Александр ЛУТЧЕНКО

УХОЖУ
ОТ МРАКА НОЧИ

РостовнаДону
2015
1

ББК 84(2Рос=Рус)64
		 Л86

Л86

Лутченко А.
Ухожу от мрака ночи. — РостовнаДону: Издво «Булат», «Дониздат», 2015. — 208 с.

ISBN 978-586216Эта книга – о духовном становлении человека с трудной судьбой, прошедшего через суровые жизненные испытания и получившего в итоге божественное откровение.

ББК 84(2Рос=Рус)64

© Лутченко А., 2015
© Оформление: Изд-во «Булат», 2015

2

Сыну Александру
Лишь я оставлю тело и усталость
И попрощаюсь с бытием земным,
Я всё равно в реальности останусь
Бессмертным, вездесущим и родным.
Я связан музой с каждою душою,
В любви сквозь сердце космос пропустив.
Нас никогда не разлучит с тобою
Пространственный и временной разрыв.

3

ГЛАВА 1
Ухожу от мрака ночи
Я в Святилище ночное.
Открывает Мудрость Тайны
В долгожданный час Уроков.
Слышу, чувствую и вижу
То, что ведомо влюбленным.
В Храме дня любуюсь Жизнью,
Светом льющейся из окон.

Природа, ничего не знает о непонятном человеческом мире
границ, а значит, и о его тюремных заключениях. А то, что
человек сам создаёт свои радости и несчастья, об этом, наверное, знает каждый. В старославянском языке буквы походили
на символы, имели глубинное духовное объяснение и потому
точнее могли указывать путь к познанию. Этим я хочу уточнить,
что любая утончённая рукопись, в том числе и духовные писания в виде Библии, Корана, Вед, является лишь указателем к
пониманию, за которым находится истинное знание. Истину,
тем более Вечность, невозможно почерпнуть из книг, ибо,
как говорит та же Библия: «Слово изреченное мертво». Поскольку Истина — это Вечность и Бессмертие, её в смертном
мире невозможно передать словами. Но Писания, если они
облечены в форму мифов, притч с привлечением метафор,
символов, поэтических образов, могут вдохновить человека на
поиск и приближение к Истине. Фритьоф Капра в своей книге
«Дао Физики» пишет: «Мистики интересуются восприятием
реальности, а не его описанием». Этим он подтверждает изречения православных старцев, что «все словесные описания
действительности неточны и неполны. Непосредственное вос4

приятие реальности лежит за пределами мышления и языка,
а поскольку именно на таком восприятии всегда основывается
духовная практика, любое её описание может лишь частично
быть правдивым». На с. 16 он продолжает: «Логика и здравый
смысл не накладывают столь значительных ограничений на
язык мифологии. В мифологическом повествовании много
возможных в обычной жизни эпизодов, образы предполагают
богатые возможности интерпретации и не могут восприниматься буквально. Поэтому поэтический язык мифологии лучше
подходит для описания мистического, «духовного» мировоззрения, чем наш повседневный язык. Не для занимательности
были введены мистические герои, но для того, чтобы хоть в
таком малом виде донести до людей философские истины,
открывающиеся духовным учителям».
Блажен тот, кто понимает символический и мифический
язык окружающей нас природы.
Трудного и легкого друг без друга нет.
Коль не будет сумерек — не придет рассвет.
Нет без грусти радости, худа без добра.
Оттого бездумно я греюсь у костра.
Будущее веянье дремлет позади.
Шевеленье хаоса у меня в груди.
Как века, под пятками движется песок.
Перед зорькой ясною меркнет светлячок.
Перед жизнью новою старое — к чему?
Смертью просветленною озаряю тьму.

Естественно, что приходили и уходили времена, в которых
народ был более и менее духовным. В наши годы во многих людях, к сожалению, остаётся атеистическое видение окружающего мира. Их физическое внимание, материальное мышление, их
бездуховный взгляд смотрит на бытие, как на цветной калейдоскоп, дивясь изменяющимся красочным образам окружающей
среды. Для них дух, душа, сознание — всего лишь призрак или
сказочный герой в виде джина, посаженного в глиняный кув5

шин. Но любая сказка — это намёк на действительность. Сказки
отражают быт человека. Русские сказки раскрывают русскую
душу. Нашему мужику бы — чтоб всё делалось по его хотению
да по щучьему велению, лёжа на печи. С ленцой русский мужик.
Оттого жёны у мужиков — премудрые, чтоб постоянно вдохновлять их на подвиги великие или же на то, чтобы муж пошёл
и хоть что-то заработал на пропитание. Оттого русский народ
в большинстве случаев к глубине своей — к Духу — приходит
лишь после великих потрясений и страданий. Старославянский
символико-мифический язык точнее выражал потусторонность
и надличностные способности человека, направлял людей на
духовные поступки и тем самым — на познание Правды и Вечности. Я часто объясняюсь в стихотворной форме, тем самым
пытаюсь проникнуть в людское подсознание, чтоб показать
то, что таится между строк. Просветлённый человек, встречая
другого просветлённого человека, не нуждается в словах. Они
понимают друг друга без слов, по взглядам, по поступкам, по
любви, исходящей из их сердец. Любовь — это наилучший
фактор понимания. Кто познаёт любовь, тот понимает, что никакой смерти нет. Обычного человека любви учит поэзия, при
том что поэзии учит природа. Одиночество и лесная жизнь со
старцем Аввакумом помогли мне взглянуть на мир мифически,
благодаря моему врождённому поэтическому взгляду на вещи.
Альпийские луга с прозрачными, отражающими небо озёрами,
высокогорные дремучие леса, бурные реки — всё это обратило
меня в свою глубину, к языку иносказаний. Я подметил, что,
изменив что-то в себе, ты меняешь и свою реальность. Меняя
и утончая своё мышление, меняешься сам и попадаешь в более
утончённые и тонкие миры.
В тёплых ладонях любимой несу
Мокрую капельку света — росу.
С тайной небесной дарю тебе я
Этот бесценный брильянт бытия.
Новое виденье жизни иной
С капелькой света принёс я с собой.
6

Настал тот час, когда лесной мифический сюжет был ветром оживлён, когда язык картин и красочных эмоций явил
органический образ бессознательного, когда тусклый свет
мерцающей лампадки озарил образ иконной Истины, которая
направила меня к самому себе. Стала оживать моя глубина. Она
ощущалась в виде внутреннего сияния и трепета, да и весь я
словно одевался в одежду созвездий. Эти переживания хотелось
закрепить, хотелось пребывать в них ежеминутно.
К подошвам ног прилипший хруст ветвей
Шуршит под вечер в хижине моей.
Мне шепчет сказки дрема над постелью.
И… тишина… и край земли за дверью.
И блики лунные, как листопад,
Рассеявшись, по комнате кружат.
Уснуть на занавеске ветер мыслит –
То в складках ляжет, то на ней повиснет.
Закрыв глаза, я вижу над собой
Взгляд Вечности небесно-голубой.
И, засыпая под ее крылами,
В объятьях солнечных парю над облаками.

Выходя ночью из отшельничьей кельи, мною было подмечено, как недостатком рассвета не выражен день. Туманная недосказанность узоров природы, недопроявленность
её картин и красочных эмоций, когда всё только в намёках,
в размытости проявления, словно среди кадящих палочек
благовоний, создавали органический Единый образ Жизни в
процессе творения, с ощущением глубины и полноты. Красота,
гармония, нежность, доброта, истина в природе проявлялись
с каждым рассветом сами, без усилий для их розыска. И в это
мгновение в тишине всеобъятного одиночества обострялось
моё внутреннее осмысление духовной реальности. Созерцательная, глубинная жизнь обостряла процессы моего естества.
Я сердцем видел, как внешнее проявление красоты природы
сосредоточено на внутренних глубоких истоках. В уединении
7

мною были сокровенно поняты пушкинские строки: «Здесь
Русский Дух! Здесь Русью пахнет!»
Я видел лес, переносящий столь сложное переживание в
виде грозы, и как поющим сердцем гром скатывался с гор и у
моих ног рассыпался на части. Пихтовые и еловые кущи, в обличии дремучей привлекательности, пробуждали во мне что-то
восторженное и возвышенное. Мифический смысл атмосферных явлений говорил о неизбежных жизненных переменах.
Река открывала великое чудо в виде удивительного превращения Личинки в Стрекозу. А как было прекрасно бессловесное
общение весеннего солнечного Луча с Цветком, помогающее
ему распуститься.
Насколько мог, я углубился в горы.
Прочувствовал единство всех вещей.
До спящих звёзд простёрлись гнёзда, норы
С искрящимся журчанием ключей.
Как будто нити духа всех явлений,
Всех форм сознанья в сеть одну сплелись…

Итак, внутреннее необходимо содержится с внешним и отождествляется с ним символической наглядностью. Все людские
добродетели исходят от осознанности, которую дарит людям
красота природы. Моему созерцательному взгляду сопутствовали летучие образы тумана, ведающие мне об изменчивости
и иллюзорности снов наяву. Текучесть и переменчивость —
основные свойства природы. Благодаря им, я повернулся к
самому себе. Менялось моё мышление, а с ним и всё окружение.
В царстве альпийских лугов, на полотне моего сердца краски
бессознательного создавали образы космических истин, и эти
истины выводили на сознательный уровень, уровень, который
начинает осознавать скрытую реальность и проникает в неё.
Чем одухотворённее человек, тем его внутренний мир и взгляд
на окружающее более достоверен, более точен. Его одухотворённое сознание обладает живой духовной осведомлённостью,
человек как бы чувствует окружающее интуитивно. Ему идёт
8

подсказка из сердца. Поэтому данные сознания, попадая в
сердечную обитель, обретают непосредственно духовный опыт
живого осознания Истины. У природных факторов столько
достоверных следов (в том числе оставленных посетившими
этот мир пророками, например Иисусом), следов наличия
творчества Создателя. С каким восторгом я подмечал, как Дух
одевается в формы и благовествует разноцветьем красок —
о Любви, о Едином, о Вечном!
Невидим Свет, но лишь частица пыли
В его лучи случайно попадёт,
Свет веется, как белый пух ковыли,
Различными оттенками цветёт.

Заря мне не предсказывала будущее, а проясняла уже существующее положение вещей. Хотя всё менялось вокруг, как
ночь и день, осень и зима, ясность и туман, очи моего сердца
видели лишь скрытую во всём великолепии красок неизменную
реальность меня самого. Рифмы из нитей духовной глубины
свивались в сети строк:
Уйдя с дороги, шёл я по тропинке,
Обретший мир в садах земного рая.
Текла Река и двигались Картинки,
Различность измерений создавая.
Вот проявилось «Скрытое» и стало
Проверенным, доступным, несомненным,
Практическое действие — начало
Тропы, ведущей к встречам с сокровенным.
Там Истина, где наблюдатель кроткий
Умеет с наблюдаемым сливаться.
Сей путь есть самый верный и короткий.
Подобный Богу — может Им назваться.

Сколько раз в лесном краю мне приходилось наблюдать, как
появлялось утро в лучах совершенной доброты, и как облака
с силуэтами ангелов восходили в небо, и как, освящая пыль и
9

запустение, Бог сходил ко мне в уединенье. Только отдаваясь в
объятия природы, становясь практически ничем, когда ты не
актёр, не писатель, не олигарх, когда ты теряешь своё лицо,
когда твоим братом становится лишь мальчишка-ветер, а сестрой — тёплое дыхание жизни, ты начинаешь ощущать присутствие Отца Создателя, ежесекундно наставляющего тебя на
дела благие, на само творение и самовыражение.
Лишь тогда, когда в клетке один попугай,
Когда нету друзей-попугаев с ним рядом,
Начинает глядеть он в неведомый край
Из тюрьмы познающим, тоскующим взглядом.
Начинает тогда вторить людям птенец
И слова различать, незнакомые прежде.
Точно так же в глуши замечает мудрец
Рядом ангелов в белой прозрачной одежде.
Восхищенный, он вторит богов голосам,
Пусть сначала не всё до конца понимая.
Одинокий на вид, изливает всем нам
Свет, тепло и любовь нам незримого рая.

Бог познаваем только Себе подобным. Вот почему Иисус
говорил, что Он Сын Божий. Сын и Отец Едины, и когда Сын
созревает, как Отец, Он познаёт Отцовство. Только тогда, когда
Он смотрит на всё глазами Отца, Он видит всех живущих на земле Своими детьми с пониманием и состраданием. К сожалению,
мужчины сейчас детьми остаются до старости — старички-дети
в прямом смысле. А ведь умудрённый мужчина кормил, вёл
к Богу и женщину. Как же тяжело сейчас женщинам, которым предстоит быть сильными, видящим мужскую слабость.
И, конечно, это от людской бездуховности. О том, есть Бог
или нет, не стоит и говорить. Кому-то это открыто, а кто-то,
скорее, поверит в дьявола, в того, каков он сам в данное мгновение. Оставим такого в его представлениях. Глупо объяснять
гусенице, что она таит в себе бабочку. Пока она ползает, нет
проку призывать её к полёту. К тому же гусеница, зримая на
одном жизненном уровне, до конца своей жизни незрима на
10

другом. В образе бабочки она является лишь свёрнутой частью
следующего уровня. Так и человек зрим на одном этапе человеческой жизни и незрим на следующем, который доводится
свёрнутой частью его нового существования, того, до которого
развилось его глубинное психическое бытие. Здесь подойдут
термины «холон» и «холархии», введённые в науку Артуром
Кестлером. Кестлер ввёл термин «холон» для описания целого,
которое полно само по себе и в то же время является частью
другого целого. Другими словами, любое целое — это часть
нового. Например, целый атом является частью целой молекулы, а целая молекула является частью целой клетки, целая
клетка является частью целого организма, и так далее. Каждый
из этих объектов — не целое и не часть, а холон. Холон — это
близкое составляющее, относящееся к Духу. Один во всём и всё
в одном. Американский учёный Кен Уилбер, подхвативший
учение Кестлера, пишет: «Случайность не объясняет происхождение мира, случайность — это то, с чем борется мир, с чем
борется самоопределение космоса. Когда сотворены холоны,
они появляются холархически. Они преодолевают и включают
в себя. Тело преодолевает и включает в себя клетки, клетки
преодолевают молекулы и включают их в себя, молекулы преодолевают и включают атомы, и так далее. Так же более сильное
мышление, при определённых условиях, преодолевает слабое
и включает его в себя». Со мной произошло три преодоления,
три смерти и три рождения свыше с одной ступени умственного
развития на другую. И смерти переносились реально, со всеми
ощущениями умирающего от одного представления о себе к
другому. Я умирал как одно существо и рождался существом
новым, и мыслил и жил по-новому.
Но сейчас хочу вернуться к истоку моих первых духовных
поисков.
Поначалу я просто на звёзды смотрел,
Умиляясь игрою небесных сияний.
Но однажды, уйдя за доступный предел,
Я избрал себе путь одиноких скитаний.
11

И тогда, когда я был совсем одинок,
С просветлённым, как солнце весеннее, ликом,
С тайн природных немало завес я совлёк
И на землю взирал в изумленье великом.
Мне узорами троп изъяснялась земля,
Направляя меня в край сокровищ бесценных.
С красотой непорочною встретился я
И с любовью провёл много дней незабвенных.

12

ГЛАВА 2
К сожалению, всё начиналось довольно трагично. Вернусь
в прошлое. Я родился романтиком, но жить приходилось в
противоположном романтизму мире. Отец мой был из донских казаков, любил выпить. На людях он держал себя в руках,
и все считали его хорошим человеком. Приходя домой, он становился таким, какой есть. Ругань в семье и драки с матерью
были постоянным явлением. К тому же отец любил заглянуть
под каждую юбку, а попросту был любителем приударить за
хорошенькими девицами. Он пропадал на недели. Для меня это
была радость, никто не орал, не колотил меня, как мужика, кулаками. Мама же рыдала, и её отпаивали настойками от сердца.
В нашей семье отцом было заложено встроенное устаревание
семейного быта, это когда человек по приказу делает одно и то
же изо дня в день, от чего ему становится хуже и хуже. Протесты
жестоко подавлялись.
В восемь лет отец выгнал меня из дома с чемоданчиком
в руках. Это было не в первый раз, и когда я снова оказался
на улице, пошёл куда глаза глядят. Естественно, встретился с
подобными себе мальчишками. Попробовав вольную жизнь,
я стал стремиться к воле, начал убегать из дома. Попал в плохую компанию воришек, беспризорников, в общем, в объятия
городской шпаны. Потихоньку я становился матёрым хулиганом. К этому времени мне пришлось побывать во многих
детприемниках и милицейских участках. С пятого класса
почти не учился. Учителя переводили меня из класса в класс
автоматически, лишь бы скорее от меня избавиться. Объездил
на электричках, на попутных машинах полРоссии. Позже влюбился в Кавказ. Климат там был теплее, да и горный лес у меня
вызывал восторг. Моя отроческая душа в это время испытывала
13

повседневное плачевное состояние осени: «Мне не уснуть, ведь
небеса с землёю / В едином танце грома и дождя! / А тишина,
на миг образовавшись, о смерти шепчет там, где спрячусь я. /
И листопад, и тление, и слякоть…»
Естественно, жил воровством. Закончилась моя вольная,
созерцательно-хулиганская подростковая жизнь тюремным
заключением. В шестнадцать лет попался на краже. Залез в
кассу и взял чужие деньги. Отсидев четыре месяца, был амнистирован как малолетка, но, освободившись, недолго радовался
сладкой свободе, и, погуляв около года, снова попал в тюрьму
за тяжкое преступление.

В КАМЕРЕ
Часовой закрыл за мною двери.
В камере протухший полумрак.
Зэки — словно загнанные звери.
Я присел на шконку и обмяк.
И меня мгновенно обступили,
Через слово уши резал мат.
«Табачку… За что попал?» — спросили.
Сквозь решетку щурился закат.
Мне б попасть сюда путями славы,
Как Джордано или Галилей.
Я ж, напившись пагубной отравы,
Сел из-за усталости своей.
Эх, Россия! Бедная Россия!
Дикая, холодная страна!
Без тепла замерз в снегах Мессия.
Спутал все дороги сатана.
Нету человечности в породе
Ряженых, бездушных обезьян.
В сером, обезличенном народе
Можно выжить, если сильно пьян.
Грудь сдавило смертною тоскою –
Вспомнил детство, бабушку и мать,
И ее, которую родною
14

Я любил, лаская, называть.
Я и жив единственной надеждой,
К ней прижавшись, посидеть в тиши.
Красоту, прикрытую одеждой,
Ощутить с теплом родной души.
От раздумья взмокла вся рубашка.
Луч, игравший на стене, поник.
Божья залетевшая букашка…
И вздохнул из темноты старик.
Сколько их, таких, как я, заблудших,
Звезд упавших, старых, молодых,
Не дождавшихся условий лучших,
Не услышавших речей святых?!
Этот вор вполне мог стать героем.
Тот бандит героем в прошлом был.
Существую в мире я изгоем –
Мне ни тот, ни этот путь не мил.
Я не выдержу четыре года
С мировой бедой наедине,
В царстве одичалого народа,
В Господом оставленной стране.
Я б пошел Исусовой тропою,
Но следов под снегом не найду.
Преклоняюсь, Боже, пред тобою!
Помяни упавшую звезду.

Их было пятеро, один мастер спорта по боксу, с известной в
том районе кличкой Спартак. Прицепились они. Надо было не
упасть в глазах моей девушки. Я провожал её до дома. Когда на
меня напали, я проткнул ножом боксёру живот. Естественно, не
насмерть. Знал, куда наношу ранение. Мои действия исходили
из желания напугать, парализовать, а не убить человека. Иначе
бы они меня убили точно. В этом сомнения не было. Компания
разбежалась. За это был арестован. В местах лишения свободы
перенёс психологические стрессы, побои от охранников и в
драках с заключёнными, а также преодолел тяжёлые болезни.
При мне убивали, насиловали, издевались над слабыми сокамерниками. Охранники заставляли вступить в актив, стать
15

«стукачом», а тех, кто не соглашался, били по голове табуреткой
через шапку, чтоб не было синяков. Естественно, я считал себя
«блатным» и в актив не вступал. Отбили все внутренности.
Произошли множественные кровоизлияния в мозг. После
осложнений переболел воспалением лёгких. Сначала была
легкая парализация, потом отпустило. Долго тело сводили
судороги. Болезнь крайне тяжёлая. Как выжил, не знаю. Видимо, молодой организм переборол и это несчастье. Продолжал
пить и употреблять наркотики, которые можно было за деньги
достать в любой зоне. Чуть не помер в лагере для малолетних
заключённых от элементарной тоски. В общем, в девятнадцать
лет вышел на свободу больным и озлобленным человеком.
Говорил в основном на блатном жаргоне, «по фене». Если б в
лагере я не писал стихи, то русский язык мною был бы забыт
полностью. Писал, конечно, неграмотно, с ошибками. Как дожил до освобождения, не знаю. Когда, выйдя из заключения,
знакомился с девушками, говорил редко, поскольку что ни
слово было, то мат. Больше слушал и молчал. При общении
выручало то, что я играл на гитаре и пел полублатные и лирические песни.
Детства нет. И я не сплю с игрушкой.
– Спи, Ванюшка! — не скажу тайком.
Вместо куклы обниму подружку,
Пахнущую мятой с молоком.
Отражаясь в голубом бездушье
Девичьих, открыто спящих глаз,
Нахожусь все время, как в удушье,
И ласкаю, как в последний раз.
Жжет огонь любви неразделимой –
Некому себя навек отдать,
Некого назвать своей любимой,
Оттого я с новою опять.
Неужели кончится все этим
Мрачным, одичалым, страшным сном?
А ведь счастье есть на белом свете.
Вон оно, смеется за окном!
16

Вон оно, красивое какое!
Травит душу звоном бубенцов!
Но прильнешь к нему — оно чужое,
Хоть душой из солнца и цветов.
Я умру, безумно одинокий,
Восходя на мною сбитый крест.
И несет меня мой конь жестокий
Мимо вслед мне машущих невест.

Продолжал пить и принимать наркотики. После пережитого
в местах лишения свободы пребывать в трезвости было тяжело.
Всё больше сердце одолевала печаль, а душу — безысходность.
Казалось, страданиям не будет конца. Наркотики и пьянство
стали частью моего существования. Если я не принимал хоть
маленькую дозу наркотического вещества, жизнь теряла краски и ввергала меня в жуткую тоску. Всё моё свободное время
уходило на розыски опьяняющих средств.
Не доверял я никому.
Наркотик и вино уму
Отрадой стали. И на всех
Смотрел я, мучаясь, сквозь грех,
Который тешился в миру,
Плоть одевая в мишуру,
В лекарственную красоту,
Скрывая духа чистоту…
Мы об иных мирах твердим,
Но свой изведать не хотим,
Где параллельных сеть миров –
Мир алкоголиков, воров,
Мир физиков и мир врачей,
Мир добряков и мир рвачей,
Мир проституток и блудниц,
Мир интеллектуальных лиц.
Живя в кругу своих границ,
Как гуманоиды, они
В своей все прячутся тени.
Пересекаясь меж собой,
17

Мир — для одних, другим — чужой.
Алкаш находит алкаша,
Вином роднится их душа.
Развратник ищет секс везде
И обитает в той среде.
Каков ты сам, таков и друг.
Коль светишься, твой светел круг.
От Света убегаешь прочь –
В твоём кругу всё время ночь.
У злого будет мир иным,
Коль он не будет больше злым.
Ну, сколько можно нам страдать?
Чтоб Бога в мире увидать,
Ему подобным нужно стать!

Естественно, я и компанию находил, подходящую себе.
Кончились те времена психбольницей, куда меня забрали до
беспамятства пьяным при попытке к самоубийству. Вот там и
началось моё переосмысление жизни. В больнице я познакомился с верующим человеком. Его упрятали в психушку за то,
что он верил в Бога. Он меня познакомил с Новым Заветом,
а Новый Завет стал знакомить меня с самим собой.
— Заходите! — врач сказал мне мило. –
Что случилось? — ласково спросил.
А меня кидало и мутило,
И ответить не хватало сил.
Понимаете, мне плохо, больно, тяжко.
Жить не хочется, сдавила грудь тоска.
— Понимаю. Всё пройдёт, бедняжка.
Мы излечим вас наверняка.
Вам ли, друг мой, говорить о смерти?
В двадцать-то неполных юных лет.
Жизнь прекрасна! Вы уж мне поверьте!
Повода к печали вовсе нет!
Тут вошли два крепких санитара,
Кто-то в зад мне шприц вогнал с дерьмом.
Отключился я, как от удара,
18

Растворившись в небе голубом.
Где парил — не помню, только скверно
Ощутил себя, очнувшись, я.
Что-то мне не то ввели, наверно,
Эти два безмозглых холуя.
Встать хотел, но не пустили связки.
Осмотрелся — Боже, я в аду!
Слева двое мертвых — для острастки,
Справа психи мелят ерунду
Понимаю: я лежу в психушке.
Эй, кудрявый! Где тут есть вода?
Что ты говоришь? Тебя звать Пушкин?
Слышишь, Пушкин, подойди сюда!
Санитара позови. Здесь двое,
Силившись горячку обмануть,
Обрели свою мечту в покое,
В мир иной для них открылся путь.
Развяжи, пожалуйста, мне руки!
Я не буйный. Я люблю стихи.
Если и буяню, то от скуки.
Бог давно мне отпустил грехи.
Ох, спасибо, милый! Ох, спасибо!
Запах здесь, как в морге, черт возьми!
Есть в палате мыслящий кто-либо?
Это что за стоны за дверьми?
Кто там так рыдает и смеется,
На себе вылавливая вшей?
Кажется, что сердце разорвется!
Как они похожи на людей!
Приподнялся, посмотрел в окошко.
В мир тропинку вьюга замела.
Зимушка! Согрей меня немножко.
Схорони под белые крыла.

За решетчатым окном, у которого я лежал связанным на
кровати, ворожила напудренная красавица зима. Кружились
снежинки. Частенько стекло разрисовывал хрустальными
розами похожий на мукомола друг зимы — мороз. Открытым
19

донским характером от лимана поднимались холмы. Они возвышались белыми заснеженными богатырями, будто зовущими
к душевному восхождению и переменам. Долгое нахождение в
палате приводило меня в отчаяние. В окружении психически
больных людей и я чувствовал себя психом.
Прикурив под простыней окурок,
Я тайком налил себе сто грамм.
За выздоровление, придурок!
И за прояснение мозгам!
Хорошо пошло. Тепло и сладко…
Полегчало раненой душе.
Это даже лучше, чем зарядка,
Сделанная в склепе-шалаше.
Спрятавшись от жизни с головою,
Все таблетки выбросив в сортир,
Я то хохочу, то жутко вою,
Глядя в щелку на безумный мир.
Мне сегодня санитар преблажный
Поллитровку за часы принес,
Чтоб утих мой мат многоэтажный,
Чтоб мне легче стало в мире грез.
И меня под вечер не связали.
И настал бы рай для дурака,
Если бы не старые печали,
Если бы не смертная тоска.
Разыгралась жизненная драма…
Что случилось? Стало что со мной?
Хочется сказать, как в детстве: — Мама!
Милая, уйдём скорей домой!
Но никто мне не согреет душу,
Ни девчонка из мечты, ни мать!
Перед Богом я предстать не трушу…
Здесь я только начал прозревать!

Я быстро навёл хорошие отношения с главврачом, и мне
сделали вольный режим. Можно было гулять, в отличие от других больных, не только в обгороженном забором дворике, но и
20

выходить за него через калитку к лиману с названием Миус и с
высоты заснеженных холмов разглядывать окружающий мир.
Хотя я походил на затравленного зверька, калекой выпущенного на волю, приседающего, таящегося и озирающегося при
ходьбе, постоянно ждущего, что вот-вот на меня обрушится
очередная беда, через эти свои беды я стал замечать и понимать
страдания других людей, стал бояться смерти в грехе. В больнице при мне сошли с ума двое молодых парней, с которыми я
успел подружиться. Один из них всё время повторял: «Я знаю
всех, но только не себя!» Впоследствии, он стал меня принимать за Джона Ленона. Просил, чтоб я взял его в свою группу.
У другого парня была очень красивая девушка. Когда она к
нему приходила, парень прогонял её. Она плакала. Много раз
я наблюдал за нею, любуясь девственной красотой, не в силах
облегчить её страдание. Для меня, вышедшего из тюрьмы и
давно не видевшего женщин, она казалась Божеством. Девушка
и её мама познакомились со мной. Не знаю чем, но я им сильно
понравился. В больнице я строил из себя весельчака и играл
на гитаре. Гитара всегда была моим спутником. Может, мои
сентиментальные песни расположили их сердца ко мне. Когда
парень красавицы окончательно сошёл с ума, девушка хотела
начать встречаться со мной, но я не мог пойти на предательство
по отношению к другу, несмотря на то, что от одного взгляда на
неё у меня кружилась голова. Меня не покидала надежда, что
друг снова обретёт здоровье и рассудок. Позже с этой семьёй
я был в дружеских отношениях долгие годы. В общем, жизнь
была жутким, мучительным и непонятным сном. Тем временем
наступала двадцатая весна моей жизни. Мои чувства после освобождения словно оттаивали и покрывались молодью нежных
лепестков. Спасали меня только стихи, буквально рвущиеся из
души. Таким образом я занимал свой ум, чтобы выжить.
Закрыли дверь за мною санитары
— Ну, как дела? — спросил меня главврач.
Жаль, у меня здесь не было гитары,
Я б спел ему души могильный плач.
21

И вот вошел в шестую я палату.
Меня встречали Пушкин и Ньютон.
Мне Ломоносов стал родным здесь братом
И другом — Бонапарт Наполеон.
Когда под вечер мы собрались дружно,
Мне Александр умный дал совет:
— Ты не грусти, не мучайся, не нужно!
Поверь, того не стоит этот свет.
— Мы видели с тобой твою подружку.
Вкус у тебя на женщин — хоть куда! –
Сказал и подошел к окошку Пушкин.
Там, за окном, взошла его звезда.
Медсёстрам руки целовал Есенин.
Он от таблеток был немножко пьян.
В палате-мавзолее вскрикнул Ленин,
Вновь развязался маленький смутьян.
Земля вертелась на ладошке Бруно.
Я сел играть с Шекспиром в дурака.
Цветы укрылись желтой тканью лунной,
Луна, раздевшись, шла вдоль тростника.
Она с Весной у речки повстречалась,
Подруги нежно за руки взялись.
Спустившись в воду, весело плескались,
На берег выйдя, в травы улеглись.
Их нагота так чувственно прекрасна!
Я не стерпел, позвал к себе Весну.
Сияла ночь неповторимо ясно,
Весна с подругой подошла к окну.
Ее цветы легли на подоконник.
Клубничных губ вновь ощутил я вкус.
К нам Пушкин подошел, Луны поклонник.
В конце двора сверкал душой Миус.
Шептали о любви над нами звезды.
На скрипке чудо выводил сверчок…
Вдруг санитар вошел, сказал, что поздно!
Слепой, бездушный, вредный мужичок.
Мы потушили свет в своей палате.
И впрямь пора от жизни отдохнуть.
Палатный сумрак был мне только кстати.
22

Я ощущал Весны тугую грудь.
С ней говоря, вдохнул туманной сдобы.
Приметил чудный за окном пустяк.
— Прикройся, милая, я не хотел бы, чтобы
Тебя застал какой-нибудь сквозняк!
— Эй, вы, любовнички! Вы можете потише? –
Нас пожурил сквозь сон Наполеон. —
Идите к Пушкину, он там, с Луной на крыше.
Вы слышите? Стихи читает он.
Эх, Александр! Дорогой лунатик.
Твоя любовь понятна только мне.
Где ты теперь, мой по несчастью братик?
Все той же явью грезишь ты во сне?
Я помню, как мы расставались утром.
Как все в окно смотрели нам вослед.
Я с нею шел, жаль, врач был слеп как будто.
И было нам с Весной по двадцать лет.

В эту самую пору я решил изменить свою судьбу. Первый
вопрос мне задал Сергей Есенин: «Кто я? Что я?» В больнице я
прочёл несколько его сборников. Есенин повернул меня к самому себе. Чуть позже открытое мною христианство поменяло моё
мировоззрение на всё окружающее. Отходя от наркотической
зависимости, передо мною всё яснее стал вырисовываться
дальнейший путь моего существования на земле. Продолжать
самоуничтожение, как раньше, было действительным сумасшествием. Мне не хотелось возвращаться в лагерь, в котором
меня ждали тоска, страдание, полное безумие и смерть.
Друг заблудившийся, Есенин,
Светла во мгле душа твоя.
Скользит она, как лист осенний,
В ладони миробытия.
В ладони новых юных жизней
По лезвию стихийных буйств,
Чтоб прорасти смогли в Отчизне
Зародыши небесных чувств.
Разбойничьи ты тронул души,
23

Отдав им сердце в кабаках,
Чтоб Пугачёвы и Хлопуши
Любовью славились в веках.
Чтоб в небо «гадкие утята»
Распятьем белым поднялись.
Чтоб Русь лебяжья была свята.
Ну, разве умирают в жизнь?!

После выхода из больницы я уже был другим человеком,
перенёсшим смерть, реанимацию и новое рождение. Жить приходилось по-иному, совсем не так, как я привык. И это было
довольно-таки мучительно. Особенно тяжело и болезненно
проходили муки психического, умственного перерождения,
когда я отвергал себя прежнего для себя нового. Обретённые
болезни и печали гнали меня к поиску радости и счастья. Нужно
было незримое ранее прекрасное и счастливое ощущать без
вина и наркотических средств. Всё моё существо было в постоянном напряжении и тревоге. А так как душа после смерти
группирует созвучные ей элементы, я таким образом превращался в ядро нового существа. Я постоянно был настроен на
искание духовности, а духовное имеет такие качества, которые
меняют твой внутренний мир до неузнаваемости, хотя внешне
ты в той же телесной оболочке.

24

ГЛАВА 3
Из больницы я вышел со второй группой инвалидности и в
дальнейшем, в течение девяти лет, мне приходилось ложиться
в разные санатории и клиники для восстановления здоровья.
Больным нужна скорая женская помощь, к тому же если их эрос
дик и резв, как только что спущенный с цепи молодой пёс. По
приезду в Ростов мне встретилась приятная девушка. Не знаю,
чем я ей понравился, но она привязалась к измученному калеке, словно собачонка. На ней я и женился. Постепенно бросил
употреблять наркотики, хотя выпивал ещё довольно-таки часто.
Болезни, обретённые в лагере, делали мою жизнь тусклой и
меланхоличной. Выпивка временами снимала серые краски
окружающего меня бытия. Всё же я постепенно бросил не только пить, но и курить, хотя курил с восьми лет. Ломка началась
сильная. Чтоб хоть немного приукрасить своё существование,
я устроился работать в театр музыкальной комедии. Поначалу
работал электриком-осветителем и подрабатывал рабочим сцены. Жена тоже устроилась работать в театр портной. Однажды
пел под гитару в поезде, когда мы ехали на гастроли в Нижний
Новгород. Почти все актёры собрались в моём купе. Пришла
так же и хормейстер. Решила со мной позаниматься вокалом,
когда приедем в театр. Позанимались. Через какое-то время она
поставила мой голос на «опору», и я вышел на сцену. Сначала
играл в массовках. Пел с артистами хора. После первых аплодисментов рыдал за кулисами. Тюремная охрана мне внушила
в лагере, что я последняя мразь, ничтожество, бродяга. А тут
признание! Много радостных минут мною были пережиты в
театре, но из музкомедии пришлось уйти. Первая причина ухода
была в том, что родился сын, а вторая заключалась в неприятии
25

мною той разгульной жизни, что царила среди работников
театральной труппы. Я видел зазнайство некоторых актёров,
да и повторять судьбу Михалкова, Задорного, Высоцкого мне
не хотелось. Трагическая судьба Высоцкого, да и некоторых
других прославленных знаменитостей, не вызывала желания
прожить такою же жизнью и обрести мировую славу. К тому
же к этому времени, и без всякой известности, я стал искусным
донжуаном. Знакомился с женщинами в любом месте, в автобусе, в парке, на улице, в больнице, в библиотеке. В музкомедии
также многие женщины сами хотели познакомиться со мной.
Да и все гомики театра набивались в друзья. Второго я не признавал категорически. К гомосексуалистам чувствовал неприязнь со времён моего заключения. Театр, казалось, вмещал все
пороки мира. А мне хотелось познать духовное, то, к чему в те
времена большая часть населения не стремилась. Я стал ходить
по разным церквям. Прочитал русских классиков Державина,
Жуковского, Пушкина. А также Тютчева, Лермонтова, Фета,
Анненкова, Блока, Бунина, Бальмонта. Познакомился с трудами Ломоносова. С философами Фёдоровым, Соловьёвым,
Лосским, Бердяевым у меня сложились постоянные литературные вечера. От Блока и Соловьёва я узнал о Духовном Женском Начале, о Софии. И в это же время я сгорал в страстном
пламени, получаемом от множества красивеньких любовниц.
Душа раздваивалась.
ЖЕНЕ
Ты настояла на своём.
И вот тобой я окольцован.
Теперь мы жить должны вдвоём.
Но я другими зацелован.
Живу, как раньше, как привык –
Пьян и всё время с новой стервой.
Стал изворотливей язык.
Какая драка — там я первый.
Ты рядом, что же надо мне?
Моей душе лишь ты отрада.
26

Знать, я привык гореть в огне
С мечтой щемящей конокрада.
Я похищаю лошадей –
Красивых, диких, длинноногих.
Мне ширь обветренных степей
Милей домашних стен убогих.
Уж слишком жизнь моя грустна!
Ты дать не можешь, что хочу я.
Но ты счастливее, жена,
Тебе хватает поцелуя.
А я страстями одержим.
Мне смерть в лицо смеётся страшно.
Вот и хочу я быть любим
И этим мучаюсь напрасно.

На одиннадцатом году семейной жизни с женой пришлось
разойтись. Наши отношения больше напоминали совместное
проживание брата и сестры.
После нашего развода сын жил с матерью. Через год она вышла замуж и в течение нескольких лет родила от другого мужа
ещё троих детей. Сын перешёл ко мне. В это время я всё больше
задумывался о душе, духе, Боге, Вечности. Бывал у кришнаитов, у баптистов, интересовался йогой, посещал христианские
храмы. Собирался поехать за границу. Визу в Германию мне
оформила одна из моих поклонниц, а билеты до германского
города Винзен-Луэ достал А.О. Бухановский, ставший моим
другом. Тот самый Бухановский, который выявил серийного
убийцу Чикатило. В лагерях я увлёкся изучением поведения
заключённых для того, чтобы быть у них в «авторитете», или
просто для того, чтобы выжить. Частенько они просили меня
сыграть на гитаре, спеть, написать их девушкам стихи. Благодарили меня за это кто пайкой сахара или хлеба, кто сердечной
привязанностью. Иногда мы проводили в бараке интересные
поэтические вечера. В зоне вокруг меня всегда собирались компании. А так как в моих песнях и стихах присутствовала тема
любви, в царстве зла и обмана зеки тянулись к её проявлению
через поэзию и музыку. Многие авторитетные уголовники
27

пытались обрести статус моих друзей в соответствии с обстановкой тех жутких условий. После освобождения некоторые из
них оставались мне настолько преданными, что готовы были
исполнить любую мою просьбу. Я помню, в одно из очередных
обострений болезни я пошёл в парк, чтоб подышать свежим
воздухом. Меня мучила хроническая пневмония, сильный кашель и боли в сердце. В парке я повстречал двух друзей, один
из которых отсидел четырнадцать лет и в зоне подружился со
мной. Другой, наоборот, в местах лишения свободы являлся охранником, исполнял роль надзирателя. Через этого надзирателя
к осуждённым заносились наркотики, спиртное и разнообразные вещи, необходимые заключённым. Преступный мир в те
времена был тесно связан с правоохранительными органами.
Все лагерные авторитеты не имели бы в зоне значимости, если
б их не поддерживали менты. Оба парня качались на тренажёрах. Возле этих « качков» я, худой и чахлый, выглядел, как
Дон Кихот после сражения с мельницей. Они почему-то сами
захотели стать моими телохранителями и в течение какого-то
времени подчёркивали это перед другими товарищами. Обычно в те времена охраняли уголовных авторитетов, а двое моих
знакомых почему-то выбрали в качестве авторитета чахлого
поэта. Когда мы проходили мимо пьяной компании, эти два
здоровяка заставили разойтись стоявших на моём пути выпивающих верзил, и, тем самым освободив мне дорогу, сказали:
«Проходи, Санёк!» Что-то доброе ютилось в душах этих парней. Их трогали мои стихи и песни, посвящённые хулиганам,
пьяницам, проституткам.
Агатом ночи лик твой окаймлен.
Ты — как в застывшем мраке халцедона
Цветок, пробившийся сквозь городской бетон, –
Красавица ростовского притона.
Под лунное адажио сверчков
Упавшие ты звезды собираешь.
Есть в их мерцанье что-то от богов –
Ты перед каждым голову склоняешь.
28

Потом, расставшись с тем или другим,
Одна в тоске подсчитываешь прибыль.
Ты лоно жизни заменяешь им.
Они с тобою проверяют — живы ль?
Познала ты немало слез и бед.
Ютятся в сердце чувства неземные.
Гадает мальчик: любишь или нет,
Не зная про дела твои ночные.
Лишь с ним твоя постель, как чистый лист.
Он — как аккорд — единство звуков разных.
В нем будто все мужчины собрались
На званый пир твоих мгновений праздных.
Но ты живешь в тумане новых встреч
И утром слезно каешься в церквушке,
Не слыша наставляющую речь
Не знающей, что знаешь ты, старушки.

Того друга, с которым я подружился в лагере, скоро снова
посадили. Он попросил меня выслать ему в место заключения
мои стихи. Я выслал, но через месяц доброго по отношению
ко мне здоровяка убили. А тот, который был охранником в
лагере, вскорости уехал в Америку. Но и с другого континента
он прислал мне много сердечных писем.
Вот и делился я с Бухановским некоторыми тонкостями
преступного мира. В то время и он помог мне в адаптации к
свободе после освобождения, когда я бросил пить и курить.
Пришло и моё время покинуть Россию. Я продал всё имущество в доме, даже кровать. До отъезда в Германию оставались
считанные дни…
Вдруг встречаю девушку, как мне показалось, моей мечты.
Наступил 1991 год. Мне исполнилось тридцать два года. Сразу
же наградил свою избранницу всеми лучшими качествами, тем,
чего желал, что родилось во мне и жаждало выплеснуться в
дикий и холодный до этого мир. Она стала моей Божественной
Софией. О загранице забыл. Купил новые вещи в квартиру.
Снова вернулся к поэзии. Женщины гениальны тем, что они
могут подыграть любому мужчине, могут направить влюблённого в бездну или вдохновить на великое.
29

Спой мне, девица, спой!
Прогони грусть, красавица!
Посиди чуть со мной,
Мне глаза твои нравятся.
Ты глядишь на меня
Взором ангела спящего.
Но в душе без огня
Чувства нет настоящего.
Ты на зависть цветешь.
Красотой настрадаешься.
А любовь обретешь,
Как с Христом повстречаешься.
Отгуляй. Впереди
Мир в тебе перебесится.
Дух проснется в груди,
Все прекрасное взвесится.
А сейчас поворкуй!
Вдохнови на великое!
Подари поцелуй,
Простота ясноликая!

Какие начались чудесные вечера и ночи! Такого земного
счастья я ранее никогда не испытывал. После пережитых мною
невзгод и страданий я взрастил в себе ростки возвышенного
чувства. Хотел настоящего семейного очага и — любить, любить, любить! С первой женой, несмотря на её доброе сердце,
прелестей утончённой любви я не испытал. Я вышел из лагеря
затравленным, никому не верящим зверьком. Новое сказочное
состояние души застигло меня в страшные девяностые годы,
во время полного хаоса и распада СССР. Но для меня мир в те
дни облачился в райские сады с обитающими в нём ангелами.
Хоть Вы ушли, очарованье Ваше
Ещё скользит по комнате моей.
Им, ароматным, мой покой украшен,
Душа парит, как стая голубей.
В расцветший сад врываюсь вслед за Вами,
Как призрак, тая в солнечном огне.
Вы на меня взглянули небесами,
И я исчез в бездонной глубине.
30

Она ходила со мной по храмам. Даже пару раз выехала на
природу. Красавица была моложе меня на пятнадцать лет. Я потерял голову. Даже многие мои болезни прошли. Куда-то делась
хроническая пневмония и бронхит. Улучшилась работа сердца.
Любовь оживила все мои члены. Кем только не работал, чтоб
угодить моему ангелу. За шесть лет совместного проживания
я окончательно порвал с донжуанством. Обожал мою избранницу. Тянулся к святости отношений.
О СОКРОВЕННОМ
Истомленный по близости сладкой надеждою,
Я унес тебя в степь на руках.
Твой божественный стан ощутив под одеждою,
Я не шел, а парил в облаках.
Ты таилась в себе удивительной сказкою,
Красотой, обращенною в дар.
И тебя согревал шелковистою ласкою
Благодарный и нежный мой жар.
Мы легли у реки на постель необъятную.
Расправляя крыла над тобой,
Твой девичий пушок, как траву ароматную,
Я вдыхал, возносясь над землей.
Трепетал во вселенную вход замирающий –
Космос в лоне таился твоем.
И в него проникал я кометой сияющей,
Словно в заводь небесным лучом.
Жизнь притихла вокруг!
Звезды в руки нам падали!
Ты душою природы цвела!
Вот и все о Любви. Добавлять что-то надо ли?..
Обвенчала нас алая мгла.

Но против меня был целый мир манящих иллюзий. Каждый
день её у меня забирал наплыв умножающихся чиновников и
глянцевых юнцов, ездящих на машинах своих обогатившихся
воровством папочек, а точнее, «крёстных отцов».

31

ГЛАВА 4
Сердце тронула синь небес
Да у речки зеленый лес.
Песня иволги из глуши
Изливается в глубь души.
Нежно свет обнял полутень –
То к весне прильнул ясный день.
Их любовь теплом разлилась,
И природе дышится всласть.
Соскользнула ткань с плеч весны,
Опустилась в цвет бузины.
Я ль не молодец озорной,
Околдованный той весной!
Цикатит жучок на пеньке,
Жизнь трепещется на листке.
На цветок порхнула с куста
Смутным призраком красота.
По траве иду босиком,
Обдуваемый ветерком.
Пустячок такой небольшой,
Только что творится с душой?

Тем не менее мной всё яснее ощущалось сумасшествие народа. К моему сожалению, в Россию пришла мода на наряд
масок и одежд, за которой исчез человек. Казалось, не люди,
а индивиды по общим взглядам понимают, как играть, какую
маску надеть, чтобы заполучить от жертвы то или это. Мои
бывшие, каким-то образом не спившиеся, не умершие от
туберкулёза и оставшиеся в живых дружки по лагерю, стали
выбиваться в начальники, быстро богатели. Звали меня присоединиться к ним. И хотя я себя чувствовал удовлетворительно
32

и среди уголовников, и среди интеллигентов, меня тянуло искать Истину. Хотелось найти хоть одного старца. Просто читать
Писания, для меня было мало, да и в среде батюшек я учителей не находил. Их религия мне представлялась фальшивой.
Много масок пришлось мне сорвать в те годы, в наступившем
пире во время чумы, и под ними, как мне казалось тогда, зияла
пустота, не было личности, не было человека. Однажды я пригласил батюшку освятить мою квартиру. Его звали отец Георгий.
Я часто приходил к нему на исповедь, каялся в своих грехах.
С виду этот человек представлялся очень внимательным и сердечным. Но когда он пришёл ко мне, оказалось, что батюшка
гомосексуалист. Он пришёл с шампанским и всё время пытался
меня погладить. В итоге, пришлось его прогнать с ругательными
словами.
А демон где-то рядом был,
Со мной он нежно говорил:
«Смотри, вот этот грешный мир.
Я царь его, его кумир.
Давно здесь все — мои рабы.
Все — пленники слепой судьбы.
Ты хитрым стал, украсть мастак.
Играй людьми — не будь дурак.
Владей всем миром, я с тобой.
Смелей, смелей, мой дорогой!»
И я властителей земных
Увидел во дворцах своих.
Кто поискусней, похитрей,
Тот и владел страною всей.
И видел я простой народ,
С утра который спину гнёт.
Весь мир похож был на тюрьму,
Где нет пощады никому.

Помню, для моего выступления друзья хотели взять в
аренду театральный зал, напечатали рекламные афиши. Мне
предоставлялся случай спеть мои песни под гитару и прочи33

тать стихи. Нашлись спонсоры для моего продвижения. Но я
избрал уединение и поиск духовного. Ценности моего существования поменялись. Из этого состояния я мечтал увидеть
новую счастливую жизнь. Естественно, что такое положение
дел, не устраивало мою юную избранницу. Пять лет райской
жизни с нею стали оборачиваться в ад. Моя вторая жена тогда
училась в мединституте и устроилась работать врачом скорой
помощи. Ездила на вызовы к больным. Стала подмечать, как
некоторые люди богато и красиво живут. А я, живущий почти в шалаше, её, красавицу, королеву, тяну в какие-то кущи,
в лесную глубь и глушь. Она — прекрасный городской цветок,
на который нацелилось столько разнообразных, манящих своей
неповторимостью и многообещающей загадочностью мотыльков, и я — уходящий от мирского быта чудак. Много раз мне
приходилось видеть, как она грациозно идёт по улице, а за нею
выстраиваются несколько шикарных машин. Из них высовываются юнцы, сигналят и приглашают сесть в их «фирменные
автомобили». Но моя Богиня не поддаётся искушениям. Она
гордо идёт в мой рай в шалаше.
Я, как тонкий ценитель искусства,
Тронул взглядом твою красоту.
Подарив мне блаженные чувства,
Удалялась ты в чью-то мечту.
Красотой вырываясь из платья,
Окрыляла безусых юнцов.
Заключил тебя вечер в объятья
У поросших сиренью холмов.
Безрассудный, тепличный цветочек,
Кто сорвёт тебя? Кто изомнёт?
Что подарит тебе твой дружочек –
Солнце жизни иль сумрак невзгод?

Ездить со мною по донским степям и пойменным лесам она
отказалась. Пришлось купить видеокамеру, чтоб показать ей
все чудеса, которые я подмечал в уединении.
34

Я всё больше путешествовал. С собою брал моего сына от
первого брака. К тому времени у меня появилось внутреннее
чутьё окружающего. Были и первые мистические опыты. В лесной тишине я понял, что атеизм — это не единственная точка
зрения, как и буддизм, и христианство. Когда я был маленьким,
я гулял во дворе, огороженном забором. Мой мир мне представлялся песочницей, асфальтом с цветочной клумбой и серой
деревянной окантовкой. Но когда я подрос, я смог заглянуть
за этот высокий забор и увидел нечто новое и потрясающее.
У взрослых людей, познавших духовную основу, моральная
позиция полностью меняется. Человеческий взгляд зависит
от его духовной дальнозоркости. Но тому, кто не развил это
видение, глупо рассказывать о духовной природе всего живого.
Изменение во взглядах ставит людей на разные ступени жизни потому, что полностью меняется людское мировоззрение.
Люди на разных ступенях познания живут в разном мировом
пространстве. Каждая моя поездка всё больше отдаляла меня от
моей избранницы. Ксения оставалась далеко позади, несмотря
на то, что я шёл на природу за словом для неё. В уединении,
в лесной красоте я учился любви и потом делился ею с любимой.
Помню, как сын и я в очередной раз отправились в путешествие
по верхнему Дону от станицы Казанской до Вёшенской. Мы
плыли по реке, вливающейся в горизонт, будто в солнце.
О, многоликая Жизнь Тишины!
Солнце играет на гребнях волны.
Призрак сияющий вышел из вод,
Крылья расправил и взмыл в небосвод.
Колокол звонкий бездонных небес
Оповестил о заутрени лес.
Преобразилась Природа во мне,
Кланяюсь в ноги Царевне-Весне.
Облако бабочек ветер спугнул.
Сел на плечо. В складках ткани уснул.
Дуб с меня сдвинул прохладную тень,
Чтоб я узрел, как рождается день.

35

Завеса голубого молчания небес стала потихоньку распахиваться. Где-то высоко послышалась космическая колыбельная
мелодия, и с белых ладошек облаков стали рассыпаться то ли
искорки звёзд, то ли разноцветные, раскрашенные солнечными
лучами бабочки. Умудрённый день изъяснялся, словно мудрец
сердцем, на основании духовного опыта, говоря без слов восхитительными образами, не больше и не меньше, просто о том,
что существует. В его солнечных лучах осязаемо таилась душа
Создателя и бесконечное явление любви — чистого и светлого
дара изобильного бытия. Сын в то же время черпал в тёплой
влажности июльского дня вдохновение и новые впечатления.
Вдоль берегов звучали трели птиц, стрекотали кузнечики.
Мои отношения с природой всегда были, как между больным
и целителем. Естественно, приходилось прислушиваться к
наставлениям целителя, ведь Ксения не должна заметить мои
слабости и болезни. Для её молодости в удовольствиях невыносим некомфортабельный партнёр. Она ещё не понимала,
что мои боли, мои шрамы, моё истерзанное тело благодаря
этой муке обрело понимание мира и её. Она хотела, чтобы я
был накачанным и всегда в форме. Она всё сильнее уходила в
вещизм. Ей не хватало собственной пережитой боли, в которой
она смогла бы меня дождаться или пойти мне навстречу. От
всех болей я её на свою беду огородил. Она даже стала называть
меня папочкой.
«Бедное дитя, — думал я о Ксении, — я ещё сам не готов для
тебя, но я ищу путь к тебе. Я обязательно наполнюсь светом и
пролью его тебе. Я дал себе задание не мечтать об ангеле, а стать
им самому. Не смотреть снизу вверх на касающийся облаков
холм, а взойти на мою вершину любви. Ведь в настоящем, чем
больше от меня исходило тепла и света, тем больше вокруг было
женщин и друзей — настоящих любящих сердец».
Река плавно уносила меня и сына в обитель говорящей
тишины, в которой всё явственней вырисовывался очаровательный план побега для горожан, живущих в золотых клетках.
В глубине сердца я понимал, что плыву по реке жизни, между
36

берегов желания и страха, между берегов радости и печали,
попадая в водовороты бесчисленных символов, имён и форм,
кружащихся и исчезающих в неведанных глубинах. Водная
гладь мне показывала ложное представление о себе. Я всё ясней
осознавал, что у меня на самом деле не одно, а несколько тел —
личное и вселенское. Личное приходит и уходит, как видимые
мелькающие образы в водовороте, а вселенское всегда со мной,
как лучи солнца, отражённые в реке. Я омывался росой и одевался в пыльцу ароматов, всё больше осознавая, что красота
земли явлена, чтобы ласково трогать сердце, как сама собой
разумеющаяся неизбежность. Вокруг были не цветущие луга,
а поляны раскрывшихся трепещущих сердец. Меня окрыляли
мелодии поющих цветов. Образный язык природы выразительными символами живописных местностей и погодными явлениями насыщал мои, пока ещё несколько туманные, прозрения
такими поэтическими озарениями, которые можно понять
и прочувствовать только посредством любви через открытое
сердце, когда разум начинает распознавать самого себя, свою
духовную основу, заточённую в тиски телесного бытия. Мне
после моего тюремного заточения казалось, что я и есть сама
свобода, а окружающее — это миллионы моих переживаний.
На природе разум пасует перед Духом, давая проявиться любви.
В таком состоянии я будто вырывался из телесных оков и
возвращался к пока ещё плохо ощутимому мною неизменному Духу. Отбрасывая мысли, я весь состоял из радостной
пустоты, и моя сущность наполнялась учением о том, что все
мною видимые чудеса —проходящие, что нельзя прельщаться
соблазнами этого мира. Мне стал необходим в моей жизни
Бог. Я всё дальше шёл к своей внутренней красоте, в эти завораживающие мазки образного бессознательного, в цветущее
соприкосновение с пока ещё размытым вселенским образом
себя, с вроде бы внешним волшебством живых природных
красок и животрепетанием пушистых травинок?
Сирень ли моей души колышет вразумляющий ветерок или
чарующий многоцвет высшего объединяющего тождества,
37

этот застенчиво просыпанный бисер, сверкающий высоким
уровнем космического сознания, единства и любви, всё настойчивей пробуждает моё осознание? В душе ли эта красота, или
красота распахнувшегося сердца разлита вокруг? Кто я? Что я,
Господи? Вот что постоянно рождалось с мыслями в моём уме.
Заканчивался первый день нашего путешествия. Пора было
подумать о ночлеге. По правую сторону Дона расположился
нежащийся в солнечных лучах пойменный лес. Издали это
местечко казалось очень светлым, уютным и гостеприимным.
Туда мы и направили нашу скользящую меж вод познания
лодку. Но чем ближе мы подплывали к весёлому и прежде
манящему приюту, тем мрачней и пугающей он становился.
Причалив к берегу, мы попали в объятия сырого, поросшего
мхами и кустарниками, пойменного леса. Стало жутковато. Мы
оказались в том самом месте, про которое поёт в своей песне
В. Высоцкий: «Где кикиморы живут, до икоты защекочут и на
дно уволокут. Будь ты трезвый, будь пьяный, сграбастают. Ну,
а лешие так по лесу и шастают. Страшно, аж жуть!»
Да, это было одно из замаскировавшихся пагубных мест.
Сын и я быстро сели в лодку и отчалили от этого манящего
обмана.
— Видишь, сынок, — сказал я, — не всё прекрасно, что
блестит. Не всё, что на первый взгляд завораживает, благостно.
Так и у людей: человек с первого взгляда может быть красив и
притягателен, но глубина его может быть тёмной и пагубной.
Некоторое время мы плыли молча. Потом я направил лодку к противоположному берегу. Причалив, я попросил сына
разжечь костёр, а сам пошёл осмотреться и поискать место
для ночлега. Под весёлое стрекотание кузнечиков я вышел на
поляну. Тут предо мной и предстала чарующая женственность —
София. Красоту увиденного дива описать невозможно. Нет
таких возвышенных, тонких и прекрасных слов. Её бытие не
нуждалось в доказательстве, оно само доказывало всё. Я видел
её не глазами, а очами сердца. Ко мне по тропе меж цветов
шла полупрозрачная, обнажённая белокурая девушка, но до38

статочно зримая, чтоб разглядеть её божественный силуэт. Вся
она была тончайшим великолепием, привлекающим светом,
осознанностью и свидетельством чистоты и сокровенности.
Это было очевидное проявление божества в движении и в то
же время очеловеченным образом. Её душу я ощущал, как
пламя свечи, которое зажигает, и нить, и воск, во имя моления
чему-то высшему, сокровенному. Это были и огонь, и образ
одновременно. Также я понимал, что это божественное явление
стало зримым в том виде, в каком я мог его увидеть на данной
стадии моего развития. Я думаю, что Вселенская Любовь, во
всё проникающая, всё пронизывающая, соединившись с моей
любовью, смогла сделать для меня видимыми и ощутимыми
свои мысли и образы, а в данном случае — совершенный во
всех отношениях лик Софии. Всё возвышенное объединилось
в облике Вечной Женственности.
По девственному пушку с её груди скатилась сверкающая
росинка и, прежде чем упасть, отуманила очи искрой отражённого света. Я затрепетал от волн неописуемого блаженства. Не
было никакой страсти, лишь моление всего моего существа
на проявившую себя Любовь. Слёзы радости хлынули из глаз
и затмили всё окружающее. Я опустился на колени и стал
молиться на счастье, облаченное в девственную невинную
красоту. Она была своего рода живым очеловеченным цветком.
По телу пробегали новые и новые волны блаженства. Не было
никаких сексуальных помыслов, это было чисто эротическое
состояние, без которого ни одна пчёлка не полетит на цветок,
ни одна волчица не оближет своего волчонка. В это мгновение я
ощутил, что я не являюсь ни внешним миром воспринимаемого
иллюзорного, ни внутренним миром представляемого, что я не
тело и не ум, что я владелец того и другого, что я неизменное
бытие. Мы слились в единое сияние неизменного. Лучи этого
света проникали во все бездны непознаваемого и освещали
любую непроглядную тьму. Вселенная была ясной и понятной.
Мной владели радость, блаженство и покой…

39

Но как скупы оказались слова, когда чуть позже я попытался
описать это духоносное видение.
Облик Твой не скрывают луга и леса.
В них Твоя отразилась, София, краса.
Мне тобой улыбается каждый цветок.
В этот рай меня взгляд Твой небесный завлек.
Мир меня переполнил Твоей красотой.
Ты навстречу мне вышла тропою лесной.
Был наряд Твой воздушен, прозрачен и бел.
Долго я на Тебя, восхищенный, смотрел.
Еле-еле сдержал я свой радостный крик
И, счастливый, к Тебе всей душою приник.
Под Твоими крылами прилег отдохнуть.
Стал отныне крылатым мой жизненный путь.

Вдруг я услышал голос моего сына:
— Папа, что с тобой?!
Открыв глаза, через пелену счастливых слёз я снова увидел
свет. Это был светло-вишнёвый потрясающий закат. А рядом
стоял мой сын. Мне стало неловко — в какой позе я находился.
Стою на четвереньках и рыдаю от счастья, как корова. Главное,
чтоб сын не заметил моих слёз.
— Вот пуговицу искал, — ответил я. — А, да вот она…
Сгущались сумерки. Мы сварили вкусную уху из пойманной во время плавания рыбы, с аппетитом поужинали. Потом
поставили палатку и ещё долго чаёвничали, мечтали у костра,
ведающего нам о далёких странствиях. Затем поднялись на
высокий холм, склонившийся казаком-воином над рекой,
и улеглись на ароматные травы. Под нами зацвела даль, переплетённая огоньками станицы и небесными звёздами, как бы
подтверждая единство всего живого. Восторженно поговорив о
ночной красоте, мы замолчали, чтобы послушать тишину. Без
нашего прежнего говорливого шума тишина не была бы сейчас
так услышана. Видение образов может быть вызвано словами,
истина же безмолвна, недвижима и вечна. Поэтому я полюбил
слушать умудряющую тишину. Сын сладко задремал у меня на
40

руке, и сокровенное безмолвие мне открыло то, что всё познаваемое всегда в движении, как в танце, что оно меняется и не
имеет постоянной формы, и что дух — это неизменная основа
всего движущегося и всего познаваемого. Смотря на звёзды,
я думал. Вот я создал поэтический образ из тишины и потом
прочёл его, озвучил:
Когда я жил в тиши лесной,
Мечталось мне в дремоте поздней.
Взглянул на небо в час ночной,
А надо мной собрались звезды.
Одна, к которой я взмолил,
Ко мне сошла из синей дали.
И женский лик ее был мил,
Глаза приветливо сияли.
Как свет зари, мерцала ткань
Вокруг груди ее и бедер.
Она сказала: «Отрок, встань!
Воспой Любовь в своем народе!»
Прозрачно осмотрясь кругом,
Земных стихий я видел лики.
Опочивала Жизнь во всем –
В воде переливались блики.
Река ласкалась о песок
Душой живой огнесловесной.
По травам бегал ветерок.
Я обнят был рукой небесной.
Ночь, сняв прозрачный сарафан,
Звала меня на откровенность.
Росой земли омытый стан
Я ощущал, как драгоценность.
Я в ноги кланялся Любви,
Смотрел в глаза бессмертной Жизни.
И пели песни соловьи
О красоте моей Отчизны.
Когда я жил в тиши лесной,
Мечталось мне в дремоте поздней.
Взглянул на небо в час ночной,
А надо мной собрались звезды.
41

Но куда этот образ делся после того, как я его озвучил? Он
снова слился с тишиной, в которой были и начало, и конец
мною прочитанного стихотворения. Всё снова замерло, остановилось. Это и есть бессмертие. Было время, данное на танец
и явление образа, и оно остановилось. Тишина до явленной
жизни и тишина после жизни. Но это не исчезновение, а состояние бесконечно более реальное. Исчезновение — это подготовка к новой жизни.
Сын крепко спал. Я подложил ему под голову курточку, лёг
поудобней, пытаясь ни о чём не думать. Но объяснения приходили без вопросов и ответов. Явленный лик Софии не давал
мне уснуть. И в то же самое время душа моя испытывала тепло
и материнскую заботу от лежащей под нами земли. Человек
делает себя смертным сам, считая себя только телом и ища заменители истинного удовольствия и телесного бессмертия. На
самом деле он ищет не истину, а вечный комфорт, отделённый
от Бога и других людей, что и доказали последствия перестройки
девяностых годов. Бюрократы стали всё подламывать под себя,
ничего не делая для других. И, как всегда, в правительство прорвались самые дерзкие и бездушные, желающие власти. Без Бога
нельзя построить ни одного гармоничного государства. Любое
государство держится либо на Боге, либо на кнуте. Хотя злодеи
и в прошлом, сохраняя власть, пугали народ Богом. Вот только
простолюдина Богом не испугаешь, любой обычный крестьянин
всегда чувствовал Бога и Божью Любовь душой, в отличие от
своих городских господ, потому что душой он был всегда ближе
к Земле Матушке, которая по-своему ему всё растолкует и успокоит. Жизнь природы гармонична и праведна. Да и в людских
организмах все клетки и органы взаимосвязаны, все части тела
живут друг для друга, иначе организм бы погиб. Почему же в
человеческом мире царит пагубное самолюбие и разобщённость?
Как-то мне один из знакомых станичников сказал: «Дух
духу — рознь». Я задумался над его словами. А ведь и правда,
Дух тоже находится в процессе эволюции, что мы и наблюдаем
вокруг. Вся окружающая нас природа с миллиардами живых
существ — это разумные формы незримого Духа с их сознани42

ями, плоскостями, энергиями, вибрациями, затверделостями,
глубинами и красочными или пугающими поверхностями.
Человек вместо того, чтобы искать вечный Дух, Бессмертие,
заменяет эти истины подделками, к которым относится поиск вечной жизни на земле. Вместо того чтобы ощутить себя
Космосом, ощутить в себе Вселенную, он пытается завладеть
этой Вселенной, поработить её. Вместо того чтобы прийти к
своему Отцу-Создателю и стать единым с Ним, он лишь надевает маску Бога, оставаясь несчастным дьяволом. Отсюда
полнейший эгоизм и разделение друг с другом. Каждый считает
себя правым и божественным, потому не может найти истинное
единство, стать одним друг с другом, ведь Единство — это чистота, святость, отсутствие обмана и измены. Единство требует
смерти эгоизма-дьявола. По причине эгоизма несчастный народ устремляется к вечному поиску удовольствий и заменителей истинного блаженства. Отсюда проистекают все обманы,
измены, войны. К сожалению, многие люди совершенно не
понимают, что другой — это их продолжение, что другой — это
часть их самих, что богатства земли — это и народное богатство.
Без понимания этого люди погубят и себя, и землю.
Если твой друг подойдёт к тебе и скажет: «Ты дурак», а ты
ответишь: «Ты сам придурок», это значит, вы два сапога пара.
Но если ты ответишь: «А может, ты прав, обзывая меня дураком,
может, со стороны это виднее?», в этом случае ты по мудрости
сердца превосходишь его.
Страдания, как праздники, я чтил.
Они являлись поводом к прозренью.
Когда на счастье не хватало сил,
Я радовался Духа пробужденью!

О, тишина, тишина! Сколько прекрасных откровений она
таит в себе. Она очищает от роя ненужных мыслей ум. В грязном
уме не увидишь прозрачную истину. Зато прозрачность ума беспрепятственно сливается с прозрачной истиной. Нежная песня
вечной женственности убаюкала моё сознание. Я и сын спали
сладко, хотя кругом таились беды и опасности, исходящие от
правителей мира сего. Ведь рыба гниёт с головы.
43

ГЛАВА 5
Наступил новый день нашего путешествия. Я всё ещё был
под впечатлением Вечной Женственности, явившейся мне со
вчерашним закатом. Сын ловил удилищем рыбу.
По берегам из зарослей нам улыбался казачий край с оврагами между холмов, в которые были вплетены пряди дымка.
Изредка виднелись единичные палатки туристов и слышались звуки из станиц, ослабленные многокилометровым расстоянием. Одухотворённая Природа предстала передо мной
символикой духовных ритуалов и библиотекой сокровенных
знаний, где знания были начертаны на берестяных письменах
и открыты на нужных страницах. Происходило безмолвное
впечатляющее наставление моей души Вечной Женственностью. Я как бы постигал земную любовь по её разнообразным
символическим жестам и внешним проявлениям. Мы плыли
между белыми меловыми холмами, как будто через райские
врата, через череду последовательных посвящений. Дон слепил глаза круговоротами искрящегося, отражающегося света.
Во всём чувствовалось сострадание и единство. Летний день
делился с нами всем, что имел и чем жил. Небо бессознательно нас умудряло, став верным собеседником — тишиной. Луг
живописной нравственности трогал наши сердца лепестками
откровений.
Река, цветы, роса, деревья, небо!
Дымится пруд. Из трав заря встает.
Таким счастливым никогда я не был!
Проснулся луг. Все пахнет и поет!
Природа смотрит девушкой нарядной.
Прекраснее России в мире нет!
44

И солнце зачерпнув с водой прохладной,
Я сладко пью колышущийся свет.
Теперь оно в груди моей сияет.
Единство жизни чувствую во всем.
Мой дух сквозь плоть в бессмертье прорастает,
Готовый всех согреть земным теплом.
Качнулась лодка, гладят весла воду.
Несет течение меня в медовый край.
Обняв душой цветущую свободу,
Я проникаю в затаенный рай.
Порхаю с одуванчиком воздушным,
Глотаю хмель пахучей тишины
И становлюсь простым и благодушным –
Премудрым отроком Святой страны!

Так благоговейно подплыли мы к станице Мигулинской.
— Капитан, куда путь держишь? — вдруг услышал я громкий
голос, звучащий через рубку стоящего у причала баркаса.
Я поднял глаза и увидел на судне усатого человека, по всей
видимости, капитана с рупором в руках.
— Да вот, в Ростов плывём, — ответил я с юмором, хотя до
Ростова от Мигулинской с тысячу километров плавания, да и
то если без речных изгибов.
Мы обменялись любезностями, пожелали друг другу счастливого пути. Течение реки понесло нас дальше.
«Хороший мужик», — подумал я о капитане, даже не подозревая, какую роль ему предстоит сыграть в дальнейшем в
нашей судьбе.
Дон поэтично петлял между лесов, степей и холмов. В моей
голове роились образы и рифмы к новым стихотворениям.
Скользит река и… тишина такая!
Красноязычно откровенье рая.
Люблю, когда молчанье говорит…
Но что за дивный образ у ракит?
Своим лицом волшебным предо мною
Явилась Музыка, пленив меня игрою.
45

Она тропою меж цветов ко мне
Шла, словно по натянутой струне.
И каждый шаг я слышал нотой разной,
Взлетающей, божественно-экстазной.
Имели ноты свой наряд и цвет
И пахли, будто луговой букет.
Вот Музыка к моей груди прижалась,
Проникла в сердце, так там и осталась.

Сын вытащил карту, чтоб определить место нашего очередного ночлега, и только разложил её у себя на коленях, карта
соскользнула и упала в воду. Помню, что перед этим я говорил
ему о добре, о красоте и любви, о Боге, но в момент падения
карты я рассердился. Стал выговаривать ему, что вот он, безрукий, такой-сякой, чтоб быстрей доставал карту!
Откуда ни возьмись налетел ветерок. Я ещё больше рассердился, видя, что сын замешкался. Что-то ещё ему крикнул, и…
Вдруг гармония и радость мигом разбежались, попрятались в
зарослях кустов, а тени угрожающе нахмурили брови. Загремел
сильный гром и сверкнула молния. Я едва успел надеть на сына
плащ. Полил проливной дождь. Нашу резиновую лодку понесло
ветром и течением реки. Она потеряла управление, налетела на
торчащий из воды камень и получила пробоину. Правая часть
надувного баллона стала пропускать воздух. Лодка наклонилась
на правую сторону, и из неё попадали в воду некоторые вещи.
Кое-как я догрёб вёслами до острова на реке. Когда мы вышли
на берег, большая часть наших съестных припасов утонула. Намок и испортился фотоаппарат. Наша одежда также промокла
вместе со спальниками и палаткой. Я негодовал от злости. Как
же так, я поставил перед поездкой по Дону свечи Серафиму
Саровскому и другим святым, попросил их быть нашими хранителями и заступниками, а оно вон как вышло!
— Где ж Ты, Бог! — возмущался я.
Всё промокло. Почти вся еда утонула. С непогодой похолодало. Что будет с моим сыном? Простынет! Заболеет! А может,
нет никакого Бога? Может, его придумали, а я, глупец, поверил?
46

Я обычный сумасшедший человек, один из многих на земле?
Может, всё, мною видимое и ощущаемое, — только плоды моей
болезни? А созерцание Софии — Вечной Женственности —
результат прогрессирующей шизофрении?
Тревога за жизнь моего сына росла всё сильней. Ему в то
время было двенадцать лет. Я кое-как разжёг костёр, раскрыл
зонт и посадил сына у костра обсушиться. Сам побежал по
острову искать спасения.
«Может, на домик лесника или на какой приют набреду», —
подумал я. Но сколько я ни бегал под дождём, места для спасения не было. Я поднял к небу ослепшие от дождя и обиды
глаза и, продолжая метаться по острову, абсолютно сломленный непредвиденным обстоятельством, стал чуть ли не плача
восклицать:
— Боже, Боже, помоги! Будь нашим защитником! Я ведь
отправился искать Тебя, искать Твои Премудрости! Со мною
маленький мальчик. Я доверился Тебе, но почему Ты, Отец
Небесный, не огородил нас от опасности?
Мои «почему», быть может, продолжались бы ещё долго, но
вдруг я услышал голос, вырвавшийся из моего сердца: «Остановись, сын Мой! Зачем ты в такой панике и недоумении? Если ты
шёл искать Меня и обращаешься ко Мне, зачем снова ищешь
помощи у людей? Ты же сам сказал, что люди безумны. Все ли
безумные? Да и что страшного произошло? Подумаешь, дождь
пошёл и лодку проткнул. И за сына не беспокойся. Я храню его,
как ты и просил. Не будь сам безумцем, дорогой Мой! Ничего
страшного нет. Всё в твоих руках! Подумай! Многие даже помыслить ради своего спасения не хотят. Ох, уж эти паникёры
несчастные! О, род ленивый и прелюбодейный! Всё в твоих
руках. В таких мелочах тебе ли ко Мне обращаться? Там, где ты
сам себе можешь помочь, зачем нужен Бог? А вот гневаться по
пустякам тебе не следует. Ты сам вызвал своим гневом непогоду.
Гром и молния — это результат твоего гнева».
После такого откровения, извергнувшегося из меня, я застыл
как вкопанный. Сначала я подумал, что и вправду схожу сума.
47

Но вовремя вспомнил, как говорил мне когда-то психиатр, что
во мне живут и мужчина-отец, и мужчина-ребёнок. То, что в
сердце моём мог заговорить Творец, я и подумать не мог. Но
как бы там ни было, надо было искать выход из сложившегося
неприятного положения. И первое, что пришло мне на ум:
— И правда, что, собственно, страшного произошло? Вначале надо заклеить лодку, — как бы заговорил во мне мужчина-отец.
— Но ведь идёт дождь и скоро начнёт темнеть, — стал хныкать во мне мужчина-сын, пытаясь погрузить меня в депрессию. — Кругом сырость и грязь.
— Другого выхода нет! — снова утвердил мои мысли мужчина-отец.
Пока я шёл обратно к сыну, дождь прекратился. Сын обсох и
согрелся под зонтом у костра. Я достал клей и латку для ремонта
пробоины. Заклеил эту пробоину. Прогрел латку у раскалённых
углей. Проверил. Латка приклеилась намертво.
— Ну вот, сынок, сейчас поплывём дальше.
Потом запел весёлую казачью песню, чтобы взбодрить согревшегося мальчугана.
Всё же сомнения вновь овладели моей душой. Плыть в
ночь было рискованно, да и ближайшая станица находилась
километрах в двадцати вниз по реке. Я подошёл к берегу и
снова услышал знакомый и добрый голос из моего сердца:
«Плыви, дорогой. А так как ты ищешь помощи у людей, будет
тебе от Меня помощь через них». Всё моё существо погрузилось в доверие и объятия Божественной любви. После таких
уговоров я уже не сомневался, плыть нам или нет. Ночевать
на острове не было возможности ввиду того, что наши спальники и палатка промокли. Наскоро перекусив, мы накачали
отремонтированную ёмкость на резиновой лодке, погрузили
оставшиеся вещи. Я посадил сына за вёсла, чтобы он таким
образом согревался, и мы отчалили от необитаемого острова.
Выплыли на середину Дона, чтоб не наткнуться на ветку или
камень.
48

Изломан силою природы,
Поник над Доном старый клен.
Уносят пенистые воды
Моей короткой жизни сон.
Мелькают берега, мелькают.
Мечусь и бьюсь о камни я.
Свет солнца вечный отражает
Душа избитая моя.
Таинственна непостижимость
Покрытых дымкой берегов.
Волной находит одержимость
Увидеть призрачных богов.
О, если б мне не ведать света
Иль вечно в свете пребывать!
Как надоела жизнь мне эта –
Рекою крови истекать.
Познал я слезы и мученья
В мечте о солнечной стране.
Знать, сердца темные стремленья
Мешали счастье видеть мне.
Я зря хватался за откосы
На том и этом берегу.
Смеялись надо мной утесы,
Когда срывался на бегу.
Рекою я промчался мимо,
Иль это жизнь прошла рекой,
Печально и неповторимо
Играя мною, как волной?

День постепенно снимал с себя сияющие одежды тишины,
завершая свой золотисто-розовый священный обряд. Едва
слышны были трели птиц и кузнечиков. В их переливы гармонично вплетались скрипки сверчков. Вокруг присутствовало
неисчислимое множество живых существ, словно песчинок на
речных берегах. Сама река извивалась многоцветным мерцающим ковром, пролегающим сквозь пойменные леса, словно
через дворцовые сады. С приближением темноты оживала
49

незримая природа всех моих жизненных опытов. Я отчётливо
понимал, что стадия восприятия мной ускоренно пройдена.
Детские побеги из дома, тюрьмы, лагеря, больницы, ночёвки
у кочевых цыган, скитания по России, общение с природой,
на которых обычные люди останавливаются, развили во мне
зрелое нравственное эстетическое чувство-соитие, благодаря
которому я научился создавать в стихах существенный образ,
единство взаимопроникающих тел, становление множества
духовных и зримых предметов одним целым.
И вот закат поцеловал нас алыми, благоухающими травяным
чаем, губами. Потом заключил землю в свои тёплые объятия и
исчез, рассыпав над нами горящие искорки. Тут же от набежавшего летнего ветерка зашуршала вуаль приближающейся ночи.
В тёмном сгустке оврага притаилась осязаемость её особы.
Ночь лишила мой взор обзорного поэтического очарования и
наполнила местность тенями пугающих одушевлённых предметов. Она покрыла сумрачностью все символические намёки
и формы красочных явлений природы, превратила поэзию
души в науку поиска вечной жизни, в науку исчезновения и
возникновения.
Манит в лес ароматная мята.
Добродушно зажмурился пруд.
В ночь влюбленные губы заката
В небе алой улыбкой цветут.
Над рекой тишина, но какая!
Слышен шепот таинственных звезд.
Иисус опустил мне из рая
Сладких дней виноградную гроздь.
Вот оно — васильковое счастье!
Ночь раскрылась душой предо мной!
Бог, в творенье принявший участье,
Седо-звездной тряхнул головой.
Полетели на землю кометы.
Я желаний не счесть загадал.
Ах, какие я видел рассветы!
И в какие миры проникал!
50

Там в любовь облаченные души.
Все поет — и песок, и трава!
И той песни не выдержат уши,
Не вместит всех чудес голова.
Там как дивные радуги — реки
И как Боги — живые цветы.
Тяжелеют прозревшие веки.
Я на землю упал с высоты.
Мирно спят добродушные люди.
Но уже вышли в степь косари.
Я прильнул на лебяжьи груди
Распускающей косу зари.
Я уткнулся в траву, в пух девичий –
Вечной жизни вдохнул аромат.
Есть в России прекрасный обычай –
Рядом с домом выращивать сад.
Чтобы чувствовать сердцем Свободу,
Чтобы в Вечность душой прорастать,
Удобрять и лелеять Природу,
А взамен получать благодать.
Встал я рано, омытый росою.
Хутор дымку жует у реки.
И пошел я походкой босою
Сквозь веков золотые пески.

Отовсюду на нас таращились незримые страхи. Ночное
бдение сверчков перекликалось с напевами тысячелетней
древности. Из воды возле лодки стали выпрыгивать огромные
рыбы. Сын испугался и спросил меня:
— Папа, кто это?
Я успокоил его, сказав, что это обычные очаровательные
речные русалки.
Голос из сердца доброжелательно повторял, чтоб я плыл
дальше. Я то доверялся ему, то снова сомневался. Мужчинаребёнок, находящийся во мне, все время хандрил и чего-то
пугался. К тому же и без того всё вокруг погрузилось в полную
темноту, внушающую ужас. Вдруг впереди над тёмными вершинами леса мы заметили звёздочку розового цвета.
51

«Вот на неё и плыви, сын Мой!» — вновь раздался голос из
сердца. Естественно, сыном голос назвал меня.
Мы ещё долго плыли по петляющей реке к манящему свету
этой неизвестно откуда взявшейся звезды. У меня много раз
возникали сомнения. Нас продолжал пугать своими изгибами
затаённый характер ночной местности. Хотелось направить
лодку к берегу и заночевать где-нибудь в тёплом туристском
приюте. Впереди по сутулому холму брели тёмные барашки
облаков. Появились первые сероватые нити тумана. И когда я в
очередной раз решил повернуть к берегу, тот же голос осязаемой
Божьей Особы, исходящий из моего сердца, ласково настоял
на моём дальнейшем плавании.

52

ГЛАВА 6
Я вне себя защитника искал,
А он всегда во мне существовал.

В те минуты, когда я подумал, долго ли ещё нам, уставшим,
плыть по течению, сын и я одновременно увидели стоящее в
тумане между коряг и упавших деревьев небольшое судёнышко.
Над его каютой на единственной мачте горел розово-красным
цветком фонарь. Всё окружающее было похоже на сюжет из
страшного фильма. Ночь, туман, поваленные деревья и коряги.
А между ними — судно. Казалось, что вот-вот появятся призраки или мертвецы.
— Так вот ты какой, цветочек аленький! — вырвалось из
моих уст.
Напуганный сын стал просить меня, чтобы мы поплыли
дальше. Успокоив ребёнка, я проплыл между коряг к судну.
Привязал лодку к борту, влез на корму и втащил за собой на
палубу сына. В окнах каюты было темно. Тогда я постучал в
одно из них.
За окном загорелся свет и на меня через стекло посмотрела
обнажённая симпатичная женщина.
— Кто здесь? — испуганно спросила она.
— Извините, пожалуйста, — вырвалась мольба из моей
груди. — Можно переночевать на вашем судне? Мы проткнули
лодку. Промокли. Со мной подросток. Нам всего на одну ночь!
— Подождите, сейчас у капитана спрошу! — ответила женщина и отошла от окна.
Тут же погас свет. Видно, она поняла, что нужно на себя
что-то накинуть.

53

Свет снова зажегся, и мы увидели усатого капитана. Это был
тот самый речной волк, окликнувший меня в рупор у станицы
Мигулинской, когда мы проплывали мимо его судна.
— О! Капитан! — обратился он ко мне, сразу узнав. — Что
случилось?
Я объяснил ему наше бедственное положение.
— А я знал, что буду тебя спасать,— улыбнулся речной волк,
словно ясновидящий или прорицатель.
— Маня, постели хлопцам в каюте матрасы! Нехай отдохнут,
бедолаги!
К нам вышла Маня в синем халате. Вообще-то её звали Марией. Это мы узнали утром следующего дня. Молодая женщина
привела нас в каюту, находящуюся ближе к левому борту, ниже
каюты капитана. Там мы и расположились на матрасах у дна
катера и сразу уснули.
Полынную степную горечь
Душой дымящейся испив,
Туман, как призрак-чудотворец,
Клубился нежно между ив.
Он обнимал тоску за плечи
У рыжих скошенных стогов.
Со тьмой сливался он под вечер,
Играл с волной у берегов.
Шуршал он утром камышами,
Скользя по глади голубой.
Внимал раскрытыми ушами
Мотивам музыки лесной.
Но только солнце согревало
Туман малиновым огнем,
Его фигура исчезала,
А степь искрилась серебром.

Проснулись сын и я от шума мотора. Я выглянул в окно
каюты. Наше судно скользило на водяных крыльях по направлению к станице Вёшенской. Казалось, что двигается не
судно, а поросший травой, кустарником и деревьями берег.
54

Земная жизнь кружилась в восхитительном хороводе. Ночные
тревоги и разочарования исчезли в утреннем свете вместе со
всем пугающим и чаромутным. А так как моя умственная и
телесная активность — физическая чувствительность — была
ещё приглушена последствиями сна, я ощутил духовное дыхание, с которым в меня влилась энергия Животворящего Духа.
С радостью я созерцал, как чудно Дух распределил потоки
бессмертия в разных формах природы, в какое великолепие
живых нарядов Он облачился.

ДУБ
Что загрустил, деревянный мой друг,
Выпустив солнце под вечер из рук?
Мудрость хранишь ты в безлюдных краях –
Много плодов у тебя на ветвях.
В кроне твоей почивают века,
Корни твои омывает река.
Сколько событий прошло пред тобой,
Преображенных огнем и водой!

Но вот деревья снова стали бездушными деревьями, а волны —
искрящейся водою. Меня окропило прохладными брызгами,
и я спустился в каюту. Дверь открылась, и к нам вошла улыбающаяся Маня с подносом.
— Вот, хлопцы, вам завтрак, — сказала она. — Как спалось?
Жестковато было?
Мы представились:
— Меня и сына зовут Александрами.
— А я Мария, — призналась Маня, продолжая улыбаться. —
Я кухарка. Готовлю еду для бригады. Капитана зовут Пётр. Нас
пять человек с командой. Ещё трое матросов. Их каюта слева от
вас, через стенку. Наше судно чистит дно реки от затонувших
деревьев и коряг. Ночуем где придётся. Ой, да вы поешьте. Потом поговорим.
55

Мария вышла. На подносе стояли две тарелки с ухой. На
третьей тарелке лежал нарезанный хлеб и огурцы с зеленью.
Рядом — два стакана с компотом.
Уха оказалась бесподобной, сваренной из сома. Такой
вкусной ухи я никогда прежде не ел. Позавтракав, мы вышли
на палубу. Увидев капитана в его каюте, подошли к нему. Познакомившись ближе, разговорились. Я сказал ему, что родом
из Ростова, что по призванию поэт, что поплыл за новыми впечатлениями и образами. Пётр оказался понимающим, отзывчивым и открытым человеком. Его характер был таким мягким и
спокойным, как река, по которой он плыл. Он пригласил меня
путешествовать с его командой до Вёшенской. Я согласился.
Степняки — открытый народ. Природа обусловливает характер
человека. Река и море — две разных стихии.
Мой сосед Василий, живущий со мной в городе, по призванию морской капитан. Но разве можно его сравнить с Петром? Когда Вася находился в хорошем настроении, его жене
все говорили:
— Люда, какой золотой и добрый у тебя муж! Он переливается, как море в солнечную погоду.
Но стоило чем-либо Васе испортить настроение, из его глубины начинала подниматься морская пучина со штормовыми
ветрами и всё сметающими волнами. В отличие от морского
капитана Василия, Пётр, как и река, находился всегда в спокойном и плавном настроении. Весь день его команда доставала
коряги с донских глубин. Найденный мусор сгружали на берег.
Петя распоряжался мягко, спокойно. Все его наставления
имели воодушевляющий характер. Видно было, что команда
его уважает. К обеду капитан распорядился бросить якорь,
и наше судно замерло рядом с крутым левобережьем.
Мы пообедали. Кто-то из матросов принёс гитару. Я спел
несколько мною написанных песен. По ходу беседы прочёл
свои стихи. Матросы спели казачьи песни. Настроение у всех
было замечательное.

56

После такого же вкусного обеда — ухи из сома — я, сын и Мария вышли на берег. Команда отдыхала. Капитан сам попросил
женщину пойти со мной прогуляться, когда я изъявил желание
осмотреть местность. По трапу мы сошли на тёплый, поросший
камышом песок. Чуть поодаль возвышался каменистый холм.
Казалось, он весь состоял из скрижалей с заповедями, которым
нужно внимать восходящей душе. Природа с поразительным
чутьём угадывала темы, способные меня увлечь, подбрасывала
новые волнующие впечатления. Я тут же облекал их в поэзию
и с удовольствием озвучивал моей собеседнице. Сын тем временем гонялся за бабочками и стрекозами. Он был всё время
под моим надзором.
Солнце жар-птицею в небо взлетело,
Перья златые в затон обронив.
И заискрилась река, и запела,
Радость любви колыхая меж ив.
Вот раздвоилась за Доном дорога.
Этой ли, той ли тропою идти?
Сколько откроется, мало ли, много
Таинств земных и чудес на пути?
Стекла сияют огнем приворота –
Окна-глаза пялит вдаль хуторок.
Юный казак, поджидая кого-то,
Лег у плетня в свежескошенный стог.
Топот копыт поглощен тишиною.
Время чуть движется белым конем.
Брызнуло счастье с небес синевою,
День опоил меня синим вином.

Мы взобрались на холм. По пути собирали землянику. Мария показывала лечебные и съедобные травы. Потом, через
небольшой промежуток времени, её опыт травницы мне очень
пригодился. Женщина поведала о своей жизни, о своём муже
Иване. — Муж из казаков, — рассказывала она, — сильно пьёт.
Есть сын и дочь. Они под присмотром деда и бабушки.

57

«Пётр тебя, одинокую, жалеет», — подумал я, вспомнив её
упругое обнажённое тело в каюте капитана при первой нашей
непредвиденной ночной встрече. Ох, Россия! Так и живём.
Позже, на судне, Мария ещё не раз заходила ко мне. Придёт,
сядет у дверей и скажет:
– Расскажи о жизни, миленький, я послушаю!
И я снова начинал ей рассказывать о путешествиях, о красоте
донского края. Читал свои стихи о природе, о любви.
Рассвет встретил утро у речки,
Любовью зажег небеса.
Задул ветер звездочки-свечки.
Омыла природу роса.
Мы встали с травы первокоса.
Я с ночи тобою был пьян.
Вплетала ромашки ты в косу,
От взглядов нас прятал бурьян.
Кружилися бабочки стайкой
Над чистой струей родника.
Скакнул из репейника зайка,
И ты испугалась слегка.
А он устремился стрелою —
Быстрее, быстрее в кусты.
Смеялись мы долго с тобою
В объятьях земной красоты.
Все пело кругом и жужжало.
По заводи синих небес
Веселое солнце бежало
За Дон, в отуманенный лес.
Там жизнь трепетала под ивой,
Прикрывшись в цветах лопухом.
Мы ею, живой и красивой,
Дивились в покое лесном.
Уста наши нежно касались,
Сближались в истоме тела.
Зачем же с тобой мы расстались,
Коль грусть по тебе так светла?

58

«Бедная женщина, — думал я про Марию. — Там, где-то в
одной из станиц, живёт она с пьющим Иваном, который не
приголубит, не приласкает. Да ещё и побьёт, коль посчитает
нужным. Вот и прикипела она к женатому капитану. И он-то
обласкать не может. Не обучены казаки ласкам. Просто добрый
человек, и на том спасибо. А о той любви, о которой я рассказывал, она и знать не знает. Но так хочется послушать о ней,
поверить, что она есть где-то рядом, как хочется почувствовать
тепло родной души».
— Ещё говори, миленький. Красиво и по-доброму говоришь, — повторяла она.
И опять я уносил её в прекрасный мир нежности, в томящую
колыбель поэзии.
Под прозрачной накидкою ночи
Дремлет город в цветных огоньках.
Сыплют искрами звездные очи.
Месяц спит у меня на руках,
Как дитя, обхватив мою шею,
Излучается в мир чистотой.
В дымном платье, похожа на фею,
Ночь смуглянкой ступает за мной.
Распустив свои черные косы,
Манит взором в обветренный стог.
Кто ты? Что? — задает мне вопросы:
Млечный странник иль будущий Бог?

Стенка между нашей каютой и каютой матросов была очень
тонкой. Помню, Мария, пообщавшись со мной, зашла к ним
в гости. Туда же пришёл капитан. Они играли в домино, разговаривали. Их речи проникали сквозь стену.
— Какой Александр умненький! — вдруг сказала, имея меня
в виду, Мария. — Наверное, он еврей!
Я сначала попытался обидеться. Появилось желание зайти
в их каюту и сказать, что я из казаков. Потом вспомнил, что у
нас на Дону всех умных считают евреями, но, не считая себя
59

умным, а тем более евреем, пожелал сыну спокойной ночи и
сладко уснул.
По приезде в Вёшенскую, при прощании, я хотел дать Петру
деньги за оказанную помощь и предоставленную еду, но он и вся
его команда категорически отказались их взять. Я попытался
сунуть деньги Марии, но и она не взяла и рубля, несмотря на
то, что стояли суровые безденежные девяностые годы. Людям
не платили зарплату.
Сходя с сыном на берег, мы дружески обнялись с Петей,
Марией и всеми матросами, ведь за два дня совместного путешествия успели подружиться. Отплывая от причала, судно
издало длинный прощальный гудок, и ещё долго вся команда
махала нам руками.
— Спасибо, дорогие мои! Спасибо за всё! — крикнул я.
Судно исчезло за речным поворотом. А мы поднялись по
холму в станицу Вёшенскую на автовокзал.

60

ГЛАВА 7
Утром следующего дня на автобусе мы приехали в Ростов.
Дома меня ждала молодая жена Ксения. Я сильно любил её и
не замечал, плохо ли она нас встретила или хорошо. Главное
то, что я ей безумно рад. У меня было два ребёнка: мой сын и
жена. И хотя она за пять лет нашей совместной жизни сыну и
ста грамм конфет не купила, я ей прощал. «Она ведь ребёнок, —
думал я. — Не понимает, не рожала ещё». Но как скребанул мою
душу случай, произошедший на базаре, когда я покупал подарки Ксении и ему. Видя, что у меня мало денег, сын попросил:
— Папа, мне не надо подарка, ты лучше Ксении купи.
У меня чуть сердце не остановилось. Так мальчишку стало
жалко. Купил подарки обоим.
СЫНУ
Не хочу вставать, не хочу!
Мне б немного ещё поспать.
Эту солнечную свечу,
Кто поставил на неба гладь?
Кто сорвал облака с небес?
Щурит взглядом стеклянным дом.
Серебрится весенний лес.
Все звенит и поёт кругом.
Сердце времени бьёт — тик-так.
Гладит солнце меня рукой.
И тепло, и воздушно так,
Радость дня овладела мной.
Дрёма в тёмном сидит углу –
Разноцветные сны плетёт.
Умываюсь, иду к столу,
61

Ем с печеньем цветочный мёд.
И, счастливый, бегу на луг,
Васильковый увидеть цвет.
Словно бисер, роса вокруг –
То природа мне шлёт привет.

На все недостатки жены я закрывал глаза. Думал, что если
случаются неприятные минуты, значит, они по моей вине. Заслужил. Сколько девчонок я обидел! От многих влюблённых в
меня красавиц ушёл, нанеся им сердечную рану. И хотя с Ксюшей я прожил немало лет в полной гармонии и любви, стали
наступать дни, омрачающие наши отношения. Всё же я продолжал обожествлять её, хотя жена говорила, что она обычная
девушка, что это я её вижу ангелом. Редко-редко мне удавалось
выехать с нею из города на мотоцикле. Таинственность донской
природы почему-то вызывала у неё страх. Для меня же лесные
глубь и глушь были слоями осознания земной премудрости,
любви и перерождением из жизни в жизнь. Пойменные луга
помогали яснее видеть красоту, причастную к тонкому духовному уровню, свидетельствующую о незримой и неизменной
Лучезарной Глубине всего живого.
Тучу тронув головою,
Наклонился дуб слегка.
Мы в тени его с тобою
Смотрим, как течет река.
Радость нам дарует лето.
Мы легли в постель из трав.
Слушать иволги куплеты
Хорошо в тени дубрав.
Покраснел цветок прекрасный,
Очарованный тобой –
Ты красивей, это ясно,
О, мой ангел неземной!
Вижу бархатные глазки
В их агатовой тиши.
Растворяюсь, словно в сказке,
62

В сладком омуте души.
Ветерок тебя ласкает
И играет в волосах.
Я ревную, он ведь знает!
Что же льнет он на глазах?
Уходи, гуляка-ветер,
Обнимись с речной волной!
Та, что краше всех на свете,
Будет нежиться со мной!

Рядом с любимой я с упоением подмечал, как восторженно
распускаются лепестки цветов у пруда, как водная гладь сверкает космическими далями. Я видел, как закат, омывшись в
роднике, искрится звонкой влагой. Книга природы перелистывалась и шелестела листьями открытий. Мой взгляд блуждал
по тропам символического, образного развития с различными глубинными областями духовного познания. Сердце всё
больше и больше ощущало Единство Всего. Иначе и не могло
быть, ведь со мной рядом находилось Божество — сокровенная
женщина — София, воплотившаяся в Ксении. Моя любовь к
ней делала чудеса, вдохновляла на Великое. Хотя все мои признания в любви казались мне маловыразительными. Поэтому
я не раз повторял избраннице, чтоб она не воспринимала мои
речи в словесной плоскости, а смотрела в пространство образа.
Я говорил. Ты головой кивала,
Как бы во всём согласная со мной,
С тем Ясным всем, чего не понимала,
Что познаёшь, лишь выстрадав душой.
Я говорил... Перед тобой виденья
И образы являл познанья свет.
Вокруг мелькали Божии Творенья,
Сиял, как солнце, чей-то Силуэт.
Я говорил... Лились из сердца звуки,
Похожие на летний шум дождя,
На песню птиц. И сладостные муки
Тебя томили, милое дитя.
63

Тревожное и радостное Что-то
В тебе рождалось. Я молил — лети!
Лишь с высоты духовного полёта
Узнаешь, как на благо всем цвести.
Мой одуванчик с солнечной душою,
Мой спящий ангел, всё придёт в свой срок.
Пробьёт твой час, быть может, не со мною,
Ведь крылья людям дарит только Бог.
Я говорил... Ты головой кивала,
Как бы во всём согласная со мной,
С тем Ясным всем, чего не понимала,
Что познаёшь, лишь выстрадав душой.

Пятый год супружеской жизни осложнил наши отношения.
Я грезил путешествиями, а приходилось жить в городе. Приходилось зарабатывать деньги на жизнь. Работал приёмщиком
посуды. Ездил на мотороллере по дворам, и мне выносили
пустые бутылки. После актёрской жизни было унизительно
зарабатывать таким образом. К тому времени я сменил множество профессий. Всё же денег было достаточно, чтоб содержать семью. У большинства людей в те страшные времена
с заработками было куда хуже. Кто-то шёл воровать. Я стал
приёмщиком посуды. Бутылки приносили мне ящиками.
Очень много народу спивалось. Иногда за один день я делал
трёхдневную выручку. Помню, ехал с работы и увидел Ксению.
Сошёл с мотороллера. Подошёл к ней. Но когда хотел обнять,
она вывернулась. Объяснила, что опаздывает на занятия, пошла быстрым шагом дальше. Тут я понял: «О! Ей, нарядной и
красивой, стало стыдно, что её обнимает какой-то работяга».
Кругом ходили толпы нарядных людей. Таких поступков с её
стороны становилось всё больше. Из милой и ласковой девочки
стали исходить душевный холодок и незаслуженные упрёки.
Я продолжал ничего не замечать и во всём винил только себя.
Смотрю я в зеркало твоей души.
О, как твои глаза красноречивы!
В их заводях, в их радужной тиши
Наплывы чувств воздушны и красивы!
64

Язык души не передашь в словах.
Давай с тобой поговорим сердцами.
Во мне любовь — как мотылек в цветах!
Я расскажу о ней тебе губами.
Лег у ног твоих розою алой
Отпылавший любовью закат.
Над тобой, как над девочкой малой,
Шепчет сказки задумчивый сад.
Лёгкий шелк, твои плечи целуя,
Опустился воздушно в цветы.
В лунном свете к тебе подхожу я,
Опьянев от твоей красоты.
Ворожит томной дымкой природа.
Огоньками, мерцает река.
Мы спускаемся в воду без брода.
Ах! Земная любовь глубока!
Распускаясь и тая цветами,
Волны робко ласкают твой стан.
В необъятном просторе над нами
Чуть колышется звезд океан.
Златотканый восторг поднебесья,
Отделившись душой от небес,
Свиристит светлячковую песню
Про тебя и красу этих мест.
В удивительно знающей грусти
Внемлет нам многодумная ночь:
«Поищите сынишку в капусте
Или в мяте красавицу дочь!

65

ГЛАВА 8
Зимой мне удалось хорошо подзаработать. В начале лета
один знакомый попросил меня показать ему и его друзьям
сплавной путь по Дону от станицы Казанской до Вёшенской.
Сказал, что его друзья из олигархов, что они устали от своей
бездушной жизни, хотят почувствовать вкус природы. Я не любитель больших компаний, но в тот раз согласился, к тому же
сын поехал к матери в Шахты. Мне захотелось узнать, чем и как
живут эти на вид состоявшиеся люди. Ближе познакомились
на автовокзале. По дороге в станицу Казанскую, в автобусе,
общались мало. Собравшиеся дремали. И вот мы на берегу
Дона в четырёхстах километрах от Ростова. Выезжая каждый
год на природу, я незаметно для себя исцелился от множества
болезней. Как-то мне сделали снимок лёгких. От хронической
пневмонии не осталось и следа. Я написал стихотворение в виде
самовнушения и, путешествуя, повторял его, как молитву. Оно
действительно оздоравливало.
Счастлив я ежеминутно
И спокоен абсолютно!
Я создание Творца,
Дух имею от Отца.
Лишь помыслю я о Нём –
Всё во мне и я во Всём!
Я любить весь мир готов —
Весел, бодр и здоров!

При этом я переполнялся энергией и радостными эмоциями.
Играла каждая мышца тела. Другие органы тоже наливались

66

живительной силой. Хотелось двигаться, мой организм был
готов свернуть горы в поиске Птицы Счастья.
Но вернусь к моим компаньонам. Компания состояла из трёх
человек. Я был четвёртым. Надули резиновые лодки, уложили
в них рюкзаки и поплыли. Друзья познаются в походах. Скоро
я сильно пожалел, что отправился с этой безумной компанией в чистые и светлые края. Один из них останавливался у
каждого станичного пляжа и разглядывал в подзорную трубу
купающихся девушек. Нам приходилось подолгу ждать этого
созерцателя женственности. Я, чтоб не тратить время впустую,
ловил рыбу. Вечером расположились в пойменном лесу на
поляне. Я сварил уху. После ужина мои подопечные олигархи
стали открывать души и рассказывать о своём сокровенном.
Природа к этому располагает. Вначале они говорили о бизнесе,
распечатав бутылку фирменного дорогого виски. Делились
тем, как кто заработал свой начальный капитал путём обмана.
Один там украл, другой в другом месте, у третьего был вообще
криминальный бизнес. Рассказывали о взятках, о грабежах чиновников. Подвыпив, стали обсуждать женщин, и хотя у одного
из моих попутчиков была жена, все абсолютно были уверены,
что женщины шлюхи и стервы, что любви давно нет на земле.
Потом тот попутчик, который был женат, стал всех уверять,
что надо жениться на бабушках от шестидесяти лет. Что они
и накормят, и постирают одежду, и обласкают. А когда умрут,
то квартиры достанутся мужьям. Ну, а проституток для секса
полно. Купить можно любую красавицу. Устраивать семейную
жизнь надо непременно с бабушкой. Сам он был женат на женщине, которая была старше его на восемнадцать лет. От таких
разговоров мне стало не по себе. К тому же мне, непьющему,
находиться среди подпитой компании не хотелось. Я покинул
пьяную компанию и лёг спать на поляне под сосной. На душе
было муторно и жутко. Что происходит с народом? Какой ужас
поселился в человеческих душах? Разве смогли бы Пушкин,
Тютчев, Жуковский, Достоевский, Толстой, Иванов, Бунин
жить среди таких людей?
Опьянённым чашей смерти
67

Одиноко в мире таинств.
Страсть рисует им картины –
Лики призрачного счастья.
Успокоенную душу
Без страстей имей с собою!
А иначе будешь всуе
Обо всём судить ты ложно.

Утром, рано проснувшись, я приготовил для всех завтрак.
Завтракал один. Компания спала после принятого спиртного. Разбудить кого-либо из них не представлялось никакой
возможности. Я отправился осмотреть окрестные красоты и
поснимать на видеокамеру волшебное, окружающее меня природное диво с удивительно культурной средой обильных впечатлений и возможностей. Как ярко и поэтически повествовало
о себе тёплое летнее утро. Редкий туман или утренняя испарина
земли скользили над рекою вдоль берега в абсолютном покое,
пропитавшем всю близлежащую округу. Смотреть в зеркальную
заводь было всё равно, что смотреть в своё собственное лицо,
при этом черпать совершенно другое видение. Восходящая
заря, казалось, не обращала на меня никакого внимания,
продолжая проявлять божественные краски луговых цветов.
Солнечный луч отделил чертою небо от земли и, словно чертёжник, начертил среди теней речных холмов просветлённую
речь, которую я счёл благой. Вокруг простиралась не природа,
а другое имя для любви…
Сижу у речки на заре,
Весь мир обретший, без червонца,
Приняв участие в игре
Волн и сияющего солнца.
Как бисер, пала россыпь брызг.
Волна лучит тепло привета.
Я принимаю праздник искр, –
Поток сверкающего света.
Душою единюсь с рекой,
Куда глядится солнце нежно,
68

И, отражая свет собой,
Лучусь тепло и белоснежно.
Свое сознание хочу
Очистить пламенем небесным.
Цветочным запахом лечу
Над миром, в духе бестелесном.
Не разрушая берегов,
Ума и озаренной плоти,
Я поднимаюсь в сад богов,
Учась премудростям в полете.

Трудно осознавать, что, заключая реальную жизнь в слова,
я её хороню. Разве могут мёртвые словесные образы передать
бесконечную реальность. Как описать ограниченным человеческим языком то, что безгранично? Можно написать много
восхитительных слов об одухотворённой природе, но не будет
никакого понимания о тонкой духовности. Здесь же, в пойменном лесу, не было никаких слов, было только откровение
и понимание. По этой же причине нельзя обрести духовные
знания из Святых Писаний только путём их прочтения. Как
говорят духовные учителя, необходимо участвовать в процессе
познания Истины всем своим существом. Чтобы понять, что
ты вечный, нескончаемый процесс в определённых образах
и формах, нужна духовная практика. Чтобы время потеряло
свой горизонт, нужно бесконечность развернуть в реальность.
Из книг индийских мистиков я почерпнул, что душа — это
идея жизни, дух — это движение жизни, то есть её энергия,
а сознание — реализация жизни. И вот на практике их слова
подтверждались. Природа одарила меня не чудесами, а Богообщением, где ты осознаёшь, что ты не прах в ладошке судьбы,
а творец самого себя и окружающего. И что лежит твоя дорога
через сердца всего живого. Небо, река, холмы, овраги, леса,
луга воспринимались мною, как слои сознания, на тропах
которых постигаешь, что в твоей глубине есть что-то вечное,
более ценное и сокровенное, чем зримый облик. Постигаешь
то, что ты не можешь утратить, что никогда не исчезнет. И вот
69

настают мгновения, когда ты вразумляешься сердцем, чувствуешь душой, как в твоей реальности дышит Дух.
Сквозь пальцы время сыплется песком.
Прозренья дней мне выпало немало.
Вновь солнце в облаках над хуторком
Незримый рай в лучах нарисовало.
Заря искрится, пляшет на волнах,
Разводами бегущих по затону.
Еще полмира грезит в сладких снах,
А я с котомкой направляюсь к Дону.
Иду, вплетая образы в слова.
Заросший холм трясет лицом дремучим.
К бутонам жмется свежая листва.
Уносят спящий гром на север тучи.
Тревожен сумрак пойменных лесов.
Тиха оврагов влажная зевота.
И смутный страх грозится из кустов.
Вокруг озер — лишь топи да болота.
Кривляется в траве корявый пень.
У слизанного речкою обвала
Плясунья озорная — Светотень
Тропу манящим танцем протоптала.
Зарделся стог, как золоченый храм.
В сиреневой дали зевают хаты.
Скольжу душой по солнечным коврам,
Меня цветов дурманят ароматы.
Разбросан по лугам Жар-птицы шелк.
Здесь почивают ангелы земные.
Едва-едва их крыльев шелест смолк –
Вспорхнули стихиалии речные.
Ветвями жил моих раскинут лес.
Корнями врос я в тайные глубины.
Из многих ликов делая замес,
Природа мне явила Лик Единый!
О, Господи! Прости! Благослови!
Ты предо мной в сиянии слепящем!
Твори меня в печи Своей Любви!
Преображай крещением щемящим!
Обнявший космос крыльями, в глуши
70

Бужу в себе святую человечность.
Я словно заново рожден в тиши!
Струями звезд меня ласкает Вечность!
Вне времени я чувствую себя,
В миры иные духом проникаю,
Прислушиваюсь к звукам бытия,
Пространственные формы созерцаю.
Исчезну в том, что смертью назовут,
Свой образ жизни унесу с собою.
Она одна — мой приговор и суд.
Мне суждено на небе быть звездою.
Моя тропа вплетается в рассвет.
Я благодарен и судьбе, и Богу,
Что на земле останется мой след –
Крылатый след к небесному чертогу.
Помог сложить мне песню соловей.
Плотней деревья к Дону подступают.
Румяный вечер смотрит из ветвей,
Кувшинки мне головками кивают.
Я чуть вздремнул, раскинувшись в стогу.
С молитвою о близких и далеких
Костер души разжег на берегу –
Пусть греет он скитальцев одиноких.
Уж лешему похохотать не прочь,
Спеть водяному на речном изгибе.
А до станицы — путь длиною в ночь
Сквозь изумруд туманящейся зыби.

Прогулявшись вдоль берега Дона, к обеду я вернулся к моим
путешественникам.
Компания проснулась. Вид у троих туристов был помятый
и недовольный. Съев оставленный мною для них завтрак, готовить обед никто не собирался. Они почему-то решили, что
поваром в походе буду я, а они меня будут угощать дорогими винами, консервами и прочей ерундой, которую я не употребляю.
— Когда обедать будем? — спросил один из проспавшихся
и уже успевших похмелиться олигархов. — Санёк, свари нам
ухи, как вчера. Нам понравилась донская рыбка.
71

— Так, господа! — ответил я. — Готовить будем по очередности. Сегодня твоя очередь.
Я показал пальцем на самого здорового из тройки, на того,
который наблюдал вчера за девчатами в подзорную трубу.
Здоровяк с золотой цепью на шее и увесистыми кулаками в
перстнях почему-то стал возмущаться и угрожающе двинулся в
мою сторону. Двое присоединились к нему. Видно, они приняли
меня за такого чудака-простофилю, бегающего с фотоаппаратом за бабочками. Вот только в моих руках сочка не хватало.
— Слышь, давай готовь обед, — произнёс с усмешкой второй
турист, — не то мы из тебя похлёбку сделаем!
Стало ясно, что сейчас они начнут драку. Опыт моей лагерной жизни тут же дал о себе знать. Я встал и резким ударом с
толчком сшиб с ног идущего на меня здоровяка. Он упал на
песок. Его глаза стали наливаться злобой и кровью.
«Встанет — убьёт», — понял я. Пришлось ногой в челюсть
остудить пыл бедняги. От такого удара сразу оправиться было
тяжело. Из его разбитого носа потекла кровь. Мой взгляд следил
за его глазами, а в них уже появился испуг. Я повернулся к находящимся рядом попутчикам. Они стали невнятно извиняться.
– Санёк, да всё нормально. Мы ничего против тебя не имеем.
Мы же шутим.
Я тоже пошутил, сказав, что они могут остаться здесь навсегда. Голос мой был убедительным.
Тройка подвыпивших друзей успокоилась. Приложили к носу
здоровяка лист лопуха. Тот бурчал, что по возвращении в Ростов
меня найдёт, что его наёмная охрана мне отомстит. Потом они
достали из рюкзаков консервы, выпивку и начали обедать.
Мне же оставаться в этой компании больше не хотелось.
Я объяснил господам, как им плыть дальше до Вёшенской.
Пожелал счастливого отдыха. Погрузил свою палатку и вещи
в надувную лодку. Мгновение — и я уже плавно скольжу по течению между двух берегов удовольствия и боли. На душе было
невыносимо горько. Возникал рой противоречивых мыслей, то
осуждающий, то оправдывающий мой поступок.
Осуждающие мысли повторяли: «Вот, ты считал себя просветлённым, любящим весь мир человеком, а кто ты есть на
72

самом деле? Как был хулиганом, так им и остался. Зачем ты
ударил несчастного, находящегося в неведении, друга? Он ещё
духовно не окреп, а ты поступил, как уголовник? А ведь читал
Библию, Новый Завет! Даже если б он тебя ударил по левой
щеке, подставь правую! Поэт ты хренов! Правдолюб словесный!
А ещё писал: “Пройду достойно путь земной, чтоб с честью
стать на Путь Небесный!”»
«Ну, во-первых, он мне не друг, — оправдывались мысли
моей защиты, — а во-вторых, если б я его не успокоил таким
образом, то они бы трое мне показали кузькину мать».
В общем, душа испытывала шекспировскую трагедию.
«Если ищешь Бога, зачем берёшь с собой сомнительных
попутчиков?»
«Но кто знал, что они такие?»
Мои рассуждения привели к тому, что Бог открывается,
когда ты с Ним один на один. Только в полном уединении
можно общаться с Творцом. На свой крест никого другого не
затащишь. Сплавляясь ниже по реке, я стал подумывать, а не
уйти ли мне вообще от людей в лес? Построю келью и попробую
жизнь отшельника. Весь мир сошёл сума. Надо искать Истину
более уверенно. Много людей обезумело. Что творится вокруг?
Но как оставить Ксению? Я очень сильно люблю её!
Задымленный горизонт над лесом сообщил мне о находящейся близко станице, а пролёгший у реки поворот дороги
пояснил о её малочисленности. Пока я решал держаться от
людей подальше, моя лодка оказалась рядом с огородами,
спускающимися от казачьих хат по оврагам к Дону. Живописной огранкой пестрел левобережный донской пейзаж,
а на зеркальном холсте реки красовалась отражённая станица.
Я подплыл к противоположному берегу. Надо было искать место для ночлега. На светлой поляне поставил палатку. Разжёг
костёр и приготовил ужин из овсяной каши. Сделал салат из
крапивы, лука и огуречной травы. Полил подсолнечным маслом. Поел и попил чай с мятой. Потом поднялся на холм осмотреться. Вот они, те места, где встречается сердце и разум, где
ощущается запредельность. По солнцу определил время. Было
73

около семи часов вечера. Летом темнеет поздно. На другом
берегу, в лучах заката, возвышались побеленные хаты. Близко
у реки, в огороде, я увидел молодую женщину в белом сарафане. Она пропалывала грядки. Мой взгляд окинул всю станицу.
По кривым улицам с лугов возвращались коровы, подходили
к калиткам, мычали. Из хат выходили станичники и загоняли
своих коров в стойла. Я опять посмотрел на женщину в белом.
Она, наклонённая к земле, продолжала пропалывать грядки.
Через какое-то время к ней подбежали трое ребятишек, двое
мальчиков и девочка. Мальчишкам было лет пять и шесть, девочке — годика четыре. Молодая мама отстранилась от работы,
погладила каждого из малышей по белобрысой одуванчиковой
головке. Выше, над огородом, из хаты вышел мужчина. Открыл
калитку и стал загонять в сарай пришедшую с пастбища корову.
Детишки друг за другом побежали к нему. Женщина снова стала
пропалывать огород. Вдруг от неё пошёл мягкий и нежный свет.
Мне припомнились строки какого-то классика: «Есть красота,
чтобы нравиться и возбуждать желание — это красота форм.
И есть красота выражений и идей, красота творчества, красота,
притягивающая человека, как солнце, как удовольствие без
желаний, как притяжение Единства». Господи, вот она, София,
таящаяся в простой казачке. Вот оно — воплощение доброты,
женственности, нежности и любви! Работает бедненькая полусогнутая дева уже который час, чтоб детишкам потом с огорода
что-нибудь вкусненькое принести.
А эти паразиты, которые отправились со мною в путешествие и которых я оставил на речном берегу, говорят, что все
женщины шлюхи. Что все они корыстные, прелюбодейные и
стервозные создания. Вот одна из них!
Мой взгляд замутился от слёз. Божество, находящееся в казачке, продолжало излучать проникновенное благодатное сияние.
Ещё долго смотрел я на молодую маму-труженицу. Именно
для таких людей земля создана Творцом. Ради таких дев Бог
жизнь на планете поддерживает. Удивляло и то, что она вышла
на работу в белом, как на праздник. Мне казалось, что благодаря
74

этой женщине я ощущаю каждый след, каждый вдох станичников. Моё сердце билось миллионами сердец человеческих жизней, а также сердцами всех шорохов и звуков. Во мне снова заговорил Дух — незримый источник всего живого. Прояснилось
глубинное психическое бытие, благодаря которому я постигал
разновидности природных явлений, и едва зримые фейерверки мыслей живых существ в океане импульсивных желаний.
Созерцал самовыражение гаммы цветов. Я ощущал, как всё
вокруг трепещет и поёт, всё является нераздельно связанными
звеньями, взаимозависимыми частями космического целого.
Всё воспринималось, как различные проявления высшей духовной реальности. От этого мой телесный чернозём стал для
меня тесным. Как захотелось побыть рядом в эти счастливые
мгновения с моей избранницей Ксенией!
О, если б мог я просветлённой
Струистой формой обладать.
Чтобы, с тобою разделённый,
Душою душу обнимать.
Чтоб мы взаимопроникали
Друг в друга, будучи вдали.
Но не от страсти трепетали,
А от Божественной любви.
Чтоб говорили мы без звука –
Сияньем солнечным в глазах…

Молодая казачка поднялась к хате. К ней навстречу высыпали из открытых дверей трое маленьких ангелочков. До меня
едва-едва донеслись колокольчики детских восклицаний. Ещё
минута — и все зашли в хату. Вечер простился со мной тёплой
солнечной улыбкой. Луга благоухали ароматами трав. Над рекой и озёрами появился лёгкий туман. Сколько раз я видел эти
живые картины, но всегда они были неповторимы. Длинные
тени вечерних красот потихоньку сплотились в непроглядную
тьму, сплотились в моё осознание того, что я душа космоса, его
глаза и память. Ощупывая каждый шаг руками, возвращаюсь к
75

палатке. Костёр давно потух. Темень сильно сгустилась и стала
твёрдой. По пути ударяюсь головой то ли об эту твердыню, толи
о низко склонившуюся ветку. Больно! Из глаз посыпались искорки-светлячки. А в уме мелькнула мысль, что земля дала мне
тело и его ей нужно будет скоро вернуть. В сердце в который раз
появились щемящие вопросы: «Кто я? Что я? Зачем пришёл в
этот мир?»
Ранним утром следующего дня, перед тем, как отправиться
в плавание, на другом берегу в огороде я снова увидел казачку
в белом. Недалеко от неё, в соседнем дворе, косили траву трое
казаков. Я поклонился всем станичникам в ноги, и моя лодка
понесла меня через круговороты новых событий. Последующие
дни моего путешествия прошли спокойно, без каких-либо значимых впечатлений, не считая дня, когда мимо моей очередной
стоянки на берегу проплывающее небольшое речное судно
вдруг издало длинные гудки. Я стал рассматривать его и увидел на борту махающих мне руками людей. Это были капитан
Пётр, повариха Мария и три матроса. Пролетел год жизни. Что
изменилось в их судьбах после того, как мы расстались? Пётр
прокричал в рупор:
— Привет, капитан! Саня, у тебя всё в порядке? Не нужна
помощь?
— Всё замечательно! Спасибо, капитан! — крикнул я ему. —
Всего вам доброго!
Мой голос заглушили длинные прощальные гудки убегающей по скользящим водам беспарусной бригантины.
«Как хорошо Боже! Как здорово жить на этой планете!»
Осознавая, что есть, чего нет,
Я, как прозрачный сияющий свет,
В заводь смотрю, но не вижу лица —
Солнцами космос пестрит без конца.
В целях охраны в ладошке моей
Сердце земли в окруженье морей.
Искрой-росинкой трепещет оно,
В дали вселенские обрамлено.
76

ГЛАВА 9
И вот я приплыл в Вёшенскую. Полюбовался станицей.
Перекусил. Потом на небольшой раскладной тележке, которую
всегда брал с собой, привёз лодку и рюкзак с вещами на автовокзал. Купил билет в обратный путь. До отъезда оставалось
достаточно времени, и я сел на скамейку в ожидании автобуса.
На автовокзале было довольно-таки многолюдно. Осмотревшись, я увидел сидящего рядом со мной бородатого однорукого
мужчину в старенькой помятой одежде. Чуть поодаль сидели
женщины с детьми. Ребёнок пяти лет уронил мяч и побежал
его поднимать. Когда он пробегал мимо обросшего мужчины,
тот вынул из кармана кучку помятых денежных купюр и протянул мальчугану:
– Возьми, ясноглазый, купишь мороженое!
Малыш остановился и посмотрел на свою маму, не зная,
брать деньги или нет?
— Бери, бери! — повторил однорукий казак бомжеватого вида.
Мать подошла к мальчику.
– Я сама куплю сыну мороженое, если понадобится, — пренебрежительно сказала она, взяла малыша на руки и унесла к
своему месту.
— Брезгуют! — обиделся казак.
Потом повернулся ко мне, закручивая пальцами рыжие усы.
На вид ему было лет тридцать восемь. Его бархатный баритон
стал изливаться стихами Есенина:
В этом мире я только прохожий,
Ты махни мне весёлой рукой.
У осеннего месяца тоже
Свет ласкающий, тихий такой.
77

В первый раз я от месяца греюсь,
В первый раз от прохлады согрет,
И опять и живу и надеюсь
На любовь, которой уж нет.

Ему в ответ я тоже прочитал своё юношеское стихотворение:
Юный месяц со звездочкой ясной в руке,
Улыбаясь, мне рожицы корчит в реке.
В дымном платье сквозит Светлой Девой Мечта,
То бежит от меня, то целует в уста.
Подожди, Фея в белом! Куда ты спешишь,
Стройной ножкой задев пухлолицый камыш?
С томных бедер твоих я сорву сарафан,
Опьяняет меня твой божественный стан.
Я цветочные ноты твои наизусть
Разучил. Но в них слышится тайная грусть.
Ты как будто взираешь из сна глубины,
И сладка твоя речь, и объятья нежны.
И впиваются в лик твой прекрасный глаза.
Отчего ж их все чаще туманит слеза?
Ты поманишь меня, я иду за тобой,
За звездою своей — одинокий такой.

— Эх, здорово! Есенин, что ли? Нет. Есенина я всего наизусть
знаю. Кто автор? — спросил сосед.
— Это я в юности написал, — ответил я.
— А про казаков ты ничего не писал?
— Писал кое-что. Тоже в юные годы. Слушай.
Поступь тиха черногривых коней.
Лунная ночь заблудилась в тумане.
В чаще чуть видимый танец огней —
Спят у костра казаки на поляне.
Господи, жизни росой окропи.
Перед сражением крест поцелую.
Небом клубится ковыль по степи.
Утром — в поход за Россию родную.
78

А за станицей казачий разъезд,
Кладбище, храм с колокольней над Доном.
Стоны и плач матерей и невест
Да окрыляющий звон над затоном.
Эх, атаман, кочевая судьба,
Радостью мы крещены и бедою.
Вслед тебе тяжко зевнула изба.
Спят ещё крепко детишки с женою.
Что ж ты надрывно заржал, пегий конь?
Чарка судьбы с горьким вкусом полыни.
Братцы, присели. С колена — огонь!
Бей ляхов в морду! Вскрывай им брюшины!
Падают листьями головы с плеч.
Скошены жизни цветами в округе.
Многим пришлось в землю матушку лечь.
Осиротели навеки подруги.
Эх, атаман, ясный сокол, дружок!
Ветер вослед нам поёт под свирели!
Выстрел вдали. И упал паренёк.
Господи Боже! За что, в самом деле?
Господи Боже! Родимый — живой!
Видишь, отряд наш врагов окружает!
Жить, атаман, будем долго с тобой!
Сокол обстрелянный выше летает!

Прочитав стихотворение, я посмотрел на соседа. Его глаза
заискрились слезами. Он постарался незаметно смахнуть их
рукой. Потом взволнованно обратился ко мне.
— Дружок мой дорогой, как же это ты так всё выразил?
Служил? Воевал где, нет?
По его поведению я понял, что этот человек пережил много
невзгод.
— Нет, не служил, не воевал, хотя, как и ты, поведал всякого разного. Извини. Вместо армии обучался военному делу
в лагерях. Там много боевых действий насмотрелся. Убивали,
резали на глазах. Всяко было. Лучше б в армии отслужил в
самых горячих точках!
79

— А я воевал в Афганистане! Да и в лагере тоже побывать
пришлось, — продолжил свою речь казак. — Это ж я там, в
Афгане, руку потерял. А вот в родной станице стал никому не
нужен. Как перекати-поле я теперь. Летом в стогу или в степи
ночую, зимой — на вокзале.
Общался недавно с директором вокзала. Читаю ему Чаадаева, а он мне говорит: «Ты кто такой? Ты что надо мной
смеёшься, подлец? Ты меня поучать решил? Пошёл вон отсюда, скотина!» А я ему говорю: «Кто я такой? Да никто! Просто Николай Иванович. Я вам Чаадаева читал». Но он меня
взашей из зала на улицу выгнал. Кричит на меня: «Мерзавец,
алкоголик! Чтоб больше я тебя здесь не видел!» Э-эх, директор,
а Чаадаева не читал!
Сидящая неподалёку пожилая женщина, слыша наш разговор, обратилась ко мне.
— Николай — золотой человек, а вот жить ему негде. Хата
сгорела. Теперь его отовсюду гонят. Милиционеры бьют. А где
ж бедолаге спать? Вокзал и скамейка хату ему заменяют. Он
человек добрый, покладистый, мастеровой. Хоть сам однорукий, но работу любит. Помогал мне по хозяйству много раз.
Да и не только мне. Если б ещё не пил, цены бы ему не было.
Пенсия у него большая, афганская, вот и липнут к нему алкаши
местные. Они все за счёт Николая похмеляются.
— Если б не пил, то уже бы не жил! — пробурчал Николай.
Потом отхлебнул из вынутой из кармана пиджака бутылки
пару глотков самогона. Занюхав спиртное рукавом, казак спрятал бутылку и прочёл стихотворение Тютчева:
Не знаю я, коснётся ль благодать
Моей души болезненно-греховной,
Удастся ль ей воскреснуть и восстать,
Пройдёт ли обморок духовный?
Но если бы душа могла
Здесь, на земле, найти успокоенье,
Мне благодатью ты б была —
Ты, ты моё земное провиденье!
80

Немного помолчав, Николай снова чарующим баритоном начал читать стихи. Он читал Пушкина, Блока, Фета,
Лермонтова. Вернулся к Есенину. Пересказал несколько рассказов Лескова. Все люди, сидящие поблизости, стали прислушиваться к его словам. Что-то светлое и доброе исходило
из настрадавшейся души казака. Его речи пробуждали что-то
исконно человеческое, родное. Из его внешней нищеты изливался божественный источник душевно богатой и сильной
личности. Каким-то невиданным образом он касался людских
сердец, пробуждал в душах совесть. Благодаря ему я понял, как
я нищ духовно. Тогда же зародились строки стихотворения,
обращённые к моей любимой девушке Ксении.
Под прозрачною ясностью взгляда
Дум девичьих твоих многоцвет.
Улыбнись, вот и всё, что мне надо.
Как прекрасен души твоей свет.
Чувств комочек, трепещущий в теле,
Своё вечное «я» осознай!
Пусть страстей поутихнут метели.
Радость выгуляй, грех отстрадай.
Жалкий нищий пускай тебе скажет
О духовной людской нищете.
Пусть злодей на твоё зло покажет,
И найдёшь ты покой во Христе.
Чтоб понять благозвучие речи,
Пусть в твоей колыбели души
В этот звездами сыплющий вечер
Кроткий ангел проснётся в тиши.
И ко мне подойдя, ты обнимешь
Всех стремящихся к счастью людей.
Душ поток озарённый увидишь,
С ним сольёшься, как светлый ручей.
И свою красоту созерцая,
Ты поймёшь меня, знаю, без слов.
Унесу я тебя, молодая,
В край любовью рождённых богов…

81

— За что ты сидел? — спросил я Николая, когда он в очередной раз задумался.
— За гниду одну, за майора посадили. Прислали к нам в часть
педераста. Я тогда командующим взвода был. Как-то пришёл
в часть, смотрю, один из моих новоприбывших солдат плачет.
Спрашиваю его, что случилось? Молчит. Лишь потом узнал,
что солдатика этого майор изнасиловал. Ну, я, конечно, к этому
жопошнику пришёл. Майор оказался залётный. Недавно прибыл в нашу часть. Запаха пороха не нюхал. Говорю этой гниде
штабной: «Ещё раз кого из моих ребят тронешь, пристрелю».
Мы ведь одна семья с этими мальчишками. Их каждый день
убивают. Сколько эти птенцы неоперившиеся смертей перенесут, сколько ужасов насмотрятся?
Через некоторое время этот майор другого солдата изнасиловал. А потом ещё одного. Заведётся же такая сволочь, да
ещё в таком месте. Ну, я пришёл к нему в часть и пристрелил
крысу штабную. Меня сразу арестовали. Отвезли в тюрьму.
Сняли звания, награды. Вся часть за меня хлопотала. В общем,
отсидел я всего три года. Пока сидел, читал классиков, философию, научные труды. Когда освободился и вернулся в станицу,
узнал, что жинка замуж вышла. Она ведь ждала героя, а я стал
зеком. Поработал немного комбайнёром в колхозе «Поднятая
целина». Чувствую, сопьюсь. В Афгане у нас настоящая жизнь
была, дружба, доверие, братство. Один за всех и все за одного.
Будущее от твоего товарища зависело. Спина к спине стояли.
Что такое предательство, не знали. Человечность ощущалась
во всём. Все под Богом ходили и тайком молились о сохранении душ солдат. А теперь что? Вспомнил, как нас, казаков,
агитировали защищать афганских товарищей. Молодой в
то время был и пошёл. Да, что говорить, и теперь не жалею.
И вот опять, после разжалования в рядовые, в наш отряд
попросился простым солдатом. Взяли. Не поверишь, каким
счастливым себя чувствовал, когда снова со своими ребятами
плечом к плечу воевал. Сколько боёв пережили! Помню, как
дружок мой мобилизованный перед отъездом домой пришёл в
82

наш корпус попрощаться. Весёлый, нарядный, отглаженный.
А тут моджахеды из-за горы стрельбу по нам открыли. Пуля из
первой же очереди в дружка моего попала. Он меня собой загородил. Я обхватил его руками, прижал к себе. У него из-под
лопатки воздух при вдохе засвистел. Я ладошкой дыру в лёгком
прикрыл, а он смотрит на меня небесами расширенных глаз и
говорит: «Николай, меня мама ждёт дома и сестрёнка. Нельзя
мне умирать. Коля, нельзя!» Но пока я его до санчасти донёс,
помер мой дружок. Через какое-то время возле меня снаряд
разорвался. Очнулся в больнице. Руки нет. Оклемался кое-как.
Вернулся на родину, а тут перестройка, революция. Ельцин
к власти пришёл. Что началось! Многие люди человеческие
качества утратили, превратились в негодяев. А ты, тётя Стюра,
мне пить запрещаешь. Как жить можно трезвому в таком аду?
Казак посмотрел на пожилую женщину. Она только покачала
головой. Он тоже некоторое время сидел молча с закрытыми
глазами. Потом повернулся ко мне, и его чарующий баритон
поведал новую историю:
— На вокзале Сан-Франциско потерял сознание и упал на
мраморный пол пожилой человек. Люди, окружившие мужчину
и старающиеся помочь бедняге, увидели на его груди медальон,
на одной стороне которого был портрет его матери, а на другой —
жены. Так умирал в полном забвении великий американский
писатель Эдгар По.
«Ох, Николай, это ж ты о себе рассказываешь,— подумал
я. — Только Эдгар По был когда-то признанным и почитаемым,
а ты точно так же умираешь на вокзале, но никому не известный. Гаснешь, как маленькая искра или звезда, трогающая
своим тёплым и мягким светом окружающих».
Я осмотрелся вокруг. Все сидящие рядом станичники с
пониманием и сочувствием внимательно слушали исповедь
фронтовика-афганца. Одна женщина подошла к казаку с кожаной курткой:
– Возьми, Николай, должна подойти. Это моего сына куртка. У него ещё есть.
83

Другая женщина купила ему носки.
— Да что вы, дорогие мои! — застеснялся Николай. — Я ж
не бомж какой! Могу сам всё купить.
— Бери, пока дают! — перебил его пожилой мужчина и подал
казаку свёрток с едой.
Николай, смущаясь, всё принял. Как-то съёжился.
Подошёл автобус, следующий в станицу Казанскую. Большая часть людей уехала на нём. Вокзал обезлюдел. Мы остались
с Николаем вдвоём.
— Есть ли у тебя родственники? — спросил я его.
— Есть в хуторе Дубровском родной брат. Он женат. У него
двое ребятишек. А в хуторе Кружилинском тётка да две двоюродные сестрички. У них своя судьба. Я туда не ходок.
— А как дальше думаешь жить?
— Мне в Новочеркасске обещают комнату в доме престарелых. Летом попрощаюсь с местами, где рос, где лучшие годы
прошли, а осенью туда. Надоело слоняться между станицами
и хуторами. То в овраге ночую, то у друзей. А зимой холодно.
Я, как чертополох, по степи кочую. Хочу покоя. В Новочеркасске будет свой угол. Может, мастерить чего начну. Мне одна
рука две заменяет. И силы меня ещё не покинули.
Казак сжал пальцы в кулак.
«Не сможешь ты, милый человек, с душою вольного казака
находиться в доме престарелых, — подумал я про Николая. —
Сам себя обмануть хочешь. Сбежишь ведь через месяц. Разве
сумеешь ты прижиться к установленному там для стариков
порядку?»
– Говоришь, Иванович ты по батьке? И я Иванович. От
одного мы отца. Ты — Николай Иванович, я — Александр
Иванович. Ты рыжий, а я смуглый, как цыган. Но батька у нас
точно один — Творец Небесный!
В свете абрикосовых красок заката подъехал автобус, следующий до Ростова. Я стал собираться. Николай подхватил
мой рюкзак. Я хотел его остановить, но он неповторимым
проникновенным баритоном произнёс:
84

— Не обижай, брат. У меня сил на троих хватит. Он быстрым
движением взвалил рюкзак на плечо и поднёс его к автобусу.
Прощаясь, я пожал его сильную руку.
– Авось встретимся, братишка. Будь здоров, дорогой!
Мы крепко обнялись. Автобус тронулся, а Николай всё
стоял, окаймлённый золотом лучей, и махал мне вослед своей
единственной рукой.
За станицей дорога пролегла через приоткрытые губы оврага.
Сумрак ночи и лесная придорожная поросль связались в крепкий узел неведения. Погружённые в сон фонари потускнели.
Но скоро в небо с холма шагнула весёлая луна, и непроглядная
мгла распалась на множество теней. Переносный смысл атмосферных явлений казался разрисованным и расписанным
в серебряные завитки облаков, хотя ночной узор событий
виделся довольно-таки монотонным.
Я смотрел через стекло автобуса на бегущую за мной по небу
луну и думал: «Кто я? Вот моё тело, но это не я. Волосы принадлежат мне, руки, ноги, глаза, сердце. Но если тело — это не я,
а я — дух, то почему одно другим неразличимо? И почему я в
других стал замечать духовную основу, а в себе нет? Почему я
смотрю на окружающее, как на наряды с потаённым творческим
духом, а себя как дух не ощущаю?» Мне вспомнились строки
из стихотворения, которые читал мне в больнице, после моего
освобождения, паренёк, вскоре сошедший с ума: «Я знаю всё,
но только не себя!» Что-то глубинное подсказывало мне, что
причина страданий не в изменчивости бытия, а внутри меня,
что счастье — это не внешняя сторона жизни, а внутренняя.
Внешнее направляет человека во внутреннее, в его глубину. Где
же сломался Николай? Ведь и я мог спиться, как большинство
осужденных в лагере. Что заставило меня опомниться? Дух заговорил, и я прислушался! Да, именно так! Как разнится мир в
его природных восприятиях, умом его видишь одним, сердцем
он постигается иначе, а духовно он познаётся совсем по-иному.
Осознание природы — это тоже, прежде всего, осознание себя.
Без осознания самого себя всё окружающее не существовало
85

бы. Каждое живое существо видит его по-разному: муравей —
так, сокол — иначе, человек — другим образом в соответствии
с его сознанием — умственным, душевным, духовным. Перед
тем как мною полностью завладела дрёма, мелькнули просветлённые мысли о том, что чистое сознание не имеет ничего
общего с телом и выходит из ограниченных рамок ума, что
оно является творением непосредственного переживания вне
времени и пространства.
Мне стало хорошо от понимания того, что я больше, чем
размер тела, что я выхожу за его пределы, что я не гибнущий в
смерти. В каждом человеке есть божественный свет, и Николай
был тому наглядным примером, из которого бился незримый
духовный источник личности. Чем больше мною овладевала
дрёма, тем больше я терял своё отождествление с телом и
ощущал смерть как горизонт, в который чем глубже и дальше
уходишь, тем ясней осознаёшь, что за зримой иллюзорной
чертой смерти — бесконечная жизнь, бессмертие.

86

ГЛАВА 10
Возвратившись домой, я впервые ощутил холодок, исходящий от моей избранницы. Почувствовал, что она становится
чужой. Мы съездили с нею в Лазаревское к морю. Её раздражали разные пустяки. Я поразился её возгласу, когда снимал
на видеокамеру домик, который мы выбрали для проживания.
— Снимай, снимай этот бомжатник, — произнесла она, хотя
домик был вполне ухоженным и уютным.
Ей не нравилось во мне то одно, то другое. Ксения упрекала
меня за то, что я купил ей не такую, как она хотела, юбку, не
такие украшения, не такие перчатки. До следующего лета мы
прожили в душевном напряжении. Несколько раз ссорились.
Когда пришло моё время собираться в очередное путешествие,
она сказала так: «Либо я, либо Бог!»
Несмотря на сильную любовь к девушке и боязнь её потерять, я всё же отправился в странствие. Встречи с Истиной
и Божественным стали моим смыслом существования. Если
человек хотя бы раз ощущал сладость духовной реальности, он
уже не сможет жить, как прежде.
Только усталый достоин молиться богам.
Только влюблённый — ступать по весенним лугам.
Н. Гумилёв.

О, знал бы кто, что значит для меня
Того, кем жил, кого любил — покинуть!
И, вновь пришпорив времени коня,
Умчаться в глушь, в безлюдье. Кануть. Сгинуть.
Да, я увидел! Раз и навсегда!
Лишь от Того, Кто в сердце, не уйду я.
87

Ну, а она? Она — моя беда!
Я предан был посредством поцелуя.
Не ангел ей, а зверь-красавец мил
В его пустой, украшенной берлоге.
А я, глупец, молитву ей сложил
И столько лет рассказывал о Боге.
Но ей еще неведом край цветов.
Она в печали крыл не распускала.
Она живет в бреду, в тумане снов.
Ей нищеты моей для счастья мало.
Ее унес поверхностный поток.
Ей бытие глубинное незримо.
Я ж счастлив в мире тем, что одинок
И что живу со Всем неразделимо.
И болен я болезнями других,
И мучаюсь несчастием другого.
Как грустно видеть мрак очей пустых,
Блуждающих во тьме, вдали от Бога.

Людская молва донесла мне весть о том, что на Кавказе живёт старец, который, как ни пытался спрятаться далеко в горах,
не смог этого сделать, поскольку многие послушники, ищущие
благодать Божию, узнали о его существовании, а через них и
я. Его всеобъятное одиночество и засиявшее сердце влекли к
старцу прозревающие души.
Так же обстоят дела и с поиском Бога, который, на первый
взгляд, незрим или находится далеко. Кто хочет Его познать,
находит к нему тропу через заросли страстей и невежества.
И вот я устремился на поиски отшельника. Погрузил необходимые вещи на велосипед и отправился на Кавказ. Облегчила
мой путь электричка от Ростова до Тимашевской. Велосипед
и вещи я втащил в тамбур.
В Тимашевской пересел на другую электричку, следующую
до Горячего Ключа.
За окном нераздельно связанными звеньями мелькали станицы, живописные степи, полесья, реки, озёра, а я всё дальше
уезжал от мирской суеты, от самой лучшей её разновидности.
88

Я словно заглянул в заводь посвящения, заполучив мистический вывод, и поэтому искал такую реальность, насколько
реален был сам.
Лишь только электричка выехала из Тимашевской, со мною
рядом присела молодая женщина лет двадцати семи. Она пила
сок из фирменной баночки. Одну банку с соком подала мне.
Поблагодарив её, я отказался. Мы разговорились. Женщину
звали Татьяной. Она оказалась следователем и приехала в
Краснодарский край с серийным убийцей « колготочником»
для расследования его преступлений. Убийцу поместили в
краснодарской тюрьме. Сама следователь была из сибирского
города, в котором проживал насильник. Маньяк разговорился
с допрашивающей его красавицей и показал места преступлений, совершенные им там, куда он выезжал к бабушке на лето.
Татьяна нашла во мне подходящего слушателя и рассказала
всё, что у неё наболело, даже некоторые следственные тайны,
о которых первому встречному говорить нельзя. Я же прочитал
ей несколько своих стихов, объяснил, зачем отправился в путь.
Поговорили на сердечные темы. Молодая женщина прониклась ко мне светлыми и тёплыми чувствами. Стала просить
меня, чтобы я взял её с собою, чего я допустить не мог. Татьяна
повторяла, что у неё ещё остались одиннадцать свободных командировочных дней и что есть деньги. В доказательство она
вынула их из кошелька.
— Ты ищи Бога, а я просто буду рядом! — попросила она. —
Я буду готовить, стирать! Я не буду тебе мешать! Я даже буду ночевать не в палатке, а рядом. По пути куплю спальный мешок.
О такой женщине я мечтал всю свою жизнь. Но у меня
была Ксения. Предать её я не мог. Хотя у нас назрел семейный
раскол, в душе оставалась надежда, что моя любимая проснётся. Подъехав к Краснодару, я еле-еле высадил Татьяну на
её остановке. Она написала мне свой адрес и телефон, чтобы
я позвонил.
Уже выйдя из электрички, она сказала:
89

– Ну почему, как какой-нибудь идиот, так мой, а как хороший парень, то не со мной?
— Не печалься, Танюша, я тоже сумасшедший! — прокричал
я в раскрытое окно отъезжающей электрички.
— Позвони! — еле донёсся её голос сквозь нарастающий
гул колёс.
Выехав из Краснодара, я отпустил за окно трепещущий в
руке листок с адресом и телефоном Татьяны.
Когда электричка приехала в Горячий Ключ, уже смеркалось.
За посёлком, на лесной поляне я заночевал. С самого утра
стояла очень тёплая погода. Лето было жарким, несмотря на
то, что Фишт дремал в шкуре белого медведя, а над пихтовым
криволесьем на северных горных склонах дотаивали белые
пятна зимы.
Мой путь лежал по горной дороге в Туапсе через Джубговский перевал. Велосипед с брезентовой палаткой, спальником,
вещами и съестными запасами весил килограммов пятьдесят.
Довольно-таки скоро я устал в гору крутить педали и покатил
железного коня руками. Путь оказался тяжёлым. Асфальт раскалился, как печка, и походил на сгусток смолы. Он налипал
на обувь, в нём вязли ноги. Естественно, при такой жаре у
меня быстро кончилась питьевая вода. Здоровье моё было не
в лучшей форме. Инвалидность второй группы всё ещё давала
о себе знать. В глазах стали летать фиолетовые мушки. Сердце
колотилось. Дышалось тяжело. Но горы сильно вдохновляли и
ободряли мою душу. Высота манила. Бесформенное созерцание
небес вело меня к восприятию бесконечности пространства,
к единению со Вселенной. Ближе к перевалу подъём становился всё круче. Силы потихоньку ослабевали. Одежда стала
мокрой от пота.
— Вот взял бы с собой Татьяну, присели бы в тенёчке, она
б накормила тебя, успокоила добрым словом! — заговорил во
мне лукавый голос мужчины-ребёнка. — А ты что делаешь?
Кого ищешь? Никто никогда не видел Бога. Никто не знает, где
находится Истина. Да и существуют ли Бог и Истина? Может,
90

это всё выдумки? Ты, безумец, отказался от такой женщины и
ради чего? Разве Татьяна не лучше Ксении? Разве ты не мечтал
о такой подруге всю свою жизнь?
— Оставь меня, сатана! — произнёс я и остановился. Идти
дальше не было сил.
«Иди, мой дорогой! — вдруг подбодрил меня голос мужчиныотца. — Ты ведь идёшь, чтобы встретиться с Богом!»
Этот подбадривающий голос снова прозвучал из моего
сердца. Немного передохнув, чувствуя чью-то поддержку, я
отправился к перевалу. Голос ребёнка пытался ввести меня в
депрессивное состояние, сбить с толку, остановить, повернуть
назад. Голос отца, наоборот, успокаивал, говорил, что идти
осталось совсем немного и потом я покачусь к морю с горы,
вдохновлял на поиски чего-то великого. У дороги мне встретились двое мужчин, ремонтирующих машину.
— Далеко ли до пика перевала? — спросил я их, толкая в
гору велосипед.
— О! Ещё далеко! — сочувственно ответили они, продолжая
копаться в моторе.
«Нет Бога!» — обиженно подметил я, прошагав ещё метров
сто вперёд. Мне казалось, что я стою на черте между жизнью и
смертью. Казалось, что ослабевшее от прошлой неправильной
жизни сердце вот-вот разорвётся. Голос ребёнка добавил:
«Ты оставил жену, которая теперь уйдёт от тебя. Отказался от
Татьяны, и ради чего? Сейчас свалишься и умрёшь от палящего
солнца. Ты ведь еле ноги волочишь. Где ж твой защитник — Бог?
Истину захотел найти, дурик!»
Не успел я до конца усомниться, как увидел метрах в двадцати впереди у дороги надпись — Джугбовский перевал. Будучи на
перевале, я спросил у неведающих людей, где он, и они, сами
не зная, что находятся на вершине, ввели и меня в заблуждение.
«Чему ты радуешься? — заговорил во мне ребёнок. — Всё
равно воды у тебя нет. Совсем ослаб. Ну что ж, садись на велосипед и катись вниз к морю. Там и воду найдёшь, если не
умрёшь по дороге».
91

«Нет, дорогой! Ты ещё не взял свою высоту!» — перебил
говорящего ребёнка мужчина-отец.
Я остановился и увидел бегущую через дорогу тонкую струйку воды. Ручей стекал с возвышенности перевала.
— Идёшь ко мне, а зачем ты весь мир с собою взял? — послышался в моём сердце голос Отца. — Брось велосипед! Поднимайся выше!
Я крепко держал руль от велосипеда руками. И правда, это ж
я весь мир за собой тащу! Мои ладони разжались, и велосипед
повалился набок у дороги. Струя ручья привела меня на самое
высокое место горы, где находилась маленькая лужица чистого
родника, лучащаяся взором Иисуса. Жара стояла невыносимая.
Сердце продолжало бешено колотиться в груди. Мне снова показалось, что пришло моё время умирать. Пошатываясь, я наклонился и выпил несколько глотков прохладной воды. Потом
попросил у родника прощения за то, что немного потревожу
его, и стал во влажное отражение небес подошвами ног. Чувство
присутствия Бога и окружающей меня любви стало ощущаться
во всём обозреваемом пространстве. Я расставил руки, и всё
моё существо загорелось, как включенная лампочка. На секунду
я вышел из времени, и в открывшейся секунде Вечности со
мною произошло целое космическое путешествие, когда ты
наполняешься новым смыслом существования в колыбели
смерти и возрождения. Когда подо мной ещё явственно ощущались колебания пространства и времени, в эту же секунду в
мою макушку с голубой дали опустился луч белого цвета. Мои
закрытые глаза стали видеть миллион кровяных шариков, бегущих под веками потоком сияющих точек-зёрен, из которых
возникают вселенные. Потом они превратились в золотые
искорки. Искорки слились в один огромный сияющий шар.
Я на мгновение ослеп от света, и тут начали происходить чудеса,
которые словами описать невозможно. Первым моим впечатлением был восторг в гармонии порядка. Видимое окружающее
ошеломляло. Как никогда прежде, я ясно осознавал, что моё
тело сотворено из праха. Оно висело на моём духовном осно92

вании, как пыльный мешок, а атомы моего бытия озарились,
будто находились в космической печи. Я стал белым сияющим
холстом, на котором штрихами собирались фрагменты бытия,
создавая единую картину существования, картину, таящуюся
в сердце, картину неразговорных выражений. Я без какихлибо усилий вдруг оказался на более высоком уровне реальности, где кажущиеся раздельными существа являются одним
целым единого организма. Вокруг сияли то ли звёзды в виде
разноцветных жемчужин, то ли драгоценные камни в виде изумрудов. Они принимали голубоватые, бирюзовые, золотистые
оттенки в излучающем любовь свете. Вневременное полностью
изменило моё восприятие. Я ощутил себя наблюдаемым присутствием за пределами того, что содержит мой ум. Посредством переполнившей меня Любви я был уведомлён, что Дух и
Вечность — это знание, о котором ничего не известно моему
уму. Были удивительные переживания этого всеобъемлющего
образа самого себя, этого — Всё-во-Мне и Я-во-Всём. Полилась
удивительная чарующая музыка моей души, и горная окаменелость подо мной затанцевала. Сначала я попал в круговорот,
в котором ощущался трепещущий танец неисчислимых существ — вечный круговорот рождений и смертей с жизнями,
описать которые будет невразумительно. Но это выглядело
примерно так: будто каждое сознательное существо представляло собой красочный мазок кисти художника на холсте нескончаемой жизни, принимающее непосредственное участие
в создаваемом божественном пейзаже. Каждый мазок имел
свою ценность, будь то тёмный тон или светлый. К тому же эти
мазки имели свойство меняться, отчего вид на космическом
полотне жизни казался чарующим и потрясающим. Себя же я
воспринимал нерожденным, так как не имел начала и конца в
присутствии умственной вселенской сферы, где явственны все
пространства, все линии и уравнения Единого. Передо мной
также открывались все состояния отягощённых воплощённых
форм и невесомость разумной бесформенности. Очами серд93

ца я видел, как тончайшие лучистые нити Духа вплетаются в
бесчисленные, переливающиеся множеством цветных красок,
узоры. Меня радовало наблюдение за тем, как Дух проникает в
материю, как он оживляет и наполняет прах, как обозревается
зримой жизнью в той или иной форме, осмысливается как сознание, как взаимозависимые части космического целого. Я как
будто находился в области космологии, эволюции, генетики,
и куда бы ни посмотрел, везде в многослойной реальности
ощущал дыхание Творца. Окружающее стало моим отражением,
моим существованием, начиная от атомов, молекул, клеток,
изгибов и извилин мозговых тканей, кровеносных сосудов,
вен, начиная от пылинок, травяных ростков, рек, озёр, лесов,
росинок и всё проявляющего солнечного света, а также иных
потрясающих миров, заканчивая утончёнными богоподобными
существами и бесконечной животрепещущей пустотой. Всё
переплеталось с моим сознанием, и я дивился его неограниченным способностям. Вся Вселенная была моим сознанием.
Боль и удовольствие других стали моими. В каждом живом
существе я видел себя, они были моим продолжением. Меня
опять ослепил льющийся свет от Всё вмещающего Создателя,
от осознания Истины. О, бесконечное бытие! К сожалению,
нет никаких слов, чтобы описать разлитый повсюду вселенский юмор и остроумие. Вечность в тюрьму времени заточить
нельзя потому, что она не подвластна никаким изменениям и
описаниям. В словесной передаче Истина невразумительна,
неточна. Мои слова — всего лишь жалкое подобие сошедшей
на меня благодати. Чужой опыт ничего не даст другому человеку, пока тот сам не испытает его. Повторю, Вечность описать
в смертном мире невозможно. И чтобы меня не посчитали
сумасшедшим, я ограничусь уже сказанным. Единственно,
что могу — это свидетельствовать о том, что Бог существует,
но нашим языком невыразим. Обычная точка или пылинка
могут поведать готовому понять ученику о Творце больше, чем
написанные мудрецами тысячи томов книг.
94

Я вышел из ума, чтоб управлять им.
По-вашему — я не в своём уме?
Но я, друзья мои, ещё не спятил.
Я просто не желаю жить в тюрьме!

Итак, я стоял ногами в роднике в полном благоговении и в
тихой радостной благости. Вдруг луч, направленный с небес в
моё темечко, померк, закрывшийся облаками. Свет распался
энергией фотонов, как золотая россыпь светлячков, и я вернулся в точку, светящуюся с правой стороны груди, в точку,
из которой появилось ощущение моего я. Вернувшись в тело
и открыв глаза, я снова стал видеть лишь часть реальности.
Под горой по дороге катились маленькие автомобили, словно
игрушечные. Из одуванчиков облачной дали на поросший
травой каменистый выступ опустился солнечный зайчик. Рядом, на полянке, с раскрывшегося цветка вспорхнул мотылёк
и затрепетал сердцем Бога. Постепенно стало ощущаться моё
тело с конкретным сознанием его частей и органов. Все клетки
взаимосвязано общались между собой, поддерживая моё земное существование. Самочувствие было отличным. Дышалось
легко и свободно. Усталость и недомогание исчезли без следа.
В мышцах ощущалась сила. Выйдя из родника, я бодро спустился к дороге. Теперь можно ехать к морю.
Но не успел я подойти к велосипеду, как увидел направлявшегося в мою сторону человека. Я не из робкого десятка,
но почему-то душа моя затрепетала, словно птица в клетке.
Пришелец двигался походкой голодного волка к добыче. Его
бесцветные глаза, казалось, не моргали. Возможно, он увидел
лежащий без присмотра у дороги велосипед с вещами, направился к нему и не ожидал, что возле него кто-то появится. Он
находился ещё довольно далеко, но леденящий холодок, исходящий от путника, достиг меня на расстоянии. Правую руку
он держал за спиной. Можно сказать, что от этой личности исходило ощущение смерти. Внутреннее моё чутьё подсказывало,
что ко мне движется преступник. Я даже прочёл молитву в уме:
«Господи, помилуй меня, грешного!» Когда путник подошёл ко
95

мне на трёхметровое расстояние, я зачем-то ударил кулаком по
своей ладони. Раздавшийся в тишине звук как будто нарушил
планы идущего человека. Он холодно, бесчувственно взглянул
на меня и скользнул мимо, словно ветер. Рука его быстро переместилась из-за спины к животу. В ней, словно обломанная
сосулька в луче солнца, сверкнуло стальное лезвие ножа. Меня
прошибло потом от осознания того, что могло случиться. Я осмотрел себя. У меня на поясе в чехле висел небольшой мачете.
Я взял его с собою для расчистки пути и вырубки кустарников.
Видно, преступник заметил его и решил не рисковать. Да и я
всей своей внешностью показал, что могу оказать достойный
отпор. Удаляясь, он ещё пару раз оглянулся и окинул меня
волчьим леденящим взглядом. Окружающее вокруг меня померкло, и я увидел, что у сгустившейся непогоды возникли
разрушительные идеи и помыслы — перевернуть зримое представление высокогорного возвышенного покоя. Оценив разумную идею грозового замысла, я спрятался под раскидистое
дерево и наблюдал за совокупностью переменчивых явлений.
Загрохотал гром. Небо рассекли вспышки молний, как будто
заработали механизмы сверхъестественного вмешательства,
и меня настигла реальность босоногого ливня из жидкого золота. Но скоро громогласные дискуссии закончились. Бродяга
слепой летний дождь оставил свои полезные функции, дав мне
несколько поэтических уроков потоком танцевальных сцен,
и исчез, не успев, как следовало бы, напоить живописную горную округу. Я же сел на велосипед и покатился вниз с перевала
к морю.
Поющим сердцем гром скатился с гор,
У ног моих рассыпавшись на части.
Невидимый, потряс сосновый бор,
Залил дождем округу в одночасье.
Потом, сверкнув глазами пару раз,
Он облачной горою встал из леса,
Захохотал, запел на весь Кавказ,
Мне помахав рукою Геркулеса.
96

И стихло все. И радуга взошла,
Цветные пряди в косу заплетая,
Смущенная, в объятиях тепла –
Краснея и бледнея, как Святая.
И, девственной проникнув чистотой,
Был воздух и разнежен, и разряжен.
И дуб застыл, не колыхнув листвой,
В смиренное величие наряжен.

По пути, между сошедшим на землю ливнем и клубящимися облаками, между солнечных затмений и распустившихся
цветов, мне приходили мысли о том, что этот мир полон опасностей. Что они могут появиться неожиданно. То опускаясь, то
поднимаясь по горной дороге, я видел места аварий и гибели
водителей автомашин. У дороги были установлены небольшие
мемориалы с цветами для погибших. Вот так проходит человеческая жизнь, то в гору, то с горы, и неизвестно, на каком
повороте этот путь закончится. Какая высота познаний будет
прервана? Кто-то уйдёт на подъёме своей карьеры, кто-то — на
спуске. Можно не успеть с прозрением и осмыслением своего
предназначения. Эти мысли только укрепили меня в вере и в
поиске Вечного.
Я жаждал встречи с учителем. Прочитав книгу «В горах Кавказа» о живущих в лесах старцах, я стал искать встречи с ними.
Итак, книга окружающей реальности раскрыта, где строки
пролегли тропами символического развития с различными
областями познания, будь то откровения красоты или свидетельства всех окружающих объектов, нанизанных на нити света,
на внутреннюю энергию незримого Духа, благодаря которому
бесформенность обретает форму и снова распадается в круговороте Вечности. Мне стало понятно, что электроны моего
мозга имеют нерушимую связь с электронами окружающих
меня живых существ, что они сплетены с другими вибрациями
сознаний, с другими биениями сердец, сплетены со всей Вселенной. Электроны могут общаться между собой, не видя преград и расстояний. Чем утончённее сознание, тем утончённее
97

его круг общения. Теперь все различаемые мною светящиеся
точки существований виделись не отдельными долями или
частями, а как основания глубочайшего единства видимого и
невидимого, вмещающего все элементы для воплощения форм,
материи и энергии.
Проехав до Туапсе по черноморскому побережью, живя в
палаточных городках и встречаясь с удивительными людьми,
я снова вернулся в родной город Ростов. Предварительно мне
сообщили встретившиеся мне монахи, что старец Аввакум
живёт недалеко от Шаумянского перевала у горы Гейман.
Я вернулся домой, чтобы подготовиться к новому путешествию.

98

ГЛАВА 11
По приезде меня ждала беда. Ксения ушла. Её вещей в квартире не оказалось. Я поехал к ней. При встрече она сказала, что
решила со мной расстаться. Она родилась в июле. Приближался
её день рождения. Ксения попросила у меня магнитофон с
колонками и пригласила в последний раз встретить её день
рождения вместе.
У меня словно земля ушла из-под ног. Ну, а чего я совсем
от себя не ожидал, так это три драки подряд за неделю. Видно,
сам дьявол попытался прервать мои жизненные тропы. Первая
драка произошла, когда я поехал на мотороллере на работу.
По пути, у перекрёстка, двое ребят помахали мне руками.
Я подумал, что они хотят сдать стеклотару. Остановился. Когда
подпитые граждане подошли, меня шокировал рост и объём
одного из приблизившихся. Он был под два метра ростом и
здоровенного телосложения.
– Ты почему нас не пропустил? — спросил здоровяк и попытался ударить меня своим кулаком, похожим на кувалду.
Я отстранился. Кулак еле коснулся моей щеки. Выхватив
из одного из ящиков с посудой пустую бутылку, я с размаху
опустил её на голову здоровяка. Бутылка разлетелась. Здоровяк
стал с визгом убегать. Я немного пробежал за ним, периодически ударяя ногой по его пухлому заду. Потом вернулся к
мотороллеру. Его друг в чёрной кожаной куртке стоял смирно. Он даже сделал извинительное выражение лица. Я сел на
мотороллер и поехал дальше. Нарушения правила движения
с моей стороны не было. Ехал на зелёный свет, да и перехода
на той части дороги, где меня остановили, нет. Здоровяк мне
вослед кричал что-то угрожающее, но когда я снова остановил
99

мотороллер, замолк. На душе было муторно. Такого я от себя
не ожидал. Всё случилось молниеносно. Очень быстро, можно
сказать, автоматически.
Вечером вышел прогуляться. Находиться в доме не мог.
Встретился в парке с другом. С ним вышел на главную улицу.
Вдруг на нас выскакивает с дороги крутой иностранный автомобиль. Мы едва успели отскочить в разные стороны.
– Ты, козёл, охренел, что ли?! — крикнул мой друг водителю.
Машина остановилась. Из неё вышел новый русский в золотых цепях и перстнях. И тоже здоровенный, как медведь. Он
подумал, что его обозвал я.
– Кто козёл? — спросил он.
«Опять, — подумал я. — Да что ж такое?» С этого момента
всё происходящее стало видеться мне словно в замедленной
съёмке. Я увидел исказившееся от злости лицо нарушителя
дорожных правил. Потом он плавно замахнулся. Плавно приблизился его кулак, от которого я плавно отклонился, и так
же плавно я ударил здоровяка в нос. Тот замедленно упал в
находящуюся справа от него лужу, опёрся на руку, с которой замедленно опустились в воду расстегнувшиеся дорогущие швейцарские часы. Глаза нового русского налились дикой злобой.
Он посмотрел на упавшие в воду «тик-таки». Гнев ещё больше
исказил его лицо. Я сделал так же, как при прежних моих рукопашных столкновениях. Не давая противнику опомниться,
обхватил его бритую голову и нанёс три удара коленом по лицу.
Тот снова повалился в лужу. Теперь по его выражению глаз стало
понятно, что больше нападать у него нет никакого желания.
Я подал бедняге руку. Помог подняться. Он наклонился и стал
искать в луже золотые часы. Вдруг кто-то сзади заломил мою
руку. Я обернулся и увидел милиционера. Окружающее снова
стало реальным. Осмотревшись вокруг, я понял, что мой друг
убежал. Новый русский стал кричать, что меня посадит. Но
за меня вступились люди, которые видели всё происходящее.
Милиционер спросил, чья машина нарушила правило движения? Почему она стоит на пешеходной части улицы? Потом
100

попросил у меня документы. У меня было только удостоверение
о том, что я инвалид второй группы. Милиционер выпустил из
захвата мою руку и заломил руку здоровяку автонарушителю. —
Ну что, получил от инвалида? — сказал милиционер.
Я же поспешил удалиться, после чего ко мне подошёл прятавшийся за углом друг.
— Санёк, круто ты ему напинал! — восхищался товарищ.
Я же шёл, словно меня облили дёгтем.
За двое суток до дня рождения Ксении произошла моя
третья драка со сборщиком стеклопосуды. Во время объезда
моей территории, где я собирал стеклотару, ко мне подъехал
на мотороллере другой сборщик бутылок. Он начал говорить,
что я заехал на его территорию. Стал угрожать, кричать, чтобы
я уезжал. Потом полез в драку. Я не хотел драться. Мне первых
двух столкновений хватило. Душа испытывала угрызения совести, а тут снова человек лезет на рожон. Я стал ему мирно и
рассеянно объяснять, что это мой участок, но тот неожиданно
схватил меня рукой за горло, да так сжал хрящи, что они затрещали, и у меня помутнело в глазах. Ну что ж такое, в самом
деле? Тут уж я снова пришёл к своим проверенным способам
защиты, которые отрабатывал с детских лет. Потом подал руку
упавшему и испуганному партнёру по работе. Помог ему встать.
Смахнул пыль с его запачканной одежды. Пожелал успехов
в труде и уехал. Ночью у меня поднялась температура сорок
градусов. Стало сильно знобить. Горло распухло. Больно было
глотать. Подойдя к иконе Божьей Матери, я долго и слёзно
каялся в своих грехах. Утром моя мама вызвала скорую помощь. Уже в больнице меня накрыла меланхолия и смертная
тоска. К вечеру после уколов температура спала, и я сбежал
из хирургического отделения. Для полного счастья мне ещё
не хватало находиться среди стонущих больных. В горле мне
сделали надрез и вставили трубку, в которую вытекало гнойное
содержимое моей припухлости.
В таком виде — с трубкой и перевязанной шеей — я пришёл
на день рождения к моей любимой. В её квартире за уставлен101

ным яствами столом сидели приглашённые гости. В основном,
это были друзья по работе — врачи скорой помощи. Молодые
мужчины и женщины, устремлённые в наступившую, многообещающую капиталистическую действительность и в эти
минуты предвкушающие вкусно поесть. Они поочерёдно восхваляли Ксению, желали счастья, достатка и любви. Мужская
половина исходила похотливой слюной, даря моей бывшей
подруге дорогие подарки. Я понял, что Ксения решила показать
мне, на кого она меня променяла. Увидев, что я перевязанный,
да ещё с трубкой в горле, она смутилась. Я отдал ей подарок
и вскорости ушёл, чтоб не вводить красавицу в конфуз. Спускаясь по лестнице, слышал грохочущую музыку, шум и смех
приглашённых танцующих друзей. Казалось, что весь мир
ополчился против меня, что от потери любимой и от жуткой
тоски разорвётся сердце.
«Отче, почему Ты меня оставил?» — скорбно воззвал я, посмотрев в тускнеющее небо.
Не я один любимой предан был,
Не я один в желанной видел Бога,
Который мир вобрал и всех затмил.
Теперь — в краю теней моя дорога.
Ни радости, ни чувства красоты.
Душа — как молнией сожженный тополь.
Сухой листвой у ног шуршат мечты
И грудь теснит увядший в корне вопль.
Ее ль вина, что спит святое в ней,
Что нет у сердца крыльев для полета,
Что для нее милее — лесть друзей?
Зачем ей в небесах искать кого-то?
Я пред лягушкой лебедем порхал,
Ей говорил о том, что видел с неба.
Ее, любя, богиней называл,
Но для нее я птицей счастья не был.
К кому взывать, коль предан божеством?
В природе — хаос, грусть и смерть во всем.

102

Чуть оправившись от болезни, я с другом Сергеем поехал на
поиски старца и моего нового места жительства. Сергей был
очень приветливым и добрым человеком, поэтому и решил
поддержать меня в трудные дни. Мы взяли билеты на поезд до
Туапсе с расчётом выйти по дороге на любой понравившейся
нам станции. Проезжая возле станицы Куринской, мы увидели
маленькую церквушку. Она послужила нам знаком, и мы выпрыгнули с замедлившего ход поезда. Местечко это находилось
в живописной горной местности возле реки Пшиш, недалеко от
Шаумянского перевала. В станице пошли по улице, спрашивая
станичников, продаёт ли кто недорогие хаты. По дороге нам
встретилась женщина и предложила показать свою мазанку.
Хата находилась на возвышенности над станицей. Дворик имел
пятнадцать соток земли. На его территории был фруктовый сад
и огород. Вокруг жилого помещения росли сосны и пихты. Нам
очень понравился этот уютный участок, и я решил его купить.
Когда я спросил у пожилой женщины, не знает ли она что-либо
о живущем в этих краях старце Аввакуме, она ответила: «Как не
знать? Он живёт в горах и спускается на церковные праздники
в нашу церквушку помолиться».
Теперь я точно понял, что должен купить в Куринской место для дальнейшего проживания. Договорился с женщиной о
покупке её хаты. Она стала готовить документы для продажи
земельного участка, а мы вернулись в Ростов. Мне казалось, что
до весны я не доживу. Я не находил себе места от боли и тоски.
А весной у моего отца после перенесённого инфаркта началась
гангрена ног. Сильные боли довели его до самоубийства. На его
похороны пришла Ксения. Можно сказать, я был полумёртвым
от потерь близких людей. Каким бы ни был в прошлом мой
отец, но он доводился мне отцом. К старости, после инсульта,
он не пил. Стал более сентиментальным и слезливым. Он переживал и по поводу моего развода с Ксенией. Она ему очень нравилась. Они часто по утрам пили чай. Мой развод отец перенёс
тяжело. Мы жили рядом в разных квартирах на одном этаже.
Мне хотелось поговорить с ним, пооткровенничать, но отец
103

не шёл на контакт. В его глазах поселилась тоска и безысходность. Я думал, что ещё немного — и наш сердечный разговор
состоится, но отец решил уйти из жизни, не попрощавшись. Он
повесился на балконе, который мы построили вдвоём, и где он
любил делать перекуры. Новую капиталистическую жизнь он
не принял и не понимал. Он считал себя коммунистом.
И вот пришла зима. Тем временем я организовывал поэтические вечера. Пел под гитару. Показывал свои фильмы в
библиотеках, директором одной из которых была жена моего
друга Сергея, с которым мы ездили в Куринскую. Работу я
бросил. Денег у меня в то время было достаточно. На авторских
вечерах со мной знакомились разные симпатичные женщины,
но я тосковал по Ксении. Помню, в меня влюбилась девушка
восемнадцати лет, стройная, умная и красивая. Её звали Наталья. Родилась и выросла она в Морозовске. В Ростов приехала
поступать в вуз. Мы познакомились на одном из моих вечеров
поэзии. Когда я уехал в Куринскую оформлять на себя участок
с домом, Наталья на своём автомобиле приехала ко мне в горы.
Отец у неё был предпринимателем, очень состоятельным человеком. Он и купил дочери иномарку. Естественно, остаться с
девушкой я не мог. Черту дружеских отношений не переступил.
По возрасту она мне годилась в дочери. Моя дорога уводила
меня из мира, её дорога пролегла в мир. Я снял девчонку на
видеокамеру для будущих моих фильмов. Она сыграла образ
ночи, так как имела тёмный цвет волос и голубые глаза.
Тебя соткало небо из печали
В осенний сумрак солнечным лучом.
И я, слепой, познавший мир едва ли,
Открыл дверь в рай твоей любви ключом.
Слагаю золотом осенних чувств куплеты,
Наполнен таинством нетленного тепла.
И весь сияю, красотою обогретый.
Звенят в ушах небес колокола.
О, как твои красноречивы очи!
Природа Бога в них отражена,
104

Которая бессмертье мне пророчит.
Стоит ноябрь, а на душе — весна.
Гонец зимы, прозрачный призрак — холод,
За щеки щиплет розовый закат.
Смотрю в тебя и вижу, как я молод,
Хоть смоль волос украсил снегопад.
Как мотылька, в себе лелею вечность.
В любви к тебе я становлюсь святым.
А подо мной — тропинка в бесконечность.
Горю в снегу листочком золотым.
Склони головку, ангел, мне на плечи.
Крылами обними, уж близок зимний сон.
Уютно нам. Вздыхает лунный вечер.
И космос над землей коленопреклонен.

На автомобиле Наташи я перевёз в станицу кое-какие
вещи. Перед отъездом на Кавказ я решил зайти к Ксении ещё
раз — попрощаться. Меня сильно тянуло к ней. Да разве можно
передать, что творилось со мной, какая тоска и печаль убивали
мою душу!
Наступил второй месяц зимы. Улицы покрылись снегом.
Стоял небольшой мороз. Когда я позвонил, дверь открыла её
мама и сказала, что Ксении нет. Я вышел во двор и возле её
дома присел на лавочку, решив дождаться мою бывшую подругу. Через небольшой промежуток времени подъехала девятая
модель жигулей и остановилась напротив меня. В машине,
возле водителя, сидела Ксения. Они стали целоваться. Их поцелуи длились целую вечность. Мне захотелось вытащить парня
из машины и устроить ему трёпку. Но я понимал, что парень
ни в чем не виноват. Стало темнеть. Припорошенные кусты
жасмина, окружающие лавочку, бросали на меня тень, делая
незаметным. И вот Ксения вышла из машины и направилась
в мою сторону. Парень уехал. Я окликнул её. Когда Ксюша подошла, я не мог говорить. Ох, как было больно! Но всё же мы
поговорили. Я почему-то сказал, что скоро женюсь. Что у меня
всё замечательно. Подарил девушке свои новые видеофильмы о
природе. Она тоже сказала, что у неё всё хорошо. Мы пожелали
105

друг другу любви и долгих лет жизни. Когда Ксения ушла, я еле
стоял на ногах. Поднялась метель. На улице зажглись фонари.
Я пошёл не зная куда. Не помню, как забрёл на заброшенное
вертолётное поле. Мне казалось, что моя жизнь подошла к
концу. Смерть родного человека приносит страдание близким,
но потерять любимую при её расцвете, когда она рядом и тебя
считает чужим, для меня было невыносимо. В эти мгновения я
находился в аду. За помощью к Богу не обращался потому, что
считал себя им оставленным, ведь я видел в Ксении Божество,
которое меня предало. Я совершенно упустил из виду то, что
Бог открывается, когда идёшь над пропастью по краю, между
жизнью и смертью.
Ещё раз повторю, в мире времени открывшуюся духовную
реальность невозможно пересказать тем, кто с нею не соприкасался. Вот почему Иисус объяснялся притчами. Всё истинное
находится не в мёртвых словах, а в вечном смысле существования. Оно в намёках и поисках — в действии.
Итак, я пошёл умирать на заснеженное вертолётное поле,
не в силах пережить потерю любимого человека. Но то, с чем я
встретился, описать совершенно невозможно. Каким глупым я
себе показался после того, как мне открылся Отец Небесный.
Нельзя забывать, что Истина — это не Бог мусульман, кришнаитов, буддистов, христиан, как сказал какой-то писатель:
«Бог, который наблюдает за тобой, который добр и всё прощает,
или казнит. Необходимо быть очень осторожными с этими
ограниченными характеристиками». Я тоже предпочитаю называть Бога буддистским именем — «Пустотой», которая во
всём и везде. Она незрима, но является наполненностью всего
сущего. Непосредственный человеческий опыт общения с потусторонним — это когда ты сам, всем сердцем своим, ждал
просветления, а потом пережил его. Это вдруг случившееся
озарение стоит порой всей жизни человеческой. Для меня это
было так. Я помню, как хотел замёрзнуть, как упал в сугроб,
как уткнулся губами в ледяную безжизненную грудь зимы.
В этот раз мне показалось, что сердце остановилось, но уми106

рание воспринималось мной, как приключение в области сознания, а не как индивидуальная физическая катастрофа. Да,
действительно, расставание — это маленькая смерть. Но вдруг
передо мною открылась Вечность. Я ощутил своё бессмертие
и прочувствовал любовь ранее открывшегося Бога. Можно
сказать, открыл Отца в себе. Там, под мнимой «пустотой» холодного сугроба, я ощутил дремлющую жизнь. И она со мной
заговорила, защебетала. Я ясно в очередной раз осознал, что
за смертью жизнь продолжается.
День уходил. Прощался я с любимой.
Печально посмотрел в ее окно,
Измученный тоской невыносимой.
Угасла в ней любовь давным-давно.
Я все надеялся — а вдруг она окликнет,
Или хотя бы глянет мне вослед,
Иль шорох вечности в ее покой проникнет,
И оживут в ней чувства нежных лет.
А на дворе стоял мороз трескучий,
Метель мела и густо сыпал снег.
Казалось мне, что мир раздавят тучи.
Но грелся я истомой прошлых нег.
Я помнил рук ее прикосновенье
И как она ложилась мне на грудь.
Давило сердце. Мучило томленье.
По полю взлетному был к дому путь.
Я по сугробам брел безлюдным полем.
Вдали остались окон огоньки.
А ветер выл протяжным волчьим воем
И пахли смертью белые цветки.
Лицо стегали ледяные хлопья,
Метель мешала двигаться вперед.
И замер я от собственного вопля,
Вперив слепые очи в небосвод.
В бескрайнем, жутью дышащем просторе
Я одиноким был, как никогда.
Свалился в снег, запутавшийся в горе.
Склонилась надо мной, смеясь, беда.
107

Как вдруг под снегом я услышал что-то!
Иль зов, иль вздох, иль чей-то сердца стук.
То вечности была живая нота!
И я очнулся от безумья вдруг.
Со мною жизнь, проснувшись, говорила,
Дремавшая до будущей весны.
А я-то думал — здесь моя могила,
Не ощущая песню глубины.
Там, под сугробом — корешки растений,
Жучки, клубочки теплые зверей,
Край духов, стихиалий, привидений.
Там пульс земли и целый мир друзей!
О, Бог Отец! Не Ты ль всему творенье?
Ты ввёл в самораспад взаимосвязь,
Ввёл преобразование в гниенье.
И ощутил я колыбелью грязь!
Так самый высший уровень познанья
Многообразьем низшего пестрит.
На нитях Духа формы мирозданья,
Где даже смерть бессмертие таит.
Ну, я раскис! Совсем раскис, однако!
Поднялся я, обнявшийся с пургой,
И с ней запел! И радостно заплакал,
Увидев в небе лик Отца живой!

Меня охватил восторг увиденного. Под несуразным представлением, под снежным покровом, под гниением листьев и
трав таится зерно истины. За видимостью смерти таится бессмертие, вечная жизнь. Когда я, озарённый, с благовестом в
душе встал и поднял к небу глаза, необъятность моего сердца
наполнилась ощутимой Непознаваемостью Создателя. Ещё
чудесней было увидеть, как конечный мир переходит в бесконечный Дух, как цельное творение на одном этапе существования становится частью целого на другом, более утончённом
и возвышенном. Меня пронизала активность Вечной Жизни,
подобная цветам радуги, постоянно меняющейся, переходящей
из одного цвета в другой, из одной жизни в другую. Каким
108

глупым показался я себе со своим страданием, вмещающим
боль всех Ромео и Джульетт.
В ветреном дыхании мороза,
Под листвой заснеженной и мхом
В нежном аромате дремлет роза,
Прорастая алым лепестком.

Когда человек осознаёт испытания и страдания как благословение — нет надобности стремиться к счастью. Всё пройдёт,
и всё не вечно в этом мире, за которым бесконечность. Всегда
из зерна смерти пробивается росток новой жизни. Чтобы родилось новое, старое должно умереть. Вот почему отшельники
уходили в леса, а порой замуровывали себя в пещерах заживо.
Живёшь ты или умираешь — существует только один мир, одна
реальность, это Вечность, в которой происходят метаморфозы
в виде гусеницы и бабочки, личинки и стрекозы, человека,
ангела и Бога. Только после мнимой смерти рождается нечто
более совершенное. Бессмертная любовь заключается в любви
ко всему живому. Она вмещает космос с его развитием. Вмещает
Жизнь и Смерть. Я в очередной раз заново родился. Мне было
понятно всё без разъяснений. Я стал самой понятностью, самим знанием, любовью, жизнью, вечностью. Да, разве можно
об этом написать? Разве можно описать любовь Создателя,
наполнившую моё сердце, и окружившее меня состояние блаженного покоя? Знали б люди, за какие пустяки они держатся
и в какие ими созданные иллюзии влюбляются! Я осознал, за
какие мелочные блага держусь в этом мире. За какие мелочи,
кажущиеся значимыми, держится Ксения. За какие иллюзии
держится всё человечество, проходя свою школу, свои классы
развития. Вселенский ум — это занимательная необъятность,
и в то же время — это всепонятость и простота.
Итак, куда бы я ни посмотрел, везде в многослойной реальности я ощущал дыхание Духа как основы всего сущего, как
осознание с просветами и намёками непознаваемого. Я, как дубовая бочка, был полон игристым вином действительности. Не
109

знаю, сколько бы премудростей мне ещё открыла молчаливая
весть тишины? Я был готов оставить эту планету в окружившем меня нескончаемом блаженстве, которое и есть состояние
вечности, ибо познавший истину умирает потому, что бред и
иллюзии этого мира перестают существовать.Но у Бога на меня
видно были возложены другие планы, и я снова погрузился в
земное бытие, в осязаемое человеческое энергетическое поле.
Снова увидел окружающее в цветах моей обычной умственной
деятельности, в туманном определении моего телесного восприятия. В небе непреложными фактами появились звёзды и
луна. В лунном свете засияли снежные сугробы. Меня окружило земное правдоподобие, и моя наполненная неземным
восторгом душа внесла в беспокойство этого мира вселенский
покой. Домой я пришёл поздно — просветлённый, радостный
и беззаботный.
Задремав на лучах луны,
Меж собою в постель сплетённых,
Обогретый теплом весны,
Я проснулся в краю влюблённых.
Сверху мир я весь смог объять
И, наполнившись вешним светом,
Возвратился, чтобы отдать
То, что Богом дано поэту.
Я стоял пред тобою с душою как звёздное небо.
И от сердца по жилам моим растекалась заря.
Им делился с тобою, как мякотью тёплого хлеба,
Светотканною речью тебе о любви говоря.
Ну, а та сквозь меня спящим ангелом в дали смотрела.
Нерождённая свыше, не знавшая горя и бед.
И томилось страстями прекрасное юное тело,
Среди стен городских растеряв своих глаз многоцвет…

Какое-то время я пожил в Ростове. За окном вьюжило и
снегом осыпало землю. Душу как никогда влекло желание
уехать на новые поиски чего-то Прекрасного, Духовного, Божественного, к чему я уже был ненадолго приобщён.
110

С приходом ранней весны наступило время переезжать из
города в станицу. Вечерним поездом, как мне тогда представлялось, я уезжал из родного края навсегда.
Скорый поезд отправился в путь,
В край чудес под расцветшей луною.
Я присел у окна отдохнуть,
А луна все бежала за мною.
Ясноокая, в прошлом вот так
Ты за пушкинской тройкой спешила.
Озаряя ночной полумрак,
Что тогда ты ему говорила?
Расскажи мне немного о нём.
Он, как с милой, общался с тобою,
Наполняя бокал свой вином,
Примиряясь с нелегкой судьбою.
Долог был его путь на Кавказ,
Много чувств в юном сердце роилось.
Что открылось ему в поздний час?
А когда он уснул, что приснилось?
Мне сквозь годы сказал он: «Пора!»
Как никто, захотел я покоя.
Замелькали в окне хутора,
Провожая глазами изгоя.
Убежав от друзей и родных,
Я увидел незримого Бога.
И не думал, что встречу святых,
Что поднимется в небо дорога.
Пушкин с Тютчевым выстлали мне
К сердцу-солнцу благие ступени,
И, очнувшись от грез в вышине,
Пред землею я стал на колени.
Я обнял небесами души
Смертный мир и бегущее время.
Люди, люди, прозрейте в тиши!
Скиньте, милые, сонное бремя!

111

ГЛАВА 12
И вот я живу на Кавказе в станице Куринской. Когда-то, во
время кавказской войны, здесь находились гарнизоны российского Куринского полка. В двадцати километрах от станицы,
в непроходимой горной куще, жил в эти дни старец Аввакум.
Какое множество завораживающих историй хранили в местных лесах вековые деревья и извилистые каменистые тропы
с одухотворяющими проповедями в камнях. Возвышенности
горной местности наполняли моё тело жизненной энергией.
Я окрылялся от созерцания божественной красоты природы,
ведь красота — это результат творчества незримого духа. На
природе для меня всё чувственное походило на упавшее с дерева семя, которое попало в благодатную почву и переросло в
зримое оформленное духовное великолепие. Красота окружающего служила мне дверцей в сады сокровенной бесконечной
Вселенной.
Степей цветенье, перелески, горы,
Российские бескрайние просторы,
Я вами жив, вы — органы мои,
Оформленные облики любви.
Моей души вы тайные глубины
И в небо уводящие вершины.
Рекою к морю жизнь моя течет
За горизонт… куда меня влечет.
Роятся чувства между берегами,
Вздымаются и кружатся волнами.
Вмещаю вечность сердца глубиной,
Лью для влюбленных звездный мрак ночной.
Во мне в одно слились огонь с водою,
Обогатили чувства свет со тьмою.
112

Скольжу в лучах, спадаю с высоты
В долину окрыляющей мечты.
Премудростями ширюсь, разливаюсь,
Цветеньем ароматным наполняюсь,
Весь трепещу я пульсом бытия.
И жизнь, и смерть, цветок и семя я.
Вот-вот в любви сольюсь я с океаном
В порыве счастья радостном и пьяном.

Станица Куринская меня сразу же усыновила. Здесь, среди
удивительной горной местности, своими высокими тонами
сердца я с ещё большей настойчивостью стал стучать в двери
Вечности. За двором, в низине, по берегам реки Пшиш вместо
тумана к моим ногам стелилась седая древность. Я частенько
задавал вопросы Отцу всего сущего, и Он отвечал мне спокойным, ненарушимым вразумляющим молчанием. Проникая в
высокогорную природу, мне яснее виделся пространственный
образ Создателя — Дух в действии. Всё живое в своей неповторимости и красоте различий как бы сливалось в Единый Образ
Творца, вначале лучащийся всеми красками радуги и обозначающийся незримым, всё порождающим Светом. Теперь я точно
осознавал, что лицо Бессмертия, лицо Бога — это Любовь.
Старушка-калитка всегда радостно рыдала, словно мама,
встречая меня после моих лесных прогулок. Новая жизнь потихоньку налаживалась, хотя по-прежнему между моей станичной
хатой и городом лежала бездна недоразумений. Но в моём дворе
всем своим существом я ощущал Воздушный Храм с походным
алтарём, где протоирей ветер часами читал мне главы из Нового
Завета, и я сладко внимал его откровенным тихим молитвам
и причащался Святых Тайн. Частенько, сидя за столом-пнём,
покрытым зелёной накидкой из мха, я записывал навеянные
уединением стихи. Цветущие деревья покачивались нарядными
иконами с окаймлёнными в вишнёвое, яблоневое и персиковое
цветение ликами незримых Святых, благоухающих ароматами.
Сколько тихих и радостных молебнов прошло в моём саду в те
минуты весенних торжеств.
113

Весной ко мне в станицу приехал сын. Горные прогулки
дарили сыну здоровую дремучую радость. А я тем временем
расспрашивал станичников о старце Аввакуме. Искал встречи с
ним. Но никто не знал, где живёт старец. Его видели лишь тогда,
когда он приезжал в церквушку на христианские праздники.
Я с нетерпением ждал Пасху. Помню, как шёл по главной улице,
проходящей мимо Церкви. В садах станичников цвели груши
и яблони. Кругом всё звенело, жужжало и пело. Возле меня по
дороге проехал мотороллер, в железном кузове которого на дощатой лавочке сидел бородатый седой старичок. И хотя он был
одет в чёрную монашескую одежду, мне показалось, что старичок весь светится. От его образа веяло теплотой и добролюбием.
Старца вёз длинноволосый и тоже бородатый мужчина. Меня
охватило чувство умиления. Сомнений не было — в кузове находился Аввакум. Я побежал за мотороллером, скрывшимся за
холмом. Добежал до церкви. Войдя в зал, увидел много верующих людей и среди них кротко молящегося старца. Началась
служба. Приняв участие в церковном обряде, я дождался его
окончания. Когда старец собрался уходить, я подошёл к нему и
попросил разрешения с ним поговорить. Аввакум согласился.
Мы отошли за церковь, присели на лавочку под цветущими
деревьями, и я излил ему всё моё наболевшее. Глаза у старца
были голубые, но мне показалось, что он смотрит сияющим
карим взглядом моего отца. Как будто состоялся долгожданный
разговор с моим отцом. И в то же время Аввакум походил на
ангела. Его взор лучился пониманием. Он делился советами,
словно дерево персика своими наливными сладкими плодами.
Общался ласково старик,
И так его светился лик,
Что вся моя кипела кровь.
Свет Божий и Христа любовь
Вокруг себя он излучал.
Вначале я не понимал
Его простых, сердечных слов,
Ведь я, склонясь пред ним, готов
114

Был приобщиться к чудесам,
Не зная, что таю их сам.
Вот так всегда, задав вопрос,
Мы ждём, чтоб истину под нос
Нам поднесли, как мы хотим,
А коль ответом нас другим
Одарят, крайне нужным нам,
Не внемлем истинным словам.
Беседой старец Аввакум
Навеял мне немало дум
О доброте людской и зле,
О том, что мир живёт во мгле.
И я в смирении постиг
То, что таил в себе старик.

Когда старец задумывался, то походил на музыканта, беззвучно таящего в себе удивительную волшебную музыку, изливающуюся в моё глубинное бытие посредством тишины.
По доброжелательности, исходящей от него, я видел, как этот
человек красив изнутри. Порой мне казалось, что Аввакум
не имеет никакой сущности, что он и есть существование.
Он мне виделся вселенной, в которой сердцем сияло солнце,
а вокруг свились цветочным венком мерцающие звёзды.
А ведь он просто был самим собой — пробуждённым Духом.
Его наставляющее безмолвие излучало освобождающую истину,
из которой родником билась жизнь, имеющая только начало
и вливающаяся в океан бесконечности. Мне показалось, что
наше общение длилось целую вечность. Я рассказал Аввакуму о том, как мальчишкой убегал из дома. Как жил у цыган
в кибитках, которые принимали меня за цыгана, потому что
и я был смуглым и кучерявым. Они же научили меня игре на
гитаре. Рассказал, как выживал в детприемниках. Как учился
драться, чтоб выжить в таком разном и изменчивом мире.
Как более взрослые мальчишки из нашего двора специально
стравливали меня с ребятами на два-три года старше, и я бился
с местной шпаной насмерть, до победы, до того, когда я или
мною поверженные сдавались. Потом еле живые мы братались
115

кровью, стекающей в одну лужицу. Рассказал и о том, как попал
в тюрьму и как мне предлагали тюремные надзиратели стать
«стукачом», когда я стал «стариком» хаты. Старик хаты — это
лидер, выбираемый всей камерой осужденных, поддерживающий в камере порядок. При мне осужденные не дрались, никого
не били и не насиловали, кроме двух случаев. Я писал стихи,
и меня вызвали к воспитателю. Он кое-что объяснил мне по
правописанию стихов и рифм. Дал сигарет. Сначала беседы
проводились на дружественных тонах, в дальнейшем, по мере
моего отказа становиться доносчиком, меня побили резиновыми дубинками. Я же в то время побратался с некоторыми
«пацанами» и дал слово быть вором в законе. Я сразу же признался друзьям в предложении, сделанном мне надзирателями.
Некоторые из сокамерников признались, что и им делали такие
предложения. Сидели со мной разные парни. Были и убийцы,
и простые воришки. Как-то к нам в камеру пришла «ксива» —
записка от других арестованных, что в нашу камеру скоро
приведут такого-то осужденного и чтобы мы его положили у
параши, то есть опустили. Он в чём-то провинился, кого-то
предал. Защитить его я не мог. Этого арестованного избили
и изнасиловали. А так как его постоянно били и издевались
над ним на прогулке, я перестал выходить на свежий воздух.
Смотреть на издевательства сокамерников было невыносимо.
До отправления на зону все пять месяцев я пролежал на
шконке в клубах табачного дыма. Перед моим отправлением
в лагерь несколько раз в камеру вбегали охранники и нас избивали. Осужденный, которого изнасиловали и над которым
каждый день издевались сокамерники, как-то, не выдержав
побоев, при выходе на прогулку кинулся к охране с просьбой
его спасти. Вот после этого нас каждый день гладили дубинками
в целях исправления. Я думал, что в тюрьме меня будут содержать до совершеннолетия и отправят во взрослую колонию,
но меня отправили на малолетнюю зону в село Маркваши за
месяц до моего совершеннолетия. Со мной ехал один парень из
Зернограда, которого изнасиловали. Их было два подельника.
116

Оба из Зернограда. Но когда к одному из друзей прицепились
заключённые с проверкой на смелость, стали подкалывать,
один струсил, и это увидели все сокамерники. Второй — его
друг — не заступился за земляка (тоже струсил, но не так явно),
хотя оба были крепкого телосложения и могли раскидать всех
обидчиков. Он лишь со скорбью смотрел, как избивают и насилуют его испугавшегося проверки друга. Такие предательства
часто происходят в тюрьмах. Так вот, когда мы отправились
по этапу в лагерь, я сказал зерноградцу: «Не бойся, я никому
о твоей беде говорить не буду». Зерноградский верзила чуть не
разрыдался на моём плече. Ведь скажи я другим заключённым,
не знающим о беде зерноградца, встречающимся по ходу нашего передвижения по этапу, что со мною едет обиженный, его
бы насиловали и издевались везде, где представлялась для этого
возможность. Но если б узнали другие, что я скрыл «петуха»,
меня бы тоже ждала участь опущенного парня. Хотя всё переменчиво в этом мире. Сколько мне пришлось повидать ранее
зверствующих зеков, а в дальнейшем превращённых в забитых
и трусливых полулюдей, униженных и проклинаемых. Я не выдал несчастного, и до зоны для малолетних преступников мы
доехали благополучно. Сначала нас этапировали в Харьков, потом в Рязань. Припомнилось, как мы в поезде переписывались
с девчатами. Их везли в соседнем купе. Какими несчастными
казались мне тогда эти «зэчки». От того, что рядом, в нежданно
возникнувшем аду, находятся слабые, пусть осужденные, но
женщины, моё сердце переполнилось состраданием. Они-то за
что? Мне тогда не приходило в голову, в меру того, что я всегда
к женщинам относился, как к чему-то светлому и святому, что
среди них могут быть убийцы. При рассказе старцу вспомнилось, как одна из них написала мне письмо со стихотворением.
Перестукиваясь и переговариваясь через тонкую стену купе,
я и она прониклись друг к другу какой-то симпатией. Довелось
и посмотреть друг на друга, когда я выходил в отхожее место.
Девушка была русоволосой блондинкой с довольно-таки приятной внешностью. Не знаю, она его сочинила или нет, но
117

стихотворение осталось в моей памяти на всю жизнь. О, как
завидовали тогда мне другие заключённые!
У спальной полки шуршание мыши…
В разных купе мы, прощаясь, молчим.
Поезд шумит, но дыхание слышу
Вместе с биением сердца твоим.
Нет, не откроются в клетках засовы.
Но через прутья к тебе я прижмусь.
Крики охранников злы и суровы.
Милый, в аду я любить научусь.
Боль через боль. Ну, куда же больнее?
Золото чувств нам дарует луна.
В скорбной разлуке мы только роднее.
Только бескрайней любви глубина…

Аввакум внимательно слушал мою исповедь. Он стал тем
близким и единственным человеком, которому я поведал о себе
всё. Я пересказал ему, как нас, заключённых, погнали, толкая
прикладами через рязанский вокзал к крытым машинам. Стояли последние дни октября.
— Ложись! Встать! Бегом! Стоять! Ложись! К земле! — слышались команды солдат-надзирателей. Нас гнали, как последних врагов народа. Тело дрожало от холода, но я понимал, что
в этом только моя вина. Перед смотрящими на нас вольными
людьми, стоящими на вокзале, мне было стыдно и горько.
Рязанская тюрьма мне понравилась своей архитектурой.
Она походила на старинный замок с огромными казематами.
И малолетних, и взрослых загнали в одну камеру, вмещающую
человек восемьдесят. Зерноградский парень от меня не отходил,
словно от ангела хранителя, хотя я боялся разоблачения не
меньше его. В этом случае моя жизнь могла быть непоправимо
сломана. Женщин поселили где-то рядом. Их звонкие голоса
доносились до меня через разбитое стекло решётчатого окна.
Поужинав селёдкой с хлебом и выпив чаю, заключённые в
полумраке стали разглядывать друг друга, знакомиться. У одного паренька я увидел гитару. Как у него её не отобрали, не
118

знаю. Я попросил гитару и сыграл пару мелодий. Потом спел
несколько песен. Разнохарактерные зэки окружили меня. А так
как мои песни имели нежные и трогательные оттенки, у многих из них на глазах появились слёзы. Это было одно из моих
самых лучших выступлений за всю дальнейшую жизнь. Меня
слушали до полуночи. До сих пор вижу глаза заключённых, настрадавшихся, обделённых и несчастных, многие из которых
просидели в лагерях половину своей жизни.
Бывало, соберёмся в круг,
И запоёт мой нежный друг –
Гитара шестиструнная,
По-детски весело звеня.
За сердце трогая убийц,
Я видел слёзы кровопийц.
Знать, есть душа у всех людей.
Но кто б помог проснуться ей?

Даже конвойные из охраны не запретили мне петь в тот
вечер. Я был молод. Казалось, мой голос доносился до всех
камер рязанской тюрьмы. Естественно, мои песни посвящались встретившейся в поезде незнакомке, с приютившимся в
стихах наболевшим отчаяньем, печалью, душевностью и зарождающейся любовью. Такие песни не могли не очаровать и тем
более не коснуться даже самых озлобленных сердец. Наверняка
девушка услышала крик моей души (я пел сидя у окна). Но поняла ли она, что исполнял их для неё тот, кому она передала
письмо со стихами? От сокамерников мне достались тёплые
одобряющие аплодисменты. Со многими из них я почти до
утра долго сердечно общался. Немало мною написанных стихов разошлось через осужденных по многим лагерям России.
Светотень — золотая плясунья,
Ты проникла в темницу мою.
Ворожбой опьянила, колдуньяПред тобой в умиленье стою.
Ты трепещешь, как белая роза,
119

Теплым взглядом ласкаешь меня.
Привлекательна каждая поза —
Душу радует танец огня.
Ни плеч, ни бедер не скрывая,
Танцуй, красавица нагая.
Порадуй душу арестанта
Игрою радужной брильянта.
Пленен я чарами твоими,
Увы, делимыми с другими.
Но благодарен я за этот
И мне подаренный луч света.
Я на шконку присел в полумраке.
Угасает в углу Светотень.
За решоткою в темном бараке
Увядаю, как в вазе сирень.
Сердце ноет от давящей боли,
Петлей шею сжимает тоска.
Навещай меня, радость в неволе,
Ты, чья поступь светла и легка.
Повеял с воли воздух свежий,
Я дремой сам себя разнежил.
Как будто в храме, пред свечами,
Меня с любимой обвенчали.
Я обнял деву за колени —
Глаза слепили свет и тени.
Смахнул слезу — я вновь во мраке,
В холодном зоновском бараке.
Светотень — золотая плясунья
Заглянула в темницу мою.

Всего через пару дней я вспоминал этот вечер как самый
чудесный в моей жизни, как пир во время чумы. Лишь меня
привезли в жигулёвский лагерь, разверзлись врата ада. Здесьто и начался мой настоящий кошмар. На малолетней зоне всех
отбывающих срок заключённых заставляли вступить в актив,
одеть красную повязку. Для «блатного» это означало стать ментом. Если бы я вступил в актив и потом поднялся во взрослую
колонию, до которой мне оставался всего месяц, меня бы там
120

опустили. То есть отправили бы к петухам — попросту изнасиловали. Потому жигулёвский лагерь назывался «ментовским».
Мне нужно было продержаться всего месяц. Меня стали избивать каждый день вступившие в актив малолетки. Били в
отряде и на улице. Голову покрывали шапкой или книгой и
били по голове табуреткой. Потом обливали водой, приводили
в чувство и повторяли снова. Каких только форм издевательств
не воплощалось на малолетней зоне! На многих вырезали на
теле звёзды, заворачивали в матрас и выбрасывали со второго
этажа. Много не желающих вступить в актив «пацанов» было
убито. Там нашли свою смерть и трое моих сокамерников из
Ростова. Всё моё тело стало сине-коричневым от ежедневных
побоев. Началась температура. От мелких кровоизлияний в
мозг я стал плохо соображать. Казалось, что всё происходит в
страшном сне. Скоро во мне проснулся инстинкт затравленного
зверя — я стал бросаться на обидчиков. Хватал всё, что попадётся под руку, и сам нападал на избивающих меня подонков.
Это понемногу убавило их пыл. Мне дали кличку «Волчара».
Ещё немного — и я бы стал перегрызать обидчикам горло. Помню, как в очередной раз огрызнулся кучке напавшей на меня
шпане. Мне повезло, у рукомойника стаяла подгнившая труба,
которую только что заменили, но не успели вынести на мусор.
Вот ею я и разогнал нападающих на меня зэков. Вдруг сзади в
моё бедро воткнулось что-то острое. Боли я не почувствовал,
так как всё тело и без того болело. Это была заточка длиной с
лезвие ножа. Я развернулся и увидел убегающего трусливого
заключённого. Хотел его догнать, но температура 40 градусов
свалила меня окончательно. Я добрёл до барака и с кровоточащей раной пролежал в постели до утра. Идя утром со всеми на
утреннюю зарядку, я потерял сознание. Помню, как весь отряд
после зарядки возвратился в барак. Кто-то переступал через
меня, кто-то наступал на моё едва живое тело. Также помню,
как ко мне подошёл дворовый лагерный пёс. Он лизнул меня.
Я обнял его лохматую голову и мне, в который раз, показалось,
что я умираю.
В драке не почувствовал я боли,
121

А теперь шатаюсь взад-вперёд.
Встретить смерть не хочется в неволе,
Мать от горя без меня умрёт.
Ветер аромат доносит с луга,
Опускаюсь, словно в маков цвет.
С кем сейчас ты, милая подруга?
Вспомнишь ли когда меня иль нет?
Родником струится кровь из раны –
Вся ладошка в алых лепестках.
Пред очами призрачные страны –
Миражей поплыли караваны
По судьбе, затерянной в веках…
Лагерная старая собака
На моей безжизненной груди
Зализала раны у барака,
И оставил смерть я позади.
Всё, что хулиганством называлось,
Млечность поглотила под луной.
Сердце воскрешённое общалось
С Господом, объятым тишиной.

Через какой-то промежуток времени ко мне подбежал
начальник моего отряда с охраной. Расстегнули сорочку и
увидели моё тело, имеющее вид сплошного синяка. Тут же
меня отправили в Куйбышев, в лагерную больничку. Первые
три недели я просто лежал в кровати. Мир обрёл мутные бесцветные очертания. Меня чем-то кололи. Давали таблетки.
Я впервые задумался, как жить дальше. Да, те холодные зимние
дни стали моим новым рождением. И таких новых рождений
в течение моей жизни произошло со мной несколько. Первое,
что я осознал, это то, что зло, причинённое другому, рано или
поздно тебе же и вернётся. В больничной палате лежали зэки с
проломленными головами, с ножевыми ранениями, с переломанными ногами, которые они себе ломали сами, чтоб попасть
на больничку. Тут же лежали туберкулёзники и прочие больные.
Что творилось с моей еле-еле осознающей окружающее душой,
передать невозможно — сплошная боль и невыносимая мука.
122

Кое-как возвратившемуся к жизни в больнице, мне разрешили
свидание с мамой. Она приехала из Ростова, и от моего вида
чуть было не умерла от горя. Да и я от жалости к ней, после
того как её увели, завыл в одиночестве, как затравленный волк.
Кроме воя, не проронил ни одного слова, ни одной слезы. Господи, до какого скотства может довести себя человек. Но всё
же потихоньку, кое-как я стал поправляться.
После исполнившегося совершеннолетия меня повезли в
колонию для взрослых в Ростов. Я еле передвигался. За мной
буквально-таки присматривал осуждённый, ехавший, как и я,
с жигулёвской зоны. С ним я сидел в ростовской тюрьме в
первое моё взятие под стражу. Это был человек, осужденный
к восьми годам лишения свободы за убийство. Он избил товарища до смерти. Звали его Виктор. На малолетней зоне побоев
Виктор не выдержал и вступил в актив. Со мной находящиеся
заключённые об этом не знали. Но и в этот раз я никому не
говорил о случившемся, снова рискуя своим авторитетом.
В сызранской пересылочной тюрьме стали происходить жуткие
вещи. Теперь начали зверски избивать и насиловать тех, которые издевались над нами на малолетней зоне. Об них тушили
сигареты, плевали и мочились в рот, не разрешали спать.
«Что ж вы творите! — думал я, глядя на вершивших суд отмщения сокамерников. — Так же вчера избивали вас, а сегодня
вы бьёте с ещё большим остервенением и зверством».
— Санёк,— кричали они мне, — бей этих петухов!
Но мне становилось всё хуже. Скоро снова поднялась температура. Мой организм ещё не окреп, и я в холодных тюремных
подвалах подхватил воспаление лёгких. Виктор помогал мне как
мог. Таскал за мной мои вещи и выданный мне матрас. Он где-то
достал чеснок, и я ел его по его просьбе, чтоб убить микробов.
Не знаю, как я добрался в ростовский лагерь. Помню, в глазах
появилась красная пелена. Мне казалось, что человеческие
лица кривляются, раздваиваются. Уже в ростовском лагере в
моём отряде находился один сумасшедший. Он всё время во
время ходьбы выбрасывал руку вперёд и говорил: «Хайль Гит123

лер!» Я стал терять сознание. Начался бред. Помню лишь то,
что этот сумасшедший во время моего прихода в себя, когда
все осуждённые из барака уходили на рабочую зону, всё время
поил меня водой, которую я жаждал, но не было сил попросить.
Теперь-то я понимаю, как и через кого Бог заботился обо мне.
В данном случае сошедший сума заключённый, по вразумлению Создателя, стал моим ангелом-хранителем. Через какойто промежуток времени я очнулся в лагерной больничке. Тело
болело от уколов. И вены, и ягодицы, и мышцы на ногах — всё
было исколото. Его иногда сводили судороги. Глаза подёргивались, а зрачка крутились в разные стороны. Врач из банды
Толстопятовых, отбывающий срок и заодно работающий в
лечебном отделении, сказал мне, что я перенёс вирусный
энцефалит. Воспаление лёгких дало осложнение на нервную
систему. Потом меня перевели в седьмой отряд, где находились
в основном старики и тяжелобольные.
Сколько мне пришлось ещё насмотреться человеческого
горя и несчастья! Помню, как в мой отряд ночью кто-то забежал. Ткнул ножом лежавшего напротив меня заключённого.
Кровь фонтаном ударила в потолок. Убитый издал только свистящие хрипы. В отряде отключили свет. За окном были видны
искры. Я подумал, что это, наверное, замыкание проводов,
но это дрались на стальных заточках-саблях заключённые из
городов Шахты и Таганрог. Я вышел в рабочую зону, чтоб не
видеть происходящего. Лишь я закрыл за собой железную дверь
в рабочем кабинете, в окно влетел железный прут. Послышались крики и стоны. За окном несколько заключённых рубили,
резали заточками в виде сабель одного осужденного. От него
разлетались в разные стороны куски отрубленного мяса. Он
остался лежать в луже крови. Убившие его бунтари убежали.
Всю ночь я выглядывал в окно и смотрел на окровавленное
безжизненное тело. То мочил голову под краном, то вытирал
её и снова мочил.
Аввакум, с искрящейся печалью в глазах, спокойно слушал
мою исповедь. Я тем временем продолжал рассказывать, как
124

освободившись на поселение в Таганрог, предался пьянству.
Жизнь после пережитого мною заключения казалась невыносимой. Она напоминала одновременно агонию смерти и экстаз
рождения. И то, и то ощущалось мучительно, в виде бесконечно
разыгрываемой драмы. Были даже попытки к самоубийству.
Тихо, сонно колышется рожь.
Ветер бегать устал, лег в траву.
Вынимаю заточенный нож
И смотрю над собой в синеву.
Ищет трепетно сердце рука,
Чтоб вогнать в него ржавую сталь.
Мотылёк в небо взвился с цветка,
Полетел в невозвратную даль.
Здесь ходил я на речку мальцом
И мечтал о весне юных дней.
Одуванчиковым здесь венцом
Я венчался с любимой моей.
Нет любимой, и юность прошла.
Зной стоит, а по телу — озноб.
Не могу больше жить в мире зла,
Он похож на украшенный гроб.
Ходят люди без чувств, без души,
О любви говорят в суете,
Честь готовы отдать за гроши,
Все друг другу — чужие, не те.
Острие я занес над собой
И весь мир вдруг увидел в слезах.
По сравнению с общей бедой
Стал ничтожен в своих я глазах.
Я увидел, как плачет заря,
Как вздыхает раскатистый гром,
Как волнуются, стонут моря,
И забыл о страданье своем.
Всех людей я увидел одним
Человеком — огромным, больным.
Каждый орган общался с другим,
Словно бы с инородным, чужим.
125

И стонал, и рыдал великан,
И барахтался в алой крови.
И не знал, как спасти плоть от ран,
Как направить все тело к любви.
Как же мне не болеть, не страдать?
Боль несчастных со мной не убить.
Ох, прости, земля, родная мать,
Что хочу по-звериному выть.

Рассказал я Аввакуму и о том, как после освобождения работал в театре. Рассказал о первой жене, о подрастающем сыне.
Рассказал, как при поездке на гастроли в город Горький (Нижний Новгород) в театре со мной случился сердечный приступ.
В этот раз меня подвела смена климата. Сосудистая система
дала сбой. Меня привезли в больницу, и я лежал безжизненно
на кушетке. Вызвали реаниматоров. Палата наполнилась золотистым светом. Потом я увидел колесницу, запряжённую тремя
рыжими конями. Управлял ею страшный рыжий бородатый
старик. Колесница с огромной скоростью и грохотом неслась на
меня. Я прочитал Иисусову молитву — Господи Иисусе Христе,
Сыне Божий, помилуй меня грешного! В тот же момент я ощутил, будто кто-то заслонил меня. Лица заступника разглядеть
мне не удалось, оно напоминало слепящее солнце. Колесница
пронеслась надо мной. Ветер сорвал простыню с моего тела.
Я огляделся вокруг, но, кроме сидевшего чуть поодаль от меня
врача, никого не было. Простыня лежала на полу.
Сердце гимн жизни отпело.
Капельки слез на щеках.
Зябнет увядшее тело,
Спазмы в ногах и руках.
Губы в предсмертных мурашках.
Тихо молитву шепчу.
Ангелы в черных рубашках
Крыльями гасят свечу.
Страхи размытые, дико
Корчась, ползут по стене.
126

Холодно, жутко, безлико
Смерть наклонилась ко мне.
Чувствуюсь рваными снами
В сумрачном царстве теней.
Призраки бродят кругами.
Скалится демон-злодей.
Робко сжимаюсь в клубочек.
Кровь подступает к вискам…
Множеством радужных точек
Дух мой летит к небесам.
Боли прошли и печали.
Сладостный свет впереди.
Вечности зримые дали
Сердцем забились в груди.
Ангелы в белых одеждах,
Будто давно мне родня,
С Верой, Любовью, Надеждой
С Богом знакомят меня.

Поведал я Аввакуму и о своей нереализованной любви. И в
завершение поделился тем, что открылось мне, когда я начал
искать Истину. Любовь, исходящая от старца, успокоила мою
душу. Мои прошлые невзгоды покрылись забвением, а раны
и боли забылись. Даже если бы мне не пришлось поговорить
с Аввакумом, всё равно, побыв с ним рядом, я почувствовал
счастье. В нём ощущалось мягкое, родственное духовное присутствие. Он дал мне кое-какие советы. Прощались мы обоюдно понятыми и удовлетворёнными нашей встречей. Старец
объяснил, что живёт в лесу, в келье рядом с горой Гейман.
Я попросил разрешения посетить его. Он дал согласие и подробно пояснил, как до него добраться. — Только не заблудись
по пути, — сказал Аввакум при прощании.
Он снова сел в кузов мотороллера на установленную в нём
лавочку, и бородатый улыбчивый мужчина повёз его обратно
в горы.
После нашего знакомства я много раз посещал отшельника.
Некоторое время жил рядом с ним в специально построенной
127

для путников келье. Бывал у него и со своими друзьями, приезжающими ко мне на отдых из Ростова.
Едва заря взобралась на вершины,
Лучами тронув дремлющий туман,
Открылся взору дивный вид низины –
Простертой красоты манящий стан.
О, Господи! — коснулось чувств блаженство.
Ну как Творца не вспомнишь в этот миг!
Куда ни глянешь — всюду совершенство!
Мир полон тайн, прекрасен и велик!
В горах другое жизни ощущенье,
Как на ладони виден быт людской,
Над пропастью дух жаждет пробужденья,
Здесь чувствуешь, что ты еще живой.
Что ты еще не до конца растлился,
Что есть в тебе и Вера, и Любовь!
Ты, словно птица, над землею взвился,
Зарей прозренья проливая кровь.
Высь отрезвляет путника простором,
Чтобы свободным прожил он свой век.
Природа — это Божий Храм, в котором
Способен видеть Бога человек.
Исполнившись духовного порыва,
Ликующей внимая тишине,
Друзья взбирались в гору вдоль обрыва,
Шли словно по натянутой струне.
И — вот она! Над бездною избушка —
Как солнце, засиявшее в ночи!
На подоконнике с вареньем кружка,
А под иконкой огонек свечи.
Друзья у входа в келью оробели.
Молитву Александр произнес,
Хотел стучать — все члены онемели
И стал он восклицать с наплывом слез:
— Приветствую тебя, забытая сторожка,
Покой хранящая в зеленой глубине,
Где тень от ангела, смотрящего в окошко,
Лучом скользит по ветхим стенам в тишине,
128

Где мир чудес, где все звенит, поет, порхает,
Где Херувимов слышен легкий шелест крыл,
Где Божий Дух в цветах у речки почивает,
Земные тайны светлой дымкою прикрыв.
Согрей, изба! Согрей меня своей душою!
В печь сердца твоего отброшу грезы я.
Скрипя дверьми, поговори о Вечности со мною,
Собрав к столу друзей иного бытия.
Из кельи вышел старец синеокий,
Обнял пришельцев крыльями души.
Вместивший небо взгляд его глубокий
Обворожил друзей в лесной тиши.
Молчание о вечном говорило
Бессчетным трепетанием сердец.
Отшельник кроткий улыбнулся мило,
Как будто был он путникам отец.
Навек запечатлелась встреча эта!
За ужином молчали, но потом,
Со старцем говорили до рассвета.
Свеча в окне горела маяком.
А под горой бурлила жизнь людская,
Как море перед страшною грозой.
Богатствами корабль нагружая,
Народ не видит тучи за кормой.

Но вернусь к моему первому посещению отца Аввакума.
Это произошло после того, как я познакомился с приехавшим
с Камчатки после армии христианином киргизом Искандером.
Он работал при церкви. Помогал батюшке Олегу проводить
службу. Искандер знал, где находится келья старца. Ему не раз
приходилось посещать отшельника в затворе. Старец переехал в
эти края из Абхазии после того, как там началась война с Грузией. В книге «В горах Кавказа» описывается жизнь христианских
подвижников, среди которых был герой-отшельник, проживавший в дупле огромного дерева. Им и является нынешний
старец Аввакум. С ним жил и отец Мардарий, которого через
много лет после того, как он ослеп, перевезли в Воронежскую
область. С Искандером мы выбрали день для посещения старца
129

и вышли в назначенное время. Дорога вела всё время в гору
вдоль обрывистых склонов. Мы поднимались всё выше и выше.
Пока Искандер по пути молился, я с упоением внимал языку
природных картин и красочных эмоций. Всё, что я мыслил,
видел, слышал, все звуки, запахи, цвета воспринимались как
оформленные откровения вселенского разума. То, что казалось
мёртвым и бездушным, вдруг начинало оживать и говорить.
Окружающая нас природа, будь то камень, роса, цветок, облако,
осознавалась как творческое духовное проявление, благодаря
которому включается восприятие человеческого мозга. Бог
является в проявленной и непроявленной форме, надо лишь
научиться это подмечать. Тем временем мы поднялись на приличную высоту в обширно впечатляющее пространство. Нагорный мир дымился очагами небесных святилищ, в которых
простирались залы для зарождения жизни и залы усыпальниц.
Свежий ветерок овеивал меня веером неограниченных возможностей, направлял мои мысли в витиеватость золотистой
дали. И вот у очередного обрывистого поворота на обзорном
воздушном холсте передо мной простёрлось потрясающее произведение искусства с высоким уровнем реальности. Ароматный воздух альпийских лугов сгустился в призрачного ангела
и мирно скользил под нами по залитой солнцем долине. Когда
движущееся к востоку призрачное чудо увидел Искандер, он
вдохновенно перекрестился, а мне сказал, что это нас посетил сам Иисус. На горизонте горная местность вливалось во
вселенную. Над этой уходящей в небо раменью гор и лесов я
скользил пылинкой вдоль скалистого хребта. С отражающих
солнечные лучи ледников журчащим весельем стекал пенистый
и игристый хмель кавказских вин. Какое величие пробуждали в
душе шумно выраженные природные тосты! Не раз я опускался
на колени перед пьянящими родниками и пил восстанавливающую силы кровь земли.
Кроме личностной реальности, есть ещё и безличностная
реальность с ощущением тонкой связи души и духа. Красота
увиденного радостно лишила меня рассудка, и я снова стал
130

всё оценивать очами сердца, очами любви. Восхищённый,
я лишился всех мыслей и попал в умудряющее безмолвие.
О, какое многозначимое чувство — это немыслимое переживание Живого Духа!
Мы вышли в восемь часов утра и лишь к двум часам дня
подошли к келье Аввакума, спрятавшейся в лесной куще
напротив горы Гейман. Дорога закончилась. Через густую
поросль кустарника и сосняка вела чуть заметная тропинка.
Я довольно-таки устал. Увидев на южном склоне келью, сильно
обрадовался. Искандер произнёс позывные, служащие паролём: «Молитвами святых отцов наших, Господи Иисусе Христе,
Боже наш, помилуй нас!»
Из кельи прозвучал спокойный голос Аввакума: «Аминь»,
что означало — скоро выйду.
Когда старец вышел, я снял его на видеокамеру. Эти радостные минуты запечатлелись на плёнке. Старец немного
смутился. Себя снимать он не позволял. Об этом я узнал позже. Я оказался одним из первых, кто посмел запечатлеть его
рядом с кельей. Аввакум ласково попросил меня отключить
камеру. В эти минуты мне показалось, что из перенесённых
жизненных ран отшельника, как в прорези небес, сияющей
основой стал излучаться Животворящий Святой Дух. Вокруг
в лесных зарослях ощущалось спокойствие и умиротворение.
Мы зашли в его бревенчатое жилище, обвешенное иконками
и крестами. Около двух часов молились. Так он проверял всех
приходящих к нему паломников. Были такие, кого во время
молитвы начинало ломать и крутить. Они бесновались, выбегали, не дождавшись окончания молитвы. После молитвенного
обряда старец предложил нам пообедать. Недалеко от кельи отшельника находились ещё две кельи. В них жили послушники
Юрий, Владимир и двенадцатилетний Бориска. Володя после
нашего знакомства пошёл по наказу старца в станицу, и мы
некоторое время провели в беседах с Юрием и Борей. Они нас
накормили. Я не ожидал, что у послушников столько вкусной
еды. Всякие лакомства им несли верующие люди. К старцу
131

они приезжали со всей России. Несли Аввакуму, но он и послушники питались только хлебом и водой, поэтому всё самое
лучшее отдавалось новым прихожанам. Жизнь отшельников
для меня была в диковинку. Я словно приобщился к очередному
таинству. После того как я прочёл им свои стихи, подвижники
меня сразу же окрестили именем «Непушкин». Юрий и Владимир добрались до старца из Петрограда. На вид Юрию было
лет около сорока, Владимиру чуть меньше. Борятка приехал из
краснодарского края, из станицы Полтавской. Его мама благословила сына на житие со старцем. В течение оставшегося дня
мы говорили о вере, об Иисусе, о праведной жизни. Потом,
после вкусного ужина, Юрий, Борис, Искандер и я пришли к
старцу на вечернюю молитву. Она продлилась от восьми вечера
до одиннадцати ночи. С приходом ночи Искандер ночевал в
Юриной келье, я в келье Владимира, в которой жил и Борятка.
Какие удивительные чувства нахлынули на меня перед тем,
как мною овладела дрёма! Ночной мрак засеребрился от звёзд
и летающих светлячков. Мне казалось, что я нахожусь в гостях
у детей Бога. Хотя так оно и было.
Пораспучились сердца глаза,
До инфаркта навиделись всякого.
В даль святые зовут образа,
Позовите попа или дьякона.
Рассыпаются звезды из ран.
Неужели собрать их некому?
Жизнь, как будто киноэкран,
Под распухшими гаснет веками.
Что случилось? Из бездны лет
Ощущаю себя мгновением.
Знаю точно, что смерти нет
За немыслимым пробуждением.
Обнимаю душой века.
Светел крест моего страдания.
Заводь Вечности глубока,
Бог — предел моего искания.
Покаяния час настал,
132

Время тайного посвящения.
Так еще я не умирал
В жажде плотского озарения.
Родный хаос иную явь
Дарит с картою мироздания.
Отче Праведный, не оставь!
Нежен свет Твоего сияния.
Дева-Вечность передо мной
Окропила миров цветение…
Подарила мне смерть покой
И второе — в любви — рождение.

133

ГЛАВА 13
Утро пробудило меня благоговейным покоем, пощекотав
мои щёки павлиньим хвостом зари. Я вышел из кельи в туман,
расцвеченный нежными солнечными красками, который быстро рассеялся. На листьях деревьев, лепестках цветов, травинках бескрайней радостью пестрели росинки. Седыми старцами
наклонились надо мной горы, словно рассматривая, кто к ним
пришёл? Мы собрались в келье Аввакума и снова молились до
одиннадцати дня. Едят отшельники два раза в сутки. В двенадцать часов дня и в семь часов вечера. После принятия трапезы я
решил снять на видеокамеру окружающую местность. Аввакум
меня благословил. Мне не терпелось взобраться на гору Гейман. Я собирался уже идти, когда старец принёс мне свёрток
с едой, бутылочку родниковой воды, фонарик и утеплённую
куртку. Я хотел отказаться. Говорил, что управлюсь быстро, туда
и обратно! Зачем брать лишнюю тяжесть? Но старец настоял.
«Горы непредсказуемы,— сказал он. — Всё может случиться».
По крутому склону я спустился к журчащей речке, извивающейся между камней. На одной из обвалившихся гранитных
глыб лежали два сломанных скрещённых дерева. «Это мой
крест», — подумал я, перепрыгнув через ручей. Потом стал
взбираться на Гейман. Через некоторые промежутки времени
мне приходилось останавливаться.
«Зачем Аввакум нагрузил меня всем этим? — думал я. —
Эта тяжесть только мешает карабкаться к вершине». Сумка
цеплялась за колючки кустарников и за раскидистые ветви
пихт, соскальзывала с плеча. Похрапывающие каменные глыбы
просыпались и пялили в небо слепые очи с ярко выраженным
романтизмом дремучей безлюдной местности. Всё же мне скоро
удалось овладеть монолитным гребнем горы, на котором раз134

росся можжевельник. В преломлённых лучах солнца, казалось,
можжевельник стал на колени, как озарённая семья юродивых в
крёстном ходу богу моления. Открывшаяся панорама окрыляла.
Трудности показались незначимыми перед представшей взору
красотой. Над тёмно-бирюзовой бездной громоздилась скала
в белой монашеской накидке, прикрытая зелёными лапами
сосняка. Значительнее и восторженнее предстала с пика вершины окружающая природа. В нерастаявших пятнышках снега
пестрели разноцветные головки цветов. Подо мной грядой
очарования возвышались отроги и хребты в белых и зелёных
накидках. Чередование умудряющих лесных хитросплетений
манило всё дальше в глушь.
Я обретал богатство духа
Во внешней роскоши цветов…

Кавказ умеет передавать свои потаённые экзотические
чувства, к тому же его высокогорный край стал для меня нервными узлами моей же духовной истории. Знания природы
потихоньку проявлялись в моём характере. Как я уже говорил,
в божественную обитель я проникал посредством разноцветья
трав, а также чередованием возвышенной печали, украшенной лунным светом ночей. Проникал посредством дневного
искрящегося юмором покоя и смехотворного безмолвия. Всё
чаще моё дыхание сливалось с дыханием небес, и глиняный
сосуд моего тела вот-вот мог лопнуть от вливающейся в него
бесконечности. Как сказал один из мудрецов: «Для чего нужна
пустота в форме Бога в наших сердцах и умах, если не для её
заполнения?» От внешнего я устремился в глубь себя. При виде
окружающей красоты, восторженно говоря: «Ах, как чудесно!»,
я погружался в блаженное бездумное ощущение вечного Духа.
Вдруг чей-то звук, растянутый любя,
Пролился надо мною звучной песней.
Кто сладко так исполнил сам себя?
Я не слыхал мелодии чудесней.
135

Но нет чудес, здесь есть одна лишь связь,
А мы ее совсем не понимаем.
Мне суть шептал губами листьев вяз.
Я, растворившись, слился с теплым маем.

Вот она — флора и фауна в девственном виде. Я огляделся.
Чуть поодаль мне приветливо кланялась гора, на которой находилась келья Аввакума. На ней в кущах леса отчётливо виднелось светло-зелёное пятнышко с бревенчатой постройкой в
виде точки. Приподнявшись, словно для молитвы, гора гордо
смотрела в небо глазами старца. Я вспомнил про свёрток с
едой, положенный в мою сумку Аввакумом. Он оказался как
раз кстати. Развернув свёрток, я увидел две лепёшки, а между
ними овощное рагу. Этот вкусный бутерброд чем-то напоминал
пиццу. Также в свёртке находились свежие огурцы, помидоры
и лук. Как я был благодарен Богу в те минуты! Через заботу
старца душа моя, как никогда прежде, ощутила любовь Творца.
Рассыпаны улыбки по земле,
Они, как солнце, брызжут отовсюду.
Стоял спиною к чуду я, во мгле,
Но больше грезить мраком я не буду.
За сотни километров от границ,
Со звуками хард-рока из отелей,
Меня мой взгляд сквозь заросли ресниц
Завел в места скалистых гор и елей.
Я удалился от толпы людской
В созвучие невиданного края,
Чтоб уяснить себе, кто я такой,
И дверь найти в сады земного рая.
В прибежище последних грез своих,
Найдя в тиши страстей успокоенье,
В беседах мудрых, в обществе двоих
Внимал я сердцем Божье наставление.
Открыл мне Бога внутренний огонь.
Он — видение Истины прямое.
Им святость чувства спящего затронь –
И прояснится бытие святое.
136

Дальше идти не представлялось возможным, под ногами
простиралась высота и тропы из воздуха. Бросаю камень в
пропасть и смотрю, как он постоянно ударяется о каменные
выступы и валуны, падая в низину. Так проносится наша жизнь,
которая состоит из чередования столкновений, ушибов и порой смертельных ранений. Жизненные трудности и невзгоды
направляют человека, как реку творческого движения, к познанию собственной глубины, к слиянию с океаном, к пробуждённому сознанию, к осознанию своего бессмертного Духа.
Осмотревшись с километровой высоты Геймана, я снял на
видеокамеру скользящую между небом и землёй с востока на
запад красоту окружающей меня местности. Запечатлел величественный Фишт.
Вот панорама ледяных вершин,
Подзвездный мир обителей орлиных.
Спускаюсь вниз, мне миля — как аршин,
И вот мой взгляд в сияющих долинах.
Там ясные озера-зеркала
Висят в оправе берегов скалистых.
А по холмам под солнцем расцвела
Трава на камнях серо-золотистых.
Стекает радость, воспевая жизнь,
Паря блаженно в струях водопада.
О, задержись, прозренье, задержись!
Ведь мне иного счастья и не надо.
Волшебным был, чарующим мой путь
Среди азалий и рододендронов.
Сквозь океан цветов я плыл по грудь,
Любуясь красотой поросших склонов.
Упав в обрыв, простукал камень джаз,
Величественный и невыразимый.
Как безмятежен, Боже, твой пейзаж!
Стою меж гор, как колосок озимый.
Я маленькая искра от огня,
Которая сольется с ярким светом.
Коснулся шорох вечности меня,
Порадовав мой дух своим советом.
137

В природе, в её простых и естественных объяснениях, столько удивительного, столько божественного, столько граней
мифической мозаики, высыпанной из беззаботной ладони
Бога, столько бисера, нанизанного блестящими росинками
откровений на паутинки умудряющей жизни. Пришла пора возвращаться к старцу. Я посмотрел в сторону станицы Куринской.
Далеко внизу, сквозь проёмы гор, виднелись едва заметные
серые крыши станичных построек. Они словно отцветали панорамой моих потерянных, никчёмных, грустных лет. Вот так
и проходит человеческая жизнь в безднах сна и безумия. Мало
кто хочет посмотреть на своё житие сверху. Перекрестившись,
я стал спускаться через каменистое плато по отлогим холмам.
Строгая тёмно-голубая гладь озера простилась со мною лучистой улыбкой. Мои глаза восторженно подмечали отличия и
контрасты всеобъемлющего единства. Я возвращался в келью,
продолжая путешествовать по взаимозависимым частям, по
двум слоям бытия — смысла и явления.
Впереди, за небольшими пихтами, послышались чьи-то
раскатистые бурлящие оповещения. Подойдя ближе, я увидел водопад. Этот грохочущий оригинал из комплекса идей
раскрылся передо мною весёлыми водоворотами, уведомляя без помощи слов и не прибегая к поучению. На себе я
ощутил его крупнокапельную радость и крупноструйчатый
восторг. Проанализировав подсказку искристого, освежающего речного юмора, я понял, что заблудился, потому что
прежде на моём пути этого водопада не было. Всё вокруг
казалось незнакомым. Судьба в очередной раз решила со
мной подшутить. Так и есть, я стал спускаться не по тому
хребту, по ложным поворотам и развилкам. Окружающее нахохлилось путаницей поросших лощин и холмов. Наступало
время дневного послесловия — сгущался многодумный вечер. Пока я искал тропу к келье Аввакума, небо потускнело,
и результат изменчивости погрузил меня в непроглядную тьму.
Тьфу, тьфу, тьфу, сгинь сатана! Что ж, действительно весело!
138

Пугает бездною обрыв,
Туманом выступы прикрыв.
И бесконечно ночь длинна,
Теней и шорохов полна.
Блуждает по тропинкам страх
И эхом слышится в горах.
Меня пугал незримый вой,
И бегали по мне порой
Озноб и дрожь, и я не раз
Клял горный лес и весь Кавказ.

Одно я знал хорошо, что надо спускаться вниз с горы к речке и вдоль неё подниматься выше. Над рекой находится келья
отшельника. В темноте я набрёл на звучный поток и пошёл
по нему вверх. Какое-то внутреннее чутьё подсказывало, что
я иду правильно. Несколько раз я оступался, и падал. Но всё
обошлось благополучно. Видеокамера уцелела. Ночью в горах
прохладно. Вспомнилась куртка, положенная в сумку Аввакумом, и лишь я её надел, меня снова переполнило ощущение
Божьей заботы и любви. Пригодился и фонарик. Идти пришлось недолго. Поток плавно превратился в шепчущий ручеёк.
Надо мной сквозь листву деревьев выглянула ставшая моей
давней попутчицей луна. Она развязала облачный мешочек,
и из него высыпались мигающие звёздочки. Дремучая пугающая невнятица исчезла. Лес озарился благостью. Каждый куст,
каждая поросшая травой полянка предоставляла путнику приют.
В конце долины шапка ледника
Белесой массой к звездам поднималась.
Обняв скалу, уснули облака.
Сквозь черный бархат ночь мне улыбалась.
Все изменил волшебный лунный свет.
Как великаны — горы в полумраке.
Туманный призрак мне прислал привет,
Блеснув глазами в темном буераке.
Там, в темноте, угроза без лица
Таится с тысячью незримых страхов…
139

Страхи отступили. Тёмная занавесь ночи распахнулась,
и перед очами предстал лесной театр с поляной-залом, освещаемый светом Плеяд и гирляндами светлячков. Вокруг по
горным склонам стекали глаголющие источники небесных
откровений. С каменистой, покрытой травой возвышенности
эстрады прозвучал первый вступительный мотив сверчков.
В раскидистых лапах пихты издала скрипучие звуки лесная
арфа. Возле двух обнявшихся лип, один кларнет окликнул
другой. Чуть поодаль, под вязовыми ветвями, в танце лунных
светотеней сердечно зазвучали флейты. Звуки слились в одну
симфонию, в одну мысль, в одну ноту, вмещающую Космос.
Но основная мелодия полилась из моего сердца. Это были волшебные звуки радостного озарения — мелодия жизни и смерти.
Это было удивительное переживание какого-то Вселенского
Духовного измерения, состояния освобождения невозможного
для объяснения понятиями обычного умозаключения. Это
нечто большее, чем процесс открытия. Это знание, которое
человеческим языком невозможно объяснить. Это была Мелодия Любви. Это был покой за пределами радости и страданий.
Это было ощущение присутствия Творца. Всё моё существо
наполнилось Вселенским трепетом и уже переживаемой прежде
пульсацией триллионов жизней. Мой мозг снова ощущался частью Вселенной. У меня закружилась голова. Мне показалось,
что кто-то заключил меня в объятья и понёс на руках через
просторы галактик, между соцветий разнообразных планет,
через множество неописуемых духоносных самовыражений,
утончающихся и изменяющихся до чистоты и простоты непознаваемого, до единого сияющего Океана Радости.
На какое-то время я впал в полное счастливое беспамятство,
где границы между телесным и духовным, между обычным и
священным исчезают, где гибель и трагизм теряют свой смысл,
где жизнь и смерть явственно зримы, как приключение в сфере сознания, где сознание независимо от физического тела и
не исчезает после физической смерти. Вдруг раздался хохот
140

совы. Я вздрогнул. Ощутил себя в мигающем светлячками
полумраке между двух горных склонов. Ноги передвигались
автоматически. Фонарик освещал звериную тропу, по которой
я двигался вдоль речки. Когда меня стали одолевать сомнения
о правильности пути, я увидел лежащих на каменной глыбе два
скрещенных дерева.
«Вот и мой крест. Дошёл! Я ж говорил Аввакуму и Юрию,
на их предостережения, что со мной ничего не случится! Что
я заговорённый!» Гордыня овладела моими мыслями. По
крутым тёмно-золотистым склонам я поднялся до родника,
из которого отшельники берут воду. Всё, дошёл! Кельи где то
рядом. Я молодчина! Но сколько мои глаза ни блуждали по
волнам кустарников и по каменистым выступам, тропы к кельям отшельников и долгожданному спасению я не находил.
Напрасно в течение получаса я искал её, как иголку в стоге
сена. Почувствовалась усталость. Кричать и звать на помощь
не позволяла гордость. Как же так! Я, такой умелец-скалолаз,
и заблудился. Ох, уж эта гордость, погубившая многих в этом
мире. Я погрузился в свободомыслие лесной округи, и так прохаживался взад вперёд по кругу у родника до тех пор, пока не
ударился лбом о заключительный вывод моего размышления,
скрючившегося дубовой веткой над головой. В глазах опять
появились светлячки. Ну почему прозрение приходит с болью?
Почёсываю ушибленное место и покаянно понимаю, что сознание моё — как призрак в доме, обретший защиту и уют.
Человек развивает своё сознание, пока ему не откроется всё его
измерение. Посредством поучительного подзатыльника, когда
ум зашёл за разум, обгоняю часть следующего момента и вижу,
что он безграничен, что каждое целое является частью нового.
Вижу, что внутренняя глубина является неотъемлемой частью
вселенной, в которой открываются не людские поселения,
леса, горы, долины, моря, а созерцаются любовь, сочувствие,
сострадание и духовные озарения. Сев на поваленное дерево,
я закричал:
— Э-гэ-гэ! Есть кто живой?
141

Тут же до меня донеслись ответные возгласы давно ждавших
меня отшельников. Их крики походили на возгласы ангелов.
Я крикнул опять и скоро увидел бегающие лучи света от фонариков. Ко мне на помощь шли сквозь кустарники по спрятавшейся от меня тропе Юрий и Аввакум. Перед ними я и покаялся
в проявившейся и овладевшей мною гордыне.

142

ГЛАВА 14
Был славен Рим когда-то, Карфаген.
И Греция дала плодов немало:
Сократ, Платон, мечтатель Диоген.
Но, развратясь, культура увядала.
С паденьем нравов — хаос, воровство.
Замаливать грехи придется детям.
Такое у народа естество –
Звено цепи за звенья все в ответе.
В девятом веке покрестилась Русь.
Плоды лишь в девятнадцатом пожала.
Я женам декабристов поклонюсь –
Прекрасных дочерей страна рожала.
Их правнучки — красавицы, они
Сегодня красотой своей торгуют.
Ну, чем не ад! Безжалостны их дни.
Я б жизнь врагу не пожелал такую.
Хапуги были первые князья,
И грабили порой, и предавали.
Об их потомках так сказать нельзя,
Без них Россия выжила б едва ли.
Потребовалось десять сотен лет,
Чтоб воспитать Некрасова, Толстого.
И Тютчев, отразивший Божий Свет! –
Досель земля не видела такого.
Жуковский, Пушкин, Майков, Соловьев –
И в них вошла любовь с Христовой кровью.
Все десять Богодарственных веков
В них воплотились Светом и Любовью.
На ветках дуба тысячи плодов.
Из них взрастут всего лишь три-четыре,
Другие будут пищей кабанов
143

Иль удобреньем станут в тленном мире.
Нельзя сказать, что зря цвели они –
Они цвели другим плодам на славу!
У каждого в свой срок прозренья дни:
Одни живут, жизнь превратив в забаву,
Другие в скорби мудрость познают –
Их нищета и бедность возвышают.
Всем в радость скромных личностей уют,
Они из тех, кто Господа познает.
За нечестивых принял смерть Христос,
За тех, кто распинал Его жестоко.
Как полюбить врага? Вот в чем вопрос:
Врагу, как нам, не меньше одиноко.
Порочностью томится человек!
Нет худшего на свете наказанья –
Жить в роскоши мерзавцем целый век,
Не зная ни любви, ни состраданья,
Иль нищим ненавидеть мир людской,
Надеясь отобрать добро богатых.
Им бы пойти за Господом с сумой
И обрести себе друзей крылатых.
Себя меняет мудрый, а не мир,
В котором жизнь течет по Божьей воле.
И тот, кто, ныне грезя, правит пир,
Быть может, не узнает лучшей доли.

Всю неделю, живя у Аввакума, я только и делал, что присматривался к нему. Много времени проводил рядом с ним в
молитвах. К старцу иногда приходили монахи из других областей России. Каким-то образом добрался до отшельников
один длинноволосый верующий из «Белого братства». Пришёл
он с гитарой и котомкой за плечом, одетый в белые джинсы и
белую расшитую рубаху. Пришелец пытался обратить старца в
свою веру. Пел песни о Марии Деве Христос. Но когда старец
поставил его рядом для молитвы, с парнем произошёл конфуз.
У него расстроился желудок и напал понос. До отхожего места
он добежать не успел. В общем, пришлось ему застирывать
144

белые джинсы и полдня сидеть в келье, дожидаясь пока они
просохнут. С тех пор я его больше никогда у отшельников
не видел. К Аввакуму приходили разные люди, и немощные,
и ищущие истинную веру, и просто праздный народ ради интереса. Казалось, что у старца тысячи дорог познаний слились
в единую дорогу. У него бывали и христиане, и мусульмане,
и иудеи, и кришнаиты, и буддисты, и никого из них он не
просил перейти в христианство. Он обладал не религиозным
знанием, а любовью, привлекающей всех ищущих Истину. Он
призывал к углублению реальности каждой религии, к исследованию своей души, к пробуждению в себе не религиозных
теоретических познаний, а непосредственно действий — практической любви. Он намекал на поиск личностной духовности, направлял к Духу, находящемуся над всеми религиями.
Он считал, что вера должна стать переживанием, действием.
«Если вы сами не познали то, во что вы верите,— говорил отшельник, — какой от этого прок? А если вы хоть раз ощущали
духовную реальность, вы не будете жить в сомнениях. Чтобы
увидеть свой земной облик, вам нужно посмотреть в зеркало,
а чтобы увидеть облик своей души, вам нужно заглянуть вглубь
себя, туда, где и ваш Отец Небесный почивает. Пребывайте в
глубокой гармонии ума и сердца — в Любви. Мир Духа, это
полное отклонение от выдуманных человеческих норм. Это
не область абстрактных понятий человеческого мышления.
В меру того, что Истина — это Вечность, Её невозможно открыть и пересказать в смертном мире при помощи цепочек
слов. Все великие писания мертвы без практики»
— Так что, дорогой Непушкин, — обратился он как то в
один из вечеров ко мне, когда я решился поговорить с Аввакумом, — все твои описания духовности, которые ты сам пережил, несомненно, приблизили тебя к Духу Божьему. Но цепь
твоих словесных выражений сковывает, связывает вольное
существование Живого Духа. Даже все духовные писания для
простолюдинов — всего лишь результат абстрактных понятий,
ознакомление с чертежами, с картами, по которым следует
145

двигаться в нужном направлении. Да и одни воспевания Бога
и молитвы не приблизят Царствие Небесное. Оттого-то и
прошли через писания, призывающие к действию, чудаки, которые уходили в кельи, а порой замуровывали себя в пещерах,
показывая нам, грешным, как постигается Дух Святой, будь то
буддисты, мусульмане или христиане. У царствия Небесного
ничего общего с безумным человеческим миром нет. Нужна
постоянная практика в поиске духовных знаний. Дьявола в
себе поразить не каждому по силам. Для пробуждения Духа
нужны действия. Вот и Серафим Саровский тысячу дней и
ночей на камне на коленях стоял, умертвляя свой эгоизм, всё
своё плотское. Кто приобщался к духовному бытию, для того
бытие человеческое теряло всякую привлекательность, потому,
что существует только один мир — это рай Божий. Его врата
могут открыться и всем живущим на земле, имеющим любовь
в своём сердце, которые посвятили себя поиску Духа, поиску
Вечности. Но слаб человек, ленив и немощен. Ищет только
комфорт. Живёт в болоте своих прелюбодеяний и лукавств.
Сейчас народ, как в бочке виноград.
Был вкус у ягод, свежесть, полнотелость.
Для них броженья время сущий ад.
Такой судьбы навряд ли им хотелось.
Чего в закваске соков только нет –
Жестокое, безумное круженье!
И чем кровавее напитка цвет,
Тем лучше вкусовое ощущенье!
Политики немало тратят сил
В брожение вводя людские души.
Немало хмель невинных погубил!
Но от него не оторвать за уши!
Как власть пьянит — известно с давних пор.
В руках безумцев винная закваска.
Царит в стране безнравственный позор,
Где правит чёрт под ангельскою маской.
Куда не посмотри, все ходят в Храмы.
Но это только мода, светский жест.
146

Под обликом сменившей веру драмы,
Просить у Бога денег много мест.
Как прежде — кровь, крестовые походы,
Бардак, прикрытый именем Христа.
И всё под старым именем Свободы,
Под рукоположением креста.
Никто не оставался с Иисусом,
Когда стоял Он, преданный, живой.
Легко с пророком мёртвым нынче трусам,
Приход у них богатый, золотой.
Могила может выглядеть прекрасно –
Побеленной, с цветочками вокруг.
Но эти украшения напрасны,
Когда внутри неё вонючий труп.
Как внешний факт, не как преображенье
Сегодня христианство на Руси.
Царит в церквах порок обогащенья.
Господь, прости народ свой и спаси!
Духовными чиновниками стали
Все те, кому был уготован крест.
Одаренные дьяволом едва ли
Достигнут после смерти райских мест.
И Гитлера благословил священник:
«Адольф, вы победите, с вами Бог»!
И Трумэну такой же льстил мошенник.
И Папа Римский сделал всё, что мог,
Чтоб управлял страною Муссолини,
Непогрешимость церкви запятнав.
В церквах безбожность эта и поныне.
Войны священной правит в ней устав.
Преступникам вершить злодейства лестно,
Когда благословляют их попы.
Они грешат и каются совместно
И кровь сосут людскую, как клопы.
В миру, в торговле церковь преуспела,
Став первой бизнес-леди на земле,
Но в вере неудачу потерпела.
Так и стоит наряженной во мгле.
147

— Хорошо сделал ты, Александр, опять обратился старец ко
мне, — когда выбрал тропу скитаний. Возвышен обретённый
тобою мир. Я говорю о мире природы и красоты. Ведь Красота
божественна. Она есть форма Живого Духа. Если человек прочёл удивительные стихи поэта или посмотрел чудесную картину
художника и ему понравились их творения, то и он проникнется
любовью к создавшим эти сказочные произведения художникам. Ты ведь, видя природу как творение Создателя, проникся
к Творцу любовью! Ты свои образы черпаешь из практики,
из непосредственно тобою пережитого, прочувствованного,
осмысленного окружения, которого, будучи пьющим человеком, вором, преступником, ты не видел прежде. Кем ты был и к
чему пришёл? Ты пережил жизнь наркомана, хулигана, артиста.
Стал поэтом. А ведь кто-то из твоих друзей так и не смог бросить наркотики и умер наркоманом. Кто-то не смог оставить
преступный мир и умер в лагере. Кто-то считает себя великим
артистом и умрёт в тюрьме своей гордыни на сцене. Ты пошёл
дальше. В этом тебе помогла Матушка Природа и Создатель, которого ты искал всем существом своим. Красота природы — это
результат творчества, это форма бесформенного Духа Святого.
И если кто захочет почувствовать это практически, может смело
пойти твоей поэтической тропой и проверить, так ли оно на
самом деле. Разве можно обвинять ищущих истину христиан,
кришнаитов, иудеев, мусульман, да и простых поэтов, за их
разные подходы к Единой Истине? Лишь бы человек захотел
познать Царствие Божие! Лишь бы пошёл по указанному пути.
Но, к сожалению, сейчас мусульмане, христиане, буддисты —
это большей частью только объединённые секты, мечтающие
ленивцы. Мало, очень мало среди них воистину движущихся к
Правде. Но зато много одних верующих, желающих обвинить
других верующих в сатанизме за то, что те думают об Истине
и ищут её иначе, чем они сами. По своему жестокосердию они
предрекают иноверцам гореть в огне. Они считают, что раз ты
не принадлежишь к их вере, их братству, их пониманию окружающего, значит, ты друг дьявола. Большинству из них не по
силам тропа к Богу. Как сказано в Писании: «Большими скор148

бями берется царствие небесное». Потому, милый мой, рядом
с религией много психически нездоровых людей. Да и ко мне
в основном народ идёт не за Духом Святым, а за тем, чтоб я им
помог комфортно устроиться в их аду проживания. Помнишь,
в Библии говорится, что просветлённых и святых будут считать
сумасшедшими, а безумных властителей мира сего будут почитать учёными мужами и мудрецами. Переживание Духа —
чувство многозначимое. У неподготовленных людей оно может
вызвать испуг вплоть до психического расстройства. Часто к
Богу приходят, как я уже сказал, после сильных стрессов, несчастий и потерь. После тяжёлых умственных потрясений. Это
когда ум за разум заскакивает. Или, точнее сказать, ум выходит
из прежнего состояния сна. Это что-то вроде второго рождения,
о котором в той же Библии говорится: «Не родившись свыше,
не увидишь царствия небесного». Я слушал старца и вспоминал
свою жизнь, жизнь моих друзей. А ведь как прав Аввакум!
Прозренье начинается с неврозов,
С депрессий и психических расстройств.
Ты весь, как после штурма бомбовозов –
Не жив, не мертв.… С душой из новых свойств.
От прошлого кругом немало трупов.
Невыносимо больно, просто жуть!
А к дому путь из впадин и уступов,
Где б мог ни кем не видимый всплакнуть.
Врачи «из прошлого» помочь не в силе.
Их суетность подобна детворе,
Не видящей, что видел ты в могиле,
И заново рождённый на заре.
Но ты в невзгодах крепнешь и мудреешь,
И боль другого знаешь, как свою,
И состраданьем к миру богатеешь,
Над бездной окрыляясь на краю.
Вот так Святые познавали Святость! –
В изгнаниях, депрессиях, тоске…
Так обретали мудрость и крылатость!
А им крутили пальцем на виске.
149

Мол, что с них взять, с несчастных и убогих,
Скитальцев, походящих на бомжей?
Богатство душ лучащих у дороги,
У золотом расписанных церквей.
Они же — во все стороны сияли,
Лучась любовью утренней зари!
Так кто я? Что? В себя взгляну едва ли —
Уже я не извне, не изнутри!!!
Радостный мягкий Свет…
Ветер колышет соцветья чувств…
На высоте восходящей души
Сердце шумит водопадом…
В небесах тонкого состояния ума
Искорки чудес и Единство многообразия…
Хочется поделиться созвездиями очей…
Всё во мне и я во всём!!!!
Ха-ха! Ха-ха! Ха-ха-ха-ха!!!
Ха-ха-ха-ха-ха-ха…

Где грань реальности и безумия? Как часто прозрение идёт
в ногу с безумством. Сколько прозревших людей сожгли на
костре инквизиции! А ведь восприятие реальности исходит
непосредственно из опыта, открывшегося в изменённом состоянии сознания.
— Александр, дорогой, — продолжал общение старец, —
и мои слова были бы мертвы, если б ты не переживал то, о чём
я тебе сейчас говорю.
У Аввакума в глазах сверкнула слеза.
– Бедные, бедные люди! — с грустью заключил он.
Пока страдает хоть один
Литовец, русский, армянин,
Покуда каждый — за себя
Живет, другого не любя, –
Весь гибнет хилый организм.
«Капитализм», «социализм» –
Как бы мечту ни называл,
Срок жизни тела очень мал.
Коль нет духовной в нас Звезды,
Мир не спасти нам от беды.
150

Мы — ноты музыки одной.
В своей мелодии большой
Не можем слиться мы никак.
Скрывает дирижёра мрак.
Свет в мире погасил злодей,
Скрыл Демон Бога от людей.
И разобщённостью своей
Страдают русский, немец, грек,
Избрав себе подвальный век.
В нём все — рабы себя самих,
Дел непосильных и пустых,
Рабы наркотиков, машин,
Встреч, отвлечённых без причин,
Горластых партий, сект, кружков,
Рабы учёных-дураков,
Просторных клеток золотых,
Подружек ветреных, пустых.
Живя в кругу кошмарных снов,
Мир пробудиться не готов.

«Чем больше созерцаю Дух, тем меньше слов для Его выражения, — заключил я после беседы с Аввакумом. — Тем непознаваемей Бог и непостижимей. И в то же время всё проще и
осознанней распознаётся Творец сердцем. Всё яснее ощущается
его присутствие. Кажется смешным приводить доказательства в
пользу того, чего не видишь глазами и умом, но что ощущается
сердцем». Я попрощался с отшельником и пошёл в выделенную
для моего проживания келью. Тишина наполнилась бессловесной реальностью. В прохладу изумрудного ручья упало тлеющее
вишнёвое платье небес. Стекающие поющие воды влились
в небольшое озерко, в глади которого, будто в заводи моей
души, отражались летающие над кустарниками золотистого
рододендрона мигающие светлячки. Ещё не уснувший день
скрылся под нависшими корявыми тенями ночи, сделавшей
невидимой келью старца Аввакума. До меня донёсся аромат
азалий и каких-то темно-пурпуровых цветов. Между каменных
глыб, на небольших лесных полянках, виднелись шаровидные
корзинки пушинки, а точнее, паутинисто-пушистые головки
151

одуванчиков. Постепенно всю округу залила звуковая палитра.
Ночь словно распахнула двери в музей упоительных звуков.
Трели соловьёв, древесных лягушек, сверчков в это весеннее
время невыразимо прекрасны. Мой мозг стал ощущаться окружающей меня природой. Мои мысли шевелились ветвями,
шептались листвой и соцветиями. Где-то вдали, над Лагонаками, сверкнуло и загрохотало. Там пошёл небольшой дождь.
Над Фиштом частенько идут дожди.
«Пышка тучка испугалась и по-детски разрыдалась»,— подумал я, закрывая глаза и засыпая.
Канул сон мистический
Искорками дней
В тон океанический
Сущности моей.
В явь иной реальности
Инобытия,
В сумрак безначальности
Погружаюсь я.
Ночь раскрылась сказками –
Глубью чёрных глаз –
Светотени с масками –
Профиль и анфас.
Разотождествление
У меня в груди.
Светопреставление
Слепит впереди.
Мой восход сознания —
Зов любви в тиши –
Фокус осознания
Космоса души.
Лепестков кружение
В таинстве миров.
Логика цветения
Символичных слов.
Шорохов дыхание.
Мудрость тишины.
Весь я, весь внимание
Сердца глубины.
152

ГЛАВА 15
Прошла ещё неделя. И ещё. У старца я прожил с весны до
наступления осени. О многом успел поговорить с отшельником.
Иногда к Аввакуму приходили люди, чтоб послушать его. Разные темы затрагивали мы, говорили и о политике, и о простом
народе, и о духовной жизни. Как-то старец рассказал о том, что
дьявол родился на земле, и скоро все об этом узнают. Потом
он опять прослезился: «Бедные, бедные люди! Жалость ко всем
живущим исходила от него постоянно. Скоро будет большая
беда, — не раз повторял отшельник. — Я-то уже уйду, а вот вы,
мои родненькие, много пострадаете. Демон человека — это
праздное житие, это потеря самосохранения. Это потеря страха
Божьего. Если заяц, к примеру, решит, что незачем ему бояться
лис, волков, охотников, он сразу же погибнет. Он просто будет
ими съеден. Его страх — его спаситель. А человек потерял страх
перед Отцом Создателем. Вот и стремятся несчастные к праздности и комфортности. Если того же зайца лишить опасностей,
что с ним случится? Он будет без движения пастись на травянистых лугах, вырастит большим поросёнком и умрёт от ожирения
и деградации. Убегать ему ни от кого не надо. Бояться некого.
Наш мир выстроен удивительно мудро. Один, более сильный
вид живых существ, подталкивает более слабый к движению,
к развитию. Выживают у всех видов сильнейшие особи, приспособленные и умудрённые. Вот почему нужны невзгоды и
скорби человеку. Они помогают ему развиваться, быть в движении. Заставляют мыслить и пробуждают Дух. Ослабленные
погибают. Но смерть присутствует только в мире грёз. Прозревающий человек знает, что жизнь и смерть — это всё равно,
что перевёрнутый лист в книге Вечности. Дух вмещает в себя и
153

жизнь, и смерть. Чтобы родилось новое, старое должно умереть.
Чтобы родилось дерево, семечко должно умереть как семечко.
По этой причине пала Византия. Паразитический образ жизни
их погубил. Комфортность приводит к загниванию. Слабых
порабощают. Превращаются безумцы в паразитов, да ещё Бога
молят, чтобы Он их гниение поддерживал. Но всегда находится дерзкий безумец для того, чтоб уничтожить ослабевшего
противника. Так и в России произошло. Стала общественная
жизнь заболачиваться, тут же новые родники оздоровления
забились, понесли окружающее угасание в новое озарение.
Больно? А иначе не понимает ослабший греховный народ. Надо
всё время толкать его к движению и к поиску Духа. Ведь сейчас
до чего дошли, золотые унитазы устанавливают, разгульную
жизнь ведут. Как Бог может помочь отвернувшимся от Него
детям, избравшим душевную пустоту вместо любви? Горе идёт
на Россию. И это горе исходит из глубин грешников. Безумцы
порождают свои несчастья. Безумцы порождают революции.
Безумцы своей безумной силой уничтожают духовное.
Аввакум задумался. Потом продолжил:
– Я ушёл к подвижникам ещё молодым. Жил тогда в Абхазии
один старец. Прознал я про него. Долго искал. Много дорог
обошёл, а найдя отшельника, остался у него в послушниках.
Не равенством народ наш русский ценен.
Он ценен уникальностью своей.
Путь к Истине не лёгок, постепенен,
К ней не придёшь всем обществом людей.
Жизнь одного аскета превышает
Жизнь миллионов братьев, впавших в грех.
Вот почему земля не умирает
И будет жить, пока живут для всех
Те единицы, стоящие тысяч,
Перед толпой склонённые в любви.
Хоть норовят унизить их и высечь,
Распять, замучить, утопить в крови.
А лучший — лучше тем, что понимает,
Что он прозрел, благодаря толпе.
154

Всех меньших братьев мудрый обнимает,
Идя по Иисусовой тропе.
Старик призвал: «Не мир, себя меняйте!
Лишь у безумных все вокруг не так!
Духовную природу познавайте –
Душе необходим и Свет, и Мрак!
От Древа Жизни и земля, и звезды,
Где каждый плод возделывал Творец.
Они висят, как налитые грозди,
Как множество мерцающих сердец.
От Древа Жизни Райская Планета,
Где плоть подобна радужным цветам.
Нетленный край из радости и света —
Все любящие соберутся там!
Взываю к вам, искатели Святыни!
Сумевшим сохранить и честь, и стать,
Вам Иисусов Свет дарить отныне,
И добрым словом землю удобрять.
Как яблоко, изъел народ планету –
Вся изнутри подпорчена она.
У паразитов больше дела нету,
Как есть и размножаться после сна.
Они отверстия прогрызли в небе,
Смотря на звезды, словно червяки,
С мечтой о новом житии и хлебе,
Но коротки их нити и хрупки.
Не знает червь, что лишь дождавшись срока,
Став мотыльком, вспорхнет он меж цветов,
Как человек, свободный от порока,
Восходит новой тварью в край богов.
Что гусеница называет смертью,
Мы бабочкой прозвали с давних пор.
Душа бессмертна, вы уж мне поверьте,
Вселенский затаился в ней простор!

Когда я смотрел на старца, он мне казался преломлённым
лучом, подпирающим небеса. Между тем наступила осень.
К концу дня непогода занялась квантовой механикой, и по этой
причине в горах грохотало, сверкало и моросило. Я выглянул в
155

окно своей сторожки. Впереди тёмными сороконожками между
пожелтевшей зелени лесов расползлись извилистые хребты.
Несмотря на то что дождь выразил себя поэзией печали, гром
приготовил мне сюрприз грохочущими аплодисментами, а веер
брызг, влетевший в форточку, взбодрил мою душу. Послушника
Борятки рядом не было, он отправился за продуктами в станицу по благословению старца, и там заночевал. Блики огня от
сложенной из камней печи, отражаясь на бревенчатой стене,
трепетали раскрывшимся павлиньим хвостом. Я прикрыл
глаза и увидел прошедшую действительность — передо мной
стояла Ксения. Сердце сжалось от далёкого чувства родства и
его потери.
Смеясь, натер закату щеки
До алой радости мороз.
И вечер пламенные строки
Слагает огоньками звезд.
Читаю с нежным упоеньем
Его о вечности рассказ.
Переполняюсь вдохновеньем
И… Вам пишу в последний раз.
Любимая! Конечно, сладок
Пьянящий вечер при свечах
И разноцветный вкус помадок
На Ваших чувственных губах,
И видный, страстный обольститель,
Не знавший горя никогда,
Наивных девушек любитель,
С которым жить — одна беда.
Вы посмеетесь надо мною
В скупых объятьях богача.
Что были Вы моей женою,
Он упрекнет Вас сгоряча.
Взгрустнете Вы, того не зная,
В чужом наброшенном плаще,
Что у меня ключи от рая,
Что с милым рай и в шалаше.
Я Вас ласкал от губ до ножек,
156

Как ангел, как влюбленный Бог.
Но путь Ваш — из цветных обложек,
Нет дела Вам до мудрых строк.
Вы не взбирались на вершины.
В уюте праздном легче жить
И ждать, что глупые мужчины
Вам счастье могут подарить.
А я, уехавший в станицу,
Среди кавказских гор, в тиши
Слежу, как небо сквозь ресницы
Льет свет божественной души.
Здесь звезды дремлют у порога,
У ног клубятся небеса.
Здесь серафимы славят Бога,
И всюду — Божьи чудеса.
Лишь стихнет звон и щебет птичий,
Под крылья Родины ложусь
И обнимаю стан девичий,
И чувствую в объятьях Русь!
А Вы кого избрать решили?
И кем замените меня?
Любимая! Вы не любили.
Ужель любви не стоил я?

Мне вспомнилась моя ростовская квартира, город, в котором я жил. «За станицею над лесом, за полянами цветов, Дон
разлился тихим плёсом»…
Казалось бы, только вчера я сидел на берегу Дона с любимой.
Вчера сердце радостно билось от того, что я люблю! А теперь я
один в отдалённом от былой счастливой жизни месте.
Вспомнилась стареющая мама, ждущая от меня весточку.
Вспомнилось, когда меня, ещё мальчишкой, в наручниках посадили в милицейскую машину. Мама взволнованно говорила
со следователем. Умоляла меня отпустить под расписку, но меня
повезли в тюрьму. Я оглянулся и из окна машины увидел, как
мама горько плачет. От воспоминаний сердце пронзила сильная
боль. От жалости к матери я упал на колени и зарыдал.
157

– Мамочка, милая, родненькая, прости меня за все несчастья
и беды, которые я тебе причинил!
Мной овладело жуткое одиночество. Хотелось закричать:
«Господи, зачем я здесь? За что Ты даёшь людям столько страданий? Разве когда-нибудь ранее я мог представить, что поселюсь
в такой глуши? Кто я? Что я?»
Листва развеявшихся дней
Сгорает в пламени заката.
Во мрак столпившихся теней
Ослепшим взором смотрит хата.
В тумане шепчутся леса
Таинственно и одиноко.
Друзей забытых голоса
Доносит ветер издалека.
Зачем я здесь, в глуши лесной
Стою над пропастью у края,
Забытый миром и тобой,
Искатель призрачного рая?
Богатство небом мне дано,
Не в радость ставшее отныне.
Зачем мне одному оно?
Среди людей я — как в пустыне.
Пришла пора любви моей,
Но нет на зов ее ответа.
Боль сердца с каждым днем сильней –
Зовет Отец на крест поэта.

Сгустившаяся непогода застыла надо мной с глазами тысячи
слезинок. Ещё мгновение — и они хлынули на землю. Загрохотал гром, неистово засверкали молнии. Мне опять показалось,
что я умираю.
Мокрыми пальцами дождь постучался в стекло,
С громом и молнией шумно прошёлся по крыше.
Сердце от молнии вспыхнуло. Стало светло!
Если б не умер я, вряд ли родился бы свыше!
Мир за окном или форма ума моего?
158

Корни и ветви нейронов в поющем цветенье.
Дух бесконечно незримый — Единство Всего
В сердце — космическом центре меня самого —
Благословляет любовью моё пробужденье.

Вдруг на своём плече я ощутил чью-то тёплую руку. Я оглянулся и увидел присевшего рядом со мною старца Аввакума.
– Что с тобой, мой дорогой? — ласково спросил старец. —
Успокойся, у всех бывают такие минуты. Я вот тоже много
раз так горевал. Миленький, родненький Александр, это для
очищения души твоей, ох, как нужно!
«Не воскреснешь, аще не умрёшь!» — любил повторять отшельник. Мне стало неловко. Как же так, я не заметил, когда
вошёл старец?
— Небось, любимую вспомнил? — спросил Аввакум.
— И её тоже! — кивнул я головой.
— И у меня любимая была, — продолжил разговор отшельник. — Всю жизнь помню и молюсь о её здравии! Но всё
проходящее — и радость, и печаль. Не окреп ты, Александр,
духовно, вот сатана и возвращает тебя в прошлое. Всё изменяется и обретает новые черты существования. В детстве ты был
совсем иным, чем в двадцать лет после твоего освобождения
из лагеря. Когда ты бросил наркотики, твоя жизнь обрела
новые краски. А когда выступал в театре, что осталось в тебе
от бывшего наркомана? Так стоит ли жалеть о проходящем?
Помни о Вечном и Неизменном. Отец Небесный всегда с
тобой, а через Него и всяк живущий в тебе пребывает. Другие
люди — это твоё продолжение, а ты — их! Вот почему человеку,
прежде чем устремиться к Богу, необходимо пройти человеческое воспитание. Потерянных детей и воспитанных до пяти
лет приютившими их дикими животными, если этих Маугли
удавалось вернуть в людскую среду, невозможно было научить
самой простой человеческой речи и приучить к нормальной
человеческой жизни. Самое большее, что удавалось Маугли,
это лишь держать ложку при еде. Всё дело в тонких вибрациях
осознания бытия и в разноуровневых плоскостях духа. Ведь
159

воспитание происходит зримым и незримым образом. У животных сознательные реакции намного проще. Подсознание
и инстинкты имеют большое значение. Ранняя фаза развития
определяет всю последующую жизнь младенца, а так как мать
является его первым учителем, который от бессознательности
направляет дитя к сознательности, в лесу сознание оставляется
ради животных инстинктов за ненадобностью человеческих
отношений, ради выживания. Волчица, став его матерью,
становится всей его будущей жизнью и всем миром. Поэтому
человека должен воспитывать человек. И в какую среду он
попадает, тем и наполняется его существование. Лишь осознав эти тонкости, пройдя человеческий образ жизни, можно
продвигаться по духовному пути, искать Святой Дух в лесном
уединении. Для этого таинства нужно созреть.
От слов старца мне становилось всё легче и легче.
— Помнишь поучения Серафима? — продолжал общение
Аввакум. — «Прими Утешителем Отца Небесного. Надобно
так себя обучить, чтобы ум как бы плавал в законе Господнем,
которым руководствуясь, должно устроить и жизнь свою».
И ещё Серафим говорил: «Дабы сохранить мир душевный, нужно отдалять от себя уныние и стараться иметь дух радостный».
Пока Аввакум общался со мною, моя душа наполнилась
теплом и спокойствием. Обернувшись к старцу, я на мгновение
ослеп от света, полившегося от его седовласого лика.
— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня
грешного! — вырвалась молитва из моих уст.
Вдруг келья расширилась до размера Вселенной. Вместо
старца я увидел проглядывающие сквозь туман лучи. Я погрузился в сияющую обитель сочувствующей гармонии. Я снова
ощутил, что всё вокруг излучает Любовь. Как никогда прежде
я понимал, что моё тело — это моя форма сознания в данный
промежуток времени. Сознание осознаётся мною как реальность. Вот почему старец говорил мне, чтоб я не доверял своим
меняющимся мыслям. С духовным ростом меняется мировосприятие. Утончённые чувства являют утончённые новые миры.
160

Но и они, как и наша земля, подобны снам. Рай непередаваем
и неизменен. Реальна ли наша земля? И да, и нет! То, что ты
видел глазами ребёнка, относилось к совсем иному миру, не к
тому, который ты видишь сейчас. Так какой мир реальный? Тот,
который ты видел в детстве? А может, мир муравья или дельфина реальней человеческого мира? О, сколько удивительных
миров можно увидеть по ходу развития души и духа. До чего
ты пробудился, там и обитаешь. Есть формы прекраснее и
утонченнее, чем наши, человеческие.
— Отче, — обратился я к Аввакуму, — ты словно свет зари!
Лучи ослепили глаза мои, и я не вижу твоего лица.
— Свет незрим, но никто не говорит, что его нет лишь потому, что его нельзя пощупать, — услышал я бессловесный
ответ Аввакума. — Земная жизнь наделена двумя реалиями,
сознанием и материей, и они взаимодействуют.
— Да, Отче, я понимаю, что сознание и тело — составные
взаимопроникающие части духа.
— Ты видишь, как просто они соединяются, — снова пролился в моей глубине бессловесный ответ старца. — Видишь,
как испарина облекается каплей, как капля проникает в песок?
Так и сознание проникает в тело, облекается прахом.
— Отче, а можно ли сказать, что мозг находится в теле,
а тело находится в уме?
— Просветлённый ум яснее понимает, что в нём — в уме —
находится Всё! Да, всё окружающее, будь то леса, горы, люди,
земля, вселенная и Творец наш Батюшка, всё покоится в сердце
твоём. В тебе ад и Царствие Небесное!
— Так, значит, просветлённый ум вмещает и Вечность?
Значит, поэтому Иисус говорил, что все мы дети Божии и рано
или поздно осознаем в себе святое Отцовство и Материнство,
осознаем ответственность за всё находящееся в нашем сознании, которое едино с сознанием Творца?
Ответ пришёл бессловесно. У меня вновь появилось чувство
присутствия Бога. Душа затрепетала от счастья. Бог пребывал
во мне и вокруг меня. Любовь снова буквально заполнила
161

бесконечное пространство. Мне стало понятно, что всё моё
существо состоит из нежности, радости и покоя.
— Блажен тот, кто познал материю, тело, разум, душу — как
Дух в действии, — снова полилась музыка откровения старца.
Свет между тем ослабел, и я увидел ласково смотрящие на
меня голубые глаза Аввакума.
— Многие люди связывают свои удовольствия только с едой,
деньгами, сексом, — послышался его мягкий голос. — Их удовольствия — пополам с болью. Они не знают блаженства Духа
Святого. А в этом мире удовольствия рождаются из страданий,
а страдания — из удовольствий. Здесь каждый человек находится на определенной духовной ступени развития, сознаёт
он это или нет. Есть низшие сферы, есть высшие. Насколько
преуспел человек в развитии, настолько развит его мир. Духовность существует не только на высших уровнях. Все уровни являются уровнями духовного роста. И так идёт из глубины веков.
Существовали магические прорывы к духовному состоянию,
мифические, благоразумные, душевные, в виде шаманства и
йоги, просветлённые, в виде святости, а также причинные,
в виде мудрецов. К духу прорывались любознательные личности, часто диким образом, часто за счёт потрясений и страданий, отставая в душевном и умственном развитии. Сердцем
понимали, а умом продолжали грешить. Всё же были и такие
личности, которые приближались к Истине, развиваясь духовно, преображались Святостью. На этих единицах мир держится. Много, ох, как много путаных троп на пути человека.
Порой смотришь в глаза пришедшему ко мне страннику, а за
ними — тёмный лес. Больно смотреть на него, измученного и
несчастного. Зачем пришёл — и сам не знает, ведь прежде чем
спрашивать, нужно знать, о чём спрашивать. Дашь ему совет,
а он недоволен, не то хотел услышать.
Задай вопрос, но знай при этом —
Здесь все является ответом!
И прежде чем вопрос задать,
О чем спросить — ты должен знать!
162

Мы задаем вопрос в надежде
Услышать то, что мы хотим!
Но мудрый дай ответ невежде –
Он будет недоволен им.
То, что нам надо, мы не слышим,
Живя во грезах и в бреду.
И топчем, словно Правду Свыше,
К ногам упавшую Звезду!

Потихоньку келья обрела свой прежний вид. Аввакум продолжал говорить.
— Вот человек как устроен? Глупец видит лишь свой внешний облик, а кто помудрей, видит и внутренний. Когда б
влюблённый безумец мог увидеть свою избранную красавицу
изнутри, он бы ужаснулся. Что духовности в нынешних женщинах мало, это одно. Но из чего состоит внутренний мир
избранницы? В теле человека, помимо костей, крови, вен,
находятся вирусы, микробы, глисты. Порой одних глистов в
красавице может присутствовать до ста разных видов. А если
она сегодня с одним парнем, а завтра с другим, какой обмен незримой нечистью между ними происходит! Чистая бесовщина.
Потом Аввакум пересказал мне прочитанную им когда-то в
юности притчу о девушке, в которую влюбился молодой человек. Так вот, юноша полюбил девушку, но девушка была чиста
от природы и хотела посвятить себя служению Богу. Сватающийся к ней парень не давал ей покоя. Тогда девушка решила
прибегнуть к посту. Она в течение месяца голодала. И в этот
период очищения всё, что из неё выходило, собирала в глиняный сосуд. Она очень похудела. Красота её померкла. Когда
к ней снова пришёл сватающийся молодой человек, он был
обескуражен произошедшим с его избранницей изменением.
Девушка показала ему содержимое сосуда. Чего в нём только
не было! К тому же от содержимого исходил смердящий запах.
— Вот во что ты был влюблён, — сказала девушка парню.
После чего он перестал к ней приходить, а девушка ушла в
монастырь.
163

Я представил, и чуть было не вырвал. Тут же подумал: «Какие
бесы во мне прижились?»
— Сейчас такие времена настали, — продолжал разговор
старец, — настолько люди развращены, что жениться и замуж
выходить ищущим Бога я не рекомендую. Большой блуд среди
населения. Похоть людская обессиливает род человеческий,
и перестаёт он стремиться к духовному знанию. Так что, Александр, постарайся окрепнуть в нравственном мужестве!
Договорив, старец обнял меня на прощание, перекрестил и
пошёл в свою келью.
— Молись Отцу своему Небесному, — услышал я его удаляющуюся мягкую речь, — и продолжай жаждать Духа Святого!
«Ищи и дано будет!»
Одобрением в пользу его слов было оглушительное, раскатистое грозовое «ура!» Солнечный дождь одарил старца
шумом аплодисментов восторга и любви. Печаль закончилась
сверкающим слепым танцем дождя. Поросшие горы окружили
исчезающего отшельника живой ликующей толпой монахов в
тёмных одеяниях, под хитонами которых скрывались горячие
сердца мерцающих звёзд. Лес махал ветвями рук и листвой
шапок. Пахучие травы опустились перед старцем на колени,
а угасающие блики заката склонились тысячью алых знамён. Я в
очередной раз ощутил чувство безграничной Любви Создателя,
слушая тихие молитвы сбегающих ручейков.

164

ГЛАВА 16
Наступило новое утро, увлечённое, мечтающее то о том, то
о другом. Лишь я открыл глаза, как увидел вокруг разлитый
смысл Творца, который меня создаёт. Иллюзии и реальность
спокойно пронизывали друг друга. Мой мыслительный процесс покатился по дремлющему небу клубком лучей звенящей
зари. На листве смеялись солнечными улыбками дождевые
капли. Моё осознание также похихикивало в потоке веселящейся речки, звучало искрящейся музыкой, кувыркающейся
между камней. Моё определение себя стало создаваться из
рваных снов осыпающейся пожелтевшей листвы. Я слился с
удаляющейся полнозвучно прочтённой поэмой дождя. Оценил
и прочувствовал дремучую классику Природы. И вот снова в
радужную крышу над кельей сплелись тёплые лучи солнца. Всё
переливалось в бескрайнем океане моей души, пульсировало,
танцевало. Меня всегда сопровождали щемящие муки рождения. Часто в эти мгновения я становился творцом своих стихов.
Но как выразить друзьям и братьям волшебство вечной жизни
словами? Как выявить под чувственно воспринимаемыми поверхностями окружающего вселенскую ценность сознания,
значения и глубины? Как указать пальцем на то, что находится
вне жизни и смерти, что находится вне времени и пространства?
Как показать то, что отличается с разных ступеней жизненного
опыта, в соответствии с твоим духовным развитием? Ведь у
каждого оно индивидуальное. Есть и такие, кто на две, а то и на
три ступени развития ниже. Их нужно только позвать, чтоб они
поднялись и увидели! И тут возникает, но… Люди держатся за
свои клетки, за созданные ими же тюремные заключения. Но,
слава Богу, есть и такие личности, которые поднялись высоко
и зовут за собой.
165

Умывшись у кельи, я сладко потянулся. На паутинке ко мне
спустилась гусеница и замерла в моём осмыслении. «То ли я повис, то ли гусеница?» — мелькнули мысли в моём всеобъятном
существовании. Не замечая нас, в голубой простор пролетела
цветастая бабочка.
«Чтобы выйти из эволюции, нужна эволюция», — понял я.
У гусеницы взгляд такой,
На сколько лист её большой.
Она, лишь бабочкою став,
В полёте землю увидав,
Свою осмыслит слепоту,
Объемля мира красоту.
Она, вцепившись в свой листок,
Не ведает, что мотылёк –
Одна из лучших форм её,
Что смерть червя — ещё не всё.
Зачем же смертный человек
Так возлюбил свой тленный век?
Он мог подобным Богу стать.
Не ползать, а летать! Летать!

Днём я созерцал мир времени, пространства и форм, а ночью погружался в темноту, в неведение, в изначальную природу Духа, имеющую вневременной бесформенный характер.
Беседы с Аввакумом вдохновляли меня на новые духовные
поиски. Всё больше и больше я осознавал, «что знаю то, что
ничего не знаю!»
В ладошки Осени я ткнулся, как дитя.
Мой рай земной — в горах, в тиши лесной,
Где Бог, раскинувшийся Морем,
В покое и сиянии слепящем,
Одну волну пригнал к моим ногам,
В которой золотился лучик Солнца.
Сквозь Храм лесной пройдя поляны-залы
С туманами над зеркалом озер,
Она ко мне вся пламенная вышла
166

И тронула, как радость и печаль.
Я духоносную её телесность
Очами сердца созерцал блаженно
И чуял жизнь и смерть, как вдох и выдох,
И в Женское начало проникал –
В любовь и нежность –
В глубину Вселенной.
Как одуванчик, с солнечной душой
Маячу светлячком во мраке ночи,
Сжимаемый телесным жутким сном…
Я — Зеркало! Я — глуп и неразумен.
Тому лишь рад, что отражаю Небо
И светлый лик в меня взглянувшей тайны.
Ищу себя в других, а их — в себе,
Роднюсь с природой Бога в этом мире.
А домик мой в горах, в лесной тиши,
Где хруст ветвей в костре и запах листьев.
И осень дней моих, и шепот звезд, и… Вечность…

Сколько интересных людей побывало у старца за то время,
которое я провёл у него! Приходили и верующие, и учёные,
и простые люди по зову сердца. Приходили за советами и ради
сердечного общения. Аввакум каждому уделял внимание.
Здесь, на твёрдом основании горы, случайные недоразумения
теряли всякие взаимные упрёки, а человеческие отношения
становились глубоко искренними, с углублением дружеских
связей. Много раз побывал у отшельника и мой сын Александр. Сын подружился с послушником Боряткой. Жизнь в
келье в основном проходила в молениях, духовных поисках и
размышлениях. Я частенько взбирался на ближайшие вершины. Наблюдал за животным миром и лесным разнотравьем,
за дыханием жизни. В это время написал поэмы «Тропинка в
рай», «Истина в простом». Мои стихи складывались в папку.
О том, что их когда-нибудь напечатают, я и предположить не
мог.
Осенью по благословению Аввакума я вернулся в Куринскую. Старец понимал, что я не готов для жизни отшельника,
167

хотя продолжал подготавливать меня к затворничеству. Поэту
нужна публика для того, чтоб делиться своими переживаниями,
своими творениями, с тем, кто это тоже жаждет прочувствовать.
В Куринской я читал свои стихи детям в школах. Их было две,
и меня приглашали на литературные вечера в обе школы. Показывать подросткам тропинку в рай стало моим призванием.
Также я исполнял свои стихи под гитару в Хадыженске, Туапсе,
Апшеронске. Несколько раз меня приглашал и ростовский
Союз писателей выступить на Шолоховских вечерах в станице
Вёшенской. В общем, жизнь моя была поэтически насыщенной. К тому же в Ростов я приезжал, чтобы проведать маму,
а также моих друзей — замужнюю пару, добрую и приветливую
Любу и романтика Сергея. Люба, как я уже писал ранее, в то
время была директором библиотеки и приглашала меня в те невероятные, олигархические, уголовные времена на поэтические
вечера, чтоб уставший от нахлынувшей жути и преступности
народ мог хоть немного приобщиться к чему-то светлому и
прекрасному. Я делал всё от меня зависящее. Показывал свои
видеофильмы о природе и пел под гитару песни. С Сергеем
продолжали путешествовать по замечательным местам Ростовской области.
Однажды, когда я приехал в Ростов, один из моих друзей
привёл ко мне незнакомого мужчину. Его звали Владимир. Он
посмотрел мой фильм «Тропинка в рай» и после этого решил
познакомиться со мной. Мы много с ним разговаривали. По
убеждениям Владимир был коммунистом, хоть и верил в Бога.
Он предложил мне напечатать мои стихи. Володя в то время
работал на одного предпринимателя, денежный доход которого
потихоньку прибавлялся. В эту затею мне мало верилось. Зачем человеку, бизнесмену, не знающему меня и не читавшему
моих стихов, понадобится меня публиковать? Но через какоето время Владимир пришёл ко мне с этим предпринимателем,
которого звали Юрием. Юрий и его жена Елена прочитали мои
стихи и согласились их опубликовать за их счёт. Поистине, дела
Господни неисповедимы. Юрий и Елена оказались христиана168

ми. В дальнейшем они напечатали три моих сборника стихов и
несколько раз приезжали ко мне в Куринскую. Владимир тоже
купил себе хату в станице чуть поодаль от моего участка. Как-то
мы попытались втроём отправиться к отшельнику.
А между тем ночь зажигала свечи,
Лицом луны смотрела в гладь озер.
Журчал ручей, смягчал людские речи,
Свой колорит вливая в разговор.
Лес будто спал, чуть шевеля ветвями
Во тьме, таящей миллионы глаз.
Под склоном море слилось с небесами.
Прозрений клад хранил в горах Кавказ...
Дремучий край, отшельников обитель!
До кельи, к старцу — двое суток путь.
Троим друзьям был нужен небожитель,
Они познать хотели жизни суть.
До цели оставалось им немного,
Но над обрывом глупо в ночь идти.
Вот у костра и вспомнили про Бога –
Кто не желал бы счастье обрести?!
Владимир был горяч в своих сужденьях.
Родившийся с душою бунтаря,
Весь в революционных устремленьях,
Он в пламя дров подбросил, говоря:
— Помечтал двадцатый век, погрезил!
От господ избавиться не смог!
Новый вор кусок себе отрезал,
Поделив Россию, как пирог.
Зло людское управляет властью,
На колени ставит свой народ!
Вновь богатство приведет к несчастью
Хамоватых щеголей-господ.
Тяжко видеть горе и страданье
Брошенных на произвол людей!
Александр, ты избрал скитанье,
Что ты хочешь от судьбы своей?
Почему ушел ты от народа?
Разве ты вокруг не видишь бед?
169

Иль тебе не дорога свобода?
Как поэт, пролить ты должен свет!
Посмотри, нас делают рабами!
Напиши про это! Напиши!
Можно мир перевернуть словами!
Что ж ты пропадаешь здесь, в глуши?
Владимир на друзей взглянул в надежде
Увидеть в них патриотизма след,
Но те сидели мирно, как и прежде, –
С войной им не хотелось новых бед.
К тому же Юрий был предприниматель
И в городе открыл свой магазин.
Он был в душе романтик и мечтатель,
Хоть вел себя порой, как господин.
Он часто путешествовал по свету,
Чтоб как-то радость жизни ощутить.
(В погоне за деньгами счастья нету.
Ну, а без денег вовсе плохо жить).
Что Юрий в муках честно заработал,
Естественно, терять он не хотел.
Засасывают деньги, как болото:
Таков безжалостный мирской удел.

170

ГЛАВА 17
В общем, из Ростова ко мне на Кавказ перебралось двенадцать семей. Многие побывали у Аввакума. Через небольшой
промежуток времени ко мне в станицу приехали и поселились
на моей улице Сергей с Любаней. Живя в Куринской, я продолжал писать стихи и навещать отшельника. Помню, организовал
кружок по обучению игры на гитаре. Думал, ко мне придут в
основном станичные мальчишки, но на обучение пришли восемь девушек и всего два парня. Получилось так, что многие
станичные девчата в меня влюбились. Я же смотрел на них, как
на прекрасные разновидные соцветия. Иногда, приходя домой,
я видел калитку, всю украшенную цветами, — это делали мои
поклонницы. Но обретать снова земную семью у меня не было
желания. Когда ты пророс всем существом своим в космические дали, повторять уже имеющийся опыт семейного уюта
мне не хотелось. Подходило время собирать плоды, а не снова
сеять. Семейный опыт пошёл мне впрок. Я ощутил себя ответственным мужем-отцом. Воспитал сына. Все женщины стали
моими дочерями. Если ты созреваешь, как мужчина-отец, все
живые существа вокруг становятся твоими детьми. К тому же
Аввакум не советовал мне жениться. А между тем соблазнов с
девичьей стороны было много. Помню, я ходил вдоль берега
реки Пшиш, снимал природу на видеокамеру. Ко мне подошла
девчонка, одна из учащихся в моей группе по игре на гитаре.
Красивая девушка долго ходила рядом со мной, наблюдая, как
я снимаю природу. Потом вдруг сказала: « А хотите, я вам себя
покажу?» Не думая ни о чём плохом, я дал согласие. Девушка
расстегнула платье и стала снимать лифчик. Я еле удержал
потерявшую рассудок влюблённую от полной отдачи себя в
171

мои руки. Мне стало жалко её. На такое может пойти только
полностью тебе доверившаяся девушка. К тому же она была
ещё девственница. Все её мечты и радости пока ещё находились в мире, в который она только ступала, но из которого я
ушёл. Мои юношеские стихи обворожили её. Но я давно жил
другими ценностями. Как я уже говорил ранее, с духовным развитием человека меняется и его взгляд на окружающее бытие.
Вселенная выглядит иначе на каждой новой ступени духовной
лестницы познаний. Вселенная действительно отличается по
ходу восхождения. С каждым прозрением душа человеческая
смотрит на себя новыми глазами, охватывая новые миры,
незримые ранее. Мне только и оставалось с умилением и жалостью отвергнуть предложенную девичью любовь. Аввакум
подготовил меня к тому, что по-настоящему любящий человек
выходит из времени и счёта. У него появляется любовь ко всем
людям. Любя всех, вы любите каждого из них, и любя одного,
вы не обделяете любовью других. Я смотрел на женщин, как на
восхитительные цветы. Мой эрос был направлен на соитие со
Вселенной, с Софией, с упоёнными Богом глазами небес. Секс
поблёк и отошёл на дальний план. Ласки леса, когда лепестки
цветов и мелкокожистая листва гладили мои плечи, шею, лицо,
ощущались мною ласками Софии. Я привык обнимать лесные
дали кольцевыми маршрутами, окроплёнными золотистой
пыльцой Млечного Пути. Объятия умудряющей ночной полутьмы и окрыляющие зори прозрений постепенно стали для
меня дороже женских ласк и обольщений. Но это не означало,
что мне не хотелось погладить девушку по её вьющимся волосам, прижать к себе, выразить благодарность. Хотелось сказать
что-то тёплое и нежное. Передо мною стаяла земная красавица.
Но между нами разверзлась пропасть. Меня не связывало с ней
ничего. Я стал жить в другом измерении. Я не смотрел на неё
как на возможную невесту. Любой умудрённый монах поймёт
меня. Когда ты полон тонкостями духовного мира, реалиями
ощущения Незримого, когда выпадают счастливые минуты
сердечного общения с Богом, когда вот-вот растворятся врата
172

Вечности, за мимолётное счастье этого мира держаться нет
желания.
Лишь в чащу лесную свернул я с дороги
В объятья листвы и цветов,
Твои золотисто-лучистые ноги
Скользнули сквозь ветви лесов.
Мечта моя ясная с солнечным ликом
Нежна и незрима, как свет.
В тобою показанном мире великом
Увидел я твой силуэт.
Ты радугой чувства обнялась со мною,
Одевшись в цветочную пыль,
Омыла мне раны небесной слезою,
Постлав мне постелью ковыль.
Все тленные речи мои онемели.
Но вызвездил Духом я даль,
Со светлой мечтою обнявшись в постели,
Сняв с милой цветочную шаль.

Мне было за сорок, а ей семнадцать. Девчонка разрыдалась
в ответ на мою сдержанность. Обозвала меня бесчувственным
чурбаном. Потом добавила: «А ещё такие стихи пишешь!»
После этого случая она мне ещё долго посылала свои стихи о
любви. Я же отвечал ей игрой на гуслях чувств Царевны Осени.
Ну, разве буйное весеннее цветение, яблочный розовый налив
под сарафаном листвы совместимы с ускользающим по реке
осенним перецветом, с не раз произошедшим с ним умиранием
и новым рождением. Смерть и рождение — это лишь то, что
происходит в твоём психическом бытии, в твоём сознании.
Смерти реальной нет. Есть отрыв от старого и становление
нового существования.
В общем, мне приходилось делать вид, что я действительно
тупой и бесчувственный. Скольким женщинам, совершенно
не желая того, мне пришлось принести боль отказом на их
влюблённость. Вслед за этим случаем произошёл ещё более
нелепый. Меня полюбили сразу две женщины. По националь173

ности они были гречанки — дочь и её мать. Сказать правильнее,
полюбили не меня, а пробуждённый во мне Свет, который
чувственные люди ощущают как добро, нежность и родство.
Я видел, как они буквально потеряли рассудок. Я водил группы
отдыхающих к водопадам и к другим красивым местам Кавказа.
Мать и дочь пытались пойти со мной отдельно от других людей
и раздельно между собой, чтоб я уделял внимание только одной
из них. Когда я ходил по горным тропам с дочерью, мать теряла
румянец на лице. Когда ходил с матерью — дочь встречала нас
опечаленной и грустной. Поняв, что я становлюсь объектом
страдания, я надолго ушёл к Аввакуму. Зачем же повторять то,
что мною было уже прожито и понято? Любящая женщина хочет от мужчины ребёнка и защиты. Хочет тёплого гнезда. Меня
же мирское семейное счастье перестало прельщать. Подходило
моё время собирать плоды, а не сеять новые. Если ради поиска
Бога я потерял Ксению, то зачем я снова должен пойти на новую
потерю? Ведь рано или поздно с любимым человеком придётся
расстаться. Я не смогу всё данное мне Богом оставшееся время
уделять только любимой и ощущать любимую единственной.
Постепенно я пришёл к пониманию: хорошо, что Ксения ушла
от меня, я бы ушёл от неё чуть позже. Она не имела желания
продвигаться по духовной тропе, и эта причина нас всё равно
бы развела. Ей нужно было сначала родить ребёнка, отдаться
заботе воспитания, много пережить хорошего и плохого в своей
жизни, и лишь потом устремиться к Богу. Но и по сей день желанием познать Отца Небесного она не увлеклась. А ко меня,
повторю, пришло время, когда все женщины мира стали моими
дочерями. Вот как с дочерями я с ними и общался. Не более.
Чувства отцовства куда любвеобильнее, чем чувства влюблённости в молодую невесту. Мне не хотелось становиться чьим-то
мужем и тем самым обременять себя какими-то страстями или
быть зависимым от чьих-то капризов и прихотей. Не хотелось
получать маленькие удовольствия, перемешанные с болью
и печалью семейного быта. Бог в моём сердце занял первое
место и заставил почувствовать созревшее чувство отцовства.
Юношеский романтизм по поводу поиска невест прошёл. Меня
174

манили новые духовные открытия, которые превосходили все
самые драгоценные семейные радости и богатства. Раз побывав
в гостях у Бога, я снова и снова устремлялся в его обитель, которая никогда не сравнится с самым желанным и счастливым
мирским семейным очагом.
Стою в игривой ласке светотени,
Смотрю на лес, простёршийся вдали,
Общаюсь сердцем с душами растений,
Жду созреваний благостей земли.
Природа в состоянии покоя,
Вершины гор в задумчивой мечте.
Присутствие Единого такое,
Что хочется молиться красоте!
Как музыка — соцветий колыханье.
Поляны в сфере трепетных паров.
Обострено духовное вниманье
Над белыми цветами облаков.
Здесь, где полёт орлиный подо мною,
Где километры ввысь простёрт гранит,
Живой основой смысла над землёю
Лучистый голос космоса разлит.
Небесные черпаю отраженья
Из родника родного языка,
Искрящиеся солнцем выраженья.
Наполнив рифмы запахом цветка,
Животворящим Духом оживляю
И в строки облекаю плоть свою!
Народы к пробужденью призываю!
Свечусь любовью! Радуюсь! Пою!
Представший перед вами добротою
В цветенье, свете, пенье трав и птиц,
Всех жаждущих пою живой водою,
Вмещаю жизнь без края и границ!
Из глубины лесного океана
Бежит волна качающихся трав
И аромат азалий и шафрана,
Чтоб донести поклон мой из дубрав!
175

Всем существом я мечтал проникнуть в Основание Бытия.
Мне хотелось ощущать Дух в процессе творения, и я всё больше
и больше стал подмечать Его вездесущее окружение. Пришло
время, когда я инстинктивно начал понимать что истинно, а что
ложно. Меня перестало страшить одиночество. Ведь как было
подмечено кем-то ранее: «Настоящий поэт — это тот, кто не
боится одиночества». «Одиночество — удел Богов». Как, обретая
Вселенную и любовь Бога, можно быть одиноким? Как мужчине,
ощутившему себя отцом, обретшему землю, населённую миллиардами детей, можно быть одиноким? Другое чувство теребит
душу — сострадание и забота. Печально видеть одиночество
двух не понимающих друг друга половинок или групповое одиночество непробудившихся людей. Многие живут в семьях, но
безумно одиноки. Отсюда и блуд, который только усугубляет и
без того нелёгкую жизнь. Да, тяжелы тропы прозрения.
За горным склоном созерцаю мир.
Он в суете, страдании, тревоге.
Там хаос — разодетый в ложь кумир.
И в этой лжи народ забыл о Боге.
Когда и почему скользнуло в смерть
Бессмертье человеческой природы?
Избрав себе слепую круговерть,
В иллюзиях скитаются народы.
Угаснувшие, ходят взад-вперед,
В плену триумфов, маленьких и жалких.
В плену красот лекарственных — сей род,
В аду страстей невыносимо жарких.
Я видел ощущений миллион,
Еще не чувства, а посев желаний.
Драконом многоглавым вился он,
Готовя людям тысячи страданий.
Уменьшат годы славу наших тел.
Состарят красоту восходы солнца.
Как жалок человеческий удел,
Плененный блеском золота червонца.

176

ГЛАВА 18
Я снова у старца Аввакума. Опять объединённые молитвы,
приоткрывающие двери в Вечность. Опять тёплые обогащающие беседы, к которым присоединяются послушники Юрий,
Владимир, Боря, и разный приходящий к отшельнику народ —
монахи, батюшки, отшельники из других краёв, богобоязненные простолюдины. У многих возникали вопросы — как жить
праведно? Многие бизнесмены оставили свои доходные места
и переехали в Куринскую на постоянное жительство, чтобы
общаться с Аввакумом. В станицу, поближе к старцу, перебирались люди из Москвы, Петрограда, Владивостока, Иркутска,
Новосибирска. Аввакум сплачивал вокруг себя и беженцев,
бегущих в Россию из Таджикистана, Казахстана. Приезжали
к нему православные из заграницы и верующие иностранцы. И все поднимались к его келье. Со многими сердечными
людьми пришлось и мне поговорить о Боге и Вечности. В то
время я сделал по благословению старца фильмы «Тропинка в
рай» и «Истина в простом». Эти фильмы распространились по
всей России. Также свои видеоработы я отправлял к друзьям,
уехавшим за границу. Одного из друзей мои фильмы вернули
из Америки, где он успел обрести место жительства. Это был
один из моих телохранителей, описываемых в этой книге ранее.
Когда американцы увидели красоту Кавказа, они сказали ему:
«Что ты здесь делаешь? У тебя такая красивая родина!»
«И правда, что я тут делаю? — подумал мой давний друг
юности, проживший в Америке пятнадцать лет. — Намаялся,
настрадался в погоне за богатой жизнью. Хватит!»
Взял билет на самолёт и вернулся домой, в Россию. А главное, стал верующим человеком. Мы не раз общались с ним
177

по поводу Бога и духовных троп. Ему я рассказал интересное
происшествие, случившееся между мной и Аввакумом ещё в
самом начале моего посещения старца. Пришёл я однажды в
летний июльский день в келью к Аввакуму. Похристосовались.
Потом я присутствовал на двух часовой молитве, которую читал
старец. Ужин начался в семь часов вечера. На столе было много лакомств, которые старец сам не ел, но поставил для меня.
Здесь, помимо зелени, огурцов, помидоров, варёной картошки,
так же находились рыбные и мясные блюда. На подносе с хлебом лежали пироги с повидлом, кремовые торты и конфеты.
Всё это принесли ему верующие прихожане.
— Вот это отшельники едят!? — подумал я.
Но, Аввакум ел только зелень и высушенный хлеб, периодически окуная сухари в стакан с родниковой водой. Я ел овощные
блюда. К тому времени мясное не употреблял. Попробовал
и пироги, уж сильно они были привлекательными. К моему
удивлению старец открыл бутылку виноградного вина. Налил
мне и себе по полному стакану.
— О, нет! Я не пью! — возразил я против игристого напитка,
предложенного Аввакумом.
— Я тоже не пью, — спокойно ответил старец и поднял свой
стакан, тем самым заставляя меня сделать так же.
Я поднял стакан и выпил вместе с Аввакумом. Через какое-то
время он мне подлил ещё. Потом ещё. Но себе уже не подливал.
Таким образом, я сильно захмелел. Вино было вкусное и крепкое.
Я стал разговорчивым. После нескольких рассказов о моей
жизни в Куринской, после того как я переехал в станицу из
Ростова, старец вдруг прервал меня.
— Э-э-х! Каким ты был пьяницей таким и остался! — сказал
он с сожалением. — И все станичные девчата в твоём дворе
собираются. У тебя, наверное, гарем открылся? Блудник ты
этакий!
Последние слова меня затронули. Да и вино, ударившее в
голову, развязало мой язык с тройной силой.
— Отче, да это ж ты мне наливал! — возмутился я.
178

— А девчата ко мне ходят учиться игре на гитаре. Что если
станичные парни сейчас в основном только пьют. Из всей станицы, только двое пришли на мои уроки. К тому же бесплатные.
Ну и пятнадцать девушек. И мне наплевать, что обо мне в этой
грёбанной Куринской говорят всякие блудники. Какие сами,
так и о других думают. Я с девчатами не сплю. Они для меня —
как цветы полевые. А вот ты, отче, мог бы это почувствовать.
Но, видно, нет у тебя духовного понимания. Вот сам пьёшь
и прихожанина спаиваешь! А я думал, ты просветлённый, а ты
от грехов своих не избавился, любовь Божию не обрёл. Помню,
как ты говорил девушке молодой, приходившей к тебе за советом, что от неё пахнет женщиной. Видно, осталось томление
греховное?
Хорошо, что я не помню всех гадостей, которые наговорил
тогда Аввакуму. Вино меня свалило и я, возмущённый, уснул.
Но перед сном всё плохое, оставшееся в моей душе, открыл
старцу полностью.
Вот так отче заставил меня открыться перед ним, а прежде
всего, перед самим собой, ведь всего того плохого или хорошего, что я говорил о других, и состоял мой мир и я. С тех пор,
когда я делал что-то не так, Аввакум говорил: «Ну что, Непушкин, налить тебе стаканчик некрепкого вина или тебе только
кружку подавай? Где же кружка»?
Даются для прозрения невзгоды.
Я б стал без них пузатым слизняком.
И не обрёл бы счастья и свободы,
Когда бы прожил сытым дураком.
Что мир — игра, уверен в том картёжник.
Нет, мир — тюрьма, ответит арестант.
Мир — это цвет, вам объяснит художник.
Мир — это звук, исправит музыкант.
Нет абсолютных истин на планете,
Одна для Будды зрима Пустотой,
Христос нам открывает Правду в Свете,
Я Истину назвал бы — Красотой.
Её зовёт Любовью Магдалина.
179

Исток один. Мы в нём отражены.
Природа многоликая — Едина!
Но кто Её познал до глубины?
Ищите и обрящете спасенье!
Пусть станет вера поиском Отца!
Быть жаждущим должно уединенье.
Нет у тропы познания конца.
Погубит зло себя своим успехом.
Любовь, как жизнь, продолжится вовек.
Реальное не обернётся эхом,
Когда восходит к Духу человек!

180

ГЛАВА 19
Неумолимо быстро и незаметно летело время. Мне казалось, что только вчера я переехал из Ростова на Кавказ, а вот
уже пролетело десять, пятнадцать лет. Я по-прежнему жил в
Куринской. Зимой навещал маму и сына в Ростове, весной
по необходимости поднимался в горы к старцу Аввакуму. Выполнял его просьбы: разносил письма от него сёстрам и братьям, помогал наколоть дрова какой-нибудь старой вдове или
старику, развозил по церквам сделанные Аввакумом кресты.
Продолжал творить свои видеофильмы и писать стихи. Помогали мне в этом женское духовное начало София и духовное
мужское начало — Христос, между которыми старец Аввакум
стал посредником. Он обобщал все новые народившиеся во мне
чувства. В моих ранних стихах я описывал Софию, стоящую
как бы за спиной. Она, как красота, едва пробуждалась во мне.
Я ведь от Софии, от Христа произошёл, а не от обезьяны. Но
во мне их божественности ещё не было. Я только-только её
открывал. Только начинал ощущать своё родство с Отцом Небесным. Станица Куринская стала для меня дверью в духовный
мир. Стала переходом от красивого к прекрасному, от формы
к Духу. Я понял, что Святая сущность Софии и Христа и есть
обнажённость моего сердца и души. По утрам в пробуждении
природы я замечал, как пробуждается и моя душа, ведь я и есть
её бытие.
С природою о разном я говорю в тиши.
Ведь и во мне, как в каждом, есть часть её души.

В Куринской я был посвящён в поэты. И уже не я жил, как
одиночный человек, а Природа во мне. Не я говорил, а Отец
181

Небесный через меня. Слияние Красоты и Природы во мне
воплотились. «Я есть!» — воскликнуло сердце. Душа — это
Нравственность. Сердце — Красота.
В станице я увидел всё разнообразие фрагментов природы,
её частей. Я как бы был посвящён и допущен в её Храм. Тёмный
овраг мне говорил о своей прохладной грусти. Он как бы отражал мою и мировую грусть всех людей. Я увидел королевство
зеркал — во что и в кого смотришься, то тебе и отражается.
Отсюда и родились строки в моих стихах:
Я зеркало. Я глуп и неразумен.
Тому лишь рад, что отражаю небо,
И светлый лик в меня взглянувшей тайны…

Теперь мне предстояло соединить в себе всё многообразие
ликов Софии, находивших во мне своё отражение. Моя душа
приветливо улыбалась этим частям Богини Любви, частям её
пока ещё туманной души. Тем самым шлифовались грани моего
сердца. И вот в горах наступил новый этап моего познания — этап
панорамы, идеальной целостности. Всё разнообразие жизни
объединилось в образ как в проекцию единства. Я как бы обрёл
Единство Всего Живого — обрыв мне говорит о высоте и полноте окружающей меня реальности. Бежит ручей по израненной
скале — это скала плачет и я вместе с ней. С кровавым закатом
и я истекаю кровью, ибо и я с Иисусом на кресте распят. Были
мелькания реальности, а теперь Природа разными символами,
чувствами, образами во всех оттенках печали, радости, красоты, нежности, звоном и щебетом общается со мной. Деревья,
как девочки, манят меня своими изгибами, и всё чаще ко мне
из природы выходит образ Софии. Выходит Сама Красота
в Духе Святом. Не отдельные духи, а связь духов, единство,
целое, идеальное. И плачет, и щебечет, и поёт, и смеётся. Вот
Он — Бог Незримый! Не глазки Софии я вижу в синем небе,
не изгибы её тела в берёзках, не улыбку её в утренней зорьке,
а всю её — целиком. Она выходит ко мне из земной красоты.
И я, как поэт, стал фиксировать эти мгновения духовной па182

норамы. Стихами я увековечиваю мгновения, оживляю их,
придаю им образ. Фиксирую свои встречи с красотой. Вот так
из варвара я иду к святости. Иду к богам и открываю их людям.
Все когда-то познают радость любви, ибо она в каждом из нас.
Вот во имя чего я ушёл в Природу. Это и стало моим фактом
посвящения, моим пробуждением. Ведь самое страшное то,
что во сне я не существовал. Всё проносилось, словно грёзы.
Теперь же в город я возвращаюсь с ангельским чином и своим
творчеством призываю всех проснуться. Мы по нашим мелким неприятностям судим о зле. Но настоящее зло предстаёт
в наших радостях. Благими намерениями тропа в ад выстлана.
Все идут в пробу греховной жизни, но так в пробах и остаются.
Простые люди в миру только взаимодействуют. «Возьми
подарок, а мне отдай себя». Или: «Вот я коснулся тебя. Тебе
хорошо?» Или: «Какое на тебе красивое платье! Ты поняла,
что я хороший?» С поэтом же народ вступает в чувственные,
сердечные отношения. Поэты пробуждают людские души. Настоящий поэт — это мистик. Чем гениальней поэт, тем у него
больше ступеней медитаций.
Первая ступень — это отключение от всего мира, от всего
внешнего, от факторов, руководящих поэтом.
Вторая ступень — это отключение рассудка, отключение
контроля внутренней деятельности, выход из-под контроля
сознания.
Третья ступень — это автоматизм поэтической словесности:
стихи во мне, внутри меня. Когда льётся без мыслей, откуда-то
с небес.
Четвёртое — идеальное чувство: ты сам становишься красотой, Богом. Я есть Истина! Бог во мне!
Пятое — это Ничто. О первых четырёх ступенях можно
сказать, а о пятой невозможно. В этом Ничто и есть Бог. Это
погружение в себя. Не ты единичный, тебя нет. Это не есть слово, это, скорее, излучение, как бы пламеннозвучность, Святой
Благовест, Любящий. Это — Любовь. Ты есть Любовь. Наверное, так. Только любящий имеет право на Святой Благовест.
183

Любящий — это отрешённый от зла, приобщённый сердцем
к добру, имеющий в себе Бога, с настоянием направленным
на Истину, со словом, образом, образом за образом. Его стихи
становятся исповедями. Ведь от поэта ждут правды, красоты,
любви. Он рассказывает братьям о целостности жизни, которую они видят пока ещё только в фрагментах. Обычные люди
видят свою жизнь частями, без обобщения этих частей в один
целый образ. И этот образ дарит людям состоявшийся поэт.
Самая светлая и чистая сторона поэтического откровения —
это духовная сторона. Но до этого уровня мало кто восходит.
Лишь тот, кто взошёл к пониманию окружающего духовного,
внимает тому, что ему вещает Бог.
Незаметно взрослел мой сын и живущий с отшельниками
Борятка. Но, к сожалению старца, став совершеннолетним,
Борис не продолжил отшельническую жизнь. Как-то, спустившись с гор на церковный праздник, во время посещения
молебна он влюбился в одну девушку из христианской семьи.
Она тоже полюбила молодого послушника. Борис покинул
Аввакума и женился на своей избраннице. У многих христиан, живущих в Куринской, этот поступок вызвал сожаление
и печаль. Особенно переживала мама Бориса и Аввакум. Все
ожидали от послушника необычной, одухотворённой жизни.
Да и я не мог понять, как после стольких лет жития со старцем,
буквально выросшим под его духовной опекой, можно так просто взять и вернуться в мир скорбей. Но Боря об этом не знал.
Он только начал познавать выбранную им мирскую дорогу.
Скоро у бывшего послушника родились дети. Все потихоньку
успокоились. Борятка прижился в Куринской. Работать он любил. Аввакум приучил его к труду. Потом с женой и детишками
Боря переехал в город. Да, все идут за опытом жизни в толпу
одиночества, все идут в пробы.
Помню, я как-то шёл по станице вдоль дороги. Вдруг остановился автомобиль и из него вышел паренёк. Он подошёл ко
мне. Стал христосоваться. Видно было, что он мне очень рад.
184

Лишь по ходу завязавшегося разговора, после того, как парень
назвал меня Непушкин, я понял, что это Борятка. Действительно, я его не узнал. Он был коротко пострижен. От его длинных
по пояс русых волос на голове виднелся лишь ёжик. Лицо заострилось, приняло мужественные черты. По нему было видно,
что парень уже испытал на себе первые удары мирской жизни.
В глазах искрилась прячущаяся грусть.
В те же годы мой сын принёс мне много беспокойств. Вначале в Ростове он влюбился в девушку. Но, в отличие от девушки
Бориса, она не была христианкой. Как и я, он писал стихи. Посвящал своей любимой поэмы. Девушка с моим сыном приезжала в Куринскую. Со стороны они казались идеальной парой.
Но через какое-то время избранница Александра ему изменила.
Помню, как он украдкой, чтоб не видела моя мама и я, рыдал
всю ночь. Я за него очень переживал, и у меня на нервной почве
обострилась старая болезнь — эрозивный гастрит. Из Ростова
я возвратился в Куринскую больной и опечаленный. К моему
большому сожалению, я узнал, что и Аввакум чувствует себя
плохо. Долгие годы аскетической жизни, трудности и лишения
давали о себе знать.

185

ГЛАВА 20
Поздоровавшись с моим горным приютом, со старенькой
хатой и фруктовым садом, быстро снарядившись крупяными
запасами и хлебом, я отправился к старцу.
К вечеру добрался до дорогих моему сердцу высокогорных
сосновых лесов. Казалось, ничто не изменилось вокруг жилья
Аввакума. Разве что деревья стали выше да тропинки заросли.
Со стола, стоящего возле кельи отшельника, как и много лет назад, склёвывали пшено лесные птицы. Стрекотали кузнечики.
Из дверей кельи мне навстречу вышел Аввакум. Казалось,
он, как и прежде, — бодрый и спокойный. Глаза всё еще блестели юным задором. Мы тепло похристосовались.
Поужинав, снова разговорились. Беседы со старцем всегда
приносили мне незабываемые минуты радости. В этот раз, идя
к Аввакуму, я взял диктофон, чтоб незаметно записать его речи.
Но диктофон не включился.
— Отче, — обратился я к старцу, — я слышал, что вы плохо
себя чувствуете?
— Да, уже не по-юношески! — улыбнулся мне в ответ Аввакум. — В безграничном ощущении земной свободы стало
появляться чувство беспомощности. Приходит моё время
перехода в другой мир.
— Нет, отче, вам ещё рано уходить от нас, — прервал я Аввакума, — вы ещё о многом не рассказали братьям, ищущим
духовных познаний.
Старец посмотрел в моё сердце любящими глазами.
– Помыслы и наставления человека, находящегося даже на
высоком уровне духовного развития, порой эгоистичны, особенно когда он думает, что достиг высоких истинных познаний.
186

Какими бы не были его помыслы, он рассуждает со своей ступени, на которую сумел взойти. Но он не может одухотворить
и изменить множество других людей без их воли, живущих
на более низких ступенях той же лестницы, с их маленькими
радостями и печалями, которые на данном этапе развития
являются для них самыми желанными и дорогими. Чтоб познать духовную жизнь, они должны сами к ней устремиться и
подняться выше над обычным бытом. Человек, любящий выпить, находясь в компании друзей, выпьет за здравие своего
собутыльника и будет этим счастлив, но он не захочет услышать
наставление от Духа Святого.
Давным-давно, в садах земного рая
К земле направив очи от светил,
Всему живому имена давая,
Адам единство жизни разделил.
Был без имен мир целостным и слитным,
С названиями ввёл границы он
И раскололся разум монолитный,
И обернулось явственное в сон.
Теперь мы знаем — вот земля, вот море,
Вот человек, вот зверь, вот край лесной,
Вот радость, вот любовь, вот смех, вот горе.
Мы ж от всего отделены стеной —
Границею, которую мы сами
Возводим, как учили с детства нас.
Вселенную мы делим чертежами,
А лунный лик на профиль и анфас.
Но, милые друзья, здесь все едино,
Земля с водою не разделены,
Тончайшими частицами незримо
И океан, и небо сплетены.
На нити духа: форма, жизнь и разум.
Быть без него не может ничего.
Не отвергай непознанное сразу,
Ведь Дух — объединение всего.
Как атом — лишь молекулы частица,
Молекула — часть клеточки одной,
187

А клетка в организм смогла внедриться,
И так до бесконечности, друг мой.
Вокруг на новых стадиях развитий
C мышлением меняются миры.
Дух ждет еще невиданных открытий,
До срока оставаясь вне игры.
Сам по себе дух целостен и вечен
И в то же время часть другого он.
И счёт его творений бесконечен.
Я счастлив тем, что Духом пробужден.
Безмолвием тем, что меж строк таится,
Я попытаюсь вечность приоткрыть.
Кто б сердцу приказал остановиться,
Чтоб замереть и неподвижным быть.
Я мертвым был. Встречался с неизменным,
Вмещающим, что было и грядет,
С непостижимым духом сокровенным,
Который не придёт и не уйдёт.
Он здесь всегда, струится только время,
Состаривая славу наших тел,
В прах сея наши души, словно семя,
Чтоб вновь рожденный в даль небес смотрел.
Дух снизошел в явления природы
Оформленностью выразить себя:
Цветением в объятиях свободы.
И вот в любви пред ним склонился я.
Природа — не прекрасного источник,
А только выражение Того,
Кто нарядился в сказочный цветочник,
Являющийся душами всего.
Не обнимайте, не целуйте тени —
Красивости отсутствий глубины.
Увянут лепестки его творений,
Как светлые, но призрачные сны.
Природа — это только лишь наряды
Незримости щемящей и благой,
Того, Кого все б видеть были рады
С таинственным названьем — Дух Святой!!!

188

— Да, отче, вы помогли мне подняться к Богу на пару ступеней выше. Как муравью абсолютно безразлична пчелиная
радость полёта, так и идущему за свою родину в бой воину
постыла городская провинциальная жизнь преуспевающего
банковского работника. Наша земля является обителью неимоверного количества противоположностей. Люди жаждут
наслаждений, ощущаемых в этом мире на фоне страданий, а не
на фоне блаженства чистого бытия. Поэтому их удовольствия
разрушительны. Их мышление сузилось до поиска комфорта.
Жаль, что человек держится за постоянно меняющийся иллюзорный узор созидания и разрушения. Но счастье приходит из
осознания чистого бытия. Чем больше мы духовно сознательны, тем светлей и полней радость человеческой жизни.
Дух — это не конкретный Бог, не Святость,
Не благодать, не стадия, не путь –
В Нём жертвенности творческой крылатость,
Развития заключена в Нём суть.
Развития процесс Он бесконечный.
Он безграничен в сотворенье форм.
Процесс преодоления Он вечный
Достигнутых и пережитых норм.
Сознание — лицо Живого Духа,
Проникшее в святилища телес.
Оно — творенье и Оно — разруха.
Оно — земля и звёздный свод небес.
Рассвет манящий в нём и увяданье.
Вмещает Дух в себе и жизнь, и смерть,
Самораспад и преобразованье,
Бескрайнего пространства круговерть.
Дух — не Одно от Многого в отличье,
Он выраженье Многого в Одном.
Таится Он во множестве обличий,
И в нашей глубине, хоть все мы в Нём.
Он зримого является проектом –
Единая связующая нить.
Не сделать Дух познания объектом.
Его возможно только пережить.
189

Мы через смерть свою к Нему приходим.
Ведь не воскреснешь, еже не умрёшь.
В Нём утешенье и покой находим –
Без одухотворенья пропадёшь.
Меняется с развитием Сознанья
Вселенная, Природа, Человек.
Тончайшие приходят состоянья
И вечно продолжается твой век.
Развития процесс идёт без меры.
Он порождает новые миры.
Сойдут в мир изуверский изуверы.
Взошедшим рай откроется с горы.

— Природа не интересуется человеческими умозаключениями, как свой — чужой, любимый — нелюбимый. Она не
задумывается о разностях и совместимостях, — продолжал размышлять Аввакум. — В Природе нет комаров злых и добрых,
нет луж правильных и неправильных, нет цветов удивительных
и обыкновенных. Для Природы вообще не существует определений «красивый» и «страшный». У Природы нет проблем,
которые создаёт себе человек. Жизнь и смерть происходят в
Природе обычным образом, как приход осени вслед за летом.
Боль и радость в Природе не являются проблемами, которые
у людей вызывают психические стрессы и расстройства. И это
не потому, что Природа бессознательна и глупа. Как раз наоборот, люди только начинают понимать, что Природа намного
умнее человека, ведь его мозг — это Её изобретение. Помимо
ума, Природа подарила человеку глаза, которые так ещё и не
сумели окинуть взором подлинный шедевр космоса, его завораживающее бесконечное полотно. Не сумев охватить всего
Божественного Творения, человек поделил Природу на фрагменты, возвёл границы, обозначил правильное и неправильное,
истинное и ложное. Таким способом мышления человек развалил мир на части, отделил любовь от существования, жизнь
от смерти. Границы порождают конфликты.
190

Как в человеке сердце, печень, почки
И нервных клеток миллиардный рой –
Единство! Как едины эти строчки –
Мы цепью все являемся одной.
И внешнюю, и внутреннюю ценность
Имеет в мире червь и человек.
Бог в каждом отражает совершенность,
Зулус ли это, чукча или грек.
Здесь всё свою имеет уникальность,
Возможность проявленья Божества,
Глубокую духовную реальность,
Которую не выразят слова.
Здесь в каждой части целого частица.
Другие — продолжение моё.
Меж любящих стирается граница.
Я — это Познаваемое Всё.

Человек отделил небо от земли, воду от огня, горы от степей.
Он не видит, как плавно земля переходит в небо, как солнечный
огонь танцует на дне океана, как горы касаются звёзд. А ведь
это всё единый живой организм. Но дремлющие люди всё разделили границами. Чем больше человек привязан к богатству,
тем больше он боится бедности. Чем больше он стремится к
блаженству, тем больше боится жизненных невзгод. Чем больше
он следует за счастьем и добродетелью, тем больше страдает от
горя и зла. Чем больше человек устремлён к Святости, тем больше мучается от греховной жизни. Человек всё время мечтает
уничтожить зло и обрести бессмертие. Так в чём же проблема?
Урок души схож с трудною игрою.
В ней царь и раб, изгнанник и кумир.
Добро и зло едино меж собою,
Когда духовно смотрим мы на мир.
На троне зла воссела добродетель.
Заметен свет на фоне темноты.
Без горести нет радости на свете
И низменности нет без высоты.
И выдох существует за счёт вдоха.
191

Без холодов не знали б мы тепла.
И не было бы хорошо без плохо.
Путь в небо к звёздам открывает мгла.
За счёт болезни ценится здоровье.
Мир оценён людьми за счёт войны.
Учёность — лишь пустое многословье
Для тех, кто простотой наделены.
Тот, кто ответить злом на зло стремится –
Любить себя не может самого.
Ведь в каждой части — целого частица.
В борьбе он против космоса всего.
Кто борется с одним из меньших братьев,
Кто против одного из полюсов,
Тот гонит Иисуса на распятье.
Он Истину постигнуть не готов.

Проблема — в умственных границах, созданных человеком, ибо всё едино в этом мире, как радость и печаль, жизнь
и смерть. Слишком реальными стали созданные людьми границы. Слишком удалена от жизни Любовь, вмещающая в себя
одобрение и порицание. В Библии говорится: «Любящий отец
наказывает своих детей». Наказывает из любви к детям для их
же блага. Ты видишь, Александр, всё окружающее является
единым телом Христовым, и когда человек оставляет тело, он
отходит к Отцу Небесному в наготе Духа Святого. Каждое живое
существо не забыто Творцом, сотворившим его. Атомы мёртвого тела распадутся и станут составными элементами чего-то
нового, одни — как эфиры, другие — как жидкости, иные —
как твёрдые тела. Каждая склонность непременно попадает
в родственное окружение. До чего ты развился в этой жизни,
с тем и предстанешь перед Отцом Небесным. Почему и сказано: «Не родившись свыше, не увидишь царствия небесного».
А рождение это должно произойти здесь, на земле. У каждого
свой индивидуальный путь. У каждого в жизни свои подъёмы и
падения. У каждого от рождения есть ориентир на Любовь, не
считая тех, кто умышленно отворачивается от неё. Любовь — это
единственное, из-за чего стоит жить. Любовь избавляет от разъ192

единений и границ. Границы наших «я» — это череда ушибов,
отверженности, одиночества, стрессов, бед и страданий. Для
пробуждённого человека смерть является последней чертой,
которую он оставляет вместе с его отделившейся от всего личностью. Он больше не боится потерять лицо, ведь потеряв себя,
ты обнаруживаешь своё подлинное существование — Вселенную.
Ты и есть Космос. Всё в тебе и ты во Всём. За этой последней
чертой — Бесконечное Единство. Бессмертие.
Слушая Аввакума, с каким— то глубинным осознанием я
как никогда ощутил Любовь Создателя. Тем временем отче
продолжал размышлять:
— Конец находится в начале. Не жалей отцветшее дерево,
отдавшее свои плоды земле. И не жалей зерно, которое должно
умереть, чтобы стать пшеницей. Не жалей семечко, которому
предстоит умереть и размножиться до могучего тенистого
леса, таящего в своих ветвях столько чудесного и прекрасного.
Жизнь порождает жизнь. Это становится видно, если убрать
иллюзорную черту горизонта, называемую смертью. Горизонт
виден, но сколько к нему ни приближайся, он недосягаем. По
ту сторону страха безграничная Любовь без внутренней и внешней стороны, — старец спокойно вздохнул. — Скоро, скоро я
оставлю тело с коллекцией ощущений и воспоминаний. Тело
является границей, разделяющей нас между людьми и Творцом.
Тело — это призрак, созданный нашей склонностью искать
единство в различии. Но реальный мир — Рай — находится
за гранью нашего ума. Он за возведёнными нами клетками
желаний, состоящих из удовольствий и боли. Чтобы видеть
Вселенную такой, какая она есть, нужно выйти из созданной
человеком золотой клетки, и это сделать просто, если учесть,
что все клетки отворены Иисусом Христом.
Тот, кто хочет встретиться с Богом в этом мире, при желании
добивается этого. Всё его существо убеждается в присутствии
Отца Небесного. Очам сердца открывается Непознаваемость
Творца. Нужно только желание и действенная вера. Тот, кто
хоть один раз общался с Богом, будет стремиться к общению
193

с Творцом постоянно. Но мало кто оставляет свои иллюзии и
болезненный бред. Чтобы стать новой свободной личностью,
нужно уйти из толпы одиночества. К сожалению, на такое способны единицы. Так что же тогда люди говорят, что Бога нет,
не сделав даже попытку для Его познания? Бог открывается,
только когда человек остаётся один на один с Ним.
Чем лживее мы сами, тем успешней
В увеличении богатств земных.
Тем помыслы о рае безутешней.
Мы сотворцы иных миров своих.
В себя взгляните, братья дорогие!
Ведь этот мир и есть уже другой,
В котором пробуждаются Святые,
Мир, правильно замеченный душой.
Один Святой поступок сделал лисий,
Пытаясь людям Правду приоткрыть,
Сказал однажды старец Дионисий,
Что день, с приходом ночи, не забыть!
Что Мрак Божественный не что иное,
Как Непреступный Свет и Благодать!
Ну, что же на прощание такое
Вам о Непостижимом рассказать?
У Вечности нет слов и объяснений.
Мир времени не выразит Её.
У Тайны нету явных проявлений.
И что вам даст познание моё?
Лишь сам, когда взошёл я в запредельность,
Вкусил всем телом боль Христовых ран,
Я познавать стал, что такое цельность
Слезою-каплей влившись в Океан.
Повсюду Бог! К Нему нельзя быть ближе.
И невозможно от Него уйти.
Я как свою Его улыбку вижу
И говорю всегда с Ним по пути.
На новую ступень мировоззренья
Людей познанья лестница ведёт.
И это всё реальные явленья,
194

Тот, в ком раскрылась Вечность, не умрёт!

Аввакум и я смотрели друг на друга и понимали, что в этом
мире мы видимся в последний раз. Вдруг из глаз и полуоткрытых губ старца полились лучезарные родники счастья,
благовествующие мне о том, чтобы я был свободен от мирского человеческого бремени. Я в очередной раз словно ослеп
от вспыхнувшего солнцем сердца Аввакума. Моё сердце тоже
заискрилось в груди, и я почувствовал, как наши два светила
объединились в один слепящий сияющий океан. В состоянии
покоя и радостного состояния души я услышал наставление
отче, чтобы я возвращался в Куринскую. Я поклонился старцу и
счастливый, всё ещё паря в солнечных лучах, отправился в обратный путь. На повороте горной тропы, на поросшей азалией
возвышенности я пришёл в себя. Каждое прикосновение распустившихся лепестков, каждая улыбка искрящегося родника
освобождали меня от моих телесных болезней, ведь боли, хоть
и реальны, это не то, что они есть. Впервые я осознал, кем и
чем я являюсь на самом деле. Слёзы радости хлынули из глаз.
Хотелось обнять каждого человека, каждое живое существо.
Подо мной раскинулась долина. Видна была вьющаяся дорога
к станице.
Младенцем кротким духа моего
Я обнимаю Матушку-Природу.
Что открывает Бог для одного,
Принадлежит всему Земному Роду.
Минуты озаренья хороши,
Когда ты весь — предельное вниманье!
Настроил скрипку я своей души,
Чтобы на ней сыграло Мирозданье!
Свет Жизни струны стал перебирать
Перстами окрыляющего Бога,
Чтоб девственною нотой передать
Созвучие Любви всего живого.
Сердечной бездны слышу глубину —
Бессмертную рапсодию Вселенной.
195

Все чаще Тайна трогает струну,
Жизнь пилигрима делая нетленной.
Я не умру, а благорастворюсь,
Развеявшись цветочным ароматом,
С благовещанием небес сольюсь,
Над миром кровь свою пролью закатом.
Мой прах замешен будет в кирпичи –
Восстанет плоть благообразным храмом.
Я буду говорить огнем свечи,
Молитвенно, о сокровенном самом.
Почувствуйте связующую нить –
Распахнут я духовной глубиною.
Придите пульс Вселенной ощутить,
Поговорите в тишине со мною.
Откройтесь, приобщитесь к чистоте.
Здесь мать моя — душа моей отчизны.
Мое распято сердце на кресте,
Исусовой исполненное жизни.
Бьет из него живительный родник.
Мой дух исполнен колокольным звоном.
Чтоб в каждого Свет Господа проник,
Лью благовест над Волгою и Доном.
Скользи, смычок иного бытия!
Рыдай от счастья, скрипка предвещанья!
Пусть греет мир мелодия твоя
И моего ко всем в любви признанья!

Через месяц отец Аввакум на восемьдесят третьем году жизни ушёл в мир иной. Произошло это 7 июля 2009 года, после
обеда. Приняв трапезу, старец прилёг отдохнуть, закрыл глаза
и мирно, безболезненно покинул землю. Послушник Юрий
похоронил его тело возле кельи. На могилу старца приходят
люди, где происходят чудеса исцелений. Многие из прихожан
прозревают. В этом же году ушёл из жизни и друг Аввакума отец
Мардарий, с которым Аввакум жил в затворе в горах Абхазии.
Интересен тот факт, что стать начальником, царём или
полководцем может любой шулер и лживый человек, что,
собственно, давно происходит в нашем мире. Но не было ещё
196

ни одного духовного старца, который бы хотел стать царём или
властелином земли. В руководство правительства выбиваются
за счёт борьбы и обмана, с заведомо невыполнимыми обещаниями, а старцами становятся уходящие от лжи и обмана,
уходящие от себя прежнего. Жаль, что мало кто догадывается,
какими богатствами обладают эти мудрецы-отшельники.
Итак, мы все пришли в этот мир и все из него уйдём. Сколько
ни говори о духовной стороне жизни, она воспринимается открытой и ясной только тогда, когда становится непосредственно личным опытом. Каждому рождённому предстоит испытать
свой наивысший экстаз радости и агонию печали. Рождение
и смерть — это переживание физическое и психическое. Это
опыт вашего неизменного Духа. Но чтобы осознать свою
божественную и бессмертную природу, не ждите, что кто-то
возьмёт вас за руку и поведёт в Рай. Человеческий ум жаждет
чудес, он всегда стремится заглянуть за горизонт, но не видит
того, что у него под ногами. Горизонт уже у его ног. Рай и ад
уже в человеке. А Любовь — это поводырь. Куда ты правишь,
туда она тебя и ведёт. Любовь — это твоё наказание и благословение. Ещё раз повторю: «Любящий Отец наказывает своих
детей». Духовное просветление — это не награда и не обретение
таланта. Талантливым может быть человек, возводящий красивые городские постройки, храмы, а также писатель, художник,
врач, кинорежиссёр. Талантливым может быть даже вор и
обманщик. Просветление же — это просто струящийся и искрящийся родник вашей жизни, вливающийся в Океан Бытия.
Просветление — это Единство с Бытием, с Богом, после чего
отбрасываются иллюзии о самом себе. Но, чтобы это осознать,
почти во всех случаях приходится перенести психологическую
смерть и второе рождение. «Не родившись свыше, не увидишь
царствия небесного». Это когда в существе чувственно-телесное умирает и распускается Невыразимое Духовное. Часто
такие минуты сопровождаются болью, мукой нового рождения,
и для него требуется много мужества. Каждый идёт к прозрению
своим путём.
197

После разлуки со старцем во мне снова что-то умерло.
Потери близких людей всегда тяжелы. Когда ты уходишь от
жизни, которой живут все, когда становишься новой тварью,
обычная человеческая жизнь вызывает лишь сострадание
и печаль. Если б только люди могли увидеть, как безумно и
скорбно они живут. Мало с кем я мог пообщаться по поводу
обретённого Нового Бытия, в котором время от времени можно
встречаться с Единым. Тому, кто не проникал в это Бытие, говорить и рассказывать о Нём бесполезно. Во-первых, нет слов
для выражения Вечности, а во-вторых, как я уже говорил, тебя
примут за сумасшедшего. Как можно человеку, не слышавшему
произведений Моцарта, словами передать дивные чарующие
музыкальные тона и волшебные, льющиеся в сердце звуки его
мелодий?
Снимать фильмы и писать стихи я перестал, потому что
пропал к этому интерес. Всё истинное уже выражено в Писаниях и без меня, зачем повторяться? От ничегонеделания меня
стала посещать тоска. Благодаря ей я понял, отчего Аввакум
частенько ронял слезу.
Через три года после ухода старца у моей мамы случился
инсульт. Я приехал в Ростов. Она не могла говорить и с каждым днём увядала. Никакой связи с Аввакумом я не ощущал,
хотя он при жизни часто молился за мою маму и за меня. Но
однажды дождливой осенней ночью он вдруг впервые за три
года заговорил со мной. Я находился в ростовской квартире и
услышал его голос в комнате у мамы. Я вошёл к ней и увидел
сидящего рядом Аввакума. Мама лежала на подушке, а старец
гладил её по голове.
— Всё будет хорошо, — повторял он.
О, как это было реально.
— Аввакум, — обратился я к нему, — ты живой?
— А ты разве сомневаешься? — ответил старец.
Когда я проснулся, я не понимал, приснилось мне это или
действительно отшельник общался с моей мамой и со мной?
В это день мама умерла. Но теперь я точно знал, кто сопровождал её в иной мир.
198

Произошла моя встреча с Аввакумом ещё раз, через два
года после похорон мамы. В это время я навсегда перебрался
из Ростова в Шепси. Как-то осенью я собрался сходить на
горное озеро и там переночевать. Хотелось посидеть у костра,
поговорить с Творцом и слиться со Вселенной. Такие встречи
происходят у каждого индивидуально. Некоторые старцы говорят, что можно общаться с Богом не выходя из квартиры, другие
советуют уединиться. После пережитых мной опытов я пришёл
к выводу, что душа для встречи с Богом должна сильно потрудиться. Опять-таки, так было у меня. Многие мои прозрения
происходили часто на пиках печали, порой на смертном одре.
Недалеко от озера, идя вдоль обрыва, я оступился. Рюкзак
потянул меня вниз. Я схватился за дерево. Оно оказалось сухим
и обломилось. Я вместе с рюкзаком свалился вниз со стапятидесятиметровой высоты. Помню лишь, как бился о камни,
как всё мелькало в глазах. Голова — ноги, голова — ноги, как
увидел испуганного древесного лягушонка и отразился в его
глазах, как кузнечики, словно искорки, разлетались в разные
стороны. Охали сломанные травинки и кусты. Так я из возвышенности мелких бытовых позиций, из мира поверхности,
незначимых печалей и радостей опустился в более глубокую
точку духовного мировоззрения. В очередной раз опустился в
космическое осмысление рождения и смерти, в бескрайнюю
обитель моего сознания, где со мной приключилась очередная смерть как новое переживание, как встреча с потусторонностью, где я в очередной раз ощутил сияющую бездну
развоплощений. Постепенно возникли мысли — кто я, зачем
я здесь? Во мне осознавалось нечто большее, чем я с собой.
Я лежал раскинутый, как необъятная карта себя самого, с ощущением жизненных сознательных вибраций. Мне открылось,
как духовное сознание, имеющее безграничную силу, делится
на множество разносторонних сознаний, как оно пробуждает
прах, одушевляет то, что прежде не имело жизни. Чем проще
являлось сознание, тем более простые формы оно оживляло,
приводило в движение. А чем просветленнее было сознание,
199

тем более совершенными формами оно обладало. У каждого
творения своя сила, энергия, своя вибрация. Сознание одевается в формы, как в панцирь, как в крепость, как в машину,
из которой можно видеть другое творение по возможности
безопасно, где сознание может действовать при помощи окаменелости, крепких челюстей, рогов, лап, когтей, рук, ног.
В разнообразии форм столько же разнообразного сознания.
Эти вибрации сознаний и делали меня с давних пор не одиноким, ведь вокруг было столько друзей. Но только сейчас мне
захотелось по-настоящему войти в контакт с ними, понять их.
И лишь я подумал об этом, всё окружающее снова стало мною
нераздельно, всё трепещущее стало моей глубиной, моим центром с ярко выраженной сияющей индивидуальностью. Все
искорки жизней влились в моё сердце, запылавшее солнцем.
Миры создаются мыслью. Наше универсальное энергетическое и информационное поле изменяется и преобразовывается каждый миг. Мы не можем проткнуть пальцем камень или
дерево, пролететь сквозь скалу потому, что у пальца, камня или
дерева разная чистота энергетических вибраций. И хотя атомы
пальца, камня, дерева родственны, сознательные процессы у
всех разные. Их вибрации разноплановы. По этой причине
мне было больно ударяться о торчащие в процессе падения
окаменелости. Моему телу не хватило частотного единства.
Но когда я падал, высшее сознание отключило мою телесную
чувствительность.
Мир — это энергия и информация. Людское прозрение подавляют миллионы искусственных вибраций, таких как радио,
телефонные и телевизионные сигналы. Сигналы технические.
Но если бы у вас был с ними резонанс, вы бы погрузились
в общение с этими вибрациями и ещё больше обезумели.
С духовными вибрациями тоже можно общаться, обретя с
ними резонанс. Эти мысли меня взбодрили. Но когда я поднялся на ноги, всё тело начало болеть, тем самым вернув меня
к земному существованию. Да, постарел. Нет уже смекалки и
точной оценки движений. Но очами раскрывшегося, усилен200

но забившегося сердца я снова увидел окружающую красоту
природы как собственную глубину, с тропами самопознания
расширяющими территорию холста моей души. Я почувствовал
себя упавшей монетой прогресса и несчастья в живую воду реки
жизни. Моё бытие снова обозначилось ощущением, что нет
победы без поражения и нет жизни без смерти, ибо это и есть
две стороны монеты, одного духовного развития.
До озера не дошёл. Разжёг костёр у горной речушки. Поужинал и весь ранний осенний вечер смотрел сквозь опадающую
листву на звёзды. Звёзды склонились надо мной вместе с моей
вечно путешествующей, ищущей птицу счастья юностью, и грелись то ли от костра, то ли от тепла моей души. Вдруг я ощутил
пролившуюся вокруг меня нежность. Темнота наполнилась
непроглядным светом, и я, словно в объятьях Отца, ощутил
детскую радость и опеку, не чувствуя боли от ушибов. Без непроглядной тьмы я б никогда не смог любоваться умудряющей
златокудрой луной и ночью в объятиях звёздного мрака, с их
завораживающими стёртыми границами между печалью и радостью. Почему-то вспомнилось моё отроческое стихотворение:
Опустила в заводь ноги
Юная Луна.
Платье желтое немного
Подняла она.
Стройность ножек отражает
Золотая рябь.
А луна, смеясь, ступает
В водяную зябь.
Вышел крепкий Мрак из леса,
Обнял стан Луны.
И легли на тьмы завесу
Красочные сны.
Шепчут звезды в небе сказки…
Я бы спал давно,
Но Луна мне строит глазки
И глядит в окно.

201

Тишина осеннего леса наполнилось пониманием того, что
Животворящий Дух является проявлением прекрасного в
природе. Что красота природы — это и есть разнообразное выражение Любви Святого Духа. Благодаря этому можно так беззаботно расслабиться в лесном аромате, в музыкальных трелях
сверчков, забыться от мирских суетных мыслей, почувствовать
любящую заботу Творца. Меня стала одолевать сладкая дрёма.
Я ощутил себя без внутренней и внешней стороны, просто стал
бытием, белым листом, осознанностью, состоянием присутствия. Я стал холстом, на котором мои мысли рисуют картину
земной жизни. Мазок, ещё и ещё…
И вот я их отстраняю. Остаётся чистое бытие, сияющее безмолвное Блаженство.
– Сынок, утром иди по этому хребту, — послышался мягкий
голос Аввакума из вновь нарисованного мыслями цветущего
сада, где меня по тропинке за руку вела молодая и весёлая мама.
С плеча мамы взлетела маленькая птица. Своим лёгким взмахом
крыльев она потушила огонёк моего сознания.
Когда я проснулся, костёр ещё тлел. Мир продолжал спать
в золоте опадающих листьев. Как здорово, что у просветления нет окончания и у многих есть время, чтобы проснуться!
К моему сожалению, ноги, руки, тело припухли от вчерашнего
падения. Но, слава Богу, переломов и сильных болей не было.
Я подогрел чай. Позавтракал. Потом посмотрел на хребет, по
которому мне было указано идти старцем. Он уводил в другую
сторону от того места, где находилось моё жильё. Но я не сомневался в совете Аввакума. Похрамывая, по звериной тропе я
поднялся на гору. По ней, уже к другой горе, по направлению к
Шепси шла старая, поросшая травой и кустарником, почти непроезжая дорога. Лесорубы такие дороги называют «волоком».
Вдруг я услышал звук мотора. Оглянулся и увидел непонятно
откуда взявшуюся, пробирающуюся через непроходимые заросли машину УАЗ. Она остановилась, и в открывшуюся дверь
выглянул усатый армянин.
202

— Куда идёшь, слушай? Садись, подвезу! — прозвучал его
добродушный голос.
— В Шепси иду, — ответил я.
— О, слушай, нам по пути!— он вышел из машины. Осмотрел висящую на мне клочьями одежду. Потом помог погрузить
в багажник мой изодранный рюкзак. Вид у меня был, как у
скрывающегося от правосудия каторжника. Что заставило этого
человека остановиться и подобрать меня в дремучем пугающем
лесу? А вдруг я бы оказался беглым уголовником?
Армянина, как и меня, звали Александром. Его глаза светились добротой и приветливостью. Он поехал собирать каштаны,
а точнее, его послал за мной в непроходимые горные заросли
наш Создатель. Без этой за мной посланной машины я бы в тот
день до дому вряд ли дошёл.
— Я знал, что ты за мной приедешь, — сказал я Александру,
прощаясь у дома и поблагодарив за оказанную помощь.
Армянин улыбнулся. Сколько таких друзей посылал мне
Бог на моём жизненном пути, чтобы помочь, а порой спасти от
неминуемой гибели. Были они среди чеченцев, среди абхазов,
среди армян, немцев и других народностей. Для описания их
добрых дел понадобилась бы ещё одна книга. Недаром говорят:
«Каковым становишься сам, таких людей и встречаешь». Чем
заботливей я себя огораживал от вспышек гнева, раздражения,
лукавства и обмана, тем чище и светлей встречал живущих
вокруг людей. Так что жизнь прекрасна, и она продолжается.
Скорбями берётся царствие небесное. Кто принимает скорбь
как благословение, для того скорбь теряет свою значимость, для
того открывается всеобъятное вездесущее присутствие Любви.
А с обретением Любви, когда она зацветает твоим сердцем,
понимаешь, что никакой смерти нет.
Меня часто спрашивают, что я обрёл в уединении? Для
обычного смертного человека, живущего страстями и удовольствиями мира сего, — ничего.
Что я «Ничто», мне мудрость приоткрыла.
Любовь же мне сказала: «Я есть Всё»!
203

Для прозревшего мудреца о Вечности и встречи с Создателем говорить не надо. Зачем тому, кто общался с Творцом,
нужен словесный чужой опыт, если сказано: «Слово изреченное — мертво». Пересказывать Вечную Истину в смертном
мире человеческими словами — это безумие. Да и всё равно
не поверят. С прозревшим человеком достаточно помолчать,
наполняясь дыханием Животворящего Духа, которое всё объясняет без слов. Всё самое великое и ценное так просто. На
него не обращают внимания. А ведь даже эти речные воды,
отражающие небо, думают о людской жажде наполниться прекрасным и сделать из пустыни человеческой души сад. Жаль,
что есть ещё на земле не верующие в Бога люди. И кому какое
дело, что подтвердил существование Творца Санёк из посёлка
Шепси, которого многие знали и как хулигана, и как пьяницу,
и как артиста, и как поэта.
пос. Шепси 14 августа — 17 ноября 2014 год.

204

СОДЕРЖАНИЕ
Глава 1....................................................................................... 4
Глава 2 .................................................................................... 13
Глава 3 .................................................................................... 25
Глава 4..................................................................................... 32
Глава 5..................................................................................... 44
Глава 6..................................................................................... 53
Глава 7..................................................................................... 61
Глава 8..................................................................................... 66
Глава 9..................................................................................... 77
Глава 10................................................................................... 87
Глава 11................................................................................... 99
Глава 12................................................................................. 112
Глава 13 ................................................................................ 134
Глава 14................................................................................. 143
Глава 15................................................................................. 153
Глава 16................................................................................. 165
Глава 17................................................................................. 171
Глава 18................................................................................. 177
Глава 19................................................................................. 181
Глава 20................................................................................. 186

205

Александр Лутченко

УХОЖУ ОТ МРАКА НОЧИ

Директор издательства В. И. Булатова
Редактор И. А. Елисеев
Художественный редактор А. Муслех
Компьютерная верстка И. А. Елисеев

Подписано в печать 22.07.2015.
Формат 60×84 1/16. Усл. печ. л. 9,06. Печать офсетная.
Бумага офсетная. Гарнитура NewtonC. Тираж 300 экз.
Цена свободная.
Отпечатано в компьютерномножительном центре ИП Булатовой В. И.
344006, Ростов н/Д, пр. Соколова, 21. Тел. (863) 2180848.

206