J /Мастера
'Художественного
У1//Т7еревода
Зарубежные дела
Антология
англоязычной
прозы в переводе
Владимира
ХАРИТОНОВА

^VjfacTepa
^Художественного
(7/ревода

Зарубежные дела
Антология
англоязычной
прозы в переводах
Владимира
ХАРИТОНОВА
ВГБИЛ им. М.И.Рудомино
Москва 2011

ББК 84(0)44
УДК 821.111
3 35
Издано при финансовой поддержке Федерального
агентства по печати и массовым коммуникациям в рамках
Федеральной целевой программы «Культура России»
Дизайн С.А. Виноградовой
В оформлении переплета использована картина
Эдварда Хоппера и фотография Владимира Харитонова
работы Виктора ГЪлышева
335 Зарубежные дела. Антология англоязычной прозы в перево-
дах Владимира Харитонова. Серия «Мастера художественного
перевода» ; [составл. Ольги Тимофеевой, предисл. Екатерины
Гениевой и Виктора Голышева]. - М.: ВГБИЛ им. М.И. Рудо-
мино, 2011-512 с.
ISBN 978-5-7380-0381-3
В Антологию «Зарубежные дела» включены лучшие переводы,
выполненные В.А. Харитоновым, - произведения выдающих-
ся англоязычных писателей Томаса Вулфа, Ф.С. Фицджеральда,
Ивлина Во, Уильяма Сарояна, Шона О'Фаолейна и многих
других. Этой книгой издательство начинает серию «Мастера
художественного перевода».
ББК 84(0)44
УДК 821.111
ISBN 978-5-7380-0381-3
© В А Харитонов (наследники), перевод, 2011
© О.В. Тимофеева, составление, 2011
© Е.Ю. Гениева, предисловие, 2011
© В.П. Голышев, предисловие, 2011
© Ю.И. Архипов, послесловие, 2011
© Издание на русском языке, оформление,
ВГБИЛ им. М.И. Рудомино, 2011

«Он был тесно связан с Иностранкой... »
Этим изданием Всероссийская государственная библиотека
иностранной литературы имени М.И.Рудомино начинает се-
рию, посвященную мастерам художественного перевода. Более,
чем естественно, что первым именем в этом ряду становится
имя Владимира Александровича Харитонова, или, как мы его
называли и продолжаем называть, - Володи Харитонова.
Он был тесно связан с Библиотекой, поскольку в течение не-
скольких лет работал здесь на поприще зарубежных дел, в част-
ности, зарубежной драматургии - он трудился над объемной
энциклопедией и добавил своими трудами славы нашей "alma
mater".
Когда сейчас, в конце первого десятилетия XXI века, мы
вспоминаем, кто работал в Иностранке - а многих уже нет, как
нет с нами Володи Харитонова, - то невольно приходим к вы-
воду, что современная культура, особенно ее зарубежная часть,
вышли из Иностранки, как русская литература, по известной
формуле, - из шинели Гоголя. И та глава, которую до конца сво-
их дней, до своего ухода из жизни, (а он, как все уходы, кажется
преждевременным и несправедливым), глава, которую писал
Володя, оказалась вполне законченной, стилистически выве-
ренной, точной по выбору слов, тональности, акцентам. Рас-
хожее определение, что стиль - это человек, полностью под-
ходит Володе Харитонову. Когда мы знали, что он собирается
о чем-то говорить, то еще до того, как он произносил первое
слово, мы не сомневались, что это будет блестяще, остроумно,
неизбито, короче, по-харитоновски.
Все в нем - стать, голос, манера разговаривать - свидетель-
ствовали о редкой черте, которая даруется людям свыше, - об
избранности. Не уверена, что он осознавал свою избранность.
По-моему, он понимал другое - что он призван реализовать
свой талант, который постоянно оттачивал повседневным тру-
дом и доводил до совершенства.
Нам будет не просто выбирать, какие другие книги должны
быть представлены в серии «Мастера художественного перево-
да». Та планка, те стандарты, которые утвердил в своих перево-
дах Владимир Александрович, - высоки, и соответствовать им
не просто.
Екатерина Гениева
5

Благородство, музыкальность, артистизм
В каждом из нас живет, как большое подземное море, рус-
ский язык. В повседневной жизни мы редко обращаемся
к его запасам, обходясь тем немногим, что лежит наверху.
Это море расположено довольно глубоко, и пишущему, что-
бы черпнуть из него, требуется порой большое усилие.
Когда читаешь переводы Владимира Харитонова, кажет-
ся, что у него весь этот словесный запас необыкновенно до-
ступен и услужливая память подает ему незатертое слово без
усилий с его стороны. Отсюда впечатление особой свежести
и уюта. Именно уюта - взявшись за его перевод, ты сразу по-
гружаешься в стихию родной речи. Это незатертое слово
или оборот всегда уместны, всегда выразительны и вплавле-
ны в контекст, а не торчат из него натужными «находками».
Иногда одно такое удалое слово или речение (никогда не
вульгарное - от вульгарности он как будто был привит с дет-
ства) удивительно высвечивает всю фразу. Раньше всего об
этой свежести приходится говорить потому, что из-за непол-
ного совпадения семантических облаков вокруг иностранно-
го слова и его русского аналога почти неизбежно сужается
русский словарь переводчика. Харитонов удивительным об-
разом избегает этой неприятности. С другой стороны, в об-
русении его авторов нет никакой нарочитости - настолько
обширен его инструментарий и развито чувство меры.
А легкость, о которой сказано вначале - кажущаяся. Худож-
ник в Харитонове прекрасно уживается с ученым филологом.
Он постоянно обращается к русской классике и лучшему, что
написано здесь в 20 веке. Но этого мало - отношение к ори-
гиналу у него собственническое: его принцип - полное фило-
логическое освоение оригинала. Переводчик, по его мне-
нию, должен быть способен написать предисловие и дать,
если надо, исчерпывающие комментарии к книге. А значит,
надо освоиться и в эпохе и на местности и, желательно, со
всем корпусом произведений автора. Поэтому, кстати, так
оживают в его переводах литературоведческие книги - взять
хотя бы английскую часть книги Уолтера Аллена «Традиция
и мечта» - она читается, как хорошая беллетристика. Так
что подход его к каждой работе был неторопливым, и эта
неторопливость иногда могла сыграть с ним обидную шут-
6

ку - кто-то успевал раньше перевести книгу, на которую он
облизывался.
Собственническое отношение к оригинальному тексту
вовсе не означало своевольного: Харитонов не навязывает
себя авторам, каждый из них сохраняет собственное непо-
вторимое лицо, и эта книга дает представление - пусть не-
полное - о диапазоне выразительных средств, подвластных
Харитонову. Особо надо сказать о его подходе к переводу ли-
тературы прошлых веков, к стилизации. Он много занимался
Стерном и Филдингом и считал, что перевод старого автора
должен производить на нынешнего читателя примерно та-
кое же впечатление, какое производил авторский текст на
современников. Поэтому достаточно отказаться технически
от остро современного, а возраст дать скорее нюансом, наме-
ком. В этом принципе есть гадательность, но он, во-первых,
позволяет сосредоточиться на главном, гарантирует от неу-
вязок, почти всегда обременяющих густую стилизацию (за-
частую просто невозможную ввиду отсутствия параллелей)
и дарит удовольствие от чтения.
Рассказу о каком-нибудь своем приключении, истории
из жизни, своей или чужой, он умел придать законченную
форму, превратить их в новеллу, неторопливую, с хорошо
отобранными (а порой и придуманными?) деталями, без
принятых междометий и слов-паразитов. Точно так же он
умел пародировать знакомых, без всякой мимики и ужимок,
а только лишь путем тонкого воспроизведения особенностей
речи и способа думать - получался гротеск, вовсе не злой,
а окрашенный свойственным ему мягким юмором. Конечно,
эта наблюдательность, вкус и чувство формы не могли не ска-
заться в его переводах.
Какой бы работой человек ни занимался - плотник ли он,
учитель или переводчик - черты его личности неизбежно
проступают в том, что он создал. В том, что сделал Харито-
нов, мы видим благородство, обаяние, воспитанность и му-
зыкальность, чувство юмора и артистизм - все, чем он от-
личался в жизни. А еще большое чувство ответственности
по отношению к своей работе. И любовь: говорит о ней не
только качество им сделанного, но и то, что сделано это для
души, параллельно со службой - в Советской энциклопедии,
в Библиотеке иностранной литературы, в издательстве, в Ли-
7

тературном институте, где он относился к своим студентам
с отеческой заботливостью.
Очень жаль, что из-за ограниченности объема в эту книгу
не могли войти его крупные работы - ранняя «Меня создала
Англия» Грэма Грина и, видимо, близкий его душе «Герцог»
Сола Беллоу, литературоведческие переводы, биографии,
другие пьесы. г
Когда о переводчике хотят сказать хорошо, говорят «ма-
стер». Сказать так о Харитонове - мало. Он был артистом.
Виктор Голыгиев

Из американской
прозы

Томас Вулф
Портрет Баскома Хока
За четверть века, протекшую с начала нынешнего столетия,
бостонский деловой люд, служивший в конторах на Стейт-
стрит и поблизости, несомненно, освоился с покойницким,
диковинным видом моего дяди, Баскома Хока. По рабочим
дням, без чего-нибудь в девять утра, он поднимался со станции
подземки в начале улицы и на минуту потерянно застывал,
сразу взбаламучивая прибывавший поток, с пенным шелестом
размыкавшийся на два рукава, причем застывал он, потешно
обхватив себя костлявыми ручищами за бока, словно удержи-
вая себя на месте, и в то же время невообразимо гримасничая
испитым податливым лицом. Он скашивал к переносью бу-
равчатые глазки, косоротился мертвенным подобием улыбки
и начинал стремительно сокращать мышцы среднего и ниж-
него отделов лица, натягивая гуттаперчевую нижнюю губу на
редкие лошадиные зубы, украшавшие верхнюю челюсть. Дав
потом покой лицу, он бегло и невидяще осматривался и ре-
шительно ступал на мостовую; случалось, ему везло, и в этот
момент движение перекрывали и пешеходы спешили через
улицу; но бывало и так, что он ввергался в ревущую лавину
автомобилей, грузовиков и фургонов и либо проходил ее на-
сквозь благополучно, под визг тормозов, истошное кваканье
сигнальных рожков и крепкую брань перепуганных водите-
лей, либо, стеная от ужаса, застревал посередине сбитой им
с толку и замершей улицы, и тогда его с бранью спасал моло-
дой красномордый регулировщик ирландец.
Баском был взыскан судьбой и потому оставался цел. Был,
правда, случай, когда яркая механическая этажерка, равно-
11

душная к взысканным судьбой, сбила его с ног и помяла; и еще
был случай, когда неосведомленное колесо наехало ему на но-
сок ботинка и пригвоздило к месту, словно он наравне со все-
ми ходил под Богом. И оба раза он уцелел. Он потому уцелел,
что был взыскан судьбой и провидение, направляющее шаги
детей и слепца, благоволило к нему; он потому, наконец, уце-
лел, что этот самый полицейский, изрыгавший обезьяньим
ртом ругательства, давно перестал сатанеть и слепнуть от
ярости, давно отчаялся и смирился и теперь питал к этой за-
блудшей овце поистине материнские чувства, бдительно вы-
сматривал дядю по утрам, а если случалось прозевать его, то
немедленно начинал свистеть, заслышав хорошо знакомый,
леденящий душу вопль, и немедленно же устремлялся в са-
мое средоточие уличного затора, в крики, проклятья и скрип
тормозов; он выдергивал Баскома на безопасное место и,
цепко ухватив его под локоть мускулистой рукой, осторожно
вел к тротуару, по пути ощупывая его суставы и кости, обе-
спокоенно массируя участки тела и называя его «малышом»,
хотя мой дядя годился ему в деды: «Живой, малыш? Нигде не
больно, малыш? Все цело?» Но потрясенный и натерпевший-
ся страху Баском безмолвствовал и только загнанно хрипел
и время от времени издавал сиплый вопль:
-О! О! О!
Обретя наконец дар речи и отчасти успокоившись, он вы-
соким, подвывающим и сипловатым голосом, каким вещают
с горы пророки, изливал праведный гнев на автомобили
и их водителей. До странного далеким казался его голос, и,
будучи услышан, он навсегда оставался в памяти. Это был
далеко слышный, но вовсе не трубный стенающий голос,
как если бы мистер Баском с горы докрикивался до кого-то
внизу, в притихшей долине, и тот отчетливо и очень издале-
ка слышал этот жаркий от неземной страсти клич. Это был
воистину пастырский голос, голос великого проповедника,
и звучать ему пристало в молитвенных домах, где, впрочем,
в свое время он и звучал, поскольку в своей долгой и яркой
жизни дядя Баском поочередно и всякий раз с глубочайшей
убежденностью исповедовал и проповедовал разные вероу-
чения - епископальное, пресвитерианское, методистское,
баптистское и унитарианское.
12

И если на то пошло, он и теперь частенько выступал
в роли уличного проповедника - взять хотя бы случаи, когда
он чудом не погибал под колесами: едва оправившись от по-
трясения, он обрушивал поток витиеватой хулы на всех слу-
чившихся тут шоферов, и если иной затевал перепалку, а та-
кое случалось, то разыгрывался захватывающий спектакль.
- Ты что, с цепи сорвался? - цедит сквозь зубы автомоби-
лист. - От санитаров даешь тягу?
В ответ мистер Хок награждает его цветистой рацеей,
к случаю процитировав самых свирепых ветхозаветных
пророков, уже тогда суливших смерть, гибель и проклятье
владельцам автомобилей, и кстати сославшись на светопре-
ставление и Судный день, и помянув колесницы Молоха
и зверей апокалипсических.
-Ладно, кончай! - скорее всего огрызнется автомоби-
лист. - Ты что - слепой} Ты что - на выгоне? Сигналов не зна-
ешь? Не видел, что крючок поднял руку? Не знаешь, когда
«Стойте», когда «Идите»? Есть же правила движения - слы-
хал про такое?
- Правила движения! - презрительно восклицает дядя, как
бы оскорбляясь тем, что автомобилист смеет произносить
эти слова. Его голос звучит кругло и отчетливо, каждое слово
он выговаривает издевательски правильно, это манерная, гну-
савая, соблюдающая все ударения дикция известного разряда
педантов и пуристов, предметно вещающих ту истину, что
в устах подавляющего большинства людей язык безобразно
коверкается, что слово, помимо точного значения, имеет ню-
ансы и оттенки, и только им, педантам и пуристам, доступны
такие тонкости. - Правила движения! - повторяет он, потом
сводит глаза в одну точку, поднимает гуттаперчевую нижнюю
губу к верхним лошадиным зубам и презрительно, вынужден-
но смеется в нос. - Правила движения! Жалкий профан! По-
луграмотный бандит! Вы беретесь говорить при мне - при
мпе\ - Он вздымает голос на кафедральную высоту, ударяет
себя в костлявую грудь и воспламеняется благородным гневом
пророка, тратящего время на самоуверенного нахала. - Вы
рассуждаете о правилах движения, между тем сомнительно,
чтобы вы могли прочитатьэти правила, случись им попасться
вам на глаза, а если вы и одолеете такое чтение, - тут он пре-
13

зрительно фыркает, - то ясно даже младенцу, что не с вашими
способностями понять правила м, - тут он еще одним рывком
голоса и наставительно вздетым костлявым пальцем обозна-
чает важность момента, - и уяснить их смысл.
- Ишь ты! - огрызается автомобилист. - Умник тоже! Раз-
велось вас, умников! Умник большой нашелся! - ожесточен-
но буксует автомобилист. - Теперь я тебе скажу. Ты, думаешь,
умней всех? Прямо! Только путаетесь под ногами, умники,
и просите дать по морд£ Умней не придумали. Если бы ты
не дышал на ладан, я бы тебе удружил, - заключает он, хмуро
удовлетворяясь этим обещанием.
- О! О! О! -ужасается Баском.
- Если ты такой умный и все на свете знаешь, то растол-
куй их, правила движения.
Не приходится сомневаться в том, что если такие прави-
ла вообще существовали, то злополучному автомобилисту
наставал конец, ибо дядя излагал их все verbatim1, упиваясь
казуистическими тонкостями и педантично смакуя каждый
поворот фразы.
- И сверх того, - гремел он, выставив костлявый палец, -
штат Массачусетс, основываясь на уложении, датированном
тысяча восемьсот пятьдесят шестым годом, и признавая
очевидную, обязательную и необратимую силу оного, по-
становляет, что всякий извозчик, возница, распорядитель,
администратор, экспедитор, кондуктор и любое другое
лицо, прямо или косвенно приводящее в движение то или
иное перевозочное средство, имеющее два, четыре, шесть,
восемь и сколь угодно более колес и являющееся обществен-
ным достоянием либо собственностью отдельного лица,
буде оно... - Но к этому времени автомобилист, получив свое
сполна, благоразумно отбывал.
Но случалось и так, что утро выдавалось удачное и дядя
Баском благополучно совершал свой лунатический переход
через ревущую и несущуюся улицу, потом быстрым шагом
шел дальше по Стейт-стрит, все так же обжимая костлявыми
пальцами впалые бока и на все лады корежа свою уникаль-
ную физиономию, и вскоре сворачивал в парадное большо-
1 Дословно, слово в слово (лат.).
14

го, грязновато выглядевшего темно-каменного дома из чис-
ла солидной, неказистой, весьма ценной недвижимости, что
сохраняет вид и запах начала 1900-х годов и принадлежит
старинной и чрезвычайно богатой корпорации в заречье,
а именно - Гарвардскому университету.
По-прежнему держась за бока, дядя Баском всходил по
щербатым мраморным ступеням вестибюля, толкал дверь-
вертушку и оказывался в просторном мраморном коридоре,
где клубился по-банному распаренный воздух и пахло сыры-
ми ботами и галошами, хлоркой и карболкой и хорошо рабо-
тающими, хотя и старинного вида, лифтами, один из кото-
рых как раз в эту минуту грянулся вниз, раскидал свои двери
и извергнул двух пассажиров и заглотнул дюжину, в том числе
дядю, с той же нервозностью доставив его на восьмой этаж,
где в широком и темном коридоре дядя потерянно жмурил-
ся и гримасничал, соблюдая двадцатипятилетний распоря-
док, и шел влево, мимо светящихся конторских дверей, из-за
которых доносились разминочное постукивание машинок,
хруст бумаги, скрип рассаживающихся служащих. Пройдя
коридор до конца, Баском Хок сворачивал вправо, в другой
коридор, и вскоре останавливался перед обычной казенной
дверью с размашистой надписью на стекле: «Джон Т. Брилл.
Аренда и продажа недвижимости»; и ниже, совсем мелко: «Ба-
ском Хок, адвокат. Оформление передаточных записей».
Прежде чем войти в эту привлекательную контору, давай-
те поближе и повнимательнее приглядимся к обличью этого
своеобразного человека.
Странная эта личность неизменно привлекала внимание
и возбуждала пересуды и на Стейт-стрит, и где угодно еще.
В Баскоме Хоке, если его распрямить, вышло бы шесть фу-
тов и три-четыре дюйма росту1, но при ходьбе он сутулил-
ся, и с годами сутулость стала постоянной; у него был гро-
моздкий, грубый, ширококостный остов кощея, прочный,
однако, как пекан2. Он принадлежал к той породе людей,
что, кажется, не знают износу, не стареют и не умирают; с не
1 Около 193 см.
- Дерево семейства ореховых.
15

оскудевающей жизненной силой они доживают до глубочай-
шей старости и умирают в одночасье. Они не дряхлеют и не
чахнут, потому что дряхлеть и чахнуть нечему: их ссохшаяся,
жилистая плоть долговечна, как гранит.
И в столь же долгосрочное одеяние обряжал Баском Хок
свое угловатое тело: его старый, заношенный туалет не про-
изводил впечатления сносившегося - не обманулась, стало
быть, бережливая дядина натура, когда в девяностые годы,
судя по фасону и возрасту^материала, он выбирал его в бес-
срочное пользование. Некогда сумрачно-серый крапчатый
пиджак позеленел на швах и у карманов, и к тому же это был
до смешного кургузый, чуть больше жилетки пиджак на долго-
вязом, крупном мужчине, отчего огромные мосластые руки
вылезали наружу на аршин, а узкая рама сгорбленных плеч
влезала в пиджак без зазора. Такими же тесными и короткими
были брюки, сшитые из более светлой грубошерстной ткани,
с которой давно сошел ворс; на ногах тяжелые деревенские
башмаки с сыромятными шнурками, на голове нелепая пло-
ская шляпчонка из черного фетра, также от старости позеле-
невшего вдоль ленты. Теперь понятно, почему полисмен звал
его «малышом»: на громадном этом костяке был распялен
гардероб, в каком хаживал на свидание, зажав в красной лапе
кулек с леденцами, деревенский недоросль восьмидесятых го-
дов. Галстук-удавка, чистый вытертый воротничок в блекло-
голубых разводах, как после собственноручной стирки (до-
гадка, впрочем, верная, поскольку дядя целиком обстирывал
себя, а также ставил заплаты, штопал дыры и чинил обувь), -
вот, собственно говоря, костюм, в котором он ходил зимой
и летом неизменно, если не считать, что зимой он поддевал
древнюю синюю фуфайку, застегнутую до подбородка и по-
казывавшую из-под кургузой одежины обтрепанные обшлага.
В пальто его не видели даже в самые лютые холода, какие слу-
чаются в Бостоне долгой студеной зимой.
Что дядюшка не в себе - это было яснее ясного; каким-то
образом люди смекали, что он не бедняк, и, завидев на Стей-
тстрит знакомую фигуру, подталкивали друг друга локтями,
говоря: «Видишь того старикана? Небось думаешь, он ждет
подачки от Армии Спасения? Как бы не так! Деньга, брат,
16

у него есть. Будь спокоен: есть, и в избытке, только он ее хо-
ронит от чужих глаз. У старикана полно монет в чулке». - «Го-
споди! - отзовется собеседник. - Какой же с них прок такому-
то деду? Не заберет же он их с собой, верно?» - «То-то и оно,
брат». - И разговор примет философское направление.
Баском Хок сознавал, что он скуп, и, время от времени
объявляя себя «форменным нищим», он отлично понимал,
что его крохоборство коллеги не спишут на бедность, они
то и дело поддевали его:«Собирайтесь, Хок, пора обедать.
В Паркер-хаус прилично накормят всего за пару монет».
Или: «Слушайте, Хок, в одном местечке я присмотрел для
вас зимнее пальто - и всего за шестьдесят долларов». Или:
«Преподобный, хорошей стиркой не интересуетесь? Я знаю
парочку китайцев, очень прилично работают».
С показательной для скряги увертливостью Баском от-
вечал им, пренебрежительно фыркая, носом: «Увольте, сэр!
В эти зловонные рестораны я не ходок. Не все же можно та-
щить в рот. У вас мигом отшибет аппетит, загляни вы к ним
на кухню, в эту грязь, вонь и смрад, где они для вас стряпают».
Его скупость развилась в болезненную брезгливость к еде, он
заявлял, что-де «в молодые годы загубил себе пищеварение
в ресторанах», в отталкивающих образах рисовал мерзопа-
костность этих заведений и, презрительно хмыкая, объявлял:
«Вам, конечно, покажется вкуснее, когда грязный, вонючий
Нигер выполощет в супе свои пятерни (хм-хм-хм!)». - Тут он
кроил гримасу и презрительно фыркал; он язвительно обли-
чал «изысканные яства», заявляя, что они-де «унесли больше
жизней, чем все войны и все армии с начала света».
К старости он уверовал в первозданную питательность
«сырых продуктов», дома сам готовил себе кормежку из тер-
той моркови, лука, репы и даже сырого картофеля и уписы-
вал это крошево за обе щеки, поучая жену: «Если вам так хо-
чется - ешьте себе на погибель отбивные, устриц, индюшек,
только не суйте эту отраву мне. Увольте, сэр! Ни за что на све-
те! Собственный желудок мне дороже». Обращение «вам»
предназначалось, видимо, человечеству, а неконкретному
адресату, поскольку ничто не мешало этой женщине жить
вечно, если воздержание от «отбивных, устриц и индюшек»
сулило долголетие.
17

Так же с проблемой одежды, с укрытием бренной плоти,
когда бостонская зима начинала покусывать, - он и тут ори-
гинальничал: «Пальто! Ни за что на свете! Задаром не надо!
От них только зараза, простуда и пневмония. Я тридцать
лет хожу без пальто и за все это время не знал - да что там!
не догадывался, - что такое простуда!» Каковое утверждение
грешило против истины, поскольку он сам в продолжение
зимы по меньшей мере дважды, если не трижды жаловался
на простуду, кляня ненавистный, коварный, богом прокля-
тый бостонский климат, гаже которого нет на всем свете.
И то же с прачечными, если о них заходила речь, - он
с усмешкой объявлял, что не допустит, чтобы на его рубашки
и воротнички «грязный ходя плевал и харкал». «Вот имен-
но! - ликовал он, подбрасывая новую гадость бурлящему во-
ображению. - Именно! И еще вширалбы утюгом, чтоб вы по-
том ходили оплеванный (хм-хм!)». И он морщил лицо, кри-
вил гуттаперчевую губу и пускал через ноздри довольный,
торжествующий смех.
Ухватившись костлявыми руками за бока, этот старик сей-
час стоял перед дверью своей конторы.
История его такова.
Человек недюжинного ума и неупорядоченных страстей,
Баском Хок был в своей достопримечательной семье уче-
ным мужем. Уже в юности причудливость одежды, речи, по-
ходки и манер вызывала насмешки его родичей-южан. Одна-
ко к насмешкам примешивалась гордость, ибо в его броском
своеобразии они видели лишнее подтверждение тому, что их
семейство не из обыкновенных. «У него чердак набекрень, -
весело остерегали они, - он у нас самый глумной».
Юность Баскома, пришедшуюся на годы после Гражданской
войны, опалила безотрадная бедность; укорененная в зем-
лю жизнь с ее физическим трудом, изнурением, убогостью
и хворями, от земли же возрождавшаяся неистово, яростно
и победно, была украшением его и позором. С ранних лет
он пылал негодованием на униженность человека, страстно
возглашал его величие и гармонию и тем больнее страдал от
безответственности отца, от его умножавшегося потомства,
безостановочно заселявшего мир пустых кладовок.
18

- Когда очередной несчастный являлся в этот мир, - мно-
го спустя говорил он дрожащим от чувства голосом, - я ухо-
дил в лес, бился головой о деревья и злобно поносил Господа.
Да, сэр, - продолжал он, снуя захватистой нижней губой по
редко торчащим верхним зубам и с сугубым тщанием арти-
кулируя слова, - да, я не стыжусь в этом признаться. Ибо мы
жили недостойно, недостойно, в условиях, - тут голос его про-
поведнически взмывал, - почти скотских! И поверишь? - Он
обрывал горнее возглашение, возвращался на землю и пере-
ходил на доверительный шепот: - Поверишь ли, мой маль-
чик, но однажды я вынужден был родному отцу растолковать,
что при такой жизни мы не вырастем приличными людь-
ми. - Тут его голос окончательно потухал в шепоте, и, жутко
гримасничая и мусля губой верхние зубы, он здоровенным
твердым пальцем гвоздил мою коленку.
Бедность возлюбила и забрала его молодость и оставила
по себе крепкую память, опалив его сердце. Какие-то крохи
начального образования он подобрал в своей глухомани, чи-
тал все, что попадало в руки, два-три года ходил в сельскую
школу и в двадцать один год, заняв денег на железнодорож-
ный билет, приехал в Бостон определяться в Гарвард. И по-
скольку душа его пылала одним пламенным желанием, его
каким-то образом приняли, он стал подрабатывать офици-
антом, репетитором и глажкой брюк (хотя сам ходил в не-
глаженых), ютясь еще с тремя бедолагами в комнатушке за
три с половиной доллара в неделю, где сам готовил себе, ел,
спал, мылся и занимался.
К концу седьмого года он превзошел полный курс кол-
леджа и богословскую школу, сделав блистательные успехи
в греческом, древнееврейском и в метафизике.
Нужда, исступленная учеба и сексуальный дефицит пре-
вратили его в испитого фанатика: к тридцати годам это был
худущий энтузиаст, истый безумец-янки, скелет с серыми го-
рящими глазами и густой копной желудевых волос, венчаю-
щей шесть футов три дюйма долговязого курьезного тела,
дергающегося всем на потеху буйно и бесконтрольно. Зато
великолепна была его точеная голова, он вообще походил
на великого Ральфа Уолдо Эмерсона, только был развинчен-
ный, без тормозов.
19

В это примерно время он женился на молодой южанке
из хорошей семьи: она была родом из Теннесси, родители
умерли, и в семидесятые годы она перебралась на север, не-
сколько лет жила в Провиденсе с дядей, назначенным опе-
кать ее имущество, каковое составляло что-то около семиде-
сяти пяти тысяч долларов, хотя позднее в ее романтических
воспоминаниях цифра возросла до двухсот тысяч. Что-то
из ее денег опекун промотал, что-то присвоил, и Баскому
досталось необременительное приданое, но сама девушка
была хорошенькая, живая, умная и с прелестной фигуркой.
Баском в кровь избил костяшки пальцев о стены своей ка-
морки и пал на колени, возблагодарив Господа.
Когда Баском познакомился с ней, она училась в Бостоне
музыке, у нее было полновесное контральто, при пении она
чуть детонировала. Миниатюрная, ершистая, ладненькая,
шустрая, с резковатым говором, сохранившим, как ни стран-
но, отзвуки южного акцента, эта госпожа невеличка была
энергична, основательна, без особого чувства юмора, и в
сухопарого своего ухажера она влюбилась без памяти. Они
встречались два года: ходили на концерты, на лекции и про-
поведи, толковали о музыке, поэзии, философии, о Боге.
Только о любви не говорили. И однажды вечером Баском
явился в гостиную ее пансиона на Хантингтон-авеню и го-
лосом, дрожащим и замирающим от значительности пред-
стоящих слов, сказал: «Мисс Луиза! - осторожно сказал он,
вглядываясь поверх составленных пальцев. - Приходит день,
когда достигший благоразумия и зрелости рассудка мужчина
принужден задуматься о серьезнейшем... да! несомненно, одном
из важнейших событий в жизни человеческой. Под таким со-
бытием я разумею супружество».
Он смолк, на камине размеренно частили часы, по улице,
цокая подковами, прошла лошадь. Луиза же сидела прямень-
кая, в позе неприступного достоинства, но казалось ей, что
час&1 стучат у нее в груди и что вот-вот они остановятся.
- Решение это тем паче серьезно, - продолжал Баском, -
для служителя Слова Божия, ибо в его случае решение бес-
поворотно, приняв решение, он должен исполнять его непре-
клонно, неукоснительно - денно и нощно! до края могилы, до
самого порога смертных врат, и потому могущее случиться
20

ошибочное решение чревато, - его голос упал до остерегаю-
щего шепота, - чревато самыми страшными последствиями.
Соответственно, - продолжал Баском собранным голосом, -
решившись на такой шаг и вполне- я подчеркиваю: вполне со-
знавая его серьезность, я исследовал душу, допросил сердце.
Я беседовал с моим Творцом, поднявшись в горы и отойдя
в пустыню, покуда, - его голос налился демонической си-
лой, - ни атома сомнения, ни грана неясности, ни тени неве-
рия не осталось во мне! Мисс Луиза, я решил, что девица, во
всех отношениях годящаяся быть мне подругой, товарищем
в радости и печали, наперсницей заветнейших упований,
вдохновительницей благороднейших устремлений, опорой
в преклонные годы и духом, неразлучным со мной на томи-
тельной и беспокойной стезе и вровень несущим все, что ни
пошлет неисповедимый Господний промысел - будь то бо-
гатство или бедность, горе или счастье, я решил, мисс Луи-
за, что такая девица - это вы. И посему я прошу, - медленно
и со значением выговорил он, - оказать мне честь быть моей
женой.
Она любила его, грезила им, молилась, торопила эту мину-
ту, а когда минута настала, она с благородным достоинством
поднялась и сказала:
- Мистер Хок, я польщена вашим предложением, свиде-
тельствующим об уважении и глубоком чувстве, и обещаю
немедля отнестись к нему самым ответственным образом.
Я вполне сознаю, мистер Хок, серьезность того, что вы
только что высказали. Со своей стороны должна добавить,
мистер Хок, что, приняв ваше предложение, я достанусь
вам бесприданницей, поскольку моим законным состоянием
обманно завладел мошенник - да-да, мошенник-опекун. Я до-
станусь вам, таким образом, без приданого, которым я так
надеялась приумножить состояние моего мужа.
-Дорогая мисс Луиза! Дорогая вы моя! - вскричал Баском,
протестующе разводя воздух своей громадной рукой. - Не
смейте, умоляю, ни единой секунды не смейте думать, что
материальные соображения могли бы повлиять на мое ре-
шение. Никоим образом! - кричал он. - Никоим!
- К счастью, - продолжала Луиза, - негодяй промотал не
все мое наследство. Часть, очень малая часть осталась.
21

- Дорогая моя девочка! Дорогая вы моя! - кричал дядя Ба-
ском. - Это не имеет ровно никакого значения... Сколько он
оставил? - поинтересовался он.
Так они поженились.
Баском моментально исхлопотал приход на Среднем За-
паде, приличное жалованье и крышу над головой. В продол-
жение последующих двадцати лет сменились не один молит-
венный дом и не одна секта: он подался в Бруклин, потом
вернулся на Средний Запад, побывал в обеих Дакотах, отту-
да в Джерси-Сити, дальше в Западный Массачусетс и кончил
там, где начинал, - в маленьких городках вблизи Бостона.
Когда Баском говорил, Бог, несомненно, внимал ему - про-
поведь дядя читал бесподобно: над кафедрой пылал его ис-
питой лик, довольно высокий, поразительно гибкий голос
взвинчивался до хрипа. Его молитвы неистово представи-
тельствовали перед Богом, в них было столько горячечного
запала, что публика ежилась от близости к богохульству. К не-
счастью, необузданное красноречие, случалось, наказывало
дядю: голос, раскалившись в горниле страстей, трескался,
дядя грудью падал на кафедру, закрывал лицо громадными ло-
пастями рук и разражался душераздирающими рыданиями.
На Среднем Западе, где он начал свое пастырство, такое не
поощряется: там принято рыдать светло и радостно, с улыб-
кой надежды сквозь слезы, под сладкоголосый хор раскаяв-
шихся грешников; а Баском брал для проповедей неудачные
сюжеты, и немудрено, что чувства захлестывали его, когда он
принимался за «Жену Потифара», «Руфь на гумне», «Блудниц
Вавилонских», «Жену на кровле» и тому подобные темы.
Его голова вела нескончаемые прения с совестью: он по
очереди перебывал в лонах церквей епископальной, пресви-
терианской и унитарианской, он продирался через бурлящее
протестантское сонмище к приемлемому для себя исповеда-
нию. И он всегда обретал его - и всегда потом отрекался от об-
ретенного. В сорок лет наш унитарий превысил допустимое
свободомыслие, от его проповедей пошел густой чад агности-
цизма; свои неофитские настроения он облекал в прозу кар-
лейлевской чеканки и стихи в подражание Мэтью Арнольду.
Его духовная совокупность с унитарианцами, как, впрочем, и с
баптистами, методистами, трясунами и адвентистами седьмо-
22

го дня, разом прекратилась, когда однажды утром он зачитал
с кафедры стихотворное сочинение «Агностик», в котором
ясность мысли искупала техническое несовершенство и каж-
дую строфу венчала неутешительная истина:
Не знаю - мой ответ.
Возможно - да,
Возможно - нет.
Вот так получилось, что к пятидесяти годам Баском Хок
отошел от публичных проповедей. Последующая его дея-
тельность была предопределена. Его снедало фамильное
вожделение к собственности. Он стал заниматься операци-
ями по передаче недвижимости; он достаточно понаторел
в имущественном праве, чтобы определять право собствен-
ности; вдобавок он стал покупать клочки земли в окрестно-
стях Бостона и застраивать их дешевыми домишками по соб-
ственным диковинным проектам, экономя на архитекторах
и даже горячо берясь за такие чужие дела, как закладка фун-
дамента, наладка сантехники и малярные работы.
Всякие цены казались ему непомерно высокими - надо
было видеть, в какую ярость приводили его расчетные ве-
домости: он являлся домой вне себя, изо всей мочи топал
ногами, ругмя ругал итальянцев, ирландцев, бельгийцев,
поляков, швейцарцев, янки и любую другую нацию, имев-
шую несчастье попасть в сегодняшнюю платежную ведо-
мость, - он всех честил подлецами и головорезами, сгово-
рившимися обобрать его до нитки и пустить по миру. Он
обращал против них весь свой богатейший бранный арсе-
нал, разгоняя сиплый голос до визга; когда же его ресурсы
иссякали, мелькало видение того, перед кем он был дитя, -
ожесточеннейшего из всех земных громовержцев Джона
Т.Брилла, его сослуживца, матершинника и жизнелюба, и,
воздев к небесам трепещущие длани, он взывал к ним обо-
им - к Богу и Бриллу.
Как все его семейство опаленный страшной и подробной
памятью о войне и голоде, он трепетал перед костлявым
призраком нищеты; он был из тех, кто надеется не умереть
с голоду, живя впроголодь.
23

Поэтому он сам чинил себе башмаки и носил допотопную
одежду, в поте лица обрабатывал свой каменистый огород
и еще тысячью способами противостоял организованному
грабежу.
Домишки, которые он - язык не поворачивается сказать:
строил, - которые он в невыразимых муках производил на
свет, вылизывал, выхаживал и поднимал до рахитического
состояния, он в долгую рассрочку и выгодно продавал ре-
месленникам и лавочникам ирландского, еврейского, негри-
тянского, бельгийского, итальянского и греческого проис-
хождения. И всякий раз, когда производился окончательный
расчет или делался очередной взнос, дядя Баском шел домой
ошалелый от счастья, хватая за лацканы встречных и громо-
гласно превознося достоинства евреев, бельгийцев, ирланд-
цев, швейцарцев либо греков.
- Прекраснейшие люди! Никаких сомнений! - Послед-
ним восклицанием он неизменно подтверждал факт плате-
жа, а также свою убежденность в чем-либо.
Он действительно их всех любил - когда они плати-
ли. Обычно они шли к нему с платой в воскресенье, по за-
мерзшей земле или утрамбованному снегу тащились мимо
грязновато-пасмурных домов, обставших улицы в унылом до
сведения скул пригороде, где он обитал. В эту вот угрюмую
дичь и выбиралась смуглолицая разноплеменная братия, об-
лекшись в строгие черные пары, в каком виде бедняки от-
дают долги и ходят на похороны. Их путь проляжет через
истощенные пустоши, по злой, высохшей земле в ржавой
сорной парше, они флегматично обогнут глухие дощатые за-
боры кирпичного завода, напористо прохрустят на грязном
льду изрезанных колеями дорог, минуют грязно-серые фаса-
ды деревянных домов, которые своим озябшим, сиротским
и невыразимым уродством являли как бы архитектурный
апофеоз тоски, тупика и ужаса и кричали о таком неприкаян-
ном одиночестве, что, мнилось, изболевшаяся и отчаявшая-
ся душа человеческая от него зачахнет и умрет, сломленная,
смятая и безъязыкая даже вымолвить проклятие, когда-то
вскипавшее в человеке.
И вот они перед дядиным скромным жилищем в ряду та-
ких же домишек, что он понастроил на голых пригородных
24

пустырях, только своей улице он дал звонкое имя в собствен-
ную честь: Горки Хока, хотя единственной возвышенностью
на этой плоской и скучной равнине был ерундовый, едва за-
метный бугор в полумиле от его дома. Дома на застроенной
им улице, эти кряжистые крепкие уродцы, словно иззябшие
кроты, вгрызлись в бросовую кремнистую землю, сплочен-
но выставив горбы безграничному и чудовищному безуча-
стию северного неба, днем струившего блеклый морозный
свет, вечером страшно истекавшего кровью, - неба дикого
и лютого. И, судорожно сжав в кулаке замусоленные деньги,
словно черпая силу в них, потом и кровью доставшихся под
этаким небом, они входят в дом расплатиться с дядей. Из
каких-то подвальных глубин он уже идет навстречу, бранясь,
ворча и хлопая дверьми; он оглушительно приветствует их,
до подбородка застегнутый в свою свалявшуюся выцветшую
фуфайку, мосластый, сутулый, озябший, громадные свои
руки возложивший на поясницу. И пока, строя гримасы
и двигая губой, он будет нервотрепно писать расписку, даю-
щую им маленький роздых в долгах и делах и на шажок при-
ближающую к безусловному обладанию, - все это время они
простоят, напряженно переминаясь и теребя шляпу.
Опустив деньги в карман и завершив сделку, он не сразу от-
пустит их, но зычно и настоятельно пригласит задержаться,
угостит длинной стеблевидной сигарой, а они будут томить-
ся костистым воловьим тазом на краешке стула, застенчиво
внимая его вопросам, замечаниям и восторгам на их счет.
-Да что говорить, любезный! - кричал он греку Макро-
полосу. - У вас славное прошлое, такой историей может гор-
диться любой народ!
- Верно, верно, - энергично тряс головой Макрополос. -
Большая история.
- Греческий архипелаг! Греческий архипелаг! - надсажи-
вался дядя. - Где любила и слагала песни пылкая Сафо1 (хм-
хм-хм)!..
- Верно, верно, - добродушно подтверждал Макрополос,
озадаченно шевельнув насупленной, в палец толщиной бро-
вью. - Точно. Все так.
1 Здесь нестрого цитируется «Дон Жуан» Байрона.
25

- Да что говорить, любезный! - кричал дядя. - Я всю жизнь
мечтал посетить эти священные места, встретить восход
солнца на Акрополе, прикоснуться к былой славе Греции,
увидеть величественные руины благороднейшей из древних
цивилизаций!
Тут уязвленный патриотизм окрашивал румянцем изжелта-
смуглые щеки мистера Макрополоса, он суровел и приходил
в волнение и в следующую минуту страстно заклинал:
- Нет, нет, нет! Никаких руин! Скажете! Афины - прекрас-
ный город! У нас там миллион людей. - Ища нужное слово,
он мохнатыми руками лепил в воздухе шар. - Понимаете?
Большой! Красивый, - расплывался он в улыбке. - Все хо-
рошее. Там все хорошее, как у вас! Понимаете?- проникно-
венно внушал он. - Все красивое! Ничего старого! Нет, нет,
нет! - с возрастающим негодованием кричал он. - Новое!
Как здесь! Красивое! Все хорошее и дешевое! Много места,
новый дом, лифт - пожалуйста! Красиво, - убежденно гово-
рил он. - Сколько, по-вашему, такое стоит? Пятнадцать дол-
ларов в месяц! Верно говорю! - говорил он, честно темнея
лицом. - Обманывать не стану.
- Прекраснейшие люди! - с глубокой убежденностью
и удовлетворением кричал дядя Баском. - Никаких сомне-
ний! - И он провожал гостя до двери, выкрикивая прощаль-
ные слова в чудовищно безучастное, дикое небо.
Все это время моя тетка, не разобравшая ни слова из ска-
занного и вообще воспринимавшая только куски дядиной
мерной, обстоятельной речи, - все это время Луиза смешли-
во фыркала на кухне, то и дело с тихим воплем вникая в свои
кастрюли и сковородки, и вдруг смолкала, точно прислуши-
ваясь, и снова принималась фыркать, с веселым сокрушени-
ем мотая головой, пока не совалась, ахнув, в какую-нибудь
сковородку; ибо за сорок пять лет совместной жизни с Ба-
скомом она медленно, но верно и бесповоротно сошла с ума
и уже не осознавала и не имела желания уточнять, в самом
деле она что-то слышит либо забытыми голосами вдруг ото-
звалось далекое прошлое.
И снова она смолкала, светло, в каком-то блаженном ожи-
дании заострившись всем своим птичьим обликом, когда
грохала входная дверь и Баском шествовал к себе, что-то
26

бормоча под нос, погруженный в глубоко личные, тайные за-
мыслы, такой далекий и обособленный от нее, словно они
обитали на разных планетах, хотя дом, в котором они жили,
был маленьким.
Союз Баскома и Луизы Господь благословил четырьмя
детьми, и как скоро те поняли, что в изобильном мире через
брак, убийство либо трудясь не покладая рук очень просто
прокормиться, согреться, одеться, обрести крышу и сво-
боду, - они один за другим разлетелись из родительского
гнезда. И хотя у каждого из них жизнь вышла на свой лад
достопримечательной, рассказывать о них тут нет нужды,
поскольку Баском про них забыл, к его жизни они не имели
касательства, у него был этот дар - забывать, он был пере-
житком старины без роду и племени.
Такова вкратце история старика, стоящего в эту минуту
перед дверьми своей пыльной конторы. Корни его жизни
лежали в пустыне, в погребенном прошлом, в канувшей Аме-
рике. Могучая тайна событий и дел уволоклась через него
в минувшее, и призрачная тень оттуда колебала его черты.
Как все его соотечественники, он был скитальцем, изго-
ем на вечной земле. Как все мы - бездомным. Куда подвезет
судьба - там и дом.
Контора, куда теперь вошел Баском Хок, состояла из двух
комнат коленом в сгибе дома, так что из окон видны были
оба крыла, разлинованные светящимися этажами, где дик-
товал, стучал на машинке, важно вышагивал взад и вперед,
говорил по телефону, а чаще всего складывал руки на затыл-
ке, покойно помещал ноги на ближайший устойчивый пред-
мет и подолгу мечтательно и размягченно глядел в потолок
многочисленный брат бюрократ.
В широкие и обычно очень грязные окна передней комна-
ты удавалось разглядеть Фэнл-холл1 и роскошную, празднич-
ную суматоху на рынках.
А вообще-то эти замызганные конторы, дразняще приот-
крывавшие бурливую жизнь, были невзрачным подобием
1 Торговый дом в Бостоне с залом для народных собраний.
27

миллионов других, разбросанных по всей стране, и распола-
гали они, по слову красноречивого бедекера1, «тем малым,
что способно пленить проезжающего»: несколько стульев,
два щербатых шведских бюро, столик с пишущей машинкой,
побитый сейф с грудой залистанных гроссбухов на горбу,
зеленые картотечные ящики, невероятных размеров зеле-
ный, в жирных подтеках кувшин, до половины наполнен-
ный ржавой непитьевой жидкостью, и две плевательницы,
предназначенные для Брилла, ибо он был жвачный человек
и решительно все вокруг себя заплевывал, - вот, собственно,
и вся обстановка комнаты, если не считать стендов с фото-
графиями домов и ценниками: 8 комнат, Дорчестер, 6500
долларов; 5 комнат и гараж, Мелроуз, 4500 долларов и т. д., -
и такая же обстановка во второй комнате, только расстанов-
ка чуть другая.
Чтобы попасть в свою собственную «контору», как сам Ба-
ском называл клетушку, в которой работал и принимал кли-
ентов, старик проходил через вторую комнату и в хлипкой
перегородке из лакированной фанеры и пузырчатого стекла
отмыкал дверь. Вот что была его «контора»: отмежевавший-
ся от большой комнаты узкий пенал, где с трудом выкроили
для себя место большое грязное окно, древний колченогий
стол с вращающимся стулом, крохотный побитый сейф,
погребенный под навалом пожелтевших газет, и книжный
шкафчик со стеклянными дверцами, за которыми на двух ко-
ротких полках помещалось несколько потрепанных фолиан-
тов. Разбор этих книг выявлял три-четыре видавших виды,
тронутых плесенью юридических справочника в солидных,
телячьей кожи переплетах: о договорах, о недвижимости,
о праве собственности - эта троица всенепременно; потом
захватанный и затрепанный двухтомник стихов Мэтью Ар-
нольда, экземпляр «Сартора Резартуса»2, также читаный-
перечитаный томик эссе Ральфа Уолдо Эмерсона, «Илиаду»
на древнегреческом с микроскопическими пожелтевшими
пометками на полях, третьегодичный «Всемирный кален-
1 Общее название путеводителей (по имени немецкого издателя
XIX в.).
2 Роман английского писателя и историка Т. Карлейля (1795-1881).
28

дарь» и ветшайшую, зачитанную до дыр и твердым, въедли-
вым, бисерным почерком Баскома исписанную Библию.
Если старик припаздывал, что иногда случалось, то кол-
лег он заставал уже в сборе. У своего столика сидела маши-
нистка мисс Мюриэл Брилл, старшая дочь мистера Брилла,
и, скрестив поленья ног и согнувшись, расстегивала пряжки
на ботах, носимых ею зимой. В другие времена года мисс
Брилл, понятно, не носила боты, однако наша память цеп-
ко удерживает позы, неясно почему представляющиеся
нам характерными для определенного лица, и утренний
завсегдатай этого заведения помнил мисс Брилл в одном-
единственном положении: расстегивающей пряжки на бо-
тах. Но возможно и то, что иные люди ассоциируются у нас
с определенным временем года, и таковым для этой барыш-
ни была зима, только не вьюжная, с завывающими ветрами
и слепящими снежными буранами, а сумрачно-серая, сырая,
вязкая, гибельная - бесконечная череда серых будней и се-
рого однообразия. В ней не было ни единой живой краски:
сырая, тяжелая фигура, белое невыразительное лицо с круп-
ными чертами, к тому же не суживающееся книзу, а заостря-
ющееся кверху, и говорила она соответственно, тарахтела,
как заведенная, даже по памяти от ее речей сводило скулы.
Посетителю запоминалось что-нибудь в таком роде: «А-а,
привет... Совсем нас забыли... Давненько не заглядывали...
То-то я на днях подумала: давненько не заглядывали... Думаю:
совсем нас забыли... Как живете-можете? Выглядите вроде
нормально... Кто - я?.. Не жалуюсь... В делах? Кручусь... Вы
к кому? К папе? Он там... Конечно. Прямо входите».
Когда мисс Брилл расстегивала боты, в комнате, скорее
всего, уже находился мистер Сэмюэл Фридман, с целью ра-
зогнать кровь энергично терший сухие ладошки либо мас-
сировавший кисть. Это был мелкий моложавый мужчина,
бледный, изможденного вида еврей с острым хорьковым
лицом; люди с такой внешностью без остатка растворяются
в человеческой массе, заполняющей улицы и метро, память
не в силах восстановить их облик - ни в целом, ни в подроб-
ностях, однако эти вот люди населяют землю и воплощают
жизнь. Яркость, своеобразие, чувство юмора - этих качеств,
29

кои избыточно украшают иных его соплеменников, мистер
Фридман не имел: серые будни и поганый климат словно по-
гасили его душу, как загубили они без числа тамошние мно-
гоязычные души - ирландцев, исконную новоанглийскую
косточку, тех же евреев, - всех их выровняли, вылощили,
выструнили. Мистер Фридман тоже ходил в ботах, одевал-
ся опрятно и просто, носил потертый лоснящийся костюм,
и отпотевшей влагой и размягченной резиной тянуло от
него, когда, потирая сухие ладошки, он говорил:
- Господь Бог! Как же не хотелось выбираться из теплой
постельки! Стою и говорю себе: «Господь Бог!» - Жена гово-
рит: «Что с тобой?» - Я говорю: «Стань сюда на минутку, тог-
да поймешь, что со мной». - «Холодно, что ли?» - говорит. -
«Что ли, - говорю, - что ли. Господь Бог!» Мороз можно
колоть топором, в кувшинах вода замерзла насмерть, а она,
представьте, спрашивает: «Холодно, что ли?» - «Что ли, - го-
ворю, - что ли, скажи посмешнее». - Как хорошо в постель-
ке! А в голове торчит малый из Брейнтри, к нему сегодня
тащиться, и чем больше я про него думал, тем меньше ему
симпатизировал. У меня ноги превратились в ледышки,
пока я растапливал печь. «Господь Бог! - говорю. - Хоть бы
мотор теперь не подвел. Раз мне ее размораживать, - гово-
рю, - то пора двигаться». - И что вы думаете, сэр? Завелась
сразу, а как это у нее получилось - лучше не вникать.
Мисс Брилл внимала монологу, время от времени издавая
междометие «угу». Она часто употребляла эту частицу, значе-
ние которой примерно «да», только - уклончивое «да». Ора-
тора как бы ободряют, дают знать, что он услышан и понят,
однако слушателя эта частица не обязывает сочувствовать
оратору или, скажем, соглашаться с ним.
Третьего коллегу, который в это время также мог присут-
ствовать в комнате, звали Стэнли П. Уорд. Это был прият-
ный, среднего роста господин лет пятидесяти, сбитенький,
с нежной розоватой кожей, с ровным клинышком бороды,
с брюшком, уютно уложившимся в выглаженном и вычи-
щенном костюме, что сидел на нем как влитой. Он был не-
много франт, и было видно, что собою он хоть и сдержанно,
но до чрезвычайности доволен. Он эффектно подавал себя,
и даже его семенящая походка благодаря пузочку смахивала
30

на голубиную побежку. Обыкновенно он пребывал в ровном
и превосходном настроении, часто смеялся, в уголках его
губ постоянно трепетала, а точнее, деликатно сдерживалась
улыбка. Эта улыбка и смех смутно беспокоили окружающих,
была в них какая-то каверзность, словно своими мыслями
и чувствами он не желал делиться с окружающими. Словно
он проведал о главной, сокровенной силе, приобщился не-
доступного всем прочим высшего знания и мудрости, сло-
вом, был «избранным», и это впечатление от мистера Стэн-
ли Уорда нужно признать имеющим основание, ибо он был
последователем «христианской науки»1, столпом церкви,
причем весьма видной церкви: во всякое воскресенье он
обретался под величественными сводами кафедрального
собора на Хантингтон-авеню, одетый в модные полосатые
брюки, в ботинках на каучуковой подошве и визитке, и там
он предупредительно, бесшумно и толково разводил верую-
щих на их места.
Таковы были обитатели передней комнаты конторы «Не-
движимость» Джона Т. Брилла, и если Баском Хок, мой дядя,
запаздывал, а эта троица уже собралась, если злоумышлен-
ник, вольготно гуляющий по свету, не покусился на ту или
иную часть его земных сокровищ и маньяк на быстрых ко-
лесах не подверг опасности его жизнь, если проклятущий
новоанглийский климат в этот день чуть смягчился, если,
коротко говоря, Баском Хок находился в превосходном рас-
положении духа, то, войдя, он с порога выкликал звонко,
напористо и на одной далекой ноте: «Привет! Привет! При-
вет! Доброе утро! Доброе утро! Доброе утро!» - после чего
закрывал глаза, кроил страшную рожу, надвигал гуттаперче-
вую губу на свои лошадиные зубы и пускал через нос ржанье,
словно отколов немыслимо смешную штуку. На эти прояв-
ления сослуживцы обменивались взглядами, понимающе
и снисходительно кивая и подмигивая друг другу, - так, на-
смешливо и самодовольно, воспринимают эксцентрические
выходки «нормальные» члены общества, - и мистер Сэмюэл
1 Религиозная организация протестантской ориентации, возникшая
в США в 1870« годы.
31

Фридман замечал: «Что случилось, отец? Смотритесь счаст-
ливчиком. Кто-то вас разогрел».
На это из недр второй комнаты мог зычно отозваться
грубый голос, в котором наливалась готовая выплеснуться
изобильная низкосортная пошлость: «Ерунда, я объясню,
в чем дело. - И в дверной проем вдвигался массивный силу-
эт шефа, мистера Джона Т. Брилла. - Неужто не знаете, что
стряслось с Преподобным? А вдовушка-то, с которой он тут
валандался? - И, как всегда перед сальностью, в горле у ми-
стера Брилла начинало булькать, губы складывались в пло-
тоядную улыбку. - В ней причина. Она сподобила его...»
При этом покушении на юмор пузырь в красной глотке
мистера Брилла лопался, и он разражался визгливым, захле-
бывающимся, мокротным хохотом, как горазды смеяться
крупные полнокровные мужчины. Мистер Фридман кашлял
сухим смешком («хе-хе-хе-хе»), мистер Стэнли Уорд похоха-
тывал, не роняя достоинства, а мисс Брилл, памятуя о де-
вичьей скромности, исподтишка и конфузливо прыскала.
Баском же Хок, случись ему быть в отличном настроении,
гудел носовым смехом, переламывался в костлявой поясни-
це, облапив ее ручищами, и несколько раз с силой топал су-
хощавой ногой; резвясь, он мог раз-другой лягнуть мебель,
мыча и топоча, и даже боднуть своими деревянными перста-
ми мисс БрилЛ, словно тревожась, что она не расчувствует
соль шутки.
Однако Баском Хок, мой дядюшка, был личность слож-
ная, переменчивая, и если мистер Брилл со своим балаганом
попадал ему в неподходящее настроение, он мог обезобра-
зить лицо выражением крайней гадливости и, резко мотая
головой, пробормотать осуждающие слова. Мог, наконец,
воздвигнуться суровым моралистом, грозно, низами голоса
предваряя обличительную силу слов. «Дама, которую вы име-
ете в виду, - начинал он, - прелестная и интеллигентная дама,
сэр, чье имя, - его голос начинал подвывать, и колебательно
выставлялся указательный палец, - чье имя, сэр, вы гнусно
опорочили и очернили...» - «Не делал я этого, Преподобный.
Я, наоборот, хотел обелить», - говорил мистер Брилл, возоб-
новляя горловое клокотанье, «...чье имя, сэр, вы гнусно опо-
рочили и очернили своими грязными домыслами, - не давал
32

себя сбить Баском, - эта дама, и вы это прекрасно знаете, сэр,
знакома мне, - ревел он, тряся громадным пальцем, - исклю-
чительно и только с профессиональной стороны». - «Тю,
Преподобный, - простодушно тянул мистер Брилл. - Так она
профессионалка? Я-то считал, что она, прости господи, лю-
бительница».
Нанеся этот последний удар, мистер Брилл наполнял ком-
нату всесотрясающим ржанием, мистер Фридман, ухватив-
шись за живот и падая грудью на стол, попискивал, мистер
Уорд, отвернувшись к окну, смеялся лающим смехом, неодо-
брительно поматывая головой, словно сокрушаясь в душе,
а мисс Брилл, хихикнув, подсаживалась к машинке и объяв-
ляла: «Такие разговоры уже не для меня».
И если все это безобразие случалось в такую минуту, ког-
да мудреная дядина душа не принимала пошлости, то он уда-
лялся, замыкался в свою скорлупу, его выразительное, под-
вижное лицо искажала невообразимая гримаса гадливости
и отвращения, и свистящим, трепетным от негодования ше-
потом он говорил: «Ах, беда! Беда! Беда!» - и в такт словам
качал головой.
Но бывало и так, что чудовищная пошлость Брилла, его
беспардонная профанация всего и вся попадали в тон дяде
Бас кому, больше того, пробуждали в нем восторженный от-
клик, дух соперничества, лукавый и находчивый, и, припе-
чатав словцо, он довольно хихикал и жуликовато косился на
слушателей, вдохновлявших его так же, как пьянят вероот-
ступника впервые отведанные грех и срам.
В глазах своих коллег, в глазах, стало быть, Фридмана,
Уорда и машинистки Мюриэл, дядя всегда оставался загад-
кой; поначалу они дивились и поражались своеобразию его
речи и костюма, эксцентричности поведения, взрывоопас-
ной переменчивости настроений, потом над всем этим по-
смеивались и подтрунивали, а теперь он им порядком наску-
чил и приелся. Его делам и словам они уже не удивлялись, их
это не увлекало и даже не привлекало, он сознавался ими как
еще один факт их скучных биографий. У них стало привыч-
кой свысока третировать его («подначивать старикана», как
°ни выражались), самодовольно перемигиваться и подавать
Зарубежные дела зз

другие тайные знаки, и это было низко и подло, потому что
ни один из них в подметки не годился моему дяде.
Он ничего этого не замечал, а заметив - вряд ли бы стал
придавать этому значение, потому что, как почти всякий че-
ловек со странностями, обретался обычно в своем собствен-
ном мире и по-тамошнему жил, чувствовал и дышал. К тому
же, достойный сын незаурядного семейства, он прошел
жизнь с чувством «взысканного судьбой» (у них это вообще
была семейная черта), с чувством особого попечения о нем
промысла Божьего, с тем, коротко говоря, чувством, что
век, может быть, расшатался, но сам он даже не дрогнул. По-
колебать это непомерное самомнение могла только смерть,
ведь и взрывался он, хулил белый свет, клеймил подвернув-
шегося автомобилиста, пешехода или пролетария лишь по-
тому, что пути-дороги этих людей набегали на его стезю и те
или иные их действия вносили сумбур в его мироздание.
Забавно, но из сослуживцев лучше всех понимал и уважал
дядюшку не кто иной, как Джон Т. Брилл. Мистер Брилл был
колоссально слеплен из простейших желаний и страстей,
с неукротимостью Миссисипи хлестало из его уст полново-
дное сквернословие, без него он был так же немыслим, как
кит в болотце, и он поносил все и вся, едва открыв рот, без
умысла и безотчетно, и все-таки в обхождении с дядей его
брань принимала отвлеченный характер, окрашивалась от-
тенком уважительности.
Он мог, например, сказать ему:
- Черт побери, Хок, вы не подыскали правооснования для
того молзенского барахла? Малый названивает мне каждый
день насчет этого.
- Какой малый? - уточнит дядя. - Из Оксфорда?
- Нет, - скажет мистер Брилл, - другой, из Дорчестера.
А что мне сказать этому - если правооснования не имеется?
Пошлое и характерное для него словоизлияние, но лич-
но дядю оно как бы не задевает - ведь есть большая разница
между «черт побери» и «черт вас побери». С другими своими
подчиненными Брилл не миндальничал.
Брилл был громадина: шесть футов и два-три дюйма росту
и под триста фунтов весу. Он был совершенно лыс, атласно
отливала розовость черепа; румяное полнолуние щекастого
34

лица убывало к макушке. Похабство, празднично распирав-
шее его, рябило обстоятельно-вескую, зычную погудку его
голоса; похабство настолько вошло в его жизнь, настолько
стало естественной для него формой самовыражения, что
осуждать его бессмысленно. Он употреблял ограниченный
круг постоянных эпитетов - к слову сказать, так же поступал
Гомер, и, как Гомер, Брилл не видел оснований заменять хо-
рошо зарекомендовавшее себя слово каким-нибудь другим.
Хоть и срамник, Брилл был человек простодушный. Ря-
дом со своими служащими он, как и мой дядя, казался вы-
ходцем из какого-то допотопного времени, яркого и круп-
ного, и наверно, потому между ними были и духовное род-
ство, и понимание, чего у тех не было в помине. И Фридман,
и дочка Брилла Мюриэл, и Уорд - они принадлежали сонми-
щу людскому, тем неисчислимым ордам, что, неостановимо
умножаясь, заполняют собой улицы жизни, протекая серы-
ми, незапоминающимися массами. А Брилл и дядя Баском
оставались собой и среди тысячи, и среди миллиона народа:
увидев их в толпе, на них оглядывались, а поговорив с ними,
их запоминали на всю жизнь.
Сегодня редкость - встретить человека, который выявлял
бы себя с такой полнотой и убежденностью, как Брилл, - ис-
черпывающе полно и без тени сомнения или замешатель-
ства. Правда, проявлял он себя в основном двояко: непри-
стойностью речей и взрывом оглушительного, обвального
хохота, этим выплеском мироощущения, кульминации
и предела его выразительных средств.
И пусть других забавляла его вдохновенная похабщина,
но дядя Баском от нее, бывало, сатанел. В таких случаях
он либо тут же уходил из конторы, либо в бешенстве рети-
ровался в свой пенал, захлопывал за собой дверь, сотряся
тонкую перегородку и потревожив двадцатилетнюю пыль,
и с минуту судорожно кривил губы, конвульсивно искажал
лицо и поматывал костлявой головой и уже потом потрясен-
ие, страдальческим голосом шептал: «Ах, беда! Беда! Беда!
И в словах, и в делах- хам и пошляк. Возможно ли, - ужасался
он, - чтобы воспитанный, порядочный человек говорил та-
кое при людях? При собственной дочери?! Ах, беда! Беда!
Беда!»
35

В наступившей тишине дядя еще тряс головой сокрушен-
но и подавленно, когда через комнату от него Брилл звонко
щелкал человечество по носу и заходился гортанным сме-
хом. И если позже дяде требовалось перемолвиться с ним по
делу, он рывком распахивал дверь, решительно направлялся
к его столу, держа руки на пояснице, и с застывшей брезгли-
вой гримасой говорил: «М-м, сэр... Полагаю, можно заняться
делами, - тут его голос набухал желчью, - если вы уже отмо-
лились своим богам». - «Какое, Преподобный! - ревел в от-
вет Брилл. - Я еще и не начинал».
И, громыхнув стенающим хохотом, от которого вздраги-
вали оконные стекла, он в полном изнеможении откидывал-
ся всем своим чудовищным весом на спинку скрипнувшего
винтового стула.
Безусловно, он любил поддеть дядюшку - и буквально по
любому поводу. Если, к примеру, Баскома угощали сигарой,
Брилл якобы простодушно замечал:
- Вы, конечно, не станете ее курить, Преподобный?
- Отчего же нет? - парировал дядя Баском. - Для чего еще
она предназначена?
- Так-то оно так, - отвечал Брилл, - только не вам напо-
минать, как их делают. Мне вообще странно, что вы взяли ее
в руки после поганого испанца, который извалял ее в своих
лапах и еще всю обслюнил - так это делается.
- А-а, - отмахивался дядя. - Не говорите чего не знаете.
Чище хорошего табака ничего нет. Благородная, здоровая
культура. Никаких сомнений.
-Тогда, - говорил Брилл, - я начинаю понимать. Век
живи - век учись, Преподобный, и сейчас вы меня опять про-
светили: если задаром, то это сама чистота, а если за деньги,
то вонь и мерзость. - Он с минуту весомо размышлял, и в
громадной его глотке начинало побулькивать. - Черт побе-
ри! - заключал он. - А ведь это не только к табаку приложи-
мо. Отнюдь не только!
Или такой случай. Однажды утром дядя зловеще прокаш-
лялся и объявил мне:
- Вот что, Дэвид, сынок: сегодня ты будешь со мной обе-
дать. Безусловно и несомненно! - Новость озадачивала, по-
36

скольку прежде, когда я приходил к нему на службу, он никог-
да не звал меня обедать, хотя у него дома я обедал множество
раз. - Да, сэр, - продолжил он категорическим и довольным
тоном, - я все продумал. В подвальном этаже этого здания
есть великолепное заведение, скромное разумеется, но там
чисто и в высшей степени пристойно. Хозяин - джентльмен
ирландских кровей, я знаю его много лет. Благороднейшая
нация. Никаких сомнений.
Это было из ряда вон выходящее событие: чтобы дядя по-
шел в ресторан? - я недоумевал. Приняв решение, Баском
вышел из своего закутка к коллегам и с величайшим удоволь-
ствием огласил свои соображения.
- Да, сэр! - сочно почмокав губами, внятно объявил он со-
бранию. - Мы войдем, усядемся, как положено, и я дам соот-
ветствующие распоряжения кому-нибудь из прислуги. - На
этом слове он так аппетитно зачмокал губами, что мой рот
налился слюной и в животе сладостно заныло. - Я ему скажу:
«Вот мой племянник, новоиспеченный студент Гарвардского
у-ни-вер-си-те-та. - Он опять дурманяще зачмокал губами. -
Да, сэр! - скажу я. - И посему обслужите его безоговорочно,
безотлагательно, безусловно и, - выкрикнул он, потрясая
костлявым пальцем, - безупречно!» А себе, - сник он, - я ни-
чего не возьму. Сохрани меня Бог! - презрительно фыркнул
он. - Я брезгаю притронуться к их стряпне. Хоть озолотите.
Я сон потеряю, если оскоромлюсь у них. А ты, сынок, - от-
несся он в мою сторону, - ты получишь все, что пожелает
твоя душа, - все\ - Длинными руками он очертил в воздухе
круг, потом закрыл глаза, топнул ногой и рассмеялся в нос.
Это сообщение мистер Брилл выслушал, обмякнув тол-
стым лицом и от удивления разинув рот. Потом с нажимом
сказал:
- Итак, его надо накормить. Где вы намерены это сде-
лать?
- Позвольте, сэр, - встревожился дядя, - я же объяснил:
мы пойдем в скромное, но превосходное заведение в под-
вальном этаже вот этого самого здания.
- Позвольте, Преподобный, - протестующе сказал Брилл, -
Ь1' к°нечно, шутите, что собираетесь повести племянника
уоа. По-моему, речь шла о том, чтобы накормить человека.
37

- Мне кажется, - язвительно сказал дядюшка, - что за этим
туда и ходят. Мне совсем не кажется, что туда ходят бриться.
- Если вы пойдете туда, - сказал Брилл, - вас там как раз
побреют, и не только побреют, но еще заживо оскальпиру-
ют. А вот накормить - этого там нет. - И, бурно расхохотав-
шись, он откинулся на спинку стула.
- Не обращай внимания, - брезгливо проскрипел дядя. -
Я всегда знал, что эта низкая и пошлая душонка все обраща-
ет в смех, даже самое святое. Поверь мне, сынок: это во всех
отношениях прекрасное место. А иначе, - грозно бросил он
Бриллу и остальным, - как бы я помыслил вести его туда? Как
бы я вообразил вести племянника, сына собственной сестры,
в такое место, которое не одобряю целиком и полностью?
Да ни за что на свете! - взревел он. - Ни за что на свете!
И мы пошли, провожаемые гоготом Брилл а и его напут-
ствием мне в спину:
- Не горюй, сынок! Когда разделаешься с тараканьей ту-
шенкой, возвращайся сюда, и я поведу тебя кормить.
Хотя Брилл обожал вот так поддевать и просто дразнить
дядюшку, в душе он питал к нему смиренное, уважительное
и восторженное чувство; он уважал его незаурядный ум,
в глубине души его трогало то обстоятельство, что дядя был
в свое время служителем слова Божьего и проповедовал во
многих молитвенных домах.
Больше того, всякий раз склоняясь и благоговея перед дя-
диной просвещенностью, горячо рекомендуя клиентам его
глубокие познания, Брилл лучился какой-то трепетной, оте-
ческой гордостью, словно Баском доводился ему сыном и на
его таланты нужно каждую минуту открывать человечеству
глаза. Чем он, собственно говоря, и занимался. Нервируя
Баскома, он рекламировал его ученость перед совершенно
незнакомыми людьми, впервые переступившими порог его
конторы, побуждал дядю показать себя, «загнуть словцо».
И его вполне устраивало, если дядя злобно и презрительно
огрызался: только бы он при этом «загнул словцо». Однаж-
ды явился возобновить отношения пропадавший тридцать
пять лет друг детства, и Брилл, расписав дядины совершен-
ства, серьезнейше заверил пришельца:
38

- Не сомневайся, Джим: нужен профессор, чтобы понять
Преподобного целиком, а не наполовину. Простой его не
поймет. Ей-богу, правда! - поклялся он, видя недоверчивость
Джима. - Преподобный знает слова, каких наш брат и не
слыхивал. Каких даже нет в словаре. Правду говорю! А он их
вовсю употребляет, - победно кончил он.
- Любезный, - остужающе процедил дядя, - что вы несе-
те? Вы же урода нам представили, отрыжку природы. Чтобы
мудреца нельзя было уразуметь... Чтобы грамотный чело-
век не мог объясниться с людьми... Чтобы эрудит, подобно
бессмысленной твари, вел темное, бессловесное существо-
вание... - Дядя зажмурил глаза и презрительно засмеялся
в нос. - Хм-хм-хм! Вы законченный болван! - смеялся он. -
Я всегда знал, что ваше невежество безгранично, но я не
предполагал, что с ним потягается - нет, превзойдет его! -
ваш кретинизм!
- Слыхал? - ликующе взывал Брилл к приятелю. - Что
я тебе говорил? Вот словцо так словцо, Джим, и один Пре-
подобный знает, с чем его едят, в словаре его нет!
- Нет в словаре! - возопил дядя. - Господь Всемогущий,
сойди и дай язык этому кретину, как во время оно ты сподо-
бил им его валаамову подругу!
Или еще: за своим столом Брилл ведет с клиентом за-
душевный, осторожный, конфиденциальный разговор,
каким обыкновенно завершается предварительное согла-
шение. На сей раз в покупатели набивается итальянец: он
ерзает, как на угольях, на краешке стула, а великий чело-
век заклинающе тянется к нему всей своей чудовищной
массой. Глухой и настороженный голос итальянца нет-нет
и прервет занудливо-увещевающее гудение Брилла. Ита-
льянец сидит оцепенело, нескладное большое тело мает-
ся от неудобств тяжелого выходного костюма, волосатые
большие пальцы с тупыми ногтями судорожно обжимают
колени, из-под спутанных усатых бровей настороженно
постреливают карие глаза. Вот он еще поерзал, потер для
смелости колени и с заискивающе недоверчивой улыбкой
спросил:
~ Сколько вы хотите?
39

- Сколько мы хотим? - развязно повторил Брилл, заводя
свое горловое воркотанье. - А сколько у вас есть? Мы вас,
предупреждаю, обдерем как липку! Мы хотим не «сколько»,
а все, что у вас есть! - И он с хохотом откинулся на спинку
стула. - Верно, Преподобный? - адресовался он к вошедше-
му дяде. - Мы хотим не «сколько», а все, что у вас есть! Такой
у нас максимум! И на проспектах надо его напечатать! Как
вам кажется, Преподобный?
- М-м? - рассеянно отозвался дядя от своего закутка.
- Я говорю, я придумал для нас максимум.
- Что придумал? - как бы не доверяя услышанному, пре-
зрительно переспросил дядюшка.
- Максимум.
- Да не максимум, - с досадой воскликнул дядюшка. - Это
совсем другое слово, - процедил он. - Культурный человек не
скажет: придумал максимум. Это неправильно! - взорвался
он. - Так скажет только невежда. Нет и нет! - отмел он окон-
чательно. - Так не говорят! Решительно и бесповоротно!
- Ну ладно, Преподобный, - сказал притихший Брилл. -
Вам видней. Как правильно-то будет?
- Придумал максиму! - огрызнулся Баском. - И никак ина-
че! Любой дурак это знает!
- Какого черта! - заспорил уязвленный мистер Брилл. -
Я же так и сказал!
- Не-е-т! - ядовито отозвался Баском. - Отнюдь не так! Вы
сказали: придумал максимум, а правильное слово - максима.
Оно и пишется иначе, - кольнул он побольнее.
- Как оно, интересно, пишется? - спросил мистер Брилл.
- А так и пишется: максима, - объявил Баском. - Ныне,
и присно, и во веки веков. Аминь! - апостольски возгласил
он. И в восторге от собственного остроумия он зажмурил
глаза, топнул ногой и рассмеялся в нос.
-Ладно, - сказал Брилл, - плевать, как это пишется, важ-
на суть: мы хотим не «сколько», а все, что у вас есть. И на
этом стоим!
И Брилл действительно стоял на этом - открыто, не та-
ясь и без уверток. Он зубами держался за свое - и не упускал
чужого. И эта ненасытность, эта грубая неприкрытая алч-
ность не отпугивала, а привлекала людей, внушала им не-
40

колебимую веру в личную и деловую порядочность Брилла.
Возможно, это происходило оттого, что скрытность была
не в натуре этого человека: свои планы он выкладывал всем
и каждому, захлебываясь от брани и смеха, и всякий после
такого представления уходил с уверенностью - вроде этого
итальянца - в том, что Брилл - «душа-человек». Даже дядя,
то и дело каравший коллегу презрением и сарказмом, и тот
питал к нему своеобразное уважение, какую-то вымученную
симпатию: в разговоре со мной он, случалось, вспоминал то
или иное высказывание Брилла - и знакомая гримаса отвра-
щения искажала его крупной лепки чуткое лицо, и вынуж-
денный смех надсадно выкашливался через его замечатель-
ное нюхало и рот с ненадежной преградой из нескольких
лошадиных зубов.
-Хм! Хм! Хм! Конечно, - гудел он в нос, глядя поверх
задумчивым шалашиком сплетенных пальцев, - что взять
с темного человека!.. Не думаю, чтобы... да нет, уверен, что
Брилл за свою жизнь и полгода не проучился в школе. Во-
образи! - Баском смолк, жутковато оскалившись, и выста-
вил на меня свои пронзительные стариковские глаза, и эта
неожиданная перемена в облике, то, что он как бы глянул
на меня из своей глубины, где протекала жизнь, бесконечно
далекая от здешней, - это завораживало и сбивало с толку.
Серые, острые, старые глаза, на одном паралитично запало
веко, видеть это не мешало, зато придавало взгляду порой
зловещее, недружелюбно-насмешливое выражение. - Вооб-
рази, - переходил он на оглядочно-осторожный шепот, -
чтобы человек мог... чтобы сказать такое... Ах, мерзость!
Мерзость! Мерзость, сынок! - шептал дядя, в каком-то свя-
щенном ужасе жмуря глаза, словно язык отказывался повто-
рить всплывшую в памяти баснословную неприличность. -
Можно ли вообразить такое, можно ли такое помыслить, если
в тебе есть хоть гран, хоть молекула такта и воспитания? Нет,
сэр, - убежденно говорил он, - исключается! Происхожде-
ние у него самое низкое, самое подлое и ничтожное. Хотя
это нисколько его не умаляет, - спохватился дядя из страха
быть заподозренным в снобизме. - Нисколько! Нисколь-
ко. - тянул он нараспев, разводя длинной рукой невидимые
струйки дыма. - Из такой же среды вышли замечателъней-
41

шие мужи, цвет нации. Безусловно! Безусловно! И несо-
мненно! Ответь, - его набрякший паралитический глаз упи-
рался в меня зловеще, - Линкольн- разве он был аристократ?
Разве он происходил из состоятельной семьи? И в детстве
его холили и лелеяли? Или наш бывший губернатор, ны-
нешний вице-президент Соединенных Штатов, - разве он
вырос в роскоши? Да ничего подобного! - выкрикнул дядя
Баском. - Он родился в скромной и работящей фермерской
семье и ни на йоту не изменился потом, остался самим со-
бой - простейшим из простейших! Эти люди - украшение
человечества. Никаких сомнений!
Он горестно размышлял, отсутствующе глядя поверх
сцепленных пальцев, а я в который раз залюбовался благо-
родным абрисом его задумавшейся головы, высоколобой
и неприкаянной, которая не только печатью мысли, но
и физическими пропорциями, и всей своей чистотой и неза-
щищенностью так поразительно напоминала голову Эмерсо-
на, и в такие минуты, как эта, мне казалось - я не видел голо-
вы прекраснее и чтобы на ней так запечатлелась вся жизнь
человеческая с ее одиночеством и достоинством, величием
и отчаянием.
- Да, сэр! - снова заговорил он. - Конечно, он темный че-
ловек и некоторые его высказывания... Ах, мерзость! Мер-
зость! - жмурился и смеялся он. - Какая мерзость!.. Но (хм-
хм-хм!) как не рассмеяться, когда он... Ох, не могу, сынок...
Мерзость! Мерзость! - сокрушенно поникал он головой. -
Как грубо... Как хлестко\ - упоенно шептал он.
Вот эту хлесткость он втайне особенно ценил, и был слу-
чай, когда он завистливо пожалел, что не может прибегнуть
к ее помощи. В тот памятный день дядюшка Баском, воздев
руки, облек свою никчемность в слова пламенной мольбы:
«Если бы тут был Б. Т.! Мне бы его язык! Чтобы сказать по-
хлеще.»
А случай был такой. Как-то дядя увез жену на зиму во Фло-
риду, снял там домик. Поселок был маленький, скромный,
в нескольких милях от фешенебельных мест и не на побе-
режье, хотя имелась река, точнее, узкий залив, подгрызший
полуостров и с приливами и отливами наполнявшийся и ме-
42

левший. Немногочисленное общество, зимовавшее здесь, до-
вольствовалось одной-единственной церквушкой и одним-
единственным священником, тоже из приезжих. Зимой
священник заболел, для службы в церкви стал непригоден,
и его малочисленное стадо, ища замену, прознало, что дядя
Баском в свое время был священнослужителем. Они явились
к нему и попросили занять пустовавшее место.
- Христос с вами! - поднял он их на смех. - Побойтесь
Бога! Я вообразишь себе это не могу. Помыслитътакое не смею.
Я уже двадцать лет закопченный агностик.
Стадо глядело на него озадаченно.
- Само собой, - сказал застрельщик, сухопарый земляк из
Новой Англии, - мы тут, почитай, все пресвитериане, толь-
ко я не вижу от этого помехи. Я так сужу: мы сошлись, чтобы
славить Господа, и нам нужен проповедник, неважно какой
веры. В конце концов, - благодушно заключил он, - особой-
то разницы между нами нет.
- Славно, любезный! - фыркнул дядя. - Если вы полагаете,
что между агностиком и пресвитерианцем нет разницы, то
вам самое время проверить у врача свою голову. Нет, уволь-
те, - протянул он. - Я не могу исповедовать то, чего не знаю.
Не могу симулировать убежденность, которой у меня нет. Не
могу проповедовать веру, которой не имею. Вот, сэр, в двух
словах мои воззрения.
Конфузливо потоптавшись и пошептавшись, они пошли
прочь, и тут дядя уловил оброненное словцо: атеист.
- Нет! - вскричал он, и его паралитическое око зажглось
боевым огнем. - Никоим образом! Никоим образом! Этим
вы только показываете свое невежество! Это разные вещи!
Ре-ши-тель-но и бес-по-во-рот-но разные\ «Атеист» - это не
«агностик», а «агностик» - не «атеист»! Вы вслушайтесь, -
призвал он, - и слова сами все объяснят, если у вас оста-
лась хоть крупица разума. Атеист - это человек, который
не верит в Бога. Слово это состоит из греческого префик-
са «а», что означает «нет», и существительного «теос», что
означает «Бог», и следовательно, атеист заявляет: Бога нет!
Переходим, - продолжал он, нетерпеливо облизнув губы, -
к слову «агностик». Разве оно такое же на слух? Не-е-т. А по
смыслу? Никоим образом! А по составу? Ни в коем случае!
43

Агностик. Из какого языка это заимствовано? Из греческо-
го, конечно, это знает любой дурак. Какие слова его состав-
ляют? Та же отрицательная частица «а» и «гностикос», что
означает - знание. Кто в таком случае «агностик»? - пытал
он пылающим взором их непроницаемые лица. - Да что же
вы?! - раздражался он. - Это же любой школьник сообразит!
Незнающий человек! Человек, который незнает\ А вовсе не
тот, кто отрицает] Никоим образом! - Он безапелляционно
выбросил вверх руку. - Кто отрицает, тот атеист! Агностик
же просто не знает!
- Не вижу разницы, - пробормотал кто-то. - По мне, и тот
и другой безбожники.
- «Не вижу разницы»! - взревел Баском. - Уж помолчите,
любезный, не позорьте семени своего!.. Не различать ночь
от дня, черное от белого, безответственное глумление ци-
ника от выдержанной рассудительности философа! Лучшие
умы нашего времени, - возгласил он, - были агностиками.
Да-да, сэр! Цвет человечества!.. Великий Мэтью Арнольд был
агностиком, - выложил он свой козырь. - И после этого вы
не видите разницы?! Опомнитесь!
Собрание строптиво молчало, и тогда он сунул руку за па-
зуху и стал шарить там.
- У меня есть стихотворение, - сказал он, извлекая его, -
собственного сочинения, - он смущенно прокашлялся, -
хотя, разумеется, в нем есть следы влияния того гиганта, чье
имя я только что назвал и кого с гордостью величаю своим
учителем, - Мэтью Арнольда. Эти стихи, думается, лучше
долгих разговоров объяснят мои воззрения.
Он призывно поднял палец и начал читать.
- Стихотворение называется, - сказал он, - «Моя вера», -
и, выдержав паузу, начал читать:
Дано ль увидеть в час конечный
Долину, где не гаснет свет,
Где мертвый встанет к жизни вечной?
На сей вопрос ответа нет.
Вкусим ли радости сполна,
Чтоб в счастье распри позабыть,
44

Чтоб правила любовь одна?
Возможно. Может быть.
Там было еще семнадцать строф, и все их Баском огла-
сил размеренно и с выражением, потом сложил бумагу и с
ухмылкой оглядел присутствующих.
- Надеюсь, - сказал он, - я выразил свою мысль. Теперь вы
знаете, что такое агностик.
Теперь они это знали. Он в такой форме выразил свою
мысль, что крыть им было нечем. Они развернулись и пош-
ли ошарашенные. Но нашлась среди них настырная овца,
дщерь Господня, коя измором слов и пылких взоров умела
взять то, что нахрапом не получалось. Это была вдова, сред-
них лет южанка. При ней были зрелые прелести, ластящая-
ся повадка, медоточивый голос. Редкий был тот священник,
перед которым она склоняла голову, и редкий священник
сам не склонял перед ней головы. И покуда другие распол-
зались, дама двинулась вперед, искушенно повиливая бедра-
ми, и триумфально возвышавшийся среди редеющей толпы
дядя Баском вдруг увидел перед своим носом ее ласковое,
взыскующее лицо.
- Ах, мистер Хок! - пропела она с какой-то брюшной над-
садой (его имя прозвучало у нее так: Хо-о-ок). - Представ-
ляю, какой вы были вос-хи-титель-ный проповедник! По лицу
вижу, какой вы хороший человек. - Тут она подпустила утроб-
ный мык.
- Что вы, мадам, что вы, - смущенно заговорил Баском,
взглядом, однако, одобряя ее порыв.
- Я слушала вас и обмирала, мистер Хок, - говорила вдо-
ва. - Я упивалась каждым вашим словом, буквально купалась
в лучах вашей мудрости, мистер Хок! Вы читали это замеча-
тельное стихотворение, а я думала: как это замечательно, что
такие люди поставляются на службу Господу, как замечатель-
но, что вот этот самый человек был служителем у Господа!
- Ну что вы, мадам, - остужал ее Баском, румянясь от удо-
вольствия. - Поверьте, я так признателен... такая честь за-
служить похвалу столь... по-настоящему умной женщины...
Но, мадам...
45

- Мистер Хо-о-ок! - стонала вдова. - Какое наслаждение слу-
шать вас! Какое наслаждение ваш язык! Так надоела убогая,
пустая болтовня - жаргонные словечки - неграмотность -
куда мы катимся? - и какое наслаждение - да, сэр! - какое
упоение слушать человека, который способен выражать свои
мысли! Я с первого взгляда поняла и сказала себе: у этого че-
ловека дар слова. Дар! Дар! Дар! - каркала вдова, страшно
мотая головой. - Такой человек, - продолжала вдова, - волен
делать со мной все что угодно - да, сэр! - решительно все,
я это поняла, как только вы заговорили.
- Мадам, мадам, - рычал Баском, с достоинством клоня го-
лову, - благодарю. Искренне и от всего сердца - благодарю.
- Да, сэр! Какое наслаждение, повторяла я себе, просто
глядеть на него, на голову смотреть!
- На какого меня? - ужаленно вскрикнул Баском.
- На вашу голову, - объяснила вдова.
- Ах, на голову, - простонал Баском, - на мою голову. - И он
дурашливо рассмеялся.
- Да, мистер Хок, - продолжала вдова. - Другой такой ве-
ликолепной головы я не видела. Когда вы стали читать сти-
хотворение, я сказала себе: только человек с такой головой
мог написать такое стихотворение. Благодарение Господу,
сказала я себе, что свою замечательную голову он приставил
к Божьему делу.
- Мадам! - встрепенулся Баском. - Вы удостоили меня вы-
сочайшей оценки. Я не вижу средства отблагодарить вас. Но
боюсь... и, положа руку на сердце, должен признать, что вы,
возможно, не вполне поняли - не совсем уяснили - или же
я выразил мысль стихотворения, его задачу - ах, конечно,
я сам виноват - безусловно, безусловно, - это я, возможно,
выразил его мысль недостаточно ясно.
- Нет, достаточно! - заспорила вдова. - Мне там все ясно
как Божий день. Я стояла и твердила себе: это же мои собствен-
ныемысли, только я не имела возможности их выразить, мне
некому было их высказать. Но вот явился замечательный че-
ловек, говорю я себе, и в моей собственной голове все раз-
ложил по полочкам! Прикорнуть у его ног и дни напролет
слушать, сидеть и внимать словам, просто слышать, как он
говорит, - лучшей участи, говорю я себе, мне не надо!
46

- Мадам! - вскричал искренне и глубоко тронутый Ба-
ском. - И мне не надо! Я был бы в восторге! Да в любое вре-
мя! В любое время! - заклинал он. - Такая удача - такая редкая
удача в наши дни встретить умную, думающую женщину! Нам
нужно побеседовать еще раз, - сказал он. - Непременно!
- Угу, - воркнула вдова.
Баском зорко поискал в пределах видимости и слышимо-
сти тетку Луизу.
- Можно, - почмокал он губами, - как-нибудь совершить
неспешную прогулку..Мирная природа как ничто другое спо-
собствует размышлениям. Никакого сомнения!
- Угу, - сказала вдова.
- Завтра, - шепнул Баском.
- Угу, - из чрева мурлыкнула вдова.
Так дядя Баском и вдова начали свой променадный курс,
в продолжение которого он широко излагал свои убежде-
ния, а она, имея родственную с ним душу, подтверждала со-
впадение взглядов. Тетка Луиза видела их отлучки, всякий
раз она пристально глядела им вслед белыми безумными гла-
зами, злобно фыркая и привычно бормоча:
- Старый дурак... Жалкий скряга... Жена раздетая, а он спу-
скает состояние на них... Это родовое... Кровь сказывается, -
хрипло шептала она. - Они все безумны... У них в семье все
эротоманы.
Однажды Баском и вдова загулялись и на закате были еще
в миле от поселка. Место было пустынное; дорога огибала
заливчик, петляя в чахлом сосняке и реденьких пальмовых
рощицах; был отлив, в вязком илистом ложе стояли лужицы
воды, какие-то птицы с погибельным криком носились над
сиротской мокрой сушей, пахло ракушечным сором, мор-
ской пеной - застойно, крепко, волшебно, пьяняще пахло
морем. Воздух и небо были неправдоподобно чисты, благост-
ны, оранжевый шар остывшего солнца скрашивал унылое
одиночество западного небосклона. Вдова и Баском с минуту
полюбовались на эту картину, и вдова победно сказала:
- Мистер Хок, теперь-то вы понимаете, что кто-то должен
был все это сделать! Что само собой это не может сделаться?
Видя этот прекрасный закат, вы понимаете, что сотворить
47

его мог только Господь Бог? Конечно, понимаете, мистер
Хо-о-ок!
- Насколько красив солнечный закат, - сказал дядя акаде-
мическим тоном, - вопрос спорный. Например, философ
Гегель мало того что не видел в нем красоты, но еще называл
небесной оспой. - Баском закрыл глаза и фыркнул.
- Мистер Хо-о-ок! - укоряюще протянула вдова. - Я увере-
на, что вы так не думаете. Человек с такой головой не может
разделять такие мысли.
- О! - воскликнул Баском, непонятно почему оживив-
шись. - Никоим образом! Никоим образом! - И в пароксиз-
мах непрошеного смеха он несколько раз с силой топнул
ногой.
Воцарилось молчание. Безмерная, бурная радость, какая-
то ликующая сила распирала дядю. Он поглядел на мелково-
дье, поглядел на садящееся солнце, поглядел на вдову и от
наплыва радости ничего не смог сказать.
- А что если, - помолчав, начал он вопрошающе, но весе-
лье снова обуяло его, он смолк, загримасничал, затопал но-
гой и рассмеялся в нос. - Что если мы пойдем вброд} - К по-
следнему слову он подключил выжидательный и искуситель-
ный носовой обертон.
- Вброд, мистер Хок? - нараспев удивилась вдова. - А ради
чего?
- Ради... устриц, - ласково и искусительно пояснил дядя.
- Устриц! - вскричала вдова. - Разве тут есть устрицы?
Баском задумался, и чем дольше он думал, тем веселее ему
становилось. Он закусил гуттаперчевую губу, зажмурил глаза
и взрывно рассмеялся в нос.
- Ну конечно, - стонал он. - Еще бы!Устрицы всегда есть!..
Много!..
Вяло поупиравшись приличное время и не высмотрев
в соснах и пальмах соглядатая, вдова опустилась рядом с дя-
дей и сняла туфли и чулки. И, взявшись за руки, они пошли
по мелководью, которое редко приходилось им выше колен:
вдова ступала с опаской, балансируя корпусом и пугливо
вскрикивая пищеводом, дядя же Баском шел смело и вселял
уверенность. «Детка, - говорил он, пожимая ей руку, - это не
опасно. Совершенно не опасно! - восклицал он. - Вы в такой
48

же безопасности, как на руках у своей матери. Да, сэр! Будьте
покойны на этот счет! Никаких сомнений!»
Вдова подобрала подол и узлом держала его в руке, напо-
ловину открыв молочные ляжки, а дядюшка Баском закатал
брюки выше колен, обнажив жилистые ноги, и мерил воду
на манер аиста. Примерно на середине лагуны они ступили
на плотную песчаную отмель и помешкали там, глядя на за-
кат, разминаясь на своем пятачке, настолько поглощенные
спускавшейся темнотой, уединенностью и самими собою,
что оба не заметили, как начался прилив.
А он таки начался. Вода шла уверенно, напористо и пома-
леньку, вскипая буруном у края губы, приливная волна накаты-
вала, откатывала, накатывала, откатывала, по шажку продви-
гаясь все дальше, и скоро ноги Баскома неприятно лизнула
влага; он глянул вниз и увидел, как их земная твердь буквально
тает на глазах; он тревожно вскрикнул, позвал на помощь, но
никто не поспешил на его крики; он сгреб в охапку полнова-
тую вдову, судорожным рывком поднял ее и нетвердо шагнул
в воду. С первого шага вода дошла ему до колен, со второго до
половины ляжек, а на третьем шагу он охнул и бросил ношу.
Та завизжала, сразу погрузившись по пояс; она визжала, хва-
таясь за него, цепляясь, и Баскома прорвало - он начал бого-
хульствовать. Он грозил кулаком бесстрастному вечернему
небу, он поносил Бога, в которого не верил, но оплошный
шаг ввергнул его в пучину по горло; и он запросил пощады
у провидения, взмолился о спасении. Ни он, ни она не уме-
ли плавать; возможно, особая опасность им и не грозила, но
оба перепугались до смерти, ошалели, набрав в уши воды,
и когда они наконец добрели до берега, силы оставили вдову:
забыв в воде ноги, она простерлась, хрипло дыша, подоби-
ем измочаленной Фрины1. И Баском стоял на ватных ногах,
клацая зубами; с его понурых плеч, с длинных костлявых рук,
по жилистым ногам безостановочно струилась вода; речь по-
кинула его, он стучал зубами, натерпевшись страха, и струил
по себе воду. Наконец вдова шевельнула замызганными, но
безусловными прелестями и хрипло позвала:
1 Куртизанка, легендарная модель «Афродиты Книдской» Пракси-
теля. Афродита родилась из морской пены.
49

- Мистер Хок! Мистер Хок! Возьмите меня, мистер Хок!
В ту же минуту страшная судорога перекосила лицо Баско-
ма, он отверз уста, но слова не шли, он затряс обоими кула-
ками, но слова не шли. Он возвел хулу на небеса, но слова не
шли. Собравшись с силами и не полагаясь на собственный
арсенал, он, как упоминалось, истово и пламенно взмолил-
ся: «Если бы тут был Б. Т.! Мне бы его язык! Чтобы сказать
похлеще.»
Так завершился роман между дядей Баскомом и вдовой.
Мне было тогда двадцать лет, шел мой первый год в Но-
вой Англии, и зима казалась бесконечной. В людской толчее
я тосковал, на улицах жизни чувствовал себя неприкаянно.
В тот год я часто бывал у дяди.
Иногда я приходил в его пыльный закуток, где он корпел
над мудреной юридической бумагой: плотно сжав губы, за-
полнял пустые графы, с мучительной осторожностью ставя
прямые, разборчивые буквы. Не поднимая головы, он ров-
но говорил мне: «Здравствуй, сынок. Садись. Через минуту
я в твоем распоряжении». И некоторое время тишину на-
рушали только рев Брилла за перегородкой, тихое поскри-
пывание дядиного пера и немолчный, приглушенный гул
времени над городом, сплетавшийся из миллиона городских
голосов, но почему-то казавшийся далеким, изначальным,
непреложным и вечным, заданным навсегда и не прини-
мающим в расчет, кто там, внизу, еще шумит, а кто отшумел
свое.
Или я заставал его глядящим перед собой поверх арочно
сцепленных пальцев, с печатью спокойной мысли на разгла-
дившемся лице. В такие минуты он казался отрешившимся
от всего, что мельчило и унижало его, - от нелепости и не-
складности речи и жестикуляции, от постыдного скряжни-
чества, от раздражительности по пустякам и еще от многого,
от чего эта покойная сосредоточенность духа обращалась
гримасой лица и души. В такие минуты его лицо было само
раздумье. Порой он подолгу молчал - казалось, его мысль,
отрясши будний прах, витает над краем времен.
Таким я и застал его однажды; помедлив, он расцепил
пальцы, опустил руки на стол и еще немного посидел, рас-
50

слабившись, - он до сих пор не взглянул на меня. Потом ска-
зал: «Что есть человек, что Ты помнишь его»1?
Стояли первые весенние дни; весна припозднилась и на-
грянула по-северному врасплох. Она в одну ночь выломилась
из-под земли, и воздух стал смягченный и певучий.
В приходе той весны были победа и предвестие; она пела
и бабочкой трепетала у моих глаз, но я верил, что она при-
несет мне славу и небывалое утоление.
Я алкал и жаждал несказанно; на меня нашло фаустовское
наваждение - никакая пища не насыщала, никакое питье не
утоляло; ненасытным, обезумевшим зверем рыскал я по ули-
цам, кланяясь булыжнику за милосердие, вымогая утешение
и мудрость у миллионоликого окружения; я перерыл завалы
книг на бесконечных полках, терзаясь слепотой и незнани-
ем, а прочитав и узнав - не прозревал, разуверивался и от-
чаивался. Я хотел все знать, все иметь, быть всем - самим
собой и еще многими, я хотел, чтобы тайна этого огромного
роящегося мира была так же постигаема и осязаема, как че-
канный рельеф монеты в моей руке.
И вдруг эта весна. Меня переполняли ликующая уверен-
ность и восторг. В пыльное окно дядиной клетушки я видел
край Фэнл-холла, до меня докатывался клубящийся рыноч-
ный гул. Рынки глухо отрыгивали в размягченный певучий
воздух, и я всей грудью вдыхал тысячи крепких, загадочных
запахов, исполняясь верой в себя, верой в чудо, верой в то,
что пелена упала с глаз, - что вожделенный мир у моих ног,
и искомое слово сказалось, и терзавший меня голод утолился.
И бурливые, изобильные рынки, колыхавшиеся там, внизу,
были как бы живым свидетельством утоления. Тут-то, мни-
лось мне, только и дано почувствовать подспудный жар Новой
Англии - той, что стелется грубой, каменистой почвой и чья
красота сумрачна и неприветлива, чьи скалистые берега без-
людны, а рыбные места кишат ловцами; где белые, колючие,
студеные зимы блистают алмазами звезд; там чернеют пихто-
вые леса и светится теплое жилье, при виде которого сразу
воображаешь полные закрома, подвешенные окорока, сидр,
скворчащее сало и теплое, белое, роскошное любимое тело.
1 Слова из Псалтыри (псалом 8, стих 5).
51

Шуршит пестрядёвое платье, во взгляде холодок - это
днем; под низкой кровлей и при звездах снующе шелестят
атласные бедра, небольно кусают белые зубы и душит сви-
репая женская ласка; но что днем, что ночью - отсутствует
сердце, похерено чувство, стынет жар. А потом в эту долгую,
по-могильному холодную зиму врывается весна - врывается,
как было со мною, хватающим за душу вскриком, стуком до-
ждя в оконное стекло и словно бы - откуда? - звуками кла-
весина; врывается, все будоража, и ночь напролет дребезжат
ставни, лопаются почки, бурлит и беснуется расходившаяся
вода, сияют цветы; весна врывается внезапная, скоротечная,
ликующая.
И живое свидетельство в пользу такой догадки под рукой,
в восьмидесяти ярдах от пыльного закутка, где трудится дядя
Баском; ибо совершенно ясно, что таинственный этот люд
довольствовался не только треской и горшком тушеных бо-
бов: они ели мясо, и ели помногу, потому что в рыночном
квартале весь день разгружались мясные фургоны, мальчиш-
ки тянули по мостовым огромные корзины с убоиной, в за-
ляпанных кровью передниках и обязательных соломенных
шляпах брели мясники, нагрузившись филеями, огузками
или грудинами, и в мясных рядах с посыпанным опилками
полом туши висели как на смотру.
Обставшие центральный рынок справа и слева строения
тянулись к гавани, на запах кораблей; берег здесь насыпной,
в стародавние времена корабли швартовались у тех вон бу-
лыжников, но пакгаузы тоже старые: потускневшие и бла-
гостно раскисшие, они удерживали аромат семидесятых
годов, казались сошедшими с викторианских гравюр и при-
водили на память ветхие гроссбухи, конторщиков, спесивых
толстосумов-купцов и негромкий колесный стук викторий1.
Днем в этом квартале настоящее столпотворение, Gewirr2:
тычутся фуры, серые в яблоках битюги, изматерившиеся ез-
довые, тормошится погрузка, разгрузка, суетится посадка,
там кончают, тут начинают - миллионы нитей прихотливо
ткут жизнь и коммерцию.
1 Легкий двухместный экипаж.
2 Хаос (звуков), путаница, суматоха (нем.).
52

Но если прийти сюда вечером, когда трудовой день кон-
чился, и если будет та ласковая и негаданная весна, какие
случаются в Новой Англии, если прийти в это исстари облю-
бованное одинокими юношами место, помнящее и паренька
откуда-то из середки страны, и неоперившегося южанина,
тоскующего по дому, по дивным холмам вдоль Старой Като-
бы, - то в такой вечер нашего паломника скорее всего снова
пронзит горький юный восторг, исторгающий вопль, для
которого не придумали слов, - заносчивый, неприкаянный,
ликующий восторг, распаляемый радостью и ослепленный
честолюбием и при этом колеблемый мыслью - в такие ми-
нуты она поднимает голову, - что неосязаемое не дано ося-
зать, непостижимое не дано постичь, что Божественный
миг истек, но его посулы и догадки юноша уже порывается
воплотить в живую красоту. Промелькнувший миг он жаж-
дет облечь в бедра, грудь и лоно прекрасной возлюбленной,
он жаждет величия, славы, побед; этот летучий восторг он
сгустит в эликсир и будет вечно вкушать бодрящую радость;
а питает все эти помыслы горькая правда смерти: умрет эта
минута, умрет этот день, умрет и нечастая гостья-весна.
Вот это чувство радости, эта догадка о выжидающем чу-
десном утолении, что в такие дни сладким обещанием трепе-
щет в воздухе, - они-то, видимо, и сообщают Новой Англии
ее особую прелесть. И видимо, разгадка проста: эта мягкая
и нечаянная весна, брызжущая минутной радостью и сби-
вающаяся на мираж, поющая об утраченном и сказочном не
то своим голосом, не то голосом наших грез, - она тем и пре-
красна, весна, что приходит после крутой, стыло оцепенев-
шей зимы с ее страшной опустошительной красой, с треску-
чими морозами на погибель живому телу; но тело борется,
оно всегда борется с грубым насилием, и поэтому здешняя
резкая, с подковыркой речь, скупые жесты, замкнутость
и подозрительность, поджатые губы, красные носы и недо-
брый пытливый взгляд - это вынужденное: не зная пощады
от природы, здесь не ждут ее и от людей.
Как бы то ни было, после окончания рабочего дня юноша
приходит сюда не опустошенный и выпотрошенный, а рас-
пираемый восторгом, ожидающий утоления. В здешнем
53

воздухе смешиваются благоухание рынка и запах моря; вы-
шагивая по лысому булыжнику мостовой под жестяными
гофрированными навесами пакгаузов и продовольственных
складов, он обоняет сотни злачных запахов: чисто, прон-
зительно пахнет дранка, вечнозеленой тоской по родным
местам исходят апельсины, лимоны и грейпфруты, смер-
дят испорченная капуста и раздавленная мякоть сгнившего
апельсина. Размягченно и тяжело пахнут лаймовым соком
цыплята, шибает в ноздри чешуистый запах холодной рыбы
и устриц, бодряще, промыто благоухает огородная зелень -
салат, капуста, молодой картофель, попачканный жирной
землей, великолепный хрусткий сельдерей и, конечно,
дыни, спелые золотистые дыни, обложенные духовитой со-
ломой, и еще тепло веет тропиками - бананы, ананасы, аво-
кадо.
В ласковом весеннем воздухе все эти запахи свежели, вос-
хитительно утончались, от мостовой потягивало дегтем,
расслаивались перемешанные ароматы, которыми восемь-
десят лет напитывались древние пакгаузы: тонкий сосновый
душок тары, вязкое амбре компоста, полстолетия назад ока-
меневшего на дощатом настиле, запахи бечевки, дегтя, ски-
пидара, пеньки, густой мелассы, женьшеня, виноградных
лоз и корнеплодов, прелый дух мешковины; чистый, креп-
кий запах свежемолотого кофе, прожаренного, знойного;
запахи овса, сена в тюках, отрубей, яиц в корзинах, сыра
и масла; и слышнее всего запахи мяса - замороженных туш,
лоснящейся свинины и телятины, мозгов, печенки и почек,
огузка, рубца и подгрудка, - и не только сырые запахи: в этом
густо закопченном квартале имелось верхнее помещение,
где мясники в компании с булочниками, банкирами, броке-
рами и ученой братией1 наворачивали полновесные сочней-
шие бифштексы, курящийся паром горячий хлеб, картофель
в мундире.
Теперь - море, в него тут все упирается. Из этих закопте-
лых, почтенного возраста состоятельных кварталов дома
сбегают в доки, и не оставляет ощущение, что море когда-
то было и здесь, что этот клочок суши у него отвоеван. Бу-
1 В оригинале анафорическая аллитерация.
54

лыжным грохотом припоздавшей тележки напомнит о себе
улица, что дозорно обегает порт, примечая закопченные
мануфактурные лавчонки и закусочные, мощные связки
товарных вагонов, сейчас выпотрошенных, пахнущих разо-
млевшей дощатой обшивкой и перемоловшими громадные
пространства колесами.
К самой же воде подступают пирсы и склады, спокойно-
сосредоточенные после выполненных работ; громоздкие,
кричаще уродливые, они несут отпечаток повелительной
красоты больших дел и свершений; они не заносятся, эти
кирпичные близнецы, они просто-напросто выполняют
свое назначение, их прошивают железнодорожные нитки,
они вмещают в себя огромные составы; закончив трудовой
день, они сейчас переводят дух, как уставшие живые суще-
ства. Гулко отзовутся в их выжидательной глубине шаги,
замрет тарахтенье припоздавшей тележки, отлетит голос
рабочего, сказавшего «Спокойной ночи», - и спустится со-
средоточенная волшебная тишина.
И теперь - само море, приберегшее свою прелесть и тай-
ну для встречи с землей в порту, - море, разносящее с прили-
вами и отливами земное благоухание, поигрывающее и бью-
щее в осклизлые сваи, прикрывшее свое лоно плетением
пенистых водорослей, прибивающее к берегу мачту и опо-
чистый запах ракушечной муки.
А где море, там корабли: лихтеры, промысловые шхуны,
молочно-белые яхты, делающие ночной рейс в Нью-Йорк,
сейчас тоже сосредоточенно притихшие; помигивают фо-
нари, вспыхивает надраенная медь, освещаются огнем
кают-компании - призрак радости и великолепия на темной
морской глади, обещание любви под надутыми шелковыми
парусами; и сверх этих видений и этих запахов май-чародей
еще томит юношу невыразимыми грезами, несказанными
прозрениями, и пусть он сейчас потерянно замкнулся - свои
вожделения и чаяния он знает: это слава, любовь, власть, бо-
гатство, вольные просторы и каждое утро новорожденная
земля и живое, телесное исполнение всех его страстных упо-
ваний.
Разумеется, Новая Англия не скупа на обещания, но охот-
нее всех падок до ее подспудной радости наш одинокий по-
55

луночник - тем более если парень родом с Юга, потому что
только сердце южанина, наверно, способно постичь сокро-
венную суть Севера: он угадал ее в своих снах и детских пред-
чувствиях, она для него невстреченная Прекрасная Елена,
и неважно, что жизнь ткнет его носом в другое; он всегда
будет верить в то, сокровенное, он всегда к нему вернется.
И разумеется, все это в полной мере относилось к коряжи-
стому жалкому старику, сидевшему сейчас в своей закоптелой
конторе на Стейт-стрит, откуда рукой подать до праздника
жизни: ведь это мой дядя Баском Хок никому не нужным и до
невозможности несчастным юнцом пришел сюда из Старой
Катобы, хотя теперь, случается, на него покажут пальцем:
исконный, дескать, новоанглийский тип, - и все, что пола-
галось, тот юноша пережил и перечувствовал, и сколько бы
дядя ни бранил здешний люд, здешний климат и здешнюю
жизнь, но жить-то он вернулся сюда, в Новую Англию, и этот
край был ему единственно дорог.
- Что есть человек, что Ты помнишь его? - повторил он
с тем особенным нажимом, что предвещал приступ гримас-
ничания. - Что есть человек, что Ты помнишь его? - сказал он
еще нажимнее, обжигаясь словом «помнишь». - Хм-хм-хм!
И тут же спокойную сосредоточенность его лица ском-
кала гримаса, он не к месту прыснул. Минута - и лицо раз-
гладилось и величаво взошло над арочно сцепленными узло-
ватыми пальцами; он заговорил веско, раздумчиво. Сейчас
он являл собой действующий разум во всем его блеске, вы-
сказывал высокие, основательные суждения. И едва отшель-
ный дух мысли преобразил дядин лик, как нескладность
и безумие его жизни перестали иметь значение, потому что
мысли его были не о себе и не о деньгах.
- Несомненно. Несомненно, - раздумчиво сказал он. -
Лучшие страницы в книгах Ветхого и Нового заветов не
уступят мировым шедеврам слова, однако число этих стра-
ниц обычно преувеличивают. Там есть места, больше того, -
выкрикнул он сипловатой фистулой, - целые книги, полные
гнуснейшего вздора!
Он помолчал и голосом издалека, тем дальним, накален-
ным голосом, что, декламируя стихи, приводил мужчин в со-
дрогание, - этим голосом продолжал:
56

- «Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, первый и пос-
ледний»1.
- Это, мой мальчик, победная песнь одного из могуще-
ственных земных поэтов, высокая речь человека, которому
Господь открыл тайны неба и ада, это могучие слова, великая
поэзия. - И, ткнувшись лицом в костлявые кисти рук, он бур-
но, хрипло зарыдал: - Ах, господи! Господи! Какая красота,
какая печаль... Ты меня прости, - шепнул он, промокая глаза
вытертым и выцветшим рукавом. - Прости. Вспомнилось...
Воспоминания.
И хотя это было вполне курьезное зрелище с маловразу-
мительными словами в конце, но от всего повеяло какой-то
муторной жутью, ведь мне было только двадцать лет, и я сме-
шался, почувствовал стыд. А чуть погодя дядя Баском выгля-
дел и вел себя как ни в чем не бывало, словно и не рыдал
здесь минуту назад.
Не поднимая на меня глаз, он с ощутимой горчинкой в го-
лосе ровно спросил:
- Моих детей... ты кого-нибудь видел недавно?
Я удивился вопросу, в обычное время он словно забывал
об их существовании, ему было безразлично, как они и что.
Я сказал, что на прошлой неделе видел одну из его дочерей.
- Мои дети подлой гнусно... подлой гнусно покинули меня, -
сокрушенно сказал он. Затем, как бы взглянув на положение
вещей строже и терпимее, ровно и безразлично продол-
жал: - Я их никого не вижу. Ко мне они не ходят, и я к ним
не хожу. Меня это не волнует. Да, сэр, не волнует. Мне без-
различно. В высшей степени! Абсолютно! - И жестом руки
он отмел эту тему. - Их мать, - добавил он, - та, видимо,
их навещает... Она безусловно ходит к ним, когда ее позовут. -
И снова я уловил в его голосе презрительную горчинку,
точно жена предавала его, когда шла в гости к собствен-
ным детям; но в целом голос звучал пренебрежительно-
равнодушно, о жене и детях он говорил как о чужих, он
словно вчуже осознавал их на подступах к потаенному миру,
в котором жил и действовал и где его душа стяжала свою
блеклую участь.
1 Слова из Апокалипсиса.
57

Так оно и было: он пошел в родню и на своем веку прожил
дюжину жизней - разделался с детьми, разделался с женой,
забыл думать о них, забыл о них вообще, не нуждался в них.
Но они-то, двое дочерей и двое сыновей, младшему из кото-
рых было под тридцать, а старшему за сорок, - они не смог-
ли ни забыть его, ни простить. Он был их горькой живой
памятью; и как эксперты ищут роковой изъян, подточивший
хребет капитального моста, так они листали вспять мучи-
тельную хронику детства, перебирали годы разочарований
и горечи под родительской крышей, и ни забыть те годы,
ни освободиться от них, ни отречься они не могли. Его тень
накрыла их: они не виделись с ним, но постоянно говорили
о нем, пересмеивая его речь, жестикуляцию, манеры, и, зна-
чит, заново жили под его сенью и втайне чувствовали преж-
ний страх перед ним, благоговейный трепет, ибо его жизнь
исполнилась, как сама того желала, хотя и вышла крученая-
перекрученная: она шла своей колеей - и всегда к новому го-
ризонту. У них же, спохватывались они, годы горькой водой
падали на колесо жизни; колесо вертелось - они старели.
И сейчас, словно он их тоже увидел, заговорив о них, он
сказал:
- Они сами могут о себе позаботиться. Каждый должен
сам о себе заботиться. - Выдерживая паузу, он огромным
своим пальцем постукивал меня по колену и опалял испы-
тующим взглядом. - Разве кто-нибудь помогает тебе умереть?
И кто-нибудь следует за тобой в твою могилу? Разве можно
что-нибудь сделать для другого? Нет! - решительно объявил
он и, помолчав, медленно, в раздумье выговорил: - Не сам ли
я себе помощник?
Задумавшись, он устремил отрешенный взгляд в проем
арочно сцепленных пальцев. Сказанное в следующую ми-
нуту прозвучало как бы без связи с предыдущим, ворвалось
отголоском разобравшегося в себе прошлого, сверкнуло
огоньком, похищенным из кромешно темных тайников со-
знания:
- «Кто знает: дух сынов человеческих восходит ли вверх,
и дух животных сходит ли вниз, в землю?»1
1 Слова из Екклесиаста (глава 3, стих 21).
58

Он еще помолчал в забытьи и грустно добавил:
- Я старый человек. Я прожил долгую жизнь. Много пере-
видал. Порой все кажется таким далеким.
И потом он снова увел глаза в пустыню, к сгинувшей зем-
ле, к погребенным людям. После недолгого молчания он
сказал: - Надеюсь, ты появишься у нас в воскресенье. Обя-
зательно! Обязательно! Тетка, по-моему, рассчитывает на
тебя. Да, сэр, она что-то такое говорила. Или она собирается
проведать кого-то из своих детей? Не знаю, не имею ни ма-
лейшего представления об ее планах, - выкрикнул он. - И ни-
когда, - с нетерпеливой досадой продолжал он, - никогда
не ведал, что у нее на уме. Поэтому решительно ничего не
могу тебе сказать. Я не вникаю, что она там говорит, - даже
не слушаю! - Он отмахнулся рукой. - Скажи, - он больно
уставил палец в мое колено, сверкнул паралитическим оком
и ухмыльнулся, - тебе встречалась хоть одна, которая способ-
на поддержать связный разговор? Внимает доводам рассуд-
ка, трезво мыслит - хоть одна?! Сынок! - кричал он. - С ними
невозможно разговаривать. Уверяю тебя: невозможно. С тем
же успехом можно перекричать ветер или заплевать Нил.
В юности человек несет им сокровища своего духа, изводит
на них нетленные накопления - мудрость, знания, филосо-
фию, - только бы сделать их достойными своего общества,
а в итоге, - горько молвил дядя Баском, - что выясняется
в итоге? Что все свои силы он растратил на разговоры с иди-
откой. - И он мстительно хмыкнул. В следующую минуту он
перекосил лицо и гнусаво заныл якобы капризным женским
голосом: - Ах, мне так нехорошо! Ах, бо-же-мой! Наверно,
вот-вот буду нездорова] Ах, ты меня больше не любишь\ Ах,
я хочу умереть! Ах, у меня нет сил подняться] Ах, принеси
мне что-нибудь из горо-да\ Если бы ты меня любил, то купил
бы новую шляпку! Мне совсем нечего надеть! - Тут он загун-
досил совсем безутешно: - Мне стыдно показаться людям!
Мгновение-другое поразмыслив, он крутанулся в мою сто-
рону и снова потыкал пальцем в мое колено:
- Познать людей поможет - кто? - лукаво шепнул он, жут-
ко застыв лицом. - Может быть, поэт говорит: женщина?
Женщина, я тебя спрашиваю?! Ничего подобного! - вскри-
чал дядя Баском. - Он говорит: «человек». То есть муж-чи-на.
59

Он снова помолчал, потом с едким сарказмом прогово-
рил: «Твоя тетка любит музыку. Ты мог убедиться, как она
обожает музыку...»
Действительно, музыка была отрадой ее жизни, на ма-
леньком патефоне, подаренном кем-то из дочерей, она
постоянно слушала великих композиторов, чаще прочих
Вагнера, одна-одинешенька в зачарованном лесу, хмельной
призрак на широких и пасмурных, гремящих просеках, где
слабо полаивают хриплые валторны. Иногда в воскресенье -
вообще-то день ее редких вылазок в свет, а тут дочки купили
абонемент в филармонию - она сидела в смутноватом зале
с мертвенно-бледными греческими гипсами на стенах, пря-
менькая, воробушком замерев перед обольщающим змеем,
вникала в каждую новую тему, чутко различала осторожное
вступление флейт, валторн, холодела спиной, когда вскиды-
вались скрипки, и ее одинокая и опустевшая жизнь ниточ-
кой впрядалась в воздушную, празднично играющую ткань.
- Твоя тетка обожает музыку, - в раздумье повторил Ба-
ском. - Ты мог подумать... тебе могло показаться, что это ее
заслуга... у тебя могла возникнуть мысль, что у тетки исклю-
чительное право на музыку... В таком случае ты ошибся! Ах,
сынок! - достигал меня его далековатый голос. - Возмож-
но, ты так думал, но ты ошибался... Скажи! - Он медленно
повернулся ко мне, въедливо-вопрошающе сверля глазом,
охолаживающе иронический. - Скажи: Пятая симфония -
ее женщина написала? Теткин кумир, Рихард Вагнер, - жен-
щина? Ни в коем случае! - взревел он. - Где их шедевры - их
могучие симфонии, великая живопись, эпическая поэзия?
Разве в женском черепе зародилась «Критика чистого
разума»? Разве женский гений грандиозно расписал своды
Сикстинской капеллы? Может, тебе приходилось слышать
о женщине по имени Уильям Шекспир? И «Короля Лира»
написала женская рука? Или ты листал сочинения прелест-
ной барышни Джон Мильтон? Брал в руки стихи очарова-
тельной немочки фройляйн Гёте? Может, наконец, тебя
просветили труды мадемуазель Вольтер или мисс Джонатан
Свифт? Хм-хм-хм!
Он помолчал, вглядываясь во что-то поверх составленных
рук, и потом медленно и отчетливо произнес:
60

- «Жена дала мне от дерева, и я ел»1. Так-то, сынок. В этом
все их назначение. - Пылая одушевлением, он повернулся
ко мне. - Соблазнительница, - сказал он севшим от напора
чувств, надтреснутым голосом. - Подательница запретного
плода. Посыльная дьявола. Испокон века они знают одно:
помрачать разум, сбивать дух сына человеческого с высо-
ких путей, развращать, совращать и губить! Тихой сапой
проникают они в потайные уголки его сердца и разума, как
плодожорки, внедряются в его святая святых, действуя с хи-
тростью змея, по-лисьи, - для этого, сынок, женщина только
и существует. И она не станет другой! - И, окутавшись тай-
ной, он зловеще-проницательно шепнул мне: - Остерегайся!
Остерегайся! Не обманись!
Уже в следующую минуту он имел спокойно-сосредоточен-
ный вид и ровно, как о постороннем, даже поддразнивающе,
словно бросая кость собаке, сказал:
- Твоя тетка, нужно признать, обладала порядочным ин-
теллектом - в женских пределах, разумеется. Сейчас-то ее
соображение уже не то. Я не разговариваю с ней, - сказал
он равнодушным тоном. - Не слушаю ее. По-моему, она го-
ворила, что в воскресенье ты собираешься зайти. Не знаю.
Не могу сказать, какие у нее планы. У меня свои интересы,
у нее, надо полагать, свои. Музыка хотя бы... Да, сэр, музыка
всегда при ней, - с презрительным равнодушием сказал он
и, устремив взгляд поверх сцепленных пальцев, выбросил
тетку из головы.
А ведь и он был молод, и он страдал и доходил до полного
безумия. Ему тоже довелось испить горькую любовную чашу.
Тетка сама мне это сказала, а он не стал отрицать. В разгар
обильной трапезы она вдруг юрко, хищно дернулась ко мне
через стол, ожгла безумным и ясным взглядом и бросила ту
же острастку:
- Берегись, Дэвид, берегись, мальчик: ты из их породы.
Не хандри! Не хандри! Не надо все принимать к сердцу, -
жарко шепнула она, вникая в меня безумно сверкавшими
старческими лучистыми глазами. - Ты весь в них, это в кро-
ви, - обреченно выдохнула она.
1 Библия. Бытие, гл. 3-4.
61

- О чем ты толкуешь? - с безграничным презрением бур-
кнул дядя. - Шотландская кровь! Английская кровь! Лучшие
люди на земле, никаких сомнений!
- Рассеянное восприятие! Рассеянное восприятие! - зало-
потала она, получив любимый орех. - Мысли скачут во все
стороны, минуты лишней не задержатся. Современные дека-
денты! Ты почитай Нордау, Дэйв, - у тебя глаза откроются!
Все вы одинаковые, - пискнула она. - Все эротоманы - все!
- А-а, - отмахнулся дядя. - Какую чушь ты несешь! Види-
мо, - кольнул он, - испытываешь на нас новейшую психоло-
гию. Черная магия недоумков.
Он, разумеется, ничего не знал о сем предмете; время
от времени он перечитывал Канта, и если в сфере чистых
форм, категорий, стадий отрицания и дефиниций концепта
он чувствовал себя как рыба в воде, то она до тонкости знала
свое путаное хозяйство - фобии, комплексы, фиксации, по-
давления.
Пропустив его слова мимо ушей, она снова потянулась ко
мне и зашептала:
- Сейчас-то я для него пустое место, а было время, - еще
как было! - когда он из-за меня сходил с ума. Старый дурак! -
совсем кликушески выкрикнула она. Потом еще посунулась
вперед и с тем надрывом, с каким предостерегала меня, шеп-
нула: - Еще как сходил с ума, еще как! Пусть попробует от-
переться! - вскрикнула она. - Он с меня глаз не спускал! Он
себя не помнил, если мужчина просто посмотрел на меня!
- Совершенная правда, дружок! Совершенная правда! -
без тени раздражения или возражения сказал дядя, непо-
стижимым образом смягчаясь и делаясь сговорчивым. - Да-
да, - проговорил он, всматриваясь в прошлое за пальчатой
кроной. - Все совершенная правда, она говорит истинную
правду. Я все перезабыл, но что было - то было. - И он мяг-
ко покачал костлявой головой, прикрыл глаза, всматриваясь
в прошлое, и рассеянно и смешливо посопел над перегорев-
шими воспоминаниями.
Сразу после женитьбы год-другой его терзал темный де-
мон ревности. Ревность затмила ему свет удушливой, гибель-
ной хмарью, злой отравой вошла в его жилы, влилась в ток
крови, напитала ядом сердце, просочилась в извилины мозга
62

и разъела его ненавистью, отравила ядом, повергла, помра-
чила, разладила. Его исхудавшее, костлявое тело кричало
о полном истощении, ревность и страх стервятниками рвали
его потроха, в истребительную огненную прорву изводились
сила и полнота его жизни, и когда все дошло до точки - здо-
ровье, дела, рассудок, - так же внезапно ревность отпустила
его; и жизнь воспряла от укромного родничка эгоизма, он
охладел к жене, потерял к ней интерес, забыл про нее.
А она, страдалица, чувствовала себя кроликом, оцепенев-
шим перед янтарно налившимся зраком, под сковывающим
взглядом припавшего к земле тигра - то ли прыгнет и при-
хлопнет лапой, то ли уйдет восвояси. Неистовая вспышка
его чувства, слепое безрассудство его ревности ошеломили
и смяли ее, и в последовавшие годы она недоумевала, оскор-
блялась и в конечном счете озлобилась на него за внезапное
охлаждение, до такой степени окончательное, что он неде-
лями не вспоминал про нее и, живя под одной крышей, едва
ли осознавал ее присутствие, когда наедине со своими мыс-
лями грохотно мыкался по дому, изрыгая проклятья и не-
внятицу, лязгая печными дверцами, вдохновенно шинкуя
свою сыроедную снедь, и, если она подавала голос, он раз-
драженно обрывал ее: « Что?О чем ты, Господи!» - и, тяжело
ступая, уходил, непроницаемо замкнутый в свои дела. И ког-
да вселенский заговор торжествовал над ним победу, когда
Господь попускал, чтобы кто-то околпачил его, обвел вокруг
пальца, он катался по полу, молотил пятками по стене и слал
проклятия устранившемуся небу.
В опустевшем без детей маленьком доме Луиза ставила
пластинки Вагнера, блюла чистоту и научилась препирать-
ся сама с собой и даже с кастрюлями и сковородками, когда
скребла их и надраивала, и, если посуда падала, она ее обяза-
тельно выбранит, поднимет с пола и отшлепает по дну, при-
говаривая: «Ах, озорница! Ах, негодница!» А если на ту пору
в доме слоном ходил Баском, то ее единогласные дебаты
перемежались смехом: поникнув над своими кастрюлями,
она разражалась сладким хохотом с исходом в тихий вопль,
потом сокрушенно крутила головой и снова принималась
смеяться, а спросите, чему она смеется, - сказать ей будет
нечего.
63

Конечно, ей в голову не приходило, что Баском у себя по-
перхнется собственной тирадой, когда однажды вечером,
подкрутив патефон, она поставила «Полет Валькирий» в ис-
полнении Филадельфийского симфонического оркестра.
Оправившись от первого потрясения, взбешенный Баском
ринулся к злонамеренному аппарату, который ладно бы себе
играл, но ведь побивал его громкостью. Он с разбегу застыл,
мгновенно оценив ситуацию: что рядом с аппаратом стоит
Луиза, что она прыскает со смеху, разрешаясь вопливым
клохтаньем и хитро посматривая в его сторону. И что в руке
у нее большой разделочный нож. Заорав, он бросился к себе
в комнату, заперся на ключ, он истошным голосом кричал:
«Мама! Мама! Защити!»
Это происшествие чрезвычайно развеселило Луизу. Сно-
ва и снова ставила она эту пластинку, всякий раз давясь от
смеха и визгливо клохтая. Она буквально лопалась от смеха.
Когда наутро Баском тихомолком ушел на службу, Луиза
направилась к зеркалу. Она долго вглядывалась в себя, потом
сказала:
- Не хватает, чтобы я сошла с ума.
В пятьдесят лет у нее было бескровное, по-птичьи зао-
стрившееся лицо, под ясными глазами в покрасневших ве-
ках набухли мешки; абсолютно седая голова; все ее аккурат-
ное личико густо заштриховано морщинками. «Не хватает,
чтобы я сошла с ума», - сказала она себе и стала изучать пси-
хологию.
По мере их появления она прочла все труды Уильяма
Джеймса и профессора Уильяма Макдугалла. Подписалась
на несколько журналов, сама написала книгу. Но издатели
забраковали ее «Хирургию психоанализа».
- Я забежала вперед на целое столетие, - объяснила она
одной из дочерей.
Ее жизнь исполнилась смысла. Ей далась в руки панацея:
вскоре она убедила себя, что принадлежит к считанным еди-
ницам абсолютно нормальных людей и что Баском в полной
мере безумен.
Но нет-нет и воскресали старая обида и недоумение, -
даже сейчас! - и нет-нет она с горьким сожалением вспоми-
64

нала и его поглощенность ею, и даже его умопомрачение от
ревности.
Она тогда сказала истинную правду. Пока на третьем году
брака у них не родился первый ребенок, молодого мужа
осаждали демоны. Впервые в жизни его чудовищный эгоизм
выбился из своей колеи, Баском раскрылся наружу, и окру-
жающий мир повернулся к нему одними углами. Демон об-
ладания, буйствовавший в нем, и убежденность в том, что
предмет обладания не имеет равных себе во всем мире, наве-
ли его на мысль о всеобщем мужском заговоре против него
с целью похитить бесценный предмет. Луиза была хоро-
шенькая, привлекательная, мужчины заглядывались на нее,
и видевший это Баском только что не терял рассудок сразу.
В ту пору он как раз начал пастырское поприще в одном
иллинойском городишке, и когда в самый разгар проповеди
ему случалось увидеть в толпе ее лицо, он мертвенно серел,
сбивался, поникал головой, хватаясь руками за края кафе-
дры, словно его оглоушили; придя в чувство, он будет об-
рывочно мямлить дальше, но дух его уже дергался раненым
зверем, в животе холодело до дурноты, сердце сковывал
отравленный панцирь, и тысяча страшных и глупых подо-
зрений разом ударяла ему в голову. Ни в фантастических до-
мыслах, ни в абсурдных догадках он не знал края, голова его
кишела злой небылью, моментально сбывавшейся: он был
не способен отделить реальный факт от исчадия горячечно-
го воображения и, выдумав что-нибудь, тут же в это верил.
Ну а причина, какая-то причина была у этого безумия?
Он ее не знал, хотя безумие свое сознавал. Как отравлен-
ный чувствует толчковое движение яда в жилах, так он в по-
койную минуту ощущал набухающие безумием капилляры
мозга и волокнистую плоть. Разум противился, рассудок от-
метал - и все-таки безумие завладело им. Затравленный, ис-
терзанный безумием, кляня все на свете, он сбегал в ночные
улицы, он гулко вышагивал по ним, громадными ручищами
облапив бока, и, если темнота взрывалась охотом, если из
звуков складывались местоимения «он» и «она», он уверял
себя, что говорят о нем и его жене и, может, еще о соперни-
ке, и, обернувшись к говорившим, осыпал их проклятьями.
Весь мир, казалось ему, весь город заняты исключительно
J Зарубежные дела 65

им и его женой; мир полнился неприязнью и гнусными
перешептываниями, и он сознавал себя жертвой мужского
сговора, последним дураком и всеобщим посмешищем; в по-
давленном настроении, с вымученной улыбкой представал
он своей пастве, ловил их взгляды, сам смотрел врасплох,
надеясь выявить прячущуюся насмешку, тайное злорадство
и просто свидетельство того, что подоплека его мучений,
бесчестье его ума и сердца, скверный запах его тайны им
известны.
И он растравлял себя мыслью, что никакой тайны уже
нет, что он, как младенец, ничем не прикрыт, что каждым
словом и поступком он выдает свое горе, и порой на людях
его корежило от стыда, ему хотелось закрыть лицо руками.
Стыд наваливался свинцовой тучей: жгло ли его сознание
бесчестья или испепелял страх, что над ним, дураком и ро-
гоносцем, глумится весь мир, - все одно это был стыд.
С неоглядного вечного неба выпали гигантские призраки
страха и свирепства и караульно нависли над ним, сквозь их
мглистую пелену кроваво стыли зимние огоньки затерян-
ных поселков; никогда, думалось ему, не вернутся на землю
радость и доверие, никогда не выветрятся из головы при-
зраки смерти и безумия, и поскольку веру в Бога он утратил,
он рвался обрести хоть какую веру в человека, ему грезилось
нечто патриархальное, эдакий всемогущий и мудрый ста-
рец, которому можно открыть изнемогавшее сердце, и, мо-
жет статься, он научит уму-разуму, подаст исцеление от губи-
тельной хвори.
Он не обрел этой подмоги, он сам отлично понимал, что
нужного ему целителя и духовника не существует в природе;
он был в тупике, не было никакой возможности облегчить
изболевшуюся душу, он полной мерой испил человеческого
одиночества. Он не стал умножать свое бесчестье, разделив
его с женой, и вообще за рассудком был догляд, и в самые
провальные, больные часы здоровый инстинкт судил пра-
вильно, безумие называл безумием.
И вдруг оно отпустило его. Когда жизнь стала неперено-
симой мукой, безумие отпустило его. Оно спало с него, как
опадает гудящее пламя, пожрав топливо, и скука, безразли-
чие и чувство завершенности овладели им; измучив женщи-
66

ну, сбив ее с толку, он зажил своей, отдельной и непроницае-
мой жизнью, в которой будут новые почины, новые места
и замыслы и где ему будет совершенно не до нее.
Глядя сейчас на старика, я словно держался за нить в про-
шлое. Заговори он, думалось мне, и живое прошлое, голоса
пропавших людей, боль, гордость, безумие и отчаяние, мил-
лионы картин и лиц из жизни, легшей в землю, - все, чему
старики бывают свидетелями на своем веку, - все это откро-
ется мне, вручится как бесценный дар, ибо это наследие мо-
лодняку от старших, исполнивших свое земное назначение.
Моя алчность была сродни памяти: заговори он, думал я,
и голод утолится.
На какое-то мгновение мне привиделись лики времени,
проступившие сквозь мрак, переступившие через порог
приоткрывшейся памяти, - лица ушедших американцев, их
житейская сумятица и с дюжины кафедр воспламеняющий
их Баском; истерзанный любовью и безумием, он шагает по
американским улицам, бредет колеистыми дорогами, в тем-
ноте бормоча что-то и сжимая костлявые кулаки, - тащится
под необъятным и суровым небом, мыкается по континенту
худущая, скрюченная фигура. Свет упал на его лицо, и тьма
накрыла его; шел пустынник, современник котелков и тур-
нюров, ровесник сумрачных воспоминаний, заложник вре-
мени, сомкнувшего вежды, - времени даже более древнего,
чем саксонские таны и рыцарские погремушки.
Так что же, все это ушло?
- Давно все это было, - сказал старик.
Помучь, еще помучь меня, Бостон; слетевший лист, раз-
ломившееся облако. Любовь - ее голос не звучал ли в той
пустыне?
-Давно... Как долго я живу. Сколько всего перевидал.
Сколько мог бы тебе порассказать, - надорванно прого-
ворил дядя, устало и равнодушно. Его глаза глядели тускло
и мертво, он увял и сразу постарел.
И тут мне представилась поразительная картина, она го-
дами потом тревожила мое воображение. Я видел: за кру-
глым обеденным столом тесно сидят старики и старухи,
очень старые, старше дяди; у них хрупкие, фарфоровые
67

лица, прозрачные и бесполые, почти неразличимые между
собой. В молодости эти люди знали друг друга. Мужчины
пьянствовали, воевали, распутничали, ненавидели друг дру-
га, любили женщин. Иных снедали никчемный страх и за-
висть, обычные у молодых людей: наедине с собой они ку-
сали губы, лиловели лицом, ожесточались сердцем; их глаза
горели звериной злобой к ближнему; они проклинали чужой
успех, радовались чужой неудаче, ликовали, прослышав или
узнав из газет, что кто-то больно задет, унижен, сокрушен.
Они боялись раскрыть свое сердце, облегчить его - боялись,
что близкие высмеют их; в разговоре они были осмотри-
тельны, язвительны и высокомерны. Чувство и убеждение
они ставили ни во что и говорили только заведомую ложь.
Зато ночью, под завывание ветра, они разносили по темным
дорогам любострастные клики, трубили радостно, победно
и сильно; снежным запахом дразнил плотневший, подобрав-
шийся ночной воздух, потом снег шел, тихо сеясь в окна,
скрадывая шорохом земные шаги, и надувал им в сердце
угрюмую гордыню, холодил кровь обещанием чуда. Потай-
ных желаний и грез у каждого была тысяча; каждому хоте-
лось богатства, власти, славы и любви; каждый казался себе
незаурядным, безупречным, талантливым; каждый страшил-
ся и заранее ненавидел соперника в делах и в любви; собрав-
шись вместе, они испепеляли друг друга взглядами, задира-
лись, ревниво стерегли своих женщин, спиной чуя врага,
особо красавчика с закружившейся от успехов головой купи-
дона на белой спермацетовой шее.
Молодыми они страдали и боролись, эти старики, а сей-
час все умерло в них; они мягко, вяло, еле заметно улыба-
ются, переговариваются тихими голосами, поднимают друг
на друга глаза, в которых угасли желание, враждебность
и страсть.
На пергаментных костлявых задах с ними сидели их ста-
рухи. Давно позади горечь и восторг юности с ее безрассуд-
ством, надеждами, горячкой крови и терзаниями, и томит
и пугает их только дряхлый возраст и смерть. Эта - верная
жена и плодовитая мать; эта - ненасытная прелюбодейка,
сглотнувшая дюжину любовников, и тут же ее рогоносец-
муж, оравший пронзенным зверем, когда впервые застал ее
68

с другим; вот и этот другой; а этому мужу разоблачение не-
верной жены доставило болезненно-приятную растраву, он
упивался этим чувством, побуждал жену к новым изменам,
вымогал у нее презрение - в болячке была теперь вся его
жизнь; и вот они все одряхлели и высохли и обрели сход-
ство со старинным фарфором. Обращая друг к другу привет-
ливые опалые лица, они смотрели глазами, отвыкшими не-
навидеть и любить, желать и мучиться; они тихо пересмеи-
вались, вспоминая сущую ерунду.
Им уже не хотелось выделиться, быть первыми; их не ко-
лотило исступление и не терзала ревность; в них не было
ненависти к соперникам; не было желания славы; работа
потеряла для них интерес, они ничего не ждали для себя;
не блуждали в потемках и не исхлестывали в кровь пальцы
о стену; не корчились от стыда на своих постелях, не про-
клинали злосчастные и скорбные дни, не рвали простыни
пляшущими пальцами. Может, заодно у них отнялся язык?
Отшибло память?
Почему старики молчат? Ведь им довелось знать боль,
смерть и безумие, а они ведут занудные разговоры. Им дове-
лось видеть пустыню, одичавший край, кровь убитых, ухо-
дившую в безответную землю, - ее и свою пролитую кровь
они видели воочию. Куда же они девались - страсть, боль,
гордость и миллионами искр играющая жизнь? Неужели все
ушло? Неужели они все лишились языка? И мне почудилось
какое-то коварство в их взглядах, недобрый замысел, словно
они знали, как избавить нас от печалей и заблуждений, но
молчаливо договорились не выдавать свою тайну. А может,
они не со зла, а из-за своей спячки, от скуки и безразличия?
Может, они потому не говорят, что не могут ничего сказать?
И даже память умерла в них? Да. Слова подступали к горлу,
но язык был мертв. Прошлое для них умерло, и в наши под-
ставленные руки они высыпали горсть праха и тлена.
Сухие кости, горький прах? Пустыня с признаками жиз-
ни, тихий исход? Бесплодная земля?
И ничьи губы не шевелились в той пустыне? Ничьи глаза
не высматривали с утеса бредущего к дому рыбака? И у реки -
ничье сердце не опалялось любовью или ненавистью? Или
69

хоть здесь, над зарывшимся в песок ветхим колесом с про-
ржавевшей ступицей, над этими черепами - лошадиным
и женским? Разве тут не любили?
Разве по миллиону улиц не постукивали одинокие шаги,
в мешке из стали и камня не вскрикивало сердце звонко
и страшно, не маялся в железном обруче мозг, мыкавший-
ся по ущельям? Неужели на этой необъятной и нелюдимой
земле только и было дела, что расти, созревать и выбрасы-
вать семя? А не уходить в леса, не топтать пустынный песок?
И в миллион луженых глоток требовать жратвы? Неужели
только это? Неужели нужно было родиться и двадцать тысяч
дней только надрывать глотку? А любовь?! Ее голос не вопи-
ял в этой пустыне?
Как бы не так. Вот куст сирени, под ним любовники; поо-
даль шумит лавровая рощица.
Мне вдруг подумалось, что если я возложу на дядю руку,
если вложу пальцы в его ладонь, моя сила и молодость пере-
дадутся ему и я смогу разжечь его память живительным ог-
нем, заставлю его старое сердце хоть часок пожить заодно
с моим, молодым и сильным; заставлю его разговориться.
Я рвался к разговору, какого до меня никто ни с кем не
вел, неслыханные вещи надо было сказать самому и услы-
шать от него. Я рвался узнать, чем была его молодость по-
мимо ненастья, за вычетом бедности, одиночества и отчая-
ния. Все-таки ему исполнилось десять лет, когда кончилась
война, при нем, бесславно поднимая пыль, разбредались
по домам мужчины, что-то свое говорили за порогом, и не
одно лето отполыхало при нем, не одно облако бросило бе-
гущую тень на густую луговую зелень, и не единственный
раз сморщился на ветке последний лист; и пусть давно,
очень давно, но ведь он слышал потерянные, упавшие голо-
са на Юге, и другие, ровные и будничные голоса ушедших
людей, и миллион шагов, отзвучавших на улицах жизни, -
он их тоже слышал. Он еще застал сумрачное, ханжеское
время, канувшее куда и все, застал гром колес и копыт по
булыжнику, знал, какого цвета горячая кровь; дикость, го-
лод, страх - он это знал.
Неужели память обо всем этом ушла?
70

Я легонько тронул его, положил руку на плечо - он не ше-
вельнулся. Из минувшего, из заглохшего и безъязыкого про-
шлого он шелестнул: «Как давно...»
Тогда я встал и, оставив его одного, вышел на улицу, а там
пел и ластился воздух, туманно клубился миллионноногий
мужской рой, прелестные женщины и девушки шли как во-
плотившаяся музыка, там были море, мир, город, сильный,
гордый и горластый, там все голоса времени сливались в еди-
ное звучание - то ли это песнь, то ли моление, то ли боевой
клич. И я победителем раздавил сомнение, как змею: я вос-
соединился с миром, стал его частицей - и мир стал моим;
тысячу раз опустошенный и истребленный, я тысячу раз на-
полнюсь и восстановлюсь; жизнь и смерть будут сбываться,
как прилив и отлив; порожний, я не засохну от скуки - я на
всю жизнь заряжен бодрящей радостью. Безъязыкое стра-
дание, ненасытный голод, безвыходное положение, неуто-
лимое желание - мне такое не грозит, я чувствовал прилив
радостной уверенности, все мне казалось по силам - и я вы-
крикнул:
- Мое! Все будет мое!
1932

Фрэнсис Скотт Фицджеральд
Ледяной дворец
I
Дом был облит золотистой охрою, словно декоративная
ваза, и редкие пятачки тени давали особенно почувствовать
напор затопляющего света. Дома ближайших соседей, Бат-
теруортов и Ларкинов, прятались за высокими раскидисты-
ми деревьями, а дом Хэпперов стоял на самом солнцепеке
и целый день с добродушным терпением караулил пыльную
дорогу. Место действия - Тарлтон, в самом южном углу шта-
та Джорджия, время - сентябрь, полдень.
Сверху, из спальни, опустив на подоконник подбородок,
девятнадцатилетняя Салли Кэррол Хэппер наблюдала за
стареньким «фордом» Кларка Дарроу, свернувшим к их
дому. Автомобиль дышал жаром, солнце и мотор нещадно
накалили его металлические части, и сам Кларк Дарроу, со
страдальчески-напряженным выражением оцепеневший за
рулем, ощущал себя частью механизма, и притом весьма не-
надежной. Под протестующий скрежет колес он осторожно
переехал присыпанную пылью наезженную колею, потом,
ожесточившись лицом, до отказа вывернул баранку и в це-
лости доставил себя и автомобиль почти к порогу дома. Мо-
тор издал жалобное агонизирующее бормотание, наступила
тишина, и воздух разрезал резкий свист.
Сонными глазами смотрела вниз Салли Кэррол. Ей захоте-
лось зевнуть, но для этого требовалось поднять голову, и, по-
давив зевок, она продолжала молча созерцать автомобиль,
между тем как его владелец, застыв в картинно-скучающей
позе, ждал ответа. В следующую минуту новый свист прон-
зил пыльное безмолвие.
72

- Доброе утро.
Кларк ужом потянулся из кабины и скосил глаза на окно:
- Утро ты уже проспала, Салли Кэррол.
- Правда?
- Что делаешь?
- Яблоко ем.
- Поехали купаться?
- Можно.
- Тогда, может быть, поторопишься?
- Может быть.
Салли Кэррол глубоко вздохнула и с великой неохотой
поднялась с пола, где остались следы ее занятий - обкусан-
ное яблоко и раскрашенные для сестренки бумажные куклы.
Она подошла к зеркалу, не спеша и с удовольствием полю-
бовалась на свое приветливое отражение, мазнула помадой
губы, припудрила нос и накрыла коротко стриженную русую
голову соломенной шляпкой с розочками. Под ноги ей по-
пало блюдце с водой от красок, она чертыхнулась, но при-
бирать не стала и вышла из комнаты.
- Как дела, Кларк? - спросила она минуту спустя, ловко
перепорхнув через бортик кабины.
- Превосходно, Салли Кэррол.
- Куда мы едем?
- На пруд к Уолли. Я обещал Мэрилин заехать за ней и Джо
Юингом.
Кларк был смуглый, поджарый, немного сутулился при
ходьбе. У него был колючий взгляд и довольно неприветли-
вое лицо, пока он не улыбнется, а улыбался он светло и ча-
сто. Кларк имел «доход», которого ему едва хватало на себя
и на бензин, и, окончив технический колледж своего штата,
он третий год сонно слонялся по мирным улочкам родного
городка, делясь планами, как выгоднее поместить свой ка-
питал.
Убивать время оказалось совсем не трудным делом; пре-
красно поднималась молодая девичья поросль, и всех ярче
Цвела необыкновенная Салли Кэррол; подруг не приходи-
лось упрашивать съездить купаться, сходить на танцы, по-
амурничать душистыми летними вечерами, и Кларка они
все буквально обожали. От пресыщенности женским обще-
73

ством спасали приятели, которые собирались в самом ско-
ром времени заняться делом, а пока были всегда не прочь
составить компанию в гольф или бильярд, посидеть за квар-
той пшеничной. Время от времени кто-нибудь из них перед
отъездом в Нью-Йорк, Филадельфию или Питтсбург делал
прощальный обход друзей, но основную массу навсегда за-
сасывал этот рай, где небо навевало грезы, сумерки высы-
пали светляков, на ярмарках шумели негры и, главное, где
водились такие нежные, с мелодичными голосами девушки,
прошедшие бесплатную школу семейных преданий.
«Форд» завелся, закипая от раздражения, и Кларк и Сал-
ли Кэррол, поднимая пыль, с треском пронеслись по Вэли-
авеню и выкатились на мостовую Джефферсон-стрит; ми-
новав редкую россыпь особняков на поверженной в сон
Миллисент-плейс, дорога устремилась в центр города. Здесь
уже ехать было небезопасно - самое людное время; прохо-
жие беспечно толклись на мостовой, с черепашьей скоро-
стью тянувшийся трамвай гнал перед собой протяжно мы-
чавшее стадо; казалось, и магазины вот-вот сморит глубокий
сон - так откровенно зевали их двери и щурились от света
витрины.
- Салли Кэррол, - подал голос Кларк, - это правда, что ты
помолвлена?
Она быстро взглянула на него.
- Кто тебе сказал?
- Значит, правда?
- Ничего себе вопрос!
- Одна знакомая сказала, что ты помолвлена с янки, с ко-
торым познакомилась прошлым летом в Ашвилле.
Салли Кэррол вздохнула.
- Не город, а старая сплетница.
- Не выходи за янки, Салли Кэррол. Что мы без тебя бу-
дем делать?
Салли Кэррол минуту помолчала.
- За кого же прикажешь выходить? - спросила она.
- Предлагаю свои услуги.
- Милый, - развеселилась она, - где тебе содержать еще
и жену? И потом, я слишком хорошо тебя знаю, я не смогу
влюбиться в тебя.
74

- Это не причина, чтобы выходить за янки, - настаивал
Кларк.
- А если я его люблю?
Он покачал головой.
- Это невозможно. Он не нашей породы.
Автомобиль стал перед широко раскинувшимся ветхим
домом, и разговор прервался. На пороге появились Мэри-
лин Уэйд и Джо Юинг.
- Здравствуй, Салли Кэррол!
- Привет!
- Как жизнь?
- Салли Кэррол, - спросила Мэрилин, когда машина тро-
нулась, - ты помолвлена?
- Господи, откуда это все пошло? Хоть не смотри на муж-
чину - сразу весь город объявит женихом и невестой.
Зацепив взглядом гайку над дребезжавшим ветровым сте-
клом, Кларк неотрывно глядел вперед.
- Салли Кэррол, - с неожиданным чувством спросил он, -
ты что, не любишь нас?
-Кого?
- Ну, всех нас?
- Ты сам знаешь, Кларк, что я вас люблю. Я всех здесь обо-
жаю.
- Тогда зачем выходить замуж за янки?
- Не знаю, Кларк. Я еще ничего не решила... только мне
хочется поездить, посмотреть людей. Я хочу развиваться,
увидеть настоящую жизнь.
- Что-то я не пойму.
- Я вас всех люблю, Кларк, - и тебя, и Джо, и Бена Эррота,
но у вас впереди...
- Одни неудачи, что ли?
- Да. Я даже не про деньги говорю, в вас вообще есть что-
то незадачливое, грустное... не могу я тебе объяснить.
- И все потому, что мы остаемся в Тарлтоне?
- Конечно, Кларк, и еще потому, что вам здесь нравится, что
вы ничего не хотите менять, не хотите думать, стремиться.
Он кивнул, и она сжала его руку.
- Я бы и не хотела видеть тебя другим, Кларк, - мягко вы-
говорила она. - Ты очень славный. Я никогда не перестану
75

любить все, из-за чего ты пропадаешь, - что ты живешь вче-
рашним днем и вообще коптишь небо, что ты такой безала-
берный и добрый.
- И все равно уезжаешь?
- Да, потому что я никогда не смогла бы выйти за тебя за-
муж. Никто не займет твоего места в моем сердце, но если
я здесь останусь, я не буду знать покоя. У меня будет такое
чувство, словно я заживо себя схоронила. Понимаешь, во
мне две души. Ты любишь ту, которая все время спит; а на
другую нет угомона, из-за нее я бываю как сумасшедшая. И в
других краях она может мне пригодиться, она будет при мне
и тогда, когда я утрачу свою красоту.
Порыв прошел, она оборвала себя и, сразу загрустив,
вздохнула:
- Да что говорить...
Медленно опустив голову на спинку сиденья, она под-
ставила пахучему ветерку полуприкрытые ресницами глаза
и растрепавшиеся стриженые волосы. Они уже выехали из
города, с обеих сторон их обступало изумрудное буйство
кустарников и травы, высокие деревья осеняли дорогу ми-
лосердной крапчатой тенью. По пути попадались убогие
негритянские хижины с обязательным седым стариком,
курившим кукурузную трубку на порожке, и стайкой полуго-
лых негритят, прогуливавших по некошеной траве перед до-
мом своих растерзанных кукол. Вдалеке, изнемогая, лежали
хлопковые поля, и даже работники казались бесплотными
тенями, которые сошлись не поработать, а кое-как испол-
нить некий обряд, издревле принятый здесь в эту пору. И все
это сонное царство, эти деревья, лачуги и мутные реки за-
топлял зной, который был не наказанием, а милостью неба,
одарявшего землю материнским теплом.
- Приехали, Салли Кэррол!
- Ребенок спит без задних ног.
- Отмучилась, бедняжка, лень ее сгубила.
- Вода, Салли Кэррол! Холодненькая!
Она открыла сонные глаза.
- Надо же, - улыбнувшись, пробормотала она.
76

//
В ноябре из своего северного города приехал на четыре
дня Гарри Беллами - высокий, широкоплечий, энергичный.
В его планах было решить вопрос, остававшийся открытым
с лета, со времени их встречи в Ашвилле. И вопрос решился
быстро - хватило нескольких безмятежных полуденных ча-
сов и вечера у жаркого камина. Гарри Беллами подходил ей
по всем статьям, не говоря уже о том, что она его любила, то
есть предназначенной для этого стороной ее души он завла-
дел всецело. А в душе Салли Кэррол всему было свое место.
Перед его отъездом они под вечер пошли гулять, и она по-
чувствовала, как ноги сами ведут ее любимым маршрутом -
на кладбище. Ласковое закатное солнце серебрило камни,
золотило зелень, и у железных ворот она в нерешительно-
сти остановилась.
- Ты не меланхолик, Гарри? - со слабой улыбкой спросила
она.
- Упаси Бог!
- Тогда пойдем. Некоторые кладбищ не любят, а мне нра-
вится.
Они прошли в ворота и по дорожке углубились в волни-
стую долину могил; пятидесятые годы лежали пепельно-
серые, неприбранные; семидесятые щеголяли причудливой
лепкой цветов и урн; девяностые поражали воображение
страховидной красотой - на каменных подушках тяжелым
сном спали упитанные мраморные херувимы, свисали гир-
лянды безымянных гранитных цветов. Кое-где у холмиков
стояли на коленях женщины с живыми цветами в руках,
большинство же могил оставались непотревоженными,
и прелые листья на них источали аромат забвения.
Они поднялись на вершину холма и подошли к высокому
круглому могильному столбику, испещренному пятнами сы-
рости и наполовину скрытому вьющимся кустарником.
- «Марджори Ли, - прочитала она. - Тысяча восемьсот
сорок четыре - тысяча восемьсот семьдесят три». Подумать
только! Умерла в двадцать девять лет. Милая Марджори Ли.
Ты ее представляешь себе, Гарри?
~ Да, Салли Кэррол.
77

Ее рука скользнула в его ладонь.
- Мне кажется, она была брюнетка, вплетала в волосы
ленту и носила пышные юбки небесно-голубого или темно-
розового цвета.
-Да.
- Какая она была душенька, Гарри! Так и видишь, как она
стоит на террасе с колоннами, встречая гостей. Наверное,
многие мужчины надеялись после войны найти с ней свое
счастье. Только был ли такой счастливец?
Он склонился ближе, всматриваясь в надпись на камне.
- Про мужа ничего нет.
- Разумеется, так гораздо лучше. Просто «Марджори Ли»
и эти красноречивые цифры.
Она приникла к нему, и у него перехватило в горле, когда
ее золотые волосы коснулись его щеки.
- Правда, ты видишь ее как живую, Гарри?
- Вижу, - мягко согласился он. - Я вижу ее твоими чудесны-
ми глазами. Ты прекрасна сейчас, и, значит, она тоже была
такая.
Притихшие, они стояли совсем рядом, и он чувствовал,
как слегка вздрагивают ее плечи. Набегал порывистый вете-
рок, трепал мягкие поля ее шляпы.
- Пойдем туда.
Она указала на противоположный склон холма с широкой
луговиной, где на зеленом ковре побатальонно, в затылок
выстроились бесконечные ряды серовато-белых крестов.
- Это конфедераты, - пояснила Салли Кэррол. Они шли
и читали надписи - там были только имена и годы жизни,
а иногда вообще ничего нельзя было разобрать.
- Последний ряд - вон тот - самый грустный, там на каж-
дом кресте только год смерти и надпись: «Неизвестный».
Она взглянула на него полными слез глазами:
- Не могу тебе объяснить, какое это все настоящее для
меня.
- Мне очень нравится, что ты так относишься к этому.
- При чем здесь я? Это все они, вся эта старина, которую
я пыталась сохранить в себе живой. Они были люди как
люди, самые обыкновенные, если о них написали «неизвест-
ный»; но они отдали свои жизни за самое прекрасное на све-
78

те - за обреченный Юг. Понимаешь, - голос ее дрожал, и в
глазах стояли слезы, - люди не могут жить без мечты, вот
и я росла с нашей, здешней мечтой. Это было очень легко -
ведь то, что умерло, уже никогда не разочарует нас. Я просто
тянулась быть похожей на них; все это уходит, глохнет, как
розы в запущенном саду, только и осталось, что проблески
рыцарства у некоторых наших мальчиков, истории, кото-
рые мне рассказывал сосед-конфедерат, и десяток стариков
негров. Ах, Гарри, в этом что-то было, было! Я никогда не
сумею объяснить тебе этого, но это так.
- Я все понимаю, - снова заверил он ее.
Салли Кэррол улыбнулась и вытерла слезы кончиком
платка, торчавшего из его нагрудного кармашка.
- Милый, ты не расстроился? Мне здесь хорошо, даже
если я плачу, у меня словно прибавляется сил.
Держась за руки, они медленно побрели прочь. Выбрав
траву помягче, она потянула его вниз, и они уселись рядыш-
ком, прислонясь к развалинам низкой ограды.
- Скорее бы эти три старушки исчезли, - посетовал он. -
Я хочу тебя поцеловать, Салли Кэррол.
-И я.
Они едва дождались, когда три согбенные фигуры скро-
ются из виду, и она поцеловала его, и поцелуй длился веч-
ность, поглотившую горе ее и радость и небо над головой.
Потом они медленно возвращались, по углам сумерки уже
затевали с последним светом ленивую партию в шашки.
- Ты приедешь к середине января, - говорил он, - и про-
будешь у нас хотя бы месяц. Не пожалеешь. В это время у нас
зимний карнавал, и если ты никогда не видела настоящего
снега, то буквально попадешь в сказку. Коньки, лыжи, сани,
салазки и всякие факельные шествия на снегоступах. Карна-
вала не было уже несколько лет, так что в этот раз будет что-
нибудь потрясающее.
- А я не буду мерзнуть, Гарри? - спросила она.
- Конечно нет. Нос у тебя, может, и замерзнет, но чтобы
зуб на зуб не попадал - это нет. Мороз у нас крепкий, сухой.
- Я, наверное, тепличное растение. Мне никогда не нра-
вился холод.
С минуту оба шли молча.
79

- Салли Кэррол, - спросил он, медленно выговаривая сло-
ва, - что ты скажешь насчет... марта?
- Скажу, что я тебя люблю.
- Значит, в марте?
- В марте, Гарри.
///
Ночью в вагоне было очень холодно. Она вызывала про-
водника, просила еще одно одеяло, но лишних не было, и,
сжавшись калачиком, она дрожала под сложенным вдвое
одеялом, пытаясь поспать хотя бы несколько часов. Ей хоте-
лось выглядеть утром получше.
Она поднялась в шесть, неловко натянула остывшую одеж-
ду и, покачиваясь на нетвердом полу, направилась в ресторан
выпить чашку кофе. В тамбуры надуло снега, пол покрылся
скользкой наледью. Мороз удивительная вещь, он проникал
всюду. При выдохе с губ отлетало облачко пара, и она немно-
го подышала просто так, из интереса. В ресторане она через
окно разглядывала белые холмы и долины, одинокие сосны,
держащие в зеленых лапах холодное снежное яство. Порою
мимо пролетала одинокая ферма, невзрачная, промерзшая,
затерянная в белесой пустыне; и каждый раз у нее по телу
пробегали мурашки от сострадания к людям, до весны заму-
рованным в своих углах.
Пробираясь из ресторана в свой вагон, она ощутила вне-
запный прилив сил и решила, что это, верно, и есть тот бо-
дрящий воздух, о котором говорил Гарри. Вот он какой, Се-
вер, и теперь это тоже ее родина.
Дуй, ветер, крепчай,
Мои паруса надувай, -
распираемая восторгом, пропела она.
- Что вы сказали? - вежливо осведомился проводник.
- Попросила почистить пальто.
Телеграфные провода теперь побежали парами, сбоку лег-
ли две колеи, потом их стало три, четыре; потянулись дома
80

с убеленными крышами, мелькнул трамвай с наглухо замерз-
шими стеклами, улицы, перекрестки. Город.
Растерянно ступила она под своды выстуженного вокзала
и увидела торопившиеся навстречу три фигуры в мехах.
- Вот она!
- Салли Кэррол!
Салли Кэррол опустила чемодан:
- Привет!
Смутно знакомое, холодное, как ледышка, лицо наклоня-
ется к ней, целует; встречающие окружают ее, словно куриль-
щики выдыхая клубы пара, трясут руку. С Гарри пришли его
брат Гордон, коренастый тридцатилетний бодрячок, неис-
кусная и уже потускневшая копия Гарри, и его жена Майра,
анемичная блондинка в меховом шлеме. Салли Кэррол сразу
почудилось в ней что-то скандинавское. Радушный шофер
завладел ее чемоданом, Майра вяло и невнимательно радо-
валась встрече, и, бестолково шумя, компания вывалилась
на улицу.
Машина колесила по лабиринту занесенных снегом улиц,
где хозяйничали мальчишки, цепляя салазки к фургонам
и автомобилям.
- Глядите! - закричала Салли Кэррол. - Я тоже хочу. Это
можно устроить, Гарри?
-Детская забава. Можно, конечно...
- А как было бы здорово, - огорчилась она. На бело-
снежном ковре просторно расположился деревянный дом,
и здесь, в родных пенатах Гарри, ее представили крупному се-
довласому господину, который ей сразу понравился, и даме,
похожей на яйцо и удостоившей ее поцелуем. Целый час сто-
ял невообразимый переполох, смешавший в одну неразбери-
ху обрывки фраз, горячую ванну, яичницу с беконом и чув-
ство общей смущенности. Наконец они с Гарри уединились
в библиотеке, и она призналась, что ей хочется курить.
В просторной комнате с изображением Мадонны над ка-
мином вдоль стен протянулись ряды книг, мерцавших и го-
ревших золотым тиснением на рубиновых корешках. На
спинки кресел были наброшены кружевные салфеточки под
голову, стояла вполне удобная софа, книги - пусть не все -
явно побывали в руках, и Салли Кэррол вдруг мысленно уви-
81

дела их бестолковую старенькую библиотеку - отцовы меди-
цинские фолианты, портреты трех ее двоюродных дедушек
в простенках и старый диван, который уже полсотни лет не
перетягивали, но как сладко мечталось на нем. В этой ком-
нате поражало то, что в ней не было ни хорошо, ни плохо.
Просто выставка дорогих вещей не старше пятнадцати лет.
- Ну, как тебе у нас? - нетерпеливо спросил Гарри. - Не-
привычно? Не разочаровалась еще?
- В тебе - нет, Гарри, - тихо обронила она и протянула ему
руки.
Мельком поцеловав ее, он снова воззвал к проявлению
восторгов.
- А сам город, город тебе нравится? Воздух какой здоро-
вый!
- Гарри, - рассмеялась она, - дай мне оглядеться. Не тре-
буй от меня всего сразу.
Затянувшись сигаретой, она облегченно передохнула.
- Я хочу кое о чем попросить тебя, - смущаясь, заговорил
он. - Для вас, южан, вся жизнь упирается в семью, в тради-
ции, и я не говорю, что это плохо, только у нас все немного
иначе. Понимаешь, многое из того, что ты увидишь, понача-
лу покажется тебе даже вульгарным, но ты не должна забы-
вать, что у нашего города на веку всего три поколения. У нас
у каждого есть отец, а половина города может похвастаться
дедушками, но дальше наша родословная обрывается.
- Понятно, - проронила она.
- Город основали наши деды, и чем только не приходи-
лось им тогда заниматься. Есть, например, одна дама, сейчас
она своего рода законодательница общества, - так ее отец
был мусорщиком... Всякое бывало.
- Погоди, - озадаченно сказала Салли Кэррол, - ты бо-
ишься, что я стану судить людей?
- Да нет же, - поспешил сказать он, - я и сам нисколько не
стыжусь их. Понимаешь... тут прошлым летом гостила одна
девушка, тоже с Юга, и что-то она ляпнула некстати... и я ре-
шил тебя предупредить.
Салли Кэррол вся вспыхнула от возмущения, словно ее ни
за что ни про что отшлепали, но Гарри, видимо, счел пред-
мет исчерпанным, с воодушевлением переменив тему.
82

- У нас сейчас затевают карнавал. Впервые за десять лет.
Строят настоящий ледяной дворец, такого с восемьдесят пя-
того года не было. Из блоков отборного, прозрачнейшего
льда. Грандиозно!
Встав, она подошла к окну и раздвинула тяжелые ворси-
стые портьеры.
- Гляди! - воскликнула она. - Два малыша лепят снежную
бабу. Может, я выйду им помочь?
- Выдумщица! Лучше поцелуй меня.
С видимой неохотой она отошла от окна.
- Вообще-то климат у вас не очень располагает к поцелу-
ям. Спокойно не посидишь.
- А мы и не будем рассиживаться. Эту неделю я для тебя
освободил, взял отпуск, и сегодня, кстати, мы приглашены
на ужин и танцы.
- Только вот что, Гарри, - призналась она, удобнее устраи-
ваясь у него на коленях, - я наверняка растеряюсь. Я совер-
шенно не представляю, понравится мне там или нет, как ве-
сти себя с людьми, я ничего не знаю. Ты мне должен все-все
подсказывать, милый.
- Подскажу, - мягко пообещал он, - а ты за это скажи, что
тебе у нас хорошо.
- Мне ужасно хорошо, - шепнула она, незаметно оказав-
шись в его объятиях, как она умела это делать. - С тобою мне
везде хорошо, Гарри.
И тогда же, пожалуй впервые за всю жизнь, она почувство-
вала, что сказала чужие слова.
Ужин проходил при свечах, и, хотя Гарри сидел рядом, ей
было неуютно среди мужчин, не закрывавших рта, и разоде-
тых надменных дам.
- Симпатичные люди, правда? - спросил он. - Как на под-
бор. Вон Спад Хаббард, в прошлом году был нападающим
в Принстоне, а тот - Джуни Мортон, он и его рыжий сосед
были в Иеле капитанами хоккейной команды; с Джуни мы
однокашники. Что и говорить, здешние штаты дают миру
лучших спортсменов. Словом, мужской заповедник. Один
Джон Дж. Фишберн чего стоит!
- А он кто? - в душевной простоте спросила Салли Кэррол.
- Не знаешь?
83

- Имя знакомое.
- Король пшеницы всего Северо-Запада, крупнейший фи-
нансист.
Внезапно обрел голос сосед справа:
- Мне кажется, нас забыли познакомить. Роджер Пэттон.
- Салли Кэррол Хэппер, - любезно отозвалась она.
- Это я уже понял. Гарри говорил, что вы приезжаете.
- Вы родственник?
- Нет, я профессор.
- Ой, - рассмеялась она.
- Да, из университета. А вы, значит, с Юга?
- Из Тарлтона, штат Джорджия.
Он ей сразу понравился, у него были ржавого цвета усы
и блекло-голубые глаза, которые смотрели на нее с таким
не подходящим для этого сборища лестным вниманием. За
ужином они поболтали, и она настроилась видаться с ним
и впредь.
После кофе ей представили множество симпатичных мо-
лодых людей, которые церемонно танцевали с нею и пола-
гали естественным, что ни о чем, кроме Гарри, ей говорить
неинтересно.
«Господи Боже, - думала она, - они ведут себя так, слов-
но после помолвки я стала старше их и, чего доброго, могу
наябедничать их мамочкам».
На Юге не только помолвленная девушка, но даже мо-
лодая замужняя женщина могла рассчитывать на такое же
обращение, как семнадцатилетняя девочка на своем пер-
вом бале, - те же комплименты, те же галантные шуточки,
а здесь о такой вольности и думать не смей. Один юноша
начал очень неплохо, отметив глаза Салли Кэррол, якобы
с первой минуты поразившие его воображение, но как же
он перепугался, узнав, что она гостья Беллами и невеста Гар-
ри! Он повел себя так, словно допустил чудовищную бестакт-
ность, стал совершенный сухарь и стушевался при первой
возможности.
Тут очень кстати подвернулся Роджер Пэттон и предло-
жил немного передохнуть.
- Итак? - весело сощурившись, поинтересовался он. - Как
себя чувствует южная Кармен?
84

- Превосходно. А что скажет... Грозный Дэн Макгрю1?
К сожалению, это единственный северянин, которого
я с грехом пополам знаю.
Ответ пришелся ему по вкусу.
- Я - преподаватель литературы, - покаялся он, - и «Гроз-
ный Дэн Макгрю» не входит в мое обязательное чтение.
- Вы здешний?
- Нет, я из Филадельфии. Меня выписали сюда из Гар-
варда преподавать французский. Впрочем, я здесь уже де-
сять лет.
- На девять лет и триста шестьдесят четыре дня больше,
чем я.
- Нравится вам здесь?
- Да-а... Конечно!
- В самом деле?
- А что в этом странного? Разве похоже, что я скучаю?
- Я видел, как минуту назад вы выглянули в окно и пере-
дернули плечами.
- Я фантазерка, - рассмеялась Салли Кэррол. - Дома на
улице так тихо, а здесь за окном метель, и в голову лезут вся-
кие выходцы с того света.
Он понимающе кивнул:
- Раньше бывали на Севере?
- Два лета ездила в Северную Каролину, в Ашвилл.
- Симпатичное общество, правда? - он переключил ее
внимание на ходуном ходившую комнату.
Салли Кэррол вздрогнула. То же самое говорил Гарри!
- Очень приятное! Они собаки.
-Что?!
Она густо покраснела:
- Извините. Я не имела в виду ничего плохого. У меня та-
кая привычка, у меня все люди собаки или кошки, все рав-
но - мужчины, женщины.
- Кто же вы?
- Я кошка. И вы. На Юге почти все мужчины кошки, и ва-
ши девушки на этом вечере - тоже.
- А Гарри кто?
1 Персонаж фольклорных баллад, герой-авантюрист.
85

- Гарри, конечно, собака. Все мужчины, которых я встре-
тила сегодня, более или менее собаки.
- А какой смысл за этим стоит? Собака - это что, своего
рода истовая мужественность в отличие от мягкости?
- Вроде того. Я никогда не задумывалась над этим, мне
достаточно увидеть человека, чтобы понять, собака он или
кошка. Наверное, это все чепуха.
- Не скажите. Это интересно. У меня ведь относительно
этих людей тоже была своя теория. Я полагаю, они обрече-
ны на замерзание.
- Это как?
- В них все яснее проступает что-то скандинавское, иб-
сеновское. Они потихоньку погружаются в мрак, в уныние.
Ведь у нас такие долгие зимы. Вы читали Ибсена?
Она отрицательно покачала головой.
- Так вот, в его героях вы всегда обнаружите какую-то гне-
тущую скованность. Это ограниченные и унылые правед-
ники, для которых наглухо заперт мир безмерной печали
и радости.
- Они не плачут, не смеются?
- Никогда. Вот такая у меня теория. В этих краях живет
не одна тысяча шведов. Я полагаю, их привлекает сюда кли-
мат, для них он почти свой, и постепенно они смешиваются
с местным населением. Сегодня их здесь всего несколько че-
ловек, но худо-бедно четыре наших губернатора были шве-
ды. Я надоел вам?
- Нет, страшно интересно.
- Ваша будущая невестка наполовину шведка. Лично к ней
я отношусь неплохо, но я убежден, что в целом скандинавы
влияют на нас не лучшим образом. Не случайно они держат
первое место в мире по числу самоубийств.
- Зачем же вы живете в таком кошмаре?
- А он мне не опасен. Я живу затворником, и вообще кни-
ги занимают меня больше, чем люди.
- Интересно, что все писатели именно Юг видят в траги-
ческом ореоле. Испанки, жгучие брюнеты, кинжалы, тре-
вожная музыка и прочее.
- Нет, - покачал он головой, - трагедия - удел северных
рас, потому что им не ведомо счастье всласть выплакаться.
86

Салли Кэррол вспомнила свое кладбище. Наверное, смут-
но к ней приходили те же мысли, когда она объясняла, что
ей хорошо на кладбище.
- Итальянцы вроде бы самые веселые люди на свете...
Впрочем, все это скучная материя, - оборвал он себя. - Вы
выходите замуж за прекрасного человека, и это главное.
Он вызвал ее на ответную откровенность.
- Я знаю. Таким, как я, рано или поздно надо на кого-то
опереться, и, мне кажется, в Гарри я могу быть уверена.
- Хотите еще потанцевать? - Поднявшись, он продол-
жал: - Приятно встретить девушку, которая знает, зачем она
выходит замуж. Для очень многих замужество только про-
гулка в романтический финал кинокартины.
Она рассмеялась, он ей необыкновенно нравился. Двумя
часами позже, уже по пути домой, устраиваясь удобно в ма-
шине, она прильнула к Гарри.
- Гарри, - шепнула она, - как хо-лод-но.
- Что ты, моя хорошая, здесь тепло.
- На улице холодно. Ветер как воет!
Она зарылась лицом в его шубу и непроизвольно вздрог-
нула, когда холодные губы коснулись краешка ее уха.
IV
В вихре событий пронеслась первая неделя. Январским
студеным вечером ее, как обещали, прокатили на санях, при-
цепленных к автомобилю. Другой раз, утром, закутанная
в шубу, она каталась на санках с ледяной горы у загородного
клуба; она даже отважилась скатываться на лыжах, расплачи-
ваясь за секунды сладостного парения радостным позором за-
рыться в сугроб. Зимние забавы ей определенно нравились,
исключая прогулку на снегоступах по слепящей равнине, на
которую бледным желточным оком взирало солнце. Но она
скоро поняла, что ей подсовывают детские развлечения, ей
подыгрывают, что весело ей одной, а остальные смеются за
компанию.
Чувство неудобства она начала испытывать уже в семей-
ном кругу Беллами. С мужчинами еще можно было ладить,
87

они ей нравились, особенно среброголовый, выдержанный
мистер Беллами - в него она просто влюбилась, узнав, что
он родом из Кентукки, потому что для нее это была ниточка
из прошлой жизни. Зато к женщинам она чувствовала реши-
тельную неприязнь. Будущая невестка Майра являла собой
унылое воплощение хорошего тона. Ее речь была до такой
степени невыразительна, что Салли Кэррол, избалованная
дома обществом обаятельных и уверенных в себе собесед-
ниц, только что не презирала ее.
«Хорошо, если они красивы, - думала она. - А то и смо-
треть не на что, пустое место. Клуши в павлиньих перьях.
Одни мужчины и делают везде погоду».
Наконец, сама миссис Беллами - ее Салли Кэррол опреде-
ленно не переносила. Первоначальное сходство с яйцом до-
вершили надтреснутый голос и разболтанная осанка - Сал-
ли Кэррол всерьез думала, что миссис Беллами разведет на
полу яичницу, если, не дай бог, упадет. Вдобавок миссис Бел-
лами была как бы символом кровной неприязни города к чу-
жакам. Салли Кэррол она звала «Салли», и ничто не могло
разубедить ее в том, что двойное имя - это вовсе не какое-то
малоинтересное прозвище: для Салли Кэррол это усечение
ее имени казалось такой же непристойностью, как выйти
на люди полуодетой. Она любила свое имя, и от «Салли» ей
делалось тошно. Старуха не одобряла ее короткую стрижку,
и после того первого дня, когда она вошла в библиотеку, сви-
репо принюхиваясь, Салли Кэррол уже ни разу не осмели-
лась покурить внизу.
Среди знакомых мужчин она выделяла только Роджера Пэт-
тона, он часто заглядывал к ним. К Ибсену и печальной судьбе
здешних жителей он более не возвращался, а когда застал ее
на диване за чтением «Пер Гюнта», то рассмеялся и попросил,
выбросить из головы его рассуждения - все это вздор.
Она гостила уже вторую неделю, когда однажды едва не
рассорилась с Гарри. Всему виной, конечно, была его невы-
держанность, хотя непосредственным поводом к конфликту
послужил совершенно посторонний человек, точнее гово-
ря - его невыглаженные брюки.
Глубокими снежными коридорами они возвращались до-
мой, светило солнце, за которым Салли Кэррол признавала
88

здесь чисто символическую роль. По пути им попалась дев-
чушка ни дать ни взять медвежонок - столько на нее было
напялено шерстяных одежек, и Салли Кэррол задохнулась
от наплыва материнских чувств:
- Какая прелесть, Гарри!
-Где?
- Да эта кроха. Ты видел ее рожицу?
- А что в ней особенного?
- Она же красная, как клубничка. Прелестный ребенок!
- У тебя самой почти такой румянец. Здесь все прекрасно
выглядят. Нас выставляют на мороз, едва мы научимся хо-
дить. Изумительный климат!
Она взглянула на него и не нашлась ничего возразить.
У него был отменно здоровый вид, и у его брата тоже. Да она
сама нынче утром обнаружила, что у нее порозовели щеки.
Неожиданное зрелище привлекло их внимание, и они
с минуту оторопело взирали на открывшийся впереди пере-
кресток. Там, согнув ноги в коленях и экстатически уставив-
шись в студеное небо, какой-то человек, видимо, готовил
себя к вознесению. И в следующую же секунду они неудер-
жимо расхохотались, потому что вблизи выяснилось, что их
сбили с толку невообразимые брюки, мешком висевшие на
их владельце.
- Здорово нас провели, - смеялась Салли Кэррол.
- Судя по брюкам, южанин, - подпустил шпильку Гарри.
- Зачем ты так, Гарри?
Ее удивленный взгляд вызвал в нем только раздражение.
- Черт бы их всех взял, этих южан!
Ее глаза сверкнули гневом.
- Не смей о них так говорить!
- Прошу прощения, - ядовито извинился он, - но ты зна-
ешь мое отношение к ним. Это... это выродки, у них ничего
общего со старыми южанами. Они столько времени выезжа-
ли на неграх, что вконец разболтались.
- Придержи язык, Гарри, - резко оборвала она его. - Они
совсем не такие. Пусть даже ленивы - я бы на тебя посмотре-
ла под нашим солнышком! Но они мои настоящие друзья,
и я не желаю, чтобы их всех поливали грязью. Среди них
есть настоящие мужчины.
89

- Видел, знаю. Кто едет к нам на север получать образова-
ние - те еще ничего, но уж таких отпетых лоботрясов, нерях
и грязнуль, как в вашем захолустье, я не видел нигде.
Салли Кэррол сжимала пальцы в перчатках и кусала губы.
- В моем выпуске, - не унимался Гарри, - в Нью-Хейвене,
был один с Юга, мы всё думали - наконец-то сподобились
увидеть настоящего аристократа, а потом оказалось, что он
вовсе не аристократ, а сын предприимчивого северянина,
который у вас в Мобиле прибрал к рукам весь хлопок.
- Южанин никогда не позволит себе так распуститься, как
ты, - сухо отозвалась она.
- Пороху не хватит.
- Или чего-то еще.
- Ты меня прости, Салли Кэррол, но я от тебя самой слы-
шал, что ты никогда не выйдешь замуж за...
- Это совсем другое дело. Я говорила, что вряд ли захочу
связать жизнь с кем-нибудь из моих тарлтонских кавалеров,
но при чем здесь остальные?
Немного прошли молча.
- Пожалуй, я погорячился, Салли Кэррол. Прости меня.
Не отвечая, она кивнула головой. Несколько минут спу-
стя, уже дома, она порывисто обняла его.
- Гарри, - лепетала она сквозь слезы, - давай поженим-
ся на будущей неделе. Я боюсь таких сцен, страшно боюсь.
У нас все было бы по-другому, если бы мы поженились.
Но Гарри еще не отошел, теперь его подогревало созна-
ние своей неправоты.
- Глупость. Мы же договорились - в марте.
У Салли Кэррол сразу высохли глаза, и она вся подобра-
лась:
- Хорошо. Зря я, должно быть, это сказала.
Гарри смягчился:
- Чудачка! Поцелуй меня, и забудем все это.
Но когда в тот же вечер, заключая программу варьете, ор-
кестр грянул «Дикси», Салли Кэррол ощутила такой наплыв
чувств, перед которым померкли все дневные переживания.
Сжимая ручки кресла, она все клонилась вперед, пока ее
лицо не стало совсем пунцовым.
- Расстроилась, девочка? - шепнул Гарри.
90

Она не слышала его. В животворном, будоражащем рит-
ме скрипок и литавр мимо нее в темноту уходили ее добрые
приятели-призраки, и они почти скрылись, она едва успела
попрощаться с ними, когда флейты сипло, еле слышно до-
пели:
На Юг, домой,
В родимый Диксиленд.
V
Ночь выдалась особенно холодная. Накануне нечаянная
оттепель почти расчистила улицы, но сейчас на них снова
появились клубящиеся белые гонцы, поперек мела поземка,
и уже было не продохнуть от снежной крошки. Вместо неба
над головой угрожающе нависало что-то набрякшее, распя-
ленное между крышами, и было ясно, что скоро густо пова-
лит снег, и ни на минуту не стихал северный ветер, студив-
ший уютное тепло освещенных окон и заглушавший упругий
бег их лошадки. Какой все-таки унылый город, думала Салли
Кэррол, просто ужас.
Ночами ей порою казалось, что здесь не осталось ни еди-
ной живой души, что все давно вымерли, и только пустые
освещенные дома ждут, когда их укроют могильные холми-
ки мокрого снега. Господи, неужели ее могилу тоже когда-
нибудь занесет снегом! Всю бесконечно долгую зиму лежать
под этими огромными сугробами, и никто даже камня над ее
могилкой не углядит. Нет, свою могилу она видела заросшей
цветами, обласканной солнцем и дождем.
И она снова задумалась о сиротливых фермах, которые
видела из окна вагона, и о том, каково в них зимуется: сле-
пящая белизна за окнами, ледяная корка на рыхлых сугро-
бах, потом нудное таяние и неприветливая весна, какой она
представляла ее по рассказам Роджера Пэттона. И на это
променять свою весну - с сиренью и томящей негой в серд-
це. Сначала потерять весну, потом и душа остынет.
Задула и вовсю разгулялась метель. Глаза Салли Кэррол
слепила сразу таявшая снежная крупа. Гарри протянул руку
91

в меховой рукавице и поглубже надвинул ее замысловатую
байковую шапочку. Снег налетел колючим порывом, и мгно-
венно заиндевевшая лошадь покорно опустила голову.
- Гарри, она замерзла, - испугалась Салли Кэррол.
- Ты про лошадь? Ничуть. Ей это нравится.
Минут через десять свернули, и цель поездки предстала
их глазам. На высоком холме, ярким зеленым контуром вы-
черченный на сумрачном небе, стоял ледяной дворец. Он
был в три этажа, с башенками и бойницами, с узкими проре-
зями окон, забранных ледяными пластинами, и огромный
его центральный зал был насквозь высвечен морем электри-
ческих огней. Салли Кэррол нашла под меховой полостью
руку Гарри и крепко вцепилась в нее.
- Какая красота! - в восторге выкрикнул он. - Бог мой,
какая красота! С восемьдесят пятого года такое здесь видят
впервые.
А ее ужаснула мысль, что этого не было с восемьдесят пя-
того года. Ведь лед - он призрак, и, значит, этот дом насе-
ляют призраки восьмидесятых годов, без кровинки в лице
и седые от снега.
- Пойдем, пойдем, - торопил Гарри.
Она выбралась за ним из саней и подождала, пока он при-
вязывал лошадь.
Пронзительно звеня бубенцами, подъехали еще сани - Гор-
дон, Майра, Роджер Пэттон и с ними какая-то девица. Народу
собралось уже порядочно, все в шубах и овчинных тулупах,
снег повалил крупными хлопьями, и, чтобы не разбрестись
в белой пелене, приходилось перекликаться.
- Сто семьдесят футов высоты, - на ходу объяснял Гарри
какому-то закутанному спутнику. - Общая площадь шесть ты-
сяч квадратных ярдов.
До нее долетали обрывки разговора:
- Главный зал... Толщина стен от двадцати до сорока дюй-
мов... ледяной подвал почти в милю... Канадец, который все
это построил...
Попав внутрь дворца, Салли Кэррол была очарована за-
гадочностью отвесных прозрачных стен и невольно повто-
ряла про себя две строки из «Кубла Хана»:
92

Эти льдистые пещеры,
Этот солнечный чертог.
В громадной сверкающей пещере она присела на деревян-
ную скамью, и давешняя тоска отпустила ее. Гарри прав - это
красиво, ее взгляд неторопливо скользил по гладкой поверх-
ности стен, сложенных из глыб чистейшего льда, излучавше-
го опаловый свет.
- Смотри! Начинается! - воскликнул Гарри. Невидимый
оркестр заиграл «Сюда, сюда, на сбор друзей!», звуки, мно-
гократно повторенные эхом, набежали беспорядочной тол-
пой, и тут выключили электричество; лед как бы обтаивал
тишиной, она все сгущалась вокруг. В темноте Салли Кэррол
еще различала белое облачко своего дыхания и смутные пят-
на лиц у стены напротив.
Музыка оборвалась жалобным всхлипом, и снаружи донес-
лось мощное пение и мерный шаг построенных в колонны
спортивных клубов. Хор нарастал, словно победный гимн
викингов, шествующих по древней земле, он накатывал
крепнущим валом; вот темноту пунктиром вспорола цепоч-
ка факелов, за ней другая, третья, и, отбивая мокасинами
шаг, втянулась длинная процессия одетых в плотные серые
куртки мужчин, перебросивших через плечо снегоступы,
и пение, гулом восходившее из ледяного колодца, вздувало
и рвало языки пламени.
За серыми куртками вползла, подхватив припев, новая ко-
лонна, в багровых шлемах и ярко-малиновых куртках; и еще
долгим строем тянулись голубой с белым, зеленый, просто
белый, коричневый с желтым отряды.
- Белые - это Вакута-клуб, - возбужденно шепнул Гарри. -
Ты их уже встречала - на танцах.
Пение звучало сильно, в ритм едва слышному шороху ша-
гов колыхались факелы, заливая пещеру морем огней и кра-
сок. Головная колонна развернулась и стала, отряды разобра-
лись в шеренги, огонь полыхал уже сплошной стеной, и тогда
тысячеголосый клик, словно громовым раскатом, разорвал
воздух, повергнув пламя в трепет. Прекрасный, жуткий миг!
Салли Кэррол представилось, что это Север творит жерт-
93

воприношение у алтаря сумрачного языческого Снежного
Бога. Когда клик замер, снова заиграл оркестр, снова пели,
потом долго и гулко клубы обменивались приветственными
возгласами. Притихшая, она слушала рикошетом скачущий
клич; вдруг она вздрогнула - где-то рядом громыхнуло и вся
пещера наполнилась дымом: к своим обязанностям присту-
пили фотографы. Так завершилось это радение. Отряды пе-
рестроились в одну колонну с оркестром в голове, затянули
песню и тронулись к выходу.
- Пошли! - крикнул Гарри. - Пока есть свет, нужно посмо-
треть лабиринты в подвале!
Все поднялись и заспешили к наклонно уходящему вниз
коридору, Гарри и Салли Кэррол, взявшись за руки, впереди.
Внизу коридор кончался ледяной камерой, где потолок был
так низок, что пришлось согнуться и разнять руки. Она еще
не успела сообразить, что в комнату выходят несколько сле-
пящих глаза галерей, когда Гарри нырнул в одну из них и стал
быстро таять в призрачно-зеленом свете.
- Гарри! - крикнула она.
- Иди сюда! - отозвался он.
Она огляделась - никого: видно, их спутники решили вер-
нуться домой, сейчас они уже наверху, плутают в метели. По-
сле минутного колебания она побежала за Гарри.
- Гарри! - отчаянно закричала она.
Она пробежала футов тридцать - поворот. Кажется, слева
издалека донесся слабый голос и, потеряв голову, она побежа-
ла влево. Опять поворот, еще две уходящие вдаль штольни.
- Гарри!
Ни звука в ответ. Она уже решила бежать, никуда не свора-
чивая, потом, охваченная холодящим ужасом, стремительно
повернула обратно.
Поворот, только тот ли? Она побежала налево, сейчас долж-
на быть та длинная низкая комната. Но вместо нее еще одна
хрустально мерцающая галерея, которая упиралась в темно-
ту. Салли Кэррол снова крикнула, но стены глухо и безучастно
оттолкнули от себя звук. Вернувшись назад, она еще раз свер-
нула и попала в коридор пошире. Она стояла на зеленой поло-
се между расступившимися водами Красного моря, в сыром
могильном переходе из одного пустующего склепа в другой.
94

Боты обледенели, идти было скользко, и Салли Кэррол,
раскинув руки, упиралась в стены, липкие от холодной
слизи.
- Гарри!
Прежнее молчание в ответ. Ее голос глумливо поаукался
с самим собой и пропал в глубине перехода.
Потом сразу погас свет и настала кромешная темнота.
Она коротко вскрикнула и, обмирая от страха, споткнулась
о какой-то бугорок. Упав, она, видимо, разбила левую колен-
ку, но сейчас это был пустяк, и даже страх потеряться отсту-
пил перед тем ужасом, который сдавил ее. Она была одна,
наедине с настоящим одиночеством Севера, каким веет от за-
тертых арктическими льдами китобоев и необозримых нехо-
женых равнин без жилого дымка, усеянных белыми костями
первопроходцев. На нее пахнуло ледяным дыханием смерти,
еще немного - и уже не высвободиться из ее цепких рук.
С безумной, отчаянной решимостью она вскочила и кину-
лась в темноту. Надо выбраться. Ведь если ее не найдут еще
несколько дней, она замерзнет насмерть и так и будет лежать
замурованная во льду, такие случаи были, она читала где-то,
что в мерзлоте тело сохраняется долго, пока не растает сам
ледник. А Гарри не схватится, он наверняка решил, что она
уехала с остальными, и раньше завтрашнего дня никто не бу-
дет о ней беспокоиться. Она обреченно дотронулась до сте-
ны. Сколько они говорили - сорок дюймов? Сорок дюймов
толщины, Боже мой!
С обеих сторон подступали какие-то шорохи, хлюпала не-
чисть, которая была у себя дома и в этом замке, и в этом го-
роде, вообще на Севере.
- Придите же кто-нибудь! - громко взмолилась она.
Кларк Дарроу - он бы ее услышал, и Джо Юинг тоже, они
бы не бросили ее здесь одну, не дали превратиться в сосуль-
ку. За что? Она такая веселая, всему, глупышка, радовалась.
Радовалась теплу и солнцу, любила свой Дикси. А тут все не
свое, все чужое.
- Ты не плачешь, - явственно услышала она. - Ты уже ни-
когда не сможешь плакать. Твои слезы застынут. Здесь слезы
сразу стынут.
Она без сил вытянулась на льду.
95

- Господи Боже мой, - простонала она.
Одна за другой уходили минуты, и с чувством бесконеч-
ной отрешенности она сознавала, что ей трудно держать
глаза открытыми. Вдруг кто-то опустился рядом и взял ее
лицо в теплые, мягкие руки. Она ответила благодарным
взглядом.
- Марджори Ли, - успокоенно пробормотала она. - Я зна-
ла, что ты придешь. - Действительно, это Марджори Ли,
и именно такая, какой ее представляла Салли Кэррол, - глад-
кий чистый лоб, приветливое выражение широко раскры-
тых глаз и пышная юбка из какой-то мягкой материи, так
приятно опустить на нее голову.
- Марджори Ли...
Как темнеет быстро. Давно пора заново покрасить эти мо-
гильные камни, хотя после они будут выглядеть много хуже.
Но надо, чтобы их было видно.
Минуты бежали, тянулись, складывались в густой пучок
дымных лучей, струящихся к бледно-желтому солнцу, и на-
конец она услышала резкий хруст, с которым треснул ее об-
ретенный покой.
В глаза ударило солнце, свет. Факел, много факелов, и го-
лоса, голоса. Огонь выхватил живое лицо, сильные руки
поднимают ее с земли, что-то делают с ее щекой, вся щека
мокрая. Кто-то держит ее и растирает лицо снегом. Смеш-
но-снегом!
- Салли Кэррол!
Это Грозный Дэн Макгрю и с ним двое незнакомых.
- Детка! Мы ищем вас уже два часа! Гарри чуть с ума не
сошел.
Память быстро вернула на свои места пение, факелы,
трубный клич марширующих клубов. Она забилась в руках
Пэттона и испустила тихий, протяжный вопль.
- Вытащите меня отсюда. Я хочу домой. Домой! - Ее голос
сорвался в пронзительный крик, от которого у Гарри, бежав-
шего по соседней галерее, кровь застыла в жилах. - Завтра
же! - ничего не сознавая и не сдерживаясь, кричала она. -
Завтра! Завтра!
96

VI
Дом, томившийся у пыльного полотна дороги, вкушал зо-
лотую солнечную щедрость и млел от зноя. Две бестолково-
суматошливые птахи искали холодок на дереве перед сосед-
ним домом; по улице, нараспев предлагая клубнику, брела
негритянка. Был апрельский полдень.
Вытянув на подоконнике руку и уткнувшись в нее подбо-
родком, сверху сонными глазами смотрела Салли Кэррол,
и в поле ее зрения попадали посверкивающие на солнце пы-
линки, колеблемые теплом, которое сегодня впервые стала
отдавать прогревшаяся земля. Под ее взглядом старенький
«форд» одолел рискованный поворот, дребезжа и стеная, до-
мучил остаток пути и рывком остановился. Она ни звуком
не отозвалась на происходящее, и минуту спустя знакомый
пронзительный свист разорвал тишину. Салли Кэррол улыб-
нулась и сощурила глаза:
- Доброе утро.
Из-под крыши автомобиля вывернулась голова.
- Утро ты уже проспала, Салли Кэррол.
- Неужели? - с притворным удивлением сказала она. -
А может, ты прав.
- Что делаешь?
- Ем зеленый персик. Приходи на похороны. И хотя даль-
ше голове некуда было поворачиваться, Кларк все же поста-
рался - и увидел ее лицо.
- Вода как парное молоко, Салли Кэррол. Не хочешь ис-
купаться?
- Вставать неохота, - лениво вздохнула Салли Кэррол, -
но ладно, попробую.
1920
Зарубежные дела

Ван Вике Брукс
Готорн в Сейлеме
В то время как Бостон и маленький Конкорд процветали,
Сейлем, подобно большинству портовых городов, не смог
оправиться после войны 1812 года и пришел в упадок и за-
пустение.
Вблизи густо заросших сорняками заброшенных верфей
уже не раздавались песни грузчиков, не постукивал молот-
ком конопатчик. Уже не толпились на приморских улицах
матросы, «по всей форме» одетые для увольнения на берег:
голубые куртки и клетчатые рубахи, яростно начищенные
шляпы и развевающиеся ленты, в руках - свертки, проде-
лавшие путь от каннибаловых островов, а то прямо из Ин-
дии или Китая. Редко услышишь теперь «Веселее, ребята!»,
и вслед за этим - дружное усилие многих десятков рук. Тра-
ва приглушала цоканье по булыжнику, который еще пом-
нил грохот ломовых телег. В кои-то веки зайдут разгрузить
шкуры барка или бриг. Какая-то шхуна из Новой Каледонии
освобождается от груза топлива у верфи Дерби.
Вот несколько неприкаянных мореходов облокотились
на сваи, расселись на досках, спрятавшись от ветра за какой-
нибудь склад, или развалились в баркасах, вытащенных на бе-
рег. Великое прошлое порта жило только в памяти, и о нем
подолгу рассказывали старые шкиперы, каждое утро прихо-
дившие в таможню подремать, откинувшись вместе со стулом
к стене.
Печать отличия лежала на Сейлеме, как и на всех городах,
изведавших некогда славу, а потом растерявших свое вели-
чие и отброшенных далеко назад. И, словно навеки забыв
98

о своем недавнем величии, Сейлем закоснел в допотопных
взглядах и представлениях. Витавшее здесь прошлое силь-
но напоминало жизнь старых портовых городов Северной
Европы, где даже вполне современная торговля не смогла
сломать причудливых отношений, сложившихся в эпоху вар-
варского Средневековья. В какой-то степени и Сейлем был
варварским городом.
В поросших мхом сейлемских домах, увенчанных множе-
ством башенок, обитых полуистлевшими деревянными па-
нелями, доживали свой век среди одряхлевших портретов
живые ископаемые далекого прошлого. Наглухо отгородив-
шись от идей и волнений современного ему мира, Сейлем,
казалось, совсем недалеко отошел от времен Танца Смерти1.
В домах на Каштановой и Федеральной улицах можно
было уже обнаружить следы культуры поновее: книжки, чи-
тавшиеся в Бостоне, восточные редкости, завезенные сей-
лемскими мореплавателями. А над спокойными переулками
и заросшими зеленью закоулками, уводившими на кладби-
ще, висело вечное молчание многих поколений. В окнах
мелькали повязанные наподобие тюрбана головы старых
дев; чудаковатые и доверчивые старики ковыляли под раз-
весистыми вязами; помешавшиеся в рассудке несчастные,
большинство которых «околдовали эльфы», по распростра-
ненному в Марблхеде мнению, - наполовину уже мертвецы -
заживо похоронили себя в своих домах, закрывшись плитою
неприступной гордости своей родовитостью: других радо-
стей жизнь им уже не обещала.
У Сейлема еще было достаточно сил, он изобиловал вли-
ятельными купцами и политиками. Стайки детей, одетых
в голубые, желтые, зеленые, малиновые костюмчики и пла-
тьица, пестрой, шумной толпой, напоминавшей многоцве-
тие цинниевых клумб и акварелей Мориса Прендергаста,
высыпали из церкви и школы.
Конечно, Сейлем навевал и скуку, и грусть по сравнению со
своими соседями - Линном и Лоуэллом, где предприимчивые
'Танец Смерти- средневековый сюжет в живописи: смерть сводит
в могилу всех, не разбирая чинов и званий. Замечательный образец этого
жанра - серия гравюр (1525-1526) Гольбейна Младшего (1497-1543).
99

горожане, смекнув, что мореходство пришло в упадок, пона-
строили фабрик на благо внутреннего рынка. Прежние знаме-
нитости - Прескотты, Пикеринг, Стори, Чоут и Боудич - уже
давно разъехались из Сейлема. Даже издалека было слышно,
какая глухая тишина стояла в Эссекском институте1. Где-то
звякнул колокольчик над дверью мелочной лавки, в воздухе
стояло трепетание колибри, порхавших вокруг кустов жасми-
на. Случалось, за весь день только тарахтенье тележки мясни-
ка разнообразит жизнь дома или истошные вопли курицы,
обещающей подарить миру яйцо. Дома осаждали полчища
пауков, прятавшихся от бдительного ока старой девы.
Не удивительно, что великое количество паутины могло
навести какого-нибудь врача - типичного сейлемского ста-
рикашку с причудами - на мысль выделить из этой пыльной
смеси эликсир жизни. На Чартер-стрит раскинулось клад-
бище - вот уж где раздолье готическим символам: черепа,
скрещенные кости, острые косы и песочные часы - словом,
в натуральном виде гравюры Дюрера. Должность могильщи-
ка от отца переходила к сыну. И тем же порядком, задвинув
засовы на дверях, отец передавал сыну семейное предание,
которое от поколения к поколению делалось все мрачнее.
У очагов горбились старухи-служанки, переворачивая вер-
тела или штопая чулки, и всегда у них на языке была какая-
нибудь история для ребятишек. Пожалуй, кое-кто из них
помнил еще времена ведьм. И рассказы их тоже затянула
паутина.
Подобно всей прибрежной части Новой Англии, в Сей-
леме изобиловали бабушкины сказки; впрочем, отличались
и дедушки. Сочинять побасенки из головы не приходилось:
их жевали и пережевывали в тавернах моряки, угольщики,
смахивающие на колдунов, бездельники, рассевшиеся на бе-
регу. В каком-то доме с привидениями нашли груду скелетов
в заколоченных чуланах. Где-то по стуку определили, что
раньше на месте стены была дверь; теперь к ней, понятно,
не подступиться через позднюю кладку. Ходили рассказы
про дома, укрывавшие отравителей, запятнанные кровью,
1 Расположен в Сейлеме. Славится большим собранием книг и цен-
ной исторической коллекцией: утварь, макеты кораблей, документы
колониальной эпохи и ведовского процесса.
100

про старых дев, живших в кромешной тьме, и скряг, наги-
шом барахтавшихся в куче шиллингов.
Или вдруг воскресало в рассказах мрачное время Эндикот-
та, когда колодки и позорные столбы не оставались без дела1.
Когда, восстав от сна, судьи отправлялись резать уши, рвать
ноздри, охаживать кнутом обнаженную женщину, привязан-
ную к задку телеги, или набрасывать на нее тесное ожерелье
из конопли, закалывать брошку в форме алой буквы. А то про-
несется слух о невесть откуда свалившемся седом заступнике,
обличавшем тиранию английского короля, о детях, родив-
шихся от демонов, о проказниках с Веселой горы и седовла-
сых святых, отказавшихся от света и праздной радости, чему
свидетельством остриженные кудри и локоны. Дать им волю,
так они остригли бы все цветы в лесу и навели тень на солн-
це - лишь бы без помех читать свои проповеди и петь псалмы.
Ведь городишки были все тихие, происшествий почти ника-
ких, разве что случайное убийство. Вот и приходилось как-то
оживлять течение дней, обращаясь к прошлому - благо, что
ходить за ним недалеко; а уж где кончалась правда и начина-
лась сказка - это в Сейлеме различить никто не умел.
Каких бы идей ни набирались на Каштановой улице, сей-
лемское общество в большинстве своем было суеверным.
Объявись в воскресенье нежданно-негаданно в шкатулке
кольцо, подаренное когда-то королевой Елизаветой графу
Эссексу, - иные восприняли бы происшедшее без тени удив-
ления.
В переулках и закоулках прозябало множество древних
стариков, для которых решительно все было правдоподобно.
Наполовину они и сами верили в сказки, которыми потчева-
ли детвору. Разве не на тех холмах встречается дьявол со свои-
ми подданными? Там же и пещеры для этого накопали. Или,
скажете, в Западных горах перевелись злодеи, коим суждено
бродить неприкаянными до самого трубного гласа? В них
была какая-то своя правда, в этих сказках, да и в индейских
1 Помимо названных в главе рассказов Готорна, в тексте рассыпаны
незакавыченные заглавия и аллюзии на произведения писателя. Среди
них - «Эндикотт и красный крест», «Алая буква», «Седой заступник»,
«Молодой Браун», «Великий карбункул», «Опыт доктора Хейдеггера»,
«Сокровище Питера Голдуэйта» и т. д.
101

легендах, ходивших между фермерами. То есть все они заклю-
чали в себе некое реальное событие. Вот, например, индейцы
говорят - в кристальных холмах есть карбункул, сверкающий,
как заходящее солнце. Так, может, это и есть солнце? И все же
в штате Мэн многие так и не решили для себя этого вопроса.
Что-то они определенно видели. Карбункул?.. Словом, они за-
метили свечение, да, именно там, в долине реки Сако.
В Сейлеме отлично знали эти легенды. Еще недавно бур-
лившее здесь оживление спало, в области духовной опять
воцарилось Средневековье. В целом-то город шел в ногу со
временем, но все же попадались в нем мрачноватые и стран-
ные дома, где за чистую монету принимали всякие чудеса.
Конечно, молодежь отдавала себе отчет что к чему, но отда-
ваться безотчетно потустороннему и необъяснимому тоже
было иногда весьма приятно. В привидения она не верила,
но месмеризм увлек всех - все увлеченно заигрывали с таин-
ственной областью человеческой психики. Засиживались
далеко за полночь, стращая друг друга рассказами о приви-
дениях, и все это главным образом за отсутствием светских
сплетен. А там, глядишь, окажется, что кто-нибудь и впрямь
видел привидение.
Частенько тревожил призрак жившую на Герберт-стрит
семью Готорнов, когда-то принявшую на себя проклятие1.
Единственный сын в семье, Натаниэл, и сам жил, казалось,
жизнью призрака, меряя шагами малюсенькую комнату, при-
лепившуюся под карнизом. Наружу он показывался только
с наступлением сумерек. И сколько раз ощущение, что кто-то
вошел в ворота дома, заставляло его поднять голову и взгля-
нуть в окно. Это немое присутствие он мог уловить, только
взглянув искоса, как бы обходя стороною смутный предмет.
Взгляни он на него прямо и пристально - тот исчезал. Но все
давно забыли дорогу к Готорнам, и калиткой хлопнула, скорее
всего, сестра Элизабет: она тоже выходила на свет Божий,
1 Предок Н. Готорна - Джон Готорн - был судьей на ведовском про-
цессе, когда девятнадцать «сейлемских колдуний» были осуждены на
смерть (1692). Вдохновителем приговора явился Коттон Мезер. Во
вступительной главе к роману «Алая буква» Готорн вспоминает своего
предка. Судья Готорн - один из персонажей пьесы А. Миллера «Суро-
вое испытание» (1952).
102

когда день уже угасал. Можно было несколько лет прожить
под одной крышей с этой призрачной сестрой и увидать ее
разве однажды.
Уж такие порядки завелись в доме Готорнов. Глава семей-
ства был шкипером; много лет назад он умер от тропической
лихорадки где-то на краю света, в Суринаме. За сорок лет ни
разу глаз смертного не проник в пределы обители печали на
втором этаже, куда затворилась от мира хозяйка дома в день
получения известия о смерти мужа. Пищу для нее оставля-
ли около двери; таким же образом столовались и остальные:
Элизабет, Луиза и Натаниэл - к его двери вел еще один лест-
ничный пролет.
С наступлением темноты различался стук шагов по лест-
нице: Элизабет отправилась на прогулку. Спустя некоторое
время за нею следовал Натаниэл и направлялся в противо-
положную сторону.
Вот уже двенадцать лет день за днем он сидит в своей
комнатушке перед сосновым столом, разложив на нем лист
бумаги; сиденье кресла обшито морским флагом. Натаниэл
записывал рассказы, в изобилии рождавшиеся в его вооб-
ражении, - так высыпают грибы на лугу, если в земле лежат
корни какого-нибудь древнего дерева.
Таинственный в глазах нескольких соседей, знавших о его
существовании, Готорн вовсе не питал особого пристрастия
к тайнам и мраку: просто-напросто он следовал распорядку
жизни, принятому в доме. В свое время его семья была ши-
роко известна в Сейлеме, теперь же их имя стали забывать
даже на Герберт-стрит. Готорн не знал гостей. Боудойнские
однокашники да еще несколько человек - вот и все его прия-
тели, да и с ними он переписывался все реже.
Мальчиком он не раз собирался уйти в море и уже никог-
да не возвращаться обратно, и даже теперь он порой при-
знавался кому-нибудь из знакомых, что подумывает сбежать,
переменить имя, уйти из поля зрения почтальона, словно
домашнего затворничества ему было мало.
Он избрал для себя жизнь отшельника частью по вяло-
сти характера и еще потому, что сознательно готовил себя
к роли писателя и боялся раньше срока растранжирить спо-
собность глубоко чувствовать; пусть душа окрепнет, наберет-
103

ся плодоносных сил. За робость и уклончивость характера
в колледже его прозвали Обероном.
У него была крупная голова, блестящие темные глаза;
ходил он вразвалку, как ходят матросы; в голосе и во внеш-
ности его была даже какая-то свирепость. Он любил разгля-
дывать себя в трюмо и сочинять всякие истории про своего
двойника. Темный лик подчеркивал яркую живописность
образа; из зеркала смотрел высокий, внушительной наруж-
ности человек. Отчужденным холодком тянуло от незнаком-
ца, смотревшего Готорну в глаза.
Он чувствовал себя в положении человека зачарованного:
по странной судьбе он попал в темницу и не может найти
ключа и выбраться. Он засиделся где-то у обочины жизни -
густой кустарник поднялся вокруг него, кусты стали молоды-
ми деревцами, а эти выросли в деревья: поднималась ввысь
и разрасталась по сторонам, переплетаясь, живая ловушка,
и выбраться из нее он не умел.
Его стиль, склад характера, привычки были обещаны уже
на заре жизни. Шести лет от роду он прочел «Путь палом-
ника», а первой книгой, приобретенной на свой вкус и свои
средства, была «Королева фей». Для него не только привыч-
ным, но даже естественным делом были аллегорические тол-
кования, мир символов. Дед подарил Натаниэлу записную
книжку, дабы заносить свои мысли, хотя бы по нескольку
в день, и в двенадцать лет он так описывает девочку по име-
ни Бетти Тарбокс: «Порхая над кустами роз, она то влетает
в зеленую беседку, то вылетает из нее, словно крошечная кол-
дунья». Такое, право, можно встретить только в сказках, над
которыми работал теперь давно ставший взрослым писатель
Готорн. С этими сказками перекликается и поэма, которую
он сочинил в шестнадцать лет: в ней некий юноша умирает
от любви к привидению.
Своим пристрастием к романтическим тайнам Готорн
был обязан только Сейлему, самому воздуху этого города,
а уж никак не романам Годвина, хотя на Годвине и воспиты-
вался в основном его вкус. Также и романы Скотта: они толь-
ко разбудили в нем врожденную любовь к истории и при-
роде своего края - Новой Англии. Но Готорн доподлинно
знал, что выявившиеся в Сейлеме интересы еще укрепились
104

за тот год, что он провел мальчуганом в Мэне, на одинокой
ферме в пограничной деревушке. Каких же только расска-
зов не наслушался он там от фермеров!
И про сверхъестественные силы, и про духов, и про ко-
лониальные войны. Он слыхал и про отца Муди из Йорка,
прятавшего лицо под черной вуалью. Летом видел на реке
Пенобскот березовые челноки индейцев, смотрел, как те
строят свои вигвамы у мельничных плотин.
Вокруг простирались сосновые леса, в их окладе лежали
озера. В лунные зимние ночи Готорн катался здесь на конь-
ках, объятый тишиной, совсем один. Он любил резкие тем-
ные тени, отбрасываемые холмами, которые сковал мороз.
Да, пожалуй, он мог навести жуть на окружающих - в де-
ревнях о таких говорят: «Не докопаешься». И здесь умест-
но вспомнить глубокий мрак ночных пейзажей Альберта
Райдера. Готорну сызмала было присуще контрастное виде-
ние мира; натуру не переломаешь, и с годами он набил руку
в умении пользоваться светотенью. Великолепное искусство
тона сближало Готорна с живописцем. Каким удовольствием
было для него придать потустороннее мерцание изображае-
мой сцене - ведь и сама сцена-то изображала что-нибудь не
от мира сего. Вот тогда Готорн считал свой труд закончен-
ным - как Клод Лоррен, он не успокаивался, пока не покры-
вал картину лаком.
Когда моросил дождь, он с пристальным вниманием при-
слушивался, как, поперхнувшись, давится собственным ды-
мом труба, или проникновенно разглядывал гору: окутанная
у основания густым туманом, она в самое небо упиралась вер-
шиной. А сколько радости давали вид желтеющего ржаного
поля, прикрытого утренней дымкой, или мысль о женщине
в серебристой мантилье, скрывающей очертания лица и фи-
гуры! Всего не перечесть: повернувшееся в профиль мужское
лицо с повязкой на глазу; тянущаяся из-за ширмы рука; улыб-
ка, а вернее сказать, тень улыбки, скользнувшей по лицу, за-
слоненному ладонью, луч солнца, проткнувший паутину или
свернувшийся на полу в пыльном углу комнаты. Туманные,
зыбкие образы. Преображенные, выстроившись в прихот-
ливом порядке, стояли в воде корнями кверху деревья. На
стене барашковой рябью дрожал лунный свет. Он наклады-
105

вал смутную печать отчужденности на вещи, стоявшие в зна-
комой до последнего уголка гостиной, - будь то тросточка
для прогулки, детский башмачок или кукла; и рождалось та-
кое чувство, словно эти предметы не наблюдаются воочию,
а припоминаются через немалый отрезок разделяющих лет.
Готорн не смог бы и сам ответить, почему после вечера
в какой-нибудь милой комнате, опаленной светом раскалив-
шегося угля, он возвращался с полдороги и распахивал сно-
ва и снова дверь этой комнаты, всматриваясь в красноватый
мрак, так похожий на сновидение. Или, может быть, это
все-таки сам Готорн творил сон наяву? Но зато он отлично
сознавал, что держит его в этой крошечной каморке, где по
величине своей тени только и можно было догадаться, ко-
торый час стоял на дворе. Где-то рядом, чуть не под ногами,
дремали сокровища: груды драгоценных каменьев, амулетов,
кубков и золотых подносов - всего, чем был богат сундук Гол-
дуэйта. Сокровищница его духа и была этим кладом, и надо
было его поднять - того ради Готорн и просиживал годы за
своим столом.
На оконное стекло налетали снежинки, створки окна дре-
безжали под порывами декабрьского ветра, или надувало клу-
бы пыли в открытое окно - сменялись времена года, и годы
шли чередой. Его порою обуревали сомнения: не растаскива-
ет ли он по бревнышку крепость своего сердца, ища запрятан-
ных сокровищ? И не будет ли наградой за разобранный дом
сундук с тряпками? В воскресное летнее утро он, случалось,
битый час простаивал у окна, разглядывая через занавеску
церковь на противоположной стороне улицы. Луч восходяще-
го солнца спускался по шпилю колокольни, играл с флюгером
и золотил циферблат, и вот уже пробудились все колокольни,
и всюду стали благовестить к заутрене. Воображение Готорна
купалось в пересуде сейлемских колоколов. Сумрак заставал
его в том же положении: теперь он разглядывал прихожан,
высыпавших после второй проповеди на паперть.
Темнота сгущалась, и он срывался с места, соблазненный
улицей, весь во власти фантастических мыслей и чувств.
Нередко он пропадал по целым дням, болтаясь без всякого
дела, просто глазея на окружающее. Зайдет на часок в музей,
постоит перед потемневшими старыми портретами, уво-
106

дившими ко временам Коттона Мезера. Эти лики многое до-
бавляли к сведениям, почерпнутым из книг, исторических
очерков Мэна и Массачусетса, «Истории Гаверхилла», «Сей-
лемских анналов» Фелта.
А то прямиком из дома отправится в Марблхед и Свомп-
скотт - там собирались в пакгаузе «морские волки», облачен-
ные в красные байковые рубахи и штаны из клеенки. Все они
с королевской статью восседали на бочках из-под скумбрии.
Готорн ощущал в себе нерасторжимые узы родства со всеми
работягами-янки: рыбаками, гуртовщиками скота, матроса-
ми, лоцманами. Среди них бывали искусники, что провели
бы судно с завязанными глазами в любой порт на пути от
Бостона в Маунт-Дезерт, разбираясь по грохоту прибоя, где
берег материка, где остров, а где гряда скал. Весь сгорая от
любопытства, он просиживал с ними в харчевнях, купаясь
в парах горячего пунша, изучая цветные гравюры, развешан-
ные по стенам.
От его глаза не укроются подворотня, затерявшаяся на кри-
вой улочке, челюсти кита, подвешенные в виде готической
арки, или выпуклые витрины маленьких лавочек, где выстав-
лены напоказ иголки, рыболовные крючки, булавки, напер-
стки, пряничные лошадки, книжки с картинками и сласти.
У конторы по взиманию дорожных сборов на мосту Бе-
верли он наблюдал за вереницей повозок и двуколок, катив-
ших по деревянному узкому настилу, под которым кипело
набегавшее море. Потом поднимался к холму Брауна и пет-
лял заросшими травой лощинками - брауновым лабиринтом
безумия. Время от времени он появлялся на день в Бостоне,
заходил в общественные здания на Вашингтон-стрит. Он су-
мел проникнуть за респектабельный, полный показного ве-
ликолепия, фасад губернаторского дома.
Готорн неутомимо исследовал побережье от Марблхеда
до Глостера: вставал ни свет ни заря и кружил по фруктовому
саду Эндикотта, навещал места ведовских сборищ и висели-
цу на юру, бродил по отмели Филлипса.
В какой-нибудь бухточке, загородившейся кленами и ореш-
ником, он купался, собирал ракушки, оставленные волной на
берегу, пускал голыш, следя, как он скачет с гребня на гребень,
таскал за собой водоросли, чертил имена и лица на песке. По-
107

том усаживался на вершине утеса и долго смотрел, как шеве-
лится на том же песке далеко внизу его собственная тень.
Вот жизнь и дела, достойные поэта, для которого мечта-
тельность - не праздное состояние духа. Прогулки налегке,
направляемые только капризом сердца, задавали работу его
телу, а мысль шла своими путями: есть люди, которым нужно
едва ноги носить от усталости, чтобы начать хорошо думать.
А второй натурой Готорна была лень; спасибо, хоть любо-
пытство ко всему на свете поднимало его с места.
Летом у него повелось залезать в синий шерстяной сюр-
тук и подаваться в дальние экспедиции - положим, в Мэн
или в Беркшир, на виноградник Марфы, вдоль канала Эри
почти до Детройта, где доживал свой век старый коннекти-
кутский поэт Джон Трамбул. В такие дни он старался ничего
не упустить из виду и поэтому вернулся к старой привычке -
все записывать в книжку. То задержится ради актового дня
в каком-нибудь захолустном колледже, скажем в Уильямсе,
напомнившем ему милый Боудойн, потолкается в толпе
оробевших студентов, одевшихся к торжественному случаю
в костюмы из тонкого черного сукна - вроде бы совсем уче-
ные мужи, а в чем-то - ряженые мужланы. То на целый день
застрянет на скотоводческой ярмарке, затерявшись среди
красномордых, пузатых сельских хозяйчиков с кнутами в ру-
ках - преодолевая тяжесть своего зада, они снуют с места
на место, буквально по косточкам разбирая каждую овечку,
каждого бычка.
Ему встречались на пути и силачи-кузнецы, и лотошники -
эти только и судят-рядят о своем промысле; а вот старики
приютились на железнодорожном полустанке, сбывают оре-
хи и пряники, даже не замечая окружающего гама и грохота;
попадались лесорубы с обязательной флягой и топором - от
долгой жизни в лесу их ноги, казалось, обросли мхом, слов-
но стволы деревьев; рядом со своими повозками семенили
табачники; тянулись навстречу фокусники, резчики по над-
гробным плитам, шарманщики, бродячие костоправы и зу-
бодеры - пестрая братия большой дороги.
Хорошо перекинуться словечком с кабатчиком: разло-
жив перед собой словарь и английский перевод Библии, тот
усердно мучит древнееврейский текст священной книги.
108

В дождливую погоду в кабачки, к огню, сходилось множе-
ство народу: все хотели запастись на дорогу добрым пунше-
вым посошком.
Потом зайти в деревню, выпить кружку молока, завернуть
на базар в Питсфилде, послоняться у колымаг и фермерских
фургонов; рядом высаживает пассажиров дилижанс. А вече-
ром достать книжку для заметок и обрывисто записать уви-
денное за день. Не забыть про ручную ворону - она взлетела
на крышу амбара. Еще тот человек в окне, свет ярко выхва-
тил его закутанное лицо. И мальчик на дороге - он нес кор-
зину с берестяными кузовками.
Подвернись тут шустрый читатель да загляни он Готор-
ну через плечо - сколь велико было бы его удивление: что
проку в этих заурядных происшествиях? Для Готорна же
эти сценки были полны значения. Любая из его заметок
рождала множество ассоциаций. Здесь представал быт
Новой Англии, ее многоликая природа: каменная стена,
скрытая виноградными лозами, глухим кустарником, гу-
стыми вязами, чьи корни просунулись под самую стену; до-
лина, по форме напоминающая чашу, - полная чаша пьяня-
щего, как вино, золотистого солнечного света; переливы
зари в росистой траве; пятна солнца на склонах холмов;
раздольные - заречные луга, открывающиеся чуть дальше;
купы деревьев, ошпаренные полуденным солнцем; одино-
кая фигура в лучах заката - это, наверное, сельский врач
трусит на своей лошаденке, сзади приторочены кожаные
седельные мешки.
Помрачнели деревья, упали пни в темноту. Сбоку холма
зияет пещера, у входа в нее толпятся последние лучи солнца.
Не твой ли это образ, сердце? В твои пределы стучится солн-
це, цветами выстлан твой порог, но не спешите его перешаг-
нуть: непрошеного гостя сдавит смертельный мрак, и кинет-
ся на него всякая нечисть.
Однажды перед своим возвращением домой он успел по-
сетить ущелье Франконья. Словно сама природа позаботи-
лась прорубить здесь в горах жизненную артерию страны: из
морских портов на север - в Нью-Гэмпшир и Вермонт - скри-
пучие фургоны везли дары Европы и обеих Индий. Здесь вы-
сился Великий Каменный Лик. В этих северных лесах люди
109

питались медвежатиной, и в чащах трубили охотничьи рога,
пели горны.
О, здесь держись настороже, честолюбивый пришелец,
да-да, о тебе речь, молодой краснобай, не то как раз и по-
хоронит тебя в ущелье Франконья сорвавшаяся лавина. Что
останется от тебя и от твоих планов и замыслов? Или про-
хватит юного писателя до смерти мороз на вершине горы
Вашингтона? И ладно: гора - подходящий пьедестал для па-
мятника писателю!
Готорн исходил всю долину Коннектикут. Ему встречались
бродяги, спешившие на богомолье в Стэмфорд; книгоноша
с обычной кладью: несколько книжек с картинками и бал-
лады в золоченых обложках, «Жизнь Франклина», «Лири-
ка» Байрона, «Правописание» Уэбстера, «Новоанглийский
букварь»1; глядишь, подвернется какой-нибудь захудалый ин-
деец с луком и стрелами - похваляется, что с первого раза
попадет в подброшенный пенс; прошествует итальянский
фокусник с веселой девицей, разодетой, как попугай. А тут
еще присоединится к компании бродячий кукольный театр.
Хмурый старик хозяин в сюртучке табачного цвета тронет
ручку шарманки, и на крошечной сцене засуетятся малень-
кие человечки. Дубасит по наковальне кузнец, портной скло-
нился лад иглой, на острых мысочках вальсируют танцоры,
маршируют строем солдаты, забулдыга припал к бутылке,
тряхнул головенкой подпрыгнул шут - Просперо2 не жалел
сил на утеху своих островитян!
Для Готорна маскарад теней не был внове - разнились,
пожалуй, только маски, как здесь. А не остаться ли в этой
труппе, не сделаться ли по примеру восточных сказочников
странствующим писателем? И пошел бы он тогда по ярмар-
кам и богомольным местам, сочинял бы свои вещи прямо на
месте. Двое-трое слушателей - это уже все, что надо.
1 «Новоанглийский букварь, или Молоко для младенцев, извлеченное из грудей
обоих священных заветов» - учебник, составленный в 1680-е гг. Много раз
переиздавался. Название его основано на следующем месте из Первого
соборного послания св. апостола Петра: «Как новорожденные младен-
цы, возлюбите чистое словесное молоко, дабы от него возрасти вам во
спасение».
2 Добрый волшебник, живущий на острове («Буря» Шекспира).
ПО

В сущности говоря, Готорн большей частью странствовал
autour de sa chambre1. Он никогда не выезжал из Сейлема на-
долго. Но и в краткую отлучку записные книжки распухали
от происшествий и разрозненных наблюдений - бесценный
материал; с его помощью облекались в плоть и кровь мысли
писателя.
В его рассказах читатели слышали отголоски живой жиз-
ни, узнавали исторические предания и угадывали скрытое
иносказание. Потому и назвал их Готорн «дважды рассказан-
ными историями», что в некоторых случаях он прежде услы-
шал их сам из уст других людей, а уж потом поведал своим
читателям.
К своим сочинениям он относился безжалостно: скорее
он их уничтожит, чем примется угождать невзыскательной
публике. И отправились в огонь «Семь рассказов о моей ро-
дине», ибо он отчаялся найти для них издателя; он сжигал
каждый попадавший к нему экземпляр своего небольшого
романа «Фэншо». В его писания вселился дьявол - это его
ухмылку видел Готорн в искрившемся пламени! Что касается
последних работ - их стали мало-помалу печатать ежегодни-
ки «Сувенир» или «Подарок» Питера Балаболки, - этими рас-
сказами Готорн был доволен: кажется, удалось их приручить.
Они напоминали ему бледные цветы, распустившие-
ся где-то в затененном уголке, и уж коли их читать - пусть
бы их читали в сумраке: ведь и родились они в этот час.
Они словно сбили в один комок призрачный, зыбкий воз-
дух - в этом их особое обаяние. Некоторые из них и точно
оставляют впечатление иллюзорности - они клубятся, как
призраки, нежащиеся под звездами. В других иллюзорность
оказывается обманчивой: за ней стоит какая-то иная, еще
никем не отраженная реальность. Истории про мертвецов,
сторожащих каждое наше слово, про могилы и порхающие
призраки, про любовников, стучащихся в могильные плиты
своих избранниц, - все эти истории рождались не только
в призрачном воздухе Сейлема: в Германии подняли ото сна
Средневековье Тик и Гофман, да и у По в его Нью-Йорке
было нечисто.
1 По своей комнате (фр.).
111

Потянулись мерной чередой плакальщики, влача по земле
свои скорбные покрывала. Рассказывали, как несколько фи-
гур без остатка растворились в тумане. Черные покрывала,
мальчишки с перевязанным глазом, женихи в наряде из са-
вана. Пруды, выложенные мрамором и мозаикой. Смутные
отражения поднимаются из глубины вод. В лесу разносятся
крики пропавших ребят. Юноши прикорнули в придорож-
ной тени, не ведая, какая судьбина минула их за время сна:
а кружили над ними богатство, преступление и любовь.
Все эти россказни походили на вечерних мотыльков или
бабочек, были легки, как облака или ранние майские цветы,
распустившиеся где-нибудь в лесной глухомани. Эти расска-
зы Готорна вводили в мир, точно окрашенный в опаловые
тона; он явственно пахнул стариной и одновременно про-
буждал в душе подобие живого отклика, тревожно будоражил
чувства.
Мир этот был подобен островку Просперо: здесь в равных
отношениях намешаны земные составы и эфир. Готорн зано-
во творил мир. Здесь было свое прошлое: Веселая гора и Гу-
бернаторский дом, маскарад у генерала Хоу и Эстер Дадли.
Было и свое настоящее: коробейники и шейкеры, бродяги
и седеющие непорочные девы, залитые солнцем равнины
Коннектикута и лесные опушки, снежные бураны и темные
личности, крутившиеся на разработках известняка; было
у этого мира, наконец, и свое будущее - проказливая ребят-
ня, возившаяся на солнцепеке. Чего проще? Все это не мудре-
ней, чем яркие листья, проплывающие по затянутому осокой
ручью, правда, от излишней пестроты разбегаются глаза.
Пробивается ручей из дальних лугов, несет свой радостный
груз прямым путем в холодные и гибельные объятия леса.
Таким являлся мир Готорна его читателям. Готорн пораз-
ительно точно нашел свою тему и с удивительной последо-
вательностью оставался ей верен. В этом смысле ему трудно
подыскать в Америке соперника.
Готорн предлагал следовать в жизни четырем правилам:
ломать устоявшиеся обычаи, радеть о новом, юном, избав-
ляться от дурных наклонностей и никогда не поступать про-
тив ума и совести. Он сумел стать поэтом, творцом, по значе-
нию и силе не уступавшим Эмерсону. Но подавить «дурные
наклонности» было нешуточное дело. Ему казалось, что те-
112

чение относит его к водопаду. «Я обречен, - писал он прия-
телю, - тут мне и крышка».
Ему угрожала меланхолия, он это чувствовал и боялся ее.
Этим страхом проникнуто настроение многих его рассказов,
таких, например, как «Уэйкфилд», «Несгибаемый», «Итан
Бранд». Герои этих рассказов содеяли смертный грех: они
порвали с людьми. Превращается в камень Несгибаемый;
дичает в своем одиночестве Итан Бранд, он уже никогда не
найдет пути к сердцу людей; двадцать лет прячется от семьи
Уэйкфилд, живя на соседней улице; он вычеркнул себя из
списка живых, и мертвые не торопятся забрать его к себе.
В этом духе Готорн написал двадцать рассказов - все о лю-
дях с ледяной душой и опустошенным сердцем; воображение
Готорна в них сверкает холодным блеском, как сосулька. Об
отшельниках с экзальтированной чувствительностью, ушед-
ших от мира в келью с выкрашенными известью стенами.
О злых гениях, что ради безумной затеи губят жизнь, кото-
рую разучились понимать и переживать («Дочь Рапачини»,
«Родимое пятно»). А леди Элеонор, закрывшаяся от всех сво-
ей неприступной гордостью, как мантильей? Жестоко пока-
рала ее природа.
Сколько еще таких рассказов... О сладкой муке растравля-
емой душевной язвы, об эгоистах, давящихся змеями, о ле-
жебоках, проспавших свое счастье. Какие же черты, а точ-
нее сказать, какие мучения, страхи вскормившей их души
выразились в этих рассказах?
Готорн слишком долго прожил у самого порога сознания,
в полярном одиночестве, где цепенеет живая душа; и соль зем-
ли, материя мироздания предстали его взору чем-то не опре-
делившимся, парообразным. И сам он себе казался пустой
тенью, не знавшей настоящей жизни: он словно отбился от
общего дела и навсегда потерял свое место среди людей. Эта
мысль совершенно прояснилась ему однажды во сне. Он про-
бирался по какой-то улице, запруженной народом. Навстре-
чу шли три красивые девушки. Увидав его, они вскрикнули
от ужаса и разбежались. В страхе отпрянул старый приятель.
А Готорн все шел дальше, закутанный в саван.
К счастью, в натуре Готорна уживалось еще одно суще-
ство - трезвый и рассудительный напарник. Это была вторая
ипостась Готорна: Готорн прозаический, сын сейлемского
113

шкипера; и этот Готорн еще как слушался инстинкта самосо-
хранения. Правда, он так никогда и не научится проявлять
расторопность, заботиться о себе, зато он всегда охотно
прислушивался к беседам друзей о разных житейских делах.
Пора, право, положить конец двенадцатилетней дружбе
с привидениями в своей каморке, прочь мысли о самоубий-
стве и безумии!
И вот в 1836 году земной Готорн отправляется в издатель-
ство Питера Балаболки, пишет здесь «Всеобщую историю»
и редактирует «Американский журнал». В издательстве Го-
торн усидел недолго - он уезжает в Бостон. Его заурядный,
земной, бытовой двойник во единой плоти поступает на та-
можню.
Вплоть до самой смерти Готорна в нем боролись и попере-
менно брали верх две составляющих его сущности. Когда на
авансцену выступала одна из них, словно рыба, поднявшая-
ся из глубины, чтобы глотнуть кислороду, - вторая отступа-
ла или пряталась за ближайшей кулисой. Вряд ли они были
коротко знакомы - писатель и чиновник, сновавший по
пристани в клубах угольной пыли. Да полно, неужели это ре-
шительное, властное существо - все тот же самый Готорн?!
Или это был кто-то другой, принявший его внешность и его
именем справляющий деловые обязанности?
Где настоящий Готорн, а где видимость? Пока работал
автомат, писатель спал. Творчеству были отданы только те
счастливые минуты, когда автомат разбирался и складывал-
ся в коробку, когда полузабытым сном мерещились таможни,
корабли и конторы.
Но в одном-таки внутренние антагонисты сошлись. Го-
торн влюбился. Ему не сиделось на месте: то направится
в бостонский: Атеней, где бестелесным призраком кружил
и заглядывал ему через плечо д-р Харрис1; то неслышной
поступью скользит по сейлемским улицам, завернувшись
в плащ с высоким воротником, скрывавшим лицо.
Напрасный труд! Уже не спрятаться: жизнь залучила его
к себе, и любовь выследила его пути. Он сошелся с семьей
1 Харрис, Тадеуш Уильям (1795-1856) - крупный американ-
ский энтомолог, библиотекарь Гарвардского университета (с 1831 г.).
114

Пибоди» Их дом в Сейлеме выходил окнами на кладбище,
где под деревьями смешался прах многих поколений Готор-
нов и Пибоди. Дочери д-ра Пибоди вели свою родословную
от Бодикки. Может быть, и так; бесспорно, во всяком слу-
чае, что энергией и непоседливостью сестры были наделе-
ны сполна, и этот природный дар они решили целиком сло-
жить на алтарь «высшей жизни»- жертва в духе молоденьких
пылких монашенок.
Старшая сестра, Элизабет, преподавала в Бостоне и уже
прославилась способностью страстно увлекаться всяким
благим начинанием. Она является духовной матерью амери-
канских детских садов. Д-р Чаннинг обрел в ее лице лите-
ратурного секретаря, Вашингтон Олстон - доверенного дру-
га, а Бронсон Олкотт - сведущего помощника в делах своей
школы. Впечатления и мысли об этих людях и их делах она
отразит впоследствии в своих книгах.
Средняя сестра, Мери, была помолвлена с Горэсом Ман-
ном. Выбор Готорна пал на Софию, младшую из сестер.
Очаровательная и остроумная девушка, очень способная
к языкам, София страдала неврастенией. Отлеживаясь на
кушетке, она все ждала прихода волшебника, который велит
ей встать и идти. Когда сестра выходила за Горэса Манна,
София высказала убеждение, что первый внук в семействе
Пибоди незамедлительно отверзнет уста и четко выскажет-
ся по школьному вопросу. Интересы же самой Софии были
всецело творческими. Даже занимаясь шитьем, она умудря-
лась почитать Фенелона по-французски, Исайю на древнеев-
рейском, с десяток страниц Евангелия от Луки - по-гречески
да еще две-три сцены из Шекспира. Когда же выпадали сво-
бодные дни, она занималась лепкой, рисовала.
В мансарде расположилась ее маленькая мастерская. Здесь
она сделала медальон с портретом эмерсоновского брата -
они дружили домами с Эмерсонами - и бюст Лоры Брид-
жмен. Олстон и Чаннинг тепло приветствовали ее успехи.
Три года она прожила на Кубе, надеясь поправить здоровье.
В один из своих наездов в Бостон Элизабет Пибоди и вы-
тянула Готорна из его добровольной могилы. У нее было
редкое чутье на яркие дарования, и она сумела отличить рас-
сказы Готорна в массе журнальной словесности: все эти ано-
115

нимные сказки и очерки объединял единственный в своем
роде и совершенно оригинальный стиль. Кто же их автор?
Мисс Пибоди держалась за верную ниточку, и дальше все
пошло как по маслу - клубок, разматываясь, подвел ее к ис-
комой двери в Сейлеме. Она вытащила Готорна наружу, све-
ла его с Софией, заманила в кружок трансценденталистов,
сходившихся в субботние вечера у мисс Сьюзен Берли. Мисс
Берли увлекалась собиранием старинных драгоценностей
и слыла самой умной хозяйкой в Сейлеме; она выковырнула
из скорлупы еще одного сейлемского затворника - Джонса
Вери.
Когда Готорн впервые оказался в людной гостиной, он
совершенно потерялся, не знал, как себя повести; лицо его
побледнело и изменилось. Стремясь вернуть себе самообла-
дание, он перебирал какие-то безделушки, раскиданные на
столе. Чудо еще, как он их все не перебил: нельзя было унять
дрожь в пальцах.
Словом, он «выбрался», он одним боком вышел к людям -
как барельеф, как те же медальоны Софии: ведь цельного,
объемного его портрета не было дано схватить никому.
И Пибоди были настроены попридержать его подольше.
Деятельная Элизабет не теряла времени: она познакомила
Джонса Вери с Эмерсоном, она же через Джорджа Бэнкроф-
та подыскала Готорну работу на бостонской таможне. Одно-
временно София взялась иллюстрировать один из его рас-
сказов, воспроизводя стиль зарисовок Флаксмена.
Американская графика долго еще будет находиться под
очарованием изящных рисунков английского скульптора -
холодных, чистых, гармоничных, грациозных. Пибоди и их
друзья просиживали долгие вечера над его иллюстрациями
к Данте и Гомеру, любезно одолженными профессором Фел-
тоном. София их обожала, и рассказы Готорна казались ей
благодарным материалом для ее занятий.
Какое это счастливое предзнаменование, что двух возлю-
бленных свел гений Флаксмена, столь близкий таланту само-
го Готорна!

Юджин О'Нил
Косматая обезьяна
Комедия из древней и современной
жизни в одном действии
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Роберт Смит, Янки.
Пэдди.
Лонг.
МилдредД атлас.
Ее Тетка.
Второй механик.
Надзиратель.
Секретарь отделения.
Полицейский.
Кочегары, дамы, господа и т. д.
Картина первая
Кубрик кочегарной бригады на трансатлантическом лайнере,
час назад вышедшем из нью-йоркского порта. Сцену опоясывают
узкие стальные койки в три яруса. В глубине - дверь, перед кой-
ками - скамьи. Набившиеся в помещение люди кричат, бранятся,
смеются, поют; неясный клубящийся гул плотнеет, выливается
в бессильно-яростный вопль зверя, посаженного в клетку. Почти
все пьяны. По рукам ходят бутылки. На людях саржевые штаны
и тяжелые, грубые башмаки.
Кое-кто в нижней рубашке, большинство обнажены до пояса.
Трактовка этой сцены, как и любой другой сцены в этой пьесе, ни-
коим образом не должна сбиваться на натурализм. Нужно дать по-
чувствовать тесноту корабельной утробы, тюремную хватку стали.
Коечные горизонтали и вертикали перекрещиваются, словно пру-
117

тья стальной клетки. Потолок давит на головы, люди не могут рас-
прямиться, усугубляя привычную сутулость, которой их наградили
шуровка угля и гипертрофия мышц плечевого пояса. Внешне они
похожи на неандертальцев, какими тех рисуют. У всех волосатая
фудь, длинные, нечеловечески сильные руки, брови козырьком над
сверлящими угольками глаз. Здесь представлены все светлокожие
расы, но различаются эти люди между собой лишь слабыми оттен-
ками цвета волос, кожи, глаз. Занавес поднимается под многоголо-
сый гвалт. На авансцене сидит Янки. Он крупнее своих товарищей,
жестче, круче, в нем больше веры в себя. Те вынужденно, трусливо
признают его превосходство. Вообще же он представляется им об-
разцом, украшением их породы, незаурядной личностью.
Голоса:
- Дай мне выпить, эй!
- Промочигорло!
-Salute!
- Gesundheit!
- Scoal!
- Он вдрызг пьяный, разрази меня Бог!
- Твое здоровье!
- Будь счастлив!
- Отдай бутылку, умник!
- Не переводи добро!
- Ха, Лягушатник! Где тебя черти носили?
- Ездил в Турен.
- Я буду ему морда бить, ей-бог!
- Дженкинс? Первый механик? Паршивец он!
- Тут его гады сцапали, а я смотался...
- Я лучше пиво любить. Голова не болеть.
- Говорю тебе: дешевка. Она меня во сне обобрала!
- Пошли они все в пекло!
- Брехня!
- Повтори еще раз!
Стычка. Драчунов разнимают.
-Без драки!
-Вечером!..
118

- Ну, кто кого?
- Рожа голландская!
- Вечером наверху потолкуем!
- Ставлю на голландца!
- У него удар убойный.
- Заткнись, Макаронник!
- Спокойно, ребята. Тут все свои.
Кто-то начинает горланить песню.
Пиво - не смазка,
Пей под завязку!
Янки (похоже, он впервые обращает внимание на галдеж. Угрожающе
повернувшись, брезгливо и повелительно подает голос): Прекратите шум!
Какое еще, к черту, пиво? Пусть его бабы лакают и голланд-
цы. Я люблю чего покрепче. Дайте выпить, ребята!
Ему с готовностью протягивают сразу несколько бутылок.
Одним глотком ополовинив бутылку и не выпуская ее из рук, он
устремляет на владельца свирепый взгляд, и тот спешит одобрить
грабеж: «Все правильно, Янки. Пей, не стесняйся». Янки брезгли-
во отворачивается от всех. Повисает неловкое молчание.
Го л о с а:
- Уже Мыс, наверно, огибаем.
- Покачивает.
- Шесть дней жариться в аду, пока придем в Саутгемптон.
- Если кто взять мой первый вахта, ей-бог!
- Что, германец, мутит?
- Глотни для поправки.
- Что у тебя там?
- Джин.
- Это пусть черномордые пьют.
- Абсент? Отрава. Последние мозги загубишь, Лягушатник.
- Виски - вот что надо пить.
- А где Пэдди?
- Спать собрался.
- Спой песенку про виски, Пэдди.
119

Все поворачиваются к авансцене, где на койке дремлет поря-
дочно нафузившийся, изможденного вида старик ирландец. В его
глазках застыли печаль и безответность обезьяны, с которой
и лицом он стал поразительно схож.
- Стареет. С пьянкой ему надо сокращаться.
- Перебрал.
Пэдди (обиженно помаргивая, встает, его кидает из стороны в сторо-
ну, он хватается за край койки): Чтобы петь, у меня перебора не
бывает. Вот помру - тогда и петь расхочется. (Грустно, с презри-
тельной ноткой): Ну что, «Виски, Джонни»? Нашу матросскую?
Не заслуживаете вы, поганцы, да уж ладно. (Запевает гнусавым,
печальным голосом):
Виски сыну - верный друг. Лей виски, Джонни!
Все подхватывают припев.
Виски сыну - верный друг.
Пей виски, Джонни!
Тоже поют все вместе.
А папаше - первый враг.
Лей виски, Джонни!
А папаше - первый враг.
Пей виски, Джонни!
Янки (поворачивается и снова окатывает их презрением): Дьяволь-
щина! Кончай это пиратское нытье! Давно сгинули твои
парусники, понял? И твоя песенка тоже спета, запомни.
Уймись и дай нам покой. Перестаньте орать. (С кривой усмеш-
кой.) Не мешайте думать.
В с е (с такой же издевательской насмешкой подхватывают хором): Ду-
мать!
В этом единогласии режет слух металлический призвук, словно
слово исторгнуто лужеными глотками граммофонов. За выкриком
следует взрыв грубого, лающего смеха.
120

Голоса:
- Не повреди голову, Янки!
- Голова заболеть, ей-бог!
- Как с похмелья!
- Ха-ха-ха!
- Чем дурью мучиться, лучше пить!
- Лучше пить!
- Лучше пить!
Скандируют хором, топоча ногами, молотя кулаками по ска-
мейкам.
Янки (отхлебнув из бутылки, добродушно): Ладно, хватит. Кончай-
те базар. Для первого раза прощаю.
Гомон стихает. Очень пьяный прочувствованный голос заводит
песню.
В далекой Канаде,
За синью морей,
Любимая дома тоскует:
«Любимый, вернись поскорей!»
(С безграничным презрением.) Заткнись, придурок! Где набрал-
ся этой чепухи? «Дом»! Дьявольщина. Я тебе устрою «дом».
Я тебе голову оторву. «Дом»! Сгори он в аду. Где ты набрался
этой дряни? Твой дом - здесь, понял? Какой тебе еще нужен?
(Гордясь собой.) Я сопляком сбежал из дома. Ног под собой не
чуял. Дома я, кроме порки, что видел? А с тех пор забыл, с чем
это едят. Может, кто хочет напомнить? Ха! Правильно, не со-
ветую. (Спокойнее, но не убавляя презрения.) Подружка его ждет, ишь
ты! Дьявольщина. Забили головы всякой дрянью. Никого они
не ждут. Они за грош продадут человека. Все сплошь шлюхи.
Давить их надо. Сгори они в аду. Вся их порода продажная.
Лонг (очень пьян, вспрыгивает на скамейку, размахивает бутылкой):
- Слушайте меня, товарищи! Янки правильно говорит!
Что это грязное корыто - наш дом. Что в аду наш дом. Все
правильно! Вот он ад, здесь. В аду живем, товарищи, и в аду,
как пить дать, околеем. (Закипая гневом.) А кто, спрошу я вас,
121

виноват?! Мы не виноваты! Мы не для такой поганой жиз-
ни родились. Люди рождаются свободными и равными. Так
в Библии записано, черти бы ее взяли! А паразиты плывут
первым классом - и плюют на Библию! От них все зло. Сде-
лали из нас наемных рабов, загнали в утробу окаянного па-
рохода - потей, жарься, глотай угольную пыль! Это на их со-
вести, на совести класса капиталистов, будь он проклят!
Недовольный ропот нарастает и разражается свистом, шика-
ньем, грубым смехом.
Голоса:
- Закрой поддувало!
- Заткнись!
- Сядь на место!
- Умолкни!
- Какой дурак, ей-бог!
Янки (поднимается, устремляет взгляд на Лонга): Сядь, пока я тебя
не усадил.
Лонг тушуется.
(Продолжает гневное обвинение.) Библия, говоришь? Класс ка-
питалистов, говоришь? Армия спасения - к этому клонишь?
Даешь трибуну! Даешь зал! Приходите, спасемся - так, что
ли? Припадем к Иисусу - так, что ли? Тьфу! Я таких, как ты,
наслушался. Путаники вы все. Хочешь знать, что я про вас
думаю? Что от вас никакой пользы. Что вы все брехуны.
Стержня в вас нет. Трухачи вы, понял? Трусло. Что ты нас
стращаешь тюфяками из первого класса? Куда они против
нас? Любой из наших уложит их всех одной левой. Ты приве-
ди хоть одного, пусть выстоит вахту у топки - его же потом
на носилках уволокут. Эти белоручки ни на что не годятся.
Мертвый груз. Нашу старую лохань кто с места двигает? Не
эти, что ли, ребята? Выходит, мы нужны. Мы нужны, а те -
не нужны. И весь разговор.
Громогласное единодушное одобрение.
122

(Продолжает,) Ты говоришь - здесь ад? Ты просто сломался.
Здесь мужская работа, понял? Это нужное дело. Иначе эта
лохань не поплывет. Доходягам тут делать нечего, а ты - до-
ходяга. Трусло.
Го л о с а (в них звучит горделивое чувство)',
- Верно!
- Мужская работа!
- Языком трепать легко, Лонг.
- Он всегда садится в лужу.
- Черт бы его взял!
- Янки прав. Мы движение даем пароходу.
- Янки правильный сказать, ей-бог.
- Плакальщиков нам не надо.
- И говорунов!
- Гнать его отсюда!
- Трусло!
- За борт его!
- Сейчас я ему зубы пересчитаю!
Угрожающе подступают к Лонгу.
Янки (остывая, брезгливо): Уймитесь. Не трогайте его. Не ма-
райте рук. Выпьем, у кого есть. Будем здоровы. (Делает большой
глоток из бутылки.)
Все тоже прикладываются к бутылкам. В следующую минуту
воцаряется веселое дружелюбие - с хлопками по спине, общим
ором и тому подобным.
Пэдди (грустно-сосредоточенный, только помаргивающий все это время,
срывается в крик, выплескивая неизбывную печаль): Говоришь, мы нуж-
ны здесь? Мы движение даем пароходу, да? Коли так - сжаль-
ся над нами, господи! (Сидя на койке, раскачивается взад и вперед, сте-
ная, как над покойником.)
Все словно цепенеют и завороженно смотрят на него.
Э-эх, где же вы, золотые мои молодые денечки! Куда же вы
сплыли, расчудесные корабли, клипера с мачтами до самого
123

неба, с расчудесными ребятами-богатырями, настоящими
сынами моря, потому что море было им как родная мать! Ка-
кая же у них чистая кожа, какие ясные глаза, прямые спины
и грудь колесом! Смелые парни, отчаянные. Мы ходили во-
круг мыса Горн. Снимались на рассвете, с попутным ветром,
горланя морские запевки. За кормой пропадает земля, а нам
трын-трава, мы смеемся и назад не оборачиваемся. Живем се-
годняшним днем, потому что вольные птицы, только рабы,
покуда не доживут до моих лет, печалятся о вчерашнем дне
и торопят завтрашний. (С благоговейным трепетом.) Пассат несет
к югу, как на крыльях, дни и ночи напролет. На всех парусах!
Дни и ночи напролет! А какие ночи! То кильватер полыхает
огнями и в небе сверкают и перемигиваются звезды. То - пол-
нолуние, корабль бежит в сером сиянии, наверху напрягаются
серебристобелые паруса, ни звука на палубе, ребята размеч-
тались, и уже кажется, что корабль твой не взаправдашний,
а призрачный, вроде Летучего голландца, который, говорят,
вечно скитается по морям без пристанища. А дни какие! Те-
плое солнце заливает чистые палубы. Солнце согревает твою
кровь, ты пьянеешь от ветра, набегавшегося по всей шири
изумрудного сверкающего океана. Работа? Еще как работа-
ли! Но никто не роптал. Работали под чистым небом - и еще:
смекалка требовалась в работе и отвага. Зато кончится день,
закуришь на полувахте трубочку, высмотришь на горизонте
землю, а это, может, горы Южной Америки, и солнце, садясь,
румянит их белые вершины, и вровень с ними плывут обла-
ка. (Восторг спадает, продолжает заупокойным тоном.) Э-Э, какой прок
в этих баснях! Шепот умирающего. (В сторону Янки, с вызовом.) В ту
пору, а не теперь люди были заодно с кораблями. В ту пору
корабль был частью моря, человек - частью корабля, а море
объединяло всех в одно целое. (Пренебрежительно.) А тебе роднее
по-нашему? Дым, от которого черным-черны небо и палубы?
Машины, которые бьются в лихоманке? И ни тебе солныш-
ка, ни глотка свежего воздуха! Забивай легкие угольной пы-
лью! Надрывайся, срывай сердце у адской топки! Корми про-
жорливую пасть! Скармливай с углем себя самого! Крутись,
словно обезьяна, в стальной клетке, подальше от неба. (Грубо
рассмеявшись.) Ха-ха, чертов угодник! И в этом котле ты хочешь
вариться? Собственными кишками крутить колеса?
124

Янки (презрительноулыбался, покуда Пэдди говорил, а теперь выпалива-
ет): Факт! Хочу! Что дальше?
Пэдди {сокрушенно и как бы самому себе): Ушло мое времечко, ка-
нуло. Так пусть меня смоет высокая волна с солнцем за пазу-
хой, когда я вот так же размечтаюсь о прошедшем.
Янки: Совсем спятил! (Вскакивает на ноги, угрожающе подступа-
ет к Пэдди, но под влиянием самому ему неясных чувств остывает и говорит
презрительно): Ладно, не ной. Про тебя все понятно. Ты чок-
нутый, малахольный. Ты тут распинался черт-те о чем - это
понятно. Только сгинуло это все! Ты не при деле. В тебе нет
толку. Ты свое отжил. (Озлобляясь.) А ты бы разок поднялся про-
ветриться, посмотрел бы, что понаделалось, пока ты жил
вчерашним днем. (Его прорывает; зажигается от собственных слов.)
Слушайте! Я про себя сказал что думал! Какого черта! Дайте
сказать! Эй! Старый певун! Ребята! Послушайте меня, затих-
ните на минутку, мне надо сказать. Я на месте, а ему тут нет
места. Он мертвый, а я живой. Слушайте меня! Конечно, я -
одно с машиной. Еще бы нет! Машина движется, так? Дает
скорость, так? Прет напролом, так? Двадцать пять узлов! Не
шутка! Совсем другая песня! В этом - есть смысл! А стари-
ка - на свалку. Он заговаривается. Он что говорил? Какие-то
там дни и ночи. Звезды и луна. Солнце, ветер, чистый воз-
дух и еще какая-то мура. Брехня все, отрава. Он нам голову
дурит своими сказками. Он выдохся и ни на что не годится.
А я - молодой. Меня сила распирает. Откуда она у меня? Да из
этого самого, из чего все происходит. Рядом с этим его брех-
ня - пшик, пыль, прах. Тут-машины, уголь, дым и все что по-
лагается. Он, видишь ли, дышать не может угольной пылью,
давится. А я могу! Для меня она как глоток воздуха. Как глоток
воды! Потому что я по-другому сделан. Кочегарка, говоришь,
сущий ад? Правштьно. Ад - подходящее рабочее место. Жар-
ко? А я люблю. Я жару за обе щеки уплетаю, толстею с нее.
Я сам это пекло наладил, и этот грохот, и движение. Не будь
меня - и все остановится. Все замрет. Гул затихнет, дым разве-
ется, машины застопорятся - и мир станет. Крышка! Теперь
смотри: всякому движению нужен толчок. Без него ничто не
сделается. Теперь копни глубже, и вот он - я! Все в меня упер-
лось. На мне кончается и с меня начинается. Я толкну - и мир
тронется, и через меня новое сомнет старое. Без меня уголь
не горит. Я - пар и масло в машинах. Я - гул, который вы слы-
125

шите, я - дым, я - скорые поезда, и пароходы, и заводские
свистки. Без меня золото еще не деньги. Без меня сталь не
выплавится из руды. А сталь - на ней все держится. И я - эта
сталь. Ее мышцы, ее сила. (Вторя словам, молотит кулаком по сталь-
ним коечным ярусам.)
Распаленные его речью, шалея от гордых мыслей, товарищи
следуют его примеру.
(Надсаживается под оглушительный металлический гром.) Рабы?! Дья-
вольщина! Это мы всем распоряжаемся! Богачи - пустое ме-
сто, хотя пыжатся. Они ни при чем. А мы дело делаем, мы
всему причина.
В продолжение его монолога Пэдди не переставал приклады-
ваться к бутылке - поначалу, видно, напуганный словами Янки,
а потом оглушенный ими, желая скорее отключиться, и сейчас он
достиг состояния блаженного безразличия ко всему.
(Видит, как тот шевелит губами, криком обрывает общий гвалт. ) Угомо-
нитесь, ребята! Помолчите чуть! Наш певун что-то говорит.
Пэдди (как раз в эту минуту ему приспичило издать зловредный смешок):
Хо-хо-хо!..
Янки (замахиваясь кулаком, со злобой): Ну, ты! Смотри, на кого
зубы скалишь!
Пэдди (с полнейшим благодушием запевает «Мельника с реки Ди»):
Никто мне не нужен, один обойдусь,
И сам никому я не нужен.
Янки (мгновенно приходя в такое же благодушное настроение, звучно шле-
пает Пэдди по голой спине): Вот это - правильная песня! Начина-
ешь соображать. Никто не нужен - в этом вся штука. Гори
они все в аду! И плевать, что сам никому не нужен. Я, к при-
меру, сам себе нужен.
Бьет восемь склянок, сквозь стальные переборки звук дохо-
дит глухим рокотом, словно огромный медный колокол заключен
в сокровенные глубины корабля. Люди безотчетно вскакивают на
ноги и молча, тесной вереницей, как на тюремной прогулке, вы-
ходят в дверь.
126

(Шлепает Пэдди по спине.) Отпелся: наша вахта. (Насмешливо.)
Спускайся в ад. Жуй угольную пыль. Глотай жару. Золотые
слова. Постарайся все это полюбить, иначе - каюк.
Пэдди (веселой наплевательски): Пропади все пропадом! Не
пойду я на вахту. Пусть в журнал записывают. Это вы - раб-
ские душонки, а я тут посижу, выпью еще, подумаю, по-
мечтаю.
Янки (пренебрежительно): Подумаю, помечтаю! Что это тебе
даст? О чем тут думать? Мы идем полным ходом! С ветерком!
По тебе, лучше завязнуть в тумане. А нам он не помеха, мы
его насквозь пронзим - двадцать пять узлов! (С презрением от-
ворачивается от него.) Тошно с тобой. Нет от тебя толку. (Широко
ступая, выходит в дверь.)
Пэдди что-то напевает под нос, сонно помаргивает.
Занавес
Картина вторая
Спустя два дня. Площадка на верхней палубе. В шезлонгах по-
лулежат Милдред Даглас и ее Тетка. Милдред - изящная, хрупкая
девица двадцати лет с бескровным миловидным лицом, которое
портит пугливое выражение высокомерия. В ее манерах сквозят
досада, раздражение, недовольство своей никчемностью. Тетка -
дама в возрасте, самоуверенная и заносчивая, толстая. Закон-
ченный типаж - тут и двойной подбородок, и лорнет. Одета пре-
тенциозно, словно не очень доверяет лицу в качестве визитной
карточки. На Милдред все белое. Красивая, резвящаяся жизнь
моря определяет настроение этой сцены: палубу щедро заливает
солнце, набегает ветерок. И так неуместны такие лишние здесь
эти вареные, вялые личности: старуха просто кусок теста, слегка
подрумяненный, а девица производит такое впечатление, что к ее
зачатию жизненные силы рода были уже исчерпаны, жизнетвор-
ного начала она лишена.
Милдред (мечтательно возведя глаза к небу): Как клубится по небу
черный дым! Правда, красиво?
127

Тетка (не поднимая глаз): Ненавижу всякий дым.
Милдред: Моя прабабушка курила трубку. Глиняную.
Тетка (надменно): ПОШЛОСТЬ.
Милдред: Неподходящее слово для предков. Время обла-
гораживает трубки.
Тетка (со скукой в голосе, хотя раздражена): Так вот чему научила
тебя социология в колледже - гробокопательству! Оставь
в покое прабабку.
Милдред (как сквозь сон): Которая дымит трубкой в раю.
Тетка (озлившись): Нет, ты самая настоящая гробокопатель-
ница! Ты даже становишься похожа на нее, голубушка.
Милдред (невозмутимо): Я ненавижу вас, тетя. (Окинув ее крити-
ческим взглядом.) Знаете, на что вы похожи? На свиной студень,
который стынет на клеенке в кухне какого-нибудь... Подроб-
ности уже не интересны. (Закрывает глаза.)
Тетка (горькорассмеявшись): Мерси за откровенность. Но раз
меня определили как бы присматривать за тобой, то давай
заключим что-нибудь вроде вооруженного перемирия. Что
касается меня, ты вправе позволять себе любую экстрава-
гантность, если, разумеется, она в рамках приличий...
Милдред (протяжно): Каких привычек?
Тетка (словно не расслышав): Завершив скандальное обследова-
ние Ист-Сайда в Нью-Йорке - бедняки, кстати, должны тебя
ненавидеть за то, что ты открыла им глаза на их положение, -
ты теперь вознамерилась обойти иноземные трущобы. Что
ж, надеюсь, Уайтчепел даст тебе нервную встряску, раз ты
без нее не можешь. Но я тебе в эти места не провожатая. Я и
отцу так сказала. Я ненавижу всякое убожество. Наймем тебе
армию детективов - и занимайся своими исследованиями,
они тебя всюду проведут.
Милдред (почти искренне возмущаясь): Пожалуйста, не смей-
ся над моими попытками узнать жизнь другой половины.
Я делаю это, может быть, бестолково, но искренне, поверь.
Я хочу помочь людям. Хочу быть полезной. Разве я винова-
та, что не знаю, как это делается? (Безнадежно, с горечью.) Толь-
ко, боюсь, нет во мне запала, твердости. Наш род все это
спалил, на мою долю ничего не осталось. В дедовых домнах
огонь полыхал до неба, плавилась сталь, текли миллионы,
потом отец добавил жару, потекли новые миллионы, потом
128

все оборвалось на мне. Как те же миллионы, я - отход бес-
семеровского процесса. Или еще точнее, мне передается
вторичное свойство побочного продукта - богатство, но
благодетельница-сталь не делится со мной ни крупицей сво-
ей энергии, своей силы. Я родилась в золотых яслях, и путы
на мне золотые, и, как скажут на ипподроме, ставить на
меня - пустой номер. (Грустно смеется.)
Тетка (равнодушно, презрительно): Ты сегодня что-то разоткро-
венничалась. Тебе это совершенно не идет, если это не по-
зерство, конечно. Будь самой собой - кривлякой. В этом,
между прочим, есть своя искренность. И признайся, тебе
самой так больше нравится.
Милдред (опять манерничая, скучающим тоном): Да, пожалуй.
Прости, что сорвалась. Когда леопард жалуется на свои пятна,
это, конечно, звучит диковато. (Поддразнивающе.) Помурлычь,
леопардик! Помурлычь, царапни лапкой, вспори, растерзай,
насыться - и благоденствуй. Только сиди в джунглях, там твои
пятна тебя укрывают. А в клетке ты с ними весь на виду.
Тетка: Не могу уразуметь, о чем ты толкуешь.
Милдред: Да о чем с вами толковать?! Так, языком болтаю.
(Смотрит на руку с часами.) Слава тебе, господи, сейчас за мной
придут. Предстоит очередное скандальное обследование,
тетя.
Тетка (притворно тревожась): Но не всерьез же ты собираешь-
ся туда идти! Грязь, жарища...
Милдред: Дед начинал рабочим у домны. Мне полагается
унаследовать огнеупорность, какой позавидует даже сала-
мандра. Занятно, что это можно проверить.
Тетка: Разве не требуется разрешение капитана или еще
чье-нибудь, чтобы попасть в кочегарное отделение?
Милдред (с победной улыбкой): Оно уже есть - и капитана,
и главного механика. Сначала они не хотели давать, даже мои
официальные бумаги не помогли. Им совсем не улыбалась
мысль, что я намерена выяснить, как живет и трудится на их
пароходе другая половина. Пришлось сказать, что мне разре-
шил папа, а он президенттреста «Назаретская сталь» и пред-
седатель совета директоров их пароходной компании.
Тетка: Он тебе этого не разрешил.
Милдред: Какими наивными делаются люди с возрастом!
5 Зарубежные дела 129

А я, тетя, сказала, что разрешил. И еще сказала, что он дал
мне письмо для них, но я его потеряла. Они побоялись допу-
стить мысль, что я могу врать. (Воодушевляясь.) Спускайте собак!
Зверь в кочегарке! Провожатым у меня будет второй меха-
ник. (Смотрит на часы.) Теперь уже пора. А вот, кажется, и он.
Появляется Второй механик. Это интересный мужчина лет
тридцати пяти. Приблизившись к женщинам, он берет под козы-
рек. Держится скованно, чувствует себя неловко.
Второй механик: Мисс Даглас?
Милдред: Да. (Сбрасывает плед, встает с шезлонга.) Можно при-
ступать?
Второй механик: Одну секундочку, мадам. Я жду четвер-
того механика. Он пойдет с нами.
Милдред (с пренебрежительной улыбкой): Боитесь на одного
себя брать ответственность?
Второй механик (выдавливаяулыбку): Ум хорошо, а два луч-
ше. (Не выдержав ее взгляда, переводит глаза на море, выпаливает.) Сегод-
ня прекрасный день.
Милдред: В самом деле?
Второй механик: Теплый ветерок...
Милдред: А мне прохладно.
Второй механик: На солнце совсем жарко...
Милдред: Для меня не совсем. Я не любительница приро-
ды. Я домашний зверь.
Второй механик (выдавливаяулыбку): Зато там, куда вы стре-
митесь, вам безусловно будет жарко.
Милдред: Вы хотите сказать - в аду?
Второй механик (ошеломлен, с вынужденным смешком): Ха-ха.
Нет. Я хочу сказать: в кочегарке.
Милдред: Мой дед работал у домны. Укрощал кипящую
сталь.
Второй механик (не в силах отвести глаз от моря, потерянно): Т1рзв-
да?.. Мм... простите, мадам, вы хотите пойти в этом платье?
Милдред: Да, а что?
Второй механик: Вы можете запачкаться маслом или гря-
зью. Уберечься там невозможно.
Милдред: Не беда. У меня хватает белых платьев.
130

Второй механик: Я могу предложить свой старый плащ...
Милдред: У меня еще полсотни таких платьев. А этоя
выброшу за борт, когда мы вернемся. Там-то оно отмоется,
верно?
Второй механик (упрямо): У нас крутые трапы, и далеко не
чистые, в проходах темно...
Милдред: Я останусь в этом платье - и хватит об этом.
Второй механик: Не обижайтесь. Мое дело маленькое.
Я вас предостерегаю...
Милдред: Предостерегаете? Боже, как страшно.
Второй механик (обежав глазами палубу, с облегчением): Вон чет-
вертый механик. Он ждет нас. Если вы изволите...
Милдред: Идите, я сейчас.
Он уходит.
(Насмешливоулыбается тетке.) Конечно, болван, но красив, не-
годяй.
Тетка (презрительно): Кривляка.
Милдред: Не теряйте бдительности. Слышали, он гово-
рил про темные переходы?
Тетка (тем же тоном): Кривляка!
Милдред (злокусая губы): Правильно, кривляка. Если бы мои
миллионы не страдали худосочной скромностью!
Тетка: Вот-вот, ради оригинальничанья ты готова связать
наше имя с последней грязью!
Милдред: Оно изначально с ней связано. До свидания,
тетя. Не расшибите лоб, когда будете молиться, чтобы я сва-
лилась в топку.
Тетка: Кривляка!
Милдред (со злобой): Старая ведьма! (Влепляет ей пощечину и уда-
ляется с веселым смехом.)
Тетка (кричит ей вслед): Кривляка! Кривляка!
Занавес
131

Картина третья
Кочегарка. В глубине смутно вырисовываются топки и паровые
котлы. Единственная лампочка наверху цедит свет сквозь мгли-
стый от угольной пыли воздух и везде, где можно, кладет густые
тени. Против топочных дверец выстроились обнаженные до пояса
люди. С остановившимся взглядом и словно сросшись с лопатой,
они производят дерганые, ломаные, снующие движения. Лопатами
отворяются дверцы топок. Темнота разевает огненные пасти, по-
токи слепящего света и жара извергаются на людей, в их резко
очертившихся скрюченных фигурах не остается ничего человече-
ского - это гориллы, скованные цепями. Кочегары работают в от-
лаженном ритме: вращаясь, как на шарнирах, черпают лопатой из
кучи за спиной и забрасывают топливо в алчущее пламя. Разного-
лосица звуков: металлический лязг открываемых и закрываемых
дверец, скрипучий скрежет трущейся стали, хруст угля. В этой
оглушающей какофонии есть, однако, известная упорядоченность,
рассчитанная повторяемость, есть свой ритм. А задает всему тон
гул воскрылившей освобожденной энергии: в топках ревет бушую-
щее пламя, размеренно стучат двигатели. Когда поднимается за-
навес, дверцы топок закрыты. У людей передышка. Двое-трое под-
гребают рассыпавшийся уголь, приводят кучки в порядок. Другие
бесформенной массой повисли на древках своих лопат.
Пэдди (неразличимый в людской цепочке, тоскливо)'. Когда же она,
к черту, кончится, эта вахта? Я уже разогнуться не могу. Жи-
вого места нет.
Янки (в центре. Бурно выражая презрение)'. Тошно С тобой! Ло-
жись и подыхай - кто тебе мешает? Вечное нытье! Когда та-
кое дело делается! Для меня это как подарок, ни на что не
променяю.
Сверху, из темноты, доносится свисток - тонкий, пронзительный.
(Беззлобночертыхается.) Механик за плетку взялся. Думает, мы
тут дурака валяем.
Пэдди (страстно): Разрази его гром!
Янки (с непререкаемой властностью в голосе): Становись, ребята!
За дело! Хозяйка проголодалась! Просит подкрепиться!
Подкормим! Становись! Открыли!
132

Приняв рабочую стойку, кочегары по команде Янки с оглуши-
тельным лязгом распахивают дверцы своих топок. Пламенный
свет обливает их плечи, когда, обернувшись, они ныряют за
углем. Струйки пота чертят на закопченных спинах географи-
ческие карты. Сгустками света и тени выделяются напрягшиеся
мышцы.
Янки (играючи забрасывает уголь в топку, нараспев считает): Раз-два-
три! (Победным голосом.) Пошло дело! Не жалей добра! Поддали
разом! Чтоб досыта! Чтоб разогрелась! Еще огоньку! Давай,
работай! Идет, чуете? Дымит, чуете? Скорость - такой у нее
характер! Подбросили угольку, ребята! Раз она непьющая!
Гуляй, подруга! Смазывай пятки! Занимай дорожку! По-шла!
(Последнее слово выкрикивает, как на стадионе. Захлопывает дверцу.)
Обессилевшие товарищи подтягиваются. Клацая, один за дру-
гим слепнут огненные глазищи.
Пэдди (со стоном): Разогнуться не могу. Никаких сил не
осталось...
Пауза. Снова из непроницаемых сфер доносится безжалост-
ный свисток. Назревает яростный ропот, раздается брань.
Янки (потрясая кулаком, презрительно): Уймись, ты! Кто тут, по-
твоему, главный - я или ты? Когда буду готов, тогда и будет
пора. А не раньше! Когда буду готов - ты понял?
Голоса (одобряя):
- Правильно!
- Янки его учить, ей-бог!
- Янки не струхнет.
- Молодец, Янки!
- Задай ему жару!
- Скажи, чтоб не приставал, поганец!
- Погоняла чертов!
Янки (презрительно): У него пороху не хватит. Он трухло, по-
нятно? Все механики трухло. Всего боятся. Черт с ним! Пора,
ребята! Кончайте перекур. Становись, она нас требует! Под-
бросим ей силенок! Дадим прикурить механику. На что он
133

нужен со своим свистком?! А мы - при деле. У нас дитя голод-
ное. Становись! (Встает лицом к топке и распахивает дверцу.)
За ним и другие приступают к работе. Слева, из темноты, вы-
ходят Второй и Четвертый механики, между ними Милдред. Она
в ужасе, на ней нет лица, у нее подкашиваются ноги, она вся дро-
жит, несмотря на адскую жару, но тем не менее находит силы от-
лепиться от механиков и подходит к кочегарам ближе. Она стоит
как раз у Янки за спиной. Все это происходит быстро, никто еще
не успел обернуться за углем.
-Давай, ребята!
Янки уже оборачивается, когда снова раздается требователь-
ный и тревожный свисток. Он приводит его в бешенство. Другие,
повернувшись, оторопело застывают при виде Милдред в ее бе-
лом одеянии, а Янки ее еще не видит.
(Задрав голову, моргая, высматривает в темноте свистуна, свирепо потря-
сает лопатой, по-обезьяньи молотит в грудь кулаком, вопит.) Заткни СВОЙ
свисток! Спустись пониже, подлюга форменная, трусло
белфастское! Спустись, я тебе мозги-то вышибу! Вшивота,
тварь пугливая, ублюдок католический! Спустись, я с тобой
разделаюсь! Он свистеть мне будет! Ты посвистишь! Я тебе
череп сломаю! Зубы в глотку забью! Нос через затылок про-
веду! Кишки бесплатно выпущу, болван несчастный, тварь
помоечная...
Янки только теперь замечает, что все остальные не отрываясь
смотрят на что-то прямо за его спиной. С глухим кровожадным ры-
ком, увертливо крутанувшись, он приседает, изготовясь к прыжку,
осклабившийся, дико посверкивающий глазами. Белым призра-
ком предстает ему Милдред, высвеченная огнями раскрытых то-
пок. Он встречается с ее взглядом - и окаменевает. Охваченная
ужасом, обеспамятев от страха, слушала она его брань, сокру-
шенная, повергнутая, раздавленная чудовищным напором раз-
нузданного озверения. Лицо этой гориллы, его сверлящий взгляд
исторгают у нее глухой задушенный вопль, она шарахается прочь,
закрыв лицо руками. Не видеть этого лица! Уберечь свое! Ее дви-
134

жение выводит Янки из столбняка. Вяло распускаются губы, в гла-
зах набухает недоумение.
M и л д р е д (подоспевшим механикам, близкая к обмороку, стеная): Забе-
рите меня отсюда! Мерзкая тварь!
Милдред без чувств падает механикам на руки, они быстро
уносят ее в темноту налево, к выходу. Грохает закрывшаяся
стальная дверь. Янки захлестывает ярость, бессильный гнев. Он
до глубины души оскорблен, хотя не понимает, в чем выразилось
оскорбление. С ревом «Будь ты проклята!» швыряет им вслед ло-
пату. Звякнув о стальную притолоку, лопата падает и дребезжит
на стальном полу. Сверху снова раздается долгий, гневный, тре-
бовательный свисток.
Занавес
Картина четвертая
Кубрик кочегарной бригады. Янки и его смена пришли с вахты,
пообедали. Блестят надраенные лица и торсы, но у глаз, где сразу
не отскрести, лежат черные круги въевшейся пыли, отчего взгляд
у людей дикий, жутковатый. Янки не мылся вовсе. Сразу бросает-
ся в глаза его темная, раздумчиво застывшая фигура. Он сидит на
передней скамейке - копия родеповского «Мыслителя». Попыхи-
вая трубками, товарищи поглядывают на него со смешанным чув-
ством: они побаиваются какой-нибудь его буйной выходки - и при
этом их веселит какая-то своя мысль.
Голоса:
- Он совсем не ел.
- Ей-богу, парень сытый.
- Черта с два!
- У Янки печь сыта, а морда постная.
-Ха-ха!
- Он даже не умывался.
- Забыл.
- Эй, Янки, ты забыл умыться.
135

Янки (угрюмо): Ничего я не забыл! К черту мытье.
Го л о с а:
- Не отмоешься потом.
- В кожу въестся.
- Чесотку заработаешь.
- Пятнами пойдешь, как леопард.
- Как негритос, станешь пегий.
- Лучше помойся, Янки.
- Спать будешь крепче.
- Помойся, Янки!
- Помойся! Помойся!
Янки (негодуя): Цыц! Не дергайте меня. Не видите, я хочу
думать?
В с с (с издевательской насмешкой подхватывают хором): Думать!
В этом единогласии режет слух металлический призвук, словно
слово исторгнуто лужеными глотками граммофонов. За выкриком
следует взрыв грубого, лающего смеха.
Янки (вскочив на ноги, сверкнув глазами): Да, думать! Именно так
я сказал: думать! Что странного?
Все молчат, сраженные яростью, с какой он пресекает их обыч-
ную потеху.
Голоса:
- Не трогайте его.
- Он переживает.
- А что, это понятно.
Пэдди (подмигнув окружающим): Я знаю, в чем дело. Это сразу
видно. К нему пришла любовь, вот что.
В с е (с издевательской насмешкой подхватывают хором): Любовь!
В этом единогласии режет слух металлический призвук, словно
слово исторгнуто лужеными глотками фаммофонов. За выкриком
следует взрыв грубого, лающего смеха.
Янки (презрительно фыркнув): Любовь! Дьявольщина. Это не-
нависть. Ненависть пришла ко мне, понятно?
136

Пэдди (философски): Это мудреное дело - отличить одно от
другого. (С горькой издевкой, растравляя себя.) Ты уж мне поверь: это
любовь. Что еще, кроме любви, заставит прекрасную даму,
разодетую, как светлая королевна, одолеть тьму-тьмущую
лестниц и спуститься в кочегарку - взглянуть на наши чума-
зые рожи?
Вокруг поднимается негодующий ропот.
Лонг (вспрыгнув на скамейку, зажигательно): Оскорблять нас?!
Оскорблять, чертова корова?! И механики туда же?! А какое
у них право показывать нас, словно мартышек из бродяче-
го зверинца? Оскорблять нашу рабочую честь! Может, мы
письменное согласие давали? Может, это в договоре записа-
но? Вроде бы этого нет в договоре! И я знаю, почему они
себе это позволяют. Я спрашивал о ней палубного стюарда,
он сказал. Ее папаша - миллионер, черт его дери, капита-
лист! Если его золотом нагрузить наш корабль, он к чертям
потонет. Он варит половину всей стали! Эта чертова лохань
тоже ему принадлежит. И я, и ты, товарищ, - мы его рабы.
Капитан, команда, механики - тоже его рабы. А эта стерва
ему дочь, и поэтому мы ее рабы тоже! Она только вякнет,
что ей хочется посмотреть на трюмных крыс, - и пожалуй-
ста, сюда ее приводят.
Окружающие разгневанно бурлят.
Янки (растерянноморгая): Стой. Погоди. Это правда?
Лонг: Истинная правда. Тот стюард им прислуживает,
он мне все о ней рассказал. И я вас спрашиваю: что будем
делать? Подожмем хвосты и стерпим? В договоре насчет
оскорблений молчок. Это подсудное дело. На нашей сторо-
не закон...
Янки (с глубочайшим презрением): Дьявольщина! Закон!
В с е (с издевательской насмешкой подхватывают хором): Закон!
В этом единогласии режет слух металлический призвук, словно
слово исторгнуто лужеными глотками граммофонов. За выкриком
следует взрыв грубого, лающего смеха.
137

Лонг (чувствуя, что почва уходит из-под ног, отчаянным тоном): Мы
правомочные граждане, мы можем, черт побери, заставить
правительство...
Янки (сглубочайшим презрением): Дьявольщина! Правительство!
В с е (с издевательской насмешкой подхватывают хором): Правитель-
ство!
В этом единогласии режет слух металлический призвук, словно
слово исторгнуто лужеными глотками граммофонов. За выкриком
следует взрыв грубого, лающего смеха.
Лонг (истерически): Мы свободны и равны перед Богом!
Янки (с глубочайшим презрением): Дьявольщина! Бог!
В с е (с издевательской насмешкой подхватывают хором): Бог!
В этом единогласии режет слух металлический призвук, словно
слово исторгнуто лужеными глотками граммофонов. За выкриком
следует взрыв грубого, лающего смеха.
Янки (язвительно): Все записываемся в Армию спасения!
Все: Садись! Заткнись! Дуралей! Правдолюбец!
Лонг ретируется.
Пэдди (возвращаясь к прерванной мысли. С горечью): И вот, значит,
она стоит у нас за спиной, а Второй механик тычет пальцем
и говорит, как объявляющий в цирке: «В этой клетке у нас
редкие бабуины из черной Африки... Мы их жарим в соб-
ственном поту, и, знаете, кое-кому из них это нравится». (Бро-
сает презрительный взгляд в сторону Янки.)
Янки (недоуменно): Мм?..
Пэдди: А тут Янки кулаками размахался и как раз обора-
чивается, чтобы шарахнуть ей по башке лопатой. А она смо-
трит на него... И он смотрит на нее...
Янки (медленно): Она была вся белая. Я подумал: привиде-
ние, право.
Пэдди (с неприкрытым сарказмом): Это была любовь с первого
взгляда - какие, к черту, сомнения! Вы бы видели этот ма-
нящий взгляд на ее бледной морде, когда она шарахнулась
138

назад, да еще руками закрылась, чтобы его взгляда тоже не
видеть! Словно перед ней была громадная косматая обезья-
на из зоопарка, честное слово!
Янки (больно задетый, с яростью): А-а!
Пэдди: А с какой любовью Янки запустил в нее лопатой!
Жаль, увернулась за дверь. (На его лицо набегает ухмылка.) Вот
что значит: милые бранятся! Сразу «родимым домом»1 за-
пахло в кочегарке!
Все разражаются хохотом.
Янки (с угрозой взглянув на Пэдди): Слушай, кончай это !
Пэдди (не обращая на него внимания): А как она ко Второму под
крылышко бросилась! (Писклявым, якобы женским голосом.) Поцелуй
меня, дорогой механик, здесь так темно, а папочка ушел на
Уолл-стрит делать деньги! Обними покрепче, я так боюсь тем-
ноты, а мамочка осталась на палубе строить глазки капитану!
Новый взрыв смеха.
Янки (с откровенной угрозой): Ты чего добиваешься, старый пе-
вун? Насмешки строишь?
Пэдди: Какие, к черту, насмешки! Разве я не жалею, что
ты ее не прихлопнул?
Янки (свирепо): И прихлопну! Увидишь! (ПодходиткПздди бли-
же, с трудом.) Слушай, она в самом деле так сказала - косматая
обезьяна?
Пэдди: Словами - нет: она так поглядела.
Янки (зловещеухмыльнувшись): Косматая обезьяна, значит? Вер-
но, так она и глядела. Косматая обезьяна. Это я - косматая
обезьяна?! (Взрываясь, точно Милдред еще стоит перед ним.) Глиста гу-
лящая! Немочь бледная! Я тебе покажу, кто из нас обезьяна!
(Потерянно объясняет своим.) Я орал на механика, что он нам сви-
стит, - вы слышали, а потом вижу: вы на что-то смотрите, и я
подумал, что он по-тихому спустился и подкрался, и развер-
нулся шарахнуть его лопатой. А тут она стоит, светится. Мать
честная! У меня ноги подкосились - так струхнул. Я подумал,
Аллюзия на патриотическую песню «Дом, родимый дом».
139

она - привидение. Вся в белом, как покойница, сами видели.
Кто не испугается! Главное, она здесь ни к чему. А когда я очу-
хался и разглядел, что она обыкновенная баба и еще смотрит
на меня, как Пэдди объяснил, - ну, тут я взъярился. Я таких
дел никому не прощаю. И запустил в нее лопатой, только она
удрала. (Взбешенный.)Жаль, не попал! Жаль, не снес ей башку.
Лонг: Чтобы попасть на виселицу или на электрический
стул? Из-за дерьма.
Янки: Плевать мне на это! Зато расквитался бы. Думаешь,
я дам ей взять верх? Прощу ей такое дело? Ты меня не зна-
ешь. Надо мной еще никто не брал верх, и никому я не спу-
скал такого - ни мужику, ни бабе! Я с ней посчитаюсь! Вот
спустится еще разок...
Голос: Не надейся, Янки. Ты ее так напугал, что она год
расти не будет.
Янки: Я напугал? С какой стати? Кто она такая, дьявол ее
возьми? Из другого теста, что ли? Косматая обезьяна - ишь
ты! (С прежней уверенностью в себе.) Я ей покажу, кто важнее, если
сама не поняла. Я - нужен, а от нее нет проку. Я встал и по-
шел, а она - мертвая. Двадцать пять узлов в час - вот как по-
шел! И ее на себе тащу. Она просто груз, багаж. (Снова в растерян-
ности.) А смешной у нее был вид, ей-богу. Вы руки разглядели?
Белые, худущие. Косточки видно. И рожа белая, как у по-
койницы. И глаза - такие, будто увидели привидение. А они
меня увидели! Косматую обезьяну. Ничего себе - привидение!
Посмотрите-ка на эту руку. (Выбрасывает правую руку, сгибает в локте,
показывая огромный бицепс.) Если ее этим ткнуть, если даже одним
мизинцем ткнуть, она пополам сломается. (Снова растерян.)
Слушайте, откуда такие бабы берутся? Кто они такие? Где их
делают? Кто ее научил - так глядеть на меня? Я от этого как
дурной. Понять ее не могу. Не знал таких раньше. На что они
нужны? От нее же никакого проку, правда! Ее как нет. (Закипая
гневом.) Одно я знаю твердо: я с ней расквитаюсь. Она небось
думает... она - что думает, что крутит шарманку, а я рядом сижу
на цепке? Я ей покажу ее место! Пусть только спустится - я ее
в топку суну! Сразу оживет! Сразу дрожать перестанет! И ма-
шине польза. При деле будет! (Зловещеулыбается.)
Пэдди: Не придет она сюда больше. Ты ей отбил охоту. Ее
сейчас, наверно, десять врачей с няньками отпаивают.
140

Янки (вярости): Ты тоже думаешь, что я виноват? Что на
меня вредно смотреть? Что я косматая обезьяна? (Взрываясь.)
Я с ней посчитаюсь! Я ее научу! Пусть на четвереньках при-
ползет и возьмет свои слова обратно, а нет - голову отвер-
ну! (Грозит кулаком, другой рукой бьет себя в грудь.) Я тебя отыщу! Ты
слышишь? Я с тобой посчитаюсь, будь ты проклята! (Бежит
к двери.)
Голоса:
- Останови его!
- Его пристрелят!
- Он ее убьет!
- Дай ему подножку!
-Держи его!
- Совсем с ума сошел!
- Сильный какой, ей-бог!
- Вали его!
- Брыкается!
- Руки держи!
Все набрасываются на него и после яростной возни, одолев
числом, сваливают перед дверью.
Пэдди (ne принимавший в этом участия): Придержите его, пока
не остынет. (Презрительно.) Эх, Янки, какой же ты дурак! Раз-
ве можно так беситься из-за квелой скотинки, в которой нет
капли живой крови?
Янки (из-под навалившихся на него товарищей, яростно): Она мне
в душу наплевала! В душу! Я расквитаюсь! Я ее достану! Слезь-
те с меня, ребята! Дайте встать! Я ей покажу, кто - обезьяна!
Занавес
Картина пятая
Спустя три недели. Угол Пятой авеню, прекрасное солнечное
утро. Общее впечатление: чистая, прибранная широкая улица;
мягкий, рассеянный солнечный свет; легкий, деликатный вете-
рок. На заднем плане витрины двух магазинов - ювелирного (он
141

на углу) и рядом с ним мехового. Роскошь выставлена напоказ,
дразняще. Ювелирная витрина вся сверкает бриллиантами, из-
умрудами, рубинами и жемчугами на диадемах, гребнях, колье,
ожерельях и тому подобном. С каждой вещи свисает огромный
ярлык, на котором мигающими электрическими лампочками вы-
ложена немыслимая цена. Такая же картина в меховой витрине.
Роскошные меха всех мастей и оттенков залиты искусственным
светом. Великолепие, опошленное торгашеством, - таков этот
фон, составляющий резкий контраст добросовестному свету
и солнцу, заливающим улицу. Из боковой улицы разухабистой
походкой выходят Янки и Лонг. Лонг одет в выходной костюм, на
шее черный галстук, на голове шерстяная кепка. Янки в замыз-
ганной прозодежде. Кочегарская фуражка с черным козырьком
залихватски сдвинута набекрень. Он давно не брился, вокруг
яростно горящих глаз очковые пятна угольной пыли, и такие же
у Лонга, только чуть светлее. В нерешительности останавлива-
ются на углу, с демонстративной неприязнью оглядываясь по
сторонам.
Лонг (выбрасываяруку жестом оратора): Вот она Пятая авеню!
Их частный проспект, так сказать. (С горечью.) Мы с тобой тут
посторонние. Пролетарии, сойдите с газона!
Янки (вяло соображая): С какого газона, дурень? (Смотрит под
ноги.) Как чисто. Хоть яичницу жарь. Пыльная работка у их
подметальщиков. (Окинув взглядом авеню, сварливо.) Ну, где твои на-
чальники, где ее подружки?
Лонг: В церкви, разрази их гром! Просят Иисуса подбро-
сить им деньжат.
Янки: В церкви, говоришь? Было дело, заходил, когда был
сопливый. Папаша с мамашей велели. Сами-то не ходили.
Они в воскресенье утром всегда с похмелья умирали. (Ухмыль-
нувшись.) Любили бесплатно подраться. В субботу вечером на-
берутся - и пошла потеха, хоть в парке их показывай. Пока
все столы и стулья не переломают, до тех пор не успокоят-
ся. А то на меня накинутся. Свои подзатыльники я получил
сполна. (Сусмешкой, рисуясь.) И сам пошел в отца с матерью.
Лонг: Он был моряк, твой отец?
Янки: Нет. Он работал на берегу. Я сбежал из дому, когда
мамаша окочурилась от белой горячки. Работал грузчиком,
142

возил овощи на рынок. Потом ушел в море кочегаром. Это
стоящее дело. Остальное все - мура. (Оглядывается.) Никог-
да здесь не был. Я вырос в Бруклине, у воды. (Глубоко дышит.)
А что, здесь неплохо.
Лонг: Неплохо? Еще бы, это оплачено нашим потом.
Янки (брезгливо передернувшись): Дьявольщина! Не вижу я ее
подружек. Мне тут надоело. Слушай, а тут забегаловки име-
ются? Пойдем, хлопнем по одной. А то сплошная тишь да
гладь. Надоело.
Лонг: Надо подождать, если хочешь увидеть, как...
Янки: Не буду я никого ждать. Я ухожу. Ты зачем меня во-
обще притащил сюда? Дурака валяешь, болван?
Лонг: Ты хочешь до нее добраться, правильно? После
того как она тебя оскорбила, ты твердишь об этом не пере-
ставая.
Янки (с жаром): Да, хочу! Разве я не пытался расквитать-
ся с ней в Саутгемптоне? Пробрался на палубу, притаился
у сходней. Хотел плюнуть ей в морду. В пучеглазую ее мор-
ду. И были бы квиты. Сорвалось! Там толклась целая армия
сыщиков. Заметили меня и погнали. И я ее не увидел. Ну
ничего, я с ней еще посчитаюсь, увидишь! (Вярости.) Вшивая
шлюха! Думает, ей все можно, только не на того напала! Я ей
покажу ее место! Я такое придумаю!
Лонг (презрительно, но не слишком зарываясь): Для этого я тебя
сюда и привел: чтобы ты не ломал голову - все до тебя при-
думано. Ты неправильно отнесся к этой истории. Ты себя ве-
дешь так, как будто это личное дело, между тобой и той тел-
кой. А я хочу тебе внушить, что она всего-навсего представи-
тельница своего класса. Я хочу пробудить в тебе классовое
сознание, черт тебя побери. Чтобы ты понял: бороться надо
с ее классом, а не с ней. Там тысячи таких, как она!
Янки (поплевав на ладони, с воинственным видом): Чем больше, тем
лучше - только бы начать! Где эта банда?
Лонг: Начнут расходиться из церкви - всех увидишь.
(Оглядевшись, видит магазинные витрины.) Вот это да! Ты только
погляди! (Подходят к ювелирной витрине. Гневно вскипает.) Ты по-
любуйся на эту барахолку! А цены-то, а? Мы за десять рей-
сов да всей командой столько не заработаем в нашем аду!
А они - твоя то есть и ее чертов класс, - они это покупают
143

для развлечения! Да за одну такую штучку можно год кор-
мить семью!
Янки: Не распускай слюни! Голодающая семья! Ты еще
шляпу мне протяни! (Наивно восхищаясь.) Слушай, красивые ве-
щицы! За них, наверно, кучу денег дадут в закладе. (Отвора-
чивается, заскучав.) К черту, какой в них прок? Пускай она это
носит. Этот мусор как раз ДЛЯ нее. (Решительным жестом отмахи-
вается от витрины.) Не имеет значения!
Лонг (перейдя к витрине мехов, возмущенно): Это, конечно, тоже
не имеет значения: перестрелять безобидных зверей, чтобы
у ней и ее класса не мерзли носы!
Янки (вглядевшись, оживляется): Глянь, глянь! Смотри-ка! Обе-
зьяний мех, две тысячи монет! (Растерянно.) Неужели правда -
обезьяний мех? Ах ты, черт!..
Лонг (с горечью): Конечно, правда. (Мрачно шутит.) За шкуру
косматой обезьяны они таких денег не выложат, и даже за
живую обезьяну с головой, телом и бессмертной душой.
Янки (сжимая кулаки, бледный от гнева, словно шкура на витрине за-
думана как личное оскорбление ему): В морду мне ткнули! Черт! Она
у меня получит!
Лонг (возбужденно): Служба кончилась. Идут, мерзавцы. (Уви-
дев несчастное лицо Янки, обеспокоенно сбавляет тон.) Спокойно, това-
рищ. Держи себя в руках. Запомни: сила сама себя губит. Это
не наше оружие. Свои права мы должны отстаивать мирным
путем: у боевого пролетариата есть право голоса.
Янки (с глубочайшим презрением): Право голоса! Дьявольщина.
Комедия это право. Избирательное право женщинам! Ах-ах!
Вот пускай они и голосят! Лонг (сильно беспокоясь за него). Тихо,
тихо. Окати их холодным презрением. Запоминай парази-
тов, только не пори горячку.
Янки (раздражаясь): Отстань! Трусло. Я - за силу!
Справа неспешным, журавлиным шагом выходят прихожане
с напряженно застывшими, невращающимися головами и тусклы-
ми, глупыми голосами. Женщины нарумянены, набелены, с кра-
шеными волосами, разодеты в пух и прах. На мужчинах фраки,
цилиндры, гетры, в руках тросточки и так далее. Вроде бы пестрая
вереница марионеток, но в обособленности, автоматизме и непро-

ницаемости каждой фигуры проглядывает неумолимая хватка де-
мона Франкенштейна1.
Голоса:
- Какой душка доктор Каиафа!
- О чем была проповедь? Я продремал.
- О радикалах, дорогой, и о ложных учениях, получивших
распространение.
- Нужно организовать беспроигрышную лотерею.
- И чтобы каждый отчислил один процент с подоходного
налога.
- Блестящая мысль!
- На выручку можно обновить завесу храма.
- Сколько раз уже обновляли.
Янки по очереди всматривается в лица, презрительно фыркает.
Они даже не видят его, далеко обходя пятачок в центре мостовой,
где он стоит.
Лонг (испуганно): Уймись, я тебе говорю!
Янки (злобно): Пошел отсюда! Учи дураков! (Отходит вразвал-
ку, умышленно толкает джентльмена в цилиндре и зверски выставляется на
него.) Ты! Куда прешь? Сначала купи эту улицу!
Джентльмен (холоднои церемонно): Прошу прощения. (Невидя
Янки, даже не взглянув на него, уходит, оставив того в полной растерян-
ности.)
Лонг (подбежав, хватает Янки за руку): Слушай! Пошли отсюда!
Я не так хотел! Ты доиграешься!
Янки (в ярости отталкивает его).
Тот валится наземь.
- Пошел отсюда!
Лонг (поднимаясь, истерическим голосом): Я ухожу! Я не так хо-
тел! За последствия не отвечаю! (Убегает налево.)
1 Монстр в обличье человека из романа «Франкенштейн, или Новый
Прометей» английской писательницы Мэри Шелли (1797-1851).
145

Я н к и: И черт с тобой ! (С недоброй улыбкой подходит к даме, развязно
подмигивает.) Хэлло, детка! Как дела-делишки? Вечерок не за-
нят? Я знаю один котел в порту, можем там погреться.
Дама шествует мимо, не удостоив его взглядом и не замедлив
шага.
(Пристает к другим.) Батюшки, какая рожа! Закройся, пока
лошади не испугались! А эта, гляньте на эту! Вылитая баржа!
Намазалась-то, напудрилась! Расфуфырилась! Таких только
на кладбище тащить! А-а, идите вы все в пекло! Видеть вас
не могу! Нет вам тут места! Поглядите на меня! Что вы не
смотрите? Я - на своем месте! (Указывая на строящийся в конце ули-
цы небоскреб, с гордостью в голосе.) Видите, небоскреб растет вверх?
Видите, как сталь работает? Сталь - это я! Вы с нее живете
и думаете, что вы главные. А я - в ней самой, поняли? Я вон
тот подъемник, который строит дом. Во мне начало и конец
всему. Я сталь, пар, дым и все прочее! Вон и движется - двад-
цать пять этажей! - и я в них сверху вниз. А вы какое имеете
отношение?! Куклы. Если я заведу вас, то запрыгаете. Вы му-
сор, отбросы, шлак, который мы сваливаем за борт. Может,
чего сказать хотите?
Они не видят его и не слышат, и это бесит его.
- Свиньи! Шлюхи! Суки! (Набрасывается на мужчин, злобно тол-
кается, не причиняя им ни малейшего вреда. Скорее, себе набивает шишки.
Рычит не умолкая.) Пошел отсюда! Проваливай! Ты куда прешь?
Катись! Что же вы не деретесь? Руки отсохли? Не поджимай
хвост! Дерись, не то задаром укокошу!
Но все, так же не видя его, машинально, церемонно ему говорят:
- Прошу прощения.
Вдруг вскрикивает Дама, и все гуртом трусят к меховой витрине.
Дама (задыхаясь от восторга): Обезьяний мех!
146

С приторной восторженностью мужчины и женщины подхваты-
вают хором: «Обезьяний мех!»
Янки (резко, как от пощечины, вздернув голову): Вот ты где! Вся бе-
лая! Теперь я тебя вижу, тварь беломордая! Косматая обезья-
на, говоришь? Сейчас я тебе покажу косматую обезьяну! (При-
седаем, пытается вывернуть бордюрный камень. Потерпев неудачу, стеная,
перебегает к фонарному столбу на углу, вцепляется в него.)
Слышно рычание автобуса. Из боковой улицы выбегает толстяк
в Цилиндре и в гетрах, жалобно вопящий: «Автобус! Автобус!» Он
с разбегу налетает на скрючившегося Янки и валит его на землю.
Янки (предвкушая драку, с радостным воплем вскакивает на ноги).
Наконец-то! Автобус, говоришь? Поезжай! (Разворачивается
всем корпусом и отвешивает толстяку полновесную оплеуху.)
Тот продолжает стоять как ни в чем не бывало.
Толстяк: Прошу прощения. (Раздражаясь.) Из-за вас я пропу-
стил автобус! (Хлопая в ладоши, кричит) Полиция! Полиция!
В ту же минуту пронзительно заливаются полицейские свистки,
и на Янки набегает целый отряд. Он затевает драку, и его забива-
ют дубинками. Толпа у витрин остается в стороне от этого беспо-
рядка - и в неведении о нем. Визгливо названивая, оглушительно
громыхая, к месту спешит тюремная машина.
Занавес
Картина шестая
Ночью на следующие сутки. Тюремный коридор на Блэкуэллс-
Айленд. Он делит сцену по диагонали справа налево. У коридора
нет конца: левый край просто пропадает в темноте, и кажется, что
камеры уходят в бесконечность. С низкого потолка узкого кори-
дора свисает электрическая лампочка, сквозь толстые прутья ре-
шетки она струит свет в первую справа камеру. На краешке койки
147

в позе роденовского Мыслителя сидит Янки. Лицо в черных и си-
зых кровоподтеках. Голова повязана бинтом в кровавых пятнах.
Янки (вскинувшись, как спросонья, подходит к решетке, трогает прутья,
поражаясь, говорит сам с собой)'. Сталь. Зоопарк, что ли?
Взрыв грубого, лающего смеха поднимается из камер с неви-
димыми заключенными, раскатывается по коридору и резко об-
рывается.
Голоса (насмешливо):
- Зоопарк? Это он про нашу каталажку? Хорошо сказано!
- Сталь? Умница, разглядел, а того не видит, что это ка-
менный мешок.
- Какой болван там разоряется?
- Тот малый, которого принесли без памяти. Гады его хо-
рошо отделали.
Янки (вяло): Стало быть, приснилось. Показалось, будто
я в звериной клетке. А ведь обезьяны не говорят.
Го л о с а (насмешливо, с хохотком):
- Успокойся: ты в клетке.
- В каталажке!
- В кутузке!
- В норе!
- В конуре!
Хохот - и опять тихо.
- Слушай, парень, ты кто? Соврешь - не обидимся. Ты чем
занимаешься?
- Во-во, расскажи свою печальную историю. Ты чем про-
мышляешь?
- На чем ты погорел?
Янки (вяло): Я был кочегаром на лайнерах. (В приступе ярости
трясет решетку.) Я - косматая обезьяна, понятно? Кончайте
надо мной смеяться, не то всем скулы посворачиваю!
Голоса:
- Ого! Серьезный парень.
- Не плюйся - обожжешь!
Смех.
148

- Хватит, ребята. Он - свой. Верно, парень?
- Он сказал - он кто, обезьяна?
Янки (свызовом): Обезьяна! Как вы!
Молчание. Затем коридор оглашается грохотом сотрясаемых
решеток.
Голос (накаленный яростью): Ты мне ответишь за обезьяну,
болван!
Голоса:
-Шш!Цыц!
- Тихо!
- Piano!
- Надзиратель придет!
Янки (презрительно): Ха, надзиратель! Может, смотритель?
Из камер несутся негодующие вопли.
Голос (умиротворяюще): Не обращайте на него внимания.
У него с черепушкой плохо после битья. Слушай, парень, так
за что тебя сцапали? Или ты не хочешь говорить?
Янки: Почему, я скажу. Только вы все равно не поймете.
Меня никто не понимает. Я стал объяснять судье, а он мне
сразу: «Месяц на раздумье!» А я уж сколько недель раздумы-
ваю! (Помолчав.) Я хотел поквитаться кое с кем... за обиду.
Голоса (цинично):
- Известная история. Девка?
- С другим спуталась?
- Они все такие!
- Ты кому-то набил морду?
Янки (с отвращением): Да нет, у меня не то. Баба замешана,
это верно, только не такая, не из таких. Это какая-то особен-
ная баба. Она, понимаешь, разоделась в белое - и в кочегар-
ку. Я думал, она - привидение, правда.
Пауза.
Голоса (шепотом):
- Ну и ну, никак не оклемается.
- Пускай несет чушь. Занятно.
149

Янки (весь уйдя в свои мысли): Руки у нее... худущие, белые,
словно не настоящие, а нарисованные. Ей до меня миллион
миль, а я делаю свои двадцать пять узлов. Дохлятина, кошке
на обед. С ней нечего возиться. Ее место - в витрине игру-
шечной лавки или на люке мусорного ящика. Точно! (Взрыва-
ясь.) И вы не поверите: такая плюнула мне в душу! Выстави-
лась на меня, словно я сбежал из зверинца. Вы бы видели
ее глаза! (Исступленно колотит по прутьям региетки.) Но я ДО нее до-
берусь, увидите! А если не с самой, то разберусь с ее компа-
нией. Я знаю, где они ошиваются. Я ей покажу, кто главнее!
Попомните мои слова!
Го л о с а (одни с пониманием, другие глумятся):
- Серьезное дело.
- Чего разбираться? Бери, какая есть.
- А кто она была, эта дама? Имя у нее есть? Янки. Не знаю,
кто она и что. Первым классом ездит. Ее папаша, говорят,
миллионер Даглас.
Голоса:
- Даглас? Так это, наверно, президент Стального треста?
- Точно. Я видел его морду в газетах.
- Он по уши сидит в деньгах. Голос. Эй, парень, я тебе дам
совет! Если ты хочешь отплатить этой даме, тебе надо всту-
пить в ИРМ. Там тебя научат.
Янки: А ЧТО ЭТО?
Голос: Никогда не слышал про ИРМ?
Янки: Нет. Что это?
Голос: Отчаянные ребята. Я как раз сегодня про них чи-
тал - надзиратель дал мне «Санди тайме». Большая статья.
Куски из речи в сенате какого-то сенатора Куина. (Собеседник,
ближайший сосед Янки, шелестит газетой.) Погоди, если хватит све-
та, я тебе прочту. Слушай. (Читает.) «В стране зреет угроза
самим основам нашей прекрасной республики, самому су-
ществованию американского орла, угроза столь же гнусная,
сколь гнусным был заговор Каталины против орлов Древ-
него Рима!»
Голос (с отвращением): А, черт! Пусть для сохранности засо-
лит хвост этого орла!
Голос (читает): «Я имею в виду дьявольское отродье него-
дяев, рецидивистов, убийц и головорезов, которые бросили
150

пятно на всех честных рабочих, назвав себя Индустриаль-
ными Рабочими Мира. Я же, видя их грязные замыслы, на-
зываю их Истинными Разрушителями Мира!»
Янки: (злобно радуясь). А! Разрушители! Это важно. Так
и надо. Это по мне.
Голос: Шш! (Читает.) «Эта злодейская организация, слов-
но язва, разъедает здоровую плоть нашей демократии...»
Голос: К черту про демократию! Освищем сенатора, ре-
бята!
Освистывают.
Голос: Шш! (Читает.) «Подобно Катону, я говорю сена-
ту: ИРМ должен быть разрушен! Ибо это кинжал, ныне
и присно наставленный к сердцу величайшей в истории
нации, где люди рождаются свободными и равными, где
перед всеми открыты равные возможности, где отцы-
основатели обеспечили всем и каждому счастье, где Ис-
тина, Честь, Свобода, Справедливость и Братство людей
суть религия, впитанная с молоком матери и упроченная
наставлениями отца, скрепленная печатью, подписанная
и записанная в славной конституции наших Соединенных
Штатов!»
Невообразимый кошачий концерт, грубый хохот.
Голоса (презрительно):
- Да здравствует Четвертое июля!
- Шапка по кругу!
- Свобода!
- Справедливость!
- Честь!
- Равные возможности!
- Братство!
Все (с глубочайшим презрением): К чертям! Голос. Побрешем
с сенатором Куином! Все вместе: раз, два, три!
Громогласный брех и визги.
151

Надзиратель (издали): Ну-ка потише! Пожарной кишки за-
хотелось?
Шум стихает.
Янки (закипаяяростью): Попался бы мне этот сенатор наеди-
не! Я бы его в минуту просветил!
Голос: Шш! Тут он опять кроет ИРМ: «Они держат в одной
руке факел, в другой - динамит. Для достижения своих целей
они не остановятся ни перед убийством, ни перед насили-
ем над женской беззащитностью. Они до основания разва-
лят общество, возвысят подонков, извратят божественный
промысел и на месте сладостной и радостной цивилизации
учредят бойню, пустыню, в коей человек, венец творения,
скоро одичает и станет обезьяной».
Голос: Эй, парень! Слышал? Этот тоже дразнится.
Янки (закипая гневом): Не глухой. Значит, взрывают до основа-
ния? Все обратно поворачивают? Слушай, дай мне эту газету.
Голос: Дай ему. Только - слышишь? - читай ее один. Нам
этой мути больше не нужно.
Голос: Возьми. Спрячь под матрац.
Янки (протягивая руку): Спасибо. Читаю я плохо, но как-
нибудь разберусь. (Садится с газетой в руке и застывает в позе роденов-
ского «Мыслителя».)
Пауза. В камерах уже раздается храп.
(Вдруг с мучительным стоном, словно пронзенный страшной мыслью, вска-
кивает на ноги.) Ясно... ее папаша... президент Стального тре-
ста... делает половину всей стали... а я-то: мое дело... идем
напролом, движемся... а выходит... это была клетка, она по-
дошла и плюнула! (Трясет прутья решетки так, что дребезжит весь тю-
ремный коридор.)
Разбуженные и пытающиеся заснуть издают недовольные
и остерегающие восклицания.
Это он ее сделал, эту клетку! Сталь, она всему делу помеха!
Клетки, камеры, замки, прутья - вот что такое сталь! Чтобы
152

я внизу, а он сверху! Ничего, я это поломаю. Огонь плавит
сталь. Буду огнем в стальном костре! Негасимым! Адским!
Ночным! (Все это время, вторя словам, трясет дверцу в стене-решетке. При
слове «ночным» хватается за стальной прут обеими руками, ногами упира-
ется в другой, распяливается по-обезьяньи параллельно полу и делает сильный
рывок назад. Прут изгибается, как былинка.)
В эту минуту, волоча пожарную кишку, подбегает Надзиратель.
Надзиратель (свирепо): Будешь знать, как будить меня по
ночам! (Видит Янки.) Эй, это ты, что ли? У тебя что, белая
горячка? Сейчас вылечу! Сейчас разгоню твоих чертей. (За-
мечает прут.) Вы поглядите, как он погнул прут! Вот у психов
дурная сила!
Янки (несводя с него глаз): И еще у косматых обезьян, вонючее
трусло. Берегись! Сейчас поговорим! (Хватается за новый прут.)
Надзиратель (струхнув, кричит налево): Давай воду, Бен! На
полную! Зови других! Смирительную рубашку несите!
Идет занавес. Когда он скрывает Янки, слышатся плещущие
удары: струя воды хлещет в стальную камеру Янки.
Занавес
Картина седьмая
Около месяца спустя. Местное отделение ИРМ в приморском
квартале города, внутренний вид комнаты на первом этаже, сна-
ружи - улица. Узкая улица освещена луной, в тени дома сливают-
ся в сплошную массу. Атмосфера комнаты, служащей местом для
собраний, конторой и читальней такая же скучная, как в каком-
нибудь провинциальном клубе. В углу конторка и высокий табу-
рет. В центре стол, стулья вокруг него, на столе бумаги, пачки
брошюр. Во всем намеренная непритязательность невыразитель-
ность, обыденность, отсутствие загадочности: комната как комна-
та. Взгромоздившись на табурет, Секретарь делает записи в боль-
шом гроссбухе. Козырек отбрасывает тень на его лицо. У стола
расположились портовые грузчики, фабричные рабочие и прочая
153

братия - всего человек восемь-десять. Двое играют в шашки.
Один пишет письмо. Почти все дымят трубками. На задней стене
вывеска: «Индустриальные Рабочие Мира. Отделение 57». По ули-
це идет Янки. Одет он так же, как в картине пятой. Он идет насто-
роженно, крадучись. Останавливается против двери, на цыпоч-
ках приближается к ней, вслушивается, завороженный тишиной
в доме, и осторожно, словно подстраиваясь под некий условный
знак, стучит. Прислушивается. Ответа нет. Стучит громче. Ответа
нет. Стучит уже нетерпеливо и громко.
Секретарь (крутнувшись на табурете): Что за дьявольщина!
Кто-то стучит? (Кричит.) Да входите же!
Присутствующие поднимают головы. Янки медленно, осторож-
но отворяет дверь, словно боясь засады. Он ищет глазами потай-
ные ходы, предвкушает тайну - и огорошен заурядностью комна-
ты и ее обитателей, ему кажется, что он ошибся местом, но тут он
замечает вывеску на стене и успокаивается.
Янки (отрывисто): Здорово!
Присутствующие (сдержанно): Здравствуй.
Янки (осваиваясь): Думал, не в ту нору сунулся.
Секретарь (внимательноразглядывая его): Может, и не в ту. Вы
член?
Янки: Нет. Еще нет. Я для этого пришел, чтобы вступить.
Секретарь: Это просто. Вы кем работаете - грузчиком?
Янки: Нет. Кочегаром. На лайнерах.
Секретарь (удовлетворенно): Добро пожаловать в наш город.
Радостно сознавать, что и вы наконец пробуждаетесь. Среди
наших членов не так уж много вашего брата.
Янки: Точно. Все в спячке.
Секретарь: Вот и помогите их разбудить. Как вас зовут?
Я заполню на вас карточку.
Янки (смешавшись): Как зовут? Сейчас.
Секретарь (резко): Вы что, собственного имени не знаете?
Янки: Знаю, только я привык: Янки да Янки... А так я -
Боб. Боб Смит.
Секретарь (записывает): Роберт Смит. (Заполняет всю карточку. )
Пожалуйста. С вас полдоллара.
154

Янки: Всего полтинник? Это можно. (Передает Секретарю
деньги.)
Секретарь (бросая их в ящик): Благодарю. Располагайтесь как
дома. Знакомиться с другими необязательно. На столе лите-
ратура. Несколько брошюр прихватите с собой и раздайте
на пароходе. Может, это принесет плоды. Разбрасывайте се-
мена, только делайте это с умом. Чтобы не поймали и не уво-
лили. Безработных много, а нам нужно, чтобы у людей была
работа и чтобы они еще работали для нас.
Янки: Ясно. (По-прежнему не двигается с места, чувствует себя ско-
ванно.)
Секретарь (не сводя с него глаз, с живым интересом): А почему ВЫ
стучали? Думали, мы держим швейцара-негра?
Янки: Нет. Я думал, у вас закрыто и вы сначала поглядите
на меня через глазок или еще как, чтобы не дать маху.
Секретарь (за смехом скрываявстревоженность): Думали, мы в ко-
сти тут играем? У нас дверь никогда не запирается. С чего вы
взяли?
Янки (понимающе улыбается, уверенный, что это уловки, конспирация):
А легавые?
Секретарь (резко): А что нам полиция? Мы не нарушаем за-
коны.
Янки (понимающе подмигивает): Ясно. Кто-кто, а вы - нет.
Ясно. Смекаю.
Секретарь: Что вы там смекаете, нам неведомо.
Янки (снова подмигивает): Ладно, замнем. (Общая подозритель-
ность начинает раздражать его.) Слушайте, хватит! Вы мне еще
допрос устройте! Неужели непонятно, что я - свой? Что я -
ваш? Что я - с вами? Я за вас в огонь и в воду. Для этого и при-
шел записаться.
Секретарь (подыгрываяему): Похвальное чувство. Только вы
действительно отдаете себе отчет в том, куда пришли? У нас
все честно и открыто, но еще находятся люди, которые за-
блуждаются на наш счет. (Резко.) Какие цели, по-вашему, пре-
следует ИРМ?
Янки: Знаю я все это, знаю.
Секретарь (саркастически): Так поделитесь вашими драго-
ценными знаниями.
155

Янки (находчиво): Я знаю достаточно, чтобы помалкивать.
(Снова возмущаясь.) Слушайте, я свой. Я ваши фокусы разгадал.
С посторонними нужно быть начеку, я понимаю. Но меня-то
вы за кого принимаете - за переодетого сыщика, что ли? Вы-
бросьте это из головы. Я свой, понятно? Любого спросите
в порту.
Секретарь: А кто в этом сомневается?
Янки: Откроете свои секреты - тогда и я вам докажу.
Секретарь (изумленно): Что нам открывать? Нет у нас се-
кретов!
Янки (разочарованно): Как, никакого пароля или там особого
приветствия?
Секретарь: Где вы, по-вашему, находитесь? У «Лосей»?
В «Черной руке»?
Янки: Будто я не знаю «Лосей»! Или косоглазую шпану
из «Черной руки». У вас вроде настоящие мужики подобра-
лись.
Секретарь: Вот именно. Поэтому мы ни от кого не пря-
чемся. У нас секретов нет.
Янки (недоверчиво и восторженно): Вы то есть всегда действуете
в открытую, как сейчас?
Секретарь: Конечно.
Янки: Отчаянные вы люди!
Секретарь (резко): Что вас привело к нам? Выкладывайте
начистоту.
Янки: Значит, берете к себе? Я тоже человек отчаянный.
Вот вам моя рука. Вы готовите большую заваруху, верно? Это
по мне. Я - с вами.
Секретарь (с напускным равнодушием): Что вы имеете в виду:
устранить общественное неравенство законными прямыми
действиями - или динамитом?
Янки: Динамитом! Смести все начисто - сталь, клетки,
заводы, пароходы, дома, тюрьмы, Стальной трест со всем
хозяйством.
Секретарь: Такая, значит, у вас программа. Какого же
рода услуги вы намерены предложить нам? (Делает знак своим.)
Те по одному поднимаются из-за стола и встают за спиной
у Янки.
156

Янки (решительно): Сейчас скажу. Увидите, что не зря взяли.
Есть такой миллионер - Даглас...
Секретарь: Президент Стального треста? Вы хотите его
убить?
Янки: Нет, что вам это даст? Я хочу взорвать завод, фа-
брику, где он делает сталь. Хочу запулить на луну всю сталь,
сколько ее есть на земле. И будет порядок. (Запальчиво.)Я все
сам сделаю, один. Я вам докажу. Только научите, где его за-
вод, как туда добраться и какие там хитрости. А дальше я сам
управлюсь. Я им дам прикурить, увидите! Плевать, если они
меня сцапают, Дело-то будет сделано! Пусть пожизненный
срок мотают - я им в морды ихние рассмеюсь! (В сторону.)
А ей напишу, что косматая обезьяна с ней расквиталась - по-
нятно?
Секретарь (отходя от Янки): Очень интересно.
Секретарь подает знак. Мужчины - все как на подбор здоровя-
ки - набрасываются на Янки и, не дав ему опомниться, связывают
ему руки и ноги. Впрочем, он настолько потрясен, что не оказы-
вает сопротивления.
Его обыскивают.
Мужчина: Пушки нет, ножа тоже. Потолковать с ним хо-
чется - аж руки чешутся.
Секретарь: Не надо. Еще иметь из-за него неприятности!
Из-за такого болвана. (Подходит к Янки, издевательски хохочет.) Ха-
ха! Молодцы, потешили. Кто тебя послал, артист? Берне?
Пинкертон? Хотя вряд ли, таких дураков берут только в по-
лицию. Грязная ищейка, гнусный провокатор, ступай к той
сволочи, которому ты продал своих братьев, и скажи, что он
без толку выбрасывает свои кровавые деньги. У нас тебе не
грозила даже простуда. И еще скажи: он найдет у нас только
такой уголовный материал, который сам подбросит. В на-
шем манифесте о нас сказано исчерпывающе, мы пошлем
ему экземпляр, если попросит. А С тобой... (Брезгливо оглядывает
Янки, впавшего в прострацию.) Э-э, с тобой говорить не о чем. Без-
мозглая обезьяна.
Янки (яростнозабившись в путах): Повтори это слово, сволочь!
Секретарь: Выбрасывайте его, ребята.
157

Несмотря на сопротивление, с ним управляются ловко и бы-
стро. Несколько тумаков на прощанье, и выставленный Янки
растягивается на булыжной мостовой. Глухо рыча, он подается
в сторону закрывшейся двери - и застывает, запутавшись в соб-
ственных мыслях, до отчаяния беспомощный. Он сидит в разду-
мье, напоминая роденовского Мыслителя - насколько это воз-
можно в его позе.
Янки (горько): И эти парни не признают меня. Ну и черт
с ними! Тоже не делом занимаются, слюнтяи, как будто мало
нам краснобаев и Армии спасения. Сократите на час рабо-
чий день - и я счастливый человек. Накиньте лишний дол-
лар - и я счастливый человек. Три кормежки в день, своя
капуста в палисаднике, равноправие, баба с ребятишками,
избирательный бюллетень в лапе - и, кроме Иисуса, мне ни-
кого не надо. Так, что ли? Дьявольщина! Чего искать? Это -
внутри тебя, не одна же там утроба. Раскармливать морду
булочками и кофе - это одно, а другое - оно глубже, на дне.
Его не ухватишь, не остановишь. Ворочается оно - и все во-
круг движется, а станет - и замрет весь мир. Вот как я сей-
час - отстучал, сломалась машинка. Был заодно со сталью -
целым миром владел, а стал сам по себе - и мир меня подмял.
Ах, дьявольщина! Не вижу ничего, сплошные потемки. Все
наперекосяк! (Обращает к небесам горькое, глумливое лицо, словно по-
вздорившая с луной обезьяна.) Эй, лунный человек, если ты правда
умный - подскажи, а? Шепни по секрету, что вы там решили:
куда мне идти?
Полицейский (появившись на улице, он слышит последние слова Янки,
мрачно шутит): Ты пойдешь в участок, дурачок, если не вста-
нешь и не отправишься своей дорогой.
Янки (разглядев его, заходится безрадостным смехом): Ясное дело!
Сажай меня под замок! Суй в клетку! Другого ответа ты не
знаешь. Давай, сажай.
Полицейский: Ты что натворил?
Янки: Достаточно, чтобы помереть в тюрьме. Я родился,
представляешь? За это нужно сажать. Запиши в свою книж-
ку: родился.
Полицейский (веселясь): Господь простит твоей мамаше
этот грех. (Серьезным тоном.) Ну, валять дурака мне с тобой не-
158

когда. Тебя хорошо отделали. Надо бы тебя забрать в уча-
сток, да больно далеко шагать. Давай поднимайся - или тебе
дубинка понятнее? Держись! (Ставит его на ноги.)
Янки (глухо и насмешливо): А теперь куда?
Полицейский (толкнув его, с равнодушной улыбкой): К черту
в пекло.
Занавес
Картина восьмая
В сумерках на следующий день. Обезьянник в зоопарке. Пят-
но ясного, рассеянного света падает на одну из клеток, видна
ее внутренность. Остальные клетки только угадываются, их оку-
тывает мрак, из которого доносится пронзительная тарабарщи-
на - этакие кумушкины пересуды. На клетке дощечка с надписью
«Горилла». На скамье огромный зверь в позе, напоминающей ро-
деновского «Мыслителя». Слева появляется Янки. Тотчас вскипа-
ет волна сердитой трескотни и визга. Безмолвно и не шелохнув-
шись, горилла переводит на него глаза.
Янки (разражаясь безрадостным смехом): Добро пожаловать
в ваш город - так, что ли? Как в песне - «Сюда, сюда, на сбор
друзей!».
При звуках его голоса звери смолкают, наступает внимающая
тишина.
(Подходит к клетке, ложится грудью на поручень, смотрит на гориллу)
Зверь смотрит на него, молчаливый и недвижный.
Стоит мертвая тишина.
(Заговаривает дружеским, доверительным тоном, отчасти подтрунивая
над слушателем, но с глубоким сочувствием к нему) Ты суровый парниш-
ка, правда? Мне попадались крепкие орешки, которых ребя-
та называли гориллами, а ты первый - и вправду горилла.
Приличная у тебя грудная клетка, и плечи, и руки, и кулаки.
159

Пара таких кулаков кого хочешь сделает глупым! (Это говорит-
ся с неподдельным восхищением.)
Словно понимая его, горилла выпрямляется, колесом выкаты-
вает грудь и колотит в нее кулаком.
(Понимающеухмыляется.) Все ясно. Тебе сам черт не брат, вер-
но? Ты понимаешь, что я сказал, хотя не знаешь слов. (В голосе
появляется горечь.) Еще бы тебе не понять меня! Ведь мы с тобой
одна компания - косматые обезьяны.
Смотрят друг на друга. Пауза.
(Продолжает неспешно и с той же горечью.) Так это она тебя уви-
дела, когда смотрела на меня, беломордая шлюха! Для нее
я был - ты, понимаешь? Только снаружи клетки, на свободе.
Решила, что буду ее убивать. Дура не понимала, что я тоже
был в клетке, похуже твоей, потому что ты еще можешь вы-
браться, а я... (Сбивается.) Дьявольщина! Все вкривь и вкось!
Пауза.
Небось интересуешься, что я тут делаю? Со вчерашнего
вечера грел скамейку в парке. Видел, как солнце взошло.
Красота! Все кругом красное, розовое, зеленое. Смотрел
на небоскребы - сталь! - на корабли со всего света - тоже
стальные! Солнце теплое, на небе никаких облаков, вете-
рок дует. Шикарно, что говорить. Пэдди прав: это - дело,
только не для меня. Не имею отношения. Не задевает. И вот
я думал-думал и притопал к вам - посмотреть, какая ты есть.
Весь день ждал, когда ты останешься одна. Слушай, а как
ты сидишь в этой камере все время? Терпишь, что они при-
ходят, глазеют, беломордые худущие шлюхи с болванами,
которые женились на них? Развлекаются тут, смеются над
тобой, боятся тебя, пропади они все пропадом?! (Бьет кула-
ком в поручень.)
Горилла трясет прутья клетки, рычит. В темноте поднимают гал-
деж другие обезьяны.
160

(Возбужденно продолжает.) Правильно! И я от этого на стену
лезу! Только тебе - лучше. Они тебе никто, ты это знаешь.
А я - я с ними, но я им чужой. Им со мной нечего делать,
поняла? Трудно это - думать... (Смучительной гримасой проводит
рукой по лбу.)
Горилла волнуется.
(Продолжает неуверенно, на ощупь.) Я, понимаешь, вот к чему: ты
сидишь, и мерещится тебе всякое там прошлое - ну, зеле-
ные леса, джунгли и вообще. Это - твое, они к этому не отно-
сятся. И тогда ты можешь смеяться им в морду, правильно?
Ты всех победила! А я? Что у меня в прошлом? Что впере-
ди? У меня только сегодня, а тут мне некуда приткнуться.
Тебе куда лучше, чем мне! Ты думать не умеешь. Говорить
не умеешь. А я сблефую, когда думаю или говорю, и вроде
бы вышел, но тут они выкладывают джокер! (Смеется.) Я не
на земле и не на небе, понятно? Я посередке, развожу их
в стороны и получаю от них тумаки. Может, это и есть ад?
А? А ты в самом низу. Ты на своем месте. Ты счастливей всех
на свете!
Горилла горделиво рыкает.
Поэтому они засадили тебя в клетку. Поняла?
Горилла рычит сердито.
Ну вот, ты понимаешь. Словами или там мыслями этого
не ухватить, это где-то глубоко, за чем-то еще, а мы с тобой
чувствуем. Потому что - одна компания. (Смеется, потом в сердцах
обрывает себя.) Какого дьявола! К черту все! Надо что-то делать!
И тогда будет толк! Сбить их с ног, колошматить, пока не уго-
стят стальной пулей! Будешь на пару? Они же пялились на
тебя в клетке, верно? Хочешь сквитаться? Лучше умереть ве-
село, чем тут подыхать.
Горилла ревом выражает согласие.
6 Зарубежные дела
161

(Зажигается каким-то исступленным восторгом.) Правильно! Мо-
лодчина! Ты не подведешь! На пару, а? - мы же одна компа-
ния! Мы такую гастроль устроим - в зале живых не останет-
ся! После нас будут делать клетки покрепче!
Вцепившись в прутья, подвывая, горилла нетерпеливо скачет
на месте.
(Достает из-под пальто отмычку и открывает клетку ) Амнистия ! Вы-
ходи и давай лапу! Поведу тебя прогуляться на Пятую авеню.
Сотрем их с лица земли и умрем с музыкой! Выходи, друг!
Горилла осторожно выбирается из клетки. Подходит к Янки,
стоит и смотрит на него.
(Выдерживая насмешливый тон, протягивает руку) Поздороваемся
нашим секретным манером.
Что-то в его голосе - возможно, этот насмешливый тон - приво-
дит зверя в ярость. Прыгнув на Янки, горилла оплетает его огром-
ными передними конечностями и сжимает смертельной хваткой.
Слышен хруст сломанных ребер и полузадушенный вопль еще
паясничающего Янки.
Эй! Я не просил целовать!
Горилла разжимает объятья, и тело оседает наземь; постояв
над ним будто в тупом раздумье, горилла подбирает его, забра-
сывает в клетку, захлопывает дверцу и, шаркая, сумрачно уходит
в темноту налево. Перепуганные звери поднимают невообрази-
мый шум и плач. Янки шевелится, стонет, открывает глаза. Все
стихает.
Слушай... тебе, видать, покрепче соперник нужен. Доста-
ла она меня. Крышка. Даже эта своим не признает. (С надрыв-
ным отчаянием.) Куда же деваться, господи! Где мне есть место?
(Овладев собой.) А-а, какого дьявола! Не скулить. Не клянчить.
Умереть в своей шкуре. (Хватается за прутья решетки и, подтягиваясь,
с трудом встает на ноги, озадаченно оглядывается и невесело смеется,) Вот
162

я и в клетке. (Скрипучим голосом циркового зазывалы.) Леди и джентль-
мены, подойдите и бросьте взгляд на единственную и непо-
вторимую... (Его голос слабеет.) единственную и неповторимую...
косматую обезьяну из диких... (Падает на пол и умирает.)
Обезьяны заводят бестолковый и жалобный плач. Может стать-
ся, косматая обезьяна наконец нашла свое место.
Занавес

Уильям Сароян
Вот пришел, вот ушел сам знаешь кто'
Автобиографическая проза
Свидетель
- Ты со всеми в разладе, - сказал один враль, - с самим со-
бой, с семьей, с приятелем, со страной, с миром, с временем
и с культурой.
Я в согласии с Богом, хотя не верю россказням о Нем
и признаю только Бога непостижимого, недосягаемого, вез-
десущего и ко всему безразличного.
Я невероятно мудр и чудовищно невежествен. Вдобавок
я глуп как бревно.
У меня омерзительные манеры, а если копнуть глубже -
там тоже мерзость.
Я сую нос всюду и поэтому по существу ни во что не вни-
каю.
Я отчаянно стараюсь быть честным и каждый день убеж-
даюсь, что напрасно было стараться.
Когда я стараюсь понять, зачем я живу, какое назначение
у моей жизни, я либо сбиваюсь на легкомысленный и глум-
ливый тон, либо гляжу в глаза суровой правде, которая не-
далека от жалкого отчаяния.
Так вот, назначение моей жизни в том, чтобы подольше
оттянуть смерть.
Это легкомысленное заключение.
Никакого назначения у моей жизни нет и быть не может.
Это суровая правда.
Не впадая в эти крайности, я бреду по жизни, не ведая
толком, куда иду и зачем. Утешить мне себя особенно нечем,
1 Главы из книги.
164

а других утешений, кроме себя самого, мне не дано, разве
что улицы, облака, солнце, лица и голоса детей и стариков -
вообще лики красоты, невинности, истины и одиночества.
Среди современников я не вижу равного себе - и в то же
время сознаю, что я ничтожество, козыряю своим ничтоже-
ством либо скромно помалкиваю, радуясь, что хоть как-то
еще живу.
Я неприятен себе и имею для этого все основания. Непри-
ятностью было уже то, что я родился, и я начал это пони-
мать с пеленок. Чего-то мне не хватало. Чего-то я хотел еще.
Может статься, мои пятьдесят пять дилетантски прожитых
лет и были погоней за этим «еще». Как бы то ни было, я всег-
да торопился. Мне всегда казалось, что времени мне отпуще-
но в обрез. Я поражен, что его оказалось столько, сколько
оказалось. Многие мои друзья умерли. Иногда я по ним ску-
чаю, иногда завидую им. У меня нет врагов, но я-то знаю, что
это может означать и то, что друзей у меня тоже нет. Откро-
венно говоря, я бы и не знал, кого мне ненавидеть, если бы
предполагалось ненавидеть кого-то еще, кроме самого себя.
А вообще я, скорее, люблю себя, и, возможно, потому, что
пока не встретил никого, кто был бы хоть вполовину такой
правильный человек, как я. И это притом, что я не имею ни
малейшего представления, кто же я есть. Производное от
Арменака Сарояна, женатого на Такуи Сароян? Если это так,
то, кто бы он ни был, и кто бы ни была она, и кто бы ни были
они оба, они - то есть он и она - без постели, ясное дело, не
обошлись, уж так заведено.
Я взялся за перо очень рано, чтобы убежать от бессмыс-
лицы и бесполезности, от чепухи и ерунды, от бедности, от
рабства, от плохого здоровья, от отчаяния, от безумия - от
всякой дряни, которая липнет со всех сторон. Я достаточно
ловко научился скрывать собственное безумие и, насколько
мне известно, никому вреда не причинил - и на том спасибо.
Мне глубоко противно насилие в любых формах, но вы бы
посмотрели, какой я вояка в душе и на что замахиваюсь - на
самого себя, на демона, что сидит во мне, на Бога, на род
людской, на мир, на время, на боль, на неразбериху, на поно-
шение и на смерть. Я хочу того, чего хочу, когда хочу этого,
и даже если это кажется чем-то другим - это всегда ответ, тот
165

единственный ответ, который мне положено знать сейчас,
а не завтра, когда ответ наверняка будет другим. Довольно
каждому дню своей заботы. Я плохо распорядился своей
жизнью, зато в руках у меня был отменный материал.
Может случиться, что совершенно непреднамеренно
я стану делать из себя как бы героя этой книги; в этом случае
не дайте себя одурачить. Я еще недостаточно умен, чтобы не
задурить голову самому себе, - так проследите, чтобы я не
дурачил вас тоже. Я - тот ковыляющий пешеход, мимо кото-
рого вы проходили миллион раз, расстраиваясь от одного
его вида, как и сам я проходил мимо вас миллион раз и тоже
был не в восторге от вашей внешности, хотя друг другу мы
никто и, кроме безразличия, никаких чувств в отношении
друг друга испытывать не должны бы. То и дело на моем пути
возникали с дурацким видом то вы сами, то ваши брат или
сестра, то ваши мать или отец, ваши сын или дочь. Когда же
вы сами на кого-то наталкивались, то им был я. Я человек из-
вестный, это верно, но не в том смысле, в каком вы можете
меня заподозрить. Я такая же известность, как и вы, - я из-
вестен самому себе и еще Свидетелю, иначе и точнее гово-
ря - Богу; я, во всяком случае, предпочитаю называть Его
этим словом. Если никто или ничто не надзирает за нами, то
зачем все эти распахнутые глаза? Уж конечно, каждый сам
себе свидетель. Нам не дает покоя эта чертова пьеса, называ-
емая жизнью, дьявольски мудреная и тягостная порой сверх
всяческих сил. Отсюда - искусство, с которым я связал свою
жизнь и с которым, надеюсь, ее кончу, хотя обстоятельства
не обнадеживают, потому что никто не оставляет жизнь, как
продуманную мысль, после чего можно думать дальше. Как
писатель я, может быть, и не умру, зато наверняка умрет Са-
роян. Я думал о смерти всю мою жизнь - скорее всего пото-
му, что мой отец умер, когда мне не было и трех лет. Мне не
нравилось думать о смерти. И сейчас не нравится, хотя сей-
час я на целых пятнадцать лет старше отца в год его смерти.
Он умер в 1911 году в Сан-Хосе, Калифорния, за тридевять
земель от своей армянской родины - города Битлиса1. Ему
было тридцать семь лет.
1 Город в Западной Армении, находится на территории Турции.
166

Всегда интересно, что говорит человек перед смертью.
Отец сказал: «Такуи, не обижай ребят». Когда мне было де-
вять или десять лет, я спросил у матери, что говорил отец
перед смертью, и она сказала мне его последние слова. Я тог-
да же решил, что он нашел хорошие слова, и подумал, что
он, конечно, был славным парнем.
Виноград
Согласно семейному преданию, я родился в бурьяне, сре-
ди битого стекла, в знойную августовскую ночь, под трень-
канье колокола на товарняке Южной Тихоокеанской, про-
легавшей сразу за Эйч-стрит во Фресно, Калифорния.
Отец был на винограднике в Сэнгере, в двенадцати милях
к западу, где пытался слепить в единое целое проповедника
без паствы и поэта без читателей.
Мать не находила себе места в нашей темной развалю-
хе, потому что теперь в нашей семье стало одним больше,
а всего четверо: две дочки, родившиеся в Битлисе в 1899-м
и 1907-м, сын, родившийся в 1905-м в Эрзеруме, и теперь
еще один сын, 1908 года рождения, то есть я.
Вы про такое уже читали не раз. Ну, родился. Ну и что?
Что, я первый? Кого это волнует? Переходи к делу. Так это
и есть дело, это, по меньшей мере, начало всех дел, и в то же
время это всегда при тебе: раз ты родился, то родился раз
и навсегда, и родился таким, каким уродился.
Я был последним ребенком, хотя никто не мог поручить-
ся, что за мной не последуют другие, и никто не мог знать,
что меньше чем через три года отец сменит свои башмаки
на похоронные тапочки. Итак, Фресно, городок на же-
лезной дороге, ничего общего с Бостоном, Нью-Йорком,
Чарлстоном, Новым Орлеаном, Чикаго, Денвером или Сан-
Франциско. Богом забытое место, население - одиннадцать
тысяч человек, с запада на восток улицы перебирают почти
все буквы алфавита, а улицы с юга на север имеют названия:
Сан-Бенито, Санта-Клара, Вентура, Моно, Марипоза, Кали-
верас, Дивизадеро, Туларе и так далее - испанские, мекси-
канские, индейские названия. И врассыпную по всему горо-
167

ду жили армяне из Битлиса, Вана, Муша, Харпута, Эрзерума,
Трапезунда и Диарбикира. «Фресно» по-испански - «ясень»,
но я про это узнал много позже, а как выглядит ясень, не
знаю до сих пор. Неизвестно, что означает «Калифорния»,
неизвестно, каким образом это слово закрепилось за огром-
ной территорией на Тихоокеанском побережье.
Год 1908-й шел за 1907-м и предшествовал 1909-му. 31 авгу-
ста было последним днем восьмого месяца в году. Случайные
цифры, случайные места, но я уже был, я прибыл, и было не-
понятно, какой в этом смысл.
Моя бабка по матери, Люсй Гарогланьян, вдова Минаса
Сарояна, жила с нами, втайне порицая брак своей дочери
с пресвитерианским проповедником, сочиняющим стихи.
Любая мать считает, что ее дочь заслуживает мужа рангом
повыше. Кому интересно иметь зятя, который только озада-
ченно взирает на дела человеческие и не способен уразуметь
и сделать простейшие вещи? Что ни говорите, живем мы
в Америке, а человек и не думает изобретать автомобили,
покупать и продавать лошадей, лгать, обманывать и вообще
любым другим способом выказывать естественное стремле-
ние добиться успеха. Мужем своей дочери Такуи - ей тогда
не было и двадцати пяти - Люси Гарогланьян, которой в ту
пору не было сорока, хотела видеть человека состоятель-
ного, этакого проходимца старого покроя, с симпатичным
проходимцем папой в придачу, но теперь об этом не прихо-
дилось и мечтать: вот они, уже четверо - две девчонки и два
парня. Что их ждет? Бедность?
Бабка по отцу, Рипсимэ, в дом не допускалась, виноватая,
надо полагать, в том, что была матерью человека, не сумев-
шего разбогатеть. И вдова Петроса Сарояна, Рипсимэ Тер-
Ованесян, ожидала новостей у себя дома, неподалеку от нас.
Хотя Минас и Петрос оба были Сарояны, родственника-
ми они не были: Петрос стал Сарояном по отчиму. Фамилии
его отца я не знаю, но наверняка она не была Сароян, и вот
вам первая же проблема: как я буду называться?
Если по правилам, то моя фамилия должна быть та же,
что у прадеда по отцовской линии. Особой важности во
всем этом нет, и ничем не хуже Сарояна Григорьян, Авакьян,
Овсепян, Мурадян и тому подобные.
168

Главное, есть мальчик, у которого отец Сароян и мать Са-
роян.
Мать сказала:
- Козетт, Зейбл, 1енри - интересно, какое имечко он при-
думает для этого?
На следующий день «он» приехал из Сэнгера на велосипе-
де и придумал «этому» имечко Уильям - в честь своего друга
доктора Уильяма Стоунхилла из Нью-Йорка, тоже пресви-
терианского проповедника, за три месяца до этих событий
скончавшегося. Имя, место и дату рождения он записал в до-
машней Библии, и в свой срок я прочитал эти записи на ан-
глийском, получился и прочел то же на армянском. Словом,
дело было сделано: Уильям Сароян и так далее и прочее,
и яви, 1Ъсподи, ему свою милость, и все в этом роде. Потом
он сел на велосипед и укатил обратно в Сэнгер, на виноград-
ник своих кузенов Мурадянов, ребят его тетки по материн-
ской линии, где в горячую пору набивал руку на сборе вино-
града. Хочу думать, он научился его собирать, и надеюсь, не
забывал время от времени положить в рот ягоду-другую.
Потому что лучшее, что было в наших краях, это вино-
град: виноградники, виноградные лозы, виноградные ли-
стья и гроздья винограда. Если я что и ценю в жизни, так это
виноград.
В 1944 году в Лондоне я выкладывал за гроздь винограда
полновесный британский фунт. Я ел виноград и вспоминал
Фресно, давно истлевшего в могиле отца, мать, наконец-то
обживавшую свой новенький дом в Сан-Франциско. В те дни
британский фунт шел примерно за пять долларов и вино-
град в Лондоне был только из оранжерей. Я купил в подарок
для Шоу1 гроздь мускатного винограда, гроздь ривьерского,
желтую дыню, еще фруктов и овощей, но Шоу был действи-
тельно оригинал, когда начинал выламываться, и корзину
фруктов и овощей истолковал на свой лад. Он увидел слу-
чай блеснуть очередной остротой, если вам угодно считать
остротой вредные речи старикашки.
- Почему все в Америке считают, что я недоедаю? Мне
всего хватает. Я не могу съедать больше, чем мне нужно.
1 Сароян вспоминает здесь великого английского писателя Бернар-
да Шоу (1856-1950).
169

Придется все это отдать соседям. Мне это ни к чему. (А поче-
му не посидеть минутку молча, почему не сдержаться, пока
я не уйду, а потом взять мускатную гроздь, отколупнуть вино-
градинку, положить ее в свой многословный рот и съесть ее,
сбросив маску великого оригинала? Ведь это истина, что вам
нужен виноград, нужен, как ничто другое на свете.)
- Видите ли, я знаю, что вы не едите мяса, и поэтому при-
нес то, что вы едите. Я и не думал вас обижать.
Если ему угодно быть великим оригиналом, то и я умею
быть оригиналом. В школе имени Эмерсона за всю ее исто-
рию не было равного мне оригинала. Мог он о себе сказать
такое?
Я забыл сказать, что во время родов Такуи Сароян стоя-
ла, держась за косяк распахнутой двери, и сейчас я уточняю
это потому, что для кого-нибудь это может представлять ин-
терес. Повитухой была отдаленная родственница, старуха
Охскох, известная веселым нравом и легкой рукой в своем
деле: она знала рожениц, знала, как ребята сами себе помо-
гают и что, когда и как надо делать, и еще умела показать,
что у страха глаза велики. Она все время что-то ворковала,
причем не по делу, а про всяких людей, что черт-те когда ро-
дились и успели впасть в детство. Она молола чушь, посмеи-
валась, в четыре руки помогала ребенку выбраться, и скоро
дело сделалось, и вот он - тут.
А снаружи от зноя чахнул бурьян, в нем холодно посверки-
вало битое стекло, звякал паровозный колокол, и мимо дома
неслышно проходил какой-нибудь сезонник, спрыгнувший
с поезда из Сан-Франциско.
Отец не знал, что его доконало. Я бы мог сказать, что его
доконала Америка, хотя такие заявления не в моем вкусе.
Я бы мог так сказать, но я не уверен, что смогу в это пове-
рить.
«Я поэт, проповедник, я говорю, читаю и пишу по-ан-
глийски, могу взойти на кафедру и без бумажки сказать про-
поведь, которую люди будут помнить по гроб жизни, - чего
же ради я в поте лица собираю какой-то виноград в двенад-
цати милях к западу от глухомани под названием Фресно?
Что вообще занесло меня в это Фресно?»
Что бы его туда ни занесло, там моя родина - в развалюхе на
Эйч-стрит, среди запаха керосиновых ламп и липучек для мух.
170

А может, я всему причина? Может, это я погнал его за де-
вять тысяч миль из Битлиса на Эйч-стрит во Фресно?
Кто тут решает: отец или сын? Или никто ничего не ре-
шает?
Снег
В 1928 году мне пришлось ехать из Сан-Франциско в Нью-
Йорк - это три тысячи миль пути, но, если где-нибудь в рас-
сказе или в пьесе мне случалось потом говорить о расстоя-
нии между этими городами, я всегда называл цифру «три
тысячи триста тридцать три мили», потому что я люблю
цифры колоритные и особенные - так же у меня с людьми.
У «трех тысяч» нет того «чуть-чуть», что отличает великого
пианиста вроде Рихтера от скверного пианиста вроде мое-
го кузена Хусика, который вообще-то адвокат. «Три тысячи»
и звучит, и выглядит скучно, а ведь проехать столько совсем
не скучно. И кто с точностью скажет, сколько он отмахал от
Сан-Франциско до Нью-Йорка? Может статься, все это одна
болтовня, и если мы с вами тоже расположились поболтать,
то я желаю делать это на свой манер.
Когда я сказал, что мне пришлось ехать из Сан-Франциско
в Нью-Йорк, вы могли вообразить, что меня послали с каким-
нибудь важным поручением. Ничуть не бывало. У меня даже
не было денег на автобус, а билет в те дни стоил тридцать
восемь долларов, но младший брат моего отца Мигран дал
их мне взаймы. Собственно говоря, он дал мне двести долла-
ров, но на автобусной станции что-то напутали и отправили
мой чемодан в Новый Орлеан вместо Нью-Йорка, а в чемо-
дане был свитер, в который бабушка Люси зашила всю мою
наличность.
В Канзасе автобус угодил в канаву и завалился набок, где-то
еще переехал свинью, в третьем месте столкнулся с тачкой,
нагруженной кирпичами, и всякий раз мы надолго застре-
вали. Пассажиры выходили из автобуса, к автобусу спешили
зеваки. Люди знакомились, обменивались адресами, словно
происшествие сроднило их навек, и, сознавая величие мо-
мента, они только что не молились друг на друга. Я то и дело
поторапливал водителя: «Давай, давай, Макс, когда же Нью-
171

Йорк?» А он заверял, что скоро, что никуда он не денется,
этот Нью-Йорк. Я же довольно скоро понял, какого свалял
дурака, оставив домашний очаг и мамину стряпню.
Наконец мы добрались до Нью-Йорка. Автобус подвез нас
к станции возле старого «Уолдорф-Астория-отель» на углу
34-й стрит и Пятой авеню - через несколько лет отель снесут,
освободив место для «Эмпайр Стейт-билдинг». Возносясь по
этому небоскребу, вы чувствовали, как вокруг вас расступа-
ется пространство. Но вы чувствовали и другое: поднимись
вы хоть на самую верхотуру, свободного места наверху оста-
ется еще вдоволь. И мне всегда было достаточно просто по-
смотреть вверх. Я никогда не завидовал птицам, не считал
себя обделенным оттого, что мне не дано взмахнуть руками
и взмыть в небеса. Я с большим удовольствием топал по зем-
ле, а точнее сказать, по тротуару, потому что в Нью-Йорке
иначе не ходят.
Прошло несколько дней, и мне исполнилось двадцать лет.
Я чувствовал себя обманутым и сбитым с толку, и к тому же
я был абсолютно без денег, поскольку мой чемодан все еще
не нашли. Только через пару недель я выяснил, что его по
ошибке отослали в Новый Орлеан. К этому времени я успел
узнать Нью-Йорк лучше многих его уроженцев. Я узнал мно-
жество мест, где не надо платить за вход, - прежде всего пу-
бличная библиотека на углу Пятой авеню и 42-й стрит, кото-
рая заменила мне родной дом.
На второй день своего пребывания в Нью-Йорке я при-
строился на работу в Компанию почты и телеграфа, впо-
следствии поглощенную Западной объединенной телеграф-
ной компанией. Каждое утро в шесть часов я отмыкал свою
районную контору на Уоррен-стрит, в три был свободен и пу-
скался странствовать, если так можно выразиться, по горо-
ду Нью-Йорку. Я исходил его пешком, изъездил в подземке
и по эстакаде, автобусами и трамваями (позже трамвайные
линии сняли, а потом разобрали и эстакаду).
Почему я приехал в Нью-Йорк?
Потому что я был иммигрантом, а все иммигранты едут
в Нью-Йорк. Мой отец ездил в Нью-Йорк - почему я должен
быть исключением? А еще я ехал туда, чтобы найти свой
стиль. Автобусная одиссея дала мне почувствовать размах
страны, Нью-Йорк дал почувствовать размах большого го-
172

рода, увидеть жизнь его горожан. Такая же точно жизнь, как
и во Фресно, только в Нью-Йорке в ноябре вдруг пошел снег.
Я сказал нашему рассыльному Питеру Бофреру:
- Вот это стиль, Пит, настоящий стиль, этот снег - самый
совершенный стиль, я ничего подобного не видел, и если
когда-нибудь я научусь писать так, как идет этот снег, то я до-
бьюсь и славы, и богатства.
- Ты про это помалкивай, - зашептал Питер Бофрер, - не
то упекут в центральную психушку.
Питер Бофрер провел в центральной психушке полтора
года: какое-то сборище придурков признало его сумасшед-
шим. Питер и меня считал сумасшедшим, но не хотел, чтобы
я загремел в центральную психушку, и поэтому постоянно
нашептывал мне, как ее избежать. Я любил поболтать с ним,
поскольку он не видел ничего абсурдного в том, что я счи-
тал себя писателем. Он тревожился об одном: чтобы меня не
признали сумасшедшим.
Явившись утром в контору, он с неизменной улыбкой объ-
являл:
- У нас все в порядке, верно? У нас обоих все в порядке,
так? Пусть себе болтают что хотят - у нас все как у людей, и в
центральной психушке нам делать нечего, верно?
Мы крепко сдружились. Я хотел писать. Пит хотел дер-
жаться подальше от сумасшедшего дома.
Каждый вечер, набегавшись по Нью-Йорку, я шел в пу-
бличную библиотеку, заказывал шесть-семь продуманно ото-
бранных книг, садился и читал их все подряд. Раз авторы
книг, собранных в публичной библиотеке, овладели писа-
тельскими секретами, то должен овладеть ими и я.
С первых заработанных денег я купил портативную ма-
шинку и написал эссе «Интеллект у обезьян» - о самом себе,
а точнее, о Питере Бофрере и обо мне. Если же говорить
начистоту, то обо всех жителях Нью-Йорка, потому что все
они очень недалеко ушли от обезьяны. Занятная, по-моему,
вышла вещица, хотя проверить это невозможно, ибо журнал
«Бруклинец», куда я ее отослал, и не подумал ее вернуть. Вот
вам еще один шедевр начинающего, канувший в Лету1.
1В древнегреческой мифологии река забвения в подземном царстве.
Кануть в Лету - быть забытым, бесследно исчезнуть.
173

Вам двадцать лет, до дому три тысячи триста тридцать три
мили, вы писатель, не добившийся ни славы, ни денег, и все
идет и идет снег, и шесть миллионов народу месят грязь на
тротуаре, мечтая о чашке кофе, - как тут не остановиться
и не задуматься? И вы думаете: «Если так будет продолжать-
ся, мне никогда не видать ни славы, ни богатства. Мне двад-
цать лет. Я уже три с половиной месяца в Нью-Йорке, а все
еще не прославился как писатель. Через пару недель - даже
меньше! - грянет 1929-й, а какой мне с этого прок, если я аб-
солютный нуль?»
Вот так я останавливался и задумывался каждые десять -
пятнадцать минут и ни до чего хорошего додуматься не мог,
и тогда я решил забыть обо всем - не думать, не писать, не
мечтать о славе и богатстве. И заодно забыл в тот вечер
выключить газовую горелку у себя в новой комнате на 43-й
стрит, недалеко от Бродвея. То есть выключить-то я ее вы-
ключил, но неправильно, потому что прежде с горелками не
имел дела. Я загасил пламя, а вентиль вернул в прежнее поло-
жение. И лег спать. Я проснулся от странного запаха. Пахло
газом. Я было схватился за сигарету, но вовремя передумал.
Я вышел в коридор, чтобы найти хозяйку: пусть научит, как
с этим обращаться. Хозяйка завернула газ, я оделся, пошел
к себе в контору на Уоррен-стрит и улегся на столе досыпать.
Я еще спал, когда к шести явился Питер Бофрер. Он забара-
банил в окно, я открыл дверь, и он сказал:
- Если меня спросят, не спал ли ты на столе, я скажу, что
они сами сумасшедшие. - Говорил он шепотом и оглядывал-
ся, чтобы не подслушали. - Что ты спал на столе - еще не
значит, что ты сумасшедший, но, если кто спросит, мы оба
скажем, что ты спал дома, у себя в постели. А ты, собствен-
но, почему спал на столе?
Я рассказал ему про газовую горелку. Между тем был 1928
год, и таких комнат, как моя, в Нью-Йорке было наперечет -
везде уже было электричество.
- Никому не рассказывай, - шептал Пит. - За меня не бой-
ся. Я никому не скажу. Пусть только попробуют засадить нас
в центральную психушку!
Никуда нас, конечно, не засадили. Мы с Питом старались
не выделяться на общем фоне. В 1928 году в Нью-Йорке во-
дились потрясающие люди. Я, например, Питер Бофрер...
174

Да любой из шести миллионов, кого ни возьмите. Вопрос
стоял в том, чтобы их найти и в себе разобраться.
Впрочем, одного секрета я так и не разгадал: стиль снега.
Я писал по-английски языком тружеников-армян. Выходи-
ло скверно, но я был упрямый, и в конце концов издатели,
отчаявшись, сдались и потихоньку стали печатать мою пи-
санину.
Танец
Возможно, вы еще помните вздор, который я нес про свое
рождение. Все это вранье. Я по-разному описывал это уже
шесть или семь раз. Каждый раз немного по-разному. Откуда
мне знать, как это было? В сущности, это был вовсе не я.
Я не родился, я переступил порог и все застал готовым, как
в кино. Сказать, что я ступил в мир? Громко сказано. Просто
вышел наружу - понятное дело, уже одетый, в костюмчике.
Я был здесь, снаружи, мне не было трех лет, и я еще нетвер-
до знал и выговаривал свою фамилию.
- Вилли, - сказала мать. Но почему у нее такой голос?
И почему она больше ничего не говорит?
Дело происходило в Окленде, в двухстах милях к северу от
Фресно и в шестидесяти от Сан-Хосе, где похоронили моего
умершего отца, а где-то так же надежно, обернутые в мешко-
вину, покоились его стихи и записные книжки.
В то время мне было несладко, но когда я отбыл свое время,
свои четыре года, то уже не жалел, что провел их в том месте.
Там мне довелось узнать, что такое одиночество, и хорошо,
решил я, что я узнал это на самом пороге жизни и памяти,
а не когда-нибудь позже. В таких делах чем раньше, тем луч-
ше. Я плакал и, плача, запоминал, что плачу, и это хорошо.
Мать сказала:
- Мне нужно идти, а ты кончай плакать. Такой большой
мальчик.
Конечно большой. Вполне большой для своего возраста.
И непонятно, из-за чего плачу. Интересно даже.
Мать подарила мне игрушку, об этой игрушке я тоже пи-
сал уже шесть или семь раз. Она прожила со мной долго, до-
175

ждавшись, когда я самостоятельно прочел, как она называ-
ется: «Негр-плясун». Это был заводной человечек вроде тех,
что на карнавалах притворяются неграми, и он отплясывал
жигу на жестяной подставке. Это было замечательно, но в ту
минуту, в минуту невыразимого ужаса, это казалось поддел-
кой, подлогом, подкупом, и мне не нравилось. Мать заводи-
ла игрушку, велела смотреть, как человечек пляшет, а я видел
только ярко раскрашенную железяку, которой подменили
что-то другое, чему нет равного на всем свете. Но раз мать
велела, я смотрел и слушал. Не скажу, чтобы я и сейчас слы-
шал дробь той чечетки: почти слышу - это так.
В пьесе «Время вашей жизни» я вывел юношу по прозви-
щу Гарри-чечеточник. Его танец, его чечетка, жига многое
значат в пьесе, чего другими средствами просто не пере-
дашь. Очень похоже, что он был тем давнишним механиче-
ским плясуном. Я не предполагал этого, когда писал пьесу,
и только сейчас, двадцать один год спустя, это пришло мне
в голову.
И теперь я немного больше понимаю, почему танец Бод-
жэнглс вселял в меня бесстрашие перед смертью. Плясун на-
конец освободился от железяк и заводных пружин. И заодно
освободил меня. Сейчас речь пойдет о Билле Робинсоне.
Он тоже работал на помосте, брал его приступом, отбивая
чечетку на каждой из трех ступенек: вскочит на одну и со-
скочит, взбежит на две и на две спустится, опять взмахнет
на две, а спустится на одну, и наконец получилось, он одолел
последнюю, он на помосте и сыплет дробь, как заводной,
только Билл Робинсон не механическая игрушка, а живой
человек. Он движется, танцует, он вытворяет ногами, что
только пожелает. Он мог сделать их говорящими, и они рас-
сказывали о человеке, связанном по рукам и ногам, каким
однажды чувствовал себя я сам в той комнате, где воздух
пахнул смертью, где все мне было чуждо и чужим останется
навсегда.
Он что-то приборматывал, выдыхал какие-то неразборчи-
вые слова и вдруг ясно выкрикивал: «Гоп-ля!» И уходил.
И он вывел меня из той мертвецкой. Я стряхнул с себя
приют, вернулся во Фресно, шел улицами, и мне нипочем
были и ветер, и полиция, и дождь, и страх. Боджэнглс был
176

в Гарри-чечеточнике, и тот механический плясун, и Джо
Фриско в котелке, с тросточкой и сигарой. И вообще все ве-
ликие танцоры, которых я увидел в варьете.
Как-то во время пикника, глядя на танцующих армян,
Люси Гарогланьян сказала:
- Сарояны никудышные танцоры.
И попала пальцем в небо. Просто-напросто они не тан-
цуют ногами, но им нравится смотреть, как это делают дру-
гие. Танцевать? Я и ходил^го еле-еле. В той пьесе, о которой
я веду речь, Джо говорит это и про себя, и про меня тоже,
и буквально этими словами. Не важно, что он хромоножка.
Тут в другом дело.
Сам Джо Фриско сказал мне однажды:
- Малыш, я больше так не могу.
Мы были за кулисами. До этого мы встретились в баре, и,
пока он возился с сигарой, я что-то написал про то, как он
танцует. Он прочел и сказал:
- Пу-пулитцеровская премия1 по тебе плачет. Пошли по-
смотрим, что там показывают.
Когда мы снова вышли на Маркет-стрит, он встретил свое-
го старого приятеля, которому сказал:
- Прочти, какое стихотворение про меня написал малыш.
Я его не знаю, но Пупулитцеровская премия по нем плачет.
- Сароян, - сказал я.
- Вот-вот. Вылетело из головы. Он про меня пишет в этом
стихотворении.
Это не было стихотворение, а так все правильно. А с Бил-
лом Робинсоном я так и не познакомился. Я и видел-то его не
на сцене два-три раза. Но он и на улице оставался танцором.
Он не шел, а танцевал. И со мною такое бывает, когда вдруг
воспаришь. Стоп, не я ли только что сказал, что еле волоку
ноги при ходьбе? Верно, еле волоку. Но противоречия тут
нет, потому что нечасто случается воспарить. Я слышал, как
разговаривает Билл Робинсон. Приятный голос, и смеялся
он хорошо.
1 Пулитцеровская премия учреждена американским издателем Джо-
зефом Пулитцером (1847-1911) и присуждается в США ежегодно за
лучшие художественные и научно-популярные произведения.
177

Когда он умер, я купил пластинку с его выступлениями;
там были звуки, которыми он сопровождал танец: мычание,
цоканье языком, бормотание - и чистая речь танца, самой
жизни.
Я ставил пластинку, когда садился работать. Это помога-
ло. Вообще говоря, многое помогало. Все, что трепещет, бо-
рется и просит свободы, - все это помогало. Из книг, а уж
тем более из специальных наставлений я мало вынес как
писатель; чужие сочинения мне мало помогли, зато многому
научило все, что я видел и слышал на улицах и в театрах.
Она ушла и унесла с собой материнский запах, а для че-
ловека, которому нет трех лет, в этом запахе все. Пахнет
кожей, мылом, немного потом, немного пудрой, а главное,
чем-то очень маминым, без названия. Она знала, что я не
устрою сцену. Я видел, как она уходит, видел, как за нею за-
крылась дверь, видел, как на подставке дергается механиче-
ский плясун.
Вранье, вы скажете? Опять вранье? Одним словом, я си-
дел в той комнате и вел себя прилично - не потому, что я был
в чужом месте и что здесь чужие порядки; я вел себя прилич-
но ради себя самого, и не успел выдохнуться механический
танцор, как я понял, что плачем ничего не добьюсь, и пере-
стал плакать, решил посмотреть, что будет дальше. Не для
того, чтобы не огорчать маму, не позорить семью и не сра-
мить имя, а для самого себя я решил во всем разобраться.
В комнату вошел надзиратель, к чему я уже был готов. Он
велел идти с ним в спальню для младших. Я пошел. С ним было
ничего. Потом я узнал, что ему со мной тоже было ничего. Но
я предупреждал вас: со мной будьте начеку. Я могу вам загово-
рить зубы, а потом окажется, что главное-то вы прослушали.
Я был кроха, я был один, я даже не умел произнести свою фа-
милию. За один тот день мои глаза округлились вдвое.
Все было не как дома. Все было никаким. Оно стало чуть
меньше никаким, когда появился мой брат и мы поговори-
ли, и еще чуть меньше никаким, когда я узнал, что обе мои
сестры живут в девичьей спальне и что время от времени мы
будем видеться. Какое счастье для крохи, что есть старший
брат! Какое счастье, что есть две старшие сестры!
178

Какое счастье, что в воскресенье днем на час приходит мама
и можно сидеть на травянистом пригорке в виду залива Сан-
Франциско, есть мамино угощение из города, где она работала
в одном приличном доме экономкой и кухаркой. Это невооб-
разимое счастье - хоть ненадолго всем собраться вместе, ви-
деть друг друга, слушать друг друга и говорить обо всем, что
приходит в голову. Когда моя самая старшая сестра обраща-
лась к матери по-армянски и по-особенному мягко выговари-
вала слова, мне казалось, что это какие-нибудь наши домашние
секреты. Мать внимательно ее слушала, а потом так же мягко
отвечала по-армянски. Мне же она говорила по-английски:
- Вилли, тебе намазать ветчину горчицей?
Я смотрел, как она намазывает ее горчицей, складывает
половинки булочки и передает мне бутерброд, и я впивался
в него зубами и жевал.
Не все еще было утрачено, хотя многое пошло вкривь
и вкось. Но в том, что еще оставалось на своих местах, не
было полной ясности, и я спросил брата, почему мать не
приходит к нам каждый день. Он объяснил, и, хотя я не по-
нял самих объяснений, я понял, что причины для этого есть.
Иногда мне казалось, что в следующий раз она уже не придет,
я поделился опасениями с братом, но тот сказал, что скорее
всего придет. Тогда почему не приходит отец? Брат сказал,
что это совсем другое дело: отец умер. Пусть умер, но поче-
му же мы его никогда не видим? Брат объяснил и это. В роли
шестилетнего наставника трехлетки он был великолепен.
Он разъяснил, что нам уже никогда не увидеть отца, только
я этому не верил. Видим же мы мать после того, как она ухо-
дит! Почему мы снова не увидим отца? «Он умер», - толкует
брат. Ничего не понимаю. А мама разве не умирает, когда ее
нет? А потом мы ее видим.
«Если хочешь, то дразнись, только палкой не дерись», -
среди старших мальчиков такое слышишь то и дело. Но
никто не дрался палками. У всех были целы кости. А что-то
болело. Это было не со мной. Где-то еще. Может, везде. Во
всем была боль. И всегда казалось, что с ней справились, но,
сколько ни перевидал я лиц, следов исцеления я не замечал.
В комнате нас спало семеро, и по ночам двое мальчиков
плакали. Я слышал их и желал им исцеления. Я знал, что по-
179

том им будет только хуже. Наверняка хуже. Днем они держа-
лись так, словно не они плачут по ночам. Из оставшихся пя-
терых некоторые их дразнили, только не я, я дрался с теми,
кто их дразнил. У тех двоих никого не было. Такими я себе их
представил. На самом деле у них могли быть и отец, и мать,
и брат, и сестра, но я вообразил, что у них никого нет. Они
абсолютно одиноки. До такой степени одиноки, что едва мо-
гут дождаться темноты, чтобы выплакаться всласть. Такое
случается с детьми даже в больших семьях. Даже окружен-
ные любовью дети иногда абсолютно одиноки, и от этого
больно, из-за этого они плачут в темноте, яви им, Господи,
милость и огради.
Огонь
В семнадцать лет мне захотелось уехать из города, иначе
бы я решительно со всеми передрался. Меня столько раз вы-
гоняли из школы, что в пятнадцать я бросил ее сам и пошел
работать с мексиканцами и японцами к Араму на виноград-
ник, которым тот владел на пару с зятем Тиграном Багдаса-
рьяном, женатым на Арамовой сестре Веркинэ.
В какой бы школе я ни учился, а я учился в школе имени
Эмерсона, в школе имени Лонгфелло, в высшей техниче-
ской (там я выучился машинописи и стенографии, причем
к последней никогда не прибегал, даже став писателем, хотя
Диккенс, говорят, ею пользовался) и, наконец, в высшей во
Фресно, - где бы я ни учился, я со всеми дрался: с учителями,
с директорами и с одноклассниками, которые, как на под-
бор, были сами драчуны, снобы и прохвосты.
В одиннадцать лет я расплевался с воскресной школой,
взяв мать измором: я стриг газоны, помогал стряпать, во-
обще был паинькой и каждую свободную минуту читал, если
поблизости не затевалась какая-нибудь игра.
Раз-другой, помню, она предостерегла, что для головы
вредно столько читать, особенно такие толстые, наверняка
серьезные книги, а может, и греховные к тому же. Понятно,
и другие члены семейства неоднократно высказывали то же
предостережение. Я не собираюсь утверждать, что чтение
180

не может быть вредным, - конечно, может, как и все другое,
и их наказы, в сущности, сводились к следующему:
«Потерпи, тебе еще рановато читать любую книгу в пу-
бличной библиотеке». Или: «Туда не плыви, там глубоко,
опасно, можешь утонуть».
Честно говоря, меня самого тревожило кое-что из прочи-
танного. Вспоминаю, например, книжку «Преступность у де-
тей» - она меня ошарашила, я не мог поверить, что практи-
чески в любом ребенке сидит преступник, а книга буквально
пестрела такими случаями.
Я знал детей, я знал их множество, и в самом жалком со-
стоянии - в приюте, но ни одного преступного элемента сре-
ди них не было, даже отдаленно ничего похожего не было.
Бывали беглецы, но как им не быть? Мы жили не в род-
ном доме. Я тоже бегал - дважды с мальчиками постарше,
один раз сам, но нас всегда приводили обратно либо голод,
либо страх еще большей бесприютности, чем бездомность
в приюте, либо опасность попасть в лапы какому-нибудь до-
брожелателю, который сдаст нас в полицию, и уж тогда, как
говорится, мы погорим как следует.
И драки были - почему им не быть? Например, меня под-
бивали драться с Сэмми Исааксом, его натравливали на
меня - развлечение для мальчиков девяти-десяти лет, но ни-
как не преступность. Старшие мальчики настоятельно убеж-
дали нас, что мы должны подраться, придумав оскорбления,
которые мы заочно будто бы нанесли друг другу, и вот: мне
пять или шесть лет, и я жду, когда мой лучший друг нанесет
первый удар, а он ждет, когда начну я, и наконец это проис-
ходит, хотя я решительно не помню, кто же нанес первый
удар, скорее всего нас столкнули лбами, и мы деремся и пла-
чем, а старшие мальчики смеются и подначивают:
- По носу ему, Вилли, по носу!
- В глаз, Сэмми, в глаз!
Вот так. А уже через десять минут, отбившись от старших,
мы мирно беседуем о чем-нибудь совершенно постороннем,
забыв и думать о таком пустяке, как драка.
Но однажды вечером двое-трое мальчиков попытались
поджечь крыльцо в здании администрации. Озорство в чи-
стом виде, кукиш всяким персонам, попиравшим те ступени:
181

совету директоров, разным проповедникам и их женам, во-
обще всем вредным взрослым. Это не был поджог.
Да и попытка не удалась: они сунули спичку в подшивку
«Окленд трибюн», бумага быстро прогорела, а деревянные
ступени остались в целости. Дыму, правда, было много, и,
обнаружив кучу пепла и, стало быть, злодейский умысел, на-
чальство забило тревогу.
Приют немедленно стал тюрьмой. Все свободы были разом
ущемлены. Всех разогнали по спальням. Всем велели молчать,
пока ведется расследование. Можно только читать и делать
уроки. А расследование тянулось, тянулось, и прошло время
ужина, и ирландка стряпуха стала потихоньку накаляться.
А виновные все не находились. Медленно протекли еще пол-
тора часа. Время от времени те трое обменивались взглядами,
стараясь не попадаться на глаза кастеляншам и надзирателям,
которые сновали взад и вперед, присматриваясь к нам.
Что собирались делать эти трое мальчиков? «Если они
продержатся, - думал я, - мы все можем взбунтоваться и раз-
бежаться, и если даже нас переловят, то полиция будет на на-
шей стороне, поскольку нас оставили без ужина. Прекрасно,
если ребята не дрогнут и придется укладывать нас голодны-
ми, что скорее всего не удастся. Тогда-то мы все и взбунту-
емся». Я мечтал об этой минуте, но в то же время я мечтал
о мясном пироге, который, мы знали, ожидал нас к ужину, -
это был наш всеобщий любимец и предмет гордости нашей
стряпухи, которая к этому времени успела приложиться к бу-
тылке и шепотом кляла злодеев, измывающихся над детьми.
Я заметил, как те трое несколько раз обменялись быстры-
ми взглядами, и, понятно, это был разговор молча. Почему
все трое должны признаваться и нести наказание? Может,
разумнее, если самый старший прикроет остальных? Мо-
жет, справедливо, если встанет и возьмет всю вину на себя
тот, кому пришла эта идея? В приюте такие разговоры молча
ведутся постоянно, как везде они ведутся, где порядки казар-
менные.
Наконец они договорились, и мы уже знали, до чего они
договорились, и четырнадцатилетний Мелвин Этей, самый
из них старший, поднялся, подошел к надзирателю мистеру
Хагену и сказал:
182

- Сэр, это сделал я.
И сразу радость в спальнях у мальчиков и у девочек. Над-
зиратель увел Мелвина, через минуту-другую всем велели
готовиться к ужину - мыть руки, строиться в линейку перед
столовой.
Нет, никакой преступности не было в приюте.
Соответственно я не знал, как относиться к случаям, ко-
торыми была напичкана та книжка. Я привык верить всему,
что напечатано в книгах, потому что, рассуждал я, раз это
разрешили напечатать в книге, значит, это правда. Впрочем,
некоторые ребята в книжке были-таки преступниками. Как
могло это случиться? И, поразмыслив, обдумав все, что я знал
о детях, я пришел вот к чему: их поведение в детстве было
обусловлено, навязано им обстоятельствами, в которых они
никак не повинны.
Стихотворение
Я столько дрался в школе, дома и всюду вообще, что мне
это самому опротивело и я сам себе опротивел. Я внушил
себе, что излечиться от всего этого я смогу, только выехав
из города.
Это был июль 1926 года.
Скоро мне стукнет восемнадцать, а я все еще сижу во
Фресно, который ненавижу всей душой.
Я отправился к Араму в контору в надежде получить
какую-нибудь плату за канцелярские услуги, которые я не-
регулярно оказывал ему уже целый год, причем не скажу,
что мне было неприятно их оказывать, - наоборот, мне
нравилось ему помогать. Лучше, чем бить баклуши, и я таки
отстучал ему на машинке множество писем, бегал с его по-
ручениями, впускал к нему клиентов либо просил их подо-
ждать, пока он занят, - в общем, сделался человеком нуж-
ным.
При этом никаких денег от него я не видел, то есть он мне
их давал, посылая за арбузом, или за фунтом фисташек, или
за бараньей ножкой для дома, и, когда я возвращал сдачу, он
ее всю отправлял в карман.
183

В конторе он был один, когда я вошел. От меня не укры-
лось, что он понимает необычность моего визита. Я даже по-
нял, что он ждал меня.
- Садись, - сказал он. - Что надумал?
- Хочу уехать из города.
- Хорошо придумал. Сестрица от тебя натерпелась. Езжай
и не возвращайся пока. Ты когда едешь?
- Прямо сейчас, только у меня нет денег.
- Они тебе и не нужны. Поедешь «зайцем». Иди на Юж-
ную Тихоокеанскую, садись в товарняк и езжай, как все.
- Я думал, вы расплатитесь со мной.
- За что это?
- За работу.
- За работу} Да ты у меня здесь был как в колледже. Это ты
должен расплатиться со мной.
- Тогда, может быть, вы дадите мне взаймы пять долларов?
А он, непонятно почему, вдруг вознегодовал, изрыгая ру-
гательства по-английски, потом по-армянски, а кончил ту-
рецким и курдским.
Его голос гремел по всему зданию. Дантист*из соседнего
кабинета сунул в нашу дверь голову, желая, видимо, напом-
нить, что работа у него деликатная, а пациент нервничает,
но Арам не дал ему сказать и слова, так что тому оставалось
только изумленно раскрыть рот.
- Вон отсюда, дантист паршивый! И не смей сюда совать
нос! Здесь люди делом занимаются! Ступай на свое место,
сверли гнилые зубы! - Он не мог отказать себе в удоволь-
ствии изобразить бормашину: - Бз-з-з-з! Пошире, пожалуй-
ста! Еще шире! Бз-з-з-з! Вон отсюда, белоручка с чистыми
щупальцами!
Дантист не успел даже захлопнуть дверь, как он обрушил-
ся на меня снова.
Несмотря на закипавшую злость, я внутренне ликовал,
потому что передо мной был безумец, хоть и очень забав-
ный.
А когда он возобновил свои нападки, я в свою очередь
стал орать на него, только громче:
- Что вы за человек после этого? Вы в прошлом году огреб-
ли кучу денег и в этом еще две огребете. А я работал на вас.
184

Я каждый пенни матери отдаю. Не у нее же мне просить. Что
вы на меня кричите?
Я выкрикивал фразу, а он рявкал в ответ свою, так что по-
лучился занятный дуэт.
Машинистки, бухгалтеры, дантисты, адвокаты, экспорте-
ры фруктов и прочие деловые люди поднимали окна, и все
знали, откуда крик, - кричат армяне Сарояны, Арам и его
племянник Вилли.
Я кричал:
- Что вы за человек после этого?
Он в ответ:
- Какой надо, не такой осел, как ты!
- Вы в прошлом году огребли кучу денег!
- Будь спокоен, тебе столько и не снилось!
- В этом году вы огребете две кучи денег!
-А то и все три!
- Я работал на вас!
- На сортир ты работал!
- Каждый заработанный пенни я отдаю матери!
- Бедняжка совсем помешалась от твоего идиотства. Пи-
сателем хочет стать! Тогда бери деньги в банке и подписы-
вай чеки - вот каким надо быть писателем. Вот я такой писа-
тель, я глупых стихов не пишу. «Луна утонула в море...» Луна
утонула в твоей пустой башке - вот где она утонула (других
образцов поэзии он не знал - непонятно, где он подобрал
этот). Ты приносишь ей несколько пенни, а ешь шесть-семь
раз в день, да в теплой постели спишь, да в собственной ком-
нате, да еще убирают за тобой. Он, видите ли, матери все
отдает! Что ты ей отдаешь?!
- Я не могу просить у нее денег.
- Я думаю! За деньгами нужно идти в банк, как я туда хожу.
Скажи, что хочешь ехать «зайцем», и они дадут. А не дадут
денег - дадут промокашку. Тоже пригодится.
- Что вы на меня кричите?
- Потому что ты позоришь семью. Сестру. Сароянов. Про-
валивай отсюда!
Непонятно почему, но я вдруг подумал об отце. Конечно,
с ним не разговаривали в таком тоне, вряд ли на него вообще
повышали голос, а мне вдруг представилось, что и на него
185

кричали. Кому это нужно - «Луна утонула в море...»? Кому
нужна такая чушь? Тут Америка. Тут Калифорния. Тут Фрес-
но. Тут настоящий мир, без луны и без моря.
Я понимал, что денег мне не видать и что нет никакого
смысла надрывать глотку. Просто я не знал, где достать день-
ги, хотя бы те, что я заработал - или считал заработанными,
но, может, я ошибался, а он был прав, и я его должник за
выучку, которую прошел в его конторе, и, значит, первым де-
лом мне надо где-то заработать деньги и расплатиться с ним.
Мало утешения знать, что он слыл за самого щедрого из бо-
гатых армян в городе. Он жертвовал на любое начинание,
щедро одарял всех нуждающихся армян, потому что те уме-
ли к нему подойти. Знали, как вынудить его выписать чек,
и с наигранным изумлением восклицали:
- Арам, тысяча долларов?! Да я и рассчитывал-то всего на
десять!
Я вышел из его конторы оплеванный, решительно настро-
енный, немного сбитый с толку, но сохраняя чувство соб-
ственного достоинства, и спустился по лестнице, чтобы не
видеть лифтера и вообще ни с кем не сталкиваться в лифте.
Поездка
Я отправился к гаражу «Калифорнийского отеля» и спро-
сил сторожа, не собирается ли кто-нибудь выезжать из горо-
да. Он сказал, что кто-то из отеля просил подготовить маши-
ну к девяти, а еще и шести не было.
Я сказал, что подожду, и стал ждать, что само по себе мало-
приятное занятие, а в то время вообще невыносимое. Нако-
нец из отеля напротив коридорный принес к гаражу чемо-
даны, а потом и сам человек пришел. Очень приятный че-
ловек, но я почему-то вдруг решил, что не смогу заговорить
с ним. Что тогда делать? Домой вернуться уже нельзя. Что,
если я попрошу подбросить меня, а он откажет? Многовато
отказов для одного дня.
Хорошо одетый, преуспевающего вида, лет сорока, курит
дешевую сигару - коммивояжер какой-нибудь и очень прият-
ный человек, а я боялся нарваться еще на одно унижение.
186

Но он-то меня видел, он знал, что мне нужно выбраться
из города хоть к черту на рога, - почему же сам мне ничего
не сказал?
Меня мучили голод, отчаяние и чувство бездомности, а хо-
телось выглядеть этаким сорвиголовой, каких я насмотрел-
ся в кино, весельчаком, таким, в общем, парнем, которого
одно удовольствие заполучить в попутчики часов на десять.
Хотелось, а не получалось. Себя на экран не вытащишь.
В конце концов я все же решил рискнуть. В конце концов
я и сам выберусь из города - ну, в три или в четыре, да хоть
и в пять утра.
Я немного покружил, чтобы он меня увидел, и с пересо-
хшим ртом сказал:
- Я ищу, кто бы меня подкинул. Куда угодно.
Я не успел закончить, как почувствовал, что и здесь со-
рвалось. Мне отказали. Человек мне даже не ответил. Я хо-
тел побыстрее уйти, но это было бы уж совсем унизительно.
Лучше послоняться тут же, не встречаясь с ним взглядом,
а потом он уедет.
Видно, без Южной Тихоокеанской не обойтись. Я отвер-
нулся и с преувеличенным вниманием стал разглядывать
капот ближайшей машины. Я слышал, как завелся мотор,
и почувствовал огромное облегчение. Мотор дважды поддал
газу, и человек крикнул:
- О'кей, малыш. Залетай. До Сан-Франциско пешком да-
лековато.
Я было рванулся, но почему-то передумал.
- Мне в Лос-Анджелес, - сказал я.
Человек пыхнул сигарой:
- Ты же говорил: куда угодно.
- Куда угодно к югу.
Он еще раз пыхнул сигарой и укатил.
Я уже настроился идти на Южную Тихоокеанскую, когда
тот же самый коридорный приволок еще больше чемоданов
и с ним пришел маленький старикашка, который прямо по-
дошел ко мне и сказал:
- Вы просите подбросить? Я еду в Лос-Анджелес.
В Бейкерсфилде он остановился, чтобы мы перехватили
по бутерброду с чашкой кофе.
187

- У меня нет денег.
- Знаю. Когда доберемся до Лос-Анджелеса, получишь
доллар в придачу. И забудь думать об этом.
В Лос-Анджелес мы приехали почти к рассвету. Я вышел
в самом центре города и сказал:
- Я никогда этого не забуду.
- Я же сказал: забудь.
И уехал.
А вокруг меня был незнакомый тихий город, в который я и
не собирался ехать. Я собирался в Сан-Франциско. Я смер-
тельно устал, но был на взводе. Я ходил по улицам, видел,
что некоторые кафе уже открылись, но не заходил, не хотел
менять серебряный доллар, пока совсем не приспичит. Я на-
шел фонтан и вдоволь напился, часа через полтора вернулся
и снова попил. Я был как выжатый лимон, но сердце ликова-
ло. По крайней мере, я начал - спасибо счастливому случаю,
что свел меня с маленьким старикашкой.
Сейчас он, наверное, уже много лет как умер, но если и не
умер - он так и не знает, что он сделал для меня, хотя мы про-
говорили всю дорогу от Фресно до Лос-Анджелеса. И навер-
няка я многое ему рассказал о себе, и, может, он все-таки до-
гадался, что явил мне великую неожиданную и невероятную
милость.
Работа
Когда открылись магазины, я отправился в большой уни-
вермаг «Буллокс» и спросил любую работу. Мне предложили
место в отделе отгрузки или, если говорить точнее, в отделе
доставки. Это примерно в миле от самого магазина, и по до-
роге туда я перехватил чашку кофе с пончиком. Явившись
в отдел, я сразу приступил к работе - встал к транспортеру,
по которому плыли ящики с разными городскими адресами.
Я должен был выуживать ящики и рассовывать их по соот-
ветствующим ячейкам. Глупая работа, но другой не было.
Тут не приходилось выбирать. Счастливчики, у кого есть ре-
комендательные письма от родни: куда хочешь, туда и едешь,
и еще тебя принимают с распростертыми объятиями.
188

Я проработал три дня, но уже на третий день почувство-
вал себя скверно, а на четвертый скис окончательно. Я ни-
кому ничего не сказал - мастер сам заметил. И он сказал, что
лучше бы я шел домой и лучше бы сразу взял расчет и вернул
ему одолженные два доллара и что я всегда могу вернуться на
эту работу, как только поправлюсь.
Меня рассчитали, и я отправился к себе в меблирашки, от-
куда было рукой подать до нового здания публичной библи-
отеки, и лег в постель. Я не чувствовал, что заболеваю, мне
казалось, что просто шалят нервы, хотя непонятно с чего, и я
не понимал, что у меня высокая температура, просто болела
голова, и тогда я спустился в холл и выпил воды, не чувствуя
вкуса, и поднялся к себе, и тут меня скрутило, как никогда
в моей окаянной жизни, и, чуть оклемавшись, я снова спу-
стился, принял ванну, вернулся в постель, покрылся испари-
ной и провалился в горячечный сон; проснулся весь мокрый,
что-то надел на себя, пошел и купил на десять пенсов виногра-
ду, съел его, едва держась на ногах, и снова вернулся к себе,
и комната показалась мне гробом, я улегся в постель и замер.
Через три дня кризис миновал, хозяйка потребовала де-
нег, я расплатился, и она сказала, что до шести вечера я еще
могу занимать комнату. Всего у меня оставалось тридцать -
сорок центов, и я пошел бродить по городу, чтобы обдумать
свое положение. В маленьком сквере в центре города был
вербовочный пункт Национальной гвардии, и я спросил че-
ловека в форме, как это все происходит.
- Нужно иметь восемнадцать лет, - сказал он. - Нужно на
две недели уехать в Монтеррей, содержание - один доллар
в день, а потом в течение года проходить строевую подго-
товку по одному часу в неделю.
Я сказал, что мне восемнадцать, но я постоянно разъез-
жаю и не могу обещать каждую неделю в течение года про-
ходить подготовку.
Он сказал, что все утрясет, и в тот же вечер, уже в форме,
я отправился в Монтеррей, пробыл там две недели, вернулся
и стоял на каком-то перекрестке в Лос-Анджелесе, глядя на
светофор, когда в своем стареньком «бьюике» с опущенным
верхом подкатил младший брат моего отца Мигран. Я его
окликнул и вспрыгнул в машину.
189

Очень хорошо я себя веду! Я что, не догадываюсь, что
мать, сестры и брат разыскивают меня?
Он остановился у почты и дал моей матери телеграмму.
На этом можно бы и кончить, но однажды в Монтеррее,
гуляя с увольнительной в кармане, я услышал из какой-то би-
льярдной пластинку с песней «Валенсия», и она настолько
вошла в мою жизнь, что я взял ее в свой роман «Приклю-
чения Весли Джексона». Пару недель назад я снова ее услы-
шал - по радио, пели на испанском языке, а еще через не-
сколько дней, читая парижскую колонку «Гералд трибюн»,
узнал, что умер человек, который ее сочинил, - Паллида.
Я не знал, что все эти годы он был живой, и, узнав теперь,
что он умер, пережил острое чувство утраты.
«Валенсия» стала частью моей жизни и борьбы, моей со-
кровенной частью.
Школа
Первые десять лет жизни это действительно годы, в осо-
бенности первые шесть, и из них первых трех как бы нет, по-
тому что человек их не помнит, он потом что-то узнает и по
кусочкам сложит в целое.
И следующие три года не легче, потому что человек уже
не маленький, но еще, конечно, не большой, и живет он не
в родном доме, хотя ему повезло - рядом сестры и брат, а это
худо-бедно уже почти семья.
С седьмым годом получше, потому что сложился харак-
тер и теперь все решали время и перемены. В положенный
срок он отсюда уедет, переедет в другое место, в родной дом,
и жизнь пойдет совсем другим порядком. Может, это случит-
ся в следующем году, может, через два, но никак не позже,
потому что Генри уже девять, Зейбл двенадцать, а Козетт все
пятнадцать.
И случилось это уже в том году: поезд увез всех на юг,
в родные места - от Окленда до Фресно двести миль.
Годы от семи до десяти лет - очень противные годы, пото-
му что вмешалась школа, встала проблема чтения и письма.
Я думал, я никогда с ними не справлюсь, но я не хочу валить
190

с больной головы на здоровую: у меня не получалось, зато
у других получалось замечательно. В конечном счете получи-
лось и у меня. Вдруг все стало очень простым. Я стал читать,
стал писать и почувствовал себя невероятно счастливым.
Мой почерк находили превосходным, может быть, даже
лучшим во всей школе, и то, что я писал, тоже не оставляло
учителей равнодушными, некоторые возражали, что я пишу
длинно и отклоняюсь от темы, а главное, выражаю стран-
ные мысли: пусть богатые не волнуются о бедных - бедные
скорее всего богаче богатых; пусть гордецы задумаются
о себе самих - может, им нечем особенно гордиться; пусть
счастливцы, вознесенные заслуженно, поделятся счастьем
с другими, не объедаясь им в одиночку.
Едва я научился выводить буквы, мне уже было что ска-
зать, у меня всегда была наготове проповедь, и я не желал
отмалчиваться, и некоторые учителя считали это верхом не-
приличия.
- В сочинении «Как я провел каникулы» должно быть
пятьдесят слов, а у тебя их пятьсот, и ты расписываешь, в ка-
кой тьме обретается население Фресно.
Эту учительницу зовут мисс Клиффорд. С ней все ясно:
она меня ненавидела, потому что я доставлял ей неприят-
ные минуты, задавая вопросы, на которые она не могла от-
ветить.
Иначе реагировали другие. В первую очередь назову мисс
Томпсон, а за ней мисс Чемберлен и мисс Кармайкл.
Мисс Томпсон считала, что она меня открыла, и я этого не
оспариваю, только ее открытие не имеет ко мне никакого от-
ношения. Просто однажды утром перед самыми занятиями
мне сунули вопросы на сообразительность, а мисс Томпсон
потом лично просматривала эти упражнения. И она была
ошарашена, ошеломлена и объята страхом. Она немедленно
потребовала меня к себе.
И в класс явился курьер, передал мисс Клиффорд запи-
ску, и та велела мне идти с курьером - это была маленькая
девочка-португалка.
- А зачем?
- Там узнаешь.
Что же я натворил в этот раз?
191

Мисс Томпсон изучала мои ответы в своем кабинетике ря-
дом с директорской.
Я издали узнал свой почерк и подумал: «Ясно, что-нибудь
напутал, придется снова отвечать на вопросы».
- Значит, ты и есть Уильям Сароян?
- Да, мэм.
Это была крупная женщина лет под сорок, временами
очень живая и голосистая. Она мельком оглядела меня, ста-
раясь не встречаться взглядом, и сказала:
- Вот ты какой.
- Я в чем-нибудь виноват?
- М-м... Мне кажется, да, но не совсем. Не важно. Отправ-
ляйся обратно в класс.
Я отправился в класс, а она в тот вечер медленно плелась
по Ван-Несс-авеню, где Либерти-театр, как раз против моего
угла. Моя точка была у Фресно-Рипабликан-билдинг, наиско-
сок от Роуэлл-билдинг. Это было одно из лучших мест в го-
роде. Чтобы удержать его за собой, я должен был продавать
в день никак не меньше сорока газет. Я выкрикивал заголов-
ки, тыча газеты в лицо прохожим. («Газету, мистер? Газету,
леди?») И тут возникла мисс Томпсон. Она с минуту смотре-
ла на меня через улицу, потом подошла ко мне и сказала:
- Уильям Сароян.
И пошла дальше. Запомнила! Тем лучше для нее.
Мисс Чемберлен была очень хорошенькая, стройная, лю-
била озадачить меня вопросом и посмотреть, как я выкараб-
каюсь, она в общем-то кокетничала со мной, хотя я, конечно,
этого тогда не понимал, да если бы и понимал - что с меня
взять? Она мне нравилась, но про другие дела я тогда совсем
ничего не понимал. А потом ей вдруг стало нравиться на-'
называть меня, ставить в угол. Раз за разом она без всякой
причины задерживала меня после уроков, заставляла вместе
с ней протирать доски мокрой тряпкой и без умолку треща-
ла о работе, о городе, о ребятах, которых приходится учить,
а они, в основном, дети иммигрантов, армяне главным об-
разом, но и другие есть - несколько сирийцев, ассирийцев,
мрачные темноглазые субъекты, не поймешь, что у них на
уме. Замкнутые, не знаешь, с какой стороны к ним подсту-
питься, какие-то чужие, хотя все родились во Фресно, и я хо-
192

рош - поощряю их в этом, вместо того чтобы дать ребятам
раскрыться, заняться учебой - в общем, присутствовать, а не
отсутствовать. Зачем, например, я вдруг начинаю говорить
по-армянски, всех смешу, а ее ставлю в неловкое положение?
Разве я не знаю, что это хамство - говорить в классе на не-
понятном языке? Она же не может понять, о чем я говорю.
Может, смеюсь над ней? А если смеюсь, то с какой стати?
- Да нет, просто мы иногда любим поговорить по-
армянски.
- А зачем? Все-таки здесь Америка.
- Американцы нас не любят - ну и мы их не любим.
- Ах, вот оно что! Какие же американцы вас не любят?
- Да все.
-И я?
- И вы.
- С чего ты взял? Я всяких людей люблю, если они этого
заслуживают.
- Тогда, по-вашему, выходит, что армяне этого не заслужи-
вают.
- Некоторые заслуживают, а некоторые нет.
- А американцы заслуживают все поголовно, так?
- Главное, вы держитесь все вместе.
-А вы? Вы не держитесь вместе против нас, крикливых
и нахальных?
- Может, и мы держимся друг друга, но не забывай, что
здесь Америка, в конце концов.
- В конце концов, мы здесь тоже живем, и если вы не хо-
тите нас считать американцами, то мы остаемся армянами.
Можно мне уйти? Я опаздываю за газетами.
-Да, иди.
Однажды она сказала:
- После этого семестра я уезжаю, я выхожу замуж.
И хорошо, что уезжает: не будет больше задерживать меня
после уроков, и я буду вовремя забирать газеты и продавать
десяток лишних, а это двадцать - тридцать центов сверх.
И в то же время грустно, что я ее больше не увижу. Я чув-
ствовал: это потеря, но я ненавидел школу, ненавидел учи-
телей, - так что я, собственно говоря, терял? Наверное, мне
просто передалось ее чувство, а сам я в то время о потерях
7 Зарубежные дела 193

не задумывался. Хорошо, что она уезжает, - и жаль, что она
уезжает. У нас вместе было немало веселых минут. Иногда
она что-нибудь говорила специально в расчете на меня, пару
раз даже подмигнула мне, в общем, послала какой-то знак,
но я, конечно, ни разу не подмигнул ей в ответ. Во-первых,
не умел, во-вторых, не отважился. Это была прелестная де-
вушка с золотым характером, но где ей было справиться со
столькими детьми иммигрантов. Ей и было-то двадцать два -
двадцать три года, не больше.
Но лучше всех была мисс Кар май кл, красивая, серьезная,
какая-то печальная, и особенно печальная в тот день, когда,
расплакавшись, она извинилась перед классом и объяснила,
что только что узнала, что во Франции погиб ее брат. В по-
следний школьный день, минут за пять до звонка, она попро-
сила меня задержаться.
Когда мы остались одни в классе, она сказала:
- Это не значит, что я тебя наказала.
Она сидела за своим столом. Я сидел в последнем ряду
с краю, у самой двери, так что обычно первым вылетал из
класса и бежал к издательству и типографии «Ивнинг ге-
ральд» за газетами.
- Я уезжаю в Сан-Франциско, - сказала она, - и после лет-
них каникул уже не увижу тебя. - И минуту помолчала, соби-
раясь с мыслями. - Спасибо, что ты посочувствовал мне, ког-
да убили моего брата. Но я тебе другое хочу сказать. Я знаю
ваши домашние дела, я выясняла, знаю, что вы сидите без
денег, и все равно, обещай, что ты будешь учиться в коллед-
же. Не забудешь моей просьбы?
Я кивнул.
- Тогда до свидания.
Я выскочил за дверь и пустился своим путем. Со мной этот
номер не пройдет. Вот кончу школу, и ни за какую другую
парту меня не засадишь. Что я позабыл в колледже? Опять
тянуть волынку? Опять сносить презрение богатых сынков,
разодетых в пух и прах? Пусть они идут в колледж. Им нуж-
нее. А мне он не нужен.
Гдето под Битлисом, в Армении, есть, а точнее, была жен-
ская школа Маунт-Холиок, я много раз слышал, как ее по-
минали моя мать, ее сестры, моя бабушка Люси, - они про-
194

износили ее название так: Монтолио. Так вот, никто из них
не учился в этом амбициозном заведении, опекаемом амери-
канской протестантской миссией. Они вообще нигде не учи-
лись. Ни одна моя бабка не умела ни читать, ни писать, а обе
слыли умницами, Люси - та была даже больше чем умница:
прозорливая, остроумная, кого надо отбреет и высмеет за
милую душу. Она награждала людей кличками, которые при-
ставали к ним на всю жизнь, и это были очень точные клички,
хотя почти всегда зловредного качества, но в том и была их
прелесть, потому что в них порицались тщеславие, важнича-
нье, нечестность, чванство, глупость, грубость и жестокость.
И если кличку получал какой-нибудь безвредный невежда, то
он ничуть не обижался, чувствовал себя даже польщенным.
Однажды я слышал, как Люси о ком-то отозвалась так:
- Ну конечно, она училась в Монтолио. Такой дуре там са-
мое место.
Нет, обойдусь без колледжа. И все же прощальное напут-
ствие мисс Кармайкл меня глубоко тронуло и своей заботой,
и интонацией ее голоса, и вообще печалью, которую она но-
сила с собой, - ведь и я носил свою печаль, хотя и был всегда
готов сорваться, взорваться, рассмешить.
Конечно, это было великое время. Хуже, кажется, не при-
думаешь.
Свистун
Я много свистел в жизни, чуть не с первого дня в приюте,
хотя в то время я еще не умел по-настоящему свистеть. Из
меня шло какое-то шипение. Потом^го я выучился и свистел
не умолкая, даже находясь среди людей. Я всегда отключал-
ся, оставался наедине с самим собой, и это не нравилось
окружающим, они считали это невоспитанностью, и так оно
и было бы, если бы я делал это сознательно. Наверняка я не
хотел обидеть людей.
Вот они заняты разговором, я не вникаю, я даже не пони-
маю их - и я свищу.
Я свищу в приюте, а между тем Бланш Фултон, на свой
страх и риск безвозмездно занимающаяся с малышами, пы-
195

тается приобщить нас к искусству. Она сама купила бумагу,
краски, цветные мелки, карандаши, перья, тушь, и она слав-
ное существо, но мой свист досаждает ей. Я беру большой
лист белой бумаги, беру кисть, сочно напитываю ее красной
акварелью и делаю широкие мазки на бумаге, высвисты-
вая: «Я люблю тебя, Калифорния. Ты самый большой штат.
Я люблю тебя зимой, летом, весной и осенью. Я люблю твои
хмурые горы, обожаю твой безбрежный океан». Красные
полосы я окаймляю черными, и это уже какая-то картина,
хотя никто в ней не разберется, кроме меня, а я выражаю
в ней свою безумную любовь к Калифорнии и ее безбрежно-
му океану.
- Уильям, пожалуйста, не свисти. Ты мешаешь другим.
Я обрываю свист, потому что малыши бессознательно слу-
шаются любого приказа, но вот среди красного и черного
я вывожу зеленые пятна, и меня снова захлестывает волна:
«Я люблю тебя».
- Уильям!
Снова обрываю свист. Иду к окну, вдали зеленеют горы,
вот скачет птичка, что-то поклевывает. Как интересно, ка-
кая пташка замечательная - и, естественно, «Я люблю тебя
зимой».
-Уильям!
Теперь окрик громче и беспомощнее, в нем озадачен-
ность.
Снова бросаю свистеть. Какое все большое, неохватное,
как та вода за горами, далеко-далеко; наверное, это и есть
безбрежный океан. Там осень, туда хочется, там не на чем
стоять, кругом одна вода. Неважно. «Я обожаю твой без-
брежный океан». Жизнь великолепна, даже в приюте Фреда
Финча, даже с няньками, каждую неделю моющими нас, -
странные женщины, красноносые и с красными руками,
они полощут тебя в лохани, как белье, и скребут, скребут.
Это очень противно, но вдвое хуже оказаться в водах без-
брежного океана, где некуда поставить ногу. «Я люблю тебя,
Калифорния».
-Уильям, сделай одолжение, прекрати свистеть и возвра-
щайся на место.
Я прекращаю и возвращаюсь.
196

В воскресенье утром нас разбивали на возрастные груп-
пы и строем вели в воскресную школу. Там мы пели: «Радуй-
тесь, Господь явился». Кто бы там ни явился, ясно ведь не
сказано, что это не я, и вполне возможны такие слова: «Это
я явился». И утро было хорошее, давали вареные утиные
яйца. Они крупнее куриных и вкуснее. Приятно смотрится
их коричневая скорлупа, потом ее разбиваешь и черпаешь
горячий, хорошо пахнущий белок и желток.
Кончилось пение, и кто-то произносит обращение пря-
мо к Богу. Все, как обычно, длинно и скучно, а у меня в ушах
одно: «Радуйтесь, я явился».
Сказав «аминь», говоривший спрашивает:
- Ктр свистел во время молитвы?
«Вот это да, - думаю я. - Человек говорит с Богом, а в это
время кто-то свистит».
Вопросы, выяснения, кто же свистел. Все как один отпи-
раются:
- Нет, сэр, это не я. Сэр, это не я свистел.
Расследование прекращается, заводятся другие разгово-
ры, час спустя мы топаем обратно в приют, и тут я все вспо-
минаю: «А ведь это я свистел. Я просвистел всю молитву
и даже не знал, что свищу».
Однажды летним вечером мы развели огромный костер,
и весь приют - и мальчики, и девочки, - усевшись вокруг
огня, пел «Разобьем лагерь». Я даже не знал, что такое ла-
герь. Мне казалось, что песня наполовину грустно, наполо-
вину весело прощается с воспоминаниями, очень старыми
воспоминаниями, отошедшими в невозвратное прошлое.
«Разобьем лагерь, поставим палатки и отдых дадим усталой
душе». Потом-то я узнал, что это песня времен Гражданской
войны1, но и сейчас не знаю, северяне ее пели или южане,
и не знаю, почему ее пели мы, разве потому, что это краси-
вая песня, я мало слышал таких красивых песен, а может, по-
тому, что был вечер и мы сами сидели лагерем у огромного
костра, освещавшего наши лица, согревавшего нас.
1 Имеется в виду война в США между буржуазным Севером и рабов-
ладельческим Югом (1861-1865).
197

А потом мы запели мексиканскую песню, а может, испан-
скую, это не важно, а важно то, что в ней пелось про девушку
Хуаниту, которая похитила мое сердце и была самая прекрас-
ная на свете. Слушать про нее было и сладко, и больно, потому
что каким-то чудом она была вашей, была с вами с самого ва-
шего рождения, любила вас, жила ради вас, дышала вами, как
и вы тоже любили ее, жили ради нее и дышали одною ею.
Потом мы пели грустную песню о такой безысходной оби-
де, что у меня наворачивались на глаза слезы и к горлу под-
ступал комок: «Я не буду играть с тобой во дворе, я больше
тебя не люблю, и ты пожалеешь о той поре, когда я к тебе
приходил».
Однажды Бланш Фултон посадила нас всех на паром и по-
везла в Сан-Франциско на ярмарку, это был 1915 год. Не
помню, как это официально называлось, кажется, «Панамо-
Тихоокеанская международная выставка». Там летал на аэ-
роплане человек по имени Арт Смит, и он делал такую штуку,
которую называли «мертвая петля», - он кидал вверх-вниз
свою летающую колымагу. Все было грандиозно, и даже не
сам этот аэроплан, а все вообще.
Мы обходили всю ярмарку, мы видели двух верблюдов, за
которыми выступали два араба в национальных костюмах.
Еще мы слушали оркестр, настоящий большой военный
оркестр, и кругом называли имя Сузи, и говорили - «оркестр
Сузи», и называли марши, которые написал Сузи, один мы
только что слышали: «Вокруг флагштока свой хвост обвила
мартышка».
Там была масса интересных вещей.
Потом был Фресно, были дом и семья, и все было другое.
У кого-то был патефон, и он поставил пластинку, и это
была не американская песня, а армянская.
Это было совсем другое дело. А главное, это была моя пес-
ня, я таких и не слышал прежде и сам не высвистывал. Очень
моя песня, правда. «Шагай-ступай, отверженный бродяга,
покуда смерть гуляет далеко».
- Что это?
- Это про нас, - сказал кто-то. - Это наше. Это наша песня,
песня нашей родины.
198

Я все время свистел ее.
Не так ли и мы бредем своими путями, и теряем друг дру-
га, и умираем?
Потом поставили другую песню, и таких я тоже прежде
не слышал. Она была похожа на предыдущую, только не со-
всем. И опять это была моя песня, только по-другому, и кто-
то сказал:
- Курдская, это песня наших курдов, курдов из Битлиса.
«Жарче, жарче, жарче, жарче». А поется о любви, высо-
кий мужской голос, еще выше женский, и слово «жарче»
легко вспархивает: «Нари, нари», а другие слова гортанные,
горловые, идут из самой глубины человеческой.
Песня мне нравилась, хотелось без конца ее слушать,
и я часто слушал ее.
Потом завели еще одну песню, и опять это была моя пес-
ня, она была сродни тем двум и все-таки непохожая, и кто-то
сказал: «Турецкая песня».
В ней было столько печали, что певец ею захлебывался.
А потом начинал сначала.
Но ведь турки - наши заклятые враги. И все равно это тоже
было наше, и песня мне нравилась, я пел ее про себя: «Соло-
вей поет о доме, и я плачу о ручье, где холодная вода».
Потом пришла война, и, Бог свидетель, вы знаете, какие
песни мы пели, если хватало голоса и если вы сами шагали
с нами.
К черту эти песни. Отсвистал свое - и ладно.
Едоки
Эдди Джебульян стал рассыльным в Компании почты и те-
леграфа после того, как год проработал чистильщиком обу-
ви, кончив, между прочим, среднюю школу. Эдди было девят-
надцать (мне - четырнадцать), он изучил телеграфное дело,
и, когда на телеграфе заработали телетайпы, Эдди устроился
телеграфистом на захудалой железнодорожной станции.
Обычно он делал большие концы и, вернувшись, сообщал
мне:
- Смотри, что покажу.
199

И ногтем разглаживал серебряный конфетный фантик, на
котором было написано: «Золотой юбилей», «Рад служить»
или «Ням-ням». Это значило, что он эту конфету съел. Слу-
чалось это всегда ночью, потому что он работал в ночную
смену, с четырех утра до часу.
Однажды он вошел и ничего не сунул мне под нос, так что
я спросил сам:
- Эдди, ты столько носился в этот раз - неужели впустую?
- Будь спокоен, не впустую, я своего не упущу, без леденца
себя не оставлю, но я тебя знаю, я за тобой подсматриваю -
ты смеешься надо мной, ты делаешь вид, будто ты в востор-
ге, какие я ем конфеты, а на самом деле ты просто смеешься
надо мной, я знаю, вы все такие, из Битлиса, вам бы толь-
ко насмехаться над людьми, к тебе по-дружески, а ты фигу
в кармане держишь, Вилли.
- Что ты, Эдди! Я просто завидовал тебе.
- Немного завидовал, я знаю, только я что-то не видел, что-
бы ты купил себе хотя бы пару леденцов, вы, из Битлиса,
деньгами не швыряетесь, вас за серьезных людей считают,
а нас, раз мы из Харпута, за ослов, у нас деньги не задержи-
ваются, и с этой минуты убирайся ты к черту, Вилли, я тебе
больше ничего не покажу.
- Перестань, Эдди, я уверен, у тебя сегодня было что-то
особенное, дай посмотреть фантик, я никому не скажу, что
ты спускаешь всю получку на сласти.
И конечно, он лезет за пазуху, достает аккуратно сложен-
ный фантик, разворачивает его - тот нестерпимо синего
цвета с красными прожилками - и краем глаза наблюдает за
мной, и, главное, его даже мало беспокоит, смеюсь я над ним
исподтишка или не смеюсь, - он не может знать наверняка.
Он просто стоит и млеет от блаженства: «Горячая ледышка».
- Эдди, лучше этой я ничего не видел. Спасибо, что по-
казал.
- Я ее сосал почти всю дорогу от Станисласа до Мароа.
- У меня самого слюнки текут.
- «Горячая ледышка» - лучше не скажешь, я таких раньше
не пробовал. Ну тебя к черту, Вилли, ты смеешься надо мной,
я знаю, я не вижу, но знаю, вы все, кто из Битлиса, смеетесь
исподтишка.
200

- Смеюсь? Да я плакать готов, что не могу себе позволить
такие вещи.
Однако не приходилось жаловаться на то, что я мог себе
позволить. На еду жаловаться не приходилось. Что-то есть
надо. Без еды не проживешь и дня, не говоря уж о неделе,
хотя в сорок лет у меня была такая полоса, когда я только
пил, но это уже что-то, и к тому же я время от времени пере-
хватывал мясца.
В приюте был праздник, когда давали мясной пирог. А та-
пиока1 была сущая отрава. Мы ее ненавидели, мы все друж-
но ее ненавидели, мне в особенности не нравился ее запах,
а точнее говоря, бессмысленное отсутствие какого бы то ни
было запаха, но я всегда съедал тапиоку, вылизывал миску и,
если давали добавку, съедал и ненавистную добавку.
Мы росли, и начальство это понимало, оно знало, что
привередничать мы не будем, потому что питаться надо,
и мы смолотим все, что дадут. Приютский бюджет был скуп,
так что на яства рассчитывать не приходилось, от пищи
требовалось, чтобы она была основательной, доступной,
дешевой и сытной. Но не подумайте, что мы так уж ничего
особенного и не видели, это будет неправдой, а я, насколько
это возможно, не хочу возводить напраслину на приютское
начальство.
К примеру, наша стряпуха-ирландка. Я могу помянуть ее
только добрым словом, потому что она нас любила, и чем мы
были голоднее, тем больше она нас любила. Во время еды
она стояла в дверях кухни и любовалась, как мы за обе щеки
уплетаем ее стряпню. Между прочим, она замечательно де-
лала жареные макароны.
На завтрак, как водится, давали какую-нибудь горячую
овсянку, и никто не воротил нос, потом символическое ка-
као и хлеб с маслом. Кусочек масла надо было размазать по
хлебу, опустить в какао и потом быстро отправить в рот,
и тогда вкуснее был размягший хлеб, подтаявшее масло, шо-
коладный запах. Иногда она пекла невообразимое количе-
ство печенья, и его мы тоже любили есть с таявшим маслом
или с медом, если давали мед, или с чем-нибудь еще, исклю-
1 Крупа из крахмала клубней тропического растения маниока.
201

чая кетчуп. На завтрак, а то к обеду или на ужин она выпека-
ла огромные буханки кукурузного хлеба. Она неподражаемо
готовила свинину с бобами - для всех это был праздник. Та-
кого гуляша, каким она нас потчевала, я уже нигде не едал,
и таких отбивных. Вы, должно быть, заметили, что продукты
не из дорогих, но в ее дымящихся кастрюлях и сковородках
они были сплошное объедение. Там не приходилось упраши-
вать: «Съешь еще, а то не вырастешь, съешь за маму, съешь
за папу, съешь за Иисуса Христа» и тому подобное. Мы управ-
лялись в считанные минуты. Мы едва успевали рассесться по
местам, еще колокольчик не отзвенел, как все было съедено
подчистую - и передо мной пустая тарелка, я прошу добав-
ки - и мне ее дают.
Странно, но птица была редкой гостьей на нашем столе,
наверное, потому, что была дороговата для нас, и поэтому
съесть цыпленка значило приобщиться к трапезам богачей,
к высшему, так сказать, обществу. Цыпленка или индейку
нам давали по торжественным случаям - в День благодаре-
ния, на Рождество и, наверное, на Пасху, точно не вспомню.
Главное, что это всегда был особенный день. В моей первой
пьесе, «В горах мое сердце», сын поэта, малыш Джонни, за-
водит разговор с мальчиком-почтальоном. Джонни хваста-
ется, что ел цыпленка, и тогда этот письмоноша с гордостью
объявляет, что ел цыпленка дважды. Старина Джордж Джин
Натан очень над этим потешался.
«Но почему цыпленка? - вопрошал он фальцетом. - Неу-
жели не нашлось ничего получше?»
Он ненавидел цыплят.
«Более того, - сказал он однажды, - я ненавижу людей, ко-
торые любят цыплят».
Да разве упомнишь все, что готовила та замечательная ир-
ландка, остается только благоговеть перед тем, что вспом-
нилось, восхищаться и благодарить. Она уже умерла, бед-
няжка, так помянем добрым словом Ирландию, ирландских
стряпух, вообще всех стряпух, не только ирландок, что до-
бры к своим подопечным, любят их - детей, преступников,
больных, сумасшедших, престарелых. Привет им, томящим-
ся за запорами и решетками, и помолимся, чтобы у них была
приличная стряпуха.
202

А какой она варила компот из ревеня! Черешки вываре-
ны в самый раз, приятно взять на зуб, сами кусочки ярко-
красные с белым, а сок прозрачный, сладкий и чуть с кис-
линкой. Нет, грех жаловаться на приют.
Потом был Фресно, домашняя еда, армянская кухня - ку-
линарная гордость Битлиса. Вы, конечно, знаете, что у ар-
мян, турок, курдов, арабов, персов, греков, грузин, румын,
болгар и еще у двух-трех дюжин народов и народностей от
Черного моря до сибирских берегов Тихого океана есть
общие блюда, например йогурт и плов, иначе говоря - про-
стокваша и рис. Конечно, в приготовлении самих блюд всег-
да есть маленькая разница, но йогурт и рис присутствуют не-
пременно. Если вы делаете йогурт из козьего молока, то это
совсем другое, нежели более распространенный йогурт - из
коровьего молока. У каждого животного свое особенное мо-
локо. И еще общее для всех перечисленных народов: барани-
на, печенная на вертеле над тлеющими углями, - шиш-кебаб.
«Шиш» по-турецки значит вертел, а «кебаб» - порубленная
на куски баранина. Тасс-кебаб - те же куски баранины, ис-
печенные на сковороде. Вариантов множество. Для запаха
и приятного разнообразия баранину на вертеле можно го-
товить хотя бы так: кусок мяса, потом стручок перца, потом
луковица, помидор, опять кусок мяса - и так далее, из расче-
та, чего больше под рукой. Вот так мы питались во Фресно,
хотя шиш-кебаб приберегался для семейных торжеств, для
больших армянских застолий, потому что готовить его надо
очень сосредоточенно, иначе получится не то.
Еще одно блюдо главенствует на столе у армян, турок и кур-
дов, у арабов, конечно, и еще у некоторых народов: армяне
называют его бульгур. Это коричневая крупа. Дробится пше-
ница, отваривается и сушится на солнце, пока не потемнеет.
Если зерна размельчены крупно, то такая крупа хороша для
плова. Она нравилась мне даже больше риса, а рис я очень
люблю. Из бульгура можно было приготовить что угодно, то
есть смешать его с чем только пожелаете, но обычно дела-
лось так: пара чашек крупы жарилась в масле и заливалась
парой чашек чистого бульона, а если нет бульона, то просто
кипящей водой, и сверху крошились две-три большие золо-
тистые луковицы. Есть нужно горячим, запивая йогуртом.
203

Это любимое блюдо в крестьянских домах, где под ногами
крутится по семеро-восьмеро ребятишек, - существует пове-
рье, что это блюдо способствует плодовитости.
Мать часто посылала меня в китайский квартал, к извест-
ному японцу рыботорговцу господину Такамуре, который
каждую субботу получал огромную партию рыбной мелочи.
Мать жарила рыбешек, и мы ели их с бульгуром. На десяти-
пенсовик можно было купить рыбы на всю семью - два фун-
та, пару сотен рыбешек, и есть их можно было с потрохами
и с головой.
Мелко раздробленную пшеницу смешивали с мясным фар-
шем и скатывали фрикадельки, иногда начиняя их гранато-
выми зернами, либо самим фаршем начиняли помидоры,
стручковый перец, кабачки, тыквы, баклажаны, а сверху еще
оборачивали виноградными листьями. В Армении в начин-
ку идут также яблоки и айва, только у себя дома мы этого не
делали. Чтобы приглушить дух мяса, чеснока, сушеного ба-
клажана, икры и всего остального, что там было, мы клали
в густое мясное варево сушеные абрикосы и персики, а ябло-
ки и айву не клали никогда. Конечно, никакой беды не было
бы, если бы и положили. Лучшая еда готовится, когда выбор
невелик. Берешь что есть под рукой и думаешь, как сделать
повкуснее.
Любимым блюдом у нас дома был татту, как его называют
в Битлисе. Вряд ли из написания вы догадаетесь, как произ-
носится это слово: оно произносится мягко, с ударением на
втором слоге. Ударения на первом слоге там вообще очень
редки. Само слово означает «кислый». Возьмите большой
кочан капусты, порубите его мелко или крупно - все равно,
положите все в глиняный горшок, посыпьте солью, бросьте
кусок хлеба или немного сухих дрожжей, залейте теплой во-
дой почти доверху, закройте миской, а на миску положите
гнет. Мы обычно брали булыжник величиной с баклажан.
Через семь, восемь или девять дней капуста делается прон-
зительно кислой, но не путайте это с квашеной капустой,
это что-то другое, и, на мой вкус, это лучше. Сок отлично
утоляет жажду, бодрит. Если что подвернется, кладите и это
с капустой - всего лучше зеленую репу, сельдерей, зеленые
помидоры и все в этом роде. Все это хорошо и в сыром виде,
204

сок всегда приятно холодный, но это только начало, и заме-
чательное татту еще впереди.
Нас было пятеро в семье, и двое, то есть я и мой брат,
были отменные едоки, так что мать обычно использовала
большой горшок, галлона на три, если не больше.
Сначала она наливала в горшок галлон рассола и полгал-
лона воды - в процессе готовки вся эта жидкость выкипит.
В эту бурду опускаются крупно нарезанные, с костями, ку-
ски баранины. Когда баранина проварится часа полтора
или чуть меньше, мать добавит три-четыре фунта кислой
капусты и чашку хорошо промытого куркута - кажется, это
ячмень, но я не уверен. Крупа разваривается, лопается, она
очень важный компонент в этом блюде. Без нее никак нель-
зя. Потом в горшок режутся шесть-семь больших помидо-
ров, еще час варево тушится, и потом оно готово. Если что-
нибудь и останется на завтра, то назавтра это еще вкуснее.
Его едят обжигающе горячим. Зимой с этой едой ничто не
сравнится.
В «Истории рассказчика» Шервуд Андерсон1 поведал,
что было время, когда он каждый день ел щи из свежей
капусты: местные хулиганы швыряли капусту в его дверь,
заваливали капустой крыльцо, но его мать плевала на эти
оскорбительные выпады - она собирала капусту и варила
щи. Молодец!
Чтобы сварить баранью голову, нужно много воды, но
мой брат голову не ел, ему делалось не по себе, что она смо-
трит на него из кастрюли. Крестьяне в Битлисе тоже обо-
жают это блюдо, там оно называется пахчах. Мало того что
голова варится с чесноком, она еще поливается чесночным
соусом во время еды, и во рту пожар от злого навара и зло-
го чеснока. Крестьяне обычно едят голову в воскресенье
утром, чтобы к вечеру пища усвоилась и можно было не бо-
яться бессонницы.
Армянский хлеб тоже пекли дома, причем самый разный:
раскатанные плоские хлебцы не толще картона, булки, на-
1 Шервуд Андерсон (1876-1941) - американский писатель, ав-
тор ряда книг, изображающих будничную жизнь захолустных горюдков
и нравы их обитателей.
205

зываемые бахк-арч, и всякие пышки, обильно пропитанные
маслом или каким-нибудь жиром, - гата.
В день выпечки хлеба мать вставала чуть свет. Зимой, когда
на складах по отгрузке фруктов работы нет, мать легко мог-
ла проспать хоть до обеда, но печь хлеб, считала она, надо
засветло, и поэтому зимой и летом поднималась уже в пять.
Когда мы вставали и садились завтракать, у нее уже все было
готово, по дому разносился запах свежеиспеченного хлеба,
дом был тепло нагрет хлебом, а вся работа заняла несколько
часов, которые мы проспали. Мы садились за стол, и начи-
нался праздник Хлебного дня. Сейчас я расскажу, как делает-
ся тажахац, что буквально означает «свежеиспеченный». Бе-
рете с горсть хлебного теста, раскатываете, чтобы толщина
была чуть меньше дюйма, и шлепаете на сковородку, где уже
растоплен жир или масло. Через несколько минут нижняя
сторона пышки нежно подрумянится. Переверните и под-
румяньте другую сторону. На все уходит пять-шесть минут.
Разрежьте пышку на две половинки, сделайте глубокий над-
рез вдоль и туда, как в карман, положите белого армянского
сыру. Запивайте чаем. Только чаем! Какао, кофе или еще что
все испортят. Горячий, пряный, пахучий, некрепкий чай -
словом, такой, какой пьют все чаевники на свете, исключая
англичан, которые относятся к чаю как к кофе и пьют его
с молоком.
На жаркое всегда шла баранина - лопатка, нога, фарши-
рованная грудинка; так вот, грудинка - совершенно замеча-
тельное блюдо, обжигающе горячая либо холодная, то есть
поначалу-то она горячая, а холодная на следующий день, и ее
ни в коем случае нельзя разогревать, это все погубит. Начин-
ку составляет, само собой, рис и все, что вы напридумаете
сами: сушеные абрикосы, изюм, сушеная или свежая мята,
рубленое сердце и ливер, порезанное мясо, - в общем, все,
что и так пропадает и само по себе того вкуса не дает. Чтобы
совсем перестраховаться, минут за десять до приготовления
фарша рис можно прокипятить минут десять, тогда в жар-
ком он свое дело сделает.
206

Миллионеры
Вот вкратце, как мы питались. При этом и я, и мой брат
забрали себе в голову, что первоклассной еды мы еще не
пробовали. Мы не отдавали себе отчета в том, что лучшей
еды, чем у нас дома, просто не может быть, причем, как вы
понимаете, я упомянул только обычные блюда. А что гото-
вилось на праздники! Дело не в этом. Главное, мы питались,
и питались неплохо, но хотелось попробовать другого, по-
есть, как едят американцы, и было лето, когда мать работала
у Гугенхайма, упаковывала винные ягоды, работы было мно-
го, за сверхурочные платили, и она задерживалась допоздна,
приходила в десять-одиннадцать часов вечера, и пришлось
ей разрешить нам ужинать в городе, в каком-нибудь ресто-
ранчике. Только не шиковать. Это мы понимаем. Не надо
нас предупреждать, мы сами решили не шиковать.
Мы не замахивались на какой-нибудь роскошный ресто-
ран, где обед из шести блюд обходится от двадцати пяти до
сорока центов. В такой ресторан нас скорее всего и не пу-
стят, мы приглядывали что-нибудь попроще и остановили
выбор на ресторане на Керн-стрит. Владели рестораном
и стряпали китайцы, но еда была самая американская: пять
блюд - десять центов, и посещали его работяги, которые
знают цену деньгам. Одна общая стойка, столов нет.
Этого нельзя забыть, как мы впервые туда вошли, нашли
два свободных места и уселись перед стойкой, ожидая, когда
впервые в жизни нас обслужат.
Брат требовал меню, он видел, что так поступают в филь-
мах, но, пока меню искали, к нам подсеменил официант-
китаец с двумя тарелками супа. Пустая вода, но брату суп по-
нравился, а съев несколько ложек, привык к супу и я. Потом
принесли тарелку чего-то тушеного, не ошибусь, если это
была тушеная кошка, но, поскольку мы в ресторане, и нас
обслуживают, и мы голодны, мы съели тушеную кошку, а по-
том три ломтика свеклы вместо салата, и тут подали десерт:
хлебный пудинг, а точнее, хлебный мякиш, который так
и не стал пудингом. Слава богу, после приюта мы знали, что
такое хлебный пудинг, и это - это был не он. Поверху было
размазано что-то красное, и эта размазня скорее всего была
207

маисовым киселем, хорошо хоть подслащенным. Мы и это
съели, как ел и не жаловался трудовой люд вокруг нас, и тут
нам предложили на выбор кофе или чай. Кажется, я попро-
сил молока, но китаец залопотал:
- Молока нет, молока нет. Кофе или чай?
Мы взяли чай, встали, выложили свои десятипенсовики,
сунули в рот по зубочистке и вышли на Керн-стрит, словно
пара героев из какого-нибудь боевика «Парамаунт-фильм».
Мы хвалили обед, превозносили его, поражались, как ки-
тайцы умудряются уложить такой обед в десять центов. На
следующий вечер, распродав газеты, мы в половине девято-
го или в девять пошли туда снова и ели то же самое, только
на этот раз вместо тушеной кошки было что-то другое, мо-
жет быть тушеная собака. И снова мы хвалили обед и шли
домой, чувствуя себя миллионерами, светскими людьми, за-
всегдатаями ресторанов.
Но уже на четвертый вечер я сказал:
- Слушай, Генри, плевать на этот десятипенсовый обед -
давай пойдем домой и что-нибудь сами сготовим.
Он с восторгом поддержал меня, потому что та жратва до-
конала его тоже.
Тем и кончилась наша наивная вылазка в красивую жизнь.
Мы отправились домой. А дома было полно вещей, которые
можно взять в рот.
1енри приготовил плов из бульгура, я сделал салат, мы сели
и отлично поели, и тут же вертелись сестры, говорили, что
у них получилось бы лучше и если впредь мы не будем ужи-
нать в городе, то они все приготовят к нашему приходу, но
мы велели им даже близко не подходить к этим делам: сами
управимся. В конце концов, они ведь тоже работали: стар-
шая - секретаршей в конторе Готтчолка, младшая - в магази-
не Вулворта, они обе еле до дому добирались от усталости,
и мы хотели, чтобы они немного расслабились, поиграли на
пианино, попели, а мы тем временем постряпаем.
Когда в тот вечер в половине одиннадцатого вернулась
мать, ей попалась на глаза сковородка. Там еще оставалось
немного бульгура, она подлила йогурта и спросила:
- Кто готовил этот бульгур?
- Я, - сказал Генри.
208

- Где ты научился готовить такой хороший бульгур, Генри?
- Здесь, где же еще. Это очень просто.
Действительно, все было просто. Надо иметь сообрази-
тельную голову и пустой желудок.
Еще был случай, когда мы выбросили доллар и девяносто
пять центов на мороженицу, и, конечно, дали маху. Возни
много, а мороженого мы так и не попробовали. Мы верну-
лись к лимонаду и холодному арбузу, который никогда не
подведет.
Что до меня, то летним вечером я ни на что не променяю
прохладную гроздь винограда, простой хлеб, белый сыр,
мяту, стручок перца, головку лука, помидоры, огурцы и хо-
лодную воду.
Баня
В доме на авеню Сан-Бенито мылись в закуточке на за-
днем крыльце - там на дощатом полу стояли большая лохань
и унитаз. Доски были старые, ходили под ногами, и зимой
снизу пронзительно дуло. Крана с горячей водой не было,
даже бака для горячей воды не было. Воду грели на плите
в кухне. Процедура мытья была такая же, что на нашей древ-
ней родине, за этим следила Люси, которая одно время была
банщицей. Пока мы, так сказать, не стали мужчинами, она
сама мыла моего брата и меня, если ей случалось загоститься
у нас, а это случалось довольно часто, поскольку мою мать
она любила больше, чем двух других дочерей, любила побол-
тать с ней, беззлобно перемыть кому-нибудь косточки, что-
нибудь вспомнить, что-нибудь спеть, посплетничать, высме-
ять какого-нибудь дурака и нахала. А когда наконец мы стали
мужчинами, она сказала:
- Ну, вырос наконец... Нагнись пониже, бесстыдник, ког-
да я тру тебе спину.
Спину она обрабатывала едким хозяйственным мылом
«Фелснафта» и грубой суконкой, потом, в пору благосостоя-
ния, мыло стало получше сортом - «Белый король», а когда
дела снова пошли скверно, мы уже пользовались «Палмоли-
вом».
209

Мылись обычно не чаще одного раза в неделю. В этом
был свой смысл: трудно накипятить сразу столько горячей
воды, а кроме того, часто мыться считалось вредным для
здоровья. В теле закупорен дух, и от ежедневного мытья он
выдохнется.
В лохани стояла резная деревянная скамеечка, какие бы-
вают в банях у нас на родине, и на эту скамеечку моющийся
садился. Перед ним был оцинкованный таз, в тазу горячая
вода - прямо под краном с холодной водой. Случалось, ста-
руха забывала разбавить горячую воду холодной, а может,
считала это излишним, но иногда вода была просто кипя-
ток, и тогда я орал и вскакивал. Могло быть и то, что вода
была умеренно горячей, но тело мерзло, и она казалась ки-
пятком. И когда я вскакивал, старуха Люси хватала меня ру-
кой за шею и силой усаживала на скамеечку, сокрушаясь, что
по глупости надеялась когда-нибудь увидеть меня взрослым
и богатым. Она погружала в цинковый таз ковшик и снова
окатывала меня горячей водой. Ясно, на этот раз вода уже
не казалась кипятком, а может, я притерпелся. В первую оче-
редь мыли голову, причем я имею в виду не волосы, которых
всегда была порядочная копна, - я имею в виду лицо, глаза,
нос, рот, уши, шею. У бабки были грубые, сильные и провор-
ные руки, и она все время бурчала, как странно устроен свет,
что в нем уживаются мудрость и глупость. Голову она мылила
дважды и дважды ополаскивала, после чего наставала оче-
редь спины, которую она скребла до красноты. Потом завла-
девала моими руками, осуждающе брюзжа: «Кожа и кости,
палки какие-то. Такуи, почему он у тебя такой худющий?» На
материн ответ она, конечно, не рассчитывала, потому что
та кипятила в кухне воду. Вода, собиравшаяся в лохани, была
грязной, грязь оседала на дне. Если грязи было мало, стару-
ха не на шутку тревожилась, полагая, видимо, что не те уже
у нее руки, чтобы отмывать мальчишек, а если грязи набира-
лось много, она удовлетворенно урчала:
- Видал? Видал, сколько грязи? Хватит на маленький ви-
ноградник аликанте.
Когда ее сын Арам заводил разговор о своих виноградар-
ских делах, она запоминала слова и потом ими пользовалась.
Ей, например, просто нравилось, как звучит слово «аликан-
210

те». Оно хорошо звучало по-армянски, во всяком случае на
том армянском, каким она пользовалась, а это был язык осо-
бенный, изобиловавший всяческими ошибками и новше-
ствами. В возбужденном состоянии она придумывала слова
и даже целые фразы. Самая трудная часть мытья считалась
оконченной, когда она начисто отполаскивала суконку, мы-
лила ее и совала мне в руки, буркнув: «Мой причинное ме-
сто». И на минуту отворачивалась от меня или просто уводи-
ла в сторону глаза, мурлыча под нос, что придет на память:
суровый псалом балбесов, как она называла протестантов,
либо армянскую патриотическую песню, либо собственную
вариацию на тему «Храни огонь в домашнем очаге». Все это
представление она устраивала ради собственного удоволь-
ствия и чтобы развлечь вас, если вы на это способны, а глав-
ное, чтобы потешить Всевидящее Око, Свидетеля, которому
она была предана всей душой, который был ее единственной
опорой.
- Ля-ля-ля, теперь ноги, и почище, им от тебя достается.
И наконец завершающее всеобщее омовение: старуха
медленно выливает на голову ковш воды, выдыхая: «А-ах».
Это не «ох», которое с тоской выдыхают на дюжине языков.
«А-ах» - значит хорошо, очень хорошо, лучше не бывает.
И появляется большое теплое полотенце, энергично расти-
раемся в четыре руки, и я стремительно бегу через высту-
женное крыльцо в теплую кухню.
А там уже ждет большой стакан холодной воды, подсла-
щенной тремя чайными ложками сахарного песку. Вкуснее
питье трудно вообразить. Это называлось шарбат и, види-
мо, вело происхождение от шербета, а может, наоборот. Я и
собственных детей еще малышами приучил к этому ритуалу.
Если взрослые забывали, то сын или дочь обязательно спро-
сят: «А где мой шарбат?»
Несмотря на вопли и шлепки, как в цирке, банный день
был благословенным днем. После мытья полностью ме-
нялось белье: свежевыстиранное и выглаженное нижнее
белье, свежевыстиранные, аккуратно заштопанные, без
единой дырочки толстые носки, свежевыстиранная и вы-
глаженная голубая хлопчатобумажная рубашка, свежевысти-
ранные и выглаженные голубые брюки - и все это крепко
211

пахло хорошим хозяйственным мылом. Волосы сушились на
кухне и без всякой смазки зачесывались назад. Зачем смазка?
У волос есть своя. Мне суют в руки ножницы, и я стригу ног-
ти на ногах, потом бабка либо мать, если на этот раз бабка
не гостит у нас, стригут мне ногти на руках, и обязательно
стригут так коротко, что потом целый день палец-другой на
каждой руке болит.
- Неужели так трудно научиться стричь ногти? - негодую я.
А в ответ безразличное:
- Ничего, отрастут. Одевайся и иди в гостиную.
Через десять - пятнадцать минут мне дают второй стакан
шарбата, и этот даже вкуснее, чем первый.
Жизнь - замечательная штука. Я твердил об этом много
раз и примерно этими же словами, и многих это раздража-
ло. Им это было не по вкусу, и, совсем как моя бабка Люси,
они бурчали:
- Вы никогда не станете писателем.
А мне кажется, в их жизни просто не было таких банных
дней. Наверное, они мылись в настоящей ванной комнате
каждый вечер или с утра и, наверное, пользовались дорогим
туалетным мылом. Наверное, они не выпивали сразу после
мытья стакан шарбата, а через десять - пятнадцать минут
еще один стакан. Этот день не был для них благословенным
днем. Они всегда были чистые, я бы даже сказал, сверхчи-
стые. После них в лохани не останется грязи, достаточной,
чтобы разбить «маленький виноградник аликанте». Помы-
лись - и ладно, о чем тут долго толковать?
Кухонная печь согревала весь дом. Другого отопления не
было. Топили опилками. Грузовичок опилок стоил три дол-
лара. Двух с половиной грузовичков хватало на зиму. На рас-
топку шли сучья, собранные где придется.
Зимой огонь поддерживался в печи день и ночь, и было
приятно вдыхать запах тлеющих опилок, древесной смолы,
запах кедра, сосны, дуба, запах самой печи, часто накаляв-
шейся докрасна. Две большие конфорки, широкая площадка
на верху печи, а сбоку никелированная нашлепка, где стре-
мительно и горделиво выписано: «Экцельсиор»1. Вокруг это-
1 Экцельсиор-выше (лат.).
212

го замечательного монумента постоянно околачивался кот.
Вот он покойно разлегся неподалеку, смотрит на армян, а те
в свою очередь смотрят на него, кот многое у них перенял,
он многое понимает из того, о чем они говорят, и понимает
все, что они делают. Эти люди здесь живут, и с ними живет
кот, огромный серый котище, безразличный, сильный, не-
зависимый и при этом уютный и дружелюбный. Иногда, осо-
бенно весной и в начале лета, он терял голову - или разум,
если угодно. Бах! - и он за дверью, словно та и не была запер-
та и ждала его настежь открытой, но и дверь цела, и кот цел,
и происходит вечная история: женщины! Дня три-четыре
кот отсутствует, потом возвращается потрепанный, где-то
укладывается и начинает зализывать раны. Экклесиаст1, да
и только. Все суета. Все досада и неведение. Ради бога, какой
во всем этом смысл и где моя миска молока?
Кот
«Экцельсиор» и кот. Это много, они меня многому научи-
ли, я вообще в жизни многому учился. Я был писателем пре-
жде, чем узнал алфавит, потому что не мог пропустить ничего
из того замечательного, что происходило вокруг. И что это,
и для чего оно, и в каких отношениях с другими вещами. На-
пример, коты, слонявшиеся возле железнодорожных путей,
были совсем не то же самое, что домашние коты, жившие
в семьях, с армянами. Железнодорожные коты не обязатель-
но были бездомными; это были охотники, они и выглядели
соответствующим образом. Они были поджарые, сильные,
выносливые, у них была пружинистая походка, они всегда
были готовы прыгнуть на птицу, крысу, мышь или крота,
всегда были начеку, чтобы отпрянуть в случае опасности.
Они были свободны, и, видимо, свободу они выбрали сами,
потому что я не знал случая, чтобы кот изъявил желание
жить с людьми, а те его не приняли. Мы, во всяком случае,
своего кота из дому не выставляли. Он как бы всегда был при
1 Экклесиаст (Екклезиаст) - предполагаемый автор памятника
древнееврейской литературы IV или III в. до н. э.
213

доме. Жил где-то в подполе, и мы об этом знали, но к себе не
выманивали. И однажды кот сам предложил нам свое обще-
ство, и мы, так сказать, эту честь приняли.
Он отменно ловил мышей, но, если вам приходилось
видеть, как, наигравшись с мышью, кот ее съедает, если
вам приходилось видеть немой ужас этой маленькой твари
и слышать хруст ее косточек в челюстях кота, вы скорее все-
го были на стороне мыши. В эту минуту вы могли возненави-
деть кота. Я, например, был ошеломлен, что кот способен
на такую подлость. Я, конечно, не мог всерьез думать, что
кот и мышь просто играют, что это совершенно невинная
игра, доставляющая им обоим удовольствие, что для них это
естественная физическая и духовная разминка, - нет, я так
не думал, но, наблюдая за их игрой впервые, я надеялся, что
мышь убежит и, более того, что кот предоставит ей эту воз-
можность. И кот действительно ее к этому поощрял, но либо
мышь была глупа, либо она не доверяла коту, либо что еще,
однако она не убегала даже тогда, когда кот отворачивался,
словно ему наскучила вся эта история. Наконец она делала
попытку убежать, и мне было ясно, почему она медлила.
В мгновение ока кот настигал ее, она снова в его лапах, но
он ее не добивает, он оставляет ей надежду, он время от вре-
мени ее обнюхивает, и мышь отчаянно дрожит. Конечно,
это нечестный поединок, но только после того, как мышь
попалась, а умная мышь не даст себя поймать.
«Экцельсиор», кот, пойманная мышь - и мы. Мы все в Аме-
рике, мы никогда больше не увидим Битлиса.
Дожив до глубокой старости, уже начав заговариваться
и тоскуя по родине, моя бабка Люси, случалось, приезжала
к нам в Сан-Франциско и то и дело просила мать:
-Детка, накинь платок и сходим на бережок ручья, а по-
том зайдем к сестре Симе.
«Бережок ручья» - это очень приблизительный перевод
с армянского, это место, куда в Битлисе ходили за водой
и одновременно прогуляться.
А мы живем во Фресно, до Битлиса девять тысяч миль
и тысяча лет разлуки.
В дождь дом протекал в тринадцати местах точно, и еще
три-четыре места открывалось новых, и под каждой течью
214

мы ежедневно и еженощно меняли горшки и кастрюли.
Войдя в дом и увидев наполовину полные дождевой воды
горшки и кастрюли, мой брат неизменно высказывался по-
английски:
- Ради Господа Бога, в каком аду мы живем! Ногу некуда
поставить - везде одни горшки. Если бы в них было масло,
мы были бы богачами. Надо сказать хозяину, чтобы пере-
крыл крышу. Так жить невозможно.
Однажды, когда он спал, стало лить прямо ему на лицо. Он
выбрался из постели, пошел на кухню, нашел там горшок,
поставил под течь, а сам примостился сбоку постели, чтобы
не перевернуть горшок во сне. Когда я проснулся утром, гор-
шок был почти полон. Я вылил воду, поставил горшок на то
же место и заодно опорожнил три-четыре горшка в гости-
ной. Скоро встали остальные, и каждый спешил к раковине
на кухне с полным горшком дождевой воды и опорожнив-
шуюся посудину быстро возвращал на место.
Хозяин был славным парнем, он понимал, что сдает нам
не дворец. Однажды он приехал на велосипеде и переклеил
обои в гостиной. Кончив работать, он сказал мне:
- Скажи, пожалуйста, маме, что с сегодняшнего дня ме-
сячная плата за квартиру понижается на два доллара: вместо
двенадцати - десять.
Мистер Барр. Англичанин? Шотландец? Ирландец? Вал-
лиец? Не имеет значения.
Несмотря на все недостатки, мы любили этот дом. Любили
задний дворик, где росло старое и такое английское ореховое
дерево, любили оба сарайчика, и заросли сирени перед до-
рогой, и просторную лужайку перед домом, которую соседи
скоро окрестили «лужайкой Генри и Вилли». Нам нравилось,
что парадное крыльцо увито жимолостью, - я не сочиняю,
так оно и было. Каждую весну жимолость радостно трепетала
свежей зеленью листвы и золотом цветов. Порхали колибри,
даже вили гнезда в старых лозах. Мы любили старый платан
на дороге, любили, когда вечерами слетались птицы, гомони-
ли, ссорились, торопили ночь.
Дом был развалюхой, а прожили мы в нем добрых три-
четыре года. В полуквартале по Сан-Бенито начиналась
спортивная площадка школы имени Эмерсона, в которой
215

я научился читать и писать. Целый мир. Целая эпоха. В них
горечь, ярость, смерть, величие, великолепие, в них люди,
говорящие между собой на непонятном языке, и эти люди -
мы. Мы жили и умирали, всему этому давно пришел конец,
и при желании можно посчитать, что ничего этого и не
было. Только у меня нет такого желания.
Победитель
Старику Д. Д. Дейвису, директору школы имени Эмерсо-
на, пришла в голову грандиозная мысль пригласить в школу
мэра Туми, поскольку это было самое важное лицо в городе
из тех, кого горожане выбирают на общественные должно-
сти, и директору хотелось произвести хорошее впечатление
на мэра. Было решено провести конкурс на лучшее письмен-
ное приглашение. К конкурсу привлекались ученики четвер-
того, пятого и шестого классов. Я учился в четвертом и, ста-
ло быть, допускался. О предстоящем конкурсе объявили за
неделю: писать будем во время урока английского языка, то
есть целый час. Некоторые отнеслись к конкурсу серьезно,
учли пожелания учителей, углубились в материалы о долж-
ности мэра и по истории Фресно, исследовали роль обще-
ственного образования в формировании будущих руководи-
телей, постигали явный и скрытый смысл американского
образа жизни и мудрили еще над шестью-семью проблема-
ми. А мне было занятно наблюдать, как старательно валяют
дурака мисс Клиффорд и Д. Д. Дейвис, и сам конкурс меня не
особенно волновал, хотя лично к мэру Туми я относился без
предубеждения, я видел его на прошлогоднем параде вер-
хом на лошади, и он показался мне человеком довольно за-
стенчивым и простым, ему было лет сорок - сорок пять, он
был коренаст и, кажется, расположен к полноте. Существо-
вало предание, что происходит он из бедной семьи и что он
неподкупен: он не брал взяток у представителей местного
преступного мира и не очищал от них город, хотя многие
кандидаты на должность мэра обещали очистить, и многие
пытались или делали вид, что пытаются это сделать, только
все равно ничего не делали. Поскольку он сам хлебнул бед-
216

ности, он, видимо, понимал, что дело это не из легких и что
никакие благие пожелания его не поправят.
Настал день конкурса, свое приглашение мэру Туми я на-
писал за десять минут вместо отпущенного часа и сдал. Мисс
Клиффорд была встревожена столь легкомысленным отно-
шением к конкурсу и велела мне сидеть спокойно и не ме-
шать более серьезным конкурентам. Я сел на место и стал
обдумывать всякие смешные способы умерщвления мисс
Клиффорд, но и это оказалось скучным занятием, и время
тянулось бесконечно. Наконец сданы все сочинения, раз-
ные умники в последнюю минуту уточняют у мисс Клиффорд
исторические и нравственные положения, затронутые в их
работе. Ей приятно их старание, она чувствует себя настоя-
щей учительницей, хотя на самом деле она прирожденная
тупица и зануда.
Все пригласительные письма повергались на суд самого
Д. Д. Дейвиса. Сочинения не были анонимными: сверху каж-
дого листа стояла фамилия ученика.
На следующий день мистер Дейвис явился в класс... Это
был высокий худой мужчина, уроженец Среднего Запада -
из Огайо, Айовы или Канзаса, и внешность у него была под-
ходящая. Он был вечно усыпан сенной трухой и явно зани-
мался не своим делом: его призванием была ферма. И точно,
когда он оставил, так сказать, ниву просвещения, он купил
маленький виноградник, где и осел с семьей из восьмерых,
если не девятерых мальчиков и девочек.
Он меня знал давно. Несправедливо обвиняемый в на-
рушении дисциплины, я был частым гостем в его кабине-
те, и он либо томил меня ожиданием, либо порол, либо то
и другое вместе. Иногда порка была болезненной, иногда
нет. Два-три раза он заставил меня плакать, но не от боли,
к которой человек в общем-то привыкает, а от тоски, что
в этой жалкой школе мне определили играть какую-то иди-
отскую роль. По существу, от меня требовали, чтобы я не
был самим собой, а я так не мог. Надолго, во всяком случае,
меня не хватало.
Мисс Клиффорд и весь класс ждали, когда мистер Дейвис
откашляется и начнет говорить. Перед важным заявлением
он откашливался дважды. В тот раз он откашлялся трижды.
217

Это может показаться странным, но в ту самую минуту,
когда он вошел в класс, я уже знал, что победителем конкур-
са объявят меня. Конечно, это было приятно, потому что
это о чем-то свидетельствовало, хотя о чем именно - я не
знал. Я написал очень простое и непосредственное письмо,
написал хорошим почерком, может самым разборчивым во
всей школе, без подчисток и без ошибок, потому что в те дни
я пользовался словами, в которых был уверен, и этого прави-
ла придерживаюсь до сих пор: слова, в которых вы уверены,
вас никогда не подведут. С их помощью вы выскажете все,
что вам нужно высказать. Нас восхищает колоссальный сло-
варь Шекспира, но не забудем, что в современной ему Ан-
глии были люди, способные уразуметь столь богатый язык,
и таких людей не было во Фресно, это я знал точно.
Мистер Дейвис объявил имя победителя, прошел по про-
ходу к моей парте, вернул мне письмо, попросил встать и за-
читать его вслух, что я и сделал.
Потом он забрал у меня письмо и сказал:
- Будем надеяться, что, когда завтра утром мэр Туми полу-
чит это письмо, он примет приглашение, посетит нас и ска-
жет несколько слов.
Так оно и случилось.
У нас в школе не было актового зала, и поэтому в торже-
ственных случаях мы собирались перед широким лестнич-
ным маршем второго здания школы. После недолгого ожи-
дания мэр Туми в сопровождении мистера Дейвиса и еще
троих-четверых учителей появился в дверях, спустился
на несколько ступенек, и мистер Дейвис отрекомендовал
его так, словно это был Патрик Генри, Пол Ривер1 или сам
Папа Римский, чем заметно озадачил и смутил мэра, кото-
рый в свою очередь заговорил нормальным человеческим
голосом:
- Я вырос в бедной семье, как большинство учеников ва-
шей школы.
И в том же тоне он проговорил еще, может, минут шесть -
спокойно, без нажима и искренне. А все другие, кого так же
Патрик Генри, Пол Ривер- герои Войны за независимость
(1775-1783) в Северной Америке.
218

красноречиво представлял на этой лестнице мистер Дей-
вис, - те непременно начинали ораторствовать, и слушать
их было невмоготу.
Проигравший
В честь посещения мэра на спортивной площадке устрои-
ли дополнительную перемену, и в тот же день мисс Клиф-
форд снова отправила меня к директору.
- Так, ну что на этот раз? - спросил Д. Д. Дейвис.
Да то же, что всегда. Мисс Клиффорд меня на дух не вы-
носила, и в этом было все дело. Она хотела, чтобы я немного
больше соответствовал ее представлению о том, каким дол-
жен быть примерный ученик, а таким учеником я просто не
мог быть.
- Нагрубил, наверное. Как всегда.
- Что же прикажешь с тобой делать?
- Выпороть, наверное.
- Да ведь это бесполезно. Действительно, бесполезно.
Когда Д. Д. Дейвис наказал меня впервые, я буквально
рвал и метал и целую неделю вынашивал планы, как его
убить. В другой раз я просто ненавидел его за то, что он та-
кой глупый и не может посмотреть на вещи шире.
А в третий раз я уже рассуждал так: «Ладно, давайте ско-
рее покончим с этим вздором».
И он, видимо, это почувствовал, потому что в тот раз за-
ставил таки меня расплакаться. Обычно я считал удары:
«Раз, готово. Два, готово. Три, терпимо. Четыре, уже не-
много больно. Пять, больно. Шесть, очень больно, но черт
с ним, потерпим. Семь, уже слишком больно, но осталось
всего три. Уже восемь. Девять. Конец - десять».
И обратно в класс, предварительно напившись из фонтан-
чика в холле. Я всегда пил много воды. Вода у меня стоит на
первом месте, а когда какие-нибудь неприятности, я пью ее
без конца.
А в тот раз, что я расплакался, он не остановился на деся-
ти. Вот и одиннадцать, вот уже пятнадцать, а потом я сбил-
ся со счету, только выл и чертыхался, от чего он распалялся
219

еще больше, и я чувствовал себя дураком, что терплю, а надо
бы вырвать у него ремень и угостить его самого как следует.
И он получил свое, когда ему под руку попался один из
троих сыновей иммигранта из Муша, невероятно сильный
парень по имени Машик, - потом он стал профессиональ-
ным борцом: он сгреб Д. Д. Дейвиса в охапку, высадил им
оконную раму и вышвырнул прямо в палисадничек. Его,
понятно, отправили в исправительную школу, но лед был
сломан, и Д. Д. Дейвис повел себя осторожнее, когда в его
кабинете оказывался мальчишка-армянин, ибо эта публика
похвальным здравомыслием не отличается.
- Ну ладно, - сказал он. - Если порка на тебя не действует, то
давай просто поговорим, тем более что ты написал такое хо-
рошее письмо мэру. Что вы не поделили с мисс Клиффорд?
Мы поговорили минут шесть-семь, и он потянул из ящика
стола ремень, и тогда я решил, что передо мной сидит про-
вокатор, но он вдруг сказал:
- Я буду бить по этому стулу, а ты пару разочков покричи,
чтобы мисс Клиффорд успокоилась, хорошо?
Это наказание понарошку меня рассмешило, и я отказал-
ся вопить.
- Ну только разик, - уговаривал он.
И я таки издал протяжный и явно фальшивый вой, и не
столько для того, чтобы поддержать обман, сколько из без-
отчетного сочувствия его идиотскому положению.
- Спасибо, - сказал он. - А теперь возвращайся в класс
и веди себя как наказанный, понял?
Я описал этот случай в одном своем рассказе в сборнике
«Меня зовут Арам». Д. Д. Дейвис был кругом запутавшийся
человек, возможно, даже не злой, правда, недоразвитый
какой-то, и время от времени ему попадало от учительниц,
которых он тискал.
Я учился читать и писать в школе имени Эмерсона.
Я учился читать и писать в общеобразовательной школе во
Фресно, Калифорния, но будь я проклят, если по этой при-
чине вспомню добрым словом школу, общеобразовательную
систему, город или сам штат.
Армян считали людьми второго сорта, ими помыкали, их
ненавидели, а я был армянином. Я тогда об этом постоянно
220

помнил и не хочу забывать сейчас, и не потому, что быть ар-
мянином - это какая-то особая заслуга.
Мне доставляло горькую радость быть в числе презирае-
мых и ненавидимых. Я хотел, чтобы презиравшие и ненави-
девшие хорошенько меня запомнили, и они меня запомнили.
Семидесятилетним старикашкой Д. Д. Дейвис как-то встре-
тил моего однокашника по школе имени Эмерсона, к тому
времени преуспевшего бизнесмена, миллионера, тоже ар-
мянина, но в школе отличавшегося примерным поведением
и ни в какие истории не попадавшего.
- Мог ли кто-нибудь подумать, что Вилли станет писате-
лем? - сказал Д. Д. Дейвис. - Кто мог знать, что это не безна-
дежный случай? Я знал. Я не ожидал, что он станет писате-
лем, но чего-то я от него всегда ожидал.
Я кончал школу имени Эмерсона, шел последний учебный
день, когда Д. Д. Дейвис предложил мне выступить с при-
ветственным словом перед советом родителей и учителей.
Мое семейство было представлено сестрой Зейбл. Класс-
ную комнату нашего шестого, выпускного класса заполнили
родственники учеников всей школы. Они по двое сидели
за партами, стояли в проходах, теснились в глубине класса.
В основном это были армянки, но были еще и сирийки, асси-
рийки, одна-две мексиканки, португалки, басконки, и были
американки.
Перед выступлением я набросал тезисы, но скоро и ду-
мать о них забыл и заговорил о вещах, более внятных этой
специфической аудитории:
- Каждый ученик по-разному относится к этому месту.
И каждый учитель по-разному относится к ученикам. Чему-
то всегда учишься, но этому не обязательно учишься в шко-
ле, от учителей. И это к лучшему. Не сердитесь на своих де-
тей, если они попадают в какую-нибудь скверную историю.
Это может послужить им лучшей наукой, чем вы думаете.
Я знал, что большинство женщин - ни одного отца или
брата я в комнате не видел - с английским не очень в ладах,
и поэтому старался говорить понятно и медленно.
- Если вам покажется, что вы сами или ваши дети, на чей-
то взгляд, люди странные, другие, непривлекательные и во-
обще второго сорта, не верьте этому, это ложь, и, если вы
221

этому поверите, вы забудете истину, разучитесь готовить
пишу и поддерживать счастье в доме.
У моей сестры в глазах стояли слезы, она была изумлена
и смущена, особенно когда я серьезным тоном ни с того ни
с сего помянул о готовке пищи. А я сделал это специаль-
но, потому что многие учителя жаловались: армяне кладут
в пищу столько чесноку, что, когда после завтрака дети при-
ходят в школу, в классе невозможно дышать. Об этом я тоже
где-то писал. Я объяснял какой-то учительнице: нельзя тре-
бовать, чтобы народ изменил своей национальной кухне,
нужно просто открыть окно. «Тогда будет холодно», - сказа-
ла она, а я предположил, что холодно бывает в том случае,
если на завтрак у вас рыбный бутерброд. Опять скандал,
конечно.
После встречи с советом родителей и учителей Д. Д. Дей-
вис во время перемены пришел на спортивную площадку, а я
как раз отбивался. С третьей подачи я вылетел. Я с омерзе-
нием отшвырнул биту и пошел с ноля, а Д. Д. Дейвис сказал:
- Уильям Дженнингс Сароян собственной персоной. С би-
той он не справился, зато язык у него подвешен хорошо.
Я ненавидел школу, ненавидел тамошние законы и по-
рядки. Я ненавидел правительство. Я ненавидел заточение
и унижение свободной и живой души. Трижды в жизни я чув-
ствовал себя заключенным: в приюте, в школе и в армии.
В приюте я провел четыре года, в школе семь или восемь
и в армии - три. И каждый раз казалось, что это навечно.
Но я ошибся. На заключение я был осужден лишь однажды -
когда родился, а ведь это было также освобождением, и в
этом вся соль. Свободный заключенный.
Автомобиль
Всем известно, что я с пеленок был великим человеком,
и всем это порядком надоело, так что давайте посмотрим
других людей и зверей.
И пусть они тоже будут великими или, по крайней мере,
пусть такими кажутся. При этом постараемся не забыть, что
есть еще менее великие, совсем не великие, антивеликие,
222

никакие, не представляющие интереса, не имеющие значе-
ния, ни на что не годные, несчастные, больные, безумные
и злые.
Для начала - тот бродяга, что шел по улице, когда я родил-
ся. Хорошо, что он был.
Потом - ближайшие родственники, семья, их мы, пожа-
луй, опустим. Кому она нужна - семья? Вечное напоминание,
кто ты таков, а зачем это? Ты - больше, ты чертовски боль-
ше, и к чертям все, что доказывает обратное.
Наконец, отцова лошадь. Лошадь, понятно, не человече-
ское существо, но она до такой степени часть людей, что от-
части и она - люди.
Не думайте, что сейчас появится горячий конь, на кото-
рого мой отец вспрыгнет и ускачет вдаль. Ничего похожего.
Речь идет о лошади, запряженной в фургон, который увоз-
ит нас из маленького дома с маленьким виноградником во
Фресно и везет на север - сначала в Сан-Франциско, потом
немного к югу, в Сан-Хосе, где умрет мой отец.
И вообще ничего замечательного я не знаю об этой лоша-
ди, я не всматривался в ее понурую, грустную, как у всех ста-
рых лошадей, морду, ничего этого не было.
Лошадь была - это факт.
Мимо в голубой курточке проехал на велосипеде рассыль-
ный (и опять всем известно, что пройдет время и я надену
такую же голубую курточку, сяду на такой же велосипед и ста-
ну таким же рассыльным).
Велосипед поднял за собой мягкую горячую пыль, я дышу
этой пылью. Дышится хорошо, потому что еще пахнет зно-
ем, водой из заросшего травою рва, созревающим виногра-
дом, полевыми цветами, пахнет временем, семьей, лошадью
и отцом, который в последний раз вышел за порог малень-
кого дома.
Что происходит, ребята?
Что-то происходит. Не зря проехал тот рассыльный в го-
лубой курточке и поднял за собой пыль. Не зря лениво плы-
вет в воздухе пух одуванчика. Не зря камнем упала в крону
старой маслины птица, отчаянно о чем-то вереща.
Что происходит?
Я не знал, что происходит, а другие молчали.
223

В фургоне, рядом со мною и тоже на фруктовой короб-
ке, набитой книгами, сидел и молчал мой брат, впереди, на
скамеечке возницы, молчали сестры, молчал отец, молчала
мать, и, само собой, молчала лошадь.
И тут прозвучал ответ, он исходил от отца: он дважды цок-
нул языком. Звуки предназначались не мне, а лошади, и та
немедленно, хотя и с великой неохотой, отозвалась на них.
И ответ был дан уже словом, человеческим словом, навер-
ное английским, но по-прежнему он адресовался лошади:
- Пошла!
И я понял.
Поехали.
Усталая старая лошадь тронулась с места.
Смятенный молодой человек, говоривший с лошадью,
тоже тронулся. Усталая земля осталась и попятилась назад.
Свидетель свидетельствовал, слушающий слушал, думающий
думал, пыль поднималась из-под копыт лошади, пыль подни-
малась из-под колес фургона, и мы сидели как обреченные.
Никто не знал, что сказать, и никто ничего не говорил,
но с шестерыми людьми (трое мужчин, трое женщин) что-то
происходило, и что-то происходило на пыльной дороге, бес-
крайней в оба конца, и что-то вершилось в деревьях вдоль
дороги и в виноградниках поодаль от нее.
Никто не произнес ни слова, но происходившее само го-
ворило за себя. Кто это привалился там к брату и заснул? Кто
никогда не вспомнит, чем кончилась эта поездка, хотя всегда
будет помнить ее начало? Вы уже угадали, кто это, ему три
года и две-три недели от роду, это последний член семьи, ко-
торая скоро разбредется.
Полное имя человека было Джон Весли Хаген. Вместе со
своей женой Лилиан Пендер он заправлял приютом. Он был
шотландец, и, может, она тоже была шотландкой. Его я еще
терпел, зато ее не мог выносить. На виду у всей столовой
мне однажды вечером пришлось подняться и пройти ярдов
двадцать до того места, где он ждал меня, и, поскольку он
позвал именно меня, а я вскочил, как уколотый, и шел стран-
но - вроде бы и спешил, но как-то вразвалочку, - вся столо-
вая умирала со смеху. Я подошел к нему и почувствовал на
224

щеке прикосновение его шершавой ладони - это была ласка,
поскольку он улыбался, но я ненавидел его в ту минуту.
Лилиан Пендер писала портреты. Она и меня призвала
позировать ей, и я позировал, но она нервничала все вре-
мя - то ли из-за меня, то ли по своему поводу, - и ничего у нее
не получалось. Она вытаскивала меня к себе шесть-семь раз,
но так и не кончила портрета. Она была, что называется,
из хорошей семьи, сортом повыше, чем, к примеру, семья
ее мужа, о чем ему регулярно напоминали. Сам он об этом
нередко забывал, и тогда она непременно ставила его на ме-
сто.
Джон Фордерер был одним из опекунов или чем-то в этом
роде, ему было лет тридцать пять, у него была рыжая боро-
да, и ребята его обожали, потому что он сам любил детей
и не ставил это себе в заслугу. Он разорился, но трагедии из
этого не делал. Он одним из первых купил автомобиль и ре-
гулярно набивал машину ребятней и вез покататься.
В приюте только и разговоров было что о мистере Фор-
дерере и его автомобиле, и особенно красноречивы были
счастливцы, вкусившие это удовольствие. Каждую неделю
к их числу прибавлялось шестеро или семеро мальчиков
и девочек, отказа никому не было, и поэтому приближалась
моя очередь.
Но нам не повезло. Он погиб в катастрофе, а с ним погиб
мальчик четырех-пяти лет, только-только увековеченный
кистью Лилиан Пендер. То ли на них налетел поезд, то ли ав-
томобиль столкнулся с другим автомобилем, то ли он вдруг
перевернулся, а может, врезался в стену, либо в дерево, либо
в какой-нибудь памятник. Забыл, а может, и никогда не знал,
только рыжебородого человека я больше не видел. И того
мальчика я больше не видел и даже тогда не мог вспомнить,
знал ли я его вообще. И сейчас не могу вспомнить. Навер-
ное, так случается, когда умирают младенцы.
Портрет в красках репродуцировали на почтовых от-
крытках, и ребятам постарше разрешили ходить по домам
и продавать эти открытки, собирая средства для его матери,
или на памятник, или зачем еще.
8 Зарубежные дела
225

Добыча
Однажды вместе с Сэмми Исааком и Тедди Доланом я за-
думал и провернул авантюру, впоследствии квалифициро-
ванную как преступление: я вошел в кабинет (и одновре-
менно мастерскую) Лилиан Пендер, намереваясь вежливо
попросить, чтобы нам троим - уже давно не малолеткам,
нам было, наверное, лет по шесть - тоже доверили по дю-
жине почтовых открыток для продажи в домах. В кабинете
никого не было, зато на столе лежала толстенная пачка от-
крыток, и я взял штук тридцать - сорок и вернулся к своим
нетерпеливо ожидавшим и не терявшим надежды друзьям.
Я поделил открытки, как сдают карты (тебе - тебе - мне),
и мы пустились в путь, стараясь далеко не разбредаться.
Конечно, я не помню людей, открывавших мне дверь на
звонок или на стук, и в галерею памятных лиц включить их
не могу, но я помню свое смущение, когда они восклицали:
«А, ты из приютских!» - и давали за открытку пять центов,
или десять, или все пятнадцать, а то и целых двадцать пять.
Очень скоро у меня был полный карман денег, карман даже
оттягивало книзу, и такие же успехи были у Сэмми Исаака
и Тедди Долана. Разумеется, мы испытывали искушение, му-
чительное искушение истратить немного на себя, но было
как-то неловко урывать от денег погибшего мальчика, и мы
не стали безумствовать, а просто купили себе каждый на
пять центов конфет, съели их, потом продали оставшиеся
открытки, гордясь, какие мы ловкие, дерзкие, отважные
и удачливые.
Между тем начинало темнеть, а каждый из нас был богачом,
и мы подумали, не сбежать ли нам и не спустить ли все эти
деньги, но потом передумали и решили, что пора отыскивать
обратную дорогу, и тут подвернулся галантерейный магазин-
чик Вулворта, и пришлось зайти - такие там были замечатель-
ные вещи. Каждый выложил еще по пять центов за карман-
ный ножик, но, видно, мы там долго проторчали, потому что,
когда мы вышли на улицу, была самая настоящая ночь.
Мы у многих спрашивали дорогу в приют и в какой во-
обще стороне Пералта-стрит. Одни примерно знали, другие
даже не представляли, третьи присоединялись к нам и тоже
226

расспрашивали прохожих, а попались и такие, что посове-
товали обратиться в полицию.
Это заставило нас взять руки в ноги и рассчитывать толь-
ко на самих себя.
Ехал пустой фургон, и возница предложил подкинуть нас,
и мы согласились, хотя совершенно не представляли, в ту ли
сторону он едет, и он этого не знал, но, как бы то ни было,
мы ехали.
Мы не узнавали улиц, не узнавали домов и в конце концов
спрыгнули с фургона и спросили парнишку одиннадцати-
двенадцати лет, и он, оказывается, знал, это было черт-те
как далеко, но он хоть подсказал дорогу. Мы почти бежали,
потому что положение у нас было незавидное. И действи-
тельно, нам трудно было позавидовать, когда вымощенная
булыжником дорожка вывела нас к самому крыльцу админи-
стративного здания.
Нас уже ждали.
Лилиан Пендер сграбастала мою руку и потащила за со-
бой в кабинет. Я выложил на ее стол все деньги, мои компа-
ньоны сделали то же. Она закатила нам нуднейшую пропо-
ведь, а вокруг ходил, выходил и входил Джон Весли, пытаясь
как-то остановить ее, а главное, пресечь наказание, если ей
вздумается на нем настаивать. И она таки настояла на нем:
оставить без ужина.
Мы не стали устраивать рева. Повозмущались между со-
бой - и всё, потом вымыли руки, как было велено, и сели
в пустой спальне - другие тем временем ужинали. Скоро ре-
бята вернулись, стали расспрашивать, и мы не скупились на
подробности. Некоторые из ребят постарше, проникшись
чувством справедливости, сказали:
- Они обязаны накормить ребят ужином.
Мы просили их не затевать шума: конечно, поужинать было
бы прекрасно, но мы по горло сыты речами Лилиан Пендер.
Ирландка стряпуха оказалась в курсе дел, о чем-то потолко-
вала с Джоном Весли, явился посыльный и велел без лишнего
шума идти за ним. Он привел нас на кухню к Джону Весли. Тот
велел стряпухе усадить нас за столик, где обычно закусывала
она сама. И она попотчевала нас таким ужином, что мы его
надолго запомнили.
227

Дача
Некое семейство попросило отпустить к ним на лето
симпатичного мальчишку - и выбор пал на меня. Летом
это было принято делать, и многие мальчики и девочки на
месяц-другой, а то и на все лето уезжали погостить в лоне чу-
жой семьи.
«Видимо, богатые люди, - размышлял я. - Может, будет
интересно. Может, там три раза в день едят цыпленка. Ведут
интеллигентные разговоры. Свежие мысли, свежие впечат-
ления. Попробуем!»
Дом оказался грязным бараком, в котором до невозмож-
ности пахло гнилью, пылью и мочой. Что до его обитателей,
то они старались понравиться, но от них тоже пахло.
Само собой разумеется, люди пахнут, у каждого есть свой
личный запах, и ничего дурного в этом нет, но даже в ту пору
я понимал, что у восемнадцатилетней хозяйской дочки, по-
обещавшей научить меня бросать лассо, запах был какой-то
чересчур личный.
Я не мог там дышать - пахло хуже, чем грязью. Пахло чем-
то гибельным, отчего брала тоска.
Я, конечно, не хотел показаться неблагодарным, я на-
строился выглядеть счастливым и веселым мальчиком, но
стол был грязный, обед отвратительный, отец - зануда, мать
какая-то хворая, двадцатидвухлетний сын весь в прыщах,
а про дочку я уже сказал.
Я не пробыл в доме и шести-семи часов, как меня по-
настоящему встревожило, кому могло понадобиться сыграть
со мной такую злую шутку.
Приют был сущий ад, но я привык к нему, сжился с его
идиотскими порядками, я знал, что к чему, и мог ко всему
притерпеться, не делая из собственной жизни ужаса и кош-
мара, а здешний ад был безысходно смраден. В приюте витал
запашок дезинфекции, щелока, едкого мыла, но он держался
только в туалете, а сами помещения пахли, как пахнут обще-
ственные заведения, не сравнить со здешним духом.
Тем не менее, я убеждал себя, что хозяева по-настоящему
симпатичные и интеллигентные люди, что дом превосходен
и мне в нем скоро понравится жить, что во всем виноват
228

я сам, а раз так, то надо не спеша и спокойно во всем разо-
браться, получше приглядеться и к людям, и к их дому. Уже
завтра все пойдет по-другому, и я оправдаю надежды началь-
ства, которое организовало это мероприятие. Я проведу
здесь месяц, может, два, и, когда вернусь, мне будет чем гор-
диться, я смогу поговорить о своих хозяевах с теми, кто вот
так же гостит где-нибудь сейчас.
Спать меня уложили в какой-то прихожей. Кровать была
колченогая, матрас весь в комках, одеяло и простыни гни-
лостно пахли плесенью, и вместо сна я всю ночь бессмыслен-
но роптал на весь свет, на приют и на самого себя.
С одной стороны, надо придумать, как здесь продержать-
ся, с другой же стороны, надо немедленно встать, одеться,
дождатъсяутра, пойти прямо к отцу семейства и сказать, что
я буду ему очень признателен, если он поймет меня правиль-
но - что я хочу обратно в приют.
Я сказал ему об этом до завтрака. Я не мог найти в себе
силы снова сесть за тот стол и занимать рот их едой и раз-
говорами.
Уже через час я был в приюте.
Зачем они это делали? Зачем глупцы вменяют себе в обя-
занность быть добрыми, если поделиться им нечем?
Кого-то разочаровало, что я так быстро вернулся, кого-то
встревожило, но те, с чьим мнением я считался, - они радо-
вались, что я не дал втравить себя в эту историю. Это были
мой брат и сестры, старшая из которых - ей уже было пят-
надцать - сказала:
- Какая наглость - посылать тебя в такое место! Я им все
скажу, это им так не сойдет. Я знаю, кто это сделал. Ниче-
го, я ей скажу пару слов. Может, вы еще на помойку пошлете
моего брата?
И так далее.
Я знал, кого она имеет в виду: Лилиан Пендер. Она была
уверена, что та специально подобрала мне эту семейку, по-
тому что не могла справиться с портретом и еще потому, что
Джон Весли всегда брал меня с собой в фургон, когда отправ-
лялся во Фрутвейл.
Я был рад, что вернулся. Еще один день в том месте погу-
бил бы мое здоровье навеки.
229

Плачущий
Однажды на крыльце дома неподалеку от приюта стоял
и плакал мальчик. Я как раз возвращался из «лесной школы».
Мальчику было три-четыре года, и я понял, что только что-
то ужасное могло заставить его так плакать. Я остановился на
противоположной стороне улицы, смотрел на него и слушал.
Скоро открылась парадная дверь и четверо мужчин вынесли
гроб и установили его в фургон, и мальчик разрыдался совсем
отчаянно. Он не хотел, чтобы увозили гроб, где, наверное,
была его мать, а может, отец, но фургон уехал. Мальчик остал-
ся стоять на крыльце, и какая-то женщина безуспешно пыта-
лась успокоить его. Я мог бы подсказать ей нужные слова.
«Он перестанет плакать только в том случае, если вы вер-
нете к жизни умершего, а ведь вы не можете этого сделать,
правда? Этого никто не может сделать, но, видит Бог, может
быть, это сделаю я. Всякий сделает то, что можно сделать.
Но если кто-то плачет, как плачет этот мальчик, давайте по-
стараемся и сделаем невозможное, тогда он перестанет плакать.
Давайте подумаем, как это сделать».
Есть вещи, которые остаются с вами навечно, к ним воз-
вращаешься снова и снова, среди прочего со мною навечно
остался этот плачущий мальчик на крыльце. Меня постоян-
но ранит его печаль. Маленькая девочка, например, так бы
не убивалась. Она бы до такой степени не растерялась. Трез-
вый взгляд на вещи дается девочкам раньше, чем мальчикам.
Любая девочка одновременно безумна (в самом прекрасном
смысле этого слова) и в высшей степени разумна, она бы-
стро схватывает суть происходящего, она опытнее: да, кто-
то умер, а нам надо продолжать жить. Какая польза от слез?
Если бы печаль могла заговорить, то горе мальчика све-
лось бы к такой оглушительной и простой истине:
«Я знаю, что мама умерла, я знаю, что папа умер, знаю,
что мертвые навсегда останутся мертвыми, но я отказыва-
юсь этому верить, я отказываюсь это признать, и вы не име-
ете права требовать от меня, чтобы я в это верил, раз в это
верят все остальные. Мне нужно, чтобы мне вернули маму,
моего папу. Если вы меня послушаетесь, то вы ни звука от
меня больше не услышите».
230

Змей
Среди холмов за приютом в длинном бараке, похожем
на выстроенные тут же загончики для цыплят и кроликов,
жило семейство с Запада, и дороже этих людей у меня нико-
го не было на всем белом свете.
Веселый и безалаберный отец, мать, пятеро мальчишек
и дочка - все в возрасте от пяти до восемнадцати лет, все
в веснушках, а первенец - дочка, озорная красотка, которая
ни в чем не уступала братьям и при этом умела щадить их
самолюбие.
Они все, как на подбор, были легкие, смешливые, их тяну-
ло к приключениям, к озорству. Их все интересовало. У стар-
шего мальчика был мотоцикл, он вечно его чинил, а потом
носился по округе, приторочив к заднему сиденью младшего
братца или меня.
Они знали все про горы, про деревья, про горных птиц
и зверей, знали все ручейки и протоки, знали рыб, знали,
где поймать змею и откуда принести кувшин бурых увертли-
вых «водолазов» - так они их называли, я думаю, это были
саламандры.
А еще они вечно что-нибудь мастерили, и у них получа-
лось, они возились с деревяшками и с бумагой, и получался,
например, змей, они высоко запускали его в небо, змей рвал-
ся на нитке, а они бежали, спотыкаясь и падая, смеялись,
что-то кричали друг другу, - черт побери, это была семья,
от них по-человечески пахло, и дома у них культурно пахло,
и даже в загончиках для кур и кроликов приятно дышалось.
С самым младшим мы очень подружились, но буквально
на днях я не мог вспомнить, как его звали. Что делает время!
Рой? Мелвин? Черт, начисто забыл! Он вприпрыжку при-
бегал к нам в приютский сад или на огород за мной или за
кем-нибудь еще из своих приятелей, и, если мы работали,
скажем копали картошку, он оставался и работал с нами,
болтал и смеялся, словно был из наших, приютских, а мно-
гие ли мальчишки в Окленде были на это способны? Вот что
значит - парень с Запада. Иначе их не звали.
Иногда кто-нибудь из них приходил к нашему начальству
и просил отпустить к ним кого-нибудь до ужина - вот так
231

десяток-другой раз попал к ним и я. Но видели мы их по-
стоянно, они всегда были рядом, это была большая семья,
и смотреть на них было одно удовольствие. Приятно было
знать, что есть такие большие семьи.
Вода
Летом 1959 года в квартире на авеню Виктора Гюго мы
очень много рисовали.
Жизнь бурлила в нас ключом, мы не давали себе минуты пе-
редышки: точили лясы, спорили, кричали до хрипоты, - ина-
че мы не можем. Мои ребята марали настоящую бумагу, из ма-
газина, а я предпочитал макулатуру - всех видов оберточную
бумагу, брошюры, которые вам всучивают на улице, бумажные
рубашки из сигаретных коробок, извещения, приглашения,
проспекты и программки с чистыми оборотами, конверты
с моей фамилией, адресом и марками.
На глазах у ребят я копил всю эту бумагу и на их же глазах
пускал ее в дело. Я люблю бумагу - об этом я уже говорил,
и это значит, что я люблю всякую бумагу.
На таких-то вот обрывках появлялись первые слова мно-
гих моих рассказов, романов и пьес, наброски сюжета, ком-
позиции, основной мысли, пробы стиля. Я храню эти об-
рывки бумаги - и всегда их сохранял.
Проходит десять лет, двадцать, и, случайно наткнувшись
на какой-нибудь из них, я всегда поражаюсь его искусству,
силе, реальности - и этим поспешно набросанным словам,
и самому клочку бросовой бумаги, конверту, извещению,
приглашению.
Время и что-то вдобавок к нему превратили лоскуток бума-
ги с каракулями в чудо природы, в творение человеческое.
И что бы ни означали написанные там слова, в какой бы свя-
зи ни стояли они со сделанной потом работой, этот испи-
санный клочок дает картину, и она глубоко волнует, потому
что она непритязательна, небрежна и безыскусна и одновре-
менно в ней столько правоты и смысла, ибо она существует.
Своим ребятам я запретил выбрасывать записи и рисунки,
которые они делали в школе либо дома. Я велел им сунуть их
232

куда-нибудь и забыть о них, потому что через десять - двад-
цать лет будет приятно взять их в руки и многое узнать о са-
мих себе.
Как все дети, они с прилежным видом пропускали мои
слова мимо ушей. Всякий выбирает свою дорогу и с нее уже
не сворачивает, и я очень боюсь, что они теряют на своем
пути все, чем богаты, и если это так, то я люблю их за это
еще больше, потому что любви дороги не траты и не при-
обретения, ей дорог этот вот растратчик или тот приобре-
татель.
Однако я никогда не посочувствую тому, кто растрачивает
себя, приобретая деньги: это дурная сделка, это жульниче-
ство.
Сохранить себя - что может быть важнее? Тогда сохра-
нишь для себя и все человечество, не только тех, кого узнал
и полюбил, и даже не только тех, кого узнал и невзлюбил, но
всех и каждого в отдельности.
Из всего, что было в доме, я желал сохранить только ри-
сунки, которые мои дети не ставили ни в грош. А мне они
были нужны, мне нужно было их видеть, я бы скорее разба-
зарил деньги, а здесь была частица меня самого, и я хотел
удержать это в доме.
Рисунки моей дочери - это в точности она сама, словно
она сознательно писала автопортрет, и это она тогдашняя,
какой уже никогда не будет.
Такая же история с рисунками моего сына. Мне приходи-
лось каждый день потрошить его мусорную корзину и раз-
глаживать скомканные бумажки, в которых он не видел про-
ку, а в моих глазах им нет цены, я с ними не расстаюсь, я вгля-
дываюсь в них и вижу его самого, вижу его лицо, глаза, рот,
всего его вижу снаружи и внутри, в каждом клочке бумаги
вижу, и пусть он это выбросил, зато я должен это сохранить,
поскольку худшее в нем то, что он считает в себе худшим,
для меня оно сокровище, ибо может настать такой день (для
каждого из нас, мой друг), когда сын и не подумает снова
браться за дело, которое он бросил, раз оно недостаточно
хорошо сделано и его можно сделать лучше, когда он даже
думать о таких вещах не станет, а кто-то другой - чужой мне
и его матери - посеет в нем иные желания, и он потянется
233

к совсем иным благам, вот тогда эти свидетельства детства,
отрочества и юности заговорят в полный голос (для меня,
во всяком случае), горько скорбя об утраченном богатстве,
положенном на алтарь неизбывной бедности. Или такое слу-
чится с моей дочкой - чему быть, того не миновать. Я возра-
жал, я заклинал, я молился, чтобы этого не случилось, когда
оставался с ними в громадной столовой парижской кварти-
ры, сосредоточенный и беззвучно вопрошающий, бессмерт-
ный и неистребимый, как все в минуту таких испытаний,
переменчивый, как вода, и, как скала, незыблемый.
Цель
Когда в 1944-м я видел Шоу, он мне сказал, что умирает,
а говорить это не надо было, потому что ему было восемь-
десят пять лет. В восемьдесят пять лет не знать, что умира-
ешь, - значит ничего не знать и уже поздно учиться.
Еще он сказал обыденным тоном, что вконец одряхлел.
Но знать, что вконец одряхлел, - это далеко не конец.
Если я доживу до восьмидесяти пяти лет и буду притом
сознавать, что я одряхлел, я обязательно напишу пьесу про
восьмидесятипятилетнего старика, который сознает, что он
одряхлел.
А пока что я пишу пьесы о мужчинах пятидесяти двух лет1,
которые безумны и сами знают об этом.
И будь вам двадцать пять лет, как какому-нибудь Джонни
Клею из Кентукки, или восемьдесят пять, как уроженцу Ду-
блина Бернарду Шоу из Лондона, вы обязательно знаете,
что смерть придет.
Кстати, когда Шоу сказал мне, что умирает, я ему не пове-
рил, потому что он был слишком стар, чтобы умереть. Уми-
рают только молодые, а старики делают что-то другое. Я не
скажу, что они засыпают, потому что сон потому и сон, что
за ним следует пробуждение.
На днях я закончил пьесу под названием «К небу!» - она
о последнем сне человека, который умер. В этой пьесе я пы-
1 Возраст самого Сарояна во время написания этой книги.
234

таюсь сочинить его, последний сон некоего человека, и разо-
браться в нем, в этом тайном сне, после которого он не про-
снется. Герою чуть побольше пятидесяти двух, ему пятьдесят
семь лет - во всяком случае, так я обозначил его возраст. Он
не так уж стар, чтобы умирать, и не до такой степени стар,
чтобы не умирать, как Шоу.
А Шоу вот что сделал: он все прекратил. Творение уже
обретало форму, а нить все вилась, сплетая узор красоты
и смысла, и тут он ее оборвал, завершив картину, жизнь,
легенду и что там еще, и вот тот, кто жил, творил картину,
теперь в одной компании с теми, кто некогда также спалили
себя до конца.
- Нет, смерть не для вас, - сказал я тогда. - Вы переживете
нас всех.
Я не имел в виду сказать: как писатель, своими книгами -
они^го почти наверняка переживут многое из того, что по-
написали другие писатели, за исключением, естественно,
моих сочинений, их не переживет ничья другая писанина.
Мои книги будут открывать снова и снова. Они будут внятны
родителям и рожденным, покуда те и другие будут существо-
вать, покуда будут внимающие слову.
Когда же мои книги онемеют, если это вообще возможно,
тогда заговорят мои рисунки, а их у меня - тысячи.
1951

Владимир Набоков
Условные знаки
От переводчика
Переводить на русский язык английскую прозу В.В.Набо-
кова - задача рискованная и ответственная. Во-первых, суще-
ствует русская проза этого писателя, и стать с ней вровень
едва ли удастся. Во-вторых, Набоков сам перевел многие
свои вещи и тем более ужесточил состязательные условия.
В-третьих, и это, пожалуй, главное - о переводах вообще,
в принципе, он высказывался с резкой определенностью:
для поэзии это должен быть только буквальный перевод
с комментарием, а прозу надо сличать предложение за пред-
ложением, что он и делал на доступных ему языках.
При жизни писателя эти сдерживающие обстоятельства
действовали, и русские переводы, выполненные чужой ру-
кой, были наперечет.
Сейчас положение другое - его стали много переводить,
главным образом, рассказы и эссе, до которых у него самого
не доходили руки. Это естественный и закономерный про-
цесс. Не будем забывать, что Набоковых два: русский писа-
тель и американский писатель, причем проблема не только
в разноязычии. Обе эти ипостаси пребывают в состоянии
шаткого равновесия, однако, например, «Лолита» - это про-
изведение американского писателя, а «Дар» - безусловно,
русского, хотя существует русская версия «Лолиты» и ан-
глийская «Дара» (кстати, словом «версия» Набоков пользо-
вался охотнее, чем словом «перевод»). Поэтому, переводя
англоязычные тексты Набокова, надо, разумеется, все вре-
мя ощущать рядом его русскую прозу, но не надо стараться
писать «под Набокова» (и уж тем более за него), потому что,
236

повторяю, их два, они разные. Нам предстоят многие встре-
чи с ним, мы много про него узнаем, и, уверен, оправдают-
ся слова, сказанные писателем в 1971 году: «Вообще говоря,
я верю в приход нового оценщика, который объявит, что не
был я никогда безответственной торпедой, а был суровым
моралистом - разил порок, бичевал глупость, высмеивал по-
шлость и жестокость и верховной властью наделял доброту,
талант и гордость».
1988
1
В четвертый раз подряд перед ними встала проблема: что
дарить в день рождения молодому человеку, невозвратимо
потерявшему рассудок. Всякие поделки либо таили беду, ис-
точая ему одному внятную опасность, либо сулили утехи, не-
уместные в его абстрактном мире. Забраковав массу вещей,
могущих его раздражать или напугать (безусловно исклю-
чалось, например, любое механическое приспособление),
родители выбрали вкусный и невинный пустяк - десяток ба-
ночек с вареньем, помещенных в карзинку.
Когда он родился, они уже много лет были женаты; мину-
ло еще два десятка лет, и они стали совсем старыми. Даже
после крашения ее волосы были изжелта-сивыми. Она носи-
ла дешевые черные платья. В отличие от своих ровесниц, от
той же миссис Сол, ближайшей соседки, с розовато-лиловым
от крема лицом и охапкой влаголюбивых цветов на шляпе,
она выставляла на разоблачительный свет весеннего дня не-
защищенную белую кожу. Ее муж, на родине весьма преуспе-
вавший коммерсант, теперь всецело зависел от брата Исаа-
ка, стопроцентного американца с почти сорокалетним ста-
жем. Они редко видели его и между собой звали «князем».
В ту пятницу все сразу не заладилось. В тоннеле между
станциями поезд лишился живительного тока, и четверть
часа все слушали старательное биение собственного сердца
и шорох газет. Потом вечность ждали автобуса на пересадке,
и он пришел набитый горластыми школьниками. Пока доби-
рались проселком до санатории, безостановочно лил дождь.
237

В санатории опять ждали, а мальчик все не шел, знакомо
шаркая (замкнутость и смущение на угреватом, плохо вы-
бритом лице), зато наконец явилась знакомая и неприятная
сиделка и с ясным лицом объявила, что он снова пытался по-
кончить с собой. Чувствует он себя хорошо, сказала она, но
посещение может взволновать его. Персонал в санатории
был некудышный, передачи терялись и путались, и свой по-
дарок они решили не оставлять, а принести в другой раз.
Подождав, когда муж раскроет зонт, она взяла его под
руку. Он по-особому зычно прокашлялся, как это бывало
с ним в удрученном состоянии. Они перешли улицу, и под на-
весом автобусной остановки он сложил зонт. Поодаль, под
мотающимся и прыскающим дождем деревом, отчаянно тре-
пыхалась в луже еле живая неоперившаяся птаха.
Весь долгий путь до станции подземки они проехали
в молчании; взглядывая на его подрагивающие старые
руки, обжимавшие ручку зонтика (вздувшиеся вены, буро-
пятнистая кожа), она чувствовала, как неудержимо подсту-
пают рыдания. Ища отвлечения, она огляделась и с каким-то
умягченным потрясением, отзывчиво и просветленно уви-
дела рыдающую на плече у немолодой дамы темноволосую
девицу с кровавым педикюром. Кого напоминала эта дама?
А, вот кого: Ревекку Борисовну, выдавшую дочь за кого-то из
Соловейчиков. Минск, незапамятное время.
Когда он пытался сделать это в прошлый раз, он проявил,
по отзыву доктора, чудеса изобретательности, и он бы добил-
ся своего, не помешай ему завистливый товарищ по несча-
стью, вообразивший, что он учится летать. А ему хотелось
одного: пропороть дыру в своем мире и выбраться наружу.
Его психическое расстройство было подробнейше описа-
но в одном медицинском ежемесячнике, но они разобрались
в этом гораздо раньше. Герман Бринк назвал его случай «ма-
нией причастности». В этом крайне редком случае больной
воспринимает происходящее вокруг как скрытно касающее-
ся его личности и существования. Людей он исключает из
этого заговора, считая себя много умнее прочих. Явленная
природа выслеживает каждый его шаг. Неправдоподобно
полной информацией о нем обмениваются облака, со зна-
чением перестраиваясь на пристально взирающем небе.
238

В сумерках, жестикулируя как глухонемые, деревья хмуро
пересуживают его сокровенные мысли. Булыжники, пятна,
солнечные блики образуют узоры, утаивающие весть, о ко-
торой ему надо дознаться.
Кругом одни загадки, и он - всему разгадка. Бывают бес-
страстные соглядатаи - например, стеклянные поверхно-
сти, водная гладь; бывают пристрастные свидетели, грезя-
щие о самосуде, например, выставленные в витринах пальто;
бывают, наконец, ярые до умопомрачения (проточная вода,
грозы): у них превратное мнение о нем, они дико толкуют
его поступки. Ему приходится постоянно быть начеку и каж-
дую минуту и отрезок своей жизни доискиваться в происхо-
дящем скрытого смысла. Даже выдох его где-то учитывается
и к чему-то приобщается. Ладно бы он пробуждал интерес
в ближайшем окружении - так нет! Отдаляясь, потоки злоб-
ного оговора набирают силу и голос. В миллион раз увели-
ченные силуэты его кровяных телец реют над обширными
равнинами, и вставшая на горизонте гряда немыслимой кре-
пости и высоты ручается гранитом и стоном пихтовника,
что знает элементарную истину его бытия.
2
Когда они выбрались из грохота и вони метро, день зату-
хал, освещаясь фонарями. Она решила купить рыбу на ужин
и, передав ему карзинку с вареньем, велела идти домой. Он
поднялся на четвертую площадку и тут только вспомнил, что
еще днем отдал ей свои ключи.
Он молча присел на ступеньку и так же молча встал, ког-
да через десять минут она с трудом втащилась по лестнице,
слабо улыбаясь и сокрушенно качая совсем глупой головой.
Они вошли в свою двухкомнатную квартиру, и он прямо на-
правился к зеркалу. Растянув большими пальцами углы рта
и сделав трагическую маску, он извлек мучительно неудач-
ный в этот раз протез и положил зубы на полку. Пока она
накрывала на стол, он читал русскую газету и, продолжая чи-
тать, съел скучный корм, не требующий зубов.
239

Отправив его спать, она осталась в столовой с колодой
замусоленных карт и альбомами. На дальней стороне узко-
го двора, в чьих потемках дзинькал дождь в обшарпанные
мусорные ящики, приветливо горели окна, и в одном по-
казывал себя мужчина в черных штанах, с выставленными
голыми локтями лежавший в смятой постели. Она опустила
штору и села смотреть фотографии. Младенцем он смотрел
на мир удивленнее многих малышей. Из разъятого сгиба вы-
пала их лейпцигская горничная и с ней ее мордастый жених.
Минск, революция. Лейпциг, Берлин, Лейпциг, дом, отсту-
пивший в сторону и не попавший в фокус. Парк, тут ему че-
тыре года; замкнуто-настороженный, с нахмуренным лбом
он старательно не замечает подсунувшуюся белку, у него во-
обще такая манера с посторонними. Тормошистая костлявая
старуха с безумными глазами - тетя Роза, обуянная вечным
страхом перед дурными вестями, разорением, крушения-
ми поездов, раком, пока немцы не сгубили ее саму и с ней
всех, за кого она так боялась. Тут ему шесть лет, он тогда ри-
совал поразительных птиц с человечьими руками и ногами,
и, совсем как взрослый, мучился бессоницей. Это его кузен,
сейчас знаменитый шахматист. А здесь ему почти восемь,
и с ним уже трудно - пугается обоев в коридоре, пугается кар-
тинки в книжке, где изображен всего-навсего идиллический
пейзаж - скалистый склон холма и безлистное дерево, уни-
завшее свою ветвь старым тележным колесом. Десять лет -
в тот год они покинули Европу. Стыд, жалость, унизительные
лишения, эти жуткие распущенные полудурки, с которыми
он оказался в той дефективной школе. А потом уже началась
совпавшая с долгим выздоровлением после пневмонии та-
кая полоса, когда его мелкие страхи, упорно зачисляемые
родителями в причуды феноменально одаренного ребенка,
загустели что ли в комок логически взаимосвязанных лож-
ных представлений, и он стал недоступен здравому смыслу.
Она приняла и это, и многое другое: ведь жить значило при-
нимать утраты, хотя в ее случае убывали не радости, а только
надежды на лучшее. Она думала о нескончаемой череде стра-
даний, неведомо за что посланных им обоим; думала о незри-
мых великанах, невообразимо мучающих ее мальчика; думала
о неисчислимых запасах доброты в мире и о печальной уча-
240

сти доброты - раздавят, пустят на ветер, оденут в смиритель-
ную рубашку; думала о заброшенных детях, что-то бормоча
собирающих пыль по углам; думала о красивых сорняках, бес-
сильных утаиться от фермера и цепенеющих перед его горба-
той обезьяньей тенью, оставляющей позади себя посеченные
цветы, и чудовищный этот мрак наползает все ближе, ближе.
3
Было за полночь, когда она услышала из спальни мужнин
стон, и через минуту прибрел он сам в накинутом поверх ру-
башки старом пальто с каракулевым воротником, которое
он решительно предпочитал своему дивному синему халату.
- Не могу заснуть, - выпалил он.
- Почему? - спросила она. - Почему не можешь? Ты же так
устал.
- Не могу, потому что умираю, - сказал он и лег на кушетку.
- Опять желудок? Давай позвоню доктору Солову.
- Не надо никаких докторов, - простонал он. - К черту
докторов! Надо скорее забрать его оттуда. Иначе на нас бу-
дет грех. На нас! - повторил он и рывком сел, опустив ноги
на пол и кулаком молотя себя по лбу.
- Хорошо, - сказала она спокойно, - завтра утром возьмем
его домой.
- Я бы чаю выпил, - сказал он, направляясь в ретирадное
место.
С трудом нагнувшись, она подобрала упавшие с кушетки
карты и пару фотографий - валет червей, пиковая девятка
и туз, Эльза с ее звероподобным ухажером.
Муж вернулся возбужденный, громко разговаривая.
- Я все продумал. Ему отдадим спальню. Сами полночи
у него, полночи здесь, на кушетке, - по очереди. Раза два в не-
делю будем показывать его врачу. И нечего слушать князя.
Тем более, что и сказать ему нечего: обойдется-то дешевле.
Зазвонил телефон. Для них это был неурочный звонок.
Подгребая ступней ушмыгнувший левый шлепанец, он ото-
ропело раззявил на жену младенчески беззубый рот. Трубку
всегда брала она, потому что лучше знала английский.
241

- Попросите Чарли, - сказал тусклый девичий голосок.
- Какой номер вы набираете? Нет-нет. Это другой номер.
Там мягко положили трубку. Ее рука потянулась к старому
усталому сердцу.
- Испугалась, - сказала она.
Он мельком улыбнулся и возобновил свою горячечную
речь. Забрать надо прямо с утра. Ножи спрячем под замок.
Даже в плохом виде он не представлял опасности для окру-
жающих.
Снова зазвонил телефон. Прежний бесцветный голос бес-
покоился о Чарли.
- Вы таки неправильно набираете номер. Я скажу, что вы
делаете: вместо нуля вы крутите букву «О».
Полуночничая, они сели за негаданный праздничный чай.
Подарок к рождению стоял на столе. Муж, раскрасневшись,
шумно прихлебывал, побалтывая стаканом, чтобы размешал-
ся сахар. На лысом виске, где сидело родимое пятно, вздулась
вена, на подбородке проступила седая щетина, хотя утром он
брился. Она стала наливать ему другой стакан, а он, нацепив
очки, еще раз с удовольствием оглядел баночки, отливавшие
желтой, зеленой, красной начинкой. Мокрыми губами он не
очень уверенно читал с оберток необиходные слова: «абри-
кос», «виноград», «персик», «айва». Он уже царапал яблочную
бумажку, когда вновь зазвонил телефон.
1948

Из английской
и ирландской
прозы

Ивлин Во
Испытание Гилберта Пинфолда
Дафне, суверенностью,
что ее избыточной отзывчивости
достанет и на бедного Пинфолда
1. Портрет художника в зрелые годы
Может случиться, что в следующем столетии нынешними
романистами придется так же дорожить, как мы дорожим
сегодня художниками и искусниками конца восемнадцатого
века. Зачинатели, эти кипучие натуры, все вывелись, и вместо
них подвизается и скромно процветает поколение, замеча-
тельное гладкописью и выдумкой. Вполне может так случить-
ся, что впереди нас ждут неурожайные годы, и оголодавшими
глазами оглянется потомство на наше время, когда желания
и умения доставить удовольствие было предостаточно.
Среди этих романистов весьма выделялся мистер Гил-
берт Пинфолд. Во время случившегося с ним приключения,
в свои пятьдесят лет, он был автором дюжины книг, которые
еще покупались и читались. Их перевели на многие языки,
а в Соединенных Штатах им периодически платили дань
восхищения, и платили недурно. Их часто брали предметом
своих диссертаций иностранные студенты; однако охотни-
ков обнаружить космический смысл в творчестве мистера
Пинфолда, связать с ним философские поветрия, социаль-
ные драмы или психологические травмы обескураживали
его простые, краткие ответы. Выбрав более сосредоточен-
ных на себе писателей, их однокашники по Английской
литературной школе часто облегчали свою задачу. Мистер
Пинфолд ничем не делился с читателем. Не то чтобы он был
скрытен или прижимист: просто ему нечем было поделиться
с этими студентами. Книги, считал он, это сделанное дело:
они существуют отдельно от него на суд и потребу других.
Сделаны они, думал он, хорошо, получше многих прослав-
245

ленных творений, однако достоинствами их он не кичился,
а своей славе и вовсе не придавал значения. Ничего из на-
писанного ему не хотелось уничтожить, но он бы охотно это
переработал, и он завидовал художникам, которым можно
снова и снова возвращаться к старой теме, проясняя и обо-
гащая ее, покуда они совсем не выдохнутся на ней. А рома-
нист обречен раз за разом выдавать новое - заново придумы-
вать героям имена, заново выдумывать сюжет и обстановку;
между тем, по убеждению мистера Пинфолда, большинство
пишущих беременны всего одной-двумя книгами, а все
дальнейшее - это профессиональное надувательство, коим
непростительно злоупотребили гениальнейшие мастера -
Диккенс и даже Бальзак.
Разменяв шестой десяток, мистер Пинфолд являл миру
только что не полный образчик благоденствия. Ласковый,
суматошный мальчик; рассеянный, частенько понурый юно-
ша; собранный, преуспевающий молодой человек, в зрелые
годы он сдал гораздо меньше своих сверстников. Это свое
преимущество он относил за счет долгих, одиноких, покой-
ных дней в Личполе, глухой деревушке в сотне-другой миль
от Лондона.
Годясь ей в отцы, он был предан жене, неутомимо копав-
шейся на их клочке земли. У них было много детей - здоро-
вых, красивых, воспитанных, и его заработков вполне хва-
тало на их образование. Когда-то он много ездил; теперь же
почти круглый год проводил под крышей ветшающего дома,
который за многие годы набил картинами, книгами и об-
становкой на свой вкус. Он благодушно претерпел большие
неудобства и известную опасность солдатской службы. По-
сле войны он весь ушел в частную жизнь. У себя в деревне он
легко возлагал на себя обязанности, которые мог посчитать
обязательными для себя. Он жертвовал полагающиеся сум-
мы на местные дела, зато не интересовался спортом и мест-
ным самоуправлением и не испытывал никакого желания
вести кого-то за собой или отдавать кому-то команды. Он
никогда не голосовал на выборах, исповедуя нетерпимый
торизм, среди политических партий его времени не нашед-
ший себе места и, в глазах его соседей, едва ли не смыкав-
шийся с другим кошмаром - социализмом.
246

Эти соседи составляли типичную для того времени карти-
ну сельской Англии. Некоторые богатеи с размахом и при-
быльно занимались сельским хозяйством; другие вели свои
дела в другом месте, а домой наезжали поохотиться; боль-
шинство же были старики в стесненных обстоятельствах:
они еще не могли обходиться без слуг и лошадей, когда Пин-
фолды обосновались в Личполе, а теперь доживали в куда
более скромных домах и встречались в рыбной лавке. Мно-
гие доводились друг другу родней и составляли маленький
сплоченный клан. В округе десяти миль от Личпола все они
и обретались: полковник Багнолд с женой, мистер и миссис
Грейвз, миссис и мисс Фодл, полковник Гарбетт с дочерью,
леди Фодл-Аптон и мисс Кларисса Багнолд. Так или иначе
все они были породненные. В первые годы после женитьбы
мистер и миссис Пинфолд переобедали у них всех, и всех,
в свою очередь, принимали. Однако послевоенный упадок
состояний, еще милосердный к Пинфолдам, умерил их
встречи. Пинфолды были пересмешниками, и за каждым
из этих семейств в Личполе закрепилась своя, совершенно
неожиданная кличка, не ругательская, а ради смеха, обязан-
ная своим возникновением какому-нибудь полузабытому
случаю. Ближайшим их соседом, с кем они чаще всего ви-
делись, был Реджиналд Грейвз-Аптон, дядя Грейвз-Аптонов
из Аппер-Мыолинга в десятимильной удаленности, - ста-
рый холостяк, добряк и пчеловод, чей коттедж, крытый со-
ломой, примерно в миле от барского дома замыкал собой
тропу. В воскресенье он обыкновенно шел к заутрене луга-
ми Пинфолдов и оставлял у них в конюшне своего терьера.
Забирая его, он на четверть часа задерживался у хозяев, вы-
пивал стаканчик хереса и пересказывал радиопрограммы,
выслушанные за прошедшую неделю. Этот рафинирован-
ный пожилой джентльмен носил мудреную кличку Сундук,
с вариантами Рундук, Ларь и Шкап, при исходной Коробке,
ибо в последнее время он ввел в круг своих немногих инте-
ресов предмет, упоминаемый с придыханием: Ящик.
В разных концах страны действовало много таких Ящиков.
Над упомянутым склонились однажды в Аппер-Мьюлинге
скептические носы племянника и племянницы Реджиналда
Грейвз-Аптона. Миссис Пинфолд, которую тоже взяли по-
247

смотреть, сказала, что это смахивает на самодельный радио-
приемник. Сундук и другие апологеты Ящика утверждали,
что тот обладает диагностическим и лечебным свойствами.
Какая-либо частица заболевшего человека или животного -
волос, а лучше капля крови - помещается перед Ящиком,
и оператор, настроив его на «жизненные волны», определя-
ет природу заболевания и предписывает лечение.
Мистер Пинфолд разделял скептицизм молодых Грейвз-
Аптонов. Миссис Пинфолд отчасти верила в Ящик, по-
скольку его действию подвергли, ничего ей не сказав, леди
Фодл-Аптон на предмет крапивницы, и сразу наступило об-
легчение.
- Это просто внушение, - сказала младшая миссис Грейвз-
Аптон.
- Откуда внушение, если она ничего не знала, - сказал ми-
стер Пинфолд.
- Да нет, просто правильно настраиваются жизненные
волны, - сказала миссис Пинфолд.
- Крайне опасное оружие в преступных руках, - сказал
мистер Пинфолд.
- Да нет, самое интересное, что он не способен нанести
вред. Он просто передает жизненные силы. ФанниТрейвз
испытала его на своем спаниеле против глистов, так они
выросли как не знаю что, столько они приняли жизненной
силы. Стали как змеи, говорит Фанни.
- Мне удобнее думать, что этот ящик волшебный, - сказал
мистер Пинфолд жене, когда они остались вдвоем. - Согла-
сись, что я прав.
- Ты правда так думаешь?
- Нет, конечно. Обычная чепуха на постном масле.
Религия Пинфолдов несильно, но ощутимо разводила их
с этими соседями, чья жизнь в основном вертелась вокруг их
приходских церквей. Пинфолды были католиками - миссис
Пинфолд с младых ногтей, мистер Пинфолд созрел посте-
пенно. Его спокойное приятие вероисповедных запросов
не было «обращением», за которым стоит резкий духовный
слом, в лоно церкви он был принят сложившимся челове-
248

ком, и это в то самое время, когда английские гуманитарии
в большинстве своем свихнулись на коммунизме. Мистер
Пинфолд, не в пример им, устоял. За ним, впрочем, призна-
вали скорее фанатизм, нежели благочестие. По самой сво-
ей сути, его профессия заведомо осуждалась духовенством
как в лучшем случае легкомысленная, а то и просто безнрав-
ственная. Жил он, подхватывала узколобая мораль, в свое
удовольствие, речи вел неосторожные. В то время как па-
стыри его церкви побуждали народ выйти из катакомб на
форум, оказать свое влияние на народовластную политику
и полагать служение Господу скорее совокупным, нежели
частным деянием, мистер Пинфолд только глубже вгры-
зался в скалу. Будучи в отъезде, он отлынивал от обедни;
дома держался в стороне от всевозможных организаций,
воспрявших на призывы иерархов искупить наше грешное
время.
Впрочем, друзьями мистер Пинфолд не был обижен, и он
дорожил ими. Эти люди состарились вместе с ним, в двад-
цатые и тридцатые годы они все были неразлучны, в рассе-
янные же сороковые и пятидесятые общались совсем мало:
мужчины - в клубе Беллами, женщины - в полудюжине тес-
ных, симпатичных домишек Вестминстера и Белгрейвии,
куда из более счастливых времен перекатился уголек госте-
приимства.
Поздние годы не доставили ему новых друзей. Порою ему
казалось, что среди старых он замечает признаки охлажде-
ния. Получалось, что первым о встрече всегда заговари-
вал он. А уходили первыми - они. Тут прежде всего имелся
в виду Роджер Стиллингфлит, некогда ближайший друг, те-
перь, похоже, избегавший его. Роджер Стиллингфлит был
писателем, которого среди немногих мистер Пинфолд ис-
кренне любил. Он не мог придумать, что было причиной их
разрыва, и, наведя справки, узнал, что в последнее время
Роджер стал весьма странноват. Говорили, что в Беллами
он теперь заходит только взять письма или поболтать с за-
езжим американцем.
Иногда мистеру Пинфолду приходила мысль, что сам он
превращается в зануду. Предугадать его реакцию не состав-
ляло труда.
249

В нем был силен дух неприятия. Он ненавидел пластмас-
су, Пикассо, солнечные ванны и джаз, а в сущности говоря,
все, что сталось на его веку. Трепетный огонек милосердия,
возжженный в нем религией, кое-как смягчил его омерзение
и претворил его в скуку. В тридцатые годы, пугая себя, го-
ворили: «Часы не спешат - спешит время». У мистера Пин-
фолда ничто не спешило. Днем ли, ночью, взглянув на часы,
он с неудовольствием отмечал, как мало жизни прошло -
и сколько ее еще осталось. Он никому не желал зла, взирал
на мир sub specie aeternitatis1 и видел только пресную геогра-
фическую карту; но совсем другая была картина, когда его
лично что-то задевало. Тогда он кубарем сваливался со своей
наблюдательной верхотуры. Оскорбившись бутылкой скис-
шего вина, нахалом-прохожим или грамматической ошиб-
кой, его дух, подобно накатившей тележке с кинокамерой,
брал обидчика крупным планом, сверкая объективами; так
сержант-муштровик сверлит глазами незадачливый взвод,
закипая наигранным гневом и словно не в силах поверить
увиденному; и как над тем сержантом, многие посмеивались
над ним, но на кого-то это весьма сильно действовало.
Все это в свое время находили забавным. Из уст в уста
передавались его язвительные оценки, ему приписывали
дерзкие выходки под девизом «Пинфолд в своем репертуа-
ре». Сейчас он сознавал, что в глазах многих его оригиналь-
ность потускнела, но обновлять программу было уже позд-
новато.
Половозрелым мальчиком, когда почти все его одно-
кашники огрубели, он был субтилен, как Сундук, и ранний
успех сделал его обаятельным. Затянувшееся преуспевание
принесло перемены. Впечатлительные мужчины, видел он,
усваивали себе защитную маску от хамства и обид взрослого
мира. Их мало выпало на долю мистера Пинфолда; он полу-
чил нежное воспитание, а в качестве писателя его рано при-
ветили и захвалили. Если что и нуждалось в защите, так его
застенчивость, и с этой целью, действуя, скорее, наобум, он
постепенно усвоил эту бурлескную роль. Он не изображал
собой ученого или кадрового военного; он выбрал для себя
1 С точки зрения вечности (лат.).
250

гибрид эксцентрического преподавателя с брюзгливым
полковником, и он усердно играл свою роль перед детьми
в Личполе, перед друзьями в Лондоне, покуда эта роль не
стала определять все проявления его личности. Когда он
прерывал свое одиночество и забегал в клуб либо с топотом
поднимался в детскую, половину себя он оставлял за поро-
гом, и наличная половина раздувалась за счет отсутствую-
щей. Он являл миру помпезный фасад неотесанной выдел-
ки, прочный, глянцевый, первозданный, как панцирь.
Няня мистера Пинфолда говаривала: «Своя воля дове-
дет до неволи»; и еще: «Слово не палка, больно не ударит».
Мистеру Пинфолду было безразлично, что говорят о нем
в деревне. Мальчиком он остро переживал насмешки. Его
взрослая оболочка была невосприимчива к ним. Он дав-
но оградил себя от репортеров, а молодежь, сочинявшая
«портреты в профиль», собирала материал, где могла. Еже-
недельно его агент по печати доставлял ему к завтраку две-
три весьма неприятные газетные вырезки. Его не слишком
огорчало, какую оценку выставляет ему общество. За уеди-
нение надо платить. Еще приходили письма от незнакомых
людей - как ругательные, так и похвальные. С точки зрения
вкуса или силы выражения и те и другие корреспонденты
не пользовались признанием мистера Пинфолда. Он всем
отправлял отпечатанные уведомления о получении.
Он проводил дни в писании, чтении и малых хлопотах.
Он никогда не пользовался услугами секретаря, и послед-
ние два года обходился без слуги. И мистеру Пинфолду это
не было в тягость. Ему хватало умения отвечать на пись-
ма, оплачивать свои счета, увязывать пакеты и складывать
одежду. Ночами ему чаще всего снилось, как он разгадывает
кроссворд в «Тайме»; когда снилось, что он вслух читает се-
мейству скучную книгу, он просыпался в кошмаре.
К пятидесяти годам он обленился. В свое время он охо-
тился с собаками, помногу ходил, копал огород, валил дерев-
ца. Теперь он днями просиживал в кресле. Он стал меньше
есть, больше пить и его разнесло. Недуги крайне редко укла-
дывали его в постель на целый день. Он периодически стра-
дал от приступов боли в суставах и мышцах - артрит, рев-
матизм, фиброз; научные названия их не украшали. Мистер
251

Пинфолд редко обращался к врачу, а если обращался, то
«в частном порядке». Его дети пользовались государствен-
ной медицинской помощью, а мистер Пинфолд не пожелал
ломать отношения, сложившиеся в его первые личполские
годы. Наблюдавший мистера Пинфолда доктор Дрейк на-
следовал практику своего отца и был старожилом Личпола,
когда Пинфолды только приехали. Худой, поджарый, заго-
релый, он имел глубокие корни и широкие связи в округе,
поскольку доводился братом местному аукционисту, зятем -
поверенному и кузеном - сразу троим приходским священ-
никам. Развлечения его тяготели к спорту. В профессии он
не хватал звезд с неба, но мистера Пинфолда вполне устра-
ивал. Он страдал теми же недугами, что мистер Пинфолд,
причем даже в более острой форме, и, когда тот обращался
к нему, объяснял, что в их возрасте это обычная вещь, что
весь их район подвержен этим хворям и что Личпол - самое
гибельное место здесь.
Еще мистер Пинфолд скверно спал. Это была застарелая
беда. Двадцать пять лет он принимал всевозможные успо-
коительные средства, а последние десять лет пил совер-
шенно особый препарат, хлоралбромид, втайне от доктора
Дрейка покупаемый в Лондоне по старому рецепту. Бывали
такие минуты в его сочинительстве, когда написанные днем
фразы начинали прокручиваться в голове, слова сновали
и резко меняли цвет, и в эти минуты он вставал с постели,
неслышно спускался в библиотеку, что-то незначительно
поправлял, возвращался к себе и лежал в темноте, покуда
сверкающий узор словес не гнал его обратно к рукописи.
Однако в году их выпадало немного, таких одержимых дней
и ночей, которые без ложной скромности можно назвать
«творческим зудом». В большинстве своем ночи проходили
без волнений и озарений. Просто-напросто донимала ску-
ка. Даже пробездельничав день, он нуждался в шести-семи
часах бесчувственного состояния. Получив эту передышку
и рассчитывая на следующую, можно было худо-бедно про-
трубить очередной пустой день; принимаемые дозы всегда
давали такую передышку.
252

* * *
В канун его пятидесятилетия произошли два события, по-
началу даже незначительные, но в позднейших его приклю-
чениях сыгравшие свою роль.
Первое касалось, собственно говоря, миссис Пинфолд.
В войну Личпол арендовался: дом взяли монашенки, земля до-
сталась животноводу. За счет и вокруг прихода этот человек,
Хилл, набрал клочки пастбищных угодий, где выпасал что-то
вроде стада как бы молочного скота. Корм был обильный, из-
городи - ветхие. Когда в 1945-м Пинфолды вернулись к себе
и захотели получить обратно свою землю, Военная аграрная
комиссия, как водится настроенная в пользу оседлого арен-
датора, непременно должна была решить дело в интересах
миссис Пинфолд. Примись она тогда же хлопотать, Хилл,
получив компенсацию, убрался бы уже к Михайлову дню, но
миссис Пинфолд была добрячка, а Хилл пройдоха. Он сразу
подал в суд бумагу и, заявив свои права, в дальнейшем отстаи-
вал их. За Михайловым днем пришло Благовещение, и еще
четыре года эти праздники следовали один за другим. Хилл
отступал, сдавая луг за лугом. Комиссия, все еще называемая
в народе «Вагой», приехала и снова обошла владения - и сно-
ва решила в пользу миссис Пинфолд. У Хилла теперь был ад-
вокат, и он обжаловал решение. Дело тянулось. Мистер Пин-
фолд держался в стороне, огорчаясь переживаниями жены.
И только на Михайлов день 1949-го Хилл таки уехал. Он еще
пошумел в деревенской пивной насчет своей смекалки и с не-
малым барышом подался в другие края.
Вскоре за этим произошел и другой случай. Мистер Пин-
фолд получил от Би-би-си предложение записать с ним «ин-
тервью». Таких предложений за прошедшие двадцать лет
было множество, и он всегда отвечал отказом. На сей раз
гонорар был более приемлемым, а условия - более терпимы-
ми. Ему не надо будет ехать к ним в Лондон. Электрики сами
приедут к нему со своей аппаратурой. Не надо заранее ого-
варивать текст; вообще не нужно никаких приготовлений;
вся процедура займет час времени. От нечего делать мистер
Пинфолд согласился и тут же пожалел об этом.
Назначенный день пришелся на конец летних кани-
кул. Вскоре после завтрака прибыли легковой автомобиль
253

и мгновенно облепленный детворой фургон, каким в армии
пользуются разве что связисты специальной службы. Из ма-
шины вышли трое лысеющих моложавых мужчин в роговых
овальных очках, в кордовых брюках и твидовых пиджаках -
другими мистер Пинфолд их себе и не представлял. Главно-
го звали Ангелом. Его начальственный статус подчеркивала
аккуратная густая борода. Он и его коллеги, объяснил он,
ночевали в этих местах, у него тут тетка. Уехать им надо до
ленча. Работу кончат в первой половине дня. Электрики
принялись быстро разматывать провода и устанавливать
микрофоны в библиотеке, а мистер Пинфолд привлек вни-
мание Ангела и его команды к наиболее примечательным
произведениям искусства из своего собрания. Они не стали
утруждать себя отзывом и только заметили, что в последний
раз им показывали гуашь Руо.
- Я не знал, что он писал гуашью, - сказал мистер Пин-
фолд. - Как бы то ни было, он мерзкий художник.
- А-а! - сказал Ангел. - Прелестно. Очень прелестно. Обя-
зательно надо будет записать. ♦
Когда электрики все наладили, мистер Пинфолд сел за
стол перед тремя незнакомцами, имея в центре микрофон.
Приезжие явно ориентировались на передачи, толково сде-
ланные в Париже с разными французскими знаменитостя-
ми, когда непринужденная, непосредственная беседа прово-
цировала испытуемых делать ненужные признания.
Они по очереди расспрашивали мистера Пинфолда о его
вкусах и привычках. Тон задавал Ангел, и поэтому мистер
Пинфолд смотрел на него. Заурядное лицо в местах, свобод-
ных от бороды, омрачилось, в невыразительном, нарочито
простонародном голосе зазвучали угрожающие ноты. Во-
просы ставились вполне корректные, но мистеру Пинфолду
чудилась зловредная подковырка. Похоже, Ангел был убеж-
ден, что всякая знаменитость, удостоенная собеседования
с ним, непременно что-нибудь утаивает, что она самозванка,
и его дело - загнать ее в угол и развенчать, точными вопро-
сами обозначив заведомо известное позорное пятно. Это
смахивало на скулеж неудачника, который слышался мисте-
ру Пинфолду в газетных вырезках про него.
С нахалами, вольными или невольными, он умел управ-
ляться, он давал краткие и резкие ответы, по пунктам сби-
254

вая спесь с противников, если они таковыми были. Когда
все кончилось, мистер Пинфолд предложил гостям херес.
Напряжение спало. Он из вежливости спросил, к кому они
поедут дальше.
- Мы едем в Стратфорд, - сказал Ангел, - у нас интервью
с Седриком Торном.
- Вы, очевидно, не видели утреннюю газету, - сказал ми-
стер Пинфолд.
- Нет, мы уехали рано.
- Седрик Торн ускользнул от вас. Он повесился вчера днем
в своей гардеробной.
- Боже мой, вы уверены?
- Об этом было в «Тайме».
- Можно взглянуть?
Профессиональная выдержка покинула Ангела.
Мистер Пинфолд принес газету, и тот, волнуясь, прочи-
тал сообщение.
- Да, это он. Я почти ждал этого. Мы были приятелями.
Надо ехать к его жене. Можно позвонить?
Попросив прощения за легкомысленный тон, каким он
объявил эту новость, мистер Пинфолд провел Ангела в ра-
бочую комнату. Он снова налил всем херес и постарался вы-
казать радушие. Скоро вернулся Ангел и сказал:
- Не могу дозвониться. Попробую позже.
Мистер Пинфолд повторно принес свои извинения:
- Да-да, ужасно, хотя не то чтобы я этого не ожидал.
В утренний диссонанс добавилась мрачная нота.
Простились; машины развернулись на гравии и укатили.
Когда они пропали за поворотом дороги, кто-то из детей,
слушавший разговоры в фургоне, сказал:
- Они тебе не очень понравились, да, пап?
Они ему совсем не понравились и еще оставили непри-
ятный осадок, раздражавший его несколько недель до вы-
хода передачи в эфир. Он предавался грустным размышле-
ниям. На его уединение, мнилось ему, покусились, и он не
был уверен, достаточно ли хорошо он защитился. Он напря-
женно припоминал, что именно он говорил, и память раз за
разом перевирала его ответы. И вот наступил вечер, когда
представление обнародовалось. Мистер Пинфолд перенес
в гостиную радиоприемник своего повара. Он слушал вдво-
255

ем с миссис Пинфолд. Собственный голос показался ему
почему-то старым и зычным, однако по существу сказанного
возражений не было.
- Они старались выставить меня ослом, - сказал он. - Не
думаю, что им это удалось.
На время мистер Пинфолд выбросил из головы Ангела.
В ту солнечную осень донимали только скука и ригидность
суставов. Вопреки возрасту и опасной профессии, самому
себе и окружающим мистер Пинфолд казался счастливо из-
бавленным от новомодных мук Angst'a1.
2. Упадок сил в преклсптом возрасте
Лень мистера Пинфолдауже отмечалась. Он продвинулся
до середины романа и в начале лета прервал работу. Закон-
ченные главы были перепечатаны на машинке, переписаны,
снова перепечатаны и положены в ящик стола. Он был со-
вершенно удовлетворен ими. У него было общее представ-
ление о том, чем надо кончить книгу, и он был уверен, что
в любой момент сможет завершить работу. Денежных за-
труднений он не испытывал. Распродажа его ранних книг
уже обеспечила ему на тот год скромный достаток, дозволен-
ный законами его страны. Дальнейшее усилие было чревато
резким падением доходов, и у него не было желания делать
это усилие. Герои, в которых он вдохнул жизнь, словно при-
легли соснуть, и он великодушно предоставил их самим себе.
Их ждали трудные испытания. Пусть поспят, пока есть воз-
можность. Всю жизнь он работал приступами. В молодости
он отдавал развлечениям долгие передышки. Теперь он их
отставил, чем, собственно, и отличался пятидесятилетний
Пинфолд от тридцатилетнего.
Зима нагрянула уже в конце октября. Отопительная си-
стема в Личполе была старой и прожорливой. Ею не пользо-
вались со времени перебоев с топливом. Поскольку большая
часть детей училась, мистер и миссис Пинфолд обходились
двумя комнатами, топили углем, сколько могли его достать,
и защищались от сквозняков ширмами и мешками с песком.
1 Страх (нем.). - одно из основных понятий экзистенциализма.
256

Мистер Пинфолд приуныл, стал поговаривать об островах
Вест-Индии и ощутил потребность в более продолжитель-
ном сне.
В приготовлении снотворного главная роль изначально
отводилась воде. Он условился с аптекарем, что ему удобнее
иметь полный набор компонентов, а разбавит он сам. На
вкус они все были горечь и, поэкспериментировав, он на-
шел, что более всего они приемлемы с crème de menthe1. Он
не скрупул езничал, отмеряя дозу, плескал в стакан сколько
заблагорассудится, и, если получалось слабо и он просыпал-
ся ни свет ни заря, он выбирался из постели, нетвердо брел
к своим склянкам и делал еще один глоток. Так он проводил
много часов в приятном беспамятстве.
Но приключилась беда. То ли лекарство было слишком
сильное, то ли еще почему, но к середине ноября он совсем
расклеился. Он безобразно налился кровью, особенно ба-
гровея после своей обычной, весьма основательной порции
вина и бренди. На тыльной стороне рук высыпали темно-
красные пятна.
Он пригласил доктора Дрейка, тот сказал:
- Как бы это у вас не аллергия.
- Аллергия на что?
- Трудно сказать. Нынче почти все может вызвать аллер-
гию. Может, вы не то носите или не то дерево растет во дво-
ре. Тут единственное лечение - сменить обстановку.
- Я, может быть, уеду за границу после Рождества.
- Лучше не придумать. В любом случае не тревожьтесь. От
аллергии не умирают. Она сродни сенной лихорадке, - ска-
зал он по-ученому, - и астме.
Другая беда, в которой он скоро стал винить лекарство,
была расстроившаяся память. Она подводила его. Не то что-
бы это была забывчивость. Он все помнил четко и ясно, но
помнил невпопад. Вот он категорическим тоном констати-
рует, иногда даже в печати, нечто непреложное (дата, имя,
цитата), ему возражают, он ищет подтверждение в книгах
и сокрушенно убеждается в ошибке.
Два события в этом роде встревожили его. Желая его
подбодрить, миссис Пинфолд пригласила на конец недели
1 Мятный ликер (фр.).
9 Зарубежные дела
257

гостей. В воскресенье днем он предложил пройтись недале-
ко в церковь и посмотреть замечательное надгробие. Сам
он не был там с войны, но сохранил в памяти отчетливый
образ, каковой и описал им, входя в технические подробно-
сти: простертая фигура из позолоченной бронзы, середина
шестнадцатого века. Они без труда нашли церковь, и памят-
ник был на месте, только фигура была из крашеного алеба-
стра. Все посмеялись, и он посмеялся, хотя ему было не до
смеха.
Второй эпизод был еще обиднее. Лондонский друг
Джеймс Ланс, с которым у него были общие вкусы, разыскал
и предложил ему в дар совершенно замечательный предмет
обстановки: сложнейшего устройства умывальный столик,
вышедший из рук английского архитектора 1860-х годов,
чье имя не останется в веках, но было в большой чести у ми-
стера Пинфолда и его друзей. Этот тяжеловесный произвол
фантазии украшали накладной металл и мозаика и несколь-
ко панно, в угарной юности расписанных вполне безумным
художником, позднее президентом Королевской академии.
Лучшей добычи мистеру Пинфолду нельзя было пожелать.
Он поспешил в Лондон, исследовал, заходясь от восторга,
изделие, распорядился о доставке и стал нетерпеливо счи-
тать дни. Через две недели вещь прибыла в Личпол, была
внесена наверх и поставлена на место, подготовленное зара-
нее. И тут мистер Пинфолд с ужасом обнаружил отсутствие
главнейшей части. Где горделиво выступающий, радующий
глаз медный кран, апофеоз всей конструкции? Вместо него
торчал какой-то сосок. Мистер Пинфолд потерял голову от
горя. Рабочие божились, что приняли груз в таком состоя-
нии. Мистер Пинфолд послал их обыскать фургон. Поиски
ничего не дали. На расписке в получении мистер Пинфолд
написал «некомплект» и немедленно направил в фирму под-
робный рисунок утраченной детали и распоряжение со всей
строгостью обыскать склад, где умывальник содержался en
route1. Завязалась оживленная переписка, грузчики отрица-
ли свою вину. Как ни стеснялся мистер Пинфолд вовлекать
в спор о подарке самого дарителя, пришлось обратиться
к Джеймсу Лансу за подтверждением. Джеймс Ланс ответил:
1 По пути (фр.).
258

такого крана, как его описывает мистер Пинфолд, никогда
не существовало.
- Последнее время ты иногда просто заговариваешься, -
сказала миссис Пинфолд, когда муж показал ей это письмо, -
и у тебя очень странный цвет лица. Либо ты много пьешь,
либо оглушаешь себя лекарствами, либо то и другое вместе.
- Не удивлюсь, если ты права, - сказал мистер Пинфолд. -
Наверное, надо будет сбавить шаг после Рождества...
В детские каникулы мистер Пинфолд как никогда нуждал-
ся в ночном беспамятстве и разогретом состоянии в течение
дня. Тяжелее всего давались рождественские каникулы. В те-
чение этой страшной недели он особенно налегал на вино
и наркотики и его воспаленное лицо могло потягаться с глян-
цевым румянцем открыточных сквайров, наводнивших весь
дом. Поймав как-то в зеркале свое багровое отражение, увен-
чанное бумажной короной, он ужаснулся увиденному.
- Я далженуехатъ, - сказал потом мистер Пинфолд жене. -
Уехать куда-нибудь к солнцу и кончить книгу.
- Надо бы и мне с тобой поехать. Но когда управиться
и образить землю после Хилла? Знаешь, я за тебя волнуюсь.
За тобой нужен присмотр.
- Со мной все наладится. Один я лучше работаю.
Совсем похолодало. Мистер Пинфолд коротал дни в би-
блиотеке, скорчившись перед камином. Выбираясь в ледя-
ные коридоры, полуокоченевший, он дрожал и спотыкался;
снаружи под невидимым солнцем металлически стыл пей-
заж - свинцовый, железный, стальной. И только вечерами
мистер Пинфолд с грехом пополам веселел, играя с семей-
ством в шарады или «руки на стол»1, дурачась на потеху
младшим и на забаву старшим детям, пока те, счастливые, не
разбредутся в порядке старшинства по своим комнатам, а он
останется наедине со своей темнотой и тишиной.
Но кончились и каникулы. Монахи и монашенки получи-
ли деньги на обратную дорогу, и Личпол утих, если не счи-
тать редких набегов из детской. И едва мистер Пинфолд,
что называется, собрался с силами для решительного пере-
устройства своей жизни, как его сразил невиданный при-
ступ знакомрй хвори. Ломило во всех суставах, особенно же
1 Игра, в которой нужно найти монету, передаваемую из рук в руки.
259

в ступнях, лодыжках и коленях. Снова доктор Дрейк посо-
ветовал теплый климат и прописал пилюли, рекомендуя их
как «нечто новенькое и весьма сильное». Это были большие
грязновато-серые таблетки, напомнившие мистеру Пинфол-
ду школьные катыши из промокашки. Мистер Пинфолд под-
ключил их к бромиду и хлоралу с crème de menthe, к вину,
джину и бренди и новому снотворному, которым снабдил его
доктор, не ведавший о существовании уже имевшегося.
Душа его алкала изгнанничества. Одна могучая мысль
вытеснила все остальные: бежать. Даже в крайних обстоя-
тельствах не подходивший к телефону, он телеграфировал
в бюро путешествий, с которым имел дело: «Благоволите
распорядиться скорейшем рейсе Вест-Индию, Ост-Индию, Афри-
ку, Индию, любое жаркое место, условия люкс, отдельная ванна,
безусловно отдельная каюта верхней палубе», - после чего стал
тревожно ожидать ответа. Полученный большой конверт
содержал праздничного вида брошюры и записку с прось-
бой о дальнейших распоряжениях.
Мистер Пинфолд пришел в неистовство. Он знал одного
из директоров фирмы. С другими, ему казалось, он был ша-
почно знаком. Потеряв голову от гнева, он ошибочно вооб-
разил, что одна его знакомая дама вошла в правление, о чем
он совсем недавно где-то прочел. Им всем, по домашним
адресам, он направил ультимативную телеграмму: «Благово-
лите разобраться безответственной небрежности вашей службы.
Пинфолд».
Директор, которого он действительно знал, принял
меры. В настоящий момент выбирать было не из чего. Ми-
стеру Пинфолду повезло заказать билет на пароход первого
класса «Калибан», через три дня уходивший на Цейлон.
На время ожидания мистер Пинфолд присмирел. Он пе-
риодически входил в коматозное состояние. В светлые про-
межутки его мучили боли.
Миссис Пинфолд, не боясь повториться, сказала:
- Милый, ты буквально напичкан наркотиками.
-Да, да. Это пилюли от ревматизма. Дрейк сказал, они
очень сильные.
Обычно довольно ловкий, теперь мистер Пинфолд стал
совершенный увалень. Он ронял вещи. Он не справлялся
с пуговицами и шнурками, в вынужденных предотъездных
260

письмах его почерк был неразборчив, а орфография, в кото-
рой он вообще был нетверд, совсем отбилась от рук.
Как-то, в минуту просветления, он сказал миссис Пин-
фолд:
- Наверное, ты права. Как только выйдем в море, я от-
кажусь от снотворного. В море у меня всегда хороший сон.
И еще сокращусь с питьем. Когда кончатся эти чертовы
боли, я сразу сяду за работу. Мне всегда работается в море.
Вернусь с законченной книгой.
Эта решимость не оставляла его; через несколько дней
начнется трезвая трудовая жизнь. Нужно как-то продержать-
ся до нее. Очень скоро все наладится.
Миссис Пинфолд разделяла эти надежды. Ей хватало хо-
зяйственных забот, которых еще прибавили возвращенные
территории. Поехать она не могла. Она, впрочем, и не дума-
ла, что ее присутствие необходимо. Только бы муж добрался
до парохода, а уж там все образуется.
Она помогала ему собраться. Сам он мог только, сидя на
стуле, давать путаные указания. Нужно, говорил он, взять
писчую бумагу, и побольше; также чернила: иностранные
никуда не годятся. И ручки. Однажды он намучался в Нью-
Йорке без перьев; спасибо, нашлась лавочка, поставлявшая
канцелярские товары в суды. Все иностранцы, по его тепе-
решнему убеждению, используют какое-то особое стило.
Итак, ручки и перья. О гардеробе вообще не надо думать.
Выбравшись из Европы, сказал мистер Пинфолд, на любом
углу найдешь китайца, который за полдня сошьет костюм.
В то воскресное утро мистер Пинфолд не пошел к обедне.
До полудня он пролежал в постели, потом спустился, при-
хромал к окну в гостиной и устремил взгляд в голый ледяной
парк, думая о приветливых тропиках. Потом он сказал:
- Боже мой, Сундук идет.
- Спрячься.
- В библиотеке нетоплено.
- Я скажу, что тебе нездоровится.
- Не надо. Он мне нравится. Тем более если ты скажешь,
что я нездоров, он еще настроит на меня свой чертов Ящик.
Во время этого недолгого визита мистер Пинфолд был
старательно приветлив.
- Вы скверно выглядете, Гилберт, - сказал Сундук.
261

- Да ничего страшного. Приступ ревматизма. Послезав-
тра утром отплываю на Цейлон.
- Что так срочно?
- Погода. Надо менять обстановку.
Он опустился в кресло, а когда Сундук собрался уходить,
с трудом выбрался из него.
- Не надо, не провожайте, - сказал Сундук.
Миссис Пинфолд ушла с ним отвязывать собаку и, вернув-
шись, застала мистера Пинфолда в гневе.
- Я знаю, о чем вы там говорили.
- Правда? Он рассказывал про спор Фодлов с приходским
советом насчет их права на проход.
- Ты дала ему мой волос для Ящика.
- Не глупи, Гилберт.
- Когда он приглядывался ко мне, я понял, что он измеря-
ет мои жизненные волны.
Миссис Пинфолд остановила на нем грустные глаза:
- Ты действительно нездоров, милый.
«Калибан» был не настолько большой пароход, чтобы
к нему подавался специальный поезд - на регулярных рей-
сах из Лондона бронировались специальные вагоны. Сюда,
за день до отплытия, миссис Пинфолд доставила своего
мужа. Нужно было забрать в бюро билеты, но в Лондоне им
овладела такая апатия, что в отеле он сразу лег в постель,
распорядившись, чтобы билеты принес курьер. Очень ско-
ро явился вежливый молодой человек. При нем была папка
с документами: проездные билеты на поезд, пароход и об-
ратные самолетом, багажные квитанции, посадочные кар-
ты, копии брони и прочее. Мистер Пинфолд с трудом пони-
мал, что ему говорили. Он запутался в собственной чековой
книжке. Молодой человек смотрел на него с любопытством
сверх обычного. Возможно, он был его читателем. Но ско-
рее всего его поразила необычность картины: стеная и бор-
моча, мистер Пинфолд возлежал, подоткнутый подушками,
багрянолицый, с открытой бутылкой шампанского под бо-
ком. Мистер Пинфолд предложил ему бокал. Тот отказался.
Когда он ушел, мистер Пинфолд сказал:
- Мне совсем не приглянулся этот молодой человек.
- Да нет, он славный, - сказала миссис Пинфолд.
262

- Не внушает доверия, - сказал мистер Пинфолд. - Он гля-
дел на меня так, словно измерял мои жизненные волны.
И он снова задремал.
Миссис Пинфолд в одиночестве съела ленч внизу и верну-
лась к мужу, встретившему ее словами:
- Надо ехать попрощаться с мамой. Закажи машину.
- Милый, тебе ведь нездоровится.
- Я всегда прощаюсь с ней перед заграницей. Я уже сказал
ей, что мы приедем.
- Я позвоню и все объясню. Или, хочешь, я одна съезжу?
- Нет, я поеду. Пусть нездоровится, но я поеду. Скажи
швейцару вызвать машину через полчаса.
Вдовая матушка мистера Пинфолда жила в прелестном
домике в Кью. В свои восемьдесят два года она сохранила
остроту зрения и слуха, но с недавних пор туговато сообра-
жала. В детстве мистер Пинфолд любил ее безудержно. Те-
перь осталась только надежная pietas1. Он уже не испытывал
радости от ее общества и не стремился видеться. Его отец
оставил ее в довольно трудном положении. Мистер Пинфолд
пополнил ее доходы выплатами по соглашению, так что те-
перь она была неплохо устроена, с единственной старухой-
горничной ддя надзора за ней, в окружении сохранившихся
от старого дома вещей. Младшая миссис Пинфолд, обожав-
шая поговорить о детях, больше устраивала его мать, но, ис-
полненный чувства долга, мистер Пинфолд несколько раз
в году навещал ее, а перед сколько-нибудь долгим отъездом
приходил всенепременно.
Похоронный лимузин отвез их в Кью. Мистер Пинфолд
сидел закутанный в пледы. Опираясь на две трости, терно-
вую и из ротанга, он прохромал в воротца и ступил на садо-
вую дорожку. Час спустя он появился снова и, стеная, забрал-
ся на заднее сиденье автомобиля. Визит нельзя было назвать
удачным.
- Неудачно сходили, да? - сказал мистер Пинфолд.
- Нужно было остаться на чай.
- Она знает, что я не пью чай.
- Но я-то пью, и миссис Иеркум все приготовила. Я виде-
ла на тележке пирожные, сандвичи, оладьи.
1 Нежность, преданность (лат.).
263

- Беда в том, что моей матери нож острый, когда люди мо-
ложе ее хворают сильнее - за исключением детей, конечно.
- Ты безобразно придирался к детям.
- Знаю. Проклятье. Проклятье. Я напишу ей с парохода.
Дам телеграмму. Почему всем так просто быть вниматель-
ным, а я не умею?
Вернувшись в отель, он лег в кровать и заказал еще бу-
тылку шампанского. Он снова задремал. Миссис Пинфолд
мирно читала детектив в мягкой обложке. Он проснулся
и весьма обдуманно заказал обед, но когда его принесли,
у него пропал аппетит. Приунывшая миссис Пинфолд поела
охотно. Когда столик укатили, мистер Пинфолд прохромал
в ванную комнату и принял голубовато-серую пилюлю. Всего
полагалось принимать три пилюли в день. Оставалась еще
дюжина. Он сделал большой глоток снотворного. Бутылка
была наполовину пустая.
- Я слишком налегаю, - сказал он уже не в первый раз. -
Допью, что осталось, и больше не буду заказывать. - Он по-
гляделся в зеркало. Поглядел на тыльные стороны ладоней,
где опять высыпали крупные малиновые пятна. - Не на поль-
зу все это, - сказал он и побрел к постели, рухнул там и тяже-
ло уснул.
Назавтра его поезд был в десять часов утра. Снова заказа-
ли похоронный лимузин. Мистер Пинфолд через силу одел-
ся и, не побрившись, отправился на вокзал. Миссис Пин-
фолд провожала его. Один он не нашел бы носильщика, не
нашел бы своего места. Он уронил на платформу билет и обе
трости.
- По-моему, тебе не надо ехать одному, - сказала миссис
Пинфолд. - Подожди другого парохода, поедем вместе.
- Нет, нет. Со мной все будет хорошо.
Но несколько часов спустя, добравшись до пристани, ми-
стер Пинфолд был настроен уже не столь оптимистически.
Большую часть пути он спал, то и дело просыпаясь, чтобы
раскурить сигару и уронить ее после нескольких затяжек.
Когда он выбирался из вагона, боли обострились как ни-
когда. Шел снег. Пути от поезда до парохода не было вид-
но конца. Другие пассажиры поспешали. Мистер Пинфолд
еле полз. На набережной мальчик-телеграфист принимал
телеграммы. К этому времени миссис Пинфолд должна была
264

вернуться в Личпол. Мистер Пинфолд с великим трудом на-
писал: «Благополучно сел. С любовью». Затем он направился
к сходням и с трудом поднялся на борт.
Цветной стюард проводил его в каюту. Опустившись на
койку, он невидяще огляделся. Вот еще что надо сделать: дать
телеграмму матери. На столике лежала писчая бумага с назва-
нием корабля и флагом компании сверху страницы. Мистер
Пинфолд попытался составить и записать текст. Это оказа-
лось непосильной задачей. Он бросил в корзину испорчен-
ный лист бумаги и продолжал сидеть на койке, как был в шля-
пе и пальто, с палками по бокам. Вскоре прибыли оба его
чемодана. Некоторое время он смотрел на них, потом начал
распаковываться. Это тоже оказалось трудным делом. Он по-
звонил и появился тот цветной стюард, кланяясь и улыбаясь.
- Я не очень хорошо себя чувствую. Вы не могли бы по-
мочь мне распаковаться?
- Обед в семь тридцать, сэр.
- Я говорю, вы не могли бы разобрать мои вещи?
- Нет, сэр, в порту бар закрыт, сэр.
Человек улыбнулся, поклонился и покинул мистера Пин-
фолда.
Мистер Пинфолд продолжал сидеть в шляпе и паль-
то, с тростью и палкой в руках. Вскоре появился стюард-
англичанин со списком пассажиров, с какими-то бумагами
и сообщением:
- Капитан свидетельствует вам свое почтение, сэр, и име-
ет честь пригласить вас за свой стол в кают-компании.
- Как - сейчас?
- Нет, сэр. Обед в семь тридцать. Я не думаю, что сегодня
капитан будет обедать в кают-компании.
- Не думаю, что я тоже буду обедать сегодня, - сказал ми-
стер Пинфолд. - Поблагодарите капитана от моего имени.
Очень любезно с его стороны. В следующий раз. Тут сказали,
что бар закрыт. Вы можете принести мне бренди?
- Конечно, сэр. Думаю, что смогу, сэр. Какой марки?
- Бренди, - сказал мистер Пинфолд. - Большой бокал.
Бренди собственноручно принес старший стюард.
- Спокойной ночи, - сказал мистер Пинфолд.
В чемодане сверху он нашел все, что требовалось ему на
ночь. Среди прочего - пилюли и бутылку со снотворным.
265

Бренди встряхнуло его. Нужно отправить телеграмму мате-
ри. Держась за стены, он выбрался в коридор и прошел к су-
довому кассиру. Тот был на месте, за решеткой, хлопотливо
разбирался с бумагами.
- Я хочу отправить телеграмму.
- Рады служить, сэр. На сходнях дежурит мальчик.
- Я не очень хорошо себя чувствую. Вы не будете так лю-
безны записать ее своей рукой?
Кассир поднял на него тяжелый взгляд, отметил небри-
тые щеки, учуял запах бренди и умудренно смирился:
- Сочувствую вам, сэр. Буду рад помочь.
Мистер Пинфолд продиктовал: «На пароходе всяческое по-
нимание. С любовью. Гилберт», брякнул на стол пригоршню
серебра и пробрался обратно к себе в каюту. Там он принял
большие серые пилюли и глотнул снотворное. После чего,
не помолившись, улегся в постель.
3. Злополучный корабль
Ведомый капитаном Стирфортом пароход «Калибан»
был среднего возраста и класса судно - чистый, надежный
и удобный, без претензий на роскошь. Отдельных ванн здесь
не было. Еду в каюты подавали только по распоряжению су-
дового врача. Общие комнаты обшиты мореным дубом, как
это было принято лет тридцать назад. Пароход курсировал
между Ливерпулем и Рангуном, заходя в попутные порты,
и имел на борту смешанный груз и более или менее одно-
родный контингент - в основном шотландские супружеские
пары, едущие по делам или в отпуск. Экипаж и стюарды
былиласкары1.
Когда мистер Пинфолд очнулся, был совсем день, и ров-
ное волнение открытого моря поматывало его с боку на бок
на узкой постели.
Вчера вечером он едва разглядел каюту. Сейчас он видел,
что это большая каюта, с двумя койками. Имелось оконце,
забранное матовым стеклом, с плотными муслиновыми за-
навесками в пестрых узорах и раздвижными ставнями. Окно
1 Матросы-индийцы на европейских судах.
266

выходило не в море, а на палубу, где время от времени мимо-
летной тенью обозначались люди, беззвучные из-за стука ма-
шины, размеренного скрипа металла и дерева и немолчного
жужжания вентилятора. Потолок, куда был устремлен взгляд
мистера Пинфолда, подобно балке в коттедже, перекрывала
вентиляционная шахта в пупырышках, вся оплетенная труб-
ками и кабелем. Мистер Пинфолд еще полежал, глазея и по-
качиваясь, не вполне уверенный в своем местопребывании,
но, пожалуй, удовлетворенный им. Не заведенные на ночь
часы стали. Во время сна его навестили. На полочке сбоку,
в мокром блюдце, стояла чашка совершенно холодного чая,
а рядом, закапанный пролившимся чаем, лежал список пасса-
жиров. Он нашел себя под именем «мистер Г. Пенфолд». Опе-
чатка его устраивала как средство маскировки, как непро-
шенная гарантия уединения. От нечего делать он пробежал
глазами другие имена: «Доктор Аберкромби, мистер Аддисон,
мисс Амори, мистер, миссис и мисс Маргарет Ангел, мистер и мис-
сис Бенсон, мистер Блэкаддер, майор и миссис Коксон» - никого
из них он не знал, ни от кого вроде бы не мог ждать для себя
беспокойства. Полдюжины бирманцев направлялись в свой
Рангун, остальные были несомненные британцы. Никто, он
был уверен, не читал его книг и не будет лезть с литератур-
ным разговором. Как только поправится здоровье, у него бу-
дут три спокойные рабочие недели на этом корабле.
Он сел в постели и спустил ноги на пол. Суставы ломило,
но вроде уже не так, как в прошедшие дни. Он прошел к умы-
вальному тазу. В зеркале тревожно отразилось постаревшее
и больное лицо. Он побрился, причесался, принял серую пи-
люлю, вернулся в постель, прихватив книгу, и моментально
провалился в сон.
Его поднял пароходный гудок. Вероятно, был полдень.
Едва слышный за морскими шумами раздался стук в дверь,
и просунулось темное лицо его стюарда.
- Нехорошо сегодня, - сказал человек. - Много пассажи-
ров больные.
Он забрал чашку с чаем и выскользнул наружу.
Мистер Пинфолд хорошо переносил качку. В войну, мо-
таясь главным образом на всевозможных судах, он лишь од-
нажды страдал от морской болезни, но в тот раз весь экипаж
был в лежку. Не будучи ни красавцем, ни атлетом, мистер
267

Пинфолд дорожил этим единственным даром нещедрой
природы. Он решил подняться наверх.
Когда он выбрался на верхнюю палубу, та была почти пу-
ста. Мимо штабелями составленных складных стульев брели
об руку две растрепанные девицы в толстых свитерах. Ми-
стер Пинфолд проковылял в бар за курительной комнатой.
Четверо-пятеро мужчин сбились там в одном углу. Он кив-
нул им, нашел себе стул в другом углу и заказал бренди и им-
бирный эль. EN^y было не по себе. Подобно тому как он знал
или полагал, что знает те или иные исторические события,
он отвлеченно знал, что находится на пароходе, совершает
оздоровительное путешествие, и как это сплошь и рядом
бывало с ним в истории, он попадал впросак с хронологией.
Он не знал, что двадцать четыре часа назад он был в поезде
Лондон- Лив1ерпуль. Сон и пробуждение чередовались без
всякой связи со сменой дня и ночи. Он тихо сидел в кури-
тельной комнате и тупо смотрел перед собой.
Через некоторое время вошли две веселые дамы.
Мужчины приветствовали их:
- Доброе утро, миссис Коксон. Рады видеть вас на ногах
в столь радостное утро.
-Доброе утро, здравствуйте все. Вы знакомы с миссис
Бенсон?
- Вряд ли имел это удовольствие. Вы не составите нам
компанию, миссис Бенсон? Я тут за председателя. - Говорив-
ший обернулся и позвал стюарда: - Бой!
Мистер Пинфолд благосклонно обозрел это собрание.
Поклонниками его творчества тут не пахло. Вскоре, в час
дня, появился стюард с гонгом, и мистер Пинфолд послуш-
но проследовал за ним в кают-компанию.
Капитанский стол был накрыт на семь персон. Сетки на
столе были подняты, скатерть влажная; кают-компания за-
полнилась едва ли на четверть.
Из сотрапезников капитана к ленчу пожаловал еще толь-
ко один - высокий молодой англичанин, легко завязавший
разговор с мистером Пинфолдом, отрекомендовавшись
Главером, управляющим на цейлонской чайной плантации:
райская жизнь, живописал он, все время в седле, с частыми
и продолжительными отлучками в гольф-клуб. Главер был
помешан на гольфе. Дабы сохранить на корабле спортив-
268

ную форму, он взял с собой нагруженную клюшку с пружи-
ной в рукоятке и утром и вечером делал по сто махов. Тут
выяснилось, что его каюта дверь в дверь с мистером Пин-
фолдом.
- У нас общая ванная комната. Вы когда принимаете ванну?
Беседа с Главером не требовала напряженного внимания.
Отвлекшийся мистер Пинфолд легко вернулся в действи-
тельность и ответил следующее:
- Видите ли, в море я практически не принимаю ванну.
Тут как-то не пачкаешься, да и не люблю я горячую соленую
воду. Я чуть не заказал отдельную ванную комнату. Непонят-
но зачем.
- На этом корабле нет отдельных.
- Это я понял. По-моему, очень пристойный корабль, -
сказал мистер Пинфолд, грустно задерживая взгляд на кар-
ри1, на неустойчивом бокале вина, на пустующих местах за
столом и всячески стараясь быть любезным с Главером.
- Да, тут все знают друг друга. Тут каждый год едут одни
и те же люди. Людям подавай свое общество, иначе они за-
чахнут.
- Мне не обязательно, - сказал мистер Пинфолд. - Я тут,
знаете, приболел. Мне нужен покой.
- Огорчительно слышать. Тут вам будет вполне покойно.
Кое-кто находит, что тут слишком покойно.
- Слишком мне не будет, - сказал мистер Пинфолд.
Он церемонно распрощался с Главером и не вспоминал
о нем до самой каюты, когда вдруг среди прочих стуков раз-
личил звуки джаз-банда. Мистер Пинфолд озадаченно за-
стыл. Он не был меломаном. Уяснилось одно: где-то совсем
близко играет джаз. И тогда он вспомнил.
«Это игрок в гольф, - подумал он, - молодой сосед. У него
граммофон. И более того, - сделал он неожиданное откры-
тие, - у него собака. - Он совершенно отчетливо слышал изну-
три, аккурат между их дверьми, стук когтей по линолеуму. -
Готов поспорить, это нарушение. Не знаю я таких кораблей,
где разрешают провозить в каютах собак. Смею думать, он
подкупил стюарда. Впрочем, возражать нет причин. Мне все
равно. Он, по-моему, очень приятный парень».
1 Острая индийская приправа.
269

Ему попались на глаза серые пилюли, он принял одну, лег
на койку, раскрыл книгу и под звуки танцевальной музыки
и принюхивание собаки снова заснул. Возможно, ему что-то
снилось. Он моментально забыл, что заполняло эти проваль-
ные часы. Было темно. Он не спал, и где-то поблизости, похо-
же под полом, разыгрывалась странная сцена. Он отчетливо
слышал, как священнослужитель проводит молитвенное со-
брание. По личному опыту мистер Пинфолд не знал проте-
стантскую службу. Дома и в школах исповедовалось англикан-
ство - от терпимого до нестерпимого. Свои представления
о нонконформизме он почерпнул из литературы, у мистера
Чадбенда и Филиппа Хенри Iocca1, из шарад и старых номе-
ров «Панча». Поспешавшая к концу проповедь была явно
голосом этой веры - библейский словарь, эмоциальный тон.
Обращалась она, очевидно, к членам экипажа. Мужские го-
лоса запели гимн, который мистер Пинфолд помнил еще по
детской: его няня, как почти все няни на свете, была кальви-
нисткой. «Греби к берегу, моряк. Греби к берегу».
- Я хочу остаться с Билли, когда вы все разойдетесь, - ска-
зал священнослужитель.
Нестройная, наспех молитва, шарканье ног и стук отодви-
гаемых стульев, и тишина, и настоятельный голос священ-
нослужителя: «Ну, Билли, что ты имеешь мне сказать?» -
и безошибочный звук рыданий.
Мистер Пинфолд почувствовал неудобство. Такое не по-
лагается слышать посторонним.
- Билли, ты должен сказать мне сам. Я тебя ни в чем не
обвиняю. Не навязываю тебе никаких слов.
Молчание в ответ, не считая рыданий.
- Билли, ты знаешь, о чем мы говорили последний раз. Ты
снова это делал? Ты осквернился, Билли?
- Да, сэр. Я не могу удержаться, сэр.
- Господь не искушает нас сверх наших сил, Билли. Я гово-
рил тебе, помнишь? Думаешь, я сам не знаю этих искушений,
Билли? Еще как знаю! Но я не поддаюсь им. Ты знаешь, что
не поддаюсь, - да, Билли?
1 Чадбенд- ханжа и краснобай из романа Диккенса «Холодный
дом»; Ф. X. Госс (1810-1888) - зоолог, оппонент Дарвина, член Пли-
мутской братии, не признававшей духовенства.
270

Мистера Пинфолда объял ужас. Его сделали невольным
участником совершенно непотребной сцены. Под рукой ле-
жали трости. Он взял терновую и сильно постучал в пол.
- Чу! Ты слышал, Билли? Стук. Это Господь стучится в две-
ри твоей души. Он не сможет войти и помочь тебе, если ты
не будешь чист, как я.
Более мистер Пинфолд не мог выносить. Он мучительно
поднялся на ноги, надел пальто, причесался. Голоса снизу
продолжали свое.
- Я не могу удержаться, сэр. Я хочу быть правильным.
Я стараюсь. Я не могу.
- Над твоей койкой приколоты картинки с девицами - так?
- Да, сэр.
- Поганые картинки.
- Да, сэр.
- Как же ты хочешь быть правильным, умышленно держа
перед глазами искушение? Я приду и порву эти картинки.
- Не надо, сэр, пожалуйста. Мне нужно.
Мистер Пинфолд, хромая, вышел из каюты и поднялся
на верхнюю палубу. Море было спокойнее. В холле и баре
прибавилось народу. Половина седьмого. Группа лиц играла
в кости на выпивку. Мистер Пинфолд сел в одиночестве и за-
казал себе коктейль. Когда стюард принес его, он спросил:
- На пароходе есть судовой священник?
- Нет, сэр. По воскресеньям сам капитан читает молитвы.
- Тогда, значит, среди пассажиров есть священник?
- Я не видел, сэр. Вот список пассажиров.
Мистер Пинфолд приник к списку. Ни перед одним име-
нем не было выставлено духовное звание. Странный ко-
рабль, думал мистер Пинфолд: как можно допускать, чтобы
миряне наставляли в христианской вере языческий, по всей
видимости, экипаж? Видимо, кто-то из начальствующих - ре-
лигиозный маньяк.
Просыпаясь и засыпая, он потерял счет времени. Созда-
валось впечатление, что он уже много дней плывет на этом
странном корабле. Когда в бар вошел Главер, мистер Пин-
фолд приветливо сказал:
- Давненько не видел вас.
Главер отчасти озадачился.
- Я был у себя в каюте, - сказал он.
271

- Я был вынужден уйти. Мне стало не по себе от их молит-
венного собрания. А вы как?
- Молитвенное собрание? - сказал Главер. - Где?
- Прямо под нами. Неужели не слышали?
- Ничего не слышал, - сказал Главер. Он сделал движение
уйти.
- Возьмите себе что-нибудь, - сказал мистер Пинфолд.
- Спасибо, нет. Не пью. В таком месте, как Цейлон, надо
беречься.
- Как ваша собака?
- Собака?
- Ваша потайная собака. Безбилетница. Не подумайте, что
я в претензии. Я не возражаю против вашей собаки. И если
на то пошло, против вашего граммофона тоже.
- Но у меня нет никакой собаки. У меня нет граммофона.
- Ну да, - обиженно сказал мистер Пинфолд. - Наверное,
я ошибся.
Если Главер не желает доверять ему, то навязываться мо-
лодому человеку он тоже не будет.
- Увидимся за обедом, - сказал Главер, ретируясь.
На нем смокинг, отметил мистер Пинфолд, и на других
тоже. Пора переодеваться. Мистер Пинфолд вернулся
к себе в каюту. Снизу ничего не было слышно; лжесвящен-
ник и неприличный матрос ушли. Зато джаз-банд разыграл-
ся во всю. Получается, что это не граммофон Главера. Пере-
одеваясь, мистер Пинфолд обдумал положение дел. В войну
он плавал на транспортах, перевозивших войска, и там на
всех палубах были громкоговорители. Из этих аппаратов
неслись сигналы тревоги и нечленораздельные команды
и в определенные часы популярная музыка. Вот так, види-
мо, был оборудован и «Калибан». Страшное неудобство,
когда он сядет работать. Надо будет справиться, нельзя ли
это как-то отключить.
Одевался он долго. Пальцы были на редкость нерасто-
ропны с запонками и галстуком, а отразившееся в зеркале
пылающее лицо было по-прежнему в пятнах. Он завершал
свой гардероб, когда гонг позвал к обеду. Вечерние туфли
он даже не стал пытаться надеть. Вместо них он сунул ноги
в мягкие, на меховой подкладке ботинки, в которых взошел
на корабль. Крепко обжимая рукой поручень, с тростью
272

в другой, он с трудом сходил в кают-компанию. Спускаясь,
он отметил бронзовую мемориальную доску, извещавшую
о том, что во время войны корабль был приписан к военно-
морскому флоту и обеспечивал высадку в Северной Африке
и Нормандии.
За столом он был первым и вообще в числе немногих
в кают-компании. Он обратил внимание на то, что какой-то
мелкий смуглый мужчина в будничном костюме сидит за от-
дельным столиком. Стали сходиться люди. Он разглядывал
своих спутников в некотором изумлении. Как это водится на
судах подобного рода, самая веселая компания подобралась
за столом судового кассира: несколько девиц и молоденьких
женщин и наиболее общительные мужчины из бара. Перед
мистером Пинфолдом поставили тарелку супа. У сервиро-
вального столика кучно стояли несколько цветных стюар-
дов, негромко переговариваясь. Неожиданно мистер Пин-
фолд услышал, поражаясь, три неприличных выражения на
чистом английском языке. Он сурово глянул в ту сторону. Тут
же один из стюардов вырос у него сбоку.
- Слушаю, сэр, желаете что-нибудь выпить, сэр?
Ни признака издевки на мягком лице, ни призвука услы-
шанной грубятины в мягком южноиндийском говоре. Не-
доумевая, мистер Пинфолд сказал:
- Вина.
- Вина, сэр?
- Какое-нибудь шампанское у вас имеется?
- О да, сэр. Трех названий. Я принесу карту.
- Не тревожьтесь о названиях. Просто принесите полбу-
тылки.
Пришел Главер и сел напротив.
- Должен принести свои извинения, - сказал мистер Пин-
фолд. - Это не был ваш граммофон. С войны осталась кое-
какая аппаратура.
- А-а, - сказал Главер. - В этом, значит, дело.
- Другого объяснения, пожалуй, не найти.
- Пожалуй, да.
- Весьма странный язык у прислуги.
- Они из Траванкора1.
1 Прежнее название южноиндийского штата Керала.
273

- Я не об этом. Я имею в виду крепкие выражения. При-
чем в нашем присутствии. Полагаю, это не умышленная дер-
зость, а просто разболтанность.
- Я не замечал, - сказал Главер.
Он скованно держался с мистером Пинфолдом.
Затем стол заполнился. Капитан Стирфорт приветство-
вал всех и занял место во главе стола. Ничем не примеча-
тельный человек с первого взгляда. Хорошенькая, довольно
еще молодая женщина, миссис Скарфилд, как ее представи-
ли, села рядом с мистером Пинфолдом. Он объяснил ей, что
он временно инвалид и поэтому не встал:
- Врач прописал мне страшно сильные пилюли. У меня
после них весьма странное самочувствие. Не обессудьте,
если я буду скучным соседом.
- Боюсь, мы тут все очень скучные люди, - сказала она. -
А вы писатель, да? Боюсь, я никогда не нахожу времени для
чтения.
У мистера Пинфолда был навык вести подобные разгово-
ры, но сегодня он не чувствовал себя в форме. Он сказал:
- Завидую вам, - и тупо уткнулся в бокал. «Наверное, ду-
мает, что я пьян», - подумал он и сделал попытку объяснить-
ся: - Большие такие, серые пилюли. Не знаю, что в них там.
Не уверен, что мой врач это знает. Что-то новое.
- Тем более интересно, правда? - сказала миссис Скар-
филд.
Мистер Пинфолд впал в отчаяние и остаток обеда, едва
притронувшись к еде, промолчал.
Капитан поднялся, за ним все застолье. Медлительный
мистер Пинфолд, замешкавшись с тростью, еще сидел, ког-
да все прошли за его спиной. Потом он встал. Он бы с до-
рогой душой отправился к себе в каюту, но его удержали,
смешно сказать, страх, что его заподозрят в морской болез-
ни, и, еще смешнее, вдруг осознанное чувство долга перед
капитаном. Ему представилось, что он в некотором смысле
его подчиненный и было бы грубейшим нарушением уйти,
прежде чем тебя отпустят. И поэтому он с трудом проследо-
вал за ними в гостиную и опустился в кресло между супру-
гами Скарфилд. Те пили кофе. Он всем предложил бренди.
Все отказались, и тогда себе он попросил смешать бренди
274

и crème de menthe. Когда он отдавал это распоряжение,
Скарфилды обменялись взглядом (а он его перехватил), ко-
торым словно подтверждали друг другу крепнувшую уверен-
ность:
- Дорогой, мой сосед, писатель, лыка не вязал.
- Да ты что!
- Вдрызг пьяный.
Миссис Скарфилд в самом деле удивительно хороша, ду-
мал мистер Пинфолд. В Бирме она недолго сохранит свою
кожу.
Мистер Скарфилд торговал древесиной, тиком. Его пер-
спективы зависели не столько от собственного трудолю-
бия и сообразительности, сколько от действий политиков.
К этому предмету он привлек внимание своей малой ауди-
тории.
- В демократическом обществе, - сказал мистер Пинфолд
со значением, которого не заслуживала свежесть этой мыс-
ли, - не добиваются власти, дабы иметь возможность прово-
дить политику: проводят политику, дабы иметь возможность
добиться власти.
Он проиллюстрировал свою мысль примерами.
В свое время он общался со многими членами правитель-
ства. Некоторые были также членами клуба Беллами, тех он
просто хорошо знал. Без скидки на свое теперешнее обще-
ство он заговорил о них в фамильярном тоне, как говорил
бы среди своих. Скарфилды снова переглянулись, и он слиш-
ком поздно сообразил, что он не в своем окружении, где
знаться с политиками считалось едва ли не компрометиру-
ющим обстоятельством. Эти люди решат, что он распушил
перья. Он оборвал себя в середине предложения и смолк,
сгорая от стыда.
- Как, должно быть, интересно вращаться за кулисами, -
сказала миссис Скарфилд. - А нам что скажут в газетах, на
том и спасибо.
Не было ли яда в ее улыбке? По первому впечатлению она
была сама открытость и дружелюбие. Сейчас ему показа-
лось, что он чувствует ее скрытую неприязнь.
- Я почти не читаю политические рубрики, - сказал он.
- Зачем же вам-то, получая все из первых рук.
В душе мистера Пинфолда не осталось сомнений.
275

Он выставил себя ослом. Не дорожа больше репутацией
стойкого к морской болезни человека, он качнул корпус
в сторону капитана, потом - Скарфилдов.
- С вашего позволения... пожалуй, пойду к себе.
Он не без труда выбрался из глубокого кресла, не без тру-
да управился с тростью, не без труда удержал равновесие.
Только-только они пожелали ему «доброй ночи», он еще не
отошел толком, когда какая-то реплика капитана вызвала их
смех. Дружный, в три горла, безжалостно-язвительный, на
слух мистера Пинфолда. Навстречу шел Главер. Желая объ-
ясниться, он сказал:
- Я совершенно не разбираюсь в политике.
- Правда? - сказал Главер.
- Скажите им, что я не разбираюсь.
- Кому сказать?
- Капитану.
- Так вот же он сам.
- Ничего, не имеет значения.
Он захромал дальше и, оглянувшись от дверей, увидел,
что Главер разговаривает со Скарфилдами. Со стороны ка-
залось: составляется партия в бридж, но мистер Пинфолд
знал, что у них другой интерес, тайный - его персона.
Еще не было девяти часов. Мистер Пинфолд разделся.
Он развесил одежду, умылся и принял пилюлю. В бутылке со
снотворным еще оставалось на три столовые ложки. Он ре-
шил постараться заснуть без него, воздержаться, по крайней
мере до полуночи. Море теперь было гораздо спокойнее, на
койке уже не будет мотать. Он улегся и начал читать какой-
то роман из тех, что взял в дорогу.
Он не успел дочитать страницу, когда грянул джаз. Это
не была радиопередача. Прямо под ним, сию минуту репе-
тировали люди. В том же месте и с тою же необъяснимой
слышимостью, что дневной урок Божий; счастливая моло-
дежь, несомненно, команда из-за стола судового кассира. Из
инструментов там были барабаны, трещетки и что-то вроде
дудки. Тон задавали барабаны и трещетки. Мистер Пинфолд
не разбирался в музыке. Ему показалось, что ритмы, в кото-
рых они играли, заимствованы у какого-то примитивного
племени и представляют не столько художественный, сколь-
ко этнографический интерес. Его догадка подтвердилась.
276

- Попробуем индейцев покопута, - сказал молодой чело-
век, без особых оснований выступавший в роли вожака.
- Только не это. Это такая гадость, - сказала девушка.
- Знаю, - сказал вожак. - Это ритм три восьмых. Между
прочим, в гестапо пришли к нему самостоятельно. Они игра-
ли это в камерах. Это сводило с ума заключенных.
- Да-да, - сказала другая девушка. - За тридцать шесть ча-
сов любой ломался. Большинству хватало двенадцати. Они
могли вынести любую пытку - только не эту.
- Это доводило их до совершенного безумия. До буйного
помешательства. До сумасшествия в чистом виде. Это было
хуже любой пытки. Сейчас русские прибегают к этому. Жен-
ские, мужские голоса, все молодые, напористые, сминали
друг друга, как кутята. Лучше всех это делают венгры. Слав-
. ные три восьмых. Славные индейцы покопута. Вот кто были
психи.
- Я полагаю, нас никто не слышит? - сказал приятный де-
вичий голос.
- Не ерунди, Мими. Сейчас все на верхней палубе.
- Отлично, - сказал вожак. - Ритм три восьмых.
И они грянули.
Грохот частил и сотрясался в каюте, немедленно ставшей
пыточной камерой. Мистер Пинфолд был не из тех, кто мо-
жет думать и читать под музыкальное сопровождение. Даже
в юности он выискивал такие ночные клубы, чтобы из бара
не было слышно оркестра. Были у него друзья, тот же Роджер
Стиллингфлит, которым джаз был нужен, как наркотик: то
ли он их возбуждал, то ли затормаживал - мистер Пинфолд
не выяснял. Сам он предпочитал тишину. Ритм три вось-
мых поистине оказался пыткой. Он не мог читать. А ведь он
и четверти часа не пробыл в каюте. Впереди невыносимые
часы. Он допил бутылку со снотворным и под музыку лихой
молодежи со стола кассира провалился в беспамятство.
Он проснулся на рассвете. Веселая молодежь внизу разо-
шлась. Три восьмых угомонились. Ни единая тень не мель-
кнула за окном каюты в свете палубных иллюминаторов.
И однако наверху царило смятение. Команда - ее значитель-
ная часть, во всяком случае, - волочила по палубе что-то,
судя по звуку, вроде многорядной бороны, и работа не до-
277

ставляла им радости. Они мятежно роптали на своем языке,
а распоряжавшийся офицер изрыгал луженой глоткой мор-
ского волка:
- Пошевеливайтесь, черные ублюдки. Пошевеливайтесь.
С ласкарами непросто управиться. Они глухо огрызались.
- Я позову старшину корабельной полиции, - кричал офи-
цер.
«Пустая угроза, надо думать? - подумал мистер Пинфолд. -
Едва ли это возможно, чтобы в штате „Калибана" имелся
старшина корабельной полиции».
- Ей-ей, я застрелю первого, кто сунется, - сказал офицер.
Гвалт нарастал. Мистер Пинфолд почти зримо видел эту
драматическую сцену: полуосвещенная палуба, темные взбе-
шенные лица, одиноко застывший насильник с тяжелой ра-
кетницей. Затем раздался грохот, но не выстрела, а страшно
обвалившегося металла, как если бы в огромную каминную
решетку обрушилась сотня кочерег и щипцов; взмыл стра-
дальческий вопль и упала мертвая тишина.
- Ну вот, - сказал офицер скорее голосом няни, чем мор
ского волка, - полюбуйтесь, что вы натворили.
Что бы у них там ни произошло, но случившееся бедствие
погасило страсти. Команда сделалась ручной, готовой на
все, чтобы поправить беду. Слышны были только ровным
голосом отдаваемые команды и хныканье пострадавшего.
- Осторожно. Потихоньку. Ты, дуй в лазарет и приведи
врача. Ты, поднимись на мостик и доложи.
Долго, часа два пожалуй, лежал и слушал мистер Пинфолд.
Он отчетливо слышал не только все, что говорилось в непо-
средственной близости от него, но и в самых разных местах.
Он уже включил свет в каюте и, глядя на плетение трубок
и проводов на потолке, вдруг осознал, что здесь, наверное,
имеет быть некий общий узел связи. И по озорству или недо-
гляду, а может, это осталось с войны, только все служебные
разговоры передавались в его каюту. Война лучше всего объ-
ясняла казус. Как-то во время бомбежек в Лондоне ему дали
гостиничный номер, который поспешно освободил проез-
жий союзнический деятель. Когда он поднял телефонную
трубку, чтобы заказать завтрак, выяснилось, что он звонит
по секретной связи прямо в канцелярию кабинета. Что-то
278

в этом роде происходит и на «Калибане». Когда это был во-
енный корабль, в каюте, несомненно, располагался своего
рода оперативный штаб; а когда судно вернули прежним вла-
дельцам и вновь оборудовали для пассажирских перевозок,
инженеры упустили отключить связь. Только этим можно
было объяснить голоса, осведомлявшие его о всех этапах
драматического происшествия.
Раненый, видимо, запутался в какой-то металлической сет-
ке. Было предпринято несколько попыток высвободить его.
Наконец решили вырезать его оттуда. Распоряжение было
выполнено с поразительной быстротой, но во время работы
этот замысловатый агрегат, что бы он там собою ни представ-
лял, окончательно доломали, и в итоге его отволокли к борту
и бросили в море. Пострадавший безостановочно рыдал и ску-
лил. Его отнесли в лазарет и предоставили заботам доброй и,
как выяснилось, не очень квалифицированной сестры.
- Держись, - сказала она. - Я буду молиться за тебя. А ты
держись.
Между тем как телеграфист связался с госпиталем на бе-
регу и получил указания о первой помощи. Судовой врач так
и не объявился. С берега продиктовали лечебные меры, их
передали в лазарет.
Последнее, что услышал мистер Пинфолд, были слова ка-
питана Стирфорта на мостике:
- Я не намерен возиться с больным человеком на борту.
Надо будет подать сигнал проходящему судну и отправить
его на нем домой.
Среди предписанных мер был успокоительный укол,
и вместе с успокоившимся ласкаром задремал и мистер Пин-
фолд, а там и вовсе уснул под голос сестры, бормотавшей ан-
гельское напутствие.
Его разбудил цветной стюард, принесший чай.
- Скверная история была ночью, - сказал мистер Пин-
фолд.
-Да, сэр.
- Как он, бедняга?
- Восемь часов, сэр.
- Удалось связаться с кораблем, чтобы забрать его?
- Да, сэр. Завтрак в восемь тридцать, сэр.
279

Мистер Пинфолд выпил свой чай. Вставать ему не хоте-
лось. Система связи безмолвствовала. Он взял книгу и начал
читать. Тут раздался щелчок, и голоса возобновились.
Капитан Стирфорт, по всей видимости, держал речь пе-
ред депутацией от команды.
- Я хочу, чтобы вы поняли, - говорил он, - что прошлой
ночью мы пожертвовали ради одного-единственного ма-
троса огромным количеством ценного металла. А именно
чистой медью. Одним из самых ценных металлов в природе.
Имейте в виду, я не жалею об этой жертве и уверен, что ком-
пания оправдает мои действия. Но я хочу, чтобы вы все осо-
знали, что только на британском корабле возможна такая
вещь. Под любым другим флагом стали бы спасать не чело-
века, а металл. Вы знаете это не хуже меня. И не забывайте
этого. И еще: вместо того чтобы везти человека с нами до
Порт-Саида и определить его там в дрянной госпиталь для
восточников, я озаботился перевести его на встречное суд-
но, и теперь он на пути в Англию. Лучшего обращения не
знал бы и директор компании. Я знаю госпиталь, в который
он направляется, это славное и приятное место. Туда меч-
тает попасть каждый моряк. Его окружат там всяческой за-
ботой, он будет жить, если, конечно, выживет, в великолеп-
ных условиях. Вот такой наш корабль. Для людей, которые
служат у нас, мы ни перед чем не остановимся.
Собрание, похоже, расходилось. Было слышно шарканье
ног, бормотание, и скоро заговорила женщина. Этот голос
мистер Пинфолд скоро узнает из тысячи. Для каждого муж-
чины и каждой женщины характерно определенное звуча-
ние: этот скрипит, тот шепелявит, та стрекочет, кто-то басит,
кто-то подвизгивает, а у кого-то интонация речи своеобраз-
ная - и все это по-особому раздражает слушающего, у него,
буквально, «волосы шевелятся» или, фигурально, «сводит
скулы»; что-то в этом роде доктор Дрейк называет «аллер-
гией». Таким был голос этой женщины. В указанном смысле
он никак не действовал на капитана, зато мистеру Пинфолду
доставлял истинное мучение.
- Что ж, - сказал этот голос, - это отучит их жаловаться.
- Да, - сказал капитан Стирфорт. - Мы погасили этот ма-
ленький мятеж. С неприятностями покончено.
280

- До следующего раза, - сказала циничная женщина. - Ка-
ким жалким выставил себя этот человек - хныкал, как малое
дитя. Слава богу, что мы его больше не увидим. Мне понра-
вилось насчет славного, приятного госпиталя.
- Ага. Они же не представляют, в какой ад я его направил.
Узнает, как губить мою медь. Он еще пожалеет, что он не
в Порт-Саиде.
А женщина омерзительно расхохоталась.
- Он еще пожалеет, что не умер, - сказала она.
Раздался щелчок (кто-то, значит, сидит на пульте, сообра-
жал мистер Пинфолд), и заговорили два пассажира. Види-
мо, пожилые военные люди.
- Я думаю, нужно сказать пассажирам, - сказал один.
- Да, мы должны созвать собрание. Слишком часто подоб-
ные вещи не получают должной оценки. Мы должны выра-
зить нашу признательность.
- Тонна меди, говорите?
- Чистой меди, искромсали и швырнули за борт. Ради чер-
номазого. Как тут не гордиться британской службой.
Голоса смолкли, а мистер Пинфолд лежал и раздумывал
об этом собрании: не в том ли его долг, чтобы явиться и от-
крыть подлинный характер капитана и его сообщницы? Ко-
нечно, будет трудно обосновать свои обвинения, удовлетво-
рительно объяснить, как случилось, что он проник в секре-
ты капитана.
Каюту затопила мягкая музыка, большой далекий хор ис-
полнял ораторию. «Это безусловно граммофонная пластин-
ка, - подумал мистер Пинфолд. - Или радио. На борту такое
не исполнишь». Потом он немного поспал и проснулся от
смены музыки. Снова на три восьмых веселая молодежь от-
давала дань индейцам покопута. Мистер Пинфолд взглянул
на часы. Одиннадцать тридцать. Пора вставать.
С трудом бреясь и одеваясь, он внимательно обдумал свое
положение. Зная теперь о наличии разветвленной связи, он
понимал, что помещение, где играл этот джаз, могло быть
где угодно на корабле. Как и молитвенное собрание. Пона-
чалу казалось странным, что тихие голоса так легко прохо-
дят сквозь пол и что он их слышит, а Главер - нет. Теперь
это объяснилось. Но озадачивали нерегулярность работы,
281

смена места, щелчки включения и выключения. Невозмож-
но представить, чтобы кто-то на коммутаторе подключал
его каюту к досадным происшествиям. Ясно, что капитан не
станет сознательно транслировать свои частные, компро-
метирующие его разговоры. Мистер Пинфолд пожалел, что
плохо разбирается в технике этого дела. Он вспомнил, что
в Лондоне, сразу после войны, при общем развале, так же
капризно работали телефоны; линия вдруг смолкала; потом
начинался треск; потом, когда помнешь и подергаешь пере-
крутившийся провод, возобновлялся нормальный разговор.
Он предположил, что где-то над его головой, скорее всего
в вентиляционной шахте, многие проводки перетерлись
и разомкнулись, но при качке они соприкасаются и налажи-
вают связь то с одной частью корабля, то с другой.
Перед выходом он заглянул в коробку с пилюлями. Чув-
ствовал он себя неважно. Если бы только хромота; он осно-
вательно расклеился. Доктор Дрейк ничего не знал про
снотворное. Наверное, эти пилюли, новые, говорят, и очень
сильные, были не в ладах с бромидом и хлоралом, а возмож-
но, еще и с джином и бренди. Впрочем, снотворное кончи-
лось. Раз-другой он еще примет пилюли. Он проглотил одну
и полез на верхнюю палубу.
Там были свет и жизнь. Сверкало холодное солнце, и про-
низывал ветер. В то непродолжительное время, что мистер
Пинфолд взбирался по лестнице, молодежь свернула свой
концерт. Сейчас они были на юте - метали кольца, играли
в палубный шафл-борд1, болея друг за друга, и бурно ликова-
ли, когда качка сбивала их в кучу. Облокотившись на пору-
чень и глядя в воду, мистер Пинфолд недоумевал: что хоро-
шего находят в музыке индейцев покопута эти здоровые на
вид, славные ребята. На корме в одиночестве стоял Главер
и размахивал своей клюшкой. На солнечной стороне палу-
бы, закутанные в пледы, сидели пассажиры постарше - кто
читал популярную биографию, кто вязал. Словно офицеры,
ждущие своей очереди на батальонном смотру, фланировали
парами молодые бирманцы, все справно одетые в блейзеры
и палевые брюки.
1 Игра, в которой деревянные диски передвигаются ударами палок
по девятиклеточной доске.
282

Мистер Пинфолд искал военных, в чей бездоказательный
панегирик капитану он считал себя обязанным внести по-
правку. По их голосам, немолодым, отчетливым, обычным,
он ясно представил себе, как они выглядят. Это отставные
генерал-майоры. В войне 1914 года проявили себя храбры-
ми строевыми офицерами - возможно, в линейной кавале-
рии - и закончили войну, командуя бригадами. Перешли
в штабной колледж и терпеливо ждали новых сражений,
но в 1939-м оказалось, что для действительной службы они
староваты. Впрочем, они верой и правдой оттрубили свое
в управлениях, ходили на пожарные дежурства, маялись без
виски и бритвенных лезвий. Теперь они только и могли по-
зволить себе этот ежегодный недорогой зимний круиз; заме-
чательные по-своему старики. Он не нашел их ни на палубе,
ни в гостиных.
Когда склянки пробили полдень, поток людей устремил-
ся в бар узнать сведения о рейсе и результаты пари на скач-
ках. Скарфилд сорвал скромный куш. Всем, кто попался ему
на глаза, а значит, и мистеру Пинфолду, он выставил угоще-
ние. Миссис Скарфилд оказалась рядом, и мистер Пинфолд
сказал:
- Боюсь, вчера вечером я был изрядным занудой.
- Это когда же? - сказала она. - Только не при нас.
- Какую чушь я нагородил о политике. Виноваты пилюли,
которые я принимаю. После них я бываю сам не свой.
- Очень вам сочувствую, - сказала миссис Скарфилд, -
но, уверяю, вы ни капельки не были занудой. Я была в вос-
хищении.
Мистер Пинфолд тяжело взглянул на нее, но не уловил
иронии.
- Во всяком случае, впредь я не буду распускать язык.
- Нет, пожалуйста, распускайте.
Две дамы, как выяснилось вчера - миссис Бенсон и мис-
сис Коксон, сидели на тех же самых стульях. Эта парочка
непрочь клюкнуть, одобрительно подумал мистер Пинфолд;
молодцы. Он поздоровался с ними. Он здоровался со всеми,
кого видел. Он чувствовал себя гораздо лучше.
В стороне от общего веселья оставался только маленький
смуглый человек, которого мистер Пинфолд отметил обе-
давшим за отдельным столиком.
283

Вскоре прошел стюард, постукивая в мелодичный гонг,
и мистер Пинфолд потянулся за всеми на ленч. Зная теперь,
что представляет собою капитан Стирфорт, мистер Пин-
фолд без особого удовольствия сидел с ним за одним столом.
Он едва кивнул ему и обратился к Главеру:
- Шумная была ночка, да?
- Да? - сказал Главер. - Я ничего не слышал.
- Вы, должно быть, очень крепко спите.
- Если сегодня ночью, то - нет. Обычно - да, но сейчас
я лишен привычного моциона. Я проснулся среди ночи.
- И не слышали, как произошло несчастье?
-Нет.
- Несчастье? - услышала миссис Скарфилд. - Ночью слу-
чилось несчастье, капитан?
- Мне не говорили, - любезно отозвался капитан.
«Негодяй, - подумал мистер Пинфолд. - Бессердечный,
коварный, распутный негодяй», ибо мистер Пинфолд чу-
тьем знал, хотя капитан Стирфорт не выказал никаких при-
знаков распутства, что его отношения со скрипучей женщи-
ной - прислуга она, секретарша, пассажирка или еще кто -
носят скандально эротический характер.
- Какой несчастный случай, мистер Пинфолд? - спросила
миссис Скарфилд.
- Возможно, я ошибся, - сухо сказал мистер Пинфолд. -
Со мною это бывает.
За капитанским столом сидела еще одна супружеская
пара. Они сидели там уже вчера, были они и в группе лиц,
перед которой так неблагоразумно разговорился мистер
Пинфолд, но он их едва отметил; приятная, пожилая, не-
броской внешности и весьма состоятельного вида пара, не
англичане - возможно, голландцы или скандинавы. Сейчас
дама потянулась к нему через стол и густым, поддразниваю-
щим голосом сказала:
- В корабельной библиотеке есть две ваших книги, я убеж-
даюсь.
-А-а.
- Я взяла одну. Она называется «Последняя карта».
- «Последняя струна», - сказал мистер Пинфолд.
- Да. Это юмористическая книга, да?
- Есть и такое мнение.
284

- Я тоже в этом убеждаюсь. Но это не ваше убеждение?
Я думаю, у вас специфическое чувство юмора, мистер Пин-
фолд.
-А-а.
- Этим вы известны, да? Вашим специфическим чувством
юмора.
- Возможно.
- Можно я к вам примажусь? - спросила миссис Скар-
филд. - Говорят, у меня тоже специфическое чувство юмора.
- Но не такое же специфическое, как у мистера Пинфолда!
- Время покажет, - сказала миссис Скарфилд.
- По-моему, вы смущаете писателя, - сказал мистер Скар-
филд.
- Я думаю, ему не привыкать, - сказала его жена.
- Он воспринимает это со специфическим чувством юмо-
ра, - сказала иностранная дама.
- С вашего позволения, - сказал мистер Пинфолд, с тру-
дом поднимаясь.
- Видите? Он смутился.
- Нет, - сказала иностранная дама. - Это юмор. Он идет
сделать заметки о нас. Мы все попадем в юмористическую
книгу - понимаете?
Поднимаясь, мистер Пинфолд остро глянул на маленького
смуглого человека за отдельным столом. Вот бы где сидеть,
подумал он. Последнее, что он слышал, выходя из кают-
компании, был веселый молодой смех за столом кассира.
За время его отсутствия - это час с небольшим - в каюте
прибрали, аккуратно, по-больничному заправили постель.
Он снял пиджак и мягкие ботинки, закурил сигару и лег. Он
всего ничего съел за весь день, но голода не чувствовал. Об-
куривая провода и трубки на потолке, он гадал, каким обра-
зом, не нанося обиды, отсесть с капитанского стола и обе-
дать в завидной тишине и покое, как этот умница смуглявый
парень, и, словно откликаясь на его мысли, щелкнул и зара-
ботал аппарат у него над головой, и он услышал, что тот же
самый предмет обсуждают те двое отставников.
- Дружище, мтгена это наплевать.
- Конечно наплевать. Мне тоже наплевать. И все-таки по-
рядочно с его стороны, что он заговорил об этом.
- Очень порядочно. Что он конкретно сказал?
285

- Безумно сожалел, что не нашлось места для тебя, меня
и моей половины. За столом помещается только шесть пас-
сажиров. Скарфилды - их надо посадить.
- Конечно. Скарфилдов надо посадить.
- Ну вот, их надо. Теперь эта норвежская пара - иностран-
цы, понимаешь.
- Знатные причем.
- Им надо оказать любезность. Вот уже четверо. Дальше,
можешь себе представить, компания распорядилась, чтобы
он посадил к себе этого Пинфолда. Так что у него осталось
только одно место. Он понимал, что нас - меня, тебя и мою
половину - разбивать нельзя, и поэтому пригласил этого
славного юношу - у которого дядя в Ливерпуле.
- У него дядя в Ливерпуле?
- Ну да. Поэтому он его и пригласил.
- А зачем он пригласил Пинфолда?
- Да компания же велела. Он не хотел.
-Я думаю!
- Если хочешь знать, Пинфолд пьет.
- Да, я тоже слышал.
- Я видел, как он грузился на пароход. Он был в стельку
тогда. В скотском состоянии.
- Он и сейчас все время в скотском состоянии.
- Он говорит: пилюли.
- Да ну, запой это. И получше его люди шли этой дорож-
кой.
- Скверное дело. Ему не надо было ехать.
- Если хочешь знать, его послали на этот корабль подле-
читься.
- Тогда кто-то должен смотреть за ним.
- А ты не заметил маленького такого, смуглого парня, он
отдельно сидит? Не удивлюсь, если он-то за ним и пригляды-
вает.
- Санитар?
- Надзиратель, скорее.
- Дражайшая половина приставила, а он и не знает?
- Я так оцениваю обстановку.
Злые языки смолкли. Мистер Пинфолд лежал, курил и не
возмущался. Мало ли что говорят за твоей спиной - ты и сам
286

про других говоришь такие же вещи. Услышанное не вывело
его из равновесия. А мысль о том, что жена приставила к нему
шпиона, даже развлекла. Надо будет написать ей. Гораздо
больше его задела тема пьянства. Возможно, он произвел
такое впечатление. Возможно, в тот первый вечер в море, -
когда это было, наконец? - когда он рассуждал о политике по-
сле обеда, возможно, тогда он перебрал. Чего-то он безусловно
перебрал - пилюль, снотворного или спиртного. Снотворное
он допил. От пилюль решил впредь воздержаться. Он ограни-
чится вином, одним-двумя коктейлями и стаканчиком бренди
после обеда, и скоро опять будет в добром здравии.
Он уже докуривал большую, на час занятия сигару, когда
его раздумья оборвали из капитанской каюты.
Эта дрянь была там. Скрипучим голосом она сказала:
- Ты должен его проучить.
- И проучу.
- Хорошенько проучить.
- Конечно.
- Чтобы он запомнил.
- Давайте его сюда.
Послышались звуки возни, поскуливание вроде того,
что издавал раненый матрос тогда утром. Тогда - это когда?
Поди разберись в этом сумбуре. Похоже, пред капитанские
очи волокли какого-то узника.
- Привяжите его к стулу, - сказала наложница, и мистер
Пинфолд сразу вспомнил из «Короля Лира»: «Корявые вя-
жите руки»1. Кто это сказал? Гонерилья? Регана? Может, ни
та и не другая. Корнуол? В пьесе это несомненно мужская ре-
плика. А здесь свои слова огласила женщина, если она стоит
этого имени. Любитель давать прозвища, мистер Пинфолд
тут же окрестил ее Гонерильей.
- Отлично, - сказал капитан Стирфорт, - предоставьте
его мне.
- И мне, - сказала Гонерилья.
Мистер Пинфолд не был излишне чувствителен, и жизнь
он прожил не в скорлупе, но он никому и никогда не при-
1 У. Шекспир. «Трагедия о короле Лире», акт III, сц. 7. Эти слова
произносит герцог Корнуольский (Корнуол). Пер. М. Кузмина.
287

чинил физической боли и не любил такие сцены в книгах
и кино. И вдруг, в этой опрятной каюте, на британском ко-
рабле, среди бела дня, в двух шагах от миссис Бенсон и мис-
сис Коксон, ему навязывают сцену, казалось прямо взятую из
псевдоамериканского боевика, а он их люто ненавидел.
В каюте капитана было трое: сам Стирфорт, Гонерилья
и их узник, кто-то из цветных стюардов. Разбирательство от-
крылось своего рода слушанием. Гонерилья дала показания,
грамотно требуя крови за попытку изнасилования. Мисте-
ру Пинфолду дело представилось весьма основательным.
Зная, сколь двусмысленное положение занимала на судне
обвинительница, припомнив крепкие выражения, случайно
услышанные в кают-компании, и тяжелую, смрадную беседу
проповедника, он уже не удивлялся, что на этом скверном
корабле могло случиться то, о чем тут рассказывалось. «Ви-
новен», - подумал он.
- Виновен, - сказал капитан, и Гонерилья испустила шип
одобрения и предвкушения. И пока, заурядно перевозя пас-
сажиров, корабль шел на юг, капитан и его наложница не-
спеша и продуманно, с неприкрытым эротическим наслаж-
дением принялись истязать свою жертву.
Мистер Пинфолд был не способен представить, каким
способом они его мучили. Оставалось только слушать стоны
и рыдания жертвы и страшные, исступленные, разнуздан-
ные вопли Гонерильи.
- Еще. Еще. Давай. Давай. Давай. Ты еще мало получил,
скотина. Добавь ему еще, еще, еще.
Мистер Пинфолд не мог больше терпеть. Нужно немед-
ленно прекратить это насилие. Он свесился с койки, но в ту
самую минуту, когда он нашарил ботинки, в капитанской
каюте все стихло и неожиданно ровным голосом Гонерилья
сказала:
- Хватит.
Жертва не издавала ни звука. После долгого молчания ка-
питан Стирфорт сказал:
- Если хочешь знать, это чересчур.
- Притворяется, - убежденно сказала Гонерилья.
- Он мертвый, - сказал капитан.
- Так, - сказала Гонерилья. - Что ты собираешься делать?
288

- Развяжи его.
- Даже не притронусь. Я вообще его не трогала. Это все ты.
И как капитан у себя там, мистер Пинфолд замер посре-
ди каюты в нерешительности, и пока он мешкал, он поверх
ужаса вдруг осознал, что боль в ногах разом прекратилась.
Он поднялся на цыпочки; потом присел. Он исцелился. Вот
так, совершенно непредсказуемо, начинались и кончались
эти приступы. Несмотря на смятенное состояние, он краем
сознания успел подумать, что, может быть, эти боли нерв-
ного происхождения, может быть, потрясение, что он сей-
час перенес, подействовало успешнее пилюль; может, его
исцелили страдания стюарда. Эти гадания отвлекли его от
убийцы.
Сейчас он снова настроился слушать.
- Как капитан корабля я сам составлю свидетельство
о смерти, а когда стемнеет, спущу его за борт.
- А как быть с врачом?
- Он тоже должен подписать. Сейчас первое дело - доста-
вить труп в лазарет. Нам ни к чему неприятности с коман-
дой. Позови Маргарет.
На взгляд мистера Пинфолда, положение было дичайшее,
но и предпринять он ничего не может.
Сейчас нельзя действовать очертя голову. Он не мог один
ворваться к капитану в каюту и бросить ему в лицо обвине-
ние. Какая существует процедура, если она вообще существу-
ет, чтобы заковать капитана в кандалы на его собственном
судне? Надо советоваться. Безусловно, с теми двумя ветера-
нами, мудрыми, заслуживающими доверия. Он разыщет их
и объяснит ситуацию. Они сообразят, что делать. Потребу-
ется, предположил он, протокол, он даст показания. Где?
В первом же консульстве, в Порт-Саиде; или это должен
быть британский порт? Эти бывалые служаки знают.
Тем временем Маргарет, та отзывчивая сестра, вариант
Корделии, очевидно, получила на руки тело.
- Бедняга, - говорила она, - бедняга. Вы поглядите, какие
страшные синяки. Какая же это «естественная смерть»?
- Так говорит капитан, - сказал незнакомый голос, очевид-
но, судовой врач. - Я выполняю его распоряжения. Многое
из того, что творится на этом корабле, мне не по душе. Са-
10 Зарубежные дела 289

мое лучшее, девочка, ничего не видеть, ничего не слышать
и ничего не говорить.
- Бедняга. Мучился-то как!
- Естественная смерть, - сказал врач. После чего там за-
молчали.
Мистер Пинфолд отставил в сторону мягкие ботинки
и надел туфли. Он сунул в угол шкафа обе трости. «Больше
не понадобятся», - подумал он, искушая судьбу, и только что
не на крыльях поднялся на верхнюю палубу.
Там было пусто, только два ласкара, подвешенные на стро-
пах, красили шлюп-балки. Была половина четвертого, в это
время пассажиры сидят по каютам. Вольной птицей над по-
лем боя взмывала и пела душа мистера Пинфолда. Он радо-
вался, что снова может ходить. Он обошел и облазил весь
корабль. Среди света и покоя возможно ли поверить в то,
что наверху, за сверкающей краской, притаилась мерзость?
Не ошибался ли он? Он в глаза не видел Гонерилью. Он едва
знал голос капитана. Сможет ли он его признать? Исключе-
на ли возможность, что это был просто спектакль - те же мо-
лодые люди могли разыгрывать шараду, а может, это была
передача из Лондона.
Или он хочет принять желаемое за действительное, опья-
няясь солнцем, морем, ветром и обретенным здоровьем?
Время покажет.
4. Хулиганы
В тот вечер мистер Пинфолд как никогда за все прошед-
шее время ощущал возвращение здоровья, бодрости и ясно-
сти духа. Он взглянул на руки, много дней усеянные красны-
ми пятнами; теперь руки были чистые и с лица сошел крова-
вый крапчатый тон. Он уже более сноровисто одевался, и,
когда он одевался, в каюте заработало радио.
- В эфире третья программа Би-би-си. Об аспектах орто-
доксальности в современной литературе высказывается ми-
стер Клаттон-Корнфорт.
Мистер Пинфолд знал Клаттон-Корнфорта тридцать лет.
Сейчас тот редактировал литературный еженедельник. Че-
290

столюбивый, услужливый малый. Мистера Пинфолда не
интересовало его мнение ни по какому поводу. Он пожалел,
что нельзя как-то отключить этот мелодичный сахарный го-
лос. Можно попробовать не обращать внимание на него. Но
уже на пороге он замер, услышав собственное имя.
- Гилберт Пинфолд, - услышал он, - ставит перед нами
резко антитетическую проблему, а может, правильнее будет
сказать - ту же проблему в антитетическом плане. Основные
признаки романов Пинфолда редко разнообразятся и могут
быть перечислены следующим образом: условность сюжета,
натянутость характеристик, нездоровая сентиментальность,
грубый и банальный фарс в паре с мелодрамой еще более
грубого и избитого толка; избыточность религиозности -
скучной либо богохульной в зависимости от того, разделяет
или не приемлет читатель его доктринерские установки; на-
спех пристегнутая пошлая чувственность в угоду рыночным
соображениям. Всему этому соответствует стиль если не ба-
нальный, то положительно безграмотный.
«Воля ваша, - думал мистер Пинфолд, - я не узнаю третьей
программы; я совершенно не узнаю Алджернона Клаттон-
Корнфорта. Как Бог свят, - думал он, - я дам этому болвану
хороший поджопник, когда увижу его в следующий раз на
лестнице Лондонской библиотеки».
- В самом деле, - продолжал Клаттон-Корнфорт, - если за-
даться вопросом - а таким вопросом часто задаются, кто во-
площает в себе самое нездоровье современной литературы,
то не колеблясь можно сказать: Гилберт Пинфолд. Перехо-
жу к другому достойному сожаления, но более интересному
писательскому имени - Роджеру Стиллингфлиту.
По какой-то шалости прибора голос Клаттон-Корнфорта
пресекся и на смену ему вышла певица.
Я - Гилберт, я - модник,
Я - крепкий орешек,
Краса Пикадилли, Пивнушек гроза.
Мистер Пинфолд вышел из каюты. Он встретил стюар-
да, обходившего с гонгом к обеду, и поднялся на верхнюю
палубу. Вышагивая против ветра, он мимоходом склонился
291

над поручнем, посмотрел на бурлящую подсвеченную воду.
Музыка и тут настигла его, зазвучав где-то совсем близко от
его места.
Я - Гилберт, я - модник,
Я - дамский угодник.
Пассажиры тоже слушают радио. Пассажиры, возможно,
слышали обличительные речи Клаттон-Корнфорта. Самому
ему не впервой выслушивать критику (хотя не от Клаттон
же Корнфорта!). Он-то ее переварит. Он единственно наде-
ялся, что ему не будут досаждать разговорами; особенно эта
норвежка за капитанским столом.
В продолжение дня отношение мистера Пинфолда к ка-
питану смягчилось. Вопрос о виновности этого человека
в убийстве на время был отложен, но в силу того, что он раз-
венчал себя, что мистер Пинфолд располагал сведениями,
которые могли его погубить, мистер Пинфолд уже не чув-
ствовал прежней зависимости от него. Мистера Пинфолда
подмывало подразнить немного капитана.
Соответственно, за обедом, когда все расселись и он зака-
зал себе пинту шампанского, он довольно неожиданно свер-
нул разговор на убийство.
- Вы встречали когда-нибудь в своей жизни убийцу? -
спросил он Главера.
Главер встречал. У него на плантации хороший работник
изрубил на куски свою жену.
- А до этого он все время улыбался, правда? - спросил ми-
стер Пинфолд.
- Вы знаете, да. Такой был веселый парень. Он и на висели-
цу пошел, отпуская братьям шутки, словно не отсмеялся свое.
- Вот-вот.
Мистер Пинфолд взглянул прямо в глаза улыбающемуся
капитану. Не мелькнула ли тревога на широком безмятеж-
ном лице?
- А вы когда-нибудь встречали убийцу, капитан Стир-
форт?
Да, в его первое плавание кочегар убил помощника лопа-
той. Но все пришли к заключению, что парень сошел с ума.
Угорел у топки.
292

- У нас в стране, в лесах, долгой зимой люди часто напи-
ваются и дерутся, иногда убивают друг друга. За такие вещи
не вешают в нашей стране, такими должен заниматься врач,
мы думаем.
- Если хотите знать, все убийцы сумасшедшие, - сказал
Скарфилд.
- И всегда улыбаются, - сказал мистер Пинфолд. - Они не-
изменно благодушны, по этому признаку их только и можно
узнать.
- Тот кочегар не был весельчаком. Угрюмый парень, пом-
нится.
- Тем более сумасшедший.
- Боже милостивый, - сказала миссис Скарфилд, - это
какая-то патология, а не разговор. Как мы до этого дошли?
- Тут нет и половины той патологии, что в Клаттон-Корн-
форте, - с некоторой резкостью сказал мистер Пинфолд.
- В ком? - спросила миссис Скарфилд.
- В чем? - спросила норвежка.
Мистер Пинфолд по очереди обвел взглядом всех сидев-
ших за столом. Ясно, никто из них не слышал передачи.
- А, раз вы его не знаете, то жалко тратить на него слова.
- Расскажите, - сказала миссис Скарфилд.
- Нет, нет. Пустое.
Она разочарованно дернула плечиком и обратила хоро-
шенькое личико к капитану.
Позже мистер Пинфолд пытался завести речь о погребе-
нии в море, но эта тема была встречена без всякого востор-
га. Между тем мистер Пинфолд еще днем размышлял о сем
предмете. Главер сказал, что стюарды происходили из Тра-
ванкора, в каковом случае вполне возможно, что они хри-
стиане какого-нибудь древнего обряда, удержавшегося в их
запутанной культуре. Они настоят на какой-нибудь похорон-
ной службе по своему товарищу. Если капитан хочет отвести
подозрения, он не станет тайком сплавлять тело за борт.
Как-то на военном транспорте мистер Пинфолд участво-
вал в погребении застрелившегося сослуживца. Процедура,
помнится, потребовала времени. Горнист сыграл отходную.
Мистеру Пинфолду припоминалось, что и машины были за-
стопорены. На «Калибане» самым подходящим местом для
Церемонии был, видимо, палубный корт. Мистер Пинфолд
293

наладит слежку. Если ночь пройдет без происшествий, капи-
тан Стирфорт будет оправдан.
В тот вечер, как и в предыдущий, капитан Стирфорт играл
в бридж. Роббер за роббером улыбка не сходила с его лица.
На «Калибане» ложились рано. В половине одиннадцатого
закрывались бары, гасился свет и вытряхивались пепельни-
цы. Пассажиры расходились по каютам. Дождавшись, когда
уйдет последний, мистер Пинфолд отправился на корму,
чтобы видеть палубный корт. Было очень холодно. Он спу-
стился к себе в каюту за пальто. Там было тепло и уютно. Ему
пришло на ум, что с таким же успехом можно провести де-
журство внизу. Когда машины застопорятся, он поймет, что
дело идет своим ходом. Бутылка из-под снотворного была
уже начисто сполоснута. Он бодрствовал. Одетый лежал на
койке с романом в руках.
Время шло. Радиосвязь молчала, машины ритмично сту-
чали, обшивка скрипела, низкий гул вентилятора наполнял
каюту.
В ту ночь на борту «Калибана» не было напутственной
молитвы, не было погребения. Зато на палубе, прямо под
окном мистера Пинфолда, на протяжении пяти - или ше-
сти? - часов (мистер Пинфолд не отметил, в какое время
началось это безобразие) игрался драматический цикл, при-
чем для него одного. Разыгрывайся это при свете рампы, на
настоящей сцене, мистер Пинфолд забраковал бы действо:
уж очень пережимают.
Героев было двое. Одного звали Фоскер, другой, поглав-
нее, остался безымянным. Они уже были пьяны, когда поя-
вились, и, очевидно, с ними была бутылка, к которой они
прикладывались, потому что долгая ночь их не отрезвила.
Они все сильнее расходились, и наконец впали в полную
нечленораздельность. Судя по голосам, оба были не без вос-
питания. Фоскер, по твердому убеждению мистера Пинфол-
да, был из джаз-банда. Кажется, он даже видел его в холле
после обеда. Тот развлекал девушек. Очень юный, высокий,
обносившийся, сомнительной внешности живчик - богема
с длинными волосами, с усиками и наметившимися бачка-
ми. Было в нем что-то от распутного студента-законоведа
и правительственного чиновника из викторианских рома-
нов зрелого периода. Было что-то и от тех молодых людей,
294

с которыми ему приходилось сталкиваться в годы войны.
Тип младшего офицера, которого невзлюбили в полку, и он
добился перевода в хозчасть. Когда мистер Пинфолд обмыс-
ливал происшедшее на досуге, он не мог объяснить себе,
каким образом он составил столь полное впечатление на
основе мимолетного незаинтересованного взгляда, а также
зачем Фоскеру, если он не обманывался на его счет, потре-
бовалось ехать на Восток в столь неподходящей компании.
Тем не менее его образ запечатлелся с отчетливостью камеи.
Второй молодой человек, заводила, остался голосом - при-
ятным голосом, с признаками воспитания, несмотря на всю
грязь высказываний.
- Он лег в постель, - сказал Фоскер.
- Скоро мы его поднимем, - ответил голос с признаками
воспитания.
- Музыку.
- Музыку.
Я - Гилберт, я - модник,
Я - крепкий орешек,
Краса Пикадилли,
Пивнушек гроза.
Гляди: опустели Супружьи постели.
Я - Гилберт, я - модник,
Я - дамский угодник.
- Давай, Гилберт. Пора выбираться из нагретой постельки.
«Дьявольская наглость, - думал мистер Пинфолд. - При-
дурки».
- Как по-твоему, ему нравится?
- У него в высшей степени специфическое чувство юмора.
Он сам в высшей степени специфический человек. Правда,
Гилберт? Вылезай из постели, педрила.
Мистер Пинфолд закрыл деревянные ставни, но шум за
окном не уменьшился.
- Он думает отгородиться от нас. Не получится, Гилберт.
Мы не собираемся лезть в окно. Мы войдем через дверь, и тог-
да, видит Бог, ты получишь сполна. Слушай, он закрыл дверь.
Мистер Пинфолд и не думал закрывать дверь.
295

- Не очень большой смельчак, правда? Ишь, запирается.
Не хочется получить порку, правда? Но он ее получит.
- О да, он ее получит как пить дать.
Мистер Пинфолд решился.
Он надел халат, взял терновую трость и вышел из каюты.
Дверь на палубу была в глубине коридора. Голоса обоих ху-
лиганов сопровождали его на всем пути. Ему казалось, он
раскусил Фоскера. Озлобленный неудачник, хвастливый
спьяну, таких легко ставить на место. Он толкнул тяжелую
дверь и решительно вышел наружу. Во всю длину парохода
блестел под фонарями настил. Сверху раздался истериче-
ский хохот.
- Нет, нет, Гилберт, ты нас так не поймаешь. Возвращай-
ся в постельку, Гилберт. Мы сами явимся к тебе, когда будет
нужно. Получше запри дверь.
Мистер Пинфолд вернулся в каюту. Дверь не стал запи-
рать. Он сидел с тростью в руке и слушал. Молодые люди со-
вещались.
- Давай подождем, когда он уснет.
- И тогда вломимся.
- Непохоже, что он заснет.
- Пусть девчонки споют ему колыбельную. Давай, Марга-
рет, спой Гилберту песню.
- Вам не кажется, что вы безобразничаете? - У девушки
был чистый трезвый голос.
- Ничего подобного. Пошутить нельзя. Гилберт молодча-
га. Гилберт веселится с нами заодно. Когда он был в нашем
возрасте, он сам куролесил. Орал непристойные песни под
дверью мужского туалета. И под дверью декана скандалил,
почему его и поперли. Он обвинял декана в страшных мер
зостях. Большой был шутник.
- Ну, если вы уверены, что он не будет против...
Две девушки милейшим образом запели:
Уже при первой встрече,
Роскошнейшие плечи
Покрыв накидкой беличьей,
Меня сразила Мейбл.
Ухваткой бесшабашной...
296

Дальше песня - а мистер Пинфолд ее хорошо знал - пере-
ходила в прямую похабщину, но невозмутимые, искренние
девичьи голоса обезвреживали и смягчали слова; слова рея-
ли над морской гладью в невыразимом своем простодушии.
Кроме этой, девушки пели и другие песни. Они долго пели.
Песни перемежались с неурочным безобразием, но покоя
в душу мистера Пинфолда они не пролили. Без сна в глазу он
сидел с палкой против незваных гостей.
Вскоре к ним присоединился отец безымянного молодого
человека. Оказалось, это один из тех генералов.
- Марш в постель, - сказал он. - Вы чертовски всем на-
доели.
- Мы дразним Пинфолда. Он дрянь.
- Это не значит, что надо будить весь пароход.
- Он еврей.
- Правда? Ты уверен? Я не знал.
- Конечно, еврей. Он явился в Личпол в тысяча девятьсот
тридцать седьмом году с немецкими беженцами. Его тогда
звали Пайнфельд.
- Мы жаждем крови Пайнфельда, - сказал приятный го-
лос. - Мы хотим всыпать ему горячих.
- Не станете же вы возражать, сэр, - сказал Фоскер, - что-
бы мы всыпали ему горячих.
- А чем конкретно плох этот малый?
- У себя в укромной постели он держит дюжину туфель,
роскошно отполированных деревянным деревом.
- Он сидит за капитанским столом.
- Занял единственную ванную около нашей каюты. Я су-
нулся сегодня вечером, а стюард говорит: «Личная ванная
мистера Пинфолда».
- Мистера Пайнфельда.
- Я ненавижу его. Ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненави-
жу, - говорил Фоскер. - У меня свои счеты с ним за то, что
он сделал с Хиллом.
- Это фермер, который застрелился?
- Достойный старозаветный йомен. Вдруг является этот
жид пархатый и откупает у него землю. Хилл с семьей тру-
дился на ней веками, а их турнули. И тогда Хилл повесился.
~ Ну ладно, - сказал генерал. - Криками^го под окнами вы
ничего не добьетесь.
297

- А мы на этом не остановимся. Мы его так вздуем, что он
на всю жизнь запомнит.
- Это вы, конечно, можете.
- Предоставьте его нам.
- Безусловно, я тут не останусь. Не хватало быть свидете-
лем. Такой тип обязательно вчинит иск.
- Он не станет позориться. Представьте заголовки в газе-
тах: «Романиста отлупцевали на лайнере».
- А ему, я думаю, наплевать. Такие жить не могут без ре-
кламы. - Генерал сменил тон. - А вообще, - сказал он мечта-
тельно, - жаль, староват я для подмоги. Желаю вам удачи.
Всыпьте ему основательно. Только помните: если какие не-
приятности, я ничего не знаю.
Девушки пели, юноши пили. Скоро появилась молящая
мать. Жалостливым голосом она напомнила мистеру Пин-
фолду его англиканскую покойницу тетку.
- Не могу заснуть, - сказала она. - Я не могу заснуть, ког-
да ты в таком состоянии. Умоляю тебя, сын, иди в постель.
Мистер Фоскер, как же вы поощряете его на такие выходки?
Маргарет, дорогая, что ты делаешь здесь ночью? Отправляй-
ся в каюту, дитя, пожалуйста.
- Мы в шутку, мама.
- Я очень сомневаюсь, чтобы мистер Пинфолд восприни-
мал это как шутку.
- Я ненавижу его, - сказал сын.
- Ненавидишь? - переспросила мать. - Почему у молодых
столько ненависти?Что происходит в жизни. Мы не для того
тебя воспитывали, чтобы ты ненавидел. Почему ты ненави-
дишь мистера Пинфолда?
- У нас с Фоскером одна каюта на двоих. А эта скотина
пользуется отдельной.
- Он заплатил за нее, я думаю.
- Вот-вот. Деньгами, которые он отобрал у Хилла.
- Он безусловно обошелся скверно с Хиллом. Но ему не
писаны деревенские законы. Мы не встречались, хотя столь-
ко лет прожили рядом. Я думаю, он смотрит на всех нас не-
много сверху вниз. Мы ему неровня, умом и деньгами не бо-
гаты. Но это не причина, чтобы ненавидеть его.
На это сын разразился обличительной речью, в продол-
жении которой родители оставили его наедине с Фоскером.
298

Начиная свой балаган, парочка, пожалуй, даже потешалась.
Теперь их затопила ненависть, они пережевывали и разма-
зывали дикие беспорядочные обвинения, перемешанные
с непристойной бранью. Вновь и вновь повторялись глав-
ные пункты, особенно изгнание Хилла и ответственность
за его самоубийство. Выдвигались и новые обвинения. Ми-
стер Пинфолд, говорили они, допустил, чтобы мать умерла
в нужде. Он стыдился ее, потому что она была безграмотная
иммигрантка. Отказал в помощи, чурался ее, дал ей умереть
в одиночестве, всеми заброшенной, и не пришел на ее бед-
няцкие похороны. Мистер Пинфолд сачковал на войне. Она
была ему нужна только для того, чтобы изменить имя и вы-
давать себя дальше за англичанина, обзавестись друзьями, не
знавшими о его происхождении, пробраться в клуб Беллами.
Каким-то образом мистер Пинфолд был причастен к краже
лунного камня. Он выложил крупную сумму денег только
для того, чтобы сидеть за столом капитана. Мистер Пин-
фолд олицетворял упадок Англии - прежде всего сельской
Англии. В него перевоплотился (эту аналогию провел сам
мистер Пинфолд) новый человек Тюдоровской эпохи, разо-
ритель Церкви и крестьянства. Его религиозность - сплош-
ное надувательство, он напускает это на себя, чтоб сыскать
расположение аристократов. Мистер Пинфолд гомосексуа-
лист. Мистера Пинфолда следует обуздать и покарать.
Ночь тянулась, все нелепее становились обвинения, бес-
пощаднее угрозы. Подобно скачущим дикарям, молодые
люди приводили себя в кровожадное неистовство. Мистер
Пинфолд ожидал нападения и приготовился к нему. Он со-
ставил план баталии. Войти они могли только через дверь.
Каюта не из больших, но размахнуться тростью - можно. Он
выключил свет и встал под дверью.
После освещенного коридора молодые люди не увидят
в темноте, в каком углу его брать. Он обрушит первый удар
терновой тростью. Потом сменит оружие, возьмет ротанго-
вую. Второй молодец, безусловно, споткнется об упавшего
товарища. Тогда мистер Пинфолд включит свет и хорошень-
ко обработает его. Они слишком пьяные, чтобы представ-
лять опасность. Мистер Пинфолд был совершенно уверен
в исходе. Он спокойно ждал их.
Заклинания накалялись.
299

- Теперь пора. Ты готов, Фоскер?
- Готов.
- Тогда вперед.
- Ты первый, Фоскер.
Мистер Пинфолд приготовился. Хорошо, что первым он
оглушит именно Фоскера. Сполна получит свое подстрека-
тель. Должна быть на свете справедливость.
Потом пыл угас.
- Не могу войти, - сказал Фоскер. - Этот гад запер дверь.
Мистер Пинфолд не запирал дверь. Больше того, Фоскер
даже не пытался ее открыть. Ручка пребывала в покое. Фо-
скер испугался.
- Заходи. Чего ты ждешь?
- Я говорю тебе, он закрылся.
- Значит, шабаш.
В полном удручении они вернулись на палубу.
- Мы должны добраться до него. Мы должны сегодня же
добраться до него, - сказал другой, не Фоскер, но воодушевле-
ние оставило его, и он добавил: - Что-то мне ужасно плохо.
- Давай отложим до завтрашнего вечера.
- Я жутко себя чувствую. О-ой!
Рвотный рев сменился хныканьем.
Этот жалобный звук, похоже, ненадолго стихал на «Кали-
бане»; словно не отзвучали всхлипы изувеченного матроса,
забитого насмерть стюарда.
С утешениями явилась мать:
- Я не ложилась, дорогой. Я не могу тебя оставить так.
Я ждала и молилась. Ты готов сейчас идти?
- Да, мама. Я готов.
- Я так тебя люблю. Любовь всегда страдание.
Настала тишина. Мистер Пинфолд отложил в сторону
оружие и раздвинул ставни. Рассвело. Остынув, он лежал
с открытыми глазами и спокойно обдумывал события ночи.
Погребения не было. Это вроде бы ясно. Вообще же под
давлением только что прозвучавших оскорбительных на-
падок весь эпизод с капитаном Стирфортом, Гонерильей
и забитым стюардом отступил на второй план. Дисциплини-
рованный, пытливый ум мистера Пинфолда стал ворошить
груду предъявленных ему обвинений.
300

Одни были полная чушь - что он еврей и гомосексуалист,
украл лунный камень и оставил мать умирать в нищете. Дру-
гие грешили против логики. Если, к примеру, он новоис-
печенный иммигрант, то как он мог безобразничать на по-
следнем курсе в Оксфорде; если он так желает укорениться
в провинции, то зачем ему пренебрегать соседями. В пьяном
раже юнцы несли все, что придет в голову, но из этой гали-
матьи вытекали бесспорные вещи: что в целом его не любят
на борту «Калибана», что по крайней мере двое попутчиков
пылают слепой ненавистью к нему и что они каким-то об-
разом заочно знакомы с ним. Иначе откуда они могли знать
даже в перевранном виде о тяжбе его жены с Хиллом (ко-
торый, кстати, был жив-здоров и процветал, по последним
сведениям Пинфолда)? Значит, они все из одного края. Не
исключено, что Хилл, похвалявшийся хитроумием в своем
кругу, и за его пределами распространял историю о своем
изгнании. Если в округе ведутся такие разговоры, то мистер
Пинфолд восстановит истину. Следует также подумать об
удобствах дальнейшего путешествия. Для работы мистеру
Пинфолду требовалось душевное спокойствие. Эти юные
паршивцы способны, напившись, устраивать под дверью
его каюты кошачьи концерты, а там, глядишь, поднимут
на него руку. Он попадет в унизительное положение с воз-
можным плачевным результатом. Мир кишит журналиста-
ми. Он вообразил, как его жена читает в утренней газете
телеграмму из Адена или Порт-Судана, расписывающую
этот скандал. Что-то нужно делать. Он мог поставить вопрос
перед капитаном, правомочным блюстителем закона на ко-
рабле. Однако эта мысль тут же вывела из забвения вопрос
о собственной виновности капитана. Мистер Пинфолд на-
меревался сдать капитана властям при первой же возможно-
сти. Этому злодею будет только на руку, если единственный
свидетель окажется замешанным в скандале или принужден
будет прикусить язык. Вызревало новое подозрение. За обе-
дом мистер Пинфолд неосторожно показал свою осведом-
ленность. И так ли неправдоподобно, что инициатором
этой вылазки был капитан Стирфорт? Где могли набраться
молодые люди, если бар уже был закрыт? Только в каюте ка-
питана.
301

Мистер Пинфолд начал бриться. Это прозаическое за-
нятие вернуло его мысли в строгое русло. Вина капитана не
доказана. Не надо разбрасываться. Сначала надо справиться
с этими молодцами. Он внимательно просмотрел список пас-
сажиров. Фоскера там не было. Из страха перед журналиста-
ми мистер Пинфолд и сам плавал в Америку инкогнито. Но
едва ли, думается, у Фоскера были такие же мотивы. Уж ско-
рее его разыскивает полиция. Его товарищ как будто из при-
личных; найти четверых людей с одной фамилией будет не-
трудно. Однако такой семьи, в которой были бы отец, мать,
сын и дочь, в списке не обнаруживалось. Мистер Пинфолд
во второй раз намылил лицо. Он был озадачен. Невероятно,
чтобы такая большая группа лиц заявилась на корабль в по-
следнюю минуту и поэтому не попала в списки. По ним не
скажешь, что они способны на стремительные рывки за гра-
ницу. Во всяком случае такие люди путешествуют сейчас са-
молетами. И еще этот спутник-генерал с ними. Мистер Пин-
фолд смотрел на свое озадаченное, в мыльной пене лицо.
Потом он увидел свет. Отчим, вот оно что. У него и у матери
будет одна фамилия, у детей другая. Мистер Пинфолд будет
начеку. Их нетрудно опознать. Мистер Пинфолд сосредото-
ченно оделся. В это утро он выбрал бригадный галстук и кеп-
ку в тон своему твидовому костюму. Он прошел на палубу, где
хозяйничали матросы со швабрами. Они уже смыли все сле-
ды ночного бесчинства. Он поднялся на верхнюю прогулоч-
ную палубу. Утро стояло такое, что в другое время он бы лико-
вал. Даже сейчас, имея множество поводов для беспокойства
и тревоги, он чувствовал приятное возбуждение. Стоя в оди-
ночестве, он дышал полной грудью и старался забыть о всех
неприятностях. Совсем рядом заговорила Маргарет:
- Смотри, он вышел из каюты. Правда, он сегодня шикар-
ный? Сейчас самое время подложить наши подарки. Так все
же лучше, чем передавать через стюарда. Сами справимся.
- Ты думаешь, они ему понравятся? - сказала другая де-
вушка.
- Должны. Мы так старались. Лучше здесь не найти.
- Но, Мег, он такой важный.
- Так именно потому, что он важный, они и понравятся.
Важным людям нравятся безделушки. Он должен получить
302

наши подарки сегодня утром. Это докажет ему, что к глупо-
стям, которые творили мальчики ночью, мы непричастны.
А если и причастны, то по-другому. Он поймет, что нами дви-
гало только желание развлечь его - и любовь.
- А вдруг он войдет и застанет нас?
- Ты будешь стоять на стреме. Если он тронется с места -
пой.
- «Уже при первой встрече»?
- Конечно. Нашу песню.
Мистера Пинфолда подмывало устроить засаду на Марга-
рет. Его тешила нечастая в последние годы простая мужская
радость - выглядеть привлекательным, и очень хотелось
увидеть эту сладкоголосую девушку. Но она непременно вы-
ведет его на брата и Фоскера, а это нечестно, и он сдержал-
ся. Что бы они собой ни представляли, эти подарки были
равносильны белому флагу. Он не мог извлекать выгоду из
девичьего великодушия.
Вскоре Маргарет присоединилась к своей подруге:
- Он стоит на том же самом месте.
- Да, он не сходил с него.
- Как ты считаешь, о чем он думает?
- О наших скверных мальчишках, я полагаю.
- Ты думаешь, он очень расстроен?
- Он смелый человек.
- Часто смелые люди самые ранимые.
- Все будет хорошо, когда он вернется к себе в каюту и най-
дет наши подарки.
С час времени мистер Пинфолд гулял по палубам. Пасса-
жиров вокруг не было.
Когда гонг позвал к завтраку, мистер Пинфолд спустился
вниз. Он заглянул к себе в каюту посмотреть, что принесла
Маргарет. Обнаружил он только чашку простывшего чая,
принесенного стюардом. Кровать была убрана. В каюте
были чистота и порядок. Подарков не было.
Когда он выходил, навстречу ему попался его стюард.
- Послушайте, у меня в каюте ничего не оставляла моло-
дая дама?
- Да, сэр. Сейчас завтрак, сэр.
303

- Нет, послушайте, мне кажется, час назад у меня в каюте
что-то оставляли.
- Да, сэр, только что был гонг на завтрак.
- Ой, - сказала Маргарет, - он не нашел.
- Пусть ищет,
- Ищи, Гилберт, ищи.
Он обыскал маленький гардероб. Он заглянул под кро-
вать. Он открыл шкафчик под умывальной раковиной. Все
было зря.
- Все зря, - сказала Маргарет. - Он не может найти. Он
ничего не может найти, - сказала она с чуть слышным от-
чаянием в голосе. - Дурачина несчастный, ничего не может
найти.
Он пошел на завтрак и был первым в кают-компании. Ми-
стер Пинфолд проголодался. Он заказал кофе, рыбу, яйца,
фрукты. Он уже готов был приступить, когда стоявшая пе-
ред ним маленькая лампа под розовым абажуром, свистнув,
заработала как радиопередатчик. Вчерашние бедокуры про-
снулись и вышли в эфир, нисколько не утратив живости по-
сле ночных излишеств.
- Ого-го-го, чу-чу, чуй его, чуй, - кричали они. - Трави,
улю-лю.
- Боюсь, Фоскер не очень силен в охотничьем языке, -
сказал генерал.
- Чу-чу-чу. Вылезай, Пайнфельд. Мы знаем, где ты. Мы
тебя достали. - Щелкнул хлыст. - Эй (это Фоскер), поосто-
рожнее с хлыстом.
- Беги, Пайнфельд, беги. Мы тебя видим. Ты у нас на
мушке.
В это время стоявший сбоку стюард клал ему треску. Он
словно не слышал несущихся из лампы воплей; для него они,
вероятно, были заодно с бессмысленным набором ножей
и вилок и переизбытком несъедобной еды; неотъемлемая
часть того винегрета, каким является западный образ жиз-
ни - инородный ему и достаточно противный.
Мистер Пинфолд флегматично ел. Молодые люди свежи-
ми утренними голосами возобновили обличительство, по-
вторяя вчерашние подтасованные обвинения. Вперемешку
с ними звучали призывы: «Выходи поговорить, Гилберт. Ты
304

боишься, Пайнфельд. Нужно поговорить, Пайнфельд. Ты
прячешься, да? Ты боишься выйти и поговорить».
Заговорила Маргарет:
- Ах, Пинфолд, что они с вами делают. Где вы? Дайте най-
ти вас. Приходите ко мне. Я спрячу вас. Вы не нашли наши
подарки, и теперь они вас снова травят. Позвольте мне поза-
ботиться о вас, Гилберт. Это я, Мими. Вы не доверяете мне?
Мистер Пинфолд склонился над яичницей. Заказывая ее,
он не подумал, что яйца будут несвежими. Теперь он кивком
подозвал стюарда и распорядился убрать.
- Объявляешь голодовку, Гилберт? Испугался? Кусок в гор-
ло не лезет? Бедный Гилберт так сдрейфил, что не может
есть. - Они стали учить его, где встретиться. - Палуба «Д».
Свернешь направо, понял? Там шкафчики. У следующей пе-
регородки. Мы тебя ждем. Приходи, будем кончать с этим.
Когда-то надо встретиться. Ты в наших руках, Гилберт. Ты
в наших руках. Деваться тебе некуда. Лучше давай кончать.
У мистера Пинфолда лопнуло терпение. Эту чушь надо
прекратить. Тревожа смутные воспоминания о работе свя-
зистов, он потянул к себе лампу и отчеканил:
- Пинфолд хулиганам. Встреча в главном холле в девять
тридцать. Связь кончаю.
Двигать этот светильник не полагалось. Когда он потянул
его на себя, свет погас. Из патрона выпала лампа, и голоса
как отрезало. В эту минуту к столу подошел Главер:
- Приветствую. Что, свет испортился?
- Я хотел переставить.
- Надеюсь, вы лучше спали эту ночь.
- Как сурок.
- Вас больше не беспокоили, надеюсь?
Мистер Пинфолд задумался, надо ли посвящать Главера
в свои секреты, и категорически решил: не стоит.
- Нет, нет, - сказал он и заказал холодной ветчины.
Кают-компания заполнилась. Мистер Пинфолд со всеми
перездоровался. Он отправился на палубу, держался насто-
роже, надеясь обнаружить преследователей, рассчитывая,
что Маргарет каким-то образом объявится ему. Но хулига-
нов нигде не было. Прошли с полдюжины цветущих дев,
кто в брюках и в пальто с капюшоном, кто в твидовых юб-
305

ках и свитерах; и какая-нибудь могла быть Маргарет, но зна-
ка ему не последовало. В половине десятого он сел в кресло
в углу холла и стал ждать. Терновой трости при нем не было;
а ведь вполне возможная вещь, что науськавшиеся юнцы мо-
гут прибегнуть к насилию прямо здесь, среди бела дня.
Он стал репетировать предстоящий разговор. Он судья.
Он вызвал этих людей пред свои очи. Единственно правиль-
ной, подумал он, будет атмосфера полковой канцелярии. Он
командир части, разбирающий виновных в дебоше. Его ка-
рательные возможности ограничены. Он строго выговорит
им, пригрозит гражданским наказанием.
Он напомнит им, что на «Калибане», как и на суше, для них
писаны британские законы; что диффамация и физическое
насилие суть тяжкие преступления, способные испортить
их будущее. Он спустит на них все законы. Он холодно рас-
толкует им, что ему абсолютно безразлично их доброе или
плохое мнение о нем; что их дружеское или враждебное от-
ношение оскорбительно для него в равной степени. Он так-
же выслушает, что им будет сказать в свое оправдание. Хо-
роший командир знает, сколько бед могут натворить люди,
если они будут растравлять мнимую обиду. Эти нарушители
очевидным образом страдали от множества заблуждений
на его счет. Так пусть они облегчат себе душу, пусть узнают
правду и замолкнут на все оставшееся время пути. Больше
того, если эти заблуждения питались слухами, ходившими
в окружении мистера Пинфолда, а так оно, видимо, и было,
то он должен напрямую выведать их и обезвредить.
Гостиная оставалась в его полном распоряжении. Осталь-
ные пассажиры сидели рядком на палубе в креслах, укутав
ноги пледами. Тишину нарушал лишь немолкнущий рокот
судовых машин. Часы над оркестровой эстрадой показывали
без четверти десять. Мистер Пинфолд решил дать им време-
ни до десяти; потом он пойдет в радиорубку и известит жену
о своем выздоровлении. Идти на поводу у этих безобразни-
ков ниже его достоинства.
А в тех, похоже, заговорила собственная гордость. За гу-
лом он скоро расслышал их разговор о себе. Голоса шли из-
за обшивки в районе его головы. Они, оказывается, во всю
действуют, эти сохранившиеся с войны радиоточки. В его
306

каюте, в кают-компании, а теперь вот и здесь. Нужно самым
тщательным образом проверить всю проводку на корабле,
подумал мистер Пинфолд; так ведь недолго и до беды.
- Мы потолкуем с Пайнфельдом, когда нам это будет удоб-
но, и ни минутой раньше.
- А кто будет толковать?
- Я, конечно.
- Ты знаешь, что ему сказать?
- Конечно.
- А зачем мне тогда идти?
- Ты можешь понадобиться как свидетель.
- Хорошо, тогда пошли. Пойдем сейчас же.
- Когда это будет удобно мне, Фоскер, не раньше.
- Чего ты ждешь?
- Чтобы он побольше струхнул. Помнишь, как мы в шко-
ле тянули с обломом, чтобы потом вложить от души? Пусть
Пайнфельд ждет, когда мы ему обломим.
- Он напуган до смерти.
- Он от страха наложил в штаны.
В десять мистер Пинфолд достал часы, сверил их с часа-
ми над эстрадой и встал. «Он уходит». «Он сбегает». «Ис-
пугался», - слабо слышалось из мореной дубовой обшивки.
Мистер Пинфолд поднялся в радиорубку, сочинил и отдал
радисту текст: «Пинфолд. Личпол. Окончательно здоров. С любо-
вью, Гилберт».
- Не очень краткий адрес? - спросил служащий.
- Нет. Почтовое отделение Личпол одно на всю страну.
Он прошелся по палубам, убедился в ненужности терно-
вой трости, вернулся к себе в каюту, где громогласно распо-
ряжалось Би-би-си.
- В студии Джимми Ланс, хорошо знакомый всем слуша-
телям, и мисс Джун Камберли, слушателям еще не знакомая.
Джимми намерен представить нам свою, можно сказать,
уникальную коллекцию. Он сохранил все когда-либо полу-
ченные им письма. Это так, Джимми?
- Да, кроме писем от фининспектора.
- Ха, ха.
- Ха, ха.
Шквал безудержного смеха из зала.
307

- Да, подобная переписка нам всем тоже не по вкусу. Ха,
ха. Сдается мне, в свое время вы получали письма от многих
знаменитостей.
- И от серых личностей тоже.
- Ха, ха.
- Ха, ха, ха.
- Итак, Джун будет наугад брать письма из вашей папки
и зачитывать их. Вы готовы, Джун? Отлично. Первое пись-
мо от...
Мистер Пинфолд знал Джун Камберли, и она ему нрави-
лась. Вполне приличная девушка, умница, со смешинкой
в глазах; Джеймс Ланс потянул ее за собой в богему. Сейчас
она говорила не совсем своим голосом. Искаженный техни-
кой, ее голос звучал почти как голос Гонерильи.
- От Гилберта Пинфолда, - сказала она.
- Он кто у вас будет, Джимми? Знаменитость или серая
личность?
- Знаменитость.
- Вот как? - сказала Джун. - По-моему, жутко серый недо-
росток.
- Итак, что имеет сказать серый недоросток?
- Так плохо написано, что я не могу прочесть.
Небывалое оживление в зале.
- Пошли дальше.
- Кто на этот раз?
- Ого! Это уже чересчур. Опять Гилберт Пинфолд.
- Ха, ха, ха, ха, ха.
Мистер Пинфолд ушел из каюты, швырком двери прекра-
тив этот жалкий балаган. Джеймс, как ему было известно,
много работал на радио. Поэт, артистическая натура, он со-
блазнился популярностью; но сегодня даже он хватил через
край. И что происходит с Джун? Она что, потеряла всякое
представление о приличиях?
Мистер Пинфолд ходил по палубам. Его все еще тревожил
нерешенный вопрос с хулиганами. Что-то надо будет пред-
принять. Зато он успокоился насчет капитана Стирфорта.
Как скоро стало ясно, что большинство звуков в его каюте
исходит от Би-би-си, родилась уверенность, что слышанное
им было фрагментом пьесы. Сходство голосов Джун и Гоне-
308

рильи, похоже, подтверждало это. Он был ослом, записав
капитана Стирфорта в убийцы. Это отчасти результат по-
мрачения рассудка после пилюль доктора Дрейка. И раз ка-
питан Стирфорт невиновен, то можно надеяться, даже рас-
считывать на него в борьбе с врагами.
Успокоившись на этот счет, мистер Пинфолд вернулся на
свой пост подслушивания в углу гостиной. В эфире совеща-
лись папа с сыном.
- Фоскер напился.
- Понятно. Я всегда был невысокого мнения о нем.
- Я с ним больше не связываюсь в этом деле.
- Мудро. Но теперь тебе придется справляться самому. За
вчерашнее тебя не приходится хвалить. Я не особо возражаю,
чтобы ты отделал этого малого, если он того заслуживает. Во
всяком случае, ты ему угрожал и с этим надо что-то делать.
Дело нельзя бросать. Но браться за него надо по-умному. Ты
даже не представляешь себе, какое это опасное дело.
- Опасное? Эта трусливая замухрышка, эта большевист-
ская задница...
- Все это так. Я понимаю твои чувства. Но я повидал
жизнь, не в пример тебе. И будет правильно, если я тебя
немного предостерегу. Для начала, Пинфолд - совершенно
беспринципный человек. У него нет джентльменских поня-
тий. Он вполне способен потянуть тебя в суд. У тебя есть чем
подтвердить обвинения?
- Они справедливы, это все знают.
- Может быть. Но в глазах суда, в глазах правосудия они ни-
чего не значат, если ты не можешь их доказать. У тебя долж-
ны быть такие сильные доказательства, чтобы у Пинфолда
и в мыслях не было возбуждать против тебя дело. И пока что
у тебя нет доказательств. Дальше: Пинфолд чудовищно бо-
гат. Скажу только, что у него контрольный пакет акций вот
этой судоходной линии. Долгоносых курчавых господ не
прижмешь налогами, как нас, бедных христиан. Пинфолд
рассовал деньги в полдюжины других стран. У него везде
друзья.
-Друзья?
- Ну, не в нашем понимании этого слова, конечно. У него
влияние - среди политиков, в полиции. Ты мало чего пови-
309

дал в жизни, сынок. Ты не представляешь, как развернулись
в наше время разные Пинфолды. Он нравится женщинам -
как все гомосексуалисты. Маргарет определенно увлеклась
им. Даже твоей матери он не совсем противен. Нужно дей-
ствовать осторожно. Надо настраивать против него людей.
Я отошлю несколько радиограмм. У меня есть пара-тройка
знакомых, которые, надеюсь, снабдят нас некоторыми фак-
тами. Нам нужны факты о Пинфолде. Чтобы комар носа не
подточил. А пока затаись.
- То есть и по шее ему дать нельзя?
- Этого я не говорил. Если ты встретишь его одного, мо-
жешь дать ему пощечину. Я знаю, как бы я действовал в тво-
ем возрасте. Но я стар, умудрен, и мой тебе совет - затаись.
А через день-два мы сможем кое-чем удивить нашего знаме-
нитого спутника...
Когда склянки пробили полдень, мистер Пинфолд про-
шел на корму и заказал себе коктейль. У тотализатора царило
обычное оживление. Он бросил взгляд на карту с флажком.
«Калибан» огибал мыс Сент-Винсент и приближался к Ги-
бралтару. Этой ночью пароход войдет через пролив в Сре-
диземное море. На ленч он отправился, преисполнившись
оптимизма. Хулиганы перессорились, их ярость унялась. Сре-
диземное море встречало мистера Пинфолда ласково. В этих
благословенных водах он забудет про все свои тревоги.
В кают-компании, заметил он, столовавшийся отдельно
смуглый человек пересел теперь за стол к миссис Коксон
и миссис Бенсон. Странным образом он увидел в этом также
добрый знак.
5. Международный инцидент
О международном кризисе, назревшем за время его болез-
ни, мистер Пинфолд узнал из беседы двух генералов, пере-
хваченной им в каюте после ленча. На это и намека не было
в газетах, которые он вяло листал перед отплытием; а если
что и было, то в своем смутном состоянии он не придал это-
му значения. Оказалось, во всю полыхает спор об обладании
310

Гибралтаром. Несколько дней назад испанцы официально,
категорически предъявили притязания на крепость и те-
перь использовали свое очень сомнительное право останав-
ливать и обыскивать пароходы, проходящие через пролив,
который им угодно было объявить своими территориальны-
ми водами. Во время ленча «Калибан» застопорил машину,
и на борт поднялись испанские чиновники. Они потребова-
ли, чтобы пароход зашел в Альхесирас для досмотра.
Генералы пылали гневом на генерала Франко и честили
его «доморощенным диктатором», «мелкотравчатым Гитле-
ром», «испашкой», «куклой в поповских руках» и другими
такими же оскорбительными кличками. Они презрительно
отзывались и о британском правительстве, готовом, по их
мнению, лизать ему пятки.
- Это не что иное, как блокада. Если бы я был капитаном,
я бы их взял на пушку. Шел бы на всех парах, а они пусть
вслед стреляют, черт бы их побрал.
- Это называется: боевые действия.
- Им же хуже. Не так уж низко мы пали, что не можем
вздуть испанцев.
- Это все ООН мутит воду.
- И американцы.
- Во всяком случае, русские на сей раз ни при чем.
- Теперь НАТО крышка.
- Скатертью дорога.
- Капитан, я полагаю, должен выполнять приказы метро-
полии.
- В этом-то и заковыка. Он не может получить никаких
приказов.
К этому времени капитан Стирфорт полностью восстано-
вился в доверии у мистера Пинфолда. Простой солдат, пред-
ставлялось ему, вынужденный принимать важные решения,
и не только ради спасения своего собственного корабля,
а ради поддержания мира во всем мире. Весь этот долго тя-
нувшийся день мистер Пинфолд был свидетелем отчаянных
попыток телеграфистов связаться с пароходной компанией,
с Министерством иностранных дел, с губернатором Гибрал-
тара, с Средиземноморским флотом. Все было напрасно. Ка-
питан Стирфорт в полном одиночестве олицетворял между-
311

народную справедливость и британское влияние. Мистер
Пинфолд думал о «войне за ухо Дженкинса», о рядовом пол-
ка Бафс1. Волею судьбы просто хороший человек капитан
Стир-форт обрел значительность, с которой решительно
не знал, что делать. Мистер Пинфолд желал стоять рядом
с ним на мостике, побуждать его к неповиновению, вести
корабль под залпами испанских пушек в широкое свободное
море, где стяжали славу исторические и легендарные герои
седой древности.
Поскольку перед общей опасностью отступают все раз-
ногласия, мистер Пинфолд забыл думать о враждебном от-
ношении к нему молодых хулиганов. Все находившиеся на
борту «Калибана» были теперь соратниками в борьбе с чу-
жеземной агрессией.
Испанские чиновники держали себя достаточно вежливо.
Мистер Пинфолд слышал, о чем они говорили в капитанской
каюте. На прекрасном английском языке они объяснили, что
лично им глубоко противны приказы, которые они должны
выполнять. Это вопрос политики, сказали они. Безусловно,
проблема будет удовлетворительно решена на высокопостав-
ленной встрече. Пока же им остается только подчиняться.
Условием беспрепятственного, немедленного прохождения
«Калибана» они выставили согласие Лондона на совершенно
чудовищную контрибуцию. Назывался и срок. Если к полуно-
чи не будет достигнуто удовлетворительного соглашения, то
«Калибана» отведут под конвоем в Альхесирас.
- Пираты, - сказал капитан Стирфорт, - шантажисты.
- Мы не можем позволить таких выражений по адресу гла-
вы государства.
- Тогда можете выметаться с моего мостика, - сказал ка-
питан.
Они удалились, но эта ссора ничего не решила, они оста-
лись на борту, а сам корабль лежал в дрейфе.
1 В 1731 году возвращавшееся из Вест-Индии британское судно было
захвачено испанцами, капитану Дженкинсу отрезали ухо. Позже высу-
шенное ухо было предъявлено парламенту и на фоне обострившихся
отношений послужило поводом к началу англо-испанской войны 1739
года, переросшей в Войну за австрийское наследство (1740-1748). Ге-
рой поэмы Ф. X. Дойла (1810-1888) «Рядовой полка Бафс» - олицетво-
рение долга.
312

Ближе к вечеру мистер Пинфолд вышел на палубу. Не
было видно ни суши, ни испанского корабля, который до-
ставил чиновников и скорее всего стал на якорь где-то за ли-
нией горизонта. Мистер Пинфолд склонился над поручнем
и заглянул в струящиеся воды. За кормой застыло солнце,
низко повиснув над морем. Если бы он не знал всей правды,
он бы так и считал, что они все еще плывут вперед, настоль-
ко быстрым и упругим было течение. Он вспомнил бог весть
какой давности урок, на котором узнал, что через Суэцкий
канал Индийский океан переливается в Атлантический. Он
задумался о колоссальных водных массах, питающих Среди-
земное море: ледяные потоки из Черного моря, омывавшие
Константинополь и Трою; легендарные Нил, Евфрат, Дунай,
Рона. Этот слитный поток накатывал на нос корабля и отка-
тывал пенной волной.
Пассажиры, казалось, даже не подозревали о нависшей
над кораблем опасности. Освеженные послеобеденным
сном, они предавались в креслах обычным занятиям: чита-
ли, разговаривали. Та же маленькая группа толклась на спор-
тивной палубе. Мистер Пинфолд встретил Главера.
- Вы не видели, как на борт взошли испанцы? - спросил он.
- Испанцы? Взошли на борт? Каким образом? Когда?
- Ожидаются большие неприятности.
- Простите, ради бога. Я совершенно не понимаю, о чем
вы говорите.
- Поймете, - сказал мистер Пинфолд. - И боюсь, доволь-
но скоро поймете.
Главер вгляделся в него с почти обычным в последнее
время при разговорах с мистером Пинфолдом озабоченно-
озадаченным выражением:
- Насколько я знаю, никаких испанцев на борту корабля
нет.
Мистер Пинфолд не считал себя обязанным сеять панику
и уныние, а также раскрывать свой уникальный источник
информации. Капитан явно желал, чтобы тайна сохраня-
лась как можно дольше.
- Смею думать, я ошибся, - лояльно сказал мистер Пин-
фолд.
- Здесь только бирманцы и норвежская пара за нашим
столом. Других иностранцев я не видел.
313

- Очевидно, недоразумение.
Главер отправился на пятачок на носу, где он размахивал
своей клюшкой. Мистер Пинфолд вернулся на свой пункт
перехвата в углу гостиной, но услышал только стук морзян-
ки, взывавшей о помощи. Один из телеграфистов сказал:
- Нет приема. Я не думаю, что наши сигналы доходят.
- Значит, та самая новинка, - сказал его приятель. - Я слы-
шал, научились создавать радиомолчание. Раньше не пробо-
вали, насколько я знаю. В войну не успели создать. Обе сто-
роны работали над системой, но в сорок пятом году она еще
была в стадии опытной разработки.
- Действует сильнее, чем глушение.
- Совсем другой принцип. Пока они работают в коротком
диапазоне. Через год-два смогут отключать целые страны.
- Чем мы тогда с тобой будем заниматься?
- Ну, кто-нибудь придумает контрсистему. Сейчас, во вся-
ком случае, нам не остается ничего другого, как продолжать.
Стук ключа возобновился. Мистер Пинфолд прошел в бар
и заказал себе стакан джина с сангастурой1. С палубы вошел
стюард-англичанин с подносом в руке и подошел к стойке.
- Эти испанские уроды просят виски, - сказал он.
- Я не буду их обслуживать, - сказал человек, распоряжав-
шийся бутылками.
- Приказ капитана, - сказал стюард.
- Что это нашло на старика? Вроде бы ему не по вкусу та-
кие пилюли.
- У него есть план. Положись на этого человека. Давай че-
тыре раза виски, чтоб им подавиться.
Мистер Пинфолд допил и вернулся на свой пункт пере-
хвата. Очень хотелось узнать, в чем состоял капитанский
план. Едва он уселся в кресло и наставил ухо в обшивку, как
включился голос капитана. Тот был в своей каюте и обра-
щался к помощникам.
- ...оставляя в стороне международное право и обычаи, -
говорил он, - есть особое обстоятельство, по которому нель-
зя допустить, чтобы корабль обыскивали. Все вы знаете, что
на борту есть лишний человек. Это не пассажир. И не член
экипажа. Его нет ни в каких списках. У него нет ни билета,
1 Горькая настойка.
314

ни документов. Я даже не знаю его имени. Вы обратили вни-
мание: в кают-компании он сидит за отдельным столиком.
Мне одно только про него и сказали, что правительство Его
Величества чрезвычайно им дорожит. Он выполняет осо-
бое задание. Поэтому он плывет с нами, а не спецрейсом. За
ним, разумеется, и охотятся испанцы. Они просто втирают
нам очки насчет территориальных вод и права на досмотр
корабля. Мы должны проследить, чтобы этот человек до-
брался, куда ему нужно.
- Как вы собираетесь это сделать, кэп?
- Пока не знаю. Но есть одно соображение. Видимо, я до-
верюсь пассажирам. Не всем, конечно, и не до конца. Я хочу
отобрать с полдюжины людей по-надежнее и открыть им
глаза - приоткрыть их, скажем так. Я приватно попрошу зай-
ти их сюда после обеда. С их помощью план может осуще-
ствиться.
Генералы, получившие приглашение раньше других, не за-
блуждались насчет его приватного характера. Они как раз
обсуждали его, пока мистер Пинфолд одевался к обеду.
- Похоже на то, что он решил сражаться.
- Мы все сплотимся вокруг него.
- А бирманцы? На них можно положиться?
- Этот вопрос надо будет поднять вечером, когда соберем-
ся у капитана.
- Я бы не стал им доверять. Мокрые курицы.
- Норвежцы?
- Вроде бы вполне положительные люди, но дело касает-
ся только англичан.
- Да, на свой страх и риск действовать лучше, правда?
Мистеру Пинфолду даже в голову не пришло, что его мо-
гут не включить в капитанскую команду. Однако никакого
приглашения он не получил, хотя из разных мест на корабле
слышал доверительную информацию: «...капитан свидетель-
ствует вам свое почтение и будет признателен, если вы най-
дете для себя удобным зайти в его каюту на несколько минут
после обеда...»
За обедом капитан Стирфорт с замечательной выдерж-
кой скрывал свою озабоченность. Миссис Скарфилд прямо
спросила его: «Когда мы проходим пролив?» - и он бровью
не повел, отвечая: «Завтра утром».
315

- Наконец потеплеет?
- Не то время года, - бесстрастным голосом ответил он. -
Дождитесь Красного моря и уж тогда переходите на летнюю
форму одежды.
За время их краткого знакомства мистер Пинфолд успел
испытать к этому человеку резко противоположные чувства.
Он безусловно восхищался им, когда после обеда миссис
Скарфилд спросила: «Вы сыграете с нами один роббер?» -
а он ответил: «Увы, не сегодня. Есть кое-какие дела». И хотя
мистер Пинфолд тянул время, чтобы выйти вместе с капита-
ном и дать ему возможность пригласить его на совещание,
расстались они на лестнице, не обменявшись ни единым
словом. Мистер Пинфолд в некоторой растерянности по-
мешкал, а потом решил вернуться к себе в каюту. Крайне
важно, чтобы его можно было легко найти, когда возникнет
необходимость.
Вскоре выяснилось, что такой необходимости вообще не
было. Приглашенные своевременно собрались у капитана,
и тот для начала кратко обрисовал положение дел, уже из-
вестное мистеру Пинфолду. Он ничего не сказал о секрет-
ном агенте, он только объяснил, что не может добиться от
компании санкции на выплату нелепой контрибуции. В про-
тивном случае впредь до выяснения дела между Мадридом
и Лондоном испанцы предлагают ему зайти в Альхесирас.
Это, сказал он, означает предательство британского морско-
го флага. «Калибан» не покорится. Хрустко, горячо всплес-
нули сдержанные мужские хлопки. Капитан раскрыл свой
план. В полночь к их борту подойдет испанский корабль.
На него перейдут находящиеся у них чиновники и доложат,
какой ответ дан на их требования. Они предполагают взять
с собой арестованного капитана и группу заложников, а на
капитанский мостик поставить своего офицера и отвести
судно в испанский порт. Тогда-то в темноте на сходнях и за-
явит о себе сопротивление. Англичане сомнут испанцев, от-
теснят на их корабль, - и только к лучшему, если один-другой
отправятся кормить рыб, - а «Калибан» на всех парах устре-
мится вперед.
- Не думаю, что они откроют огонь, когда дойдет до дела.
Пушки у них во всяком случае плохонькие, слабые, и я счи-
таю, мы должны рискнуть. Все со мной согласны?
316

- Согласны, согласны, согласны.
- Я знал, что могу положиться на вас, - сказал капитан. -
Вы тут все понюхали пороху. Горжусь иметь вас под своей
командой. А мокрых куриц мы запрем в каютах.
- Что относительно Пинфолда? - спросил один из генера-
лов. - Его не должно быть с нами?
- Капитану Пинфолду отведена своя роль. Сейчас я не
вижу необходимости углубляться в это.
- Он уже получил распоряжения?
- Пока нет, - сказал капитан Стирфорт. - У нас есть не-
сколько часов в запасе. Я бы советовал, господа, погулять
по кораблю, как обычно, пораньше разойтись по каютам
и встретиться здесь в одиннадцать сорок пять. Полночь -
час «Ч». Если можно, задержитесь, генерал, еще на несколь-
ко минут. Всего доброго, господа. - Совещание кончилось.
С капитаном остались генерал и старшие офицеры.
- Ну, - сказал капитан Стирфорт, - как оно прозвучало?
- По-моему, не ахти, - сказал первый помощник.
- Я так понимаю, - сказал генерал, - что все, что мы тут
слышали, это просто план прикрытия.
- Именно так. Смешно было думать провести такого
старого служаку. Сожалею, что не могу вполне довериться
вашим товарищам. В целях безопасности я должен свести
число посвященных к минимуму. Комитет, который только
что разошелся, своими отвлекающими действиями поможет
нам выполнить основную задачу операции, а именно: не до-
пустить, чтобы известное лицо попало в руки врага.
- Пинфолд?
- Нет-нет, как раз наоборот. Капитаном Пинфолдом, бо-
юсь, придется пожертвовать. Испанцы не дадут нам прой-
ти, пока не будут уверены, что получили нужного человека.
Мне нелегко далось это решение. Я отвечаю за безопасность
всех пассажиров. Но в такое время, как сейчас, нужно идти
на жертвы. План вкратце таков. Капитану Пинфолду пред-
стоит сыграть роль агента. Ему будут даны соответствующие
документы. Испанцы заберут его к себе на борт, а мы благо-
получно проследуем дальше.
Это заявление было встречено раздумчивым молчанием.
Наконец старший помощник сказал:
- Дело может выгореть.
317

- Должно выгореть.
- А что с ним будет, как вы полагаете?
- Не могу знать. Полагаю, он будет содержаться под стра-
жей, пока они будут разбираться, что к чему. Ему, безусловно,
не дадут связаться с нашим посольством. Когда они поймут,
что вышла ошибка, - а это еще вопрос, поймут ли? - их поло-
жению не позавидуешь. Может, они его выпустят, а может,
удобнее будет от него избавиться.
- Понятно.
Стучавший в голове Пинфолда вопрос задал генерал.
- Почему Пинфолд? - спросил он.
- Выбор трудный, - сказал капитан Стирфорт, - и одно-
временно простой, тут попадание в самую точку. Ни на кого
другого они не клюнут. Он вылитый секретный агент и был
им в войну, я думаю. Человек он больной и проку с него ни-
какого. А главное, он католик. Это должно облегчить его по-
ложение в Испании.
- Ну да, - сказал генерал, - ну да. Но все-таки он играет
с огнем, если соглашается. На его месте я бы хорошенько по-
думал, прежде чем браться.
- А он ничего не знает.
- Как, черт возьми, не знает?
- В этом залог успеха. К тому же он может не согласиться.
Жена, скажет, дети. Кто бросит камень в человека, если ради
семейных обязанностей он спасует перед опасностью. Нет,
капитан Пинфолд должен оставаться в полном неведении.
Для этого и существует наш отвлекающий встречный план.
Устроим толчею на сходнях и выпихнем капитана Пинфол-
да на корвет. Вам, старший, надлежит вытащить его из каю-
ты и как-то подсунуть ему документы.
- Есть, сэр.
- Мой парень обсмеется, - сказал генерал. - Он с самого
начала имел против него зуб. Теперь он узнает, что Пинфолд
дезертировал к врагу.
Голоса стихли. Мистер Пинфолд долго сидел, объятый
ужасом и яростью. Когда он, наконец, взглянул на часы,
было почти половина десятого. Он снял вечерний костюм
и надел твидовый. Каким бы насилием ни ознаменовалась
ночь, одет он должен быть подобающим образом. Он поло-
жил в карман паспорт и туристические чеки. Потом, взяв
318

терновую трость, снова сел и, вспоминая армейские уроки,
стал терпеливо и удрученно взвешивать ситуацию. Он был
одинок, поддержки ждать неоткуда. Единственным его пре-
имуществом было то, что он знает, а они не знают, что он
знает их план действий. Опираясь на свой изрядный опыт
маломасштабных ночных операций, он исследовал капитан-
ский план и признал его никчемность. Потасовка в темноте
на сходнях могла кончиться чем угодно, но он был убежден,
что теперь, зная, чего остерегаться, он легко избежит, а то
и отразит любую попытку насильно водворить его на кор-
вет. Допустим, это им даже удастся и «Калибан» попытается
уйти - в этом случае, конечно, корвет откроет огонь и, ко-
нечно, либо потопит, либо выведет из строя судно задолго
до того, как испанцы начнут разбираться с поддельными до-
кументами, которые ему подсунут.
И тут мистер Пинфолд совестливо заколебался. Нельзя
сказать, чтобы он был так называемым филантропом, у него
начисто отсутствовало расхожее ныне «гражданское созна-
ние». Но помимо любви к семье и друзьям, он испытывал
глубокую приязнь ко всем, кто ему не досаждал. И он был
патриотом на старомодный лад. Эти чувства, случалось, пи-
тали наивысшее проявление верности и любви. Сейчас был
именно такой случай. Его располагали к себе и миссис Скар-
филд, и миссис Коксон, и миссис Бенсон, и Главер, и вообще
вся эта непритязательная публика, что чесала языком, вяза-
ла и дремала в креслах. К неузнанной, загадочной Маргарет
он чувствовал разнеженный интерес. Куда же это годится,
если из-за неумелости капитана Стирфорта они все найдут
смерть в морской пучине. О себе он не особенно тревожил-
ся, но он понимал, что его исчезновение и, возможно, по-
зор опечалят и жену, и детей. Невозможно допустить, чтобы
стольким людям этот олух поломал жизнь. И наконец эта
история с секретным агентом. Если он действительно ну-
жен стране до зарезу, его надо защищать. Мистер Пинфолд
чувствовал себя лично ответственным за его безопасность.
Его обрекли в жертву, этого жребия уже не переменить. Но
он принесет себя в жертву как герой, увенчанный лаврами.
Пропадать дуриком он не желал.
Составить точный план действий не представлялось воз-
можным. Будет действовать по обстановке. Но цель уясни-
319

лась. Раз это нужно, он готов выступить в роли агента. Но
пусть знают капитан Стирфорт и иже с ним, что он идет на
это добровольно, как благородный человек, и пусть миссис
Пинфолд будет представлен подробный отчет о случившем-
ся. На этих условиях он готов стать арестантом.
Пока он размышлял обо всем этом, он почти не вслуши-
вался в доходившие голоса. Он сидел и ждал.
Без четверти двенадцать с мостика что-то крикнули.
И тотчас «Калибан» загалдел множеством голосов. Пора,
решил мистер Пинфолд. Он должен изложить свои условия
капитану до того, как испанцы поднимутся на борт. Сжимая
трость, он вышел из каюты.
Связь сразу прервалась. Освещенный коридор был пуст
и безмолвен. Он поспешил к трапу и поднялся наверх. Там
тоже никого. Никакого судна рядом и вообще в пределах ви-
димости; ни лучика света на темном горизонте, полная ти-
шина на мостике; только накатывают и расшибаются о борт
волны и дует пронзительный морской ветер. Мистер Пин-
фолд не знал, что и подумать, среди мира и тишины он был
единственный возмутитель спокойствия.
Минуту назад он бесстрашно глядел в лицо своим врагам.
Сейчас же его охватил настоящий страх, нечто несопоста-
вимое с теми тревогами, которые ему доводилось испытать
в минуты опасности, нечто такое, о чем ему часто приходи-
лось читать и считать преувеличением. Его затопил атави-
стический страх.
- Боже милостивый, - вскричал он, - не дай мне сойти
сума!
И в эту минуту неподалеку от него в темноте разразились
раскатистым смехом. Этот смех не разряжал обстановки, не
веселил, в нем хамски изгалялась ненависть. Но в ту минуту
он звучал сладкой музыкой в ушах Пинфолда.
- Разыграли, - сказал он себе.
Хулиганы разыграли его. Он все понял. Они прознали об
испорченной проводке в его каюте. Они как-то умудрились
подключиться к ней и разыграли всю эту шараду, чтобы под-
разнить его. Злобная, безобразная шутка, следует пресечь.
Однако этому открытию мистер Пинфолд не мог не быть
благодарным; пусть его не любят; пусть он смешной; но он
не сумасшедший.
320

Он вернулся к себе в каюту. Он не смыкал глаз часов трид-
цать, а то и все сорок. Не раздеваясь, он лег и заснул креп-
ким, здоровым сном. Он спал как убитый шесть часов.
Когда он потом выйдет на палубу, солнце будет стоять вы-
соко, прямо над баком. Слева по борту вздымалась Скала1.
«Калибан» входил в мирное Средиземное море.
6. Немного человеческого
Бреясь, мистер Пинфолд услышал голос Маргарет:
- Это была совершенно безобразная шутка, и я рада, что
она не удалась.
- Она прекрасно удалась, - сказал ее брат. - Старина Пайн-
фельд умирал от страха.
- Ничего не умирал, и он не Пайнфельд. Он герой. Когда
я увидела, как он стоит один на палубе, я вспомнила Нель-
сона.
- Он был пьян.
- Он говорит, что это не алкоголь, дорогой, - сказала их
мать, дипломатично сидя между двух стульев. - Он говорит,
это лекарство, которое он принимает.
- Он принимает его фужерами.
- Я точно знаю, что ты ошибаешься, - сказала Маргарет. -
Так получилось, что я знаю его мысли, а ты их не знаешь.
Тут заскрежетал голос Гонерильи:
- Я скажу, что он делал на палубе. Он набирался храбро-
сти, чтоб прыгнуть за борт. Он хочет убить себя, правда,
Гилберт? Ладно, ладно, я знаю, что ты слушаешь. Ты меня
слышишь, Гилберт? Ты хочешь умереть, правда? Что ж, от-
личная мысль, почему ты не решаешься, Гилберт? Почему?
Это очень легко сделать. Это избавит всех нас - и тебя тоже,
Гилберт, - от очень многих хлопот.
- Гадина, - сказала Маргарет и ударилась в слезы.
- Господи Боже! - сказал ее брат. - Опять она включила
свой фонтан.
Шесть часов сна укрепили мистера Пинфолда. Он под-
нялся наверх, чтобы на тихих палубах отдохнуть часок от
1 Собственно Гибралтар, южный мыс Пиренейского полуострова.
11 Зарубежные дела 321

своей говорливой каюты. Скала пропадала за горизонтом,
земли не было видно. Море как море, но он-то знал, что это
Средиземное море - роскошный заповедник всемирной
истории и собственного его прошлого в счастливейшие ми-
нуты труда, отдыха, борьбы, творческого дерзания и моло-
дой любви.
После завтрака он направился с книгой в гостиную, но
не пошел в свой угол, где перехватывал разговоры, а сел по-
середине в кресло и без помех читал. «Надо выбираться из
своей наводненной призраками каюты, - подумал он. - Как-
нибудь на досуге, не сейчас».
Вскоре он встал и снова отправился гулять по палубам. Те-
перь они были полны людей. Похоже, все пассажиры были
наверху и, как обычно, читали, вязали, дремали или, как он,
слонялись по палубам, но в это утро он отметил во всем не-
кую пасхальную новизну, и он радовался этому, пока его бла-
горасположение не нарушили самым грубым образом.
Пассажиры, казалось, тоже отметили перемену. В про-
шедшие несколько дней им безусловно время от времени
попадался на глаза мистер Пинфолд, однако сейчас он вдруг
предстал в виде достопримечательности, словно он бесхо-
зная дама, совершающая свой первый вечерний променад
в заштатном южноамериканском городке; он многократно
наблюдал эту сцену на пыльных рыночных площадях; он ви-
дел, как проясняются болезненные лица мужчин и апатия
сменяется бодростью; он отмечал потуги на молодечество;
он слышал разбойный свист и, не вполне понимая, прямые
анатомические оценки; он видел хитрые преследования
и щипки неосторожной путешественницы. Вот таким же
центром внимания в тот день был и мистер Пинфолд, куда
бы он ни направил свои шаги. Все громко и откровенно го-
ворили только о нем, и говорили не в похвалу ему.
- Вот Гилберт Пинфолд, писатель.
- Этот неприметный коротышка? Не может быть.
- Вы читали его книги? У него очень специфическое чувство
юмора.
- Он сам насквозь специфический. Какие у него длинные
волосы.
- Он мажет губы помадой.
322

- Он подводит глаза.
- Но какой же он обношенный. Мне казалось, эта публика
всегда франтит.
- А гомосексуалисты бывают всякие. Есть «пуфики»
и «пышки» - те умеют одеваться. А есть «мясники». Я целую
книгу об этом читала. Пинфолд - «мясник».
Это был первый разговор, который услышал мистер Пин-
фолд. Он остановился, обернулся и постарался смутить при-
стальным взглядом говоривших пожилых дам. Одна из них
улыбнулась ему и, повернувшись к своим, сказала:
- По-моему, он навязывается к нам со знакомством.
- Какая гадость.
Мистер Пинфолд шел дальше, и всюду речь шла только
о нем.
- ...владетель Личпола.
- Велика невидаль. Сейчас много таких владетелей сидит
в своих развалюхах.
- Нет, Пинфолд живет как вельможа, уж вы мне поверьте.
Ливрейные лакеи.
- Догадываюсь, что он делает с этими лакеями.
- Уже нет. Он уже много лет импотент. Поэтому и думает
о смерти все время.
- Он все время думает о смерти?
- Да. Когда-нибудь он покончит с собой, вот увидите.
- Мне кажется, он был католиком, а католикам запрещен
грех самоубийства.
- Это не остановит Пинфолда. По-настоящему он не верит
в свою религию. Он притворяется, считает, что это аристо-
кратично, что это положено владетелю края.
- Он сказал телеграфисту: Личпол - единственный в мире.
- Да уж, другого такого нет, и Пинфолд его владетель...
- ...Полюбуйтесь, опять пьяный.
- Он ужасно выглядит.
- Просто живой труп.
- Что же он тянет при такой жизни?
- Дайте время, он и так старается. Алкоголь, наркотики.
Врачу он, конечно, не покажется. Боится, что запрут в жел-
тый дом.
323

- Там ему самое место.
- За бортом ему самое место.
- Неприятности для бедняги капитана.
- У него масса неприятностей из-за него на судне.
- И за собственным столом.
- Тут принимаются меры. Вы не слышали? Готовится пе-
тиция.
- Да, я подписал. По-моему, все подписали.
- Кроме соседей по столу. Скарфилды не подпишут, и Гла-
вер не подпишет.
- Ну да, это поставило бы их в щекотливое положение.
- Грамотно составлена петиция.
- Еще бы. Генерал сочинял. Прямых обвинений нет, чтоб
не притянули за клевету. Просто сказано: «Мы, нижеподписав-
шиеся, по причинам, которые мы готовы изложить приватно, счи-
таем для себя, пассажиров „Калибана", оскорбительным, что ми-
стер Пинфолд занимает место за капитанским столом, каковой
чести он скандальным образом недостоин». Все точно и ясно.
- ...Капитан обязан посадить его под замок. Он имеет пол-
ное право.
- Но ведь он, в сущности говоря, еще ничего не натворил
здесь, на судне.
Это беседовали два добродушных бизнесмена, в компа-
нии с ними и Скарфилдами мистер Пинфолд как-то провел
полчаса.
- Ради его собственной безопасности. Ведь прошлой но-
чью те ребята чуть не избили его.
- Они перепили.
- Они могут опять перепить. Нам совсем некстати, если
тут случится уголовное дело.
- Может, как-то упомянуть этот эпизод в нашей петиции?
- Это обсуждалось. Генералы решили, что будет лучше от-
ложить это до беседы с капитаном. Пусть он велит им изло-
жить свои претензии.
- Не в письменном виде.
- Именно. Они же не собираются сажать его на цепь. Про-
сто его не будут выпускать из каюты.
- Но, заплатив за свой проезд, он, скорее всего, вправе ре-
шать, как ему жить и где столоваться.
324

- Но кг за капитанским же столом!
- Все не так просто.
- Нет, - говорила норвежка, - я ничего не подписывала.
Это английское дело. Я знаю одно: что он фашист. Я слышала,
как он ругал демократию. Во времена Квислинга у нас тоже
было несколько таких людей. Мы знали, как с ними надо по-
ступать. Но в ваши английские вопросы я не вмешиваюсь.
- У меня есть довоенная фотография, где он в черной ру-
башке участвует в сборище в Альберт-холле.
- Это может пригодиться.
- Он с ними вовсю путался. Сидеть бы ему за решеткой, не
подайся он в армию. Показал он себя там, конечно, не с луч-
шей стороны?
- С худшей. В Каире пришлось замять скандал, когда за-
стрелился его начальник бригадной разведки.
- Шантаж?
- Это бы еще ничего.
- Я вижу на нем гвардейский галстук.
- На нем всякий галстук можно увидеть.
- Например, питомцев Итона.
- Он был в Итоне?
- Говорит, что был, - сказал Главер.
- Не верьте. Обычная школа-интернат, от звонка до звонка.
- А в Оксфорде?
- Тоже не был. Все, что он рассказывает о своей прежней
жизни, ложь. Еще год-другой назад его имени никто не слы-
хал. Во время войны много негодяев пошло в гору...
- ...Не скажу, что он коммунист с партбилетом в кармане,
но он, конечно, якшается с ними.
- Как большинство евреев.
- Вот именно. Возьмите «пропавших дипломатов» - все
были его друзья.
- Он маловато знает для того, чтобы русские заинтересо-
вались им и взяли к себе в Москву.
- Даже русским не нужен Пинфолд.
Самый же любопытный разговор в то утро вели миссис
Коксон и миссис Бенсон. Как обычно, они сидели на терра-
325

ске палубного бара, каждая со своим стаканом, и говорили
по-французски, чисто и бегло, как показалось мистеру Пин-
фолду, нетвердому в этом языке. Миссис Коксон сказала:
- Ce monsieur Pinfold essaye tojours de pénétrer chez moi, et
il a essayé de se faire présenter à moi par plusieurs de mes amis.
Naturellement j'ai refusé.
- Connaisser-vous un seul de ses amis? Il me semble qu'il a des
relations très ordinaires.
- On peut toujours se tromper dans le premier temps sur une
relation étrangère. On a fini par s'apercevoir à Paris qu'il n'est
pas de notre société...1
Все подстроено, решил мистер Пинфолд. В здравом уме
люди так себя не ведут.
Когда мистер Пинфолд был новоиспеченным членом Бел-
лами, там в углу лестницы целыми днями сидел некий старик
граф в диковинной жесткой шляпе и громко разговаривал
с самим собой. Тема у него была одна - проходившие мимо
соклубники. Иногда он дремал, а в продолжительные часы
бодрствования вел как бы радиорепортаж: «Какой у парня
большой подбородок; страховидный малый. Откуда он взял-
ся? Кто его пустил?.. Эй, ноги поднимай лучше. Протрешь
все ковры... Молодой Крамбо. Тумба ходячая. Не ест, не
пьет, а причина - пустой кошелек. С тощего кошелька как раз
и разносит... Старик Нельсворт, бедняга. Мать была шлюха,
и жена такая же. Теперь, говорят, и дочь туда же...»
В широкотерпимой атмосфере Беллами к этому чудаку
благоволили.
Он уже много лет как умер.
Немыслимое дело, думал мистер Пинфолд, чтобы всех
пассажиров «Калибана» в одночасье поразил такой же недуг.
Все эти пересуды рассчитаны на то, чтобы их услышали. Все
это подстроено. Это не что иное, как хитроумный генераль-
ский план, сменивший подростковое буйство их семени.
1 - Этот месье Пинфолд все время пытается попасть ко мне в дом.
Он навязывался ко мне через моих друзей. Естественно, я отказала.
- А хоть одного его друга вы знаете? Мне кажется, что у него весьма
заурядный круг знакомых.
- Поначалу всегда есть риск ошибиться в человеке. В Париже приш-
ли к выводу, что он человек не нашего круга... (фр.)
326

Лет двадцать пять назад, если не больше, мистер Пин-
фолд хаживал по сердечным делам в один дом, битком наби-
тый острыми, колючими девицами, со своим собственным
жаргоном и своими собственными развлечениями. Одним
из этих развлечений была школьная шалость, после усо-
вершенствований допущенная в гостиную. Когда среди них
оказывался незнакомый человек, они все, приведя себя в со-
ответствующее настроение, показывали ему или ей язык; то
есть не все, конечно, а те, которые стояли за спиной. Когда
тот поворачивал голову, языки убирались, и тогда их показы-
вала другая группа. Девицы толково поддерживали беседу.
Они отменно владели собой. Они никогда не прыскали со
смеху. Разговаривая с незнакомцем, они были сама привет-
ливость. Смысл был в том, чтобы он застал кого-нибудь из
них, кажущей ему язык. Зрелище было комическое - крутит-
ся голова, мелькают малиновые жала, улыбки сменяет гри-
маса, и скоро наигранность беседы рождала тревогу даже
у самого толстокожего гостя, вынуждая его бросить взгляд
на пуговицы брюк, поглядеться в зеркало - нет ли какого
изъяна в наружности.
Примерно такую же игру, только неизмеримо более гру-
бую, полагал мистер Пинфолд, и затеяли себе на потеху,
а ему в укор пассажиры «Калибана». Что ж, он не доставит
им удовольствия, реагируя на их выходки. Он перестал бро-
сать уличающие взгляды на говоривших.
- ...Его мать распродала свои ювелирные крохи, чтобы
оплатить его долги...
- Но хоть когда-нибудь он писал хорошо?
- Никогда. Раньше, правда, не так плохо, как сейчас. Он ис-
писался.
- Он перепробовал все литературные приемы. Конченый
человек, и он это сам понимает.
- Но денег, думаю, порядочно загреб?
- Больше делает вид. И все спустил. У него чудовищные
долги.
- И конечно, его вот-вот прижмет фининспектор.
- Ну разумеется. Он годами подавал липовые декларации.
Там не спешат. От них еще никто не уходил.
- Они сцапают Пинфолда.
327

- Ему придется продать Личпол.
- Дети отправятся в обычную школу-интернат.
- По стопам своего отца.
- Отпил он свое шампанское, откурил свои сигары.
- Жена, я полагаю, его бросит?
- Естественно. Без крыши-то над головой. Ее заберут
к себе свои.
- Без Пинфолда.
- Ну конечно. Без Пинфолда.
Мистер Пинфолд не из тех, кто празднует труса. Даже
признака слабости они не заподозрят в нем. И в свой срок,
изрядно нагулявшись, он вернулся к себе в каюту.
- Гилберт, - сказала Маргарет. - Гилберт. Почему вы не
разговариваете со мной? Вы прошли совсем близко от меня
и даже не взглянули. Ведь я-то вас не обидела, правда? Вы
знаете, что это не я говорила все эти гадости про вас, прав-
да? Отвечайте, Гилберт. Я вас услышу.
И мистер Пинфолд, мысленно произнося слова, беззвуч-
но сказал:
- Я даже не знаю, как вы выглядите. Может быть, нам
встретиться? Выпейте со мной коктейль.
-Ах, Гилберт, дорогой, вы же знаете, что это невозмож-
но. Есть же правила.
- Какие правила? Чьи правила? Вам что, папа не разре-
шает?
- Нет, Гилберт. Это не папины правила, другие. Неужели
вы не понимаете? Мы нарушим правила, если встретимся. Го-
ворить с вами я могу, а встречаться нам нельзя.
- Как вы выглядите?
- Мне нельзя этого говорить. Вы должны сами выяснить.
Это входит в правила.
- Вы говорите так, будто мы играем в какую-то игру.
- Так оно и есть. Это своего рода игра. Мне пора идти.
Только мне надо сказать вам одну вещь.
-Да?
- Вы не обидетесь?
- Думаю, что нет.
- Вы уверены, дорогой?
328

- В чем дело?
- Сказать? Вы не обидетесь? - Маргарет помедлила и тре-
петным шепотом сказала: - Подстригитесь.
- Черт-те что, - сказал мистер Пинфолд, но Маргарет уже
ушла и не слышала его.
Он посмотрел в зеркало. Да, оброс. Надо стричься. Но тут
возникла новая загадка: каким образом Маргарет услышала
не произнесенные вслух слова? Истершиеся, перепутанные
провода тут ничего не объяснят. Сквозь его раздумья проре-
зался голос Маргарет:
- Не провода, милый. Это беспроволочное, - и ушел оконча-
тельно.
Вот где, наверное, собака зарыта; вот что, наверное, раз-
веет обставшую его тайну. Со временем мистер Пинфолд до-
знается; пока же события этого утра совсем сбили его с толку,
и на призывные звуки гонга он шел к ленчу, припоминая что-
то из телепатии, о которой имел смутные представления.
За столом он первым делом одернул Главера, подняв му-
чивший его вопрос.
- Я не учился в Итоне, - сказал он с вызовом в голосе.
- Я тоже, - сказал Главер. - Я кончил Мальборо.
- Я никогда не говорил, что учился в Итоне, - настаивал ми-
стер Пинфолд.
- Естественно. С какой стати, если не учились?
- Я всячески уважаю эту школу, но сам не сподобился там
быть. - И он потянулся через стол к норвежке. - Я никогда
не щеголял в черной рубашке в Альберт-холле.
- Да-да? - заинтересованно сказала ничего не понявшая
норвежка.
- В Гражданской войне все мои симпатии были на сторо-
не Франко.
- Да? Это было так давно, я почти забыла, в чем там дело.
В нашей стране не было столько интереса, как у французов
и других.
- Я никогда не испытывал ни малейшей симпатии к Гит-
леру.
- Конечно, я думаю, что нет.
- Когда-то я возлагал надежды на Муссолини, но я никогда
не был связан с Мосли.
- Мосли? Что это такое?
329

- Умоляю вас, - воскликнула хорошенькая миссис Скар-
филд, - не будем углубляться в политику.
Все оставшееся время мистер Пинфолд промолчал за
столом.
Позже он сходил к парикмахеру, а от него отправился на
свой пункт прослушивания в пустой гостиной. Мимо окон,
он видел, прошел судовой врач. Он направлялся, очевидно,
к капитану, потому что буквально в следующую минуту ми-
стер Пинфолд услышал его голос.
- ...и я решил, что нужно доложить вам, кэп.
- Где его видели в последний раз?
- У парикмахера. После этого он исчез бесследно. В каю-
те его нет.
- Да зачем ему бросаться за борт?
- Я наблюдаю за ним с самой посадки. Вы не заметили за
ним никаких странностей?
- Я заметил, что он пьет.
- Да, он типичный алкоголик. Ко мне подходили пасса-
жиры, просили его обследовать, но я, как вы понимаете, не
могу, раз он сам не просит и не буянит. А сейчас они все гово-
рят, что он бросился за борт.
- Я не могу застопорить машину и спустить шлюпку на том
основании, что пассажира нет в его каюте. Может, он в чьей-
нибудь еще каюте, с пассажиркой, и у них свои дела.
- Да, другого объяснения, пожалуй, не найти.
- А кроме бутылки - какие от него еще могут быть непри-
ятности?
- Никаких, если повозиться с ним денек. А самое лучшее -
погонять его неделю со шваброй...
И пароход вдруг загомонил, как курятник.
- ...Он пропал.
- ...За бортом.
- ...Его никто не видел после парикмахера...
- ...Капитан думает, что у него тут женщина-
Мистер Пинфолд из последних сил старался не отвлекать-
ся и вникал в книгу. Вдруг тон переменился.
- Все в порядке, он нашелся.
- ...Ложная тревога.
- ...Пинфолд нашелся.
330

- Я рад этому, - сурово сказал капитан. - Я боялся, что мы
слишком далеко зашли.
И дальнейшее была тишина.
Стрижка мистера Пинфолда добавила огня в его отноше-
ния с Маргарет. Весь день потом она не закрывала рта, раду-
ясь перемене в облике мистера Пинфолда:
- Он помолодел, - говорила она, - подтянулся, невероят-
но похорошел.
Подолгу рассматривая себя в зеркало, так и эдак вра-
щая головой, мистер Пинфолд не видел большой разницы
с прежним, не видел причины для этих восторгов. Не его
расцветшая красота восхищала Маргарет, высказал он догад-
ку, а свидетельство доверия, которое он ей оказал.
Среди похвал она нет-нет и роняла многозначительный
намек:
- ...Подумайте, Гилберт. Парикмахерская. Вам это ни о чем
не говорит?
- Ни о чем. А должно?
- В этом ключ к разгадке, Гилберт. Вам обязательно это
знать, вы должны это знать.
- Ну так скажите.
- Я не могу, дорогой. Это против правил. Я могу только на-
мекнуть. Парикмахерская, Гилберт. Что делают парикмахеры
кроме того, что стригут волосы?
- Ну, они пытаются навязать средство для ращения волос.
- Нет, нет.
- Они завязывают разговор, делают массаж головы. Под-
вивают усы. Иногда, по-моему, срезают мозоли.
- Нет, Гилберт, проще. Подумайте, дорогой. Вот, вот, вот...
- Бреют?
- Правильно!
- Но я брился утром. Вы хотите, чтоб я еще раз побрился?
- Ах, Гилберт, вы такой душка. Вы немного колючий сей-
час, да? Сколько нужно времени после бритья, чтобы вы ста-
ли колючим? Мне очень хочется, чтоб вы кололись... - И она
снова разразилась горячечным объяснением в любви.
Мистер Пинфолд - а вернее, его образ, встающий со стра-
ниц его книг, - неоднократно в прошлом становился предме-
331

том страстной юной влюбленности. Пылкие простодушные
речи Маргарет напомнили ему письма, возможно написан-
ные в постели, которые он получал по два в день на протя-
жении недели-двух. То были признания, заверения в любви
без обратного адреса, без расчета на ответ и поощрение,
и обрывался этот поток так же неожиданно, как начинался.
Как правило, после первого письма он их не читал, но здесь,
на борту враждебного «Калибана», бесхитростный пылкий
лепет Маргарет проливал бальзам на его душу, и он внимал
благосклонно. Больше того, как бы вознаграждая себя за не-
заслуженные оскорбления, он алкал этих благостных минут.
Утром он совсем решил поменять каюту. А вечером ему рас-
хотелось лишать себя весны.
Ночь принесла перемены.
Мистер Пинфолд не стал переодеваться к столу и не по-
шел есть. Смертельно усталый, он просидел в одиночестве
на палубе, пока из кают-компании не стали подыматься пас-
сажиры. Тогда он отправился к себе, впервые за три дня на-
дел пижаму, помолился на ночь, забрался в постель, выклю-
чил свет, настроился спать и заснул.
Его разбудил голос матери Маргарет:
- Мистер Пинфолд, мистер Пинфолд. Вы, естественно,
не спите? Все уже легли. Вы, естественно, не забыли, что
обещали Маргарет?
- Мама, он ничего не обещал. - У Маргарет был плачущий
и напряженный, с нотками истерики голос. - Это не совсем
так. Это не совсем то, что ты называешь обещанием. Неужели
ты не понимаешь, какой это будет ужас, если ты его сейчас
расстроишь? Он ничего не обещал.
-Дорогая, в моей молодости мужчина бы гордился, что
его заметила хорошенькая девушка. Он бы не стал отмахи-
ваться и притворяться спящим.
- Я это заслужила. Ему, конечно, скучно со мной. Он че-
ловек светский. У него сотни девушек, к его услугам самые
стильные стервы и распутницы в Лондоне, Париже, Риме
и Нью-Йорке. Что ему во мне? А я так его люблю. - И, стра-
дая, она захныкала, к чему мистер Пинфолд стал привыкать
на этом пароходе.
- Не плачь, милая. Мама поговорит с ним.
332

- Пожалуйста, пожалуйста, не надо, мама. Я запрещаю те-
бе вмешиваться.
- Милая, «запрещаю» не очень хорошее слово. Предо-
ставь это мне. Я с ним поговорю. Мистер Пинфолд. Гилберт.
Проснитесь. Маргарет должна вам что-то сказать. Он про-
снулся, милая. Я знаю. Скажите же, что вы проснулись и слу-
шаете нас, Гилберт.
- Я проснулся и слушаю, - сказал мистер Пинфолд.
- Не отключайтесь («Прямо как телефонистка», - поду-
мал мистер Пинфолд), Маргарет будет с вами говорить. Да-
вай, Маргарет, говори.
- Я не могу, мама.
- Гилберт, вы ее расстроили. Скажите, что вы любите ее.
Ведь вы ее любите?
- Но я ее совсем не знаю, - растерянно сказал мистер
Пинфолд. - Я уверен, что она восхитительная девочка, но
я ее в глаза не видел.
- Ах, Гилберт, Гилберт. Не очень это любезно сказано. Не
в вашем духе, то есть духовно вы другой. Вы хотите казаться
грубым, земным, да? - тогда не надо корить людей за то, что
они судят вас вашими же мерками. На корабле про вас гово-
рят самые невероятные вещи. Но я смею этому не верить.
Маргарет хочет прийти и сказать вам спокойной ночи, Гил-
берт. Она не уверена, что вы ее действительно любите. Ска-
жите Мими, что вы ее любите, Гилберт.
- Не могу и не скажу, - сказал мистер Пинфолд. - Я уве-
рен, что ваша дочь - очаровательнейшая девушка, но так по-
лучилось, что я ее не знаю, и еще получилось так, что у меня
есть жена, я влюблю.
- Ах, Гилберт, какой обывательский разговор!
- Он не любит меня, - запричитала Маргарет. - Он боль-
ше не любит меня.
- Гилберт, Гилберт, вы разбиваете сердце моей дочурке.
Мистер Пинфолд стал выходить из себя.
- Я собираюсь спать, - сказал он. - Спокойной ночи.
- А Маргарет идет к вам.
- Да заткнись же ты, старая сука, - сказал мистер Пинфолд.
Не надо было говорить это. Едва слова слетели с губ, точ-
нее, выпорхнули из его сознания, как он понял, что говорить
333

этого не следовало. Казалось, сотрясся весь основательный
корабль. Одиноко взмыл жалобный вопль Маргарет, заши-
пела оскорбленная муть, полез в амбицию сын:
- Помяни мое с лото, ты заплатишь за это, Пайнфельд.
Если ты думаешь/что с моей матерью можно говорить, как...
И совершенно неожиданно отозвался одобрительным хо-
хотком генерал:
- Мать честная, он назвал тебя старой сукой. Молодчина,
Пайнфельд! А я тридцать лет только собираюсь тебе это ска-
зать. Ты это самое и есть. Теперь, с твоего позволения, я сам
займусь этим делом. Все отсюда вон. Я буду говорить с доч-
кой. Иди ко мне, Мегги-Пегги, много неги у моей Ми-ми. -
У размякшего военного загустел голос, а выговор почему-то
стал кельтским. - Больше ты не будешь моей крошкой Мими,
с сегодняшней ночи не будешь, и этого мне не забыть. Ты
теперь женщина и, как положено женщине, отдала свое
сердце мужчине. Ты сама сделала выбор, я тебя не неволил.
Он стар для тебя, но нет худа без добра. Сколько молодоже-
нов маются поначалу из-за неумелости. А пожилой человек
скорее научит тебя, чем молодой. Он будет мягче, добрее,
опрятнее, а в положенный срок ты сама сможешь научить
молодых - вот так и постигается искусство любви и не пере-
водятся наставники. Я бы сам с великой охотой стал твоим
учителем, но ты уже сделала свой выбор, и нечего теперь об
этом говорить.
- Но, папа, он не любит меня. Он сказал, что не любит.
- Ерунда. Он обыщется, но не найдет такой прелестной
девушки. Тебе же ровни нет на корабле. И если я не заблуж-
даюсь насчет этого мужчины, он изголодался и не находит
себе места. Иди и бери его, девушка. Как, думаешь, заполу-
чила меня твоя мать? Она не ждала, когда ее спросят, поверь
мне. Она была дочерью солдата. Она всегда шла напролом.
И передо мной не заробела, вот так. Не забывай, что ты
тоже дочь солдата. Если тебе хочется этого Пинфолда, иди
и бери его. Только, ради Христа, имей выправку, почисть пе-
рья, умойся, причешись, сними с себя все.
Маргарет послушно отправилась к себе в каюту. Туда же
подошла подруга, да не одна, и вся эта капелла затянула эпи-
таламу, разоблачая невесту и мудря с прической.
334

Мистер Пинфолд разрывался между возмущением и вос-
торгом. Не в его привычках было передоверять кому-то вы-
бор, решать за него. Ему казалось, что родители навязчивы
и бесцеремонны, что они беззастенчиво распоряжаются его
чувствами. Он и в холостые годы не был записным волоки-
той. За границей, в какой-нибудь глухомани, как всякий про-
езжающий испытывая тягу к лакомой экзотике, он, случалось,
оказывал внимание борделям. В Англии же он был постоянен
и отчасти романтичен в своих привязанностях. В браке он
соблюдал верность своей жене. Начав жить по законам Церк-
ви, он пришел едва ли не к целомудрию. Ему была противна
мысль о согрешении, причем не из страха перед адскими му-
ками. Он так себя поставил, что при нем не пристанет вести
речь об этих сугубых запретах. Но поди же, мистера Пинфол-
да вдруг поманили амурные дела. Его благоприобретенные
сдержанность и достоинство за последние несколько дней
претерпели весьма сильные искушения. Приход Маргарет
волновал. Он стал готовиться к ее приходу.
Каюта с парой узких коек плохо подходила для этих целей.
Для начала он прибрался в ней, повесил одежду, заправил
постель. В результате каюта приобрела вовсе нежилой вид.
Вот она входит в дверь. Недопустимо, чтобы она застала его
развалившимся, как паша. Он должен быть на ногах. В каюте
только один стул. Предложить ей? Надо будет еще как-то уло-
жить ее на койку - легко и не задев ничего. Как это сделать?
Как ее перенести? Сколько в ней весу? Надо бы хоть знать
ее размеры.
Он снял пижаму, повесил ее в гардероб, надел халат, сел
на стул лицом к двери и стал ждать под звуки обрядного пе-
ния из каюты Маргарет. За время ожидания его настроение
переменилось. Сомнение и тревога проникли в его любов-
ные грезы. Что, к черту, он задумал? Во что он дает себя втра-
вить? Он брезгливо вспомнил Клаттон-Корнфельда с его
безостановочной вереницей безрадостных, бессмысленных
совращений. Он задумался о собственном ослабленном со-
стоянии. «Изголодался и не находит себе места» - скажут же
такое. Не утратит ли он всякий интерес, пока будет кропот-
ливо готовить почву? Заглядевшись на аккуратно прибран-
ную койку, он мысленно поместил на ней стройную, стыд-
335

ливую, податливую, томящуюся нагую плоть, эдакую нимфу
Буше или Фрагонара, и снова его настроение переменилось.
Пусть приходит. Пусть скорее приходит. Он встретит ее во
всеоружии.
Но Маргарет не спешила идти. Вспомогательные девы
выполнили свои обязанности. Теперь она предстала роди-
тельскому глазу.
- Милая моя, родная. Ты так молода. Уверена ли ты? Со-
вершенно ли ты уверена, что любишь его? Можно отсту-
питься. Еще не поздно. Не видать мне тебя такою уже никог-
да, невинная дочь моя.
- Мам;\ я люблю его.
-Жалей те ее, Гилберт. Меня вы не жалели. Вы сказали
мне такое, чего я не ожидала услышать от мужчины. Я не хо-
тела с вам А вообще разговаривать, но сейчас не до гордости.
В ваших руках счастье моей дочери. Будьте мужем. Я пору-
чаю вам бесценное...
Тут же генерал:
- Любо-дорого посмотреть. Иди и не зевай. Ты хоть пред-
ставляешь, что тебя ждет, Пегг?
- Мне кажется, да, папа.
- Это всегда сюрприз. Можно вроде бы знать головой. Но
в жизни все по-другому, когда доходит до дела. Отступать не-
куда. Зайди ко мне, когда все будет позади. Я буду ждать от-
чета. Вперед, и помогай тебе Бог.
Но девушка медлила.
- Гилберт, Гилберт. Я правда вам нужна? - спросила она.
- Ну конечно. Идите же.
- Скажите мне что-нибудь ласковое.
- В этом не будет недостатка, когда вы придете.
- Заберите меня.
- Где вы?
- Здесь. Около вашей каюты.
- Так входите. Я не запер.
- Я не могу, не могу. Вы должны забрать меня.
- Не дурите. Я уже вечность здесь сижу. Если вы идете -
идите. Если нет, я буду спать.
Маргарет в ответ захныкала, а ее мать сказала:
- Гилберт, у вас нет жалости. Это не похоже на вас. Вы лю-
бите ее. Она любит вас. Неужели вы не можете понять? Мо-
336

лодая девушка, впервые - мягче надо, Гилберт, тоньше. Она
еще дичок, пташка лесная.
- Что, к черту, происходит? - встрял генерал. - Я сижу без
сводки. Она еще на рубеже?
- Папа, папа, я не могу, не могу, не могу. Думала, что могу,
а не могу.
- Что-то не выгорело, Гилберт. Выясняйте. Высылайте до-
зор.
- Разыщите ее, Гилберт. Приручите ее лаской, по-мужски.
Она ведь ждет вас там.
Сдерживая себя, мистер Пинфолд вышел в пустой кори-
дор. Он слышал, как храпел Главер. Он слышал, как совсем
рядом хнычет Маргарет. Он заглянул в ванную - никого. Он
заглянул во все углы, обошел все сходни - никого. Он даже
заглянул в туалеты, мужской и женский, - никого. Жалобные
всхлипы не смолкали. Он вернулся з каюту, оставил дверь
полуоткрытой и опустил занавеску на окне. Он умирал от
усталости и скуки.
- Извините меня, Маргарет, - сказал он. - Староват
я играть в прятки со школьницами. Если вам хочется пере-
спать со мной, приходите и ложитесь.
Он надел пижаму и лег, укрывшись одеялом до подбород-
ка. Потом он протянул руку и выключил свет. Потом ему
стал мешать свет из коридора, он закрыл дверь. Он повер-
нулся на бок и лежал в полусне. И, уже проваливаясь в сон,
он услышал, как дверь открылась - и тут же закрылась. От-
крыв глаза, он успел только заметить полоску света из кори-
дора. Он услышал поспешно удалявшееся шарканье туфель
и неутешный плач Маргарет.
- Я ходила к нему, я ходила. А когда вошла, он храпел
в темноте.
- Ах, Маргарет, ах, доченька. Не надо было тебе ходить.
Это отец виноват.
- Прости, Пегг, - сказал генерал. - Ошибка в расчетах.
Последнее, что слышал засыпавший мистер Пинфолд,
был голос Гонерильи:
- Храпел? Да притворялся он. Гилберт знал, что оплоша-
ет. Он же импотент, правда, Гилберт?
- Это Главер храпел, - сказал мистер Пинфолд, но никто,
похоже, его не слышал.
337

7. Негодяи разоблачены, но не сокрушены
Утром мистер Пинфолд не заспался. Как обычно, он про-
снулся, когда у него над головой начали швабрить палубу.
Проснулся с твердым решением перебраться в другую каю-
ту. Его узы с Маргарет были порваны. Он желал освободить-
ся от них всех и спокойно спать в каюте, не подверженный
капризам радио. Он решил также пересесть с капитанского
стола. Ему никогда и не хотелось там сидеть. Если кто-то до-
могается этого места - сделайте одолжение. В оставшееся
время мистер Пинфолд намерен был вести сугубо приват-
ное существование.
Последние сведения, поступившие к нему в каюту, укрепи-
ли его в этом решении.
Незадолго перед завтраком его подключили к радиоруб-
ке - по его разумению, первопричине всего, что здесь проис-
ходило. Он услышал не сведения по маршруту, как обычно,
\t болтовню радиста, причем этот господин развлекал тот ве-
селый молодняк, читая им телеграммы мистера Пинфолда.
\«На пароходе всяческое понимание. С любовью. Пллберт».
- Отличный текст.
- Так-таки всяческое?
- Интересно, что сейчас об этом думает бедняга Гилберт?
- С любовью. Вот уж осчастливил. Смешно.
- Покажите еще.
- Строго говоря, не имею права. Это закрытая переписка.
- Да ладно тебе, Спаркс.
- Ну хорошо. Вот шикарный текст.
«Окончательно здоров. С любовью».
- Здоров? Ха, ха.
- Окончательно причем.
- Наш Гилберт окончательно здоров. Да, это восхитительно.
Читайте, Спаркс.
- Впервые вижу, чтобы человек отправил столько радио-
грамм. В основном они по поводу денег, и часто он был та-
кой пьяный, что я не мог разобрать написанное. Жуткое
количество отказов на приглашения. А, вот хорошая пара.
«Благоволите распорядиться отдельной ванной», «Благоволите
разобраться безответственной небрежности вашей службы». Он
послал таких десятки.
338

- Хвала Господу за Гилберта. Что бы мы без него делали?
- А что там за небрежность с отдельной ванной?
- Услышать от Гилберта «безответственный» - это хоро-
шо. Что безответственного вытворяет он у себя в ванне?
Этот эпизод мистер Пинфолд даже сравнить не мог с преж-
ними неприятностями. Веселая молодежь зашла слишком
далеко. Одно дело разыгрывать его, и совсем другое дело
нарушать тайну переписки. Они поставили себя вне закона.
Мистер Пинфолд вышел из каюты, имея твердую цель: он
привлечет их к суду.
Он встретил капитана на утреннем обходе корабля:
- Могу ли я переговорить с вами, капитан Стирфорт?
- Конечно, - капитан остановился.
- У вас в каюте?
- Да, если хотите. Я освобожусь через десять минут. Тогда
и подходите. Или это очень срочно?
- Десять минут это подождет.
Мистер Пинфолд поднялся в каюту за мостиком. Немного-
численные индивидуальные штрихи разнообразили табель-
ную обстановку: семейные фотографии в кожаных рамках;
гравюра английского собора на обшитой панелями стене -
может, собственность капитана, а может, компании; трубки
на подставке. Невозможно даже вообразить, что здесь устра-
ивались оргии, творилось насилие и плелись заговоры.
Вскоре вернулся капитан:
- Итак, сэр, чем могу быть полезен?
- Прежде всего я хотел бы знать, соблюдается ли тайна пе-
реписки в отношении радиограмм, отправленных с корабля?
- Простите. Боюсь, я не понимаю вас.
- Находясь на судне, капитан Стирфорт, я отправил зна-
чительное число депеш сугубо личного характера. А сегод-
ня утром чуть свет целая группа пассажиров читала их вслух
в радиорубке.
- Это легко проверить. Сколько было радиограмм?
- Точно не скажу. Около дюжины.
- И когда вы отправили?
- Каждую в свое время. В самые первые дни плавания.
Капитан Стирфорт был озадачен.
- Но мы всего пятый день в пути.
- Да? - озадачился мистер Пинфолд. - Вы уверены?
339

- Разумеется уверен.
- А кажется, что дольше.
- Ну что ж, давайте пройдем в рубку и разберемся с этим
делом.
Рубка была через дверь от каюты капитана.
- Это мистер Пинфолд, наш пассажир.
- Я знаю, сэр. Мы виделись.
- Он желает справиться насчет радиограмм, которые от-
сылал.
- Это нетрудно сделать, сэр. У нас практически нет лич-
ной корреспонденции. - Он открыл записи под рукой и ска-
зал: - Вот, пожалуйста. Позавчерашний день. Получив текст,
мы передали его в течение часа.
Он показал собственноручную запись мистера Пинфолда:
«Окончательно здоров. С любовью».
- А другие радиограммы? - озадаченно спросил мистер
Пинфолд.
- Других не было.
- Была дюжина, если не больше.
- Только эта. Я бы знал, уверяю вас.
- Одну я дал в Ливерпуле, вечером, когда всходил на ко-
рабль.
- Она, должно быть, ушла по телеграфу из почтового от-
деления, сэр. •
- Ее копии у вас нет?
- Нет, сэр.
- Каким же образом группа пассажиров могла читать ее
здесь в восемь часов утра?
- Никоим образом не могла. Я в это время дежурил. Здесь
не было пассажиров. - Он обменялся с капитаном взглядом.
- Вы удовлетворены этими ответами, мистер Пинфолд? -
спросил капитан.
- Не совсем. Мы можем вернуться к вам в каюту?
- Если желаете.
Когда они уселись, мистер Пинфолд сказал:
- Капитан Стирфорт, я стал жертвой розыгрыша.
- Да, что-то в этом роде.
- И не в первый раз. С самого моего появления на кора-
бле... вы говорите, это только пять дней?
- Вообще говоря, четыре.
340

- С самого моего появления на корабле я подвергаюсь
мистификациям и угрозам. Поверьте, я никого не обвиняю.
Я не знаю, как зовут этих людей. Я даже не знаю, как они
выглядят. Я не прошу об официальном расследовании - пока.
Я знаю только, что заводилами выступает семейка из четы-
рех человек.
- По-моему, у нас нет едущих всей семьей, - сказал капи-
тан, беря со стола список пассажиров, - за исключением Ан-
гелов. Я не смею даже подумать, что они способны кого бы
то ни было разыгрывать. Очень мирная семья.
- Некоторые пассажиры отсутствуют в этом списке.
- Это исключено, уверяю вас.
- Фоскер, хотя бы.
Капитан Стирфорт поворошил страницы.
- Нет, - сказал он. - Никакого Фоскера нет.
- И еще тот смуглый человечек, что сидел за отдельным
столом в кают-компании.
- Кто, кто? Я хорошо его знаю. Он часто плавает с нами.
Это мистер Мердок - вот он в списке.
Сбитый с толку, мистер Пинфолд перешел к другой теме,
подсказанной одиночными трапезами мистера Мердока.
- И еще одно, капитан. Я воспринимаю как огромную честь,
что вы пригласили меня сидеть за вашим столом в кают-ком-
пании. Но дело в том, что именно сейчас мне трудно пере-
носить общество. Я принимал пилюли - серые такие, очень
сильное средство, от ревматизма, и мне сейчас лучше быть
одному. Если вы не сочтете невежливостью с моей стороны...
- Сидите, где вам хочется, мистер Пинфолд. Только пред-
упредите главного стюарда.
- Но имейте в виду, что я отсаживаюсь не из уступки
какому-либо давлению. Просто я нездоров.
- Я все понимаю, мистер Пинфолд.
- Я оставляю за собой право вернуться, если буду чувство-
вать себя лучше.
- Сидите, где вам только пожелается, мистер Пинфолд.
Это все, что вы хотели мне сказать?
- Нет. Есть еще одно. Моя каюта. Вам следовало бы про-
верить в ней проводку. Не знаю, известно ли вам это, но я ча-
сто слышу все, что говорится здесь, на мостике, и в других
частях на корабле.
341

- Мне это неизвестно, - сказал капитан Стирфорт. - Это
что-то совершенно небывалое.
- И, разыгрывая меня, они пользуются этим повреждени-
ем проводки. Это чрезвычайно нервирует. Я бы хотел пере-
менить каюту.
- Это нетрудно сделать. У нас есть две-три свободные. До-
говоритесь, пожалуйста, с кассиром. У вас всетеперъ, мистер
Пинфолд?
- Да, - сказал мистер Пинфолд. - Премного вам благода-
рен. Чрезвычайно признателен вам. Но вы правильно поня-
ли, почему я отсаживаюсь за отдельный стол? Не считаете
меня невежей?
- Я ничуть не в претензии, мистер Пинфолд. Всего вам
доброго.
Мистер Пинфолд вышел из каюты, далеко не удовлетво-
ренный разговором. Ему казалось, что он наговорил лиш-
него - или, наоборот, не выговорился до конца. Но опреде-
ленных целей он добился, и он решительно взял в оборот
кассира и главного стюарда. Ему отвели тот самый стол, за
которым сидел мистер Мердок. Каюту он себе выбрал с вы-
ходом прямо на верхнюю палубу недалеко от бара. Он был
уверен, что тут он застрахован от физической расправы.
Он вернулся в старую каюту распорядиться насчет переез-
да. Тут же включились голоса. Но все его силы ушли на ан-
глоговорящего стюарда, и он не слушал, пока не упаковали
и не унесли все его пожитки. Потом он окинул взглядом эту
юдоль страданий и наконец прислушался. Его порадовало,
что его утренние хлопоты, хотя и не до конца удавшиеся,
внесли смятение в ряды его врагов.
- Жалкий трус, - в ненавидящем голосе Гонерильи скво-
зил страх, - что ты наговорил капитану? Мы тебе это при-
помним. Забыл ритм три восьмых? Ты назвал ему наши име-
на? Назвал? Назвал?
Брат Маргарет был настроен примирительно.
- Послушайте, Гилберт, старина, зачем тянуть других лю-
дей в наши дела? Мы сами разберемся между собой, а, Гил-
берт?
В голосе Маргарет звучал укор; не по поводу ночной
драмы, нет; вся эта чувственная буря пронеслась без следа,
и небо по-прежнему оставалось голубым. Общаясь с ним
342

в последующие дни, она никогда не напомнит ему об этом
фиаско; она выговаривала ему сейчас за то, что он ходил
к капитану:
- Это против правил, дорогой, неужели вы не понимаете?
Мы все должны играть по правилам.
- Я вообще ни во что не играю.
- Нет, дорогой, играете. Мы все играем. Не можем не
играть - это правило, которое никому, кроме вас, не прихо-
дится напоминать. Если вы чего не понимаете, спрашивайте
меня.
Некому за ней приглянуть, думал мистер Пинфолд. Попа-
ла девочка в скверную компанию и испортилась. После ноч-
ной сумятицы Маргарет лишилась его доверия, но теплое
чувство осталось, и он считал непорядочным делом бросить
ее в таком состоянии, хотя раньше он именно так хотел по-
ступить. Вообще это оказалось просто стать для них недо-
сягаемым. Они слишком полагались на свою механическую
игрушку, эти настырные молодые люди. А он взял и все по-
ломал.
- Маргарет, - сказал он, - я ничего не знаю о ваших прави-
лах и ни с кем из вас ни во что не играю. Но вас мне хотелось
бы увидеть. Подойдите ко мне на палубе, когда захотите.
- Вы же знаете, как я хочу, дорогой. Но я не могу. И вы
сами это понимаете.
- Нет, - сказал мистер Пинфолд, - скажу откровенно, не
понимаю. Решайте сами. А сейчас я ухожу. - И он навсегда
ушел из этого обиталища призраков.
Был полдень - самое людное время, когда объявляются
выигрыши на скачках и заказываются коктейли. В его новую
каюту, где новый стюард распаковывал вещи, доносился го-
мон из бара. Он стоял и размышлял о том, как гладко прошел
его переезд.
Он перебирал про себя разговор в каюте у капитана...
«Упас пет па борту семей, кромеАпгелов». Ангел. И тут мистеру
Пинфолду открылось если не все, то самая суть тайны. Ан-
гел, тот пересмешник с Би-би-си. «...Не провода, дорогой. Это
беспроволочпое» - у Ангела хватит технических знаний, чтобы
использовать барахлившую связь на «Калибане», а то и само-
му ее разладить. У Ангела есть борода - «Что делают парикма-
херы, кроме стрижки ?»
343

У Ангела есть тетка неподалеку от Личпола, и он мог слы-
шать от нее безбожно перевранные сплетни. Ангел почти
ждал, что Седрик Торн покончит жизнь самоубийством; вы-
ставив себя в жалком виде в Личполе, Ангел затаил зло, и вот
он случайно встречает мистера Пинфолда, едущего в одино-
честве, больного и беззащитного, - как же тут не отыграться?
Злодеи выявлены - это Ангел и его зловещая пособница, -
любовница? коллега? - которую мистер Пинфолд окрестил
Гонерильей. И Ангел слишком заигрался. Теперь он боится,
что его лондонское начальство может прознать о его худо-
жествах. И оно несомненно прознает: мистер Пинфолд по-
заботится об этом, когда вернется в Англию. А может, стоит
написать прямо с парохода. Если он тут при исполнении слу-
жебных обязанностей - а похоже, так оно и есть, - Би-би-си
найдет, что сказать молодому Ангелу с бородой или без оной.
Еще многие страницы свежей истории не прояснил ново-
обретенный свет. У мистера Пинфолда было такое чувство,
словно он домучивает хитроумный, по старинке скроенный
детективный роман, прочитанный к тому же невниматель-
но. Зная теперь имя злодея, он стал листать книгу вспять,
ища прозеванные намеки.
Не впервые на «Калибане» полдень лишь обманчиво по-
манил безоблачными буднями.
Перемена каюты не принесла тактической победы, в ко-
торую было уверовал мистер Пинфолд. Он был в положении
командира, чья атака была ложной. Захваченная им пози-
ция, казавшаяся ключевой на вражеском рубеже, оказалась
обманкой, оберегавшей продуманную сильную оборону;
силы, которые он полагал разбитыми наголову, вдруг воз-
росли числом и готовили контратаку.
Не успев еще первый раз вкусить свой ленч в одиноче-
стве, мистер Пинфолд обнаружил, что возможности Ангела
не исчерпываются его прежней каютой и углом в гостиной.
Благодаря некоему передвижному контрольному пункту он
высказывался сам и принимал сообщения в самых разных
местах корабля. И все последующие дни, где бы мистер Пин-
фолд ни находился, он мог слышать, то есть не мог не слы-
шать всего, что говорилось в штаб-квартире Ангела. Обрета-
344

ясь теперь в полном одиночестве, одиноко гуляя, питаясь,
едва раскланиваясь с Главером и с миссис Скарфилд, мистер
Пинфолд общался только со своими врагами и час за часом,
день за днем, ночь за ночью терпеливо распутывал нити это-
го новейшего сюжета, перед которым меркнут ужасы крими-
нальной классики.
Переезд мистера Пинфолда в другую каюту посеял заме-
шательство в стане Ангела (их было с полдюжины, юношей
и девушек, даже говоривших на три восьмых); больше того,
похоже, непритворной была позавчерашняя паника, когда
на пароходе распространился слух, что он-де упал за борт.
Во всяком случае первой заботой Ангела было установить
постоянное наблюдение за мистером Пинфолдом. О каж-
дом его шаге немедленно докладывалось в штаб-квартиру.
Доклады были четкими и по существу дела.
- Гилберт сел за стол... Читает меню... Заказывает вино...
Заказал порцию холодной ветчины. - Когда же он переме-
щался, соглядатаи передавали его из рук в руки.
- Гилберт поднимается на верхнюю палубу. Принимай,
Второй.
- О'кей, Первый. Гилберт приближается к двери с левого
борта, выходит на палубу. Принимай, Третий.
- О'кей, Второй. Гилберт движется по палубе против ча-
совой стрелки. Приближается к главному входу с правого
борта. Принимай, Второй.
- Сидит с книгой в руках.
- О'кей, Второй. Оставайся дежурить в гостиной, докла-
дывай о каждом шаге. В три я тебя сменю.
Обводя взглядом сидевших в гостиной, мистер Пинфолд
гадал, кто из них Второй. Позже выяснилось, что к наблюде-
нию за ним Ангел склонил едва ли не каждого второго пасса-
жира. Все они считали себя участниками безобидной салон-
ной игры. Из остальных кто вообще не представлял себе,
что происходит - среди них Главер, супруги Скарфилд, а кто
видел во всем этом просто глупость. Заводилы же составили
своего рода штаб, где сопоставлялись донесения и направ-
лялось дальнейшее дознание. Каждые несколько часов соби-
ралось совещание, на котором Ангел обсуждал поступившие
от осведомителей сводки, набрасывал что-то вроде сводного
345

отчета и передавал его девушке перепечатать. Энергия и на-
плевательский задор его не покинули.
- Отлично. Превосходно... Вот тебе на, тут Гилберт себя
выявил... Чрезвычайно ценно... На этот счет неплохо бы
разживиться подробностями.
Что бы ни сказал и ни сделал мистер Пинфолд только что
или в прошлой жизни, все представлялось важным. Ангел
балагурил, но брал на заметку. Время от времени два госпо-
дина постарше - не генералы, но тяготеющие скорее к ним,
чем к шумному молодняку, - подвергали мистера Пинфолда
форменному допросу. Ради этого расследования, представ-
ляется, и была затеяна вся эта история. Всякий раз, когда
мистер Пинфолд устраивался в гостиной или ложился у себя
в каюте, с него снимался допрос. И его до такой степени за-
интриговали мотивы этого мероприятия и сама процедура,
что в первые сутки он даже пошел им навстречу. Похоже,
следователи располагали колоссальным досье на мистера
Пинфолда, однако неполным и с вопиющими ошибками. Их
задачей было заполнить пробелы. В их подходе соединились
стряпчий и бюрократ.
- Где вы были в январе тысяча девятьсот двадцать девято-
го года, Пинфолд?
- Не могу знать.
- Тогда я освежу вашу память. Вот у меня письмо, которое
вы написали в отеле «Мена-Хаус», в Каире. Вы были в Егип-
те в тысяча девятьсот двадцать девятом году?
- Да, наверное, был.
- Что вы там делали?
- Ничего.
- Ничего. Так не пойдет, Пинфолд. Такой ответ меня не
удовлетворяет.
- Я путешествовал.
- Конечно, вы путешествовали. Как бы вы попали в Еги-
пет, не путешествуя? Мне нужно знать правду, Пинфолд.
Что вы делали в Египте в тысяча девятьсот двадцать девятом
году?
В другой раз:
- Сколько у вас пар обуви?
- Не могу знать.
- Должны знать. Дюжина есть?
346

-Пожалуй.
- А тут записано, что десять.
- Может быть.
- Тогда почему вы сказали мне: дюжина? Ведь он сказал:
дюжина?
- Несомненно.
- Мне это не нравится, Пинфолд. Вы должны быть ис-
кренни. Только правда поможет вам.
Иногда они касались более близких событий.
- Вы не раз и не два жаловались на скверное действие не-
ких серых пилюль. Откуда они взялись?
- От моего врача.
- Вы считаете, он их сам делает?
- Нет, этого я не считаю.
- Так отвечайте же на вопрос. Откуда взялись эти пилюли?
- Не могу знать. Из аптеки, я полагаю.
- Вот именно. Вас не удивит, если я скажу, что их изгото-
вители Вилкокс и Бредворт?
- Не очень.
- Не очень, Пинфолд? Будьте осмотрительны в своих выска-
зываниях. Разве вам не известно, что «Вилкокс и Бредворт»
принадлежит к числу самых уважаемых фирм?
- Известно.
-А вы обвиняете их в том, что они поставляют опасные
снадобья.
- Я полагаю, они в огромном количестве производят от-
раву.
- Надо ли вас понимать так, что вы обвиняете «Вилкокс
и Бредворт» в намерении отравить вас, сговорившись с ва-
шим врачом?
- Разумеется нет.
- Тогда как прикажете вас понимать?
Они сурово и внятно бросали ему дикие обвинения, до-
стойные тех хулиганов и палубных болтунов. Они требова-
ли сведений о самоубийстве штабного офицера на Среднем
Востоке, приписывая его злым козням мистера Пинфолда,
хотя человек этот, насколько ему было известно, окончил
войну благополучно и в полном здравии. Ему снова стави-
лись в вину изгнание Хилла и бедняцкие похороны старшей
миссис Пинфолд. Его проверяли на предмет претензий, ко-
347

торых он никогда не объявлял, - что он племянник англи-
канского епископа.
Раз-другой Ангел устраивал провокации, но поскольку
мистер Пинфолд узнавал о них заблаговременно, он уже не
терялся, как прежде.
Как-то рано утром он услышал распоряжение Ангела:
- Сегодня проводим операцию «Шторм», - и едва корабль
ожил и пассажиры начали свои хождения, все разговоры
вблизи мистера Пинфолда свелись к штормовому предупре-
ждению. - ...Капитан говорит, мы лезем в самое пекло.
- Страшнее шторма он тут не припомнит.
День был ясный и спокойный. Мистер Пинфолд не боял-
ся бурного моря - скорее, оно было ему по душе. С час про-
валяв дурака, Ангел дал отбой.
- Бесполезно, - сказал он. - Операция отменяется.
- Гилберт не боится. Он хорошо переносит качку, - сказа-
ла Маргарет.
- Он не возражает пожертвовать своим ленчем, - сказала
Гонерилья, - еда ему, видишь ли, не по вкусу.
- Операция «Фондовая биржа», - сказал Ангел.
Эта операция была еще более бессмысленной, чем пред-
ыдущая. Методика осталась прежней: заводить разговоры,
предназначенные для его ушей. Темой был финансовый
крах, ввергший в хаос мировые биржи. Прогуливаясь по
палубам или склонившись над вязанием, пассажиры ответ-
ственно рассуждали о страшном падении акций и облига-
ций в мировых столицах, о самоубийствах финансистов,
о закрывшихся банках и корпорациях. Они оперировали
цифрами, они называли прогоревшие компании. Даже будь
это правдой, мистер Пинфолд не испытывал к этому ни ма-
лейшего интереса.
- Говорят, мистер Пинфолд потерял все свое состояние, -
сообщала миссис Бенсон миссис Коксон (обе эти дамы пе-
решли на родной язык).
У мистера Пинфолда не было состояния. У него было не-
сколько лугов, несколько картин, несколько ценных книг
и авторские права. В банке у него было малое превышение
кредита. За всю свою жизнь он ни единого пенса не вложил
в дело. Элементарные финансовые операции были для него
348

китайской грамотой. И очень странно, думал он, что эти
люди кладут столько труда, чтобы разобраться в его делах,
и так плохо их знают.
- Операция отменяется, - объявил наконец Ангел.
- А почему сорвалось?
- Поди знай. Гилберт не поддается лечению. Раньше он -
какой был живчик, а теперь совсем вареный.
- Он стал какой-то чумной.
- Он спит мало.
Это была правда. С тех пор как мистер Пинфолд допил
снотворное, у него редко-редко выдавался часок тревожного
полусна. Ночи превратились в муку. Выделяясь смокингом,
он засиживался в гостиной, разглядывая своих спутников
и тем хоть на время отвлекаясь от вражеских голосов. Гадал,
кто ему друг и кому он безразличен, и наконец оставался
наверху в одиночестве и в темноте, после чего обреченно
шел в свою каюту и раздевался. Он даже мысленно перестал
молиться. Самые сокровенные слова вызывали у Гонерильи
шквал издевательского богохульства.
Он лежал и ждал малейшей передышки. В штаб-квартире
Ангела имелся электрический прибор, точно показывав-
ший состояние мистера Пинфолда. Как догадывался мистер
Пинфолд, он представлял собой стеклянную трубку с двумя
параллельными красными линиями, которые сближались
и расходились, точно бегущие рядом с поездом телеграфные
провода. Когда он задремывал, линии начинали сходиться,
и сливались в одну, когда он засыпал. За их колебаниями сле-
дил дежурный оператор.
- ...Бодрствует... теперь засыпает... почти смыкаются... по-
рознь... почти сливаются... нет, опять бодрствует... - Прихо-
дя в сознание после своего недолгого отсутствия, он первым
делом слышал голос дежурного: - Гилберт снова проснулся.
Пятьдесят одна минута.
- Лучше, чем в прошлый раз.
- Но все равно недостаточно.
Однажды они пытались усыпить его, поставив пластин-
ку, специально записанную для этой цели швейцарскими
учеными. Наблюдая в санатории для нервнобольных за про-
мышленными рабочими, те пришли к заключению, что наи-
349

большим снотворным действием обладают заводские шумы,
и каюта мистера Пинфолда огласилась ревом и металличе-
ским лязгом.
- Уроды, - кричал он в сердцах. - Ведь я-то не рабочий. Вы
сводите меня с ума.
- Нет, нет, Гилберт. Вы уже сумасшедший, - сказал дежур-
ный. - Мы приводим вас в рассудок.
Гвалт продолжался, пока не подоспел с проверкой Ангел.
- Гилберт еще не спит? Дайте-ка журнал: «03.12 мин. Уро-
ды, ведь я-то не рабочий». Действительно, не рабочий. «Вы
сводите меня сума». Похоже, он прав. Дайте ему что-нибудь
пасторальное.
После этого в каюте мистера Пинфолда долго свистали
соловьи, но он по-прежнему не спал. Он вышел на палубу
и облокотился на поручень.
- Действуй, Гилберт. Прыгай. Вперед, - сказала Гонери-
лья. У мистера Пинфолда не было ни малейшего желания
слушаться ее. - Воды боишься.
- Я все знаю про того актера, который был другом Анге-
ла и повесился у себя в гардеробной, - сказал мистер Пин-
фолд.
Он впервые обнаружил перед ними, что знает личность
Ангела. Это произвело мгновенное действие. С Ангела сле-
тело все напускное благодушие.
- Почему вы называете меня Ангелом? - спросил он рез-
ко. - Какого черта?
- Потому что вас так зовут. Я точно знаю, какое у вас зада-
ние от Би-би-си (это был обман). Я точно знаю, что вы сдела-
ли с Седриком Торном. Я точно знаю, что вы хотите сделать
со мной.
- Ложь. Вы ничего не знаете.
- Врет, - сказала Гонерилья.
- Я предупреждала вас, - сказала Маргарет. - Гилберт не
дурак.
В штаб-квартире настала тишина. Мистер Пинфолд вернул-
ся на свою койку, лег и спал, пока не пришел стюард с чаем.
И тут же с ним заговорил Ангел. Он уже взял себя в руки.
- Послушайте, Гилберт. Вы все не так поняли. Все, что мы
делаем, не имеет никакого отношения к Би-би-си. Это цели-
ком и полностью частное мероприятие. А что касается Се-
350

дрика, тут нет нашей вины. Он достался нам слишком позд-
но. Мы сделали все, что могли. Это был безнадежный случай.
Почему вы не отвечаете? Вы не слышите меня, Гилберт?
Мистер Пинфолд помалкивал. Он приближался к разгадке.
Ни самому себе, никому другому мистер Пинфолд не смог
бы внятно объяснить, как ему удалось наконец распутать
эту тайну. Он столько всего слышал в открытую и стороной;
столько обо всем передумал; столько раз брался не за ту нить
и приходил к абсурдным заключениям; но в конечном счете
он был вознагражден, узнав истину. Тогда он сел за стол и все
подробно отписал жене.
«Дорогая!
Как я уже писал в телеграмме, я совершенно излечился от моих
хворей и болячек. В этом смысле поездка увенчалась успехом, но сам
пароход подкачал, и я решил сойти в Порт-Саиде и дальше лететь
самолетом.
Ты, может, помнишь, к нам приезжал с Би-би-си приставала
с бородой. Он здесь, на борту, со своей группой. Они плывут до Аде-
на. Будут записывать у арабов танцевальную музыку. Приставалу
зовут Ангелом. Он сбрил бороду, почему я и не узнал его. С ним плы-
вут ради собственного удовольствия некоторые члены его семьи -
у него вполне прелестная сестра. Похоже, они состоят в родстве со
многими нашими соседями. Может быть, ты узнаешь ? Эти люди
с Би-би-си, признаться, испортили мне много крови. С ними масса
аппаратуры, большей частью новой, это опытные образцы. У них
есть, в частности, доведенный до совершенства Ящик Реджи Ан-
тона. Впредь зарекаюсь смеяться над бедным Сундуком. Тут от-
крываются громадные возможности. Он сам не вполне представ-
ляет себе их. Ящик Ангела способен говорить и слышать. Я день
и ночь только тем и занят, что веду разговоры с людьми, которых
в глаза не видел. Они пытаются подвергнуть меня психоанали-
зу. Я понимаю, это звучит дико. В конце войны немцы готовили
такой Ящик для допросов. Русские его усовершенствовали. Тут не
требуются традиционные физические меры убеждения. Они вне-
дряются в сознание даже самых упрямых пациентов. Парижские
экзистенциалисты впервые стали применять его в психоанализе
людей, которые по доброй воле им не давались. Сначала они ли-
шают человека самообладания, разыгрывая невероятно дикие сце-
351

ны, которые тот принимает за чистую монету. Они сбивают его
с толку до тех пор, пока он не перестанет различать вымыгияенное
ими от действительного. Они обрушивают на него самые нелепые
обвинения. Завладев его волей, они начинают свой психоанализ.
Согласись, это - дьявольское оружие в случайных руках. И Ангел
более чем случайный человек. Он любитель и самодовольный осел.
Тот молодой человек, что приносил мне в отель билеты, приходил
измерить мои жизненные волны. Казалось бы, что мешало сделать
это здесь, на борту, но, может, только в Лондоне есть такой при-
бор. Не знаю. В этой истории остается еще очень много такого,
чего я не знаю. Когда я вернусь, то наведу справки. Я не первый,
с кем они работают. Они довели до самоубийства одного актера.
Я подозреваю, что они также занимаются беднягой Роджером
Стиллингфлитом. Вообще говоря, может выясниться, что многие
наши друзья, за которыми мы замечаем странности, все постра-
дали от Ангела.
Как бы то ни было, со мной им не повезло. Я их раскусил. Они до-
бились лишь того, что я не могу работать. Поэтому я их покидаю.
Я прямо отправляюсь в Коломбо, огляжусь там и найду тихое ме-
сто в горах. Когда устроюсь, дам телеграмму, она, очевидно, придет
вместе с этим письмом.
С любовью,
Г.»
- Гилберт, - сказал Ангел, - не надо посылать это письмо.
- Я безусловно пошлю его почтой из Порт-Саида.
- Будут неприятности.
- Надеюсь.
- Вы не понимаете, какую важную работу мы делаем. Вы
видели «Вечеринку с коктейлями»1? Помните второй акт?
Мы как те благодетели, поклявшиеся действовать скрытно,
всегда за кулисами...
- Вы просто претенциозный прилипала.
- Послушайте, Гилберт...
- Кто, к черту, сказал вам, что вы можете называть меня
по имени?
- Гилберт.
- Мистер Пинфолд, с вашего позволения.
1 Комедия Т. С. Элиота.
352

- Мистер Пинфолд, я признаю, что мы не очень ловко
действовали в вашем случае. Мы оставим вас в покое, если
вы уничтожите это письмо.
- Это я оставляю вас, любезный Ангел. Нам не о чем го-
ворить.
Встряла ГЪнерилья:
- Ты ответишь за это, Гилберт. Ты в наших руках, не забы-
вай. Мы тебя не отпустим. Ты в наших руках.
- Да заткнись же ты, - сказал мистер Пинфолд.
Он чувствовал себя хозяином положения: против него вра-
сплох применили неведомое варварское оружие, предатель-
ски заманили в засаду - притом что он был, так сказать, под
защитой Красного Креста, а он собрался с силами и рассеял
своих врагов. Их грандиозная стратегия потерпела полный
провал. Им оставалось только постреливать из укрытия.
Что они и делали в продолжение последних суток его пу-
тешествия. Мистер Пинфолд занимался своими делами под
невнятный гомон глумливых, угрожающих, льстивых голо-
сов. Он известил кассира о своем намерении сойти с паро-
хода и заказал по радио авиабилет в Коломбо.
- Вам нельзя сходить, Гилберт. Вас не отпустят с парохо-
да. За вами постоянно присматривает доктор. Он засадит вас
в лечебницу, потому что вы сумасшедший, Гилберт... У вас нет
денег. Вы не можете нанять машину... У вас с прошлой неде-
ли просрочен паспорт... В Египте не принимают туристские
чеки... У него, скотины, есть доллары. А это уже криминал.
Он должен был объявить их в декларации. Его за это не по-
хвалят. Тебя не пустят в военную зону (речь идет о 1954 годе).
Военные отправят вас обратно. Египетские террористы под-
рывают частные машины на дороге вдоль канала.
Мистер Пинфолд сражался с врагами их собственным
оружием. Он был вынужден слышать все, что они говорили.
И те были вынуждены слышать его. У них не было доступа
к его чувствам. Каждая его мысль, оформленная в слова, до-
стигала штаб-квартиры Ангела, и, похоже, они не могли от-
ключить свой ящик. И мистер Пинфолд решил пронять их
самой настоящей скукой. Он взял в библиотеке экземпляр
«Эй, к западу!»1 и час за часом медленно его читал. Поначалу
1 Исторический роман Ч. Кингсли (1819-1875).
12 Зарубежные дела
353

Гонерилья пыталась исправлять его произношение. Понача-
лу Ангел доискивался психологического смысла в модуляци-
ях его голоса. Но уже через час они перестали к нему вязать-
ся и в полном отчаяньи вскричали:
- Гилберт! Ради Бога! Прекратите.
Тогда мистер Пинфолд в свою очередь помучил их, сделав
из текста тарабарщину: он читал его через строчку, он читал
его через слово, он читал слова сзаду наперед, и они нако-
нец взмолились о передышке. Мистер Пинфолд читал и час,
и другой, не давая им пощады.
В свой последний вечер он был настроен благодушно ко
всем, кроме Ангела и Гонерильи. Среди пассажиров распро-
странился слух, что он покидает их. Он слышал искреннее
сожаление в доносившихся разговорах.
- Неужто из-за той игры, что устроил мистер Ангел? -
услышал он вопрос миссис Бенсон.
- Он очень раздражен на всех нас. Вряд ли его можно ви-
нить за это. Я сожалею, что приняла в этом участие.
- На самом деле ничего смешного в этом не было. Я во-
обще не понимала, зачем это нужно.
- А главное, мы ввели его в страшные расходы. Он может
себе это позволить, но все равно не годится так делать.
- Я наполовину не верил тому, что о нем говорили.
- Жаль, что не удалось узнать его получше. Я уверена, что
он совершенный душка.
- Он совершенно замечательный человек, а мы вели себя
как невоспитанные дети.
Ни злобы, ни насмешки не было уже в этих речах. Вече-
ром перед обедом он встретил Скарфилдов.
- Через пару дней будет совсем жарко, - сказала миссис
Скарфилд.
- Меня тут уже не будет.
- Уже не будет? Мне казалось, вы плывете до Коломбо.
Он объяснил перемену в своих планах.
- Ах, какая жалость, - сказала она безусловно искрен-
не. - Только после Порт-Саида по-настоящему сходишься
с людьми.
- Сегодня, скорее всего, я буду обедать за вашим столом.
- Пожалуйста! Мы по вам соскучились.
354

Так мистер Пинфолд вернулся за капитанский стол и всем
поставил шампанское. Его соседи по столу не знали, что он
вскоре покинет корабль. В дорожном сумбуре эта маленькая
группа держалась особняком и осталась в полном неведении
о происходящем. У мистера Пинфолда были, правда, еще со-
мнения относительно капитана. Откуда бы у этого морского
волка столько воображения, чтобы поистине нельсонов-
ским взором пронизать случившееся.
- Я сожалею, что мы вас лишаемся, особенно теперь, ког-
да вы чувствуете себя гораздо лучше, - сказал тот, поднимая
бокал. - Надеюсь, вы хорошо перенесете самолет.
- Срочное дело, я полагаю? - сказал Главер.
- Не терпится где-то осесть, - ответил Пинфолд.
Он засиделся с ним. Главер присоветовал портных в Ко-
ломбо и холодные отели в горах, где хорошо пишется. Когда
они расходились, мистер Пинфолд со всеми распрощался,
поскольку «Калибан» приходил в порт рано утром и у всех
будут свои дела.
Возвращаясь к себе в каюту, он встретил смуглолицего
мистера Мердока. Тот остановился и заговорил с ним. При-
ятный в обращении человек, в его говоре сильно отзывался
промышленный Север.
- Кассир сказал, что вы завтра сходите, - сказал он. -
Я тоже. Вы как предполагаете добираться до Каира?
- Честно говоря, не думал об этом. Поездом, наверное.
- Когда-нибудь ездили местным поездом? Грязь и мер-
зость, и еле ползет. Знаете что, фирма присылает за мной
машину. Буду рад, если составите компанию.
Было решено, что они поедут вместе. А ночь по-прежнему
принадлежала Ангелу и Гонерилье.
- Не доверяйте Мердоку, - нашептывали они. - Мердок
вам враг.
Покоя в каюте не было, и мистер Пинфолд остался на па-
лубе: высматривал маячок Порт-Саида, высмотрел его луч,
увидел, как к борту подошел катер с лоцманом и целой ко-
мандой чиновников в фесках, как они поднялись на борт,
увидел порт, даже в этот ранний час кишевший зазывалами
и продавцами скарабеев.
В утренней сумятице и переговорах с таможенниками ми-
стер Пинфолд время от времени различал бормотание Ан-
355

гела и Гонерильи, безуспешно мешавших ему. И только когда
он сошел по сходням, они окончательно смолкли. Прежде
мистер Пинфолд часто бывал в Порт-Саиде. Его никогда не
радовала встреча с этим местом. На сей раз он был рад. Он
терпеливо ожидал, пока небритые, дымящие сигаретами
чиновники досматривали его багаж, проверяли паспорт. Он
с радостью уплатил непомерные пошлины. Агент из компа-
нии мистера Мердока, англичанин, предупредил их:
- Очень ненадежная сейчас езда. Как раз на прошлой не-
деле один парень нанял машину до Каира.
За Исмаилией туземец свернул с дороги в деревню. На
того навалились, весь багаж забрали. Его даже раздели дона-
га. Полиция нашла его в чем мать родила. И еще сказали, что
ему повезло: могли перерезать глотку.
Мистера Пинфолда это не обеспокоило. Он отправил
жене письмо. Они с Мердоком выпили бутылку пива в кафе
и дважды, если не трижды, позволили почистить себе бо-
тинки. Оттуда, где они сидели, ясно виделся дымок над «Ка-
либаном», но ни единого голоса не было слышно. Потом
они с Мердоком поехали, и злосчастный корабль пропал из
виду.
Когда он был здесь десять лет назад и у ворот стоял Ром-
мель, дорога на Каир выглядела более мирной. Они проез-
жали через проходы в колючей проволоке, останавливались
и предъявляли паспорта у бесчисленных постов, пылили за
армейским конвоем, где на каждом грузовике, скорчившись
за бортиком, сидел солдат с автоматом наизготовку. При вы-
езде из зоны канала их задержали дольше и осмотрели до-
тошнее, там смуглых замкнутых англичан сменили смуглые
замкнутые египтяне почти в такой же военной форме. Мер-
док был немногословным человеком, и мистер Пинфолд си-
дел себе, окутавшись непроницаемым молчанием.
В войну он как-то проходил парашютную подготовку, по-
зорно закончившуюся сломанной ногой после первого же
прыжка, однако не было в его жизни чувства чище и выше,
чем в ту минуту свободы, когда он очнулся от шока падения.
Всего четверть минуты назад он присел у открытого люка
в полу самолета, среди полумрака и оглушающего рева, пе-
ретянутый ремнями, окруженный сочувствующими нович-
ками. Потом распоряжавшийся офицер дал знак, он канул
356

невидяще в ночь и обрел себя в спокойном, залитом солн-
цем небе, легко удерживаемый стропами, только что таки-
ми неудобными, абсолютно отдельный от всего. Вокруг на
своих парашютах раскачивались фигуры; на земле инструк-
тор выкрикивал в рупор наставления; а мистер Пинфолд
чувствовал себя выключенным из человеческих контактов,
единственным обитателем только его одного принявшего
восхитительного мира. Восторг длился недолго. Он как-то
вдруг осознал, что не парит, а падает; навстречу летела зем-
ля; через несколько секунд он, бездыханный, лежал на тра-
ве, опутанный стропами, обруганный, отбивший себе бока
и с острой болью в голени. Но в то мгновение своего одино-
чества прозаический, земной мистер Пинфолд был заодно
с курильщиками опиума, карибантами1 и калифорнийскими
гуру, он с черного хода приобщился мистицизма. И едва ли
меньший экстаз он пережил по дороге в Каир.
Недавние беспорядки изуродовали и выпотрошили Каир.
Он был наводнен филателистами, съехавшимися на распро-
дажу королевской коллекции. Мистер Пинфолд намучился,
выбивая себе номер в гостинице. Мердок достал ему номер.
Он намучился с билетами на самолет, и тут Мердок помог
ему. Только на второй день к вечеру консьержка вручила ми-
стеру Пинфолду все требующиеся документы, в том числе
медицинское свидетельство и заявление под присягой, что
он христианин, необходимое для остановки в Аравии, и пе-
ред отъездом, это в полночь, Мердок пригласил его отужи-
нать с сослуживцами:
- Они будут в восторге. Они сейчас нечасто видят сооте-
чественников. И честно говоря, мне самому будет веселее
с попутчиком. Мне не очень нравится разъезжать тут в оди-
ночку вечерами.
И они отправились ужинать в квартал с дорогими совре-
менными квартирами. Лифт не работал.
Поднимаясь по лестнице, они миновали сидевшего на
корточках в дверном проеме египетского солдата, тот жевал
орехи, за спиной у него торчало ружье.
- Старуха принцесса, - сказал Мердок, - под домашним
арестом.
1 Жрецы Кибелы, фригийской богини огня.
357

Хозяева встретили их радушно. Мистер Пинфолд огля-
делся. Гостиная была заставлена немыми свидетельствами
долгого пребывания на Востоке. На каминной доске стояла
в рамке фотография пэра в коронационном костюме. Ми-
стер Пинфолд вгляделся:
- Это ведь Саймон Дамблтон, да?
- Да, он наш большой друг. Вы его знаете?
Не дав ему ответить, посторонний голос нарушил мир
и покой.
- Вы незнакомы, Гилберт, - сказала Гонерилья. - Врун.
Сноб. Ты притворяешься, что вы знакомы, потому что он
лорд.
8. Пинфолд вновь обретенный
Через три дня мистер Пинфолд приземлился в Коломбо.
Он провел почти бессонную ночь в самолете: рядом с ним
дергался, бормотал и тужился мертвенно-бледный парс1;
и другую ночь он бодрствовал в огромном, трезвом бомбей-
ском отеле. Днем и ночью, каждый на свой лад, с ним бесе-
довали Ангел, Гонерилья и Маргарет. Он стал вроде матери
при капризных детях: та уже научилась заниматься своим
делом, не обращая на них внимания; впрочем, дел у него ни-
каких не было. Он часами сидел то в одном месте, то в дру-
гом и ждал еду, которой ему не хотелось. Иногда от скуки он
разговаривал с Маргарет и узнавал все новые подробности
заговора.
- Вы еще на пароходе?
- Нет, мы сошли в Адене.
- Все сошли?
- Все трое.
- А остальные?
- Никаких остальных не было, Гилберт. Только мой брат,
невестка и я. Вы видели нас в списке пассажиров: мистер,
миссис и мисс Ангелы. Я думала, вы все поняли.
- А ваши мама и папа?
- Они в Англии, дома, это совсем недалеко от Личпола.
'Парсизм- современное название зороастризма.
358

- Они не были на пароходе?
- Милый, как же вы медленно соображаете. Вы слышали
все время только моего брата. Он страшно здорово копиру-
ет других. За это его сначала и взяли на Би-би-си.
- Значит, Гонерилья замужем за вашим братом? Между
ней и капитаном ничего не было?
- Ну конечно нет. Она дрянь, но не в этом роде. Все это
было частью Плана.
- Мне кажется, я начинаю понимать. Согласитесь, все это
такая путаница. - Мистер Пинфолд напряг усталую голо-
ву, потом оставил это занятие и спросил: - Что вы делаете
в Адене?
- Я - ничего. А они работают. Мне ужасно скучно. Можно,
я иногда буду с вами говорить? Я понимаю, что я не самая
умная собеседница, зато постараюсь не быть скучной. Мне
так одиноко.
- А что вы не сходите посмотреть русалку?
- Не понимаю вас.
- В Адене, в каком-то отеле, была выставлена русалка
в виде чучела.
- Не разыгрывайте меня, Гилберт.
- Я не разыгрываю вас. Даже обидно слышать такое от
представителя вашего семейства. Не разыгрывайте...
- Ах, Гилберт, вы ничего не понимаете. Мы просто стара-
лись вам помочь.
- Какого дьявола вы решили, что мне нужно помочь?
- Не сердитесь, Гилберт, во всяком случае, на меня. А в по-
мощи вы нуждаетесь. Часто их планы отлично срабатывают.
- Признайте, по крайней мере, что со мной у них ничего
не получилось.
- Не получилось, - грустно сказала Маргарет. - С вами со-
рвалось.
- Так почему не оставить меня в покое?
- Теперь они вас не оставят, потому что ненавидят вас.
И я вас никогда не оставлю. Я вас так люблю. Постарайтесь
не чувствовать ко мне ненависти, милый.
По пути из Каира в Коломбо он время от времени разгова-
ривал с Маргарет. Супругам Ангелам он не отвечал.
На Цейлон мистер Пинфолд приехал впервые, однако
приятного возбуждения от этого не испытал. Он устал и был
359

потный. Он был неподходяще одет. Оставив чемоданы в от-
еле, он первым делом отправился искать портного, которо-
го рекомендовал Главер. Тот обещал работать всю ночь и к
утру приготовить для примерки три костюма.
- Ты слишком толстый. Ты будешь смешной в них. Они
тебе не пойдут... Они тебе не по карману... Портной врет. Он
ничего не сошьет, - однообразно лезла в их разговор Гоне-
рилья.
Мистер Пинфолд вернулся в отель и написал жене:
«Я добрался цел и невредим. В Коломбо, по-моему, нечего особенно
делать и не на что глядеть. Я уеду, как только будут готовы костю-
мы. Сомнительно, что мне удастся здесь поработать. После парохо-
да меня постигло разочарование. Я надеялся уйти из-под действия
этих психоаналитиков и их дьявольского Ящика. Ничуть не быва-
ло. Они по-прежнему надоедают мне, хотя между нами пролегла вся
Индия. Они говорят мне под руку и сейчас, когда я пишу это письмо.
Поработать над книгой представляется совершенно невозможным
делом. Должен существовать какой-то способ пресечь »жизненные
волныи. По-моему, имеет смысл, вернувшись, побеседовать на этот
счет с отцом Уэстмакоттом. Он коротко знаком с экзистенциа-
лизмом, психологией, с духами и дьявольским наваждением. Иногда
я задумываюсь, не докучает ли мне сам дьявол».
Он отправил письмо авиапочтой. Потом сидел на веранде
и смотрел, как подъезжают и отъезжают новенькие дешевые
автомобили. В отличие от Бомбея, тут можно было выпить.
Он выпил бутылочного английского пива. Небо потемнело.
Разразилась гроза. Он перешел с веранды в величественный
вестибюль. Для человека его лет немногие неудобства в его
жизни доставляли только незнакомые люди. В шумном ве-
стибюле его приветствовал знакомый из Нью-Йорка, ком-
плектовавший одну художественную галерею, сейчас он ехал
посмотреть разрушенный город на другой стороне острова.
Он пригласил мистера Пинфолда присоединиться к нему.
В эту минуту подошел кроткий служащий:
- Мистер Пинфолд, телеграмма, сэр.
Телеграмма была от жены, там говорилось: «Умоляю возвра-
щайся немедленно».
Подобные призывы были совсем не в духе миссис Пин-
фолд. Заболела? Или кто-нибудь из детей? Сгорел дом? Она
360

безусловно назвала бы какую-то причину. Мистеру Пинфолду
подумалось, что ее мог обеспокоить его отчет. То письмо, что
он послал из Порт-Саида, - оно, что ли, ее встревожило? Он
ответил: «Все хорошо. Скоро возвращаюсь. Сегодня написал. Уезжаю
на руины». И присоединился к своему новому товарищу. Они
славно отобедали, имея много общих вкусов, друзей и воспо-
минаний. За весь вечер мистер Пинфолд ни разу не вспомнил
об Ангелах, хотя в ушах постоянно что-то стучало. И только
когда он остался один в своей комнате, голоса прорвались:
- Мы слышали вас, Гилберт. Вы лгали этому американцу.
Вы никогда не останавливались в Рейнбеке. Вы слыхом не
слыхали о Маньяско. Вы незнакомы с Осбертом Ситуэллом.
- О Боже, - сказал мистер Пинфолд, - как вы мне надоели.
На руинах было прохладнее. Было истинным отдохнове-
нием ехать лиственными дорогами, глазеть на серых слонов
и оранжеворясых бритоголовых монахов, пыливших обочи-
ной. Они останавливались в гостиницах, где их привечала
и всячески ублажала прислуга еще британского раджи. Ми-
стер Пинфолд блаженствовал. На обратном пути они зашли
в храм Канди и осмотрели пышно выставленный зуб Будды.
Этим, похоже, художественные возможности острова ис-
черпались. Американцу предстояло ехать дальше на Восток.
На четвертый день они расстались в том самом отеле, где
впервые встретились. Мистер Пинфолд снова был один и не
у дел. Его ждали сверток от портного и еще одна телеграмма
от жены: «Получила оба письма. Выезжаю к тебе».
Телеграмму подали в Личполе этим же утром.
- Он ненавидит свою жену, - сказала Гонерилья. - Она на-
водит на него скуку - правда, Гилберт? Ты не хочешь ехать
домой, правда? Тебе противно ее видеть.
Это была последняя капля. Он отбил телеграмму: «Возвра-
щаюсь сразу» - и стал собираться в дорогу.
Все три костюма были цвета буйволовой кожи, отдающе-
го в розовость («Какой вы в них шикарный», - зашлась Мар-
гарет); в общем, они даже пригодились. Начав в Коломбо,
он носил их в последующие дни.
Было воскресенье, и в первый раз за все время болезни он
пошел на мессу. Голоса неотступно следовали за ним. Снача-
ла такси подвезло его к англиканской церкви.
361

- ...Какая разница, Гилберт? Все это полная чепуха. Вы не
верите в Бога. Выставляться тут не перед кем. Никто не услы-
шит ваши молитвы - кроме нас. Мы их услышим. Вы будете
молиться, чтобы вас оставили в покое. Правильно? Но мы
одни услышим вас, и мы вас не оставим в покое. Никогда не
оставим, Гилберт... - Когда же они добрались до маленького
костела, словно в издевку посвященного святому Михаилу
и ангелам его, в сумрак и людность интерьера за ним просле-
довала одна Маргарет. Она знала службу и ответствовала на
латыни ясным, мягким голосом. Апостола и Евангелие чита-
ли на местном языке. Во время краткой проповеди мистер
Пинфолд спросил ее:
- Вы католичка, Маргарет?
- В известном смысле.
- Это как же?
- Об этом вы не должны меня спрашивать.
Она встала с ним и прочитала «Верую», а при святых да-
рах попросила:
- Помолитесь за них, Гилберт. За них нужно молиться. - Но
мистер Пинфолд не стал молиться за Ангела и Гонерилью.
На понедельник он назначил отъезд. Во вторник он опять
провел невыразимо тоскливую ночь в Бомбее. В среду вече-
ром, в Карачи, он уже оделся по-зимнему. Где-то над морем
они, возможно, разминулись с «Калибаном». Аден оставался
далеко в стороне. Дышавшие ненавистью голоса гнались за
мистером Пинфолдом по всему мусульманскому миру. Толь-
ко в христианских землях Ангел переменил тон. Завтракая
в Риме, мистер Пинфолд обратился к официанту, неплохо
говорившему по-английски, на плохом итальянском языке.
1онерилья тут же наказала воображалу.
- Не говорить английский, - съязвила она. - Целовать мо-
нах. Dolce far niente1.
- Заткнись, - оборвал ее Ангел. - Хватит, пошутили. Мне
нужно серьезно поговорить с Гилбертом. Послушайте, Гил-
берт, у меня к вам предложение.
Но мистер Пинфолд не отвечал. Во время перелета в Па-
риж Ангел периодически возобновлял разговор.
1 Сладостное безделье (um.).
362

- Гилберт, выслушайте меня. Мы должны договориться.
Время поджимает. Гилберт, старина, будьте благоразумны.
Дружеский тон сменился на льстивый, а потом и вовсе
перешел в нытье; породистый голос стал поскуливать, при-
водя мистеру Пинфолду на память их краткую встречу в Лич-
поле.
- Поговорите с ним, Гилберт, - просила Маргарет. - Он
в самом деле очень тревожится.
- Он и должен тревожиться. Если ваш жалкий брат хочет,
чтобы я ему отвечал, пусть соответственно обращается ко
мне: «мистер Пинфолд» или «сэр».
- Хорошо, мистер Пинфолд, сэр, - сказал Ангел.
- Вот так лучше. Так что вы хотели мне сказать?
- Я хочу попросить у вас прощения. Мы запороли весь
План.
- Безусловно запороли.
- Это был серьезный научный эксперимент. А я приплел
сюда раздражение против вас. Извините меня, мистер Пин-
фолд.
- Так умолкните наконец.
- Именно это я и хочу предложить. Послушайте, Гил... ми-
стер Пинфолд, сэр... давайте заключим сделку. Я отключаю
всю аппаратуру. Я даю честное слово, что никто из нас не
будет вас больше беспокоить. Единственное, о чем мы про-
сим, чтобы вы никому ничего не говорили о нас в Англии.
Если пойдут разговоры, погибнет вся работа. Промолчите,
и вы никогда о нас больше не услышите. Скажите жене, что
вы вообразили эти голоса - под действием серых пилюль.
Скажите ей что хотите, только добавьте, что это кончилось.
Она вам поверит. Она с радостью все это выслушает.
- Я подумаю, - сказал мистер Пинфолд.
Он подумал. Сделка казалась чрезвычайно выгодной. Но
можно ли доверять Ангелу? Сейчас он перепуган возможны-
ми неприятностями с Би-би-си.
- Не с Би-би-си, милый, - сказала Маргарет. - Совсем не
из-за них он тревожится. Там знают о его экспериментах.
Он тревожится из-за Реджи Грейвз-Аптона. Вот он ничего не
должен знать. Он нам, знаете, какой-то родственник, и он
все расскажет тетке, родителям и вообще всем на свете. Мо-
363

гут быть самые страшные неприятности. Гилберт, обещайте,
что вы никому не скажете, в особенности кузену Реджи.
- Что же, и вы, Мег, - сказал мистер Пинфолд поддразни-
вающим, не без теплоты голосом, - и вы собираетесь меня
покинуть?
- Ах, Гилберт, не надо шутить такими вещами, милый. Ка-
кое это было счастье - быть с вами. Я буду скучать по вам, как
ни по кому в жизни. Я никогда вас не забуду. Если брат отклю-
чит систему, для меня это будет почти что смерть. Но я знаю,
что мне положено страдать. Буду держаться. Вы должны при-
нять это предложение, Гилберт.
- Я дам вам знать, когда будем в Лондоне, - сказал мистер
Пинфолд.
Скоро они летели над Англией.
- Итак, - сказал Ангел, - каким будет ваш ответ?
- Я сказал: Лондон.
Вот и лондонский аэропорт.
- Пристегните ремни, пожалуйста. Не курите.
- Прилетели, - сказал Ангел. - Теперь говорите. Состоя-
лась наша сделка?
- Какой же это Лондон, - сказал мистер Пинфолд.
Из Рима он телеграфировал жене, что прямо проедет
в отель, где они обычно останавливались. Он не стал ждать,
когда все пассажиры заполнят автобус. Он взял такси. До са-
мого Актона он не отвечал Ангелу. Наконец он сказал:
- На ваш вопрос я отвечаю: нет.
- Как же так можно? - непритворно ужаснулся Ангел. -
Почему, мистер Пинфолд, сэр? Почему?
- Во-первых, потому что не верю вашему честному слову.
Вы слова такого не знаете: честь. Во-вторых, мне глубоко
противны вы сами и ваша омерзительная жена. Вы вели себя
безобразно по отношению ко мне, и я намерен заставить вас
поплатиться за это. В-третьих, ваши планы, эту вашу работу,
как вы ее называете, я нахожу в высшей степени опасными.
Одного человека вы уже довели до самоубийства и, возмож-
но, других, про которых я ничего не знаю. Вы и меня пыта-
лись довести до ручки. Бог ведает, что вы сделали с Родже-
ром Стиллингфлитом. Бог ведает, кто еще подвернется вам
под руку. Не говоря о личной обиде, я вижу в вас обществен-
ное зло, с которым надлежит разобраться.
364

- Ладно, Гилберт, если вы так решили...
- Не смейте называть меня Гилбертом и не стройте из
себя киношного гангстера.
- Ладно-ладно, Гилберт. Вы ответите за это.
Однако его угрозы прозвучали неуверенно. Ангел был по-
вержен и понимал это.
- Миссис Пинфолд прибыла час назад, - сказал ему кон-
сьерж. - Она ждет вас в вашем номере.
Мистер Пинфолд вошел в лифт, прошел по коридору и от-
крыл дверь, с обеих сторон осаждаемый хрипами Гонерильи
и Ангела. В присутствии жены он растерялся.
- А выглядишь ты хорошо, - сказала она.
- У меня все хорошо. Неприятности, что я тебе писал,
остались, но, я надеюсь, с ними можно будет разобраться.
Извини, что я тебя встречаю без особой теплоты, но неудоб-
но, знаешь, когда трое людей слушают все, что ты скажешь.
- Еще бы, - сказала миссис Пинфолд, - я тебя понимаю.
Ты ел?
- Много часов назад, в Париже. Хотя один час разницы
можно отнять.
- Я не ела. Я что-нибудь закажу.
- Как ты ее ненавидишь, Гилберт! Как она докучает тебе! -
сказала Гонерилья.
- Не верьте ни единому слову, - сказал Ангел.
- Она очень милая, - признала Маргарет, - и такая добрая.
Но она не стоит вас. Вы, конечно, подумаете, что я ревную.
Правильно, я ревную.
- Ты прости, что из меня слова не вытянуть, - сказал ми-
стер Пинфолд. - Понимаешь, эти негодяи продолжают лезть
ко мне с разговорами.
- Так можно сойти с ума, - сказала миссис Пинфолд.
- Можно.
Вошел коридорный с подносом. Когда он вышел, миссис
Пинфолд сказала:
- Знаешь, ты все напутал с этим мистером Ангелом. Когда
я получила твое письмо, я сразу позвонила Артуру на Би-би-
си, навела справки. Ангел был в Англии все это время.
- Не слушайте ее. Она лжет.
Мистер Пинфолд был ошеломлен.
- Ты в этом совершенно уверена?
365

- Спроси сам.
Мистер Пинфолд прошел к телефону. В редакции радио-
бесед начальником был его друг, некто Артур.
- Артур, тот парень, что приезжал ко мне летом брать ин-
тервью, Ангел... Ты не посылал его в Аден? Не посылал?.. Он
сейчас в Англии?.. Нет, говорить мне с ним не о чем. Просто
я встретил на пароходе похожего человека... До свидания...
М-да, - сказал он жене, - не знаю, что и подумать.
- Я тоже могу открыть вам глаза, - сказал Ангел. - Мы ни-
когда и не были на том пароходе. Мы наладили все это из
студии в Англии.
- Должно быть, они наладили все это из студии в Англии, -
сказал мистер Пинфолд.
- lope ты мое, - сказала миссис Пинфолд, - никто ничего
не налаживал. Ты все это вообразил. Ты назвал в письме отца
Уэстмакотта, и я для верности его спросила. Он говорит, что
все это совершенно невозможная вещь. Ничего подобного
не изобретали ни в гестапо, ни на Би-би-си, ни экзистенциа-
листы, ни психоаналитики - ничего такого, во всяком слу-
чае, как ты себе это представляешь.
- И Ящик ни при чем?
- Ни при чем.
- Не верь ей. Она врет. Она врет, - сказала Гонерилья,
с каждым словом слабея голосом, словно между ними вдруг
пролегло огромное расстояние. Последнее ее слово было
чуть различимее слабого грифельного чирка.
- Ты хочешь сказать, что все, что я слышал, я говорил са-
мому себе? В голове не укладывается.
- Все это именно так, милый, - сказала Маргарет. - У меня
никогда не было ни брата, ни невестки, не было отца и ма-
тери - ничего не было... Я не существую, Гилберт. Меня нет,
нигде нет... но я вас люблю, Гилберт. Я не существую, но
я люблю... До свидания... люблю... - Ее голос тоже истаял,
изошел в шепот, вздох, в шорох подушки; и настала тишина.
Мистер Пинфолд сидел, объятый тишиной. Он знал по
прошлому опыту, что освобождение бывало призрачным.
На сей раз оно было полным и окончательным. Он был нае-
дине со своей женой.
- Они ушли, - сказал он наконец. - В эту самую минуту.
Ушли окончательно.
366

- Надеюсь, что это так. Что мы сейчас будем делать? Я ни-
чего не планировала, пока не увижу, в каком ты состоянии.
Отец Уэстмакотт порекомендовал мне человека, которому
мы можем довериться.
- Психического врача?
- Психиатра, но он католик, так что тут все должно быть
правильно.
- Нет, - сказал мистер Пинфолд. - Хватит с меня психоло-
гии. Может, уедем дневным поездом?
Миссис Пинфолд помешкала в нерешительности. Она
приехала в Лондон, готовая вести мужа в лечебницу.
- Ты уверен, что тебе никому не надо показаться? - спро-
сила она.
- Я могу показаться Дрейку, - сказал мистер Пинфолд.
Так они поехали на Паддингтон и прошли в вагон-
ресторан. Там было полно соседей, приезжавших за покуп-
ками. Они ели подрумяненные булочки, за слепыми от тума-
на окнами тянулся невидимый в темноте знакомый пейзаж.
- Мы слышали, вы ездили в тропики, Гилберт.
- Только что оттуда.
- Недолго вы там пробыли. Скучно?
- Нет, - сказал мистер Пинфолд, - ни в малейшей степе-
ни. Было чрезвычайно интересно. Но хорошенького понем-
ногу.
Соседи держали мистера Пинфолда за человека со стран-
ностями.
- Нет, это действительно было интересно, - сказал мистер
Пинфолд жене уже в автомобиле, увозившем их домой. - За
всю жизнь со мной не приключалось ничего более интерес-
ного, - и в последующие дни он припоминал все подробно-
сти своего затянувшегося испытания.
Суровый мороз сменился туманом, временами шел мокрый
снег. В доме было привычно холодно, но мистер Пинфолд
неприхотливо жался к камину и, подобно воину, стяжавшему
трудную победу, переживал заново свои тяжкие испытания,
невзгоды и выгоды. Ни единый звук не тревожил его из того
полусвета, куда он случайно забрел, однако в его воспомина-
ниях не было ничего призрачного. Воспоминания вставали
в полный рост - ясные, четкие, весомые, как все бывшее
с ним в бодрствующей жизни.
367

- Я вот чего не могу понять, - сказал он. - Если я сам по-
ставлял Ангелам всю информацию, почему же я наговорил
им столько чуши? Пойми, если я готовил против самого
себя обвинение, я мог бы сделать его куда страшнее и ближе
к правде, чем это получилось у них. Не могу понять.
Он и не поймет, и никто другой не даст ему удовлетвори-
тельного объяснения.
- Ты знаешь, - сказал он как-то вечером, - ведь я почти
был готов принять предложение Ангела. Если бы я его при-
нял и голоса прекратились, как сейчас, я бы так и верил, что
дьявольский Ящик существует. И всю жизнь жил бы в стра-
хе, что в любой момент все это может начаться снова. В кон-
це концов, они могли просто слушать все время, ничего не
говоря при этом. Страшно даже вообразить.
- Ты очень смело поступил, что отверг его предложение, -
сказала миссис Пинфолд.
- Просто у меня было плохое настроение, - честно сказал
мистер Пинфолд.
- И все-таки мне кажется, тебе нужно поговорить с вра-
чом. Ведь было же с тобою что-то не то.
- Это пилюли, - сказал мистер Пинфолд.
Он цеплялся за эту последнюю надежду. Навестившему
его наконец доктору Дрейку мистер Пинфолд сказал:
- Насчет тех серых пилюль, что вы мне дали: они чертов-
ски сильные.
- Похоже, они помогли, - сказал доктор Дрейк.
- Я мог из-за них слышать голоса?
- Боже правый, нет!
- А если в связке с бромидом и хлоралом?
- В моей микстуре не было хлорала.
- Не было, но, если начистоту, у меня была своя бутылка.
Признание не обескуражило доктора Дрейка.
- Вечная история с больными, - сказал он. - Никогда не
знаешь, что они принимают тайком. Я знал случаи, когда
люди вот так заболевали серьезнейшим образом.
- Так я и был серьезнейшим образом болен. Я слышал го-
лоса почти две недели подряд.
- А сейчас они умолкли?
-Да.
- И вы перестали пить бромид и хлорал?
368

-Да.
- Тогда нечего и гадать. На вашем месте я бы воздержался
и от моей микстуры. Она вам вряд ли на пользу. Я пришлю
что-нибудь другое. Это были мерзкие голоса, я полагаю?
- До невозможности. Откуда вы знаете?
- Они всегда такие. Многие время от времени слышат го-
лоса, и они почти всегда мерзкие.
- Вы не думаете, что ему нужно показаться психиатру? -
спросила миссис Пинфолд.
- Можно, если хочется, только, на мой взгляд, это про-
стейший случай отравления.
- Какое облегчение слышать это, - сказала миссис Пин-
фолд, но мистер Пинфолд не спешил ухватиться за этот диа-
гноз. Он знал то, чего не знали другие, даже его жена и мень-
ше всего его медицинский советчик: что он претерпел
огромное испытание и собственными силами вышел из него
победителем. Достославная победа, притом что насмешник-
раб всегда пребудет с ним в его колеснице напоминанием
о смертности.
На следующий день было воскресенье. После мессы ми-
стер Пинфолд сказал:
- Знаешь, я не могу встречаться с Сундуком. Еще несколь-
ко недель я не смогу заговорить с ним о его Ящике. Затопи
камин в библиотеке. Я хочу немного поработать.
Дрова потрескивали, слабое тепло потянулось к промерз-
шим полкам. Впервые после своего пятидесятилетия мистер
Пинфолд сел за работу. Он вынул из ящика стола рукопись
незавершенного романа и стал ее листать. Он еще не забыл
сюжет. Он знал, что нужно сделать. Но его томила более не-
отложная задача: нужно было немедля разобрать корзинку
с новым богатым опытом - пока товар не выдохся.
Он вернул рукопись в ящик, выложил перед собой лист
бумаги и четко, твердо вывел:
«Испытание Гилберта Пинфолда.
Жанровая картина.
Глава первая.
Портрет художника в зрелые годы».
1957

Мюриэл Спарк
Птичка- «уходи»
I
В колонии водились турако с серым хохолком, по прозва-
нию птичка-«уходи», потому что в их посвисте слышалось:
«у-хо-ди». Птичка себе пела, но слышали ее немногие, пото-
му что голос ее сливался с гомоном животного мира, с тре-
ском допекаемого солнцем мира растительного, с дробным
босоногим топотом туземцев, гуськом трусивших из крааля
в крааль.
На охоте с дядей и юными сверстниками, млея от счастья
под широкополой шляпой, Дафна дю Туа, случалось, слыша-
ла птичку-«уходи». Иногда на ее каникулы к дяде и тете со
всей тридцатимильной округи съезжалась соседская моло-
дежь. Обычно выпрашивалась поездка в ближайший посе-
лок - в «дорп», как они его называли, потому что на самом
деле это была просто деревня с песчаной центральной ули-
цей, и туда нельзя было добраться в дождливый сезон, когда
реки разливались.
«Форд V-8» с грохотом катил по склону холма, перед глаза-
ми вырастал, надвигаясь, зубчатый горизонт рифленых же-
лезных крыш, и скоро машина останавливалась перед почто-
вой конторой, где одновременно располагалась колониаль-
ная администрация. Под приветственные возгласы и улыбки
белых приехавшие горохом сыпались из машины. В несколь-
ких ярдах от нее, словно вылепившись из воздуха, любопытно
скалила зубы кучка туземцев. Приехавшие скорым шагом ми-
новали европейский магазин, пару туземных лавок и десяток
вразброс стоявших домов с сумрачными верандами, затяну-
тыми прохудившимися москитными сетками, откуда неслись
370

голоса, бранившие слуг. Притом что это была британская ко-
лония, в «дорпе» и поблизости жили в основном африкане-
ры, или голландцы, попросту говоря. Голландцем был и отец
Дафны, а мать - англичанкой, ее фамилия была Паттерсон,
и после их смерти девочка жила у родственников с материн-
ской стороны, у Чакаты Паттерсона и его жены, которые по-
нимали африкаанс, но говорить на нем не любили. Чакате
было шестьдесят лет, он был намного старше матери Дафны,
его дети обзавелись семьями и вели хозяйство в других коло-
ниях. К туземцам Чаката питал нежную любовь. За тридцать
с лишним лет его никто не назвал Джеймсом - его знали под
именем, которое ему дали туземцы: Чаката. Насколько он лю-
бил туземцев, настолько ненавидел голландцев.
Дафна вошла в его дом, когда ей было шесть лет, осиротев
к тому времени. В тот год Чаката получил за свои образцо-
вые кафрские деревни орден Британской империи. Дафна
помнила, как в скрипучих автофургонах и влекомых лошадь-
ми или, случалось, волами крытых повозках приезжали из-
далека поздравить Чакату соседи, одолев тридцать, а то
и все пятьсот миль. На дворе росли штабеля пустых буты-
лок. С утра до вечера взад-вперед сновали негритята, прислу-
живая гостям, которые кто устроился в доме, а кто - таких
было большинство - ночевал в своих повозках. Среди гостей
были голландцы - эти, выбравшись из повозок, опускались
на колени и благодарили Господа за благополучный конец
пути. Проорав потом распоряжения слугам, они шли попри-
ветствовать Старого Тейса, который уже выходил к ним на-
встречу. Чаката неизменно высылал вперед Старого Тейса,
когда на ферму приезжали голландцы. Этим он оказывал
внимание своему табачнику-голландцу: он полагал, что аф-
риканерам будет приятнее пообщаться сначала со Старым
Тейсом, покалякать о чем-нибудь своем на африкаанс. Сам
Чаката знал не меньше двадцати местных диалектов, но за-
говорить на африкаанс было для него такой же дичью, как
вдруг заговорить по-французски. Если голландские гости хо-
тели выказать свое искреннее расположение, они должны
были поздравлять Чакату с орденом на английском языке,
сколько бы плохо они его ни знали. Всем было известно,
что Старый Тейс наступал Чакате на любимую мозоль, когда
371

обычно обращался к нему на голландском языке, и отвечал
ему Чаката только по-английски.
Несколько недель после возвращения Чакаты с орденом
из резиденции губернатора его дом кишел гостями, и все
это время Дафна крутилась во дворе, поджидая автомобили
и фургоны, которые, быть может, привезут ей кого-нибудь
для компании. Ее единственным товарищем был негрите-
нок Мозес, сын кухарки, на год постарше Дафны, но его то
и дело дергали - сходить за водой, подмести двор, прине-
сти дров. И он семенил через двор с вязанкой дров, поверх
которой выглядывали только его глаза, бережно оплетя ее
такими же смуглыми руками-хворостинками. Когда Дафна
бежала за Мозесом к колодцу или поленнице, какая-нибудь
туземная старуха останавливала ее: «Нет, мисси Дафна, вы
не делать работа негритенка. Вы ходить играть». Она убега-
ла на выгул за кустами гуавы, на апельсиновую плантацию,
и только к табачным сушильням не уносили ее босые ноги,
потому что там она наткнется на Старого Тейса и тот бросит
свои дела, выпрямится и, скрестив руки на груди, уставит на
нее глаза, голубеющие на песочного цвета лице. Она отве-
тит ему затравленным взглядом и бросится наутек.
Однажды она шла по высохшему руслу реки, перерезав-
шей владения Чакаты, чуть не наступила на змею и с визгом
кинулась со всех ног к ближайшим строениям, а это были
табачные сушильни. Перед одной из них появился Старый
Тейс, и перепуганная Дафна воспрянула и кинулась к челове-
ку: «Змея! Там змея в реке!» Человек выпрямился, скрестил
на груди руки и смотрел на нее, и она припустила от него, не
разбирая дороги.
Старому Тейсу еще не было шестидесяти. Пока его жену
не уличили в прелюбодеянии, причем многократно, его
звали Молодым Тейсом. После ее смерти фермеры понача-
лу недоумевали, отчего Старый Тейс не съехал от Чакаты,
потому что с его здоровьем и опытом он мог устроиться
табачником у кого угодно - здесь, в колонии, или где еще.
Но прополз слух, отчего Старый Тейс остался у Чакаты,
и впредь этой темы касались только для того, чтобы пере-
дать ее сыновьям и дочерям наряду с местными родослов-
372

ными, верными приемами ружейной охоты и сведениями
о взрослой жизни.
Первые двенадцать лет своей жизни, даже слыша иногда
птичку-«уходи», Дафна имела о ней смутное представление.
Она узнала о ней только в школе, на уроках естествознания,
и сразу поняла, что голос именно этой птички она слыша-
ла всю свою жизнь. Она стала устраивать вылазки, чтобы
услышать ее, она напряженно ждала ее голоса, когда вперя-
ла взгляд в пересохшее русло реки или сновала между апель-
синовыми деревьями; и, когда Чаката с женой выпивали на
веранде рюмочку на ночь, а она свой лимонад, она иногда
говорила: «Слышите? Это птичка-„уходиа».
- Нет, - сказал Чаката однажды вечером. - Слишком позд-
но. В такой час они уже угомонились.
- Нет, это была птичка, - сказала она, и ей было очень
важно назвать ее этим простым словом, подобно библейско-
му голубю или зодиакальному овену.
- Дафна, девочка моя, - сказала миссис Чаката между дву-
мя шумными глотками виски с водой. - Не заводи разговор
об этой чертовой птахе. Если этому тебя учат в чертовом ин-
тернате...
- Это естествознание, - заступился Чаката. - Очень хоро-
шо, что она интересуется окружающей природой.
Миссис Чаката родилась в колонии. По-английски она
говорила с местным голландским акцентом, хотя по проис-
хождению была англичанкой. Поговаривали, правда, о при-
меси цветной крови, однако ее сморщенная смуглая кожа не
служила этому убедительным подтверждением: в колонии
у многих женщин был жухлый цвет лица, хотя они не ходи-
ли с непокрытой головой и не бывали подолгу на солнце. Их
кожу подсушил долгий жаркий сезон и - в равной степени -
пристрастие к виски. Почти весь день миссис Чаката лежала
на постели в халате-кимоно и курением снимала боли в ру-
ках и ногах, причину которых за шесть с лишним лет не раз-
гадал ни один врач.
Сколько помнила Дафна, во время этих дневных лежаний
миссис Чаката держала на столике револьвер. Когда же Ча-
ката на несколько дней и ночей отлучался с фермы, Дафна
373

ночевала в комнате миссис Чакаты, а перед дверью спальни
устраивался на временном ложе Тики Толбот, веснушчатый
англичанин, объездчик у Чакаты. Он лежал в обнимку с ру-
жьем и втихомолку посмеивался над этой дурью.
Время от времени Дафна интересовалась, зачем все эти
предосторожности. «На мантов нельзя положиться», - отве-
чала миссис Чаката, называя туземцев местным словом. Вот
этого Дафна никак не могла понять, потому что подопечные
Чакаты были лучшими в колонии, на этом все сходились. Ей
приходила смутная мысль о том, что это, должно быть, пере-
житок обычая, сложившегося еще во времена первопоселен-
цев, когда белых часто убивали во сне. Память об этом оста-
лась, и в необъятных сельских районах колонии предания
о минувших расправах и расплатах находили себе место и в
сегодняшней жизни. Но давным-давно переумирали вожди,
рассеялись воины, и теперь все недоразумения улаживали
окружные комиссары. Подросшая Дафна считала большой
глупостью со стороны миссис Чакаты и подобных ей столь
основательно вооружаться против такого призрака, как мя-
теж на ферме. И только с водворением семьи Коутсов на со-
седней ферме, в тридцати пяти милях от них, Дафна узнала,
что далеко не все взрослые женщины в колонии живут так
же настороже, как миссис Чаката. Семья Коутсов, где были
две девочки помоложе ее и два мальчика постарше, появи-
лась в округе, когда Дафне было двенадцать лет. В первые же
школьные каникулы ее пригласили погостить. Мистер Ко-
утс был на охоте, дома остались жена и дети. Единственный
европеец поблизости, молодой женатый агроном-новичок,
жил на их участке в двух милях от дома. Дафну положили на
раскладушке в спальне миссис Коутс. Она отметила, что при
хозяйке нет револьвера и за дверью не выставлен караул.
- Вы не боитесь мантов? - спросила Дафна.
- Господи, с какой стати? У нас замечательные ребята.
- А тетушка Чаката всегда ложится с пистолетом.
- Так она, может, боится, что ее изнасилуют?
В колонии все дети знали это слово; изнасилование было
тягчайшим преступлением, и еще недавно колония время от
времени бурлила, прослышав о случаях изнасилования, не
разбирая виноватого - белый он или черный.
374

Для Дафны было откровением, что миссис Чаката может
бояться изнасилования, а не убийства, как она всегда дума-
ла. Она взглянула на миссис Коутс озадаченно: «Кто же у нас
может изнасиловать тетушку Чакату?» Миссис Коутс улыбну-
лась и ничего не ответила.
На прогулках с младшими Коутсами Дафна часто слыша-
ла птичку-«уходи». Однажды они шли через маисовое поле,
и Джон, старший из мальчиков, спросил Дафну:
- Почему ты все время замираешь на ходу?
- Я слушаю птичку-«уходи», - сказала она.
Ее лицо затеняла широкополая шляпа, вокруг стеной
поднимался маис выше ее головы. Джон Коутс, ему было
шестнадцать, скрестил на груди руки и уставился на нее, по-
тому что странно, чтобы маленькая девочка знала о птичке-
«уходи».
- Что ты смотришь? - спросила она.
Он не ответил. Маис достигал ему до плеч. Он был в смя-
тении и, чтобы не выдать своих чувств, продолжал смотреть
на нее, скрестив на груди руки.
- Не стой так, - сказала Дафна. - Ты похож на Старого
Тейса.
Джон рассмеялся. Он ухватился за возможность сбросить
напряжение и оправдать свою позу.
- Достается вам от Старого Тейса, - сказал он.
- Старый Тейс - лучший табачный баас в стране, - одерну-
ла она его. - Дядя Чаката любит Старого Тейса.
- Нет, он его не любит, - сказал Джон.
- Нет, любит, иначе не оставил бы у себя.
- Детка, - сказал Джон, - я знаю, почему Чаката оставил
у себя Старого Тейса. И ты знаешь. Все знают. Совсем не по-
тому, что он его любит.
Они пошли догонять ребят. Дафна ломала голову, почему
Чаката оставил у себя Старого Тейса.
Они выпросили поездку в дорп. Семья Коутсов не возбра-
няла себе говорить на африкаанс и заводила со встречными
клокочущий в горле разговор, а Дафна тушевалась, понимая
лишь его обрывки.
У машины сговорились встретиться в пять, сейчас было
только половина третьего. Дафна не стала тянуть и, отделив-
375

шись от остальных, через почту прошла на задний двор, где
перед горшком с маисовой кашей сидели на корточках ту-
земцы. По-детски любопытные, они смотрели, как она про-
ходит мимо их хижин и уборных и ступает на санитарную
дорожку в конце двора.
Дафна перебежала через поле и крутой тропкой полезла
на холм Дональда Клути. Холм носил это имя, поскольку До-
нальд Клути был его единственным обитателем, остальные
лачуги стояли пустые.
Дональд Клути в свое время учился в Кембридже. В доме
он держал на стене две фотографии. На одной Дональд был
снят с крикетной командой, и узнать его было нелегко из-за
пышных, подвитых усов и в одном ряду с такими одинаковы-
ми молодыми людьми, своей каменной самоуверенностью
напоминавшими Дафне героев-первопоселенцев с карти-
нок. Под фотографией стояла дата: 1898. На другом группо-
вом снимке Дональд в форме стоял с боевыми товарищами
из авиации сухопутных войск. Здесь дата была - 1918, но
благодаря усам Дональд выглядел немногим старше, чем на
кембриджском снимке.
Дафна просунула голову в открытую дверь и увидела До-
нальда в ветхом плетеном кресле. Его белая рубашка была
заляпана свеклой.
- Ты пьяный, Дональд, - вежливо спросила она, - или
трезвый?
Дональд всегда говорил правду.
- Я трезвый, - сказал он. - Заходи.
В свои пятьдесят шесть лет он уже очень мало походил
и на молодого кембриджского крикетиста, и на пилота АСВ1.
Он сменил не одну сотню работ, женился и уступил жену че-
ловеку помоложе и поэнергичнее. Последние восемь лет он
как никогда чувствовал себя устроенным в жизни: он был
секретарем совета в дорпе, по работе ему не требовалось
быть особенно пунктуальным, прилежным, собранным, не
требовалось прилично выглядеть, а именно этих качеств
Дональд не имел. Иногда он являлся на ежемесячное засе-
дание совета с опозданием и пьяный, и тогда председатель
1 Авиация сухопутных войск.
376

указывал ему на дверь и ставил вопрос об увольнении. Ино-
гда они единогласно увольняли его, и после заседания ему
сообщалось решение. А на следующий день Дональд опрят-
но одевался и шел к мяснику с рассказом об АСВ; потом шел
к директору школы, который окончил Кембридж нескольки-
ми годами после него; обойдя всех членов совета, он брался
за округ, проезжал на велосипеде многие мили, следя, чтобы
в положенных местах были ограды, чтобы поваленные дож-
дями дорожные знаки были восстановлены в лучшем виде.
И уже к концу недели никто не вспоминал об увольнении
Дональда. После этого он умерял рвение, и если за неделю
ему случалось зарегистрировать рождение или смерть - это
была хорошая рабочая неделя.
- Кто тебя привез с фермы? - спросил Дональд.
- Тики Толбот, - сказала Дафна.
- Рад тебя видеть, - сказал Дональд и крикнул слуге при-
готовить чай.
- Еще пять лет - и я поеду в Англию, - сказала Дафна, заво-
дя обычный разговор, поскольку сразу начинать с того, ради
чего она пришла, она не считала правильным.
- Самое милое дело, - сказал Дональд. - Тебе поехать в Ан-
глию - это самое милое дело.
И он в который раз принимался рассказывать о заливных
лугах в Кембридже, о деревенских пивных, о живых изгоро-
дях и канавах, о всадниках в красных камзолах.
С большими чашками в руках вошел слуга Дональда. Одну
он подал Дафне, другую - Дональду.
Какие маленькие реки в Англии, рассказывал Дональд,
а ведь никогда не высыхают. Какие маленькие поля, на паль-
цах пересчитаешь их акры, а среди хозяек не встретишь ни
одной стервы, потому что все занимаются своим делом и со-
бачиться им некогда. А весной в своих поместьях аристо-
краты вкушают чай в длинных галереях, и блеклый солнеч-
ный свет струится сквозь створчатые окна на потускневшие
виндзорские кресла, и пахнут гиацинты...
- Понятно. Теперь расскажи про Лондон, Дональд. Рас-
скажи про театры и биоскопы.
-Там не говорят «биоскопы», там говорят «кино» или
«картина».
377

- Послушай, Дональд, - решилась она, потому что было
уже двадцать минут пятого, - скажи мне честно одну вещь.
- Выкладывай, - сказал Дональд.
- Почему дядя Чаката держит у себя Старого Тейса?
- Я не хочу остаться без работы, - сказал он.
- Честное слово, - сказала она, - я тебя не выдам, если ты
расскажешь про Старого Тейса.
- Эту историю знает вся колония, - сказал Дональд, - но
первый же, кто расскажет ее тебе, будет иметь дело с Ча-
катой.
- Помереть мне на этом месте, - сказала она, - если я про-
болтаюсь дяде Чакате.
- Сколько, ты говоришь, тебе лет? - спросил Дональд.
- Скоро тринадцать.
- Так это случилось за два года до твоего рождения, стало
быть, пятнадцать лет назад, - когда Старый Тейс...
В свое время Старый Тейс женился на девушке-голландке
из Претории. Задолго до того, как определиться на работу
к Чакате, он знал, что жена ему изменяет. Эти измены име-
ли одну особенность: ее интересовали исключительно ан-
гличане. Молодые англичане-колонисты в хозяйствах, где
работал Тейс, заслуженно или незаслуженно выслушивали
от него обязательное: «Ты совершил прелюбодеяние с моей
женой, ты свинья». Завязывалась драка, либо Тейс припуги-
вал ружьем. При любом исходе и независимо от того, были
эти молодчики любовниками его жены или не были, Тейса
обычно гнали с работы.
Поговаривали, что он собирается пристрелить жену под
видом несчастного случая. И только широкая огласка его
намерений не позволяла ему осуществить этот план, если,
конечно, он замышлял это всерьез. Само собой, он покола-
чивал ее время от времени.
Тейс рассчитывал со временем обзавестись собственной
фермой. Чаката знал о его неприятностях и взял к себе та-
бачником. Он дал им домик, они въехали.
- Чуть какая неприятность с супругой, Тейс, - сказал Ча-
ката, - сразу ко мне, потому что мы страна молодая, на одну
белую женщину четверо белых мужчин, и тут уж без неприят-
ностей не обойтись.
378

Неприятность произошла уже в первую неделю - с поли-
цейским.
- Знаешь что, Тейс, - сказал Чаката, - я с ней потолкую.
В жизни ему часто выпадала эта тягостная обязанность -
укорять слуг за распущенность. В доме Паттерсонов, в Ан-
глии, без этого не обходилось и дня.
Хэтти Тейс не была красавицей, она, прямо сказать, была
драная кошка. Однако Чаката не только не смог ее вразу-
мить, но еще и с собой не совладал. Она плакала. Говорила,
что ненавидит Тейса.
Здесь Дональд прервал рассказ и дал справку.
- В Англии, чтоб ты знала, такие вещи немыслимы.
- Правда? - сказала Дафна.
- Нет, любовные связи там есть, только они налаживают-
ся постепенно. Отношения с женщиной надо строить. В Ан-
глии мужчина с положением Чакаты может разжалобиться,
если шлюха пустит слезу, но он не ляжет с ней сию же минуту
в постель. И климат там холоднее, и девушек больше.
- Понятно, - сказала Дафна. - А что потом сделал дядя Ча-
ката?
- После того как он свалял дурака, ему стало стыдно. Он
сказал ей, что это была минутная слабость, что это в первый
и последний раз. Только это не был последний раз.
- Тейс узнал об этом?
- Тейс об этом узнал. Он пошел к миссис Чакате и попы-
тался ее изнасиловать.
- И что-нибудь вышло?
- Нет, ничего не вышло.
- Наверное, от нее пахло перегаром. Наверное, это его
и отпугнуло.
- В Англии, - сказал Дональд, - девочки в твоем возрасте
не очень разбираются в таких вещах.
- Понятно, - сказала Дафна.
- Там все по-другому. Так вот, миссис Чаката пожаловалась
Чакате, просила его пристрелить Тейса. Чаката, конечно, не
послушался и, наоборот, дал Тейсу повышение, сделал управ-
ляющим на сушильнях. С того дня Чаката не видел миссис
Тейс, даже не глядел на нее. Увидит ее около фермы и сразу
смотрит в другую сторону. Тогда она написала ему, что безу-
379

мно его любит и если он не допустит ее к себе, то она застре-
лится. Она написала печатными буквами на африкаанс.
- Чаката не станет отвечать на такое письмо, - сказала
Дафна.
- Совершенно верно, - сказал Дональд, - и миссис Тейс
застрелилась. Старый Тейс поклялся, что однажды раскви-
тается с Чакатой. Поэтому миссис Чаката и спит с ружьем.
Она умоляла Чакату избавиться от Старого Тейса. И конеч-
но, надо бы избавиться.
- Он не сделает этого, ты же понимаешь, - сказала Дафна.
- Его удерживают только угрызения совести, - сказал До-
нальд, - и английская честь. Если бы Старый Тейс был англи-
чанином, Дафна, он бы уже давно убрался с фермы. А этот -
нет, на Библии поклялся, что дождется расплаты.
- Наверное, все дело в нашем климате, - сказала Дафна. -
Мне никогда не нравилось, как Старый Тейс смотрит на
меня.
- Колония - дикое место, - сказал Дональд. Он встал и на-
лил себе виски. - Я допускаю, что мы справились с туземца-
ми. Допускаю, что справились с леопардами...
- А Мозес? - сказала Дафна. Два года назад ее друга дет-
ства загрыз леопард.
- Это единственный случай. Мы начинаем справляться
с малярией. Но мы не справились с дикарем, который сидит
в нас самих. И в такой глуши, как наша, он лезет наружу.
Он допил и налил себе еще.
- Если ты уедешь в Англию, - сказал он, - не возвращайся
назад.
- Понятно, - сказала Дафна.
К машине она пришла, опоздав на десять минут. За нее
уже беспокоились.
- Куда ты девалась? Пропала куда-то... Мы всех спраши-
вали...
Джон Коутс, паясничая, сказал девчоночьим голосом:
- Она бродила по вельду и слушала птичку-«уходи».
«Еще пять лет - и я поеду в Англию. Еще четыре года... Еще
три...»
Между тем жизнь в колонии с каждым годом становилась
интереснее. Собственно говоря, жизнь оставалась такой же,
380

как всегда, но с годами Дафне открывалось больше интерес-
ных сторон в ней.
Она ездила в Кению погостить у замужней кузины, ездила
с миссис Коутс в Иоганнесбург обновить гардероб.
- Совсем английской красоткой становится Дафна, - го-
ворил Чаката.
На самом деле она была совсем не по-английски светлой,
она пошла в отцову родню, кейптаунских дю Туа, смешавших
голландскую и гугенотскую кровь.
В шестнадцать лет она сдала экзамены в столичный педаго-
гический институт. На каникулах она флиртовала с Джоном
Коутсом, тот катал ее на маленьком немецком «фольксваге-
не», который ему расстарался достать отец. В воскресенье
днем они ехали в «Уильямс-отель» на главном шоссе выпить
чаю и искупаться в бассейне - туда каждый выходной выби-
рался из своих углов весь округ.
- В Англии, - говорила Дафна, - можно купаться в реках.
Там нет ни глистов, ни крокодилов.
- В Европе скоро будет война, - сказал Джон.
Дафна сидела на веранде в новых полотняных брюках,
потягивала джин с лаймовым соком и радостно изумлялась
тому, что она взрослая, что с ней здороваются соседи.
- Привет, Дафна, как у вас с маисом?
- Не жалуемся, а у вас?
- Здравствуй, Дафна, что у вас с табаком?
- Старый Тейс говорит - сгнил.
- Я слышал, Чаката продал «Стрелку».
- Предложение было выгодное.
Она дважды выбиралась в «Уильямс-отель» на танцы. Мо-
лодой Билли Уильяме, учившийся в Кейптауне на врача, сде-
лал ей предложение, хотя полагалось бы знать, что ей надо
кончить институт, потом два года пожить в Англии у тамош-
них Паттерсонов и уж потом думать о замужестве.
Война началась, когда она только-только приступила к за-
нятиям в институте. Все ее старые и новые кавалеры интри-
гующе выросли в ее глазах, когда надели форму и стали на-
езжать в краткосрочные отпуска.
Она увлеклась гольфом. Порой, загнав мяч в лунку и пере-
ходя к другой метке, она отставала от партнеров или вовсе
замирала на месте.
381

- Тебе нездоровится, Дафна?
- Нет, просто я слушаю птичку-«уходи».
- Орнитологией интересуешься?
- Больше всего на свете.
Когда после первого семестра в институте она приехала
на ферму, Чаката дал ей револьвер.
- Перед сном клади рядом, - сказал он. Она без слов взя-
ла его.
На следующий день он спросил:
- Где ты была вчера днем?
- Так, ходила в вельд.
- А куда именно?
- В крааль Макаты. Он ни в какую не хочет упускать тот
участок, на который зарятся Бересфорды. Он подыскал для
сына жену, отдал за нее пять голов скота.
Маката был местный вождь. Дафна любила, опустившись
на корточки, выпить специально для нее приготовленный
чай в полумраке просторной грязной хижины вождя, и, хотя
в колонии косо смотрели на такие визиты, Чаката и его дети
никогда ими не пренебрегали, и ни у кого недоставало духу
переговорить на этот счет с Чакатой. Чаката был сам себе
господин.
- Ты, конечно, - сказал он Дафне, - всегда берешь с собой
ружье?
- Честно говоря, - сказала Дафна, - вчера не брала.
- Всегда, - сказал Чаката, - бери с собой ружье, когда идешь
в вельд. Это как закон. Ничего нет обиднее, когда в буше рез-
вится антилопа, а ты стоишь без ружья дурак дураком.
Этому закону она была послушна с восьми лет, едва нау-
чившись стрелять. Сколько раз она одна уходила в вельд,
сгибаясь под тяжестью ружья, сколько раз видела антилоп -
и даже не подумала стрелять. Тем более что не любила дичь.
Она обожала консервированную лососину.
Казалось, он прочел ее мысли:
- Нам не хватает мяса для собак. Не забывай: сейчас во-
енное время. Не забывай всегдабрэтъ с собой ружье, - сказал
Чаката. - Я слышал по радио, - добавил он, - что в долине
Темве объявился леопард. Подлец нападает на молодых. Он
уже задрал двух парней.
382

- Дядя Чаката, это же на краю света! - возмутилась Дафна.
- Леопарды одолевают большие расстояния, - сказал Ча-
ката. У него был очень раздраженный вид.
- Понятно, - сказала Дафна.
- Тебе надо больше ездить верхом, - сказал он, - это по-
лезнее, чем ходить.
Она понимала, что вовсе не встреча с леопардом трево-
жила его и что мяса собакам хватало, и она вспомнила, как
вчера за ней до самого крааля шел Старый Тейс. Он держал-
ся кустов и наверняка думал, что его не обнаружили. К ее
радости, по пути ей попадались туземцы. Когда она уходила
от Макаты, тот предложил ей в провожатые своего племян-
ника. Это было в порядке вещей, и обычно Дафна отклоняла
предложение. А в этот раз она согласилась на конвой, кото-
рый плелся за ней всю дорогу и у самой фермы был отпущен.
Про этот случай Дафна ничего не сказала Чакате.
Когда в тот день она отправилась чаевничать в миссию,
при ней было оружие.
Назавтра Чаката передал в ее распоряжение старый «мер-
седес».
- Ты очень много ходишь, - сказал он.
Считать, сколько лет осталось до поездки в Англию, теперь
не имело смысла. Она поднялась на холм Дональда Клути:
- Ты трезвый, Дональд, или...
- Я пьяный, уходи.
На последнем курсе института, проводя дома рождествен-
ские каникулы, она отправилась верхом по широкому боль-
шаку в дорп. Она сделала покупки, задержалась поговорить
с портным-киприотом, одевавшим весь округ в тиковые
шорты, и с сефардом1, державшим самую большую лавку для
кафров.
«Живи и давай другим жить», - разрешал Чаката. Но к ним
на ферму эти люди не ездили, и у Дафны не было другого слу-
чая рассказать им про институтскую жизнь.
Она зашла в индийскую прачечную и передала бутылоч-
ку масла для волос, которую Чаката с какой-то стати обещал
прислать индусу.
1 Евреи, потомки выходцев с Пиренейского полуострова.
383

Она выпила чаю с женой аптекаря и вернулась к полицей-
скому участку, где оставила лошадь. Там она еще не меньше
часа проболтала с двумя полицейскими, которых знала с дет-
ства. Было поздно, когда она выбралась на крутой большак,
держась края, подальше от гудронированных полос, по кото-
рым изредка проносился автомобиль или проезжал на вело-
сипеде туземец. Она знала всех проезжавших, и те здорова-
лись с ней, притормаживая. Она проехала около пяти миль,
и дорога, с обеих сторон зажатая глухим кустарником, стала
делать поворот. Это было гибельное место. Быстро темне-
ло, и, услышав за поворотом приближающуюся машину, она
съехала совсем на обочину. И тут с зажженными фарами вы-
летел автомобиль, и, прежде чем свет ослепил ее, она узнала
за рулем Старого Тейса. Поравнявшись с ней, он и не поду-
мал притормозить. Старый Тейс не только не сбросил ско-
рость, но еще съехал с полосы и прошел почти впритирку
к лошади.
Дафна знала такую полицейскую байку, что-де свалиться
в кусты на закате солнца или уже в темноте - это все равно
что голому мужчине явиться в класс, где сидят одни девоч-
ки. И когда она сверзилась в темные заросли, все живое, по-
женски переполошившись, затрещало, заверещало и захло-
пало крыльями. Лошадь убежала вперед, сумерки поглотили
отчаянный перестук ее копыт. У Дафны нестерпимо болела
правая нога. Она не сомневалась, что Старый Тейс остано-
вил автомобиль. Она поднялась и, хромая, сделала несколь-
ко шагов в сторону дороги, продираясь через сплошные за-
росли. И остановилась, услышав близкие шаги. Старый Тейс
поджидал ее. Она огляделась и поняла, что сунуться в чащо-
бу и затаиться не было никакой возможности. Тьма над голо-
вой сгущалась, нога болела умопомрачительно. Дафна еще
никогда не теряла сознания, даже - был такой случай - ког-
да хотела его потерять: ей делали срочную операцию после
змеиного укуса, острым лезвием кромсали ее без наркоза.
Сейчас ей показалось, что она может потерять сознание,
и ей стало страшно, потому что от дороги хрустел кустами
Старый Тейс, и скоро она различила его силуэт. От обморо-
ка ее удержал крик туземца, донесшийся с большака, и, что-
384

бы не дать глазам закрыться и не сомлеть, она все шире от-
крывала их, таращась в темноту.
Старый Тейс цепко ухватил ее. Он не сказал ни слова, про-
сто схватил ее за руку, вытянул из кустов и швырнул на землю,
куда не доставали огни фар. Дафна завизжала и ударила его
здоровой ногой. Старый Тейс встал и насторожился. Цокали
копыта. Из-за поворота вышел туземец, ведя в поводу лошадь
Дафны. От яркого света лошадь заупрямилась, но туземец
держал ее крепко, и тут подошел Старый Тейс забрать ее.
- Убирайся отсюда, - сказал он мальчику по-кафрски.
- Не уходи! - крикнула Дафна. Туземец остался стоять на
месте.
- Я отвезу тебя домой в машине, - сказал Старый Тейс. Он
наклонился поднять ее. Она завизжала. Туземец шевельнул-
ся и подошел ближе.
Дафна поднялась на ноги. Ее всю колотило.
- Дай ему как следует, - велела она туземцу. Тот не тронулся
с места. Она понимала, что он не поднимет руку на Старого
Тейса. Европейцы, он знал, своих в обиду не дают, и ударить
белого даже в таких обстоятельствах грозило ему тюрьмой.
В то же время туземец не собирался уходить, и, когда Ста-
рый Тейс наорал на него, он просто отступил на несколько
шагов.
- Садись в машину, - крикнул Тейс Дафне. - Ты ушиблась,
несчастный случай. Нужно отвезти тебя домой.
Из-за поворота выехал автомобиль, высветил место про-
исшествия и затормозил. Это был мистер Паркер, учитель.
Старый Тейс принялся рассказывать о несчастном случае,
но мистер Паркер слушал Дафну, ковылявшую через дорогу.
- Ради Бога, отвезите меня обратно на ферму, мистер
Паркер.
Он подсадил ее в машину и тронулся. Следом пошел ту-
земец с лошадью. Старый Тейс забрался в свой автомобиль
и укатил в другую сторону.
- Я не буду вдаваться в подробности, - сказал Чаката Даф-
не на следующий день, - но я не могу уволить Тейса. Это ста-
рая история, она случилась еще до твоего рождения. Я перед
ним в долгу, тут вопрос чести. Это мужское дело.
13 Зарубежные дела 385

- Понятно, - сказала Дафна.
На ферму в тот день Старый Тейс вернулся под утро. Чака-
та не ложился и ждал его. Дафна слышала, как они переруги-
вались лающими голосами.
Она сидела в постели, вытянув ногу в лубке.
- Нас могут изнасиловать и убить, - сказала миссис Чака-
та, - но Чаката не расстанется с этим ублюдком. Будь он насто-
ящим мужчиной, он бы давно выставил его пинком под зад.
- Он говорит - у него долг чести, - сказала Дафна.
- Ничего другого у него и нет. Устраивайся как хочешь, -
сказала миссис Чаката, - только не выходи замуж за чертова
англичанина. Их не заботят жена и дети, их заботит только
чертова честь.
Считалось само собой разумеющимся, что в Англию она
поедет в сороковом году, когда ей исполнится восемнадцать
лет. Но теперь о заморском путешествии не могло быть
речи до самого конца войны. Она ходила к полковнику, к су-
дье, к епископу - просилась в Англию, чтобы вступить там
в какое-нибудь подразделение женских вспомогательных
служб. Ей объясняли, что для гражданских лиц нет никакой
надежды получить разрешение на выезд в Англию. И потом,
она же несовершеннолетняя - еще даст ли Чаката свое со-
гласие?
В двадцать лет она предпочла место учительницы в сто-
лице любой из женских вспомогательных служб в колонии,
поскольку службы эти представлялись ей пустой тратой вре-
мени, а тут было настоящее дело.
Ее привлекали повсеместно возникавшие учебные лагеря
ВВС. Один расположился в столичном пригороде, и свои
досуги она проводила в основном за вечерним коктейлем
и танцами в клубной столовой либо выбиралась на выходные
куда-нибудь в глушь - поиграть в теннис; она обзавелась мно-
жеством знакомых среди молодых летчиков-истребителей,
героев Битвы за Англию. Она обожала их всех сразу. Они
были сама Англия. Ее друг детства Джон Коутс стал летчи-
ком. Его направили в Англию, но у мыса Доброй Надежды их
корабль и конвой подорвались на минах. О его гибели она
узнала в свой двадцать первый день рождения.
386

С одним из новых английских друзей она поехала на пани-
хиду в армейскую церковь. По пути лопнула камера. Машина
вильнула с дороги и, визжа тормозами, не сразу останови-
лась. Молодой человек стал менять камеру. Дафна стояла ря-
дом. Он окликнул ее трижды:
- О'кей. Готово, Дафна!
Она с отсутствующим видом тянула шею.
- Да? - вспомнила она о его присутствии. - Я слушала
птичку-«уходи».
- Какую птичку?
- Турако с серым хохолком. В колонии его можно услы-
шать везде. А увидеть почти никогда не удается. Он свистит:
«У-хо-ди».
Молодой человек прислушался:
- Ничего не слышу.
- Уже кончил, - сказала она.
- А пеночки у вас водятся? - спросил он.
- Нет, не думаю.
- Они поют: «Бутерброд-без-сыра», - сказал он.
- В Англии они везде есть?
- Наверно. Во всяком случае, в Хертфордшире их про-
пасть.
Она обручилась с капитаном-инструктором. Через не-
сколько дней он погиб в учебном полете. О своем доме близ
Хенли1 он рассказывал: «Гиблое место. Река течет буквально
через сад. Отец согнулся пополам от ревматизма, но переез-
жать даже не подумает». Его слова были исполнены для нее
особого очарования. «Река течет буквально через сад», и она
знала, что эта река - Темза и что сад весь зарос английскими
кустами и круглый год стоит зеленый. На похоронах она по-
няла, что тот сад сгинул в морской пучине. Семья ее жениха
жила неподалеку от английских Паттерсонов. «Нет, - гово-
рил он, - по-моему, мы их не знаем». Не укладывалось в голо-
ве, что он не знал соседей, которые жили всего в пятнадцати
милях от них. «Нет, - писали из Англии Паттерсоны, - мы
1 Город в графстве Оксфордшир, где проводится ежегодная Хенлей-
ская регата.
387

таких не знаем. Они не из Лондона? Тут много в войну по-
наехало из Лондона...»
Ей был двадцать один год, и в рождественские каникулы
она объявила Чакате:
- Хочу к лету уволиться. Поеду в Кейптаун.
- У тебя опять были неприятности с Тейсом?
- Нет. Просто хочу сменить обстановку. Море хочу уви-
деть.
- А то я переговорю с ним, если у тебя были неприятности.
- Ты думаешь от него когда-нибудь избавиться? - спросила
Дафна.
- Нет, - сказал он.
Он пытался отговорить ее от Кейптауна в пользу Дурбана.
«Дурбан больше похож на Англию». Ему не нравилось, что она
будет общаться с отцовой родней, с кейптаунскими дю Туа.
Кейптаун сделал для нее Англию еще притягательнее.
Старые солидные голландские дома, сады при коттеджах,
зеленые луга, симфонический оркестр, галерея современно-
го искусства - этих европейских картинок оказалось доста-
точно, чтобы возбудить желание отведать оригинала. Слуги
здесь были светлее, чем в колонии, с более европейскими
чертами лица, и в этом она видела перекличку с Англией,
где слуги белые. «У нас их совсем не осталось, - писали из
Англии Паттерсоны, - одна Клара, и то половину времени
мы ухаживаем за ней. Она все перезабыла и принимает тебя
за твою мать. Жабу она считает дядюшкой Пубой. С тетей
Сарой одно мучение. Она считает, что мы крадем ее конфет-
ные обертки».
Дафна мечтала ухаживать за Кларой, выслушивать упре-
ки обкраденной тети Сары, мыть грязную посуду и переле-
зать через изгороди с кузинами, которых не видела в глаза.
Некоторые ее родственники носили имена героев «Ветра
в ивах» - Крыса, Крот, Жаба; другие заимствовали свои про-
звища из источников, ей пока неведомых, например оба ее
дяди: Пуба и Динь-Дон. Дю Туа мало что могли уразуметь из
английских писем, которые Дафна, шалея от поэзии момен-
та, зачитывала им вслух. «Крыса, - объясняла она, - это Ген-
ри Миддлтон, муж Молли. Он служит во флоте...»
- Он что же, плохо с ней обращается?
388

- Наоборот, страшно ее обожает, - говорила Дафна, пере-
нимая прилипчивый стиль английских писем.
- Тогда что же она зовет его Крысой?
Чаката прав, думала Дафна, английский юмор другим не
растолкуешь.
В Кейптауне она ходила в ночные клубы, уверив себя и ни
минуты в том не сомневаясь, что все это только жалкая ко-
пия лондонского великолепия.
Семейство дю Туа принадлежало к элите африканеров.
Английское влияние они принимали терпимо, но сами ему
не поддавались. Один их кузен, оксфордский выпускник, во-
евавший в Северной Африке, приехал на побывку и был не
прочь приударить за Дафной. Но в это самое время она увле-
клась морским офицером, который пару недель назад при-
был на изрядно побитом корвете. Рональд, казалось Дафне,
из всех, кого она видела, был самый типичный англичанин,
и самый непосредственный. Корабль, шепнул он ей строго
по секрету, задержится в порту на шесть недель. Что, если
это время они будут считать себя помолвленными? Конечно,
сказала Дафна, очень хорошо. И, не тревожась о том, что мо-
гут подумать дю Туа, она провела с ним ночь в приморском
отеле. С немыслимым безразличием Рональд обмолвился,
что до войны был капитаном деревенской крикетной ко-
манды («Положение сквайра обязывает»). Дафна отчетливо
увидела частокол стройных ног в белых фланелевых брю-
ках, тенистые вязы, увидела прелестных сестриц в платьях
пастельных тонов, матушек в старомодных цветастых на-
рядах и отцов семейств в канотье, и все дышало свежестью
и здоровьем, когда в палатке на берегу озера бледнолицые
горничные в черных платьях с белыми оборками обносили
гостей лимонадом; Дафна вспомнила палящий зной на фер-
ме Чакаты, запах туземцев и сразу почувствовала себя об-
рюзгшей, сырой.
Несколько дней спустя она танцевала с Рональдом на ве-
черинке, которую отель устроил на приморском бульваре,
и, пока оркестр играл:
С моря веет легкий бриз,
Обещает сюрприз,
389

в это же время молодой Ян дю Туа сообщал на семейной сход-
ке, что жених Дафны состоит в браке. На следующее утро
тетя Сонджи переговорила с Дафной.
- У себя дома, - сказала Дафна, - он капитан крикетной
команды.
- Это не мешает ему быть женатым человеком, - сказала
Сонджи.
К полудню сведения подтвердились, а на закате солнца
корвет отплыл.
Извращая логику событий, Дафна решила, что ничего
другого не приходится ждать, если живешь с дю Туа. Она
переехала в Дурбан и стала осмотрительнее с английскими
кораблями. Зачастивший к их берегам американский флот
она отставила решительно и сразу.
В дурбанской школе ее коллегой оказался немолодой учи-
тель рисования, приехавший из Бристоля за несколько лет
перед войной. В его глазах Англия была державой варваров,
сбившей его со стези художника на преподавательское бес-
путье. Эту грустную тему он часто поднимал, беседуя с Даф-
ной, но она не слушала. Точнее сказать, она слушала выбо-
рочно. «Возьми модного портретиста, - говорил он. - Он
заранее готов угодить богатым заказчикам или заказчицам,
что бывает чаще. Стремится написать их покрасивше. Зато
после может снять дом эпохи королевы Анны где-нибудь
в Кенсингтоне, в Челси или в Хампстеде. В мезонине обо-
рудует студию, застеклит фасад. Вот мой знакомый, вместе
учились, - он сейчас модный портретист, у него студия с ви-
дом на Риджентс-канал, он устраивает приемы, сам всюду
бывает, ездит в Хенли, в Эскот, общается с титулованной
знатью, с модельерами и киношниками. Вот такие художни-
ки преуспевают сегодня в Англии».
В голове у Дафны ярко зажигались слова: «дом эпохи коро-
левы Анны», «Кенсингтон», «Челси», «студия», «Риджентс-
канал», «Хенли». Ко всему остальному она была глуха.
- Теперь возьми моего другого приятеля, - продолжал
учитель рисования, - тоже со мной учился. У него не было
особого таланта - так, ультрасовременный, но он уперся:
хочу быть художником. А чего он добился? Когда я видел его
последний раз, ему не на что было купить тюбик краски. Он
390

снимал чердак в Сохо на пару с другим художником - этот,
кстати, потом стал известным театральным оформителем,
его зовут Дж. Т. Марвел. Не слыхала?
- Нет, - сказала Дафна.
- Его сейчас все знают.
- Понятно.
- А мой приятель, с которым он жил в Сохо, - тот никуда
не выбился. Они натягивали через комнату веревку и отде-
лялись одеялами и простынями. Вот в таких условиях живут
художники в Сохо. Нашему туземцу живется лучше, чем ху-
дожнику в Англии.
После этих расхолаживающих речей Дафна млела от но-
вых слов-«Сохо», «поэт», «чердак», «художник».
В 1946 году у нее наконец был билет на пароход. Она пое-
хала попрощаться с Чакатой. Старик сидел с ней на веранде.
- А почему ты никогда не ездил в Англию погостить? -
спросила она.
- На ферме всегда дел по горло, - сказал он. - Как все это
бросить?
А головой он мотнул назад, в глубину дома, где с виски под
рукой и револьвером под боком лежала на постели миссис
Чаката. И Дафна поняла, что неудачный брак заказал Чакате
дорогу к английским Паттерсонам с женой, а оставить жену
в колонии он не мог - даже под присмотром друзей, потому
что был порядочным человеком.
- Паттерсоны, наверно, ошалеют, когда послушают про
нашу жизнь.
Чаката встревожился.
- Не забывай, что тетушка Чаката - больной человек, -
сказал он. - Дома не знают, что такое тропики, и...
- Я все объясню про тетушку Чакату, - сказала она, имея
в виду вообще не поддерживать такого разговора.
- Ты умница, - обрадовался он.
Она сходила попрощаться в крааль Макаты. Там был уже
новый Маката: старый вождь умер. Новый прошел выучку
в миссии, на нем были темно-синие шорты и белая рубашка.
Если старый Маката называл соплеменников «мои люди», то
теперешний именовал их «мой народ». Обычно она сидела
со старым Макатой, поджав ноги, прямо на земле. А теперь
391

было расстелено серое армейское одеяло, на нем стояли два
кухонных стула - для вождя и гостя. Дафна сидела на стуле
и вспоминала, какой крепкий запах шел от старого Макаты -
запах немытого тела. От молодого Макаты пахло карболо-
вым мылом. «Мой народ будет молиться за вас», - сказал он.
Он не предложил ей провожатого до фермы, а старый Мака-
та не забывал это сделать.
Она знала, что Старый Тейс шел за ней до крааля и теперь
наверняка караулил ее на обратном пути. Она шла, размахивая
руками, но в кармане шорт у нее был маленький револьвер.
В миле от фермы Старый Тейс вышел на открытое место
и направился к ней. В руках он держал ружье. Дафна согну-
лась и юркнула в кусты. Но здесь они были редкие, и она
оставалась на виду. Продираясь сквозь низкий кустарник,
она брела в сторону фермы. Сзади хрустел сушняком Старый
Тейс.
- Стой! - услышала она. - Буду стрелять. Она достала пи-
столет, надо было обернуться и выстрелить прежде, чем он
прицелится в нее. Когда же она обернулась, то услышала вы-
стрел и увидела, как ее преследователь упал. Вдалеке треща-
ли кусты, потом с дороги донеслось удаляющееся шуршание
велосипедных шин.
Старый Тейс был еще в сознании. Пуля угодила ему ниже
затылка. Дафна окинула его взглядом.
- Я пришлю за тобой людей, - сказала она.
На следующей неделе полиция без особого усердия об-
следовала туземные деревушки в окрестности. Никакого
оружия не нашли. Между тем Дафна явилась в полицейский
участок и сказала своему старинному приятелю Джонни
Феррейре, что если кого-то - безразлично, белого или чер-
ного - потянут за стрельбу в Старого Тейса, то она даст по-
казания в пользу покушавшегося.
- Получается, что Старый Тейс за тобой гнался?
- Да. У меня был револьвер, я хотела стрелять. Но меня
кто-то опередил.
- Ты точно не видела, кто в него стрелял?
- Нет. Почему ты так спрашиваешь?
- Потому что ты сказала: черный или белый. Мы склоня-
емся к мысли, что это туземец, раз у него был велосипед.
392

- Черный или белый, - сказала Дафна, - не имеет значе-
ния. Он исполнил свой долг.
- Это ясно, - сказал Джонни, - но надо бы знать обстоя-
тельства. Ты пойми: знай мы этого человека, у нас есть все
основания снять с него обвинение, а к ответу притянуть Ста-
рого Тейса, когда он выйдет из больницы. Чакате давно пора
избавиться от этого паразита.
- Но вы же не нашли человека, - сказала Дафна.
- То-то и оно, - сказал он. - Если у тебя будут соображения,
дай знать. Подумай хорошенько.
Дафна подъехала на машине к подножию холма Дональда
Клути и медленно взошла наверх, то и дело останавливаясь
и бросая взгляд на широкую равнину, на маленький дорп, на
крыши ферм, едва видные вдалеке. Она подмечала мелочи,
словно фотокамера, и как бы впервые, потому что скоро
предстояло ехать в Англию.
Она опустилась на камень. В ногах шмыгнула ящерка
и пропала в траве.
- У-хо-ди, у-хо-ди.
Птичий голосок стрекнул вперед и утих. Пару раз ей по-
везло увидеть птичку-«уходи». Это была неяркая, простень-
кая птичка. Дафна поднялась и полезла дальше.
- Ты т. или п.1, Дональд?
- Ни то ни се. Заходи.
- Джонни Феррейра, - сказала она, - хочет обвинить Ста-
рого Тейса в покушении на мою жизнь.
- Я знаю, - сказал он. - Его ребята были у меня.
- Что ты им сказал?
- Чтобы искали где-нибудь в другом месте.
Белые, пользовавшиеся велосипедами, были в колонии
наперечет, и в их округе велосипед был только у одного.
На велосипедах, как правило, ездили туземцы и десяток
школьников. Дети все были в школе. Ее неведомым заступ-
ником был либо случайно подвернувшийся туземец, либо
ехавший по своим делам Дональд. С оружием все тоже
было непросто. Редкий туземец, имея оружие, решится
обнаружить это незаконное обстоятельство. И совсем ред-
1 То есть трезвый или пьяный.
393

кость - благородный туземец, который рискнет свободой,
пальнув в белого.
- Что плохого, если они выдвинут обвинения против Ста-
рого Тейса? - сказала Дафна.
- Я им не мешаю, - сказал он. - В добрый час.
- Им нужен очевидец, - сказала она. - Иначе против мое-
го заявления он сделает свое. Его даже могут оправдать по-
сле обжалования.
- Пустой разговор, - сказал Дональд. - Я не любитель хо-
дить по судам.
- Все равно, ты прекрасно поступил, Дональд, - сказала
она. - Я тебе благодарна.
- Тогда не говори мне про суд.
- Ладно, не буду.
- Тут такое дело, - сказал он. - Чакате зачем скандал? Мо-
жет выплыть старая история. Чего только не вылезет, если
в суде станут задавать вопросы Старому Тейсу. Зачем это ста-
рику Чакате?
- По-моему, он знает, что ты для меня сделал, Дональд. Он
тебе очень благодарен.
- Он был бы еще больше благодарен, если бы Старый Тейс
был покойник.
- Ты специально подкараулил Старого Тейса или случай-
но оказался рядом, когда он гнался за мной? - спросила она.
- Ты что-то непонятное говоришь. Я в тот день развозил
предупреждения о ящуре. Дел было по горло. Стану я высле-
живать Старого Тейса.
- На следующей неделе я уезжаю, - сказала она, - почти
на два года.
- Я знаю. Ты не можешь себе представить, какие там зеле-
ные луга. Сколько дождей... Сходи в Тауэр... Не возвращайся
сюда.
//
Двадцативосьмилетняя Линда Паттерсон пребывала в по-
стоянном раздражении. Дафна ее не понимала. Сама она
обожала дядю Пубу с его ревматизмом и длинными скреб-
394

ницами для шерсти. Ее единственно тревожили его угрозы
продать сырой старый дом и поселиться в какой-нибудь го-
стинице, зато кузина Линда от этих планов только оживала.
Ее муж погиб в автомобильной катастрофе. Она не чаяла вы-
рваться отсюда и найти работу в Лондоне.
- Как ты могла бросить свой прекрасный климат и прие-
хать в этот ужас? - спрашивала Линда.
- Это же Англия, - отвечала счастливая Дафна.
Вскоре после ее приезда тетя Сара, которой было восемь-
десят два, сказала ей:
- Дорогая, так у нас дело не пойдет.
- Какое дело?
Тетя Сара вздохнула:
- Ты отлично понимаешь, о чем я говорю. Мои ночные
сорочки из искусственного шелка. Все три лежали в шкафу -
зеленая, кремовая и розовая. Сегодня утром они пропали.
Кроме тебя, взять их некому. Клара вне подозрений, да и как
бы она смогла, если она не может одолеть лестницу? У бед-
няжки Линды еще от приданого остались...
- Что вы такое говорите? - сказала Дафна. - Что вы гово-
рите?
Тетя Сара вынула из игольника иглу и уколола Дафну в руку.
- Это за то, что ты крадешь мои рубашки, - сказала она.
- Надо отправлять ее в приют, - сказала Линда. - У нас
даже приходящая прислуга больше недели не задерживает-
ся - тетя Сара всех обвиняет в воровстве.
- Кстати, - сказал Пуба, - если бы не эта идея, она практи-
чески в здравом уме. Это поразительно для ее возраста. Вот
бы заставить ее осознать, какая непроходимая глупость эта
идея...
- Надо отправлять ее в приют.
Пуба вышел взглянуть на барометр и уже не вернулся.
- Вообще-то я не обижаюсь, - сказала Дафна.
- Сколько из-за нее лишней работы, - сказала Линда. -
Сколько неприятностей.
На следующий день, когда Дафна мыла на кухне пол, во-
шла тетя Сара и встала посреди лужи.
- Монастырский бальзам, - сказала она. - Я оставила в ван-
ной комнате полную бутылку, и она пропала.
395

- Я знаю, - сказала Дафна, елозя по полу, - я ее взяла в ми-
нуту слабости, но сейчас она на месте.
- Отлично, - сказала тетя Сара и засеменила прочь, потя-
нув за собой лужу. - Но больше так не делай. У твоей матери
была эта слабость - воровство, я помню.
В апреле было еще по-зимнему холодно. Когда хотелось
покурить, Линда с Дафной шли в библиотеку - к электриче-
скому камину с одной спиралью: от табачного дыма у Пубы
начинался приступ астмы.
У Линды был роман с адвокатом, и выходные она прово-
дила в Лондоне. Когда в доме появилась Дафна, стало воз-
можным прихватывать будни и даже пропадать на неделю.
«Дафна, - звонила она, - ты еще продержишься без подкре-
пления? Для меня это очень важно».
С дядюшкой Пубой Дафна ходила на прогулки. Ей прихо-
дилось делать шаги покороче, чтобы подстроиться к его не-
торопливой поступи. Наезженными дорогами они доходили
до реки, которую в разговоре Дафна обязательно называла
Темзой - впрочем, это и была Темза.
- До самой Темзы ходили, - вернувшись, говорила она
Линде.
Дальше местного шлюза они не уходили и на зеленые луга
с роскошными овцами не сворачивали.
Родственники ее земляков пригласили ее в Лондон. Она
приняла приглашение и предупредила Линду, что в такие-то
дни ее не будет дома.
- Погоди, - сказала Линда, - на следующей неделе я буду
в Лондоне. Пойми, это важно. Кому-то надо остаться с Пу-
бой и тетей Сарой.
- Понятно, - сказала Дафна.
Линда повеселела.
- Может, ты съездишь через неделю?
- Нет, мне нужно на следующей неделе, - спокойно объ-
яснила Дафна.
- Кому-то надо остаться с Пубой и тетей Сарой.
- Понятно.
Линда заплакала.
- Я напишу своим друзьям, - сказала Дафна, - и все объ-
ясню.
Линда вытерла слезы и сказала:
396

- Тебе не понять, что это такое: целые годы жить в этом
склепе с двумя капризными стариками и беспомощной Кла-
рой.
В отсутствие Линды на выходные приехали родственни-
ки: Молли, Крыса, Крот и парнишка по прозвищу Стручок.
Крот был неженатый кузен. Дафна выразила желание пови-
дать Кембридж. Он сказал, что это можно устроить. Она ска-
зала, что скоро, возможно, поедет в Лондон. Он сказал, что
с удовольствием повидает ее там. Тетя Сара уколола парниш-
ку в руку, а Молли и Крыса отвели Дафну в сторонку и посо-
ветовали как можно скорее убраться из этого дома. «Здесь
нездоровая атмосфера».
- Это же типично английская атмосфера, - сказала Дафна.
- Господи, твоя воля! - сказал Крыса.
Наконец ей удалось на неделю уехать в Лондон к родствен-
никам своих земляков. Дафне говорили, что они состоятель-
ные люди, и она не поверила своим глазам, когда такси подъ-
ехало к узкому дому на невзрачной улочке с длинным рядом
гаражей на противоположной стороне.
- Вы уверены, что мы правильно приехали? - спросила
она шофера.
- Чампион-Мьюз, двадцать пять, - сказал тот.
- Правильно, - сказала Дафна. - Значит, здесь.
Перед ее отъездом Линда сказала ей:
- Чампион-Мьюз? Должно быть, богатые люди. Мечтаю
жить в конюшне1.
Дафна запомнила эти слова.
Внутренний вид дома был много выигрышнее. Она пере-
смотрела свое отношение и за обедом не кривя душой вы-
сказала хозяйке:
- В какой замечательной конюшне вы живете.
- Правда? Нам очень повезло - дом буквально рвали из рук.
Миссис Придэм была элегантная женщина средних лет.
Мистер Придэм был хирург-косметолог.
- Я не буду бестактно выпытывать, - сказал он Дафне, -
каким опасностям вы подвергались в кромешно темной Аф-
рике.
1 Мьюз - старые конюшни, перестроенные под жилье и гаражи.
В Лондоне несколько таких кварталов.
397

Дафна рассмеялась.
- Вам, разумеется, нужен сезон, - сказала миссис Придам. -
Вы что-нибудь предприняли?
- Я пробуду здесь не меньше двух лет.
Сообразив, что речь идет о лондонском сезоне, она доба-
вила:
- Нет, я ничего не предприняла. Зато мой дядя писал сюда
своим друзьям.
- В этом году уже можно не успеть, - сказала миссис При-
дэм.
- Вообще-то, - сказала Дафна, - я просто хочу посмотреть
Англию. Мне хочется увидеть Лондон. Тауэр. Повидать дру-
зей дяди Чакаты.
- В Тауэр я свожу вас завтра днем, - сказал мистер Придэм.
Он сдержал слово, и после они еще съездили в Ричмонд
и Кенсингтон. На площадке для игр он остановился.
- Дафна, - сказал он, - я вас люблю.
И прижал свои стариковские губы к ее губам.
Когда он наконец отлепился, она незаметно, чтобы не
обидеть его, вытерлась платком. Однако пришлось сказать,
что в колонии ее ждет жених.
- Боже, как плохо я поступил. Я плохо поступил?
- Дафна помолвлена с каким-то счастливчиком в своей
Африке, - сказал он за обедом. С ними сидел Крот. Он под-
нял на Дафну глаза. Она ответила беспомощным взглядом.
Миссис Придэм посмотрела на мужа и сказала:
- Вам нужен лондонский сезон, а уж потом все остальное.
Поживите у нас эти шесть недель. Мне не впервой вывоз-
ить девушку в свет. Мы, конечно, поздновато спохватились,
и все-таки...
- Поживите у нас, - сказал мистер Придэм.
Когда Дафна открыла Кроту секрет своей «помолвки», он
сказал:
- Тебе нельзя оставаться у Придэмов. Я знаю, у кого ты мо-
жешь остановиться: у матери одного моего приятеля.
Миссис Придэм огорчилась, когда Дафна объявила, что
дольше недели не сможет задержаться. В оставшиеся дни
миссис Придэм буквально навязывала ее своему мужу, ча-
стенько оставляла их наедине, вдруг убегала по делам, за-
398

благовременно напросившись в попутчицы к кому-нибудь
с машиной, и Дафна оставалась обедать в компании с одним
мистером Придэмом.
- Ей в голову не приходит, какой он на самом деле, - при-
зналась она Кроту. - Такое впечатление, что она нарочно
толкает его ко мне.
- Она хочет разогреть его, - сказал Крот. - Многие так
делают. Берут в дом девушек, чтобы расшевелить у своего
старика воображение. А потом девушек удаляют.
- Понятно.
Она переехала на полный пансион к матери Майкла, при-
ятеля Крота. Договорились заочно - письмом.
Майкл Касс был худ, долговяз и курнос. Его определили по-
могать на бирже дяде-маклеру, но дело у него не заладилось.
Он постоянно хихикал. Он жил с матерью, и та по-своему
гордилась его глупостью. «Майкл, - говорила она Дафне, -
непроходимый болван...» В войну, рассказывала она ей, она
жила в Беркшире. Майкл приехал на побывку. Однажды
днем она дала ему продовольственную книжку и отправила
за пачкой чая. Он вернулся только на следующее утро. Вру-
чил матери чай и объяснил, что его задержали пересадки.
- Какие пересадки? - спросила мать.
- С поезда на поезд - Лондон неблизко.
Выяснилось, что за пачкой чая он ездил в «Фортнум»1,
поскольку не мог даже предположить, что чай продают в де-
ревне и вообще где угодно, не обязательно в «Фортнуме».
Дафна решила, что это очень по-английски.
Теперь Майкл жил у матери на Риджентс-парк. Грета Касс
тоже была долговязая, как ее сын, но с долговязостью справ-
лялась успешно: свои поджарые пять футов десять дюймов
росту2 она подавала таким образом, что даже сутулые плечи,
впалая грудь и колючие локти обращались в достоинство.
Она говорила протяжно и в нос. Жила на алименты и плату
с жильцов.
С Дафны она драла нещадно, и Дафна понимала, что выхо-
дит многовато, но простодушно считала Грету Касс достойной
1 Универсальный магазин в Лондоне.
2 Около 178 см.
399

матерью своего сына, женщиной недалекой и обретавшейся
в нереальном мире, где деньги не имеют цены и поэтому мож-
но легко переоценить наличность своего жильца. Оголодав,
Дафна частенько выбегала в кафе перехватить бутерброд. По-
началу она решила, что светские дамы просто не приучены
думать о еде, но, увидев, как Грета Касс умеет наворачивать за
чужой счет, пересмотрела свое мнение и домашнюю бережли-
вость Греты отнесла за счет ее бестолковости в практических
делах. Грета, как могла, оправдывала это предположение - на-
пример, забывала вернуть Дафне сдачу с фунта либо уходила
на весь день, не оставив в доме ничего на обед.
Зато не приходилось сомневаться, что она действитель-
но светская дама, чего нельзя было сказать о родственницах
Дафны. Правда, Молли и Линда представлялись ко двору,
и на фотографиях Дафна видела свою мать и тетю Сару
в шляпах с перьями и в длинных платьях - тогда еще за этим
следили строго. И все-таки они не были светскими дамами.
Дафна часто задумывалась о Грете Касс, которая недаром же
была племянницей епископа и графской кузиной. Однажды
она выбралась на конец недели повидать Пубу и в разговоре
с мисс Барроу, достопримечательной старой девой, загля-
нувшей к ним на чай, упомянула Грету Касс. К изумлению
Дафны, она оказалась ровесницей Греты, эта женщина в до-
потопном, мужского покроя плаще, с потрескавшимися от
работы в саду руками, с лицом, потрескавшимся от непого-
ды. Они учились в разных школах, но в одно время, и в один
год были представлены.
- Все-таки странно, - сказала она потом Пубе, - что такие
разные люди, как миссис Касс и мисс Барроу, в свое время
получили одинаковое воспитание.
На словах он согласился с нею:
- Пожалуй, да, - но он, наверняка, не понял, что она на-
ходила тут странного.
Она вернулась на Риджентс-парк. Грета Касс устроила
в ресторане в Вест-Энде званый обед, после которого еще
сидели до утра в ночном клубе. Было приглашено человек
двадцать молодежи, в основном подросткового возраста, от-
чего Дафна почувствовала себя старухой, и ей не стало лег-
че оттого, что присутствовало несколько человек в возрасте
400

Греты. Само собой, пришел Майкл. Но Дафна не принимала
его всерьез, хоть он и был англичанин.
За этим званым обедом последовал еще один, потом еще.
- Может, пригласить Крота? - спросила Дафна.
- Видите ли, - сказала Грета, - весь смысл в том, чтобы вы
повидали новых людей. Но если хотите, то конечно...
Счет за эти обеды поглотил половину ее годового содер-
жания. Вторая половина ушла на завтраки с многочислен-
ными приятельницами Греты. Дафна жаждала объяснить
миссис Касс, что даже не предполагала, какие обязанности
на себя берет, став ее жилицей. Ее не надо развлекать, по-
тому что единственным ее желанием было пожить у инте-
ресных людей. Дафна не нашла в себе смелости сказать это
Грете, которгш была мастерица напустить туману, уйти от от-
вета и непроницаемо замкнуться. И она попросила у Чакаты
еще денег. «Когда я отгуляю свое, - писала она, - я, конечно,
устроюсь работать».
«Надеюсь, ты хоть краем глаза видишь Англию, - отвечал
тот, выслав чек. - Рекомендую поездить с автобусными экс-
курсиями. 1оворят, они замечательные, могу только позави-
довать тебе, потому что в мое время ничего такого не было».
Она редко внимала советам Чакаты, поскольку в большин-
стве своем они были неисполнимы. «Сходи в банк и позна-
комься с Мерривейлом, - писал он. - Как меня в свое время,
он угостит тебя хересом». Расспросы в банке ничего не дали.
«Слышал когда-нибудь о таком - Мерривейл?» - спрашивали
друг друга клерки. «Вы не перепутали отделение?» - спраши-
вали они Дафну.
- Нет. Он был заведующим.
- Извините, мадам, но у нас никто не знает такого. Долж-
но быть, он работал здесь очень давно.
- Понятно.
Со временем она перестала отвечать на вопросы Чакаты:
«Ты уже побывала в Хэмптон-Корте?», «Ты ходила в банк
к Мерривейлу? Он угостит тебя хересом...», «Ты устроилась
с поездкой по Англии и Уэльсу? Надеюсь, ты не отказалась
от намерения увидеть сельскую Англию?»
«Я не нашла твоего сапожника на Сент-Полз-Чёрчьярд, -
писала она ему, - там все разбомбили. Лучше тебе рассчиты-
401

вать на того мастера в Иоганнесбурге. У меня все равно не
получится заказать тебе нужную обувь».
А потом она вообще стала обходить молчанием его прось-
бы и советы и просто отчитывалась, какие у нее были при-
емы, ради него приукрашивая рассказ. Похоже, он не очень
внимательно читал ее письма, поскольку ни разу не завел
речь об этих приемах.
Как-то днем Грета явилась домой с крошечным пуделем.
- Он ваш, - сказала она Дафне.
- Какая дивная прелесть! - сказала Дафна, полагая, что
это подарок, и желая выразить свою признательность слова-
ми, принятыми в этом кругу.
- Я не могла не взять его для вас, - сказала Грета и потребо-
вала сто десять гиней.
Скрывая отчаяние, Дафна пылко зарылась лицом в пуде-
линые кудри.
- Нам ужасно с ним повезло, - продолжала Грета. - Ведь
это не просто мелкий пудель, это именно карликовый.
Дафна выписала ей чек и пожаловалась Чакате на лон-
донскую дороговизну. Она решила осенью пойти работать,
а пока отказаться от двухнедельной автомобильной поездки
по северу, которую планировала на компанейских началах
с Молли, Крысой и Кротом.
Чаката прислал деньги в счет будущего квартала. «Про-
сти, что не могу больше. На лошадей напала цеце, а какой
уродился табак, везде писали». Она не читала про неурожай
табака, но что год на год не приходится, она и так знала. Ей
были внове трудности Чакаты, поскольку она считала его
весьма состоятельным человеком. Немного спустя друзья
написали ей из колонии, что обосновавшиеся в Кении дочь
и зять Чакаты были убиты мау-мау. «Чаката просил не гово-
рить тебе, - писали они, - но мы решили, что лучше тебе
знать. Чаката теперь воспитывает двух мальчиков».
Была середина мая. По договоренности ей оставалось
жить у миссис Касс до конца июня. Но она сняла трубку
и позвонила Линде, что возвращается к ним. Греты дома не
было. Дафна собрала вещи и с Пушком (пудель) на коленях
бесстрашно ожидала ее возвращения, чтобы объявить о сво-
ем банкротстве.
402

Первым пришел Майкл. В руках он нес пустую клетку
и картонную коробку с проверченными дырочками. Когда
коробку открыли, из нее всполошенно прянула птица.
- Волнистый попугайчик, - сказал Майкл. - У вас-то они,
наверное, летают на воле. Между прочим, умеют говорить.
Сейчас он напуган, но когда они привыкают к человеку, то
начинают говорить.
И он хихикнул.
Птица между тем уселась на абажур. Дафна изловила ее
и сунула в клетку. У нее была бледно-лиловая грудка.
- Это вам, - сказал Майкл. - Это мама мне ее дала. Спе-
циально для вас купила. Она говорит: «Поди сюда, милая»,
«Поди к черту» - в общем, в таком роде.
- Но она мне совсем не нужна, - в отчаянии сказала Дафна.
- Чик-чирик, - окликнул Майкл птицу. - Скажи: «Здрав-
ствуй». Скажи: «Поди сюда, дорогая».
Птица сидела на дне клетки и вертела головой.
- Поймите, - сказала Дафна, - у меня совсем нет денег.
Я на мели. Я не могу дарить вашей матушке птиц. Я и жду-то
ее, чтобы попрощаться.
- Неправда, - сказал Майкл.
- Правда, - сказала Дафна.
- Знаете что, - сказал он, - мой совет: смывайтесь, пока
она не пришла. Если вы все это выложите ей, то заварится
страшная каша. - Он чуть слышно хихикнул и налил себе ви-
ски, которое его мать уже разбавила водой. - Хотите, я вы-
зову такси? Она вернется через полчаса.
- Нет, я ее дождусь, - сказала Дафна и нервно взъерошила
пуделиные кудри.
- С одной девушкой, - сказал Майкл, - дело чуть не дошло
до суда. Мама должна была устроить для нее два бала - и не
сделала, или еще чего, а родители взъелись. По-моему, мама
просто потратила деньги, или еще чего.
Он хихикнул.
- Понятно.
Дафна пошла к телефону и попросила Крота заехать за
ней после работы.
Пришла Грета и, уяснив обстановку, выслала Майкла из
комнаты.
403

- Должна вам заметить, - сказала она Дафне, - что вы за-
теваете незаконное дело. Вы это понимаете, я надеюсь?
- Я не уведомила заранее, зато оплачу за неделю вперед, -
сказала Дафна, - и еще надбавлю.
- Милочка, вы дали согласие проживать здесь до конца
июня. Это написано черным по белому.
Она сказала сущую правду. Только теперь Дафна поняла,
как ловко вытянули у нее из деревни письменное подтверж-
дение.
- У дяди непредвиденные расходы. Мою кузину с мужем
убили мау-мау, и теперь их сыновья...
- Простите, милочка, но разжалобиться я просто не
имею права. Я ведь не меблированные комнаты держу. Лон-
донский сезон - это лондонский сезон, а кем я заменю вас
в эту пору? Это после всего, что я для вас сделала. Приемы,
скачки, ценные знакомства... Простите, но я не считаю воз-
можным освободить вас от ваших обязательств. Я ради вас
уже позвала людей на коктейль в «Кларидж»1, это на будущей
неделе. В конце концов никакой выгоды я не имею. Мерси
Слейтер берет за дебютантку полторы тысячи.
Дафна вышла из оцепенения и отважилась возразить:
- Леди Слейтер устраивает балы для своих дебютанток.
Грета не осталась в долгу:
- Разве вы создали мне для этого условия?
- За мной заедет Крот, - сказала Дафна.
- Я не собираюсь насильно удерживать вас, Дафна. Но
если вы сейчас уедете, то вам придется возместить мне все
расходы. А потом уходите, если надумали.
- Уходи. Уходи. Поди к черту, - выкрикнул попугайчик,
уже перебравшийся на жердочку.
- А как быть с птицей? - сказала Грета. - Я специально для
вас ее купила. Думала, вы будете в восторге.
И она всхлипнула.
- Она мне не нужна, - сказала Дафна.
- Все мои девушки обожали животных, - сказала Грета.
- Поди сюда, дорогая, - сказала птица. - Уходи, поди
к черту.
1 Фешенебельный лондонский ресторан.
404

Грета ушла в подсчеты:
- Птица стоит двадцать гиней. Кроме того, я заказала вам
новые платья...
- Уходи, уходи, - говорила птица.
Приехал Крот. Дафна оставила на столике в прихожей
чек на двадцать фунтов и убежала в машину, а Крот пошел
выручать ее чемоданы.
- Мой адвокат вам напишет, - крикнула ей вслед Грета.
В прихожей слонялся Майкл. Случившееся не произвело
на него никакого впечатления. Когда Дафна выходила, он
хихикнул и пошел помочь Кроту забрать вещи.
Они ехали минут десять до первого светофора. Когда мо-
тор смолк, Дафна услышала, как на заднем сиденье пописки-
вает попугайчик.
- Ты взял птицу! - сказала она.
- Да. Разве она не твоя? Майкл сказал, что твоя.
- Я позвоню в зоомагазин, - сказала Дафна, - и попрошу
взять ее обратно. Как ты думаешь, Грета Касс подаст на меня
в суд?
- Ей не на что рассчитывать, - сказал Крот. - Выбрось все
это из головы.
На следующее утро Дафна уже от своих позвонила в зоо-
магазин.
- Говорит миссис Касс, - сказала она насморочным голо-
сом. - Вчера я купила у вас волнистого попугайчика. Смешно
сказать, но я забыла, сколько он стоил - может, вы напомни-
те, чтобы я записала у себя?
- Миссис Грета Касс?
- Совершенно верно.
- Мне кажется, мы не продавали вам вчера никакого попу-
гайчика, миссис Касс. Подождите у телефона, я уточню.
Немного спустя в трубке раздался другой, более началь-
ственный голос:
- Вы спрашивали насчет волнистого попугайчика, миссис
Касс?
- Да, я купила его вчера, - сказала Дафна в нос.
- Но не в нашем магазине, миссис Касс... Кстати, миссис
Касс...
- Да? - прогнусавила Дафна.
405

- Раз уж вы позвонили, я хочу напомнить, что за вами долг.
- Я помню. Сколько там? Я пришлю чек.
- Восемьдесят гиней - вместе с карликовым пуделем, раз-
умеется.
- Я понимаю. А сколько стоил пудель? Я очень бестолко-
вая в делах.
- Пудель стоил шестьдесят гиней. Остальное числится за
вами с прошлого октября...
- Благодарю вас. Я полностью вам доверяю. Я пришлю чек.
- Я знаю: ты украла эту птицу, - сказала тетя Сара, пихнув
клетку.
- Нет, - сказала Дафна. - Я заплатила за нее.
Весной 1947 года Линда умерла от болезни крови. На по-
хоронах к Дафне подошел невысокий мужчина лет сорока
пяти. Это был Мартин Гринди, тот адвокат, которого люби-
ла Линда. Он вручил Дафне свою визитную карточку:
- Может, вы как-нибудь подъедете, вспомним Линду?
- Обязательно.
- Может, на будущей неделе?
- Я все время в школе. Когда кончатся занятия, я вам на-
пишу.
Она написала ему в пасхальные каникулы, и через не-
сколько дней они встретились и вместе позавтракали.
- Мне так не хватает Линды, - сказал он.
- Я вас понимаю.
- Неприятнее всего, что я женат.
Она нашла его привлекательным и поняла, почему Линда
так дорожила встречами с ним.
К лету она возместила Мартину утрату Линды. Они встре-
чались в Лондоне в конце недели, а когда в школе начались
каникулы, встречались чаще.
Дафна работала учительницей в частной школе в Хенли.
Жила она с Пубой и средних лет домоправительницей, ко-
торую удалось удержать, поскольку старая прислуга, Клара,
умерла, а тетю Сару сплавили в богадельню.
Крот женился, и Дафна грустила, что он не наезжает, как
прежде, и не балует ее долгими автомобильными прогулка-
ми. До встречи с Мартином Гринди разнообразие в ее жизнь
вносил только приходящий учитель рисования, дважды в не-
делю появлявшийся в школе.
406

Жена Мартина была несколькими годами старше его,
жила в Суррее и страдала нервным расстройством.
- Развод исключается, - сказал Мартин. - Жена против по
религиозным соображениям, и, хотя я их не разделяю, я чув-
ствую ответственность за нее.
- Понятно.
Они встречались у него на квартире в Кенсингтоне. Стоя-
ла жара. Они купались в Серпантине1.
Когда у жены наступало ухудшение, его вызывали в дерев-
ню. Дафна отсиживалась в квартире либо ходила по магази-
нам.
- В этом году, - говорил Мартин, - она совсем расклеи-
лась. Но если в будущем году ей станет получше, я, может
быть, свожу тебя в Австрию.
- В будущем году, - говорила она, - мне пора возвращаться
в Африку.
«У Старого Тейса был удар, - писал ей недавно Чаката. -
Сейчас он оправился, но соображает очень плохо». По-
следнее время Чаката, казалось, не особенно рассчитывал
на ее возвращение. Дафна терялась, потому что раньше, со-
общая домашние новости, он непременно прибавлял: «Ты
застанешь много перемен, когда вернешься», или: «Там но-
вый врач. Он тебе понравится» - это уже из происшествий
в дорпе. А в последнем письме Чаката писал: «В области об-
разования наметились перемены. Ты увидишь, как далеко
зашло дело, если вернешься». Временами ей казалось, что
у Чакаты начинает шалить память. «Я стараюсь с наиболь-
шей пользой провести здесь время, - писала она, - но поезд-
ки стоят очень дорого. Вряд ли я смогу хоть чуточку посмо-
треть Европу на обратном пути». В ответном письме Чаката
ни словом не обмолвился о Европе, а написал: «Старый Тейс
все время сидит на веранде. Бедняга, от него уже нет никако-
го вреда. В общем, грустное зрелище».
В конце лета любовник Дафны повез жену в Торки2. Не-
сколько дней Дафна в одиночестве слонялась по улицам,
потом уехала к Пубе. Она водила старика гулять. Попросила
1 Искусственное озеро в Гайд-Парке.
2 Приморский курорт с минеральными водами в графстве Девон-
шир.
407

у него взаймы денег, чтобы на неделю съездить в Париж. Тот
сказал, что не видит в этом никакого смысла. На другой день
домоправительница сказала, что есть желающий купить ее
пуделя за тридцать фунтов. Но Дафна уже привязалась к со-
баке. Она отвергла предложение и написала любовнику
в Торки, прося у него взаймы, чтобы съездить в Париж. От
Мартина пришла открытка, где не было ни слова о ее прось-
бе. «Будь в Лондоне в начале октября», - писал он.
В начале октября начались занятия в школе. В первую же
неделю в деревне объявилась жена Мартина и потребовала
от Пубы открыть местонахождение Дафны. Тот направил ее
в школу, она явилась туда и устроила Дафне скандал.
Позже ей устроила разнос директриса, и Дафна тут же
заявила, что уходит. Директриса скоро отошла, потому что
учителей не хватало. «Я беспокоилась за девочек», - объ-
яснила она. Приходящий учитель рисования, Хью, уверил
Дафну, что в Лондоне она может найти работу получше.
В тот же вечер она уехала. Пуба рвал и метал. «Кто же будет
по хозяйству, когда у миссис Визи свободный день?» Дафна
поняла, почему он не захотел отпустить ее в Париж.
- А вы женитесь на ней, - предложила Дафна. - Тогда она
всегда будет под рукой.
Он так и сделал - не прошло и месяца. В Лондоне Дафна
сняла комнату, в которой за такую плату обстановка могла
быть и получше, зато хозяйка не возражала против пуделя.
Здесь ее нашел Мартин Гринди.
- Мне не нравится твоя жена, - сказала она.
- Наверное, она перехватила твое письмо. Как мне быть
с тобой? Что сделать? Какие слова сказать?
Преподавая в школе рисование, Хью Фуллер занимался
еще живописью. Он возил Дафну к себе в мастерскую на
Эрлз-Корт, и она позировала ему, в задумчивости теребя по-
трепавшуюся обивку кресла.
О том, чтобы переехать к нему, сказала она, не может быть
и речи, но она надеется, что они останутся друзьями.
Он решил, что поторопился с предложением, минуя по-
стель, и попытался исправить промашку.
Дафна завизжала. Он не поверил своим ушам.
- Понимаешь, - объяснила она, - я сейчас ужасно нервная.
408

Он часто водил ее в Сохо, иногда брал с собой на вече-
ринки, где она впервые открывала мир, в существование
которого прежде не верила. Поэты здесь и впрямь носили
длинные волосы, художники ходили с бородами, а двое муж-
чин переплюнули всех, надев браслеты и серьги. Четверка
девиц дружно жила в двух комнатах с огромной старухой
негритянкой. Среди знакомых Хью некоторые презирали
его за то, что он обучает искусству, другие не видели в этом
вреда, коль скоро он бездарность, а третьи восхищались его
трудолюбием и щедростью.
Дафна убедилась, что это общество весьма благотворно
для ее нервов.
Здесь ей не задавали надоевших вопросов об Африке,
и, главное, к ней никто не приставал, даже Хью. Работа-
ла Дафна в муниципальной школе. Весной, когда занятия
кончались рано, можно было пойти к Хью и его прияте-
лям и всей компанией, поражая уличных зевак, заняв весь
тротуар и штурмуя автобусы, отправиться на только что
открывшуюся художественную выставку. И там Дафна по-
нимала, что приятели Хью живут в мире, который для нее
наглухо закрыт. Правда, она стала лучше разбираться в кар-
тинах. Может, Хью и впрямь был неисправимый педагог,
как заметил один его приятель, но он с наслаждением от-
крывал Дафне глаза на композицию, линию, свет, фактуру
и краски.
Однажды ее навестил кузен Крот. Он рассказал, что Майкл,
придурковатый сын Греты Касс с Риджентс-парк, женился на
женщине десятью годами старше его и теперь эмигрирует
в колонию. И хотя Дафна и прежде нет-нет да заскучает, бы-
вало, по родным местам, сейчас она затосковала отчаянно.
- Мне уже скоро возвращаться, - сказала она Кроту. -
Я скопила денег на дорогу. Приятно знать, что можешь в лю-
бое время вернуться.
Однажды Дафна и Хью сидели с приятелями в пивной
в Сохо, как вдруг все разговоры смолкли. Дафна оглянулась
и увидела, что вниманием всех завладел вошедший с улицы
жгучий брюнет, худощавый, лет сорока с небольшим. Через
минуту все снова заговорили, кто-то хихикнул, и все время
кто-нибудь посматривал в сторону пришедшего.
409

- Ральф Мерсер, - шепнули Дафне.
-Кто?
- Ральф Мерсер, романист. Кажется, они с Хью однокаш-
ники. Довольно популярный романист.
- Понятно, - сказала Дафна, - он и держится, как популяр-
ный.
Хью брал у стойки заказ. Романист увидел его, и они не-
много поговорили. Потом Хью привел его и познакомил со
своими. Романист сел рядом с Дафной.
- Вы мне кое-кого напоминаете, - сказал он, - она была из
Африки.
- Я сама из Африки, - сказала Дафна.
- Ты часто здесь бываешь? - спросил его Хью.
- Нет, просто шел мимо...
Какая-то девица густо, по-мужски фыркнула.
- Блажь, - сказала она.
- Он довольно мил, - сказал Хью, когда тот ушел. - При
его известности...
- А вы слышали, - спросил кто-то старообразный, - как он
сказал: «Мне как художнику?..» Смешно, правда?
- А что, он и есть художник, - сказал Хью, - в том смысле,
что...
Но за общим смехом его не услышали. Несколько дней
спустя Хью сказал Дафне:
- Я получил письмо от Ральфа Мерсера.
- От кого?
- От того романиста, которого мы видели в пивной. Он
просит твой адрес.
- Зачем, не знаешь?
- Наверное, ты ему понравилась.
- Он женат?
- Нет. Он живет с матерью. В общем, я послал ему твой
адрес. Ты не возражаешь?
- Конечно возражаю. Я не почтовая открытка, чтобы пу-
скать меня по рукам. Боюсь, я не захочу тебя больше видеть.
- Знаешь, - сказал Хью, - хорошо, что у нас ничего не
было. Я, понимаешь, не очень гожусь для женщин.
- Не знаю, что тебе ответить, - сказала она.
410

- Надеюсь, Ральф Мерсер тебе понравится. Он очень обе-
спеченный человек. Интересная личность.
- Я не собираюсь с ним видеться, - сказала Дафна.
Ее связь с Ральфом Мерсером продолжалась два года.
Она увлеклась им до самозабвения и соответственно высо-
ко была вознесена в глазах прочей свиты, в которую входи-
ло избранное число писателей и без числа народу из мира
кино. Ее квартира в Хампстеде была выстлана серыми ков-
рами, обставлена дорогой и модной шведской мебелью.
Друзья Ральфа по-всякому обхаживали ее, весь день обры-
вали телефон, приносили цветы и билеты в театр.
Первые три месяца Ральф не отходил от нее ни на шаг.
Она рассказала ему о своем детстве, о Чакате, о ферме,
о дорпе, о Дональде Клути, о Старом Тейсе. Ральф требо-
вал еще и еще. «Мне нужно знать все, что тебя окружало,
каждую подробность. Любить - значит стирать с карты
белые пятна». Столь оригинальный подход необычайно
обострил ее память. Она вспомнила события, пролежав-
шие впотьмах пятнадцать и больше лет. Она уже смекала,
какие рассказы придутся ему по вкусу - например, история
вражды между Старым Тейсом и Чакатой, узлом связавшей
честь и месть. Получив однажды от Чакаты письмо, она
смогла одной фразой завершить повесть жизни Дональда
Клути: он умер от пьянства. Это скромное даяние она вру-
чила Ральфу, гордясь собой, поскольку из этого явствовало,
что знание человека и его судьбы ей тоже доступно, хотя
она и не романистка. «Я всегда, - сказала она, - спрашива-
ла, пьяный он или трезвый, и он всегда отвечал правду».
А позже в тот день мысль о смерти Дональда Клути сразила
ее, и она неутешно разрыдалась.
Миссис Чаката, сообщили из дому, разделила судьбу До-
нальда - по тем же причинам. И эту новость Дафна понесла
на алтарь. Романист воспринял ее сдержаннее, чем предыду-
щую. «Старому Тейсу уже не удастся отомстить», - добавила
она в пояснение, отлично зная, что после удара Старый Тейс
глуп и беспомощен. Друзья писали ей из колонии, что миссис
Чаката уже давно ложится без револьвера: «Старый Тейс не
обращает на нее никакого внимания. Он обо всем забыл».
411

- Смерть перехитрила Старого Тейса, - сказала Дафна.
- Очень мелодраматично, - заметил Ральф. Не предупре-
ждая ее, Ральф стал исчезать на дни и целые недели. Пере-
пуганная Дафна звонила его матери.
- Даже не представляю, где он может быть, - отвечала
та. - Уж такой он человек, милочка. Одно мучение с ним.
Спустя много времени она скажет Дафне:
- Я люблю сына, но скажу как на духу: он мне не нравится.
Миссис Мерсер была набожной женщиной. Ральф любил
мать, но она ему не нравилась. У него часто бывали нервные
срывы.
- Я должен, - говорил он, - творить. Для этого мне требу-
ется одиночество. Поэтому я и отлучаюсь.
- Понятно, - сказала Дафна.
- Если ты еще раз скажешь это слово, я тебя ударю.
И в ту же минуту ударил ее, хотя она не сказала ни слова.
Позже она сказала ему:
- Ты бы хоть предупреждал, когда уезжаешь, мне было бы
спокойнее. А так я схожу с ума.
- Отлично. Сегодня вечером я уезжаю.
- Куда ты уезжаешь? Куда?
- Почему, - спросил он, - ты не возвращаешься в Африку?
- Потому что не хочу.
Всеми ее помыслами владел Ральф, и места для Африки
уже не оставалось.
Его очередная книга пользовалась небывалым успехом.
По ней снимался фильм. Он признался Дафне, что обожает
ее и прекрасно сознает, какую адскую жизнь ей устроил. Ви-
димо, с творческой натурой лучше не связываться.
- Игра стоит свеч, - сказала Дафна, - и, наверное, от меня
тоже есть какая-нибудь польза.
В ту минуту он в этом не сомневался, прикинув, что по-
следняя его книга была вся написана за время их связи.
- По-моему, нам надо пожениться, - сказал он. На следую-
щий день он вышел из дома и уехал за границу. Два года не
притупили ее любви, не заглушили боли и страха.
Через три недели он написал ей с материной квартиры
и попросил съехать. Он сам потом расплатится и прочее.
Она позвонила его матери.
412

- Он не станет говорить с тобой, - сказала та. - Честно
говоря, я со стыда сгораю за него.
Дафна взяла такси и поехала к ним.
- Он работает наверху, - сказала его мать. - Завтра снова
куда-то собирается уезжать. Честно говоря, я надеюсь, что
это надолго.
- Мне нужно повидать его, - сказала Дафна.
- Я буквально больная от него, - сказала мать. - Стара я,
милочка, чтобы переносить такое. Благослови тебя Бог.
Она подошла к лестнице и крикнула:
- Ральф, спустись, пожалуйста, на минутку.
Дождавшись его шагов на площадке, она быстро шмыгну-
ла в сторону.
- Уходи, - сказал Ральф. - Уходи и оставь меня в покое.
///
В колонию Дафна вернулась в самые дожди. От сырости
Чакату совсем замучил ревматизм. О ревматизме он в основ-
ном и говорил и, спросив что-нибудь про Англию, даже не
слушал ответа.
- Вест-Энд страшно разбомбили, - сказала Дафна.
- Когда я поворачиваюсь в постели, в паху словно ножом
режет, - ответил он.
Заходили соседи повидать Дафну. Молодежь пережени-
лась, некоторых она вообще впервые видела.
- К югу от нас купил ферму какой-то парень из Англии, го-
ворит, что знает тебя, - сказал Чаката. - Кажется, его фами-
лия Каш.
- Касс, - сказала Дафна. - Майкл Касс. Правильно?
- Это снадобье, что мне прописали, совсем не помогает.
Только хуже себя чувствую.
В доме Старого Тейса теперь жил новый табачник. Старый
Тейс жил в хозяйском доме, у Чакаты. Он сидел в углу веран-
ды и нес околесицу либо слонялся по двору. Чаката раздра-
жался, когда Старому Тейсу не сиделось на месте, поскольку
сам он передвигался с трудом. «Не приведи Бог, - говорил
он, провожая взглядом Старого Тейса, - вот и руки-ноги
413

есть, а в голове никакого соображения. Я хоть еще сообра-
жаю». Чаката предпочитал, чтобы Старый Тейс сидел в сво-
ем кресле на веранде. В такие минуты он говорил: «Знаешь,
после стольких лет я очень привязался к Старому Тейсу».
За едой Старый Тейс чавкал. Чаката словно не замечал
этого. Дафне пришла мысль, что она теперь не очень и нуж-
на Чакате, коль скоро ее не надо спасать от Старого Тейса.
Она решила пожить на ферме месяц, не больше. А потом
найти работу в столице.
На третий день погода разгулялась. Все утро она слоня-
лась по ферме, облитой солнцем, а после обеда пошла в кра-
аль Макаты. Новый табачник с большой охотой согласился
заехать за ней на машине.
Она отвыкла ходить и после первой мили выдохлась.
В небе она заметила облако саранчи и безотчетно бросила
тревожный взгляд в сторону маисовых полей Чакаты. Стая
пролетела, не опустившись. Дафна села на камень передо-
хнуть и спугнула ящерку.
- У-хо-ди. У-хо-ди, - услышала она.
- Господи, - позвала она, - помоги. Нет больше моих сил.
Мальчик прибежал к сушильням, где, опершись на две
трости, передыхал Чаката.
- Баас Тейс ушел стрелять антилопу. Негритенок говорит:
он взял ружье стрелять антилопу.
- Кто? Что?
- Баас Тейс. Ружье.
- Куда он пошел? В какую сторону?
- К северу. Негритенок видел. После обеда, говорит не-
гритенок, сказал, что идет стрелять антилопу.
Подошло несколько туземцев.
- Бегом за ним! Отберите у Старого Тейса ружье. Приве-
дите обратно.
Они нерешительно взглянули на него. Чтобы туземцу ве-
лели отобрать у белого человека ружье - такое услышишь не
каждый день.
- Отправляйтесь, болваны. Бегом!
Еле живые от страха, они приплелись через полчаса. Тем
временем, ожидая их, Чаката дотащился до конюшни:
- Где Тейс? Вы его нашли?
414

Они не сразу ответили. Потом один туземец ткнул паль-
цем на дорогу через маисовое поле, по которой, шатаясь от
усталости, брел Старый Тейс и что-то волочил за собой.
- Возьмите ее, - велел Чаката.
- Подстрелил антилопу, - объявил Старый Тейс собравшим-
ся. - Выходит, на что-то еще гожусь. Подстрелил антилопу.
Он внимательно вгляделся в Чакату. Он не понимал его
безучастности.
- Чаката, у нас антилопа на обед, - сказал он.
С похоронами в колонии не тянут, потому что климат то-
ропит. Провели дознание и на следующий день Дафну похо-
ронили. На похороны приехал Майкл Касс, кладбище было
неподалеку от дорпа.
- Вообще-то мы были довольно хорошо знакомы. Она
жила у моей матери, - сказал он Чакате. - Мать подарила ей
птицу - или что-то в этом роде.
Он хихикнул. Озадаченно взглянув на него, Чаката не уви-
дел на его лице улыбки. Чакате помогли сесть в машину.
- Надо показаться настоящему специалисту, - сказал он.
Случившееся потрясло Ральфа Мерсера. Получалось так,
что некая догадка подтвердилась. Встретившись с ним, Даф-
на только и начала жить, а расставшись - в определенном
смысле умерла. Он пытался растолковать это своей матери.
- Как те цветы, что растут в саду. Ведь нельзя сказать, что
они существуют, пока не увидишь их собственными глазами.
Или другой пример...
- Цветы, сад... Тут душа человеческая.
Через год Ральф пережил творческий кризис. Его книги
расходились, однако серьезная публика не принимала их
всерьез.
У всех его романов были счастливые концы. Он решил на-
писать трагедию.
В поисках трагического он поворошил свой жизненный
опыт. Он обдумал и забраковал домашние неурядицы своих
прошлых и теперешних друзей - слишком все банально. За-
браковал историю своей матери, рано овдовевшей, разоча-
ровавшейся в сыне, но все еще не павшей духом, - слишком
частная история. И задумался о Дафне. Тут забрезжило не-
что экзотическое и трагическое. Он вспомнил ее рассказы
415

о Старом Тейсе и Чакате, историю их пожизненной вражды.
Он взял билет на самолет и улетел в колонию, чтобы собрать
необходимый материал.
В колонии им почти сразу завладели поклонники. С ним
еще никогда так не носились, он был нарасхват. Его пригла-
сили к губернатору. В его честь устраивали обеды, и, хотя
реки разлились, гости съезжались издалека. Он уже не каж-
дым приглашением соблазнялся. Всякий белый человек
знал это имя - Ральф Мерсер, даже если и не читал его книг.
А главное, отдыхая после обеда на просторных верандах, он
мог разглядывать общество, не опасаясь уколоться о встреч-
ный взгляд какого-нибудь критика, кошмарного типа, даже
по имени вряд ли известного читательской публике, кото-
рый дома обязательно затешется в компанию и будет пор-
тить Ральфу кровь. Он склонялся к мысли, что весьма не-
дооценивал своего читателя.
- Я подумываю о том, чтобы сменить творческую манеру.
Подумываю написать трагедию.
- Великий Боже, - сказал его собеседник, отставной гене-
рал, - не пугайте нас.
И все его поддержали.
Еще в одном отношении все были единодушны: «Отче-
го бы вам не обосноваться у нас?» Или: «Отчего бы вам не
купить дом и не жить в нем несколько месяцев в году? Это
единственный способ избежать высоких налогов».
В клубе он встретил Майкла Касса, который приехал в сто-
лицу похлопотать о ссуде в земельном банке.
- Моя жена обожает ваши книги, - сказал Майкл и хихик-
нул. Ральф забеспокоился, не критик ли он. - У нас с вами
есть общая знакомая, - сказал Майкл, - вернее, была. Дафна
дю Туа. Я приезжал ее хоронить.
И хихикнул.
- Я, собственно, приехал, чтобы побывать на ее могиле, -
сказал Ральф в свое оправдание. - И еще - поговорить с ее
дядей.
- У вас есть машина? - спросил Майкл. - Если нет, то я вас
отвезу. Я живу недалеко от них.
Ральф догадался, что хихиканье Майкла - это просто нерв-
ный тик.
416

- Я думаю обосноваться в колонии, - поведал он, - жить
здесь семь месяцев в году.
- Недалеко от нас есть прекрасный дом, - сказал Майкл. -
Его скоро будут продавать.
Только пробыв в колонии два месяца, объездив страну
вдоль и поперек, повидав все достопримечательные места
и интересных людей, Ральф смог наконец ответить на при-
глашение Майкла и приехал к ним на ферму.
- Вы сейчас что-нибудь пишете? - спросила его жена
Майкла.
- Нет, сейчас я собираю материал.
- Так это будет про колонию?
- Трудно сказать.
Вдохновленный образом Дафны замысел книги уже не
казался ему столь заманчивым. Он не мог вообразить чита-
теля, способного воздать должное такой теме, - во всяком
случае, здешние его почитатели, когда он узнавал их побли-
же, для этого не годились.
Майкл возил его на ферму, объявленную к продаже. Ральф
сказал, что почти наверняка купит ее.
Ходили к Чакате, Ральф поговорил с ним о Дафне.
- Почему она не осталась в Англии насовсем? - сказал Ча-
ката. - Почему вернулась?
- Наверное, ее тянуло назад, - сказал Майкл и хихикнул.
Чаката заговорил о ревматизме. Он проковылял на веран-
ду и крикнул, чтобы принесли выпить. Гости вышли следом,
и Ральф увидел сидящего в углу долговязого старика, что-то
бормочущего себе под нос.
Он спросил Чакату:
- Это не мистер Тейс? Дафна рассказывала мне о мистере
Тейсе.
- Не удался в этом году маис, - сказал Чаката. - Не жилец
я на белом свете.
Майкл отвез Ральфа на кладбище. Жена предупреждала:
«Оставь его там ненадолго одного. По-моему, он любил де-
вочку». Майкл уважал деликатную натуру своей жены. Хи-
хикнув, он оставил Ральфа у могилы, объяснив, что у него
неотложные дела в деревне и что он вернется за ним.
- Но вы, - сказал Ральф, - ненадолго?
14 Зарубежные дела 417

- Нет-нет, - сказал Майкл.
- Тут чтскго очень много москитов. У вас бывает малярия?
- Нет-нет.
Он хихикнул и ушел.
Постояв перед камнем с надписью «Дафна дю Туа. 1922-
1950», Ральф стал нетерпеливо расхаживать по кладбищу.
Его рассеянный взгляд ухватил надпись: «Дональд Клути».
Что-то знакомое, но откуда выплыло это имя - он не мог
вспомнить. Возможно, его упоминала Дафна.
- У-хо-ди, у-хо-ди.
Птичка сидела как раз за могилой Дафны. Дафна часто ее
поминала:
- Она свистит: «У-хо-ди, у-хо-ди».
- И что из этого? - спрашивал он, раздражаясь, потому
что иногда он с пронзительной ясностью видел в ней самое
Глупость.
Без всякого конкретного повода она то и дело объявляла:
«У нас есть птичка, которая свистит: „у-хо-ди", „у-хо-ди"»; она
навязывала ему эту птичку, словно он орнитолог, а не писа-
тель.
- У-хо-ди, у-хо-ди, - сказала птичка с той стороны могилы.
Все шесть недель, что он ездил по сельским районам, он
каждый день слышал птичку. Вернуться в столицу и больше
не слышать ее голоса было большим облегчением. В клуб-
ном уюте все предстало таким образом, что никакой птички
никогда и не было.
Но вот он пошел с губернатором посмотреть раунд гольфа.
- У-хо-ди, у-хо-ди.
Он заказал билет на самолет в Англию - к сожалению,
только на будущую неделю. В «Уильяме-отеле» он случайно
встретил Майкла Касса.
- Насчет той фермы, - сказал Майкл. - Кто-то еще прице-
нивался. Вам надо побыстрее решать.
- Я не хочу ее покупать, - сказал Ральф. - Я не хочу здесь
оставаться.
Они сидели на веранде и пили виски с содовой. За москит-
ной сеткой торчала птичка.
- Вы ее слышите, эту птичку-«уходи»?
Майкл прилежно вслушался:
418

- Нет. Не скажу, что слышу.
Он хихикнул, и Ральфу захотелось его ударить.
- Я ее везде слышу, - сказал Ральф. - Она мне не нравится.
Поэтому я и уезжаю отсюда.
- Господи, твоя воля. Вы что, птицами интересуетесь?
- Нет, не особенно.
- Ральф Мерсер не будет покупать ферму, - сообщил
Майкл своей жене вечером.
- Мне казалось, это решенное дело.
- Нет, он возвращается домой. К нам уже не приедет. Гово-
рит, ему не нравятся здешние птицы.
- Надо бы тебе полечиться от этого хихиканья, Майкл.
Что, ты говоришь, ему не нравится?
- Птицы.
- Птицы? Так он что - орнитолог?
- Нет, по-моему, католик.
- Дорогой, я имею в виду специалиста по птицам.
- А! Нет, он говорит, что не особенно интересуется пти-
цами.
- Оригинал, - сказала она.
1958

Шон О'Фаолейн
Зарубежные дела
1
Даю образчик его зрелого красноречия в баре Ирланд-
ского клуба старших офицеров, хотя сам Джорджи Фредди
Эрни Берти Аткинсон высокомерно забракует это посяга-
тельство на неповторимый оригинал, эту пачкотню, припе-
чатав ее, смотря по настроению, либо итальянским словцом
«un pasticcio»1, либо французским «un pastichage», либо ста-
рофранцузским «paste» («Как говаривали при Капетингах»),
либо латинским «pasta» («Как мог сказать Цицерон»), либо
греческим «го8атп».
- Вот со мной казус так казус! - громогласно объявит он
собутыльникам. - Когда 11 ноября 1918 года, в десять часов
поутру или около того, дотоле беременная мною женщина
трепетно вложила меня, трепыхавшегося уже минут двад-
цать с секундами, в простертые, трепещущие длани мое-
го отца, коему, отмечу с удовлетворением, она доводилась
дражайшей половиной, то, принимая в расчет дату, впредь
помечаемую в календарях как День перемирия, нимало не
удивительно, что старый дурак моментально решил наречь
меня Джорджем Фредериком Эрнестом Альбертом, вы-
ражая тем свою горячую признательность не Господу Богу,
в каком случае пришлось бы назвать меня Иисусом Христом,
а королю Георгу V, царствующему величеству Соединенного
Королевства Великобритании и Ирландии, кормчему пре-
жде процветавшей империи и по совместительству номи-
нальному адмиралу флота, полковнику канадской конной
1 Стряпня, мазня, пародия.
420

полиции и прочая, чему пространнейший реестр дает лю-
бая британская энциклопудия.
Когда я говорю, что мой родимый обалдуй на всю жизнь
пометил меня этаким клеймом, я не допускаю мысли, что он
сделал это сознательно. Насколько могу судить, мозгов у него
была та самая малость, что потребна страховому агенту, при
том, что он с небывалым успехом обрабатывал житейски
беспечных ирландцев. Нет, я всего-навсего хочу сказать, что
поступил он со мной так же безотчетно, как иной накручива-
ет в полночь будильник, предоставляя дражайшей супруге,
отсунутой к стенке, раскручиваться самостоятельно. Одна-
ко, джентльмены, заверяю вас, что, даже изведав потом всю
прелесть его поступка, я не счел себя вправе пенять ему за
глупость, да и сейчас его не виню, в чем торжественно при-
сягаю, подъемля указательный палец.
И то сказать: с его окружением, происхождением, вос-
питанием и религиозными убеждениями - какой толики
здравого смысла можно ожидать от человека в доистори-
ческом Дублине восемнадцатого года? Роялист до конца
ногтей, буржуа до каблуков, первометодист первейший.
Уличные сходки «возрожденцев», сродников Армии Спасе-
ния. Псалмопение, не снимая котелков. Барабанная дробь
на Библии. Придите ко Христу! Абсолютная убежденность
в собственном спасении и не менее истовая убежденность
в проклятии, легшем на всех остальных. Мог ли, спрашива-
ется, такой дядя предвидеть, что через жалкие два года сей
британский, по отчему обетованию, остров превратится
в свободную, клокочущую Ирландскую республику? Но если
я прощаю старому хрычу, что он был не в состоянии пред-
видеть эту политическую катавасию, когда ладил к моему
хвосту красную тряпицу под названием «Джорджи-Фредди-
Эрни-Берти», то я его осуждаю - и сурово осуждаю - за не-
способность и в дальнейшем раскумекать что к чему, и за
наречение следующей злосчастной четверки (все сплошь
девицы) именами еще четырех членов Английского Ко-
ролевского дома. Вследствие чего старшая из сестер стала
Александрой Каролиной Марией Шарлоттой Луизой Юли-
ей. Другую в мои детские годы мы звали: Амелия Аделаида
и Прочее в Этом Роде. Третья была просто КАК, что озна-
421

чало: Каролина Амелия и Компания. Четвертую, и послед-
нюю, дочь он назвал в честь августейшей крольчихи Марии
Шарлотты Софии Мекленбург-Стрелицкой, коя успела про-
извести своему супругу, королю Георгу III, пятнадцать штук
детей, прежде чем его императорское англо-германское ве-
личество окончательно своротил с ума.
Какие муки, сколько яду приняли сестрицы в школе из-за
своих поносных кличек - это мне неведомо. Но я как сей-
час слышу, с каким ехидством окликали меня прямо в шко-
ле и во всю глотку шовинисты-однокашники с Маунтджой-
Сквер: «Привет, Джорджи Фредди Эрни Берти!» - при
разгуле ксенофобии зажигая в своих зеленых ирландских
глазах убийственное презрение, а в настроении не столь
ура-патриотическом кривя губы в гримасе, для которой
я могу подобрать только слова l'équivoque sympathique1...
Герой монодрамы? Да, это был его жанр. В его раздра-
жающем действии привычно подозреваешь букет из пор-
твейна, претенциозности, позерства и помады. Добавить
еще что-нибудь на «п»? Пачули? Имеется и этот запашок,
ибо он был и есть эдвардианская отрыжка. И все-таки отда-
дим человеку должное. Не будь у него несчастной манеры
сопровождать свое говорение зобастой пеликаньей ухмыл-
кой и не сбивайся его веселое лукавство на эстрадное ко-
микование с подмигиванием, тычками в бок и шевелением
бровей - он, пожалуй, выдержал бы сравнение с блиста-
тельными героями других монодрам, вошедшими в дублин-
ские предания. Не было у него их профессиональной уве-
ренности в себе. Сколько бы ни тряслись над своими dits2
краснобаи вроде Уайльда, Шоу, Стивенса, Йейтса или Го-
гарти, они расставались с ними легко, уверенные, что мяч
не уйдет с поля, что публика оценит игру. В балагурстве же
Джорджи Фредди чувствовался покаянный надрывчик, он
словно каждую минуту был готов отшлепать себя, пока не
досталось от других.
- Баста!
1 Милый намек (фр.).
2 Изречение (фр.).
422

Этим он обычно скреплял речь, свидетельствуя, что вы-
бранный им тезис блистательно защищен. И достаточно
топтаться на месте, договоримся, что его отец был не только
дураком, но сумел остаться пришлым, человеком со сторо-
ны, и в революционной заварухе двадцатых годов он просто
чудом избежал дегтя и перьев, а то и лютой смерти. Он и по-
том годами искушал судьбу, изо дня в день нахваливая Джор-
джи Фредди своим закатывающим глаза коллегам за общей
трапезой в переполненном подвальчике «Восточного кафе»
Бьюли на Графтон-стрит. Место заслуживает внимания: кафе
вместо клуба или ресторана означает, что у его конторы был
скромный размах деятельности. Что до отцовской похваль-
бы, то она, конечно, наскучивает окружающим, но, случает-
ся, забирает их за живое - что одному радость, то другому пе-
чаль. Вспоминая собственных сыновей, заскучавшие коллеги
понуро ежились. Обиднее всего в стариковском хвастовстве
было то, что Джорджи Фредди действительно делал блестя-
щую карьеру: определившись в дублинский Тринити-колледж
бедным стипендиатом, он окончил его с первой степенью по
античной литературе, с золотой медалью по греческому язы-
ку, с основательным знанием итальянского и французского
языков и литератур и хорошим пассивным знгшием немецко-
го языка. И совсем обидно, что блистательное его восхожде-
ние продолжалось и после: в 1942 году он сменил универси-
тет на погоны лейтенанта британской армии, в пустыне ему
дали капитана, в Италии произвели в майоры.
Старик же Боб Аткинсон после Италии произвел себя
в чин бога-отца. Благодаря донесениям от Джорджи он мог
теперь подолгу, входя в подробности о сроках, плацдармах
и стычках, потчевать страховое застолье рассказами о том,
как во главе 8-й армии Джорджи высадился в Сицилии, овла-
дел Катанией и Мессиной и, пройдя между Сциллой и Хариб-
дой, ступил на итальянский материк. Там-то и произошло не
имевшее себе равных событие, после которого наш старик,
пропоров все этажи и шиферную крышу, огнеметно взмыл
из пахучего подвальчика Бьюли в дублинское сентябрьское
небо, усеянное чайками.
Этим событием была встреча Джорджи с командующим 8-й
армией генералом Александером в перепаханной снарядами
423

калабрийской деревушке Гальяна - дело было душной сен-
тябрьской ночью вскоре после взятия Реджо-ди-Калабрия.
- Вообразите, джентльмены! - ликует за кофе старый
пень. - В какой-то развалюхе среди калабрийских вулка-
нов, на кишащем блохами чердаке, отлеживая задницу, спит
сном праведника, мертвецки и без задних ног, забуревший,
как памятник, от пыли, грязи и боевого пекла, раскосмачен-
ный после дневного побоища с итальяшками бравый малый
капитан Джордж Фредерик Эрнест Альберт Аткинсон, мой
сын, плоть от плоти моей, - он спит, а боевой товарищ его
будит, и он спросонья лупит глаза на яркий свет за окном. Он
думает - это встает солнце. А это фары военного джипа.
- Черт! - говорит он. - Какой яркий сюрприз.
- Сюрприз? - говорит однополчанин. - Ты говоришь -
сюрприз? Ты его получишь, если мигом не спустишься, по-
тому что, говорит, сюрприз называется: генерал на пороге,
и он вовсю жаждет твоей голубой ирландской крови.
- А что за генерал такой блестящий? - спрашивает наш
удалец.
Соратник встает по стойке «смирно» и звонко, как на пла-
цу, отчеканивает:
- Генерал Харольд Руперт Леофрик Джордж Александер,
ирландский гвардейский полк, кавалер орденов «Военный
крест» и «Звезда Индии», адъютант Его Величества, с 1936-
го взысканного Божьей милостью, уроженец Тирона в до-
брой старой Ирландии...
- Излишне говорить, джентльмены, что, услышав гене-
ральское имя, наш Джорджи быстренько спускается вниз,
не забыв застегнуться на все пуговочки... Там он печатает
шаг на кухню, козыряет, гадая, где мог Александер опло-
шать, пока он прикорнул, а тот культурно, одним пальцем
козыряет в ответ.
- Капитан Аткинсон, - говорит Алекс, не повышая голоса,
ибо он при всех обстоятельствах сама вежливость и обходи-
тельность, прирожденный джентльмен, настоящая ирланд-
ская косточка, - я сожалею, капитан, но должен высказать,
что, по моему ощущению, эта деревня воняет. Подобная мер-
зость не способствует здоровью и боевому духу солдат. Вы от-
вечаете за этот участок - чем объясните такое положение?
424

- И что же Джорджи, джентльмены? Дрожит? Меняется
в лице? Трепещет? Ничуть не бывало. Невозмутимый, как
этот огурец на моем сандвиче, он смотрит Алексу прямо
в глаза.
- Мерзость? - говорит он, а мы примем к сведению, что
в Тринити-колледже (Дублин) он имел золотую медаль за
древнегреческий. - Совершенно согласен с вами, сэр. Вонь
тут несусветная. Не деревня, а помойная яма. Соблаговоли-
те, однако, припомнить, сэр, читанного вами в Итоне Геро-
дота - это книга третья, глава четвертая, параграф первый, -
и вы, наверное, вспомните, что уже в 434 году до Рождества
Христова эта деревня была грязной, зловонной и поганой.
- Кишащий блохами калабрийский шинок, три минуты
второго ночи - как, по-вашему, реагирует Алекс? Он закаты-
вается смехом. Заливается. Помирает со смеху!
- Насколько я понимаю, капитан, - говорит он, посерьез-
нев, - вы лингвист, ученый человек? Какими еще языками
вы владеете, кроме греческого? - Джорджи отвечает, что
в придачу к золотой медали за древнегреческий он свободно
владеет итальянским и французским и сносно знает немец-
кий. Тут генерал поднимает палец. - Золотой человек. С на-
стоящей минуты считайте себя произведенным в майоры.
В семь утра явитесь в штаб армии и будьте готовы к назна-
чению военным комендантом города Реджо-ди-Калабрия,
а там посмотрим. - С этими словами он разворачивается,
скрипнув начищенными коричневыми сапогами, забирает-
ся в джип, и оглоушенный - именно оглоушенный, джентль-
мены, - майор Аткинсон только и видит, как фары кенгури-
ными прыжками уносятся в темную итальянскую ночь. Вот
так мой мальчик стал майором, получил под свое начало
первый итальянский город, отбитый союзными войсками.
Разве не видим мы здесь воочию, джентльмены, как вершит-
ся история?
Безусловно! Кофейные чашки поднимаются в его честь.
Воистину! Чашки пригубливаются. Однако...
Подобно известным нациям, свихнувшимся на истории -
причем некоторые ходят у нас в лучших друзьях, - мы, ир-
ландцы, двойственные люди: мягкие и жесткие, пылкие
и расчетливые - и по этой причине у одного из сидевших за
425

тем столом, у завистника с орлиным носом по имени Куни,
эта опостылевшая байка про Алекса и Джорджи наконец так
навязла в зубах с цинковыми пломбами (страховые агенты
не замахиваются на золотые), что он побежал консультиро-
ваться к другу-профессору из клерикального мейнутского
колледжа, а тот побежал к другу-археологу из дублинского
Института усовершенствования, ирландцу-католику, - все на-
счет методистской байки: будто бы калабрийская деревушка
Гальяна была смешана с грязью великим Геродотом в V веке
до Рождества Христова. Тщательно обрыскав весь свод сочи-
нений историка, ни один из них не обнаружил даже глухого
упоминания о таком населенном пункте в Великой Греции.
У Куни достало милосердия не сообщать об этом факте
старику Бобу Аткинсону, потому что даже у распоследнего
Куни есть сердце. Он подождал четыре года, выбрал подхо-
дящую обстановку и попенял к тому времени уже бывшему
майору за ложь. Получив ответ, он медленно залился кра-
ской: побагровели шея, щеки, скулы, порозовела крутая ма-
ковка лысого черепа.
- Разумеется, - по своему обыкновению, ore rotundo1 объ-
явил Джорджи, - у Геродота нет упоминания этого местеч-
ка. Искать его там станет только невежда. Просто-напросто
я внес краски в заурядную и совершенно реальную встречу,
чтобы потешить старика, которого, кстати сказать и если
вам интересно, вчера вечером мы доставили в госпиталь
сэра Патрика Дана, что на берегу канала, некогда заслужен-
но звавшегося Большим. Сейчас там скверно. Осока. Тина.
Консервные банки. Дохлые кошки. И совсем скверно ста-
рику. Мне врач сказал: у него не осталось сил даже умереть.
Как бы сегодня вечером он не отплыл, подобно джойсовско-
му последнему листику на глади Лиффи, к своим холодным
и сумрачным праотцам.
- Вы солгали, - настаивал Куни.
- Мистер Куни, с генералом Александером я говорил, как
с вами. Майора получил. Комендатуру в Реджо-ди-Калабрия
возглавлял, а это, кстати, не за тридевять земель от Фурий
в Ионической Италии, отысканных благодаря свидетель-
1 Складно, стройно (лат.).
426

ствам Геродота, из коего по тем временам крупного и слав-
ного города, значением не уступавшего хотя бы сегодняшне-
му Дублину, он, как полагают, и отплыл бесповоротно и сам
стал историей. Вы не возражаете, мистер Куни, если я пере-
дам отцу ваши добрые пожелания, оставив их искренность
на вашей совести, пока он только готовится в свое дальнее
плаванье?
- Сказавши ложь однажды, - не отставал Куни, - вы може-
те солгать и в другой раз.
- Я признаю, - кротко отвечал Джорджи, - что дал немно-
го воли воображению. Это наша ирландская слабость. Вам,
к сожалению, она вроде бы не свойственна.
2
Отставной майор. Для домашней жердочки тяжеленек. Ан-
глийский костюм в тонкую голубовато-серую полоску, синяя
жилетка с перламутровыми пуговицами, галстук дублинско-
го Тринити-колледжа, свернутый зонт, «Тайме» (лондонская,
разумеется, не дублинская) под мышкой, бледно-голубой,
рассветно-бирюзовый платочек в нагрудном кармане, ита-
льянские ботинки. В тридцать лет бывалый человек, с та-
ким приходится считаться - до поры до времени, еще один
странствующий воин, неволей возвращенный в домоседный
Дублин. Задетый пулей в области паха в районе Потенцы
(«Еще дюйм - и я бы стал castrato»). Помотавшийся по све-
ту: Франция приветила бедного студента, Греция пригрела
обносившегося классика, жгучая Северная Африка согнала
семижды семь потов, Сицилия обсушила, Великая Греция
помочила дождичком, Англия демобилизовала, Ирландия
приняла с распростертыми объятиями. Пенсию он не вы-
служил.
- Epikedeion, - вздыхал он и давал перевод: - Поминаль-
ный плач. Прощальное слово.
Укрепляясь духом, он творил легенду: он - чужой в горо-
де, который был ему родным тридцать лет, с того историче-
ского утра, когда в лечебнице неподалеку от Хэчроу в Болз-
бридже объявился новый гражданин.
427

Место действия заслуживает внимания: это прелюдия
к его мифу, domus omnium venerum1, при всяком подходя-
щем случае восторженно рекомендуемый в качестве зна-
менитейшего в Дублине отрадного дома, куда поставляли
клиентуру семеносные наездники, берейторы, судьи на
скачках, экспортеры породы, блюстители породы (в том
числе лошадиной), именитые члены Скакового клуба, и вся
эта публика днем и ночью валила посмотреть на дела своих
чресел, нагрузившись ворохами цветов, словно тут Гавайи,
а не Ирландия; к случаю и оплошно тащили в спальни ящи-
ки с шампанским посыльные от виноторговцев; лупоглазые
поджарые борзые носились по устланным коврами, зловон-
ным от мочи лестницам; и не зонтики оставляли в передней
посетители, а уздечки, хлысты и панцирно жесткие, как ко-
жаные бюстгальтеры, шоры. В школьные годы, годы пры-
щавые, нищенские, сеченные розгой пастора Маги, город
обоснуется на Маунтджой-Сквер. Он вспоминает, с какой
гнусной ухмылкой выговаривали его голоногие приятели
двусмысленное название площади, и то, что эта георгиан-
ская piazza ныне являет вид джойсовских трущоб, работало
на порочащую, чистейшей выдумки легенду об испорчен-
ном мальчишке. Город поселился в его сердце, стал его dolce
domum2, когда роскошно, щедро, космично (его неологизм)
раскрылся как метрополия духа в годы его учения в главном
университете, основанном Елизаветой I. Арена и источник
его громких побед, его alma noverca3, чья рыцарственная ко-
ролева, пробив первую брешь, сделала этого методистского
пащенка джентльменом, светским человеком, солдатом им-
перии, наследником всей мировой истории...
- А что теперь? - сокрушенно вздыхал он. - Кончилась
моя одиссея, и остался я без отца-матери, без жены, без лю-
бящего сердца, без крыши над головой. Родовое гнездо на
Маунт-Плезант-сквер продали. Боже мой! - Голос его пре-
секался. - Справа казармы - там утром играет горн, слева
монастырь - там поют псалмы; вот дорога, оставив позади
1 Дом всех прелестей (лат,).
2 Сладкий (итал.) дом (лат.).
4 Питающая мачеха (лат.).
428

Уинди-Арбор, Дандрам, Сэндифорд, Голден-Болл, устрем-
ляется к вересковым пустошам за Скэлпом; вот канал еле
слышно течет к морю мимо пришедших из Диккенса домов
на Чалмонт-плейс, отрады всех бродячих художников; и ру-
кой подать до Харкорт-террас, дышащей Сент-Джонс-Вудом,
ладаном, классической сдержанностью и декадентской
гнильцой прошлого века.
- А что теперь? Родных никого. Все четыре сестры рас-
сеялись по британским островам - нянчат детей, стучат
на машинках, пишут бумаги, ложатся под мужей или какую
другую скотину. Возьмите мою любимую сестру Чарли, млад-
шенькую, тезку Мекленбург-Стрелицкой: эта в семнадцать
лет вышла замуж, поскольку очевидно (говорю в буквальном
смысле) забеременела от пылкого студента теологического
факультета Тринити. И потом уже по обязанности, подобно
своему знаменитому эпониму, ежегодно приносила его пре-
подобию одного ребенка - нормальный убыток на скудное
вложение, безвылазно сидела в сыром от морской пыли па-
сторате на берегу западного Корка (словно в издевку, это
называлось «получить теплое местечко») и все время была
в положении, поскольку - опять это слово: очевидно - эта
пара не находила себе другого занятия, когда в лампе конча-
ется керосин, очаг остывает и Атлантика скребет галечные
лишаи западного края света.
Эти и подобные стенания были растравой мазохиста,
но скорбь по Маунт-Плезант-сквер - особая статья. Такие
названия будоражили его поколение, как далекая музыка,
как звуки рожка из волшебной страны, особенно если в Ду-
блин, обетованный и сказочный, парнишка приезжал из
глухой провинции. Парнишки выросли, но такие названия,
как Дандрам, Уинди-Арбор, Сэндифорд, Голден-Болл, будут
всегда воскрешать для них беспечное и сладостное горское
времечко, где остались их девушки и полузабытая юность.
Эти названия похоронным звоном бередили душу майора-
отставника: слишком бедный, травимый и прыщавый, он
не бегал за девочками. И эта ностальгическая топонимия со-
блазняла его юностью, которой он не знал.
Отставить! Не ныть. Выше голову. Будь мужчиной. Ты
воевал. Повидал свет и себя показал. Без слышного вздоха
429

он отбросил мысль о пренебрегшей им юности и в спальне
пансиона «Якорь» на скромной Лисон-стрит, аккурат про-
тив богадельни, заманчиво распаковал elegantissimi чемода-
ны, приобретенные в поверженном Риме, после чего, обо-
сновавшись, с легкой душой и не заглядывая дальше своего
носа, повел жизнь клубного завсегдатая. Клуб старших офи-
церов был в пяти минутах ходьбы через парк - в десяти, если
отвлечься на гусей, уток, чаек. Украдкой бросить взгляд на
женские ножки (летом вдоль дорожек ставили шезлонги),
купить еще одну газету, дать шестипенсовик старухе цветоч-
нице у клуба на Святом Стефане, вознаградив себя обяза-
тельным: - Храни вас Господь, полковник.
Вкушая за круглым столом второй завтрак, он легко запо-
лучал собеседника. На сытый желудок отлично убивалось
время в библиотеке, если повезет - в бильярдной, а потом
в городе за чашкой чая. Он жил на широкую ногу, по заслу-
гам, и даже пару раз с шиком проехался в Париж и Канн. Не
прошло и года, как его стало покачивать на якоре. Десять ме-
сяцев он процветал. Вдруг (слово-то какое мрачное) в одно
сырое мартовское утро, еще не выбравшись из постели, он
обнаружил на подносе с завтраком не только лондонскую
«Тайме», но еще три конверта, отчего приятная его жизнь
запнулась, захлебнулась, вздрогнула, дернулась и замерла,
словно автомобиль, спаливший все горючее. В ежемесяч-
ном банковском извещении его глаз выхватил итог, простав-
ленный красными чернилами.
- Так! - рассмеялся он. - Enfin, je suis dans le rouge1.
Секретарь клуба вежливо напоминал о 50 фунтах очеред-
ного годичного взноса и 75 фунтах 6 шиллингах 10 пенсах по
буфету за спиртное и закуску в предыдущем квартале («Грех
жаловаться!»). Счет от лондонского портного добил его
окончательно.
С замечательной выдержкой он прочел всю «Тайме», заку-
рил сигарету и устремил соображающий взгляд на богадель-
ню за окном. Он не выкурил и половины сигареты, когда
ему уяснилось, что в активе у него только один пункт. Его
образование - неходовой товар. На его знание языков клю-
1 Ну вот я и в должниках (фр.).
430

нут разве что директора школ. В 1949 году майоры в Дубли-
не были в таком же малом спросе, как в 1549 году иезуиты
в Женеве. В его активе оставалась только Молл Уолл. Он от-
крыткой пригласил ее пообедать с ним в клубе. Она с радо-
стью согласилась. С обычной своей прозорливостью она уже
давно ждала этого.
3
По языку ирландка, по рождению дублинка, по происхо-
ждению еврейка, Молл Уолл была дочерью человека с гром-
ким именем в кругах серьезных коллекционеров ирландской
стеклянной посуды и серебра. Владелец небольшой анти-
кварной лавки на одной из дублинских набережных, вдовец,
непререкаемый авторитет среди коллег, он почитался чело-
веком знающим и честным. На горе своей единственной до-
чери, он столь беззаветно любил свое дело, что не удосужил-
ся сделать его доходным. Поэтому в колледже Молл вкалы-
вала, чтобы не лишиться стипендии, и отдавала себе отчет
в том, что, получив образование, будет так же едва сводить
концы с концами, как ее отец. Сейчас она работала в Мини-
стерстве иностранных дел.
В Тринити она была единственной наперсницей Джорджи
Аткинсона. Он с восторгом просиживал с ней бесконечные
часы в дешевых кафе, обмениваясь за чашечкой утреннего
кофе или дневного чая (накормить ее завтраком ему было
не по карману) отточенными студенческими хохмами и эпи-
граммами, весомо рассуждая о политике и языках, особен-
но древних. Они с особой теплотой склоняли верность, в ту
пору наблюдая ее в семье и университетском окружении; по-
том простерли свои наблюдения за границу; потом сами со-
бой сложились их политические убеждения. Они беседовали
и о религии, особенно об истории религии. Тут она давала
ему фору: ее иудейский интеллект въяве видел дохристиан-
ские миры в азиатской пустыне меж прародительских рек,
и все, что представлялось ему вершиной мысли XIX века,
она находила сложившимся в Уре и Вавилоне 4 тысячи лет
назад. Единственно он не отваживался заговаривать с ней
431

о любви (какой смысл? у него ни гроша, у нее ни гроша),
хотя она была в его вкусе: высокая, ладная, крепкого сложе-
ния, без жирка - они познакомились в фехтовальном клубе.
Она была старшекурсницей, кончит раньше его, характер
имела крутой, сердце отзывчивое, но временами была не-
возможная пуританка, и нравственная сила этой женщины
приводила его в трепет, он преклонялся перед ее иудейским
чутьем к добру и справедливости, бессильно завидовал ее
призванию. Но уже в университетские годы, читая Хаустона
Стюарта Чемберлена, размышляя о будущих судьбах «своей»
империи и «ее» народа, он различал не вавилонские отзву-
ки, а крепнущие вопли Гитлера.
Молл было не настоящее ее имя, ее звали Мириам, но
в безудержном стремлении к ирландским корням она мало
того что подписывалась по-гэльски, но еще пользовалась
устаревшим написанием, и в университете ее звали кто
Мойра, кто Мория, кто Морин, а окончательно закрепи-
лось вот это: Молл Уолл. Когда она сбивалась на пафос, дру-
зья звали ее Уэйлинг Уолл - «Стена плача». Он всегда звал ее
уважительно «Мириам». Она всегда звала его милосердно
«Джордж».
Пока она пригубливала свой трезвый аперитив («Каплю
хереса, пожалуйста»), он гадал, сколько ей лет. Тридцать
пять? Полжизни за плечами. А может, ей больше? Почему
она не вышла замуж? Не в меру серьезно относится к любви?
Расхолаживала ребят? Его она всегда расхолаживала. А мо-
жет, он сам ее расхолаживал? Она не была красавицей, но от-
дельные детали были прелестны - даже при том что дурное
соседство вносило свои поправки. Кожа нежная, но словно
подцвеченная четвертушкой цыганской крови; черные как
смоль густые волосы мотались прямыми прядями сбоку пре-
красных глаз; глаза по-утреннему небесно голубели, но раз-
резом это были неравносторонние треугольники, приль-
нувшие к ее древнееврейскому переносью; зубы были креп-
кие и белые, как у собаки, и оскал кусачий; на приветливой
мордашке такие словно укушенные пчелкой губы сулят мед,
а на ее властном лице они обещали недержание речи. Он
особенно любил в ней необузданно ликующий, зажигатель-
432

ный смех. Он часто покрывал лязг клинков. С рапирой она
была неотразима: мальчишески обтянутая, вся в черном от
маски до шмыгающих подошв, с развитыми икрами, пружи-
нистая, стремительная, как мысль, а мысль ее была острой,
как алмаз. Ему доводилось видеть ее на дебатах: изощрен-
ную софистику выступающего она рассекала одним точным,
уверенным ударом и небрежно бросала распавшиеся концы
в мусорную корзину. Он ее боялся: женщина! Она ему зави-
довала: мужчина!
- Ты отлично выглядишь, - закинул он удочку, поднимая
стакан. - Как идут дела на вашей грешной Quai d'Orsay?1
- Идут как надо, - улыбнулась она.
- То есть, как тебе надо, Мириам. Поздравляю. Ты всегда
умела организовать свою жизнь. Если мы жили неблагораз-
умно, хотя и в свое удовольствие, то ты жила благоразумно,
хотя и не без удовольствия.
- У кого ты украл этот афоризм?
- У Отелло, только он говорил не «жил», а «любил». Кста-
ти, он тоже любил смуглую кожу.
- Тоже? - Она криво усмехнулась: на большее он не отва-
жится. Застенчивый? Робкий? Бесполый? Обоеполый? Эго-
ист, как все холостяки? Как все ирландцы, боится женщин.
Но со свойственным своему народу смирением, совершен-
ный Иов («скажу червю: ты мать моя и сестра моя»), она дав-
но примирилась с мыслью, что в жене он всегда будет видеть
лишь жалкую замену теплой мамы, от которой век бы не от-
леплялся и каждый второй истинный ирландец, и каждый
второй истинный еврей. Допустим, я организовала свою
жизнь, - что плохого? Разве у меня был выбор? И еще как
организовала! У него никому не нужный древнегреческий,
у меня нужные семитские языки - арабский, иврит, даже не-
много арамейский, да еще ирландский, да еще степень бака-
лавра с отличием второго класса по государственному праву.
Она его знала как облупленного.
- Джордж, как по-английски cul-de-sac?
1 Парижская набережная, где располагается Министерство ино-
странных дел Франции.
433

- Тупик? - предположил он.
Под грохот пушек и барабанов, под барабанный и пушеч-
ный бой направиться походным шагом в тупик - защищать
империю, от которой - спроси он хотя бы актуария1 из от-
цовской конторы - через десяток лет не останется и сле-
да, - для него все это было впереди, когда я уже штурмова-
ла последние ступени в министерстве. Сейчас была бы по-
слом, будь я мужчиной. «Чему завидовать? - рассудила некая
дама. - Никчемной фитюльке?» Никчемной! По меньшей
мере фитюлька стоит пять тысяч фунтов в год. И безуслов-
но, она стоит места посла.
Как бы прочитав ее мысли, он посочувствовал ей: из-за
своих талмудических понятий, из-за своей «правильности»
и законопослушничества она слишком порядочный человек
для дипломатической службы, а главное, неисправимая иде-
алистка, романтик и размазня. Она бурно расхохоталась - ей
было не впервой видеть романтика, рядящегося в реалиста,
таких в Ирландии не счесть. Свои обязанности она опреде-
лила без ложной скромности: она - розовый кардинал, со
знанием дела оберегающий Ирландию от козней грешного
мира; тут оба от души расхохотались, а отсмеявшись, запо-
дозрили друг друга в неискренности. В таких препиратель-
ствах они приближались к некоему единомыслию, к пред-
чувствию своей родственности, но уяснить это они вроде
бы не торопились. Их общий приятель резюмировал: «Они
совершенно разные, и при этом оба на одну колодку». Впро-
чем, обиняком она однажды высказалась, поведав печаль-
ную историю с одним египтологом: вскрыв гробницу, он на-
шел в ней цветок, вынес его из тьмы на солнце - и цветок тут
же увял.
- В Дублин, я вижу, ты вернулся со щитом, - сказала она
утверждающим тоном, отчего он сразу нахмурился. Ведьма.
Чего доброго, держала его на крючке все эти десять месяцев.
- Я вернулся, - сказал он, пугаясь ее, - в холодные объятья
матери-Ирландии. Сосу резиновую титьку.
1 Специалист по технике страхования, занимающийся расчетом
страховых премий, взносов и т.п.
434

Она подняла бровь, отметила, что он порядочно выпил.
Вытянул уже три мартини. Робеет? Трудно признаваться?
В чем - она уже догадалась по оброненной шутке, что-де он
в долгу перед портным и обществом. Окутавшись сигарным
дымом, потягивая портвейн и потчуя ее коньяком, он нако-
нец развязал язык, бравируя и смиряясь так неискусно, что
у нее заныло сердце. Бедняжка! Неужели все так плохо?
- Мириам, этот чертов город меня доконал. Как бы ты на
моем месте завила горе веревочкой?
- Определись в армию.
- Меня же выставили год назад!
- В ирландскую армию.
- Здравствуйте! - взорвался он. - Тоже мне, войско! Они
такие же вояки, как гвардейцы Папы Римского. Они с двад-
цать второго года не нюхали пороху.
- Сноб! Невежда. Численностью она не уступает другим
армиям. Замечу также, что в свое время папская гвардия
умела достойно сражаться и умирать. В конце концов, - она
скользнула взглядом по его брюшку, - ты воевал, в основном,
в штабах. Надо поскорее вытащить тебя в фехтовальный зал.
Подумай серьезно, Джордж. Хорошая квартира, хороший
стол - это мы позаимствовали у британской армии, - хоро-
шее жалованье, никаких расходов, конец всем твоим финан-
совым проблемам. О'кей?
- Что ж, - промямлил он, смущенный ее натиском, - цену
я себе знаю. Кое-чему научить ребят, конечно, смогу. Только
как быть с моей злополучной генеалогией? Ведь даже мое
имя обличает во мне иноверного, как сказали бы твои со-
племенники.
- Если тебе вообще повезет привлечь к себе внимание, то
исключительно благодаря своей злополучной родословной.
Суди сам. В армии у нас одни ярые патриоты, на девяносто
пять процентов католики и на все сто - пролетарии. Приез-
жает какая-нибудь важная зарубежная шишка, и мы не мор-
гнув глазом выставляем тебя. Потеха! «Капитан Аткинсон».
Шишка смотрит на тебя сверху вниз. И тут выясняется: бле-
стящий классик, выученик средневекового университета,
набожный методист, ветеран британской армии, и по свету
435

поездил, и акцент оксфордский, и пять языков знает. Ты бу-
дешь наш главный приз. Наш дядюшка Том.
Он вспыхнул. Она протестующе вздела руки и, укоризнен-
но передернув плечами, сложила брови домиком и губы тру-
бочкой.
- У меня такая же планида, Джордж: я у них - тетушка Том.
При этом свое дело я исполняю нисколько не хуже других,
в сто раз лучше, по правде сказать.
Некоторое время он обретал дар речи.
- Я не набожный методист, - выговорил он твердо. - Я не
владею активно пятью языками. Активно я владею только
греческим, французским, итальянским и английским.
Она накрыла его руку своей. Он шумно сглотнул, обеску-
раженный ее загоревшимся взглядом и победной улыбкой.
Она бывала чертовски привлекательна.
- Пятый язык будет козырем в нашей игре. Завершающим
штрихом. Зарубежной шишке ты ведь должен будешь хоть
что-то сказать по-гэльски. Ничего, если придется надеть гор-
скую юбку?
- Что?! - бешено взревел он, и она не могла не признать,
что он в своем праве, поскольку удар ниже пояса нанесла
умышленно. - Я ни слова не знаю на твоем наречии.
- Мое наречие, - сказала она примирительно, - иврит. Ты
хороший лингвист, Джордж. Может, чуть мне уступаешь. За
шесть недель я натаскаю тебя к собеседованию на ирланд-
ском. Пущу в ход свои связи, и еще выйдет так, что ты им дела-
ешь одолжение. А потом хоть на голове стой - еще больше по-
любят. Но чем-то вроде протестанта тебе, хочешь не хочешь,
быть придется, нам позарез нужен - и это очко в твою пользу -
представитель президента и армии на таких печальных собы-
тиях, как похороны, например, евреев, методистов, свидете-
лей Иеговы, баптистов, оранжистов, масонов, буддистов, по-
следователей ирландской церкви и всех прочих язычников.
Он бросил взгляд на ее янтарную аскетическую плоть.
Ядовитая тварь. Жертва генов. Плюс сексуальная озабо-
ченность. Плюс компенсирующая жажда власти. Он важно
обронил: «Посмотрю». Она сомкнула свои траурные веки.
Вслух она не сказала, но он расслышал: «Умничка!» Что-то
его ждет - лямка? Успех?
436

4
Как выяснится, годы в ирландской армии станут лучши-
ми в его жизни. Жалованье, стол, гардероб, квартира, зна-
ки любви и внимания, и вдобавок он оказался прав: от него
была определенная польза. С чем только к нему не шли: си-
гары, марки вина, крикет, поведение в обществе, методизм,
презервативы, английская система среднего образования,
коктейли, перчатки, галстуки, поло, английские шлюхи,
Джон Весли, королевская семья, лондонские клубы. Замеча-
тельные ребята. Светлые головы. Задушевные друзья.
Жаль, плакался он ей, а она охотно поддакивала, что пло-
ховато у них с культурными запросами. В качестве отдушины
он обзавелся потайной комнаткой с розовыми обоями в цен-
тре города - благо он человек одинокий, на женщин непад-
кий, о браке даже не помышляющий, - где расставил свои
долгоиграющие пластинки, подборку обожаемых лёбовских
классиков1, французские романы, где прохлаждался в пижа-
мах из Гонконга, пригубливал, по настроению, pastis, Punt
е Mes, retsina, Chambéry vermouth либо cassis vin blanc, где
шелестел своей «Тайме», выкуривал десятишиллинговую си-
гару и даже время от времени принимал гостью. Само собой,
он ни словом не обмолвился Молл о своем убежище. Молл
смежит веки с положенной тенью и, показывая лазурито-
вую изнанку языка, высмеет его розовый рай. Она-то живо
сообразит, что претерпеть ему в этом раю от дублинских
девственниц столько поражений, какое число давно бы по-
крыло бесчестьем армию любой державы, исключая Уганду,
Израиль и маоистский Китай. К ее удовольствию, он время
от времени водил ее обедать в клуб. Там он не упускал случая
поблагодарить ее за все, что она сделала для него. В душе ему
хотелось, чтобы она была поменьше духовной и побольше
плотской.
Это благодатное время однажды прекратилось: он поте-
рянно выслушал по телефону ее нагоняй за то, что-де попу-
сту губит себя в армии и что пора остановиться. Он вызвал
1 Двуязычные издания памятников античной литературы (по имени
основателя «Классической библиотеки» ДжЛёба, 1867-1933).
437

ее в клуб пообедать. Там она повторила свои бредовые сооб-
ражения. Он напрямик велел ей не лезть в чужие дела, ему
роскошно живется, он и впредь намерен роскошно жить -
премного благодарен! Она поджала нижнюю губу. Показала
кривые клычки. С особым же удовольствием он отметил,
что у нее нет готового ответа, она просто сменила тему. Так
держать, подумал он. Пожестче с ними! Месяц спустя под
дверь просунулась записка, согретая дружеской рукой, из
коей явствовало, что его готовятся перевести штафиркой
в Министерство обороны. Он немедленно отправил к ней
мотоциклиста с депешей «Крайне срочно», где заверял, что
приведет дела в порядок и тут же подаст в отставку. Амби-
циозный финал послания приводил на память Альфреда де
Мюссе: On ne badine pas avec moi!1 После месяца лихорадоч-
ных поисков он горестно убедился в том, что судьба не прочь
поиграть с ним. Она верно рассчитала: призрак голода, зе-
леная тоска; ее утешало, что он нигде не может приткнуться.
Она сама прошла через это.
Он маялся в Министерстве обороны. Какого дурака он
свалял, что возвратился на этот мокропогодный остров!
Война, сокрушался он, разлюбезная война по колено в кро-
ви и грязи, - она бы вырвала его из этого утробного мрака!
Терпи, храбрец, терпи, Одиссей, свою Итаку. И Пенелопу
в придачу. Он лишил себя лондонской «Тайме». Вынужден
был отказаться от убежища с розовыми обоями, продать лё-
бовскую библиотечку, перейти на хлопчатобумажные пижа-
мы и даже брать готовые костюмы. Но за клуб он держался
зубами. On ne badine pas... Эти слова нужно было выставить
девизом на фамильный герб Аткинсонов. Пока он кое-как
перебивался, зашевелились тайные силы, вдруг оценившие
его. Мало-помалу он осознал себя как бы посредником между
министерствами иностранных дел и обороны, что повлекло
за собой не всегда обоснованные, но всегда желанные ин-
спекционные вылазки в континентальную Европу не реже
четырех раз в год на четыре недели кряду. Сравнительно
с прежней суровостью он обмяк и в один ничем не приме-
чательный день решил проявить великодушие, поскольку
1 Со мной не шутят! (фр.)
438

теперь глупая женщина должна понимать, что кое-где знают
ему цену. Он вернул ей свое расположение. Пригласил в клуб
отобедать с ним.
5
Уже за обедом она пришла к печальному заключению,
что гражданская служба мало его образумила. Она наизусть
знала его возраст - да и кто не вычислит? - сорок два стук-
нет 11 ноября. Самоуверен, как в двадцать семь, но гонору
поубавилось, и даже может помолчать минуту-другую. Он
же отметил в ней прежнюю живость, увы, типажные черты
бабьей неудовлетворенности, прежнюю словоохотливость,
но, наглядевшись, во что превращает живых людей контор-
ский стол и диктофон, он восхищался сейчас ее способно-
стью все эти годы senza rancor1 оставаться собой. Это фехто-
вание, решил он, благодаря ему она сохраняет внутреннее
равновесие. Спортсмен не озлобится на противника, если,
защищаясь, выронит клинок.
А в целом вечер удался. Расхрабрившись после вина, он
даже сказал ей у порога ее дома:
- Как сказал мистер Черчилль мистеру Рузвельту, «Aman-
tium irae amoris integratio est2 - И притормозил: - Эту же
мысль находим у Публилия Сира, 25-я Сентенция. Что ссо-
ры влюбленных укрепляют дружеские узы. - Эта минута при-
помнится ей. Пусть он размазня, пугливый методист и пере-
старок, но скажи она ему: «Ты не хочешь поцеловать меня на
ночь?» - и она уберегла бы его от лишних глупостей, а себя
от лишних унижений. Она не нашлась сказать это, потому
что в ту самую минуту загляделась через его плечо на фона-
ри, обставившие площадь, ощутила себя художником, ваяте-
лем, поэтом, гадающим, с какого боку, каким еще манером
подступиться, овладеть трудной натурой. И сказала другое:
- Замечательный был обед, Джордж, спасибо. Спокойной
ночи.
1 Без обиды, без злобы (итал.).
2 Ссоры влюбенных - возобновление любви (лат.).
439

Слаб человек погордиться, потщеславиться, даже полю-
боваться собой, хотя в нем она первая осуждала эту черту.
Но ей, конечно, было мало, что он наливается на ее дере-
ве, хотелось сорвать яблочко, подержать в руке, положить
его, наливное, на стол и не спускать с него глаз, и она легко
устроила его к себе в министерство, хотя кто-кто, а уж она-то
знала, какие мужчины требуются в ее министерстве: легкие
на подъем, настоящие перекати-поле. «Джордж не из таких! »
Джордж не перелетная птица, он наземная служба, обяза-
тельно при ком-нибудь. Она спокойно пребывала в этой уве-
ренности до тех пор, пока начальство, проигнорировав ее
яростные возражения, пылкие мольбы и даже угрозы, не ре-
шило послать его вторым секретарем посольства в Париж.
Когда он, растягивая слова, поведал ей, что, хорошенько все
обдумав, согласился на эту незначительную должность, она
со спокойной душой дала Парижу месячный срок на возврат
ее питомца.
К ее великому возмущению, он великолепно прижился
там. Прошел год, и силы, недоступные ее влиянию (и разуме-
нию), решили послать молодца в Осло. Он и там замечатель-
но прижился. Прошло два года, и она оторопело проводила
его первым секретарем посольства в Италию. Целый месяц
римские дипломаты вешались ему на шею («Questi Irlandesi!
Argutissimi! Spiritosi! Un gros gaillard. Ces Irlandais! Потря-
сающий парень, с таким никаких англичан не надо. Ein so
witziger Кеге»)1. И она смирилась. Тем более что министер-
ская «галерея шепота»2 давно зачислила его в креатуры их
розового преосвященства. Ей не оставалось ничего другого,
как способствовать его дальнейшему повышению. Кем те-
перь - послом? Только не на край света! Упомянули Канбер-
ру. Она обложила Южную Корону3 по-ирландски. Замаячила
Африка. Она покрыла ее на иврите. Последними арабскими
словами была награждена Канада. Рука судьбы на пуантах
1 Эти ирландцы! Проницательные! Остроумные! (итал.) Балагур.
Эти ирландцы! (фр.) ... Забавный парнишка (нем.).
2 Знаменитая своим акустическим эффектом галерея в соборе св.
Павла в Лондоне.
3 Созвездие Южного полушария.
440

просеменила к ЕЭС1. Соединенные Штаты Европы? Chef de
cabinet2 в Комиссии по культуре? Это уже пристойно. Смуща-
ло, правда, одно обстоятельство. СШЕ - организация надна-
циональная. Ее сотрудники состоят на службе у Европы, а не
у своей страны. Можно, конечно, оформить его переводом,
временно откомандировать. Но даже в этом случае отозвать
его будет непросто. Австралия, Канада и Африка вынудили
ее решиться.
Брюссель, 1972 год.
...весь Брюссель сиял.
Красивейшие женщины столицы
И рыцари стеклись на шумный бал.3
Всего несколько миль к северу от Ватерлоо.
Толпа все гуще, в панике народ,
И губы бледные твердят: «Враг! враг идет!»
6
Она приехала в солнечное ноябрьское утро. В лайковых
перчатках, со свернутым зонтом, в котелке, вальяжный, он
фотографически оцепеневает под ее взглядом, потом той
же горделивой поступью препровождает ее в свою скром-
ную, но стильную трехкомнатную квартиру на Avenue des
Arts. «Я сам ее выбирал сообразно своему не столь уж незна-
чительному месту в бюрократической иерархии нынешней
наднациональной Европы».
Экономка, худая брюнетистая фламандка с испитым ли-
цом, приготовила восхитительно пахнувший кофе, и Молл
занялась своим протеже.
1 Европейское Экономическое Сообщество.
2 Глава кабинета (фр.).
s Из «Паломничества Чайльд-Гарольда» Байрона, Песнь III, стро-
фа 21; ниже - строфа 25. Пер. ВЛевика.
441

Насколько ей известно, приступила она, ему сейчас пять-
десят четыре.
- Ума-разума прибавилось? - спрашивает она с надеждой.
По его подсчетам, льстит он, ей пятьдесят.
- Самая подходящая мне ровесница.
Ей не нравится кавардак в гостиной, все валяется где по-
пало - письма, газеты, книги, журналы, отчеты какие-то.
- У меня руки чешутся прибрать здесь.
Он буквально лоснится от тщеславия и благополучия,
подносит она пилюлю. Ее иссушает неутоленное желание,
подпускает он шпильку. Она платит ему «тучным плевелом,
растущим мирно у летейских вод»1. Он подбирает живот.
- Превосходный костюм, Джордж, отлично скрашивает
фигуру.
- Прелестная на тебе хламидка. Ба, вроде седой волосок?
Во что тебе обошлась эта показушная горжетка - как мини-
мум, в сотню фунтов?
С такой подковыркой даже супругам неинтересно пре-
рекаться, причем каждый чувствовал себя в своем праве.
Его манило кресло посла, и он был убежден, что она пере-
крыла ему эту дорогу. Он хорохорится, желая показать, что
больше не зависит от меня. Из гордости он не признается
себе, скольким он ей обязан. А она еще много, очень много
могла сделать для него, будь он чуточку посговорчивее. Го-
рестное сознание ущербности укололо их одновременно.
В таких маленьких странах, как их родной зеленый остров,
как вообще в маленьких столицах и городишках, в домах
и конторах, в учреждениях и мастерских, - везде близость
рождает зависть, и подсиживание, вероломство - истин-
ное наказание таких мест. Но именно потому, что там все
под рукой, все ручное, теплое, свое, - вероломство рас-
крывается, и в этом истинное благо таких мест. А здесь?!
Как разгадать козни в безликих, вечно тасуемых конгломе-
ратах: Лига Наций, Организация Объединенных Наций,
Совет Европы, ЕЭС? И уже у обоих на языке Дублин - его
сплетни, его герои дня, его интриганы и прожектеры, его
последние новости, его... Она первая вспомнила о делах и с
1 Шекспир, «Гамлет», акт II, сц. 5. Пер. M Лозинского.
442

грустью отправила его на службу. По дороге, однако, она
мурлыкала под нос:
То ли гражданин французский,
То ли прусский, то ли русский
Подданный,
Он всемирный человек,
Но Ирландии навек
Отданный.
Она в отменном настроении опросила своих осведоми-
телей (к этому времени СШЕ стянули в Брюссель около че-
тырехсот ирландцев), прикинула, взвесила, смягчилась, от-
таяла и вернулась в Дублин раз и навсегда довольная своим
детищем, которое было для нее всем: муж, дядя, тетя, отец,
мать, сестра, брат, толстый, глупый, сила, свобода, слава.
«Мой человек в Брюсселе», - говорила она с гордостью.
Она ходила коридорами власти, попирала карту Европы,
откликавшуюся дюжиной западных и восточных языков, по-
свойски заглядывала в отделы, как губка, впитывала байки
старого Дублина, его предания, воспоминания, его типоло-
гию, сама уже воплощая тип ирландского остроумца. Словно
солнечные лучи, согревали душу его регулярные, как часы,
секретные донесения с передовой, доверительные писульки,
сдобренные острым словцом, каплей яда, каплей меда, а ме-
стами даже нескромные. В свою очередь он упивался ее отче-
тами о пересудах и передрягах в родных пенатах. Оба словно
вернулись в свое студенчество, только теперь она более про-
думанно одевалась, каждую неделю подвивала свои плоские
волосы, предпочитала рестораны, где метрдотель называл
ее «мадам», носила бижутерию, пользовалась духами «Ша-
мад» и угнетала коллег апломбом, какого хватит на целого
министра. В последовавшие девять месяцев она четыре раза
ездила к нему, и он четыре раза наведывался в Дублин. Он
был в своей лучшей поре, она переживала вторую молодость,
к нему пришла зрелость, она вертела Европой, сидя в Дубли-
не. Так прошел год. Нигде даже призрака веточки тиса.1
1 Ветка тиса - знак траура.
443

К середине второго года его пребывания в Брюсселе за-
шуршали слухами пальмовые веера. Привычная к злосло-
вию, она не стала вникать. Женщина? Она саркастически
рассмеялась. Между тем языкастые листья продолжали буб-
нить на ветру. А кто конкретно? Она бурно, облегченно рас-
хохоталась. Как, это жалкое создание, которое она видела
пять раз! Эта не разгибающая спины, не первой молодости,
плоская как блин экономка, существо невзрачное, угрюмое,
темное, способное только оттолкнуть! Она упрямо отказы-
валась верить, но в одно сентябрьское утро...
«Дорогая Мириам, на прошлой неделе исполнилось ровно
полтора года, как я здесь, и должен с подобающей скромно-
стью сказать, что Европа нас не забудет. Я решил, что надо
держать марку. Соответственно я снял поместительную квар-
тиру в доме 132-бис, это через два квартала, где можно прилич-
но устроить гостя и развлечь коллегу. Имеются три спальни -
моя, гостевая и экономки, мисс Вирджинии Нидерс. Ты хоть
помнишь Джинни? Или не удосужилась ее заметить? Она пре-
восходно готовит и, как я недавно обнаружил, восхитительно
(хотя дороговато) шьет рубашки. Сущий клад. Она фламандка
и во многих отношениях замечательное создание. Тоща, как
хорошая борзая, мучнисто-бледная, взрывчатая, глаза слов-
но подернуты золой страстей, надменное, аристофановское
презрение к человечеству так и пышет из нее, моих разнопле-
менных коллег она разделывает под орех, особенно их жен.
Где она только собирает свои разоблачения? На замечания
огрызается, взвивается, зато предана мне абсолютно. А какой
язык! Заслушаешься. Вчера вечером, например, я сказал: пре-
лестный закат. Она кричит: «C'est transcendant!»1 А неделю
назад, когда она примеряла мне очередную обнову, я пожало-
вался, что под мышками жмет. Как же реагировало это дитя
природы? Она страдальчески вскричала - по-валлонски, хотя
вполне владеет французским, - что ее душа истерзана. У ка-
кого еще народа женщина поставит рядом рубашку и душу?
Разве что итальянка («Mi straccia ranima!»2). Они могут быть
фуриями, эти фламандки. Только признавая этот факт, я на-
1 Необыкновенно, запредельно (фр.).
2 Мое сердце разрывается! (итал.)
444

хожу возможным и даже нужным мириться с ее чрезмерной
порою критикой наших гостей. При всем том квартира пре-
лестная, и в свой следующий наезд прихватывай компаньонку
и останавливайся у нас.
Всегда твой Дж. »
Читая это письмо, другая женщина раздумчиво поднимет
бровь, озадаченно опустит уголки губ. Молл знала своего
приятеля вдоль и поперек, и письмо ходуном ходило у нее
в руках. От неаккуратного словечка «наши» («наших го-
стей») у нее пресеклось дыхание. На заключительной фра-
зе она напружинилась, на заключительном «у нас» пружина
сорвалась. «Наши» гости?! Она погрозила ему пальцем. Гнев
душил ее. Болван, он не представляет, где эта женщина на-
бирается своих разоблачений! Да в этих разноязыких кафе,
где гужуются лакеи, швейцары, кухарки, горничные, шофе-
ры, экономки, и тут она вспомнила свое первое впечатление
от его прежней квартиры - стол, захламленный письмами
и газетами, - вообразила, за сколькими стойками, навалив-
шись на них грудью и локтями, внимательнейшим образом
изучались ее письма, и закрьыа руками пылающее лицо. По-
том овладела собой, остыла. Не «наши» главное: главное -
«у нас». Написав это, он вынес себе приговор.
Ей нужно все знать точно. Но кто может точно знать, что
именно произошло у этой пары идиотов, если вообще что-
то происходило. Он сам наверное этого не знает, даже на-
верняка, потому что, компрометируя себя в этом возрасте,
мужчины совершенно отрываются от реальности. Охладив
рассудок и зажав сердце в кулак, она в течение одного часа
вывела пять пунктов.
1. Хотя в таких делах возможно всякое, но чтобы он спал
с ней - это маловероятно.
2. Даже если это случилось, она не испытывала ни малей-
ших признаков ревности - в этом она должна отдавать себе
ясный отчет, и она его отдавала.
3. Что-то произошло, либо происходит, либо только про-
изойдет, о чем осведомлен весь Брюссель, как о том свиде-
тельствуют здешние слухи и предполагаемое ликование за
coulisses, в couloirs и кафе, и это «что-то» выходит за рамки.
445

4. Трудный случай. Своего представителя в многонацио-
нальных СШЕ отечество лишь в том случае призывает к от-
вету, если он а) наломал столько дров, что поставил в труд-
ное положение посла; Ь) наплевал в душу своему землячеству,
в данном случае ирландцам, правильной, строгой нравствен-
ности католикам, навсегда ущемленным в самолюбии и ду-
шевно ранимым; или, самое милое дело, с) выставил себя на
позорище и посмешище здесь, дома.
5. Имелось средство спровоцировать его на пункт 4 «с».
Она села за машинку и отстучала письмо на француз-
ском - благодарила за приглашение, за радость, которую
ей без малого год доставляли его милые весточки. Писала,
что рассекретила их переписку и раскрыла несмелые и тем
более упоительные намеки. Она наконец разобрала невня-
тицу его любимого и любящего сердца. «Какая же я была
слепая! Сердце горит, когда подумаю, сколько у нас впереди
дней и ночей!» В субботу вечером он обнимет ее в Брюссе-
ле, и какое счастье, что больше не надо таиться от людей.
Разумеется, она с восторгом поживет у него, не маскируясь
никакой компаньонкой. Больше того, на выходные нужно
куда-нибудь отослать глупую старуху экономку. Je me prends
à pleurer de joie. Je t'embrasse. M.1
Была среда. В полдень она отправила письмо по новому
адресу, не заклеив конверта. Он (они) прочтет (прочтут)
в пятницу утром. Она не оставила ему времени на ответное
письмо. Звонить по телефону он не рискнет. Он даст теле-
грамму, и все зависело от ее тона. Тон будет ядовитый, если
он невиновен; бурный, если невиновен наполовину; уклон-
чивый, если испытывает слегка виноватое чувство. Если он
виновен, то немедленно явится в Дублин с праведным видом
выяснять, в чем именно он провинился.
В пятницу днем пришла телеграмма: «Вылетаю Дублин
пятницу утром позвоню клуба субботу утром твой Джордж».
Она прочла, и у нее перехватило дыхание. Что, если иди-
от - все равно, виновный или невиновный, - что, если он
принял ее признание au pied de la lettre?2 Она была готова
1Я сейчас расплачусь от радости. Обнимаю тебя. М. (фр.)
2 Буквально, в буквальном смысле (фр.).
446

присягнуть, что такая мысль даже не приходила ей в голо-
ву. Она провела бессонную, с кошмарами ночь, прикидывая
все неудобства этого допущения, а также некоторые его при-
ятные, томительные моменты. В субботу утром он не позво-
нил. Зато позвонил швейцар клуба и сообщил мисс Мириам
Уолл, что майор скверно перенес дорогу, заполучил простуду
и невралгию и уложен в постель, но в обед позвонит сам. Час
спустя из цветочной лавки вблизи его клуба прибыл огром-
ный букет красных роз. Она оставила его в прихожей. Что
все это значит? Трусит? Спрашивается - чего? Водит за нос?
Она весь день просидела дома. Он не позвонил.
Он решил вынудить ее саму позвонить, иными словами,
как некогда его вечно нерешительный родитель, он забился
в свой угол и страдал не от простуды и невралгии, а от нечи-
стой совести и раздрызганных нервов. С одной женщиной
он уже имел бурное объяснение в Брюсселе, и нарываться
на такое же в Дублине у него просто не было сил. Пусть сама
позвонит! К чертовой матери! Мужчина он или ничтожная
тварь? (Внутренний голос шепнул: «Ничтожная тварь».)
Около пяти, когда он решил подбодриться в баре, раздался
стук в дверь, и голос коридорного сообщил, что им интере-
суется дама по имени Уолл.
Что он говорил? Пожестче с ними! Пляшущей рукой он
зачесал назад седеющее оперение своих цветущих лет, по-
правил галстук, на палец поддернул малиновый платочек
в нагрудном кармане и начал величественное нисхождение
по винтовой лестнице на встречу с этой мамзелью. Внизу,
приплюснутая ракурсом, на шахматном полу вестибюля сто-
яла Вирджиния Нидерс, вся в черном, сама черная, с чер-
ным пламенем в душе и провально-темными, грозовыми гла-
зами. Загнанная в угол, даже ничтожная тварь показывает
зубки. Выявляя свою истинную суть, майор Аткинсон про-
шествовал мимо нее в стеклянную швейцарскую, выхватил
из кармана портмоне, сунул человеку пятифунтовую бумаж-
ку, приказал: «Немедленно избавьтесь от нее!», выскочил из
швейцарской и, раздобревшим жирафом скача к лестнице,
прокричал ей по-валлонски, по-французски, по-фламандски,
по-английски и по-итальянски: «Убирайся!» За его спиной
ливрейный швейцар осуществлял настолько глухую блоки-
447

ровку ее волчком кружащееся тела, что двое подошедших
к обеду, сами регбисты, дали восторженную оценку ее реак-
ции. Поднята телефонная трубка, но уже подвернулся по-
лицейский патруль, и павлиньи вопли на валлонском, фран-
цузском и фламандском языках все глуше доносятся с улицы.
Покой воцарился в Ирландском клубе старших офицеров.
Швейцар наблюдает за ней через зарешеченную стеклянную
дверь. С возвышения в две ступеньки бдит патруль. Из окна
чердачной спаленки всматривается в ее лоснящуюся макуш-
ку Джорджи. Господь чудотворно насылает ливень, и воды
уносят ее челн.
Майор вихрем спустился вниз, вызвал такси и поехал на
Лисон-стрит, в свой старый пансион. Там ему обрадовались
как родному. Свободной комнаты, к сожалению, нет. Кста-
ти! Какой-то час назад, сказали ему лукаво, о нем расспра-
шивала иностранка. Та-а-к! Записной книжки с ним не было,
и за телефонами приятелей он поехал на Святого Стефана,
в Министерство иностранных дел, где должен нести суббот-
нюю вахту очередной герой-холостяк. Он едва успел крик-
нуть таксисту: «Полный вперед!», когда струящейся русал-
кой она прянула с крыльца, визжа ему вслед по-валлонски.
Он вспомнил: в двух шагах от парка, на Эрлсфорт-террас,
квартировал приятель, также служивший в ирландской ар-
мии. Когда и на этом крыльце в свете фонаря обозначилась
ее темная, заостренная фигура, со страха его почки вымокли
от адреналина. «На Хэч!» - взревел он, и, взвизгнув тормо-
зами, они свернули на Хэч. Сколько ее тут - десять? Нужно
собраться с мыслями. Выпить. Поесть. Обогнем парк - и к
«Единорогу». Стоп, а он не проговорился ей как-нибудь об
этом достойном ресторане, где кормился в полузабытые сту-
денческие годы? Получается, что проговорился: сползши
на пол такси, он выглянул в окно и увидел ее на фоне осве-
щенных занавешенных окон. И он сдался. Обратно, в клуб.
Впервые в жизни он обрадовался, что в баре никого нет. По-
требовалось полчаса времени и три рюмки коньяку, чтобы
разобраться в ситуации.
Итак: что, собственно, произошло? Он дико тряхнул голо-
вой. Черт! Что, собственно, произошло? Ему было одиноко.
Так? Ей было одиноко. Так? И вполне нормально, что у него
448

возникло желание утешить, приласкать. Так? Если же он да-
лековато зашел, то это его забота, ничья больше. В конце
концов, не секрет, что половина многонационального Брюс-
селя обретается в грехе. Трусоватые ирландцы не в счет. Все
было бы по-прежнему роскошно, не отыми эта дурища соску
у ребенка. Среди бела дня гоняться за ним по городу! Бог
знает, что она могла натрепать какой-нибудь канцелярской
крысе, на грех оказавшейся в министерстве! Безусловно,
она заявится туда и в понедельник утром и поднимет крик
в духе французского фарса. Так? Нет! Да!!!
Он был конченый человек. Только после третьей рюмки
он набрался духу вызвать пожарную команду.
- Мириам, это я. Соскучился - сил нет.
- Джордж.
Голос грустный. Какая-то она пришибленная. Какой по-
ворот все это примет? Он постарался, чтобы его голос про-
звучал ни мягко, ни твердо. Голос заскрипел, как на ржавых
петлях.
- Само собой, я сразу позвонил бы тебе, Мириам, не будь
этой гнусной простуды.
- Бедный! Это, наверное, когда ты бегал от женщины по
всему Дублину.
Внутри у него все оборвалось.
- Когда мы увидимся, Мириам?
- Боюсь, что не сегодня, Джордж. И не завтра. С той самой
минуты, как твоя экономка появилась в Дублине, она назва-
нивала мне каждые полчаса. У тебя, видимо, не было от нее
тайн - она как у себя дома в этом городе. Ты что, поведал ей
все сказки юных дней? Вдобавок ты оставил дома записную
книжку. Подозреваю, что она могла позвонить секретарю
министра. А то и самому. Я не исключаю даже весь кабинет.
Некоторое время назад она осадила мою квартиру и мыка-
лась под фонарями с видом безработной шлюхи. Я с полчаса
понаблюдала за ней сквозь занавеску - и впустила. Бедная
тварь промокла до костей. Я дала ей рюмочку для согрева,
немного послушала ее европейское нытье, дала сухую смену
белья и отправила мокнуть в горячей воде. Когда она там на-
плещется, я, наверное, еще немного послушаю страсти о на-
шем человеке в Брюсселе, а потом устрою ее в какую-нибудь
15 Зарубежные дела 449

гостиницу, чтобы она была в форме, когда в понедельник
утром явится к секретарю.
- Она же полоумная баба, Мириам! Нельзя верить ни еди-
ному ее слову!
- Если бы только слова: у нее есть глаза. Она говорит, что
у тебя на пояснице родинка. У тебя есть родинка, Джордж?
- Она же шьет мне рубашки!
- Очень по-семейному. И еще - что у тебя шрам в районе
паха.
- Проговорился как-нибудь.
- При ней твое письмо из Парижа, двухмесячной давно-
сти. Его просто неловко читать. - Ее голос снова смягчил-
ся и погрустнел. - Прости, Джордж. Лучше бы ты остался
в Тринити и стал преподавателем древнегреческого. Я поня-
ла: в тебе мается мальчишка, и ты до такой степени его бо-
ишься, что слой за слоем замуровываешь его заграничным
жирком. Также эта бедняжка: из ее мощей, может, всю жизнь
ломится наружу пышная богиня Питера Пауля Рубенса. Боже
мой! Я иногда задаюсь вопросом, сколько Ариэлей томилось
в Калибане. И сколько Калибанов - в Ариэле. Когда я так ду-
маю, мне становится жаль человечество.
- Если тебя хватает на все человечество, - взорвался он, -
то, может, ты подашь совет, как мне лучше всего поступить?
- Ничего нет проще. У тебя только два выхода. Первый -
отставка и возвращение домой. Приготовься, что тебя по-
низят в должности. Не бойся, удобную жердочку мы тебе
подыщем. Как насчет консульства в Южной Америке? Или
в Африке? В Уганде, например? Умереть с голоду не дадим.
А свой второй шанс ты должен был уяснить из моего письма.
Если ты по-прежнему не возражаешь, чтобы я обнародова-
ла нашу негласную помолвку полгода назад, то весь сыр-бор
можно задуть, как свечу. Только решить ты должен сейчас,
чтобы я успела позвонить секретарю или министру и неко-
торым злым языкам, протолкнуть на понедельник публика-
цию в «Айриш тайме», помягче ввести в курс дела мою ку-
пальщицу и утром отвезти ее в аэропорт. Потом, когда тебе
будет удобно, ты можешь расстроить нашу помолвку. В этом
случае, Джордж, очень тебя прошу: верни мне мое письмо.
Иначе я перед тобой беззащитна как женщина.
450

Такая лесть, она знала, бьет наверняка.
- То есть ты... То есть я... То есть в письме это всерьез?
- Джордж! Неужели ты не осознаешь, что женщины со-
хнут по тебе?
Голосом карапуза, канючащего: «Мам! Можно я пойду
в кино?», он без паузы ответил:
- Мириам! Давай сразу поженимся.
-Я слышу, она закрыла воду. Сразу не значит сейчас,
Джордж. Давай не будем терять время. Садись на самолет
в Брюссель il piu presto1. Иначе она разгромит и сожжет нашу
квартиру. Спокойной ночи, милый. Позвони из Брюсселя.
Потерянно улыбаясь, он еще долго глядел в трубку. Потом
с той же улыбкой отразился в зеркале. Женщины, говоришь,
сохнут? Та-а-к. Он поправил седеющее оперение, похлопал
себя по лацканам, осадил выбившийся пионовый платочек
и, улыбаясь, пошел вниз обедать. Какая женщина! Сколько
такта, ума, дальновидности! Обед можно не комкать, на по-
следний лондонский рейс он успевал. Со всем остальным
справится его брюссельская консьержка. На каком-то витке
своего спуска он машинально тронул отсутствовавшую буто-
ньерку и замер, настигнутый воспоминанием, - он вспомнил
ее историю с опрометчивым египтологом, у которого на све-
ту увял хилый цветок.
Наскоро прощаясь с самым языкастым злым языком, она
в эту самую минуту вспомнила другую историю.
- Ты спрашиваешь, счастлива ли я? А я вспоминаю, что
случилось с беднягой Пигмалионом. Человек долгие годы
ваял статую совершенной женщины, а в награду получил
болтливую жену. Так и я многие годы молилась на этот го-
ворливый подарок. - Она философски рассмеялась. - Не
беда. Ведь я в самом деле люблю старину Джорджа. И всегда
любила. И он без меня не может. Надо лететь. Так что труби
во все трубы.
Она опустила трубку и обернулась к двери, где медленно
поворачивалась фарфоровая ручка. Дверь отворилась, и ее
взгляд встретился с взглядом ее смуглой гостьи, вольно за-
пахнувшейся в белую с золотой ниткой, мягкую шерстяную
1 Как можно скорее (итал.).
451

шаль, что сберегалась в комоде, завернутая в китайскую бума-
гу; на шее золотая канитель, безумно веселившая Джорджа,
на узловатых руках по три браслета из тумбочки; из перепу-
танной черной гривы торчит красный нос. На какой-то зап-
нувшийся момент дверь представилась створкой трельяжа,
вопрошающей: «Кто же из вас кто?» Решительно поборов
слабость, она встала и шагнула вперед, раскрыв объятья.
- Вирджиния!
Они бок о бок сели на удобный диванчик у камина. И мяг-
ко, но твердо поведя речь, она участливо, помаленьку, не
в лоб, по-женски развеяла мечты и дерзкие упования своей
гостьи. Обе всплакнули, вздохнули, прильнули друг к другу
и на нескольких языках рассудили:
- Мужчины!

Виктор Соден Притчетт
Фантазеры
- Мы сегодня при полном параде, - спускаясь в кухню от
старой дамы, объявила мужу хозяйка. - Кольца с бриллиан-
тами, изумрудное колье - все, что есть, надела. Я говорю: «Вы
точно для гостей - при полном параде». - «Да, - говорит, -
я жду Гарри». Как дитя малое. Не доверяю я этому типу. На-
хальный и врун. И знаешь, что она сказала?
- Что?'- спросил муж.
- Сегодня, говорит, четверг, миссис Леке, сегодня врать
буду я.
Февральский день клонился к вечеру. Наверху, покрыв го-
лову черным париком, с Бодлером в руках - еще отцова кни-
га - сидела в постели старая дама. Она упивалась чтением;
огромные из-за очков глаза рыскали вдоль строк; выставив
длинный нос и растянув длинную полоску рта, словно още-
рившаяся на первый снежок волчица, она трепетно внюхи-
валась в слова.
За вас душой измаявшись в аду,
Несчастные, люблю вас и жалею,
- вполголоса смаковала она. На постели вперемешку лежали
французские и английские книги, газеты, забракованные де-
тективы. День тянулся долго, и время от времени она посма-
тривала на улицу: дождь всех разогнал. Только старый дрозд
торчал на ветке платана за окном понуро и сиротливо.
- Опаздываешь, - нетерпеливо кутаясь в шаль, сняв очки
и открыв крепкие заждавшиеся зубы, сказала старая дама,
453

когда в четыре к дверям подошел Гарри. Ее расседланный
нос глядел укоризненно. Принесенные для нее библиотеч-
ные книги Гарри сложил на столике у окна, рядом с посте-
лью. Гарри был высок, краснолиц, в его глазах масляно сты-
ло изумление человека, чудом не задохнувшегося в тесном
костюме и от обилия новостей.
- Заходил постричься, - сказал он и из свалки вещей по-
тянул плетеный стульчик. Старая дама нетерпеливо ждала,
когда он сядет. - Но не в том суть, - сказал он. Старая дама
глубоко вздохнула и осклабилась голодной улыбкой. - Не
в том суть, - сказал он. - Произошла жуткая вещь, когда
я шел из парикмахерской. - Старая дама ровно выдохнула
и в счастливом изнеможении прильнула щекой к подушке. -
Я встретил своего двойника, - сказал Гарри.
Два года назад она попала в больницу, а до этого Гарри
в погожие утра возил ее в коляске по набережной. Когда
же ее забрали в больницу, он пошел работать барменом
в «Куинз-отель». Теперь она не вставала, и он носил ей книги.
В ту пору, когда он еще вывозил ее на прогулку, он решался
вставлять только «Да, мисс Рэндл» или «В самом деле, мисс
Рэндл?» в ее рассказы о городе, каким он был в годы ее дет-
ства, о семье, в которой, кроме нее, все поумирали, об отце,
известном журналисте, причастном к событиям в Версале
после войны 1914 года, очевидце ирландских беспорядков,
о ее жизни с отцом в Лондоне. И в свою очередь Гарри рас-
сказывал о себе. «Я родился в Эннискиллене, мэм». - «Это
вроде бы пограничный город, Гарри?» - «Там живешь, как на
вулкане, мэм. Мой отец сражался с англичанами». - «Очень
глупо с его стороны», - говорила старая дама. «Конечно, глу-
по, - говорил Гарри. - Из-за него мы взлетели на воздух». -
«Неужели англичане бросили бомбу?» - «Да нет, это была
отцова бомба, самоделка, она и рванула в доме». - «Тебя не
ранило, Гарри?» - «Я был у тетки. Потом ушел в море». -
«Я знаю, ты говорил, причем корабль тоже взорвался». -
«Нет, мэм, взорвался котел. Ливерпульской приписки был
корабль, „Грэнтам"». - «Два взрыва подряд? Что-то не верит-
ся, Гарри». - «Истинная правда, мэм. В нью-йоркском порту.
А в Буэнос-Айресе я уволился - на этой посудине все было
не слава богу». - «И определился на ту гасиенду. Хотя нет,
454

сначала ты вроде бы работал в отеле?» - «И не в одном, мэм,
это уже после американка взяла меня к себе на гасиенду». -
«Смотреть за лошадьми?» - «Совершенно верно». - «Та самая
американка, что верхом на лошади поднималась к себе в сто-
ловую?» - «Нет, мэм, - сказал Гарри, - она въезжала в дом
и по мраморной лестнице поднималась в спальню». - «Не-
возможная вещь, Гарри. На муле да, но не на лошади». - «Как
раз это у нее получалось, мэм; другое дело как свести лошадь
вниз. Тут она звала меня и еще одного парня, индейца, мы
и сводили, а это двадцать пять мраморных ступеней. Сама
стоит наверху и покрикивает: «Не заденьте картины!» - «На
гасиенде, я полагаю, тоже не обошлось без взрыва, Гарри?» -
«Нет, мэм, зато там порхали бабочки величиной с тарелку,
с ног сбивали...»
- Гарри, - сказала однажды старая дама, - ты такой же вы-
думщик, как в свое время муж моей сестры.
Гарри с опаской взглянул на нее и обернулся посмотреть,
кто есть поблизости на случай помочь.
- Истинная правда, - торопливо и встревоженно сказал
Гарри.
- Бывает правда - и бывает истинная правда, - сказала ста-
рая дама. После этого раза ее и забрали в больницу.
- Значит, ты встретил своего двойника, Гарри, - сказала
старая дама. - Встань-ка, я посмотрю.
Гарри встал.
- Тебе высоко подняли затылок, вся шея сизая. Знаешь,
чей ты двойник, Гарри? Мужа моей сестры. Тоже вроде тебя
в отеле работал.
- В самом деле? - сказал Гарри. - Ваша сестра была заму-
жем?
- Я не перестаю об этом думать с тех пор, как ты устроил-
ся в «Куинз», - сказала старая дама. - Он был повыше тебя
и пошире в плечах, блондин, не как ты - шатен, и с очень
белым лицом - лицом лондонского полуночника, а ноги но-
сками врозь, как у тебя. Сядь, Гарри.
- Наверно, - сказал Гарри, знавший уже не одну версию
этой истории, - наверно, он был управляющим?
- Управляющим! - воскликнула старая дама. - Слышал бы
он тебя! Посол, архиепископ, премьер-министр - никак не
455

меньше! Он и говорил, и выглядел соответственно, во вся-
ком случае, мы его так воспринимали. Он был метрдотелем
в ночном клубе.
Глядя перед собой немигающими глазами, она затихла.
- Нет, истинная правда, - перехватил инициативу Гарри. -
Я уже шел из парикмахерской, а книги ваши забыл, пошел
обратно и когда вернулся на перекресток, зажегся красный
свет. На переходе собрался народ - и тут я вижу этого парня.
Он стоял на той стороне, тоже переходил. Я на него смотрю,
и он на меня смотрит. Копия друг друга! Словно перед зерка-
лом стою.
Старая дама покойно опустила голову на подушку, лицо ее
осветилось улыбкой, и она взяла из коробки печенье.
- И точно так же одет? - лукаво спросила она.
- Если не считать шляпы, - сказал Гарри. - Моего роста.
Уставился на меня. Мой нос, мои глаза - все мое. Дали зе-
леный свет, он сошел на мостовую, и я сошел, и оба глазе-
ем друг на друга. А когда встретились на середине улицы,
я больше не мог на него смотреть, отвел глаза. Обходим друг
друга, а у меня с его стороны весь бок ледяной.
- Он не обернулся? Он-то тебя узнал?
- Нет, не обернулся. Я сам обернулся, когда мы разошлись,
а его уже нет. Как растаял. Я дошел до тротуара и еще раз
обернулся. Пропал!
- Затерялся в толпе.
- Не затерялся. Никакой толпы не было. С той стороны
он один переходил. Если бы не шляпа - вылитый я.
Зрачки в его карих радужках встали торчком. С ним сы-
грали злую шутку, и он надулся, обида распирала его.
- Словно с айсбергом в океане разминулся. Или с приви-
дением, - сказал Гарри.
- Привидение - подходящее слово для мужа Деб, - сказала
старая дама. - Он три года прожил над нами, прежде чем мы
увидели его. Обычно в четыре утра мы слышали его такси.
Его не было ночью, нас - днем. Деб у себя в изостудии, я ра-
ботала в папиной газете.
- Могли вообще не увидеться, - сказал Гарри. - Я целый
год не видел ночного швейцара в «Куинзе».
- Да лучше бы и вообще, - сказала старая дама.
456

- Если увиделись, то чисто случайно. Что-нибудь у вас
случилось? - с невинным видом предположил Гарри. - Ког-
да я работал на гасиенде, у той американки, что разъезжала
в спальне на лошади...
- Да, случилось, - сказала старая дама, - и ты это знаешь,
я рассказывала.
- Он не вынул затычку в раковине, - сказал Гарри.
- А кран закрыл плохо, - сказала старая дама. - Деб при-
ходит вечером и слышит: с потолка льет на папин стол. Она
подставила таз, все папины книги намокли. У нас была за-
мечательная квартира, не то что эта. После папы остались
очень красивые вещи. Я страшно рассердилась на Деб, когда
вернулась. Сколько можно витать в облаках! «Чем допускать
такой разгром, - говорю, - лучше бы отправила наверх хо-
зяина». Пришлось самой звонить, а он глухой, как тетерев,
вроде вашего кока. Ну, того, что оглох после взрыва на твоем
«Кэрнгорме», помнишь?
- На «Грэнтаме», - сказал Гарри.
- Ты сначала говорил «Кэрнгорм», - сказала старая дама. -
Впрочем, неважно. Хозяин взял запасные ключи и пошел по-
смотреть, что происходит. Эту квартиру надо было видеть,
Гарри. Голые стены. Я не преувеличиваю: линолеум на полу...
- У нас в «Куинзе» линолеум, - сказал Гарри, - коричневый
с белыми цветочками.
- Стол, кровать, пара стульев - и все. Словно в камере.
Словно тут жили в наказание. Ни одной книги. На постели
сверток с рубашками из прачечной. Нам бы заглянуть - на-
верняка что-нибудь узнали бы.
- Наверняка, - сказал Гарри.
- В четыре утра, - продолжала старая дама, - он явился.
В. такси подкатил, транжир. Я же говорю тебе: привидение,
ночной шатун. Разумеется, он спустился к нам попросить
прощения за воду. Едва он появился в комнате, Гарри, я по-
няла, что видела его раньше. Я и сестре сказала: «Гдето я это-
го человека видела». И как он застыл на пороге, как обвел
взглядом комнату, задержавшись на Деб, на мне, на стульях,
которые отметил кивком головы, словно рассаживая нас,
и как сложил руки, когда заговорил, и склонил голову - все
это было мне знакомо. У него был очень немецкий, чувствен-
457

ный рот. Взглянул на вымокшие книги и молвил: «Бальзак,
Бодлер - очень великие люди» - и словно лицом еще больше
округлился от этих слов. Стал еще значительнее. Мы гово-
рим - это папины книги, сестра говорит: «Он был специаль-
ным корреспондентом. Возможно, вы слышали его имя». Да,
говорит, он слышал его в своем клубе, и таким тоном сказал,
словно папа лежал у него в кармане. - Старая дама громко
рассмеялась этой мысли, а отсмеявшись, не сразу закрыла
рот. - Слушай, он вот на кого был похож, - зажглась она, -
на памятник Георгу И. Или я путаю с памятником герцогу
Бедфордскому? Я не знала, как от него избавиться: такой
большой, важный и высказывается так, словно объясняет
парламенту, как понимает проблему «искусство и публика»
один его знакомый художник. Он знал пропасть народу - ми-
нистров, актеров, судей. Когда он ушел, я сказала: не знаю,
чем он занимается, но явно не только своими делами. Деб
мои слова не понравились. «Скорее всего, он журналист».
Когда он уходил, Деб пригласила его как-нибудь пропустить
с нами рюмочку. «Посмотрим, что у меня в календарике, -
говорит. - Я свободен в четверг и по воскресеньям, если не
уезжаю за город». - «Приходите в воскресенье», - сказала
Деб. В воскресенье он пришел. Мы кое-кого позвали. Пер-
вым делом он стал обносить всех напитками. Это была его
вечеринка. Он был нашим хозяином. Нас он тоже прикарма-
нил. Я не могла отвести от него глаз. Некоторые наши тоже
были заинтригованы. «Кто это? Редактор „Тайме"? Чем он
занимается?» В друзья он нам вроде бы не годился, мы все
были моложе. Знаешь, что, по-моему, тянуло нас к нему, глу-
пышек? Его сановность. Он был сановный, как надгробный
памятник. Я специально следила, как он двигается. Лицо
круглое, белое, немного одутловатое, и голова склоняется
в поклоне - как тут не вспомнить ганноверцев, притом что
ганноверцы, я знаю, были династией с гонором, но ты по-
нимаешь мою мысль, - и отзывы о премьер-министре и по-
литических деятелях нелицеприятны, и тут же эти ноги
носками врозь, снующие, как пара рассыльных. «В какой га-
зете вы сотрудничаете?» - спрашиваю. «Я не журналист», -
говорит. «А хозяин, - говорю, - сказал, что вы журналист,
работаете по ночам. Мы каждую ночь слышим ваше такси».
458

Знаешь, что он на это сказал? «А я, когда снимал квартиру,
справился о вас. Мне нужно, чтобы днем в доме было тихо.
Хозяин сказал, что вы обе не домоседки». - «Хорошо он нас
срезал», - сказала я сестре, когда он ушел, а она говорит: «Ты
только представь: он наводил о нас справки!» - и закружила
по комнате, выкрикивая в потолок: «Я не домоседка!» А тот,
слышим, расхаживает по комнате.
- Мне вот что непонятно в нем, - сказал Гарри, - я еще
вчера задумался: что ему мешало сказать, кем он работает?
- Он считал нас снобами, - сказала старая дама. - И навер-
но, правильно считал.
- Ночная смена. Он мог работать в типографии.
- Или на почте! В полиции. Ночным сторожем. Актером.
- Мы думали об этом, - зачастила старая дама. - Согла-
сись, он умно сделал: сам не сказал ни слова лжи, а нас выну-
дил фантазировать и дурить головы друг другу. Деб не могла
уняться. Всякий раз, когда он уходил от ответа, она придумы-
вала что-нибудь новенькое.
Старая дама выпростала из-под шали руки и широко рас-
кинула их.
- Моя версия была - взломщик! - воскликнула она. - Од-
нажды вечером возвращаюсь из редакции и вижу их вместе:
сидят на диване, и он рассказывает, что узнал из «достовер-
нейшего источника» - буквально этими словами, я потом
в пику Деб всегда звала его «достоверным источником», -
так он узнал, будто кабинет решил легализовать уличный то-
тализатор. Когда он ушел, я сказала Деб: «Деб, он не с поли-
тиками связан, а с преступным миром». - «Он не из преступ-
ного мира, - говорила Деб. - Я его напрямик спросила».
Гарри наклонился вперед и с одышечным суконным шу-
мом стал растирать руки от локтя до плеч.
- «Я напрямик спросила, чем он занимается, - сказала
Деб, - и он ответил, что, к великому сожалению, работа се-
кретная и говорить о ней нельзя, но с преступным миром
она никак не связана». Он взял с нее слово не спрашивать
его больше и не пытаться самой выведать: он все скажет, ког-
да позволят обстоятельства.
- Взгляни вы на те рубашки, что были на постели, вы бы
знали ответ, - сказал Гарри. - Фрачные рубашки.
459

- Метрдотель в шикарном ночном клубе, - сказала старая
дама.
- Золотая жила, - сказал Гарри. - Оттуда же все его раз-
говоры.
- Все это я уже тебе рассказывала, Гарри, - сказала старая
дама.
- Припоминаю, - сказал Гарри.
- Главный буфетчик на «Грэнтаме», - сказал Гарри, - ког-
да сходил на берег, выдавал себя за капитана. Тоже девицам
крутил головы.
-Да, говорун он был отменный, нам он совсем вскружил
головы. Казалось бы - простой официант, а знаешь, кто он
был в моих глазах? Синяя Борода.
- Синяя Борода?! - поразился Гарри. - Он что, женатый
был?
- Неженатый, но все равно Синяя Борода, - сказала ста-
рая дама. - Чтобы выведать тайну, девушка на все пойдет.
- Это точно, - сказал Гарри.
Старая дама посмотрела на Гарри долгим оценивающим
взглядом и, понизив голос, сказала:
- С тобой можно разговаривать, Гарри. Ты женатый чело-
век. Точнее, был женат. Покажи мне еще раз фотографию
твоей жены.
Гарри раскрыл бумажник и достал старый снимок юной
брюнетки, старомодно, открыв овальное личико, уложив-
шей темные гладкие волосы.
- Миленькая. Деб была блондинка и полновата.
Она долго разглядывала фотографию, потом вернула,
и Гарри водворил ее в бумажник.
- Тоскливо тебе без нее, Гарри.
- Тоскливо.
- Сейчас бы жили своим домом, - сказала старая дама. -
Мне вот негде голову приклонить. И тебе негде. А было вре-
мя, до переезда в Лондон, когда у нас в этом городе был боль-
шой дом.
Старая дама встряхнулась и заговорила саркастически на-
смешливым тоном:
- Синяя Борода! Сплошной детектив! Секретная служба,
русские шпионы. Когда Деб ложилась спать, она раздвигала
460

шторы, выключала электричество и раздевалась при свете
уличного фонаря. При этом настежь распахивала окна - это
зимой-то! В комнату вползал туман! А сама стоит в рубашке
и разглагольствует: «Правда, какой таинственный город -
Лондон? Я бы хотела оказаться во всех его местах сразу,
увидеть, что делает каждый человек в эту самую минуту. Ты
вслушайся». - «Ты схватишь воспаление легких», - говори-
ла я. Но куда там: любовь! Он теперь частенько спускался
к нам. Однажды он что-то рассказывал о французском по-
сле и внешней политике Франции, важничал невозможно,
и я, как сейчас помню, сказала: «Папа был в числе очень
немногих английских друзей Клемансо», что в общем-то не-
правда. Говорю тебе: он научил нас врать. Мои слова произ-
вели впечатление: уходя, он пригласил нас отобедать с ним
в «Ритце». Представляешь?! И вот там произошла занят-
ная вещь, в сущности, чепуха. Гости за соседним столиком
уставились на него, и кто-то, я слышала, назвал его имя.
Я точно слышала, как кто-то из мужчин сказал: «Смотрите,
Чарльз!» - и я сказала: «Там сидят ваши знакомые». - «Нет, -
говорит, - они говорят о вас. Говорят: несправедливо, чтобы
одному мужчине достались сразу две прелестные сестрицы».
Деб была в восторге. «Его все знают», - говорит. «Значит,
никакой он не секретный», - сказала я. Больше он нас никуда
не водил.
Старая дама нахмурилась.
- И пошло: шампанское, икра, омары. У него на кварти-
ре, Деб унесла туда свой патефон. Я не ходила. «Так он по-
вар!» - говорю, а она: «Он все заказывает», - и неделю не
разговаривает со мной. Совсем потеряла голову. Забросила
студию, чтобы видеться с ним днем не только по четвергам
и воскресеньям. Влюбилась по уши. Стала скрытная, все
молчком - как подменили девочку. Я ей прямо сказала, что
ее тайна может стать очень явной.
Старая дама хихикнула.
- Я ревновала, - унылым голосом сказала старая дама.
- Понятное дело, - согласился Гарри.
- Ревновала, - уныло сказала старая дама.
- А потом, - сказал Гарри, громко хлопнув ладонью по ко-
лену, - вдруг раздается звонок в дверь...
461

Старая дама подозрительно взглянула на него.
- Как в моей истории, когда мы стояли в Марселе, я вам
рассказывал: алжирец - помните? Который был в черных
носках и...
Старая дама возмутилась и стряхнула с себя уныние.
-Алжирец! Никакой не алжирец, а киприот. Я страшно
удивилась, что к нам звонят так поздно. Решила, что это оче-
редной «свидетель Иеговы». Открываю дверь - и пожалуй-
ста: стоит маленький смуглый киприот с бутылкой в кармане
и вроде бы пьяный. Спрашивает мистера Чарльза. «Никако-
го мистера Чарльза здесь нет, - говорю. - Какая квартира
вам нужна?» - «Шестая», - говорит.
- А ваша четвертая, - сказал Гарри.
- Это четвертая, - говорю и показываю на номер. - Кажет-
ся, ясно написано. Шестая выше. - И побыстрее захлопы-
ваю дверь: очень напугалась.
- Бутылкой тоже можно изуродовать человека, - сказал
Гарри. - Я знаю примеры.
- Слышу, он позвонил наверху. Потом разговор. Потом
все стихло. А потом услышала вопль и подумала, что рухнет
потолок, словно там швыряли мебель.
- Заспорили, - сказал Гарри.
- Заспорили? - сказала старая дама Она туже стянула на
плечах шаль и откинулась, словно уклоняясь от ударов. - Как
они кричали, Гарри! Вот вам и омары. Зазвенело стекло.
Деб выскочила на лестницу, визжит как резаная. Я скорее из
квартиры, взбегаю по лестнице, там Деб в неглиже криком
кричит, я к ней, тут этот киприот выскакивает, то ли кетчуп,
то ли кровь у него на ботинках, не знаю, и скатывается по
лестнице. Хорошо, я успела Деб у него из-под ног выдернуть.
А она обомлела, тычет пальцем в прихожую. Там Чарльз под-
нимается с пола, в одной рубашке и все лицо в крови. Кругом
не ступить - везде битое стекло.
Старая дама внимательно посмотрела на Гарри, взяла то-
мик Бодлера и досадливо бросила его себе в ноги. Потом
медленно улыбнулась Гарри, а Гарри улыбнулся ей. Они улы-
бались друг другу восхищенной улыбкой.
- Да, - сказал Гарри и кивнул. - Убедительно.
Старая дама кивнула в ответ.
462

- Убедительно, - сказал Гарри. - Такая же, я говорю, исто-
рия случилась в Марселе, когда я был на «Грэнтаме», мы
пришли из Александрии с египетским луком, весь порт про-
воняли. Я сошел на берег со вторым помощником капитана,
сели выпить винца на воздухе, и пяти минут не сидели, как
появился этот алжирец, совсем молодой парень. Прямиком
идет между столиками к метрдотелю, тот отгоняет себе мух
с какого-то ананаса, и этот разряжает в него пистолет. Без
единого слова. А причина та же. Метрдотель мухлевал с цы-
плятами и бренди, толкал налево, а когда хозяин прознал -
свалил на этого алжирца, кухонного мальчишку, и хозяин
рассчитал парня. Как в вашей истории. Южный народ горя-
чий. В газетах подробно писали.
- Киприот был кухонным мальчиком в клубе. Шампан-
ское, омары, икра - все это шло оттуда. Изо дня в день, - ска-
зала старая дама.
- Понятно, - сказал Гарри.
- Мы, разумеется, постарались, чтобы в газеты ничего не
попало, - с достоинством сказала старая дама.
- В газеты попадать не к чему, - согласился Гарри. - Убрал
мусор - и молчок, вот как у нас в «Куинзе», когда мистер Ар-
митидж...
- Для этого были причины, - сказала старая дама. - Я не
говорила тебе раньше, сейчас скажу. Когда Деб с воплем бе-
жала к выходу - я не говорила, - в руке у нее была разбитая
бутылка.
- Не может быть! - поразился Гарри.
- Тем не менее. На самом деле не киприот, а Деб устроила
это побоище. Деб.
- Ну и ну, - сказал Гарри. - И после этого выйти за челове-
ка замуж!
- Она не вышла за него, - сказала старая дама. - Я говори-
ла, что вышла, я знаю, но она не вышла. Я, говорит, не могу
выйти замуж за такого обманщика. Не пожелала с ним раз-
говаривать. Не смотрела в его сторону. Даже врача не захо-
тела позвать. У него была страшная рана на лбу. Мне самой
пришлось промыть ее, наложить повязку, потом отвезти его
в больницу, ухаживать за ним дома. А она даже близко не под-
ходила. И не потому, что он оказался обманщиком. Просто
463

она узнала, кто он и что, разгадала его тайну - и больше он
ее не интересовал. Бывают такие девицы. А зря! Он далеко
пошел. Я показывала тебе открытку с видом его отеля - по-
лагаю, он из крупнейших в Канне. Когда ты сидишь вот так,
вывернув носки, ты мне его напоминаешь. Тоже был мастер
рассказывать истории, - рассмеялась она. - Тут вы с ним'
двойники.
Потом с чаем вошла хозяйка и опустила поднос на колени
старой дамы.
- Пожалуйте, - сказала она. - Как говорится, чай да сахар.
Вы мне ее не утомляйте, мистер О'Хара. Даю вам еще чет-
верть часа.
Старая дама хмуро посмотрела на дверь, закрывшуюся за
хозяйкой, послушала ее шаги по лестнице.
- А вот я вышла бы за него, - сказала старая дама. - Насчет
той женщины, Гарри, - быстро переключилась она, - с ло-
шадью. Сознайся: ведь у нее были на тебя виды. Зачем звать
тебя и поручать эту лошадь? Могла сама свести, раз уж под-
нялась. Ты морочишь мне голову...
- Да нет, лошадь была прекрасная, ирландской породы, -
сказал Гарри, - она купила ее у человека, который потерял
ногу...
Стемнело. Птица, весь день просидевшая на дереве, уле-
тела. Гарри попрощался со старой дамой.
- До четверга, - сказал он.
- Только не опаздывай. Нечего твоей начальнице в «Куин-
зе» задерживать тебя. Это же твой выходной, - крикнула она
в открытую дверь, пока он мешкал на площадке.
Он шел по набережной, слушая рокочущий смех моря
в темноте, и пришел в бар «Куинз-отеля». И поскольку это
был его выходной, он не встал за стойку, а сел как гость, по-
тягивал виски и слушал, о чем говорят люди.

Уильям Уаймарк Джейкобе
Обезьянья лапка
I
Снаружи был холодный и сырой вечер, а в зашторенной
гостиной «Ракитника» ярко полыхал камин. Отец и сын
играли в шахматы, и первый, поборник острой игры, так
откровенно и глупо подставил своего короля, что не удержа-
лась от замечания даже седоволосая мать семейства, мирно
вязавшая у камелька.
- Ты гляди, какой ветер, - сказал мистер Уайт, поздно за-
метив свою оплошность и горячо желая, чтобы сын ее про-
глядел.
- Слышу, - сказал тот, зорко высматривая доску из-за про-
тянутой руки. - Шах.
- Вряд ли он сегодня к нам выберется, - сказал отец, не-
решительно перебирая над доской пальцами.
- Мат, - ответил сын.
- Хуже нет - жить на отшибе! - необъяснимо взорвался
мистер Уайт. - Грязнее и сырее нашей дыры на всем свете
не сыщешь. За порогом болото, на дороге потоп. Куда они
смотрят?! Если жильцы только в двух домах, значит, можно
о них не думать?
- Успокойся, дорогой, - умиротворяюще сказала жена, -
выиграешь в следующий раз.
Вскинув глаза, мистер Уайт перехватил понимающий
взгляд, которым обменялись мать с сыном. Слова застыли
у него на губах, и виноватая улыбка скользнула в редкую се-
дую бороду.
- Вот и он, - отозвался Герберт Уайт на громкий стук ка-
литки и тяжелые шаги под дверью.
465

По-хозяйски суетясь, отец пошел открыть дверь, и было
слышно, как он сочувствует гостю. Гость и сам себе сочув-
ствовал, а миссис Уайт поцокала языком и раз-другой кашля-
нула, когда в комнату вошли муж и следом высокий статный
мужчина с глазами-бусинками и румянцем во всю щеку.
- Сержант Моррис, - представил его муж.
Сержант пожал им руки, занял предложенное место у ка-
мина и удовлетворенно огляделся, а хозяин тем временем до-
стал бутылку виски, стаканы и поставил на огонь маленький
медный чайник.
После третьей порции глазки у сержанта заблестели, язык
развязался, и хозяева завороженно внимали залетному го-
стю, а тот, расправив широкие плечи и удобно устроившись
в кресле, повествовал о диких местах и дерзких делах, о бит-
вах, моровой язве и чужеземных народах.
- И этак протрубить двадцать один год, - кивнул на него
жене и сыну мистер Уайт. - Уезжал мальцом на подхвате в та-
можне. А теперь вон какой.
- По виду и не догадаешься, что всего натерпелись, - веж-
ливо заметила миссис Уайт.
- Я бы и сам съездил в Индию, - сказал старик. - Хоть кра-
ешком повидать жизнь.
- Дома лучше, - покачал головой сержант. Он опустил пу-
стой стакан, чуть слышно вздохнул и снова покачал головой.
- Хоть повидать их древние храмы, факиров, фокусни-
ков, - сказал старик. - Про что вы в прошлый раз начали рас-
сказывать, Моррис, - про обезьянью лапку вроде бы?
- Пустое, - отмахнулся солдат. - Ничего интересного.
- А что с ней, с этой лапкой? - живо спросила миссис Уайт.
- Да, пожалуй, самое обыкновенное волшебство, - бряк-
нул сержант.
Все три шеи напряженно вытянулись. Гость рассеянно под-
нес к губам пустой стакан, опустил. Хозяин наполнил его.
- На вид, - сказал сержант, роясь в кармане, - лапка как
лапка, только усохшая.
Он что-то вынул из кармана и протянул им. Миссис Уайт
брезгливо отпрянула, а сын взял в руки и стал внимательно
разглядывать.
- Что же в ней такого особенного? - спросил мистер Уайт,
забирая ее у сына, и, насмотревшись, положил на стол.
466

- Один старый факир, очень святой человек, - сказал
сержант, - ее заколдовал. Хотел доказать, что человеческой
жизнью управляет судьба и кто толкает ее под руку, тому не
поздоровится. Он ее так заколдовал, чтобы три человека за-
гадали каждый по три желания.
В его словах было столько убеждающей силы, что смешок
внимавших даже для них самих прозвучал неуверенно.
- Тогда что же вы не загадали свои три желания, сэр? -
поддел его Герберт Уайт.
Солдат смерил его взглядом, каким зрелость удостаивает
прыткую молодость.
- Я загадал, - спокойно ответил он, бледнея угреватым ли-
цом.
- И все три исполнились? - спросила миссис Уайт.
- Все три, - сказал сержант, и его крепкие зубы клацнули
о стакан.
- А кто-нибудь еще загадывал? - пытала его хозяйка.
- Как же, первый загадал все три, - последовал ответ. - Не
знаю, какие были сначала, а в третий раз он пожелал себе
смерти. И лапка перешла ко мне.
Прозвучало это так мрачно, что в комнате повисла тишина.
- Если ваши три желания исполнились, то вам она уже без
пользы, Моррис, - снова заговорил старик. - Чего ради вы
ее держите?
Солдат покачал головой.
- Так, ради интереса, - молвил он. - Думал даже продать,
только вряд ли решусь. Она уже порядочно зла натворила.
Да и не купит никто. Одни считают, что все это сказки, дру-
гие, если верят, то сначала хотят попробовать и уж потом
выложить деньги.
-А будь у вас еще три желания, - сказал старик, пронзи-
тельно глядя на него, - вы бы захотели, чтобы они исполни-
лись?
- Не знаю, - ответил тот. - Не знаю.
Взяв лапку двумя пальцами, он помотал ею в воздухе
и вдруг швырнул в огонь. Охнув, Уайт сунулся в камин и вы-
тащил ее.
- Бросьте, пусть сгорит, - сурово сказал солдат.
- Если вам она не нужна, Моррис, - ответил тот, - отдайте
мне.
467

- Ни за что, - уперся его друг. - Я кинул ее в огонь. Если вы
ее берете, то пеняйте на себя, я ни при чем. Будьте умником,
отправьте ее обратно в огонь.
Тот помотал головой и внимательно осмотрел свое при-
обретение.
- Как вы это делаете? - спросил он.
- Возьмите в правую руку и назовите желание, - сказал
сержант, - но я вас предостерег.
- Прямо «Тысяча и одна ночь», - сказала миссис Уайт, на-
чиная накрывать к ужину. - Загадал бы ты мне четыре пары
рук в подмогу.
Муж вынул талисман из кармана, и тут все трое расхохота-
лись, потому что сержант, изменившись в лице, перехватил
его руку.
- Если решитесь, - хрипло сказал он, - то загадайте что-
нибудь разумное.
Мистер Уайт сунул лапку в карман, расставил стулья и же-
стом пригласил друга к столу.
За ужином про талисман не вспоминали, а после ужина
вся троица завороженно слушала вторую часть солдатских
приключений в Индии.
- Если про обезьянью лапку такая же сказка, как все, что
он тут наплел, - сказал Герберт, когда за гостем, досидевшим
до последнего поезда, захлопнулась дверь, - то от нее будет
мало проку.
- Ты что-нибудь дал за нее, отец? - спросила миссис Уайт,
пытливо взглянув на мужа.
- Сущую ерунду, - ответил тот, слегка розовея. - Он не хо-
тел брать, но я настоял. Он опять велел выбросить ее.
- Ой, как страшно, - с притворным ужасом сказал Гер-
берт. - Теперь нам не миновать богатства, славы и счастья.
Знаешь, папа, для начала пожелай стать императором - хва-
тит тебе быть подкаблучником.
И он побежал вокруг стола, спасаясь от оклеветанной
миссис Уайт, потрясавшей салфеткой.
Мистер Уайт вынул из кармана лапку и с сомнением по-
смотрел на нее.
- Не знаю, право, что и загадать, - промолвил он. - Все
у меня вроде бы есть.
468

- Для полноты счастья не хватает только расплатиться за
дом, правда? - сказал Герберт, обняв его за плечи. - Вот и за-
гадай двести фунтов, ведь за ними все дело.
Сконфуженно улыбаясь собственному легковерию, отец
зажал талисман в руке, а сын с торжественной миной, кото-
рую он подпортил, подмигнув матери, сел за пианино и взял
несколько звучных аккордов.
- Я хочу двести фунтов, - отчетливо произнес старик.
Пианино бравурно отозвалось на эти слова, но отчаян-
ный вопль старика покрыл все звуки. Жена с сыном кину-
лись к нему.
- Она шевельнулась! - крикнул старик, с омерзением гля-
дя на упавшую лапку. - Когда я загадал желание, она дерну-
лась в руке, точно змея.
- А денег-то нет, - заметил сын, подняв с пола талисман
и кладя его на стол, - и не будет.
- Тебе показалось, отец, - сказала жена, глядя на него
встревоженными глазами.
Тот покачал головой:
- Ничего, ничего, руки-ноги целы, хотя, ей-богу, она меня
напугала до смерти.
Они вернулись к камину, и мужчины раскурили трубки.
Снаружи крепчал ветер, и, когда наверху хлопнула дверь,
старик вздрогнул. Непривычная, гнетущая тишина томила
их, покуда старики не собрались спать.
- Наверное, деньги будут в мешке, а мешок под одеялом, -
сказал Герберт, пожелав им спокойной ночи, - и какая-нибудь
мерзость будет пялиться со шкапа на то, как вы прибираете
к рукам нечестную добычу.
Он сидел один в темноте, смотрел на гаснущий огонь
и видел в нем разные рожицы. Вдруг возникла такая страш-
ная, такая обезьянья рожа, что он обмер, пораженный. Она
кривлялась, эта рожа, и он с нервным смешком, ощупью по-
искал на столе стакан с водой, чтобы плеснуть на уголья. Его
рука ухватила обезьянью лапку, и, судорожно вытерев руку
о пиджак, он отправился спать.
469

II
При ярком свете зимнего солнца, струившего лучи на его
завтрак, он посмеялся над своими страхами. Вещи обрели
скучный положительный смысл, накануне ими утраченный,
и грязную сморщенную лапку бросили на буфет неуважи-
тельно, без всякой веры в ее могущество.
- Наверное, все старые вояки одинаковы, - сказала мис-
сис Уайт. - Стыд подумать, что мы слушали эту чепуху. Когда
они исполнялись, желания, - в наши-то дни? А хоть бы и ис-
полнялись - чем тебе могут навредить двести фунтов, отец?
- Свалятся с неба и оглоушат, - заметил легкомысленный
Герберт.
- Моррис говорил, оно происходит само собой, - сказал
отец, - так что при желании можно сослаться на стечение
обстоятельств.
- В общем, до моего прихода к деньгам даже не прикасай-
ся, - сказал Герберт, вставая из-за стола. - У меня есть опасе-
ния, что они превратят тебя в жалкого скупердяя и нам при-
дется отказаться от такого родственника.
Рассмеявшись, мать проводила его до двери, посмотрела,
как он вышел за калитку; вернувшись к столу, она втихомолку
еще посмеялась над мужниным легковерием. Впрочем, это
не помешало ей сорваться с места на стук почтальона и не
удержало от энергичных слов по адресу выпивох-сержантов,
когда выяснилось, что пришел счет от портного.
- Представляю, как повеселится Герберт, когда вернется
с работы, - сказала она за обедом.
- Наверняка, - сказал мистер Уайт, наливая себе пива. -
Только как хотите, а эта штука шевельнулась у меня в руке.
Готов поклясться.
- Тебе показалось, - успокоила его жена.
- Говорю тебе, шевельнулась! - ответил он. - Чему тут ка-
заться? Я взял... Что там?
Она не ответила. Странным показалось ей мельтешение
человека на улице: нерешительно поглядывая на их дом, он
словно бы намеревался войти. Не забыв еще о двухстах фун-
тов, она отметила, что он хорошо одет и на голове у него но-
вехонький блестящий цилиндр. В четвертый раз он взялся
за щеколду, постоял и, в приливе решимости нажав на нее,
470

ступил на дорожку. В ту же минуту миссис Уайт сунула руки
за спину, развязала тесемки передника и спрятала полезную
домашнюю вещь под подушку, на которой сидела.
Незнакомец, которого она провела в комнату, был, что на-
зывается, не в своей тарелке. Он прятал глаза, вполуха слу-
шал извинения за беспорядок в комнате и мужнину куртку,
в которой тот обычно работал в саду. С терпением, сколько
его наберется у женщины, она ждала, чтобы он объяснил
свое вторжение, но тот непонятно молчал.
- Мне... меня попросили зайти, - наконец заговорил он и,
согнувшись, извлек из брючного кармана клочок бумаги. -
Я из «Mo и Меггинса».
Хозяйка сорвалась со стула.
- Что случилось? - еле слышно спросила она. - Что-нибудь
с Гербертом? Что там? Что?
В разговор вступил муж.
- Ну-ну-ну, мать, - зачастил он, - садись и не выдумывай.
Вы, надеюсь, не с дурными вестями, сэр? - и посмотрел на
того тоскливыми глазами.
- Не знаю, как... - начал гость.
- С ним несчастье? - задохнулась мать.
Гость кивнул.
- Большое несчастье, - сказал он тихим голосом, - но са-
мое страшное для него позади.
- Слава богу! - вскричала мать, сложив руки. - Слава...
И осеклась, уяснив себе зловещий смысл оговорки и видя
подтверждение худшему в отведенном взоре посетителя.
Глубоко вздохнув, она повернулась к своему тугодуму мужу
и дрожащей старческой рукой накрыла его руку. Молчание
длилось долго.
- Его затянуло в машину, - все так же тихо продолжал
гость.
- Затянуло в машину, - обреченно повторил мистер Уайт. -
Вот оно что.
Он невидяще глядел в окно, сжимая в ладонях женину
руку, как встарь, во времена своего жениховства, лет сорок
тому назад.
- Он один у нас оставался, - сказал он, полуобернувшись
к гостю. - Как же так?
Гость откашлялся, встал и прошел к окну.
471

- Фирма поручила мне выразить искреннее сочувствие ва-
шему огромному горю, - сказал он, не оборачиваясь. - Пой-
мите, я простой служащий и делаю, что мне приказывают.
Ответа ему не последовало. Старуха сидела с померт-
вевшим лицом и остановившимся взглядом, и дыхания ее
не было слышно; на лице же ее мужа было то выражение,
с каким, наверное, вышел из первого испытания его друг-
сержант.
- Мне поручено сказать, что Mo и Меггинс снимают с себя
ответственность за случившееся, - продолжал третий. - Они
не видят за собой никакой вины, но, уважая заслуги вашего
сына, желают выплатить вам некоторую компенсацию.
Мистер Уайт выронил руку жены, поднялся со стула и с
ужасом уставился на гостя. Пересохшими губами он выле-
пил слово:
- Сколько?
- Двести фунтов.
Не слыша вопля жены, старик слабо улыбнулся, слепо по-
вел рукой и безжизненно рухнул на пол.
III
На огромном новом кладбище, милях в двух от дома, они
похоронили своего покойника и вернулись к себе, к погас-
шему и остывшему очагу. Все так скоро кончилось, что по-
началу случившееся не укладывалось у них в голове и они
пребывали как бы в ожидании чего-то такого, что облегчит
тяжесть, навалившуюся на их старые сердца.
Дни шли, и ожидание сменилось покорностью, той без-
надежной покорностью стариков, которую порой путают
с апатией. Иногда они за весь вечер не обменивались и сло-
вом, потому что говорить им было не о чем, и дни тянулись
томительно долго.
Миновала неделя, и однажды, проснувшись, как от толч-
ка, старик пошарил рукой и понял, что лежит один. Было
темно, и от окна доносились тихие всхлипывания. Он сел
в постели и прислушался.
- Иди сюда, - осторожно позвал он. - Простынешь.
472

- Сыночку там холоднее, - сказала старуха и разрыдалась.
Он все глуше слышал ее плач. В постели было тепло, глаза
слипались. Он несколько раз впадал в забытье и наконец про-
валился в сон, из которого его вырвал страшный крик жены.
- Лапка! - кричала она страшным голосом. - Обезьянья
лапка!
Он испуганно вскинулся в постели:
- Где? Где она? Что случилось? Она ощупью двинулась
к кровати.
- Нужна лапка, - сказала она ровным голосом. - Ты не уни-
чтожил ее?
- Она в гостиной, на полке, - озадаченно сказал он. - А что
такое?
Разом смеясь и плача, она нагнулась и поцеловала его
в щеку.
- Я о чем подумала, - заговорила она срывающимся голо-
сом. - Как я раньше не подумала? Как ты не подумал?
- О чем не подумал? - спросил он.
- Осталось два желания! - выпалила она. - Мы загадали
только одно.
- Тебе этого мало? - жестко спросил он.
- Погоди! - радостно вскричала она. - Мы загадаем еще
одно. Поди за ней и загадай, чтобы наш мальчик стал живым.
Старик сел и откинул одеяло с задрожавших ног.
- Господи, ты сошла с ума! - крикнул он, похолодев.
- Иди, иди за ней, - задыхалась она, - и загадай... Мальчик
мой!
Муж чиркнул спичкой и зажег свечу.
- Ложись в постель, - неуверенно сказал он. - Ты сама не
понимаешь, о чем говоришь.
- Первое-то желание исполнилось, - горячо сказала стару-
ха. - Почему не исполниться второму?
- Это было совпадение, - пробормотал старик.
- Поди за ней и загадай! - крикнула жена, дрожа, как в ли-
хорадке.
Вглядевшись в нее, старик сказал дрогнувшим голосом:
- Он уже десять дней мертвый, и потом... я тебе не гово-
рил... я узнал его только по одежде. Если тогда тебе нельзя
было его видеть, то как же теперь?
473

- Верни его! - вскричала старуха и потащила его к двери. -
Неужели я испугаюсь собственного ребенка?
Он спустился по темной лестнице, вслепую нашел гости-
ную, а потом и камин. Талисман лежал на месте, и страшная
мысль, что невыговоренное желание может вернуть ему
изувеченного сына прямо сейчас, вдруг сковала старика, он
забыл, в какой стороне дверь, и дыхание у него перехватило.
Его прошиб холодный пот, он на ощупь обошел вокруг стола
и не отлипал от стены, пока не оказался с этой дрянью в руке
в тесной передней.
И жена выглядела другой, когда он вошел в комнату. К нему
было обращено белое настороженное лицо, и его необыч-
ное выражение напугало его. Ему стало с ней страшно.
- Загадывай! - решительно велела она.
- Глупая и вредная затея, - пробормотал он.
- Загадывай! - повторила жена.
Он поднял руку:
- Я хочу, чтобы мой сын опять был живой.
Талисман упал на пол, и он в ужасе уставился на него. По-
том, дрожа, опустился в кресло, а старуха с загоревшимися
глазами отошла к окну и подняла шторы.
Он сидел, коченея от холода, и время от времени погля-
дывал на старуху, приникшую к окну. Свечной огарок, дого-
рев до чашечки фарфорового подсвечника, бросал на стены
и потолок дергающиеся тени, потом ярко вспыхнул и погас.
Чувствуя невыразимое облегчение оттого, что талисман не
подействовал, старик забрался в постель и через минуту-
другую рядом тихо и вяло улеглась старуха.
Оба молчали, прислушиваясь к тиканью часов. Скрипнула
лестница; попискивая, прошуршала вдоль стены мышь. Тем-
нота угнетала, и, еще полежав для храбрости, старик взял
коробок спичек, чиркнул и пошел вниз за свечой.
На нижней ступеньке спичка догорела, и он остановился
зажечь другую; и в эту самую минуту в дверь тихо и осторож-
но, почти неслышно, постучали.
Спички выпали у него из рук и рассыпались по всей перед-
ней. Он замер и не дышал, пока стук не повторился. Тогда
он проворно вернулся в комнату и закрыл за собой дверь.
В третий раз стук отозвался по всем комнатам.
474

- Что это? - встрепенулась старуха.
- Крыса, - дрожащим голосом ответил старик. - Попалась
на лестнице.
Жена села в постели и прислушалась. Громкий стук раз-
несся по всему дому.
- Это Герберт! - пронзительно закричала она. - Герберт!
Она кинулась к двери, но муж опередил ее и, крепко схва-
тив за руку, удержал.
- Что ты хочешь сделать? - прохрипел он.
- Мальчик мой, Герберт! - кричала она, вырываясь. - Я за-
была, тут же целых две мили. Что ты меня держишь? Пусти.
Я открою.
- Ради бога, не впускай! - дрожа, кричал старик.
- Ты боишься собственного сына, - кричала она, вырыва-
ясь. - Пусти меня. Иду, Герберт, иду!
Снова раздался стук, потом еще раз. Сильным рывком ста-
руха освободилась и выбежала из спальни. Муж выскочил за
ней на площадку, заклиная вернуться. Он слышал, как звяк-
нула сброшенная дверная цепочка и медленно и туго ото-
двинулся нижний засов. Потом услышал ее напряженный,
задыхающийся голос.
- Теперь верхний! - крикнула она. - Спустись. Мне не до-
стать.
Но муж ползал по полу, нащупывая лапку. Только бы най-
ти ее прежде, чем тот, снаружи, войдет. Канонадой разноси-
лись по дому удары, он слышал, как скрипнул стул, который
жена поволокла к двери. Слышал, как заскрипел верхний за-
сов, и в эту минуту он нашел обезьянью лапку и исступленно
выдохнул последнее, третье желание.
Стук оборвался, хотя его эхо еще звучало в доме. Он услы-
шал, как стул отодвинули и дверь открылась. Порыв холод-
ного ветра взмыл по лестнице, и протяжный, отчаянный
и горестный вопль жены дал ему силы сбежать к ней и по-
том добежать до калитки. Под мигающим светом уличных
фонарей лежала пустая мирная дорога.

Джон Кольер
Правильный шаг
Молодой человек, до чрезвычайности бледный, вышел на
середину Вестминстерского моста и взобрался на парапет.
Смуглый джентльмен лет на несколько старше его, в вечер-
нем костюме, с алой гвоздикой в петлице, в шотландской пе-
леринке, с моноклем в глазу и маленькой эспаньолкой, слов-
но вылепился из воздуха рядом и ухватил его за лодыжку.
- Пусти ты, черт, - запыхтел кандидат в самоубийцы, вы-
дирая ногу и брыкаясь.
- Слезайте, - сказал незнакомец, - и пристраивайтесь
ко мне, иначе вон тот полисмен, что направляется в нашу
сторону, вас заберет. А так - мы приятели, один захотел ис-
пытать острое ощущение, другой его подстраховал, чтоб не
свалился.
Если в Темзу молодой человек только что рвался, то к тюрь-
ме он питал большую неприязнь. Посему он зашагал с незна-
комцем в ногу и, улыбаясь (рядом уже был бобби), сказал:
- Какого черта! Вам своих дурацких забот не хватает?
- Дорогой мой Филип Вествик, - отвечал тот, - вы и есть
моя самая большая забота.
- Да кто вы такой? - раздраженно вскричал молодой чело-
век. - Я вас знать не знаю. Как вы пронюхали мое имя?
- А меня осенило, - ответил спутник, - осенило ровно пол-
часа назад, когда вы приняли свое опрометчивое решение.
- Не представляю, как это может быть, - сказал Филип. -
И не интересуюсь.
- Влюбленные, - сказал спутник, - вас ничем не удивишь.
Любит - не любит, вот и весь ваш интерес.
476

- Откуда, - закричал бедный Филип, - вы знаете, что я из-
за этого?!
- Знаю и еще много забавных вещей знаю, - ответил тот. -
Как вам покажется, если я напомню, что не далее как месяц
назад, обретаясь, по-вашему, в раю, а попросту говоря -
в объятьях своей Миллисент, вы ощутили привкус смертной
тоски, увидев ее затылок, и возжелали, чтобы на ее месте
оказалась брюнеточка из чайной на Бонд-стрит? И вот вы
на грани самоубийства из-за того, что Миллисент бросила
вас, хотя брюнеточка - и вы это знаете - никуда не девалась
с Бонд-стрит. Что вы на это скажете?
- Вам, наверное, невдомек, - сказал Филип, - что мужчи-
на одно чувствует, когда девушка обнимает его, и совсем дру-
гое - когда она обнимает другого. А в остальном вы дьяволь-
ски проницательны.
- Как положено, - ухмыльнулся тот, и тут Филип смекнул,
что угодил в попутчики к самому Дьяволу.
- Что вы затеваете? - спросил он, замедляя шаг.
С самым доброжелательным видом Дьявол предложил
ему сигарету.
- Надеюсь, она без травки? - спросил Филип, подозри-
тельно обнюхивая сигарету.
- Помилуйте, - усмехнулся Дьявол. - Неужели вы полагае-
те, что я стану прибегать к таким средствам, дабы прибрать
вас к рукам? В моем распоряжении разум. Не угодно огня? -
Он протянул средний палец, и от его подушечки сигарета
сразу раскурилась.
- Знаем мы, куда нас заводил ваш разум, - сказал Филип. -
У меня нет ни малейшего желания заработать себе вечное
проклятье.
- А что же еще вы ожидали, - сказал Дьявол, - когда обду-
мывали самоубийство?
- Не вижу в этом греха, - ответил наш герой.
- И щенок не видит греха в том, что растерзал хозяйскую
туфлю, - парировал Дьявол. - Однако его наказывают.
- Ерунда все это, - стоял на своем Филип.
- Что же, следуйте за мной, - сказал Дьявол и привел его
в «Веселый базар» неподалеку от Тоттнем-Корт-роуд. Поря-
дочное число отпетых негодяев играло там в азартные игры;
477

другие, уткнувшись в стереоскопы, разглядывали сцены па-
рижской ночной жизни. Третьи очищали чужие карманы,
налаживали определенные отношения с постоянными посе-
тительницами, бранились и сквернословили.
На все эти безобразия Дьявол взирал примерно так, как
ласкает взором свой ухоженный садик хозяин, которому по
дороге домой намозолили глаза полевые маки и васильки. Со-
всем как садовник, притронулся к фуражке швейцар; Дьявол
ответил на приветствие, достал ключ, подвел Филипа к двер-
це в стене, открыл - там был маленький персональный лифт.
Они вошли и несколько минут с невероятной скоростью
спускались.
- Дорогой Дьявол, - сказал Филип, попыхивая сигаретой,
которая таки была с наркотиком, и он несколько осмелел, -
дорогой Дьявол, если так пойдет дело, то скоро мы доберем-
ся до самого ада.
Сказано было в точку. Лифт остановился, они вышли.
Громадный зал как две капли воды напоминал фойе какого-
нибудь колоссального театра или кинотеатра. Имелись две-
три кассы, над окошками были выставлены входные цены:
в партер - за чревоугодие, в ложи - за распутство, в бельэ-
таж - за тщеславие, на балкон - за праздность и так далее.
Имелся также бар, у стойки пара врагов рода человеческого
в униформе болтала с официантками, среди которых наш
друг пораженно углядел брюнеточку с Бонд-стрит.
Дверь в зрительный зал то и дело открывалась, там, судя
по всему, шла веселая пьеса или фильм.
- Там у нас танцевальный салон, - сказал Дьявол, - куда
я особенно хотел вас сводить.
Дверь открылась и впустила их. Они оказались в довольно
большой комнате, оформленной под пещеру: папоротник,
груды камней, промозглый воздух. Оркестр играл пародий-
ную аранжировку Скарлатти. Танцевало несколько пар, при-
чем как-то вяло. Филип отметил, что многие из присутствую-
щих были безобразно толсты.
Дьявол подвел его к стройной бледной девице, что-то ей
пробормотал, а Филип, не видя для себя другого занятия,
поклонился ей, подал руку, и они включились в круг танцую-
щих.
478

Она танцевала как неживая, низко приспустив тяжелые
веки. Филип обронил пару незначащих фраз.
- Вы часто приходите сюда? - спросил он.
В ответ она только слабо улыбнулась.
Ее безжизненность будоражила его (сказывалась и выку-
ренная дьявольская сигарета).
- Какая у вас холодная рука, - сказал он, слегка ее пожи-
мая. Рука действительно была холодная. Он отбуксировал
безответную партнершу в угол и там не по-танцевальному
крепко обнял ее за талию. Сквозь рукава он почувствовал
промозглую сырость, уловил слабый, но отчетливый запах
речного ила. Он вгляделся в нее и отметил жемчужную ма-
товость ее глаз.
- Я не расслышал, как вас зовут, - сказал Филип.
Партнерша шевельнула бесцветными губами.
- Офелия, - сказала она.
- Прошу прощения, - сказал Филип. Он поскорее разы-
скал Дьявола.
- Так что же, - сказал этот достойный господин, - вы все
еще не верите, что добровольные утопленники заслужили
вечное проклятие?
Филип вынужденно согласился.
- Вы даже не представляете, как тоскует эта бедняжка, -
участливо сказал Дьявол. - А ведь она здесь всего несколько
сотен лет. Что это в сравнении с вечностью?
- Капля. Капля в море, - сказал Филип.
- Какие у нее партнеры, сами видите, - продолжал князь
тьмы. - Всякий раз, когда они танцуют, они доставляют
друг другу то маленькое неудобство, которое так обескура-
жило вас.
- А зачем им вообще танцевать? - спросил Филип.
- А почему бы и нет? - пожал плечами Дьявол. - Выкурите
еще сигарету.
Потом он предложил пройти в его кабинет для делового
разговора.
- Итак, мой дорогой Вествик, - сказал он, когда оба уютно
устроились в креслах, - какое же дельце мы с вами обстряпа-
ем? Разумеется, я могу отменить все, что произошло. В этом
случае вы опять окажетесь на парапете, готовый к прыжку, -
479

словом, каким я вас застал, когда ухватил за лодыжку. Вскоре
после этого вы объявитесь в танцевальном зале, который
только что видели, а будете вы толстый или тонкий - это уж
как распорядится водная стихия.
- Сейчас ночь, - сказал Филип. - Река течет со скоростью
четыре мили в час. Меня вряд ли обнаружат, и река унесет
меня в море. Да, скорее всего я пополню ряды толстых. Что
меня особенно поразило в них - это отсутствие либидо, или
CA1, если вы знаете эти слова.
- Приходилось слышать, - улыбнулся Дьявол. - Возьмите
сигару.
- Спасибо, не хочу, - сказал Филип. - Какую же альтерна-
тиву вы предлагаете?
- Вот наш типовой договор, - сказал Дьявол. - Возьмите,
возьмите сигару. Смотрите: баснословное богатство, еще
пятьдесят лет жизни, Елена Троянская... это, впрочем, ста-
рый пункт... Пусть будет мисс... - он назвал имя восхититель-
ной кинозвезды.
- Ну конечно, - сказал Филип, - вот и оговорочка насчет
моей души. Это существенно?
- Это обычно, - сказал Дьявол. - Не нам это менять. Вот
здесь подпишитесь.
- Не знаю, - сказал Филип, - наверное, я не буду подписы-
вать.
- Что?! - вскричал Дьявол. Наш герой поджал губы.
- Я не хочу оказывать на вас давление, мой дорогой Ве-
ствик, - сказал Дьявол. - Но точно ли вы уяснили разницу:
явиться сюда завтра добровольным утопленником или поя-
виться здесь - причем через пятьдесят упоительных лет! -
в качестве нашего служащего? Вы видели наших служащих -
это они беседовали с брюнеточкой у стойки. Прелестная
девушка!
- Все равно, - сказал Филип, - наверное, я не буду подпи-
сывать. А за хлопоты спасибо.
- Хорошо, - сказал Дьявол. - Отправляйтесь назад.
Все оборвалось в Филипе, словно он ракетой взмыл ввысь.
Но он сохранил присутствие духа, устоял на ногах, оказав-
шись на парапете, и шагнул в правильную сторону.
1 От «sex appeal» - « сексапил ьность», привлекательность (англ.).

Сид Чаплин
Битки па пасху
В то пасхальное воскресенье мать вдруг забрала себе в го-
лову, что игра на деньги прямиком доведет меня до беды
и загробных мук и что пора принимать меры. А право, было
бы лучше оставить меня в покое.
Какой был день! С утра я играл в кункен1 на голубятне
у Паффера Джонсона, и от наших криков и матерщины его
воркуны словно вымерли. В игре всегда так: вдруг пошла ве-
зуха. Я не терялся, и мы с Паффером в два счета обчистили
тех умников. Мы еле затолкали в карманы нашу добычу. Там
была медь в основном.
Потом пошли в Инглтон-Вуд играть в расшибалку. Это уже
классом выше: там за бросок ставили от половины доллара до
фунта. И опять мне фартило. Я не успел оглянуться, как стал
буквально миллионером. Самое бы время остановиться. Лю-
бой игрок знает: вдруг разливается такое сияние, а потом зво-
нит звонок, за дело берутся крепкие мужики и кончают базар.
Сияние вокруг разливалось ослепительное. Помню, в ка-
кой тишине летела бита, с каким плеском разбивалась казна,
какой вопль покрывал выкрики судьи: «Орел! Решка!» Еще
лучше помню, как божественно хрустела в руке пачка долла-
ров и фунтов. В тот день я взял пятьдесят фунтов! «Сейчас
я им покажу класс», - сказал я Пафферу. Но вышел сонный
дылда, какой-то ипподромный жучок из Ньюкасла, и в деся-
ток хороших бросков разделался со мной. Мы уползли до-
мой, вспоминая уплывшее богатство.
1 Карточная игра.
16 Зарубежные дела
481

Мать сразу все поняла.
- Продулся! Когда ты поумнеешь?
- У меня еще есть шиллинг. Продержусь.
- Это тебе на завтра. А уж сегодня обойдешься без кино...
Я удивленно уставился на нее: она терпеть не могла, что
в воскресенье я хожу в кино, и вдруг говорит такое без вся-
кой радости.
- Как-нибудь переживу, - сказал я.
- Может, пойдешь со мной в церковь?
- Чего?! - Я даже задохнулся от потрясения. - Чтобы слу-
шать гнусавый треп старого козла? Ты, мамочка, шутишь.
- У капеллы сегодня специальная программа, - улещала
она, зная, как я люблю хорошую музыку. Но я не дрогнул.
- Нет, мам, я из этого вырос.
Мне было всего шестнадцать, и другой бы рассмеялся, но
мать даже не улыбнулась. Самым обычным тоном она поин-
тересовалась:
- И уже стесняешься сесть рядом с матерью, да?
- Да нет, мам, - сказал я. - Просто я договорился немного
погулять с Паффером Джонсоном.
- Так возьми его с собой. Сядете на хоры. На пожертвова-
ние я вам дам.
Я навострил уши, но постарался не выдать своего интереса.
- Нет, мам, спасибо.
Закрывшись газетой, я приготовился продать себя подо-
роже.
И тут забрезжила настоящая цена.
- Ты ведь завтра идешь на битки?
Я застонал в ответ. Это все равно что, выбравшись на при-
зыв архангельской трубы из могилы, спросить очухавшегося
соседа, собирается ли он на Страшный суд. Мать знала, что
я и мертвый поползу на битки, потому что в нашем поселке
они - событие года для настоящего спортсмена.
Каждый год в страстной четверг хозяйки и все домочад-
цы, как известно, красят яйца - их варят вкрутую, добавив
в кипяток щепотку кофе, луковую шелуху или горсть высу-
шенных желтых цветков утесника, и они делаются темно-
красными и бурыми, и вместе с другими пасхальными уго-
482

щениями ребята берегут их до понедельника, а в понедель-
ник катают по склону холма - наверное, в память о камнях,
отваленных от гроба, - потом съедают.
В нашем языческом поселке было по-другому. Крашеные
яйца мы ценили не только за раскраску, но еще за их кре-
пость, и в понедельник чуть свет все уважающие себя пред-
ставители мужского пола подхватывали свои кошелки с яй-
цами и шли биться.
Нужно было своим яйцом разбить чужое - вот что такое
битки. Один обжимает пальцами яйцо, оставив незащищен-
ной маленькую, не больше шиллинга, лысинку, а другой хло-
пает по ней своим яйцом. И так по очереди. Узким концом
по узкому, широким по широкому, и чье яйцо разобьется
первым, тот проиграл, и яйцо достается победителю.
Но, конечно, не только возможность насшибать поболь-
ше яиц сгоняла на эти состязания девятилетних и девяносто-
летних. Мы бились партиями по шесть битчиков, и каждый
ставил на кон полпенса. Да еще делались ставки на стороне.
Подобрав яйца покрепче, можно было неплохо разжиться.
Существовало предание, что однажды какой-то малый по-
бил весь поселок и на выручку купил дом.
Поэтому, когда мать сказала про битки, у меня в голове об-
разовался вихрь и зажглась сладкая мечта - кто меня осудит?-
вот бы и мне разбить весь поселок! Мать сказала - и молчит.
Я еще подождал и спрашиваю:
- А что?
- Если пойдешь со мной в церковь, то к завтраму я сварю
тебе тройку особых яиц, я знаю способ. Против них ничье
не устоит.
- А мои полдюжины?
- Эти само собой, - успокоила она. - И мелочь на пожерт-
вования тебе и Пафферу.
Я не продешевил. На пожертвование нам каждому дали
по три пенса. Два пенса мы пустили на сигареты, по пенсу
положили в церкви на блюдо, и еще осталось два пенса на
ставки. Совсем неплохо. От службы я ничего не запомнил.
Я все время думал про тройку «особых» и какие победы меня
ожидают.
483

Когда в тот вечер я уходил к себе, мать осталась одна тер-
петь отца: он, конечно, был выпивши, потому что в трезвом
виде обычно помалкивал. Перед лестницей я помедлил, за-
смотревшись на три свежих яйца, уже выложенных на стол.
Перехватив мой взгляд, мать утвердительно кивнула голо-
вой. Наверное, я пролежал не один час, отец все бубнил,
и даже сквозь сон я различал его голос, а когда утром спу-
стился, то своей тройки не нашел. Я сунулся в кладовку - ми-
ска была пустая. Тогда еле слышно донесся материн шепот:
«Я их спрятала от греха - ты знаешь своих братьев. Задер-
жись после завтрака, мы их испытаем».
Как только братцы выкатились из дому, она выложила пе-
редо мной мою тройку. Яйца были красные как огонь, с лег-
ким мраморным отливом. Только на битках никому не будет
дела до их красоты. Мать прочла мои мысли и вытащила
полдюжины, с какими я обычно ходил на битки.
- Попробуем!- сказала она повеселевшим голосом. - Став-
лю против твоего «особого».
Она зажала в руке яйцо и подставила его широким кон-
цом. Я тюкнул, и с первого раза то раскололось. Теперь была
ее очередь; я выставил свое красное «особое» острым кон-
цом. Мать ударила, но треснуло опять ее яйцо. Все больше
распаляясь, мы продолжали испытывать те полдюжины, но
результат был тот же, и скоро все шесть были разбиты, а мой
красный биток уцелел.
- Мам, как они такие получаются?- спросил я.
- Это мой секрет, сынок, его нельзя выдавать.
Я стал рассовывать яйца по карманам.
- Дэнни, сынок, - сказала она, и ее голос насторожил
меня. - Ты хороший мальчик. Я не знала с тобой горя. Ты
не выпиваешь, не путаешься с девицами, отдаешь всю по-
лучку. Только вот - азартный ты... беспокоит меня, что ты
играешь... ведь это как болезнь. Я не прошу обещаний, это
пустое дело, но ты задумайся. Сегодня у тебя будет большой
выигрыш - я знаю, однажды я сделала такие же яйца для
одного человека, и он всех обыграл. И уехал. Про все на све-
те забыл. Про меня тоже.
- Это тот парень, который обыграл весь поселок?
484

- Не важно, - сказала мать. - Главное, что другого такого
удачного дня у тебя больше никогда не будет. Помни об этом
и еще помни, что другим не повезло. Постарайся бросить
все это.
Она плакала. Вот дела! Я злился на нее, жалел ее, мне было
стыдно за себя. Все это вперемешку. На душе было муторно
как никогда. Я схватил остальные яйца и поскорее убрался.
Ярко светило солнце, теплый ветерок продувал улицы
и проулки. Все вокруг было чистое, ясное. Осветившись
солнцем, все ответно светилось - кирпичи, черепицы и даже
булыжники, а в тени плясали мириады радужных пылинок.
Плясали в толпе и парни с девушками, все празднично оде-
тые. Всюду веселье, и если закрыть глаза, то покажется, что
ты в лесу и что вовсю стучат дятлы. Тук-тук-тук. Только эти
дятлы говорят по-человечьи.
- Подставляй широким, приятель!
- Готов!
- Готов да не совсем! Разуй глаза.
- Ладно, теперь ты.
- Узким, значит. Палец убери.
- Ишь какой прыткий! Гони яйцо.
Партия разыгрывалась дальше, на сигаретах росли стол-
бики серого пепла, вокруг вероятных победителей крутилась
ребятня в надежде поживиться битыми яйцами. Я не задер-
живаясь спешил на другой конец улицы, к мостику через зло-
вонный ручей, где собирались ребята постарше и взрослые
мужчины и где бились по-серьезному. Помню, я пристроился
к хорошей, денежной партии, и тут ко мне подбежали оба
моих брата, чтобы занять яйцо - свои они уже все просадили.
«Вы рядом стойте, - велел я. - Будете собирать, что я набью».
И под общий смех поставил на кон полпенса. Братья отош-
ли. Но они вернулись, и очень скоро. Я играл осторожно, как
учили: крепко держал яйцо между большим и указательным
пальцами, оставив крохотное окошко, - и скоро я убедился,
что бояться мне нечего. Не знаю, как два других яйца, но то
первое было рекордсменом. Успех был предрешен. К полуд-
ню я выиграл в двенадцати партиях и только одну проиграл -
точнее, она развалилась, потому что нечем было со мной
485

расплачиваться. Двадцать пять шиллингов от ставок и пять
десятков колотых яиц, грудой лежавших на земле, говорили
за себя лучше всяких слов: я таки побил поселок.
Мое возвращение домой было сплошным триумфом. Вме-
сте с приятелем я шел впереди процессии, засунув руки глу-
боко в карманы, набитые звонким серебром и медью. Мир
сиял и ликовал. Какая была пасха! Другой такой я не при-
помню! Даже кровельки над трубами сверкали, и из каждого
окна летели снопы золотых стрел. За мной скакала вся наша
уличная мелкота, теребила за хлястик, выпрашивая яйца,
а на пороге, искусно разыгрывая удивление и восторг, меня,
конечно, поджидала мать.
- Нет, ты посмотри на него, отец! Ты посмотри, что на-
творил Дэнни!
Но для нас с Паффером приключения только начинались.
Он-то и заварил кашу.
- Айда на ферму! Там парни и девки все утро вкалывали,
им сейчас знаешь как охота развлечься? Особенно девкам.
Там есть симпатичные. Вот будет номер, когда мы заявимся
и переколем им все яйца!
- Да что там есть-то? Хутор, улица да забегаловка.
- Без яиц не останешься, не бойся, - сказал Паффер и под-
мигнул. И с таинственным видом повел меня на ферму.
Я и сейчас помню цветущие живые изгороди, боярышник,
терновник, яблоневый цвет; по склонам оврага примула, на
дне желтел бальзамин. Деревня молчала, как вымершая,
только где-то в саду пел дрозд. У пивной Паффер схватил
меня за локоть. «Погоди», - сказал он.
- Ты же знаешь - я не пью.
- А на ферме пьют, - сказал Паффер и опять многозначи-
тельно подмигнул.
Мы взяли две бутылки, он сунул себе одну в карман, я за-
толкал другую, и мы пошли дальше. Дом был длинный, при-
земистый, под красной черепицей, у порожка посверкивал
ножной скребок. Паффер вошел не постучав, и за ним я.
Внутри было людно, шумно, темно - оконца были крохот-
ные. Стол был уставлен грязной посудой, за столом сидели
четыре грудастые великанши и пили пиво.
486

Паффер выставил наши бутылки.
- Принимай, Лил, - сказал он, ставя их перед самой тол-
стой великаншей. И тут я остолбенел от ужаса: она расхохо-
талась низким голосом, потянула его к себе на колени, обла-
пила и стала целовать.
- А это кто?- спросила она, оторвавшись и смерив меня
взглядом. - А-а, знаменитый битчик! Садись, паренек, устраи-
вайся как дома. Играть будем после, еще тряхнешь мошной.
И она заколыхалась от смеха. Сесть бы хорошо, только
куда? Всюду люди - на большом диване, на шатких стульях
и табуретках и просто на подушках по углам. Это еще не все:
сверху и из других комнат доносились неясное бормотание,
выкрики, визгливый смех. В упавшей на минуту тишине
я слышал голоса на лестнице: низкий и тревожный шепот
женщины, а потом резкая, жесткая и требовательная муж-
ская речь. Меня потянули за руку, я сел и оказался рядом со
смуглой и стройной девушкой, маленькой и вертлявой, а ка-
кие глаза - не разглядел, стеснялся.
- Так ты знаменитый битчик? А имя у тебя есть?
- Меня зовут Дэнни Касл1, - сказал я, мучительно стыдясь
своей фамилии, но она сказала: «Хорошее имя, и фамилия
к нему хорошая», - и я возликовал. Я заерзал на краю дивана,
и она добавила:
- Не бойся. Обними меня.
Я обнял ее за плечи и придвинулся ближе; она ткнулась го-
ловой мне под мышку, и я задрожавшими пальцами коснулся
ее голой руки. Я спросил, как ее зовут. Она сказала - Джен-
ни, она дочка здешней работницы. И прижалась ко мне со-
всем тесно.
За столом стали раздавать карты, и я впервые в жизни не
захотел играть. И ей этого не хотелось, иначе она не цепля-
лась бы за меня, когда я вставал. Я мечтал поскорее выйти
из игры.
Наша взаимная симпатия не осталась незамеченной.
- Эй, Лил, а мой кореш снюхался с твоей Дженни, - подна-
чил ее Паффер. - Куда смотришь?
1 Замок (англ.).
487

- Пусть обжимаются на здоровье, - ответила та и загадоч-
но добавила: - Раз у меня на глазах.
Тут она взялась потрошить меня. В жизни не видел такого
умного игрока. У меня же голова была занята совершенно
другим, и очень скоро я с легким сердцем спустил все, что
выиграл в битках. Дженни была никудышный помощник.
Пока у меня еще было что ставить, и я искал ее взглядом,
она в ответ сразу складывала губы в приветливую и обещаю-
щую улыбку. Потом дали подкрепиться - поставили на стол
крепко заваренный чай, два таза с яйцами, навалили хлеба
с маслом. А потом снова пошла игра. Появлялись какие-то
новые типы, кто-то уходил.
Так продолжалось, пока не опустели все бутылки, и тогда
Лил требовательно забарабанила по столу.
- Дэнни принесет парочку, - пообещал мой друг Паффер.
- И чтоб одна нога здесь, другая там!- крикнула Лил.
Тряхнув в руке остававшейся мелочью, я вопросительно
посмотрел на Паффера, но тому было не до меня - он выи-
грывал.
- Где пивная - не забыл? Выручай. Выкручивайся, то есть,
сам.
- Идем?- спросил я с забившимся сердцем. Мы взялись за
руки и вышли. Пивная была в двух шагах, и через несколько
минут мы вернулись к дому. Мы ни разу не взглянули друг на
друга, но ее рука дрожала в моей, она была рядом и подавала
волнующий и таинственный знак. Охваченный незнакомым
чувством, я позвал ее погулять. И снова в ответ она еле за-
метно кивнула и все так же чуть загадочно улыбнулась. Она
как будто онемела.
В комнате я поставил на стол четыре бутылки (на две мне
дала деньги Дженни) и почти сразу пошел. В дверях я обер-
нулся: на меня смотрела Лил. Мне стало не по себе от ее
взгляда. Она рассмеялась и отвернулась. И вот мы с Дженни
одни.
Мы были странная пара. Мы прошли полями, наверное,
больше мили, не обменявшись ни единым словом. Но между
нами шел неслышный разговор, и мы оба не разбирали тол-
ком, о чем он. Потом мы вернулись на ферму, и она увлекла
488

меня в укромный полумрак коровника, взяла в ладони мое
лицо, потянула к себе. Я нашел ее губы. Ошалев от миллиар-
да чувств, мы пятились, пока не ткнулись очень кстати в стог
соломы. Нам стало волшебно хорошо.
А потом я увидел, как ее глаза уставились на что-то за моим
плечом, тело напряглось, и она завопила душераздирающим
голосом: «Не надо! Отпусти!»- и больно заколотила по моей
груди кулаками. Я освободил ее, отступил на шаг и сразу по-
пал в чьи-то крепкие руки. Меня сграбастала Лил, я беспо-
мощно забарахтался.
- Вот в какие игры ты играешь, греховодник! Джордж,
Фред, Салли, Бет - все сюда! Сейчас ты у меня получишь.
Они окружили нас кольцом.
Дженни визжит, вытаращив глаза, лицо торчит из соло-
мы белым пятном - от нее не стали ждать оправданий, и мне
не дали рта открыть. Они стали швырять меня из рук в руки
по кругу. Не чуя живого места, я лежал, оглушенный, в со-
ломе. Издалека донесся голос: «Обошлось. Он ее не тронул.
Вышвырните вон паршивца». И я очнулся уже в канаве. По
мне сновали сотни мышей, если не крыс, и одна тварь, за-
бравшись в карман, сквозь ткань царапала мне кожу. От ужа-
са я сразу очухался, перекатился на бок, вытряхивая гостя,
и вижу: надо мной стоит мой славный друг Паффер. На дне
канавы посверкивал трехпенсовик - все, что у меня оста-
лось.
- Пришел тебя проверить, - сказал Паффер, не сводя глаз
с монеты.
- Ага, ты очень беспокоился, когда они меня отделыва-
ли, - сказал я. - Нечего меня проверять, обойдусь.
Я еще собрался с силами и добавил:
- Вали отсюда.
Он отошел и обернулся. Смертоносно пахли майские
цветы.
- Если честно, они меня обобрали. Вчистую. Ты меня про-
сти, Дэнни.
- Бог простит, - сказал я, подобрал трехпенсовик и швыр-
нул в его сторону. И пошел прочь. Я оглянулся: Бог мне сви-
детель, Паффер ползал на коленях, словно слепой, отыски-
489

вая в темноте подачку, поломавшую нашу дружбу. Не знаю,
почему я пошел к Бишоптонской дороге. Одно было ясно:
домой я не хотел.
Лавки закрылись, в кино идти поздно, рыночная площадь
была замусорена после дневного базара. Я брел, отшвыри-
вая ногами клочки оберточной бумаги, стружку, огрызки.
Какой-то парень корчился около стенки, и в свете газового
фонаря я увидел, что его белое лицо искажено болью. Я еще
раз оглянулся: он плашмя лежал на земле, неловко вывернув
руку вбок, прямо в свою блевотину. Вдруг я услышал пение.
Пели у подножия всадника, поставленного перед ратушей,
и пели от души, звонко и радостно.
Я прошел через маленькое кольцо зевак. В центре, на сту-
пеньках памятника, стояли в ряд певцы. Высокий старик
с крючковатым носом играл на аккордеоне. У него были
мертвые глаза, я понял, что он слепой, но играл он весело,
и лицо у него было живое, улыбчивое. И какой-то парень
пел и плясал перед памятником, словно царь Давид перед
Господом. Гимн кончился, и слепому аккордеонисту помогли
взойти на верхнюю ступеньку.
- Меня зовут Джон Дейвис, - объявил он и выставил впе-
ред дрожащий костлявый палец. - Может, слышал кто? Зна-
ет это имя? Я служил дьяволу. Терся на бегах, искал легких
денег. За кружку пива играл в пивных. Я по уши сидел в гре-
хе. И вот раз ночью я взошел по каким-то ступенькам и ока-
зался среди братьев. И мне было откровение, оно вошло мне
в душу. Джон Дейвис затрепетал. Поскорее скатился по тем
ступенькам вниз. Еле добежал до ближайшей пивной, чтобы
на дне кружки утопить, что он слышал. А что он слышал?
А? От чего он убегал? Что завладело его душой и переменило
жизнь беглеца? Это был Иисус Христос, за мои грехи распя-
тый на кресте. Он взял на себя все мои грехи. Его положили
в пещеру на горе. Облекли в саван. Его оплакивали как мерт-
вого. А потом? После третьего дня они прибежали, говоря:
Христос Воскрес! Господь опять с нами! Вы, насмотревшие-
ся грешных картин, вы, оторвавшиеся от карт и обмана, вы,
явившиеся из питейных домов, - все внемлите! Христос
Воскрес. Он воскрес во мраке загаженной души старика. Он
490

коснулся слепого и грешного. Он принес всем радость, кото-
рая являет нам себя на Пасху. Слава Господу! Христос воис-
тину Воскрес. Аминь.
Он дрожа спускался по ступенькам, опираясь на руку пар-
ня, что плясал перед памятником. Он проходил совсем близ-
ко от меня и, повернув лицо в мою сторону, вдруг опустил
мне на плечо свою руку - словно голубь сел.
- Храни тебя Бог, - сказал он.
Я вырвался, пробуравил толпу и понесся в самую темень.
Когда в хлеву меня мяла в своих лапах Лил - это было ужас-
но, но куда хуже прикосновение этого слепца, трепетное
и невесомое. Его пальцы прошили меня до самой души, слов-
но пятистрелая молния. Я летел, не разбирая дороги, а ве-
тер доносил их пение, ему вторили мое грохотавшее сердце
и сиплое, сбившееся дыхание, и я бежал, пока совсем не вы-
дохся, и оказалось, что прибежал я опять на ферму.
Я затаился в поле.
Забубнили голоса, кто-то заорал пьяную песню. Люди
расходились. Один за другим гасли желтые огни. Осталось
гореть одно окно. Что-то подсказало мне: это ее окно. Я про-
крался в сад. За мной, будь она проклята, заверещала старая
калитка. Опушенные цветами ветки стояли над головой, как
облака. Заорав, метнулся в сторону желтый кот. Потом что-
то шевельнулось в саду. Ко мне плыло лицо, голос шепнул:
«Дэнни», и я понял, что это Дженни.
- А-а, это ты, - сказал я и повернулся уходить. Она взяла
меня за руку и удержала.
- Дэнни, - сказала она, - не уходи. Прости, что так вышло,
но я не могла иначе. Она бы меня до смерти избила. В про-
шлый раз я ходила с синяками несколько месяцев.
- В прошлый раз!- сказал я с упреком.
- А ничего не было, - сказала она. - Мы просто разговари-
вали. С тобой было совсем другое. У меня не было выхода.
- Хорошая слава пойдет про меня, - сказал я. - Завтра весь
поселок будет знать. За всю жизнь не отмоешься.
- Бедняжка, - шепнула она. - Нашел чего бояться!
Она была слишком близко, чтобы сердиться на нее. Мы
опустились на упругую траву и сквозь цветочное кружево
491

смотрели на луну, пока ее не скрыла туча, и в этот раз нам
не помешали. После того вечера я ни разу не был на ферме
и больше не видел Дженни. Но я помню, как утром возвра-
щался домой, отгулявший свою Пасху, один-одинешенек под
надзором звезд. Я не мог понять, откуда такое сиротство
и почему на душе тоска.
Уже подойдя к нашей двери, я глянул вверх, увидел раз-
машистую россыпь Млечного Пути на небесном куполе
и в приступе ярости и отчаяния понял свою беду.
Я уже не был одно целое с миром. Что-то треснуло, раз-
валилась моя скорлупа. Все это случилось в один день, и я не
знал, кого винить. Случилось - и все. Побили битчика, и на
том с битками было покончено.

Уильям Тревор
Около колыбели
В одном отдаленном пригороде Лондона в свое время
жила немолодая дама по имени мисс Ифосс. Мисс Ифосс
была расторопная женщина и, пока хватит сил, такой на-
мерена была оставаться. Она регулярно ходила в кино и те-
атр, много читала и любила общество мужчин и женщин
моложе ее лет на сорок. Раз в год мисс Ифосс непременно
посещала Афины и всякий раз по этому случаю недоумева-
ла, отчего раньше не осталась в Греции навсегда; теперь,
думала она, менять жизнь поздновато, тем более что она
любила Лондон.
Жизнь ничем не обделила мисс Ифосс. Она любила и была
любима. Однажды она даже родила ребенка. Год-другой она
привыкала к семейной лямке, хотя официально узаконить
брак почему-то не дошли руки. Тяжело заболев воспалением
легких, ребенок мисс Ифосс умер; вскоре после этого отец
ребенка вечером собрал чемодан. Он вполне сердечно по-
прощался с мисс Ифосс, и больше она его не видела.
Оглядываясь назад, мисс Ифосс заключала, что полной
мерой вкусила от жизни радостей и печалей. Она вполне
обдуманно предпочла суматошную бестолковость будней. Ей
было вполне хорошо. И она даже не сразу осознала, что в ее
жизнь вошли Датты.
Сам мистер Датт ей и позвонил. Он сказал:
- Мисс Ифосс, я к вам за помощью. Говорят, вы иногда
сидите с малышами, а мы обыскались приходящей няни, на
которую можно положиться. Не хотите попробовать, мисс
Ифосс?
493

- Кто вы? - сказала мисс Ифосс. - Я совсем вас не знаю.
Прежде всего: как ваша фамилия?
- Датт, - сказал мистер Датт. - Мы живем в двухстах ярдах
от вас. Это не расстояние.
- Погодите...
- Зайдите к нам, мисс Ифосс. Зайдите, пропустим рюмоч-
ку. Если мы вам приглянемся, то, может, до чего-нибудь и до-
говоримся. А нет так нет, мы не обидимся.
- Вы очень любезны, мистер Датт. Продиктуйте ваш адрес
и скажите когда, и я безусловно зайду. Я с огромным удоволь-
ствием зайду к вам, правда.
- И прекрасно.
И мистер Датт продиктовал, а мисс Ифосс записала.
Супруги Датт могли быть близнецами. Оба махонькие, су-
хонькие, с песьими личиками.
- Мы намучились, разыскивая приличную няню, - сказа-
ла миссис Датт. - На нынешних девиц, мисс Ифосс, едва ли
можно надеяться.
- Мы нервная пара, мисс Ифосс, - сказал мистер Датт
и с тихим смешком передал ей бокал хереса. - Нервная пара -
в этом весь секрет.
- Этот секрет зовут Микки, - пояснила его жена. - Понят-
но, мы тревожимся, хотя стараемся не баловать его.
Мисс Ифосс кивнула:
- С единственным ребенком бывает трудно.
Датты согласились, немигающими глазами словно вгляды-
ваясь в самую глубь ее души.
- Обратите внимание: телевизор, - заметил мистер Датт. -
Вечерами вам не будет одиноко. Есть радио. Управлять ими
просто, они отлично работают.
- Микки не просыпается, - сказала миссис Датт. - Мы всег-
да оставляем телефон. Вы легко свяжетесь с нами.
- Ха-ха-ха!
Смеялся мистер Датт. Его личико странно исказилось, на
скулах до блеска натянулась кожа.
- Как ты смешно сказала, Верил! Моя жена обожает шу-
тить, мисс Ифосс.
Не понимая, в чем состояла шутка, мисс Ифосс все же
улыбнулась.
494

- Ведь было бы странно, если бы мы не оставляли дома
телефон - продолжал мистер Датт. - Мы оставляем номер
телефона, Верил, номер наших хозяев. Вообразите, мисс
Ифосс, что ваши гости приносят с собой свой телефонный
аппарат!
- Действительно, это было бы очень странно.
- «Мы взяли свой телефон, поскольку не любим говорить
по чужому». Или: «Мы взяли свой телефон на тот случай,
если кто-нибудь позвонит нам, пока мы у вас». Можно один
вопрос, мисс Ифосс?
- Если нетрудный, мистер Датт.
- Вы когда-нибудь смотрели слово «шутка» в Британской
энциклопедии?
- Скорее всего - нет.
- Вы узнали бы массу полезного. Кстати, у нас полный
комплект Британской энциклопедии. Она всегда к вашим
услугам.
- Очень любезно с вашей стороны.
- Что касается данного случая, то я не хочу подменять эн-
циклопедию. Предоставляю вам самой покорпеть над ней
минуту-другую. Мне кажется, вы не пожалеете об этом.
- Муж буквально молится на энциклопедию, - сказала мис-
сис Датт. - Не вылезает из нее.
- Я не всегда читаю ее для души, - сказал мистер Датт. -
Сбор самой разной информации - отчасти моя работа.
- Вы еще работаете, мистер Датт?
- Как многие, мисс Ифосс, муж - вечный труженик.
- У вас интересная служба, мистер Датт?
- Интересная? Хм. Полагаю, что да. Больше сказать не
могу. Подтверди, Берил.
- Муж на засекреченной работе. Ему запрещено говорить
лишнее. Он не может пооткровенничать даже с тем, кому
мы доверяем нашего ребенка. Дикость, правда?
- Отнюдь нет. Меня абсолютно не касаются дела мистера
Датта.
- Распусти я язык - и меня выставят в два счета, - сказал
мистер Датт. - Вы точно не обижаетесь?
- Конечно нет!А некоторые обижаются. Бывали досад-
ные накладки, правда, Берил?
495

- Не все понимают, каково это - быть на засекреченной
работе. Безответственные люди.
Мистер Датт потянулся к мисс Ифосс с графином хереса.
Он наполнил ее бокал, налил жене и сказал:
- Итак, мисс Ифосс, что вы о нас полагаете? Как вы отне-
сетесь к тому, чтобы время от времени смотреть в этой ком-
нате телевизор и прислушиваться к нашему ребенку?
- Разумеется, вы всегда найдете что закусить, мисс Ифосс, -
сказала миссис Датт.
- И чем запить, - добавил мистер Датт.
- Это совершенно ни к чему. Мне ничто не мешает под-
крепиться перед выходом.
- Ни-ни-ни! И речи об этом не может быть! Моя жена пре-
восходно готовит. А я гарантирую полные графины.
- Своей бесконечной добротой вы не оставили мне выбо-
ра. Если ничто не помешает, я всегда с радостью освобожу
вас на вечер.
Мисс Ифосс допила херес и поднялась. Поднялись и Дат-
ты, облучая улыбками размягченную гостью.
- Итак, - сказал в холле мистер Датт, - что, если вы уде-
лите нам вторник, мисс Ифосс? Друзья звали на ужин, это
недалеко.
- Вторник? Вторник мне подходит. Часам к семи?
Мистер Датт протянул ей руку.
- Премного обяжете. До встречи, мисс Ифосс.
Во вторник дверь открыл мистер Датт. Он провел мисс
Ифосс в гостиную. Жена, объяснил он, еще одевается. За-
нимая мисс Ифосс, он наполнил ее бокал и сказал:
- Моя жена, когда я на ней женился, готовилась уйти в мо-
настырь. Как вы это находите?
- Пока что не нахожу слов, мистер Датт, - сказала мисс
Ифосс, удобно устраиваясь перед обогревателем. - Я пора-
жена.
- Многие поражаются. Я часто задумываюсь, правильно
ли я поступил. Из Верил могла выйти прекрасная монахиня.
Вы не находите?
- Я уверена, что в то время вы оба отдавали себе отчет
в своих поступках. И наверное, миссис Датт могла стать пре-
красной монахиней.
496

- Берил выбрала чрезвычайно строгий орден. Это в ее
духе, вы не находите?
- Я почти не знаю миссис Датт. Но если в ее духе сделать
такой выбор, то я охотно этому верю.
- То есть вы видите в ней серьезную личность - да, мисс
Ифосс? Вы это хотите сказать?
- При том, что я совсем недавно ее знаю, - да, пожалуй,
серьезная личность. Хотя вы сами говорили, что она обожа-
ет шутку.
-Шутку?
- Вы сами сказали в прошлый раз. По поводу ее обмолвки.
- А! Совершенно верно. Дырявая память. Проклятая ра-
бота.
В комнату вошла очень празднично одетая миссис Датт.
- Вот, мисс Ифосс, - сказала она, вручая листок бумаги, -
здесь номер телефона, по которому мы будем доступны. Если
Микки подаст голос, звоните нам. Я сразу приеду.
- Какая же в этом необходимость? Зачем портить себе ве-
чер? Уж как-нибудь я постараюсь его успокоить.
- Лучше придерживаться нашей тактики. Микки неважно
ладит с незнакомыми. Его комната наверху, но вы к нему не
заходите. Если он спросонья увидит вас, он до смерти пере-
пугается. Он очень нервный ребенок. Как только услышите
что-нибудь, немедля звоните.
- Как вам угодно, миссис Датт. Я хотела как лучше...
-У меня есть опыт, мисс Ифосс, я знаю, как лучше. На
кухне я кое-что приготовила для вас. Все холодное, но, по-
моему, вкусно.
- Спасибо.
- Ну все, мы уходим. Вернемся к четверти двенадцатого.
- Желаю вам хорошо провести вечер.
Датты сказали, что постараются исполнить ее пожелание,
немного пошептались в холле и наконец ушли. Мисс Ифосс
внимательно огляделась.
Комната как комната. Репродукции Утрилло1 на однотон-
ных серых стенах. Желтоватые гардины, желтоватые чехлы
1 Ут р и л л о Морис (1883-1955) - французский живописец, мастер
лирического горного пейзажа.
497

на креслах, немного простой мебели на мягком сером ковре.
Тепло, хороший херес, покой. Приятно, думала мисс Ифосс,
приятно сменить обстановку, не получив в придачу собесед-
ников. Скоро она забрала с кухни свой ужин и опять села
к теплу. Верный обещанию, мистер Датт не забыл оставить
бренди. Мисс Ифосс стала склоняться к мысли, что с Датта-
ми ей положительно повезло.
Она спала, когда они вернулись. К счастью, она услышала
их в холле и успела оправиться от испуга.
- Все благополучно? - спросила миссис Датт.
- Даже не пикнул.
- Тогда я его сразу переодену. Огромное спасибо, мисс
Ифосс.
- Вам спасибо. У меня был очень приятный вечер.
- Я вас подвезу, - предложил мистер Датт. - Машина еще
не остыла.
В машине мистер Датт сказал:
- Ребенок - это огромное утешение. Сколько радости до-
ставляет нам Микки. Как он поддерживает Верил. Время еле
тянется, когда днями сидишь одна в четырех стенах.
- Да, дети - это утешение.
- Вы, наверное, думаете, что мы слишком носимся с Микки?
- Что вы! Это лучше, чем другая крайность.
- Понимаете, мы просто благодарные люди.
- Понимаю.
- Нам есть за что благодарить судьбу.
- Себя благодарите.
Пока ехали к дому мисс Ифосс, мистер Датт совершенно
расчувствовался. Мисс Ифосс заподозрила, что он сильно
выпивши. Он тепло пожал ей руку и объявил, что с нетерпе-
нием ждет следующей встречи.
- В любое время, - сказала мисс Ифосс, выходя из маши-
ны. - Звоните. Я часто свободна.
С того раза мисс Ифосс отсидела у Даттов много вечеров.
К ней относились все лучше и лучше. Ей оставляли плитки
шоколада и рекомендовали интересные статьи в журналах.
Мистер Датт подсказал еще несколько слов, о которых лю-
бопытно справиться в энциклопедии, миссис Датт подели-
лась некоторыми кулинарными секретами.
498

Однажды вечером, перед самым уходом, мисс Ифосс ска-
зала:
- Знаете, по-моему, будет правильно, если я познакомлюсь
с Микки. Что, если я разок зайду днем? Он будет меня знать,
и я смогу его успокоить, если он проснется.
- Но ведь он не просыпается, мисс Ифосс. Хоть раз он про-
снулся? Вам ни разу не пришлось звонить нам.
- Это верно. Но мы так хорошо сошлись, что мне и к нему
хочется найти подход.
Польщенные Датты обменялись улыбками и улыбнулись
мисс Ифосс. Мистер Датт сказал:
- Спасибо за добрые слова, мисс Ифосс. Но Микки еще
побаивается посторонних. Немного погодим, если не воз-
ражаете.
- Конечно, конечно, мистер Датт.
- Я беспокоюсь, что он нервный ребенок, - сказала мис-
сис Датт. - Мы до мелочей продумали нашу тактику.
- Мне так неловко, - сказала мисс Ифосс.
- Ничего, ничего! Давайте выпьем по последней, - бодро
предложил мистер Датт.
Но мисс Ифосс не могла отделаться от чувства неловко-
сти: похоже, она сказала бестактность. И всю следующую
неделю она с тревогой думала о Даттах. Ясно, что они не-
правильно ведут себя с ребенком, и ясно, что давать им ре-
комендации она просто не может. Не такое у нее положе-
ние, чтобы снова поднимать этот вопрос, но одно она зна-
ла твердо: не нормально изолировать ребенка от людей на
том основании, что он их боится. Всему этому должны быть
причины, но Датты, похоже, даже не пытались их выявить.
Примерно раз в десять дней она проводила вечер у Даттов
и про свое помалкивала. И тут, как гром среди ясного неба,
произошло такое, от чего у мисс Ифосс все перемешалось
в голове.
Она была в гостях у друзей и вела необязательный разго-
вор с пожилым мужчиной по имени Саммерфилд. Она знала
его несколько лет, но всякий раз - и в этот раз тоже - после
взаимных приветствий разговор у них не клеился. А тут мисс
Ифосс решила попытать удачи и после обычной продолжи-
тельной паузы без обиняков спросила:
499

- Как вы переносите свой возраст, мистер Саммерфилд?
Я потому спрашиваю, что сама встала перед этой пробле-
мой.
- Как переношу? Да вроде бы ничего. После смерти жены
живу тихо, но особо не жалуюсь.
- Что нас одолевает - так это одиночество. Я убеждаюсь,
что к нему надо относиться, как к зубной боли или вроде
того, и искать лекарство.
- Это верно. Мне частенько бывает одиноко.
- Так вот: я сижу с малышами. Не думали о таком средстве?
Вы не отмахивайтесь, что это не мужское занятие. Тут глав-
ное, чтобы человек был ответственный.
- Я никогда не задумывался об этом - ни вообще, ни кон-
кретно. Хотя детей я люблю и всегда любил.
- Я стала заправской няней. Сейчас у меня только Датты,
но хожу я к ним очень часто. И вечер пролетает незаметно.
Полюбила телевизор...
- Я знаю Даттов, - сказал мистер Саммерфилд. - Они с Рей-
берн-роуд? Такие крохотные поганки?
- Они действительно живут на Рейберн-роуд, и действи-
тельно они оба крохотные, только зря вы обзываете их по-
ганками.
- Да я ничего плохого не имел в виду. Я давно знаю Датта.
Ради красного словца, бывает, скажешь не подумав.
- Мистер Датт интересный человек. Он занят на ответ-
ственной и страшно секретной работе.
- Датт? Рейберн-роуд, дом двадцать пять? Он бухгалтер-
ревизор.
- Вы наверняка заблуждаетесь...
- Я не могу заблуждаться. Мы вместе работали. Он был
у нас на побегушках.
- Тогда... выходит, я заблуждаюсь.
- Меня другое удивляет: вы говорите, что ходите присма-
тривать за их малышом. По-моему, тут вы тоже заблуждае-
тесь.
- Ну, в этом-то я абсолютно уверена. Только по этой при-
чине я и узнала их.
- Тем не менее я удивлен, поскольку у Даттов, мисс Ифосс -
и в этом я абсолютно уверен, - детей нет.
500

Мисс Ифосс приходилось слышать, что со старостью люди
начинают жить в воображаемом мире. Но не выдумала же
она, в самом деле, этих Даттов - ведь и мистер Саммерфилд
подтвердил их существование. Так, может, она ходила к ним
по какому-нибудь другому делу? Может, переступив порог их
дома, она тронулась рассудком и напрочь забыла, ради чего
она сюда ходит? Может, ее использовали совсем в другом ка-
честве? В таком качестве, которого она стыдилась, и потому
придумала, убедив в этом даже самое себя, благовидный при-
смотр за малышом? Не стала ли она чем-то вроде прислуги
у этих людей, терялась она в догадках, и теплая уютная ком-
ната, херес, шоколад, бренди - только игра ее воображения?
- К одиннадцати мы вернемся, мисс Ифосс. Вот номер
телефона. - Миссис Датт улыбнулась, и через минуту за ней
мягко захлопнулась дверь.
Здесь все настоящее, думала мисс Ифосс. Вот херес. Вот
телевизор. На кухне поднос с моим ужином. Все это насто-
ящее, мистер Саммерфилд просто выжил из ума. И только
после ужина ее надоумило раз и навсегда убедиться в том,
какое у нее положение в доме. Нужно подняться наверх
и взглянуть на дитя. Тихо ходить она умеет, разбудить ребен-
ка не должна.
Первая комната была захламлена чемоданами и картонны-
ми коробками. Из второй доносилось дыхание: она правиль-
но шла. Щелкнув выключателем, она огляделась. Комнатка
была веселая, с карликами на обоях. Стояла лошадь-качалка,
лежала груда разноцветных кубиков. Дальний угол занимала
большая колыбель, очень большая и очень высокая, а в ко-
лыбели спал очень старый человек.
Когда Датты вернулись, мисс Ифосс ничего им не сказа-
ла. Ей было жутко, а почему жутко, она и сама не понимала.
Она не чаяла добраться домой. На следующий день она по-
звонила племяннице в Девоншир и договорилась немного
погостить у нее.
О Даттах мисс Ифосс никому ничего не сказала. На све-
жем воздухе она набралась сил и через пару недель вернулась
в Лондон окрепшей физически и духовно. Она открыткой
известила Даттов, что решила не оставаться больше с малы-
шом. Она не стала объяснять почему, только написала, что,
501

надеется, они ее поймут. После этого она, как могла, поста-
ралась начисто выбросить Даттов из головы.
Прошел год или около того, и в серое холодное воскресе-
нье на бульварчике неподалеку от ее дома мисс Ифосс увиде-
ла Даттов. Они сидели на скамейке, тесно, по-сиротски при-
жавшись друг к другу. И что-то, а что - она никогда не сможет
объяснить, толкнуло мисс Ифосс подойти к ним.
- Добрый день.
Датты обратили к ней свои строгие, несчастные личики.
- Доброго здоровья, мисс Ифосс, - сказал мистер Датт. -
Давно вас не видно, давно. Как чувствуете себя в такую сля-
коть?
- Спасибо, хорошо. А вы? Как вы живете-можете, миссис
Датт?
Мистер Датт поднялся и отвел мисс Ифосс в сторону.
- Берил совсем раскисла, - сказал он. - Микки умер. С тех
пор Берил сама не своя. Понимаете наше состояние?
- Мне так неловко.
- Я стараюсь развлечь ее, но боюсь, мои старания напрас-
ны. Меня это тоже сломило. Плохой из меня утешитель.
- Не знаю, что и сказать, мистер Датт. Какое горе.
Мистер Датт взял мисс Ифосс под локоть и вернулся с ней
к скамейке.
- Я сказал мисс Ифосс, - сказал он жене. Миссис Датт кив-
нула.
- Мне так неловко, - повторила мисс Ифосс.
Датты не мигая смотрели на нее печальными молящими
глазами. В них было что-то гипнотическое.
- Мне надо идти, - сказала мисс Ифосс. - До свидания.
- Все переумирали, мисс Ифосс, - сказал мистер Датт. -
Один за другим.
Мисс Ифосс мешкала уходить. И сказать ей было нечего,
разве что снова просить прощения.
- Опять мы осиротели, - продолжал мистер Датт. - Опять
маемся. Мы так их любим - и вот: не знаем, куда себя деть
в воскресенье. Одинокая пара. Не в человеческих это силах,
мисс Ифосс, переносить такие удары.
- Я скажу не к месту, мистер Датт, но человеческих сил
хватает на очень многое. Этого не осознаёшь, когда случи-
лась беда, но пройдет время - и вы сами убедитесь.
502

- Вы умница, мисс Ифосс, и вы правильно заметили, что
в нашем положении трудно учиться благоразумию. Сколь-
ких мы уже потеряли за свою жизнь! Дать - и потом отнять!
Непостижимо Господне жестокосердие.
- До свидания, мистер Датт. До свидания, миссис Датт.
Те не ответили, и мисс Ифосс быстро удалилась.
Мисс Ифосс стала чувствовать, что стареет. Она обзаве-
лась палочкой; в кино у нее уставали глаза; она сократила
чтение, ей стало утомительно поддерживать долгий разго-
вор. Она вполне философски отнеслась к перестройке, ра-
довалась, что способна на такое отношение. К тому же обна-
ружились положительные стороны: все больше приятности
доставляло обращение к прошлому. Она со свежим чувством
заново переживала любимые периоды. Жизнь капризна,
и тут отыгрывался свой каприз.
Случай опять свел ее с мистером Даттом. Она полднича-
ла в тихом старомодном кафе, которое даже в мыслях не
стала бы связывать с мистером Даттом. А он вошел и встал
перед ней.
- Доброго здоровья, мисс Ифосс, - сказал он.
- Ба, мистер Датт! Как вы поживаете? Как ваша жена? Мы
порядком не виделись.
Мистер Датт сел. Он заказал себе чай и чуть подался
вперед, вглядываясь в нее. О чем он думает? - гадала мисс
Ифосс, у него вид человека, который из вежливости поддер-
живает компанию, хотя мысли его далеко. Наглядевшись,
мистер Датт просветлел лицом. Он улыбнулся и заговорил
как человек, собравшийся с мыслями:
- У меня огромная новость, мисс Ифосс. Мы не помним
себя от счастья. Берил ждет ребенка.
Мисс Ифосс поморгала глазами. Намазав гренок джемом,
она сказала:
- Какая радость. Какие вы молодцы. Как миссис Датт бу-
дет довольна. А когда... это ожидается?
- Очень скоро. Очень скоро. - Мистер Датт сиял. - Есте-
ственно, Берил потеряла голову от радости. Целыми днями
готовится.
- Перед таким событием масса забот.
- Масса! Берил помешалась на вязании. Такое впечатле-
ние, что она не может остановиться.
503

-Для женщины, мистер Датт, это самое важное событие
жизни.
- Часто и для мужчины, мисс Ифосс.
- Да, конечно.
- Мы опять воспряли духом.
- Я рада за вас. В прошлую встречу вы были такие убитые.
- Вы тогда сказали мудрые слова. Вы не представляете,
как вы нас поддержали.
- Что вы, я совсем не умею утешать.
- Умеете. И Берил это потом признала. Это счастье, что
мы вас тогда встретили.
- Спасибо, мистер Датт.
- В тяжелых обстоятельствах легко растеряться. Вы под-
сказали нам выход. Мы всегда будем благодарны вам.
- Вы меня переоцениваете.
- В тяге к ребенку есть особая сила. Заботиться о нем, да-
рить ему любовь и ласку - это, я полагаю, умеют все. А то,
что в каждом из нас есть еще росток великодушия, - это по-
нимают немногие.
- Чем старше я становлюсь, мистер Датт, тем больше убеж-
даюсь, что человеку очень мало дано понять. Я ду.маю, что
ему вообще ничего не дано понять. Все прекрасное сложно
и таинственно. Пусть оно таким и остается.
- Вы совершенно правы! Я то же самое говорю Берил.
С удовольствием доведу до ее сведения, что вы разделяете
мою мысль.
- У меня это не мысль, скорее - чувство.
- А кто нас убедит, что это разные вещи?
- Пожалуй.
- Мисс Ифосс, окажите мне услугу.
-Какую?
- Сущая безделица, но мне будет приятно. Можно я запла-
чу за ваш чай? И Берил будет приятно.
Мисс Ифосс рассмеялась:
- Конечно, можно, мистер Датт.
И, выговорив эти простые слова, мисс Ифосс вдруг совер-
шенно отчетливо поняла, что ей надлежит сделать.
Мисс Ифосс стала распродавать вещи. Она продавала их
в разные руки, оставляя себе кое-что на подарки. Это заняло
504

много времени, за всем надо было проследить. Она состав-
ляла длинные подробные списки, без которых голова ее уже
не справлялась. Было грустно, когда сроднившаяся вещь ухо-
дила из дома, но умом она понимала: абсурдно чувствовать
привязанность к вещам. Пусть к ним теперь привязываются
другие; в конечном счете, и эти новые привязанности ока-
жутся такими же ненадежными, как у нее.
Пусто и безрадостно стало в квартире. Остались только
вещи, принадлежавшие домовладельцу. Она написала ему,
что расторгает аренду.
Датты смотрели телевизор, когда прибыла мисс Ифосс.
Мистер Датт убрал звук и пошел открыть дверь. Он улыбнул-
ся и молча провел ее в гостиную.
- Добро пожаловать, мисс Ифосс, - сказала миссис Датт. -
Мы вас ждем.
В руках у мисс Ифосс был маленький чемодан.
- Когда вы ожидаете ребенка, миссис Датт? - сказала
она. - Надеюсь, я пришла вовремя?
- Точнее не бывает, мисс Ифосс, - сказал мистер Датт. -
Берил ждет сегодня ночью.
На экране беззвучно и тревожно мелькало изображение.
Одетый пиратом человек поглаживал головку попугая.
Мисс Ифосс не стала садиться.
- Я немного устала, - сказала она. - Что, если я сразу под-
нимусь наверх?
- Конечно, мисс Ифосс, - улыбнулась ей миссис Датт. -
Конечно, дорогая. Дорогу вы знаете, правда?
- Да, - сказала мисс Ифосс, - дорогу я знаю.

Драгоценные нити
Владимир ХАРИТОНОВ (1940-2010) - переводчик от Бога,
чудо-редактор, въедливый комментатор классики. Эпизодиче-
ски - эссеист, да такой, что Алексей Зверев, работавший тогда
в «Вопросах литературы», на моих глазах отчитывал за порыв
неофитского ригоризма юную практикантку, посягнувшую на
Володины архаические красоты: «Что вы, что вы, голубушка,
Харитонова нельзя трогать - у него стиль! » Переполошившись
так, будто правили текст не его одногруппника по филфаку
МГУ, а по меньшей мере какого-нибудь академика Дживелего-
ва.
Но вот случай, когда к профессиональным заслугам досто-
инство человека не сводится. Когда жизнь словно берет ре
ванш у отражений жизни. И человек не вмещается ни в какие
определения человека. Глупо ведь сказать о нашем ровеснике
Приёмыхове, что он «актер», хотя актер-то он лучший в своем
поколении. И еще один «наш человек» Шемякин - не просто
и не только художник.
Пока не требует поэта к священной жертве Аполлон... Мой
любимый тезис. Харитонов вторгся в мой мир как самое весо-
мое, самое убедительное его опровержение. Он был гений -
всегда уместного слова и жеста, проникнутого взрывным юмо-
ром, властного обаяния. Умевший одним словом или подняти-
ем брови извлечь анекдотический корень из любой ситуации.
Могший и без каких-либо хохм незаметным претворением
обыденности в новеллу зажечь любую компанию. Да так, что
мы посреди пира устремлялись вдруг на Ваганьково чокаться
с памятником Высоцкому, или неслись в Питер любоваться бе-
лыми ночами, или торили по карте дорогу в Ферапонтово.
Шестидесятниками у нас считаются воспеватели Лонжюмо
и Казанского университета, да еще псевдофилософы, метав-
шиеся от зияющих высот к катастройке, а то и вовсе сводив-
шие счеты с жизнью, потому что, сверившись с любимой марк-
совой догмой, разуверялись в советской власти.
А реальными-то шестидесятниками были мы, поступившие
в шестидесятом во студенты, только-только проводив Пастер-
нака до гроба. То бишь распрощавшись с иллюзиями, которы-
ми не успели обзавестись. Дети «оттепели», измлада равно-
душные к любой власти, и кнуту ее, и прянику. Искавшие роста
506

сил в любви, дружбе, жадном поглощении шедевров, нами же
назначаемых в таковые в итоге запойного чтения. Изрядно
притомившись в предшествующие десятилетия, власть тогда
ослабила свои щупальца - потом хватилась, да было поздно. Чу-
десные, дивные ниши были уже найдены нами и даже обстав-
лены - с виду не ахти как, но не без комфорта душевного. Да
и материально интеллигентам жилось в те годы не в пример
теперешнему жалкому бытию. И на богемный коньячок, и на
сбор икон по северным деревням, и на горные лыжи в Цахкад-
зоре, и на букинистов хватало.
По внутреннему лиризму и защищенности юмором от внеш-
них, «объективных» напастей Харитонов был «типичным ге-
роем нашего времени» - как в недавние тогда еще школьные
годы мы писали о «лишних людях». Близкие среде персонажи
культовых фильмов того времени («Полеты во сне и наяву»,
«Осенний марафон») казались списанными с Володи, только
какими-то слишком невнятными, бледноватыми по сравнению
с нашим балагуром и баламутом с повадками Хамфри Богарта
или хичкокова Стюарта. А ведь простой был парень - из самой
обыкновенной советской семьи. «Не в болоний», как пел Вы-
соцкий, но лорд лордом во всем.
Кому-то, младым, но сметливо злым карьеристам, мы все
и тогда казались людьми ненужными, лишними. Но вот мино-
вало полвека, и от них, нелишних, ничего не осталось: иных
уж нет, а те далече. А на вечер памяти Харитонова в Овальный
зал Библиотеки иностранной литературы собралось в год его
смерти более ста человек из числа былых лишних: один заслу-
жённее, именитее другого. И каждый говорил о нем как о сво-
ем лучшем друге. Герой потому и герой, что в каждом оставляет
частицу себя. На всю жизнь врезываясь в самые заветные вос-
поминания.
Мы познакомились с ним при поступлении в аспирантуру.
Взглянули друг на друга набычившись: претендовали на одно
место. До петушиных боев, однако, не дошло; профессор Са-
марин вовремя добыл дополнительный «целевик». Обеспечив
нам мгновенное сближение и дружбу на сорок четыре года.
Очевидное «избирательное сродство» - при всей разнице
темпераментов. Всегда особо сближающее совпадение вкусов,
уютное обследование забегаловок, нескончаемые разговоры
русских мальчиков, взгретые не только сходными взглядами
507

и общей приязнью. Помнится, я сказал тогда одному из «на-
ших», увлеченному своей диссертацией о Прусте: «Да ладно
тебе - Пруст, Пруст... Записать бы наши разговоры с Володей
Харитоновым и Наташей Старостиной, то куда бы он, твой
Пруст, подевался!»
Как-то заглянул ко мне на огонек один известный пиит-
переводчик - «посражаться в шахматы»: видимо, наш общий
приятель Юра Кублановский, напев про меня что-то компли-
ментарное, забыл сообщить, что я всетаки кандидат в мастера
по этому делу, и сражаться с выгодой для себя в системе Союза
писателей мог со мной только Женя Храмов. Но уходил он не
шахматной побитостыо удрученный. А тем, что уж очень все во
мне невпопад для него оказалось: и на немецкий-то я перевожу
не кого-нибудь, а Константина Леонтьева, и статей о Личутине
написал больше, чем о Битове с Ахмадулиной. «А как же вы тог-
да дружите с Володей Харитоновым?» - спросил он у вешалки
с превеликим недоумением. Бацилла партийной организации
и партийной литературы, казалось, понапрасну во время оное
прививаемая, дождалась своего часа, вспыхнув ныне с остерве-
нелою силой.
А мы дружили и дружим со своими вполне беспартийно.
Воздавая литераторам по таланту, не конвоируя их по лагерям.
Вспоминается в связи с этим один выпуклый эпизод.
В начале семидесятых было. Вышли мы из «Энциклопедии»,
где Володя служил после аспирантуры редактором, и двину-
лись по бульвару к метро. Отыскав по пути, разумеется, за-
ветный подвальчик в глубине дворов, где за небольшую кучку
смятых рублей и трешек можно было добыть по бокалу настоя-
щего армянского коньяка. Благословенные бывали в истории
Отечества времена - сказал бы, верно, Веничка Ерофеев, дву-
мя или тремя курсами наш старший товарищ. И так повеселев
и взбодрившись, мы купили в начале бульвара свежий номер
«Нового мира» и устроились на лавочке близ Чистого пруда.
Володя наугад раскрыл бледно-голубую тетрадь, и взгляд его
упал на текст, от которого расположенные к чуду глаза его за-
горелись. То были «Вологодские бухтины» Василия Белова,
прочитанные мне им тут же вслух с необыкновенным арти-
стизмом. Впрочем, слово «артистизм» тут нелепое, глупое: кто
из артистов способен на адекватное чтение художественно-
го произведения? Волшебство тут достигалось тем, что было
508

удвоено или утроено мастерством словесника: Харитонов чи-
тал так, будто он, как Гоголь, сам сочинял на ходу историю про
бедолагу-колхозника и шатуна-медведя, про их внезапную, по-
сле распри, дружбу, скрепленную, спасибо сельпо, старинным
русским обычаем. Текст по мифологической своей насыщен-
ности, может быть, из ключевых во всей русской литературе.
И как был вовремя спущен с небес двум юным якобы западни-
кам, чтобы не теряли связи с тем, без чего пусто жить, - со сво-
им, близким, родным.
Далекие, милые были... Словно драгоценные нити, прони-
зывающие жизнь, чтобы оборваться так внезапно и горько.
Дай Бог, чтобы не навсегда.
Юрий Архипов

Содержание
Екатерина Гениева
«Он был тесно связан с Иностранкой... » 5
Виктор Голышев
Благородство, музыкальность, артистизм 6
ИЗ АМЕРИКАНСКОЙ прозы
Томас Вулф
Портрет Баскома Хока *. 11
Фрэнсис Скотт Фицджеральд
Ледяной дворец 72
Ван Вике Брукс
Готорн в Сейлеме 98
Юджин О'Нил
Косматая обезьяна 117
Комедия из древней и современной жизни
в одном действии
Уильям Сароян
Вот пригиел, вот угиел сам знаешь кто 164
Автобиографическая проза
Владимир Набоков
Условные знаки 236
510

ИЗ АНГЛИЙСКОЙ И ИРЛАНДСКОЙ ПРОЗЫ
Ивлин Во
Испытание Гилберта Пинфолда 245
Мюриэл Спарк
Птичка«уходи» 370
Шон О'Фаолейн
Зарубежные дела 420
Виктор Соден Притчетт
Фантазеры 453
Уильям Уаймарк Джейкобе
Обезьянья лапка 476
Джон Кольер
Правильный шаг 481
Сид Чаплин
Битки на пасху 490
Уильям Тревор
Около колыбели 493
Юрий Архипов
Драгоценные нити 506

Литературно-художественное издание
Зарубежные дела
Антология англоязычной прозы
в переводах Владимира Харитонова
Ответственный редактор
А. Г. Николаевская
Выпускающий редактор
Г. С. Чередов
Художественный редактор
Т.Н. Костерипа
Технолог
С. С. Басипова
Оператор компьютерной верстки
A.B. Кузьмин
Оператор компьютерной верстки
переплета
Е.В. Мелентьева
Корректор
Т.К. Сыпкова
Всероссийская государственная библиотека
иностранной литературы имени М.И. Рудомино
109189, Москва, ул. Николоямская, д. 1
Отдел реализации издательства: (495) 915-35-18
e-mail: synkova@libfl.ru
Подписано в печать 30.06.2011
Формат 84x108/32. Тираж 3000 экз.
Заказ № 5452
Отпечатано с готовых файлов заказчика
в «УЛЬЯНОВСКОМ ДОМЕ ПЕЧАТИ»,
филиале ОАО «Первая Образцовая типография»
432980, г. Ульяновск, ул. Гончарова, 14

J /Мастера
//Художественного
^(Jt Ревода
«Какой бы работой человек
ни занимался — плотник ли он, учитель
или переводчик — черты его личности
неизбежно проступают в том, что он создал.
В том, что сделал В.А.Харитонов,
мы видим благородство, обаяние,
воспитанность и музыкальность...
А еще большое чувство ответственности.
И любовь. Художник в нем прекрасно
уживается с ученым филологом.
Когда о переводчике хотят сказать хорошо,
говорят "мастер". Сказать так о Харитонове
мало. Он был артистом...»
ISBN 978-5-7380-0381-
Виктор Голышев