СВайдья
впереди джун гл и


С. Вайдья
впереди джунгли
ЛИ
ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА»
ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИЯ ВОСТОЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
МОСКВА 1967


Suresh Vaidya
AHEAD LIES THE JUNGLE
London, 1958
Сокращенный перевод с английского Р. И. КОТОВСКОЙ
Ответственный редактор Г. Г. КОТОВСКИЙ
Вайдья С«
В14 Впереди джунгли. Пер. с англ., М., Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1967.
144 с. 50 000 экз. 38 к.
«Впереди джунгли» — это рассказ о животных Индии видного индийского журналиста и путешественника Суреша Вайдьи. Автор описывает повадки слонов, методы их дрессировки, приемы охоты, встречи с такими уникальными животными, как индийский лев и однорогий носорог. В то же время это и рассказ о людях Индии, народных празднествах и религиозных обычаях Майсура и Кералы, быте и нравах жителей Раджастхана и Ассама.
2-8-1
200-66
91(И5)


ОТ РЕДАКЦИИ
Десятки книг об Индии, о ее природе, ее людях изданы в нашей стране за последние 10—15 лет.
Вместе с Корбеттом наш читатель бродил в дебрях Кумаона, вместе с Андерсоном выслеживал пантер в джунглях Майсура и Хайдерабада. Советские индологи Крашенинников и Шапошникова открыли ему полные красоты и овеянные легендами храмы и дворцы Южной Индии...
И всюду новые и новые встречи с народом Индии — веселым и грустным, жизнерадостным и меланхоличным, борющимся за счастье новой жизни и иногда покоряющимся, казалось, неотвратимому року.
Мы уже побывали во многих уголках этой обширной и столь многообразной страны. Ничто как будто не скрылось от пытливого взгляда путешественника.
Но вот мы открываем новую книгу об индийской природе — и снова столь много необычного, захватывающего, манящего в дебри юга и травяные джунгли Ассама. Книга Суреша Вай- дьи, известного индийского журналиста, знакомит нас с новыми, доселе мало известными широкому советскому читателю уголками индийской девственной природы — заповедниками слонов на юге Индии и львов в Саураштре, с далеким Ассамом, где на воле пасутся древние рино — индийские носороги из Казиранги.
В книге много ценного познавательного материала — она знакомит читателя с охотой на диких зверей, с дрессировкой слонов и змей и со многим, многим другим.
Она особенно интересна тем, что написана сыном Индии и вместе с тем человеком, смотрящим на Индию как бы немного со стороны.
Суреш Вайдья (род. в 1910 г.) по происхождению маратх, уроженец Бомбея. Став журналистом, он в течение многих лет был одним из ведущих корреспондентов крупных газет и журналов. В 40-е годы им написано несколько политических памф3


летов. Позже он обращается к популярной географической литературе— пишет книгу о своей поездке на Андаманские и Никобарские острова. Большой опыт журналиста и путешественника позволил Сурешу Вайдье рассказать ярко и занимательно о том, что он увидел во время своей поездки по Индии вскоре после достижения страной независимости (1950—1951 гг.).
Мы надеемся, что эта книга понравится вам, читатель, так же, как она понравилась нам.


Глава первая
СЕРДЦЕ ДЖУНГЛЕЙ
Мы мчимся по асфальтированной дороге в заповедник под Бандипуром, в пятидесяти милях к югу от Майсура. На номерном знаке нашего черного «остина» красуется двуглавый орел — эмблема правителей Майсура. На много миль простираются возделанные поля, где зеленеют просо, рис и клещевина. Но в это время года — а сейчас ноябрь — людей на полях нет, и молодые всходы, как и в незапамятные времена, предоставлены заботам одной лишь природы, которая оделяет их солнечным светом, росой и прохладным, живительным воздухом. Прекрасный мирный край!
Наша машина летит по ровной, прямой автостраде, проносясь мимо бесконечного ряда огромных индийских смоковниц с изогнутыми седыми стволами, в густой листве которых виднеется множество птиц. То тут, то там у подножия деревьев сидят обезьяны и безучастно смотрят на дорогу, как будто они пресытились жизнью и жалеют тех, кто волнуется из-за пустяков.
Все пятьдесят миль пути нам то и дело попадались городки и деревни, но чаще городки — по крайней мере так казалось, ибо в Майсуре трудно отличить город от деревни — дома везде добротные: их красные и коричневые крыши весело выглядывают из зелени садов.
От верстового камня с обозначением сороковой мили пейзаж начал заметно меняться. Еще встречались деревни, прилепившиеся к дороге, ландшафт был таким же зеленым, однако возделанных полей было все меньше. Постепенно появилась буйная поросль дикорастущих деревьев и кустов. Нам и раньше изредка попада5


лись отдельные деревья, а иной раз и целые рощицы, но теперь нас окружал густой лес. На горизонте едва выделялись смутные очертания гор, почти сливавшиеся с облаками.
По мере приближения к ним начали вырисовываться отдельные выступы и вершины. Наша машина незаметно для нас поднимается все выше и выше. Горы казались все еще далекими, но в действительности мы уже давно миновали подножие Нилгири, синих гор юга, л теперь мчались по горной дороге, у обочины которой начинался густой лес — деревья, кусты, папоротники и бамбук образовали непролазную чащу.
На головокружительных поворотах между кустов на какую-то долю секунды вдруг мелькнет лежащая внизу долина, и, хотя она тут же исчезает, мы вдруг начинаем понимать, как высоко забрались. Но и здесь еще видны следы цивилизации: навстречу нам попадаются знакомые предметы: деревенская повозка, запряженная быками, нагруженный чем-то грузовик, телеграфные столбы.
Через несколько миль показалась группа домов, окруженных забором с деревянными воротами — гостиница Бандипур. Она расположена в живописном месте в тени высоких деревьев, которые летом все усыпаны блестящими ярко-красными цветами. Даже сейчас в этот прохладный ноябрьский день приятно смотреть на их зеленую листву, образующую крону в виде зонтика, и на прямые, стройные стволы. Здесь росли и другие деревья с круглыми листьями и рыжеватой корой — знаменитые сандаловые деревья, чья пахучая и мягкая древесина так высоко ценится на мировом рынке. Из нее изготовляют шкатулки для драгоценностей, веера, статуэтки, ширмы, абажуры, инкрустированную мебель.
...Но где же тот первобытный лес, о котором я так много слышал, в котором водятся бизоны \ слоны, пятнистые олени, тигры и множество других диких зверей?
Роскошная, прекрасно обставленная гостиница не имела ничего общего с той картиной, которую я мыс-
1 Так называют в Индии бьп$а-гаура.— Здесь и далее прим, пер.
6


ленно нарисовал себе. Двое слуг молниеносно выгрузили из машины багаж, фотооборудование и корзинку с завтраком. Внутри здания нас поразило обилие мебели: кресел, диванов, ломберных столиков, обеденных столов, а в спальнях — железных кроватей с медными шишечками, туалетных столиков и умывальников. Гостиница имела все современные удобства: канализацию, электричество и вентиляторы под потолком в каждой комнате.
«Подобный комфорт в сердце джунглей просто поражает меня»,— заметил я своей спутнице Илле, с которой мы вместе путешествовали по джунглям Индии, поскольку нас обоих привлекала жизнь обитателей дикого леса. Илла улыбнулась в ответ — она лучше меня знала Майсур. «Да будет вам известно,— сказала она,— что этот охотничий домик принадлежал когда-то махарадже. В доброе старое время княжеского правления сюда приезжали охотиться князья и вице-короли, и на стенах гостиницы висели портреты почти всех махараджей Индии в полной охотничьей экипировке. В 1941 году нынешний правитель Майсура Шри Джая Чамараджа Вадиар, большой любитель животных, объявил Бандипур заповедником, запретив в нем отстрел всякой дичи, и княжеский охотничий домик превратился таким образом в гостиницу для простых смертных».
Во время завтрака к нам вошел смуглолицый человек, одетый в форму цвета хаки и пробковый шлем. Это был инспектор по охране дичи. «Ну как, увидим ли мы сегодня хоть одного дикого зверя?» — скептически спросила Илла, которая встречалась с ним раньше. Он сопровождал ее во время предыдущих поездок по заповеднику, но, к сожалению, они редко встречали диких зверей. Инспектор сделал вид, что не понял иронии, и с уверенностью заметил нам: «О, да, да, да, сегодня вы увидите многих диких зверей, бизонов, бизонов. Послать за проводниками?». Это обещание нас очень обрадовало: ведь именно бизонов мы и хотели посмотреть.
После завтрака, когда мы отдыхали в тени одного из деревьев, прибыл «транспорт», который должен был доставить нас в джунгли. То был слон, вернее слониха, о чем свидетельствовало отсутствие бивней. Она шла 7


не спеша, слегка покачиваясь, и удивительно походила на ожившее каменное изваяние. «Дхут, дхут!» — кричал одетый в униформу цвета хаки погонщик. Он сидел на короткой крепкой шее слонихи, и огромные уши животного прикрывали его ноги. «Дхут, дхут!» — слова команды прозвучали более решительно, и слониха тотчас же остановилась под развесистым фикусом. Она стояла неподвижно, внимательно слушала погонщика и только изредка помахивала длинным хвостом и хлопала ушами, отгоняя мух.
Лесник принес приставную лестницу, чтобы было легче взобраться на спину животного. «Байтх, байтх»,— бубнил погонщик, нагнувшись вперед и прижав пятки к плечам слонихи. Она опустилась на землю, согнув и поджав под себя задние ноги и вытянув передние, и положила на них свой изогнутый хобот. «Дхут, дхут»,— мрачно повторял погонщик, дотрагиваясь до головы слонихи тупым концом тяжелого анкома2, которым он пользовался вместо кнута, чтобы слониха не вздумала вдруг подняться на ноги: такая поза очень неудобна для слонов, и они при первой возможности стараются переменить ее. Лестницу приставили к боку животного, мы, взобравшись по ней, уселись на подстилку, привязанную к спине слонихи веревками. Инспектор влез к ней на спину по задней ноге и веревочной петле, прикрепленной к верхней части хвоста,— так обычно взбираются люди, привыкшие ездить на слонах. «Держитесь крепче»,— предупредил погонщик, проверив, как мы устроились. «Мал, мал!»—выкрикнул он, едва мы ухватились за веревки. Услышав команду, слониха поднялась, выпрямив сперва передние ноги, причем мы чуть было не слетели с нее.
И вот мы двигаемся по усыпанной гравием' дорожке, качаясь, словно поплавок на волнах. Скоро показались ворота, и слониха повернула налево. Дорога все еще была хорошей: с одной стороны подступали джунгли, начинавшиеся сразу же за гостиницей. Мы выехали на заросший травой луг, где обычно пасутся слоны. Он походил на рисовые поля, но зелень полегла под тяжелыми ногами этих животных. То тут, то там 2 Палка с железным наконечником и крючком, которой погоняют слонов.
8


попадались кусты и молоденькие деревца. Но вот нам преградила дорогу зеленая стена лантаны — дикорастущего кустарника высотой около пяти футов. Лантана круглый год усыпана яркими, пестрыми цветами и потому весьма живописна. Для охотников лантана — непреодолимое препятствие, так как сквозь ее кусты человек пробраться не может. Но слониха уверенно шагала по ней, как по лужайке. «Хут!» — покрикивал погонщик, постукивая животное по голове, и похожие на колонны ноги крушили зеленую стену: кусты ломались и гнулись к земле, образуя проход, по которому шли два сопровождавших нас проводника-следопыта. Когда после полудня мы будем возвращаться, этот проем в кустарнике будет служить нам прекрасным ориентиром.
Мне еще не приходилось обозревать джунгли со спины слона. До сих пор я знакомился с дикой природой, странствуя пешком, и привык видеть над головой уходящие ввысь стволы деревьев, с трудом пробираться сквозь густую траву и кустарник и ощущать под ногами неровности почвы. Тогда я воспринимал джунгли не только слухом и зрением, но и всеми остальными органами чувств.
Теперь же создавалось впечатление, что я в джунглях и в то же время как бы утратил одно из звеньев непосредственного общения с природой. Проникнуть в самое сердце джунглей — одно, услышать биение этого сердца—другое. Смогу ли я постичь тайну джунглей, взгромоздившись на эту «башню из слоновой кости»? Эта мысль беспокоила меня, и я старался избавиться от нее.
Теперь проводники шли по обе стороны от нас и не отрывали глаз от земли, высматривая следы бизона. Время от времени они останавливались и наклонялись, разглядывая вмятины на влажной траве. И тотчас слышался вопрос инспектора: «Нашли?». В ответ они только качали головами и бормотали на языке кайнара: «Нет», или уточняли: «Старые следы, двухдневные», и шли дальше. Познания этих людей, темных и невежественных в нашем понимании, поражали нас. От них не укрывалось ни одно движение животного, каким-то сверхъестественным чутьем они угадывали, когда и куда оно ушло. Куча помета, чуть примятая трава, 9


куст, с которого упало несколько листьев, и другие приметы говорили им, какое именно животное здесь побывало и когда ушло. Каждый такой проводник-следопыт был настоящим Шерлоком Холмсом джунглей.
Бандипур — тропический лес, в котором произрастают тиковое, сандаловое, розовое и другие экзотические деревья. Их раскидистые кроны сплетаются наверху так густо, что солнечные лучи даже в полдень не могут пробить этот зеленый шатер. Проводники шли в полумраке свободно, но слониха то и дело останавливалась из-за боязни, что торчащие в стороны ветви могут нас сбросить. Не дожидаясь команды погонщика «упар- далау», что означает «ломай», слониха задирала вверх похожий на шланг хобот, который свивался в кольцо и обламывал мешавшие нам ветки. Удивительно, с какими толстыми ветвями она справлялась, но еще более удивительно было то, как она аккуратно укладывала сломанные ветви в стороне от тропы.
А вот и еще одно препятствие, показавшееся мне непреодолимым: когда джунгли сомкнулись за нами, мы увидели впереди бурный поток шириной футов в двадцать, стремительно мчавшийся в глубоком— футов восемь — каменистом ложе между крутых, покрытых топкой грязью берегов. Я начал присматриваться, стараясь отыскать более отлогое место или же заросшие травой участки, где можно было бы спуститься вниз, но не нашел ничего подходящего не только для слона, но даже для человека.
Однако у слона был свой способ преодоления таких препятствий. Осторожно, но уверенно животное нащупало передней ногой клочок вязкой земли на отвесном, почти перпендикулярном склоне и, переместив вес на задние ноги, начало утрамбовывать почву, превращая ее в ступеньку. Животное давило все сильнее и сильнее, пока рыхлая почва не уплотнилась, образовав надежную опору. Затем выдвинулась другая нога и подобным же образом сделала вторую ступеньку. Первая нога снова осторожно отделилась от земли и, погрузившись в воду, прочно уперлась в каменистое дно. Тогда и задние ноги стали уверенно спускаться по ступенькам. И вот мы уже на середине потока. В награду за великолепно проделанную работу погонщик позволил слонихе немножко отдохнуть. Опустив хобот в воду и 10


напившись, она принялась обливаться — так слоны выражают радость.
Освежившись, она спокойно зашагала к другому берегу. Передние ноги стали опять трамбовать ступеньки на крутом вязком откосе, которые и вывели нас наверх. Не только огромный вес слонихи и широкие ступни ног помогли ей преодолеть препятствие. Я обратил внимание на то, как ловко, даже с грацией двигалось на подъеме ее большое тело, переваливаясь то на одну, то на другую сторону, точно бочка с вином, которую закатывали в кузов грузовика.
Мы в джунглях находились уже больше часа, но, несмотря на усердные старания проводников, не встретили ни одного животного. Следы, иногда даже совсем свежие, попадались часто, а животных не было. Старший лесничий, так уверенно обещавший показать нам бизонов, был очень смущен и не давал покоя проводникам. Но что бедняги могли поделать, если все животные как сквозь землю провалились? Время от времени они обнадеживающе указывали то на примятую траву, то на совсем свежий след, говоривший, что животные были здесь, может быть, час назад, но, увы, бизонов, о которых мы так часто мечтали, и след простыл. «Еще одна напрасная поездка»,— вздохнула Илла, и лесничий, услышав эти слова, совсем расстроился.
Когда мы уже потеряли всякую надежду кого-нибудь встретить, справа от нас за молоденькими деревцами что-то сильно зашуршало, точно порывом ветра сорвало с деревьев охапку сухих листьев. Проводники на цыпочках подошли к кустам, вгляделись, затем, повернувшись и приставив руки ко рту, что-то прошептали по-каннарски. «Пятнистый олень,— сообщил инспектор,— они говорят, там пятнистый олень». Конечно, было бы интереснее увидеть бизона, но и пятнистый олень на худой конец тоже неплохо. Настроение у нас улучшилось.
Вот когда мы увидели, как умно управляет погонщик слоном. Треск доносился справа от нас, и самое простое было идти прямо на звук. Но именно так поступать и не следовало: испуганное животное обычно оглядывается назад, ища преследователей. Наш погонщик повел слониху в обход к небольшой полянке, находившейся как раз на пути у оленя. Поляну затеняли 11


низко сомкнувшиеся над головой кроны. Погонщик остановил слониху, встал ей на голову и легкими ударами топорика стал рубить ветви. Скоро проем расширился и слониха вошла в него.
Перед нами вдруг возникло животное необыкновенной красоты — посередине поляны мирно щипал траву огромный олень-самец, рыжевато-коричневый, в белых пятнах, с тяжелыми ветвистыми рогами, гордо вознесенными над головой.
Илла была веселым и общительным человеком. Но стоило ей заняться работой, как она превращалась в точную, бесперебойно действующую, бессловесную машину. Как только ее глаз приближался к видоискателю, все остальное переставало для нее существовать. Защелкал затвор фотоаппарата, но скоро умолк. Илла похлопала проводника по плечу, что-то зашептала, поясняя слова выразительным жестом: «Перемените позицию, пожалуйста».
Но менять позицию в джунглях нужно с большой осторожностью: дикие животные в высшей степени подозрительны, их может спугнуть малейший шум, самое легкое движение. Наша слониха повернулась не сразу — ведь места было очень мало,— она пятилась назад, осторожно поднимая ноги и неслышно ставя их на землю, едва касаясь упавших листьев. И только выбравшись на открытое пространство, она наконец повернулась и пошла к естественному укрытию, находившемуся футах в пятидесяти от нашего старого места.
Олень все еще не подозревал о нашем присутствии и спокойно щипал траву. Снова защелкал фотоаппарат, послышались звуки, напоминавшие тиканье часов,— точно проверка времени по радио. Вдруг олень задрал вверх морду, и нос-пуговка задвигался, принюхиваясь, из стороны в сторону. Тревога! Легкое дуновение ветра принесло запах страшного врага — человека. Поляна стала опасным местом. Точно раскрутившаяся пружина, олень отскочил в сторону и скрылся в кустах. Мы долго еще слышали сильный хруст веток ломаемого кустарника — олень убегал от нас с лихорадочной поспешностью. Потом все стихло.
На большей части территории Индии ноябрь — сухой и солнечный месяц, но на юге страны, где северо- восточные муссоны дуют до декабря, дело обстоит 12


иначе. Тучи, двигающиеся в сторону Малабара, не проливались ливнями на Майсурское плато и Вайнад3 и к концу дня, проплывая над нашими головами, становились все гуще. Когда мы выехали, день был солнечным, но к закату солнце все чаще пряталось в облаках. Правда, большую часть нашей прогулки по джунглям оно ярко сияло в небе, но кто поручится, что тучи не закроют его, когда мы найдем новый и интересный объект для съемки? Нечто подобное произошло в тот момент, когда Илла снимала оленя. И мы с опасением поглядывали на небо, гадая, долго ли нам будет везти.
В это время года в заповеднике оставались только бизоны. Дикие слоны приходят сюда в июне и уходят в сентябре. Когда-то здесь было множество тигров, но сейчас можно было встретить только случайно забредшего из других мест. Бизоны же не мигрируют. Они остаются в заповеднике, где много больших заросших травой полян, на которых они пасутся круглый год.
Подбежали проводники, их лица горели от возбуждения. Они наконец-то выследили пятнистого бизона, быка. Мы поспешно двинулись в сторону невысоких кустов. На этот раз не нужно было подрезать ветки: слон возвышался над низкорослой растительностью. Неподалеку в лощине, заросшей травой, доходившей человеку до пояса, пощипывал молодые побеги огромный бык. Его шелковистая шоколадного цвета спина и белоснежный живот ярким пятном выделялись на фоне густой зелени травы, крупную плоскую голову венчали загнутые рога. Мы обратили внимание на его необычайно широкую спину и мощные передние ноги. Бык непрерывно бил себя хвостом, отгоняя назойливых москитов. Дикая красота сочеталась в нем с огромной силой.
И снова методично защелкал фотоаппарат, точно проверка времени по радио отсчитывает секунды. Я боялся, что вот-вот кончится пленка и придется перезаряжать фотоаппарат. Тогда потеряем одну-две драгоценные минуты и можем спугнуть быка резким металлическим щелчком. Пленка, конечно, кончилась. Но ничего страшного не случилось. «Дайте мне Другой 8 Та лук (уезд) округа Малабар в штате Керала.
13


фотоаппарат, скорее, скорее, скорее»,— торопила меня Илла, протягивая мне свой. Она была из тех людей, которые не терпят промедления. Бизона она сняла на цветную пленку.
Как у всех травоядных, нюх у бизонов чрезвычайно острый. Но нам повезло — в это время не было ни малейшего ветерка. И все же бык вдруг поднял голову и внимательно посмотрел на нас — его глаза-бусинки ярко блеснули. Но мы, видно, не испугали его, и он снова принялся щипать траву. Однако через минуту, точно одумавшись, он опустил голову, выгнул широкую, как стена, спину, высоко подбросил задние ноги и, подняв украшенный кисточкой хвост, умчался в глубь чащи. Нас удивила запоздалая реакция животного, которое, заметив нас, всполошилось не сразу. Но каждый, кто хорошо знает джунгли, скажет, что бизоны не отличаются умом.
Несмотря на стремительное бегство, бык не мог далеко уйти. Мы добрались до полянки, где ожидали увидеть нашего бизона, но его там не оказалось. Дикие животные убегают в укрытия не для того, чтобы спрятаться, а просто отдохнуть. Инстинкт говорит им, что спасение от преследования только в бегстве. Бизон так и сделал. Пробившись через кусты и передохнув, он вышел на дальнюю полянку, о чем свидетельствовали оставленные им следы.
Хотя полянка была маленькой, бизона не было видно. Как могла такая огромная туша так хорошо спрятаться? Едва ли блестящую шоколадную шкуру можно назвать защитной окраской, скорее, наоборот — она резко выделялась на фоне зелени. Быть может, бизон вовсе и не так глуп, как принято считать? Но вот инспектор легонько подтолкнул меня и показал на куст слева. Из-за куста высовывалась задняя часть бизона, а голова и грудь скрывались в густой листве — почуяв нас, он, словно страус, спрятал голову.
Теперь нам могло помочь только одно — надо было поднять шум, тогда бык повернется, чтобы выяснить, кто шумит, и мы сможем увидеть его полностью. Инспектор несколько раз хлопнул в ладоши и закричал что-то на местном языке. И словно смерч пронесся над зарослями: кусты один за другим прилегли к земле, и скоро стук копыт замер вдали. Бизон скрылся.
В


Мы еще побродили по джунглям, но с каждой минутой становилось темнее, пора было возвращаться. Мы и так забрались гораздо дальше, чем предполагали, К тому же слониха должна была быть в конюшне к шести часам. Слон — терпеливое и послушное животное, но он должен обязательно купаться дважды в день и в одно и то же время.
Безмолвные весь день джунгли с наступлением темноты начали оживать. Самыми шумными были птицы. Одни сидели на ветвях деревьев и чирикали, в то время как иные прыгали и перекликались друг с другом. Над головами слышалось хлопанье крыльев. Для зверей наступал их «день». Появились шакалы: парой или в одиночку они осторожно крались, припадая к земле, останавливаясь и оглядываясь через несколько ярдов. Из травы вдруг выскакивал заяц и мчался прочь с такой скоростью, будто по пятам за ним гналась смерть. По пыльной звериной тропе пробиралось стадо диких кабанов — взрослые свиньи вместе с поросятами. Грязные, отвратительные, как та грязь, в которой они валялись, кабаны шли неуклюже, толкая друг друга, сбивая с ног, хрюкая и визжа, когда кто-то причинял им боль. Замерев на месте, настороженно наблюдало за нами стадо пятнистых оленей. Вдруг оно ринулось прочь, словно кавалерийский дозор. Птицы и люди спешили домой, звери же выходили на водопой и поиски пищи.
Как быстро наступает ночь в джунглях! Кажется, еще минуту назад лучи солнца танцевали на качавшихся кронах деревьев, и вот наступили сумерки и линия горизонта становится все более неопределенной и расплывчатой. Деревья еще видны, но вы уже не можете отличить отдельные стволы. Зеленая листва, на которой днем четко вырисовывались тени и полутени, превратилась в сплошную темную массу.
Мы еще не видели гостиницы, но уже слышали звуки, присущие человеческому жилью: из колодца вытаскивали ведро с водой и несмазанный ворот скулил, как побитая собака. Когда наш «транспорт» продвигался мимо зарослей лантаны, засветился огонек — один, другой, и вот уже сверкает целая россыпь огней.
Слониха послушно уселась под фикусовым деревом, и наша поклажа была тут же переложена в дожи15


давшийся нас «остин». Часом позже мы уже были в Майсуре, среди привычного городского шума и яркого света электрических ламп.
Глава вторая
ПЕРЕСЕКАЯ ПОЛ-ИНДИИ...
Двухдневное путешествие поездом из Дели в Майсур хотя и утомительно, но очень интересно и познавательно. Вы проезжаете через шесть штатов страны — это половина Индии. Один ландшафт сменяется другим. Штат Дели и прилегающий к нёму район Пенджаба, расположенный на плоской аллювиальной равнине,— главный сельскохозяйственный район страны. Куда ни кинешь взгляд — всюду пшеница, пшеница и пшеница, кое-где перемежающаяся полями сахарного тростника и чечевицы, которая употребляется индийцами в пищу главным образом в виде дала4.
В штате Мадхья Прадеш высеваются пшеница и джовар5. Это замечаешь только утром, когда на полях еще лежит туман, так как поезд пересекает границу штата ночью. За Бхопалом начинаются лесистые склоны горной цепи Виндхья, которые подходят к самому железнодорожному полотну. Эта низкая гряда холмов разделяет Индийский субконтинент на Северную Индию и Декан. Деревья, растущие на горах, невысоки, и кроны у них негустые; только в период муссонов они одеваются пышной листвой.
Птиц великое множество: серо-черные вороны, желто-коричневые майны, длиннохвостые зеленые с красным попугаи, белоснежные цапли. На телеграфных столбах сидят павлины с голубыми шейками, а на проводах нежатся под утренним солнцем голуби, отличающиеся от горлиц, у которых все оперение табачного цвета, серыми, как зола, ожерельями.
Там и сям ветви деревьев гнутся под тяжестью больших птиц грязно-коричневого цвета с неестествен-
4 Приправа из вареной чечевицы или бобов.
5 Вид индийского проса.
16


по длинными шеями и загнутыми клювами. Это длинноклювые грифы-стервятники, чьи поразительно зоркие глаза видят падаль с тысячеметровой высоты, когда они совершают свои бесконечные круги над землей. Жители Индии побаиваются грифов — они их считают предвестниками смерти.
За узловой станцией Итарси в штате Мадхья Пра- деш начинаются поля джовара, тянущиеся по обе стороны железнодорожного полотна. Стебли возвышаются на шесть-семь футов от земли, заканчиваясь большими, тяжелыми метелками. Просо — основная пища половины населения Индии.
За Итарси кончается Северная равнина. Далее начинается горная цепь Сатпура, чьи заросшие густым лесом склоны разбегаются во всех направлениях, вырисовываясь на фоне кораллового неба, как нефритовые паруса. Отсюда начинается лесной пояс Центральной Индии, который тянется сплошным массивом с востока на запад на сотни миль.
В Додра Мохоре, маленькой станции в лесной зоне, на подоконник моего окна вспрыгнула обезьяна и просительно протянула свою маленькую лапку — довольно необычное поведение для макаки-резуса. Эти обезьянки с розовой мордочкой хорошо известны своими привычками тащить все, что плохо лежит. Обычно они спрыгивают с верхней части двери в купе, хватают со стола первый попавшийся кусок пищи, кривляясь и бормоча что-то, выпрыгивают из окна со своей добычей и исчезают в листве растущих вблизи деревьев или на крыше станции.
Все это происходит так быстро, что вы не успеваете сообразить, что надо делать. Эта же обезьянка сидела смирно и терпеливо ждала. У меня были бананы, я дал ей один, совершенно уверенный, что она тут же очистит его и жадно запихает в рот. Но обезьянка, спрыгнув на платформу, бросила банан в брезентовую сумку, висевшую на плече у слепого нищего. Нищий благословил меня и последовал за животным к следующему купе, куда вела его обезьянка, держась за конец его палки. Эта пара обошла таким образом весь состав, и обезьяна покорно бросала в сумку все, что ей удалось собрать: пищу и деньги. Я впервые увидел обезьяну, которая служила поводырем; правда, обезьяны легко
2
Зак. 153
17


приручаются, но капризны и очень неохотно расстаются с едой.
Я спросил у проводника, видел ли он раньше эту пару. «Они приходят каждый день, не пропускают ни одного поезда,— ответил он.— Вечером обезьяна ведет своего хозяина на базар за покупками, а оттуда в лачугу на окраине города, где они живут. Они едят из одной тарелки и спят на одной кровати»,— закончил проводник. Удивительнее всего было то, что обезьянка была не на привязи и могла убежать в любой момент. Их союз был абсолютно добровольным.
В Хайдерабад мы прибыли вечером. В сумерках на горизонте еще виднелись темные зубцы леса, напоминавшие гигантскую пилу. В этих местах растет ценное тиковое дерево. Из его твердой древесины, имеющей естественный блеск, который с годами только усиливается, изготовляют мебель. Несмотря на твердость, тиковое дерево не тонет в воде, не гниет, поэтому вплоть до девятнадцатого века, когда океаны бороздили парусные суда, его широко использовали в кораблестроении. Тиковые деревья довольно высоки; их стволы широки в обхвате.
В Хайдерабаде водятся тигры. Их великое множество, и они часто нападают на людей. Причины, почему тигры в этих джунглях становятся людоедами, неизвестны. Правительственный бюллетень штата Мадхья Прадеш регулярно печатает для охотников сведения о появляющихся тиграх-людоедах. За каждого тигра обещается большая награда, но получают ее не так часто: зверь хитер, да и труднопроходимая холмистая местность, изрезанная лощинами и оврагами, помогает не охотнику, а преследуемому зверю.
Рано утром следующего дня вы уже в штате Анд- хра; сухой, бодрящий воздух сменился влажным зноем— чувствуется юг и соседство Бенгальского залива. Здесь начинается царство пальм. Под их высокими стволами ярко зеленеют рисовые плантации, поля имбиря, табака, стручкового перца и куркумы6 с листьями, похожими на листья лилии. Штат Андхра — основной поставщик индийского табака, без него половина страны осталась бы без сигарет.
6 Род травянистых растений из семейства имбирных.
18


В Бангалур, крупный индустриальный центр Юга, ('читающийся самым красивым городом Индии, мы прибыли ранним утром следующего дня. Ни минуты не задерживаясь на платформе, даже не выпив чашки чаю, я поспешил занять место в поезде, идущем в Майсур. До сих пор я ехал по ширококолейному пути, и купе узкоколейки, в котором я теперь ехал, показалось мне крошечным.
На станции меня встретил слуга Иллы Мохан Лал, которого она наняла еще в Дели. Сама Илла, как она сообщила мне в короткой записке, в тот день сопровождала махараджу во время охоты на тигров.
Слуга отвез меня в гостиницу администрации штата.
Улыбающаяся и пышущая здоровьем Илла вернулась во второй половине дня. На ней был специальный костюм для охоты в джунглях: брюки цвета хаки, такого же цвета куртка и непомерно большой для нее тропический шлем. Выглядела она в этом облачения довольно комично.
Илле удалось сделать множество снимков праздника Дассарах, ради чего она и приехала сюда из Дели еще два месяца назад. «Никогда не видела ничего подобного!— воскликнула она.— Столько слонов, лошадей, волов, верблюдов. Это праздник не только людей, но и животных». Илла была в восторге.
Празднество Дассарах длится девять дней и девять ночей. Все это время махараджа не покидает дворца, Он выходит только на десятый день, чтобы принять участие в процессии Виджайядашами7. Праздничные церемонии согласно обряду совершаются в стенах дворца, во внутреннем храме, куда неиндусам вход воспрещен, и поэтому Илле приходилось довольствоваться происходящим на улицах: ежедневными шествиями слонов, репетицией парада. Зато на десятый день празднества Илла взяла свое — и стала счастливой обладательницей множества фотографий торжественной процессии махараджи и предшествовавших ей церемоний.
Такая удача привела бы в восторг любого фото7 Виджайя (хинди) — победа; датами (хинди) — десятый день каждой половины лунного месяца.
19


графа. Наконец-то сбылась мечта Иллы воочию увидеть пышное великолепие Востока: яркие цветные костюмы, сказочные драгоценности, одетые в попоны слоны, лошади в золотой сбруе, раскрашенные волы, парад войск, море расшитых тюрбанов и сари; услыхать собственными ушами какофонию барабанов, флейт и струнных инструментов. Зрелище было фантастическое, ослепляющее великолепием.
Ночь не умерила блеска праздника. Наоборот, море света затопило город: сияли электрические и неоновые лампы, газовые фонари, а в лавках и жилых домах керосиновые лампы. В общественных парках всеми цветами радуги сверкали подсвеченные струи фонтанов. Дворец махараджи с гирляндами электрических лампочек на крышах, верандах, окнах и дверях казался сказочным. Посреди всего этого блеска торжественно шествовала процессия: на спине огромного слона под золотым балдахином восседал махараджа в тюрбане со сверкающей бриллиантовой тиарой, с горевшими на груди изумрудами, рубинами и жемчугом. Священный слон, на котором никогда не ездил ни один погонщик, был накрыт парчовой попоной, на его шее сияло золотое изображение Священной Кобры, а на огромном лбу — пластина, усыпанная драгоценными камнями; на его бивни были надеты золотые наконечники.
Дассарах — один из самых главных индусских праздников. До объединения княжеств и провозглашения Индии республикой семь лет назад он широко и с пышностью отмечался всеми индусскими и сикхскими князьями. Теперь же его празднуют далеко не везде. Дассарах — военно-религиозный праздник, знаменующий победу справедливости над тиранией, его главная церемония — поклонение мечу. В Майсуре, однако, его празднуют до сих пор: согласно легенде город имеет непосредственное отношение к нему: богиня Дурга — божество-покровитель правящей династии Майсура.
В незапамятные времена, говорит легенда, этой частью страны правил жестокий и воинственный царь Махешасур (от его имени произошло название Майсур). Он тиранил своих подданных, грабил и притеснял соседей. И был он непобедим, ибо Шива, самый главный в пантеоне индусских богов, в награду за преданность сделал его неуязвимым для меча мужчины. Так вот и 20


получилось, что даже сам Шива, если бы захотел, не мог наказать его. Когда тирания Махешасуры стала нестерпимой, жена Шивы Парвати решила сама объявить г му войну. Девять дней и девять ночей, называемых Нава Ратри, Парвати, принявшая воинственное обличье Дурги, с оружием в каждой из десяти рук, ожесточенно боролась с тираном и в конце концов победила (•го. Обрадованный народ устроил на другой день праздник в честь богини, который называют «Виджайя- дашами», что значит «Десятый день победы». По преданию, битва происходила на горе Чамунди, у подножия которой расположен город Майсур. На вершине горы возвышается огромный храм Дурги, где находится серебряное изображение богини с десятью руками, а немного ниже гигантское каменное изваяние Махешасуры с головой быка.
Процессия Дассарах своей яркостью, красочностью и экзотичностью напоминает обряды древней Индии, но, так сказать, гвоздем программы всегда остается слон. Он не только восхитительно украшен — его царственный вид, величавость производят неизгладимое впечатление. Он шествует, исполненный важности и достоинства, как будто единственное занятие слонов — участие в праздничных представлениях. Действительно, огромный дворцовый слон, по имени Ранга, на котором восседал махараджа, других дел не знает. Остальные же девятнадцать участвовавших в процессии слонов— собственность лесничества. Они каждый день выполняют в джунглях тяжелую работу — перетаскивают бревна. Животных нанимают у лесничества на две недели и наскоро обучают всему, что им предстоит делать на празднике. Их поведение поистине удивительно: ведь слон — существо очень робкое, он боится современного транспорта и света электрических ламп.
Система обучения священного слона продумана до мельчайших подробностей. Каждое утро слона приводят в храм к брамину на освящение; это имеет не только религиозный смысл — слон привыкает к новым звукам: в это время в храме бьют барабаны, звенят колокольчики, еще десяток музыкальных инструментов производят такой шум, какой слон никогда не слышал в родных джунглях. Затем его ведут во дворец на поклон махарадже. Шествуя по улицам города, он привы21


кает постепенно к автомобильному транспорту и уже не так боится его. Вечером слона специально прогуливают по городу, чтобы он перестал бояться яркого света. Обычно бывает достаточно недели, чтобы слон привык ко всему этому, ибо слоны легко дрессируются и быстро акклиматизируются в новой обстановке. В этом большая заслуга погонщиков, но их задача облегчается еще и тем, что слоны от природы очень послушны, и их отношения скорее можно характеризовать как отношения детей и родителей, а не как животного и дрессировщика. Пока погонщик восседает на спине слона, животное чувствует себя в безопасности. Слон полностью доверяет погонщику, беспрекословно, почти слепо подчиняется, попадая тем самым в еще большую зависимость к человеку. К тому же время от времени погонщик гладит слона по хоботу или угощает сахарным тростником.
Как раз в это время в Майсуре находился Эллис Дунган, кинооператор одной из студий Голливуда, занимавшийся натурными съемками дикой флоры и фауны Индии. Он решил провести неделю в нашем обществе. Хорошо знакомый с джунглями юга Индии, он стал рьяным гидом Иллы. Коренастый и общительный, этот человек был ходячим «справочным агентством» по джунглям и всегда узнавал раньше всех, где что случилось и как туда добраться, не теряя времени понапрасну. Однажды вечером он влетел к нам и сообщил, что в лесу Каканкот, который находится в восьмидесяти милях южнее Майсура, в ямы-ловушки, подготовленные охотниками махараджи, попались два диких слона, и предложил поехать туда. Илла — ее не надо было уговаривать — сразу же загорелась этой идеей. На следующее утро оба отправились смотреть диких слонов. Я с неохотой был вынужден остаться, чтобы закончить срочную работу.
В Южной и Восточной Индии слонов отлавливают регулярно, так как на них большой спрос во многих частях страны: слоны незаменимы для работ по расчистке джунглей и могут переносить большие тяжести. Лишь небольшая часть животных родится в неволе, большинство же используемых в хозяйстве слонов пойманы в джунглях. Слоны легко дрессируются и уже через несколько месяцев становятся ручными. Искусство 22


приручения и дрессировки диких слонов издревле известно в Индии. Раскопки в Мохенджодаро, центре цивилизации долины Инда, расцвет которой относится к третьему тысячелетию до н. э., показали, что уже в то время умели приручать слонов. Есть основания полагать, что слоны стали служить человеку до приручения домашних животных.
Наиболее распространенный метод поимки слонов в Южной Индии — при помощи специальных ям. Охотники по следам определяют место, где пасется стадо, и выкапывают на звериных тропах ямы длиной и шириной в десять футов и глубиной в двенадцать футов. Для того чтобы слоны не обнаружили их, ямы роют, когда луна на ущербе. Затем их маскируют ветками бамбука, травой и присыпают сверху землей. Дно ямы выстилают толстым слоем листьев, чтобы слон сильно не расшибся.
Большинство диких зверей редко приходят на помощь своему собрату, попавшему в беду, чего нельзя сказать о слонах, у которых сильно развито чувство товарищества. Когда какой-нибудь слон попадает в яму, ему помогает все стадо: протягивают вниз хоботы, стараясь вытащить его, если это не удается, бивнями подрывают землю, чтобы края ямы стали более отлогими и слон мог выбраться из нее. Если слонам не помешать, они спасут товарища, но именно в этот момент приходят люди.
Они прячутся на растущих вблизи деревьях и наблюдают за ямой. Когда слон попадает в яму, они спешат в лагерь сообщить об этом. И тотчас же сюда спешно прибывают объездчики, лесники, погонщики, фуражиры в сопровождении специально обученных слонов — кумки, на которых возложены «полицейские функции». Начинается стрельба из ружей, зажигают хлопушки, бьют в пустые консервные банки, стараясь отогнать стадо. Кумки всю ночь стоят на страже возле самой ямы, не давая пленнику выбраться наверх, сталкивая его назад ногами и бивнями.
Илла и Дунган приехали на место, когда закончились почти все приготовления, чтобы вытащить пойманного слона — молодое животное около семи лет от роду. Он был измучен борьбой, длившейся много часов подряд, но продолжал неистово отбиваться от погонщи23


ков, за что был сильно побит охранявшими его слонами- кумки.
Пойманных слонов оставляют в яме на протяжении восемнадцати часов. За это время они совсем обессиливают, так что хлопот с ними бывает, как правило, не так много. Затем на две его ноги набрасывают лассо, обвязывают веревками шею и тело животного, а концы веревок привязывают к двум слонам-кумки, после чего в яму опускают бревна, по которым пленник выбирается наверх. В сопровождении двух слонов-кумки его ведут купаться: из-за отсутствия «слоновьей ванны» его просто поливают водой из ведер. Потом пленника отправляют в лагерь слонов, расположенный в джунглях, а слонов для махараджи на грузовиках везут в Майсур, в дворцовые конюшни, прекрасно оборудованные для дрессировки животных.
Иллу так увлекла охота, что она, забыв, где находится, чуть сама не угодила в яму, отделавшись, к счастью, только царапиной на бедре. Она сделала много снимков, но удачных получилось немного: большая часть территории с ямами-ловушками была затенена деревьями.
Охота не обошлась без волнующей сцены, которую Илла долго не могла забыть. Мать попавшего в яму слоненка весь день бродила неподалеку и не уходила, несмотря на все попытки прогнать ее. Когда грузовик, увозивший ее детеныша, тронулся, она несколько раз призывно затрубила, как бы умоляя сына вернуться.
«Это было ужасно, просто ужасно»,— повторяла Илла, рассказывая о случившемся, и ее глаза были полны слез.
Глава третья
В ЛАГЕРЕ СЛОНОВ
В лагере слонов у деревушки Каргуди, расположенной в штате Мадрас и находившейся как раз у границы штата Майсур, царило необычное оживление — слониха Тара родила слоненка. Небольшое коричневое существо со сморщенной отвислой кожей едва доходило Таре до 24


колен; первые дни детеныш мог держаться на ногах, только когда сосал. Как только кормление заканчивалось, слабенькие коленки подкашивались, и слоненок, словно пьяный, валился на подстилку из листьев, приготовленную погонщиком Тары в укромном уголке — в тени деревьев на берегу реки. Это событие глубоко взволновало погонщиков из лагеря, и они группами и в одиночку приходили посмотреть на малыша, стояли около него, восхищенно рассматривали все части его тела, обсуждали его поведение и походку, словно это был их собственный детеныш. Но, по-видимому, такое внимание утомляло слоненка или не нравилось ему: через несколько секунд он закрывал глаза и мгновенно засыпал.
Нельзя сказать, чтобы рождение слоненка в неволе было редким событием. В Каргуди появились на свет два слоненка: одному сейчас было девять месяцев, другому — два года. И все же это было событием. В неволе самцы становятся равнодушными мужьями, и поэтому самки легко поддаются ухаживаниям навещающих лагерь диких слонов. Самка убегает на несколько дней в джунгли и возвращается оттуда, только когда роман окончен. Такое поведение самок не нравится лесничеству, поскольку беременность у слонихи продолжается двадцать месяцев, и большую часть этого времени она не может выполнять тяжелую работу. Кроме того, дикий самец иногда дерется с самцом из лагеря и часто тяжело ранит его. Лечение ран и последующий отдых требуют иногда нескольких недель, а то и месяцев.
Илла уже наведывалась в этот лагерь и сфотографировала слоненка на второй день после рождения. Затем мы посетили лагерь, когда слоненку исполнилось десять дней — в этот день Тара впервые после родов собралась вместе со своим детенышем купаться. Событие это сильно взволновало погонщиков. До реки было около сотни футов, и слоненок, который уже немного окреп, ковылял возле своей матери, но его ноги то и дело разъезжались, и он падал на неровной тропинке. Но всякий раз его подхватывал заботливый материнский хобот. Слонихи очень заботливые матери, они ни на минуту не спускают глаз со своих детенышей, а так как левый глаз у Тары болел и слезился, она
25


все время пути старалась удерживать слоненка хоботом справа от себя.
Увидев воду, Тара обрадовалась, а слоненок растерялся и в нерешительности остановился на берегу. Время от времени он отваживался и торопливо выставлял вперед ногу, но, едва коснувшись воды, тотчас отдергивал ее, жалобно и умоляюще поглядывая на мать, как бы прося о помощи. Но так как Тара, не обращая внимания, лениво поплескивалась в воде, слоненок волей-неволей неуклюже полез в воду и в последний момент был подхвачен вытянутым хоботом матери. Более получаса испуганное маленькое существо льнуло к матери, упираясь задними ногами в дно реки, а передними обхватив шею слонихи, спрятав голову под ее тяжелой челюстью.
«Из него вырастет умный слон. Его не надо было подталкивать»,— с удовлетворением говорили друг другу погонщики, сидевшие на корточках на берегу и наблюдавшие за купанием.
В тот день мы больше не делали снимков. Но через три недели вернулись опять, чтобы провести несколько дней в нашей «штаб-квартире» — лесном бунгало, выстроенном на гребне горной цепи Мудумалаи, в четырех милях от лагеря.
Местечко Каргуди находится в центре некоей «чаши», края которой на востоке образует группа вытянувшихся полукругом холмов Нилгири, а на юге и западе— крутые склоны горной цепи Мудумалаи. В густых вечнозеленых дебрях нет никаких следов деятельности человека, кроме лагеря слонов и поселения погонщиков — бивуачного вида хижин и нескольких крытых тростником лавчонок, вытянувшихся вдоль дороги Майсур — Утакамунд. Если свернуть с главной дороги влево, то попадешь на шаткий деревянный мостик, который скрипит и стонет под тяжестью автомобиля. Стремительно преодолев короткий крутой подъем, въезжаешь на открытое расчищенное пространство лагеря слонов.
Я ожидал увидеть в лагере множество слонов, которые бродили бы по траве, жевали сено из стога, пили воду или стояли бы в хлеву, прикованные цепями. Но за изгородью лагеря оказалась только одна Тара, ее слоненок и самец Эди, с несчастным видом стоявший в 26


канаве: после недавней схватки с диким слоном у него не хватало одного бивня. Кроме них, в лагере не было других животных, да они там и никогда не бывают, за исключением часов кормежки. Днем слоны работают — перетаскивают бревна, а ночью пасутся в джунглях.
Все пять акров площади лагеря были незастроены: здесь не было ни конюшен, ни резервуаров с водой (на водопой животные спускались к реке), и только в дальнем конце возвышались гигантские краали — огромные загоны, сколоченные из уложенных крест-накрест бревен, в которых содержались только что пойманные слоны. У дороги, ведущей к реке, был расположен крытый тростником навес, окруженный изгородью из шестов— здесь слонов кормят утром и днем. Неподалеку от опушки расположились лачуги погонщиков, доходившие человеку только до пояса, а поодаль виднелся склад с припасами.
Илла решила создать фоторассказ о жизни маленького слоненка. У нее уже были снимки новорожденного слоненка и еще другого слоненка, который принимал участие в процессии Дассарах. Последний снимок должен был быть по ее замыслу завершающим. Оставалось сфотографировать слоненка, когда он играет, слоненка, попавшего в яму-ловушку, и слоненка во время дрессировки.
Чтобы заснять поимку слона, требовалось вырыть яму. Это могли сделать мальчики — сыновья погонщиков, игравшие день-деньской под деревьями в шарики. Но мы не могли объяснить им, что нам нужно, так как не знали языка каннара, на котором они говорили. И до приезда объездчика У ни Наяра, нашего переводчика, мы объяснялись только жестами.
Уни прибыл в двенадцать часов, и я сразу догадался, почему Илла плохо понимает его. Он говорил на южноиндийский манер, растягивая слова. Не говорил, а пел. С синтаксисом он также обращался весьма свободно, взяв за основу язык малаялам.
Вырытая яма в ширину соответствовала размерам Тары, но глубина ее была только три фута, чтобы Илла могла фотографировать, держа аппарат на уровне земли. Если Тара окажется в яме, слоненок последует за ней, тогда погонщики помогут слонихе выбраться, а малыш останется в яме. Но, рассчитывая заснять эту 27


сцену, мы забыли, что слоны боятся любых ям, больших или маленьких. Пришлось долго повозиться, прежде чем Тара залезла в яму; она сделала это только потому, что очень любила своего погонщика. Чтобы слоненок не упал и не поранил себя, с одной стороны в яму спустили деревянный настил.
Малышу очень хотелось подойти ближе к матери, но яма пугала его. Он подвинулся к самому краю и с опаской заглянул в нее; один раз он даже рискнул ступить на настил, но передумал, попятился назад и, обогнув яму, подбежал к морде Тары, которая нежно погладила его хоботом.
Вот тут-то мы сделали глупость. Когда слоненок был у самого края ямы, один из мальчиков закричал: «Столкнем его!». Двое из них принялись изо всех сил толкать слоненка сзади. Слоненку было всего месяц от роду, но все-таки это был детеныш слона, довольно сильное существо. Он устоял против натиска, но его передние ноги соскользнули в яму, а задние остались наверху. Очутившись в такой неудобной позе, слоненок закричал. Тара не могла этого вынести и, мгновенно выбравшись из ямы, кинулась к слоненку; обвив хоботом его тельце, слониха помогла ему выбраться из ямы. Случившееся так испугало животных, что Тара наотрез отказалась выполнять дальнейшие приказания погонщиков; от нашей затеи пришлось отказаться.
Уни Наяр был весьма посредственным переводчиком. Мы с трудом понимали его, а он нас. Но хуже было другое: он не мог уделять нам много времени, ведь у него была своя работа. Я ломал голову, как объяснить мальчикам, что мы хотим. Нас неожиданно выручила моя дурная привычка дразнить детей — увидев ребенка, я просто не могу побороть в себе искушения. Как-то я заметил, что под одним из деревьев стоял довольно симпатичный мальчик, и я, зная, что в этой части страны не говорят на хиндустани, шутливо обратился к нему: «Тум чар хай», что означает: «Ах ты, воришка». Обычно мальчики Северной Индии смеются, услыхав эти слова, особенно если их говоришь с улыбкой, это примерно соответствует нашему «Ну и мошенник же ты». Представьте себе мое изумление, когда мальчик вдруг спросил меня на чистейшем хиндустани: «Хам чор кьюн хай сахиб?»—то есть: «Почему вы 28


назвали меня вором, сэр?». Откуда этот мальчуган мог знать язык, на котором говорят лишь на севере Индии? Загадка скоро разъяснилась. Оказывается, он был сыном погонщика из Северной Индии, который вместе с семьей перебрался в эту часть страны, и дома у них все говорили на хиндустани.
Я поторопился помириться с мальчиком, объяснив, что совсем не собирался обидеть его, а просто пошутил, и предложил ему стать нашим переводчиком. «Конечно, сэр»,— сразу же согласился мальчик; его симпатичное лицо озарила улыбка. Я не знаю, что бы мы делали без Хасана — так звали мальчика — те пять дней, что оставались в Каргуди. Он не только прекрасно переводил, но был предводителем мальчишек, которые быстро и охотно выполняли наши поручения.
Больше всего нам хотелось загнать слоненка в яму, но я прекрасно понимал, что если мы будем действовать как прежде, то это будет пустой тратой времени. На следующее утро я попросил мальчишек вырыть яму на другом участке, чтобы ничто вокруг не напоминало животным о вчерашнем эксперименте. Вместо настила я решил использовать свежесрезанные ветки, уложенные наподобие ступенек. Слоненок принял бы яму за естественное понижение почвы и не боясь сошел бы в нее. Как только слоненок очутится в яме, мальчики должны были прыгнуть туда и выбросить ветки.
Но у слонов отличная память. Яму вырыли и прикрыли и только потом Тару со слоненком подвели к ней. Однако Тара не решалась спуститься в нее, а слоненок держался позади матери. Мы привели другую слониху с девятимесячным слоненком, пытаясь их заманить туда. Но эта слониха вообще боялась всяких склонов, даже естественных, хотя мы придали нашей яме именно такой вид. Она охотно ходила вокруг, но на некотором расстоянии, и вытянутым хоботом все время ощупывала края ямы. Именно в такую яму она когда- то упала и не забыла этого.
К счастью, погонщик Тары умел уговаривать ее, и, поев бананов, она спустилась. Малыш, ничего не подозревая, последовал за ней — мягкий настил из веток не вызывал никаких подозрений. Однако, оказавшись в яме, он забеспокоился, и не успели мальчишки выбросить наверх ветки, как слоненок начал кричать и требо29


вать, чтобы его подняли наверх. Тара не могла спокойно переносить крик своего детеныша. Перестав повиноваться погонщику, она согнула заднюю ногу, подставила ее под живот слоненку, приподняла его и опустила на землю. Хороший снимок ускользнул из-под самого носа.
Опять уговоры, и вот наконец Тара снова в яме. Но слоненок был так испуган, что, когда мы начали слегка подталкивать его, он повернулся, задрал хобот, как бы говоря нам с упреком: «Не надо больше. Пожалуйста, не надо»,— и, громко затрубив, двинулся в джунгли. Вскоре Тара догнала детеныша, и теперь ничто не могло заставить их вернуться. Так что от снимков в яме пришлось отказаться.
Слонихи быстро восстанавливают силы после родов. Но они не уходят далеко в джунгли на поиски пропитания, поскольку их детеныши до трех месяцев не могут преодолеть больших расстояний. В джунглях же, окружавших лагерь, то есть вблизи места, где родятся их детеныши, слоны зелень не трогают. Но Тара, не насытившись, очевидно, охапками сена, которое один из слонов приносил ей из другого лагеря, решила полакомиться ветками фикусов, росшими в большом количестве в дальних джунглях. Погонщики говорили, что они видели Тару на другом берегу реки в полумиле от лагеря. Я попросил Хасана узнать у погонщиков, как слоненок мог так далеко уйти и, самое главное, каким образом он перебрался через реку. Ответ очень удивил нас и натолкнул на мысль сделать совершенно уникальный снимок. «Когда детеныш устает, слониха поднимает его хоботом и несет,— объяснили погонщики.— Точно так же она переносит его через реку».
Однако слониха отказалась нам позировать. Сперва она просто не отходила от своего детеныша, который пасся рядом, а затем после долгих уговоров и даже побоев обвила его хоботом, но большего добиться не удалось. Мы не могли понять, почему она упрямится: ведь это было вполне безопасно и привычно для нее. Тогда погонщик объяснил нам: «Слонихи очень стесняются людей, это все равно, что заставлять наших женщин кормить детей грудью при посторонних».
Каргуди представляет собой идеальное место для лагеря слонов: вечнозеленые джунгли кормят живот30


ных круглый год, есть здесь и прекрасное купание — широкая река, уровень которой не понижается даже в самые жаркие летние месяцы. Река Мояр падает вниз каскадами по крутым склонам гряды Мудумалаи, но у местечка Каргуди она уже перестает быть бурной и течет спокойно. На всем протяжении река остается широкой, примерно сто пятьдесят футов от одного берега до другого, а глубина ее в середине вполне достаточна для того, чтобы животные могли плавать в полное удовольствие. В реке было много вкусных водорослей, берега густо поросли сочным тростником. Было хорошо видно, как над водой поднимается хобот с охапкой зелени, которая затем отправляется в «глотку Гаргантюа». В просторных прибрежных пещерах с нависшими над ними кронами деревьев можно было укрыться от жары, когда сильно припекало солнце. И если не считать звуков, доносившихся из лагеря, вокруг царили тишина и покой, слышалось лишь пение птиц: музыкальный свист чибиса, гортанное курлыканье журавля и изумительные трели соловья. Довольно часто раздавались всплески воды — это серо-голубой зимородок нырял за мелкой рыбешкой.
Вы поймете, как слоны любят воду, лишь наблюдая их во время купания: они едва могут дождаться момента, когда погонщик снимет с их ног цепи и висящий на шее колокольчик, и тотчас же несутся к реке. Слышен всплеск воды, мелькают похожие на колонны ноги, и только зайдя в воду по живот, слон с глухим шумом падает и совершенно счастливый замирает; на поверхности виднеются только хобот, голова и спина. Теперь ничто не может заставить животное пошевелиться: ни волны, ни резкий окрик погонщика — кровь у слонов быстро разогревается и требует охлаждения. Слон долго и лениво лежит на животе, потом поворачивается сперва на один бок, затем на другой и только после этого позволяет почистить себя щеткой. Вычистив щеткой кожу на выступающих из воды частях туловища, погонщик командует: «Держи ногу»—и принимается за «колонну», которую слон держит над водой, позволяя вычистить ее от ногтей до подмышки. То же проделывается с задней ногой и хоботом. Затем следует приказание перевернуться на другой бок, и вся процедура повторяется сначала.
31


После того как слона проскребут щеткой, на что, принимая во внимание размеры его тела, уходит не менее получаса, животное чувствует себя освеженным и довольным. Теперь оно, покачиваясь, отправляется на более глубокое место, чтобы спокойно поплавать или порезвиться с другими слонами, в то время как погонщик отдыхает, покуривая и обмениваясь новостями со своими товарищами. Животные два раза в день предаются этому величайшему для них удовольствию — утром, когда они возвращаются из джунглей, и днем, по окончании работы.
«Джо, джо»,— звучит приказ колокольчика. «Джо, джо»,— покрикивает погонщик, и животное неохотно и тяжело поднимается и неуклюже выходит на берег, где ему на шею опять надевают колокольчик, а на передние ноги цепи. Теперь слон отправляется в недалекий путь до кухни, а по дороге непрерывно посыпает себя из хобота песком и землей: так слоны «вытираются» после купания.
Слоны, пришедшие раньше, уже заняли места вдоль изгороди, окружавшей кухню, и вновь прибывший пристраивается, где найдет свободное местечко. Слон — животное благородное и никогда не затевает ссор с другими слонами из-за этого. Дождавшись очереди, слон поднимает хобот, а погонщик тем временем протягивает ему большой ком, сделанный из подсоленной и посыпанной пальмовым сахаром чечевицы и риса, который тотчас же исчезает в огромной глотке. Гигантские челюсти сжимаются, один или два жевательных движения, и пасть снова разверзлась, готовая принять очередную порцию пищи. В лагере слонам дают ежедневно двадцать фунтов каши, но для них это капля в море. Им требуется в день пятьсот фунтов корма. Только пища удерживает слонов в неволе и заставляет их служить человеку. Объездчик У ни Наяр как-то сказал: «Мы кормим животных, и они должны нам повиноваться».
Погонщик наскоро выпивает кружку чаю; губы сжимают скрученную из листьев сигарету — он готов вести животное на работу. Куда бы ни пошел слон, при нем всегда его упряжь. Длинная цепь на задних ногах помогает ему в лесу тянуть бревна, цепь, прикрепленная спереди, используется в том случае, если надо высво- 32


бодить застрявшее бревно. Раздается команда погонщика, гигантское колено сгибается, чтобы погонщик мог встать на него, затем оно медленно разгибается; теперь погонщик заносит другую ногу и усаживается верхом на шею животного. Иногда же вместо колена слон сгибает хобот, и погонщик, держась за похожие на веер уши, поднимается на хоботе высоко вверх, ставит ноги прямо на голову и оттуда перелезает на шею.
«Хут!»—кричит погонщик, и переход в лес начинается. Выстроенные в ряд слоны — голова к хвосту — проходят по четыре мили в 'час, хватая на ходу пучки травы, ветки фикуса и побеги бамбука, которые, очистив от пыли и грязи двумя-тремя ударами по колену, отправляют в рот. Таким образом животные пополняют необходимый им суточный рацион.
Возле реки продолжительная остановка: животные долго и много пьют, чтобы до пяти часов, т. е. до возвращения с работы, их не мучила жажда. Затем они взбираются по крутому берегу Мояра наверх, переходят через дорогу Мансур — Утакамунд и исчезают в джунглях. Потом на протяжении двух миль вы только слышите треск ломаемых ими кустов и веток. Какими бы большими они ни казались человеку, в джунглях они становятся маленькими, какими-то незначительными. Все дальше и дальше уходят слоны, не останавливаясь, подминая на своем пути все, что попадается, пока не достигают подножия холма Мудумалаи, где находится большой склад бревен.
Десятифутовые бревна уложены в штабеля, похожие на сделанный детьми колодец из спичек. Их со всех сторон обдувает ветер; к тому же оттуда их легче брать. Погонщики, сидя верхом на слонах, отдыхающих в тени деревьев, выслушивают дневное задание от лесника, который, оперевшись одной ногой на бревно, держит на колене записную книжку. «Перетащишь оттуда-то пять или десять бревен»,— бросает лесник, и один за другим животные поворачиваются и углубляются в кустарник, окружающий участок.
Если бы не слоны, значительная часть лесных богатств Индии осталась бы неиспользованной. Ценные породы деревьев растут везде: в чаще джунглей, на крутых склонах, в низинах и долинах. Когда деревья повалены, а их стволы очищены от веток, животные
3
Зак. 153
33


перетаскивают бревна к дороге и аккуратно складывают. Теперь грузовики могут отвезти лес в большие и маленькие города, где его распиливают и продают.
Таскать бревна — это работа, да еще какая! Человек еще не изобрел машину, которая совершала бы эту работу так же продуктивно и дешево, как слоны. Бревно может достигать сорока кубических футов, то есть весить тонну. Оно может лежать в полумиле или в двух милях от дороги, на равнине, на склоне холма, в овраге — словом, везде. Слон помнит каждый метр пути, который привел его к бревнам, и он как бы заранее мысленно прокладывает путь, по которому будет тащить бревно.
«Хало»,— кричит погонщик, когда они приближаются к бревну, и спускается по согнутому колену слона на землю. На конец бревна он накидывает петлю, сделанную из длинной цепи, и снова взбирается на свое место. Животное подтягивает хоботом толстый конец веревки, привязанной ко второму концу цепи, и, захватив ее коренными зубами, отправляется в путь. Бревно тянется за ним.
Конечно, на практике все это не так просто. В джунглях много препятствий. И чтобы доставить бревно в целости и сохранности, следует расчищать джунгли. Вот, например, на пути встретились два дерева, они растут так неудобно, что бревно может застрять между ними. Слон отпускает изо рта веревку и начинает осторожно поворачивать конец бревна ногой, теперь оно свободно проходит между деревьями. Впереди зияет широченный ров, шире, чем длина бревна. Слон сходит в ров, осторожно двигает бревно по краю рва, затем отпускает веревку и, обхватив хоботом висящую надо рвом часть бревна, продвигает его с помощью согнутого колена вперед, пока конец бревна не ложится прочно на противоположной стороне. Теперь слон снова захватывает веревку зубами и тащит бревно дальше. И опять препятствие — молоденькое деревце, которое никак не обойти. Погонщик кричит: «Тхок», животное упирается лбом в ствол и всем своим весом давит на деревце, которое с треском падает на землю. Слон хоботом ломает и отбрасывает ветки, ногой откатывает ствол. Особенную трудность представляют крутые спуски, когда есть опасность, что бревно сорвется 34


вниз. Слон тогда пропускает бревно вперед, оно катится вниз, увлекаемое силой тяжести, а слон тормозит при помощи цепи. Вот таким образом и попадает бревно в аккуратный штабель — колодец. Но самое поразительное то, что после такого трудного путешествия, кроме коры, ни один дюйм на бревне не бывает поврежден или поцарапан. Разве может это сделать какая-либо машина?
После того как бревно аккуратно уложено в штабель, животное немного отдыхает под деревом, а затем снова возвращается в джунГгли, Слон работает без перерыва до четырех часов дня. Подсчитано, что за свой трудовой день, продолжающийся шесть часов, слон должен перетащить бревно весом в тонну на расстояние пяти миль по труднопроходимой местности. Согласитесь, что это нелегкая работа. И нет ничего удивительного, что человек так любит слонов.
Слон может выполнять различную работу: он помогает при строительстве мостов, тянет тяжелые катки при прокладке дорог, его запрягают в плуг, и он пашет твердую землю. Но поскольку в наше время имеются машины, которые проделывают те же самые операции значительно быстрее, деятельность слонов в лагере ограничена переноской бревен. Конечно, и сейчас иногда возникает необходимость в помощи слона, ибо машина не всегда может пройти там, где пройдет слон. Так, если дорогу прокладывают за рекой, через которую нет моста, и дорожный каток не может ее пересечь, строителям помогают слоны — они тянут плот, на котором устанавливают дорожные машины.
Слон умное животное, а общение с человеком делает его еще умнее. Лагеря слонов разбиваются в чаще джунглей там, где имеется водопой и купание. Естественно, что эти места привлекают к себе и диких слонов. Дикие слоны сильные и злые животные. Они в более выгодном положении по сравнению с лагерными слонами: у них нет на ногах цепей и не подпилены кончики бивней. И тем не менее дикие слоны часто терпят поражение от своих более сообразительных соперников. Обычно прирученные слоны прибегают к «военной» хитрости: заманивают врага поближе к лагерю и начинают трубить, призывая погонщиков. Иногда, правда, это не удается, и лагерным слонам приходится приду35


мывать что-то другое, чтобы победить врага. Венкатес- варан, главный чиновник лесничества в штате Керала, рассказывал, как однажды лагерный слон пытался заманить в ямы для поимки слонов своего противника из джунглей. Он осторожно бегал между ними, надеясь, что его враг попадет в одну из ям. Лагерный слон был в безопасности, поскольку им показывают ямы, чтобы они не попали в них. Дикий слон гнался за лагерным по пятам. Но вот ирония судьбы — лагерный слон сам случайно угодил в одну из ям — единственную, которую погонщик забыл ему показать.
Прирученные слоны должны знать двадцать семь слов команды (и они хорошо их помнят!). Но этим их обучение не ограничивается. От животного требуется также, чтобы оно понимало дополнительные приказы, когда погонщик стучит пятками и пальцами ног по голове, возле ушей и по передним ногам слона. Но животные так понятливы, что очень скоро начинают интуитивно понимать желание погонщика. Например, когда погонщик роняет анком, тюрбан, спичечную коробку или кошелек, животное поднимает оброненный предмет и вручает его погонщику, не дожидаясь приказа. Очень забавно наблюдать за слонами, участвующими в религиозных процессиях. Когда верующие начинают бросать на землю монеты как приношения, слон не пропустит ни одной, поднимет и отдаст погонщику. Если человек достиг превосходства над животными благодаря своему интеллекту и умению действовать руками, то слон также может претендовать на особое положение в царстве зверей, поскольку во многих случаях он орудует хоботом, как мы руками.
Как же случилось, что такое умное и сильное животное оказалось в рабстве у человека? Уни Наяр имеет на этот счет свою теорию. «Слон не может повернуться и взглянуть на самого себя, ведь у него слишком короткая и неподвижная шея»,— говорит он.
Мы покинули бунгало, расположенное в лесу Му- думалаи, ранним утром и прибыли в лагерь в семь часов, когда еще только рассветало. Погонщики уже работали— заботливо купали животных. Они представляют собой особую категорию людей, ибо во всем мире 36


найдется немного рабочих, труд которых был бы так тяжел и которые ставили бы заботу о своих подопечных выше собственных нужд и все за какие-то несчастные десять долларов в месяц. Они, например, сначала купают и кормят слонов, а потом уже едят сами. Условия жизни у погонщиков очень тяжелые. Они живут в джунглях, отрезанные от цивилизации, неграмотны и не учат своих детей из-за отсутствия школ. Но когда я спрашивал, почему они не ищут себе более легкой и выгодной работы, они неизменно отвечали: «Мы родились вместе со слонами, живем с ними, в них наша жизнь». Погонщик так и останется погонщиком до конца дней своих, и дети их тоже становятся погонщиками. Старший брат Хасана как-то сопровождал слонят в Вашингтонский зоопарк. Он мог бы легко найти в Соединенных Штатах более высокооплачиваемую работу, но паренек ни в какую не хотел оставаться. Он вернулся в Индию и опять работает в лагере слонов.
Рабочий день погонщика начинается в пять часов утра, когда он отправляется в джунгли за своим слоном, который мог забрести в поисках пищи мили за две от лагеря, а иногда и дальше. В шесть часов приступают к купанию слонов, а в семь — к кормежке. В восемь часов утра погонщик на своем слоне отправляется к лесному складу в джунгли, в девять часов он получает дневное задание, в десять слон притаскивает первое бревно. В пять часов дня погонщик и слон возвращаются в лагерь. Опять купание и кормежка. Около семи вечера слон идет пастись в джунгли, и только тогда погонщик освобождается и может располагать собой, если, конечно, его слон не заболел и не требует особого ухода.
Погонщиком становятся не сразу. Желающий сперва работает фуражиром, выполняя всю черную работу: очищает территорию лагеря от навоза, чистит краали и прилегающие к ним участки, чинит веревки и время от времени помогает купать животных. За это ему платят всего пять долларов в месяц. Сколько времени он останется фуражиром, неизвестно, обычно до тех пор, пока не освободится место погонщика, что случается очень редко, так как потребность в слонах более или менее постоянна. Кроме того, лесничество неохотно 37


меняет погонщиков, и они работают до глубокой старости.
«Мы рождаемся вместо со слонами, живем с ними, в них наша жизнь». Эти слова я еще раз услыхал из уст Хасана, умного, славного паренька, который мог бы прекрасно учиться в школе. Однажды я спросил его, что он собирается делать, когда вырастет, на что он ответил: «Я уже просил, чтобы меня взяли фуражиром,— и прибавил с разочарованием,— но мне сказали, что я еще мал».
Что касается условий жизни в Каргуди, то они были не очень хорошими. Лесное бунгало в Мудумалаи, расположенное в очень живописной местности, где можно было бы приятно провести несколько часов, оказалось почти непригодным для пятидневного пребывания. Жесткие стулья и кровати, погнутые и поломанные миски, котелки и ножи, которые могли сойти за посуду только в случае крайней необходимости. Но хуже всего было с водой. Ее привозили на телеге, запряженной волом, с реки Мояр, и воду приходилось кипятить, поскольку слоны купаются в реке и одновременно отправляют свои естественные надобности. Из соображений гигиены я добавлял в воду немного марганцовки, отчего она приобретала розоватый цвет и специфический вкус. Илла растворяла в ней же пилюли, привезенные из Парижа, которые французские солдаты используют для очищения воды в Экваториальной Африке. Получалась ^месь, напоминавшая вкусом дезинфекционный раствор. Что же касается еды, то в Мудумалаи, кроме риса и чечевицы, достать ничего нельзя. За свежими овощами, мясом, рыбой и яйцами мы посылали за тридцать миль в Гундулпет только один раз, так как нам все время была дозарезу нужна машина. Кроме того, надо было экономить бензин, который в окрестностях лагеря нельзя было достать ни за какие деньги.
У меня слюнки текли при виде лесной дичи, которую мы встречали, когда ехали по утрам в лагерь слонов. Птицы клевали на обочине дороги зерно, высыпавшееся из проезжавших мимо грузовиков. Они не боялись шума и улетали только при действительной опасности. Часто на крутых поворотах, а дорога была очень извилистой, наша машина подъезжала к ним совсем близко, и тогда они, взмахнув крыльями, убегали в ку38


сты. Летали они, как и домашние птицы, редко. Кстати сказать, эти лесные птицы — прародители домашних кур, расселившихся теперь по всему свету. Двести лет назад европейские поселенцы в Индии обратили на них внимание за их прекрасные бойцовые качества — петушиные бои были в то время любимым развлечением в Европе — и привезли с собой на родину несколько экземпляров. С этого времени и возникло птицеводство. Увы, изобилие лесной дичи в Мудумалаи не спасало нас от голода, поскольку эти места находились на территории заповедника, где всякий отстрел дичи запрещен.
По красоте эти места не имеют себе равных. Особенно хорош вид, который открывается с вершины горы, где было расположено наше бунгало. Утес позади бунгало скрывал от нас склоны гор Нилгири, зато на западе, со стороны фасада бунгало, горы тянулись до самого горизонта и напоминали волны озера. Они так густо поросли лесом, что нигде не было видно ни одного просвета. Это — сплошной лесной массив, который простирается до самого Малабара. Когда наступает сезон дождей, стада диких слонов ищут убежища в непроходимых джунглях. Здесь они пережидают неистовство муссонных ливней, исключительно обильных в этой части страны. И только в сентябре, когда дожди утихают, слоны спускаются в долины, куда их манят молодые побеги риса.
А как великолепны солнечные закаты! Сомневаюсь, чтобы где-нибудь еще на земле являлась взору человека подобная красота. Пока солнце, этот ослепительный огненный шар, не затронет гряды облаков, постоянно висящих над горизонтом, все идет обычным путем. Волшебная феерия начинается только после того, как солнце скроется за облаками. Рыхлые и воздушные облака превращаются в дымку, их края сверкают, как филигранное серебро, а бледно-голубая лента горизонта вдруг вспыхивает золотом такого оттенка, который не могут воспроизвести никакие краски художника.
Солнце опускается все ниже, и горизонт одевается багрянцем. Дымка облаков, пронизанная косыми лучами заходящего солнца, становится блекло-песочной с голубыми прожилками, как берег океана во время от39


лива. Постепенно солнце — теперь оно похоже на полированный бронзовый диск, на который можно смотреть невооруженным глазом,— куда-то исчезает. На небосводе тем временем происходит быстрая смена красок: синева переходит в оранжевый цвет, затем в темнокрасный. Наконец небо становится похожим на лиловый купол, на котором, как свечи, горят звезды. Эти очаровательные полчаса мы с Иллой любили проводить в шезлонгах в маленьком заросшем садике у входа в наше бунгало.
Ночи казались таинственными из-за всеобъемлющей тишины. Даже насекомых, которые обычно стрекочут внизу, здесь не слышно. Две ночи кричал какой- то зверь, но какой именно, я не мог разобрать. Возможно, то кричала от боли обезьяна — в джунглях на горах мы видели много обезьян.
Горный кряж Мудумалаи весь порос густым лесом, и, хотя большая его часть — заповедник, к своему удивлению, мы встретили там очень мало диких животных. Нам говорили, что по берегам реки водятся буйволы и тигры, но ни одного из них мы не видели. Только дважды навстречу нам выбежало стадо пятнистых оленей. Днем, когда мы ехали на машине, пятнистые олени часто перебегали дорогу и исчезали в кустах. Промелькнут мгновенно грудь или ноги, но целиком животных ни разу не удавалось разглядеть. Они, по-видимому, очень боялись людей, хотя нам говорили, что на них никто никогда не охотился.
Зато ночью животные вели себя совершенно по-другому. Их главным врагом был тигр, и они прятались от него вблизи селений. В заповеднике олени ночевали на большой поляне на территории лесничества, расположенного примерно на середине горы. Дома в поселке образовали окружность, в центре которой была поляна; на ней любители иногда играли в футбол. Именно эту поляну и выбрали олени. Если ночью пройтись по ней, то окажется, что животные вас совсем не боятся.
Оленей невозможно сфотографировать днем, и мы решили снять их ночью. Остановив машину около поляны, мы посигналили Уни Наяру: кто-то должен был показать нам участок. Олени были в двух шагах от машины, но совсем не боялись нас. Когда мы посигналили вторично, те, что были поближе к машине, лениво под40


нялись, отошли чуть подальше и улеглись, готовые в любой момент вернуться обратно. Оказалось, что У ни нет дома: он уехал в Утакамунд, откуда должен был скоро вернуться, и мы с Иллой решили действовать на свой страх и риск.
Пятнистый олень, этот красавец в коричневой с крапинками шубе, часто встречается в джунглях Индии. В стадах, что обитали в заповеднике, в одном насчитывалось тридцати, а в другом семьдесят голов. Это были небольшие стада по сравнению с тем, что я видел в районе Тараи у подножия Гималаев,— там в каждом стаде были сотни голов. Их глаза блестели в свете фар нашего «джипа», как огни ночного города.
Мы вышли из автомашины и, чтобы обмануть животных— пусть они считают, что опасность грозит им с той стороны, откуда раздавались гудки,— тихонько пробрались на другую сторону поляны и только тогда вышли на открытое место. Но подобная уловка оказалась излишней: животные нисколько не боялись нас. Они не испугались даже в тот момент, когда Илла начала делать снимки и включила лампу-вспышку большой мощности. Сначала мы сфотографировали многочисленное стадо, расположившееся справа от нас. Вспышки света породили любопытство у животных, они повернули головы и смотрели на нас мерцавшими в темноте глазами, но не выказывали страха. Когда вспышки участились, стадо поднялось и перешло через плетень в дальний угол участка, где животные улеглись на ближайшей поляне. Тогда мы стали снимать стадо поменьше, находившееся слева от нас, примерно в тридцати ярдах от большого стада. Это стадо реагировало на ночные съемки точно так же.
Илла сделала много снимков животных, когда они лежали и стояли. Но ей очень хотелось сфотографировать оленей в движении. Тогда мы вернулись к машине, подогнали ее поближе к тому месту, где расположилось большое стадо, освещая животных фарами машины. Против наших ожиданий олени не сдвинулись с места; чтобы как-то их расшевелить, мы начали неистово сигналить. Только после этого олени лениво поднялись, перебрались один за другим через изгородь и заняли свои прежние позиции на «футбольном поле». Мы попробовали таким же образом вспугнуть малень41


кое стадо, но результат был тем же. Мы опять подъехали к стаду и опять засигналили; наконец наше терпение было вознаграждено — олени поднялись и умчались от нас галопом. Таков пятнистый олень ночью. Две особенности поведения животных показались мне необычными: олень никогда не путает своего стада с другим, как бы оба стада ни смешались, и никогда не испытывает вражды к оленю-чужаку, хотя бы ему пришлось во время бегства столкнуться с ним. Я не знаю, что привязывает оленя к стаду, но связь эта постоянна и нерушима. И в то же время между стадами нет ни вражды, ни даже подозрительной настороженности.
Наша поездка в Мудумалаи была рассчитана на пять дней, и хотя мы могли бы сделать еще много снимков — особенно фотогеничны были слоны,— решили вернуться в Майсур в назначенное время. Джунгли красивое место, но жить в них нелегко. Хуже всего было то, что из-за жесткого ложа и тонких одеял, не спасавших нас от ночного холода, мы ни разу не могли как следует выспаться. Кроме того, наша программа была до предела насыщенной: мы были заняты с семи утра до шести вечера. А после ужина мне приходилось садиться за свой дневник.
На шестое утро мы покинули наше лесное бунгало и отправились на машине вниз в лагерь попрощаться с погонщиками (Уни Наяр все еще не вернулся из Ута- камунда), которые так хорошо нас приняли и помогали, чем могли. Плохо одетые и полуголодные, эти люди всегда веселы и приветливы. Мы вознаградили их за труды, и в лавке под тростниковым навесом началась бойкая торговля.
Под деревом у каменистой дороги, которая вела в лагерь слонов, стоял Хасан. Он захотел получить вознаграждение не деньгами, а в виде товара. И он получил его. Вместо рваных серых трусов теперь на нем были новые шорты цвета хаки — наш подарок. Волосы падали ему на лицо, но он не замечал этого и все махал рукой вслед удалявшейся машине и старался перекричать шум мотора. «Салам, сахиб, салам, мем-сахиб» 8.
8 «Прощайте, господин, прощайте, госпожа».
42


Глава четвертая
ЗМЕИ, ЗАКЛИНАТЕЛИ ЗМЕЙ И ИЗГОТОВЛЕНИЕ ЧУЧЕЛ
И вот мы снова у себя «дома»—нас окружают знакомые люди и предметы. Это пансионат для приезжих чиновников, принадлежащий властям штата Майсур. Здесь, как и в любом подобном месте, царит казенный дух. Но по сравнению с лесным бунгало в Мудумалаи этот пансионат с его обставленной в викторианском стиле гостиной, витиевато украшенной столовой и просторной террасой, выходившей на большую лужайку, показался нам раем.
С высоты холма, на котором расположен пансионат, город Майсур похож на джунгли: его невысокие постройки совершенно исчезают в густой листве деревьев. Над сплошным зеленым покровом поднимается единственное высокое здание города — колокольня церкви в готическом стиле. Неподалеку от города виднеется заросший кустарником холм Чамунди, на вершине которого возвышается летний дворец махараджи, где каждую ночь зажигают красные огни в знак того, что махараджа в городе. Маленький, чистенький, точно с почтовой открытки, город Майсур все еще кажется процветающим, хотя, с тех пор как было ликвидировано княжество и столица штата перенесена в Бангалур, он постепенно утрачивает свое значение.
Чай мы обычно пили на террасе, где почти все время дул прохладный бриз и ласково пригревало солнце. На закате появлялось множество птиц: вот пролетели белые цапли, за ними, рассекая воздух крыльями,— голуби, как выпущенные стрелы проносятся длиннохвостые попугаи, взвиваются ввысь городские ласточки, пытаются набрать скорость медлительные коршуны.
Когда сгустились сумерки, появились летучие лисицы и, пока окончательно не стемнело, летали по небу, хлопая крыльями, похожими на зонтики.
Пока мы были в Каргуди, на мое имя пришло из журнала письмо с просьбой написать статью об искусстве индийских заклинателей змей. Эта мысль уже 43


приходила мне в голову, когда я увидел, какое сильное впечатление произвело на Иллу выступление заклинателей змей, виденное нами в Дели.
Представьте себе, на мостовой сидят на корточках три человека с огромными серьгами-кольцами в ушах, в рубашках и набедренных повязках, с тюрбанами на головах. В центре — величавого вида старик. Он дует в волынку, сделанную из тыквы, концы которой касаются крышки стоящей перед ним плоской бамбуковой корзинки. По обе стороны от него сидят два его компаньона и призывно смотрят на прохожих. Перед каждым из них тоже стоят бамбуковые корзинки. Мало-помалу собирается народ. Когда набралось человек пятьдесят, стоявших широким полукругом, старик начал играть громче, раскачиваясь из стороны в сторону. Он играл не старинную мелодию, а модный мотив из кинофильма, и играл очень хорошо. Потом он отпрянул назад, откинул крышку корзинки и выбросил оттуда что-то небольшое. Коснувшись земли, оно зашипело, свернулось клубком, внутрь которого спрятало голову. Это была гадюка. Старик снова наклонился и выбросил еще что-то, напоминавшее кусок пеньковой веревки,— медлительную «двуглавую» змею9, которая сразу же замерла на том же месте, где упала. Таким же образом появилась на свет еще одна змея — «лошадиная», которая испугала зрителей, пытаясь проскользнуть между ног. Компаньонам старика приходилось несколько раз ловить ее и швырять обратно на середину образовавшегося полукруга.
Волынка умолкла. Заклинатели поднимали одну змею за другой и, держа их в воздухе, показывали зрителям: «Видели ли вы гадюку? — выкрикивали они.— Очень ядовитая». «А это знаете кто? — спрашивали они, показывая „двуглавую“ змею.— Она тоже ядовитая». Неядовитой с их точки зрения была только «лошадиная» змея. «Но как вам понравится, если она заползет в вашу постель?» — спрашивали заклинатели и прибавляли, что заползать в постель к человеку — любимое занятие этой змеи. Затем с таинственным видом 9 Одна из разновидностей песчаных змей. Имеет короткий хвост, который похож на голову, что послужило основанием для широко распространенного мнения, будто у этого пресмыкающегося две головы.
44


они засунули змей в соответствующие корзины. Зрители смотрели затаив дыхание.
Начался следующий, основной акт представления. Снова громко зазвучала волынка, один или два удара в стенку корзинки, и, едва старик успел сдвинуть крышку, быстро, как молния, поднялась голова с раздутой шеей и узкое тело, черное и блестящее. Кобра... За первой коброй поднялась другая, потом третья. «Они красивы, но их укусы смертельны»,— выкрикнул старик. Его слова привели в содрогание зрителей. Змеи раскачивались в такт мелодии волынки — то в одну сторону, то в другую, затем назад, их красные язычки горели, как пламя. Зрелище было чарующим, фантастическим. Больше десяти минут кобры стояли, раскачиваясь, затем опустились в корзинку. Последней появилась королевская кобра семнадцати футов длины. Она раскачивалась из стороны в сторону и привела публику в неописуемый ужас, так что пришлось поскорее убрать ее в корзинку. Королевская кобра сильнее и ядовитее обычной: ее ловцы должны обладать недюжинной силой и отвагой.
Представление окончилось. Зрители стали бросать на землю мелочь, артисты подобрали каждую монетку и попрятали в кошелек шафранового цвета. Затем заклинатели змей подняли корзины, подвесили их на концы бамбуковых палок, которые перекинули через плечо, и зашагали в другой конец города.
Зрелище потрясло Иллу. Она засыпала меня вопросами: как эти люди стали заклинателями змей, почему? По-моему, Илла первая так заинтересовалась ремеслом заклинателя — миллионы людей смотрят их выступления на улицах Индии, но никому не приходит в голову задавать подобные вопросы, ибо укротители змей — обычное явление в Индии, не вызывающее особого любопытства. Я и сам бы не стал особенно вникать в суть этого явления, не встретившись случайно год назад с заклинателями змей.
Однажды я охотился в долине реки Джамны, в двух милях от Нью-Дели, где раскинулись поля пшеницы, которая в марте была высотой с человека. На расчищенном участке между двумя полями в траве сидели на корточках мужчина и паренек и копались в земле. До захода солнца оставалось около часа, и, кроме них, 45


вокруг никого не было. По их тюрбанам и большим круглым, как у пиратов, серьгам я догадался, что это люди из племени ком йоги, которое занимается исключительно заклинанием змей. Они не обратили на меня никакого внимания. «Что это вы ищете?»—спросил я, предполагая, что им нужны съедобные корни, ибо племя это очень бедное и его люди влачат полуголодное существование. Старик лет шестидесяти оторвался от своего занятия и пробормотал: «Кобру».
Я не очень люблю кобр, но все же поинтересовался, откуда они знают, что змея здесь. Паренек показал мне выползок, который змеи периодически сбрасывают. «Нашли ее здесь, значит, где-то поблизости и змея»,— ответил он.
Я подошел поближе. Руки у них были все в земле. Но меня удивило отсутствие сетей и капканов. Я спросил, поймали ли они хоть одну. «Слава богу, есть одна, очень злая»,— ответил старик. Я подумал, что старик меня обманывает. Если он поймал кобру, где же тогда неизменная бамбуковая корзина, в которой заклинатели змей держат этих тварей? «Покажите мне ее»,— попросил я, и в моем голосе звучало недоверие.
Старик хитро улыбнулся. «Обещает ли сахиб бакшиш?»— спросил он. Я обещал, но только после того, как увижу змею.
Медленно повернувшись, но так и оставаясь на корточках, он потянул к себе тряпичный сверток, похожий на буханку ржаного хлеба, и осторожно принялся постукивать по нему. Сверток ожил и зловеще зашипел. Большим и указательным пальцами одной руки старик зажал складку тряпки в верхней части свертка, а другой начал развязывать узлы. Когда был развязан цоследний узел, над свертком наклонился паренек, отогнул три угла тряпки и поспешно отпрянул.
Старик разжал пальцы и слегка отклонился назад, все еще продолжая сидеть на корточках. Из тряпки поднялась голова кобры, ее тело было свернуто клубком, шея раздута. Злобно шипя, она пыталась броситься на старика. Средним и большим пальцами юноша захватил как щипцами голову змеи и отвел ее назад. Змея снова и снова пыталась укусить старика за пальцы, но каждый раз промахивалась; ее жало мелькало буквально в миллиметре от руки. Это была опас46


ная игра, и я не мог не восхищаться храбростью старика. Что это — ловкость рук или проявление некой сверхъестественной силы?
Дрожь пробежала у меня по спине. Я хотел только убедиться, что змея есть. И если заклинатели показали бы мне кусок ее туловища, приоткрыв край свертка, я был бы удовлетворен. А они на этом совершенно голом месте, где не было даже дерева, чтобы забраться на него в случае опасности, продемонстрировали мне все свое мастерство. Однако, как выяснилось, дикую кобру иначе показывать нельзя: укротитель должен видеть ее во всю длину, чтобы от его взгляда не ускользнуло ни одно движение змеи.
С меня было достаточно, и я решил уйти. Не отрывая глаз от змеи, старик пробормотал: «Не уходите, сахиб, она не тронет вас». Заметив мое беспокойство, он повторил еще раз: «Останьтесь, она не тронет вас». Очевидно, он боялся лишиться бакшиша, и я остался.
Я несколько раз просил старика окончить представление, но он еще долго возился с коброй. Двигающуюся кобру нельзя взять и сложить как веревку. Спрятать ее гораздо труднее, чем извлечь на свет божий. Эту кобру засовывали обратно следующим образом: старик, все еще сидевший на корточках, отодвинулся немного назад, змея, ударившись шеей о землю, раскрутилась и потянулась за ним. Паренек тотчас же схватил ее за хвост и какую-то долю секунды держал в воздухе. Разъяренная змея все внимание переключила на мальчика. Она извивалась, стараясь ужалить его в руку, которой он держал ее за хвост. Но парнишка был тверд. Как только кобра начинала поднимать голову, он сильно встряхивал змею.
Это, казалось, продолжалось целую вечность. Наконец змея устала, и мальчик нагнул ее голову. Старик тут же прижал ее к земле палкой, похожей на вилку. Пасть змеи широко раскрылась, обнажив два зуба, за которыми, я знал, находятся железы, вырабатывающие сильнейший в мире яд. Зрелище было не очень приятным даже с расстояния двух или трех футов от змеи.
Паренек отпустил хвост и, наклонившись, схватил змею немного ниже палки. Сунув вторую руку под тряпку, он завернул в нее голову змеи и крепко зажал ее в руке. Старик бросил длинное тело в оставшийся 47


конец тряпки, подобрал углы и связал их узлами, потом еще и еще раз, пока не осталось ни единой щелки. Когда змея была тщательно упакована, паренек разжал руку. Казалось, змея обрадовалась, что ее наконец оставили в покое. С негромким шипением она заворочалась и, свернувшись в клубок, замерла.
Получив обещанный бакшиш, старик и мальчик снова принялись копать землю. Они расширяли отверстие норы, которая очень походила на крысиную. Я продолжал наблюдать за ними.
Крысиные норы не глубоки, они тянутся почти параллельно поверхности земли. Когда нора была раскопана примерно на три фута, лица ловцов стали сосредоточенно-серьезными. Откинувшись назад, они уперлись руками в землю и стали внимательно вглядываться в темную часть норы, многозначительно кивая ДРУГ другу. Какой-то врожденный инстинкт подсказывал им, что добыча недалеко.
Старик встал, шагнул вперед и, засунув палку в нору, поднял верхний слой земли, открыв лаз. Тщательно удалив комья земли, он проделал то же самое еще раз и еще и наконец соединился с мальчиком, который сидел на корточках у другого конца норы. Затем он просунул палку в оставшуюся часть норы. Раздался звук, похожий на постукивание ногтем пальца по столу. Кобра вцепилась зубами в палку, и ее зубы основательно застряли в дереве.
В следующую секунду паренек уже стоял и крепко держал в руке хвост извивающейся змеи. Изо рта ее миндалевидной головки торчала палка, которой змея неистово барабанила, стараясь от нее освободиться. Она билась точно одержимая, но паренек крепко держал змею за хвост, хотя это было нелегко, так как кобра, длина которой была примерно пять футов, а вес пятнадцать фунтов, в припадке ярости могла сбить с ног даже взрослого.
Когда кобра перестала биться, парнишка опустил ее голову на землю, а старик выбил у нее изо рта палку и прижал голову большим пальцем. Не торопясь, но уверенно он подсунул указательный палец под шею твари, крепко, как в тиски, зажал ее и поднял вверх. Полузадушенная кобра распрямилась и беспомощно повисла.
48


Паренек расстелил на земле другой кусок материи. Старик сел на корточки, положил тряпку на голову змеи, продолжая другой рукой с силой стискивать ей шею. Потом повторилась та же процедура, что и с первой змеей. Старик опять тщательно заделал каждую щель, и еще одна змея оказалась в плену.
Зрелище потрясло меня. «Как это вы не боитесь брать змею голыми руками?» — спросил я. «Не боимся,— ответил старик.— Это наша работа».
Люди племени ком йоги — уроженцы сельских местностей штата Дели и примыкающих к нему районов Пенджаба. Странствующие заклинатели змей, они бродят по всей стране, показывая змей, довольствуясь жалкими грошами, которые получают за свой труд. Невежественные, темные и расточительные, они не могут заниматься каким-нибудь другим ремеслом. «Многие наши пытались заняться сельским хозяйством, но ничего не получилось,— уныло говорят они вам,— и они снова вернулись к ремеслу заклинателей. Какое-то проклятие тяготеет над нашим племенем».
Даже неожиданная удача не заставит их изменить свой образ жизни. Одному заклинателю змей из Дели исключительно повезло: он выступал перед группой кинорежиссеров Голливуда и ему заплатили сто рупий, т. е. приблизительно в сто раз больше его дневного заработка. Заклинатель на время исчез и загулял, но, когда деньги кончились, вернулся на свое обычное место на улице, снова зазывал прохожих посмотреть его выступления и радовался тем грошам, которые ему бросали. Другой индиец того же общественного положения открыл бы небольшое дело или купил участок земли, а ком йоги и не подумал об этом: он жить не может без своих змей.
Я посетил один из поселков ком йоги на окраине Бадарпура, маленького городка, в двенадцати милях от Нью-Дели. Он состоял из низеньких, по пояс человеку, хижин, крытых соломой. С бамбуковых карнизов свешивалось какое-то тряпье, одежда заклинателей. Вокруг глиняных очагов, которые топят дровами, стояли в чинном порядке глиняные горшки — кухонная утварь заклинателей. Единственной мебелью в хижинах были бамбуковые постели, оплетенные пеньковой веревкой. Но что удивительно — нигде не было ни змей, ни кор-
4
Зак. 153
49


зин, в которых змей носят. Когда я спросил одного жителя деревни, где его змеи, он небрежно кивнул в сторону хижины, давая мне понять, что они там. «Покажи мне, как ты дрессируешь змей, и я дам тебе бакшиш»,— предложил я ему.
Лицо его посветлело, он полез в свою лачугу, сдернул с кровати расстеленное на ней лоскутное одеяло, под которым в изголовье лежала корзина для змей, видимо, используемая вместо подушки. Он вынес ее наружу и поставил на землю. Потом несколько раз постучал по ней и снял крышку. Из корзины тотчас же поднялась кобра с раздутой шеей. На мой вопрос, почему он без волынки, заклинатель ответил: «Достаточно руки» — и, протянув руку к змее, начал водить ею из стороны в сторону. И кобра, хотите верьте, хотите нет, начала раскачиваться в такт движениям руки. «Змею не нужно учить этому специально,— объяснил заклинатель,— вы просто используете ее естественные движения».
Мы разговорились о приручении змей, как оно происходит, сколько времени продолжается и опасно ли оно. «Это наша работа, и она нисколько не опасна»,— без колебания сказал заклинатель и отодвинул корзину в сторону. «Приручать змею нужно медленно, терпеливо»,— прибавил он.
Пойманная змея, чтобы она ослабела, оставляется в корзинке без еды и питья на два-три дня, после чего ее вытаскивают из корзины и держат вниз головой полчаса или час, а если необходимо, то и два. Всякий раз, как только змея пытается свернуться в клубок, ее встряхивают, пока совершенно не изнурят. Тогда один из помощников заклинателя прижимает ее голову, а другой пинцетом ломает зубы. Потом удаляются ядовитые железы, которые находятся за зубами. Теперь змея обезврежена, и ее снова сажают в корзину для восстановления сил.
На другой день и затем в течение нескольких последующих дней заклинатель утром и вечером некоторое время держит змею за хвост, встряхивая ее, как только она собирается свернуться в клубок. Все это делается для того, чтобы растянуть змее позвоночник, ее основной двигательный аппарат. Теперь движения змеи становятся медленными, и она не может убежать от за50


клинателя. Постепенно она привыкает к прикосновениям человека.
Теперь приступают к дрессировке. Кобра боится шума и быстро реагирует на него. Заклинатель пользуется волынкой из тыквы, поскольку из нее можно извлекать непрерывную мелодию, как и из настоящей волынки. Сперва заклинатель играет перед закрытой корзинкой, затем снимает крышку. Змея поднимает голову, раздувает шею и неотрывно следит за дудкой. В какую сторону движется конец дудки, туда и поворачивается змея. Дудка опускается. Надув шею, змея кидается на нее и хочет ужалить. Заклинатель быстро убирает дудку, чтобы змея промахнулась. Весь секрет его мастерства состоит в том, чтобы быть стремительнее змеи.
Заклинатель учит змею качаться не только под волынку, но и под любой инструмент и даже при виде руки. Иногда вместо волынки он размахивает перед змеей носовым платком, и змея реагирует так же, как на волынку: она поднимает голову, раздувает шею и старается его укусить.
После платка заклинатель тренирует змею палкой и, наконец, просто рукой. Размахивая перед змеей рукой, он побуждает ее к нападению, но никогда не допускает, чтобы змее удалось укусить его. Промахнувшись несколько раз, змея начинает чувствовать свою слабость и покоряется воле человека.
Тренировка занимает около месяца, после чего кобра может участвовать в представлении. Гадюка, «лошадиная» и «двуглавая» змеи не требуют подобной тренировки— у них только удаляют ядовитые железы и обламывают зубы.
«Как и чем вы кормите пойманных змей?» — спросил я. «На воле они едят лягушек и крыс,— сказал заклинатель.— Мы поим их молоком, от полулитра до литра в день, в зависимости от размера». Поскольку змеи к такой еде не привыкли, они сперва отказываются от нее, и заклинатель кормит их насильно — вливает молоко в горло через тростинку, которую вставляет им в рот. Со временем змеи начинают любить молоко и лакают его прямо из тарелки. Когда я спросил, почему змеям не дают лягушек и крыс, он ответил: «А у кого есть время ловить их?». Однако эти слова 51


были правдой только наполовину: дело еще и в том, что молоко оказывает на рептилий успокаивающее действие.
Люди племени ком йоги очень суеверны и ни в коем случае не позволяют змее умереть, пока она находится на их попечении. Когда змея совсем ослабевает, они относят ее обратно в джунгли и отпускают. Они говорят, что заклинатель, в доме которого умрет змея, никогда не сможет поймать другую или, хуже того, сам погибнет от укуса змеи. Поймав змею, заклинатель заключает с ней «временное соглашение». Он шепчет ей, что продержит ее полгода, год, самое большее два года. По истечении срока, верный договору, он возвращает змею в джунгли.
Ком йоги — единственное племя, которое зарабатывает себе на жизнь дрессировкой змей. Однако искусство заклинания змей известно не только представителям этого племени. Но кормятся этим занятием только они. Мохаммед Гхаус, охраняющий дворец в Майсуре, был тоже заклинателем змей. Ловля и приручение змей было его «хобби». Если в ваш дом или сад заползет змея, позовите его, и он избавит вас от опасного соседства. Среди его постоянных клиентов числится и мать махараджи: змеи постоянно проникают в клетки, где у нее живут редкие восточные птицы, и крадут яйца.
Я попросил Мохаммеда Гхауса рассказать, как он подчиняет себе змей. Я стоял на газоне около подъезда нашей гостиницы, когда он вышел, одетый в пижамные брюки и рубашку. С ним была только хозяйственная сумка, сплетенная из прочных пеньковых ниток. «Где ваши змеи?» — поинтересовался я. Он засмеялся и показал на сумку. Поставив сумку на землю, он постучал по ее верху и оттуда выскользнула кобра, похожая на огромного червяка, вылезающего из сыра. Гхаус щелкнул над ее головой пальцами, и змея поднялась с раздутым ошейником. Подобным же образом он выпустил трех других змей и расположил их таким образом, что их морды были повернуты в разные стороны.
К тому времени мне уже много раз случалось видеть змей в такой позе, и мне было интересно не это. Я хотел узнать у Гхауса, как он ловит и приручает 52


змей и отличался ли его метод от метода заклинателей из племени ком йоги. Я попросил его подойти поближе, что он и сделал, оставив змей, к моему удивлению, там, где они были, то есть футах в тридцати от нас,— одна торчала совсем близко от большого куста бирючины, который садовник в этот момент подстригал. «Не расползутся ли они?» — с беспокойством спросил я Гхауса. «Они не могут двигаться, они околдованы,— спокойно ответил Гхаус и добавил: — Они находятся во власти мантр». Мантры — тайные заклинания, которым факир учится у гуру 10 и которые дают ему сверхъестественное могущество,— все более интересовали меня. Прошепчите заклинание кобре, и она послушно поднимется и замрет.
Люди из племени ком йоги также утверждали, что главное в их искусстве — мантры, а дрессировка играет второстепенную роль.
Меня разбирало любопытство. «А мантра — не вымысел?» — спросил я Гхауса без обиняков.
Он снисходительно улыбнулся. «Вы сами видите, на каком расстоянии от меня находятся околдованные змеи. Как я мог бы держать их в повиновении, если бы не мантры?» — спросил он.
«Скажите мне слова заклинания, и я дам вам пять рупий бакшиша»,— пообещал я. «Может быть, слова послужат мне ключом к объяснению этого странного явления»,— подумал я. Но Гхаус категорически отказался. «Знание мантр нельзя приобрести за деньги,— ответил он.— Путь к их познанию тернист. Я его прошел за семь лет».
Гхаус вернулся на дорогу, где остались змеи, и помахал над ними ладонью как веером. Одна за другой три змеи опустили головы и проскользнули в сумку, которую Гхаус раскрыл второй рукой. Но на четвертую заклинания не подействовали. Она перестала извиваться и стремительно уползла под куст бирючины на глазах у садовника, который ожидал в стороне, когда укротитель змей унесет своих опасных артистов.
Садовник страшно рассердился на Гхауса. Что он говорил ему, а это продолжалось очень долго, я не понимал, поскольку они объяснялись на каннарском 10 Учитель, наставник (хинди).
53


языке, но он сильно жестикулировал, без конца показывал на куст и размахивал ножницами. Заклинатель змей не отвечал, обратившись на некоторое время в немое изваяние. Затем он встал на колени, полез под куст и минут десять шарил в лабиринте веток. Когда он наконец появился, змеи у него не было, а его пижамные брюки и рубашка были разорваны. И снова садовник что-то долго сердито говорил Гхаусу. Потом они пошли к главному садовнику доложить о происшедшем.
Через неделю после этого случая, когда я сидел в конторе фирмы Ван-Ингенов, занимавшейся набивкой чучел, неожиданно пришел слуга и спросил у Бота, старшего из братьев, не хотел бы он купить только что убитую змею. «Змея была под дровами, на кухне,— объяснил он, отчаянно размахивая руками,— хорошо еще, что я ее увидел, а то бы она меня укусила». Я посмотрел на змею — она никак не могла укусить его: в ее открытой и разбитой морде не было зубов. Очевидно, это была та самая змея, которая убежала от Гхауса под куст бирючины. Бота сказал слуге, что змея ему не нужна. Когда мы вернулись в контору, где на нас смотрели чучела бизона, слона, льва, тигра, болотного оленя, самбара и многих других обитателей джунглей, Бота зевнул и сказал: «Не принимайте больше мелких животных? ни змей, ни птиц, ни рыб — слишком много возни».
Фирма братьев Ван-Инген — наиболее известная в Индии фирма по изготовлению чучел; их работы можно найти в музеях и частных коллекциях многих стран мира. Они не делают чучел ручных животных, а занимаются только дикими. Каждый охотник в Индии мечтает, чтобы они превратили в чучело его трофей. Когда Илла написала мне из Майсура, что познакомилась с владельцами этой фирмы и что они очень помогли ей, я еще больше захотел встретиться с ними. В Майсуре я часто приходил к Ван-Ингенам в мастерскую. Они были прекрасными знатоками тропической фауны и к тому же интересными собеседниками. «За шестьдесят лет со дня основания фирмы через наши руки прошло десять тысяч тигров»,— сказал мне с гордостью Бота. Их основная специальность — чучела тигров.
54


Десять тысяч тигров, десять тысяч леопардов, бессчетное количество слонов, бизонов, диких буйволов, самбаров, горных яков, серн — вряд ли найдется хоть один обитатель индийских джунглей, из которого бы Ван-Ингены не сделали чучела. Главная причина процветания и популярности фирмы заключается в том, что их чучела выглядят необычайно естественно. Мне показали чучело носорога, сделанное для государственного музея в Гаухати (Ассам). Животное казалось до такой степени живым, что я даже побаивался дотронуться до него. Братья Ван-Ингены работают над заказами долго и кропотливо, ибо все, что выходит из их рук, должно быть безупречным. Чучело носорога они набивали год.
Для Ван-Ингенов изготовление чучел не только коммерческое предприятие, но и своего рода искусство. Чучело не только должно выглядеть живым, но и раскрывать характерные особенности зверя. Травоядным животным приданы спокойные, безобидные позы: пасть закрыта, глаза смотрят безмятежно. Совсем другое дело хищники. «Эти животные чрезвычайно выразительны, и их чучелам можно придать различный вид»,— сказал мне Бота. Позу животного, естественно, должен предложить сам заказчик, но, если у него нет на этот счет собственной идеи, ему посылают два толстых альбома с фотографиями, которые помогают сделать выбор. На фотографиях запечатлены всевозможные позы этих хищников из семейства кошачьих: они то ревут, то смотрят широко раскрытыми глазами, идут, крадутся, рычат, готовятся к прыжку, зовут на помощь, лакают воду, пожирают добычу (с окровавленной мордой), даже катаются по земле от избытка чувств. Совсем не обязательно придавать хищнику позу последних минут его жизни. Можно и пофантазировать. Один американец, истративший четыре тысячи долларов, чтобы поохотиться всласть, убивший тигра, когда тот восседал на спине слона, захотел, однако, иметь чучело зверя «с настоящим свирепым оскалом». А некто мистер Хасан из Ассама, которого сильно покалечил раненый тигр, пожелал, чтобы у чучела был «покойный вид».
Чучела удаются Ван-Ингенам так хорошо потому, что они в совершенстве изучили повадки зверей. Они 55


держат у себя диких зверей и наблюдают за ними. Под деревом, недалеко от входа в их контору, сидел прикованный толстой железной цепью к колышку детеныш леопарда, ростом с собаку. Большой любитель поиграть, он с мольбой поглядывал на проходящих, словно упрашивая: «Ну подойдите ко мне, давайте поиграем». Эллис Дунган, кинооператор из Голливуда, отозвался однажды на призывные взгляды животного и доверчиво подошел к нему. Благодарный «котенок» так крепко обнял кинооператора, что тот остался практически без брюк. Детеныш леопарда не был просто игрушкой, он служил моделью Жоберу, самому младшему брату, который часами наблюдал за его позами, выражением и телодвижениями. Ван-Ингены держали для этой же цели тигра, медведя, дикого кабана, оленя и многих других животных.
Однажды утром Бота спросил меня, видел ли я гигантского тигра, которого недавно убил махараджа. «Тигр сейчас в мастерской»,— прибавил он. Тигр не вызвал у меня особого интереса, ибо я часто слыхал о «гигантах», которые на поверку оказывались обычными экземплярами. Да и какое удовольствие смотреть на скелет тигра! Однако Бота уговорил меня, и мы перешли в примыкающий к конторе навес, где кишмя кишели мухи и стояло невыносимое зловоние — отвратительный запах разлагающегося мяса тигра. Скелет был уже очищен от мяса, а шкура растянута на полу. К моему удивлению, я обнаружил, что она закрыла все пространство под навесом. «Это чудовище! — воскликнул я, пораженный.— Никогда не видел такого колоссального тигра. Вам, должно быть, пришлось долго с ним повозиться?» — спросил я. «Для нас самое трудное впереди»,— заметил с улыбкой Бота.
Шкуры тигров трудны для обработки, так как в случае задержки при обработке волосы из шкуры начинают вылезать, и она становится непригодной для изготовления чучел. Братья Ван-Ингены выпустили брошюру для охотников, в которой объясняют, как свежевать животное, делать правильные надрезы на шкуре и сушить ее. Если шкура испорчена, они возвращают ее владельцу, так как не хотят ставить свое имя под плохой работой.
Сперва шкуру «умягчают», то есть вымачивают в 56


нескольких ваннах с раствором, потом скоблят острым ножом, пока она не становится тонкой и эластичной. Тогда она естественно ляжет на каркас манекена. Манекен изготовляет Жобер. Эта работа требует не только умения, но и ювелирной точности — манекен должен до дюйма соответствовать размерам шкуры и в то же время иметь выбранную заказчиком позу. Манекен делают из раствора папье-маше, который изготовляют в мастерских. Его рецепт Ван-Ингены держат в тайне. «Это секрет фирмы»,— говорят они. Главное преимущество этого состава заключается в том, что он устойчив к перемене климата. Вы можете увезти чучело Ван-Ингенов на экватор или на полюс — оно не растрескается и не испортится.
Затем приступают к особенно тонкой работе — приданию особого выражения морде чучела. Этим занимается один из братьев, по имени Делвет. Мне рассказывали, что, когда тигр в мирном настроении, усы у него опущены вниз, когда же он свирепеет, усы становятся дыбом, как иглы дикобраза. Более того, его глаза начинают косить, а губы, щеки и лоб сморщиваются. Когда тигр рычит, он лишь наполовину раскрывает пасть, а уши отводит назад, как наконечники стрел. Ван-Ингены придают мордам своих чучел самые различные выражения, и, когда чучела покидают мастерскую, они бывают во всех отношениях похожи на живых тигров, тех, что мы видим в зоопарке или в джунглях.
Когда я приехал в Майсур, Илла показала мне несколько сделанных ею фотографий тигров: тигр появляется из-за куста, тигр притаился в зарослях и готовится к прыжку, тигр, из глотки которого вырывается рев, прославляющий «радость жизни». Снимки были чрезвычайно выразительны и типичны для этих животных, и я приписал их необычайному везению Иллы, поскольку тигры очень осторожны и их редко можно увидеть. «Это тигры Ван-Ингенов,— засмеялась Илла, выслушав мои поздравления.— Я привезла чучела к подножию холмов Чамунди и расположила в кустах»,— объяснила она.
Охотники, как известно, очень тщеславны. Что бы они делали без специалистов по изготовлению чучел? Существуют самые разнообразные коллекции охот57


ничьих трофеев. Один плантатор, например, уставил свою гостиную добрым десятком тигров: чучела везде — на полу, на подставках, на стенах. Вы сидите в гостиной, а на вас со всех сторон глядят хищные звери. Этот плантатор был маленького роста, и я спросил Жобера, действительно ли он сам убил этих тигров. «Мы никогда не говорим о своих клиентах»,— таинственно ответил Жобер.
Другим постоянным заказчиком Ван-Ингенов был махараджа, который превратил свой дворец в настоящий зоопарк мертвых тигров. Их чучела злобно следят за вами из каждого закоулка его дворца; всего он убил две с половиной тысячи тигров. Некоторые заказчики удивительно алчны. Один важный иностранец заказал чучела всех животных, которых он застрелил во время месячной поездки по Индии, даже чучело обыкновенной антилопы. «Пришлось нанять целый вагон, чтобы отправить его трофеи»,— рассказывали братья.
Ван-Ингены оказались настоящими друзьями. Они сделали все от них зависящее, чтобы наше пребывание в Майсуре было приятным. Когда мы почему-либо не могли воспользоваться «остином» махараджи, их большой «джип» с бензином и шофером всегда был в нашем распоряжении. Они были заядлые охотники, и мы часто получали от них в подарок то подстреленную утку, то бекаса, что вносило приятное разнообразие в меню нашего пансионата. Я до сих пор не могу забыть «индейку по-испански», которой они угостили нас на одном из роскошных обедов: это был павлин, запеченный в листьях папайи, отчего мясо стало нежным и ароматным. Такого вкусного жаркого я никогда не пробовал.
Глава пятая
О ДРЕССИРОВКЕ СЛОНОВ И СЛОНАХ-ЗНАМЕНИТОСТЯХ
Хотя в эту зиму охота на слонов была в полном разгаре и лес в Каканкоте был весь изрыт ямами, но в гаджашалу — школу слонов, находившуюся при май58


сурском дворце, поступало очень мало животных, да и те не соответствовали предъявляемым требованиям. Погонщики долго и шумно спорили, почему из года в год падает качество пойманных слонов. Конец спору положил старый, опытный погонщик. Он сказал: «По всей вероятности, лучшие стада слонов обходят наш лес: ведь столько слонов было поймано в нем».
Каканкот лежит на стыке лесных поясов штатов Мадрас, Майсур и округа Малабар. И слоны, совершая свой двухтысячемильный путь на юг, казалось, не могут миновать этого леса. Но ямы-ловушки устраивались там на протяжении нескольких поколений, и, возможно, слоны стали бояться ходить этой дорогой.
За восемь недель нашей жизни в Майсуре мы видели в гаджашале только четырех пойманных слонов: трех слонят, которые в течение по меньшей мере пяти лет не будут годны для работы, и тридцатилетнюю слониху, охваченную столь неутешным горем и негодованием, что о ее дрессировке пока не приходилось и думать.
«Мы должны на некоторое время оставить ее в покое, может, она придет в себя»,— сказал старший ветеринар Ишвараппа, которого очень беспокоила ее мрачность и худоба.
Неволя привела слониху в полнейшее уныние, и она возненавидела людей. Когда фуражир слишком близко подходил к стойлу с кормом, она протягивала хобот и старалась схватить его. Но хуже всего было то, что слониха ничего не ела. Принесенную траву она подтаскивала к себе и топтала ногами, чтобы ее нельзя было есть. Голодовка, на которую она себя обрекла, уже начала сказываться: у нее выступили височные кости, морда осунулась, и кожа на ней сморщилась — жалкое состояние для такого । молодого и отлично сложенного животного.
Погонщиков также очень беспокоило ее состояние. Взрослые слоны в неволе обычно не объявляют голодовок, что равносильно самоубийству. И погонщики вовсю старались подружиться с ней. «Слава Аллаху, со вчерашнего дня слониха начала есть сахарный тростник»,— сообщил с облегчением один из них. Есть она начала, но горе ее не утихало. По ночам, когда не было рядом ее мучителей, она плакала, о чем говорили 59


длинные полоски на хоботе, прочерченные потоками слез.
Приручение слонов — дело нелегкое и для учителя и для ученика. И приходится удивляться, что дрессировка не бывает слишком суровой и безжалостной. Это частично объясняется тем, что слоны по своей природе легко становятся ручными. Но главная заслуга в этом принадлежит дрессировщикам, которые исполняют свою работу с поразительным терпением, неутомимостью и человечностью. Когда пойманный слон поступает в школу, это еще дикое, опасное животное, которое подчиняется только законам джунглей, уверено в своей силе и может даже убить дрессировщика. И этого свирепого и сильного зверя надо приучить к послушанию и дисциплине, сделать другом и помощником человека. Дрессировщики пользуются главным образом палками, которые, на взгляд человека, кажутся слишком толстыми и страшными. Но если учесть размеры слона и его силу, то эти палки приблизительно то же, что плетки, которыми учителя наказывают непослушных учеников. Наказания, которым подвергают слонов, могут даже вызвать зависть у школьников, ибо животных после палок обязательно угощают сахарным тростником, а то и кусочком масла, тогда как школьник при сходных обстоятельствах слова доброго не услышит в утешение. И нет ничего удивительного в том, что после окончания периода наказаний, а он длится не больше месяца, животное становится дружелюбным и послушным и изо всех сил старается снискать расположение своего хозяина.
Одним из первых пойманных животных, привезенных в школу, была уже упомянутая выше слониха, другим — семилетний слоненок, мать которого во время его поимки до слез расстроила Иллу. Слоненок провел три недели в гаджашале, подружился с дрессировщиками и охотно позволял своему погонщику садиться на него верхом. Иногда на него залезали сразу три или четыре погонщика, и он, не выказывая сопротивления, вез их к резервуару с водой. Фактически слоненок был уже ручным, и аркан, который все еще связывал его ноги, был скорее формальностью, чем необходимой мерой.
Покорность слоненка частично объяснялась его 60


юным возрастом: он не так остро ощущал потерю свободной жизни в джунглях, как взрослая слониха. Но надо отдать должное и дрессировщикам, сумевшим в короткий срок приручить слоненка не только не бояться человека, но видеть в нем помощника и товарища. Большинство пойманных слонов независимо от возраста осознают это уже через несколько недель и охотно поддаются последующей дрессировке, которая дает поразительные результаты — через три месяца на слоне уже можно ездить верхом, а через полгода, на худой конец год, животное уже так хорошо обучено, что может жить в лагере слонов.
Распорядок дня в гаджашале примерно следующий: каждое утро в восемь часов дворцовый слон — огромный самец, по имени Ранга, играющий роль кумки, ведет пленников под своей охраной к резервуару с водой и на купание. Привязанные к нему за шею и грудь животные должны идти через двор в ногу. Если пленник проявляет строптивость, его за задние ноги привязывают дополнительными веревками к торсу Ранги, как бы надевая на него смирительную рубашку. Присутствие огромного и мощного Ранги было и само по себе достаточным, чтобы животные боялись и вели себя хорошо, но, если «ученик» все-таки начинал упрямиться и капризничать, Ранга так больно пинал его, что ослушник пронзительно кричал. Как ни странно, но слониха не бунтовала. Эта прогулка даже доставляла ей удовольствие — слонихи любят, когда их сопровождают самцы, особенно такие большие и красивые, как Ранга.
Гаджашала представляет собой прямоугольный огороженный участок размером около четырех акров, по всей длине которого тянутся параллельные каменные перегородки. У входа на территорию находятся средних размеров квадратные загоны, слева от них — резервуар с водой, высота стенок которого четыре фута. Только что пойманные слоны, привыкшие к рекам и озерам, не могут пить из резервуара, но Ранга — хороший учитель, он терпеливо показывает, как надо опускать в резервуар хобот, набрать в него воду, согнуть и осторожно перелить содержимое в рот. Животное внимательно наблюдает и старается подражать. При первых попытках вода заливает всю морду, но 61


Ранга терпелив и не устает показывать еще и еще раз. Затем начинается купание: слона поливают водой из ведер, а его будущий погонщик скребет тело животного длинной щеткой.
На обратном пути Ранга преподает животным первый урок послушания. Когда они оба выходят на открытое место двора, Ранга поворачивается кругом, как солдат, то есть делает два быстрых поворота направо, и пойманный слон вынужден поворачиваться вместе с ним. Если животное упрямится и не подчиняется, оно получает от Ранги увесистый пинок, который сразу же вразумляет его. Я видел одного очень строптивого десятилетнего слона, который после сильного пинка упал на колени и вопил, не переставая, целых пять минут. Тот же урок повторяется в четыре часа дня.
Водворение слона в стойло — наиболее опасная работа, какую приходится выполнять дрессировщикам. Привязать переднюю ногу слона к каменному столбу не представляет труда, поскольку эту веревку не снимают, и она тянется за слоном все время, пока он идет на водопой и обратно. Привязать веревку, которая завязана вокруг шеи, к дереву также неопасно — впереди стоит на страже слон-кумки и нейтрализует хобот дикого слона. По-настоящему опасно привязывать заднюю ногу животного, поскольку это приходится делать каждый раз заново. Аркан осторожно перебрасывается через каменную стену, и Ранга начинает толкать животное назад, вперед, в сторону до тех пор, пока нога животного не попадет в петлю. Но некоторые животные хитры и не хотят ставить ногу в петлю, предварительно ощупав ее подошвой. Тогда один из дрессировщиков залезает слону под брюхо и, набросив петлю на ногу слона, быстро выскакивает, на волосок увильнув от мощного удара ногой, которая может в мгновение ока размозжить ему голову.
Все пойманные слоны проходят этот первоначальный этап «укрощения», пока не научатся выполнять приказы. Исключение представляют взрослые слоны, которых приручают два, а подчас и три кумки.
У слонов хорошая память, и они легко запоминают события, людей, а также слова. Погонщик может идти около слона и произносить слова команды (все двадцать семь), и животное будет выполнять все требуе62


мые операции: поворачиваться, садиться, поднимать ногу, поднимать хобот, пятиться, поддавать ногой и многое другое. Понимать слова команды слонов обучают в первую очередь. Потом дрессировщики становятся вокруг слона, причем у каждого в руке палка. Палки нет только у его будущего погонщика, который стоит перед слоном и держит сахарный тростник — он не будет бить слона, по крайней мере на этот раз. Дрессировщики начинают петь протяжную заунывную песню. Ее запевает будущий погонщик. Песня раздражает слона, но он ничего не может сделать. Вдруг он чувствует сзади прикосновение холодной руки человека — этого дикий слон еще никогда не испытывал. Он поворачивается и хочет лягнуть обидчика; тогда другой дрессировщик похлопывает его по плечу. Слон опять оборачивается, но сзади снова шлепок. Люди продолжают шлепать, бить и дразнить животное, пока совсем не выведут из себя. Тогда ойи начинают колотить его все сильнее и сильнее. Когда слон наконец сдается и признает превосходство человека, он стоит неподвижно, покорно. В этот момент будущий погонщик поднимает у самой его морды сахарный тростник, слон решается принять лакомый кусочек, он протягивает хобот, и человек кричит «салам». Со временем слон привыкает поднимать хобот, только заслышав это слово. Сахарный тростник больше не нужен. Дрессировщики радуются, как дети, и хлопают в ладоши: слон выучил первое слово команды.
Начинают обучать второму слову. Будущий погонщик встает сбоку и предлагает слону сахарный тростник. Когда слон повернется, погонщик кричит «трай». Скоро животное усваивает и эту команду. Затем оно запоминает слово «тёрн». В течение первых трех месяцев слон выучивает двенадцать слов и одновременно привыкает к общению с дрессировщиком. Теперь его будущий погонщик может ездить на нем на водопой без сопровождения кумки. Тогда наступает последний этап обучения — выход на прогулку утром и вечером за территорию гаджашалы. Правда, на первых порах следом за слоном идет Ранга и не спускает с новичка внимательных глаз. Так слон привыкает к паркам, дорогам и, наконец, к оживленным улицам города. Слон становится ручным.
63


Я обратил внимание, что два слоненка, прибывшие позже, имели ушибы на теле, а их ноги и спины распухли. Кроме того, у одного из них на нижней части хобота была трещина, напоминавшая латинскую букву L. Рана на этой наиболее чувствительной части тела слона, должно быть, сильно болела. Вероятно, этим объяснялось его плохое поведение. Это был самец старше десяти лет, его бивни торчали почти на шесть дюймов.
Лечение ран на теле диких слонов — целая проблема: рана должна быть тщательно обработана, а животное сопротивляется и кричит, когда края раны обмывают длинной щеткой, смоченной в дезинфицирующем растворе. Чтобы отвлечь внимание животного, ему показывают сахарный тростник. Особенно трудно было обрабатывать хобот: слоненок часто вырывал щетку и разбивал ее вдребезги о каменную перегородку. Рана долго не заживала, и слон с трудом мог пить или поднимать хоботом корм.
Ушибы и раны неизбежны, когда слонов ловят при помощи ям-ловушек. Тем не менее этот способ отлова наиболее распространен в Южной Индии из-за своей дешевизны. Способ кхеда, когда слонов загоняют в огороженный частоколом участок, более гуманен, слоны не получают травм, но такая охота обходится дорого и требует длительной подготовки. Последняя ловля слонов способом кхеда состоялась в Майсуре в 1950 году и стоила лесничеству что-то около пятидесяти тысяч долларов. Фактически она была убыточной, ибо из семидесяти животных более дюжины не нашли сбыта, а непроданный слон становится обузой.
Поимка слонят нежелательна, так как «кормить их в неволе дорого, а работать они начинают только с пятнадцати лет»,— объяснил мне лесничий. Слонят покупают только зоопарки иностранных государств (в индийских зоопарках это животное не экспонируется — держат только взрослых слонов, на которых катают посетителей) да индуистские храмы, которые используют слонят в религиозных процессиях: слонята шагают впереди и несут на спинах изображения богов рангом поменьше. Обычно попавшего в яму слрненка вытаскивают и отпускают на волю.
Идеальный возраст для пойманного слона — от во-
64


семнадцати до двадцати пяти лет, хотя иногда ловят и приручают даже сорокалетних животных. Взрослые слоны вначале доставляют много хлопот. Эти животные, несомненно, более сильные и упрямые, но, если преодолеть их сопротивление, они легко приручаются и становятся очень способными учениками. Обучают их тому же, чему и слонят, но метод дрессировки иной. Встать вокруг слона и петь, как делают во время дрессировки слоненка, опасно, ибо у взрослого слона хобот и ноги значительно длиннее, и он не боится ударов палки по всем частям тела, кроме хобота.
Взрослого слона привязывают между двумя сло- нами-кумки, предварительно обмотав веревками передние и задние ноги. Возглавляет шествие будущий погонщик слона, у которого в руке вместо сахарного тростника длинная палка с остро заточенным концом. Наказывают слона главным образом кумки, но слон привыкает больше бояться своего будущего погонщика, так как он видит, кто ему причиняет боль, когда острый конец палки колет в чувствительную часть хобота: слон должен бояться человека, который будет его хозяином.
Будущий погонщик запевает песню, ему подпевают погонщики слонов-кумки, и процессия трогается. Вдруг запевала прерывает песню и выкрикивает слово «дхат». Кумки останавливаются, и заключенный между ними слон вынужден сделать то же самое. Но вот погонщик говорит «хут», и процессия снова двинулась. Затем следует команда «байт», кумки падают на колени, и слон-пленник волей-неволей сгибает ноги. В начале обучения движениями слона управляют веревки, поскольку кумки первые выполняют приказ. Но уже через несколько дней животное запоминает слова и, услышав их, само выполняет требуемое движение, в чем легко убедиться, если обратить внимание на веревки: они больше не натягиваются, а свободно повисают — значит движения слона совпадают с движениями кумки. Так слона дрессируют час, затем он получает вознаграждение. Его заводят в стойло, и будущий погонщик кормит животное сахарным тростником. С того дня как слон позволит погладить себя по хоботу, его можно считать прирученным.
Все пойманные слоны обучаются в лагере перено-
5
Зак. 153 65


сить бревна — основной работе, которая их кормит. Хорошо сложенные слоны, у которых круглые спины и одинаковой длины ноги, так что укрепленное на их спинах седло с балдахином не трясется и не съезжает, дают дополнительный доход, если они обучены шествовать в процессиях. Участие в процессиях — сезонная работа, она приходится в основном на весну и осень, во время религиозных праздников, ярмарок и свадеб. Но дело это прибыльное, так как за хорошего слона платят в день больше десяти долларов, не считая содержания.
Для охоты всегда используются самки, так как им не угрожает нападение диких самцов — единственная опасность, которая подстерегает слонов в джунглях. Они должны быть некрупными и подвижными животными, чтобы легко и быстро пробираться в дремучих джунглях. Но самое главное, что от них требуется,— абсолютное послушание и спокойный нрав, ибо, если слон-охотник выйдет из повиновения и побежит, наездник может погибнуть от ударов ветвей. Единственное животное, с которым, возможно, им придется вступить в бой,— рассвирепевший тигр. Слоны-охотники должны уметь отразить нападение тигра, а если необходимо, и убить его. Если тигр вспрыгнет на слона сзади или сбоку, слон должен немедленно стряхнуть его и затоптать ногами, если же тигр нападает спереди, то упасть на колени и размозжить его лбом. Ни одно животное не может получить звания слона-охотника, пока оно не отработает в лагере по меньшей мере четыре года и не проявит себя усердным и преданным помощником, поскольку жизнь охотников целиком зависит от его хладнокровия и присутствия духа.
Мне сказали, что есть сильные и слабые слоны, смышленые и несмышленые, но это все один вид животных.
У каждого отдельного слона свой темперамент, но в целом он умное и понятливое животное, которое продолжает работать на человека до восьмидесяти лет, после чего его уже не заставляют работать и он становится «пенсионером». Но иногда вдруг услышишь о какой-нибудь особенной черте, которая выделяет ее обладателя среди всех других слонов. Тогда имя его становится легендарным.
66


Акбар, слон больше девяти футов роста, на котором мы осматривали заповедник Казиранга в Ассаме, где живут носороги, отличался исключительной храбростью. Носороги — единственные животные, которых слон боится. Часто они сами нападают на слонов и даже обращают их в бегство. Но Акбар храбро вступал с ними в драку, а о его сражении с двумя разъяренными носорогами — самцом и самкой — и победе над ними до сих пор восторженно рассказывают погонщики. Однажды, когда он нес на себе нескольких туристов, приехавших посмотреть заповедник, два носорога напали на него, один слева, другой справа. Чудовища, задрав кверху рога, старались распороть слону брюхо. Любой другой слон пустился бы наутек, но не таков был Акбар. Он опустился на колени, обвил хобот вокруг рта и обрушил на врагов удары своих могучих бивней, отбрасывая их назад, как комья земли. От его бешеных, неослабевающих ударов носороги разлетались в стороны, словно кегли. Не в силах больше переносить боль, носороги в панике бросились в чащу, не переставая отчаянно трубить. Примечательно то, что слон дрался только головой, стараясь не двинуть ни одним мускулом тела, чтобы сидевшие на нем пассажиры и погонщик не свалились и не стали жертвами обезумевших чудовищ. Это единственный известный мне случай поединка слона с двумя носорогами одновременно и победы над ними.
У Акбара был мягкий, ровный характер, походка его отличалась степенностью. Илла любила ездить на нем: снимки можно было делать прямо на ходу. Как-то она поблагодарила лесничего Даса за то, что он так хорошо выдрессировал Акбара, и поразилась, услышав его ответ: «Да, на нем хорошо ездить, но не забывайте, что он еще может убить человека. За последние четыре года он убил двоих». Нам стало как-то не по себе, но Дас успокоил нас, добавив, что его гнев до сих пор вызывали не пассажиры, а погонщики, которые не то обманули его во время кормежки, не то заставили ждать.
Слон Гаджендра из Майсура был отважным бойцом: его имя до сих пор помнят в Южной Индии. Это был невысокий слон, но отличался необыкновенной силой и люто ненавидел диких слонов, которые по ночам
67


заходили в лагерь и соблазняли самок. Едва заподозрив их присутствие, он переставал обращать внимание на уговоры погонщиков и убегал, высоко задрав хобот, чтобы вызвать на бой непрошеных пришельцев. Он заставлял их принять вызов, и сражение длилось несколько часов, а то и всю ночь. Но каков бы ни был исход сражения, утром Гаджендра всегда был в лагере, чтобы идти на работу. Едва ли хоть одно время года обходилось без его опасных битв.
Он был уже немолодым слоном, когда вступил в свой последний бой. Когда утром он не появился, как обычно, в лагере, погонщики и фуражиры отправились на поиски. Они нашли его беспомощно лежащим на берегу озера. Но победа нелегко далась и его врагам. «Когда мы приблизились, на другом берегу озера поднялись два тяжелораненых диких слона и, хромая, побрели в лес»,— рассказали мне погонщики. Это были соперники, с которыми он сражался один, несмотря на свой возраст.
Погонщики немедленно послали за ветеринаром, но было уже поздно, и его помощь не понадобилась. Раны Гаджендры оказались слишком глубокими и тяжелыми. Это был отважный боец. Память о нем до сих пор живет в джунглях Южной Индии, где все еще бродят дикие слоны с рубцами от ран, оставленных бивнями Гаджендры.
Ранга — дворцовый слон в Майсуре — был настоящим джентльменом. Он попал в неволю уже взрослым слоном, когда ему было тридцать семь лет. Он никогда не сердился, даже если погонщик ударял его по голове железным анкомом. Он поднимал хобот или ногу для удара, только выступая в роли кумки. Ранга ненавидит драки и предпочитает уйти, если видит, что дело принимает серьезный оборот. Однажды на водопое между ним и дворцовым слоном, по имени Ирават, возникло разногласие: кто будет пить первым. Ирават в раздражении повел себя не лучшим образом и ударил Рангу в крестец. Ранга не мог вынести такого отношения и, несмотря на уговоры погонщика, убежал из гад- жашалы в сторону базара. Было десять часов утра, и на улицах полно народу. Но, как истый джентльмен, Ранга не задел ни одного прохожего и ничего не сломал. Он осторожно бежал посредине улиц города, обед


ходя людей и лавки. А через час, когда гнев его утих, он возвратился в гаджашалу и послушно встал в свое стойло.
Диаметральной противоположностью Ранге был слон Падманабхан, принадлежавший знаменитому храму Гурувайур на юге Индии. Он родился в неволе, и несколько поколений его предков уже были домашними животными. Его много ласкали и баловали в детстве, и все же, когда он вырос, он стал настоящим человеконенавистником и убил нескольких фуражиров. Он нападал на них внезапно, без всякого повода и забивал насмерть ногами и бивнями. Когда он убил шестого фуражира, его приговорили к смерти. Прослышав об этом, покойный махараджа Майсура, большой любитель слонов, послал своего агента купить Падманабхана. Главный жрец храма был рад таким способом избавиться от слона. Жизнь Падманабхана была спасена в самую последнюю минуту. Его вели в поле, где уже стояла рота, которая должна была совершить казнь.
В майсурском дворце он вел себя прекрасно, послушно выполнял все приказы, заметно выделяясь среди других животных своей осанкой и размерами, и по справедливости считался самым красивым слоном. Несколько лет его фотографии то и дело появлялись в различных изданиях и на рекламных афишах.
Но его дикий нрав проявился и здесь. Как-то зимой его послали в рабочий лагерь переносить бревна. После нескольких лет, проведенных в комфортабельных дворцовых конюшнях, жизнь в лесу ему не понравилась. Козлом отпущения он, как всегда, выбрал фуражира. Когда тот попросил слона подвинуться, чтобы убрать стойло, он бивнями подбросил парнишку вверх и понес на берег реки. Там он швырнул его на землю, вонзил бивни в тело и протащил по песку сотню ярдов. Услышав крики, погонщик побежал за своим обезумевшим подопечным, надеясь спасти парнишку. Но было уже поздно — мальчик был изувечен до смерти. Когда погонщик догнал Падманабхана и приказал ему остановиться, тот немедленно подчинился: ведь поссорился он с фуражиром, а не с погонщиком. С его бивней все еще капала кровь, когда погонщик приехал на нем в лагерь и водворил его в стойло.
69


Это убийство Падманабхана переполнило чашу терпения. Дальше медлить было нельзя — в любую минуту слон мог разъяриться и тогда очередной фуражир падет жертвой его бешеного нрава. Махараджа приказал казнить его немедленно, и на другой день его красивое тело было все изрешечено пулями. Он был свирепым убийцей и заслужил смерть. Но погонщики до сих пор вспоминают с восхищением, как он торжественно шествовал во главе праздничных процессий.
Сундаргаджа был исключительно красивым слоном. Ростом десять футов и десять дюймов, он весил свыше шести тонн — наиболее крупное животное, когда-либо виденное в Южной Индии. Покойный махараджа Майсура купил этого слона, который был родом из Таиланда, за две тысячи долларов — баснословная цена для довоенного времени. Однако слон прославился не столько своей красотой, сколько проделками. Про него говорили, что это самый проказливьш слон в Индии.
Вероятно, ему не хватало выдаваемого в лагере рациона — он был очень крупным слоном, но ведь в джунглях травы сколько хочешь. Однако Сундаргаджа предпочитал ходить в деревню, поднимать крышу хижины, просовывать внутрь хобот и красть вареный рис, приготовленный хозяйкой на ужин. В скольких семьях раздавался крик ужаса, когда вдруг поднималась крыша и в комнату просовывался длинный хобот слона. Сундаргаджа, казалось, точно знал время, какая семья когда обедает. И где бы он ни жил, повсюду держал в страхе жителей окрестных деревень. Но Сундаргаджа не был злостным грабителем или убийцей, это был обычный мелкий воришка.
Когда от него не стало никакого спасения, решено было отослать его обратно в Майсур и держать взаперти во дворцовой конюшне. Но что такое цепи и стены для такого ловкача, как Сундаргаджа? Он научился высвобождать ногу из цепей и убегал под покровом ночи в соседние фруктовые сады и на банановые плантации. Тогда звенья цепи стали скреплять гайкой и болтом, но слон как-то научился их развинчивать. «Главным виновником этих проделок, разумеется, был погонщик,— сказал мне ветеринар дворцовой конюшни.— Это он научил животное отвинчи70


вать гайки, чтобы избавить себя от необходимости кормить слона».
Но он же и остался в дураках. Погонщик Сундар- гаджи был горьким пьяницей, каждую ночь он напивался до потери сознания. И слон повадился навещать хижину своего патрона, когда тот был в бесчувственном состоянии. Он просовывал сквозь крышу хобот и выпивал все остатки спиртного. Погонщик стал бить животное, но ничего не добился; тогда он стал зарывать сосуд с вином в землю. Но и это не подействовало. Нюх у слонов замечательный — они чуют спрятанный предмет, как счетчики Гейгера обнаруживают железную руду. Каждую ночь слон обворовывал своего незадачливого хозяина, который и пожаловаться-то никому не мог: производство алкогольных напитков без специального разрешения в Индии запрещено и карается тюремным заключением.
Известная поговорка «Слон никогда не забывает обид» несправедливо приписывает этим животным злопамятность и мстительность. Любой человек, имевший дело со слонами, скажет вам, что это неправда. У слонов действительно хорошая память, но они одинаково помнят и добро и зло. Надо очень плохо относиться к слону и в течение долгого времени, чтобы пробудить у него ярость и желание отомстить.
Слон Фрэнк из Каргуди не мог и предполагать, что в один прекрасный день он будет играть главную роль в фильме, снимаемом кинокомпанией Голливуда. Это была совсем новая работа, но он отлично с ней справлялся, выполняя все приказы кинооператора-итальянца, отличавшегося довольно скверным характером. Слон долгое время терпел глупые выходки кинооператора, хотя они и раздражали его. Однажды, когда во время съемок оператор начал бить слона ногами по хоботу, Фрэнк решил положить конец издевательствам. Он вдруг поднял хоботом надоевшего ему грубияна, поднес к дереву и слегка прижал к стволу. Он не замышлял ничего плохого — ведь он мог в порошок стереть итальянца. Это было своего рода предупреждением, и оно стоило оператору всего двух сломанных ребер.
Слон наказывает только один раз, тогда как благодарит за доброту и даже просто хорошее отношение 71


всю жизнь. Погонщик слона из храма Тирупати, по имени Паттабхи Раман, страдал запоем, но он всегда хорошо относился к своему слону и вовремя кормил его. Часто случалось, что, выйдя из винной лавки, погонщик был настолько пьян, что не мог держаться на спине слона. Тогда слон брал хоботом бесчувственного человека, нес его через весь город до самой конюшни и укладывал спать в углу. «Слон — благодарное животное,— говорили мне все в Южной Индии,— относитесь к нему хорошо, и он отплатит вам сторицей».
Наше посещение Майсура подходило к концу. Отсюда мы собирались в заповедник на озере Перияр в штате Керала. М. К. Чакко, помощник инспектора по охране дичи, с которым Илла переписывалась долгое время, просил нас отсрочить приезд, так как в тех местах все еще шли сильные дожди. Но в последнем письме он сообщал, что дожди прекратились, и интересовался, когда мы приедем. Мы ответили, что это будет в последнюю неделю декабря и что точную дату нашего приезда сообщим из Тривандрама, столицы штата Керала.
Махараджа Майсура сделал все возможное, чтобы наше пребывание в его округе было интересным. Перед самым отъездом он взял нас с собой в заповедник Венугопал, расположенный в юго-западной части штата, чтобы показать диких слонов. К сожалению, и там трава выросла очень высокой — обстоятельство, повсеместно мешавшее нам во время поездок,— и мы не могли видеть диких зверей, даже если они попадались. В заповеднике я обратил внимание на одну необычную деталь: все придорожные камни вместо белой краски были выкрашены черной. Я спросил об этом у одного из сопровождавших нас проводников, на что он ответил: «Белый цвет для дикого слона то же, что красная тряпка для быка. Завидев белый камень, слон вырывает его и швыряет в сторону».
Нам было грустно расставаться с Майсуром, где мы так хорошо провели время. Все были добры к нам, старались во всем помочь и сделать так, чтобы мы всегда чувствовали себя как дома.
Из Майсура в Бангалур мы ехали на машине Ван- Ингенов, которую вел Бота. Оттуда мы должны были лететь самолетом в Тривандрам. За все сто миль пути 72


у нас была только одна вынужденная остановка, когда стая уток вразвалку переходила дорогу. Птиц было очень много, я думаю, не меньше тысячи. Они непрерывным потоком вереницей пересекали шоссе справа налево, не обращали никакого внимания на транспорт, направляясь к небольшому пруду, где они собирались выкупаться и позавтракать. Нам ничего не оставалось, как остановиться и пропустить их. Эти утки принадлежали двум бродячим торговцам, которые перегоняли птиц из Коимбатура, делая ежедневно от десяти до пятнадцати миль. Они прошли уже двести миль и продали по дороге многих уток. Домой они вернутся месяца через два, распродав почти всех птиц. На закате крякающий караван устроится на ночлег где-нибудь на открытой лужайке, а на рассвете он отправится в путь, и следующая остановка у него будет днем около первого попавшегося пруда. Я спросил у хозяина, не боится ли он растерять уток, на что он ответил: «Этого никогда не бывает. Если утка отстанет от стаи, она начинает крякать не переставая, и стая немедленно отзывается, сообщая отставшей, где она находится». Утки слышат друг друга и днем и ночью даже на расстоянии мили.
В Бангалоре мы распрощались с Ботой и на следующее утро уже летели над обработанным плато горных массивов Аннамалаи и Нилгири, держа путь в Кералу.
Глава шестая
ДИКИЕ СЛОНЫ ПЕРИЯРА
Тропическую красоту Кералы описать невозможно — ее надо видеть собственными глазами. Серо-стальные волны Арабского моря нескончаемой чередой набегают на золотую песчаную отмель, протянувшуюся на многие мили. К самой воде подступают стройные ряды кокосовых пальм. За полосой пальм начинается невообразимая путаница лагун и затонов, по берегам которых в тени пальм стоят глинобитные или тростниковые хижины, крытые пальмовыми листьями. Одни из них 73


совсем маленькие, другие — огромные, рассчитанные на несколько больших семей. Почту и утренние газеты доставляет к вашему порогу — своего рода небольшой пристани из бамбука — почтальон, разъезжающий в лодке. На лодках ездят за продуктами и в гости. На них же плывут в школу мальчишки и влюбленный спешит на свидание к своей девушке. Если вам захотелось поболтать, махните проплывающей мимо лодке и поговорите с соседом сколько вашей душе угодно. Штат Керала — первобытная Венеция, только в тысячу раз больше.
В этой самой южной оконечности полуострова Индостан жизнь человека целиком зависит от кокосовой пальмы. Плоды ее пользуются большим спросом, так же как и масло, получаемое из высушенного ядра ореха. Из кожуры ореха вьют веревки, а скорлупу в бедных семьях используют вместо ковшов и сосудов для хранения масла. Из листьев пальмы делают маты, веера, коробки, корзины, зонтики, шляпы и сотни других предметов повседневного обихода. Из темной волокнистой древесины получают прекрасные бревна, которые идут на строительство домов и мостов. Пропитанная креозотом древесина становится более упругой и прочной, чем сталь. В Южной Индии из нее построены многие дома, некоторые из них стоят более двух столетий и все еще пригодны для жилья. В Керале судят о богатстве человека не по его счету в банке, а по количеству принадлежащих ему кокосовых пальм.
Тривандрам, столица штата,— город пешеходов, на его улицах почти нет ни лошадей, ни автомобилей. А вездесущие в Индии телеги, запряженные волами, здесь вовсе не встречаются. В Тривандраме нет перенаселенности, город разрастается больше вширь, чем вверх. В нем преобладают крытые черепицей одноэтажные беленькие домики с длинными верандами, выходящими в сад. Цветов в садах почти нет; трава и та не растет: из-за этого не может развиваться животноводство. Здешняя почва пригодна только для выращивания кокосовых пальм и риса.
Плотность населения всего штата Керала очень велика: на каждую квадратную милю приходится больше жителей, чем в каком-либо другом месте страны. Промышленность развита слабо, только в северных хол74


мистых районах страны имеются каучуковые и чайные плантации. Поэтому значительная часть населения Кералы вынуждена в поисках работы перебираться в другие штаты. Один остряк как-то заметил: «Наиболее крупная отрасль промышленности в Керале — стенография и машинопись». И в этом есть доля правды: почти в каждой конторе или коммерческом предприятии Индии встретишь мужчин-машинисток из этого штата. Наниматели охотно берут их на работу, поскольку они славятся своей деловитостью, образованностью и большой работоспособностью. Рассказывают, как однажды Кералу посетил какой-то английский социалист, который, видя явное отсутствие у публики интереса, прервал свою речь и спросил: «Вы левые?». Не получив ответа, он снова спросил, удивляясь в глубине души: «Вы правые?». Опять гробовое молчание. «Так кто же вы?» — воскликнул англичанин. Тогда из задних рядов поднялся человек и нервно пробормотал: «Мы стенографисты, сэр».
В Майсуре нам надоело жить в гостинице, и мы решили поселиться в частном доме у некоего Вальтера Керра, датского журналиста, которого нам порекомендовал один из наших друзей. Вальтер Керр, хозяин просторного дома в Караманаи, пригороде Тривандрама, держал нечто вроде пансиона. Место было тихое, сообщение с городом хорошее, так что наше новое жилье нас вполне устраивало.
Дожди в Перияре прекратились, дни стояли прекрасные. Небо было ясным, ярко светило солнце. Но время для нашей работы все еще было не подходящим, ибо мы прибыли в Тривандрам в самом начале рождественской недели, которую преобладающее в Индии нехристианское население рассматривало просто как праздник. Единственная гостиница в Перияре, «Аранья Нивас», была битком набита приезжими, и все комнаты были забронированы вплоть до Нового года. Не меньшую проблему представляли лодки. При гостинице имелся большой паром на двадцать пять человек, который возил туристов по озеру. Но мы не могли заставлять их ждать нас на остановках: ведь Илла теряла всякое представление о времени, начиная фотографировать. На озере имелась еще одна лодка поменьше, принадлежавшая лесничеству, и мы запаслись раз75


решением на ее пользование, но до возвращения служащих лесничества с рождественских праздников управлять ею было некому.
И все же мы с пользой провели время в Тривандраме, где имеется неплохой зоопарк. Мы много слышали о его питомце Томми, пятнадцатилетием тигре, которого смотритель мог в любое время выпускать в открытый вольер. Томми много позировал фотографам и кинооператорам, и его снимки нередко выдавались за фотографии дикого тигра.
Зоопарк в Тривандраме небольшой, но хорошо распланированный. Он расположен в красивом месте, на холме. Постепенный подъем начинался сразу от входа, перед которым расстилается овальной формы лужайка, окруженная яркой зеленью деревьев. На склонах холма виднеются рощицы с тенистыми тропинками; между деревьями поблескивают небольшие пруды, заросшие кувшинками и другими водяными растениями. Противоположный склон холма круто обрывается и переходит в лощину. Этот красивый естественный пейзаж умело используется для показа хищников. Клетки со львами, тиграми и леопардами помещены на холме и соединены подземными ходами с большим вольером, расположенным в лощине, который представляет собой кусочек джунглей. В центральной части вольера, окруженные лужайкой, густо растут высокие деревья. Есть здесь и небольшой пруд, не отличающийся от естественного, куда звери ходят на водопой. Вольер окружен высоким кустарником, скрывающим железный барьер и решетку. Терраса между клетками и лощиной — место для посетителей, откуда они могут наблюдать за животными.
Доктор Кешав Наир, директор зоопарка, сам фотограф-любитель, советовал Илле проводить съемки в утренние часы, так как в это время вольер залит солнечным светом. Когда мы пришли на следующий день, для нас уже все приготовили: на площадке не было посторонних, а для Томми выставили приманку — полное ведро конины. Толстый как бочка, невысокий смотритель, одетый в брюки для верховой езды и куртку,— он думал, что и его запечатлеют на пленке как пример бесстрашного обращения с животными,— открыл дверь клетки, соединенной с подземным ходом. В вольере 76


появился Томми и стал безмятежно расхаживать взад и вперед. Его мечтательная сосредоточенность всякий раз прерывалась, когда смотритель окликал его. Тигр поднимал голову, смотрел вверх и при этом чуть ли не улыбался. Он казался совсем ручным. Было одно неудобство: вольер лежал примерно футов на двадцать ниже площадки для посетителей, и поэтому Томми на фотографии выглядел бы величиной с кота. Мы пытались подозвать его как можно ближе, но тогда он слишком задирал голову и на снимке получилась бы искаженная фигура.
Неудачу с тигром заставил забыть трехлетний леопард, любимец смотрителя, которого тот принес в зоопарк шестимесячным котенком, и теперь леопард ходил за ним по пятам, как собачонка. Заснять его было делом нехитрым. Как объяснил смотритель, к леопарду можно входить в вольер безбоязненно, он никого не трогает. Для Иллы леопард стал поистине находкой, так как у нее почти не было фотографий этих животных, а на имевшихся снимках звери были засняты в клетках на фоне стены, а иногда даже и решетки.
Леопард оказался очень симпатичным животным. Он позировал Илле на фоне кустов, пока она не истратила всю кассету. Потом его посадили на большой камень, и он терпеливо сидел, проявляя буквально ангельское терпение. И даже когда ему захотелось подвигаться, он повернул только голову, а тело все время оставалось в фокусе. Едва смотритель подвел его к дереву, он ловко вскарабкался наверх, демонстрируя умение леопардов лазить по деревьям. Добравшись до большой ветви, он тотчас распластался на ней, глубоко вонзив в дерево когти и свесив хвост, будто готовился броситься на проходившую добычу. Однако Илла слишком долго фотографировала его, и когда солнце стало слишком припекать, четвероногий «натурщик» взбунтовался, удрал в заросли и отказался вылезти оттуда. Съемку пришлось прекратить.
Илла еще раз попыталась заснять Томми с другой стороны вольера, от ворот. Это было днем, когда солнце освещает именно эту часть участка. Томми выходил на открытое место, только когда ему показывали кусок мяса. Но, схватив мясо, он тут же прятался в кусты, где и сжирал его. Хуже всего было то, что морда 77


его ни разу не принимала злого или даже просто самоуверенного выражения, он всегда выглядел слишком добрым или, как выразилась Илла: «Не похожим на тигра».
Немного позади хищников стояла клетка бесхвостого ассамского гиббона. Всякий раз, как мы проходили мимо, он протягивал нам руки. Сперва мы не обращали внимания на его мольбу, полагая, что он выпрашивает арахис, но как-то Илла в ответ тоже протянула руку. Черный как смоль зверь схватил руку Иллы и долго не выпускал ее, будто хотел сказать: «Я очень одинок. Пожалуйста, не покидай меня». Позже я обнаружил, что Илла взяла себе за правило ежедневно навещать обезьянку. Они вели вдвоем длинные беседы: Илла что-то говорила по-английски, а обезьяна в ответ повизгивала и ворчала. Время от времени эта парочка затягивала монотонную песенку. Запевала Илла: «Вуууп, вуууп, вуууп», а обезьянка ей вторила. Обезьянке это очень нравилось: завидев Иллу, она начинала петь сама и многозначительно смотрела на Иллу, как бы прося ее не портить игры.
Ассамский гиббон существо дружелюбное. Увидев человека, он восторженно кричит: «Вуууп, вуууп, вуууп». Незнание этого стоило жизни многим солдатам союзнической армии, сражавшимся в минувшей войне на границах Бирмы. Японские войска окружили место, где слышались возгласы этих животных, и скоро обнаружили крупное соединение войск противника.
Длинные, почти до щиколоток, руки обезьян — наиболее интересная особенность строения их тела — помогают им совершать огромные прыжки. Ухватившись руками за ветку, они сильно раскачиваются, летят вниз головой и цепляются за следующую ветку уже ногами.
Однажды доктор Кешав Наир с гордостью сообщил мне: «А знаете, в нашем зоопарке есть белый слон». Я не представлял себе, чем это чудо природы отличается от своих собратьев. Если всю его особенность составляет белая кожа, то кожа у него была действительно белой. По сложившейся традиции белый слон ведет счастливую жизнь, сытую и праздную. Илла, тщательно осмотрев животное с ног до головы, открыла нечто новое: «Он типичный альбинос, у него 78


розовые глаза». Кожа слона в некоторых местах также была слегка розоватой.
Из «Аранья Нивас» пришло письмо, в котором сообщалось, что для нас забронированы номера со второго января, и мы отправились в путь. От Тривандрама мы преодолели расстояние в сто сорок миль в роскошном лимузине, который правительство штата предоставило в наше распоряжение. Первые восемьдесят миль дорога шла низиной мимо рисовых полей и плантаций кокосовых пальм, простиравшихся по обеим сторонам дороги. Низину сменила холмистая равнина, затененная огромными каучуковыми деревьями. Ветки у них начинались высоко. По их серым с широкими спиральными надрезами стволам стекал в подвешенные черные горшки липкий сок.
Из-за густых, высоких зарослей мы не сразу поняли, что уже находимся в горах, но вдруг на одном из поворотов неожиданно появилась долина, и отлогий склон холма стал виден как на ладони. Он был засажен правильными рядами кустов, доходивших человеку до пояса. Женщины обрывали с кустов листья и складывали их в корзины конической формы, висевшие на ремне за спиной. Начались чайные плантации, которые с небольшими интервалами тянулись до самого Перияра.
Мы находились на самой южной части гряды Сахъядри, которая тянется вдоль всего западного побережья Индии. По мере нашего подъема воздух становился прохладнее, и подул свежий ветерок. Куда ни кинешь взгляд, всюду простирались горы, цепь за цепью, гряда за грядой, и так до самого горизонта, где они сливались с голубым небом. Главный город этой части Индии Пирмад расположен на вершине холма, откуда открывается живописный вид на горы. Все дома построены на склонах, между ними, петляя, бежит дорога, делая подчас рчень крутые повороты.
Еще через четырнадцать миль мы подъехали к другому маленькому городку, который скорее можно было назвать поселком. Городишко кишмя кишел плантационными рабочими. Его постройки состояли в основном из торговых ларьков и лавчонок, сооруженных из листов рифленого железа. Но вот дорога исчезает в каком-то сказочном лесу с густым подлеском и высо-
79


кими травами. А еще через две мили среди этого зеленого моря появилась похожая на волшебный ковер Аладдина плоская крыша гостиницы «Аранья Нивас».
«Аранья Нивас» — настоящий оазис. Построенное махараджей Траванкура для почетных гостей, это здание в 1949 году, когда княжество вошло в состав Индийской республики, было превращено в первоклассную современную гостиницу с просторным холлом, баром, верандами, солярием, роскошной столовой, читальным залом, многочисленными номерами со всеми современными удобствами — электричеством, водопроводом, канализацией и телефоном. К вашим услугам многочисленный обслуживающий персонал, одетый в форму, гараж, прекрасно спланированный парк. К гостинице со всех сторон подступают джунгли — густые, зеленые, таинственные.
Я полагал, что озеро Перияр, имеющее овальную форму, образовалось, как большинство подобных озер, в чашеобразном углублении между горами. Но это было не так. Шестьдесят лет назад никакого озера здесь не было, только склоны гор. В самом низком месте впадины построили плотину, и скопившаяся дождевая вода образовала озеро. Перияр представляет собой семимильную полосу воды, протянувшуюся с севера на юг. Во все стороны от него отходят рукава, причем некоторые достигают в длину больше мили. Деревья в затопленных местах не были срублены, и повсюду над водой торчат белые ободранные стволы. С наступлением темноты плавать по озеру на лодках опасно. Перияр окружают высокие, крутые, покрытые лесом берега, которые раньше были гребнями холмов. Из воды выступают склоны гор, поросшие сочной зеленой травой, обнажившиеся вследствие испарения, а также спуска воды для орошения округа Мадура (штат Мадрас), который расположен внизу, к востоку от озера. Здесь часто можно встретит^ животных, пришедших на водопой.
Естественно, что это место с богатой растительностью, обилием воды и здоровым климатом должно было привлекать диких животных. В 1935 году махараджа Траванкура, большой любитель природы, запретил здесь охоту на диких животных. Двадцатилетний запрет сделал Перияр лучшим заповедником Индии и, 8©


без сомнения, одним из самых живописных мест в стране.
Мистер Чакко, помощник инспектора по охране дичи, не встретил нас в день приезда. Возвращаясь на другой день в маленькой лодке после двухчасовой прогулки по озеру, мы увидели его на верхней палубе парома и сразу узнали, так как, заметив нашу лодку, он вскочил и в знак приветствия неистово замахал шляпой.
Утренняя прогулка разочаровала нас. Мы не увидели ни одного животного ни на самом озере, ни на берегах. На обратном пути за нашей лодкой долго летел черный баклан. Потом он уселся на корягу, торчащую из воды, но, когда мы пытались подплыть к нему, взмахнул крыльями и улетел прочь. «И это называется лучший заповедник Индии!» — мрачно воскликнула Илла, когда мы вернулись в гостиницу.
Мы поделились своими горестями с мистером Чакко. Он, казалось, был очень удивлен. «Вы должны были видеть животных,— сказал он, стараясь подбодрить нас,— здесь их полным-полно. Как это вы никого не встретили?». Днем он сам поехал с нами, но наше невезение продолжалось. Мы видели только четырех диких кабанов, которые пили воду и валялись на берегу, но, учуяв приближение лодки, они тотчас же бросились наутек и скрылись в густой траве. Хотя в заповеднике бот уже двадцать лет не было слышно ни одного выстрела, звери все еще боялись человека. Можно было сколько угодно наблюдать за ними издали, но при первой попытке подойти ближе они тут же убегали. Было ясно, что фотографирование с лодки вряд ли удастся. Мы с Иллой очень расстроились, да и мистер Чакко тоже. «Надо было пригласить мистера Вуда,— сказал он виновато.— Он работает лесничим уже двадцать лет и знает каждый метр территории заповедника».
В первую встречу мистер Вуд не произвел на нас большого впечатления. Это был сухощавый, пожалуй, даже худой человек со впалыми щеками, выглядевший гораздо старше своих шестидесяти лет. Он был не то что молчалив, но немногословен. Его речь состояла на первых порах почти сплошь из сентенций, вроде: «Заповедник создал человек, а животных — бог. Мы не
6
Зак. 153
81


можем знать, куда они исчезают»,— сказал он, пытаясь утешить нас, когда мы пожаловались, что животные в заповеднике слишком пугливы.
На следующее утро мистер Вуд отправился с нами на озеро. Он сидел большей частью молча, но его зоркие, как у ястреба, глаза с быстротой молнии обшаривали то один, то другой берег. Когда мы миновали бухту, он вдруг указал на луг, где в высокой траве паслись два бизона. Мы попросили лесника, сидевшего за рулем, подъехать поближе к берегу, но мистер Вуд объяснил нам, что это бесполезно. «Завидев лодку, животные тотчас убегут. К тому же нам не пробраться сквозь густую стену осоки, она поранит нас». Мистер Вуд казался незначительным человеком, но слова его звучали убедительно.
К полудню наше первое впечатление о мистере Вуде изменилось в корне. Заповедник он знал как свои пять пальцев, а диких животных и их повадки — и того лучше. Выйдя на пенсию, он стал сопровождать посетителей и был незаменимым помощником для фотографа. Утром мы плыли вдоль западного берега озера, а днем — вдоль восточного. «Самбары,— прошептал он, когда на другом берегу появился холм с небольшой лощиной у подножия, и добавил, обрадовав нас:—Вы можете сфотографировать их, я проведу вас туда». В стаде было около пятнадцати животных величиной с лошадь. Вожаком был черный олень с длинными ветвистыми рогами. Они посмотрели на нас, но^ не проявляя никаких признаков беспокойства, продолжали пощипывать траву.
Мы думали, что высадимся прямо на берег. Илла приготовила «лейку» с телеобъективами и треножником. Однако лодка не изменила направления и продолжала держать курс на север. Еще через полмили мистер Вуд скомандовал «стоп», попросил ехавших с нами трех лесников взяться за шесты и толкать назад. Нам показалось, что мы плыли очень долго и медленно, пока наконец мистер Вуд не скомандовал сходить на берег, который в этом месте образовал нечто вроде мыса. Мы прошли на цыпочках сотню ярдов, когда мистер Вуд остановился, подался вперед и начал вглядываться в кусты. Не оборачиваясь, он махнул нам рукой и показал пальцем, что нам следует подойти к 82


нему. Илла заторопилась, почти побежала, и в тот же миг мы услышали топот встревоженного стада. К счастью, животные не покинули лощину, а сгрудились в другом ее конце. «Никогда не бегайте в джунглях,— сказал мистер Вуд Илле,— даже если увидите тигра. И еще,— последовал второй мудрый совет,— держитесь всегда поближе к кустам, чтобы зверь не мог видеть всей вашей фигуры».
Испуганные самбары ведут себя, как антилопы: отбегут на некоторое расстояние, остановятся и выставят перед стадом оленя-разведчика. Олень пощипывает траву, а сам поглядывает в ту сторону, откуда донесся подозрительный шум. В случае опасности он подает сигнал тревоги, и все стадо мгновенно исчезает, на этот раз далеко.
Илла учла совет и, установив треножник совсем рядом с кустом, начала снимать. Щелканье затвора насторожило оленя-разведчика, он стал прислушиваться, но, видимо, не нашел в нем ничего опасного. Но когда, к немалому нашему изумлению, Илла с фотоаппаратом в одной руке и треножником в другой отделилась от куста и пошла прямо по открытому месту в сторону стада, олень метнулся от нее, как от привидения, высоко подпрыгнул, перевернулся в воздухе и бросился к своим, не переставая кричать. Самбары тотчас огромными прыжками помчались мимо кустов, чем-то напоминая тигров в цирке, прыгающих сквозь огненное кольцо, и скрылись из виду. Когда мы спросили Иллу, почему она рискнула выйти из укрытия, она ответила, что сделала достаточно снимков и ей захотелось попробовать снять животных более крупным планом.
Дикого слона мы впервые увидели в девять часов утра, когда огибали мыс, выплывая на простор озера. Слон, огромный самец, стоял на открытом месте, очевидно, греясь на солнышке. Глаза его были закрыты и он лениво похлопывал себя по спине веткой, которую держал в хоботе, медленно раскачиваясь взад и вперед, словно старый дедушка, задремавший в крееле- качалке. Слон представлял собой прекрасный объект для съемки: изогнутые бивни, широкий лоб, кожа, плотно обтягивающая торс, но, как и в случае с бизонами, мы могли приблизиться к нему, только пробравшись сквозь густые заросли травы. Илла полезла бы в 83


чащу, если бы джунгли не кишели кровососущими насекомыми, а она ужасно их боялась.
Возвращаясь в гостиницу обедать, мы подсчитали, что теряем на это по крайней мере два часа ежедневно. На будущее мы решили брать с собой сэндвичи и завтракать где-нибудь на островке. Мы предложили мистеру Вуду присоединиться к нам, но он предпочитал обедать с лесниками. Я спросил у проводника, что они едят, так как никогда не видел, чтобы они брали с собой какую-нибудь провизию, и меня весьма озадачил его ответ: «Мы берем с собой целую сумку рису». Разве можно довольствоваться одним рисом?
Однако все прояснилось, когда я заглянул за куст, где наши провожатые варили себе обед. Из трех камней был сложен очаг, на котором стояла раскаленная сковорода, а рядом виднелся полный горшок вареного риса. Хвороста для огня поблизости сколько угодно. Один из лесников сидел на корточках, ел рис и жареную рыбу, которую только что поймали с помощью остроумного приспособления — глиняного горшка, горлышко которого перевязано тряпкой с проделанной в середине дырой. Этот горшок, в котором лежали шарики из пахнущего петрушкой теста, ставился в неглубоком месте в воду. Мелкая рыбешка, привлеченная запахом петрушки, устремлялась в горшок, а обратно выскочить не могла. Когда кто-нибудь садился есть, горшок вынимался из воды, его содержимое шло на раскаленную сковородку, от которой остро пахло чесноком и другими приправами. Хрустящая зажаренная рыбешка укладывалась на горку риса. Вместо тарелок лесники использовали широкие листья тикового дерева.
У западного берега из воды торчала одинокая скала, служившая нам ориентиром: она находилась как раз на полпути между гостиницей и северной оконечностью озера Перияр. Однажды мы очень удивились, обнаружив, что вокруг нашей скалы появились неизвестно откуда взявшиеся небольшие скалы. Безусловно, за одну ночь уровень воды не мог так понизиться, чтобы обнажились неровности дна. В течение прошедших суток не было землетрясения, от которого поднялось бы дно озера. Мы решили выяснить, что же все-таки произошло.
84


Мы заметили поразившее нас явление, когда находились примерно в полумиле от берега. Подъехав поближе, мы увидели, что скалы перемещаются то в одну, то в другую сторону. Это совершенно сбило нас с толку. Какое-то время они стояли в отдалении друг от друга, затем, развернувшись веером, сбились в кучу. Что это? Оптический обман? «Слоны,— сказал мистер Вуд, видя наше изумление,— плавающие слоны». Лесник, который смотрел на слонов, приставив ко лбу ладонь, взволнованно воскликнул: «Целых семь, я насчитал целых семь слонов!».
Скала находилась вблизи устья широкого залива. Не доезжая до него ярдов двухсот, мы выключили мотор, лесники взялись за весла и гребли так осторожно, что всплески воды едва слышались. Крадучись, мы подвигались как можно ближе к берегу и сумели войти в залив, не потревожив животных.
Теперь мы прекрасно видели слонов. Кроме тех, что плавали в озере, на берегу, покрытом красным гравием, сидели пять-шесть животных, которые наблюдали за своими резвящимися товарищами. Время от времени, устав, один из «купальщиков» неуклюже вылезал на берег и, неистово отряхиваясь, чтобы скорее обсушиться, садился возле своих товарищей. А тем временем другой слон, которому надоело сидеть на берегу, шел вразвалку к воде. У опушки леса стояли еще несколько слонов, но их скрывал от нас высокий кустарник.
Ширина залива была около пятидесяти ярдов, и мы проехали примерно половину этого расстояния, когда один слон вдруг встал, изогнул хобот и начал принюхиваться. Сильного ветра, который обычно дует днем, еще не было; ощущался лишь легкий бриз, который, видимо, и донес до животных наш запах. К встревоженному слону присоединились двое других, и вся троица двинулась в нашу сторону. Лесники гребли изо всех сил, чтобы успеть отвести лодку подальше в залив. Это им частично удалось. Но усыпить подозрительность животных мы все же не смогли. Слоны подошли почти к самому берегу и, встав на небольшом возвышении, задрали хоботы и водили ими то взад, то вперед, стараясь уловить каждое дуновение ветерка. Вдруг один из слонов заметил лодку, быстро повер-
85


нулей и затрубил. Вскоре все животные были на ногах. Те, что купались, поспешили присоединиться к своим товарищам, и все стадо со страшным грохотом, будто рушились дома, бросилось в лес. Скрывшись в лесу, животные обрели спокойствие и лениво зашагали прочь, срывая на ходу пучки травы, листья с деревьев, а то и целые ветки. Их шествие сопровождалось таким шумом и грохотом, что мы стали опасаться за свои барабанные перепонки.
Некоторое время мы плыли за стадом и даже немного поднялись вверх по заливу, но вскоре отказались от преследования, так как было уже поздно, и мы поспешили вернуться в гостиницу до наступления темноты.
На следующий день нам удалось на том же самом месте разглядеть стадо поближе. Мы вошли в залив в полдень и позавтракали на берегу. Около трех часов двое лесников отправились на лодке выяснить, там ли слоны. Через полчаса лесники вернулись, сообщив, что животные на месте. Мистер Вуд, Илла и я пригнулись и под защитой кустов осторожно подошли совсем близко к слонам.
Среди животных были две самки с довольно большими слонятами, которые лежали на мелком месте, почти у самого берега. Во время купания слонята ужасно озорничали: они взбирались на родителей, цеплялись хоботами, тянули и толкали друг друга и, наконец, даже подрались. Один слоненок слишком грубо толкнул другого, тот завизжал. Слониха-мать, услыхав крик, поднялась и затрубила. Тотчас же поднялась и вторая мамаша и начала оглушительно вторить первой. Мы ожидали, что слонихи подерутся, но этого не случилось: наоборот, слонята перестали ссориться и присмирели. Так слонихи призывают к порядку своих малышей.
Как и прошлый раз, слоны купались и выходили на берег отдохнуть. Время от времени какой-нибудь слон принимался кататься по красной гальке, сперва на боку, потом на спине, будто стараясь избавиться от мучительного зуда. Когда слон поднимался на ноги, он был темно-красного цвета. Прошлый раз мне показалось, что животные сидят на берегу как бы на корточках. Это, конечно, было не так. На самом деле они 86


прижимались спиной к покатому склону, и создавалось впечатление, будто они на корточках.
Мы изо всех сил старались не вспугнуть животных; Илла выполняла свою работу терпеливо и бесшумно, тщательно следя за тем, чтобы слоны не увидели ее. Двигалась она только в случае необходимости и очень осторожно, без малейшего шума. Приехав в Индию, Илла совсем не знала законов джунглей, но очень скоро освоилась и теперь вела себя не хуже старожилов.
На этот раз подвел я: меняя положение, чтобы лучше видеть, я выронил из нагрудного кармана сигаретницу. Она упала почти бесшумно, и все же один из слонов, возвращавшийся на берег после купания, встревоженно повернулся в нашу сторону. Дикие животные мгновенно чувствуют настороженность своего товарища. Все слоны как по команде повернулись в нашу сторону, задрали хоботы и стали принюхиваться. Мы встревожились не на шутку. Правда, укрытие у нас было надежное. Но, если слоны не успокоятся и выйдут, чтобы разведать обстановку, на берег мыса, как в прошлый раз, мы можем попасть в довольно скверную историю. Наша лодка находилась ярдов на сто пятьдесят выше, и слоны успеют догнать нас до того, как мы доберемся до нее.
С бешено колотившимися сердцами, затаив дыхание стояли мы, спрятавшись за большим кустом. К счастью, слоны не разобрались в непривычном для них запахе и сочли более благоразумным убраться в лес. Они не трубили и не обращались в паническое бегство, как вчера, а один за другим скрывались в кустах. Каким пустым показался нам берег, когда ушли животные.
Как-то раз я не поехал на озеро, чтобы закончить срочную работу. Приближалось время обеда, я сидел на берегу озера, вытянув ноги, и вдруг заметил на заросшей травой земле свежие следы бизона, оставленные, возможно, даже прошлой ночью. Следы подходили к самому рву, окружавшему территорию гостиницы. Я все время считал этот глубокий ров излишней мерой предосторожности от вторжения диких животных на территорию гостиницы, но, увидев следы копыт, понял, что ошибался и что дикие животные, если бы
87


могли, приходили к нам в гости. Следы вели к узенькому, но прочному, перекинутому через ров мостику, а затем уходили назад в том же направлении. Очевидно, быка привлекли растущие в саду цветы. Аппетитные на вид цветы дразнили животное — но они были недостижимы. Неудача привела бизона в бешенство, о чем говорили глубокие выбоины, оставленные его копытами. Мне рассказывали, что и дикие слоны время от времени пытаются проникнуть на территорию гостиницы.
Возвращаясь домой, я немного задержался в саду. Вдруг с вершины дерева до меня донесся шорох, и на плечо упала ветка. Я посмотрел вверх и ничего не увидел. Но шорох не прекращался, и вскоре упала другая ветка. Я вгляделся внимательнее. Ах, вот они где! Два зверька весело прыгали друг за другом. Между ветвей мелькали блестящие пушистые коричневые шкурки, изящные мордочки и длинные пушистые хвосты черного цвета. На груди у них виднелись кремовые пятна. Это были малабарские белки, самый крупный из ныне существующих видов белок, величиной с кошку. Время от времени они останавливались, ели ягоды, а затем снова с удивительной ловкостью начинали прыгать с ветки на ветку, вверх и вниз. Когда ветки кончались, зверьки, чья жизнь целиком проходила на деревьях, перелетали по воздуху, как птицы, на соседнее дерево и усаживались на нижней ветке, вцепившись в нее когтями. Так они прыгали с дерева на дерево, преодолевая иногда расстояния до тридцати футов, и ни разу не спустились на землю. Одно время эти красивые зверьки, мех которых очень высоко ценится, были почти истреблены, но теперь охота на них запрещена, и они быстро размножаются в заповеднике. Малабарские белки так красивы — сплошной комок пуха. Мне непонятно, как можно было убивать их.
За день до нашего отъезда из Перияра, прогуливаясь по саду вечером, я услышал шум и крики: это ссорились на другой стороне залива слоны. Узенький серп молодого месяца почти не давал света и за сотню ярдов уже ничего нельзя было различить. Однако по ворчанию и визгу слоненка я понял, что он чем-то досадил взрослому. Немного погодя ссора утихла. Раздался сильный всплеск воды и затем мерные несиль- 88


пые всплескивания — так животные переходят вброд. Потом все смолкло. Вдруг на берегу опять послышалось громкое ворчание, грохот падения тяжелого тела, и темноту прорезали пронзительные крики.
Скоро шум ссоры слышался уже из леса, куда, очевидно, перебралось стадо, и целые десять минут долина оглашалась эхом трубного рева, более оглушительного, чем раскаты грома, от которого кровь стыла в жилах, пронзительным визгом и стонами. И, хотя от дравшихся слонов меня отделяла широкая полоса воды, я стоял как вкопанный, не зная, что делать. Редко кому приходится присутствовать при сражении диких слонов, но уж если кому случится, то он долго будет испытывать чувство ужаса при одном воспоминании о нем.
Наше пребывание в Перияре подошло к концу. Оставаться дольше не имело смысла, так как мы уже видели в заповеднике все самое интересное. Правда, мы слышали от других посетителей, что они видели тигров, но, вероятно, это было случайно. Такие встречи могли удовлетворить праздных путешественников, но не нас. Из-за дальности расстояния животных нельзя было ни рассмотреть, ни сделать хорошие снимки. Как и в Майсуре, высокая трава и густая растительность джунглей сильно затрудняли видимость. И все же наше недельное пребывание в заповеднике нельзя было считать неудачным: мне удалось понаблюдать за некоторыми весьма интересными животными, а у Иллы были все основания считать, что сделанные ею снимки слонов будут лучшими среди ее многочисленных фотографий.
По возвращении в Тривандрам мы поселились в «Маскот-отеле», поскольку все комнаты в доме Вальтера оказались занятыми новыми постояльцами. Теперь мы ждали сообщений от мистера Н. X. Пандья, лесничего Саураштры, где в лесах Гир находился заповедник львов. Через два дня пришла телеграмма, в которой мистер Н. X. Пандья сообщал, что все лесные дороги в проезжем состоянии, и просил его уведомить о дне нашего приезда.


Глава седьмая
ЛЬВЫ ЛЕСНОГО РАЙОНА ГИР
Мы летели из Тривандрама в Раджкот, главный город округа Саураштра, с пересадкой в Бомбее, где решили задержаться дня на два: Илла должна была восполнить запас пленки и починить фотооборудование, я — посетить Институт имени Хавкина, где предполагал найти интересный материал о кобрах для своей статьи о заклинателях змей.
Институт имени Хавкина — один из двух институтов в мире (второй находится в Бангкоке), где серьезно изучаются ядовитые змеи. Змеи кусают, как правило, ночью, когда в темноте выползают на охоту, и пострадавший часто не может определить, кто на него напал: кобра, гадюка или караит — три наиболее ядовитые змеи тропиков. Поэтому институт изготавливает комбинированную антитоксиновую сыворотку, эффективно действующую при укусе любой из этих змей.
Раньше институт снабжал антитоксиновой сывороткой главным образом больницы, но последние, как правило, находятся в городах, а значит, недосягаемы для сельских районов, где число змеиных укусов наиболее велико. Теперь институт выпускает индивидуальные карманные пакеты со шприцем, антитоксиновой сывороткой, корпией, бинтами и другими медикаментами, то есть со всем необходимым для оказания первой помощи— инъекции, которую по вложенной в пакет инструкции может сделать любой более или менее грамотный человек. Небольшой пакет очень удобен и уже спас жизнь многих людей.
Институт расположен в старинном, величественного вида здании на улице Парель посреди огромного парка. Меня направили к заместителю директора доктору Адитья Кинкар Хазра. Ученые, как известно, не любят разговоров о сверхъестественном, тогда как меня в то время больше всего интересовала мантра. И я не знал, как лучше начать разговор об этом.
«Как вы думаете, почему змеи почти никогда не кусают заклинателей, хотя им ежедневно приходится 90


иметь дело с этими ядовитыми тварями?»—начал я осторожно.
Доктор Хазра, руководивший в институте изготовлением антитоксиновой сыворотки, которая делается из взятого у змей яда,— чрезвычайно опасной операцией,— ответил на мой вопрос вопросом. «А почему,— сказал он,— так редко заболевают туберкулезом врачи и сестры, работающие в туберкулезных больницах?» И, не дожидаясь ответа, продолжал: «Потому, что они очень осторожны и ни на секунду не забывают об опасности. Так же осторожны и заклинатели змей. Здесь в институте мы ежедневно имеем дело с сотнями смертельно ядовитых змей, а случаи укусов чрезвычайно редки. Почему? Потому, что мы очень осторожны».
Эти слова доктора отбили у меня охоту говорить с ним обиняками, и я спросил прямо: «Верите ли вы в мантру? Тысячи людей в нашей стране верят в нее. Есть люди, которые проповедуют лечение от укуса змей при помощи мантры, и народ верит им».
Доктор Хазра усмехнулся. «Нельзя сказать, что мы безоговорочно отрицаем мантру,— заметил он,— мы готовы выслушать любого заклинателя, если тот захочет. Он может в любое время прийти к нам и продемонстрировать свое искусство. К нам действительно приходили несколько человек, но их фокусы ни в чем нас не убедили. Змея из лаборатории на наших глазах укусила одного последователя мантры, и мы спасли ему жизнь, введя антитоксиновую сыворотку. Укус кобры не всегда смертелен. Иногда выздоровление наступает без медицинского вмешательства,— продолжал объяснять доктор Хазра,— хотя эта змея чрезвычайно ядовита и введение в организм десяти миллиграммов яда достаточно, чтобы смерть наступила через несколько минут, ибо яд оказывает воздействие непосредственно на нервную систему и паралич мозга наступает почти мгновенно,— добавил он.— Дело в том, что после укуса яд выделяется не сразу, а после легкого поворота шеи змеи. Пострадавший человек инстинктивно отдергивает пораженную конечность, и очень часто яд не успевает попасть в рану. Никакого чуда в таком выздоровлении после укуса нет.
Природа позаботилась оградить живые существа от ядовитых укусов,— продолжал ученый,— змея очень
91


осторожна. Она предпочитает не нападать на других животных и стремится любой ценой избежать этого. На это есть свои биологические причины. Организм змеи вырабатывает ежедневно ограниченное количество яда, который змея расходует бережливо. Иначе ей нечем будет добывать пищу».
Доктор Хазра рассказал мне об одном опыте, поставленном в его лаборатории, который подтверждает эту точку зрения. В стеклянный террариум к только что накормленной кобре посадили крысу. Кобра не проявляла к ней никакого интереса и стала засыпать. Увидев это, крыса осмелела и стала поглядывать вокруг, а потом и бегать по террариуму, стараясь найти выход и убежать. Несколько раз она наступала на задремавшую змею, а змея, чтобы не мешать крысе, добродушно ускользала в другой угол. Когда осмелевшая крыса стала грызть хвост кобры, змея поднялась и зашипела. Но она вовсе не собиралась нанести крысе смертельный укус, хотя ей было совсем не трудно сделать это. Она хотела только напугать крысу, чтобы та не мешала ей спать. В конце концов крысу пришлось из террариума убрать, чтобы несчастная змея могла отдохнуть.
Доктор П. Дж. Деврас повел меня посмотреть змеиный питомник, окруженный стеной высотой восемь футов и разделенный внутри на несколько участков' посыпанных песком.
Входа в питомник не было, попадают туда с помощью приставной лестницы: вы ставите лестницу с внешней стороны, лезете на нее, затем перетаскиваете лестницу через стену, ставите ее с внутренней стороны и спускаетесь вниз. Все это делается для того, чтобы оградить рассеянного человека от возможности побывать в гостях у ядовитых змей, а также для того, чтобы змеи-пленницы не разбежались, ибо они не могут лазить по отвесным стенам. На каждом участке, огороженном рвом, наполненным водой, чтобы змеи не вторгались на территории соседей, обитают отдельные виды змей.
Доктор оставил меня на стене, а сам спустился на участок, на котором рядами стояли деревянные постройки, похожие на кукольные домики. Едва он спустился вниз, держа в руке толстую раздвоенную на конце палку, как из узкой щели в передней стенке ку- 92


кольного домика вылезли две кобры и начали обвиваться вокруг его ног. Когда они подползали слишком близко, он брал их палкой и кидал на несколько футов в сторону. Однако твари снова ползли к нему, им, казалось, было приятно его общество.
«Может, вы думаете, что это мои любимицы?» — спросил он, не спуская внимательных глаз с земли, где каждую секунду появлялись все новые и новые змеи.— И они выползли, чтобы приветствовать меня? Ничего подобного. Они слышат шаги человека, думают, что пришло время кормежки. Раз в неделю им приносят живых мышей».
И вот уже земля буквально кишела змеями, доктор трудился не покладая рук, отбрасывая змей в сторону одну за другой. «Понаблюдайте за ними, и вы убедитесь, что я прав»,— сказал он, забравшись по приставной лестнице ко мне на стену. И действительно, увидев, что человек ушел, змеи уползли назад в свои домики.
«Почему вы даете им живых мышей, а не дохлых?» — спросил я.
«Кобра должна непременно убить ядом свою добычу. Яд в этом случае действует, как у нас слюна, то есть способствует пищеварению»,— ответил он.
На обратном пути доктор Деврас сказал мне: «Существует поверье, будто кобры любят музыку и что именно она заставляет змею повиноваться. Говорят даже, что заклинатели используют музыку при ловле змей. Стоит поиграть на волынке у входа в нору, как змея делается ручной и с удовольствием идет в корзину заклинателя. Все это чистая выдумка. Однажды я попросил одного заклинателя поиграть на волынке для наших змей, но ни одна не выползла из своего домика. У змей нет развитого органа слуха, подобного ушам человека. Они не умеют различать мелодичные звуки. Слышат же змеи при помощи костей челюсти».
В кабинете доктора Девраса я задал ему еще один вопрос: «Каким образом заклинатели заставляют своих кобр подниматься и стоять, даже если они находятся далеко от них?»
Доктор Деврас выдвинул ящик стола, вынул фотографию и протянул ее мне. На снимке была красивая черная кобра: голова у нее была поднята, шея раздута, тело изогнуто. «Кобры поднимаются, когда они встрево93


жены, это их оборонительная поза,— сказал он.— Так стоят они до тех пор, пока не пройдет страх. Заснятая кобра стояла в такой позе целых двадцать минут. И вы знаете, что ее пугало? Попытайтесь отгадать». «Сильный хлопок или удар по жестянке?» — предположил я. «Нет,— покачал головой доктор Деврас.— Ее пугал мой фотоаппарат. Я кончил снимать, а она еще долго так стояла».
«Ну и последнее: скажите, есть ли какое-нибудь тайное знание, которое наделяет заклинателя сверхъестественной силой?» — спросил я.
«Только практика,— внушительно проговорил он,— многолетняя практика общения со змеями с самого раннего детства и,— добавил он медленно, с ударением,— и еще смелость, большая личная смелость».
Полуостров Саураштра, который находится в северной части западного побережья Индии, напоминает формой плод манго. Большую часть времени мы летели над Арабским морем, и наконец нашему взору открылась суша — широкая песчаная полоса берега. А потом до утопающего в зелени города Раджкота потянулась коричневая холмистая равнина без единой реки или озера. Таков ландшафт всего полуострова Саураштра; его однообразие скрашивает только широкий лесной массив Гир, лежащий вдоль северо-западной границы и занимающий площадь в четыреста квадратных миль.
В Саураштре мы были на привилегированном положении в качестве гостей правительства штата. На аэродром за нами прислали машину, которая нас доставила в «Сардар Баг», роскошный особняк, в котором останавливаются почетные гости правительства штата. Через час мы нанесли визит мистеру П. К. Шанглу, секретарю Министерства внутренних дел штата, красивому и обаятельному человеку лет сорока. Это он организовал наш приезд и встречу. Во время приятной беседы за чашкой кофе он расспрашивал нас, чем еще он может быть нам полезен. Тут же он договорился с правительственным гаражом о предоставлении в наше распоряжение большого автобуса для поездок по лесам Гир, связался с лесничеством в Джунагадхе и попросил их забронировать для нас номер в гостинице городка Сасан и обязал департамент полиции Джунагадха выделить нам машину для сопровождавших нас лиц. Ему 94


приходилось несколько раз звонить по телефону, причем дважды в отдаленные районы штата, и все это во время разговора, который, казалось, ни на минуту не прерывался. Его оперативность была поразительной, особенно для государственного чиновника. Позднее Илла охарактеризовала его следующими словами: «Этот человек по натуре мятежник: он, как таран, пробивает бюрократические препоны».
В конце нашего визита мистер Шанглу обратился к Илле с просьбой, очень нас удивившей: «У нас в бюро рекламы работает один фотограф, по имени Шанкар. Он не очень хороший и не очень плохой фотограф. Не могли бы вы взять его с собой? Пусть он посмотрит, как вы работаете, и подучится у вас». «Ну, конечно, почему же нет»,— ответила Илла. Ее очень удивило, почему он просит об этом. Ведь, будучи нашим хозяином, он мог прикомандировать к нам любого, кого сочтет нужным. «Не торопитесь соглашаться,— предупредил секретарь министерства,— некоторым людям Шанкар нравится, другие не могут его выносить. Довольно своеобразный парень. Мне он нравится».
Утром, когда я завтракал перед поездкой в джунгли, в соседней комнате что-то загрохотало. И тут же в комнату влетел грузный мужчина, стремительно пронесся по ней (вы могли даже слышать свист рассекаемого им воздуха) и замер возле моего стула. Появившийся таким образом господин был очень экстравагантно одет: на нем была разноцветная жокейская шапочка, в которую он безуспешно пытался втиснуть густую копну волос, и австралийский армейский френч с короткими рукавами. Остальная его одежда состояла из смешения английской и американской военной формы и вполне гражданских ботинок.
«Это вы господин Суреш?» — взревела странная фигура так, что все в комнате задрожало, и ко мне метнулась его рука, стремительно вынырнувшая из-под опутавших его здоровенное плечо ремней, на которых висел фотоаппарат и другое фотооборудование. «Я Шанкар, фотограф. Работаю в бюро рекламы, буду сопровождать вас. Надеюсь, вы не возражаете. Где мисс Илла? Я очень хочу ее видеть. Мистер Шанглу очень хорошо о ней отзывался». И вдруг ноты нетерпения, звучавшие в его голосе, переросли в раскаты грома:
95


«Вы опаздываете, господин Суреш. Пожалуйста, поторопитесь. Мы должны выехать немедленно. О, кто эта леди? Это мисс Илла?». И, не дожидаясь ответа, Шанкар стремительно и с шумом метнулся на веранду, чтобы приветствовать спускавшуюся Иллу. Мебель перестала дрожать, и в столовой воцарился покой.
Что бы ни говорил о Шанкаре мистер Шанглу, нам он показался энтузиастом своего дела, работавшим не покладая рук. К тому же он был занимательным компаньоном. Свои рассказы (наши барабанные перепонки скоро привыкли к раскатам его голоса) он сопровождал выразительными жестами. Описывая нападение льва, он вставал на колени, вытягивал голову, неистово тряс ею и для большего впечатления рычал. О чем бы ни говорил Шанкар, хотел он того или нет, все звучало в его устах смешно и остроумно, даже самые серьезные замечания.
Дорога от Раджкота до Джунагадха была очень ровной и гладкой, и наша машина словно скользила по ней, однако на последнем участке дорога заметно испортилась и перешла в обычный разъезженный пыльный проселочный тракт. После Джунагадха наш шофер не знал дороги, и мы попросили полицейскую машину, присоединившуюся к нам в Джунагадхе, ехать впереди. Но «джип» поднимал такую пыль, что через несколько миль мы отменили это распоряжение, чтобы не задохнуться от пыли — уж лучше проплутать лишние полчаса.
Ландшафт начал меняться: стали появляться холмы, а на севере показалась вершина горы Гир высотой три тысячи футов. Вначале по обеим сторонам дороги мелькали возделанные поля, но с каждой милей их становилось все меньше. И вот наконец начался лесной массив Гир. Он заметно отличался от джунглей Южной Индии, здесь нет непроходимых чащоб, деревья невысокие, около пятидесяти футов. Лес смешанный, часто встречались заросшие травой поляны.
Мы покинули Раджкот рано утром, рассчитывая попасть в гостиницу городка Сасан к чаю. Но нам пришлось более чем на два часа задержаться в Джунагадхе, где мы запасались провизией, так что мы достигли зоны лесов, когда тени уже начали сгущаться, а нам еще предстояло преодолеть двадцать миль плохой 96


дороги. К тому же Шанкар то и дело нервировал нашего и без того напуганного шофера: «Приготовьтесь, каждую минуту могут появиться львы, буквально каждую минуту». После таких слов бедный малый пускал машину на полную скорость и нас неистово трясло и подбрасывало. Мы тоже ощущали нервозность и, волнуясь, ожидали встречи с хищниками: было как раз время их выхода на охоту. Меня занимала мысль, что предпринять, если вдруг нам преградят дорогу львы. Подобные вещи они проделывают нередко. Конечно, у меня с собой было заряженное ружье, но какая, скажите, от него польза, если учесть, что львов охраняют и виновных в убийстве этих животных сурово наказывают?
Мы добрались до Сасана перед самым закатом. Этот городок расположен на склоне холма, у подножия которого течет быстрая речка. Мы были вынуждены переезжать ее вброд. Большинство домиков в городе глиняные, с плоскими террасами вместо крыш. На улицах весело резвились дети, цыплята и дворняжки, не обращавшие никакого внимания на наши гудки, и нам приходилось лавировать среди них. Население городка насчитывает пятьсот человек. Здесь живут работники лесничества, рабочие из Каччи 11 и торговцы.
Гостиница — роскошное здание со множеством комнат, красивой мебелью и большим тенистым парком, окруженным со всех сторон высоким валом, как бы еще больше подчеркивала царящую в городе нищету.
Встретил нас и провел в оставленные для нас комнаты мистер Вайшнав, молодой лесничий этой зоны. Сдав на хранение вещи, мы сели пить чай. Но тут мистер Вайшнав сообщил нам новость, которая страшно расстроила Иллу. Оказывается, мистер М. Н. Пандья, главный лесничий округа, был в отъезде и должен вернуться не раньше следующего вечера. «Значит, нам придется бездельничать до его приезда?» — сердито спросила Илла. Илла принадлежала к тем людям, которые минуты не могут сидеть без дела. Она обретала душевное спокойствие, только когда была занята. И самая мысль о возможности потерять целый день возмущала ее. «Не хотели бы вы поехать со мною на место, где поставлена западня на льва?»— предложил Вай-
11 Местность в Келате (Западный Пакистан).
7
Зак. 153
97


шнав. Предложение было настолько заманчивым, что от плохого настроения не осталось и следа.
Хотя правительство Индии, как и пятьдесят лет назад, строго охраняет заповедник львов, однако последнее время были сделаны некоторые поблажки.
Теперь разрешали отлов львов с помощью западни, если поступал запрос от какого-либо зоопарка, желательно индийского, или управления заповедниками, которое переселяло львов в джунгли других районов страны. К тому же поголовье львов увеличилось с тринадцати в 1908 до двухсот пятидесяти в 1950 году. Пока львов было мало, леса Гир представляли собой идеальный заповедник, где обитало множество антилоп- нильги, пятнистых оленей и диких кабанов, служивших пищей для львов, тем более что тигры — заклятые враги львов и опасные конкуренты, претендующие на господство в джунглях, в этих краях не водятся. Но с каждым годом поголовье львов растет и к настоящему времени их расплодилось так много, что необходим ежегодный отлов определенного числа хищников.
О фотографировании в такой поздний час нечего было и думать, но мы просто хотели увидеть львов. Когда мы ехали сюда из Раджкота, автобус был совсем пустой, в нем было только шесть человек: Илла, Шанкар, я, слуга Иллы Махан Лал, шофер и его помощник, помогавший мыть машину. Сейчас же в это ночное путешествие автобус был переполнен, как городской транспорт в часы пик. В машину набились объездчики и лесники, причем многие поехали просто посмотреть на львов. Были здесь и двое сгоравших от любопытства горожан, упросивших нас взять их с собой. Для полноты картины не хватало только отрывавшего билеты кондуктора.
Наш шофер с большим мастерством вел машину по очень тяжелой лесной дороге, где то и дело попадались крутые повороты, на которых большой автобус с трудом разворачивался. Джунгли здесь были очень густые. Кроны плотно смыкались над головой, по бокам дороги стеной тянулся кустарник, и, казалось, мы ехали по длинному и темному туннелю. В тишине слышалось лишь стрекотание насекомых. Проехав четыре мили, мы достигли развилки дороги, и до нас донеслось жалобное блеяние козы. В нем звучал смертельный страх.
98


Как оказалась коза в такой глуши и в такое позднее время?
Автобус остановился, лесничий вышел и пригласил нас последовать за ним, что мы и сделали, хотя наши сердца бешено колотились. Скоро мы обнаружили, что это место вовсе не было таким пустынным, как нам показалось сперва: с ближайшего дерева спустились два лесника и тут же присоединились к нам. «Минуту назад здесь была львица,— сообщил один из них,— когда стемнело, она начала рычать и замолчала, только услыхав шум приближавшейся машины».
Нас поразила и восхитила храбрость этих людей, которые должны были ночь за ночью сидеть на дереве, карауля зверя, и как только он попадется в западню, сообщить об этом в контору окружного лесничества в Сасане.
Западня представляла собой клетку, перегороженную толстыми железными решетками на две части. Во втором отделении для приманки сидела коза, которая от страха не переставала блеять. В первом отделении у самого входа лежал огромный аппетитный кусок мяса антилопы-нильги. Клетка была замаскирована и стояла под деревом.
Лесники рассказывали, что львица приходит сюда несколько ночей подряд. Но она, по-видимому, боится западни, так как ни разу не вошла в нее. Мясо антилопы не привлекало ее, козу же она пыталась достать сквозь отверстия в решетке несколько раз, но ей мешал массивный ствол дерева, загораживавший заднее отделение клетки. Такое поведение львицы удивительно, так как в этих местах подобные западни прежде не ставились, а значит, львица не могла знать о захлопывающейся двери-ловушке. Нам захотелось посмотреть на западню вблизи, но лесничий нас предостерег: «Львица лежит где-нибудь на земле в кустах и может наброситься на вас, если ей покажется, что вы посягаете на ее пищу. Зачем бессмысленно рисковать?».
Когда мы вернулись в Сасан, улицы были пустынны и безмолвны, все двери заперты, нигде ни души. Мы поинтересовались у Вайшнава, всегда ли так рано местные жители укладываются спать — было только девять часов вечера. «Львы иногда любят наведываться в наш город»,— добродушно пошутил он в ответ.
99


Индийские львы охраняются законом до такой степени, что по существу они могут делать все что хотят, правда, только в черте джунглей. В общем, львы ведут себя вполне пристойно и редко вызывают недовольство. Однако за последнее время от владельцев скота из племени рабари12 поступило несколько жалоб на убой скота и был также зарегистрирован случай, когда лев сожрал одного человека и искалечил одиннадцать. Но тем не менее лесничество не принимает каких-либо мер, рассчитывая, что хищник в будущем «реабилитирует» себя.
На следующее утро мы поехали в заповедник, чтобы ознакомиться с обстановкой. Джунгли массива Гир представляют собой первобытные леса, но мы обнаружили там несколько поселений племени рабари, которые разводят буйволов. Из молока буйволиц они изготовляют топленое масло, которое очень популярно в Индии. Львы — главный враг буйволов, но у нас создавалось впечатление, что рабари отнюдь не беспокоит их соседство. Один человек из их племени вполне серьезно сказал мне, что они предпочитают в качестве соседей львов, ибо буйволы очень спокойно относятся к этому. В его словах был определенный смысл. Львы отбивают охоту у фермеров селиться в районе Гир, и племя рабари остается полным хозяином лесных пастбищ, за которые не надо платить налогов.
Свои поселения скотоводы защищают примитивным, но вполне надежным способом: несс (так называется поселение рабари) окружен живой изгородью из колючей акации, в которой имеется несколько проемов для прохода людей и буйволов. С наступлением темноты люди и буйволы собираются на огороженном участке, а проемы закладывают вязанками из веток акации. Львы, у которых на лапах очень нежные подушечки, страшно боятся колючек и держатся от изгороди на почтительном расстоянии. Что же касается пастбища в лесу, то люди из племени рабари считают, что буйволов там надежно защищает «бан марели бхенс», что на языке гуджарати значит: «разящий, как стрела, рог буйвола». Так называют буйволицу, которой однажды удалось отбиться от нападения льва, и с 12 Каста пастухов народности гуджарати в Саураштре.
100


тех пор она возненавидела их лютой ненавистью. Своей воинственностью она не уступает самцу. Как только животные чуют, что в окрестностях появился лев, буйволы сбиваются в кучу вокруг этой буйволицы, готовые отбить нападение. Увидев десяток могучих животных, вооруженных острыми длинными рогами, хищник благоразумно ретируется. Буйволы-самцы также не боятся львов, но скотоводы держат их в ограниченном количестве, только как производителей. Буйволы- самцы очень непослушны и агрессивны. Выпущенные на свободу, они нападают на людей.
Мистер Пандья в сопровождении инспектора по охране леса мистера X. Р. Десаи приехали к нам в гостиницу в тот же вечер и, выслушав нас, тут же санкционировали покупку буйволов для приманки. Пандья, прекрасно знавший заповедник, посоветовал нам отправиться в ту часть джунглей, которая тянется к западу от Сасана. Там много открытых полян, которые, как он выразился, будут очень удобны для съемок. «Я дам вам моих лучших людей,— прибавил он,— вы только объясните им, что вы хотите. К нам приезжают посмотреть львов, но никто еще не приезжал их фотографировать. Наши люди не знают, что вы хотите, и им надо объяснить их обязанности».
Старшим в прикомандированной к нам группе был некий Дост Мухаммед, которого любовно называют просто Достубхай. В прошлом он служил в полиции, а затем был переведен в лесничество чиновником особых поручений. Это был коренастый человек с широкой, как бочка, грудью, на голове которого красовался кокетливо одетый набекрень голубой берет. Он весьма смутился, когда неугомонный Шанкар шутливо представил его нам: «С этим человеком вы можете себя чувствовать в полной безопасности — это лев среди львов, лично убивший четырех человек». Два года назад, служа в полиции, Дост Мухаммед застрелил четырех известных бандитов, державших в страхе население Саураштры. За проявленную отвагу он был награжден медалью.
Сопровождаемые Достубхаем и четырьмя проводниками-следопытами, мы на следующее утро отправились на машине в район Деолия, находившийся в пятнадцати милях западнее Сасана. Как и говорил Пандья,
101


место было действительно открытое, как будто специально созданное для фотографа. Узкие полосы леса перемежались с заросшими травой лужайками, так что вопрос освещения отпадал сам собой. Мы ездили от одного несса к другому, расспрашивая скотоводов, не появились ли в окрестностях львы, но все время получали отрицательный ответ. Мы уже были готовы отказаться от поисков, когда Достубхай решил обратиться с этим же вопросом к человеку, копавшему землю за колючей изгородью. «Не видели ли вы недавно львов?» — спросил он. Человек бросил лопату, выпрямился и, подбоченясь, медленно проговорил: «Нет, не видел, но зато слышал. Прошлой ночью вон из-за того куста доносился львиный рев»,— и он показал пальцем в сторону кустов.
Подъехав к огромному кусту, вернее, поросшему кустами бугру, занимавшему участок примерно в четыре акра, мы вышли из машины и стали искать следы, но ничего не нашли: земля была слишком твердой. Мы принялись сетовать на преследовавшие нас неудачи и гадать, куда лучше ехать, как вдруг из-под ближайших кустов донесся шум, который могло издать только катавшееся на спине животное. «Давайте уйдем отсюда»,— произнес Достубхай, поторапливая нас скорее сесть в машину. Наш поспешный отъезд был вызван отнюдь не страхом перед возможным нападением, а боязнью спугнуть льва. Высадив проводников в Део- лия, мы вернулись в гостиницу.
После ленча мы опять поехали в лес. И тут мы поняли, как прав был Пандья, когда советовал нам точно разъяснить проводникам их обязанности. На дереве был сооружен махан для охоты на хищников, но он совершенно не годился для съемок. На снимках, сделанных под таким углом и с такой высоты, виднелись бы только спины животных. Мы заставили их разобрать махан и вместо него сложить из свежих веток маскировочную изгородь, что они и сделали с необычайно:! быстротой, выбрав для этого естественный проем в кустах. Посреди лощины вбили два колышка, к одному из которых привязали приманку — буйволенка. Когда мы устроились за изгородью, проводники вывели на опушку маленького козленка и стали драть его за уши, чтобы он заблеял. Через несколько минут козленка 102


привели обратно и привязали к другому колышку. Затем, потоптавшись несколько минут вокруг козленка, проводники вернулись за изгородь. Они специально уходили медленно, чтобы козленок заметил это и, оставшись один, начал громко блеять, подстрекаемый страхом. Его блеяние должно было привлечь внимание льва.
На разборку махана и постройку маскировочной изгороди ушло около часа, и мы горячо молили судьбу, чтобы гигантские кошки пришли, пока в лощине еще светло. Как выяснилось, услышанный нами утром шум производила пара львов, занятых любовной игрой. При этом они издавали звуки, похожие на бульканье кипящей в котле воды, которые время от времени доносились до нас.
Увы, наши молитвы не были услышаны: мелодии «кошачьего концерта» все удалялись от нас. Было уже пять часов, ждать дальше было бессмысленно, и мы, собрав вещи, отправились в несс, где стояла наша машина. Пройдя половину пути, мы опять услыхали, причем на этот раз более отчетливо, «кошачий концерт». Мурлыканье доносилось слева, откуда-то из-за деревьев. Поскольку терять нам было нечего, мы решили еще раз попытать счастья и привязали козленка на небольшой полянке, находившейся рядом с дорогой, а сами спрятались в кустах.
Прошло еще полчаса, и стало ясно, что в этот день мы львов так и не увидим. Как только мы устроились в кустах, «концерт» тотчас же прекратился. Но вот солнце спряталось за деревьями, полянка погрузилась в тень, и мы решили уходить. Прошли несколько шагов, как вдруг Достубхай дернул меня за руку и шепнул: «Звери где-то здесь». Я в свою очередь остановил Иллу, и мы втроем поспешно вернулись назад.
Позицию за кустами никак нельзя было назвать безопасной хотя бы потому, что от приманки нас отделяло не больше двадцати футов; к тому же кусты находились напротив того места, откуда лев скорее всего мог прыгнуть. Но у нас не было времени для выбора другого места. Вдруг из-за невысокого куста появилась голова львицы. У нас мурашки побежали по коже. И в ту же минуту появился самец, огромное серое животное с длинной гривой, и сел рядом. Оба, не отрываясь, 103


смотрели на приманку, но, к величайшему нашему разочарованию, не двигались с места. Как долго львы любуются своей добычей, перед тем как прикончить ее? Это нам предстояло узнать. Львы никогда не спешат и предпочитают не один раз удостовериться, что их никто не подкарауливает. И только убедившись, что опасности нет, убивают свою жертву.
Солнце уже село, наступили сумерки. Львы все продолжали смотреть на приманку и вдруг заметили нас. Реакция была мгновенной — они повернулись и исчезли.
На буйволенка, который остался на полянке, было жалко смотреть, а козленок от страха не мог даже блеять. Нам казалось бессердечным оставлять их. Но быстро темнело и другого выхода у нас не было. Мы сначала пошли по тропинке, но Достубхай опять схватил меня за руку, а я, зная, что означает этот жест, сжал руку Иллы. Мы обернулись вовремя и увидели, как лев нападает на свою жертву. Лев прыгнул на буйволенка, повалил его, придавив к земле мощными лапами, и огромные челюсти, точно тиски, сжали горло жертвы. Мы были футах в пятидесяти от места трагедии, и лев не мог не видеть нас. Но он не ушел, а, наоборот, взглянул на нас вызывающе, точно хотел сказать: «Попробуйте подойдите и отнимите у меня добычу!».
Когда буйволенок затих, лев поднялся, ушел в кусты и уже оттуда прыгнул на козленка. Окаменевшее от ужаса животное погибло мгновенно. Лев снова ушел в кусты и на этот раз возвратился с львицей. Оба немедля приступили к обильной трапезе. Нам надо было уходить, так как становилось совсем темно.
Этот день не пропал для нас даром, хотя Илле и не удалось сделать ни одного снимка. На другой день наши проводники высмотрели большую открытую полянку, посреди которой привязали приманку, а в пятидесяти шагах от нее между двумя молоденькими акациями поставили изгородь. Опушка леса находилась справа, деревья не загораживали солнца, и мы могли рассчитывать еще на двадцать светлых минут перед самым заходом. Чтобы иметь достаточно времени, мы спрятались за изгородью в три часа дня. Все портили львы: они все еще были заняты любовной игрой.
104


И вот уже два часа мы сидим на корточках на жесткой, покрытой гравием земле, боимся проронить слово, шевельнуть пальцем и ждем, а бесплодное ожидание, как известно, не способствует душевному равновесию и ясности мыслей. Мы стали во всем винить поляну, которая, как теперь казалось, была слишком открытой. Когда мы уже совсем собирались уходить, из леса выбежала львица, обошла вокруг нагромождения камней и остановилась на опушке леса. Некоторое время она глядела на приманку, но, к нашему сожалению, не бросилась на нее, а повернулась и трижды издала звук, напоминавший лай. Так она сообщала самцу, который мог оказаться поблизости, что видит добычу. Затем, как бы ожидая чего-то, она лениво отошла в сторону и развалилась на земле. Мы заметили, что у индийских львов есть в характере особая черта: добычу убивает самец, а самка только делит с ним трапезу.
У нас сразу возник вопрос: есть ли поблизости лев и мог ли он вообще находиться там, где бродит влюбленная львица со своим самцом, представляя собой возможного соперника? Очевидно, мог, так как сейчас же из леса слева от нас быстрым шагом вышел лев и, не обращая внимания на львицу, также обошел вокруг камней и остановился на опушке леса. Слава богу, он не удалился, как это сделала самка, а растянулся на земле, поджав под себя задние ноги и вытянув передние. Так он сидел подобно скульптурному изображению, ни один его мускул не дрогнул, и он ни разу не пошевелил хвостом. Его взор был прикован к приманке. «Почему,— раздраженно спрашивали мы себя,— эти животные попусту теряют время, почему лев медлит убивать добычу? Ведь солнце того и гляди опустится за кромку леса». Лев заставил нас пережить одну неприятную минуту: он вдруг поднялся и пошел вокруг небольшого куста, как будто хотел вернуться в лес. Но мы просто не поняли его — он выбирал место, откуда удобнее напасть. Не найдя ничего лучшего, он вернулся на прежнее место и снова улегся в своей величественной позе. «Какие тупые и скучные животные»,— недовольно ворчали мы.
«Сурешбхай,— прогудел у меня под ухом громоподобный шепот, и толстые пальцы вцепились в плечо,—
105


скорее посмотрите направо». Я жестом приказал Шанкару молчать (бедный малый, он ничего не мог поделать со своим голосом!) и посмотрел вправо. Из кустов высунул голову еще один лев и поглядывал то на приманку, то на первого льва. Привлеченный зовом самки, он поспешил прийти и теперь стоял в растерянности. Да, дело принимало серьезный оборот, мы могли оказаться свидетелями интереснейшей сцены. Только подумайте, два самца претендовали на одну добычу и, кто знает, может быть, на благосклонность одной самки. Не произойдет ли здесь поединок?
Но нам не пришлось долго предаваться игре воображения. Первый лев в три прыжка достиг буйвола и повалил его. Буйвол был крупным животным и повозиться с ним пришлось дольше. Лев несколько раз менял положение, чтобы удержаться на спине буйвола. Покончив с буйволом, лев убил козла. Потом он вернулся за самкой, привел ее к «обеденному столу». Парочка рвала мясо на огромные куски и проглатывала их, почти не жуя, когда справа из-за кустов вдруг появился второй лев, бесцеремонно уселся возле них и принялся за еду, причем звери не помешали ему. Так мы узнали нечто новое для себя об индийских львах: хотя самец не потерпит, чтобы другой убил добычу, которую он считает своей, однако он охотно разрешает другим своим собратьям разделить с ним трапезу.
На следующий день, когда на рассвете мы верну- лить на нашу поляну, чтобы заснять львов во время еды, мы увидели уже семь львов, обгладывавших жалкие остатки. От животного сохранилась только шкура, которая все еще крепко держалась на веревке, привязанной к вбитому в землю колышку, несмотря на то что львы то и дело пытались оторвать ее. Увидев нашу машину, львы попрятались в ближайших кустах, но, так как мы не уходили до восхода солнца, они стали один за другим уходить в джунгли, бросая на нас грозные взгляды.
Однажды днем, когда мы отдыхали под деревом в нессе, вернулся взволнованный шофер, которого мы посылали узнать, как обстоят дела со строительством изгороди. «Когда я ехал обратно, я видел двух львов,— проговорил он запыхавшись, вытирая со лба пот,— они лежали у обочины дороги». Это была редкая возмож¬
на


ность увидеть хищников вблизи, и я попросил шофера отвезти меня к этому месту. «Вы что, хотите, чтобы нас съели? — насмешливо проговорил он.— Звери всего футах в шести от дороги». Но мне очень хотелось поехать. «Посмотрите,— сказал я, потрясая в воздухе ружьями, чтобы ободрить его,— у нас есть чем продырявить им шкуры». Шофер согласился, хотя был уверен, что живыми мы вряд ли вернемся.
Но никаких львов у дороги не оказалось. Куда они скрылись, неизвестно: прошло всего каких-нибудь минут десять. Я выскочил из машины, чем очень расстроил шофера. Бедняга сказал мне, что я поступаю нечестно, оставляя его одного, но я не обратил внимания на его сетования и пошел искать львов. Не прошел я и сорока шагов, как увидел их. Самец лежал под деревом, у опушки леса, а самка — в высохшем русле ручья, неподалеку от него. Животные заметили меня, но не проявили ни малейшего интереса: они хотели спать.
Около семи часов утра индийский лев, ведущий ночной образ жизни, прекращает поиски пищи и, напившись воды из пруда или ручья, идет на заросшую травой полянку погреться на солнышке. Часов около десяти, когда становится слишком жарко, он забирается поглубже в чащу и проводит там весь день. Но ему не сразу удается найти прохладное, затененное местечко, где можно спокойно спать до захода солнца. Вот он и бродит от одного куста к другому. Встреченная мною пара, видимо, искала такое место.
В этот день проводники были настроены очень оптимистично и уверяли нас, что сегодня мы непременно увидим хищников в двух шагах от себя. «Будьте осторожны,— предупреждали они,— лев подойдет совсем близко».
Место, где лежали львы, было для нас идеальным. Лев залег в кустах к востоку от узкой лесной тропинки, а наша прекрасно замаскированная изгородь находилась к западу от нее. Мы сели в засидку в два тридцать. Илла, наведя через отверстие в изгороди фокус фотоаппарата на приманку, определила, что приманка находилась от нас всего в тридцати футах. И самое главное, солнце стояло прямо над головой.
Буйволенок сперва недоумевал, почему так неистово блеет козел, его товарищ по несчастью, но, когда 107


сзади него начал прогуливаться лев, бросавший разъяренные взгляды поверх густой и высокой травы, буйволенок понял, какой страшный враг бродит поблизости, и начал отчаянно рваться с веревки. Льва, вероятно, потревожил не буйволенок, а козел, который разбудил его своим блеянием. Два больших прыжка — и вот уже буйволенок, как обычно, повержен наземь. Мы обратили внимание, что львы всегда убивают первым буйвола.
Илла и Шанкар торопливо защелкали фотоаппаратами. Вдруг им показалось, что лев заметил их. Так это было или нет, но, убив буйволенка, лев поспешно удалился в чащу и долгое время не показывался. Фотографы были правы только наполовину. Лев их не заметил, но отблеск хромированного колпачка фотоаппарата Иллы был ему неприятен. Зверь не испугался, но, по всей вероятности, разозлился еще больше.
И все же лев успокоился бы, если бы козел не блеял так отчаянно, мешая ему спать. Тогда он убил козла, чтобы тот не мешал ему спать. Затем он попытался утащить добычу с собой. Но мы, предвидя такой оборот дела, велели проводникам обмотать веревку проволокой, которая и врезалась ему в пасть. Можете себе представить, как рассвирепел лев.
Мы договорились с проводниками, чтобы они приходили к нам в тот день каждые полчаса и, поговорив с нами немного, уходили: мы хотели, чтобы лев подумал, будто все уехали. Тогда он мог бы спокойно вернуться к своей добыче и приняться за еду. В установленное время проводники приехали и, сказав нам два- три слова, поспешно бросились к машине и укатили обратно. Во второй раз они въехали прямо за маскировочную изгородь и, не обращая внимания на наши протесты, схватили фотооборудование и насильно втолкнули нас в машину. Только в нессе они объяснили свое странное поведение. «Это был ганда13,— сказали они, имея в виду льва-людоеда, о котором в лесничестве накопилось множество сведений.— Он выскочил из-за кустов прямо на нас, и мы едва спаслись». Нападение ганды обычно кончается тем, что человека отправляют либо в больницу, либо в крематорий. Нам 13 Бешеный (хинди).
108


здорово повезло, что лев заметил только фотоаппарат Иллы!
Наши попытки заснять животных ночью также чуть было не кончились весьма печально. Индийские львы убивают свою добычу лишь после захода солнца, а приступают к еде только с наступлением полной темноты. Обычно мы выезжали на открытой машине, останавливались возле добычи и освещали львов фарами автомобиля. Ослепленные животные щурились и один за другим скрывались в соседних кустах и появлялись возле добычи только после нашего отъезда. Мы удалялись на полмили, разворачивались и, вернувшись, заставали животных за едой.
Однажды ночью, в самый разгар съемки, свет фар стал тускнеть, и мотор перестал работать. Шофер предупреждал нас, что аккумулятор сел и нам негде подзарядить его, но мы легкомысленно пропустили мимо ушей его замечание. Оставался один выход — завести двигатель рукояткой. Мы еле-еле уговорили шофера сделать это. Его поведение вполне можно понять: ведь надо было заводить машину футах в двадцати от льва, пожиравшего добычу.
Мы уже несколько раз в эту ночь тревожили льва. Нам надо было бы немедленно уезжать, а мы, как обычно, развернулись и снова появились возле насытившегося хищника. Лев повел себя как-то странно: он поднялся и стал пятиться назад. «Гоните скорее, гоните машину, шофер!»—закричал Достубхай. Когда мы отъехали от опасного места на почтительное расстояние, Достубхай объяснил нам, почему он так испугался: «Когда лев пятится назад, это означает, что он готовится к прыжку». В хорошенькую историю мы бы попали, если бы лев с размаху плюхнулся в нашу битком набитую машину.
Мы часто слышали от рабари, что буйвол единственное животное, которое может оказать сопротивление льву, и нам хотелось увидеть это собственными глазами. Скотовод ни за что не расстанется с племенным производителем. Но нам все-таки удалось достать одного буйвола, который из-за недавно полученного повреждения передних ног был выбракован. Буйвола привязали в середине небольшой лощины, а рядом поместили козла.
108


Маскировочную изгородь ставить было бессмысленно. Предполагалась битва двух сильных животных, и веревка могла не выдержать. Оставалось одно — засесть на махане. Услышав блеяние козла, появился лев, но, увидев огромного буйвола, остановился как вкопанный. Он прилег на краю лощины и принялся изучать обстановку. Потом встал, осмотрел все с другой стороны, но с места не сдвинулся.
Реакция буйвола была иной. Заметив льва, он поднял голову и начал яростно бить землю копытами, выражая готовность помериться силой. Буйвол даже проявил известное благородство: всякий раз, когда ему казалось, что лев вот-вот нападет на козла, он загораживал его, как бы говоря более слабому существу: «Не беспокойся, лев доберется до тебя только через мой труп». И к нашему удивлению, козел вдруг переставал блеять.
Буйвол фактически выиграл сражение: лев так и не принял бой. а трусливо скрылся в лесу и больше не показывался. «Произойди эта встреча ночью, исход ее был бы другой,— сообщил нам Достубхай,— на помощь льву пришла бы львица. Она отвлекала бы внимание буйвола спереди, а лев напал бы на него сзади».
Нам надо было бы задержаться в заповеднике подольше, так как мы сделали мало снимков из-за того, что львы ведут ночной образ жизни. Илла была уверена, что только снимки ганды будут хорошими, но и их было всего шесть или семь. Однако нам пришлось расстаться со львами, так как Иллу пригласили в Куч Бихар 14 снять охоту на тигров.
Я с сожалением покидал леса Гир, так как успел полюбить эти живописные места, где весь день слышится пение птиц и журчание ручейков. Когда мы прощались в Раджкоте с мистером Шанглу, нам было очень неудобно признаться, что мы не сделали и половины того, что предполагали. И нас очень тронули его слова: «Приезжайте к нам еще, мы всегда будем вам рады». Люди Саураштры добры и великодушны.
14 Округ в штате Западная Бенгалия.


Глава восьмая
ОДНОРОГИЕ НОСОРОГИ ИЗ КАЗИРАНГА
По возвращении Иллы из Куч Бихара я, как и было ранее условлено, встретил ее в Калькутте, и мы в поисках Rhinoceros unicornis — большого индийского однорогого носорога — вылетели в Джорхат (Центральный Ассам) в Казирангский заповедник. Из окна самолета мы осматривали самый восточный штат Индии. Под нами простиралась земля поросших джунглями холмов и больших полноводных рек, включая Брахмапутру— одну из величайших рек мира.
Джорхат расположен в Ассамской долине, которая тянется на многие километры и окружена гребнями холмов. Здесь круглый год знойно и влажно, в чем я убедился прямо на аэродроме, где было так жарко, что пришлось снять пиджак, хотя на остальной территории Индии все еще стояла зима. В теплом и влажном климате прекрасно растет чай: большая часть пахотных земель Ассама отведена под чайные плантации.
Е. П. Ги, управляющий чайными плантациями в До- янге, прислал за нами на аэродром свой «джип». Ги познакомился с Иллой в Лондоне в прошлом году и пригласил ее в Ассам. «Джип» оказался очень нужным: не будь его, нам пришлось бы трястись тридцать четыре мили по очень плохой дороге в переполненном автобусе транспортного управления штата.
Я мысленно набросал себе портрет мистера Ги, плантатора с красными глазами и обветренным лицом, который ругается, как извозчик, и никогда не расстается с фляжкой виски. Но нас встретил образованный, воспитанный англичанин, которому больше подошла бы деятельность на ниве просвещения. Он и собирался стать учителем после окончания Кембриджа, не попадись ему напечатанное в сельскохозяйственном журнале объявление о вакансии на пост управляющего чайными плантациями в Ассаме, которое сразу изменило его планы и карьеру. «Меня всегда привлекала мысль заняться изучением природы,— сказал он,— и Ассам значительно больше подходил для этой цели, чем какой-нибудь провинциальный английский горо-
111


док». Он провел в стране более тридцати лет и считался большим знатоком жизни диких обитателей Индии; что же касается носорогов, то он знал о них буквально все. Будучи одним из первых членов Индийского комитета охраны диких животных, Ги участвовал во всех кампаниях по организации новых заповедников и государственных парков, введению более строгих мер защиты диких животных.
Мы сели пить чай на просторной веранде его бунгало, и мистер Ги решил сразу же показать нам кусок «нецивилизованной жизни» — единственное в своем роде зрелище. «Я здесь задержал до вашего приезда несколько человек из племени конья нага»,— сказал он и подал знак кому-то на лужайке. Не успели мы опомниться, как в сад вбежали какие-то люди, на которых были надеты только пояса из банановых листьев, скрепленные шипами, фуражки и безобразные на вид бусы из зубов животных. Ги объяснил им, что Илла хочет их сфотографировать. Они тут же выстроились в ряд и замерли. Подобное расположение, словно на семейных портретах викторианской эпохи, не понравилось Илле, и она через Ги объяснила им, как лучше сесть. Наши гости быстро принесли с веранды стулья и уселись, вытянув ноги. Илла кончила фотографировать, и мистер Ги сказал им, что они свободны. Но туземцы окружили Иллу и стали просить ее открыть фотоаппарат и показать им карточки. Они никак не могли взять в толк, почему Илла не может этого сделать, и обиделись, так что пришлось, чтобы утешить их, разрешить им полюбоваться друг на друга через видоискатель фотоаппарата. Они радовались как дети.
Вечером Ги показал нам заснятый в заповеднике Казиранга фильм о носорогах, посвященный главным образом периоду ухаживания. Оказалось, что влюбленным носорогам большое удовольствие доставляет касаться друг друга рогатыми носами или тереться толстыми задами.
На следующий день после завтрака мы отправились в заповедник, находившийся в пятидесяти милях от Доянга. Три четверти пути дорога проходила мимо чайных плантаций — бесконечные ряды кустов, напоминавших своей формой столики. Потом пошли деревья, 112


высокие, с пышными и раскидистыми кронами, а за ними слева виднелась волнистая линия холмов Микир. Справа деревья сменились кустами, затем потянулся луг, большой и зеленый, словно озеро. Немного дальше на деревянном щите было написано, что отсюда начинается территория заповедника Казиранга. Мили через две дорога повернула влево. Преодолев крутой подъем, мы подъехали к современного вида двухэтажной деревянной и оштукатуренной гостинице, принадлежавшей лесничеству. Сзади гостиницы приютились домики поменьше, где помещались конторы и жили объездчики и лесники.
Ги познакомил нас с Р. К. Дасом, участковым лесничим, высоким добродушным человеком, с лица которого не сходила приветливая улыбка.
Еще не было четырех часов, и мы решили до наступления темноты бегло осмотреть заповедник. Мы выехали на главную дорогу, свернули влево на проселок, ведущий в заповедник. Примерно полмили мы ехали мимо рисовых полей, потом начиналось открытое пространство — нечто вроде буферной зоны, отделявшей владения людей от царства животных. По краю расчищенного пространства протекает небольшая речушка — фактическая граница заповедника, на берегу высился наблюдательный пост Михимукх — деревянное строение, покоящееся на столбах двадцати футов высоты, несколько напоминающее огромный незамаскированный махан. Со всех сторон его окружает просторная веранда, откуда можно обозревать окрестности.
Пост Михимукх прекрасное место для наблюдения за носорогами, на нем можно провести всю ночь и большую часть дня. Носороги, как и слоны, ночные животные, и лучшее время для наблюдения за ними — лунная ночь, когда они выходят из леса. Их жизнь начинается перед самым заходом солнца. Покинув лежбище, они идут к реке на водопой. Пьют носороги долго. Потом они бродят по берегу реки и пасутся в траве. Большую часть ночи носороги проводят вблизи вышки: то пасутся, то снова идут на водопой, а то просто стоят не двигаясь и отдыхают. Никто их не трогает, и они никого не боятся. Наступает утро, и животные возвращаются в заповедник к своим лежбищам в вы-
8
Зак. 153 ИЗ


сокой траве. Но сначала они опять пьют воду в реке и барахтаются в мутной воде пруда. Охота в заповеднике Казиранга запрещена очень давно, еще в 1916 году. Носороги строго охраняются и редко проявляют враждебность к человеку, а два носорога, по кличке Буррах Гунда и Канката, стали совсем ручными и обычно появлялись, только заслышав голоса посетителей. До самой своей смерти — Буррах Гунда умер несколько лет назад от старости, а Канката от несчастного случая — они были любимцами публики и их обязательно показывали приезжим.
Но в тот день мы так и не увидели носорогов. Мистер Ги отвез нас в гостиницу, а сам вернулся в Доянг. С нами был Эллис Дунган, кинооператор из Голливуда, приехавший в заповедник, чтобы заснять сцену поимки носорога. Власти штата Ассам после второй мировой войны разрешили отлов одного или двух носорогов в год. На этот раз поступила заявка из зоопарка Филадельфии, купившего около трех лет назад в Казиранге детеныша носорога — самку. Сейчас она подросла и ей нужен был самец.
Увидеть носорогов можно было двумя способами: либо несколько часов просидеть на наблюдательном посту, либо объехать верхом на слоне близлежащие травяные джунгли. Лесничество держало для этого шестерых слонов, которых посетители могли нанять на три часа за десять рупий в любое время дня. Носорога в высокой траве обычно не видно, но по колебаниям травы можно понять, куда он идет. Надо следовать за ним по пятам, пока он не выберется на открытое место. Но, чтобы наверняка увидеть зверя, лучше всего нанять нескольких слонов, чтобы окружить его и погнать. Поэтому лесничество рекомендует вести поиски носорогов партиями, чтобы в вашем распоряжении оказалось побольше слонов. Для съемок это был единственный путь.
Мы приехали к наблюдательному посту Михимукх рано утром следующего дня. Туман все еще стлался по земле, и бледно-серая дымка облаков на юге скрывала от нас гребни холмов Микир. Слоны, которые должны были везти нас в заповедник,— все поездки туда начинались от наблюдательного поста — уже направлялись к нам, но мы еще их не видели, а только отчет114


ливо слышали позвякивание колокольчиков на их шеях, становившееся все громче по мере их приближения. С нами были три объездчика и полдюжины лесников под начальством Даса. Дунган тоже присоединился к нам.
Лесничий и я забрались на слонов меньших размеров, тогда как Акбара, огромного самца, предоставили фотографам. Седло с балдахином на спине Акбара было достаточно вместительным для Иллы с Дунганом и их фотооборудования. Наш план заключался в следующем: Акбара надо было спрятать в высокой траве на краю небольшой лощины слева, а мы в это время должны были обыскать окрестности, найти носорога и подогнать его к фотографам.
К этому времени в Казиранге все уже было подготовлено к отлову носорогов: к северо-западу от наблюдательной вышки вырыты ямы в девять футов длины, пять футов ширины и шесть футов глубины. Чтобы наши слоны по ошибке не угодили в эти ямы, мы стали прочесывать участок с юго-востока от наблюдательного поста. Этот участок имел еще одно преимущество— на нем недавно выгорела трава, а носороги любят полакомиться свежими побегами.
Пробираться сквозь густую, острую и высокую траву— в некоторых местах ее высота достигала шестнадцати футов — было трудно даже на спине слона. Кроме того, ее длинные стебли задевали тело и могли порезать кожу. Много неприятностей причиняла роса, очень обильная в зимнее время в Ассаме. Трава была сплошь покрыта крупными каплями, и после каждой утренней прогулки отвороты брюк и обшлага рукавов куртки промокали насквозь.
Носороги, большие и сильные животные, весят около двух тонн и имеют толстую и грубую кожу. И все-таки, если их не принуждают, они стараются не ходить в заросли этой травы. Обычно они бродят по тропам, протоптанным ими самими. Эти тропы петляют и кружат на одном и том же месте, несколько раз пересекаясь, так как носорог очень глупое животное. К тому же у него полностью отсутствует чувство ориентации. Тропы приводят к лежбищам — углублениям с нависшей над ними густой травой, которую животное утрамбовывает, катаясь по земле.
115


Минут десять мы пробирались сквозь траву и вышли к небольшой полянке. На земле виднелась куча совсем свежего помета, от которого еще шел пар. Это означало, что носорог был здесь совсем недавно, и, если мы двинемся по его тропе, уходившей в джунгли, есть надежда, что мы догоним его: ведь носороги очень медлительные животные.
Если бы меня оставили одного в этих травяных джунглях, я бы непременно заблудился в целом море травы, но Дас, слон которого шел рядом с моим, прекрасно ориентировался и хорошо знал топографию местности. Проехав еще около пятидесяти ярдов, он резко остановил своего слона, встал в седле на колени и несколько раз отрывисто свистнул — приказ остановиться и другим слонам. Мы все окружили Даса. Он, торопливо посоветовавшись с погонщиками, велел мне продвинуться со слоном немного вперед и посмотреть сквозь траву. Да, сомнений быть не могло: на довольно большой поляне стоял и мирно щипал траву словно одетый в пепельно-серые доспехи носорог. Голова его была опущена, массивная шея, согнутая под углом в сорок пять градусов, вытянута, а безобразный рот, увенчанный острым, как кинжал, рогом со свистом втягивал молоденькие побеги. Когда трава на одном месте была съедена, носорог, не поворачивая шеи, выпячивал губы в другую сторону и втягивал траву, как пылесос.
Мы бесшумно перебрались на другую сторону полянки и окружили животное сзади. Внезапно носорог поднял огромную голову, задрал нос, как бы вынюхивая, все ли в порядке. В эти минуты он удивительно походил на дородную учительницу, подозрительно оглядывающую класс из-под своих очков. Вдруг он увидел нас. Опустив голову и согнув колени, носорог с быстротой сорвавшегося с горы камня метнулся в траву. Он бежал и бежал, не думая, куда бежит, вполне уверенный, что уйдет от нас. Но это было невозможно: слон гораздо больше и сильнее носорога и ему легче пробиваться сквозь стену травы. Что же касается взятого им направления, то оно отчетливо прослеживалось по колебанию травы.
Преследуя носорога, слоны двигались широким полукругом, погонщики били и ругали животных, чтобы 116


они бежали скорее. Мне казалось, что носорога мы только преследуем, но это было не так. Умелой расстановкой фланговых слонов мы гнали животное в сторону лощины, где расположились наши фотографы.
Обычно носороги в панике бросаются наутек, но очень скоро устают. Промчавшись в бешеном темпе сквозь гущу травы двести ярдов, животное сбавило скорость и перешло на аллюр. Каждый раз, как только носорог оказывался на открытом месте, он останавливался и смотрел назад, проверяя, продолжается ли преследование. Вскоре он так утомился, что стал чаще останавливаться и довольно долго стоял, будто предлагая нам сделать то же самое, надеясь, что вдруг во время остановки мы решим бросить преследование и свернем в сторону. А может быть, носорог просто заинтересовался нами, как мы им?
Таким образом мы продвинулись еще с милю. Мы то останавливались, то почти бежали — в зависимости от поведения носорога. Он отнюдь не волновался, и в лощину, где его ждали фотографы, вошел неторопливо, будто прогуливался. Необыкновенное везение! Какой интересный снимок сделает Илла! Но, увы, этого не случилось. Носорог дошел до середины лощины, когда из укрытия вдруг вышел огромный Акбар. Появление слона так поразило носорога, что он повернул вправо и скрылся в траве буквально как пушечное ядро.
Дас позеленел от злости: его план потерпел фиаско. Он хотел, растянув фланги, окружить носорога в лощине. Но он не только рассердился, но еще и перепугался. Застигнутый врасплох носорог в панике мог даже напасть на слона. Но почему Акбар все-таки вышел, когда Дас строго-настрого приказал погонщику не двигаться с места? Погонщик, оправдываясь, указал на сахиба Дунгана. Объяснение же Дунгана было очень типичным для кинооператора. «С того места, где мы находились, было невозможно навести фокус»,— сказал он. «В следующий раз, пожалуйста, не сходите с того места, где я вас поставлю»,— сказал ему Дас таким тоном, что можно было не сомневаться: отныне все его приказания будут выполняться беспрекословно.
Покурив, Дас успокоился, и, когда мы снова пустились в путь, он опять улыбался.
117


Было около девяти часов, и, чтобы подогнать к фотографам нового носорога, в нашем распоряжении оставалось не больше часа; В десять слоны прекращали работу и возвращались в свои стойла — пилкханы — около лесничества, чтобы отдохнуть и поесть. Слоны плохо переносят жару и днем не работают, кроме мест с прохладным климатом. В Ассаме же с десяти часов становится невыносимо жарко.
Начинать поиски носорогов в девять часов было несколько поздновато, так как животные в это время, неуклюже переваливаясь, возвращаются к своим лежбищам. Мы свернули направо и медленно прошествовали до буферной зоны. По примятой траве и кучам помета было видно, что ночью здесь паслось множество животных. Сейчас они все куда-то исчезли. Мы тщетно прочесали зону сперва в восточном, потом в южном направлении и уже были готовы отказаться от поисков, когда ехавший справа погонщик жестом приказал нам остановиться. Подъехав к нему и посмотрев в ту сторону, куда он указывал, мы увидели пару топтавшихся возле большой лужи носорогов, как бы раздумывающих о том, не пора ли им принимать грязевые ванны.
Трава здесь не была ни густой, ни высокой и не могла служить укрытием. Поэтому маневрировать приходилось с особой осторожностью. Мы начали с того, что выставили по одному слону слева и справа от поляны для охраны флангов. Когда три слона двинулись вперед, испуганные носороги бросились в сторону, но наткнулись на боковое заграждение, предусмотрительно выставленное Дасом.
Ошеломленным животным ничего не оставалось, как только броситься вперед, и они очертя голову неуклюже пустились наутек, промчались прямо по луже, разбрызгивая на ходу грязь, к густым зарослям травы. Они бежали не останавливаясь, пригибая к земле траву, словно ураган, и нам было трудно удерживать их в поле зрения. Когда мы наконец выбрались из зарослей травы, то обнаружили, что один носорог улизнул.
Чтобы этого не произошло и со вторым, Дас выгнал его на хорошо утоптанную дорогу. Носорог охотно побежал по ней, что нас очень обрадовало, так как дорога 118


вела к той самой лощине, где ожидали фотографы. Когда носорог вошел в лощину, возбуждение наше достигло предела. Дас приказал слонам развернуться веером и окружить носорога. Но не успели слоны сманеврировать, как носорог, к нашему величайшему изумлению, исчез, то есть буквально провалился сквозь землю: он слишком углубился в лощину и попал в охотничью яму. «О боже!» — воскликнул ехавший позади меня лесничий.
Какое-то время мы стояли в растерянности, не зная, что делать при сложившихся обстоятельствах. Единственным выходом, казалось, была попытка извлечь носорога из ямы. Но как?
Однако мы могли не волноваться — носорог это делал сам. Когда он провалился, мы ничего не видели, кроме дыры в маскировке. Затем носорог поднял ее и сбросил. Тело животного задвигалось взад и вперед. Похожий на кинжал рог принялся бешено подрывать одну сторону ямы, так что градом посыпались влажные комья земли. Носорог даже сделал какое-то подобие ступеньки и поднялся над ямой на несколько дюймов. Слава всевышнему, земля Казиранга, которая ежегодно в половодье затопляется вышедшей из берегов Брахмапутрой, оказалась влажной: ступеньки не выдержали, и животное опять очутилось в яме.
Опасность уменьшилась, но положение все еще оставалось серьезным. Дело осложнялось еще и тем, что слоны заупрямились и перестали повиноваться погонщикам. Они не двигались с места и не поворачивались, а стояли и смотрели на носорога. Такое поведение типично для слонов, которые, если встречаются с разъяренным носорогом, никогда не поворачиваются к нему задом, наименее защищенной частью их тела, куда они не могут дотянуться ни хоботом, ни бивнями.
Носорог непрерывно трудился, стараясь выбраться из ямы. При следующей попытке над землей показались уже его плечи — еще небольшое усилие, и он будет на свободе. «Что же сделает носорог со своими преследователями? — гадали мы.— Вернемся ли мы домой целыми и невредимыми?». В тот момент мы считали, что у нас на это мало надежды.
Но нас опять выручила влажная почва. Носорог безо всякого труда выкапывал ступеньки в мягкой 119


почве, но они всякий раз оползали под тяжестью его огромного тела. Слышится глухой удар, и земля под ногами вздрагивает — опора опять не выдержала, и животное полетело вниз. «Что же делать?» — встревоженно спрашивает Дас.
Но мы ничего не могли поделать. Нам оставалось только ждать. Если бы и можно,было что-то предпринять, то все равно слоны не стали бы нам повиноваться. Мы были им благодарны уже за то, что они не побежали в панике наутек. Кто-нибудь из нас тогда неминуемо вылетел бы из седла. Слоны стояли и время от времени пронзительно трубили, давая выход своим чувствам.
Глупость носорога вошла в поговорку. Все его попытки выбраться на волю ограничивались подкопом передней стенки ямы, больше его умишко ничего придумать не мог. Рассказывают, что однажды бог Кришна решил разжаловать слона, на чьей высокой спине воин представлял собой отличную мишень для врага, и сделать главным боевым животным носорога. Носорога поймали, надели на него броню и поручили главному конюху обучить его. Прошло несколько месяцев, и носорог предстал пред Кришной. Кришна очень удивился, увидев, что главный конюх тащится далеко позади носорога. «Где же наездник и балдахин?» — вопросил бог. «О всемогущий, это животное никогда не принесет победу своему господину — только поражение,— уныло ответил расстроенный конюх.— Оно так глупо, что не в состоянии запомнить приказы, и так упрямо, что не желает выполнять их». Возмущенный бог прогнал носорога обратно в джунгли. Носорог совсем забыл, что на нем броня, да так и носит ее всю жизнь и передает вместе с глупостью своим потомкам. Поэтому у носорога такая толстая, прочная кожа. Это легенда, но в ней есть зерно истины: в Индии и по сей день щиты изготовляют из кожи носорога.
Однако на этот раз тупое упорство носорога помогло ему. Он карабкался вверх, скользил вниз, снова карабкался и снова скользил. Но вот резкий рывок — бочкообразное тело высунулось фута на два над землей, еще усилие — и весь носорог выскочил из ямы. Некоторое время облепленный грязью носорог стоял неподвижно с диким и злобным видом. Потом опустил голову^ по120


вернулся боком и, свирепо оглядев всех слонов по очереди, протяжно захрюкал, подскочил, как футбольный мяч от сильного удара, и скрылся в густой траве.
Мы облегченно вздохнули и долго стояли не в силах вымолвить ни слова. Позже, когда я спросил у Иллы, как она себя чувствует, она подняла голову, посмотрела на небо и, глубоко вздохнув, сказала: «Совсем как воскресшая из мертвых».
На следующий день мы решили не приближаться к тем местам, где были вырыты ямы, а двинуться на юг от наблюдательного поста. Фотографы, которым надоела роль безучастных наблюдателей, отправились с нами.
Трава была густой и высокой, и часто мы теряли из виду друг друга. Однако погонщики хорошо знали этот район и удерживали слонов в нужном направлении. После длительных поисков мы набрели на двух пасущихся в траве носорогов. Слоны выстроились полукругом и погнали носорогов. Но и на этот раз маневр не удался: одного носорога мы потеряли в траве, а другому удалось прорваться сквозь наши ряды.
И вот мы снова ищем носорогов, прочесывая травяные заросли в восточном, западном и южном направлениях, и вдруг натыкаемся сразу на трех животных. Встреча была неожиданной для обеих сторон, и мы в течение целой минуты неподвижно смотрели друг на друга. Опомнившись, мы развернулись веером, и погоня началась.
В отличие от предыдущих носорогов это «трио» вело себя иначе: они не испугались, а бежали легким галопом. Если мы оказывались слишком близко, самый крупный останавливался и стоял неподвижно, будто хотел удержать нас, пока не скроются его товарищи. Но это поведение не было, однако, подражанием доброму самаритянину: просто носорог был сторонником железной дисциплины и требовал, чтобы его товарищи держали боевой порядок. Когда его собратья отставали, он беспощадно вонзал рог в ягодицы бедных животных, которые при этом лягались и хрюкали. Постепенно носорог-вожак так осмелел, что приказал другим носорогам остановиться, и все трое со свирепым видом стали пытаться прорваться сквозь наши ряды. Одному это удалось. Когда мы вышли на поляну, где трава 121


была пониже и не такая густая, мы обнаружили, что осталось только два носорога.
Эти животные уходили своим путем, мы ничего не могли поделать и только следовали за ними. Попытка окружить двух носорогов шестью слонами была слишком рискованной и не сулила успеха. Носороги бежали по хорошо утоптанной тропе, и, только миновав наблюдательный пост, Дас вдруг вспомнил, что на этой тропе вырыта яма. «Дай бог, чтобы они не попали в ловушку!»— взмолился он и указал мне, где была вырыта яма — среди молоденьких ватных деревьев15, безлистные ветки которых полыхали красными цветами.
Падение носорога в яму едва ли могло радовать Даса, ибо существовала строгая инструкция, согласно которой охотиться на носорогов и заманивать их в яму- ловушку можно было только ночью, чтобы успеть поместить пойманное животное в клетку и увезти его в течение утра до наступления жары, ибо однорогий носорог, очень редкое животное — их осталось во всем мире всего четыреста пятьдесят экземпляров,— подвержен солнечному удару. Но что было делать с этой парой, которая явно уходила от нас, и мы не знали, как ее задержать. К счастью, первый носорог благополучно миновал опасное место. Второму также удалось бы проскочить, не вздумай он повернуть голову и оглянуться; при этом он слегка отклонился от прежнего направления и, когда галопом рванулся дальше, попал передними ногами в яму. Носорога спасло от стремительного падения только необыкновенное присутствие духа: когда передние ноги скользнули в яму, носорог мгновенно переместил тяжесть тела на задние да так и замер — передние ноги в яме, задние — на земле. Эта очень неудобная поза должна была причинять носорогу сильную боль, но он стойко переносил ее.
Пожалуй, лучше было бы, если бы носорог свалился в яму. Но столкнуть его мы не могли, так как слоны опять забеспокоились и вышли из повиновения.
Первый носорог, успевший уйти вперед, вдруг почувствовал, что остался один. Что случилось с его товарищем, который только минуту назад был рядом?
15 Порода деревьев, у которых шелковистая волокнистая древесина.
122


Носорог вернулся к яме и увидел странную картину: одна половина его приятеля была в яме, другая на земле. Ничего подобного он никогда не видел. Он стал кружить вокруг ямы, чтобы понять, в чем дело, и нечаянно задел злополучного приятеля. Раздался тяжелый стук — и первый носорог полетел в яму. Вызвавший падение носорог так испугался, что, сделав гигантский прыжок, бросился сломя голову. Он убегал не оглядываясь и скоро затерялся в густой траве в полумиле к северо-западу от ямы-ловушки.
Через несколько минут пленник пришел в себя и, пытаясь выбраться из ямы, стал рыть рогом землю. Но земля здесь была сухая, и сделать ступеньки ему не удавалось. Животное билось изо всех сил, ни минуты не отдыхая. Над ямой поднялось облако пыли, но выбраться из ямы носорог не мог. «Придется нам тащить его»,— сказал Дас, в голосе его звучала нерешительность, граничащая с отчаянием: ведь мы не подготовились к этой операции, у нас не было ни людей, ни веревок.
Послав двух слонов на наблюдательный пост за сетями, колышками, веревками и колотушками, мы стали ждать. Посланные должны были вернуться минут через сорок пять, так как наблюдательный пост находился примерно в миле от нас. Как я завидовал беззаботным лесным птичкам майнам, весело клевавшим красные цветы на ватных деревьях, росших всего в нескольких футах от разъяренного животного!
Вдруг у нас заколотились сердца. Дас неожиданно слез со слона, распутал тяжелую веревку, которой было привязано седло, сделал на одном ее конце петлю, другой привязал к дереву и осторожно подошел к яме, затем, резко откинувшись назад, как это делают метатели копий, стал выжидать, когда животное ринется вперед. В нужный момент он быстрым движением закинул лассо, но промахнулся. Не растерявшись, Дас подтянул к себе веревку и снова закинул лассо. На этот раз петля захлестнулась. «Идите ко мне, идите ко мне на помощь!» — крикнул он объездчикам. Веревка висела свободно, Дас натянул ее и обмотал вокруг дерева. Только один человек откликнулся на его зов, да и тот нерешительно остановился на полпути. Зло выругавшись, Дас взял другую веревку, привязал ее к де123


реву с другой стороны и шагнул к яме. На этот раз он не промахнулся. Почувствовав на шее веревку, носорог стал отчаянно рваться, так что чуть было не стащил в яму самого Даса. «Вы что, хотите, чтобы я погиб? Немедленно идите сюда!»,— закричал Дас, и в его голосе звучала мольба. Еще один объездчик слез со слона и попытался помочь Дасу. Но веревок больше не было. К счастью, в это время вернулись слоны и привезли все необходимое для извлечения носорога из ямы. Веревки, которые набросили на носорога, были очень толстые, но он натягивал их с такой силой, что казалось, они вот-вот лопнут. Страшно было представить, что произошло бы с людьми, находившимися возле ямы, если бы носорог выбрался оттуда. Теперь уже многие спешились, делали лассо из привезенных веревок и накидывали их на животное. В следующие полчаса восемь лассо захлестнулось на носороге, и хотя он продолжал биться, но был уже прочно связан.
Смелость людей подействовала и на слонов. Послушно выполняя команду, они стали опускаться на колени, чтобы мы могли сойти на землю. Илла вела себя как одержимая, без конца щелкая фотоаппаратом.
«Отойдите, отойдите, мисс Коффлер!»—кричал встревоженный Дас, но она не обращала на него никакого внимания и упрямо лезла к яме через лабиринт веревок. Она была всего в шести футах от ямы, как вдруг носорог встал на дыбы и злобно заревел. Илла отпрыгнула назад, как кошка, неосторожно сунувшая морду в блюдце с горячим молоком.
Удивительно, как быстро проходит страх: мы только что дрожали при виде бешеной борьбы носорога, а теперь беззаботно ходили вокруг ямы, будто произошло нечто забавное, хотя он рвался все так же яростно и отчаянно. К хорошему настроению располагало и само утро: воздух все еще был напоен прохладой, туман рассеялся и большое красное солнце плыло на востоке, точно карнавальный шар. Прекрасным было и небо — бескрайняя, без единого облачка синева.
Дас послал слона в контору лесничества за клеткой, в которой можно было унести носорога; лесники и объездчики влезли на тонкие стволы молоденьких деревьев и стали звать на помощь мужчин из соседней де124


ревни, находившейся в двух милях от нас, чтобы быстрее вырыть скат, а так как на это должно было уйти еще не меньше часа, я отправился в гостиницу позавтракать.
Когда в половине первого я вернулся, все уже было готово: клетку привезли и скат вырыли. Носорог притих и большей частью стоял неподвижно; когда люди подходили слишком близко, он угрожающе поднимал голову и выставлял рог.
Место было совсем открытым, если не считать негустых зарослей ватных деревьев, дающих совсем мало тени, в которой нельзя было спрятаться от палящего солнца. «Дай бог, чтобы все обошлось хорошо»,— молил Дас, обмахиваясь, как веером, шляпой с узкими полями. Он ужасно беспокоился: ведь пока животное пребывает на территории заповедника, он один отвечает за его сохранность.
Скат выкопали в каких-нибудь двух футах от ямы. Клетку, поддерживаемую веревками, медленно спустили вниз и поставили так, что широко распахнутые створки дверей выходили к тонкой земляной перегородке, отделявшей ее от ямы с носорогом. Несколько мужчин стали окапывать ее лопатами, что было очень опасно, ибо разъяренный носорог все время становился на дыбы и бросался на них, так что приходилось то и дело отскакивать назад, увертываясь от удара. Когда земляная стенка стала достаточно тонкой, веревки, удерживавшие носорога, отвязали от деревьев и колышков и, осторожно просунув сквозь прутья клетки, передали стоявшим позади клетки людям. Затем один из лесников подошел с задней стороны клетки и, поддразнивая носорога, стал махать перед его носом белой тряпкой. Носорог стремительно кинулся вперед и пробил в земляной перегородке большую дыру. Еще рывок, и вот уже левая нога носорога в клетке. Но тут животное резко и решительно остановилось и больше не двигалось с места. Дас взял палку и начал ею сильно колотить носорога, но тот даже не шевельнулся. И вдруг, к нашему величайшему изумлению, он стал медленно и тяжело оседать, будто засасываемый зыбучими песками. Дас лег на край ямы и пощупал его язык, свисавший из пасти ярким лоскутом; остекленевшие глаза носорога уставились в одну точку. Усевшись на 125


край ямы и свесив ноги вниз, Дас в отчаянии хлопнул себя по лбу и прохрипел: «Он мертв».
Мы стояли потрясенные. Какие драмы разыгрываются иногда на лоне девственной природы! Да полно, действительно ли носорог мертв? Разве не мог Дас ошибиться? Последнее слово за ветеринаром, приехавшим вместе со мной из конторы лесничества, чтобы провести обязательный осмотр пойманного животного. Он растянулся на земле, осмотрел язык, шею и глаза животного, потом неторопливо поднялся, очистил от грязи одежду и произнес деловым тоном: «Смерть наступила от паралича сердца, вызванного солнечным ударом. Эти животные,— продолжал он уже обычным тоном,— такие большие и в то же время до неправдоподобия нежные. Ведь солнце грело всех одинаково и ни у кого из нас даже голова не разболелась».
Печальная тень повисла над этой недавно такой веселой лужайкой. Оживленный гомон уступил место могильной тишине. Повсюду валялись никому больше не нужные кирки и веревки, а распахнутая дверца клетки напоминала челюсть какого-то гигантского скелета. Всех охватило уныние, сидевшие на пригорке люди понуро молчали. Только Илла и Дунган, складывая оборудование, взволнованно обсуждали проблему, не оживет ли носорог, если его облить водой. Вопрос был в том, где достать такое количество воды, ведь у нас были с собой только фляжки.
Я посмотрел на небо; оно было то же, что и утром, лазурно-голубое, но теперь в нем появилось нечто зловещее— уже множество хищников кружились над нашими головами, опускаясь все ниже и ниже. И как могли эти твари учуять так скоро добычу, ведь смерть посетила эти места всего несколько минут назад?
Рано утром на другой день из Джорхата прибыл лесничий округа, чтобы составить отчет о случившемся. Он подтвердил мнение ветеринара о том, что смерть носорога была вызвана естественными причинами, и вина с участкового лесничего была снята, но Дасу от этого было не легче. «Я здесь затем, чтобы животные были живыми, а не мертвыми,— сказал он мне,— но что можно сделать, если против тебя сама судьба». В голосе его слышалась горечь.
Мы еще несколько раз побывали в заповеднике и 126


видели множество носорогов. Это в высшей степени примитивные животные, и они начисто лишены инстинкта стадности. Увидеть больше двух животных одновременно большая редкость. Однажды нам повезло: возле неглубокого озера в четырех милях севернее Дафлонг Бхила мы увидели сразу пятерых носорогов. Но они, скорее всего, собрались вместе случайно, ибо вскоре разошлись в разные стороны.
Самое большое впечатление произвела на нас самка носорога с детенышем. Детеныш, величиной не больше восточноевропейской овчарки, всегда идет по джунглям впереди матери, что весьма странно, ибо, как правило, дети идут следом за взрослыми животными. Это объясняется или тем, что самка должна знать, когда ее детеныш начнет ориентироваться в джунглях, или особой материнской заботливостью — детеныш все время на глазах, его легче охранять.
Самки носорога очень свирепы: заметив нас, они тут же проявляли готовность к нападению. Однажды нам удалось остановить разъяренную самку буквально в нескольких футах от себя — мы кричали как сумасшедшие. Слон вел себя в высшей степени положительно. Хотя ему было только пятнадцать лет и на нем совсем недавно катались посетители заповедника, он держался очень спокойно, что сдерживало самку. Но своим спасением мы, возможно, обязаны в значительной степени погонщику, который резкими и решительными командами призывал слона держаться стойко. Пожалуй, это был единственный случай, когда мы почувствовали, что смерть бродит совсем рядом.
Носороги и раньше угрожали напасть на нас, но с такой воинственностью мы встретились впервые. Это, вероятно, объясняется тем, что самки носорога производят на свет детеныша раз в четыре года, и поэтому ревностно его оберегают. Говорят, что и у носорогов детеныши ходили когда-то следом за матерью и часто становились добычей притаившегося в кустах тигра. Чтобы сохранить потомство, самка носорога держит детеныша перед собой и глаз с него не спускает. Сейчас в заповеднике тигров почти нет. Носороги изгнали этих больших кошек за их коварное поведение. Мы пробыли в заповеднике две недели и не встретили ни одного тигра, хотя, как явствует из старых записей в гостинич-
127


ной книге посетителей, раньше за одну поездку по заповеднику можно было встретить до одиннадцати тигров.
В заповеднике Казиранга я впервые увидел дикого буйвола. Эти животные обитают главным образом в северной и северо-восточной частях заповедника. Мне говорили об их безрассудной свирепости, и я каждую минуту ожидал нападения. Но всякий раз, завидев нас, буйволы тут же убегали.
Однажды Дас все же решил подобраться к ним поближе и погнал слонов через густые заросли травы. Но буйволы очень скоро заметили нас и тут же обратились в бегство. Нет, они не оправдывали установившейся за ними славы «свирепых», что же касается безрассудства, то тут они проявили себя во всем блеске. Они носились за своим вожаком — самцом с изогнутыми рогами и свалявшейся комками шерстью — из одного конца луговины в другой. Затем, совершенно случайно увидев одного из наших слонов, обходившего стадо с другой стороны, они как оглашенные понеслись назад. Стадо слепо подчинялось своему вожаку, а он почему-то не умчался прочь, а бегал по кругу. И вот мы стоим в центре, а вокруг бешено проносится все стадо. Круги делаются все уже и уже. Буйволов уже можно задеть палкой. Эти загипнотизировавшие себя животные представляли такое жалкое зрелище; мы пожалели их и пустили слонов вслед за ними — круг разомкнулся, и стадо умчалось.
Буйволы не понравились Илле. Их внешность была просто отталкивающей: ребра выпирали, бока ввалились, шкура была неприятного грязно-серого цвета — они походили на ожившие трупы. Какими безобразными они казались по сравнению с домашними буйволами! Дикий самец, инстинктивно ненавидящий домашнего, не упустит случая напасть на него и убить. Многочисленные стада домашних буйволов паслись на обильных пастбищах вокруг заповедника, и случаи скрещивания с дикими буйволами часто имели место. Скрещивание ухудшало породу домашних животных. Потомство от диких буйволов давало мало молока, было необузданным и непослушным.
Однажды к нам в гостиницу ворвался Пэт Стреси, бывший до недавнего времени старшим инспектором по 128


охране леса в Ассаме. Выражение «ворвался» точнее всего передает способ появления Стреси, ибо этот человек не умел ходить, он всегда куда-то мчался.
Мы уже однажды встречались с ним в доме у Ги — Стреси тогда остался ночевать у него,— но заочно познакомились с ним еще раньше, когда в Майсуре Илла получила от него письмо. Его письма так сблизили нас, что Стреси стал нашим другом раньше, чем мы с ним увиделись.
Он внимательно выслушал рассказ о пребывании в заповеднике и посоветовал: «Не связывайте себя на все время с гостиницей. Отправляйтесь прямо в лес и поживите там несколько дней. Только тогда вы узнаете животных. Возьмите слонов для этой цели. В конторе участкового лесничества есть все необходимое. Вам разобьют палатку, и вы чудесно проведете время».
Мы не послушались его совета. Но зато мы поняли всю ограниченность наших попыток узнать жизнь дикого леса. И нет ничего удивительного, что джунгли неприветливо встретили нас, утаив множество своих секретов.
Стреси оказал нам еще одну большую услугу — помог увидеть шестерых слонов, принадлежащих ассамской железной дороге и торговой компании в Маргарите, Северо-Восточном Ассаме. Эти слоны были чемпионами мира по переносу тяжестей. Грэхем Айр Хиггинс, начальник отдела заготовки фанеры этой компании, получив письмо от Стреси, пригласил нас посетить Маргариту. Мы распрощались с Казирангой и его редкими обитателями — однорогими носорогами.
Глава девятая
ЛУЧШИЕ В МИРЕ СЛОНЫ
Путь в Маргариту лежал через Джорхат. Поэтому мы заехали в Доянг и переночевали у Ги. «Непременно возьмите мой „джип", до Маргариты больше сотни миль. Он вам будет просто необходим»,— сказал нам Ги, когда мы поделились с ним своими планами. И я не представляю, что бы мы делали без машины, которая 9
Зак. 153
129


находилась в нашем распоряжении с первого до последнего дня нашего пребывания в Ассаме, так как железная дорога и общественный транспорт в штате ужасны, а нанять такси было вообще невозможно.
От Доянга до Маргариты дорога бежит по равнине, мимо рисовых полей, банановых и чайных плантаций. Чай — одна из основных культур штата. Попадаются также целые рощи арековых и других пальм.
Проехав три четверти расстояния, мы попали в Тин- зукхию. Здесь начинаются джунгли, первобытные и непроходимые, впрочем, как и все леса Ассама. У Дигбой однообразие ненадолго нарушается индустриальным пейзажем — буровыми вышками и нефтеочистительными заводами, принадлежащими Ассамской нефтяной компании. И снова вплоть до границы с Бирмой тянутся бесконечные джунгли. От Дигбой до Маргариты восемь миль.
Городок Маргарита, расположенный в одном из узких ущелий горной цепи Пэткой, появился на свет из- за того, что через этот район проложили ассамскую железную дорогу. К тому же в районе гор имеется богатое месторождение каменного угля, в котором нуждается железнодорожный транспорт. В противном случае никому не пришло бы в голову строить город среди непроходимых джунглей, где круглый год и большую часть дня льют дожди. В конечном пункте итальянские инженеры построили железнодорожную станцию, которую они назвали в честь своей королевы Маргарита.
Железнодорожная ветка в девственных джунглях, богатых мягкой и жесткой древесиной, была настоящей находкой. И торговая компания, получив долгосрочную лицензию на рубку леса, занялась заготовкой древесины, идущей на изготовление мебели, железнодорожных шпал и строительство домов. Но основная деятельность компании была направлена на производство фанеры, используемой для ящиков, которые очень нужны для упаковки чая. После национализации железнодорожного транспорта добыча угля и лесоразработки — особенно последние — стали главными сферами деятельности компании, которая является монопольным производителем фанеры в Индии.
Жалкий вид промышленного района Дигбой создавал определенное впечатление об этой части Ассама, 130


и я не ожидал ничего хорошего от Маргариты, тем более что Стреси и Дунган отзывались об этом городе как о «мрачной дыре, вечно окутанной тучами». И действительно, Маргариту едва ли можно назвать городом: это небольшое поселение с ветхими домишками и крошечными сараями, которые торчат как грибы вдоль пешеходных дорог и узких улочек — хорошая проезжая дорога в городе всего одна. Единственным красивым зданием в городе был дом Хиггинсов, построенный в стиле короля Георга. Перед домом, выходящим на широкую реку Дехинг, большая зеленая лужайка, усыпанная опавшими голубыми цветами петрии.
Наша встреча со слонами состоялась на другой день в семь часов утра. Мы выехали по шоссе в сторону Диг- бой, затем свернули влево на проселочный тракт и, проехав еще полмили, увидели несколько домиков и узкоколейку. Но где же слоны? Ги и Стреси так много рассказывали о них, называя их лучшими слонами в мире, что мы сгорали от нетерпения поскорее взглянуть на этих удивительных животных. Я спросил у первого встречного, где слоны, он ответил: «Надо проехать еще девять миль — они живут в джунглях, в еще большей глуши».
В этот район мы отправились на дрезине. Местность, по которой была проложена узкоколейка, изобиловала холмами.
Джунгли Ассама очень густые, и на этом отрезке пути дрезина ползла как черепаха. Даже дикие животные с трудом пробирались сквозь чащу, и мы не видели почти ни одной звериной тропы. Огромные раскидистые деревья макан, нахор, шампа и особенно гурджаи, отличавшиеся гигантскими размерами, производили сильное впечатление. Они подступали к железнодорожному полотну с обеих сторон и, смыкаясь над головой, почти не пропускали солнечных лучей. Деревья возвышались на двести футов от земли, и их необычайно прямые массивные и совершенно круглые стволы напоминали колонны Парфенона. Ветви начинались только на высоте ста пятидесяти футов. Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь когда-нибудь забирался на эти деревья. Именно их используют для производства фанеры.
Поездка по лесу на дрезине была приятной, но не без острых моментов для новичка. В то утро в нашем 131


распоряжении было три дрезины. На первой ехали мистер Хиггинс и Илла, на второй миссис Хиггинс и еще одна дама, приятельница Хиггинсов, живущая в Диг- бой. Позади всех пристроился я со слугой Иллы Махан Лалом. Железнодорожная колея проходила по неровной местности с бесконечными подъемами и спусками, причем наиболее коварными были, конечно, спуски. Не имея никакого понятия, как обращаться с тормозом, я то почти не прикасался к нему — тогда наша дрезина мчалась с головокружительной быстротой и сталкивалась с дрезиной, на которой ехали дамы, то, наоборот, тормозил слишком резко, и дрезина останавливалась как вкопанная как раз перед очередным подъемом. Водитель, который надеялся, что разогнавшаяся на спуске дрезина с ходу возьмет хотя бы часть подъема, при каждой моей ошибке так на меня смотрел, что тормоз буквально валился у меня из рук.
Дрезины остановились на обширном расчищенном пространстве, и мы сразу увидели слонов. На первый взгляд они ничем не отличались от обыкновенных здоровых слонов, ни телосложением, ни ростом. Их было четверо: один тащил огромное бревно, а трое других стояли около сложенных штабелями бревен и, посматривая на нас со скучающим видом, покачивали головами и спокойно обмахивались хвостами, подняв согнутые крючком хоботы. Эти слоны были ничуть не крупнее обычных средних слонов, хотя их огромные овальные тела выглядели очень внушительно: небольшой хребет, проходивший вдоль всей спины, широкий лоб, крепкие массивные ноги и заостряющийся к концу хобот. Кожа, плотно облегавшая тело, нигде не свисала уродливыми складками. Была у этих слонов одна интересная особенность: их недлинные, но крепкие и сильные бивни были подпилены и имели форму сабли.
Я спросил у мистера Ахмеда — десятника, наблюдавшего за работой,— чем эти животные отличаются от обычных слонов. Он немного подумал и ответил: «Вы можете встретить сильных слонов и умных слонов. Но чтобы слон был и умный и сильный — такое бывает редко. У нас в лагере девятнадцать слонов,— продолжал он,— восемнадцать из них самцы. Все здоровые и крупные животные, и мы заплатили за них хорошие деньги. Но среди них есть шесть особенных слонов, ко132


торые стоили нам значительно дороже, чем все остальные. Это они сочетают в себе и ум и силу». Этих слонов звали Палангдутт, Гулбхаддур, Лакхмисингх, Маник, Джехан и Джинг Лал. Из шести названных слонов четверо были перед нами, два других паслись в джунглях.
Наши дрезины продвинулись вперед, и на их место встали четыре платформы, которые толкал локомотив. Один из слонов пошел к колее и встал у передней платформы. Погонщик коснулся пяткой ноги животного, слон поднял кончиком хобота металлическую балку, укрепленную цепью с одной стороны платформы, и вставил ее вертикально в отверстие в углу. Таким же образом он вставил и вторую в отверстие в другом конце платформы с той же стороны. Теперь включились в работу два других слона. Они бивнями свалили со штабеля бревно, нагнув головы прокатили его футов двадцать по земле к передней платформе. Слон, который был слева, продолжал катить бревно, тогда как слон справа остановился, придерживая ногой свой конец бревна. Таким способом они выравнивали бревно так, чтобы оно располагалось параллельно платформе.
Затем оба слона взяли с платформы по крепкому шесту и положили их одним концом на край платформы, другим на землю, сделав таким образом скат. Теперь начиналась самая трудная часть операции: подсунув бивни под бревно, слоны медленно и старательно покатили его по шестам вверх. Эта работа требовала крайнего напряжения сил, что было видно по натянутым мышцам челюсти слонов. Бревно поднималось все выше и выше, последнее резкое движение бивней и хоботов — и бревно точно ложится на пол платформы. Слоны с облегчением взмахнули ушами, но их работа на этрм не кончилась. Подойдя вплотную к платформе, слоны осторожно покатили бревно дальше по полу и прислонили к металлическим балкам. При этом слон, стоявший сзади, выполнял роль тормоза, то есть придерживал бревно бивнями и страховал балки от слишком сильного удара, от которого они могут погнуться,— все это было совершенно необходимо из-за того, что бревно весило не менее четырех тонн.
Мистер Ахмед объяснил мне, какой точный расчет силы нужен, чтобы выполнить подобную работу. «Дей133


ствия животных должны быть точно согласованы. Когда бревно движется, необходимо, чтобы оба его конца были на одном уровне, ибо, если один конец сорвется с перекладин и упадет даже с высоты нескольких футов, оно раздробит животному ноги».
«Вы говорите, что оба конца бревна должны быть точно на одном уровне. Но предположим, одному слону не удалось удержать свой конец бревна, и он его немного опустил, что тогда будет? Ведь такая вещь может случиться и с человеком»,— спросил я.
«Тут и приходит на помощь сообразительность,— пояснил мистер Ахмед.— Если один слон опустит свой конец, то другой тотчас же опускает свой. Но только очень умное животное знает, когда это нужно делать».
Таким же образом слоны подняли и уложили рядом с первым второе бревно. Затем передвинули слеги так, чтобы их верхние концы упирались в уложенные бревна, и закатили наверх третье бревно, укрепили в углах еще две вертикальные балки, и поезд подвинулся вперед, чтобы подставить для погрузки вторую платформу.
Это было фантастическое зрелище, особенно для нас, впервые наблюдавших его. Огромные живые существа здесь, в самом сердце джунглей, выполняли работу, непосильную для человека. В наше время с помощью бульдозеров в непроходимых джунглях Гималаев уже расчищены сотни акров земли. Это было сделано быстро, доброкачественно и с гораздо меньшей затратой сил. Интересно, как долго еще выдержат слоны это соревнование с механическими чудовищами?
Я задал этот вопрос мистеру Хиггинсу, большому знатоку слонов.
«Что касается расчистки джунглей, то здесь бульдозеры уже вытеснили слонов,— сказал он.— Бульдозеры работают значительно быстрее. А на транспортировке бревен явное преимущество остается за слонами, машины не могут идти с ними ни в какое сравнение. Тут надо думать, а машина не живое существо, она думать не может. Разве вы не заметили, как строго продуманы у слонов все операции, чтобы закончить погрузку в установленный срок?». Да, я это заметил. Я наблюдал за их работой по часам... Они нагружали платформу за сорок пять минут, на погрузку всего 134


состава у них ушло три часа — за это время они перенесли сорок восемь тонн древесины. К тому же надо учесть, что в тот день слоны работали в необычных условиях, поскольку Илла бесконечно обращалась к погонщикам с просьбами то остановить животных, то повернуть и вносила некоторую сумятицу в обычную, так хорошо знакомую очередность приказов, тем самым нарушая установленный порядок работы. Несмотря на это, слоны опоздали с погрузкой только на двенадцать минут. Подобные перерывы даже при работе с лебедкой вызвали бы большой простой. Погонщики этих слонов были, без сомнения, на голову выше погонщиков обыкновенных слонов. Они почти не поль ¬ зовались палкой: слова команды и те были слышны редко — чтобы управлять животными, было достаточно прикосновения пяток. Но действительно ли эти слоны заслуживают таких похвал? Не склонны ли мы переоценивать их достоинства? «Чья заслуга все-таки больше: слонов или их погонщиков?»—спросил я мистера Хиггинса, человека весьма трезвого в суждениях и не склонного к фантазиям. «Шестьдесят к сорока в пользу слонов»,— последовал спокойный ответ.
За этими животными укоренилась громкая слава лучших в мире слонов, за которую они в буквальном смысле слова платят своими бивнями. На бивни, которые подпиливают в виде сабли, ложится главная тяжесть, и они стираются ежегодно примерно на четыре- шесть дюймов. «Чтобы бивни отросли, слоны каждый год отдыхают по шесть месяцев, но бивни уже никогда не достигают первоначальной величины,— продолжал свой рассказ мистер Хиггинс.— За пятнадцать лет бивни так стираются, что животных приходится освобождать от подъема грузов и использовать для транспортировки бревен».
Переноска бревен в Ассаме не имеет ничего общего с такой же операцией в Мадрасе, где животное держит в зубах веревку, на которой крепится груз. В Ассаме — вернее, почти повсюду в Индии, кроме штатов Керала и Мадрас,— для этой работы на слонов надевают сбрую, к которой с боков крепятся веревки. Слон тащит за собой бревно, как лошадь телегу. Какой способ лучше — сказать трудно. На первый взгляд сбруя кажется более гуманной. Но в этом случае вес бревна ло135


жится на грудную клетку, отчего на груди кожа растирается до крови и на ней образуются глубокие язвы, разъедающие мясо до ребер. Чтобы меньше травмировать животное, в Ассаме упряжь делают из коры дерева удхал, которая мягче кожи и прекрасно поглощает пот. Кроме того, кора дерева удхал способствует заживлению ран.
Пока мы были в джунглях Ассама, я все время помнил, где я нахожусь, и один боялся углубляться. Путь туда преграждала высокая — до пятидесяти футов — непроницаемая стена из листьев, в глубине царила зловещая тишина, которую, казалось, боялись нарушить даже птицы. Тоскливое чувство становилось еще более гнетущим от монотонных, повторявшихся звуков: «Тук, тук». Это где-то рубили деревья дровосеки. «Кто эти смельчаки?»—спросил я у Хиггинса. «Это нага — люди из племени намсанг нага 16,— ответил он,— они рубят для нас лес. Так же как и лунгчангсы, еще одно племя нага, обитающее здесь»,— добавил он.
Мы отправились познакомиться с ними. Это были приземистые, мускулистые люди с красноватым цветом лица и прической, как у японских кукол. Их рабочий костюм состоял из набедренной повязки и жилетки, которую они во время работы снимали. Вместо тяжелых топоров они пользовались железными ножами дхао с широким, как у ножей мясника, лезвием. Владели они этими ножами с непревзойденным мастерством: при каждом ударе, а удары сыпались непрерывно, нож точно вонзался в идущую по часовой стрелке вокруг ствола зарубку, так что ствол срубленного дерева напоминал остро отточенный карандаш. Каждый дровосек работал отдельно: за несколько часов ему удавалось повалить дерево средних размеров. Самые искусные в мире дровосеки, они были и самыми беззаботными людьми. Неугомонный, полукочующий народ, они никогда не жили подолгу на одном месте. Когда им надоедало все вокруг, они в одну ночь снимались с места и переселялись куда глаза глядят. Деревья они вырубали все подряд. «В некоторых местах не осталось 16 Группа племен, живущих в горно-лесистом районе Северо-Восточной Индии вдоль границы с Китаем, Бирмой и Пакистаном. В 1961 г. на базе племенной территории нага был образован штат Нагаленд.
136


ни одного дерева и даже возникла проблема эрозии почвы, что звучит более чем странно в условиях х^ссама»,— объяснил мистер Хиггинс.
Раньше нага занимались охотой и выращиванием клейкого риса аугу. До недавнего времени их отношения с цивилизованным миром сводились к чисто деловым контактам. Раз в месяц они появлялись на рынке и обменивали апельсины и листья бетеля на все необходимое и снова возвращались в свои лесные и глухие хижины. Но постепенное уменьшение урожаев риса гонит их из леса на поиски сезонной работы. Одно время они требовали оплаты натурой и отказывались брать деньги, говоря, что в джунглях с ними нечего делать. Теперь, однако, они предпочитают брать деньги, хотя случается и сейчас, что в счет части их жалованья им выдают соль и металлические изделия.
Эти люди, ведущие первобытный образ жизни, веселы и добродушны и обладают чувством прекрасного. Их длинные черные шали с красными, голубыми и зелеными полосками, хорошенькие шапочки и повязки на голени из цветной соломки или перьев выглядели очень живописно. Подобно большинству примитивных племен, им нравится внешняя привлекательность вещей, а их истинная ценность не имеет большого значения.
Они не носят ни серебряных, ни золотых украшений. Зато часто волосы украшают фольгой, на шею надевают ожерелье из блестящих пуговиц, а в уши вставляют подвески, сделанные, быть может, из осколков зеркальца от дамских пудрениц. Мы внимательно рассмотрели серьги одного паренька из этого племени, которые очень блестели. Оказалось, что это были напросто старые лампочки от электрического фонаря, ввинченные в мочку.
В область расселения племен нага входит и горная цепь, которая образует естественную границу между Бирмой и Индией, где бродят бесчисленные стада диких слонов. Однако нага, как ни странно, никогда не пытались приручить их и использовать в своем несложном хозяйстве. Я, например, никогда не слышал, чтобы они держали слонов, и не встречал ни одного погон- щика-нага. Но в отличие, например, от некоторых африканских племен они не используют слонов не по137


тому, что не знают, как с ними обращаться, а просто не хотят. Слоны для них — стихийное бедствие, которое может уничтожить посевы риса, разрушить деревню. Это дикие звери, на которых надо охотиться — выследить, окружить и убить. Когда я спросил мистера Ахмеда, как люди из племени нага относятся к слонам, он ответил: «Они их едят».
В один прекрасный день мы отправились в джунгли в северо-восточном направлении от Маргариты, чтобы посмотреть на ловлю слонов. Пограничная область Тиран административно входит в состав северо-восточного пограничного агентства, сокращенно называемого НЕФА 17, которое управляется непосредственно центральным правительством из Нью-Дели. Разрешение на въезд в эту зону дает начальник области, штаб-квартира которого находится в Маргарите. Но он был в отъезде и его возвращения ожидали не раньше, чем через несколько дней, и мы самовольно вторглись на запретную территорию, не сомневаясь, что он нас великодушно простит.
Дорога, по которой мы ехали, была в самом плачевном состоянии — узкая, усеянная камнями, кое-где заросшая лесом и поэтому почти непроходимая. Каждые несколько ярдов нам приходилось перебираться либо через сточную канаву, либо через ручей, а то и через речушку, а на развилке мы всякий раз ломали голову, куда ехать, так как дорожных указателей не было и в помине. Даже сопровождавший нас участковый лесничий ориентировался с трудом, и мы добрались до лагеря слонов, порядочно проплутав.
Лагерь слонов был разбит на берегу широкой, но неглубокой реки на небольшом расчищенном участке среди густого сырого леса. Мы встретили там шестерых мужчин и среди них «подрядчика», возглавлявшего группу охотников, который, получив лицензию на ловлю слонов, нанял фунди — специалиста бросать лассо — основное оружие при этом способе охоты на слонов, которым также пользуются погонщики и фуражиры. Лагерь представлял собой маленький бивуак, на земле валялись мотки веревок, узелки с пожитками, постельные принадлежности и больше ничего. Земля 17 North-East Frontier Agency (англ.)
138


была сырой, и я спросил у «подрядчика» — молодого человека, одетого в черные шаровары и рубашку без воротника,— где они спят. «Когда удается, спим на песке, на берегу,— ответил он.— А вообще-то мы все время охотимся».
«Подрядчик» посетовал на неудачную охоту. Судя по его словам, охота на слонов с каждым годом становилась все хуже и перестала быть выгодным делом. «Подумать только,— сказал он,— за два месяца мы поймали только одно животное — слониху, а лицензия у меня на поимку пяти слонов. Мы уже приступили к дрессировке, на это уйдет еще два месяца. Рыночные цены на слонов сейчас очень низкие, и я буду счастлив, если выручу за слониху две тысячи рупий. А ведь из них я еще должен выплатить правительству тысячу рупий пошлины. Кроме того,— продолжал он жаловаться,— пойманная слониха — настоящая женщина и, как все женщины, упряма и своевольна. Так что дрессировка может занять больше двух месяцев, а это лишние расходы».
В то утро нам не удалось участвовать в поимке диких слонов, ради чего мы, собственно, и приехали. В Ассаме, как и в Майсуре, для ловли слонов используют главным образом кхеддас — окруженный частоколом участок, куда загоняется стадо диких слонов. Но в этих местах широко практикуется и другой способ ловли, называемый «мела шекар». Этот способ очень опасен и требует от охотников большого личного мужества, но поскольку он обходится сравнительно недорого— нанимают шестерых охотников и двух слонов- кумки,— он весьма популярен. Нам хотелось участвовать именно в такой ловле.
Группа охотников во главе с фунди, опытным охотником на слонов, водрузившись на слонов-кумки,— обычно берут самок, чтобы не опасаться нападения диких самцов,— прочесывает джунгли в поисках стада диких слонов, где водятся молодые животные. Выследив такое стадо, охотники прячутся поблизости и неслышно следуют за слонами, иногда две-три ночи подряд, выжидая, пока стадо не выйдет на удобное для охоты место, где были бы на пути естественные преграды: овраги, ущелья, холмы. Тогда, чтобы нагнать на животных страх, охотники зажигают факелы, стреляют 139


ракетами и поднимают невероятный грохот, барабаня по железной посуде. Стадо в панике обращается в бегство, охотники следуют за ним на некотором расстоянии, продолжая производить шум и грохот. Во время погони самые маленькие слонята устают и в изнеможении падают. Подождав, пока стадо уйдет достаточно далеко, кумки подходят к одному из слонят и, встав по обе стороны, крепко держат его, покуда фунди, рискуя жизнью, не опутает его веревками и не привяжет к сло- нам-кумки. На крики слоненка иногда возвращается его мать, а то и все стадо. Начинается отчаянная борьба. Дикие слоны стремятся во что бы то ни стало освободить пленника. Атаки обычно успешно отбиваются и слоненка под конвоем приводят в лагерь.
Эта охота очень интересная, но нам пришлось по многим причинам отказаться от мысли участвовать в ней. Во-первых, в окрестностях не было стада слонов. Чтобы дождаться, когда его обнаружат, пришлось бы потерять несколько дней, а то и недель. Во-вторых, женщине трудно часами сидеть на спине слона, тем более провести в седле несколько дней подряд. Хотя энергия у Иллы била через край и вид у нее был вполне цветущий, исключительной выносливостью она не отличалась и не могла долго сидеть на спине слона, где нельзя откинуться назад и облокотиться, а приспособить к седлу какое-то подобие спинки нам не удалось. Поняв, что из этой затеи ничего не выйдет, мы очень расстроились, особенно Илла. «Я так рассчитывала написать очерк об этой охоте,— жалобно говорила она.— Но что поделаешь, когда сами джунгли против тебя». Она уже давно поняла, что о фотографировании в джунглях Северного Ассама и думать нечего: так темно и мрачно было в этих непроходимых дебрях.
Мистер Хиггинс оказался большим знатоком всего, что касается слонов. В течение тридцати лет он работал в акционерных компаниях Таиланда, Бирмы и Ассама. В его распоряжении были сотни рабочих слонов. «Это прекрасные животные,— уверял он,— но все зависит от того, как с ними обращаются». Подобные высказывания я слыхал не раз и в Южной Индии, где обращают особое внимание на индивидуальный подход к каждому животному. Хорошо кормить слона — еще недостаточно. У каждого слона свой характер, и это надо учи140


тывать. Если с ним хорошо обращаться, он не только будет лучше работать, но у него никогда не возникнет желания вернуться в джунгли, которые манят всех слонов, даже рожденных в неволе. «Слоны — дикие животные, и дикость может пробудиться в них каждую минуту» — говорится в одном из правил обращения со слонами. И хотя такие случаи бывают довольно редко, в этом и заключается разница между слоном и другими домашними животными.
Что касается слонов, то Хиггинс предпочитает иметь дело с самцами, поскольку они сильнее самок. Еще сильнее макны — самцы без бивней. Он рассказал, как однажды был свидетелем битвы между макна из лагеря и диким самцом, происходившей недалеко от лагеря, для чего ему пришлось проползти по земле пятьдесят ярдов в густом кустарнике. Когда мистер Хиггинс подполз к полю боя, битва уже длилась некоторое время, макна был тяжело ранен и истекал кровью. Но он был неустрашим и ловко увертывался от ударов врага, выжидая подходящий момент, чтобы нанести ответный удар. И такой момент в конце концов наступил. Молниеносным движением хобота он схватил своего врага за правый бивень, со страшным усилием сломал его у самого основания и в знак одержанной победы высоко поднял его над головой. «Что же сделал покалеченный самец?»—спросил я. Мистер Хиггинс засмеялся: «Что он мог делать без одного бивня? Бросился в панике в джунгли». Представьте себе, какой страшной силой должен обладать слон, чтобы он смог сломать бивень. С каким трудом зубной врач вырывает у человека зуб, а ведь по сравнению с бивнем это сущая безделица.
Как-то я спросил мистера Хиггинса о белых слонах. «Белые слоны — не плод фантазии, они действительно существуют,— уверил он меня.— Я сам видел, как сиамскому королю подарили белого слона. Слон принадлежал одному крестьянину, которому король подарил в награду целую чашу золота».
Оказывается, когда-то в Сиаме все белые слоны автоматически становились королевской собственностью и вскоре после рождения помещались в королевские конюшни. «Действительно ли они всю свою жизнь ничего не делают, а только едят, пьют и стареют?» — ос141


ведомился я. «Не только они,— подтвердил мистер Хиггинс,— ко и их матери, ведь слоненка нельзя разлучать с матерью. Но белая кожа еще не все,— продолжал он.— У белого слона на ногах должно быть лишнее копытце, а волосы на хвосте расти слева направо, а не справа налево, как у обычных слонов. Теперь вы можете себе представить, как редки белые слоны»,— сказал он в заключение.
Из Маргариты мы вернулись в Доянг, и как-то утром Ги повез нас посмотреть лагерь слонов Димапура, находившийся в Манипуре и считавшийся самым большим рынком слонов в стране. Одно время продажу производили отдельные подрядчики, которые ловили и приручали слонов, но позже были организованы три акционерные компании, и они, по сути дела, монополизировали рынок. Подрядчики и сейчас еще существуют, но считают выгоднее продавать пойманных животных не сразу покупателю, а этим компаниям. Торговцы слонами со всех концов Индии шлют в Ассам своих представителей, поручая им покупку слонов. В лагере этих компаний слонов обучают только элементарным командам. «Мы не знаем, для какой работы предназначается слон,— объяснил мне один чиновник,— будет ли он работать в сельском хозяйстве или на лесозаготовках, а может, его купят для участия в охоте или праздничных процессиях. Поэтому мы только приручаем животных, а уж дрессируют их для определенного вида работы сами покупатели».
Лагерь разбит на берегу реки в двух милях от города. Слонов привязывают веревками к деревьям, причем рядом стоят животные одного пола, возраста и физического сложения. Кумки по очереди водят слонов на берег, где новичков обучают каждый день правилам поведения и нескольким словам команды. Меня очень удивило, что слова команды в Ассаме, где говорят только на ассамском языке, те же, что и в Южной Индии. И погонщики Ассама пели те же самые песни, что и погонщики Майсура. Я спросил дрессировщика, чем это объясняется. Он мне ответил, что слоны продаются в разные концы страны и учить их командам на местном языке нельзя. Нельзя сказать, что слонов обучают какому-нибудь одному определенному языку. Команды представляют собой что-то вроде эсперанто для слонов, 142


они одинаковы во всей Индии, Бирме и Таиланде. Наконец я получил ответ на вопрос, который всегда интересовал меня, почему какой-нибудь знаменитый слон, оказавшись в другой стране, понимает приказы разноязычных погонщиков.
Мы расстались с Ги в начале марта, когда в Ассаме становилось уже невыносимо жарко. «Приятно вырваться из этой духоты»,— сказал я, когда самолет, летевший в Калькутту, оторвался от взлетной площадки в Джорхате и на нас повеяло свежим ветерком. «Как хорошо, не правда ли?»—сказал я Илле, наслаждаясь прохладой. Она минуту подумала и ответила: «Да, очень. А было бы еще лучше, если бы мы поумнее распланировали время». Илла была права. До лета, когда съемки живой натуры становятся невозможными по всей Индии, оставалось всего шесть недель, а нам нужно было еще посетить север, восток и центральную часть страны.


ОГЛАВЛЕНИЕ
От редакции 3
Глава первая. Сердце джунглей 5
Глава вторая. Пересекая пол-Индии 16
Глава третья. В лагере слонов 24
Глава четвертая. Змеи, заклинатели змей и изготовление чучел 43
Глава пятая. О дрессировке слонов и слонах-знаменитостях 58
Глава шестая. Дикие слоны Перияра 73
Глава седьмая. Львы лесного района Гир 90
Глава восьмая. Однорогие носороги из Казиранга . . . 111
Глава девятая. Лучшие в мире слоны 129
Суреш Вайдъя
ВПЕРЕДИ ДЖУНГЛИ
Утверждено к печати Секцией восточной литературы РИСО Академии наук СССР
Редактор А. М. Вязьмина Художник В. В. Красновский Художественный редактор И. Р. Бескин Технический редактор Л. Т. Михлина Корректоры Н. Б. Осягина и Л. И. Романова
Сдано в набор 16/1 1967 г. Подписано к печати 3/IV 1967 г. Формат 84Х1081/з2‘ Печ. л. 4,5. Усл. п. л. 7,56. Уч.-изд. л. 7,58. Бум. № 2. Тираж 50 000 экз. Изд. № 1712. Зак. № 153. Цена 38 коп.
Главная редакция восточной литературы издательства «Наука»
Москва, Центр, Армянский пер., 2
Типография «Красный пролетарий»
Москва, Краснопролетарская, 16.


Цена 38 коп.