МИХАИЛ ЯКОВЛЕВ
8 КИТАЕ
Москва.
Издательство
политической
литературы
1981


66.3 (5Кнт) Я47
Яковлев М. И.
Я47 17 лет в Китае.— М.: Политиздат, 1981.—
В очерках М. И. Яковлева воспроизводится сложная, противоречивая обстановка в Китае в конце 50-х и последующие годы, показано противоборство между китайскими коммунистами-интер- националистами н маоистамн. М. И. Яковлев размышляет над причинами сползания Пекина к политике великодержавного шовинизма и оголтелого антисоветизма. Личные наблюдения автора помогут читателю лучше разобраться в том, как могла возникнуть столь трагическая страница в истории КНР, как «культурная революция». В книге рассказывается об острейшей внутриполитической борьбе в руководстве КПК после смерти Мао.
Книга рассчитана на массового читателя.
320 с.
11103—043 079(02)—81
265—80 0801000000
66.3(5Кит) 32 И
© ПОЛИТИЗДАТ, 198! г,


К ЧИТАТЕЛЮ
В качестве советского журналиста мне довелось проехать многие тысячи километров по китайской земле, побывать во многих крупных городах и небольших населенных пунктах Китая, связанных с его историей и культурой.
Сохранились корреспондентские блокноты за годы, проведенные в Китае. Это короткие заметки или подробные записи бесед, впечатлений. И за всем этим стоят события, люди. В записях отражено, как китайский народ после победы революции строил новую жизнь, показаны его успехи на этом пути, дружба советского и китайского народов, их плодотворное сотрудничество.
Но по этим заметкам можно восстановить и более поздние, трагические события в жизни Китая: годы «большого скачка» и народных коммун, крутого перелома в советско-китайских отношениях, совершенного маоистской верхушкой Китая, трагической по своим последствиям для страны «культурной революции» и разгула антисоветизма, который принял невиданные масштабы и с тех пор составляет основу внешней политики КНР.
Корреспондентские блокноты и легли в основу этой книги.


ВМЕСТО ВВЕДЕНИЯ
Подмосковные леса... Есть ли что-либо более прекрасное, покоряющее душу, поглощающее всего тебя. Можно бесконечно бродить по лесам и перелескам, собирая ягоды и грибы, или подолгу лежать на опушке леса, смотря в безоблачную голубизну неба, и наблюдать за тем, как в полуденной тишине вдруг зашелестит листва, зашумят верхушки некоторых берез, в то время как другие стоят не шелохнувшись. Затем березовый гомон покатится дальше, в глубь леса, и где- то так же неожиданно затихнет.
Была ранняя осень 1950 года. Наступили дни бабьего лета, ясные и теплые. В один из таких дней я поехал за город. Это был мой последний выезд на природу перед дальней дорогой. Было грустно расставаться с Подмосковьем.
Позади пять студенческих лет, в течение которых изучал китайский и английский языки, китайскую и мировую литературу, историю, географию и экономику Китая.
И вот Ярославский вокзал Москвы. Отсюда, пересекая почти всю территорию Советского Союза с запада на восток, уходят поезда к берегам Тихого океана. У перрона экспресс Москва — Владивосток.
Почти все дни я проводил у окна. Проплыли леса, поля, города и деревни европейской части родины, бескрайние сибирские просторы, дальневосточная тайга. Я ехал на работу в Китай, получив направление в редакцию газеты «Шихуа бао» («Голос правды»), издававшейся политическим отделом советских войск для населения арендованной китайской территории полуострова Ляодун.


Глава I
СТРАНИЦЫ ДРУЖБЫ
1
17 октября наш поезд прибыл в Порт-Артур — конечную станцию на южной ветке Китайской Чанчуньской железной дороги (КЧЖД). Небольшой вокзал, £сли его можно так назвать, вероятно, построен в начале века, когда строилась эта дорога.
На пристанционной площади, справа от которой были отвесные горы, рядами стояли извозчики — единственный вид общественного транспорта. В любой ко- Цец города нужно было добираться пешком, на попутной автомашине или на извозчике. Извозчичьи коляски напоминали те, которые можно увидеть теперь только в кино и на картинах художников, отражающих старые времена. В основном в коляски были впряжены низкорослые монгольские лошадки. От вокзала к штабу советских войск — пожалуй, единственному в городе многоэтажному зданию — вела широкая асфальтированная набережная, которая огибала порт- артурскую бухту (Западный бассейн). Всматриваясь в окружавший ландшафт, я старался отыскать знакомые по книгам места, пытался представить, где шли сражения далеких дней 1904—1905 годов. Однако вре-1 мя стерло следы прошлого. Лишь безошибочно угадывались Золотая гора и мыс Тигровый Хвост, между которыми пролегал выход на внешний рейд.
Стоял теплый день. Светило непривычно яркое солнце. Но стоило подуть прохладному ветерку с моря, и солнце уже не казалось таким жарким. Листва на кустарниках еще не пожухла. В зеленых рощах акаций прятались одно- и двухэтажные коттеджи, построенные японцами во время оккупации.
Через день, оформив в политотделе свое прибытие, я уехал в редакцию в город Дальний (Далянь), находящийся в 60 км от Порт-Артура. Так началась моя трудовая жизнь журналиста в стране, в которой я провел с небольшими перерывами почти 17 лет.
5


2
С Советским Союзом Китай граничит в Восточной и Центральной Азии. Советско-китайская граница составляет более 7,5 тыс. км. Территория Китая занимает около четверти площади Азии. На ней проживает 960 млн. человек ‘.
Территорию Китая занимают обширные и плодородные равнины, плоскогорья и горные массивы. На северо-западе, севере и северо-востоке пролегают горные массивы Тянь-Шаня, Куньлуня, Монгольского Алтая; на юго-западе — Гималаи. Рельеф Китая постепенно понижается с запада на восток. Эта характерная особенность нашла отражение даже в древнем предании о сотворении китайской земли. Однажды бог воды — жестокий и властный Гун Гун — затеял драку с богом огня Чжу Юном, таким же жестоким и таким же властным. Много дней продолжался поединок. В конце концов Чжу Юн победил Гун Гуна. Гун Гун с досады ударился головой о гору Бучжоушапь. Or удара сломался стоявший на горе столб, подпиравший северо-западный угол неба. На небе образовалась большая дыра. Увидев, что небо и земля рушатся, богиня Нюйва, которая из желтой глины сотворила род людской, решила починить небо. Хотя она его и починила, оно осталось накрененным на северо-запад. И туда, на северо-запад, движутся теперь и солнце, и луна, и звезды. А на земле от сотрясения опустился его юго-восточный край, поэтому реки потекли на восток и юго-восток.
На протяжении более 5800 км несет свои воды важнейшая водная артерия страны река Янцзы. Почти половина ее судоходна. Янцзы как бы пополам делит Китай и территориально и климатически. Северная часть более прохладная, а южная — субтропическая часть. Когда едешь из Пекина на юг, это различие видно воочию. С каждой сотней километров заметно меняется ландшафт, растительность становится более буйной и разнообразной, а климат мягче. И нередко можно слышать: то-то произошло или что-то находится к югу от Янцзы или к северу от Янцзы.
Севернее Янцзы протекает вторая река страны— Хуанхэ (Желтая) протяженностью 4845 км. Это мел-
1 См.: Страны мира. М., 1979, с. 180.
6


ководная к вместе с тем необычайно капризная река. Еще в недалеком прошлом Хуанхэ в низовьях постоянно меняла свое русло. В летописях зафиксировано семь таких перемен. Иногда новое русло пролегало почти в 800 км от старого. Дело в том, что Хуанхэ протекает по легко размываемым лёссовым грунтам. Воды реки и ее притоков подхватывают массу ила, который оседает и заиливает русло. Чтобы предотвратить во время паводков наводнения, население издавна строило и затем постоянно наращивало дамбы. Иногда во время паводков Хуанхэ прорывала дамбы и ее воды разливались по широкой равнине. Мощные потоки воды смывали посевы, разрушали дороги, села и даже города. В результате наводнений погибало много людей. За это народ прозвал Хуанхэ «горем Китая».
Южная и восточная части Китая изрезаны множеством каналов. Самый большой из них — Великий канал (Юньхэ — Транспортная река), пролегающий от Пекина до Ханчжоу на расстоянии около 1700 км. Его сооружение началось еще в VII веке. Великий капал пересекает Хуанхэ и Янцзы. Веками он служил удобным путем, связывающим юг и север страны. С развитием морского судоходства и железнодорожного транспорта канал потерял свое прежнее значение. Однако и сейчас на канале можно видеть караваны барж и джонок, которые тянут бурлаки и небольшие буксиры.
На значительной части территории Китая благоприятный климат для занятия сельским хозяйством. На Северо-Китайской равнине можно снимать три урожая в два года; в долине реки Янцзы — один урожай риса и один пшеницы в год. К югу от реки Янцзы выращивать урожаи, по сути дела, можно круглый год.
Китайские недра богаты минеральными ресурсами. В Китае практически есть все необходимое для развития всех отраслей промышленности: уголь, нефть, железная руда, цветные металлы, урановые руды. Вопрос лишь в том, чтобы поставить их на службу китайскому народу.
7


3
Когда я впервые ступил на китайскую землю, Китайской Народной Республике шел лишь второй год. Мирная созидательная жизнь только-только входила в колею. Перед страной стояли важные задачи, требовавшие быстрого решения. По стране еще рыскали недобитые чанкайшистские банды, поддерживаемые притаившимися помещиками и феодалами. Остатки армии Чан Кайши после разгрома на континентальной части Китая нашли убежище на Тайване и некоторых прибрежных островах. Оттуда чаикайшистская авиация продолжала совершать воздушные налеты на приморские города Китая, и прежде всего на шестимиллионный Шанхай, рассчитывая вызвать панику и дезорганизовать жизнь в городе. В результате бомбардировок в начале весны 1950 года в Шанхае была выведена из строя городская электростанция. Налетам подверглись узел связи, радиостанция и другие объекты. В городе закрывались предприятия, магазины, резко подскочили цены на продукты питания.
Правительство КНР обратилось за срочной помощью к Советскому Союзу. Советское правительство незамедлительно откликнулось, и в кратчайшее время в Китай было переброшено несколько авиационных полков. В то время советская авиация начинала переходить на реактивные самолеты «МИГ-15», которые считались в то время лучшими в мире. В Китай был направлен авиационный полк, оснащенный этими самолетами.
Советские летчики, среди которых были такие прославленные асы, как трижды Герой Советского Союза И. Н. Кожедуб, отбили охоту у чанкайшистов и их американских покровителей совершать разбойничьи налеты на китайскую землю.
Но обстановка в стране оставалась сложной. Все больше распространялся бандитизм. Контрреволюционные и уголовные банды нападали на еще не окрепшие органы власти, партийные комитеты, убивали отдельных коммунистов и активистов народной власти. Были случаи нападения на подразделения Народноосвободительной армии.
10 октября 1950 года ЦК КПК принял специальное постановление о борьбе с внутренней контрреволюцией. После этого началась широкая политическая
8


кампания с участием многомиллионных масс населения. По городам и селам проводились открытые митинги-суды. Они проходили во дворах предприятий, учреждений, на деревенских площадях. Как-то проходя мимо учреждения, находящегося недалеко от редакции, я услышал гневные крики, рыдания, вопли. Заглянул во двор. Он был запружен людьми, сидевшими прямо на земле. Впереди возвышался дощатый помост. Справа за столом находилось несколько военных и гражданских лиц. Слева у края помоста стоял на коленях человек немного старше средних лет. Его руки были заломлены за спину, голова в черной чиновничьей шапочке, наподобие тюбетейки, опущена. На нем был серого цвета халат обычного китайского покроя со стоячим воротником. Позади него стоял охранник. Шел суд над контрреволюционером. Рядом обливалась слезами уже далеко не молодая женщина. Она что-то гневно кричала, то и дело толкая кулаком в затылок контрреволюционера. «Что она говорит?» — спросил я оказавшегося около меня китайца. «Он убил ее сына»,— ответил мой сосед.
В городе заметно увеличилось число арестов. Часи можно было видеть, как ведут арестованного в органы общественной безопасности. По улицам развешивались длинные списки контрреволюционеров, приговоренных к смертной казни. Время от времени устраивались показательные казни. Тогда приговоренных к смерти провозили на автомашинах по городским улицам. На груди у них висели большие фанерные или картонные бирки со словами: «Контрреволюционер». Машина двигалась медленно, и один из конвоиров кратко объяснял, за что тот или иной преступник будет казнен, когда и где. На эти казни собирались большие толпы народа.
В тот период мне довелось посетить выставку вещественных доказательств преступной деятельности контрреволюции и уголовного разбоя. Чего там только не было! Демонстрировалась даже авиационная бомба, выкраденная контрреволюционерами на аэродроме. Экскурсовод объяснил, что из взрывчатки бомбы контрреволюционеры намеревались изготовлять самодельные гранаты.
Под знаком борьбы против контрреволюции в стране прошли весь следующий и начало 1952 года. За этот период было уничтожено и арестовано более
9


2 млн. контрреволюционеров и членов уголовных банд1. Все они именовались контрреволюционерами. Сотрудник нашей газеты, китайский коммунист Чжан, доказывал мне:
— Уголовник — тот же контрреволюционер, а контрреволюционеров надо уничтожать.
Что же, в этом имелась своя логика. В ходе кампании были разгромлены основные гнезда диверсантов и подпольные организации гоминьдановцев, ликвидирована деятельность ряда тайных феодальных обществ, а также различных миссионерских католических учреждений. В результате этих и других мер в стране установилось относительное спокойствие, окрепли органы народной власти, налаживалась новая жизнь.
Китайский народ испытывал большие трудности: народное хозяйство было дезорганизовано и истощено многолетними войнами, бездействовали или были разрушены многие заводы и фабрики; не хватало продовольствия, промышленных товаров, машин для восстановления производства. В год победы китайской революции в стране было произведено 160 тыс. г стали, 250 тыс. т чугуна, 100 тыс. т проката, 4,3 млрд. квт-ч электроэнергии, 30 тыс. г химических удобрений, 7 паровозов, 700 тыс. т цемента. В 1949 году сбор продовольственных культур составил менее трех четвертей от уровня довоенного 1936 года, а сбор хлопка сократился почти в 2 раза 2. Не нужно большое воображение, чтобы представить, как это мало для такой огромной страны, население которой в то время составляло почти 550 млн. человек. Это была нищая, отсталая страна.
И, наконец, рядом, буквально под боком, шла война. Корейский народ давал отпор сеульской реакции и американским интервентам. По существу, американские империалисты вели необъявленную войну и против Китая: в начале войны ими был оккупирован китайский остров Тайвань. Страна готовилась к отражению агрессии. Город Дальний с 23 октября погрузился во мрак — стало применяться затемнение. Ночью город окутывала тревожная тишина. 25 октября отряды китайских добровольцев под команде-
1 См.: Новейшая история Китая. М., 1972, с. 247.
2 См.: Ленинская политика СССР в отношении Китая. М., 1968, с. 162.
10


т
1 *f ванием будущего маршала КНР Пэн Дэхуая вступили Яш в Корею для оказания помощи братскому народу. В стране велась запись добровольцев. Их торжествен- по провожали на фронт. На корейский фронт ушел и 'йг:' сын Мао Цзэдуна — Мао Аньин. В том же году он погиб.
Американская авиация совершала налеты на города Северо-Восточного Китая. И вновь Советский Союз по просьбе китайского правительства направил в Китай свои авиационные соединения для защиты КНР. В эти годы безопасность воздушного пространства Северо-Восточного Китая и его индустриальных центров обеспечивали 19 советских авиационных дивизий |. В одной из таких дивизий под городом Шэньян (Мукден) мне однажды довелось побывать. Там я узнал, что среди летчиков этого соединения были участники Великой Отечественной войны. Некоторые из них отдали жизнь, обеспечивая безопасность и защищая независимость китайского народа. Советские люди с честью выполнили свой интернациональный долг.
4
На протяжении четверти века китайская революция ощущала помощь и поддержку со стороны ленинской партии, Страны Советов. Боевая солидарность советского народа с революционной борьбой китайского народа скреплена кровью. Советские люди, движимые чувством интернационального долга, героически ^ сражались в рядах участников первой китайской ре. волюции 1925—1927 годов. Во второй половине 1923 года по приглашению Сунь Ятсена в Китай (в город Гуанчжоу) прибыли первые советские советники. * Это были опытные боевые военачальники, прошедшие jfc, испытания в годы гражданской войны в Советском жр Союзе. Главным военным советником Национально- ^ революционной армии Китая (НРА) был известный 'Ж советский полководец В. К. Блюхер, а главным поли* тпческим советником при Сунь Ятсене — М. М. Бородин. Среди советских военных и политических советни- _4V* ков в годы первой китайской революции были также В. К. Путна, В. М. Примаков, А. И. Черепанов,
1 См.: Проблемы Дальнего Востока, 1974, № 4, с. 69.
И


А. Я. Лапин, П. А. Павлов, Г. Б. Скалов, Е. В. Теслеп- ко, И. П. Шуванов, Т. С. Бородин, М. И. Казанин
Советники помогали формировать и обучать пехотные, артиллерийские и другие части китайской революционной армии. Они приняли самое активное участие в разработке и осуществлении плана Северного похода НРА против северных милитаристов, похода, который стал важнейшим событием китайской революции 1925—1927 годов.
В годы борьбы против японской агрессии (1937—1945 гг.) Советский Союз оказывал китайскому народу материальную и политическую помощь. В 1938 и 1939 годах он предоставлял Китаю кредиты, в которых тот в условиях войны крайне нуждался: дважды по 50 млн. долларов и затем —150 млн. долларов2. В счет этих кредитов Китай получал от Советского Союза вооружение, боеприпасы, нефтепродукты, медикаменты. В ответ на просьбу Китая Советское правительство направило в Китай военных советников, специалистов, а также летчиков-добровольцев. В эти годы советниками в Китае работали такие видные военачальники, как В. И. Чуйков, П. С. Рыбалко, П. Ф. Батицкий, А. И. Черепанов, А. Я. Калягин и многие другие3. Всего с осени 1937 года до начала 1942 года на фронтах войны сопротивления китайского народа японской агрессии воевали и работали свыше 5 тыс. советских людей4.
Советские военные летчики-добровольцы бесстрашно защищали китайские города и села от варварских бомбардировок японской авиации. Свыше 200 летчи- ков-героев отдали жизнь за освобождение китайского народа.
Решающее значение в деле освобождения Китая сыграл разгром Квантунской армии войсками Советского Союза, а также Монгольской Народной Республики в 1945 году.
3 августа 1955 года в Порт-Артуре был открыт памятник Победы Советской Армии над империалистической Японией. На состоявшемся митинге выступил заместитель министра обороны КНР Сяо Кэ. Он сказал: «Десять лет назад Советская Армия, разгромив
1 См.: На китайской земле. М., 1974, с. 3—5.
2 См.: Ленинская политика СССР в отношении Китая, с. 99.
3 См.: На китайской земле, с. 8.
4 См.: Ленинская политика СССР в отношении Китая, с. 106.
12


вооруженные полчища фашистской Германии, могучей лавиной повернула на восток, нанесла сокрушительный удар по главным силам японских захватчиков на северо-востоке — Квантунской армии, освободила наш северо-восток и тем самым сыграла решающую роль в достижении окончательной победы китайского народа в антияпонской войне» '.
В Китае помнили тех, кто отдал жизнь за счастье и свободу их родины. В Ухани в парке «Освобождение» высится памятник советским летчикам-добровольцам, которые в грозные годы пришли на помощь китайскому народу в его борьбе против агрессии японских захватчиков. Я стоял у этого памятника. У его подножия на клумбах под лучами яркого солнца горели алые цветы. Их было много. На фронтоне обелиска золотом начертаны имена советских героев.
Китайский историк Пэн Мин в своей книге «История китайско-советской дружбы» писал: «Китайский народ никогда не должен забывать, что, в то время когда американские капиталисты снабжали Японию бензином и железным ломом, помогая тем самым японским империалистам бомбить китайский народ, советские герои в воздушных просторах над нашей родиной проливали свою драгоценную кровь за китайский народ»2.
Памятники советским воинам установлены на центральных площадях и улицах Шэньяна, Чанчуня, Харбина, Порт-Артура, Дальнего, Аньшаня и других городов. Монументы воздвигнуты также во Внутренней Монголии — в городе Хайларе и в Шигуйтском хошу- не. Памятник павшим воинам Советской Армии и Народной армии Монгольской Народной Республики возвели жители уезда Чжанбэй провинции Хэбэй.
В те годы жители городов и окрестных деревень приходили к могилам, обелискам и памятникам воинам Советской Армии. В знак признания их подвигов они возлагали венки на могилы героев. В дни национальных праздников Советского Союза сюда приезжали для возложения венков представители посольства СССР в КНР.
Однако позже, встав на путь антисоветизма, китайские руководители запретили работникам посольства
1 Дружба, 1955, 6 сентября.
2 Пэн Мин. История китайско-советской дружбы. М., 1959, с. 212.
13


1
I
СССР в КНР посещать Ухань, Порт-Артур, Дальний, Харбин, Шэньян н другие китайские города и возлагать венки на могилы и к памятникам советским воинам, отдавшим свою жизнь в борьбе за свободу и независимость китайского народа.
После завершения революции в мирном строительстве на помощь китайскому народу вновь пришел его верный друг — Советский Союз. Время восстановления народного хозяйства в Китае совпало с трудным периодом в жизни советского народа. Он только что закончил возрождение районов, пострадавших в самой тяжелой и разрушительной войне из всех войн, которые когда-либо переживало человечество. Советская страна еще ощущала нехватку станков, машин, тракторов, комбайнов. И в то же самое время советский народ помогал Китаю сооружать современные автомобильный, тракторный, машиностроительные заводы, металлургические комбинаты, строить мосты на самых больших китайских реках, возводить гигантские плотины, строить авиационные, танковые, артиллерийские заводы. Взятые на себя обязательства Советский Союз строго и неукоснительно выполнял.
16 декабря 1949 года в Москву прибыла правительственная делегация Китайской Народной Республики во главе с председателем ЦК КПК Мао Цзэдуном. В состав делегации входили премьер Государственного административного совета, министр иностранных дел 1 КНР Чжоу Эньлай, а также Ли Фучунь, заместитель председателя Северо-Восточного правительства Китая;
Чэнь Бода, секретарь Мао Цзэдуна; У Сюцюань, заведующий отделом СССР и стран Восточной Европы МИД КНР; Оуян Цин, первый секретарь комитета КПК района Порт-Артур — Дальний; генерал Ван Дунсин, начальник охраны Государственного административного совета.
Интересна судьба некоторых из них.
Чэнь Бода в течение длительного времени считался не только секретарем Мао Цзэдуна, но и его помощником по идеологическим вопросам. Многие статьи Мао Цзэдуна, как утверждают специалисты, были написаны им. Его перу принадлежит несколько книг о гоминьдановском Китае. Среди них — «Четыре семейства Китая», «Чан Кайши — враг китайского народа».
Он выступал с докладами, носившими установочный характер. С начала развязанной Мао Цзэдуном в 1966
14
I


году «великой пролетарской культурной революции» Чэнь Бода возглавил Группу по делам культурной революции при ЦК КПК, а в 1970 году на II пленуме ЦК КПК девятого созыва был, как говорят в Китае, «подвергнут критике» и исчез с политической арены. На X съезде КПК в 1973 году был исключен из партии и снят со всех партийных и государственных постов как «главный член антипартийной группировки Линь Бяо».
У Сюцюань в годы «культурной революции» подвергся гонениям, и в течение нескольких лет о нем ничего не было слышно. В хунвэйбиновских дацзыбао утверждалось, что он якобы выступал против Мао Цзэдуна и Линь Бяо. Однако в 1973 году был реабилитирован и назначен заместителем начальника Генерального штаба Народно-освободительной армии Китая.
К началу «культурной революции» Оуян Цин был первым секретарем комитета КПК провинции Хэйлунцзян, но в начале 1966 года был снят с этого поста. В июле 1966 года в провинции была развернута «кампания борьбы» против него. 14 ноября 1967'года газета «Хэйлунцзян жибао» опубликовала статью, в которой подвергла критике Оуян Цина за «просоветские высказывания», а также за «выступления против генеральной линии партии», против «большого скачка» и «народных коммун», «против ЦК партии, против председателя Мао в вопросе о пограничном строительстве в районе реки Хэйлунцзян». Он был назван «антипартийным элементом, выступающим против идей Мао Цзэдуна». В 1977 году вновь появился на политической арене, а в 1978 году назначен членом Постоянного комитета Всекитайского собрания народных представителей. Все обвинения против него были объявлены «ложными», «сфабрикованными». В мае 1978 года Оуян Цин умер.
Генерал Ван Дунсин всегда близко стоял к Мао Цзэдуну. В период «культурной революции» сделал карьеру. В 1969 году на IX съезде КПК избран кандидатом в члены Политбюро ЦК КПК, а на X съезде КПК в 1973 году — членом Политбюро ЦК КПК. В течение длительного времени был заместителем министра общественной безопасности. После смерти Мао Цзэдуна принял активное участие в отстранении от руководства государством и партией «группы четы¬
15


рех» во главе с Цзян Цин. В августе 1977 года на XI съезде КПК стал заместителем председателя ЦК КПК. В феврале 1980 года был освобожден от всех партийных и государственных постов за «серьезные ошибки».
Советско-китайские переговоры, которые с советской стороны вели Председатель Совета Министров СССР И. В. Сталин и министр иностранных дел А. Я. Вышинский, а с китайской — Мао Цзэдун и Чжоу Эньлай, длились долго. Были обсуждены многие вопросы экономического и политического сотрудничества между СССР и КНР. В результате 14 февраля 1950 года был заключен Договор о дружбе, союзе и взаимной помощи сроком на 30 лет. Одновременно подписаны соглашения о Китайской Чанчуньской железной дороге, Порт-Артуре и Дальнем, о предоставлении Советским Союзом кредита Китайской Народной Республике. В них указывалось, что Советское правительство не позднее конца 1952 года безвозмездно передаст правительству КНР все свои права по совместному управлению КЧЖД со всем принадлежащим дороге имуществом. Оба правительства также договорились, что в этот же срок советские войска будут выведены из совместно используемой военно-морской базы Порт-Артур и правительству КНР будут переданы все сооружения этой базы.
Договор, скрепивший союз двух стран, имел большое значение для обеих сторон. Этот союз укреплял международное положение Китая, создавая мирные условия для возрождения страны, позволил молодой республике получить как политическую, так и экономическую помощь. В связи с этим стоит воспроизвести слова, сказанные Мао Цзэдуном через несколько дней после подписания договора. Перед отъездом из Москвы он говорил: «Трудно передать словами то полное взаимопонимание и глубокую дружбу, которые созданы на основе коренных интересов наших великих народов... Все видят, что сплочение великих китайского и советского народов, закрепленное Договором, является долговечным, нерушимым и непоколебимым. Это сплочение неизбежно повлияет не только на процветание великих держав Китая и Советского Союза, а также на будущность всего человечества и поведет к победе справедливости и мира во всем мире»
^ 1 Известия, 1950, 18 февраля.
16


В день подписания советско-китайских документов первый посол КНР в СССР Ван Цзясян устроил прием, на котором Чжоу Эньлай заявил: «Заключение указанных Договора и Соглашений основывается на коренных интересах великих народов Китая и Советского Союза и является показателем братской дружбы и вечного сотрудничества между Китаем и Советским Союзом. Заключение Договора и Соглашений является особым выражением горячей помощи революционному делу китайского народа со стороны Советского Союза...» И далее: «Эти Договор и Соглашения помогут китайскому народу ощутить то, что он является не одиноким, и окажут помощь в восстановлении и развитии китайской экономики... Я уверен, что наши Договор и Соглашения,— подчеркнул он,— будут поддержаны не только народами Китая и Советского Союза, но и прогрессивным человечеством всего мира. К этому Договору и Соглашениям с ненавистью отнесутся лишь империалисты и поджигатели войны» *.
31 декабря 1952 года, т. е. в установленный срок, Советское правительство безвозмездно передало правительству КНР все свои права по совместному управлению КЧЖД со всем принадлежащим ей имуществом. Во время советско-китайских переговоров, проходивших в Москве в сентябре 1952 года, министры иностранных дел СССР и КНР обменялись нотами, в соответствии с которыми продлевался срок совместного использования китайской военно-морской базы Порт-Артур.
Газета «Жэньминь жибао» в передовой статье 31 декабря 1952 года писала, что в фактах безвозмездной передачи Китаю КЧЖД и согласия продлить установленный срок вывода советских войск из Порт-Артура «с еще большей полнотой проявилось то уважение, с которым правительство Советского Союза относится к государственной независимости и национальной чести нашей страны».
5
В годы восстановления Советский Союз в соответствии с договором оказал Китаю огромную помощь. Вот некоторые цифры. Только в 1950—1952 годах Китай получил 943 тыс. т черных металлов, или 40 про¬
1 Правда, 1950, 15 февраля.
2 М. Яковлев
17


центов их общего производства в Китае. Если в КНР за те же годы было добыто около 900 тыс. т нефти, произведено 216 тыс. т керосина и 71 тыс. г бензина, то Советский Союз поставил ей 1,5 млн. т нефтепродуктов, в том числе 506 тыс. т бензина и 447 тыс. т керосина '. Из Советского Союза в Китай шли современные станки и машины.
По соглашению от 14 февраля 1950 года СССР предоставлял Китаю долгосрочный кредит в сумме 300 млн. американских долларов. В Советском Союзе учитывали экономические трудности, которые китайский народ переживал, и, исходя из этого, заем предоставлялся на исключительно льготных условиях. В соглашении говорилось: «Ввиду чрезвычайной разо- ренности Китая, вследствие длительных военных действий на его территории Советское правительство согласилось предоставить кредит на льготных условиях из 1% годовых»2. Китайский экономист Цзинь Вэйч- жан в статье, помещенной в газете «Дагун бао» 20 марта 1950 года, образно представил величину этого кредита: на эту сумму Китай мог купить в Советском Союзе одну электростанцию мощностью 770 тыс. кет; оборудование для 100 машиностроительных заводов; оборудование для железных дорог протяженностью в 22 226 км. В соглашении предусматривалась помощь Советского Союза КНР в строительстве 50 крупных промышленных предприятий.
По просьбе китайского правительства Советский Союз направил в КНР большую группу советских специалистов. Они передавали китайским инженерам и рабочим научно-технический опыт СССР, помогали восстанавливать промышленность и транспорт, разрабатывать и осуществлять планы гидротехнического строительства. Они участвовали в реорганизации системы высшего образования, органов юстиции, системы управления народным хозяйством. Советские специалисты оказали большую помощь в создании государственных плановых органов.
К 1953 году китайский народ закончил восстановление подорванной войной экономики и в том же году приступил к выполнению первого пятилетнего плана развития народного хозяйства. План был разработан под руководством и при участии советских специали¬
1 См.: Ленинская политика СССР в отношении Китая, с. 163.
2 Правда, 1950, 15 февраля.
18


стов и в материально-техническом отношении рассчитан на широкую помощь со стороны Советского Союза. В 1957 году он был выполнен. В годы первой пятилетки с помощью СССР в КНР строилось 135 предприятий, в том числе в угольной промышленности — 12, электроэнергетической — 29, нефтяной—1, черной и цветной металлургии—17, химической — 7, металлообрабатывающей— 26, текстильной—1, целлюлозно-бумажной— 1, пищевой — 2. Это был единственный завершенный пятилетний план из объявленных четырех.
Сейчас, возможно, трудно представить масштабы советско-китайского сотрудничества и советской помощи Китаю в годы первого десятилетия КНР, особенно в период первой пятилетки. Тем уместнее вспомнить о некоторых двусторонних документах тех времен, свидетельствующих об искренности и добрых намерениях Советского Союза в отношении к молодому государству. .
21 марта 1953 года в Москве было подписано соглашение об оказании Советским Союзом помощи КНР в расширении действующих и строительстве новых электростанций.
15 мая 1953 года было заключено соглашение между СССР и КНР о содействии КНР в строительстве и реконструкции 141 промышленного объекта. В это число вошли 50 предприятий по соглашению от 14 февраля 1950 года и 91 крупное промышленное предприятие дополнительно ‘. Объем советской технической помощи нарастал с каждым годом. В первом году китайской пятилетки он увеличился почти в 2 раза по сравнению с 1952 годом, а в 1954 году он вновь почти удвоился против предыдущего года.
12 октября 1954 года в Пекине завершились советско-китайские переговоры. В результате было заключено соглашение о предоставлении правительством СССР правительству КНР долгосрочного кредита в сумме 520 млн. рублей и подписан протокол об оказании Советским Союзом помощи Китайской Народной Республике в строительстве дополнительно 15 промышленных предприятий и об увеличении объема поставок оборудования для 141 предприятия, предусмотренного в ранее подписанном соглашении, общей
1 См.: Ленинская политика СССР в отношении Китая, с. 1G6.
19


стоимостью дополнительных поставок оборудования из СССР свыше 400 млн. рублей '. Тогда же были подписаны: Совместная декларация правительств СССР и КНР по вопросам советско-китайских отношений, международного положения и об отношениях с Японией; коммюнике и соглашения о военно-морской базе Порт-Артур, по вопросу о смешанных советско-китайских акционерных обществах, о научно-техническом сотрудничестве; о строительстве железной дороги Ланьчжоу — Урумчи — Алма-Ата. В этих документах указывалось, что Советское правительство, руководствуясь принципами интернационализма, дружбы и сотрудничества с КНР и учитывая упрочение ее международного положения и обороноспособности, по своей инициативе приняло решение о выводе советских воинских частей из совместно используемой китайской военно-морской базы Порт-Артур и безвозмездной передаче этой базы вместе со всеми вновь построенными сооружениями военно-стратегического назначения в распоряжение КНР. Вывод советских войск был завершен в мае следующего года.
Еще до второй мировой войны по просьбе китайских властей провинции Синьцзян советские геологи разведали в этом районе месторождения цветных металлов и нефти. На базе этих месторождений были построены совместные советско-китайские предприятия по добыче и обогащению цветных металлов, по добыче и переработке нефти. После победы китайской революции 27 марта 1950 года СССР и КНР подписали соглашение об учреждении на базе этих предприятий смешанных советско-китайских акционерных обществ. В соответствии с соглашением от 12 октября 1954 года были переданы в полную собственность Китая права и вся советская доля в смешанных советско-китайских акционерных обществах «Совкитнефть» и «Совкитметалл», а впоследствии и Общество советско-китайской гражданской авиации.
Что же касается строительства железной дороги Ланьчжоу — Урумчи — Алма-Ата, то Советский Союз выполнил свои обязательства и довел свой участок дороги до пограничной станции. Китайский участок дороги от Урумчи до китайско-советской границы построен не был.
1 См.: Правда, 1954, 12 октября.
20


Весной 1956 года КНР посетила советская правительственная делегация. В итоге переговоров 7 апреля были подписаны важные документы, в том числе соглашение об оказании Советским Союзом помощи Китайской Народной Республике в развитии ряда отраслей промышленности. Соглашением предусматривалось строительство 55 новых промышленных предприятий дополнительно к 156 объектам, сооружавшимся по ранее заключенным соглашениям. В число 55 предприятий входили металлургические, машиностроительные и химические заводы, заводы по производству искусственного волокна и пластмасс, предприятия электротехнической и радиотехнической промышленности, завод по производству искусственного жидкого топлива, электростанции, а также научно-исследовательские институты авиационной промышленности. Общая стоимость поставок оборудования, проектных работ и других видов технической помощи со стороны Советского Союза для строительства указанных предприятий должна была составить около 2,5 млрд. рублей (в масштабе цен того периода).
В начале 1955 года Советское правительство выступило с предложением об оказании помощи братским странам в деле использования атомной энергии в мирных целях. По заключенному 27 апреля 1955 года соглашению Советский Союз обязался оказать КНР помощь в строительстве научно-исследовательского центра, оборудованного экспериментальным атомным реактором и циклотроном1.
27 сентября 1958 года были сданы в эксплуатацию первые в Китае экспериментальный атомный реактор и циклотрон Института атомной энергии Академии наук Китая2. На церемонии пуска с торжественными речами выступали государственные деятели, ученые. Они благодарили Советский Союз за помощь, подчеркивали, что перед китайской наукой открылась еще одна широкая дорога.
— Эти сооружения,— говорил заместитель премьера Государственного совета КНР Не Жунчжэнь,— построены по лучшим в мире проектам, отличаются хорошим качеством и являются первоклассными в техническом отношении... Завершение строительства и
1 См.: Борисов О. Б., Колосков Б. Т. Советско-китайские от¬
ношения. 1945—1977. М., 1977, с. 69.
3 См.: Дружба, 1958, № 42, 15 октября, с. 5«
21


пуск экспериментального реактора и циклотрона будут способствовать быстрому развитию атомной науки и техники в нашей стране.
В своем выступлении возглавлявший в то время Академию наук Китая Го Можо заявил:
— В этом новом достижении выкристаллизована нерушимая братская дружба между народами Китая и Советского Союза '.
В 1956 году Советский Союз направил в КНР большую группу ученых, которые помогли разработать обширный 12-летний план развития науки Китая.
Это лишь некоторые документы, лежавшие в основе небывало широкого сотрудничества между двумя странами, а точнее, помощи одной страны другой. За этими документами и фактами встает величественная картина братского содружества двух народов, в огромной степени способствовавшего индустриальному развитию Китая. Всего за первые 10 лет осуществления экономических соглашений Советский Союз помог КНР построить 200 крупных промышленных объектов.
6
В начале июля 1959 года я отправился в поездку по ряду крупных городов Центрального, Южного и Юго-Западного Китая. Поезд Пекйн — Чунцин мчится по обширной равнине. Далеко на западе в сизом мареве проступают очертания простирающихся с севера на юг на границе двух провинций — Хэбэй и Шаньси — невысоких гор. Кругом зеленые поля, на которых отдельными островками разбросаны крестьянские селения. Повсюду бросаются в глаза земляные холмики с небольшими рощицами. Это родовые кладбища. В старом Китае многие семьи имели родовые земли, на которых захоранивали умерших. Эти земли не подлежали продаже, но даже в тех случаях, когда это правило нарушалось, участок родового кладбища сохранялся за прежним владельцем. Остатки таких кладбищ сохранились до сих пор, несмотря на неоднократные кампании за их ликвидацию. Поэтому и ныне можно видеть на хорошо ухоженных ровных по-
1 Дружба, 1958, № 42, 15 октября, с. 5.
22


лях множество могил. На полях большое количество колодцев для орошения. Кое-где они оснащены насосами с механическими приводами, в которые впряжены ослики с завязанными глазами. Их никто не погоняет. Они ходят по кругу, пока не устанут или их не остановят. На полях пока нет тракторов, а на дорогах— автомашин. Двухколесные арбы тянут мулы и ослы, волы и коровы. Нередко им помогают люди.
Вот и Лоян — главный город провинции Хэнань. Его история насчитывает, как подтверждают летописи, более 3 тыс. лет. Неоднократно был столицей китайских императоров. До наших дней сохранились многие памятники старины, свидетельствующие о непревзойденном мастерстве талантливых народных умельцев. В храме Чжоугун можно увидеть изумительные по красоте изделия из металла, агата и нефрита, созданные 2500 лет назад, ажурные, как бы прозрачные фарфоровые изделия. В южном предместье города находится другой замечательный памятник культуры—Лунмэн, или «Ворота дракона». Здесь в древние времена в отвесных скалах было вырублено более 1300 больших и даже огромных пещер и маленьких пещерок, в которых сидят и стоят тоже вырубленные из камня бесчисленные изображения Будды высотой от 20 см до 17 м. В этих пещерах высечены также различные картины и барельефы из жизни императоров и народа. Они представляют огромную историческую ценность, ибо помогают изучать быт, обычаи древнего Китая. К сожалению, многие ценнейшие памятники Лояна были расхищены гомнньдановцами и американцами. Часть из них, в том числе знаменитые барельефы, изображавшие поклонение императора и императрицы Будде (начало VI века), были сколоты грабителями, подкупленными пекинским антикваром Яо Бином, и проданы американскому историку, «знатоку восточного искусства» Арону Полису, вывезены в США и ныне находятся в американских музеях.
Узенькая улочка старого города, где порой трудно разъехаться двум встречным повозкам, перешла в широкое, окаймленное деревьями и кустарниками шоссе, ведущее на запад. nosLaflu осталось 10 километров ровного темно-серого асфальта, и впереди возник новый Лоян — рабочий поселок городского типа. В начале первой китайской пятилетки на этом месте
23


еще простирались крестьянские поля, на которых шумел гаолян, шелестела листвой кукуруза и волновалась пшеница. А сейчас здесь дымили заводские трубы.
Гордость лоянцев — первый в Китае тракторный завод. В 1953 году сюда пришли первые строители, а через пять лет были возведены главные объекты завода: 16 цехов.
Впервые этот завод я посетил, когда шло освоение производства. При мне с конвейера сошел один из первых тракторов «Дунфан хун» («Алеет Восток») — копия советского «ДТ-54». Он легко выкатился из заводских ворот, и все, кто собирал машину, проводили ее до испытательного трека. Убедившись, что все в порядке и машина работает отлично, довольные тракторостроители направились в цех. Вдруг от этой группы отделился рабочий и, подойдя ко мне, подал руку и сказал:
— Передайте советским рабочим и инженерам большое спасибо за дружбу и искреннюю помощь.
1 ноября 1959 года тракторный завод вступил в строй действующих предприятий. Он должен был ежегодно выпускать 15 тыс. тракторов «Дунфан хун». Китайские крестьяне с нетерпением ждали прихода на свои поля «стальных буйволов», как они называли в те годы трактор. Да и как было не ждать! Ведь один трактор «Дунфан хун» мог заменить 40 буйволов.
— Рождение нашего завода,— говорил в беседе со мной заведующий отделом пропаганды парткома завода Су Юань,— это конкретное проявление дружбы народного Китая и Советского Союза. Советские специалисты помогли нам и в разработке проекта, и в монтаже оборудования, изготовленного в Советском Союзе. 50 наших инженеров пришли на завод после окончания советских вузов. Завод строился ударными темпами. Для ускорения строительства много сделали советские специалисты. Благодаря предложенным ими методам один корпус площадью 22,5 тыс. кв. м был сооружен за 38 дней. Завод получил большую помощь от коллектива Харьковского тракторного завода. Там прошли практику 159 человек из КНР: директор завода, начальники цехов, техники, мастера и рабочие.
Я дважды бывал на другом современном пред¬
24


приятии — шарикоподшипниковом заводе. Как и на тракторном, беседа началась с рассказа об истории завода, о первых шагах молодого коллектива, о благодарности советскому народу.
— В проектировании нашего завода,— рассказывал начальник канцелярии завода Чэнь Фэй,— прямо или косвенно участвовали более 200 советских специалистов. 30 заводов в 13 советских городах выполняли заказы на изготовление оборудования для него. Более ста наших работников обучались в Советском Союзе.
— Трудно было в первые дни молодому коллективу нашего завода. Не хватало опыта, было мало квалифицированных кадров,— говорил в одной из бесед с советскими людьми директор завода Фань Хуа.— Группа наших рабочих была в Москве на Первом Государственном подшипниковом заводе. Полученные в Советском Союзе опыт и знания рабочие передают своим товарищам. Многие из тех, кто учился в СССР, стали командирами производства.
С искренним уважением и любовью говорили на заводе о советских людях, помогавших строить это современное предприятие. Беседую с заместителем начальника шлифовального цеха Мэн Сяньчжоу. Тогда этому молодому командиру производства было только 32 года. Он окончил Северо-Восточный технологический институт в Харбине. В течение года затем практиковался на Первом Государственном подшипниковом заводе. Довелось ему и здесь работать с советскими специалистами.
— Они не знали усталости в работе и никогда не вели счет рабочему времени,— вспоминал Мэн.
Завод горнорудного оборудования в Лояне. В просторном зале заседаний в беседе со мной главный инженер завода Гао Вэньбин сказал, что завод был спроектирован украинским институтом «Укргипро- шахт» и производит 26 видов продукции, в том числе подъемное, обогатительное оборудование и бурильные установки. Строительство корпусов началось в 1955 году, а 1 ноября 1958 года завод был сдан в эксплуатацию. Вся техническая документация, крупное оборудование — советские.
— На практике в СССР,— рассказывал Гао Вэн- бин,— были заместитель секретаря парткома завода, 20 мастеров, 23 рабочих, 29 техников и инженеров. Проходили ее в Сталино на заводе «15 лет ВЛКСМ»,
25


на Ворошиловградском заводе имени Пархоменко. Продукция нашего завода — это продукция двух заводов. После возвращения на родину эти люди стали костяком всего коллектива предприятия. Три инженера закончили советские вузы.
На западе от Лояна находится еще одна древняя столица Китая — город Сиань, в котором я был много раз. Знакомство с ним началось с большой гостиницы, построенной в китайском стиле. В ней жили специалисты из Советского Союза и других социалистических стран, помогавшие китайскому народу овладевать совершенно новым производством: выпуском конденсаторов различных типов, измерительных приборов. Впервые я приехал сюда ночью. На перроне меня встречали сотрудники отделения агентства Синьхуа и местной печати. Не заходя в здание вокзала, мы сели в машину и поехали в гостиницу. Город почти не освещался, я не запомнил ни одной улицы, ведущей от вокзала к гостинице.
Знакомство с городом началось утром с посещения единственного в то время в стране конденсаторного завода.
«В строительстве нашего завода большую помощь оказал Советский Союз. Он оснащен новейшей советской техникой. Мы особенно благодарны Серпуховскому конденсаторному заводу, где обучались 23 наших работника. Наш коллектив упорно овладевает новым для всей страны производством»,— рассказывал директор завода Чжан Гуйлинь. Я вспоминаю этого высокого, стройного человека средних лет, который знакомил меня с заводом. Мы в белых халатах обошли все главные цехи первого в стране такого рода предприятия, сооруженного с помощью советского народа.
— Другого подобного предприятия,— говорил
Чжан Гуйлинь,— в нашей стране пока нет, и, следовательно, на нас лежит большая ответственность за обеспечение своей продукцией быстро развивающейся энерготехнической промышленности нашей молодой республики.
Во время одной из поездок я посетил город Ухань, в котором еще не был. Самолет «ИЛ-14» китайской гражданской авиации шел на посадку. Все четче становились очертания жилых кварталов, промышленных районов, раскинувшихся на берегах могучей
2G


Янцзы и ее притока Ханьшуй. А через некоторое время на автомашине я въезжал в город по широкому проспекту, посередине которого росли высокие кусты китайской чанной розы.
Ухань — главный город провинции Хубэй, крупный промышленный центр и порт Центрального Китая. В прошлом на Янцзы не было ни одного моста, и связь между северным и южным Китаем осуществлялась на лодках и железнодорожных паромах.
Спадала жара одного из сентябрьских дней 1962 года. Солнце, медленно клонившееся к горизонту, сквозь легкую пелену облаков еще посылало на землю горячие лучи. Стройные ряды южных деревьев тесно жались к асфальтированному полотну дороги по обеим ее сторонам и резко обрывались перед широкой и ровной гладью бетонного покрытия Большого уханьского моста, гигантской скобой соединившего северный и южный берега реки. Большой уханьский мост через Янцзы —это сложный комплекс, состоящий из большого числа инженерных сооружений. Собственно уханьский мост является двухъярусным сооружением. По верхнему ярусу проходит шоссейная дорога, а по нижнему — двухколейная железная дорога. Его строительство началось в 1954 году, а 15 октября 1957 года по нему было открыто движение. Иду по верхнему ярусу. Мимо на большой скорости проносятся легковые и грузовые автомашины, плавно проплывают троллейбусы, едут многочисленные велосипедисты, не спеша и бесшумно катятся «мачэ» (двухколесные арбы на огромных резиновых шинах). Идут пешеходы, любуясь с 25-метровой высоты водной гладью могучей, воспетой в песнях, великой китайской реки. На нижнем ярусе с грохотом проходят поезда.
Никого это не удивляет, все кажется обычным, к этому привыкли. Как будто прошло много лет с тех пор, когда всякий путник и местный житель мечтал о том, чтобы перебраться с одного берега на другой по мосту без сутолоки и быстро.
— Только при народной власти,— сказал принимавший меня начальник одного из отделов управления эксплуатации моста Чжэнь Линь,— мечта китайского народа сбылась. Уханьский мост стал первым мостом через Янцзы. Уханьцы, как и весь китайский народ, знают, что мост построен благодаря помощи
27


Советского Союза, благодаря помощи советских специалистов. И поэтому его называют символом китайско-советской дружбы.
Рядом с мостом возвышается обелиск в честь тех, кто возводил это гигантское сооружение. На его гранях высечены слова благодарности советскому народу за оказанную помощь. 28 специалистов по просьбе китайского правительства Советский Союз командировал на помощь уханьским мостостроителям. Среди них Константин Сергеевич Силин — руководитель группы советских инженеров, известный советский мостостроитель, впервые в истории мировой практики мостостроения предложивший применить на строительстве Большого уханьского моста новый метод возведения мостовых опор — бескессонный. С любовью и благодарностью вспоминают о нем, о его вкладе в сооружение моста. «При возведении фундаментной части Большого уханьского моста,— писал начальник управления стройки этого уникального сооружения Пэн Минь,— мы сообща осуществили творческое предложение советского специалиста товарища Силина — строить фундамент глубоко под водой не кессонным способом, а методом проходки скважин с применением труб крупного диаметра... Огромную помощь делу развития мостостроения в новом Китае оказали нам советские специалисты. Мы с чувством величайшей признательности приносим благодарность Советскому Союзу, советским специалистам за их искреннюю помощь»'.
— Благодаря этому методу,— подчеркнул Чжэнь Линь,— работы на строительстве велись круглый год, что позволило сократить сроки строительства и сэкономить огромные средства. Стальной гигант поднялся над рекой за 25 месяцев — на два года раньше намеченного срока. Правительство выделило на строительство 172 млн. юаней, а было израсходовано только 138 млн. юаней.
Все ниже опускаются сумерки над самым большим мостом не только в Китае, но и на всем Востоке. На противоположном берегу тают очертания построенных в национальном стиле пилонов (их всего четыре— по два на каждом берегу). В городе включается освещение. Контуры моста обозначаются ярким све¬
1 Дружба, 1957, № 9,
28


том электрических лампочек. И хочется сказать доброе слово тем, кто не жалел своих знаний и сил, чтобы рековая мечта народа стала явью.
Недалеко от города на пустырях и крестьянских полях по проектам советского института «Гипромез» вырос металлургический комбинат-гигант, который уступает лишь первенцу китайской металлургии — Аньшаньскому комбинату. Стальными громадами возвышаются огнедышащие домны, на сотни метров протянулись корпуса шести мартенов, пяти коксохимических батарей, завода огнеупоров, блюминга.
— Строительство комбината,— рассказывал мне работник дирекции комбината Чэнь Чжэньцзи,— велось быстрыми темпами. Первая очередь создана раньше намеченного срока. И мы смогли сделать это не только благодаря огромному энтузиазму строителей, поддержке всего народа страны, но и благодаря помощи Советского Союза.
Это советское оборудование,— показывает Чэнь Чжэньцзи на огромный блюминг «1150» уральских машиностроителей и добавляет: — Рождение Уханьского комбината явилось символом дружбы между народами Китая и Советского Союза.
— Какой будет общая мощность комбината? — спрашиваю Чэня.
— Более трех миллионов тонн чугуна, три миллиона тонн стали и столько же проката.
После осмотра нас пригласили в канцелярию завода. На низеньком длинном столике чашки с зеленым ароматным чаем. Беседа подходила к концу.
Прощаясь, Чэнь сказал:
— Строители и металлурги Уханьского комбината будут вечно благодарны советским людям. Они принесли на берега Янцзы не только свои знания и опыт, послали не только машины и оборудование, они принесли сюда свои сердца верных друзей, озарили мудрым ленинским светом нашу жизнь, наше будущее.
В Ухани я побывал еще на одном крупном предприятии— Уханьском заводе тяжелых станков, откуда уже четыре года на машиностроительные заводы республики отправлялись тяжелые автоматические станки. На заводе выросла армия ^квалифицирован- чых инженеров, техников, рабочих. Большая сила этого коллектива—120 инженеров, техников и рабочих, проходивших в течение одного или двух лет прак¬
29


тику на советских заводах Новосибирска, Ленинграда, Москвы.
— Уханьский завод тяжелых станков,— говорил заместитель начальника канцелярии завода Ли Сянь- хуай,— построен с помощью Советского Союза. И я приветствую посещение советскими друзьями нашего завода. Прошу передать советскому народу самые дружественные чувства китайского народа.
В то время у меня не было случая писать об этом заводе и я не мог выполнить просьбу человека, кото- '•'й несмотря на уже начавшуюся в закрытом порядке пропаганду антисоветских настроений, верю, говорил от чистого сердца и с самыми добрыми намерениями. Я это делаю сейчас. Кстати, с такой просьбой ко мне обращались в те годы почти на каждом предприятии, где приходилось бывать.
Строительство завода началось в 1956 году и намечалось закончить в 1959 году, но фактически завод был сдан в эксплуатацию в сентябре 1958 года, т. е. раньше на год с лишним.
— Завод начал работать в год большого скачка,— продолжал Ли.— Он выпускал такие станки, которые раньше в стране не производились. Его продукция сыграла огромную роль в ускорении социалистического строительства в Китае. И досрочный пуск имел большое значение для развития социалистического строительства. Советский Союз, узнав о планах досрочного завершения строительства завода, поставил нам оборудование раньше установленного срока, и мы смогли выполнить поставленную перед нами задачу.
Через несколько дней я покидал Ухань — город трех городов. Ухань состоит из трех ранее отдельных городов — Учан, Ханькоу и Ханьян. После постройки мосто'в через Янцзы и Ханьшуй эти три города объединены в единый городской комплекс. Гирлянда огней Большого уханьского моста и зарево доменных печей металлургического гиганта отражались в водах Янцзы. На город опускалась теплая южная ночь. Из окна вагона я смотрел на его вечерние огни и вновь перебирал в памяти все, с чем довелось встретиться, и всех, с кем пришлось вести беседы о трудовых буднях, о будущем Ухани.
30


7
Китайские руководители подчеркивали, что основу современной промышленности Китая составляли предприятия, сооружавшиеся с помощью СССР, что они обеспечивали успешное проведение индустриализации КНР. С построением этих предприятий в КНР возник ряд совершенно новых отраслей промышленности, которых раньше Китай не имел: алюминиевая, металлургического и горнорудного оборудования, инструментальная, синтетического каучука, автомобильная, тракторная, авиационная, электротехническая, радиотехническая, оборонная и т. д.
Советско-китайское сотрудничество находилось на подъеме до 1959 года. История отношений между двумя странами не знала такого размаха сотрудничества, которое сложилось в этот период между СССР и КНР. До 1959 года Советский Союз принял на себя огромные обязательства по оказанию помощи КНР в строительстве, реконструкции и расширении более 400 промышленных предприятий, отдельных цехов и других объектов. С помощью СССР Китайская Народная Республика намечала построить 12 металлургических комбинатов и заводов (их производственная мощность должна была составить: стали — 30 млн. г, чугуна — 28 млн. т, проката — 25 млн. т в год); 3 завода по производству алюминия общей мощностью 738 тыс. г в год; комплекс предприятий по производству 25 тыс. т олова в год; 7 заводов тяжелого машиностроения по производству металлургического, горнорудного, нефтяного и химического оборудования мощностью 240 тыс. г металлоизделий в год; 17 заводов по производству паровых, газовых и гидротурбин и турбогенераторов к ним годовой мощностью 11,2 млн. кет; 100 объектов оборонной промышленности1. В ходе реализации этих обязательств к моменту разрыва пекинскими лидерами этого сотрудничества при содействии Советского Союза в КНР было построено более 250 крупных промышленных предприятий, цехов и объектов, оснащенных новейшим оборудованием. СССР предоставил КНР на льготных условиях 11 долгосрочных кредитов на общую сумму около 2 млрд. инвалютных рублей.
1 См.: Ленинская политика СССР в отношении Китая, с. 201.
31


За 10 с лишним лет советско-китайского сотрудничества в Китае работало свыше 10 тыс. высококвалифицированных советских специалистов. В Советском Союзе прошли обучение и производственную практику свыше 8 тыс. инженерно-технических работников и рабочих, более 11 тыс. китайских студентов закончили советские вузы. «Помощь Советского Союза экономическому строительству нашей страны как в количественном отношении, так и по своим масштабам не имеет прецедента в истории»,— писала газета «Жэньминь жибао» 14 февраля 1959 года.
В Китае многие понимали, что расцвет и могущество народов СССР и КНР отвечают кровным интересам народов обеих стран, интересам народов мира, являются решающим фактором роста международных сил мира. Они осознавали, что сотрудничество с Советским Союзом, его помощь китайскому народу в строительстве новой жизни играют весьма важную роль, а в ряде случаев и определяющую. В те годы на страницах провинциальной и центральной печати было опубликовано множество писем, заметок, статей рабочих, представителей интеллигенции, заявлений китайских руководителей, проникнутых чувством благодарности советскому народу, Советской стране, чувством дружбы.
«Китайская революция,— отмечал депутат ВСНП, председатель Всекитайской федерации профсоюзов Лай Жоюй,— одержала победу при поддержке зарубежного рабочего класса, в особенности при поддержке советского народа. В настоящее время наше социалистическое строительство также ведется при поддержке дружеских стран, в особенности при бескорыстной и искренней помощи со стороны Советского Союза. Без помощи, оказываемой Советским Союзом, наше социалистическое строительство не могло бы двигаться вперед такими, как в настоящий момент, темпами. У нас каждое важное сооружение строится с помощью советской техники... Китайский народ из поколения в поколение будет вечно помнить эту братскую дружбу» ’.
Отличник труда возрожденного с советской помощью Аньшаньского металлургического комбината, депутат Всекитайского собрания народных предста¬
1 Дружба, 1955, 10 августа.


вителей Ван Чунлунь писал: «Если бы меня спросили, что такое дружба Китая и Советского Союза, я показал бы на Аньшань. А если бы мне задали вопрос, что такое Аньшань, я бы сказал: «Дружба...»
Японские империалисты утверждали, что китайцы не смогут восстановить аньшаньские домны, не смогут плавить металл и что в этих домнах будут сеять гаолян. С помощью друга, его опыта и техники мы не просто восстановили разрушенное. Мы реконструировали Аньшаньский металлургический комбинат, по существу, создали его заново»
«...В процессе осуществления в нашей стране первого пятилетнего плана,— заявил Чжоу Эньлай на VIII съезде КПК,— великий Советский Союз и страны народной демократии оказали нам огромную помощь. В этот период Советский Союз предоставил нам кредиты на льготных условиях, оказал помощь в проектировании 205 промышленных объектов и в поставках для них большей части оборудования, направил к нам много замечательных специалистов, а также оказал большую техническую помощь в других областях» 2.
8
Но уже в то время все отчетливее проглядывалась другая тенденция, направленная на подрыв плодотворного советско-китайского сотрудничества, на подрыв дружбы между двумя народами.
Чжоу Эньлай, выступая 26 июня 1957 года на IV сессии ВСНП с отчетным докладом о работе правительства, говорил: «Некоторые возражают против изучения опыта Советского Союза и даже считают, что недостатки и ошибки,- возникшие в деле строительства в нашей стране, также являются результатом учебы у Советского Союза. Это крайне вредные взгляды. Мы считаем, что учиться у Советского Союза совершенно необходимо, весь вопрос в том, как мы учимся. Если мы учимся плохо, то ответственность полностью ложится на нас. Советский Союз — это первое в мире государство, построившее социализм и обла¬
1 Дружба, 1955, 10 августа.
2 Материалы VIII Всекитайского съезда Коммунистической партии Китая (15—27 сентября 1956 года). М., 1956, с. 124.
® М. Яковлев 33


дающее богатым передовым опытом... Именно потому, что мы серьезно изучали передовой опыт Советского Союза, мы в деле строительства прошли намного меньше извилистых путей и добились огромных успехов». «Сейчас все еще находятся люди (имеется в виду в Китае.— М. #.), которые пытаются отрицать огромное значение искренней помощи Советского Союза нашей стране. Совершенно ясно, что это рассчитано на то, чтобы спровоцировать ухудшение китайско-советской дружбы, подорвать международное сплочение и, следовательно, сорвать дело строительства социализма в нашей стране» '. Сказано не в бровь, а в глаз! Кого имел в виду Чжоу Эньлай, делая такое заявление? Не себя ли? Вскоре этот человек, как и ряд других китайских лидеров, превратится в одного из самых ярых антисоветчиков.
То, что было тенденцией во второй половине 50-х годов, стало курсом в начале 60-х годов. С тех пор вот уже в течение двух десятилетий китайское руководство вопреки фактам стремится исказить политику КПСС и Советского правительства в отношении Китая, представить ее в черном цвете, каждодневно убеждая китайский народ в том, что СССР якобы вынашивает агрессивные замыслы против Китая. Они пытаются извратить характер советско-китайского экономического сотрудничества, уничтожить всякое напоминание о советско-китайской дружбе, вытравить из памяти китайского народа все то доброе, что сделал советский народ для Китая на протяжении всей истории советско-китайских отношений, привить ненависть ко всему советскому. Для этого используются все средства пропаганды — газеты, радио, кинофильмы, художественные произведения, дацзыбао.
Дай ыбао (дацзы — большие иероглифы, бао — газета)— стенные газеты, написанные большими иероглифами на различного размера и цвета листах бумаги, в том числе на газетах. Их пишут отдельные лица, группа лиц и даже целый коллектив. Иероглифы пишутся кисточкой, черной или цветной тушью или чернилами. Обычно в дацзыбао высказываются критические замечания, вносятся какие-либо предложения. Но сейчас они используются в раздувании антисоветского психоза.
1 Правда, 1957, 28 июня.
84


Китайская пропаганда, применяя все методы н средства, безудержно поносит советскую помощь, шельмует роль, которую сыграли советские специалисты в восстановлении и развитии китайской экономики, оправдывает предпринятый маоцзэдуновским руководством разрыв экономического сотрудничества Китая с СССР. Она договаривается до абсурда, доказывая, будто Советский Союз, оказывая Китаю в 50-х годах экономическую, техническую и военную помощь, стремился подорвать народное хозяйство и оборону Китая, что он якобы поставлял Китаю «плохую технику и вооружение».
Грубая ложь и клевета рассчитаны на неосведомленность определенной части населения в сегодняшнем Китае, особенно на молодежь, не знающей правды о дружбе и сотрудничестве Советского Союза с Китаем. От них скрывают оценку, которую давали китайские лидеры советской помощи.
Член Политбюро ЦК КПК, заместитель премьера Государственного совета КНР Ли Фучунь, выступая на второй сессии ВСНП, состоявшейся в июле 1955 года, говорил: «Важным условием, дающим возможность нашей стране быстрыми темпами осуществлять плановое экономическое строительство, является искренняя, бескорыстная, братская помощь Советского Союза. Советское правительство и советский народ помогают нашей стране в проектировании новых предприятий и снабжают нас оборудованием, необходимым для нашего строительства, а также оказывают нам помощь во многих других областях нашего строительства, проявляя тем самым высокий и благородный дух интернационализма» ‘.
«Специалисты Советского Союза и стран народной демократии, работающие в нашей стране,— заявил Чжоу Эньлай на VIII съезде КПК,— внесли выдающийся вклад в наше социалистическое строительство» 2.
Все действия Советского Союза в течение первого десятилетия существования КНР были направлены на то, чтобы содействовать строительству в Китае новой Жизни на социалистических началах, на постоянное
1 Материалы второй сессии Всекитайского собрания народных представителей. М., 1956, с. 6. .
2 Материалы VIII Всекитайского съезда Коммунистической партии Китая (15—27 сентября 1956 года), с. 124—125.
35


упрочение уз дружбы и добрососедства между двумя странами и их народами.
О чистоте дружеских чувств Советской страны к Китаю свидетельствует его помощь в укреплении обороноспособности КНР. Не секрет, что практически до того момента, когда китайское руководство встало на путь подрыва дружественных отношений с Советским Союзом, оборонный потенциал КНР наращивался главным образом с помощью Советского Союза, который помогал КНР создавать собственную военную промышленность. Он передал Китаю техническую и технологическую документацию на производство современных видов военной техники, в том числе ракет, новейших типов самолетов и т. п. Все военные заводы КНР были построены с помощью СССР. Тысячи советских специалистов передавали опыт советских вооруженных сил. Народно-освободительная армия Китая экипировалась и вооружалась при помощи Советского Союза. Наивно утверждать, как это ныне делают в Пекине, что страна, оказывая другой стране такую экономическую и военную помощь, вынашивает против нее агрессивные замыслы.
Нельзя уничтожить то доброе, что посеяно советским народом на китайской земле. Можно, конечно, на какое-то время замолчать, очернить, но не уничтожить. Оно навечно сохранится в памяти китайского народа. И об этом не раз говорили мне в Китае в разные годы.


Глава II
«ЧЖЭНФЭН» — ЧИСТКА
1
В последний раз на порт-артурском вокзале я был 26 мая 1955 года. За неполных пять лет, прошедших после моего первого знакомства с ним, он внешне нисколько не изменился. Но в самом Порт-Артуре жизнь не стояла на месте. Новая часть города похорошела. Появилось еще больше зеленых насаждений. Был оборудован и пополнен небольшой, но интересный зоопарк, обновился городской парк с летним кинотеатром, оделись в асфальт многие улицы.
Постепенно исчезли извозчики. Им на смену пришли автобусы, связавшие новую и старую части города. В старой части, в которой проживало в основном китайское население и находились городские власти, на центральной площади можно было пересесть на автобус, идущий в город Дальний. Мне нравилось ездить автобусом из одного города в другой, и я часто пользовался им. Мерно шуршали шины по шоссе. Почти на всем протяжении оно было окаймлено тенистыми южными деревьями и кустарником. Шоссе проходило через небольшие деревушки, а у Порт-Артура выходило к берегу моря. В тихие дни водная гладь казалась необъятной и резко обрывалась на далеком горизонте. В такие дни море не отвечало своему названию — «Желтое». Но стоило наступить ненастным, ветреным дням, как оно изменялось. Одна за другой тяжелые волны с шумом набегали на берег и, захватив мелкий желтый песок и глину, откатывались назад. Постепенно море, почти до самого горизонта, становилось грязно-желтым. При наступлении погожих дней еще долго далеко в море пролегала лйния, отделяя желтую часть водной поверхности от иссиня- черной.
На берегу бухты перед Домом офицеров был воздвигнут памятник Победы в честь Советской Армии, изгнавшей японских захватчиков с китайской земли.
37


Я присутствовал при его закладке, наблюдал за его сооружением, но на открытии, которое состоялось после вывода советских войск из Порт-Артура, мне быть не пришлось. В последующие же годы как-то не случалось бывать в тех краях, а затем китайские власти запретили советским гражданам, работавшим в КНР, посещать Порт-Артур и Дальний. Чувство привязанности к этим местам у меня сохранилось до сих пор. Здесь крепли мои симпатии к китайскому народу, его истории, культуре...
В тот майский день уходил предпоследний эшелон с советскими воинами. Этим поездом возвращался на родину и я. Мы покидали военно-морскую базу Порт-Артур в соответствии с решением Советского правительства о выводе советских воинских частей и безвозмездной передаче базы вместе со всеми вновь построенными сооружениями военно-стратегического назначения в распоряжение Китайской Народной Республики. Советское правительство приняло это решение по своей инициативе, руководствуясь принципами интернационализма, дружбы и сотрудничества с КНР, учитывая упрочение ее международного положения и обороноспособности. Последнему в огромной степени способствовала бескорыстная помощь Советского Союза, в том числе и передача этой военно-морской базы. Советские воинские части оставили Народноосвободительной армии Китая современные для того времени танки, тяжелую артиллерию, корабли и подводные лодки, реактивные самолеты и многое другое имущество и снаряжение. Советские воины пришли сюда как освободители и уходили как друзья китайского народа.
2
После возвращения в Москву из района Порт- Артура — Дальнего я стал сотрудником Телеграфного агентства Советского Союза. Готовился к работе корреспондентом ТАСС в КНР. Однако в начале лета 1956 года мне и моему коллеге С. А. Соловьеву предложили ехать в Пекин на работу в агентство Синьхуа в качестве советских специалистов-редакторов. Приближался VIII съезд Коммунистической партии Китая. Агентство Синьхуа намечало к его открытию начать зарубежные передачи на русском языке. До этого они велись лишь на английском. В связи с этим китайские
38


власти попросили ТАСС направить в Пекин специалистов. К этой поездке мы с Сергеем Андреевичем готовились охотно и с большим интересом.
В середине августа был намечен день отлета. В ту пору пассажирских реактивных самолетов еще не было, и путь из Москвы в Пекин занимал на винтовых самолетах около трех суток, а поездом — целую неделю. Мы летели самолетом «ИЛ-14». Промежуточные посадки в Казани, Новосибирске, Омске, Иркутске. Последняя перед Пекином посадка была в Улан-Баторе.
Аэропорт удивлял какой-то простотой и непринужденностью. Не было обычной аэродромной натянутости. Нас тут же пригласили завтракать. Стол был завален большими кусками сливочного масла в глубокой тарелке, яйцами и аппетитным белым хлебом. Нам очень хотелось увидеть Улан-Батор. Но не получилось. Лишь через 13 лет мне посчастливилось побывать в Монголии, и я влюбился в эту удивительную страну. Но все это было значительно позже, а тогда нас ждал Пекин.
3
26 августа 1956 года наш самолет приземлился на пекинском аэродроме. Стояла обычная для этого месяца погода: было душно, сыпал мелкий дождь. С аэродрома шла вереница легковых автомашин. Тротуары чуть ли не от окраины города до центра были запружены людьми. Почти у каждого был раскрыт широкий цветной зонт из толстой промасленной бумаги. Они любопытными взглядами встречали и провожали проходившие мимо автомобили. На перекрестках, когда вся автомобильная кавалькада останавливалась, наиболее любопытные бесцеремонно и бесхитростно заглядывали вовнутрь машин. Как вскоре выяснилось, их интересовало все иностранное.
Первые дни ушли на устройство, знакомство с агентством, с городом. Жизнь в Пекине била ключом. Улицы заполнялись шумными толпами учащейся детворы в красных галстуках, хотя в целом в стране еще До 40 процентов детей школьного возраста не посещали школу, множеством велосипедистов, пассажирскими и грузовыми велосипедными рикшами. На улицах работали традиционные походные кухни. Трамвай, автобус и троллейбус вытесняли с городских улиц традиционного рикшу. Во второй половине 50-х годов
39


в крупных городах те рикши, которые сохранились в наших представлениях, исчезли. Рикша теперь уже не бегал, а крутил педали велосипеда. Прежняя коляска-двуколка была заменена трехколесной велосипедной коляской. Коляски старого образца сохранялись лишь в отдельных захолустных городишках. Такой анахронизм мне довелось увидеть в 1959 году в удивительно уютном южном городке Цзинхуа, где я остановился по пути на строительство ГЭС на реке Синьань- цзян в провинции Чжэцзян. Видавшая виды коляска стояла у тротуара, упершись оглоблями в землю. За многие годы длинные концы оглобель были до блеска отполированы руками рикши. О ее древности свидетельствовало и потертое сиденье из серой парусины. Черная лаковая покраска, которая кое-где сохранилась, говорила о ее былом красивом внешнем виде. Из тесного магазинчика-буфета, в котором можно было купить и матерчатые тапки, и выпить один-два ляна (1 лян = 50 г) местной крепкой водки, поспешно вышел хозяин коляски. На вид ему было лет под 60. Натруженные, жилистые руки и ноги говорили о том, что он прожил нелегкую жизнь. Рикша знаком руки предложил сесть в коляску. Я поблагодарил его и объяснил, что меня просто заинтересовала коляска и отнюдь нет желания «прокатиться на человеке». Его лицо выражало несогласие со мной и даже недовольство. Я понимал его: ему нужно было заработать. В первые годы моей жизни в Китае я не раз сталкивался с подобными вещами. Рикша мог пройти рядом с тобой целый километр, уговаривая сесть в коляску. И как бы ты ни разъяснял ему, что ездить на человеке позорно, что это «эксплуатация человека человеком в самом худшем виде», он не мог, а возможно, и не хотел понять этого. Возить коляску с пассажиром было его профессией, работой всей жизни. И теперь, когда жизнь почти прожита, он не видел необходимости, а быть может, и не было возможности менять способ добывания чашки риса для себя и семьи. Пассажирские рикши в Пекине существуют до сих пор.
В те годы заметно улучшилась жизнь людей. За годы первой пятилетки была почти полностью ликвидирована безработица, что, безусловно, явилось великим завоеванием на пути строительства новой жизни. В Пекине, Шэньяне, Лояне и других крупных городах возникли новые промышленные и жилые районы и
40


поселки. На рынках и в магазинах появлялось больше промышленных товаров и продовольствия. В Пекине сосредоточением всего этого был, пожалуй, Дунъань шичан (базар Дунъань) — самый большой и самый известный из пекинских базаров.
Базар Дунъань находится в восточной части Пекина на улице Ванфуцзин. Там при Цинской династии был плац, на котором маршировали солдаты. В 1903 году по приказу вдовствовавшей императрицы Цыси лотки и ларьки, ранее располагавшиеся на улице Дунъаньмэнь у старого императорского города, были переведены на этот плац. Постепенно базар расширялся и застраивался, и в 50-х годах на нем насчитывалось более 600 ларьков и магазинчиков. Здесь была сосредоточена торговля художественными ремесленными изделиями, засахаренными фруктами и сладостями, антикварными вещами, старинными книгами.
Бродя по базару, его посетители невольно знакомились с древним ремеслом страны. На полках ларьков стояло множество различных ваз, блюд, шкатулок, статуэток на народные и религиозные сюжеты. Можно было часами любоваться замечательными изделиями из кости с изумительно тонкой резьбой. Поражал искусством мастерства вырезанный из слоновой кости узорчатый шар диаметром около 10 сантиметров, внутри которого были вырезаны еще 20 все уменьшавшихся узорчатых шариков, каждый из которых вращался. В нескольких ларьках продавались пекинские искусственные цветы из бархата, шелка и бумаги. Они почти не отличались от живых. Нельзя было пройти мимо резных каменных амфор, лаковых изделий цвета киновари и изделий с эмалью — блюд, цветочных ваз и т. д. Ныне все это в прошлом. Сегодняшний Дунъань шичан — это современный пассаж.
Несмотря на все эти перемены, коренного улучшения материальной и культурной жизни народа еще не произошло. Большая часть населения получала лишь минимум необходимого. В стране по-прежнему царила нищета, а культурный уровень все еще оставался низким, особенно в деревне. В этом не было ничего странного. Ведь нельзя же было за пять-шесть лет коренным образом изменить вековую отсталость страны. Но Достигнутому за годы народной власти радовались и китайский народ, и мы, его друзья. И как было не
41


радопаться! В городах и поселках люди уже не умира- л-и от голода и холода, как это происходило еще недавно при чанкайшистском господстве. Каждый человек был уверен в завтрашнем дне, имел крышу над головой, пусть еще не современную, со всеми удобствами, но постоянную. Над людьми уже не висела угроза, что хозяин может в любую минуту выгнать их на улицу. Этих хозяев уже не было. Народ стал хозяином. Китаец трудился для того, чтобы завтра жить лучше. В эти годы я видел радостных, полных лучших надежд людей.
Досрочно выполнялись задания первой китайской пятилетки (1953—1957 гг.). В итоге ее выполнения народный Китай сделал крупный шаг вперед во всех областях. VIII съезд КПК должен был наметить новые перспективы дальнейшего развития народного хозяйства и улучшения жизни народа. Вся страна готовилась к нему. Многие трудовые коллективы успешно выполняли производственные задания, брали повышенные обязательства.
4
Через несколько дней после приезда мы приступили к работе в агентстве. Вся русская редакция пока состояла из заведующего, его заместителя и нескольких сотрудников. Постепенно приходили новые, в основном молодежь. Мы привыкали друг к другу. Занимались учебой и практической подготовкой к выходу в эфир.
15 сентября 1956 года агентство Синьхуа заявило о себе на русском языке. Эти передачи стали принимать ТАСС и другие европейские информационные агентства. В тот день мы передали отчет о начале работы VIII съезда Коммунистической партии Китая, речь Мао Цзэдуна на открытии съезда, а затем приступили к передаче обширного текста Политического отчета Центрального Комитета Коммунистической партии Китая VIII Всекитайскому съезду партий, с которым выступил заместитель председателя ЦК КПК Лю Шаоци. До самого утра мы не сомкнули глаз. Все было впервые, и все было трудным. Особую сложность представляла корректура текста на перфорационной ленте, подготовленной для передачи в эфир. Девушки-операторы были неопытные, более того, не
42


знали русского языка. На ленте было много ошибок. Сотрудники редакции также еще слабо знали русский язык, чтобы быстро произвести вычитку текста. Мы с Сергеем Андреевичем, как говорится, засучив рукава, занимались и этой работой. Но как бы то ни было, редакция справилась со своей задачей. Было уже совсем светло, когда мы, неимоверно уставшие, но довольные и возбужденные, расходились по домам, чтобы повалиться замертво на кровать на несколько часов и затем начать новый трудовой день, который также закончится утром. Нам предстояло провести еще много бессонных ночей. Но мы сознавали, что и наш скромный труд вливается в единый могучий поток движения вперед народного Китая.
VIII съезд КПК занял особое место в истории Компартии Киуая, в жизни китайского народа, в истории страны. Он собрался в Пекине спустя 11 лет после предыдущего съезда, проходившего в Яньани. Перед ним стояли две главные задачи: обобщить опыт проделанной работы и наметить пути дальнейшего развития страны — дать директивы для разработки нового, второго пятилетнего плана.
VIII съезд КПК подчеркнул — и это очень важно,— что генеральной линией партии на переходный период от капитализма к социализму остается линия, разработанная партией в 1952 году и одобренная в 1954 году сессией Всекитайского собрания народных представителей. Эта линия определялась следующим образом: «...в течение довольно длительного периода времени постепенно осуществить социалистическую индустриализацию страны и постепенно провести социалистические преобразования сельского хозяйства, кустарной промышленности и капиталистической промышленности и торговли»1.
Обсуждение этого вопроса на съезде не было случайным. Дело в том, что в последние полтора года Мао Цзэдун и его сторонники стремились форсировать социалистические преобразования в стране. Переоценивая значение успехов первых лет пятилетки, они пытались ускорить развитие событий. Однако не все поддерживали «идеи» Мао. В стране были силы, которые выступали за планомерное, постепенное развитие народного хозяйства.
1 Материалы VIII Всекитайского съезда Коммунистической вартии Китая (15—27 сентября 1956 года), с. 10. '
43


Выполнение задач генеральной линии партии было рассчитано на 18 лет, включавших три года восстановительного периода и 15 лет трех пятилеток. За это время намечалось осуществить социалистическую индустриализацию, провести социалистические преобразования в сельском хозяйстве и других отраслях экономики. Это была реальная программа, и она претворялась в жизнь до середины 1955 года. Поворот начался с состоявшегося 31 июля 1955 года совещания секретарей провинциальных, городских и районных комитетов КПК, на котором с докладом выступил Мао Цзэдун. К июню, т. е. за месяц до этого совещания, в стране насчитывалось 650 тыс. кооперативов полусо- циалистического типа. Они были организованы в соответствии с принятым весной 1955 года решением ЦК КПК, которым предусматривалось довести в ближайшие годы число таких кооперативов до 1 млн. Однако Мао Цзэдун, встав на путь оспаривания коллективных решений ЦК, на этом совещании потребовал ускорить ~. -мпы кооперации уже в этом году. Он заявил: «Мне кажется, что это как будто несколько маловато. Возможно, что нужно было прежнюю цифру — 650 тыс.— увеличить примерно раза в два, т. е. довести количество кооперативов примерно до 1300 тыс...» 1
И началась гонка. Через три месяца после совещания в стране уже насчитывалось 1280 тыс. сельскохозяйственных кооперативов. В октябре состоялся VI (расширенный) пленум ЦК КПК седьмого созыва по вопросу кооперирования в сельском хозяйстве. Он, по сути дела, санкционировал установки Мао Цзэдуна на ускоренные темпы кооперирования, осудив при этом «правоуклонистский оппортунистический курс», представители которого отстаивали умеренные темпы кооперирования. В решении пленума утверждалось, что «руководство отстает от движения масс». После пленума на село было направлено свыше 200 тыс. кадровых работников, чтобы подталкивать движение за кооперирование.
Результаты этого не замедлили сказаться. Если в декабре 1955 года в кооперативах полусоциалистиче- ского типа было 60 процентов крестьянских хозяйств страны, то в январе 1956 года — 78, в феврале — 85, в апреле — 90, в мае — 91,2, в июне — 91,7 процента, т. е.
1 Мао Цзэдун. Вопросы кооперирования в сельском хозяйстве. М., 1955, с. 7.
44


уже в первой половине 1956 года процесс кооперирования китайского крестьянства в основном был завершен. За оставшиеся месяцы года эта цифра была доведена до 96,3 процента. При этом 87,8 процента из них находились в кооперативах высшего типа, т. е. социалистического1. Таким образом, за год было сде- ланр то, что намечалось на 18 лет.
Совершенно закономерно, что кооперирование столь быстрыми темпами сопровождалось многими отрицательными явлениями. Крестьяне в начале этого движения стали забивать свиней, птицу. В ряде районов в 1956 году возникли волнения, проявилось недовольство аграрной политикой центра. Плохая организация и плохое управление этими хозяйствами привели к тому, что в текущем и следующем годах во многих местах крестьяне стихийно выходили из кооперативов/ Однако уроков из этого извлечено не было.
В такой же спешке проводились и преобразования капиталистической промышленности и торговли. К июню эти преобразования были закончены по всему Китаю.
Газеты были заполнены победными реляциями, фотографиями братания капиталистов и рабочих. Стены домов в городах покрылись огромными лозунгами- приветствиями. По улицам проходили шумные демонстрации в поддержку преобразований капиталистической промышленности и торговли. В первых рядах демонстрантов рука об руку шли капиталист и рабочий. Теперь на каждом шагу можно было прочесть объявления о том, что тот или иной магазин, мастерская или предприятие является государственным или государственно-частным. Ликованию, казалось, не было конца.
Почему же буржуазия не только не сопротивлялась преобразованиям, а, наоборот, охотно приветствовала их? По принятому закону предусматривалась выплата капиталистам в течение семи лет (этот срок затем был продлен) 5 процентов годовых от принадлежавшего им постоянного капитала. Более того, капиталистам предоставлялась высокооплачиваемая работа. Их назначали заместителями директоров фабрик и заводов, главными инженерами, инженерами, техниками... Кроме процентов они получали высокие должностные ок¬
1 См.: Корбаш Э. Экономические «теории маоизма». М., 1971, с. 14.


лады. Капиталисты не видели угрозы своим интересам и в перспективе: становилось все более ясным, что руководство во главе с Мао Цзэдуном все больше скатывается на правонационалистические позиции по всем вопросам развития страны. В годы «культурной революции» привилегии «национальной буржуазии» были отменены, однако в 1979 году по решению ЦК КПК они восстановлены. Более того, бывшим капиталистам за все эти годы выплатили компенсацию.
Нам, внимательно следившим за событиями в Китае, казалось странным: принимаются решения о планомерном, постепенном развитии народного хозяйства, рассчитанном на многие годы, а вскоре эти же решения оказываются выброшенными за борт, и многие социально-экономические мероприятия осуществляются в авральном порядке. Сохранилась небольшая запись разговора с заведующим русской редакцией агентства Синьхуа Чжан Вао, который состоялся вскоре после VIII съезда КПК. На вопрос, почему так быстро меняются решения, мой собеседник ответил:
— За годы народной власти резко повысилось сознание рабочих и крестьян. В социалистическом духе воспитываются капиталисты и различные буржуазные элементы. И главное — наша партия, наш народ руководствуются самыми передовыми идеями — идеями Мао Цзэдуна. Мы строим социализм по принципу «больше, быстрее, лучше, экономнее», который провозгласил товарищ председатель Мао.
Трудно сказать, думало ли так большинство кадровых работников, или это была отговорка. Все же его слова, казалось, в какой-то мере соответствовали действительности. Страна успешно выполняла первый пятилетний план. В сельском хозяйстве три года подряд собирались хорошие урожаи. И рабочий, и крестьянин получили лишнюю чашку риса. Рабочий класс и многомиллионное крестьянство верили коммунистической партии, верили в социализм, поддерживали начинания партии и государства. Все это способствовало тому, что авторитет Мао Цзэдуна возрастал. И тем не менее, как показала работа VIII съезда КПК, в китайском руководстве шла борьба двух сил, двух путей развития страны.
На VIII съезде верх взяли силы, придерживавшиеся марксистско-ленинского направления в КПК. На нем было подвергнуто критике забегание вперед, от¬
46


клонение от генеральной линии партии «влево», что находило выражение в необоснованно ускоренных темпах развития (требование построить социализм «в одно прекрасное утро»). В Политическом отчете съезду говорилось о «левацких» загибах, подчеркивалось, что темпы развития должны быть прогрессивными, чтобы не отойти от правильных пропорций в развитии экономики, чтобы не сорвать выполнение плана, что привело бы к ошибкам. Это было своевременное предупреждение.
На VIII съезде КПК был осужден культ личности. Хотя при этом имя Мао Цзэдуна не упоминалось, но всем было ясно, что имелся в виду именно он. Из устава, принятого на VII съезде КПК в 1945 году, было выброшено определение «идей Мао Цзэдуна» как руководящей идеологии партии. В новом уставе говорилось: «Коммунистическая партия Китая в своей деятельности руководствуется марксизмом-ленинизмом. Только марксизм-ленинизм правильно объясняет закономерности развития общества, правильно указывает пути построения социализма и коммунизма»'.
Мао Цзэдун потерпел явное поражение, потерпела поражение его линия мелкобуржуазного левачества. Честолюбивый, уверовавший в свою гениальность, злопамятный и деспотичный, Мао Цзэдун не мог ни простить критику, ни тем более отступиться от своих «левацких», авантюристических устремлений. И он развернул наступление на силы, от которых потерпел поражение.
Помню, мы были удивлены, услышав, что 15 ноября состоялся II пленум ЦК КПК, на котором спустя Всего лишь полтора месяца после съезда было принято решение по такому важному вопросу, как вопрос о Проведении «чжэнфэна» — кампании за исправление стиля партийной работы. Почему же съезд не обсудил этот вопрос? Я спросил об этом одного из руководителей агентства. «Тогда этот вопрос не созрел»,— недовольно буркнул он.
5
Мао Цзэдун до этого не раз использовал «чжэн- фэн» для борьбы со своими противниками — интернационалистскими силами в КПК — и для достиже-
1 Материалы VIII Всекитайского съезда Коммунистической партии Китая (15—27 сентября 1956 года), с. 508.
47


ния своих корыстных целей. Наиболее широкой кампанией явилась развернутая Мао Цзэдуном и его ctq- ронникаэди в 1942 году во всех партийных организациях Яньани и других опорных баз борьба против так называемого «субъективизма, сектантства и шаблонных схем в партии». На самом деле борьба шла против коммунистов-интернационалистов в КПК, которые пытались ограничить националистические устремления Мао Цзэдуна, воспрепятствовать его единоличной власти в партии и армии. В число своих главных противников Мао Цзэдун в этом движении зачн.слил руководителей КПК Ван Мина, Чжан Вэньтяня, Цинь Бансяня, Ван Цзясяна, Кай Фэна, Ян Шанкуня, Чжу Жуя и других, якобы входивших в так называемую «московскую группу». Они были ложно обвинены в левом оппортунизме и догматизме. Развернувшаяся в партии широкая кампания преследовала также цели изменить идеологические, теоретические и организационные принципы КПК, подчинить партию лично Мао Цзэдуну, а его «идеями», или «китаизированным марксизмом», подменить подлинный марксизм-ленинизм.
Член ЦК КПК Ван Мин относительно этой кампании писал: «В ее подготовке и в ходе ее проведения Мао Цзэдун сам неоднократно говорил о том, что путем проведения этой кампании он хотел достигнуть трех целей: Г) заменить ленинизм маоцзэдунизмом; 2) написать историю КПК как историю одного Мао Цзэдуна; 3) возвысить личность Мао Цзэдуна над ЦК и всей партией»'. Ван Мин далее указывал: «Для того, чтобы достигнуть вышеуказанных целей, он в этой кампании делал следующее: 1) объявил ленинизм русским марксизмом, годным только для руководства русской революцией и негодным для руководства мировой и китайской революцией; 2) объявил руководство и помощь Коминтерна КПК целиком неправильными; 3) объявил всестороннюю поддержку ВКП(б) и Советского Союза КПК и китайской революции не только «недействительной», «неэффективной», но и даже «вредной»; 4) предъявил обвинение партии в «непризнании маоцзэдунизма» и в «верности ленинизму и Коминтерну», в «приверженности ВКП (б) и Советскому Союзу»2.
1 Ван Мин. О событиях в Китае. М., 1969, с, 37.
2 Там же, с, 38.
48


Сигналом к широкому развертыванию новой кампании за исправление стиля в работе партии послужило выступление Мао Цзэдуна 27 февраля 1957 года на 2-м расширенном заседании Верховного государственного совещания. В китайской прессе эта речь под названием «К вопросу о правильном разрешении противоречий внутри народа» появилась в отредактированном и дополненном виде лишь 18 июня. До этого ее содержание разъяснялось в закрытом порядке среди кадровых работников, а затем и среди населения.
Верховное государственное совещание созывалось председателем КНР, которым в то время был Мао Цзэдун, для обсуждения вопросов государственной важности. По конституции КНР, принятой в 1954 году, в заседаниях Верховного государственного совещания участвовали заместители председателя КНР, председатель Постоянного комитета Всекитайского собрания народных представителей, премьер Государственного совета КНР и другие ответственные лица. Рекомендации совещания должны были передаваться ВСНП, Постоянному комитету ВСНП, Государственному совету КНР или другим соответствующим органам для обсуждения и принятия решения.
Нас, советских специалистов в агентстве Синьхуа, пригласил к себе У Лэнси — генеральный директор агентства — и изложил содержание выступления Мао Цзэдуна. Сохранилась краткая запись, сделанная мной во время встречи. Руководитель агентства сказал, что Мао Цзэдун выделил два вопроса: «вопрос о противоречиях между нами и нашими врагами» и «вопрос о противоречиях внутри народа». Говоря о первом вопросе, продолжал У Лэнси, председатель Мао остановился главным образом на противоречиях между нами и врагами в международном плане.
Затем У Лэнси долго рассуждал о противоречиях между буржуазией и рабочим классом. Эти противоречия, сказал он, повторяя слова Мао Цзэдуна, не являются противоречиями между врагами и нами, а относятся к противоречиям внутри народа. Отметив затем «двойственный характер китайской национальной буржуазии», он заявил: «Китайская национальная буржуазия поддерживает конституцию КНР, успешно преобразовывается. Вообще говоря, противоречия между рабочим классом и буржуазией не являются
4 М. Яковлев
49


фактически антагонистическими, а относятся к противоречиям внутри народа». .
Эти высказывания вызвали удивление. Мы задумывались над ними, недоумевали. Складывалось впечатление, что буржуазия в Китае пользуется большими привилегиями, чем любые другие слои китайского общества. Зарплата рабочего была в 3—5 раз ниже оклада работавшего буржуа. Буржуазия пользовалась и значительными политическими правами. В стране сохранялись «демократические партии и группы», которые объединяли в своих рядах главным образом национальную буржуазию. В стране действовала Всекитайская ассоциация промышленников и торговцев. Все они и поныне имеют низовые организации в провинциях. Среди примерно 1260 депутатов Всекитайского собрания народных представителей — высшего законодательного органа государства — было более 260 представителей буржуазии. Национальная буржуазия была широко представлена в государственных органах. Из 18 заместителей председателя Постоянного комитета ВСНП шесть были представителями «демократических партий». В Государственном комитете обороны было девять таких представителей. Более того, двое из них занимали посты заместителей председателя комитета.
Представители национальной буржуазии занимали посты министров, заместителей министров, заместителей председателей народных комитетов провинций, заместителей мэров городов, начальников и заместителей начальников различных управлений, директоров заводов, главных инженеров. Безусловно, в условиях нехватки специалистов имело большое значение использование производственно-технических и административно-управленческих знаний и опыта национальной буржуазии. Но они в своем подавляющем большинстве были носителями буржуазной идеологии, правонационалистических настроений. Несомненно, что в тогдашних, да и нынешних условиях низкого уровня экономического и культурного развития страны эта идеология тем самым получала соответствующую почву для распространения.
Не менее интересным было и высказывание У Лэн- си о лозунге «пусть расцветают все цветы» (тогда еще речь шла о «всех цветах», а не о «ста», как стали толковать позже),
Б0


— Пусть расцветают все цветы,— сказал он и, сделав паузу, продолжал: — Пусть расцветают те, которые нужны. Председатель Мао выступает за допущение забастовок, демонстраций, ибо это свидетельствует о демократизме государственного строя. Однако мы не должны упускать зачинщиков этих забастовок и демонстраций, если они совершают преступления.
Через два месяца появились «Указания о движении за упорядочение стиля», принятые ЦК КПК 27 апреля 1957 года, а 2 мая «Жэньминь жибао» поместила передовую статью «Почему нужно упорядочить стиль работы?». В «Указаниях» говорилось, что в Китае «общественные отношения изменились коренным образом, а вслед за этим меняются мышление и сознание людей», а поэтому необходимо «одновременно с этим преобразовывать себя». Отмечалось, что «в партии имеется много товарищей, которые не разбираются или не полностью разбираются в новой обстановке и в новых задачах партии». Поэтому ЦК КПК считает необходимым «провести во всей партии широкое и глубокое движение за упорядочение стиля работы, направленное против бюрократизма, сектантства и субъективизма, чтобы повысить марксистско-ленинский идеологический уровень всей партии, улучшить стиль работы и тем самым быть на высоте требований, предъявляемых социалистическими преобразованиями и социалистическим строительством» ‘.
Читая речь Мао Цзэдуна «К вопросу о правильном разрешении противоречий внутри народа», «Указания о движении за упорядочение стиля», передовую статью «Жэньминь жибао» по этому вопросу, невольно удивляешься: оказывается, развитию социалистического строительства и построению социалистического государства мешают не реакционные силы, а коммунисты. «Жэньминь жибао» писала: «Социальная обстановка в настоящее время коренным образом изменилась. Уже свергнуты существовавшие реакционные господствующие классы; национальная буржуазия, находившаяся в свое время в антагонистических противоречиях с рабочим классом, уже перешла на позиции поддержки социализма (подчеркнуто мною.—■ М. Я.). Хотя представители национальной буржуазии
1 Жэньминь жибао, 1957, 2 мая.
51


еще не отказались полностью от эксплуатации, однако они постепенно становятся трудящимися, живущими своим трудом... Многие товарищи в партии несознательно относятся к тому факту, что главное место на арене истории нашей страны сейчас занимают не противоречия между врагами и нами, а противоречия внутри народа, они не понимают или не умеют строго разграничивать противоречия между врагами и нами и противоречия внутри народа и, таким образом, не могут правильно разрешить противоречия внутри народа» '.
Характерно, что во всех этих документах, прежде всего в выступлении Мао Цзэдуна, нет упоминания о VIII съезде КПК. Невольно думалось: а не пытается ли Мао Цзэдун взять реванш за поражение на съезде, устранить или запугать своих противников, ликвидировать решения съезда и вновь нацелить страну на форсированное движение вперед?..
6
События «необыкновенной весны» 1957 года, как ее называла печать, нарастали с каждым днем. Сначала чувствовались определенная боязнь и сдержанность, ибо в памяти еще были живы драматические картины «чжэнфэна» 1942—1945 годов. Но благодаря усиленной пропаганде кампания вскоре приняла широкий размах. Авторы пропагандистских установочных материалов призывали членов партии и беспартийных к свободному высказыванию мнений и критических замечаний, предостерегали от принятия организационных и административных мер. В мае — июне активизировались буржуазные элементы, буржуазные партии, особенно их лидеры, студенты — выходцы из состоятельных семей, помещики, кулаки и другие подобные элементы.
Во главе правых стали некоторые деятели из «демократических партий и групп». Наиболее активными были Чжан Боцзюнь — заместитель председателя Демократической лиги Китая, министр путей сообщения КНР, Ло Лунцзи — заместитель председателя Демократической лиги Китая, министр лесного хозяйства КНР, Чжан Найци — министр продовольствия КНР.
1 Жэньминь жибао, 1957, 2 мая.
52


Интересно политическое лицо этих людей. Чжан Боц- зюнь, выходец из помещичьей семьи, учился в Германии, где вступил в КПК. После поражения китайской революции в 1927 году вышел из компартии, длительное время занимал «промежуточную» позицию, выступал против теории и практики социалистической революции. Был связан с ренегатами революционного движения, старой интеллигенцией из помещичьих кругов. Ло Лунцзи учился в пекинском институте Цинхуа, изучал политические науки в Колумбийском университете в США. В Тяньцзине редактировал католическую газету «Ишибао». Зарекомендовал себя как убежденный враг КПК и Советского Союза. Имел прочные связи с представителями буржуазной интеллигенции, которые подолгу жили или получили образование на Западе.
Пользуясь благоволением Мао, Чжан Боцзюнь и Ло Лунцзи, поднимая правых на борьбу против КПК, ставили своей конечной целью свержение народной власти в КНР. Для этого они планировали в ближайшее время довести численность Демократической лиги Китая до 1—2 млн. членов, а также увеличить численность других партий и групп.
Правые прибрали к своим рукам газеты: пекинскую «Гуанмин жибао» и шанхайскую «Вэньхуэй бао», которые вели обработку общественного мнения в антисоциалистическом, антисоветском духе. Более того, подобная пропаганда процветала на страницах «Жэнь- минь жибао», «Тяньцзинь жибао» и многих провинциальных печатных органов КПК.
В высших учебных заведениях начались волнения. Студенты — выходцы из состоятельных семей — требовали роспуска вузовских партийных комитетов, замены администрации. Наиболее реакционные элементы требовали свержения существовавшего режима. Среди правых и реакционной части студентов был популярен лозунг, что не будет антипатриотичным убивать коммунистов, «если они перестали служить народу». Особой антисоциалистической активностью отличались Пекинский, Нанкинский, Тяньцзиньский университеты. Стены зданий (этих вузов были увешаны ' антикоммунистическими, йодстрекательскими лозунгами, дацзыбао, на массовых собраниях неистовствовали их организаторы и вдохновители. В Пекинском университете правые потребовали «убрать парткомы
53


с трона». В Тяньцзиньском университете появились плакаты с надписями: «Капитализм демократичнее социализма», «Долой коммунистических бандитов!» Антиправительственные выступления распространились по стране. В провинциях имели место нападения на местные партийные комитеты, органы народной власти, убийства коммунистов. Появились призывы «убить десять миллионов членов КПК из двенадцати», «сформировать новый ЦК КПК».
Не только призывы «широко и свободно» высказываться, но и молчаливое поощрение группы Мао Цзэдуна разжигало пыл и ненависть правых к народной власти и честным коммунистам.
Дальнейшее развитие событий грозило перерасти в стадию, опасную уже и для Мао Цзэдуна и для его группы. С середины июня, а вернее, с появления 18 июня 1957 года в китайской печати речи Мао Цзэдуна «К вопросу о правильном разрешении противоречий внутри народа» стали пресекаться антисоциалистические, антисоветские выступления правых буржуазных элементов. С этого времени по всей стране развернулось широкое движение борьбы против правых.
До этого мы не раз задавались вопросом: почему руководство КПК проявляет такую терпимость, не дает отпора бешеным атакам правых, антисоциалистических сил? И вот, казалось, получили ответ. 1 июля отмечалась Зб-я годовщина КПК. «Жэньминь жибао» выступила с передовой статьей. Газета писала: «Чтобы дать буржуазии и буржуазным интеллигентам возможность открыть эту борьбу, печать определенное время не публиковала или мало публиковала положительных мнений, она не давала отпора бешеному наступлению реакционных правых элементов буржуазии; партийные организации в школах и учреждениях, где проводится движение за упорядочение стиля в рабо-fe, также определенный период не отвечали контрударом на их бешеные наскоки.
Все это делалось с целью ясно показать массам, чья критика является добросовестной и чья злостной, с тем чтобы сосредоточить силы и, когда наступит момент, нанести решительный контрудар. Некоторые говорят, что «это заговор», а мы заявляем: «Нет, это открытый план», так как и прежде мы предупреждали, что хищных зверей можно уничтожить только тог¬
54


да, когда они выползут из берлог, где они скрывались, а ядовитую траву — когда она появится из земли».
В статье давалось объяснение, почему правые решились на такое открытое выступление против КПК: «Почему враги — реакционные классы сами бросились в сеть? Они, представляя собой реакционные общественные группировки, увидели в абсолютном превосходстве пролетариата его абсолютную слабость. Они вообразили, что развернувшееся движение можно использовать для подстрекательства среди рабочих и крестьян, что широкое развертывание критики приведет к неразберихе всюду и везде, к немедленному краху коммунистической партии».
Иными словами, китайское руководство пыталось успокоить коммунистов, трудящихся, встревоженных разгулом правых, и показать, что все идет по заранее разработанному плану: инспирировать выступления буржуазных правых, чтобы затем разгромить их.
Это объяснение стало официальной версией китайской пропаганды, разъяснявшей «глухую оборону» КПК в период выступления правых. Она тут же была подхвачена зарубежной буржуазной прессой и использована в качестве доказательства «коварства китайских коммунистов».
Конечно, официальная версия в какой-то мере отвечала действительности. Но фактически бездействие китайского руководства объясняется рядом причин. Во-первых, Мао Цзэдун и его сторонники занимали противоречивые и непоследовательные позиции в ходе этой политической кампании. «Жэньминь жибао» 1 июля 1957 года, с одной стороны, утверждала, что действия правых буржуазных сил «направлены против народа, против социализма, против компартии», что «речь идет о жизни или смерти дела социализма», а с другой — заявляла, что правые представляют собой всего лишь «ничтожную кучку», что «многие из них являются видными лицами» и «к ним можно относиться великодушно и не подвергать наказанию», что «можно их даже не называть реакционными элементами, а ограничиться названием «правые элементы». Более того, правые элементы, мол, «учат нас с отрицательной стороны». «В этом отношении,— писала «Жэньминь жибао»,— ядовитые травы имеют положительные качества. Положительные качества ядовитых трав заключаются именно в их ядовитости».
55


Во-вторых, группа Мао Цзэдуна не ожидала такого бурного натиска остатков буржуазии и какое-то время, возможно, находилась в растерянности.
И наконец, не последнюю роль играл еще один момент. Как стало известно несколько позже, Мао Цзэдун и его окружение умышленно допускали клеветнические, а подчас провокационные выпады против Советского Союза, социализма и не спешили остановить контрреволюционные пропагандистские наскоки правых, чтобы возбудить в стране правонационалистические, антисоветские настроения.
7
Восьмая годовщина образования КНР была отпразднована под знаком борьбы против «буржуазных правых элементов», «за развитие движения за упорядочение стиля работы». Мы, естественно, не знали подспудных пружин этого движения. Беседы с китайскими сотрудниками мало что давали, ибо они уже тогда были крайне настороженными в разговорах с нами. Мы черпали сведения о событиях из материалов, которые приходилось редактировать, а также из чтения дацзыбао в агентстве.
«Война дацзыбао» велась в каждом учреждении, на каждом предприятии. В агентстве Синьхуа дацзыбао были увешаны все стены. Когда на стенах не осталось места, вдоль, а в ряде случаев и поперек коридоров были протянуты тонкие веревки, шпагат, на которых вешали дацзыбао, как вешают для сушки белье, закрепляя их различными способами, в том числе и прищепками. Часто, пробираясь по этому бумажному лабиринту, спешившие по делам сотрудники агентства буквально сталкивались лбами, недовольно ворчали, а наиболее смелые попросту ругались. Да мне и самому приходилось не раз вот так сталкиваться с идущими навстречу. Дацзыбао было настолько много, что их физически невозможно было прочитать не только нам, иностранным специалистам, но и самим китайцам. Постепенно «усовершенствовалась» форма развешивания дацзыбао: выделялись места для тематических дацзыбао или для определенной редакции, отдела.
Шли беспрерывные собрания, на которых, как и в дацзыбао, поражало обилие мелочей. В них отсутствовали коренные, главные вопросы работы агентства
56


и деятельности лиц, которые подвергались критике. Казалось, что все это делается умышленно. Часами на собраниях дискутировалйсь вопросы о том, что в бане не сделаны деревянные решетки и люди ходят по цементному полу, что во дворе проложена асфальтовая дорожка, на что были израсходованы деньги и труд, что входная дверь центрального подъезда из-за сильной пружины тяжело открывается, и масса подобных мелочей, которые можно было легко решить в обычном административном порядке. Во всех бедах винили коммунистов, отнесенных к числу «правых». Однажды я спросил первого заместителя генерального директора агентства Чжу Мучжи, почему обсуждаются второстепенные вопросы, а не вопросы улучшения работы агентства, творческого процесса, повышения квалификации сотрудников, повышения идейного и политического уровня информации, ведь в этом была необходимость. Он ответил буквально следующее: «Мы сейчас выбираем зернышки из арбуза, а потом примемся за сам арбуз». Это образное выражение мы не раз встречали и в официальной печати Пекина.
Спустя несколько дней после 40-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции среди огромного потока дацзыбао мы прочитали одну и на Чжу Мучжи. Он критиковался за то, что 7 ноября пошел в советское посольство на прием, а не занимался руководством в агентстве и не читал информацию о приеме в советском посольстве. Мы были крайне удивлены этим, ибо информацию о приеме в советском посольстве мог завизировать другой заместитель директора, работавший в тот вечер. Я спросил Чжу Мучжи, как он относится к этому. Он как-то неестественно улыбнулся, подумал и сказал: «Возможно, наступает очередь приниматься и за сам арбуз». Нам не совсем был понятен ответ, да и трудно было предугадать, что он имел в виду. Это стало понятно гораздо позже, когда во время «культурной революции» из хунвэйбинов- ских газет и дацзыбао я узнал, что Чжу Мучжи, наряду с другими руководителями агентства, был зачислен в списки «черных, антипартийных элементов», «выступающих против партии, социализма и идей Мао Цзэдуна».
57


8
25 октября 1957 года состоялась еще одна встреча с Чжу Мучжи. Рассказывая о борьбе с правыми, он сделал упор на движении за упорядочение стиля работы. С конца октября в этом движении начинался «этап исправления и упорядочения». На этом этапе, сказал он, развертывается борьба против субъективизма, сектантства, бюрократизма, т. е. будут исправляться ошибки, улучшаться работа. На этом этапе все работники учреждений должны заняться перевоспитанием. Абсолютное большинство работников не прошло большой закалки, не участвовало в физическом труде. У многих нет опыта работы в низовых организациях. Важно, чтобы эти люди закалили себя в физическом труде. В будущем многие будут жить и работать в массах. Выпускники вузов и общеобразовательных школ, прежде чем попасть на работу в учреждение, организацию, будут посылаться на один-два года на работу в деревню, на заводы и фабрики.
Чжу Мучжи сообщил, что на этом этапе «чжэнфэ- на» предполагается сократить штаты в государственных учреждениях и освободившихся работников направить в низовые организации. На заводах сейчас от 20 до 40 процентов непроизводственных работников. После сокращения штатов этот процент будет доведен до одного-двух. Предполагается упорядочить кадровый вопрос, особенно в вышестоящих организациях. Государственный совет КНР уже принял решение по этому вопросу.
Все вопросы, о которых довольно туманно говорил Чжу Мучжи, в разное время ставились на повестку дня, но никогда не доводились до конца. Осуществление одного мероприятия непременно срывалось очередной политической кампанией.
Движение за упорядочение стиля работы и борьба против правых во второй половине года, по сути дела, слились в одну кампанию, хотя формально и рассматривались как отдельные движения. Вновь поднялась волна массовых многочасовых собраний, написания дацзыбао. Собрания проводились в рабочее и нерабочее время. Складывалось впечатление, что наступили времена, когда основным занятием людей, приходящих в учреждение или на предприятие, стало написание дацзыбао и присутствие на собраниях, и не только
58


присутствие, а и активное участие. Пассивность расценивалась как неодобрение движения. Иногда бывало так, что больше половины, а то и весь коллектив агентства, кроме дежурных, присутствовал на собраниях. Я как-то завел разговор с одним из руководителей русской редакции о том, что работа стоит, а люди много часов просиживают на собраниях, и услышал в ответ: «Еще трудно сказать, где идет, а где она стоит».
После чтения дацзыбао и собраний люди приходили в редакцию возбужденными, расстроенными, озабоченными. Они еще продолжали спорить, обсуждать тот или иной вопрос. Но стоило появиться советскому специалисту, как все споры и разговоры прекращались. Наступала неловкая тишина. Видимо, им были даны указания не посвящать нас в тайны этих необычных событий. И тем не менее нам рассказывали кое-что из происходившего.
Собрания превращались в подробнейший разбор поклепов, в бичевание товарищей и себя, в обвинения себя и других во всевозможных ошибках и недостатках. Существовал неписаный «закон»: человек не идеален и поэтому у него не может не быть недочетов и ошибок. В противном случае его обвиняли в «неискренности», в желании увернуться от «критики и самокритики», а это уже давало основания охарактеризовать человека отрицательно в политическом отношении. Каждый должен был отыскивать у себя «недостатки», а если их не было или человек не видел их, то был вынужден выдумывать. Поклепы и доносы в это время расцвели пышным цветом.
Метод проведения собраний указал сам Мао Цзэдун. Выступая с речью 12 марта 1957 года на Всекитайском совещании КПК по вопросам пропагандистской работы, он говорил: «Метод упорядочения стиля — тот же, что и в период войны Сопротивления, а именно: сначала идет изучение документов, затем на этой основе каждый проверяет свой образ мыслей и работу, развертывается критика и самокритика, вскрываются недостатки и ошибки, развиваются положительные и правильные стороны»
1 Мао Цзэдун. Речь на Всекитайском совещании КПК по вопросам пропагандистской работы. Пекин, 1966, с. 13—14.
59


9
Нынешний «чжэнфэн», как и все предыдущие, затронул большое число честных коммунистов, честных людей, преданных народу, его делу. В число правых было зачислено много партийных и административных кадров, работников культуры, которые отстаивали марксистско-ленинское направление в литературе и искусстве. В числе последних оказались талантливые писатели, артисты, журналисты. К правым была причислена известная не только в Китае, но и за его пределами писательница Дин Лин. Ее роман «Солнце над рекой Сангань» приобрел широкую популярность в Советском Союзе. За это произведение писательница в 1952 году была удостоена Государственной премии. В нем Дин Лин талантливо рассказала о проведении аграрной реформы в освобожденных районах Китая, показала процесс революционной ломки феодальнопомещичьих отношений в китайской деревне, исторические сдвиги в жизни китайского народа. Дин Лин с юных лет примкнула к прогрессивному движению, а в 1931 году стала членом КПК. Попав в гоминьданов- ские застенки, испытала все их ужасы. Там погиб ее муж. Из гоминьдановской тюрьмы она вырвалась в 1936 году. Во время «чжэнфэна» и после в китайской печати было опубликовано множество материалов, обвинявших Дин Лин в «антипартийной деятельности».
В июле — сентябре 1957 года проходило «расширенное заседание партийной группы Союза китайских писателей». На нем шло «разоблачение антипартийной группы Дин Лин — Чэнь Цися». С речами выступили тогдашний заведующий отделом пропаганды ЦК КПК Лу Динъи и его заместитель Чжоу Ян, который был главным инициатором нападок на писательницу. Их речи отличались демагогией и пустословием. Как показали последующие события, эти люди были просто политиканами-приспособленцами. Впрочем, в «культурную революцию» они были сами ошельмованы.
На заседании, как сообщала тогда китайская печать, также выступили председатель Всекитайской ассоциации работников литературы и искусства Го Можо, приспешник Мао Цзэдуна, который накануне «культурной революции», спасая свою шкуру, стал на путь фактического предательства всех работников культуры, заместитель председателя Союза китайских
60


писателей Ба Цзинь. Я знал, писал Ба Цзинь в журнале «Вэньи бао» (№ 2 за 1957 г.), что Дин Лин «принимала участие в заговоре против партии». С сообщением об «антипартийной деятельности» Дин Лин и других деятелей культуры выступил секретарь партийной группы руководства Союза китайских писателей Шао Цюаньлинь, ставший за несколько лет до «культурной революции» объектом критики. Дин Лин никогда не признавала возводимой на нее клеветы. Она была исключена из членов КГ1К, снята со всех постов.
С 1957 года, после причисления к «буржуазным правым элементам», Дин Лин 12 лет находилась в ссылке в одной из отдаленных деревень в провинции Хэйлунцзян, где в течение года занималась «физическим трудом», а затем была учительницей в общеобразовательной школе на животноводческой ферме. В 1970 году была брошена в тюрьму, а в 1975 году вновь выслана вместе с семьей на поселение в одну из горных деревушек в провинции Шаньси. В 1978 году реабилитирована и вернулась в Пекин. Как сообщила «Жэньминь жибао» 14 июня 1979 года, Дин Лин работает над книгой в «В студеные дни», являющейся продолжением романа «Солнце над рекой Сангань».
В итоге «чжэнфэна» тысячи людей были причислены к «буржуазным правым элементам» и высланы в трудовые лагеря для перевоспитания. На III пленуме ЦК КПК восьмого созыва Мао Цзэдун, выступая с заключительной речью, говорил: «Сейчас выявлено 60 тыс. правых (некоторые полагают, что 50 тыс.), в будущем их число достигнет максимум 150—200 тыс.»1.
Такими итогами закончился очередной «чжэнфэн» среди коммунистов — прямых и косвенных противников Мао Цзэдуна. В ходе «чжэнфэна» и кампании против «правых элементов» Мао Цзэдун нанес удар по многим коммунистам — сторонникам курса VIII съезда КПК и тем самым создал условия для пересмотра решений этого форума китайских коммунистов. Таким образом, Мао Цзэдун расчистил путь для проведения авантюристической политики «трех красных знамен»— «генеральной линии», «большого скачка» и народных коммун.
1 Цит. по; Маркова С. Д. Маоизм и интеллигенция. М., 1975, с. 87.


Глава III
«БОЛЬШОЙ СКАЧОК»
1
13 февраля 1958 года. Встреча Чжу Мучжи с советскими специалистами, работавшими в агентстве Синьхуа. Как обычно, на длинном столе, покрытом белоснежной хлопчатобумажной скатертью, стояли фарфоровые чашки и большой чайник с крепким зеленым цветочным чаем. Чай в Китае — непременный атрибут любого собрания, встречи, беседы. Ни одно застолье не обходится без чая. До приглашения к столу гостям непременно подадут вкусный душистый чай, что не только помюжет заполнить время ожидания, но и возбудит аппетит. В зеленый чай для усиления аромата добавляются засушенные бутоны жасмина, которые придают ему пряно-душистый запах, а также лепестки розы или других цветов. В Китае принято пить чай в течение всего дня — как дома, так и на службе. Ничто лучше зеленого чая не может прогнать усталость и взбодрить, утолить жажду в жаркие летние дни и согреть в стужу.
Чжу Мучжи знакомил нас с положением в Китае. Мы получили, как никогда раньше, много новой информации. Газеты уже вовсю писали о начавшемся подъеме производства в промышленности и сельском хозяйстве. Но из газетных сообщений еще нельзя было составить целостного представления о происходившем и угадать магистральное направление развертывавшейся новой кампании.
— В стране наблюдается большой подъем во всех областях народного хозяйства и жизни. То, что раньше считалось невозможным, сейчас претворяется в жизнь. Многие этого не ожидали. Новый подъем в производстве вызван движением за упорядочение стиля работы и борьбы протиз правых. Ныне 70—80 млн. человек ежедневно заняты на ирригационном строительстве. В деревне даже старики и дети работают днем и ночью.
62


Первый заместитель генерального директора агентства был необычно возбужден, говорил увлеченно, с подъемом. Мне казалось, что он знает то, чего не знали не только мы, но и те руководящие работники агентства, которые присутствовали на этой встрече.
— Я,— сказал Чжу Мучжи,— сегодня утром слышал, как рабочие говорят: «На нашем заводе директор консерватор. А мы можем сделать все, даже то, что снится во сне». В дни праздника Весны все будут трудиться, никто не поедет в деревню навещать родственников. Те же, кто уже купил билеты, возвращают их.
В этих нескольких фразах содержалось много информации. Во-первых, становилось ясно, что рабочие и служащие в этом году лишались единственной возможности навестить родственников, проживавших в других районах страны. Дело в том, что в Китае и тогда, и сейчас многие семьи разобщены. Муж, например, работает в городе, а семья (даже одна жена) живет в провинции или другом городе и не имеет права переехать к главе семьи. А поскольку в Китае никогда не было, нет и ныне, отпусков, рабочие и служащие могут навещать родных лишь в дни праздника Весны, для чего им предоставляется 7—10 дней. Но самая главная новость состояла в том, что вновь поднимался вопрос о «консерваторах», которые якобы тормозили быстрое продвижение вперед. Иными словами, вновь поднимался вопрос о пересмотре темпов развития народного хозяйства. *
— Такого подъема,— продолжал он,— не было даже во время антияпонской войны. Сейчас кадровые работники уездов все время находятся с крестьянами, живут в палатках со строителями. Консерватизм опрокинут. Приближается скачок. Народные массы пошли впереди нас. Руководители оказались сзади масс. Решено выполнить Основные положения развития сельского хозяйства КНР на 1956—1967 годы не за 12, а за 5—8 лет. Действовать, как раньше — постепенно, больше нельзя. За 15 лет мы догоним или даже перегоним Англию. Это будет скачок. Если мы не сделаем скачка, то не догоним Англию!
То, что сказал далее Чжу Мучжи, было полным откровением для нас. Критикуя «консервативные» взгляды, он заявил:
— В социалистических странах все делается пла¬


номерно, без нарушений. Председатель Мао теоретически доказал, что это не является закономерностью социализма. Равномерное развитие, равновесие — это временные явления. Неравновесие — постоянное состояние. Благодаря постоянному неравновесию происходит движение вперед.
Руководитель агентства не сказал, откуда были взяты эти выкладки. Лишь спустя почти 10 лет я случайно натолкнулся на источник. В одной хунвэйбинов- ской брошюре внимание привлекли выдержки из выступления Мао Цзэдуна на Верховном государственном совещании 28 января 1958 года. Он говорил: «Необходимо за 10 лет претворить в жизнь 40 пунктов программы развития сельского хозяйства. Но по всей видимости, не потребуется и 10 лет. Некоторые заявляют, что на это уйдет пять лет, другие же утверждают, что достаточно будет трех лет. Думаю, что за восемь лет можно будет выполнить эту программу. Для этого нужен лишь энтузиазм».
Эта авантюристическая установка не подкреплялась научными расчетами, а строилась на волюнтаристских умозаключениях.
В 1949 году, отмечал Мао, мы добились освобождения. Вслед за этим провели аграрную реформу. Завершив аграрную реформу, мы организовали бригады взаимной помощи, а вслед за ними — кооперативы низшей ступени, а потом и кооперативы высшей ступени. В целом лишь за семь лет мы осуществили кооперирование сельского хозяйства, преобразовали производственные отношения в деревне. После этого развернули движение за исправление стиля работы. Мы идем по горячим следам от одного движения к другому. Завершив движение за исправление стиля работы, мы приступаем к проведению технической революции... Наша нация подобна атому. Нужно разбить ядро нашей нации и высвободить энергию. Какой огромный энтузиазм заключен в нашей нации! За 15 лет мы перегоним Англию '.
Каким же образом намечалось высвободить эту энергию? По словам Чжу Мучжи, это должно было происходить следующим образом.
— Одни идут вперед, а другие догоняют их. Непременно следует побуждать кого-то идти вперед.
1 Цзуго, 1969—1970, № 69—70.
64


Нельзя, чтобы все находились на одном уровне. Если все будут находиться на одинаковом уровне, то это будет отсталое состояние. Конечно, при таком неравномерном и быстром движении могут быть недостатки. Некоторые из-за отдельных недостатков отрицают все хорошее. Именно так действуют правые.
Дело, конечно, было не только в правых. Как видно из этих пояснений, трезво мыслящие деятели в пекинском руководстве пытались противостоять Мао Цзэдуну. Однако в стране все больше и больше разжигался волюнтаристский ажиотаж. Свой пропагандистский маховик раскручивала пресса.
На этой встрече я впервые услышал слова, которые вскоре стали лозунгом дня. Чжу Мучжи сообщил, что ставится задача в течение трех лет изменить облик страны во всех областях, что все обязаны проявить революционный энтузиазм и примером могут служить крестьяне, развернувшие небывало широкую кампанию «капитального строительства на полях», что выражалось главным образом в ирригационном строительстве. Он заметил, что государство не ассигновало на это мероприятие ни гроша.
— Если бы государство платило 70—80 млн. крестьян за их работу в течение ста дней, то для этого потребовалось бы 5 млрд. юаней.
Такова была цена энтузиазму крестьян, которых подстегивали все больше и больше напрягать силы, отдавать пока все, но ничего не требовать взамен.
2
В то же время газеты развернули широкую кампанию борьбы с расточительством. Это, казалось бы, сугубо хозяйственное мероприятие связывалось с «вопросами курса и направления» и велось в типичном ключе политических кампаний тех лет. На один юань, писали газеты, нужно строить, как на два юаня. Рассказывалось о создании при учебных заведениях мастерских, которые давали средства на их содержание, освобождая государство от необходимости нести расходы на образование. Подобное происходило и в других областях. Короче говоря, пропаганда нацеливала «опираться на собственные силы» везде и во всем, снимая с государства бремя расходов в образовании, здравоохранении, культуре...
5 М. Яковлев
65


В те дни усилилась и пропаганда мероприятий по направлению в низы ответственных кадровых работников. Заявлялось, что они должны проработать там, занимаясь физическим трудом, не менее четырех месяцев в году, ибо «в городах они лишь потребляли и ничего не производили». Еще 10 мая 1957 года ЦК КПК принял специальные «Указания об участии руководящих работников всех ступеней в физическом труде», опубликованные в китайской печати1. В них подчеркивалось «огромное значение» возврата к «прекрасным традициям» КПК 30—40-х годов. Несколько позже на расширенном заседании Политбюро ЦК КПК в курортном местечке Бэйдайхэ на Желтом море в августе' 1958 года Мао Цзэдун, разъясняя смысл «указаний», отмечал, что речь идет о возрождении порядков «военного коммунизма», «военной традиции» времен ацтияпонской и гражданских войн. В партии, а затем по всей стране, говорил он, вместо «буржуазного» стиля нужно внедрять «деревенский стиль и партизанские привычки».
Таким образом, в начале 1958 года в стране было развернуто три движения. В деревне ширилась массовая кампания за «капитальное строительство на полях». Затем вспыхнуло и вскоре погасло «движение против расточительства». И наконец, приобретала очертания кампания посылки кадровых работников городов на физический труд в деревню и на промышленные предприятия. И все это пронизывалось идеей форсированного развития народного хозяйства. Газеты указывали на настоятельную необходимость пересмотра намеченных ранее планов и мероприятий. Мелькали сообщения о «технической революции» во всех сферах экономики.
Весной 1958 года «техническая революция» разворачивалась главным образом в сельском хозяйстве. Печать сразу же начала писать о ее «огромных успехах». «Жэньминь жибао» 9 апреля в передовой статье писала: «В деревне развивается техническая революция. Местная промышленность при поддержке народных масс уже производит не только рядовые сеялки, но и малогабаритные тракторы и другие машины. В уездах и деревнях строятся небольшие гидроэлектростанции и теплоэлектростанции, сооружаются вет-
1 Народный Китаи, 1957, № 12. Приложение.
66


роснловые установки, выпускаются двигатели, работающие на болотном газе». Подчеркивалось, что все это делается без государственных капиталовложений.
Особенно большая шумиха развернулась вокруг усовершенствования сельскохозяйственных орудий и механизации сельского хозяйства. Пожалуй, именно здесь наиболее наглядно проявилась полная оторванность китайских лидеров от реальности. В Пекине и в провинциях были организованы выставки усовершенствованных и новых сельскохозяйственных орудий. В конце апреля Лю Шаоци, Дэн Сяопин, Кан Шэн, Дэн Цзыхуэй (заместитель премьера Государственного совета КНР) посетили такую выставку в Гуанчжоу. В то время в Китае основная часть грузов в деревне переносилась крестьянами на коромысле (данная проблема в китайской деревне далека от разрешения и поныне). Руководители, говорилось в сообщении агентства Синьхуа, особое внимание уделили ручным тележкам, представленным на выставке. Лю Шаоци заявил, что нужно больше делать деревянных тачек и тележек на резиновом ходу и с подшипниками на деревянной оси. Он особенно подчеркнул важность подшипников и сказал, что в провинции Гуандун следовало бы построить завод подшипников. Но как построить, на какие средства? Об этом Лю Шаоци ничего не сказал. Да и мог ли он что-либо сказать?
Проходившая в первой декаде мая в Чжэнчжоу конференция по усовершенствованию сельскохозяйственных орудий рекламировала 12 уборочных машин, которые в 10—20 раз повышали производительность труда. А ведь это были просто слова. Кооперативы не' могли купить эти машины: не только потому, что не было средств, но и потому, что такие машины существовали лишь в образцах или в воображении маоцзэду- новских фантазеров. Иногда дело доходило до абсурда. В некоторых материалах предлагалось строить дороги с деревянными и бамбуковыми рельсами и т. д. и т. п.
10 апреля в пекинской городской газете «Бэйцзин Жибао» появилась информация о посещении Мао Цзэ- Дуном уезда Гуаньсян в провинции Сычуань. Автор информации писал: когда Мао Цзэдун узнал от первого секретаря комитета КПК провинции о том, что на ремонт древней Цзяндуской дамбы, сооруженной 2200 лет тому назад, ежегодно затрачивается около
67


одного миллиона человеко-дней, он настоятельно рекомендовал заменить ручной труд машинами. Но ведь это была пустая рекомендация. Машинами не располагала не только провинция, но и вся страна. Неужели Мао Цзэдун не знал этого?!
Вскоре победные реляции стали поступать и с промышленных предприятий. Печать и радио ежедневно сообщали о строительстве или пуске десятков и даже сотен предприятий в различных отраслях индустрии. В начале мая агентство Синьхуа сообщило, что в текущем году в провинции Гуандун будет построено более 130 мелких и средних чугуноплавильных и 5 сталеплавильных заводов.
16 мая агентство утверждало, что в провинции Цзянси с начала года введено в строй или строится 15 тыс. предприятий и шахт. В сообщении подчеркивалось, что государство на их сооружение не затратило ни юаня. Они были построены на средства населения— членов сельскохозяйственных производственных кооперативов, собравших 200 млн. юаней. Авторы сообщений подчеркивали, что такие «предприятия» строились за 5—15 дней. Было трудно даже вообразить, что представляли собой эти «предприятия» и существовали ли они вообще. Те же, которые существовали и которые мне довелось видеть, являли собой не что иное, как самые примитивные мастерские.
Чем дальше, тем сообщения становились невероятнее и удивительнее. Все чаще мелькала мысль о том, что публикация таких сообщений скорее преследовала цель поразить воображение человека, произвести сенсацию, подтолкнуть его на «изобретение» такой же сенсации, чем пропагандировать действительно положительный опыт с целью получения реальных, а не надуманных результатов. Не последнее место занимала также боязнь прослыть консерватором в новом «движении за техническую революцию».
Не было конца потоку информации об изобретениях, усовершенствованиях и рационализаторских предложениях. И одно было невероятнее другого. Много дней газеты писали о молодом слесаре Нанкинского машиностроительного завода Сун Тинсяне, который изготовил приспособление, позволившее повысить производительность труда при обработке одной детали в 601 раз. За 100 минут он будто бы выполнил производственное задание 100 рабочих дней.
68


3
Находясь близко к информации, внимательно вчитываясь и вдумываясь в каждую из них, мы порой полагали, что некоторые китайские руководители чего-то не понимают, не знают истинного положения вещей в экономической и технической областях. Ведь все делалось как в сказке. Например: стоит только сказать крестьянам, что нужно разведать залежи полезных ископаемых, и они тут же находят то, что требуется. Нужно построить сталеплавильный, машиностроительный или другой завод или сотню таких заводов— и через 5—15 дней все будет сделано. Стоит только выразить желание, что нужна «техническая революция», и она тут же будет проведена. Примеров таких можно приводить множество. В провинции Ганьсу, сообщало агентство Синьхуа 14 мая, одновременно создано 13 научно-исследовательских институтов. В провинции Гуандун намечалось создать в 1958 году 13 высших учебных заведений. Девизом всех этих начинаний в науке и просвещении был лозунг: «Вся партия руководит наукой, каждый занимается наукой, и в производстве широко применяется наука» *.
Все это было далеко от действительности и, как мы вскоре поняли, нужно было прежде всего для того, чтобы заставить сомневавшихся поверить в необходимость изменения закрепленных в решениях партии экономических планов и политического курса. Одновременно китайские лидеры таким путем стремились пробудить у людей желание активно действовать, не задумываясь над полезностью того, что они делают.
Именно этим целям служила «воробьиная война», волны которой прокатились по всей стране. Чем же воробей, этот «враг», провинился перед китайским народом? По данным Академии наук Китая, один воробей ежедневно склевывал пять с половиной граммов зерна, т. е. ежегодно каждая такая птичка уничтожала более двух килограммов зерна. Нет нужды быть специалистом, чтобы увидеть, что в этих «научных» выкладках нет ничего научного. И действительно: разве воробьи круглый год питаются зерном, разве круг¬
1 Агентство Синьхуа, 1958, 16 мая.
69


лый год на поле есть зерно и разве все воробьи селятся в поле и т. д.? Но как бы там ни было, серенькому «воришке» была объявлена трехдневная «война» как в Пекине, так и по всей стране.
В те дни с раннего утра китайская столица оглашалась боем барабанов, литавр, ударами палок по всему, издающему звуки, криками взрослых и детей. Все это сливалось в какофонические волны, прокатывавшиеся из конца в конец города. Люди бегали по скверам, паркам, садам, стучали по стрехам домов. Цель одна — поднять воробьев в воздух и не давать им садиться, а часами держать в воздухе, на лету. Измученные воробьи после нескольких часов лета садились на землю, где их ожидала неминуемая смерть.
За эти три дня я стал свидетелем скорее грустных, чем смешных, и до странности нелепых сценок. Вот откуда-то издали донесся еще еле уловимый шум, и взоры людей тут же обратились в ту сторону. Они пристально, со всей серьезностью, как на войне, всматривались в голубое небо, но там пока ничего не было видно. Шумовая волна приближалась, и наконец высоко в небе показался дрожащий серый клубок — стая воробьев. Все начинали громко кричать и стучать во все, что попадало под руку. Молоденькая регулировщица на перекрестке улиц (светофоров в столице и до сих пор мало), бросив регулировку дорожного движения на произвол судьбы, подняла свое миловидное личико к небу и неистово засвистела в свисток. Тем временем некоторые водители, остановив машины и высунувшись из кабины, колотили палкой или ремнем по крыше или борту автомашин.
Однажды в один из тех дней я заметил, как из одного домика вышла старая женщина. Просеменив на маленьких, изуродованных в детстве ножках1 немногим более десяти метров, она приставила к стенке отрезанное от железной бочки днище, удобно уселась
1 В старом Китае маленькие ножки, напоминающие форму молодого месяца, у женщин считались признаком красоты, без которых девушкам было трудно выйти замуж. Чтобы ноги приобрели такую форму, девочкам в 6—7-летнем возрасте подгибали все пальцы, кроме больших, к подошвам и крепко бинтовали. Поэтому нога развивалась вверх, образуя форму месяца. По размеру нога оставалась, как у девочек 6—8 лет. Это уродование ног, как рассказывает легенда, началось в середине X в. по прихоти одного императора Танской династии.
70


на стульчик и принялась колотить по нему палкой. Это было утром, когда я ехал на работу в агентство. Проезжая мимо того же места через четыре часа на обед, я застал старушку за тем же занятием. Отрешенным взглядом она смотрела в стену и колотила, колотила, колотила...
Окна кабинета, в котором работали советские специалисты в агентстве, выходили в сторону главного подъезда, параллельно которому протянулась асфальтированная дорожка. И на ней три дня также шла «воробьиная баталия». Два человека катали, подталкивая ногами, пустую железную бочку, а третий неистово лупил по ней дубинкой. Неимоверный грохот мешал работать, и я попросил что-нибудь сделать. Мне ответили: «Ничего не можем. Каждый человек, каждое учреждение должны активно участвовать в этой битве».
Эту «битву» лично возглавляли руководители партийных организаций и учреждений. Тогда же мне удалось посмотреть документальный фильм об уничтожении воробьев в Китае. В Пекине был создан штаб по руководству этой «борьбой». Телефонный звонок. Начальник штаба принимает «донесение»: в парке Тяньтань («Храм неба») на деревья село несколько стай воробьев. Тут же отдается приказ воинскому мо- топодразделепию выехать в парк и уничтожить воробьев. Поднятое по тревоге воинское подразделение мчится к месту «сражения». В парке, спешившись и взяв карабины на изготовку, солдаты, развернувшись в цепь, пошли в атаку. Загремели выстрелы. Убитые воробьи падают на землю. Следующий кадр: по площади Тяньаньмэнь проходит грузовик, кузов которого наполнен мертвыми птицами.
Ночью люди выходили на облаву с фонарями и факелами. Те воробьи, которые уцелели днем, ночью были уничтожены в гнездах. В итоге в стране было уничтожено свыше 1204 млн. воробьев.
Утром четвертого дня я спешил на работу и был приятно удивлен, увидев, как с ветки дерева вспорхнула знакомая серенькая птичка и как ни в чем не бывало запрыгала по пыльной земле. Да, жизнь сильнее тех, кто пытается вступать с ней в бесцельную, пустую борьбу.
71


4
С 5 по 23 мая проходила вторая сессия VIII Всекитайского съезда КПК. Сессия обсудила отчетный доклад ЦК КПК, с которым выступил Лю Шаоци, доклад о Совещании коммунистических и рабочих партий социалистических стран, состоявшемся в Москве в ноябре 1957 года (докладчик Дэн Сяопин), и приняла Основные положения развития сельского хозяйства КНР на 1956—1967 годы. Сразу же бросилась в глаза разница между первой и второй сессиями VIII Всекитайского съезда КПК, которые разделяли всего лишь полтора года. Если Лю Шаоци, который выступал с отчетными докладами на обеих сессиях, в первом докладе ни разу не упомянул о маоцзэдунов- ской новой генеральной линии — «напрягая все силы, стремясь вперед, строить социализм по принципу больше, быстрее, лучше, экономнее», то во втором она стояла в центре отчета. Иными словами, если первая сессия в 1956 году нацеливала китайский народ на плановое и пропорциональное, ритмичное развитие народного хозяйства, то в отчете на второй сессии решения предыдущей сессии были преданы забвению, и партия и весь народ ориентировались на форсированное превращение страны в мощную державу путем «большого скачка».
Лю Шаоци, как и другие ведущие китайские лидеры, капитулировал перед требованием Мао Цзэдуна форсировать развитие экономики страны. «Весна 1958 года — это весна, когда начался всеобщий скачок в социалистическом строительстве нашей страны, когда промышленность, сельское хозяйство и другие области работы получили большее и более быстрое развитие, чем раньше»1,— говорил он на сессии.
В эти весенние месяцы 1958 года в печати появилось ие менее десятка новых лозунгов, которые в тех или иных статьях повторялись ежедневно. Они преподносились как директивы. Лю Шаоци перечислил их в своем докладе, назвав автором Мао Цзэдуна: «Догнать и перегнать Англию за 15 лет», «Напрягая все силы, стремясь вперед, строить социализм по принципу больше, быстрее, лучше и экономнее», «Быть
1 Вторая сессия VIII Всекитайского съезда Коммунистиче¬
ской партии Китая. Пекин, 1958, с. 27.
72


сторонником прогресса, а не сторонником регресса», «Упорно бороться три года и добиться перемены в основном облика большинства районов страны». Все эти громкие лозунги выдавались за откровение, а второй лозунг стал генеральной линией строительства социализма. Но что в ней «генерального»?! Ни в одном из этих лозунгов не было ничего программного. Они преследовали чисто утилитарную цель: исходя из амбициозных, великодержавных устремлений, подстегнуть развитие китайской экономики, чтобы, игнорируя экономические законы, ломая все ранее намеченные нормы и установки, планы и программы, доказать, что Китай — первая страна в мире, показывающая всем пример того, как надо работать и жить.
Лю Шаоци в докладе на сессии, критикуя людей, которые выражали беспокойство в связи с тем, что осуществление курса «строительства социализма по принципу больше, быстрее, лучше, экономнее» может привести к нарушению равновесия между отдельными отраслями производства, между финансовыми поступлениями и расходами, заявил: «Явления неравновесия вообще неизбежны, и если не проводить такой курс, то все равно оно всегда будет иметь место, так как любое равновесие всегда является временным и условным, поэтому оно относительно, и абсолютного равновесия нет» *.
Ратуя за маоцзэдуновскую новую «генеральную линию», Лю Шаоци вместе с тем не сжигал за собой мосты. «Конечно,— заявил он,— никто не должен предаваться беспочвенным мечтаниям, не может планировать свои действия, выходя за пределы того, что позволяют объективные условия. Нельзя пытаться через силу сделать то, что фактически сделать невозможно» 2. А в другом месте опять наталкиваемся на двойственность Лю Шаоци. «Многие из тех товарищей, которые в свое время сомневались в правильности курса на ведение социалистического строительства по принципу больше, быстрее, лучше, экономнее,— отмечал он,— извлекли из этого полезный урок. Однако есть и такие, которые из всего этого ничего полезного не извлекли и заявляют, что, мол, посмотрим, что
1 Вторая сессия VIII Всекитайского съезда Коммунистической партии Китая, с. 44—45.
2 Там же, с. 34.
73


будет осенью. Что ж, давайте посмотрим — они обязательно просчитаются» *.
Мысль о том, что социалистическое строительство нельзя вести планомерно, а необходимо использовать форсированные методы, методы скачков и массовых движений, все упорнее навязывалась китайскому народу. Я как-то разговорился с одним сотрудником редакции и сказал ему об этом. Воспроизведу его ответ в том виде, в котором он был записан мной тогда:
— Возможно, и наступит время, когда нужно будет пересмотреть некоторые положения. Ведь время идет, и многое устаревает. На отдельные вещи стоит посмотреть иными глазами. А почему неприменим к социалистическим странам закон неравномерного развития? А если так, то и методы могут быть иными. Мы вместе с Советским Союзом пойдем к коммунизму, но может случиться так, что мы пойдем иным путем и быстрее. Однако это не меняет существа. И мы и вы будем в коммунизме. Вы коллективизацию провели через 10—12 лет, а мы — через 6—7. Об ирригации вы только ставите вопрос, а мы в этом году оросим если не все поля, то большинство. Давайте соревноваться, кто быстрее будет строить социализм, кто быстрее вступит в коммунизм.
Как вскоре показала жизнь, форсированное и неподготовленное сплошное кооперирование сельского хозяйства не привело к каким-либо заметным изменениям в характере производительных сил в китайской деревне и не дало положительных результатов для его развития. Что же касается массового ирригационного строительства, в котором царила анархия и которое велось без соответствующих знаний, то оно отнюдь не оросило «большинства полей», а часто приносило обратные результаты. Широкое по своим масштабам и разрекламированное китайской печатью скачкообразное ирригационное строительство оказалось малоэффективным и не смогло оказать большого влияния на повышение урожайности зерновых, что признал Чжоу Эньлай в своем докладе на пятом заседании Постоянного комитета ВСНП второго созыва 26 августа 1959 года.
Рассуждения моего собеседника не были случай¬
1 Вторая сессия VIII Всекитайского съезда Коммунистиче¬
ской партии Китая, с. 37. ' _
74


ными. Именно в это время входил в моду лозунг: «Отрешиться от слепой веры». До нас доходили отдельные, отрывочные сведения, что в учреждениях и на предприятиях в закрытом порядке разъясняется, что «отрешиться от слепой веры» означает отрешиться от «слепой веры» в советский опыт, в советскую технологию и технику.
Помнится, несколько позже в одной из поездок по Китаю я был на шарикоподшипниковом заводе в городе Лояне. Там мне довелось поговорить с одним из советских специалистов. Иван Егорович Новиков прибыл в Лоян с Саратовского подшипникового завода. Кстати сказать, с этим предприятием у лоянцев были тесные связи. Тепло рассказывал мой собеседник о дружбе китайских и советских рабочих, о пытливости многих членов заводского коллектива. Иван Егорович на некоторое время умолк и задумался. В углу кабинета советского специалиста, где мы вели беседу, на высокой ножке надоедливо жужжал большой вентилятор, а хозяева, как всегда, обеспечили нас горячим зеленым чаем. Я кончил записывать и ждал продолжения рассказа. Он посмотрел на меня и как-то в раздумье проговорил:
— Были у меня и другие случаи, в которых я еще пока и сам не могу разобраться...
Иван Егорович сделал паузу и медленно продолжал:
— Однажды в прошлом году, во время «большого скачка», нужно было провести одну операцию с новым оборудованием. Ее можно было проделать только при соблюдении определенной технологии. Я пояснил рабочим и техникам, как это делается. Через некоторое время пошел посмотреть, как идут дела, и увидел, что все делается не так, как я рекомендовал, и, естественно, ничего не получалось. Я спросил, почему они поступают по-своему. Один из них ответил: «Ломаем слепую веру». Я не понял: серьезно он говорит или иронизирует. Я проявил выдержку и настоятельно посоветовал делать так, как договорились. Мне пообещали, и я ушел. Через некоторое время ко мне прибежали чуть ли не все, кто занимался этой операцией, с криком: «Товарищ советский специалист, помоги!» Но уже было поздно. Дело было загублено. Вот я и хочу услышать от вас, как от журналиста, находящегося в Пекине, что это такое?
75


Мы еще долго обсуждали этот вопрос, хотя ответ, как вскоре выяснилось, был прост: так осуществлялась установка «ломать слепую веру в иностранное», т. е. советское, ломать технологические нормы, совершать «скачок».
«Наша партия и наше государство,— говорил Лю Шаоци в докладе на второй сессии VIII съезда КПК,— нуждаются в большом числе смело мечтающих, смело высказывающихся и смело действующих людей, смело отрешающихся от слепой веры и творящих новое, таких людей, которые смело отстаивают истину, за нее идут на штурм, водружают знамя прогресса и революции. Лишь опираясь на таких людей, мы сможем руководить народом всей страны от одного скачка к другому» *.
Сессия в директивном порядке ориентировала страну на осуществление «большого скачка» во всех областях промышленности, на транспорте, в сельском хозяйстве, во внутренней и внешней торговле, в области просвещения, культуры и науки. Как же происходил этот «скачок»?
5
Машина миновала ворота Дэшэнмэнь в древней городской стене Пекина и выехала на широкое асфальтированное шоссе, уходящее вдаль на север. Стояли солнечные дни начала марта. Вокруг лежали крестьянские поля. Кое-где уже началась пахота. На полях почти полностью отсутствовали тракторы. Крестьяне пахали где плугом, где сохой на волах, коровах и редко на лошадях. Здесь, на пекинской равнине, выращивают пшеницу, кукурузу, гаолян. Значительные площади освоены под выращивание риса. Выросли сады, появилось обширное огородное хозяйство.
Дальше равнина упиралась в гряду гор Тяньшоу. На их склонах похоронены 13 императоров династии Мин (1368—1644 гг.) Это место носит название «Тринадцать могильных холмов» — Шисаньлин. Сейчас этот район превращен в парковую зону. В выходные дни и пекинцы, и иностранцы устремляются сюда, чтобы отдохнуть от повседневных забот, подышать свежим воздухом.
1 Вторая сессия VIII Всекитайского съезда Коммунистиче¬
ской партии Китая, с. 65.
76


К востоку от Шисаньлин с начала нового, 1958 года в долине между горами Маншань и Ханьбаошань развернулась «ударная» стройка — сооружение Шисань- линского водохранилища. Недалеко от Шисаньлин шоссе пересекал небольшой ручеек, который назывался рекой Вэныойхэ. Он и подобные ему ручейки должны были питать создаваемое водохранилище объемом 9 млн. куб. м, а в самый большой паводок оно должно было вмещать 60—82 млн. куб. м воды.
В штабе стройки мне рассказали о пользе, которую принесет водохранилище, о подвигах строителей. Предполагалось оросить 2,5 млн. му земли (1 му =1 /i5 га), выращивать ежегодно 12,5 тыс. ц рыбы. Электростанция мощностью 1200 кет должна была дать ток не только для освещения окрестных деревень, но и для электрических машин, обрабатывающих сельскохозяйственную продукцию. Вокруг водохранилища на склонах окружающих его гор намечалось разбить многочисленные сады и парки, на берегах создать лодочные станции. В общем все окрестности должны были быть превращены в «цветущий сад», или «земной рай», как живописала в то время пекинская печать.
В сопровождении членов штаба стройки я поднялся к вершине горы Маншань. Передо мной лежала огромная чаша будущего рукотворного озера, на дне которого находилась многотысячная армия людей. Одни копали землю, другие, как муравьи, цепочками тянулись к месту будущей плотины — они в корзинах на коромыслах переносили землю. Со дна доносилась маршевая музыка. В центре водохранилища возвышается остров, напоминающий цилиндр. На нем предполагалось воздвигнуть огромную скульптуру Мао Цзэдуна.
Печать подняла небывалую шумиху вокруг стройки, начавшейся 21 января 1958 года. По ее словам, там рекорд ставился за рекордом, начиная с создания проекта водохранилища, который был составлен за 20 дней. Раньше, сказали мне в штабе, на разработку такого проекта уходило один-два года. Не меньшую сенсацию представляли и сроки строительства. Планировалось закончить все работы за пять месяцев — к 15 июня.
Недалеко от будущей дамбы меня познакомили с женской «реактивной бригадой» — «Цзюланьцзу»
77


(в русском переводе это означает «бригада из девяти девушек по имени Лань»), А «реактивной» ее назвали за скорость, с которой девушки работали,— они в прямом смысле слова бегали с корзинами, заполненными землей. Мне казалось, что невозможно сохранить такой темп в течение всей смены. Но все обстояло именно так. Да и другие строители трудились почти в таком же ритме. Конечно, люди работали на износ. К концу мая здесь трудилось 100 тыс. человек. Сооружение водохранилища должно было стать примером ведения ирригационного строительства в условиях «большого скачка». Именно этим целям подхлестывания «большого скачка» послужила поездка 25 мая на стройку для участия в «физическом труде» китайских руководителей во главе с Мао Цзэдуном. Однако ни широкая реклама, ни «участие» в строительстве китайских руководителей не спасло стройку от печальной участи, постигшей ее, как и многие другие ирригационные комплексы, которые или оказывались неэффективными в результате неквалифицированного проектирования, или вскоре выходили из строя по тем же причинам.
Что же произошло?
В 1958—1959 годах водохранилище было заполнено водой до проектной отметки. Но вскоре вода ушла в лазейку под самой плотиной или сбоку ее. Сказка о водохранилище Шисаньлин не стала былью. Водохранилище превратилось в небольшой пруд. Вот уже более 20 лет оно напоминает о «большом скачке», о пренебрежительном отношении китайских лидеров и к науке, и к природе, и к собственному народу.
Через некоторое время появилось еще одно тому подтверждение. 1 июня 1958 года мы готовили для передачи на русском языке статью Мао Цзэдуна из первого номера журнала «Хунци», посвященную переменам в одном сельскохозяйственном кооперативе. Именно в ней Мао Цзэдун назвал китайский народ «чистым листом бумаги». «Очевидной особенностью шестисотмиллионного китайского народа, помимо' прочих особенностей,— писал он, — является его бедность и то, что он представляет собой чистый лист бумаги. На первый взгляд это плохо, на самом деле — хорошо. Бедность заставляет стремиться к переменам, заставляет действовать, совершать революцию. На чистом листе бумаги ничего нет, но на нем можно писать самые но¬
78


вые, самые красивые слова, можно рисовать самые новые, самые красивые картины»
В июне началась уборка пшеницы. И тут же посыпались сообщения о рекордных урожаях. Казалось, что один уезд стремится превзойти другой, одна провинция пытается обогнать другую. Трудно сказать, сколько в этих сообщениях было правды, а сколько вымысла, очковтирательства, но несомненно было одно: никто не хотел уступать первенства, каждый хотел входить в число рекордсменов, «революционеров», а не консерваторов. Сельскохозяйственный производственный кооператив «Вэйсин» («Спутник») в провинции Хэнань установил общенациональный рекорд, «собрав» с 1 га 264 ц пшеницы, а один сельскохозяйственный кооператив в уезде Гучэн провинции Хубэй—• 326 ц с 1 га. В действительности в 1957 году урожайность пшеницы с 1 га в среднем по стране составляла 8,6 ц.
Очковтирательство побуждалось и поощрялось прямыми указаниями китайских лидеров, которые требовали крутого подъема сельского хозяйства не в будущем, а именно в текущем году, когда уже прошла половина сельскохозяйственного года. Член Политбюро, секретарь ЦК КПК Тань Чжэньлинь, ведавший вопросами сельского хозяйства, выступая в Фуянском окружном комитете КПК провинции Аньхой в начале июня с «важными указаниями», подчеркивал, что все районы должны «в любых условиях добиваться увеличения сбора зерновых в стране в нынешнем году более чем на 20 процентов». «Если мы достигнем прироста сбора зерновых в этом году более чем на 20 процентов,— сказал он, — это позволит не только изменить взгляды людей, сорвать расчеты лиц, сомневающихся в крутом подъеме сельского хозяйства, но и нанесет удар по империализму. Следовательно: это не простой хозяйственный вопрос, а вопрос, имеющий большую политическую важность. Это необходимо не только в целях внутренней политической борьбы, но и международной политической борьбы. Такие темпы роста производства еще раз докажут преимущества социализма и правильность генеральной линии»2.
12 августа агентство Синьхуа сообщило, что 9 августа Мао Цзэдун совершил поездку по сельским рай¬
1 Хунци, 1958, № 1.
2 Агентство Синьхуа, 1958, 18 тоня.
79


онам провинции Шаньдун. В сообщении говорилось об указаниях, сделанных Мао Цзэдуном во время поездки, относительно создания крупных кооперативов. «Очень хорошо было бы,— сказал он,— создать народные коммуны, так как это даст возможность объединить вместе рабочих, крестьян, торговцев, учащихся и солдат, что облегчит руководящую работу».
Это была отданная в обход партии и государства директива, претворение в жизнь которой должно было привести к принципиальным переменам в деревне.
Во время этой поездки Мао Цзэдун также поощрил борьбу за сверхрекордные урожаи, не задумываясь над их реальностью. В кооперативе «Бэйюань» в уезде Личэн он поинтересовался видами на урожай риса. Ему ответил председатель кооператива Ли Шучэн:
— На 50 му (3,3 га) высокоурожайных участков заливного риса предполагаем собрать по 20 тыс. цзн- ней 1 с каждого му. Сейчас ведем борьбу за то, чтобы с каждого му собрать 40 тыс. цзиней. В прошлом же обычно собирали только по 200—300 цзиней с му.
Таким образом, речь шла о сборе по 1500—3000 центнеров риса в пересчете на гектары, т. е. об увеличении урожайности этой культуры в 70—130 раз. Конечно, это была утопия: и китайский крестьянин, и китайский лидер не имели никакого понятия ни о величинах, которыми оперировали, ни о возможностях культур, которые выращивались на их полях. Мао Цзэдун, вместо того чтобы здраво подойти к этому вопросу, поощрял эту необузданную фантазию. «Если уж беретесь,— сказал он в ответ, — то беритесь за большое дело».
Этот блеф китайских лидеров нашел отражение в официальных установках и документах, и прежде всего в указаниях самого Мао Цзэдуна. В решении ЦК КПК о создании народных коммун в деревнях, принятом 29 августа, говорилось, что на селе «сложилась обстановка, при которой сельскохозяйственное производство развивается стремительно, продукция сельского хозяйства увеличивается в два раза, в несколько раз, более чем в десять раз, в несколько десятков раз»2.
1 1 цзинь = 0,5 кг.
2 Движение за создание народных коммун в Китае. Пекин, 1958, с. 1—2.
.80


6
С 17 по 30 августа в курортном местечке Бэйдайхэ, расположенном на побережье Желтого моря, состоялось расширенное заседание Политбюро ЦК КПК. На нем были приняты два решения: о создании народных коммун и о выплавке в 1958 году 10,7 млн. г стали. В случае их осуществления эти решения имели бы важное значение для народного хозяйства страны. Принятие решения по таким вопросам выходило за рамки расширенного заседания Политбюро и относилось к компетенции съезда КПК и сессии ВСНП.
Почему же в таком случае не был созван ни пленум ЦК, ни съезд партии, ни сессия ВСНП?
Мао Цзэдун помнил уроки VIII съезда КПК, который отверг его «генеральную линию» и подверг критике культ его личности, отверг его «идеи» в качестве идеологических основ партии. Хотя на второй сессии VIII съезда и была принята маоцзэдуновская «генеральная линия» и провозглашена политика «большого скачка», Мао Цзэдун все еще не был уверен в прочности своих позиций и опасался, что его новые планы форсированного развития страны не будут одобрены съездом или сессией. Наряду с этим он все шире практиковал принятие решений в обход партийных и государственных органов.
Коммуны создавались на основе слияния нескольких производственных кооперативов. Из 740 тыс. производственных кооперативов, имевшихся в стране к t моменту принятия решения, было образовано 26 тыс.
п народных коммун. Новые сельскохозяйственные объ¬
единения и по площади, н по количеству рабочей силы в 20—30 раз превосходили кооперативы. Одна коммуна насчитывала примерно 2 тыс. дворов. Однако вскоре в коммуну стали объединяться несколько волостей. Такая коммуна уже насчитывала 6—7 тыс. дворов. Не были редкостью коммуны, состоявшие из 10— 20 тыс. дворов. Более того, решением предусматривалось в будущем создать федерацию коммун по уездам. В коммуне практиковалась армейская организация труда, для чего она была разбита на взводы, роты, батальоны, полки...
Народная коммуна объявлялась «лучшей организационной формой построения социализма и постепен- I ного перехода к коммунизму, первичной единицей
. i 6 М. Яковлев 81
14^


коммунистического общества», которое, как полагали китайские лидеры, было не за горами. «По-видимому, осуществление коммунизма в нашей стране уже не является делом отдаленного будущего» ',— говорилось в решении ЦК КПК о создании коммун. «Три года упорного труда обеспечат десять тысяч лет счастья»,— утверждала «Бэйцзии жибао» 27 октября 1958 года. Авторы решения, с одной стороны, отмечали, что при создании народных коммун не следует спешить с превращением коллективной собственности во всенародную, с другой же — ориентировали кадры на быстрый переход от коллективной собственности к всенародной, который, мол, «в одних районах может пройти сравнительно быстро, в три-четыре года, в других — возможно, медленнее, для чего потребуется пять- шесть лет или еще больший срок»2.
Вся собственность кооперативов переходила в собственность коммуны. В собственность коммун передавались приусадебные участки, сады, фруктовые и другие деревья, находившиеся в личной собственности крестьян. Обобществлялись дома крестьян. Им временно оставлялось лишь некоторое количество птицы и мелкого домашнего скота. Обобществлялись швейные машинки и некоторая кухонная утварь, в частности котлы, в которых китайские крестьяне приготавливают пищу, ибо, как подчеркивалось в официальных документах и пропагандистских статьях, во всем этом крестьянин не нуждался, поскольку в коммунах должен был осуществляться коллективный образ жизни и общественное бесплатное снабжение.
Коммунам рекомендовалось практиковать систему удовлетворения потребностей членов коммун по семи или десяти видам бесплатного снабжения. В число семи видов входили бесплатное предоставление питания, одежды (имела место выдача хлопчатобумажных костюмов и ватников), жилища, выдача пособий при рождении ребенка, на образование, лечение, свадьбу н похороны; а в число десяти видов входили, кроме того, отопление, выдача пособий на парикмахерские расходы, на театр и кино. Кроме этого выдавались некоторые суммы денежных субсидий в соответствии с выполненной работой того или иного коммунара. Оплата труда по трудодням была ликвидирована. В эко¬
1 Движение за создание народных коммун в Китае, с. 9.
9 Там же, с. 7,
82


номически слабых коммунах бесплатными должны были быть только питание и обеспечение одеждой, на что уходила бы половина заработанного членом коммуны. Вторую половину заработанного предполагалось выплачивать в деньгах. В ряде мест пытались ввести в практику эти меры.
7
Поезд уходил с недавно построенного столичного вокзала Юндинмэнь на рассвете. Вместе с группой китайских сотрудников агентства Синьхуа мы направлялись в одну из коммун в уезде Сюйшуй провинции Хэбэй. Выйдя из машины, мы сразу почувствовали осеннюю прохладу ночи. На привокзальной площади в полумраке повсюду стояли колонны людей: из Пекинского университета, Политехнического института Цинхуа, Народного университета, министерства водного хозяйства и энергетики. Со всех концов страны в эту коммуну люди ехали за «опытом» и просто посмотреть на новую, «райскую» жизнь...
В конце вагона девушки вполголоса пели. Вдруг мы услышали: «Возвращались мы из похода», затем «До свиданья, мама, не горюй», «Уральская рябинушка», «Советские солдаты». В Китае любили советские песни. В те годы услышать советскую песню даже вне Пекина еще не было событием...
Наш поезд прибыл на станцию Сюйшуй. Несколько сот человек высыпали из вагонов, построились в походные колонны и с развернутыми знаменами двинулись в путь. Около 10 км отделяли уездный центр Сюйшуй от производственного батальона (батальон был равен бывшему кооперативу) коммуны, куда шли эти люди. Сегодня все в матерчатых тапочках. Интересуюсь почему. Во-первых, легко и удобно в походе, а во-вторых, таков приказ: кожаную обувь и шерстяную одежду не надевать. Нельзя выделяться среди крестьян.
Слева и справа от дороги раскинулись обширные поля. В центре каждого поля, если на нем работали крестьяне, развевался красный флаг. Тут же в козлах стояли винтовки — оружие народных ополченцев.
Деревня-батальон Сефан действительно походила на «рай». Стены домов, заборы были превращены в «холсты». Местные художники дали волю своей фан¬
83


тазии: одна картина была фантастичнее другой. Кукурузное поле. Стебли как большие стволы деревьев. К «стволу» была приставлена лестница, на верхней ступеньке которой стоял молодой улыбающийся крестьянин. Он срывал метровой длины початки с невероятно крупными зернами. На другой картине — свинарник, в котором ходили в рост с вола тучные свиньи, вокруг каждой было по два-три десятка поросят.
Проходя по деревне Сефан, я обратил внимание на то, что часть крестьянских домов, в отличие от других, не была отгорожена от улицы глинобитной стеной, которой обычно обносят крестьянский дом со всеми другими постройками. Так строятся повсюду все китайские деревни — как на севере, так и на юге. Так выглядит старая улица и в китайских городах. Теперь стены были снесены, и дворы соседей сливались в одну открытую площадку. Я спросил, зачем снесли стены. Оказалось, в деревне претворялась в жизнь установка центра осуществлять в коммуне «коллективный образ жизни».
— У наших крестьян высокая сознательность. Они идут по пути строительства коммунизма. У них все открыто. Им нечего прятать друг от друга за стенами дворов. Стены, отгораживающие крестьянские дома от соседей и улицы, — феодальный пережиток. Без стен крестьяне будут чаще общаться между собой, помогать друг другу духовно расти. Кроме того, теперь каждый будет знать, что делает его сосед, — охотно пояснили сопровождавшие меня китайцы.
Снос стен, конечно, прежде всего преследовал последнюю цель. Круговая порука в Китае никогда не теряла своего значения, своей роли — постоянной слежки друг за другом. Еще при первом китайском императоре Цинь Шихуане возникла система «бао- цзя» («дворовая защита»). Широкое распространение она получила при чанкайшистском господстве. Слежка не теряла своего значения и в новом Китае. Объектом особого внимания властей стала китайская семья в годы «культурной революции» и в первой половине 70-х годов. В это время усиленно насаждалась особая форма административно-политического контроля за мыслями и повседневной жизнью простых граждан. Это так называемые «большие дворы». Такой «двор» объединял десять и больше семей. Руководил им «комитет управления двором». «Большие дворы» служи¬
84


ли орудием непосредственного контроля за ходом политических кампаний в каждом доме и в каждой семье, а проще говоря, средством слежки за людьми.
В народных коммунах мыслилось развивать все — сельское хозяйство, промышленность, торговлю, просвещение, военное дело, опираясь на собственные силы и местные природные ресурсы. Коммуна должна была стать самообеспечивающейся ячейкой общества. Особое внимание уделялось созданию промышленности в коммунах. Перед промышленными предприятиями коммун ставились задачи, выполнение которых было под силу лишь крупным промышленным предприятиям. Местные руководители, несомненно, понимали это, но установки сверху надо было выполнять, и ослушаться никто не осмеливался.
В Сефане мы обошли все промышленные предприятия. На нефтеперегонном заводе нефть предполагалось получать из угля. Он должен был перерабатывать 30 т угля в день в кокс, газ и нефть, а нефть превращать в бензин, керосин, дизельное топливо, краски. Завод во время нашего посещения не работал, но, отвечая на вопрос о его продукции, местные гиды показали нам небольшой цементный резервуар в земле, по дну которого растекалась темно-коричневая жидкость, и пояснили, что это нефть.
Недалеко от завода на берегу мелководной речушки стоял маленький домик.
— Это — будущая ГЭС, — гордо пояснили наши хозяева. У «будущей ГЭС» еще не было ни плотины, ни водохранилища. Ни то ни другое не появилось и потом.
В коммуне «Хунсин» («Красная звезда») под Пекином, в которой я побывал осенью 1958 года, также имелась своя «промышленность». Руководители коммуны познакомили меня с «работающим сахарным заводом», размещенным в сарае. Вдоль всей стены стояло несколько чанов с кипящей водой. Размельченная свекла в огромной сетке, сплетенной из прочного шпагата, опускалась в первый чан, а через некоторое время переносилась в соседний. И так до конца. Везде была грязь, стояли лужи, с потолка шлепались крупные капли воды... Рядом с «цехом» в маленькой комнатушке за легкой стеной со скрипучей дверью находилась «сахароделательная машина». Она не работала. Под блестящим оцинкованным же¬
85


лобом, отходящим от агрегата, стоял белый эмалированный газ. На дне лежало 200—300 г вещества бурого цвета. Нам предложили попробовать. Вещество напоминало нерафинированный сахар...
В эту же коммуну были завезены тонны длинных железных прутьев. Они кучей лежали рядом с деревенской кузницей. Несколько мужчин вручную делали из них шарики для подшипников. Меня увлекла эта «забава» взрослых дядей, и я заинтересовался ее «технологическим процессом». Два кузнеца отрубали от прута небольшую болванку длиной 3—4 см, а затем делали из нее шарик. Болванку вставляли в отверстие, просверленное в куске рельса, а сверху прикрывали молотком с полукруглым углублением, равным по диаметру отверстию в куске рельса. Один из кузнецов держал молоток, другой — молотом долго бил по молотку, пока болванка не принимала «круглую» форму. Полученный шарик бросали в перевернутую боком, вращавшуюся на подставках бочку с песком и гравием. В грохочущей бочке шарики «шлифовались». Затем они закалялись и вновь «шлифовались» в бочке-барабане. Таким же кустарным способом ковали кольца для подшипников. Мне показали множество заготовок, но ни одного готового шарикоподшипника. Я искренне высказал кузнецам свое сомнение в целесообразности такого производства и сказал, что на заводе, даже не на специальном, можно было бы делать все это быстрее и лучше. Кузнецы уверяли меня, что они, приобретя опыт, сделают шарикоподшипники. Я пожелал им успеха.
В коммуне «Синьлицунь» («Вновь созданная деревня»), расположенной в 30 км от Тяньцзиня, имелась своя «бумажная фабрика». На просторной деревенской площади стояли бочки, из которых валил пар. Люди над ними проделывали какие-то манипуляции: изготовлялась целлюлоза. В нескольких шагах от них находилась «бумагоделательная машина». В одно отверстие заливали густую, полученную в бочках массу, а из другого — выходила полуотжатая масса, которую опять бросали в бочку с каким-то раствором.
— Где же бумага? — спросил я.
— Это еще неокончательный процесс. Приезжайте через несколько дней, и мы покажем вам настоящую бумагу.
Из подобных «забав», конечно, ничего не вышло.
86


Было лишь впустую затрачено огромное количество материалов и людского труда. Той осенью мне удалось посетить немало народных коммун. И всем им было присуще одно общее: в них было много показного, надуманного, а зачастую просто вредного. Однако преподносилось все это с большой помпой, как огромное достижение или открытие.
В народную коммуну «Синьлицунь» из Тяньцзиня вело широкое прямое бетонированное шоссе. В глаза бросалось отсутствие насаждений по обочинам. Наши хозяева разъяснили, что шоссе до деревни Синьлицунь проложено совсем недавно — к посещению коммуны Мао Цзэдуном 10 августа. Справа и слева к магистрали подступали ухоженные рисовые поля. Навстречу то и дело попадались крестьяне, шедшие на работу строем. Лопаты и мотыги они несли на плече, как солдаты носят винтовку. Колонны шли молча, но бодро. Рядом, в ногу со строем, вышагивал командир-бригадир со свистком во рту. Он подсвистывал в такт строю: «Раз-два, раз-два, раз-два- три... раз-два, раз-два, раз-два-три». В голубом небе сияло еще жаркое сентябрьское солнце.
Въезд в Синьлицунь открывала разукрашенная арка. По бокам свисали уже сильно выгоревшие красные полосы плакатов с лозунгами, приветствовавшими «великого вождя» и создание народной коммуны.
Коммуна объединила 23 кооператива семи волостей. В нее входило 12 тыс. дворов (60 тыс. человек). На 120 тыс. му земли, принадлежавшей коммуне, выращивались рис, батат, кукуруза и овощи.
Коммуна шла на побитие сверхрекорда урожайности на опытном участке. Председатель коммуны рассказывал, что до освобождения здесь собирали с каждого му лишь по 300 цзиней риса, а в 1957 году — уже по 870 цзиней.
Мы на опытном участке в 1,3 му, на котором ставился «сверхрекорд». По краям участок был обнесен редкой бамбуковой изгородью, сверху его опутывала густая сеть проводов с электрическими лампочками. Рядом с участком стояли водяные насосы и мощная воздуходувка. Несведущему человеку трудно было догадаться, зачем все это.
На участке были применены почти все восемь агротехнических правил, предложенных Мао Цзэдуном: загущенный сев, глубокая вспашка, внесение
87


большого количества удобрений, орошение, применение высокоурожайных семян, механизация, хороший уход, борьба с вредителями.
Загущенный сев выражался в подсадке к ранее высаженной рассаде новых растений до начала колошения. Таким образом было высажено 12 млн. стеблей на одном му. На каждом стебле должно было вырасти 160—240 зерен, а 16 тыс. зерен должны были весить один цзинь. При таком расчете предполагалось собрать 100 тыс. цзиней риса с му.
На рекордном участке была произведена глубокая вспашка, а иными словами — рыхление земли на глубину до 65 см. Мне приходилось наблюдать за подобным процессом в других коммунах. Крестьяне вытягивались в длинную шеренгу и сначала выкапывали ров определенной ширины и в 60—80 см глубиной. Затем на дно этого рва клали верхний слой почвы, взятый рядом, его присыпали слоем вынутой земли, на который укладывали удобрения, и так до тех пор, пока ров не заполнялся полностью. Рядом появлялся новый ров. Таким образом перекапывалось все поле. Меня уверяли, что растения будут свободно пускать корни на всю глубину и со всей глубины получать питательные вещества, и, следовательно, увеличится урожайность.
— Можно ли это сделать на всех полях страны или по крайней мере на больших площадях? — спрашивал я.
— Народная коммуна позволит это сделать. В коммуне много людей, и ими можно маневрировать,— поясняли хозяева.
— Но ведь это адский труд, если такую «вспашку» производить вручную и на больших площадях.
— Да, — соглашались со мной. — Но в условиях народной коммуны это будет делаться быстро и хорошо.
Я видел, как огромные массы крестьян занимались такой «вспашкой». Вскоре, весной следующего года, стало ясно, что на огромной площади пахотных земель была нарушена структура почвы, и поля оказались бесплодными. Всего в 1958 году методом «глубокой вспашки» было обработано 53 млн. га. По сути дела, инициаторов этого способа нужно было просто судить. Но все происходило наоборот: печать на все лады прославляла «великого агронома — председателя
88


Мао», его «мудрость», родившую восемь агротехнических правил.
•— Как возникла мысль о рекорде? — поинтересовался я.
— В стране появилось сообщение о рекордном сборе пшеницы — свыше 4 тыс. цзиней с му. Маш район считался низкоурожайным. После этого сообщения мы решили изменить такое мнение о нашем районе и постановили вырастить на опытном участке 10 тыс. цзиней риса с му. Через несколько дней в газетах появилось сообщение об установлении нового рекорда урожайности пшеницы — в 7 тыс. цзиней с му. Вот тогда у нас родилась мысль собрать 50 тыс. цзиней риса с му. Основная масса крестьян не хотела верить, что можно вырастить такой урожай, и продолжала настаивать на принятой ранее цифре— 10 тыс. цзиней с му. Тогда мы, кадровые работники, решили разбить неверие и на практике доказать, что это возможно. Л после обсуждения этого вопроса постановили собрать 100 тыс. цзиней с му. Это был наш ответ на призыв партии строить социализм по принципу больше, быстрее, лучше, экономнее,— рассказывал один из руководителей коммуны, Чжан. — Но вот в коммуну приехал председатель Мао. Он спросил, сколько мы собираемся собрать с этого участка. Мы не могли скрыть от председателя, что предполагаем собрать 100 тыс. цзн- ней с му. Председатель Мао был рад, но сказал, что, если соберем не 100 тыс., а только 50 тыс., это будет хорошо. Уезжая из коммуны, председатель Мао сказал, что, пока урожай не собран, надо бороться. После отъезда председателя Мао наше решение было опубликовано в печати.
При создании опытного участка не все шло гладко, были неудачи, — продолжал Чжан рассказ об истории рекорда.—Вскоре оказалось, что густо посаженным растениям не хватало воздуха и света. Мы стали каждое утро разделять растения руками и пропускать воздух. Однако и этого оказалось недостаточно— растения задыхались. Тогда проложили по участку большие и малые бамбуковые трубы с отверстиями и стали нагнетать по ним воздух, который овевал растения изнутри. Помимо этого четыре раза в день меняли воду на участке. Нехватку дневного света восполняли электрическим освещением в ночное время.
89


В эту коммуну, как и в другие показательные коммуны, было организовано целое паломничество.
— Ежедневно у нас бывает от одной до двух с половиной тысяч посетителей из разных мест — с острова Хайнань, Тибета, провинций Юньнань, Хэйлунцзян. Они приезжают учиться ставить рекорды. Бывают руководители и сотрудники научно-исследовательских институтов, центральных правительственных и государственных учреждений. Здесь уже побывали руководители партии и правительства — Ли Фучунь с женой Цай Чан, Не Жунчжэнь, Ло Жунхуань, Е Цзяньин и другие.
В беседах мне говорили, что люди здесь работали почти круглые сутки. На отдых отводилось всего лишь четыре часа. В коммуне намечалось к 1961 году поднять урожайность риса на всех посевных площадях до 10 тыс. цзиней с му. При осмотре полей, оказавшись наедине с бригадиром, я спросил его, действительно ли возможно со всех площадей собирать такие рекордные урожаи.
— Конечно нет,— ответил он.
— А сколько?
— Две тысячи цзиней.
Это было реально, ибо в нормальных условиях некоторые передовые хозяйства получали по 700— 800 цзиней риса с му.
В коммуне для обеспечения коммунаров бесплатной одеждой была создана пошивочная мастерская. С этой целью были обобществлены находившиеся в личной собственности швейные машинки, а из одного дома выселены жители, и в нем организовали пошивочную мастерскую. Я спросил:
— Остаются ли швейные машинки личной собственностью крестьян?
— Нет, это теперь собственность народной коммуны,— ответили мне.
Больше всего поразил меня «раскройный цех». Во дворе был сооружен большой стол. На нем разостлан темно-синий хлопчатобумажный материал, слой которого составлял примерно 10—15 см. На верхнем полотне мелом расчерчена выкройка. Закройщик острым, как бритва, большим ножом разрезал по этим линиям материал. Шла раскройка ткани для костюмов членов коммуны. Я задал вопрос: разве в коммуне все люди одинакового роста? Ведь одному человеку костюм мо¬
90


жет оказаться велик, а другой, чего доброго, может в него и не влезть.
— Ничего,— ответил закройщик,— рукава и штанины можно подвернуть или отпустить.
Что можно было возразить на такое «логическое» заключение?
8
Совершался «большой скачок» и в промышленности. Его сущность выражал лозунг «идти на двух ногах», т. е. развивать крупную и мелкую индустрию. Более того, основной упор был сделан на строительство мелких предприятий, а иными словами — небольших кустарных мастерских.
Пропаганда изо дня в день доказывала «многочисленные преимущества» мелких предприятий перед крупными заводами, фабриками, шахтами: они не требуют больших капитальных вложений, быстро дают отдачу, используют местные ресурсы. Иногда казалось, что кустарное и мелкое производство призваны заменить крупную индустрию. Кустарные мастерские пытались строить тракторы, автомобили, паровозы, самолеты, металлорежущие станки. Даже был брошен клич: «Каждому уезду атомный реактор!»
Однако кульминационным моментом «большого скачка» в промышленности была «выплавка стали всем народом», или создание малой металлургии. Ее автором тоже был Мао Цзэдун.
Кандидат в члены Политбюро ЦК КПК, заместитель премьера Государственного совета КНР Бо Ибо 21 декабря 1958 года в интервью корреспонденту агентства Синьхуа сказал:
— ЦК КПК и председатель Мао Цзэдун, мудро предвидя эту возможность, после глубокого обсуждения на расширенном заседании Политбюро ЦК КПК, состоявшегося в августе этого года в Бэйдайхэ, поставили перед народом страны задачу выплавить в этом году 10,7 млн. г стали и призвали весь народ страны бороться за претворение ее в жизнь.
Из уезда Сюйшуй я возвращался поздним вечером. Поезд шел медленно. Я стоял у окна вагона и мысленно перебирал все увиденное и услышанное за день. За окном проплывали черные силуэты деревьев, станционных построек. То там, то здесь мерцали огни, напоминающие небольшие костры, то и дело вспыхи¬


вали небольшие зарева — это в самодельных домнах шла выплавка металла. И перед глазами вставали картины «металлургического комбината» коммуны «Сюйшуй».
— Строительство комбината началось в июне, когда еще не был выдвинут призыв выплавить в 1958 году 10,7 млн. т стали,— рассказывал заместитель начальника штаба строительства «комбината» Шэнь Бинцзе. Руда находилась в 15 км от места строительства. В августе, когда был выдвинут этот призыв, на комбинате было только две домны объемом по 6,5 куб. м каждая. Такие домны могут работать один год. В сентябре таких домен было уже 12, и на строительстве комбината работало 28 тыс. человек, в том числе 11 тыс. человек добывали руду.
13 сентября в строительстве «комбината» участвовало 90 тыс. человек, построивших за два дня 400 небольших вагранок для выплавки чугуна кустарным способом. Эти печи «жили» 5—8 дней — больше не выдерживала огнеупорная футеровка.
В 1958 году «комбинат» должен был дать 18 500 г чугуна и 4 тыс. т стали.
— Многие рабочие и крестьяне, которые сейчас трудятся на комбинате, раньше не имели никакого понятия о том, как плавить металл, но буквально за несколько дней овладели этим искусством. Сейчас они и коммунары, и металлурги,— говорил мой собеседник.
«Комбинат» разбросал свои «доменные» и «мартеновские» печи на крестьянских полях. По всей площади дымились, выбрасывали огненные искры печи высотой чуть больше человеческого роста. Около многих из них сидели мужчина или женщина и при помощи рычага раздували самодельные мехи — раздували «домну». К вечеру заработал небольшой, похожий на грушу конвертер. К нему от многочисленных вагранок сносили жидкий чугун. Металлическую «грушу» вращали руками, а через какое-то время расплавленный металл разливали в изложницы... Сгорал уголь, уничтожалась руда, изнурялись людские мускулы. А Мао Цзэдун, Чжоу Эньлай и другие близко стоявшие к ним лидеры подстегивали это преступное уничтожение ценностей народного достояния.
Во время поездки 10—15 сентября по ряду провинций, расположенных в бассейне реки Янцзы, Мао Цзэдун в беседе с корреспондентом агентства Синьхуа
92


г
заявил: «На фронте производства стали и чугуна широкие народные массы мобилизованы на борьбу за металл. Однако если говорить в плане всей страны, то в некоторых районах и на некоторых предприятиях еще не наладили работу по мобилизации масс, не провели массовых митингов, не разъяснили подробно массам задачи, причины и методы, не развернули дискуссий среди масс. До сих пор у нас еще есть товарищи, не желающие развертывать в широких масштабах массовое движение в области промышленности. Они считают развертывание массового движения в области промышленности «нерегулярным». Они пренебрегают им, считая его «деревенским стилем» и «партизанскими замашками». Совершенно ясно, что это неправильно» '.
26 октября вошло в историю Пекина как «воскресенье стали». Городская газета «Бэйцзин жибао» 27 октября сообщала, что в тот день 700 тыс. горожан образовали огромную армию металлургов, которая «вступила в бой» у полыхавших огнем нескольких тысяч небольших «доменных» печей. Плавка началась в полночь. В ней участвовали рабочие, преподаватели, учащиеся, медицинские и торговые работники, офицеры и солдаты, крестьяне, домохозяйки. Каждое учреждение, каждый дом плавили сталь. В цехах 2-й пекинской текстильной фабрики было построено 12 «доменных» печей. Металл плавили на спортивных площадках и стадионах, во дворах и в небольших хутунах (переулках). Повсюду — огонь и дым. Город был багровым от яркого пламени «доменных» печей. В итоге 700 тыс. человек выплавили 5134 г стали.
В ту ночь Чжоу Эньлай в сопровождении члена Политбюро ЦК КПК, первого секретаря Пекинского горкома КПК, мэра Пекина Пэн Чжэня и других работников Пекинского комитета КПК инспектировал ход «борьбы» за сталь в столице. «Бэйцзин жибао» поместила снимок, на котором запечатлен Чжоу Эньлай, участвовавший в «выплавке стали».
Той ночью я дежурил в агентстве. И здесь имелись примитивные печи для выплавки стали, чугуна, выжигания кокса. Накануне по всему агентству была проведена кампания по сбору «металлолома» — собиралось все железное и «ненужное» в агентстве.
1 Агентство Синьхуа, 1958, 4 октября.
93


Глубокой ночью ко мне в кабинет пришли агентские «металлурги». Они положили на стол тяжелый серый брусок. Сверху на нем блестел кружок, сделанный сверлом.
— Это выплавленная сегодня в агентстве сталь,— сказали они радостно.
Я пожелал им выполнения задания — агентство должно было выплавить 40 г стали.
Во время «большого скачка» в печати можно было сплошь и рядом натолкнуться на чистейшие выдумки, а гигантомания превращалась в фарс. Приведу несколько примеров, взятых из китайских газет или переданных агентством Синьхуа.
В сельскохозяйственном исследовательском институте провинции Хэбэй был выведен новый сорт хлопчатника. Высота его достигала 3 м. За лето это растение дало 502 коробочки величиной с куриное яйцо. Зимой такой хлопчатник продолжал буйно расти: ботаники поставили над ним застекленный ящик, чтобы он мог легко перенести холода и в зимнее время дал еще 500 с лишним коробочек.
В уезде Сеюй провинции Шаньси юный пионер Шан Мачао, привив хлопчатник к подсолнечнику, получил новое растение, дававшее коробочки с черным хлопком. Там же в результате скрещивания хлопчатника с бальзамином было выведено растение, на котором вырастали коробочки с красным хлопком.
В уезде Пинхэ провинции Фуцзянь был выращен сорт скороспелой пшеницы. Она созревала за 48 дней.
В сельскохозяйственном кооперативе Байцюань уезда Ушань в провинции Ганьсу молодые работники опытной селекционной станции производили опыты по прививке груши к тополю, иве, вязу, ясеню, белой акации и другим деревьям. Было проделано около 3 тыс. опытов. Они увенчались успехом. На подопытных деревьях образовались крупные, сочные, сладкие, с небольшими косточками плоды. Такие груши можно было хранить в течение целого года. Производили работники станции и опыты по получению гороха на акации.
Вот еще одно сообщение агентства Синьхуа того периода. Преподаватели и студенты животноводческого факультета Чанчуньского сельскохозяйственного ин*
9
94


стнтута добились того, что куры несли в день по четыре яйца. Так, курица «Спутник-9» снесла 13 декабря два яйца весом 50 г, третье — 49 г и четвертое — 58 г.
Однажды мне принесли на редакцию обширное сообщение. В нем говорилось, что в Китае разработаны планы сооружения крыши над всей страной. По этому прожекту предполагалось всю территорию осветить электрическим светом большой мощности и повсюду проложить водопровод. Это избавит китайское сельское хозяйство от самых больших капризов погоды. Во время дождей на полях не будет наводнений. Во время засухи поля будут укрыты крышей от палящих лучей солнца, а свет и воду растения получат от электрического освещения и дождевальных установок и оросительных каналов. Я попытался убедить свое «непосредственное руководство» не передавать на заграницу эту информацию, ибо это полнейшая несуразица. Через некоторое время последовал ответ «откуда-то сверху»: «В информации все верно».
10
Пекинские лидеры, пропаганда усиленно твердили о новом вкладе Мао Цзэдуна в марксистскую теорию и практику. 15 сентября заместитель заведующего отделом пропаганды ЦК КПК Чжоу Ян выступил в советском посольстве с докладом о «большом скачке» и народных коммунах.
— Народная коммуна,— говорил он,— это хозяйственная организация, ведущая к коммунизму. Председатель Мао открытием народной коммуны внес новое в марксизм-ленинизм. Мы начинаем строить коммунистическое общество в деревне. Теперь у нас не город поведет вперед деревню, а деревня поведет город к коммунизму. Это — великий вклад Мао Цзэдуна з сокровищницу марксизма-ленинизма. Такое открытие мог сделать только наш великий вождь.
Чжоу Ян нарисовал картину воображаемого «коммунистического общества, в которое через три — пять лет вступит не только китайская деревня, но и весь Китай».
— Народная коммуна,— заявил он,— теперь не будет нуждаться в городе. Она будет производить все сама: сельскохозяйственные орудия, текстиль, бумагу, металл, машины и т. д.
95


Так считали лидеры. Но не так думали крестьяне, низовые кадровые работники, которые на себе испытывали проявившиеся с самого начала создания коммун их отрицательные стороны. Чжоу Ян в этом же выступлении вынужден был признать, что создание народных коммун встречает сопротивление со стороны какой-то части крестьян. Многие из них не принимали этого эксперимента. Они выражали недовольство ликвидацией приусадебных участков, обобществлением скота, домашней утвари. В отдельных местах, как он сказал, крестьяне убивали свиней и домашнюю птицу.
Уже через несколько месяцев, а точнее, в середине осени, угар начал проходить. Стали отчетливо проявляться отрицательные стороны «большого скачка». В промышленности усилились диспропорции. Нарушение технологических процессов привело к резкому увеличению брака и выхода из строя оборудования, к серьезным авариям. Помню нашумевшую информацию о прорыве плотины на строительстве Синьань- цзянской ГЭС. В результате несоблюдения норм укладки бетона в теле плотины образовались трещины и прорвавшаяся вода затопила котлован, погибли люди.
Мобилизация десятков миллионов крестьян на развитие местной промышленности привела к нехватке рабочих рук в деревне, в результате чего богатый урожай во многих районах был убран плохо. Большое недовольство вызвало принуждение крестьян питаться в общественных столовых, которые были и плохо организованы, и не располагали достаточным количеством продуктов. В некоторых местах крестьяне стихийно поднимали восстания.
С 28 ноября по 10 декабря в Учане (Ухань) проходил VI пленум ЦК КПК восьмого созыва. Пленум, как видно из его материалов, обсуждал три главных вопроса: о коммунах, показателях развития народного хозяйства в будущем году и о «предложении» Мао Цзэдуна не выдвигать его кандидатуру на пост председателя КНР на следующий срок.
Пленум согласился с «предложением» Мао Цзэдуна не выдвигать его кандидатуру на пост председателя КНР на следующий срок. До сих пор нет объяснений действительных причин этого решения. В решении пленума говорилось, что Мао Цзэдун, не будучи председателем КНР, сможет «целиком и полностью переключиться на работу председателя ЦК партии»,
96


«сосредоточить свои силы на вопросах, касающихся курса, политики и линии партии и государства», «высвободить больше времени для работы в области марксистско-ленинской теории»В ходе «культурной революции» сам Мао Цзэдун по-разному объяснял свой уход с поста председателя КНР. Он утверждал, чго хотел создать в руководстве КНР «первую и вторую линии», что его «отступление» на «вторую линию» и выдвижение на «первую линию» Лю Шаоци позволяли обеспечить преемственность и безболезненную смену руководства в случае его смерти. В другом месте он заявлял, что вынужден был сделать это под давлением.
Не исключено, что Мао Цзэдун, видя первые признаки провала своей «генеральной линии», не хотел брать на себя всю ответственность, а пытался привязать к ее провалу и других высокопоставленных руководителей. Ему нужен был козел отпущения.
Вину за провал политики «трех красных знамен» — «генеральной линии», «большого скачка» и народных коммун — Мао Цзэдун на Лушаньском пленуме свалил «на кадры на уровне уездов и коммун», якобы «заразившиеся поветрием коммунизма», а вопрос о коммунах был представлен им главным образом как результат самодеятельности крестьян. Виновными оказались и плановые органы, которые «споткнулись».
Пленум попытался внести некоторые коррективы в курс «большого скачка» в промышленности и сельском хозяйстве, но он в то же время почти полностью подтвердил установки Мао Цзэдуна на его продолжение и в будущем году. Оговорки о том, что «переход к коммунизму представляет собой длительный и сложный процесс и перескочить через этап социализма нельзя», что отказ от принципа «каждому по труду» без необходимых условий «нанес бы вред трудовой активности людей, не благоприятствовал бы развитию производства»2, не меняли сути дела.
Пленум подтвердил «правильность» курса «трех красных знамен», а также «правильность» курса «идти на двух ногах, а не на одной или на полутора ногах». Последнее означало «курс на одновременное развитие промышленности центрального и местного подчинения,
1 Материалы VI пленума Центрального Комитета Коммунистической партии Китая. Пекин, 1959, с. 55.
2 Там же. с. 25.
7 М. Яковлев
97


курс на одновременное строительство как крупных, так и средних и мелких предприятий, курс на одновременное развитие производства простыми, местными методами и развитие производства сложными, современными методами, курс на сочетание централизованного руководства в промышленности с широким развертыванием массового движения в промышленности» ].
Хотя и начинало наступать некоторое отрезвление китайских руководителей, они по-прежнему находились под гипнозом «успехов» «большого скачка». Об этом свидетельствовал тот факт, что пленум определил новые нереальные задания развития народного хозяйства на 1959 год. На нем было намечено увеличить производство стали с предполагаемых примерно 11 млн. т в 1958 году до примерно 18 млн. т в 1959 году; довести добычу угля с предполагаемых примерно 270 млн. г в 1958 году до примерно 380 млн. т в 1959 году; увеличить сбор зерна с предполагаемых примерно 375 млн.. т в 1958 году до примерно 525 млн. т в 1959 году; довести сбор хлопка с предполагаемых примерно 3,35 млн. т в 1958 году до примерно 5 млн. г в 1959 году2.
Пленум по-прежнему призывал «бороться с консерватизмом, ломать слепую веру, поощрять стиль «смело думать, смело высказываться и смело действовать». Вместе с тем в материалах пленума были сделаны первые шаги к пересмотру курса «скачка» в городе и деревне.
11
26 июня 1959 года утром прошел дождь. В Чжун- наньхае — резиденции ЦК КПК и китайского правительства — парило, от древних кедров и серебристой пихты шел хвойный запах.
В Малом зале одного из бывших императорских дворцов собралось около двухсот советских специалистов вместе с руководителями китайских учреждений и органов, где работали советские граждане. Среди них были и убеленные сединой, с огромным практическим опытом и знаниями ученые, и люди без ученых
1 Материалы VI пленума Центрального Комитета Коммунистической партии Китая, с. 6.
1 Там же, с. 7,
98


степеней, которым только что перевалило за тридцать. Они пришли сюда на встречу с премьером Государственного совета КНР Чжоу Эньлаем перед возвращением на родину после окончания срока командировки. Уже давно прошло назначенное время встречи, а премьера все не было. Постепенно проходила оживленность, царившая сначала в небольшом уютном зале, где когда-то китайские императоры принимали придворных вельмож и иноземных посланцев, а духота и надоедливое жужжание огромного жука-вентилято- ра под потолком, слегка разгонявшего своими медными крыльями тяжелый влажный воздух, располагали к дремотному состоянию.
Наконец долгое томление было нарушено быстро вошедшим премьером, за которым следовало несколько человек. Он прошел через весь зал, так же порывисто, как и вошел, сел за продолговатый стол, извинился за опоздание, бросив небрежно, что, мол, «трудно всюду поспевать». Белая безрукавка навыпуск с распахнутым воротничком молодила его и без того моложавое, без единой морщинки лицо. Густые брови, нависавшие над большими некитайского типа глазами, еще больше подчеркивали их хитрый прищур. В эти глаза можно было заглянуть только тогда, когда премьер улыбался или заразительно смеялся своей или чужой шутке.
Чжоу Эньлай говорил без написанного текста. Я с интересом слушал его речи. Они мне казались живее речей других китайских лидеров. Многие иностранцы, которых я знал по работе в Пекине, симпатизировали ему. Он, бесспорно, был образованным руководителем и деятельным организатором. Казалось, он во все вникал и был знаком с жизнью в стране больше других китайских руководителей. Но вместе с тем со времени «большого скачка» складывалось впечатление, что он, как и некоторые другие, понимая многое, приспосабливался, стал активным проводником мероприятий, инициатива которых принадлежала Мао Цзэду- ну. Он не мог не знать и не видеть, как в печурках-вагранках преступно сжигались уголь, кокс, руда, металлолом, а на мелких предприятиях также преступно уничтожалось сельскохозяйственное и другое сырье; к тому же к нему не раз обращались по этому поводу советские специалисты. Во время «большого скачка» от советских специалистов он, как и Государственный
99


совет в целом, получил много докладных записок, в которых они высказывали свою озабоченность относительно многих отрицательных мероприятий «большого скачка». Но китайский премьер продолжал славить «большой скачок», вдохновлял на его осуществление.
Чжоу Эньлай произнес много громких слов об успехах «большого скачка», о его «правильности», о «гениальности» его творца — Мао Цзэдуна. Скука и банальность этой части речи гасили интерес к ней. Но вот произошел перелом. У меня тогда сложилось впечатление, что он понял: банальными громкими фразами и лозунгами нельзя убедить сидевших перед ним людей, которые понимали «кое-что» в экономике своей страны и страны, в которой они сейчас работали; знал их тревогу за происходившее в Китае. Собственно, как он сам выразился, встреча была вызвана именно этой тревогой.
— В нашей стране происходят большие изменения. И вы, специалисты, работали вместе с китайскими работниками во многих областях. Все замечания, которые вы высказали, в той или иной мерс были доведены до нас. Все замечания и предложения были высказаны из желания оказать братскую помощь, помочь нам лучше работать. Многие из них учтены нами в работе.
Правду ли говорил этот человек, в руках которого находилось управление экономической жизнью страны? Как показали последующие события, это были лишь слова.
— Я,— продолжал он,— понимаю вашу тревогу. Но я хочу сказать вам, что «большой скачок» не провалился.
Казалось, что он говорил откровенно. Подкупало также его признание тревожного продовольственного положения в стране. Он сообщил, что к маю 1959 года в ряде провинций возник голод, но он уже почти ликвидирован.
— Мы,— продолжал Чжоу Эньлай,— пошли на использование государственных запасов зерна. Выдав его голодающим провинциям, мы ликвидировали голод.
Причины возникновения голода Чжоу Эньлай объяснил плохим руководством на местах. Он сказал тогда буквально следующее:
— Местные руководители плохо рассчитали свои запасы зерна, и в общественных столовых народных
100


коммун с бесплатным питанием ели, сколько хотели. Надо было распределить запасы на весь период до нового урожая.
Это было одно из первых заявлений китайских руководителей о плохом местном руководстве, но хороших установках и курсах центра. Как видно из постановления, принятого на совещании в Бэйдайхэ, именно китайские лидеры в директивном порядке навязали коммунам «бесплатное питание». Несколько позже, оправдывая пагубные последствия курса «трех красных знамен», пекинские руководители огульно обвинят низовые кадры в том, что они не поняли «правильных установок» центра.
Затем Чжоу Эньлай коснулся плановости и пропорциональности развития экономики.
— У нас сейчас,— отметил он,— между рядом отраслей возникла диспропорция. Нам подсказывали советские специалисты. Мы благодарны им. Новое познается через практику. В настоящее время наша страна подобна ребенку, который учится ходить. Ребенок упадет раз, разобьет нос до крови, упадет второй, третий, но в конце концов научится ходить.
Прошло уже два десятка лет, как были сказаны эти слова, а «ребенок» до сих пор учится ходить и разбивает себе нос до крови. Конечно, в какой-то мере это сравнение выражало истину о том, что каждая страна должна сама «научиться ходить». Но какая мать, если она любит своего ребенка и заботится о нем, может так учить его ходить. Заботливая мать, а не нерадивая мачеха непременно будет что-то придумывать, чтобы ее дитя не падало и не расшибало нос. Странно было слушать государственного деятеля, рассуждавшего подобно нерадивой мачехе.
Такое, мягко говоря, легкомысленное отношение к экономике и законам ее развития было официальной точкой зрения китайского руководства, а возникшие диспропорции в народном хозяйстве не только не признавались за ошибку, а, наоборот, возводились в закономерность. Более того, хотя на рубеже 1958—1959 годов стал очевидным серьезный провал «трех красных знамен», Мао Цзэдун и его близкое окружение не пожелали по-настоящему разобраться в сущности происходившего. Тогдашний председатель КНР Лю Шаоци в написанной в сентябре 1959 года статье «Победа марксизма-ленинизма в Китае» писал: «Некоторые го¬
101


ворят, что темпы скачка могут нарушить объективные экономические законы, могут вызвать диспропорции в народном хозяйстве. Однако наша действительность не имеет ничего общего с тем, что говорят эти люди. Наш скачок как раз является новым явлением, возникшим в рамках экономических законов социализма в нашей стране... Что же касается возникших у нас некоторых отдельных, частных и временных диспропорций, то мы их очень быстро обнаружили и устранили. Подобные отдельные, частные и временные диспропорции будут возникать часто, но будут и легко преодолеваться» *.
Однако потребовался только один год, и жизнь в Китае опрокинула па практике все выдуманные Мао Цзэдуном и его группой новые «закономерности». Диспропорции оказались не «частными», «отдельными» и «временными», а затяжными и вместе с пагубными последствиями развязанной Мао Цзэдуном в 1966 году «культурной революции» ввергли страну в многолетний экономический и политический кризис, привели к продолжительному застою, из которого Китай и сейчас еще не выбрался. Известный китайский экономист Сюэ Муцяо в статье, помещенной в октябрьском номере журнала «Хунци» за 1979 год, анализируя экономическое развитие КНР за 30 лет, пишет, что наибольших успехов Китай добился в период первой пятилетки (1953—1957 гг.), для которой были характерны разумные методы хозяйствования и устойчивые темпы развития производства. В тот период, отмечает он, «мы учились у Советского Союза, осуществляли курс на первоочередное развитие тяжелой индустрии». При помощи СССР в стране были построены 156 базовых промышленных предприятий и тем самым «была заложена начальная база социалистической индустриализации... Успехи были огромны». В последующие 22 года, констатирует Сюэ Муцяо, имели место заметное падение темпов роста промышленного производства, значительное снижение экономической эффективности, замедление темпов развития сельского хозяйства, едва поспевавшего за ростом населения. Как свидетельствует автор, за три года «большого скачка» в национальной экономике появились серьезные диспропорции, а жизненный уровень трудящнх-
1 Лю Шаоци. Победа марксизма-ленинизма в Китае. Пекин, 1959, с. 32-34.
102


ся заметно снизился. Несмотря на предпринятые в 1960—1962 годах усилия по выправлению создавшегося положения, «все отрасли национальной экономики далеко не достигли показателей, установленных директивами второго пятилетнего плана». При этом Сюэ Муцяо отмечает, что ущерб, нанесенный «культурной революцией», оказался еще большим, чем в результате «большого скачка». Его последствия до сих пор не ликвидированы на многих промышленных предприятиях страны.
Мао Цзэдун и его группа всячески пытались поддержать тление угасавших углей «большого скачка» и народных коммун, ибо признание их несостоятельности означало бы поставить под сомнение непогрешимость Мао Цзэдуна. С этой целью они объявили «большим скачком» даже период «урегулирования в народном хозяйстве», провозглашенный в 1961 году на IX пленуме ЦК КПК. На сессии ВСНП в декабре 1964 года Чжоу Эньлай говорил, что «большой скачок» не прекращался, что он продолжает действовать, в частности в области «качества и ассортимента продукции», «в овладении и познании закономерностей социалистического строительства». t
Они искали и другие пути спасения теории и практики «большого скачка». Именно в этот период в печати появились статьи, в которых утверждалось, что «большой скачок» начался в 1949 году — с момента провозглашения КНР — и длится до сих пор. В 1965 году мне попалось несколько статей с такой трактовкой «большого скачка».
Политика «трех красных знамен» проводилась почти три года. Это была авантюристическая, субъективистская попытка в кратчайший срок превратить Китай в одну из сильнейших в экономическом отношении держав мира.
Выдвинутая Мао Цзэдуном новая «генеральная линия» оказалась абсолютно несостоятельной и не привела к «строительству социализма по принципу больше, быстрее, лучше, экономнее». Она подорвала плановое, пропорциональное развитие китайской экономики.
Курс на совершение «большого скачка» полностью дезорганизовал народное хозяйство КНР. Бесплановое капитальное строительство привело к распылению средств, замораживанию основных фондов. Новые це¬
ЮЗ


хи заводов и фабрик стояли пустыми из-за отсутствия оборудования. Предприятия в связи с недостатком сырья и нарушением ритма снабжения работали с большой недогрузкой мощностей.
Полным провалом окончились эксперименты в черной металлургии. Сталь, выплавленная в небольших печах ценой огромных трудовых усилий, при перерасходе сырья, не могла быть использована без вторичной переплавки.
Создание народных коммун не только не разрешило сельскохозяйственной проблемы, но и затормозило развитие сельского хозяйства на многие годы. Отмена принципа оплаты по труду вызвала снижение трудовой активности крестьян. Сокращение посевных площадей было непродуманным и преждевременным, что привело к резкому снижению сельскохозяйственного производства.
И наконец, ни в городе, ни в деревне не произошло повышения жизненного уровня китайского населения. Более того, он снизился, а зимой 1960/61 года в стране возник голод.
Все это вынудило китайское руководство отказаться от; политики «трех красных знамен». Свертывание установок в духе «большого скачка» началось на Лу- шаньском пленуме ЦК КПК в 1959 году и завершилось провозглашением политики «урегулирования» на IX пленуме ЦК КПК восьмого созыва в 1961 году.
sjc * *
19 декабря 1959 года я уезжал из Пекина после трех с лишним лет работы в агентстве Синьхуа. На пекинском вокзале проводить меня собрались сотрудники агентства. Ко многим из них у меня возникли личные симпатии.
Проводы были теплыми. Было сказано немало хороших слов, пожеланий, в том числе вновь приехать на работу в Пекин. Я не исключал такой возможности, ибо с Китаем я связал свой труд журналиста-меж- дународпика. И действительно, я очень скоро вновь приехал на работу в Пекин. Однако ни я, ни провожавшие меня не думали, что придется нам скоро встретиться, но уже в других условиях. Правда, в последние два года появилось немало признаков начала больших перемен как во внутренней жизни Китая, так и в советско-китайских отношениях.


Глава IV
ПЕРЕД ГРОЗОЙ
1
Через полтора года я вновь ехал в Пекин — на этот раз в качестве постоянного корреспондента ТАСС в Китайской Народной Республике.
Забайкальск, как теперь называется пограничная железнодорожная станция Отпор, скрылся за сопками, покрытыми низкорослым кустарником. Поезд Москва — Пекин замедлил ход. Я прильнул к окну. Мне не раз приходилось пересекать здесь государственную границу, направляясь на работу в Китай, и каждый раз я пристально всматривался в местность, стараясь запо-мнить все на родной земле. За окном проплыла вышка с пограничником. Позади осталась и контрольная следовая полоса — распаханная и тщательно заборонованная лента земли, серпантином вьющаяся по сопкам Забайкалья...
Вскоре поезд прибыл на китайскую пограничную станцию Маньчжурия. Такой же, как и раньше, безлюдный перрон. Лишь над фасадом одноэтажного вокзального здания на месте небольшого портрета Мао Цзэдуна теперь висел большой, написанный маслом. В вагон вошли китайские пограничники, поздоровались и попросили предъявить паспорта. Пограничные формальности были недолгими, и поезд продолжил свой путь.
2 июля 1961 года международный экспресс прибыл в китайскую столицу. Меня встречали коллеги из ТАСС, «Правды», Совинформбюро. В роскошном здании вокзала, сооруженном в стиле китайской архитектуры, было так же чисто и пусто, как в первые дни его открытия. Новый пекинский вокзал был построен в числе десяти крупных административных зданий в 1959 году — к десятилетию КНР. Многие страны мира могли бы позавидовать этому прекрасному сооружению. Почти в центре города на просторной площади находится здание длиной 218 м и высотой 43 м. Вок¬


зал может одновременно вместить 14 тыс. пассажиров. Он имеет десять больших залов. На первом этаже находятся залы ожидания, билетные кассы, багажное отделение; на втором этаже — также зал для пассажиров и ресторан. Третий этаж отведен под служебные помещения. Четыре эскалатора соединяют центральный зал с подземными переходами общей длиной 1,4 км, откуда выход на шесть крытых платформ. Они настолько широки, что можно на машине подъехать прямо к вагону.
В Пекине было душно и жарко. В пекинской погоде наступили дни, когда происходит перелом и становится просто «нечем дышать». Через полчаса мы были в отделении ТАСС и наслаждались прохладой кондиционера.
В последующие дни я представился в отделе печати МИД КНР, получил там аккредитацию, корреспондентское удостоверение, а в органах общественной безопасности — право проживать в китайской столице (иностранные корреспонденты в Пекине аккредитуются каждые полгода).
Вскоре после приезда побывал в агентстве Синьхуа, где встретился со стары.ми знакомыми. Кто-то пошутил, что теперь «пекинский» ТАСС будет обгонять агентство Синьхуа, поскольку, мол, я хорошо знаю работу агентства. Отвечая шуткой, я предложил соревноваться, ибо в соревновании его участники оказывают друг другу взаимную помощь, а мне как раз и нужна такая помощь. И действительно, в первые год- полтора я обращался в агентство за помощью и мне не отказывали. Состоялась встреча с Чжу Мучжи, который фактически руководил работой агентства, ибо генеральный директор У Лэнси был главным редактором «Жэньминь жибао». Я передал приветствия от руководителей ТАСС, Чжу Мучжи справился о специалистах, работавших со мной в агентстве, расспрашивал о тассовцах, с которыми он часто общался в Москве, возглавляя группу сотрудников агентства Синьхуа, знакомившихся с работой ТАСС в 1954 году. Мне казалось, что он с радостью принимал меня, а не исполнял лишь долг вежливости.
Сам Пекин предстал передо мной несколько другим. После краха политики «большого скачка» и народных коммун и наступивших после этого экономических трудностей он как-то притих. Улицы по-преж¬
106


нему были многолюдны, но на лицах людей не было прежних улыбок, радости. Каждый, казалось, был занят своими личными заботами, царила какая-то отрешенность от всего окружающего. Люди молча спешили на службу, а вечерами рано ложились спать, и город к девяти часам вечера «вымирал». На улицах не было видно людей в пестрой одежде, девушки уже не носили цветастых платьев или юбок. Все мужчины и женщины были одеты в одну форму: темно-синие брюки и белую кофту или рубашку. С улиц исчезли маленькие харчевни, где раньше можно было быстро и вкусно пообедать или просто наскоро съесть десяток вкусных пельменей, купить горсть горячих жареных каштанов или не менее вкусного земляного ореха. По улицам города уже не разъезжали зеленщики и не оповещали домохозяек о широком выборе овощей.
Страна еще не оправилась от голода, пережитого зимой 1960/61 года. Продовольствие выдавалось строго по нормам. Жители засушивали на зиму китайскую капусту — лаобайцай (она отличается от белокочанной капусты сравнительно рыхлым кочаном из продолговатых листьев). Ее листьями были увешаны стены и устланы крыши домов. Город не забыл прошлой трудной зимы и с тревогой готовился к новым лишениям. Вскоре на все промтовары были введены «гуцъе пяо» — специальные «промышленные талоны». Без такого талона нельзя было купить даже катушку ниток или простой замок. Полки магазинов были заполнены товарами ширпотреба, но покупатели подходили к прилавкам только для того, чтобы полюбоваться красивой посудой и другими товарами. По Пекину ползли слухи о восстаниях в южных провинциях и вооруженном их подавлении. Печать же писала о «счастливой жизни» под солнцем «великого вождя председателя Мао».
По городу курсировали автобусы с огромными, похожими на надувные лодки, газовыми баллонами на крышах. В стране не хватало бензина. То здесь, то там виднелись следы «большого скачка» и «малой металлургии»— полуразвалившиеся небольшие домницы с грудами шлакометалла вокруг. Никто не убирал и не пытался спрятать эти свидетельства «гениальных идей Мао Цзэдуна». В ряде мест лежали кучи так называемого металла, выплавленного в кустарных вагранках и свезенного из разных районов города.
107


В столице не велось новое строительство. Костлявые остовы ряда административных и жилых зданий, которые начали, но так и не закончили строить, сиротливо возвышались над грудами мусора, пришедших в негодность строительных материалов, заброшенных незамысловатых механизмов. Напротив великолепного пекинского вокзала, через главную магистраль столицы — Чанъаньцзе, на строительной площадке здания МИД КНР царила тоскливая тишина. Чуть ли не каждый день мне приходилось проезжать мимо этого пустоцвета «большого скачка» (недалеко от него находилось отделение ТАСС). Серый, холодный железобетон каркаса двух этажей, который строители успели возвести, зиял незаделанными проемами.
2
Политика «трех красных знамен», приведшая к резкому сокращению промышленного и сельскохозяйственного производства, не могла не вызвать недовольство и осуждение. Ее крах привел к обострению внутриполитической борьбы прежде всего в высшем китайском руководстве. В правящей группе КПК, в центральных и местных органах партии и народной власти пошатнулась вера в «мудрость» и «непогрешимость» Мао Цзэдуна и его «идей», появились признаки поиска реалистического подхода к путям и методам развития Китая, началась критика маоцзэдуновской политики «большого скачка» и народных коммун.
Еще в августе 1959 года в горном курортном местечке Лушань, в провинции Цзянси, где часто в жаркое время жил Мао Цзэдун, состоялся VIII пленум ЦК КПК восьмого созыва, который вошел в историю КПК как Лушаньский пленум. Он стал водоразделом, за которым междоусобица в китайском руководстве усилилась на многие годы, а во второй половине 60-х годов вылилась в разгром Мао Цзэдуном КПК.
В Лушани член Политбюро ЦК КПК, заместитель премьера Государственного совета, министр обороны КНР Пэн Дэхуай, член ЦК КПК, начальник Генерального штаба НОАК Хуан Кэчэн, кандидат в члены Политбюро ЦК КПК, заместитель министра иностранных дел Чжан Вэньтяиь, первый секретарь Хунаньского провинциального комитета КПК Чжоу Сяочжоу и ряд других членов ЦК КПК нашли в себе мужество
103


и выступили против внутриэкономической политики Мао Цзэдуна, дали правильную оценку «большого скачка» и народных коммун. В своих выступлениях и заявлениях они прямо назвали «идеи» Мао Цзэдуна преступлениями перед китайским народом. Пэн Дэхуай в своем письме от 14 июля, по сути дела, обвинил Мао Цзэдуна в трех преступлениях перед китайским народом: провозглашении «большого скачка», который разрушил промышленность; создании народных коммун, которые подорвали сельское хозяйство; и, наконец, он обвинил Мао Цзэдуна в декларативных заявлениях об изучении и использовании опыта строительства социализма в СССР и других социалистических странах и в полном его игнорировании на практике.
Пэн Дэхуай назвал политику «трех красных знамен» «мелкобуржуазным фанатизмом», «левацкой ошибкой», попыткой «единым махом войти в коммунизм». Он подчеркнул, что народные коммуны «появились слишком рано», когда еще не выявились даже «преимущества кооперативов высшего типа», а «малая металлургия» привела к «расточительству материальных и финансовых ресурсов и рабочей силы», «диспропорциям в различных областях».
Пэн Дэхуай подверг критике маоцзэдуновское положение о том, что во всей работе «политика является командной силой» и «во всей работе ее следует ставить па первое место». «У политики и экономики,— отмечал он,— свои законы. Поэтому идеологическое воспитание не может заменить экономическую работу... Мы не знакомы с работой в области социалистического строительства, не имеем обобщающего опыта. Мы недостаточно понимаем социалистические законы планомерного и пропорционального развития...» 1
Пэн Дэхуай обратил внимание на царившую в стране и в партии атмосферу культа личности, которая вела к совершению ошибок.
Примерно с таких же позиций выступили Чжан Вэньтянь, Хуан Кэчэн, Чжоу Сяочжоу. С ними были солидарны некоторые секретари провинциальных комитетов КПК и ряд руководителей центральных ведомств и учреждений.
На пленуме разгорелась ожесточенная полемика. Временами Мао Цзэдун оставался в меньшинстве.
1 Проблемы Дальнего Востока, 1972, № 3, с. 135.
109


Назревал кризис. И когда чаша весов склонилась не в его пользу, он заявил, что готов оставить все посты, уйти в горы к крестьянам и создать новую красную армию, чтобы бороться против Пэн Дэхуая и его сторонников. Маневрирование, обман и запугивание, к которым прибег Мао Цзэдун, сделали свое дело. Он и те, кто колебался, боялся говорить правду и слепо следовал за ним, путем фракционной борьбы сумели изолировать своих политических противников и объявить их на пленуме приверженцами «правого уклона», «антипартийной группой». В написанной Мао Цзэду- ном резолюции говорилось: «Имеются правые оппортунисты в ЦК... Имеются правые оппортунисты и на провинциальном уровне... В течение переходного периода от капитализма к социализму они придерживаются буржуазной позиции и пытаются подорвать диктатуру пролетариата, расколоть партию, создавать фракции, распространять свое влияние, разлагать авангард пролетариата и учредить собственную оппортунистическую партию... Они не обладают духовной подготовкой к социалистической революции... Кажется, повсеместно существуют и растут правоуклонистские настроения, правые идеи и правая активность» *.
18 сентября 1959 года в «Жэньминь жибао» был опубликован указ председателя КНР, которым в то время уже был Лю Шаоци, об освобождении Пэн Дэхуая и Хуан Кэчэна с занимаемых постов. На их места соответственно назначались Линь Бяо и Ло Жуйцин.
Конец 1959 года и 1960 год прошли под лозунгом борьбы против «правых». Эта, по сути дела, широкая чистка сначала была развернута в партии, а затем и по всей стране. Таким путем Мао Цзэдун стремился запугать и в конечном счете ликвидировать своих противников, а они составляли большую армию. Это были люди — как в центре, так и на местах,— которые вели многолетнюю вооруженную борьбу за освобождение китайского народа, а после победы китайской революции строили новый Китай. Они видели положительные плоды правильной политики, проводившейся партией в первые годы мирного строительства. В период осуществления политики «трех красных знамен» их превратили в проводников авантюристического курса, а после ее провала всю вину свалили на них.
1 Проблемы Дальнего Востока, 1972, № 3, с. 137.
110


14—18 января 1961 года состоялся IX пленум ЦК КПК восьмого созыва. На пленуме признавалось, что в стране существует крайне серьезное недовольство создавшейся обстановкой. Мао Цзэдун говорил на нем, что это недовольство «существует и в городах, и на заводах, и в учебных заведениях». Причиной этих явлений ом объявил наличие в рядах КПК весьма значительного числа «плохих элементов» и «врагов» (10 процентов) и указал, что к ним должны быть приняты самые строгие меры. Другими словами, прежние попытки свалить вину за провал «скачка» на низовые кадры партии теперь были дополнены обвинением значительного числа работников партии во «враждебной деятельности». В этой связи Мао Цзэдун и его сторонники провели на IX пленуме решение о продолжении и усилении преследований всех недовольных последствиями политики «трех красных знамен».
В коммюнике о пленуме, в частности, отмечалось:
«Согласно указанию ЦК, многие партийные организации уже развернули движение за упорядочение стиля работы сельских и городских работников. Пленум решил провести в разные сроки и поочередно это движение в масштабе всей страны... очиститься от крайне незначительного числа людей, которые в результате серьезной проверки будут выявлены как действительно пробравшиеся в партию и правительственные учреждения вредные элементы...» 1 Таким образом, центр предписывал выискивать в каждой организации «чуждых элементов». Эта чистка затронула широкие слои партийных и хозяйственных работников, интеллигенции, сопровождалась массовыми репрессиями, принудительной высылкой кадровых работников на так называемое «трудовое воспитание».
Пленум принял курс на «урегулирование» народного хозяйства. В числе мер, направленных на восстановление сельскохозяйственного производства и организацию снабжения населения продовольствием, было указано на необходимость дальнейшего преобразования народных коммун, что фактически вело к их ликвидации ц той форме, в которой они были провозглашены. Перед страной ставилась задача всемерной помощи сельскому хозяйству. Китайская печать призывала промышленность повернуться лицом к селу. В до¬
1 Жэньминь жибао, 1961, 21 января.
111


кументах пленума была изложена новая установка Мао Цзэдуна в отношении народного хозяйства: «Сельское хозяйство — основа народного хозяйства, промышленность — ведущая сила». Она преподносилась как новый «вклад» Мао Цзэдуна в марксистско- ленинскую теорию.
В годы «урегулирования» (1961 —1965 гг.) и центральные, и местные власти шли на увеличение приусадебных участков, которые в некоторых местах достигали 15 процентов всего земельного фонда коллектива против 5 процентов до создания народных коммун, разрешали пользоваться пустовавшими землями коллективов. Широкое распространение получила система «саньцзы ибао» — «три свободы» (местных рынков, приусадебных участков и подсобных промыслов) и «одно обязательство» (доведение заданий до отдельных крестьянских дворов при самостоятельной ответственности последних за прибыль и убытки). Все это значительно подняло заинтересованность крестьян в производстве сельскохозяйственной продукции. И тем не менее повсеместная нехватка продовольствия вынудила власти резко сократить нормы выдачи продуктов питания в рамках жесткой карточной системы. В городах и рабочих поселках все свободные участки земли— дворы, газоны, пустыри — были засеяны пшеницей, кукурузой, заняты под овощи. Ставилась задача — не допустить повторения голодной зимы 1960/61 года. В результате было несколько выправлено положение.
В области промышленности пленум постановил прежде всего «сократить масштабы капитального строительства» и «урегулировать» темпы развития. Были закрыты и законсервированы многие предприятия и строительные объекты. Резко сократилось капитальное строительство. Высвободившиеся рабочие и служащие образовали, по сути дела, армию безработных, которые в 1961 и 1962 годах в массовом порядке отправлялись в деревню.
3
В 1962 году я побывал в некоторых городах Восточного и Центрального Китая. Принимали меня еще вежливо, но добиться откровенных бесед было очень трудно. Начинавшаяся исподволь антисоветская кампания уже давала себя знать. В эту поездку я увидел,


что предприятия, по крайней мере те, которые я посетил, работали с неполной нагрузкой, не имели не только пятилетнего плана, но и годового. Задания, связанные главным образом с сельским хозяйством, были на месяц, квартал.
На мои вопросы о проведении курса па «урегулирование» отвечали, как правило, следующее: «Мы обращаем внимание на расширение номенклатуры продукции, повышение производительности труда, повышение качества продукции, улучшение управления, добиваемся того, чтобы все цехи — и производственные, и вспомогательные — шли в ногу, обобщаем опыт пройденного пути». На все конкретные вопросы получал лишь уклончивые и расплывчатые ответы.
Шанхай. Как исполин возвышается над городом желтый небоскреб у слияния рек Хуанпу и Сучжоу, которые перерезают город, словно две ленты. Это гостиница «Шанхай дася» («Большая шанхайская»). Мелькают цифры 2, 3, 4... 10... 15... и скоростной лифт замирает на 17-м этаже. Передо мной панорама многомиллионного города. Его границы теряются в сизой дымке. Своеобразным ожерельем окаймляют город сотни заводских труб. Одни из них дымятся, другие бездействуют. На широкой глади вод Хуанпу плыли или швартовались суда. На реке — тысячи юрких джонок. На них перевозились пассажиры, различного рода грузы. Куда ни .посмотришь — всюду джонки. Порой казалось, что их больше, чем жителей в городе...
Шанхай — крупнейший промышленный центр и порт КНР. «Шанхай — это половина Китая»,— говорили раньше. И действительно, было трудно назвать отрасль тяжелой или легкой промышленности, которой не было бы в Шанхае. Вокруг города в годы первой пятилетки выросло несколько новых районов.
Наш шофер — девушка с поэтическим именем Юеэ (Лунное Очарование)—уверенно и легко управляет «Волгой».
— Вот и Миньхан,— говорит она,— район заводов.
Мы въехали в рабочий поселок. За поселком слева и справа от магистрали, на месте крестьянских полей, поднялись корпуса современных заводов по производству паровых турбин, котлов, электрогенераторов, насосов, тяжелых станков. В строительстве многих из них шанхайскому рабочему классу оказывали бескорыстную помощь Советский Союз и советские специа-
8 М. Яковлев
113


листы. На некоторых я уже бывал. На этот раз шанхайские власти под различными предлогами не разрешили мне посетить эти заводы, но предоставили возможность побывать на других. Именно в районе Миньхан мне довелось увидеть замороженные в период «урегулирования» строившиеся современные промышленные предприятия. Они производили жалкое . впечатление. .
На Шанхайском химическом заводе пластмасс состоялась беседа с его директором У Луншэном.
— Сколько выпускается пар обуви и подошв для обуви из синтетических материалов? — спросил я его при осмотре завода.
— Выпускаем по требованию: надо обувь и подошвы— делаем эту продукцию, надо трубы из пластмассы— даем трубы. Мы производим различную продукцию,— сказал он.
— Сколько выпустили за шесть или восемь месяцев другой продукции?
— Точных цифр пока нет, но больше, чем в прошлом году. .
Мне показывают искусственные кожи. Спрашиваю:
— Сколько вот таких кож выпускается в месяц, квартал, за год?
И слышу подобный предыдущему ответ:
— Завод производит различные кожи. Выпускаем односторонние и двухсторонние. Поэтому трудно сказать, сколько производится.
Я спросил: можно ли писать, что у вас есть план и он выполняется?
— Выполняется по фактическим заданиям,— ответил директор завода. Из этого можно было заключить, что плана, как такового, на заводе не было.
Более откровенная беседа состоялась на 2-й Шанхайской текстильной фабрике.
— Какой план фабрики?
— План все время меняется: в одном месяце требуется одно, а в другом — другое. Сейчас мы уделяем больше внимания качеству продукции,— сказал секретарь комитета КПК фабрики Ли Иньчуань,—План и объем производства зависят от поставок хлопка, который не всегда поступает в достаточном количестве. Вы же знаете, что у нас в течение трех лет были сильные стихийные бедствия, что сказалось и на урожае хлопка.
114


На вопрос относительно осуществления на фабрике курса на «урегулирование» он ответил:
— Ясно в масштабе города, страны. На предприятиях еще нет такой ясности. Что же касается планов работы и заданий, то городское управление текстильной промышленности все время меняет их.
Как-то у меня выдалось свободное время, и я пошел осматривать знаменитую шанхайскую набережную. До освобождения на набережной был сосредоточен весь представленный в Китае империалистический и китайский деловой мир. Здесь высятся красивые здания, построенные капиталистами различных стран в своем национальном стиле. Ныне в них размещены городские власти, хозяйственные и административные учреждения, гостиницы. Набережная простирается от моста, возведенного англичанами через реку Сучжоу, впадающую здесь же в Хуанпу (до освобождения англичане за проход по мосту брали с каждого китайца по 2 фэня; на иностранцев это не распространялось), до района, где расположены товарные склады, станции, хозяйственные постройки. Сюда я держал свой путь и не пожалел. Здесь мне довелось увидеть кусочек, как потом мне сказали, старого Шанхая. Эта часть набережной была заполнена людьми: здесь в трудные голодные годы после «большого скачка» возник базар. На толкучке продавалась всякая всячина.
Мое внимание привлек сидевший на тротуаре мужчина чуть старше среднего возраста. Лысая голова была почти бронзовой от загара. Перед ним на газете лежали во всю длину хорошие черные брюки. Я спросил, сколько они стоят. Он, не глядя на меня, пробурчал цену. Я присел на корточки. И тут мужчина поднял глаза.
— Почему вы продаете брюки? — обратился я к нему с вопросом.
— Мне нужны деньги, чтобы купить что-нибудь поесть.
— Вам не хватает заработка? — решил я расспросить человека, чувствуя, что он с охотой отвечает на мои вопросы.
— Нет, я не получаю денег. Я не работаю.
— Почему?
— Я инженер. На заводах почти нет работы. Мне предложили поехать в деревню, а я хочу работать инженером на заводе.


Я еще некоторое время «разглядывал» брюки, что- • бы оттянуть время и продолжить разговор с собеседником. Я извинился, что побеспокоил его. Он поинтересовался, откуда я. Узнав, что я из Советского Союза, он с удивлением посмотрел на меня.
— Что делаете в Шанхае? Работаете в консульстве?
— Я корреспондент. Работаю в Пекине.
Мужчина опустил голову, давая попять, что больше не намерен продолжать разговор: в условиях уже начавшейся обработки населения в антисоветском духе он опасался общения с советским человеком.
В то время большое число рабочих, инженеров, техников переселяли в деревню. Как стало известно позже, в 1961 —1962 годах из города в деревню было переселено 30 млн. человек.
Рядом с ним женщина продавала несколько яиц и курицу. На тряпке у другого «продавца» лежали два кусочка хлеба величиной с ладонь и кукурузная пампушка. Еще дальше продавалось несколько сигарет, кучка табака, небольшой кусочек хозяйственного мыла. Мороженщица давала о себе знать, постоянно постукивая небольшой колотушкой по деревянному ящику. То, что она продавала, не было в полном смысле мороженым. Это был кусок замороженной фруктовой воды на палочке.
В этой сутолоке стоял обычный базарный шум, а над ним время от времени разносились громкие выкрики: «Хай-я! Хай-я! Сяосинь!» («Эй! Поберегись!») Это вприпрыжку пробегали носильщики с нагруженными различными товарами корзинами на коромысле, которое пружинило в такт быстрым шагам «кули», и, когда оно прогибалось, тяжелый груз почти касался земли. Народ тут же расступался, и носильщик свободно продолжал свой бег. Я удивлялся тому, как проворно он бежал с такой тяжестью, при этом ни разу никого не задев, и как послушно и быстро расступались перед ним люди.
В Ухани, который я посетил в эту поездку, также на всем лежал отпечаток последствий «большого скачка».
Уханьский металлургический комбинат. Здесь состоялась длительная беседа об «урегулировании». Было интересно узнать, как претворяется в жизнь этот курс на строившемся предприятии. Оказалось, что
116


строительство второй очереди не велось, а, по словам руководства комбината, лишь шла подготовка к строительству. На вопрос, чем это объясняется, последовало следующее разъяснение начальника канцелярии комбината Чэнь Чжэньцзи:
— При быстрых темпах строительства возникла неравномерность. Поэтому появилась необходимость сбалансирования: в некоторых областях замедлить темпы, а в некоторых — ускорить. Замедление темпов бывает трех типов: замедление темпов роста, задержка на достигнутом уровне, снижение ниже достигнутого уровня. В настоящее время мы замедлили темпы строительства менее важных объектов, не наращиваем темпов производства, а обращаем главное внимание на повышение качества, расширение номенклатуры, повышение производительности труда, на полное использование мощностей построенных объектов. В ходе осуществления курса на урегулирование мы стремимся укрепить слабые звенья, сбалансировать, подтянуть отстающих, придержать ушедших вперед.
— Проектная мощность первой очереди комбината освоена? — поинтересовался я.
— Да,— ответил Чэнь Чжэньцзи.
— Сколько даете продукции?
— Госплан еще не разработал окончательный план.
— За первую половину года?
— Идет статистическая работа по комбинату, и конкретных цифр пока нет.
Отвечая на мой вопрос о сроках курса на «урегулирование», т. е. на преодоление последствий «скачка», заместитель начальника канцелярии Уханьского завода тяжелых станков Ли Сяньхуай сказал: «Это зависит от нужд государства. Пока он будет продолжаться».
4
Осуждение Пэн Дэхуаем и другими китайскими руководителями на Лушаньском пленуме ЦК КГЖ авантюристической, волюнтаристской политики Мао Цзэдуна не было последним. Критика Мао Цзэдуна продолжалась в той или иной форме.
В условиях начала 60-х годов было уже немыслимо представить себе какое-либо открытое выступление против политики Мао Цзэдуна и его группы. В обста¬
117


новке усиливающегося культа личности, круговой поруки, строгой цензуры было трудно найти пути и крайне опасно выступать против маоцзэдуновской политики. И тем не менее в стране находились люди, у которых хватало мужества и смелости, честности и убежденности, чтобы отстаивать дело народа, бороться против пагубной политики Мао Цзэдуна и его сторонников. Прежде всего это были представители китайской интеллигенции, коммунисты — писатели, ученые, общественные деятели. Для своих критических выступлений одни из них избрали форму публицистических статей, написанных в аллегорическом стиле, с широким использованием исторических аналогий. Такими были страстные публицисты Дэн То, У Хань, Ляо Моша, писатель Лао Шэ. Другие призывали «писать правду». Такой тезис, в частности, отстаивал секретарь партийной организации Союза китайских писателей, заместитель председателя этого союза Шао Цюаньлинь.
В 1961 —1962 годах Дэн То, У Хань и Ляо Моша в печатных органах Пекинского горкома К.ПК. — газетах «Бэйцзин жибао», «Бэйцзин ваньбао» («Вечерний Пекин»), политико-теоретическом журнале «Цяньсянь» («Фронт»), а также в центральной газете «Гуанмин жибао» под рубриками «Записки из «села трех» и «Вечерние беседы у подножия Яньшань» печатали басни, исторические рассказы, поучительные истории, фельетоны. В них они в иносказательной форме разоблачали Мао Цзэдуна и его «идеи».
Журнал «Цяньсянь» в № 21 за 1961 год опубликовал фельетон Дэн То «Великое пустозвонство». «Есть люди, которые страдают многословием,— писал автор.— Они могут без конца болтать на любую тему. Слова сыплются из них как из рога изобилия. Но после подобных речей вам никак не удается вспомнить, о чем же говорилось... Случается, что эти люди говорят долго, но сами не знают о чем. И чем больше они разъясняют, тем больше путаницы и меньше толку. В этом особенность великого пустозвонства...»
Далее в фельетоне говорилось: «Кстати сказать, в последнее время сын моего соседа в подражание стилю великого поэта (курсив мой.— М. Я ) часто занимается «великим пустозвонством».
...Недавно он написал «Оду диким травам», представляющую собой сплошное пустозвонство. Цитирую:
118


Небо — наш отец,
■ Земля — наша мать,
Солнце — наша няня,
Ветер с Востока — наш благодетель,
Ветер с Запада — наш враг...
Было ли когда-нибудь на свете такое слабое стихотворение?! Но некоторые превозносят стихи мальчика до небес...
Высокие слова — небо, земля, отец, мать, солнце, няня, ветер с Востока, ветер с Запада, благодетель, враг — приковывают внимание читателя, но все они употреблены не к месту и превратились в пустые, избитые фразы...
Когда же содержание пустое, то делу не поможет даже употребление самых высоких слов и фраз... Поэтому любителям «великого пустозвонства» я хотел бы посоветовать: друзья, лучше бы вы побольше читали, побольше думали и поменьше говорили. Если же нет силы удержаться, шли бы немедля на покой и не тратили напрасно своего и чужого времени и сил!»
Для китайского читателя, тем более для интеллигента, не составляло особого труда уловить смысл фельетона. В 1957 году в Китае были опубликованы 18 стихотворений Мао Цзэдуна. Печать подняла широкую шумиху, превознося достоинства стихов, а автора называла «великим поэтом». Особую прыть проявил Го Можо, ставший главным толкователем их содержания, поскольку написаны они были в манере древнего стихосложения и не были понятны простым людям.
В начале «культурной революции», когда Дэн То одним из первых оказался в списке «черных бандитов, выступавших против председателя Мао» и его «идей», армейская газета «Цзефанцзюнь бао», а за ней и все другие газеты поместили подборку высказываний из фельетонов Дэн То и прокомментировали их. Я до сих пор считаю, что ее авторы больше пропагандировали высказывания Дэн То, критикующие Мао Цзэдуна и его политику, чем осуждали его.
Читателю было совершенно ясно, что Дэн То подразумевал под «ветром с Запада» и «ветром с Востока». Однако авторы подборки, как бы боясь, что он не догадается, поясняют: «Научный тезис «Ветер с Востока довлеет над ветром с Запада» был выдвинут председателем Мао 18 ноября 1957 года на совещании представителей коммунистических и рабочих партий».
119


И далее они пишут, что Дэн То «злобно нападает на этот научный тезис вождя», называя его «великим пустозвонством», «избитыми фразами».
26 ноября 1961 года в газете «Бэйцзин жибао» появился фельетон Дэн То «Две иностранные басни». В нем автор призывал читать народные сказки и басни зарубежных стран, ибо «зоркий глаз сможет разглядеть в них любую нечисть со всеми ее пороками». «Взять хотя бы басню И. Крылова «Синица»,— писал Дэн То.— В ней, в частности, говорится:
Синица на море пустилась;
Она хвалилась,
Что хочет море сжечь.
Расславилась тотчас о том по свету речь...
Охотники таскаться по пирам Из первых с ложками явились к берегам,
Чтоб похлебать ухи такой богатой...
Идеалисты преувеличивают роль так называемого «психологического фактора» и беспардонно хвастаются. Их бахвальство напоминает хвастовство синицы. Тем не менее они воображают, что, опираясь на «психологический фактор», могут делать все что угодно. В итоге же они лишь расшибли себе лбы перед лицом фактов и окончательно обанкротились».
Авторы подборки писали: «Проницательному человеку с первого взгляда ясно, что Дэн То здесь злобно называет наш большой скачок «хвастовством» и клевещет, будто мы «расшибли себе лбы» перед лицом фактов... Всем известно, что империалисты и советские ревизионисты нападали на наш большой скачок и называли его «хвастовством», «авантюристическим прожектерством», «волюнтаризмом». Точно так же правые оппортунисты клеветали на него, заявляя, что в то время нас «лихорадило», что мы «страдали горячкой» и «допускали идеализм».
В период «большого скачка» появилась уйма самых невероятных прожектов ирригационного строительства. Дэн То умело и едко высмеивает подобные прожекты н Мао Цзэдуна, которого печать выдавала в то время за «знатока ирригационного дела».
2 апреля 1961 года в «Бэйцзнн ваньбао» была помещена его заметка «Больше учиться, меньше критиковать». В ней, в частности, говорилось, что Ван Ань- ши (Ван Цзингун — политический деятель-реформатор XI в.) «часто выступал с новыми идеями, но ему не
120


хватало практических знаний и опыта». «Находясь на посту первого министра,— писал Дэн То,— Ван Аньши много говорил об ирригации в Поднебесной. Однажды ему в голову пришла идея осушить озеро Тайху и получить таким образом миллионы му плодородной земли. Все над этим только смеялись. А когда в одном из разговоров Ван Аньши упомянул об этом, присутствовавший ученый Лю Гунфу ответил: «Это сделать нетрудно».— «Каким же образом?» — спросил Ван Аньши. Лю Гунфу ответил: «Нужно всего лишь вырыть рядом еще одно такое же озеро и перекачать туда воды Тайху». Все рассмеялись. В годы правления Ван Аньши подобных анекдотов было немало. Они могут свидетельствовать лишь о том, что многие его прожекты были нереальными, а сам он отличался нескромностью.
Из опыта людей прошлого мы должны усвоить одну важную истину: в любом деле надо больше учиться, поменьше критиковать и быть скромными...»
Газета «Цзефанцзюнь бао» весьма своеобразно прокомментировала этот фельетон: «Дэн То не раз высмеивал так называемое хвастовство и бахвальство и утверждал, что похвастаться не прочь «не только ученые», но и «крупные политические деятели». Разве Дэн То здесь ведет речь об истории? Нет, конечно. Он лишь использует историю для высмеивания современности в тщетной попытке подстрекнуть людей на выступления против генеральной линии партии и большого скачка». А то, что автором «генеральной линии» и «большого скачка» был не кто иной, как Мао Цзэдун, знал каждый китаец, ибо китайская печать твердила об этом ежедневно с утра до ночи.
Шаг за шагом Дэн То смело и метко разоблачал Мао Цзэдуна, его «гениальность» и «непогрешимость», тот вред, который принесли китайскому народу его волюнтаристские эксперименты. Эти выступления для Дэн То не прошли даром. Мао Цзэдун и его окружение постепенно подбирались к нему. После X пленума ЦК КПК, состоявшегося в сентябре 1962 года, Дэн То запретили выступать в печати. С началом «культурной революции» группа Мао Цзэдуна свела с ним счеты. Он был объявлен «черным бандитом», «контрреволюционером», «антипартийным элементом, выступающим против председателя Мао, против идей Мао Цзэдуна». А это было самым страшным обвинением, поз¬
121


волявшим расправиться с человеком не только морально, но и физически. В годы «культурной революции» Дэн То был замучен в тюрьме. (Как сообщило агентство Синьхуа 3 августа 1979 года, ЦК КПК утвердил решение комитета КПК Пекина о полной реабилитации так называемой «антипартийной группировки в составе Дэн То, У Ханя и Ляо Моша».)
Выступали против маоцзэдуновской политики некоторые партийные и государственные деятели. Среди иностранных журналистов и дипломатов в Пекине было много разговоров вокруг речи Лю Шаоци, с которой он выступил 30 июня 1961 года на торжественном собрании, посвященном 40-й годовщине со дня основания КПК- Самым примечательным было то, что он провел четкую грань между политикой, проводившейся до «большого скачка», которую он охарактеризовал как основывающуюся на положениях К- Маркса и В. И. Ленина, и политикой «большого скачка», которую он прямо связал с именем Мао Цзэдуна.
Во время «культурной революции» из хунвэйбннов- ских публикаций стало известно, что в январе 1962 года Лю Шаоци на созванном им расширенном рабочем совещании в ЦК КПК кадровых работников высших семи ступеней (присутствовало 7 тыс. человек) отметил, что «движения за исправление стиля работы», проводившиеся после «большого скачка», были заполнены «жесточайшей борьбой и тяжелыми ударами без всякого снисхождения». Он указал, что трудности в народном хозяйстве, возникшие после «большого скачка», «на 3/10 — результат стихийных бедствий, а на 7 ho— результат ошибок». Лю Шаоци сказал, что в выступлениях Пэн Дэхуая и его сторонников на Лушань- ском пленуме «многое соответствует фактам». Развернутую после этого пленума борьбу против «правых» в самых жестоких формах он охарактеризовал как «ошибочную борьбу, перегиб».
5
Мао Цзэдун и его ближайшее окружение сознавали необходимость принятия мер для укрепления позиций самого Мао Цзэдуна, руководства в целом, а также укрепления сильно пошатнувшейся в результате краха политики «трех красных знамен» сплоченности в рядах КПК.


Со второй половины 1962 года, как только наметились первые признаки стабилизации экономического и продовольственного положения, Мао Цзэдун и его сторонники приступили к созданию необходимых, с их точки зрения, идейно-политических условий для беспрепятственного проведения маоцзэдуновской внутренней и внешней политики. Однако они еще не отваживались предпринимать решающее наступление, еще не были готовы к открытой борьбе и были вынуждены считаться с силой оппозиции. Готовясь к возможной открытой борьбе, они приняли меры по перестройке работы партийных и государственных органов на основе организационных принципов армии, по усилению пропаганды культа личности Мао Цзэдуна. С этой целью готовилась и «теоретическая база». Сначала на рабочем совещании ЦК КПК в Бэйдайхэ в августе 1962 года, а затем в развернутом виде в выступлении на X пленуме ЦК КПК в сентябре 1962 года Мао Цзэдун выдвинул «теорию» существования острой классовой борьбы в течение всего периода строительства социализма и сохраняющейся до полного построения коммунизма. Он заявил, что «социализм — это довольно длительный этап», что «на историческом этапе социализма все еще существуют классы, классовые противоречия и классовая борьба, существует борьба между двумя путями — социалистическим и капиталистическим, существует опасность реставрации капитализма», и призвал к проведению «социалистического воспитания», ибо в «противном случае социалистическая страна, как наша, превратится в противоположность, переродится, в ней произойдет реставрация капитализма». «Отныне мы должны говорить об этом каждый год, каждый месяц, каждый день» '.
В целях практической реализации этих планов в мае 1963 года под руководством Мао Цзэдуна был разработан проект «Постановления ЦК КПК по некоторым вопросам нынешней работы в деревне», в котором Декретировалось проведение «движения за социалистическое воспитание». В партийной печати КНР этот Документ получил краткое наименование «10 пунктов». Мао Цзэдун «рекомендовал» направить на места специальные рабочие бригады для выявления «5 процентов пробравшихся в ряды партии антисоциалистиче¬
1 Цит. по: Новейшая история Китая, с. 343.
123


ских элементов», в массовом порядке применять «трудовое перевоспитание», делать упор на «революциони- зацию сознания».
Кампания за «социалистическое воспитание» и «ре- волюционизацию» в области идеологии ставила целью внедрить в сознание широких слоев кадровых работ-' ников и трудящихся маоцзэдуновские взгляды на пути социально-экономического развития. Это, в частности, выражалось в противопоставлении «революционизированного сознания» экономическим рычагам и материальным стимулам, в одностороннем подчеркивании роли политики во всех областях работы как «командной силы», в объявлении заботы о материальном благосостоянии и личных нуждах народа дорогой к «перерождению» и к «обуржуазиванию».
Под прикрытием этого политического движения Мао Цзэдун и его группа попытались развернуть очередную кампанию массовых чисток — «четыре чистки»: «в идеологической, политической, организационной и экономической областях». Политический смысл этой кампании Мао Цзэдун раскрыл в данном им при разработке «10 пунктов» «указании», в котором говорилось, что без этого движения кадровые работники «не смогут провести грань между нами и нашими врагами, пойдут на контакт с врагом. Враг получит возможность разложить, разобщить и разъединить их, перетянуть на свою сторону, проникнуть в наши ряды» !.
В 1964—1965 годах Мао Цзэдун и его группа попытались насадить в партии сверху донизу систему политотделов, усилить в партии «командный» стиль работы. Политотделы назначались вышестоящими партийными организациями и подчинялись политотделу при соответствующем отделе ЦК КПК. Кадры подбирались главным образом из числа армейских политработников. Создание системы политотделов было призвано усилить в партии, в административных органах «командный» стиль работы.
Таким образом, Мао Цзэдун и его ближайшее окружение поставили задачу очиститься от всех явных и потенциальных противников, от сомневающихся и недовольных, а остальных превратить в послушное орудие, в «нержавеющие винтики», в солдат. Офицп-
1 Жэньминь жибао, 1967, 19 мая.
124


альная печать называла это задачей «перевоспитать людей», «переорганизовать революционные ряды».
0 такой задаче, в частности, говорил член Политбюро ЦК КПК, первый секретарь Пекинского горкома КПК, председатель народного комитета Пекина Пэн Чжэнь
1 июля 1964 года на митинге, посвященном смотру «пекинской современной оперы»Он подчеркнул, что эту задачу поставил Мао Цзэдун. Смотр «пекинской современной оперы» проводился в рамках «революци- онизации театра». Дело в том, что в ноябре 1963 года Мао Цзэдун, отдавая очередное указание о работе в области литературы и искусства, подверг критике китайский театр, в котором якобы существовало «засилье пьес, проникнутых феодальной идеологией, социалистических пьес очень мало, на сцене сплошь императоры да сановники»2. Это указание послужило толчком к проведению «революции в пекинской опере», которой фактически руководила Цзян Цин. Началось поспешное создание пьес на современные темы, исключение из репертуара традиционных, классических постановок, а те, которые оставались, подвергались «обработке» в духе «идей Мао Цзэдуна». Так же обрабатывались и спектакли, посвященные национально-освободительным и народно-освободительным войнам. Более того, из всего этого отбирались «образцовые» пьесы. В конечном итоге было отобрано несколько «революционных образцовых пьес», которые стали эталоном в творчестве каждого художника на современную тему, а вернее, только на «революционную» тему.
6
В 1963 году по указанию Мао Цзэдуна в стране началось проведение массовых политических кампаний: «Учиться у Лэй Фэна», «Учиться у Ван Цзе», «Учиться у Оуян Хая», «Учиться у Цзяо Юйлу», «Учиться у Народно-освободительной армии Китая». Кампания «Учиться у НОАК» была направлена на то, чтобы перевести весь партийно-политический аппарат и всю систему идейно-политической и организационной работы на рельсы военизации. Прежде всего у НОАК нужно было учиться овладению «идеями Мао Цзэду-
1 См.: Хунци, 1964, № 1.
1 Цит. по: Маркова С. Д. Маоизм и интеллигенция, с. 123.


на», ибо, как было объявлено в 1963 году, с этим успешнее других справляется армия. Затем у НОАК нужно было учиться регламентации всей повседневной жизни, военизации быта, быстроте и точности исполнения приказов и распоряжений, беспрекословному повиновению.
Цель этих кампаний состояла в том, чтобы отвлечь внимание простого народа от трудностей повседневной жизни, вызванных тяжелым экономическим положением страны, убедить его в том, что улучшение материальной жизни «не главное для человека. Главное — его сознание, его идеология, его высокие цели».
В китайской прессе прямо осуждались люди, стремившиеся к улучшению материальной жизни. Так, например, газета «Ганьсу жибао» 27 февраля 1963 года писала: «Часть товарищей не выдерживает испытаний жизни, односторонне стремится к личному материальному благополучию. Они или же считают, что это небольшие вопросы личной жизни и не наносят ущерба общему делу, или считают, что цель революции — постоянное улучшение жизни, а поскольку сейчас революция победила, необходимо иметь и благополучную жизнь. В действительности такой образ мыслей крайне ошибочный». Печать буквально объявила войну интересам народа, которые презрительно рассматривались как несовместимые с идеалами революции. Личные интересы объявлялись проявлением буржуазной идеологии и буржуазного воспитания, проявлением «стихийных капиталистических тенденций». 13 октября 1965 года газета «Гунжэнь жибао» утверждала: «Нельзя придавать большое значение материальным благам, надо всегда сохранять качества революционера».
Как эталон для «учебы», подражания, по которому китайский народ обязан был жить и измерять свои поступки, преподносился сначала Лэй Фэн, который всю свою жизнь совершал «героические» поступки. Он рекомендовался как пример для создания образа нового человека в литературе и искусстзе. О нем были выпущены кинофильмы, поставлены пьесы, написаны стихи, песни.
Кто же такой Лэй Фэн? В чем его «героизм» и чему конкретно следовало учиться у него?
В нескончаемом потоке материалов о Лэй Фэне трудно было найти что-либо существенное, действительно героическое в его жизни и трудовой деятельности,
126


Лэй Фэи, выходец из батраков, рано остался сиротой — родители погибли в борьбе с японскими захватчиками и чанкайшистами. Когда ему было девять лет, в его родные места пришли части Народно-освободительной армии. После окончания школы работал в сельском хозяйстве, затем в промышленности. В 1960 году был призван в армию и служил в транспортной роте. 15 августа 1960 года погиб: во время перевозки леса одну из машин с бревнами занесло на повороте, где Лэй Фэн регулировал движение. Он не успел увернуться и бревном был смертельно ранен.
Лэй Фэн вел дневник. 7 и 11 февраля 1963 года выдержки из его дневника были опубликованы в «Жэньминь жибао», а вскоре в печати появился призыв- факсимиле Мао Цзэдуна: «Учиться у товарища Лэй Фэна». В этих дневниковых записях Лэй Фэн рассказывал о том, как он «любит председателя Мао», изучает и претворяет в жизнь его «идеи», какую экономную жизнь ведет, как помогает другим, как «сильно ненавидит» «современных ревизионистов».
Печать приводила множество примеров лэйфэнов- ского «подвижничества» в жизни и быту. Лэй Фэн бегал за трамваем, чтобы экономить на транспортных расходах; будучи в армии, получал вместо положенных двух пар обуви одну; к ботинкам подвязывал деревянные дощечки, чтобы не снашивались подошвы. На примерах Лэй Фэна китайская пропаганда звала китайский народ экономить во всем: экономить каждый фэнь и сэкономленные средства отдавать государству или коллективу; трудиться до седьмого пота, не считаясь со своим личным временем и здоровьем, трудиться без всякого материального вознаграждения. Она призывала народ к нынешним и будущим лишениям.
Но не это самое важное в данной кампании. Основное место в ней заняли рассказы об изучении Лэй Фэном произведений Мао Цзэдуна. Печать охарактеризовала Лэй Фэна «славным и великим пролетарским революционным бойцом» *, которым он смог стать только потому, что «по-настоящему изучил произведения председателя Мао», что «идеи Мао Цзэдуна пронизывали всю его жизнь, его работу и его борьбу, стали органической частью его духовного мира»2.
1 Цзефанцзюнь бао, 1963, 5 марта.
2 Цзефанцзюнь бао, 1963, 12 марта.


«Лэй Фэн стал героем... благодаря тому, что упорно изучал произведения председателя Мао, вооружил себя его идеями, сознательно принял воспитание со стороны партии, по-настоящему преобразовал себя. Путь товарища Лэй Фэна — это путь, по которому должна идти вся молодежь, желающая посвятить себя делу социализма и коммунизма»
Осенью 1965 года китайский народ по воле своих руководителей получил новый «героический» образец человека современной эпохи, который должен был стать для него еще одним примером для подражания. Им был 23-летний командир отделения саперной роты Ван Цзе, погибший при случайном взрыве во время занятий с ополченцами.
Спустя три месяца китайская печать опубликовала выдержки из его дневника и, представив его, как и Лэй Фэна, «героем», развернула широчайшую кампанию за учебу у Ван Цзе. С призывом «Учиться у Ван Цзе» выступили Чжоу Эньлай, Чжу Дэ, Дун Биу, Линь Бяо, Лу Динъи.
Дневник Ван Цзе, который он вел в последние годы жизни, как и дневник Лэй Фэна, представляет собой, по существу, систематизированное изложение основных тезисов китайской пропаганды. Это — записи о самоотверженном изучении произведений Мао Цзэдуна, о стремлении к самопожертвованию «во имя революции» и пренебрежительном отношении к «личной судьбе», о желании во имя служения народу быть «универсальным винтиком», это декларации о «необходимости» бороться с «современным ревизионизмом и империализмом». «Важны жизнь и имущество народа, а личная судьба не заслуживает того, чтобы о ней думать»,— писал он 28 августа 1963 года.
Чему же китайские руководители призывали учиться у Ван Цзе?
По утверждениям китайской печати, китайский народ должен учиться у Ван Цзе его «коммунистическим качествам», «революционному мировоззрению», ядром которого является его отношение к жизни и смерти — «жить во имя революции, умирать во имя революции», быть «человеком высокой души, настоящим человеком, человеком, полезным народу»2, «человеком, ко¬
1 Хубэй жибао, 1963, 12 марта.
2 Чжуиго ципняпь бао, 1965, 9 ноября.
128


торый не боится жертв, не боится смерти»1. Главное же„ у Ван Цзе надо учиться его скрупулезному, повседневному изучению произведений Мао Цзэдуна, зазубриванию цитат.
Собственно, одна из главных целей этого движения — «содействие новому подъему в изучении произведений председателя Мао в тесной связи с жизнью», ибо подобные предыдущие кампании уже выдохлись. «Мы развертываем движение за учебу у товарища Ван Цзе,— писала молодежная газета «Чжунго цин- нянь бао» 9 ноября 1965 года,— именно для того, чтобы еще лучше руководить молодежью в деле изучения произведений председателя Мао в тесной связи с жизнью и применения их на практике, для того чтобы мобилизовать юношей и девушек на новый подъем в движении за изучение произведений председателя Мао».
В центре дневниковых записей Ван Цзе и почти всех пропагандистских материалов о нем, в центре «мировоззрения Ван Цзе» стоит тезис: «жизнь ничего не стоит» по сравнению с великими идеями китайской революции и «мировой революции».
«Мы не можем не готовиться к жертвам. Более того, сущность самопожертвования как раз и состоит в том, чтобы «отдать все делу революции»,— писала 8 ноября 1965 года «Жэньминь жибао».
Стремясь воспитать народ в духе отречения от всего личного, превратить народ в безликую массу, китайские пропагандисты призывали всех учиться у Ван Цзе, который не стремился быть значительнее, чем «пешка на шахматной доске» (запись Ван Цзе от 20 сентября 1963 года).
Едва ли случайно такое уничижение человека. Цель ясна — сделать из людей послушных, бездумных и безучастных ко всему роботов. Именно поэтому в те годы в Китае усиленно пропагандировались «маленькие» люди, непритязательные в жизни и быту, а главное, «преданные председателю Мао и его идеям». Был создан фильм об ассенизаторах, написаны рассказы, песни, стихи. Вот, например, песня тяньцзиньского композитора Чжан Боланя, опубликованная в мартовском номере журнала «Гэцзюй» («Музыка») за 1965 год:
1 Чжунго циннянь бао, 1965, 9 ноября.
9 М. Яковлев
129


Тележка ассенизатора, мой лучший друг!
Ежедневно я ташу тебя за собой повсюду.
Я — впереди, а ты — сзади,
Каждодневно ты следуешь повсюду за мной...
Читаю я каждый день книги Мао Цзэдуна,
Я помню о классовой борьбе, *
Я никогда не забуду об этом и буду твердым в своих
убеждениях.
Не боясь снега п ветра, не боясь пота и дождя,
Я буду выполнять свою работу по уборке нечистот.
В феврале 1966 года население городов и деревень получило еще один пример для подражания — Цзяо Юйлу — секретаря комитета КПК уезда Ланькао провинции Хэнань, скончавшегося 14 мая 1964 года в одной из клиник Пекина от рака печени. Главным достоинством уездного секретаря было то, что он «всегда слушался председателя Мао», был «хорошим учеником товарища Мао Цзэдуна». Он «считал книги председателя Мао высочайшими указаниями в своей работе, рассматривал изучение идей Мао Цзэдуна как боевую задачу всей своей жизни, во всем руководствовался идеями Мао Цзэдуна»,— писал журнал «Хунци» в 4-м номере за 1966 год. Из многочисленных публикаций следовало, что для Цзяо Юйлу произведения Мао Цзэдуна стали универсальным средством при разрешении любых вопросов. Благодаря им он мог якобы найти выход из любого положения. Произведения Мао Цзэдуна становились некой религиозно-мистической силой.
Вскоре изучение произведений Мао Цзэдуна вылилось в зубрежку отдельных цитат из его статей. Маоистскими догмами, содержавшимися в этих цитатах, китайские руководители пытались строго регламентировать жизнь народа. Изучение цитат стало обязательным предметом политической учебы.
Из материалов, появившихся в ходе этих политических кампаний, вырисовывался определенный моральный облик китайца, которого лепил современный богдыхан Мао Цзэдун. В обобщенном виде своего рода моральный кодекс такого человека изложил журнал «Чжэсюэ яньцзю» («Философские исследования») в 1-м номере за 1966 год.
Первой чертой маоцзэдуновской морали являлась заповедь: «Слушаться председателя Мао». Этому положению журнал давал следующее толкование: «Формирование коммунистической морали рабочих, кресть¬
130


янских и солдатских масс — это результат повиновения председателю Мао, изучение в тесной связи с жизнью произведений председателя Мао, по ной ликвидации в революционной практике старых понятий о морали».
Следующей чертой провозглашалась заповедь «сознательно и самозабвенно трудиться». Философы из «Чжэсюэ яньцзю» разъясняли это таким образом: «Широкие массы рабочих, крестьян, солдат и кадровые работники должны придерживаться учения товарища Мао Цзэдуна и товарища Лю Шаоци, сознательно н самозабвенно трудиться во имя революции, всегда быть простыми тружениками». Как видим, вторая заповедь очень похожа на первую. Но от первой она отличается одной характерной чертой: трудящиеся должны «всегда быть простыми тружениками». Это не что иное, как конфуцианские перепевы. Конфуцианство строго регламентировало отношения между людьми, нормы поведения человека в обществе, увековечивало сословную иерархию. Призыв к «отречению от всего личного», к «ведению бедного образа жизни» на практике означал то, что неимущий должен всегда оставаться неимущим, а кто не был, должен был стать таким. Пропагандировался лозунг: «Пролетаризироваться». Об этом свидетельствовали призывы к рабочим, интеллигенции и молодежи идти на выучку к бедным и отсталым крестьянам, а также их «теоретические» рассуждения о ликвидации различий между городом и деревней, рабочими и крестьянами, физическим и умственным трудом. Добиться этого хотели не путем поднятия крестьянства до уровня рабочего класса и физического труда — до труда умственного, а совсем наоборот.
Третья черта этой морали провозглашала насаждение «революционного коллективизма». За громкой фразой крылось довольно хитроумное содержание. Согласно рассуждениям китайских идеологов, человеку в обществе отводилась роль «винтика», который должен находиться там, куда его «ввинтили», он должен раствориться в коллективе, не иметь своей индивидуальности, своего лица. «Отныне в работе я хочу стать «универсальным винтиком»,— писал в своем дневнике Ван Цзе 20 мая 1964 года,—Куда партия меня завинтит, там я и буду, никогда не буду ржаветь, буду ярко


блестеть» '. По мнению китайских пропагандистов, у революционера «не должно быть личности». «Жэнь- минь жибао» 12 ноября 1965 года писала: «Есть некоторые товарищи, которые хотя и выполняют немалую работу для народа, но их действиями постоянно руководит «личность»; хотя они длительное время и находятся в революционных рядах, но все еще не стали законченными революционерами». Для того чтобы ликвидировать в человеке личность, по мнению газеты, необходимо «идеи Мао Цзэдуна превратить в командную силу». «Социалистическая активность,—вторила ей 18 октября 1965 года газета «Наньфан жибао»,— не может подниматься за счет материального стимула; она должна опираться на политическую работу, на воспитание людей в духе идей Мао Цзэдуна... Когда члены коммун поймут ту истину, что они пашут во имя революции, осознают светлую перспективу столбовой дороги социализма, тогда они как хозяева своей судьбы смогут развить безграничную творческую активность, смогут творить любые чудеса».
«Заботиться о родине, обращать взор на весь мир, ненавидеть врагов, любить народ» — еще две заповеди предлагавшейся морали. Под этими возвышенными словами имелась в виду в первую очередь поддержка авантюристического курса китайского руководства на форсирование «мировой революции» и на разжигание антисоветской вражды.
7
В 1965 году в китайской печати усиленно пропагандировалась историческая миссия Китая, китайского народа, КПК, Мао Цзэдуна и его «идей» в деле победы «мировой революции» и освобождения угнетенных народов. Китайскому народу усиленно прививались авангардистские устремления, «дух принесения себя в жертву во имя мировой революции». От широкой пропагандистской кампании о «служении революции» сильно отдавало национализмом и великоханьским шовинизмом.
«Революционные народы мира,— говорил председатель народного комитета Синьцзян-Уйгурского автономного района Сайфудднн 10 сентября 1965 года на конференции представителей бедняков и низших слоев
1 Жэньминь жибао, 1965, 8 ноября.
132


середняков,— считают председателя Мао своим вождем, а Китай — главной опорной базой революции, возлагают надежды на китайский народ» '. Авторы многочисленных статей, заметок, очерков, появившихся в то время, рассматривали «революцию», в частности «мировую революцию», как самоцель, которой нужно добиться независимо от конкретных условий, соотношения классовых сил и жертв. При этом выдвигалась «китайская мировая революция», а конкретнее — мировая война, во имя которой, как открыто писала китайская печать и заявляли китайские лидеры, Китай готов иа любые жертвы.
В призывах китайских руководителей к «мировой революции» звучало явное неверие в возможность построения социализма и коммунизма в Китае без войны. «Жэньминь жибао» 11 октября 1965 года в передовой статье утверждала: «В Китае можно окончательно осуществить коммунизм лишь после победы пролетарской революции во всем мире». «Чжунго циннянь бао» 6 ноября 1965 года в передовой статье заявляла: «Только с победой пролетарской революции во всем мире можно будет окончательно осуществить коммунизм в Китае».
Каждая пропагандистская кампания за учебу у того или иного «героя» использовалась и для разжигания среди китайцев националистических чувств и настроений воинствующего шовинизма, для распространения вражды и ненависти к Советскому Союзу, Коммунистической партии Советского Союза, к советскому народу. Лэй Фэн, Ван Цзе, Цзяо Юйлу изображались «борцами против современного ревизионизма», т. е. Советского Союза. В их дневники были включены основные тезисы антисоветской пропаганды и, по сути дела, призывы готовиться к войне против Советского Союза.
Провокационная мысль о возможности войны Китая с Советским Союзом в то время усиленно муссировалась в китайской пропаганде, которая велась еще в основном в закрытом порядке. В середине сентября 1964 года у меня состоялся совершенно случайно разговор с одним китайцем. Не знаю, жив ли он сейчас, уцелел ли после «культурной революции». Я не раз встречался с ним на официальных приемах и других мероприя¬
1 Синьцзян жибао, 1965, II сентября.
133


тиях в Пекине. Во время этих встреч он, как и многие китайские официальные лица в то время, был сдержан и не шел на обсуждение тех или иных острых политических проблем. Но однажды он сопровождал группу иностранных корреспондентов в поездке по некоторым городам Китая. На этот раз он был на редкость откровенен. Возможно, на это имелись причины, а может быть, просто накипело у человека на душе. Он говорил о добрых чувствах к моей родине, о том, что хотел бы восстановления дружбы между нашими народами, а затем рассказал о политической учебе в китайских учреждениях.
— Сейчас,— сказал он,— в Китае в закрытом порядке изучается произведение Мао Цзэдуна о ревизионизме, в котором делается вывод о том, что советский ревизионизм может быть разгромлен. Для разгрома советского ревизионизма нужно уничтожить власть, которую он представляет. Для этого надо объединиться со всеми, в том числе даже с США...
С враждебными и клеветническими нападками на КПСС и Советский Союз выступали в те годы прежде всего руководители КПК и китайского правительства: Чжоу Эньлай, Лю Шаоци, Дэн Сяопин, Чэнь И, Пэн Чжэнь и другие. Ими изобиловали передовые и редакционные статьи газеты «Жэньминь жибао» и журнала «Хунци».
В середине 60-х годов китайское руководство открыто призвало к разрыву с КПСС и Советским Союзом. «Жэньминь жибао» 30 декабря 1965 года заявляла, что отказ от «политического и организационного отмежевания» от КПСС будет означать «измену марксизму-ленинизму, измену революционным принципам Декларации 1 и Заявления2, переход на сторону американского империализма и превращение в его пособников», «повиновение жезлу» Советского Союза и «признание за ним привилегированного положения великой державы и превращение в его вассалов», «реставрацию капитализма в своей стране и низведение широких масс трудящихся до положения угнетенных и эксплуатируемых», «переход на враждебные по-
1 Декларация Совещания представителей коммунистических и рабочих партий социалистических стран, состоявшегося в Москве 14—16 ноября 1957 г.
2 Заявление Совещания представителей коммунистических и рабочих партий, состоявшегося в Москве в ноябре 1960 г.
134


зиции по отношению к своему пароду и народам всего мира».
Китайские лидеры приписывали Советскому Союзу «сговор с американским империализмом» и на основании этой совершенно ложной посылки отказывались от «совместных действий» в борьбе против империализма. Логическим следствием политической борьбы против КПСС и Советского Союза явились открытые заявления китайских руководителей и пропагандистов- о «возможности нападения» Советского Союза на Китай. С такой клеветой открыто выступил член Политбюро ЦК КПК, заместитель премьера Государственного совета, министр иностранных дел КНР Чэнь И 29 сентября 1965 года на пресс-конференции для китайских и иностранных журналистов. Это была первая и последняя такого рода пресс-конференция за время моей работы корреспондентом в Китае. На пей присутствовали иностранные корреспонденты, аккредитованные в Пекине, а также работавшие в странах Азии журналисты Англии, США, Франции, Японии, Пакистана и других стран, Гонконга, которые за несколько дней до этого были приглашены на пресс-конференцию вернувшегося в Китай бывшего чанкайшистского вице-президента Ли Цзунжэня. Приглашение Пекина через гонконгское отделение агентства Синьхуа получили даже американские журналисты, которые работали в то время в Южном Вьетнаме. Один из них рассказывал, что незадолго до поездки в Пекин он с американскими летчиками вылетал на бомбардировку территории Демократической Республики Вьетнам. Из Сайгона он прилетел в Гонконг, а оттуда — в КНР. За время работы в Китае я не переставал поражаться «выходкам» китайского руководства и не мог привыкнуть к ним. Их действия вызывали удивление, порой были лишены всякого здравого смысла, отличались авантюризмом и неожиданностью. Хотя в этом была и своя закономерность.
Говоря на пресс-конференции о возможном нападении извне па КНР, Чэнь И буквально выходил из себя. За многие годы я никогда не видел его в подобном состоянии. Тучный, но подвижный, он казался всегда уравновешенным — и вдруг такой разъяренный. «Если американские империалисты решили навязать нам агрессивную войну, то мы приветствуем, чтобы они пришли пораньше, мы приветствуем, если они


придут уже завтра. Пусть вместе с ними придут индийские реакционеры, английские империалисты и японские милитаристы. Пусть координируют с ними свои действия и современные ревизионисты на севере...— надрывался Чэнь И.— Вот уже шестнадцать лет мы ждем этого момента. У меня и волосы успели поседеть. Если я не дождусь, то дождутся наши сыновья».
Китайскому народу внушали, что Китай оказался но «враждебном окружении». Его убеждали, что теперь «все стрелы» направлены против Китая, что американский империализм якобы перестал быть угрозой для Советского Союза и угрожает Китаю.
Особенно беззастенчивой клеветой на КПСС и Советский Союз китайское руководство занималось в связи с Вьетнамом. От китайского народа полностью скрывались позиция Советского Союза и советская помощь ДРВ. Его дезинформировали и обманывали, с тем чтобы легче было очернить Советский Союз и тем самым в глазах китайского народа оправдать свой отказ от совместных действий с СССР, другими социалистическими странами и с прогрессивными силами мира против американской интервенции во Вьетнаме. Выступая 20 декабря 1965 года на приеме у главы постоянной миссии Национального фронта освобождения Южного Вьетнама в Пекине Чан Бан Тханя, Чжоу Эньлай обвинил Советский Союз в «предательстве вьетнамского народа и народов всего мира». Делалось это с явной целью: пекинское руководство в то время предпринимало все, чтобы не дать погаснуть военному пожару во Вьетнаме и не допустить полного его освобождения, обострить положение, затянуть войну, привести дело к поражению Вьетнама, не допустив возникновения объединенного Вьетнама, и в конечном итоге распространить войну на другие районы. Китайские лидеры пытались препятствовать оказанию Советским Союзом и другими социалистическими странами помощи Вьетнаму. Чэнь И прямо заявил, что Китай против перевозок через китайскую территорию военных грузов, идущих из Советского Союза во Вьетнам в качестве советской военной помощи. «Военные грузы других стран, предоставляемые Вьетнаму в виде помощи,— говорил он,— можно перевозить морем, так почему же военные грузы Советского Союза, предоставляемые Вьетнаму, нельзя перевозить морем?»


8
Шли годы, а с ними вместе уходили в прошлое «большой скачок» и народные коммуны; завершалось «урегулирование» народного хозяйства, которое было призвано устранить разрушительные последствия их авантюристических экспериментов. Перед страной вставали важные проблемы, которые требовали своего безотлагательного решения, и прежде всего вопрос о путях и методах развития страны, развития ее народного хозяйства. Методы «большого скачка» явно не были восприняты как низовыми кадровыми работниками, которые познали их на своем опыте, так и реально мыслящими кадровыми работниками партии и государства на провинциальном уровне и в центре. Можно было вернуться к тем методам, которые существовали до «большого скачка», но в таком случае это означало бы признание Мао Цзэдуном и его ближайшим окружением провала «большого скачка», несостоятельности теории скачкообразного развития экономики и партизанских методов руководства хозяйством, а также отказ от насаждения личной власти Мао Цзэдуна. Удержаться у власти Мао Цзэдун мог только путем утверждения своего безраздельного господства. А для этого нужно было убрать несогласных с ним и неугодных ему лиц.
И Мао Цзэдун в 1964 году развернул «идеологическое» наступление на своих противников. Атакам подвергались в первую очередь кадровые работники среднего и низшего звеньев в расчете лишить таким образом противников Мао Цзэдуна опоры и поддержки в центре и на местах. Они обвинялись в ревизионизме, тяготении к буржуазной, мелкобуржуазной и даже феодальной идеологии. Их упрекали в отходе от революционных идеалов, постоянно напоминали, что кадровые работники «обуржуазиваются», «смыкаются с классовыми врагами», недостаточно решительно ведут борьбу против частнособственнических тенденций среди некоторых слоев сельского и городского населения.
В ход был пущен тезис, что «очень многие кадровые работники в прошлом были идеологически подготовлены для демократической революции, но не были Достаточно подготовлены, даже в корне не были подготовлены, для социалистической революции».
137


Так писал политико-теоретический печатный орган ЦК КПК журнал «Хунци» в 14-м номере за 1964 год. Речь шла не просто о воспитании кадровых работников, а о коренной переделке их сознания в нужном для группы Мао Цзэдуна духе. 3 августа 1964 года «Жэньминь жибао» в передовой статье «Воспитывать и готовить многомиллионную революционную смену пролетариата» указывала на необходимость «перевоспитать кадровых работников и перестроить революционные ряды». Несколько раньше, 20 мая, газета писала, что обстановка требует «воспитания и выдвижения руководящих основных кадров, воспитания и выдвижения молодых, лучших, свежих сил, усиления и пополнения руководящего ядра всех ступеней и во всех областях, с тем чтобы руководящее ядро всех ступеней и во всех областях стало действительно здоровым, энергичным, в высокой степени способным управлять сражением и штабом». Все это означало не что иное, как новую массовую чистку и замену кадров на всех уровнях и во всех областях.
На кадровую политику тех лет определенный свет проливает статья члена ЦК КПК, заведующего орготделом ЦК КПК Ань Цзывэня «Воспитание революционной смены — стратегическая задача партии», опубликованная в 17-м и 18-м номерах журнала «Хунци» (сентябрь 1964 г.). Статья полна противоречий. С одной стороны, в ней явно проступало стремление оградить старые кадры от чистки, а с другой — ее автор декларировал все основные положения официальной линии, направленной па чистку партийных и государственных аппаратов, па замену кадровых работников новыми.
Ань Цзывэнь в духе маоцзэдуновского популярного в то время в Китае «философского» тезиса о «раздвоении единого» пытался теоретически подвести базу под репрессии и гонения, получавшие все более широкое распространение в партийных, государственных и общественных органах. Он писал: «Раз существует марксистско-ленинская .политическая партия, то в ходе ее развития непременно появится ее противоположность— ревизионистская группа; раз существует ревизионистская политическая партия, то в ходе ее развития также непременно появится ее противоположность— марксистско-ленинская группа». На основании этого он делает вывод: с целью реставрации
138


старого строя «внутренние классовые враги, перекрасившись, пробрались в коммунистическую партию, в государственные учреждения, занимаются контрреволюционным двурушничеством, используют легальные методы борьбы с ними».
Как и другие авторы появившихся в это время материалов, Ань Цзывэнь касается вопроса о «перевоспитании кадровых работников» потому, что «у многих товарищей есть боевой опыт периода демократической революции, но такой опыт не обязательно полностью подходит к социалистическому периоду... Таким образом... для многих товарищей стоит вопрос о «переучивании». Внимательно изучая статью, можно прийти к выводу, что под «боевым опытом периода демократической революции» Ань Цзывэнь имел в виду партизанские, армейские методы администрирования и командования, и, следовательно, «переучивание» означало отказ от этих методов.
Ань Цзывэнь, быть может, пытался «спасти то, что еще можно было спасти». Он призывал: «Постоянно и глубоко проверять кадровых работников и активистов, узнать всю их биографию и трудовую деятельность... При проверке кадровых работников необходимо в соответствии с пятью условиями выдвинутыми товарищем Мао Цзэдуном в отношении революционной смены, видеть главное, видеть существо. При повторных проверках кадровых работников нужно не только выслушивать их, но и необходимо смотреть на их действия, для того чтобы лучше узнать людей». Это звучало как предостережение против огульного охаивания кад-
1 Чтобы быть «достойной сменой в деле пролетарской революции», люди должны обладать следующими качествами: «1) быть настоящими марксистами-ленннцами; 2) быть революционерами, которые беззаветно служат подавляющему большинству населения Китая и всего мнра; 3) быть пролетарскими политическими деятелями, которые умеют сплачиваться с подавляющим большинством людей для совместной работы. Нужно не только сплачиваться с теми, кто придерживается одинаковых с тобой мнений, но и с теми, кто придерживается иного мнения; нужно также уметь сплачиваться и с теми, кто выступал против тебя и чьи ошибки доказаны практикой; 4) образцово претворять в жизнь партийный принцип демократического централизма, научиться методу руководства «черпать у масс и нести в массы», выработать демократический стиль работы, уметь прислушиваться к голосу масс; 5) быть скромными и осмотрительными, не зазнаваться и не горячиться, быть самокритичными, смело исправлять недостатки и ошибки в работе». (Жэньмииь жибао и Хунци, 1964, 14 июля.)
139


ров, против произвола и самоуправства. Более того, Ань Цзывэнь подчеркивал, что «работа по подготовке смены в конечном итоге должна опираться на старых работников».
Это не прошло ему даром. В годы «культурной революции» Ань Цзывэнь был снят с должности, причислен к «черным бандитам», выступавшим против «идей Мао Цзэдуна». В конце 70-х годов он был реабилитирован. Умер в 1980 году.
Как в 1955 и 1957 годах, так и позже удары наносились и по творческой интеллигенции, среди которой оппозиция Мао Цзэдуну и его авантюристической политике проявлялась довольно ярко. В многочисленных выступлениях различных китайских руководителей утверждалось, что философские, исторические, художественные, морально-этические и эстетические концепции творческой интеллигенции «разлагали» тогдашнее китайское общество, служили интересам «современных ревизионистов», что большая часть творческой интеллигенции «выступает против партии и социализма». В течение примерно двух лет до «культурной революции» были подвергнуты критике заместитель председателя Союза китайских писателей, секретарь партийной организации союза Шао Цюаньлинь, секретарь Союза китайских композиторов Ли Лин, заместитель министра культуры КНР, заместитель председателя Всекитайской ассоциации работников литературы и искусства Ся Янь, председатель Союза китайских драматургов, автор текста государственного гимна КНР драматург Тянь Хань, историк и литературный деятель У Хань, известные писатели Чжао Шули, Оуяп Шань и многие другие.
В печати подвергались резкой критике многие художественные произведения китайских и зарубежных авторов, но особенно произведения китайских писателей, вышедшие в 1957 году (в период борьбы с «правыми») и в 1959—1962 годах (после «большого скачка»).
Особый упор делался на критику художественных произведений на исторические темы. И это не случайно. Борьба против «правых элементов», во время которой пострадали и те, кто осмеливался говорить правду, к чему на словах призывали китайские руководители, лицемерное провозглашение курса «пусть расцветают сто школ» запугали творческую интелли-
140


генцию, заставили ее скрывать свои чувства, настроения. Многие писатели обратились к исторической тематике, чтобы в завуалированном виде выразить свое несогласие с маоцзэдуновским руководством, откликнуться на злобу дня.
Настоящий разнос устраивался историческим пьесам «Разжалование Хай Жуя» У Ханя, «Се Яо- хуань» Тянь Ханя, «Ли Хуэйнян» Мэн Чао. Авторы этих пьес, писала «Жэньминь жибао» 1 февраля 1966 года, «через показ исторических событий и исторических деятелей возводят клевету на действительность, чернят ее, показывают свое сильное недовольство ею».
Тянь Хань в пьесе «Се Яохуань», появившейся в 1961 году, показал, что в последние годы правления императрицы У Цзэтянь некоторые близкие к ней чиновники отошли от ее политики «защиты интересов народа», захватили крестьянские земли, угнетали народ, расшатывали устои империи. Сама У Цзэтянь уже не думала о «народном горе», «не прислушивалась к верным советам», «доверяла коварным и льстивым чиновникам», «расправлялась с преданными и честными чиновниками», стала на путь «бюрократизма». Империя в этот период напоминала «переполненную водой лодку, которая вот-вот затонет».
«Жэньминь жибао» отмечала, что Тянь Хань «через призму исторических событий выражает свое определенное отношение к сегодняшней действительности и, используя образ «переполненной лодки», дает оценку современного положения в стране». Развивая далее эту мысль, газета указывала: «Совершенно ясно, что, с точки зрения товарища Тянь Ханя, наша диктатура пролетариата «превратилась» во власть, которая противостоит народу и не может выражать интересы народа, а поэтому народ должен подняться на борьбу за ее свержение! Изображение им власти У Цзэтянь, как власти, которая вначале представляла народные массы, но затем оторвалась от них, как раз и является извращением и нападками на социалистическую действительность. Он рассматривает пролетарскую власть как орудие угнетения народа. Хотя высшее руководство еще и не плохое, но низовые кадровые работники ведут себя крайне плохо, ни в грош не ставят народ, «захватили» землю и занимаются «грабежом». Одним словом, народ дальше так жить не может, пролетар¬
141


ская власть обанкротилась! Заполнившая лодку вода может перевернуть ее».
Печать подвергала решительному осуждению тех деятелей литературы и искусства, которые отстаивали право писателя показывать в художественных произведениях «недостатки и даже ошибки», показывать простых людей («среднего героя»), правдиво изображать действительность.
Разгромной «критике» были подвергнуты и произведения, относящиеся к 20-м и 30-м годам, т. е. к периоду гражданских и антияпонской войн.
Одним словом, шла переоценка всего, что было создано в прошлом, независимо от того, что в свое время оно и сыграло положительную роль, охаивалось то, что совсем недавно высоко оценивалось.
Накануне «культурной революции» в Китае не только высокой, но и вообще положительной оценки было удостоено лишь одно произведение — роман «Песнь об Оуян Хае». Удачным он считался потому, что, как заявил Го Можо, «автор вместил в этот роман почти все курсы и политические установки партии до 1962 года и почти все идеи председателя»
Оболванивание и запугивание народа (главным образом молодежи), шельмование честных партийных и административных работников, предание забвению лучших традиций китайского революционного движения, охаивание всего лучшего в китайской литературе и искусстве, прославление Мао Цзэдуна и его «идей», постановка' во главу угла государственной политики великоханьского шовинизма, нагнетание антисоветских настроений — с таким далеко не полным «багажом» вступил Китай в 1966 год, год, ставший началом самой ужасной трагедии в истории КНР. На Китай опускалась черная ночь «культурной революции». Пройдут годы. История расставит все и вся по своим местам. А тогда «великий кормчий» и его приспешники готовились к решающей битве за власть.
1 Гуанмин жибао, 1966, 28 апреля.


Глава V
НАЧАЛО ТРАГЕДИИ
1 '
«Культурная революция», как и движение за «большой скачок» и народные коммуны, черной страницей вошла в историю Китайской Народной Республики. Неизгладимый след оставила она и в моей журналистской деятельности. Я был свидетелем мучительных и трагических событий, которые переживал китайский народ.
Когда же началась и закончилась «великая пролетарская культурная революция», как ее официально именуют в Китае? На этот вопрос пытались ответить многие иностранные специалисты по истории Китая, журналисты. Китайские руководители в официальных выступлениях довольно часто касались начала «культурной революции», при этом они называли различные даты. Но о ее окончании было заявлено фактически лишь однажды: председатель ЦК КПК, премьер Государственного совета КНР Хуа Гофэн, выступая на XI съезде КПК в августе 1977 года, сказал, что «культурная революция» закончилась разгромом «группы четырех» во главе с Цзян Цин — вдовой Мао Цзэдуна, т. е. в 1976 году. «Разгром «группы четырех» стал той вехой, которая знаменует победоносное завершение длившейся 11 лет первой великой пролетарской культурной революции в нашей стране»1,— говорил он. Но это — искусственное и конъюнктурное определение окончания «культурной революции».
Для ответа на вопрос о начале «культурной революции» следует обратить внимание на два важных документа.
11 июля 1964 года партийным организациям провинций и крупных городов был разослан документ, содержащий «указания» председателя ЦК КПК Мао Цзэдуна о необходимости «революционизации» твор-
_ 1 XI Всекитайский съезд Коммунистической партии Китая.
Пекин, 1977, с. 59.
143


чеекнх союзов, входивших во Всекитайскую ассоциацию работников литературы и искусства, которую возглавлял Го Можо. В них Мао Цзэдун утверждал: «На протяжении 15 лет эти союзы и большинство их изданий в основном не проводили в жизнь политику партии... Их работники... в последние годы находятся на грани перерождения в ревизионистов. Если не взяться серьезно за их перевоспитание, то в один прекрасный день эти союзы могут превратиться в организации, подобные клубу Петефи в Венгрии» '. Так был дан сигнал к перетряхиванию руководства всех творческих союзов китайской интеллигенции. В официальной китайской печати развернувшаяся кампания именовалась «упорядочением». Очернению и устранению подвергались представители творческой интеллигенции, которые подозревались в противодействии политическому курсу маоцзэдуновского руководства.
Важную роль в подготовке «культурной революции» сыграло Всекитайское рабочее совещание, созванное Политбюро ЦК КПК 14 января 1965 года. На нем обсуждался вопрос о состоянии «движения за социалистическое воспитание в деревне». В результате дискуссии на совещании под руководством Мао Цзэдуна был выработан документ «О некоторых вопросах, выдвинутых в ходе движения за социалистическое воспитание в деревне на современном этапе», который в печати КНР получил наименование «23 пункта». Документ был разослан региональным бюро ЦК (а их было шесть); партийным комитетам провинций, городов центрального подчинения, автономных районов; партийным комитетам центральных министерств и ведомств; Главному политическому управлению НОАК для руководства «движением за социалистическое воспитание», которое уже длилось более двух лет. Этот документ примечателен тем, что цели, которые Мао Цзэдун поставил в нем перед затухавшим «движением», были поставлены им и перед «культурной революцией». В нем говорилось: «Главная цель нынешнего движения — провести урегулирование вопроса, касающегося стоящих у власти в партии и идущих по капиталистическому пути, и добиться дальнейшего укрепления и развития позиций социализма в городе и деревне.
1 Агентство Синьхуа, 1967, 23 мая.
144


Что касается стоящих у власти и идущих по капиталистическому пути, то некоторые из них действуют в открытую, а некоторые ведут закулисную деятельность. И на высших, и на низших уровнях имеются их приверженцы. На низших уровнях некоторые из них уже распознаны как помещики, кулаки, контрреволюционеры и вредные элементы, в то время как другие еще остаются невыявленными.
На высших уровнях среди руководящих работников народных коммун, уездов, округов, автономных районов и даже па уровне провинций и отделов ЦК есть люди, которые выступают против социализма. Одни из них по своему происхождению всегда были классово чуждыми элементами, другие — перерожденцы, сменившие кожу и изменившие натуру, третьи являются взяточниками, злоумышленниками, нарушителями законов и дисциплины»1. Это, по сути дела, была прямая установка на новую чистку сверху донизу, на развертывание новой кампании — «культурной революции».
Однако началом «культурной революции» многие авторы иностранных и китайских публикаций по этому вопросу склонны считать опубликование в шанхайской газете «Вэньхуэй бао» 10 ноября 1965 года статьи дотоле малоизвестного шанхайского литературного критика, редактора этой газеты Яо Вэньюаня «О новой исторической драме «Разжалование Хай Жуя», в которой был учинен разнос пьесы, написанной У Ханем в 1961 году. Эта статья, как выяснилось позже, о чем сообщалось в китайской прессе, была написана под непосредственным руководством Цзян Цин — жены Мао Цзэдуна и неоднократно просматривалась последним. Неудивительно, что статья явилась лишь толкованием ряда указаний Мао Цзэдуна подвергнуть критике творческую интеллигенцию, некоторых политических деятелей.
В Пекине на статью Яо Вэньюаня отреагировали не сразу. В центральных газетах она появилась лишь 29 ноября, а 30 ноября агентство Синьхуа передало ее по своим заграничным каналам связи. Сам факт передачи статьи агентством на заграницу говорил о том, что китайские руководители придавали ей большое значение. Почему же пьеса У Ханя пришлась не по вкусу Мао Цзэдуну?
1 Хунци, 1967, № 16, с. 26—27.
М. Яковлев
145


Хай Жуй — реальное историческое лицо XVI века, высокопоставленный генерал при императорском дворе, выходец из влиятельной феодальной семьи. Согласно исторической хронике, в течение 1569—1570 годов Хай Жуй по поручению императора занимался в одном из районов Китая упорядочением местных дел. Он сумел склонить местных феодалов к добровольной передаче земли крестьянам, осуществил крупное ирригационное строительство, за что местное население называло его «справедливым чиновником». Хай Жуй был смел и честен, не боялся говорить императору о несправедливостях, которые он и его окружение чинили в отношении народа. Такая смелость пришлась не по душе императору, и тот разжаловал Хай Жуя. Это и было положено У Ханем в основу произведения. Пьеса сначала получила положительную оценку и была поставлена на сцене в Пекине и других городах страны.
Но Мао Цзэдун и его окружение усмотрели в этой исторической драме выступление У Ханя в защиту ошельмованного на Лушаньском пленуме ЦК КПК Пэн Дэхуая, его несогласие с политикой «большого скачка» и народных коммун. Как позже стало известно из хунвэйбиновских газет и дацзыбао, на заседании Постоянного комитета Политбюро ЦК КПК, проходившем в сентябре — октябре 1965 года, Мао Цзэдун поднял вопрос о критике У Ханя и его драмы «Разжалование Хай Жуя». Мао Цзэдун подчеркнул при этом, что главное в данном произведении — «разжалование». «Император Цзя Цин,— сказал он,— разжаловал Хай Жуя точно так же, как мы в 1959 году сместили Пэн Дэхуая. Пэн Дэхуай — тот же Хай Жуй»1.
Но не только в этом была «вина» У Ханя. Одной из причин его критики явилось то, что он был широко известен в Китае, занимал видное место в кругах литераторов и ученых-историков. а как заместитель председателя народного комитета Пекина играл видную роль в пекинской администрации. Учиняя политическую расправу над У Ханем, Мао Цзэдун тем самым показывал: тех, кто осмелится выступать против него и проводимой им политики, постигнет та же участь. Он хотел подготовить общественность к обвинению многих партийных и административных кадров в перерождении. Исходя из всего этого, пожалуй, было бы вернее
1 Жэньминь жибао, 1967, 16 июля.
146


отнести начало «культурной революции» к периоду разработки документа «23 пункта» в январе 1965 года.
Появление статьи Яо Вэньюаня не привело к единодушному осуждению У Ханя. В печати появились материалы в защиту У Ханя и его драмы. «Жэньминь жн- бао» 15 декабря 1965 года опубликовала обзор статей, в которых высказывались различные взгляды на пьесу «Разжалование Хай Жуя». В одних статьях отстаивались идеи пьесы: критика «большого скачка» и народных коммун, защита мероприятий по устранению их вредных последствий, реабилитация Пэн Дэхуая и его сторонников.
«У Хань,— говорилось в нем,— руководствовался добрыми побуждениями. Он страстно и всеми силами стремился служить социализму. Его драма поощряет смелость в высказываниях и действиях, ставит древность на службу современности, что открывает новый путь к использованию исторических исследований для практической борьбы». В других статьях содержалась резкая критика драмы.
Пьеса отражала наличие сильных симпатий в народе и среди кадров к Пэн Дэхуаю. Конечно, Мао Цзэдун не мог оставаться к этому равнодушным и стремился вытравить эти симпатии. Он, как это бывало не раз и в прошлом, жестоко расправлялся с теми, кто так или иначе мешал ему безраздельно вершить судьбы китайского народа, осмеливался поднимать голос против насаждения в стране культа его личности. Примечательно, что в этот период, как и во время «культурной революции», было предано забвению высказывание Мао Цзэдуна о критике н самокритике, в частности тезис о том, что следует «лечить, чтобы спасти больного», т. е. критиковать совершивших ошибки, чтобы помочь исправить их.
Но политическая обстановка в стране к концу 1965 года обострилась и складывалась явно не в пользу Мао Цзэдуна. Здравомыслящие китайские руководители не только выступали против авантюристической политики Мао Цзэдуна, но и прилагали усилия, чтобы вернуть Китай на путь планомерного развития народного хозяйства, высказывались против курса Мао Цзэдуна на дальнейшее завинчивание гаек. Они добивались сносных условий жизни и труда для крестьян, из которых, несмотря на предоставление им некоторых послаблений и возвращение приусадебных участков,
147


тянули последние соки. Так, например, первый секретарь комитета КПК провинции Гуандун, заместитель премьера Государственного совета КНР Тао Чжу в выступлении накануне «культурной революции» заявил, что «нам не сдвинуть с мертвой точки сельское хозяйство до тех пор, пока мы не дадим крестьянину реальные деньги». Иными словами, он призывал использовать принцип материальной заинтересованности. Несогласные с политикой Мао Цзэдуна призывали бережно относиться к рабочей силе, напоминая о безрассудном ее растрачивании во время «большого скачка» и создания народных коммун. Они стремились вынести эти вопросы на страницы открытой печати.
Газета «Хубэй жибао» 29 декабря 1965 года поместила письмо крестьянина-бедняка Чэнь Юйина из четвертой производственной бригады Шахэской коммуны в уезде Ичан провинции Хубэй о положении в бригаде. Он сообщил, что за весь 1965 год «крестьянам дали лишь несколько выходных дней после уборки осеннего урожая». «В производственной бригаде,— писал Чэнь Юйин,—120 му земли озимых посевов и 40 трудоспособных крестьян. Культивация этих посевов началась 10 декабря. За полмесяца была выполнена лишь половина задания. Люди устали и не могут быстро работать. Члены коммуны не имеют возможности должным образом вести домашнее хозяйство. Несколько дней тому назад, когда выпал сильный снег, несколько семей оказались без топлива».
В передовой статье, помещенной в этом же номере, газета критиковала «некоторых товарищей», которые отдых крестьян считают «жизненными мелочами», «личным делом членов коммун», «делом, не связанным с социалистическим строительством». «Эти товарищи,— говорилось в статье,— воздвигли высокую стену между трудом и отдыхом, между делами членов коммун и коллективным производством. Их интересует лишь труд членов коммун и не интересует отдых. Они заботятся о коллективном производстве и не интересуются личными делами членов коммун, думают, что в этом заключается организация подъема производства, осуществление революции. На самом деле такие действия не могут привести к настоящему подъему производства».
Выступление газеты нельзя было расценить иначе как критику теории Мао Цзэдуна о «массовых движениях», путем которых «осуществляется революция».
148


В стране страшились нового «массового движения», новой политики «трех красных знамен».
Множество примеров свидетельствовало и о наличии разногласий внутри китайского руководства. Немало иностранных наблюдателей в Пекине считали, что эти разногласия касались вопросов проведения одной и той же политики — великодержавной националистической, но различными методами, полагая, что одни лидеры выступали за проведение ее жесткими методами, другие — более мягкими.
В этот период значительно возросли авторитет и влияние в стране ряда видных китайских деятелей. В 1959 году Мао Цзэдун был освобожден с поста председателя КНР и вместо него главой государства становится Лю Шаоци. С того времени в печати часто упоминались вместе «председатель Мао» и «председатель Лю». Трижды в год — 1 января, 1 мая и 1 октября — их портреты помещались на первых полосах газет, тем самым как бы подчеркивалось их равное положение в партии и государстве. Возрос авторитет генерального секретаря ЦК КПК Дэн Сяопина. Вовремя длительных заграничных поездок Чжоу Эньлая он исполнял обязанности премьера Государственного совета КНР. Восходящей звездой считался Пэн Чжэнь. В дни национальных торжеств на площади Тяньань- мэнь лишь он выступал с речами. Во время «культурной революции» хунвэйбины потребовали, чтобы с такими речами выступал сам Мао Цзэдун или его «ближайший соратник». С 1 октября 1966 года в дни праздников речи произносил Линь Бяо — заместитель председателя ЦК КПК, министр обороны КНР. Широкой популярностью пользовался Чжоу Эньлай. Некоторые иностранные наблюдатели приписывали ему многие рациональные шаги во внутренней и внешней политике, хотя факты говорили о том, что он был лишь верным исполнителем, а нередко просто занимал выжидательные позиции.
Однако на открытое выступление против Мао Цзэдуна и его курса такие лидеры, как Лю Шаоци, Дэн Сяопин, Пэн Чжэнь, Ло Жуйцин, идти, видимо, не решались, хотя и предприняли ряд шагов, направленных на нормализацию положения в стране. К тому же политика «урегулирования» в сочетании с благоприятными погодными условиями, позволившими в определенной степени поправить положение в сель¬


ском хозяйстве, давали им основание надеяться, что Мао Цзэдун сможет трезво взглянуть на вещи, на реальное положение в стране.
Противники развернутого Мао Цзэдуном наступления на творческую интеллигенцию и политических деятелей попытались свести дело к научной дискуссии. В ЦК КПК была создана Группа по делам культурной революции («группа пяти»), В нее вошли член Политбюро, секретарь ЦК КПК Пэн Чжэнь, член ЦК КПК, заведующий отделом пропаганды ЦК КПК, министр культуры КНР Лу Динъи, кандидат в члены Политбюро ЦК КПК Кан Шэн, главный редактор газеты «Жэньминь жибао», генеральный директор агентства Синьхуа, заместитель заведующего отделом пропаганды ЦК КПК У Лэнси, первый заместитель главного редактора журнала «Хунци» Ван Ли. Вскоре Кан Шэн ренегировал и примкнул к «истым маоистам».
3—4 февраля 1966 года состоялось расширенное заседание группы', в котором приняли участие 11 человек: Пэн Чжэнь, Лу Динъи, Кан Шэн, У Лэнси, Сюй Лицюнь, Ху Шэн, заместитель заведующего отделом пропаганды ЦК КПК Яо Жэнь, Ван Ли, заместитель директора ВПШ при ЦК КПК Фань Жоюй, секретарь Северного бюро ЦК КПК, второй секретарь Пекинского горкома Лю Жэнь, Чжэнь Тяньсян. Она разработала тезисы научной дискуссии, которые 12 февраля были одобрены ЦК и разосланы партийным организациям провинций, городов и районов. В официальной печати они не публиковались. Во время «культурной революции» текст тезисов или выдержки из них появились в хунвэйбиновской и цзаофаневской печати, в том числе в органе партшколы Пекинского горкома газете «Цуйцзю чжаньбао» (1967, 7 мая).
Авторы тезисов пытались защитить тех, кто выражал несогласие с курсом Мао Цзэдуна. Многие положения тезисов прямо противоречили-установкам Мао Цзэдуна, который стремился почистить партийный и государственный аппарат, общественные организации,
1 См.: Проблемы Дальнего Востока, 1976, № 2, с. 142.
О создании и деятельности «группы пяти» в официальном китайской печати не сообщалось. Составить представление о ее деятельности можно было по хунвэйбнновским газетам и гонконгским и тайваньским изданиям, в частности по материалам журнала «Чжаньван» (1970, № 193) и ежегоднику «Чжунгуи няньбао» (1969).
150


избавиться от инакомыслящих. «Культурная революция» в тезисах определялась следующим образом: «Эта широкая дискуссия по своему характеру является великой борьбой в идеологической области между марксизмом-ленинизмом и идеями Мао Цзэдуна, с одной стороны, и буржуазной идеологией — с другой. Это — борьба в научной области за ликвидацию буржуазной и другой реакционной или ошибочной идеологии, последовавшая за завоеванием политической власти пролетариатом нашей страны и проведением социалистической революции; это — борьба за утверждение пролетарской идеологии и ликвидацию буржуазной идеологии; это — составная часть борьбы между двумя путями — социалистическим и капиталистическим».
«Мы,— говорилось далее в тезисах,— должны выяснить коренные вопросы правды и неправды в науке. Следует доискиваться правды в фактах и придерживаться принципа, что перед правдой все равны, должны убеждать людей на фактах, а нельзя вести себя подобно ученым-сатрапам: безапелляционно решать все и диктовать свою волю другим».
В тезисах подчеркивалось, что «следует осторожно подходить к публичному упоминанию в печати имен, подвергающихся критике; для упоминания имен некоторых людей нужно иметь разрешение соответствующих руководящих органов».
2
18 апреля 1966 года я отослал в Москву большое сообщение о новой политической кампании в Китае. Поводом для него послужила статья «Высоко держать великое красное знамя идей Мао Цзэдуна, активно участвовать в великой социалистической культурной революции», опубликованная в армейской гадете «Цзефанцзюнь бао». В статье впервые говорилось о том, что в стране ведется «культурная революция» и все должны принять в ней активное участие, что «великая социалистическая культурная революция» идет уже ни много ни мало «в течение последних трех лет». Авторы не давали разъяснений, почему эта «революция» называлась и «социалистической» и «культурной». Можно было лишь строить предположения. «Социалистической», по всей видимости, она
.151


называлась потому, что проводилась «в период строительства социализма», а «культурной» — потому, что происходила на культурном фронте. В статье говорилось: «В течение 10 с лишним лет после образования КНР в литературе и искусстве существовал антипартийный и антисоциалистический черный фронт, противостоящий идеям председателя Мао Цзэдуна».
Статья носила программный характер. Она указывала направление и методы разворачивавшейся борьбы. Сторонники Мао Цзэдуна призывали к захвату власти во всех органах культуры, к уничтожению всей старой культуры и «созданию новой». «Социалистическая культурная революция,— писала газета,— требует и разрушения, и созидания. Без окончательного разрушения не может быть и полного созидания. Для ведения социалистической культурной революции, создания социалистической литературы и искусства необходимы идеологическое освобождение и ликвидация слепой веры...
Нужно покончить со слепой верой в так называемую литературу и искусство 30-х годов. В 30-е годы левое движение в литературе и искусстве в политическом отношении придерживалось «левой» оппорту- нистйческой линии Ван Мина, в организационном отношении— замкнутости и сектантства, а его идеологические взгляды на литературу и искусство фактически были взглядами русских буржуазных критиков Белинского, Чернышевского, Добролюбова, которые являлись буржуазными демократами в царской России, их взгляды были не марксистские, а буржуазные...
Следует покончить со слепой верой в классическую литературу, как китайскую, так и зарубежную. Китайская классическая литература и искусство, европейская литература (в том числе русская) и искусство оказали немалое влияние на литературные круги нашей страны и полностью воспринимаются некоторыми людьми как каноны».
Статья явилась своеобразным поплавком, связанным с глубинными процессами, которые были скрыты от глаз иностранных дипломатов и журналистов, работавших в Пекине. Более того, они выходили далеко за рамки культурной области. События же, отражением которых явилась статья, разворачивались так.
Мао Цзэдун, не найдя в Пекине ожидаемой под¬
152


держки своего наступления на партийные и государственные кадры, уехал в Шанхай, где нашел такую поддержку, и оттуда стал раскручивать маховик «культурной революции» на свой лад. Основное время он находился в живописном Ханчжоу, в котором раньше проводили время императоры и который расположен в полутора часах езды поездом от Шанхая. Здесь Мао Цзэдун пробыл с марта до конца июля.
В противовес «группе пяти» примерно в начале февраля при Военном совете ЦК КПК создается армейская Группа по делам культурной революции. По указанию Линь Бяо 2—20 февраля 1966 года в Шанхае проходило совещание этой группы под руководством Цзян Цин. В результате на свет появился «Протокол по вопросам работы в области литературы и искусства в армии», который, как писал журнал «Хунци» в 9-м номере за 1967 год, «трижды просматривался и исправлялся Мао Цзэдуном».
В конце марта Мао Цзэдун перешел к более решительным действиям. Он все настойчивее подбирался к пекинской партийной организации. Как мы узнали в разгар «культурной революции», 28 марта Мао Цзэдун впервые бросил призыв разгромить отдел пропаганды ЦК КПК и сделал первый персональный выпад 8 адрес Пэн Чжэня. Он, как писала хунвэйбиновская газета «Синьбэйда жэньда саньхун» 20 апреля 1967 года, заявил: «Пэн Чжэнь, Пекинский горком, отдел пропаганды ЦК покрывают плохих людей. Отдел пропаганды необходимо распустить. «Группу пяти» необходимо распустить». 30 марта Мао Цзэдун вновь возвращается к вопросу о роспуске отдела пропаганды ЦК КПК: «Отдел пропаганды ЦК является дворцом владыки ада. Мы должны свергнуть владыку ада, освободить чертенят. Если отдел пропаганды ЦК продолжает покрывать плохих людей и творит плохие дела, его надо распустить»,— заявил он. Вскоре после этого призыва с политической арены исчез заведующий отделом пропаганды Лу Динъи.
Тем временем в стране на основе «февральских тезисов» все шире разворачивалась «кампания критики», что противоречило замыслам Мао Цзэдуна. Он Решает отстранить Пэн Чжэня, который фактически был автором этих «тезисов», направлявших «культурную революцию» по пути научной дискуссии, а не по пУти массовой чистки, как задумал Мао Цзэдун, и ко¬


торый пользовался поддержкой некоторых других членов Политбюро ЦК КПК., брал под защиту У Ханя, Дэн То, Ляо Моша, Тянь Ханя и других; отменить «февральские тезисы»; поставить «кампанию критики» под свой контроль, для чего создать новый полномочный орган, послушный ему.
Характерно, что эти действия Мао Цзэдуна, как позже отмечала гонконгская печать, ссылавшаяся на надежные китайские источники, не находили полной поддержки других членов Политбюро. Нет точных сведений о позиции Чжоу Эньлая и Дэн Сяопина при решении этих вопросов. По всей видимости, и тот и другой выжидали, а затем все же взяли сторону Мао Цзэдуна.
По сообщениям гонконгской печати, 16 апреля 1966 года в Шанхае Мао Цзэдун созывает расширенное совещание Постоянного комитета Политбюро ЦК КПК, которое продолжалось более месяца (до 18 мая) с перерывами на несколько дней в связи с празднованием 1 Мая и встречей албанской партийно-правительственной делегации. В Постоянный комитет входили Мао Цзэдун, Лю Шаоци, находившийся в это время в заграничной поездке (Мао Цзэдун, очевидно, учитывал это, созывая совещание), Чжоу Эньлай, Линь Бяо, Чжу Дэ. В совещании принимали участие некоторые близко стоявшие к Мао Цзэдуну кандидаты в члены и члены ЦК КПК и, как полагают, члены будущей (новой) Группы по делам культурной революции. Мао Цзэдун спешил прежде всего решить (в отсутствие Лю Шаоци) вопрос о Пэн Чжэне, которого он настоял снять со всех занимаемых нм постов. На совещании были обсуждены вопросы о заведующем отделом пропаганды ЦК КПК Л у Динъи, кандидате в члены секретариата ЦК КПК Ян Шан- куне н других. Они обвинялись в выступлении против «партии, социализма и идей Мао Цзэдуна», а некоторым из них был приписан и «шпионаж».
Важное место на совещании заняло «дело о Ло Жуйцине». Вопрос о нем возник несколько раньше. Весной 1966 года мы заметили, что с политической арены исчез секретарь ЦК КПК, начальник Генерального штаба Народно-освободительной армии Китая Ло Жуйцин. Но что произошло с ним, узнали лишь через год из хунвэйбиновских газет, в которых была опубликована «Резолюция ЦК КПК по докладу рабо¬
154


чей группы ЦК по вопросу об ошибках Ло Жуйцина» от- 16 мая 1966 года. В «рабочую группу» входили 1£ Цзяньин — заместитель председателя Государственного комитета обороны КНР, Се Фучжи — заместитель премьера Государственного совета, министр общественной безопасности КНР, Сяо Хуа — начальник Главного политического управления НОАК, Ян Чэнъу—заместитель начальника Генерального штаба НОАК, Лю Чжицзянь — заместитель начальника Главного политического управления НОАК.
Еще 12 марта состоялось заседание созданной в начале месяца по указанию Мао Цзэдуна «рабочей группы», на котором с речами выступили Е Цзяньин, Се Фучжи, Сяо Хуа, Ян Чэнъу и Ло Жуйцнн с «самокритикой».
24 апреля Е Цзяньин, Сяо Хуа, Ян Чэнъу и Лю Чжицзянь сделали «доклады Мао Цзэдуну и Центральному Комитету» о заседании «рабочей группы» 12 марта. На основании подтасованных в угоду Мао Цзэдуну материалов этого совещания и была принята «Резолюция ЦК. КПК по докладу рабочей группы ЦК по вопросу об ошибках Ло Жуйцина».
В «резолюции» ', в частности, говорилось: «ЦК считает, что ошибки Ло Жуйцина — это ошибки, выражающиеся в выступлении при помощи буржуазной военной линии против пролетарской военной линии; это ошибки, выражающиеся в выступлении при помощи ревизионизма против марксизма-ленинизма, против идей Мао Цзэдуна; это ошибки, выражающиеся в выступлении против ЦК партии, против председателя Мао, против товарища Линь Бяо; это антипартийные ошибки буржуазного индивидуалиста, стремившегося к узурпации власти в армии».
Далее отмечалось, что «в отношении Ло Жуйцина были проведены терпеливое воспитание и серьезная критика путем приведения фактов и высказывания истины. Однако Ло Жуйцин не только не провел искреннюю самопроверку своих ошибок, более того, 18 марта он выбросился из окна здания с целью самоубийства, получив при этом ранения, и тем самым встал на путь саморазрыва с партией, на путь саморазрыва с народом».
1 Сборник документов культурной революции, 1967, № 1, май. Издан «Пропагандистами идей Мао Цзэдуна Пекинского инженерно-химического института».
155


Ло Жуйцин, пожалуй, первая жертва «культурной революции», и руку к этому приложил в первую очередь Е Цзяньин. Характерно, что этот человек во время «культурной революции» всячески заискивал перед Мао Цзэдуном, стремясь угодить ему. Помню попавшуюся мне в начале «культурной революции» листоз- ку с текстом его заявления о том, как велик и мудр Мао Цзэдун, какое крепкое у него здоровье.
В «культурную революцию» Ло Жуйцина больного, с переломанной ногой хунвэйбины таскали по митингам-судилищам, заставляя каяться в «выступлении против председателя Мао». После смерти Мао Цзэдуна он был реабилитирован. Е Цзяньин после смерти «кормчего» не только не понес заслуженной кары, но и стал одним из первых лиц в партии и государстве.
В итоге вышеупомянутого расширенного совещания Постоянного комитета Политбюро ЦК КПК родился документ «Сообщение ЦК КПК от 16 мая 1966 года». Но он был обнародован только через год. Этим сообщением отменялись тезисы «группы пяти», объявлялось о ее роспуске и о создании новой группы по делам культурной революции, непосредственно подчиненной Постоянному комитету Политбюро. Сообщение объявляло тезисы «группы пяти» «в корне ошибочными, идущими вразрез с выдвинутой ЦК и товарищем Мао Цзэдуном линией в социалистической культурной революции». В нем указывалось: «Насквозь пронизанные двурушничеством тезисы яростно ополчаются против великой культурной революции, развернутой и руководимой лично товарищем Мао Цзэдуном, против указания товарища Мао Цзэдуна относительно критики в адрес У Ханя, данного на рабочем совещании ЦК в сентябре — октябре 1965 года (то есть на заседании Постоянного комитета Политбюро ЦК КПК, на котором присутствовали ответственные товарищи из всех бюро ЦК)» '.
Группу по делам культурной революции при ЦК КПК возглавил Чэнь Бода. Его первым заместителем стала Цзян Цин (Кан Шэн числился советником группы). Группа обладала огромными полномочиями и сразу же была поставлена над ЦК КПК.
1 Сообщение Центрального Комитета Коммунистической пар¬
тии Китая (16 мая 1966 года). Пекин, 1967, с. 4.
156


3
28 апреля 1966 года Пекин жил сенсацией. В «Гуанмин жибао» было опубликовано сообщение о 30-м заседании Постоянного ксТмитета ВСНП, на котором обсуждался вопрос о «культурной революции». И дипломаты, и журналисты были поражены выступлением на нем Го Можо в порядке прений по докладу заместителя министра культуры КНР Ши Симиня «О социалистической культурной революции». Мы обратили внимание еще на одну сторону этого события. Сообщение было опубликовано лишь в одной центральной газете—• «Гуанмин жибао». Го Можо в этой речи заявил, что все, что он написал до этого как писатель и ученый, никуда не годится и достойно лишь одного— сожжения, ибо оно не соответствует «идеям Мао Цзэдуна».
«Рабочие, крестьяне и солдаты, изучив произведения председателя Мао,— говорил Го Можо,— сейчас пишут лучше нас. В докладе говорилось о произведении «Гимн Оуян Хаю». Это — эпохальный роман. Его автор товарищ Цзинь Цзинмай, несколько лет прослуживший солдатом и сейчас работающий в художественной труппе войск в провинции Гуандун, вместил в него почти все курсы и политические установки партии до 1962 года и почти все идеи председателя. Пожалуй, нынешние так называемые профессиональные работники литературы и искусства фактически не смогли бы так написать». Далее Го Можо отметил, что до сего времени он плохо изучал «идеи Мао Цзэдуна» и что теперь приступает к настоящему их изучению.
«...Многие крестьяне действительно изучают произведения Мао Цзэдуна лучше любого из нас, изучают намного лучше нас — интеллигенции. Мы, интеллигенты, разглагольствующие философы, историки и прочие, по сравнению с ними просто не можем считаться таковыми»,— заявил Го Можо.
«Моя сегодняшняя речь,— продолжал он,— это выражение моего духовного состояния. Я высказал то, что у меня на душе... Хотя мне уже за 70, но у меня есть мужество и воля. Иными словами, если мне нужно поваляться в грязи, то я хочу сделать это; и даже если нужно будет обагрить тело кровью в случае нападения на нас американского империализма, то я
157


также хочу бросить в американских империалистов несколько гранат».
Исповедь Го Можо явилась покаянием ловкого приспособленца, верного холопа Мао Цзэдуна, готового отказаться от своих принципов для того, чтобы выжить, уцелеть в разворачивавшейся жестокой борьбе. Своим выступлением он явно рассчитывал подтолкнуть всю инакомыслнвшую интеллигенцию на капитуляцию. Благодаря этому Го Можо остался в стороне от преследований. Он позволил использовать себя в качестве политической марионетки, превратившись в ярого антисоветчика. Это было удобно. Любое выступление пли заявление Го Можо можно было расценивать или как заявление государственного деятеля, выражавшего официальную точку зрения, ибо он был заместителем председателя Постоянного комитета ВСНП, или как общественного деятеля, который «мог и не выражать» официальной точки зрения.
Вспоминается такой случай. Го Можо с начала 60-х годов был превращен в «штатного» оратора почти на всех общественных митингах и собраниях. В тот раз проводился большой митинг в поддержку борьбы вьетнамского народа против американской интервенции. В списке выступавших было много ораторов, в том числе прокитайски настроенных иностранцев. Го Можо открывал митинг. Он уже с полминуты читал вступительную речь, как вдруг из-за стола президиума поднялся Чжоу Эньлай и подошел к нему. Ничего не сказав, он порылся в лежавшей перед Го Можо стопке текстов речей ораторов на митинге и также без единого слова резко взял из рук Го Можо текст речи и дал ему другой. И Го Можо, и участники митинга, и мы, иностранные журналисты, были в оцепенении н ждали, что же будет дальше. Чжоу Эньлай, сердитый, молча сел на свое место, а Го Можо, растерявшийся, заискивающе поглядывал то на премьера, то в притихший зал. Через полуторамннутную паузу, потребовавшуюся для того, чтобы прийти в себя, Го Можо, улыбнувшись вымученной улыбкой, начал читать уже «свою» речь. Кстати, этот случай лишний раз убедил меня в том, что для Чжоу Эньлая не было второстепенных дел. Он вникал во все. И здесь, на митинге, он не просто «отбывал повинность», а работал.
Атмосфера в Пекине и в стране в целом все больше накалялась. Со страниц газет не сходила критика


экономистов, историков, драматургов, публицистов и партийных работников. Вернее, это нельзя было назвать критикой. Мао Цзэдун и его близкое окружение открыто расправлялись с учеными, писателями, партийными работниками, старыми коммунистами, несогласными с линией Мао Цзэдуна и его приспешников. Главными фигурами в окружении Мао на данном этапе «культурной революции» были Цзян Цин, Линь Бяо, Чжоу Эньлай, Чэнь Бода, Кан Шэн, министр общественной безопасности Се Фучжи, заместитель премьера Государственного совета КНР Ли Сяньнянь, секретарь комитета КПК Шанхая Чжан Чуньцяо, редактор шанхайской газеты «Вэньхуэй бао» Яо Вэнь- юань, историк, заместитель редактора журнала «Хун- ци» Ци Бэньюй, главный редактор газеты «Цзефан- цзюнь бао» Гуань Фэн, первый заместитель главного редактора журнала «Хунци» Ван Ли. По всей видимости, ими был определен и круг лиц, подлежавших устранению. Не иначе как тщательной и длительной подготовкой можно объяснить, что в ходе развертывания «культурной революции» одновременно во всех центральных и провинциальных газетах ежедневно появлялись целые полосы с «критикой» всей деятельности того или иного писателя, партийного руководителя. Такая массовая публикация разгромных статей требовала не только огромного труда для их написания, но и работы с архивными материалами.
Для иностранных корреспондентов в Пекине не устраивалось ни пресс-конференций, ни бесед, которые помогли бы им разобраться в происходящих событиях. Главным и основным источником оставалась печать. Внимательное отношение к ней окупалось сторицей, в чем я не раз убеждался. Со второй половины апреля стало заметно, что «Жэньминь жибао», с одной стороны, «Цзефанцзюнь бао» и шанхайские газеты «Цзефан жибао» и «Вэньхуэй бао» — с другой, представляют два лагеря, две группировки в китайском руководстве. Явно верх брали последние три газеты. В них в первую очередь публиковались установочные статьи, а «Жэньминь жибао» лишь с «запозданием» перепечатывала их. Такое положение продолжалось до июля.
В один апрельский день пекинская почта уведомила иностранных корреспондентов и дипломатов о том,
159


что отныне они не будут получать газету «Цзефан- цзюнь бао», и вернула деньги за подписку. Работники отдела печати МИД КНР объяснили это тем, что газета является внутренней, закрытой газетой Народноосвободительной армии Китая. Это была неправда. Дело было в другом. Именно она, а не «Жэньминь жибао» направляла политическую жизнь в Китае по новому руслу. Иностранцам, как полагали некоторые китайские лидеры, пока не следовало было знать этого. Хотя мы и лишились важного и авторитетного источника информации, но многое можно было почерпнуть из оставшихся центральных и провинциальных газет. Отделение ТАСС получало все центральные газеты и журналы, а также все 26 провинциальных и две шанхайские городские газеты. Работы сразу же прибавилось. Теперь на каждую провинциальную газету смотрели другими глазами. Нужно было ежедневно внимательно просмотреть и выбрать самое важное. Долгими весенними вечерами я просиживал за газетами, отыскивая рациональное зерно в огромном ворохе громкой трескотни и лозунгов. Как ни трудоемка была работа, она приносила свои плоды: складывалась более или менее целостная картина положения как в центре, так и на периферии.
Весной 1966 года мы еще не знали ни о «Сообщении» ЦК КПК от 16 мая 1966 года, ни о резолюции ЦК относительно Ло Жуйцина, ни о «деле Пэн Чжэ- ня», что, естественно, не способствовало нашей ориентации. И тем не менее уже первые материалы с критикой Дэн То, У Ханя и Ляо Моша, появившиеся после опубликования выдержек из их памфлетов, указывали, что это еще не направление главного удара, о чем свидетельствовали публичные выступления китайских руководителей в конце мая. Член ЦК КПК, первый секретарь комитета КПК Синьцзян-Уйгурского автономного района Ван Эньмао на собрании активистов «великой социалистической культурной революции», проходившем 27—28 мая в Урумчи, говорил: «Почему Дэн То, Ляо Моша, У Хань и другие могли длительное время работать в журналах и газетах, пускать ядовитые стрелы в партию и идеи Мао Цзэдуна?.. Почему они могли длительное время атаковать партию, идеи Мао Цзэдуна? Потому что за кулисами у них были хозяева, были те, кто их поддерживал. Поэтому мы дол¬
160


жны также вычистить их хозяев, вычистить тех, кто их поддерживал из-за кулис» Г
Печатный орган комитета КПК провинции Шэньси газета «Шэньси жибао» 19 мая в передовой статье о «закулисных хозяевах» писала: «Не уйти «коням и ладьям», не сохранить «короля». Не уйти черной банде Дэн То и тем, кто руководит ею и берет ее под защиту... Независимо от того, в низах или в верхах черная банда Дэн То пустила корни, независимо от того, кто те люди, которые поддерживают ее, независимо от того, сколько у них высоких постов, какие у них планы, но, если они будут выступать против партии, против социализма, мы решительно сбросим их».
4
«Культурная революция» распространялась на ^ провинцию. Группа Мао Цзэдуна осуществляла ее по* следовательно и методично. С конца мая — начала июня «черных бандитов» «находили» буквально в каждой провинции, в каждом городе. Их отыскивали в высших учебных заведениях, в печатных органах провинций и городов, в театрах и киностудиях, в отделах пропаганды провинциальных и городских партийных комитетов, в отделах культуры народных комитетов.
«Есть ли на идеологическом и культурном фронте в каждом районе антипартийные, антисоциалистические элементы и нечисть? — спрашивала гуандунская провинциальная газета «Наньфан жибао» и отвечала: — Да, есть!»
В провинции Цзянсу маоцзэдуновцы натравили так называемых «революционных студентов и преподавателей» на партийный комитет и администрацию Нанкинского университета. Ректор и первый секретарь парткома университета Куан Ямин отверг приписывавшиеся ему «реакционные преступления» и возглавил коммунистов вуза, поднявшихся на отпор тем, кто учинял беспорядки в университете. Однако он не встретил поддержки со стороны вышестоящих органов и был снят со всех постов.
Подобная обстановка складывалась и в Уханьском университете (провинция Хубэй), ректором которого
1 Синьцзян жибао, 1966, 29 мая.
11 М. Яковлев
161


был Ли Да — одни из трех остававшихся к тому времени в живых участников I съезда КПК- Двое других— Мао Цзэдун и член Политбюро ЦК КПК, заместитель председателя КНР Дун Биу. Травля Ли Да началась еще в июне 1965 года, когда провинциальная газета «Хубэй жибао» назвала его «антипартийным элементом». Ли Да в своих работах фактически проводил идею о том, что Мао Цзэдун не внес никакого существенного вклада в марксистскую философию. В 1966 году против Ли Да была развернута такая жестокая кампания травли и преследований, что он был вынужден 19 июля обратиться к Мао Цзэдуну с письмом, в котором просил «спасти ему жизнь» (Мао Цзэдун распорядился «сохранить жизнь» Ли Да, но было уже поздно). 4 августа «Жэньминь жнбао» назвала Ли Да «черным бандитом». 25 августа 1978 года газета сообщила, что «товарищ Ли Да в результате' жестоких преследований» скончался 24 августа 1966 года.
В провинции Юньнань главный редактор газеты «Юньнань жибао» Ли Мэнбэй был объявлен «представителем буржуазии в одежде коммуниста». «Он,— писала 7 июня «Юньнань жибао»,— широко распространял теорию классового примирения, пытался парализовать бдительность революционного народа в отношении классовых врагов, острие своих атак направлял непосредственно против ЦК партии и председателя Мао, против идей Мао Цзэдуна».
В провинции Сычуань был подвергнут критике заместитель заведующего канцелярией Юго-Западного бюро ЦК КПК, заместитель секретаря комитета КПК района Маньян Чжан Лицюнь за «антипартийные, ан-_ тисоциалистические преступления». «В апреле — октябре 1962 года,— говорилось в «Сычуань жибао» от 5 июня,— Чжан Лицюнь опубликовал в «Чэнду вань- бао» и «Чунцин жибао» 16 антипартийных, антисоциалистических статей под названием «Ночные беседы» и «Пустословие на горе Башань». По словам газеты, «острие атак» в этих статьях было «направлено на великие идеи Мао Цзэдуна, на великую партию и диктатуру пролетариата». «Он,— указывала «Сычуань жибао»,— самым ядовитым языком поносил великие идеи Мао Цзэдуна, называя их «шаблоном», призывал «сбросить путы идей Мао Цзэдуна».
«Самым ярким представителем антипартийных, антисоциалистических элементов» в провинции Гуйчжоу
162


Т ;
был назван член провинциального комитета КПК, заведующий отделом пропаганды провинциального пар- тнйного комитета, главный редактор «Гуйчжоу жи- I бао» Ван Сяочуань. 6 июня газета писала, что он
заявлял, будто «большой скачок провалился», а «генеральная линия ошибочна». Народную коммуну он называл «горьким уроком». Его обвинили в «стремлении реставрировать диктатуру буржуазии, капиталистический строй».
Резким атакам в это время подверглась группа партийных работников провинции Шаньдун: заместитель председателя народного -комитета провинции, заведующий отделом культуры и просвещения провинциального комитета КПК Юй Сю, заместитель директора провинциальной партийной школы Ли Цзинчунь, ответственный сотрудник газеты «Дачжун жибао» Дин Сяошэн. 30 мая «Дачжун жибао» писала, что Юй Сю пропагандировал «черную буржуазную линию в литературе и искусстве», «клеветал на движение за упорядочение стиля работы партии и широкое высказывание мнений, чернил дацзыбао».
Дин Сяошэн, по словам газеты, в июле 1962 года ввел приложение к этой газете — «Урожай», где под псевдонимом Нань Тянь в рубрике «Общие беседы в Лися» (древнее название города Цзинань — административного центра провинции Шаньдун) печатал материалы типа «Записок из «села трех» Дэн То, У Ханя, Ляо Моша и «Вечерних бесед у подножия Яньшань» Дэн То. Он, отмечала газета 16 мая, «добивался того, чтобы мы отказались от трех красных знамен — генеральной линии, большого скачка и народных коммун».
В конце мая стало известно о «существовании шанхайской группы». Как сообщала газета «Цзефан жибао» 26 мая, в нее входили директор Шанхайского театра пекинской оперы известный китайский артист Чжоу Синьфан и его заместитель Тао Сюн. Газета писала, что «помимо небольшой кучки людей в Шанхае, которые поддерживают, воодушевляют и вселяют в них мужество», у них есть «надежный человек» — заместитель заведующего отделом пропаганды ЦК- Некоторое время спустя мы узнаем, что этим заместителем был Чжоу Ян, который в аппарате ЦК КПК ведал вопросами литературы и искусства. Это сообщение было перепечатано 28 мая «Жэньминь жибао» и другими пекинскими газетами.
1П


Таким образом, официальная открытая печать в конце мая расширила область борьбы, перенося ее на центральный аппарат партии и правительства. И это сообщение шанхайской газеты было сделано явно не без ведома высокопоставленных лиц. В Шанхае в это время находился Мао Цзэдун.
Печать все больше раскрывала суть начавшейся кампании, которая становилась более жестокой и резкой, крикливой и угрожающей. Одно обвинение наслаивалось на другое. Газета «Шэньси жибао» 19 мая в передовой статье писала, что это «жестокая борьба пролетариата и буржуазии за гегемонию в области культуры». Другая провинциальная газета «Цинхай жибао» шла еще дальше: «Великая социалистическая культурная революция — это классовая борьба не на жизнь, а на смерть, жестокая борьба пролетариата с буржуазией за гегемонию».
Официальная пропаганда утверждала, что «буржуазия» пытается добиться этих целей как путем «мирной эволюции», так и путем «применения вооруженной силы». Относительно последнего никаких фактов не приводилось, а шумиха вокруг этого «утверждения» поднялась из-за одной строки стихотворения древнего поэта Цзя Дао «Десять лет точил меч, но блестящее лезвие еще не испытано», приведенной Дэн То в какой-то своей статье. Некий Пэй Ле, ссылаясь на эту строку, писал в «Цзефанцзюнь бао» 30 мая (его статья была перепечатана в «Жэньминь жибао»): «Посмотрите, с каким нетерпением они готовятся выступить против нас с оружием? Как им хочется взяться за «меч» и «дубинку», чтобы свергнуть народную власть!»
В стране умышленно накаляли страсти, сеяли подозрения к партийным и государственным работникам, раздували атмосферу психоза. На предприятиях, в народных коммунах, в учреждениях, воинских частях, институтах и школах проводились крикливые собрания, митинги, на которых «разоблачалась» и «осуждалась» «антипартийная и антисоциалистическая деятельность» Дэн То и других, «их закулисных хозяев». Уже были вывешены (пока еще внутри учреждений и предприятий) сотни тысяч дацзыбао, плакатов, карикатур. Центральные и провинциальные газеты ежедневно по две-три полосы отводили материалам, связанным с этой «борьбой». Становилось ясным, что сде-
164


лан замах на всю партию. И это уже не было догадкой или предположением.
5
2 нюня утром я, как накануне и много дней до этого, спустился со второго этажа, где находилась моя квартира, на первый—в служебное помещение отделения. Газет еще не было, молчали телетайпы. Включил радиоприемник. Диктор надрывно-торжественным голосом передавал текст какого-то «документа». Хотя я прослушал только конец передачи, все же можно было понять, что речь шла о той же «антипартийной группировке», о «черной банде». Смолк пронзительный голос диктора, и из приемника полилась бравурная музыка. Из повторной передачи мы узнали, что передавалась «первая марксистская дацзыбао», написанная аспиранткой философского факультета Пекинского университета Не Юаньцзы и шестью другими студентами университета. Дацзыбао появилась в университете 25 мая. Мао Цзэдун, «узнав» об этом, 1 июня дал указание напечатать ее во всех газетах н передать по всем радиостанциям страны. Принесли газеты. В «Жэньминь жибао» кроме текста дацзыбао была опубликована статья «Приветствуем первую дацзыбао Пекинского университета».
«В настоящее время,— сообщалось в статье,— народ всей страны, преисполненный безграничной любви к партии и председателю Мао и высоким революционным духом безграничного негодования по отношению к антипартийной, антисоциалистической черной банде, развернул бурную великую культурную революцию, борется за окончательный разгром наступления реакционной черной банды, в защиту ЦК партии и председателя Мао. Однако в Пекинском университете препятствуют этому движению. Здесь царят холод и мертвечина, настоятельные революционные требования широких масс преподавателей и студентов подавляются».
Иностранные корреспонденты не могли свободно посещать Пекинский университет, поэтому трудно было судить о том, что происходит за его стенами. Авторы дацзыбао утверждали, что руководство университета запрещало проводить массовые митинги и собрания, на которых осуждались «антипартийные, антисо¬


циалистические элементы», разрешались лишь собрания небольших групп, запрещалось писать большие дацзыбао. «Руководство университета проводит полностью ревизионистскую линию, направленную против ЦК партии, против идей Мао Цзэдуна»,— утверждали Не Юаньцзы и другие. «Комментатор» «Жэньминь жи- бао» был более конкретен. Он писал, что заместитель заведующего отделом вузов Пекинского горкома КПК Суп Ши отдал распоряжение свернуть кампанию против Дэн То, У Ханя и Ляо Моша, не проводить собраний и не писать дацзыбао. «Комментатор» утверждал, что ректор и секретарь комитета КПК университета Лу Пин от имени партийной организации угрожал «поднявшимся революционным студентам и кадровым работникам», заявляя, что, мол, «отказ подчиняться указаниям этой кучки людей будет расцениваться как нарушение дисциплины, выступление против партии».
Таким образом, почти все точки над i были поставлены. Мао Цзэдун одобрил выступление «взбунтовавшихся» студентов против партийных организаций, против администрации.
3 июня была обычная пятница. День, казалось, не обещал быть богатым событиями. Первая половина дня. Просмотрены газеты, отправлены корреспонденции. После полудня советские журналисты, корреспонденты из социалистических и других стран поехали обедать в ресторан «Уфанчжай». «Вылазки» в китайские рестораны — а их в столице, больших и маленьких, насчитывалось, пожалуй, несколько сот — были одной из отдушин в пекинской однообразной жизни. Сначала по предложению веселого и общительного корреспондента Франс Пресс Жака Маркюза мы решили дважды в неделю обедать в каком-нибудь китайском ресторане и таким образом побывать во всех. «Ритуал» соблюдался, кажется, месяца полтора, а потом это стало нас тяготить, и мы с общего согласия отказались от цели посетить все пекинские рестораны. «Уфанчжай» нам особенно нравился не только своими вкусными блюдами, но и тем, что там можно было быстро и недорого отведать чудесные пельмени с жидким фаршем, приготовленные на пару, полакомиться угрем — чао шань- ху, насладиться большими креветками — каньшао дася и выпить в жару стакан «сырого» (бочкового) пива — шэн пицзю.
166


После обеда мы поехали ко мне на квартиру.
— Есть какое-то важное сообщение — такими словами встретил нас мой сын Саша, только что закончивший восьмой класс.
— Из отдела печати МИД звонили? — спросил я.
— Нет, вон напечатано в газете,— показал он на свежий номер «Бэйцзин ваньбао», в которой было напечатано сообщение, поразившее многих людей, занимавшихся китайскими проблемами. Не оправдались утренние прогнозы на рядовую пятницу. Ей, пожалуй, суждено было стать «страшной», или «черной».
Все посмотрели на Сашу и рассмеялись.
— Ну, ты делаешь успехи,— шутили мои друзья.
И как тут было не смеяться. Он не знал иероглифов, а только мог произносить несколько десятков простых фраз.
— Как ты узнал, что это важное сообщение?
— Ведь я сын журналиста!
— А если серьезно?
— Крупные иероглифы и красная краска в будний день,— значит, что-то важное.
Я взял газету. На первой полосе крупными иероглифами было помещено сообщение ЦК КПК, что 25 мая он произвел реорганизацию Пекинского городского комитета КПК. ЦК КПК указывал, что его решением первый секретарь Северного бюро ЦК КПК Ли Сюефэн назначен по совместительству первым секретарем Пекинского городского комитета КПК, а первый секретарь комитета КПК провинции Цзилинь У Дэ — вторым секретарем Пекинского горкома КПК. Ли Сюефэн и У Дэ, говорилось в постановлении, приступили к исполнению своих обязанностей, новый горком Пекина «непосредственно руководит работой великой социалистической культурной революции».
Тут же было напечатано решение нового, реорганизованного горкома о направлении в Пекинский университет рабочей группы для «руководства великой социалистической культурной революцией н проведения реорганизации партийного комитета университета». В решении отмечалось, что Лу Пин и заместитель секретаря парткома университета Пэн Пэйюнь освобождены от всех занимаемых постов. В период реорганизации парткома Пекинского университета функции парткома будет выполнять рабочая группа.


Я заказал телефонный разговор с Москвой и сел за подготовку сообщения. Оставалось дописать еще несколько строк, когда раздался телефонный звонок. В трубке послышалось кратко брошенное в микрофон китайской телефонисткой: «Яковлев? Москва», и на другом конце провода за 7 тыс. км зазвучал знакомый приятный женский голос тассовской стенографистки:
— Здравствуйте, Миша. Передавать будете?
— Да, принимайте.
Передача сообщения заняла несколько минут. Я откинулся на спинку старого, видавшего виды дивана. На журнальном столике лежали листы с только что отосланным сообщением. В голове роились мысли о происшедшем. Я попытался сосредоточиться, осмыслить совершившееся событие. Еще трудно было делать какие-то категорические выводы, но суть события рождала тревожные предположения. А в раскрытые окна из густой темноты уже доносились первые звонкие удары гонгов и вторившие им глухие звуки барабанов— неизменных спутников различных мероприятий в Китае. Они гнали прочь из города тишину июньского вечера, бередили душу. Под эти звонкие и глухие ритмичные удары со всех концов города к зданию горкома шли демонстранты. Впереди первых небольших колонн учащихся несли огромные иероглифы «шуанси» — «двойная радость», большие и маленькие портреты Мао Цзэдуна; за портретоносцами везли на рикшах или несли на длинных слегах, как на носилках, огромные барабаны, а за ними следовали ударявшие в гонги. Люди выкрикивали: «Да здравствует председатель Мао!», «Да здравствует победа идей Мао Цзэдуна!», «Да здравствует КПК!», «Защитим председателя Мао!», «Защитим идеи Мао Цзэдуна!», «Защитим ЦК КПК!», «Доведем до конца социалистическую культурную революцию!», «Долой ревизионистов!»
Мы, я и корреспондент ТАСС Г. Арсланов, поспешили на улицу Дунцзяоминсян, где друг против друга были расположены здания горкома и международного клуба. Международный клуб находился в старом двухэтажном здании, служившем и до освобождения местом, где могли собираться дипломаты и журналисты, сыграть в гольф, искупаться в жаркие летние месяцы в бассейне, потанцевать на открытой площадке. Горком размещался в новом многоэтажном здании,
168


построенном уже при народной власти. Его фасад был отделан белой квадратной керамической плиткой, что придавало зданию нарядный вид.
По всему фасаду оно было иллюминировано красными лампочками, освещено мощными юпитерами. Слева и справа от парадного входа во всю высоту спускались две широкие алые полосы партийного знамени. В центре над входом висел спущенный на двух веревках из окон верхнего этажа большой портрет Мао Цзэдуна, написанный маслом.
Здесь уже собралось несколько сот человек, в основном молодежь. На ступеньках главного входа стояли новые руководители горкома. Шли летучие митинги. «Защитники председателя Мао», надрываясь, выкрикивали: «Долой ревизионизм!», «Защитим председателя Мао!» Однако ни один из них не объяснял, от кого же надо «защищать председателя Мао». К горкому подъезжали на грузовиках новые группы, подходили новые колонны пекинцев, главным образом молодежи. От них отделялись по одному человеку, которые, подойдя строевым шагом к новым секретарям и членам горкома, зачитывали адреса, написанные на больших листах цветной бумаги. Смолкали голоса чтецов, звучали команды, колонны отходили от горкома и исчезали в темноте пекинских хутунов, и вновь раздавались оглушительные голоса барабанов и гонгов. Пулеметной очередью трещали взрывы петард. Так длилось до полуночи.
В тот вечер у Пекинского университета происходило то же самое. К центральному входу на территорию университета приходили и приезжали на грузовиках группы студентов из других вузов. В многочисленных речах они заявляли о поддержке «пролетарской революционной группы университета», поносили Лу Пина, Пэн Пэйюня и других.
До глубокой ночи город оглашали звуки гонгов, барабанов, петард, крики возбужденных людей. И даже когда казалось, что все было объято крепким сном, где-то далеко, на окраине, вдруг звякнул гонг, рассыпалось «дадао!..» («долой!..»). С этого вечера на два с лишним года Пекин потерял покой. Даже в течение нескольких часов после полуночи, когда город погружался в неспокойный сон, в ушах, как эхо, повторялась вся дневная какофония.
169


6
В течение последующих длинных и жарких июньских дней с утра до позднего вечера тянулись к столичному горкому колонны демонстрантов: молодежи, детей, рабочих, служащих, военных. Казалось, отныне главным занятием пекинцев стали демонстрации. Рабочие бросали производство, служащие оставляли учреждения, студенты и школьники покидали учебные заведения. Каждый должен был выразить свое «одобрение» «двойного счастья», научиться быстро поднимать вверх кулак и кричать: «Да здравствует председатель Мао!», «Долой черную банду!», «Защитим председателя Мао!» Кто из них, этих сотен тысяч проходящих мимо горкома людей, знал истинное положение дел?! Им говорили, что старый горком хотел «свергнуть народную власть», «восстановить капитализм». Может быть, кто-то и верил этому. Но не было сомнений в одном: многие из этих людей, которые сейчас как бы по условному рефлексу начинали повторять за дирижером слова: «Защитим председателя Мао!», помнили старые времена, помнили порядки и жизнь при чанкайшистах. Они не забыли каторжный труд кули и рикш, умиравших от голода и холода прямо на улице, под забором. Они не хотели возвращения старых времен, реставрации капитализма, нищеты, повседневной нужды и бесправия, и они кричали, кричали до хрипоты.
Несколько дней печать и радио без умолку славили разгром Пекинского горкома КПК как «победу идей Мао Цзэдуна», пока на смену не пришла новая «победа» тех же «идей». 6 июня было объявлено о «временном прекращении» издания печатного органа Пекинского горкома — журнала «Цяньсянь» и «реорганизации» редакционной коллегии «Бэнцзин жибао» и «Бэйцзин ваньбао». У зданий редакций этих газет загремели гонги и барабаны, к нему нескончаемым потоком потянулись колонны демонстрантов с портретами Мао Цзэдуна, огромными иероглифами «шуан- си».
Так был осуществлен разгром сверху столичного партийного комитета и партийного комитета первого в стране высшего учебного заведения. В Пекинском университете верховодила отравленная ядом маоизма, умышленно настроенная против коммунистов студен-
170


ческая молодежь во главе с аспиранткой Не Юань- цзы. Этой молодежи были даны, по сути дела, неограниченные права для расправы над коммунистами университета. В одной из дацзыбао, вывешенной в университете, был приведен список университетских «антипартийных элементов» нз 58 человек, среди которых все 11 членов партийного комитета университета во главе с Лу Пином, Пэй Пэйюнем, а также философом, заместителем секретаря парткома Фэн Дином, философом-нсториком, проректором Цзянь Боцза- нем.
К происходившим событиям уже нельзя было относиться как к обычным чисткам партийных и административных кадров, которые проводили Мао Цзэдун и его сподручные в течение всей истории КПК и КНР. Официальной информации мы не получали. Китайские власти стремились иностранных корреспондентов держать подальше от событий. И тем не менее доходили отдельные подробности о начавшемся разгроме партии и государственных органов в стране. Безнаказанность поощряла молодежь к бесчинствам. Ее не только никто не останавливал, более того, ее действия направлялись, ее учили бесчинствам, в ней разжигались низменные страсти.
9 июня. Пекин залит лучами летнего, горячего, но еще не раскаленного солнца. Огромная территория Пекинского университета утопала в буйной растительности. Это был один из самых зеленых уголков столицы. Лужайки, окаймленные пышно разросшимися деревьями, покрыты сплошным зеленым ковром. Совсем недавно я видел, как в священной тишине то там, то здесь на скамейках студенты «грызли гранит науки». Сейчас же территорию университета одели в грязное рубище дацзыбао, в которых излагались «преступления» коммунистов. Университет гудел, как потревоженный улей. Его разозленные и искусственно взвинченные «обитатели» рыскали по аудиториям, канцеляриям и общежитиям, разыскивая «черных бандитов», чтобы ужалить отравленным ядом человеконенавистничества, дикости и варварства. Они издевались над своими жертвами, вина которых состояла лишь в том, что они были истинными коммунистами, полтора десятка лет тому назад принесли этим «обитателям» освобождение, отдавали свои силы, знания и опыт, чтобы открыть им глаза на окружающий мир, научить
171


сделать этот мир лучше, заставить природу служить человеку.
Перед разъяренной толпой студентов стоял человек. На голове у него корзина для мусора, оклеенная небольшими дацзыбао с перечислением его «прегрешений», а на груди кусок картона с надписью: «Я— зубы и когти черной банды». Стоявшие рядом с ним толкали его в затылок, спину, чтобы тот нагнул голову и кланялся. Шла расправа над секретарем партийной организации столовой для иностранных студентов Пекинского университета. Рядом, подбоченясь, стоял человек и «критиковал» секретаря за «антипартийную, антисоциалистическую деятельность». «Суд» продолжался около двух часов. Затем новый секретарь партийной организации столовой снял корзину. Толпа начала расходиться. У бывшего секретаря, очевидно, сдали нервы, он упал и заплакал навзрыд. Буфетчик столовой, бывший чанкайшистский сержант Мэн, закричал: «Смотрите, он, гад, еще и плачет! Так-то он воспринимает правильную критику!» Толпа вернулась, бывшего секретаря поставили на ноги, опять надели на голову корзину, и «критика» продолжалась. Через некоторое время новый секретарь увел «черного элемента». Толпа, смеясь, разошлась.
11 июня. «Улей» продолжал гудеть с не меньшей силой. На этот раз «объектом борьбы» стал 70-летний проректор университета, заведующий кафедрой истории Цзянь Боцзань. Толпа «революционных» молодчиков подошла к дому своего учителя и потребовала, чтобы он вышел. Жена ответила им, что профессор болен и лежит в постели. «Герои» «культурной революции» категорически потребовали, чтобы профессор вышел, а в случае неподчинения они грозились вывести его сами. Больной, трясущийся старик предстал перед «борцами за пролетарскую культуру». Они заплевали, затолкали тумаками старого ученого и, наиз- девавшись, ушли со словами: «Шавка Чан Кайши в одежде коммуниста».
Сигналом к политической травле и «критике силой» известного ученого-историка, коммуниста послужила статья в одном из номеров журнала «Хунци» Ци Бэньюя, входившего в левацкое окружение Мао Цзэдуна. Ци Бэныой, у которого Чжоу Эньлай призывал учиться подходу к проблемам и которого он хвалил за «разоблачение предательства» погибшего от рук чан-
172


кайшистских палачей коммуниста-интернациоиалиста Цюй Цюбо, в этой статье подверг грубому извращению и охаиванию научные взгляды Цзянь Боцзаня. В течение двух с половиной лет Цзянь Боцзань подвергался жестоким гонениям. 18 декабря 1968 года он и его жена погибли. В 1978 году его реабилитировали. Пытаясь выгородить Мао Цзэдуна и Чжоу Эньлая, причастных к репрессиям в отношении китайских ученых, «Жэньминь жибао» 15 сентября 1978 года писала, что Мао Цзэдун в 1968 году распорядился освободить находившегося под стражей Цзянь Боцзаня, а Чжоу Эньлай дал указание «снять с него оковы». Но, по словам газеты, эти указания не были выполнены.
Так начиналась открытая расправа над Коммунистической партией Китая, над народной властью. Для этого была найдена и соответствующая сила. Можно было использовать армию, которая к началу «культурной революции» уже была обработана в духе преданности лично Мао Цзэдуну. Но пускать в ход армию Мао Цзэдун не решался, придерживая ее на крайний случай. Оставались рабочие, крестьяне, интеллигенция, молодежь. Против интеллигенции он вел борьбу. Рабочим, завоевавшим власть и пережившим «большой скачок», он не доверял и считал опасным для себя их активизировать. После провала движения за ком- мунизацию деревни он стал побаиваться и крестьян. После того как «эксперимент» с Пекинским университетом и некоторыми другими вузами столицы удался, выбор был сделан. Мао Цзэдун сделал ставку на молодежь, воспитанную в духе культа его личности, в духе слепой преданности ему. Теперь нужно было полностью освободить молодежь от занятий и проведение «культурной революции» сделать ее главным и основным делом.
6 июня печать публикует письмо учащихся одной женской средней школы Пекина Мао Цзэдуну и ЦК КПК, в котором содержался призыв «разбить старую систему просвещения», т. е. временно закрыть школы, а всех учащихся направить на производство; изменить систему преподавания, ликвидировать систему экзаменов и изменить порядок набора в вузы. Не прошло и недели, как все эти предложения были реализованы. 13 июня 1966 года ЦК КПК и Государственный совет КНР приняли постановление о реформе системы просвещения и правил приема в вузы «в целях последо¬
173


вательного осуществления культурной революции». В постановлении ЦК КПК и Госсовета говорилось, что студенты должны активно «участвовать в культурной революции и критиковать буржуазию». С этого времени занятия в школах и вузах были прекращены и учащихся нацелили на борьбу с противниками Мао Цзэдуна.
7
В начале июня по примеру нового Пекинского горкома КПК партийные комитеты и администрация центральных учреждений, провинциальные и городские комитеты КПК, пытаясь поставить под свой контроль начавшееся движение, стали направлять в вузы так называемые рабочие группы для оказания помощи или подмены того или иного органа на местах. Такого рода действия во время определенных мероприятий не были новшеством в практике КПК. Но сейчас такие группы сразу же вошли в соприкосновение с «революционными учащимися» (ярыми сторонниками группы Мао Цзэдуна), которым было дано право ставить себя как над административными, так и над партийными органами.
Вскоре рабочие группы стали направляться также в идеологические ведомства, а затем в другие учреждения, организации, на предприятия и даже в средние школы.
Между рабочими группами и «революционными учащимися и преподавателями» с первых дней их соприкосновения развернулась борьба, длившаяся более 50 дней — до 28 июля, когда новый Пекинский горком КПК по настоянию Мао Цзэдуна принял решение отозвать рабочие группы.
В середине лета Мао Цзэдун и его группа еще не были уверены, что находятся в большинстве. Мао сознавал, что пора возвращаться в Пекин и заручиться прежде всего поддержкой армии. В июле в Пекине и его окрестностях стало заметно больше военных. Некоторые подразделения и части располагались в общественных парках, учебных заведениях. По Пекину поползли слухи, что в столицу переброшены войска из других гарнизонов, в частности из Тяньцзиньского. Я нигде не встречал признания этого китайскими руководителями. Лишь Дэн Сяопин, хотя и косвенно,
174


подтвердил эту меру, предпринятую Мао Цзэдуном. Выступая 2 августа на митинге в Народном университете, он заявил: «Мною получено много записок о якобы происходивших в последние два месяца военных бунтах. Относительно этого мы наводили справки и заявляем: ничего подобного не было. Мы заявляем товарищам учащимся об этом официально: не было. Просто отдельные воинские подразделения пожелали разместиться в Пекине и заняли некоторые помещения под казармы. Однако в дальнейшем военные товарищи осознали, что учебные заведения закрывать нельзя, а соединять воинские подразделения с учебными заведениями тоже нехорошо... Я официально заявляю товарищам учащимся, что наши воинские части никто не перебрасывал и я их тоже не перебрасывал» Но такие «объяснения» никого не могли убедить.
19 июля Мао Цзэдун приехал в Пекин и принял участников так называемой Чрезвычайной конференции писателей стран Азии и Африки. С этого времени ои возобновил работу в столице.
Как писала гонконгская газета «Минбао», 21 июля Мао Цзэдун созвал «рабочее совещание ЦК КПК», на котором потребовал распустить рабочие группы, а взамен сформировать из студентов и преподавателей учебных заведений «собрания представителей», группы и комитеты по делам «культурной революции» для проведения этой «революции». Иными словами, Мао Цзэдун призывал отстранить партийные комитеты и администрацию от руководства учебными заведениями, ведомствами, предприятиями, чтобы лишить партию возможности контролировать бурно развивавшиеся события.
Группа Мао Цзэдуна внушала «революционным преподавателям и студентам» мысль о том, что только они, и никто другой, являются хозяевами в вузах. 24 июля Пекинский радиотехнический институт посетили Чэнь Бода, Кан Шэн, Цзян Цин, Ван Ли и другие члены Группы по делам культурной революции при ЦК КПК. Их речи на встрече со студентами и преподавателями института были проникнуты откровенным подстрекательством.
1 Из хунвэнбиновских дацзыбао, появившихся в Пекине в 1966 г.
175
i


Чэнь Бода, руководитель Группы по делам культурной революции, заявил: «Я предлагаю, чтобы вышестоящие инстанции и партийный комитет направили к вам наблюдателей, связных, которые были бы вашими консультантами, но не стояли над вами... Партия доверяет вам, доверяет массам, которые сами непременно смогут вести работу хорошо».
С наиболее подстрекательскими заявлениями и риторическими вопросами выступил кандидат в члены Политбюро ЦК КПК Кан Шэн (советник группы). «Мне хотелось бы,— говорил он,— спросить, кто же является хозяином культурной революции в радиотехническом институте? Вы или люди типа Ли Чжэ- фу (руководитель рабочей группы в институте)? Они руководители? Есть другое мнение: подавляющее
большинство заявляет, что такими руководителями являются революционные массы»'.
Цзян Цин, заместитель руководителя Группы по делам культурной революции при ПК КПК, заявила: «Осуществляя нынешнюю великую культурную революцию, вы твердо стоите на пролетарских позициях... Мы должны учиться у вас».
25 июля Чэнь Бода, Цзян Цин, Кан Шэн посетили Пекинский университет. И вновь они выступили с подстрекательскими речами, натравливая учащихся на партийные комитеты, на рабочие группы, на партию в целом. Кан Шэн заявил: «Некоторые утверждали, что рабочие группы якобы посылались Центральным Комитетом КПК, председателем Мао. Не верьте этой лжи! В действительности эти группы посылались Пекинским горкомом. Председатель Мао не направил ни одной рабочей группы. Ваша рабочая группа была направлена к вам Пекинским горкомом».
Мао Цзэдун и его сторонники — а из них в основном состояла Группа по делам культурной революции при ЦК КПК — все настойчивее добивались отстранения партии от руководства «культурной революцией». 26 июля Чэнь Бода, Кан Шэн и Цзян Цин вновь посетили Пекинский университет. На митинге Чэнь Бода заявил: «Группа по делам культурной революции отмечает, что в ходе развития великой пролетарской культурной революции возникают новые проблемы,
1966 г,
1 Из хунвэйбиновских дацзыбао, появившихся в Пекине в
176
J


новые явления. К таким новым явлениям, в частности, относятся группы по делам культурной революции, комитеты по делам культурной революции и делегатские собрания по делам культурной революции... Мое первое предложение: распустить рабочую группу; второе предложение — создать в Пекинском университете комитет по делам культурной революции или делегатское собрание по делам культурной революции, а также группы по делам культурной революции. Все эти группы, комитеты или делегатские собрания по делам культурной революции должны представлять собой органы, обладающие руководящей властью в культурной революции; состав их не должен никем назначаться, они должны избираться» '.
Чэнь Бода прямо призывал не подчиняться партийному и административному руководству.
Сторонники Мао Цзэдуна из Группы по делам культурной революции призывали не только к политическому устранению партийных и государственных деятелей, но и к физической расправе над ними. 28 июля Цзян Цин выступила с пространной речью перед «революционными левыми учащимися средних школ» пекинского района Хайдянь. «Призывать к избиению людей,— говорила она,— не следует. Но в том, что людей били, нет ничего страшного. Достаточно, чтобы впредь не били». И далее: «Кулаком идейные ошибки из человека не выбьешь. Однако то, что во время революционной бури бывают случаи, когда людей бьют, не является плохим делом. Председатель Мао говорит, что если хорошие люди бьют плохих людей, то так им и надо; если плохие люди бьют хороших людей, то это полезно для хороших людей; но если хорошие люди бьют хороших людей, то это ошибочно! Не ударишь — не узнаешь»2.
Я не раз задумывался над тем, как относятся народ, кадры, которые не следовали фанатично за Мао Цзэдуном, к происходившим событиям. Задавались ли они вопросом: куда идет Китай? Конечно, кто мог знать замыслы Мао Цзэдуна и его ближайшего окружения? Они держали в строгом секрете подготовку к массовому разгрому инакомыслящих на всех уровнях
1 Из хунвэйбиновских дацзыбао, появившихся в Пекине в 1966 г.
2 Там же.
12 М, Яковлев 177


и во всех сферах. Но вместе с тем, если не знали замыслов, то понимали ли существо событий? Значительная часть народа и кадровых работников видела их пагубность и по мере возможности выражала несогласие, недовольство или оказывала возможное в той обстановке сопротивление. Но некоторые из них, видимо, еще искренне верили Мао Цзэдуну и повторяли тезисы маоцзэдуновской пропаганды. А возможно, они делали это, чтобы выжить? Ведь за всю историю КПК кадровые работники на собственном опыте знали, как Мао Цзэдун и его доверенные могут расправляться с неугодными им лицами.
Официальная печать писала о нежелании многих руководителей и организации включаться в «культурную революцию» по маоцзэдуновскому образцу, т. е. фактически в разгром партии. Они, видя начавшиеся эксцессы этой «революции», под различными предлогами выжидали, оттягивали проведение тех или иных мероприятий, нацеленных против интересов партии и государства. 20 июня пекинская газета «Бэйцзин жи- бао» в передовой статье отмечала: «Сейчас руководители некоторых учреждений по-прежнему находятся в состоянии покоя, сомневаются, проявляют нерешительность, не осмеливаются поднимать массы, всячески изворачиваются... Более того, руководители некоторых учреждений оказывают сопротивление движению».
Несомненно, что и в высшем руководстве, и в низах были силы, которые еще пытались спасти китайскую революцию, уберечь КПК от надвигавшегося разгрома. Подтверждением этого явилась передовая статья «Жэньминь жибао» от 24 июня «Солнечные лучи партии озаряют великий путь культурной революции». В ней говорилось: «Любое дело, любая борьба китайского народа может победить только под руководством Коммунистической партии Китая. Все великие успехи в социалистической революции и социалистическом строительстве были достигнуты под руководством Коммунистической партии Китая. Равным образом великая пролетарская культурная революция сможет одержать победу только под руководством Коммунистической партии Китая. Одним словом, совершенно невозможно и было бы чистейшей фантазией считать, что без руководства Коммунистической партии Китая можно добиться процветания и могущества нашей роди¬
178


ны и установить великий социалистический строй без эксплуатации человека человеком».
Тем временем по улицам Пекина продолжались демонстрации, которые уже порядком надоели не только иностранцам, но и самим китайцам. И мог ли кто предвидеть, что приближаются события, которые потрясут все китайское общество и которые мир назовет безумием.
В июле пекинские улицы немного приутихли. Как бы наступило затишье перед бурей. Иностранные дипломаты и журналисты в Пекине еще не отрешились полностью от старых привычек, хотя и постоянно жили в тревожном ожидании дальнейшего развития событий. Шли месяцы летних отпусков — наступило самое жаркое и душное время года. Одни уезжали отдыхать домой, на родину, другие, как и в прежние годы, снимали комнаты в коттеджах, построенных иностранцами еще до освобождения на одном из лучших китайских курортов — Бэйдайхэ. Шел шестой год моего пребывания в Пекине. Мне разрешили провести отпуск в Китае, и в середине июля я с женой уехал в этот чудесный уголок на Желтом море в 400 км от Пекина.
8
За шесть часов пути за окном вагона курьерского поезда промелькнули кварталы Тяньцзиня — административного центра провинции Хэбэй, заводские трубы промышленного города Таншаня (через 10 лет он будет полностью разрушен землетрясением). Поезд сделал минутную остановку на станции Бэйдайхэ. Двадцать минут езды на машине, и мы в курортном местечке на берегу Бохайского залива. Оно, пожалуй, похоже на все курортные приморские места мира: чистенькое, несколько улиц, длинный бульвар вдоль побережья. За годы народной власти здесь многое изменилось. Рядом со старым курортом выросли новые поселки.
Раньше, до победы революции, эти роскошные особняки, коттеджи с каминами, просторными верандами с наступлением теплых дней заполнялись богатыми иностранцами, местной компрадорской й чиновничьей знатью столицы и другой состоятельной публикой. После освобождения здесь снимали комнаты иностранные дипломаты, журналисты, а отдельные особняки за-
179


нимались высшими новыми и старыми китайскими чиновниками.
Каждый день, возвращаясь с пляжа, я проходил мимо пустовавшей дачи, в глубине двора которой прохаживался солдат с автоматом наперевес. Однажды около дачи появилось несколько солдат с автоматами. Видимо, подумал я, приехало какое-то «высокое начальство».
В открытой беседке, окруженной деревьями с пушистыми кронами, сидели трое. В первые секунды я усомнился в надежности своей зрительной памяти. Да, это бывший вице-президент чанкайшистского Китая Ли Цзунжэнь с двумя официальными лицами из Пекина, одного из которых я не раз встречал на различных мероприятиях. В десятке метров от беседки стоял солдат Народно-освободительной армии Китая. Он смотрел налево, направо... В любую минуту он готов был стать на защиту... Кого и от кого?
Впервые я увидел Ли Цзунжэня на знаменитой пресс-конференции 25 сентября 1965 года. Сухопарый старик, окруженный целой свитой советников, вошел в зал пресс-конференции, широко осклабился и кивнул находившемуся рядом помощнику, который зачитал заранее заготовленную речь. Она ничем не отличалась от любой из произносимых в Пекине в то время речей. Однако ответы господина Ли на вопросы журналистов представляли интерес. Он говорил, в частности, об отношениях Китая и США — своей, так сказать, второй родины. Разоткровенничавшись, Ли рассказал о целях, с которыми прибыл в Пекин. В США, сказал он, я искренне надеялся улучшить отношения между двумя великими державами, чтобы установить мир в районе Тихого океана. Я направлял памятные записки Рузвельту, Кеннеди, Стивенсону и другим. Они одобряли мои стремления и были восхищены моими усилиями. В записках я указывал, что США и Китай должны мирно сосуществовать. Для этого нет препятствий. Вопрос упирается лишь в Тайвань, заключил он. Так Пекин нащупывал пути сближения с США, а Ли Цзунжэнь помогал ему в то время, когда американская военщина усиливала эскалацию агрессии во Вьетнаме.
Ли Цзунжэнь прибыл в Китай 20 июля 1965 года. На пекинском аэродроме «Шоуду» его нежно обнимал Чжоу Эньлай. Шестнадцать лет провел старый Ли в Соединенных Штатах. Этот человек был когда-то пра¬
180


вой рукой Чан Кайши, организовывал массовые расстрелы коммунистов. Очевидно, политический климат Китая настолько изменился, что Ли счел для себя возможным вернуться на родину. И не просто вернуться. Через несколько дней после его прибытия газеты с восторгом писали: «Председатель Мао Цзэдун обменялся горячими рукопожатиями с г-ном Ли Цзунжэ- нем и его супругой». «Вы вернулись,— сказал председатель Мао,— это очень хорошо, мы приветствуем вас» 1. В этом же сообщении отмечалось, что Мао Цзэдун предложил Ли Цзунжэию «познакомиться с различными районами страны».
14 декабря 1927 года в обращении Коммунистической партии Китая к народу по поводу восстания рабочих, крестьян и солдат Гуандуна говорилось: «После измены гоминьдана делу китайской революции северные милитаристы и гоминьдановские неомилитаристы Чан Кайши, Бай Чунси, Ли Цзунжэнь, Ли Цзишэнь, Чжан Факуй, Хуан Цисян, Тан Шэнчжи, Хэ Цзян, Чэн Цянь начали жестокую расправу над рабочими и крестьянами»2. В 1949 году Мао Цзэдун писал: «О самом Ли Цзунжэне нельзя сказать ничего хорошего»3. «Ли Цзунжэню известно, что первое из восьми условий (мирные условия КПК гоминьдану.— М. #.)—это наказание военных преступников, в списке которых фигурирует и его почтенное имя. Военные преступники должны быть наказаны — таков вывод»4. И вот теперь Ли — дорогой гость, который встречается со «старыми друзьями» и ведет с ними «задушевные беседы», о которых регулярно сообщали пекинские газеты.
Во время поездки по стране он произносил речи, густо сдабривая их отборной антисоветчиной и славословием в адрес Мао Цзэдуна, для проформы упоминая иногда и о своих недавних друзьях — американских империалистах.
Почитаемый и охраняемый, как самые высокие китайские руководители, Ли Цзунжэнь жил последние годы, как он выразился на пресс-конференции, «без тревоги за свое будущее» и проводил летние месяцы на пожалованной ему шикарной вилле на лучшем морском курорте Китая.
1 Жэньминь жибао, 1965, 28 июля.
2 Кантонская коммуна. М., 1967, с. 191.
3 Мао Цзэдун. Избранные произведения. Пекин, 1964, т. 4, с. 430.
4 Там же, с. 431.
181


О перемене отношения Мао Цзэдуна, Чжоу Эньлая и других китайских лидеров к «военным преступникам» говорил и другой факт.
Траурная церемония. Прозвучали проникновенные речи, в которых перечислялись заслуги умершего. Склонены головы перед его портретом. В скорбной позе застыл среди других с черной повязкой на рукаве и белой хризантемой на груди премьер Чжоу Эньлай. Рядом с ним множество бывших чанкайшистских генералов, занимавших тогда высокое положение в мао- цзэдуновской иерархии. Умерший — Ли Цзунжэнь.
«Жэньминь жибао» 2 февраля 1969 года поместила некролог, портрет покойного, сообщение о гражданской панихиде по «известному деятелю господину Лп Цзунжэню» и выдержки из его последнего письма Мао Цзэдуну, Линь Бяо и Чжоу Эньлаю, в котором он прославлял Мао и выражал благодарность за «заботу и внимание», которыми эти деятели окружили его после возвращения в Китай. За какие «заслуги» этот человек получал все почести, газета умолчала.
В Бэйдайхэ я наблюдал и другие картины из жизни представителей так называемых «демократических партий и групп» Китая, бывших чанкайшистов. Однажды на моих глазах разыгралась сцена, как бы выхваченная из старого мира и перенесенная в новый Китай. Из «лицзунжэневской» дачи вышел «мандарин», которых сейчас можно видеть только на картинках из жизни дореволюционного Китая. В мягких тапочках он вышагивал важно и чинно. На нем легкие и широкие, издававшие тихий шелест, расклешенные брюки китайского покроя и легкий старого фасона со стоячим воротничком френч из доброкачественной чесучи. От дачи он направился к крутому обрыву у самого моря. Лазурную гладь залива полировало солнце. С моря тянуло приятной свежестью. Далеко, на самом горизонте, скользил сторожевой военный катер, а чуть ближе к берегу — несколько рыбацких парусников. За чинным «мандарином» шествовала целая процессия слуг: один нес плетенное из бамбука кресло, другой — такой же столик, третий — фарфоровую кружку с душистым чаем и термос с крутым кипятком, четвертый нежно держал на руке пиджак на случай прохлады. Всю эту процессию замыкал человек в форме официальных китайских чиновников с газетой в руке. Когда было выбрано удобное место и поставле¬
182


ны столик со стулом, «мандарин» молча, даже не поблагодарив слуг, уселся. Слуги удалились, а чиновник застыл на расстоянии одного-двух метров, готовый исполнить любое желание «мандарина». В 15—20 метрах занял свой пост солдат НОАК с автоматом наперевес.
Но рядом с этим миром в Бэйдайхэ был и другой, новый мир. В первые годы народной власти здесь был построен ряд корпусов, в которых отдыхали кадровые работники низших рангов, больные рабочие и служащие— передовики производства. Верно, их жизнь на курорте была строго регламентирована. Они находились почти на казарменном положении: по команде поднимались, завтракали; на пляжах появлялись строем; по команде купались и одевались; по команде обедали, занимались изучением произведений Мао Цзэдуна, ложились спать, чтобы завтра все повторить по той же команде. И тем не менее можно было видеть, что ростки нового все же существуют и развиваются.
Был здесь и милый моему сердцу уголок. В крохотном городском парке среди густых зарослей декоративных кустов возвышалась скульптура А. М. Горького. В Китае знали и любили Максима Горького. Сейчас, когда пишутся эти строки, я с благодарностью думаю о неизвестных людях, поставивших этот памятник.
В последнюю ночь моего пребывания в Бэйдайхэ разразилась гроза. Над морем всегда раскаты грома кажутся сильнее, чем на суше. Но в эту ночь, мне казалось, гремело все вокруг, беспрерывно сверкала молния. Ударяло слева, справа, сзади, спереди. С каждым ударом раскаты становились ближе и сильнее. Я наблюдал, как молния озаряла ночное море, выхватывая из кромешной тьмы белые пенящиеся валы. Но вот ослепительно сверкнуло, и в тот же миг над крышей коттеджа раздался такой оглушительный удар, что мне показалось, он раскололся пополам. Я притворил створки окон и решил лечь спать. Еще долго над морем раздавались раскаты грома, уходя все дальше за горизонт, стал слышен убаюкивающий шум накатывавшихся на берег волн.
Когда я проснулся, утро улыбалось своим свежим, умытым лицом. Пахло озоном, зеленью. Я сходил в парк, еще раз побывал у памятника М. Горькому н Уехал в Пекин.


Глава V!
ПО ПУТИ ТРАГЕДИИ
1
13 августа 1966 года китайская печать сообщила о проходившем 1 —12 августа в Пекине XI пленуме ЦК КПК восьмого созыва. Были опубликованы два документа: постановление Центрального Комитета Коммунистической партии Китая о великой пролетарской культурной революции и коммюнике о пленуме.
Авторы постановления так определяли цели «культурной революции»: «Ныне мы ставим себе целью разгромить тех облеченных властью, которые идут по капиталистическому пути, раскритиковать реакционные буржуазные «авторитеты» в науке, раскритиковать идеологию буржуазии и всех других эксплуататорских классов, преобразовать просвещение, литературу и искусство, преобразовать все области надстройки, не соответствующие экономическому базису социализма, с тем чтобы способствовать укреплению и развитию социалистического строя».
0 силах «культурной революции» в постановлении говорилось: «Отважным застрельщиком выступает большой отряд неизвестных дотоле революционных юношей, девушек и подростков. Они напористы и умны». Авторы постановления оправдывали уже совершенные и будущие бесчинства этих «застрельщиков революции»: «В таком великом революционном движении им, разумеется, трудно избежать тех или иных недостатков. Однако их революционное главное направление неизменно остается правильным»'.
Газеты были забиты обычными материалами о «культурной революции» и хвалебными статьями о пленуме. В одной из заметок в «Жэньминь жибао» упоминалось о том, что в «культурной революции» в некоторых учебных заведениях участвуют хунвэйбины.
1 Постановление Центрального Комитета Коммунистическом партии Китая о великой пролетарской культурной революции. Пекин, 1966, с. 2—3.
184


Но тщетны были попытки найти ответ на вопрос: что они собой представляют?
— Это новая молодежная организация? — спросил я у своего переводчика-китайца.
— Видимо,— кратко и неопределенно ответил он.
— А комсомол?
— Хунвэйбины не комсомольская организация.
— Это совершенно другая организация?
— Должно быть.
Несколько дней прошло в ожидании событий, которые, как мы полагал-и, будут развиваться в соответствии с постановлением пленума. Но, как оказалось, они наступили все же неожиданно и выходили за рамки обыденности и ординарности.
18 августа 1966 года в Пекине запомнилось надолго всем, кто был тогда в китайской столице. С утра город огласился барабанным боем, маршевой музыкой, лившейся из мощных динамиков, скандированием лозунгов. По улицам к площади Тяньаньмэнь шли колонны молодежи с портретами Мао Цзэдуна, красными и разноцветными флагами. Площадь Тяньаньмэнь становилась свидетельницей небывалого события в истории Китая.
Телефонные звонки в отдел печати китайского МИД ничего не дали. «Слушайте радио» — вот и вся информация. Созвонившись с коллегами, мы направились к площади. Все подходы к ней были перекрыты военными заслонами. Колонны студентов, учащихся, разрезая кордоны солдат, растворялись в народном море на просторной площади перед пурпурными воротами Тяньаньмэнь с огромным портретом Мао Цзэдуна в центре. Многие юноши и девушки одеты в военные брюки и гимнастерки, перехваченные ремнями. Другие в обычной одежде, и только фуражки были военного образца, но без звездочек.
Мы попытались пройти через заслон на площадь, показывая корреспондентские удостоверения, но повсюду военные решительным жестом останавливали нас. Пришлось слушать радио и сидеть у телевизора.
В отделении ТАСС собрались чуть ли не все иностранные журналисты, аккредитованные в Пекине. В то время телевизор был только у тассовских корреспондентов. Пекинское телевидение вело передачу митинга с площади Тяньаньмэнь. Все китайские лидеры, за исключением Лю Шаоци, вышли на трибуну в военной


форме. Здесь же была большая группа молодежи в полувоенной форме защитного цвета с красными нарукавными повязками, на которых черной тушью были написаны три иероглифа: хун, вэй, бин, что означает: красный, охранять, солдат.
Иностранцы сразу же заметили перемены в китайской высшей иерархии, которые, по всей видимости, произошли на только что закончившемся пленуме. Лю Шаоци во время митинга стоял на левом крыле трибуны, далеко от Мао Цзэдуна, а не рядом, как было раньше.
С речами выступили Линь Бяо и Чжоу Эньлан. Линь Бяо призвал хунвэйбинов ликвидировать «старую идеологию, старую культуру, старые нравы и старые обычаи» и «утвердить новые». «Новой идеологией» он назвал «идеи Мао Цзэдуна». Линь Бяо вслед за постановлением пленума заявил, что главным объектом борьбы в «культурной революции» являются «лица, облеченные властью и идущие по капиталистическому пути».
Кто же эти «лица»? Этого не знали не только мы, иностранцы, работавшие в Китае, на этот вопрос не могли ответить даже высокопоставленные китайские руководители. Еще 2 августа 1966 года Тао Чжу, выступая в пекинском Народном университете, говорил: «Против кого надо вести борьбу, например, в вашем Народном университете, кто в вашем университете является облеченным властью и идущим по капиталистическому пути? Уже на протяжении нескольких дней вы ведете дискуссию по этому вопросу, но так и не можете определить объект своей борьбы. Правильно? Менее двух месяцев я заведую отделом пропаганды ЦК КПК. Вот вы хотели, чтобы я прибыл сюда, чтобы помочь вам в борьбе против буржуазных элементов, облеченных властью. А знаю ли я, кто эти облеченные властью буржуазные элементы? Нет, не знаю, это известно лишь вам самим. Но ведь и вы сами все еще ведете спор по этому вопросу и не пришли к окончательному решению. Очевидно, что определение того, кто же такие «облеченные властью», представляется не столь уж легким делом» '.
Чжоу Эньлай в своей речи 18 августа сделал упор на военизацию новой молодежной организации. Он за¬
1 Из хунвэйбиновских дацзыбао, появившихся в Пекине в августе 1966 г.
186


явил, что «хунвэйбины превратятся в высокоорганизованную и дисциплинированную армейскую организацию», станут «надежным резервом НОА»1. Чжоу Эньлай первым подчеркнул эту сторону хунвэйбинов. Он оставался верен себе, упорно пропагандируя маоцзэ- дуновский тезис о военизации китайского общества.
На трибуне была разыграна церемония «крещения» хунвэйбина. Хунвэйбины, удостоившиеся быть на ней, повязали Мао Цзэдуну, Линь Бяо, Чжоу Эньлаю и другим членам высшей пекинской элиты хунвэйбиновские повязки. Фотография Мао Цзэдуна с такой повязкой на левой руке, на которой был виден только один иероглиф «бин» (солдат), и с поднятой в приветствии правой рукой, слегка согнутой в локте, обошла все китайские газеты и журналы, была размножена в виде портретов миллионными тиражами, а затем постоянно воспроизводилась на страницах печати.
Мао Цзэдун на этой встрече был провозглашен командующим хунвэйбинов, Линь Бяо — его заместителем, а Чжоу Эньлай вызвался быть советником.
В тот же день Мао Цзэдун показал, какой он хотел бы видеть китайскую молодежь, китайский народ, какую роль он отводил хунвэйбинам в разворачивавшейся компании. Во время церемонии он заявил им: «Я решительно поддерживаю вас». И, обратившись к ученице средней женской школы при Пекинском педагогическом институте, которая повязывала ему повязку, спросил, как ее зовут.
— Сун Биньбинь,— ответила девушка.
В Китае девочкам дают красивые имена, означающие прекрасные понятия или названия цветов. Сун Биньбинь, где Сун — фамилия, а Биньбинь — имя, можно перевести как Сун Деликатная. Мао Цзэдун спросил, верно ли, что ее именные иероглифы означают деликатность. В китайском языке слова могут звучать одинаково, но иметь разные значения. Услышав утвердительный ответ, он сказал: «Яоу». В переводе это означает: «Требую оружие». Девушка приняла слона «вождя» за «высшее указание» и переменила имя. Из Сун Биньбинь она стала Сун Яоу (Сун, Требующая Оружие). Газета «Гуанмин жибао» в связи с этим писала: «Мы непременно должны развить военный дух
1 Жэньминь жибао, 1966, 19 августа.
187


и идти вперед за председателем Мао Цзэдуном в буре классовой борьбы, чтобы довести до конца великую пролетарскую культурную революцию».
Юноша и девушка с винтовкой в руках — вот идеал молодого китайца в представлении Мао Цзэдуна. Еще 4 января 1964 года все китайские центральные, а затем и провинциальные газеты, а также журналы страны напечатали десять стихотворений Мао Цзэдуна. Среди них было такое: «Пишу девушкам из народного ополчения». Вот его текст: «Солнце своими первыми лучами озаряет плац, на котором обучаются ополченцы. У юношей и девушек Китая прекрасные устремления, они не любят наряжаться, любят вооружаться». Этот афоризм вскоре замелькал на газетных полосах: в статьях и очерках, стихах и рассказах, в подписях к фотографиям, на которых были запечатлены китайские юноши и девушки, занимавшиеся под руководством военных боевой подготовкой. Военная подготовка стала методом, а воспитание в милитаристском духе — целью подготовки фанатичной, экзальтированной молодежи.
2
Этот и следующий день Пекин кишел хунвэйбина- ми. Их можно было видеть маршировавшими в колоннах, бесцельно бродившими по городу, вся атмосфера которого, казалось, была настояна ожиданием чего-то особенного.
20 августа хунвэйбинов испытали в деле: на улицах городов они ниспровергали «старую идеологию, старую культуру, старые нравы и обычаи» и «устанавливали новые».
В тот день с утра я был в советском посольстве. Нам, советским корреспондентам, жившим в городе, всегда было приятно бывать там не только потому, что это был в Пекине, пожалуй, самый уютный уголок с огромным тенистым парком, большим бассейном. Это был для нас как бы кусочек Родины. Большой коллектив посольства жил очень дружно. Журналисты здесь были желанными гостями.
Справившись со служебными делами, навестив друзей, я уже собирался ехать в отделение ТАСС. В просторном вестибюле посольского служебного здания меня встретил заведующий консульским отделом по¬
188


сольства Олег Иванович Еданов. Это общительный, с добрым характером, простой и жизнерадостный человек, а главное — его не покидает оптимизм даже в самые тяжелые минуты.
— Поедем читать «воззвание»,— предложил он мне, поздоровавшись.
Я, естественно, загорелся его предложением. По пути он рассказал, что на «посольской улице», как мы называли улицу Янвэйлу (улица Прославления величия), хунвэйбины вывесили две дацзыбао о ее переименовании. Улица была полупуста. Стоял душный полдень. Серый асфальт отражал горячие лучи солнца, от чего рябило в глазах.
У «воззвания», наклеенного на стену угловой фанзы, никого не было. Но стоило нам подойти к дацзыбао, как тут же образовалась толпа зевак — взрослых и детворы. За долгие годы работы в Китае я привык к этому. Китайцы любят собираться большими толпами вокруг иностранцев. Они могут часами стоять и молча разглядывать их, наблюдать за всем, что они делают.
Олег Иванович принялся щелкать фотоаппаратом, а я взялся за блокнот. Дацзыбао была подписана: «2-я средняя женская школа Пекина, 20 августа». Эта школа размещалась в многоэтажном новом здании рядом с советской школой при посольстве СССР в КНР, в которой обучались не только дети сотрудников советских учреждений, но и посольств и учреждений других стран. Выстроена она была два года назад одновременно с нашей школой в нескольких метрах от нее и была в два раза выше. Из нее можно было видеть, что происходит в классах советской школы. Ее обитатели постоянно торчали у окон, мешая своим улюлюканьем занятиям наших ребят. Ученицы часами распевали песни о Мао Цзэдуне, показывали из окон антисоветские лозунги и карикатуры. Когда учащиеся советской школы обращали на это внимание, воспитанницы «гвардии» Мао Цзэдуна принимались громко смеяться, прыгать, что-то выкрикивать.
«...Улица Янвэйлу! Кто тебя так назвал?» Этими словами начиналось «воззвание», написанное ученицами. Авторы «воззвания» осуждали тех, кто назвал эту улицу так, ибо нельзя прославлять величие «советских ревизионистов», с ними нужно бороться. Они самыми грязными словами поносили КПСС и Советский Союз
189


и в заключение потребовали переименовать улицу в Фансюлу — улицу Борьбы с ревизионизмом. Мы сели в машину и поехали в другой конец улицы, где висела точно такая же дацзыбао. Нецензурные слова здесь уже кем-то были обведены черным овалом. Мы перечитывали «воззвание». Никто нам не мешал, более того, кто-то из взрослых отгонял многочисленную толпу ребятишек, плотно окруживших нас. Рядом со мной остановился велосипедист средних лет. Он вслух прочитал нецензурные слова, которыми начиналась дацзыбао, взглянул на стоявшую внизу подпись, сплюнул в сердцах и укатил на велосипеде, не дочитав «воззвания». В тот же день вечером журналистский интерес вновь привел меня к этим дацзыбао. Нецензурные слова были тщательно замазаны черной тушью.
В городе повсюду на прежние названия улиц наклеивались белые, розовые, желтые полоски бумаги с новыми наименованиями. Я пытался найти официальное объявление властей о переименовании улицы, но такого объявления не было.
С этого дня работа иностранных корреспондентов в Пекине протекала на улице — там каждый день мы черпали информацию. Не постесняюсь повторить избитое выражение, что корреспондента, как и волка, ноги кормят. Теперь в нашей жизни было именно так. Для того чтобы быть в курсе происходившего, часто приходилось за день побывать чуть ли не во всех концах города. Корреспондентов ТАСС выручало еще и то, 4fo все мы знали китайский язык.
Поздно вечером я просматривал последнюю почту провинциальных газет, когда раздался телефонный звонок. Звонил мой друг — корреспондент Польского агентства печати (ПАП) Станислав Гломбиньский.
— Ты что сидишь дома?! — возбужденно кричал он.
— А где же мне быть? — спросил я, узнав голос Станислава, которого мы знали не только как прекрасного журналиста, но и как человека, любящего юмор и шутку.
— Ты знаешь, что делается в городе? Через три минуты буду у тебя, поедем в город.
Специфика работы и жизни, общие интересы сдружили нас, корреспондентов социалистических стран, многие годы работавших в Китае. Между нами сложились по-настоящему дружеские отношения. Мы


привыкли, привязались друг к другу, питали личные симпатии. В наших отношениях царил дух взаимной помощи, выручки, доброго сотрудничества. Каждый корреспондент стремился, и это естественно, первым сообщить своему агентству какую-то новость. И тем не менее среди нас не было и признака конкуренции, зависти. Так было и в тот вечер.
Не успел я взять блокнот и ручку, как у подъезда раздался сигнал паповской «Варшавы».
Машина послушно покатилась по узкому проезду в направлении центральной улицы Чанъаньцзе. По пути Сташек рассказал, что в центре города сбиваются старые названия магазинов, учреждений и вывешиваются новые.
В городе действительно происходило что-то невероятное. В начале главной торговой улицы китайской столицы Ванфуцзин, описанной многими иностранными журналистами, мы остановили машину и пошли пешком. На этой улице с ее яркими витринами магазинов, фотоателье, различных мастерских обычно собиралось днем множество покупателей н туристов, а по вечерам она выглядела еще наряднее, хотя и не в броском, неоновом освещении. Однако в этот вечер в мигающем неоне она казалась напуганной и удивленной. Магазины были закрыты. Но повсюду за стеклянными дверями робко и боязливо толпились продавцы. Они то выглядывали на улицу, то скрывались внутри. А над входами в магазины шла оживленная работа: стучали зубила, молотки, секачи, на тротуары с грохотом падали куски штукатурки, лепки, клубилась пыль. Стоя на поспешно сооруженных лесах, лестницах, хунвэйбины скалывали лепные иероглифы названий магазинов, мастерских, фотографий. А внизу толпы их возбужденных «соратников» подсказывали «деловым людям» на лесах. На проезжей части улицы прохожие задерживались ненадолго, чтобы поглядеть на происходящее и поспешно удалялись — от греха подальше. Стук молотков и зубил раздавался по всей улице. Время от времени из магазинов выскакивали хунвэйбины с листами или широкими полосками бумаги, на которых были еще не просохшие иероглифы новых названий. Хунвэйбины не блистали выдумкой и изобретательностью, и названия получались однообразными, серыми, десятки раз повторялись слова «новый», «красный». Мы проехали по другим
191


центральным улицам. Там было то же самое. К полуночи стук молотков и зубил утих. Опустели улицы, покрытые пылью и осколками сбитой лепки и штукатурки.
На следующее утро хунвэйбины возобновили работу с еще большим усердием. Объекты наступления на «буржуазную идеологию и культуру» расширились. Теперь сбивались традиционные лепные украшения карнизов, различные фигурки животных, птиц, драконов... На здании на улице Чаоян была снята вся глазурованная плитка, которой была отделана одна из стен.
Латать дыры на изуродованной одежде города были выгнаны штукатуры, маляры, плотники столицы — отцы и старшие братья хунвэйбинов. Они молча заглаживали цементом раны на зданиях, вылепливали новые иероглифы названий магазинов и учреждений. Было больно смотреть на этих безропотных трудовых людей, убиравших там, где напакостили их «революционные» малолетки. С хмурыми лицами, изборожденными старческими морщинами, они руками с распухшими венами от многих лет тяжелого труда выполняли приказ главнокомандующего хунвэйбинов. А вечером «отсталый» отец и «революционный» сын или дочь вместе садились за скудный ужин. «Умаявшийся» молодой «революционер» с жадностью съедал хлеб, заработанный отцом за день. О чем в это время говорили между собой отец, совершивший китайскую революцию, и сын, ставший по воле «великого вождя» ниспровергателем завоеваний этой революции?!
3
К концу августа центр Пекина, прилегающие к нему улицы и переулки были забиты столичными и приезжими хунвэйбинами. Они распространяли прокламации, обращения, приказы. Взрослые и дети тут же расхватывали их. В этой «охоте» за листовками принимали самое активное участие иностранные корреспонденты и дипломаты. Однажды мы с моим обаятельным болгарским другом Иорданом Божиловым за один день собрали около 30 различных листовок.
Площадь у Пекинского вокзала никогда не была так заполнена народом, как в те дни. Столичные студенты и учащиеся средних школ уезжали в другие го-
192


рода страны, а в Пекин прибывала иногородняя молодежь «для обмена опытом борьбы в великой пролетарской культурной революции». Площадь превратилась в огромный хунвэйбиновский бивак. Здесь они спали, отдыхали от дневных «забот», здесь они получали свою порцию обеда или ужина, здесь же читали листовки и митинговали.
Хунвэйбины становились главной силой «культурной революции». Китайский комсомол был парализован. Решением ЦК КПК от 25 мая был «реорганизован» ЦК Коммунистического союза молодежи Китая и создан секретариат с функциями ЦК, но и он не действовал. Печатный орган ЦК КСМ Китая газета «Чжунго циннянь бао» прекратила свое существование 19 августа, т. е. на следующий день после выхода хунвэйбинов на улицу. Главный вход в здание ЦК КСМК загораживал огромный портрет Мао Цзэдуна. Это было символично: сам «кормчий» преградил вход в руководящий орган китайской молодежи. Во дворе ЦК КСМК была организована выставка дацзыбао, в которых критиковались «преступления» секретарей ЦК КСМК во главе с первым секретарем Ху Яоба- ном. Туда с утра до вечера тянулись длинные колонны хунвэйбинов, рабочих и служащих предприятий и учреждений. В помещениях ЦК КСМК расселились пекинские и приехавшие из провинций хунвэйбины.
Появились первые признаки превращения организации хунвэйбинов в общенациональную организацию с центральным руководящим органом. Забегая вперед, отмечу, что в силу ряда причин общенациональная организация хунвэйбинов так и не была создана. 23 августа мы обратили внимание на то, что со здания народного комитета Пекина — органа власти столицы — исчезла вывеска, а на ее месте появилась новая: «Главный штаб связи хунвэйбинов». Здесь день и ночь кипела работа: печатались прокламации, воззвания, листовки, инструкции, отсюда во все концы города спешили гонцы. Здесь в тот день нам удалось достать только что отпечатанную в этом штабе листовку с программой хунвэйбинов, которая именовалась «декларацией». В ней провозглашалась программа действий хунвэйбинов: «Высоко нести великое красное знамя идей Мао Цзэдуна», «безгранично и горячо любить председателя Мао, беспредельно преклоняться перед ним», «решительно защищать ЦК и председа¬
13 М. Яковлев
193


теля Мао*. Перед хунвэйбинамн ставилась задача проведения «борьбы — критики — преобразования», т. е. «борьбы против облеченных властью в партии и идущих по капиталистическому пути, критики буржуазной линии и преобразования старой идеологии, надстройки».
«Декларацией» определялись порядок и условия приема в ряды хунвэйбинов, учреждалась нарукавная повязка.
В дацзыбао и листовках хупвэйбины излагали конкретные шаги своей деятельности и требования, которые были обязательны к исполнению всеми жителями города. Они обязывали население прежде всего усилить изучение и пропаганду «идей Мао Цзэдуна». С этой целью каждая улица, каждый двор, каждая семья должны были вывесить портреты «вождя». Улица Чаоян почти в самом центре города была похожа на картинную галерею, в которой были выставлены только портреты Мао Цзэдуна различных размеров, цветов и возраста. В одном из воззваний говорилось: «Каждый человек должен иметь при себе книжку с изречениями Мао Цзэдуна, постоянно носить ее с собой, постоянно изучать ее и во всех делах поступать в соответствии с тем, что там написано». Хунвэйбины потребовали от велосипедистов, рикш, шоферов, машинистов, летчиков вывесить цитаты и портреты Мао Цзэдуна, а вновь выпускаемые велосипеды, автомашины, вагоны, самолеты должны были иметь заводскую табличку с изречением Мао Цзэдуна. И они строго контролировали выполнение этих требований: проверяли на улицах каждого велосипедиста, каждую автомашину, автобус и троллейбус. Нарушителей обвиняли в нелояльности к Мао Цзэдуну и уводили в тот или иной хунвэйби- новский пункт для «разбирательства». По требованию хунвэйбинов на площадях, перекрестках и в парках были установлены громкоговорители «для пропаганды маоцзэдунизма». Комсомольцы обязаны были выбросить комсомольские значки, являвшиеся «сорной травой». От работников литературы н искусства они требовали «создавать образы героев, изучающих труды Мао Цзэдуна».
Хунвэйбины требовали уничтожения «буржуазной литературы», пластинок с «буржуазной» музыкой, в радиоприемниках ликвидировать короткие волны, с
191


тем чтобы люди не слушали «капиталистическое или ревизионистское» радио. По их приказу в радиоприемниках, продававшихся в магазинах, отключались короткие диапазоны.
Появились требования упразднить такие старые привычки, как визиты к родственникам и покупка при этом сладостей и фруктов. Все люди, носящие «феодальные и буржуазные» имена, должны были по своей инициативе явиться в полицейский участок и переменить их, а «помещики, кулаки, контрреволюционеры, подрывные элементы и капиталисты», выходя из дома,— надевать табличку с надписью «нечисть».
У девушек прямо на улице отрезали косы, вырывали из ушей серьги, снимали простенькие колечки, бусы, броши. У юношей обрубали острые носки ботинок, распарывали узкие брюки...
В Пекине хунвэйбины предложили «выгнать в деревню на трудовое воспитание» всех, кого они считали вредными элементами, контрреволюционерами и т. д.
От подъездов государственных учреждений, музеев, библиотек убирались большие традиционные фигуры львов, совершались налеты на музеи и храмы. На городские свалки тянулись автомашины, на которых, как бревна, были навалены статуи будд. Там ниспровергатели «старой культуры» бросали их за борт машин или крошили вдребезги. Но, видимо, кто-то еще пытался удержать хунвэйбинов от уничтожения наиболее ценных памятников. Огромные скульптуры двух львов, стоявшие у входа в пекинскую публичную библиотеку, забили досками, а вскоре они были увезены. Некоторое время такие львы сохранялись у министерства иностранных дел и у входа в резиденцию ЦК КПК и Государственного совета КНР — Чжун- наньхай. Но однажды ночью тайком, чтобы никто не видел, были убраны и они.
Район Люличан начинался сразу же за воротами Хэпинмэнь во «Внешнем городе», за толстой стеной (в 70-х годах ее снесли), опоясывавшей «Внутренний город». Этот район знал каждый пекинец: раз в год, на праздник Весны, он обязательно приходил сюда. Здесь можно было купить забавную китайскую игрушку, лакомства. Но- не только этим и главным образом не этим был знаменит Люличан. Название района происходит от китайского слова «люли» — глазурь, глазурованный. Здесь когда-то была мастерская
195


по производству раскрашенной глазурованной черепицы. В конце XVIII столетия во времена Цинской династии район постепенно стал местом продажи антикварных вещей, книг, произведений каллиграфии, живописи, эстампов. После освобождения в районе Люличана по-прежнему было много магазинов и лавок, торговавших произведениями современной и древней литературы и живописи, современного и древнего фарфора, художественных изделий из металла, камня и керамики, эстампов. Здесь опытные мастера изготовляли имитации древних медных и железных сосудов, керамических и фарфоровых изделий, резьбы по камню и дереву.
На международном рынке хорошо известны картины мастерской Жунбаочжай, которая с помощью многокрасочной ксилографии изготовляла репродукции произведений китайской традиционной живописи. Альбомы репродукций мастерской Жунбаочжай экспонировались и вызывали огромный интерес посетителей на международной ярмарке в Лейпциге, на выставке в Праге.
«Культурная революция» добралась и до этого района. Все магазины и мастерские были закрыты, а с витрин убраны все образцы. Огромные витрины мастерской и магазина Жунбаочжай были завешены портретами Мао Цзэдуна и картинами с его изображениями. В самом магазине продавались только портреты Мао Цзэдуна и картины о Мао Цзэдуне. На углу улиц Люличан и Хэпинмэньвай дацзе пылал костер. В него летели подшивки газет, старые книги, журналы. Ненасытное пламя пожирало книгу за книгой. А из-за угла улицы Люличан появилась еще одна группа школьников, тащивших свертки китайских традиционных картин. Под веселый шум в огонь полетели, как поленья, произведения искусства.
Один эпизод поразил нас своей необычностью для тех дней. Станислав Гломбиньский, корреспондент ЧТК Мирослав Строугал и я однажды поехали посмотреть, что делается в храме Вофосы (храм отдыхающего Будды), расположенном в 20 км от Пекина в северной части живописного уголка Сишань (Западных гор). Как свидетельствуют исторические данные, правители Юаньской династии отпустили на отливку медного изваяния будды 500 тыс. цзиней (цзинь равен 0,5 кг) меди. Медное изваяние будды длиной более
196


5 м изображает его лежащим на боку, подложившим одну руку под голову и вытянувшим вдоль туловища другую. Вокруг него были расположены изображения 12 маленьких будд. Перед павильоном возвышались огромные, в несколько, а то и в десятки тонн весом каменные стелы, покоившиеся на огромных каменных черепахах и мифических фигурах львов. Входим во двор храма-парка. Не видно ни единой души. И вдруг из бокового павильона навстречу нам вышел хунвэй- бин лет 17—18.
— Вы куда? — спросил он.
— В храм Вофосы.
— А зачем вам туда? Там все закрыто и побито,— с сожалением в голосе сказал он.
— Как побито? — удивляемся мы.
— Очень просто, побито. Разве вы не знаете, что у нас сейчас идет великая пролетарская культурная революция?!
Мы были потрясены. Наш незнакомец любезно провел нас в павильон Вофосы.
Центральный павильон храма. Огромные многотонные плиты стел перевернуты и разбиты, у черепах и мифических львов отбиты морды. Двери павильона на замке. Резьба на дверях поломана, стекла побиты. Внутри павильона безмятежно отдыхал, подложив под голову руку, медный будда. На полу рядом с ним валялись 12 его сподвижников: у одних были отбиты руки или ноги, у других изуродованы туловища, третьи были обезглавлены. Кругом осколки камня, гипса. После погрома на обломках стел, на деревьях хунвэй- бины оставили отпечатанные на гектографе и в типографиях листовки, в которых клялись «быть верными учениками председателя Мао, слушаться председателя Мао, читать книги председателя Мао», уничтожить «старые буржуазные идеологию, культуру, нравы и обычаи» и установить новые, отвечающие «идеям Мао Цзэдуна». Мы поблагодарили «хунвэйбина» и, пожав ему руку, распрощались. После этой встречи не все хунвэйбины для нас были одинаковыми.
Одним из первых объектов ликвидации хунвэйби- нами «старой культуры» стали книжные магазины. Они чистились добросовестно, подчистую. Книжный магазин Сиданьского пассажа на улице С-идань — одного из крупнейших пассажей столицы. Вместе с кол- легами-друзьями я вошел в один из отделов в тот мо¬
197


мент, когда там происходила конфискация книг. Продавцы снимали книги с полок и подавали хунвэйби- нам. «Революционные застрельщики» просматривали лишь названия книг. Остальное их не интересовало. Любая книга, если на ней не стояло имя Мао Цзэдуна, отбрасывалась в сторону, а затем книги охапками выносились и бросались в кузов автомашины. На наших глазах отдел опустел. Повсюду были расклеены листовки. Их авторы ультимативно требовали от продавцов и руководителей книжных магазинов в трехдневный срок убрать все, что «не соответствует идеям Мао Цзэдуна», а соответствовали им только произведения Мао Цзэдуна, объявленные «мудростью всего народа, всего мира».
В другом отделе, куда мы направились, уже было чисто. Книжные полки застланы большими листами белой и цветной бумаги. На полках, застекленных прилавках рядком расставлена и разложена книга «Десять новых стихотворений председателя Мао». На одном из длинных прилавков шла торговля только что отпечатанными портретами Мао Цзэдуна.
23 августа мы впервые стали свидетелями хунвэй- биновеких погромов. У двух зданий на углу Чанъань- цзе и Южного переулка улицы Чаоянмэнь, что напротив Пекинского вокзала, быстро собиралась толпа. Влекомые журналистским любопытством, затерялись в этой толпе и мы. На длинном балконе двухэтажного дома 13—16-летние подростки что-то оживленно кричали, вытаскивали из квартиры на втором этаже немудреный домашний скарб и показывали «зрителям». На перила балкона они бросили хлопчатобумажную куртку, брюки (в таких ходил весь Китай), поношенное зимнее пальто, ватное, далеко не новое одеяло, какие-то тряпки. Одна из хунвэйбинок выскочила из квартиры и, показав прохожим медную тарелку, бросила ее. Тарелка со звоном покатилась по цементному полу. За ней выскочила другая хунвэйбинка и, потрясая кошельком, неистово что-то кричала. Из перевернутого кошелька вывалилось, сверкая на солнце, несколько монет. Девушка в сердцах бросила кошелек, видимо оставшись недовольной его содержим ы м.
Когда все «богатство» было показано, на балкон вывели хозяйку квартиры — женщину лет пятидесяти. Рядом с ней поставили табурет и приказали встать на
198


него. Когда женщина поставила ногу на табурет и уже оторвала от иола вторую, хунвэйбинки выбили из-под нее табурет. Женщина упала. Подняв ее тумаками, они вновь заставили ее подняться на табурет. Так продолжалось неоднократно. Затем из квартиры вывели вторую женщину, помоложе. Она держала на руках примерно двухлетнего ребенка. Женщин поставили рядом. Одна из хунвэйбинок вырвала ребенка и через распахнутое окно передала его в квартиру. Ребенок залился плачем. Женщинам велели заложить руки за спину, связали их тонкой бечевкой и приказали выйти на улицу. В это время к нам подошли три юные симпатичные девочки. Они были облачены в новенькую, защитного цвета военную форму. На их фуражках красовался значок с изображением Мао Цзэдуна, а на левом рукаве — повязка хунвэй- бина. Поздоровавшись с нами, одна из них тоненьким голоском артистки из старой пекинской оперы пропела:
— Мы просим вас уйти отсюда. Это наше внутреннее дело, и иностранцам здесь делать нечего.
— Мы корреспонденты.
— Все равно.
Вечером, перед заходом солнца, когда уже были написаны и переданы дневные сообщения, мы вновь выехали в город. Побывали и у того места, где стали свидетелями первых погромов. У осиротевшего дома не было ни души. Его окна на втором этаже были крест-накрест забиты досками. Мы проехали по многим улицам города. То там, то здесь на глаза попадались такие же дома с заколоченными окнами и дверями. Ближе к сумеркам город начал пустеть, как бы прячась в испуге от содеянного за день, осознавая, что свершилось что-то страшное, постыдное.
4
Пекин вступил в полосу необычной жизни. Утром город бурно пробуждался, улицы до отказа заполнялись хунвэйбинами, деловыми людьми, оглашались боем гонгов и барабанов, военными командами, криками ораторов на импровизированных митингах-летучках. Странно и необычно было видеть то тут, то там группы молодежи с палками и ремнями в руках. Позже мы узнали, что они направлялись чинить рас-
199


праву над жертвами «культурной революции». Атмосфера в городе накалялась с каждым днем. Казалось, испуг и подозрительность царили в древней столице Поднебесной. Воздух был буквально настоян на страхе. Город был отдан на растерзание хунвэйбинам. Шли обыски, аресты. Но в действиях хунвэйбинов не было неорганизованности. Чувствовалась направляющая рука. По утрам они собирались вокруг военных или гражданских лиц у зданий своих учебных заведений или учреждений. Проводился инструктаж. Получив указания, хунвэйбины растекались по городу.
Средь бела дня к тому или иному дому подъезжали одна-две грузовые машины. Хунвэйбины врывались в частные дома, квартиры, выгоняли жителей, выносили немудреный скарб, грузили его на автомашины и вместе с владельцами увозили. Это арестовывались или выселялись в сельскую местность «разоблаченные» «ревизионисты», «антипартийные элементы», «буржуазные и помещичьи элементы».
На домах, хозяева которых попали в опалу, вывешивались таблички: «Буржуазный элемент», «Черный бандит», «Контрреволюционный ревизионист» и т. д. Однако не всех, оказавшихся в опале, арестовывали. Многие оставались на свободе, но жизнь их была строго регламентирована. Им было предписано, когда вставать, когда выходить на уборку улиц или другую работу, когда отмечаться у хунвэйбинов, когда ложиться спать. Нередко над ними попросту издевались.
Минули первые бурные дни «культурной революции». Хотя мы уже многое увидели, но каждый раз нас поражала жестокость, какая-то бессмысленная ярость, злоба, с которой молодежь и подростки, еще вчера сидевшие за партами и приобщавшиеся к прекрасному— наукам, расправлялись с ни в чем не повинными людьми. Было непонятно, откуда все это у них взялось. Видимо, не прошло бесследно начавшееся в мае натравливание учащихся нц своих учителей и преподавателей.
Я вместе со своими коллегами все больше времени проводил на улицах Пекина. Картины вандализма с каждым днем встречались все чаще и чаще.
Недалеко от одного из центральных рынков города— Жэньминь шичан — возле дома толпились люди. Мы присоединились к ним. Через несколько минут в глубине двора показался мужчина лет сорока — соро¬
200


ка пяти. На груди у него болталась фанерная дощечка, на которой было написано: «Черный бандит». Его жгуче черные волосы падали на глаза. Кивком головы он откидывал их назад. Он шел босиком, с огрызком веника в руках. За ним следовала группа хунвэйби- нов. Мужчина стал подметать улицу. Он работал как ни в чем не бывало, открыто, без смущения поглядывал на людей. В его взгляде не было видно, что он просит защиты или снисхождения. Десяток хунвэйби- нов выстроились на тротуаре в шеренгу. По их горделивой осанке можно было заключить, что они довольны. Толпа, наблюдавшая за этой картиной, молчала.
— Кто он? — спросил я.
— Ревизионист,— буркнул кто-то в ответ. Это означало: коммунист, кадровый работник, попавший в немилость.
Наше внимание привлекло необычное шествие около здания управления общественной безопасности города, которое находилось напротив китайского банка на улице Дунцзяо минсян. По тротуару почти вприпрыжку бежал мужчина средних лет. У него через плечо свисали два тяжелых узла. По внешнему виду можно было предположить, что это песок. Мужчину подгоняли семь хунвэйбинов лет пятнадцати-шестнадца- ти. Жертву бросало из стороны в сторону, по лицу струился пот. Он задыхался. Но как только мужчина пытался перейти на шаг, хунвэйбины принимались бить его. На углу улицы он упал, но его тут же подняли, перебросили узлы через другое плечо и заставили бежать снова. Это означало «перевоспитание трудом» и вместе с тем наказание.
Время приближалось к полудню. Вдоль оживленной торговой улицы Цяньмэньвай дацзе в старом городе медленно двигался грузовик. В кузове на скамейке сидели пожилые мужчина и женщина. На головах у них были надеты ведра. Лиц не было видно. Несколько хунвэйбинов колотили палками по ведрам, как по барабану. Время от времени они снимали ведра, и взору прохожих открывались лица истязуемых. Кто эти люди? Говорят, «черные бандиты», «буржуазные элементы».
Под вечер мы оказались на улице Сисы. Здоровенный хунвэйбин старательно крутил педали грузовой рикши. К тележке была привязана длинная веревка. Другой ее конец петлей был наброшен на шею муж¬
201


чины, который от усталости еле переставлял ноги. За ним с гиканьем бежало около десятка хунвэйбннов. Обессилев, мужчина упал, но хунвэйбин не остановился. Петля затягивалась, человек хватался руками за веревку, но его тут же били по рукам и отрывали от натянутой веревки. Через несколько шагов «рикша» остановился. Мужчине дали возможность передохнуть, поставили на ноги — и «воспитание» началось снова.
5 '
Иногородние хунвэйбины, как правило, имели свой определенный район для вывешивания дацзыбао и листовок. Они писали о своих проблемах, о событиях, которые происходили в их провинции или городе. Там также бесчинствовали маоцзэдуновские молодчики, но не везде им все сходило с рук. Многие партийные комитеты оказывали сопротивление, которое нередко встречало поддержку населения.
В последние дни августа появилось короткое сообщение о том, что в Циндао — крупном портовом городе страны — произошли «кровавые события». Далее в нем говорилось, что это было столкновение хунвэйби- нов с населением, вставшим на защиту городского комитета партии. В результате было убито 14 человек. Других подробностей не было. Как-то я обратил внимание на группу хунвэйбннов, оживленно читавших небольшую брошюру. Я поинтересовался, что они читают. Это был «доклад» о «событиях 25 августа» в городе Циндао, отпечатанный типографским способом убористыми иероглифами на 16 страницах. Я попросил дать мне один экземпляр. И вот «доклад» у меня в руках.
В «докладе», автором которого была выезжавшая в Циндао «боевая группа» физического факультета Шаньдунского университета, рассказывалось о бесчинствах части студентов Циндаоского медицинского института. «Ниспровергатели старого мира» объектом своего разбоя избрали городскую больницу. Повод для расправы — «борьба с антипартийной, антисоциалистической» сотрудницей больницы Чжан Сювэнь. Поздно вечером 24 августа, не найдя ее в больнице, студенты объявили девять других работников «монархистами» и учинили над ними расправу. Они требовали от них признания Чжан Сювэнь «антипартийным,
202


антисоциалистическим элементом». «Застрельщики революции» измазали жертвы краской, что должно было означать «нечисть». Одним надели шутовские колпаки, на грудь повесили бирки: «Я—нечисть»— и заставили прыгать, а других поставили на колени и били по пяткам. Расправа длилась три часа.
Кто же подвергался этим бесчинствам? В «докладе» говорилось, что одна из жертв — Чжан Шумэй — происходит из бедняков, в 14 лет вступила в 8-ю Армию, в 1945 году стала членом КПК- После освобождения она переведена на работу в больницу, где была заместителем секретаря партийной ячейки терапевтического отделения. Среди сотрудников больницы пользовалась уважением. Жертвами стали Юй Синь- энь — выходец из середняков, сын революционного кадрового работника, член КПК, заведующий аптекой; он вырос в армии, откуда переведен на работу в народное хозяйство; Сун Сюмэй — заместитель секретаря партийной ячейки хирургического отделения; Ян Чжунсянь — врач детского отделения, дочь погибшего революционера, комсомолка. Из 9 человек — 5 членов КГ1 К, 3 комсомольца, 1 беспартийный. Как отмечают авторы «доклада», это — «простые люди», отнюдь «не стоящие у власти», «в городской больнице немало людей с такими взглядами, как эти люди, и, окажись они в тот вечер в больнице, «борьба» не ограничилась бы только девятью сотрудниками».
На следующий день в больнице состоялся организованный студентами института митинг. Когда студенты кричали: «Долой Чжан Сювэнь, выступающую против партии, против социализма», сотрудники больницы молчали. Причислив их за это к «монархистам», студенты вытащили некоторых из них на сцену, и расправа началась снова. Людей жестоко избивали. Коммунистку Чжоу Лужун, страдавшую язвенной болезнью желудка, о чем знали студенты, проходившие практику в больнице, умышленно били по животу. Комсомольцу Гэн Хунъе нанесли тяжелые увечья. Хулиганы не терпели никаких возражений. Тому, кто пытался пресечь их «ошибочные» действия, навешивали ярлык «монархиста», и он уже «не мог уйти от них». Сотрудники больницы, а ими были в основном женщины, обратились к населению города с призывом о помощи. К ним на помощь пришли часть рабочих и некоторые учащиеся средних школ.


26 августа рабочие города и сотрудники больницы привели раненых в горком. Первый секретарь горкома КПК Чжан Цзннтао заявил, что пострадавшие были «избиты правыми студентами медицинского института». Это заявление послужило поводом для жестокой расправы над секретарем.
В «докладе» далее говорится, что «революционные учащиеся» применяли самые разнообразные методы извращенных физических наказаний, чтобы добиться от жертв нужных нм признаний. Они затаскивали человека в темную комнату и били, а затем спрашивали, является ли он «агентом горкома». Если тот отрицал, издевательства продолжались. Истязуемого выволакивали во двор, ставили на табуретку под палящее солнце с согнутой спиной и вытянутыми вперед рука ми, приговаривая при этом: «Солнце Мао Цзэдуна, пали нечисть». Затем хунвэйбины выбивали табуретку из-под ног, вновь затаскивали в комнату и били; терявших сознание кололи иглами. Арестованным не давали ни есть, ни пить.
Сталкиваясь со все новыми и новыми фактами зверств хунвэйбинов, мы удивлялись тому, что студенты и учащиеся не только знали о самых изощренных пытках, но и широко применяли их. Видимо, ими руководили опытные палачи.
В период «культурной революции» в Китае существовало две печати: официальная и хунвэйбиновская. В сентябре многие центральные газеты и почти все журналы были закрыты. На их базе стали издаваться хунвэйбиновские газеты. К концу сентября в Пекине выходило уже три газеты: «Хунвэйбин», «Хунвэйбии бао» («Газета хунвэйбинов») и «Хунвэйбин чжань- бао» («Боевая газета хунвэйбинов»). Свои газеты выпускали хунвэйбины ведущих столичных вузов. Вскоре их стало так много, что мы сбились со счета. Вряд ли сами власти знали, сколько выходило хунвэйби- новских газет. Чем же отличались официальные газеты от хунвэйбиновских?
Официальная печать ничего не сообщала о злоупотреблениях хунвэйбинов, не называла имен противников «культурной революции», хунвэйбиновская же печать, наоборот, рассказывала о том, что замалчивали официальные газеты. Я объяснял это тогда (и сейчас считаю, что был прав) лицемерием Мао Цзэдуна и его самых близких сподвижников, которые на
204


словах заявляли одно, а делали другое. Это — прием перекладывания ответственности с себя на других, к которому Мао Цзэдун нередко прибегал. Таким образом, всегда можно отказаться от бесчинств, обвинив во всем молодежь и даже исполнителей воли Мао Цзэдуна. Так и произошло. Все провалы и эксцессы «культурной революции» Мао Цзэдун впоследствии попытался свалить на молодежь и многочисленных своих сподвижников и помощников.
6
С выходом хунвэйбинов на улицы китайских городов, по существу, началось открытое наступление Мао Цзэдуна и его группы на КПК и государственные органы власти на всех уровнях. С конца августа на страницах центральных и провинциальных газет, не говоря уже о хунвэйбиновских публикациях, замелькал призыв «открыть огонь по штабам», т. е. по партийным и народным комитетам провинций, городов, уездов, по парткомам и администрации учреждений, предприятий. Лишь через год стал известен его автор. «Жэнь- минь жибао» 5 августа 1967 года опубликовала дац- зыбао с этим призывом, написанную Мао Цзэдуном в дни работы XI пленума ЦК КПК. Характерно, что Мао Цзэдун и его группа действовали вопреки коллективным решениям. Призыв «открыть огонь по штабам» не был утвержден XI пленумом ЦК КПК. В постановлении пленума о «культурной революции» этот призыв даже не упоминается. Позже маоисты, оправдывая массовые репрессии и разгром партийных и народных комитетов всех ступеней, пытались представить дело таким образом, что якобы Мао Цзэдун призывал «открыть огонь» по одному штабу — по «штабу Лю Шаоци» (в китайском языке множественное число существительных, как правило, определяется контекстом, а не грамматическими признаками). Однако из дацзыбао ясно видно, что имеется в виду не «штаб», а «штабы». Мао Цзэдун писал: «В течение пятидесяти с лишним дней (июнь — июль — период отсутствия Мао Цзэдуна в Пекине, когда делами ЦК КПК ведал Лю Шаоци.— М. Я-) некоторые руководящие товарищи в ЦК и н,а местах... находясь на реакционной буржуазной платформе, осуществляли диктатуру буржуазии, наносили удары по бурлящему пролетарскому движе¬
205


нию за культурную революцию, выдавая ложь за правду, черное за белое, проводили карательные походы против революционеров, подавляли другие мнения, осуществляли белый террор, считались только со своим мнением, поднимали авторитет буржуазии, гасили пролетарский энтузиазм».
Первые «залпы» прогремели в провинции Хэйлунцзян. 29 августа на центральной площади Харбина состоялся митинг под лозунгом: «Поджечь провинциальный партийный комитет, открыть огонь по штабам». На митинг было согнано чуть ли не все население города. На нем присутствовал новый первый секретарь провинциального комитета КПК Пань Фушэн, который, как видно из опубликованных в то время материалов, сменил отстраненного Оуян Ниня. Пань Фушэн в 1958 году был снят с должности первого секретаря Хэнаньского провинциального партийного комитета за «правоуклонистские оппортунистические ошибки». В провинции Хэйлунцзян он появился в мае 1966 года — до XI пленума ЦК КПК. Он опубликовал несколько статей, в которых обрушился на «антипартийные, антисоциалистические элементы, выступавшие против идей Мао Цзэдуна», клялся в беззаветной любви и верности Мао Цзэдуну. Вскоре он доказал это на деле: под его руководством были разгромлены провинциальные партийный и народный комитеты.
К началу сентября уже многое прояснилось, и, основываясь на материалах официальной печати, хун- вэйбиновских дацзыбао и их газет, я в одной из своих корреспонденций писал, что Мао Цзэдун и его группа «разоблачают» «антипартийные, антисоциалистические элементы» в Центральном Комитете КПК, в провинциальных, городских партийных комитетах и государственных органах власти почти всех районов страны. Среди них — члены Политбюро ЦК КПК, секретари ЦК КПК, первые секретари и секретари провинциальных и городских парткомов, заведующие отделами пропаганды, просвещения и культуры этих комитетов, редакторы газет, председатели народных комитетов провинций и городов, их заместители, начальники управлений этих комитетов. Всем им предъявляется множество обвинений, но главное — «выступление против идей Мао Цзэдуна».
Однажды в почте вместе с шанхайскими официальными газетами «Вэньхуэй бао» и «Цзефан жнбао» в
206


обнаружил газету хуивэйбинов. Она была почти полностью занята материалами о митинге, на котором были подвергнуты публичному очернению шанхайские партийные и административные руководители: первый секретарь Шанхайского горкома КПК Чэнь Писянь, второй секретарь горкома, мэр города Цао Дицю и другие. Несколько позже стали известны некоторые подробности. Как-то осенью 1966 года на углу улиц Чанъаньцзе и Сидань бэйдацзе я увидел на стене дома иллюстрированную полосу газеты, выпущенную цзаофанями 1 (бунтовщиками) шанхайских киностудий. В ней были помещены около трех десятков фотографий, на которых изображены люди, стоявшие на коленях со склоненными головами. У каждого на груди висела табличка: «Член контрреволюционной ревизионистской черной банды». Это был почти весь состав Шанхайского горкома КПК. Около газеты толпился народ, но я не слышал ни единого слова в осуждение этих людей. Да и невозможно было поверить, что почти весь состав горкома — «черная банда». Несомненно, многие китайцы понимали, да и на своем опыте зн,али, где правда и где ложь.
В 1978 году из Пекина было получено официальное сообщение, из которого я узнал, что китайский коммунист Цао Дицю умер под пытками хунвэйбинов. После смерти Мао Цзэдуна Чэнь Писянь, Цао Дицю (посмертно) и другие члены Шанхайского горкома были реабилитированы.
7
В октябре деятельность хунвэйбинов активизировалась, что явилось отражением усиления борьбы в маоистской верхушке. Листовки, газеты и дацзыбао хунвэйбинов стали более крикливы, более угрожающи. Их авторы требовали от всех «абсолютного повиновения высшим указаниям», т. е. указаниям Мао Цзэдуна. «Разобьем собачьи головы всем, кто выступает против председателя Мао», «Вытащим на белый свет самого главного ревизиониста в Китае»,— гласили призывы, написанные большими иероглифами на трибунах площади Тяньаньмэнь. Повсюду были лозунги: «Да здравствует красный террор», «Убрать
• ' Цзаофани — вторая, наряду с хунвэйбннами, сила, на кото¬
рую Мао Цзэдун опирался в борьбе со своими противниками.
207


бомбу замедленного действия, находящуюся рядом с председателем Мао». Под «самым главным ревизионистом», «бомбой замедленного действия» имелся в виду председатель КНР Лю Шаоци.
В эти же дни на центральной торговой улице Ван- фуцзин появился лозунг с требованием в 24 часа изъять из продажи брошюру Лю Шаоци «О самовоспитании коммуниста». Вскоре в каждую брошюру был вложен вкладыш: «Эту черную книгу можно использовать в качестве справочного материала». Это свидетельствовало о том, что гонения на Лю Шаоци усиливались.
Несколько позже стали известны факты, объяснявшие обострение борьбы внутри китайского руководства. Еще в ноябре — декабре 1966 года, а в отдельных случаях несколько раньше «культурная революция» стала распространяться на производство. Усилилось проникновение на заводы и фабрики хунвэйбинов, вносивших хаос в производство и учинявших бесчинства в отношении партийных и административных работников. Все это порождало недовольство в народе. Народные массы оказывали сопротивление, и нередко сильное. Там, где нельзя было использовать начавших дискредитировать себя хунвэйбинов, были созданы организации цзаофаней — бунтовщиков. Ими, как правило, были обманутые рабочие и рабочая молодежь. В газете «Гэмин гунжэнь» («Революционный рабочий») — печатном органе «главного штаба революционных цзаофаней» — от 12 января 1967 года подробно излагалось выступление Линь Бяо на рабочем совещании ЦК КПК 25 октября 1966 года. Собственно, совещание явилось своего рода толчком для еще более бурного развития событий. Линь Бяо говорил: «Лишь в течение двух последних дней стало ясно, что существуют две категории причин, обусловивших положение, которое создалось на местах. С одной стороны, это, безусловно, причины местного характера, причины идеологического характера. С другой стороны, что является еще более серьезным, это причины, связанные с действиями товарищей из Центрального Комитета партии, а именно с действиями товарищей Лю Шаоци и Дэн Сяопина. Проводимая ими особая линия идет вразрез с линией председателя Мао. Линия Лю Шаоци— Дэн Сяопина, как говорится в дацзыбао, написанной председателем Мао, исходит из буржуазных
208


реакционных позиций, она направлена на подавление бурно развертывающейся великой пролетарской культурной революции...
В нашей партии,— продолжал он,— имеются люди, которые ждут «перемены погоды». Такие негодяи, как Пэн Чжэць, Ло Жуйцин, Лу Динъи и Ян Шанкунь, рассчитывают на «перемену погоды», планируют контрреволюционный переворот. И если мы не осуществим эту культурную революцию, если мы как следует не займемся этими людьми, они займутся нами, развернут против нас наступление... Фактически в настоящее время они уже ведут против нас наступление. Поэтому мы не можем оставаться безучастными, не можем не развернуть наступление против них. Если мы не нанесем им удара, удар будет нанесен ими».
И первого удара не пришлось долго ждать. На улицах Пекина появились дацзыбао, критикующие члена Исполнительного комитета Всекитайской федерации женщин Ван Гуанмэй — супругу Лю Шаоци. У этих дацзыбао с утра до вечера толпились люди. «Боевая группа хунвэйбинов идей Мао Цзэдуна» Политехнического института Цинхуа обвинила Ван Гуанмэй в том, что она «стоит на буржуазных реакционных позициях, подрывает великую пролетарскую культурную революцию в институте Цинхуа, установила там белый террор». Ее также назвали «антипартийным, антисоциалистическим черным бандитом». Критика Ван Гуанмэй свидетельствовала о том, что развернулась открытая критика Лю Шаоци.
Критике в дацзыбао, листовках и хунвэйбиновских газетах начали подвергаться министры, их заместители, партийные комитеты и политические отделы министерств и их руководители. Объектом критики студен- тов-хунвэйбинов института иностранных языков стал член Политбюро ЦК КПК, заместитель премьера Государственного совета, министр иностранных дел КНР Чэнь И, его заместитель, начальник политотдела министерства Лю Синьцюань. Политотдел министерства, писали хунвэйбины, стоит в стороне от «культурной революции».
9 декабря 1966 года стоял холодный день, дул пронизывающий ветер. Как и в предыдущие дни, большие массы народа толпились на перекрестке улиц Чанъ- аньцзе и Сидань бэйдацзе. Здесь были возведены еще в начале «культурной революции» две огромные стен-
14 М. Яковлев
209


км, на которых наклеивались дацзыбао, лозунги, листовки. Рядом продавались хунвэйбиновские газеты. Но к десяти часам вечера народ расходился по домам, чтобы завтра с утра печать ту же жизнь, что и накануне. В этом районе нам не раз удавалось получить ценный материал: мы списывали дацзыбао и листовки с самыми последними новостями, покупали газеты, гонялись за распространявшимися листовками. Поздно вечером, когда толпа схлынула, мы со Станиславом оставили машину на стоянке и пошли посмотреть, что нового на этих стенках. Обычно, если пе было ничего нового, мы тут же покидали это место и ехали дальше. Но я увлекся. Станислав (он не знал китайского языка) не вытерпел и крикнул:
— Что там?
— О Лю Шаоци.
— Ну! — вырвалось его привычное восклицание.— Давай пиши!
Я уже записывал. Это была подписанная «Боевым отрядом Пекинского университета» листовка на десять с лишним страниц, в которой подвергались критике Лю Шаоци и Дэн Сяопин. В ней хунвэйбины утверждали, что Лю Шаоци — это «самый большой главарь» в борьбе «против председателя Мао и идей Мао Цзэдуна». Лю Шаоци, писали они, «покровительствовал черной банде Пэн Чжэня н нападал на товарища Кан Шэна и других революционных товарищей». Он является «творцом буржуазной реакционной линии», «преступником номер один, который находится у власти в партии и идет по капиталистическому пути». Коченели пальцы, не слушался карандаш, а уходить не хотелось. Однако холод брал свое. Около двенадцати часов мы помчались домой, выпили по чашечке кофе, потеплее оделись и вернулись на «рабочее место». Здесь уже не было ни души, только с противоположной стороны улицы на нас косо посматривал полицейский. Иногда мимо пробегали (подгонял холод) запоздавшие прохожие или иногородние хунвэйбины, спешившие на поезд. К двум часам ночи, усталые, но довольные, мы возвратились домой. Наш труд не пропал даром. Утром листовки уже не было.
Мао Цзэдун и его сторонники понимали, что чаша весов не всегда склонялась в их сторону, что значительная часть кадров не шла за ними. Тао Чжу 13 декабря отмечал, что «точку зрения и линию Лю Шаоци
210


и Дэн Сяопина проводят главным образом руководство провинциальных, городских комитетов КПК и комитеты других партийных организаций». Он сообщил, что по всей стране имеют место «высказывания» и состоялись митинги, направленные против Мао Цзэдуна, Линь Бяо, Чжоу Эньлая, Чэнь Бода, Кан Шэна. И маоисты усиливали свое наступление,
8
4 декабря по городу были расклеены лаконичные, броские рукописные плакаты о том, что «схвачен в своем логове» Пэн Чжэнь, арестованы секретарь Северного бюро КПК, второй секретарь Пекинского горкома, политический комиссар столичного гарнизона Лю Жэнь, заместитель мэра Пекина Вань Ли, деятели культуры Линь Мохань, Ся Янь, Тянь Хань. По сообщениям хунвэйбиновских газет, 10 декабря были арестованы Ло Жуйцин, заместитель начальника Главного политического управления НОА Китая Лян Бие, начальник канцелярии министерства обороны КНР Сяо Сянжун и другие. Как сообщила газета хунвэйбинов Пекинского авиационного института «Хунцн», 24 декабря в Чэнду — административном центре провинции Сычуань — был арестован Пэн Дэхуай.
17 декабря с утра военные оцепили пекинский стадион «Гунжэнь». Так бывало всегда, когда там проводилось какое-либо мероприятие с участием китайских руководителей. Вскоре к стадиону потянулись колонны автобусов, грузовиков с хунвэйбинами и военными. Проходил так называемый «митинг клятвы находящихся в Пекине революционеров защищать революционную линию председателя Мао, завоевывать новые великие победы». На нем присутствовали Чжоу Энь- лай, Чэнь Бода, Цзян Цин, Се Фучжн и другие руководители ЦК КПК и Группы по делам культурной революции. Цзян Цин, Чэнь Бода и Чжоу Эньлай выступили с речами. Чэнь Бода заявил: «Вчера на одном митинге я уже произносил одну фразу и сегодня вновь повторяю ее: «Если враг не сдается, его уничтожают!»
В газетах хунвэйбинов и настенных плакатах в эти дни обострилась и словесная перепалка между сторонниками и противниками «культурной революции».
Газета хунвэйбинов пекинских вузов «Шоуду хун- вэйбин» («Столичный хупвэйбнн») 11 декабря писала,
211


что аресты Пэн Чжэня, Ло Жуйцина, а также Лу Ди- нъи, Ян Шанкуня и других явились лишь «прелюдией» к генеральной атаке «на буржуазную, реакционную линию». «Ее творцы и проводники,— отмечала газета,— не хотят мириться со своим поражением и перешли в контрнаступление, выступили против Постоянного комитета Политбюро ЦК, острие борьбы направили непосредственно на председателя Мао, на Группу по делам культурной революции при ЦК, находящуюся под руководством Постоянного комитета Политбюро ЦК партии. Фактически они открыто выступили против идей Мао Цзэдуна, против председателя Мао». Сторонники Мао Цзэдуна заявляли: «Для того чтобы дать отпор лицам, выступающим против председателя Мао, есть только один путь — применение революционных методов. Надо решительно и до конца очиститься от них, полностью уничтожить их!» Лозунги же противников «культурной революции» призывали «сбросить», «распустить» Группу по делам культурной революции при ЦК КПК.
28 декабря на улицах города появились дацзыбао и листовки, в которых хунвэйбины требовали «изгнать» Лю Шаоци и Дэн Сяопина из состава Политбюро ЦК КПК и снять их с занимаемых государствен-! ных постов. Хунвэйбины Пекинского института промышленного строительства предъявили Лю Шаоци ультиматум: до 7 января 1967 года прибыть в институт и выступить с «самокритикой».
Другим признаком обострения борьбы в верхах явилась критика Тао Чжу. Иностранные наблюдатели в Пекине, откровенно говоря, были поражены, увидев в последний четверг уходившего 1966 года на стенах лозунги против Тао Чжу. Закончился головокружительный взлет этого провинциального руководителя на иерархической лестнице правящей элиты. В июне 1966 года он был переведен в Пекин и назначен заведующим отделом пропаганды ЦК КПК, а вскоре стал четвертым в списке приближенных Мао Цзэдуна, соперничая с Кан Шэном за это место после Линь Бяо, Чжоу Эньлая и Чэнь Бода. Мы тогда полагали, что он был взят в Пекин для того, чтобы ослабить его позиции на юге, где он был первым секретарем Центрально-Южного бюро ЦК КПК и первым секретарем Гу- андунского провинциального комитета КПК, а также первым политкомиссаром Гуандунского военного ок¬
212


руга. Вполне возможно, что кто-то из маоцзэдунов- ских- приближенных опасался, что в назревавших событиях он может отвернуться от группы Мао Цзэдуна. А основания для таких опасений были. Ряд его высказываний не совсем отвечали курсу, проводимому группой Мао Цзэдуна в народном хозяйстве, в частности в сельском хозяйстве. Тао Чжу несколько раз выступил по вопросам восстановления сельского хозяйства после разрухи, вызванной коммунами. Хотя он в этих выступлениях и предрекал «скорый новый скачок» в деревне, но в других заявлениях слышались реальные нотки. Он, в частности, заявил, что сельское хозяйство может быть выведено из того положения, в котором оно оказалось после народных коммун, только тогда, когда крестьянин будет заинтересован в результатах своего труда, когда он «получит реальные деньги», т. е. когда труд крестьянина будет оплачиваться. И это не прошло ему даром.
Обострилась борьба в армии и за армию. Как-то возле клуба пекинского гарнизона мы увидели необычную картину: на нескольких грузовиках ехало человек 15 в военной форме, но в шутовских колпаках вместо фуражек и с вывесками на груди: «Черный бандит». Это было командование одного военного автомобильного училища. Многие из них находились в подавленном состоянии, стояли с опущенными головами, лишь заместитель начальника училища по технической части держался гордо. Подходили прохожие, спрашивали, кто эти люди. Армейские цзаофани отвечали, что это враги «председателя Мао», «предатели», «душители культурной революции» в училище. Заместитель начальника по технической части отрицал все обвинения, которые ему предъявляли. Его толкали в спину, заставляли склонить голову, угрожали расправиться, передать в органы общественной безопасности. Но всякий раз он произносил одно слово «будуй» («неверно»), «Там разберутся, верно или нет»,— сказал один из цзаофаней.
15 января 1967 года около десяти часов утра по улице Сидань бэйдацзе медленно двигались на грузовиках пехотинцы, моряки и летчики. Через 200— 300 м они останавливались и через рупоры что-то кричали. Вокруг них собирались большие толпы прохожих, хунвэйбинов. Я тоже подошел к этому «агиг- отряду». Военные зачитывали текст небольшой ли¬
213


стовки, а затем разбрасывали ее. В листовке излагалось выступление Цзян Цин на одном из митингов хунвэйбинов. Она упрекала солдат и командиров китайской армии в том, что они остаются в стороне от «культурной революции», в результате чего «авторитет армии в массах упал». Цзян Цин сказала, что начальник Главногб политического управления армии Сяо Хуа «не оправдал доверия». Присутствовавший на этом митинге Чэнь Бода добавил, что Сяо Хуа «хотел превратить пролетарскую армию, руководимую председателем Мао, в армию буржуазную». Заявления Цзян Цин и Чэнь Бода стали главным событием дня. В гостиных и кабинетах дипломатов и корреспондентов разговоры вращались вокруг «откровения» лидеров «культурной революции».
Вечером хунвэйбины распространяли листовку с выступлением Чжоу Эньлая, который, узнав о высказываниях еще не царствующей «императрицы», срочно созвал совещание и попытался смягчить реакцию, вызванную заявлением Цзян Цин. Он сказал, что произошло явное недоразумение. Чжоу Эньлай приказал изъять «вредную» листовку. Характерно, что ни Цзян Цин, ни Чэнь Бода не отказались от своих заявлений.
9
В январе 1967 года Мао Цзэдун выступает с призывом отобрать власть у провинциальных и городских комитетов КПК и народных комитетов — государственных органов власти, по сути дела, совершить политический переворот. Хунвэйбины, ссылаясь на заместителя руководителя Группы по делам культурной революции при ЦК КПК Чжан Чуньцяо, сообщили, что Мао Цзэдун приказал «захватить власть» прежде всего в Пекине, Шанхае, Тяньцзине и на Северо-Востоке страны. Последующие события подтвердили сообщения хунвэйбинов.
5 января 1967 года шанхайская газета «Вэньхуэй бао» опубликовала подписанное генеральным штабом шанхайских цзаофаней «Обращение ко всем жителям Шанхая» с призывом свергнуть «облеченных властью в партии и идущих по капиталистическому пути», т. е. выступить против партийного и народного комитетов и отобрать у них власть. 7 января подобные попытки произошли в управлениях железной дороги, портовой
214


службы, морского транспорта, коммуникаций, транспорта и связи. Однако основная масса рабочих еще поддерживала горком и народный комитет, которые с целью привлечения на свою сторону рабочих и служащих в последнее время приняли ряд мер, направленных на повышение заработной платы, улучшение материально-бытовых условий, осуществление дополнительных выплат. Мао Цзэдун и его группа окрестили эти мероприятия «экономизмом» и развернули против него широчайшую кампанию. Рабочие Шанхая в ответ поднялись на забастовки. С помощью армии, цзаофаней и хунвэйбинов в Шанхае удалось подавить забастовки и в середине января захватить власть в свои руки. Была провозглашена Шанхайская народная коммуна. В листовках и дацзыбао, а затем и на страницах официальной печати запестрело слово «коммуна». Несколько «коммун» было образовано в Пекине и в других городах.
В этой связи группа Мао Цзэдуна сделала попытку теоретически обосновать действия, направленные на ликвидацию КГ1К и народной власти, обосновать лишение народа конституционных прав. События «культурной революции» сравнивались с Парижской коммуной. Парижская коммуна, писала в эти дни «Цзилинь жибао», «дала драгоценный опыт пролетариату всего мира, как пролетариат в условиях диктатуры буржуазии отбирает власть у буржуазии», а «культурная революция», начатая Мао Цзэдуном, «принесла чрезвычайно важный, новый опыт того, как пролетариат в условиях диктатуры пролетариата вновь отнимает власть у буржуазии». Маоистские пропагандисты не задумывались над тем, что их теоретические упражнения полны противоречий и несуразиц. Несмотря на усилия наиболее ретивых маоистов, название новых органов власти не прижилось. Оно вызывало ассоциацию с созданием народных коммун в 1958 году. Его не одобрил даже сам Мао' Цзэдун — творец народных коммун и «культурной революции». На встрече с заместителем руководителя Группы по делам культурной революции, бывшим секретарем Шанхайского комитета КПК Чжан Чуньцяо и членом Группы по делам культурной революции Яо Вэныоа- нем, которых после захвата власти в Шанхае Мао вызвал в Пекин для инструктажа, он предложил назвать новый орган власти, заменивший и горком, н народ¬
215


ный комитет, революционным комитетом. Вскоре на шанхайской набережной, где находились партийные и правительственные органы, а теперь размещался новый орган власти, вместо вывески: «Шанхайская народная коммуна» — появилась вывеска: «Шанхайский революционный комитет».
События в Шанхае группа Мао Цзэдуна окрестила «великой январской революцией». Журнал «Китай на стройке» в 4-м номере за 1967 год писал, что «эта революционная буря охватила всю страну и двинула великую пролетарскую культурную революцию на новый этап, этап широкого объединения пролетарских революционеров на захват власти у горстки облеченных властью в рядах партии, идущих по капиталистическому пути». «Жэньминь жибао», публикуя «Обращение» шанхайских цзаофаней, писала, что эта «большая революция, несомненно, даст огромный толчок развитию великой пролетарской культурной революции во всем Восточном Китае, во всех провинциях и городах страны» ’. Однако пророчества газеты не сбылись. Шанхайская январская «революция» не переросла во всеобщую «революцию».
С начала января захват власти начался и в Пекине, но он не получил широкого распространения, что свидетельствовало об упорном сопротивлении противников «культурной революции». Чжоу Эньлай, как сообщала «Хунсэ цзаофань бао» («Газета красных цзаофаней») от 25 января, выступая на встрече с представителями «революционных цзаофаней», говорил: «Контрреволюционные элементы и ничтожная горстка облеченных властью и идущих по капиталистическому пути вынашивают зловещие реставраторские замыслы. Они действуют и открыто, и втихомолку. И это свидетельствует о необходимости во что бы то ни стало захватить у них власть, захватить ее целиком и полностью.
На сегодняшней нашей встрече стало известно, что в некоторых единицах власть уже захвачена. Теперь необходимо добиться того, чтобы движение борьбы за захват власти превратилось в единый и могучий поток. Основная цель нынешней борьбы состоит именно в захвате власти. Это — ключевая проблема. В некоторых районах страны у власти все еще находится
1 Великая пролетарская культурная революция. Пекин, 1967, вып. 10, с. 6.
216


ничтожная горстка облеченных властью и идущих по капиталистическому пути, а также твердолобые элементы, упорно цепляющиеся за буржуазную реакционную линию. Мы должны вырвать власть из рук таких людей. Без этого мы не сумеем по-настоящему осуществить революцию и наладить производство.
В настоящее время стоит вопрос о захвате власти прежде всего в Пекине. Он должен быть осуществлен и в центральной, и в городской системах. Различные организации в Шанхае уже захватили власть у облеченных властью и идущих по капиталистическому пути. Этот захват был проведен правильно и хорошо. Партия и председатель Мао поддерживают их. Что касается центральной системы, то власть должна быть захвачена революционными массами и в различных отделах ЦК партии. Центральный Комитет партии поддержит вас.
Борьба за захват власти только началась. Сфера, в которой придется ее вести, будет очень широкой, а решить все проблемы за один раз не представляется возможным. Задача вовлечения в борьбу за захват власти рабочих и служащих, и особенно рабочих, возложена в основном на главный пункт связи красных цзаофаней — рабочих и служащих Пекина. Оказывать ему помощь в этом должны высшие, средние и специальные учебные заведения, причем последние должны действовать в пределах той системы, к которой они принадлежат».
Я умышленно привел большую цитату из выступления Чжоу Эньлая. Она ясно показывает, что в годы «культурной революции» он был рьяным исполнителем воли Мао. Сплошь и рядом действовал заодно с Линь Бяо и Группой по делам культурной революции, а во многих случаях и сам выступал вдохновителем тех или иных эксцессов «культурной революции». И напрасно ныне в Пекине стараются обелить его.
Стремясь любой ценой сломить сопротивление противников «культурной революции» и поддерживавших их народных масс, Мао Цзэдун решил применить армию — свою главную опору. 23 января 1967 года в Пекине сразу в нескольких районах появились дацзыбао, в которых излагалось письмо Мао Цзэдуна Линь Бяо о «необходимости направить войска для поддержки «левых» и «широких масс». 25 января «Жэньминь жибао» перепечатала передовую статью армей¬
217


ской газеты «Цзефанцзюнь бао», в которой излагался приказ армии выступить на стороне промаоцзэдунов- ских хунвэйбинов и цзаофаней. Газета писала, что армия должна откликнуться на «великий призыв нашего великого вождя», помочь «борьбе за захват власти - этому сознательному массовому движению многомиллионного революционного народа».
Свой приказ об использовании армии Мао Цзэдун отдал, как писали дацзыбао и листовки, еще 21 января, когда он по получении вестей из провинции Аньхой о сопротивлении проведению «культурной революции» сказал Линь Бяо: «Необходимо послать армию, чтобы она поддержала левых... Там, где истинные революционеры будут просить помощи армии, нужно это делать. Так называемое невмешательство — это мнимое невмешательство».
О том, что произошло в провинции Аньхой, мы узнали из дацзыбао. Крестьяне одного района, расположенного на берегу Янцзы, разогнали хунвэйбинов, которым было поручено форсировать «культурную революцию» в деревне. Хунвэйбины после этого призвали на помощь «революционных бунтарей» нз близлежащих городов. Произошло столкновение. Хунвэйбинам пришлось отступить.
Части полевой армии вошли во все провинциальные центры, крупные города, во многие уездные центры и даже в отдельные коммуны и поселки. Они не вмешивались, за редким исключением, в схватки враждующих группировок, но давали знать, что стоят на стороне «левых», т. е. выполняли приказ Мао Цзэдуна.
Однако попытки Мао Цзэдуна и его группы кавалерийским наскоком, с помощью бесчинствующих хунвэйбинов и цзаофаней, при поддержке армии ликвидировать противников «культурной революции» и повсеместно захватить власть в свои руки провалились. Произошло резкое обострение внутриполитического кризиса. В такой обстановке группа Мао Цзэдуна пытается поправить свои дела за счет усиления антисоветской истерии и разжигания национализма. Таким путем маоисты рассчитывали сбить недовольство народа эксцессами «культурной революции», выиграть время, добиться некоторой стабилизации положения, а затем расправиться с оппозицией, объединив соперничавшие группировки и в дальнейшем добиваться
218


осуществления целей, поставленных «культурной революцией».
Для разжигания антисоветизма маонсты в дополнение к пропагандистским средствам прибегли к провокационным действиям как в Пекине, так и на территории Советского Союза. 25 января 1967 года китайские студенты и сотрудники посольства КНР в СССР грубо и вызывающе нарушили порядок посещения Мавзолея В. И. Ленина: учинили драки с советскими гражданами, находившимися на Красной площади. Действиями хулиганов руководил -первый секретарь китайского посольства. Чжоу Эньлай и Чэнь И от имени Мао Цзэдуна в телеграмме, направленной хулиганам, одобрили их действия. Это говорило о том, что провокация на Красной площади в Москве была не случайна, а заранее запланирована.
Провокация китайских студентов и дипломатов в Москве послужила сигналом для развертывания бесчинств у советского посольства в Пекине, которые и начались на следующий день. '
10
Мы с Иорданом Божиловым — моим другом из Болгарского телеграфного агентства — ехали в советское посольство. На исходе был день 26 января. Смеркалось.
Въехав на слабо освещенную улицу Янвэйлу, мы увидели, что она почти вся забита народом. На автомобильный сигнал люди расступились, и нам удалось свободно проехать 20—30 м, но затем толпа вновь слилась в сплошную массу, которая что-то кричала в наш адрес. Иордан включил свет и усиленно нажимал на сигнал, но это не помогало.
Я хочу рассказать об этом подробно для того, чтобы читатель мог представить, что чувствует человек, находясь в машине, как в клетке, окруженной разъяренной толпой. А с того вечера китайские власти стали очень часто пользоваться подобными «окружениями» советских граждан, работавших в посольстве, торгпредстве, ГКЭС, представительстве Аэрофлота, корреспондентов. Такие бесчинства, именуемые официальными китайскими властями «борьбой революционных масс против ревизионистов», длились по 5—7, а иногда и 16 часов подряд. Редко кто из сотрудников
219


советских учреждений не бывал в таких «окружениях» у посольства или в других районах города. Эта «практика» была перенесена и на сотрудников других посольств, главным образом социалистических стран.
Мы медленно, рискуя наехать на не в меру разбушевавшихся хунвэйбинов, продвигались вперед. Мао- цзэдуновские молодчики били ремнями, молотили кулаками по кузову автомашины, пытаясь открыть двери. Минутами казалось, что вот-вот полетят стекла. Разъяренные хулиганы забирались на капот, багажник, продолжая колотить по машине. Недалеко от посольских ворот мы застряли окончательно. В это время стоявший у посольства большой автобус, оборудованный мощными громкоговорителями, начал пятиться назад. Столкновение с нашей машиной казалось неизбежным. Мы попытались поехать, но из этого ничего не получилось. Автобус буквально в нескольких сантиметрах остановился справа от нашей «Волги». Зачем это сделал шофер: решил испытать наши нервы или оттеснить хунвэйбинов? Теперь у нас появилась минута, чтобы внимательно посмотреть на тех, кто чувствовал свое превосходство в силе над застрявшими в людской толпе «двумя ревизионистами». Разъяренные хунвэйбины продолжали плеваться и бить по кузову. На них было больно смотреть: перекошенные от ярости и ненависти лица. Особенно усердствовали девушки. Я не узнавал тех китаянок, которые в добрые времена были милыми, всегда улыбающимися девчушками из учебных заведений, предприятий и учреждений, где доводилось нам бывать по долгу работы или видеть их на улице. Они буквально выходили из себя.
Через какое-то время у машины появились хунвэйбины с ведром черной краски и огромными кистями и принялись размалевывать антисоветскими лозунгами и бранью голубую «Волгу». Мы продолжали пробиваться к посольским воротам. Толпа бесчинствовала. И вот мы метрах в пяти от заветной цели. Стоявшие у ворот полицейские, призванные наводить порядок и охранять посольство, были невозмутимы. Они, казалось, не замечали того, что творилось у них на глазах. Хунвэйбины, выстроившиеся между машиной и воротами посольства, кричали, грозили кулаками и давали понять, что дальше нас не пропустят. Когда «баловни» Мао Цзэдуна натешились вволю, к машине подошли
220


полицейские и попытались оттеснить их. Они прогоняли хунвэйбинов с одной стороны, а те забегали с другой. Такая игра в кошки-мышки продолжалась, пока не появились военные. Рядом с посольством заблаговременно китайские власти разместили армейское подразделение. Солдаты и полицейские организовали коридор, и мы въехали на территорию посольства. Не успели мы выйти из машины, как на нас посыпались «издевательские» советы, чем лучше — водой, бензином или спиртом — смывать с машины грязную антисоветчину. Я думал, что мы первыми попали в окружение к хунвэйбинам. Но оказалось, что таким же образом пробиралась дипломатическая автомашина посольства МНР, направлявшаяся за монгольскими ребятами, учившимися в советской школе.
Из громкоговорителей, установленных на автомашинах, неслись брань, угрозы, которые прерывались совершенно не соответствующей фактам передачей агентства Синьхуа о провокационной выходке китайских граждан в Москве.
С этого вечера вплоть до 11 февраля не прекращался хунвэйбиновский шабаш у советского посольства. С раннего утра до глубокой ночи к посольству шли колонны так называемых демонстрантов. У посольства постоянно находились тысячи бесновавшихся хунвэйбинов. Ворота и забор, ограждающий территорию посольства, прилегающие к посольству улицы были обклеены антисоветскими лозунгами со словами угрозы расправиться с советскими гражданами в Пекине и вообще с Советским Союзом. На воротах посольства вешали чучела советских людей, которые здесь же сжигались на кострах. Советских граждан, проезжавших по улицам, ведущим к посольству СССР, осыпали бранью, колотили по автомашинам всем, что попадало под руку, плевали и бросали камни в автомашины. По улицам на веревках водили обряженных под советских людей хунвэйбинов, на груди которых висели антисоветские лозунги. Газеты и программы радио были забиты грубой клеветой на КПСС и Советский Союз.
Вся обширная территория посольства была «радиофицирована»: через небольшие промежутки бандитствующие орды установили громкоговорители, подогнали несколько автобусов, оснащенных мощными динамиками. Все это «простреливало» со всех сторон
221


каждый метр территории посольства. Оно выглядело осажденной крепостью.
Происходившее не укладывалось в рамки здравого смысла. Как могло происходить такое в стране, руководители которой именовали себя коммунистами и претендовали на роль учителей народов всего мира?
Сотрудники всех советских учреждений в Пекине проявляли стойкость, выдержку, спокойствие. Все учреждения продолжали свою работу. Мы по-прежнему выезжали в город, наблюдали все происходящее. Продолжала функционировать и школа при советском посольстве. Китайские власти попытались помешать нормальным занятиям в этой школе. Хунвэйбинки 2-й женской средней школы, которые теперь овладевали мастерством хулиганства, а не знаниями, с начала занятий в нашей школе торчали у окон, беспорядочно орали, читали изречения Мао Цзэдуна, извергали угрозы и ругательства, изливали потоки словесной грязи на учащихся советской школы. И так изо дня в день. Но советские школьники, комсомольцы школы, преподаватели — коммунисты и беспартийные — вели себя так же, как и вся советская колония.
Стремясь парализовать деятельность советского посольства, китайские власти приказали всем китайцам, работавшим там,— а их было несколько десятков человек — покинуть свои рабочие места под предлогом объявления забастовки в знак «протеста против зверств московских властей». Однако это не испугало сотрудников посольства. Не прекращая своей обычной дипломатической работы, они и их жены стали к отопительным котлам (посольство имело автономное паровое отопление), к кухонным плитам в посольской столовой, поддерживали чистоту на территории, выполняли работу по ремонту водопровода, канализации и электросети. Во всех служебных и жилых помещениях поддерживались нормальные условия для работы и жизни.
29 января МИД СССР вручил посольству КНР в Москве ноту, в которой потребовал прекращения бесчинств у советского посольства в Пекине. На это китайские власти ответили усилением антисоветских выпадов вообще и против сотрудников советских учреждений в Пекине в частности. Около посольства были установлены дополнительные громкоговорители. Здание, в котором помещалось отделение ГАСС, было об¬
222


клеено множеством антисоветских лозунгов. На все большое окно был наклеен огромный лист бумаги, на котором по-русски было написано (привожу в том виде, в котором он был написан): «Комания (компания.— М. Я ) негадяев по фабрикаванню лжей». Немного раньше, 13 января, на площади Тяньаньмэнь вновь появились антисоветские лозунги. «Долой советский современный ревизионизм»,— гласил один из них. На трибуне был наклеен лозунг на русском, китайском и английском языках: «Долой ТАСС». На китайском языке он звучал «несколько» иначе: «Долой подлый ТАСС».
Во всех китайских учреждениях, куда обычно по делам службы приходили иностранцы, были вывешены самые недостойные антисоветские лозунги, по городу ежедневно курсировали автомашины с громкоговорителями, передававшими антисоветские пасквили. Китайские власти умышленно обостряли отношения между двумя странами. Они рассчитывали таким образом собрать «конкретные факты» для раздувания антисоветизма, а также спровоцировать Советский Союз на крайние ответные меры вплоть до разрыва дипломатических отношений.
В этих условиях Советское правительство приняло решение эвакуировать жен и детей сотрудников советских учреждений. Китайские власти дали согласие на прием специальных самолетов для эвакуации. Первая группа женщин и детей была отправлена 4 февраля рейсовым самолетом Пекин — Москва. Несколько сот хунвэйбинов во время проводов устроили демонстрацию. Но отъезд этой группы не сопровождался какими-то особыми осложнениями. Эвакуация второй и третьей групп была намечена на 5 и 6 февраля специальными самолетами. Мы предполагали, что китайские власти будут чинить препятствия эвакуации, несмотря на согласие китайского правительства принять эти самолеты. Практика показывала, что китайское правительство, дав слово, нарушало его. Но кто мог предположить, что китайские власти, в частности китайское правительство, дойдут до такой степени бесстыдства, падут так низко, что попытаются учинить расправу над детьми, женщинами, у которых было единственное оружие — стойкость.
И сейчас, когда пишутся эти строки, те далекие события помогают лучше понять и вооруженные прово-
223


нации Пекина па Уссури и на других участках советско-китайской границы, и вероломное нападение китайской военщины на Вьетнам, и злодеяния китайской солдатни на вьетнамской земле, и убийства вьетнамских женщин, детей, стариков. Невольно хочется сказать людям: будьте бдительны — китайский милитаризм, нынешние китайские правители способны на все.
5 февраля 1967 года. Все сотрудники посольства были распределены в основном на три группы. Одна группа утром увезла на аэродром багаж отъезжающих. Вторая небольшая группа уехала в управление гражданского воздушного флота Китая для оформления билетов, а третья — оставалась в посольстве с детьми и женщинами.
По приезде на аэродром около 20 советских граждан тут же оказались окруженными плотным кольцом хунвэйбинов. Началась многочасовая осада. Сменявшие друг друга группы хунвэйбинов всячески пытались спровоцировать советских граждан на какой-либо инцидент. Они толкали, пинали, оскорбляли людей, перед которыми стояла одна задача — не дать хунвэйбинам спровоцировать драку, что могло бы сорвать эвакуацию. Несколько часов моральных пыток не дали ничего распоясавшимся хулиганам. Тогда китайские власти — а их направляющая рука чувствовалась во всем — решили подбросить подкрепление. Во время «культурной революции» своей жестокостью и зверствами славились хунвэйбины из Пекинского авиационного института. Получив подкрепление, хунвэйбины ожесточились. Они сталкивали советских людей с диванов, на которых некоторые из них сидели, пускали в ход кулаки, пинали ногами...
Работники других посольств иногда приезжали на аэродром с фотоаппаратами. Хунвэйбины тут же набрасывались на них и требовали засветить пленку, хотя они еще не успели сделать ни одного снимка. Чуть не растерзана была жена корреспондента АДН (ГДР) Ирен Эклебэн. Она, прибыв на аэродром, пробралась к советским людям и, поднявшись на скамейку, сделала несколько снимков бесновавшихся хунвэйбинов. Еще более озверевшие, они с дикими криками набросились на нее. Советские дипломаты буквально вырвали ее из бандитских рук и окружили плотным кольцом. Они выстояли, и это была еще одна моральная победа над фашиствовавшими молодчиками.
224


В управлении гражданского воздушного флота Китая к 12 часам дня были оформлены все билеты на отъезжающих, кроме одного. В 12 часов работники китайского гражданского флота ушли на обед, отказавшись задержаться на несколько минут и закончить оформление этого единственного билета. Было совершенно ясно, что задержка с оформлением одного билета была умышленной. Это было дело рук «штаба», который руководил бесчинствами.
После обеда в течение более часа персонал китайского гражданского воздушного флота оформлял последний билет. Когда наконец процедура была закончена, возникла новая проблема — как уехать. Двор, прилегающие к управлению улицы были забиты хун- вэйбинами с красными повязками, ополчившимися против четырех советских граждан. На их автомашине были написаны антисоветские лозунги, под капот и в выхлопную трубу набита солома, ветровое стекло залеплено бумагой и залито черной краской. Почти вслепую, через хунвэйбиновское море, рискуя разбиться, загореться или взорваться, с трудом наши ребята в течение четырех часов преодолевали расстояние в пять километров до посольства. И вот последний рубеж. В посольство можно было проехать через советское торговое представительство, ибо посольские ворота были заблокированы уже давно. У самых ворот торгпредства хунвэйбины разожгли огромный костер. Что делать? Остановиться и обречь себя еще на несколько часов «окружения» и задержать отлет самолета? Ехать! Таково было решение. К счастью, все обошлось благополучно.
Казалось, что организационные вопросы решены и препятствия устранены. Но не таковы пекинские мастера провокаций. На аэродроме китайские должностные лица заявили, что они не станут оформлять багаж, пока не будет билетов. Наконец доставлены и билеты. Но следует новая выдумка. Те же работники отказались оформлять билеты, пока не прибудут пассажиры.
На аэропорт опускалась ночь. Подошли автобусы с отъезжающими. Их поджидали многие сотни хунвэйбинов. В одном из автобусов кто-то щелкнул зажигалкой и прикурил. Этого было достаточно для новой позорной выходки фашиствующих маоцзэдуновцев. Их предводители бросили клич: найти того, кто «фотогра*
|5 М. Яковлев
225


фировал». Понимая, что творят недозволенное, они боялись вспышки фотокамеры, как кроты боятся света. Молодчики из авиационного института ринулись к автобусу с советскими людьми, взломали дверь автобуса, ворвались в него и набросились на беззащитных женщин и детей. Казалось, что от набившихся в автобус хулиганов лопнет кузов автомашины. Начался повальный обыск детей, женщин, дипломатов, осмотр их вещей. Ничего не найдя, бандитствующие хунвэйбипы около часа находились в автобусе, терроризируя советских граждан, требуя отдать несуществующий фотоаппарат.
От входа в здание аэропорта и до самолета отъезжающие женщины и дети находились в плотном кольце бесновавшейся толпы, неистовство которой превосходило все, что наблюдали здесь иностранцы за месяцы «культурной революции». При входе в здание аэропорта и при выходе на взлетное поле провожавшие — сотрудники посольств социалистических и капиталистических стран,—взявшись за руки, образовали коридор, по которому шли дети и женщины. А толпы хунвэйбинов орали, совали каждому под нос цитатники с изречениями Мао Цзэдуна, ударяли ими детей и взрослых. На поле аэродрома уже не было возможности сохранять коридор, и все отъезжающие н провожающие пробирались сквозь толпу выходящих из себя хунвэйбинов. Но они не дождались от советских людей слез, а ведь среди них были женщины с грудными и малолетними детьми. У трапа хунвэйбины попытались помешать посадке. Командир корабля — к сожалению, не помню его фамилию,— увидев бросившуюся к трапу толпу хунвэйбинов, крикнул: «Ограждайте
трап». Взявшись за руки, в три-четыре ряда мы выстроились около трапа. Отъезжающие начали подниматься в самолет. А из толпы неслось: «Собаки», «Подлецы, убирайтесь домой», «Смерть советским ревизионистам», «Долой советских ревизионистов». Наконец все были в самолете, а через некоторое время советский лайнер взял курс к границам Родины.
Характерно, что в то время, когда проходила эвакуация, на этом же самом аэродроме китайский премьер встречал иностранную делегацию. Я наблюдал Чжоу Эньлая многие годы и не допускаю мысли, что он не знал, почему беснуются хунвэйбины. Ведь Председатель Совета Министров СССР А. Н. Косыгин на¬
22G


правил письмо лично Чжоу Эньлаю, в котором ставился вопрос об обеспечении нормальной эвакуации женщин и детей. Но Чжоу Эньлай остался глухим к этому обращению Советского правительства. Кстати сказать, китайский премьер за всю антисоветскую кампанию, начавшуюся в Китае с момента возникновения разногласий между КПСС и КПК, СССР и КНР, играл самую позорную роль, показал себя самым ярым антисоветчиком по сравнению с любым китайским лидером.
Но предстояло еще 6 февраля — день эвакуации последней группы семей советских дипломатов. Задолго до отлета самолета и приезда отъезжающих на аэродроме собрались свободные сотрудники советских учреждений, сотрудники посольств других социалистических стран, а также многие дипломаты и их жены из посольств капиталистических стран. В эти дни в гуманном отношении дипломатов к беззащитным детям и женщинам проявилась их солидарность. Вместе с тем это явилось яркой иллюстрацией отношения к нашей стране, к ее людям.
После полудня к зданию аэропорта подошли два автобуса с отъезжающими семьями. Мы все, ожидавшие их, взявшись за руки, образовали коридор. По нему пошли дети и женщины. И в этот момент сотни хунвэйбинов с разных сторон бросились на дипломатов, женщин и детей. Они устроили давку. Женщин и детей хунвэйбины заставили пролезать под портретом Мао Цзэдуна, поставленным у входа не выше метра от земли. В здание все же попали некоторые советские дипломаты и дипломаты других стран. Тут же хунвэйбины стали раздавать так называемый «ультиматум», обращенный к дипломатам всех стран, кроме Советского Союза. В нем говорилось, чтобы они немедленно покинули аэродром, ибо проводы семей «советских ревизионистов»— это, мол, дело, которое касается только китайцев и советских, в котором хунвэйбины «сводят счеты» с «советскими ревизионистами». «Ультиматум» раз десять зачитывался по радио аэропорта. Но этот трюк не удался: иностранные дипломаты не покинули аэродром.
Через несколько часов самолет «ТУ-104» вылетел на Родину.
События же у здания аэропорта продолжали развиваться. Организаторы бёсчинств изобретали одну провокацию за другой.
227


Одна из банд придралась к сотруднику посольства ГДР, обвинив его в том, что он «ударил» хунвэйбийа, и потребовала извиниться. После часа издевательств, улучив удобную минуту, этот сотрудник вырвался из окружения и укрылся в машине своего посла, стоявшей рядом под государственным флагом ГДР. Мы образовали стену, отгородившую машину от хунвэйбинов. Но силы были далеко не равными. Хунвэйбины оттеснили нас и бросились к автомашине. Они обезобразили ее оскорбительными лозунгами, залили стекла черной краской, прокололи шины. На протесты посла не отреагировали даже официальные лица МИД Китая, с которыми он связался по телефону.
Придравшись к товарищу И. Божилову, хунвэйбины скрутили ему руки, избили и, «натешившись», отпустили. На протест против этих бесчинств работники китайского МИД на следующий день ответили, что «революционные массы» поступали «правильно», а то, что корреспондента избили,— это «всего лишь ложь», «клевета на революционные массы».
Этот день заканчивался провокациями и бесчинствами против сотрудников советского посольства у ворот торгпредства, где их поджидали бандитствующие группы. Первый автобус с 20 дипломатами, возвращавшийся с аэродрома, был задержан хунвэйбннами у самых ворот. Эти и другие наши дипломаты смогли вернуться в посольство только под утро.
За этими событиями наступили дни настоящей осады. В тот вечер МИД КНР по телефону официально уведомил посольство о том, что его сотрудникам не разрешается покидать территорию посольства, ибо нм не гарантируется безопасность.
Шла третья неделя «психических атак» хунвэйбинов и цзаофаней на советское посольство. Все это время почти не умолкали мощные динамики, из которых на китайском и русском языках сыпались брань и угрозы в адрес Советской страны и советских людей. С утра перед воротами вспыхивали костры, на которых сжигались чучела советских людей. По посольскому телефону беспрерывно раздавались звонки, за которыми следовали угрозы «сжечь», «повесить», «сжарить в масле». Трудно коротко описать такую «психическую атаку», ее надо испытать. '
Весь день мы работали, как всегда. Посольство занималось своими обычными делами. ТАСС каждый
228


день получал от своих корреспондентов (с декабря 1966 года нас осталось только двое — Борис Александрович Бородин и я) информацию не только о том, что делалось вокруг посольства, но и, как обычно, о событиях в стране.
9 февраля Министерство иностранных дел СССР вручило посольству КНР в Москве еще одну ноту. В ней Советское правительство потребовало немедленного прекращения принятых китайскими властями произвольных мер, направленных против советского посольства в Пекине и свободы передвижения его сотрудников. Если это не будет сделано в кратчайший срок, говорилось в ноте, советская сторона оставляет за собой право принять необходимые ответные меры. Через два дня МИД КНР сообщил посольству СССР об отмене своего уведомления от 6 февраля.
11 февраля в полдень на центральном городском стадионе «Гунжэнь» состоялся антисоветский митинг, который транслировался по радио и телевидению. С речами, изобилующими злобными выпадами против КПСС и СССР, выступили Чжоу Эньлай и Чэнь И. На митинге была провозглашена «победа» над «советскими ревизионистами». В чем она выражалась, никто не сказал — ни премьер, ни министр, ни хунвэйбины, ни цзаофани, выступавшие с истерическими речами. Да и что они могли сказать, кроме лжи и клеветы. Чжоу Эньлай целиком и полностью одобрил все хулиганские выходки и бесчинства хунвэйбинов, а хунвэйбиновская печать изображала бандитов «героями».
11 и 12 февраля у советского посольства еще продолжалась хунвэйбиновская вакханалия, хотя накал ее заметно ослабевал. 13 февраля впервые за последние недели у посольства не было бесновавшихся толп. Изредка к нему подходили отдельные группы. 14 февраля во второй половине дня от посольства ушла последняя машина с динамиками.
11
В феврале стало ясно, что молниеносный захват власти не удался. Партийные и народные комитеты провинций и городов не сдавались без боя. Население все больше проявляло недовольство бесчинствами хунвэйбинов.
Группа Мао Цзэдуна усилила пропагандистскую кампанию против Лю Шаоци, а также «критику» его
22Э


экономических и хозяйственных мероприятии, проводившихся после «большого скачка» до начала «культурной революции». В хунвэйбиновских газетах, дацзыбао, листовках каждый день появлялись все новые и новые имена «черных бандитов», «предателей», «элементов, выступающих против партии, социализма и идей Мао Цзэдуна». В феврале наиболее популярным стало обвинение в антиправительственном заговоре, который якобы готовился на февраль 1967 года.
По всей стране происходили столкновения между хунвэйбинамп и цзаофанями, которых часто поддерживали воинские части, с одной стороны, и противниками «культурной революции», на стороне которых были народные массы,— с другой. Сколько шло за Мао Цзэдуном, а сколько против — трудно было сказать. В начале марта в Пекине большой популярностью пользовалась листовка с выступлением одного из лидеров третьего штаба хунвэйбинов Пекина Куай Дафу о «культурной революции» и ее этапах развития. Отметив опасность текущего момента, он заявил, что «не уверен, будет ли во время решающей битвы хотя бы 50 процентов населения поддерживать председателя Мао».
Стремясь добиться перевеса сил, устранения всех неугодных в центральных и столичных учреждениях, маоиеты попытались объединить своих сторонников и убрать противников путем, созыва так называемых конференций представителей хунвэйбинов вузов, средних школ, цзаофаней, рабочих, служащих и крестьян. Однако через несколько дней после таких конференций разногласия вновь всплывали на поверхность и начиналась прежняя борьба.
Маоиеты стремились во что бы то ни стало создать в столице революционный комитет и тем самым показать пример другим городам и провинциям, ибо с января по апрель 1967 года не было создано ни одного такого органа в провинции. В Пекине повсеместно был установлен военный контроль. Военные пришли даже в гостиницы и рестораны. В середине апреля мы уже не сомневались в том, что вот-вот будет объявлено о создании такого комитета. 20 апреля на центральном стадионе был организован митинг с участием ста тысяч человек — военных, хунвэйбинов, цзаофаней, рабочих и служащих столичных учреждений. На нем присутствовали советники Группы по делам культур¬
230


ной революции при ЦК КПК Чжоу Эньлай и Кан Шэн, руководители этой группы Чэнь Бода и Цзян Цин. С речью выступил Чэнь Бода и провозгласил образование революционного комитета Пекина, председателем которого руководители «культурной революции» поставили министра общественной безопасности КНР Се Фучжи.
Вечером того же дня у здания горкома хунвэйбипы и цзаофани, предводительствуемые новым главой городской власти, собрались на заключительную часть «торжественного» сборища. С наступлением темноты над площадкой перед зданием бывшего столичного горкома вспыхнули мощные юпитеры, заработали кинокамеры. Погромщики принесли ранее сорванные вывески Пекинского горкома КПК и народного комитета города. Се Фучжи под ликующие крики хунвэйбинов ударом молотка расколол вывески. Затем молоток перешел к хунвэйбинам и цзаофаням, которые, передавая его из рук в руки, крошили вывески, а через несколько минут на здании под портретом Мао Цзэдуна была водружена новая вывеска: «Пекинский революционный комитет». Это был заключительный этап в разгроме столичной партийной организации и народного комитета — конституционного органа власти. На следующий день столичные газеты взахлеб расхваливали этот акт, называя его очередной «победой революционной линии председателя Мао».
С привлечением армии к «культурной революции» жизнь в городах и провинциях не вошла в нормальное русло. В стране резко сократилось производство, па грани разрухи находился транспорт. Стало ясно, что нельзя было рассчитывать на успех, не объединив многочисленные соперничавшие между собой группы хунвэйбинов и цзаофаней, а также без привлечения кадров и специалистов к активному участию в руководстве производственной деятельностью и жизнью народа. Так возникли идеи «большого союза» (объединения конфликтовавших между собой цзаофанев- ских и хунвэйбиновских организаций) и «соединения сил трех сторон» — армии, организаций цзаофаней и хунвэйбинов и кадровых работников, остававшихся верными Мао Цзэдуну или перешедших на его сторону в ходе «культурной революции». Из представителей этих «трех сторон» и формировались новые органы власти.
231


Революционные комитеты создавались в каждой административной единице — провинции, автономном районе, городе, уезде, на промышленных предприятиях, в учреждении и учебном заведении, в каждой коммуне и даже крупной производственной бригаде.
Революционный комитет — это не выборный орган власти, а назначаемый с санкции Пекина или вышестоящей инстанции. Формирование ревкомов возлагалось на командование военных округов, гарнизонов, соединений и частей. Под их руководством создавались «подготовительные группы — ядра», которые вели конкретную работу по формированию ревкомов. Их функции заключались в том, чтобы вместе с армейским командованием добиваться примирения враждовавших групп цзаофаней и хунвэйбинов в провинции, городе, на предприятии или в учреждении, привлекать на свою сторону кадровых работников и подавлять сопротивление противников «культурной революции». Группа Мао Цзэдуна призывала формировать ревкомы на основе «соединения сил трех сторон», а само соединение должно было проходить на основе «идей Мао Цзэдуна». Но такая установка, сформулированная в общих чертах, не создавала почву для соединения. Ведь и разногласия между различными цзаофаневскими и хунвэйбиновскими организациями происходили прежде всего из-за различного толкования «идей Мао Цзэдуна». Мао Цзэдун и его сторонники, отдавая такие указания в общих чертах, рассчитывали затем использовать это для столкновения различных сил с целью ослабления главных противников «культурной революции».
Сопротивление «культурной революции» тормозило процесс как «захвата власти», так и формирования новых органов власти. К лету 1967 года политическая обстановка в стране резко обострилась. Пекин вновь наводнился листовками и дацзыбао, рассказывавшими о столкновениях, сопровождавшихся человеческими жертвами. Огромный шум вызвали июльские события в Ухани. 29 июля 1967 года цзаофани из местной организации «Миллион героев» совместно с воинской частью 8201 провели демонстрацию под ап- тимаоистскими лозунгами. Участники демонстрации протестовали против линии Мао Цзэдуна в «культурной революции». Их поддержали другие части Уханьского военного округа. Командующий округом Чэнь
232


Цзайдао, как было видно из хунвэйбиновских публикаций, был на стороне противников «культурной революции». Руководители «Миллиона героев» и военного округа арестовали пекинских эмиссаров — члена Политбюро ЦК КПК, министра общественной безопасности КНР Се Фучжи и члена Группы по делам культурной революции при ЦК КПК Ван Ли, прибывших в Ухань для «решения проблемы». Для разгрома мятежа группа Мао Цзэдуна перебросила в Ухань авиадесантную часть, которая подавила антимаоцзэдунов- ские выступления уханьцев. Мао Цзэдун и его группа провели чистку командования военного округа и руководства цзаофаневской организации. Как сообщалось, Чэнь Цзайдао был арестован. Уханьские события показали, что часть военного командования недовольна «культурной революцией». В лозунгах, появившихся в это время в Пекине, говорилось о том, что и в других районах есть свои Чэнь Цзайдао, которые ведут армию против интересов «культурной революции». Как сообщала провинциальная печать, выступления воинских частей на стороне противников «культурной революции» имели место в провинциях Сычуань, Хэйлунцзян, Аньхой и других.
Однако Мао Цзэдун и его группа были сильнее своих противников. Хотя и с огромным трудом, но формировались новые органы власти. Реакция набирала силу. В начале сентября 1968 года закончилось создание ревкомов на провинциальном уровне. 7 октября в Пекине состоялся «торжественный митинг» по этому случаю. Ревкомы были созданы в 29 провинциях, автономных районах и городах центрального подчинения. Они возникали на руинах партийных и народных комитетов, китайских профсоюзов, комсомола и других массовых общественных организаций и союзов.
Партийные и народные комитеты, как и общественные организации, разгонялись под тем предлогом, что руководство в них якобы оказалось в руках «буржуазии» и что они изжили себя. Чжоу Эньлай, как сообщалось в дацзыбао, на встрече с «революционными цзаофанями» в начале 1967 года говорил: «Партийные организации на предприятиях и заводах уже устарели. Вы, революционные цзаофани, теперь будете руководить. Политическая власть у вас в руках».
Революционные комитеты считали, что прежде все¬
233


го необходимо ликвидировать все, что оставалось от прежних партийных и народных комитетов. Революционные комитеты города и района Нинбо (провинция Чжэцзян) в своем первом циркуляре объявляли: «...закрываются прежние комитеты КПК района и города Нинбо, прежние органы власти района Нинбо и народный комитет города Нинбо; прекращается вся их деятельность, отменяются все их указания и документы относительно великой пролетарской культурной революции...» 1
Революционные комитеты поступали с честными коммунистами так, как поступают в странах, где запрещена деятельность коммунистических партий. «Главное пролетарское революционное командование идей Мао Цзэдуна района Синьи» (провинции Гуйчжоу) в своем первом приказе предписывало: «Секретари, члены Постоянного комитета, члены комитета, ответственные работники всех отделов бывшего комитета КПК района Синьи, председатель органов власти района Синьи, его заместители, начальники отделов (управлений), начальники канцелярий в течение трех дней должны зарегистрироваться в Главном командовании и ожидать разбирательства дела»2.
Группа Мао Цзэдуна парализовала деятельность Политбюро ЦК КПК и ЦК КПК, подавляющее большинство членов которых были ошельмованы, репрессированы, отстранены от своих обязанностей или изолированы.
Была сведена на нет роль председателя КНР Лю Шаоци, который стал главным объектом атак со стороны группы Мао Цзэдуна. В коммюнике расширенного XII пленума ЦК КПК восьмого созыва говорилось, что «Лю Шаоци—это самое крупное лицо, идущее по капиталистическому пути и облеченное властью в партии, является затаившимся в партии изменником, провокатором и штрейкбрехером, цепным псом империализма, советского ревизионизма и гоминьда- новской реакции, совершившим массу тягчайших преступлений»3. Клеветническим нападкам подвергся заместитель председателя КНР, один из основателей КПК Дун Биу.
1 Чжэнцзян жибао, 1967, 18 марта.
3 Синь Гуйчжоу бао, 1967, 20 марта.
8 Коммюнике расширенного XII пленума ЦК КПК восьмого созыва. Пекин, 1968, с. 7—8.
234


Был парализован высший орган законодательной власти страны — Всекитайское собрание народных представителей (ВСНП), очернен председатель его Постоянного комитета, один из организаторов и руководителей Народно-освободительной армии Китая, прославленный полководец Чжу Дэ. В дацзыбао и хунвэйбиновских газетах он обвинялся в постоянной оппозиции Мао Цзэдуну, в стремлении узурпировать руководство армией и партией, назывался «милитаристом, одним из главных генералов черного штаба Лю Шаоци — Дэн Сяопина, действовавшего заодно с Хэ Луном». Правда, однажды в хунвэйбнновской печати промелькнули сообщения о том, что Мао Цзэдун «простил» Чжу Дэ. Но разве можно зачеркнуть всю ту постыдную клевету, которую хунвэйбины выплеснули по указанию группы Мао Цзэдуна в адрес этого легендарного героя Китая?
Позорной страницей вошло в «культурную революцию» преследование другого легендарного героя Китая — члена Политбюро ЦК КПК, заместителя премьера Государственного совета КНР Хэ Луна. В декабре 1966 года в дацзыбао он был объявлен «контрреволюционным ревизионистом н антипартийным элементом, главарем контрреволюционной группы в армии». В 1967 году в январских дацзыбао его обвинили в том, что он якобы в феврале 1966 года подготавливал военный переворот вместе с Пэн Чжэ- пем и Ло Жуйцином. В феврале 1967 года в дацзыбао сообщалось, что Хэ Лун был снят со всех постов и арестован. После «культурной революции» был посмертно реабилитирован.
17 из 30 высших руководителей партии и государства, избранных на свои посты VIII съездом КПК и Всекитайским собранием народных представителей осенью 1964 года, к концу 1968 года были отстранены группой Мао Цзэдуна от политической деятельности. Из 13 членов секретариата ЦК КПК девять были репрессированы. В ЦК КПК были сняты со своих постов руководители отделов — организационного, пропаганды, по делам единого фронта, по работе в деревне, транспорта и связи, т. е. почти всех отделов. В Государственном совете КНР были репрессированы 8 из 15 заместителей премьера, абсолютное большинство министров, начальников отделов, канцелярий и главных управлений. К тому времени были крайне
235


ослаблены здоровые, марксистско-ленинские силы в КНР, которые уже не могли вести сколько-нибудь значительную борьбу с реакционной группой Мао Цзэдуна.
12
Страной стала править небольшая кучка авантюристов, именовавшая себя «пролетарским штабом во главе с председателем Мао и заместителем председателя Линем». В передовой статье журнала «Хунци» (октябрь 1968 года) указывалось, что в результате «побед» «культурной революции» этот «штаб» является «единственным руководящим центром всей партии». 19 октября «Жэньминь жибао», дополняя «Хунци», писала, что «штаб» Мао Цзэдуна — Линь Бяо стал к тому же и «единым руководящим центром... всей страны и всей армии». Таким образом, констатировался захват власти группой Мао Цзэдуна — Линь Бяо в партии, государстве и вооруженных силах.
13—31 октября 1968 года состоялся расширенный XII пленум ЦК КПК восьмого созыва. О его работе было опубликовано лишь одно коммюнике. Конечно, это был всего лишь фарс, разыгранный Мао Цзэдуном и его группой. К этому времени почти три четверти членов Центрального Комитета были репрессированы или отстранены от активной партийной и государственной деятельности. Этот фарс потребовался Мао Цзэдуну для того, чтобы прикрыть разгром партии и органов конституционной власти, для того, чтобы «узаконить» свое безраздельное господство в стране. Пленум нужен был также для того, чтобы легализовать «штаб» Мао Цзэдуна — Линь Бяо и преследование Лю Шаоци. В коммюнике о пленуме говорилось: «Под руководством пролетарского штаба во главе с председателем Мао и заместителем председателя Линем, в результате двухлетней исключительно сложной и чрезвычайно острой классовой борьбы... при поддержке Народно-освободительной армии Китая, после многократных классовых схваток в конце концов были разгромлены представляемый Лю Шаоци буржуазный штаб, пытавшийся узурпировать руководство партией, правительством и армией, и его агентура на местах и была отнята узурпированная ими часть власти» *.
1 Коммюнике расширенного XII пленума ЦК КПК восьмого созыва, с. 5—6,
236


В «штаб», который теперь присвоил себе широкие права и полномочия, входили Чжоу Эньлай, бывший секретарь Мао Цзэдуна Чэнь Бода, а также Кан Шэн, выполнявший поручения Мао Цзэдуна в самых грязных политических махинациях и расправах с его противниками. Другие члены «штаба» были подобраны по принципу родства или личной преданности: Цзян Цин — жена Мао Цзэдуна, Е Цюнь — жена Линь Бяо, Яо Вэньюань — зять Мао Цзэдуна, министр общественной безопасности КНР Се Фучжи, руководитель шанхайского ревкома Чжан Чуньцяо, заместитель министра общественной безопасности, бывший личный охранник Мао Цзэдуна Ван Дунсин, заместитель министра обороны КНР, начальник пекинского гарнизона Вэнь Юйчэн.
Близко к «штабу» находились начальник Генерального штаба НОА Хуан Юншэн, командующий ВВС НОА У Фасянь, начальник Главного управления тыла НОА Цю Хуэйцзо, первый политкомиссар ВМС НОА Ли Цзопэн.
Мутная волна «культурной революции» выплеснула на политическую авансцену Китая жену Мао Цзэдуна Цзян Цин, сосредоточившую в своих руках огромную власть. Не будучи даже членом ЦК КПК, Цзян Цин являлась первым заместителем руководителя Группы по делам культурной революции при ЦК КПК. Она стала судьей над партийными и государственными кадрами. В годы «культурной революции» по ее указаниям снимались министры, производились аресты неугодных ей лиц. Пекинские пропагандисты приписывали ей необыкновенную роль в «развитии» литературы и искусства. Цзян Цин решала, чему дать дорогу в литературе и искусстве, а что запретить. Под портретами Цзян Цин, появившимися на улицах Пекина в 1967 году, красовалась надпись: «Великий знаменосец великой пролетарской культурной революции товарищ Цзян Цин». Хунвэйбиновские лозунги, а затем и официальные органы пропаганды призывали учиться у Цзян Цин так же, как у ее мужа и его преемника Линь Бяо. Около нее толпились льстецы и угодники, подхалимы и карьеристы, стремившиеся занять место поближе к Мао Цзэдуну. Все это напоминало обстановку при императорском дворе старого Китая.
, О себе она так высказывалась: «Я человек совер¬
237


шенно невыдающийся, труды классиков марксизма- ленинизма изучала мало, труды председателя Мао изучала мало. Но если я постигаю что-либо, то действую решительно» О ее «решительности» и самоуправстве можно судить также по ее высказываниям. 18 декабря 1966 года перед хунвэйбинами Пекина она сказала: «Войска общественной безопасности, прокуратура, Верховный народный суд — все это перешло к нам от капиталистических государств, стоит над партией, над правительством; все они в конечном итоге занимаются надзором за нами, составляют на нас черные материалы, все они являются органами бюрократии. На протяжении последних лет неизменно противостояли председателю Мао. Я вношу предложение о том, чтобы все войска общественной безопасности, за исключением частей железнодорожной охраны и пожарной охраны, были переданы в ведение армии»2.
А разве не об этом говорит другое ее заявление на той же встрече с хунвэйбинами, которых она призывала беспощадно расправляться с противниками «культурной революции». «Необходимо,— наставляла она,— подавить тех многочисленных людей сравнительно пожилого возраста, которые плохо относятся к нам, непременно нужно вынести нм приговор. Тем, кто помоложе, вынесение смертного приговора можно отсрочить».
Появление и действия Цзян Нин свидетельствовали о нравах, царивших в высшей китайской иерархии в годы господства культа личности Мао Цзэдуна, а также о том, кто и как вершил судьбы китайского народа, Китая.
13
С начала «культурной революции» число очерненных и снятых с работы кадровых партийных, административных и хозяйственных работников, профессорско-преподавательского состава, деятелей культуры составило огромную армию. Встал вопрос: что с ними делать? Многих отправили в тюрьмы. Как теперь стало известно из документа о китайских тюрьмах для политических противников режима, который в марте 1979 года получил тайное хождение в
1 Из хунвэйбиноьскнх дацзыбао и листовок,
8 Там же. -
238


Пекине и других городах страны, ошельмованные и снятые с постов китайские лидеры заточались в цинь- чэнские тюрьмы № 1 и №2 под Пекином.
По заточить всех в тюрьмы просто не было возможности и необходимости. Ведь там их пришлось бы кормить, одевать, охранять и т. д. Нельзя было оставлять их и на свободе, ибо в ходе борьбы за власть в тогдашнем китайском руководстве они представляли большую опасность для Мао Цзэдуна и его сторонников. Нужно было изолировать эту огромную армию людей, прошедших большую школу борьбы.
В 1968 году вспомнили о директиве Мао Цзэдуна от 7 мая 1966 года, в которой говорилось: «Направлять широкие массы кадровых работников в низы на физический труд — это значит дать нм весьма благоприятную возможность заново учиться. Так поступать должны все кадровые работники, за исключением старых, физически слабых, больных и инвалидов» '.Ив стране развернулась кампания за массовую высылку кадров из городов и рабочих поселков в сельскую местность и отдаленные глухие районы «на перевоспитание». По улицам городов и поселков потянулись сопровождавшиеся плачем детей и жен колонны ссыльных. В местах высылки создавались «школы 7 мая», названные так в знак увековечения «указания» Мао Цзэдуна, как тогда официальная печать именовала директивы «кормчего».
Первая такая школа появилась уже в мае 1968 года в местечке Люхэ северо-восточной провинции Хэйлунцзян, куда решением провинциального ревкома были направлены главным образом дискредитированные кадровые работники прежних провинциальных учреждений. Вскоре в стране была создана широчайшая сеть «школ 7 мая». Их организовывали ревкомы уездов, городов и городских районов, провинций, министерств и других центральных учреждений.
В местах высылки «учащиеся» «школ 7 мая» своими силами строили себе жилища, осваивали пустыри. Как сообщала «Жэньминь жибао», во многих местах они, очищая местность под пашню, голыми руками корчевали колючие кустарники, топтали их босыми ногами, «закаляя» себя физически. По сло¬
1 Цит. по: Маркова С. Д. Маоизм и интеллигенция,
с. 203—204.
239


вам «Гуанмин жибао», узники «школ» в «лютый холод работали на оросительных каналах, наполненных ледяной водой, в летнюю жару обрабатывали поля, больше заботясь о буйволах, чем о себе».
Организация системы таких постоянно действующих «школ», по сути дела, узаконила рабский труд в качестве «средства перевоспитания», принуждения и наказания. «Перевоспитание» в «школах 7 мая» сводилось к тяжелому, изнурительному и нередко бессмысленному физическому труду. Там действовал один принцип: «Чем тяжелее, тем полезнее». Для наглядности приведу несколько примеров из жизни в этих, по существу, концлагерях и методах «перевоспитания» их обитателей, опубликованных в китайской печати.
«Жэньминь жибао» 4 сентября 1969 года писала, что для создания одной из «школ 7 мая» в провинции Хунань требовалось более 20 тыс. юаней, а ревком уезда Жучэн выделил... только 300 юаней. Злой насмешкой и издевательством звучит дальнейший рассказ газеты: «Руководство школы организовало курсы по изучению идей Мао Цзэдуна, чтобы растолковать слушателям значение лозунга «опора на собственные силы», и убедило их в том, что нет необходимости иметь мебель и оборудование, которое обычно находится в учреждениях и общежитиях, что они должны собственными силами преодолеть трудности... Не было жилья — они сами построили его, превратив несколько развалившихся свинарников в общежития. У них не было кроватей. Революционный комитет уезда вручил каждому из них по одной дощечке в качестве инструмента, и слушатели сами из глины и кирпича сложили лежанки. Создание школы кадровых работников, таким образом, обошлось лишь в 100 с небольшим юаней».
Газета «Гуанмин жибао» 8 сентября 1969 года поместила очерк о «школе 7 мая», образованной ревкомом района Наньян провинции Хэнань. Зимой 1968 года в этой школе создали отряд из ста с лишним кадровых работников, которые занимались перевозкой грузов на большие расстояния. «Во время этих перевозок,— говорилось в этом очерке,— широкие массы кадровых работников проявляли последовательный революционный дух — «не бояться трудностей, не бояться смерти». Они тащили тележки с гру¬
240


зом в 400 с лишним килограммов. В сильную стужу они ели и спали на обочинах дорог, а во время отдыха изучали идеи Мао Цзэдуна... Когда ноги отказывались идти и ломило поясницу, они неистово критиковали ревизионистскую линию Лю Шаоци».
Газета заявляла, что такой более чем 90-километровый марш позволил кадровым работникам глубоко осознать, что «это не только борьба за перевозку грузов, но — что более важно — это сражение за преобразование мировоззрения».
Другая часть кадровых работников, творческой и технической интеллигенции высылалась на физический труд в деревни для «получения нового воспитания у бедняков и низших слоев середняков». Там им поручалась самая тяжелая, черная работа. Это был официальный подход к использованию высланных на физический труд в деревню. В тот период в китайской печати публиковалось много статей об отношении к этим людям. Приведу лишь один пример. Газета «Гуанмин жибао» 9 мая 1971 года писала, как однажды член ЦК КПК, секретарь партийной ячейки большой производственной бригады Дачжай Чэнь Юнгуй, сопровождая экскурсантов, прибывших знакомиться с «передовым» опытом организации труда и жизни в этой бригаде, пришел на свиноферму. «Один свинарь,— писала газета,— был в рабочей одежде, измазанной жижей и свиным навозом, по его лицу струился пот. Он раздавал свиньям корм. Чэнь Юнгуй показал на него и других свинарей и спросил экскурсантов: «Посмотрите, кто из них интеллигент?» Те внимательно присматривались некоторое время, а затем ответили: «Не знаем». Чэнь Юнгуй раскатисто рассмеялся. Этим свинарем был научный работник исследовательского института микроорганизмов Академии наук Китая Гу Биньюань, который окончил агротехнический институт в 1954 году». Затем Чэнь Юнгуй стал членом Политбюро ЦК КПК, заместителем премьера Государственного совета КНР. Он, подобно Ван Хунвэню и Ни Чжифу, на волне «культурной революции», на поте и крови своих односельчан от секретаря партячейки возвысился до «мудрого» государственного и партийного деятеля.
Вслед за этим «новшеством культурной революции» в декабре 1968 года по указанию Мао Цзэдуна начало осуществляться другое массовое переселение.
|в М. Яковлев
241


На этот раз из городов на постоянное жительство в деревню выгонялась городская молодежь. Переселению подлежали бывшие учащиеся высших и средних учебных заведений, подавляющее большинство которых составляли хунвэйбины.
К этому времени группа Мао Цзэдуна в основном добилась своих целей в борьбе за власть. Более того, междоусобные стычки хунвэйбинов мешали нормализации положения в стране, к чему группа Мао Цзэдуна стала стремиться с конца 1968 года. И наконец надо было очистить города от бездельников и хулиганов, которых породила хунвэйбиновщина. Вернуть эту молодежь в учебные заведения не представлялось возможным в силу многих причин. За это время, в частности, подросло новое поколение, а сеть учебных заведений, главным образом средних школ и вузов, не только не расширялась, но и не была восстановлена после закрытия учебных заведений в 1966 году. Оставшиеся за воротами учебных заведений хунвэйбины создали многочисленную армию безработных. Эта молодежь высылалась в сельские и отдаленные районы, призывалась в армию и строительные войска.
В декабре 1968 года Мао Цзэдун отдал распоряжение: «Совершенно необходимо, чтобы образованная молодежь шла в деревню и приняла новое воспитание со стороны крестьян — бедняков и низших слоев середняков»1. Крестьяне, как теперь утверждали китайские руководители, являются «самыми революционными» и должны дать «новое воспитание» грамотной молодежи, воспитанной «старой ревизионистской системой образования», перевоспитать ее в духе «идей Мао Цзэдуна», сделать из нее «надежную смену дела пролетарской революции», преданную лично Мао Цзэдуну. «Самая революционная сила», «застрельщики революции» теперь, оказалось, стали нуждаться в «новом воспитании», ибо, как им было прямо заявлено, они «заражены ревизионизмом» и «вести революцию не могут». «Широкие массы бедняков и низших слоев середняков,— писало агентство Синьхуа 2 января 1970 года,— считают, что грамотная молодежь была подготовлена старой школой и ее самая главная слабость состоит в том, что ее миро¬
1 Гуаммим жибао, 1970, 3 ноября
242


воззрение не получило должного преобразования».
За 10 последующих лет пекинские правители под этим предлогом насильно переселили из городов свыше 30 млн. молодых людей — выпускников неполных средних и средних школ.
14
Без представления о культе личности Мао Цзэдуна в его самом уродливом виде трудно понять все, что происходило в Китае, особенно во время «культурной революции». Культ личности Мао Цзэдуна начал насаждаться давно, а в период «культурной революции» он разросся до невероятных размеров, приняв уродливые, карикатурные формы. Тяжелым гнетом он давил на общественную, политическую и экономическую жизнь. Пекинские лидеры пытались втиснуть ее в прокрустово ложе «идей Мао Цзэдуна», которые выдавались за «пищу», «оружие», «компас», «маяк» китайского народа, были превращены в абсолютную и непререкаемую истину. Сам Мао Цзэдун был превращен в «наместника бога на земле». Любое сказанное им слово становилось священным, превращалось в закон.
Площадь Тяньаньмэнь. Она забита хунвэйбина- ми, цзаофанями и военными. Истекали последние минуты перед началом традиционного фейерверка — единственного зрелища, оставленного «культурной революцией» нетронутым,— когда в дальнем углу площади, у здания ВСНП, темноту прорезали снопы ослепительно яркого света прожекторов и над площадью загремели звуки песни «Дунфан хун» («Алеет Восток») — песни, которая исполнялась только при появлении Мао Цзэдуна. По широкому коридору, образованному солдатами, выстроившимися в несколько шеренг, на зеленом военном вездеходе в сопровождении приближенных и охраны ехал через людское море «великий кормчий» — Мао Цзэдун. Он был облачен в военную форму. Площадь забурлила. Там, где еще минуту назад стояли правильные квадраты людей, обрамленные шеренгами солдат, теперь неистовствовал людской водоворот. К трибунам ворот на площади Тяньаньмэнь катились волна за волной людская масса и истерически ликующие крики. «Десять тысяч лет жизни председателю Мао!», «Мил¬
243


лион лет жизни председателю Мао!» — вопили в исступлении сотни тысяч человек. Мао — «бог»! И они рвались к тому месту, где только что проехал ср- временный «сын неба», чтобы прикоснуться к «освященной земле». «Преданные, нержавеющие винтики» топтали друг друга, рвались вперед, а с портретов на стенах и крышах окружающих площадь домов, учреждений и старинных дворцов на этих обезумевших людей безучастно взирал их кумир — «председатель Мао».
Но вот погасли юпитеры. Залпы орудий и минометов, разрывы петард слились с ревом людского моря. И тут же под расцвеченным фейерверком небесным сводом раздались команды, пронзительно завыли сирены машин «Скорой помощи». Спасательные отряды спешили увезти задавленных, полумертвых, с переломанными ребрами и конечностями. Они были смяты людским потоком там, где совершил свой необычный выезд «сын неба». Еще долго площадь озарялась фейерверком, еще долго пробирались в людском море машины «Скорой помощи»...
За многие годы работы в Пекине мне не раз приходилось видеть подобные фейерверки, и я всегда уходил с гостевых трибун с мыслью о мастерстве китайских пиротехников. В тот вечер, 1 мая 1967 года, я покидал трибуны Тяньаньмэня с думой о тех, кто успел лишь выкрикнуть: «Председателю Мао...», и чьи слова «миллион лет жизни» потонули в предсмертном вздохе. Я думал о них, думал о том страшном явлении, которое породило этот фанатизм и название которому «культ личности».
Назавтра газеты вышли с фотографиями, с волнующими рассказами о том, как «самый высоко почитаемый», «самое красное из красных солнц» вместе с народом смотрел фейерверк. Газеты лишь не сообт щили, сколько слез было пролито о тех, кого увезли машины с красными крестами на бортах или унесли солдаты и товарищи на армейских носилках или просто на руках.
Вокруг личности Мао Цзэдуна был создан ореол «гениальности», «мудрости», «непогрешимости». Ему приписывали монопольную роль в разработке политики партии и государства на протяжении всей ирто- рии КПК и КНР. Апологеты культа личности Мао
244


Цзэдуна утверждали, что «указания и документы партии и высших органов власти — это всего лишь конкретизация идей Мао Цзэдуна», а его произведения—«концентрированное выражение всего многовекового наследия китайского народа».
Трубадуры культа личности Мао Цзэдуна уверяли, что «непобедимые идеи Мао Цзэдуна» играют неограниченную и решающую роль в преобразовании общества, что в развитии истории нет другого направления, кроме того, которое дает ей этот человек и его «идеи», лежащие в основе всех достижений и открытий. «Жэньминь жибао» 15 августа 1966 года в редакционной статье «В открытом море не обойтись без кормчего» писала, что «без учения Мао Цзэдуна никогда не появилось бы Коммунистической партии Китая, никогда не победила бы демократическая революция, никогда не было бы нового Китая». Газета «Фуцзянь жибао» пошла в славословии еще дальше. «Сила произведений председателя Мао,— заявляла она,— намного больше сил неба и земли».
Пекинские лидеры добивались утверждения маоизма как единственной в своем роде теории, не имеющей никаких связей с другими коммунистическими теориями, как самой верной и самой правильной теории, применимой в любом месте, в любое время. Труды Мао Цзэдуна именовались «энциклопедией как китайской, так и мировой революции», а содержащиеся в них «идеи» — «вершиной марксизма-ленинизма в нашу эпоху». Сам Мао Цзэдун ставился выше К. Маркса и В. И. Ленина.
Непомерное прославление и наделение личности Мао Цзэдуна и его «идей» сверхъестественной силой привели к прямому его обожествлению. Императоры всегда обожествлялись в Китае. Но обожествление личности Мао Цзэдуна превзошло все, что известно в истории Китая о пышных царствованиях «наместников бога на земле». Более того, оно приняло самые уродливые формы идолопоклонства. Каждое его публичное появление преподносилось как исключительное событие. Словно богдыхан новейших времен, он, не сказав ни слова, благословлял массы ленивым взмахом руки. Он сравнивался с небесным светилом или выдавался за второе светило.
К его портретам и бюстам прививалось поистине библейское почитание. Почти во всех общественных
245


местах в вестибюле стояло гипсовое или мраморное изваяние «кормчего». Хунвэйбины, цзаофани, солдаты по улицам китайских городов носили портреты Мао Цзэдуна как иконы.
К его скульптурам ходили на поклонение. Ученик, входя в школу, отбивал три поклона портрету или бюсту Мао Цзэдуна. Жених и невеста во время бракосочетания также трижды кланялись портрету «кормчего». Во время любого концерта ведущий, перед тем как объявить очередной номер программы, непременно совершал поклон перед висевшим на сцене портретом Мао Цзэдуна.
В июле 1968 года, если судить по сообщениям официальных органов маоистской пропаганды, центральным событием в жизни Китая и всего мира стало появление картины «Председатель Мао идет в Аныоань», на которой изображен молодой Мао, идущий «через горы и реки» в город Аныоань, чтобы возглавить революционную борьбу рабочих. Как писала китайская печать, этот «неповторимый шедевр» был создан за небывало короткий срок «студентом пекинского художественного училища и его товарищами». Сотни тысяч копий картины были распространены по всему Китаю. В Пекине ее возили под бой барабанов и литавр на разукрашенной повозке с предприятия на предприятие, из учреждения в учреждение. На митинги-богомоления сгонялись целые коллективы предприятий или учреждений. Во время этих «массовых митингов» картине по очереди отдавали честь и кланялись. Такое мракобесие станет более понятным, если добавить, что на ней молодой Мао Цзэдун изображен «идущим по облакам, аки по земле».
В официальном порядке в стране были введены различного рода утренние, обеденные и вечерние коллективные и индивидуальные «литургии» перед портретом или бюстом «кормчего», именуемые «приветствиями председателя Мао», «обращениями за советом к председателю Мао» и т. д. Рабочие и служащие до работы собирались перед статуей или портретом Мао Цзэдуна и обращались к нему с просьбой дать указания относительно работы. После смены они «рапортовали о проделанной работе».
В августе 1968 года в кампании обожествления Мао Цзэдуна добавился «фруктовый компонент»,


когда по воле его апостолов всю страну охватила «мангомания». «Жэньминь жнбао» в первых числах августа опубликовала сообщение о том, что Мао Цзэдун подарил корзину плодов манго «группе рабочих и крестьян пропаганды идей Мао Цзэдуна», занимавшейся усмирением хунвэйбинов в Пекинском политехническом институте Цинхуа, вышедших из-под контроля руководителей «культурной революции». С этого часа плоды манго, которых якобы коснулись пухлые пальцы Мао Цзэдуна, стали считаться священными, подобно волоску из бороды пророка. Плоды были водружены в институте Цинхуа на специальный постамент. По словам агентства Синьхуа, люди «глядели на них и не могли наглядеться», «каждый хотел потрогать манго и понюхать их ароматный запах»; «одни плакали от умиления», «чувствовали, что председатель Мао стоит рядом с ними, командует их борьбой»; «другие пели песни и скандировали лозунги», прославлявшие Мао Цзэдуна.
Китайца приучали благодарить Мао Цзэдуна за все: за то, что живет, ест, пьет, за плошку риса, за кружку чаю, за услугу, оказанную ему кем-нибудь другим.
Группа Мао Цзэдуна старалась таким путем превратить многомиллионный китайский народ в слепое орудие исполнения своих замыслов, сделать этот народ людьми типа Лэй Фэна, которые не чувствуют ни любви, ни голода. Она требовала от него отказа от всякого самостоятельного мышления, полного, бездумного и беспрекословного подчинения одному человеку. «Цзефанцзюнь бао» 28 августа 1967 года требовала от народа: «Мы должны решительно выполнять все указания председателя Мао, как те, которые мы понимаем, так и те, которые мы в данный момент не понимаем». «Жэньминь жибао» 5 августа 1968 года в передовой статье, в свою очередь, писала: «Необходимо выполнять не только те указания председателя Мао, которые хорошо осмыслены, но и те, которые пока не осмыслены».
Редакторы китайских газет, радио, огромная армия пропагандистов написали многие тысячи статей, очерков, рассказов, в которых повествуется, как произведения Мао Цзэдуна помогали людям в их нелегкой жизни решать самые разнообразные, большие и ма¬
247


лые вопросы, изо дня в день твердили, что они обладают магической, ни с чем не сравнимой силой.
Особая роль в обработке умов китайского народа отводилась отдельным высказываниям и цитатам из статей Мао Цзэдуна, которые официально именовались «высшими указаниями» «великого вождя». Эти изречения (около 430 цитат) были собраны в отдельную книжицу размером с карманный блокнот под названием «Мао юйлу» («Цитаты Мао»), которая ежегодно издавалась миллионными тиражами.
Без чтения «Мао юйлу» хором не начиналось ни одно мероприятие, ни один киносеанс, ни одно собрание или митинг. Ее читали пассажирам в автобусах и троллейбусах, в поездах и самолетах. Других книг, кроме «Мао юйлу», Китай не знал. Чтение этой книжки происходило без какого-либо разъяснения.
Китайские пропагандисты добивались того, чтобы китаец воспринимал изречения «вождя» без рассуждений, без раздумий. Китайца призывали относиться к этим кратким изречениям, которые, как правило, состояли из нескольких фраз, а иногда всего из одного предложения, как к священным строфам и рецептам, как к правилам уличного движения.
Более того, во время «культурной революции» в условиях полного нарушения конституции и отмены законов, в условиях безраздельного самовластия Мао Цзэдуна этот «молитвенник», по мысли Мао Цзэдуна, должен был стать своего рода «сводом законов».
Однако его расчеты удержать и заставить народ действовать в рамках «Мао юйлу», как «высших указаний», оказались простой иллюзией. Цитатник не мог заменить конституцию и стать единым законом для всех, не создал руководящего критерия действий всего народа, а маоизм, как ни бились маоисты, не стал его идеологией. Как в верхах, так и в низах уже намечалась переоценка «величия» и «непогрешимости» Мао Цзэдуна. Наиболее сознательная часть китайского общества начала понимать на своем опыте трагизм и уродливость культа личности, своекорыстно раздувавшегося самим Мао Цзэдуном и его группой. Но горькая правда состояла в том, что в условиях военно-бюрократической диктатуры в стране единственная безопасная линия поведения для китайца заключалась в бесконечном воспевании Мао Цзэдуна. И тем не менее в стране были силы, которые находили пути и
248


формы для выражения своего отношения к культу личности. 5 мая 1968 года в Пекине был изъят весь тираж газеты «Жэньминь жибао», ибо в этом номере вместо повторявшегося ежедневно лозунга: «Безграничного долголетия председателю Мао» — оказалась фраза: «Никакого долголетия председателю Мао». Иероглиф, означающий слово «безграничного», был умышленно заменен иероглифом, означающим слово «никакого». Другой пример. Диктор радиостанции провинции Сычуань, читая отчет о создании провинциального ревкома, воскликнул: «Революционный комитет — хорошо! Теперь Сычуани не на что надеяться!»
15
Одним из главных, если не главным, вопросов «культурной революции» был вопрос о партии. Китайские лидеры в период «культурной революции», да н ныне не хотят признавать факт разгрома КПК. Они предпочитают говорить о «движении за упорядочение и строительство партии» в период «культурной революции». А между тем никто не пытается опровергнуть того, что деятельность ЦК КПК и его Политбюро была парализована, старые партийные комитеты всех ступеней были упразднены «революционным путем», а партийные кадры чуть ли не поголовно были объявлены «контрреволюционерами», «ревизионистами», «противниками» линии Мао Цзэдуна, «агентами» Лю Шаоци и зачислены в списки «лиц, облеченных властью в партии и идущих по капиталистическому пути». Обезглавленные партийные организации перестали существовать.
После начала стабилизации политического положения в стране с конца 1968 года группа Мао Цзэдуна приступила к созданию новых партийных органов, в которые включались лишь «проверенные» сторонники Мао Цзэдуна, отбираемые путем «чистки классовых рядов», как это мероприятие именовалось в китайской печати. Процесс создания партийных органов возглавили ревкомы и представители армии, имевшиеся на каждом предприятии, в каждом учреждении, в том числе в аппарате ЦК КПК и Государственном совете КНР, для осуществления военного контроля и поддержки «левых», т. е. сторонников Мао Цзэдуна. Создание новой партии продолжалось несколько лет.
249


По сообщениям некоторых провинциальных радиостанций Китая, в конце ноября — начале декабря 1968 года в большинстве провинций КНР прошли так называемые «партийные конференции» по подготовке к IX съезду КПК. Эти конференции представляли собой расширенные заседания ревкомов провинций, в которых принимали также участие представители «партийного актива». Подобные конференции проводились по решению расширенного XII пленума ЦК КПК восьмого созыва и почти одновременно по всей стране.
В конце марта 1969 года в Пекине заметно увеличилось количество военных. Улицы и ведущие в столицу дороги круглосуточно патрулировались большими нарядами солдат. В ряде мест такую службу несли механизированные подразделения с полным вооружением.
С 1 по 24 апреля 1969 года в Пекине проходил так называемый IX съезд КПК- По существу, это был учредительный съезд новой партии, создававшейся «пролетарским штабом Мао Цзэдуна — Линь Бяо» из их сторонников. Другое дело, что этому «штабу» не все удалось. Как члены «штаба» ни старались, в рядах воссозданной на основе «идей Мао Цзэдуна» партии оказалось немало их противников. В печати были опубликованы политический доклад Линь Бяо, с которым он выступил на съезде, и принятый съездом новый устав партии.
Примечательно, что, кроме участников и узкого круга лиц, никто не знал, где и когда проходил съезд. Трудно объяснить, чем была вызвана такая секретность. Только ли сложностью политического положения в стране?
Ближайший приспешник Мао Цзэдуна в проведении антинародного, антикоммунистического и антисоветского политического курса Линь Бяо получил на съезде официальный титул «продолжателя» дела Мао Цзэдуна.
Махровый антисоветизм от начала до конца пронизывал всю деятельность съезда. Прелюдией к нему послужили вооруженная провокация в марте на острове Даманском и организованные по приказу группы Мао Цзэдуна истерические антисоветские манифестации перед посольством СССР в КНР и на улицах других городов Китая, разнузданная клеветническая кампания против Советского Союза.
250


Особый интерес представляло сформированное после съезда на первом пленуме ЦК КПК Политбюро ПК КПК. Оно состояло в основном из военных или совмещавших военные и гражданские должности лиц. По сути дела, это был тот же «пролетарский штаб», который сложился к концу «культурной революции».
После IX съезда КПК китайское руководство продолжало попытки нормализовать политическую и экономическую жизнь в стране. Однако на съезде не было принято никакого плана экономического строительства страны, не предложено каких-либо новых методов развития национальной экономики. После съезда газеты пестрели старыми лозунгами, которые тысячи раз были повторены не только в печати, но и в выступлениях китайских руководителей. Народу не только не гарантировалась спокойная и мирная жизнь, но, напротив, его призывали «готовиться к войне и голоду».
Методы, при помощи которых китайскому народу предлагали претворять в жизнь прежнюю маоцзэду- новскую «генеральную линию», оставались старыми: «опираться на собственные силы», «упорно и самоотверженно бороться», «сельское хозяйство учится у Дачжая», «промышленность — у Дацина». Дачжай — крупная производственная бригада в провинции Шаньси, прославившаяся как самообеспечивающееся хозяйство казарменного типа. Дацин — нефтепромыслы на Северо-Востоке Китая, где рабочие и служащие занимались не только добычей нефти, но и производством необходимого продовольствия, предметов ширпотреба.
Истощенная волюнтаристскими экономическими и политическими кампаниями казна не позволяла государству оказывать необходимую помощь как крестьянам, так и промышленным предприятиям. Поэтому на страницах газет постоянно призывали к тому, чтобы крестьяне и рабочие изыскивали на месте средства для увеличения производства, осуществления кустарной механизации. В газетах воспевался тяжелый ручной физический труд. На их страницах редко можно было встретить фотоснимки, на которых была бы показана работа тракторов или других сельскохозяйственных машин. Зато газеты публиковали множество снимков людей в упряжке, тянувших тачки и повозки с различными грузами, вереницы носильщиков, переносящих грузы па коромысле.
251


Страна продолжала жить без экономических планов. Китайские руководители не видели или не хотели видеть иных путей решения экономических проблем, кроме использования массового энтузиазма сотен миллионов людей. Иными словами, путем политического воздействия на население они стремились добиться резкого увеличения национального продукта. Судя по материалам пекинской печати, китайские лидеры делали упор прежде всего на быстрое развитие военной промышленности и отраслей народного хозяйства, связанных с ней. В эти отрасли направлялась основная часть государственных средств. Печать изо дня в день призывала не брать у государства ни фэня денег, ни килограмма сырья, все делать своими руками, на местном сырье и материалах. Государство уже освободило себя от «бремени» заботы о здравоохранении и народном просвещении, переложив его на плечи самого народа, на народные коммуны и предприятия. В стране уже в течение десяти с лишним лет не велось жилищное строительство.
IX съезд КПК как бы знаменовал собой окончание «культурной революции», хотя официально китайские лидеры вплоть до 1977 года не объявляли о завершении «культурной революции». Обстановка в стране на рубеже 70-х годов заставляла пекинских лидеров принимать меры для преодоления тяжелого экономического положения страны и для закрепления так называемых «завоеваний» «культурной революции». «Культурная революция» в «чистом виде», несомненно, закончилась, но не закончилась борьба за власть между фракциями и группировками. С другой стороны, «культурная революция» не только не решила ни одной из множества проблем, стоявших перед страной накануне, но и породила множество новых трудноразрешимых проблем, усугубила старые. Она еще больше ослабила силы коммунистов-интернационалистов в Китае, столкнула Китай с социалистического пути и увела его дальше вправо, к миру капитализма.
Пагубные последствия «культурной революции» оказались большими, чем от «большого скачка». Для преодоления отрицательных результатов «большого скачка» потребовалось примерно пять лет, а «культурной революции» — в два раза больше.


Глава VII СХВАТКА КЛАНОВ
1
В конце 1969 года после более чем двухлетнего перерыва я вновь приехал на работу в Пекин. Казалось, что передо мной предстал совсем другой город. Со стен домов и заборов исчезли дацзыбао, листовки, карикатуры на Лю Шаоци, Дэн Сяопина, Тао Чжу, Тань Чжэньлиня, Пэн Чжэня, Ло Жуйцина, Бо Ибо и многих других китайских руководителей, оказавшихся в опале. Отдельные здания еще были одеты в жалкое хунвэйбиновское рубище, которым играл холодный декабрьский ветер, но «война дацзыбао» уже была в прошлом. По улицам города не чеканили шаг хунвэйбины, не раздавались их бунтарские призывы: «Бунт — дело правое», «Не разрушишь — не создашь». Это был опустошенный, переживший тяжелую трагедию город. Но одно пока в нем оставалось неизменным: как и прежде, поголовно все ходили со значками Мао Цзэдуна и носили с собой его цитатник, а на собраниях и митингах хором читали из него цитаты.
В городе можно было заметить и другие изменения: заканчивался разбор старой городской стены, на месте которой прокладывался новый проспект. Вдоль него возникли небольшие серого цвета павильончики — станции метро. Строительство метро началось накануне «культурной революции» и сейчас заканчивалось или уже было закончено, но «дорога под землей»— так слово «метро» переводится на китайский язык — не работала. Но в целом город по-прежнему можйо было назвать «большой китайской деревней».
__ Святая святых китайской столицы—площадь Тянь- аньмэнь. В ее северной части находятся ворота Тянь- аньмэнь с правительственной трибуной. К 10-й годовщине КНР здесь выстроили два больших дворца: на западной стороне площади — здание Всекитайского собрания народных представителей; на восточной — здание, в котором находились Музей китайской рево-
253


люцпп и Музей истории Китая. В годы «культурной революции» музеи были закрыты, в них размещались солдаты. По утрам и в обеденные часы они высыпали на улицу и занимались физкультурой.
В центре площади возвышается обелиск — Памятник народным героям. Позади него сооружен мавзолей Мао Цзэдуна. От площади на запад и восток пролегла главная магистраль столицы — проспект Чанъ- аньцзе (улица Великого спокойствия). Здесь в 1959 году было возведено несколько больших административных зданий, которые казались небоскребами над глинобитными одноэтажными домиками. Сейчас в ее восточной части выстроено еще несколько современных общественных и жилых зданий. Здесь находятся один из дипломатических районов в Пекине, большой современный магазин для иностранцев и международный клуб.
В большей своей части Пекин пока состоит из ветхих, полудеревянных, полуглинобитных домиков — фанз. В каждом домике живет одна, две, три, а то и больше семей. Я поражался: как они могут там умещаться?
Новой чертой в облике Пекина стала своего рода «культовая архитектура». На специально воздвигнутых повсюду кирпичных и деревянных огромных степах золотились цитаты Мао Цзэдуна и его стихи. Но самым достопримечательным во всем пропагандистском наряде Пекина были портреты и скульптуры. Во всех дворах учреждений, учебных заведений, больших заводов и маленьких мастерских, а то и прямо на улице стояли, висели и даже, казалось, парили в воздухе самой различной величины портреты, бюсты н статуи Мао Цзэдуна. Огромная статуя Мао из гипса встречала посетителей пекинского зоопарка. В павильоне Жэньшоудянь императорского Летнего дворца (Ихэюань) на том месте, где китайские богдыханы веселились и принимали высших китайских чиновников, а после освобождения стоял их трон в качестве музейного экспоната, теперь возвышался бюст Мао Цзэдуна. В какую бы сторону человек ни повернул голову, он везде видел лик «вождя». Маленькие и большие бюсты продавались в книжных магазинах, бакалейных лавках, посудных магазинчиках.
Но самое большое впечатление на меня в этот приезд произвели люди. Можно было пройти несколько
254


кварталов и не встретить улыбающегося человека, не увидеть людей, которые бы свободно вели между собой беседу или смеялись. На фоне однородно синей (из-за одинаковой одежды) в это время года пекинской толпы резко выделялись военные: пехотинцы в зеленой, а моряки в серой униформе. Днем и ночью на пекинских улицах несли службу армейские патрули, вооруженные пистолетами, карабинами или автоматами. По кольцевой дороге вокруг столицы в ночное время курсировали механизированные патрули — вооруженные мотоциклисты. Военные посты стояли у входа в каждое крупное государственное учреждение. На общественных митингах 70—80 процентов аудитории составляли военнослужащие. Это было тревожное время.
На спортивных площадках и в школьных дворах ежедневно проводилась военная подготовка школьников. Их обучали военному делу. Даже 8—10-летние девочки занимались, к примеру, штыковым боем. С перекошенными от злобы лицами, они хором кричали «ша» («коли») и имитировали штыковую атаку.
Регулярно из города молодежь и младшие школьники стройными колоннами отправлялись в военизированные ночные походы. У каждого за плечами аккуратно сложенное правильным квадратом ватное одеяло, перетянутое ремнями или тонкой веревкой, под которым торчала запасная пара матерчатых тапочек черного цвета — обувь подавляющего большинства китайцев. У каждого в руке красный цитатник, на груди значки Мао Цзэдуна различной величины: у одних размером с монету, у других — с кофейное блюдечко. У каждого впереди идущего на рюкзаке висела табличка с цитатой Мао Цзэдуна.
Время от времени на площадях и главных улицах Пекина собирались с рюкзаками толпы молодежи постарше. К рюкзакам у них были пристегнуты тазы, кружки... Эти юноши и девушки, а нередко и взрослые мужчины и женщины уезжали в деревню на постоянное жительство для «получения нового воспитания». Переселялись даже целые семьи.
В любом районе города днем и вечером можно было встретить строй рабочих, домохозяек, школьников и детей дошкольного возраста. Они шагали молча, обычно под командой военного. Эти люди направлялись на собрания или «курсы» по изучению «идей Мао Цзэдуна», его «высших указаний» либо на очередное
255


собрание «широкой революционной критики», где осуждались «преступления» Лю Шаоци и людей, «совершивших ошибки».
Бросалось в глаза, что Пекин «закапывался в землю». Возле каждого жилого дома, учреждения или предприятия строились убежища или рылись траншеи. Эти работы начались осенью 1969 года и приобрели особенно широкий размах зимой 1970 года. К домам подвозили известь, песок, гравий, а к некоторым— железобетонные балки. Горы свежевырытой земли, как большие сугробы, занимали большую часть улиц. Осенью 1970 года кампания приобрела новый размах. По всей видимости, власти решили строить более капитальные убежища, ибо летом во время дождей многие из них оказались затопленными и рухнули. Весь Пекин был завален кирпичом. В то время как китаец замерзал в своей продуваемой всеми ветрами фанзе, миллионы кирпичей уходили в землю, а не на строительство домов, которые так нужны Пекину! В крупных государственных магазинах был выставлен широкий ассортимент товаров. Но китайцы не могли свободно купить рис, сахар, растительное масло, хлопчатобумажные ткани и хлопчатобумажный трикотаж, кожаную обувь, мыло, сигареты... Все это было нормировано и продавалось только по специальным талонам. Теоретически китаец мог приобрести шерстяные ткани, но, увы, только теоретически. На зарплату 30— 60 юаней нельзя сшить хороший костюм, ибо за метр такой ткани нужно было отдать половину месячного заработка. Более того, такому смельчаку грозило обвинение в ревизионизме и перерождении, в стремлении к материальному благополучию.
...Рассказывая о Пекине, естественно, нельзя обойти молчанием культурную жизнь. Я, как и другие журналисты, писал, что во время «культурной революции» в Пекине были закрыты все театры и кинотеатры. Почти бездействовали они и потом. До середины 70-х годов театры открывались лишь в дни национальных праздников и в специально проводимые декады, а на их сценах шли спектакли, поставленные и постоянно перерабатывавшиеся под руководством Цзян Цин в духе культа личности Мао. Они представляли и художественную часть телевизионных программ.
После фактического завершения «культурной революции» в 1969 году Мао Цзэдун и его группа повели
256


борьбу за закрепление и развитие ее «завоеваний». Стремясь сгладить народное недовольство многими аспектами этой «революции», они внесли коррективы в некоторые прежние установки и даже осудили наиболее одиозные ее 'проявления. Но официальная пропаганда продолжала восхвалять все, что было сделано во время «культурной революции». Группа Мао Цзэдуна попыталась выпутаться из тяжелого экономического положения, в котором оказалась страна. В частности, на хозяйственные посты были возвращены многие кадровые работники, ошельмованные и репрессированные в начале «культурной революции». Однако в центре экономических мероприятий были проблемы дальнейшего наращивания военно-экономического потенциала и усиления подготовки к войне. Пекинские лидеры не только не скрывали, но и подчеркивали эту сторону своей деятельности.
Наиболее ярким отражением этого явилась совместная передовая статья газеты «Жэньминь жибао», журнала «Хунци» и газеты «Цзефанцзюнь бао» «Навстречу великим семидесятым годам», опубликованная 1 января 1970 года. Накануне нового года пекинское радио с утра широко оповестило радиослушателей, что будет передана «важная» статья. Вечером на улицах города включили мощные динамики и началось чтение статьи, претендовавшей на программный характер: в ней сделаны попытки дать анализ событий минувшего десятилетия и определить перспективы развития страны и мира на предстоящее десятилетие.
В статье содержались «новейшие указания» Мао Цзэдуна: «Повышать бдительность, защищать родину, готовиться к войне, к стихийным бедствиям, служить народу», «Народы всего мира, сплачивайтесь и боритесь против агрессивной войны, будь она развязана тем или иным империализмом или социал-империа- лизмом, и особенно агрессивной войны с применением такого вида оружия, как атомная бомба! В случае возникновения такой войны народы всего мира должны в революционной войне уничтожить агрессивную войну, и подготовку к этому нужно начать с сегодняшнего дня»'.
Статья показывала, что в военной программе китайского руководства на ближайшее десятилетие важ¬
1 Жэньминь жибао, 1970, 1 января.
]7 М. Яковлев
257


ное место займет подготовка к войне, острие которой направлялось на Советский Союз и другие социалистические страны. В статье звучал призыв в предстоящее десятилетне вести против них «еще более жестокую борьбу».
В новогоднем обращении Главного политического управления НОА Китая к командирам и солдатам перед армией ставилась задача готовить население к войне: «Все воинские части должны послать своих представителей на заводы и фабрики, в деревни и уличные кварталы, чтобы провести среди народных ополченцев и широких революционных масс воспитание в духе подготовки к войне, воспитание на идеях народной войны и классовое воспитание, с тем чтобы привить им идею поддержания постоянной боевой готовности и революционного духа бесстрашия, противопоставив их трудностям и смерти» Г
Иными словами, усиление военно-бюрократического режима, разжигание антисоветских страстей, подготовка к военным авантюрам — такова была программа маоистов на 70-е годы.
Вторая половина 1970 года была отмечена оживлением кампании «упорядочения и строительства партии». В газетных сообщениях стало больше упоминаний о партийных комитетах на предприятиях и в народных коммунах, в уездах. 1 июня «Жэньминь жнбао», «Хунци» и «Цзефанцзюнь бао» в передовой статье в связи с 49-й годовщиной КПК призвали встретить 50-летие КПК «великими успехами в упорядочении и строительстве партии».
С конца 1970 года началось проведение партийных провинциальных съездов и формирование партийных комитетов. Делегаты на съезды не избирались, а назначались. Съездам не предшествовали уездные и городские конференции. Первыми секретарями и их заместителями, как правило, назначались командующие территориальными военными округами, политические комиссары военных округов. Они же возглавляли и местные административные органы провинций — ревкомы, члены которых также назначались сверху.
14 декабря 1970 года «Жэньминь жибао» сообщила о создании первого парткома на провинциальном уровне —комитета КПК провинции Хунань. Комитет
1 Жэньминь жнбао, 1969, 31 декабря.
258


был создан на III съезде хунаньской партийной организации, проходившем с - 24 ноября по 4 декабря в Чанша — административном центре провинции. На съезде от имени «партийной группы — ядра» с докладом выступил Хуа Гофэн, которого «культурная революция» сделала первым лицом в родной провинции Мао Цзэдуна. Из изложения доклада видно, что речь шла лишь о работе ревкома. Новый партийный лидер провинции ни единым словом не обмолвился о прежнем провинциальном партийном комитете, как будто его никогда и не было, а «революционное население» провинции Хунань само, без какого-либо руководства, кроме непосредственного руководства Мао Цзэдуна, «упорно развертывало борьбу двух классов, двух путей, двух линий». «После освобождения, особенно в течение четырех с лишним лет с начала великой пролетарской культурной революции, великий вождь председатель Мао и его близкий соратник заместитель председателя Линь Бяо проявили сердечную заботу о революционном населении провинции Хунань и давали ему мудрые указания в каждый критический момент его борьбы»1,— говорил Хуа Гофэн. Это было не что иное, как пустозвонство.
Он призвал «постоянно повышать свою сознательность в деле претворения в жизнь и защиты пролетарской, революционной линии председателя Мао», хотя и не уточнил, от кого защищать. В самом Пекине также продолжали появляться настенные лозунги, призывавшие «до смерти защищать председателя Мао, ЦК партии во главе с председателем Мао и заместителем председателя Линем».
2
12 июня 1971 года «ИЛ-18» китайского гражданского воздушного флота поднялся с пекинского аэродрома и через несколько часов приземлился в аэропорту города Снань. Отдел печати МИД КНР организовал поездку иностранных корреспондентов в Сиань и Яньань в провинции Шэньси. Это был первый после начала «культурной революции» выезд корреспондентов за пределы Пекина. С утра до вечера нам все рассказывали, даже некогда было что-либо посмотреть.
1 Жэиьминь жнбао, 1970, 14 декабря.
259


По всей видимости, наши хозяева задались целью как можно больше напичкать нас «информацией». В своих рассказах местные руководители убеждали нас, что страна со времени «культурной революции» достигла «больших успехов» в области экономики, что у народа, как никогда, выросла политическая сознательность, что «культурная революция» явилась не разрушительной силой, а силой, давшей мощный импульс экономическому, политическому, идеологическому и культурному развитию страны, а также способствовавшей улучшению материальной жизни народа.
Перед нами повсюду и во всем выпячивали роль и значение Мао Цзэдуна для страны и народа. Рассказчики подчеркивали, что все достижения Китая явились результатом «правильного руководства» Мао Цзэдуна, что страна, народ, армия и партия всегда, когда осуществлялась «революционная линия» Мао Цзэдуна, добивались побед и каждый раз, когда они отступали от этой линии, терпели неудачи. Таким же было и посещение Яньани, где нас в основном знакомили с местами, связанными с жизнью и деятельностью Мао Цзэдуна, а также в новой интерпретации излагали историю КПК, подчеркивая, что она делалась лишь Мао Цзэдуном с помощью Линь Бяо, Чжоу Эньлая и отчасти Кан Шэна. Значительная часть в рассказах экскурсоводов яньаньских музеев была посвящена борьбе Мао Цзэдуна за «чистоту» партии, против «различных уклонов», представителями которых, по их словам, были Чэнь Дусю, Чжан Готао, Ban Мин, Лю Шаоци. Из их объяснений следовало, что Лю Шаоци был «предателем» чуть ли не с самого начала его революционной деятельности, что он еще до победы китайской революции боролся против «революционной линии» Мао Цзэдуна, а после освобождения добивался «реставрации капитализма» в Китае, что «культурная революция» была нужна для устранения «контрреволюционной, ревизионистской линии» Лю Шаоци и лиц, следовавших за ним. Были упомянуты также Пэн Дэхуай, Ло Жуйцнн, Пэн Чжэнь, которые «противодействовали революционной линии председателя Мао».
Яньаньские музеи по сравнению с 1963 годом, когда мне довелось побывать там впервые, были основательно подчищены. Не было фотографий и документов, связанных с деятельностью прежде всего Лю Шаоци,
2G0


Дэн Сяопина (о последнем на этот раз вообще не упоминалось), Чжу Дэ, Дун Биу и'других видных деятелей КПК и НОАК. О деятельности Чжу Дэ экскурсоводы умалчивали. На вопрос корреспондентов, почему в музеях нет его фотографий, сопровождавшие нас официальные лица заявили, что «ведь музеи рассказывают о 13-летней деятельности председателя Мао в Северной Шэньси».
В Яньане мне вспомнилась одна картина, написанная художником до «культурной революции» и установленная в одном из залов здания ВСНП. Это огромное полотно, на котором был изображен вестибюль здания ВСНП, залитый ярким светом. Блеском отливают мраморные колонны. Пол устлан огромным красивым ковром. Китайские руководители в окружении представителей всех классов и национальностей страны торжественно направляются в зал заседаний.
В центре этого шествия — два председателя: председатель ЦК КПК Мао Цзэдун и председатель КНР Лю Шаоци. За ними идут Чжу Дэ, Дун Биу, Чжоу Эньлай и другие.
Вторично мне довелось увидеть эту картину уже после «культурной революции». Но теперь рядом с Мао Цзэдуном «шел» не Лю Шаоци, а заместитель председателя ЦК КПК Линь Бяо — «ближайший соратник председателя Мао».
«Культурная революция» еще больше обеднила духовный мир китайцев, и прежде всего молодежи. У иностранных корреспондентов в Пекине в то время, да и сейчас, не было возможности свободно общаться с китайской молодежью, чтобы из первоисточника получить представление о ее духовной жизни. Во время поездки в Сиань и Яньань наши хозяева организовали по нашей просьбе несколько встреч с молодыми людьми. Во время бесед с ними нас поражала их духовная нищета. Они не смогли назвать ни одного художественного произведения, которое бы прочитали сами или о котором слышали бы от других. На вопрос о том, что они читают, все в один голос назвали «произведения председателя Мао».
...Мы в одной из комнат женского общежития 4-й текстильной фабрики Сиани. В комнате 12 девушек. На столе стоит бюст Мао Цзэдуна, на стенах висят несколько его портретов. К одной из стен прибит щит: «Уголок учебы». На нем вывешены тетради с конспек¬
261


тами изучаемых произведений Мао Цзэдуна и записи поступков этих девушек. Мы спрашиваем, как они проводят свой досуг. Отвечают, что иногда ходят в кино и театр на «образцовые революционные спектакли», сами исполняют из них отдельные танцы и арии. Разговор заходит о книгах. Выясняется, что на фабрике есть библиотека. На вопрос о том, какие же книги они берут в библиотеке, последовал следующий ответ:
— Произведения председателя Мао (хотя каждая из них имела собственный сборник таких произведений).
— А читаете ли вы художественную литературу?
Заминка. Поясняем, что такое художественная литература. Одна из девушек называет жизнеописание Лэй Фэна. Затем воцаряется молчание.
— А еще что?
На помощь приходят сопровождающие нас китайцы:
— О Ван Цзе, об Оуян Хае читаете?
— Да, читаем.
Затем та, что побойчее, добавляет:
— Читаем либретто «образцовых революционных спектаклей».
Некоторые из девушек имеют неполное среднее образование. Спрашиваем:
— Готовитесь ли вы продолжать учебу?
— Нет, не готовимся.
— А хотите ли поступить в институт?
— Если надо будет государству, пойдем учиться.
Мао Цзэдун и его группа стремились отучить китайский народ, китайскую молодежь исполнять народные танцы, петь народные и лирические песни. И молодежь стала забывать народное искусство. Именно поэтому девушки не упомянули ни о лирических и народных песнях, ни о народных танцах. Они просто не знали их. Ведь еще до «культурной революции» велась широкая кампания против всего этого «феодального и буржуазного хлама». Помню, как быстро раскупалась пластинка с записью песни «Ночь в степи». Юношам и девушкам полюбилась эта песня. По признанию китайской печати, ее пели в парках, в студенческих общежитиях, дома. Герой песни — юноша, уехавший на освоение целины. Вот ее перевод: «Как тиха и чудесна ночь. В степи слышны звуки моей лютни. Хочу написать далекой девушке, но, к сожалению, почталь¬
262


он не приходит. Подожду, пока над степью подует весенний ветер. А когда степь переменит свое убранство, на звуки моей лютни приедет девушка».
Китайским воспитателям молодежи песня пришлась не по душе. Молодежная газета «Чжунго цин- нянь бао» писала: «Разве нам нужен такой созданный языком музыки образ современной молодежи? Разве это голос молодых людей?.. Разве это выражает революционный дух современной молодежи? Абсолютно нет! Это всего лишь печаль, переполнившая человека, выражение эгоистических стремлений найти личное спокойствие, это печальный голос бездушного мелкого буржуа!»
Пагубно сказалась «культурная революция» и на вузах Китая. В Сиани до «культурной революции» работало 23 института. В Политехническом институте Цзяотун, который я посетил еще до «культурной революции» и который считался одним из крупнейших технических вузов Китая, корреспонденты провели целый день.
Ревком института возглавлял военный. Пояснения давал Линь Шицзюнь— «ответственный работник» ревкома. Из его рассказа следовало, что вся учебная и производственная база института использовалась как производственная площадь промышленного предприятия. По словам Линь Шицзюня, в институте насчитывалось 2700 преподавателей, студентов и рабочих, из которых рабочих в институте было около 1500 человек. Это был результат осуществления «указания» Мао Цзэдуна о направлении «рабочих агитбригад» в учебные заведения, опубликованного еще в 1968 году '. «Указание» появилось тогда, когда многие учебные заведения и другие учреждения, раздиравшиеся междоусобной борьбой, стали выходить из-под контроля маоистов. Как отмечал Яо Вэньюань в статье «Рабочий класс должен руководить всем» 2, в соответствии с этим «указанием» «рабочие агитбригады» вместе с «армейскими агитбригадами» вошли в «учебные заведения и все другие учреждения, организации и коллективы», где не были «как следует» выполнены «задачи борьбы, критики и преобразований». Линь Шицзюнь заявил, что институт производил металлорежущие станки, электромоторы, радиодетали, водя¬
1 Хунцн, 1968, № 2,
2 Там же.
263


ные насосы. Однако выпускаемую продукцию нам не показали. В просторной и светлой мастерской, куда пас привели на несколько минут, было много токарных станков, но работали два или три.
Как учебное заведение институт фактически не функционировал. В 1969 году в институте была создана экспериментальная учебная группа из 60 студентов с трехлетним сроком обучения. Других учебных групп в 1971 году — во время нашего посещения — не было. Эти 60 «студентов», в том числе рабочие с производственным стажем до 12 лет, имели начальное и неполное среднее образование. В 1971 году намечалось провести первый набор студентов.
Большое место в рассказе Линь Шицзюня заняло осуждение прежней системы обучения. Он заявил, что до «культурной революции» мало внимания уделялось изучению произведений Мао Цзэдуна — всего лишь два дня в неделю. Такое положение сложилось из-за того, что Лю Шаоци и его «агенты» «чинили препятствия» и проводили «контрреволюционную, ревизионистскую лншио» в области просвещения.
По его словам, в вузе шла перестройка всего учебного процесса. Раньше, например, на электромеханическом факультете было четыре специальности, а сейчас их объединили в одну. Раньше изучали четыре вида электромашин, а сейчас выбрали одну — «типичную». Раньше на механику отводилась тысяча часов, а сейчас — 400. Это сокращение обусловливалось тем, что студенты основные знания «должны получать на практике».
Такое положение было в вузах всей страны.
Поездка еще раз убедила меня в том, что «культурная революция» разрушила многое, но ничего не создала. Она, как и «большой скачок», на много лет задержала экономическое и культурное развитие страны. Было сорвано выполнение очередного пятилетнего плана, не было создано ни одного художественного произведения. В течение нескольких лет страна не получала специалистов для народного хозяйства — была разрушена вся система просвещения. Даже в общеобразовательных школах не был налажен учебный процесс. Школа не имела учебников: старые были запрещены и уничтожены, а новые некому было создавать, так как все специалисты были высланы в сельские районы на «перевоспитание физическим трудом».
264


Казалось, что в стране начинала налаживаться жизнь, постепенно стабилизироваться политическая обстановка. Но это был мираж, который рассеялся уже в сентябре 1971 года. Такой быстрой смены событий мы не ожидали.
3
«Сентябрьские события» 1971 года внесли поправку в ход китайской истории. Они еще раз «поправили» и картину в ВСНП. На сей раз «великий кормчий» остался на ней один — «одиноким монахом, бредущим по свету с дырявым зонтиком», как он сам назвал себя в беседе с американским публицистом Эдгаром Сноу. В сентябре 1971 года с политической арены исчез Линь Бяо. Это должно было произойти рано или поздно: два антипода — Линь Бяо и Чжоу Эньлай — не могли долго существовать вместе. Кто-то кого-то должен был убрать со своего пути.
13 сентября китайские власти на два дня неожиданно, без всяких объяснений запретили полеты самолетов над своей территорией. Я возвращался в Пекин из отпуска и оказался в числе «пострадавших» пассажиров. Наш самолет по расписанию приземлился в Иркутске, но вылет был задержан более чем на сутки. Никто не мог объяснить, почему не принимал Пекин. Погода на всей трассе стояла летная — солнечная, тихая. Даже представитель китайского гражданского воздушного флота был бессилен что-либо ответить. За этим определенно что-то скрывалось. Но что? Очередная схватка в руководстве? Это — первое, что приходило в голову. 16 сентября я прибыл в Пекин.
В течение многих дней иностранцы в Пекине жили «самолетной» сенсацией. Ходили самые невероятные слухи. Китайские официальные лица ничего не говорили корреспондентам и дипломатам. Через несколько дней власти объявили об отмене праздничной демонстрации и фейерверка 1 октября в годовщину провозглашения КНР. Вскоре стало заметно исчезновение с политической арены «ближайшего соратника Мао Цзэдуна» Линь Бяо, а также группы военных из маоцзэдуновского «руководящего штаба» — Хуан Юн- шэна, У Фасяня, Ли Цзопэна, а с 28 сентября — Цю Хуэйцзо. Вместе с Линь Бяо исчезла и его жена Е Цюнь — член Политбюро ЦК КПК, заведовавшая канцелярией министерства обороны КНР. Было от-
265


мечено, что уже многие месяцы не появлялся Чэнь Бода. .
В период с 27 октября по 3 ноября из продажи были изъяты сборник выступлений Линь Бяо «Великая пролетарская культурная революция (важнейшие документы)», а также сборник «Документы IX Всекитайского съезда Коммунистической партии Китая», в который были включены доклад Линь Бяо на съезде и новый устав КПК, в котором было записано: «Товарищ Линь Бяо является близким соратником товарища Мао Цзэдуна и продолжателем его дела» '.
В те дни в городе были сняты лозунги — высказывания Линь Бяо о Мао Цзэдуне, в частности: «В море не обойтись без кормчего, а в революции — без идей Мао Цзэдуна». Печать перестала применять характеристику, которую Линь Бяо дал Мао Цзэдуну, назвав его «великим вождем, великим учителем, великим полководцем и великим кормчим»2.
Печать стала эзоповским языком поносить «мошенников типа Лю Шаоци», которые «выступили против марксизма-ленинизма и идей Мао Цзэдуна», «превратились в предателей и изменников», стремились «реставрировать капитализм» в Китае и т. д. Кампания охаивания «мошенников типа Лю Шаоци» набирала темпы с каждым месяцем и достигла кульминационного момента на X съезде КПК, проходившем с 24 по 28 августа 1973 года, т. е. спустя почти два года после исчезновения Линь Бяо и ряда его сторонников.
Два года китайские лидеры вырабатывали легенду исчезновения Линь Бяо, два года они обрабатывали китайскую и мировую общественность, но так и не смогли навязать ей свою версию и объяснить подлинные причины краха карьеры Линь Бяо. На X съезде в отчетном докладе Чжоу Эньлай изложил версию исчезновения Линь Бяо.
Он сказал, что «во время и после IX съезда Линь Бяо, вопреки воспитанию, противодействию и усилиям со стороны председателя Мао Цзэдуна и ЦК партии спасти его, продолжал заниматься своей заговорщической и подрывной деятельностью. Он дошел до того, что в августе 1970 года на II пленуме ЦК девятого со¬
1 IX Всекитайский съезд Коммунистической партии Китая. Документы. Пекин, 1969, с. 102—103.
5 Великая пролетарская культурная революция (важнейшие документы). Пекин, 1970, с. 241.
266


зыва предпринял неудавшийся контрреволюционный переворот, в марте 1971 года состряпал план контрреволюционного вооруженного переворота «Тезисы об объекте «571» (по-китайски эти цифры на слух воспринимаются как «Вооруженное восстание».— М. Я-) и затем 8 сентября предпринял попытку контрреволюционного вооруженного переворота, тщетно пытаясь совершить покушение на жизнь великого вождя председателя Мао и создать свой Центральный Комитет»
13 сентября, заявил Чжоу Эньлай, после провала своего заговора Линь Бяо «незаконно взял самолет и вылетел, изменив тем самым партии и родине, и разбился на территории Монгольской Народной Республики в районе Ундэр-Хана».
В то же время в зарубежной прессе появилась версия австралийского публициста У. Бэрчетта. Вот ее смысл. Линь Бяо решил убить Мао Цзэдуна и захватить власть в партии и государстве с целью превратить Китай в «буржуазное государство». Убийство должно было произойти во время возвращения Мао Цзэдуна из Шанхая в Пекин. Было определено два места взрыва на железной дороге Шанхай — Пекин (первое — севернее Нанкина, второе — несколько дальше) на тот случай, если первый взрыв по каким-либо причинам не произойдет. У офицера НОАК, который должен был произвести первый взрыв, возникли какие-то сомнения, и он рассказал о своем задании взорвать поезд жене — члену партии и врачу по профессии. Она сделала ему укол, который расстроил координацию движений, н сообщила о готовившемся взрыве в партийную организацию. Взрыва не произошло, и поезд проследовал дальше. Тем временем в Пекин полетели телеграммы. Предупреждение дошло до Чжоу Эньлая, который тут же приказал остановить поезд, пересадить Мао Цзэдуна в автомашину и привезти в Пекин. Распоряжение Чжоу Эньлая было выполнено. Поезд не дошел нескольких станций до места второго взрыва.
В то же время дочь Линь Бяо Линь Даодао позвонила Чжоу Эньлаю и сообщила, что ее семья собирается куда-то лететь. Чжоу Эньлай заподозрил неладное и приказал не поднимать в воздух ни одного самолета, кроме тех случаев, когда приказ будет подписан тремя лицами: Мао Цзэдуном, Линь Бяо и Чжоу Энь-
1 Агентство Синьхуа, 1973, 6 сентября,
267


лаем. После этого Чжоу Эньлай позвонил Линь Бяо, который в это время был на курорте в Бэйдайхэ. Линь Бяо дома не оказалось: он был на концерте, и к телефону подошла его жена. Е Цюнь заверила Чжоу Энь- лая, что они никуда не собираются лететь, после чего она бросилась в концертный зал и сообщила мужу о случившемся, высказав предположение, что Мао Цзэ- дун остался жив.
Через некоторое время к аэродрому в Бэйдайхэ подъехали Линь Бяо, Е Цюнь и их сын Линь Лиго. По дороге на аэродром у охранника Линь Бяо, находившегося в машине, возникли подозрения, и он попытался воспротивиться этой поездке. Линь Лиго выстрелил в охранника и на полном ходу выбросил его из машины. Обо всем этом рассказал оставшийся в живых сам охранник. На аэродроме, выполняя приказ Чжоу Эньлая, отказались дать Линь Бяо самолет. Однако тот заявил, что смысл приказа искажен, что приказ действителен и с одной из этих подписей. Он тут же написал распоряжение поднять в воздух военный самолет английского производства. Самолет поднялся в воздух и взял курс на МНР. Над территорией Монголии кончилось горючее, и самолет рухнул на землю.
Ни эта детективная история, ни версия, изложенная Чжоу Эньлаем, не раскрывали сути исчезновения Линь Бяо и его сторонников. Тайна «заговора» осталась за пурпурными стенами Чжуннаньхая. Существует мнение, что семья Линь Бяо была убита в результате дворцовых интриг, трупы были помещены в самолет, который затем был направлен в воздушное пространство МНР и там взорван.
4
Кому и почему мешал Линь Бяо? По официальной версии «сентябрьских событий», изложенной Чжоу Эньлаем, Линь Бяо прежде всего «стремился захватить власть». Но была ли в этом нужда? Линь Бяо в результате «культурной революции» сосредоточил в своих руках огромную власть. Его люди с петлицами на гимнастерках и со звездочками на фуражках руководили всем, вплоть до магазинов. А главное — сам он был официально провозглашен «продолжателем дела Мао Цзэдуна», его «преемником». Зачем нужно
268


было захватывать то, что уже захвачено, более того — путем убийства Мао Цзэдуна?!
Дело было в другом. Линь Бяо набирал силу. Он становился опасным для Чжоу Эньлая и других лидеров, рвавшихся к власти, в частности для Цзян Цин и ее группы.
Честолюбивый и властолюбивый, хитрый и коварный, опытный политик, Чжоу Эньлай не терпел, чтобы между Мао Цзэдуном и им самим стоял кто-то другой. Он всегда стремился быть вторым после Мао Цзэдуна. Он никогда не выскакивал со своими проектами и теориями. Он был хорошим исполнителем воли Мао Цзэдуна, его замыслов, его планов, независимо от того, какими они были — полезными или вредными для государства, для партии. Он никогда не занимался теоретизированием. Он исполнял. Но не забывал о себе, о своем положении в правящей иерархии. И путь для этого был один — устранение соперников.
Не без участия Чжоу Эньлая был очернен Гао Ган, которого в свое время считали потенциальным главой правительства, и в таком случае Чжоу Эньлай мог бы довольствоваться лишь постом министра иностранных дел.
После этого между Мао Цзэдуном и Чжоу Энь- лаем встал Лю Шаоци — председатель КНР, заместитель председателя ЦК КПК, второе лицо в стране. Более того, между Чжоу Эньлаем и Мао Цзэдуном становился и Пэн Чжэнь, приближенный Мао Цзэдуна. И Пэн Чжэнь и Лю Шаоци оказались первыми из высших пекинских лидеров жертвами «культурной революции».
Кстати, Чжоу Эньлай легко рассыпал направо и налево обвинения в «предательстве» и «измене» в отношении многих китайских руководителей. Так, например, он назвал «предателями» Пэн Дэхуая и Цюй Цюбо— одного из выдающихся руководителей КГ1К, коммуниста-ннтернацноналиста, убитого чанкайшиста- ми в гоминьдановских застенках.
В сентябрьские дни 1966 года я увидел дацзыбао с изложением выступления Чжоу Эньлая 30 августа 1966 года перед «революционерами» Академии наук Китая, в котором он обвинял Цюй Цюбо в «предательстве». 6 мая 1967 года вышел первый номер газеты «Тао Цюй чжаньбао» («Боевая газета — покараем Цюя» — орган «массовых организаций» (цзаофаней)
269


Пекинского юридического института и пекинского городского суда). В ней была помещена подборка клеветнических высказываний Чжоу Эньлая и ряд других материалов о Цюй Цюбо. Почему же Цюй Цюбо стал объектом клеветы?
В целях распространения версии о Мао Цзэдуне как единственном создателе КПК, насаждения его «непререкаемого авторитета» в истории партии, возведения его личности в высший культ сам Мао Цзэдун и его ближайшее окружение уничтожали свидетельства узурпации им власти в партии и государстве, перекраивали всю историю КПК. Так, были охаяны многие организаторы КПК, в том числе даже первый китайский марксист, создатель КПК Ли Дачжао, и роль создателя и руководителя КПК была приписана одному Мао Цзэдуну. Мао и его группа при этом прибегли к излюбленному методу подкрепления своих измышлений — проведению исторических параллелей.
Накануне и в начальный период «культурной революции» была очернена деятельность одного из руководителей Тайпинского восстания Ли Сючэна (1824—1864 гг.). В течение ряда лет (1860—1864 гг.) он вел борьбу против объединенных сил китайско- маньчжурской реакции и европейско-американских интервентов. В 1864 году он руководил обороной Нанкина, а после его падения был схвачен и казнен. Китайский народ высоко чтил его память. Перед смертью Ли Сючэн написал автобиографию, являющуюся важным источником по истории Тайпинского восстания.
В 1963 году «молодой историк», как назвал его Чжоу Эньлай, Ци Бэньюй в ряде статей стал доказывать, что Ли Сючэн — «предатель, который после пленения капитулировал перед врагами», о чем якобы свидетельствует его автобиография, написанная перед смертью. Вслед за этим тот же Ци Бэныой «открыл», что Цюй Цюбо перед смертью также написал «Лишние слова», в которых «каялся» перед врагами. Из истории известно, что «Лишние слова» фальсифицированы чанкайшистамн для того, чтобы опорочить стойкого коммуниста. Цюй Цюбо в свое время выступал против правоуклонистских тенденций и ошибок Мао Цзэдуна. На основании подтасованных и фальсифицированных материалов чанкайшнстов и Ци Бэныоя Чжоу Эньлай. облыжно обвинил Цюй Цюбо в предательстве.
Как утверждалось в упоминавшейся дацзыбао и в
270


газете «Тао Цюй чжаньбао», Чжоу Эньлай сказал: «В последние месяцы своей жизни Цюй Цюбо написал «Лишние слова», плохо проявил себя, стал предателем в конце своей жизни. Я сделал доклад в Политбюро. Этот доклад еще не опубликован. Если бы о нем узнали хунвэйбины, то они могли бы разбить памятник на кладбище Бабаошань... Цюй Цюбо, вышедший из интеллигентско-бюрократической семьи, подобно Ли Сючэну, стал предателем в последний период своей жизни. Мы должны учиться у молодого ученого историка товарища Ци Бэньюя...»
И хунвэйбины сделали свое черное дело, в котором постыдную роль подстрекателя сыграл Чжоу Эньлай. В первых числах сентября они осквернили память одного из лучших сынов китайского народа — Цюй Цюбо. Они разрыли его могилу, разбили надгробье, намалевали клеветнические, оскорбительные надписи. Они надругались над памятью человека, который шел на казнь с пением «Интернационала».
Чжоу Эньлай никогда не дезавуировал эти свои выступления. Более того, он не раз возвращался к этому вопросу, обвиняя по аналогии с Цюй Цюбо в предательстве то одного, то другого деятеля КПК.
Некоторые публицисты пытались (да и сейчас пытаются) представить Чжоу Эньлая «защитником» жертв «культурной революции» и китайской интеллигенции. В наши дни таким пытаются изобразить его и нынешние китайские лидеры. Но во многих случаях Чжоу Эньлай выступал «левее» Группы по делам культурной революции при ЦК КПК. На глазах у Чжоу Эньлая подвергались гонениям его соратники и единомышленники, с которыми он проработал десятки лет. В годы «культурной революции» был очернен н ошельмован почти весь Государственный совет — правительство (заместители премьера, министры и их заместители). Хунвэйбины и цзаофани замучили Пэн Дэхуая, Хэ Луна, Тао Чжу... Хунвэйбиновские физические и моральные пытки ускорили кончину Ло Жуй- цина, Чэнь И и многих других. Чжоу Эньлай не встал на защиту даже своей приемной дочери Сунь Вэйши — работника китайского театра. 15 октября 1978 года в «Жэньминь жибао» был опубликован рассказ о ее гибели в годы «культурной революции». В газете был помещен и снимок, на котором запечатлены Чжоу Эньлай, его жена Дэн Инчао и Сунь Вэйши. Я изложу
271


этот рассказ. Он поможет лучше представить, какая обстановка была в то время в Китае и как вели себя его правители.
Сунь Вэйши — дочь казненного гоминьдановцами в 1927 году в Шанхае Сунь Бинвэня — соратника Чжу Дэ и Чжоу Эньлая. После этого Чжоу и Дэн взяли ее к себе. В 1938 году Сунь Вэйши в возрасте 17 лет вступила в члены КПК. В Яньани училась в антияпонской академии, партийной школе и институте марксизма-ленинизма. В 1939 году выехала на учебу в Советский Союз. В 1946 году возвратилась в Китай. Принимала участие в проведении аграрной реформы в освобожденных районах, занималась организацией культурной работы. В 1949—1950 годах возглавляла группу переводчиков при китайской делегации во главе с Мао Цзэдуном, посетившей Советский Союз. С 1950 по 1966 год активно работала в области китайского театра.
С первых дней «культурной революции» она подверглась преследованиям, а 1 марта 1968 года Сунь Вэйши была арестована. На нее надели наручники и бросили в тюрьму как «шпионку советского ревизионизма», хотя для этого, отметит позже «Жэньминь жи- бао», не было никаких оснований. Ее жестоко пытали, добиваясь «признания». 14 октября 1968 года в возрасте 47 лет Сунь Вэйши погибла от пыток и издевательств. Она была в наручниках, а ее тело было обезображено побоями. И только тогда, по словам газеты, Чжоу Эньлай потребовал расследовать... обстоятельства смерти Сунь Вэйши.
Сколько правды и сколько вымысла в этом рассказе — трудно сказать. «Жэньминь жибао» виновниками смерти Сунь Вэйши назвала Линь Бяо и «банду четырех», особенно Цзян Цин.
Теперь вновь о Линь Бяо. В годы «культурной революции» Чжоу Эньлая оттиснули на третьи и даже четвертые роли. Но он ждал, чем могла закончиться «культурная революция». Работая рядом с Мао Цзэдуном в течение длительного времени, он знал и методы руководства и даже образ мыслей Мао Цзэдуна. Он знал, да и сам применял тактику Мао Цзэдуна нанесения сопернику или неугодному лицу удара в спину. По опыту Чжоу Эньлай знал, что потребуется также козел отпущения и после «культурной революции». И он не спешил. В 1971 году он почувствовал реаль¬
272


ную угрозу для себя и со стороны дальнейшего укрепления власти Линь Бяо. В этой схватке за власть давний опыт борьбы со своими соперниками, политические ловкость и интриги, временный союз с остатками Группы по делам культурной революции при ЦК КПК — так называемыми «леваками», которые также опасались усиления власти Линь Бяо, а следовательно, военных, а также поддержка Мао Цзэдуна помогли Чжоу Эньлаю вновь убрать стоявших на его пути.
После устранения Линь Бяо и его сторонников необходимо было заполнить бреши, образовавшиеся в руководстве, создать хотя бы видимость «стабилизации» положения в стране. Эти задачи и были поставлены перед тайно проходившим 24—28 августа 1973 года в Пекине X съездом КПК.
Как и предыдущий, X съезд не обсуждал проблемы развития народного хозяйства и других насущных вопросов, стоящих перед страной, хотя Китай находился на низком техническом уровне развития. Промышленность испытывала острую нехватку технических кадров. В сельском хозяйстве по-прежнему господствовал ручной труд. В стране сохранялось нормированное распределение продуктов питания и ряда промышленных товаров. Вынесение подобных вопросов на обсуждение съезда потребовало бы предложения рациональных путей и средств их решения, а следовательно, отказа от субъективистских, волюнтаристских методов хозяйствования, которые достаточно сильно скомпрометировали себя. Группа Мао Цзэдуна не решалась на такой шаг, ибо это, по существу, означало бы признание своих ошибок. Как видно из доклада Чжоу Эньлая на съезде, это и не входило в ее планы.
Бреши, разумеется, были заполнены. Были проведены в связи с «делом Линь Бяо» чистки в армии и в гражданских учреждениях. Однако эти меры не изменили характера китайского руководства, фактически сложившегося накануне съезда, не устранили противоречий и междоусобиц, которые раздирали его.
Согласившись на устранение Линь Бяо, Мао Цзэ- дун в то же время вновь готовил заслон на пути к безраздельному занятию Чжоу Эньлаем места второго лица в партии и государстве. Он, не менее искушенный политик и интриган, всегда держал Чжоу Эньлая на определенном расстоянии, не делая из него «самого близкого соратника». Он знал коварство своей «тени»,
18 М. Яковлев
273


которой всегда был Чжоу Эньлай. После устранения Линь Бяо и влиятельной группы военных на первый план заметно выдвинулась группа леваков. Это Ван Хунвэнь, выдвиженец из шанхайских цзаофаней, уже знакомые нам руководители «шанхайской коммуны», а затем шанхайского ревкома Чжан Чуньцяо и Яо Вэныоань. Группу леваков возглавляла Цзян Цин. Близко к этой группе стояли так называемые «провинциалы». В Пекин был переведен Хуа Гофэн и назначен заместителем премьера и министром общественной безопасности. В то время высоко ценились его заслуги в «культурной революции».
Таким образом, после X съезда в пекинском руководстве образовалось, по сути дела, три клана: старые кадры, группировавшиеся вокруг Чжоу Эньлая; леваки во главе с Цзян Цин; «провинциалы», из которых впоследствии выделился Хуа Гофэн. Время должно было показать, когда Мао Цзэдуну потребуются новые жертвоприношения. Соперничество между этими кланами постепенно разгоралось. Особенно острая борьба развернулась вокруг проблемы реабилитации кадровых работников, снятых с должностей во время «культурной революции». Организаторы «культурной революции» понимали, что им не поздоровится, если реабилитированные кадры наберут силы. И они сопротивлялись. Но жизнь брала свое. Народное хозяйство требовало и технических специалистов, и опытных организаторов производства, а их, по существу, можно было взять только среди репрессированных и реабилитированных.
На X съезде были реабилитированы и введены в состав ЦК бывшие члены Политбюро ЦК КПК Тань Чжэньлинь, Ли Цзинцюань, кандидат в члены Политбюро ЦК КПК Уланьфу и другие. Однако наибольшей сенсацией явилась полная реабилитация бывшего генерального секретаря ЦК КПК, заместителя премьера Государственного совета КНР Дэн Сяопина. Общественности он был «представлен» чисто по-пекински: неожиданно Дэн Сяопин тихо появился на одном из приемов. Мидовские чиновники разъяснили, что Дэн Сяопин «признал свои ошибки» и сейчас «занимает прежнюю должность заместителя премьера».
...В 1973 году закончился срок моей очередной командировки в Китай и я вернулся в Москву,


Глава VIII
КИТАЙ СЕГОДНЯ
1
29 августа 1979 года воздушный лайнер «ИЛ-62» в полдень приземлился в пекинском аэропорту, и я после шестилетнего перерыва вновь вступил на китайскую землю — на этот раз ненадолго. За это время в КНР произошло много событий и немало перемен.
После X съезда КПК вся политическая жизнь в Китае стала вращаться вокруг «кампании критики Линь Бяо и Конфуция». Линь Бяо осуждался за стремление «реставрировать капитализм» в Китае, а философ Конфуций, живший две с половиной тысячи лет тому назад,— за «призывы вернуться от феодализма к рабству». Однако суть кампании состояла не только в критике бывшего «наследника» Мао Цзэдуна и тем более древнего китайского философа. Уже после первых газетных публикаций стало ясно, что в маоистском руководстве вспыхнул новый тур борьбы по важнейшим вопросам внутренней и внешней политики, новый тур фракционной борьбы за власть.
В начале 1974 года произошло усиление этой кампании. «Жэньминь жибао» 15 марта 1974 года в передовой статье писала: «Один из главных моментов этой критики (критики Линь Бяо и Конфуция,— М. Я.) заключается в том, чтобы разрешить вопрос о правильном подходе к великой пролетарской культурной революции, разоблачить и раскритиковать преступления Линь Бяо и его ближайших сообщников, направленные на реставрацию (капитализма.— М. Я.), закрепить и умножить великие завоевания великой пролетарской культурной революции».
Развернувшаяся кампания свидетельствовала о том, что в стране имеется немало противников «культурной революции». В той же передовой статье «Жэньминь жибао» отмечала, что «товарищи должны четко ответить, является ли совершенно необходимой и весь¬
275


ма своевременной великая пролетарская культурная революция? Она — дело очень хорошее или же очень плохое?» Эта цитата — перифраза высказывания Мао Цзэдуна, воспроизведенного в вопросительной форме. Радио провинции Хэнань в одной из передач заявило буквально следующее: «Со времени великой пролетарской культурной революции прошло восемь лет. Состоялось два партийных съезда — IX и X. И все же среди нас еще есть люди, которые не понимают культурную революцию и недовольны ею. Это — весьма серьезный политический вопрос. Если вы до сих пор не поняли культурную революцию, если вы все еще недовольны ею, то это значит, что вы по существу против революционной линии председателя Мао. Эти люди должны измениться, порвать с правой тенденцией к реабилитации и вернуться на революционную линию председателя Мао».
Эта кампания, как и предыдущие, сопровождалась насилием. Леваки всячески пытались накалить страсти. Официальная печать идеальными людьми изображала деятелей китайской и мировой истории, которые прославились своей жестокостью. В течение двух тысяч лет первый император Китая Цинь Шихуан считался самым жестоким правителем Китая. Теперь его сделали идеалом правителя. «Жэньминь жибао» 21 января 1974 года с восхищением писала о нем как об императоре, который «объединил страну, прибегнув к жестокому насилию». Апология насилия и жестокости потребовалась для того, чтобы оправдать насилия и репрессии до «культурной революции», массовые беззакония и бесчинства времен «культурной революции», политические кампании, последовавшие за ней.
Многие наблюдатели были склонны усматривать в этой кампании критику и нападки прежде всего на заместителя председателя ЦК КПК, премьера Государственного совета КНР Чжоу Эньлая. Такие предположения стали высказываться все настойчивее после того, как в мае 1974 года заметно спала активность Чжоу Эньлая, а официальные китайские представители стали «доверительно» сообщать своим иностранным собеседникам о «плохом самочувствии премьера ввиду его преклонного возраста».
Чжоу Эньлай действительно серьезно заболел и отходил от дел. 5 июля он принял в больнице американского сенатора Генри Джексона, известного своим ан¬
276


тисоветизмом. Беседа длилась 30 минут. Г. Джексон подтвердил, что китайский премьер болен.
31 июля впервые за последние два с лишним месяца Чжоу Эньлай появился на официальном приеме по случаю годовщины Народно-освободительной армии Китая. А 13 января 1975 года он последний раз появился публично, чтобы выступить с кратким докладом на сессии ВСНП о работе правительства. Это выступление премьера обращало на себя внимание. Внешнеполитическая часть в основном состояла из грубых антисоветских измышлений, которые он высказывал не раз и до этого. Но наряду с повторением характерных для тех лет левацких лозунгов он напомнил о выдвигавшейся еще на декабрьской сессии ВСНП в 1964 году задаче превратить Китай к концу нынешнего столетия в «могучую державу». Чжоу Эньлай отметил, что достижение этой цели намечается на основе «всесторонней модернизации сельского хозяйства, промышленности, обороны, -науки и техники». Впрочем, это не было его собственной мыслью — в постановке этой задачи он сослался на «указание председателя Мао Цзэдуна» '.
Однако вскоре и сама сессия, и экономические задачи, поставленные на ней, встретили глухое молчание со стороны печати, а затем и подверглись атакам.
Маоцзэдуновская группа леваков, в чьих руках теперь находились органы массовой информации, подчеркивала, что болен не только Чжоу Эньлай, но быстро дряхлеет и Мао Цзэдун. Его встречи с иностранцами, которые все чаще стали показывать по телевидению, были предельно короткими.
На этом фоне выделялись заместитель председателя ЦК КПК молодой Ван Хунвэнь и заместитель премьера, министр общественной безопасности Хуа Гофэн. Не на последние роли претендовал и реабилитированный Дэн Сяопин. Некоторые иностранные дипломаты и журналисты считали, что в ближайшем будущем Дэн Сяопин заменит Чжоу Эньлая на посту премьера. В маоистском руководстве явно происходила поляризация сил. В совместной новогодней статье «Жэньминь жибао», «Хунци» и «Цзефанцзюнь бао» (1 января 1975 г.) подчеркивалась необходимость преодолеть «преступные попытки расколоть партию и ря¬
1 Агентство Синьхуа, 1975, 20 января.


ды революционеров», содержался призыв «не заниматься интриганством».
Наряду с «кампанией критики Линь Бяо и Конфуция» в начале 1975 года развернулась другая политическая кампания, освященная новым «важным указанием» Мао Цзэдуна о необходимости «изучения теории диктатуры пролетариата». Оно было приведено 9 февраля газетой «Жэньминь жибао» в передовой статье. При этом Мао Цзэдун заявил, что существовавшее в то время в Китае положение «мало чем отличалось от того, что было в старом обществе». Сделав такое удивительное признание, он, однако, тут же во всем обвинил... экономические отношения при социализме. Он, в частности, назвал «распределение по труду и обмен через посредство денег», а также дифференцированную систему заработной платы «буржуазным правом», которое-де ежедневно «рождает капитализм и буржуазию», «новых буржуазных элементов» среди трудящихся, и в первую очередь среди рабочего класса. Из этого делался вывод о необходимости ведения «борьбы не на жизнь, а на смерть». Так «теоретически» обосновывалась новая политическая кампания. Вырисовывались и ее главные цели.
Первая непосредственно вытекала из содержания «новейшего указания». Пытаясь вывести Китай в ряды наиболее мощных держав, маоисты не видели иного пути, кроме напряжения всех сил народа, т. е. интенсификации труда, замораживания жизненного уровня, объявив принцип материальной заинтересованности «буржуазным правом», которое предлагалось заменить уравниловкой. Вторая цель заключалась в подавлении оппозиции маоцзэдуновскому режиму. В новой кампании маоисты использовали испытанный прием натравливания одной части общества на другую. В «новейшем указании» Мао Цзэдун открыто звал к расколу рабочего класса на противостоящие друг другу группы и провоцировал борьбу между ними, объявляя о возможном появлении среди рабочих «новых буржуазных элементов». Пекинская пропаганда призывала «непрерывно очищать рабочий класс от разной нечисти», т. е. вести борьбу против тех, кто не принимал антинародную политику Мао Цзэдуна, который, кстати сказать, всегда боялся рабочего класса, его пролетарской солидарности и всеми силами стремился не допустить его сплоченности. Характерно, что теперь
278


совершенно «забыли» до недавнего времени часто повторявшееся высказывание самого Мао Цзэдуна о том, что в рядах рабочего класса нет причин для возникновения противостоящих группировок.
Вместе с тем печать была вынуждена с тревогой признавать, что в стране существует значительное сопротивление практическим мерам в борьбе против «остатков буржуазного права». Оно исходило как от трудящихся, против жизненного уровня которых и была направлена новая кампания, так и со стороны административных и хозяйственных работников, которые на практике видели ее отрицательные последствия.
2
8 января 1976 года умер Чжоу Эньлай. Похороны были весьма скромными, без особого шума. На траурной церемонии с речью выступил Дэн Сяопин. Мао Цзэдун на похоронах не присутствовал. Прах Чжоу Эньлая якобы по его желанию был рассеян «над полями, лесами и реками Китая». Вдова Чжоу Эньлая Дэн Инчао, прошедшая с ним долгий жизненный путь, начиная с 1925 года, сохранила часть праха в домашней урне. С этой маленькой урной в руках она присутствовала и на гражданской панихиде.
25 лет Чжоу Эньлай был главой китайского правительства. Все это время он находился на виду, в центре политической жизни страны. Казалось, этот человек незаменим. Но последующие события показали, что легенда о его незаменимости быстро развеялась.
Смерть Чжоу Эньлая поставила на повестку дня вопрос о власти с еще большей остротой, чем он стоял многие годы до этого. Сразу же после его смерти леваки перешли в наступление. Они понимали, что у них осталось мало времени: Мао Цзэдун фактически отошел от дел. Старые кадры, реабилитированные при жизни Чжоу Эньлая и группировавшиеся в борьбе за власть вокруг него, входили в силу. Теперь эти люди стали группироваться вокруг Дэн Сяопина, фактически исполнявшего во время болезни Чжоу Эньлая почти в течение года обязанности премьера. Леваки обрушились на него всей мощью средств пропаганды. Его обвиняли в «ревизионизме», в стремлении «реставрировать капитализм», в том, что он «идет по капиталистическому пути».


1 марта кампания против «каппутистов» (тех, кто идет по капиталистическому пути) выплеснулась на улицы Пекина. «Левые» авторы статей в официальной печати и дацзыбао обвиняли «правых», т. е. Дэн Сяопина и других, в том, что те разъезжали по всему Китаю, подготавливая заговоры. Чаша политических весов заметно склонялась в сторону леваков. Нужен был только предлог для вторичного отстранения Дэн Сяопина. И он появился.
4 апреля по всему Китаю отмечался день поминовения усопших — Цинмин. В этот день китайцы идут не только на кладбища, но и к памятникам погибших героев. В Пекине еще с конца марта организованные группы учащихся, представителей предприятий, учреждений шли к Памятнику народным героям на площади Тяньаньмэнь. Особенно подчеркивалось почтение памяти Чжоу Эньлая. 4 апреля приток людей к памятнику резко увеличился. Возросло количество венков и портретов Чжоу Эньлая у подножия памятника. Искусственно нагнетались страсти. Среди организованной публики появились «неорганизованные» группы, пытавшиеся устроить беспорядки на площади.
С утра 5 апреля на площадь вновь потянулись люди «почтить память Чжоу Эньлая». И тут обнаружилось, что огромное количество венков и портретов Чжоу Эньлая, которые были возложены к памятнику за последние дни, было убрано. «Почитатели» Чжоу Эньлая потребовали от властей вернуть венки и портреты. После отказа провокаторы, посланные леваками, стали подстрекать людей к митингам и беспорядкам. К ним присоединились ничего не подозревавшие тысячи пекинцев. Во второй половине дня дело дошло до драк. Было подожжено несколько автомашин и небольшое служебное помещение на площади. К вечеру стотысячная толпа на площади требовала изменений в жизни и производстве, наведения порядка в стране. Появились листовки и дацзыбао с критикой Мао Цзэдуна и его военно-бюрократического режима.
В 18 часов 30 минут член Политбюро ЦК КПК, первый секретарь горкома КПК. и мэр Пекина У Дэ обратился по радио с речыо к тем, кто находился на площади. Он назвал происходившее на площади «контрреволюционными» действиями. И вот тогда-то леваки и пустили в ход полицию, народное ополчение и армию, которые избили и вытеснили собравшихся
280


на площади Тяньаньмэнь. Были задержаны, как писали пекинские газеты, «активные преступники и основные подозреваемые лица».
7 апреля ЦК КПК принял постановление о снятии Дэн Сяопина со всех постов за организацию «контрреволюционных событий на площади Тяньаньмэнь 5 апреля». Его оставили в партии, «дав возможность исправиться». Это решение якобы было принято по указанию Мао Цзэдуна. Тем же решением Хуа Гофэн назначался премьером Государственного совета КНР н первым заместителем председателя ЦК КПК. Должность первого заместителя председателя партии уставом КПК не была предусмотрена. Через некоторое время она так же без разъяснений исчезла, как и появилась.
Пропаганда всячески пыталась доказать реакционный характер событий на площади Тяньаньмэнь. «Жэньминь жибао» 7 апреля поместила статью, в которой в доказательство такого характера событий привела текст стихотворения, распространявшегося 5 апреля на площади. Комментируя его, она писала, что в нем содержатся «завуалированные злобные нападки и клевета контрреволюционеров на великого вождя председателя Мао, на руководителей ЦК КПК». Вот текст стихотворения в переводе агентства Сииьхуа:
Душа скорбит, но черти ликуют,
Плачу я, а дьяволы смеются.
Чгя героя, я кровь свою несу на алтарь, .
Высоко голову держу, кинжал из ножен вынут.
Китай сегодня — уже не тот,
Что был вчера.
И народ не так уже одурманен,
Безвозвратно канула в прошлое феодальная эпоха Цинь
Шихуана.
Мы верим в марксизм-ленинизм,
Пусть те продажные писаки,
Что выхолащивают его душу,
Ко всем чертям идут!
Нам нужен подлинный марксизм-ленинизм.
Ради него готовы кровь пролить и головы сложить.
В день осуществления четырех модернизаций Мы снова почтим героя...
Вслед за событиями на площади Тяньаньмэнь пекинские лидеры организовали по всей стране массовые манифестации в поддержку осуждения «контрреволюционного инцидента» 5 апреля и в поддержку решений ЦК КГ1К о снятии Дэн Сяопина и назначениях
281


Хуа Гофэна. Демонстранты несли огромные транспаранты с надписями: «Поддержим две блестящие резолюции Центрального Комитета партии. Позор преступлениям Дэн Сяопина».
Поступало все больше свидетельств плохого здоровья Мао Цзэдуна. Иностранные государственные деятели, которые встречались в первые месяцы 1976 года с Мао Цзэдуном, отмечали, что его речь была настолько невнятной, что он общался с собеседниками главным образом с помощью записок. Однажды газеты воспроизвели написанные Мао иероглифы. Они и отдаленно не напоминали прежний красивый, каллиграфический почерк Мао Цзэдуна. Это были «каракули первоклассника». Отдельные выражения, которые Мао Цзэдун все же произносил, толковались главным образом его племянницей Ван Хайжун.
По стране поползли различного рода слухи о «конце эры» Мао Цзэдуна. 15 июня было объявлено о том, что Мао Цзэдун впредь не будет принимать иностранных деятелей, прибывающих в Китай с визитами. Для тех, кто следил за событиями в Китае, было совершенно ясно, что действительно приближается конец правления Мао Цзэдуна.
9 сентября по Пекину, как и по всей стране, разнеслось известие о смерти председателя ЦК КПК Мао Цзэдуна. В погрузившейся в траур столице было почти все спокойно, за исключением нескольких небольших инцидентов, проявившихся в избиении толпой нескольких китайцев по неизвестным причинам.
Прощание происходило в здании ВСНП, где на первом этаже в просторном вестибюле перед задрапированной лестницей, ведущей на второй этаж, был выставлен гроб с телом Мао Цзэдуна. «Церемония почтения памяти» продолжалась с 13 по 17 сентября.
18 сентября на площади Тяньаньмэнь состоялся митинг, завершивший траур по Мао Цзэдуну. В связи с огромным стечением народа были приняты исключительные меры по обеспечению безопасности. Десятки тысяч военных, народных ополченцев заняли посты на всей территории города, чтобы поддерживать порядок и дисциплину. Площадь Тяньаньмэнь тщательно охранялась. Иностранным журналистам и дипломатам не разрешили присутствовать на траурном митинге.
282


В три часа пополудни заместитель председателя ЦК КПК Ван Хунвэнь объявил траурный митинг открытым. Все присутствовавшие простояли три минуты в скорбном молчании. Военный оркестр исполнил траурную мелодию, а затем государственный гимн КНР и «Интернационал», после чего первый заместитель председателя ЦК КПК и премьер Государственного совета КНР Хуа Гофэн выступил с речью.
19 сентября, в воскресенье, большинство пекинцев направилось в магазины, на рынки, в парки. Почти у каждого еще была черная повязка на рукаве, но атмосфера на улицах была оживленной. Жизнь продолжалась. .
Смерть Мао Цзэдуна мало сказать резко обострила— буквально воспламенила длившуюся в течение последних лет борьбу за власть в китайской верхушке. Она не утихала даже в период траура по Мао Цзэдуну. Каждый член правящей элиты, стоя у гроба Мао, думал о том месте, которое ему достанется. 16 сентября, когда еще оплакивали смерть «кормчего», в «Жэньминь жибао» появилась совместная передовая статья «Жэньминь жибао», «Хунци» и «Цзе- фанцзюнь бао» «Председатель Мао Цзэдун всегда будет жить в наших сердцах». В статье впервые воспроизводилось так называемое «завещание» Мао Цзэдуна «Действовать по намеченному курсу». Разъясняя смысл «завещания», авторы статьи подчеркивали необходимость претворения в жизнь всех политических установок Мао, особенно его «указаний» периода «культурной революции». В статье указывалось, что «действовать по намеченному курсу» означает проведение «линии н политических установок председателя Мао Цзэдуна».
Раскрывая эти установки, статья призывала «настойчиво критиковать буржуазию, критиковать ревизионизм», «ограничивать буржуазное' право», «вести дальше вглубь развернутую лично председателем Мао Цзэдуном борьбу — критику Дэн Сяопина и давать отпор правоуклонистскому поветрию пересмотра правильных выводов», «закреплять и множить завоевания великой пролетарской культурной революции».
Траурная церемония 18 сентября также подтвердила разгоревшуюся грызню за наследование власти. Траурный митинг, вопреки ожиданиям, был крайне непродолжительным— 30 минут,— и выступил на нем
283


лишь Хуа Гофэн. Более того, его речь отличалась от совместной передовой статьи трех печатных органов. Хуа Гофэн не упомянул «завещание» Мао Цзэдуна «Действовать по намеченному курсу», а повторил ранее провозглашенный Мао Цзэдуном призыв «проводить марксизм, а не ревизионизм; сплачиваться, а не идти на раскол; быть честными и прямыми, а не заниматься интриганством».
«Шанхайская группа» во главе с Цзян Цин 4 октября выступила в газете «Гуанмин жибао» со статьей, содержащей резкие нападки на лиц, которые не признают «завещание» Мао Цзэдуна. Она обвиняла их в намерении «пересмотреть курс» Мао Цзэдуна. «Любые действия, направленные на подрыв сплоченности партии и на создание раскола, будут означать предательство политического курса, установленного председателем Мао»,— говорилось в статье.
Китайские лидеры до сих пор скрывают подробности междоусобицы после смерти Мао Цзэдуна, особенно в первую неделю октября. Известно, что кульминационным моментом схватки за власть явились события 7 октября. Хуа Гофэн, заручившись поддержкой определенной части военных и старых партийных и государственных кадров, реабилитированных с начала 70-х годов, а также органов общественной безопасности, силой отстранил от руководства активных руководителей «культурной революции» — Ван Хун- вэня, Чжан Чуньцяо, Цзян Цин и Яо Вэныоаня. В ночь с 6 на 7 октября они были арестованы. Их нарекли «бандой четырех», «группой четырех», «четверкой».
Спустя четыре года, 20 ноября 1980 года в Пекине начался суд над участниками «контрреволюционных группировок» Линь Бяо и Цзян Цин. Хотя организаторы суда и заявили, что эти лица привлечены к ответственности за «уголовные преступления», совершенные в годы «культурной революции», это самый крупный политический процесс за тридцатилетнюю историю КНР.
Как видно из официальных сообщений, решение об отстранении «четверки» принято в октябре 1976 года лишь «частью членов Политбюро ЦК КПК», в обход всего ЦК КПК. Хуа Гофэн и его сторонники понимали, что решить этот вопрос на .пленуме было бы трудно, ибо ЦК КПК после двух чисток, проведенных после IX и X съездов КПК, состоял в значительной
284


мере из выдвиженцев «культурной революции». Официально утверждалось, что Хуа Гофэн занял высшие посты в партии и правительстве в соответствии с «волей» Мао Цзэдуна. Однако некоторые факты дают основание сомневаться в том, что это действительно была «воля» Мао Цзэдуна. Да и в самом китайском руководстве нет единого мнения на этот счет.
В разгар борьбы за власть в пекинской верхушке в гонконгской печати 2.Х 1976г. появилось полученное из Пекина сообщение о встрече Мао Цзэдуна 3 июня (за три месяца до смерти) с некоторыми китайскими руководителями — Хуа Гофэном, Ван Хунвэнем, Е Цзяньином, Чжан Чуньцяо, Яо Вэныоанем, Ли Сяньнянем, Чэнь Юнгуем, в котором приводились выдержки из беседы, состоявшейся во время этой встречи. Мао Цзэдун якобы заявил: «Нельзя изменить основной путь нашей партии. Не следует избирать председателя (очевидно, республики.— М. Я.). Такова моя воля». И далее он сказал: «Я наказан тем, что не имею преемника...»
Сторонники Хуа Гофэна доказывали обратное. Они усиленно подчеркивали, что Хуа Гофэн — «преемник» Мао Цзэдуна, назначенный им еще при жизни. Единственным, к тому же весьма сомнительным доказательством служила, как сообщил У Дэ в речи 24 октября на митинге по случаю занятия Хуа Гофэном «высших постов», записка Мао Цзэдуна Хуа Гофэну от 30 апреля 1976 года со словами: «Раз дело в ваших руках, я спокоен». «Таким образом,— писала 8 ноября 1976 года газета «Цзефанцзюнь бао»,— за товарищем Хуа Гофэном утвердилось положение преемника председателя Мао».
Историки доказывают, что слова: «Раз дело в ваших руках, я спокоен» — отнюдь не относятся к выбору «преемника». 30 апреля, утверждают они, Хуа Гофэн был у Мао Цзэдуна и докладывал о ряде мероприятий, в том числе о ходе критики Дэн Сяопина. Когда Хуа Гофэн сказал, что критика Дэн Сяопина разворачивается в стране весьма успешно, Мао Цзэдун написал: «Раз дело в ваших руках, я спокоен». На другом листке он добавил: «Действовать по намеченному курсу», т. е. продолжать критику Дэн Сяопина в том же духе. Хуа Гофэн после встречи с Мао Цзэ- дуном показал членам Политбюро лишь часть записок Мао Цзэдуна, сделанных во время этой встречи, в том
285


числе и фразу: «Действовать по намеченному курсу», а записку со словами: «Раз дело в ваших руках, я спокоен» — припрятал до лучших времен и показал ее лишь после ареста «четверки» как доказательство законности занятия им высших постов в партии и правительстве. Именно поэтому записка нигде не фигурировала до ареста «четверки».
После путча китайская пропаганда стала лихорадочно содействовать утверждению Хуа Гофэна как вождя. Инициатором этой кампании выступала армейская газета «Цзефанцзюнь бао», опубликовавшая 29 октября и 8 ноября две статьи, в которых непомерно восхваляла «преемника, которого вырастил, выбрал и выдвинул сам великий вождь и учитель председатель Мао».
В стране была развернута широчайшая кампания, по существу направленная на насаждение культа личности Хуа Гофэна. «Цзефанцзюнь бао» 29 октября писала, что Хуа Гофэн — это «кормчий, ведущий вперед дело председателя Мао, мудрый вождь Коммунистической партии Китая, основанной председателем Мао». Эта же газета 8 ноября подчеркивала, что Хуа Гофэн — «дальновидный, мудрый и решительный, выдающийся марксистский руководитель».
Так произошла еще одна перемена в китайском руководстве.
3
К верховной власти пришли «новые» люди. Совершенно закономерно возникал вопрос: какова же будет их политика после Мао Цзэдуна? Китайский народ приветствовал отстранение от руководства партией и государством «банды четырех», что свидетельствовало о его глубокой неприязни к «культурной революции», и ждал перемен.
Стремясь нажить себе прежде всего политический капитал и укрепить свое положение, руководство Хуа Гофэна уже в первый период своего правления показывало, что оно прилагает усилия для проведения экономических и политических реформ, хотя продолжало заявлять о необходимости «крепить и множить завоевания великой пролетарской культурной революции». Прежде всего новые пекинские лидеры заявляли о возвращении к курсу на превращение Китая в мощную державу, провозглашенному на январской (1975 г.)
289


сессии ВСНП. «Жэньминь жнбао», «Хунци» и «Цзе- фанцзюнь бао» в совместной статье 25 октября 1976 года заявили, что Китай «к концу нынешнего столетня всесторонне осуществит модернизацию сельского хозяйства, промышленности, обороны, науки и техники», станет «могучей социалистической державой».
Весьма робко, но тем не менее поднимался вопрос о «постепенном» улучшении материальной и культурной жизни трудящихся.
Китайские лидеры, пришедшие на смену Мао Цзэ- дуну, пускались во все тяжкие, чтобы отделить Мао Цзэдуна от «четверки», обелить Мао и маоизм, который они унаследовали, спасти от разоблачения преступную роль Мао Цзэдуна почти на всех этапах истории КПК и в конечном итоге укрепить свое положение.
В развернувшейся небывало широкой кампании критики и осуждения «четверки» все плохое, к чему привели развязанная и руководимая Мао Цзэдуном «культурная революция» и его последующие политические и экономические кампании, сваливали на эту группу, и прежде всего на вдову Мао Цзэдуна Цзян Цин. Изолгавшаяся пекинская пропаганда в пылу «разоблачения четверки» доходила до курьезов. Она договаривалась до утверждений, что Цзян Цин якобы и не была женой Мао Цзэдуна.
Другим «больным вопросом» для нового руководства был вопрос о реабилитации Дэн Сяопина. Многие влиятельные деятели в партии и в армии настаивали на скорейшем его возвращении к активной партийной и государственной деятельности. В то же время это требование наталкивалось на противодействие со стороны оставшихся и укрепивших свои позиции после устранения «четверки» выдвиженцев «культурной революции». Они, особенно Хуа Гофэн, Ван Дун- снн, У Дэ, Цзи Дэнкуй, Чэнь Снлянь, в свое время рьяно обрушивали удары на Дэн Сяопина как «правого уклониста». Хуа Гофэн в статье, опубликованной 28 декабря 1976 года, призывал наряду с борьбой против «тлетворного влияния четверки» продолжать углублять критику Дэн Сяопина. Однако этот призыв не встретил ожидаемой поддержки.
Итог этой борьбе подвел в своих решениях состоявшийся 16—21 июля 1977 года III пленум ЦК КПК десятого созыва. Он утвердил Хуа Гофэна в должно¬
287


сти председателя ЦК партии, реабилитировал и «восстановил на всех постах» (заместителя председателя ЦК КПК, заместителя премьера и начальника Генерального штаба НОАК) Дэн Сяопина, снял со всех должностей и «навечно исключил из партии» членов «банды четырех». Пленум принял решение о созыве XI съезда КПК.
В целом в Китае накануне XI съезда КПК сложилась весьма своеобразная и противоречивая ситуация. С одной стороны, пекинское руководство оставляло нетронутой маоистскую основу своей политики, стремилось сохранить и укрепить режим, созданный в результате «культурной революции», клялось в верности «знамени Мао Цзэдуна». А с другой — новомаоистские лидеры, ведя ожесточенную борьбу против своих политических соперников — «банды четырех» и ее сторонников, являвшихся наиболее ортодоксальными последователями маоизма, тем самым помимо своей воли подрывали авторитет маоизма, способствовали росту сомнений в правильности маоистской политики.
В такой обстановке в Пекине с 12 по 18 августа 1977 года тайно проходил XI съезд КПК.
Из документов съезда, в частности из политического отчета ЦК КПК, было видно, что борьба за власть на различных уровнях еще далеко не закончилась. Печать по-прежнему сетовала на то, что многие установки руководства не выполняются, что под теми или иными предлогами кадровые работники пытаются проводить «собственную линию». Среди «8 главных задач», выдвинутых съездом, первой задачей ставилось проведение широкой чистки в партии.
В международном разделе доклада Хуа Гофэн поставил задачу «решительного претворения в жизнь внешнеполитической линии Мао Цзэдуна», руководствуясь концепцией о «трех мирах». Эта реакционная теория широко использовалась Мао Цзэдуном, используется пекинскими лидерами и сейчас для р'ас- ширения связей с капиталистическими странами, для оправдания своего предательства интересов международного коммунистического и рабочего движения, перехода на позиции самых реакционных, империалистических сил и для борьбы против Советского Союза и других социалистических стран.
288


На XI съезде КПК его инициаторы объявили об окончании «культурной революции» и провозгласили начало «нового периода». Тем самым они хотели показать, что между «эрой Мао Цзэдуна» и их правлением проложен водораздел, что, по существу, они отделяют себя от того, что было содеяно в тот период.
В феврале — марте 1978 года состоялась первая сессия Всекитайского собрания народных представителей пятого созыва. Она утвердила основные положения десятилетнего плана развития китайской экономики на 1976—1985 годы, приняла новый текст государственного гимна, избрала и назначила основные руководящие государственные органы, пересмотрела конституцию КНР.
На сессии, по сути дела, прозвучало признание политического и экономического кризиса, в который завела Китай политика Мао Цзэдуна. Хуа Гофэц, в докладе о работе правительства заявил, что с 1974 по 1976 год в народном хозяйстве КНР было недополучено промышленной продукции примерно на 100 млрд. юаней, стали — 28 млн. т, финансовых поступлений — 40 млрд. юаней. Он сказал, что это привело китайскую экономику «на грань катастрофы»1. Промышленные предприятия простаивали, а многие даже прекратили производство, в деревне имел место возврат к единоличному труду. В научнотехнической области Китай отстал от передового мирового уровня минимум на 30 лет.
Однако критические высказывания на сессии и в печати не сопровождались указанием на первопричину всех провалов и неудач в экономической и политической жизни Китая — навязанный Мао Цзэдуном курс в управлении страной и антимарксистский характер его взглядов, так называемых «идей Мао Цзэдуна». Вся вина была возложена на «группу четырех».
«Десятилетний план» опубликован не был. По всей видимости, такого плана в законченном виде не существовало. Однако в материалах сессии указывалось, что его задания предусматривают доведение производства зерна к 1985 году до 400 млн. г, стали — до 60 млн. т в год, а также строительство 120 крупных
1 Агентство Синьхуа, 1978, 6 марта.
19 М. 51ковлев
289


объектов. В основу плана были положены так называемые «четыре модернизации» — в сельском хозяйстве, промышленности, науке и технике и в военной области. Большое внимание, как было видно из доклада, уделялось модернизации армии. Хуа Гофэн призвал «напрячь все силы для того, чтобы поднять на новый уровень работу по подготовке к войне» и «энергично разрабатывать, осваивать и выпускать все больше различных видов оружия» '.
После XI съезда КПК, в 1977—1979 годах, вокруг вопросов об отношении к «культурной революции» и к политическому и теоретическому наследию Мао Цзэ- дуна шла острая борьба. Одни ратовали за то, чтобы забыть, что произошло 10—12 лет назад, т. е. во время «культурной революции», пусть, мол, далекое прошлое будет прошлым. За такой подход ратовали сторонники Хуа Гофэна. Против такого подхода решительно выступили их противники во главе с Дэн Сяопином.
В этой борьбе раздались первые залпы по престижу Мао Цзэдуна. В мае 1978 года в Пекине появилась пространная листовка, в которой наряду с признанием заслуг «зеликого кормчего» в ранний период его деятельности говорилось о его грубых ошибках, совершенных до и во время «культурной революции». В ней предъявлялся обширный список обвинений: извращение марксизма, подрыв экономики и культуры страны, выступление против принципа распределения по труду и проповедование уравниловки, организация преследования противников, попустительство в отношении Линь Бяо и «четверки».
Появление листовки с резкой критикой Мао Цзэдуна свидетельствовало о существовании в Китае трезвомыслящих людей, несогласных с тенденцией подхода к нему с позиции «раздвоения единого», т. е. признания в его деятельности как положительных, так и отрицательных сторон. Именно эти люди решительно выступили против появившихся в конце ноября 1978 года официозных дацзыбао, защищавших Мао Цзэдуна. К одной из таких дацзыбао они сделали приписку: «Люди заплатили кровавую цену за мао- цзэдуновскую политику оглупления народа».
1 Агентство Синьхуа, 1978, 6 марта.
290


Значительным событием в послемаоцзэдуновском Китае явился III пленум ЦК КПК одиннадцатого созыва, состоявшийся 18—22 декабря 1978 года. «Жэнь- минь жибао» назвала его «важным событием в истории КПК», ознаменовавшим «поворотный пункт»1 в развитии Китая.
В результате пленума значительно ослабли позиции группы Хуа Гофэна. На пленуме подверглись резкой критике выдвиженцы «культурной революции», которым в конечном итоге пришлось выступить с самокритикой. В частности, это сделали Ван Дунсин и Чэнь Силянь. Как сообщали иностранные корреспонденты из Пекина в те дни, Хуа Гофэн на пленуме также выступил с самокритикой, в которой признал, что в определенной степени препятствовал критике и осуждению «группы четырех».
Пленум принял решение о полной реабилитации деятелей, ошельмованных в годы «культурной революции», а также группы Пэн Дэхуая, очерненной Мао Цзэдуном и его сторонниками на Лушаньском пленуме ЦК КПК в 1959 году. Таким образом, на пленуме была косвенно осуждена маоцзэдуновская политика «большого скачка» и народных коммун.
Итоги пленума позволили Дэн Сяопину значительно укрепить свои позиции, введя в состав Политбюро ЦК КПК и ЦК КПК своих сторонников из реабилитированных старых кадровых работников. Чэнь Юнь стал членом Политбюро ЦК, членом Постоянного комитета Политбюро, заместителем председателя ЦК. Членами Политбюро стали также Дэн Инчао, Ху Яобан и Ван Чжэнь.
Уже после пленума были реабилитированы Пэн Чжэнь, Ань Цзывэнь (бывший заведующий орготделом ЦК КПК), Ван Гуанмэй — вдова Лю Шаоци.
Тем не менее пленум не пришел к единому мнению в оценке «культурной революции». «Что же касается - недостатков и ошибок, возникших в ходе этой революции, то необходимо в надлежащее время подытожить их под углом обобщения опыга и извлечения уроков н таким образом добиться единства взглядов всей партии и всего народа»2,— говорилось в коммюнике.
На пленуме была дана новая оценка событиям 5 апреля 1976 года на площади Тяньаньмэнь в Пеки¬
1 Жэньминь жибао, 1978, 23 декабря.
2 Агентство Синьхуа, 1978, 24 декабря.
291


не. Теперь они были названы «целиком и полностью революционным выступлением», которое «подготовило массовую базу для разгрома нашей партией «четверки» На самом же деле, как показывают факты, эти события были спровоцированы «группой четырех» и использованы в качестве повода для генерального наступления на Дэн Сяопина. Лишь в дальнейшем эта провокация вылилась в протест широких народных масс против порядков, установленных военно-бюрократическим режимом, в протест против маоистской диктатуры и самого Мао Цзэдуна.
III пленум ЦК КПК одиннадцатого созыва поставил задачу перенести «центр тяжести работы» с критики «четверки» на осуществление «четырех модернизаций», т. е. на развитие экономики. При этом была сделана ставка на получение капиталов, техники и технологии из капиталистических стран.
Меры, принятые китайским руководством после смерти Мао Цзэдуна для оживления экономики, позволили добиться определенных положительных результатов. Был достигнут некоторый рост промышленного и сельскохозяйственного производства. Однако коренных перемен в экономике не произошло. Программа «четырех модернизаций» уже к концу 1978 года натолкнулась на значительные препятствия. В народном хозяйстве не только не были преодолены диспропорции, но они еще больше обострились в результате попыток форсированного ее осуществления без создания соответствующей материальной базы и упорядочения расстроенной системы управления. Выявилась острая нехватка сырьевых и энергетических ресурсов, чрезмерная растянутость фронта капитального строительства, нехватка средств для оплаты импорта техники и оборудования.
В такой обстановке встал вопрос о судьбе программы «четырех модернизаций», в частности десятилетнего плана, и возникла необходимость его пересмотра. Это и было сделано на двухнедельной второй сессии ВСНП пятого созыва, открывшейся 18 июня 1979 года в Пекине. Сессия фактически признала нереальность выдвинутого 13 месяцев назад на предыдущей сессии ВСНП десятилетнего плана развития КНР (1976—1985 годы). Вместо этого плана она провозгла¬
1 Агентство Синьхуа, 1978, 24 декабря,
292


сила трехлетний (1979—1981 годы) курс на «урегулирование, преобразование, упорядочение и повышение уровня народного хозяйства». Выступивший на сессии с докладом о работе правительства Хуа Гофэн причины пересмотра десятилетнего плана объяснил тем, что не удалось преодолеть «серьезные последствия подрывной деятельности Линь Бяо и «банды четырех», и тем, что некоторые принятые ранее меры «не были достаточно разумными», иными словами, плановые задания были намечены без соответствующего расчета и обоснования.
В связи с «урегулированием» экономики намечалось сократить капитальное строительство, снизить темпы развития тяжелой промышленности и сделать упор на легкую промышленность и сельское хозяйство. Уже не шла речь о строительстве 120 крупных промышленных объектов и реализации других экономических программ, предусматривавшихся десятилетним планом.
Несмотря на острую нехватку средств для развития гражданских отраслей народного хозяйства, китайское руководство на сессии подтвердило линию на продолжение быстрого наращивания военно-промышленного потенциала, на милитаризацию страны и подготовку к войне. В докладе министра финансов КНР Чжан Цзинфу указывалось, что в целом расходы и доходы бюджета 1979 года сохранятся на уровне 1978 года. Однако прямые военные расходы должны были увеличиться с 16,8 млрд. юаней в 1978 году до 20,2 млрд. юаней в 1979 году. Характерно, что китайское руководство увеличивало военные расходы в условиях, когда по уровню национального дохода на душу населения Китай занимал сотое место.
Все эти события происходили в мое отсутствие. И поэтому, естественно, я с большим интересом присматривался ко всему, что окружало меня в этот приезд в Пекин.
4
...До мелочей знакомые улицы, хутуны (узкие переулки). Многие годы на них ничего не менялось. Не произошло существенных изменений и за эти шесть лет. И тем не менее жизнь в городе в целом не стояла на месте. Появились новые здания, главным образом административные. На месте снесенной городской
293


стены возникла новая улица с современными жилыми домами. Кое-где убирались ветхие, построенные еще в прошлом веке домики, из которых состоит значительная часть Пекина.
В эти теплые августовские и сентябрьские дни жизнь горожан, как и раньше, проходила на улицах. Многие хозяйки рядом с тротуаром на железных печках-времянках, напоминающих «буржуйки», готовили пищу, стирали белье, выплескивая воду тут же на тротуар или проезжую часть улицы. Здесь же играли или спали в деревянных или бамбуковых колясках самые маленькие пекинцы.
Кое-что еще напоминало о «культурной революции». На площадях и перекрестках улиц сохранились сооруженные из кирпича и дерева постоянные стенды, на которых писались цитаты «кормчего», вывешивались приказы и распоряжения, листовки и дацзыбао хунвэйбинов. Поблекшие и полуоблупившиеся, написанные краской иероглифы и сейчас звали куда-то и наставляли чему-то. Но в одном месте отрыжка «культурной революции» чувствовалась особенно сильно. «И партия переродилась, и государство переродилось!» Этот лозунг, написанный впопыхах на серой бумаге, я прочитал на «Сиданьской стене», находившейся почти в центре города и получившей в последние полгода широкую известность не только в Китае.
С осени 1978 года Дэн Сяопин и группировавшиеся вокруг него «прагматически» настроенные лидеры использовали дацзыбао, которые они изображали как широкое выражение китайской демократии для оказания давления на своих противников в междоусобной борьбе, для дискредитации выдвиженцев «культурной революции». К марту следующего года кампания дацзыбао достигла своего апогея. Вопреки ожиданиям как сторонпиков Дэна, так и их противников она грозила обернуться против существовавших в стране порядков: народные массы в дацзыбао все настоятельнее требовали предоставить народу действительные права и свободы, улучшить условия жизни и труда.
В марте пекинское руководство отдало местным властям распоряжение запретить распространение дацзыбао, а их авторов наказывать вплоть до тюремного заключения. Полное запрещение вывешивать дацзыбао могло быть расценено как нарушение 45-й статьи только что принятой конституции КНР, одно
294


из положений которой гласило, что граждане имеют право на «широкое высказывание мнений, полное изложение взглядов, широкие дискуссии и вывешивание дацзыбао»'. Поэтому, чтобы как-то сгладить отрицательное впечатление от этого запрета, было решено отвести в крупных городах по одному месту, где можно было расклеивать дацзыбао. В столице такое место было определено в районе Сиданя — на западном участке главной магистрали — Чанъаньцзе. Западные журналисты окрестили его «демократической стеной». «Сиданьская стена» была «уникальным» явлением в жесткой политической жизни Китая.
«Стену» стали использовать различные группировки в китайском руководстве для борьбы со своими противниками. В течение многих дней, например, на ней висел лозунг, требовавший «убрать из ЦК Ван Дунсина» — заместителя председателя ЦК КПК, выдвиженца «культурной революции», атаку против которого Дэн Сяопин вел уже давно.
«Стену» использовали также различные группы молодежи, которые требовали права на работу после возвращения из сельской местности, куда они были высланы на «перевоспитание» к «беднякам и низшим слоям середняков», и добивались создания условий для продолжения учебы и устройства на работу после окончания общеобразовательных школ. Были здесь и дацзыбао, которые под влиянием нынешнего курса китайского руководства на сближение с капиталистическим миром требовали предоставления им «демократических прав и свобод» ка буржуазный лад.
На «стене» вывешивали дацзыбао те, кто был недоволен маоистским режимом, кто пострадал от репрессий в различные годы, и прежде всего в годы «культурной революции». Значительную часть авторов этих дацзыбао составляли так называемые «жалобщики»— крестьяне, рабочие, интеллигенция, которые приезжали в столицу просить защиты от произвола властей на местах, где почти ничего не изменилось за годы, прошедшие после смерти Мао.
Здесь же на веревках, протянутых между деревьями, молодые художники демонстрировали свои картины, отражающие события недалекого прошлого и сегодняшнего дня. Вот некоторые из них.
1 Агентство Сшгьхуа, 1978, 8 марта.
295


«История семьи». В комнате за зашторенными окнами пожилой мужчина бросает в огонь документы, фотографии, книги... Седая жена, согнувшись над ним, печально смотрит, как огонь пожирает то, что, возможно, было дорого для семьи. Рядом, воздев вверх руки, на коленях стоит их дочь. Ее лицо полно горя и страха. За всем этим сверху наблюдает едва заметное «недремлющее око». Картина возвращает зрителей к мрачным временам «культурной революции», когда любая бумажка могла стать поводом для жестоких репрессий.
«В застенках». Между двумя каменными тюремными стенами — множество людей, которые пали ниц перед висящим впереди «портретом» (лица не разобрать, но ясно, что это Мао). На одной из стен изображен замученный, истекающий кровью человек. Смысл: поклонение Мао Цзэдуну, при жизни которого были замучены миллионы людей — политических, государственных и общественных деятелей, представителей китайской интеллигенции, простых китайских тружеников. Во время этой «революции», как сообщалось, было убито свыше 400 тыс. человек, а, как писала «Жэньминь жибао» 26 сентября 1979 года, всего жертвами «культурной революции» стали около 100 млн. человек.
Иду дальше. Теплый ветерок слегка раскачивает полотна, наклеенные на картон или плотные листы бумаги. Читаю: «Преследуемая мать». Обнаженная женщина в мольбе стоит на коленях. Над ее головой распростерлась ярко выписанная мускулистая рука. Это своеобразный отклик на широкую правительственную кампанию за ограничение рождаемости. Женщина в сегодняшнем Китае преследуется за материнство. Ныне в стране ведется широкая кампания за ограничение деторождения. Предполагается принять общегосударственный закон по этому вопросу, а пока действуют «законы», принятые отдельными провинциями. Рекомендуется в семье иметь только одного ребенка. Среди женщин и мужчин поощряется стерилизация; часто ее проводят в принудительном порядке. Супругам, имеющим одного ребенка и сделавшим операцию по стерилизации, выдается единовременное пособие в размере 20 юаней. Семья, заимевшая третьего ребенка, наказывается ежемесячным вычитанием из заработной платы. Китайское руководство ставит за¬
296


дачу к концу нынешнего столетия свести прирост населения к нулю. Одна из главных причин этого состоит в том, что маоистское государство не в состоянии обеспечить работой всех трудоспособных, а также прокормить, обуть и одеть все население, дать молодежи образование.
«Продавцы воды». Прислонясь к дереву, стоят грустные юноша и девушка. Перед ними на столике стаканы с водой, которую они продают. Не имея возможности получить работу, они вынуждены заниматься этим промыслом. В нескольких сотнях метров на восток от «Сиданьской стены» картина подтверждается жизнью. Площадь Тяньаньмэнь. С правительственной трибуны на прохожих взирает написанный маслом портрет Мао Цзэдуна. На противоположной (южной) стороне возвышается сооруженный в греческом стиле помпезный мавзолей, где установлен хрустальный гроб. Слева — Музей истории Китая, справа — здание Всекитайского собрания народных представителей. Чуть ли не все ее пространство в этом четырехугольнике занято столиками под самодельными зонтами, пологами, прикрывающими их от горячего солнца. За столиками и рядом на табуретах скучают или дремлют юноши и девушки. Иногда они фотографируют. Это безработная молодежь. С разрешения властей они в складчину купили фотоаппараты, фотоматериалы... и организовали «коллективные предприятйя». Этим и зарабатывают на хлеб.
Другие безработные создают на общих паях парикмахерские, различные ремонтные мастерские и даже «гостиницы», для чего используют жнлые комнаты и квартиры. Но все это не решает проблемы. Как видно из выступления Ли Сяньняня на совещании в ЦК КПК весной 1979 года, в стране насчитывается около 20 млн.1 безработных и помимо этого ежегодно в трудоспособный возраст вступает 10 млн. человек, значительная часть из которых не может устроиться на работу. Проблема трудоустройства осложняется и тем, что провозглашенный в 1979 году курс на «урегулирование народного хозяйства» предусматривает не только снижение темпов развития тяжелой промышленности, уменьшение объема капитального строительства, но и закрытие целых
1 Мин бао, 1979, 16 июня.
297


предприятий под предлогом их нерентабельности, сокращение непроизводственного персонала, повышение норм выработки и т. д., а это, по словам «Жэньминь жибао», в свою очередь, приведет к тому, что «вакантные места на вновь строящихся объектах будут заполняться в основном имеющейся в наличии рабочей силой»'.
Летом и осенью 1979 года на «Сиданьской стене» стали преобладать материалы, которые не отвечали линии руководства и все больше находили отклик среди народных масс. В ноябре Постоянный комитет ВСНП «рекомендовал» пекинскому ревкому принять «соответствующие меры», так как «стена», мол, использовалась для подрыва «сплоченности и единства» и «четырех модернизаций». С 8 декабря 1979 года «Сиданьская стена» была закрыта. Аналогичные решения были приняты и в других городах страны.
5
Каждый день в шесть часов вечера начинает работать пекинское телевидение. Я не узнавал его.
Совершенно изменилась международная часть программы. Почти ежедневно в нее включаются зарубежные документальные и художественные фильмы о капиталистических странах.
Еще совсем недавно за показ таких фильмов в лучшем случае навешивали ярлык «ревизиониста», а в большинстве — отправляли в захолустную деревню на «перевоспитание». Ныне, наоборот, хвалят за «удачно составленную программу».
Два-три раза я и вовсе был удивлен, когда на экране телевизора появились кадры о Советском Союзе — о советском цирке и московском метро. Интересно, что при этом редакторы ухитрились не показать советских людей в метро, которое почти никогда не бывает безлюдным. Но этим не исчерпывалась «информация» о Советском Союзе. Последние известия неизменно начинались антисоветскими сообщениями, а нередко почти целиком состояли из них. Показываются и «художественные» антисоветские поделки, в которых в карикатурном виде изображаются советские люди.
1 Жэньминь жнбао, 1979, 21 августа.
298


В программах о жизни внутри страны также произошли перемены. Преобладают теперь наскоро написанные и отснятые фильмы и пьесы с критикой бесчинств и гонений на людей в период «культурной революции» и после нее, причем якобы проводившихся только «четверкой», фильмы и пьесы о «хороших людях», поддерживающих программу «четырех модернизаций». В документальных фильмах показываются красивые города, нарядная публика, весело проводящая время, просторные магазины, в которых полки ломятся от различных товаров.
Глядя на эти кадры, понимаешь: составители программ подобного рода стремятся воздействовать на обывательские чувства населения, как бы говоря ему, что и оно сможет иметь такую же «красивую жизнь», если примет провозглашенную «прагматическим» крылом руководства программу «четырех модернизаций»— программу превращения Китая к концу столетия в мощное милитаристское государство.
Я ходил по улицам, рынкам, магазинам, выставкам... Наблюдал за людьми, вспоминал, сравнивал...
Несомненно, китайские лидеры пошли на определенную либерализацию духовной жизни населения, а также стали поговаривать об улучшении его материальной жизни. В прошлое уходит молчаливая и замордованная толпа времен «культурной революции». На улицах более или менее оживленная публика. Люди ведут себя несколько раскованнее, свободнее.
Наследники «кормчего» бросили призыв «раскрепостить сознание». Прежде всего он означает отказ от слепого следования «высшим указаниям» одного человека — Мао Цзэдуна, отказ от его обожествления, отказ, пусть еще главным образом на словах, от порядков «казарменного коммунизма». И естественно, он ложится на благоприятную почву — народ жаждет освобождения от духовных оков маоизма. Люди хотят избавиться от мрака «культурной революции». Такие настроения находят отражение и в пропаганде. Одна из героинь спектакля пекинского «Экспериментального театра драмы», содержащего критику «культурной революции» и преследования людей, со слезами радости восклицает: «Освобождение, освобождение».
В магазинах появились товары, которых раньше не было. В отличие от прошлого, когда посетитель в
299


них был зрителем, как на выставке, теперь в какой- то мере становится покупателем. Охотно приобретаются искусственные ткани и верхняя одежда из них, ибо не требуются специальные талоны, как на хлопчатобумажные ткани и изделия из них. В крупных магазинах организуются отделы готовой одежды, но пока что с небольшим ассортиментом.
Однако не это определяет духовную и материальную жизнь китайского народа. В стране по-прежнему ие ослабевают репрессии в отношении недовольных существующим режимом, усиливаются карательные органы, ужесточаются законы, направленные на подавление растущего недовольства среди всех слоев китайского населения. На состоявшемся в ноябре 1979 года заседании Постоянного комитета ВСНГ1 было принято решение подтвердить действенность большинства из 1500 законов и других актов, принятых в 1949—1966 годах. Внешне создается впечатление, что в стране воссоздается существовавшая до «культурной революции» законодательная система, что по идее должно было бы ограничить произвол и беззакония, которым подвергаются народные массы в течение длительного времени. Однако, как показывает китайская практика, пекинское руководство использует эту систему в первую очередь для укрепления нынешнего режима, подавления «на законных основаниях» тех, кто выступает против его политики. Об этом, в частности, свидетельствует и решение сохранить юридическую силу за принятым в 1957 году Государственным советом КНР постановлением о принудительном «трудовом перевоспитании». Документ 23-летней давности снабжен «дополнениями», которые дают право органам местной администрации и общественной безопасности осуществлять внесудебные преследования.
Наряду с этим пекинское руководство продолжает повышать роль армии как опоры существующего режима, что проявляется в засилье военных не только в верхах, но и в низах. Армия и ее представители, как и раньше, широко популяризируются в качестве «примера и образца» выполнения установок руководства.
В стране по-прежнему существует острая нехватка основных видов продуктов питания. Ли Сяньнянь в упоминавшемся выступлении на апрельском «рабо¬
300


чем совещании» заявил, что ныне в Китае свыше 100 млн. человек недоедает. Он отметил, что после 1949 года хотя объем сельскохозяйственного производства вырос, но увеличилось и население и в результате не произошло реального изменения жизненного уровня китайского народа. «Люди недовольны»,— подчеркнул он. Едва ли нельзя не согласиться с этим утверждением Ли, хотя в жизни китайского народа в целом за первое десятилетие КНР произошли немалые перемены, в том числе и в материальном положении. Возможно, экономические трудности вновь возросли. Газета «Жэньминь жибао» писала, что в 1979 году собрано зерновых по 300 кг на душу населения, чего, с учетом государственных потребностей, недостаточно. Поэтому, подчеркивала она, «нет причин для необоснованного оптимизма в вопросе разрешения продовольственной проблемы»1.
В стране уже длительное время не хватает многих промтоваров, и производство некоторых из них не увеличивается, а сокращается. Резко упал выпуск кожаной обуви. По свидетельству газеты «Гунжэнь жибао», на производство обуви в 1957 году выделялось 6 млн. листов выделанной кожи, а в 1979 году — только 4 млн. листов. Существует около 40 видов карточек на продовольственные и промышленные товары. Первый заместитель председателя Государственного комитета по делам сельского хозяйства КНР Чжан Пинхуа в канун 30-летия КНР на пресс-конференции в Пекине заявил о том, что в ближайшем будущем в Китае не планируется отмена, в частности, системы распределения продовольствия по карточкам. Постоянно растут цены. Помимо официального повышения с 1 ноября 1979 года цен на мясо, птицу, рыбу, молоко, яйца на 20—30 процентов цены фактически выросли за последнее время на 200 видов товаров. Ежемесячная надбавка в размере 5 юаней к заработной плате рабочих и служащих не может компенсировать рост цен. Инфляция становится вторым после безработицы бедствием Китая в настоящее время.
По-прежнему сохраняется низкий культурный уровень китайского народа. За последние 20 лет среди взрослого населения увеличился процент неграмотных. Среди дееспособного населения китайской деревни
1 Жэньминь жибао, 1979, 26 февраля.
301


число неграмотных достигает 30 процентов. В некоторых уездах неграмотны каждые 8 из 10 человек. Полуграмотной вырастает китайская молодежь. Не предвидится изменения положения н в ближайшее время. «Расходы на образование, науку, культуру и здравоохранение у нас слишком малы и непропорциональны,— заявил Дэн Сяопин 16 января 1980 года.— Даже в ряде стран третьего мира этому аспекту придают больше внимания, нежели мы с вами... Поскольку в этом году с финансами трудно, мы сможем обеспечить только ключевые точки»
Тревожным социальным бедствием является широкая преступность, главным образом среди молодежи. Ее уровень в целом по стране сейчас по крайней мере в 10 раз выше, чем в годы, предшествовавшие «культурной революции».
Толчок росту преступности дала все та же «культурная революция». Она явилась для десятков миллионов молодых людей, обманутых маоистской пропагандой, школой насилия и жестокости. Хунвэйбины и цзаофани грубо попирали законы, совершали многочисленные преступления, от ответственности за которые они были освобождены решением XI пленума ЦК КПК восьмого созыва о «культурной революции», а это породило у многих из них чувство вседозволенности и безнаказанности.
6
В один из сентябрьских дней огромный стенд, расположенный напротив Пекинского вокзала на проспекте Чанъаньцзе, на котором с времен «культурной революции» писались изречения Мао Цзэдуна, оделся в леса. На следующий день появились люди с большими кистями. Они замазали краской цитату Мао Цзэдуна, а через два дня на ее месте появилось изображение части Чанъаньцзе с дорожными знаками, разделительными полосами и стрелками-указателями на проезжей части...
Еду смотреть стенды в других районах. На одном из перекрестков — тоже перемена. На высоком стенде вместо цитаты появилась реклама кисточек для написания иероглифов... И так по всему городу.
1 Чжэнмин, 1S80, 6 марта.
302


Что это, наступление на постулаты Мао Цзэдуна? Среди иностранцев, работающих в Пекине, возникли различные догадки. Но не нужно было слишком ломать голову, а стоило лишь обратиться к китайской печати, чтобы понять, что крылось за этой «эзоповской загадкой».
Накануне 30-летия КНР в китайской печати развернулась широкая кампания за «повторное изучение» тезиса о том, что «практика является единственным критерием истины». Из нее отчетливо проступала полемика между «прагматическим» крылом и выдвиженцами «культурной революции» в китайском руководстве, а иными словами, произошло обострение междоусобной борьбы за власть, угли которой тлели с XI съезда КПК. Вскоре после съезда «прагматики», группировавшиеся вокруг Дэн Сяопина, явочным порядком стали пересматривать наиболее одиозные постулаты маоизма, не отвечавшие новым условиям. Они ратовали за форсированное осуществление «модернизации» сельского хозяйства, промышленности, науки, техники и армии; выступали за перенос центра тяжести работы с политической области на экономическую; за восстановление некоторых принципов материальной заинтересованности; за быстрое и тесное сближение с капиталистическим миром, как внутренней, так и зарубежной китайской буржуазией, надеясь получить от них капитал и технологию.
Выдвиженцы «культурной революции» настаивали на политических методах решения проблем, стоящих перед страной. Они стремились сохранить маоизм в его почти нетронутом виде, пересмотрев лишь наиболее скомпрометировавшие себя положения из политического и идеологического наследия Мао Цзэдуна.
Группа «прагматиков», как и их соперники, не имея ничего общего с марксизмом-ленинизмом, но прикрываясь марксистской фразеологией, в качестве теоретического обоснования своих действий избрала тезис о «критерии истины», заявив, что «единственным критерием истины является практика». Впервые этот тезис появился 11 мая 1978 года в газете «Гуан- мин жибао». Газета призвала развернуть в стране широкое обсуждение вопроса. Однако большинство провинций проигнорировало призыв «прагматиков». Натолкнувшись на оппозицию, они добились на 111
303


пленуме ЦК. КПК в декабре 1978 года его узаконения. Но и после пленума широкой кампании не получилось.
В ходе «повторного» изучения вопроса о «критерии истины» печать запестрела различного рода материалами об отношении к целому ряду идейно-политических и экономических установок Мао Цзэдуна, к «идеям Мао Цзэдуна» в целом. Для разрешения этого «коренного вопроса», доказывали сторонники «прагматической линии», необходимо «раскрепостить сознание», т. е. отказаться от прошлых понятий, «выправить идеологическую линию», вернуться «к идеологической линии диалектического материализма»'. По словам газеты «Жэньминь жибао», возврат к этой линии после разгрома «четверки» «стал основным вопросом исправления положения» в стране2. При этом подчеркивалось, что подобный возврат возможен при полном уяснении вопроса о «практике как единственном критерии истины», а не на основе «двух нельзя», т. е. на утверждениях: «Все то, что говорил председатель Мао, изменять нельзя; все то, о чем не говорил председатель Мао, делать нельзя»3.
В ходе этой дискуссии прямо ставился вопрос: что такое «идеи Мао Цзэдуна» и как относиться к ним? В связи с этим появилась подновленная трактовка «идей» Мао. Старая характеристика «идей» как «соединения всеобщей истины марксизма-ленинизма с конкретной практикой китайской революции» стала подгоняться под потребности дня. Печатный орган Пекинского комитета КПК газета «Бэйцзин жибао» в статье «Провести дополнительный урок по дискуссии о критерии истины, впредь проводить правильную идеологическую линию», опубликованной 21 сентября 1979 года, писала: «Идеи Мао Цзэдуна — это продукт соединения всеобщей истины марксизма-ленинизма с конкретной практикой революции в Китае, это квинтэссенция ума и более чем полувекового опыта революционной борьбы всей партии, всего народа, это квинтэссенция коллективной мудрости группы руководителей, самым выдающимся представителем которых является товарищ Мао Цзэдун». Начальник Военной академии НОАК Сяо Кэ на совещании по обмену опы¬
1 Жэньминь жибао, 1979, 14 сентября.
2 Там же.
3 Там лее.
304
/


том преподавания в Военной академии писал в «Жэньминь жибао» 10 сентябри 1979 года: «Линь Бяо и «четверка» под видом пропаганды деятельности председателя Мао... полностью отрицали других руководителей партии и запрещали говорить о них. Если кто-то поступал иначе, то его обвиняли в том, что он выступает против Мао, против идей Мао Цзэдуна, или в том, что он принижает идеи Мао Цзэдуна».
Ныне упорно доказывают, что Мао Цзэдун не был «мудрейшим из мудрейших», «всевидящим» и «всезнающим», что «богом» его сделали Линь Бяо и «четверка», а на самом деле, мол, он был таким же «смертным человеком», как и другие, с присущими человеку ошибками и недостатками. «Вожди революции— это люди, а не боги, поэтому нельзя требовать, чтобы каждое их слово, каждое решение было правильным и безупречным. Они могут допускать односторонность и даже делать отдельные ошибочные выводы и принимать ошибочные решения» ',— писала шанхайская газета «Цзефан жибао».
С изменением наиболее одиозных маоистских концепций меняется отношение и к «культурной революции». Сейчас признаются ее провалы и ошибки. Ныне годы «культурной революции» характеризуются как период «господства деспотической диктатуры». Однако сам метод «культурной революции» и его инициатор Мао Цзэдун выводятся из-под критики. Более того, заявляется, что побудительные мотивы у Мао Цзэдуна были правильные.
Делаются попытки перетолковать и решения VIII съезда КПК, который, как известно, выработал научно обоснованную генеральную линию строительства социализма и дружбы с СССР и всеми другими революционными силами. Пересмотр проводится с правооппортунистических и антисоветских позиций. Пекинские лидеры берут из решений VIII съезда КПК лишь те внутриполитические установки, которые так или иначе созвучны нынешнему курсу. По-прежнему игнорируется решение VIII съезда о замене в уставе КПК положения об «идеях» Мао Цзэдуна как идеологической основе партии тезисом о том, что «КПК во всей своей деятельности руководствуется марксизмом-ленинизмом».
1 Цзефан жибао, 1979, 20, 25 и 27 августа.
20 М* Яковлев
305


Вместе с тем изъят из обращения тезис Мао Цзэдуна о том, что на протяжении всего периода строительства социализма сохраняется и временами даже обостряется классовая борьба, которая якобы в этот период является главным противоречием китайского общества. Подвергается прямой критике маоцзэду- ноеский тезис о том, что «политика — командная сила».
Во внешнем плане скорректирован тезис о борьбе против «двух сверхдержав» — СССР и США. Он заменен положением о «борьбе против гегемонизма». Теперь единственным «врагом» Китая и народов всего мира объявляются Советский Союз и его союзники.
Наряду с этим предпринимаются усиленные попытки оправдать Мао Цзэдуна, его ошибки, его волюнтаризм, отсечь его от «четверки», очистить «идеи Мао Цзэдуна» от «извращения» их Линь Бяо и «бандой четырех» с целью «восстановления подлинного облика идей Мао Цзэдуна». «Мы должны отделить все то, с чем выступали Линь Бяо и «банда четырех», от идей Мао Цзэдуна; тем более недопустимо навешивать это на товарища Мао Цзэдуна»1,— призывала «Жэньминь жибао».
Производя корректировку маоизма, ни «прагматики», ни выдвиженцы «культурной революции», ни другие группы в китайском руководстве отнюдь не отказываются от маоистского наследия вообще, как пытаются представить дело на Западе. Хуа Гофэн в интервью английскому телевидению сказал: «Кое-кто на Западе говорит, что мы «отметаем» многие идеи председателя Мао. Насколько мне известно, кое-кто даже утверждает, что мы «развенчиваем» Мао. На самом деле это совсем не так. Даже поверхностное ознакомление с положением дел в Китае убеждает в том, что происходит как раз обратное»2. Идеологическая «подчистка» маоизма не меняет его антисоциалистического, антимарксистского существа. Маоизм по- прежнему остается деструктивной силой китайского общества, в котором, по словам первого секретаря комитета КПК провинции Цзилин Ван Эньмао, «на протяжении долгих лет все сводилось к борьбе с различными уклонами, причем обычно левый уклон
1 Жэньминь жибао, 1979, 26 сентября.
s Цит. по: Коммунист, 1980, № 3, с. 106.
306


критиковался как правый, было лишь разрушение, но ничего не создавалось, разрушение подменяло созидание, крайне мало изучались конкретные вопросы и способы решения различных проблем» *.
Постепенно Мао Цзэдуна превращают в знамя, вокруг которого должны сплачиваться вся партия и вся страна.
«Выправление идейно-политической линии» сопровождалось «упорядочением организационной линии», т. е. заменой кадров на всех уровнях. Особую активность при этом проявлял Дэн Сяопин. Только в августе 1979 года он дважды принимал участие в заседаниях, где обсуждались эти вопросы. С «важной речью» он выступил на расширенном заседании комитета КПК Военно-Морских Сил. На совещании подчеркивалось, что «для гарантированного претворения в жизнь идейно-политической линии также необходимо разрешить вопрос об организационной линии, ибо это непосредственно связано с вопросом о том, в чьих руках находится руководящая власть, с определением судеб и перспектив партии и государства»2. На расширенном заседании комитета КПК города Тяньцзиня, на котором он также произнес «важную речь», указывалось, что «на повестку дня работы партийных комитетов всех уровней необходимо в первую очередь поставить вопрос об организационном строительстве партии, строительстве рядов ее кадровых работников»3. Этот вопрос он ставил и на проходившем 9 сентября — 7 октября 1979 года в Пекине совещании руководителей организационных отделов провинциальных комитетов КПК, а также на совещании перед кадровыми работниками 16 января 1980 года. В выступлении на последнем совещании он заявил, что «часть членов партии не соответствует предъявляемым к ним требованиям и поэтому необходимо осуществить упорядочение рядов партии»4. Китайская печать, разъясняя эту мысль, подчеркивала, что из 38 млн. членов КПК 18 млн. вступили в партию в период «культурной революции» и не прошли необходимого воспитания в духе «партийных традиций»,
1 Хунци, 1979, № 7.
2 Жэньминь жибао, 1979, 18 августа.
3 Жэньминь жибао, 1979, 27 августа.
4 Чжэнмин, 1980, 6 марта.
307


«многие из них не имеют элементарных знаний о принципах деятельности партии и ее целях»
Это свидетельствовало о том, что очередная схватка между «прагматиками» и выдвиженцами «культурной революции» обострилась. Конец 1979 года и начало 1980 года ознаменовались перетряхиванием и чисткой руководящих звеньев партийно-административного аппарата и армейского командования. Были отстранены или перемещены около 30 руководителей провинциального звена и по крайней мере 20 командующих военными округами и руководителей центральных учреждений НОАК. Поэтому не было неожиданным опубликование решений проходившего 23— 29 февраля 1980 года V пленума ЦК КПК, центральным вопросом повестки дня которого был кадровый вопрос.
На пленуме была устранена новая «четверка» выдвиженцев «культурной революции». Из Политбюро ЦК были выведены и освобождены от всех партийных и государственных постов выдвиженцы периода «культурной революции» заместитель председателя ЦК КПК Ван Дунсин, члены Политбюро Цзи Дэнкуй, У Дэ и Чэнь Силянь, допустившие, как сказано в коммюнике о пленуме, «серьезные ошибки». Наряду с этим в Постоянный комитет Политбюро ЦК КПК были введены Ху Яобан и Чжао Цзыян; был восстановлен секретариат ЦК в составе 11 человек, ликвидированный в начале «культурной революции»; на пост генерального секретаря ЦК, который до 1966 года занимал Дэн Сяопин, был назначен Ху Яобан.
Кадровые перемены зафиксировали новую расстановку сил в правящей верхушке Пекина в пользу группировки Дэн Сяопина. Что касается Хуа Гофэна, то его роль и влияние ослабли. В секретариат вошли сторонники Дэн Сяопина: Вань Ли, Ван Жэньчжун, Фан И, Гу Му, Сун Жэньцюн, Юй Цюли, Ян Дэчжи, Ху Цяому, Яо Илинь, Пэн Чун. На 14-м заседании Постоянного комитета ВСНП в апреле 1980 года Чжао Цзыян и Вань Ли были назначены на посты заместителей премьера Государственного совета КНР. Пекинский корреспондент газеты «Вашингтон пост» 3 апреля 1980 года сообщал, что Дэн Сяопин в беседе с японскими журналистами заявил, что он высту¬
1 Жэньминь жибао, 1980, 17 марта.
308


пает за определенную переоценку назначения Хуа Гофэна па высшие посты в партии и государстве. Когда его спросили относительно назначения Хуа Гофэна, произведенного лично Мао Цзэдуном, Дэн Сяопин ответил, что, по его мнению, переход власти должен определяться коллективным решением.
Пленум принял решение о посмертной реабилитации бывшего председателя КНР, заместителя председателя ЦК КПК Лю Шаоци. Совершенно не случайно, а преследуя определенные политические цели, пленум придал подчеркнуто важное значение этому решению. В коммюнике прямо указывалось, что реабилитация Лю Шаоци «касается не только личности пострадавшего»'. В решении говорилось, что политические обвинения, на основе которых Лю Шаоци был репрессирован, были «совершенно ошибочными и беспочвенными». Эти «ошибочные» обвинения пленум объяснил помимо действий Линь Бяо и «четверки» также и «ошибками» КПК.
Реабилитация Лю Шаоци была преподнесена как «восстановление подлинного облика идей Мао Цзэдуна». Несомненно, что это еще одна попытка снять с Мао Цзэдуна ответственность за проведение «культурной революции».
Пленум одобрил установку на обновление «системы партийных кадров», подчеркнул необходимость положить конец «групповщине и анархизму», что свидетельствует о намечающихся новых кадровых чистках в партии.
Пленум решил досрочно созвать XII съезд КПК, который призван «скорейшим образом разрешить целый ряд важных вопросов политической, экономической жизни страны и наведения порядка», т. е. вопросов, которые остро стоят перед страной уже многие годы.
Промежуточным звеном между этим пленумом и намечающимся съездом КПК явилась 3-я сессия ВСНП пятого созыва, проходившая в Пекине с 30 августа по 10 сентября 1980 года.
Одним из важнейших вопросов работы сессии были перестановки в руководстве Государственного совета КНР и в Постоянном комитете ВСНП, явившиеся крупнейшей реорганизацией правительственных и го¬
1 Агентство Сниьхуа, 1980, 1 марта.
309


сударственных органов со времени «культурной революции». Сессия приняла отставку Хуа Гофэна с поста премьера Госсовета КНР (он продолжает занимать пост председателя ЦК КПК) и шести заместителей премьера Госсовета: Дэн Сяопина, Ли Сяньняня, Чэнь Юня, Ван Чжэня, Сюй Сянцяня и Ван Жэньчжуна. Вместе с тем было объявлено, что все они продолжают свою работу в руководстве КПК.. От должности заместителя премьера Госсовета освобожден Чэнь Юнгуй, подвергшийся критике как активный проводник линии «культурной революции» в деревне. Новым премьером Госсовета назначен член Политбюро ЦК КПК Чжао Цзыян, занимавший до этого должность заместителя премьера Госсовета. Заместителями премьера назначены Ян Цзинжэнь, Чжан Айпин, Хуан Хуа.
Сессия освободила от должности заместителей председателя Постоянного комитета ВСНП Не Жун- чжэпя, Лю Бочэна, Чжан Динчэна, Цай Чан, Чжоу Цзяньжэня и избрала заместителями председателя Постоянного комитета ВСНП Пэн Чуна, Си Чжунсю- ня, Су Юя, Ян Шанкуня и Панчен-эртни Чоэкигял- цаня.
В Пекине попытались представить дело таким образом, что якобы это перетряхивание руководства продиктовано лишь необходимостью «упорядочения». В действительности это еще одно, причем чрезвычайно наглядное, проявление прежде всего внутриполитической, фракционной борьбы. Однако очередная чистка в пекинских верхах не устранила существующих разногласий, и по-прежнему остается основа для продолжения междоусобной борьбы, ибо как в высшем эшелоне власти, так и на местах сохраняются различные взгляды на важнейшие политические и экономические проблемы, остро стоящие перед страной.
На сессии одобрен бюджет на 1980 год и наметки бюджета 1981 года, экономические планы на 1980 и 1981 годы, предусматривающие проведение «реформы управления экономикой», введение методов «рыночного регулирования» и активизацию деятельности частного сектора. В своем выступлении на сессии Хуа Гофэн признал провал принятого сессией ВСНП в 1978 г®ду 10-летнего плана и сообщил, что ныне разрабатывается долгосрочный план развития экономи¬
310


ки страны и на его основе шестой пятилетний план. При этом Хуа Гофэн заявил, что из предыдущих пяти пятилетних планов «был успешно разработан и выполнен» лишь первый пятилетний план, а разработка и осуществление остальных четырех были сорваны «большим скачком» и «культурной революцией». План первой пятилетки, как известно, был составлен с помощью советских специалистов, и его выполнение было обеспечено советской экономической и технической помощью.
На сессии не удалось наметить эффективных мер, направленных на преодоление органических трудностей, которые присущи китайской экономике вот уже в течение последних 20 с лишним лет, начиная с «большого скачка». На сессии было признано, что существующие в экономике страны трудности весьма серьезны и их преодоление потребует «длительного периода времени». Наметки плана 1981 года свидетельствуют о дальнейшем снижении темпов экономического роста. Предусматривается сокращение или замораживание уровня производства ряда важнейших видов промышленной продукции: угля, стали, нефти, тракторов, автомобилей. Несмотря на сокращение объема капиталовложений и расходной части бюджета в целом, китайскому руководству не удается ликвидировать бюджетный дефицит, который в 1979 году составил более 17 млрд. юаней. На 1980 год дефицит запланирован в объеме 8 млрд. юаней.
Несмотря на такое состояние народного хозяйства, ассигнования на военные нужды значительно превышают расходы на гражданские отрасли. Только прямые военные расходы в госбюджете на 1980 год превышают общую сумму государственных средств, выделяемых сельскому хозяйству, на 15 процентов и на 30 процентов — ассигнования на науку, культуру, образование и здравоохранение.
Сессия приняла ряд законов, в том числе закон о налогообложении смешанных предприятий с участием иностранного капитала, создающий благоприятные условия для проникновения этого капитала в Китай. Согласно этому закону, налогообложение таких предприятий устанавливается на 20 процентов ниже, чем это практикуется в капиталистических странах. Такие уступки иностранному капиталу не делают даже развивающиеся страны. Это объясняется тем, что китай¬
311


ские лидеры надеются с помощью капиталистических монополий разрешить свои огромные экономические трудности, привлечь финансовые средства, современную технику и технологию западных и японских монополий в первую очередь для обновления и наращивания военно-промышленного потенциала Китая.
Принятие этого и других решений свидетельствует о том, что китайское руководство продолжает все больше смыкаться с империализмом.
Сессия приняла решение о пересмотре ныне действующей конституции КНР, для чего была создана комиссия по подготовке проекта исправленной конституции. Нынешние китайские руководители, подобно Мао Цзэдуну, который произвольно перекраивал основной закон страны, подгоняя его под свои догмы, намерены приспособить новую конституцию к своему антинародному курсу.
На сессии был подтвержден прежний внешнеполитический курс Китая, враждебность Советскому Союзу и всему социалистическому содружеству. На сессии вновь прозвучали прямые антисоветские заявления.
7
...Гостиница «Пекин» в центре китайской столицы. Широкий главный подъезд. Автоматически открывающаяся дверь впускает «иностранных друзей». «Иностранными друзьями» ныне в Китае именуют всех западных визитеров — дельцов и политиканов, богатых туристов и лиц сомнительных занятий, наводняющих Китай в поисках бизнеса и «китайской экзотики». Прислушиваюсь к разговору: японская, английская, французская, немецкая, итальянская речь. Китай теперь открыт для Запада. Взоры Пекина обращены в его сторону. Это — курс, политика.
Стремясь обосновать и оправдать свое «спринтерское» сближение с империализмом, пекинские правители усиленно раздувают в стране антисоветский психоз и всячески подчеркивают давние связи КПК с империалистическими кругами США и других капиталистических стран.
2 октября 1979 года я посетил открывшуюся в Пекине накануне экспозицию, посвященную истории КПК (до 1949 г.). Напрасно я искал экспонаты, рассказывающие о широких связях КПК с Коминтерном,
312


КПСС, всем международным коммунистическим движением, свидетельствующие о помощи Советской страны китайскому народу, КПК в их освободительной борьбе. Экспозиция почти полностью замалчивает даже освобождение войсками Советской Армии и Монгольской народной армии Северо-Востока Китая от японских милитаристов. Зато широко освещено, например, пребывание в Яньани в 1944 году американского генерала Хэрли, который вел там переговоры с руководством КПК. На фотоснимках запечатлены Хэрли и члены его миссии вместе с Мао Цзэдуном, Чжоу .Эньлаем и другими китайскими руководителями.
В стране ведется небывало широкая реклама капиталистического Запада. Органы массовой информации практически прекратили антиимпериалистическую пропаганду. Китайское население получает в основном положительную информацию о капиталистическом мире. В кинотеатрах и по пекинскому телевидению демонстрируются японские, американские, гонконгские фильмы. Улицы и учреждения крупных городов украшает иностранная реклама западной техники и других товаров.
В 1978—1979 годах практически завершилась переориентация внешнеэкономических связей Китая на капиталистический рынок. Под экономические связи с Западом подведена договорно-правовая основа. В январе 1978 года было подписано восьмилетнее соглашение с Японией, предусматривавшее двусторонний объем торговли в 20 млрд. долларов. В сентябре была достигнута договоренность о расширении объема торговли, активизации японского участия в разработке природных ресурсов Китая. Были подписаны соглашения о научно-техническом сотрудничестве с США, ФРГ, Францией, Англией, которые предусматривали подготовку китайских специалистов, поставку в Китай технологии, приборов, оборудования.
Новым моментом во внешнеэкономической политике Пекина в этот период явилась готовность принимать иностранные кредиты и обращение к капиталистическим странам с предложениями о совместной разработке полезных ископаемых, а также намерение создать в стране «совместные предприятия» и «зоны свободного экспорта». При этом в Пекине не только поступались идеологическими и политическими прин¬
313


ципами, но и стали торговать ими, лишь бы любыми средствами позаимствовать у капитализма деньги, технику, оружие, технологию, способствующие достижению амбициозных великодержавных целей.
В этом плане широкие возможности для проникновения в китайскую экономику иностранного капитала и эксплуатации китайских трудящихся открыл принятый в 1979 году «Закон о смешанных обществах, основанных на китайском и иностранном капитале». Он предоставил иностранным фирмам в Китае широкие права и льготы. Доля иностранного капитала в таких предприятиях должна быть не ниже 25 процентов и может достигать 100 процентов. Причем иностранные вкладчики могут держать в своих руках командные высоты на этих предприятиях. Они получают право беспрепятственного перевода прибылей в зарубежные банки. Было заявлено, что в КНР для иностранных вкладчиков капитала будут созданы условия «не хуже, чем в других странах», что иностранцы, имеющие большой опыт в управлении и производстве, займут руководящие посты на таких предприятиях.
Первой «специальной зоной» для занятия торговлей и экономической деятельностью зарубежных монополий, выделенной по решению пекинского руководства, стал район города Гуанчжоу на юге Китая.
Монополистические круги развитых капиталистических стран, хотя и с осторожностью, откликнулись на обращение Пекина к Западу оказать помощь в модернизации китайской экономики и армии. Китай уже сделал займы у правительства и частных фирм Японии на сумму около 10 млрд. долларов, Франции —
6.5 млрд., Западной Германии—1,7 млрд., Англии —
6.6 млрд., США — 2 млрд. долларов. В апреле 1980 года китайское руководство пригласило в Пекин делегацию Международного банка реконструкции и развития и вело с ней переговоры о получении кредита от этой организации.
Курс на сближение с капиталистическими странами привел в последние два-три года к резкому увеличению внешнеторгового оборота Китая с капиталистическими странами и значительному сокращению — с социалистическими странами. Характерно, что при этом возрос пассив внешнеторгового баланса КНР. В 1979 году он достиг 3100 млн. юаней, в то время как d 1978 году был равен 1700 млн. юаней. Это произо¬
314


шло за счет увеличения китайского импорта из промышленно развитых капиталистических стран. Пассив торгового баланса Китая с этими странами достиг почти 6 млрд. долларов против 4,5 млрд. долларов в 1978 году Е
По мнению Пекина, важным источником поступления в Китай иностранной валюты может стать вывоз из Китая за границу дешевой рабочей силы, подобно тому как поступали в императорском Китае в XIX веке, когда сотни тысяч китайцев были вывезены в США на строительство железных дорог и на работу в шахтах и в другие страны, где они подвергались жестокой эксплуатации. На первых порах Пекин планирует предоставить по контрактам за рубеж около миллиона китайцев в распоряжение иностранных фирм и получать за это 2,5 млрд. долларов в год2. По свидетельству голландской газеты «НРК— Ханделсблад», Китай отдает в настоящее время предпочтение подписанию контрактов на «аренду» своих рабочих американским фирмам. В беседе с корреспондентом этой газеты заместитель управляющего китайской государственной строительной компании «Чайна констракшн энжи- ниринг» Янь Иньхуа заявил: «Мы готовы послать наших рабочих в любую страну... Если мы идем вместе с Соединенными Штатами в третью страну, то мы поставляем туда дешевые рабочие руки, а США — передовую технологию. Таким образом, меньше затрат, больше успеха».
Как сообщил гонконгский журнал «Фар истерн экономик ревъю» в номере от 21 марта 1980 года, Китай в последнее время проявляет готовность снимать целые рабочие бригады с предприятий и законтрактовывать их в качестве мигрирующих рабочих на стройки и предприятия различных районов мира.
Все большее втягивание Китая в орбиту международного капиталистического разделения труда чревато далеко идущими социально-экономическими последствиями. Если раньше речь шла о размывании социалистических устоев китайского общества в результате использования экономического базиса в антисоциалистических целях, то теперь встает вопрос об опасности ослабления позиций государственного и кооперативного секторов в экономике, внедрения чуже¬
1 Экономическая газета, 1980, № 15.
2 Цзинцзи гуапьли, 1979, № 4.
315


родных социалистическому базису форм хозяйствования, присущих рыночной экономике.
С каждым днем растут тенденции к частному предпринимательству. Первым наиболее заметным фактом в этом направлении явилось решение китайских руководителей возвратить бывшим китайским капиталистам банковские вклады и имущество, изъятые у них во время «культурной революции», восстановить высокие оклады и занимаемые ими должности.
«Это паши люди»,— писала газета «Жэньминь жибао» 29 февраля 1980 года о «бывших» промышленниках и торговцах и призывала к более активному использованию в управленческих и административных органах «бывших» капиталистов.
«...Мы тоже стали хозяевами общества»,— заявили в газете «Жэньминь жибао» 15 апреля 1980 года уже «бывшие» промышленники и торговцы, собравшиеся в Пекине на совещание по «обмену опытом» организации «коллективных предприятий». В работе совещания приняли участие «бывшие» капиталисты ряда провинций и городов страны.
В Китае все более широкое распространение получает создание так называемых кооперативных, или коллективных, предприятий в некоторых отраслях промышленности, в торговле и сфере обслуживания. Создаются даже «семейные предприятия». Печать призывает «открыть зеленую улицу» кустарям-едино- личникам. В деревне имеет место дробление коллективной собственности; входит в практику закрепление труда и хозяйственных функций за небольшими коллективами— звеньями и даже отдельными дворами.
Китайские лидеры прямо заявляют о необходимости соединения плановой экономики с рыночным хозяйством. Дэн Сяопин в статье, написанной для ежегодника за 1980 год, служащего дополнением к Британской энциклопедии, заявил, что китайская экономика будет представлять собой смесь социалистической системы и «рыночной экономики», для нее будут характерны коллективная собственность и — в известных пределах — сохранение в какой-то степени частной собственности, а также капиталовложений, производимых зарубежными капиталистами. Правда, Дэн Сяопин делает оговорку о том, что, мол, это не значит, что Китай пойдет по капиталистическому пути.


ПОСЛЕСЛОВИЕ
Вскоре после празднования 30-летия Китайской Народной Республики я вернулся на Родину. Юбилей в Пекине был отмечен как обычный выходной день, без кат<их-либо торжеств — демонстраций, митингов, народных гуляний, даже без традиционного красочного зрелища — фейерверка.
За три десятилетия китайскому народу пришлось пройти сложный и извилистый путь. В первое десятилетие КНР, идя рука об руку с Советским Союзом и другими странами социализма, добилась немалых успехов в экономическом развитии, в деле повышения материальной и культурной жизни народа. Именно в тот период были заложены основы строительства социализма в Китае, и главной материальной базой служили промышленные предприятия, научные учреждения и учебные заведения, сооруженные с помощью или при содействии и участии СССР, советских ученых и технических специалистов, богатый советский опыт строительства социализма.
Однако с конца 50-х годов во внутренней и внешней политике китайского руководства стали происходить коренные изменения. Группой Мао Цзэдуна были отброшены все основные принципы социалистического хозяйственного строительства. В основу нового курса были положены авантюристические, волюнтаристские методы. Над всем стал господствовать культ личности Мао Цзэдуна. Этот курс вскоре был целиком и полностью подчинен достижению шовинистических, великоханьских, гегемонистских целей. Именно он проложил путь современной политике пекинского руководства.
Ныне обстановка в КНР по-прежнему характеризуется нерешенностью многих социально-экономических проблем, политической нестабильностью. Крайне медленными темпами развивается индустрия, а ряд
317


важных отраслей в основном топчется на месте. В крайне плачевном состоянии находится сельское хозяйство. В Китае в настоящее время, заявил член Политбюро ЦК КПК, заместитель премьера Государственного совета КНР Фан И, «еще мало знают о механизированном сельском хозяйстве, современной сельскохозяйственной науке и технике или же совсем не понимают, что это такое» *. К концу первой пятилетки в стране была ликвидирована безработица. Но на 30-м году КНР в стране появилась массовая безработица. Фактически уже два десятилетия не повышается уровень материальной и культурной жизни трудящихся. Основная масса детей не имеет возможности продолжать учебу после окончания начальной школы.
Таков итог претворения в жизнь «идей Мао Цзэдуна». И тем не менее преемники Мао Цзэдуна в лице Хуа Гофэна, Е Цзяньина и Дэн Сяопина присягнули на верность маоизму, который остался идеологической основой внутренней и внешней политики китайского руководства. В феврале 1979 года в интервью американскому журналу «Тайм» Дэн Сяопин говорил: «Мы неоднократно заявляли, что будем придерживаться идей Мао Цзэдуна... Более того, многие наши основные принципы основываются на заветах Мао».
Нынешние китайские лидеры пошли даже дальше своего духовного отца. Отказавшись от леваческого экстремизма, что было господствующим направлением в политическом курсе Пекина при жизни Мао Цзэдуна, они «перешли слева направо», усиливают правонационалистическую тенденцию в маоизме, сохраняя в нем главное — реакционный национализм и антисоветизм, его великодержавно-шовинистические цели, антисоциалистическую направленность, его гегемонист- ский, экспансионистский курс.
О политической деградации нынешнего китайского руководства особенно ярко свидетельствует вероломное нападение Китая на социалистический Вьетнам в феврале — марте 1979 года и решение Постоянного комитета ВСНП в апреле того же года не продлевать советско-китайский Договор о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи, подписанный в 1950 году.
Китайское руководство, предав идеалы революции
1 Жэньмннь жибао, 1979, 14 августа.
318


и социализма, охваченное фанатической устремленностью к гегемонизму, переметнулось в стан империализма и реакции, стало их партнером в борьбе против мирового социализма, международного коммунистического, рабочего и национально-освободительного движения.
Пытаясь найти выход из экономических и политических трудностей на путях сближения с капиталистическим миром, в Пекине все больше поступаются своими убеждениями, идут на политические уступки, все больше сдают позиции, завоеванные китайским народом в многолетней трудной борьбе за свободу и независимость.
Куда пойдет Китай? Много лет мне довелось вблизи наблюдать за жизнью китайского народа, за его радостями и несчастьями. Я видел расцвет его созидательных сил и видел, как душили эти силы, уводили народ в сторону от социализма, был свидетелем разгула волюнтаризма и авантюризма, возрождения китайского милитаризма. Но я всегда верил в то, что это — временные явления, ибо в китайском народе есть здоровые силы. Конечно, и в будущем пекинские руководители могут увести Китай еще дальше вправо, могут принести ему еще немало бед и лишений. Но исторические судьбы Китая, несомненно, будут решаться в иной плоскости.
Хочется верить, что идеалы лучших сынов китайского народа восторжествуют. Появятся новые коммунисты-патриоты, коммунисты-интернационалисты, которые возглавят китайский народ и поведут его вперед к социализму. У Китая нет иного пути. Хочется верить, что в лице Китая, китайского народа мы будем приветствовать хорошего соседа и друга. Граница между нашими странами непременно будет границей добрососедства, границей мира и дружбы. Когда это будет? Конечно, может пройти немалый срок. И все же нельзя терять надежды побывать на китайской земле как на земле друга советского народа, всех социалистических наций, действительно свободного и счастливого китайского народа. Во имя этого, в защиту этого и написана моя книга.


ОГЛАВЛЕНИЕ
К ЧИТАТЕЛЮ 3
ВМЕСТО ВВЕДЕНИЯ 4
Глава I. СТРАНИЦЫ ДРУЖБЫ 5
Глава II. «ЧЖЭНФЭН» — ЧИСТКА 37
Глава III. «БОЛЬШОЙ СКАЧОК» 62
Глава IV. ПЕРЕД ГРОЗОЙ 105
Глава V. НАЧАЛО ТРАГЕДИИ 143
Глава VI. ПО ПУТИ ТРАГЕДИИ 181
Глава VII. СХВАТКА КЛАНОВ 253
Глава VIII. КИТАЙ СЕГОДНЯ 275
ПОСЛЕСЛОВИЕ 317
Михаил Иванович Яковлев
17 ЛЕТ В КИТАЕ
Заведующий редакцией А. В. Никольский Редактор Л. С. Орлова Младший редактор Л. А. Блинкова Художник В. М. Аникеев Художественный редактор Е. А. Андрусенко Технический редактор М. И. Токменина
ИБ № 1945
Сдано в набор 22.09.80. Подписано в печать 21.01.81. А01009. Формат 84 X 108'/»- Бумага типографская Jft I. Гарнитура «Литературная». Печать высокая. Условн. печ. л. 16.80. Учетно-изд. л. 17,39. Тираж 300 000 (200 001—300 000) экз. Заказ 954. Цена в коленкоровом переплете 75 коп., в ледериновом — 80 коп.
Политиздат. 125811, ГСП, Москва, А-47, Миусская пл., 7,
Ордена Ленина типография «Красный пролетарий». 103473, Москва, И-473, Краснопролетарская, 16.