Москва. Советский писатель. 1991
DDK 64 Р/
Б 20
Составитель
Г. Ф. Радченко-Балтер
Художник Владимир ЛЕВИНСОН
4702010201 —449
Б------------------14 — 90
083(02) —91
ISBN 5-265—01050-5
© Издательство
«Советский писатель»» 1991
ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ НЕ СДАЛСЯ
(О Балтере и его прозе)
Борис Исаакович Балтер вступил в партию в феврале 1942 года под
Новоржевом, когда 357-я стрелковая дивизия попала в окружение. В той
обстановке самой большой опасности подвергались коммунисты, войсковые
разведчики и евреи. Балтер был начальником разведки дивизии и евреем.
Тяжело раненный, он стал коммунистом в возрасте двадцати двух лет.
Дивизия с боями вышла из окружения.
В июне 1968 года писатель Борис Исаакович Балтер был исключен из
партии как подписавший коллективное письмо в адрес Л. И. Брежнева
с протестом против политического процесса над литераторами Гинзбургом и
Галансковым. Надо было покаяться, признать свою ошибку. Некоторые так
и поступили. Балтер не покаялся. При разборе дела он вспомнил эпизод
своей юности, когда на комсомольском собрании от него потребовали отре-
чения от матери — врага народа. И тогда, и теперь он остался тверд и не
сдался.
Когда я думаю об этом человеке, перед глазами встает залитый солнцем
приморский город, где прошли мои детство и отрочество. Именно Евпато-
рия, воспетая Балтером в главной своей книге «До свидания, мальчики!»,
сблизила нас, несмотря на большую разницу в возрасте.
Вот что он писал:
«Я любил наш город. По ночам он задыхался от душного дыхания цве-
тов, а днем зной улиц продувало сквозными ветрами. И днем, и ночью он
отдавал себя, свои пляжи и парки, свои дома и стертые плиты тротуаров,
5
свое солнце и теплую прохладу моря тысячам людей, которые искали в нем
короткое и легкое пристанище. Я любил его и знал его душу, потому что сам
был частью этой души.
...Всему хорошему, что сохранилось во мне, я обязан ему, городу моей
юности, самому лучшему из городов. Ему я обязан тем, что навсегда понял:
нельзя быть человеком и оставаться равнодушным к судьбе страны, в кото-
рой родился и живешь, так же, как нельзя безразлично относиться к люби-
мой женщине и к тем, кто пулю, предназначенную тебе, перехватил своим
сердцем».
Но родился будущий писатель в другом южном городе, в Самарканде,
в 1919 году. Семья переехала туда из Киева, спасаясь от погромов. Балтер
оставил выразительный портрет своего отца, «гиганта с пшеничными усами»,
георгиевского кавалера, участника русско-японской войны. Воинские солдат-
ские награды давали право еврею жить в любом городе Российской импе-
рии. «Во время погрома в Киеве, в 1912 году, отец взял клячу водовоза-
еврея и выехал навстречу погромщикам в мундире и при крестах... Погром-
щики не посмели войти в дома и свернули в другую улицу, а казачьи офице-
ры отдавали отцу честь, но при этом, посмеиваясь, говорили казакам:
«Лихой жид!» Отец спас от погрома маму и всю ее многочисленную родню.
В благодарность она вышла за него замуж, будучи моложе на тридцать
лет».
Мать Б. Балтера с юности участвовала в социал-демократическом дви
жении. После революции, уже в Евпатории, она стала видным в Крыму проф-
союзным работником. Перед войной ее арестовали. Лагерей она не выдер
жала: тяжело заболела и умерла вскоре после освобождения.
В «Мальчиках» и в отрывке «Самарканд» писатель рассказал о своих
близких. Его собственная биография долгое время была тесно связана
с армией. В 1936 году он был послан по комсомольскому набору в Ленин-
градскую, а затём в Киевскую военную школу. Уже офицером прошел
финскую и Великую Отечественную. После демобилизации по инвалидности
серьезно начал писать стихи и прозу и поступил в 1948 году в Литературный
институт имени Горького. Встреча с Константином Георгиевичем Паустов-
ским, в семинаре которого он занимался, во многом определила его писатель-
ский путь.
Школа Паустовского была прежде всего школой нравственности.
В трудные для чести времена он исподволь учил своих воспитанников отно-
ситься к писательскому слову как к жизни, не фальшивить и не лгать в
угоду политической или какой-нибудь иной конъюнктуре. Все сказанное,
написанное тобой должно быть правдой. Но объем этой правды каждый
волен выбирать по своим силам.
Балтер навсегда сохранил любовь и уважение к учителю. «Он не учил,
как писать. Этому научить просто нельзя. Он делился с нами своим опытом..
Паустовский никогда ничего не навязывал. Он просто раскрывал, помогал
осуществиться тому, что было заложено в самом даровании писателя.
И когда -молодой писатель начинал находить себя, предъявлял к нему суро-
вые профессиональные требования. Но судил он при этом по законам самого
писателя, продолжая оберегать зарождение индивидуальности».
В 1961 году с трудом вышел в свет знаменитый литературно-художе-
ственный сборник «Тарусские страницы». К. Г- Паустовский, живший тогда
в Гарусе, был душой и организатором этого сборника, который незамедли-
тельно вызвал резкие нападки догматической критики. На его страницах
встретились прозаики Вл. Максимов, Б. Окуджава, Г. Корнилова, поэты
Н. Коржавин, Н. Панченко, Д. Самойлов, Вл. Корнилов и другие талантли-
вые писатели, как правило, не имевшие еще широкой известности. Именно
в «Тарусских страницах» была опубликована первая часть повести Балтера
«До свидания, мальчики!» (под названием «Трое из одного города»). Через
год она полностью вышла в журнале «Юность». Автор посвятил ее Констан-
тину Георгиевичу Паустовскому.
Судьба балтеровской повести была счастливой. Ее читали, перевели на
иностранные языки, инсценировали, по ней был снят фильм. Хорошо помню
спектакль Московского театра имени Ленинского комсомола и особенно
юную Ольгу Яковлеву в роли Инки, главной героини повести. Книга, озаглав-
ленная строчкой из песни Булата Окуджавы, стала романтической ис-
поведью целого поколения. Исповедью тех, которые, по слову другого
поэта, Николая Майорова, «ушли, не долюбив, не докурив последней папи-
росы».
Светлая грусть, окутывающая эту повесть, оказалась весьма уместной
в годы «оттепели», когда искренне казалось, что в общество возвращаются
идеалы революции, которые хотя и были на практик извращены сталиниз-
мом, но внутренне остались незыблемыми в своей первоначальной праведной
сути. Над героями Окуджавы и Балтера склонялись комиссары в пыльных
шлемах времен гражданской войны. Этот романтический ренессанс поддер-
живался «Заставой Ильича» Марлена Хуциева и Геннадия Шпаликова, про-
тяжным и чистым звуком трубы в фильме А. Володина и А. Митты «Звонят,
откройте дверь!», стихотворениями Евгения Евтушенко, поэмой «Лонжюмо»
Андрея Вознесенского. Вера Балтера, как и его alter ego — Володи Белова,
была, казалось, беспредельна.
Действие повести происходит в небольшом черноморском городе, и
рассказывает она о судьбе трех неразлучных друзей — Володи Белова (от
его имени идет повествование), Сашки Кригера и Витьки Аникина, выпуск-
ников средней школы, готовящихся к поступлению в военное училище. По-
весть написана с той безыскусной стилистической простотой, которая в
данном случае кажется весьма уместной. В герое-рассказчике совмещаются
взрослеющий мальчишка и прошедший войну и другие жизненные испыта-
ния сорокалетний мужчина. Стиль «Мальчиков» свидетельствует о незауряд-
ном писательском мастерстве. Прекрасно написан город. И конечно же чита-
тели повести уже не забудут Инку, первую любовь главного героя, характер
очень живой и привлекательный.
7
Повесть залита солнцем, над морем, в курзале, звучит музыка, мажор-
ная музыка, но постепенно, к финалу, все сильнее раздается тревожная
щемящая нота расставания, разлуки, потери. Набирает скорость поезд,
увозящий Володю в Ленинград, и растворяется в густой синеве маленькая
фигурка рыжей Инки, которую ему уже никогда не суждено будет увидеть.
Герой-рассказчик «знает» будущее, и это оттеняет солнечную повесть
скорбным драматизмом. Витьку убили под Новоржевом в июле сорок перво-
го. Сашку арестовали в пятьдесят втором по делу врачей, и он умер в каме-
ре, не выдержав допросов.
Белов остался жить, чтобы вспоминать. «В январе 1942 года под Сычев-
кой, когда под ногами визжал и скрипел морозный снег, я в упор стрелял
из пистолета в немецкого ефрейтора. Он почему-то не падал, только шатался
и все хотел вскинуть свой автомат и смотрел мне в лицо нечеловеческими
глазами. После каждого выстрела из его спины вместе с клочками шинели
вылетали струйки пара. Он упал лицом вниз, и струйки пара иссякли на
моих глазах.
Я не знаю, в чем моя вина. Очевидно, в том, что я человек и поэтому
отвечаю перед своей совестью за все подлости и преступления, совершаемые
на земле».
Балтера не оставляла мысль об автобиографической повести, продол-
жающей тему «Мальчиков». Он не написал эту повесть, но оставил два
отрывка, каждый из которых носит законченный характер.
Первый отрывок — это чудный рассказ о детстве автора, тонко пере-
дающий атмосферу, сам социальный воздух конца двадцатых годов. Балтеру
хорошо удаются южные пейзажи — и здесь Средняя Азия встает как живая,
белая от зноя, с редкой тенью от огромных акаций, с мутными прохладными
потоками воды в арыках, с праздничностью летних базаров. Психология
мальчишки, его робкая влюбленность в свою сверстницу Таню, девочку
«классово чуждую», из «бывших», переданы автором с акварельной
точностью и одновременно с некоторой размытостью, как бывает, когда смот-
ришь на предмет сквозь стекло, затуманенное то ли временем, то ли внезапно
подступившими слезами. Впрочем, сентиментальности Балтер старается
избегать, и ему это удается.
Следующий, уже московский сюжет обращает читателей к типичным
обстоятельствам в предвоенные годы. Автор, будучи курсантом военного учи-
лища, приезжает в столицу, чтобы отстоять честь своей безвинно осужденной
матери и свою честь как комсомольца и будущего офицера Красной Армии.
«В самом справедливом человеческом обществе совершена несправедли-
вость». В ответ — тяжелое молчание государства...
Балтер не успел написать эту повесть. Но два наброска из нее печатают-
ся в этом сборнике, объединенные под названием «Самарканд». Не печа-
талась и не ставилась до сих пор его пьеса «А у нас во дворе...». Между тем
в ней много сказано и предугадано. Перед нами обыкновенный мос-
ковский двор шестидесятых годов*— маленькая модель советского обще-
8
ства с его социальными конфликтами и страстями, с личными драмами и
несбывшимися общественными надеждами.
Проза Балтера настояна на памяти и элегическом настроении; фабула в
ней всегда ослаблена и большую роль играет подтекст. Это хорошо видно по
таким вещам, как «Проездом» и «Открытие». В писательской манере
Балтера лирическое начало, которое было очень присуще Паустовскому, осо-
бенно раскрывается в произведениях, написанных от первого лица. Это
автобиографическая проза даже тогда, когда она слегка прикрыта вымы-
слом, как в «Мальчиках».
«Разумный мир, единственно достойный человека, был воплощен
в стране, где я родился и жил. Вся остальная планета ждала освобождения
от человеческих страданий. Я считал, что миссия освободителей ляжет на
плечи мои и моих сверстников. Я готовился и ждал, когда пробьет мой час.
В пределах этого представления о мире — я думал. Самые сложные явления
жизни я сводил к упрощенному понятию добра и зла. Я жил, принимая упро-
щения за непреложные истины».
Пронзительное чувство утраты, ухода молодости и веры — главная
тема прозы Бориса Балтера. Его драма не столько в неравной борьбе с
обстоятельствами, сколько в крушении веры. Мне кажется, и поэтому он так
мало писал после «Мальчиков», зарабатывая на жизнь переводами.
...Балтер состоял на партийном учете в журнале «Юность»; там же в
конце;шестидесятых я работал заведующим отделом критики и эстетического
воспитания. Несколько лет я видел вблизи этого человека, общался с ним в
Москве, в Ялте, в Малеевке, где он жил постоянно в последние свои годы.
У моря Балтер был больше всего самим собой. Так и казалось, что это
постаревший Белов сошел в жизнь со страниц «Мальчиков». Книга для меня
была в чем-то даже более убедительной, чем действительность. Думаю, что
подсознательно так было и для самого Балтера. Написав эту повесть, он стре-
мился полностью соответствовать идеалам своего юного героя и выдвигал
по отношению к себе самые высокие, бескомпромиссные нравственные и
гражданские требования. И как к писателю, и как к человеку.
Балтер предугадал свою смерть от сердечного приступа. В «Мальчи-
ках» сказано: «С моей болезнью не живут больше десяти лет... По ночам я
слышу, как спотыкается сердце. Когда-нибудь, споткнувшись, оно остановит-
ся навсегда». Так и произошло в 1974 году.
Он умер, как гвардеец, не сдавшись. Для новой веры и новой жизни уже
не было сил.
Талантливый прозаик Константин Гердов, живущий в Гагре, посвятил
ему рассказ «Мастер». В облике героя, умирающего скульптора, явственно
видны черты Бориса Балтера.
9
Его нравственное влияние на окружающих было велико. Когда на пар-
тийном собрании в журнале «Юность» обсуждалось «персональное дело»
Балтера, я сказал, что «хотел бы быть похожим на него». Привожу эти слова
не по памяти, а по сохранившейся протокольной записи. Его искренне люби-
л и у нас в редакции, и, несмотря на давление высокого начальства, комму-
нисты во главе с парторгом, поэтом Натаном Злотниковым, отказались голо-
совать за исключение Балтера из партии. Но все было решено и предрешено
без нас. На бюро райкома у него отобрали партийный билет, попутно обвинив
нашу организацию в незрелости и либерализме.
Такие личности, как Балтер, жизнью своей прокладывали дорогу к на-
шим дням, к свободе слова и совести. Их нельзя забывать. Они должны вхо-
дить в пантеон нашей памяти, в историю нашей литературы. Повести и рас-
сказы этого писателя и сегодня необходимы читателям как честное художе-
ственное свидетельство обыкновенного мужества лучших из первого
послеоктябрьского поколения советских людей.
Евгений Сидоров
Я пил газированную воду. А шагах в трех от меня стоял маль-
чишка и облизывал со всех сторон брикет мороженого. Сплошное
легкомыслие! Когда он тратил деньги на мороженое, он не думал, что
захочет пить. Теперь он хотел пить и потому смотрел на меня и стара-
тельно работал языком.
Я показал ему стакан и кивнул головой. Он не поверил, а может
быть, не понял, но на всякий случай положил в рот остаток брикета.
— Хочешь пить? —спросил я.
Он кивнул головой.
— Два стакана выпьешь?
Он снова кивнул.
— А три?
— Что вы, дяденька, куда мне три. Три не выпью. Мне, тетенька,
с вишневым,— сказал он, потому что продавщица уже наливала в
стакан апельсиновый сироп.
— Выпьешь с апельсиновым. Ничего с тобой не случится,—
сказала она.
— Конечно. Выпей с апельсиновым, а закусишь вишневым,—
посоветовал я.
Добрый поступок облагораживает человечество: люди вокруг
улыбались, и никто не лез без очереди. Мальчишка пил и поверх
стакана смотрел на меня. Под мышкой у него были зажаты удочки,
а на согнутой руке висел кукан с пегими бычками.
Газированную воду и меня мальчишка не забудет, по себе знаю.
Он обязательно вспомнит эти два стакана, когда вернется памятью
к своему детству. Все возвращаются. Я не удержался и провел рукой
по его голой спине и ощутил ладонью тонкие косточки позво-
ночника.
11
Я неторопливо пошел по набережной. Удивительно просто сде-
лать человека счастливым, и всего за восемь копеек. Сделать сча-
стливым меня уже никто не мог ни за какие деньги. Печальная раз-
ница между мной и мальчишкой. Открывая эту истину, я успевал
смотреть на гавань, тесно заставленную судами, и слушать пред-
вечерний гул набережной.
Я жил в этом большом портовом городе уже неделю. Что я в нем
делал? Открывал истины. А привело меня в этот город редакционное
задание на тему «Цемент — хлеб строителей» и желание убежать от
сочувствия друзей.
Даже в трамвае люди торопятся занять места. А я искал свое
место в жизни. Странное занятие для человека, которому давно за
сорок. Но что поделаешь, если я одно место уже потерял при истори-
ческом переходе от войны к миру. Незадолго до войны меня убедили,
что я нужен армии и должен избрать военную профессию пожизнен-
но. Она бы и была пожизненной. Но на войне меня не убили. А после
войны офицеров осталось больше, чем нужно было армии в мирное
время. Мне предложили выбирать новую пожизненную профессию
по моему усмотрению. С точки зрения отдельной личности со мной
поступили несправедливо. Но что значит отдельная личность по
сравнению с интересами государства? Я написал два рассказа.
Моим героям было хорошо: выбитые из седла на крутых поворотах
истории, они с моей помощью легко становились на ноги. Мне от это-
го не было легче. Я вел себя как человек, у которого есть что сказать,
но для этого еще не настало время. Так тоже жили. Но жить так я
передумал.
В детстве мне пророчили блестящее будущее. Будущее давно
стало прошлым, а как это произошло — я не заметил.
Со стороны я до сих пор произвожу впечатление вполне благо-
получного человека, очень уверенного в себе и спокойного. Таким
я видел себя со стороны даже теперь, на набережной. Во всяком слу-
чае, на меня не без интереса поглядывали женщины, а у мужчин я
вызывал легкое раздражение. По набережной кружили иностранные
моряки. Они выделялись в толпе не только формой, но и какой-то
обособленностью.
Навстречу мне шли два дружинника. Дружинников было много:
они стояли и прогуливались по набережной. Парни как парни. Я ви-
дел таких на заводах и на пляже, в городском парке и в ресторанах.
Но красные повязки как-то неуловимо их изменили. Сразу было вид-
но: парни несут гражданскую службу при красных повязках.
В свое время я очень любил нагрудные значки. Я носил «ГТО», и
«Ворошиловский стрелок», «ГСО» и «МОПР». Чтобы получить каж-
дый из них, приходилось сдавать определенные нормативы. Значки
вручали торжественно на вечерах и собраниях. Мне особенно нра-
12
вился «Ворошиловский стрелок», потому что этот значок был похож
на орден. Все мои рубашки были с дырками от значков. Значки поды-
мали меня в собственных глазах. Я и значки — были неотделимы,
я сливался с ними.
У парапета, напротив входа в ресторан, стоял матрос-негр. Он
был в белом берете с синим помпоном. Когда мимо негра проходили
дружинники, он вытягивался, прикладывал к голове руку и хохо-
тал. Как у всех негров, у него были ослепительно белые зубы.
Кто-то тронул меня за руку. Вполоборота ко мне стояла девушка
и не глядя сказала:
— Проведите меня в ресторан.
— Вы ко мне?
— К вам...
Теперь она смотрела на меня и чуть-чуть улыбалась.
— «Оставь меня в моей дали. Я неизменен. Я невинен»,— сказал
я. Не думаю, чтобы девушка знала Блока.
— Не беспокойтесь,— сказала она.— Приставать к вам не буду.
Меня одну не пускают в ресторан, а я хочу есть. Вы меня только про-
ведите. Я даже с вами не сяду.
— Благодарю,— сказал я.— Идемте.
Мы прошли мимо двух дружинников — они стояли перед входом
в ресторан. В дверях девушка оглянулась и кому-то помахала рукой.
Она сдержала свое слово. За столиком я сидел один. Вслед за
нами в зал вошел негр, и девушка ушла с ним. Они сидели в углу.
Негр хохотал. Кивал мне головой, хохотал и потрясал сложенными
ладонями. Девушка тоже смотрела на меня очень ясными, очень
красивыми и очень наглыми глазами. А может быть, так каза-
лось мне от обиды, и глаза ее не были наглыми, а были просто сме-
лыми.
Зал с низким потолком, пестро разрисованными стенами был по-
хож на кабачок. Но на низких, полуподвальных окнах висели тюле-
вые занавески, поблескивала огромная репродукция картины Айва-
зовского «Девятый вал». Зал наполнял гул разноязычной речи и та-
бачный дым. Я помнил кабачок «Новые песни» с хозяином-нэпманом
за стойкой, с девчонками, которые смело садились на колени рыба-
ков и матросов. По требованию комсомольцев города кабачок
закрыли, а девчонок собрали со всех портовых городов и вывезли
на далекие стройки. Я был политруком вагона. Девчонок везли в
теплушках, и, когда я поднялся к ним в вагон, они поносили меня
последними словами, из которых слово «кастрат» было самым мяг-
ким. А я подсаживался к ним на нары, говорил, какие они все краси-
вые и как прекрасна жизнь, которая их ждет впереди. Мне было
тогда восемнадцать лет, и это было моим первым серьезным комсо-
мольским поручением.
13
К моему столику подошел мужчина Под измятым и непомерно
широким пиджаком застиранная тельняшка обнажала костлявые
ключицы. Он сел, увидел на столе сигареты и взял одну. Он еще шел
между столиками, окидывая посетителей зорким, оценивающим
взглядом, а я уже знал, что он выберет мой столик. Не потому, что
я сидел один, а по той же причине, по которой ко мне обратилась
девушка. И прежде чем он сказал:
— Можете угостить. Штурман дальнего плавания... В прошлом,
конечно,— я уже смирился с тем, что мне предстоит весь вечер слу-
шать длинную морскую «бодягу».
Я смотрел на него и улыбался. Он держал в руке сигарету
и спички и тоже смотрел. Он презирал меня, мою благополучную
внешность и даже не пытался этого скрывать.
— Жметесь? Еще заработаете,— сказал он.
— Подсчитываю, сколько могу истратить.
Он неторопливо закуривал. Потом сказал:
— Ерунда. Всего двести грамм. Последнее время быстро
пьянею.
Мне не пришлось звать официантку: она уже стояла возле столи-
ка и смотрела на штурмана. Мне показалось, что он нарочито не за-
мечает ее.
— Еще двести грамм,— сказал я.
— Больше ста грамм ему не давайте.
Официантка ушла, а штурман сказал:
— Отвергнутая любовь... Не может простить.
Мои опасения оказались напрасными: он не собирался мне ни-
чего рассказывать. Он сидел сосредоточенный и молчаливый. На
подмостках играл оркестр. Сильно накрашенная женщина выдувала
из саксофона стонущие звуки, и от напряжения на ее изможденной
шее вздувались жилы. Вернулась официантка: кроме заказанной
водки она принесла натуральную селедку и сама налила штурману
рюмку.
— У нас есть крабы,— сказал я.
— Ничего, не беспокойтесь: селедка в счет не поставлена.
Официантка была полной и уже немолодой. Страдала плоскосто-
пием и выглядела очень домашней. Пока она не ушла, штурман
сидел сосредоточенный и молчаливый. Пил он медленно, верхняя
губа приподнялась, обнажая зубы. У него была маленькая подвиж-
ная голова и морщинистая, как у черепахи, шея. Морщинистая —
больше от худобы, чем от возраста. Он поставил наполовину выпи-
тую рюмку и тотчас ее долил.
— В Таганроге ужасно трудная якорная стоянка,— сказал он и,
прежде чем поднять рюмку, долго на нее смотрел. Я понял — он
пьян. Он был пьян еще прежде, чем сел за мой стол. В голове у него
14
возникали какие-то обрывки воспоминаний, но он не мог связать их
в единое целое.
Между столиками танцевал негр с девушкой. Она лицом каса
лась его груди, а высоко поднятые руки лежали у него на плечах.
Когда они поворачивались, лицо девушки видно было из-за его
широкой спины.
— Ненавижу расистов,— штурман скрипнул зубами.— В Гава-
не меня любила чернокожая женщина.
Его услышала девушка и чуть-чуть улыбнулась.
— Хватит, старик. Не надо,— сказал я.
Он отдернул от графина руку, но тут же крепко обхватил паль-
цами горлышко.
— Что делать? Года идут, а счастья нет.
Он смотрел совершенно осмысленными и трезвыми глазами.
Встал и пошел по проходу, не простившись и не взглянув на меня.
Я для него больше не существовал. Напрасно. Я хотел
крикнуть: все люди — братья. Но в дверях появились двое дружин-
ников, и я не крикнул.
В ресторане было полно иностранных моряков. Негр и девушка
танцевали неподалеку от моего столика. Моряки громко перебрасы-
вались словами. Какими — я не знал, но догадывался.
Не знаю, как выглядят люди, совершая великие открытия. Гово-
рят, Архимед открыл свой закон в ванне. А я сидел под картиной
Айвазовского, небрежно облокотясь на спинку стула. Между тем
я открыл истину: чем меньше неудачников, тем благополучнее госу-
дарство. Вся моя жизнь была сплошной заботой о благе госу-
дарства. Я просто не мог себе позволить быть неудачником. Оста-
вался пустяк: понять природу противоречия между моим прошлым
и настоящим.
Девушка лениво передвигала ноги. Ее щека лежала у негра
на груди. Девушка смотрела в мою сторону. Убежден, что ее глаза
меня не видели. Я сидел под бушующим морем, небрежно облокотясь
на спинку стула, и, наверное, как всегда, выглядел очень спокойным
и очень благополучным.
1964
По утрам, уезжая, жена всегда торопилась. Дверь террасы оста-
лась открытой. Вода была покойной. А вчера по хранилищу ходили
волны и черная вода вспыхивала белыми гребнями. Вчера лил хо-
лодный дождь, и казалось, лето кончилось. Петр Иванович постоял
на крыльце. Простор широко открытой воды виден был поверх изго-
роди. Тепло вернулось внезапно. Солнце пробивало тонкую пленку
испарений, ровно освещало зеленоватую воду.
Вниз по проулку прошла хозяйка пристани Настя. Слышно было,
как протопали по сходням ее шаги. Петр Иванович прошел на хозяй-
скую половину и через заднюю калитку спустился к воде по деревян-
ной лестнице. Мостки были еще мокрые, кое-где покрытые тиной —
зеленой и осклизлой. На соседних мостках, освещенных солнцем,
никого не было, и на озере до песчаного мыса, на котором густо рос-
ли сосны, не видно было ни одной лодки.
Настя стояла на пристани у перил лицом к тому берегу. Петр
Иванович сказал:
— Здравствуй, хозяйка!
— Здравствуй,— ответила Настя и даже не повернула головы.
Смотреть на голого профессора она считала неприличным.
Петр Иванович спустился в воду. Вода на мгновенье показалась
обжигающе холодной, холоднее, чем вчера, когда волны заливали
мостки и ему пришлось входить в воду с берега. Он быстро окунулся,
намылил грудь, живот, просунул намыленную руку под резинку тру-
сов и, не стесняясь, чуть присел.
— Нинку караулишь? — спросил он.
— Я ей башку оторву, шалаве.— Настя поглядела на часы. При
этом она подняла к глазам согнутую руку. Ее шестнадцатилетняя
дочь Нинка наладилась удирать на ту сторону. Там в лесу воинская
16
часть строила санаторий. Нинка, не по годам развитая, в это лето
стала щеголять в голубых бриджах, призывно обтягивающих ее ноги
и девичьи округлый задок.
— Не оторвешь,— сказал Петр Иванович.
— Это почему же не оторву? — спросила Настя.
— Тебе не оторвали.
— Мне не за что было. Я себя до двадцати лет блюла, пока
замуж не вышла.
— Нашла чем хвастаться,— сказал Петр Иванович.— Желаю-
щих не было, вот и блюла.— Он говорил, уверенный в своей безна-
казанности. Ему нравилось быть простым, но в отношениях с людь-
ми он не позволял переступать им же установленную границу.
Настя промолчала, но неохотно. Опровергать профессора не бы-
ло никакого резона. У нее было трое детей. Все взрослые и от разных
мужей. Мужей Настя благополучно похоронила, а два года назад
полюбила бывшего шкипера большой пристани на канале. Силу
Настиной любви первыми ощутили дачницы старше тридцати лет,
которые позволяли себе ходить в шортах и в бриджах. В них Настя
видела своих потенциальных соперниц и разоблачала в безнрав-
ственности.
На Москву прошла восьмичасовая «ракета», разрезая воду груд-
ными плавниками. На этой «ракете» каждое утро ездила на работу
его жена. Фарватер проходил ближе к тому берегу, и на таком
расстоянии нельзя было разглядеть пассажиров. «Ракета» ушла за
мыс, и видно было, как по тихой воде идут волны. Петр Иванович
вытирал ноги и не спешил убрать с мостков мыльницу. Он уже под-
нимался по лестнице, когда волны омыли пустые доски.
Под пристань, на мостки, сошла босая старуха. Она поставила
таз с бельем, сняла и повесила на гвоздь кофту.
— Погода-то, погода как разгулялась. Опять туристов поне-
сет,— сказала она.
— Тебе туристы мешают, а пароходству надо план выполнять.
Угоди на вас на всех,— ответила Настя.
Старуха внизу на мостках и Настя вверху на пристани не видели
друг друга.
— Ученый-то как заколдованный — не стареет. Сколько он
здесь живет? Никак, девятое лето.— Старуха хлестала по воде бязе-
выми подштанниками, и груди ее мотались из стороны в сторону.
— Только и есть, что ученый и черную «Волгу» имеет. А сам
фулиган и фулиган,— сказала Настя.
«Лестное для себя мнение старухи, как и весь ее разговор с
Настей, Петр Иванович не слышал. Он развешивал на веревке меж-
ду столбами крыльца купальные трусы и полотенце. Он хозяйничал
не спеша, испытывая после купанья приятную бодрость. На столе
17
под салфеткой был приготовлен завтрак. Не поднимая салфетки, он
знал не только что под нею, но и в каком порядке расставлено. Жена
успела изучить его вкусы и привычки, когда еще не была женой,
а работала его ассистенткой. На тумбочке в углу террасы был приго-
товлен кофейник с водой. Петру Ивановичу оставалось опустить
в него кипятильник и в розетку вставить штепсель. Профессор мате-
матики взял ведра — воду из колодца он всегда приносил сам —
и, выйдя из калитки, пошел вверх по проулку.
В это время профессор-литературовед Дымкин, обнаружив,
что холодная непогода сменилась теплом, сказал жене, что пойдет на
кладбище искупаться перед завтраком.
— Можешь там и остаться,— сказала жена.
— Где «там»? — спросил Дымкин.
— На кладбище.— Жена любила сильные выражения, особенно
когда ей что-то не нравилось, а не понравилось ей намерение Дым-
кина искупаться в холодной воде. К такого рода проявлениям забо-
ты Дымкин привык, а вот профессор математики его озадачил.
Когда Дымкин в шортах и с полотенцем вышел из калитки на
другой стороне лужайки, Петр Иванович отвязывал от бампера бре-
зент, чтобы слить дождевую воду, которая скопилась в складках.
Первым побуждением Дымкина было вернуться. Но Петр Иванович
приподнял над бритой головой ковровую тюбетейку.
— Пусть всегда светит солнце,— сказал он.
— Пусть себе светит,— согласился Дымкин.
Петр Иванович, проходя мимо него по лужайке с пустыми ведра-
ми, сказал:
— Идете купаться? Приятная эмоция, особенно перед завтра-
ком.
Дымкин постоял у калитки, не веря, что его так вот просто
отпустили. По дороге на пляж он соображал: что бы это могло зна-
чить? Дымкин привык, что при встречах, даже самых коротких,
Петр Иванович успевал испортить ему настроение. Профессор мате-
матики начинал разговор с неожиданной фразы, вроде такой: «Вы
утверждаете, коллега, что есть душа». Дымкин не помнил,
утверждал он это или нет. Но и отрицать существование души у него
не было оснований. Он мог осторожно заметить, что марксизм не
отрицает духовных категорий, или сказать, что души в том смысле,
в каком ее понимают церковники, действительно нет,— дело от этого
не менялось. В первом случае Петр Иванович говорил, что духовных
категорий он тоже не отрицает, но что духовные категории не что
иное, как эмоции, а эмоции могут быть, а могут и не быть, следова-
тельно, наука, построенная на эмоциях, все равно что гадание на
кофейной гуще. Во втором случае он заявлял: «Все, что есть, можно
вычислить. Душу вычислить нельзя — значит, ее нет в любых слу-
18
чаях». Обидней всего было то, что с ним не удавалось поспорить.
Прежде чем Дымкин находил опровержения, Петр Иванович либо
удалялся, либо переводил разговор. И в том и в другом случае Дым-
кин чувствовал себя как оплеванный. Он так задумался, что,
поскользнувшись, проехал на тонких ногах по мокрому суглинку.
К нему плохо приставал загар, и ноги его в коричневых босоножках
и черных носках казались на солнце болезненно-белыми.
То, над чем ломал Дымкин голову, объяснялось просто: Петр
Иванович торопился покончить с повседневными делами, чтобы еще
раз просмотреть диссертацию молодого докторанта, на которую он
должен был написать отзыв. С докторантом Петра Ивановича
познакомила жена — он был ее однокурсник в институте. Проявлен-
ная ею проницательность его приятно поразила: он привык ценить
в своей жене ее красивые ноги и шею.
На обратном пути Петр Иванович вновь встретил на лужайке
Дымкина. Тот потерял осторожность и не только не поспешил войти
в калитку, но когда Петр Иванович окликнул его: «Минуточку,
коллега!» — Дымкин с готовностью пошел ему навстречу.
— Забыл поинтересоваться, как идет книга? — спросил Петр
Иванович вполне дружелюбно.
— Благодарю вас, дописываю главу,— доверчиво ответил
Дымкин.
— Какую по счету? — спросил Петр Иванович.
— Пятую,— ответил Дымкин.
— А сколько всего?
— Семнадцать.
— Не успеете написать.
— Что же мне помешает? — Дымкин на всякий случай улыбнул-
ся.
— Развитие науки,— сказал Петр Иванович.— Заметили, ко
мне приезжал молодой человек? Внешне может вполне сойти за фут-
болиста. Предупреждаю, он создал теорию, которая позволит соци-
ологам, философам и прочим моралистам получить совершенно
объективный и точный ответ по самым сложным проблемам совре-
менности. Советую вам срочно изучать математику. Эдак в преде-
лах высшей школы.
— Все, что вы сказали, довольно интересно. Но мы поговорим
об этом подробней в другой раз,— сказал Дымкин. Он сказал это
вслед Петру Ивановичу, потому что, пока Дымкин соображал, не
возмутиться ли ему наконец или все, как обычно, принять за шутку,
Петр Иванович поднял ведра и ушел в проулок.
Тень под окнами стала теплой от зноя, и твердые листья сирени
в коричневых ожогах оплетала паутина. Каждые полтора часа по
проулку пробегала Настя. Между домом и пристанью она всегда
19


бегала, чтобы успеть принять и отправить катер, подоить корову,
раздать молоко и накормить внука, который жил у нее каждое лето.
Когда приходил катер, тишина нарушалась шумом шагов и голо-
сами. Те, кто приходил по проулку, не подозревали, что рядом за
изгородью сидит профессор и слышит не только каждое их слово, но
и дыхание. Петр Иванович сидел в шезлонге. Сбоку на раскладном
табурете стояла наполовину выпитая чашка кофе, пепельница
с окурками, лежала пачка сигарет «БТ». Он не шутил, когда говорил
Дымкину, что теория, разработанная молодым ученым, может быть
использована в самых разных науках, при помощи ее можно будет
вычислять даже эмоции, а к эмоциям профессор относил всю
область человеческих чувств... Но сам профессор собирался
применять ее в планировании. Он был председателем ученого сове-
та Вычислительного центра. Центр существовал уже несколько лет,
но результаты, которые он давал, были до сих пор ненадежны. Петр
Иванович предчувствовал, какой переполох произведет его доклад
среди недоброжелателей. Давно уже он не был так хорошо настроен
и доволен жизнью.
На причале кричала Настя. Такой у нее был голос: она кричала,
даже когда говорила спокойно.
— Шибко грамотные стали! Правила читай. Нет такого права
рыбу на пристани ловить!
Настя всегда носила янтарные бусы, и, когда кричала, ее жили-
стая шея с увеличенной щитовидной железой раздувалась, и нитка
бус становилась тесной. Ей кто-то сказал, что янтарь не дает расти
зобу. Петр Иванович ждал продолжения скандала, но, очевидно,
рыболов попался тихий, и продолжения не последовало.
В три часа из Москвы пришел катер. Слышно было, как он
стукнулся о причал. По проулку прошли туристы. Кто-то засвистел,
кто-то крикнул:
— Живые есть?
Потом заговорили спокойно:
— Брось, неудобно.
— Не воровать Же идем.
— А вдруг собака?
— Собака—друг человека...
Разговаривали возле калитки, и Петр Иванович знал, что разго-
вор имеет отношение к нему. Он даже знал, чего от него хотят. Когда
он подошел к калитке, парень в кепке, повернутой козырьком назад,
просунул между планок руку, пытался нащупать запор. Пальцы его
шевелились в воздухе. Петр Иванович спокойно, поверх калитки,
оглядел всю компанию. Их было человек восемь парней и девушек.
Он успел заметить троих: одного с лицом, густо усыпанным угря-
ми,— признак сексуальной неудовлетворенности. Студентам с таки-
22
ми лицами Петр Иванович снижал на экзаменах оценки. Второй,
в темных очках и прочно намеченной лысиной, не задержал его вни-
мания. Третьей была девушка — худенькая и маленькая. Парень в
кепке сказал:
— Не дадите попить?
Петр Иванович выдержал взгляд его светлых внимательных
глаз и снова посмотрел на девушку. Рюкзак был шире ее спины.
Она стояла, опираясь рюкзаком о противоположный забор, и смот-
рела себе под ноги, обутые в кеды и шерстяные носки поверх брюк.
Петр Иванович прошел на террасу и вернулся с кружкой воды. Он
никогда не поил прохожих. Не потому, что ему было жалко воды,
не так уж часто к нему обращались, просто он полагал, что деликат-
ный человек всегда подумает о том, что воду надо носить из колодца,
и воздержится от просьбы. На этом основании всех, кто решался
попросить у него попить, он считал людьми бесцеремонными. Одна
просьба попить его раздражала. Но он не мог видеть навьюченных
тяжестью женщин. Девушка как-то вдруг вскинула на него глаза,
сказала:
— Спасибо...
Она пила, и слышны были глотки. А еще он слышал вокруг
себя горячее дыхание и видел пересохшие губы. Девушка выпила
половину и отдала кружку подруге. Петр Иванович терпеливо стоял
на солнце. Потом он запер за собой калитку и ушел в сад. Он сел в
шезлонг и, улыбаясь, ждал взрыва.
— Ушел! —сказал кто-то ломким баском. Петр Иванович хо-
тел, чтобы это сказал Угрястый.
— Во гад!—это, как предполагал Петр Иванович, сказал
Интеллигент, тот, что в черных очках и с лысиной. Профессор любил
наделять студентов прозвищами, чем вносил в отношения с ними
умеренную демократичность.
В проулке засвистели, слышно было, как компания пошла вверх
и кто-то стучал по забору. Петр Иванович был снова разочарован.
В таких случаях ему доводилось слышать реплики поострее.
С пристани прошли Настя и Митрич. Настя говорила:
— Долго меня позорить будешь? Возраст у меня не тот, чтобы
в полюбовницах ходить.
— Ты, мать, дура. Тебе же легче: пришел, ушел, и никаких за-
бот,— ответил Митрич.
По субботам, когда Митрич приезжал этим катером, Настя наде-
вала новое платье из набивного ситца и втискивала ноги в желтые
туфли-лодочки. Она стояла на пристани, притихшая, с непривычно
белым лицом. Пудрить лицо и мазать кремом под глазами Настю
научила жена Дымкина, женщина одних с Настей лет. Она же пода-
рила ей старые часы. На широкой, по-мужски крепкой руке Насти
23
дамские часики на узком ремешке выглядели игрушечными. Подхо-
дил катер. Моложавый шкипер-пенсионер в фуражке речника, эле-
гантно сдвинутой набок, сойдя на причал, сбрасывал с кнехта чалку.
— Как живешь, мать? — спрашивал Митрич.
Настя покорно отвечала:
— Живу, хлеб жую.
Настя и Митрич прошли, а Петр Иванович подумал: кто кого
уморит на этот раз. Он всегда об этом думал, когда видел их вместе.
Назойливо гудела зеленая муха, улетала и снова возвращалась. Она
остановилась в воздухе и вдруг метнулась в сторону.
После обеда, который принесла из погреба и разогрела дочь
хозяйки, Петр Иванович пошел на прогулку. Промытый дождем
песок проселка уже пылил под ногами, а на боковинах зернисто
поблескивала подсохшая корочка. Вправо через картофельное поле
видны были многоэтажные дома, в которых жили служащие панси-
оната. Дома казались совсем близко. На самом деле по прямой через
поле было не меньше километра. Петр Иванович подошел к шоссе.
Вымытый асфальт уже занесло пылью, и ее выдувало из-под колес
машин. Машин, как всегда по субботам, было много, и они проно-
сились одна за другой, а потом наступало затишье. Это потому, что
километрах в пятнадцати отсюда был железнодорожный переезд с
автоматическим шлагбаумом. Он открыл эти места случайно, девять
лет назад, когда, оставив старой жене дачу и квартиру, искал с мо-
лодой на лето пристанище. Когда они выехали из леса, где теперь
размещались службы пансионата, они увидели поля, одинокую
деревню и широкий простор воды. Тогда здесь была запретная зона,
и в деревню два раза в сутки приходил из Москвы старый пароходик
«Шаляпин». Они искупались на песчаной отмели за кладбищем и,
лежа голыми на песке, решили, что лучшего места нет на земле.
Профессор перешел шоссе, по ту сторону которого продолжался
проселок. Он решил пройти по Большому кругу, чтобы успеть вер-
нуться в деревню к тому времени, когда надо будет ехать встречать
жену и Докторанта. Горох по обе стороны проселка был помят и
оборван. Он вошел в лесную тень раньше, чем дошел до опушки, и
шел в тени, улавливая запах грибной сырости. В лесу было тихо,
прохладно и сыро. Эта часть Учанского леса была далеко от воды,
и он дошел до гравийного карьера, никого не встретив. Когда он
вышел на просеку с высоковольтной линией, солнце садилось, дож-
девая вода в колеях была черной, как в сумерках, и только в верхней
половине леса продолжался день.
Он обошел спортивный лагерь Авиационного института и по сы-
роватой дороге, мягкой от хвои, спустился к заливу. По ту сторону
залива стояла на песчаном бугре освещенная солнцем деревня,
видно было кладбище, за которым он и жена лежали у воды в первый
24
день приезда. Он давно хотел курить, но забыл дома спички. Он
подошел к костру. Пламя, обычно бесцветное на солнце, было уже
красноватым. Не обращая внимания на хозяев костра, профессор
присел, чтобы прикурить.
— Эй, дядя, опомнись! — это сказал парень, которого Петр Ива-
нович не сразу узнал без кепки. Они, как у калитки, посмотрели друг
другу в глаза. Петр Иванович встал, не прикурив.
Из-за палатки вышел Интеллигент, сказал:
— А, старый знакомый...
Тут же подошел Угрястый, а через костер на Петра Ивановича
смотрела девушка.
— Воды пожалел, а уголек тебе дай,— сказал Угрястый.
Петр Иванович взял возле костра пустое ведро, зачерпнул в
заливе воды и при полном молчании поставил ведро у ног Угрястого.
— Вы что? Вы зачем чистое ведро грязной водой поганите? —
спросил тот.
— Ты же говоришь, воды пожалел. Вот вода! —сказал Петр
Иванович.
— Исус Христос!—сказал Интеллигент.
Парень без кепки сказал:
— В вашем возрасте надо понимать: не дать человеку глоток
воды — поступок безнравственный.
— А не дать в отместку прикурить — действие сугубо нравствен-
ное,— ответил Петр Иванович.
Девушка вскочила и выхватила из костра головешку, но, когда
подошла к Петру Ивановичу, почему-то на него не смотрела. Он
оценил это как проявление застенчивости и симпатии к нему. До-
пустить, что девушке одинаково неловко и за него и за своих, он не
мог.
— Прикурил? Ну и иди. Иди, иди...— сказал парень и легонько
подтолкнул Петра Ивановича в спину.
И профессор пошел, посмеиваясь. Он огибал залив, чтобы выйти
на дорогу в деревню... Можно было по системе Докторанта вычи-
слить, кто прав: те у костра или он? Эта смешная история могла
стать прекрасным началом серьезного разговора. Но ничего
вычислять он не стал. Он не был уверен в ответе. Ответ не в свою
пользу он бы не признал. Он бы просто не принял объективный и
беспристрастный приговор, осуждающий его. Тут же, и совершенно
непонятно почему, он подумал, что старше жены на двадцать пять
лет. Потом вспомнил, как она прошлым летом привезла своего быв-
шего однокурсника, с которым, по ее словам, неожиданно встрети-
лась. Когда они приезжали вместе, жена всегда бывала оживленной.
Они часто опаздывали на шестичасовую «ракету» и приезждли семи-
часовой. Он ждал в машине, раздражая милиционеров: проезд част-
25
ных машин к пристани «Пансионат» был запрещен. Это он тоже
вспомнил по дороге в деревню. То, что жена была моложе, его
никогда не волновало. Он не собирался забирать с собой все, что
нравилось ему на этой земле. Но пока он был жив, его — было его.
Он подходил к деревне. Внизу, на той стороне залива, стояли
палатки й горели костры. На лужайке ребятишки гоняли мяч.
Взрослые играли в бадминтон. Все было так, как обычно бывало
в предвечерние часы. И никто уже не помнил о трехдневной непого-
де, дожде и холодном ветре, который дул с воды. Петр Иванович
снял с «Волги» брезент, открыл дверцы, чтобы проветрить машину.
Когда он опустился на сиденье, в машине все равно было жарко и
душно. Он включил стартер. Машина не завелась. «Волга» была
новой, и этого еще не случалось. Он снова включил стартер, придер-
живая рукой ключ и нажимая на газ. Мотор не работал. Он отки-
нулся спиной на сиденье и вытер платком потную шею. По лужайке,
сторонясь мяча, шел Дымкин.
— Вы меня заинтриговали, коллега,— сказал он.— Возвращай-
тесь, и прошу вас с женой на чашку чая...
— Идите к черту! — сказал Петр Иванович. Он нажал на пе-
даль, и мотор взревел от избытка газа.
Дымкин стоял на лужайке в шортах, с брюшком, сдвинутым на
сторону, и был похож на старообразного, обиженного мальчика. По
улице, куда уехала «Волга», оседала легкая пыль.
1967
Черный с белыми шашечками «ЗИЛ» сбавил скорость: рабочие
прокладывали под дорогой трубу для стока талых вод. Все выгляде-
ло не таким, как помнил Дмитрий Сергеевич, словно то, что он пом-
нил, происходило в другой жизни.
Движение по новому шоссе открылось недавно. Но столько
машин проносилось навстречу друг другу, что казалось, это широ-
кое, необычное для горных дорог шоссе существовало всегда. Но
«всегда» было другое — узкое и извилистое, с крутыми спиральными
поворотами. Участки старой дороги местами сохранились, кое-где
примыкая к новому шоссе. Узкие полоски асфальта выглядели глу-
хими и заброшенными. А в его памяти старая дорога оставалась
широкой и удобной. По ночам по ней двигались огоньки извозчичьих
линеек, и далеко был слышен цокот кованых копыт. Конечно, ездили
на линейках и днем. Но днем было по-другому. Барьеры из обтесан-
ных камней, побеленные известкой, ограждали опасные места. Чер-
ная пустота, бездонная и зыбкая, из которой долетал едва уловимый
шум моря, оказывалась днем просто крутым склоном, покрытым
виноградниками. Лошади бежали ровной рысцой, пассажиры сиде-
ли на линейках спиной друг к другу, свесив ноги, а близко под ногами
убегал теплый асфальт. В то время уже попадались на дороге
небольшие автобусы с откидным верхом. Они ходили немного быст-
рее. Но те, кто понимал, ездили на линейках, и дорога от Симферо-
поля занимала полдня. Куда спешить? Извозчики с согласия пасса-
жиров сворачивали в сторону от дороги, и где-нибудь в ложбине, за
выступом скалы, неожиданно оказывалась сакля и над ней вино-
градники на камнях, нагретых солнцем. Мохнатые псы подходили
к линейкам и пристально смотрели круглыми глазами. Пахло дым
ком и пряным чадом: в жаровне на очаге кипело масло и в нем жари
27
лись чебуреки. Из сакли выходил хозяин, отгонял собак, и они ухо-
дили куда-то в тень. Хозяйка в шальварах выносила на свежих
виноградных листьях овечий сыр, хозяин ставил на низенький стол
глиняный кувшин с вином, блюдо с чебуреками. Ели весело и нето-
ропливо, и хозяин ел, как будто это были его гости, а не случайные
люди, с которых он за все возьмет деньги.
В «ЗИЛе» ехали муж с женой. Муж, в джинсах, с брюшком и в
ковровой тюбетейке на бритой голове, всю дорогу жужжал кино-
камерой. Он снимал все подряд сосредоточенно и самозабвенно:
поздняя страсть — самая неистовая страсть.
Его жена еще в Симферополе доверительно сообщила Дмитрию
Сергеевичу:
— Камера японская, и всего тысячу рублей. Новыми деньгами,
конечно.— Из всех пассажиров она почему-то выделила Дмитрия
Сергеевича. Наверное, потому, что она никогда не видела так близко
торговых моряков, и потому, что этот моряк и ее муж сидели на
откидных стульях, хотя оба, по ее мнению, заслуживали лучших
мест.
Время от времени она говорила:
— Костик, очаровательный пейзаж!..
Костик немедленно наваливался на кого-нибудь животом и вы-
ставлял в окно камеру. Другая женщина, сибирячка из Краснояр-
ска, первый раз приехала в Крым. Она была патриоткой Сибири и
всякий раз говорила:
— Ничего особенного — у нас в Сибири не хуже...
Пассажир рядом с шофером выкрикнул:
— Как не хуже?! В Сибири бесплатно, а здесь раз посмот-
ришь — в другой не захочется!
Он острил от самого Симферополя. Острил много, но на одну
тему: в Крыму все дорого. Каждую остроту он почему-то выкрики-
вал. Дмитрий Сергеевич решил, что у себя дома, где-нибудь в Пе-
тушках или Кинешме, он работает директором магазина.
Дмитрий Сергеевич тихо злился. Он хотел взять в Симферополе
отдельную машину,— машин было сколько угодно, они в три ряда
стояли на привокзальной площади. Но человек предполагает, а бог
располагает. Богом оказалась Вика, соседка по купе. В свои сорок
семь лет Дмитрий Сергеевич так и не научился обращаться с детьми
и женщинами — те и другие немедленно садились ему на голову.
На привокзальную площадь он вышел вместе с Викой, но, когда
оглянулся, Вики рядом не было. Это его не огорчило. Он еще в
вагоне-ресторане заметил: Вика, как пробка на воде, легко прибли-
жалась и легко отскакивала.
Шофер вертел на пальце цепочку с ключами от машины; он по-
дошел и взял из рук Дмитрия Сергеевича чемодан.
28
— Пойдемте,— сказал шофер.
Вика уже сидела в черном «ЗИЛе» с белыми шашечками.
— Я вам кричала. Неужели не слышали? — спросила она.
Вике можно было дать двадцать и двадцать пять лет. Возраст
таких девушек, как она, трудно поддается определению. Сейчас она
выглядела на двадцать. Она сидела в углу напротив Дмитрия Сер-
геевича, продев руку в кожаное кольцо, и подол юбки не прикрывал
сдвинутых колен. На чулке был рубчик, он выглядел очень трога-
тельно на левом колене.
Дмитрий Сергеевич не открывал глаз, потому что не хотел, чтобы
к нему приставали. Его спутники ехали в Крым по профсоюзным
путевкам и так, за свой счет, чтобы получить свою порцию удоволь-
ствий. В их глазах Дмитрий Сергеевич был таким же, как они, при-
езжим. А в той, другой жизни Димка Ганыкин жил сам по себе и
при жизни приезжих только присутствовал.
Димка появлялся на извозчичьей бирже, и лошади переставали
жевать в торбах овес и отмахиваться от мух хвостами. Извозчики —
те, кто дремал, просыпались, а те, кто разговаривал, замолкали.
— Привет, хозяин! — говорили они.
Но Димка не слышал. Он неторопливо оглядывался и, увидя
нужного ему человека, подходил к нему.
— Есть компания: хотят в горы на ночь,— небрежно говорил
он и давал адрес.
Димка уходил с биржи, и лошади принимались жевать овес и
отмахиваться от мух хвостами. Извозчики говорили вслед Димке:
«Байстрюк», а то и другие слова, похлестче. Димка не обращал
на это внимания.
Когда Димка приходил в горы, свирепые псы встречали его за
версту от сакли, виляя обрубленными хвостами.
Хозяин выносил рахат-лукум, засахаренный миндаль и ставил
на стол кувшин с родниковой водой: без воды много не съешь.
— С чем пришел, Димка? Зачем пришел? — спрашивал хозяин,
хотя и знал все заранее.
— Двое с бабами хотят недельку на природе пожить. Примешь?
— О чем говоришь? Твои друзья — мои друзья. Мой дом — их
дом...
Димка работал на процентах, которые получал с извозчиков и
горцев. Его, конечно, обманывали, но Димка не был коммерческим
человеком. Больше всего он любил читать книги о морских путе-
шествиях и ходить в кино. На книги и кино он тратил зимой рубли
и трешки, которые зарабатывал летом. А в школе Димке не везло:
он по два года сидел в шестом и седьмом классах. В школе на него
махнули рукой с тех пор, как узнали, что его мечта — стать всего-
29
навсего матросом дальнего плавания. Но у Димки бывали и другие
желания, о которых он не распространялся.
После смерти отца Димке достался ялик, на котором он поста-
вил мачту для паруса. Димку поймали ночью в открытом море, и сто-
рожевой катер привел ялик в порт на буксире.
Димка проспал остаток ночи в караульном помещении, в кото-
ром, кроме подвесной койки, стола и окна с решеткой, ничего не
было. Пока Димка засыпал, он слышал под окном шаги часового и
проникся к себе уважением.
Утром его привели на допрос к моряку с двумя нашивками на
рукавах кителя. В кабинете Димка увидел мать, и у него сразу
испортилось настроение.
— Сынок, милый, ну признайся, что в Севастополь плыл,—
сказала мать, и глаза ее были полны ужаса и мольбы.— Товарищ
начальник, я вам правду говорю, дядя у него в Севастополе,— ска-
зала она моряку.
На самом деле Димка плыл в Румынию. Никаких определенных
планов у него не было. Так просто, хотелось смотаться туда и обрат-
но, посмотреть, как румыны живут. Он слышал, что самое трудное —
добраться до Одессы, а оттуда — рукой подать.
— Конечно, в Севастополь, а то куда же! — сказал Димка, по-
тому что пожалел мать.
Моряк смотрел на него. Странные были у моряка глаза: свет-
лые, совсем прозрачные, как будто бы без зрачков.
— В ялике нашли бочонок с пресной водой и провизии на не-
делю,— сказал моряк.
— А как же! Я в море шел,— сказал Димка.
Кончилось тем, что Димка обещал сообщать моряку обо всех по-
дозрительных людях, которых встречал на берегу и в море.
— А если не встречу? — спросил Димка, прежде чем подписал
бумагу.
Моряк развел руками.
— Ну, если не встретишь...— сказал он.
Это Димку вполне устраивало: неопределенных обещаний он мог
давать сколько угодно. В школе он только тем и держался, что давал
обещания исправиться.
— Выспались? — спросила Вика.
— Нет еще,— ответил Дмитрий Сергеевич и снова закрыл глаза.
Сибирячка и жена пассажира с кинокамерой переглянулись.
Они все время переглядывались, как только Вика начинала говорить
с Дмитрием Сергеевичем.
— Тогда я тоже буду спать,— сказала Вика,
30
Дмитрий Сергеевич мог бы попробовать рассказать ей, как жили
здесь тридцать лет назад. Но понимал: из этого ничего не получит-
ся. Ему самому не верилось, что то, что было, было с ним, а не с
кем-то другим.
Димка сидел на носу ялика, до половины вытащенного на берег.
Лорка Скегина опустила одну ногу и поставила на борт другую; она
ладонью втирала в кожу вазелин. Потом она отдала тюбик вазелина
Севке Кулешу.
— Натрись хорошенько — судорог не будет,— сказала она.
Димка засмеялся. Когда-то он учился с ними в одном классе.
Теперь они были в десятом, а он вообще бросил школу. При Лорке
всегда состоял кто-нибудь из мальчишек — с девчонками она не дру-
жила.
Севка Кулеш покорно натирался вазелином, а Димка насвисты-
вал «У самовара я и моя Маша». Лорка и Севка собирались плыть к
Медведь-горе и попросили Димку сопровождать их на ялике. Димка
согласился не потому, что их уважал: они для него что были, что не
были. Просто у него были свои дела возле Медведь-горы. По городу
прошел слух, что контрабандисты, удирая от пограничников, спря-
тали под водой в скалах амфору с розовым маслом. Димка несколько
дней плавал к Медведь-горе и каждый раз надеялся найти амфору.
С моря прибежал Лоркин братишка и сказал, что в море полно
дельфинов.
Димка сказал:
— Провожаю до Медведь-горы. Назад пешком пойдете.
Он спрыгнул на горячую гальку и плечом навалился на нос яли-
ка.
Лорка сказала:
— Можешь совсем не провожать.
Димка засмеялся:
— Не нравится? Давай плыви. До Медведь-горы провожу.
А еще. было так. Лорку в горах укусила змея.
Она стояла на камнях и, пригнув ветку, рвала орехи. Димка был
близко, но ничего не видел. Он только услышал, как Лорка вскрик-
нула. Димка оглянулся: Лорка сидела под камнем.
— Ногу подвернула? — спросил он.
Он подошел. Лорка прижала руку к ноге выше колена и смотрела
на него. Димка никогда не видел таких бледных лиц. Лоркино лицо
было белое как бумага, и на нем темные испуганные глаза.
— Змея укусила,— сказала она.
31
Димка не поверил:
— Покажи.
Лорка покачала головой и быстро опустила подол юбки. Но Дим-
ка заметил на загорелой коже две кровоточащие ранки.
— Нет,— сказала Лорка.
Она все время говорила:
— Нет... Не надо,— а потом заплакала.
Димка ее не слушал. Он стоял на коленях; стоять коленками на
камнях было очень неудобно: колени то и дело соскальзывали. Он
торопливо отсасывал губами и сплевывал кровь из Лоркиной ноги.
Потом он накалил на спичке лезвие перочинного ножа.
— Я сама. Отвернись,— сказала Лорка.
Димка отвернулся. Лорка застонала, а у него дрожали руки,
когда он снимал с брюк пояс, чтобы перетянуть Лоркину ногу
Возле горного ключа пассажир с кинокамерой попросил шофера
остановить «ЗИЛ».
— Никто не возражает? — спросил шофер. '
На широкой обочине стояло несколько машин. Струя воды
лилась в каменную чашу и вытекала по другую сторону шоссе.
Сибирячка сказала:
— У нас в Саянах родники получше.— Она полоскала бутылку
из-под лимонада.
Дмитрий Сергеевич подошел к краю дороги и смотрел, как вода
стекала вниз по камням. Море было далеко внизу, темно-синее с бе-
лым прибоем. Но шум моря не был слышен на такой высоте. На край
дороги подошла жена пассажира с кинокамерой. Подошла и ахнула.
— Костик, пейзаж — очарование! Иди посмотри,— сказала
она.
— Хватит пейзажа. Главное — люди,— ответил Костик.
Вика нагнулась над чашей и ловила ртом струю, а Костик жуж-
жал кинокамерой, снимая ее. Сибирячка неторопливо пила воду из
бутылки. Она отвела бутылку от губ, сказала:
— Воду голым ртом хлещет. Культура!..
— Актриса, и, сразу видно, бездарная,— сказала жена Костика.
Директор магазина орал:
— Пейте, пока бесплатно. Крым деньги любит.— Он сидел над
родником в надежде, что и его увековечат на кинопленке.
— Пожужжи в мою сторону! — кричал он, с трудом удержи-
ваясь на гладких камнях, и мелкий щебень осыпался на шоссе.
Дмитрий Сергеевич прошел до поворота шоссе. Чуть ниже остал-
ся кусок старой дороги. Сквозь трещины в асфальте пробивалась
трава. Дмитрий Сергеевич огляделся. Он не узнавал этого места. Он
только помнил, что оно было недалеко от родника.
32
Сначала он просто держал Лорку за руку, помогая ей спуститься.
Потом перетянутая нога распухла, и Димка нес Лорку на спине.
На шоссе Димка напился и умыл лицо. Тогда вода просто ручей-
ком вытекала из-под камней. Лора сказала, что снимет жгут.
— Я тебе сниму! Терпи,— сказал Димка.
Штаны без ремня то и дело сползали, и Димка придерживал их
рукой.
Над шоссе, запятнанным конским навозом, летали зеленые мухи.
Димка посмотрел на Лоркину ногу — нога посинела, и он немного
ослабил жгут.
— Недалеко знакомый горец живет. У него лошадь есть,— ска-
зал Димка. Он пошел сначала шагом, а потом побежал, придержи-
вая штаны.
Димка вернулся, и его сатиновая рубашка была мокрой, в белых
разводах соли на спине и под мышками. Лорка устала от боли и си-
дела в тени.
— Сейчас приедет. Лошадь ловит,— сказал Димка и сел рядом
с ней.
Лорка сказала:
— Не могу больше.— И положила голову на Димкины колени.
Дмитрий Сергеевич огляделся. Где-то здесь была тропка. Склон
горы порос вереском и сосняком. Вместо тропки пролегал железо-
бетонный желоб для стока талых и дождевых вод.
Вечером в больничном парке Димка подрался с Севкой Кулешом.
Севка сидел на скамье и плакал, размазывая по лицу кровь.
Димка догадывался, отчего он плачет, и, потрясенный своей догад-
кой, сказал:
— Брось. Хватит...
Димка сидел на другом конце скамьи. Ну, Севка — ладно, но
почему он подрался из-за девчонки, Димка не понимал. В книгах с
морскими приключениями он всегда пропускал страницы про
любовь. На всякий случай он решил и теперь держаться подальше от
этих дел.
— Будь здоров и не кашляй,— сказал он и ушел в черную аллею.
Лорка нашла его на берегу. Димка бегал в ларек за папиросами,
а когда вернулся, Лорка сидела в ялике.
— Зачем пришла? — спросил Димка.
— Соскучилась,— сказала Лора и засмеялась.
Они не виделись две недели. Раньше Димка не обращал внима-
ния, виделись они или не виделись. А теперь обратил.
2 Б- Балтер
33
— Не вовремя пришла: у меня дела,— сказал он.
— Какие?
— В море ухожу. Надо одну вещь поискать.
— Амфору?
— Откуда знаешь?
— В больнице слышала. Давай вместе искать, хотя это сплош-
ная чепуха,— сказала Лора.
«Баба на борту — удачи не будет»,— подумал Димка, но как-то
неуверенно.
Отвесная скала обросла скользким мхом. Димка уходил вглубь
с открытыми глазами. Он схватился за край скалы над гротом, но
опять не хватило воздуха.
Димка влез в ялик. Лорка лежала на корме — загорала. Было
не меньше тридцати градусов в тени, а Димка никак не мог согреться
на жгучем солнце. Он сидел на борту ялика и смотрел на две белые
отметинки на коричневой от загара Лоркиной ноге.
Димка поднял голову. Лора смотрела на него из-под опущенных
век.
В город возвращались вечером. Чтобы не налететь на камни,
держались подальше от берега. Димка греб по береговым огням.
— Больше не приходи,— сказал он.
Лора замерзла. Она перешла с кормы к Димке и сидела на дне
ялика между его ног. Димка греб, а Лора лежала щекой на его ноге.
— Хорошо, не приду,— сказала она.
Димка почувствовал холодок на ноге, потому что Лора подняла
лицо. Лица ее он не видел.
— Ты знаешь «Вегу»? — спросила она.
— Знаю. В прошлом году с апельсинами приходила.
— Она через три дня придет.
— Откуда знаешь?
— Знаю...
— А если не придет?
— Тогда я утоплюсь...
Лора прилегла щекой на его ногу. Он греб, стараясь не шевелить
ногами, чтобы ее не тревожить. А на душе стало очень тревожно
и очень тоскливо. Это потому, что он не понимал, что происходит
с ним и вокруг него.
К Дмитрию Сергеевичу подошла Вика. Она шла и стряхивала
с мокрых рук капли воды. Губы у Вики были тоже влажные. Вика
ярко красила рот, и от этого он казался больше. А женщины в той
жизни красили губы так, чтобы рот казался меньше. Дмитрий Серге-
евич никогда не видел, как красила губы Лора. При нем она губ еще
не красила.
34
— Дима, что с вами? — спросила Вика.
Он смотрел на нее и ничего не отвечал. Они познакомились вчера.
И вчера за ужином в вагоне-ресторане она стала называть его по
имени. Она сказала, что отчество его старит. Вчера это было ему
приятно.
— Что вы молчите? О чем вы думаете? — спросила Вика.
— Может, не надо? Может, начнем в городе, когда приедем? —
спросил он.
— Как хотите.— Вика пошла к машине.
Дмитрий Сергеевич тоже пошел. Вчера ему нравилось идти за
Викой по вагонам. Вика останавливалась в тамбуре и ждала, пока
он откроет дверь. Это ему тоже нравилось. Он пригласил ее поужи-
нать по привычке и потому, что у него было много денег. Очень мно-
го. Он понимал, что обидел Вику, но ничего не мог с собой сделать.
Из порта вышло грузовое судно, и его провожали чайки. На
пустынной палубе двое матросов смывали швабрами следы погруз-
ки. Судно прошло мимо Димки. Ялик подняло на волну, и он стреми-
тельно скользнул вниз. На округлой корме судна белыми буквами
было написано «Вега».
Вечером Лоркин братишка передал Димке письмо. Лора писала,
что Димка очень хороший и что она никогда его не забудет. Из всего
письма он запомнил одну фразу: «Димка, будь счастлив!» Тогда эта
фраза прозвучала как ночной крик. Капитану «Веги» в то время
было, наверное, столько же лет, сколько Дмитрию Сергеевичу те-
перь.
Все уже сидели в машине, только директор магазина стоял на
шоссе и качал головой.
Дмитрий Сергеевич сказал ему:
— Слушай, уступи место женщине.
— Зачем? Их много, а я один,— сказал директор магазина и
торопливо полез на свое место.
«ЗИЛ» обгонял попутные машины и разъезжался со встречными.
Когда «ЗИЛ» отклонялся в сторону, ноги Вики касались ног Дмит-
рия Сергеевича. Раньше Вика не спешила их убирать, теперь под-
черкнуто отодвигала в сторону.
Директор магазина сказал через плечо Дмитрию Сергеевичу:
— С этим делом спешить не надо. Их там знаешь сколько?
Верь мне: я каждый год на курорт езжу.
Шофер сказал:
— Слева Медведь-гора. По-татарски — Аю-Даг.
Кто-то с очень богатым воображением назвал скалу над морем
2*
35
Аю-Дагом, и с тех пор и в той жизни и в этой приезжие ищут и нахо-
дят голову, уши, лапы медведя.
Жена мужчины с кинокамерой сказала:
— Смотри, Костик, он пьет море...
— Море не водка — много не выпьешь! — крикнул директор
магазина.
Вика вышла первой возле дома отдыха ВТО.
Слышно было, как шофер захлопнул багажник. Вика подошла
с чемоданом.
— Мне вас очень жаль. До свидания,— сказала она.
Черный «ЗИЛ» с белыми шашечками остановился за квартал до
гостиницы, на заасфальтированной плошадке, забрызганной мас-
лом. Посредине улицы висел «кирпич» — желто-оранжевый прямо-
угольник на круглом поле красного цвета. «ЗИЛ» развернулся и
уехал, оставив Дмитрия Сергеевича, своего последнего пассажира.
Шофер торопился на свою стоянку: в его деле лето зиму кормит. Так
в той жизни говорили извозчики. Дмитрий Сергеевич пошел с чемо-
даном по мягко-податливому асфальту. Жгучий зной смягчало море.
Оно начиналось в конце улицы, за каменным парапетом набережной.
В прохладном полумраке вестибюля гостиницы было покойно и
тихо. Покой и тишина начинались со швейцара в синей униформе
с серебряными галунами и пуговицами. Он стоял у дверей, прямой и
неподвижный. Через вестибюль прошли иностранцы: он и она,—
и его раскатистое «р» оставалось в вестибюле, когда они уже вышли
на улицу.
Шофер черного «ЗИЛа» с белыми шашечками на стоянке возле
базара (в той жизни здесь была биржа извозчиков) собирал пасса-
жиров на обратный рейс, а Дмитрий Сергеевич, заполнив анкету,
ждал за полированным под красное дерево барьером, пока ему
оформляли место в гостинице.
Женщина-администратор положила на барьер паспорт и пропуск
в общежитие — белый прямоугольник бумажки, похожий на поса-
дочный талон. Дмитрий Сергеевич взял чемодан и пошел к лест-
нице, устланной ковровой дорожкой.
— Гражданин, в общежитие через двор,— сказал швейцар. Он
не очень почтительно относился к тем, кого вселяли в общежитие.
Но при своей относительной молодости он уважал людей в форме и
потому приоткрыл дверь.
Дмитрий Сергеевич остановился. Голубые глаза на его помятом,
как после сна, лице смотрели весело. Они всегда так смотрели, при
любом настроении.
— Можно пройти через этаж. Поднимитесь на этаж, потом
направо и вниз,— сказала женщина-администратор.
Она жалела, что не предложила этому клиенту один из пяти сво-
36
бодных номеров. Она поступила так потому, что инструкция требо-
вала держать несколько свободных номеров для неожиданно приез-
жающих иностранцев. Но в отдельных случаях инструкцию можно
было нарушить. Ей показалось, что это мог быть как раз такой слу-
чай... Моряк в белых фланелевых брюках и синем пиджаке при
золотых пуговицах с якорями выглядел очень солидно. На рукавах
пиджака из очень тонкого шевиота сияли золотые нашивки, верх-
няя — с остроугольной петлей посредине. Она слышала, как такие
нашивки называли соплями. Никогда не знаешь, отблагодарят или
нет такие, как этот торговый моряк, а свободные номера в разгаре
сезона на улице не валяются. Женщина-администратор была немо-
лодая, много лет проработала в гостинице «Интурист» и хорошо
разбиралась в инструкциях и людях. Но на этот раз она запуталась
в сомнениях.
В черных туфлях, в черной фуражке с белым чехлом и золотым
крабом, высокий и немного сутулый моряк поднимался по лестнице.
На такой, как его, фигуре любой костюм, если он не слишком мал
или велик, выглядит как будто сшитым по заказу хорошим портным.
Дмитрий Сергеевич прошел первый лестничный марш и повернул
на второй. Он не догадывался о впечатлении, которое произвел, ог-
лушенный дорогой и встречей со старым знакомым — городом, кото-
рый помнил и не узнавал. Ковровая дорожка заглушала его шаги.
Швейцар сел на стул, но так, что ему видна была через дверное
стекло улица, белая от блеска солнца и моря. Он распустил и
перевязал тесемки вышитой сорочки, измятой на груди и не очень
чистой.
— Загадочный мужчина. Здесь родился. Двадцать лет живу в
городе, а фамилию Ганыкин не слышала,— сказала женщина-
администратор, так и не решив своих сомнений.
— Фамилия не российская. Он, часом, не грек? — спросил
швейцар.
— Господь с тобой! И фамилия русская, и по паспорту русский.
— Говорят, греки здесь до войны навалом жили. Чего он при-
ехал? Отдыхать?
— Написал в анкете — проездом в Николаев.
— В огороде бузина, а в Киеве дядька. Греки по этим местам
скучают. А того не поймут: что с воза упало, то пропало.
— «Место жительства — Лиепая. Место работы—Государ-
ственный комитет рыбного хозяйства. Должность — капитан
СРТ»,— прочла по анкете женщина-администратор.
— Ну, тогда так. Тогда вроде бы не грек,— сказал швейцар. Он
почему-то очень неохотно расставался со своей версией.
Он вскочил со стула и открыл дверь. Вестибюль сразу наполнил-
ся гулом голосов. Туристы-итальянцы, усталые, но, очевидно,
37
довольные. экскурсией в горы, проходили мимо него. Он кланялся им
и улыбался: из всех заграничных гостей швейцар особенно симпати-
зировал итальянцам. Кто-то сказал ему, что итальянская речь похо-
жа своей певучестью на его родную украинскую мову.
Солнце пробилось в струе воды. Струя била вверх и, рассыпа-
ясь, обливала спину каменного кашалота. Во дворе пахло шашлы-
ком. В общежитии — застекленной галерее с двумя рядами раскла-
душек — просто стоял нагретый солнцем сизый чад. Во дворе запах
маринованного мяса был тоньше. Дмитрий Сергеевич спустился во
двор, прошел мимо открытых и заставленных мелкой сеткой кухон-
ных окон и вышел на набережную рядом с парадным входом в
гостиницу. Набережная была почти пустой и проглядывалась до
самого порта. Он свернул на улицу и пошел вдоль берега горного
потока, забранного в гранит. На дне, в тени акаций, играл магнито-
фон. Хриплый голос выкрикивал: «Твист, твист, твист!» На камен-
ных плитах танцевали обнаженные пары. Купальщики проходили
набережную под мостом. Здесь были те, кому не хватило места на
узкой полоске гальки за парапетом набережной или надоело солнце.
Исступленный ритм, дыхание танцующих и шарканье босых ног
вырывались со дна потока на улицу.
В парке по обеим сторонам мраморной Доски почета стояли фа-
нерные щиты с цифрами и рисунками, и над ними — лозунг, состав-
ленный из отдельных букв: «ПРЕВРАТИМ К КОНЦУ СЕМИЛЕТ-
КИ ЮЖНОЕ ПОБЕРЕЖЬЕ В БЛАГОУСТРОЕННЫЙ КУРОРТ».
Эта часть парка называлась «Уголком трудовой славы». Перед
доской почета гид разъяснял экскурсии значение цифр. Отдельные
слова чужого языка звучали почти по-русски. Перед ним толпились
человек десять с блокнотами, а остальные экскурсанты разбре-
лись по аллеям, сидели в тени на скамейках и щелкали фотоаппа-
ратами.
На сцене летнего лектория бегали дети. Они играли в гуси-лебеди
и звонко кричали:
— Га-га-га!
— Есть хотите?
— Да-да-да!
Девушка-иностранка, коротконогая и широкоплечая, из тех, кто,
потеряв надежду приобрести мужа, очень хочет иметь детей, жуж-
жала кинокамерой и о чем-то просила воспитательницу в белом
халате. Та кивала головой и кричала какой-то девочке:
— Маша, лови его, лови!
На улице стоял автобус «Интурист». Шофер спал на сиденье,
запрокинув голову и свесив на улицу ногу. В открытых дверях по i
вывеской «Д!тяча ’/дальня» стояли спинками к тротуару два стула
Дмитрий Сергеевич не поленился перейти мостовую. Он заглянул
38
через стулья. Девушка в белом переднике и белой наколке на голове
щеткой подметала пол.
— Дайте помещение убрать. И вообще столовая детская, —
сказала она.
— Все мы дети,— ответил Дмитрий Сергеевич.
— Тогда приходите с мамой,— сказала девушка.
Она говорила нарочито неприветливо, но почему-то подошла к
двери. Дмитрий Сергеевич рассмеялся и пошел по улице. А девушка
оперлась коленом о стул и выглянула ему вслед.
Он вышел на улицу между парком и санаториём. На этой улице
всегда чистили обувь. Только раньше чистильщики сидели со своими
сундучками под открытым небом, а теперь вдоль тротуара стояли
застекленные киоски. Киоски были закрыты. Лишь у одного сидел
старик в белой майке и соломенном бриле. Кожа на длинных и
жилистых руках старика, на спине и груди поблескивала, как пер-
гамент. Он сидел на низеньком стульчике на тротуаре и выбивал
щеткой о сундучок сухую короткую дробь. Дмитрий Сергеевич стоял
и ждал, когда он выкрикнет: «Чистим, блистим!» Но старик выстуки-
вал короткую дробь и молчал. Среди чистильщиков хорошо знали
Гришу-грека, или Гришу-банабака. По национальности он был
полугрек-полуеврей, но сам себя считал греком. Короткие удары его
щеток и хрипловатый крик: «Чистим, блистим!» — наполняли улицу
и были слышны в парке и на набережной. Когда спадала дневная
жара, его жена-гречанка приносила обед. Она была красивая. Она
сидела на низенькой скамеечке, и, пока она сидела, у Гриши-бана-
бака не было отбоя от клиентов. Когда сорокалетнего Гришу спра-
шивали, как ему удалось жениться на такой красавице, Гриша отве-
чал: «В детстве я дальше всех писал». Он говорил это в присутствии
жены. Все смеялись, и она тоже Она хохотала громче всех, потому
что у нее были белые зубы, черно-синие глаза, и она была очень
счастливой и очень глупой.
Пока Дмитрий Сергеевич шел к высокому стулу — стул тоже
стоял на тротуаре,— старик смотрел на его пыльные туфли. Он вы
бил короткую дробь и сложил щетки. Когда Дмитрий Сергеевич
сел, старик смахнул щеткой пыль с туфель.
— При белых брюках черный крем не пойдет. Положим бесцвет-
ный,— самому себе сказал он.
— Работай, Гриша, как знаешь.
Старик молчал и работал. Под его грязной майкой двигались
лопатки. Он стукнул углом щетки по сундучку, и Дмитрий Сергеевич
переменил ногу.
— Так, Гриша-грек, так... Не признаешься? — сказал он.
Старик на секунду поднял глаза с пожелтевшими от возраста
зрачками.
39
— Какой грек? При чем тут грек? — сказал он.
На груди старика проступала блеклая татуировка: «Года идут,
а счастья нет». Дмитрий Сергеевич ее не помнил. Такие вещи
он хорошо запоминал. Значит, у Гриши-грека татуировки не
было.
— Греки живут в Греции и на острове Кипр. Но на острове Кипр
они называются киприотами,— сказал старик. Он стукнул щеткой, и
Дмитрий Сергеевич переменил ногу.
Старик работал, и кожа, натянутая на позвонках, потрескивала,
как пергамент.
— Может быть, ошибся. Я знал до войны одного грека, он тоже
работал чистильщиком,— сказал Дмитрий Сергеевич/
Старик молчал и бархоткой наводил на туфли блеск. Он стукнул
ладонью по сундучку, извещая, что работа окончена.
— Меня зовут Гершл. Гершл-еврей, если хотите,— сказал он.
Старик не проявлял любопытства и желания разговаривать.
Дмитрий Сергеевич расплатился и, перейдя мостовую, вошел в парк.
На улице слышен был дробный и короткий стук щеток.
В этот день торгового моряка в синем пиджаке и белых фланеле-
вых брюках, в черных туфлях и в черной фуражке с белым чехлом
видели разные люди в разных частях города.
Женщина лет шестидесяти убирала комнату, которую она сдава-
ла жильцам, и увидела, как из такси на другой стороне улицы вы-
шел мужчина в морской форме. Черные прямоугольники открытых
окон и дверей смотрели в белый зной вымощенного кирпичом двора.
Моряк стоял на тротуаре за цветным газоном, который отделял
двор от улицы. Цветы росли на том месте, где еще в прошлом году
был забор из камня-ракушечника. Женщина вышла во двор. Потные
ноги и руки ее блестели на солнце. Редкие волосы были тоже мокрые,
как будто она натерла голову постным маслом. Она прошла через
двор к сараю, зорко оглядев моряка. В сарае она задержалась не-
долго. Постояв в дверях, женщина сказала:
— У нас все сдано.
— Поздравляю. Лето зиму кормит,— ответил моряк.
— Все для людей стараемся. Сами вот кое-как в сарае ютимся.
А вы кто? Из комиссии содействия? — спросила она.
— Я никто. Я сам по себе. Здесь живет кто-нибудь, кто до войны
жил? — спросил моряк.
Женщина пожала плечами. Задумалась.
Из-за сарая (с той стороны тоже была дверь) вышла молодая
женщина и вылила в помойку мыльную пену.
— У нас все по закону. Не знаю, как до войны, а наши жильцы
через квартирное бюро оформлены,— сказала она.
Моряк пошел вниз по улице.
40
Тридцать лет назад по улице уходил из этого дома Димка Ганы-
кин. Он нес на плече самодельный чемодан из фанеры. Рядом шла
мать.
— Остался бы. Рыбаком и здесь можно плавать,— сказала
она.
— Перспективы не те,— ответил Димка.
Слово «перспектива» он услышал от агента Мурманской рыбо-
ловной флотилии, вербовавшего в городе матросов. Агент вставлял
это слово к месту и просто так, и на Димку оно произвело большое
впечатление.
— Я в Мурманске без отрыва мореходку окончу,— сказал он.
Он старался говорить буднично, чтобы произвести на мать впечатле-
ние осмотрительного, все взвесившего человека. О том, что плавать
на рыбачьем сейнере он будет временно, Димка молчал, не из скром-
ности, а из боязни спугнуть судьбу. Он мечтал о дальних плаваниях
на мостике грузового судна, хотя бы такого, как «Вега».
Молодая женщина смотрела, как моряк перешел мостовую и сел
в такси.
— Режь меня на куски, если он не к рыжей жиличке приходил,—
сказала она.
-г- Мозги вывихнешь про одно думать. Он о тех, кто до войны
жид, интересуется,— ответила старуха.
— Для вида. Бедра есть, и грудей не занимать, и все остальное
в порядке, а родной муж от тебя бегает.
— Слушай, Нинка, а Приходько вроде бы до войны жили?Те,
что у колонки...
— Не жили. Они в сорок четвертом с Донбасса приехали. Спра-
шиваю рыжую: может, секрет какой есть? А она смеется. «Поезжай,
говорит, на курорт, и за тобой будут бегать».— Молодая махнула
рукой и ушла с ведром за сарай.
Старуха стояла и думала о том, сколько людей жило здесь до
нее и сколько еще будет жить после. Она как будто вспотела еще
больше. А может быть, она ни о чем не думала и просто потела От
жары.
В прохладной комнате загса мужчина пенсионного возраста про-
читал:
— «Мария Тимофеевна Ганыкина умерла в 1942 году. Записано
со слов соседей».
Он посмотрел на моряка поверх очков.
— Это я знаю,— сказал моряк.
— Что же вы тогда хотите? — Мужчина пенсионного возраста
продолжал смотреть поверх очков.
4.1
— Хотел бы узнать, где ее похоронили.
— Здесь об этом ничего не сказано.— Мужчина сказал это так,
как будто тем, о чем не сказано в его книге, интересоваться просто
неприлично. Он покосился на стол регистрации браков. Наступил
обеденный час, и женщина за столом уже ела копченую тюльку
с помидорами.— Свежая. По запаху слышу. Она дымком пахнет,
пока свежая,— сказал он. Он посмотрел на моряка поверх очков,
как бы удивляясь, что тот еще в комнате.
Такси остановилось напротив кладбищенской ограды. Шофер
ездил с моряком по городу часа два, а на счетчике было около трех
рублей. Шоферу это не нравилось. За два часа он мог успеть сделать
рейс в Симферополь и заработать в три раза больше.
— Пора бы освободить машину,— сказал он.
— Потерпи. А это — чтобы не скучно было.
Моряк положил перед ним десять рублей. Шофер убрал их в
карман и успокоился. Он развернулся и встал на обочине в густой
тени лип. Он открыл дверцы и стал смотреть вниз на город и гавань,
тесно заставленную судами, пока не задремал.
В это время в кладбищенской конторе пожилая женщина листа-
ла книгу. На букву «Г» Ганыкиной не было.
— Архипыч, как же все-таки человеку помочь? — спросила жен-
щина старшего могильщика.
— Все там будем. Чего о ней беспокоиться? Лежит где-нибудь.
— Понес ерунду, понес,— сказала женщина.
У нее был сын летчик, и от него давно не было писем. Он и раньше
не баловал письмами, но именно сейчас она вспомнила, что уже
месяц от него не было весточки.
Женщина видела в окно моряка. Он ходил между могилами в той
стороне кладбища, где хоронили покойников во время войны.
— Пока мы живем, сыновья о нас не очень-то думают,— сказала
она.
Шофер проснулся и захлопнул дверцу. Машину хорошо проду-
ло ветерком. Моряк сел рядом с шофером и тоже захлопнул
дверцу.
— Поехали к почте,— сказал он.
— Живому — живое. Проедем поверху: я вам новый город пока-
жу,— сказал шофер и включил стартер.
Такси проехало по асфальту между рядами новых многоэтажных
домов. Бульдозеры на обочинах ровняли землю для тротуаров. По
склонам горной пади экскаваторы прорывали террасы.
— До самого Судака строят. Сплошной сад-курорт,— сказал
шофер.
Таксис объехал о строительство по новой верхней дороге и спусти-
лось в одну из улиц города. В машине сразу стало душно.
42
Когда моряк возле почты отпустил такси, на счетчике было че-
тыре рубля семьдесят пять копеек.
Киоск справочного бюро из стекла и пластмассы стоял на краю
набережной. Открытая дверь была привязана за ручку к кустам гра-
ната. Через дверь в окошко тянуло сквозняком, пахнущим морем.
Море было рядом, по ту сторону кустов.
— Сами говорите, фамилия редкая. Мне только узнать: есть та-
кие в городе? — Моряк ниже пригнул голову, и девушка в своем
прохладном царстве увидела его помятое лицо и веселый взгляд
голубых глаз. Она тоже улыбнулась. На это моряк и рассчитывал,
когда нагибал голову, чтобы заглянуть девушке в глаза. Она набра-
ла номер и прикрыла окошко. Она почему-то не хотела, чтобы моряк
догадался по телефонному разговору о ее отношениях с лейтенантом
милиции из паспортного стола.
Моряк ждал лицом к набережной, облокотись спиной о киоск.
Вокруг клумбы напротив почты стремительно передвигались лошад-
ки и автомобили: на детей жара не действовала. Они проворно рабо-
тали ногами, изо всех сил нажимая педали. Лошадки бегали про-
ворней, но автомобилисты победно трубили.
Девушка открыла окошко и> постучала по краю рамы.
— Вам не повезло: ни одной Скегиной или Скегина в городе нет.
А вот Родецких — пять. Есть и Зателепа, только не он, а она. Сорок
пятого года рождения.
Моряк взял листок бумаги, который девушка протянула в окош-
ко.
Среди Родецких не было ни одного Сергея, а Надежда Петровна
Зателепа сорок пятого года рождения ни дочерью Витьки, ни сес-
трой быть не могла, потому что, когда Димка уехал из города, мать
Витьки умерла, а отца звали не Петром. Он понял, что Сережа Ро-
децкий и Витька Зателепа — Димкины дружки-соперники, та-
кие же, как он, предприимчивые пареньки — в настоящее время в
городе не проживали.
— Все равно спасибо,— сказал моряк и спросил:— Как ближе
пройти к греческому собору?
— Прямо мимо почты и налево,— сказала девушка.
Она зачем-то вышла из киоска. Показывать дорогу в обязан-
ности работника «Горсправки» не входило. Но она училась в десятом
классе вечерней школы, любила ходить в кино и верила во все не-
обычное. А этот моряк, который приехал в город через тридцать лет
и разыскивал женщину — подругу своего детства,— казалось,
сошел прямо с экрана.
— Дай вам бог хорошего мужа,— сказал моряк.
Девушка ответила:
— Спасибо.
43
Она неохотно ушла с жаркой набережной в свой прохладный
киоск, а моряк шел в это время мимо почты, высокий, немного су-
тулый, в синем пиджаке и белых фланелевых брюках, в черных туф-
лях и черной фуражке с белым чехлом.
Наташа, голенастая девочка-подросток, увидела моряка на сво-
ей улице недалеко от греческого собора. За чрезмерное любопытство
Наташу звали в семье «длинный нос». Взрослые были недовольны
тем, что по распоряжению городских властей в городе снесли забо-
ры, а Наташа была довольна: она теперь видела все, что происхо-
дило на улице. Моряк неторопливо прошел мимо их дома. Он был
невысокого чина, но морская форма из дорогой материи сидела на
нем так, как будто была сшита на заказ очень хорошим портным.
В чинах и в том, как кто одевался, Наташа разбиралась. Она по-
смотрела на моряка мельком, но все заметила. Наташа только что
вернулась с моря — купалась она на набережной там, где купались
все мальчишки и девчонки ее возраста,— и теперь вешала на верев-
ки свои купальные трусики и лифчик. В лифчике она стала купаться
только в этом году. Моряк не вызвал у Наташи никаких мыслей,
кроме тех, которые вызвал. Она прошла по двору, хлопая в ладоши
впереди и позади себя. Она остановилась на пороге мазанки, в ко-
торой они жили летом, потому что сдавали квартиру приезжим,
и сказала брату:
— Юрка из подводного ружья вот такую ставриду подстрелил.
Брат чинил велосипед и прореагировал на ее сообщение це
так, как бы Наташе хотелось.
— А может быть, такую? — спросил он и развел руки в два раза
дальше,, чем Наташа.
Наташа сказала:
— Дурак,— и вошла в мазанку.
В мазанке она пробыла недолго, потому что отец в полосатой
пижаме спал за перегородкой,— значит, был пьяный, а мать гото-
вила обед в летней кухне.
Наташа вышла во двор без каких-нибудь определенных намере-
ний. Брат погружал в корыто надутую камеру, чтобы найти прокол.
Наташа присела на корточки.
— Новую камеру порвал? — сказала она и тут во второй раз
увидела моряка. Он снова проходил по улице, но теперь со стороны
собора. Наташа ничего особенного не подумала. Она только
вспомнила, что ее отец, который теперь был на пенсии,— тоже
торговый моряк.
Кипарис стоял на углу пыльный и жаркий, и густую хвою его
оплела паутина. Тень от него тоже была душной и жаркой. Дмитрий
Сергеевич слишком много помнил и поэтому чувствовал себя на ули-
цах гор’ода одиноким. Оттого что не было заборов, узкие, извили-
44
стые улицы потеряли очертания, и он не узнавал их. Но дом напротив
он помнил хорошо. Димка приходил в этот дом один раз — сказать
матери Лоры, что Лору укусила змея и она в больнице. Он хорошо
запомнил открытую террасу с резными столбами. Он долго ждал
тогда на террасе, потому что мать Лоры, зубной врач, принимала по
вечерам пациентов дома. В той жизни перед террасой росли цветы и
бил фонтан. Цветы росли и сейчас, но от фонтана осталась только
круглая чаша, и под нею лежала черная тень. В тени возле мазанки
рыжий мальчишка лет семнадцати чинил велосипед. В мазанку во-
шла и скоро вышла девочка-подросток. Она присела на корточки и
вдруг убежала.
Из-за угла мазанки вышла женщина. Ее привела девочка — это
он сразу понял. Женщина не уходила, и он решил подойти к ней.
На той стороне улицы, в длинном голубом халате она не казалась
такой полной. Кожа на обнаженных руках и ногах, полных у щико-
лотки, слегка лоснилась и была желтоватой, как сливочное масло.
А голубой халат оказался грязным, и от него пахло горелым маслом.
У женщины были очень живые черные глаза, и левый как-то расте-
рянно косил.
— Димка? Ну, конечно, Димка,— сказала она.
Он достаточно долго переходил мостовую и шел по двору, чтобы
удивиться неожиданной встрече, и слишком быстро, чтобы к ней
подготовиться.
— Вообще я. Так же, как ты — Лора,— сказал он.
Он опять испытывал ощущение, которое почти не покидало еге,—
ощущение смещенного времени. Он помнил голос Лоры — голос
почти не изменился, но все равно звучал по-другому. Он знал, что эта
полная неряшливая женщина, которая стояла перед ним,— Лора.
Но он одновременно видел в той жизни другую, хотя бы ту, которая
сидела на шоссе, обмякшая от боли, и ждала его, а он бежал вниз
по камням к знакомому татарину за лошадью.
Они стояли возле каменной чаши бывшего фонтана на освещен-
ном солнцем дворе и разговаривали.
— Но как ты меня нашел?
— Случайно. Скегины в адресном бюро не значатся.
— Я же теперь Мануйлова, а мама и брат умерли.
Он хотел сказать, что и его мать умерла, но не помнил, знала ли
ее Лора, и потому промолчал.
Мальчишка в тени мазанки по-прежнему возился с колесом ве-
лосипеда. Он время от времени поглядывал в их сторону. Наташа
стояла рядом с матерью, перекрестив ноги, и, запрокинув голову,
пристально смотрела ему в лицо. Она вдруг хихикнула и прикрыла
ладошкой рот.
•— Наташа! — сказала Лора.
45
Но Наташу прорвало. Лора растерянно косила левым глазом.
Она и в той жизни немного косила, когда волновалась.
Наташа сказала:
— Я все знаю. Я сразу обо всем догадалась, как только вас
увидела. Вы тот, кто маме не давал проходу.
Лора покраснела. Она краснела пятнами от шеи.
— Нахалка! Какая нахалка! — сказала она. Она быстро взгля-
нула на него смущенно и вызывающе.
Наташа бежала через двор к мазанке.
— Совсем забыла. Жаркое сгорит. Извини,— сказала Лора.
Он не понял: то ли она действительно вспомнила про жаркое,
то ли хотела побыть одна. Она пробежала несколько шагов грузно
и неуклюже, но тут же пошла шагом, оглянувшись на него. Ее нелов-
кая пробежка была так же неприятна, как грязный халат.
Из мазанки вышла Наташа и бегом перебежала двор. Оказа-
лось, что она бегала за семейным альбомом. Он смотрел, как она
листала альбом, и по ее лицу видел, что по-настоящему радовалась
она одна.
— Вот смотрите,— сказала она.
Это была очень старая фотография коричневого оттенка,—
может быть, от времени, а может быть, просто такая была бумага.
У него никогда не было школьных фотографий, и эту он тоже не пом-
нил. Чтобы смотреть, он присел на бортик. На фотографии в три
ряда сидели и стояли мальчики и девочки.
— Можете себя найти? А я могу,— сказала Наташа и ждала.
Она была бы очень огорчена, если бы он себя нашел. Он нашел, но
ей ничего не сказал. Он разглядывал паренька в третьем ряду, в
новой курточке, которую по этому торжественному случаю напя-
лила на него мать. Он пристально и весело смотрел в объектив и
даже теперь понимал, что Димке было наплевать на всю эту
кутерьму.
— Вот вы. Неужели не видите? Вот,— сказала Наташа.
Над Димкиной головой стоял чернильный крестик. Крестик был
поставлен давно, и чернила успели выцвести. Лоре почему-то надо
было выделить его из всех пятиклассников так же, как ей надо было,
чтобы он за ней бегал. В той жизни это ей не было нужно и она этого
не добивалась. Он обнял Наташу и чуть привлек к себе. У нее были
тонкие плечи, почти прозрачное лицо с остреньким носиком и чер-
ные, блестящие от повышенного интереса к жизни глаза.
Лора присела на бортик каменной чаши. Она успела причесать-
ся, покрасить губы и напудриться. Халат она тоже сняла и была
теперь в открытом сарафане, подпоясанная клеенчатым передником.
46
— Я сама все покажу. Я же все знаю,— сказала Наташа.
Лора сказала, беря у нее альбом:
— Убери свой длинный нос.
Лора называла фамилии, показывала отдельные и групповые фо-
тографии, мальчиков и девочек, какими они были в той жизни, и
мужчин и женщин, которыми они стали теперь. Он многих не узна-
вал или не помнил, и Лора сказала:
— Конечно, ты нас за людей не считаешь.
Это было не совсем так. Они сами не очень замечали Димку,
патентованного второгодника, вечно занятого своими бесконечными
делами. Но он не стал этого уточнять. Фотографий было много.
Лора показывала не все.
Подол сарафана провис и сдвинулся под тяжестью альбома.
Кожа выше колен была белой, как бывает у полных и немолодых
женщин. Он помнил белые отметины змеиных зубов на загорелой
коже, но не мог вспомнить, на какой ноге.
Лора пропустила фотографию, на которой была снята она, очень
молодой, с ребенком на руках.
— Это Лена! — крикнула Наташа и перевернула страницу
обратно.— Правда, она похожа на маму? — сказала она.
— Представь себе, я уже бабушка,— сказала Лора. Она
покраснела пятнами от шеи. Пятна на лице проступали сквозь
пудру. Он легко мог себе это представить, потому что видел бабушек
и помоложе.
Из мазанки вышел брат Наташи.
— Мама, отец проснулся,— сказал он.
— Сейчас,— сказала она.
Она встала с бортика. Он тоже. Они стояли друг против друга,
и Лора растерянно косила левым глазом.
— Мы должны обязательно еще раз встретиться,— сказала она.
Значит, сейчас они почему-то должны были расстаться. Он по-
думал, что она пригласит его прийти вечером.
— Я остановился в «Интуристе»,— сказал он.
— Нет, давай в городе встретимся. Завтра в шесть часов, у
моста на набережной. Это же рядом с гостиницей. Тебе удобно?
— Вполне,— ответил он. Он понял, что она вообще не хочет, что-
бы он приходил к ней в дом.
Он уже шел по двору, когда Лора спросила:
— Дима, ты счастлив?
Вопрос напомнил ее пожелание, похожее на ночной крик.
— Наверное,— ответил он, чуть повернув голову.
Дмитрий Сергеевич дошел до каменной лестницы. На лестницу
и на нижнюю улицу падала тень собора. Весь день он жил как бы в
двух измерениях: Димка Ганыкин — отдельно, он — отдельно. Те-
47
перь все встало на свое место. Он шел по каменной лестнице, как
будто спускался в реальный мир... Прежде всего он почувствовал,
что хочет есть. Утром в купе он и Вика выпили по стакану чая и
съели по одному бутерброду. Оказалось, что вспомнить Вику прият-
но. Приятно и то, что она в этом городе и он может пойти к ней, а мо-
жет не пойти — это зависит только от него.
Тени на тротуаре стали длиннее. На улицах возле кафе и ресто-
ранов стояли очереди, и женщины прикрывались от солнца цветны-
ми зонтиками, а мужчины — газетами. Он решил пообедать в гости-
нице. Он обратил внимание, что на улицах много цветов — на газо-
нах, на клумбах, в каменных чашах. Он спустился в парк по кипари-
совой аллее. Морской бриз затихал в густой хвое, и в аллее было
душно. В парке тоже росли цветы, главным образом сеяные: лев-
кои, душистый табак, львиный зев, ночные красавицы. В той жизни в
парке росли розы, заросли розовых кустов вдоль аллей и на газо-
нах. После захода солнца и ночью, когда дул береговой бриз, запах
роз слышен был в море далеко от берега. Розы можно было тут же
купить. Садовник давал длинные ножницы, и каждый срезал тот
цветок, который хотел. Он прошел мимо «Уголка трудовой славы».
На сцене лектория рабочий в комбинезоне устанавливал микрофон.
Он постучал пальцем по мембране, и стук повторился в репродукто-
рах. Афиша на стенке извещала, что в семь часов вечера состоится
лекция на тему «Человек и космос». По набережной расходились
пляжники. Было еще жарко, но море меняло цвет. По цвету воды он
знал, что близок час, когда прохладный воздух опустится с гор. Он
прошел по мосту. На дне потока никого не было, и женщина в белом
фартуке сметала мусор с каменных плит.
Швейцар увидел Дмитрия Сергеевича через стекло и открыл
дверь. Дмитрий Сергеевич прошел в вестибюль и слышал, как швей-
цар за его спиной сказал:
— Пришел!
— Гражданин Ганыкин!
Он остановился. Женщина-администратор стояла за барьером.
— Товарищ Ганыкин, пройдите, пожалуйста, в «Интурист».
Второй этаж налево,— сказала она.
— Зачем?
Женщина не ответила.
— Я вас прошу, зайдите в третью комнату на втором этаже,—
сказала она. Она знала больше, чем говорила. Вернее, ей казалось,
что она знала, и поэтому она не жалела, что не предложила этому
торговому моряку отдельного номера.
В комнате сидел мужчина в белой нейлоновой рубашке без пид-
жака. Пиджак и галстук висели на спинке стула. Мужчина взял со
стола анкету и долго смотрел на Дмитрия Сергеевича.
48
— Ганыкин, Дмитрий Сергеевич. Правильно? — сказал он.
Дмитрий Сергеевич сел в модерновое кресло канареечного цвета.
Шутить ему не хотелось.
— Брось, Севка трепаться,— сказал он.
— Узнал? Ну и память! Положим, я бы тебя тоже узнал. Лицо
вот только как печеное яблоко. Но вы, моряки, народ разгульный.
Лицо Севки Кулеша стало шире, массивней, но в общем не изме-
нилось, было тугим и плотным, а карие глаза, внимательные и быст-
рые, тоже не изменились, и ямочка на подбородке была прежней.
Все только заматерело, стало тяжелое, и плечи и вся фигура.
— Ты почему в общежитии? Денег нет? Или на баб эконо-
мишь? — спросил Севка.
— Денег у меня на все хватит. Просто номера не дали.
— Номер сейчас устроим. Возьмешь люкс?
— Давай, чем дороже, тем лучше.
Кулеш собрал на столе стопку анкет. В вестибюле он прошел
за барьер и положил анкеты перед женщиной.
— Дайте товарищу восьмидесятый,— сказал он. Женщина-
администратор посмотрела на него, но Кулеш сказал:— Надо това-
рища устроить.— Потом он сказал Дмитрию Сергеевичу:— Я к тебе
зайду,— и вышел в дверь за барьером.
Женщина больше не сомневалась. Она позвонила на этаж, чтобы
приготовили номер. Она была довольна, что чутье ее не обмануло:
форма на таких людях, как этот моряк, ничего не значит,— форму
можно надеть и снять. Так ей, во всяком случае, казалось.
Море начиналось прямо под балконом. Так казалось, потому что
из гостиной номера на третьем этаже не видно было набережной. На
город стекал береговой бриз, море посинело и морщилось до гори-
зонта. Море было в гостиной: оно переливалось в стеклах открытых
дверей балкона, шевелилось в большом, почти до потолка, зеркале.
В спальне стояли две кровати под шелковыми зелеными покрыва-
лами, с низкими красно-коричневыми спинками. На стуле висели
белые фланелевые брюки и такой же пиджак с золотыми нашивками
и золотыми пуговицами. Дмитрий Сергеевич достал их из чемодана,
чтобы они разгладились. Этот роскошный номер стоил двенадцать
рублей в сутки. Он мог себе позволить жить в таком номере, пробыв
шесть месяцев в море. Он мог себе многое позволить, например жить
в этом номере с Викой. Кулешу, похоже, ничего не стоит помочь
прописать Вику в гостинице. Он подумал о Вике, а из спальни
вышла Лора. В длинном, до щиколотки, пеньюаре, прозрачном и бе-
лом, она выглядела очень стройной и совсем молодой. Он купил де-
сять таких пеньюаров в Гибралтаре и дарил их женщинам, с кото-
49
рыми бывал близок. Лора принесла ему комнатные туфли. Они весь
день ходили по городу, по тем местам, которые помнили и любили.
После пяти месяцев плавания он совсем отвык ходить по земле.
А Лора за тридцать лет стала настоящей моряцкой женой и все по-
нимала. За круглым полированным столом, на котором дымила в
пепельнице непогашенная сигарета, он сидел со своими приятелями-
соперниками, Сережкой Родецким и Витькой Зателепой. Они крепко
выпили и травили «за жизнь». Лора сама наливала им рюмки. Она
сидела рядом с ним и слушала, потому что в общем-то мало знала
отой жизни Димки Ганыкина. Как многие моряки, Дмитрий Серге-
евич был сентиментален. Он открыл глаза и погасил сигарету. Он
сидел в кресле против открытых дверей балкона и ждал Кулеша. Он
вспомнил, что в спальне была еще одна дверь. Солнце ушло из гости-
ной и держалось на краешке балкона, прохладное и бледное. После
мягкого ковра шаги на желто-яичном и уже потемневшем паркете
прозвучали неожиданно громко и гулко в роскошном, но необжитом
номере. Он прошел гостиную, спальню и открыл дверь в ванную
комнату.
Капли воды стекали по белой клеенке и зеленому кафелю. Он
искупался под душем и побрился. Он проходил по лицу опасной
бритвой один раз, но брился два раза в день, утром и вечером,—
привычка, которая осталась у него с тех пор, как он плавал вторым
помощником на плавбазе и стоял утренние и вечерние вахты.
Кулеш прошелся по гостиной, заглянул в кабинет.
— Не тесновато для одного? — спросил он.
Он вошел без стука, а может быть, Дмитрий Сергеевич не слы-
шал, как он стучал. Кулеш сел в кресло и сидел расслабленный,
усталый.
— Сильная штука — память детства. Наверное, потому при
таких встречах напиваются,— сказал он.
В зеркале переливалось море, был виден угол спальни, моряк
во фланелевых брюках и таком же пиджаке при золотых пуговицах
с якорями и золотыми нашивками. Черными на моряке были толь-
ко туфли и форменный галстук. Когда он двигался, то закрывал
море.
Дмитрий Сергеевич спросил из спальни:
— Что нам мешает? Давай напьемся. Или тебе нельзя?
С того места, на котором он стоял, в зеркало были видны море
и кресло и в кресле Севка Кулеш в сером костюме из английского
лавсана, в бордовых носках с белыми стрелками на вытянутых
ногах.
— Я, пожалуй, у тебя умоюсь,— сказал Кулеш.— Махнем в ре-
сторан. Я тебе покажу ресторан, в который можно ходить.
Кулеш умывался, оставив дверь ванной открытой. Дмитрий Сер-
50
геевич убирал в платяной шкаф брюки и пиджак, в которых был
днем.
— Помнишь Родецкого и Зателепу? — спросил он и тут же поду-
мал: зря спросил, вряд ли Кулеш помнит Сережку и Витьку.— Они
учились с нами. Я бросил школу в седьмом, они — в шестом,— ска-
зал Дмитрий Сергеевич.
Он стоял в гостиной перед зеркалом — примерял фуражку, на
которую надел свежий чехол. Он провел ладонью по щеке красно-
бурого, помятого лица, грубоватого, с выгоревшими бровями и
ресницами. Лицо было действительно похоже на печеное
яблоко.
— Помню твоих закадычных,— сказал Кулеш. Он стоял на
пороге спальни с мокрыми волосами.— Зателепа партизанил в Ста-
ром Крыму. Его убили каратели. А Родецкий — сволочь. При немцах
на розовом масле нажил состояние. Дом купил. Достал справку, что
был у партизан связным. Не вышло. Дом отобрали, а ему сунули
десять лет.— Кулеш застегивал в гостиной перед зеркалом манжеты
и воротник белой нейлоновой рубашки.— Не веришь? — спросил он.
— Не хочется верить.
Дмитрий Сергеевич сидел в кресле, сдвинув вперед козырек
фуражки так, что козырек закрывал глаза.
— Великое дело — вода. Пошли!—сказал Кулеш.
Он снова был бодрый, быстрый и порывистый в движениях.
Возле гостиницы стоял высокий мужчина с круглым и розовым
лицом юноши и пышными седыми волосами. Смуглая женщина
сказала:
— Приехала Вика Макарова.
— Ты хочешь сказать, собирается приехать? — спросила другая
женщина.
— Нет. Приехала. Саня, ты же видел Вику?
— Я видел чудное мгновенье,— пропел Саня, мужчина с неожи-
данно высоким голосом и могучей шеей борца.
Мужчина с лицом юноши и седыми волосами взирал на прохо-
дивших мимо людей спокойным, даже чуть сонным взглядом мысли-
теля. Обе женщины посмотрели на Дмитрия Сергеевича, как умеют
смотреть модные женщины: раз взглянуть и все увидеть. Они отвер-
нулись, но брюнетка тут же посмотрела опять: она не знала особен-
ности его глаз и приняла их веселый блеск за нахальство.
— Что-то хотите сказать? — спросила она.
Он ничего говорить не хотел. Просто Кулеш задержался в вес-
тибюле, и он поджидал его. Кулеш поздоровался со всей компанией,
и, когда они отошли, Дмитрий Сергеевич спросил:
— Кто это?
— Киношники. Понравились? Какая? Брюнетка — жена режис-
51
сера, а блондинку можно увести.— Кулеш остановился, но Дмитрий
Сергеевич сказал:
— Не стоит.— Он не хотел объяснять Кулешу, что у него с ки-
ношниками есть общая знакомая — Вика.
За мостом прорвался голос, усиленный репродуктором: «Чело-
век вышел в космос. К нашим дням приблизилось время, когда мы
утвердимся в космосе так же, как на Земле. Начало новой эры сулит
человечеству...» Что сулит начало новой эры, Дмитрий Сергеевич
не узнал: через несколько шагов механический голос лектора поте-
рялся в шуме живых голосов.
Город, казалось, опустел —так много людей было на набереж-
ной. Здесь были те, кто танцевал на каменных плитах потока, кто
провел день на пляжах от Гавани до Золотого берега. Под легкими
платьями женщин угадывалась нагота опаленных солнцем тел, и
воспаленная кожа пахла морем и солнцем. Кулеш удивительно лег-
ко шел сквозь толпу. Они прошли мимо ресторанов «Украина»,
«Астория», «Крым». Он не помнил, как эти рестораны назывались
раньше, и вообще их не помнил. Кулеш сказал:
— Это все дерьмо. Ни для души, ни для желудка.
Было еще светло, и в белых шарах фонарей просвечивались лам-
почки. В море с зажженными огнями и с музыкой уходили прогу-
лочные теплоходы, и на пирсах гавани стояло много людей.
За гаванью, недалеко от биржи извозчиков, был ресторан «Алые
паруса».
— Помнишь? — спросил Кулеш.— Теперь он называется «Золо-
той берег». Отличный ресторан. Единственный в городе! Запомни.
Он, конечно, помнил. У входа в «Алые паруса» было его рабо-
чее место. Он безошибочно угадывал тех, кто нуждался в его услу-
гах. Случалось, что его узнавали старые клиенты: одних он помнил,
других нет, но со всеми разговаривал так, как будто они были ста-
рыми друзьями. Им почему-то необходимо было видеть в нем друга,
преданного и бескорыстного. Он не возражал. Ему было все равно,
а им приятно.
Открытые окна ресторана выходили на тихую улицу. На тротуаре
под деревьями стояло человек двадцать. Поперек открытых дверей
висела картонка: «Мест нет». Ее зыбкий авторитет охранял швей-
цар. Даже не столько он, сколько его усы: вниз и в стороны, как
будто прямо из ноздрей, росли два длинных седых пучка. Швейцар
стоял в дверях.
— Вы куда приехали? — спрашивал он и сам отвечал: —
В Крым приехали. Значит, ведите себя прилично.
Они обошли очередь и через гостиницу прошли в вестибюль ре-
сторана. Их увидели с улицы, закричали. Швейцар поздоровался с
Кулешом, сказал:
52
— Чего шумите? Чего шумите? У людей стол со вчерашнего дня
заказан!
Метрдотель провел их к эстраде и велел официантке накрыть
рабочий стол. Официантка сказала:
— А блюда я буду на пол ставить. Да?
— Тележку возьмешь. Все в порядке, товарищ Кулеш,— сказал
метр и пошел между столиками в другой конец зала.
Официантка поменяла скатерть. Она хмурилась, но обслуживала
быстро и внимательно. Сам метр, проходя мимо, налил им рюмки.
Он сказал, что есть малосольная лососина.
— Съедим,— сказал Кулеш.
Дмитрий Сергеевич от лососины отказался.
— Всякую рыбу в гробу видал,— сказал он.
— Пока все,— сказал Кулеш официантке.
Они выпили, а Кулеш спросил:
— А за что? — Он засмеялся.— Ладно, обойдемся без баналь-
ных тостов.
За столом их свел просто случай —лучшего ученика школы и
безнадежного второгодника. Оба это понимали. Димке постоянно
ставили в пример Севку Кулеша. Севкин авторитет на него не дей-
ствовал. Он понимал: за Севкой ему не угнаться. Но в седьмом клас-
се Димка увидел в школьной стенгазете стихотворение Назыма
Хикмета. Поразило его не стихотворение — стихотворения он не
прочитал,— а подпись под ним: «Перевел с турецкого С. Кулеш».
Димка, который никак не мог усвоить, когда в русском языке в
приставках «при» и «пре» пишется «и», а когда «е», пришел к выво-
ду: делать ему в школе больше нечего.
— Что такое СРТ? — спросил Кулеш.
Средний рыболовный траулер.
— Где рыбу ловите?
— Последние годы ходим к берегам Кубы и Африки.
— Молодец! А зачем в Николаев?
— Перешел в торговый флот. Буду принимать судно из капи-
талки.
— Молодец! Жизнь своими руками сделал.
Было похоже, что Кулеш хочет и не может понять, как удалось
Димке Ганыкину стать капитаном дальнего плавания.
— Помнишь моего отца? — спросил Кулеш.
Дмитрий Сергеевич помнил, что Кулеш-старший работал проку-
рором города. Он помог матери выхлопотать пенсию, когда умер
Димкин отец, который до последних дней не хотел вступать в артель
и оставался рыбаком-одиночкой.
— Помнить помню, но в глаза его никогда не видел.
— В тридцать седьмом его взяли, а меня выставили из Инсти-
53
тута народов Востока: я изучал тюркские языки, хотел стать дипло-
матом.
В тридцать седьмом году Дмитрий Сергеевич поступил в море-
ходную школу. Он окончил ее за год. На митингах, когда разобла-
чали врагов народа, его всегда выбирали в президиум. Одним вра-
гам он сочувствовал, другим нет. Сам он никогда не выступал, но
сидеть в президиуме и слушать было всегда интересно и приятно.
Когда он сидел в президиуме, он испытывал чувство собственной
непогрешимости и безопасности.
— Выпьем, чтобы такое не повторилось,— сказал Кулеш.
Он взял вторую бутылку и посмотрел этикетку.
— Этот покрепче.
В зале аплодировали. На эстраде музыканты разбирали инстру-
менты. Из-за портьеры вышел и шел к эстраде полный немолодой
мужчина в черном костюме.
— Долгоиграющий Додик. Приехал из Венгрии. Спит и видит,
как бы на родину вернуться. Додик! — позвал Кулеш.
Додик страдал плоскостопием и подошел к их столику неуклю-
же переваливаясь.
— Все улажено: две недели по туристской путевке, а дальше
сам хлопочи. Выпьем? — сказал Кулеш.
— Благодару. Сэрдцэ,-— сказал Додик. Он стоял возле столика
и ждал, когда его отпустят. На эстраде настраивали инструменты
и тоже ждали.
— У всех сердце. Мой друг. Тридцать лет не виделись. Запомни
его. Понимаешь? На всякий случай,— сказал Кулеш.
Додик посмотрел на Дмитрия Сергеевича. Его большие черные
глаза не отражали света и потому казались бархатными.
— Сыгрый что-нибудь старое, довоенное. «Цыгана» сыграй,—
сказал Кулеш.
Додик наклонил черноволосую голову с белой ниткой пробора
и, тяжело ступая, пошел к эстраде. Он поднялся на эстраду и долго
прилаживал скрипку к подбородку. Снизу казалось, что он положил
на деку свои печальные бархатные глаза. Дмитрий Сергеевич
помнил «Цыгана» и, как только Додик провел по струнам смычком,
понял, что он играет какую-то другую мелодию. К микрофону подош-
ла тоненькая, похожая на девочку певица. Микрофон был выше ее, и
она опустила мембрану.
— «День осенний. Улетает к югу стая журавлей»,— запела
она.
Кулеш сказал:
— Сильная штука — память детства.— и отодвинул конь-
ячную рюмку.— Тянем по наперстку, как фрайера. Давай пить по-
человечески. Не возражаешь?
54
Дмитрий Сергеевич не возражал. Танцевали на свободном про-
странстве перед эстрадой, недалеко от их столика. Танцевали не
так, как раньше. Но не в этом дело. Раньше он видел, как танцевали,
через открытые окна. Свет из открытых окон падал на улицу. Видны
были головы и плечи прохожих. Они появлялись на свет и исчезали.
Дмитрий Сергеевич на мгновение испытал острую зависть к тому
пареньку, который стоял ^юд деревьями и смотрел в окна на тех,
кто тридцать лет назад ел и танцевал в этом зале.
— Не помню, дружили мы с тобой или нет? — спросил Кулеш.
Он жевал лососину. Дмитрий Сергеевич смотрел на его губы.
По этим губам в парке текла кровь, и Севка размазывал ее по ли-
цу.
Дмитрий Сергеевич сказал:
— Вроде мирно жили. Всего один раз подрались.
— Вот теперь вспомнил. Помню, между нами что-то произошло,
а что — не могу вспомнить.
— Видел сегодня Лору. Случайно,— сказал Дмитрий Серге-
евич.
— Лора, Лора!.. Помнишь, какая девчонка была? Как плавала!
Куда все уходит?
— Не заметил, чтобы что-то ушло. Характер у нее тот же.
— Не помню, как ты тогда очутился в горах? — спросил Ку-
леш.— Она тебе сказала, что мы пойдем за орехами?
— Разве ты там был?
— Был. Понимаешь, произошла небольшая семейная сцена.
— Где же ты был? — спросил Дмитрий Сергеевич.
Кулеш подозрительно посмотрел на него и вдруг захохотал:
— Так чего же мы дрались?
Дмитрий Сергеевич промолчал.
Димка и тогда не очень-то понимал, почему они подрались.
В гостиницу он вернулся один: Кулеш уходил кому-то звонить.
Потом они снова пили. О Лоре больше не говорили. К ним подходила
певица, похожая на девчонку. Вблизи у нее оказалось поблекшее
и усталое лицо. Кулеш вертел в руках пустую рюмку.
— Не берет, а пить больше не хочется. Сильная штука — память
детства! — сказал он.
Дмитрий Сергеевич постоял в гостиной. Весь вечер было похоже,
что Кулеш в чем-то ему завидовал. Слышно было, как в ванну нали-
валась вода. В огромном номере он чувствовал себя гостем. В своей
комнате в Лиепае он тоже был гостем. Он был хорошим соседом,
потому что жил в своей комнате не больше трех месяцев в году.
Дмитрий Сергеевич зашел в кабинет — в кабинете он еще не
55
был,— включил и выключил настольный свет. Потом снова его вклю-
чил.
На письменном столе лежали три двойных листочка почтовой
бумаги и три конверта. И бумага и конверты — фирменные, с видом
гостиницы в левом углу. В мраморной подставке торчала автомати-
ческая ручка. Двадцать лет он никому не писал писем —= потреб-
ности не было. А сейчас некому было писать. Он открыл сегодня,
что в общем-то жизнь его проходила совершенно благополучно, и
не знал, как к этому открытию относиться. Он взял листок бумаги
и написал: «Димка, будь счастлив!», «Дима, ты счастлив?» Лора
могла бы задать вопрос полегче: он просто над этим никогда не
задумывался. На службе ему постоянно сопутствовали удачи. Его
траулер всегда вылавливал больше рыбы, чем другие суда,— он
чувствовал море и, казалось, знал все, что замышляют косяки рыб,
как будто жил между ними. Но когда его просили поделиться опы-
том, ничего не получалось: оказывалось, все, что он говорил, было
известно капитанам. Сложилось мнение, что ему просто везет. Со
временем он тоже стал так думать.
Во время войны он был минером на тральщике. Их судно сопро-
вождало караван к берегам Шотландии. Ночью вошли в минное
поле. За два часа он подорвал десять мин. Шлюпку даже не подни-
мали на борт. Он пил кофе на камбузе, когда караван перерубил фал
одиннадцатой мины. Боцман уже сидел в шлюпке и ждал его. Шлюп-
ка отошла от борта корабля и кормой надвигалась на освещенную
прожектором мину. Он раскурил на кормё сигарету и приготовился
принять мину. Давно прошло то время, когда он должен был силой
воли заставить себя коснуться мины руками. Мину качнуло волной,
и мокрая выпуклость металла ткнулась в его вытянутые ладони.
Он вставил в детонатор конец бикфордова шнура и стал одной
рукой отводить мину. Боцман налег на весла, а он раскурил сигаре-
ту и прижал ее к срезанному концу шнура.
Он услышал взрыв раньше, чем шнур догорел. Он это хорошо
помнил, потому что, когда шлюпку подняло на волну, мина плавала
внизу метрах в тридцати от кормы. Он очнулся в воде. На волнах
его держал спасательный пояс. Поясом он никогда не пользовался,
а в этот раз почему-то его надел. Горел какой-то корабль, освещая
пустой горизонт. Он потом узнал, что на минном поле караван был
атакован подводными лодками.
Утром его подобрал английский «охотник». Командир «охот-
ника», лейтенант, налил ему стакан «Московской особой» из своих
личных запасов. По случаю его спасения пила вся команда. Пили
водку за здоровье английской королевы. Пили шотландское виски
за здоровье Сталина. Пили грог за здоровье друг друга и за победу
союзного флота. Когда пришли в Портсмут, команда не держалась
56
на ногах и у штурвала стоял Ганыкин. На другой день ему показали
фотографию в газете: он стоял у штурвала в махровом халате
лейтенанта, надетом на голое тело. Халат не прикрывал колен голых
ног, а рукава едва доходили до локтей. Подпись под фотографией
извещала англичан, что у штурвала стоит русский минер Дмитрий
Ганыкин и что если у русских много таких моряков, то Россия —
действительно великая морская держава.
На базе, в Мурманске, замполит спросил Ганыкина:
— Тебе не стыдно?
Он ответил:
— Стыдно.— Он подумал, что замполит имеет в виду фотогра-
фию. 
Но замполит сказал:
— Еще бы не стыдно! Коммунисты там, где трудно, а ты до сих
пор не в партии.
Вечером в клубе его приняли кандидатом в члены партии.
Он всегда жил так, как хотел. А разве много людей живет
так, как хочется? Он рисовал силуэт судна с открытой палубой и
надстройками на корме. Фотографию этого судна он видел в мини-
стерстве. Он написал на борту: «Терек» — и выключил настольный
свет. Потом он постоял в балконных дверях. От горизонта, расши-
ряясь к берегу, пролегала полоса лунного света. Свет рассеивался по
краям, и сизая мгла лежала над морем. В общем-то, он не любил
море. Море — это работа: обязательства, планы улова, груды рыбы
на палубе и в трюме, сырой, гнилостный запах рыбьей крови. Он не
любил моря, но не мог он без моря жить. Мечты, о которой он боялся
сказать даже матери, больше не было: во внутреннем кармане
пиджака лежал приказ о назначении его капитаном «Терека». Это
сухогрузное судно водоизмещением в девять тысяч тонн было в три
раза больше «Веги».
Он прислушался. В ванной комнате время от времени возникал
тугой всасывающий звук. Он прошел гостиную и спальню. Вода в
ванне налилась до краев и выливалась через предохранительное
отверстие. Он закрутил кран. Вода была прохладной. Он лежал
в ванне, пока не замерз, и слышал гулкие удары сердца. Раньше
ему случалось выпить много больше, а сердца он не слышал.
Он лег в постель и заснул, как только согрелся.
Он проснулся на рассвете. Рядом стояла пустая кровать. Он
редко просыпался на берегу один. Он провел рукой по холодному
шелковому покрывалу. В прозрачном воздухе гостиной предметы ка-
зались невесомыми. Его тревожила чуткая к звукам пустота огром-
ного номера. Беспокойство росло. В ванной горел свет и лилась
вода. Он хорошо помнил, что закручивал кран, но не помнил, по-
гасил ли свет. Ковер щекотал босые ноги. Он прошел по холодным
67
плитам ванной. Из неплотно закрытого крана тонкой струйкой ли-
лась вода. Он прошел в гостиную. В зеркале виден был рассеянный
свет солнца над светло-зеленой водой. Босые ноги обжег холодный
бетон мокрого от росы балкона. Набережная была пуста. За мостом
стоял газетный киоск. Киоск был закрыт. Надо было как-то дожить
до шести часов вечера, а вчера он не знал, захочет ли еще раз видеть
Лору.
Он проспал с перерывами до десяти часов утра. Каждый раз,
когда он просыпался, в гостиной прибавлялось солнца. Солнце про-
свечивало сквозь зашторенное окно спальни, и под одеялом стало
жарко.
Он позавтракал в номере. Официант в белой, не очень чистой
куртке вкатил в гостиную трехэтажную тележку с подносами. Он
накрыл салфеткой круглый стол. Дмитрий Сергеевич спросил:
— Как теперь ездят на Золотой берег?
Официант ответил:
— Так же, как всегда: теплоходом, автобусом, можно вызвать
такси.
— Всегда ездили на извозчиках,— сказал Дмитрий Сергеевич.
— При царе Горохе ходили даже пешком,— ответил официант.
Он оставил завтрак и вышел из номера, катя впереди тележку.
(В гостиницах «Интурист» очень грамотные официанты.)
Он вышел в одиннадцать часов и прошел набережную от гости-
ницы до гавани. Из прилегающих улиц выходили пляжники и шли в
одном направлении с ним. На открытом пирсе казалось не так жар-
ко. Зеленые водоросли едва шевелились на стенке, такой спокойной
была вода. Он перешел на переполненный теплоход последним, и за
ним сразу убрали узкие сходни. На пирсе осталась большая толпа
ждать следующий теплоход. Он уже подходил, застопорив машину.
Матрос с морщинистой, как у черепахи, шеей, в стираной и
перестиранной тельняшке, под которой выпирали ключицы, поко-
сился на Дмитрия Сергеевича и длинно сплюнул за борт. А Дмитрий
Сергеевич, наоборот, пристально вглядывался в него. Он когда-то
знал в лицо всех рыбаков и каботажников. Матрос, расталкивая
пассажиров, ушел в шкиперскую рубку. В зелени берегов, между
зубчатых вершин кипарисов, стояли дачи и санатории, в большин-
стве белые. Над ними поднимались склоны гор. Теплоход шел вблизи
берега, и везде на прибрежной гальке под отвесными скалами заго-
рали пляжники. Странно было знать, что в городах, из которых они
приехали, людей не стало меньше. За скалой, которая торчала из
воды, начинался Золотой берег — широкая полоса мелкой прибреж-
ной гальки, голая и жаркая, как пустыня. Сколько бы ни было на
пляже людей, он всегда оставался просторным. По крайней мере, он
оставался таким в его памяти. Теплоход обогнул скалу и пошел к бе-
58
регу, и навстречу ему накатывались волны зноя и человеческих голо-
сов. Теплоход шел до Алупки, но почти все пассажиры сошли на
Золотом берегу. Матрос, убирая сходни, сказал Дмитрию Серге-
евичу:
— Не нужен опытный боцман? Имей в виду Никулина с «Ла-
сточки».
Матрос посмотрел на него равнодушными глазами. Дмитрий
Сергеевич сказал:
— Договорились.
Он хорошо знал этот тип моряков, списанных с кораблей за
пьянство.
Цвет гальки был сизо-серый, попадались цветные камни, вы-
точенные морем. Золотым берег назывался потому, что был открыт
солнцу. Пассажиры, скользя по гальке, спешили к зеленым будочкам
касс. Он слышал на катере, что главное — захватить топчан илй
шезлонг.
Он прошел под тент павильона и встал в очередь к буфету.
Между столиками проходили с подносами и бутылками в руках муж-
чины и женщины в купальных костюмах. В очереди на него огляды-
вались. Он, наверно, странно выглядел в полной морской форме,
при галстуке среди обнаженных тел. Он перенес на столик вазочку
с мороженым и бутылку минеральной воды. Ни мороженого, ни воды
ему не хотелось, но так было удобней сидеть, не очень привлекая
к себе внимание. За соседним столиком разместилась большая ком-
пания молодых. На девушках были трусики — узкий треугольник
материи ниже бедер. На одних это выглядело красиво, на других
уродливо. Никто из них,— ни девушки, ни парни, не обращали вни-
мания на свою обнаженность. Ему показалось, они играют в игру —
не замечать наготы. Но он подозревал, что они ни на секунду не
забывают о ней. Эта новая усложненность игры доставляла им удо-
вольствие. В той жизни смысл игры состоял в том, чтобы прежде-
временно не обнажаться. Одна из девушек оглянулась на него —
наверно, ее привлекло веселое выражение его глаз — и что-то
сказала своей подруге, и тогда вся компания уставилась на него.
Они были в черных очках. Черные очки изобрели от солнца, но он
подумал, что их носят по другой причине: черные очки скрывают
выражение глаз — и можно смотреть куда хочешь и на кого хочешь.
Он повернулся к пляжу. За черной тенью начинался белый зной с
блеском воды и гальки. Рядом с павильоном по кругу играли в волей-
бол. Очень старательно играла женщина с широкими бедрами, заго-
релым лицом и сильно накрашенными губами. Принимая мяч, она
картинно поднимала ногу, старательно вытягивая носок. Ей, навер-
но, казалось, что выглядит она очень изящно. Но ее партнеры —
молодые ребята и девушки — так не думали. Они или не откидывали
59
ей мячи, или откидывали так, что она не могла их принять и с готов-
ностью бежала за пропущенным мячом, а ее партнеры перегляды-
вались и откровенно смеялись. Мяч катился к воде, и женщина
неуклюже бежала за ним. Он подумал, что ей столько же лет,
сколько Лоре, но Лора не стала бы играть в волейбол.
На берегу стоял, сложив на груди руки, мужчина с лицом юно-
ши и седыми волосами. Толпа зрителей кому-то аплодировала.
Он вышел из павильона и пошел мимо кабин для раздевания на
высокую веранду под навесом. Отсюда виден был берег у самой
воды. Саня большой кинокамерой снимал Вику. Она сделала
«мостик», потом перешла в стойку на руках и под аплодисменты еде?
лала со стойки шпагат. Вика говорила ему, что несколько лет зани-
малась акробатикой. Саня передал кинокамеру «мыслителю», потом
согнул в колене ногу и протянул Вике руку. Она с ноги перешла на
его широкие плечи. Коренастый и коротконогий, он вошел в воду с
Викой на плечах. Он уходил все дальше от берега, пока голова его
не скрылась под водой. Вика стояла на его плечах, а вода покрывала
ее щиколотки. Она подлетела вверх и, прежде чем нырнула, пере-
кувырнулась в воздухе.
Под навесом на двух сдвинутых лежаках деловито торговались
преферансисты: «Пас», «А я скажу раз», «Мои пики», «Трефа»,
«Бубны», «Мои», «А черви?», «Тоже», «Играйте».
Вика вышла на берег. Она расстегнула купальную шапочку и
сдвинула ее на затылок. Она отжимала концы волос, наклонив голо-
ву к плечу. Ему показалось, что Вика смотрит на него.
Он уходил с пляжа, и это было похоже на бегство. По крутой
деревянной лестнице с площадками для отдыха он поднялся к шоссе.
Оно было извилистым и узким, с низкими заборами на обочинах,
удерживающими крутой склон горы от обвалов. Шоссе было таким
же, как тридцать лет назад.
По асфальтированной дороге он поднялся к гостинице «Па-
рус» — новой гостинице, построенной высоко в горах. Времени до
встречи с Лорой оставалось много. Даже слишком много. Он решил,
что успеет пообедать и вернуться в город. На террасе обедали те,
кто жил в гостинице и успел вернуться с пляжа. Много столов
было свободно. Но потом пошел ливневый дождь, и на террасе сразу
стало тесно. По асфальту текла вода. Прямые струи дождя быстро
подбирались к шоссе далеко внизу.
Сосед Дмитрия Сергеевича сказал:
— Дождь с пузырями. Это надолго.— Он принес с собой кипу
газет и готовился с удобствами пересидеть осаду.
За столом рядом сидела семья. Дочь лет пятнадцати в бриджах
д© колен, в белой кофточке, похожей на мужскую рубашку, при-
стально смотрела на Дмитрия Сергеевича, а когда он отвернулся,
60
стала смотреть на его соседа. С соседом расправилась быстро: он
беспокойно задвигался и, раза два взглянув на нее. закрылся газе
той. Она поискала глазами следующую жертву, но ей мешали те, кто
стоял в проходах, пережидая дождь. Она принялась за свое мороже-
ное, старательно слизывая его с ложечки кончиком языка. Дмитрий
Сергеевич засмеялся, а девушка улыбнулась уголками губ.
Снизу, разбрызгивая по асфальту воду, подъехало такси. Из
него вышла женщина и, накрыв голову пиджаком, побежала по тер-
расе, пока мужчина расплачивался с шофером. Дмитрий Сергеевич
крикнул ему, чтобы шофер подождал, и пошел разыскивать своего
официанта.
Машина спустилась на шоссе и остановилась у обочины, потому
что струи воды заливали стекло и ничего не было видно. В машине
было душно, и Дмитрий Сергеевич чуть опустил стекло, в лицо уда-
рили брызги теплой воды. Автобус впереди медленно тронулся, и
шофер поехал за ним.
Без десяти минут шесть Дмитрий Сергеевич стоял за мостом
возле газетного киоска. По каменным плитам бежал мутный поток.
Вода гулко переливалась под мостом. Небо очистилось, и от жаркого
еще солнца все блестело. Он купил газету, но просмотрел только
заголовки, да и те не запомнил.
Лора опоздала на десять минут. Она пришла в белом шелковом
платье с красным цветком искусственной розы у левого плеча, в
черных из лака и замши туфлях на высоком и широком каблуке —
такие каблуки были модными лет десять назад. Он увидел Лору,
когда она выходила из кипарисовой аллеи, и смотрел, как она подхо-
дила.
— Я немного опоздала, извини,— сказала Лора. Ее глаз косил,
и, когда она говорила, у нее слегка перехватывало дыхание оттого,
что она быстро шла.
— Пустяки.
— Я боялась, что ты не придешь. Но я бы тебя все равно нашла.
Я бы пришла к тебе в гостиницу.
— Жаль, что я этого не знал, а то бы и не пришел.
Лора покраснела.
— Ты не так меня понял. Мне очень нужно с тобой поговорить.
— Не надо оправдываться. Куда пойдем?
— Пройдемся. Целый век не была на набережной.
Они пошли. Недавно пустая, набережная наполнилась людьми.
Асфальт парил и на глазах из черного становился серым, и только в
углублениях оставались мокрые пятна. По-вечернему пахли цветы.
Отчетливо был слышен душный запах лаванды. Поля лаванды он
видел по склонам Ай-Петри, когда подъезжал к городу. Лора с инте-
ресом оглядывала людей.
6!
— Все так же, а главные теперь здесь не мы,— сказала она.
На каблуках Лора была почти одного роста с ним. Он никогда
не видел ее на каблуках, и в его памяти она была ниже.
— Я познакомилась здесь со своим мужем,— сказала Лора.—
Помнишь «Вегу»? Капитан «Веги» — мой муж.
— Догадывался.
— Мы были знакомы один вечер, и я влюбилась как дура. Пом-
нишь, я сказала, если не придет «Вега», я утоплюсь. Самое инте-
ресное, что я говорила правду. Я бы утопилась.
— Почему меня знают в твоей семье? — спросил он.
— Я знала, что ты об этом думал. Так пришлось. Сначала
пришлось рассказать старшей дочери, потом сыну, теперь Наташке.
— Лестно..
— Нет. Не очень,— сказала Лора. Она посмотрела на него, и
он почти не заметил, что ее лицо пополнело и стало расплываться,
так оно было похоже сейчас на то, которое он помнил.
— Я сказала мужу, что ты моя первая любовь.
— Зачем?
— Так пришлось. Он обещал вернуться через год и просил его
ждать. Сначала я верила и ждала, а потом верила все меньше. Я не
знала, что с собой делать и куда себя деть.
Они шли в толпе, не замечая людей.
— Я видел вчера Кулеша,— сказал он.
— Говорили обо мне? — спросила Лора.
— Почти нет.
— Но все-таки говорили?
— Мельком. Можно задать тебе вопрос?
— Спрашивай. Я пришла, чтобы все тебе объяснить.
— Почему ты не сказала мужу правды?
— Я ненавидела Севку.
— Тем более. Проще было сказать правду.
— Тебе кажется, проще? А мне легче было назвать тебя.
Они пошли до Гавани. То, что Лора знала про него и про себя
тогда, явилось теперь для него открытием. Это было еще одно откры-
тие, которое он сделал в этом городе.
Лора неожиданно свернула в проход между кустов граната. Он
пошел за ней. Кусты были мокрые, и скамейка под ними была тоже
мокрой.
Лора спросила:
— Помнишь это место?
Он не знал, что именно он может помнить.
— Здесь стоял твой ялик.
— Правильно. Здесь.
У бетонного причала терлись бортами ялики, моторные лодки,
62
шлюпки. Тогда причала не было и лодки вытаскивали на берег
-г- Амфору помнишь? Самое интересное, что ее нашли,— сказа-
ла Лора.
— Я знаю. Мне сказал Севка.
— Мы с ним почти не видимся. А если видимся, то случайно.
— Амфору нашел Сережка Родецкий. Мой дружок. Если бы я
нашел тогда амфору, я бы ее продал. А теперь я мог быть судьей и
тоже дал бы Сережке десять лет. Я только в городе заметил, как
сильно переменился.
— Все меняются.
Они снова вышли на набережную и пошли к мосту.
— Я слышала, что во время войны в городе продавали розовое
масло. Но не знала, что он твой друг,— сказала Лора.
— Он учился в нашей школе. Ты его, наверное, не помнишь?
— Не помню.
— Еще один вопрос. Ты любишь мужа? — спросил он.
— Раньше очень любила. Он стал сильно пить. Раньше мне его
удавалось сдерживать, теперь нет.
— Он, должно быть, намного старше тебя?
— На двадцать пять лет.
— .Все понятно. Ревнует.
— Я тоже об этом думала. После рождения сына он на несколь-
ко лет затих. Пьяным он все время вспоминает тебя. Хорошо еще,
что тебя, а не Севку. Я бы совсем с ума сошла.
Лора шла и смотрела прямо перед собой, и левый глаз ее сильно
косил.
Посередине набережной, в толпе, он снова увидел седую голову и
лицо юноши. В шум толпы ворвалась песня. Раздвигая толпу,
прошла шеренга мужчин и женщин, держа друг друга под руки.
Женщина в центре шеренги увлекала всех вперед. Она встряхивала
головой, убранной цветными лентами, и изо всех сил выкрикивала:
— «Ой ты, Галю!..»
Мужчина рядом с ней в украинской косоворотке широко раскры-
вал рот:
— «Галю молодая!» — Его жилистая шея раздувалась от
напряжения. Остальные тоже пели, но не так старательно.
Первая шеренга прошла, и за нею тут же надвинулась вторая.
Вторая шеренга тоже пела:
— «Речка движется и не движется...»
Перед обеими шеренгами стояла ясно выраженная задача
перекричать друг друга. Но так как первая не слышала вторую,
а вторая первую, тем и другим казалось, что они поют громче.
Они прошли, и через несколько шагов их уже не было слышно в шуме
толпы.
63
Мужчина с лицом юноши и седыми волосами сказал:
— Здоровое начало нашей действительности.— Он медленно
поворачивал голову, голубые глаза его спрашивали: «Ну как? Ни-
чего сказано?» К нему подошли оттиснутые в толпу обе женщины,
которых Дмитрий Сергеевич видел вчера возле гостиницы, Саня
и Вика. Когда они проходили, Вика обернулась. Она, наверно,
видела их раньше и ждала, когда они пройдут. Он кивнул головой, но
Вика не ответила, потому что разглядывала Лору. Мимо, ныряя в
просветы между гуляющими, пробежали трое пареньков. Они дого-
няли шеренги, прижимая к животам транзисторы, запущенные на
полную мощность.
Он не знал, заметила Лора Вику или нет. Лучше бы не заме-
тила.
— Кто это? — спросила Лора.
— Кого ты имеешь в виду?
Лора промолчала. Она остановилась, не доходя до моста.
— Ну вот, исповедалась, и стало легче,— сказала она.— Я пой-
ду. Не буду тебе мешать.
— Это киношники,— сказал он. А девушку зовут Вика. Моя
попутчица. Мы вместе вчера приехали.
— Ты женат?
— Нет,
— Й не был?
— Нет.
— Почему?
— В таких случаях говорят: не хватило времени. Жаль, что ты
спешишь. Больше, наверное, не увидимся. К тебе я прийти не
могу...
— Я не очень спешу.
— Пойдем в «Алые паруса»?
— Разве еще есть этот ресторан? Где он теперь?
— Кто вчера приехал — я или ты? Он там же, где и был, только
называется «Золотой берег».
— Да. Глупо. Живу в городе и ничего не знаю. Пойдем.
Их уже заметили на набережной. Какой-то парень, проходя в
толпе, сказал своему приятелю:
— Понял? От Гавани начал. Учись, как надо кадрить.
Ему не хотелось еще раз встретиться с Викой. Против магазина
«Все для курортников», где он ее видел, Вики не было. Лора шла ря-
дом с ним, высокая, полная и очень заметная, с красным цветком
розы у левого плеча. В толпе Лора, наверно, была одна такой
белокожей.
Лора сказала:
— Забыла, как загорают и как купаются. Во время войны я жила
64
в Петушках. Во сне видела пляж, море, набережную. Особенно
зимой. Ужасно холодно бывало зимой.
Толпа перед рестораном «Золотой берег» как будто не расходи-
лась со вчерашнего вечера. Дмитрию Сергеевичу показалось, что он
узнает лица. Тот же швейцар стоял у открытых дверей и объяснял,
что Крым — это не Конотоп.
Они прошли в ресторан через гостиницу. Зал был переполнен,
и он попросил вызвать Додика.
Додик вышел в вестибюль через служебный ход.
— Кто меня звал? — спросил он.
В вестибюле никого, кроме них, не было.
— Я,— сказал Дмитрий Сергеевич,— вчера нас познакомил
мой приятель.
Додик смотрел печальными бархатными глазами.
— Не помню, не знаю,— сказал он и ушел, неуклюже перева-
ливаясь.
— Как волка ни корми, он в лес смотрит,— сказал швейцар.
Он запер дверь, к неудовольствию тех, кто был на улице.— Вы были
вчера с товарищем Кулешом? —спросил он.— Сейчас все устроим.
Их подсадили к общему столу. Но те, кто с ними сидел, все
время танцевали. Когда они вошли в зал, он увидел компанию ки-
ношников и с ними Вику. Стол киношников был у окна, напротив
эстрады, и Вика сидела к ним лицом.
— В этот ресторан меня привел муж, когда мы познакомились.
В тот вечер я была в ресторане первый раз в жизни,— сказала
Лора.
Она отказалась от сухого вина и выпила с ним водку.
Он пошутил:
— Умеешь.
— Научилась. Я хотела отучить его пить и пила с ним на равных.
Сначала это помогало. Когда мы выпивали в компании, он боялся
раньше меня опьянеть. Он не пил почти пятнадцать лет.
— Я тебя помню с тех пор, как ты возле ялика натиралась
вазелином,— сказал он.— Чтобы судорог не было. Ты и Севка соби-
рались плыть к Аю-Дагу.
Лора покраснела.
— Сегодня у нас все как бы тоже в первый раз. А у меня такое
чувство, как будто мы не расставались,— сказал он.
— Это потому, что я о себе все рассказала. Девушка за тем
столом — ты, кажется, сказал, ее зовут Вика — на самом деле толь-
ко попутчица?
— В общем, попутчица. Она актриса. Снималась в кино.
— Она красивая. Сколько ей лет? Я перед ними теряюсь. Мне
кажется, они больше меня все знают.
3 Б. Балтер
65
За стол вернулись их соседи, две пары. Все четверо молодые.
Женщина напротив Дмитрия Сергеевича сказала:
— Давайте быстро пить. Он изумительно играет. Правда, здо-
рово?
Она очень быстро жевала закрытым ртом и. таращила глаза.
Оркестр заиграл после небольшого перерыва, и она стоя доже-
вывала ломтик лососины и торопила своего партнера:
— Пошли, пошли...
Ее подруга сказала:
— Безобразие, поесть не дадут!
Дмитрий Сергеевич смотрел на Лору. Слышно было, как она на-
девала туфли.
— Совсем отвыкла от каблуков,— сказала она и покраснела
пятнами от шеи.
Он засмеялся, потому что хотел пригласить ее танцевать.
— Раньше ты так не краснела,— сказал он.
— Краснела. Всегда так краснела. Просто раньше я не была
такой белокожей.
— Прошу прощения,— сказала Вика. Она улыбнулась Лоре, по-
том ему.
Он не видел, как она подошла. Появление Вики было не очень
приятным. Он обозлился, и Вика это заметила. Она стояла и улы-
балась. Вика успела загореть и выглядела очень юной, не старше
двадцати лет. Лора сказала:
— Тебя приглашают.
Он встал и пошел с Викой к эстраде. Когда он встал, за Викиным
столом зааплодировали.
— Это нам? — спросил он.
— Это мне,— сказала Вика.— Я выиграла бутылку коньяка.
Коньяк мы можем выпить вместе.
Он злился на себя и на Вику. На себя — за то, что не мог послать
ее к черту, а на Вику — за ее навязчивость.
— Я наглая? — спросила Вика.
— Бесцеремонная.
— Обидно. Наглая лучше. Сильнее. Вот вы наглый. У вас наглые
глаза.
Лоб его покрыла испарина. Он всегда чувствовал себя подло-
ватым, когда расставался с женщинами.
— Все принимаю, и давайте на этом кончим,— сказал он.
Но Вика вовсе не хотела ничего кончать.
— Вы предлагали в городе начать. Я видела вас сегодня на
пляже. Почему вы сбежали?
— Испугался, что вы подойдете.
— Все это неправда. Трус так легко в этом бы не сознался.
66
Я вам звонила. Почему вы не спрашиваете, как я узнала ваш теле-
фон?
— Не любопытен.
— Я даже бкла в вашем номере. Роскошный номер. Если хоти-
те, пойдем после ресторана к вам. Мои друзья — очень милые люди.
Вам будет с ними интересно.
— Я не один.
— Вы любите древности?
— Я сам древний. Я уехал из этого города тридцать лет назад.
Тогда она была моложе вас.
Он сдерживался, потому что знал больше, чем она. Он открыл
для себя, что жизнь имеет три измерения. Он жил в двух из них. Но
Вика была уверена, что знает не меньше. Ее руки лежали у него на
плечах, и она снизу смотрела ему в глаза. Даже в том состоянии, в
котором был он, он понимал, что глаза у Вики красивые.
— Подруга детства,— говорила Вика.— Вот об этом я не дога-
дывалась. Я думала, что вы подцепили ее на набережной. Проводите
меня.
Саня поднял над столом бутылку коньяка и показал ее Вике.
— Выпейте с нами.— Это он сказал Дмитрию Сергеевичу.
— В другой раз.
Вика сказала:
— Саня, закажи еще бутылку.
— Все к лучшему, все к лучшему,— сказал мужчина с лицом
юноши и седыми волосами. Он медленно поворачивал голову на
длинной шее, оглядывая поочередно всех за столом.
На Дмитрия Сергеевича больше никто не обращал внимания.
Он пошел к своему столику и слышал, как у него за спиной Вика
кому-то ответила:
— Наоборот. Я проиграла. Саня, закажи еще бутылку.
Лоры за столом не было. Он расплатился с официантом и вышел.
Лора стояла в вестибюле. Она перед зеркалом поправляла волосы.
— Видишь, ты еще нравишься молоденьким девушкам,— ска-
зала она.
После дождя стало прохладней,— может быть, так им показа-
лось после душного ресторана. Народу на набережной не стало
меньше. Она была похожа на праздник, которому не бывает конца.
На веранде ресторана «Украина» играл джаз и танцевали. Не-
сколько пар танцевало внизу, прямо на асфальте набережной.
— Тридцать лет — это очень много, если вспоминать все подроб-
ности. А в общем, они прошли незаметно,— сказала Лора.
— Я тоже не замечал время, пока не приехал. Город очень из-
менился. Не пойму, к лучшему или к худшему.
— Я не заметила. Наверное, пригляделась. А мы изменились...
3*
67
— Просто ты и город изменились вместе, на глазах друг у друга,
а с тобой мы долго не виделись. Ты не помнишь Сережку Родецкого
и Витьку Зателепу?
— Ты уже спрашивал. Не помню.
— Да. Ты говорила. Витьку убили каратели. У меня было много
знакомых горцев. У него тоже. А Гришу-грека ты знала? Чистильщи-
ка сапог?
— Разве он грек? Греки после войны уехали на родину.
— Но его-то родина здесь. Куда ему уезжать?
Они шли по улице Шевченко. Кто-то еще шел в одном направ-
лении с ними, но его не видно было в темноте.
Лора сказала:
— Не могу больше. Вовсе отвыкла от каблуков.
— Сними туфли.
— Ты думаешь? — спросила Лора.
Он остановился.
— Конечно, сними.
Лора оперлась на его руку. Она сняла сначала туфли, потом
чулки.
— Как будто заново на свет родилась,— сказала она, когда
они снова пошли.
Они шли рядом по темной улице. Не видя в темноте Лору, он
чувствовал, что она стала ниже.
Тот, кто шел впереди них, переходил освещенную мостовую,
Лора сказала:
— Не надо дальше идти — меня встречают.
Каменная лестница по ту сторону мостовой была тоже освещена,
и наверху стоял мужчина в полосатой пижаме.
— Я пойду с тобой. Все это глупо,— сказал он.
— Согласна. Глупо. Идти со мной тоже глупо. Утром я к тебе
зайду. Если хочешь, пойдем на пляж.
Лора ушла, и он остался один в темноте улицы.
Лора перешла мостовую и стала подниматься по лестнице. Муж-
чина взял у нее туфли, и они ушли в тень собора.
Он вернулся в гостиницу и нашел в номере записку от Кулеша.
«Где пропадал? — спрашивал Кулеш.— Старался помочь Вике тебя
найти. В следующий раз оставляй координаты». Внизу была при-
писка: «Дима, я правда вас искала, а ваш товарищ мне помогал.
Вы не забыли? Мы уже два дня в городе. Жду. Вика».
Он подумал, что Вика его уже не ждет.
Ему всегда казалось, что женщины, которые хорошо к нему отно-
сились, обязательно хотели выйти за него замуж. Мысль о том, что
многие из них просто его любили, никогда раньше не приходила
ему в голову.
68
Утром он искупался под душем, побрился и ждал Лору. Он не
хотел думать, как Лора будет выглядеть на пляже, но все время
помнил женщину, которая играла на пляже в волейбол. Почему
он думал о ней, он сам не знал. Лора совсем не была на нее
похожа.
Потом он сидел в гостиной и думал, что вместо пляжа предло-
жит Лоре автомобильную прогулку в Алупку или к водопаду
Учансу, а после можно будет пообедать в ресторане «Парус».
Он ждал Лору, а пришла Наташа.
В дверь постучали, и он сказал:
— Войдите.
Дверь приоткрылась, но он не сразу увидел Наташу, потому
что смотрел выше. Наташа повернулась к нему спиной, очень стара-
тельно закрывая за собой дверь. Наташа осталась у двери.
— Мама просила передать, что не придет,— сказала она. Она
была очень взволнована поручением, которое выполняла. Но она ни-
когда не была в гостиницах, и потому ей очень хотелось все разгля-
деть. Она держала в руке какую-то бумажку.
— Иди сюда,— позвал он.— Это мне?
Наташа подошла и протянула ему бумажку.
— Нет,— сказала она.— Мама написала, чтобы я вас могла
найти.
Пока он читал, а читал он долго, Наташа стояла и оглядывалась
по сторонам. На бумажке была написана его фамилия, имя и
отчество. Он смотрел в записку и не понимал, откуда Лора знала его
отчество. Он отчества Лоры не знал.
Наташа спросила:
— И вы один здесь живете?
— Один. Тебе нравится? Пойдем посмотрим.
— Мне некогда,— сказала Наташа, но пошла за ним.
Они посмотрели сначала кабинет, потом спальню. В спальне он
достал из шкафа коробку дорогих конфет. У него была привычка
всегда держать дорогие конфеты. Он подумал: как Наташа объяснит
дома, откуда у нее такие конфеты? Но теперь это не имело никакого
значения.
Наташа спросила:
— Это все мне? — Она повернулась, чтобы уйти, но не ушла.—
Можно мне задать вам один вопрос? — спросила она.
Он понял, что ей очень важно задать свой вопрос, что она все
время хотела его задать — просто она о нем на минуточку забыла.
— Как вы бегали за моей мамой? — спросила она.
— Тебе это необходимо знать?
— Очень...
— Назови сразу, не думая, имя мальчишки. Ну, не думая, сразу.
69
— Юрка Галкин! — выкрикнула Наташа и прикрыла ладошкой
рот.
— Я бегал за твоей мамой так же, как Юрка Галкин бегает за
тобой.
Он проводил ее до дверей.
— А он за мной совсем не бегает,— сказала Наташа.
Его рука лежала у нее на затылке. Ему на мгновение стало
страшно, такой тоненькой была ее шея.
Он постоял в гостиной. Он прожил в этом номере три дня, но
комнаты все равно оставались необжитыми. После того как ушла
Наташа, он почувствовал это особенно остро. Он позвонил в порт —
на Одессу из Севастополя с заходом в Новороссийск отплывал
теплоход «Абхазия». Он поблагодарил и повесил трубку. Потом он
позвонил по внутреннему номеру в бюро услуг и заказал такси. На
письменном столе лежал листок почтовой бумаги с рисунком
«Терека» и двумя фразами: «Димка, будь счастлив», «Димка, ты
счастлив?» Он разорвал листок и бросил его в корзинку. На чистом
листке он написал: «Вика, не злитесь на меня. Мы живем в разных
измерениях, и в этом никто не виноват». Он вложил записку в кон-
верт и написал на нем: «Местное. Дом отдыха ВТО, Вике Макаро-
вой». Он зачеркнул «Вике» и написал сверху «Виктории».
Потом Дмитрий Сергеевич сидел в гостиной и ждал такси. Он
во второй раз уезжал из этого города, как бы заново прожив
жизнь: он повзрослел. Оказывается, можно повзрослеть и в сорок
семь лет.
В гостиной пахло морем. Так устроены моряки: на берегу они
слышат запах моря, а в море им чудится запах земли.
1965
Константину Георгиевичу
Паустовскому
Трое из одного города
I
В конце мая в нашем городе начинался курортный сезон. К это-
му времени просыхали после зимних штормов пляжи, и желтый
песок золотом отливал на солнце. Пляжи наши так и назывались
«золотыми». Было принято считать, что наш пляж занимает второе
место в мире. Говорили, что первое принадлежит какому-то пляжу
в Италии, на побережье Адриатического моря. Где и когда про-
ходил конкурс, на котором распределялись места, никто не знал, но
в том, что жюри конкурса смошенничало, я не сомневался: по-моему,
наш пляж был первым в мире.
Зимой и летом город выглядел по-разному, и зимняя его жизнь не
походила на летнюю.
Зимой холодные норд-осты врывались в улицы и загоняли жите-
лей в дома. Город казался вымершим, и в самых отдаленных концах
его слышался разгневанный рев моря. Во всем городе работал один
кинотеатр, в котором давали только три сеанса,— последний кончал-
ся в десять часов вечера. Мы все дни и вечера проводили в школе
и в Доме пионеров, а в наших собственных домах были редкими
гостями.
Весь город делился на три части: Новый, Старый и Пересыпь.
Наша школа была в Новом городе, в Новом городе был и курорт
с пляжем, санаториями, курзалом. Курортники очень удивлялись,
71
когда узнавали, что в нашем городе есть Пересыпь. Они почему-то
воображали, что Пересыпь может быть только в Одессе. Чепуха.
Море пересыпает пески, намывая вдали от берега песчаные дюны,
не только в Одессе. И поселки, построенные на этих дюнах, называ-
ются Пересыпью во всех южных городах.
Витька жил на Пересыпи, а я и Сашка — в Новом городе.
Сашка и Витька дружили с Катей и Женей — девчонками из наше-
го класса. Я — с Инкой Ильиной; она была младше нас на два года.
И хотя все мы жили в разных концах города, это не мешало нам каж-
дый день после школы проводить вместе. Мы не искали уединения:
вместе мы чувствовали себя свободней и проще.
В погожие воскресные дни мы уходили на курорт. Пустынные
пляжи казались необыкновенно широкими. На черных металличе-
ских сваях возвышался «Поплавок». Он стоял без оконных рам и
дверей, снятых вместе с мостиком, чтобы их не разбило штормом.
На перилах террас и на крыше сичели птицы. Светло-зеленое море
с белыми гребнями волн было враждебным и холодным. Время от
времени птицы кричали, и в криках их слышались тоска и отчаяние;
Мы бродили в голых и озябших парках, и между деревьями
белели здания санаториев с заколоченными окнами. Мы не могли
долго выдержать тишины и заброшенности пустынных мест. Тогда
мы начинали петь и кричать. Сашка Кригер взбегал вверх по длин-
ной, с широкими ступенями каменной лестнице и, обернувшись
к нам, читал:
Хожу,
гляжу в окно ли я —
Цветы
да небо синее,
То в нос тебе
магнолия,
То в глаз тебе глициния.
Читал он, конечно, и другие стихи, но мне почему-то запомни-
лись именно эти. Наверное, потому, что над нами было синее небо,
светило солнце, но было холодно и не было цветов.
На парадной лестнице санатория «Сакко и Ванцетти» мы часто
устраивали импровизированные концерты. Катя танцевала. Женя
пела. По нашему мнению, от профессиональных певиц она отлича-
лась лишь тем, что не боялась простудить горло. Мы все обладали
какими-то талантами. Бесталанной была только моя Инка. Но она не
огорчалась. Во всяком случае, настроение от этого у нее никогда не
портилось. Учителя прозвали Инку «мельница». А мы относились
снисходительно к ее чрезмерной болтливости и к способности
смеяться без повода.
Мы все отлично учились. Исключением опять же была Инка.
72
Отметка «отлично» в журнале была для нее редкостью, но Инка опо-
вещала об этом всех своих друзей и знакомых. Зато «уды» она тща-
тельно скрывала даже от нас. Но мы все равно узнавали и отлучали
Инку от всех наших развлечений. Ей не помогали ни ее красноречие,
ни клятвенные обещания, что это в последний раз. Мы были безжа-
лостны. Каждый из нас готовился стать в жизни значительным чело-
веком. Об этом мы никогда не говорили, но это подразумевалось.
К Инке для помощи прикомандировывался Витька. Это было труд-
ным испытанием его педагогических способностей. Я брал на себя
добровольную роль консультанта. Правда, Витька в моей помощи не
нуждался, но я просто не мог долго не видеть Инку.
Мы не сторонились других наших сверстников. У каждого из нас
были друзья вне нашей компании. Но вшестером мы были нераз-
лучны.
Осенью и весной старшеклассники выезжали в колхозы. В школе
у нас были хорошие мастерские. Две яхты, сработанные нашими
руками, ходили в Севастополь и Ялту. С наших ладоней круглый год
не сходили мозоли, желтые и твердые, как ракушечник.
В мае цвела акация. Она цвела долго, осыпая город белыми
лепестками. Цветение акаций совпадало с началом курортного сезо-
на. Как важные события передавались из уст в уста сообщения:
«Открылись «Майнаки», «Открылся «Дюльбер», «Открылась «Кла-
ра Цеткин»... Эти санатории всегда открывались первыми. На При-
морском бульваре появлялись первые отдыхающие. Улицы города
с каждым днем становились многолюдней. Приезжим сдавали луч-
шие комнаты. Они становились полновластными хозяевами города.
Город менял свое лицо, делался шумным, нарядным, веселым.
Открывались магазины, павильоны, рестораны. В курзале высту-
пали столичные знаменитости. Они появлялись ослепительно яр-
кие, будоражили всех и исчезали. В учреждениях города висели
лозунги, которые призывали создавать все условия для здорового
отдыха трудящихся. И эти условия создавались.
Но взрослые почему-то курортников не любили. Наверное, по-
тому, что зависели от них и рядом с ними их собственная жизнь каза-
лась неинтересной и тусклой. А мы относились к приезжим безраз-
лично, хотя это безразличие было только внешним. Для нас они не
существовали в отдельности, как человеческие личности. Наш инте-
рес и любопытство вызывала вся их разнородная, пестрая масса:
женщины, которые, казалось, заботились лишь о том, чтобы появ-
ляться на улицах предельно обнаженными, мужчины, которые все
дни проводили у винных погребков и киосков. Всех их мы встречали
на улицах и в трамваях. Они заполняли пляжи. Старые и молодые,
толстые и худые, красивые и безобразные, они с одинаковой жад-
ностью поглощали солнце. Мы видели их в курзале — нарядных,
73
чистых, хорошо пахнущих, как-то по-особому свежих и снисходи-
тельно добрых; так выглядят люди, свободные от повседневных за-
бот. Среди них были знаменитые инженеры, ученые, служащие,
просто рабочие. Все они в наших глазах сливались в одно целое —
в «курортников». И нам даже в голову не приходило, что в городах,
из которых они приехали, это были обычные люди, с такими же, как
у всех людей, будничными делами.
Они жили среди нас, не замечая нас. Им не было никакого дела
до того, что о них думают и говорят. А город видел все их слабости,
и потому наши отцы и матери считали себя выше их. Но в то же вре-
мя бездумно-свободная жизнь курортников накладывала свой отпе-
чаток на местные нравы.
На Базарной улице, недалеко от Сашкиного дома, была мастер-
ская промкооперации «Металлист». В ней чинились примусы, керо-
синки, велосипеды, паялись и лудились кастрюли. Всю работу вы-
полнял один человек. У него, наверное, были фамилия и имя, но
между собой мы называли его просто Жестянщик. Чтобы не платить
за квартиру, он жил в мастерской, ходил в одном и том же комби-
незоне с неуклюжими заплатами. В мастерской, среди запахов керо-
сина и ржавого железа, особенно остро пахло рыбой: ею Жестянщик
постоянно питался ради экономии. Кроватью ему служил верстак,
а груду тряпья, заменявшую ему постель, он убирал днем на полку,
приделанную под потолком.
Когда начинался курортный сезон, Жестянщик отмывал руки
в щелоке, запирал мастерскую и снимал самый дорогой номер
в гостинице «Дюльбер» — лучшей гостинице города. В белом фла-
нелевом костюме, в заграничных туфлях, сплетенных из тонкой
кожи, Жестянщик преображался. В мастерской он не появлялся до
осени и все дни проводил на пляже. По вечерам его можно было
встретить в курзале, а после концерта — на веранде «Поплавка»
или в ресторане «Дюльбер» в обществе красивых женщин и раз-
вязных мужчин. Знакомясь, он рекомендовал себя капитаном даль-
него плавания, временно оставшимся на берегу. И женщины млели,
когда его огрубелые руки сжимали их талии во время танца. В кон-
це курортного сезона Жестянщик возвращался в мастерскую.
Но однажды он вернулся в нее в середине лета. Это случилось
после одной истории, о которой говорил весь город.
К нам на гастроли после заграничного турне приехала знамени-
тая балерина. Она три дня танцевала на открытой эстраде курзала.
И все эти три дня мы видели Жестянщика в первом ряду, на одном
и том же месте. Каждый вечер, когда балерина исполняла последний
танец, в проходе перед сценой появлялась билетерша с корзиной
голубых, как утреннее небо, роз. Эти редкие розы выращивал садов-
ник на Пересыпи, и, чтобы придать им необыкновенный цвет, он
74
что-то впрыскивал в корни. Когда балерина, вызванная овацией,
выходила на авансцену, билетерша ставила к ее ногам цветы. Же-
стянщик вставал и уходил по проходу — высокий, элегантный, не-
возмутимо спокойный. На последнем концерте я увидел его глаза:
обычно белесые, они светились ярко и холодно, как будто вобрали в
себя цвет роз. Он прошел мимо нас как слепой. Я толкнул локтем
Витьку, Витька уставился на меня. Я повертел пальцем перед своим
лбом, и тогда Витька понял, что смотреть надо не на меня. Рядом с
с Жестянщиком шла билетерша и зло говорила:
— Платить-то думаешь? Третью корзину таскаю...
— Потом, потом,— ответил Жестянщик.
Но билетерша продолжала идти рядом. Мы хорошо знали ее
скандальный характер и пошли следом за ними, чтобы ничего не
прозевать. Но нас ожидало полное разочарование: скандала не
произошло. У выхода за ограду Жестянщик достал из бокового кар-
мана пиджака бумажку и, сжав ее в кулак, сунул в руку билетерше.
В этот вечер Жестянщик ушел с концерта не один. А на другой
день он вместе с балериной исчез из города.
Жестянщик вернулся через месяц...
Я и Витька ждали Сашку на углу Базарной улицы. Сашка опаз-
дывал. Никто из нас никогда не опаздывал. Мы стояли и ругали его
последними словами. Наконец Сашка появился и издали сообщил:
— Имею новость...
— Наплевать на твою новость. Почему опоздал? — спросил
Витька.
— Нет, вы видали? Я бегу сообщить им новость, а ему на нее
наплевать. Он еще не знает, на что плюет, но уже плюет.
— Сашка, не трепись,— сказал я.— Почему опоздал?
— Сообщаю: вернулся Жестянщик.
— Врешь? — спросил Витька.
— Новость из первых рук. Источник самый авторитетный.
Мы не поверили Сашке. У него все новости были из «первых рук»
и из «самых авторитетных источников». На этот раз авторитетным
источником была Сашкина мама.
— Проверим? — спросил я у Витьки.
— Я уже проверял,— сказал Сашка.
— Ничего, теперь мы проверим,— сказал я.
Мастерская была за углом. Мы подошли и заглянули в дверь.
Жестянщик стоял за верстаком в своем комбинезоне. Он принимал
работу, долго и мелочно торгуясь с пожилой женщиной.
— Ну как? — спросил Сашка.— А это видали?
Сашка вытащил из кармана газету: в хронике сообщалось,
что после короткого перерыва балерина возобновила свое феериче-
ское турне по городам Кавказского побережья.
75
Мы простили Сашке его опоздание. Жестянщик был нашим
личным врагом. Почему — мы не знали. Он ничего плохого нам не
сделал, и мы никогда не сказали с ним ни одного слова. Но он все
равно был нашим врагом; мы это чувствовали и презирали Жестян-
щика за его двойную жизнь.
Особенно непримиримо Жестянщика ненавидел Витька. Откры-
тых столкновений между нами не было, но Жестянщик, наверно,
догадывался о нашей ненависти к нему. Как только мы встречали его
с какой-нибудь женщиной, Витька не мог удержаться, чтобы не ска-
зать:
— Есть же паразиты. В городе примуса негде починить, а они
гуляют...
Ни разу не выдал себя, самозваный капитан ни взглядом, ни
движением головы. Нам очень хотелось идти за ним и разоблачать.
Мы просто мечтали об этом. Но, говоря откровенно, мы боялись
незрячих глаз Жестянщика и его тяжелых рук. Наверно, поэтому
мы ненавидели его еще больше.
В прошлое лето мы часто видели Жестянщика на пляже с моло-
дой и очень красивой женщиной. Потом случайно встретили ее в го-
роде одну: она выходила из галантерейного магазина. Витька шаг-
нул к ней навстречу и загородил дорогу.
— Человеку которым вы бываете на пляже, обманывает вас,—
сказал Витька и ужасно покраснел, потому что женщина смотрела
на него зелеными глазами и улыбалась.
— Как же он меня обманывает? — спросила она.
— Он не тот, за кого себя выдает...
— Милый вы мой, для женщины это не худший вид обмана.
Я знаю, что он не капитан, но какое мне до этого дело?
Витька вернулся к нам красный и злой. Женщина смотрела на
нас и смеялась.
— Спасение утопающих — дело рук самих утопающих,— гром-
ко сказал Сашка, и мы ушли, гордые и непонятые. Женщина смея-
лась, и смех ее преследовал нас по крайней мере два квартала.
Мы, конечно, не подозревали, что и на нас бездумно веселая
жизнь курорта с детства оказывала свое влияние. Я, например, до
тринадцати лет разгуливал по городу в плавках и в этом первобыт-
ном наряде чувствовал себя на городских улицах свободно и просто,
как, очевидно, чувствуют себя туземцы в Африке. Так продолжалось
до тех пор, пока на меня не обратила внимание одна молодая жен-
щина. Я пил газированную воду, а она проходила мимо с мужчиной.
Они тоже остановились у киоска. Я ловил краем глаза их отражение
в стекле витрины. Женщина кивнула на меня своему спутнику и
сказала:
— Посмотри на этого мальчика — живой Аполлон...
76
Я был достаточно сведущ в мифологии, чтобы понять лестное
для себя сравнение. Какое-то мгновение я разглядывал собственное
отражение и вдруг увидел в стекле глаза женщины. Она улыбнулась.
Мне было жалко оставлять недопитую воду, и я допил ее, но уже без
всякого удовольствия. В стекло я больше не смотрел, но все равно
знал, что женщина на меня смотрит. Я поставил на стойку стакан и
побежал. Я бежал до самого дома, и это привычное расстояние пока-
залось мне необыкновенно длинным. Я старался не смотреть на про-
хожих, стыдясь своей наготы.
Дома не было большого зеркала. Я разглядывал себя по частям
в настольное: сначала ноги, потом живот, грудь... До этого я не заме-
чал своего тела, просто не думал о нем. Оно отлично служило мне во
время игр, и этого было вполне достаточно. Теперь у меня появился
к нему какой-то жгучий интерес, которого я стыдился. В тот день
я больше не выходил из дома. Я сидел у окна и ждал мать. И, как
только она вошла в комнату, сказал:
— Ходить в плавках я больше не буду.
— Что случилось?
— Ничего. Но ходить в плавках я больше не буду.
— Ничего, походишь.
Мама не была злой. Просто нам трудно было жить вдвоем на ее
зарплату. Мое категорическое заявление застало ее врасплох. Само-
любие матери мешало ей признать, что она не может дать сыну того,
в чем он действительно нуждался. За ужином я обычно рассказывал
маме о своих дневных делах и похождениях. Но в тот вечер молчал.
О том, что произошло со мной, я мог бы рассказать только отцу или
Сергею — мужу моей старшей сестры. Но отца у меня давно не
было, а Сергей и сестры работали на Крайнем Севере.
Утром я дождался, пока ушла мама, вытащил из комода брюки
и вельветовую куртку. В них я ходил зимой в школу. Брюки оказа-
лись безнадежно коротки и сильно потерлись на коленях. Я взял
ножницы и распорол манжеты. После этой операции длина брюк
меня вполне устроила. Правда, внизу болталась бахрома и цвет
брюк под манжетами оказался значительно темнее, но это меня мало
беспокоило. Хуже обстояло дело с ботинками: они ссохлись и вообще
не налезали на ноги. В ящике со старой обувью я отыскал летние
туфли Сергея. Верх был почти целый, но подошвы протерлись
насквозь. К тому же туфли были мне широки. Но это все мелочи.
Зато мою наготу надежно прикрыли черные когда-то брюки с просту
пившим на них грязно-рыжим оттенком, коричневая куртка и широ
коносые туфли, в которых ноги мои болтались, как в галошах. В этом
наряде я в то утро впервые появился на улице и носил его в
тридцатиградусную жару до тех пор, пока сестры не прислали мне
новый полотняный костюм и сандалии.
77
Жизнь курортного города с ее обнаженной интимностью, кото-
рую отдыхающие даже не пытались скрывать, рано пробудила
в нас интерес к девчонкам. Сашка и Витька подружились с Катей и
Женей еще в восьмом классе. А я обратил внимание на Инку в прош-
лом году. Вернее, я обратил внимание на Инку сразу, как только она
поступила в нашу школу (они приехали с Дальнего Востока), но пер-
вое время я нравился Инке больше, чем она мне. Катя носила мне
Инкины записки, которыми я зачитывался, но на них не отвечал. Я
оберегал свою независимость. С меня было достаточно, что Сашка и
Витька ее потеряли. Но когда Инка пригласила меня на свой день
рождения, я пошел. Это была, конечно, ошибка, потому что с того
вечера я больше не мог притворяться.
Конец школьных занятий совпадал с открытием курортного се-
зона. Мы вливались в праздничную сутолоку города и растворялись
в ней до самозабвения. С утра пляж, потом курзал, а после концерта
купание в черной и теплой воде, над которой белыми холодными
огоньками вспыхивали брызги. Но самым острым удовольствием для
нас была игра в волейбол в каком-нибудь санатории. Физруки сана-
ториев хорошо знали силу нашей школьной команды, капитаном ко-
торой был Сашка, и, чтобы доставить удовольствие своим отдыхаю-
щим, охотно приглашали нас к себе. Нам нравилось, что о каждой
игре сообщали афиши, которые вывешивались перед входом в столо-
вую. Посмотреть на шестерых коричневых от загара мальчишек, в
невероятных бросках и падениях вытаскивающих «мертвые» мячи,
собиралось много отдыхающих. Наши девочки, конечно, были среди
зрителей, подчеркнуто не замечая их: наши подруги умели достойно
делить с нами и нашу славу, и горечь поражений.
Вот и вся коротенькая предыстория о нас и о нашем городе.
II
В ту весну мы кончили десятый класс.
Я часто говорю «мы», потому что я, Витька и Сашка одновре-
менно были и очень разными и очень похожими друг на
друга.
У каждого из нас были планы на будущее, обдуманные вместе с
родителями. Я, например, собирался стать геологом, потому что
геологом был Сергей. Сашка Кригер должен был пойти в медицин-
ский институт, потому что врачом был его отец. Витька Аникин
хотел стать учителем: при Витькином терпении и доброте лучшую
профессию трудно было придумать.
Интересно, что бы я сделал, если бы в тот день, когда мы сдавали
математику, кто-то сказал, что через час вместо горного института
я соглашусь пойти в военное училище? Сам не знаю. Наверно, отвел
78
бы того, кто это сказал, к психиатру. В городе у нас был отличный
психиатр, к нему специально приезжали лечить прогрессивный пара-
лич. Правда, говорили, что в прошлом он сам был сумасшедшим, но,
по-моему, каждому врачу не мешает побывать в шкуре больного.
Короче говоря, решая биквадратное уравнение, я меньше всего
думал об армии.
Мы знали из газет, что военная служба в нашей стране стала
профессией. Об этом много писали в прошлом году, когда в армии
ввели «персональные воинские звания». Но при всем своем самомне-
нии мы не догадывались, что реформы в армии могли иметь к нам
какое-то отношение.
Об армии мы имели самые общие представления, потому что по
природе своей были мальчишками мирными. За городом, на пустын-
ном берегу залива, был аэродром морской авиации. На песчаной
косе, в длинных казармах из желтого ракушечника, стояла какая-то
артиллерийская часть. В июне на открытый рейд приходила из Сева-
стополя эскадра. Она приходила неожиданно: утром в море, напро-
тив пляжей, стояли корабли, которых накануне не было. Целый ме-
сяц в море слышались орудийные раскаты, похожие на отдаленный
гром. По воскресеньям город заполняли белые форменки моряков, и
город отдавал им все лучшее, что у него было.
В нашей школе работали кружки Осоавиахима — стрелковый и
парусный. Мы, конечно, занимались в обоих и гордились своими
успехами: они помогали утвердить наше мужское самосознание.
Но к военным занятиям мы относились как к увлекательной
игре.
Из нас троих я был наиболее близок к армии: отец моей Инки
был морским летчиком. Он по целым дням пропадал на аэродроме,
и все у них дома жили ожиданием его. Он был простым и веселым
человеком, но опасность его профессии создавала вокруг него ореол
необыкновенности. Я часто бывал у Инки дома. Ко мне ее отец отно-
сился с насмешливой доброжелательностью и называл меня жени-
хом. Он любил свое дело, постоянно рассказывал о разных случаях
во время полетов и, когда узнал, что я собираюсь стать геологом,
сказал:
— Ну что ж, геологи — тоже люди. У них работа почти как у
летчиков — заплыть жирком не дает.
*
Я проверил решение уравнения. Сашка еще что-то писал. Зна-
чит, у меня был шанс сдать контрольную первым. Тогда до следую-
щего экзамена я мог бы пить за Сашкины деньги газированную воду
с сиропом в неограниченных количествах. Я подчеркнул ответ жир-
79
ной чертой и посмотрел на директора школы: он преподавал в нашем
классе математику.
— Кончил, Володя? — спросил он.
Я встал и пошел по проходу. Директор взял мой листок и сверил
ответы.
— Надеюсь, решения также безукоризненны?
Я пожал плечами и засмеялся.
— Стараюсь, Виктор Павлович.
— Вас вызывает к двенадцати часам Переверзев.
Кого «вас» — директор не уточнял: это и так было понятно.
Но зачем мы могли понадобиться Переверзеву?
Я вышел в светлый коридор с большими окнами и сел на по-
доконник. Если бы Алеша вызывал только меня, я бы не удивил-
ся. Мало ли зачем я мог ему понадобиться: до недавнего време-
ни я был секретарем комитета комсомола школы — меня пере-
избрали перед самым экзаменом,— но для чего он вызывал Вить-
ку и Сашку?
Алеша Переверзев был секретарем городского комитета ком-
сомола. Мы хорошо знали Алешу: три года назад он окончил нашу
школу. Он был хорошим оратором. Он вообще был дельным пар-
нем, но оратором он был особенным. Он мог произнести речь по
любому поводу. Например, я отлично помнил его речь о вреде сус-
ликов. Он произнес ее в девятом классе, когда вся школа гото-
вилась выступить против них в поход. Он открыл нам глаза на
паразитическую жизнь сусликов —этих коварных врагов молодых
колхозов и советской власти. Может быть, я ошибаюсь, но, по-
моему, Алешина речь против сусликов решила его судьбу: на
собрании был секретарь горкома партии, и речь ему очень понра-
вилась.
В коридор вышел Сашка.
— Зачем мы понадобились Алеше? — спросил он и подозри-
тельно посмотрел на меня выпуклыми глазами.
— С таким же успехом я могу спросить об этом тебя.
— Хорошенькое дело! Ничего себе секретаря терпели: он не
знает, зачем его вызывает начальство.
Витька тоже вышел в коридор и теперь стал рядом с нами.
— Может, опять субботник на стадионе? — спросил он.
— Во время экзаменов? Надеюсь, такое не придет в голо-
ву даже Алеше.— Сашка снова подозрительно посмотрел на
меня.
— Зачем гадать? Пойдем и узнаем. Кстати, очень хочется
пить. Я выпью ведро.
— Чистой? — спросил Сашка.
— Чистую будешь ты пить. Мне больше нравится с сиропом.
80
*
В оконном стекле переливалось синее море и плыли белые
облака. От окна к двери тянулась широкая полоса солнца. Пись-
менный стол и солнце отделяли нас от Алеши. Когда ветер шеве-
лил створку окна, солнце скользило на полу, ложилось на угол
стола и на наши ноги с поднятыми коленями: мы сидели на низ-
ком клеенчатом диване с продавленными пружинами. На диване
еще сидел Павел Баулин — матрос из порта, старше нас года на
три. Мы были мало знакомы с этим широкоплечим парнем в брю-
ках клеш и полосатой тельняшке и знали его только как местную
знаменитость: Павел был чемпионом Крыма по боксу. Мы сидели
и слушали сначала военкома, теперь Алешу.
Алеша нагнулся над столом, и ладони его упирались в обтя-
нутую зеленым сукном крышку.
— Вы поняли, что сказал военком? — спросил Алеша. Как
всякий хороший оратор, Алеша предполагал худшее: он не дове-
рял нашей сообразительности. А может быть, ему казались не-
убедительными слова военкома, сухие и лаконичные. Военком си-
дел в прохладной тени, положив локоть на край стола, и присталь-
но разглядывал носки сапог.— Речь идет о большой чести,—
сказал Алеша,— о великом доверии, которые партия и комсомол го-
товы оказать вам, мальчишкам, еще не сдавшим экзаменов за
среднюю школу.
Алеша замолчал. Он внимательно вглядывался в наши лица,
пытаясь угадать, что происходит у нас в душе. Для этого не нужно
было особенной проницательности: мы изо всех сил старались ка-
заться серьезными, но все равно не могли сдержать самодоволь-
ные улыбки и скрыть возбужденный блеск глаз. Проще всего было
Сашке: ему не надо было притворяться. Серьезным Сашку никто
не видел от рождения, а его выпуклые глаза блестели всегда. Сашка
сидел слева от меня, выставив вперед свой горбатый нос и острый
подбородок. Другое дело — Витька. Он толкнул меня в бок локтем.
Я оглянулся. Он сидел между мной и Баулиным и толкнул меня
случайно — я это понял по его лицу. Витька смотрел на Алешу и
улыбался открытым ртом. Это по наивности. Витька был очень
наивный. Сколько Сашка его ни воспитывал — ничего не получа-
лось.
— Вы стоите на пороге большой жизни,— говорил Алеша.—
Комсомольская организация города предлагает вам начать свой
самостоятельный путь там, где вы принесете больше пользы делу
партии.— Алеша разошелся, как будто выступал на городском
митинге.— Мы не собираемся экспортировать революцию. Но за ру-
бежом враги мечтают о реставрации в нашей стране старых по-
81
рядков. Они готовятся напасть на нас. И вот тогда вы поведете
войска первого в мире рабоче-крестьянского государства. В армию
все больше призывают юношей со средним образованием. Старые
командные кадры, опытные в военном деле, уже не могут полнос-
тью удовлетворить духовных запросов бойцов.— В этом месте Але-
шиной речи мы посмотрели на военкома и почувствовали свое
превосходство над этим пожилым майором с морщинистым, гру-
боватым лицом, с широкими скулами и тяжелым, нависающим над
глазами лбом. На левом рукаве его отутюженной гимнастерки
вспыхивали золотые шевроны, а на правом рукаве золото тускло
поблескивало в тени.— Да, товарищи, современная техника тре-
бует от бойцов и командиров всесторонних знаний,— гремел голос
Алеши, не знающий снисхождения.— Комсомол — первый на строй-
ках пятилеток. Комсомол должен быть первым в строительстве
вооруженных сил. Вот почему мы решили обратиться к вам, луч-
шим из лучших, с призывом идти в военные училища. Подумай-
те, через три года вы будете лейтенантами.— Алеша сделал па-
узу, и в комнате, перерезанной солнечным лучом, стало тихо.
Легко сказать — подумайте! Алеша просил нас о том, на что
мы совершенно не были способны в эту минуту.
— Теперь вы знаете, зачем мы вас пригласили. Слово за ва-
ми,— сказал Алеша обычным, неораторским голосом. Он сел на
старинный стул с высокой резной спинкой. Стул этот был такой
старый, что его давно стоило выбросить. Я думаю, Алеша этого не
делал из-за спинки: другого стула с такой спинкой не было во всем
городе.— Наверху ваши кандидатуры согласованы,— как бы между
прочим сообщил Алеша и показал большим пальцем на потолок.
Мы поняли, что значит «наверху»: как раз над нами был кабинет
Колесникова — первого секретаря горкома партии. Алеша повер-
нулся к военкому, спросил: — Заявления нужны сейчас?
Прежде чем ответить, военком посмотрел на нас.
— Важно согласие. Заявления напишут после экзаменов. Оцен-
ки играют не последнюю роль. Кандидаты должны иметь только
отличные и хорошие оценки.
— На этот счет будьте спокойны,— сказал Алеша.
Мы не смотрели друг на друга. Как все мальчишки, мы были
самого высокого мнения о своих способностях и о себе. Мы были
самолюбивы и дерзки. И вдруг оказалось — имели на это право.
Алеша назвал нас «лучшими из лучших», в нас нуждались пар-
тия и государство. Даже мы, привыкшие к похвалам, такого не
ожидали. Военком тихо переговаривался с Алешей, и я не слышал
слов. Я вообще ничего не слышал. Мне еще никогда не прихо-
дилось принимать такое важное решение. Что-то скажет теперь
Инкин отец? А что скажут мама, сестры, Сергей? Но больше всего
82
я думал об Инке и ее отце. Конечно, «думал» — не то слово: просто
их лица чаще мелькали у меня в голове.
— Ждем,— сказал Алеша.— Решайте.
Мы молчали, готовые согласиться, смутно догадываясь, на-
сколько серьезно то, чего требовали от нас, как изменится все
наше будущее после короткого слова «да» и сколько беспокойства
войдет в нашу жизнь.
— Предположим, я скажу «да». Приду домой, а мои папа и
мама скажут «нет»?..— Это сказал Сашка. Он начал говорить сидя,
но потом, взглянув на военкома, встал и загородил солнце.
— Кригер, тебе же восемнадцать лет. Вспомни, как в твои
годы уходили комсомольцы на фронт. Напомни об этом своим ро-
дителям,— сказал Алеша.
Напоминать об этом Сашкиным родителям не имело смысла: они
никогда не были комсомольцами и ни на какую войну не уходи-
ли. Алеша это знал не хуже Сашки. Поэтому Алеша добавил:
— Какой же ты комсомолец, если не сумеешь убедить роди-
телей?
— Я говорю «да»,— сказал Сашка.— А моих родителей мы
будем убеждать вместе.— Сашка сел, как будто согнулся попо-
лам, и полоса солнца легла на его колени.
По Сашкиному тону я понял: в согласии родителей он по-
прежнему сильно сомневался. Я тоже сомневался: не в своей ма-
ме, а в Сашкиных родителях. В своей маме я был уверен. Поэтому,
когда Алеша посмотрел на меня, я сказал:
— Согласен.
— Понятно.— Алеша нагнулся к военкому, сказал: — Это Бе-
лов, Надежды Александровны сын.— Военком закивал головой и
посмотрел на меня.— Твое слово, Аникин,— сказал Алеша.
Витька покраснел, и на лбу у него выступили капли пота.
— Я тоже согласен,— сказал Витька.
— Сколько платят лейтенанту? — Это спросил Павел Баулин.
У него был сипловатый бас, и говорил он, сильно растягивая сло-
ва. Павел сидел, откинувшись на спинку дивана. Тяжелая рука
его свободно лежала на валике: в такой же расслабленной позе,
раскинув ноги, он обычно отдыхал в своем углу на ринге.
Алеша приподнял плечи и чуть развел над столом руки: жест
достаточно откровенный. Но Павел смотрел не на Алешу, а на
военкома.
Прежде чем ответить, военком встал.
— В армии денежное довольствие начисляется не по званию,
а по должности,— сказал он.— Вас после окончания училищ на-
значат на должность командиров взводов...
— Это неважно. Какое жалование у командира взвода? —
спросил Баулин.
83
— Шестьсот двадцать пять рублей,— ответил военком.— А
перебивать старших в армии не положено.
— Подходяще! — Павел посмотрел на Алешу.— Запиши: я со-
гласен.
— Повестка дня, как говорится, исчерпана,— сказал Алеша
и поднялся. Мы тоже встали.— Заявления принесете в горком сра-
зу после экзаменов. Между прочим, я тоже иду в военное учи-
лище...
Как опытный агитатор, Алеша приберег свое сообщение под
конец. Он ждал от нас радости, и мы действительно обрадовались.
Мы привыкли к Алеше и были уверены, что с ним не пропадем.
Ш
Из горкома Витька и Сашка ушли на пляж, где их ждали Катя
и Женя. А мне надо было зайти за Инкой в школу: у нее был пись-
менный экзамен.
В школе ее, конечно, не оказалось. На спортивной площадке
в углу широкого двора мальчишки играли в волейбол. Я подошел
к девочке из Инкиного класса.
— Ты не видела Инку? — Девочка стояла на краю площадки
и смотрела игру.
— Видела,— сказала она и даже не повернула ко мне головы.
— Когда?
— Ну, полчаса, час — не помню...
— Куда она делась?
— Пошла в горком комсомола.
С Инкой всегда так: договоришься встретиться в одном месте,
а ее понесет в другое. Я обозлился:
— Почему ты сразу не сказала?
— Почему ты сразу не спросил?
Мальчики слева играли лучше. Погашенный мяч ударился о
землю на правой стороне площадки. Девочка резко повернулась
ко мне.
— Что ты пристал? — спросила она.— У меня только и забот,
что караулить Инку!
Ну что было спрашивать с этой отягощенной заботами дев-
чонки?
— Не волнуйся, они все равно проиграют,— сказал я и пошел
к воротам. Мне так нужна была Инка! Мне так необходимо было
рассказать ей, зачем меня вызывали в горком! Но снова идти в
горком не имело смысла: ее наверняка там давно не было.
Я постоял на улице. Бархатно-черные тени акаций резко от-
делялись от выбеленной солнцем мостовой. На другой стороне
84
тянулась низкая ограда порта. За пологой кромкой берега не-
подвижно переливалось море. И на желтом песке чернели про-
смоленные борта парусно-моторных баркасов.
Все еще не зная, куда идти, я пошел по улице. Инка догна-
ла меня на углу и, часто дыша, забросала словами:
— Я уже все знаю... Я так бежала, так бежала! Я обегала
весь город.— В этом она могла меня не уверять: представить ее
спокойно идущей по улице, когда она меня ищет, было просто невоз-
можно.— Наши на пляже. Женя устроила Витьке скандал: она
боится, что его пошлют в город, где нет консерватории.
Инка торопилась выговориться, пока я ее не остановил.
— Ты только подумай,— говорила она,— папа и ты — вы оба
военные. Папа, наверное, получит капитана. Его аттестовали на
майора, но он говорит, что получит капитана...
Был единственный способ остановить поток Инкиных слов:
— Ты откуда сейчас появилась?
— Из школы.
— А как ты попала в школу? Через забор?
— Не могла же я обегать целый квартал. Ты подумай, я за-
глянула через забор — увидела Райку. Она злющая оттого, что
проигрывает Юрка. Райка сказала, что ты только что вышел на ули-
цу.
Из ворот вышли учителя, и, чтобы не встречаться с ними, мы
повернули за угол. Я шел немного впереди, Ийка даже не пыталась
меня догнать: она прекрасно видела, что я злюсь.
— Почему не ждала меня в школе?
— Я ждала, знаешь как долго ждала. Я так долго ждала,
что просто не могла больше ждать.
Когда я говорил, мне, чтобы видеть Инку, приходилось пово-
рачивать голову. Каждый раз, когда я это делал, я встречал ее
взгляд.
Я никогда не видел расплавленного золота, но был уверен,
что оно такого же цвета, как Инкины глаза. Такие глаза, как
у Инки, я видел еще у рыжих собак. Инка тоже была рыжая —
вся рыжая, от пышных волос и крупных веснушек вокруг носа до
золотистого пушка на ногах.
Долго злиться на Инку было просто невозможно. Я замед-
лил шаг, и Инка пошла рядом со мной, как будто ничего не заме-
тила.
Теперь говорил я. Никто так, как Инка, не мог меня слушать.
Я рассказывал Инке все, что меня занимало. Если она понимала
меня, то это означало, что все, о чем я говорил, додумано мной
до конца. Когда она переставала слушать, я улавливал в своих
словах противоречия, умолкал и не мог успокоиться, пока не раз-
85
решал их. Своей железной логикой, которую так хвалили учителя,
я был обязан Инке.
— Я просто не знал, что могу стать военным,— говорил я.—
Тут даже сравнивать нечего: геолог и военный. Командир совме-
щает в себе много профессий. Во-первых, учителя — командир дол-
жен обучать подчиненных. Во-вторых, инженера — в армии сейчас
столько техники. В-третьих, надо хорошо знать историю. Кто зна-
ет, может быть, битва при Каннах поможет выиграть решитель-
ное сражение за коммунизм? А может быть, и не при Каннах, а под
Верденом, или, скажем, военные реформы Македонского подска-
жут новую организацию армии...
Я говорил так, будто всю жизнь мечтал о профессии воен-
ного и досконально изучил все ее особенности. Точно так же совсем
недавно я доказывал преимущества профессии геолога. Но какое
это имело значение? Главным для меня было убедить себя и Инку,
что нет ничего удивительного в моем решении изменить свое буду-
щее: больше всего я боялся показаться в Инкиных глазах легко-
мысленным. Все, что я говорил, пришло мне в голову по дороге
из горкома до школы, пришло потому, что все это я уже читал в
газетах, слышал от военкома и от Алеши Переверзева. Но эти
мысли уже стали моими, я подпал под их влияние, они начали
руководить моими поступками.
— В военном училище учатся всего три года, правда? — спро-
сила Инка.
- Да...
— Значит, не через пять лет, а через три года ты уже будешь
совсем-совсем самостоятельным?
— Конечно...
— Ты знаешь, Володя, я порочная... Я спросила у мамы, когда
мне можно будет выйти за тебя замуж, а она сказала, что, пока
ты не станешь самостоятельным, даже думать об этом порочно.
Инка сбоку из-под ресниц поглядела на меня: ей, видите ли,
необходимо было удостовериться, какое впечатление произвели ее
слова.
Я весь покрылся испариной: мне стало понятно, почему Инкин
отец называл меня женихом. Я сдвинул брови — от этого Инка
всегда приходила в трепет.
— Ну что я такого сказала, что я сказала? — быстро заго-
ворила Инка.— Разве я виновата, что мне без тебя бывает очень
скучно? Через три года ты уже будешь лейтенантом! Тебе будет
только двадцать один год, а ты уже лейтенант! Ты будешь жить
в Севастополе или Кронштадте, а может быть, во Владивостоке...
И я к тебе приеду. Нет, ты лучше заедешь за мной... Нет, лучше
я, а ты будешь встречать меня на вокзале с цветами.
86
— Романтика! — небрежно сказал я, изо всех сил стараясь
удержать грозное положение бровей, но они предательски рас-
ползались.
Мы шли по центральной улице. Идти на пляж было уже позд-
но. Улица пряталась в густой тени акаций, а там, где солнце про-
бивало тень, на стенах домов выступали ослепительно белые пят-
на. Узкий тротуар заполняли прохожие. Казалось, они просто гуля-
ли, и когда заходили в магазин, то было похоже, что они делают это
так, ради любопытства. Им не было никакого дела до нас, так же
как и нам до них.
Потом мы сидели на Приморском бульваре. Наша скамья стоя-
ла у самого края набережной. Море вспухало и опадало внизу,
у наклонной стены, то бесшумно вползая на нее, то ударяя. И уда-
ры были похожи на ласковые шлепки. Плавали бурые комки про-
шлогодних водорослей, окурки, клочки бумаги. Они то поднимались,
то опадали, оставаясь на месте. Горизонт закрывала белесая
пелена, прорезанная косыми полосами: с моря надвигался дождь,
а над городом по-прежнему светило солнце.
Я вспомнил, что не узнал у Инки главного.
— А как ты написала сочинение? — спросил я.
Инка махнула рукой:
— Написала...
Мы по опыту знали, что одной из непременных тем сочине-
ний на экзаменах в восьмом классе бывает «Евгений Онегин —
лишний человек». Из педагогических соображений мы советовали
Инке выбрать именно эту тему. Витька вчера весь вечер репети-
ровал Инку. Надо было быть просто тупицей, чтобы после этого не
написать сочинения хотя бы на «хорошо». Но от Инки всего мож-
но было ожидать.
— Инка, скажи по совести, как бы ты хотела жить? Ну что
бы ты делала охотно, без нажима?
— А ты снова не разозлишься? По совести, я бы ничего не де-
лала. Нет, конечно, я бы делала, но только то, что весело. Я хочу,
чтобы всегда было лето, чтобы было тепло, чтобы я была самая
красивая и чтобы было весело... И, конечно, чтобы ты всегда был со
мной, и чтобы уже прошли три года, и чтобы нам не нужно было
расставаться...— Инка посмотрела на меня и рассмеялась. А гла-
за ее говорили: знаю, что ты сейчас ответишь.
— Программа не очень определенная,— сказал я.— Но я все по-
нимаю, и, допустим, мне она даже нравится. Совсем не плохо, когда
весело. Но если все захотят так жить, то кто же будет работать?
— Ведь я же учусь,— сказала Инка.— Сегодня я писала со-
чинение, через два дня сдам математику. Но ты спрашиваешь «по
совести». Я тебе по совести и сказала.
87
Инка подняла вытянутые ноги, плотно сдвинула ступни. Она
умела показать все, что было в ней красивого: она носила туфли-
лодочки на низком каблуке, чтобы подчеркнуть естественный изгиб
подъема, а чтобы видны были ее зубы, постоянно держала рот
приоткрытым,даже когда не смеялась. Ей было шестнадцать лет,
но тем, кто этого не знал, она говорила, что ей восемнадцать.
Такая уж была моя Инка, и все равно я ее очень любил. Я смотрел
на Инкины ноги, уже тронутые загаром. Белые шелковые носки
туго стягивали щиколотку. Ноги у Инки были полные и сильные.
Они всегда мне нравились. Инка опустила ноги, но я все равно смот-
рел на них.
— Не смотри так,— тихо сказала Инка.
Я не знаю, как я смотрел. Но знаю, что мне хотелось поцело-
вать Инкины ноги, а этого я еще никогда не хотел.
— Ты сказал — это романтика,— сказала Инка.— А как ты сам
думаешь?.. Как все, по-твоему, будет?
Что я мог ответить Инке? Радость всегда мешает видеть жизнь
такой, как она есть. Впереди, мне казалось, меня ждет только
радость, радость неизведанного и непознанного. Мне казалось, что
за некоей воображаемой чертой только и начнется настоящая
жизнь. Так всегда кажется в восемнадцать лет, а в сорок оказы-
вается, что настоящие радости прожиты именно тогда и что самой
большой была радость ожидания.
— Ладно, Инка,— сказал я.— Я буду работать и за тебя, и
за себя. Ты только должна кончить школу. А потом просто бу-
дешь моей женой, как твоя мама...
— А как бы ты хотел по совести: просто или не просто?
— Нет, Инка, по совести я бы хотел, чтобы не просто.
На соседней скамье сидели курортники. Мужчина развертывал
дорогие конфеты и кормил ими женщину. Она раскрыла рот, и он
положил в него конфету. Женщина прижала конфету зубами так,
что половина ее осталась снаружи, и, развернув губы, повернулась
к мужчине. Он осторожно приблизил рот к ее губам и откусил кон-
фету. Женщина сказала:
— Слышите, как пахнет морем и акацией?
— Они тебе нравятся? — спросила Инка.
— Нет.
— Но ты только что смотрел на мои ноги так же, как он,—
сказала Инка.
Я покраснел.
— Тебе было неприятно?
— Не знаю... Мне было немного страшно и немного стыдно.
А если бы этого не было, мне было бы, наверно, приятно.
Дождь с шумом приближался по воде. Первые капли прошур-
88
шали в листьях деревьев, оставляя на песке мокрые пятна. Люди
побежали под деревья и тенты над витринами магазинов. Ушли
и наши соседи. На опустелом бульваре остались Инка и я.
IV
Домой я бежал. Мокрая рубаха на мне подсохла и больше не
прилипала к телу. А я все равно бежал. Зачем? Я бы хотел, чтобы
мне самому это сказали.
Мамы дома не было и не могло быть: она не приходила раньше
восьми часов. Я вошел в гулкую от пустоты квартиру, прошел
кухню, просторный коридор — свет в него падал сверху, через
узкое окно над парадной дверью,— вошел в комнату. Я открыл
окно, но и на улице в этот час было еще пустынно и тихо.
Почему наша квартира выглядела пустой, я не могу понять
до сих пор. Мебели у нас было не так мало. Например, в моей ком-
нате стояли узкая кровать, обеденный стол, кабинетный диван. Дер-
матин на нем весь потрескался, но был совершенно целый. У нас
даже был буфет — громоздкий, с разноцветными стеклами, а у ма-
мы в комнате туалетный столик красного дерева. Я не помню, что-
бы мама к нему подсаживалась, но столик был. И все равно квар-
тира казалась пустой. Даже воздух в ней был какой-то нежилой —
холодный и гулкий.
Я постоял посреди комнаты. Хуже нет, когда все в тебе торо-
пится, а торопиться некуда. Я вышел в кухню. В эмалированном
тазу лежала гора посуды: мама мыла посуду, когда в буфете не
оставалось ни одной чистой тарелки. Кажется, тарелки в буфете
еще были, но я нагрел воду и перемыл всю посуду. Потом я подмел
комнаты. Это была моя прямая обязанность. Но я обычно плохо
ее выполнял. Я успокаивал свою совесть тем, что мама тоже неваж-
но справляется с домашними делами. Она готовила сразу на три
дня. А когда суп прокисал, говорила:
— Это никуда не годится. Готовишь из последних сил, а ты не
ешь.
Интересно, как это можно есть кислый обед? Я один раз по-
пробовал, а потом три дня ничего не ел, только пил чай с суха-
рями. Говорили, что я еще легко отделался. Не знаю. По-моему,
не очень легко.
Я вынес мусор. Хотел даже почистить примус. Но он был покрыт
таким толстым слоем жира и копоти, что до него дотронуться было
противно. Я дотронулся, но чистить не стал, только обтер примус
газетой. Вместо примуса я занялся почтовым ящиком: прибил петлю
и навесил дверку. Удивительно, сколько дел можно переделать,
когда надо убить время! А оно все равно тянулось медленно.
89
Я вернулся в комнату.
На другой стороне улицы стекла открытых окон блестели. Я
сидел у открытого окна верхом на стуле. Подоконники были низ*
кие. В комнату заглядывала мокрая улица. Пахло акацией и зем-
лей. Я вспомнил слова женщины: «Слышите, как пахнет морем и
акацией?»
Странно, а я раньше не замечал запахов нашего города. На-
верное, потому, что давно привык к ним. А между тем город был
просто пропитан запахами: весной пахло акацией и сиренью, ле-
том — левкоями и табаком, и всегда — морем. Теперь я уверен,
что из тысячи городов узнал бы наш город по запаху.
Лучше бы я не вспоминал слова женщины. Как только я их
вспомнил, сразу подумал об Инке. И все во мне снова куда-то зато-
ропилось. Я хотел вспомнить, о чем мы говорили. Но ничего не полу-
чилось: все путалось и перескакивало с одного на другое. Я пони-
мал: на Приморском бульваре что-то произошло. И мы уже не могли
вернуться к прежним отношениям. А я и не хотел возвращаться.
Я хотел поскорей узнать, что будет дальше. Но на это могло от-
ветить только время. Мне ничего не надо было делать. Надо было
просто ждать...
Теперь-то я знаю: просто ждать не худшее, что есть в жиз-
ни. Но тогда я порывался бежать — все равно куда, лишь бы не
оставаться одному в пустой квартире.
Я едва усидел на стуле. А руки мои расставляли на шах-
матной доске фигуры, сваленные в кучу на подоконнике. Я не пом-
нил, как пришла мысль разобрать партию между Алехиным и
Капабланкой... Но когда я почувствовал в руках тяжесть налитых
свинцом фигур, мне сразу стало легче.
Капабланку я называл своим учителем. В душе мне больше
нравился Алехин, но он был белым эмигрантом. В жизни со мной
такое бывало: нравился мне, например, человек, который, по моим
понятиям, не должен нравиться, и я начинал убеждать себя, что
он недостоин моего внимания. Иногда мне это удавалось, чаще нет.
Финал партии мне был известен — я разбирал ее дважды:
Капабланка проиграл. Меня это не огорчало. Но я поставил себе
задачу найти ошибку экс-чемпиона и доказать себе, что победа
Алехина случайна.
Не заглядывая в таблицу, я пытался найти очередной ход.
Мозг мой вначале, как бы отдельно от меня, прощупывал возмож-
ности, скрытые в расположении мертвых фигур. Для меня они не
были мертвыми: неожиданно наступала минута прозрения, когда я
как-то вдруг проникал в ход чужих мыслей и легко следовал за
ними, распутывая хитроумные сплетения взаимно враждебных за-
мыслов. Но в тот вечер эта минута н.е приходила: я больше смот-
90
рел на улицу, чем на доску. На траве булыжной мостовой висе-
ли дождевые капли. В выбоинах тротуара, мощенного кирпичом,
блестели слепые от заката лужи. Наступило время, когда, отдохнув
после пляжа, курортники шли в курзал на Приморский бульвар.
Сегодня они шли позже, чем обычно: помешал дождь. Когда они
проходили мимо окон, я видел их с ног до головы. И еще раньше,
чем они появлялись под окном, слышал их голоса и стук каблуков.
Они проходили, и лишь ширина подоконника отделяла меня от
них. В комнате гулко звучали их голоса.
В тот вечер я впервые почувствовал нежилую пустоту нашей
квартиры. Она окружала меня с детства, но я не замечал ее. На
это у меня не хватало времени. Я редко оставался наедине с самим
собой и никогда не задумывался над жизнью нашей семьи —
моей, маминой, сестер. Я не задумывался над тем, почему матери
моих друзей непременно усаживали меня за стол, куда бы я ни
пришел. Я ел у них всегда с большим удовольствием и не заме-
чал, что, подсовывая мне вкусные вещи, они жалели меня и, навер-
ное, в душе осуждали маму, нашу неустроенную жизнь.
А жизнь наша была действительно неустроенной. Только тогда
я это не понимал. Я гордился мамой, ее известностью в нашем го-
роде. Гордился тем, что она вступила в партию еще до револю-
ции, сидела в царской тюрьме и даже отбывала ссылку. Сколько я
ее помнил, она всегда очень много работала. В нашем городе она
была председателем союза «Медсантруд». За эту работу она полу-
чала зарплату. Но у нее еще было много общественных нагрузок:
несколько лет подряд маму выбирали членом бюро горкома пар-
тии и депутатом городского Совета. А два года назад она орга-
низовала Дом санитарного просвещения. Его никак не могли вклю-
чить в смету городского бюджета, и Дом не имел фонда зарпла-
ты. Заведовать им бесплатно никто не хотел. Поэтому Домом вре-
менно заведовала мама.
С тех пор как я начал помнить маму, она ходила в тужурке
из мягкого коричневого шевро и таком же кепи с широким за-
кругленным козырьком. Из-под кепи виднелись коротко постри-
женные вьющиеся волосы. Мамину тужурку донашивал я, когда,
учился в восьмом классе, а с кепи мама не расставалась. Оно дав-
но поблекло, покрылось трещинами и только впереди, под ремеш-
ком, сохраняло свой былой цвет. Волосы у мамы наполовину по-
седели, а лицо покрылось такими же, как на кепи, морщин-
ками.
Я любил рассматривать одну фотографию? она хранилась в
старой папке среди бумаг. Молодая женщина в старомодном
платье с пышным подолом сидела на стуле. Узкие носки белых ту-
фель выглядывали из-под пышного подола. Я не мог насмотреться
91
на ее руки, удивительно тонкие и нежные. Она сидела очень легко
и свободно, а глаза ее смотрели на меня удивленно и весело. Эта
женщина тоже была моя мама. Но такой я ее не знал. За ее
стулом выстроились в ряд трое мужчин. Один из них — с усами
и высоким лбом — был мой отец, в то время студент-медик Мос-
ковского университета. Сразу было видно, что он влюблен в маму.
Он склонил голову и сбоку заглядывал ей в лицо, забыв, что его
фотографируют. И как-то странно было знать, что этот совсем не-
знакомый мне человек — мой отец, что он, мама и сестры жили
все вместе, и о той их жизни я ничего не знал.
Мой отец умер, когда мне был год. О нем в моем присутствии
никогда не говорили. А я почему-то стеснялся расспрашивать. Я
только догадывался, что мама не ладила с отцом, и мои сестры ее
до сих пор осуждали. Потом у мамы был другой муж. Мы жили
тогда не в Крыму. Его я помнил, но очень смутно. Он исчез как-то
незаметно, и я не мог припомнить, как это произошло. Но с его
исчезновением были связаны какие-то неприятности, о которых ма-
ма тоже никогда не говорила.
Сестры мои давно жили самостоятельно, работали в Заполярье
и приезжали в отпуск раз в три года. Старшая, Нина, была за-
мужем. Она вышла замуж, когда мы еще жили вместе.
Я полюбил Сережу раньше, чем он стал мужем Нины, и очень
боялся, что он на ней почему-нибудь не женится. Они познакомились
на пляже. На пляж с сестрами я обычно не ходил, но в тот день
был с ними. Мы вместе купались, и я думал вначале, что Сереже
нравится моя вторая сестра, Лена. Мне Сережа сразу понравился. В
восемнадцать лет он уже командовал эскадроном, и за бой под
Оренбургом его наградили орденом Красного Знамени. Потом он
учился на рабфаке, кончил Промакадемию и уехал в Заполярье
строить новый город. Все это я узнал, конечно, потом, а в тот день
мы просто дурачились. Для меня Сережа был героем прочитанных
книг. А кем был для него я, не знаю. Потом я догадался, но все
равно не обиделся. Я только никогда не думал, что Сережа и Нина
так быстро поженятся. Другое дело Лена. Тут бы я не удивился.
Но Нина была у нас очень серьезная и, по-моему, некрасивая.
О том, что они поженились, я узнал случайно.
Как-то по дороге с пляжа Сережа сообщил, что у него кончи-
лась санаторная путевка.
— Придется к вам переезжать,— сказал он.
Нина переглянулась с Леной, и Лена сказала:
— Володенька, сбегай купи мороженого.
Нашли дурака. Я, конечно, остался. Тогда Нина сказала при
мне:
— Глупости! Мама выгонит из дома и тебя и меня.
92
— Не выгонит,— ответил Сережа.
После этого я сам сказал, что пойду за мороженым, и ушел. О
чем они говорили без меня, я не знаю.
Вечером Сережа пришел к нам домой с чемоданом. До этого
мама ни разу его не видела. Как только Сережа вошел в комнату,
сестры выбежали во двор. Меня они тоже увели, но потом сказали,
чтобы я пбтихоньку вошел в коридор и подслушивал. Я не только
подслушивал. В приоткрытую дверь я видел маму. Она сидела за
столом и улыбалась. Когда мама так улыбалась, сговориться с ней
было очень трудно. Сережу я не видел. Я только слышал, как
скрипнули пружины дивана.
— Надежда Александровна, вы не так меня поняли. Я не ком-
нату пришел снимать,— сказал Сережа.— Надо бы, конечно, рань-
ше зайти. Не получилось. Нина не пускала. Не пойму: почему они
вас так боятся?
— Нина? Меня боятся?..— Я видел, как на лице у мамы появи-
лись красные пятна.— Вы пьяны? — спросила она.— Кто дал вам
право являться ко мне в дом?
— Немного выпил,— сказал Сережа.— Разве заметно? Я вооб-
ще непьющий. А тут такое дело. Свататься мне еще не приходилось.
Как это делается, не знаю. Скажу вам по-простому: отдайте за
меня Нину.
— Немедленно убирайтесь,— сказала мама.
Но Сережа и не думал уходить, и правильно сделал. Я знал
маму: она сама не хотела, чтобы он уходил. Она смотрела через
стол и быстро-быстро гладила ладонью скатерть. Диванные пру-
жины скрипнули громче.
— Уходить мне, положим, некуда,— сказал Сережа.— Санатор-
ная путевка кончилась, а отпуск у меня еще два месяца. А потом,
зачем мне от жены уходить? И вам не к чему преждевременно
с дочерью расставаться. Она и так далеко от вас будет
жить...
Я плохо помню, как очутился в комнате. Я стоял к Сереже спи-
ной и смотрел на маму. Она медленно поднималась со стула. Так
медленно, что я успел подумать: «Вот теперь мама его по-настояще-
му выгонит».
— Сережа! Немедленно уходи...— это крикнула Нина, но все
почему-то посмотрели на меня.
Как вошли сестры в комнату, я не заметил. Мама обошла
стол. Глубоко запавшие черные глаза ее блестели, а губы улыба-
лись. Она провела горячей ладонью по моему лбу и волосам и ушла
в свою комнату.
Сережа остался у нас. Я сказал, чтобы он спал на моей кро-
вати, но Нина постелила ему на полу.
93
Сережа прожил у нас два месяца. Потом он, Нина и Лена уехали
в Заполярье. Мама помирилась с Сережей перед самым отъез-
дом.
С тех пор Сережа и сестры приезжали в отпуск два раза.
Сережа был старше Нины на десять лет, но, по мнению мамы,
вел себя как мальчишка. Может быть. Лично я не видел в этом
ничего плохого.
В день приезда, пока сестры скребли и отмывали квартиру,
Сережа отправлялся на пляж. Тени он не признавал. Что из этого
получалось, представить не очень трудно: вареный рак по сравнению
с ним оказался бледным. Вечером Сережа отлеживался в трусах
на вымытом полу, а сестра мазала его сметаной. На другой день,
с пузырями на плечах, он снова отправлялся на пляж. Мама на-
зывала это безумием и распущенностью. А Сережа говорил:
— Предрассудки. Я приехал, чтобы как следует прогреться.
И прогреюсь!
В нашей компании Сережа всем пришелся по душе. Он был
таким же, как мы. Но особенно Сережа нравился Инке,— навер-
но, потому, что тоже был рыжим. Все дни мы проводили вместе.
Мы учили его управлять парусом, и он не обижался, если кто-
нибудь из нас на него покрикивал. Нина считала себя слишком
взрослой для нашей компании. Тем хуже для нее. Сережа ей об
этом так прямо и сказал. А «Пена бывала с нами. И я просто не
понимал, почему Сережа женился не на ней.
Я многого не понимал. Например, я видел: мама побаивается
Сережу. Почему — я не знал. Она поучала его так же, как и нас,
но при этом никогда не настаивала на своем. А Сережа, наоборот,
изображал себя покорным зятем, но, когда разговаривал с мамой,
было похоже, что он ее поддразнивает.
В последний раз Сережа и сестры приезжали в то лето, когда
мама открыла Дом санитарного просвещения. Я подозревал, что
мама торопилась его открыть к их приезду. О маме и ее Доме
писали городская и областная газеты. Когда мы все вместе соби-
рались за ужином, главным предметом разговора был Дом. Только
Сережа ничего о нем не говорил. Дом его не интересовал — это
сразу было видно. Когда Нина как-то сказала: «Хорошо бы пойти
его посмотреть», Сережа тут же придумал поехать с ночевкой на
остров Черепахи. В тот раз на остров мы не поехали, но и Дом не
пошли смотреть.
Мама не выдержала.
— Сергей Николаевич,— сказала она,— неужели, кроме раз-
влечений, вас ничего в нашем городе не интересует?
— Я на курорте, Надежда Александровна. Отдыхать тоже не-
легко.
94
Мама обиделась. Это все заметили. Когда она ушла спать,
Нина сказала:
— Вот что, курортник, хочешь или нет, а завтра пойдем смот-
реть Дом.
Завтра мы собирались идти на яхте к острову Черепахи. Сере-
жа тоже собирался. Он смотрел на сестру печальными глазами.
— Ничего, ничего, переживешь,— сказала она.
— Придется пережить,— ответил Сережа.
Я бы не пережил. Но Сережа никогда не спорил с Ниной, если
она о чем-нибудь его серьезно просила. За это я любил его еще
больше.
Утром мы ушли в море без Сережи.
Вечером я его спросил:
— Понравился тебе Дом?
На крыльце, куда он вышел покурить перед сном, мы были
одни. Он не спешил ответить.
— Понравился тебе Дом?
— Ничего, много фотографий. Диаграммы очень красивые —
цветные. Хороший песок на острове? Мы еще вместе туда сходим.
От огонька папиросы лицо Сережи казалось красным.
— Ты со мной говоришь, как с мамой.
— Тебе кажется.
— Что ты сказал маме про Дом?
— То же, что тебе.
— А говоришь—кажется. Зачем все время дразнить маму?
— Чудак ты, Володька. Ведь она мне теша. Может быть, у
китайцев по-другому. А на Руси испокон веку теща с зятем живут
как собака с кошкой.
Сережа выбросил окурок и встал.
— Нет, постой,— сказал я.
— Спать, спать, братишка, пора...
Отношения между Сережей и мамой совсем испортились. По-
моему, они стали хуже, чем были, когда Сережа и Нина только по-
женились. Мама с Сережей почти не разговаривала. А если им
случалось о чем-нибудь перемолвиться за столом, я сразу насто-
раживался. Я боялся, что они поругаются, и тогда мне придется
выбирать, на чьей я стороне. А я сам этого не знал.
Сережа и сестры прожили у нас до августа. Мы по-прежнему
собирались все вместе только за ужином. И то короткое время,
когда мы сидели за столом, казалось мне мучительно длинным.
Однажды Лена рассказывала, как Сережа отбивался от пред-
ложенной ему работы секретаря горкома партии нового заполярного
города. Кто ее об этом просил, не знаю. Лене всегда больше всех
было нужно. Она хотела, чтобы мама поняла, как Сережу ува-
95
жают на работе. Но мама поняла все наоборот. Перед нею стоял
до половины выпитый стакан чая. Она больше не пила, а внима-
тельно слушала. Мама прикрыла глаза, и это больше всего меня
тревожило: по глазам я бы сразу мог узнать ее настроение.
— Этого я даже от вас не ожидала,— сказала мама и отодви-
нула стакан.
— Что поделаешь, Надежда Александровна, я геолог. И люб-
лю свое дело.
— Допустим. Но партия считала нужным использовать вас на
другой работе. Какое право вы имели отказаться?
— Товарищи из крайкома ошибались. Секретарем горкома вы-
брали другого инженера. Я с ним учился в Промакадемии. Ин-
женер он неважный. Зато организатор каких поискать. При нем
за год сделали столько, что за пять лет не сделать.
— Я не сомневаюсь, что коммунисты нашли достойную заме-
ну вашей кандидатуре,— сказала мама. Она встала из-за стола.
Глаза ее блестели, а губы улыбались — хуже нет, когда у мамы
было такое лицо. Мама что-то еще хотела сказать, но посмотрела
на меня и ушла в свою комнату.
Вслед за Сережей я вышел на крыльцо. Сережа курил.
— Опять не угодил, а ты говоришь,— сказал Сережа.
Меня не так поразили его слова, как голос — усталый и мрач-
новатый. Я сел рядом с ним, и он положил руку на мое плечо.
— Ты не любишь маму, почему? — спросил я.
— Стоит ли об этом?
— Стоит. Ведь я ее сын.
— Ты прав. Пожалуй, стоит. «Не люблю» не те, Володька,
слова. Вот ты, Нина, Лена — вы для меня родные, а она — нет.
И тут ничего не поделаешь.
— Наверно, мама тоже так чувствует...
— Наверно...
— Жалко. Вы оба коммунисты. Оба воевали за советскую
власть.
— Это, Володька, другое. Мы и теперь будем вместе. Только
я не могу стать другим, и Надежда Александровна не может. Такое,
братишка, в жизни бывает. Ты не расстраивайся.
Сережина рука крепче сжала мое плечо. Я прижался спиной
к его груди и затих.
То, что он и мама — люди разные, я без него видел. Мне это
не мешало любить обоих, а им почему-то мешало. Я мог бы спро-
сить Сережу — почему, но не спросил. Я догадывался: он бы все
равно не сумел мне ответить.
От нас Сережа и сестры уезжали в Москву, оттуда в Ленин-
град, а потом собирались заехать в Оренбург, к Сережиным род-
ным.
96
Накануне отъезда они ушли в город за покупками и обещали
вернуться через час. Я прождал два часа. Мне, конечно, ничего
не стоило их разыскать. Но зачем? Я нарочно ушел на дикие пля-
жи, чтобы с ними не встретиться.
Домой я прибежал к ужину. Все уже сидели за столом и молча
ели. Никогда у нас не было так тоскливо, как в тот вечер.
Мама ушла в свою комнату. Сестры сидели за неприбранным
столом и без конца повторяли, что хотят спать, но спать не ложи-
лись. Когда я был меньше, а им нужно было о чем-то поговорить
с мамой, они силой загоняли меня в постель. Попробовали бы те-
перь. Я злорадно на них поглядывал, а потом сообразил: лечь
спать — лучший способ узнать, о чем они хотят говорить с ма-
мой.
В комнате потушили свет. Сестры ходили, прислушиваясь к
моему дыханию, и в темноте белели их платья.
— По-моему, не спит,— шепотом сказала Нина.— Совершенно
не слышно дыхания.
— Наоборот,— ответила Лена,— когда он спит, то очень тихо
дышит.
Они не торопились отойти от моей кровати. Ничего, легкие
у меня были достаточно вместительные. Потом Нина тихо позва-
ла Сергея. Они ушли в мамину комнату и закрыли дверь. Пожалуйс-
та. И при закрытой двери я все прекрасно слышал. Надо было
только лечь на спину.
— Мама, разреши Володе поехать с нами,— это сказала Ни-
на.
— Очень хорошо,— сказала мама.— Я уже начала думать, что
вы совершенно очерствели. Пусть Володя едет, но домой он дол-
жен вернуться за неделю до начала занятий.
— Мама, мы хотим, чтобы Володя совсем уехал с нами, жил
у нас...
— Вы сошли с ума. Нет, вы совсем сошли с ума.
— Мама, послушай, Володе у нас будет лучше. Ну что он здесь
видит? А у нас строится новый город, огромный комбинат, рабо-
тает столько интересных и разных людей...
— Уверена, эта блестящая идея принадлежит Сергею Нико-
лаевичу.
— Ошиблись, Надежда Александровна. Не мне — Лене. Прав-
да, я давно об этом думал, но первым говорить не решался. А
думал давно. Парню предстоит выбирать свой путь в жизни, а что
он о жизни знает?
— Он уже выбрал свой путь не без вашей помощи. Он решил
стать геологом. Я согласилась. Что вам еще надо? Кроме больших
дел в жизни существуют мелочи. Их тоже кто-то должен делать.
4 Б. Балтер
97
Они не менее нужны и требуют отдачи всех сил. Вы за размах, я
тоже. Но пусть мой сын поймет и научится уважать людей, кото-
рые повседневно, из года в год, выполняют незаметную, черновую
работу — выполняют так, как будто она первостепенной государст-
венной важности.
— И никому не нужную ерунду можно делать с размахом,—
сказал Сережа.— Дело не в размахе, а в пользе... Может быть,
это действительно я вбил ему в голову стать геологом. Пусть теперь
с другими людьми познакомится. Чем больше знаешь, тем легче
выбрать то, что по душе.
VI
— Мама, в тебе говорит личная обида. Так нельзя.— Это ска-
зала Лена. Пока она молчала, все говорили спокойно. Удивитель-
ное существо Лена: стоило ей сказать несколько слов — и сразу
поднималась буря. Мне больше не надо было напрягать слух: я
слышал все так, как будто говорили рядом с моей кроватью.
— Обида? Какая обида? — спросила мама.— Неужели ты ду-
маешь, я могу обижаться на то, что Дом может кому-то показаться
бесполезной затеей?
— Мама, не притворяйся.— Это тоже сказала Лена.
— Вот что, мои милые дочери, идите спать. Я устала.
— Мама, ты неправа. Нельзя думать только о себе и считать-
ся только с собой,— сказала Нина.— Ты не хочешь жить с нами —
это твое дело. Но Володя должен поехать. Он растет, ему нужно
хорошо и вовремя питаться.
— Ах, как трогательно,— сказала мама.— Вас я вырастила,
одевала, кормила, учила. А для Володи я уже не гожусь. Прекратим
этот разговор. Я нужна Володе, и Володя нужен мне...
— Не надо иронии. Ты прекрасно понимаешь, о чем говорила
Нина. Вспомни папу.— Это опять сказала Лена.
В комнату вошел Сережа. Из неплотно прикрытой двери про-
бивалась узкая полоска света. Она отсекала окно, у которого он
стоял. Я его не видел, но слышал в его руке коробку спичек.
— Ну, вспомнила,— говорила мама, и в приоткрытую дверь я
слышал ее дыхание.— О чем я должна вспомнить? О его пьяных
сценах ревности? Ну, говори, что я должна вспомнить?
— Ты помнишь то, что тебе выгодно помнить.
— Перестань, Лена,— сказала Нина.— Мама, ты тоже неправа.
Папа был очень талантливый и мягкий человек. Разве можно его
винить за то, что он тебя очень любил? Он любил всех нас, но тебя
больше. Он бросил клинику, друзей, отказался от будущего, взял
98
меня и Лену и поехал за тобой в ссылку. А там? Ведь вся тяжесть
была на нем: он должен был зарабатывать на жизнь, нянчить нас,
постоянно оберегать тебя от опасности. Ты не должна его винить
за то, что он не выдержал и начал пить. Он был слишком мягким
для борьбы, но тебе был всегда хорошим и верным товарищем, а нам
отцом. Но о нем ты часто забывала. Впрочем, мы отвлеклись: не
надо сейчас говорить о папе.
— Нет, надо. Я была плохая мать. Я забывала детей, мужа,
себя. Казните меня за это. Но прежде ответьте: во имя чего я все
это делала?
Сережа прошел в полосе света и плотно закрыл дверь. В комна-
те у мамы замолчали. Я сдерживал дыхание, чтобы лучше слы-
шать. Но оттого, что я долго не дышал, у меня начало шуметь в
ушах.
— Володька, ты спишь? — спросил Сережа.
— Сплю,— зло ответил я.— Тоже мне придумали! Никуда я от
мамы не поеду.
V
Я подумал: хорошо бы написать Сереже и сестрам о пере-
мене в моей судьбе. Но мне не хотелось вставать, и я продолжал
сидеть верхом на стуле у открытого окна. Брюки и рубаха были все
еще влажными, и меня знобило, но я все равно сидел.
Закат потух, и воздух на улице стал сумеречно серым. Только
небо голубело над крышами домов, клетки на шахматной доске
слились в сплошное темное пятно, и уже нельзя было различить
цвета фигур. А я и не пытался. Я прислушивался к шагам редких
теперь прохожих.
Утомленное солнце
Нежно с морем прощалось,—
напевала женщина. Голос ее приближался. Женщина поравня-
лась с крайним открытым окном, и слова песни гулко ворвались
в комнату. Потом они зазвучали приглушенно — женщина прохо-
дила простенок.
...В этот час ты призналась,—
напевала она.
Рядом с женщиной шел мужчина и обнимал ее плечи. Им было
хорошо вдвоем, и они никуда, не спешили. Женщина посмотрела
на меня и нараспев сказала:
— «...что нет любви...»—Мне было неловко от ее взгляда, а
по веселому блеску глаз я понял, что она не верит словам пе-
сенки.
4*	99
В комнате у меня за спиной зажегся свет.
— Как. ты сдал экзамен? — спросила мама. Я не слышал,
когда она вошла.
— Отлично...
— Было трудно?
— Не очень.
Мама положила на стол свертки и вышла на кухню.
— Смотри-ка, перемыл всю посуду! Ты просто умница и заслу-
жил роскошный ужин,— говорила мама в кухне.— Я пожарю тебе
яичницу с колбасой.
Мама запела. Это случалось очень редко. В последний раз она
пела год назад, когда мы получили телеграмму, что Нина родила
дочь и ее назвали в честь мамы Надей.
Я обошел стол и остановился против открытой в коридор две-
ри.
Жалобно стонет ветер осенний,
Листья кружатся поблекшие,—
пела мама и накачивала примус. У нее был цыганский голос —
немного гортанный, с надрывом. Когда мама пела, мне очень лег-
ко было представить ее молодой, такой, как на фотографии.
— Мама, комсомол призывает меня в военное училище,—
громко сказал я.
Я смотрел в темный коридор и прислушивался. На кухне гром-
ко шумел примус. Мама больше не пела. Она прошла мимо меня
в комнату и села на диван. Слышала она меня или нет?
Мама снимала туфли. Черные туфли с перепонкой, на низком
каблуке. Она носила тридцать седьмой размер, такой же, как
Инка, но ноги мамы казались намного больше Инкиных.
— Ты что-то сказал? — спросила мама.
— Сегодня меня вызывали в горком. Город должен послать в
военное училище четырех лучших комсомольцев.
— Нет, Володя, это невозможно. Я не могу. Твои сестры мне
этого никогда не простят.
— Не ты же посылаешь меня в училище.
— Это все равно. Они ничего не захотят признавать. Завтра
я поговорю с Переверзевым.
Мама говорила как-то неуверенно.
— Я, пожалуй, лягу,— сказала она.
В носках канареечного цвета с голубой каемкой мама пошла в
свою комнату.
— Мама, ты обещала яичницу с колбасой,— сказал я. Серд-
це мое билось так, что отдавало в ушах.
— Пожарь сам, сынок. Я что-то устала...
100
Никогда я не видел ее такой растерянной и вдруг заподозрил,
что дело не в сестрах. Мама сама почему-то не хочет, чтобы я по-
ступил в военное училище. Это меня пугало: переубедить маму, если
она чего-то не хотела, было трудно. Все рушилось. Я представил,
какими глазами посмотрю завтра на Инку, но это не помеша-
ло мне думать о яичнице с колбасой.
Я вышел на кухню, распустил на сковороде масло и, когда оно
закипело, положил толсто нарезанные кружки колбасы. Я смотрел,
как они поджаривались, и ругал себя за легкомыслие. Потом я
вылил на сковороду три яйца, подумал и вылил еще два. Пока я
жарил и ел яичницу, я страдал от сознания, что ни на что серьез-
ное, вероятно, не годен.
В комнате у мамы горел свет. Я подошел к двери и остано-
вился на пороге. Мама сидела на кровати, и ноги ее в носках не-
лепого цвета не касались пола.
Она опиралась спиной о стену, губы ее были плотно сжаты, и
верхняя прикрывала нижнюю. От этого заметней стали морщины
вокруг рта и на подбородке. Неужели маму мог кто-нибудь любить
так, как я любил мою Инку? Мне стало стыдно, и до сих пор стыдно
за то, что я мог так подумать. Маме было сорок девять лет. На мой
взгляд, не так уж мало. Но я знал: взрослых этого возраста на-
зывают еще не старыми.
— Мама,— сказал я,— первый раз в . жизни я по-настоящему
нужен комсомолу. Неужели я должен отказаться? Ты бы отказа-
лась?
Мама смотрела на меня так, как будто в первый раз видела.
— Володя, ты когда-нибудь брился?
Положим, я еще никогда не брился. И это очень хорошо было
видно по шелковистым косичкам на моих щеках и по темному пуш-
ку над верхней губой. Но какое это имело отношение к тому, о чем
я говорил?
— Ты очень вырос,— сказала мама.— Тебя трудно узнать, так
ты вытянулся за этот год.
Другого времени, чтобы меня разглядывать, у мамы, конечно,
не было. Я начал злиться.
— Ты не пойдешь завтра к Переверзеву,— сказал я.
— Пожалуй, не пойду... Не могу пойти. Но ты должен понять —
это очень серьезно. Гораздо серьезней, чем ты думаешь. Надеюсь,
ты понимаешь, что происходит в мире? — Мамины запавшие гла-
за. блестели в черных глазницах.
— Конечно, понимаю. Я же сам делаю в школе политинформа-
ции,— сказал я. Но судьбы мира в эту минуту меньше всего меня
волновали. Я лягнул сзади себя пустоту, повернулся и пошел по
комнате на цыпочках в лезгинке. Со стороны это, наверно, вы-
101
глядело не очень серьезно. Но я не думал, как выгляжу со сто-
роны.
Я постелил постель, и, когда закрыл окна и потушил свет, мама
спросила:
— Ты еще не лег? Дай мне сегодняшние газеты...
Потом я лежал и смотрел в потолок, радуясь своей победе над
мамой, одержанной неожиданно легко. Интересно, что в это время
происходило у Сашки и Витьки? Сашкина мать, конечно, плачет,
и веки у нее уже красные и набухшие, как перед ячменем. Но сле-
зы ее совсем не признак покорности судьбе: ее слезы — грозное
оружие против Сашки и его отца. Сашкина мама не только пла-
чет — они при этом кричит, призывая богов и всех своих родственни-
ков в свидетели своей погубленной жизни.
Витькин отец не кричит и, понятно, не плачет. Но Витьке, дол-
жно быть, от этого не легче. Его отец выучился грамоте взрослым,
считал учителей самыми значительными людьми на земле и жил меч-
той увидеть сына учителем.
Каждую субботу Витькин отец в праздничном костюме являл-
ся в школу. Гремя подковами ботинок, он проходил по коридору
в учительскую. Там он долго и обстоятельно разговаривал с учите-
лями. А Витька, по заведенному порядку, обязан был стоять в ко-
ридоре под дверью — это на случай, если отзывы учителей потре-
буют немедленного возмездия. Но отзывы о Витьке были всегда
самые хорошие. Мы подозревали, что его отец просто не мог от-
казать себе в удовольствии выслушивать похвалы сыну. Он ухо-
дил из школы довольный и строгий, грозил Витьке изъеденным
солью пальцем и говорил:
— Смотри!..
Трудно было даже представить себе, как Витькин отец принял
возможную перемену в Витькиной судьбе. А может быть, у Витьки
и Сашки все оказалось проще? Думал же я, что мама будет гордить-
ся оказанным мне доверием. С родителями всегда так: никогда нель-
зя знать заранее, как обернется дело. Только завтра могло все
прояснить. Адо завтра была еще целая ночь. Я знал по опыту: если
заснуть, то время пролетит легко и быстро. Но заснуть я, как назло,
не мог. На бульваре я не сумел ответить Инке, каким представляю
себе наше будущее. А вот сейчас бы сумел. Когда я. бывал один и
не боялся казаться наивным, я мог представить себе все, что угод-
но, и так же интересно, как в книгах.
На улице снова появились прохожие,— значит, кончился кон-
церт. В курзале выступал Джон Данкер — король гавайской ги-
тары. Мы его еще не видели. Мы перевидали многих знаменитых
артистов, а вот королей нам еще видеть не довелось.
102
VI
Утром меня разбудил Витька. Расспрашивать его о разговоре
с отцом не было никакой нужды: под правым Витькиным глазом
будущий синяк еще сохранял первозданную лиловатость.
Я натянул бумажные брюки мышиного цвета с широкой свет-
ло-серой полоской — «под шевиот». На Витькино лицо я старался
не смотреть. Левая половина лица была Витькина — худощавая,
с широкой выпуклой скулой, а правая — чужая, одутловатая, с
заплывшим и зловеще сверкающим глазом.
— Заметно? — спросил Витька.
Наивный человек, он надеялся, что синяк не заметен.
— Вполне,— сказал я и пошел умываться.
Витька виновато улыбнулся и провел кончиками пальцев по
синяку. Он стоял у меня за спиной и говорил:
— Мать меня подвела. Я ей доверился, а она подвела.
Он думал, я буду его расспрашивать. Зачем? Захочет — сам
расскажет. Куда важнее было придумать, как уговорить его отца.
Я вытирался и придумывал, а Витька рассказывал:
— Понимаешь, я сначала все матери рассказал, чтобы она от-
ца подготовила. Мать ничего, выслушала. Обедом накормила.
Потом попросила огород полить, а сама ушла. Я думал, к соседке.
Поливаю огород. Вижу, от калитки идет отец. Мать все хотела
вперед забежать, а он ее рукой не пускает. Подошел ко мне, спра-
шивает: «Правда?» Говорю: «Правда». Тут он мне и въехал...
— Ничего себе въехал!..
— Мать подвела...
— Я уже слышал. Переживешь.
Мы вернулись в комнату. На столе лежала записка. Мама на-
писала, что ушла на базар и чтобы я подождал, пока она вернется
и приготовит завтрак.
— Видал, какие бывают мамы? — спросил я. Но ждать маму
не стал.
Мы доели вчерашнюю колбасу и запили ее холодным чаем. Са-
хар в нем не растаял, и мы выскребли его из стаканов ложками.
Витька сказал:
— Отец пообещал пойти в горком и вынуть у Переверзева ду-
шу ...
Я поперхнулся. Витькин отец не бросал слов на ветер — можно
было считать, что душа Алеши Переверзева уже вынута.
— Очень хорошо,— сказал я.— В горкоме идет скандал, а я
слушаю трогательный рассказ о том, как тебя подвела мама.
— Нет еще скандала. На промыслах сегодня погрузка. Отец
пойдет в горком после работы.
103
— Надо предупредить Алешу.
На обороте маминой записки я написал, что ухожу заниматься.
Я уже давно перестал посвящать маму в свои дела, если они не
требовали непременного ее участия. Так было спокойней и мне,
и ей. Например, легко представить, как поступила бы мама, если
бы я проявил наивность и рассказал ей о вчерашнем разговоре
с Инкой. А по-моему, мои отношения с Инкой и многие другие
поступки, о которых я не рассказывал маме, никому и ничему не
мешали, и я со спокойной совестью скрывал их. Наверное, в этом
сказывалось влияние Сережи, но тогда его влияния я не осознавал.
Мы редко пользовались парадным входом, но, чтобы не встре-
титься с мамой, вышли через парадное.
— Может,лучше подождать тетю Надю? — спросил Витька.
— Зачем?
— Посоветоваться.
— Не надо, Витька, советоваться.
— Почему не надо?
— Знаешь, мама подымет шум... «Лучше мы сами попробуем
уговорить дядю Петю.
Витька шел по внутренней стороне тротуара, пряча в тени
домов синяк. Было раннее утро, и, на Витькино счастье, нам почти
не попадались прохожие. Мы обгоняли ранних пляжников — мам
с детьми. Руки мам были напряженно вытянуты туго набитыми
сетками. Три года назад к нам приезжал комический артист Вла-
димир Хенкин. Он назвал такие сетки «авоськами», потому что в то
время их повсюду носили с собой в карманах, портфелях, дам-
ских сумочках в надежде, авось где-нибудь что-то «дают». Даже
моя мама не расставалась с авоськой. Я был убежден, что Хен-
кин придумал это название в нашем городе, а курортники развез-
ли его по всей стране.
Впереди нас шла полная женщина. Она быстро переступала
короткими ногами. Сетка, которую она несла в руке, чуть не воло-
чилась по тротуару. И, глядя на эту сетку, набитую свертками,
я просто не верил, что было время, когда я пил чай без сахара и
мама старалась незаметно подсунуть мне свою порцию хлеба.
За женщиной шел ее сын — худенький, длинноногий мальчик
в красных трусиках. Почему-то у толстых мам чаще всего быва-
ют худенькие дети. Женщина очень торопилась. Есть такие жен-
щины: они всегда торопятся. Наверное, боятся что-нибудь упус-
тить. Я был уверен, что женщина впереди нас, кроме удобного
места под навесом, которое могут занять другие, ничего перед со-
бой не видела. А мальчик никуда не спешил, и я его очень хорошо
понимал. Он ко всему внимательно присматривался, шаг его делался
медленным и настороженным, и на какую-то долю секунды мальчик
104
совсем останавливался. Он знал то, что знают только дети: самое
интересное попадается неожиданно, и тут главное — не прозевать.
Женщина то и дело оглядывалась и окликала сына. По ее круглому
лицу с тройным подбородком стекал пот. Мальчик бегом догонял
ее, но тут же снова что-то привлекало его внимание и он останав-
ливался.
Мальчик увидел Витьку, и хотя ноги его продолжали передви-
гаться, глаза неотрывно разглядывали Витькин синяк. Мальчишка
наконец нашел то, что так долго искал.
— Мама! — закричал он и побежал.
Женщина оглянулась, окинула нас подозрительно-насторожен-
ным взглядом, но, конечно, не увидела того, что увидел ее сын.
Он шел теперь, держась на всякий случай за петлю авоськи.
— Пацан решил, что ты пират,— сказал я.— Он только не при-
думал, откуда у тебя взялся синяк.
Витька улыбнулся и чуть отвернул лицо. Но мальчишка все
равно смотрел на Витьку и строил ему рожи.
Многие, кто не знал Витьку, принимали его за грубого, недале-
кого паренька. На самом же деле коренастый, с квадратным ли-
цом и тяжелым подбородком Витька имел нежнейшую, легко уяз-
вимую душу. Из нас троих он был самым деликатным и бесхитрост-
но-доверчивым. Внимание мальчишки его смущало.
— Я думал, мать мне поможет, а она подвела,— сказал Вить-
ка.— Ты всегда знаешь, что из чего получится. А я никогда. Ты-
каюсь, как слепой кутенок. Хочу как лучше, а выходит хуже.
— Ничего. Поживешь — научишься. Главное — уметь приме-
нять на практике диалектический метод.
Мы завернули за угол и чуть не наткнулись на мальчишку. Он
стоял, поджидая нас, готовый обратиться в бегство и уже обеспоко-
енный тем, что мы не появляемся. Мальчишка взвизгнул и побе-
жал догонять мать. На этот раз он притворился испуганным. Он
бежал, подскакивая на одной ноге, оглядывался и смеялся.
Улица спускалась вниз, к небольшой площади. На солнце
блестели трамвайные рельсы. Возле остановки толпились люди,
ожидая трамвай. Знакомый нам дворник-татарин поливал из шлан-
га мостовую. Время от времени он поднимал шланг, и струя воды
с шумом врывалась в густую листву деревьев, и сверкающие кап-
ли падали с мокрых ветвей. Дворник улыбнулся и пустил нам под
ноги тугую струю. Мы высоко подпрыгнули, а дворник засмеялся
и стал смывать с булыжной мостовой подсохшую после дождя грязь.
Мы подошли к Сашкиному дому на углу Базарной. Сашка жил
на втором этаже, над аптекой. Витька сказал:
— Иди один,— и тут же уткнулся носом в афишную тумбу.
У трамвайной остановки плотно, в несколько рядов, стояли ку-
105
рортники. С крыльца Сашкиного дома я последний раз увидел маль-
чишку. Он потерял нас из виду, вертел во все стороны головой, а
мать тащила его за руку, огибая очередь. Я помахал ему рукой и
стал подниматься по лестнице.
VII
Дверь хлопнула, как будто ее ударило сквозняком. Сашка даже
не оглянулся. Я остановился на несколько ступеней ниже площадки.
Сашка сверху смотрел на меня ошалелыми глазами.
— Кошмар! — сказал он и схватился за голову.
В Сашкиной квартире так кричали, что слышно было на лестни-
це.
— Соня, сколько тебе лет? — спрашивал Сашкин отец. Судя по
голосу, он стоял у самой двери.
— Ты что, сошел с ума? Ты не знаешь, сколько мне лет? —
кричала из комнаты Сашкина мама.
— Положим, сколько тебе лет, я знаю. Я только не знаю, когда
ты поймешь, в какое время мы живем. Твой сын нужен государст-
ву — это же его и наше счастье.
— Моим врагам такое счастье! — кричала Сашкина мать.—
Пусть себе берет такое счастье этот бандит и его партийная мама...
«Бандитом» был, конечно, я, а «партийной мамой» — моя мама.
— Кошмар!—снова сказал Сашка. Он подталкивал меня в
спину.— Она совсем сошла с ума. Этот кошмар продолжается со
вчерашнего вечера.
Я не торопился спускаться по лестнице.
— Можешь передать своей маме,— сказал я,— пусть она боль-
ше не думает подсовывать мне свое кисло-сладкое жаркое. И во-
обще не надейся, что я еще хоть раз к вам приду.
— Здравствуйте! А при чем я?
На лестнице пахло аптекой. Сашка понюхал свои руки, ска-
зал:
— Ночью отец будил меня три раза. Он не мог сам дать матери
валерьянку. Я должен был видеть, как моя мама страдает. Меня
тошнит от запаха валерьянки.
— Ладно, Сашка. Если хочешь знать, моя мама тоже не сра-
зу согласилась. А Витьку ты сейчас сам увидишь.
Мы вышли на крыльцо, но Витьку не увидели. Он стоял за
афишной тумбой и разговаривал с дворником-татарином.
— Ах, Витька, Витька,— говорил дворник,— зачем дрался?
— Я же тебе говорю — не дрался. О борт лодки ударился.
Наверно, Витька повторял эту версию несколько раз, потому что
голос у него был безнадежно усталый.
106
— Очень аккуратно ударился. Метко ударился,— говорил двор-
ник и смеялся.— Раз ты не дрался, значит, тебя били. За что били?
За девочек били?
Витька стоял на мостовой. Дворник свертывал шланг.
— Вы целый, а друг битый,— сказал он, когда мы подошли, и
белые зубы его влажно блеснули. Он перекинул шланг через пле-
чо и пошел, громко говоря: — Друг битый, они целый...
Сашка с преувеличенным вниманием разглядывал Витькин си-
няк.
— Война в Крыму. Крым в дыму...
— Мать меня подвела. Я ей доверился, а она подвела...
Нежную душу Витьки больше всего потрясло предательство ма-
тери. А кого бы это не потрясло? Мы любили своих родителей и
хотели видеть в них союзников и помощников. Нас огорчало, когда
родители нас не понимали. Но о том, что мы огорчаем родителей,
мы не думали. И не потому, что были жестокими или невнима-
тельными сыновьями. Мы просто поступали так же, как поступали
родители, когда были в нашем возрасте. В этом извечном споре
отцов и детей, наверно, правы дети, даже в тех случаях, когда они
ошибаются.
Мы стояли в тени афишной тумбы.
— Хватит причитать,— сказал я.— Мы достаточно взрослые.
От того, что ваши родители против, ничего не изменится. Они же
не могут серьезно помешать поступить в училище. Вы поймите,
мы уже взрослые.
Я сказал то, что зрело в нас со вчерашнего дня. А может быть,
еще и раньше. У каждого (и, наверно, по-разному) наступает ми-
нута, когда он вдруг почувствует себя взрослым. Неважно, что
после этого в нем остается еще много детского. Ощущение взрос-
лости, раз осознанное, будет постепенно крепнуть. Мы почувство-
вали себя взрослыми на мостовой у афишной тумбы.
По лицам своих приятелей я видел: сказанное мной им понра-
вилось. Но Сашка не был бы Сашкой, если бы не сказал:
— Люблю оптимистов. Ему не поставили синяка. Его не буди-
ли ночью три раза. В общем, ему хорошо: он едет в училище с раз-
решения мамы.
— Ерунда! Витька, помнишь женщину с мальчишкой? — спро-
сил я.— Ту, которая спешила на пляж? У нее была цель — захва-
тить место под навесом. Кроме места под навесом, она ничего перед
собой не видела. Так вот. Сашка похож на эту женщину. Наша
цель — училище. Но, по-моему, дорога к цели тоже интересная.
Мы ее еще будем вспоминать.
Я не был уверен, что Сашка и Витька по достоинству оценили
глубину моей мысли.
107
— Я бы хотел уже ее вспоминать,— сказал Сашка.
А Витька ни на секунду не забывал о своем синяке и поэтому
изучал афишу. Его повышенный интерес к ней привлек внимание
Сашки. На афише был изображен мужчина во фраке. Волнистые
волосы разделял четкий пробор. Огромные красные буквы вещали,
что имя этого человека Джон Данкер. А для тех, кто его не знал,
чуть пониже сообщалось: «король гавайской гитары».
— Спорю,— сказал Сашка,— настоящая фамилия этого короля
Пейсахович и, прежде чем на него надели корону, он был приказ-
чиком в Киеве, у мадам Фишер.
— Откуда ты знаешь про мадам Фишер? — спросил Витька.
Наивный человек: больше всего его поражали подробности. Они
мешали ему догадаться, что Сашка врет.
— Здравствуйте,— сказал Сашка.— Ты никогда не слышал о
мадам Фишер? Ты не знаешь, что у нее был галантерейный мага-
зин на Крещатике? Ну, а о том, что в Киеве есть улица Крещатик,
ты знаешь?
— Сашка, перестань,— сказал я.
Но остановить Сашку, когда он разойдется, было невозможно.
— Воротнички с фирменной маркой мадам Фишер были извест-
ны всему миру. Только такой невежда, как ты, может о них ничего
не знать.
Витька смотрел на Сашку и недоверчиво улыбался. Витьку
смущали воротнички. Как будто придумать воротнички было труд-
нее, чем саму мадам Фишер.
Мостовую переходил почтальон. Сашка смотрел на его сумку
как завороженный.
— Ты видишь? — Сашка хлопнул меня по плечу.
Я, конечно, видел, но сумка почтальона мне ни о чем не говорила.
— Хорошенького секретаря комитета мы терпели два года,—
сказал Сашка.— Представляю, как будут выглядеть наши родите-
ли, когда завтра утром получат газеты и в них будет написано про
нас. За Витькиного отца ничего не могу сказать. Но моя мама этого
не выдержит. Витька, представляешь, что будет с твоим отцом?
Витька пока ничего не представлял. У Сашки всегда возникал
миллион идей. Но потом оказывалось, из сотни одна заслуживала
внимания. Витька смотрел на меня. Я сразу понял, что с газетой
Сашка придумал здорово, но не хотел этого сразу показывать.
— Попробовать можно,— сказал я.— Идем к Переверзеву.
Мы перешли через мостовую. Трамвайная остановка почти
опустела. Мамы с детьми были уже на пляже. А те, кто приезжал
в наш город развлечься, еще спали. Их день кончался незадолго
до рассвета, когда закрывались рестораны, остывал пляжный пе-
сок и море становилось теплее холодного воздуха. А новый день
108
начинался, когда духота нагретых солнцем домов поднимала их
с постели.
Солнце уже грело, но еще не было жарко. Мы шли в теплой
и мокрой тени улицы. Маленькие лужи на политых тротуарах
блестели, как осколки стекла.
Мы снова почувствовали себя взрослыми, шли неторопливо,
хотя хотелось бежать. Когда мы пришли в горком, часы в Алешином
кабинете пробили девять. Алеша сам только что пришел и пере-
бирал на столе бумаги.
— Привет, профессора,— сказал он.
Профессорами нас прозвал Павел Баулин. Что он хотел под-
черкнуть этим прозвищем, мы не знали и не допытывались. Нас
вполне устраивало прямое значение этого слова, а к интонации,
с которой оно произносилось, можно было не прислушиваться.
Сам Павел с трудом окончил семь классов, пробовал учиться в
физкультурном техникуме, но бросил. Он объяснял это тем, что нс
мог жить без моря.
— Вечером на бюро утвердили ваши рекомендации,— сказал
Алеша и подвинул на край стола наши личные дела.
— Алеша, вечером к тебе придет Витькин отец,— сказал я.
— Зачем?
— Вынимать душу...
Алеша поднял со лба пряди длинных прямых волос, они сами
по себе рассыпались на голове на две равные половины.
— Сопляки,— сказал он.— Где Аникин?
Я подозвал Алешу к окну. Витька стоял на другой стороне
улицы и, конечно, лицом к афише того же Джона Дапкера. Этими
афишами был обклеен весь город, и я убежден, что в тот день Вить-
ка запомнил портрет короля гавайской гитары на всю жизнь.
— Витька! — крикнул я. Он оглянулся.— Посмотри,— сказал я
Алеше,— любишь громкие слова говорить.
— Аникин! Иди сюда,— позвал Алеша.
Витька покачал головой и отвернулся к афише.
— Не пойдет,— сказал я.— Давай сами решать, как быть.
— Да-а-а,— сказал Алеша и вернулся к столу.— Положение...
Главное, уже на бюро утвердили и Колесников одобрил... А что
Виктор думает? Какое у него настроение?
— Думает то, что и думал. Решения пока не меняет.
— Тогда все в порядке.— Алеша обеими руками поднял наверх
волосы.— Пусть Аникин-старший приходит. Я с ним буду разго-
варивать в кабинете у Колесникова.
— Погоди, Алеша. Ты же знаешь Витькиного отца. Зачем до-
водить до скандала? Сашка, выкладывай свое предложение.
Сашка сидел на диване и внимательно изучал кончик собствен-
109
ного носа, Я не помнил случая, чтобы Сашку надо было тянуть за
язык. Такое с ним случалось впервые.
— Ты слышишь? — сказал я.— Выкладывай свое предложение.
— Алеша, ты нас знаешь,— сказал Сашка.— Люди мы скром-
ные, за славой не гонимся. Но если мама прочтет завтра утром в
газете, что ее сын — лучший из лучших и без него не может обой-
тись армия, она успокоится. Положим, не совсем. Но в доме мож-
но будет жить. Это моя мама. А Витькин отец...
Алеше не нужны были подробности. Он был очень сообрази-
тельный и все понял. Как только он услышал слово «газета», он
начал ходить по комнате и теперь уже стоял у двери.
— Молодцы, профессора,— сказал он, не дав Сашке догово-
рить.— Можете считать статью напечатанной. Ждите... Я — на-
верх.
— Постой,— сказал я.— Ждать нам некогда. Мы пойдем к
Витькиному отцу. На всякий случай к пяти часам уйди из горкома.
На всякий случай...
На улице было жарко. Я не помнил в конце мая такой жары.
Думать на солнце — мало приятного. В голове у меня шумело, а
утро только еще начиналось. Сашка сказал:
— Все в порядке. Алеша пробьет. Я всегда говорил: Алеша —
голова.
— Витька,— сказал я,— ты доедешь с нами до Жени. Скажешь
девочкам, что мы задерживаемся. Потом приходи на промысел.
На глаза отцу не показывайся, пока не позовем. Понял?
— К девочкам не пойду,— сказал Витька.
— Ерунда. Синяки за один день не проходят. Может быть,
ты и на экзамен завтра не пойдешь?
VIII
Витька вышел из трамвая возле Жениного дома, а я и Сашка
доехали до тупика Старого города. В короткой тени, падающей
от низкой, без окон стены, сидели и стояли люди. Они подняли с
земли мешки и корзины и пошли к трамваю. Они казались мне
призрачными и невесомыми. Они проходили мимо меня, и я смот-
рел на них в каком-то странном забытьи. Как я сюда попал? Зачем
я здесь? Завтра последний экзамен. Мы давно должны были си-
деть в саду у Жени. Вокруг стола, врытого в землю, прохладно. Там
тонко пахнет нагретая солнцем сирень. Когда ветер трогает стра-
ницы книг, они шуршат. Шуршание их сливается с шелестом лис-
тьев. Голос того, кто в это время читает, слышен только нам: он не
может заполнить всего пространства.
Сутки, всего только сутки. До этой минуты я тоже так думал.
ПО
Но сейчас моя вера в незыблемость времени сильно пошатнулась:
всего только сутки отделяли вчера от сегодня, а все, чем мы жили
до вызова нас в горком, стало далеким прошлым.
За трамвайным тупиком начиналась Пересыпь. На широких
улицах без мостовых и тротуаров маленькие домики выглядели
еще меньше.
— Чего ты стоишь? Пойдем берегом,— сказал Сашка. Он во-
образил, что я стою у трамвайного круга и думаю, какой дорогой
идти на промыслы.
Трамвай ушел, и к блеску солнца прибавился блеск рельсов.
— Пойдем,— сказал я.
По узкой тропке, протоптанной между пасленных кустов, мы
спустились к берегу. Широкая полоса диких пляжей тянулась до
самых промыслов. Утренний накат выбросил далеко на песок све-
жие водоросли. Они высохли и побелели. Двое рыбаков чинили
на берегу шаланду. Эхо от ударов топора было громче самих уда-
ров. В черном ведре над костром кипела смола, и пламя под вед-
ром на солнце казалось прозрачным.
Мы сняли туфли и засунули их в карманы брюк. Горячий круп-
ный песок приятно покалывал ноги: с тех пор как мы перестали
бегать по городу босиком, наши ноги стали удивительно чувстви-
тельными. Мы шли по мокрому песку, такому плотному, что на
нем не оставалось следов. Теплая вода, выплескивая, омывала наши
ступни.
— Сашка, ты все понял? Главное, жалуйся дяде Пете на не-
сознательность своих родителей,— сказал я.
— И не подумаю,— ответил Сашка.
Он еще в трамвае заупрямился. Ругаться с ним в трамвае было
неудобно. Теперь мы были одни, и я мог высказать все, что о нем ду-
маю.
— Осел,— сказал я.— Или ты будешь делать то, что тебе гово-
рят, или иди домой.
— Отстань! — сказал Сашка.
Было очень жарко. Сашка шел сзади меня и злился. На здо-
ровье: меня его настроение мало трогало. Мы сняли рубашки. Влаж-
ную кожу овеяло свежестью. Но мы ощущали ее недолго. К середи-
не лета, когда нашу кожу покрывал густой загар, она становилась
совершенно невосприимчивой к солнцу. Но пока мы очень чувство-
вали палящий зной. Рубахи мы заткнули за пояс, а брюки подверну-
ли выше колен. В таком виде мы прошли под деревянной аркой
на территорию промыслов.
Соль добывали из воды. Вода текла из соленого озера в прямо-
угольные бассейны, которые почему-то назывались картами. После
того как вода, переливаясь из бассейна в бассейн, испарялась, соль
111
выгребали лопатами. Бассейны-карты тянулись вдоль берега ки-
лометров на пять. В нашем городе соляные промыслы были единст-
венным промышленным предприятием государственного значения.
Наша ослепительно белая и мелкая как пудра соль носила высшую
марку столовой соли.
Мы еще долго шли по территории промыслов, мимо причалов,
у которых стояли баркасы. Где-то за буртами соли духовой оркестр
играл краковяк. Медные звуки, ослабленные зноем, то усиливались,
го почти пропадали.
— Прими-и!
Я оттащил разомлевшего Сашку в сторону. Толстый дядька
прокатил мимо тачку. Он посмотрел круглыми и злыми глазами.
Трусы грязно-серого цвета сползли у него под круглый живот. Ру-
ки его были широко расставлены. Он налегал на рукоятки, быстро
и мелко переставлял босые ноги, откидывая их в стороны. Колесо
тачки постукивало по доске, и казалось, дядька прилагает все си-
лы, чтобы оно не соскочило в песок.
Рабочие с тачками бегали по всему берегу — от буртов соли
к причалам. Чтобы никому не мешать, мы пошли по узкому бор-
тику бассейна. Белая соль на дне его была прикрыта сверху прозрач-
ной пленкой воды, и в ней отражались наши фигуры с раскину-
тыми для равновесия руками. Чем ближе мы подходили к центру
промыслов, тем лучше слышен был оркестр. Витькиного отца мы
увидели, когда он возвращался от причала с пустой тачкой. Но,
прежде чем мы его увидели, Сашка показал на плакат. На квадрат-
ном куске фанеры против четвертого причала было написано: «СТА-
ХАНОВСКОЙ БРИГАДЕ Петра Андреевича Аникина — СЛАВА!»
Бригада Витькиного отца была первой стахановской бригадой
в нашем городе. Это событие произошло сравнительно недавно, и
мы хорошо помнили все подробности. Витькин отец с товарищами
по бригаде через несколько дней после того, как газеты сообщили
о трудовом подвиге донбасского шахтера, установили на промыс-
лах сногсшибательный рекорд погрузки. До этого в каждой бри-
гаде один грузил лопатой тачки, а пятеро отвозили их на баркас.
Пока грузилась тачка, простаивал тачечник, а когда тачку увози-
ли, «загорал» лопаточник. В день рекорда в бригаде Витькиного
отца на каждого человека было по две тачки: пока отвозили одну —
другая нагружалась.
Городская газета провела дискуссию: можно ли такой труд счи-
тать стахановским? Итоги подводили на бюро горкома партии.
Одни доказывали, что стахановское движение — это высокая ме-
ханизация, а не мускульный труд. Другие говорили, что было бы
политической ошибкой не поддержать инициативу рабочих. Лучше
всех на бюро выступила моя мама. Она сказала: стахановский
112
труд — это не только механизация, а и хорошая организация про-
изводственных процессов. После этого большинство членов бюро
решило признать бригаду Витькиного отца достойной высокого зва-
ния.
А мы еще раньше признали бригаду стахановской. Формаль-
ности нас меньше всего интересовали. Главное было то, что и в на-
шем городе началось движение, которое охватывало всю страну.
И начал его не кто-нибудь, а Витькин отец.
Теперь все бригады на промыслах работали по методу Аники-
на. Когда за солью приходили баркасы, на промыслах объявлялась
«стахановская вахта». В такие дни подводились итоги соревнова-
ния. Потом промыслы затихали: в очищенные карты впускали но-
вую воду, выпаривали ее, потом выбрасывали соль в бурты для
просушки.
В дни погрузок музыка и флаги над причалами придавали
промыслам праздничный вид.
Дядя Петя катил пустую тачку. Он посмотрел на нас. Глаза у
него были такие же, как у Витьки,— голубые, только голубизна
их была холоднее. Мы хором выкрикнули:
— Здравствуйте, дядя Петя!
Но на дядю Петю наше приветствие не произвело никакого
впечатления. Мимо нас прошуршали его брезентовые штаны. Он
бежал рысцой под музыку, и его широкая спина вздрагивала:
так бегают грузные и уже немолодые мужчины.
— Он поздоровался? — спросил Сашка.
— По-моему, нет...
— Положение...
— А ты думал, он увидит нас и раскиснет! — сказал я.—
Пошли!
Мы догнали дядю Петю, когда он уже держал рукоятки гру-
женой тачки.
— Дядя Петя, где Витька? — спросил я.
Дядя Петя налег на рукоятки и поставил колесо на доску.
Потом толкнул тачку и пошел коротким и быстрым шагом. Очень
вежливо с его стороны. Но если он думал нас запугать, то ошибал-
ся: напугать нас молчанием было невозможно.
— Посидим,— сказал я.
Мы сели на бортик бассейна. Сашка поерзал, устраиваясь по-
удобней.
— Ты уверен, что мы не уйдем отсюда с синяками?
Полной уверенности у меня не было. Я надеялся на автори-
тет мамы и на уважение, с которым к ней относился дядя Петя.
Мы сидели на бортике бассейна и смотрели. Худой, жилистый дядь-
ка с круглой стриженой и седой головой не разгибаясь грузил боль-
113
шой совковой лопатой пустые тачки. Их то и дело подвозили рабо-
чие и взамен увозили груженые. Когда лопаточник поднимал го-
лову, мы видели подковку сивых усов и пучки бровей. Усы и брови
на его загорелом лице казались приклеенными. Его длинные худые
руки двигались как на шарнирах. Но самым удивительным было то,
что этот немолодой уже дядька совсем не потел.
Подбежал дядя Петя и рывком развернул пустую тачку. Он
уже несколько раз возвращался с причала, но на нас по-прежнему
не обращал никакого внимания. Мы не обижались: борьба есть
борьба.
— Михеич,— сказал он дядьке с усами,— Зайцев жмет...
— Чего ему не жать. До его причала и сотни метров не будет,
а до нашего все двести.
— Надо по третьей тачке на брата поставить.
— Поставить можно, почему не поставить? Пусть постоит.
Она, когда стоит, кушать не просит. Только грузить ее некому: я
с этими в упор управляюсь.
Дядя Петя повернулся к нам. Даже не повернулся, а только
повел в нашу сторону головой. Но этого было достаточно. Когда
князь Андрей подумал: « Это мой Тулон», он, наверно, чувствовал
то же, что и мы. Мы уже стояли с совковыми лопатами (их много
было разбросано вокруг бассейна) и смотрели на дяду Петю.
— Берите третью тачку, мы поможем,— сказал я.
Дядя Петя посмотрел на Михеича.
— Попробовать можно,— сказал тот.— Зайцев хай подымет.
— Пусть подымет. Ребята не чужие, моего Витьки приятели.
В другой раз седьмого человека в бригаду возьмем.
Дядя Петя повез груженую тачку. На нас он не взглянул,
только бросил через плечо:
— Ноги обуйте.
Мы стали боком к бурту соли. Надо было одним взмахом набрать
полную лопату и с поворотом корпуса и рук высыпать соль в тачку.
Пока оставалось прежнее количество тачек, Михеичу нечего было
делать. Он не скучал. Он уселся на верху бурта, закурил и делился
с прибегающими рабочими своими впечатлениями от погрузки.
— Зайцев-то, Зайцев, эх, как животом трясет. Десять лет с тач-
кой бегает, а живот вроде как бы еще больше стал...
Когда дядя Петя привез порожние тачки, вставленные одна в
другую, Михеич скатился с бурта.
— Андреич, ведь получится. Помяни мое слово,— сказал он.—
Зайцев бы до поры не пронюхал. Получится...
— Пусть нюхает,— сказал дядя Петя.
Рабочие с любопытством на нас поглядывали. Нас это не бес-
покоило: лопаты в наших руках были не впервые. Главное, когда
114
работаешь лопатой, не напрягать живот. Мы умели подавлять тя-
жесть внутри живота, вовремя расслабляя мышцы. Оркестр уско-
рил темп и смолк. Слышен был только скрежет железа о соль.
У причалов мужчина в полотняном костюме выкрикивал в ру-
пор результаты погрузки. Когда мы взялись за лопаты, бригада
Зайцева была впереди дяди Петиной на полтонны. Результаты по-
грузки объявлялись каждый час. Но очередного результата мы не
слышали: снова играл духовой оркестр — теперь гопака. Прибежал
дядя Петя — он бегал теперь в оба конца.
— Сравнялись,— сказал он.
Михеич ответил:
— Все! Сейчас Зайцев будет икру метать...
Как это Зайцев будет метать икру, нас не интересовало. Мы
работали. На кончике Сашкиного носа висела мутная капля пота.
Я сам видел, как она упала. Но когда снова взглянул на Сашкин нос,
на нем опять висела такая же капля.
— Сашка, перестань растворять соль. Ее не для этого выпа-
ривали.
— Балда, как я могу ее растворять, если с меня течет соль?
— Ничего, это тебе не кнедлики кушать.
— Положим, когда я ем кнедлики, я тоже потею...
Я понял: разозлить Сашку мне не удастся. Жаль. Когда злишь-
ся, легче работать. От солнечного света и блеска соли резало
глаза. Соль оседала на спине, на плечах, проникала сквозь матер-
чатый верх туфель. Плечи и спину можно было погладить ладонью
и хоть на время унять зуд. А унять зуд в ногах было просто невоз-
можно. И все равно мы не выпускали из рук лопат.
На берегу что-то произошло. К нам донеслось приглушенное
расстоянием жиденькое «ура». На мачте баркаса, который грузила
наша бригада, взвился красный флаг.
— Шабаш! — сказал Михеич и сел тощим задом в соль.
Я не заметил, откуда появился уже знакомый нам дядька в тру-
сах и соломенной шляпе с оборванными полями. Он стоял и какое-
то время молча на нас смотрел.
— Ага! — сказал он и побежал к берегу. Толстые ноги его не
сгибались в коленях, а согнутые в локтях руки были прижаты к
бокам.
На берегу уже собралась толпа. К причалу бежали с разных
концов промысла. Качали дядю Петю. Остальных рабочих его бри-
гады ловили на берегу.
Михеич сказал:
— Дай и я полетаю.— Он отбросил цигарку и встал. Брюки
на нем казались пустыми. Он бежал к толпе и кричал: — Братцы,
тут я!
115
К причалу спешил духовой оркестр. Последним бежал бара-
банщик. Из-за огромного барабана видны были только ноги и го-
лова.
— Володька!
Я оглянулся. Над буртом соли красовалось Витькино лицо, на-
искось перечеркнутое бинтом.
— Как дела?
— Пока никак. Жди,— ответил я.
Я и Сашка скромно сидели на бортике бассейна и, упоенные
делами своих рук, смотрели на берег. Там качали теперь всех под-
ряд. Кого поймают, того и качают. Оркестр играл туш. От причала
на моторе отошел баркас, и двое матросов ставили на носу парус.
Эти пузатые кораблики ходили вдоль берега до самой Феодосии.
Там в течение часа соль из их трюмов перегружалась в железнодо-
рожные вагоны. Мы знали, что к концу пятилетки и на наших про-
мыслах будет построен механизированный причал. Мы все знали с
будущем нашего города.
Подошел дядя Петя. И с ним мужчина в полотняном костюме и
толстый дядька в трусах и шляпе.
— Где правда? Где? — кричал он. Голос у него оказался не-
ожиданно высоким, скандального тембра.
— Пойми, Зайцев, дело не в ребятах,— сказал мужчина в
полотняном костюме.— Рывок новый сделали. Понимаешь, ры-
вок...
Зайцев отстал шага на два и остановился, точно примериваясь
боднуть.
— Ры-во-о-ок... Я тебе, Аникин, рвану. Попомни! Я на погруз-
ку всех семерых приведу. Мало будет — бабу заставлю тачку
толкать. Я тебе рвану-у!
Зайцев повернулся и побежал своей неуклюжей побежкой. Хо-
дить спокойно он уже, наверно, не мог. Сашка сказал:
— Интересно, дома он тоже бегает?
— Спасибо, Аникин, за почин. И вам, ребята, спасибо.
— За что спасибо, Гаврила Спиридонович? Вроде не на тебя —
на государство работаем.
— От имени государства и благодарю.
— Ну, раз у тебя такие права есть — благодари,— сказал
дядя Петя.
Мужчина в полотняном костюме засмеялся. Он ушел, а дядя
Петя перевернул тачку дном вверх и стал выгружать из сумки ре-
диску, лук, яйца, копченую тюльку.
— Для одного человека многовато,— шепотом сказал Сашка.
— Молчи,— также шепотом ответил я.
Рабочие дяди Петиной бригады тоже обедали. Почти у всех
116
было молодое вино. Оно шипело и пенилось в граненых стаканах.
Налив стаканы, рабочие поднимали их и говорили:
— За твое здоровье, Андреич!
Дядя Петя отвечал:
— Пейте на здоровье.
Сам он вина не пил, но мы знали: выпивку за порок не считал.
Мы сидели смирно, опустив руки между колен, и смотрели. Дядя
Петя зачерпнул из бурта горсть соли и бросил ее между разло-
женных закусок. Теперь он тоже смотрел на нас. Очень трудно
было выдержать его взгляд, но мы выдержали.
— Прошу к столу, ваши благородия,— сказал дядя Петя.
По-моему, не следовало сразу принимать приглашение. Сашка
думал иначе. Я не успел глазом моргнуть, как он уже подсел к
тачке. Мне ничего другого не оставалось, как тоже подсесть.
— Почему к экзамену не готовитесь? — спросил дядя Петя.
— Витька куда-то пропал. Полдня его ищем,— ответил я.
— Там ли ищете? В городе, слыхать, король какой-то появил-
ся. На балалайке, что ли, играет.
— На гавайской гитаре,— поправил Сашка.
— Что еще за гавайская? Такой не слыхал.
— Мы тоже не слышали. Собираемся.
— Выходит, десятку как раз ко времени заработали. А за по-
мощь я от себя пятерку добавлю. Хватит небось?
— Мы, дядя Петя, не за деньги, так...— сказал я.
— За так и при коммунизме не будет,— ответил дядя Петя. Он
очистил яйцо, посолил и откусил половину.
Сашка пожирал копченую тюльку, как будто только для этого
сюда пришел. Я толкнул его. Сашка повернулся ко мне с откры-
тым ртом, положил в него тюльку и принялся жевать. Я думал,
челюсти его будут двигаться бесконечно. Но Сашка наконец про-
жевал тюльку и сказал:
— Дядя Петя, я не антисемит. Но скажите мне: почему в ев-
рейских семьях родители мешают детям жить?
— Ты мне зачем этот вопрос задаешь?
— Как — зачем? Это же кошмар. Не знаю, говорил ли вам
Витька за училище? Я своим родителям сказал. Я сказал папе и
маме, что мы лучшие из лучших. Других таких, как мы, нет и не мо-
жет быть. Поэтому именно нас городской комсомол посылает
в училище. И что же? Мой всеми уважаемый папа хватает ремень,
а моя любимая мама держит меня за руки... Это же кошмар!
— Значит, один отец не справился?
Дядя Петя посолил надкусанную редиску.
— При чем тут — справился или не справился? Просто позор
на весь город,— сказал я.
117
— Вон что. Учить меня пришли...
Дядя Петя откинулся назад, чтобы сразу видеть нас обоих. Саш-
ка положил тюльку и вытер о штаны руки.
— При чем тут вы?
Наивный вопрос. Дядя Петя, конечно, не обратил на него вни-
мания.
— Ты мне сказки про евреев не рассказывай. Видел? — Дядя
Петя протянул к Сашке кулак. Сжатые пальцы были выбелены
солью и покрыты глубокими трещинами.— Мне ремня не надо.
И за руки никто держать не будет.
Дядя Петя все понял. В нашем положении самое лучшее бы-
ло молчать. Но для этого надо было иметь хоть каплю здравого
смысла. Сашка его не имел. Вместо того чтобы молчать, он за-
кричал:
— Когда тебе плохо, когда твои собственные родители отрав-
ляют тебе жизнь, куда идти? К отцу друга, передовому человеку,
стахановцу.
Ничего не поделаешь: наследственность. А может быть, Сашка
кричал от страха? Решить это я не успел. Дядя Петя медленно
поднимался, упираясь ладонями в колени. Сашка ничего не за-
мечал. Наверное, все-таки от страха.
— А если этот человек тебя не понимает? Если он поддержива-
ет не тебя, а твоих отсталых родителей, то что делать? Что? —
выкрикивал Сашка и в эту минуту был очень похож на свою
маму.
Дядя Петя медленно опускался. До Сашки все доходило как
до жирафа. Когда дядя Петя уже сидел на своем месте, Сашка
проворно отодвинулся. Кто-то из рабочих спросил:
— Андреич, чего это они тебя агитируют?
Дядя Петя не ответил.
— В один час все переиначили. А родителей спросили? — ска-
зал он. С опущенными уголками губ, с тяжелыми руками, устало
кинутыми на колени, он казался подавленным. Но я ошибся: дядя
Петя не собирался сдаваться.— Не с этого конца начал. Это вер-
но,— сказал он.— С Переверзева надо было начать: он воду му-
тит. Куда вас несет? Учились. Десять классов — это побольше
гимназии. А кто раньше из полной гимназии в офицеры шел? Дура-
ки одни шли. Я действительную после гражданской ломал. Ничего
не скажу, кроме спасибо. Грамоте в армии научился. И тем людям,
что учили меня, по гроб жизни буду благодарен. А были и другие,
например взводный. Два кубаря носил — по-теперешнему лейте-
нант. Человек был заслуженный, с орденами. А кроме своей фа-
милии, ничего написать не мог. Демобилизовали его за неграмот-
ность. Куда там! За что кровь проливал? Снова быкам хвосты
118
крутить? Поехал в Москву, к Ворошилову. Восстановили. Попро-
бовал на ликбез ходить. Бросил. Уговаривал его наш учитель, хо-
роший человек,— не помогло. Я, говорит, неграмотный, грамотных
бил. Надо будет — еще побью. Теперь тот взводный полком коман-
дует. Не зря не хотел с армии уходить. А вас чего несет?
— Пришло время неграмотных командиров заменить грамотны-
ми. Техника...— сказал я.
— Слыхал. Так тебе и даст тот взводный себя заменить. Что
Надежда Александровна говорит?
— Мама понимает. Говорит, надо гордиться оказанным дове-
рием.
— Ее дело. Она газеты читает. А Витьке моему голову не ду-
рите. Зовите его. Нечего от отца прятаться.
Я и Сашка переглянулись.
— Хватит в прятки играть! — прикрикнул дядя Петя.
— Витька! — позвал я.
Витька боком выдвинулся из-за бурта. Пока он подходил, мы
молчали. Витька остановился в двух шагах и смотрел на отца насто-
роженным глазом. Дядя Петя достал из сумки новую нитку тюль-
ки и яйца.
— Это что за мода такая — из дома без завтрака бегать? —
спросил он.
Витька отвернулся и молчал. Глаз его наполнился влагой, и
я просто не мог на него смотреть.
— Чего отворачиваешься? Обиделся? Отца обидеть можно?
— Я на тебя не обиделся.
— А на матери совсем нет вины. Не может она против моей
воли идти. Садись ешь, пока твои дружки всего не подмели.
Витька подсел к нам.
— Километр бинта извел. Никак не меньше,— сказал дядя Пе-
тя.
Витька тут же поднял руки и пальцами отыскивал завязки.
— Оставь! — прикрикнул дядя Петя.
Витька ел, мы молчали. Подошел Михеич, спросил:
— Будем воду пускать иль на сегодня пошабашим?
— Некогда шабашить. Солнце вон как жарит.— Дядя Петя
встал; рабочие торопливо увязывали свои домашние сумки и узел-
ки.— Ждите меня на первой карте. А вы — домой, занимать-
ся. Завтра приходите, деньги выдам.— Это дядя Петя сказал уже
нам.
— Ничего себе поговорили. Пусть теперь Переверзев с ним
разговаривает,— сказал Сашка, когда дядя Петя ушел.
— Подождем до завтра. Появится статья, и все может пере-
мениться.
119
— Ничего не переменится.— Это сказал Витька.
Мы уже шли по берегу, мимо причалов. Духовой оркестр снова
играл туш. На этот раз в честь бригады Зайцева. Его самого ка-
чали. Он взлетал в воздух, сохраняя серьезное выражение лица.
На его загорелых ногах сверкали белые пятки. Дядя Петя стоял
чуть поодаль, рядом с мужчиной в полотняном костюме.
— До свидания,— попрощался я.
— До завтра,— многозначительно сказал Сашка.
Витька промолчал, а мужчина в полотняном костюме сказал нам
вслед:
— Орлы!..
— Только груди цыплячьи,— ответил дядя Петя. Хоть этого
он мог бы не говорить.
Мы прошли под аркой. Женщина в синем халате стояла на лест-
нице и снимала лозунги: от солнца и соли быстро выгорала крас-
ная материя, и поэтому после погрузки лозунги снимали.
— Витька, почему ты до сих пор не повесился? — спросил
Сашка.
— Чего мне вешаться?
— Имея такого папу, можно пять раз повеситься и два раза уто-
питься.
— Твоя мама не лучше...
— Моя мама — другая опера. Моя мама — выходец из мел-
кобуржуазной среды: ей простительно, у нее отсталая психо-
логия.
Я шел между Витькой и Сашкой. Витька промолчал, но это
был не лучший способ отвязаться от Сашки.
— Я бы на твоем месте публично отказался от такого отца,—
говорил Сашка.— Напиши в газету обстоятельное письмо...
Договорить Сашка не успел— Витька набросился на него за мо-
ей спиной и повалил на песок.
— Псих, неврастеник! — орал Сашка, а Витька стоял над ним
и сопел.
Потом Витька тоже сел на песок и сказал:
— Никуда я с вами не пойду.
— Доигрались,— сказал я и сел рядом с Витькой.
Теперь мы сидели все трое. Я хотел сказать, что все так или
иначе устроится, что в жизни все устраивается. Но вовремя понял
всю неуместность моей философии и ничего н< сказал. Я понял:
мне легче, чем им. Мне не надо было бороться за свое право пойти
в училище. Кажется, впервые на этих пустынных пляжах, у моря,
переливавшегося блеском до самого горизонта, я понял, что при
всей неустроенности живется мне очень легко и свободно.
— Давайте искупаемся,— сказал я и стал раздеваться.
120
IX
Стол был исписан формулами и разрисован чертиками. Женин
папа пробовал их остругивать, но потом бросил. Легче было на-
чисто исстрогать доски, чем отучить нас от привычки их расписы-
вать. Женина мама была благоразумней: она накрывала стол кле-
енкой, но, когда мы приходили в сад заниматься, снимала ее. Мы
не обижались. Наоборот, если Женина мама забывала снять кле-
енку, кто-нибудь из нас ей об этом напоминал.
Я сидел в плетеном кресле с продранной спинкой. Я всегда сидел
в этом кресле. Уже года три никто не пытался оспаривать у меня
мое место. И если говорить честно, то и спинку продрал я. Я любил
откидываться назад и покачиваться на задних ножках.
В школе мы не успели пройти проект новой Конституции, но
нас предупредили, что на экзаменах будут спрашивать. Поэтому, по-
ка мы были на промыслах, Женя и Катя все проработали, и теперь
Катя пересказывала своими словами особенности будущей Консти-
туции.Она очень старалась, но я не слушал. Вернее, слушал, но
плохо: мешала Инка. Я бы никогда в этом и никому не признался,
но я подглядывал за ней.
Инка сидела за кустом сирени. Я видел ее голову, склоненную
над книгой, и сдвинутые вместе ноги. Когда мы занимались, то са-
жали Инку отдельно, чтобы ей не мешать. Инке, конечно, бывало
скучно, но что поделаешь? Когда ей становилось невмоготу, она
подсаживалась к нам. Повод для этого всегда находился. А се-
годня она не сдвинулась с места, даже когда мы пришли с промыс-
лов.
Я смотрел на Инкины колени и думал, что когда-нибудь обя-
зательно дотронусь до них рукой. Но и без этого я видел: колени
у нее мягкие и теплые. Подол голубого платья в черный горошек так
обтягивал Инкины ноги, что просто удивительно, как это не лопа-
лась материя? Сколько раз я видел Инку на пляже вовсе без платья,
в одном купальнике,— и ничего. А вчера на Приморском бульваре
все перевернулось. Я думал, это пройдет. Но как только увидел
Инку, понял: ничего не прошло. Со вчерашнего дня моя власть
над Инкой сильно пошатнулась. И, наоборот, ее власть надо мной
неизмеримо выросла. Инка это тоже чувствовала. Такое она всегда
чувствовала раньше меня. Инка делала вид, что поглощена чте-
нием. Локти ее упирались в колени, а пальцы она запустила в
волосы. На нее падала тень листьев, а там, где солнце касалось
Инкиных волос, они отливали медью.
За кустом сирени была врыта в землю скамья. Чтобы Инку
видно было так, как ее было видно, ей, наверно, пришлось подви-
нуться на самый край скамейки. Воображаю, как ей было удобно
121
сидеть. Но она сидела. Когда я взглядывал на нее, то видел, как
между пальцев поблескивал ее глаз.
— Наша Конституция будет самой демократической,— говори-
ла Катя и спрашивала: — Почему? — Такая у нее была манера
самой себе задавать вопросы.— Потому, что все граждане в нашей
стране, достигшие восемнадцати лет, смогут выбирать и быть из-
бранными. У нас больше не будет лишенцев.
Катя была очень обстоятельная девочка. Любая другая такая
же обстоятельная девочка могла уморить.Но что-что, а назвать
Катю скучной — никому не могло прийти в голову. Серые глаза
Кати всегда сияли, на щеках были ямочки от постоянной улыб-
ки.Теперь-то Катиным ямочкам завидовали все девчонки, а три
года назад ее дразнили «булочка».
— Выходит, поп или нэпман может попасть в правительство?
Я не согласен,— изрек Витька. Он лежал на деревянном топчане,
под головой у него была подушка. Женя уложила его, как только
мы пришли с промыслов. Ему было неловко, но он лежал. Сопро-
тивляться Жене было бесполезно — это мы хорошо знали. Особен-
но не по себе Витьке становилось, когда на террасу выходила
Женина мать и смотрела на нас. Витька краснел и глупо ухмы-
лялся.
Катя молчала. Ей так нравилось объяснять, она так радова-
лась, и вот пожалуйста! Катя просто растерялась от Витькиного
вопроса. Она всегда терялась, когда ее сбивали с мысли. Катя смот-
рела на Сашку. А на кого еще она могла смотреть? Сашка в таких
случаях немедленно приходил к ней на помощь. Так было и на этот
раз.
— Видали, он не согласен,— сказал Сашка.— Ему не нравится
поп.
— А тебе нравится?
— Мне тоже не нравится... Теоретически его можно выбрать,
а практически — кто будет его выбирать? Надеюсь, не ты?
— Все ведь так просто,— сказала Катя. Она очень не любила,
когда спорили.
— Понимаешь, Витя,— сказала Женя,— для того чтобы тебя
выбрали, надо же, чтобы кто-то выдвинул твою кандидатуру. Кто,
например, станет выдвигать Жестянщика? А ведь Жестянщик даже
не лишенец. Понял?
Никогда не думал, что Женя может так ласково разговаривать
с Витькой. Она всегда обращалась с ним как со своей движимой
собственностью и при этом покрикивала. Женя вообще была злая.
Чтобы это понять, достаточно было посмотреть на ее тонкие губы.
У Жени было продолговатое лицо с бархатистой, будто припуд-
ренной, кожей и черные как ночь глаза. Когда мои сестры впервые
122
увидели Женю, они сказали, что со временем она станет красави-
цей. Не знаю. Времени прошло достаточно. По-моему, даже Катя
была красивее Жени, а об Инке говорить нечего. Мы говорили
Жене, что она злая, но Женя не соглашалась.
— Просто у меня твердый характер,— отвечала она.
Она считала, что твердый характер ей необходим, чтобы
стать певицей. Ерунда! Твердость характера тут ни при чем.
Главное — голос. А голос у Жени был. В том никто не сомне-
вался.
Женя склонилась над Витькой и говорила с ним так, будто ни-
кого из нас близко не было. Что она хотела этим выразить — не-
понятно.
От черного хлеба и верной жены
Мы бледною немочью заражены,—
сказал Сашка.
— Не твое дело! — ответила Женя.
Витька сказал:
— А я все равно не согласен. Раз нельзя практически выбрать,
и в Конституции нечего об этом писать.
Вот к чему приводит снисходительность. В другое время Витька
бы и пикнуть не смел против Жени.
— Нет, вы только подумайте,— сказала Катя.— Володя, чего ты
молчишь?
Обойтись без меня она не могла. А я, как назло, только что
оглянулся на Инку. И хотя теперь смотрел на Катю, но ничего тол-
ком не понимал. Сашка засмеялся. Он сидел слева от меня, смот-
рел мне в лицо и смеялся.
— Сократ говорил: никогда не видел такого глупого выраже-
ния лица,— сказал Сашка.
— Тогда тебя еще не было...
— Съел? — спросила Женя.
— Мы же ничего не успеем повторить.— Это, конечно, сказа-
ла Катя.
— О серьезном давайте говорить серьезно,— сказал я.— Все
ясно как дважды два — четыре. Социализм — полная свобода для
всех. Каждый получает одинаковые права строить коммунистичес-
кое общество...
— Интересно, как это попы будут строить коммунизм?
С Витькой всегда так. Можно было подумать, что он каждый
день имел дело с попами. Во всем нашем городе был единственный
поп в греческой церкви. Да и тот ходил по улицам как все люди:
в обыкновенном костюме и даже волосы прятал под шляпой —
летом под соломенной, зимой под фетровой.
123
— Поп —это частности! —сказал я.— Церковь у нас отделена
от государства. Как же можно выбирать попа в органы государст-
венной власти?
— Ладно, черт с ним, с попом. А Жестянщика могут выб-
рать?
— Вот что, Витька,— сказал я.— Как по-твоему, можно вы-
брать в Верховный Совет твоего отца?
— Он не согласится...
— Как это — не согласится?
— Он скажет: грамотности маловато.
— Ерунда! Каждая кухарка должна уметь управлять государст-
вом. Твоего отца нельзя выбрать по другой причине. Выбирать в
органы власти будут самых сознательных.
— Договорился! Мой отец и Жестянщик...
Я бы скорей язык проглотил, чем приравнял Витькиного отца
к Жестянщику.
— Не перебивай,— сказал я. У меня в голове так все хорошо
сложилось, а теперь Витька все перепутал.— Я взял твоего отца
как пример, чтобы ты понял: не всех будут выбирать. Право изби-
рать и быть избранными будет у всех одинаковое. Но выбирать будут
только тех, кто заслужил доверие народа.
— Вопросы есть?—спросил Сашка.— Логика! Я всегда гово-
рил: Володька — это голова.
Тоже открытие! Наша учительница по истории еще в седьмом
классе сказала, что я удивительно тонко чувствую и понимаю эпо-
ху. Она, конечно, ставила это в заслугу моей маме. Чепуха! Мама
тут была ни при чем. Просто я сам все хорошо понимал.
Я оглянулся. Инка смотрела на меня. Она улыбнулась и накло-
нилась над книгой.
— Таких, как Жестянщик, надо в море топить, а не права им
давать,— сказал Витька.
Сначала поп, теперь Жестянщик. Но я по Витькиному лицу
понял: он сказал это так, лишь бы что-то сказать. Ведь никому
неохота признать себя побежденным.
— Не надо его топить, он сам умрет,— сказал я.
— Вот и хорошо, вот и договорились,— сказала Катя.— Идем
дальше. Дальше, мальчики, про вас. Наша Конституция будет
самой демократической еще и потому, что в голосовании будут
участвовать военнослужащие. А в капиталистических странах ар-
мия в выборах не участвует. Там армия вне политики.— Катя
говорила, как будто читала. Если она и заглядывала на кого-
нибудь из нас, то все равно не замечала. Это видно было по ее гла-
зам. У Кати была удивительная память. Стоило ей разойтись, и
124
она могла пересказать подряд целые страницы. Не надо было только
сбивать ее с мысли.
Я косился на Сашку. Он сидел с закрытыми глазами. Глаза у
него были особенные — выпуклые, с короткими веками. Даже когда
Сашка спал, глаза его плотно не закрывались. Со стороны каза-
лось, он за кем-то подглядывает. Сашка притворился, будто дрем-
лет. Но я видел его насквозь: он не простил мне Сократа, наверня-
ка приготовил какую-то остроту и только ждал, когда я оглянусь
на Инку. Нашел дурака. Я и не думал оглядываться? Зачем? Я
представлял себе Инку и думал о том, что она тоже обо мне дума-
ет.
Соседка Жени поливала за забором сад. Шипела вода. Жен-
щина монотонно покрикивала:
— Шурка, не трогай кран...
Крана Шурка не трогал, и женщина покрикивала так, ради
профилактики. Я знал этого шкодливого пацана: раз женщина
покрикивала, значит, он появился где-то близко.
Сашка открыл один глаз, потом второй. Но смотрел он не на ме-
ня. Сашкин нос повернулся к террасе Жениного дома. Нос у Сашки
был тоже особенный: большой и тонкий, он мог поворачиваться,
как лодочный руль. Когда мы были меньше, то так и называли Саш-
ку — Руль. Сашка обижался. Со временем мы оставили его нос в
покое.
— Пончики! — сказал Сашка.— Сегодня нас будут кормить
пончиками.
Как я ни принюхивался, но ничего, кроме запаха сирени и влаж-
ной земли, не уловил. А вот Сашка уловил...
— Опять перебили,— сказала Катя.
— Продолжай, продолжай.— Сашка посмотрел на меня выпук-
лыми глазами: мы хорошо понимали друг друга.
— Продолжай, продолжай,— сказал я ему.
Сашка улыбнулся уголками губ и снова прикрыл глаза. Он
воображал, что я не выдержу и рано или поздно оглянусь на Инку.
Интересно, что он придумал, но рисковать не стоило. Теперь я тоже
уловил легкий чад горелого оливкового масла. Сашкиному нюху
можно было позавидовать. Все дело в том, что Сашка очень любил
поесть. На переменках Сашка не выходил из класса. Он нетороп-
ливо обнюхивал портфели девочек, определяя, что они принесли
на завтрак. При этом Сашка был щепетилен: он брал не подряд, а
с выбором, и не все, а только половину. Когда однажды у одной
девочки кто-то утащил весь завтрак, больше всех возмущался Саш-
ка.
Дружба с Катей началась у Сашки тоже на почве завтраков.
Сашка очень любил французскую булку со сливочным маслом и
125
ливерной колбасой. Как только Катя это заметила, в ее портфеле
Сашка стал находить отдельный сверток для себя. Надо было быть
черствым эгоистом, чтобы не оценить Катиной души. Сашка оце-
нил. Одного мы не понимали: куда девалось все, что Сашка пожи-
рал? Он был на полголовы выше меня и Витьки. Но ходить с Сашкой
на пляж было просто стыдно: таким он был тощим. Витька объяс-
нял это малым коэффициентом полезного действия. Витька редко
удачно острил и поэтому удачные остроты часто повторял. Сашка
злился. Но поскольку другого объяснения не давал, Витькино
оставалось в силе.
Соседский Шурка наконец добрался до крана. Шипение во-
ды за забором оборвалось, и женщина закричала истошным го-
лосом:
— Шурка! Ухи оборву!
X
В калитку вошел Женин отец. Но прежде я увидел за дощатым
забором его форменную фуражку. У Жениного отца была уди-
вительная походка: сначала он отрывал от земли пятку, потом но-
сок и делал это так стремительно, что со стороны казалось, будто
он подпрыгивает. Фуражка так и подскакивала над забором.
Женин отец пробежал от калитки по инерции несколько шагов и
остановился.
Отношения с Жениным отцом у нас были очень сложные. Он
работал агентом квартирного бюро. Утром к приходу поезда он
отправлялся на вокзал, бегал по перрону и кричал:
— Лучшие комнаты в городе! На любой вкус и любой карман!
Конечно, бегал не он один, бегало еще человек десять агентов.
Но Женин отец был проворней. В пухлой записной книжке у него
были вписаны адреса. Комнаты сдавал он, а адреса узнавали мы.
Мы тоже бегали. Мы бескорыстно носились по всему городу, узна-
вали, где сдаются удобные квартиры. В особо удачные дни Женин
отец выдавал нам деньги на мороженое.
В полдень агенты собирались в погребке у Попандопуло. У
винной стойки они выглядели закадычными друзьями, которые со-
шлись выпить по стаканчику. Но мы видели их не только у Попан-
допуло, мы встречали их во время «работы» на вокзале и поэтому
знали: друзьями они не были. С нашей помощью Женин отец за-
рабатывал больше всех. Он часто угощал агентов, и они как-то с
ним мирились. Зато нас агенты ненавидели. Но нам было на это
наплевать. Если смотреть на дело с государственной точки зре-
ния, то какая разница, какой агент сколько сдаст комнат? Глав-
ное, чтобы были обеспечены жильем курортники. Мы смотрели с
126
государственной точки зрения, и поэтому совесть наша была спо-
койна.
Пока мы были меньше, мы хорошо ладили с Жениным отцом.
Но с тех пор, как он догадался о дружбе Жени с Витькой, все пе-
ременилось. Витька, по его мнению, был недостаточно культурен.
В прошлом Женин отец был комическим актером. Неудачники
вообще тяжелые люди. Но неудачники актеры или писатели просто
невыносимы. Прямо Женин отец ничего против Витьки не говорил:
боялся Жени. Но мы ясно видели: Витьку он терпеть не мог. Как
только мы это поняли, так сразу же перестали помогать Жени-
ному отцу. Витька пробовал втайне от нас узнавать для него ад-
реса, но мы не потерпели такого холуйства. Женин отец злил-
ся на всех нас. Его дело! Мы понимали: дети — одно, родите-
ли — другое. Это хорошо доказал своим подвигом Павлик
Морозов.
Женин отец стоял на дорожке и смотрел. Под высокой фураж-
кой с широким верхом из бумажного коверкота его узкое лицо
казалось совсем маленьким и все было в густых и глубоких мор-
щинах. Как он умудрялся бриться, непонятно. Он попеременно
осмотрел всех нас, потом уставился на Витьку. Витька спустил
с топчана ноги, но Женя удержала его за плечи и не дала ему встать.
Она вся повернулась к отцу и загородила Витьку спиной. Картина
была как в «Ревизоре» — все замерло! Одна Катя ничего не за-
метила. Она сидела спиной к калитке и говорила:
— Верховный Совет СССР разделен на две палаты: Совет
Союза и Совет Национальностей...
Она увидела Жениного отца, когда он уже вбегал на террасу.
— Мы же еще не кончили,— сказала Катя.
Сашка ее успокоил:
— Мы же все знаем.
Мы правда хорошо знали проект Конституции. Но такое у нас
было правило: повторять перед каждым экзаменом. Обычно мы
занимались до шести часов вечера и все успевали. После шести
часов никто из нас не имел права даже вспоминать об экзаме-
нах. Все смотрели на меня.
— Денек,— сказал я.— Сплошная родительская демонстрация.
Женя встала и побежала в дом.
Сашка сказал:
— Хорошую моду взяли некоторые папы: они даже не говорят
«здравствуйте».
— Замолчи.— Витька сидел на топчане, повернув голову к до-
му. Витька не переносил, когда задевали Женю. Тут он становил-
ся по-настоящему опасен.
127
В доме все было тихо. Только один раз мы услышали, как Женя
сказала:
— Не имеешь права!
Мы примерно догадывались, какой разговор идет в доме. Но
мы были людьми деликатными, а высшее проявление деликатнос-
ти — не замечать того, что вас не касается.
Я положил руки на подлокотники кресла и поднялся. Пока я
подходил к Инке, она смотрела на меня и улыбалась. Я тоже улы-
бался, а чему — не знаю. На душе у меня было так, как будто я
с Инкой еще никогда не разговаривал. Такое у меня было, когда
я ответил на ее записку, а потом пришел к ней на день рождения.
Но и тогда было не так. Правда, я и тогда улыбался неизвестно
чему. Но тогда я волновался как-то по-другому.
Инка села поглубже на скамью. Я смотрел на раскрытый учеб-
ник у нее на коленях. Когда мы пришли с промыслов, он был рас-
крыт на этой же странице — я хорошо помнил.
— Ветер,— сказала Инка.— Ветер перевернул обратно страни-
цы.
В соседнем саду шипела вода. У забора ревел Шурка.
— В голове у тебя ветер.— Мне не хотелось ругать Инку, и
это я сказал так, по привычке.
— Правда, правда. Знаешь, сколько я прочла? Вот сколько.—
Врать Инка совсем не умела. Она быстро-быстро листала стра-
ницы, потом накрыла их рукой и засмеялась.— У меня еще завтра
целый день,— сказала она.— Ты же сам сказал: такой сегодня де-
нек.
Шурка больше не ревел: наверно, подслушивал.
Инка встала, и книга по ее ногам скользнула на землю. Она
и не подумала ее поднять. Инка смотрела на меня и улыбалась. По-
моему, она-то знала, чему улыбается. Инка закинула руки за шею
и потянулась. Я присел на корточки и лицом уловил тепло ее ног.
Я не спешил поднять книгу. Но нельзя же было вечно сидеть
на корточках. Я и так не знал, сколько уже просидел. В такие
минуты никогда не знаешь, сколько прошло времени.
Я оглянулся. Женина мама несла блюдо с золотистыми пончи-
ками. Сашка торопливо хватал со стола книги и не глядя совал
их Кате. Сашка, как Цезарь, умел делать сразу несколько дел. Но
одновременно смотреть на пончики и на меня он не мог. Сашка смот-
рел на пончики... Я поднялся.
— Спасибо,— тихо сказала Инка, но книгу у меня не взяла.
Инка повернулась и пошла к столу. Я шел за ней и как послед-
ний дурак нес книгу.
— Где я сяду? — спросила Инка и побежала на террасу.—
Тетя Вера, можно взять стул? — кричала она. Инка везде чувство-
вала себя как дома.
128
XI
— Кушайте, кушайте на здоровье,— говорила тетя Вера.—
На работе у него неприятности.— Она поглаживала клеенку пух-
лой рукой.— А вы себе кушайте, не обращайте внимания.
— Мы кушаем, тетя Вера, не беспокойтесь,— сказал Сашка.
— Ничего особенного, на работе всякое бывает.— Это сказал
Витька.
— Вот и хорошо. Повидло не кислое?
— Что вы, тетя Вера, очень вкусные пончики. Так и тают во
рту,— сказала Катя.
Пончики действительно «таяли». Наши руки со всех сторон
тянулись к блюду. Сашка слизывал стекающее с пончика повид-
ло и противно чавкал.
— Сашка, не чавкай,— сказал я.
— Я всю жизнь чавкаю. От рождения.
Женя сидела между Витькой и матерью. Опа поставила ло-
коть на клеенку, положила щеку на ладонь и смотрела в одну точ-
ку. Когда Женя так смотрела, лучше было ее не трогать. Тетя
Вера знала это не хуже нас. Но так, видимо, устроено большинство
мам: они не могут оставить своих детей в покое.
— Доченька, почему не ешь? На-ка пончик. Смотри, какой
поджаристый!
— Неужели наступит счастливый день и я наконец уеду? —
трагическим голосом спросила Женя.— Поймите, я не маленькая.
Понимаете, не маленькая!—Женя даже взвизгнула.
Терпеть не могу бури в стакане воды. Надо было вмешаться,
но я ничего не мог придумать. Я как-то вдруг поглупел. И все
потому, что Инка под столом нашла мою руку и потихоньку пере-
бирала пальцы. Даже я не заметил, как она это сделала. Она опус-
тила руки и, чтобы никто ничего не заметил, прилегла на край стола
грудью. На меня она не смотрела. Я тоже на нее не смотрел.
— Маленькие дети — маленькое горе. Большие дети — большое
горе,— сказал Сашка и отправил в рот остаток пончика.
— Истина,— сказала тетя Вера.
— Вы не представляете, какая умная моя бабушка,— гово-
рил Сашка.— Когда моя мама делает что-то не так, бабушка всег-
да говорит: маленькие дети — маленькое горе. Но моя мама ее не
слушает. Вот я должен слушать свою маму, а она нет. Где же
логика?
— Ну вас! — Тетя Вера махнула на Сашку рукой и засмея-
лась.
Сашка почесывал затылок маслеными пальцами, осматривая
пустое блюдо.
5 Б. Балтер
129
— Тетя Вера,— сказал он,— Женя все равно не станет есть
пончик. Дайте мне...
— Ешь на здоровье.
Тетя Вера встала из-за стола. При ее полноте это не так просто
было сделать, потому что скамья, как и стол, была врыта в землю.
Когда тетя Вера поднялась на террасу, я сказал:
— Сашка, ты гений.
Сашка кивал головой. Ответить он не мог: он жевал пончик.
— Не надо расстраиваться,— говорил Витька. Он держал Же-
ню за руку на виду у всех.— Мы сами виноваты: перестали твоему
отцу помогать. Разве легко в его годы бегать по городу?
— Не знаешь, что он мне в комнате сказал? Не знаешь — так
молчи.
— Сказал... Ну и что же, что сказал? Ведь не ударил.
— Только этого не хватало. «Ударил»...
Сашка прожевал пончик, спросил:
— Интересно, жив еще Переверзев?
— Я пойду,— сказал Витька.
— Никуда ты один не пойдешь. Мы все тебя проводим,— ска-
зала Женя.
— Конечно, проводим,— сказал Сашка.— И не смотри на меня
такими глазами. Подумаешь, пончик...
XII
Мы ожидали Женю на улице. Витька приоткрыл калитку и
смотрел на дорожку.
Таких тополей, как на Жениной улице, не было во всем городе.
Когда они цвели, то вся улица покрывалась пухом. Слой пуха за-
глушал шаги прохожих. Ночью казалось, что на улице лежит снег.
А когда дул ветер, поднималась настоящая метель. Со стороны
улица выглядела красивой, но жить на ней во время цветения
тополей было не очень приятно.
По всему было видно — вечер будет теплый. Ни один лист
не шевелился на тополях, и совсем не слышно было моря. А нас
от моря отделял только ряд домов на другой улице. Деревья снизу
были окутаны сумерками, а вершины еще освещало солнце. Мы
стояли в тени, но все равно чувствовали солнечное тепло.
— Завтра в это время мы будем совсем свободны,— сказала
Катя.— Только школу жалко.
— Можешь остаться на второй год,— посоветовал Сашка.
— С ума сошел.
— Видали последовательность? .Школу кончить жалко, а на вто-
130
рой год остаться не хочет. Какая тебе разница? Институт мы для
тебя выбрали.
Сашка преувеличивал: институт выбрали для Кати не мы, а
он. Катя долго не знала, куда пойдет учиться. Но потом подру-
жилась с Сашкой, и как-то само собой решилось, что она тоже пой-
дет в медицинский институт. С Катиной памятью ничего не стоило
выучить названия трех тысяч костей и несколько сотен мышц.
Если бы дело было только в этом, Катя могла бы стать врачом
через неделю. Сашка говорил: «С Катиной памятью и моей эру-
дицией через пять лет я буду профессором, а она моим ассистен-
том». Катя не обижалась. Я подозревал, что она вообще не могла
обижаться. Бывают такие счастливые люди.
— Ничего особенного,— сказала Катя.— Все очень хорошо по-
лучилось. Сестра говорит: при воинских частях бывают вольно-
наемные врачи. Во время войны кого-нибудь из вас обязательно
ранят, и я буду лечить.
Катина сестра работала официанткой в «Поплавке». А прежде
она работала в столовой для летчиков. Она, конечно, знала,— бы-
вают вольнонаемные врачи в воинских частях или нет.
— Видали, какая голова? — спросил Сашка.— А сердце? Вы
когда-нибудь видели такое сердце? Мы еще не сдали последнего
экзамена, а она уже мечтает, когда кого-нибудь из нас ранят.
— Это же если будет война,— сказала Катя.
Инка, заложив руки за спину, рассматривала тополя. Она за-
прокидывала голову и накрест переставляла ноги. Раз Инка что-то
внимательно разглядывала, значит, ее очень интересовал разго-
вор, но признаться в этом она не хотела.
— Идет,— сказал Витька и отошел от калитки.
Вышла Женя. Мы пошли вверх по улице. Ходили мы обычно
так: впереди девочки, в шагах двух за ними мы. Но это не мешало
нам разговаривать.
— Расскажите толком, о чем вы договорились с дядей Пе-
тей? — спросила Женя.
— Володя, о чем мы договорились?
— Мы же рассказывали: ни о чем. Он сказал, чтобы мы не
дурили Витьке голову.
— Это мы слышали... Витьку бить он по крайней мере больше
не собирается?
— Советую спросить самого дядю Петю. Меня, во всяком слу-
чае, он хотел ударить. Володька не даст соврать. Если бы я не
остановил его взглядом, синяк мне был бы обеспечен. Я посмот-
рел ему в глаза, и он понял: бить меня опасно.
Я немного отстал и оглядел сзади Сашкины штаны. Сашка
забеспокоился.
5*
131
— Ты чего? — спросил он, пытаясь разглядеть, что у него сза-
ди на брюках.
— Нет, ничего,— сказал я.— Просто смотрю, нет ли дырок.
Ты так отползал, что могли быть дырки.
— Чепуха. За мои брюки можешь не беспокоиться.
— Надоело,— сказала Женя.— С вами невозможно говорить
серьезно.
— Этих серьезных людей я.бы топил в море,— ответил Саш-
ка.— Что я могу сказать за чужого папу? Я за своего не могу
поручиться.
— Не будет он больше драться.— Это сказал Витька.— Он
бы и не ударил. Мать меня подвела.
— А к Переверзеву он пойдет? — спросила Женя.
— Он уже наверняка там. Лучше бы еще разок меня ударил.
— Хватит,— сказал я.— Алеша предупрежден. Он не дурак и
давно ушел из горкома. А завтра появится статья, и все будет в
порядке. Зайдем по дороге к Алеше и все узнаем.
— Какая статья? — спросила Женя.
.Дернуло меня за язык. Сам не знаю, как я проговорился.
А Женя вся насторожилась, и даже глаза у нее сузились.
— Какая статья? — переспросила Женя.
Может быть, я бы как-то выкрутился, если бы не влез Сашка.
— Интересно, кто в нашей компании самый большой тре-
пач? — спросил он.
Ничего не поделаешь, пришлось рассказать о статье. А мы
хотели, чтобы статья для всех была сюрпризом.
Женя жила на окраине Старого города, в двух кварталах от
Пересыпи. Я завидовал Витьке: ему было с Женей по дороге.
А мне приходилось провожать Инку чуть ли не через весь город.
Летом это было даже приятно. Другое дело зимой, когда дули норд-
осты. Пока мы шли вместе, было еще терпимо, а когда я один воз-
вращался домой, то всегда злился, как будто Инка была виновата,
что Дом летчиков построили на курорте.
Инка шла по краю тротуара. Она оглянулась. Потом подпрыг-
нула и сорвала с тополя лист. Потом снова оглянулась. Она
оглядывала меня мельком, как будто я ее чем-то обидел. Мне вдруг
представилось, как она будет ходить одна домой и вообще целых
три года будет одна. Я смотрел на Инку и просто не верил, что мог
на нее злиться за то, что она жила далеко от меня. Я догнал ее и
тихо сказал:
— Три года — это не пять...
Инка слушала опустив голову.
— Конечно,— сказала она.
Мы вышли на песчаный пустырь. Асфальт оборвался, и
132
сумерки улицы сменились солнечным светом, рассеянным высоко в
воздухе.
— Смотрите, оказывается, еще день,— сказала Катя.
Рельсы трамвайного круга вспыхивали малиновыми отсветами.
В городе рельсы были вровень с мостовой, а здесь лежали на шпа-
лах, ничем не прикрытые, и между ними росла полынь. В третий
раз за сегодняшний день я переходил пустырь, отделявший Старый
город от Пересыпи.
Мы вышли на широкую улицу. Днем, кроме солнца, коротких
теней и кур, на ней ничего не было. У колонки стояла очередь за
водой. Воду развозили в бочках на ручных тележках, колеса их
глубоко погружались в песок. С Витькой то и дело заговаривали зна-
комые: их интересовал его перевязанный глаз. Женя, когда загова-
ривали с Витькой, останавливалась и ждала его. Инка шла впереди
меня и заглядывала во дворы. За низкими оградами топились
летние печи, пахло дымом, и жареной рыбой. Раньше я никогда
не обращал внимания на Инкину походку: она ставила ноги прямо, и
на песке оставались узкие следы ее туфель.
Мы подошли к Алешкиному дому. Сестра Алеши мыла террасу.
Девчонки на Пересыпи славились красотой и лихим нравом, а
Нюра даже среди них выделялась. Она была не старше нас, но уже
успела «сходить» замуж за какого-то моряка и вернуться домой.
Алеша был невысокого мнения о своей сестре. Ну что ж, ему вид-
нее: он брат.
— Алеша пришел? — спросил Витька.
Нюра выпрямилась и опустила подол задранного выше колен
платья.
— Это чтобы вы не ослепли,— сказала она и засмеялась.
Ей, наверно, очень хотелось поговорить.— Зачем вам Алеша? —
спросила она.
— Надо...
— Надо, а его нет. Не приходил еще. А зачем надо?
Сашка положил руку на ограду, спросил:
— Йод у вас есть?
— Йод? Есть... А зачем вам йод? — Нюра смотрела на Вить-
кино лицо, улыбалась, а глаза ее, переменчивые, как цвет моря,
подозрительно щурились.
— Йод, значит, есть, а свинцовая примочка?
— Что еще за примочка? Зачем?
— Примочки нет? Советую купить. В аптеке знают,— сказал
Сашка и направился к нам: мы стояли на углу и поджидали его.
Не без волнения свернули мы в узкий переулок.
— Веселенькая история: Алеши до сих пор нет,— сказал Сашка.
Никто ему не ответил. Мы вышли на Витькину улицу. Дома на
133
ней стояли в один ряд. Улица обрывалась к морю крутыми пес-
чаными осыпями. Море вдали сияло, а внизу над дикими пляжами
стыли светлые сумерки. Чем ближе мы подходили к Витькиному
дому, тем сильнее Витька волновался. Он шел впереди, то и дело
оглядываясь, и злился, что мы отстаем. Я отставал из-за Инки.
Она смотрела в море, и мне виден был грустный овал ее щеки. Я по-
нимаю, что овал не может быть ни веселым, ни грустным, но таким
он мне казался. Я был уверен, что Инка меньше всего думала о
Витькином отце. Но почему она была грустной, не мог понять.
Витькин дом был крайним на улице. Его начали строить года
четыре назад, а пока его строили, Витька с родителями жил сначала
в городе, на частной квартире, а потом во времянке, слепленной
на скорую руку. Мы помогали строить дом. Всю глину, которая по-
шла на штукатурку, вымесили наши ноги. Днем приходили Катя
и Женя. Инки тогда еще с нами не было. Мы спускались к морю,
купались, потом тетя Настя — Витькина мама — кормила нас обе-
дом, который готовила на очаге, сложенном из песчаника. Обед
пахнул дымом и казался нам очень вкусным. Потом возвращался
с работы дядя Петя с товарищами по бригаде. Мы уходили в город,
а взрослые до полночи работали на доме.
Так вольно мы чувствовали себя на Пересыпи не всегда. Витьку
на Пересыпи сразу приняли за своего, а мое и Сашкино появле-
ние почти всегда сопровождалось дракой. Даже не дракой. Драка —
это когда бьют друг друга. А на Пересыпи били меня и Сашку в
одностороннем порядке. Били ватагой во главе с Мишкой Шкурой,
придурковатым и на вид добродушным малым, одного с нами воз-
раста. У Мишки Шкуры были слюнявые губы, и он всегда смеял-
ся. Витька говорил о нем: «Дурак, дурак, а хитрый». Поначалу
мы как-то пробовали сопротивляться, но от этого нам попадало
еще больше. Когда нас ловили вместе с Витькой, то били всех троих,
потому что Витька не желал оставаться зрителем. Правда, потом
перед Витькой извинялись. Поэтому я и Сашка старались не попа-
даться на глаза пересыпской ватаге, а если нам не удавалось
вовремя удрать — не сопротивлялись. Мы получали пару раз по фи-
зиономии, и после этого нас с миром отпускали. Так продолжалось
до тех пор, пока в наши взаимоотношения с пересыпскими ребятами
не вмешался дядя Петя. Он появился, когда нас однажды окружили
и готовились бить. По-моему, дядя Петя давно подкарауливал такой
момент. Я и Сашка, бледные и затравленные, стояли в кругу насто-
роженно притихшей ватаги.
— Артелью работаете? — спросил дядя Петя. Потом сказал
нам: — Выбирайте себе по силам,— и сам присел в холодке под
кустом.
Мы выбрали. Выбрали честно: противники были одного с нами
134
роста и примерно такой же силы. Исход драки был предрешен
присутствием дяди Пети. Мы вкладывали в свои удары всю пере-
житую боль и унижение. Сашка до того озверел, что, когда против-
ник его, отбежав в сторону, сказал: «Хватит», еще пару раз ударил
его. Я никогда раньше не видел Сашку таким. Из его носа тонкими
струйками текла кровь, он, казалось, оглох и ослеп. Прибежал
Витька. Он обнял Сашку и долго не мог ему втолковать, что
драка кончена. Сашка рвался из рук и орал: «Убью!» Витьке
пришлось повалить Сашку на песок. Ватага молчала.
' — Если еще хоть раз артелью побьете, ноги повыдергиваю
с того места, где растут,— сказал дядя* Петя.
Он ушел береговой тропкой на промыслы.
Возбуждение, вызванное дракой, постепенно улеглось. Побе-
дители и побежденные, стоя по колено в воде, умывались. Мишка
Шкура, с которым дрался я, выворачивал верхнюю губу и всем
желающим показывал окровавленные зубы.
— Чем он меня звезданул, не пойму,— говорил Мишка и хо-
хотал.
Происшествие имело продолжение. Вечером отцы избитых нами
ребят пришли к дяде Пете «объясняться». Посмотреть драку взрос-
лых собралась вся Пересыпь. Жаждущие реванша отцы пришли
верхом, а уходили низом, отплевывая вместе с кровью песок: дядя
Петя в разорванной и спущенной с плеч рубахе кидал их с об-
рыва.
Было нам тогда чуть больше четырнадцати лет. С тех пор
никто на Пересыпи нас не трогал. И нам не надо было больше
пробираться к Витьке тайком по диким пляжам. А главное — мы
могли приводить на Пересыпь девочек, не боясь унижения. Улица
тогда была совсем узкой. За четыре года море во время штормов
намыло песчаные дюны, теперь улица стала шире.
Тетя Настя стояла в открытой калитке, смотрела на Витьку и
то расстегивала, то застегивала на груди пуговичку ситцевой кофты.
Тетя Настя была совсем молодая,— не верилось, что Витька ее
сын.
— Отец дома? — спросил Витька.
— Ушел. Вернулся с работы, переодел все чистое и ушел.
Тетя Настя засматривала Витьке в лицо, а нас как будто не
замечала. Плохой признак. Мы отошли на край улицы, но все
равно все слышали.
— Ты меня прости, сынок. Я ведь не хотела. Отца мне жалко
и тебя жалко. Закружили вы меня совсем. Глаз болит? Бо-
лит глаз? — Тетя Настя снизу вверх заглядывала Витьке
в лицо и поправляла проворными пальцами сползший на щеку
бинт
135
— Подумаешь, болит. Что же, у меня синяков не бывало? —
ответил Витька.
Он косился на нас и чуть отстранялся от материнских рук. Мы
делали вид, что любуемся морем. На воде проступали краски:
сиреневые, алые, фиолетовые — все разных оттенков и густоты. Они
лежали полосами, не смешиваясь, а даль моря переливалась, под-
свеченная сиянием ужев невидного солнца.
Сашка повернулся, задел меня плечом.
— Дядя Петя идет,— сказал он.
Дядя Петя шел посередине улицы в черном костюме из гру-
бого сукна. В этом костюме он приходил по субботам в школу.
Он прошел калитку между женой и сыном, не взглянув на них.
Тетя Настя и Витька пошли за ним. У крыльца дядя Петя остано-
вился и вытянул в сторону левую руку. Тетя Настя проворно подо-
шла к нему, и он опустил руку ей на плечо. Так они поднялись на
террасу, а потом вошли в комнату. И когда дядя Петя поднимался
на крыльцо, под его ногами скрипели сухие доски ступенек. Преж-
де чем войти в комнату, дядя Петя остановился и громко ска-
зал:
— Запомни, Настя, скажут три человека: ты пьяный — ложись
и спи, хоть вина и не нюхал.
Дядя Петя как будто обращался к тете Насте, но мы-то поняли,
кого он имел в виду. Мы подошли к ограде, Катя сказала:
— Тетя Настя совсем не похожа на маму.— Катя часто говорила
невпопад. Мы к этому привыкли и не обращали на ее слова вни-
мания.
На террасу вышел Витька, сказал:
— Я дома останусь.
— Что случилось? — спросила Женя.
Витька спустился с крыльца и подошел к забору.
— Сам не знаю...
— Он что-нибудь говорит? — спросил Сашка.
— На терраске про пьяного сказал. Еще ужинать попросил, а
больше ничего не говорит.
— Афоризм,— сказал Сашка.
— Ладно, идите. Женя, не обижайся: из дома сейчас уходить
неудобно.
— Что я, дура? Завтра, как встанешь, приходи. В шесть часов
встанешь — в шесть приходи...
— Отец твой ругаться не будет?
— Глупости. Пусть только попробует...
Мы никогда не обращали внимания на настроение Жениного
отца и совершенно не интересовались, что он о нас думает. Не
трогали меня и крики Сашкиной мамы. А вот перед дядей Петей
136
я чувствовал себя в чем-то виноватым. Напрасно я повторял себе,
что никакой вины перед дядей Петей за нами нет, на душе у меня
все равно было погано, словно я совершил какое-то предательство.
По Сашкиному лицу я видел, что ему тоже не по себе.
Витька стоял у ограды, пока мы не завернули за угол.
— Зло берет. Человек сдает завтра последний экзамен, а ему
треплют нервы,— сказала Женя.
— Тебя часто берет зло. Ты тоже вчера на пляже кричала на
Витьку за училище,— сказал Сашка.
‘ — Глупости, я вовсе не кричала. Я просто говорила, что его
могут послать в город, где нет консерватории.
— Правда, куда вас пошлют? В какой город? В какое учи-
лище? Мы ведь так ничего и не знаем,— сказала Катя.
— Они не знают, а мы знаем! Нам самим никто ничего об этом
не сказал.
— Зайдем к Алеше,— сказал я, когда мы вышли на широкую
улицу.
Мальчишки пробовали запустить змея — пустое занятие при
таком безветрии. Мальчишка в порванной на плече рубахе над-
садно орал:
— Выше поднимай, выше!
Он сгибался, чтобы посильнее крикнуть, и от азарта поднимал
то одну, то другую ногу. На другом квартале его напарник держал
над головой змея и тоже орал:
— Да натягивай ты, руки устали...
Пока я смотрел на мальчишек, на душе у меня стало легче. До
сих пор, когда я вижу мальчишек, мне веселее становится жить. На
оградах сидели сытые коты и не мигая смотрели зелеными глазами
в море, где виднелись черные черточки рыбачьих лодок. К трам-
вайному кругу шли пересыпские девчонки. В город они всегда
ходили одни. Им, а еще больше их кавалерам сильно попадало от
пересыпских ребят, но девочки на Пересыпи были не из тех, кого
можно было запугать.
На углу мы встретили Нюру. Она шла босиком в шикарном
крепдешиновом платье и несла в руке лакированные туфли.
— Пришло ваше начальство. Идите быстрей, а то уйдет,—
сказала она.
Наверно, Алеша увидел нас в окно, потому что, когда мы подо-
шли к дому, он уже стоял на терраске, без рубахи и босой. Он
откинул назад волосы, сказал:
— Все в порядке, профессора. Не прозевайте завтра газету.
Алеша явно хотел от нас отделаться. Его шуточки мы хорошо
знали. Газета сейчас нас меньше всего интересовала. Я прошел к
терраске, а Сашка с девочками остался за калиткой.
137


— Порядок есть порядок. Рассказывай, какой разговор был с
Витькиным отцом,— сказал я и сел на ступеньку крыльца.
Алеша попробовал отшутиться.
— Отчет требуете? До конференции еще два месяца, потерпи-
те,— сказал он.
— Какой разговор был с Витькиным отцом?
— Вот пристали! Самый обыкновенный. Колесников объяснил
Аникину: нельзя плыть в шторм поперек волны — опрокинет.
— Мы же тебя просили не доводить дела до скандала.
— Никакого скандала не было. А политическую кампанию
срывать не позволим.
— Какую кампанию? При чем тут кампания?
— Политграмотой будем заниматься? Давайте займемся. Вы же
знаете международную обстановку. Надо привлечь молодежь в ар-
мию. В школе вы самые видные. На будущий год за вами в учи-
лище потянутся другие. Понятно?
— Понятно. Мы самые видные. Но зачем обижать Витькиного
отца?
— Пусть сам на себя обижается. Политическую кампанию ни-
кому срывать не позволим. Ясно? Тогда топайте домой. Я еще не
ужинал.
— Мы-то уйдем, а дядю Петю зря обидели.— Я пошел к
калитке.
Из комнаты Алешина мама спросила:
— Какую рубаху приглаживать? Голубую?
— Еще один вопрос! — крикнул Сашка.— В какой город и в
какое училище поедем?
— Куда дадут разнарядку, туда и поедем...
Алеша ушел в комнату. Сашка сказал, когда я вышел за ка-
литку:
— Ничего себе постановочка вопроса...
От разговора с Алешей настроение у нас не улучшилось. Мы
проводили Женю домой и сели в трамвай. Трамвай был пере-
полнен и скрежетал тормозами на спуске. Инку и Катю мы затол-
кали на площадку, а сами висели на подножке. Инка держала
меня за руку выше локтя. Она сжимала пальцами мой напряженный
мускул так, словно боялась, что я упаду. Трамвай медленно сползал
вниз. Столбы фонарей прятались между деревьев, и горящие в лист-
ве лампочки были похожи на бледные желтки. Закрывались магази-
ны, и продавцы в халатах опускали крючками жалюзи.
Мы сошли на Приморском бульваре. Люди кружили по набе-
режной из конца в конец, сидели на скамьях, в павильоне «Моро-
женое», говорили и смеялись. И от этого над набережной стоял
легкий, радостный гул. Он был раздельным вблизи и слитным в отда-
140
лении, мешал и не мешал слышать смех и обрывки фраз. В этот
вечер зацвели левкои и душистый табак. Их пряный, сильный за-
пах стоял в воздухе, как запах дорогих духов, когда мимо прохо-
дит красивая и уже не очень молодая женщина. Почему-то боль-
шинство женщин, когда им за тридцать, сильно душатся.
Сашку и Катю мы потеряли и не подумали их искать: мы как-то
сразу забыли о них. Мы шли вдвоем навстречу людскому тече-
нию и, когда нас разъединяли, спешили навстречу друг другу. Инке
надоело так идти. Она обошла разъединивших нас мужчину и жен-
щину и взяла меня под руку. Я прижал локтем ее ладонь. Мы еще
никогда так не ходили, и я боялся посмотреть на Инку. Я как-то
вдруг обратил внимание на то, чего раньше не замечал: встречные
мужчины пристально смотрели на Инку. Она спокойно шла под их
взглядами в модном платье, в туфлях-лодочках, сделанных на
заказ знаменитым в городе греком-сапожником. А я шел рядом с ней
в бумажных брюках, мятых, с пузырями на коленях, в туфлях из
коричневой парусины с кожаными носами и в клетчатой рубахе-
ковбойке, вылинявшей и пропахшей потом. Я стал перехватывать
взгляды мужчин и нагло ухмылялся им в лицо. В ушах у меня воз-
ник какой-то шум, и я не сразу догадался, что это бьется мое соб-
ственное сердце.
На набережной было сравнительно светло, но от фонарей уже
расходились бледные лучи. Инка спросила:
— Хочешь, чтобы я была врачом?
— Ты об этом подумала, когда мы стояли возле Жениного
дома?
— Да. А как ты догадался?
Я сам не знал. Это произошло как-то само собой. У меня так
иногда бывало, когда я вдруг обо всем догадывался.
— Тебе было очень одиноко, когда ты смотрела на тополя.
Правда?
— Правда! А как ты догадался?
— Я подумал, что после нашего отъезда ты останешься совсем
одна. А об остальном я догадался только сейчас.
— Так ты хочешь, чтобы я была врачом?
— Я-то хочу. Но ведь тебе трудно даются химия и зоология.
— Вы считаете меня дурой какой-то. А я совсем не дура. Я же
очень способная. Ты сам говорил, что я способная.
— Способная. Но у тебя в голове ветер.
— Совсем не ветер. Мне просто скучно. Сколько раз я говорила
себе: все, начинаю заниматься! Но потом мне становилось скучно.
Разве я виновата, что мне делается скучно? Ведь я сама не хочу,
чтобы было скучно.
Мы не заметили, что кончилась набережная, и теперь шли по
141
улице Сталина. Это была центральная улица города. Раньше
она называлась Симферопольской, потому что от нее начиналось
Симферопольское шоссе. Переименовали ее недавно, и по этому слу-
чаю в городе был митинг. Но еще долго улицу называли по-ста-
рому — не привыкли.
Было темно. Ветви акаций касались крыш домов и закрывали
небо. На углах горели фонари, но свет от них с трудом пробивался
сквозь густую листву. По мостовой изредка проезжали освещенные
трамваи. Тогда сразу становилось видно, как много на улице лю-
дей. Но люди нам не мешали. Наоборот, оттого, что в темноте
рядом с нами разговаривали и смеялись люди, мы чувствовали
себя свободней.
— Инка, почему ты меня любишь?
Как только я это спросил, я тут же оглох от гула в ушах.
— Я не знаю. А ты почему?
Я тоже не знал. Этого, наверно, никто не знает. Но я хотел
знать.
— Ты такая красивая, а я тебя все время ругаю...
— Правда красивая? — Я почувствовал тепло Инкиной щеки
у себя на плече.
— Очень красивая. На бульваре все на тебя оглядывались.
— Я знаю...
— Откуда? Ты же не смотрела по сторонам.
— Я только притворяюсь, что не смотрю. На самом деле я
все замечаю. У меня, наверно, глаза так устроены: я смотрю перед
собой, а все замечаю. Кто как одет, и как выглядит, и как на меня
смотрит.
Я положил ладонь на Инкины пальцы — она по-прежнему
сжимала мой локоть. Так мы шли и молчали и уже не знали, сколько
времени шли. Я убирал руку, только когда мы проходили под фона-
рем, а потом снова брал Инкины пальцы, и они были такие нежные и
тонкие, что мне становилось больно, когда я их сжимал.
Мы прошли маленький сквер, пересекли площадь. За площадью
начинался курорт. Он тянулся до самых Майнаков — соленых рап-
ных озер. Справа в темноте лежал пустырь. На нем уже два года
строили городской стадион, но пока поставили только футбольные
ворота. Проезжавший трамвай осветил свежевыструганные пере-
кладины. А слева, за низкими заборами из ракушечника, подни-
мались к звездному небу темные купола санаторных парков.
Мы повернули на Морскую улицу. До Инкиного дома осталось
три квартала, и мы пошли медленней.. С утра до вечера улица быва-
ла полна людей: по ней ходили на пляж и в курзал. А сейчас на
улице, кроме нас, никого не было. Инка сказала:
— Мужчина интересен своим будущим, а женщина — прош-
142
лым. Правда-правда, я в какой-то книге читала. Как ты думаешь,
что значит — прошлым?
Я никак не думал. Думать мне совершенно не хотелось. Но я
привык отвечать на любой Инкин вопрос. Главное — начать, а по-
том всегда что-нибудь приходило в голову.
— Вот у тебя будущее,— сказала Инка.— Ты добьешься всего,
чего захочешь. Ты очень умный и все умеешь. Папа и мама тоже
так говорят. Они говорят: ты еще мальчик, но у тебя большое
будущее. Значит, ты интересный? А какое у меня прошлое? Ни-
какого.
— Инка, зачем тебе прошлое? У тебя тоже будущее. Сначала
бывает только будущее. А потом оно становится прошлым. По-
моему, будущее интересней.
Инкины лодочки постукивали об асфальт кожаными подошва-
ми, а моих шагов не было слышно — мои туфли со стертыми
каблуками были на резине.
За чугунной решеткой светились окна пятиэтажного дома с тре-
мя подъездами, и над каждым горела лампочка. Свет пробивался
на улице сквозь густую листву деревьев, и чугунная решетка
поблескивала.
— Представь себе — это наш дом. Не мой, а наш. Понимаешь?
Мы были на концерте и пришли к себе домой... Это же только
будущее, правда? А ты говоришь: будущее интересней. Я хочу,
чтобы все уже было прошлым, чтобы ты уже кончил училище...
— Ты уже об этом говорила.
— Ну и что же, что говорила? Я могу об этом все время
говорить.
На углу под фонарем прошли двое — мужчина и женщина.
Инка сказала:
— Совсем забыла. Мама одна дома. Папа на ночных полетах,
а мама одна дома. Ты знаешь, как она не любит быть одна, когда
папа на ночных полетах.
Я перебирал Инкины пальцы и молчал. В темноте, приближаясь,
легко и гулко постукивали об асфальт женские каблучки, и рядом
шаркали тяжелые шаги мужчины. Шаги обоих были неторопливы и
размеренны.
— Такая ночь создана для любви. Все еще сердитесь? —
спросил мужчина.
— Нет. Я просто устала,— ответила женщина.
Они шли вдоль решетки, и на них падали пятна света. Они
прошли мимо нас, но мы не могли разглядеть их лица. Через не-
сколько шагов уже никого не было видно. В воздухе стоял запах
духов.
— Вернемся к морю,— сказал мужчина.
143
— Нет. У моря все кажется таким ничтожным.
Голоса удалялись.
— А я только в море перестаю ощущать свое ничтожество,—
сказал мужчина.
Слов женщины мы не услышали, а может быть, она и не
ответила.
— Это Жестянщик?
— Кажется. Голос, во всяком случае, похож.
— Хочешь, пойдем к морю? Это ничего, что мама одна. Хо-
чешь?
— Нет.— Голос был мой. Но сказал это не я: я не хотел,
чтобы Инка уходила.
— Тогда проводи меня до подъезда.
Я толкнул плечом калитку, и она легко открылась. Мы прошли
по асфальтовой дорожке между клумб к Инкиному подъезду.
Инка держала меня под руку. Если Инкина мама смотрела в окно,
она нас уже увидела. Инка тоже об этом подумала.
— Это ничего,-2- сказала она.
Инка свободной рукой открыла дверь и легонько потянула
меня за собой. Дверь с гулом захлопнулась. Нас обступила чуткая
к звукам тишина пустынных лестниц. Свет сочился со второго
этажа, и каменные ступени поблескивали. Инки рядом со мной не
было. За лестницей светились ее глаза. Когда она отошла от меня, я
не помнил. Инка подняла руки. Не знаю, как я об этом догадался:
рук ее я не видел. Горячие и чуть влажные ладони сжали мои уши.
К губам прикоснулись Инкины губы. Мне показалось, я падаю.
И я бы, наверно, упал. Но сзади была стена, и я стукнулся спиной
о трубу водяного отопления.
— Больно?
Я не узнал Инкиного голоса. Боли от удара я не почувствовал, но
мне стало больно от Инкиного голоса, встревоженного, преданного,
нежного. Я смутно помню все, что делал потом. Я только помню ощу-
щение того, что было. Инкины руки легли на мои плечи, но я не
почувствовал тяжести. Я в это время обнимал ее ноги и прикоснул-
ся губами к колену: оно было мягким и теплым, таким, как я пред-
ставлял его себе у Жени в саду.
— Я упаду,— сказала Инка. Ее губы почти касались моего уха.
Удивительно, как много можно сказать голосом, куда больше,
чем словами. Голосом Инка сказала: я боюсь упасть, но, если хо-
чешь, можешь не обращать на это внимания. Все сразу стало на
свое место: я снова почувствовал свою власть над Инкой. Я отпус-
тил ее ноги и поднялся. Где-то наверху хлопнула дверь. Инка
сказала:
- Это на пятом этаже.
144
Мы подошли к лестнице, и Инка положила руку на перила.
— Не смей больше носить такие короткие платья.
— Но ведь все носят...
— Нет, не все. Женя не носит.
— У Жени некрасивые ноги.
— Зато у тебя чересчур красивые.
— А разве плохо? Когда ты правда захочешь, ты мне скажешь,
и я не буду носить короткие платья. Скажи по совести: ты же не
хочешь?
Я сам не знал, чего хочу. Я даже не знал, хочу ли, чтобы Инка,
как и прежде, беспрекословно меня слушалась.
— Завтра пойдем в курзал. До шести часов занимайся, а в
шесть я за тобой зайду.
— Ты мне не ответил.
— Завтра отвечу.
— Нет, сегодня.
Инкина рука белела на перилах, и я поцеловал ее. Сам не знаю,
как мне это пришло в голову. Кто-то не спеша спускался по лест-
нице. Остановился. Зажег спичку,— наверно, прикуривал. Инка то-
же прислушивалась.
— Еще далеко,— сказала она.
— Иди...
Инка поднялась на одну ступеньку, потом на другую. Она
поднималась лицом ко мне, и руки ее медленно перебирали перила.
Потом она повернулась и побежала наверх. Когда мне приходилось
подниматься по лестнице, то я перепрыгивал сразу несколько
ступенек. Инка бежала, пересчитывая обеими ногами каждую. От
этого лестница снизу доверху наполнилась шумом. Инка жить не
могла без шума.
XIII
Сердце билось в предчувствии радости.
Я лежал с открытыми глазами, но еще не проснулся. Про-
снулся я мгновением позже, когда вспомнил полутемный подъезд
и Инкины губы на моих губах. С этой секунды я стал ощущать себя
во времени и пространстве. Комната была полна ветром и прохлад-
ным солнцем. По полу прошуршала какая-то бумажка. Ее потянуло
сквозняком через весь коридор в кухню и дальше, на дорожку двора,
выложенную кирпичом. Бумажка подлетела, и косо опустилась,
и осталась лежать, белея на зеленой траве. Я видел угол двора и
полосу утреннего неба. На кухне шумел примус. Во дворе соседка
сзывала кур.
145
Радость становилась сильнее с каждым ударом сердца. И когда
неподвижно лежать я больше не мог, в комнату вошла мама.
— Проснулся? Вставай скорей,— сказала она.
Я одевался, стелил постель, умывался и в самый неподходящий
момент замирал и смотрел в пространство. Воображаю, как я
выглядел в такой момент, если мама спросила:
— Что с тобой?
Я стоял с полотенцем, и вода стекала с мокрого лица мне на
грудь. Я не ответил, а мама больше не спрашивала. Она поставила
на стол хлеб, масло. Мама, как всегда, торопилась. Но мне хотелось
поскорей остаться одному, и потому казалось, что мама сегодня
собирается очень медленно. Она зачем-то пошла в свою ком-
нату, потом в кухню, потом опять в комнату. «Лицо у нее было озабо-
ченное, и, как всегда в таком состоянии, нижняя губа прикрывала
верхнюю. И оттого, что она не замечала ни меня, ни чудесного
утра, оттого, что жизнь ее состояла из одних забот, а моя — из
одних только радостей, я чувствовал себя перед мамой в чем-то вино-
ватым и от этого любил ее еще больше.
— Зайди ко мне после экзамена,— сказала она.
— Хорошо.
Сердце подпрыгнуло и замерло, а когда мама захлопнула за
собой кухонную дверь, забилось, как будто я пробежал стометровку.
Я глотал куски, почти не прожевывая. Чай пил стоя. Половину
выпил, а половину вылил в ведро под умывальником. Можно было
уходить, но я не ушел. Я подумал: хороший выйдет из меня лейте-
нант, если я не научусь собой владеть. Я схватил помойное ведро
и стал сбрасывать в него со стола яичную скорлупу, хвостики от
редиски и попутно смахнул чайную ложку. В наказание я постоял с
помойным ведром в руках. Мне хотелось бросить все и бежать, но я
стоял. Сережа называл это «взять себя за шиворот». Он признался,
что берет себя за шиворот довольно часто. Я с того утра также стал
прибегать к этому приему, вырабатывая в себе волю и выдержку.
Пока я стоял с ведром, во мне спорили двое. Один говорил: «Брось
заниматься ерундой», а другой отвечал: «Ничего, не сдохнешь.
Надо учиться управлять собой». Я управлял. Я закрывал окна,
осматривал каждый шпингалет по нескольку раз и ругался. Закры-
вая последнее окно, я не выдержал и так хлопнул рамой, что посыпа-
лась замазка. По-моему, шпингалет не встал на свое место, но я не
проверял.
Я выскочил во двор, и когда запирал дверь кухни, у меня дро-
жали от нетерпения руки. По улице я мчался, обгоняя пляжников.
Они испуганно сторонились. Какая-то тетенька крикнула мне
вслед:
— Долговязый балбес!
146
С тех пор как меня однажды сравнили с Аполлоном, я был о
своей фигуре более высокого мнения. Но объяснять это тетеньке
у меня не было времени.
Сашка стоял на углу своего дома.
— Читал газету? — спросил он.
По его лицу я надел — он в полном восторге. Его дело. Я же
взял себя за шиворот, как только увидел Сашку — а увидел я его
за квартал,— и подошел к нему совершенно спокойно.
— Нам поздно приносят газеты.
— Сегодня «Курортник» совсем не принесут. Моя мама уже
на почте. Ручаюсь, в городе не останется ни одной газеты.
— От твоей мамы всего можцо ждать. Читал статью?
— Читал!.. Моя мама не выпускает газету из рук. Уверен, что
этого ты от нее не ожидал. Как только принесли газету и мама
увидела мой портрет, она сказала: такой сын, как я, может быть
только у нее. Мама читала статью вслух, а я с отцом должны
были сидеть на диване и слушать.
Мы быстро шли по улице. Кажется, никогда еще мы не ходили
так быстро. Сашка запыхался: не так-то просто говорить на ходу.
Напрасно мы торопились — в газетных витринах горкома комсомо-
ла еше висел вчерашний номер «Курортника».
— Хорошо, ты не читал газеты, ты слушал,— сказал я.— Что
написано в статье?
— За всю статью ничего не могу сказать: мама читала только
обо мне. Сначала читала, потом ей понадобилось подсчитать
строчки. О тебе написано на пять строчек больше. Мама сказала:
конечно, ведь его мама член партии. Твой папа не мог вступить в
партию, а его мама смогла. Раз тебя интересуют строчки, сказал
папа, то посчитай в начале статьи, где сказано о всех. Но мама
ответила, что о всех ее не интересует. Ее интересует только о ее
ребенке.
Я сбоку поглядывал на Сашку. Углы его губ были чуть-чуть
опущены, как будто он улыбался. У Сашки всегда углы губ были
опущены, и всегда казалось, что он посмеивается про себя. Но,
по-моему, сейчас Сашка не улыбался.
— Ты настоящий человек,— сказал я. Сам не знаю, как это у
меня вырвалось: мы никогда в глаза не хвалили друг друга.
— Ты думаешь? — спросил Сашка.
— Уверен. Если твоя мама не сделала из тебя за восемнадцать
лет вундеркинда — ты настоящий человек.
— Ты даже не знаешь, как мне все это осточертело. Но ничего
не поделаешь: мама!
Мы замолчали и молчали до самой школы.
На школьном дворе было как во время больших перемен.
147
Только никто не бегал и не кричал. Когда мы вошли во двор, кто-то
крикнул:
— Вот они! Явились и не запылились.
По-моему, это крикнула Рая, девчонка, у которой я спрашивал,
где Инка. К нам подошел Юра Городецкий. Он тоже учился в одном
классе с Инкой. Экзамена у них сегодня не было. Но Юра полагал,
что без секретаря комитета не может состояться ни один экзамен.
Секретарем его выбрали недавно, вместо меня, и он еще не при-
вык. Это неплохо: еще успеет привыкнуть.
— Привет,— сказал Юра и позволил себе пожать нам руки.
Мы отнеслись к этому снисходительно, хотя подобные воль-
ности со стороны младших поколений не допускались.
У Юры за спиной стояла Рая. Делать ей здесь было абсолютно
нечего. Во всяком случае, Инке я категорически запрещал таскать-
ся за мной. К нам подходили и подбегали со всех концов двора.
Мы уже были знакомы с газетной славой, но, конечно, не в таких
масштабах. В прошлом году о нас писали, но то была небольшая
статья о работе нашего класса в подшефном колхозе «Рот фронт».
Чтобы обратить внимание на ту заметку, пришлось проводить спе-
циальное комсомольское собрание. Сейчас никакого собрания не
требовалось. Нечто подобное творилось два года назад, когда в
гости к нам в школу приезжал командующий Черноморской
эскадрой.
Нам очень хотелось постоять во дворе, но мы сочли это не-
совместимым с нашим достоинством и прошли в школу. Мы ничего
от этого не потеряли: в вестибюле возле доски «Молния» нельзя
было протолкнуться. Поверх голов я увидел вырезку из газеты с
пятью портретами. Карточки для портретов взяли из наших личных
дел — все они были одного формата. Узнать себя на таком рас-
стоянии я не мог.
Кто-то крикнул:
— Именинники пришли!
Перед нами расступились. На секунду мелькнуло Витькино
лицо. Он пришел раньше нас, и первые лавры пали на его голову.
Витька ошалело улыбался и смотрел на нас одним глазом, второй
прикрывал кружок черной материи, а щеку и лоб пересекала
узкая резинка. Я сразу догадался: повязку соорудила Женя — она
жить не могла без театральной романтики. По-моему, резинку,
на которой держался черный кружок, она вытянула из трусов.
Каждый считал своим долгом похлопать нас по спине или дернуть
за руку. Со всех сторон задавались вопросы. Но так как кричали
все сразу, ничего нельзя было разобрать. Сашка махал рукой и кри-
чал:
— Вопросы — в письменном виде!
148
По лестнице на второй этаж мы поднимались в сопровожде-
нии шумной толпы. В светлом коридоре с открытыми окнами стало
тесно. Только звонок разогнал всех по классам.
Мы сели за столы. Черные крышки были нагреты солнцем.
Отдельные смельчаки предпринимали попытки ворваться в наш
класс, но их бесцеремонно вышвыривали. Вокруг нас усаживались
на столах, толпились в проходах. Кто-то из девочек испуганно
и настойчиво спрашивал:
— Когда родился Ленин? Ну, скажите же, когда родился
Ленин?
Мы любили празднично-взволнованную суматоху экзаменов.
Во-первых, потому, что все нам завидовали: предполагалось, что
мы все знаем и нам-то бояться нечего. Во-вторых, экзамены —
это преддверие свободы. Но в тот день в 10-м «А» мало кто думал
об экзаменах.
— Неужели никто не помнит, когда родился Ленин?
Все помнили. Просто девчонку никто не слушал, слушали
Сашку.
Витька крикнул:
— Двадцать второго апреля тысяча восемьсот семидесятого
года.— Витька тоже слушал Сашку, как будто не имел никакого
отношения к его рассказу, и блаженно улыбался.
Сашка уставился на Витьку выпуклыми глазами. Сашка про-
никновенно объяснил, почему именно нам, а не кому-то другому,
предложили пойти в военное училище, и не слышал настойчивой
просьбы девчонки. Если у мальчишек нашего класса и появилась
какая-то надежда поступить в военное училище, то после Сашкино-
го рассказа сомнений не оставалось, даже думать об училище не-
чего: не примут.
Мы не видели, как в класс вошли представитель гороно и Вера
Васильевна — учительница истории и обществоведения.
— Митинг считаю закрытым,— сказала она.
Мы любили Веру Васильевну. Но у нее, на наш взгляд, был
один недостаток, который мы не могли ей простить: она старалась
казаться моложе своих лет. Вера Васильевна подкрашивала и
завивала волосы, выпуская на лоб легкомысленный локон. С учите-
лями-мужчинами она разговаривала, щуря голубые глаза. Инка
говорила, что она щурит глаза потому, что еще не потеряла надежду
выйти замуж. В чем, в чем, а в таких делах Инка разбиралась.
Вера Васильевна, проходя мимо нашего стола, сказала:
— Поздравляю. Поздравляю и горжусь.
Потом она разложила на экзаменационном столе билеты,
посмотрела на нас и улыбнулась. Она не вызвала нас, а лишь пока-
зала рукой, чтобы мы подошли.
149
— Собственно, экзамен они уже выдержали,— сказала она,
повернувшись к представителю гороно.
— Несомненно,— ответил тот.
Я и Витька не спешили брать билеты: зачем рисковать? Мы по-
смотрели на Веру Васильевну: шутит она или нет? Но Сашка уже
схватил билет и, даже не прочитав его, заявил, что готов отвечать.
Стоило Сашку похвалить, и он сейчас же терял способность сооб-
ражать.
Пришлось и нам тянуть билеты.
Это был наш последний экзамен.
В жизни у нас было еще много экзаменов, но сдавали мы их
не в школе.
Инка, моя Инка
I
Мы стояли на углу, под окнами горкома. Делать нам здесь было
больше нечего, но мы все равно стояли. Мы были свободны. Так
свободны, что просто не знали, куда себя деть. Мы могли делать все,
что взбредет в голову. Но когда можешь делать все, что хочешь,
никогда не знаешь, чего хочешь.
В тот день мы решили стать окончательно взрослыми. Твер-
дость этого решения мы подтвердили тем, что вышли из школы на
руках: впереди я, за мной Витька и замыкающим Сашка. Витька
был против такого способа передвижения.
— Придурки какие-то. Не можем уйти, как все.
— Десять лет уходили, как все,— ответил Сашка. Ходить на
руках Сашка не умел, и поэтому его ноги почтительно нес какой-то
семиклассник.— Ну? — сказал Сашка, и мы захохотали. Сашка
мог сказать что угодно, мог бы вообще не говорить — мы бы все
равно хохотали.
Мы стояли лицом друг к другу и пускали дым. По дороге в гор-
ком мы вдруг решили, что нам пора закурить. Мы купили коробку
«Северной Пальмиры». Одна на троих. Лучше было купить три
пачки папирос подешевле. Я это понял позже, когда мне то и дело
приходилось лезть в карман за папиросами. Сашка требовал
папиросу, как только видел хорошенькую девушку. А хорошенькие
на улицах нашего города попадались на каждом шагу. Витька
тоже ударился в разгул и не хотел отставать от Сашки. Это меня
больше всего злило. Витька заламывал мундштук папиросы —
черт его знает, где он это видел,— и принимался его жевать до тех
пор, пока папироса не размокала. Тогда он ее выплевывал и
требовал новую.
150
С особым удовольствием мы закурили в Алешином кабинете.
Но Алеша не обратил на это внимания: он, наверно, думал, что
курим мы давно. С досады мы дымили изо всех сил. Алеша читал
наши заявления, потом положил их в папку, на которой было напи-
сано: «Личные дела комсомольцев, отобранных в военное учи-
лище».
— Какой дальнейший порядок? — спросил я.
— Через неделю отборочная комиссия при горвоенкомате.
— В какое училище мы все-таки поедем? — спросил Сашка.
— Куда пошлют
— Куда же могут послать таких морских ребят, как мы? —
спросил Сашка.
— Посмотрим, посмотрим,— ответил Алеша.
— Не нравится мне это «посмотрим»,— сказал Сашка, когда
мы вышли из горкома.
— Не хнычь,— ответил я. Мне тоже не понравился уклончивый
ответ Алеши. Но у меня было правило не поддакивать дурным
предчувствиям. Хорошее правило. Ему можно следовать всю жизнь,
если в жизни случалось не слишком много неудач.
Под окнами горкома мы забыли все свои подозрения. С того
места, где мы стояли, видны были ворота и за ними море. На рейде
слегка дымил теплоход «Грузия». Мы любили выплывать на рейд,
навстречу пассажирским пароходам, сидеть на причальной бочке и
разглядывать на палубах пассажиров. Их поражало, как это мы не
боимся заплывать в открытое море. А для нас это был пустяк, о кото-
ром и говорить не стоило.
Теплоход стоял на воде и казался совсем маленьким. Но мы не
раз видели его вблизи, рядом с бочкой. Приходилось запрокиды-
вать голову, чтобы увидеть пассажиров на верхней палубе, а пере-
говариваться можно было только с нижней и средней палубами, да и
то, чтобы нас услышали, надо было кричать.
Я смотрел на теплоход и не мог поверить, что еще прошлым
летом нам доставляло острое удовольствие уплывать в открытое
море,— такой мальчишески незначительной казалась мне эта
затея.
— Нет, скажите, что мой папа неправ? — приставал Сашка.—
Живешь — до всего доживешь.
— Прав, прав,— сказал я.
Разговаривать, держа во рту папиросу, было не очень удобно.
Дым заползал в легкие и глаза, вызывая кашель и слезы. Солид-
ности, ради которой мы закурили, от этого не прибавлялось. По-
этому мы старались говорить покороче и больше молчали. Мы сто-
яли лицом друг к другу, но ни на секунду не теряли из вида газетных
витрин. Мы молчали и вдруг начинали хохотать, когда кто-нибудь из
151
прохожих—их было не очень много на улице—останавливался
просмотреть газеты. Прохожие, особенно женщины, воображали,
что мы смеемся над ними, и испуганно себя оглядывали.
— Жалко, такого же синяка у тебя не было два года назад,—
сказал Сашка.
Витька ответил:
— Мне не жалко.
— Не понимаешь своей выгоды, поэтому и не жалко. Пред-
ставляешь, черная повязка на портрете?
Наши фотографии были двухлетней давности. На это и намекал
Сашка. Витька только рукой махнул и закашлял.
Я так и не успел как следует прочитать статью. Стоять в вести-
бюле школы и читать о самом себе было не очень-то удобно. Но
мельком я все же статью пробежал. Она называлась «Подвиг
молодых патриотов». Из статьи я узнал, что всегда отличался
вдумчивостью и серьезным отношением к жизни. Мне это и раньше
говорили. Но одно дело — говорить, а совсем другое — когда об
этом написано в газете. Меня только смущало слово «подвиг». По
мнению автора статьи, наш подвиг заключался в том, что мы,
как и молодые строители Комсомольска, отказывались от спокой-
ной и удобной жизни и по зову партии и комсомола шли туда,
где были нужней. По совести говоря, я ни от чего не отказывался.
Просто поступить в училище мне казалось заманчивей. Но, навер-
ное, комсомольцы первой пятилетки чувствовали то же са-
мое. В конце концов, в редакции лучше меня знали, что такое
подвиг.
— Нет, скажите, что мой папа неправ?
— Папа твой прав, а я неправ. Зря я тебя утром похвалил.
— Прошу разъяснить.— Сашка притворялся. Он прекрасно
понимал, о чем я говорю.
— Хотя бы прочел билет.
— Витька, ты что-нибудь понимаешь?
— Витька как раз не понимает.
— Нет, почему? Понимаю. С билетом, правда, нехорошо
получилось.
Милый Витька, наивная душа. Больше всего он боялся по-
казаться недостаточно сообразительным. Я обнял его за плечи и
прижался щекой к его потной щеке.
— Ты еще не все знаешь,— сказал я.— Послушал бы, как
Сашка разыгрывал из себя скромника по дороге в школу.
— Нет, ты серьезно? — спросил Сашка.
Я и сам не знал, серьезно говорю или несерьезно. Скорей всего,
и серьезно, и несерьезно. У меня всегда была склонность к само-
анализу, и я не мог не видеть, что так же, как и Сашка, подвержен
152
тщеславию. Среди нас только Витька не страдал тщеславием —
этим изнуряющим и по природе своей бесплодным чувством.
Огромный термометр на стене горкома показывал тридцать гра-
дусов в тени. Газировщицы ведрами выливали воду под деревья.
— Пошли искупаемся? — предложил Витька.
— Каждый день купаемся,— ответил Сашка.
Я его понимал: надо было быть последним идиотом, чтобы в
такой день не придумать чего-нибудь сногсшибательного. Мы бы
давно придумали, если бы с нами были наши девочки. С ними мозги
у нас работали лучше. Но Инка занималась, а Катя и Женя собира-
лись идти к Инкиной маме. Зачем — они не сказали. Но мы-то
знали — будут переделывать старые платья к сегодняшнему
вечеру.
Перед газетными витринами остановился мужчина в белом сана-
торном костюме. Почему-то тех, кто приезжал в санатории, в
городе называли больными. По-моему, из всех здоровых мужчина,
остановившийся у газет, был самым здоровым. Чтобы читать, ему
приходилось нагибаться, а его плечи закрывали газетный разворот.
Он мельком просмотрел «Курортник» и отошел к «Правде».
— Мне нравятся пижоны, которых интересуют только проис-
шествия,— сказал Сашка.
Мужчина оглянулся и снова подошел к «Курортнику».
— Напросился,— сказал Витька.
Пока мужчина читал газеты, мы усиленно курили. Потом он
прошел мимо нас и, когда проходил, подмигнул Сашке.
— Наконец-то твой нос пригодился. Тебя-то он узнал,—
сказал я.
— А ты знаешь, какой нос был у Спинозы?
— Пойдем искупаемся,— сказал Витька.
Сашка задумчиво и долго смотрел на него.
— Бриться вы когда-нибудь думаете? — спросил он.
Зимой мы уже пытались побриться. Но ничего у нас не получи-
лось. Мы сами были виноваты. Вместо того чтобы смело войти в
парикмахерскую, мы долго торчали у входа. Когда Сашка наконец
вошел, у нас уже пропала охота бриться. Мы остались ждать его на
улице. Ждать пришлось недолго. Дверь неожиданно открылась, и
на пороге появился Сашка. Сзади его легонько подталкивал в спину
парикмахер Тартаковский.
— Мне и без вас хватает болячек. Принесите записку от своей
мамаши, тогда мы подумаем,— говорил Тартаковский.
— К Тартаковскому пойдем? — Витька улыбнулся.
— Живешь — до всего доживешь,— сказал Сашка.
Подошел Павел Баулин.
— Привет, профессора! — Павел поздоровался с нами за руку, и
153
мы приняли это как должное.— Не знаете, зачем Переверзев
вызывает?
— Заявление подать.
— А вы подавали? — Павел почему-то подозрительно оглядел
нас.— Зачем заявления? — спросил он.
— Формальность, Паша, формальность,— ответил Сашка
— Может, обойдется? — спросил Павел Он, кажется, думал,
что от нас зависит, писать или не писать ему заявление
— Пустяки,— сказал я.— Напишешь: «Прошу принять меня в
училище» — и все
— Я же не прошу. Мне предложили — я согласился. Получится
опять как с техникумом. Уговаривали, пока уговорили. А когда я
надумал уходить, две недели допрашивали, зачем заявление пода-
вал Не люблю. Вы меня подождите, я скоро.
От нечего делать мы посчитали деньги В наличии оказалось
десять рублей, и я положил их в карман На крыльцо вышел
Павел, брезгливо оглядел вымазанные чернилами пальцы.
— Хомут надели Пошли к Попандопуло.
Ничего себе. Сашкино предложение побриться мгновенно
померкло. А мы-то думали и не могли ничего придумать! Я только
не был уверен, сумею ли выпить так, чтобы Павел не догадался, что
пью я первый раз в жизни.
— Вот это мужской разговор,— сказал Сашка.— Сначала
выпьем, потом побреемся.
— Может, не стоит? — спросил Витька. Он улыбался и смотрел
на меня.
— Что — не стоит? Выпить? Обязательно выпьем.
— Не люблю, когда коренной пролетарий разыгрывает
интеллигента. Повязку нацепил, как фрайер.— Это сказал Павел.
— Баулин! Зайдите ко мне — В окне своего кабинета стоял
Алеша По-моему, он стоял уже давно и слышал весь разговор
- До вечера у меня к тебе никаких дел нет
— Зайдите ко мне, товарищ Баулин! — Алеша обеими рука-
ми откинул со лба волосы. Мы знали: он дружил с Павлом, но поче-
му-то старался скрыть эту дружбу от посторонних.
— Пошел ты на белом катере...— ответил Павел.
Он перешел мостовую Мы пошли за ним.
— Вернитесь! — крикнул Алеша
— Привет! — сказал Сашка.
— Пойдем с нами! — крикнул Витька и от удовольствия потер
руки.
Мы никогда не позволяли себе так разговаривать с Алешей.
Но теперь чувство равенства стирало между нами грани и радовало
остротой новизны
154
Павел шел, метя своим клешем уличную пыль. Идти с ним
рядом мешали прохожие. И мы то отставали, то забегали вперед
и очень жалели, что никто из знакомых мальчишек не видит нас
рядом с Павлом. А Павел нес по улице свою славу так же просто,
как брюки клеш и тельняшку.
Винный погребок был похож на раковину, вставленную в стену
жилого дома и выложенную по фасаду камнем-ракушечником. Под
гулким сводом стояли бочки с вином и белели два мраморных
столика. Стойка выступала на улицу, и темная глубина погребка
исходила кислым запахом раздавленного винограда и знобким хо-
лодком. Чтобы посидеть в погребке, надо было обладать достоинст-
вами, известными одному Попандопуло. Павла, например, в погре-
бок не пускали. Он, как и прочие смертные, пил на улице, и про-
хожие обходили пьющих у стойки. А вот Жестянщика с компанией
мы часто видели за столиками.
Попандопуло вытирал тряпкой стойку и монотонно выкрики-
вал:
— Стакан молодого вина —десять лет жизни!
Он ни к кому в отдельности не обращался, никого не уговаривал
выпить. Но обещание десяти лет жизни действовало неотразимо.
Малинового цвета пористый нос Попандопуло, казалось, пропи-
тался вином. Нос нависал над верхней губой и придавал лицу вид
унылой добродетели.
В прошлом Попандопуло был владельцем гостиницы и рестора-
на «Дюльбер», жил в собственной даче, ездил по городу в красном
лакированном экипаже, одетый во фрак, с черным бантиком
«собачья радость» на белой сорочке. Но таким мы знали его лишь
по рассказам Жениного отца. Женин отец в то время выступал на
эстраде ресторана и пел куплеты.
Павел облокотился на стойку и поднял четыре пальца. Стойку
покрывала черная тень акаций, но все равно на улице было душно.
— Им тоже? — Попандопуло кивнул в нашу сторону.
— По-вашему, мы не люди? — вежливо спросил Сашка.
Попандопуло нацедил из бочки в глиняный кувшин и не глядя
разлил вино по стаканам, не пролив при этом ни капли.
— Солнце, виноград, здоровье! — выкрикнул он.
Я чувствовал себя так, как будто сел за шахматную доску
сыграть ответственную партию с незнакомым и сильным партнером.
Я вдохнул, и в нос мне ударил теплый кисловатый запах. Витька
пил маленькими глотками, страдальчески сдвинув брови. А Сашка
выпил так, как будто в стакане было не вино, а сельтерская вода.
Он даже рыгнул. Я сначала попробовал вино губами: оно было терп-
ким и вяжущим. Я выпил, и во рту у меня стало так, как будто я
съел кило недозрелого винограда.
155
— Хорошо! — сказал Павел.
— Ничего! — лицемерно ответил я.
Через минуту я вдруг ощутил в себе необыкновенную легкость.
Мне казалось, что я могу оторваться от земли и полететь, ес-
ли бы очень этого захотел. Но я не хотел: мне и на земле было
хорошо.
— Здорово тебе отец подвесил,— сказал Павел.
Витька уставился на него зловеще блеснувшим глазом.
— Откуда ты знаешь, что отец?
— Алеша рассказал.— Павел вертел на стойке пустой стакан.—
Не пойму, чего вас несет в военное училище?
— А тебя? — Это спросил Сашка.
— У меня свои планы. Мне из морского училища Фрунзе
персональный вызов прислали. Я уже в состав училищной команды
включен на армейские соревнования.
Это была для нас новость. И она как бы отодвигала нас на
второй план. Мне даже обидно стало.
— На одних кулаках далеко не уедешь,— сказал я.
— Я и не собираюсь. Мне бы свободы побольше да денег.
Надоело буксиры чалить. Выпьем?
— Можно,— сказал я и достал из кармана деньги.
— Спрячь. Пьем по-морскому.
— Как это — по-морскому?
— Кто приглашает, тот и платит.
К стойке подошли два матроса с каботажных баркасов. Один
из них сказал:
— Подожди, вместе дернем.
Мы ждали, пока Попандопуло наливал всем вино. Матрос
поднял стакан, сказал:
— Чтоб они сдохли! — и чокнулся сначала с Павлом, потом
с нами.
— Кто чтобы сдох? — спросил Сашка.
— Откуда ты их выкопал? — матрос стаканом показал на
Сашку.
Павел сказал:
— Что же вы, профессора, меня позорите? Выпьем, потом
объясню.
Матрос поставил на стойку стакан, сказал:
— Нет. Втемную не пью.
— Каждому кто-то мешает жить, профессора. Ему, например,
зануда шкипер, что плавает на «Посейдоне». Так вот, чтобы не
мешали, пускай сдохнут.
Мы сразу оценили тост. Сашка тут же предложил, чтобы сдох
Жестянщик. Долго обсуждали участь Тартаковского и решили,
156
что он сначала должен нас побрить. Потом не сговариваясь все
вдруг уставились на Попандопуло и захохотали. Попандопуло смот-
рел поверх наших голов печальными, как у старого бульдога,
глазами.
— Стакан молодого вина — десять лет жизни! — выкрикнул он.
— Если надавить на его нос, из него брызнет вино,— сказал
Сашка.
Это показалось нам очень остроумным, и мы снова захо-
хотали.
К Витьке со стаканом вина подошел Женин отец. Мы не заме-
тили, когда у стойки появились квартирные агенты.
— Поздравляю,— сказал Женин отец и прикоснулся к Витьки-
ному пустому стакану.
Витька, наверно, забыл, что держал в руке пустой стакан.
Женин отец улыбался. Улыбка у него была неприятная. Когда он
улыбался, нам казалось, что он хочет кого-то ущипнуть.
— Позвольте полюбопытствовать, когда и в какой город
едете?
Я что-то не слышал, чтобы раньше Женин отец называл Витьку
на «вы». Витька растерялся.
— Мы едем в Ленинград,— сказал Сашка.— Одновременно с
Женей. Из окон консерватории будет виден двор нашего учи-
лища.
Женин отец оглядел Сашку и вернулся к своей компании, на
другой конец стойки.
— Кто тебя просил врать? Ну скажи, кто тебя просил? — ши-
пел Витька.
— Ничего себе ты выбрал тестя. Нет, ты видел, какое у него
стало лицо? Имею предложение: надо выпить, чтобы он сдох.
— По морде хочешь? — спросил Витька.
— Нет, ты подумай: стакан вина — и на всю жизнь избавишь-
ся от крупной неприятности.
У Сашки была привычка, разговаривая, размахивать руками.
Мы долго его от этого отучали. Наверно, плохо старались: Сашка
говорил и размахивал руками, как будто мы не вели с ним никакой
работы.
— Сашка! — сказал я и опустил руки.
— Понял,— ответил Сашка, но через секунду руки его снова
мелькнули в воздухе.
Кто-то пристально на меня смотрел. Я повернул голову. Смот-
рел Павел. Его широкий тонкогубый рот улыбался.
— Может, хватит для первого раза? — спросил Павел.
Мы не ждали от него такой подлости.
— Шесть стаканов! — крикнул Сашка.
157
— Солнце, виноград, здоровье,— говорил Попандопуло и выти-
рал стойку.
— Шесть стаканов! — крикнул Сашка, и у него начал расти
нос.
Когда Сашка злился, на его лице оставался только нос.
— Кто будет платить? — спросил Попандопуло.
— Вы меня не знаете?
Попандопуло смотрел на Сашку печальными глазами:
— Я знаю в городе одного уважаемого доктора. Но я не знал,
что его сын растет алкоголиком.
У стойки стало тихо. Слышны были шаги прохожих и жужжа-
ние ос. Дело приняло принципиальный характер. Я бросил на
стойку шесть рублей, а Витька крикнул:
— Шесть стаканов! — и протиснулся к стойке, сдвинув плечом
матроса.
Попандопуло даже не взглянул на деньги. Я встал рядом с
Витькой.
— Советскими деньгами брезгуешь? Правила советской тор-
говли нарушаешь? Это тебе не собственный ресторан, а государ-
ственная служба. Забыл, да? Забыл? — Я еще не кончил говорить,
а Попандопуло уже нацеживал кувшин.
— По-морскому,— сказал Сашка, подвигая по стойке стака-
ны.— Чтоб они сдохли! — крикнул он.
— Толк будет,— сказал матрос.
— Я же говорю: профессора.
Мы ушли довольные собой. Последнее, что мне запомнилось,—
это ехидная улыбка Жениного отца и печальные, как у старого
бульдога, глаза Попандопуло.
Почти у каждого в жизни случается такое, что тяжело бывает
вспомнить. А когда вспомнишь, то весь покрываешься испариной.
В жизни моей было не так уж много грехов, и в общем-то я не боюсь
ворошить прожитые годы. Но когда я вспоминаю по-собачьи печаль-
ные глаза Попандопуло, мне становится не по себе. И еще одни
глаза преследуют меня, как кошмар...
В январе 1942 года под Сычевкой, когда под ногами визжал и
скрипел морозный снег, я в упор стрелял из пистолета в немецкого
ефрейтора. Он почему-то не падал, только шатался и все хотел
вскинуть свой автомат и смотрел мне в лицо нечеловеческими
глазами. После каждого выстрела из его спины вместе с клочками
шинели вылетали струйки пара. Он упал лицом вниз, и струйки
пара иссякли у меня на глазах.
Я не знаю, в чем моя вина. Очевидно, в том, что я человек и
поэтому отвечаю перед своей совестью за все подлости и преступ-
ления, совершаемые на земле.
158
II
Мы вошли в парикмахерскую не так, как бы нам хотелось. Внеш-
не мы держались довольно нахально, но чувствовали себя не очень
уверенно: мы боялись, хватит ли у нас денег, чтобы расплатиться.
Сколько стоит побриться, мы не имели понятия. А потом, сам Тарта-
ковский был для нас в некотором роде загадкой, и мы не знали, как к
нему относиться. Тартаковский приехал в наш город из Одессы,
а в Одессу он попал из Голты, вместе с бригадой Котовского.
Просто не верилось, что этот старый человек, толстый и лысый, ска-
кал на коне и брил самого Котовского. Но не поверить было нельзя:
в парикмахерской на самом видном месте висела «Почетная грамо-
та», выданная красному кавалеристу Рувиму Наумовичу Тартаков-
скому, проявившему мужество и высокую революционную созна-
тельность в борьбе с сыпным тифом. За эту грамоту, подписанную
Котовским, мы готовы были любить и уважать Тартаковского. Но, к
сожалению, Тартаковский при всех своих революционных заслугах
был позорной отрыжкой нэпа. Парикмахерская, в которой он
работал, была лучшей в городе и принадлежала лично Тартаков-
скому. Финотдел облагал его налогом, который каждый год увели-
чивали. Но на Тартаковского это не действовало. Когда ему пред-
лагали войти в артель, он неизменно отвечал:
— Чуточку подожду.
Все это было нам известно, как бывает известна биография
каждого сколько-нибудь заметного жителя в небольшом городе.
Вот такой был Тартаковский, и к нему в парикмахерскую мы
вошли. Тартаковский сидел у круглого столика, заваленного жур-
налами, и читал «Курортник». Мы переглянулись, а Тартаковский
снял золотое пенсне и надел рабочие очки в черной оправе. Газету
он положил на столик портретами вверх.
— Прошу,— сказал он и положил руки на кресло.
Мы заранее условились, что первым будет бриться Витька.
На него одного денег должно было хватить, а тем временем Сашка
сбегает домой и выпросит у матери еще денег.
— Что будем делать, что? — спросил Тартаковский.
— Бриться,— басом ответил Витька. Откуда у него появился
бас? Наверно, от волнения.
— А я думаю, мы сначала пострижемся. Я вам сделаю такой
полубокс — родная мама не узнает.
В зеркало я увидел Витькин мгновенно затосковавший глаз.
— Можно полубокс,— сказал я.
Сашка исчез. Тартаковский, прищурясь, разглядывал Витьку
в зеркало.
159
— Я понимаю, черная повязка вам очень идет, но ее придется
снять,— сказал он.
Потом окутал Витьку белой простыней и поднял вверх руку
с машинкой, прежде чем опустил ее на Витькин затылок,
— Будущие лейтенанты. Ну-ну...— сказал Тартаковский, и
машинка застрекотала в его руке.
— Вам не нравится? — спросил я.
— Почему? Я просто думаю: почему лейтенанты, а не пору-
чики?
— В Красной Армии введено звание .«лейтенант».
— Вот это как раз меня интересует. Почему лейтенант, а не
поручик? Насколько мне помнится, в царской армии были поручики,
а не лейтенанты.
— При чем тут царская армия?
— Ни при чем? Ну-ну... Что же тогда «при чем»?
Тартаковский выстриг Витькин затылок и теперь щелкал нож-
ницами. Я сидел у столика, листал журнал «Красная новь» и тихо
злился:
— Так скажите мне: зачем надо было стрелять полковников в
семнадцатом году? — Тартаковский снял с Витьки простыню и ще-
точкой смахнул с шеи волосы.
Потом он ушел за занавеску, чтобы приготовить бритвенный
прибор. Он делал все медленно и обстоятельно, а мне казалось,
что работает он очень быстро и Сашка не успеет вернуться. Витька
разглядывал себя в зеркало и улыбался. У него на затылке молочно
розовела незагоревшая кожа. Опухоль спала, и голубой глаз блес-
тел, окруженный густой синевой. Витька мог улыбаться: четыре
рубля на одного — сумма вполне достаточная. А я предвидел
возможные неприятности, и это мешало мне поговорить с Тартаков-
ским начистоту. Витьку я почти ненавидел за его блаженную улыб-
ку. Как это я раньше не замечал, что уши у него большие и оттопы-
ренные?
Я не знаю, как Тартаковский истолковывал мое молчание.
Он вышел из-за занавески с прибором в руках и принялся намыли-
вать Витьке лицо. Тартаковский тоже молчал и смешно двигал
губами. Тогда я вдруг подумал, что, если не буду отвлекать его раз-
говорами, он побреет Витьку еще быстрее.
— Воинские звания введены для укрепления в армии дисцип-
лины. Воинское звание подчеркивает, что служба в армии становит-
ся пожизненной военной профессией,— сказал я.
Но теперь Тартаковский не желал разговаривать. Он брил
Витьку и шевелил губами.
— Массаж будем делать? — спросил он.
Витька смотрел на меня в зеркало испуганными глазами.
160.
— Обязательно,— быстро сказал я. Может быть, даже слиш-
ком быстро.
Массаж не помог. Когда я садился в кресло, Сашки еще не было.
А вдруг мать не даст ему денег? Меня пот прошиб. За Витьку надо
было уплатить два пятьдесят. Я держал руку в кармане и сжимал
в потном кулаке скомканные бумажки. А Витька уселся за столик,
закинул ногу на ногу и листал журнал. Его ничего не касалось.
Он привык: раз я что-то делаю, значит, я знаю, что делаю. Я был сам
виноват: так приучил.
Я не помню, как Тартаковский меня постриг. Он ушел за зана-
веску приготовить прибор, а я шепотом сказал Витьке:
— Беги за Сашкой.
Витьку как будто ударили по голове. Он сидел и смотрел
на меня.
— Беги за Сашкой...
— Куда это делся ваш приятель? — спросил Тартаковский,
когда вышел из-за занавески.
— Покурить вышел.— Я смотрел в зеркало на Тартаковского
и пытался понять: догадывается ли он, что у меня нет денег?
Напрасный труд. По лицу Тартаковского невозможно было
ничего узнать. Тартаковский взбивал в алюминиевой чашечке мыль-
ную пену и жевал губами.
— Совсем как в старом анекдоте,— сказал Тартаковский.—
Офицеры говорили: учись, учись — студентом будешь. А студен-
ты — так те отвечали: не будешь учиться — офицером будешь.
Так я вас спрашиваю: зачем это вам понадобилось быть офице-
рами?
— Во-первых, в Красной Армии не офицеры, а командиры.
А во-вторых, вы не понимаете азбучных истин.
— Я не понимаю. Ну-ну... А может быть, я хочу узнать, пони-
маете ли вы? Такого вам в голову не приходило?
В парикмахерскую влетел Сашка и поднял ладонь: все в по-
рядке.
Я откинулся на спинку кресла и, перехватив в зеркале взгляд
Тартаковского, спросил:
— Узнали?
— Вполне,— ответил Тартаковский.
Горячая мыльная пена защекотала кожу, и я забыл всё на
свете. Мыльная пена покрыла все мое лицо. Кожу под ней слегка
покалывало и зудило, и это было приятно. Но еще приятней было
прикосновение бритвы. Она слегка почесывала и гладила кожу,
собирая пену. От горячей салфетки, наложенной на лицо, я задох-
нулся. Пар раскрыл поры, и я чувствовал, как воздух проникал в
кровь. Тартаковский быстрыми мазками накладывал на лицо крем.
5 Б. Балтер
161
Под толстыми пальцами Тартаковского кожа делалась упругой, как
резиновый мяч. После массажа Тартаковский обрызгал меня одеко-
лоном, как будто облил огнем, который жег не сжигая. Такого я еще
в жизни своей не испытывал. Когда после всех процедур Тартаков-
ский оставил мое лицо в покое, мне показалось, что оно совсем но-
вое.
Пока брился Сашка, я разглядывал себя в зеркало, Витька
тоже разглядывал. Потом мы вышли на улицу и стали разглядывать
себя в стеклах витрин.
— По-моему, Тартаковский типичная контра,— сказал я.
— С чего ты взял? — спросил Сашка.
— Так. Интуиция,— ответил я.
В другое время Сашка бы задал сотню вопросов, но сейчас
Тартаковский его меньше всего интересовал. Меня тоже.
— На всякий случай надо будет выпить, чтобы он сдох,—
сказал Сашка.
И таким образом судьба Тартаковского была нами решена.
Мы закурили, хотя нас уже начало тошнить от папирос, и пошли
вверх, к Базарной улице. С таким же успехом мы могли пойтр
вниз: нам было все равно, куда идти. Жара стала еще сильнее, но
кожа на моем лице была прохладной. Не трогая лица, я чувствовал
бархатистую гладкость кожи. После бритья наши лица как-то
неуловимо изменились, и мы не могли без смеха смотреть друг на
друга. О том, что мы выпили, мы забывали, а когда вдруг вспоми-
нали, то начинали покачиваться. Мы загораживали дорогу встреч-
ным девчонкам и говорили им черт знает что. Девчонки смеялись, и
даже к черту не все посылали.
К Базарной улице мы пошли напрасно. Возле аптеки на нас
налетела Сашкина мама. По-моему, она специально нас караулила.
О хороших футбольных вратарях говорят, что они умеют выбирать
место. Сашкина мама тоже умела. Она перехватывала Сашку в лю-
бой части города. Я и Сашка незадолго перед встречей успели
выбросить окурки. А Витька держал папиросу во рту. К счастью,
Сашкина мама смотрела только на своего сына.
— Красавчик мой,— сказала она и похлопала Сашку по щеке.
Для этого ей пришлось чуть ли не становиться на цыпочки. Мы,
конечно, похорошели после бритья. Но назвать Сашку красавцем —
это уж слишком. Сашка оставил на щеках бачки, и от этого его
узкое, длинное лицо стало еще длиннее. С выпуклыми глазами и
большим носом, Сашка был похож на козла.— Дай-ка я на тебя
посмотрю. Как ты догадался оставить пейсы? Жаль, что тебя не
видит твой дедушка. У тебя остались деньги? Немедленно пойди
и сфотографируйся. Нет, вы подумайте: кто мог знать, что у меня
такой красавец сын? — У Сашкиной мамы было одно бесспорное
162
достоинство: в ее присутствии можно было молчать — она одна го-
ворила за всех.
Я толкнул Витьку. Но он, кажется, забыл про папиросу. Лихо
заломленная, она торчала в углу его рта. Сашкина мама посмот-
рела на Витьку, потом на Сашку. Ее выпуклые глаза стали еще
больше:
— Что я вижу? Вы начали курить?
— Почему мы? Папиросу ты видишь только у Витьки. Что тут
особенного? У человека болит коренной зуб.
— А глаз? Глаз тоже болит?
— Пустяк. Небольшой ячмень.
— Такое придумать, такое придумать! Прямо голова пухнет.
Чтобы люди добровольно шли в солдаты! — Сашкина мама по-
смотрела на меня.— Твоя мама, наверно, довольна?
— Представьте себе, что нет.
— А я что говорю? Мама остается мамой, есть у нее партийный
билет или нет билета.
Из открытого окна аптеки Сашкину маму окликнула ее приятель-
ница. Пока они переговаривались, мы незаметно ушли.
— Мне надо зайти к маме,— категорически сказал я.— Что вы
будете делать до шести часов вечера?
— Мы тебя подождем,— сказал Сашка.
— Нечего меня ждать. Я могу задержаться.
— Чего тебе у нее сидеть?
— Мало ли что. Ей же интересно, как я сдал экзамен.
— Твоей маме интересно?
— Мама остается мамой...
— Пойдем пока искупаемся,— сказал Витька.
— С ума сошел. Истратить столько денег на крем и одеколон,
чтобы сразу все смыть. Я теперь три дня даже умываться не буду,—
ответил Сашка.
Он пристально смотрел на меня. А я чувствовал себя предателем
и все же готов был выдержать все, лишь бы поскорей повидать
Инку.
Мы остановились против Дома санпросвета. С тех пор как он
открылся, мама перевела сюда свой рабочий кабинет.
— А ты подумал о билетах на Джона Данкера? Где мы возьмем
деньги на билеты? — спросил Сашка.
Что же я должен делать?
— Идти на пляж и зарабатывать деньги.
— Хорошо. Через час я приду на пляж.
— Отец же обещал пятнадцать рублей,— сказал Витька.
— А билеты в первый ряд стоят восемнадцать. Мы же обещали
девочкам билеты в первый ряд. А если они захотят пить, я не говорю
6*
163
за.мороженое, если они захотят пить, ты поведешь их к водопрово-
ду? Да?
— Хорошо, Я приду на пляж.
— Интересно. Кто тебя будет ждать на пляже до трех часов?
— Сейчас тоже идти бесполезно — уже два часа.
—- Значит, ты идешь к маме?
— Да, иду к маме.
— Очень хорошо. Объясняться с девочками будешь ты.
— Согласен.
— Значит, ты идешь к маме?
— Иди ты... А куда вы пойдете? Где же мы встретимся?
Сашка уже уходил по улице, а Витька стоял, не зная, что
делать.
— Приходи к шести часам ко мне. Отец уже будет дома,—
сказал он.
Я переходил мостовую. Улица в этом месте сужалась так, что
деревья на противоположных тротуарах смыкались вершинами.
Посередине, вдоль мостовой, пробивались пятна солнца. Я вошел
в парадное, постоял минуты две, потом осторожно посмотрел
через дверное стекло: на другой стороне за деревом прятался
Сашка.
Ничего не поделаешь, пришлось зайти к маме. У нее сидел
заведующий горздравотделом. Разговор между ними был не-
приятный, я это сразу понял: мама улыбалась, а глаза у нее блес-
тели. А заведующий горздравотделом обрадовался моему приходу.
— Поздравляю, поздравляю,— сказал он.— Вас, Надежда
Александровна, с таким сыном. А тебя, Володя, с хорошим началом
собственной биографии. Что ж, я пойду, Надежда Александров-
на, не буду вам мешать.
— Как это вы пойдете? Мы же ни о чем не договорились!
— О чем договариваться? ВЦСПС Отказался поддержать
наше ходатайство. А через голову я прыгать не могу.
— Вы согласились: положение санитарок ненормальное, их зар-
плата не соответствует затраченному труду.
— Согласен. И вместе с вами подписывал письма во все ин-
станции. Но ВЦСПС ясно ответил: подымать вопрос о повышении
зарплаты несвоевременно. И потом, Надежда Александровна, вам
известна единица измерения труда? Мне нет. А без этого наши
ходатайства бездоказательны.	,)
— Мне известно, что на двести семьдесят пять рублей при
существующих ценах работающий человек вынужден жить впро-
голодь.
— Нет, Надежда Александровна, я больше никуда писать не
буду.
164
: — Хорошо,— сказала мама,— я проведу письмо через бюро гор-
кома. Вам же придется краснеть.
— Всегда готов исправить ошибку. До свидания. Желаю тебе*
Володя, успехов.
Заведующий горздравотделом вышел. А мама все еще смотрела
на дверь, и губы ее улыбались, а глаза блестели. Я как-то вдруг
понял, что мама очень одинока и далеко не все может. А до этого я
думал, что мама очень сильная и может добиться всего, чего захочет.
И снова, как утром, мне стало жаль маму, и я очень любил ее.
— Я сдал историю на «отлично».,.
Мама повернула ко мне голову, и лицо ее стало другим, не
таким, как за секунду до этого.
— Я тебе очень благодарна. И очень рада, что у меня есть ты.
Я не ожидал такого признания, я никогда не слышал от мамы
ничего подобного. Я всегда чувствовал, что это я должен радовать-
ся и гордиться тем, что у меня такая мама.
— Ты преувеличиваешь,— сказал я и улыбнулся.
Простить себе не могу этой самодовольной улыбки! Я подошел
к столу и положил на него руки. При этом я отвернулся к окну, чтобы
мама не уловила запаха вина и табака. Мама накрыла мою руку
ладонью и посмотрела на меня.
— Я говорю совершенно серьезно,— сказала она.— Я очень ма-
ло уделяла тебе внимания. А теперь уже поздно: ты уже в нем не
нуждаешься.— Мама открыла ящик стола и достала какой-то
сверток.— Можешь надеть сейчас. Старую рубаху оставь, я ее за-
беру домой.
В свертке была новая ковбойка такой же расцветки, как та,
которую я носил. Когда мама покупала рубашку, ей, наверно, труд-
но было представить, какой другой цвет будет мне к лицу, и поэтому
она выбрала то, что уже было проверено и привычно для глаза.
Я обнял маму и поцеловал ее в висок. И, тут же вспомнив, что
она может уловить запах вина и папирос, отошел и стал надевать
рубашку. Мама пристально посмотрела на меня, и на какое-то
мгновение мне показалось, что она что-то заметила. Может быть^
она и уловила нечто новое в моем облике, но не поняла, чем это вы-
звано. Она даже не заметила, что я побрился. Мама всегда была
погружена в себя, в свои дела и заботы.
— Хотелось бы сегодня пообедать вместе с тобой,— сказала
она.— Но не выходит: в три часа у меня бюро.
! Мама говорила, как будто извинялась передо мной. А я с лег-
ким сердцем сказал:
— Ничего, пообедаем в другой раз,— и про себя подумал:
«Только обеда мне сейчас не хватало». Я оглядывал себя в новой
рубашке и представлял, как буду выглядеть в новых туфлях и
165
суконных брюках, которые прислал Сережа. И еще я думал, чдр
минут через десять увижу Инку.
Сейчас мне за сорок. У меня седые волосы и больное сердце.
С моей болезнью люди не живут больше десяти лет. От меня это
скрывают, но я все знаю. По ночам я слышу, как спотыкается
сердце. Когда-нибудь, споткнувшись, оно остановится навсегда.
Никто не может сказать, когда это случится — завтра, через год или
через десять лет. Не стоит думать о неизбежном. Но когда подхо-
дишь к обрыву в черную пустоту, невольно оглядываешься назад.
Кем я был? Эгоистом? Юнцом, не способным глубоко задумать-
ся и чувствовать? Наверное, все это было. Я жил в городе, где много
солнца над вечно изменчивой морской равниной. Рядом жили
Инка и мои друзья. Я был уверен, что для меня уготованы все
радости жизни: ради моего счастья мама отбывала ссылку, а
Сережа убивал и был сам дважды ранен в гражданскую войну.
Я любил и часто повторял ленинские слова: коммунистом стать
можно лишь тогда, когда обогатишь память всеми знаниями,
которые выработало человечество. Я был в школе и везде, где
учился потом, круглым отличником. И мне казалось, что этого
вполне достаточно, что все остальное придет постепенно само собой,
главное — быть отличником. Но теперь, наедине с собой, в долгие
бессонные ночи, я понимаю, что знал очень мало. Я знал наизусть все
ошибки Гегеля и Канта, не прочитав ни одного из них.
Разумный мир, единственно достойный человека, был воплощен
в стране, где я родился и жил. Вся остальная планета ждала
освобождения от человеческих страданий. Я считал, что миссия
освободителей ляжет на плечи мои и моих сверстников. Я гото-
вился и ждал, когда пробьет мой час. В пределах этого представ-
ления о мире — я думал. Самые сложные явления жизни я сводил
к упрощенному понятию добра и зла. Я жил, принимая упрощения
за непреложные истины. У меня было много разных обязанностей —
мелких и крупных, но я не чувствовал их тяготы: все, что я делал,
было для меня естественно, как дыхание.
Все это, конечно, не что иное, как факты моей личной биогра-
фии. Не больше. Жизнь человека в своей индивидуальности не
похожа одна на другую.
III
Вряд ли Сашка все еще меня караулил. На всякий случай я
вышел во двор и перелез через забор на другую улицу. Она под углом
выходила к трамвайной остановке. Таких улиц, коротких и тихих,
было много в нашем городе.
За углом я подождал трамвая и вскочил в него на ходу. На по-
166
вороте я оглянулся: ни Сашки, ни Витьки видно не было. Кондук-
тор сказал, чтобы я поднялся на площадку, но я сделал вид, что не
слышу, и спрыгнул против сквера. Можно было доехать до пустыря
в начале Приморской улицы. Но я боялся, что там меня может
подкараулить Сашка, и поэтому пошел через сквер.
До Инкиного дома я бежал. По лестнице я тоже припустился
бегом. Обычно я перепрыгивал сразу пять ступенек. Я мчался
вверх, и у меня брюки трещали в шагу. И все равно мне казалось,
что я поднимаюсь очень медленно. Я попробовал прыгать сразу на
седьмую, не снижая скорости. Носок туфли неожиданно соскольз-
нул, и я чуть не разбил подбородок о ребро ступеньки едва
успел удержаться руками. Когда я поднялся на Инкин этаж, у
меня ноги дрожали в коленках.
Я знал, что Катя и Женя сидят у Инки и переделывают с
Инкиной мамой платья к сегодняшнему вечеру. Когда я позвонил,
то подумал: дверь мне откроет Женя. Я нарочно так подумал, в
надежде, что после этого дверь откроет если не Инка, то, во всяком
случае, не Женя. Дверь открыла Женя.
— Мы ведь просили до шести часов нас не трогать,— ска-
зала она.
От злости я чуть не выпалил: «Джон Данкер на сегодня от-
меняется». Сам не знаю, как я удержался.
— Успокойся, никто тебя трогать не собирается.
— Тогда все в порядке,— сказала Женя и хотела закрыть
дверь.
Я боком успел протиснуться в коридор, повернувшись предва-
рительно к Жене спиной.
— Осторожно,— сказал я.— Не забывайся: я не Витька.
В коридор, откинув тяжелую портьеру, вошла Инкина мама.
Первое, что она сделала,— это зажгла свет.
— А-а-а, поздравляю! — сказала она. Это слово за сегодняшний
день я слышал раз пятьдесят. Но что имела в виду Инкина мама,
понять было трудно.
На всякий случай я сказал:
— Спасибо.
Глаза у Инкиной мамы были тоже рыжие. Но по Инкиным
глазам я сразу догадывался, о чем Инка думает, а по глазам ее
мамы — нет. Когда Инкина мама на меня смотрела, я чувствовал,
что она видит меня насквозь. Правда, до разговора с Инкой на буль-
варе меня это мало тревожило.
! — Инка дома?
Я не смотрел на Инкину маму, но все равно знал, что она
улыбается.
— Представь себе, с утра уселась за книги.
167
— Мы же ничего не успеем к вечеру,-— сказала Женя.
— Я пойду к Инке? — сказал я, и получилось так, как будто я
спрашиваю на это разрешение.
— Господи, какие дураки! — сказала Инкина мама и прошла
в кухню.
Инка стояла коленями на стуле. Локти ее упирадись в стол.
Она повернула голову и косила глазами на дверь. Как только я
открыл дверь, Инка мгновенно наклонилась к столу. Глупо было
притворяться, что она меня не замечает, но Инка притворя-
лась.
Я стоял у Инки за спиной. Пальцы ее левой руки прятались
в волосах, а в правой она держала ручку и даже писала какие-то
цифры.
— Хватит притворяться,— сказал я.
— Я не притворяюсь. Я занимаюсь. Я уже все билеты пере-
решала. Можешь проверить. Правда-правда.
Я и без того видел — на этот раз Инка говорила правду: под
каждым билетом был подложен листок с решением примера и
доказательством теорем. И совсем не для того, чтобы ее ругать, я
так бежал. И с чего я взял, что она притворяется? Просто она,
как и я, наверно, ни на секунду не забывала вчерашний вечер в
подъезде, если даже о нем не думала. И, как и я, наверно, ждала
какого-то продолжения. Но, начав говорить, я уже не мог остано-
виться, и говорил, и делал совсем не то, что хотел.
— Опять врешь,— сказал я.— Этот пример ты еще не решила.
— Подумаешь, сейчас решу. В корнях запуталась.
Я облокотился на стол, взял у Инки ручку и стал извлекать
кубический корень. Браться за это, конечно, не стоило: ответить,
сколько будет дважды два, я бы тоже сразу не смог. Я сидел слепой
и глухой и только чувствовал на своей щеке Инкино дыхание.
— Володя, ты выпил?
Никогда не думал, что это досп йт Инке столько радости.
— Ну, выпил, подумаешь.— Мне самому понравилось, как не-
брежно я это сказал. Я старательно выписывал какие-то цифры и
выражения и понимал, что безнадежно в них запутался.
— И ты курил!
Инка говорила, как будто в чем-то меня уличала, и каждое
новое открытие еще больше радовало ее. Меня тоже. Я и бежал к
ней, чтобы успеть показаться в новом для нее качестве. Но я не
думал, что доставлю Инке столько радости.
— Володя, ты побрился,— говорила Инка, и ее голос просто
звенел от радости.— Побрился и надушился «Красной маской».
Откуда ты знаешь, что «Красная маска» мужской одеколон?
Этого я, положим, не знал; я даже не знал, что одеколон,
168
которым обрызгал нас Тартаковский, называется «Красная маска-»,
к — Ты-то сама откуда это знаешь?
Я наконец плюнул на кубический корень и посмотрел на Инку.
Она откинулась на спинку стула, сцепив на затылке руки, и сверху
на меня лился свет ее рыжих глаз.
— Я все знаю. В папином отряде есть летчик. Он каждое утро
пьет коньяк и душится после бритья «Красной маской». От него
всегда пахнет вином, табаком и «Красной маской».
— Тебе нравится?
— Как он может мне нравиться? Ему уже тридцать лет. Он
почти ровесник моей мамы.
Мне даже в голову не приходило, что Инке может, кроме
меня, кто-то нравиться.
— У тебя одно на уме. Я спрашиваю про запах.
— Знаешь, Володя, когда мы поженимся...
Инка не договорила, что будет, когда мы поженимся. Мы слиш-
ком близко смотрели в глаза друг другу. Инка слезла со стула
и обошла стол. За стенкой смолкла швейная машина. Женя
спросила:
— Теперь хорошо?
— Теперь сойдет,— ответила Инкина мама.— Запомни: в этом
месте шов должен быть очень тонким.
Инка прижималась боком к столу и, повернув голову, смотрела
в окно.
— Что будет, когда мы поженимся?
— Ничего не будет. Ты же сам говоришь, что у меня ветер в
голове. Хочешь, я тебе постираю рубашку? Новую рубашку всегда
надо простирнуть, прежде чем надевать. Видишь, как она топор-
щится. Хочешь?
— Не хочу,— сказал я.— Что будет, когда мы поженимся?
Инка уже стояла возле меня и снимала рубашку, а я, помогая
ей, поднимал то одну, то другую руку и как последний дурак спра-
шивал:
— Что будет, когда мы поженимся?
Уже стоя в дверях, Инка сказала:
— Я буду поить тебя по утрам коньяком. Папиросы я тебе буду
покупать тоже душистые, а не такую дрянь.
Инка вышла из комнаты, а я крикнул:
— Много ты понимаешь! Это же «Северная Пальмира».
Где ты, Инка? С кем ты? Через три года я уже пил. Но не
коньяк, а простую водку. Я начал пить ее на финском фронте.
По приказу полагалось пить по сто граммов. Но в приказе не было
сказано,, сколько раз пить. Ротные строевые записки подавались
накануне, а на другой день многих из тех, кто жил вчера, сегодня
169
уже не было, и мы пили их сто граммов. А бриться каждый день я не
мог. Кожа на моем лице выдерживала палящий зной и пятидесяти^
градусный мороз, жгучий ветер и острый, как иглы, снег. Но не вы-
держивала ежедневного прикосновения бритвы. «Красной маской» я
душился каждый день, до тех пор, пока выпускали этот одеколон.
Он исчез, кажется, перед Великой Отечественной войной. Всю жизнь
я хотел быть похожим на того летчика, которого никогда в глаза
не видел. Это в память о тебе, Инка. Но я так и не стал мужчиной,
по которым женщины сходят с ума. Одна моя знакомая сказала, что
я только внешне похож на мужчин, которых любят. Это очень обид-
но, но я ничего не мог с собой сделать, Инка.
Я стоял перед зеркальной дверкой шкафа. В ванной комнате
лилась вода. За стеной стрекотала швейная машина. Сначала я
только прислушивался. Потом стал разглядывать себя в зеркало.
Ничего. Парень как парень. Я едва уловимым движением напрягал
мускулы и заставлял мелко и часто вздрагивать их. Я увлекся
и не заметил, как в комнату вернулась Инка. Я увидел ее в зер-
кале. Инка подошла и встала против меня, загородив зеркало
спиной.
— Ну-ка, еще так сделай,— сказала она и ткнула указатель-
ным пальцем в мою грудь.
Я заставил вздрагивать мускул, а она сосредоточенно тыкала
в него поочередно каждым пальцем.
— Володя, хочешь, я куплю тебе новую рубаху? — Инка
снизу засматривала мне в лицо.— Хочешь? Я накопила деньги.
Правда-правда. Хочешь?
Когда Инка на меня так смотрела, я знал: она что-то натвори-
ла. Но сейчас мне было не до этого: я думал, что должен во что бы
то ни стало поцеловать Инку. Надо было для этого просто нагнуть-
ся. Но я как дурак смотрел Инке в глаза и поэтому нагнуться не
мог. Мне все время казалось, что она догадывается о том, что я хочу
сделать.
— Знаешь, какую я тебе куплю рубаху? Голубую. Я ее дав-
но приглядела. Сейчас пойдем, и я куплю. Обидно, что у тебя
нет ни одной шелковой рубахи. А вечером ты ее наденешь в кур-
зал.
Мне было приятно, что Инка обо мне заботится. И ничего
против голубой шелковой рубашки я не имел... Но разговор о
рубашке мешал мне поцеловать Инку.
— Зачем мне две новые рубахи? — сказал я.— Через месяц
все равно надену военную форму.
По коридору прошла Инкина мама:
— Инна!
Еще до того, как она позвала, Инка выскочила в коридор. По
170
голосу Инкиной мамы я понял — что-то произошло — и стал при-
слушиваться.
— Что ты наделала? — спросила Инкина мама.
— Ничего особенного, просто постирала рубаху.
— Горе мое, кто же стирает такие вещи в горячей воде? Надо
было простирнуть в холодной с солью.
Я очень хорошо представлял, как Инка и ее мама стоят друг
против друга и разговаривают. Когда Инкина мама привела Инку
записывать в школу, я подумал, что они сестры. И не только я —
все так подумали. Инкиной маме былО'Тридцать пять лет. Больше
всего я боялся того времени, когда Инкина красота поблекнет от ста-
рости. Поэтому я любил смотреть на Инкину маму и при этом
думал, что по крайней мере еще девятнадцать лет Инка будет та-
кая же красивая. Это примиряло меня с жизнью. Конечно, девят-
надцать лет не вечность, но все же больше, чем я к тому времени про-
жил. И еще я думал, что Инкина мама, а значит, и Инка останутся
красивыми до сорока лет. Почему до сорока? Этот возраст я считал
пределом, когда еще не стыдно думать и говорить о любви.
— Горе мое, ты же ничего не умеешь! — говорила в ванной
комнате Инкина мама.
— Я учусь,— ответила Инка.— Надо же мне когда-нибудь на-
учиться стирать рубахи. И говори, пожалуйста, тише: Володя
услышит.
— Если бы только усльвшал!
— Я ему куплю новую рубаху.
Что сделала Инка с моей новой рубашкой? Это для меня было
далеко не безразлично. Я так отчетливо видел себя в новых туфлях
и новой рубашке, что представить себя без нее просто не мог.
Но когда Инка вернулась в комнату, я придал своему лицу выраже-
ние полного безразличия. Во всяком случае, мне казалось, что я
придал.
— Ты слышал?
— Конечно.
Я сидел на стуле и улыбался. Инка подозрительно на меня
смотрела.
— Правда, не обижаешься? — спросила она.
— Нет.
Инка стояла боком к столу и смотрела на меня.
— Скажи, что ты хочешь, чтобы я сделала, чтобы ты не оби-
жался? Скажи.
— Я не обижаюсь.
Я взял Инку за руку. Инка сама подошла ко мне, ее я не тянул.
Нагнулась она тоже сама. Я ее поцеловал. Но оттого, что в комнате
было светло и каждую секунду мог кто-нибудь войти, того, что
171
вчера, я не почувствовал. Вернее, почувствовал, но не так сильно.
Инка засмеялась. И у меня сразу пропала охота целоваться.
— Ты чего смеешься?
— Так. Я давно знала, что ты хочешь меня поцеловать. Я сама
могла, но хотела, чтобы ты. Когда ты захочешь еще меня поцело-
вать, не надо на меня смотреть и говорить тоже не надо. Просто
поцелуй — и все.
— Нечего меня учить, я сам все знаю,— сказал я.— А девоч-
кам передай: никуда мы сегодня не пойдем. Денег нет. Понимаешь,
нет денег.
Я давно отпустил Инкину руку, но Инка не отходила. Она
положила руки на мои голые плечи.
— Володя, вы их пропили.— Инка снова обрадовалась. Ее всег-
да радовали всякие нарушения общепринятых правил. А как отне-
сется к этому Женя, представить было трудно.
— Ты очень догадлива,— сказал я.— Девочкам передай: в кур-
зал пойдем завтра.
— А где мы завтра возьмем деньги? Свои я не дам. На свои
деньги я куплю тебе рубаху.
— Никто у тебя денег не просит. И вообще...
Что «вообще» — я не знал. Просто у меня сорвалось это слово,
а что говорить дальше, я не придумал. Я поцеловал Инку в губы.
Она больше не смеялась. А я больше не злился на Инку. Я даже
представить не мог, что за минуту до этого на нее злился. И я больше
не боялся, что в комнату кто-то войдет. Я даже хотел, чтобы в комна-
ту вошла Инкина мама. Тогда бы я сказал ей: «Я люблю Инку,
и совершенно неважно, что мне всего восемнадцать лет, потому что
я буду ее любить всю жизнь, до самой могилы».
Я обедал у Инки. За столом Женя издевалась над моей ру-
башкой. Белые полоски на ней затекли розовой краской, а в до-
полнение к разноцветным клеткам появились неопределенного
цвета пятна.
— В Бразилии это было бы модно,— острила Женя.
— Наплевать, рубаха-то все равно новая,— отвечал я. Конеч-
но, я мог бы ответить похлестче. Но мне не хотелось. Я не хотел
терять ощущения взрослости и портить себе настроение. Я только
поглядывал на Инку и в ответ встречал ее сияющий взгляд.
Инкина мама сказала:
— Господи, какие дураки!
Я лишь улыбнулся, как показалось мне — многозначительно
и чуть небрежно. Перед уходом я сказал:
— Между прочим, с платьями можете не спешить. Подробности
у Инки.
У Жени вытянулось и без того продолговатое лицо, но я уже
172
вышел из комнаты. Я был доволен: во-первых, я сдержал слово и
объявил девочкам о том, что мы не идем в курзал, а во-вторых,
избежал при этом истерики.
Закрывая за мной дверь, Инка просунула наружу руку и по-
шевелила в воздухе пальцами. Этого она могла не делать: я тер-
петь не мог легкомысленных жестов. Я сбежал на лестничную
площадку, подпрыгнул и сел на перила. Я скользнул вниз, соско-
чил на повороте и пошел по лестнице как нормальный человек.
IV
Сашка ждал меня на трамвайном круге в Старом городе. Он
сидел на рельсах и сам с собой играл в «ножичек».
— Был у мамы? — Сашка вытер пальцами лезвие перочинного
ножа.
— Был.
— Смотри, на самом деле был.— Сашка заинтересованно раз-
глядывал мою рубашку и щупал материю.— Не пойму: это природ-
ный цвет или брак?
Мы пошли по широкой, до мелочей знакомой нам улице. Сашка
сбоку пристально меня разглядывал.
— У Инки ты, конечно, тоже был,— сказал он.
— Был.
— А девочкам сказал, что мы не пойдем в курзал?
— Представь себе, сказал.
— Один интимный вопрос: ты уже целуешься с Инкой?
Между нами не было секретов, но тут я инстинктивно почувство-
вал, что не должен говорить Сашке правду.
— А ты целуешься?
— Мужчины на такой вопрос не отвечают. Они только неопре-
деленно улыбаются,— Сашка улыбнулся.
А я не улыбался. Я вдруг понял: Сашка и Катя давно целова-
лись, и Витька с Женей целовались тоже. Я стал припоминать и
припомнил, как они неожиданно пропадали, а потом делали вид,
что не поняли, где мы должны были встретиться. И подумать только:
я ни о чем не догадывался! А Инка, наверное, все понимала. Каким
же болваном я выглядел в ее глазах... Я думал об этом, шагая рядом
с Сашкой по улице. Сашка что-то говорил, но я не прислушивался.
За низкими оградами поливали огороды. И у единственной на всю
Пересыпь колонки собралась очередь. Мы прошли сквозь нее,
как сквозь толпу.
Много глаз красивей твоих:
Серых, черных, зеленых,
173
Но нигде не видал таких
Серо-зелено-черных,—
читал Сашка. По тому, как Сашка читал, я понял, что это его
стихи.
— Нравятся? — спросил Сашка.
—• Блок?
— У тебя тут все в порядке? — Сашка постучал по лбу ука-
зательным пальцем.
— Твои? Тогда прочти дальше.
— Дальше еще надо придумать. Эти строчки я придумал,
пока сидел на рельсах.
Лучший способ похвалить Сашкины стихи — это не поверить,
что стихи его.
На со-о-олнечном пля-я-же в июне
В своих голубых пижамах,—
заныл Сашка и тут же спросил: «Ничего?» Он где-то услышал
новую песенку Вертинского. Вертинскому Сашка подражал здорово.
Он и без того говорил немного в нос, а чтобы увеличить сходство,
сжимал нос большим пальцем. Мы все делали вид, что не принимаем
Вертинского всерьез, но как только слышали его песенки, так сразу
настораживались. Одна Женя категорически его отрицала и заты-
кала уши, когда его слышала. Но, по-моему, Женя поступала
так из принципа: у нее было колоратурное сопрано, и она призна-
вала только классику. Когда мы собирались, Сашка пел Вертин-
ского как будто в шутку, как поют: «Карапет мой бедный, отчего
ты бледный?..»
В наш город пластинки с песенками Вертинского попали из
Одессы. А в Одессу их привозили контрабандой моряки даль-
него плавания. Песенки прижились и заполонили город. При-
шлось проводить специальный городской комсомольский актив. Але-
ша произнес речь, в которой призывал оберегать молодежь от
тлетворного влияния буржуазного декаданса. Мы не очень хорошо
поняли, что такое «декаданс», но слово «буржуазный» решило
участь Вертинского. Его песенки были признаны идейно порочными.
Правда, от этого их не стали петь меньше. Но слушать Вертинского
считалось некомсомольским поступком. Мы после комсомольского
актива запретили Сашке даже в шутку петь Вертинского. Сами
не пели и не разрешали другим. Нам даже в голову не приходило,
что можно проголосовать за какое-нибудь решение, а потом это
решение нарушить. Поэтому мы ушам своим не поверили, когда в
прошлом году, проходя мимо дома Алеши Переверзева, услышали
голос Вертинского. Мы могли, конечно, сразу позвать Алешу, но мы
174
не позвали, мы сначала дослушали песенку. Мы ее и раньше слыша-
ли, но все равно сначала дослушали.
Туда, где исчезает и тает печаль,
Туда, где расцветает миндаль...—
печально и хрипло прозвучали заключительные слова. Патефон еще
пошипел и смолк. Мы переглянулись.
— Алеша! — громко позвал Сашка.
Чья-то рука задернула на окне занавеску.
— А-ле-ша! — хором крикнули мы.
Патефон снова зашипел, но тут же смолк. На терраску вышел
Алеша, и у висков его белели остатки мыльной пены... наверное,
брился.
— Привет,— сказал он.
— Алеша, ты знаешь, почему мы тебя вызвали,— сказал я.
Алеша обеими руками убрал со лба волосы и ушел в дом. Вер-
нулся он через минуту, и в руках у него были пластинки. На
терраску выбежала Нюра в коротком платье, из которого она давно
выросла, и в волосах у нее торчали жгуты бумаги. Алеша поднял
над головой пластинки и с силой бросил их на крыльцо. Нюра
взвизгнула и убежала в комнату. Алеша сел на крыльцо, закурил,
и руки у него задрожали.
— Липкие, как зараза,— сказал он.— Откуда она их только
натаскала? Вот ведь как бывает, профессора.— Алеша говорил
так, как будто оправдывался перед нами. И я подумал: «Нюра до-
ставала пластинки Вертинского с его согласия». Но что-то помеша-
ло мне сказать об этом Алеше. Сам не знаю, что...
Потом опустели террасы,
И с пляжей кабинки снесли,
И даже рыбачьи баркасы
В да-а-лекое море ушли,—
ныл Сашка и поглядывал на меня. Я иронически улыбался, и в
то же время мимолетная грусть легонько сжимала сердце.
— Почему мы решили, что Вертинский разлагает? — спросил
Сашка.— Во всяком случае, на меня он не действует.
— Тебе только кажется, что не действует. На самом деле очень
действует,— сказал я. У меня таких дежурных фраз было сколько
угодно в запасе. Когда я их произносил, то не придавал словам
никакого значения.
Мы вышли на Витькину улицу. Море выглядело удивительно
пустынным и плоским. Дядя Петя рыхлил у ограды землю под по-
мидорами. Когда он увидел нас, то пошел между грядок в другой ко-
нец огорода.
175
— Настя! Вынеси пятнадцать рублей,— громко сказал он.
Тетя Настя подвязывала помидорные кусты. Она выпрямилась,
увидела нас.
— А-а-а, сейчас,— сказала она и пошла в дом.
Витька таскал ведрами воду из бочки и поливал прополотые
грядки. Нас он, конечно, заметил, но не подавал вида. Тетя
Настя подошла к калитке и сунула в мой карман деньги.
— Идите на берег,— быстро сказала она.— Витя туда при-
дет.
Мы сидели на теплом еще песке и смотрели, как рыбаки
готовились отплыть в море. Они снимали с кольев просохшие сети
и на плечах несли их в шаланды. На двух шаландах уже поставили
косые паруса, и они, кренясь на правый борт, пошли к горизонту.
— Не надо было брать деньги,— сказал я.
— Почему? Одно другого не касается.
— Пусть бы дядя Петя почувствовал.
— Пока что чувствуем мы.
Подошел Витька и молча сел рядом с нами. Сашка достал пач-
ку «Казбека». Наверно, купил ее по дороге на Пересыпь. Лично
мне курить не хотелось: у меня и без того было горько во рту.
Витька тоже не хотел. Но Сашка сказал:
— Пижоны. Если хотите научиться курить, курите через силу.
Привыкнете потом.
Мы закурили.
— Отец молчит. Мать плачет тайком. Может, мне в самом
деле не ехать в училище? — сказал Витька.
— Очень умно! Тогда зачем тебе нужен был синяк?
— Витя, я тебя понимаю: дядя Петя — это не Сашкина мама...
— Здравствуйте... При чем тут моя мама?
— Помолчи, Сашка. Понимаешь, Витя, мне тоже не по себе.
Но ты подумай — это же начало собственной биографии. Нам
просто повезло. Подумай, Витя.
— А я не думаю? Так думаю, аж голова трещит.
— Не обращай внимания. Голова трещит от папирос. У меня
тоже трещит,— сказал Сашка.
По песчаному откосу взбирался, подняв к нам лицо, Мишка
Шкура. За четыре года он сильно вырос, но остался таким же
придурковатым.
— Дали бы курнуть,— сказал он, запыхавшись.
Сашка открыл коробку.
— Ты смотри, «Казбек»! С какого достатку? — Шкура сгреб
сразу пять папирос. Одну тут же закурил, четыре зажал в кулаке.—
Рыбачков угостить,— пояснил он.
Мы молча ждали, когда он уйдет. А он не уходил. Стоял боком
к нам, и ноги его по щиколотку ушли в песок.
176
— Вчера на Майнаках дамочку одну попутали. Ничего да-
мочка,— сказал он, улыбнулся и старательно сдул с папиросы пе-
пел.
— Прикурил — и проваливай.— Я носком туфли бросил в
Мишку песок.
Он на ногах съехал вниз, поднимая пыль. У подножия откоса
остановился.
— Витек, скажи своим фрайерам: по новой бить будем.— Шкура
захохотал и пошел по берегу. Потом остановился.— Слыхали,
Степик вернулся. Поимейте в виду.
Витька встал. Я поймал его за руку и снова усадил:
— Нечего с дерьмом связываться.
— Интересно, неужели этот недоумок на самом деле в шайке? —
спросил Сашка.
— Цену себе набивает,— ответил Витька.— Зря ты меня удер-
жал, надо было бы ему на всякий случай по морде съездить.
— Степик что-то скоро вернулся. Наверно, сбежал,— сказал
Сашка.
— Не думаю. Шкура хоть и дурак, но об этом трепать бы не
стал.
По городу ходили глухие слухи, что по ночам на курорте
какая-то шайка ловит и насилует одиноких женщин. Мишка Шкура,
встречая нас, говорил: «Вчера одну блондиночку того...» Женщин
Шкура определял по мастям. Изредка, для разнообразия, называл
их дамочками. Мы ему не верили. Он давно уже пытался нам
внушить, что связан с воровским миром. Другое дело Степик. Он
вошел в нашу жизнь совершенно случайно. Этот двадцатипятилет-
ний зеленоглазый грек с фигуркой подростка был окружен какой-то
жгучей таинственностью. Мы изредка встречали его на улице, в кур-
зале. Он шикарно одевался. В широких брюках и коротеньком
пиджачке «чарльстон», щуплый и маленький, он всюду появлялся
в сопровождении двух верзил. И, где бы он ни появлялся, находи-
лись люди, которые его узнавали и говорили за его спиной: «Сте-
пик...»
Как-то раз мы были свидетелями его встречи с начальником
городского отделения милиции.
— А, Степан,— сказал начальник,— все еще на свободе? —
Он остановил Степика на углу недалеко от погребка Попан-
допуло.
— Меня зовут не Степан, а Степик. Если бы мы поменялись
местами, вы бы на свободе давно не были.— Голос у Степика
был по-мальчишески звонкий.
— Куражишься? Ничего, авось скоро попадешься,— сказал
начальник милиции и похлопал Степика ио плечу.
177
Степик достал из нагрудного кармана пиджака белоснежный
платочек и обмахнул им плечо.	1
— Не надо фамильярности, гражданин начальник,— сказал
Степик и пошел по улице, скучающий и пресыщенный, с двумя
верзилами по бокам.
Мы к тому времени прочли «Одесские рассказы» Бабеля и, ко-
нечно, понимали: Степик — не Король. И нам было очень обидно
за представителя власти, над которым Степик так открыто изде-
вался.
Зимой мы были в кино. Не помню, какую смотрели картину.
После сеанса мы гуськом пробирались к выходу. Впереди шел какой-
то торговый моряк. Вдруг в толпе произошло движение, нас от-
тиснули к стенке. Мимо меня прошел Степик и на какое-то мгно-
вение прижался к моряку. Тот вскрикнул и схватился за живот.
Толпа вынесла его на улицу. Моряк упал на тротуар и лежал, скор-
чившись, прижимая ладони к животу. Все произошло так быстро,
что никто ничего не заметил и не понял. Я тоже не сразу сообразил,
что произошло. Женщина в теплом платке сказала удивленно и
испуганно:
— Зарезали!..
Ко мне нагнулся какой-то парень в кепке, надвинутой до бро-
вей, с поднятым воротником осеннего пальто.
— Между прочим, этого фрайера завалили за длинный язык,—
сказал он и пошел по тротуару.
На углу под фонарем я увидел Степика. Он уходил, как всегда
неторопливо, и рядом с ним шли его неизменные телохранители.
— Что он тебе сказал? — приставал ко мне Сашка.
А я стоял и не знал, что делать. Моряк лежал и тихо, сквозь
стиснутые в оскале зубы, стонал. К нему нагибались, что-то говори-
ли, потом подняли на руки и понесли в больницу.
— Пошли в милицию,— сказал я.
— Ты видел? Ты что-нибудь видел? — приставал Сашка.
По дороге в милицию я рассказал все, что видел. Витька и
Сашка заявили, что пойдут вместе со мной.
— Никуда вы не пойдете: видел все я, а не вы.
— Тогда и ты не пойдешь,— сказал Витька и загородил
дверь.
— Балда, ведь все равно ваши показания с моих слов не-
действительны.
Сашка и Витька решили, что в милицию мы войдем все вместе, а
рассказывать буду я один. Девочки, и особенно Инка, их поддержа-
ли. Дежурный милиционер с усами под Чапаева уже знал о
происшествии. Он долго и подробно выспрашивал меня о де-
талях.
178
— Значит, ножа не видел, только видел, как Степик прижался к
тому моряку? — спросил он.— А кто толпу сдерживал?.. Не заме-
тил? Ну, так. Давай теперь все по порядку запишем.
Писал он* долго, изредка о чем-нибудь меня переспрашивал.
Потом сказал:
— Уехать тебе недели на две некуда?
— А хоть бы и было, я бы все равно не уехал.
— Значит, не боишься?
— Не боюсь.
— Смелость, она, понимаешь, не в том, чтобы головой в петлю
лезть. Ты пока поостерегись один по вечерам ходить. И вообще
чаще на улице оглядывайся.
В ту же ночь на Пересыпи, в Старом городе, и в порту провели
облаву. Степика тоже арестовали. Я, Витька и Сашка раздобыли
финские ножи. Зачем нам были ножи, не знаю. Уверен, что ни при
каких обстоятельствах мы бы не решились пустить их в ход. Но ножи
мы носили/И, наверное, поэтому мы уходили в самые глухие места
города, наслаждаясь жгучим чувством ожидания опасности.
Девочек на такие прогулки мы, конечно, не брали.
Через месяц состоялся суд. Следователь не допустил меня вы-
ступать свидетелем. Начальник милиции и Алеша, которым я за-
явил самый решительный протест, ответили мне, что без меня обой-
дется. Но на суд я все же пошел. Трое подсудимых сказали, что удар
финкой нанесли они. Степик признался, что действительно прошел
мимо моряка, но до этого в глаза его не видел и не имел никакой
надобности сводить с ним счеты. Все подсудимые заявили, что не
знакомы друг с другом. Моряк умер. По медицинскому протоколу
значилась одна ножевая рана в печень. Две недели суд пытался
выяснить, кто из подсудимых ее нанес. Выяснить это так и не уда-
лось. Трое, утверждавшие, что удар ножом нанесли они, получили
по пять лет за соучастие в убийстве. Степика оправдали за
отсутствием улик, но на основании многочисленных приводов суд вы-
нес частное определение, в котором приговорил Степика к трем
годам ссылки. Среди подсудимых был и тот парень, который пре-
дупреждал меня, чтобы я не болтал. Он меня узнал и, когда мы
встретились глазами, чуть улыбнулся.
После суда прошло всего четыре месяца.
— Надо проверить, может быть, Шкура врет,— сказал Витька.
— Наплевать на Степика. Ты лучше подумай, как тебе посту-
пить. Хорошенько подумай: с биографией в наше время надо счи-
таться.— Сам не знаю, откуда я был таким умным. Просто я не
хотел разлучаться с Витькой.
— Жили три товарища в курортном городке,— как-то неожи-
данно сказал Сашка.
179
— Почему жили? Живем и будем жить, а где — не так уж
важно,— бодро сказал я. Но все равно было грустно. Наверное,
потому, что Сашка сказал о нас в прошедшей форме — «жили» —
и этим напомнил, что в жизни бывают такие неизбежные неприят-
ности, как расставания.
Я встал и отряхнул от песка брюки. День, который начался так
радостно, кончался грустно. С этого вечера и все то время, что мы
прожили в нашем городе, радость и грусть шли рядом.
V
Черная тень деревьев обрывалась у гранитной кромки тротуара.
А над мостовой, над пляжами и над морем растекался раскален-
ный добела зной. Было не больше десяти часов утра. С пляжа на-
носило гул, похожий на далекий шум растревоженной толпы. На
улицу выходили в купальных костюмах мужчины и женщины, пи-
ли газированную воду под круглыми большими зонтами. Я не
торопился, но все равно подошел к «Дюльберу» первым. В от-
крытых дверях ресторана стояли два стула спинками на
улицу.
— А я что говорил? Он уже тут,— сказал Сашка.
— Где Инка? Сдала экзамен? — спросила, подходя, Женя.
Удивительно глупые вопросы. Если бы Инка сдала экзамен, где
бы она могла быть, как не здесь, со мной? Я и не подумал отвечать
Жене. На голове у нее была новая соломенная шляпа с широкими
полями, и Женя воображала, что выглядит в ней чрезвычайно эле-
гантной. Я повернулся к Жене спиной и спросил Витьку:
— Что нового?
— Ничего.
— Так ты едешь?
— Поеду, если в Ленинград.
— Мы же ясно написали в заявлении: военно-морское учи-
лище, город Ленинград,— сказал Сашка.
— Не знаю, что писали вы, а я завтра посылаю документы в
Ленинградскую консерваторию.
Женя демонстрировала свой твердый характер. Нашла чем уди-
вить. Как будто мы не знали, что она может ездить на Витьке вер-
хом.
Сашка сказал:
— Все понятно. Нет, вы видели, чтобы на пляже в такую рань
было столько народу? Пошли. Иначе вам придется лезть на кры-
шу навеса.
— Мне надо зайти в школу за Инкой.
— Начинается,— сказал Сашка.— Чтобы через час был на
180
пдяже. Мы будем там под третьим навесом. Имей в виду, через
час, тебя будет ждать партнер.
Они вышли на мостовую и сразу посветлели: на солнце все ка-
жется светлее. Они перешли мостовую и противоположный тротуар.
Катя и Женя присели на низкую и широкую каменную ограду, от-
делявшую пляж от улицы, и стали снимать туфли. Витька нагнулся
и развязывал шнурки на Жениных туфлях. Сашка стоял и смотрел,
как Катя, положив ногу на колено, расстегивала перепонки. Я тоже
смотрел. После вчерашнего разговора с Сашкой я улавливал каж-
дую мелочь, которая могла подтвердить мои догадки. Я больше не
мог смотреть на Катю и Женю просто как на подруг. Катю в моих
глазах окружала волнующая таинственность. А Женя мне не нра-
вилась как девчонка, и мне становилось неприятно, когда я думал,
что у нее с Витькой могут быть такие же отношения, как у меня
с Инкой.
Катя перекинула через ограду ноги, спрыгнула на пляжный
песок и пошла к морю. Сашка положил руку на ее плечо и что-то
ей говорил. Катя поднимала к нему лицо и смеялась. Ноги у нее
заплетались, потому что неудобно было идти по сыпучему песку с
поднятым вверх лицом.
Я достал папиросы. И, прежде чем закурить, почувствовал
во рту горький, шершавый дым. Но я все равно закурил и неторопли-
во пошел по улице. Потом я сидел в холодке в углу школьного дво-
ра и ждал Инку. Ждать пришлось недолго. Надо было бы, ко-
нечно, сейчас закурить, но от одной мысли об этом меня затош-
нило.
— Инка! — крикнул я, когда она вышла во двор.
Инка не пошла ко мне, а ждала, пока я подойду. Поэтому я
сразу понял: что-то случилось.
— Провалилась?
— Ничего не провалилась.
Во двор вышли несколько мальчиков и девочек из Инкиного
класса. Инка громко сказала:
— Идем отсюда.
Я подумал, что Инка схватила «уд» и, как обычно, решила, что
с ней поступили несправедливо. Мы вышли на улицу и пошли напра-
во, вдоль ограды порта,— так было ближе на пляж.
— Пусть что хотят делают, а я не поеду,— сказала Инка.
— Куда не поедешь?
, — Не знаешь куда? Не знаешь? На прополку овощей — вот
куда.
— Когда надо ехать?
— В «молнии» написано — через неделю.
— Говорила с ребятами?
181
— Со всеми говорила, всем объясняла. Никто ничего не хочет
слушать. У всех, говорят, найдутся уважительные причины. Ну,
какие причины? Какие причины?
На что я надеялся? Зачем задавал вопросы? Как только Инка
сказала, зачем и куда она должна ехать, я понял: деваться неку-
да — Инка уедет. Но мне самому надо было привыкнуть к мысли,
что через семь дней ее не будет. К этому невозможно было привык-
нуть. Еще вчера неизбежность разлуки была такой неопределенной:
когда-то, через какое-то время, должен был уехать я. Но предста-
вить себя в нашем городе без Инки я не мог.
— Поговори с Юркой.
Мы прошли сквер. Молодые деревья совсем не давали тени, и
пустые скамейки жарились на солнце. Я шел молча. А что я мог
говорить? Я знал, что не буду просить Юрку разрешить Инке остать-
ся в городе. Не буду потому, что сам бы никому не разрешил остать-
ся, если бы весь класс уезжал в подшефный колхоз. Но сказать
это Инке прямо я почему-то не решался.
— Поговоришь с Юркой? — Инка подняла ко мне лицо. В гла-
зах ее, полных слез, блеснули радужные искры. Лучше было не смот-
реть в Инкины глаза.
— Не могу,— сказал я и сам не узнал своего голоса. У меня
во рту пересохло, и голос был хриплым. Я повторил про себя: «Не
могу». Где-то я уже слышал это слово. Совсем недавно слышал и
старался припомнить: где? Ну конечно, когда я просил маму не
говорить с Алешей Переверзевым, она, кажется, ответила: «Должна
поговорить, но не могу». А почему «должна»? Может быть, и я
должен поговорить с Юркой? У меня голова пошла кругом. А Инка
шла, и молчала, и сосредоточенно смотрела себе под ноги.— Инка,
посоветуемся с нашими. Может быть, Сашка что-нибудь приду-
мает.
— Хорошо, посоветуемся,— сказала Инка.
Мне показалось, что она за что-то меня осуждает. Такого я не
мог вытерпеть.
— Вообще не вижу никакой трагедии: если мы задержимся в го-
роде, я приеду к тебе. Слышишь?
Инка молчала.
— Слышишь?
— Я же не глухая.
Я не понимал тогда того, что понял теперь: прав был не я, а Инка.
Она не могла согласиться на преждевременную разлуку. А я не смог
пойти к Юрке Городецкому и объяснить ему, что Инка имела на
это право. Может быть, я просто испугался за свою репутацию ком-
сомольского вожака? Наверно, и это было. Но даже наедине с
собой я не позволял себе думать, что Инка права. И злился. Не на
182
себя, а на Инку за то, что она заставляла меня чувствовать мое
бёссилие...
Если бы я сумел тогда взглянуть на все это человеческими гла-
зами...
Мы повернули за угол и. не доходя «Дюльбера». перешли мос-
товую. Инка села на каменную ограду, сбросила с ног лодочки и
стала снимать носки. Носки она оставила на ограде и спрыгнула на
песок. Инка шла к морю не оглядываясь. Я нагнулся и поднял ее
лодочки — они хранили чуть влажное тепло Инкиных ног,— вложил
в них носки и пошел вслед за Инкой. Я и не думал ее догонять. Я шел
за ней и нес ее туфли. Как она могла догадаться, что я понесу ее
туфли? Никогда раньше я этого не делал Она лишь мельком взгля
нула на меня, прежде чем спрыгнуть на песок, а теперь шла впереди,
так и не посмотрев, взял ли я туфли.
— Почему я должен носить твои туфли?
— Не носи.— Инка даже головы не повернула.
— Имей в виду, я сейчас брошу их на песок.
— Бросай.
Я и не думал бросать. Мне было приятно нести Инкины туфли.
Просто меня злила ее самоуверенность. Мы нашли Катю. Она си-
дела одна недалеко от воды.
— Как сдала? — спросила Катя.
— Представь себе, на «отлично».
— Где все? — спросил я.
— Витя и Женя купаются. А Сашка где-то носится. Прибегал
два раза, тебя спрашивал.
Катя сидела лицом к морю. Ее вытянутые ноги были засыпаны
песком. Она смотрела на нас, повернув голову и откинув ее назад
Глаза у Кати были, как у Нюры, Алешкиной сестры, переменчи-
вы, как цвет моря. Такие глаза часто бывают у морских девчонок;
голубизна их глаз то сгущается до синевы, то бледнеет, стано-
вясь почти прозрачной. Море и Катины глаза были одного
цвета.
— Такая жара, а ты не купаешься — Инка расстегнула крючки
на юбке, и она скользнула вниз по ее ногам.
Инка переступила через нее и села и. сидя, стала снимать через
голову кофту.
— Сашка запретил. Велел вас ждать.
f Инка нагнулась к Кате, что-то быстро сказала ей на ухо, засмея-
лась, и ее верхние зубы чуть прижимали нижнюю губу По воде
шла Женя. Она обходила купающихся, но на берег не вышла, а оста-
лась стоять по колено в воде, отжимая шаровары. У Жени были
очень худые ноги выше колен, и, чтобы это скрыть, она носила
пышные шаровары. Шаровары намокли и липли к телу, поэтому
183
Женя их отжимала. По-моему, Инка что-то сказала по поводу
Жениных ног. Мои сестры не ошиблись: Женя потом стала краса-
вицей, но сейчас она была похожа на мокрую курицу. По берегу
бежал Сашка. Вслед ему поднимались головы пляжников, кото^-
рых он обсыпал песком.
— Чуточку позже ты не мог прийти? — крикнул Сашка и только
после этого остановился против меня. Со стороны, наверно, можно
было подумать, что он собирается со мной драться.
— Когда смог, тогда пришел. Не приставай.
Я стоял над Инкой, старался не смотреть на нее, и все равно
смотрел. После разговора на бульваре мы были с ней на пляже
впервые. Я смотрел на Инку, и все в ней казалось мне новым.
Конечно, ничего нового в ней не было. Просто я теперь относился
к ней по-другому. И она ко мне тоже.
— Ты что, статую из себя изображаешь? — спросил Сашка.
Инка засмеялась. Она смотрела на меня и смеялась.
— Пойдем,— сказал я.
И, когда пошел вслед за Сашкой, Инка позвала:
— Володя! Володя, подойди на минуточку!
Я подошел. Инка сидела, подогнув ноги.
— Нагнись.
Я присел на корточки и нагнул голову. Инка зашептала:
— Если выиграешь, пойдем кушать мороженое. Пойдем?
— Подумаем,— сказал я, оперся на ее колено и поднялся.
— Еще, еще нагнись,— сказала Инка.
Я нагнулся.
— Не забудь, ты обещал посоветоваться с нашими.
— Хватит шептаться,— сказал Сашка.— Катя, без меня не ку-
пайся.
— Ну хоть разок окунусь. Смотри какая жара.
— Ей жарко, а мне не жарко. Ладно, разок окунись.
— Тоже мне Али-паша,— сказал я.
— А ты не вмешивайся,— ответил Сашка.
Он пошел впереди меня, забирая вправо от берега, чтобы избе-
жать повторной встречи с пляжниками, которых он только что обсы-
пал песком. Он предпринял этот маневр не задумываясь, по инстинк-
ту самосохранения. Понять не могу, как он умудрился бежать: мы
с трудом пробирались шагом между раскинутых по песку рук и ног.
Множество людей одновременно разговаривали, кричали, смеялись.
Вся эта разноголосица существовала сама по себе в звонкой и
гулкой тишине пляжей: так всегда бывает возле открытых
пространств воды. Когда Сашка хотел мне что-нибудь сказать, он
останавливался и ждал, пока я к нему подойду.
— Такого партнера у тебя еще не было,— сказал Сашка.
184
лЛадно, ладно, идём,— ответил я, подталкивая Сашку в
пйёчо.
Через несколько шагов Сашка снова остановился.
— Мне таки пришлось побегать, пока я его нашел. Во-первых,
он всех обыгрывает, во-вторых, не умеет играть. А в-третьих, об
этом не догадывается. Даже я мог его обыграть, если бы не зев-
нул туру.
— Ладью, Сашка, ладью. Когда ты научишься правильно на-
зывать фигуры?
— Тебе нужен партнер или терминология? — спросил Сашка.
Партнеров для меня Сашка находил здорово. Он подсажи-
вался к играющим и некоторое время изучал обстановку. Потом
сам играл партию с наиболее сильным противником, быстро ее
проигрывал, после чего как бы между прочим говорил: «У вас, на-
верно, первая категория. У моего товарища тоже первая катего-
рия, и он играет почти как вы. Может быть, немного лучше». Обычно
у моего будущего противника не было никакой категории, но люби-
теля легче уговорить, что он играет в силу мастера, чем доказать
ему, что он вообще не умеет играть. В большинстве случаев Сашки-
ны слова вызывали немедленное желание помериться со мной си-
лами. Тогда появлялся я. Самый щекотливый вопрос организации
поединка — денежное вознаграждение за выигранную партию —
мы решали с Сашкой вдвоем.
Мы рошли в тень навеса. Здесь было царство мам с детьми, пре-
ферансйстдв и любителей шахмат. Мы подошли к играющим. Вокруг
моей будущей жертвы сидели и стояли шахматные знатоки. Они
всё знали'и всё предвидели. Им одним был известен самый лучший
ход, и, если игроки делали другой, знатоки объявляли партию про-
игранной. Мой будущий противник сидел по-турецки, и его огром-
ный живот покоился на коленях. Он сверху смотрел на доску, и
когда передвигал фигуру, ему было очень трудно дотянуться до нее
рукой — мешал живот.
— Маленький шахец,— сказал он и взял двумя пальцами коня.
Кто-то заметил:
— От шаха еще никто не умирал.
— Правильно. От шаха не умирают. А кто говорит, что уми-
рают?
Глаза моего будущего партнера были уставлены в одну точку.
Я сразу понял: дальше одного-двух ходов он не видит. Его про-
тивник, прежде чем отодвинуть короля, неторопливо очистил от
песка руки.
— Еще один шахец... И еще один.
Темп игры стал быстрее. Черные давно матовались, если бы
не столько бессмысленных шахов.
185
Неподалеку какая-то мама ворковала:
— Кто будет кушать кашку? Леночка будет кушать кашку.
Никому не дадим кашки.
— Вот так с детства калечат ребенка,— громко сказал Сашка,
явно для того, чтобы привлечь к нам внимание. При этом он при-
стально смотрел на моего потенциального противника.
— Вернулись? Где же ваш приятель? — сказал тот.— А, маэст-
ро,— сказал он мне, догадываясь, что Сашкин приятель — это я.—
Сыграем, сыграем.
— Он пришел посмотреть вашу игру. Сам он играть не хо-
чет, - сказал Сашка
- Испугался?
— Чего пугаться? Просто через месяц у меня ответственное
соревнование. Пляжные партии расхолаживают,— сказал я.
Знатоки почтительно помалкивали: первая категория, которую
присвоил мне Сашка, действовала на них магически. На самом
деле у меня была вторая категория. Но, в конце концов, это не
имело большого значения.
— Я же предупреждал: обычно перед соревнованиями он на пля-
же не играет,— сказал Сашка.
— Чепуха. Назначим вознаграждение за выигранную партию
Для интереса. Ну, хотите, пятнадцать рублей за партию? — Он
захохотал, уверенный, что я испугаюсь.
От названной цифры у меня кровь бросилась в голову. Я еле
удержался, чтобы не сказать «да» Вместо этого я сказал:
— Что вы! У меня таких денег нет,-—тем самым скромно на-
мекая, что вовсе не уверен в исходе поединка.
— Хотите десять рублей?
Сашка был прав. Просто неинтересно, что облюбованная им
жертва так легко лезла на крючок. Почти всегда нам самим при-
ходилось предлагать денежный приз, и я обычно играл по пять руб-
лей за партию.
— Что? Опять испугались? — Мой будущий противник снова
захохотал
— Иметь первую категорию и так жаться,— сказал Сашка.—
Тебя же люди просят сыграть. Они же подумают, что я просто сбре-
хал. Я иду с тобой в долю и даю тебе пять рублей.
Я стоял, как бы раздумывая и все еще не решаясь. Кто-то из
знатоков сказал:
— Видали мы таких мастеров.	я к
Как всегда в подобных случаях, нашлись защитники:	м
— Он же объяснил, что у него скоро соревнования.
Мужчина с животом тем временем добивал своего противника.
Он как будто потерял ко мне интерес. А может быть, в нем просну-
186
лось благоразумие и он уже жалел о сделанном предложении?
Сашка все это сообразил раньше меня.
— Вы что-нибудь слышали о спортивной форме? Не слышали?
Так вот, настоящий шахматист всегда должен держать себя в хо-
рошей спортивной форме. Володя, я тебя прошу, докажи этим спе-
циалистам, какой ты шахматист. От одной-двух партий ты формы не
потеряешь.
— Хорошо, сыграем,— сказал я.
Мне освободили место. Противник мужчины с животом тут же
сдался. Мы разыграли, кому какими играть. Мне достались белые.
Расставлять фигуры услужливо помогали знатоки: они жаждали
крови. Тем более что при любом исходе никто из них ничем не рис-
ковал. Мой противник держался очень уверенно, возвышаясь над
доской, как монумент.
— Начнем? Десять рублей у вас есть? — спросил он.
Я достал из кармана две пятерки и протянул их Сашке.
— Имей в виду, в случае проигрыша ты мне отдашь пятерку.
— Что за вопрос! У вас, конечно, десять рублей есть?
Мой партнер засмеялся. Когда он смеялся, живот его ходил ходу-
ном. Он достал у себя за спиной брюки и вынул из них бумажник.
Денежные расчеты перешли полностью в ведение Сашки. Моей обя-
занностью было играть. Я сделал ход: е2 — е4. Мой противник от-
ветил е7 — е5 и стал доставать деньги. Исход партии меня не беспо-
коил. Трудность таких партий заключалась в другом: надо было
играть так, чтобы у противника и зрителей все время вызывать
иллюзию его близкой победы. После третьего хода мой конь на f3
был связан белопольным слоном. Возникла возможность классиче-
ской ловушки. Я рокировался. Мой противник сыграл конь f6, угро-
жая моей центральной пешке. Я сделал выжидательный ход:
аЗ — и вызвал оживление среди знатоков. Кто-то из них сказал:
«Пешечка улыбнулась», после чего доверие ко мне было несколько
подорвано. Партнер задумался. Его настораживала легкость, с
которой я отдавал пешку. Сразу было видно: человек ничего не при-
вык брать в жизни легко. Наконец он сказал, подбадривая самого
себя:
— Дают — бери...
Кто-то из знатоков его поддержал:
— Пешки — не орешки.
После этого противник не колеблясь взял конем мою пешку. Я по-
шел конем на сЗ. На этот раз мужчина с животом долго не разду-
мывал: он наверняка слышал, что сдвоенная пешка ведет к ослаб-
лению позиции, и взял конем моего коня.
Теперь он был в моих руках. Я был уверен, что если он сам не
увидит хода центральной пешкой, который вел к мнимому выигры-
187
шу коня, то этот ход подскажут знатоки. Кое-кто из них уже злой
радио на меня поглядывал. Я взял пешкой черного коня. Казалось,
мой противник только этого ждал и немедленно двинул вперед коро-
левскую пешку. Все напряженно ждали моего ответного хода.
Как только я взялся за коня, один из знатоков сказал:
— Тронуто — схожено.
Удивительно, как хорошо все знали турнирные правила.
Я поставил коня на е5; слон черных мог брать моего ферзя...
Я видел, как у моего противника проступили на лбу крупные капли
пота. Он смотрел на моего ферзя, рука его несколько раз подни-
малась над доской и снова опускалась. Предчувствие подсказывало
ему, что ферзя брать нельзя, и в то же время он не мог отказаться
от такой крупной добычи. Я слышал по своему адресу нелестные
реплики знатоков:
— Остап Бендер в Васюках.
— Ничего. От нас эти мальчики не убегут.
Сашка беспокойно на меня поглядывал, пытаясь определить по
моему лицу, не очень ли я зарвался. Мой партнер тоже пристально
на меня посмотрел, в надежде, что выражение моего лица подска-
жет ему ответ, который он не находил в расположении фигур.
Я полулежал, опираясь на левый локоть, вытянув ноги, и сыпал
песок из правой руки в левую. На доску я не смотрел. Один из
знатоков неуверенно посоветовал брать коня. Вряд ли он понял
коварство моего замысла. Скорей всего, им руководил чисто жи-
тейский принцип: тише едешь — дальше будешь. На него сразу
обрушились те, кто жаждал быстрой расправы.
— Ферзя надо брать, ферзя.
— Пусть пока постоит,— сказал мой противник и пошел пеш-
кой на Ь5. Наконец он разрешил все свои сомнения и, торжествуя,
посмотрел на меня, потом на знатоков, как бы приглашая их быть
свидетелями своего шахматного гения. План его был не лишен жи-
тейской мудрости: защитив своего слона, он оставлял под боем
моего коня и ферзя. При этом он полагал, что если я «зевнул» ферзя,
то немедленно его уберу, и тогда он довольствуется конем. А если
жертва моя обдумана, то он разрушает мой замысел, не принимая
ее. Свои мысли разочарованным знатокам мой противник объяснил
предельно кратко:— Пусть его бабушка берет ферзя.
На что один из знатоков ответил:
— Он же конем забирает вашего слона.
Даже эту простейшую комбинацию мой противник не заметил.
Он снова уставился в доску, на всякий случай сказав:
— Пусть попробует.
. Я не стал пробовать. Я побил своим белопольным слоном пеш-
ку f7, объявив шах. Глаза моего противника медленно передвину-
188
лись с коня на слона. Знатоки первыми почувствовали в моих неожи-
данных и уверенных ходах близость трагической развязки. Со сто-
роны всегда виднее. Только партнер еще не понимал, что партия
кончена. Он передвинул своего короля на единственно свободную
клетку еб и потаенно посмотрел на моего ферзя. Он, кажется, уже
жалел, что не взял его. Я поставил своего чернопольного слона на
d5 и сказал:
— Мат!
Даже те, кто предвидел подобный исход, не ожидали, что он
наступит так быстро.
— Прямо, мат,— сказал мой противник.— Пока я вижу только
шах.
Я предоставил полную возможность ему и знатокам искать не-
существующий выход. Эта ловушка была придумана не мной. Она
была известна еще в прошлом веке, и с тех пор варианты ее были
проанализированы вдоль и поперек сотнями шахматистов.
— Мат. Ничего не поделаешь,— сказал мой партнер.
Он решительно сгреб свои фигуры и двинул их на мой край доски.
Мнения о партии разделились: одни считали, что надо было брать
коня, другие продолжали настаивать на необходимости бить ферзя.
Мужчина с животом молчал: он жаждал реванша и уже расстав-
лял фигуры.
— Может быть, хватит? — спросил я.
— Какой, к черту, хватит! — решительно изрек он.— Выиграли,
дайте отыграться.
Лучшего трудно было желать: я выиграл партию и при этом
оставил впечатление, что выиграл ее случайно, как говорят, на
арапа.
— Что ж, сыграем,— сказал я, расставляя черные фигуры.
Партия началась решительным движением вперед королевской
пешки. Я не спешил с ответным ходом. Я ждал. Противник прояв-
лял все большее нетерпение. Наконец он сказал:
— Маэстро, ваш ход.
— Прошу прощения,— вежливо сказал Сашка.— Я, конечно,
могу показаться вам нахалом. Но моего товарища уговорил играть
я. И я отвечаю за его спортивную форму...
— Короче. Деньги на кон?
— С вашего позволения.
Догадливость моего партнера просто обезоруживала. Он взял
у себя за спиной брюки, и, пока доставал деньги, я сделал ответ-
ный ход, жертвуя пешку. Она была немедленно принята. Для этого
моему партнеру пришлось отложить в сторону бумажник. Я пошел
королем. Этот ход привел знатоков в замешательство. Один из них
решил, что я перепутал фигуры.
189
, — Ведь это король,— заметил он.
Я полулежал на боку и пересыпал песок, предвидя, какая сей-
час поднимется буря. Знатоки уже видели шах ферзем, который
считали неотразимым.
— Спокойней,— сказал мужчина с животом, хотя, кроме него и
знатоков, никто и не думал волноваться. Он нагнулся с неожидан-
ной быстротой и со стуком поставил ферзя.— Шах,— сказал он,
как будто мат лежал у него в кармане.
Я загородился пешкой и едва отпустил руку, как эта пешка
была схвачена.
— Еще один шах! — Мой партнер полагал, что проиграл пер-
вую партию из-за излишней осторожности, и теперь хватал пешки,
приговаривая:— Пешки тоже на улице не валяются.
Он уже чувствовал себя победителем и снова сыпал словечки,
известные всем шахматистам-любителям.
— Маленький шахец... И еще один шахец,— говорил он, гоняя
моего короля.
Его болтовня меня раздражала.
— Вы сами говорили: от шаха еще никто не умирал,— ска-
зал я,
— А вы играйте, играйте.
Я играл, приводя знатоков в замешательство каждым своим
ходом. Откуда им было знать, что над этим гамбитом я просидел
много часов, анализируя различные варианты. Но шахматы есть
шахматы. В них невозможно предусмотреть все. Был момент, когда
исход партии висел на волоске. Мне удалось избежать мата, разме-
няв белопольных слонов. Наконец мой король попал на предназна-
ченное ему поле, прикрытый ладьей и чернопольным слоном. Белый
ферзь одиноко маячил на середине доски, лишенный поддержки
остальных фигур. В этом и была главная идея гамбита: отражая
атаки белого ферзя и жертвуя пешки, черные быстро вводили в
игру все свои фигуры. Белый ферзь из охотника обратился в дичь
и очень быстро попал в ловушку. Партия кончилась, когда мой парт-
нер еще не успел пережить упоение близкой победой. Мат он вос-
принял как неожиданный и коварный удар судьбы и, не спрашивая
моего согласия, заявил:
— Играем третью, решающую.
— Хватит. Шахматы не карты,— сказал я.
— Ничего, ничего. Сыграем,— ответил он и полез в карман.
Я бы ни за что не стал играть третьей партии, если бы не Сашка.
Сашка угрожающе посмотрел на меня, а мне не хотелось с ним
связываться. Я играл и злился. Вместо того чтобы купаться с Инкой,
валяться на песке, я должен был глохнуть от крика детей и причи-
таний мам и смотреть на живот, который колыхался на коленях у
190
меня перед глазами. Мой партнер долго обдумывал, какую ему
йзбрать тактику, и решил, что самое безопасное — повторять мой
ходы. Идти на обострение, жертвуя фигуры, нечего было и думать:
теперь он не брал моих фигур, если даже я их просто зевал. Если бы
я даже захотел проиграть ему эту партию, вряд ли мне бы это уда-
лось, так он был напуган двумя предыдущими. Он долго обдумывал
каждый ход, но от этого не играл умнее. Партия тянулась долго и
скучно. К счастью, все, что имеет начало, рано или поздно конча-
ется. Когда я встал, то словно гора свалилась с моих плеч.
Сашка успокаивал моего партнера, давая ему сдачу с трид-
цатки.
— По-моему, вы просто устали,— говорил Сашка.— Вы же до
этого уже сыграли несколько партий. А он был свеженький как
огурчик.
VI
Ко мне подошел мужчина в очках. Он был выше меня на голо-
ву, а худобой с ним мог соперничать только Сашка.
— Давайте сыграем партию,— сказал он и как-то быстро, точ-
но стесняясь, добавил:—Разумеется, на прежних условиях.
— Жарко. Купаться хочется.
Он стоял против меня, худой и высокий, и сквозь очки я видел
его острые голубые глаза.
—- Вполне понятное желание на пляже,— ответил он.
Не знаю, был ли он среди знатоков, когда я играл. Но в том,
что он не подал ни одной реплики,— я был уверен. Я бы не мог не
запомнить его голос, сдавленный и тонкий. Мы разговаривали ти-
хо, но Сашка все равно услышал. Шелест денег пробудил его стя-
жательские инстинкты.
— Почему бы тебе не сыграть еще одну партию? — спросил
он.— Ты же играл с человеком, который устал. Сыграй со свежим
партнером. Тебя же просят.— Напрасно я в упор смотрел на Сашку:
он нарочно отводил глаза.— Погодите убирать шахматы,— говорил
Сашка и легонько подталкивал меня к доске.
— Зачем же насильно? — сказал мужчина в очках.
— Ничего, ничего, это из скромности,— ответил Сашка.
Я прилег у доски, решив про себя сделать из Сашки отбив-
ную котлету. Почему я согласился играть? Наверно, из тще-
славия. Мне нравились почтительность знатоков и интерес,
проявленный к моей игре мужчиной в очках. Он сел, и его широ-
кие костлявые плечи нависли над доской между длинных, согну-
тых в коленях ног. При розыгрыше фигур мне опять достались бе-
лые. Играть мне не хотелось, и несколько первых ходов я сделал
191
без определенного плана. Когда я, пересилив себя, проанализиро-
вал положение на доске, то обнаружил позицию, очень похожую
на ту, что сложилась в первой партии с моим предыдущим партне-
ром. Только вместо королевского коня черные вывели ферзевого.
В такой позиции предлагать в жертву ферзя было рискованно, или,
как говорят шахматисты, некорректно: вместо ферзя партнер мог
брать коня и оставить меня без фигуры. Я посмотрел на него так
же, как на меня смотрел в этом же положении мой предыдущий
противник. Мужчина в очках сидел, склонив над доской голову,
и его большие ладони были опущены между колен. Я еще не решил,
предлагать ли мне жертву, а моя рука уже сняла с доски королев-
скую пешку, и на ее место встал конь. Мужчина в очках поднял
голову. Я лишь на миг увидел зоркий взгляд его голубых с черным
зрачком глаз и тотчас понял, что он все видит и понимает не хуже
меня.
Мой партнер поднял руку: конечно, он взял коня. Как это я
сразу не догадался, хотя бы по тому, как он брал фигуры, как
сосредоточенно и осмысленно смотрел на доску, что передо
мной опытный, хороший шахматист. Надо было спасать пар-
тию. Я заиграл во всю силу, так, как давно уже не играл. Мне
удалось рокироваться в длинную сторону, вскрыть линию на
королевском фланге и повести сильную атаку на черного коро-
ля. Но именно в этот момент я увидел, что у меня не хватает фигу-
ры для завершающего удара. По инерции я еще делал какие-то
ходы. Но даже знатоки поняли: борьба кончена. Кое-кто из них
еще сохранял мне верность, но большинство безжалостно пере-
метнулось на сторону моего противника. Кто-то сказал:
— Самое время положить короля в карман.
Я думал не о проигрыше. Мне как-то сразу стало безраз-
лично, проиграю я или каким-то чудом выиграю. Я не понимал,
зачем я играю. Для чего мне нужны деньги, если Инка уедет
прежде, чем мы успеем истратить те, что у нас были? Я не понимал,
как мог потерять столько времени, когда его оставалось так мало.
Вместо очередного хода я опрокинул короля — знак, что признаю
себя побежденным. Сашка рядом со мной сосредоточенно шелестел
деньгами, выбирая наиболее потрепанные бумажки. Мужчина в
очках отвел его руку, сказал:
— Хотите реванш?
— Нет!
Я встал и вышел из-под навеса. После тени солнечный
свет и блеск воды слепили. Я посмотрел под навес: ко мне
подходил Сашка и мужчина в очках. Мне показалось, идут два
скелета. Сашка размахивал руками и ехидно спрашивал-
— У вашего папы Азово-Черноморский банк?
192
— У меня даже папы нет. Умер десять лет назад.
— Сроки для соболезнования упущены,— сказал Сашка.—
Как тебе нравится, он не хочет брать денег.
— Почему?
— Давайте для удобства познакомимся. Меня зовут Игорь.
— Александр. Для близких Сашка.
— Выберем среднее — Шура. Вас зовут Володя. Вот и по-
знакомйлись.
— Вы же сами сказали: партия на прежних условиях. Зна-
чит, возьмите деньги,— сказал я.
— О деньгах не надо. Правда, шахматы дают мне кое-какие
доходы. Но приходят они несколько иным путем.
— Осуждаете? — спросил Сашка.
— Ну-у... Не особенно. Наверно, у вас есть какие-то вес-
кие причины.
— Какие там причины! Просто нужны карманные деньги,—
сказал я.
— Тоже причина. А играете вы для первой категории доволь-
но прилично.
— У меня вторая. (Сашка толкнул меня в бок.) Отстань,—
сказал я.
Игорь засмеялся.
— Формальность. Насели вы на меня крепко даже без фигу-
ры. Вы догадались, что я специально с некоторой вариацией разыг-
рал дебют?
— Догадался, но поздно. Просто недоучел, с кем играю, а
потом хотелось поскорей кончить партию.
Мы медленно шли, останавливались. Я с Игорем впереди,
Сашка сзади.
— Эту ловушку вы нашли сами?
— Нет, в сборнике Разина «Дебюты и ловушки».
— Вот как! Мир тесен,— сказал Игорь и засмеялся.— Раз
так, подойдем к моей жене, я вам что-то подарю.
На махровом полотенце, под голубым зонтиком, лежала жен-
щина и читала. Игорь подвел нас к ней.
— Как ты долго! — сказала она.— Нам, наверно, пора идти.
— Скоро пойдем. Познакомься, Зоя, хорошие ребята.
Я пожал ее руку, очень слабую, с длинными и удивительно
гибкими пальцами. Меня поразило выражение страдания в ее
больших серых глазах. Знакомясь с нами, она положила на
полотенце книгу, и я прочел: «И. Бабель. «Рассказы».
— О чем думает такой папаша? Он думает об своих ко-
нях, об дать кому-нибудь по морде и об рюмке водки,— сказал
7 Б. Балтер
193
Сашка. Он намекал, что довольно основательно знает писателя,
книгу которого читала, женщина.
Зоя улыбнулась, но выражение ее глаз осталось прежним.
— Чудесный писатель,— сказала Зоя.— Когда читаешь его,
собственное горе кажется не таким большим. Помните рассказ «Ис-
тория моей голубятни»?
— Спрашиваете! А «Гюи де Мопассан»! Помните: а я смотрел
на жизнь как на луг в мае, по которому гуляли женщины и кони?..
Это же с ума сойти.
Игорь повернулся и протянул мне книгу. Это были «Дебюты
и ловушки» И. Разина. Я посмотрел на Игоря, потом снова на кни-
гу и покраснел. Я открыл обложку. Наискось на титульном листе
было написано:
«Володя! Ты прав: шахматы — не карты. Если ты
об этом всегда будешь помнить, из тебя может выйти
хороший шахматист.
Преподаватель математики Ленин-
градского университета, по совместитель-
ству шахматист-неудачник
И. Рази н».
Я читал надпись, а Игорь говорил:
— Случайно захватил экземпляр. Думал подновить его на
досуге для нового издания. Так что извини меня за пометки.
Хороший шахматист из меня не получился. Но и вы, Игорь,
не были крупной фигурой на шахматном поле. Но это неважно. Вы
оказались настоящим человеком. А в то время, когда мы встретились
с вами в Ленинграде, не так-то легко было оставаться настоящим
человеком.
Подошел Витька:
— Где вы пропали? Пойдем есть мороженое? Инка спрашива-
ет,— Витька смотрел то на нас, то на Игоря, не понимая, в каких
мы с ним отношениях.
— Игорь...— Я не сразу решился назвать его по имени.—
Пойдемте с нами, и Зоя пусть идет. Мы вас познакомим со
всей нашей компанией. У нас яхта. Можем сходить на острова.
— Спасибо, Володя. Наш сынишка в санатории. Есть та-
кая неприятная штука — костный туберкулез. Как-нибудь в
другой раз. Мы каждое утро бываем на пляже.
— Мы придем к вам завтра.
— До свидания, ребята.
Когда мы отошли, я оглянулся. Игорь присев помогал Зое
194
собирать пляжные пожитки. Сашка выхватил у меня книгу и чи-
тал надпись. Витька заглядывал через его плечо.
— Я тебе скажу: такому проиграть вовсе не стыдно.
— Ты проиграл? — спросил Витька.
— Кто проиграл? Он? А это видишь? — Сашка достал из
кармана скомканные бумажки.— Дай бог каждый день так
проигрывать. Даже хорошо, что ты проиграл одну партию, а то
с тобой завтра будут бояться играть.
— Я не буду играть ни завтра, ни послезавтра. Вообще не
буду больше играть на деньги.
— Что ты на меня кричишь? Я тебя заставлял играть? Я?
Ты думаешь, мне очень приятно бегать по пляжу и искать для тебя
партнеров? А вынимать из них деньги приятно?
Кричал не я, а Сашка. Наверное, ему тоже осточертело
наше игорное предприятие. Но он мужественно нес свой крест
во имя материального блага всех. А мне казалось, что ему доставля-
ет удовольствие выколачивать деньги из моих партнеров.
Когда мы подошли к девочкам, Сашка дал Инке книгу, предва-
рительно открыв обложку и высыпав на нее деньги.
— Передай этому пижону: игорный дом «Белов и К°» ликви-
дирован.
Все это приняли как очередную Сашкину шутку. Девочки
сидели одетые в тени навеса. Инка сбросила деньги к себе на коле-
ни и читала надпись. Катя и Женя придвинулись к ней и тоже чи-
тали.
— Володя, где этот Разин? Я хочу на него посмотреть. Ну, по-
кажи, где он? — сказала Инка.
— Инке сегодня везет на знаменитостей,— сказала Женя.
— Правда-правда. Я познакомилась с Джоном Данкером. Не
веришь? Спроси их.
Я верил, и даже очень охотно. Я легко представил, как Инка
знакомилась с королем гавайской гитары, а Витька на все это смот-
рел и так же, как сейчас, глупо ухмылялся от удовольствия. Ничего
не скажешь, хороший товарищ! А я и Сашка в это время в поте лица
добывали деньги. Витька перехватил мой взгляд, и улыбки как не
бывало на его лице.
— Нашла чем хвастаться,— сказал он.— У него таких знако-
мых, как ты, полный пляж.
У Витьки хоть совесть заговорила. А Катя и Женя смотрели
на меня и смеялись.
Я сел на песок и стал раздеваться.
— А мороженое? — спросила Инка.
— Идите сами, деньги же у тебя.
Сашка тоже раздевался. Я слышал, как он сказал Каге
7*
195
— Можешь не смотреть на меня жалкими глазами: с тобой по-
том поговорю.
Я вошел в воду одновременно с Сашкой, но на расстоянии от
него. На Инку я ни разу не оглянулся.
— Будем ждать вас у выхода! — крикнул Витька.
До первого сая—так называлась отмель, намытая морем
шагах в сорока от берега,— я шел по грудь в воде, обходя
купающихся. За первым саем людей было меньше, и я по-
плыл. Я проплыл над вторым саем — на эту отмель редко заплывали
приезжие — и оглянулся: Сашки не было, и я поплыл один. Вода бы-
ла теплой, и солнце жгло плечи, и перед собой я видел только во-
ду и такое же белесое небо над ней. Я нырнул с открытыми глазами.
Далеко внизу смыкалась зыбкая мгла. С каждым толчком рук и ног
я уходил от тепла и света навстречу глубинному холоду. Не знаю,
сколько метров воды давило на меня сверху, но руками я чувствовал
упругую силу глубины. Она выталкивала меня, а я короткими и
частыми толчками пытался ее преодолеть. В легких могло не хватить
воздуха, чтобы вернуться на поверхность. Я подумал об этом совер-
шенно спокойно. Я испугался, когда меня повернуло, и я увидел
далеко над собой рассеянный свет. Меня стремительно несло на-
встречу ему. Но мне казалось, что поднимаюсь я медленно, так мед-
ленно, что лопнет сердце, прежде чем я достигну поверхности.
Я вылетел по грудь из воды, глотая открытым ртом воздух, и тут
же снова стал погружаться. Тогда я лег на спину, и меня чуть по-
качивала незаметная для глаза волна, и горячее солнце согревало
озябшее тело.
Я до сих пор не понимаю, что со мной было. Но всю пол-
ноту одиночества и страх перед ним я ощутил, когда повер-
нулся и увидел плоский берег и маленькие фигурки людей.
Я, наверно, не очень долго пробыл в море, потому что, ког-
да я вышел на берег, Сашка еще не оделся. Он натягивал брюки, а
Катя стояла рядом и держала рубашку. Я подошел и встал к Саш-
ке спиной.
— Слышишь? Я был неправ.
Сашка понял. А Катя ничего не поняла. Я стоял, и зубы мои
стучали в ознобе, и я изо всех сил старался сдержать их стук. Сашка
заглянул мне в лицо.
— Что случилось? — спросил он.
— Не знаю. Я нырнул и чуть там не остался. Там довольно
прохладно.
Сашка почему-то очень долго смотрел на меня, потом сказал:
— Идиот!..— Подумал и добавил:— Паршивый пижон. Между
прочим, редкое зрелище: король без штанов. Можешь полюбо-
ваться.
196
У боды стоял коренастый мужчина в черных трикотажных
трусах с белым поясом. Он разговаривал с женщиной и смеялся.
У него были очень белые зубы, резкие морщины в углах рта и чер-
'ные, со смоляным блеском волосы. Он показался мне очень молодым.
Моложе, чем на афишах.
— Ну его к черту! — сказал я и сел на песок.
— Одевайся. Нас ждут,— сказала Катя.
За пляжной оградой, на улице, Витька махал нам рукой.
— Ждите меня в павильоне. Я согреюсь, потом приду.
— Пойдем, пусть он согреется,— сказал Сашка.
Я растянулся на горячем песке и чувствовал, как из меня вмес-
те с ознобом уходит глубинный холод. Потом я сидел и смотрел на
женщину, с которой разговаривал Джон Данкер. Теперь она стояла
совсем близко от меня. Я никогда раньше не видел таких красивых
женщин. Наверно, просто не очень-то обращал на них внимание.
Оказывается, смотреть на красивых женщин было очень интересно.
Я смотрел, а она стояла лицом к морю: за первым саем плавала
черная голова короля гавайской гитары.
Мне в лицо больно ударил песок.
— Это чтобы ты не смотрел.
Я повернул голову. Инка пересыпала из ладони в ладонь
песок.
— Она же не купается потому, что намазана,— сказала Инка.
Потом Инка сказала, чтобы я смыл песок и оделся. Но я
ответил, что смотреть не могу на воду, и стал стряхивать песок ру-
ками, и Инка мне помогала. Когда я одевался, близко от нас прошел
Джон Данкер. Он шел к женщине, а смотрел на Инку и улыбался.
Вблизи он не казался таким молодым. У него были мешки под глаза-
ми и желтоватые, как у стариков, белки. Инка спряталась за мою
спину, но я заметил: она тоже улыбалась. Теперь мне было на это
наплевать. Мы пошли. Инка положила руку мне на плечо и стара-
лась шагать в ногу.
— Я знаю, почему ты на меня злишься,— сказала она.—
Потому, что я тебя не подождала. Я нарочно не подождала.
Понял, как будет плохо, когда я уеду? Понял?
На этот раз Инка ничего не знала. Но я помалкивал. Мне очень
мало и очень много надо было от Инки: мне надо было постоянно
чувствовать, что она меня любит. Когда я это чувствовал, я не мог
злиться.
Мы вошли в павильон. Почти все столики были свободны. Толь-
ко таким дуракам, как мы, могло прийти в голову есть мороженое
перед обедом. Наши уже доедали свои порции. По-моему, они гово-
рили о нас, потому что, когда мы вошли, они замолчали. Инка под-
197
села к мраморному столику и подвинула к себе мороженое в метал-
лической вазе на длинной и тонкой ножке.
— Сколько тут? — спросила Инка.
Сашка ответил:
— Двести граммов.
— Так мало?
— Послушай, Инка, у Витьки мягкое сердце. В этом все его
несчастье. Ехать тебе или не ехать — зависит не от нас.
Инка насторожилась. Она кончиком языка слизывала с ло-
жечки мороженое.
— А если я сама не поеду? Возьму и не поеду. Ну что они со
мной сделают? Я несознательная. Пусть они меня воспитывают.
А пока я не поеду — и все.
— Что ты на меня смотришь? — спросил Сашка. Витька сидел
красный и зло смотрел на Сашку.— Можешь полюбоваться — твоя
работа. Инка, ты же умница. Ты умней всех девчонок, которых я
знаю. Ты такая же умная, как Витька. Подумай сама: что значит
«они»? «Они» — это же мы. Мы уедем, а тебе жить с ребятами еще
два года. Они же тебе этого никогда не простят. И мы бы не прости-
ли.
— Витя, ну, скажи ты! Ну, чего ты молчишь? — Витька был
последней Инкиной надеждой: наверное, пока не было меня и Саш-
ки, она уговорила его, что может не ехать.
— Вообще Сашка много врет. Но тебе надо ехать. Это прав-
да,— сказал Витька.
— Инка, ты же знаешь, ребята тебя и так не любят. Напрасно
ты ищешь в Витьке союзника,— сказала Женя.
Никто ее, конечно, не просил, но Женя сказала правду. Я не
мог понять, за что Инку не любили в школе, потому что сам очень ее
любил.
— Что я им сделала? Что я им сделала? Почему они меня не
любят? — Инка кулаками терла глаза.— Почему я не имею права
носить красивые платья? Ну, скажите, я тряпичница? Скажите,
тряпичница?
Инка очень любила новые платья, но она не была тряпичницей.
Она могла в самом дорогом своем платье преспокойно смолить с
нами яхту и совсем не заботилась, что будет с платьем. А потом
терпеливо ждать, пока ей сошьют новое, а тем временем ходить в
старом. И в старом, и в новом платье Инка чувствовала себя со-
вершенно одинаково.
Теперь, когда прошло много лет, я понимаю: дело было не
в платьях. Инку не любили потому, что она не была похожа
на нас. Для нее главным были собственные желания, а они не
очень часто совпадали у нее с тем, что требовала от нас жизнь.
198
Попросту говоря, Инку не любили за то, что она была такой, ка-
кой была.
— Я согласен с тем, что сказал Сашка. Я это Инке раньше
говорил. А Женю я не понимаю: если Инка не может рассчи-
тывать на любого из нас как на друга и союзника, тогда и я не
могу рассчитывать,— сказал я.
— Ты же не так меня понял,— сказала Женя.
— Володька, брось из мухи слона делать,— сказал Витька.
— Ша! — Сашка поднял руку.— Инка должна ехать. Решили
единогласно. Теперь подумаем, что мы на этом теряем. Сегодня мы
идем в курзал — Инкин отъезд этому не мешает. Через три дня мы
празднуем в «Поплавке» окончание школы. Инка тоже будет с нами.
Остаются острова. Так я вас спрашиваю: какая нам разница, идти
ли на острова или на косу? Днем будем помогать Инке. За два дня
выполним всю ее норму и заберем Инку в город. Разрешить тебе
не ехать мы не можем, но кто может запретить нам тебе по-
мочь?
— Пусть попробует,— сказал Витька.
Я завидовал Сашке: он как будто не предложил ничего осо-
бенного, но Инка, кажется, успокоилась. Я пододвинул свою вазу
к Инкиной и переложил мороженое.
— Ты правда не хочешь? — спросила Инка. Ресницы ее были
еще влажны от слез, но она уже улыбалась... По-моему, в Сашки-
ном предложении Инку больше всего устраивало то, что и на этот
раз она не была такой, как все.
Мы вышли на улицу и дошли все вместе до Инкиного до-
ма. Мы постояли, договариваясь, где встретимся вечером. Потом
Инка увела меня к себе обедать. Обед еще не был готов. Я сел на
диван и заснул. Сам не знаю, как это получилось. Когда я проснулся,
Инка сказала, что тоже спала. Оказывается, мы спали с ней в одной
комнате, и это почему-то очень меня взволновало. Мы обеда-
ли вдвоем с Инкой на кухне. Инкин отец уже пообедал и уехал
на аэродром. Инкина мама сидела с нами и смотрела, как мы
ели.
— Пообедаем и пойдем покупать тебе рубаху. И не спорь.
Имею же я право подарить тебе на день рождения рубаху?
А на день рождения тебя уже здесь не будет. Ничего особенного, я
тебе сейчас подарю,— сказала Инка.
Я и не спорил. Тем более что Инкина мама сказала:
— Правильно. Обойдешься без лишней пары туфель. Будешь
знать другой раз, как портить рубахи.
Инкина мама пошла покупать рубашку вместе с нами: Инке
она не доверяла. Это уже лишнее: покупать рубашку вдвоем с Ин-
кой было бы интереснее.
199
VII
Слово «курзал» означает курортный зал. Обыкновенный
зал имеет стены, пол и потолок. А в нашем городе был курортный.
Стены в нем заменяла дощатая ограда в рост человека, пол — мор-
ской песок, а над головой проступало млечное небо с бледными звез-
дами. Небо, конечно, не всегда было млечным, а звезды — блед-
ными. Когда гас земной свет, небо становилось бархатно-черным, и
звезды на нем мерцали. О сцене ничего сказать не могу: сцена
была как в обыкновенных залах. Это сооружение стояло на берегу
моря, в парке, где было много цветов, тополей и акаций и где росли
декоративные пальмы, почти такие же высокие, как у себя на ро-
дине. И море в теплые летние вечера было тоже таким, как бывает
на родине пальм. Мне могут сказать: это же обыкновенная лет-
няя эстрада! Может быть, для кого-то она и обыкновенная, но в
нашем городе ее называли курзалом.
Свет со сцены падал на первые ряды. Я спиной чувствовал
полумрак. Конечно, полумрак нельзя чувствовать спиной. Но
это в нормальном состоянии, а я был в ненормальном. Передо
мной была освещенная сцена, а за спиной полумрак. Я его не
только чувствовал, я его слышал. Он был наполнен дыханием,
шорохами и движением: поскрипывал под ногами песок, шур-
шал воздух. Давно доказано: воздух состоит из материаль-
ных частиц, так почему бы им не шуршать? Мне было очень
хорошо и весело. Я сидел в голубой шелковой рубахе, и ря-
дом со мной сидела Инка. Кто никогда не надевал шелковых
рубашек на голое тело, не поймет, что это значит. У меня было
ощущение, будто кто-то поглаживает по моим голым плечам
прохладной и нежной рукой.
На сцене пел низенький и полный мужчина. Все на нем
блестело — лакированные туфли, щеки и лысина. Он подни-
мался на носки и пытался всех уговорить, что он ветреник,
меняющий женщин, как перчатки. Особенно весело пропел он
заключительные слова арии герцога.
— «Н-о-о изм-ме-ня-я-ю им первый я»,— в сладком само-
забвении протянул он.
Так я ему и поверил! Ему хлопали. Не очень громко, но
хлопали. Я тоже хлопал. Не хлопать было просто неудобно. Он
выходил на сцену бодрой походкой, как только начинали стихать
аплодисменты, весело улыбался, как будто его появление должно
было всех осчастливить. Нехорошо обижать человека. Приходилось
снова хлопать.
Мы сидели во втором ряду. Никогда еще мы не сидели так
близко. Обычно мы покупали входные билеты и жались в про-
200
ходе у ограды. В проходе нам было проще, на нас по крайней
мере никто не обращал внимания. А здесь обратили, как толь-
ко мы появились. Мы сели на свои места минут за пятна-
дцать до начала концерта, и это была наша ошибка. Я думаю,
Витькин синяк вызвал у наших соседей самые мрачные по-
дозрения. Концерт запаздывал, а время как-то надо было
убить.
Впереди меня сидела женщина с голой до пояса спиной: она,
наверное, хотела, чтобы все видели, какой у нее ровный, коричневого
оттенка загар. Она могла морочить голову кому угодно, только не
нам, мы-то знали: все дело в ореховом масле. К плечу женщины
прижимался мужчина. Его волосы были гладко зачесаны и глян-
цево блестели. Он мазал их бриллиантином, чтобы не раздувал ве-
тер. Значит, под волосами была лысина. Небольшая, но лысина.
— Вы сегодня божественны. Ваша спина может с ума
свести,— говорил он.
— Только сегодня? — спросила женщина и чуть отвела в сторо-
ну голову.
— Не ловите меня на слове...
По-моему, от такого разговора нормального человека мо-
жет стошнить. Меня, например, тошнило. А когда Витька по прос-
тоте душевной признался: «Правый туфель жмет, терпенья нет»,
мужчина оглянулся и сказал: «Безобразие!» Тогда Сашка посо-
ветовал:
— Сними туфель. Носки, я надеюсь, у тебя чистые?
Сашка нарочно это сказал. Теперь мужчина уставился на него.
Но Сашка не Витька — на Сашку он мог смотреть сколько угодно.
Сашка тоже мог смотреть не мигая, и получилось так, что они мол-
ча и долго смотрели друг'на друга. Первым отвернулся мужчина:
наверно, шея заболела.
— Безобразие,— снова повторил он.
— Ужасно богатый запас слов,— сказал Сашка.
А я тут же добавил:
— Тоже мне логика. О голой спине говорить не безобра-
зие, а когда человеку жмет туфель, он должен молчать.
— Это вам урок,— сказала женщина с голой спиной.— Не на-
до говорить пошлостей.
Вот это правильно. Весь конфликт на этом бы кончился: пер-
выми, во всяком случае, мы никого не задевали. Но кому-то в треть-
ем ряду пришла в голову подлая мысль:
— Надо позвать билетершу и вывести их.
Скромное желание, ничего не скажешь. Я повернулся, что-
бы посмотреть, кто это такой умный. Мужчина оказался са-
мой обыкновенной внешности. Такой обыкновенной, что я ее
201
даже не запомнил. Я только запомнил соломенную шляпу: во всем
курзале он один был в шляпе. Она была ровно надвинута на уши
на манер «здравствуй и прощай». Я даже рта не раскрыл, только
посмотрел на него. Но и это привело его в ярость. Он встал со своего
места.
— Билетерша! — громко позвал он. (Наивный человек, он ду-
мал, что так легко дозваться билетершу.)
Женя сказала:
— Я ухожу.
Витька стал ее уговаривать. Он смотрел на нас моля-
щими глазами и уговаривал.
— В чем дело? — сказал Сашка.— Мы сидим на своих закон-
ных местах.
Кто-то сказал:
— Сами виноваты. Распустили.
— Начинается самокритика,— сказал я.— Все в порядке.
— Оставьте ребят в покое!
Я сразу узнал голос — сдавленный и тонкий. Игорь сидел
в третьем ряду, ближе к проходу. Когда я оглянулся, он по-
махал мне рукой и сказал:
— Добрый вечер, Володя.
Зоя тоже подняла руку. Она была не такая грустная и очень
красивая.
— Как сынишка? — спросил я.
— Спасибо, Володя, сегодня лучше,— ответил Игорь.
— Через две недели обещают снять корсет.
Я не знал, хорошо или плохо, когда снимают корсет. Но
Зоя улыбалась, и я понял: хорошо.
— Поздравляю,— сказал я.
На своих соседей мы больше не обращали внимания. По-
моему, все дело было в том, что мы сели не на свои места.
Хуже нет, когда человек садится не на свое место.
— Это тот самый Игорь? — спросила Инка.— Он же очень
молодой.
Инка сидела, положив ногу на ногу, локтем она упиралась в
колено, а подбородком на руку. Носок ее туфли почти касался
широкого зада сидящего впереди мужчины. Один раз даже кос-
нулся, потому что мужчина повернулся и уставился на Инку.
— Простите, пожалуйста,— сказала Инка.
Мужчина улыбнулся и закивал головой. И, конечно, не потому,
что Инка вежливо извинилась. Смотрела она при этом совсем
не вежливо. Я-то Инкины глаза хорошо изучил. Глазами Инка го-
ворила: я могу не только туфлей задеть, но и плюнуть — вы все
равно будете улыбаться. Просто Инка знала себе цену. Мужчина
202
стал часто оглядываться, но делал вид, что смотрит не на Инку.
Я взял Инкину ногу и опустил на землю. Лодыжка была теплая, я
чувствовал тепло сквозь носок.
— Но мне так удобней,— сказала Инка.
— А мне нет.
Во время концерта мужчина несколько раз оглядывался.
Мы не обращали на него внимания. Мы смотрели, как иллюзионист
Жак показывал фокусы. Он ловил в воздухе шарик от пинг-понга,
вставлял его в одно ухо, а вынимал из другого, брал в рот зажжен-
ную папиросу горящим концом и пускал дым из ушей. Показывал он
много разных фокусов, но почему-то больше всего работал ушами.
Мне он понравился. Он вышел на сцену и сразу предупредил: буду
обманывать, а как — попробуйте догадаться. Но никто особенно не
пробовал: большинство зрителей пришло на концерт послушать
Джона Данкера.
Из-за боковой кулисы конферансье вынес стул. Он поста-
вил его и вышел на авансцену. Он долго всматривался в" зрителей:
наверное, собирался сострить.
— Джон Данкер!—громко и торжественно выкрикнул
конферансье и отступил к боковой кулисе.
Так и надо оповещать о выходе королей. У меня по ногам
мурашки забегали. Погас верхний свет. На сцене остался
одинокий стул, освещенный коротким и сильным светом рам-
пы. Казалось, и сцена, и стул повисли в воздухе. Сцену окружала
теплая ночь. Слышен был ночной шум моря — не очень сильно,
но слышно, если прислушиваться. Постукивали твердые, точно вы-
резанные из жести, листья пальм. Набегал волнами резкий запах
маттиол и левкоев: наверное, в парке недавно полили цветы.
Такой бархатной ночи я давно не помнил в нашем городе. У меня за
спиной нетерпеливо покашливали, под ногами поскрипывал песок.
В задних рядах раздавались редкие хлопки: нервы не выдерживали.
Было бы кого ждать! Я нарочно представлял себе короля таким, как
видел на пляже,— в одних трусах, пусть в трикотажных, с белым
поясом, но все равно в трусах. А то, что он улыбался Инке? За одно
это я на него плевать хотел.
Я прозевал появление короля. Воздух вздрогнул от аплодисмен-
тов. В черной глубине сцены закрылся прямоугольник света. Ря-
дом со стулом стоял король в черном фраке и в белоснежной ма-
нишке. Он держал в правой руке черную, отделанную перламутром
гитару, а левую положил на спинку стула. Он едва заметно кла-
нялся, оставаясь подчеркнуто строгим, и со сцены казался очень мо-
лодым и красивым. Я-то знал: и тот, на пляже и этот, на сцене,—
одно лицо. Но ничего не мог с собой сделать: я тоже аплодировал,
и с каждой секундой сильнее. Я объяснял это стадным чувством.
203
Я по-прежнему пребывал в восторге, который почему-то
называют телячий. Джон Дан кер сел, и к нему тотчас же подошел
конферансье: наверное, он только и ждал за кулисами этой тор-
жественной минуты.
— Инка, это же он! А я сразу не узнала.— Чтобы это сказать,
Кате пришлось перегнуться через Сашины колени.
— Кто он? — спросил я у Инки.
— Конферансье. Он на пляже поругался с Джоном Данкером.
Даже не поругался. Просто Джон Данкер что-то сказал, а конфе-
рансье тоже сказал и пошел к морю.
Сашку тоже заинтересовало происшествие на пляже, но по
другому поводу. Он допрашивал Катю, что сказал Джон Данкер и
что ответил конферансье.
— Выразился? А как он выразился? Мне ты не можешь ска-
зать?
На сцене конферансье стоял боком, изогнувшись в полупоклоне,
и о чем-то шептался с Джоном Данкером. Конферансье выпрямил-
ся и повернулся к зрителям.
— Гавайский вальс! — провозгласил он и почтительно уда-
лился.
Снова ночь дрогнула от аплодисментов. Чего было аплодиро-
вать: Джон Данкер только еще укладывал на колени гитару. Он
положил ее на колени плашмя — уже интересно: как можно играть
на гитаре, когда она плашмя лежит на коленях? Потом он полез
левой рукой в карман брюк и, вынув ее, приподнял на мгновение
вверх: он показывал всем, что в руке у него белая металлическая
пластинка, очень похожая на те, которыми врачи лазят человеку
в горло. Он обхватил гриф рукой так, что пластинка и четыре
пальца легли поверх струн, а большой придерживал гриф снизу.
Правая рука свешивалась вдоль стула. Джон Данкер поднял го-
лову и некоторое время смотрел перед собой, и под его взглядом
стихли аплодисменты. Стал слышен шум моря и легкое постукивание
листьев пальм. Джон Данкер быстро поднял и опустил над стру-
нами правую руку. В ночь проник странный, щемящий и чистый
звук. Мне показалось, что где-то мяукал котенок. Правая рука
Джона Данкера обрела неожиданную легкость и энергичную силу
движений. Она поднималась и падала, как будто клевала струны.
Теперь не котенок, а здоровенный кот на самых высоких коша-
чьих нотах предупреждал своего соперника о жестоких законах
любви. Никогда не думал, что у кошек такие богатые голосовые
данные. Просто они не умеют использовать свои возможности. Из
обычных кошачьих верхних нот под руками Джона Данкера скла-
дывалась экзотическая мелодия. Она складывалась в воздухе из от-
дельных звуков, где-то над нашими головами.
204
— Как это он делает? Ну, скажи, как он это делает? — при-
ставала Инка.
А я откуда знал как? Я сам удивлялся. Теперь-то я знаю: под-
ражать гавайской гитаре может каждый. Для этого надо зажать нос
и мяукать любую мелодию. Но узнал я это потом: подражать гавай-
ской гитаре меня научил Сашка.
— Это обыкновенная гитара,— сказал мужчина, маскирующий
лысину, и для этого повернулся. Очень любезно,— значит, он еще
не терял надежды.— На ней подняты струны,— говорил он, глядя на
Инку...
Инка мельком взглянула на мужчину, тут же про него забыла:
ее меньше всего интересовала технология. Последние фразы мужчи-
на выговорил, глядя на меня. Я великодушно его выслушал. Мне
ничего не стоило быть великодушным, раз Инка не обращала на
него внимания. Я даже готов был доставить ему удовольствие и
поговорить о погоде на Гавайских островах. Но он почему-то поспе-
шил отвернуться. Я думал, меня подвели глаза. По моим глазам он,
наверно, догадался, что я о нем думаю.
Не помню, с какого момента у меня начало портиться настрое-
ние. Всем было весело. По-настоящему скучал только Витька. Он
то поджимал ногу, то опускал. Снять туфлю он так и не решился:
врожденная деликатность не позволяла. Я ему показывал знаками,
чтобы он снял туфлю, но он в ответ только страдальчески улыбал-
ся и качал головой.
Конферансье выходил на сцену, как только замирал последний
аккорд. Он стоял и ждал, пока стихнут аплодисменты. На сцену
кидали записки, выкрикивали названия песенок. Женщина с голой
спиной знала слова всех песенок, мелодии которых наигрывал
Джон Данкер. Она не очень громко — в первом ряду ни к чему
было кричать — назвала несколько песенок. Но только раз название
совпало с тем, что объявил конферансье.
— «Восточное танго»! — крикнул он, и женщина первая за-
аплодировала.
Я узнал мелодию. Правда, не сразу. Эту песенку вчера напе-
вал мне Сашка, когда мы шли к Витьке. Но сейчас мелодия скла-
дывалась из необычных звуков, и песенка нравилась мне больше.
Она чем-то очень подходила к облику нашего города.
И люди там застенчивы и мудры.
И небо там как синее стекло.
Наверно, со стороны выглядишь очень глупо, когда иронически
улыбаешься, а слушаешь очень внимательно. Но я со стороны на
себя не смотрел.
Инка весь концерт вела себя вполне прилично. Она по-прежнему
205
сидела, положив ногу на ногу. Я только следил, чтобы носок ее
туфли не касался широкого зада мужчины.
Во время исполнения «Восточного танго» я не смотрел на
Инку. В воздухе погас протяжный и печальный, как отдаленный
стон, звук. Инка вскочила и захлопала. Она хлопала и кричала:
— «Над розовым морем»!—Она перегнулась через спинку
передней скамьи, почти касаясь грудью плеча мужчины, и крича-
ла: — «Над розовым морем»!
Может быть, мужчине приятно было чувствовать плечом Инкину
грудь, но такого я допустить не мог. Я приподнялся.
— Извините,— сказал я мужчине, перегибаясь через его спину,
взял Инку за руку выше локтя и усадил на место.
Все, что произошло дальше, возможно, было простым совпаде-
нием: исполнить песенку просили многие.
Конферансье объявил:
— «Над розовым морем»! — И, когда он объявлял, Джон Дан-
кер смотрел в нашу сторону. На кого он мог смотреть — не на
меня же!
Настроение у меня к этому времени было уже испорчено, а когда
оно испортилось, я так и не помню. Я уже ничего не слышал: я смот-
рел на Инку. Она сидела совершенно спокойно, опираясь под-
бородком на руку. А носок ее туфли покачивался в такт мелодии.
Мне было все равно, касался он или нет широкого зада мужчины.
Мне не было никакого дела до этого густо напомаженного пижона.
Для меня его просто не существовало.
Джон Данкер выходил на сцену, играл, снова уходил, и снова
его вызывали. А он, немного утомленный и очень красивый, устало
разводил руками и покачивал головой. Конферансье уже стоял у
авансцены, готовый объявить конец.
— «Рощу»! — крикнула Инка, и голос ее звенел от волнения.
Никаких сомнений не оставалось:, среди множества голосов
Джон Данкер услышал Инкин голос. Он посмотрел в нашу сторо-
ну, улыбнулся. Он даже не подозвал конферансье. Просто сел и
начал играть. Женщина оглянулась и очень внимательно посмот-
рела на Инку, потом мельком глянула на меня, и я заметил слабую
улыбку в уголках ее губ. Инка ничего не заметила. Она напевала:
Боязно чутка к каждому звуку
Роща в июльском сне.
С тихою шуткой нежную руку
Ты протянула мне.
Но тот дурман ночи знойной
И стан детский, стройный,
Я знаю, забыть нельзя...
206
Вряд ли Инка придавала словам этой пошленькой песенки
какое-то значение: даже я не обратил на них внимание. А что думал
Джон Данкер, наигрывая мелодию, мне тогда не дано было знать.
Снова аплодировали, и снова Джон Данкер кланялся и устало
разводил руками, и прядка черных волос косо упала на его матово-
смуглый лоб.
Я не знал, какой я — хороший или плохой. Мне говорили, что
хороший, и я в это верил. Но когда я видел людей ярких и по-осо-
бому одаренных, начинал подозревать, что все во мне ошибаются и
только я один понимаю, какой я обыкновенный. Ну за что Инка мог-
ла меня любить, когда видела таких ярких людей, как, например,
Джон Данкер? Я не вникал в подробности: подлинность таланта
Джона Данкера подтверждал его успех.
Из задних рядов бежали по проходу к сцене. Раньше мы тоже
бегали, но сейчас бежать было некуда: в первых рядах аплодиро-
вали сидя. Нарядно одетые, чисто вымытые мужчины и женщины
в первых рядах знали себе цену. Что-то говорили Катя, Сашка — я
не слышал. Они стоя аплодировали и кричали, и на них оглядыва-
лись. Женя и Витька тоже стояли, хотя Женя сказала, что ей не
нравятся легкомысленные зрелища. Только Инка сидела. Сидела,
аплодировала и смотрела на сцену. Потом она встала. Я положил
руку на ее плечо. Инка оглянулась. Она как будто меня не видела, а
потом вдруг увидела. Глаза ее стали как бывают у провинившихся
собак. Я не мог смотреть в ее глаза. Я вспотел, и шелковая рубашка
прилипла к лопаткам. Наверное, на рубашке проступили влажные
пятна. Я не знал, что делать и как себя вести. Когда Сашка сказал:
«Что ни говорите, а он король!» — я крикнул: «А ты идиот!» А когда
мужчина в третьем ряду, тот, что сидел в соломенной шляпе, ска-
зал: «Кошачий концерт», я стал бешено аплодировать.
VIII
Когда мы вышли в парк, Катя и Женя побежали за сцену смот-
реть, как будут уходить артисты. Они звали Инку, но она не пошла.
Инка стояла рядом со мной. Мы оба стояли в полумраке неподалеку
от перекрестка двух аллей. Я прислонился спиной к старой акации
и закурил. Когда я зажег спичку, Инка сказала:
— Дай мне на минуточку.— Она зажгла сразу две спички.
Когда они до половины сгорели, Инка лизнула пальцы и взялась ими
за обгоревшие концы. Теперь догорала другая половина спичек. Ин-
ка смотрела, как они догорали, и огоньки отражались в ее гла-
зах.— Видишь, мы всегда будем вместе, видишь? — сказала Инка.
Она подняла к моему лицу спички — они обуглились и перепле-
лись. Инка бросила спички и засмеялась.
20’7
— Пойдем посмотрим артистов. Пойдем? — сказала она.
На аллее Сашка и Витька разговаривали с Павлом Баулиным.
Мимо нас выходили с эстрады и шли к перекрестку аллей. Какая-
то женщина говорила:
— Но он просто красавец. У него античный профиль.
Инка чуть повернула голову. Потом посмотрела на меня.
— Очень противно курить? — спросила она.— Когда пойдем
домой, дашь мне попробовать.
К перекрестку аллей подошли Катя и Женя.
— Витя, где Инка? — крикнула Женя.
Витька оглянулся, но со света не увидел нас в темноте.
— Пойду к ним. Неудобно...— сказал я и перешел аллею.
— Где Инка? Женя ее ищет,— сказал Витька.
— Вот идет.— Инка, проходя мимо нас, пристально посмотрела
на Павла.
— Совсем запутался. Давайте, профессора, разберемся,— ска-
зал Павел.— Те две — Сашкина и Витькина. А это твоя?
— Дальше что?
— Ничего девочки. Не трогали? Эту рыжую нельзя нетронутой
оставлять — по глазам видно. Блондиночку тоже. Блондинки все по-
датливы. А черная на любителя: плоская как доска.
— Паша, о своей сестре ты бы такое сказал? — спросил Саш-
ка, и у него стал расти нос.
— Обиделся? Я же вам, как своим кровным корешам, сове-
тую.
— Возьми свои слова обратно,— сказал Витька.
— Смотри, и тебя повело. Давай разберемся, какие слова обрат-
но брать. Я тут с вами много слов наговорил. Если про корешей,
беру обратно.
— До трех считаю. Раз!..— сказал Витька.
Павел отступил к подстриженным кустам граната. Руки его
медленно согнулись в локтях, а голова стала уходить в плечи.
— Полундра, профессора,— сказал Павел.
Те, кто выходил с эстрады или прогуливался по парку, прохо-
дили мимо нас, замолкали, оглядывались. Павел стоял спиной к кус-
там, а мы полукругом перед ним.
— Два! — сказал Витька.
Павел отступил на полшага к кустам, остро и цепко оглядывая
нас. Я посмотрел на его кулаки, и у меня в глазах потемнело. Меня
слова Павла почему-то не оскорбили. Мне совсем не хотелось с ним
драться. Но драка была неизбежна, и лучше было не смотреть на
его кулаки. Я знал по опыту: перед дракой нельзя думать о послед-
ствиях.
208
— Бить вас неохота. Беру слова обратно. А какие, сами вы-
бирайте,— сказал Павел.
Витька упорно смотрел на Павла. По-моему, его больше всего
задело то, что Павел назвал Женю плоской как доска. А тут еще
туфля. Когда жмет туфля, много не надо, чтобы завестись.
На всякий случай я обнял Витьку за плечи и показал Сашке
головой, что пора уходить.
— Паша, о женщинах надо говорить чисто. Это не мои слова —
это слова Горького,— сказал Сашка.
Мы уходили по аллее, когда к Павлу подошли двое незнакомых
нам парней. Один спросил:
— Ты где пропал?
— Знакомых ребят встретил. Поговорили...
— Тех, что ли? Гнал бы их в шею.
Витька оглянулся.
— На шею хозяин есть! — крикнул он.
— Нет, вы видели, он учит нас жить! — сказал Сашка.
Девочек мы нашли у выхода из парка, они разговаривали с
Игорем и Зоей. Женя увидела нас, сказала:
— Наконец-то наговорились.
Витька нагнулся и отряхивал совершенно чистые брюки: он всег-
да стеснялся малознакомых людей. Игорь сказал мне:
— Счастливое совпадение: встретились в вашем городе, а жить
будем в моем. Первое время Ленинград покажется сумрачным.
А меня утомляет ваше солнце.
Так. Наверное, про Ленинград наболтала им Инка. Хорошо бы
все-таки знать: куда мы поедем?
— А мне мало солнца,— сказала Зоя.— Я так соскучилась по
солнцу. В Ленинграде идут дожди. Белые ночи и дожди.
Игорь и Зоя жили в квартале от курзала, и мы проводили их
до самого дома. Мы отлично знали этот небольшой дом в глубине
двора, три года назад его отыскал Витька, и с тех пор адрес дома
был вписан в книжку Жениного отца. Конечно, при Игоре никто
из нас об этом не вспомнил: Женя не любила, чтобы говорили посто-
ронним о профессии ее отца, как будто худшим в ее отце была его
профессия. Жени и Витьки с нами не было — они где-то отстали,—
но мы все равно не сказали Игорю, почему нам знаком его дом.
Мы вернулись на угол. Подошли Женя и Витька. Витька шел бо-
сиком, а туфли торчали из карманов его брюк. У решетки курзала
стоял Павел со своими приятелями: наверно, выбирали, с кем бы
познакомиться. Из парка выходили и, перейдя освещенный асфальт,
исчезали в темноте под деревьями. Мы свернули на 3-ю Продоль-
ную. Начало-улицы освещалось огнями курзала. Впереди шли девоч-
ки. Мы шли быстро. Когда кто-нибудь говорил: «Куда мы так ле-
209
тим?» — мы замедляли шаг, но постепенно снова его ускоряли. Ка-
жется, первым «куда мы так летим» сказал Сашка. Потом это же
самое повторял каждый, девочки тоже. Наверное, не мне одному
хотелось поскорей остаться вдвоем.
По обе стороны улицы тянулись заборы. Но мы их не видели.
Мы только видели между деревьями редкие огни санаториев. В тех
местах, где деревья отступали от забора, улица немного светле-
ла. Сашка рассказывал, как он маленьким объелся сахарным мин-
далем.
— Пять лет смотреть не мог на сахарный миндаль,— сказал
Сашка.
— Так я тебе и поверил,— ответил я.
— Сейчас я сам себе не верю.
— Замолчите,— сказала Женя.
Инка возникла передо мной, точно выросла из-под земли. Я ее не
увидел, а скорее почувствовал рядом с собой. Катя и Женя тоже
стояли.
— Вы ничего не слышали? — спросила Катя.
— Что мы должны были слышать?
— Женщина крикнула,— сказала Женя.
— Тебе не почудилось?
— Сначала Женя услышала, а мы слушали Сашку. А сейчас
мы все слышали: на пустыре кричала женщина,— сказала Инка.
Мы не видели друг друга. В темноте поблескивали глаза.
— Веселенькая история,— сказал Сашка.
— Девочки, возвращайтесь к курзалу и ждите нас,— сказал я.
— Мы же можем здесь подождать или до угла дойти — там
светло,— сказала Инка.
Улица упиралась в черный провал пустыря. В конце ее по обе
стороны мостовой горели электрические лампочки. Белые листья де-
ревьев отбрасывали на асфальт черные тени. С вокзала прошел
трамвай. Узкая полоска света обнажала кусты. Из-за угла вышел
какой-то парень, постоял, оглядываясь по сторонам, и снова ушел за
угол, точно его кто-то позвал. Потом из-за угла вышел Степик. За
ним еще выходили. Степик держал во рту папиросу, и Мишка Шку-
ра дал ему прикурить. Степик пошел по направлению к нам. В тем-
ноте кто-то всхлипывал,— кажется, Катя.
— Встань мне на колено. Ну чего ты так дрожишь? — говорил
Сашка.
По ту сторону забора зашумели потревоженные прыжком кусты.
— Беги к санаторию,— сказал Витька.
— Инка! —тихо позвал я, щупая рукой темноту, и вдруг услы-
шал стук ее туфель об асфальт: Инка бежала.
От угла тоже кто-то побежал, но тут же остановился. Мы уже
210
никого не видели. Только слышали топот ног и свист. Потом все
стихло. До угла было метров двести. Мы стояли, прижимаясь спи-
ной к забору: камень был холодным и шершавым. Сколько надо
времени, чтобы пройти двести метров?
— Что ни говорите, а Джон Данкер — король,— сказал Сашка.
— Сашка, ты уже это говорил,— ответил я.
— Разве говорил? — спросил Сашка и замолчал.
Мы молчали, и прислушивались, и как-то сразу услышали
шаги многих ног. Шаги быстро приближались и стихали против
нас на мостовой. Луч карманного фонаря упал на забор и тотчас на
Витькино лицо.
— Здорово, Витек,— сказал Мишка Шкура.
— Кто такой? — Я узнал мальчишески звонкий голос Степика.
— Наш, пересыпский,— ответил Мишка Шкура.
Луч фонаря переместился на Сашку.
— Жид? — спросил Степик.
Сашка молчал, а я все время думал: «Если бы я видел у Степика
финку тогда, в кино, его бы сейчас здесь не было».
— Инка! Финка у Степика! — крикнул я. Свет ослепил меня.
— Какая финка? Кому кричал? — спросил Степик.— Спрячь
перо, паскуда!—на кого-то прикрикнул он.
Я загораживался ладонью от света. Свет погас. Я отшатнул-
ся и лицом уловил движение воздуха. Слева от меня приглушенно
вскрикнул Сашка. Я кого-то ударил. На меня спиной отлетел Саш-
ка, рванулся вперед и снова отлетел и ударился рядом со мной об
забор. На Сашку навалились. Я в темноте схватил кого-то за волосы
и рванул на себя. Потом я тащил и выкручивал чью-то руку и совсем
близко слышал Сашкино захлебывающееся дыхание. В лицо мне
косо плеснули звезды. Не помню, что было раньше — удар или звез-
ды... Падения я тоже не помнил, я только помнил резкий до тошноты
запах пота и чью-то модельную туфлю: я поймал ее рукой и хотел
оттолкнуть от своего лица...
Потом я снова увидел звезды. Мне казалось, что я лежу на дне,
а на поверхности были звезды и голоса, и вода давила мне на
уши и покачивала. Кто-то плачущим голосом спрашивал:
— За что ударил?
— Не подходи сзади, паскуда.
Откуда мог взяться Павел? Но «паскуда» сказал Павел. Я услы-
шал удар, еще удар, еще и падение чьих-то тел. Я лежал на мосто-
вой, и асфальт был очень холодный. Я нащупал рукой край тротуа-
ра и хотел встать, но меня снова валило. Но я все равно встал и,
шатаясь, перешел тротуар и облокотился на край забора. Стало
светлее. Наверное, всходила луна, потому что я видел край забора, а
внизу было темно. Я вспомнил модельную туфлю около своего лица.
211
Я хотел оттолкнуть ее рукой. Рука была очень тяжелой, я ее еле
поднял и, когда опустил, в- кого-то попал.
— Володя, это я.
Откуда взялась Инка? Но мне было не до Инки, мне ни до кого не
было дела. Меня тошнило от резкого запаха ножного пота. Инка
обнимала меня за плечи, а я ногой царапал забор: мне хотелось
перевалиться через него, так сильно меня тошнило.
На мостовой разговаривали. Меня больше не рвало, но сооб-
ражал я плохо.
— Паша, мне шьют дело. Я с тобой не могу сегодня разгова-
ривать. Но мы встретимся,— сказал Степик.
— Принято,— ответил Павел.— Я тебе заодно Нюрку Пере-
верзеву припомню. Поздно я узнал — ты бы еще тогда от меня не
ушел.
Степик засмеялся.
— Паша, ты, как легавый, ходишь по моему следу,— сказал
он.— Не надо, Паша: последнее время я очень нервничаю.
— Плыви, плыви на белом катере, пока я все твое кодло не
понес.
— До встречи, Паша.
Я стоял, прислонясь спиной к забору, и меня покачивало, а
тяжелые веки закрывались сами собой.
Потом мы сидели в сквере — я, Инка и Женя. Витька с Катей
повели Сашку в санаторий «Сакко и Ванцетти»: у Сашки была
разбита голова. До сквера нас провожал Павел. По дороге — мы
шли окраиной пустыря — Павел сказал:
— Надо было всем вместе убежать.
— Почему мы должны бегать? — спросил я.
— В таком положении самое верное убежать. Я бы обязательно
удрал: нашли с кем шутить — со Степиком.
— Нельзя было всем бежать: они бы девчонок догнали.
— Тоже правда. Отчаянные вы, профессора.
Прощаясь, Павел сказал Инке:
— Давай, рыжая, договоримся: надумаешь кавалера менять —
не забудь Павла Баулина.
Я не обиделся на Павла. У меня сильно болела челюсть и был
сломан передний зуб. Наверное, меня стукнули головой в подборо-
док. Сашку ударили кастетом, а меня головой. Если бы кастетом, то
был бы разбит подбородок. А у меня были разбиты только губы:
они вспухли и тоже болели. По губам меня, кажется, ударили
ногой.
Катя и Витька привели Сашку. Сашка пробовал острить.
— Первые ранения мы уже получили,— сказал он и сел рядом со
мной на скамейку.
212
Мы сидели в сквере и ждали, пока опустеют улицы: нам не хо-
телось попадаться кому-нибудь на глаза.
— «Витек, Витек...» Ух, гад! — сказал Витька.
Его совсем не били. Мишка Шкура с каким-то парнем повалили
его и уговаривали лежать. Витька не мог смотреть ни на меня, ни
на Сашку и то и дело повторял:
— Ну, гад!.. Ну, погоди, гад!..— Он все время порывался куда-
то уйти. Наверно, хотел разыскать Шкуру.
Женя сказала:
— Ты же не виноват. Было бы легче, если бы тебя тоже избили?
Женя сказала правду, но я все равно был с ней не согласен:
я понимал Витьку.
Потом мы отвели Сашку домой. Мы остались на улице и ждали
Катю. Не то чтобы так уж боялись Сашкину маму — просто нам
не надо было с ней встречаться. Мы придумали, что Сашка скажет,
будто упал с дерева. Глупо, конечно, придумали. Но по опыту мы
знали: чем глупее придумаешь, тем больше в это верят. Надо только
твердо стоять на своем. А Сашке без нас проще было стоять на
своем.
Потом мы проводили домой Инку. Меня уже не тошнило, но вре-
мя от времени кружилась голова. Женя отозвала меня и сказала,
чтобы я не оставлял Витьку одного. Я проводил с Витькой Катю и
Женю и пошел к нему ночевать.
Я и Витька спали в сарае. Раньше в нем жили, когда еще дом
строился. Теперь здесь держали корову, и на нарах хранилось сено.
Я лежал в темноте рядом с Витькой и боялся уснуть. Под нарами
корова жевала жвачку, и от этого еще больше хотелось спать. По-
том корова тяжко вздохнула, и по деревянному настилу застучали
влажные шлепки. Я закрыл глаза, тотчас заснул и очень быстро
проснулся. Витьки рядом со мной не было.
— Витька! —позвал я.
Витька стоял в светлом прямоугольнике двери.
— Не могу я,— сказал он.— Пойду встречу Шкуру. Он всегда
на рассвете приходит.
Я слез по скрипучей лесенке и вышел с Витькой во двор. Уже
рассвело. Небо было зеленым и без звезд, но солнце еще не вста-
ло, и поэтому на улицах не было теней. Мы дошли до трамвай-
ного круга. По дороге мы заходили во двор к Шкуре: он, как и
Витька, спал на сеновале — на сеновале его не было.
Мы сидели на холодных и влажных рельсах. Солнце в нашем
городе поднималось в степи, и море перед этим розовело у гори-
зонта Шкура вышел из улицы и, пошатываясь, шел через пустырь.
Он увидел нас и остановился. Мы встали и пошли к нему. Убежать
было некуда. Шкура пошел к нам навстречу и теперь стал шатать-
213
ся сильнее. Шкура упал прежде, чем Витька его ударил: Витька
зацепил его по лицу, когда он уже падал. Шкура лежал на спине.
— Лежачего будете бить? Лежачего? — спросил он.
Витька хватал Шкуру за руки и пытался поднять. Я ему помо-
гал: я понял — Витьке необходимо подраться. Я сказал Шкуре:
— Вставай! Я тебя трогать не буду! Один на один подеое-
тесь.
Шкура не хотел вставать: едва мы его приподнимали, как он
снова валился.
— Лежачего будете бить? Лежачего? — спрашивал он.
Витька не мог бить лежачего и заплакал. Он стоял над Шкурой
и плакал. Я увел Витьку. Мы спустились к морю, искупались, а
потом заснули на песке, пригревшись на солнце, и проснулись,
когда вернулись с ночного лова рыбачьи шаланды.
Дома я нашел мамину записку. Она писала, что приходила
школьная сторожиха и сказала, что меня вызывает директор.
Директора в школе не было, он ушел в гороно. Я бродил по гулким
коридорам, заглядывая в пустые классы — из некоторых уже вы-
несли столы и парты: готовились к ремонту. Тишина противопо-
казана школе так же, как кладбищу шум. Я посидел в своем классе,
за своим столом. Я думал о себе, об Инке, о том, что, когда меня
уже здесь не будет, Инка еще будет сюда приходить два года.
Я выдвинул ящик стола. Внутри на боковой стенке было вырезано
перочинным ножом: «А4-Р». За год эта формула чужой любви успе-
ла мне примелькаться. Кто они, эти «А» и «Р»? Где они сейчас?
Странно, почему я раньше этого не выяснил? Столы и классы пере-
ходят в школах по наследству, и узнать, кто был прошлогодним
владельцем моего стола, было бы не так-то сложно. Я вытащил
из стены гвоздь и выдавил им на дне ящика: «Три года — не пять».
Если Инке через год достанется мой стол, ей не придется ломать
голову над тем, кто сделал эту надпись. Интересно, что она подума-
ет, когда прочтет ее, и где буду я в это время?
В класс заглянул Юрка Городецкий.
— Я тебя по всей школе ищу. Пойдем скорей,— сказал он.
— Куда?
— В райисполком. Там машина ждет.
— В двух словах: в чем дело? — спросил я.
— Поедем в колхоз «Рот фронт». Я бы сам поехал, но директор
сказал, чтобы ты поехал со мной.
Понятно: новому секретарю не терпелось проявить свой орга-
низаторский гений. Лично я предоставил бы ему эту возможность:
меньше всего мне хотелось ехать в колхоз. Но, к сожалению, это
было не мое личное дело. Немецкий колхоз «Рот фронт» считался
самым богатым в районе. Но председатель колхоза Франц Карло-
214
вич, человек суровый и хозяйственный, страдал тяжким пережит-
ком: он всех, особенно школьников, подозревал в лени. Я смотрел на
Юрку и думал: все у тебя впереди, еще покрутишься, когда на
поля вовремя не подвезут пресной воды, а у ребят от жажды языки
будут присыхать к нёбу, или когда от сырого молока начнут болеть
животы и многие не смогут выходить на работу, а Франц Карлович
будет требовать, чтобы выполнялась дневная норма. У него была
любимая поговорка: «Даром хлеб кушаль — хорошей жизни не
зналь». Правильная, в общем, поговорка. Все дело в том, что пони-
мать под словом «даром». Я понимал, что директор прав, посылая
меня с Юркой, но от этого мне было не легче.
— Когда вернемся? — спросил я.
— Быстро. Завтра к обеду будем дома.
Ничего себе быстро. Может быть, «завтра к обеду» для Юрки
было быстро, но меня это не устраивало. На всякий случай я пой-
мал во дворе сына сторожихи Сережу:
— У меня к тебе просьба, выполнишь?
Сережа не любил выполнять просьбы, особенно даром.
— Некогда мне,— сказал он.
— Выбери минуту.
— А что делать?
— Нет. Ты наперед скажи — выполнишь?
— Некогда мне. Купаться иду.
— Просто здорово. Тебе как раз по дороге. Морскую улицу
знаешь? Дом летчиков знаешь? Инку Ильину знаешь? Так вот:
первый подъезд, последний этаж, квартира пятнадцать. Скажешь
Инке: Володя уехал в колхоз, вернется завтра к обеду.
— Некогда мне. Я же не на пляж хожу. Я в порту купаюсь.
— Напрасно. На пляже ты можешь съесть хорошую вафлю мо-
роженого и запить газированной водой с сиропом.
— У меня денег нет.
— О чем ты говоришь? Моя просьба — мои деньги. На, бери.
Сережа взял у меня пятнадцать копеек. Этот семилстний па-
цан знал себе цену. Просто мороз пробегает по коже, когда поду-
маешь, что из него вырастет. Юрка стоял в воротах и неодобритель-
но на меня поглядывал. Ничего с тобой не случится, потерпишь.
В колхозе, как я и предполагал, к великому Юркиному огорче-
нию, мыв тот же день обо всем договорились. И не с кем-нибудь, а с
самим Францем Карловичем. Обычно он избегал прямых перегово-
ров. Мы объехали на линейке Франца Карловича свекловичное
поле. Кормовая свекла так проросла сорняком, что не видно было
ботвы. Такого в колхозе «Рот фронт» я никогда не видел. Франц
Карлович то и дело снимал соломенную фуражку и вытирал пот-
ный лоб: ему было явно не по себе от такого поля.
215
— Новый культур. Чужой семян. Негодница,— сказал он.
Стали договариваться о сроках прополки.
— Полторы недели,— сказал Франц Карлович.
Я осмотрел поле. Оно начиналось от дороги на железнодо-
рожную станцию и кончалось на берегу лимана. Чтобы прополоть
такое поле, надо было не меньше двух с половиной недель.
— Три недели,— сказал я.
— Три недели! Три недели все умрет,— сказал Франц Карло-
вич.
— Все не умрет. Мы же каждый день будем полоть.
— Две недели,— сказал Франц Карлович.
— Согласны,— ответил Юрка, как будто его кто-то тянул за
язык.
Я промолчал.
Мы поехали в правление. Франц Карлович привязал жеребца
у коновязи, а не отправил его в конюшню,— значит, он еще соби-
рался куда-то ехать. В кабинете Франц Карлович предложил, что-
бы бригада школьников жила в риге у свекловичного поля. Он
предложил это, подписывая какие-то бумаги, которые ему принес
бухгалтер. Юрка снова сказал:
— Согласны.
Я подождал, пока Франц Карлович кончил подписывать бумаги.
— Не пойдет,— сказал я.
— Почему? — спросил Юрка.— Очень уж удобно: фронт работ
рядом — не надо время на ходьбу терять. Потом, на открытом воз-
духе спать приятно.
Юрке очень хотелось выглядеть солидно. «Фронт работ» — на-
до же такое придумать! Франц Карлович курил трубку и кивал
головой. Никогда не думал, что Юрка такой дурак.
— Понимаешь, Юра,— сказал я,— рядом с ригой болото. А в
этом болоте почему-то понравилось жить лягушкам. А лягушками,
как тебе известно по зоологии, питаются ужи...
Франц Карлович забеспокоился. Он вынул изо рта трубку
и сказал:
— Уж мирный животин.
— Правильно. Но девочки почему-то ужей боятся.
— Вот еще,— сказал Юрка.— Нечего идти на поводу настрое-
ний. Привыкнут. Зато фронт работ рядом.
— Теоретически все правильно. Но девочки все равно будут
визжать, когда уж заползет под одеяло. А утром их не добудишься.
Если даже добудишься, они обязательно заснут в поле, и солнеч-
ные удары гарантированы. Как хотите, Франц Карлович, а ребят
надо разместить в школе или в хлебном амбаре.
— Нет, нет! Час ходьбы до работы.
216
— На машине десять минут езды,— ответил я.— Потом, Франц
Карлович, надо закрепить за нами лошадь: обед и воду мы будем
сами возить. В прошлом году достаточно намучились.
— Нет, нет! Это баловство — не работа. Даром хлеб кушаль —
хорошей жизни не зналь. Лошадь дай, машину дай — сплошной
убыток.
— Франц Карлович, за что колхоз премировал нас в прошлом
году?
— Политика.
— Вы же сами говорили, что школьная бригада дала прибыль.
Прибыль — это экономика.
— Хорошо. Будет работа, как прошлый год,— будет лошадь и
машина,— неожиданно быстро согласился Франц Карлович. Он,
кажется, очень спешил.
Мы попрощались на крыльце. Франц Карлович уехал, а Юрка
заявил, что должен осмотреть амбар и школу. В риге он согла-
шался разместиться без осмотра. Тоже мне логика. Я с ним не
пошел. Я сидел на скамейке в садике перед правлением. Посре-
дине цветочной клумбы стоял бюст Фридриха Энгельса. Странно
было видеть Фридриха Энгельса без Карла Маркса. Я уже три
года его видел и не мог привыкнуть. Вернулся Юрка.
— Может, заночуем? — спросил он.
— Зачем?
— Как-то неудобно в тот же день возвращаться.
Я ничего не ответил. Я просто пошел по дороге на станцию.
Чтобы успеть к вечернему симферопольскому поезду, нам пришлось
последние три километра бежать по берегу моря. В вагоне Юрка
приставал ко мне с разговорами. Сначала я притворялся, что сплю,
а потом на самом деле заснул.
IX
С вокзала мы поехали на трамвае. На пустыре открытый при-
цепной вагон продувало насквозь, а длинная подножка почти
цеплялась за кусты. Я уже стоял на подножке, когда Юрка
спросил:
— Не знаю, сейчас к директору пойти?
— Нет, подожди, пока он ляжет спать,— ответил я и спрыгнул
на ходу в конце пустыря, против Морской улицы. Кто бы мог по-
думать, что Юрка такой дуб. И я же рекомендовал его в секре-
тари.
На улице уже появились нарядно одетые курортники. Они шли
своими обычными вечерними маршрутами: Приморский бульвар,
курзал, «Поплавок», ресторан «Дюльбер». Я спешил к Инке, пот-
217
ный и пыльный, с разбитыми губами. Надо было бы, конечно, за-
бежать домой переодеться, но не хотелось тратить зря столько
времени. Инку я увидел неожиданно: случайно посмотрел на другую
сторону улицы и увидел. Инка никогда не ходила по той стороне.
Для этого ей пришлось перейти мостовую против своего дома.
Инка шла вдоль ограды сквера. От неожиданности я даже не сразу
ее окликнул. У меня в голове не укладывалось, что Инка могла
куда-то идти да еще торопиться, когда меня нет в городе.
— Инка!
Инка остановилась, потом побежала ко мне через мостовую.
— Как хорошо, что ты вернулся! Ты не представляешь, как
хорошо, что ты вернулся! — сказала она.
Я смотрел на нее и улыбался. У нее было какое-то странное
лицо, и я никак не мог понять, что она с ним сделала. И глаза были
немного испуганные.
— Куда направилась?
— Я так рада, что ты вернулся. Я так и думала, что ты вер-
нешься. Я только не была уверена.
Я все смотрел на Инкино лицо и никак не мог понять: что она с
ним сделала?
— Тебе не нравится? — спросила Инка.— Я только чуточку по-
пудрилась и чуточку покрасила губы. Надо же когда-нибудь попро-
бовать.
Теперь я понял, почему она стала такая красивая: под пуд-
рой не так заметны были веснушки, а краска на Инкиных гу-
бах совсем была не видна, губы у нее всегда были очень крас-
ные.
— Делать тебе нечего,— сказал я.— Зайдем ко мне, я переоде-
нусь.
— Зайдем,— сказала Инка.
Против входа в сквер я сошел на мостовую и остановился, по-
тому что Инка сказала:
— Пойдем по улице. Пойдем?
Мы всегда ходили через сквер. Я не понимал, почему ей пришло
в голову идти кругом, и смотрел на нее.
— Когда ходишь по песку, вечно пылятся туфли. Пойдем по
улице,— сказала Инка.
Она говорила и поглядывала в сквер. Я тоже оглянулся. Не-
далеко от входа, боком к нам, сидел на скамейке Джон Данкер.
Я вышел на тротуар, и мы пошли по улице. Я подумал, что Инка
просто не хотела проходить мимо короля гавайской гитары. Мне и
самому не очень хотелось его видеть. Но потом я подумал другое и
остановился.
— Ну, ударь меня. Ударь. При всех ударь,— сказала Инка.
218
Я пошел по улице, и Инка шла за мной. Она шла чуть отставая
и говорила:
— Ну, ударь меня. Ну почему ты не хочешь меня ударить?
Ударь — и тебе сразу станет легче.
Я шел как оглушенный. Все во мне остановилось, и я ничего не
понимал. Я только думал, что мамы, наверно, еще нет дома, и шел
очень быстро, и на Инку совсем не обращал внимания, и при этом
все время помнил, что она идет рядом со мной.
Мамы дома не было. Инка и раньше к нам приходила, и чаще,
когда мамы не было дома. Но раньше я об этом не думал. А теперь
думал. Я умылся, потом переодевался в маминой комнате и все вре-
мя думал, что мы одни в квартире. В открытую дверь я видел Инку.
Она стояла, положив локти на подоконник, и смотрела на улицу.
В комнате было темно, и только окна светлели. Я подошел к Инке.
Я взял ее за плечи, повернул к себе и поцеловал, и у меня из губы
пошла кровь. Инка испугалась. Она достала из выреза платья пла-
точек и приложила его к моим губам. Инка прижимала пальцами
платочек и поцеловала меня в угол рта. Тогда я сказал то, что со-
всем не собирался говорить:
— Скоро придет мама...— Мне показалось, что Инка не поня-
ла или не слышала моих слов. Но потом я понял: слышала.
— Пойдем. Я утром заходила к Сашке и обещала вечером еще
прийти. Пойдем? — чуть погодя сказала Инка.— Где голубая ру-
башка? — спросила она.
— Я ее кровью запачкал.
— Дай ее мне постирать. Не бойся, я не испорчу.
Я достал из-под матраца рубашку и быстро, кое-как завернул
в газету: мне хотелось поскорее выйти на улицу.
Мы вышли через парадное. В домах и на улицах горел свет, и
улицы были тихими, но не по-ночному, а по-вечернему — прохо-
жих было много.
— Как себя Сашка чувствует?
— Мне кажется, хорошо. Даже кость цела. Сашкина мама ска-
зала, что у него сотрясение мозга. Но Сашкин отец сказал, что
никакого сотрясения нет. Он, по-моему, обо всем догадывается.
Сашкина мама сказала отцу: «Ты такой же врач, как я голланд-
ская королева». Тогда Сашка сказал, что если у него нет сотрясе-
ния, tq будет от маминого крика.
— Долго была у Сашки?
— Не очень. Мне было неловко, и я ушла. Катя тоже была.
Потом Витя с Женей пришли, но я уже уходила...
Я ждал, что Инка скажет — куда. Но она больше ничего не
говорила.
• — Хорошо, что ты догадалась позвать Павла,— сказал я.
219
— Я сразу вспомнила про Павла и побежала. Я только боялась,
что он уже ушел. Но он не ушел. Те двое, что были с ним, сначала
не хотели идти. Павел со мной побежал, а они сзади шли. Мы услы-
шали, как вы деретесь. Павел крикнул: «Полундра!» Мне он ска-
зал, чтобы я. близко не подходила, а сам подошел. На него посвети-
ли фонариком. Он кого-то обругал, потом ударил. Он несколько
раз кого-то ударил.
— Зачем же ты подошла? Он же сказал, чтобы ты не подхо-
дила.
— Я и не подходила. Я стояла, пока тебя не увидела. Я тебя
увидела, когда ты хотел встать.
— Ты смелая. Если бы не ты, нам бы здорово попало.
— Ничего я не смелая. Ты меня просто не знаешь. Я сме-
лая, когда не думаю. Если бы я сначала подумала, я бы не по-
дошла.
К Сашке Инка пошла одна. С моими губами нечего было и
думать попадаться на глаза Сашкиной маме. Когда Инка входила
в подъезд, я крикнул:
— Долго не сиди!
Свет из аптеки падал на тротуар. Я ждал Инку на мостовой,
за афишной тумбой, чтобы Сашкина мама не увидела меня из
окна. От нечего делать я выжег спичками глаза и нос Джона Дан-
кера— сначала на одной афише, потом на другой. Инка вышла
вместе с Витькой.
— Сегодня в военкомат вызывали,— сказал Витька.
— Зачем?
— Разнарядку получили.
— Куда едем?
— В том-то и дело — не сказали. С одним со мной не стали
разговаривать. Велели утром троим прийти.
— Сашка пойдет?
— Говорит, пойдет. А тетя Соня кричит, что не пустит.
Я посмотрел на верхние окна. Они были открыты. Свет рас-
сеивался в белых листьях деревьев. Я слышал голоса: говорили в
комнате, окна которой выходили во двор.
— Не нравятся мне эти тайны мадридского двора,— сказал я.
— Сашке тоже не нравятся,— ответил Витька.
Инка смотрела на меня, и свет отражался в ее встревоженных
глазах.
— Скажи Сашке, я за ним утром зайду.
Витька вошел в подъезд, а я с Инкой против сквера перешли
мостовую. Сквер посадили три года назад комсомольцы. Теперь-
то, наверно, деревья выросли, и в сквере приятно посидеть. А тогда
через сквер только ходили, чтобы сократить расстояние, и назначали
220
в нем короткие свидания. Мы прошли мимо скамьи, на которой часа
два назад сидел Джон Данкер.
— Была на пляже? — спросил я.
— Была до обеда. Игорь с Зоей тоже были. Я с ними была. Прав-
да-правда. Можешь у них завтра спросить.
— Зачем?
— Я же знаю, о чем ты хочешь спросить. Я же знаю.— Инка
просунула ладонь под мою руку.— Ничего такого не было,— ска-
зала она.— Он сказал, что мы все равно расстанемся, а я сказала,
что это неправда. Я три раза гадала на спичках, и три раза спички
переплетались. Второй раз не очень, но приблизительно. Три раза не
может быть случайного совпадения.
-- Меня он откуда знает?
— Он же тебя видел на пляже. А потом я ему сказала. Он
просил с ним встретиться, а я сказала, что тебя нет в городе, а когда
тебя нет, я никуда не хожу.
— Игорь и Зоя тоже с ним разговаривали?
— Да нет. Они его не видели. Мы с ним в море разговаривали.
Я плавала за вторым саем, а он за первым. Он совсем плохо пла-
вает. Я сказала, что если он не подплывет ко мне, я с ним не буду
разговаривать. Я нарочно так сказала: я думала, он побоится. А он
подплыл. Когда мы возвращались, он чуть не утонул. Правда-
правда. Знаешь, как я испугалась!
Мы остановились у калитки Инкиного дома. Я подумал, где бы
сейчас была Инка, если бы я не вернулся в город. У меня сердце
перевернулось. Теперь я бы ее ударил, но я не ударил: на улице
были прохожие.
— Проводи меня до подъезда,— сказала Инка.
— Спать хочу. Я почти не спал.
— Нет, проводи.
В подъезде Инка прижала пальцами корочку на моей нижней
губе и сбоку поцеловала меня. Я знал, что она меня поцелует, и
заранее прислонился спиной к стене.
— Не молчи. Не надо молчать,— сказала Инка.— Я же гово-
рила тебе — я порочная. Я сама не знаю, что со мной происходит.
Мне было просто интересно, о чем он будет со мной говорить. Ты
же видел, как я обрадовалась, когда тебя увидела. Ты же ви-
дел.
Я поцеловал Инку, и у меня из губы пошла кровь. Инка не могла
увидеть кровь: наверно, она почувствовала кровь губами.
— Больше не надо, а то долго не заживет,— сказала Инка.
Мы стояли в подъезде за лестницей и молчали. Инкины руки
лежали у меня на плечах, и я прижимал ее к себе. Мы оба очень
устали и только теперь это почувствовали.
221
— Я тебе говорила, мамина сестра живет в Ленинграде. Го-
ворила?
Я не помню, говорила Инка или нет. Кажется, говорила.
— Она приедет к нам на лето. Я смогу к ней ездить на канику-
лы. Хорошо, если вас пошлют в Ленинград.
Куда нас пошлют? Я мог узнать это только завтра. И мне хоте-
лось, чтобы скорее прошла ночь и наступило завтра. Для этого надо
было лечь спать, а чтобы лечь спать, надо было прийти домой. Ка-
жется, Инка была права: хорошо, если бы мне никуда не надо было
уходить.
X
В кабинете военкома, наверно, никогда не было солнца. Я об
этом подумал, как только открыл дверь. Я вошел первым, и следом
за мной вошли Сашка и Витька. Витька повернулся к двери и осто-
рожно ее закрыл. Потом мы стояли шеренгой спиной к двери: я с
разбитыми губами, Сашка с забинтованной головой, а у Витьки в
складках нижнего века копились остатки синяка.
Не знаю, какое впечатление произвели мы на военкома: военком
был человек сдержанный. Он только посмотрел на часы и сказал:
— Опоздали на пятнадцать минут.
Он сидел боком к нам и через стол поглядывал на Алешу.
— Поздравляю, профессора: едем в Ленинград,— сказал Але-
ша.
Витька широко улыбнулся и потер руки. Я и Сашка перегляну-
лись. Конечно, хорошо, что хоть в Ленинград-то мы едем, но мы не
спешили радоваться: слишком бодрый голос был у Алеши.
— Что, довольны? — спросил Алеша.
— В какое училище едем? — спросил я.
— Краснознаменное училище имени Склянского. Бывшие Ори-
енбаумские пулеметные курсы красных командиров.
— Товарищ Переверзев, будем говорить с ребятами напря-
мую,— сказал военком. Он повернулся к нам, и под его грузным
телом заскрипел стул.— Есть разнарядка: три места в Пехотное
училище имени Склянского, одно — в Военно-морскую медицин-
скую академию и персональный вызов Баулину в Военно-морское
училище имени Фрунзе.
У меня гулко билось сердце. Удары его отдавались в ушах.
Наверное, поэтому я плохо слышал/ Я до сих пор плохо слышу,
когда волнуюсь. Я напрягал внимание, а в голове была одна мысль:
ни во Владивостоке, ни в Севастополе я не буду встречать Инку
с цветами. Ни о чем другом я не мог думать. Я видел в окно осве-
222
щенный солнцем двор, посыпанный песком, и марширующих красно-
армейцев. Спиной к окну стоял лейтенант и командовал:
— Раз!.. Два!.. Три!.. Раз!.. Два!.. Три!..
Слово «раз» он произносил громко и отчетливо. Красноармей-
цы— их было восемь человек—ходили по кругу. Под команду
«раз!» они опускали ногу, а под счет «два-три» медленно ее под-
нимали. Я смотрел в окно и думал: ни в Севастополе, ни во Владиво-
стоке я не буду встречать Инку с цветами.
— Нам осталось решить, кто из вас поедет в медицинскую
академию,— сказал военком.
— Кригер, ты же хотел поступить в медицинский институт.
Это место как будто специально для тебя придумано,— сказал
Алеша.
Сашка молчал.
— Изменить ничего нельзя? — спросил я.
— Мотивировка? — спросил военком.
— Мы же выросли у моря,— сказал Витька.
— Мы уже сейчас умеем определять место в любую погоду
днем и ночью. А по заливу ходим как по собственной квартире,—
сказал я.
— Существенно,— сказал военком.— Мы тоже об этом говори-
ли. Но таких морских ребят много, а военно-морских училищ всего
два: одно строевое, другое инженерное. Контингента для комплекто-
вания у них всегда хватало. Еще какие мотивы? Белоснежные
кителя, фуражки с крабами, золотые якоря. Отгадал? — Под тяже-
лым лбом пытливо поблескивали глаза военкома.— Отгадал, Белов?
Какое-то мгновение я выдерживал взгляд военкома, а потом
отвернулся.
— Я тоже хочу в пехотное училище. Мы же все трое с детст-
ва...— сказал Сашка.
— Всю жизнь втроем не проживете,— сказал военком.— Пе-
рестройка армии — дело серьезное, и относиться к ней надо серьез-
но. Могу сказать по своему опыту: не пойдет у вас служба, если
на первый план ставить собственные желания.
Алеша убрал со лба волосы.
— Разнарядка давно получена,— сказал он.— Я уговорил воен-
кома послать письмо, чтобы ее- изменить. Колесников тоже письмо
подписал. Ничего не вышло. Вчера облвоенкомат подтвердил теле-
граммой прежнюю разнарядку. Так что, профессора, дело конченое.
Я сам собирался в военно-политическое училище. Не вышло.
— Завтра в одиннадцать ноль-ноль медкомиссия. Потом зайдете
ко мне и приносите новые заявления. Приучайтесь не опаздывать.
После мрачноватой, прохладной комнаты день показался осо-
бенно ярким и теплым. По существу, ничего неожиданного не
223
произошло. Никто не обещал послать нас в военно-морское учи-
лище. Мы сами вообразили, что таких морских ребят, как мы, ни
в какое другое училище послать не могут. И все равно мы чувство-
вали себя так, как будто нас в чем-то обманули. Красноармейцы
больше не маршировали. Без гимнастерок, но в сапогах, они пры-
гали вразножку через козла. Они разбегались от крыльца, и от них
пахло кисловатым потом и сапожной мазью. Лейтенант стоял
сбоку козла и страховал прыжки. Я осмотрел его: сапоги с непомер-
но широкими голенищами, в которых ноги торчали как палки, мя-
тая гимнастерка и потное немолодое лицо не произвели на меня
впечатления. Лучше было на лейтенанта не смотреть. Чтобы тоже
стать лейтенантом, мне еще предстояло три года учиться.
На улице Сашка сказал:
— Я же все время чувствовал — Алеша темнит.
— Он старался. Слышал, письмо посылал,— сказал Витька.
— Дело не в письме. Алеша боялся, что мы не согласимся пойти
в пехотное училище, и ничего нам не говорил. Это политическое
недоверие,— сказал я.
— Я хотел высказать ему все, что о нем думаю,— сказал
Сашка.
— Очень хорошо, что не высказал. Незачем выяснять отноше-
ния при посторонних. Мы всё ему выскажем наедине,^- отве-
тил я.
Мы ушли в порт. Девочки должны были подойти к военкомату,
чтобы вместе идти на пляж. Но мы не хотели с ними встречаться:
мы боялись сказать им о том, что едем в пехотное училище. Нам
надо было сначала как-то самим к этому привыкнуть.
Яхта стояла на козлах. Мы сняли с нее брезент, достали из
люка набор инструментов, потом перевернули яхту вверх килем.
Мы приготовились работать, чтобы девочки видели, зачем мы сюда
пришли.
— Военком, оказывается, умный дядька,— сказал я.
— Тебе от этого легче? — спросил Сашка.
— Конечно, легче. Он тоже пехотный майор.
Мы счищали с бортов циклями старую краску. Сначала мы
счищали просто так; надо же было что-то делать, а потом увлек-
лись.
— Военком, правда, умный. Все понимает,— сказал Витька.
— Например? — спросил Сашка.
— Женя представляла, как я в белом кителе буду встречать ее
после концерта. Это все равно неправильно. Я не только из-за ки-
теля...
Я зачищал левый борт и помалкивал: никогда не думал, что у
Жени такое богатое воображение.
224
— Что скажем девочкам? — спросил я.
— Пока надо сказать, что едем в Ленинград. Алеша действо-
вал правильно,— сказал Сашка.
Витька посмотрел на меня: Сашке он не доверял.
— Так и скажем,— сказал я.— А если спросят, в какое учи-
лище? Скажем: в училище имени Склянского. По-моему, они не
станут допытываться, что это за училище.
— Сурик крепко держит. Прошпаклюем борта, и можно кра-
сить,— сказал Витька.
— И прошпаклюем, и покрасим. А вот кто на ней будет хо-
дить? — спросил Сашка. Он хлопнул ладонью, и двойной борт ото-
звался гулким звоном хорошо выдержанного елового дерева.
— Приготовиться,— сказал я.
По песку, между поваленных набок баркасов, шли Катя и
Женя.
— Почему не подождали? — спросила Женя.
— Яхту надо привести в порядок. Опа может каждый день
понадобиться,— сказал Витька.
— Узнали, куда едете?
Прокурорский тон Жени начинал меня злить.
— Все в порядке,— ответил Витька.— Все трое едем в Ленин-
град.
— Я так и знала,— сказала Женя.— Надо всегда твердо стоять
на своем.
Витька посмотрел на Женю и глупо ухмыльнулся. Я мог пору-
читься, что наша тайна дольше одного дня не продержится.
— Как здорово! — сказала Катя.— Мы снова будем вместе. Это
надо отметить.
— Завтра отметим,— сказал Сашка.— Завтра мы идем в «Поп-
лавок» и спокойненько все отметим.
— Где Инка? — спросил я.
— Она с мамой уехала в Симферополь. Ее отца срочно куда-
то вызвали, и они поехали его провожать. Я и Женя были на вок-
зале,— сказала Катя.— Инка велела передать, чтобы ты не скучал.
Я не только не собирался скучать, у меня просто на душе легче
стало. Первый раз я ничего не имел против того, что не увижу ве-
чером Инку. Я сказал, что никуда вечером не пойду. Поработаю
еще часа два, а потом пойду домой. Я действительно никуда не
пошел и рано лег спать. Если крепко проспать всю ночь, то к утру
любая неприятность теряет остроту. Впервые в жизни я почувство-
вал тяжесть долга, и, чтобы его выполнить, мне приходилось пере-
силивать себя.
Утром я проснулся с тревожным ощущением перемены в своей
судьбе. Все устраивалось, но не так, как мне хотелось. Потом, в
8 Б. Белтер
225
армии, мне часто приходилось приносить личные желания в жертву
требованиям службы. Это постепенно вошло в привычку. Мне со
временем стало нравиться подчинять свою жизнь присяге и долгу:
каждый раз при этом я острее чувствовал свою нужность и зна-
чительность. Когда через много лет я был уволен из армии и спро-
сил полковника, в чье распоряжение меня отправляют, полковник
ответил: «В ваше собственное». Ничего страшнее этих слов я не слы-
шал.
Ровно в одиннадцать ноль-ноль мы были на медкомиссии. Чтобы
прийти ровно в назначенное время, мы минут пятнадцать стояли
за углом военкомата. Вместе с нами комиссию проходили призыв-
ники, но мы обошли врачей первыми. Потом мы сидели в кабинете у
военкома. Он просматривал медицинские заключения. Самым круп-
ным изъяном, если это можно назвать изъяном, было несоответст-
вие между нашим весом и ростом. Даже Витьке не хватало до нормы
шесть килограммов.
— Были бы кости, мясо будет,— сказал военком.
Мы вежливо улыбнулись. Военком подвинул к себе наши заяв-
ления, но читать их не стал.
— Что скажешь, Белов? — спросил он.
— Ничего. Что говорить?
— Поговорить есть о чем. Ребята вы крепкие, утешать вас
не надо. А пехоту вы зря обижаете. Понятие «пехота» давно уста-
рело. Пехотный командир — это общевойсковой командир. В бою
ему подчиняются все рода войск. Значит, он должен знать эти
войска и уметь организовать между ними взаимодействие. Форма
одежды тоже не хуже морской. К ней только привыкнуть надо. Чем
на мне плохая форма?
— Так вы же майор,— сказал я.
— Форма у майоров и лейтенантов одна.
— Особенно у лейтенанта, который обучал вчера красноар-
мейцев,— сказал я.
— Подковырнул. Настоящие профессора,— сказал военком. Он
встал, подошел к двери и, открыв ее, позвал: — Лейтенант Мирош-
ниченко!
Майор вернулся к столу, а дверь оставил открытой. В комнату
вошел лейтенант, совсем не тот, кого мы видели вчера, а я почему-то
думал, что войдет тот.
— По вашему приказанию, товарищ майор.— Лейтенант стоял
у двери и смотрел то на нас, то на военкома.
Лицо майора сморщилось от улыбки.
— Документы на ребят готовы? —спросил майор.
— Осталось переписать заявления.
— Заявления переписаны. Идите. Потом поговорим.
226
v Мы сразу поняли, зачем майор вызвал лейтенанта. А лейтенант
не понял. Он только понял, что майор вызвал его не затем, чтобы
спросить о документах. Лейтенант вышел.
— Видели? Форму надо уметь носить,— сказал военком.
— Наглядная агитация,— сказал Сашка.
Майор развеселился. Он смотрел на нас и смеялся.
— Какой я агитатор? Агитатор Переверзев. Я солдат. Вопросы
есть?.. Тогда свободны. Но из города никуда не отлучаться. Проч-
тите во дворе сегодняшний номер «Звезды». Интересно.
Когда мы вышли, к майору зашел лейтенант Мирошниченко.
Мы шли по коридору и слышали, как они оба смеялись.
Мы сразу нашли статью: «Они — будущее Красной Армии».
Мы стояли у стенда и читали статью. Никаких сомнений не было:
будущее армии — это мы. Статья была написана о том, что военные
училища ждут и готовы принять юношей с десятилетним образо-
ванием, которые омолодят командные кадры и завершат техниче-
ское перевооружение армии.
Мы пошли на пляж.
— Нам все же повезло,— сказал я.— Эта кампания могла
начаться годом раньше или годом позже, и мы бы в ней тогда не
участвовали.
— Я всю ночь думал. По-настоящему повезло только мне,—
сказал Сашка.— Я чувствую себя перед вами последней сво-
лочью.
— Можешь не чувствовать. Ни я, ни Витька ни при какой пого-
де не желаем быть докторами. Может быть, ты желаешь? — спро-
сил я у Витьки.
— Какой из меня доктор! Я на зоологии попробовал лягушку
резать, так меня потом два дня рвало,— сказал Витька.
— Положим, тебя до сих пор тошнит, когда ты видишь лягу-
шек,— сказал я.
— Теперь меньше,— ответил Витька.
Инка была на пляже. Она вернулась из Симферополя утренним
поездом и сидела с девочками возле Зои. Игорь играл под навесом
в шахматы. Мы не виделись с Инкой с позавчерашнего вечера, а
мне казалось, что я не видел ее целую вечность.
— Общий привет,— сказал Сашка.
— Володя! — позвала Инка. Она указательным пальцем напи-
сала на песке: «Ленинград?» — и кивнула головой.— Да? — спро-
сила Инка.
Я тоже кивнул головой и стал раздеваться.
Потом я пошел к Игорю под навес, чтобы не оставаться возле
Инки: она бы у меня в два счета все выведала. Инка ничего не
понимала. Сначала она попробовала просто не обращать на меня
8*
227
внимания, но не выдержала. Она подошла и села рядом со мной.
Я иду купаться,— сказала она.— Пойдем?
Игорь доигрывал партию.
— Будем купаться? — спросил я.
— Конечно,— ответил Игорь.
По берегу у самой воды прогуливался Джон Данкер и рядом
женщина, с которой он был на пляже два дня назад. Я ее сразу
узнал. Сашке надо было зачем-то домой. Катя тоже с ним пошла.
Уходя, Сашка крикнул:
— В девятнадцать ноль-ноль встречаемся у «Поплавка»!
Инка посмотрела на меня и улыбнулась.
XI
Мимо нас прошел мужчина в белых брюках и синем пиджаке.
Он пропустил на мостик, похожий на корабельные сходни, свою
спутницу, чуть поддерживая ее локоть. Многие ждали очереди,
чтобы войти в «Поплавок», и толпились перед входом на узкой тер-
раске. Мы тоже ждали, но не на терраске, а перед мостиком, на
пляжном песке.
— Что мы здесь стоим? Пойдем на терраску. Ну что мы здесь
стоим? — говорила Инка.
— Пить неприятно. Зато потом хорошо,— сказал Витька.
— Еще два-три события — и Витька станет алкоголиком,—
сказал я.
— А что? Стану. Только пока пьешь — неприятно.
— Перестань. Противно слушать,— сказала Женя. Женя, ко-
нечно, была в своей новой соломенной шляпке.
— Стоим и стоим как бедные родственники. Войдем на террас-
ку,— сказала Инка.
— Живешь — до всего доживешь.
— Скорей бы твой папа придумал что-нибудь новенькое.
Мы говорили все, что взбредет в голову, потому что не хотели
входить на терраску. Мы помнили концерт и боялись снова ока-
заться не на своем месте. На маленький балкон над терраской
вышла Катя и замахала нам рукой. Первой на мостик вошла Инка.
Я хотел поддержать ее локоть, но не успел. Мы пробирались гусь-
ком между теми, кто ждал очереди. Маруся, Катина сестра, ждала
нас у входа. Она сказала швейцару, похожему на боцмана с па-
русной шхуны:
— Мироныч, пропустите их.
— Прошу пропустить: заказной столик,— сказал швейцар.
Мужчина в синем пиджаке чуть посторонился.
— Юные мужи и девы торопятся приобщиться,— сказал он.
228
Я прошел последним, и швейцар опустил за мной коричневую
доску. На крутой, как трап, лестнице внутри «Поплавка» пахло
жареным луком, чебуреками и вином. Мы поднялись на веранду
и пошли между столиками. Наш стол был в углу веранды, у самых
перил. Я не очень хорошо помню, кок до него добрался: не так-то
легко идти между столиками, когда все на тебя смотрят. Главное —
не торопиться. Я все время об этом думал. Но Витька путался под
ногами, и я подталкивал его в спину. Катя уже сидела. Сашка
подсел к ней и стал разглядывать бутылки. У меня тоже глаза раз-
бежались: столько закусок я никогда не видел. Теперь-то я пони-
маю: к нашим тридцати рублям Маруся, наверно, добавила
свои. Мы уселись за стол и сразу забыли, что сидим на веранде
не одни.
— Первый тост за Марусю,— сказал Сашка.
— Пейте за кого хотите. Только вино наливай в бокалы, а это
фужеры для воды,— сказала Маруся.
— В чем дело, будем пить из бокалов,— сказал Сашка. Он уже
успел налить вино в то, что Маруся назвала фужерами, и теперь
переливал вино в бокалы.
У меня за спиной засмеялись. Я оглянулся. За соседним сто-
лом сидел Жестянщик с компанией. Жестянщик не смеялся, смея-
лись другие. Жестянщик даже не смотрел в нашу сторону.
— Ша, Володя. Сначала пьем за Марусю. Потом мы с ними рас-
считаемся,— сказал Сашка.
Но потом мы забыли про Жестянщика и его компанию и вы-
пили за девочек, за себя, за нашу историчку Веру Васильевну, за
то, чтобы она наконец вышла замуж. Женя сказала:
— За тех, кто в море!
Женя, конечно, ничего плохого не думала. Но так уж у нее
получалось, что и не думая она могла испортить настроение. Солнце
садилось в море, и стекло на нашем столе горело.
— Надо выдохнуть воздух, а потом пить,— сказал я Инке.
Но Инка меня не слушала: она пила маленькими глотками и со-
вершенно не морщилась. Вино было холодным и кисло-сладким,
совсем не таким, как мы пили у Попандопуло. В тот вечер я запо-
дозрил, что на свете существует очень много вин,— до этого я
просто о винах не думал. Подошла Маруся: она часто подходила
к нашему столику.
— Не спешите,— сказала она.— И как следует закусывайте.
— Куда нам спешить? За таким столом можно просидеть до
утра,— сказал Сашка.
— Мальчики, в ресторане полагается ухаживать мужчинам.
Саша, я на тебя надеюсь,— сказала Маруся и отошла — ее по-
звали к другому столику.
229
— Пожалуйста,— ответил Сашка. Он взял салат и положил се-
бе на тарелку.
— Это по-Сашиному называется ухаживать,— сказал я.
— А что? Ах, да...— Сашка передал салатницу Кате и стал
смотреть, что бы такое взять еще.
Я уверен, что он не притворялся. Просто мы начали хмелеть
и забывали, что говорим и что делаем. Волны катились под «Поплав-
ком», а мне казалось, что плывет веранда к розовому горизонту.
Тогда я оглядывался на пляж, и все сразу становилось на свое
место. За столом Жестянщика смеялись. Лицом к нам сидела жен-
щина. Она смотрела на нас и была немного пьяна. Она подпирала
щеку рукой и улыбалась.
— Самое время выпить, чтобы они сдохли,— сказал Витька.
— Кто они? — спросила Катя.
— Володя, объясни.
— Разве мало на свете разного дерьма? В общем, кто-то кому-
то всегда мешает жить. Чтобы не мешал, пускай сдохнет.
— А кто? — спросила Катя.— Я так просто не хочу.
— Я знаю кто. Давайте выпьем,— сказала Женя.
- Степик тебя устраивает? — спросил Сашка.
— Ладно. Степик пусть сдохнет. Степика мне не жалко,—
сказала Катя.
Инка сказала:
— Володя, давай выпьем, чтобы она сдохла. Давай?
— Кто она?
— Ну, та...— сказала Инка, и замолчала, и стала смотреть в
море.— Ну, помнишь, на которую ты смотрел на пляже.— Инка
засмеялась и заглянула мне в глаза.
— Пожалуйста,— ответил я. И, когда пил, мне даже в голову не
пришло, что женщина, о которой говорила Инка, была на пляже с
Джоном Данкером.
Инка пила и вдруг протянула над столом свой бокал. Я огля-
нулся. Женщина за соседним столиком улыбалась Инке и держала
перед собой бокал. Она встала и подошла к нам:
— Можно?
Жестянщик принес ей стул и вернулся на свое место.
— Кончили десять классов? — спросила женщина.
— Кто вам сказал?
Женщина пожала плечами:
— Нетрудно догадаться. Моя сестренка тоже кончила десять
классов.
— Очень трогательно,— сказал Сашка.— У вас есть сестренка,
и она кончила десять классов.
— А что вы кончили? — спросил я.
230
— Я геолог.
— Очень трогательно. Вы геолог, а ваш сосед капитан даль-
него плавания,— сказал Сашка.
— Ну и что же? — спросила женщина. Она еще улыбалась,
но, по-моему, уже жалела, что подошла к нам,— это по глазам было
видно.
Женя сказала:
— Выпьем за тех, кто в этом году кончил десять классов, и пусть
сбудутся все их желания.
Женщина протянула свой бокал, она принесла его с собой, и де-
вочки чокнулись с ней, а мы переглянулись и даже не притрону-
лись к своим бокалам.
— На вид такие милые, а на самом деле злые...
Женщина пошла к своему столику. Мы не могли ей сказать, что
наши желания уже не сбылись. А если бы и могли, то ей все равно
бы этого не сказали. Жестянщик подошел за стулом. Он постоял,
и я видел, как побелели его пальцы, сжимавшие спинку. Он ушел, а
Инка сказала:
— Ну зачем ее обидели? Зачем обидели?
— Она, наверно, ничего о нем не знает. Надо ей рассказать,—
сказала Катя.
— Мы уже пробовали. С нас хватит,— сказал я.
— Я ей все равно расскажу. Увижу на пляже и расскажу,—
сказала Женя.
— Ничего ей не надо рассказывать. Ну зачем рассказывать? —
спросила Инка.
Мы не злились на женщину. Просто у нас в голове не уклады-
валось, что геолог может быть в одной компании с Жестянщиком.
Во внутреннем зале проигрывали через усилитель пластинки, а тан-
цевали на веранде. Сашка до того обнаглел, что пошел с Катей
танцевать. Сам не знаю как, но они танцевали. Я тоже попробовал,
но у меня ничего не получилось. Инка могла танцевать, а я нет.
Просто я никогда не занимался этим делом. Потом мы плевали в
море. Стояли у перил и плевали. Первой начала Инка. На волнах
покачивалась горлышком вверх бутылка, и Инка старалась до нее
доплюнуть. Дурной пример заразителен, особенно если кругом много
пьяных. Они стояли у перил и плевались. Одной бутылки на всех
не хватило, и каждая новая компания кидала свою бутылку. Пришел
директор «Поплавка» и стал всех стыдить. Но мы в это время уже
сидели на своих местах.
Инка и Катя куда-то уходили. Маруся стояла в простенке между
открытыми окнами внутреннего зала. Я долго смотрел на нее. Она
опиралась плечом в простенок и смотрела «в никуда»: просто стояла
с открытыми глазами. Глаза у нее были прозрачные, как у морских
231
девчонок, а полные губы слегка подкрашены и все равно были
бледные, и на щеках вместо ямочек проступали морщинки. Когда
ее подзывали, она подходила и слушала, глядя куда-то поверх
голов. Посетителей Маруся называла «гостями». По-моему, она от
них устала и была о них невысокого мнения. Маруся оглянулась и
подошла ко мне.
— Что, Володя? — спросила она.
— Ничего. Ты очень красивая.
— Была,— сказала Маруся и провела по моим волосам белой и
крупной рукой с ярко накрашенными ногтями.— Сейчас принесу че-
буреки,— сказала она.
Мы поели чебуреки. Инка отдала мне половину своей порции.
— Это за мороженое,— сказала она.
Я теперь часто оглядывался назад, но веранда все равно плыла.
Хорошо, что больше не осталось вина. Его всего было две бутылки.
Зато крем-соды было много. От нее пощипывало в носу и проясня-
лась голова. Не знаю, зачем пить вино, когда есть крем-сода? Прав-
да, такой крем-соды, как тогда, теперь почему-то нет. А может быть,
мне так просто кажется. Инка крикнула:
— Смотрите! — и протянула палец.
Солнце уже давно село, и в чуть розоватом воздухе синели
плоские очертания гор. Они стояли на воде, похожие на вертикаль-
ные тени. Жестянщик за столом с видом бывалого капитана объяс-
нял своим друзьям:
— Это морской мираж. Такой же мираж видели матросы Ко-
лумба.
Много он понимал — мираж! Просто в такой прозрачный и тихий
вечер всегда видны были горы Южного берега. Не знаю, зачем при-
думывать, когда и без этого и вечер, и море, и горы были так хороши.
Мне было бы совсем хорошо, если бы я время от времени не вспоми-
нал, что никогда не уйду в море на борту военного корабля. Горы
синели и постепенно сливались с небом и морем. Подошла Ма-
руся.
— Вот и все,— сказала она.— Вы довольны?
Нам очень не хотелось уходить, но Маруся сказала, что внизу
ждет много «гостей». На веранде давно зажгли свет, и, когда мы
уходили, огни отражались в маслянисто-черной воде. Маруся прово-
дила нас до лестницы.
— Запомни: мой дом — твой дом,— сказал Сашка.
— Запомнила,— сказала Маруся.— Скорей бы он у тебя был.
Витька спускался первым и доказывал Жене, что это совсем
другая лестница.
— Не выдумывай. Сам ты другой,— сказала Женя, и голос у
нее был очень ласковый.
232
Потом мы купались. Вода была теплой. Песок — тоже, только
надо было разгрести верхний слой. Многие купались, но их не видно
было в темноте. Вдруг где-нибудь смеялась женщина или что-то
говорил мужчина. Я лежал рядом с Инкой. В море появились огни,
и донесло далекий лязг якорных цепей.
— Инка, я не еду в морское училище. Понимаешь, меня и Витю
посылают в пехотное. В пехоте мы нужнее. Пехотный командир —
это общевойсковой командир... Ерунда, просто пехотный...— Я спря-
тал лицо в Инкиных коленях. Она приложила ладонь к моему за-
тылку.
— Не надо,— сказала Инка.— Это же не имеет никакого зна-
чения. Все равно три года — не пять.
Кто-то вышел из воды и лег недалеко от нас.
— Не замочил бинт? — спросила Катя.
— Я же не плавал,— ответил Сашка.
— Смотри, как красиво подходит эскадра. Ветра нет, а слыш-
но якоря,— сказала Катя.— Интересно, где наши? — спросила
она
— Наверно, купаются. Надо же таких морских ребят послать
в пехоту! Володя! — громко позвал Сашка.
— Не кричи. Я не глухой.
Катя и Сашка замолчали. Это был последний вечер, который
мы провели вместе.
XII
Через день Инка уезжала.
Три грузовых машины стояли во дворе школы. Инка сидела
в первой спиной к кабине. В белой косынке, завязанной под под-
бородком, в синей выцветшей майке, из которой она выросла, и в
сатиновой юбке — Инка сидела и улыбалась. Я разговаривал с
Витькой и Сашкой и еще с кем-то. С нами были Катя и Женя. Все
вместе мы вспоминали прошлогоднюю поездку и хохотали. Я стоял к
машине спиной. Прошедшая ночь ничего не сгладила и не смягчила:
то, что произошло у меня с Инкой вчера, сегодня стояло между
нами.
Вчера я сказал:
— Инка, мы уже совсем взрослые. Понимаешь? Та женщина,
на которую я смотрел на пляже, и Джон Данкер для нас обоих
не случайны.
— Зачем ты мне это говоришь? — спросила Инка.
Я не очень отчетливо представлял — зачем. Но, начав говорить,
не мог остановиться. Мы сидели в самой глухой части пусты-
ря между морем и соленым озером Майнаки, и вокруг были песча-
233
ные дюны и кусты паслёна. Нас ждали на пляже, но я сказал
Инке:
— Давай побудем одни.
И мы пришли сюда.
— Я не могу тебя так оставить,— говорил я.— Понимаешь, не
могу. Думай обо мне все, что хочешь, но я не могу.
— Пусть все будет. Я ничего не буду думать. Пусть все
будет.— Инка побледнела, и вокруг ее носа проступили вес-
нушки.
Было жаркое солнце у меня на затылке, были Инкины рыжие
волосы на песке: я еще подумал, как трудно будет вытряхнуть пе-
сок из густых Инкиных волос.
Потом я сидел, и больше ничего не было, кроме страха: не за
себя — за Инку.
Когда я решился взглянуть на Инку, она сидела, обхватив ру-
ками колени.
— У тебя на губе кровь.
— Это ничего. Я ее прикусила.
— Ничего, не бойся,— сказал я.— Когда-нибудь это все равно
должно было случиться.
— Я не боюсь. Я ничего не боюсь. Ты не обидишься? Больше
этого не надо. Мне кажется, ничего не случилось и... больше не
надо.
Страха больше не было, были растерянность и стыд.
— Пойдем на пляж. Наши давно на пляже,— сказала Инка.
На пляже она не отходила от Кати и Жени. Я знал, почему Ин-
ка от них не отходила: я тоже боялся остаться с ней наедине,—
ведь тогда нам надо было бы о чем-то говорить, а я не мог гово-
рить.
Потом Инка неожиданно сказала:
— Я пойду, а то собраться не успею.
Я смотрел, как она одевалась, и со страхом думал, что должен
пойти ее проводить.
— Женя, ты хотела взять выкройку юбки. Пойдем? — сказала
Инка. На меня она не смотрела, а я на нее смотрел, и чувствовал,
как на глазах проступают слезы.
Потом весь вечер я бродил возле Инкиного дома. Улица опус-
тела, и свет погас у них в окнах, когда я ушел, так и не повидав
Инку...
Юрка Городецкий подошел к директору. Он шел на виду у всех, и
это, наверно, была самая торжественная минута в его жизни; у него
даже голос дрожал, когда он докладывал:
— Учащиеся девятых классов второй средней школы имени
Постышева к отъезду в колхоз готовы.
234
— Можно ехать,— сказал Виктор Павлович.
— По машинам! — крикнул Юрка, и все засмеялись.
Виктор Павлович тоже смеялся, потому что все, кто уезжал,
давно сидели в машинах. Юрка поднял красный флажок. Старосты
классов — они сидели сзади у правого борта — тоже подняли крас-
ные флажки: флажки были Юркиной затеей, мы обходились без
них. Юрка вообще оказался очень активным. Он встал на поднож-
ку первой машины, и она медленно тронулась, а Юрка стоял и
придерживал открытую дверцу. Я шел под самым бортом. Инка
помахала нашим рукой, потом быстро взглянула на меня и все
время улыбалась. Угол платка выступал вперед, и на Инкин лоб и
глаза падала тень. По правую сторону ворот школьный оркестр
играл марш «Все выше и выше...». Машины обгоняли меня и сво-
рачивали на улицу. Когда я вышел за ворота, они уже набрали
скорость. Пыль вырывалась из-под колес, и три пыльных облака
катились по улице.
— Как Инку жалко,— сказала Катя.— Надо же, чтобы так не
повезло. Никогда раньше сразу после экзаменов не ездили в кол-
хоз.
— По-моему, она плакала,— сказала Женя.
— Ты видела?
— Во всяком случае, слезы на глазах видела.
— Что будете делать? — спросил я.
— Имею предложение пойти на пляж,— сказал Сашка.
— Я пойду зашпаклюю яхту.
— Все пойдем. Мы же обещали Инке прийти на косу,— сказал
Витька.
Я испугался, что Сашка передумает идти на пляж. Но Сашка
не передумал.
— Не морочьте голову,— сказал он.— После обеда пойдем в
порт. Надо же все равно захватить краску.
— Буду ждать вас в порту.
Я перешел мостовую.
На грузовом причале Павел разговаривал с матросом «Посей-
дона». Матрос стоял на носу баркаса и выбирал канат. Я разделся,
сложил одежду под кустом и в одних трусах замешивал шпаклевку
из сурика.
Подошел Павел.
— Почему один? Непорядок,— сказал он.
— Не мешает иногда побыть одному.
— С рыжей поругался?
— Ни с кем я не ругался. Она в колхоз уехала.
— Понятно. А то, смотрю, что-то вид у тебя не профессорский.
Отчаянная девка. Подбегает ко мне, говорит: «Я вас с Володей ви-
235
дела, их там Степик бьет».— «Постой, говорю, здесь». Прибе-
жал, темно, как в животе у негра после черного кофе. У самого
спина зудит — ножа опасается, а тут еще она вертится, тебя
ищет.
— Не помню, мы тебе спасибо хоть сказали?
— А на что мне оно? Куда мне его девать? Чего она в тебе
нашла? Может, ты какой секрет знаешь?
— Ты что-то про Нюру Степику говорил. Что он с ней сделал?
— То же, что и с твоей рыжей, если бы поймал. С Нюркой из-за
этого муж не стал жить.
— Как же Алеша промолчал?
— Да он и не знал. Я об этом потом стороной узнал. Нюрка,
дура, молчала. Доказательств никаких. Значит, руби концы. Ты
счастливый. Как тебя мать родила?
— Не понимаю.
— Наверно, в рубашке родила. Жениться на рыжей думаешь?
— Думаю.
Я размял в левой руке шпаклевку и стал втирать ее большим
пальцем правой руки в пазы и выбоины левой скулы. Главное,
чтобы был хорошо прошпаклеван нос: на него сильнее всего давит
вода при встрече с волной. Павел лежал на песке, курил и время
от времени сплевывал сквозь зубы.
— Неохота из города уезжать? — спросил он.
— А тебе охота?
— Мне что, я с детства в дороге. Сначала по детдомам, потом
сам по себе. Весь.берег изъездил. Зачем с яхтой возишься — все
равно уезжаете.
— Послезавтра на косу сходим.
— Краска не высохнет.
— На таком солнце море высохнет.
— Пожалуй, высохнет. Чего на косе будете делать?
— Наши ребята в колхозе «Рот фронт».
— Значит, к рыжей? Ядовитая девка. Я тебе по дружбе сове-
тую: нельзя ее так оставлять — уведут.
— Хватит, Павел. Я же вижу: Инка тебе самому нравится. Не
приставай. Не приставай ко мне, а то поругаемся.
— Смотрю на вас — прямо профессора. Другой раз посмотрю —
бычки в томате.
— На тебя тоже как посмотреть. Сказал бы, да ссориться неохо-
та. Должники.
— Обо мне нечего говорить. Я все о себе сам знаю. А что не
знаю, мне наш комсомольский вождь каждый день втолковывает.
Я-то вижу: природа у нас с Алешкой разная, а какая — пока не
пойму.
236
Матросы с «Посейдона», те, что были с нами у Попандопуло,
сидели на причале. Один из них крикнул:
— Павел, кончай исповедоваться!
— Сейчас приду,— сказал Павел.— Завтра беру расчет и вече-
ром открываю прощальный загул. Могу взять в компанию хоть
одного, хоть всех троих, образование пополнить.
— Спасибо, Павел. Настроения нет. Мне и Витьке не повезло.
— Слыхал. Один хомут — что морской, что пехотный. Рва-
нем?
— Нет. Мы на косу пойдем.
— Ну что ж, подходяще.
Я взял резиновый шпадель с косо подрезанным концом и зати-
рал им шпаклевку. Шпадель упруго гнулся у меня под руками. Надо
было следить, чтобы мастика сглаживала все трещинки и выбои-
ны — следы времени, песка и воды. Работали только глаза и руки,
а голова была свободна, и я мог думать.
— Володя! Подойди, дело есть! — крикнул Павел.
Павел сидел с матросами «Посейдона». На бухте каната лежала
доска, и на ней стояли две бутылки водки, и рядом была брошена
нитка копченой тюльки.
— Степика зимой ты заложил? — Павел налил четверть ста-
кана водки и протянул мне.
Я взял, не подумав.
— Может быть. Только я финки у него не видел.
— Финки не видел,— сказал матрос.— Он его пальцем ткнул.
Сказал бы, что видел,— и порядок.
— Я же не видел.
— С кем той ночью еще дрались? — спросил Павел.
— Есть такой Мишка Шкура. Но мы не дрались: он не захо-
тел.
— Какой Мишка?
— Придурок пересыпский. Слюнявый такой.
— Он. Точно. Он сейчас при Степике на шухере,— сказал
матрос.
— Ладно. Степика придержим. Он сам сейчас под топором
ходит. А там уедешь — и концы в воду. Только на глаза ему не
попадайся. Выпей,— сказал Павел.
Мне не хотелось пить, но было как-то неловко возвращать не вы-
питый стакан.
— Чтоб они сдохли,— сказал матрос и подмигнул мне.
У меня судорожно сжалось горло и перехватило дыхание. Я, не
видя из-за выступивших на глаза слез, протянул Павлу пустой
стакан. Павел вложил в мою руку тюльку.
237
— Пожуй,— сказал он.— Федор, посмотри, где-то там лук за ка-
наты завалился.
Я вернулся к яхте, дожевывая тюльку. Работа не пошла: у меня
двоилось в глазах, и голова стала неприятно тяжелой. Я дал
себе слово никогда не пить водку и вообще больше ничего не пить.
Я лег в короткую тень под кустом и заснул. Сашка и Витька шпакле-
вали корму. Я лежал с открытыми глазами. Тень от куста покрыла
ноги: значит, я проспал не меньше двух часов.
— Интересно, что сейчас Инка делает? — спросила Катя.
— То же, что ты делала: матрац соломой набивает,— ска-
зал Витька.
— Я уверена, завтра она уже будет нас ждать,— сказала
Женя.
— Она может ждать нас даже сегодня — это ее дело,— сказал
Сашка.
Катя и Женя сидели сзади меня за кустом — я определил это по
голосам. Витька сказал:
— Послезавтра пойдем на косу, и весь разговор.
— Смотри, он проснулся,— сказал Сашка.— Ничего себе работ-
ничек!
— Не приставай,— сказал Витька.
Я встал и пошел к морю умыться.
XIII
Мы не пошли на косу ни завтра, ни послезавтра...
Три дня, утром и после обеда, мы приходили в военкомат, к
лейтенанту Мирошниченко, и едва мы появлялись в дверях, как он
говорил:
— Сегодня ничего нет. Из города не отлучаться.
Он, по-моему, догадывался, что мы хотим куда-то поехать. А я не
находил себе места в городе. Витька и Сашка с девочками не ску-
чали, и мне с ними было еще хуже. Яхта стояла на воде, и они с утра
до вечера носились по заливу, а вечером ходили в какой-нибудь
санаторий смотреть кино. В городе портреты Джона Данкера за-
клеили новыми афишами с портретами Саула Любимова. Женя
заявила, что необходимо сходить на концерт. Игорь и Зоя ее под-
держали. Они слушали Любимова в Ленинграде и сказали, что пой-
ти на концерт стоит. Игорь и Зоя все дни проводили с нами.
А я под разными предлогами оставался один и один ходил по го-
роду. Город — это не только дома и улицы, но и люди. Из близких
мне людей в городе не было только Инки, и сразу появилась пусто-
та, которую никем и ничем нельзя было заполнить. А город, как
нарочно, никогда не был таким веселым, как в то лето. Я уходил
238
в самую глушь Старого города. Я редко бывал здесь раньше. Кривые
тихие улицы поднимались в гору, и в трещинах старых плит росла
трава. За высокими заборами из ракушечника, в домах с галереями
по фасаду жили татары и греки. Услышав шаги прохожего, на за-
бор выпрыгивали огромные собаки. Они не лаяли и не нападали.
Они просто шли по забору, вздыбив на загривке шерсть и припод-
няв в свирепой улыбке черную бахрому губ. Я проходил Старый
город насквозь и снова спускался к морю, на Приморский бульвар,
на улицы, по которым гуляло много красивых женщин. В то лето,
казалось, все красивые женщины страны съехались в наш город,
на никем не объявленный конкурс красоты. Такие прогулки меня
успокаивали: наверно, действовала сила контраста.
Под вечер я зашел к садовнику на Пересыпи, который выра-
щивал голубые розы. Мы не были у него два года. В островерхом
соломенном бриле, в выцветших синих брюках с матерчатыми
подтяжками, перекрещенными на спине, садовник работал в роза-
рии. По-моему, он совсем не изменился. А меня он, кажется, не уз-
нал. Я сказал:
— Здравствуйте.
— Здравствуй.
Я облокотился на изгородь и смотрел, как он граблями ровнял
под розами перегной.
— Давно не был,— сказал он.
Значит, он все-таки меня узнал. Я вошел в калитку и взял у него
грабли, а он сел на перевернутую тачку. Много таких предвечерних
часов провели мы в розарии. Голубые розы были недолговечны
и без запаха. Сколько мы помнили садовника, он искал способ
продлить жизнь и сохранить запах роз. Мы не понимали: зачем
ему это?
— Все ищете? — спросил я.
— Бросил. Вывел три новых сорта, а голубых нет,— сказал
он.— Природу не обманешь. Нет роз голубых оттенков. Наверное,
голубой цвет не имеет запаха. А роза без запаха не бывает.
— По-прежнему красите?
— Крашу, что ж делать. Не хочу, а крашу. Люди требуют.
Им лишь бы красиво. Пусть мертвая, но красота.
Я, как и прежде, не понимал, чем садовник недоволен: он и его
голубые розы прославили наш город. Я привез тачкой две бочки
воды и ушел. Мне и здесь было беспокойно. Когда два года назад
я пошел к Инке на день рождения, я подарил ей три цветка голубых
роз...
Я пошел в курзал пешком через весь город. На Приморском
бульваре было много военных моряков. Мерным, неторопливым
шагом прогуливались патрули. Они ходили по краю мостовой, под-
239
черкивая свою обособленность. Потом я сидел в глухой части парка
на перилах полуразрушенной каменной лестницы. Свет едва проби-
вался сюда с аллей. В море стояли огни. К пляжам приплыло много
медуз,— значит, где-то прошел шторм,— но море было спокойно, и
огни кораблей отражались в черной воде. Берег был тоже усеян
огнями; самые дальние и редкие горели на соляных промыслах.
По береговым огням я мог назвать прилегавшие к морю улицы. Кон-
церт кончился: я это понял по голосам в аллеях. Я подумал, что
надо пойти встретить наших, но только подумал и продолжал
сидеть.
По лестнице спускались.
— Тут кто-то есть,— сказала женщина.
— Осторожно, обломанная ступень,— ответил мужчина.
Я любил наш город. По ночам он задыхался от душного дыха-
ния цветов, а днем зной улиц продувало сквозными ветрами. И днем,
и ночью он отдавал себя, свои пляжи и парки, свои дома и стертые
плиты тротуаров, свое солнце и теплую прохладу моря тысячам лю-
дей, которые искали в нем короткое и легкое пристанище. Я любил
его и знал его душу, потому что сам был частью этой души.
В юности все воспринимается острее и ярче. С годами чувства
притупляются, и голубая роза уже представляется не живым цвет-
ком, а экзотической декорацией. Наверно, поэтому все эти годы я ни
разу не побывал в нашем городе: я боюсь увидеть его другим. Он
живет в моем сердце и памяти таким, как казался в юности, и оста-
нется таким, как бы теперь ни изменился его облик. Всему хороше-
му, что сохранилось во мне, я обязан ему, городу моей юности,
самому лучшему из городов. Ему я обязан тем, что навсегда понял:
нельзя быть человеком и оставаться равнодушным к судьбе страны,
в которой родился и живешь, так же, как нельзя безразлично отно-
ситься к любимой женщине и к тем, кто пулю, предназначенную
тебе, перехватил своим сердцем.
Я многое в жизни терял, но ничего нет страшнее смерти близ-
кого человека. Витьку убили под Ново-Ржевом восьмого июля ты-
сяча девятьсот сорок первого года: батальон, которым он командо-
вал, вышел из контратаки без своего командира. А Сашку арестова-
ли в тысяча девятьсот пятьдесят втором году. Сашка был очень
хорошим врачом-хирургом. Он умер: не выдержало сердце. Я на-
писал прописью эти даты, чтобы они лучше запомнились. Уходили
одни друзья, приходили другие. А я живу, наверно, по теории вероят-
ности. Мне и теперь везет на встречи с людьми близкими, и в друж-
бе я отдаю больше, чем беру. Ну что ж, было бы что отдавать! Толь-
ко последнее время я стал обидчив и раздражителен. Наверно,
^стаю. К концу всегда устаешь — это хорошая усталость. Вот и
все о нашем городе.
240
Внизу засмеялась женщина.
— Смотрите, как светится вода! В руку наберите, в руку!
Не знаю, сколько времени я просидел на лестнице: в таком
состоянии перестаешь замечать время. По лестнице давно подня-
лись и ушли мужчина и женщина. В черном небе чего-то искали
прожектора. Я был в своем городе, где-то рядом бродили мои друзья,
но в городе не было Инки, а я не мог жить без нее.
На кораблях отбивали склянки, но я не стал считать ударов.
Я уже шел и знал, что иду к Инке. В аллеях никого не было, и стран-
ными казались ярко освещенные, но пустые аллеи. На чугунной
калитке висел замок. За сценой кто-то разговаривал, наверно, сторо-
жа. Чтобы не мешать им, я перелез через решетку ограды. Я вышел
на пустырь по Инкиной улице. В окнах их квартиры было темно.
Мне очень хотелось все эти дни зайти к Инкиной маме, но я знал,
что не смогу смотреть ей в глаза.
Я шел через пустырь по шпалам между трамвайными рельсами
и, не доходя вокзала, свернул на большак. За городом повеяло
холодком и полынными запахами скрытых в темноте пространств,
а под ногами была мягкая пыль степной дороги. За соляными про-
мыслами — я прошел над ними стороной — меня догнала машина.
Впереди обозначилась дорога и кусты полыни на обочинах. Грузо-
вик проехал, ослепив меня светом фар, и остановился. Из кабины
вышел шофер-красноармеец, спросил:
— Далеко?
— В колхоз «Рот фронт».
— К соседям. Садись, подвезу.
С другой стороны кабины тоже кто-то вышел, хлопнув дверцей.
На землю полилась струя. Шофер спросил:
— Куревом не богат?
Я уже был в кузове и, перегнувшись через борт, протянул пачку
папирос.
— Возьмите.— Он не сразу нашел в темноте мою руку. Когда
он зажег спичку, то приподнял ее.— Немец? — спросил он.
— Нет, русский.
— Я и смотрю: на немца не похож.
Захлопнулась дверца, и тот, кто сел в кабину, сказал:
— Поехали.
Машина тронулась. Кроме меня в кузове еще кто-то был.
Я присел в углу, хоронясь от ветра. Городские огни мерцали по го-
ризонту, все ниже припадая к земле. Я дремал, просыпался, снова
дремал. Черная степь отделилась от посветлевшего неба. В кузове,
головами к кабине, спали красноармейцы. Они накрылись с головой,
и из-под шинелей торчали сапоги. Я проснулся от тишины. .Грузовик
стоял на берегу лимана, у развилки дорог. Ветер валил зеленый
241
камыш, и все озеро было покрыто белыми гребнями. Красноар-
мейцы сидели, прислонясь спиной к кабине. Лица у них были
хмурые и помятые. Шофер стоял на подножке и заглядывал в
кузов.
— Сойдешь или дальше поедем? — спросил он.
Я спрыгнул на дорогу и осел на занемевшие ноги. Я достал
папиросы и протянул их шоферу.
— Берите всю пачку,— сказал я.
— А сам?
— Я не курю, балуюсь.
— Баловаться не надо.— Шофер засмеялся, прикурил, хоро-
нясь от ветра, дал закурить тому, кто сидел в кабине, потом кинул
пачку в кузов.— Кури, артиллерия.
Грузовик поехал вдоль озера. Солнце поднялось. Я шел, согрева-
ясь на ходу, и, когда подходил к свекловичному полю, было уже
жарко. Мальчишки и девчонки в трусах работали на дальнем конце
поля. Они медленно, изломанной цепью продвигались от дороги к
противоположному краю, и там, где они прошли, обнажились бороз-
ды серой горячей земли. Я сразу увидел Инку: она отстала от цепи
метров на тридцать. Я свернул с дороги и пошел по мягкой борозде.
Инка оглянулась. Она села на землю и прикрыла глаза рукой, как
будто испугалась, что я ее ударю. Но она, конечно, не испугалась.
Она просто плакала, и на ее похудевшем, запыленном и обветренном
лице слезы оставляли дорожки: одни подсохли, другие были еще
влажные. Я взял Инкину руку и отвел ее от лица.
— Инка, не надо. Что с тобой?
Инка начала всхлипывать.
— Почему же вы не приехали? Вы же обещали приехать. Я же
вам поверила. Ну почему вы не приехали? Почему?
— Девочка моя, я же приехал. Ты знаешь, я вышел из города
пешком. Но мне повезло, попалась попутная машина.
Наверно, я зря сказал «девочка», потому что Инка заплакала
еще сильнее. Я сидел перед ней на корточках и совсем растерялся.
Кое-кто из ребят уже оглядывался на нас.
— Инка, ну не надо. Перестань реветь. Когда ты плачешь, мне
хочется повеситься.
— Я тоже хочу повеситься,— сказала Инка.— Каждый вечер
меня ругают за то, что я не выполняю норму. Что я, нарочно ее
не выполняю? Нарочно? — Инка концом платка, завязанным на
подбородке, вытерла глаза.
— Никто тебя сегодня ругать не будет. Я уеду вечерним поез-
дом, а до этого времени мы выполним две нормы. Вот посмотришь.—
Я уже, присев на корточки, полол.— Пройди вперед,— сказал я.—
Не очень спеши. Когда я буду догонять, снова отойдешь.
242
Дул ветер, влажный и горячий. Он дул с моря, и слышен был
шум наката.
— Я лучше повернусь к тебе лицом,— сказала Инка.
Я сам этого хотел, но не решался об этом сказать.
— Бери сорняк ближе к корню,— сказал я.— Не тяни в сторо-
ну, а дергай рывком.
— Я дергаю. Верх отрывается, а корни остаются. Так же
нельзя?
— Аты поглубже всовывай пальцы. Смотри: раз — и все, раз —
и все...
Я полол быстро, и вместе с корнями выворачивалась чуть влаж-
ная земля. Ее хорошо было заметно на быстро подсыхавшей бо-
розде. Если смотришь назад, то кажется, что прошел очень мало.
Лучше назад не смотреть. Вперед тоже не надо смотреть, потому
что тогда кажется, будто край поля совсем не приближается. Надо
полоть и полоть и стараться думать о чем-нибудь приятном. Я объ-
яснял Инке этот нехитрый секрет изнурительной и кропотливой
работы. Я смотрел время от времени на Инку и видел ее босые, го-
лые ноги в земляных подтеках и потный живот. Когда я смотрел,
Инка отворачивалась, а когда догонял ее, Инка вставала и уходила
подальше, вперед.
— Ты пропалывай две грядки, а я буду полоть одну,— сказала
она и перешла на грядку слева от меня.
Она все время немного отставала. Чтобы ей было легче, я стал
прихватывать третью грядку, но Инка все равно отставала. Тогда я
понял, что она просто не хочет, чтобы я на нее смотрел.
— Хочешь пить? — спросила Инка.— В поле полагается три
кружки воды, а я еще ни одной не пила. Хочешь?
— Сначала перегоним ребят,— сказал я.
Мы перегнали, и Инка ушла за водой. Слева от Инкиных бо-
розд полола Рая.
— Очень красиво лодырей поощрять,— сказала она.
— Ты что-нибудь о товарищеской помощи слышала? Нет?
Юркина недоработка.
— Без намеков, пожалуйста. При чем тут Юрка?
— Ну как тебе сказать? Все-таки секретарь.
— Набаловали ее. Принцесса какая-то.
Я ничего не ответил. Я полол. Рая поговорила в свое удоволь-
ствие и тоже замолчала. Вернулась Инка. Лицо у нее было в мел-
ких капельках пота. Она протянула мне бутылку с водой.
— Забыл предупредить: не стоит пить на жаре. Все равно не
напьешься.— Я прополоскал рот и вернул Инке бутылку.
— Ты правда не будешь больше пить? Тогда я выпью,— ска-
зала Инка.
243
— Не надо.
— Но я хочу.
Пока Инка ходила за водой, я намного обогнал Раю. Мы были
шагов на двадцать впереди цепи. Рая у нас за спиной подошла к
нашим бороздам.
— Что ей надо? — спросила Инка.
— Общественная инспекция. Не обращай внимания.
Небо затягивало белесой пеленой, и день стоял не особенно
яркий. Но все равно было жарко. У меня гудело в голове: навер-
ное, от бессонницы. Даже близость Инки не очень меня волно-
вала.
— Почему не пришли на косу, как обещали? — спросила
Инка.
— Нам запретили отлучаться из города. Я никому не сказал,
что пошел к тебе. Надо было на другой день прийти. Но я думал:
скажут об отъезде, и у нас еще останется в запасе несколько
дней.
— А сейчас не останется? — спросила Инка.
— Не знаю. Нам еще ничего не сказали. Ты больше не злишь-
ся?
— Я и раньше не злилась.
— Когда раньше? — спросил я и понял, что вопрос прозвучал
двусмысленно.
Инка ничего не ответила. Подошел Юрка.
— Сашка звонил,— сказал он.— К часу будь на косе. Они при-
дут за тобой на яхте.
— Что случилось?
— Завтра уезжаете.
— Юра, Инка проводит меня на косу.
Она же нормы не выполняет.
— Сегодня выполнит. Понимаешь? Это моя просьба.
— Не знаю, что тебе сказать. Ребята будут недовольны.
— Ребята даже внимания не обратят. Не надо их только на-
страивать.
Инка смотрела на Юрку полными слез глазами, и глаза у нее
были злые. Я спросил у Юрки, который час.
— Около двенадцати. В полпервого будет сигнал на обед.
— Он сам работает? — спросил я, когда Юрка попрощался со
мной и ушел.
— Первый день работал,— ответила Инка.
— Сашка бы сказал: хорошенького секретаря я навязал на вашу
голову.
Инка ничего не ответила. Я полол, и у меня дрожали руки:
завтра в это время меня уже не будет в городе, а оттуда, где я буду,
244
так просто не придешь к Инке. Возле риги горнист протрубил сиг-
нал. До края поля оставалось метров пять.
— Мне пора. Дополешь, когда вернешься,— сказал я.
— Дополю,— сказала Инка. От ее покорности мне стало не
по себе.
Мы вышли на дорогу к станции. До моря было километра
два. Мне очень мешало то, что Инка была в трусах и лифчике.
По-моему, ей это тоже мешало. Мы шли посредине дороги и не
смотрели друг на друга..
— Инка, не обращай ни на что внимания. Работай, как я тебе
говорил, и все.
— Я так и делаю.
— И не надо об этом думать.
— Я об этом совсем не думаю.
На косе волны выносило к самой дороге, и брызги прибили
дорожную пыль. Берег стал плоским и кипел в водовороте пены
и волн. Инка сошла с дороги и села под кустом, спиной к песчаной
гряде. Я остался на дороге и тоже сел.
— Они не смогут подойти к берегу,— сказала Инка.
— Я выплыву к ним.
Море ревело. Ветер стер с неба белесую пелену. Нам прихо-
дилось напрягать голос, чтобы слышать друг друга.
— Почему нельзя вернуться вечерним поездом? Ехать же
завтра,— сказала Инка.
— Не знаю. Наверно, нельзя. Они бы не пошли в такую погоду
на яхте.
— Ты обо мне думал? — спросила Инка.
— Все время. Я потому и пришел.
— Что ты обо мне думал?
— Не надо, Инка. Об этом все равно не расскажешь. Я тебе
напишу.
Инка обнимала руками тесно сдвинутые колени, и ноги зары-
лись по щиколотку в песок. Она сидела, подтянув колени к груди,
и, положив на них голову, смотрела на меня, а я на нее. На таком
расстоянии я мог смотреть на нее. Я встал. Зачем? До сих пор не
могу этого понять. Встал не думая.
— Вон парус,— быстро сказала Инка и протянула палец.
Там, куда она показывала, никакого паруса не было и не могло
быть. При такой волне можно было идти за ней или против нее,
но не бортом к ней. Но это неважно: парус был. Короткие волны
с белыми гривами вспухали до самого горизонта, и над ними взле-
тал грязно-серый треугольник паруса.
— Идут,— сказал я и оглянулся.
Инка сидела, спрятав лицо в ладони. Я посмотрел на море.
245
Яхта шла по касательной к берегу под грот-парусом, наполнен-
ным в четверть ветра. Так и надо было идти. Наверно, на руле
сидел Витька. Через десять минут такого хода надо было делать
поворот, чтобы яхту не выбросило на берег. Я снял рубаху, и пома-
хал ею над головой, и снова ее надел. Потом оглянулся. Инка не
поднимала головы. Я сошел с дороги. Шагах в двух передо мной
с грохотом рассыпалась волна. Пенистая волна, смешанная с пес-
ком, захлестнула мои ноги. Вода схлынула, вырывая у меня из-
под ног песок, и я побежал. Навстречу мне неслась полутора-
метровая волна, и на уровне моих глаз просвечивал на солнце ее
мутно-зеленый гребень. Я упал головой вперед и прижался грудью
к мокрому песку, крестом распластав руки. Волна прошла надо
мной, приподняв меня. Я вскочил и побежал, и схлынувшая вода
ударила меня по ногам, и я снова лег, и новая волна прошла через
меня, и я снова, вскочив, бежал, оглохнув от рева, навстречу
мутно-зеленой стене. Только раз я не успел вовремя поднырнуть
под волну, но это уже было у самого края берега. Волна толкнула
меня в грудь, приподняла и опрокинула, и схлынувшей водой меня
вынесло в море. Меня подняло на волну, и, падая вниз, я увидел
яхту: Сашка упирался ногой в палубу, одной рукой обнимал мачту,
а в другой держал канат. Он смотрел на меня, выжидая удобный
для броска момент. Я изо всех сил старался держаться на одном
месте, лицом к яхте, чтобы не прозевать, когда Сашка бросит мне
конец. Он бросил, когда меня подняло на волну. Я поймал канат,
на какое-то мгновение повиснув в воздухе, потом подтянулся
к борту, волна приподняла меня, и я свалился на палубу. Сашка
нагнулся ко мне, и я близко увидел его озабоченные глаза.
Яхта уходила от берега. Инка стояла на берегу. Берег поднялся
вместе с ней, опал и снова поднялся. Сашка показал на мои ноги:
только на правой была туфля. Я снял ее и бросил в море. Носков
на мне не было. Я носил летом носки в особо торжественных слу-
чаях.
Я пробрался на корму и сменил Витьку. Он помахал в воздухе
затекшей рукой и стал ее растирать. Я поднял грот. Волны били
в правую скулу, и яхту заливали брызги. Море ревело, и нельзя
было разговаривать. Хорошо, когда брызги падают в лицо. И нель-
зя разговаривать, потому что тогда не видно, что человек пла-
чет.
Мы ушли в открытое море и на траверзе маяка повернули в
порт. Берег и город состояли из трех цветов: белого, желтого и
зеленого. Я и Витька за три часа хода несколько раз менялись
местами, и все равно у нас задеревенела правая рука, которой
приходилось выбирать шкот. Сашку в такую погоду нельзя было
пускать на руль, потому что он плохо чувствовал парус. Когда
открылся порт, я сменил Витьку на руле. Мы пронеслись сквозь
246
строй военных кораблей и только тогда поняли, с какой скоростью
шла яхта. Сигнальщик на баке линкора «Парижская коммуна»
просемафорил флажками: желаю благополучно причалить. Идти
к причалам нечего было и думать. Даже баркасы отвели от них,
и они дергались на якорях. Я решил выброситься на берег и пока-
зал рукой, где буду выбрасываться. Витька сидел рядом со мной и
на всякий случай держал наготове якорь. Сашка присел в носовой
части с буксирным концом. На берегу стоял Павел и с ним человек
пять. Я разогнал яхту и перед самым берегом сбил парус Сашка
метнул канат. Павел поймал его и стал быстро выбирать. Ях-
та на волне вылетела на берег и зарылась килем в сухой песок.
Мы сошли на берег. Перед глазами у меня все качалось, и земля
уходила из-под ног. Подошел Павел. Он нагнулся ко мне и про-
кричал:
— С вас пол-литра, профессора!
Меня мутило, и я ушел в кусты. Потом в кусты поочередно хо-
дили Витька и Сашка.
— Идиот, несчастный идиот! Почему ты не предупредил
нас, что идешь к Инке? — спросил Сашка, когда мы вышли из
порта.
— Сашка, не приставай,— сказал Витька.
— Мотайте быстрей в военкомат,— сказал Павел.
Он вышел из ворот порта вместе с нами, и я только сейчас за-
метил, что он в своем выходном костюме и слегка пьян.
Мы пришли в военкомат с зелеными лицами. Лейтенант Ми-
рошниченко посмотрел на часы, сказал:
— Посадить бы вас суток на десять. Расписывайтесь.
Я расписался в каких-то двух книгах и сам не знал, за что
расписываюсь. Сашка получил железнодорожный литер, направле-
ние и деньги. А я и Витька только направление.
— Проездные документы и кормовые у Переверзева,— сказал
лейтенант. Потом он долго смотрел на нас.— Начальству виднее.
Может быть, что-то из вас и получится,— сказал он.
— Можно идти? — спросил я.
— Идите. На вокзале быть ровно в десять ноль-ноль. Поезд
из-за вас задерживать не будут.
Мы прошли по пустому и гулкому коридору. Рабочий день в воен-
комате кончился, и никого, кроме дежурного, не было. Он проводил
нас во двор и запер дверь.
247
XIV
Все, что я брал с собой: пара белья, ложка, кружка, носки,-
все поместилось в старом мамином портфеле.
— Это несерьезно. Неужели больше ничего не надо брать? —
спросила мама.
— Тут же все сказано. Проверяй: «Пара нательного белья,
верхняя одежда, носки (или портянки), кружка, ложка»,— чи-
тал я.
Я сидел на диване и держал в руках отпечатанную на машинке
бумагу. Бумага называлась «Предписание». Мне, Белову Владими-
ру Алексеевичу, предлагалось явиться в распоряжение начальни-
ка Краснознаменного училища имени Склянского не позднее 28 ию-
ня 1936 года, по адресу: город Ленинград, улица Третьего июля,
дом №21. А потом шел перечень вещей, которые я должен был
с собой взять.
— Верхняя одежда —это пальто,— сказала мама.— Я в этом
уверена.
— Кто же носит пальто в июне?
— Не знаю, не знаю. Ты должен был уточнить в военкома-
те.— Мама смотрела через стол на ворох моих вещей, сброшенных
на кровать, и нижняя губа ее прикрывала верхнюю.
Мама встала и вышла на кухню вскипятить чай и приготовить
ужин. Я подумал, что должен пойти ей помочь, но у меня не было
сил встать с дивана. Я сел поудобнее и вытянул ноги. Примус то
начинал шуметь, то вспыхивал и умолкал: наверно, засорилась
головка. Надо мной навис мутно-зеленый гребень волны. Рядом
стояла Инка и советовала:
«Володя, ударь ее ногой, ударь».
«В нашем положении самое верное удрать»,— ответил я. Инка
засмеялась, и мы побежали по дороге. Мы бежали и смеялись,
а волна гналась за нами, и ее мутно-зеленый гребень просве-
чивал на солнце. Мы бы от нее убежали. Но на дорогу вышел
Юрка.
«Ребята трудятся, а вы развлекаетесь»,— сказал он. Волна
обрушилась на Инку, сбила с ног и вместе с песком и пеной понесла
в море.
Я вытер рукой вспотевший лоб. По-моему, я проснулся от
страха. А может быть, меня разбудила мама. Она стояла около
меня и держала в руках чайник и сковородку.
— Маленьким тебя невозможно было уложить спать,— ска-
зала мама.— Ты кричал, смеялся, носился по комнатам. Потом
становилось тихо. Тебя находили спящим под столом, под кроватью,
где угодно, только не в постели. Уложить тебя вовремя в постель
удавалось одному папе. Ты, конечно, ничего этого не помнишь?
248
— Не помню.
За ужином мама сказала:
— Ты удивительно становишься похожим на папу. Я рада,
что ты идешь в армию. Тебе не хватает мужественности.
— Ты осуждаешь папу?
— Это твои сестры выдумали. Как я могу его осуждать? Ведь
он твой отец. Но мне было с ним тяжело. Володя, ты должен
обещать мне не пить.
— Не беспокойся, пьяницей я не буду.
— Твой папа очень сильно пил. Иногда это передается по
наследству.
— Мама, кто был мужчина, который жил с нами, и где он?
— Разве ты его помнишь?
— Плохо, но помню. Тебе неприятно о нем говорить? Тогда
не надо.
— Нет, почему же? Тот человек был самой большой моей
ошибкой перед партией и перед вами. Я никогда не боялась в этом
признаться. Но то была моя ошибка. К вам она не имеет никакого
отношения. Понимаешь?
— Кто он такой?
— Упорный и убежденный троцкист. Когда я это поняла, я его
выгнала.
— А где он сейчас?
— Неважно. Он не имеет к вам никакого отношения. У тебя
был отец, слабый, но честный человек, и есть я. А тот не имеет к тебе
никакого отношения.
— Ляжем спать? — спросил я.— Я тебе помогу убрать со стола,
и ляжем.
— Не надо ничего убирать. Ложись. Завтра все равно нечего
будет делать.
Потом я лежал в кровати, а мама на диване пришивала к поясу
брюк внутренний карман с деньгами.
— В кошельке у тебя будет двадцать пять рублей. На дорогу
достаточно,— сказала она.— А эти сто разменяешь в Ленин-
граде. Не раньше. Еды я тебе не даю: в поезде есть вагон-ресто-
ран.
— Нам в военкомате дали кормовые деньги, но я не знаю
сколько. Они у Алеши Переверзева,— сказал я.
— Тем более эти сто тебе не скоро понадобятся.
Пока мама была в комнате, я старался не заснуть.
— Во сколько у тебя завтра бюро?
— В десять часов.
— Военные говорят — десять ноль-ноль. Нельзя попросить,
чтобы твой вопрос разбирали последним?
249
— Я так и сделаю. Договорюсь и приеду на вокзал.— Мама
повесила на стул брюки, сказала: — Так мы хранили до революции
партийные документы.
— Куда же ты подшивала внутренний карман?
Мама покраснела и засмеялась.
— Спи,— сказала она.
Мама погасила в комнате свет, ушла к себе и там тоже пога-
сила. На улице шел дождь, окна были закрыты, и стекла тихо
звенели под водяными струями. Я подумал, что уезжаю всерьез
и надолго, по существу навсегда, и представил себе нашу квартиру,
когда уже меня здесь не будет. Мама зажгла у себя свет и вышла
из комнаты. Кажется, она стояла возле моей кровати, но я уже
спал.
Утром за столом с мамой творилось что-то непонятное. Она
выпила чай и убрала сахарницу в буфет, когда я еще ел яичницу.
Потом вернулась и взяла хлебницу.
— Мама, чай я могу выпить несладкий, но есть без хлеба
яичницу противно,— сострил я.
— Извини, пожалуйста,— сказала мама и поставила хлебницу
на стол. Мама присела и стала гладить рукой скатерть.— Если
здесь не решат вопрос о зарплате санитаркам, мне придется
поехать в Москву. Сразу же напиши мне из Ленинграда: я смогу
к тебе подъехать.
— Конечно, напишу.
Мы молча посидели за столом.
— Пора,— сказала мама и посмотрела на меня, и я на всю
жизнь запомнил ее тоскующий взгляд.
Мама вышла, а я стал искать портфель. На диване, где вчера
лежал портфель, лежала мамина куртка. Я не сразу догадался ее
поднять, а когда поднял, увидел портфель — он лежал под курткой.
Вошла мама в своем кепи.
— Возьми куртку на всякий случай,— сказала она.— Если не
понадобится, выбросишь.
Мама оглядела комнату, как будто уезжала она, а не я. Дверь
запирал я и, когда запер, протянул маме ключ. Она посмотрела
на ключ, потом на меня.
— Это же твой ключ,— сказала она.— Нет, нет, ключ оставь
у себя.
Утро было прохладным и ветреным, с просветами солнца.
Мама дошла со мной до трамвайной остановки. Я сел в задний
вагон и, как только тронулся трамвай, зажал между ногами порт-
фель и ногтями подпорол нитку на поясе брюк. Я сорвал внутрен-
ний карман, переложил деньги в кошелек, а тряпку выбросил.
Куртку я, конечно, не взял, и мама этого не заметила. Я знал, что
250
она не заметит. На перроне меня встретил Алеша и повел в вагон
показать мое место.
— Никого еще нет? — спросил я.
— Витька и Павел здесь.
На перроне было очень много провожающих: проводы на ку-
рорте тоже один из видов развлечений. Больше всего людей толпи-
лось возле двух московских вагонов. На второй путь пришел ут-
ренний поезд из Симферополя. Пробежал Женин отец, выкри-
кивая:
— Предлагаю комнаты! Прекрасные комнаты, на любой вкус
и карман!..
Пришел Сашка с родителями, потом появились Катя и Женя.
Они вышли из зала ожидания: наверно, сидели там, пока не собра-
лись все. Я старался не торчать на глазах и ждал маму. К вагону
подошла наша историчка Вера Васильевна.
— Саша, Витя, подойдите ко мне. А где Володя? — спросила
она.
Я подошел. Я совсем забыл, что сегодня в школе выпускной
вечер. Вера Васильевна привезла нам премии. Меня премировали
шахматами, Витьку — романом «Как закалялась сталь», а Саш-
ку — «Первой Конной» Бабеля. Вера Васильевна вручала нам
премии и каждого целовала, а по поводу Сашкиной премии произ-
несла небольшую речь.
— Саша,— сказала она,— только понимая, что ты достаточно
подготовлен, чтобы понять пороки этой книги, и что ты очень любишь
этого талантливого, но чуждого нам по идеологии писателя, я со-
гласилась, чтобы тебя премировали «Первой Конной».
Сашкина мама прослезилась. Вера Васильевна тоже была
очень взволнована. Она обняла меня за плечи, спросила:
— Где мама?
— На бюро. Должна вот-вот подъехать.
— Какое-то бюро, когда уезжает сын,— сказала Сашкина
мама.
Интересно, для кого она это сказала? Если для меня, то напрас-
но: я не желал ее слушать.
— Всегда грустно расставаться с учениками. Но без этих
мальчиков я не могу себе представить школу. Наверно, старею
и становлюсь сентиментальной,— сказала Вера Васильевна.
— Пусть все молодые будут такими молодыми, как вы,— ска-
зала Сашкина мама.
Сашкин отец стоял, заложив руки за спину, смотрел на Сашку
и тихонько напевал.
Меня позвал дядя Петя и отвел к окну зала ожидания. Он долго
смотрел на меня, так долго, что мне стало неловко.
251
— Скажи. Правду скажи. Витька на меня не обижается? —
спросил он.
— Нет, дядя Петя, не обижается. Никто на вас не обижает-
ся.
— Так... Просьба у меня к тебе. Витька—он как цыпленок,
догляди за ним.
— Все будет хорошо, дядя Петя. Вот увидите, все будет хо-
рошо.
— Хорошо, коль увижу.— Дядя Петя взъерошил мне волосы
и хлопнул по спине.
Он вернулся к тете Насте и к Витьке, а я подошел к вагону и
встал против входа на перрон, чтобы не прозевать маму. В вагонном
окне стоял Павел.
— Чем дольше живу, тем больше радуюсь: хорошо, когда род-
ственников нет,— сказал он.
Катя и Женя прогуливались под руку. Иногда подходили к
Сашке и Витьке, о чем-то переговаривались и снова прогулива-
лись. Им тоже было хорошо: через две недели и они поедут в Ленин-
град. Женя уже получила вчера вызов из консерватории. Катя
и Женя подошли ко мне. Катя сказала:
— Знаешь, что мы решили? Побудем сегодня на вечере, а завтра
поедем к Инке.
— Правильно решили,— сказал я.
Они отошли и, кажется, на меня обиделись.
А мамы все не было.
Пробил третий звонок, и вдруг все вспомнили, что еще не ска-
зали самого главного и, по сути, еще не простились. К вагонной
лесенке нельзя было подойти. Сашкина мама стояла впереди всех,
и Сашка из тамбура кричал ей:
— Что ты меня оплакиваешь? Я же не покойник!
Вера Васильевна крикнула:
— Пропустите Володю!
Она подталкивала меня и говорила:
— Можешь всегда на меня рассчитывать.
Пока я пробивался к подножке, меня трогали за плечи, желали
счастливого пути, кто-то поцеловал,— кажется, тетя Настя. Вагон
вздрогнул, я встал на подножку и тогда увидел маму. Она шла от
головы поезда. Она, наверно, понимала, что опаздывает, и потому
шла от головы, чтобы не пропустить мой вагон. Поезд медленно
катился, и слышно было, как буксовал паровоз. Я спрыгнул на
перрон и побежал навстречу маме. В толпе не так-то легко было
ее найти. Мы столкнулись неожиданно и обнялись. Мимо катился
мой вагон. Сашка с Витькой кричали и протягивали мне руки.
Я встал на подножку. Мама шла рядом, подняв ко мне лицо. Из-под
252
кепи выбивались влажные седые волосы, и по вискам текли струйки
пота. Мама начала отставать, вагон выкатился из-под вокзального
навеса на солнце, мама шла и смотрела на меня и к концу пер-
рона вышла впереди всех. Я помню маму на конце перрона в ее
черных туфлях с перепонками, в канареечного цвета носках и
длинной юбке. Ноги у мамы были как мраморные: белые в синих
прожилках.
Больше я маму никогда не видел, даже мертвой...
На узловой станции московские вагоны отцепили до прихода
поезда Симферополь — Москва. Мы уже были на перроне, когда
маневровый паровоз потащил вагоны на запасный путь. Мы стояли
на пустом перроне. Впервые за нашей спиной не было опекаю-
щих глаз, и отныне мы были подотчетны в своих поступках толь-
ко себе. Такое дано испытать раз в жизни, когда навсегда поки-
даешь дом, и если когда-нибудь вернешься в него, то уже гос-
тем.
— Живешь—до всего доживешь,— сказал Сашка.— Так по-
стараемся подольше не умереть.
День разгулялся. Сквозь подошву туфель чувствовалось тепло
нагретых солнцем плит. Мы пошЛи в станционный буфет пить
крем-соду. Она была холодной и шипучей. Мы выпили столько, что
трудно было дышать, и одновременно полезли в карманы, что-
бы расплатиться. Я достал свой новый кошелек — мамин по-
дарок.
— Покажи сюда,— сказал Сашка.
Он вертел в руках кошелек, и Витька заглядывал через его
плечо: ни у него, ни у Сашки кошельков не было. Павел у стойки
пил пиво, смотрел на нас и посмеивался.
— Может, дернем чего-нибудь покрепче? — спросил он.
— В такую жару сам пей покрепче! Мы на себя не обижены,—
сказал Сашка.
— С тоски подохнешь от таких попутчиков,— сказал Па-
вел .
Сашка и Витька немедленно отправились в город по-
купать кошельки. Павел беседовал с буфетчицей:
— Налей, милая, стакан чистой и дай что-нибудь понюхать.
— Вам правильно молодые люди подсказали: жарко пить,—
сказала буфетчица.
— Так это профессора,— сказал Павел.— Их слушать — с
тоски повесишься.
Оба локтя Павла упирались в стойку. Буфетчица тоже прилегла
на стойку, спрятав руки под грудь. Они почти касались головами
и улыбались. Я взял для Алеши две бутыли пива: он остался в
вагоне караулить вещи. В вагоне было душно и пусто: большин-
253
ство пассажиров отправились в город. Я вышел в настежь откры-
тый тамбур. Его продувало насквозь, и здесь было прохладней.
Я сел на подножку с теневой стороны. За путями начиналась степь,
и ярко блестело соленое озеро. Из него по каналу текла вода
в карты на соляных промыслах. Пришел Витька и уставился на
меня.
— Что с тобой? Где Сашка?
— Да в соседнем вагоне. Там дамочка едет с дочкой. Ты Инку
видел?
— Когда?
— Сейчас. Я думал, она уже здесь. Мы с Сашкой ее видели:
она на станцию шла.
Я спрыгнул с подножки и побежал к станции, прошел зал ожи-
дания, вышел на улицу, снова вернулся на перрон — Инки нигде
не было. На перроне стоял Витька.
— Вы говорили с ней? — спросил я.
— Нет. Сашка с той дочкой разговаривал. Мы думали, здесь
ее увидим.
— Останься возле вагона и никуда не отходи,— сказал я.
Инку я нашел в палисаднике. Она сидела на тумбе ограды и
медленно покачивала ногами.
— Инка, что ты здесь сидишь? Почему не подошла к ва-
гону?
— Не хотела, чтобы ты меня видел.
— Почему?
— Так...
В глазах у нас еще что-то таилось от пережитого на пустыре,
и потому мы не могли долго смотреть в глаза друг друга. Между
тумбами было вделано по три трубы — одна над другой. Я сел
на верхнюю и все равно сидел ниже Инки.
— Завтра к тебе приедут Катя и Женя.
— Пусть приедут. Я сегодня тоже норму не выполню. Тех, кто
не выполняет норму, Юрка сажает за стол отдельно от всех, что-
бы все их видели. Я все время сижу отдельно от всех.
— Не будем говорить о Юрке. Давай о себе поговорим.
— Давай.
— У меня такое чувство, как будто я в чем-то виноват перед
тобой. Наверно, виноват...
— Ни в чем ты не виноват. И не надо говорить. Не надо об
этом говорить, пока я не приеду в Ленинград.
— Ты приедешь?
— Наверно, приеду. Ты не слышал, что я тебе крикнула, когда
ты уходил? Не слышал?
— «Вон парус»?
254
— «Вон парус» я раньше крикнула. Я очень рада, что ты не
слышал.
— Что ты крикнула?
— Этого я тебе никогда не скажу... А может быть, скажу, если
приеду в Ленинград. Я так боялась, что ты слышал.— Инка сверху,
из-под ресниц, поглядывала на меня, чуть кося глазами. Она до
половины сняла старенькие лодочки, и они держались на пальцах.
На влажной ступне четко обозначалась кромка пыли.— Володя,
я пойду,— сказала Инка и продолжала сидеть.
— Подожди, до поезда еще двадцать минут,— сказал я.
— Я не буду ждать поезда. Мне же еще идти семь километров,
а потом я еще должна работать. Я с обеда ушла.
— Хочешь есть?
— Нет. У тебя деньги есть? Купи мне черешни. Я шла через
базарчик и видела черешню.
Мы вышли из палисадника.
— Сашка и Витька тебя видели. Ты к ним не подойдешь?
— Нет.
На пристанционном базарчике я купил Инке большой кулек
черешни. Я обнял Инку и поцеловал. Мы поцеловались торопливо,
потому что стеснялись посторонних. У Инки были полные глаза
слез, но она не плакала. Она пошла от меня, и на ходу ела че-
решни, и сплевывала под ноги косточки.
— Из молодых, да ранние, совести нет,— сказала женщина,
торговавшая шкатулками из ракушек.
Я стоял и смотрел, пока Инка не повернула за угол, а потом
сказал:
— Тетенька, а зачем человеку совесть?
— Оно и видно, что тебе она ни к чему.
Я не стал говорить с этой разомлевшей от жары женщиной.
На первом пути стоял наш поезд. На перроне на меня налетел
Сашка и начал орать:
— Где тебя носит? Я обегал всю станцию.
— Не ори,— сказал я.— Ходил смотреть город.
— Инку видел?
— Померещилась вам Инка.
— С ума сойти. Я же видел ее собственными глазами.
— Надо было подойти.
— Но она шла на станцию. Кто мог подумать, что она идет не
к нам?
Мы прошли к нашему вагону. Возле него стоял Витька.
— Ты слышал? Оказывается, Инка нам померещилась. Ока-
зывается, мы с тобой психи,— сказал Сашка.
Витька смотрел на меня и молчал. К вагону подошел Павел.
255
У него блестели глаза, и он несколько раз провел рукой по возду-
ху, прежде чем ухватился за поручни.
— В Джанкое буду опохмеляться. Разбудите,— сказал он.
Пробило три звонка, и пассажиры бросились к вагонам. Мы
прошли до второго тамбура. Я остался в тамбуре. Сашка тоже
котел остаться, но Витька втолкнул его в вагон. За станцией
горячий ветер ворвался в отворенную дверь. По глазам ударило
море — густо-синее, в белых барашках. На пустой дороге я увидел
маленькую фигурку, и на таком расстоянии не понять было, идет она
или стоит на месте. Я спустился на последнюю ступеньку и про-
вис на поручнях. Ветер рвал на мне рубашку, близко, под ногами,
пролетала назад земля.
— Инка, моя Инка!
Ветер заталкивал в рот слова, а грохот поезда заглушал голос.
I960
В Москве я лучше всего знаю бульвары между Арбатом и пло-
щадью Пушкина. В Скатертном переулке жила моя сестра — в то
время она уехала с мужем в Заполярье. В молочной, у Никитских
ворот, я завтракал. А в девять часов уже торчал в приемной Полити-
ческого управления Красной Армии. В нее входили со стороны Ар-
батской площади. Всякий раз, когда открывалось окошко дежурно-
го, я вскакивал с откидного стула. Посетителей было много, и
стулья, скрепленные между собой, стояли вдоль стены. Проще было,
конечно, подойти и постучать в окошко, спросив, есть ли ответ на
мое письмо. Но в неопределенности ожидания была хоть какая-то
надежда, и я не подходил. Потом приемная закрывалась на перерыв,
и я шел по бульварам обедать в шашлычную. В ту самую, которая
существует и сейчас, не доходя площади Пушкина. Дважды в день я
совершал этот маршрут, удрученный свалившейся на меня бедой.
Ни разу в то время я не вспоминал семилетнего мальчика на
белой от зноя улице Самарканда. Да и к чему мне было его вспоми-
нать. А между тем этим мальчиком был тоже я. Трижды в неделю я
ходил к деду. В его многочисленной семье я был единственным вну-
ком, и, по еврейскому обычаю, дедушка готовил меня к таинству,
которое должно было состояться, когда мне исполнится тринадцать
лет. Он презирал самаркандского раввина за его невежество и ме-
чтал, что я — просвещенный и образованный — со временем займу
его место. В Самарканде, как и по всей стране, еще был нэп, дедушка
занимался мелким маклерством, а на досуге вычислял движение
1 «Самарканд» представляет собой объединенные составителем отрывки
из начатой, но не законченной автобиографической книги Б. Балтера.
(Прим, редакции.)
9 Б. Балтер
257
звезд и «вел переписку с известными математиками и астрономами.
Прямо о своей мечте дедушка не говорил — боялся свою дочь и мою
маму. Но, как я теперь понимаю, проводил со мной подготовитель-
ные беседы.
— Береле,— говорил он,— богу не нужны идиоты.
— Пусть он сделает их умными,— отвечал я.
— Зачем? — спрашивал дед.
— Бог ведь все может? Раз ему не нужны идиоты, пусть сдела-
ет их умными.
— Паша, ты слышишь, что говорит твой внук? — В голубова-
тых глазах деда вспыхивали веселые искорки.
— Я же не глухая. Слава богу, у мальчика светлая голова.
— Берселе, твоя бабушка говорит правду. Но если бог начнет
заниматься пустяками, людям неинтересно будет жить. Когда ты
постигнешь мысли бога, ты это сам поймешь.
Говоря по совести, я ничего не понимал и поэтому возвращался
к началу разговора.
— А что же делать с идиотами?
— Ничего. Пусть себе живут. Идиоты безвредны, пока не берут-
ся за то, что должны делать умные люди.
— Но они же берутся,— я хитро щурил левый, глаз по той причи-
не, что дед делал так же.
— Правильно. А ты подумай, для чего я тебя учу.
— Чтобы я стал умный,— мне было очень приятно быть догад-
ливым.
— Паша, сколько нашему внуку лет?
Бабушка не была такой умной и вопросы деда воспринимала
всерьез.
— Семь,— отвечала она.
— Ты уверена?
— Если он родился шестого июля в девятнадцатом году, а сей-
час двадцать шестой...
— Ну, ну... — подбадривал дед.
Бабушка, взглянув на него, вдруг приходила в ярость:
‘ — Что ты мне морочишь голову? У тебя единственный внук, и
ты не знаешь, сколько ему лет?
— Вот именно, Паша. Ему только семь лет, и я иногда в этом
сомневаюсь.
Конечно, приятно, когда тебя считают не по годам умным. Меня
только смущала легкость, с которой я этого добивался. Чтобы ка-
заться умным, надо было всего-навсего задавать много вопросов.
Меня до сих пор тошнит от детей, которые без конца задают воп-
росы.
Иногда к дедушке приходила мама. Она любила отца и прихо-
258
дила как бы невзначай навестить стариков родителей. Но ее миро-
любия хватало ненадолго.
— Папа, почему ты называешь Борю Береле? В метриках четко
записано, что его имя Борис, а не Борух и не Береле. И потом, мне
не нравится программа ваших занятий.
— Доченька, что тебе еще не нравится? Может быть, тебя не
устраивает, что твой сын еврей? Так этот факт уже факт. Его не в
состоянии отменить даже революция,— дедушка щурил левый глаз
и снимал ермолку. Он занимался со мной в ермолке, накинув на
плечи талес — кусок белой шелковой ткани с синими полосками
на концах, похожей на широкое полотенце. Под ермолкой у деда бы-
ла лысина, окруженная седыми волосами, густыми и легкими. Де-
душка носил усы и короткую бородку, как у Чехова. Он вообще был
похож на Чехова, особенно когда надевал пенсне.
С приходом мамы дом деда превращался в пороховой погреб.
Достаточно было одной спички, чтобы все взлетело в воздух. Та-
кой спичкой было обычно еврейство, которому дед оставался верен
до конца дней своих.
— Революции не мешают факты. Революция сделала боль-
шее — уравняла в правах все нации,— говорила мама.
— Однако я где-то читал, и, по-моему, у Маркса, что еврей-
ский вопрос останется нерешенным и при коммунизме. Кстати,
Маркс был евреем и к тому же сыном раввина. Ему это мешало, и
потому он предал Бога дважды — сначала сменив веру, а потом во-
обще отказавшись от Бога. Иисус Христос не стеснялся, что был
евреем...
— Мой сын будет служить революции, как служу ей я, потому
что он мой сын! — мама еще пробовала сдерживаться.
— А разве ты не моя дочь? Между тем я никогда не мешал сво-
им детям поступать так, как им подсказывала совесть.
— А мой сын будет делать то, что считаю нужным я!
— И это, по-вашему, называется свободой?.. — Красная от за-
гара лысина деда становилась малиновой — признак раздражения.
Обычно на этой стадии в разговор вступала бабушка, которая до
этого молча сверкала глазами, готовая превратить свою дочь в
пепел.
— Бандитка! — бабушка сразу переходила на крик.— Как ты
разговариваешь с отцом? И это я носила тебя под сердцем, сгорая
от изжоги! Теперь я понимаю, почему у меня была такая изжога.
Соломон, ты помнишь, как у меня горели все внутренности? Я выпи-
вала фунт соды, и это не помогало...
— Мама, перестань. Достаточно, что ты искалечила Борю физи-
чески, пока я лежала беспомощная и не могла его защитить.
— Соломон! Почему ты молчишь? Оказывается, я искалечила
9*
259
ребенка, сделав его евреем. Гот, майн Гот, почему не отсохнет язык
у этой бандитки?! Исаак! Теперь я знаю, что сократило твою жизнь!
Исаак был мой отец. Он умер, когда мне было два года. Он на-
всегда остался для меня незнакомым, таинственным, загадочным.
Меня била частая дрожь. Я хотел и страшился узнать о той части
моей жизни, которую не знал, потому что не помнил. Но как раз в
это время дед сказал:
— Пойдем, Береле, это уже женский разговор...
Мама смотрела на деда жалкими и ожесточенными глазами.
Когда я видел маму такой, я пугался. Она любила своего отца, но
ничего не могла с собой поделать. Боялся маму не только я. Ее
неукротимость приводила наших соседей в трепет. Мама никому не
давала спуска, и я боялся за нее, потому что соседей в нашем
дворе было много, а мама одна. И все соседи ее ненавидели. Я по-
дозреваю, что бабушка тоже боялась маму и только самолюбие
мешало ей в этом признаться. Увидя, что дедушка уводит меня с
собой, она закричала:
— Куда ты уводишь ребенка? Мальчику надо поесть. Я знаю
женщину, которая должна рожать камни, а не детей.
— Ты посмела вспомнить Исаака,— раздельно заговорила ма-
ма, стуча указательным пальцем по столу.— А кто умолял меня,
шестнадцатилетнюю девочку, выйти замуж за сорокалетнего челове-
ка? Кто умолял меня выйти за него замуж и спасти семью?
Дедушка с нежной настойчивостью вывел меня из комнаты. Мы
вышли в сад.
Из открытых окон слышны были гневные голоса.
— Береле,— сказал дед,— когда начинают разговаривать
женщины, самое благоразумное уйти. А твой папа действительно
спас меня и моих детей от погрома. И сюда из Киева привез нас
тоже он...
— А как он мог вас спасти?
— Это я тебе как-нибудь расскажу. Мы выберем время, и я тебе
расскажу,— дедушка нагнулся ко мне, и я увидел близко голубо-
ватые и близорукие глаза, растерянные и беспомощные.
До сих пор не могу понять, почему мама просто не запрещала
мне ходить к деду? Я бы не посмел ее ослушаться. К тому же та-
щиться по жарким улицам было не очень приятно. И хотя я знал,
что к моему приходу бабушка пекла струдель, а в огромном из мо-
реного дуба буфете меня ждали медовые маковки, ходить к ним было
совсем не весело. Я бы и не ходил, если бы не научился коротать
дорогу А научился я этому очень просто — шел и мечтал. Я начи-
нал мечтать не сразу, потому что сначала идти не было скучно. От
ворот нашего дома до угла Ургутской я шел в тени тутовника, по
тротуару, вымощенному кирпичом. Рядом шумно протекал арык.
260
Можно было поболтать босыми ногами в холодной и прозрачной
воде. Переспелые ягоды часто срывались с деревьев и разбивались,
оставляя на кирпичах мокрые пятна. На углу стоял дом председа-
теля ЦИКа Узбекистана Ахун-Бабаева и караульная будка. Я знал
всех постовых милиционеров, и, прежде чем покинуть благодатную
тень, можно было постоять возле будки. Через дорогу начиналась
открытая солнцу улица и справа от нее — городской парк. На по-
логих склонах росли пирамидальные тополя, чинары, карагачи. Ядо-
вито-зеленую на солнце траву прорезали белые дорожки, посыпан-
ные песком. Тени деревьев лежали на земле черными пятнами. На
холме вокруг летнего кинотеатра без крыши росли акации. Таких
огромных акаций я больше никогда не видел. По вечерам, когда
над кинотеатром поднималось рассеянное сияние, мальчишки пря-
тались в густой листве и снизу были похожи на вороньи гнезда. Бо-
роться с безбилетными зрителями было бесполезно, потому что
мальчишки лазали по деревьям как обезьяны. Пока хромой сторож
сбивал их длинным шестом с одного дерева, они, у него за спиной,
проворно залезали на другое. Случалось, что ветка не выдерживала
тяжести и кто-нибудь из мальчишек срывался вниз. Остальные лишь
одно мгновенье провожали глазами падающего, увлеченные собы-
тиями на экране. Молодой Дуглас Фербенкс острием шпаги метил
щеки и лоб противника кровавым знаком «Z». Картина так и на-
зывалась: «Знак Зорро». Гарри Пиль кидал лассо, и схваченный
за шею противник на всем скаку вылетал из седла. Неотразимый
Гарольд Ллойд, в соломенной шляпе, в белом костюме с черной ба-
бочкой на шее, покорял ярких красавиц. После очередной картины
мальчишки по всем дворам ходили с веревочными арканами с пет-
лей на конце или с веревочными хлыстами. Кое-кто довольно лихо
пользовался хлыстом и арканом, но никто не мог одним ударом
перерезать, как ножницами, лист бумаги, чаще попадая по руке
того, кто его держал. Я тоже пересмотрел все картины, сидя на де-
реве, хотя добыть место было не просто. Я появлялся под деревом
задолго до начала сеанса в сопровождении своей сестры Ланы. Пока
она вела сложные переговоры с многочисленными претендентами,
я скромно стоял в стороне. Переговоры не всегда кончались мирно.
Дралась Лана по-девчоночьи, пользуясь весом. Она набрасывалась
на мальчика, хватала его за шею и валила на землю. Только после
этого, поудобней усевшись на своей жертве, она пускала в ход ку-
лаки. Правило «не бей лежачего» ее не касалось. Лана была очень
красивой, и потому мальчишки постарше держали ее сторону. Еще
не остыв после драки, Лана повелительно приказывала:
— Лезь!
И я покорно залезал на дерево при общем молчании и осуждаю-
щих взглядах. Меня, наверное бы, ненавидели, если бы я не умел
261
пересказывать виденное или прочитанное. Читал я много и не про-
сто пересказывал, а импровизировал, выхватывая сюжеты из раз-
ных фильмов и разных книг. По вечерам на кирпичной веранде, при-
мыкавшей к забору дома Ахун-Бабаева, с четырьмя огромными
карагачами по углам, в таинственной тени собирались меня слу-
шать. О том, что я буду рассказывать, узнавали во всех соседних
дворах. Подогретый вниманием, я вдохновенно врал. На меня на-
катывались видения, и я едва успевал облечь их в слова. Произнося
фразу, я не знал, о чем скажу в следующей. В груди возникал хо-
лодок, слова лились сплошным потоком. В темноте поблескивали
глаза слушателей, слышалось сдерживаемое дыхание. А я стоял в
кругу, размахивал руками, повышал и понижал в нужных местах
голос и был удивительно счастлив. Книги я брал у адвоката. Он жил
в нашем дворе, и в его прохладных комнатах стояли высокие; до
потолка, полки с книгами. Иногда на веранде появлялся адвокат,
и в темноте смутно белел его чесучовый костюм. Он похлопывал
меня по плечу, говорил:
— Талант! Талант!
Что такое талант, я не знал, но догадывался, что это нечто для
меня лестное. Я никогда не помнил того, что рассказывал, и поэтому
не повторялся.
По субботам в раковине у подножия холма играл духовой ор-
кестр городского гарнизона. На скамьях перед раковиной собира-
лись «бывшие» послушать музыку. Бывшими называли нэпманов,
врачей, адвокатов, оставшихся в городе после революции. Слушать
музыку приходила сестра генерала Туманова в платье, плотно обле-
гавшем талию и колоколом спускавшемся с бедер до туфель, носки
которых выглядывали из-под тяжелого подола. Она приходила в
шляпе с полями и в длинных ажурных перчатках до локтей, за-
крывавших ладони, оставляя обнаженными костлявые пальцы. На
ее полусогнутой руке висела сумочка, и она несла розовый зонтик с
перламутровой ручкой, а другой рукой поддерживала подол платья.
В городе уже были новые моды, по-старомодному одевалась только
она. С ней приходила ее племянница Таня. Ее большие коленки вы-
ступали из-под короткого платьица. Может быть, коленки не каза-
лись бы большими, если бы ее ноги в белых носочках и лакирован-
ных туфельках с перепонками не были такими худенькими. Тетка с
племянницей занимали скамью в боковой аллее выше раковины.
Но «бывшие» все равно их замечали, а капельмейстер в их честь
исполнял полонез Огиньского.
Я начинал думать о Тане возле караульной будки, стараясь
представить ее с голубым бантом в белокурых волосах, пушистых
и легких. Потом переходил через дорогу. После густой тени глаза
слепило от белого зноя, тело охватывал сухой жар, но я обо всем
забывал: и о жаре, и о длинной дороге. Я слышал о генерале Тума-
262
нове и позже видел его с крыши балаханы — маленького, щуп-
ленького старикашку в военном сюртуке без эполет и в брюках с
лампасами. Он прогуливался иногда в своем саду, чистенький, су-
хонький и злой. В прошлом году я первый раз залез на крышу бала-
ханы — плоскую и густо поросшую травой. С нее я открыл, что за
нашим забором, высоким, сложенным из обожженного кирпича,
был чужой сад, дом под красной черепицей и даже другая улица за
ним, а за улицей другие сады и дома, и город сразу раздвинул свои
границы. Сверху на него очень интересно было смотреть. Я боялся
высоты и потому, влезая на крышу, ложился животом на траву, све-
сив голову в чужой сад. В один из дней я увидел в густых зарослях
малины девочку в белом платье. Девочка подняла голову, и рука
ее с красной ягодой замерла у открытого рта.
— Нехорошо заглядывать в чужой сад,— сказала она и броси-
ла на землю ягоду.
Я не был уверен в правоте Тани и потому молчал.
— Мальчишки с вашего двора бросаются камнями. Вот, посмот-
ри,— девочка повернулась боком и подняла платье. На худенькой
ягодице алел большой синяк.
— Я не бросал камни...
— Ты не бросал, а мальчишки с вашего двора бросают...
Это было похоже на правду, и я ничего не мог возразить.
— Как тебя зовут?
— Таня...
Я не знал, о чем говорить еще, и очень боялся, что девочка с
минуты на минуту уйдет.
— С крыши все видно,— сказал я.
— Что видно?
— Ваш дом, улицу...
— Так я их и так каждый день вижу,— засмеялась Таня.
— И другие дома видно, и Ургутский базар...
— На Ургутский базар я каждый день хожу с тетей.
— Все равно с крыши интересней. Залезь, посмотри...
— Мне нельзя.
— Почему?
— Мы ведь бывшие. Я боюсь ваших мальчишек. Они дразнят
меня недорезанной.
Я сам боялся мальчишек, но подумал об этом, когда о них на-
помнила Таня. Недорезанными ругали уцелевших буржуев. Я не
придавал никакого значения этому слову, пока оно не коснулось
Тани. Я почувствовал, что мне будет очень жалко, если ее доре-
жут. У меня мгновенно вспотели ладони. Я представил, как Таня
с перерезанным горлом будет кувыркаться, ее перепачканное кро-
вью белое платье и капли крови на зеленых листьях малины. Когда
263
в нашем дворе резали кур, они кувыркались по земле, разбрызги-
вая кровь.
— Хочешь, подойди к нашей калитке. Тетя спит, и я попробую
удрать,— сказала Таня.
Я засмеялся, радуясь, что она живая. И ничего не успел отве-
тить, потому что очень торопился на свое первое свидание, поспешно
спускаясь с балаханы, нащупывая босой ногой железные скобки на
столбе.
Когда, обежав квартал, я завернул за угол на Танину улицу,
она уже стояла у калитки. Вблизи оказалось, что на лице Тани много
веснушек, рыжих и мелких. Мне веснушки нравились. Мы стояли,
разглядывая друг друга, и молчали.
— Пойдем на Абрамовский бульвар, а то меня увидят из окна,—
сказала Таня, и мы пошли по улице.
Я слышал от взрослых, что генерал Туманов находился под до-
машним арестом и ему не разрешали появляться в городе. Его сын
и отец Тани, белогвардейский офицер, удрал с ее мамой в Париж.
До нашего знакомства эти обстоятельства не имели для меня ника-
кого значения. И только рядом с Таней они приобретали не очень
понятный и все равно зловещий смысл. Таня спросила, кто мои ро-
дители. Я сказал, что у меня есть мама и две сестры, Нета и Лана,
обе старше меня. Нета всегда ходила в кино по билетам и при этом
говорила:
— Да, смотреть картины с деревьев неприлично.
В этом «да» и «неприлично» была вся Нета — упрямая и прин-
ципиальная. Из-за худобы и высокого роста мы называли ее Астра-
ханской селедкой.
— Я знаю твою сестру. Она рвала в нашем саду черешню и
обломала все ветки.
Рвать в чужом саду черешню могла только Лана.
— Это моя сестра Лана.
— Она воровка,— сказала Таня.
— Нет,— не согласился я.— Мама говорит, что она должна
была родиться мальчишкой.
— Мальчишки тоже бывают воры. Все красные воры и убий-
цы,— подумав, возразила Таня.
—	Я не убийца...
—	А ты не красный...
— Красный.
—	Нет. Ты бы не стал со мной разговаривать, потому что я быв-
шая и недорезанная.
— Твои папа и мама плохие. Они бросили тебя одну,— сказал
я и тут же об этом пожалел.
Таня села на пыльный тротуар и подняла ко мне лицо. Слезы
264
скрыли цвет ее глаз. Они набежали мгновенно и потекли крупны-
ми каплями. Она плотно сжимала губы и тут же их раскрывала, что-
бы глотнуть воздух. Сначала я стоял и просто смотрел на нее, по-
тому что никогда не видел, чтобы так плакали — без единого зву-
ка, только рот раскрывался и закрывался. Потом у меня самого за-
щипало в глазах от слез, и я, присев на корточки, гладил Танино
плечо. На ее виске билась синяя жилка, и я притронулся к ней паль-
цем. Солнце светило прямо, уничтожив все тени. В это время во всем
городе прекращали работу и люди прятались от зноя в домах. В от-
крытое окно высунулась голова в бумажных папильотках. Женщина
была пьяна.
— Зачем ее обижаешь? — сказала она.
— Я не обижаю...
Таня вскочила и побежала, и я побежал за ней, а женщина за-
смеялась. Я догнал Таню, и она остановилась.
— Мои папа и мама страдальцы. Я их не помню. Не смей гово-
рить о них плохо. Обещаешь?
— А ты не называй мою сестру воровкой.
— Я согласна,— подумав, сказала Таня и громко всхлипнула.
Мне было интересно бродить с Таней по незнакомым улицам.
Мы открывали собственный город, одинокие и свободные, как быва-
ют свободны только дети. В самые жаркие часы, когда улицы бывали
пустынны и от домов веяло сухим жаром, я ждал Таню возле ее
калитки. Мы виделись редко. Встречаться часто нам не разрешали.
Мне — моя мама. Тане — ее тетка. Узнав от сестер, что я познако-
мился с генеральской внучкой, мама спросила:
— Неужели у тебя нет чувства брезгливости?
Я помалкивал, чтобы не раздражать маму. Мы обедали. В ком-
нате было прохладно, а в открытые окна с улицы задувало прият-
ное тепло.
— Да, к сожалению, мой брат неразборчив,— сказала Нета.
Даже Лана меня предала:
— Что ты в ней нашел, в этой бледной немочи?
— Оставьте его, он больше не будет,— сказала мама.
— Буду,— сам не знаю, как это у меня вырвалось.
Я поднял глаза. Мама смотрела на меня чуть прищурясь. Она
не сомневалась в непоколебимости своей власти и как будто разду-
мывала, надо ли ее применять. Странным человеком была моя мама.
Неукротимая, доходившая в гневе до жестокости, она могла быть
удивительно нежной, когда, посадив на колени Нету, долговязую
двенадцатилетнюю дылду, кормила ее с ложечки, потому что Нета
никогда не хотела есть.
— Борька, ты дурак,— сказала Лана, а Нета добавила:
— Еще какой!
265
— Оставьте его,— повторила мама.— Он вырастет и сам все
поймет.
— Да, вырастет! И все равно останется дураком,— сказала
Нета.
Я понимал, что защищать Таню бесполезно. В семь лет я был
умнее, чем сейчас, потому что теперь часто вступаю в изнуритель-
ные и бесплодные споры. Я один знал, какая Таня. Это было моей
тайной, и я не хотел ею ни с кем делиться.
Однажды мы забрели с Таней на базар. Не на Ургутский, а на
Большой базар, в Старом городе. В тот день Таня удрала из дома
через окно. Мы бежали до Абрамовского бульвара, ни разу не оста-
новившись. А потом бродили по базару, крепко держась за руки,
чтобы не потеряться в толпе. Продававший голубей узбек подозвал
меня, и я выпустил Танину руку.
Узбек гладил меня по спине и ниже, приговаривая:
— Хороший мальчик. Якши мальчик. Колупь хочешь? — он
показал на красно-бурого трубача, переступавшего в клетке мох-
натыми лапками, а его пальцы неприятно щупали мои ягодицы.
Я уже чувствовал себя обладателем голубя и, не веря своему
счастью, молча кивнул головой.
Таня подбежала к узбеку, отбросила его руку.
— Не трогай его, грязный сарт! — крикнула она.
— Уй, кизымка,— узбек в притворном испуге загородился от
Тани руками, а глаза его зло сверкали.
Вокруг стоял прерывистый гул. Покупатели бродили между го-
рами арбузов, дынь, высоких корзин с виноградом. Никто никого не
замечал, и никому ни до кого не было дела.
Проходивший мимо красноармеец с двумя арбузами остано-
вился:
— Где ваши родители? Сыпьте отсюда,— сказал он. Ему ме-
шали арбузы, и он, нагнувшись, сдвинул с потного лба фуражку,
после чего выпрямился и посмотрел на узбека.— Азия,— сказал
он.— Времени у меня нет, а то бы я тебе дал направление...
Подошел другой красноармеец, спросил:
— Кому, Пахомов, грозишься?
— Мальчик, видишь, ему понравился. А ну, сыпьте отсюда,
кому говорю,— он затопал на нас ногами в сапогах, чуть не выронив
арбуз.
Мы засмеялись и пошли вдоль арыка, взявшись за руки. На бе-
регу, в тени карагачей, варили плов, жарили шашлыки, продавали
сладости, разложив на виноградных листьях. Мы совещались, что
купить. У меня было три копейки, которые я носил за щекой, чтобы
не потерять, а у Тани две — в маленьком вышитом бисером риди-
кюльчике, привязанном на запястье. Кончилось тем, что от запаха
266
шашлыка нам захотелось есть. На сложенные деньги мы купили ле-
пешку и большую, больше фунта, кисть винограда. От шашлыка
Таня отказалась, увидя, как узбек насаживал на шампур мясо пе-
репачканной кровью рукой. Мы разломили пополам лепешку, вино-
град Таня положила на колени, и, сидя на берегу арыка, ели. Моя
половина лепешки исчезла быстрее, и винограда я тоже съел боль-
ше, болтая в воде босыми ногами. От частого болтания в воде у меня
были цыпки. По вечерам Лана заставляла меня мыть ноги в тазу,
после чего смазывала цыпки постным маслом.
— Снимай туфли и попробуй, какая прохладная вода. Сразу не
будет жарко. Попробуй,— предложил я.
Таня посмотрела на бегущую воду, сказала:
— Мне нельзя. У меня заболит горло.
Когда я ходил по белой от зноя улице к деду, я думал о Тане. Не
то чтобы думал — думать все равно что вспоминать, а вспоми-
нать можно только то, что было. А это не интересно. Я придумывал
то, чего не было, и совсем не замечал жары. Я придумывал, как
вырою подземелье, такое, как у графа Монте-Кристо, рядом со ска-
мейкой, на которой Таня и ее тетка слушали по субботам музыку.
По моим расчетам, Таня, подойдя к скамье, провалится в подзе-
мелье, наступив на замаскированный пол. Как при этом у нее оста-
нутся целыми ноги, я не думал. Вообще я пропускал многие под-
робности, которые мне мешали. Зато все, что должно было произой-
ти потом, я представлял себе очень отчетливо. Я выходил из убран-
ного коврами зала в бархатном костюмчике с белым кружевным во-
ротником и лакированных туфлях, таких, какие носил маленький
лорд Фаунтлерой. Понимаю — это выглядит несколько слащаво. Но
что делать? Я читал то, что давал мне адвокат. «Как закалялась
сталь» еще не была написана. Хотя Павка Корчагин уже десять
лет назад насыпал в тесто попу горсть махорки. А десятью годами
позже я восхищался его подвигом. Но все это из другой моей жизни.
А в той я подходил к Тане. Испуганная падением, она смотрела на
меня и плакала. Я брал ее руку так же, как брал, когда мы бродили
по городу. Держаться за руки было очень приятно, потому что Тани-
ны пальцы доверчиво сжимали мои.
— Таня, не надо плакать,— говорил я.— Нам не дают дружить
на земле. Давай дружить здесь, в подземелье.
Я готов был заплакать, так трогательно выглядела наша встреча.
Но дальше ничего придумать не мог, потому что вспоминал Танину
тетку. Увидя, что племянница у нее на глазах проваливается куда-то
под землю, она бы немедленно что-то предприняла. Или созвала
«бывших», и они извлекли бы Таню, или сама спрыгнула в под-
земелье. Мои оттопыренные уши при одной мысли о такой возмож-
ности начинали гореть, как будто обнаженные пальцы, затянутые в
267
перчатки, отрывали их от головы. Я обливался потом и все равно не
мог придумать, как избавиться от Таниной тетки. Не мог же я пред-
ложить ей жить в подземелье и готовить нам обед.
— Какой ты грязный. Не приходи больше к Тане. У тебя есть
мама? Почему она не отведет тебя к парикмахеру? — эти слова я
слышал в тот день, когда Таня удрала через окно, а тетка, прогнав
меня от калитки, заперла калитку на ключ.
Хорошо, что мама ее не слышала.
Дом деда был крайним. На нем кончалась улица. Дальше начи-
нался овраг и за ним еврейское кладбище, выжженное солнцем. Так
ничего и не придумав, я входил в прохладную комнату, пахнув-
шую стариками, растерянный и подавленный.
Я долго не видел Таню, хотя каждый день приходил к ее до-
му, подстриженный и даже в сандалиях Тетка бдительно караули-
ла ее. И я напрасно жарился на солнце на другой стороне улицы,
заглядывая в окна. В пятницу я решил вырыть подземелье, чтобы
в субботу поймать в него Таню. В нашем дворе жил Венька Ачиль-
диев. Он был старше меня и в ярости раннего полового созревания
портил кур. Куры, побывавшие в Венькиных руках, переставали
нестись. Завидя Веньку, они с кудахтаньем разлетались по двору.
Я посвятил его в свой план. Венька стоял на голове, болтая в воздухе
ногами, чтобы удержать равновесие. После третьей неудачной по-
пытки устоять на голове Венька сел на землю.
— Когда пойдем? — спросил он.
Было раннее утро, и двор оставался пустынным.
— Сейчас пойдем. Прямо сейчас.— Я боялся, что вот-вот поя-
вятся мальчишки. В это время они выскакивали во двор и залезали
на крышу балаханы погреться на солнце.
— Где лопаты?
— В коровнике. Дядя Гриша навоз ими убирает...
— Что будем есть?
Венькин вопрос застал меня врасплох, но, понимая, что он
согласился, я мгновенно находил выход, не задумываясь о послед-
ствиях:
— Соберем в курятниках...
— Меня куры боятся,— сказал Венька.
— Ты пойдешь за лопатами.
Мы сидели за дощатой стеной купальни. Прохладное солнце
освещало половину стены, и я дрожал от утреннего озноба и возбу-
ждения. Тетя Дарья разносила в этот час молоко по соседним дво-
рам, а ее муж, дворник дядя Гриша, досыпал, полив улицу и под-
мети тротуар...
— Хоп майли,— сказал Венька.— По-русски это значит: хо-
рошо, согласен.
268
Мы обогнули купальню. Под балаханой — навесом над сараями
с плоской глинобитной крышей — чернел вход в коровник. Венька
вошел в него и исчез в темноте. Я потянул на себя дверь первого
курятника, и она противно заскрипела. В душном тепле я думал
только о том, чтобы побыстрее все кончить. Я обходил курятники,
обшаривал гнезда, пряча за пазуху яйца, перепачканные засохшим
куриным пометом. Я вышел из последнего курятника. Венька уже
ждал меня у ворот. Бежать я не мог, чтобы не раздавить за пазухой
яйца, и быстро семенил по двору, боясь столкнуться с тетей Дарьей.
Когда мы пришли в парк, трава была еще мокрой от росы.
Скамья под тополем была тоже мокрой. Крутой травянистый склон
спускался к раковине. Сразу обнаружилось, что рыть на дорожке
нельзя — у любого прохожего это бы вызвало подозрение, а рыть за
скамьей не имело смысла — зачем Тане обходить скамью?
— Будем рыть здесь,— сказал я и топнул ногой о траву. Потом
выложил яйца в траву под тополем и взял лопату. Венька копнул,
и его проржавленная, в дырках лопата согнулась, не оставив даже
следа в траве.
— Ничего. Будем рыть одной, по очереди. А Таню я подманю.
Я поднял и с силой опустил лопату. Дерн спружинил и не под-
дался. Я навалился на рукоятку всей тяжестью, нажимал босой но-
гой на закраину. Снова поднимал лопату и снова опускал. Подошва
ноги болела, и я пробовал нажимать пяткой. Когда поднялось и
стало припекать солнце, моя затея развеялась в прах от беспощад-
ного столкновения мечты и действительности.
Венька сидел под тополем. Он разбивал яйцо, нюхал и отбра-
сывал в сторону. К чистому и прохладному воздуху примешивал-
ся запах сероводорода. Яйца оказались подкладышами и потому
тухлыми. Разбив последнее яйцо и отбросив его, Венька встал.
— Я пойду,— сказал он.
Я оглядел расковырянную землю и поплелся за ним.
— Все равно,— сказал Венька.— Где бы ты взял ковры?
Веньке было хорошо. У него не было мечты, с которой так тя-
жело расставаться.
Вокруг сараев бродили куры, влезали в прорезанные в дверях
дырки и тут же вылезали с тоскливым кудахтаньем. Возле них
суетились петухи, озабоченно вскрикивая и забывая подраться.
Женщины посредине двора замолчали при нашем появлении. Венька
тут же удрал домой. А мне было все равно, и я остался.
— Вон он, паразит. Куриный любовник,— закричала тетя Дарья
вслед Веньке. Она была оренбургской казачкой с серебряными серь-
гами в ушах, голосистой и красивой. Но мама почему-то говорила,
что у нее звериная красота.
— Тетя Дарья, яйца взял я. И лопаты...
269
Маленькая тетя Хана, Венькина мама, закричала:
— Что ты теперь скажешь? Кто взял яйца?
Тетя Дарья даже не оглянулась на нее.
— Какие еще лопаты?
— Две ваших лопаты из коровника...
— Григорий, а ну, поглядь лопаты.
Дядя Гриша, черноволосый, с густой проседью, с бельмом на
левом глазу и оловянной серьгой в правом ухе, пошел от порога
своей мазанки в коровник.
Маленькая тетя Хана, Венька был выше ее, приставала к Дарье:
— Молчишь? Язык проглотила?
Из коровника вышел дядя Гриша, недоуменно развел руками.
— Так вы видите? Нет, вы видите? — тетя Хана ликовала и
искала у женщин сочувствия.
Дарья отмахнулась от нее рукой, как от назойливой мухи.
— И зачем тебе это надо? Первый раз вижу, как дитё само на
себя брешет.— Она пошла домой не оглядываясь.
Тетя Хана кричала:
— Чтоб у тебя язык отсох! Как вам это нравится? — Тетя Хана
ждала от соседок поддержки, но женщины молча расходились.
Почему ни они, ни тетя Дарья мне не поверили? А может быть,
поверили, но просто не хотели связываться с моей мамой? Вряд ли.
Они бы не упустили такого удобного предлога. Как мне теперь каже-
тся, их просто останавливала моя бесхитростность и незащищен-
ность.
Я пошел к сараям. Дядя Гриша остановил меня, прихватив мою
шею возле затылка. Пальцы у него были жесткие и шершавые, и
пахло от него кислым запахом пота.
— Где лопаты? — шепотом спросил он.
— В парке... Одна, ржавая, поломалась.
— Правильно. Никудышная лопата была. А другую принеси.
— Сейчас?
— Когда захочешь, а только принеси.— Он отпустил меня, чуть
надавив на затылок.
Я полез по лестнице на балахану. Под навесом пахло клеве-
ром, уложенным снопами. По скобкам, вбитым в столб, я взобрался
на крышу. Листья на кустах и деревьях в Танином саду посветлели
от солнца. На дорожке к дому никого не было. Я нарочно долго не
смотрел в кусты малины, а потом быстро посмотрел, но Тани там все
равно не было. Тогда я лег на траву и заплакал. Мне было очень
плохо. Потом я вспомнил, что надо идти к деду, и заплакал сильнее.
Мне было жалко и себя, и Таню. В Танином саду тосковала горлин-
ка, и, не помня как, я заснул.
Хорошим я был или плохим — не знаю. Мальчик, уснувший на
270
балахане, был естественным. Он пугался, когда испытывал страх.
Радовался, когда бывало радостно. Плакал, когда случалось горе.
Он не спрашивал, что хорошо и что плохо. И оставался таким, ка-
ким его задумала природа.
II
Я проходил бульвары, не вспоминая о мальчике. В восемнад-
цать лет мне стало недоступно его горе. Впрочем, и он, семилет-
ний, не смог бы понять мое. И хотя заснувший на балахане маль-
чик продолжал во мне жить, я не подозревал о его существовании.
От Камерного театра сплошной ряд домов прерывался. За чугун-
ной решеткой ограды, между деревьями, проглядывали желтые
стены с окнами, низкая входная дверь под козырьком. Крыша двух-
этажного дома была зеленой, и козырек над дверью тоже зеленый.
Весь дом прятался в зелени деревьев. А по дорожкам прогулива-
лись или сидели на скамейках с открытыми книгами и тетрадками
юноши и девушки моего возраста. На кирпичном столбе, к которому
крепилась ограда и створка решетчатых ворот, доска из черного
мрамора сообщала:
НАРКОМАТ ПРОСВЕЩЕНИЯ СССР
СОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ СССР
ЛИТЕРАТУРНЫЙ ИНСТИТУТ
ИМ. А. М. ГОРЬКОГО
От ворот к дому вела хорошо утрамбованная дорога, и справа
от низкой двери под зеленым козырьком была такая же доска. Меня
привлекали обитатели института, о существовании которого я нико-
гда раньше не слышал. Мы были одной породы, так мне, по крайней
мере, казалось. Поравнявшись с Камерным театром, я стал перехо-
дить с бульвара на тротуар, направляясь в шашлычную. Возвраще-
ние совершалось в обратном порядке: до Камерного театра, а потом
на бульвар. Изменить маршрут меня побудил инстинкт щенка, уви-
девшего себе подобных. Чувствовал я примерного же, что и бездом-
ный щенок, виляющий хвостом, боясь приблизиться к компании
ухоженных молодых собак, нахальных и беззаботных. У меня забот
хватало: я был отчислен из военного училища как не внушающий
политического доверия, а моя мама скрывалась, и даже я не знал,
где она. Я привык, что мама всегда была уважаемым человеком,
три раза подряд ее избирали депутатом городского Совета. А меня
называли в школе лучшим из лучших. Как лучшему из лучших вы-
пускников средней школы горком комсомола предложил мне избрать
военную профессию пожизненно. Две недели назад я запросто бы
вошел на территорию института и расспросил студентов, что они
здесь делают. Перемена в моей судьбе произошла неожиданно. В од-
но мгновенье было зачеркнуто прошлое и вместе с ним будущее, а
неопределенность настоящего приводила в отчаяние.
271
Ill
Вечером я получил от мамы письмо, а утром вошел в кабинет
полкового комиссара Шустина.
Я был в этом кабинете больше года назад, когда проходил ман-
датную комиссию, поступая в училище. Полковой комиссар был
похож на актера, загримированного в сегодняшнем театре под во-
енного тех лет. Усики щеточкой на крупном лице с пористой кожей.
Расширенные книзу рукава габардиновой гимнастерки, фонариками
напущенные на манжеты. Все у него было крупное: голова, прямые
плечи, даже шпалы на петлицах и позолоченные звезды на рукавах.
Я видел его по грудь за широким и просторным столом. За другим
столом, узким и длинным, сидели члены мандатной комиссии. Внеш-
ность комиссара училища осталась в памяти с тех далеких лет; толь-
ко то, что он был похож на актера, я понял теперь. А тогда, стоя
в конце длинного стола, рассказывая, как жил, и отвечая на воп-
росы, я со снисходительной жалостью рассматривал его и членов
мандатной комиссии, зная, что их песенка спета, что я нахожусь
здесь, потому что пришло время заменить этих устаревших, неспо-
собных обеспечить возросшие потребности армии людей. Сознание
превосходства мне внушили, а как — написано в «Мальчиках».
Начальник учебной части зачитал мои оценки, полученные на
вступительных экзаменах, начальник строевого отдела доложил,
что характеристика Евпаторийского горкома комсомола положи-
тельная, как будто я мог бы находиться перед ними, если бы она бы-
ла отрицательной.
— Дайте характеристику,— глуховатым, хорошо поставленным
баритоном приказал комиссар.
Как все дальнозоркие люди, он читал ее, держа перед собой в
вытянутой руке.
— То, что надо. Другие мнения есть? — спросил комиссар.
Какие могли быть мнения? Мне показалось просто странным,
что он об этом спрашивает, и я следил глазами, как мой оценоч-
ный лист и характеристика вернулись в синюю папку. Высокая стоп-
ка таких папок возвышалась перед начальниками строевого и учеб-
ного отделов. Неожиданно оказалось, что другие мнения были.
Мой будущий командир роты капитан Люкшин, маленького роста и
по-юношески стройный,— мне особенно памятны его большие и свет-
лые, всегда чем-то встревоженные глаза — сказал:
— Слабенький он. Шея как у цыпленка...
— А ты у нас борец тяжелого веса,— грубо пошутил комиссар.
Члены комиссии засмеялись. Я не успел еще прийти в себя от
оскорбительного замечания капитана, а комиссар уже задал во-
прос непосредственно мне:
272
— На скрипке играешь?
— Кто, я?
— А кто же еще?
Я действительно в детстве учился играть на скрипке. И даже
выучил за год мелодию песни «Реве та стогне Днипр широкий».
Дальнейшие занятия были прекращены из-за отсутствия у меня
музыкального слуха.
— Немного,— с уклончивой скромностью ответил я, пытаясь
угадать, какой ответ хотелось бы услышать комиссару, готовый да-
же соврать, лишь бы ему угодить. Понимаю, что такое малодушие
меня не украшало. Но не надо забывать, что кроме первозданного
начала во мне присутствовало и одерживало верх мое второе «я»,
склонное к компромиссам и приспособленчеству.
— Вот видишь, музыкант, артист, а тебе шея его не понрави-
лась,— сказал комиссар и сам же рассмеялся и, продолжая смея-
ться, стал рассказывать, что в Одессе в еврейских семьях из каж-
дого мальчика пытались сделать великого музыканта. Говорили
и смеялись довольно дружелюбно, но так, словно меня не было в
комнате. А я хотел и не решился сказать, что в жизни не видал
Одессы и что комиссар просто пересказал один из рассказов Ба-
беля.
— Можешь идти,— вспомнив обо мне, сказал комиссар.
Я повернулся на резиновых каблуках парусиновых туфель. Это-
му я успел научиться еще в школе, на занятиях по военному делу,
и обеспокоенный вышел в приемную. Причины для беспокойства бы-
ли, в приемной ожидали своей очереди кандидаты, так же успешно
сдавшие экзамены, и я с тревогой обнаружил, что многие из них
крупнее и сильнее меня. Это было грустное открытие.
Кончилось все благополучней, чем можно было ожидать. В при-
казе о зачислении в училище моя фамилия значилась в числе тех, на
кого командование возлагало особые надежды.
Прошло больше года. И вот теперь, войдя утром в кабинет ко-
миссара училища, я остановился, как положено, в трех метрах от
стола и доложил, что курсант Балтер прибыл по его приказанию.
На столе перед комиссаром лежала уже знакомая мне синяя папка с
моим «личным делом». Так называются документы — анкета, био-
графия, характеристики, послужной список, собранные на какое-то
лицо, в данном случае на меня. «Личное дело» сопровождает че-
ловека всю жизнь. А вот почему оно называется личным — мне не-
понятно. Никакой личной заинтересованности в таком «деле» у че-
ловека нет. «Дела» заведены, чтобы следить за «чистотой рядов»
во всех учреждениях, органах и партийных аппаратах на террито-
рии всего государства.
Шустин смотрел на меня, чуть откинув назад крупную голову.
Ю Б. Балтер
273
— Рассказывай, что натворила твоя родительница,— потребо-
вал. он.
Я не знал, что надо рассказывать, и подал комиссару мамино
письмо...
— Беллетристика,— сказал комиссар, прочитав и брезгливо от-
бросив письмо.— Напряги память и расскажи, чем занималась твоя
мамаша в городе.
Комиссар пристально смотрел на меня. Мои губы задрожали от
обиды. Разве готовность, с которой я показал ему письмо, не под-
тверждала моей искренности? Одна из догм, внушаемых нам, за-
прещала ложь, советский гражданин обязан был всегда говорить
правду, какой бы горькой она ни была. Если он скрывал, что
имеет родственников за границей, или свое социальное происхожде-
ние или не сообщал об аресте и осуждении кого-то из родственни-
ков по политическим статьям — это тоже считалось ложью. И если
его разоблачали, то он подвергался публичной проработке за со-
крытие правды, а потом следовало административное наказание —
изгнание с работы, из учебного заведения, исключение из партии и
комсомола. А если он ничего не скрывал, то становился граждани-
ном второго сорта, без прав занимать в обществе положение, со-
ответствующее его способностям и желаниям. Именем обществен-
ной морали требовали честности не ради самой честности, а чтобы
легче было блюсти «чистоту рядов».
Я по своей природе не был способен лгать. Поэтому добросовест-
но напрягал память и рассказывал комиссару, что моя мама была
председателем евпаторийского отдела союза «Медсантруд». По-
следние два года она добивалась повышения зарплаты санитаркам,
рассылая письма по всем инстанциям. Перед моим отъездом в учи-
лище она получила ответ из ЦК союза. Первые дни она расценивала
его как положительный. В нем предлагалось Крымскому обкому
союза разобраться на месте и принять нужные меры. Но потом мама
встревожилась и даже хотела написать письмо Сталину.
— Смотри какая благодетельница. О санитарках заботилась.
За счет государства решила приобрести политический капитал.
Знаешь, как это называется? — спросил комиссар.
Как это называется, я не знал, но понял, что мое дело плохо.
— Экономическая контрреволюция... Советую на комсомоль-
ском собрании не зажиматься и дать политическую оценку своей
матери.
Не помню, как покинул я кабинет комиссара. В коридоре ме-
ня ждал Шурка Гердель. Мы познакомились и подружились в учили-
ще, приехав из Крыма. Только Шурка жил в Симферополе. Его вы-
пуклые глаза, чуть прикрытые веками, и горбатый нос придавали
лицу глуповатое удивленное выражение. Это пока Шурка молчал.
274	‘()i
Стоило ему заговорить» и сразу становилось ясно, что он совсем не
дурак, а, наоборот, очень умный. Шурка, чтобы дождаться меня,
удрал с занятий, а чтобы не попасться кому-нибудь на глаза, он
втащил меня в «голубой зал». Тут были голубые стены и белые ко-
лонны. В давние времена в этом зале пажи устраивали балы, на ко-
торых бывали великие князья и сам император. А в то время его
превратили в обычный клубный зал со сценой и рядами откидных
стульев. Обычно здесь проводились митинги и собрания, а в тор-
жественные дни выпусков стулья убирались, выпускники выстраи-
вались в две шеренги, зачитывался приказ о присвоении им званий
с указанием должности и места службы, после чего первая шерен-
га по команде поворачивалась лицом ко второй, и бывшие курсан-
ты, уже одетые в новенькую командирскую форму, прикрепляли друг
другу на петлицы знаки различия.
В зале было темно от задернутых на больших окнах штор. Мы
присели в дальнем углу.
— Экономическая контрреволюция... Это плохо,— задумчиво
сказал Шурка.
— Не повторяй эту клевету!
— Хорошо, не буду. Лучше тебе от этого не станет. Это статья!
— Какая статья?
— Уголовного кодекса.
— Но ведь мама никакой контрреволюции не совершила.
— Это другой вопрос. Санитарки знали, что Софья Соломоновна
хлопочет о прибавке им зарплаты?
— Знали...
— А кто должен был прибавить зарплату? Государство?
— Шурка, хватит... Не задавай глупых вопросов. Конечно, го-
сударство!
— Боря, к сожалению, вопросы, которые я задаю, не глупые...
Твоя мама хотела прибавить зарплату санитаркам, а государство
сделать этого не может. Государству нужны деньги, чтобы строить
пятилетку и готовить страну к обороне... Выходит, Софья Соломоно-
вна хорошая, а государство плохое... Ты же сам понимаешь, что это-
го не может быть.
Шуркина логика меня добила. В горле возник какой-то судорож-
ный звук. Я сам его испугался и крепко стиснул челюсти.
— Только не раскисать,— прикрикнул Шурка.
Я старался и еще сильнее сжимал челюсти. Шурка меня не то-
ропил.
Полтора года меня учили сохранять самообладание и при любых
обстоятельствах оставаться невозмутимо спокойным. На занятиях
кто-нибудь сзади подбрасывал под ноги взрыв-пакет. Блеск огня,
взметнувшиеся под ногами пыль или снег не должны были ни на
10*
275
мгновенье вывести курсанта из равновесия. А если не выдерживали
нервы и он, подпрыгнув, отскакивал в сторону — весь взвод хохотал.
Допущенная слабость запоминалась надолго. Чтобы к таким «сюр-
призам» не привыкали, их часто разнообразили. Переползающий
по-пластунски неожиданно взрывался на холостой мине, а бегущий
вдруг обнаруживал под ногами трехметровый обрыв, замаскирован-
ный кустами. В нас вырабатывали настороженную внимательность,
которая становилась постепенно привычкой. Нас это не угнетало, по-
скольку мы знали конечную цель. Были, конечно, и такие, кто нс
выдерживал напряжения. Двое ушли из училища по собственному
желанию после посещения ленинградского морга — еще до того, как
был подписан приказ о зачислении кандидатов. А одного отчислили
с первого курса из-за того, что он кричал по ночам во сне. Дело в том,
что в нас с такой же настойчивостью воспитывали презрение
к смерти, приучая к мысли, что на войне убивают. При этом не пола-
гались только на словесное внушение. Последним вступительным
экзаменом на мужество была экскурсия в городской морг. Я не без
робости готовился к ней. Было чего бояться. В морг обычно привози-
ли трупы после катастроф, аварий, убийств. Я никогда не видел
столько искалеченных тел. После посещения морга, когда мы слы-
шали на занятиях слово «смерть», мы не воспринимали его как от-
влеченное понятие.
Чтобы уравновесить в нашем сознании достигнутое впечатле-
ние, нас знакомили с другой, торжественной стороной смерти. Из
состава нашего училища наряжался почетный эскорт для похорон
командного состава штаба округа. Мы видели смерть, окрашенную
особым ритуалом. Чем выше было воинское звание умершего, тем
торжественнее обставлялась церемония захоронения. В уставе внут-
ренней службы был специальный раздел, в котором предусматри-
вался весь распорядок похорон, вплоть до того, на чем везти покой-
ника, количество залпов и вид оружия, состав подразделения для
почетного эскорта. Я дважды побывал на похоронах. Один раз хо-
ронили лейтенанта нашего училища, другой — полковника из штаба
округа. Лейтенанта сопровождал взвод, полковника — сводная
рота. Оба раза, вскидывая по команде винтовку и нажимая курок,
чувствовал на глазах слезы. В чистые и торжественно-печальные
звуки духового оркестра по команде: пли! — ритмично вплетались
звуки залпов и заглушали стук земли, падающей на опущенный
в землю гроб.
Состоянию смерти противопоставлялось живое чувство често-
любия. На вечерних поверках, после переклички, когда названный
по фамилии курсант должен отчетливо и громко ответить: «Я», по-
давалась команда «смирно!». Позади строя тускло поблескивали в
пирамидах винтовки, а впереди, в ярко освещенном проходе, дежу-
276
рный лейтенант зачитывал приказы наркома обороны о награжде-
нии орденами за выполнение боевых заданий и проявленную при
этом доблесть. Где шли бои и где проявлялась доблесть, в приказе не
сообщалось. Но мы и без того знали где — в Испании.
А тогда в гулкой тишине пустого зала слышно было дыхание
мое и Шуркино и думал я о том, что никогда не услышу приказа
наркома обороны, мгновенно превращавшего меня в лейтенанта.
Меня лишали будущего, и от этого оно представлялось мне еще пре-
красней. Человеку особенно дорогим кажется то, что у него отни-
мают.
— Что ты решил? — спросил Шурка.
— Ничего... Хорошо это не кончится.
— Согласен. Надо быть полным идиотом, чтобы на что-то на-
деяться. Но попробовать все же надо. Понимаешь, главное — как
себя вести и что говорить на комсомольском собрании.
— А как, по-твоему, я должен себя вести и что могу гово-
рить?
— Прежде всего, не раскисать. А говорить ты должен одно.
Моя мама объективно совершила крупную политическую ошибку.
— Значит, предать маму? — перебил я.
— Давай так — или ты будешь говорить, а я молчать, или го-
ворить буду я, а ты слушать...
— Хорошо. Я слушаю...
— Объективно — это не значит сознательно... Ошибка соверше-
на не сознательно, всего лишь ошибка. Не ошибается тот, кто
ничего не делает. А твоя мама работала, старалась... Ты меня
понял?
— Допустим. Что дальше?
— Дальше все будет зависеть от тебя и настроения ребят. Кое
с кем я поговорю.
— Когда будет собрание?
— Вечером.
— Откуда ты знаешь?
— Объявили перед занятиями.
— Быстро...
— Все. Я ухожу... А ты еще посиди здесь минут пять.
Я был подавлен свалившейся на меня бедой. А мое второе
«я» пыталось убедить меня в разумности Шуркиного совета.
Вечером на собрании Шурка Гердель бесстрашно кричал на сек-
ретаря комитета комсомола:
— Только при социализме человек получает возможность полно-
стью проявить свои способности, свои склонности. Кто тебе разре-
шает лишать этого права Балтера? Допускаю, что его мама — враг
народа. Но при чем тут он? Ты еще не успел снять его фотографии
277
с доски «Отличника боевой и политической подготовки», а уже го-
нишь из комсомола...
Секретарь комитета устало бросил реплику:
— Демагогия. Тоже мне адвокат. Пусть сам Балтер даст пра-
вильную оценку политической ситуации.
Я вставал и повторял одну и ту же мысль:
— Не могу поверить, что мама враг. Исключив меня из комсо-
мола, вы обречете меня на политическую смерть.— Голос у меня
дрожал, и я был жалок.
— Хватит болтовни,— говорил секретарь комитета.— Пока есть
одно предложение — исключить... Другие есть?
Молчание...
— Тогда еще раз ставлю на голосование предложение комите-
та: «Исключить!» Кто «за»?
За столом президиума быстро поднялось несколько рук. Рота
молчала. Опущенные головы... Руки не поднимались...
А после собрания Шурка говорил мне в курилке:
— Что ты раскис? На тебя противно было смотреть.
IV
Мое письмо в Политическое управление начиналось фразой:
«В самом справедливом человеческом обществе совершена неспра-
ведливость». Сочиняя эту фразу, я был убежден—тот, кто ее
прочтет, всполошится, как от сигнала «тревога!». Никто не всполо-
шился. Я продолжал носить курсантскую форму и выглядел вне-
шне вполне благополучно. Курсантская форма отличалась от
красноармейской тем, что на петлицах были прикреплены витые
буквы. На моих — ЛКПУ, сокращенное обозначение Ленинградско-
го Краснознаменного пехотного училища. Я не имел права носить
военную форму, а снять ее не мог: это означало бы признать вынесен-
ный мне общественный приговор.
Я проходил по тротуару, подтягивая живот и выпячивая грудь.
Иногда ловил чей-нибудь равнодушный взгляд, но и этого бывало
достаточно. Еще больше подтягивая живот, так что становилось
трудно дышать, я твердо попирал асфальт подошвами сапог,
шествуя вдоль ограды, неестественно вытянутый и неприступный.
А между тем деньги, присланные Ланой, исчезали с невероятной
быстротой. Наступил день, когда я и позавтракал и пообедал в мо-
лочной. Это был печальный день. В Политическом управлении не
стали разбирать мою жалобу, и мне незачем было возвращаться в
приемную ни сегодня, ни завтра.
Было начало июня — необыкновенного московского лета. Оттого
278
что солнце не могло пробить густую листву деревьев, бульвар
покрывала теплая светло-зеленая тень. На желтом песке шевели-
лись зайчики, и от них поднимались вверх, теряясь в листве, рас-
сеянные столбики света. Песок скрипел под колесиками дет-
ских колясок. Детей постарше мамы и бабушки прогуливали за
ручку. У них были свои неотложные заботы. Одна мама говорила
другой:
— Никогда не променяю толокно на манку. Оно и тоньше и
питательней...
— А где вы его берете?
— В Елисеевском. Беру сразу коробку. В ней шестнадцать па-
чек. Толокно не портится.
Мамы шли рядом и толкали перед собой совершенно одинаковые
низкие коляски с совершенно разными детьми: одна была чернень-
кая девочка, другой — белокурый мальчик. Мальчик подбирал песок
и спокойно сыпал его на голову девочки. Девочка собиралась с
силами, чтобы заплакать.
Я все видел и слышал с пронизывающей меня остротой. Срав-
нительно недавно отменили продовольственные карточки. Толокно,
которое можно было купить в магазине в неограниченном количест-
ве, сливки, которые я пил по утрам в молочной, съев предвари-
тельно порцию сосисок, казались изобилием, к нему еще не могли
привыкнуть после многих полуголодных лет. Чужая налаженная
жизнь текла вокруг меня. А я стоял посреди бульвара, не зная, куда
идти и что делать. Хуже, чем мне, никому не было и не могло быть.
Так мне казалось.
А между тем сотни тысяч людей уже сидели в тюрьмах и ла-
герях. Я об арестах знал. Аресты проводились и среди командного
состава училища. Во время моего дежурства у наружного входа из
подъезда вывели майора Берга. Впереди по дорожке, выложенной
плитами, шел дежурный по училищу, за ним майор и двое незнако-
мых мне командиров в форме НКВД. Майор шел без ремня, знаки
различия были сняты, и на петлицах остались их отпечатки. А вот
шевроны На рукавах забыли спороть. Я запомнил эти подробности,
потому что все мы подражали майору в его умении носить форму.
Всегда чисто выбритый, элегантно (другого слова не подберешь)
подтянутый, в свои пятьдесят лет он сохранил безупречную выправ-
ку бывшего пажа, а потом офицера генерального штаба. На полевых
занятиях — майор преподавал тактику — в тридцатиградусный мо-
роз он стоял перед строем в хромовых сапогах, никогда не опуская
наушники шлема. Только лицо его в резких морщинах принимало на
ветру бурый оттенок. Мы подпрыгивали на месте, чтобы согреться,
завидуя и удивляясь его выносливости и закалке. Дежурный по учи-
лищу, отодвинув меня плечом, молча распахнул калитку, первым
279
выйдя на улицу. Майор посмотрел на меня, потом на улицу. У него
был затравленный взгляд побитой собаки. Из-за угла выехал и рез-
ко затормозил перед воротами «черный ворон». На него и смотрел
майор, невольно остановившись, и, тут же.получив толчок в спину,
вылетел на тротуар. Задняя дверь «ворона» с зарешеченным окош-
ком распахнулась, я увидел только руки, подхватившие обмякшее и
сразу постаревшее тело майора. Один из сопровождавших влез
вслед за ним, а второй сел в кабину рядом с шофером. Все про-
изошло очень быстро, но на тротуаре и под навесом Гостиного двора,
по ту сторону мостовой, мгновенно образовалась небольшая толпа
любопытных. Дежурный по училищу, войдя, прикрыл за собой ка-
литку.
— Доигралась белогвардейская гадина,— сказал он.
А что думал по этому поводу я? Мыслей и ощущений было
так много, что сейчас мне трудно в них разобраться. Но среди прочих
было и сочувствие. Правда, продержалось оно недолго, а возникло
от впечатления растерзанного и поруганного у меня на глазах че-
ловека. Наверное учитывая все это, аресты, как правило, произво-
дились ночью.
Вечером состоялся митинг. Я на нем не был, так как еще не
сменился с наряда. Запомнилась мне одна пересказанная подроб-
ность. Ее долго мусолили в ротных курилках. Оказывается, во
время морозов майор надевал в хромовые сапоги чулки из шкурки
нерпы, тогда как мои ноги, обернутые шерстяными портянками,
коченели от холода. После этого у меня не осталось сомнения в том,
что майор Берг — враг. Собственная боль, какой бы незначительной
она ни была, болит сильнее чужой. Мне стыдно в этом признавать-
ся, но это было так.
Я неожиданно вспомнил про комсомольский билет. Почему?
Не знаю. Просто вспомнил и пощупал снаружи левый нагрудный
карман гимнастерки. Билета там не было. Какое у меня было при
этом выражение лица, я, естественно, не видел. Но какая-то жен-
щина участливо спросила:
— Что-то потеряли?
Не отвечая, я шарил по карманам. Билет оказался в шарова-
рах. Мне сразу стало легче. Вероятно, я положил билет в правый
карман шаровар, разговаривая утром с политруком.
Утром, когда в приемной открылось окошечко, дежурный выкри-
кнул:
— Балтёр!
Я поискал глазами, кого вызывают, так неожиданно и отчуж-
денно прозвучала моя искаженная фамилия. А через мгновенье я
уже стоял у окошка, и гулкие удары сердца мешали слышать, что
мне говорят. Мне выдали пропуск и объяснили, куда идти.
280
Я шел по коридору, панически пытаясь привести в стройный
порядок все, что хотел и должен был сказать. При этом я смот-
рел на номера комнат, и это мешало. Перед нужной дверью все
собранное и продуманное окончательно разлетелось. Я открыл дверь
с решительностью, с которой плохой пловец бросается головой в
омут.
В комнате было несколько столов, но занято было только два.
За одним, ближе к двери, сидел старший политрук, за вторым, в
глубине комнаты,— политрук.
Я вытянулся в струнку, с особым шиком, снизу поднося руку
к козырьку, лишь в последний момент выпрямляя пальцы.
— Товарищ старший политрук, разрешите обратиться!
Едва я открыл рот, как старший политрук, не поднимая голо
вы от бумаг, показал пальцем через плечо в сторону своего кО/1-
леги. Несмотря на этот откровенный жест, я мужественно закончил
ритуальную фразу. К сожалению, заставленное пространство ком-
наты не позволило мне продемонстрировать безукоризненный
строевой шаг. Как я очутился перед столом политрука, лавируя
между столами и стульями,— не помню. Спросив разрешения обра-
титься, я начал говорить о гражданском и общественном лице
моей мамы, одновременно не спуская глаз с моей докладной,
которая лежала на столе с подчеркнутой красным карандашом пер-
вой фразой.
— А где сейчас ваша мама? — неожиданно у меня за спиной
спросил старший политрук.
Вопрос был настолько неожиданным, что я даже не успел уло-
вить его зловещий смысл.
— Не знаю,— ответил я и только тогда вспомнил, что должен
был начать не с мамы, а с комсомольского билета. Чуть не оборвав
пуговицу, я извлек его из кармана гимнастерки и протянул по-
литруку. И пока он рассматривал билет, я говорил о том, что меня
не исключили из комсомола, что товарищи мне верят. Я напирал на
доверие комсомольцев роты, как на высшее признание моей верности
делу партии Ленина — Сталина. Я ссылался на слова Сталина о
том, что если человек не пользуется доверием, то, стало быть, он
не наш человек, и наоборот. При этом я все старался взглянуть
в глаза политрука, но он этого избегал. Вернув мне билет,
он подвинул на край стола какую-то бумагу с отпечатанным на блан
ке текстом. Наконец, воспользовавшись мгновенной паузой, он по
смотрел на меня. У него оказались ничем не примечательные,
неопределенного цвета человеческие глаза.
— Поезжайте в Ленинград и обращайтесь в корпус ВУЗ,—
устало сказал он.
Я поблагодарил политрука и, очевидно, тогда, второпях, сунул
281
комсомольский билет в карман шаровар. Я казался себе круглым
идиотом: говорить, когда все уже было решено, и, как мне пока-
залось, в мою пользу? Иначе зачем посылать меня в Ленинград в
корпус военно-учебных заведений, в котором я уже был? Я хотел
напомнить политруку об этом, но не напомнил, и, как теперь пони-
маю, потому что боялся спугнуть надежду. Я не учитывал одного —
естественной склонности принимать желаемое за действительное.
Логические выкладки следовали потом, в качестве подкрепления,
а надежда появилась, как только я уловил в глазах политрука
сочувствие. Я принял от него бланк с отпечатанным на машинке
текстом и, продолжая благодарить, пятился спиной, опрокинул стул,
неловко поднял его и козырнул старшему политруку уже безо вся-
кой лихости.
Я был возле двери, когда старший политрук сказал:
— Форму пора снять. Носить форму вам не положено,— он не-
добро улыбался. Очень проницательным человеком был старший
политрук и гуманным, он решил не оставлять меня в приятном за-
блуждении, со всей решительностью указав на несостоятельность
моих надежд.
Когда я закрыл за собой дверь, ноги мои дрожали, как после
двадцатипятикилометрового марш-броска. Коридор показался тем-
нее и по крайней мере в два раза длиннее. В обоих концах было по
одному окну и одинаковые торцевые двери. Я соображал, в какую
сторону идти. Из соседней комнаты вышел военный. Он резко от-
толкнул дверь, и она захлопнулась с громким стуком. Я успел за-
метить его пожилое лицо и следы от знаков различия на петлицах.
То, что следы оставили ромбы, я увидел, но сколько их было,
подсчитать не успел — во всяком случае, не один.
— В какую сторону выход? — спросил я.
— Земля круглая, идите в любую...
Он пошел по коридору, больше не обращая внимания на меня.
Я пошел за ним до окна и остановился, чтобы не показаться на-
вязчивым. По коверкотовой гимнастерке со споротыми на рукаве
звездами, тонким диагоналевым бриджам и хромовым сапогам я
лишний раз убедился, что он был большим начальником, и тут же
подумал: «в прошлом». Он вышел в двери, так и не взглянув на меня.
А я присел на подоконник и тут же обнаружил, что держу за уго-
лок бланк с машинописным текстом. О том, что мне следует обра-
титься в корпус ВУЗ Ленинградского военного округа, я уже знал со
слов политрука. Это была, конечно, отписка, но она давала воз-
можность начать все сначала.
Мое представление о жизни основывалось на возвышенных дог-
мах, воспринятых с детства: если видишь несправедливость — ус-
трани ее, если уверен в своей правоте — отстаивай свое убеждение
не взирая на лица. Я мог бы привести тогда еще десятки подобных
282
догм, но остановился на этих. Других не требовалось. Выража-
ясь военным языком, я уже привел себя в боевую готовность,
чтобы продолжать борьбу. И вот тут, и совсем некстати, вспомнил
вопрос старшего политрука: «А где сейчас ваша мама?» Почему
вспомнил? Наверное, потому, что думал о старшем политруке, уга-
дывая в нем своего врага. Я понял его вопрос так — маму разыски-
вают, чтобы посадить. Эта мысль подсказала мне мою тревогу за
маму. О том, что старший политрук мог только подозревать (просто
заподозрить), что мама уже посажена, и хотел проверить свою дога-
дку,— мне не пришло в голову. А насколько мне было бы покойней и
проще, если бы я подумал о такой возможности! Надеюсь, что тог-
да я без особого труда догадался, почему, вместо прямого отказа
восстановить меня в училище, мне предлагали снова обратиться в
корпус ВУЗ. От решительного отказа старшего политрука удержи-
вало сомнение: а вдруг окажется правдой все, что я писал в доклад-
ной? Повторяю, что второе толкование вопроса мне не пришло в
голову. Мне уже мнилось, что мама в тюрьме и что приговор суда
подтвердил: она враг народа. Вмиг разлетелась обретенная ясность.
Пока я мог предполагать, что все происшедшее — клевета, у меня
были развязаны руки. Но как только клевета подтверждалась при-
говором, она переставала быть клеветой. Советский суд, свободный
и независимый, подчиненный только закону, не мог ошибаться. Это
тоже была одна из догм. Усомниться в ней было равносильно клевете
на общественный строй... Первым моим побуждением было вернуть-
ся к политруку и умолить его сказать, что с моей мамой. Я уже спрыг-
нул с подоконника. Спрыгнул и продолжал стоять, удержанный
своим вторым «я». Теория винтиков и приводных ремней уже была
в ходу. Простота и доступность, с которой объяснялись взаимоотно-
шения между людьми и государством, восхищала меня, пока я не
чувствовал себя жертвой.
Живым винтикам разрешалось проявлять эмоции, если они не
мешали им безукоризненно выполнять свои служебные функции.
Если же при этом винтик бывал способен также и на сочуЕ-ствие,
тем хуже для винтика: он быстро изнашивался — и его заменя-
ли другим. Естественно, что с такой отчетливостью я это понимаю
только теперь. Тогда же я всего лишь интуитивно что-то неопре-
деленное угадывал. Задумываться мне мешал инстинкт самосохра-
нения, проявляемый вторым «я».
Я стоял у окна в нерешительности и смятении. Из кабинета вы-
шел старший политрук, посмотрел в мою сторону и пошел в противо-
положную, скрывшись за дверью, из которой до этого вышел раз-
жалованный военный. И хорошо, что я уже отвернулся к окну, рас-
сматривая залитый асфальтом двор,— не бежать же от него к вы-
ходу...
283
В последнем письме, которое я получил в училище, мама уве-
ряла, что у меня нет и никогда не будет оснований ее стыдиться»
что ее злостно оклеветали и что она намерена поехать по всем
городам, в которых раньше работала и где ее знают. «Если с тобой
что-нибудь случится и ты еще ничего не будешь знать обо мне —
держись. Ты — мужчина, и профессия, которую тебе доверил ком-
сомол, требует мужества. Я верю — ты выдержишь испытание, ведь
ты мой сын!» Я только начинал постигать, то, что мама хорошо зна-
ла. Она предвидела мои душевные сомнения и силой своей любви
пыталась издалека укрепить мое мужество, понуждая к борьбе. Са-
ма она, где бы ни была и что бы ни делала,— думала обо мне. Я был
уверен, что она думала обо мне и сейчас, пока я смотрел во двор.
По асфальту строевым шагом прошла смена караула: четверо ка-
раульных с винтовками на плече и разводящий. Надо было что-то
придумать, что-то решить. Но что? Одно было совершенно ясно:
с минуты на минуту в коридор выйдет старший политрук, а я не хо-
тел, чтобы он увидел меня все еще стоящим у окна.
Дежурный сержант у выхода повернул мой пропуск обратной
стороной, спросил:
— Отметка где?
Я совсем забыл об этой формальности.
— Слушай, сержант, я не могу возвращаться...
Это был обыкновенный сержант комендантской роты в начищен-
ных сапогах, побритый по случаю назначения на ответственный
пост и пахнущий тройным одеколоном. Он смотрел на меня, я — на
него.
— Не можешь? — спросил он.— Значит, мне за тебя бежать?
А пост на кого оставить? Мне можно, конечно, и наряд на свою шею
схлопотать. Шея моя — не твоя...
Мне стало стыдно за свое малодушие.
— Давай пропуск,— решительно сказал я в ужасе от того, что
еще раз придется увидеть старшего политрука. «Хоть бы он еще не
вернулся»,— с отчаянной надеждой подумал я.
— Авось обойдется.— Сержант сердито взглянул на ходики, ви-
евшие над его столом, ткнул ручку в чернильницу-неразливайку и
поставил на обороте пропуска время.— Пойдет на обед, распишет-
ся...
Со мной он покончил и отдавал честь входившему в это время
военному.
— Пропуск забыли предъявить, товарищ комиссар,— сказал он
фамильярно и одновременно как бы извиняясь.
Тот уже прошел было к лестнице и, возвращаясь, с недовольным
видом доставал из нагрудного кармана гимнастерки красную кни-
жицу.
284
— Самойлов, ты мне надоел. Сколько раз можно проверять про-
пуск?
— Бдительность, товарищ комиссар. Сами на лекции говори-
ли... — Эту реплику, произнесенную тем же фамильярно-извиняю-
щимся тоном, я услышал, закрывая за собой дверь в приемную.
Я встретился с Самойловым еще раз зимой 1942 года на Калинин-
ском фронте. Он был уже младшим лейтенантом, командиром ко-
мендантского взвода при штабе дивизии, которую мы сменяли. А я,
капитан и начальник разведки 357-й стрелковой дивизии, приехал
к своему коллеге, чтобы получить сведения о противнике. Не зря
говорят, что мир тесен.
V
На улице было светло и прозрачно и приятно тепло. Удивитель-
но, что в тот сияющий полдень совсем не чувствовалось зноя. На
улицах, прилегающих к Наркомату обороны, встречалось много
военных. Помня, что носить форму мне больше не положено, я то и
дело переходил на строевой шаг, подносил руку к козырьку и заиски-
вающе косил глаза. Думаю, что выглядел я довольно смешно, оги-
бая площадь строевым шагом с ладонью у козырька. Мне смешно не
было.
Арбатская площадь была там, где сейчас проложены тоннели. Из
старых зданий осталась маленькая станция метро, кинотеатр «Худо-
жественный» и вновь открытый ресторан «Прага». Все остальное
снесено, но мне не кажется, что от этого стало просторней. Даже
трамваи, проходившие по площади, по-моему, не мешали. Особенно
знаменитая «Аннушка» — трамвай «А» с маршрутом по Бульвар-
ному кольцу... В него входила и вся Садовая со своей непрерывной
цепью бульваров. Я промаршировал мимо станции метро, кино-
театра, перешел улицу, которая теперь называется Калининским
проспектом, и, обогнув двухэтажный дом, в котором на первом эта-
же размещались булочная и почта, вошел в светло-зеленую тень
бульвара. Я сел в самом начале на скамью в боковой аллее и сразу
почувствовал себя в относительной базопасности. Я сидел и разгля-
дывал прохожих — и, по закону контрастов, обращал внимание на
тех, кто чему-то радовался и смеялся. По моим житейским наблю-
дениям, человек, которому плохо, чужую радость воспринимает
как личное оскорбление. Эту естественную человеческую реакцию
почему-то принято называть эгоизмом. Люди двадцатого века пере-
стали понимать то, что английский поэт Джон Дон понял в семнад-
цатом, когда говорил: «Если ты услышишь, что звонит колокол,—
помни, что он звонит и по тебе». Жить после трех пятилеток стало
285
лучше и веселее. Пока одних объявляли врагами народа и заполня-
ли ими тюрьмы и лагеря, другие получали освободившиеся кварти-
ры, повышение по службе, приобретали «по случаю» мебель, ковры,
картины, третьи просто радовались непреходящим радостям жизни,
не имеющим отношения ни к пятилеткам, ни к классовой борьбе,
почему-то особенно обострявшейся при достижении величайших по-
бед. В то время, как известно, была одержана историческая по-
беда: построен социализм. Я не умел мыслить отвлеченно и потому,
сосредоточенный в самом себе, смотрел на веселые лица с мрачной
завистью.
Я сидел на скамье боком, заложив ногу за ногу и облокотясь
на спинку. По тротуару шел паренек примерно одних лет со мной.
Он волочил тяжелый чемодан из фанеры и разглядывал номера
домов. Он дошел до конца улицы и, очевидно не найдя нуж-
ного ему дома, в недоумении остановился. Поставил у ног чемодан
и вытер подолом рубашки потное лицо, обнажив при этом
живот.
— Какой номер дома ищешь? — крикнул я.
— Восьмой!..
— Он на другой стороне...
— Почему на другой? Почему не подряд?
С Арбатской площади приближался трамвай, и кричать, пере-
крывая грохот колес, у меня не было желания. Да и как можно было
объяснить этому дураку, почему в городах четные номера домов на
одной стороне улицы, а нечетные — на другой. Не дождавшись мо-
его ответа и поняв, что самому этой сложной задачи не решить, па-
ренек подхватил чемодан и, мелко семеня ногами, побежал через
мостовую. От Никитских ворот спускался трамвай, вожатый отча-
янно звонил, а паренек, изогнувшись под тяжестью, продолжал
бежать. Замешкавшись, он чуть не попал под колеса, а когда трам-
вай прошел, зло плюнул вслед. Он двумя руками перенес чемодан
через чугунное ограждение, потом перелез на бульвар сам. Он
снова вытер подолом рубахи лицо, снова обнажив живот с большим
пупком. Поверх рубахи на нем был сильно измятый пиджак. Такие
пиджаки из бумажной ткани продавались во всех магазинах. Я
разглядывал его лицо с облупившимся от загара носом и недо-
верчивыми голубыми глазами. Его светлые волосы потемнели
от пота.
— Правду сказал? — спросил паренек.
— Деревня,— сказал я.
Он поднял чемодан и поволок себя вместе с ним, говоря через
плечо, как будто отругиваясь:
— Пока деревня... А будем городскими... Запомни, Степанов
моя фамилия.
286
Я уверен, что назвал он именно ту фамилию. Да и какое это имеет
значение? Мне непонятно, почему я почувствовал к нему неприязнь.
Всего две недели назад я был таким же, как он, уверенным, что для
меня открыты все пути... Был... пока две недели назад, утром, меня
не вызвал комиссар училища.
Не зная, куда себя деть, я прошел к площади Пушкина и,
повернув обратно, направился к Литинституту.
— Курсант! Есть спички? — к ограде подходил невысокого
роста паренек. Странное у него было лицо. Взглянув на него, хо-
телось смотреть еще и еще. Я понял, странными были его глаза,
удивительно синие, окруженные темными ресницами. Он был при-
мерно одних со мной лет. Расстегнутый воротник белой рубахи от-
крывал по-мальчишески тонкую и загорелую шею.
С готовностью, от которой самому стало противно, я протянул
пареньку спички.
— Положим, у меня есть свои... Мы поспорили... — Он взял у
меня спички, блеснув синевой глаз. У него была манера, взглянув,
тут же отворачиваться, как будто он знал необыкновенную силу
своих глаз и не хотел ею пользоваться.— Из двух спорящих один
жулик, другой — дурак. Одного ты видишь, а дурак сейчас подой-
дет...
Со скамьи поднялись двое и подходили к ограде. Один с прямыми
костлявыми плечами, кости проступали сквозь клетчатую ковбойку,
второй с круглым лицом и глуповато-печальными глазами, черными
и добрыми. Пока они подходили, я пытался догадаться, кто из них
дурак. В том, что предметом спора был я, сомнений у меня не было.
О чем спорили, я также примерно догадывался.
— На втором курсе? — спросил паренек.
— На втором...
— Я так и думал. Мой школьный кореш в позапрошлом году
поступил в танковое училище.
Подошли те двое. Худой спросил:
— Ты в самом деле курсант? — У него был тонкий, подвиж-
ный нос. Закончив фразу, он втягивал воздух, словно страдал хрони-
ческим насморком.— Чем докажешь?
— А это обязательно? — Худой сразу мне не понравился. Ясно,
что дурак был он. Если человек никогда не видел курсанта, то зачем
спорить?
— Ваня! Кончай! С тебя шесть кружек пива. Пошли в бар, и
курсанта возьмем,— сказал круглолицый с печальными глазами.
Такие добрые и печальные глаза, вобравшие в себя всю мировую
скорбь, бывают только у евреев.
Ближайший бар был за углом, на площади Пушкина, рядом с
аптекой, которой уже нет, а в помещении бывшего бара сейчас
287
кафе. Я понял, что не должен в моем положении идти в бар, хотя мне
очень хотелось. К счастью, Иван не спешил выставить проигранное
пари.
— С пивом подождем,— сказал он, шмыгнув носом.— Что зна-
чат буквы?
— Ленинградское Краснознаменное пехотное училище... Пехо-
тное — это так, по старинке. Училище готовит общевойсковых ко-
мандиров,— я старался сохранять дружелюбный тон, хотя необхо-
димость произнести слово «пехотное» была мне неприятна. Я жил в
приморском городке и мечтал быть моряком, но не попал в военно-
морское училище по состоянию здоровья.
— Ав Москве что делаешь? Каждый день мимо ходишь...
Вопросы худого становились опасными. Я и без них хорошо по-
мнил о своем невеселом положении. И о том, что буквы на петли-
цах и самую форму ношу незаконно, и что продолжаю называть себя
курсантом, не имея на это права. Его бесцеремонная дотошность
начинала меня злить. Так бывает, встречаешь человека и с первого
взгляда испытываешь к нему антипатию. Это непонятно как появив-
шееся чувство определяет дальнейшее отношение. Худой был мне не-
приятен.
— Похоже, что зажмет пиво,— сказал тот, кто брал у меня спи-
чки.
— Крестьянская психология, Сережа. Куда от нее денешься? —
ответил Круглолицый.
— Ты знал, что он курсант. У тебя кореш в военном училище,—
сказал Худой.
— Знал. Поэтому и спорил,— ответил Сергей.
— А-а-а... а я не знал...
— Тогда зачем спорил?
— Газеты, Ваня, читай. В газетах все сказано о военных рефор-
мах. А пиво с тебя. Проигранное пари — долг чести,,— сказал Круг-
лолицый.
— Я поэт. Мне надо самобытность сохранять,— ответил Иван.
Мне было интересно слушать их перепалку. Но я сообразил, что,
как только наступит пауза, Худой доконает меня вопросами. И, что-
бы упредить события, спросил Сергея:
— Кого готовит институт?
— В нашем институте никого не готовят. В нашем институте уча-
тся.— Сергей даже не посмотрел на меня, лишь чуть повернулся
в мою сторону. Все-таки глаза у него были удивительные — цвета
моря в ясный и прохладный день. Море бывает синим и в зной, но
тогда это нежная и теплая синева. А глаза Сергея были яркие и хо-
лодные.
Не случайно институт с самого начала показался мне странным.
288
Что это за институт, в котором просто учатся неизвестно на кого?
Круглолицый догадался о моих сомнениях.
— Понимаешь,— сказал он.— Военные училища готовят лей-
тенантов. Правильно?
— Правильно...
— Ав военных академиях учатся командиры: лейтенанты, стар-
шие лейтенанты, капитаны. В военных академиях получают высшее
образование. В нашем институте учатся поэты, прозаики, критики...
— Вот тут ты загнул,— сказал Сергей,
— Почему? Я же не сказал, что все члены Союза писателей.
Но при поступлении в институт надо представить стихи там, рас-
сказы, рецензии...
В том, что поэтов набралось на целый институт, пусть неболь-
шой, всего двухэтажный, было что-то ненормальное. Но я не пони-
мал — что? До этого я видел единственный раз живого поэта —
Маяковского. Мне было восемь лет, мы возвращались из Железно-
водска в Самарканд. В Москве у мамы были какие-то дела, и мы
остановились у ее старшей сестры. Взрослые куда-то собирались
идти. Тетя Вера сказала:
— Ему будет неинтересно,— она имела в виду меня.
— Интересно,— тут же возразил я, хотя тетя разговаривала
с мамой вполголоса й предполагалось, что я ничего не слышу, так
как рассматривал в это время подаренное мне мужем тетки
серсо.
— Мальчик в нашей глуши ничего не видит, возьмем его,—
сказала мама.
Из окон тетиной квартиры была видна Москва-река. Мы вышли
на набережную и, перейдя мост, направились к Красной площади.
Всего, что было, и как мы шли — я не помню. Я, например, не по-
мню, куда делась тетина дочка — моя двоюродная сестра Аза. Пе-
ред входом в нарядный дом, стоящий отдельно (теперь я знаю, что
это Политехнический музей), Азы уже с нами не было. Но зато
помню зал с огромными окнами, полный людей. Какой-то мужчина с
красным бантом уговаривал шумную компанию освободить наши
места. Дядя стоял рядом с ним и ждал. Он был крупным ответствен-
ным работником. Дядя что-то шепнул мужчине, тот ушел и, вскоре
вернувшись, сказал:
— Пойдемте, товарищ Бретт.
Нас посадили на другие места в глубине зала.
Кто-то из компании выкрикнул:
— Почтенья к мандатным нету...
Потом на сцене появился человек. Мне он показался огром-
ным. Человек подошел на край авансцены и, чуть пригнув голову,
исподлобья смотрел в зал, взревевший от восторга и возмущения.
289
Я испуганно завертел головой, потому что больше всего боялся
скандалов. А человек на сцене, видимо, ничего не боялся. Насмот-
ревшись на людей, человек сказал:
— Будем работать.— Он рывком сбросил с плеч пиджак, не-
брежно кинув его на стул, прошелся по сцене, подтягивая рукава
белой сорочки, как будто действительно намеревался делать что-то
тяжелое. Я с интересом ждал — что? Кто-то крикнул:
— Хватит позировать!
Зал снова взорвался. Люди вскакивали, что-то выкрикива-
ли и так же мгновенно садились. Выкрикивали за и против. А Мая-
ковский стоял на краю сцены и спокойно отругивался. Мне пере-
далось обшее возбуждение. Удивительно, как сквозь шум внятно и
отчетливо прорывался его голос.
— Когда же он будет работать? — спросил я у мамы.
Ответила мне тетя:
— Миленький, он уже работает,— тетя явно не одобряла та-
кую работу. Я тоже был несколько разочарован, вернее, оза-
дачен.
Человек преобразился. Его чем-то рассердили. Он сжимал
руку в кулак и, размахивая им, раздельно бросал слова. Он был
гневен и собран, как будто готовился броситься в драку. Я сидел,
вжавшись в кресло, и меня била мелкая дрожь. Если бы он бросил-
ся, я встал бы рядом, нанося и получая удары, хотя совсем не был
драчливым. Человек говорил в гневном упоении:
тебе
отдаю,
атакующий класс,—
он разжал кулак, указывая на окно.
Чей-то истошный голос потребовал:
— Повесить!
Человека на сцене нельзя было ни запугать, ни остановить.
Рядом со мной сидела девушка. Время от времени она взвизги-
вала и шепотом говорила, ни к кому не обращаясь:
— Господи! Я готова ему отдаться... Господи!..
Она была очень молодая и красивая, смотрела на сцену отре-
шенными глазами, ее белая блузка потемнела под мышками, и
мне нравился и еще больше меня будоражил исходивший от нее
сладковатый и пряный запах пота.
Потом мы пробирались по заполненному людьми проходу,
и кто-то сказал нам вслед:
— Что, не нравится?
Мама крепко держала меня за руку, и я тыкался, отодви-
гая свободной рукой чьи-то животы. Шум из открытых окон вы-
290
рывался на улицу. И мне показалось, что в зале началась
драка.
— Мама, кто этот человек? — спросил я.
— Маяковский. Поэт. Ты знаешь, что значит слово поэт?
Недалеко от подъезда нас ждала машина. Моя двоюродная
сестра Аза уже сидела рядом с шофером. Она была намного
старше меня, и потому у нас не возникало взаимного инте-
реса. Молчаливая, она редко вступала в разговор, а когда говорила,
то растягивала слова. Мама за глаза называла племянницу флег-
мой.
В семье тети Веры была другая жизнь, не похожая на нашу.
Приходили и уходили, когда хотели. А когда я как-то спросил,
где Аза, тетя Вера ответила:
— Она ночует сегодня на даче.
И шофер, тронув машину, даже не поинтересовался, куда
надо ехать, и никто ему об этом не сказал. В другое время я бы
непременно выяснил это обстоятельство, но тогда мне было не до
того.
Тетя Вера спросила Азу:
— Почему ты ушла? Тебе не понравилось?
Аза пожала плечами. Она не спешила отвечать.
— Очень шумно и скучно,— сказала она.
— Шумно, пожалуй, но я бы не сказала, что скучно.
— Ты слушала политического трибуна, неужели он тебя не рас-
шевелил? — спросила мама. Она умела напускать на себя притвор-
ный ужас.
Аза снова ответила не сразу.
— Но я, тетя, хотела послушать поэта, а не трибуна,— ска-
зала она.
— Бретт! Я поражена! —сказала мама. Она почему-то назы-
вала дядю по фамилии.
— Сонечка, как ни странно, я разделяю мнение Азы; трибун —
это хорошо, но от поэта я жду поэзии.
Мама что-то возразила. Дядя с ней опять не согласился,
и конца этому разговору не было видно.
— Мама,— говорил я ей, теребя ее руку.
Но остановить маму было невозможно. Тетя Вера прислони-
лась лицом к моей щеке, спросила:
— Что ты хочешь, миленький?
— Что значит отдаться?
Я сидел, вернее, полусидел, зажатый между мамой и тетей.
Спор мгновенно прекратился. Мама быстро взглянула на меня,
а дядя совершенно серьезно спросил:
— В каком смысле отдаться?
291
.— Не знаю. Молодая тетя сказала, что готова ему отдаться.
— Все понятно,— сказал дядя.— Молодая тетя готова посвя-
тить свою жизнь поэту, служить его делу...
— Тогда я тоже готов ему отдаться.
Аза оглянулась с переднего сиденья, сказала:
— С чем тебя и поздравляю...
В машине было тесно. Только она сидела свободно.
— Наконец у моего сына пробудилось классовое самосозна-
ние,— сказала мама.
Я привык, что некоторые мои вопросы привлекали внима-
ние, но на этот раз общее оживление, даже Аза засмеялась, мне не
понравилось.
VI
Мне никогда не приходило в голову, что писателей может
быть так много, и я подумал — не податься ли и мне в этот
институт? К тому времени я сочинил два-три стихотворе-
ния, а песню на мои слова, правда, неохотно, но пели в учили-
ще во время вечерних прогулок. По этому поводу Люся,
девочка из параллельного класса, с которой я дружил в
школе, писала в письме, что не случайно многие русские поэ-
ты были офицерами.
Мысль податься в институт исчезла так же мгновенно,
как и появилась. С клеймом «политически неблагонадежный»
меня не взяли бы в институт даже дворником.
Цвела липа, светило солнце, по улице с грохотом проехал трам-
вай. Гул огромного города висел в воздухе. Кружа по саду, мимо
ограды проходили студенты с раскрытыми книгами и тетрадками.
Одни останавливались, другие, чуть задержав на мне внимание,
шли дальше. По улице и по бульвару шли счастливые люди. Много
людей. А во всем городе и во всей стране их было еще больше.
Так мне, по крайней мере, казалось.
Я стоял на тротуаре, и меня отделяла от студентов чугунная
решетка. От блеска начищенных пуговиц гимнастерки можно было
ослепнуть, серебряные буквы на малиновых петлицах искрились
на солнце, верх фуражки был безукоризненно натянут на сталь-
ной ободок, а подворотничок, снежной белизны, плотно охватывал
тонкую шею, выглядывая над отложным воротником (в то время
гимнастерки были с отложными воротниками) чуть больше, чем
полагалось по уставу. Я чувствовал каждую деталь так, как если бы
мог ее видеть. На строевом смотру в училище перед прошлогод-
ним майским парадом я получил первую благодарность за умение с
достоинством носить форму. Но что значит внешность? Я-то знал,
292
что уже не был тем, за кого меня принимали студенты. Вместе с
правом называться курсантом я терял не много и не мало — всего
лишь место в жизни.
— Он сам пишет стихи, по глазам вижу! — выкрикнул Ху-
дой, как будто уличил меня в чем-то предосудительном. Вслед
за тем он должен был шмыгнуть носом и действительно шмыгнул.
Противная привычка, и сам он был противный. И этому человеку
не нужно было притворяться, и его мама не металась по стране в
надеж*де спастись.
— Ты в самом деле пишешь стихи? — спросил Круглолицый.
— Ерунда. В училище был конкурс на песню. Мне дали первое
место, а приняло участие в конкурсе всего трое,— я произнес
это небрежно, со снисходительной улыбкой по поводу собственной
слабости.
— Читай,— сказал Сергей и привалился плечом к ограде.
— Читай, читай. Здесь все свои,— поддержал Круглолицый.
Они были стреляные воробьи, давно утратившие чувство стыд-
ливости.
Я не смотрел на студентов, их набралось человек десять, но все
равно знал, что они ждут. Я прочел, вернее, пропел, потому что
слова уже не существовали для меня без мелодии:
Шумят золотистые клены,
Купается солнце в пруду,
Проходят курсантов колонны
И песню поют на ходу,—
странный был у меня при этом голос: мой и не мой. Уже на первой
строчке я потерял дыхание от волнения.
— Дальше припев и так далее,— сказал я.
— Давай припев,— потребовал Сергей.
Теперь мне уже было все равно. Не молчать было даже луч-
ше — оттягивался час расплаты. «Главное — не сбиться. Ты должен
просто декламировать»,— думал я и, едва раскрыв рот, снова
запел:
Сегодня мы военные курсанты,
Сыны Страны Советов молодой,
А завтра лучших юных лейтенантов
Страна украсит Красною Звездой,—
имеется в виду орден Красной Звезды,— прокомментировал я,
потому что невнятность концовки привлекла в свое время внимание
жюри под председательством комиссара училища Шустина. Я нако-
293
нец решился взглянуть на студентов, пытаясь определить впечатле-
ние, которое произвел. Студенты молчали, и я понял, что они ждут,
что скажет Сергей. Я тоже ждал. Сергей поискал глазами, куда
выбросить окурок, и бросил его в кусты, чего бы ни один воспитан-
ный курсант себе не позволил.
— Профессионально. Не хуже, чем у Ивана,— сказал Сергей.
Сомнительность похвалы была очевидной. Но меня вполне
устраивало, что стихи принятого в институт Худого не лучше. Сту-
денты рассматривали меня если не с сочувствием, то с интере-
сом. Наверное, так же на Садовой улице сквозь растреллиевскую
решетку мои товарищи-курсанты рассматривали бы приблудного
поэта. Среди студентов была очень некрасивая девушка. Обычно
девушки чувствуют свою некрасивость и пытаются скрасить свою
ущербность бойкостью. Эта ничего не пыталась. Она стояла и в
упор смотрела на меня непроницаемо черными глазами. На ее
узком лице с тонким, похожим на клюв носом, со смоляной чел-
кой, низко начесанной на лоб, с определенностью, не оставляющей
сомнений, прочитывалось: «Оставь надежду...» Мне это было легко
сделать: никакого желания понравиться ей у меня не было. Мое
внимание привлек Круглолицый. Большим пальцем и мизинцем он
обозначил размер пивной кружки.
— Пива не будет,— сказал Худой.— Долг чести — это буржуаз-
ные предрассудки.— Он пошел по дорожке, и его прямые, костлявые
плечи оставались при ходьбе совершенно неподвижными. Такой
осанке можно было позавидовать.
— Оставь его. Без него обойдемся,— сказал Сергей.
— Вполне. Курсант, пойдешь? — спросил меня Круглолицый.
У меня возникло почти непреодолимое желание пойти с ними.
За кружкой пива в прохладном баре поведать о своих злоключе-
ниях. Не могли же они остаться равнодушными и не прийти мне на
помощь?
Герои Гайдара пришли бы и восстановили справедливость.
Мальчик с белой от зноя улицы Самарканда, наверное, отправился
бы в бар, следуя своему желанию. Но я давно не был тем мальчиком
и потому, борясь с желанием пойти в бар, внимательно пригляды-
вался к своим новым знакомым. Одни были очень хорошо одеты,
другие совершенно не обращали внимания на свою внешность. Они
озабоченно подсчитывали денежные ресурсы. Только Сергей не при-
нимал в этом участия, насмешливо поблескивая в их сторону синевой
глаз. Он больше не вызывал у меня симпатии и не казался добро-
желательным. Я представил, как эти бравые ребята, может быть
за исключением Круглолицего, выслушав меня, в лучшем случае вы-
разили бы мимолетное сочувствие, а скорей всего, просто потеряли
бы ко мне интерес. А какую помощь я мог от них ждать, если
294
мои товарищи по училищу не сумели помешать моему отчислению,
хотя сделали для этого все, что было в их силах?
— Величие времени работает на нас. Оно даже не требует боль-
шого таланта. Достаточно не быть бездарностью. Я вижу будущее
этого мальчика, поэта и воина,— сказала некрасивая девушка.
Все вдруг посмотрели на нее и дружно засмеялись.
— Поздновато. Но, как всегда, в точку,— сказал Сергей.
Непроницаемо черные глаза девушки были обращены ко мне.
Но меня она не видела. В одной ей ведомой дали она прорицала
мое будущее, которое лично мне казалось беспросветным. Я поду-
мал, что самое время уйти. Кто-то крикнул:
— Костя! Симонов!
— Где Костя? — спросил Круглолицый.— Костю тоже возьмем.
Решился, курсант?
— Не могу, дела,— сказал я и, отступая от решетки, приложил
руку к козырьку.
По-моему, это была достойная фраза, прикрывающая мое бег-
ство.
Я пошел по направлению к Камерному театру.
1974
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Долорес Викторовна.
Манюкова (Доля) —тридцатилетняя, очень моложавая женщина
комсомольского типа.
Прохор Егорович
Захар Сергеевич пенсионеры-общественники.
Вера Федоровна
(жена Захара Сергеевича)
Настя — дворник ЖЭКа.
Виктор (прозвище — Седой) —рабочий, ударник коммунистического
труда.
Нина — домохозяйка.
Юрий — МНС (младший научный сотрудник НИИ).
Михаил — муж Нины.
Сева — друг Михаила и Нины.
Сергей (прозвище — Косолапый)—игрок футбольной команды
мастеров.
Лена — ученица десятого класса.
Анна Михайловна Монахова
Ефим Терентьевич Монахов
родители Лены.
Игроки в домино:
Первый.
Второй.
Третий.
У ч а с т ко в ы й
уполномоченный.
Владлен Щукин — бывший
соученик Доли.
Просто женщина.
Пожилая женщина.
Первая старуха.
Вторая старуха.
Жильцы дома.
296
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Окна огромных домов выходят на широкий, открытый свету и солнцу двор.
На балкон выходят Захар Сергеевич и Прохор Егорович.
Они неторопливо и удобно усаживаются в шезлонги, смотрят во двор.
Возникает мелодия «А у нас во дворе», приближается, становится громче.
Появляется Косолапый с транзистором, садится на подоконник полу-
подвального окна. Над входом вывеска: «Красный уголок». Из подъезда
выходит Лена, неторопливо направляется к нему.
Косолапый. Закурим?
Лена. С ума сошел.
Косолапый. Значит, необразованная, а в десятый класс
ходишь...
Лена. Косолапый, говорят, тебя взяли в команду мастеров.
Правда?
Косолапый. Взяли, куда им деваться? Пока за дубль поста-
вили. (Вытягивает ноги.) Кривые, а цены нет.
Лена совсем близко подошла к Косолапому. Он смотрит на нее снизу вверх,
а она — сверху вниз.
Прохор Егорович. В бурсе по субботам всех подряд поро-
ли. Одних за то, что виноваты, других — чтобы не были виноваты.
Захар Сергеевич. В гражданскую войну, когда шли в ата-
ку, думали: возьмем высоту — а за ней коммунизм... В граждан-
скую войну за каждой высотой был коммунизм...
Лена, чуть согнув ногу, касается коленом плеча Косолапого.
Косолапый. Пойдем на чердак?
Лена. Чего я там не видела? Летучих мышей?
Косолапый. То, что я тебе покажу.
Лена. Летучих мышей покажешь? Я их в деревне у бабушки
насмотрелась. (Делает вид, что не замечает руки Косолапого на
своей ноге.)
По двору идет Доля. Остановилась. Смотрит.
Доля. Косолапый, ноги перепутал.
Косолапый. Кому Косолапый, а кому — Сергей Николаевич.
Доля. А я говорю — Косолапый. Лена, иди сюда...
297
Лена (подходит, недовольно). Ну что?
Доля. Ничего. Пойдем. (Пытается ее обнять.)
Лена (отстраняясь). Вот еще, нашла маленькую. Мама уви-
дит — опять будет ругаться. (Уходит.)
Косолапый. Завидно?
Доля. Конечно.
Косолапый. Врешь? А не врешь, так пошли...
Доля. Я туда ходила, когда тебя рыбьим жиром поили, от
рахита.
Косолапый. Давно ходила...
Прохор Егорович. В народе поговорка была: битие опре-
деляет сознание.
Захар Сергеевич. Николай Островский говорил: жизнь
дается один раз, и надо прожить ее так, чтобы не жаль было
бесплодно прожитых лет.
Косолапый. Поняла?
Косолапый идет по двору. Во дворе появляются игроки в домино.
Среди них В иктор. Под ноги Косолапому выкатывается мяч. Мальчишка,
которого не видно за домами, кричит: «Косолапый, откинь мяч!» Косо-
лапый подержал мяч в руках и выкидывает его в противоположную сторону.
Мальчишки за сценой кричат:
«У-у-у-у!»
Виктор. Как был Косолапым, так Косолапым и остался.
Первый игрок. Косолапый-то он Косолапый, а оклад ему
положили — и выпьешь, и закусить останется. (Мешает костяшки
домино.)
Второй игрок (напевая, набирает костяшки). Каким он
был, таким остался.
Третий игрок. Поехали! (С треском выставляет костяшку.)
Захар Сергеевич. «Нас водила молодость в сабельный
поход. Нас бросала молодость на кронштадтский лед».
Прохор Егорович. Их тоже бросает... По чердакам, по
ресторанам.
Захар Сергеевич молчит, смотрит во двор.
По двору идет Настя.
Настя. Если хоть один матюк услышу — разгоню.
Первый игрок. Напомнила. Теперь обязательно сорвусь.
Второй игрок. Мать не замать, вышел зайчик погулять.
(С треском выставляет костяшку.) Считай бабки.
Виктор (сплевывая). Ты как поп: где появишься, там беда.
Такую игру про... проиграли.
Настя. Вот именно, говори да не заговаривайся. Зовут Седой,
298
а ума как у воробья. Придут с работы и стучат как дятлы* Что у вас,
ни жен, ни детей нет?! (Зло бросает ключ, уходит.)
Захар Сергеевич. «Когда легковерен и молод я был,
младую гречанку я страстно любил».
Прохор Егорович (недоуменно смотрит на него). У врача
давно был?
Захар Сергеевич (не обращая внимания).
«Вчера был день разлуки шумной,
Вчера был Вакха буйный пир,
При кликах юности безумной,
При громе чаш, при звуке лир».
Какой поэт! В гимназии я знал наизусть все его стихи! Потом забыл.
Прохор Егорович. Давление, говорю, давно проверял?
Захар Сергеевич. Как быстро пролетело время. Ах, как
быстро. Кажется, все было совсем недавно...
«Во цвете лет свободы верный воин.
Перед собой кто смерти не видал,
Тот полного -веселья не вкушал
И милых жен лобзаний не достоин».
Прохор Егорович. Ради поцелуев жен на смерть шли?
Сомнительно... Кто написал?
Захар Сергеевич. Пушкин. Великий русский поэт Пушкин.
Прохор Егорович. Классик. Помню, Маяковский давал
Пушкину прикурить. Теперь оба классики.
Захар Сергеевич. Как же оно начиналось? (Пытается
вспомнить.)
«Мне бой знаком — люблю я звон мечей;
От первых лет поклонник бранной славы.
Люблю войны кровавые забавы.
И смерти мысль мила душе моей».
Прохор Егорович. Лучше, но не совсем. В бою настоящие
герои думали о победе, а не о смерти. Как-то иду по Тверскому
бульвару, смотрю — Ока Иванович Городовиков. Ни виду, ни росту.
Одни усы и ордена. А беляков до седла рубал! Интересный был
человек.
Захар Сергеевич. Маркса спросили, какую человеческую
черту он считает в себе главной. Маркс ответил: ничто челове-
299
ческое мне не чуждо... (Пауза.) Все стал забывать, никуда память.
Мы с тобой в каком году познакомились?
Прохор Егорович (вспоминая). В то время ты комиссар ил
в Торжке... Значит, в девятнадцатом году. А в двадцать четвертом
ты мне уже рекомендацию в партию дал. Ты тогда в Москве в
ЧК заседал.
Захар Сергеевич. Да, ты прав, в Торжке. Тебя с отцом
продармейцы арестовали. Смешной ты был парень. Спрашиваю,
вы за советскую власть? А ты ответил: за советскую, если она не
будет мужика за грудки хватать.
Прохор Егорович. Дурак был.
Захар Сергеевич. Но ты быстро поумнел.
Прохор Егорович. Я у тебя хорошую школу прошел.
Пауза. Слышен стук домино.
Раньше в это время на работу уезжали. Ночью работали — до
обеда спали. Во всех министерствах и ведомствах так работали.
Пауза. Стук домино.
Первый игрок (напевая, ставит костяшку). Марья Петров-
на спешит за селедочкой...
Третий игрок. Приехали. Слезай с конца.
Захар Сергеевич. Строители Комсомольска думали: по-
строим город — и наступит коммунизм. Строители Днепрогэса
думали то же самое. В тридцатых годах за каждой стройкой стоял
коммунизм...
Прохор Егорович. Из них теперь слово «коммунизм»
клещами не вытянешь.
Захар Сергеевич. Нет, Прохор! Ты не прав — они теперь
просто больше знают и очень серьезно к этому слову подходят.
Пауза. Стук домино.
Появляется Доля. Проходит по двору, заглядывая на балкон. По двору
идет Юрий.
Юрий. Привет! Вот кого мне не хватает!
Доля. Кого же? Не меня ли?
Юрий. Именно тебя. И-мен-но. Понимаешь, чувствую, кого-то
не хватает...
Доля. Давно?
Юрий. Что давно?
Доля. Не хватает.
Прохор Егорович. Твоя подопечная. Раньше таким ворота
дегтем мазали. Народное средство. Народ знал, как целомудрие
и чистоту защитить.
300
Захар Сергеевич молчит, задумчиво смотрит во двор. По двору проходит
Лена. Юрий смотрит ей вслед.
Юрий. Ты что-то сказала?
Доля (насмешливо). Давно не хватает?
Юрий. Пустяки. Тему сегодня закончили. Два года возились.
Сложна тема. Правда, человечество не облагодетельствовали,
но премиальные получим.
Доля. А я при чем?
Юрий. Выпить хочется — денег нет. (Вынимает из кармана
деньги, считает.) О! Если полтинник добавишь — на «Столичную»
хватит, а нет — «сучком» перебьемся. Думаю, в холодильнике
наскребем пожевать.
Доля (насмешливо). Оскудел дом Селивановых.
Юрий. Чепуха. Старики в Кисловодск смотались, а я без них
как без рук. Пойдем? У меня сегодня весь вечер свободный.
Доля. Пошла бы, да ноги не идут.
Юрий. Напрасно. Знаешь, какое сегодня число?
Доля. Я такими пустяками не интересуюсь.
Юрий. Шестое июля. Помнишь шестое июля? Теплый июльский
вечер. Чердак, тогда еще новый, и так далее и тому подобное.
Доля (насмешливо). Нет, не помню...
Юрий. Как знаешь, как знаешь... (Хочет уйти, возвращается.)
у тебя не вовремя умерла мать. Все могло быть иначе...
Доля напряженно слушает.
(Внимательно смотрит на нее.) Родители всегда умирают не во-
время: или слишком поздно, или рано. А после их смерти у детей
отбирают лишнюю комнату... Не понимаешь, но вижу — инте-
ресуешься... Мои старики не хотели тебя, а я не могу жить в одной
комнате... (Насмешливо.) Вот теперь вижу, что поняла. Такова
жизнь...
Доля, не дослушав, уходит, оглядывается на балкон.
Захар Сергеевич. Идет человек... Его можно убить, ска-
жем, застрелить в спину (целится пальцем Доле в спину), тогда
тебя будут судить за убийство человека... Как будто убить человека
можно только физически...
Юрий идет к подъезду.
К Доле подошла Настя.
Настя. На него плевка жалко, а ты разговариваешь...
Доля. Ерунда. Я его в упор не вижу.
301


Настя. Оно заметно. На лицо свое посмотри...
Из подъезда вышел Косолапый, остановил Юрия.
Захар Сергеевич. Твой подопечный...
Прохор Егорович. Хорош, подлец! А ведь первым банди-
том был во дворе.
Косолапый. Значит, чердак ты с ней обживал?
Юрий. Юноша, порядочные люди на такие темы не разгова-
ривают...
Настя. Что слышно?
Доля. Ничего. Начинаю новую жизнь.
Настя. А старую куда денешь?
Доля. Не веришь?! А я всегда мечтала быть учительницей.
В бюро попала случайно, по распределению... Понимаешь, биогра-
фия. Я на самом деле очень люблю детей, особенно крохотушек...
Они у меня все будут знать английский, как родной. Знаешь, как
дворяне учили своих детей французскому?..
Косолапый. Хочешь, по морде дам?
Юрий. За что?
Косолапый. Так просто. Я еще в школе хотел. Помнишь,
ты меня с выпускного вечера выгнал?
Юрий. Не помню... В школе я тебя совсем не помню.
Настя. От геолога ничего нет?
Доля. Геолог!.. Я и думать о нем забыла... Я же говорю —
начинаю новую жизнь...
Косолапый. Зря я тебе тогда не вмазал... Вмажу — за
хулиганство дисквалифицируют...
Юрий. Полная труба — был человеком, стал футболистом...
Косолапый. Ты сколько получаешь?
Юрий. Мало... Сто десять платят...
Косолапый. А мне уже двести положили. Понял? От каждо-
го по способности.
Где-то за домами кричат: «Настя, шланг оборвали...»
Настя и Доля расходятся.
Юрий обходит Косолапого и входит в подъезд.
(Проходит под балконом, кричит.) Прохор Егорович, я вам билетик
на Бразилию в ящик опустил.
Прохор Егорович. Спасибо, дорогой...
Косолапый (не расслышав). Чего?
Прохор Егорович. Спасибо, приду.
Косолапый поднимает над головой сцепленные руки, уходит.
304
Орел! Не нравится? А почему он тебе не нравится? Идет как, ты
смотри, как он идет,— хозяин! Мастер!
Косолапый уходит со двора.
Много в Москве ЖЭКов, в которых своего мастера вырастили?
Погоди, он еще на мировое первенство поедет, мы еще с тобой его
с орденом Ленина поздравим...
Захар Сергеевич. Появились дельцы от спорта. Развра-
щают молодежь. Им бы не просто играть в футбол, а обязательно
стать мастерами-профессионалами. Не просто драться в бокс, а
научиться сворачивать чужие скулы. Не заниматься штангой для
развития мускулатуры, а во что бы то ни стало поднять тяжесть,
которая непосильна даже лошади... убивают интеллект, пробужда-
ют бесплодное честолюбие. Главное — быть первым. Красиво за-
бить головой мяч, как будто голова у человека, чтобы забивать
мячи. И никаких других чувств.
Прохор Егорович (убежденно, без патетики). Я признаю
одно чувство: бежишь с мячом по чужому полю — помни о Родине.
На ринге скулы сворачиваешь — помни о Родине. На мостках
штангу подымаешь—помни: престиж Родины подымаешь. Это
чувство у наших спортсменов есть, а другие только мешают.
Наши противники должны знать: где русские, там победа. Вот
в чем смысл! Это и есть вершина интеллекта советского человека.
Захар Сергеевич. Первенства, спартакиады, лопнувшие
сердца, чудовищно развитые мышцы... Обязательно обогнать,
обыграть, побить...
Прохор Егорович. Без этого нельзя. Это подготовка. Бей,
как говорится, своих, чтобы чужие духа боялись...
Захар Сергеевич. Чемпионы, мастера, обеспеченная жизнь
с персональными окладами, собственные машины.
Прохор Егорович. Зато — победа. Сегодня победа на ми-
ровой спортивной арене, а завтра, как в песне поется, «и помчатся
наши парни грудью на врага».
Захар Сергеевич. Надо, чтобы они умели распознавать
врага. В наш сложный век это не такое простое дело.
Прохор Егорович. Распознавать врагов не их забота.
На что мы с тобой? Врагов мы им покажем...
Захар Сергеевич. К счастью, у нас нет боя быков...
Прохор Егорович. Если потребуется, введем бой быков...
Регби ввели и бой быков введем, если потребуется. Будь уверен,
и в этом виде испанцев переплюнем.
Захар Сергеевич. К счастью, нам это не грозит: где мы
возьмем столько бцков?
Прохор Егорович. Демагогия, Захар, демагогия. Дема-
11 Б. Балтер	305
гогом становишься. Редкая непоследовательность. Сам руково-
дишь от парторганизации спортивной работой, а сам же хаешь
спорт.
Появляется Доля. Остановилась, смотрит на балкон.
Вот она стоит ждет, когда ты на землю спустишься...
Захар Сергеевич. Ты прав, ты прав... Непоследователь-
ность. В наше время очень трудно быть последовательным... (Смот-
рит на Долю, делает ей знак рукой.)
Доля отходит к скамье, садится.
Ошибки надо помогать человеку исправлять, а не карать за них.
Прохор Егорович. Смотря какие ошибки. Есть ошибки,
за которые убивать надо.
Захар Сергеевич. Для нее говорить правду так же необхо-
димо, как дышать... Идеи коммунизма у нее в крови.
Прохор Егорович. Таких правдолюбцев’ надо убивать
маленькими. Дай ей волю, она такой коммунизм построит, что нам
с тобой в нем места не окажется.
Захар Сергеевич. Я знал ее деда. Он был врач по образо-
ванию и революционер по профессии. И он был последовательным.
Его сын (ее отец) решил стать летчиком. Он стал очень хорошим
летчиком и между делами развлекался спортом. Он был тоже
очень последовательным революционером. Его убили в Мадриде.
На его счету было шесть сбитых фашистских самолетов. Но его
не сбили. Его убили из-за угла на улицах Мадрида...
Медленно гаснет свет. Двор в предвечерних сумерках, когда в домах уже
зажигаются огни, а на улице еще светло. На двух скамьях друг против
друга, разделенные шириной сцены, сидят: Пожилая женщина с
коляской и Анна Михайловна; Доля и Захар Сергеевич.
Стук домино. В домино играют: Юрий с Прохором Егоровичем
и Виктор с Первым игроком.
Возникает песня «А у нас во дворе». Голос в репродукторе: «Внимание,
внимание! Говорит радиоузел ЖЭКа. Очередная лекция из цикла «Эсте-
тику в массы». Сегодня вы прослушаете лекцию «Советская песня».
Лектор — искусствовед-общественник Глафира Пантелеевна Тамаркина...
Предоставляем вам слово, Глафира Пантелеевна...»—«Лекция» — звучит
слишком официозно и громко... «Песня не знает границ» — я бы так опре-
делила тему нашей непринужденной беседы. Наша песня давно вышла за
пределы Родины и заняла прочное место в мировом вокальном искусстве,
обогащаясь сама и, главным образом, обогащая и оплодотворяя других...
Вот одна, по моему мнению, из наиболее удачных песен...» («А у нас во
дворе» — громче, громче, стихает...) «Характерная особенность этой
песни — мелодичность, лирическая задушевность, которая ' достигается
гармоничным слиянием поэзии и музыки... И еще одна особенность, по-
пробуйте отгадать ее сами... Ну, вслушайтесь, вслушайтесь!.. Ну, конечно,—
это песня-танец; песня, написанная в ритме вальса, ее хочется не только
петь, но и танцевать... Раз, два, три... раз, два, три...»
306
Освещаются комнаты Нины и Лены.
Нина и Лена вальсируют. Нина в купальном костюме.
Пожилая женщина. Вечер-то какой славный. Тепло, тихо...
Анна Михайловна. Вечер как вечер... Дождя бы не было:
весь день парит.
Доля. Я нетипичная. Литературные критики о таких говорят:
героиня с неустроенной судьбой. За таких, как я, обычно ругают
писателей: дегероизация, очернительство. Ну, перестанут о таких
писать... А мне что делать? Я-то живу!..
Захар Сергеевич. Преувеличиваешь, опять преувеличи-
ваешь...
Доля. Ничего подобного. Все дело в том, что не везет...
Тридцатилетняя инфантильная женщина, напичканная иллюзиями.
Это обо мне председатель месткома сказала. Самое интересное,
что я сама не чувствую себя ущербной. Мне нравится жить.
Правда... Я всегда стараюсь представить, что будет через год,
через два... Мне всегда кажется, что будет хорошее. Просто иногда
обидно, что не везет...
Захар Сергеевич. Ну, ну... не преувеличивай. Только не
преувеличивай. Ты просто совершила ошибки. Одна-две ошибки —
это личные ошибки. От них страдает тот, кто их совершил. А когда
эти ошибки повторяются, они становятся общественным явлением.
Общество принимает защитительные меры... Это надо понять и не
надо обижаться.
Песня «А у нас во дворе» громче, потом стихает. Стук домино.
Прохор Егорович. Ая так думаю: пороть вас всех подряд
надо... Раньше девицам, которые себя не соблюдали, ворота дегтем
мазали.
Юрий. Мало ли чего раньше делали. Темнота, мракобесие...
Виктор (смотрит на Юрия, напевает). «Не знала, что ее
обманет; ведь от любви беды не ждешь...»
Прохор Егорович. Все время думаю: ем — думаю, гу-
ляю— думаю, думаю. Вот в домино с вами играю, а сам думаю:
что есть вы?
Виктор. Так это ж не только вы. Пушкин тоже думал. Нам
Евгеша в школе говорила: «Пушкин с радостно-взволнованным
предчувствием писал: «Здравствуй, племя младое, незнакомое...»
Великий поэт через века обратился к нам, юным строителям ком-
мунизма...»
Прохор Егорович. Вот я и говорю: пороть вас надо...
Юрий. Сначала бы подумали, а потом пороли. Мы есть мы,
Прохор Егорович. Самые разные, но в общем хорошие.
11*
307
Виктор (убежденно). Пороть не поможет. Меня батя tph
раза в день порол. Перед экзаменами отпуск специально брал...
Первый игрок. Я хоть малограмотный, но скажу: точно,
не поможет. Я своего Сережку по воскресеньям на всю неделю
порю, а с него, с архаровца, как с гуся вода.
Юрин. Нехорошо, Прохор Егорович, о нас говорите. Мы —
героическое поколение, дети великой исторической эпохи.
Прохор Егорович. Кто это вам сказал?
Виктор. Зачем говорить? Газеты надо читать. Целина — мы,
Братская ГЭС — мы, Большая химия — тоже мы...
Прохор Егорович. К чужой славе примазываетесь...
Юрий. Почему к чужой? С седьмого класса на картошку езди-
ли. В институте вместо каникул на целине вкалывали. И не как-
нибудь, а добровольно.
Прохор Егорович. Знаю, как добровольно... Мне-то очки
не втирайте. Я говорю про ваш душевный настрой, про идеологию.
Душа ваша мне не ясна.
Виктор. Пословица такая есть: чужая душа — потемки...
Прохор Егорович. Языки у вас на роликах. В деле себя
покажите.
Стук домино. Через двор идут две старухи, толкают перед собой
детские коляски.
Вторая старуха (смогpurr на небо). Неохота от такой
благодати уходить. Любила я босиком по лужам бегать.
Первая старуха. Мы свое отбегали. (Останавливается,
поправляет одеяльце в коляске.) Успеть бы их на ноги поставить»-..
Много ли нам таких вечеров отпущено?
Вторая старуха. Твоя правда. Пойдем еще на скверике
посидим.
Уходят.
Пожилая женщина. Старшенький в детском саду кругло-
суточно, а с ней вот некому. Как на службу, с Измайлова приезжаю.
Говорю дочери: устала. А она говорит: что же делать? Куда я без
тебя? Своя кровь, не бросишь. Вот и езжу. Старика совсем забро-
сила, мыкается, как беспризорный...
Анна Михайловна. Не пришлось бы старшенького из
садика забирать.
Пожилая женщина. Зачем забирать? Еле устроили.
Анна Михайловна. Захочешь, чтобы здоров был,— за-
берешь. Моя соседка к ним воспитательницей идет...
Пожилая женщина смотрит на Анну Михайловну.
308
Пробы на ней негде ставить, а ее к детям допускают. Порядки
Я после нее ванную кислотой отмываю. Без соды чашку не спо-
лосну. Живем как в заразном бараке.
П ожилая женщина (встревоженно). У ник персонал еже-
недельно осматривают.
Анна Михайловна. Осматривают... Сегодня осматри-
вают — здорова. А с кем она завтра спутается — неизвестно. Хоть
своими руками ее придуши.
Пожилая женщина (совсем расстроившись). Что же де-
лать? Куда заведующая смотрит?
Анна Михайловна. Куда смотрит... Куда ни смотри —
такое наруже не лежит. Это мне все видно: пятый год с ней бок
о бок живу...
Доля. Мама говорила, что я родилась в сорочке. Не похоже.
А может быть, примета неправильная. Одно имя что стоит: Долорес
Викторовна Манюкова... Маленькой была — еще ничего: думала,
что я испанский ребенок, которого удочерили. А теперь просто
смешно.
Захар Сергеевич. Тридцать лет — это не возраст. До
шестнадцати лет —детство. Потом — юность. В общем, ты еще не
жила. Ты только проходила школу жизни... Со мной происходят
странные вещи: я плохо помню то, что произошло вчера, забываю
новые имена, но зато каждый раз вспоминаю то, что, казалось,
давно забыл. Последнее время в голове вертится одна библейская
притча. Я ее тебе расскажу...
Жили в земле обетованной два брата. Один принимал к сердцу
чужие страдания, всем старался помочь. Другой жил только для
себя. Он прогневил бога. И призвал его бог к себе, чтобы наказать...
Добрый брат пошел с ним и сказал богу: если ты решил наказать
его, накажи и меня, потому что мы братья. И сказал им бог:
хорошо, я накажу вас обоих. Вы оба покинете землю обетованную
и будете идти до тех пор, пока сновка не вернетесь в землю, отцов.
И назначил им бог два пути. Злому брату путь легкий. Доброму
брату — тернистый. И обрадовался злой брат легкому наказанию.
И обрадовался добрый брат трудному наказанию, потому что бог
назначил его ему, а не брату. И пошли братья каждый своим путем...
Идет злой брат и радуется легкой, прямой дороге. Идет день,
два, месяц, а перед ним все та же бескрайняя пустыня... Идет год,
два — все та же бескрайняя пустыня, и конца ей не видно. И по-
терял он надежду, и упал на горячий песок, и умер от отчаяния,
потому что нельзя жить без надежды...
И шел добрый брат своим тернистым путем. И путь его шел
через высокие горы, быстрые реки и глубокие моря. Шел он с горы
на гору. Шел день, два, месяц... Шел год, два года, а перед ним
309
горы, моря, реки... И начало казаться ему, что перейдет он вершину
и за ней откроется земля обетованная, и он переходил вершину.
Но за горой было море... И казалось ему, что он переплывет море
и выйдет на берег обетованный, и он переплывал море. И так вела
его надежда через горы, быстрые реки и глубокие моря. И привела
в землю обетованную, в землю отцов.
Доля (смеется). Не думала, что вы верите в такие легенды.
Захар Сергеевич. Кто тебе сказал, что я верю в легенды.
Я верю в человека. Я верю в мудрость нашей партии. В самые
грудные годы я не переставал верить в мудрость партии, и это
помогало мне жить.
Доля. Все равно, вы и эта легенда как-то не вяжется.
Захар Сергеевич. Ты просто плохо меня знаешь. До
последнего времени я тоже плохо себя знал. В свое время в духов-
ной семинарии я зубрил наизусть библейские притчи. Мне трудно
было их запомнить, потому что они противоречили жизни. Позже,
в гимназии, я очень полюбил историю и литературу. Я знал наизусть
всего Пушкина. Потом я открыл для себя марксизм. Меня учил
марксизму твой дед, и мне казалось, что я забыл все остальное...
Но оказалось, марксизм вовсе не требует все забывать. Как раз
наоборот — надо все помнить. И оказывается, я много помню из
того, что, казалось, давно забыл.
Доля. Захар Сергеевич, вы счастливы?
Захар Сергеевич. Откуда я знаю? У каждого свое поня-
тие о счастье. Я никогда раньше с таким интересом, как теперь,
не приглядывался к жизни. Я боюсь сейчас только одного: пере-
жить Веру Федоровну. Она очень больна...
Доля. Захар Сергеевич, вы счастливый. Вы даже не понимаете,
какой вы счастливый...
Захар С е р г ее в и ч. А ты понимаешь?
Доля. Понимаю. Рядом с вами и сегодня и завтра живет че-
ловек, которого так любишь, что боишься остаться жить после
него,— это счастье... А я боюсь умереть, так и не поняв, зачем
жила?
Захар Сергеевич. Опять преувеличиваешь? Только не
надо — преувеличивать... Пойду посмотрю, что делает Вера Фе-
доровна... (Встает, отходит на несколько шагов, смотрит в небо,
вытягивает руку, пробуя, не идет ли дождь,) Спокойной ночи.
(Медленно идет через двор.)
Прохор Егорович. Для вас он старый чудак, сует нос во
все дырки, сам не спит и другим не дает. Мне он глаза на жизнь
открыл. Посмотрели бы вы его молодым!.. На сорок верст вокруг
Торжка кулачье в деревнях его именем детей пугало. Или вызовет
в ЧК нэпмана, поговорит с ним с глазу на глаз в своем кабинете,
310
и пожалуйста — тот сам тащит золото и еще благодарит... Была
в его жизни только одна ошибка... Наше поколение за каждую
ошибку строго наказывали. Не то что теперь. Зато и ответствен-
ности у нас перед жизнью больше... вот и стараемся помочь вам,
дуракам, вместо того чтобы заслуженным отдыхом пользоваться.
Во время монолога сосредоточенно и поочередно выставляются костяшки
домино.
Первый игрок. Вот он, тута.
Прохор Егорович (Юрию), Ну, давай, услужи старику...
Пер в ы й игрок. Следующий раз. (Смеется, показывает
пустые руки.)
Прохор Егорович долго смотрит на Юрия.
Прохор Егорович. Я его пустышки бью, а ты подстав-
ляешь...
Юрий. На развод их, что ли, беречь?
Первый игрок (считает). Девяносто три, девяносто восемь...
Остальное до другого раза.
Виктор. Прохор Егорович, могу поменяться местами.
Прохор Егорович. На сегодня довольно. Не знаю, как у
него, а у меня дома капусты не заготовлено...
Расходятся. Гаснет дневной свет. На столбах зажигаются фонари. Насту-
пил вечер, тихий и теплый, пахнущий дождем. Песня «А у нас во дворе».
Освещены: скамья, на которой сидит Доля, скамья, на которой сидят
Пожилая женщина и Анна Михайловна. Пожилая женщина читает ка-
кую-то бумагу.
За сценой кричат дети: «Дождик, дождик, пуще лей, на меня и на людей...
Дождик, дождик, пуще лей, на меня и на людей...»
Анна Михайловна. Галчата неразумные. Не посмотри
за ними — и долго ли до беды.
Песня «А у нас во дворе» громче. Появились две старухи. Они
невольно приноровляют шаг к ритму мелодии.
(Громко, старухам.) О... И вас разобрало.
Старухи дружно перешли на нормальный шаг, подкатили коляски к
скамье.
Вторая старуха. Сумерничаем?
Анна Михайловна. Радуетесь, чего радуетесь? Твоя тоже
в детском саду? Ну-ка, прочти...
Первая старуха (подняв бумагу к свету). Не сразу раз-
беру без очков.
311
Вторая старуха заглядывает в бумажку.
(Отдавая бумажку.) Не поняла: больна она или нет?
Анна Михайловна. Не больна, так заболеет. При такой
жизни недолго.
Первая старуха. Что говорить, не легкая у нее жизнь,
ох не легкая.
Появляется Михаил. Видит Долю — это не доставило ему удовольствия.
Все смотрят на них.
Михаил (на ходу). Здравствуй, Доля. Почему не заходишь?
Доля. Разве вы не на даче?
Михаил. У Нины какое-то дело в Москве. Завтра уедем. За-
ходи как-нибудь. (Уходит.)
Доля встает, неторопливо уходит в темноту.
Первая старуха. Не согласна я. За своих детей глаза
царапаем, а чужое дитя под приговор толкаем. Не согласна.
Пожилая женщина. Как хотите, а я подпишу. Если мы
не будем детей своих беречь, кто же будет?
Короткое затемнение. Песня «А у нас во дворе»...
Зажигается свет фонарей. Одновременно освещаются комнаты Нины и Лены.
Во дворе стоят П р ох о р Егорович и Анна Михайловна. Нина
надевает перед зеркалом халатик. Лена стоит посредине комнаты как
зачарованная.
Анна Михайловна (держит в руках заявление). Этот, ко-
торый на «Чайке», к матери приехал...
Прохор Егорович. Видел... Что значит — этот? У товарища
Щукина фамилия и имя-отчество есть. Что у тебя?
Анна Михайловна. Мнение общественности... Бдитель-
ность. Может, сразу к нему, к товарищу Щукину, обратиться?
Прохор Егорович (берет заявление). Смотри какая прыт-
кая... (Читает заявление.) Грамотная... Бдительность надо прояв-
лять. А это на донос похоже.
Анна Михайловна. Вам, конечно, лучше знать. Только
в тот раз тоже общественность письма писала...
Прохор Егорович. Общественность. Конституцию надо
читать. У нас каждый имеет право на труд. Пусть поработает,
а общественность понаблюдает...
Анна Михайловна. Дети же там... Несмышленыши...
Прохор Егорович. Вы мне бросьте на материнских чув-
ствах спекулировать!.. Затравить человека недолго. Воспитать
трудно... За один и тот же проступок два раза не наказывают.
312
Комната Нины. В комнату входит Михаил.
Нина (поворачиваясь к нему, распахивает халатик). Теперь
скажи, стоило приезжать или нет?
Михаил оглядывает Нину, обнимает, целует ее в губы. Нина перегибается,
откидываясь назад.
Падает занавес, закрывая комнату. Анна Михайловна и Прохор Егорович
смотрят друг на друга.
Прохор Егорович. Мда-а-а... Муж и жена... Все по зако-
ну... (Уходит.)
Свет медленно гаснет. Анна Михайловна смотрит в комнату Лены. Лена
некоторое время стоит как зачарованная, потом, повернув голову, при-
слушивается.
Доля зажигает в своей комнате торшер. Она в белом медицинском халате
и рассматривает себя, как будто глядит в зеркало.
Доля (раздельно, по слогам, очень старательно). Гуд монин г,
чилдрин! Гуд монинг... (Смеется каким-то своим мыслям.)
В комнате появляется Лена. Доля быстро оборачивается.
Опять входишь в комнату без разрешения?
Лена. Репетируешь? Если бы ты знала, что я сейчас видела...
Доля. ...Все... С завтрашнего дня начинаю новую жизнь...
Лена. Свет, жалко, погасили.
Доля. В семь ноль-ноль принимаю ванну, в семь тридцать
легкий завтрак, в шесть прихожу с работы, и извольте смотреть
телевизор вполголоса. Вечером самоподготовка, кино, театр и так
далее и тому подобное. Прежде чем войти в мою комнату, будешь
стучать...
Лена смеется.
Чего смеешься? Не веришь?
Лена. Так тебе мама и позволит свои порядки в квартире
заводить.
Доля. Все, что твоя мама могла сделать, она уже сделала.
Лена. Не все, не все. Ты еще мою маму не знаешь.
Доля. Она меня тоже не знает, и ты не знаешь. Вот увижу еще
раз тебя с Косолапым, тогда узнаешь...
Лена. На три года испугала!
Доля. Дурочка. Косолапый подонок!
Лена. Врешь. Он тебе самой нравится.
Доля. Пойми, он грязный, пустой парень. Он тебе всю жизнь
искалечит.
Лена. Нечего меня учить. На свою жизнь посмотри.
313
Доля. Потому и учу, что смотрю. И не груби. А не то убирайся!
Лена. Когда захочу, тогда уйду
Доля пытается поймать Лену. Та отбегает.
Имей в виду, скажу маме, что ты хотела меня избить. Знаешь, какой
она скандал подымет?
Доля. Догадываюсь. Господи, вам отдали самую большую
комнату. По логике, я бы должна была вас ненавидеть...
Лена. Мама и говорит, что ты недоделанная!.. Чем тебе ящики
с яблоками помешали?
Доля. Но они же краденые!..
Лена. А твое какое дело? Краденые, не краденые... Не пой-
ман — не вор. Суешь свой нос куда не просят. Мама говорит, что
житья от тебя нет.
Доля. А еще что говорит твоя мама?
Л е н а. За пять лет сколько мужчин перебывало в этой комнате?
Доля. Ей-то какое дело? Ко мне же ходят. Я же не в монастыре
живу. Заходишь ко мне когда хочешь, что ты видела плохого?
Лена. По ночам я не захожу. По ночам мама под дверью слу-
шает...
Доля. Откуда в тебе столько дряни? Ну, иногда у меня ноче-
вали хорошие друзья Нининого мужа. Гостиницы дорогие, да и не
всегда в них есть места...
Лена. А геолог? За всех цепляешься, а никого зацепить не
можешь.
Доля. Ну вот что — убирайся!
Лена. Когда захочу — тогда уйду... А за меня не бойся. Я не
такая дура, как ты. Никуда Косолапый от меня не денется... Ви-
дела, как он ходит? (Показывает, смеется.) Он говорит: кривые,
а цены им нет... И правда, нет. Будет по заграницам ездить, тряпки
мне привозить. Знаешь, как футболисты живут? Не хуже, чем твоя
Нинка... Если бы ты знала, что я видела... (Хихикает, прикрывает
рот рукой. Прислушивается.) Мама идет! (Убегает.)
Доля с силой захлопывает за ней дверь и запирает ее на ключ, валится
ничком на тахту, плачет...
Лена вбегает в свою комнату, быстро разбрасывает по столу учебники,
тетради.
Входит Анна Михайловна.
Анна Михайловна. На стол не накрыла. Отец голодный
придет. У хорошей жены к приходу мужа все должно быть готово
(накрывает на стол), чисто, весело. Никаких разговоров с ним не
веди, пока не накормишь. Голодный мужик — злой мужик. При-
учайся за отцом ухаживать, с мужем легче будет.
314
Лена. Ага!.. Уроки ты будешь за меня готовить.
Анна Михайловна. Знаю, какие ты уроки готовила.
(Оглядывает стол.) Хорошо живут, красиво, чисто. О такой жизни,
как у них, в книжках пишут...
Лена (уткнувшись в книжки). Не мешай. Всегда мешаешь...
Анна Михайловна. Будет притворяться. Красивой жизни
не зазорно поучиться. (Выходит из комнаты.)
Лена вслед матери высовывает язык.
Слышно, как в коридор кто-то вошел.
(Ласково, в коридоре.) Легок на помине. И мы как раз управились.
Мой руки, ужин буду подавать.
Лена мечтательно потягивается на стуле.
В комнату входит Ефим Терентьевич.
Ефим Терентьевич. Ну, коза, какие у нас дела?
Лена. Как сажа бела. В таких туфлях хожу. (Поднимает
ногу, показывает.) Перед людьми стыдно.
Входит Анна Михайловна.
Анна Михайловна. Я кому говорила? Поесть отцу не даст.
(Ставит на стол сковородку.)
Ефим Терентьевич. Кому ей пожаловаться, как не отцу?
Мужа-то пока нет. (Смеется, ерошит Лене волосы. Достает из
кармана деньги.) На-ка, мать, спрячь...
Анна Михайловна (считает). Что-то мало сегодня.
Ефим Терентьевич. День на день не приходится. Одни
яблоки были, да и те выше третьего сорта не сунешь.
Анна Михайловна. И ладно, и то хорошо. Выпьешь для
аппетита?
Ефим Терентьевич. Выпью, если поднесешь. Почему бы
из рук родной жены не выпить?
Все трое едят.
Косолапого встретил. Про тебя, дочка, спрашивал. В кино при-
глашал.
Лена. Нужен он мне! Я его в гробу в белых тапочках видела.
Ефим Терентьевич. Знаю, знаю. Ты у меня гордая. Тебе
и сын министра под пару. Да знаешь, как у нас в деревне говорили:
синица в руках лучше журавля в небе.
Лена. При чем гордость? Некогда мне по кино ходить: уроков
знаешь сколько задают? Выпускной класс.
315
Ефим Терентьевич. Ученье свет, только уроки не убегут,
а у парней ноги быстрые. Особенно если он футболист.
В коридоре звонит телефон.
(Лене.) Тебе.
«Лена выбегает.
Анна Михайловна. Что это ты так с ней прямо? Не слу-
чилось бы чего!
Ефим Терентьевич. А что случится? Ну, прижмет ее
разок, поцелует. Без этого теперь нельзя. Парень он на виду,
карьерой дорожит. Его всегда окрутить можно.
Анна Михайловна. Не знаю, не знаю... Я-то тебе не очень
волю рукам давала.
Ефим Терентьевич. Время, мать, время. Тогда была одна
тактика, теперь другая. Эта дома?
Анна Михайловна. Кто ее знает. Видела ее во дворе,
с покровителем своим.
Ефим Терентьевич. Одна слава, что старый большевик.
Заявление оформила?
Анна Михайловна. Прохор Егорович не взял заявление.
Говорит, это не заявление, а донос.
Ефим Терентьевич. И этот из ума выжил...
Входит Лена. Стоит у дверей, смотрит на родителей.
Лена (вызывающе). Идти мне или не идти?
Анна Михайловна. Отец разрешает, ида.
Ефим Терентьевич. Иди, дочка, иди.
Лена. А уроки? Дождетесь, вызовут в школу.
Ефим Терентьевич. Девичье счастье не в учении. Вон она,
соседка наша, ученая... Иди, дочка, иди. Если что, у тебя отец с
матерью есть, не дадим обидеть.
Свет в комнате гаснет.
Одновременно загорается торшер в комнате Доли. Доля быстро садится,
испуганно, как после неожиданно прерванного сна, смотрит в открытую
стену.
В освещенной комнате за столом сидят Юрий и Виктор. На столе
«Московская особая» и две бутылки пива.
Юрий (продолжая разговор, как бы споря с Прохором Его-
ровичем). Кто есть мы? Так ведь это с какой стороны посмотреть.
Для Прохора Егоровича мы полное дерьмо.
Виктор. Дерьмо с какой хочешь стороны разглядывай, все
равно дерьмо.
Юрий. Правильно. Но объективно мы продукт времени. Объек-
тивно...
316
Виктор. По мне, все равно, какие слова говорить. Мне почему-
то неохота быть дерьмом.
Юрий. Умница! Самородок! Естественный человек! В этом
вся суть вопроса. Как субъект, как личность ты, естественно,
возражаешь. Но объективно, другими словами, помимо своего
желания мы — продукт времени.
Виктор. Может, выпьем? Я люблю за вином про девчонок
поговорить или про футбол... Косолапого в июле поставят в основ-
ной...
Юрий. Черт с ним. Он еще больше дерьмо, чем мы... Мы с тобой
сейчас близки к великому социальному открытию: формулируем
сущность нашего поколения. Мы с чего начали? Нам обоим не
понравилось, что нас хотят пороть. Но нам Прохор Егорович
может сказать: мало ли кому что не нравится. Мы должны с тобой
обосновать, почему не нравится.
Виктор. Давай вперед выпьем. Тоску нагнал. На заводе я
первый человек, ударник коммунистического труда, фотография моя
на Доске почета висит, а ты меня обзываешь. Нехорошо.
Оба пьют.
Юрий. Продолжим. Итак, почему не нравится? Нам с детства
прививали идеалы. Нас уговаривали, что этими идеалами прони-
зана вся наша жизнь, что наше общество осуществляет на основе
этих идеалов мечты и чаяния человечества... Так нам говорили.
А что мы видели на самом деле? Помнишь Андрюшу Столярова?
Виктор. Который задачки не по правилам решал? Веселый
был малый. Сыч злился: ответ правильный, а решает не по пра-
вилам.
Юрий. Он самый. Почему ему не дали золотую медаль?
Виктор. Медаль ты получил.
Ю р и й. Я. Не в этом дело. Важно, что Андрюшка ее не полу-
чил. Нам говорили: дети за родителей не отвечают,— а медаль
Андрюшке не дали. Что же сделали мы, воспитанные на идеалах?
Промолчали!..
Виктор. Медаль была одна, и ты ее получил.
Юрий. Я, я,— не обо мне речь. О себе я позже скажу. Андрю-
ша — талантливейший математик. А ему по математике Сыч по-
ставил четверку, чтобы медаль не давать. Почему? Потому что
Андрюшкин отец был исключен из партии. Понял? Теперь о себе
скажу. Почему я взял медаль? Во-первых, потому что не взял бы я,
взял бы кто-то другой. Во-вторых, мне медаль была вот как нужна.
Мои родители с детства твердили: главное в человеке — интел-
лект, я всегда и везде должен быть первым, человек без высшего
образования не человек. Я взял медаль, чтобы утвердиться в соб-
317
ственных глазах и в глазах родителей. С медалью мне была
открыта дорога в любой институт. А где честность, принципиаль-
ность, где справедливость, где наши идеалы? Я через них пере-
шагнул. Почему? Потому что их на моих глазах попирали в школе
учителя, которые нас призывали быть принципиальными, после-
довательными и стойкими борцами за свои убеждения. А что мы
могли?
Виктор. Вспомнил. С Андрейкой не все молчали.
Юрий. Имеешь в виду Дольку?
В и кто р. Долька что же, не человек? Она на всю школу крик
подняла. Она знала, что медаль дают тебе, а все равно везде бегала
и говорила... А она в тебя во как в десятом классе втрескалась.
Юрий. Давай без Дольки... А?
Виктор. Почему без Дольки? Долька была правильная дев-
чонка.
Юрий. Долька — исключение, белая ворона...
Виктор (не слушая). Щукина помнишь? Его вожатым к
нам с завода прислали... В тринадцатом корпусе жил. Если бы
не он, Дольку бы тогда из комсомола вышибли...
Юрий (он уже стал терять интерес к спору). Мне трудно о
Дольке говорить... Сам понимаешь... А Щукин исключение... Слы-
хал, на какую он верхотуру забрался?
Виктор. Знаю. Газеты и мы почитываем.
Юрий. Газеты почитываешь, а что к чему, понять не можешь.
Давай выпьем.
Виктор. Чего-то расхотелось. Вроде бы правильно говоришь.
А согласиться не могу.
Юрий. Такой не ты один. Одни смотрят на жизнь трезвыми
глазами, другие до сих пор под хмельком. Особенность образо-
ванного ума —докапываться до истины...
Виктор. Я об Андрейке так не понимал. Вернее, не думал.
Мне-то медали до лампочки...
Юрий. Хорошо. Тебе было наплевать на медали, и потому ты
молчал. Мне было не наплевать на медали, и потому я тоже молчал.
Но объективно, с человеческой точки зрения, мы дерьмо. Разница
в оттенках. Может, я почернее, согласен... А Долька до сих пор
смотрит на жизнь сквозь розовые идеалы. Посмотри на нее, что
она сделала из своей жизни? Тридцать лет, одна, и никаких на-
дежд...
Оба смотрят на Долю. Она смотрит на них.
В и кто р. Долька не дерьмо. А мы дерьмо. Давай выпьем. Эх,
батя. Порол ты меня, да недопорол.
318
Свет в комнате Юрия гаснет.
Доля вскакивает, как будто хочет куда-то бежать. Но бежать, в сущности,
некуда.
Загорается свет в комнате Нины.
Михаил и Нина лежат в постели.
Доля садится на тахту, смотрит на них.
Нина. Доволен? А впереди вся ночь. Лучше бы пошли куда-
нибудь.
Михаил. Видел сегодня Долю. Неужели вы с ней дружили?
Нина (спустив с кровати ноги, накинула на плечи халат).
Очень. Я бы без нее никогда школу не кончила.
Михаил. Впрочем, всегда так. У красивых девчонок бывают
умные, но некрасивые подруги. И тем и другим выгодно. Они как
бы друг друга дополняют, создают ансамбль.
Нина. Благодарю. Но я не такая глупая. А Доля была очень
даже миленькая и живая. Во всяком случае, хуже ее устроили
жизнь вполне прилично.
Михаил. В неустроенных людях есть всегда что-то жалкое.
Я рад, что у вас все разладилось. Мне всегда было не по себе, когда
она приходила. Как будто я у кого-то что-то украл и меня могут
разоблачить.
Нина (прошла к дверям). Благополучия всегда немного сты-
дятся. Но это проходит. Мы немало натерпелись, пока его добились.
(Выходит.)
Михаил продолжает лежать, берет сигареты, закуривает.
В коридоре звонит телефон. Входит Нина, несет продолжающий звонить
аппарат.
Михаил. Кто бы это мог быть? Все знают, что мы на даче.
Нина. Если Доля, меня нет дома.
Михаил недоуменно пожал плечами.
Очень просто. Поехала по магазинам. В центр.
Михаил (берет трубку). Кто это? Не узнаю... Севка? Севка,
милый«, здравствуй! Какими судьбами? Понимаю, что самолетом,
а не на верблюде... И на верблюдах? Понимаю. Парадоксы века...
(Молча слушает, прикрыв трубку рукой.) Севка прилетел. Не может
устроиться в гостиницу, хочет заехать...
Нина. Ни в коем случае. С его привычками загадит всю
квартиру.
Михаил беспомощно отводит руку.
Мы на даче, и все. (Вырывает у Михаила трубку.)
Михаил (успевает сказать в трубку). Молчу!.. А ты сам
попробуй поговори, когда рвут трубку.
319
Нина. Сева, милый, здравствуй. Целый век тебя не видела;..
Ты с бородой? Хочу видеть тебя с бородой... Севочка, родной,
ярости, но это невозможно. Ты застал нас совершенно случайно.
Мы ждем такси, чтобы ехать на дачу... Нет, Сева, не могу. Андрюш-
ка с мамой, а на завтра нечего есть. Нет, нет, ты слушай: остано-
вишься у моей подруги... Ну, на чей вкус. Михаилу не нравится,
а мне кажется, она миленькая... Нет, совершенно не похожи, но
вместе учились... Рядом с нами, в одном дворе. Запиши... ну, за-
помни: Хорошево поле, дом семнадцать, квартира сорок три. Доло-
рес Викторовна Манюкова. Да, сочетание странное. Ее отец погиб
в Испании. Не исчезай, и не смей брить бороду, пока не увидимся...
Приезжай на дачу... Пока... Алло, алло!.. Повтори адрес... Пра-
вильно. Целую... (Вешает трубку.)
Михаил. Ерунда, ерунда. Сплошная ерунда. Только ее отва-
дили, теперь снова приближаем...
Нина. Спокойно, Миша. Приди в себя... (Набирает номер.)
В комнате Доли звонит телефон. Доля сидит на такте, смотрит на телефон.
Она не ждет от вечерних звонков ничего хорошего.
В комнате Анны Михайловны зажигается свет. Ефим Терентьевич
и Анна Михайловна сидят в кровати (волосы у нее закручены на
ночь на бумажки).
Ефим Терентьевич. Я говорил — никуда она от нас не
денется.
Анна Михайловна быстро встает, набрасывает на ночную рубашку халат.
Не спугни, когда трубку возьмешь, дыши в сторону, а то будет как
в тот раз.
Анна Михайловна гасит в комбате свет* выходит в коридор.
Доля берет трубку, слушает.
Нина. Долюшка, здравствуй. Почему долго не брала трубку?
Спала? Миша мне только сейчас сказал, что встретил тебя. Почему
не зашла? Он же сказал, что я в Москве.
Доля. Мне показалось, что он не очень хочет, чтобы я зашла.
Нина. Ты не знаешь Мишу. Это же крепостник. Я бы сама
к тебе забежала, но мы уже вызвали такси, чтобы ехать на дачу.
Доля. Михаил сказал, что вы едете завтра.
Нина (выразительно смотрит на Мишу). Михаил сказал!..
На даче куска хлеба нет... Алло, алло... Почему ты молчишь? Тебя
плохо слышно.
Доля. Хорошо... Я просто думаю, по какому поводу ты мне
звонишь.
Н и н а. А без всякого повода нельзя? Но ты не ошиблась, я тебе
звоню по поводу: для меня очень важно знать, могу ли я тебе зво-
320
нить, когда мне хочется? И потом, с каких пор тебе нужны спе-
циальные приглашения? Ты на меня за что-то обиделась?
Доля молчит.
Значит, обиделась, хотя, убей меня, не знаю, за что. Но это, в конце
концов, твое личное дело. Я продолжаю считать тебя своей близкой
подругой, и у меня к тебе просьба...
Доля. Только не подбрасывай своих друзей...
Нина. Ах, вот что. Поняла. Почему тебя перестали устраивать
мои друзья?
Доля. Ты же все прекрасно знаешь.
Нина. Но почему мы должны считаться с твоими идиотами
соседями? Торгаши, кулаки. Почему ты, взрослая тридцатилетняя
женщина, позволяешь им учить себя, как жить? Пора их призвать
к порядку...
Доля. Пока что они меня призывают к. порядку, и довольно
успешно.
Нина. Что же делать? Понимаешь, он звонил с аэродрома,
и я дала твой адрес. Может быть, я поступила легкомысленно,
но уже ничего нельзя исправить. (Прижимает трубку плечом, бе-
рет со столика пилочку и подтачивает ноготь на левой руке.) До-
люшка, милая... Неужели они тебя так скрутили?
Доля. Я живу как на вулкане. Я даже не уверена, что нас
сейчас не подслушивают...
Н и н а. Я тебя не узнаю... Что с тобой? Идти на поводу у мещан,
жуликов, торгашей! Открой сейчас же дверь и посмотри. Я по-
дожду. (Продолжает спокойно подпиливать ноготь.)
Доля (идет к двери, резко открывает. Возвращается. Берет
трубку). Кто он такой?
Нина. Никого нет?
Доля. Как будто нет...
Нина. Я понимаю, нервы. Но ты, вероятно, преувеличиваешь.
Он чудесный парень. Учился с Мишей. Кандидат наук. Занимается
где-то в Азии проблемой... Миша, какой проблемой занимается
Сева?
Михаил. Опреснением вод...
Нина. Проблемой опреснения вод. Одним словом, чудесный
парень. Между прочим, холостой. Я тебя целую. Приезжай с ним
к нам на дачу. Вот и такси, кажется, подошло. Целую... (Вешает
трубку.)
Доля вешает трубку, медленно, как человек, не уверенный, что поступил
правильно.
Ну вот, все устроилось. Гаси свет и идем. Не забывай, пожалуйста,
что мы в осаде.
Михаил. Живем семь лет, а я не перестаю тебе удивляться.
Нина. Проживешь двадцать семь и тоже не перестанешь.
Пустынный двор. Песня «А у нас во дворе...». Горят фонари.
Через двор идут Лена и Косолапый. Входят в подъезд. В двери
какое-то время видна спина Косолапого. Потом слышен только разговор,
поцелуй.
Лена. Сюда нельзя.
Косолапый. Почему?
Лена. Сначала в загс позови... Рукам волю даешь, а про загс
ни разу не говорил.
Косолапый. А если без загса?
Лена. Тогда подождешь...
Появляются Настя и Участковый уполномоченный. Они
медленно идут по двору, останавливаются.
Участковый (смотрит на часы). Двадцать три часа, а нико-
го нет...
Настя. Дождь разогнал... Хорошо бы всю ночь лил: поливать
каждый день надоело.
Медленно идут по двору.
Лена. Сюда нельзя... Посторонним вход... воспрещен.
Косолапый. А сюда?
Лена. Сюда можно...
Пауза.
По двору медленно идут Настя и Участковый, останавливаются. Участковый
светит фонарем в подъезд.
Настя. Косолапый Ленку обнимает. (Кричит.) Беги, дура,
домой. Матери скажу.
Из подъезда показывается голова Косолапого.
Косолапый. Все в порядке, гражданин начальник...
Участковый. Как сказать... Билеты на Бразилию будут?
Косолапый. Чего спрашивать? Обещал — значит, будут.
Настя и Участковый медленно идут по двору.
Сколько тебе лет?
Лена. Восемнадцать.
Косолапый. Чего боишься?
Лена. Ничего не боюсь...
Настя и Участковый садятся на скамью.
322
Участковый. Служба наша собачья: с утра и до вечера на
ногах.
Настя. Люблю ночью здесь посидеть: тихо, просторно.
Участковый. В окнах темно. Рано спать улеглись.
Настя. На даче многие... Носит людей. За воздух деньги пла-
тят, а его вон сколько. (Пауза.) Надо бы шугануть их с подъезда.
Обломает девчонке рога.
Во дворе появляется Сева с небольшим чемоданчиком.
Сева. Не покажете дом семнадцатый?
Настя. Стоите перед ним. Кого вам надо?
Сева. Сорок третью квартиру.
Настя. Вон в тот подъезд...
Сева идет к подъезду.
Участковый (смеется). Он их и шуганет...
Настя. Не приведи господи...
Участковый. В бога веришь, а не крестишься? (Смеется.)
Бороды испугалась? Мода такая пошла. Под Федю Кастро рабо-
тает... (Что-то неожиданно вспомнив.) В сорок третьей та живет?
Настя. Живет, ну и что? Может, к ней брат приехал? Шел бы
домой. Сам не спишь и жене покоя не даешь...
Участковый. Жена никуда не денется. Мне с тобой поси-
деть приятно.
Настя. Все вы такие.
В комнату входит Доля, за ней Сева. Останавливаются друг против
друга.
Из подъезда появляется Анна Михайловна. На голове торчат бу-
мажные рожки, из-под халата видна ночная рубашка.
Анна Михайловна (громко, на ходу). Что же это такое?
Притон из квартиры устроила. Что же это такое?!
Участковый. Спокойно, гражданка Монахова, спокойно...
Анна Михайловна. Не успокаивай меня! Не успокаивай!
У меня дочь растет!
Настя. Выросла уже. Ей Косолапый в подъезде рога крутит.
Анна Михайловна (кричит). В каком подъезде? Где в
подъезде? Ты мою дочь не позорь! Не тронь мою дочь! Подружку
выгораживаешь?
Участковый. Гражданка Монахова!.. Пойдемте, на месте
разберемся...
Анна Михайловна. Сколько времени?
Участковый (смотрит на часы). Двадцать три часа пятьде-
сят минут.
323
Анна Михайловна (усаживается на скамью). Больно
прыткий, когда не надо. До двенадцати часов любой посторонний
может находиться в квартире. Я законы знаю... Мне акт нужен...
Все смотрят в комнату Доли.
Сева. Бояться меня не надо, не кусаюсь. Сева.
Доля. Доля... Долорес Викторовна.
Сева. Доля лучше. У меня память на длинные имена плохая.
(Оглядывает комнату.) На что могу рассчитывать в качестве по-
стояльца?
Доля достает раскладушку.
Может, покормите? Последний раз жевал в самолете часа четыре
назад, над Аральским морем.
Доля. Кроме чая, ничего предложить не могу.
Сева. И я ничего захватить не успел. А помыться можно?
Всю дорогу мечтал в горячей ванне отмокнуть... Последний раз
мылся по-человечески месяца три назад, когда летал в Бухару.
Доля. Горячей воды нет.
Сева. В Москве? Нет?.. Ладно, теплая тоже годится.
Доля. Теплой тоже нет...
Сева. Привет. Уже перебои начались? А ведь проблему прес-
ной воды раньше чем через пяток лет не решить... (Быстро выхо-
дит.)
Доля испуганно оглядывается, смотрит во двор.
(Возвращается.) Черт! Чуть руку не сварил. Где там ваши туалет-
ные причиндалы. Мыло, полотенце у меня есть, а вот мочалку по-
лучить неплохо бы. (Раскрывает чемодан, достает тапочки, трусы,
полотенце, мыльницу.)
Доля. Я вам не могу разрешить мыться в ванне. Понимаете,
соседи...
Сева. Чепуха! Чепуха какая-то. Разве ваши соседи не люди?
Человек год в пустыне прожил, должны они это понимать? (Выхо-
дит, забрав все, что достал из чемодана.)
Доля испуганно смотрит во двор.
Из подъезда выходит Первая старуха.
Анна Михайловна (Участковому). Вот теперь самое
время,..
Первая старуха. Настя, чердак никак не открою. Белье
там у меня.
Настя. В каждую квартиру ключи были дадены. Ходи за вами,
как нянька...
324
Первая старуха. Есть у меня ключ... Чердак-то изнутри
закрыт. Может, белье поворовали...
Настя. Косолапый «Пенку на чердак уволок! (Бежит к подъ-
езду.)
Анна Михайловна (кричит истошным голосом). Притон
покрывают... Дочку позорят! (Бегает по двору, кричит.) Ефим
Терентьевич! Притон покрывают, дитя позорят! «Люди!..
В окнах появляется свет, во двор и на балкон выбегают жильцы. Участко-
вый свистит.
Голоса. Что случилось?
— Ленку Монахову изнасиловали...
— Стыдно, товарищи! В Москве живем!
— Облик человеческий потеряли.
— Косолапый белье на чердаке украл.
— Облава на сорок третью квартиру...
— Эта, с чудным именем, любовника кокнула...
— Прекрасные дома в ночлежку превращаем.
— Где их только таких выкопали?
Первая старуха ошалело смотрит и слушает. К ней подходит Вторая
старуха.
Вторая старуха. Что случилось?
Первая старуха. Сама не пойму. Белье у меня на чердаке...
Анна Михайловна (истошно кричит). Не верьте, люди!..
Соседку мою покрывают...
Пожилая женщина. С ума посходили. Детей разбудите.
На балконе появляется Прохор Егорович.
Прохор Егорович (кричит). Прекратить безобразие!
Пороть всех надо...
Все замирают. На сцене и в зале зажигается свет.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Утро Мелодия «А у нас во дворе», вначале очень громкая. Пустынный
двор, освещенный солнцем — теплым, но еще не жарким.
На балкон выходят Прохор Егорович и Захар Сергеевич.
Прохор Егорович. Разврат — язва времени. На партийном
активе информировали — сколько абортов сделали ученицы
восьмых и девятых классов.
Захар Сергеевич. Плохой врач лечит болезнь. Хороший
врач лечит человека. Например, при ангине плохой врач назначает
больным стрептоцид, потому что ангину лечат стрептоцидом. Но
стрептоцид у некоторых людей вызывает цианоз, распад крови.
Плохой врач вылечивает ангину, а у человека заболевает кровь.
Оба садятся в шезлонги, смотрят во двор.
Во дворе появляются Доля и Сева, потом Настя, потом Виктор.
Доля в белом халате. Они останавливаются перед тем, как разойтись
в разные стороны.
Прохор Егорович. Вдвоем с ним вышла, не постеснялась!
Захар Сергеевич. Ей нечего стесняться. Она первый день
идет на новую работу.
Сева (прощаясь, задержал Долину руку, смотрит на балкон).
Черт! Что это за неандертальцы? Тот, слева, серьезный мужчина...
Не хотел бы я попасть к нему в лапы лет пятнадцать назад.
Доля. Теперь это тоже небезопасно...
Сева отпускает Долину руку. Пауза.
Сева. Мне деваться было некуда, но вы-то меня зачем пустили?
Доля. Некуда было деваться, а спрашиваете, зачем пустила...
Сева. Какое вам дело до меня? Что я вам, брат... Или вы что-то
Нине должны?
Доля. Никому я ничего не должна. И вы мне ничего не должны.
Сева. Мне Нина сказала: приедешь с ней на дачу. Я был уверен,
что вы знаете, где их дача.
Доля. Мне Нина тоже сказала: приедешь с ним на дачу. Но
она была уверена: ни на какую дачу я не поеду.
Сева. Почему?
326
Доля. Так. Не люблю ставить себя в положение бедной род^
ственницы.
Подходит Настя.
Настя (она стоит к Севе спиной). Нинку сейчас видела.
Нинка сказала: этих торгашей давно пора из Москвы выслать.
А Михаил сказал: идиотская история, перед Севкой неудобно.
А Нинка ответила: Севка свой человек, объяснимся. Сели в такси
и уехали. Такси их дожидалось.
Сева. Ничего себе номерок. Они же вчера уехали?!
Настя (смотрит на Севу). Севка! Надо же придумать чело-
веку лошадиную кличку! (Уходит.)
Пауза.
Сева. Не люблю чувствовать себя дураком.
Доля. Не стану опровергать. Дурак и вы — понятия не гармо-
ничные.
Сева. Но и вы попались.
Доля. Попалась, и не в первый раз.
Пауза.
По двору идет Настя, тянет шланг.
Сева. Этой девице я не понравился... Черт! (Смотрит на часы.)
Доля. Хватит. Идите. Ваш доклад первый на симпозиуме.
Мне тоже пора. Привет!..
На скамейке сидит Виктор и с преувеличенным вниманием разглядывает
газету. Доля останавливается возле Виктора. Сева некоторое время смотрит,
потом уходит.
Витек, здравствуй! От беспутной девки газетой загораживаешься?
Своими чистыми глазами на меня, грешную, смотреть не хочешь?
Виктор. Здравствуй, здравствуй!.. Смотрю, нет ли чего про
наш ЖЭК. Про Вьетнам есть. Про американский империализм
тоже есть. В Сибири план по добыче угля перевыполнили. Терешко-
ва-Николаева с мужем Николаевым-Терешковым в Германию ле-
тала... О, межпланетную станцию на Луну запустили... А про
наш ЖЭК ничего нет... Жалко! (Складывает газету.) С участко-
вым говорил. Он акт Прохору отдал. Пускай, говорит, обществен-
ность решает.
Доля. Мне, Витек, все едино, все едино.
Виктор. Брось меланхолию напускать.
Доля. Старость, Витек, старость не радость.
Виктор. Ну и дура! Общественность — это мы!
Доля уходит.
327
Захар Сергеевич. Когда построили эти дома, они были
детьми, шумными и беззаботными. Теперь они взрослые. Дети
выросли на наших глазах, что мы знаем о них?
Прохор Егорович. Знать нечего. Я их насквозь вижу.
Безверие, нигилизм.
Виктор откидывается на спинку скамьи, смотрит на балкон.
Возвращается Сева, останавливается за спиной Виктора, тоже смотрит.
Сева (Виктору). Слушай, друг, чем эта заваруха может
кончиться?
Виктор. А это смотря какие передовые в «Правде» пойдут.
Захар Сергеевич. Они родились в сложное время.
Прохор Егорович. А мы в простое?!
Сева. Какой у тебя прогноз?
Виктор. Я неграмотный.
Захар Сергеевич. Ты по себе знаешь, как трудно пере-
ходить из одной эпохи в другую.
Прохор Егорович. Я-то знаю. А им чего знать? Родились
при советской власти и живут при советской власти.
Захар Сергеевич. По-твоему, все просто?
Прохор Егорович. Как это просто? Целиной шли. Цели-
ной просто не бывает.
Сева. Слушай, будь другом, помоги облегчить душу.
Виктор (не глядя). Выпить хочешь? Сейчас некогда. (Смотрит
на балкон.)
Сева. Выпить потом можно. У меня самого времени в обрез.
Такси ждет. Поехали, по дороге расскажешь, что у вас во дворе
происходит.
Виктор. У меня здесь делов по горло. Специально отгул брал.
Захар Сергеевич. Ты прав, Прохор! Не просто и не легко
идти целиной. Но еще труднее осмыслить пройденное...
Прохор Егорович. Наконец-то понял!
Захар Сергеевич. Когда-то ты считал себя моим учеником.
Прохор Егорович. А ты не переживай. Конь о четырех
ногах, и тот спотыкается.
Пауза.
Виктор. Сидят друг против дружки целыми днями, как коты
на крыше. Обхохочешься! Поехали. Только уговор: еще в один ко-
нец на такси съезжу за твою монету. У меня сегодня дел по горло.
Оба уходят.
По двору идет Настя. Берет шланг, поливает.
Появляется Доля с халатом в руке. Доля останавливается возле Насти.
Настя, повернув голову, смотрит на нее.
328
Доля. Жарко. Как будто дождя не было ночью.
Настя, не глядя на Долю, поливает.
Настя. К работе не допустили?
Доля молчит.
(Оглядывается на нее.) Поговорила не так. Заведующая хорошая
женщина, душевная.
Доля. Может быть... Мне и говорить не пришлось. Она сама
все сказала. Против меня она ничего не имеет, к сплетням не при-
слушивается, но рисковать здоровьем детей не может.
Настя. Напора совсем нет. (Бросает шланг.) Подожди меня.
Пойду распределитель отрегулирую. (Уходит.)
Доля идет по двору.
Захар Сергеевич. Не было... Ничего не было.
П рохор Егорович. Опять не туда! Как это не было? Все
было! И плохое, и хорошее. Пятьдесят лет дорогу человечеству
прокладываем. Бывало, что и ошибались...
Захар Сергеевич. Но разве она в этом виновата?!
Прохор Егорович. Иная простота хуже воровства.
Захар Сергеевич. Она высоконравственный, преданный
нам человек.
Прохор Егорович. Волка бьют не за то, что он сер, а за
то, что он овцу съел... Я разврата на территории ЖЭКа не допущу.
Я его с корнем вырву. (Пауза.) Большой лес рубят — щепки летят...
«Логика борьбы... Эту нехитрую диалектику ты же мне и объяснял.
Забыл?
Во двор с улицы входят Ефим Терентьевич, за ним Лена, обвязанная
платком, с пятнами йода на лице. Последней идет с видом победителя
Анна Михайловна.
Ефим Терентьевич. Иди, мать. Иди, не беспокойся. При-
готовь все, как говорили.
Анна Михайловна оглядывает дочь, поправляет платок, чтобы лучше видны
были царапины, уходит.
Ефим Терентьевич оглядывает двор.
Лена. Не придет он...
Ефим Терентьевич. Придет, никуда не денется. Здесь
его жди, а я неподалеку побуду.
Лена садится на скамейку.
Появляется Косолапый.
329
Косолапый (не глядя). Дура! Нам с тобой неделю близко
друг к другу не надо подходить...
Лена. Кому не надо, а кому надо...
Косолапый (присаживаясь). Чего хотела сказать, говори.
Лена. Нужен ты мне, с тобой разговаривать. Вон с отцом
поговори.
Косолапый оглядывается, видит Ефима Терентьевича, что-то начинает
понимать.
Косолапый. Кто тебе губы ободрал? Сама или отец?
Лена. Не понимаешь или дураком прикидываешься?
Косолапый (догадываясь, с ужасом). Женить хотят?! (За-
травленно оглядывается, смотрит на балкон.) Дура! Я же тебя
в гроб вгоню, если жените!
Лена. Посмотрим еще, кто кого загонит. (Уходит.)
Косолапый смотрит ей вслед, потом оглядывается на балкон. Прохор Егоро-
вич грозит ему пальцем. Косолапый понуро идет к Ефиму Терентьевичу.
Косолапый. Она совершеннолетняя.
Ефим Терентьевич. И ты не маленький...
Косолапый. Она сама пошла. Я ее не неволил.
Ефим Терентьевич. Пушкарь тоже так говорил. А ты пока
не Пушкарь.
Косолапый. Мне без надобности было ее царапать.
Ефим Терентьевич. А этого я не знаю. Я возле вас не был.
Вот бумага из поликлиники у меня есть.
Косолапый. Хомут хотите на меня надеть?
Ефим Терентьевич. Неизвестно. Может, я сам на себя
хомут надеваю. (Пауза.) У тебя два пути, парень. Один — под суд,
другой — в загс. Неволить не стану. Сам выбирай.
Косолапый. Небогатый выбор.
Ефим Терентьевич. Сразу видно — не дурак... Чего на-
дулся? Отберем вторую комнату — будете при нас жить. Мы люди
простые, но кое-что имеем. Как поведешь себя, а то и «Москвича»
купим. (Пауза.) Значит, решили? Пойдем в дом, заявление офор-
мим, мамашу свою позови. Она в этом деле не последний человек...
Ефим Терентьевич и Косолапый идут по двору.
Прохор Егорович (удовлетворенно). Парень свое место
знает. Себя скрутит, а мораль нашу не нарушит.
Короткое затемнение. Песня «А у нас во дворе». Знойный полдень. На
стенде, возле входа в красный уголок, висит сатирический листок «Заноза».
Возле него любопытные жильцы. Некоторые женщины с детскими ко-
лясками.
330
Настя поливает из шланга двор. Она стоит спиной к скамье.
На скамье боком сидит Доля, облокотись на спинку.
Первый игрок. Поточная линия: один в постель, другой
из постели. Вот это дает...
Вторая старуха. А раньше ворота дегтем мазали. Дегтем
ворота мазанут, а она, горемычная, до смерти отмыться не может.
П ожилая женщина (голосом скандального тембра). Гнать
ее из Москвы, паскуду...
Анна Михайловна. Правильные слова говоришь... пра-
вильные... (Всем.) Она правильно говорит: живут такие, столицу
позорят...
Первая старуха. Что-то Ленку Монахову не видно. Ленку
Монахову вчера на чердаке с Косолапым поймали...
Анна Михайловна. Не было этого. Не было. Я ее на
чердак за бельем посылала. (Всем.) Сергей помогал ей, не спорю.
Почему жениху не помочь? Пускай привыкает...
Первая старуха. Мое белье там было, а твоего я что-то
не видела...
Анна Михайловна. У меня свидетели есть. Я могу за кле-
вету привлечь. Не в моде нынче клевета... Не в моде...
Вторая старуха. Пойдем, подружка, на сквере посидим,
на сквере прохладней.
Анна Михайловна (всем). Пять лет с ней маюсь. Как ею
мужики не брезгуют. Постирает (что-то шепчет на ухо П рост о
женщине)... так без стыда и развесит на кухне, а у меня муж еще
не старый, дочка взрослая. Ну, муж у меня аккуратный... на всякую
падаль не кинется, а дочку, слава богу, замуж отдаю. Обошлось...
Постепенно все разошлись. Последними уходят Анна Михайловна и Просто
женщина.
Настя (поливая). Уехать тебе надо. Прохор Егорович не даст
жизни.
Доля. Зачем это ему?!
Настя. А как же? Он должен воспитывать... Я тоже в школе
не понимала, когда ты меня воспитывала. Никак не могла понять,
почему говорят «вала», а писать надо «вола». Как диктант, так
двойка. А еще плохо мне было, когда ты ко мне домой приходила...
Доля. Ты никогда не говорила, что моя помощь тебе в тягость.
Всегда ждала моего прихода.
Настя. Ждала. А куда денешься? Тебя еще нет, а я уже мерт-
вая... Придешь, сидишь, задачник откроешь, говоришь: Настя,
милая, ну посмотри, как все просто. Тебе просто, а у меня черная
мгла в глазах. Думаю, дура бестолковая, умные люди время на
тебя тратят, в люди вывести хотят, а ты как пень, и зачем только
331
такая на свете живешь?.. Помнишь Сыча? Тот меня чуть до петли
не довел. Говорю ему: не понимаю, как можно буквами цифры
запомнить. Что хотите делайте, а понять не могу. У меня, говорит,
сможешь. Я, говорит, все могу. Могу» говорит, заставить собаку
горчицу есть... Я засмеялась, он банку горчицы взял, а потом в жи-
вой уголок. Помнишь, у нас в живом уголке приблудный щенок жил?
Он схватил щенка и шлеп ему горчицу из банки под хвост... Щенок
скулит и лижет, скулит и лижет... Я сначала обмерла, а потом уда-
рилась бежать. Вот с того дня и бросила я школу...
Доля. Почему ты со мной не поговорила? Я бы поняла. Уверяю
тебя, я бы поняла...
Настя. А ты поговори с Прохором... Он тебя поймет...
Доля. Я говорила. Он хочет, чтобы я смотрела на белое, а го-
ворила, что это черное, или наоборот.
Настя. Наша девичья школа с мальчишками соревновалась.
Ты бегала по школе как скаженная. Глаза горят, ног под собой
не чуяла. Металлолом, макулатура. Тимуровская команда, кар-
тошка... Не до меня тебе было. Ты бы и не замечала меня, если бы
не мои двойки...
Доля. Может быть, ты права. Наверное, права.
Настя. Да я не к тому... Я это так, к слову сказала... До чего
же ты хороша девчонкой была. Косы вокруг головы тугие, шелковые.
Чулки на ногах как облитые, белый воротничок на форме, будто
сейчас из-под утюга. Все на тебе вроде бы как у всех, а смотрится
по-другому. Залюбуешься. А говорить начнешь — кина не надо.
Так бы слушала и слушала.
Доля. Спасибо, Настя. Почти утешила...
Настя. Я и говорю: или уезжай, или приди к Прохору. Только
не разговаривай, а винись и прощения проси за все, что было и чего
не было... В школе я только тем и спасалась, что прощения просила
и винилась...
Доля. Совсем раздавила. Никогда не видела, как белка бегает
в колесе? Я видела вчера в зоомагазине. Бегает и бегает. Поспит
и бегает. Поест и снова бегает. Всю жизнь по колесу бегает, а ей
кажется, что живет.
Настя. Пускай бегает. На то она и белка. (О чем-то думает,
улыбается.) Спросить хочу... Только ты ничего такого не думай.
Очень страшно, когда мужчина под одеяло к тебе ложится?
Доля смотрит на Настю.
Обиделась? Я ведь так просто... Понимаешь, сон мне уж которую
ночь снится. Младенца грудью кормила, мальчика. Теплый, присо-
сется к груди, сосет... Родить такого, и ничего больше не надо.
Я согласна всю жизнь двор поливать, только бы рядом такое росло.
332
НИ. :.
Пауза.
Доля. Совсем забыла. Хотела в аптеку зайти. Плохо сплю...
Настя. Долька! Погоди... Наговорила я тут всякой ерунды.
Доля. Неважно. Все пройдет. Плохо сплю...
Настя. Посмотри мне в глаза! Нехорошие у тебя глаза.
Доля. Что ты? Я же безвольная. Мама говорила, что у меня
все есть, кроме воли... Правда. Я просто плохо сплю. (Уходит )
Из красного уголка выходят Прохор Егорович и
Захар Сергеевич.
Настя. Воспитатели!.. (Уходит.)
Захар Сергеевич видит «Занозу» и угрожающе близко придвигается к
Прохору Егоровичу.
Захар Сергеевич. Что это значит, Прохор?
Прохор Егорович. Номер «Занозы». Оперативно работают,
молодцы.
Захар Сергеевич. Но еще ничего не доказано, ничего не
решено...
Прохор Егорович. Как это не решено? Чем же мы сейчас
занимались?
Захар Сергеевич. Хорошо. Бюро решило судить ее това-
рищеским судом.
Прохор Егорович. А говоришь: не решено. Плохо выгля-
дишь, Захар...
Захар Сергеевич. Судить — еще не значит осудить. Иначе
зачем суд?
Прохор Егорович. Надо общественное мнение заранее
подготовить. Такое дело нельзя пускать на самотек. Желудок
хорошо работает?
Захар Сергеевич. Я иду в райком, Прохор! (Уходит.)
Прохор Егорович (вслед). В нашем возрасте главное,
чтобы желудок хорошо работал...
Прохор Егорович видит Анну Михайловну. Она стоит с бумагой
в руке.
Анна Михайловна. Старый большевик, а несознательный.
Нашел за кого заступиться.
Прохор Егорович (строго). Вы ко мне?
Анна Михайловна. К вам... Свадьба у нас через две не-
дели. Хотим вас в посаженые отцы звать.
Прохор Егорович. Умнее ничего не придумали?
Анна Михайловна. Мы что? Мы люди простые, а Сережу
обидите.
333
Прохор Егорович. Яс ним поговорю. Что у вас в руках?
Заявление?
Анна Михайловна. Две семьи у нас теперь... Трудно мо-
лодым со стариками в одной комнате жить. Хотим на улучшение
площади подавать...
Прохор Егорович. Вот куда метите. Проворные. Пальца
в рот не клади. Любое большое дело опоганите. Зря торопитесь.
Судить — еще не значит осудить. Надо еще вину ее на суде дока-
зать.
Анна Михайловна. На то и суд... Иначе зачем суды? Я так
думаю, она и без суда от такого позора сбежит. Совесть у нее
какая-никакая есть...
Прохор Егорович. Совесть у каждого должна быть. У каж-
дого!
Анна Михайловна. Прохор Егорович! Про заявление ни-
чего не сказали.
Прохор Егорович. Эти дела домовой комитет решает.
Общественность. (Уходит.)
Анна Михайловна. Правильно Ефим говорит: крутят,
крутят... С ними никогда не знаешь, где найдешь, а где потеряешь...
Затемнение. Во дворе зажигаются фонари. Песня «А у нас во дворе».
Несколько пар танцуют. Из репродуктора слышно: раз-два-три, раз-
два-три... Танцующие пары постепенно уходят.
Последними проходят Лена и Косолапый. Косолапый танцует с видом
обреченного.
Высвечивается комната Захара Сергеевича. Захар Сергеевич стоит
спиной к зрителям, наливает рюмку, быстро пьет, наливает вторую, быстро
прячет руку вместе с полной рюмкой в карман.
Входит Вера Федоровна.
Вера Федоровна. Захар, я всегда верила, что я—един-
ственная женщина, которую никогда не обманывал муж...
Захар Сергеевич достает из кармана рюмку.
(Нюхает.) По-моему, это коньяк. Почему ты держал рюмку с
коньяком в кармане?
Захар Сергеевич смущенно хихикает. Вера Федоровна присаживается.
У нее больные ноги, и двигается она тяжело.
Захар Сергеевич. Я выпью, Верочка, выпью. Даю слово —
это в последний раз.
Вера Федоровна. Выпей, Захар. И мне дай рюмку...
Захар Сергеевич. Тебе нельзя... Я выпью и никогда к нему
больше не прикоснусь. Обещаю...
Вера Федоровна. Захар, в нашем возрасте мы можем
позволить себе все... Почему бы нам не выпить вдвоем?
Захар Сергеевич наливает рюмку, чокается с Верой Федоровной, пьет.
(Пригубила рюмку.) ...Что сказали в райкоме?
Захар Сергеевич. Очень ободряюще, очень. Я разгова-
ривал со Стрельниковой. Умная, понимающая женщина. Мне ка-
жется, не следовало идти, погорячился. Она мне этого, конечно,
не сказала, разговор был очень уважительный и ободряющий.
Она, наверное, думает: старый большевик, а не может сам решить
такой пустяковый вопрос. Мне было чуточку неловко.
Вера Федоровна. Стрельникова действительно умная и
симпатичная женщина. Что же она все-таки сказала?
Захар Сергеевич. Она сказала правильно. Я не должен
был идти в райком. Погорячился. Она сказала, что райком не мо-
жет оказывать давление на общественность, что ни у вас, ни у
меня нет пока оснований не доверять общественности.
Вера Федоровна наливает рюмку коньяку. У нее дрожат руки, и коньяк
проливается.
Вера Федоровна. Выпей, Захар. Выпей и не расстраивайся.
Последнее время тебя очень легко расстроить. Это слабость,
Захар.
Захар Сергеевич. Я не расстраиваюсь. Я совершенно
спокоен. (Пьет коньяк.) И, вспоминая жизнь свою,
«В развороченном бурей быте
С того и мучаюсь, что не пойму —
Куда влечет нас рок событий...»
Это Пушкин?
Вера Федоровна. Это Есенин, Захар.
Захар Сергеевич. Ты уверена?
Вера Федоровна. Совершенно. Я читала тебе эти стихи,
когда готовилась к лекции в юбилей.
Захар Сергеевич. Да, конечно, конечно...
Входит Доля.
Доля. У вас почему-то открыта дверь?
Вера Федоровна. Забыла ее закрыть. Второй раз забываю.
Садись. Захар, дай рюмку и нарежь лимон. У нас семейный дом,
а не забегаловка. (Доле.) Не хочешь поесть? (Пауза.) Ты очень
осунулась.
Доля. Плохо сплю...
335
Вера Федоровна. Я думаю, тебе надо эти дни пожить у нас.
Доля. Я больше не могу... Я больше не могу...
Вера Федоровна. Поверь мне, человек никогда не знает,
что он может... Тебе предстоит через это пройти, и ты пройдешь.
Д ол я. Я делала много глупостей, ошибок. Но в школе... Я была
уверена, что хоть в школе вела себя безупречно...
Вера Федоровна. Могу подтвердить — в школе ты была
нашей гордостью...
Доля. Вы ошибались. Ошибались так же, как и я... Помните
Сыча?
Вера Федоровна. Нашла кого вспоминать. Психически
неполноценного человека, садиста. До сих пор не понимаю, как
его могли держать в школе.
Доля. Я тоже была садистка. Настя сказала: я мучила ее так
же, как он... Мне казалось — я ей нужна... Понимаете, нужна!..
Мне всегда казалось, что я всем нужна. Помните Юрку Селиванова?
Он был таким несчастным, Юрка... Единственный сын маньяков
родителей. Вечный страх получить вместо пятерки четверку... Мне
казалось — я ему нужна, именно я могу ему помочь...
Вера Федоровна. Оставь нас одних, Захар.
Захар Сергеевич берет коньяк, рюмки.
И оставь коньяк, Захар...
Захар Сергеевич. Я хотел помыть рюмки...
Вера Федоровна. Рюмки возьми.
Захар Сергеевич уходит.
Я тебя слушаю...
Доля. Он мне недавно сказал: если бы у меня не забрали комна-
ту... Ему нужна была комната. Молодой, многообещающий науч-
ный работник не может жить в общей квартире. А я думала, что
ему нужна. Мама тоже так думала. Я думала, что нужна Насте
и Юрке, а оказывается, они нужны были мне. (Пауза.) И всех
мужчин, которые побывали в моей комнате, зачислили в мои лю-
бовники.
Вера Федоровна. С какой формулировкой тебя уволили
из бюро?
Доля. За профнепригодность...
Вера Федоровна. Расскажи подробней, что значит проф-
непригодность? Захар Сергеевич что-то говорил мне в больнице,
но я не очень хорошо поняла.
Доля. У меня было два выговора. Один — в шестьдесят чет-
вертом году. Я ездила с английскими лейбористами в Минск. Они
увидели очередь возле булочной, и я сказала, что у нас временные
336
перебои с хлебом из-за неурожая. Двое рабочих-лейбористов
написали кому-то письмо, возмущаясь, что у нас очереди за хлебом...
Второй выговор я получила, когда сопровождала экскурсию
индийских женщин. Мы шли к автобусу мимо яслей. Женщины
захотели их посмотреть. Накануне мы смотрели ясли, включенные
в программу. Мне объявили выговор за то, что я показала ясли,
не предназначенные для туристов. Почему мы должны что-то скры-
вать? Это же правда — у нас есть недостатки. Мы-то знаем, что
у нас есть недостатки, и все равно гордимся нашим образом
жизни. Зачем же нам это скрывать-*
Вера Федоровна. На языке Прохора Егоровича такая
правда называется наивностью, политической незрелостью. (Пау-
за.) Какую роль в твоем увольнении сыграло письмо нашего домо-
вого комитета?
Доля. Письмо было поводом. Уволили меня за профнепри-
годность.
Вера Федоровна. Надо немедленно устраиваться на работу.
Меня не так пугает товарищеский суд. Я боюсь, чтобы Прохору
не пришла мысль применить к тебе закон о тунеядцах.
Во дворе зажигаются фонари. Настя сматывает шланг, на скамье сидит
Юрий.
Юрий. Я человек науки, и мое время принадлежит вечности.
К^ак хочешь, ждать больше не могу.
Настя. Подождешь, не сдохнешь.
Юрий (встает). Подозреваю, что ничего приятного мне это
странное свидание не сулит. Скажешь: ждал, не дождался, ушел.
Настя. Вахлак. Скажи хоть, где тебя искать.
Юрий. Ты думаешь, я знаю? Я рассеян. Я сам не знаю, куда
иду!..
Во двор вбегает Виктор
Виктор. Молодец, что дождался. Ты теперь дерьмо напо-
ловину. Подпиши и станешь человеком. (Сует Юрке бумагу и
ручку.)
Юрий. Юноша, что я должен подписать? Я расписываюсь
только на кальках и в ведомостях на зарплату. (Читает бумагу.)
Это невозможно!
Виктор и Настя. Почему?
Юрий. Во-первых, бесполезно. Ком\ нужно это заявление?
Все уже решено и предрешено. Во-вторых, я не могу подписать
в силу известных вам обстоятельств: я 'наконец, после долгих и
бесплодных поисков, становлюсь на якорь — у меня появилась
невеста...
12 Б. Балтер
337
Виктор. В гробу я ее видел.
Юрий. Кого?
Виктор. Невесту.
Юрий. Понял.
Настя. Сначала одну подлость замоли, потом за другую при-
нимайся.
Виктор. Гад! Смотри, гад! Ты меня разговором о дерьме рас-
травил... Врешь! Кем быть — быть дерьмом или человеком,— сам
человек решает. Подпиши, если хочешь еще раз невесту свою
увидеть...
Юрий. Я бы попросил...
В и кт о р. И не проси. Пиши, пиши, не бойся. Щукин подписал...
Юрий. Где? (Смотрит письмо.) Пугать меня не советую. Я пу-
ганый. Понял? (Подписывает.) Разрешите удалиться, вылезший
из дерьма Человек?
Виктор. Мотай...
Юрий уходит.
Настя. Что-то глаза у тебя бегают. Он сам подписал?
В и кто р. Я за него расписался. Я за себя два раза одинаково
расписаться не могу. Как зарплата, так скандал.
Настя. Чего же так долго?
Виктор. Попробуй его поймать. Он — на «Чайке», а я на
своих двоих. Мотал, мотал за ним. Решил в подъезде ждать.
Думаю: не на даче, так придет ночевать...
Настя. Долго уламывал?
Виктор. Сразу подписал. Говорит, дураки у вас там. А я го-
ворю: дурак у нас один, остальные — придурки. Обхохочешься...
Настя. Витя, ты добрый. Я думала—душегуб. Кошек по
подъездам ловил и на живодерку таскал.
Виктор. Вспомнила. Мне деньги на кино нужны были. Не
приходила?
Настя. Нет еще...
Виктор. Карауль. Под душ сбегаю. Мокрый весь... (Уходит.)
Во двор вбегает Нина, у нее телеграмма.
Нина. Как же это случилось, когда? Я же сама запирала
дверь!..
Настя. Не пойму, о чем ты? Какая дверь...
Нина. Читай! (Сует Насте телеграмму.)
Настя (читает). «Немедленно приезжай. Обокрали...» Ничего
не знаю.
Нина. Как не знаешь? Кто же дал телеграмму? (Убегает.)
338
Настя берет на плечо шланг, уходит.
Пустой двор, освещенный фонарями.
Вера Федоровна задумалась, смотрит во двор. Доля тихонько
выходит.
Входит Захар Сергеевич.
Захар Сергеевич. Почему вы сидите в темноте? (Зажи-
гает верхний свет.) Где Доля?
Вера Федоровна. Я не заметила, как она ушла.
- Захар Сергеевич. Суд еще не сказал своего слова, а де-
вочку уже опозорили...
Вера Федоровна. Ее надо немедленно устроить на работу.
Как бы ни решил суд, избежать позора уже нельзя. Я боюсь, что
Прохору этого будет мало. Я боюсь, что он потребует применить
к ней закон о тунеядстве.
Захар Сергеевич. Морально я подготовил ее к любому
решению. Я рассказал ей притчу о двух братьях. Она не отнеслась
к ней серьезно. Но, я уверен, смысл притчи запал ей в душу.
(Пауза.) В сущности, все дело в Прохоре. Наши общественники
умные, добрые люди. Решение отдать Долю под суд прошло на
бюро большинством в один голос. Даже председатель товари-
щеского суда колебался... Я не могу понять Прохора. Если бы не
он, не знаю, где бы я сейчас был.
Вера Федоровна. Меня это не удивляет. Человек остается
человеком.
Захар Сергеевич. Нет, Верочка, на этот раз ты не права.
В го время многие ученики спешили избавиться от своих учителей...
Вера Федоровна. От учителей избавлялись по-разному.
Он уже давно привык обходиться без тебя. (Пауза.) На суде надо
вести себя очень осторожно и постараться не злить Прохора. В спо-
рах с тобой ему кажется, что ты ревизуешь основы, на которых
покоятся его представления о жизненном правопорядке. По его
мнению, ты предаешь основы, которые сам же ему внушил.
Захар Сергеевич. Я?! Я предаю?!
Вера Федоровна. Не кричи на меня, Захар!
Захар Сергеевич. Даже там я ни разу не усомнился в
марксизме. Я всегда верил в мудрость партии!
Вера Федоровна. Успокойся, Захар. Успокойся, иначе
я не стану с тобой говорить.
Пауза.
Захар Сергеевич. Ты права, Верочка. Кажется, ты права.
(Пауза.) Я вспоминаю жизнь свою.. Ты уверена, что это Есенин?
Что-то такое есть у Пушкина...
Вера Федоровна. Я тебе уже говорила.
12*
339
Захар Сергеевич. Да, правильно, говорила... Странно,
я почему-то всегда считал Есенина кабацким поэтом...
Вера Федоровна, тяжело ступая больными ногами, выходит из комнаты.
Захар Сергеевич неподвижно сидит за столом один в большой комнате.
Освещается комната Доли. В комнате сидит Сева, листая альбом с
фотографиями.
Входит Доля, в руке у нее очень маленький сверток.
Доля (строго, недовольно, растерянно). Что вы здесь делаете?
Зачем пришли? Кто вас пустил? (Бросает на стол сверток, отби-
рает альбом.) Кому вы нужны? Вам здесь совершенно нечего де-
лать!..
Сева. Если спрашиваете, так дайте ответить!
Доля. К черту бесцеремонность. Кто вам дал право быть бес-
церемонным?
Сева. Дайте наконец рот раскрыть... Я не знал, дома вы или
нет. Дверь мне девчонка открыла с каким-то парнем.
Доля (распахивает дверь, громко). Лена!
Сева (берет сверток, нюхает). Зря орете. Никого в квартире
нет. У вас есть кошка?
Доля (видит в его руках сверток). Уходите! Убирайтесь
сейчас же, слышите! (Садится на тахту.)
Сева. Не мог не прийти, а теперь не могу уйти. Будьте чело-
веком, пойдем поужинаем...
Доля. Почему вы вмешиваетесь в мою жизнь? Вообразили,
что мне нужны? Почему?
Сева. Я меньше всего о вас думал. Не люблю чувствовать
себя подлецом. Вы же сидите голодная.
Доля. Не чувствуйте. Не надо. Зачем вам чувствовать? Нет
никакой подлости, порядочности, злобы, доброты. Нет, слышите?!
Все придумано людьми с повышенной чувствительностью.
Сева. Зачем столько слов? Произошла неприятная история,
я оказался ее причиной... Мне же на самом деле неприятно.
Доля. Человек с обостренным чувством порядочности. Человек
увидел другого человека в беде и спешит помочь. Но это же глупо!
Почему вы решили, что мне нужна ваша помощь? Вам надо изба-
виться от чувства совершенного зла?.. Я вас от этого избавляю.
Слышите? Избавляю. Берите пример с Нины. Она обращается
к человеку, когда ей нужно. Понимаете, ей!
Освещается комната Нины. Возле двери стоит Виктор. Рядом Нина.
По комнате ходит М и хайл.
Нина. Витя, это просто хамство. Неужели ты не понимаешь,
что порядочные люди так не поступают?
340
Виктор. Мне твоя мораль без надобности, давай подпиши...
Нина. Ну, знаешь... (Сдерживаясь.) Сначала идиотская теле-
грамма, теперь заявление. Пойми, просто непорядочно распоря-
жаться чужой волей, чужим временем...
Виктор. У меня ноги тоже не казенные за вами всеми бегать.
Давай подписывай, и все дела.
В комнате Доли.
Сева. Это квартира Нины? У них было темно. Черт!.. Я вам
позвоню.
Доля. Никто вас не просит! Никогда не навязывайте человеку
свою помощь...
Сева. Черт! (Быстро уходит.)
Доля сидит на тахте.
В комнате Нины. Михаил продолжает ходить, Нина присела на кровать.
Виктор присел на корточки под стенкой.
Виктор. Один чудак ходил по пляжу с татуировкой: «Бедные
мои ноги, как вы устали!» А на брюхе: «Бедный мой живот, когда
я тебя накормлю?»
Нина (устало), Миша, объясни ему, я не могу.
Михаил. Объясняйся сама. Мои приятели так себя не ведут...
Звонок в дверь.
Кого это еще несет?
Нина. Наверное, милиция. Точны и аккуратны, когда не надо.
(Выходит.)
Возглас Нины в коридоре: «Сева?! С бородой... Молодец, что не сбрил».
В комнату входит Нина, за ней Сева.
Михаил. Здравствуй, старик...
Нина. Мы сейчас все тебе объясним...
Сева. Что объясните? Подлость, прикрытую милой непосред-
ственностью?
Михаил закрывает занавес.
Песня «А у нас во дворе». Во дворе появляются Лена и Косолапый.
Они танцуют: Косолапый неохотно, вяло. Лена с энтузиазмом.
На скамье сидят Настя и Участковый. Лена и Косолапый видят их,
резко прекращают танец, идут в Ленин подъезд.
Участковый. Пойти для порядка, раз вызвали...
Настя. Иди. Ноги не твои — казенные... Я же говорю: Виктор
телеграмму дал...
В комнате Доли. Доля встает с тахты.
341
Доля. Зачем мы так живем? Зачем мы так живем?!
Освещается балкон, на балкон выходит Прохор Егорович.
Захар Сергеевич сидит за столом в своей комнате.
Захар Сергеевич.
...В развороченном бурей быте,
С того и мучаюсь, что не пойму —
Куда влечет нас рок событий...
Прохор Егорович. Ты не мучайся...
Захар Сергеевич прислушивается.
Не мучайся и умрешь спокойно. Может быть, и некролог в «Правде»
дадим...
Затемнение. Громкая мелодия «А у нас во дворе». Двор. За домами
угадывается заходящее солнце.
Возле двери в красный уголок стоят Первая старуха, Вторая ста-
руха, Третий игрок, подходит П р о с т о женщина.
Просто женщина. Не пришла?
Третий игрок. И не придет. Чует кошка, чье сало съела.
Просто женщина. Какая она из себя?
Первая с т а р у х а. Ты же ее поливала, а кого — не знаешь?
Просто женщина. Мало ли кого я поливаю? Всех знать...
(Уходит в красный уголок.)
Третий игрок. А ведь не придет!..
Подходит Пожилая женщина.
Пожилая женщина. Не начался суд?
Третий игрок. Подсудимой нет.
Из красного уголка выходит Второй игрок.
Пожилая женщина. Ну, что там?
Второй игрок. Сидят ждут...
Пожилая женщина. Неужели так ей пройдет?
Второй игрок. А что с нее возьмешь?
Вторая старуха. Деготь с ворот, бывало, соскоблят, под-
красят, а она, горемычная, до смерти отмыться не может...
Из-за угла выходят Щукин и Виктор.
В и кто р. Жду, жду, думал — не приедете...
Щукин. Меньше думай, умнее будешь. Туда идти? (Идет
в красный уголок.)
Виктор остается во дворе.
342
Вторая старуха. Помнишь его? В семьдесят третьей кварти-
ре жил. Родители и по сей день живут.
Первая старуха. Слава богу, еще не обеспамятела.
Подходит «Участковый.
Участковый (Виктору). Сам приехал?
Виктор. Приехал... Сыпь вниз.
В подвале, где помещается красный уголок, некоторое время тихо. Во дворе
все прислушиваются. В красном уголке слышен шум.
Пожилая женщина. Что там?
Первая старуха. Вроде спорят.
Из красного уголка начинают выходить жильцы дома.
Первыми появляются М о н а х о в ы и Косолапый.
Анна Михайловна. Это что же? Захотела — пришла, за-
хотела — не пришла. Так каждый может...
Ефим Терентьевич. Не шуми, мать, не шуми, еще не вечер.
Косолапый (к Ефиму Терентьевичу). На испуг меня взяли.
Я теперь и передумать могу.
Ефим Терентьевич. Да ведь и я пуганый. С тобой-то я еще
управлюсь.
Все четверо проходят.
Лена крепко держит Косолапого под руку. Неподалеку останавливаются.
Из красного уголка выходят Щукин Прохор Егорович,
3 а л а р Сергеевич, Сева, Юрий и еще какие-то люди.
Щукин. Знаю Манюкову с детства. Принципиальный человек
и хороший товарищ. Не тот случай, когда надо стрелять из пушек.
Прохор Егорович. Я привык уважать мнения руководства.
Приказ есть приказ.
Щукин. Совет, дорогой, совет...
Прохор Егорович. Но при всем моем уважении к вам
замечание о целесообразности товарищеского суда над Манюковой
считаю неуместным. Не скрою, проверю себя в высших инстанциях...
Авторитет общественности подорвать легко.
Щукин. Вот это правильно. Поэтому не следует ставить этот
авторитет под удар.
Прохор Егорович. Я старая гвардия... Служу партии
и буду служить в силу своего умения.
Щукин. А оно у вас есть?
Прохор Егорович. Полагаю, есть. Сорок четыре года был...
Захар Сергеевич. Прохор, товарищ Щукин прав. Поверь
мне, прав.
343
Прохор Егорович. Сходил бы ты, Захар, к врачу...
Щукин. В общем, я свое мнение, как бывший жилец этих
домов, высказал. Свое! Но думаю, прислушаться к нему имеет
смысл. (Смотрит на часы.) К сожалению, времени для развернутой
дискуссии у меня нет. Надо еще к старухе своей забежать. Совсем
старуха расклеилась. (Проходит мимо Виктора.) Молотки! Поря-
дочки завели... Совсем зажали?
Виктор. Смотря кого. Меня не очень-то зажмешь.
Щукин. Ну, молодец. Правильно... Будь здоров. Сообщай
мне, как дальше дела пойдут. (Уходит.)
Во двор входит Нина.
Нина (Насте). Щукин приехал? Как суд?
Настя. Пока обошлось. Не будет суда.
Нина. Вот и прекрасно. Я так и знала. Где Доля? (Севе.)
Хватит дуться, Михаил насмерть меня запилил...
Сева (выслушав и не ответив, Прохору Егоровичу). На земле,
учитывая прирост людей, очень немного пресной воды. Через пятьде-
сят лет глоток воды будет на вес золота! Через сто лет челове-
чество израсходует все запасы каменного угля.,. Если к этому
времени мы не научимся опреснять морскую воду, использовать
атомное горючее — дедо будет плохо. Об этом должно думать
человечество.
Прохор Егорович. Я радеть за все человечество не на-
нимался. Человечество — понятие классовое. Я бы не каждому
тот глоток воды дал.
Захар Сергеевич. Прохор, бороться со злом должны
добрые люди!..
Прохор Егорович. Абстрактная доброта хуже воровства.
Во двор входит Доля с чемоданом, видит толпу, садится.
Нина (подходя к Доле). Долюшка, милая, поздравляем. Все
обошлось... Бери Севу и приходи к нам...
К Доле подошла Настя.
Д о л я. О чем она?
Настя. Отменили суд. Щукин приезжал...
Доля. А я уезжать собралась.
Настя. Как уезжать? Куда?
Доля. Сама же говорила, что лучше мне уехать. Вот чемодан
купила... Как отменили?.. Зачем?..
Настя. Кто их знает. Отменили, и все дела...
Доля. Суд отменили, а мне как жить?.. (Вскакивает.) Надо
ведь жить... Надо жить...
344
Вторая старуха. Мазанут дегтем ворота, а она, горе-
мычная, всю жизнь отмыться не может.
Доля. Горемычная? Почему горемычная? Нет, нет... А я испу-
галась. Кого? (Смотрит на Прохора Егоровича.) Вас испугалась?..
Но ведь это смешно... Вы даже не замечаете, какой вы смешной...
(Оглядывается, видит Севу.) Я думала о вас хуже. Вы пришли,
чтобы за меня заступиться? Но разве этим можно мне помочь?
Я устала от лжи, подлости, обмана... Неужели вы думали, что
я приду на этот суд?
Сева. Собственно, я готов...
Доля. К чему готовы?
Сева. Ко всему...
Доля (не дослушав, Юрке). Вот ты. Если бы ты не взял
Андрейкину медаль, на земле было бы меньше на одну подлость...
Не на одну. Учителя, вся школа поняли бы — нельзя совершать
подлость. Где Щукин? Ушел? Он не побоялся прийти в суд...
А ведь я ходила к нему, когда меня уволили из бюро. И просила
работу. Ему ничего не стоило позвонить, чтобы мне дали работу...
Он не позвонил. Он сказал: не поймут, неверно истолкуют... Почему
не поймут? Почему неверно истолкуют? Разве человеку помогают
не потому, что он нуждается в помощи?! Меня уволили за проф-
непригодность. Но меня с детства и дома, и в школе учили не врать.
(Нине.) А ты? Ты была моей лучшей подругой. Когда тебе было
нужно, ты не стеснялась обращаться ко мне. А я почему-то стесня-
лась. Как ты думаешь, почему? (Видит Монаховых.) Вам, ока-
зывается, нужна моя комната. Всего-навсего комната — четыре
стены,, пол, потолок... А вы подумали, что я ЧЕЛОВЕК? Витек!
В и кто р. Ну, вот теперь ко мне привязываешься!
Доля. Витек, ты один оказался настоящим. Я знаю, ты приду-
мал письмо. Но какое ему дело до письма? Какое ему дело до того,
что вы обо мне думаете? Настя! Где Настя?
Настя. Ну здесь я, ну чего? Зачем все это говоришь?
Доля. Я больше ничего не боюсь... Прости, если можешь.
Я относилась к тебе свысока... Никто не смеет относиться к другому
свысока. Я была дура, потому что воображала, что одна знаю,
как все должны жить... Мы же люди, понимаете, люди... Нет
подлости, нет лжи, нет зла — есть ЛЮДИ!..
По ходу монолога Виктор разгоняет любопытных. Те, к кому обращается
Доля, сами уходят. Остаются Виктор, Сева, Настя.
Настя. Ладно, хватит, на всю жизнь наговорилась. Пойдем.
Доля. Немного посижу. (Садится на скамью.)
Захар Сергеевич. Слышал, Прохор? Со злом должны
бороться добрые люди.
345
Прохор Егорович. У тебя, Захар, началось размягчение
мозгов.
Доля (подходит к ним). Захар Сергеевич, надо беречь себя.
Вы свое сделали и больше помочь никому не можете. Я помню ле-
генду, и поняла ее. Она может только утешать, но сейчас не нужны
утешения. Понимаете, не нужны...
Сева. Моисей сорок лет колесил с евреями по пустыне. Мы
смотрели по карте — там всего ходу три дня. Он вел их сорок лет,
чтобы умер в дороге последний человек, рожденный в рабстве.
Захар Сергеевич. Прохор, со злом должны бороться
добрые люди...
Сева. И сильные!
Прохор Егорович (Севе). Я тебя насквозь вижу, но ты
мне все равно нравишься. (Уходит.)
Сева (вслед). И свободные!
Прохор Егорович грозит ему пальцем
(Доле.) Пойдемте!
Доля. Куда?
Сева. А я знаю?.. Ну хотя бы поужинать...
Уходят. Виктор уходит несколько раньше. Настя подметает в глубине
двора Захар Сергеевич делает несколько шагов вслед за Долей и Севой,
останавливается.
Захар Сергеевич. Ну, конечно, вспомнил!.. «И с наслаж-
дением читаю жизнь мою..." Нет!.. Забыл... (Уходит.)
Настя (подметая двор, подходит к рампе). Чего сидите?
Конец
1966

Многих из тех, о ком говорил Бабель («В Одессе каждый
юноша...»), сегодня нет. Нет и самого Бабеля. Время не щадило
ни таланты, ни жизни. Константину Георгиевичу повезло: время
сохранило его. Но годы не прибавляют ни сил, ни здоровья.
В такой статье принято славословить юбиляра, перечис-
лять в превосходных тонах все, что он сделал. А в это время писатель
думает о том, чего еще не успел сделать, и не знает, успеет ли.
Поэтому в торжественности юбилейных дат всегда присутствует
привкус горечи, который пытаются притушить хрустальным пере-
звоном бокалов. Я не могу и не хочу этого делать. Виноват в
этом не я, а Вы, дорогой Константин Георгиевич. Вы никогда
не терпели фальши. Правда всегда горьковата. Я благодарен Вам за
то, что люблю этот привкус.
Кто-то из участников Вашего творческого семинара, не помню
кто, читал главу из своей повести. В ту пору перед советскими
литераторами стояла задача: создать яркий образ партийного ра-
ботника, наделенного деловыми качествами и подлинной человеч-
ностью. В прочитанной главе был эпизод. После трудного дня,
проведенного в разъездах по району, секретарь райкома возвраща-
ется домой. Дома его ждут люди. Им необходимо решить чрез-
вычайно важные вопросы. Не снимая дождевика, он проходит в
комнату сына. Ожидающие с почтительным умилением смотрят, как
через некоторое время секретарь, пятясь спиной, выходит из ком-
наты на цыпочках, приложив палец к губам, идет к письменному
столу... Почти все выступавшие говорили об этом эпизоде. Боль-
шинство отозвалось о нем как об авторской находке. С нетерпе-
ливым интересом мы ждали, что скажет Паустовский. Он, как
347
обычно, слушал, прикрывая глаза рукой, и время от времени что-то
коротко записывал, низко приблизив лицо к листу бумаги.
— Вы никогда не пили подслащенную воду? — спросил он.
И так как мы молчали, продолжал: — Ее противно питы. Чей
больше вас мучит жажда, тем противнее пить подслащенную воду.
Любовь к своему ребенку — совершенно естественное чувство чело-
века. Если писатель нарочито подчеркивает, что это чувство—
исключительное достоинство его героя, он тем самым обращает
наше внимание на бесчеловечность окружающих. Вы это хотели
сказать?
Вопрос был обращен к автору, и поэтому мы молчали. Но
молчал и автор. Он, конечно, хотел сказать не это и был не только
растерян, но и испуган. Мы тоже были растеряны и думали о
многих книгах, которые в то время признавались эталонами худо-
жественной прозы.
Оглушающая быстротечность времени. То, что двадцать лет
назад воспринималось порой как ошеломляющее открытие,— се-
годня тривиальная истина, известная каждому литературному но-
вичку.
В то время много шума было поднято вокруг одной книги.
Шум был хвалебным. Мы спросили, что думает о книге Константин
Георгиевич.
— Я отношусь недоверчиво к писателям, которые восторженно
изумляются каждому построенному заводу, новой доменной печи
или электростанции. Мы живем в высокоразвитой, индустриаль-
ной стране, и нет ничего удивительного, что мы много строим.
Я подозреваю, что за таким односторонним изображением жизни,
за таким, по сути, ложным пафосом скрывается или полное равноду-
шие к судьбам людей, или творческая несостоятельность писателя.
Такие разговоры возникали всегда по конкретному поводу. Мы
невольно задумывались о судьбе многих книг. О судьбе всей совет-
ской литературы, с которой связали свою жизнь.
«Писательство не профессия, а призвание»,— говорил Паустов-
ский. Его семинар в Литературном институте считался самым
трудным, не все выдерживали его высокие требования. Но те, кто
выдержал, остались в литературе.
«Писательство не профессия, а призвание» — этой фразой Кон-
стантин Георгиевич начинал новый учебный год. Для тех, кто ее
уже слышал, она каждый раз приобретала новый, углубленный
смысл, а те, кто слышал ее впервые, задумывались об избранной
ими судьбе.
Педагогический дар Паустовского такой же редкий, как его
писательский талант. Он не учил, как писать. Этому научить просто
нельзя. Он делился с нами своим опытом. Он не стеснялся гово-
348
рить, что всякий раз, начиная новую вещь, чувствует себя так,
как будто впервые берется за перо. Паустовский никогда ничего
не навязывал. Он просто раскрывал, помогал осуществиться тому,
что было заложено в самом даровании писателя. И когда молодой
писатель начинал находить себя, предъявлял к нему суровые про-
фессиональные требования, продолжая оберегать зарождение инди-
видуальности.
Помню такой разговор между автором одного рассказа и Паус-
товским. В рассказе было много непроясненного. Паустовский обра-
тил на это внимание при разборе. Автор возразил, что все неясное
прояснит, что много деталей он просто приберег для другого рас-
сказа.
— Такая расчетливость делает честь хорошему хозяйственнику,
но не писателю,— сказал Паустовский.— Каждую вещь надо писать
так, как будто она последняя в вашей жизни. Поэтому вкладывать
в нее надо все, ничего не оставляя про запас.
И он заговорил с нами о писательской щедрости. О том, что,
отдавая, писатель становится богаче, потому что взамен отданных
накапливаются новые впечатления. Обо всем этом Константин
Георгиевич написал в «Золотой розе». Это удивительная по откро-
венности книга о писательском труде. В ней же Константин Геор-
гиевич говорит, что не знает более прекрасного труда, чем труд
художника. Это не вся правда о писательстве. К этому можно
добавить, что наступает момент, когда сказанное больше не при-
надлежит тебе, а взамен ничего не приходит. Это трагическая
неизбежность, которую раньше или позже переживает каждый
хороший писатель. Все дело в душевном богатстве и остроте вос-
приятия. Помните, у Блока:
И все уж не мое, а наше,
И с миром утвердилась связь...
И только с грустною улыбкой
Порою будешь вспоминать
О детской той мечте, о зыбкой,
Что счастием привыкли звать.
Я слышал, что физиологи измеряют затраты труда у лиц раз-
ных профессий. Я не знаю, существуют ли приборы, которые могли
бы зафиксировать труд художника. Но если такой эксперимент
возможен, я уверен, что труд художника окажется одним из самых
изнурительных.
Ю. Казаков в «Литературной газете» писал о мужестве писате-
ля. По-моему, мужество писателя — ещё и в щедрости, с которой
он отдает лучшее, что у него есть, тем самым опустошая себя,
истощая воображение.
349
О книгах Паустовского писалось немало. За последние годы
вышла серьезная монография Л. Левицкого, написано точное
предисловие В. Солоухина к «Избранному», и в прошлом году
была опубликована в «Известиях» интересная статья Н. Атарова.
Можно еще и еще раз говорить о языке Паустовского, о его
сверкающем воображении. Без этого удивительного таланта не
было бы и самого Паустовского. Но его бы не было и без огром-
ного труда, щедрой самоотдачи.
Паустовский открыл читателям Страну, которая не обозначена
ни на одной географической карте. Мы узнаем ее сразу, как только
начинаем листать страницы его книг. Страна Паустовского населена
чистыми и добрыми людьми, она дышит раскаленным зноем пусты-
ни и соленой прохладой моря, в ней шумят леса и ливневые дожди,
в ней много пахнущих грибной сыростью, заглохших лесных дорог
и много живого тепла натопленных печей в старых домах со
скрипучими половицами. В Стране Паустовского «Мимолетный
Париж» — это его Париж, «Ильинский омут» — его омут. И все
это наше, потому что, читая книги Паустовского, мы научились
смотреть глазами Паустовского, а его глаза устроены так, что
видят то, чего никто до него не видел.
Для Паустовского талант писателя неотделим от его нравст-
венного облика. Многие слушатели его семинара — сегодня
известные писатели, и каждый из них идет своим путем. Но при
всей своей непохожести у них есть одно общее: чуткая граждан-
ская совесть.
Традиции великой русской литературы сложились так, что боль-
шой талант — это не просто большой писатель, но и высокий
нравственный авторитет. Этот авторитет выстрадан Паустовским за
многие годы бескорыстного служения литературе, народу.
1967
В руках у меня письмо учеников десятого класса школы № 9
города Тавды. Вот оно.
«...Мы знаем, что это письмо не опубликуют. Но просим хотя бы
ответить на наши вопросы.
Мы смотрели фильм «Белая кровь» (ГДР). Этот фильм заставил
нас еще раз задуматься о будущем. Мы узнали, что к 80-му году
20 процентов населения станет неизлечимо больным и войны будут
уже не нужны, так как некому будет воевать.
Мы, конечно, не хотим войны. Но для кого строить коммунизм,
если человечество погибнет?
Мы только выходим на самостоятельную дорогу. Учителя
постоянно говорят: «Не торопитесь жить, не растрачивайте свои
чувства на мелочи». А на улице от некоторых слышим другое:
«Торопитесь жить, берите от жизни все».
Атомные испытания продолжаются, и невольно начинаешь ду-
мать: действительно нужно брать от жизни все, торопиться. Но мы
не хотим торопиться жить, мы хотим построить коммунизм и
насладиться плодами своего труда.
Вы, конечно, почувствовали, что наше письмо полно противо-
речий. Мы тоже это понимаем. Но что нам делать?»
Подобные вопросы мне часто задают на читательских конфе-
ренциях: одни с надеждой получить успокаивающий ответ, другие
с уверенностью, что вразумительный ответ они не получат и тем
самым обретут право «брать от жизни все».
Если встать на точку зрения авторов письма, то мне самое
время повеситься, потому что мне уже сорок три года и все, что
351
они только собираются брать от жизни, я уже взял. Но допустим,
я им поверил и все действительно очень мрачно.
Я помню случай, который произошел на войне. Мы пришли
ночью в полуразрушенную деревню. Только накануне деревню
освободили от немцев и в нее вернулись жители. На рассвете
наша дивизия должна была овладеть Сычевкой. Мы воевали не
первый день и хорошо понимали, что не бывает атак, после кото-
рых все остаются в живых. Чья очередь завтра — никто, конечно,
не знал. В избе, кроме моих разведчиков, спали хозяйка и ее семнад-
цатилетняя дочь. Ночью я неожиданно проснулся. Один из бойцов
приглушенно и остервенело говорил:
— Пусти, зараза. Я, может, завтра копыта откину. Пусти...
За печкой всхлипывала девочка, а женщина торопливо угова-
ривала солдата:
— Ребенок она совсем. Пожалей. Не убьют тебя. Сердцем чую,
не убыот, а убьют — человеком умрешь.
Тогда я не оценил суровой мудрости этих слов; Я просто
встал и выгнал солдата на мороз, а часовому приказал не пускать
его обратно в избу. Аналогия — вещь коварная, но когда я читал
письмо школьников из Тавды, то вспомнил слова женщины:
убьют — умри человеком.
Я не предлагаю школьникам из Тавды умереть. Я верю в чело-
веческий разум и убежден, что каждый из них проживет долгую
жизнь. Но прожить жизнь человеком — тоже задача нелегкая.
Вопросы, которые задают мне мальчики и девочки на конферен-
циях, так же как и вопросы, поставленные в письме из Тавды,
внесли в жизнь взрослые. Еще во время войны были пущены «крыла-
тые слова»: война все спишет. Я не знаю автора этих слов, но убеж-
ден, что он человек циничный и грязный. Их подхватили и по-
несли люди легкомысленные и морально нестойкие. Как известно,
война ничего не списала: давно стали взрослыми дети, не знав-
шие отцов, давно постарели и поблекли женщины, так и не познав-
шие радости материнства. А слова эти видоизменились и продол-
жают жить.
Я далек от мысли, что мне удастся справиться с соблазном
легкой и бездумной жизни: слишком силен этот соблазн своей
доступностью. Поучения и советы вряд ли помогут, потому что еще
ни одна жизнь не удалась по подсказке. К тому же в поучениях и
советах наша молодежь вряд ли испытывает недостаток. Но я не
могу не ответить теоретикам жизни по принципу «все дозволено»!
Мой ответ.не что иное, как мое понимание жизни.
Школьники из Тавды не объяснили, что они подразумевают под
словами «брать от жизни все». Я, например, не знаю человека,
который бы, прожив жизнь^ мог сказать, что он взял от нее все,
352
что жизнь может дать: в жизни всегда остается еще что-то, на что
не хватило ни духовных, ни физических сил. Но допустим, мы
понимаем друг друга и под словом «все» подразумевается нечто,
связанное с другим, очень объемным, волнующим и никому в одина-
ковой мере не понятным словом — любовь. Должен сказать прямо:
я против того, чтобы девочки или мальчики в четырнадцать —
шестнадцать лет из простого любопытства познавали собственным
опытом «все». Это убийственная простота, и она опустошает душу.
Я не беру на себя смелость утверждать, что первая любовь
не может оказаться и последней. Я говорю не о любви, а о простом
любопытстве, об остром желании подростков испытать жизнь
взрослых.
Авторы письма спрашивают: надо ли спешить жить? Значит,
они сами в этом сомневаются, и правильно делают.
Я знал одного восемнадцатилетнего мальчишку. Он очень
любил шестнадцатилетнюю девочку. Она его тоже очень любила.
Они полюбили друг друга, когда ей было четырнадцать лет, а ему
шестнадцать. Им и в голову не приходило спрашивать родителей
или учителей, можно ли им друг друга любить. Они просто любили,
не нуждаясь ни в чьем позволении. Они были хозяевами своей
жизни, своего города, всего побережья с его золотыми пляжами.
А на земле уже появился фашизм. Говорили о неизбежной войне.
Говорили, что в тылу погибнет больше людей, чем на фронте,
потому что ни фронта, ни тыла не будет, а будет сплошная война,
будут самолеты и бомбы и страшной силы отравляющие вещества,
которые изобрели ученые. Но и мальчишка, и девчонка, как и все
их друзья, меньше всего думали о смерти, потому что очень
любили жизнь. Они были счастливы, даже не задумываясь, счаст-
ливы они или нет, и это — подлинное счастье. Она была взрослее,
хотя и была младше его на два года: девочки всегда взрослее.
А он очень торопился стать взрослым и мечтал о том, что вырастет
значительным человеком. Потом он испугался, что потеряет свою
девчонку, и, не зная, как ее удержать, совершил то, что ни ему,
ни ей не принесло даже короткого счастья. Эти мальчишка и
девчонка — Володя и Инка — герои моей повести «До свидания,
мальчики!».
Когда-то поздно вечером, почти ночью, мне надо было позво-
нить по телефону, и я пошел к.будке автомата. В будке я увидел
мальчишку. Он смотрел на меня через стекло испуганными глазами.
Я открыл дверь и сразу понял, в чем дело: мальчишка держал в
руках металлическую кассу, которую он вынул из аппарата.
— Донесете?.—спросил он.
— Сначала послушаю, зачем ты это сделал.
* . — Вы никогда не ходили с девчонкой в кино? Вам никогда
353
не хотелось купить ей пирожное? У вас всегда были для этого
честные деньги? Всегда были?
В будку падал свет уличного фонаря. Я смотрел на маль-
чишку, у него было бледное лицо и в глазах стояли слезы. Я ему
поверил.
— Надо было отвести тебя в милицию. Но я этого не сделаю.
Я просто скажу: ты глуп как пробка. И после того как ты поставишь
на место кассу, дам тебе по шее.
Я выполнил свое обещание. Потом позвонил и, когда вышел
из будки, снова увидел мальчишку. Он стоял шагах в пяти.
— За что вы назвали меня глупым? — спросил он.
— Если девчонка не спрашивает тебя, откуда ты берешь
деньги,— она дерьмо. А если знает и жрет пирожные — она дерьмо
дважды, потому что знает, чем ты рискуешь.
Мальчишка ушел. А я стоял и смотрел, как он идет по пустынной
улице, долговязый, с длинной и худой шеей. Мне было его очень
жалко. И девчонку мне тоже было жалко. Но на девчонку я еще и
злился. Просто страшно становится, когда подумаешь, с какой
легкостью первое чувство может обернуться горькой бедой.
Это по поводу слова «все» в том смысле, в каком я понял письмо.
Но остаются слова «брать от жизни». Вряд ли для кого-нибудь ста-
нет сенсационным открытием то, что каждый из нас берет и отдает
задолго до того, как начинает сознавать свое появление в этом
мире. Когда ребенок впервые ощутил на своем лице солнечное
тепло и улыбнулся ему — он уже начал отдавать. Отдачей была
его улыбка. По мере того как ребенок растет, он все больше берет,
но и отдает свою детскую непосредственность, свою радость позна-
ния и бытия, становится с каждым днем шире. Авторы письма,
как и все другие мальчишки и девчонки, ходят сегодня по улице
совершенно спокойно, и она для них буднична и привычна, и они уже
не помнят, как улица манила и пугала их неизведанной новизной.
Но зато их все сильнее привлекает новизна еще не изведанных
чувств и связанных с ними ощущений. А опыт прожитой ими
жизни еще не может подсказать им, что чем быстрее и больше они
познают, тем быстрее теряют остроту восприятий. В этом возрасте
очень нужна помощь взрослых. Оговариваюсь: ханжеские нраво-
учения— не помощь. К сожалению, именно ханжи чаще всего берут
на себя смелость поучать и судить. Есть и другая крайность.
Мне знакомо мнение людей, которые считают, что дети должны
расти, как трава, но они забывают, что трава, за которой ухажи-
вают, растет лучше. Потребности брать и отдавать живут в человеке
неосознанными. Они проявляются в любви к близким людям, в
желании взять на себя часть их забот и трудов, в стремлении
одаривать людей радостью и счастьем. Если кто-то не испытывает
354
ничего похожего, значит, нарушены естественные отношения между
ним и окружающим миром. Тот, кто только берет или только отдает,
никогда не изведает всей красоты жизни.
Я сознательно не касаюсь тех материальных и духовных благ,
которые предоставляют детям (самых разных возрастов) общество,
родители. Совсем недавно детей не называли иначе как «цветы
жизни», забывая, что в природе часто называют цветами обыкновен-
ные сорняки. У детей создавали иллюзию, будто в жизни им угото-
ваны только радости. Сейчас наметились сторонники совершенно
обратной тенденции: молодежь поругивают, иногда сильнее, чем она
этого заслуживает. Ей много и часто напоминают о необходи-
мости быть благодарными обществу, родителям за те блага, которые
она получает. Может быть, слишком часто и слишком много. И это
становится похожим на попрек. По-моему, все обстоит гораздо про-
ще. Человек одним только фактом своего рождения приобретает
право на все, что было создано людьми до него. Но он не сможет
воспользоваться этим правом, если у него не появится органиче-
ская потребность отдавать. Человек, лишенный этой потребности, не
только обездолит тех, кто придет в жизнь после него. Он обездолит
в первую очередь самого себя, не изведает всей полноты челове-
ческого счастья.
Авторы письма пишут: «Мы хотим построить коммунизм и насла-
диться плодами своего труда». Возможно, они неточно сформулиро-
вали свою мысль, но в таком виде, в каком они ее выразили, она
мне непонятна: сначала построить, потом насладиться. Весь опыт
прожитой мною жизни убеждает меня, что.так не бывает. Если сам
процесс строительства не доставляет радости, то и результат
труда не станет предметом наслаждения.
В заключение я позволю себе обратиться непосредственно к
читателям, которые задавали мне аналогичные вопросы.
Я вам не завидую. У меня была своя юность. Но вы счастливее
меня и моих сверстников, потому что ваша сознательная жизнь
совпала с ломкой моральных догм, ничего общего с человеческой
моралью не имеющих. Вы счастливее, чем был я и мои сверстники,
еще и потому, что лучше ориентируетесь в жизни. Это не удивитель-
но: вместе с веком вы повзрослели на двадцать пять лет. Именно
поэтому мне непонятно, почему вы так односторонне и мрачно
оцениваете наше время. Все на земле, в том числе и атомные
бомбы, делается руками людей. В конечном счете только от людей
(значит, в какой-то мере и от вас), от их готовности остановить
атомное безумие зависит благополучие мира.
Надо ли спешить жить? Вы сами должны ответить на этот
вопрос. Я подозреваю, что на вас, как, впрочем, и на меня в вашем
возрасте, абсолютно не действуют банальные истины. Должен
355
поделиться с вами своим более поздним открытием: оказывается,
истина не перестает быть истиной, если даже она банальна. Напри-
мер, я убедился, что каждая пора жизни прекрасна по-своему, если
человек вступает в нее неизломанным. Но все же лучшей была
пора юности, из которой я так торопился уйти. Одно дело -
торопиться и незаметно для себя взрослеть, другое — оставаясь
детьми, играть в жизнь взрослых. Вы знаете из геометрии: пря-
мая — кратчайшее расстояние между двумя точками. В жизни одна
точка — рождение, другая — смерть. Известной бывает только од-
на. Никому не дано знать, когда человек подойдет ко второй.
Но на каком бы отрезке пути нас ни застала смерть, она должна
нас застать людьми. Страшно перестать быть человеком — умереть
раньше своей физической смерти.
1962
(Университет Монпелье)
Дорогой господин Гург!
У меня также осталось самое приятное впечатление от нашего
знакомства. Я бесконечно благодарен Вам за приглашение при-
ехать во Францию. Об этом я могу лишь мечтать. Дело не только в
материальных затруднениях, от которых Вы готовы меня освобо-
дить, предлагая быть Вашим гостем. Я очень тронут Вашим раду-
шием, но поездка во Францию не реальна по причинам, не завися-
щим ни от меня, ни от Вас.
Ваше письмо, посланное 31.12.71 г., я получил 4.2.72 г. Париж-
ские письма Тургенева шли в три раза быстрее сто лет назад. Не
знаю, когда к Вам дойдет мое письмо. Возможно, к тому времени у
Вас пропадет желание писать о моей повести «До свидания,
мальчики».
Вы просите, чтобы я рассказал о себе. Это довольно трудно.
Пересказывать факты биографии не интересно, если они не осмысле-
ны. Наполеон, указывая солдатам на египетские пирамиды, сказал:
сорок веков смотрят на вас! Четыре тысячи лет стояли пирамиды
у всех на виду, ничего не говоря ни уму, ни сердцу, пока ученые,
в числе которых были Ваши соотечественники Шампольон и Питри,
не разгадали, какое место в мировоззрении древних египтян занима-
ли пирамиды. Я хочу сказать, что сам факт еще ничего не значит,
вернее, означает всего лишь факт. Часто случается, что факт
подтверждает обратное тому, что утверждает. Наполеон и его сол-
даты смотрели на пирамиды как на величественные могильники.
Древние египтяне видели в них последнее земное жилище бессмерт-
ного «Ка» фараона.
Для меня осмыслить факт собственной биографии — значит
написать новое произведение. Поэтому можете рассматривать по-
357
весть как биографическую по фактам, относящимся к жизни Белова.
Но между мной и Беловым нет тождества, хотя бы потому, что я
терпеть не мог рыжих девчонок. К тому же по происхождению я
еврей, родился в Самарканде и первые впечатления детства связаны
с Востоком, а не Югом России. В Евпаторию я приехал четыр-
надцатилет. Мой отец был замечательным человеком. Голубоглазый
гигант с пшеничного цвета усами. В русско-японскую войну он был
артиллеристом, когда перебили всю орудийную прислугу, он один
повернул пушку и прямой наводкой расстрелял атакующих японцев.
За мужество и отвагу отец был награжден солдатскими Геор-
гиевскими крестами — высшая воинская награда в Русской армии.
Она давала право еврею отцу жить в любом городе России, при-
ходить на прием к высшим правительственным чиновникам вплоть
до губернаторов и министров. Во время погрома в Киеве, в 1912 г.,
отец взял клячу водовоза-еврея и выехал навстречу погромщикам в
мундире и при крестах, с палашом на бедре. Погромщики не посме-
ли войти в дома и свернули в другую улицу, а казачьи офицеры
отдавали отцу честь, но при этом, посмеиваясь, говорили казакам:
«Лихой жид!» Отец спас от погрома маму и всю ее многочис-
ленную родню. В благодарность она вышла за него замуж, будучи
моложе на тридцать лет. По настоянию маминых родителей, напу-
ганных погромом, вся семья переехала в Самарканд. Мама в ранней
юности примкнула вслед за своей старшей сестрой к социал-
демократическому движению. Сестра еесошла с ума вовремя погро-
ма. Две моих старших сестры родились в Киеве. Увлеченная рево-
люционной работой, мама мало уделяла внимания семье. Отцу это
не нравилось. Я родился в 1919 г., когда наступил уже полный
разлад между отцом и мамой. Назло ей, в ее отсутствие, отец,
заручившись поддержкой тещи, совершил надо мной обряд, преду-
смотренный еврейской религией, после чего спокойно скончался.
Моя мама в известной степени прототип матери Белова. И судьба
ее сложилась трагически: ее арестовали перед войной, она тяжело
заболела в лагерях и умерла вскоре после освобождения, проведя за
колючей проволокой шесть лет. Белов в повести подвел итог своей
жизни. Для меня повесть всего лишь начало осмысления прожи-
того.
В юности человек редко бывает несчастлив, если не принимать
за несчастье бедность, лишения, трудные поиски своего места в
жизни. Чем выше духовная организация личности, тем легче
переносятся бытовые невзгоды. Кроме материальных ценностей
существует счастье каждодневных открытий непреходящего: сол-
нечного тепла, полуденной прохлады моря, любви, дружбы. Для
человека однажды все^ что бывает в жизни, случается в первый
раз. Ему нет никакого дела, что нечто подобное уже происходило
358
с другими. Нечто подобное не значит то же самое: сколько людей,
столько оттенков пережитого. В этом сущность непреходящих цен-
ностей. Только художнику дано и пережить и запечатлеть пере-
житое в его неповторимости. Одного этого достаточно, чтобы
считать жизнь художника оправданной — он внес свою лепту в
человеческое самопознание, если признать, что исторический опыт
человечества складывается из опыта каждого человека, когда-либо
живущего на земле. Я думаю, именно это состояние имел в виду
Камю, говоря: «время жить и время запечатлевать жизнь». Дальше
начинается искусство. В понятие «искусство», очевидно, каждый
вкладывает свой смысл. Наступает момент, когда художнику недо-
статочно быть просто художником. Ему уже мало просто запечатле-
вать, в нем возникает потребность задуматься над пережитым,
сопоставив его с другими впечатлениями, найти необходимый ему
смысл вещей и явлений. Так начинается художественное исследо-
вание жизни, в котором по-прежнему главной остается потреб-
ность «запечатлевать», но не как непосредственное переживание,
а как обдуманное и понятое. Тогда, по-моему, и начинается
искусство, а художник становится писателем.
К сожалению, мне не дано было счастье «жить и запечатлевать».
Обстоятельства моей жизни были настолько напряженными, а сам
жизненный процесс таким стремительным, что я успевал только
жить, а неясное желание «запечатлевать» не успевало оформить-
ся, заглушенное непрерывным потоком новых впечатлений. Доста-
точно сказать, что в девятнадцать лет, окончив военное училище,
я попал на финскую войну, едва отлежался в госпиталях после
полученных ранений, как началась вторая мировая война. В два-
дцать три года я командовал полком, а в двадцать семь лет меня
уволили из армии по состоянию здоровья. Жизнь надо было начи-
нать заново. В этих обстоятельствах и появилась мысль взяться
за перо. Моя первая повесть с описанием первых дней войны
понравилась писателю Паустовскому. Она привела меня в Литера-
турный институт. Я очень быстро понял, что научиться быть пи-
сателем нельзя. Но не бросал институт, потому что он давал лите-
ратурную среду, без которой, не имея возможности печататься, лег-
ко было погибнуть. Кроме того, я пользовался поддержкой Паустов-
ского, который вел в институте творческий семинар. Я понимал,
что мы очень разные, но и Паустовский это понимал. Он никогда
не навязывал мне своих взглядов, а лишь старался помочь про-
явиться тому, что было важно для меня. А сам я шел ощупью.
Я смотрел на жизнь с высоты приобретенного опыта и чувствовал
потребность не только «запечатлевать», но прежде всего осмыслить
то, что уже было запечатлено в памяти. Миновав стадию «жить и
запечатлевать», я стоял перед тем, что называю искусством, чувст-
359
вуя незримую стену, сквозь которую мне надо было пройти. Не
испытав счастья художника, я ставил перед собой задачи писателя.
Время для этого было мало подходящее. Сталин в речи перед
избирателями, позабыв испытанный им в начале войны страх,
сказал с присущим ему апломбом, перефразируя известное изрече-
ние о том, что победителей не судят: «Нет, товарищи, победи-
телей тоже судят». Он предупреждал: война позади и все возвра-
щается на круги своя. Меня его слова не оскорбили. Я не чувствовал
себя победителем. Во время кампании космополитизма меня
объявили в институте космополитом — роковым оказалось мое
еврейское происхождение. От него не спасали ни ранения, ни
награды. Сашку Кригера в повести они также не спасли. Мне было
легче. На мою защиту встали русские друзья, да и само обвинение
было настолько нелепым, что меня вскоре оставили в покое. Я чувст-
вовал и чувствую себя русским писателем. Не только потому,
что пишу на русском языке, другого я просто не знаю. Я русский
по культуре, по ощущению прошлого и настоящего России. Я не
просто русский, я советский писатель. Человек не выбирает ни
место, ни время своего рождения. Он приходит в уготованный
для него мир, не ведая, что его ожидает. С детства я воспри-
нимал жизнь глазами советского человека. Это совершенно новое
понятие на земле, еще далеко не познанное. Это понятие наднацио-
нальное. Оно формируется общественным строем государства и
взаимоотношениями между людьми внутри этого строя. Как к нему
ни относиться, оно уже оказывает и будет оказывать влияние на
историю человечества. Я писал, потому что больше не мог противить-
ся потребности высказаться. Кое-что хвалили, кое-что ругали. И тог-
да и теперь все, что было написано в то время, я считаю своей
творческой неудачей. Почему? Дело в том, что я пытался пре-
одолеть непреодолимое противоречие между высокими идеалами и
средствами их достижения. Я убеждал себя, что служу идеалам, а не
средствам. Увлекательный, но бесплодный самообман.
Все, что я сообщил Вам о себе, предшествовало написанию
повести «До свидания, мальчики!». Я уже говорил: для Володи
Белова его рассказ — итог жизни. Для меня повесть — наконец-то
найденный синтез «запечатлевать и осмысливать». У нас опублико-
ван рассказ «Открытие». Мне говорили, что он переведен в Англии.
Рассказ написан после «Мальчиков», но относится к периоду
трудных для меня поисков. После «Мальчиков» написана и опубли-
кована повесть «Проездом». Я буду продолжать следовать обретен-
ным путем, пока хватит сил и мужества.
Вы пишете, что желаете повести успеха во Франции. Спасибо
Вам. Но, говоря честно, я не особенно уверен в успехе. Во-первых,
«непосредственность и естественность» (слова из письма Гурга.—
360
Г. P.)t с которой изображена жизнь, для читателей с изощренным
вкусом, скорей всего, покажется примитивной. Во-вторых, в повести
нет политических сенсаций и разоблачений, а без них она одинаково
неинтересна и для левой, и для правой интеллигенции. Один «левый»
итальянец заявил, что автор повести, т. е. я,— убежденный стали-
нист. А один наш писатель публично обвинил меня в том, что
такие; как «мальчики», уходили во власовские дивизии. Генерал
Власов сдался в плен в начале войны и организовал у Гитлера
«Армию освобождения». Не будем гадать об успехе или неуспехе.
Повесть понравилась Вам, значит, понравится десятку, другому
французов, а это уже успех, и немалый.
Вот, кажется, все. Обязательно подтвердите получение моего
письма. На всякий случай об отправке его извещаю Вас телеграм-
мой. Буду ждать Ваших писем, а еще больше Вашего приезда в
Москву. Если раньше приедут Ваши дочери, буду рад их принять.
Мне очень приятно, что они занимаются советской литературой.
Если бы существовало всего лишь четыре советских писателя:
Зощенко, Бабель, Булгаков, Платонов — она бы уже заслуживала
самого пристального изучения. Я убежден, что советская литература
обогатит человеческую культуру, особенно в области социального
опыта, при очень высоких художественных достижениях.
С искренним уважением
Б. Балтер
1972
Здравствуй, Володя!
Учителей жизни у нас хватает. Все кому не лень — учат.
Вряд ли Вы написали мне в поисках еще одного. А если и жде-
те поучений, то напрасно. Собственно, на мой взгляд, у Вас
все в порядке: надо же когда-нибудь подумать о жизни. У Вас
это случилось в девятнадцать лет, а у иных такого момента
не наступает вообще. Поскольку моя книга Вам понравилась,
я заключаю, что люди мы в чем-то близкие, и поэтому то, что
думаю о жизни я, может оказаться полезным и Вам. А думаю
я по затронутым Вами вопросам следующее.
Убежден, что вокруг ходят Ваши сверстники с такой же
тоской по другу и так же, как Вы, они думает, что друзья
бывают только в романах. Действительно, разобщенность
людей для такого коллективного общества, как наше,—
удивительная. Одни копят деньги на автомобиль, другие одер-
жимы кооперативной квартирой, третьи, четвертые и пятые
еще чем-то. Всем кажется, что именно они центр миро-
здания, что солнце со всей своей системой кружится вокруг
них. А когда в этом чудовищном ритме стремительной погони
у кого-то просыпается что-то человеческое,— он с отчаянием
обнаруживает свое одиночество. Ему кажется, что он не-
нормальный. Поставив самодиагноз, ищет способы ле-
чения.
Вот тут-то и появляются учителя жизни с множеством
рецептов, рекламируемых по радио и телевизору. Стоит хоть
раз в них поверить — и человек пропал. Где же спасение?
362
Не знаю. Думаю^ что в человеческом опыте. Только им труд-
но воспользоваться, как и всяким непатентованным сред-
ством.
Омар Хаям, например, советовал:
Чтоб мудро жизнь прожить,— знать надобно немало.
Два важных правила запомни для начала:
Ты лучше голодай, чем что попало есть,
И лучше будь один, чем вместе с кем попало.
Как видите, болезни своего времени Хаям предлагал ле-
чить одиночеством, а Вы от одиночества страдаете. Что же
все-таки делать?
Попробуйте первым предлагать дружбу тому, кто Вам
нравится. Конечно, в наше время фигура с протянутой рукой,
выкрикивающая: «Ищу друга», выглядела бы нелепо, но что
делать, если такова сущность проблемы? По-моему, нет
ничего стыдного в том, что человек просит у другого то, в чем
остро нуждается. Я, например, в девятнадцать лет готов был
жениться на каждой мало-мальски смазливой девушке.
Я знал, что люди женятся, и с трепетом душевным ждал
своего часа, думая: кто же будет она? В этом и прелесть
девятнадцатилетнего возраста — все будет и все впереди.
Жизнь убедила меня, что человек имеет право и должен
жить так, как ему хочется, но за свой счет. Нельзя делать
одного: то, что ты не хотел бы чтобы сделали тебе или твоим
близким. Этим правилом, главным образом, проверяется
человечность поступков.
Есть счастливцы, у которых уже в раннем детстве про-
явился интерес, скажем, к математике, музыке, биологии и
т. д. Страстно увлеченные, они живут своим увлечением. Ну
а как быть остальным? Когда я служил в армии, у меня
в штабе был писарь, который умел удивительно хорошо за-
тачивать карандаши. Его карандашами можно было прово-
дить любые линии, и они при этом не ломались. Многих из
того времени я забыл, а вот писаря помню.
По-моему, каждому человеку доступно что-то очень
хорошо делать, а в остальном надо стараться жить легко и
просто. В юности очень обострены восприятия. Поэтому очень
полезно смело идти на сближение с людьми, много путе-
шествовать, не думая о том, сколько в кармане денег. Удов-
летворить голод можно куском хлеба с маслом так же, как и
кровяным бифштексом, а расстояние от А до Б проделать
пешком, на попутной машине, или на велосипеде. Ведь
цель — преодолеть расстояние или удовлетворить голод.
Короче говоря, все зависит от внутреннего настроя, в котором
живешь.
363
Чувствую, что вряд ли успокоил Ваше смятение. Но ведь
я предупредил, что не сумею этого сделать, а если бы и мог,
то не стал бы.
Для меня цель жизни — сама жизнь со всеми ее перипе-
тиями. Трус умирает десятки раз, потому что все время
думает о смерти. Храбрый человек умирает, когда его насти-
гает смерть, о которой за миг до ее появления он вовсе не
думал. Живите, милый Володя, и никуда не спешите: лучше,
чем в девятнадцать лет, Вам никогда не будет.
С пожеланием счастья в новом году
Б. Балтер
1974 (?)
Содержание
Человек, который не сдался (О Балтере и его прозе) ......	5
Открытие. Рассказ............................................ 11
Неожиданный день. Рассказ.. ................................. 16
Проездом. Рассказ............................................ 27
До свидания, мальчики! П о в е с т ь . ...................... 71
Самарканд.....................................................257
А у нас во дворе... Пьеса.....................................296
Что дал нам Паустовский?......................................347
Что это — брать от жизни?.....................................351
Письмо французскому литературоведу профессору Гургу...........357
Письмо Володе Булычеву, ученику школы рабочей молодежи . . .	362
Составитель
Галина Федоровна Радченко-Балтер
Борис Исаакович. Балтер
ДО СВИДАНИЯ, МАЛЬЧИКИ!
Редактор
О. С. Л Я У Э Р
Художественный редактор
М. К. ГУРОВ
Технический редактор
И. М. МИНСКАЯ
Корректор
С. Б. БЛАУ ШТ Е ЙН
И Б № 7392
Сдано в набор 02.04.90. Подписано к печати
И. 11.90. Формат 84Х Ю8'/з2. Бумага тип. № 2.
Литературная гарнитура. Высокая печать. Усл.
печ. л. 19,32. Уч.-изд. л. 22,55. Тираж 100 000 экз.
Заказ № 256. Цена 3 руб. Ордена Дружбы
народов издательство «Советский писатель»,
121069, Москва, ул. Воровского, 11. Тульская
типография Государственного комитета СССР по
печати, 300600, г. Тула, проспект Ленина, 109
Балтер Б. И.
Б 20 До свидания, мальчики!: Повесть, рассказы, пьеса
публицистика.— М.: Советский писатель, 1991.— 368 с.
ISBN 5—265—01050—5
Литературную известность и читательское признание принесла Борису Балтеру
(1919—1974) повесть «До свидания, мальчики!». Это романтически-светлая повесть
об отрочестве и юности поколения, вступающего в жизнь накануне Великой Отече-
ственной войны, поколения, к которому принадлежал автор.
В книгу также включены пьеса «А у нас во дворе», рассказы и публицистика
Б. Балтера, ранее не печатавшиеся.
4702010201 — 449
Б----------------14 — 90	ББК 84 Р 7
083(02) — 91
ВЫХОДИТ ИЗ ПЕЧАТИ
В ИЗДАТЕЛЬСТВЕ
«СОВЕТСКИЙ писатель»
вострышев м.
Апоплексический удар:
Повести.— М.: Советский писатель, 1991 (IV кв.).—
21 л.—ISBN 5—265—01718—6: 1 р. 60 к., 100 000 экз.
Сборник Михаила Вострышева состоит из двух повес-
тей, посвященных событиям русской истории конца
XVIII — первой половины XIX веков. В первой — «Апоп-
лексический удар» — рассказано о четырехлетием царст-
вовании Павла I, о забавных и трагических приключениях
главного героя повести московского дворянина Ивана
Анненкова. Вторая повесть — «Юродивый доктор» — это
описание одного дня жизни знаменитого «друга бедных»,
главного врача московских тюремных больниц Ф. П. Гааза.