Смутное время и земские ополчения в начале XVII века. К 400-летию создания Первого ополчения под предводительством П. П. Ляпунова. Сборник трудов Всероссийской научной конференции - Козляков В.Н.

Author: Козляков В.Н.

Tags: всеобщая история период феодализма (iv в - 1861 г) история россии смутное время краеведение

ISBN: 978-5-902096-36-8

Year: 2011

Similar

Герои Смуты. Жизнь Замечательных Людей

Рязанская служилая элита в конце XV – первой трети XVII века

Служилые люди России XVI-XVII веков

Смутное время в России начала XVII века

Text

Правительство Рязанской области
Комитет по культуре и туризму Рязанской области
Рязанский государственный университет им. С. А. Есенина
Рязанский историко-архитектурный музей-заповедник

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ
В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА
К 400-летию создания Первого ополчения
под предводительством П. П. Ляпунова

Сборник трудов
Всероссийской научной конференции

Рязань, 2011

УДК 947
ББК 63.3(2)44
С 521

Ответственный редактор
Профессор, доктор исторических наук В. Н. Козляков

С 521

Смутное время и земские ополчения в начале XVII века. К 400-летию создания Первого ополчения под предводительством П. П. Ляпунова. Сборник трудов Всероссийской
научной конференции. Рязань, 11–12 апреля 2011 г. / Отв. ред. В. Н. Козляков. Рязань,
2011. – 336 с.: илл.
В сборнике изданы труды Всероссийской научной конференции, посвященной изучению истории Смутного времени и земских ополчений. Инициатива сбора Первого ополчения,
созданного в самый тяжелый момент гражданской войны начала XVII века, принадлежала рязанскому дворянину Прокофию Петровичу Ляпунову. Проведение конференции приурочено к
400-летию прихода под Москву ополчения, объединившего земские силы в конце марта – начале апреля 1611 года. Ляпуновское ополчение положило начало освободительному движению
в России, оно создало свое правительство, в нем был подготовлен Приговор 30 июня 1611 года
– своеобразная «конституция» нового государственного устройства. Многие из тех, кто служили в Первом ополчении, участвовали впоследствии в освобождении Москвы в 1612 году, и в
выборах нового царя Михаила Федоровича Романова.
В книге публикуются статьи участников конференции – известных специалистов по истории Смуты, ученых из академических центров и университетов Москвы, Санкт-Петербурга,
Волгограда, Воронежа, Ельца, Иваново, Нижнего Новгорода, Саратова и Рязани. Авторы рассматривают разнообразные аспекты деятельности I и II ополчений, размышляют о политическом наследии Смутного времени, восстанавливают биографии людей той эпохи, исследуют
историю городов и уездов, в том числе региона «Рязанской украйны», рассказывают о влиянии
событий начала XVII века на историческую память.
Книга адресована историкам, сотрудникам музеев и архивов, краеведам и всем, интересующимся историей России.

ISBN 978-5-902096-36-8

© Авторы, 2011
© Рязанский государственный университет
им. С. А. Есенина, 2011
© ФГУК «Рязанский историко-архитектурный
музей-заповедник», 2011
© Михалевич Е., внешнее оформление, 2011

История земских ополчений
в России начала XVII века
В. Н. Козляков

Первое оПоЛчение
в иСтории Смутного времени
Уж как думный воевода был Прокофий Ляпунов.
Как Прокофий Ляпунов роздал письмы гонцам,
Роздал письмы гонцам и приказ им приказал:
«Поезжайте вы, гонцы, на все Русские концы,
На все Русские концы, во большие города!»
В исторических песнях осталась память о подвиге «воеводушки» Ляпунова,
просившего воевод других больших городов «идти с войском сюда» и «свободить
город Москву, защищать веру Христа»1. За это Ляпунова убил злой «Гужмунд» или
Жигимонт, как называли короля Речи Посполитой Сигизмунда III. Причудливое
народное восприятие истории всегда своеобразно, но и показательно. Отвлекаясь
от всех частностей, историческая мифология выбирает и укрупняет те детали, которые близки и понятны потребителям мифа. Насквозь мифологично и современное
понимание событий Смуты с подчеркиванием идеи «народного единства», с введением в календарь особого государственного праздника, отсылающего к совсем
не актуальным для большинства людей подвигу Минина и Пожарского и событиям
Смуты начала XVII века.
Имя Прокофия* Ляпунова редко упоминается даже тогда, когда есть повод
это сделать. Конференция, приуроченная к 400-летию организации Первого земского ополчения, имеет целью отчасти исправить это обстоятельство. Переломить
мифологию Смуты не в силах историков, но, обращаясь к источникам той эпохи,
мы вполне можем предложить научную альтернативу потребительским взглядам на
историю России начала XVII века. Тем более, что у нас есть хорошие предшественники, много сделавшие для научного изучения истории Первого ополчения.
Подробный разбор истории земских ополчений был сделан еще классиками
исторической науки Сергеем Михайловичем Соловьевым, Василием Осиповичем
Ключевским и Сергеем Федоровичем Платоновым2. Даже тогда, когда в советское
время само понятие «Смута» стало казаться историографическим анахронизмом,

В источниках и исторической литературе упоминания о Ляпунове встречаются как с именем Прокопий, так и – Прокофий. В одном случае церковное имя пишется по греческому образцу, принятому в
святцах и поминаниях, в другом – имя дано в русском написании (как, например, греческое имя Иоанн
превратилось в русское – Иван). В настоящем сборнике оставлено упоминание имени Ляпунова в форме, употребленной авторами статей. – Ред.
*

История земских ополчений в России начала XVII века

история «национальной» и «освободительной» борьбы Первого ополчения и казацких «таборов» изучалась Иваном Степановичем Шепелевым3 и Николаем Петровичем Долининым4. Академик Лев Владимирович Черепнин, писал о земских соборах
под Москвою в 1611–1612 годах5, Александр Лазаревич Станиславский, восстановил биографии казачьих атаманов-участников ополчений6. Продолжается исследование истории Первого ополчения и в наши дни. Недавно Б. Н. Флоря исследовал
обстоятельства начальной организации земского движения и посвятил специальную работу изучению текста Приговора 30 июня 1611 года7.
Выход отряда ополчения под предводительством воеводы Прокофия Ляпунова
от стен Рязанского Кремля, появление 400 лет назад под столицей войска, собранного в Переславле-Рязанском, Туле, Калуге, Коломне, Нижнем Новгороде, Владимире
и Ярославле, – стали заметными вехами в истории Смутного времени. Известный
историк, ученик Ключевского, Алексей Иванович Яковлев писал об этом тяжелом
времени конца 1610 – начала 1611 года: «На исторической сцене появляется новая
очередь новых жертв и новых героев»8. Пожалуй, никто другой, как Прокофий Ляпунов, лучше всего не подходит под это определение. Политическая конструкция созданного по его инициативе ополчения была необычной и, даже, смелой. В итоге, эти
обстоятельства и предопределили, как трагичную судьбу самого рязанского воеводы,
так и относительную неудачу начавшегося земского движения.
В первом ополчении должны были объединиться как бывшие сторонники царя
Василия Шуйского, так и те, кто несколько лет воевал против этого царя под знаменами самозванца Лжедмитрия II – Тушинского «Вора», убитого в Калуге в декабре
1610 года. Главные воеводы ополчения Прокофий Петрович Ляпунов, князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой и Иван Мартынович Заруцкий представляли разные
политические силы, вместе выступившие против планов утверждения на русском
престоле короля Сигизмунда III. Решая общие задачи, они должны были забыть
о своих прежних противоречиях и войне друг с другом, однако, как покажет время,
такое объединение земских сил не могло быть устойчивым.
Ляпунов оказался идеальным посредником в переговорах тушинцев, остававшихся в Калуге и Туле, с одной стороны, и с другой стороны – приверженцев Василия Шуйского. В своей политической биографии Прокофий Ляпунов, парадоксальным образом, имел противоположные заслуги, как сторонника, так и противника
Шуйского. Всем памятно его участие на начальном этапе движения Ивана Болотникова. Кстати, за возвращение на службу к царю Василию Шуйскому, Ляпунов получил свою рязанскую вотчину – село Исады9. Потом он стал одним из первых, кто
заговорил о необходимости низведения царя Василия Ивановича с престола. С этой
целью Прокофий Ляпунов, как известно, обращался к князю Михаилу Васильевичу
Скопину-Шуйскому, в котором видел нового царя.
Активное участие в июльских событиях 1610 года, когда завершилось правление Василия Шуйского, принял брат Прокофия Ляпунова – Захарий Петрович. От
Захара Ляпунова, назначенного в состав посольства под Смоленск для утверждения
договора о призвании королевича Владислава, Прокофий Ляпунов имел достоверные сведения о судьбе недолго существовавшего в период междуцарствия проекта
союза с «Литвой» (так обобщенно называли соседнее польско-литовское государство и его жителей). Стоит подчеркнуть, что в тех условиях первоначальный выбор королевича Владислава на царство (при условии его перехода в православие)
поддержали, практически, все: и патриарх Гермоген, и «умеренные» тушинцы во
4

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

главе с митрополитом Филаретом (отцом будущего царя Михаила Романова) и боярин князь Василий Васильевич Голицын. Только позиция короля Сигизмунда III,
не утвердившего договоренности коронного гетмана Станислава Жолкевского
с московскими боярами о призвании королевича Владислава, и задержавшего под
Смоленском посольство князя Голицына и патриарха Филарета, заставила Прокофия Ляпунова выйти из «рязанской тени» и действовать самостоятельно.
Первые обращения в Москву к боярам с призывом подтвердить, что королевич
Владислав будет на московском престоле, Прокофий Ляпунов отправил в Москву еще
в самом конце 1610 года. Тогда из Москвы под Смоленск к королю пошли тревожные
письма о том, что «Ляпунов со всею Рязанью отложился» и отказался высылать в столицу деньги и хлебные запасы10. Впрочем, воевода Ляпунов не просто привык к подобной самостоятельности за годы правления царя Василия Шуйского, он давно стал
у себя в Рязани безраздельным правителем. Известны жалобы на Прокофия Ляпунова посадских людей, которых воевода заставлял нести чрезвычайные службы вместо
служилых людей. В Архиве Санкт-Петеребургского института истории РАН хранится
неопубликованное спорное дело Спасского монастыря 1620-х годов о раздаче Ляпуновым земли под осадные дворы 50 рязанских дворян11. Иными словами, в самый
разгар войны с тушинцами в 117-м (1608–1609) году воевода Ляпунов нашел в Рязанском кремле «в новом остроге за Глебовским мостом» землю и раздал ее рязанским
дворянам Петровым-Соловово, Сумниковым-Измайловым, Гагиным и Ржевским, то
есть тем, кто мог организовать оборону города. Это потом уже, пятнадцать лет спустя,
долго выясняли «убавливал ли» Прокофий Ляпунов земли острога, вспоминая о судьбе бывшего монастырского огорода и коровьего двора…
Организация Первого ополчения стала успешной тогда, когда Прокофий Ляпунов нашел союзников в Нижнем Новгороде. К моменту получения в Рязани послания из Нижнего Новгорода в январе 1611 года здесь уже шли переговоры о земском объединении. В ответе нижегородцам писали, что рязанцы «всех северских
(т.е. новгород-северских, черниговских) и украинных городов со всякими людьми давно крест целовали». Цель ополчения в этой агитационной переписке формулировалась как война с «литовскими» людьми «за Московское государство»:
«со всею землею стояти вместе заодин». Совет рязанского воеводы с нижегородским
воеводою князем Александром Андреевичем Репниным позволил действовать более решительно. Кстати, находившийся на воеводстве в Нижнем князь Александр
Андреевич Репнин-Оболенский в 1590-х был воеводою в Переславле-Рязанском12,
поэтому знакомство Ляпуновых с ним могло состояться значительно раньше, – еще
до Смуты. Позиция князя Александра Репнина, обусловленная известными обстоятельствами его многолетней дружбы с митрополитом Филаретом (Романовым),
тоже способствовала новому союзу.
Сначала, по первой крестоцеловальной записи в январе 1611 года, чтобы
не навредить руководителям смоленского посольства – боярину Голицыну и митрополиту Филарету, люди, присягавшие служить в ополчении, соглашались даже
на кандидатуру королевича Владислава (пусть при определенных оговорках). Однако это было тактическим ходом, основная борьба была против сидевших в столице членов Боярской думы, «первых людей Московской земли», заведших страну в
тупик13. И в этом очень заметна роль самого Ляпунова от начала и до самого конца
выступавшего против московских бояр, которых он обвинял в измене. Политическая заостренность речей и переписки Прокофия Ляпунова дорого ему потом
История земских ополчений в России начала XVII века

обойдется. Бояре так и не простили обвинений в отступлении от веры и «измене»,
даже в позднейших рассказах о Смуте на страницах «Нового летописца» слышны
отголоски прежних обид.
Прокофию Ляпунову тоже приходилось идти на компромисс и договариваться с одним из гетманов польско-литовских сторонников Лжедмитрия II – Яном
Петром Сапегой. Как это ни удивительно прозвучит, он звал его поддержать выступление земских сил против короля Сигизмунда III и даже… борьбу за веру. В
архиве Польской Академии наук в Кракове находится грамота Ляпунова, адресованная Сапеге (документ впервые публикуется в настоящем издании)14. Ляпунов
призывал воинов Сапеги «за православную нашу веру и за правду стояти». Слышны
в этой грамоте и традиционные для рязанского воеводы мотивы обвинений боярам,
которых Ляпунов считал изменниками, и выступал «против московских бояр непостоятелного предания Московского государства и отступления своего благочестия». В итоге своими обращениями Прокофий Ляпунов добился того, что бывшие
польско-литовские отряды самозваного царя Лжедмитрия II, не определившиеся
с переходом на службу к королю Сигизмунду III, сохраняли нейтралитет во время
сбора Первого ополчения.
Первые отряды земского ополчения оказались под Москвой сразу после ее великого пожара, устроенного Александром Госевским, главою польско-литовского
гарнизона в Москве 19 марта 1611 года. С военной точки зрения той эпохи – сжечь
посады города, чтобы воспрепятствовать снабжению осаждавших город войск, было
обычным условием. Но тут речь шла о столице государства, не случайно, впоследствии эта дата стала осознаваться как одна из самых трагичных за все время Смуты.
Московский пожар 1611 года стали называть – «конечным разорением». В Москве
сражались с хорошо обученным иноземным гарнизоном, защищая ее, как могли,
в частности, в боях 19 марта 1611 года был ранен князь Дмитрий Михайлович Пожарский. Но сопротивляться дальше в горящем городе оказалось невозможно. Эти
события стали памятной вехой, после которой, естественно, уже невозможно было,
как раньше, обсуждать вероятное воцарение в Москве польско-литовского короля
или королевича. Настало время Первого ополчения, с которым стали связывать надежду на освобождение. Когда-то, после заключения договора о призвании королевича Владислава, поляков и литовцев воспринимали как друзей и добровольно
впустили их в столицу, чтобы они помогли справиться с Лжедмитрием II. В апреле
1611 года началась война с настоящими врагами, которым противостояли собравшиеся в земском ополчении люди.
С этого момента царствовали страсть и ожесточение гражданской войны.
С особой силой настроение и тревоги тех дней переданы в ярком публицистическом
памятнике «Новой повести о преславном Россйиском царстве». Она полна призывами к тому, чтобы спасти столицу: «Что стали, что оплошали? Чего ожидаете и врагов своих на себя попущаете и злому корению и зелию даете в земле вкоренятися и
паки, аки злому горкому пелыню распложатися?» У людей появилось ощущение,
которое переживается в очень редкие периоды истории, когда нужно сделать свой
выбор и действовать по принципу «сейчас или никогда»: «Время, время пришло, –
буквально кричит автор «Новой повести» своим современникам о пришедшей беде:
«Во время дело-подвиг показати и на страсть дерзновение учинити». Он призывает
не терпеть дальше, показывая свое «нерадение» и «недерзновение», а умереть «за
правду», выступив против своих врагов15.
6

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

История подмосковных земских ополчений начиналась с высокой ноты императива нравственного очищения. Но была еще и рутинная задача повседневной
организации осады, распределения войска, ведения боев, обеспечения и снабжения
ополченцев, расположившихся станами в подмосковных «таборах». По сообщению «Крамзинского хронографа», придя под Москву, ополченцы осадили бояр и
польско-литовских наемников, находившихся в Кремле и Китай-городе. Отряды
ополчения встали «станами близко Каменново города». Главный воевода Прокофий Ляпунов расположился «с рязанцы» у Яузских ворот, а полки князя Дмитрия
Тимофеевича Трубецкого и Ивана Заруцкого стояли «подле города до Покровских
ворот». Остальные воеводы привели в ополчение отряды из Нижнего Новгорода
(князь Александр Андреевич Репнин), Арзамаса и Мурома (князь Василий Федорович Мосальский), Владимира (окольничий Артемий Владимирович Измайлов),
Ярославля (Иван Иванович Волынский) и других «больших» городов (если вспомнить слова исторической песни). В качестве полковых воевод в ополчении упоминались также Исак Семенович Погожий, стоявший со своим полком у Петровских
ворот и воевода Мирон Андреевич Вельяминов – у Тверских ворот16.
Помимо военных задач, в Первом ополчении попытались разрешить и проблемы внутреннего устройства страны, создав земский «совет всея земли» и выработав
знаменитый Приговор ополчения 30 июня 1611 года. Этот выдающийся памятник
политической мысли времен Смуты впервые был широко использован Николаем
Михайловичем Карамзиным в «Истории государства Российского». В приложении
к его «Истории…» состоялась первая публикация Приговора (к сожалению, подлинник документа утрачен, а использованная Карамзиным копия, с пометами историка, хранится сейчас в Отделе рукописей Российской национальной библиотеки)17.
Другой, совпадающий по тексту, список Приговора был разыскан и опубликован
Иваном Егоровичем Забелиным18.
В преамбуле Приговора 30 июня 1611 года содержалось обоснование создания
правительства «бояр Московского государства» (в отличие от тех бояр, кто традиционно входил в Думу при прежних царях, до 1610 года). Новые правители, среди
которых первое место занял Ляпунов, получали свои полномочия не от царя, как
в обычное время, а властью «всей земли»: «и всяким земским и ратным делом промышлять, бояром, которых изобрали всею Землею по сему всее Земли приговору». В задачи выборных бояр входило управление территорией, подвластной руководителям
ополчения и ведением боевых действий против гарнизона польско-литовских воск
в Москве («промышлять земскими и ратными делами»). В приговоре вспоминали
о крестном целованье собравшихся в ополчении людей и требовали исполнить свой
долг «как душа Богу и всей Земле дана». Следование «Земли» вслед за «Богом» показывает сакральную значимость, придававшуюся всему земскому обществу.
Б. Н. Флоря видит в Приговоре 30 июня 1611 года прежде всего отражение политических идей «дворянского сословия», служилых людей, оттеснивших все другие
чины от участия в «совете всея земли» и сделавших свой выбор в пользу «сильной
центральной власти». Такой власти, которая не ограничивается «какими-либо выборными органами» и опирается на «исконную политическую элиту»19. Наверное,
в целом такие настроения возвращения к временам Ивана Грозного, действительно,
существовали. Однако в статьях приговора присутствует решение не одних, условно
говоря, «дворянских» вопросов, в нем сделана попытка устройства казаков, посадских людей и даже крестьян. Статья 23 Приговора, которую в советской историограИстория земских ополчений в России начала XVII века

фии всегда трактовали как свидетельство крепостнических устремлений, на самом
деле, тоньше решает вопросы получения свободы беглыми крестьянами и холопами,
служившими в ополчении20. Скорее те, кто в Приговоре говорил о власти бояр, избираемых землею, высказывали уже давно возникшее в Смуту «стремление к порядку
как при прежних государях бывало», а не были заняты поиском некой сильной власти, которой сословия добровольно отдают свое право на управление страной.
Выполнить общий земский приговор оказалось в итоге очень сложно. В «Новом летописце» с обидой вспоминали поведение Прокофия Ляпунова под Москвою: «Сие же (так во всех списках – В. К.) Прокофей Ляпунов не по своей мере
вознесеся и гордость взя. Много убо отецким детям позору и бесчестья делаше,
не токмо боярским детям, но и самим бояром. Приходяху бо к нему на поклонение
и стояху у него у избы многое время, никакова человека к себе не пущаше и многокоризными словесами многих поношаше, х казаком жесточь имеяше. За то же на
него бысть ненависть великая»21. Впрочем, надо помнить, что это еще и ненависть
тех, кто надежно спрятал свою боярскую гордость под охраной польско-литовских
и «немецких» (как обобщенно называли всех иноземцев-наемников) рот Александра Госевского, распоряжавшихся в Кремле. Самому Ляпунову приходилось отстаивать свой статус думного дворянина, полученный им от царя Василия Шуйского, в
отличие от «бояр» Трубецкого и Заруцкого, выслуживших свой чин в Тушинском
лагере у самозваного царя Лжедмитрия II. В уже цитировавшемся письме Сапеге,
Прокофий Ляпунов пишет о себе: «приобщитель преже бывших преславных царей
преименитого Московского государства, неотклонной их царского величества думной дворенин и воевода».
Судя по статьям Приговора 30 июня 1611 года, ратные воеводы успевали не
только вести военные действия под Москвой, но и стремились обогатиться под Москвой, заводя кабаки, взимая проезжие пошлины с товаров, привозившихся в ополчение для продажи. Приговором такая «предпринимательская» деятельность ставилась под контроль земских финансовых приказов – Большого прихода и четвертей.
Однако, в действительности, упорядочить финансы земского ополчения оказалось,
видимо, делом непосильным. «Новый летописец» обвинял казачьего предводителя
боярина Ивана Заруцкого: «Той же другой начальник Заруцкой поима себе городы и
волости многие. Ратные же люди под Москвою помираху з голоду, казаком же даша
волю велию; и быша по дорогам и по волостям грабежи великие». Если верить автору летописи, изложившему свою версию принятия Приговора в ополчении, общее
земское решение было принято для того, чтобы пресечь разногласия и взаимные
упреки прежними службами царю Шуйскому или в Тушино. Предлагалось создать
неприкосновенный фонд дворцовых и черносошных земель, с которых собирать
доходы ратным людям. Идею эту, в итоге, из всех главных воевод ополчения поддержал один Прокофий Ляпунов, подписав, тем самым, кроме земского, еще и свой
смертный приговор. «И с тое же поры начаша над Прокофьем думати, како бы ево
убить», – писал автор «Нового летописца»22. Справедливости ради надо сказать, что
летописец ошибался, подпись Трубецкого стоит в начале приговора, а за Заруцкого,
видимо, неграмотного, расписался сам Ляпунов.
Некоторое время спустя Ляпунов, действительно, погиб в казачьем кругу, поводом для созыва которого послужил перехват поддельного письма воеводы ополчения с призывом убивать казаков. Как стало известно впоследствии из записок
одного польского современника, Александр Госевский использовал эту хитрость
8

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

для раскола войска противника, осаждавшего Москву23. Случилось это именно тогда, когда ополчение достигло реальных успехов и захватило почти все башни Белого города, едва ли не единственный раз, устроив полноценную осаду Москвы. На
подходе к Москве оказалась «понизовая сила», собранная в Казани… Однако после
смерти Прокофия Ляпунова все пошло по другому и это еще раз, свидетельствует о той значимой роли, которую он сумел сыграть в начальной истории земского
движения. За ошибочность своего порывистого стремления к организации общего
союза и расчета на союз с казаками Заруцкого, Ляпунов заплатил жизнью. Но на его
ошибках будут учиться воеводы следующего нижегородского земского движения.
Минин и Пожарский начинали свое дело не на пустом месте. Более того, в самом начале нижегородского движения, отряды нового ополчения собирались в помощь тем полкам, которые продолжали стоять под Москвою с апреля 1611 года24.
Весною 1612 года цели двух земских ополчений далеко разошлись, однако представить одно движение без другого невозможно. Те, кто начинал службу еще в Первом
ополчении, впоследствии снова окажутся сначала в Ярославле, а потом, в конце
июля 1612 года, выступят под Москву. Символично, что с момента своего прихода под Москву, в знаменитом «Ходкеевом бою» против войска гетмана Ходкевича,
ополчение Минина и Пожарского смогло успешно воевать, только объединившись
с «таборами» воеводы князя Трубецкого, единственного из главных бояр Московского государства, кто оставался под Москвой с момента создания Первого ополчения. Значимость Первого ополчения была подчеркнута в 1612 году еще и тем, что
имя князя Дмитрия Трубецкого писалось прежде имени князя Пожарского в грамотах объединенного ополчения.
Исторически, Прокофий Ляпунов оказался одним из первых героев своего
времени, а созданное им Первое ополчение показало путь спасительного выбора
в Смуту для государства и Земли. С тех пор право Земли, земства на решение главных задач истории стало аксиомой для политической мысли России.

Миллер В. Ф. Исторические песни русского
народа XVI–XVII вв. Пг., 1915. С. 611.
2
Платонов С. Ф. Очерки по истории Смуты в
Московском государстве… С. 341–342. См. также
классический труд о земском ополчении К. Минина и кн. Д. М. Пожарского: Любомиров П. Г. Очерки истории нижегородского ополчения 1611–
1613 гг. М., 1939.
3
Шепелев И. С. Вопросы государственного
устройства и классовые противоречия в первом
земском ополчении // Сб. научн. трудов Пятигорского государственного педагогического института. 1948. Вып. 2. С. 101–137; Шепелев И. С.
Национально-освободительная борьба в Русском
государстве в 1611 г. (Первое земское ополчение) //
Из истории национально-освободительной борьбы в дореволюционной России. Волгоград, 1968.
С. 3–137.
1

История земских ополчений в России начала XVII века

Долинин Н. П. Подмосковные полки («казацкие таборы») в национально-освободительном
движении 1611–1612 гг. Харьков, 1958.
5
Черепнин Л. В. Земские соборы Русского государства в XVI–XVII вв. М., 1978.
6
Станиславский А. Л. Гражданская война в России XVII в.: Казачество на переломе истории. М.,
1990. Часть материалов остается неопубликованной в
архиве ученого в Архиве Российской Академии наук.
См.: Александр Лазаревич Станиславский. Биобиблиографический указатель. М., 1999. С. 10.
7
Флоря Б. Н. Польско-литовская интервенция в России и русское общество. М., 2005; Флоря Б. Н. О Приговоре Первого ополчения // Исторические записки. М., 2005. № 8 (126). С. 85–114.
8
Яковлев А. И. «Безумное молчание» // Сборник статей, посвященных В. О. Ключесвскому…
М., 1909. С. 656.
4

АСЗ. Т. 2. № 254. С. 230.
См.: Флоря Б. Н. Польско-литовская интервенция в России … С. 331–332.
11
Архив СПбИИ РАН. Ф. 110. Оп. 1. Д. 66/1.
12
Разрядная книга 1475–1598 гг. М., 1966.
С. 508.
13
См.: Флоря Б. Н. Польско-литовская интервенция в России … С. 333.
14
См. с. 25–27 настоящего издания.
15
См.: Новая повесть о преславном Российском царстве // Библиотека литературы Древней
Руси. Т. 14. Конец XVI – начало XVII века. СПб.,
2006. С.170, 172.
16
Попов А. Изборник славянских и русских
сочинений и статей, внесенных в хронографы русской редакции. М., 1869. С. 351–352.
17
Карамзин Н. М. История государства Российского… СПб., 1843. Кн. 3 (Т. 9–12). Примечания к Т. 12. Гл. 5. Стб. 138–144.
18
Забелин И. Е. Минин и Пожарский. Прямые и кривые в Смутное время. М., 1901. С. 260–
268.
19
Флоря Б. Н. О Приговоре Первого ополчения… С. 109–110.
20
В статье упоминаются лишь вывезенные и
беглые крестьяне и холопы, о сыске которых пода9

вались челобитные воеводам ополчения. В составе
казачьих станиц в полках могли служить бывшие
крестьяне и холопы, однако об их судьбе в этой статье ничего не говорилось. Более того, в Приговоре
сделана оговорка о беглых, живших «по городом»,
следовательно, если такие беглые люди находились
в ополчении, то в отношении них вряд ли можно
было начать дело об их выдаче прежним владельцам. См.: Станиславский А. Л. Первая крестьянская
война в России и правительствнная политика по
отношению к вольному казачеству // Проблемы
социально-экономической истории феодальной
России: К 100-летию со дня рождения чл.-корр.
АН СССР С. В. Бахрушина. М., 1984. С. 235–247;
Козляков В. Н. Смута в России. XVII век. М., 2007.
С. 345.
21
Новый летописец // ПСРЛ. Т. 14. С. 112.
22
Там же. С. 112–113.
23
См.: Мархоцкий Н. История Московской
войны / Подг. публ., пер., вводн.ст., комм. Е. Куксиной. М., 2000. С. 94–95.
24
См.: Козляков В. Н. Развитие земской идеи
в Нижегородском ополчении // Мининские чтения. Труды научной конференции. Нижний Новгород, 2007. С. 163–179.

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Ю. М. Эскин

ПожарСКий и ЛяПунов
Взаимоотношения двух героев Смутного времени доселе остаются загадкой.
Об их конфликтах и альянсах мы, в сущности, знаем только из «Нового летописца»,
источником для которого в числе многих других были и сведения, почерпнутые непосредственно от Дмитрия Михайловича или из его окружения. До 1609–1610 гг.
они были несоизмеримыми величинами – крупный и влиятельный политик, лидер
одной из могущественных дворянских корпораций – и малоизвестный, ничем и нигде не прославившийся (а по тем временам уже и не слишком юный – тридцатилетний) стольник. Однако обстоятельства гражданской войны быстро меняли судьбы
и ранги. Мы не знаем, когда они познакомились и какие у них были отношения.
Пожалуй, за небольшим исключением, о котором мы и расскажем, все сведения об
отношениях Прокофия Петровича и Дмитрия Михайловича заключены в один источник, и то нарративный – «Новый летописец». Заметим, что если П. П. Ляпунов
в нем представлен фигурой противоречивой, как с положительными, так и с отрицательными поступками, когда его, по мысли авторов этой официальной истории
Смуты «искушал дьявол»1, то Пожарский выглядит весьма положительным персонажем, хотя и без особой героизации. Правда заметно, что большинство сведений
о последнем, похоже, исходили либо от него самого, либо от лиц из его окружения,
поскольку в связанных с Пожарским известиях присутствуют личные и семейные
мотивы, разные частности, явно записанные со слов очевидца2.
Гибель популярного лидера, кн. М. В. Скопина-Шуйского3, нанесла сокрушительный удар по самой династии Шуйских. Дворянство множества уездов, в частности Рязанщины, руководимой П. П. Ляпуновым, просто перестало признавать
Василия царем. Прокофий Петрович, признанный лидер рязанской дворянской
корпорации, связанный с нею родственными узами и облеченный властью воеводы, не только перестает слать в Москву продовольствие, но начинает организацию
заговора с целью свержения царя Василия. Именно в связи с этими обстоятельствами происходит первый политический контакт наших героев. Малоприметный и
скромный молодой придворный к началу 1610 года вырос в сравнительно удачливого полководца и воеводу (может быть, при поддержке близкой к двору Шуйского
своей сестры княгини Дарьи Хованской), стратегически важного и отлично укрепленного города в рязанском регионе – Зарайска, и крупнейший политик решает
привлечь его к своей игре. В. Г. Вовина-Лебедева тонко анализирует посвященные
этим событиям строки «Нового Летописца»4. Согласно этому источнику, приблизительно в мае 1610 г. Прокопий Петрович прислал в Зарайск к Пожарскому со своим
племянником Федором грамоту с предложением политически использовать убийИстория земских ополчений в России начала XVII века

ство князя М. В. Скопина-Шуйского: под лозунгом «мстити смерть царю Василью
князь Михайла Васильевича», взять во временные союзники воспрянувшего духом
«Тушинского вора», сидевшего в Калуге, и совместно выступить против Василия
Шуйского. Однако кн. Д. М. Пожарский сделал именно то, чего не сделал СкопинШуйский: он не только отклонил предложение, отпустив посланного с миром и
посоветовав, видимо, Ляпунову не впутываться в столь грязные дела, но верный
долгу, сообщил об опасности царю, получив от него подкрепления5. Автор «Нового
летописца» явно сравнивает похожие события и обстоятельства6, отдавая предпочтение прямоте и неколебимой верности князя Д. М. Пожарского перед политической наивностью и нерешительностью погибшего Скопина. Дважды П. П. Ляпунов
выступает в роли «змея-искусителя», и в одном случае искушение как бы удается,
а во втором – нет. Согласно тому же источнику, Ляпунов, ощутив отпор Пожарского,
к которому прибыл отряд под командой его старого соратника по Коломне Семена
Глебова, якобы проявил осторожность и «с вором не нача ссылаться»7. Но династия
Шуйских уже не оправилась от самоубийственного удара. 24 июня под Клушином
бездарный и жадный Дмитрий Шуйский был разбит гетманом Станиславом Жолкевским. Клушинская битва лишила царя дворянского войска, даже неразбитой его
части: люди просто разъехались по своим поместьям. Влиятельные члены Боярской
думы, в том числе такие как князь В. В. Голицын, перебравшийся в Москву ростовский митрополит («почти патриарх») Филарет Романов вместе с П. П. Ляпуновым
готовили окончательную расправу над царем Василием. Окрестные южные города,
ввиду бессилия правительства Шуйских, опять перешли к тушинцам, в том числе
Калуга, Кашира, Тула. В этой ситуации гарнизон и посад Коломны опять целовали
крест Лжедимитрию II, и их представители агитировали зарайцев последовать их
примеру. В городе начался бунт. Жители «приидоша ж на него всем градом, чтоб поцеловати крест вору»8. Дмитрий Михайлович знал, что воеводу соседней Каширы,
его однородца князя Г. П. Ромодановского, жители чуть не убили за отказ присягнуть «вору». Но Пожарский собрал верных ему людей и неожиданно для горожан
заперся в каменном городском кремле «с теми, которые стояху в правде», взяв под
прицел пушек и пищалей деревянный посад. Депутация усмиренных служилых и
посадских людей направилась к воеводе и предложила такую компромиссную формулировку – «Хто будет на Московском государстве царь, тому и служить». Однако
верный присяге князь внес свои изменения, и в окончательном варианте сошлись
на следующем: «будет на Московском государстве по-старому царь Василий, ему и
служити, а будет хто иной – и тому так же служити»9, что и подтвердили крестным
целованием. «В те поры многие городы смутилися, Серпухов и Кошира и Коломна,
и во граде Заразском смута была великая, … и Божиею милостью и помощию великого чудотворца Николы Заразской город устоял»10 – писал неизвестный автор записи на печатном церковном Уставе 1610 года – вкладе князя Дмитрия Михайловича Пожарского. После этого городовые дворяне и посадские люди даже встали под
знамена Пожарского, «начаша быти в Зараском городе без колебания и утвердишася меж себя, и на воровских людей начаша ходити и побивати», совершили рейд на
Коломну, заставив ее опять признать царя Василия. Но дни его царствования были
сочтены. Логика Пожарского была недоступна не только простолюдинам, но и
большинству аристократов с их придворно-холуйской и стяжательской психологией, намеренно державших одних членов семьи в Тушине, а других в Москве (иногда
и третьих – в лагере Сигизмунда), и везде выпрашивавших чины и владения. В кон12

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

це концов, московская оппозиция Шуйскому договорилась с тушинцами, решив
одновременно избавиться от обоих хозяев. 17 июля 1610 г. группа заговорщиков –
князья В. В. Голицын, И. М. Воротынский, брат Прокофия Ляпунова Захарий и
другие – организовали переворот. О свержении было объявлено на Лобном месте
на Красной площади, однако на следующий день выяснилось, что тушинский «царик» удержал власть. Патриарх Гермоген потребовал выпустить сидевшего под домашним арестом царя. В этих условиях заговорщики организовали насильственное
пострижение, приведя монахов из Чудова монастыря, но Шуйский пострижения
своего не признал, отказавшись участвовать в обряде, согласно которому необходимо личное произнесение слов обета11. В августе к столице подошли войска гетмана С. Жолкевского. 27 августа возникшее на вакантном престоле правительство
из членов Боярской думы заключило с ним договор о приглашении на престол королевича Владислава. Тем временем в Москве сторонники приглашения на престол
Владислава организовали посольство в королевский лагерь под Смоленском. В него
вошли видные политические фигуры того времени: митрополит ростовский Филарет Романов, боярин князь В. В. Голицын (их удаляли из столицы, как возможных
претендентов на престол), окольничий князь Д. И. Мезецкий, а также несколько
десятков представителей всех чинов государства, в том числе стольников, стряпчих,
московских дворян, провинциальных дворян, купцов и ремесленников. Посольство
должно было официально от лица всего государства предложить шапку Мономаха
королевичу. Однако Сигизмунд был недоволен заключенным С. Жолкевским с боярами договором12, он потребовал присоединения к Речи Посполитой Смоленщины
и признания Владислава царем без перекрещивания. На таких условиях посольство
не могло продолжать переговоры, и послы вскоре были интернированы и сосланы.
В январе 1611 г. практически потерял власть и боярский совет в Москве. Сигизмунд
назначил главами важнейших приказов своих сторонников – М. Г. и И. М. Салтыковых, князя Ю. Д. Хворостинина, И. Т. Грамотина, И. И. Чичерина, Ф. Андронова,
И. Р. Безобразова, Н. Д. Вельяминова и др.13 Среди населения России росло разочарование – обещанный царь не являлся.
Тем временем в Московском государстве складывалась новая общественнополитическая ситуация. Жители множества уездов – «земство» – и посадское
торгово-ремесленное население, и дворяне-помещики, и крестьяне перестали надеяться на рассыпавшуюся верховную власть. Воеводами в городах (раньше они присылались Разрядным приказом и часто не знали местной специфики) стали избираться наиболее влиятельные местные дворяне (как Ляпунов в Рязани), посадские
и городовые дети боярские собирали местные ополчения, защищая свою жизнь и
имущество от разбойных «воровских» казачьих и наемничьих отрядов, лишившихся,
в свою очередь, части своих предводителей14. Одни тушинцы продолжали разорять
страну, но другие начинали прислушиваться к агитации П. П. Ляпунова, рассылавшего прокламации по городам, где постепенно формировалось единое ополчение.
В противовес присяге королевичу Владиславу Ляпунов разослал новую крестоцеловальную запись, в которой призывал объединиться на новой политической платформе: «Целую, имярек, … крест на том, что нам за православную… веру стояти и
от Московского государства не отстати… а королю польскому и литовскому… креста
не целовати и не служити… и короля… на московское государство не хотети… и с
королем… и с русскими людьми, которые королю прямят, … не ссылатися… А кого
нам на Московское государство… Бог даст, и нам ему государю служити и прямити
История земских ополчений в России начала XVII века

и добра хотети… по сему крестному целованию… А буде король не даст сына своего
на Московское государство, и польских и литовских людей с Москвы и изо всех городов не выведет… и из-под Смоленска не отступит, … и нам битися до смерти…»15.
Такая программа Пожарского видимо могла устроить. Общество консолидировалось в борьбе с иноземным монархом, не выполнившим заключенного его представителем договора о престолонаследии и пытающимся завладеть частью страны,
как минимум, и получить ее корону, каковую ему не предлагали, как максимум; но
королевичу путь к трону пока открыт, и «битися до смерти» собираются только против нарушения договора.
В этот момент Д. М. Пожарскому довелось, возможно, спасти инициатора
нового национального объединения. Пока в Калуге бывшие тушинские «бояре»
кн. Д. Т. Трубецкой и И. М. Заруцкий собирали остатки армии рухнувшего «государства» и налаживали связи как с отрядами «вольных казаков» братьев Просовецких, так и с отрядами знатных дворян А. В. Измайлова, князей Ф. Ф. Волконского
и В. М. Масальского, московское боярское правительство попыталось обезвредить
самого Ляпунова. Прокопий Петрович находился в Пронске, откуда он в сентябре
выбил отряд запорожцев («черкас»), однако там его осадил принявший сторону
Владислава бывший тушинец, опытный воин Исак (Исай) Сунбулов. Ляпунов отправил гонца ко все еще находившемуся в Зарайске Пожарскому. Дмитрий Михайлович быстро организовал солидный отряд из рязанских и коломенских служилых
людей и двинулся на помощь. Узнав об этом, Сунбулов, не ввязываясь в бой, снял
осаду и отступил к Михайлову, а Ляпунов вернулся в Рязань. Тем временем Сунбулов, рассчитав, что Пожарский, вероятно, ушел из Зарайска с большей частью
гарнизона, «приидоша ж с черкасы с Михайлова нощию»16, и попытался с отрядом
запорожцев взять полупустой город. Но разгадавший его маневр князь обогнал противника. Он успел скрытно зайти в цитадель раньше, и когда тушинцы с запорожцами увязли в посаде, где был небольшой острог, примериваясь к захвату каменного
кремля, ворота его неожиданно открылись – Пожарский пошел на вылазку. «И выйде из города с невеликими людьми, и черкас из острога выбиша вон, и их побиша.
Исай же Сунбулов, видя крепкостоятельство московских людей, побежа к Москве.
А черкасы поидоша на Украйну»17. Произошло это сражение, судя по записи на церковном Уставе из Зарайского собора, о котором сказано выше, 1 декабря 1610 г.,
в ознаменование чего Пожарский и вложил в собор книгу, велев записать в синодик
и поминать своих предков18.
Так окончательно определилась позиция зарайского воеводы. Возможно, он
целовал крест Владиславу, но на условиях, которые отказался принять Сигизмунд.
А значит, царя на Руси по-прежнему нет, и правительство, сидящее в Московском
Кремле, никого не представляет, поскольку сам же своим зарайцам обязался служить только тому, кто «на Москве будет царствовать». После этих событий московское правительство стало считать князя Дмитрия «изменником». Почти никаких
сведений о Пожарском со времени этих событий (декабрь 1610 г. – март 1611 г.) мы
не имеем. В сохранившемся подлинном боярском списке рубежа 1610–1611 гг., составленном, судя по преамбуле, «до Московского разорения при Литве», в перечне
стольников при его имени стоит помета «в Зараском», но она зачеркнута, а рядом
проставлена буква «Е», вероятно – «есть»; скорее всего, это означало, что он находится в Москве19. Помета «в Зараском» переставлена к имени боярина Н. Д. Вельяминова, причем с позднейшим пояснением «пущон при Литве»20, то есть назначен
14

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

уже боярским правительством. В другом варианте этого списка, видимо чуть более
позднем, но опять же точно не датированном, при имени Пожарского никакого назначения уже нет, указано только воеводство Вельяминова; пометы эпохи междуцарствия, как установил А. А. Булычев, относятся к ноябрю 1610 – январю 1611 гг.21
Вероятно, после декабрьских событий боярское правительство сочло Пожарского
неблагонадежным и «законным порядком» убрало из Зарайска, возможно отозвав в
Москву. Тем временем I Ополчение под началом Ляпунова, Трубецкого и Заруцкого к рубежу 1610–1611 гг. сформировалось на Рязанщине в значительную силу и в
начале марта 1611 г. выступило в поход. Задачей его, по мысли вождей, было «очистить» Москву от польско-литовского гарнизона, «выручить» боярское правительство, которое в официальной пропаганде ополчения (отраженной в рассылавшихся
по городам грамотах) объявлялось не изменническим, а «плененным», и избрать
нового царя.
Входил ли Пожарский формально в это ополчение? Красочный рассказ Нового
летописца о Московском восстании 16–17 марта 1611 г. уделяет немало места боям
на Сретенке, где «соединясь с пушкарями» (рядом находился Пушечный двор, где,
конечно, были и недавно отлитые и возможно привезенные в починку орудия, а
те, кто их делал, умел и стрелять), бился Пожарский, у Яузских ворот «на Кулишках» – И. М. Бутурлин, за Москвой-рекой – Иван Колтовский22. Может быть, несколько опытных воевод заранее проникли в город и начали восстание по плану.
Однако какую цель они преследовали? Все трое принадлежали к среде «Государева
двора». Еще один человек их круга, И. В. Плещеев, прибывает с отрядом от Ляпунова наутро следующего дня. Заметим, что ни одного воеводы из простолюдинов,
выдвинувшихся в Тушине или ранее, во главе восстания нет. Во время боев по наущению русских сторонников Владислава явный враг их князь Андрей Васильевич
Голицын, казалось бы мирно проживавший под домашним арестом в своем дворе,
был убит. Не следует ли из этих фактов, что внутри ополчения социальный конфликт уже существовал и его дворянская часть во главе с П. П. Ляпуновым в союзе с
московскими аристократами попыталась упредить события и установить контроль
над городом до прихода основных сил Ополчения – казаков Трубецкого и Заруцкого, от которых ничего не чаяли, кроме хаоса и кровопролития?
Известно, что дворянин Григорий Никитич Орлов 17 августа 1611 г. получил
от имени царя «Владислава Жигимонтовича всея Русии» и «наияснейшего великого государя Жигимонта, короля польского» грамоту на поместье Д. М. Пожарского
село Нижний Ландех как подлежащее конфискации имущество изменника23. Но
Орлов бил челом позднее, летом, заявляя, что «князь Дмитрей вам государем изменил, отъехал с Москвы в воровские полки», что как будто доказывает переход
Пожарского к Ляпунову и Трубецкому. Но, поскольку далее он пишет об участии
князя в мартовском Московском восстании 1611 г., термин «отъезд» можно понимать и более обобщенно. Д. В. Лисейцев полагает, что помета «Е» проставлена уже
в лагере I Ополчения, может быть летом 1611 г., и отражает участие Пожарского
в мартовских боях в Москве24. Первая биография Д. М. Пожарского 1817 г., написанная А. Ф. Малиновским, содержит упоминание о селе Воронине Костромского уезда, грамоту на которое Трубецкой и Заруцкий якобы прислали Пожарскому
во II Ополчение в Ярославль, однако он от этого пожалования отказался, вероятно, желая сохранить независимость. Этот факт повторялся затем в некоторых популярных изданиях. Почти 200 лет сведение это выглядело легендой, несмотря на то,
История земских ополчений в России начала XVII века

что автор биографии, знаменитый ученый архивист, к фантазиям был абсолютно не
склонен. Еще П. Г. Любомиров заметил, что в книге Малиновского при этом сведении отсутствует какая-либо ссылка25. В настоящее время все прояснилось. Грамота
эта заново была обнаружена А. В. Антоновым в двух списках: конца XVII в. – среди
столбцов Поместного приказа, и начала XIX в. – среди материалов, которые Архив прежних вотчинных дел подготовил по запросу управляющего Архива коллегии иностранных дел А. Ф. Малиновского в 1802 г.26 Очевидно, А. Ф. Малиновский
уже тогда начинал собирать материалы для биографии Пожарского, но данный документ прочел невнимательно. Судя по отложившемуся в архиве отпуску27, чиновники Архива прежних вотчинных дел собрали и скопировали для авторитетного и
высокопоставленного коллеги все, что отыскали о Д. М. Пожарском, в том числе
и эту грамоту, но при публикации он почему-то не указал на архив-источник информации – возможно, полученный им беловик был утерян во время эвакуации
МАКИД в 1812 г., а по возвращении автору, страшно занятому приведением архива в порядок, было недосуг проверить. Готовя книгу к печати, Малиновский видимо имел данные об этой грамоте, но то ли не прочел ее, то ли явно забыл, что она
более раннего времени, но при этом явно помнил, (по сведениям той же выписки
из Вотчинного архива), что никакого села Воронина у Дмитрия Михайловича после Смуты не было. Отсюда он сделал вывод, что князь от пожалования отказался.
Оказалось, что ввозная грамота на Воронино – во-первых, не на вотчину, а на поместье, во-вторых, датирована 17 июня 1611 г., а в-третьих, еще при жизни П. П. Ляпунова и им заверена: «К подлинной грамоте думной дворянин и воевода Пркофей
Петрович Ляпунов печать свою приложил»28. Спустя месяц глава Боярской думы и
одновременно правительства, неточно именуемого «Семибоярщиной», визировал
послушную грамоту крестьянам конфискованного у Пожарского Нижнего Ландеха:
« вы б все крестьяне, которые в том селе… живут… Григорья Орлова слушели, пашню
на него пахали…» так как «князь Дмитрей нам изменил, ныне у воров в полках»29.
Но отобрано у князя было не все, а ровно столько, сколько полагалось четвертей
поместного оклада Г. Н. Орлову – 400 (в Нижнем Ландехе как раз было 405 или
416 четей), на остальное же имущество Пожарского претензий не возникало. Вероятно Пожарский, узнав о происках Орлова30, потребовал возмещения убытков и
получил от I Ополчения Воронино, об этом свидетельствует то, что оно было примерно такой же величины. В 1611 г. функционировали два Поместных приказа,
в Москве, при боярском правительстве, в лагере I Ополчения, а затем и третий –
в Ярославле, в II Ополчении. Из осажденной Москвы приказные бежали в массе,
например в июне 1611 г. глава Приказа Большого дворца дьяк М. Тюхин остался
без подчиненных – все подьячие ушли в «воровские полки» и некому было навести
справку по писцовым книгам; а из Кремлевского Поместного приказа в мае-июне
под Москву ушли дьяки Г. Мартемьянов и Н. Новокшенов, оставив в одиночестве
своего начальника И. Т. Грамотина31. Кто-то из этого приказа наверное и сообщил
о хлопотах Орлова, почему П. П. Ляпунов и решил дать ему компенсацию32. В дальнейшем Орлову не удалось воспользоваться пожалованием несостоявшегося царя,
Нижний Ландех остался у Пожарского, а правами на Воронино князь не воспользовался33. Печать П. П. Ляпунова на грамоте Пожарскому, приложенная за 34 дня
до его трагической гибели (22 июля 1611 г.) – официальное свидетельство службы
Дмитрия Михайловича в I Ополчении.

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Вовина-Лебедева В. Г. Новый летописец.
История текста. СПб., 2004. С. 273.
2
Там же. С. 302–306.
3
Вероятно, 23–24 апреля 1610 г. (Иконников В.
Князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский // Он
же. Исторични портрети. Кiив, 2004. С. 278–279.
4
Вовина-Лебедева В. Г. Новый летописец…
С. 274–275.
5
Новый летописец. С. 97.
6
Вовина-Лебедева В. Г. Новый летописец…
С. 274–275.
7
Новый летописец. С. 97.
8
Там же. С. 99.
9
Там же. С. 99.
10
Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. XII. СПб., 1892. Прим. 532. С. 100.
11
Новый летописец. С. 238–239. По другой
версии – князь Василий Туренин (Абрамович Г. В.
Князья Шуйские и царский трон. Л., 1991. С. 172).
12
Хотя гетман пункт о принятии православия смягчил, заявив, что королевич еще мал, чтобы разбираться в таких вопросах, религию же надо
менять сознательно, по достижении совершеннолетия. (Флоря Б. Н. Польско-литовская интервенция в России и русское общество, М., 2005. С. 211).
13
Платонов С. Ф. Очерки по истории Смуты
в Московском государстве в XVI–XVII вв.: Опыт
изучения общественного строя и сословных отношений в Смутное время. М., 1937. С. 356.
14
«Тушинский вор» был убит в декабре 1610 г.,
Я. П. Сапега умер в сентябре 1611 г.
15
Памятники истории Нижегородского
движения в эпоху Смуты и земского ополчения
1611–1612 гг. // Действия Нижегородской ученой
архивной комиссии. Сборник. Т. IX. Н.-Новгород,
1913. С. 65–66.
16
Новый летописец. С. 107.
17
Там же. С. 107.
18
Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. XII. Прим. 532. С. 100.
19
Сторожев В .Н. Материалы для истории
русского дворянства // ЧОИДР. 1909. Кн. 3. М.,
1909. С. 75, 79; РГАДА. Ф. 210. Оп. 9. Ст. 1066.
Стп. 3. Л. 4.
20
Сторожев В. Н. Материалы для истории
русского дворянства // ЧОИДР. 1909. Кн. 3. М.,
1909. С. 75, 79.
1

История земских ополчений в России начала XVII века

Боярский список 1611 г. Изд. Н. П. Лихачевым. СПб., 1895. С. 8. Оба списка использовались
до 1613 г. включительно, в нем «4 пласта помет»,
в том числе о событиях после избрания Романовых. (Булычев А. А. О Боярском списке 7119 (1610–
1611) г. // Археографический ежегодник за 1986 г.
М., 1987. С. 69–71).
22
Новый летописец. С. 108.
23
Забелин И. Е. Минин и Пожарский. С. 317;
СГГиД. Т. 2. № 56, 267; Земельные пожалования
в Московском государстве при царе Владиславе.
Сост. Л. М. Сухотин. М., 1911. С. 54.
24
Лисейцев Д. В. Приказная система Московского государства в эпоху Смуты. М., 2009. С. 134.
25
Любомиров П. Г. Очерки истории нижегородского ополчения 1611–1613 гг. Переизд. М.,
1939. С. 103, 329.
26
Акты служилых землевладельцев (далее –
АСЗ) / Сост. А. В. Антонов. М., 2002. Т. 3. № 329.
27
Дело о выявлении документов по истории
рода Пожарских в Московском архиве Вотчинного департамента по запросу Московского архива Государственной коллегии иностранных дел.
(РГАДА. Ф. 1209. Оп. 1. Д. 36/12725. Л. 296–334).
28
АСЗ. Т. 3. № 329.
29
Земельные пожалования в Московском государстве при царе Владиславе. С. 56; Забелин И. Е.
Минин и Пожарский, М., 1999. С. 317; СГГиД. Т. 2.
№ 56, 267.
30
Орлов, правда, получил поместье 17 июля,
то есть позднее, чем Пожарский Воронино, но о
его хлопотах о поместьях Пожарского в Поместном
приказе князю могли сообщить. В дальнейшем
Г. Н. Орлов сравнительно благополучно вынырнул
из передряг Смуты (неясно, он ли или его двойной
тезка провел отряд гайдуков в 1612 г. в осажденный
Кремль), сделал вполне для своего ранга (московского дворянина), успешную карьеру, в 1629 г. имел
900 четей поместного и получил 110 рублей денежного оклада. (Боярская книга 1639 г. М., 1999.
С. 106), бывал воеводой в Мангазее и Саратове (Голицын Н. Н. Указатель имен личных, упоминаемых
в Дворцовых разрядах. СПб., 1912. С. 184).
31
Лисейцев Д. В. Приказная система Московского государства… С. 488–489.
32
Приводим текст ввозной грамоты: «Список
з грамоты слово в слово. Великие Росийские дер21

жавы Московского государства бояре и воеводы
князь Дмитрей Тимофеевич Трубецкой да Иван
Мартынович Заруцкой да думной дворянин и воевода Прокофей Петрович Ляпунов по совету всей
Земли дали в поместье столнику князю Дмитрею
Михайловичю Пожарскому в ево оклад в тысечю
че[ти] к старому ево резанскому, да к серпейскому да к мещовскому поместью к штисот четвертям
на Костроме кн[язь] Иванову вотчину Куракина
селцо Воронино з деревнями, что дано было Семену Коробьину, а после того у Семе[на] взято и
отписано на землю до указу, в поместье со всеми
угодьи. И вы б, все крестьяне, которые в той князь
Иванове вотчине в селце Воронине и в деревнях
живут, столника князя Дмитрея Михайловича Пожарского слушали, пашню на него пахали и доход

помещиков на него платили. А как аж даст Бог на
Московское государст[во] государя, и тогды то поместье велит государь за [ним] по книгам справити
и выпись с книг дати. К подлинной грамоте думной дворянин и воевода Пркофей Петрович Ляпунов печать свою приложил. Писан в полкех под
Москвою, лета 1119-го, июн[я] в 17 день. А у подлинной грамоты пишет: Дьяк Иван Ефанов. Справа подьячего Ивана Карпова». (АСЗ. Т. 3. № 329).
33
Судя по общей площади владений Пожарского в четвертях, поместья этого нет у него
уже согласно так называемому «Земляному списку» 1613 г. (Докладная выписка о вотчинах и поместьях 121 / 1613 г. Сообщ. А. П. Барсуков //
ЧОИДР. 1895. Кн. 1. (172). М., 1895. С. 5).

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Н. Е. Тюменцева, И. О. Тюменцев

ПереПиСКа СаПежинцев С руКоводСтвом
Первого земСКого оПоЛчения и П. ЛяПунов
в доКументах архива я. СаПеги
Русский архив Я. П. Сапеги 1608–1611 гг. уникальный комплекс документов
который нам удалось реконструировать и изучить. В 2005 г. была опубликована монография, в которой были опубликованы результаты проведенного исследования1.
В том же году подготовлен к печати двухтомник «Русский архив Я. П. Сапеги 1608–
1611 гг.», в который включены дневник гетмана по всем известным нам спискам и
более 420 документов.
Сведения о думном дворянине П. П. Ляпунове содержатся в четырех группах
документов архива Я. Сапеги: 1) в перехваченных сапежинцами похвальных грамотах царя В. Шуйского; 2) в переписке сапежинцев с жителями Калуги и Заокских
городов; 3) в письмах польского короля Сигизмунда III Вазы и 4) в переписке сапежинцев с руководством первого земского ополчения.
Впервые имя П. П. Ляпунова в бумагах Я. Сапеги упоминается в начале лета
1609 г. (Табл. № 1). В похвальных грамотах воеводам «понизовой рати» боярина
Ф. И. Шереметева И. Д. Плещееву-Зайцу и Я. П. Прокудину после благодарностей
за верную службу царь приказал идти на помощь осажденным в Троице Сергиеве
монастыре, а если это не удастся – пробиваться к Коломне, на соединение выступившим туда из Переяславля Рязанского П. П. Ляпуновым (№№ 1–2).
Таблица № 1

№

Название документа

Шифр
публикации
или единицы
хранения

Похвальная грамота В. Шуйского воеводе И.Д. ПлещеевуЗайцу за усердную службу
в Понизовых городах

Архив
СПбИИ РАН
К. 124. Оп. 1.
Ед. хр. 325.

27.05
(6.06).
1609 г.

2 (12).
06.
1609 г.

Sapieha.
S. 224.

Похвальная грамота В. Шуйского воеводе Я. Прокудину
за усердную службу в Понизовых городах и приведение
к присяге жителей Владимира и Мурома

Архив
СПбИИ РАН
К. 124. Оп.1.
Ед.хр. 325.

28.05
(7.06).
1609 г.

2 (12).
06.
1609 г.

Sapieha.
S. 224.

История земских ополчений в России начала XVII века

Время
отправления

Время
получения

Шифр источника, где
документ
упоминается

В то время этим планам не суждено было сбыться. Рати Ф. И. Шереметева удалось
пробиться на соединение с правительственным войском боярина кн. М. В. СкопинаШуйского лишь осенью 1609 г. П. П. Ляпунов и рязанцы смогли наладить поставки
хлеба в Москву лишь в начале 1610 г.
Два других документальных комплекса содержат данные об организации
П. П. Ляпуновым первого земского ополчения (Табл. №№ 2–4). Как известно, гибель Лжедмитрия II вызвала волнения в Калуге. В конце концов, верх там одержали
бояре, которые настаивали на присяге королевичу Владиславу2. В Москву с вестью
о гибели царика отправились М. М. Бутурлин и Б. И. Сутупов3. Московские бояре
тотчас прислали приводить калужан к присяге на верность королевичу Владиславу
стольника кн. Ю. Н. Трубецкого. В начале января 1611 г. Ю. Н. Трубецкой известил
Я. Сапегу, что калужане присягнули королевичу Владиславу. 21 (31) декабря 1610 г.
жители Перемышля принесли повинную грамоту Я. Сапеге, а 28 декабря 1610 г.
(7 января 1611 г.). их примеру последовали горожане Белева и Одоева4. Отрезвление
произошло почти сразу. 4 (14) января 1611 г. запорожцы захватили и сожгли дотла
Алексин5. В январе 1611 г. против сапежинцев выступили жители Белева, Боровска,
Одоева. В окрестностях этих городов, как видно из писем Я. Сапеги и А. Хруслинского развернулись настоящие бои между сапежинцами и местными жителями, которые сопровождались короткими передышками и обменами пленных (№№ 7, 9,
11–12). Действия сапежинцев в значительной степени способствовали крушению
планов возведения на русский престол королевича Владислава и началу движения
первого земского ополчения.
Таблица № 2

№

Название документа

Шифр
публикации
или единицы
хранения

Донесение запорожцев о взятии
штурмом Алексина

не найдено

не известно

АИ. Т. 2.
№ 313.
С. 171-172.

3 (13).
01.
1611 г.

не найдено

не известно

Отписка калужского воеводы
кн. Ю.Н. Трубецкого Я. Сапеге о
приведении калужан к присяге на
верность королевичу Владиславу
Письмо Тышкевича Я. Сапеге о
нападении земских отрядов на
Белев

Время
отправления

Время
получения
5
4 (14) .
01.
1611 г.

Повинная грамота одоевцев королевичу Владиславу

не найдено

не известно

Письмо А. Хруслинского Я. Сапеге из Пафнутиева-Боровского
монастыря с жалобами на разорение отведенных его полку в приставства сел и деревень у Одоева
солдатами Ю. Будилы

ЛНБ НАНУ.
Ф. 103. Оп.
1. № 61.

12 (22) .
01.
1611 г.

6 (16).
01.
1611 г.
8 (18).
01.
1611 г.
9 (19).
01.
1611 г.
не известно

Шифр источника,
где документ упоминается
6
Sapieha.
S. 294.
Sapieha.
S. 294.
Sapieha.
S. 294.
Sapieha.
S. 295.

не упоминается

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Отписка калужского воеводы
Ю.Н. Трубецкого Я. Сапеге о запрещении литовским людям
воевать и брать в плен жителей
Калужского, Воротынского и Перемышльского уездов
Письмо Я. Сапеги кн. Ю.Н. Трубецкому с товарищи о желании
быть с в совете с калужанами и
П. Ляпуновым
Отписка калужских воевод кн.
Ю.Н. и Д.Т. Трубецких Я. Сапеге
с просьбой сохранять мир до прибытия в Россию королевича Владислава
Письмо Я. Сапеги и Ф.К. Плещеева властям и жителям Одоева с
просьбой отпустить поляков и литовцев, попавших в плен к казакам
Письмо Я. Сапеги и Ф.К. Плещеева властям и жителям Одоева
с благодарностью за отпуск поляков и литовцев, попавших в плен
к казакам

АИ Т.2. №
317.

до 24.01
(3.02).
1611 г.

не известно

не упоминается

ААЭ Т. 2.
№ 182.2.6

24.01
(3.02).
1611 г.

не известно

не упоминается

СМ. № 41.
С. 111–114.

После
24.01
(3.02).
1611 г.

не известно

не упоминается

АИ Т. 2
№ 144.1.

После
29.01
(9.02).
1611 г.

1 (11).
02.
1611 г.

Sapieha.
S. 298.

АИ Т.2 №
144.2.

1 (11).
02.
1611 г.

не известно

не упоминается

В январе-феврале 1611 г. новый калужский воевода кн. Ю. Н. Трубецкой изо
всех сил старался убедить польские власти и сапежинцев в стремлении калужан сохранять верность королевичу Владиславу (№№ 4, 8, 10). Но у польского руководства
и сапежинцев уже в январе 1611 г. существовали серьезные сомнения относительно
лояльности кн. Д. Т. Трубецкого, И. М. Заруцкого и П. Ляпунова. Во второй половине января 1611 г. король уже прямо говорил Я. Сапеге о том, что П. П. Ляпунов
собирает в Переяславле Рязанском ополчение и готовится идти в Москву и изгнать
иноземцев и их приспешников (№ 13, Прил. № 1). Сведения, сообщенные королем,
полностью подтвердились, после появления в стане Я. Сапеги, бежавшего из Калуги кн. Д. М. Черкасского7.
Таблица № 3

№

Название документа

2
Письмо польского короля Сигизмунда III Я. Сапеге с просьбой
начать борьбу с П. Ляпуновым

Письмо короля Сигизмунда III сапежинцам с изложением плана боевых действий против П. Ляпунова?

История земских ополчений в России начала XVII века

Шифр
публикации или
единицы
хранения
3
Kogn. № 14
BPU PAN
Ms.345.
K. 105

Время
отправления

Время
получения

4
17 (27).
01.
1611 г.

5
25.01.
(04.02).
1611 г.

5 (15).
07.
1611 г.

не
известно

Шифр источника, где
документ
упоминается
6
Sapieha.
S. 297.
не упоминается

Проблема заключалась в том, что именно в это время «рыцарство» буквально на глазах стало превращаться в неуправляемую толпу мародеров, соперничающих друг с другом из-за дележа добычи. Наемники выставили королю такие
условия, какие он не мог и не желал выполнить. Переговоры о возвращении на
королевскую службу растянулись на несколько месяцев. Причем, ни король, ни
сенаторы, ни сапежинцы во время посольских дебатов о П. П. Ляпунове и ополченцах вплоть до мая 1611 г. не вспоминали. Лишь в июле 1611 г. Сигизмунд III
начал обсуждать с Я. Сапегой план совместных действий по разгрому ополченцев (№ 14. Прил. № 2).
Одновременно, Я. Сапега, как видно из анализируемых документов, вел дипломатическую игру с будущими вождями первого земского ополчения (№№ 9, 11–12,
15–17). Он пытался создать у них иллюзию того, что сапежинцы, разочарованные
нежеланием Сигизмунда III, удовлетворить требования солдат, готовы идти на компромиссы с ополченцами. Наемники явно шантажировали короля, добиваясь у
него новых уступок.
В марте 1611 г. Ян Сапега оставил командование войском и уехал к королю под
Смоленск, а затем в свое старостатство в Усвят, где пробыл «на отдыхе» до конца
мая 1611 г. К тому времени мощный подъем земского освободительного движения
отрезвляюще подействовал как на Сигизмунда III, так и наемных солдат. Они были
вынуждены пойти на взаимные уступки, что позволило Я. Сапеге вновь принять
командование отрядами наемников и выступить с ними на помощь Московскому
гарнизону.
В июне 1611 г. теперь уже П. П. Ляпунов вступил с Я. Сапегой в переговоры
и попытался уговорить сапежинцев перейти на сторону ополчения (№ 18. Прил.
№ 3). Во время переговоров окончательно прояснились реальные позиции сторон.
Произошли стычки между ополченцами и сапежинцами, и вскоре они встретились
на поле брани как непримиримые враги.
Таблица № 4

Шифр
источника, где
документ
упоминается
6

№
№

Название документа

Шифр
публикации или
единицы
хранения

Отписка Ф.К. Плещеева Я. Сапеге о намерении П. Ляпунова и
И. Заруцкого войти в дружественные отношения с сапежинцами

АИ Т.2.
№ 318

февраль
1611 г.

нет

ААЭ Т. 2.
№ 182.3.
С. 312.

Письма П. Ляпунова и И. Заруцкого Я. Сапеге и его солдатам

не найдено

не известно

14(24).
02.
1611 г.

Sapieha.
S. 300.

Письмо И. Заруцкого Я. Сапеге
с просьбой прислать послов для
переговоров о союзе

СХ 12.71.

Февраль
1611 г.

18 (28).
02.
1611 г.

Sapieha.
S. 301.

Время
отправления

Время
получения

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Письмо П. Ляпунова Я. Сапеге с
уведомлением об отправке к сапежинцам посла Ф.К. Плещеева для
переговоров о совместных действиях

BPAU
PAN
Ms.360.
К. 627.

Июнь
1611 г.

Материалы посольства И. Заруцкого к сапежинцам

не найдены

не известно

Письмо В. Валевского к сапежинцам с просьбой начать переговоры с И. Заруцким

не найдено

не известно

Материалы посольства И. Заруцкого к сапежинцам

не найдены

не известно

15 (25).
06.
1611 г.
8 (18).
08.
1611 г.
13 (23).
08.
1611 г.
15 (25).
08.
1611 г.

Sapieha.
S. 310.
Sapieha.
S. 321.
Sapieha.
S. 322.
Sapieha.
S. 323.

В августе 1611 г. уже после гибели П. П. Ляпунова И. М. Заруцкий через бывшего полковника наемного войска В. Велавского вновь вступил в переговоры
с Я. Сапегой и его солдатами, но об их содержании практически ничего не известно,
кроме того, что они закончились безрезультатно. 4 (14) сентября 1611 г. Я. П. Сапега
неожиданно умер в осажденном земским ополчение Кремле. Его тело и архив сапежинцы вывезли в Речь Посполитую.
Документы и дневник Я. Сапеги, как свидетельствует проведенный анализ,
содержат уникальные данные о зарождении первого земского ополчения, которые
могут быть использованы для существенного уточнения сложившихся в литературе
представлений о событиях той поры. К сожалению, как видно из таблиц, далеко не
все документы отысканы и об их содержании приходится судить по скупым записям
дневника. Однако, шесть лет, прошедших с момента завершения нами работы над
двухтомником внушают оптимизм. За это время было обнаружено около десятка
новых документов архива Я. Сапеги, в том числе и те, существование которых мы
предполагали, опираясь на предложенную нами методику реконструкции. Мы уверены, что этот комплекс уникальных материалов по истории России начала XVII столетия будет пополняться.
Приложения*
№ 1. 1611 г. января 17 (27). – Письмо польского короля Сигизмунда III
яну Сапеге из лагеря под Смоленском с просьбой начать борьбу с П. Ляпуновым
Urodzony wiernie nam miły! Wzięliśmy tę wiadomość że Prokopi Lepunow
zebrawszy ludzie w Rezańskiey ziemi nie
mało, ku stolicy idzie, i tam z temi, którzy
nam są niechętni porozumienie mając ludzie nasze tamże w stolicy będące znosić

Благородный и верностью нам любезный! Получено нами известие, что Прокопий Ляпунов, собрав людей в земле
Рязанской немало, к столице идёт, и сговорившись там с теми, кои к нам не расположены, намеревается уничтожить людей

Подготовка текстов И. О. Тюменцев, С. В. Мирский, перевод с польского – С. В. Мирский
и Н. А. Тупикова
*

История земских ополчений в России начала XVII века

chce. A iż wrnć w. łacno baczysz, co nam i
Rptey należy na tym, aby ten człowiek z zamysłów swoich był zrażony. Dla tego dawamy to
pisanie nasze do wrnci w. pilnie żądając, abyś
życzliwość swoją nam i Rptey nieraz oświadczoną, i teraz w razie takowym oświadczyć
chciał. Użyjesz wrnć w. ludzi tych, które masz
w tym tu państwie pod sprawę swoją zaciągione, aby zaraz i niemieszkanie tam się z wrnć
w. wespół, gdzie potrzeba ukazuje, ruszyli, i
takowym zamysłom człowieka tego zabiegali,
ludzie jego znosili, i tego postrzegali, aby niesława żadna, uchoway Boże, na nas i Rptą stąd
nie przychodziła. Co wszystko cale po wrnci
w. obiecuiąc sobie, jesteśmy na tym, aby prace
i trudy wrnci w. i rycerstwa tamtego łaską naszą pańską ukontentowane były.
Życząc przytym wrnci w. dobrego od
Pana Boga zdrowia.
Dan w obozie pod Smoleńskiem dnia 27
m<iesią>ca stycznia, roku pańskiego 1611,
panowania naszego <królewstw> pol<skiego>
23, szwedzk<iego> 17.
Zygmunt król.

наших, там же, в столице, находящихся. А
как п.в. легко усматривает, для нас и Речи
Посполитой очень важно, чтоб этот человек
был удержан от своих замыслов. А посему
пишем это наше письмо к п.в., и весьма желаем, дабы вы доброхотство ваше, нам и Речи
Посполитой не один раз оказанное, показали и в настоящем случае. Употребите, п.в.,
те войска, которые в том государстве имеете
под предводительством вашим, и немедленно теперь же выступайте с ними вместе туда,
куда указывает потребность; препятствуйте
исполнению означенных замыслов сего человека. Людей его истребляйте, наблюдая,
чтобы не постигло нас и Речь Посполитую
(чего боже упаси!) какое либо бесславие. В
исполнении всего этого, полагая надежды
на п.в., не преминем подвига и труды п.в. и
упомянутого рыцарства тамошнего нашею
милостию вполне наградить.
Желаем при этом верности вашей от Господа Бога доброго здоровья.
Дано в лагере у Смоленска января 27
дня лета господня 1611 г., правления нашего
в королевствах наших: Польском 23, Шведском 17 года.
Сигизмунд король.

BPAU PAN. Ms. 345. № 109. Подлинник. SRSPB. E. 8597 (Старый: № 335 а).
Копия. Kognowicki K. Op. Cit. Nota № 14. Муханов П. А. Записки гетмана
С. Жолкевского. СПб., 1871. Прил. № 40. Публикации.

№ 2. 1611 г. июля 5 (15). – Письмо польского короля Сигизмунда III
сапежинцам с изложением плана боевых действий против П. Ляпунова
Urodzoni shlachetni wirnie nam
mili! Aby wojsko nasze na stolicy
moskiewskiej przeciwko Lepunowa y
zmienikóm moskiewskiem wsietkowane
było y gromadne iech zebrąnie z mniejszym
niebezpieczeństwem y tym snadniej
znieść by mogło: żywaliśmy urodzonego
starosty uświatskiego y samych wrncej w.
abyście pod stolice nastąpiwszy tego tam
nieprzyjaciela siłą wątpić dopomogli. A iż to
tem tu też zdanie było panów rad naszych,
24

Благородные, шляхетные и верностию
нам любезные! Чтобы наше войско смогло
добиться успехов в столице против Ляпунова и прочих московских изменников, ему
надо собраться полностью с наименьшими
трудностями, тогда оно могло бы с уверенностью сломить врага. Мы пожелали, чтобы
урожденный староста усвятский и самые
верные люди его по наступлении туда помогли усмирить этого неприятеля. То же
мнение было и у господ советников наших
СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

abyśmy dla snadniejszego znieszania tego
nieprzyjaciela y dla porządniejszego wojska
naszego sprawowania posłałi takiego z
hethmanów naszych, a wielmożny wojewoda
kijowski z innej strony niebezśpierzeństwem
Rptej zabiega; posyłamy do stolicy y do
wrnciej w. wielmożnego hethmana WXLit.
którego męstwo, przewaga, czułość
w dziele wojennym głosi y przeciwko
nieprzyjaciołem
narodów
naszycn
szczęśliwą wiadomość mieć będziecie. Z
wrncej w., którzyście pospołu z nim zdrowia
swoje mocy nieprzyjacielskiej... nieras
fortunie z pochwałą wielką zostawal; tym
pewniej jesteśmy że go wrnci w. widzieć y
mieć u siebie radzi będziecie. Przeto wrnci
w. pilno żądamy y napominamy abyście
się do niego z wodzem swym przyłączyli y
pod władzą mężnie nierzyjacioły zniesząć
na więtszą sławę z nim wespół zarabiceli.
Nie wątpiemy że wrnci w. poczuwająć się
w miłości swojej ku ojczyźnie y powołaniu
swoim rycerskim słowem żądania naszego
y wolej naszej usławicze. A [jest] nadzieja
u Bogu prądko ten tam nieprzyjaciel
śzwankować musi wrnci w. też lepiej ku
Rptej żyсzliwości powinnej ku nam chęci
z rozszerzenia sławy [naro]du swego tak
od nas jaki y od Rptej słusuna wdzeęczność
y nagrodę z wodziem swoim niemyślnie
odnosić baczenie, którym życzymy przy
tym dostatecznego od Boga zdrowia.
Z Borysowa XV lipca, roku MDLXI.

– ради несомненного расстройства дел врага и для наиблагоприятнейших действий
нашего войска следует отправить такого из
наших гетманов, который бы справился, а
вельможный воевода киевский своей поспешностью мешает РПЛ. Поэтому я посылаю в столицу к верным нам людям вельможного гетмана ВКЛ, мужество, отвага и
дарования в военном деле которого весьма
известны и это послужит хорошим известием вам и горестью для недругов народов наших. В.м., которые вместе с ним, не щадя
сил, мощь неприятельскую по соблаговолению удачи сломить могут, со славою большою останутся. Мы тем боле уверены, что
в.м. это видят и сделают правильный выбор.
Помимо этого, мы очень желаем и напоминаем в.м., чтобы вы присоединились к моему войску и надеемся, что вы мужественно
разобьете врага ради славы. Не сомневаемся в том, что в.м., сохраняя свою любовь
к родине, рыцарским обещанием и делом
выполнят наше желание и волю. А вся надежда на Бога, что и этот неприятель пасть
должен. При соблюдении должной добродетели к РПЛ и доброжелательности во имя
расширения своей славы мы и республика
не останемся в долгу перед в.м. Кроме этого мы видим, что вам присуща не только
жажда наград, но и внимание к делам и посему надеемся на вас и желаем вам хорошего
здоровья.
Написано в Борисове 25 июля 1611
года.

ВPAU PAN Ms. 345. K. 105. Подлинник. ЛНБ НАНУ. Ф 103.
№ 556/Va Л. 501–501 об. Копия А. Прохазки.
№ 3. 1611 гг. июнь 25. – Письмо П. Ляпунова я. Сапеге с извещением
об отправке к сапежинцам посла Ф. К. Плещеева для переговоров
о совместных действиях
Высокие Коруны Польские и Великого Княжьства Литовского во всем высочайшем начале державного королевства, ясновельможному и по истинной вере
правому поборнику и во иних многих странах преславному делами, уяснившему
крепостию своею и мужеством и целомудрием на противных, изящному победитеИстория земских ополчений в России начала XVII века

лю, прехраброму рыцарю, и правым своим утвержением многие раны на вые своем
носящему, и многие победы на противных являюще, и смотреливно правеще под
собою многое изрядное рыцерское войско, и повсюду в панстве широковластнейшему, великому гетману Яну Петру Павловичю Сопеге каштеляновичю киевскому,
старосте усвяцкому и керепецкому приобщитель прежебывших преславных царей
преименитого Московского государьства неотклонной их царского величества думной дворенин и воевода Прокофей Ляпунов челом бьет, ноипаче радости предлежит
твоем исправление к нашему поможению.
Июня в 4 день писал еси ко мне с посланным своим с паном Степаном, и
я твой лист прочел, паче же и свое имя явно твоим ко мне приятным тщанием
любезного ти приятелства слыша духовно веселяся зряще твою совершенную по
Бозе любезнейшую добродетель и в правде помощь всем правоверным, и тщишися прося у вышняго помощи явнопреименитое Московское государство от лукавого находу смирити, и кровь християнскую утолити, и хощеши с праведными за
правду стояти.
И я, приятный твой, со многим крестьянским воем вселюбезные сердечные
радости исполнися слышим тя ото многих истинного Божия слугу правоверно крестьянина, велеумна поборника, по правде тщательна за благочестие подвижника,
и сего ради должни есмя против твоих благопохвальных дарованних к нам достодолжную честь воздаяти, и всему твоему великому рыцерству душевную похвалу
приносити, и у создавшего всяческих, у содетеля своего Бога милости просим разгбенными сердцы еже бы всесильный Бог сподобил твоей ясновельможной державе
с нами быти в боголюбезном в совершенном братолюбстве и в соблюдение правды
благочестивого твоего совету и тщания нелесно явити во избавление верным, и против твоего правого добраго совету посылаем к тебе скоростью околничего и воеводу
Федора Кирилловича Плещеева по твоей прежней любви приятельного мне, да с
ним дворян и детей боярских разных городов.
И тебе б ясновельможному приятному моему милостивому пану Яну Петру
Павловичю с ними правый свой добрый договор наслове положить, и, укрепясь по
договору крестным целованьем и присягою, утвердити по своее к нам правде как
власне нелстиве в своем листу пишешь, и пришод бы тебе к Московскому государству за православную нашу веру и за правду стояти против лжесловного неисправления лукавых под присягою старосты Гасевского и полковников, и ротмистров,
и всего злопагубного их рыцерства, и против московских бояр непостоятельного
предания Московского государства, и отступления древняго своего благочестия,
тайно бо умыслиша по согласию с прежереченными польскими и литовскими
людьми сурово и немилостиво наскочиша на Христово стада и погубиша много
бесчисленного правого крестьянского народу. Но человеколюбец Господь не попустит в конец лукавому их умыслу совершити по писанному: «В сети сей юже
скрыша увязенога их знаем есть Господи судьбы творя, и в делех рук своих увязе
грешник».
Мы ж стояще божью помощию безо всякого нарушения храними будем. А я
през весь час живота моего и доднесь с повинности своей крестьянской обедую
вашие милости, естли что скарбу при польских и литовских людех в Московском
государстве неправым их взятием всеи его милости пана Яна Петра Павлавича и
всего рыцерства. А Московского государства до тово ни до чево жадному человеку коснутися не велим, и за всю твою к нам помощь и справедливость будем
26

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

седмицею платити, и впред напоминаем твое имя в окресных странах во многих
государствах слышану похвалу твою вовеки учиним, и приятельство твое правое
незабыто будет вовеки.
Адрес: Ясновельможному великому гетману Яну Петру Павловичу Сапеге к старосте усвяцкому и керепецкому.
Помета: Lepunow, dumny dworjanin i
woewoda. Lepuna.

Помета: Ляпунов, думный дворянин и воевода. Ляпунова.

BPAU PAN. MS 360 К. 627 (старый 257). Отписка датирована
на основании указания секретарей гетмана
о времени ее получения 25.06.1611 г.

Тюменцев И. О., Мирский С. В., Рыбалко Н. В.,
Тупикова Н. А., Тюменцева Н. Е. Русский архив Я. Сапеги 1608–1611 годов: опыт реконструкции и источниковедческого анализа. Волгоград, 2005.
2
[Жолкевский С.]. Записки гетмана Жолкевского о Московской войне / Пер. с польск., предисл. и прим. П. А. Муханова. 2-е изд. СПб., 1871.
С. 113.
3
Белокуров С. А. Разрядные записи за Смутное время (7113–7121 гг.). М., 1907. С. 217.
1

История земских ополчений в России начала XVII века

Sapieha J. P. Dziennik // Hirschberg A. Polska a Moskwa w pierwszej połowie weku XVII. Lwów,
1901. T. 1. S. 293.
5
Sapieha J. P. Op. cit. S. 294.
6
Документ сохранился в копии в архиве Соликамской приказной избы. См.: ААЭ. Т. 2.
7
Sapieha J. P. Op. cit. S. 297.
4

С. В. Мирский

Бои ПоЛьСКого гарнизона моСКвы
С войСКами Первого земСКого оПоЛчения
По мемуарам м. мархоцКого
Смутное время является одним из самых ярких периодов русской истории. Его
по праву можно назвать поворотной вехой в развитии России. Братоубийственная
война разрушила Российское государство и поставила русский народ на грань национальной катастрофы. Польский король Сигизмунд III первым вторгся в Московское государство и взял в осаду Смоленск. Затем началось вооруженное вмешательство в русские дела со стороны Швеции. С юга обрушилась череда набегов татар. От
гибели Россию спасли земские ополчения, организованные в 1610–1612 гг.
Впечатления очевидцев событий Смутного времени легли в основу летописей,
хроник, сказаний. В России, и в Речи Посполитой появились свидетельства как соотечественников, так и иноземцев. Смута в Московском государстве вызвала в Польше
интерес к участникам военных походов. При этом особой популярностью пользовались записки ротмистра на службе Лжедмитрия II, а затем Сигизмунда III – Миколая
Скибора Мархоцкого. Материалы его сочинения, известного как «История Московской войны», использовал автор компиляции, известной под названием «Дневник
Мартина Стадницкого»1. Перемышльский епископ П. Пясецкий при составлении
своей хроники включил в нее отрывки из мемуаров Мархоцкого2. Труды П. Пясецкого хорошо знали в России, но рукопись самого Мархоцкого была найдена и опубликована только в середине XIX в.
О личности автора «Истории Московской войны» известно немногое. Родился
он около 1570 г. в шляхетской семье среднего достатка из Малой Польши, в родовом
владении Мархочицы3. С 1608 по 1610 г. М. Мархоцкий воевал в армии Лжедмитрия II под командованием кн. Р. Ружинского4, затем служил в полку А. Зборовского,
на стороне короля Сигизмунда III5. Вернувшись на родину в 1612 г., Мархоцкий получил должность цехавского старосты6. Умер он в 1636 г.7
«История Московской войны» М. Мархоцкого до сих пор остается абсолютно
неизученной в источниковедческом плане. Несмотря на наличие всех предпосылок
для успешной работы над мемуарами, этот источник ни разу не был научно издан.
В общей сложности выявлено шесть списков этого памятника8. По мнению современных польских историков Я. Экеса и Г. Котарского, протографом является список, находящийся в Библиотеке им. кн. Чарторыйских (Краков)9. Сочинение впервые было опубликовано по этому списку10 в 1841 г. в Познани, с многочисленными
ошибками в тексте и без каких-либо ссылок на источник11. Оно давно стало библиографической редкостью. Поэтому в Польше текст этого издания был воспроизведен
в конце ХХ века12. В России только в начале ХХI века был выполнен русский перевод познаньской публикации 1841 г.13 Археографический анализ списков «Истории»
28

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

М. Мархоцкого пока не проводился вообще. Назрела необходимость специального
научного изучения и издания источника в комплексе с сохранившимися документами тушинских наемников.
В тексте мемуаров есть хронологические реалии, которые позволяют определить примерные сроки работы М. Мархоцкого над его сочинением. Рассказывая о
прибытии в Тушино П. Борковского, который по поручению польских послов должен был уговорить наемников покинуть пределы России, мемуарист упомянул, что
посланец позднее стал хорунжим Сендомирским14. П. Борковский был хорошо знаком М. Мархоцкому, т.к. они вместе с ним ездили послами от московского войска
на сейм в 1611 г.15 После возвращения в Речь Посполитую П. Борковский принял
участие в работе сейма 1615 г.,16 участвовал в переговорах с русским посланником
дьяком Я. Желябужским17. В качестве хорунжего Сендомирского он упоминается с
1616 г. вплоть до его смерти в 1619 г.18 Таким образом «История…» написана не ранее
1619 г. Говоря об А. Госевском, М. Мархоцкий упомянул, что в момент написания
мемуаров он являлся воеводой Смоленским19. А. Госевский был назначен королем
воеводой Смоленским в 1625 г. и оставался на этой должности до своей смерти в
1636 г.20 Если учесть, что М. Мархоцкий умер в 1636 г., можно прийти к заключению,
что его мемуары написаны в период между 1625–1636 г.
Хронологически записки охватывают время с 1602 по 1612 г. Однако основное
повествование начинается лишь с 1607 г., т. к. все, что происходило ранее, автор
описывает кратко, чтобы ввести читателя в курс дела21. Далее Мархоцкий описывал
лишь те события, в которых он был либо участником, либо очевидцем. Анализируя
текст, можно предположить, что в его основу легли заметки, сохраненные ротмистром. Часть этих документов он поместил в приложении к мемуарам как свидетельство своей объективности22.
В отличие от своих соотечественников, оставивших свои впечатления в форме
дневниковых или путевых записей23, ротмистр М. Мархоцкий постарался придать
своему труду некую литературную форму. Его произведение написано выразительным языком, с использованием народной речи. Колоритный стиль Мархоцкого,
возможно, был одной из причин того, что его сочинение использовалось в основном для иллюстрации событий Смуты без какого-либо анализа24. Причины для этого были обоснованы: небольшое количество точных дат25, кажущаяся отрывочность
повествования, смесь разновременных и разноплановых фактов. Тем не менее, его
свидетельства почти во всех случаях поддаются проверке или уточнению по другим
источникам. Часть информации уникальна: это сведения о взаимоотношениях лидеров гарнизона Москвы26, характеристики русских бояр27, И. Заруцкого28, С. Жолкевского29 и др. Еще более важны свидетельства Мархоцкого как военного человека о занятии Москвы полками гетмана С. Жолкевского30 и сражениях с отрядами
Первого ополчения в 1611 г.31 Однако сопоставление данных «Истории…» с другими
источниками для уточнения хода событий и их датировки также не проводилось.
Долгое время для изучения истории Первого ополчения использовались в
основном русские источники и иностранные сочинения нарративного характера.
Привлечение материалов польской переписки современников событий и других
эпистолярных и мемуарных источников в сочетании с трудом М. Мархоцкого позволяет уточнить и дополнить ряд моментов, связанных с противостоянием польского гарнизона Москвы и воинов Первого ополчения в 1611 г. Это еще один довод
в пользу специального исследования данного источника.
История земских ополчений в России начала XVII века

Сообщения М. Мархоцкого о начале движения Первого Земского ополчения
подтверждаются и расширяются за счет данных из «Записок» С. Жолкевского и русских источников32. Убедившись, что Сигизмунд III не выполняет условия договора
17(27) августа 1610 г.33, рязанский воевода П. П. Ляпунов отказался признавать Владислава Вазу русским царем и начал уговаривать других воевод последовать его примеру34. Отмечая факт участия в начавшемся движении И. М. Заруцкого, М. Мархоцкий и С. Жолкевский дают ему характеристики. По М. Мархоцкому, И. М. Заруцкий
был «муж добрый»; оскорбленный отношением к себе в лагере под Смоленском и
интригами русских сторонников Сигизмунда III и Владислава, он начал бороться
против войск короля. Гетман С. Жолкевский как проводник польских интересов
в России характеризует его резко отрицательно. Ротмистр отмечает напряженную
обстановку в Москве, которая вместе с угрозой извне могла привести к трагедии.
Он акцентирует внимание на выплатах гарнизону за счет московской казны, что
вызывало недовольство русских. Командующий гарнизоном велижский староста
А. К. Госевский, предчувствуя опасность, запретил вывозить порох из Москвы35.
Был усилен контроль над городом, особенно над густонаселенными районами.
Сведения М. Мархоцкого о том, что литовский референдарий, не рассчитывая на
помощь короля, решил не ждать, пока к Москве подойдут русские войска, и предпринял ряд мер, можно дополнить и расширить за счет писем Я. Заджика и А. Госевского, а также мемуаров С. Маскевича36. Польско-литовские отряды усилили
контроль над башнями Китай-города, Кремля и Белого города. Оружие, которое
пытались ввозить в город, подвергалось конфискации37. А. Госевский намеревался сосредоточиться на обороне двух центральных районов, т.е. вывести полки из
Белого города и усилить ими защиту Кремля и Китай-города38. Он не располагал
достаточными силами для того, чтобы защищать стены Белого города протяженностью более 9 км39.
В связи с беспорядками, вспыхнувшими 19(29) марта 1611 г. в Китай-городе,
Мархоцкий использует выражение: «случилось [это] так неожиданно и для наших, и
русских». При внимательном анализе его воспоминаний напрашивается иная причина начала боев гарнизона с населением столицы. Ротмистр приводит предостережение боярина М. Г. Салтыкова о восстании40. Вместе с тем сведения Мархоцкого содержат другую важную деталь – беспорядки были начаты немецкой пехотой,
размещенной в Кремле раньше остальных войск41. Все это приводит к выводу, что
неурядицы в Москве начались по распоряжению Госевского. Следует обратить внимание: такое развитие событий явилось полной неожиданностью для Мархоцкого.
Вероятно, А. Госевский не давал указаний отдельным полкам о том, как им надлежит действовать, поскольку они уже давно находились в состоянии повышенной
боевой готовности.
Когда москвичам удалось не только сдержать натиск польско-литовских солдат, но и перейти в наступление, командование гарнизона приказало поджечь Белый город и Замоскворечье. Как участник сражения под Иосифо-Волоколамским
монастырем 1610 г., М. Мархоцкий проводит аналогию между этими двумя событиями. Его рассказ в целом подтверждается К. Буссовым42, информацией из «Разрядных записей…»43 и данными польских источников44. Параллельно с поджогами
поляки осуществляли грабежи и погромы45. (21)31 марта жители города смирились и решили снова присягнуть на верность царю Владиславу. Но уже 2–3 апреля, после подхода к городу сил ополчения, они отказались от этого (свидетельства
30

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

М. Мархоцкого уточняется данными из письма А. Госевского королю и показаниями анонимного автора сочинения «Смятение великое в Московии и столице…»)46.
Более подробные сведения о дислокации отрядов земского ополчения, чем у Мархоцкого, мы находим у С. Маскевича, в «реляции», приложенной к письму А. Госевского и в «Новом Летописце»47. Москва была блокирована с юга, востока и севера. 6(16) апреля начались бои. В результате противоречий между полковниками
М. Казановским и П. Борковским, о которых М. Мархоцкий умолчал, удар
польско-литовских войск в направлении р. Яузы и Семеновского монастыря был
отбит48. Ротмистр лишь упоминает, что удалось удержать ключевые оборонительные пункты Белого города, обеспечивающие связь с Кремлем. Причиной неудач
он считает нехватку пехоты, способной противостоять ополченцам в городе. Но не
следует забывать, что конным хоругвям полка А. Зборовского, где служил будущий
автор «Истории…», ранее приходилось участвовать в боях в качестве пехоты (первая половина 1610 г.).
Ситуация изменилась после появления у Москвы войск усвятского старосты
Я. П. Сапеги49. Сапежинцы долго пытались подороже продать свои сабли, предлагая услуги как Сигизмунду III, так и Первому Земскому ополчению. Об этом у
М. Мархоцкого нет ни слова. Наконец они сумели договориться с земляками и выступили в поддержку польского гарнизона Москвы. Мархоцкий определяет численность отрядов Сапеги в 5 тыс. солдат и пахоликов50. Эта цифра явно завышена.
По более поздним сведениям из реестров, они могли насчитывать около 1700 чел51.
Для доставки провианта в осажденный город Я. П. Сапега организовал рейд.
К нему присоединилась часть гарнизонных войск. М. Мархоцкий считает это главной причиной неудачи боев 4(14)–5(15) июля и появления русских укреплений в
Замоскворечье. Однако он не говорит, что более опасным для гарнизона была блокада Москвы. 6(16) июля отряды Первого ополчения заняли Новодевичий монастырь и перерезали еще один путь снабжения столицы.
Оказавшись в нелегком положении, А. Госевский прибегнул к провокации,
о которой сообщают М. Мархоцкий и С. Маскевич. Он знал о конфликтах между
дворянской частью ополчения и казаками, вызванных самоуправством последних.
В канцелярии гарнизона был изготовлен документ, уличающий П. П. Ляпунова
в связях с противником. Фальшивку подбросили в лагерь ополченцев. 22 июля
(1 августа) 1611 г. казаки дважды вызывали Ляпунова к себе, а когда он так и не
появился, привели его силой. Он был зарублен52. Смерть Ляпунова привела к замешательству в рядах русских войск. Многие дворяне, опасаясь за свою жизнь, бежали из-под Москвы в свои усадьбы53. Количество добровольцев в сентябре-октябре
1611 г. уменьшилось54. Но А. Госевскому не удалось расколоть движение Первого
ополчения.
4(14) августа 1611 г. Я. П. Сапега вместе со своим полком и подкреплениями из
числа гарнизона вернулся к Москве. Секретари Сапеги записали, что «неприятель
от фортеций против него не вышел на расстояние полета стрелы»55. М. Мархоцкий
уточняет, что успеху способствовали маневры М. Коссаковского и встречный удар
войск гарнизона. Ю. Будило подводит итог: подкрепления и обоз с провиантом
были доставлены в город.
Тем временем положение в Московском государстве изменилось: 3(13) июня
1611 г. после 20-месячной осады пал Смоленск. Это одна из немногих точных
дат, приведенных в «Истории…» М. Мархоцкого. Очевидно, он и его товарищи
История земских ополчений в России начала XVII века

надеялись, что победа Сигизмунда III повлияет на расклад сил у Москвы. Но
король не пошел на столицу. Заботу о гарнизоне он поручил литовскому гетману
Я. К. Ходкевичу. Для этого сил Ходкевича было явно недостаточно56. Одновременно Я. П. Сапега со своими ротмистрами оказывал давление на А. Госевского, чтобы тот уравнял его войска в оплате со «столичными» полками. Поляки требовали денег у московских бояр. После тяжелых переговоров на рубеже
августа-сентября 1611 г. стороны пришли к соглашению. Сапежинцы согласились принять в качестве жалования за два квартала 40 тыс. злотых и царские
драгоценности в залог оплаты «двух четвертей». Согласно М. Мархоцкому, они
получили «две шапки золотом расшитые и каменьями украшенные, которыми
царей своих русские короновать привыкли; скипетр и державу, тоже золотые,
каменьями украшенные»57.
18(28) августа 1611 г. Я. П. Сапега заболел. До 3 сентября он продолжал исполнять свои обязанности. Развитие болезни привело к тому, что усвятский староста был перевезен в Кремль. Командование полком принял мозырский хорунжий
Ю. Будило. Однако ему не хватало авторитета. Когда 5 сентября в лагерь «сапежинцев»
пришли сведения о критическом состоянии усвятского старосты, часть хоругвей полка Сапеги, игнорируя приказы А. Госевского, оставила лагерь и проследовала к границам Речи Посполитой. Мы предполагаем, что так поступили те, кто не согласился
принять вознаграждение только за два квартала службы. В результате из 1700 солдат
с Ю. Будилой остались только 95058. 5(15) сентября в 4 часа утра Я.П. Сапега умер.
Скорее всего, причиной смерти была инфекция, которая проникла в одну из открытых ран59. В ответ на неспособность короля оплатить «подмосковным» полкам задолженность по службе у солдат появляется мысль о конфедерации.
9(19) сентября 1611 г. из Москвы были отправлены послы на сейм, который открывался 16(26) сентября в Варшаве. Каждый полк направил туда представителей,
которые должны были заставить короля выплатить причитающееся жалование.
В случае неуступчивости монарха они имели право пригрозить заключением конфедерации и уходом из Москвы. По сообщениям польских мемуаристов, король обязан
был выплатить наличные деньги до 6 января 1612 г.60 В число послов вошел и М. Мархоцкий. Вместе с посольством солдат из Москвы были отправлены представители Боярской думы Ю. Трубецкой, М. Салтыков-Морозов и думный дьяк В. Янов61. Русские
послы добрались только до Вязьмы. Там литовский гетман Я. К. Ходкевич вернул их
обратно. Таким образом он хотел принудить русскую сторону к уступкам. Однако, как
вспоминает М. Мархоцкий, «от русских, вернувши их послов в столицу, не добился
он иного… ибо бояре сказали: «даже если придется нам жизни свои отдать, иного от
нас не добьетесь». Он добавляет: «Послали их с этим за нами, но они уже опоздали на
сейм; это им пан гетман устроил. Свершили они то свое посольство через три либо
четыре недели после сейма»62.
15(25) сентября отряды земского ополчения предприняли штурм Китай-города63.
Он был отбит64. 25 сентября (4 октября) под Москвой появился литовский гетман
Я. К. Ходкевич с отрядом, насчитывающим около 2500 чел. Состав его группы войск
мы находим в реестрах того времени65. Гетман привел с собой 12 хоругвей конницы и
2 хоругви пехоты своего полка, а также взятый им из состава смоленского гарнизона
полк из 11 хоругвей конницы. С такими силами он не имел возможности освободить от блокады Кремль и Китай-город. Даже при поддержке отряда Ю. Будилы
гетман лишь мог ослабить ее. Это удалось ему лишь частично66.
32

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Череда боев польско-литовского гарнизона Москвы против войск Первого Земского ополчения в 1611 г. в описании участника событий ротмистра М. Мархоцкого
отмечена огромным напряжением с обеих сторон. Несмотря на все усилия, силам
ополчения не удалось достичь цели и разгромить врага. Но и гарнизон оставался в
трудном положении – не хватало провизии и боеприпасов, все более ощутимыми
становились потери. Солдаты сами были виноваты в этом: они сожгли и разграбили все, что могло помочь им удержаться в осажденной столице67. Все же только
после ухода части наемных войск в Речь Посполитую в первой половине 1612 г. и
поражения Я. К. Ходкевича в боях со Вторым Земским ополчением 22–24 августа
(1–3 сентября) 1612 г. польский гарнизон Москвы оказался в безвыходной ситуации
и вынужден был сдаться.
Проанализировав отрывки из сочинения М. Мархоцкого, и, сопоставив их
с другими источниками, можно прийти к определенным выводам. Его мемуары доведены до конца 1611 г. и поэтому в отношении Первого Земского ополчения они
более информативны, чем произведения С. Жолкевского и К. Буссова. В отличие
от мемуаров С. Маскевича здесь нет ошибочных дат, которые не кореллируются
с данными остальных памятников68. Хотя войска Я. П. Сапеги не входили в состав
гарнизона Москвы, при описании боев 1611 г., составители его «Дневника» и Ю. Будило уделяют основное внимание действиям «сапежинского» полка. Для уточнения
и дополнения сведений, изложенных в «Истории Московской войны» можно привлечь данные эпистолярных69, а также других малоизвестных источников70. К сожалению, переписка А. Госевского и московского гарнизона с наемниками Я. П. Сапеги в архивах отсутствует полностью. Скорее всего, материалы этого «фонда» были
уничтожены либо сапежинцами, считавшими А. Госевского главным виновником
всех неудач поляков в России, либо велижским старостой, игравшим важную роль в
руководстве Речи Посполитой в 20–30-е гг. XVII в.
В описании М. Мархоцкого у поляков есть своеобразный кодекс «рыцарской
чести», им не чужды понятия долга, славы, доблести и заслуг. Но их интересы вращались главным образом вокруг денег и богатства. Остальное интересовало их в
меньшей степени. При случае автор не забывает отдать должное противнику, однако скорее для того, чтобы подчеркнуть «заслуги» польских воинов: тогда считалось, что победа над слабым врагом не делает чести победителям. Подобно другим
польским мемуаристам, он завышает численность русских войск в боях 1611 г.71 и
объясняет успехи гарнизона храбростью его солдат. Однако он справедливо сообщает о губительных последствиях алчности своих соотечественников, о склоках и
зависти в кремлевском гарнизоне Госевского и войсках короля Сигизмунда III. В
«Истории Московской войны» М. Мархоцкого изображены реальные люди и их военные будни. Это позволяет еще раз отдать должное мужеству воинов Первого и
Второго ополчений, которые выстояли против сильного врага, отбросив «шатость»
ради спасения родной земли.
Несомненно, «История Московской войны» требует специального изучения,
проведения археографического анализа и последующего научного издания. Только
после этого речь может идти о более результативном использовании этого сочинения в научных изысканиях.

История земских ополчений в России начала XVII века

История Дмитрия Московского и Марины
Мнишек, дочери Сендомирского воеводы, царицы Московской // Русский архив. 1906. Кн. 2. № 5.
С. 129–174; № 6. С. 130–131, 177–222.
2
[Piasiecki P.] Kronika Pawła Piasieckiego, biskupa przemyślskiego. Kraków, 1870; Пясецкий П.
Смутное время и московско-польская война
// Памятники древней письменности и искусства.
СПб., 1887. Вып. 68. С. 1–73.
3
Boniecki A. Herbarz polski. T. 16 // Ułożyli
Adam Boniecki i Artur Reiski. Warszawa, 1913; Dunin-Borkowski J.S. Genealogie żyjących tytułowanych rodów polskich. Lwów, 1895.
4
Rejestr wojska polskiego, które jest przy Caru na
Moskwie // Отдел рукописей Львовской Научной
Библиотеки Национальной Академии Наук Украины (далее – OP ЛНБ НАНУ). Ф.5. № 5998/III.
Уа. Л. 323–324; Biblioteka Jagiellońska (далее – BJ).
Rkps.102. Str. 315–316; Biblioteka im. Czartoryskich
(далее – BCz). Rkps 2245, nr. 10, s. 81; Вержбовский Ф. Ф. Материалы к истории Московского государства в XVI и XVII столетиях. Вып. II. Война с
Польшею в 1609–1611 годах. Варшава, 1898. С. 8 и др;
Instruktia posłom z wojska Cara do krola posłanym… //
Marchocki M. Historya wojny moskiewskiej. Poznań,
1841. S. 148–151; Сборник Императорского Русского исторического общества (далее – Cборник РИО) /
Публ. С. А. Белокурова. М., 1913. Т. 142. С. 38–40.
5
Summariusz żołdu wojska stołecznego moskiewskiego po rachunkom pośledniejszym w obozie pod
Grodkiem uczynionym // BJ, 108, K. 9–10; Spisek
Wojska Stołecznego PP. Confederatów wyszedłszy na
odpoczynek na Białą Ruś i jako się położyli // Archiwum
Główny Aktów Dawnych (далее – AGAD), AR. II,
12, K. 641–642; Война с Польшею в 1609–1611 годах. /
Изд. Ф. Вержбовский. Варшава, 1898. С.7, 9; M.
Marchocki. Op. Cit. S. 78; S. Maskiewicz. Pamiętnik //
Pamiętniki Samuela i Bogusława Kasimierza Maskiewiczów (wiek XVII). Wrocław, 1961. S. 167–170;
S. Zółkiewski. Op. Cit. S. 137–141; W. Polak. O Kreml i
Smoleńszczyznę. Polityka Rzeczypospolitej wobec Moskwy w latach 1607 – 1612 // Roczniki Towarzystwa Naukowego w Toruniu, R. 87, z. 1, Toruń 1995, s. 137–141;
Он же. Dwa listy dowódcy wojsk polskich w Moskwie
Aleksandra Gosiewskiego z 1611 roku. / Z dziejów Europy wczesnonowożytnej. // Pod red. J.Wijaczka. Kielce,
1997. S. 192–193, 194–196.
1

Ekes J. Marchocki M. // Polski Słownik biograficzny (далее – PSB). Warszawa, 1974. T. XIX. S. 553.
7
Ibid; Biblioteka Naukowa Polskiej Akademii
Umiejętności i Polskiej Akademii Nauk (далее –
BPAU PAN), Rkps. № 688 (на лат. яз).
8
Biblioteka Zakładu Narodowego im. Ossolińskich (BO), Rkps. № 129; Biblioteka Polskiej Akademii Nauk w Kórniku (BK), Rkps. № 319; ОР ЛНБ
НАНУ. Ф. 5. № 5268/I (здесь же находятся семейные документы Мархоцких № 4042/I); Stokholm.
Riksarkivet. Skoklostersamlingen. Polska brev (далее –
SRSPB). E. 8603 – Фрагмент мемуаров М. Мархоцкого, а также информация о семье Мархоцких
есть в: BPAU PAN, Rkps. № 688.
9
Ekes J. Op.Cit.
10
Ekes J. Op. Cit.
11
Marchocki M. Historya wojny moskiewskiej.
Poznań, 1841.
12
M. Marchocki. Historia moskiewskiej wojny
prawdziwa przez mię Mikołaja Scibora z Marchocic
Marchockiego pisana // Moskwa w rękach polaków.
Pamiętniki dowódców i oficerów garnizonu polskiego w
Moskwie w latach 1610–1612 / Wybór i oprac. M. Kubala, T. Ściężor. bmw, 1995.
13
Мархоцкий Н. История Московской войны / Подг. публ., перев, ввод. стат., ком. Е. Куксиной. М., 2000.
14
M. Marchocki. Op. Cit. S. 38.
15
Tyszkowski K. Borkowski P.D. // PSB. Kraków,
1936. T. II. S. 336; Состав посольства был следующим: полковники М. Казановский и П. Борковский, ротмистры М. Мархоцкий и Я. Гречина,
поручики пан Войтковский и В.Средзинский, «товарищи» Я. Оборский и Е. Троян (Maskiewicz. Op.
Cit. S. 170).
16
Tyszkowski. K. Wojna o Smoleńsk: 1613–1615.
Lwów, 1932. S. 147–169.
17
Сборник РИО. Т. 142. С. 549–556; Акты,
относящиеся к истории Западной России, собранные и изданные Археографическою комиссиею
(далее – АЗР): В 5 ч. СПб., 1851. Ч. 4. С. 436–441.
18
Tyszkowski K. Borkowski P.D. // PSB. Kraków,
1936. T. II. S. 336.
19
M. Marchocki. Op. Cit. S. 38.
20
Herbst S. Gosiewski A. // PSB. Warszawa,
1959–1960. T. VII. S. 339–340.
21
M. Marchocki. Op. Cit. S. 1–5.
6

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

1.Instruktia posłom z wojska Cara do krola posłanym…; 2.Respons slowny przez J.M. Pana
Podkanclerzego Coronnego (F. Kryjskiego – С. М.);
3.Respons na piśmie posłom rycerstwa pod Moskwą…;
4.Poselstwo przez pana Stadnickiego…; 5.Script podany od koła rycerskiego…; 6.List od Carowey… // Marchocki M. Historya wojny moskiewskiej. Poznań, 1841.
S. 146–162. Текст документов идентичен соответствующим фрагментам из рукописи SRSPB. E.
8597 –копийной книги, в которую, по-видимому,
в архиве канцлера Л. Сапеги в первой половине
XVII в. были включены важнейшие польские дипломатические документы 1609–1610 г. К сожалению, она не имеет пагинации, что затрудняет точные ссылки. См. также: Сборник РИО. Т. 142. М.,
1913. С. 37–47, 55–56.
23
Бельский С. Дневник 1609 г. // ЧОИДР.
1848. № 6. Отд. 3. С. 1–24; Дневник происшествий
московских и посольства в Москву пана Н. Олесницкого и его секретаря А. Гонсевского / Пер. с
польск., предисл. и прим. Н. Г. Устрялова // Сказания современников о Дмитрие Самозванце. 3-е
изд. СПб., 1859. Ч. 2. С. 199–262; [Немоевский С.].
Записки Станислава Немоевского / Публ., предисл. А. А. Титова; Пер. с польск. под ред. А. А. Кочубинского // Титов А. А. Рукописи славянские
и русские, принадлежащие ... И. А. Вахрамееву.
М., 1907. Вып. 6; Niemojewski S. Pamiętnik (1606–
1608) / Wyd. A.Hirschberg. Lwów, 1899; [Рожнятовский А.]. Дневник Марины Мнишек / Отв. ред.
Д. М. Буланин; Пер., предисл. и коммент. В. Н. Козлякова. СПб.: Изд-во Д. Буланин, 1996. (Studiorum slavicorum monumenta. T. 9); Dyamentowski W.
Diariusz 1605–1609 // Hirschberg A. Polska a Moskwa w pierwszej połowie wieku XVII. Lwów, 1901.
T. 1. S. 1–166.
24
Соловьев С. М. История России с древнейших времен // Соч.: В 18 кн. М.: Мысль, 1989.
Кн. IV. Т. 8. С. 573, 618 (С. М. Соловьев приводит
речь А.Голицына, адресованную А. Госевскому,
целиком заимствованную из «Истории Московской войны»); Костомаров Н. И. Смутное время Московского государства в начале XVII ст. //
Собр. соч.: В 5 кн. СПб., 1868. Кн. II. С. 134, 137,
142–143; Платонов С. Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве в XVI–XVII вв.:
Опыт изучения общественного строя и сословных
22

История земских ополчений в России начала XVII века

отношений в Смутное время. 3-е изд. СПб., 1910.
С. 335, 574, 588.
25
Точной датировкой отмечены лишь важнейшие с точки зрения автора события: Болховское сражение 1608 г., битва под Клушиным
1610 г., волнения в Тушине 20 марта 1610 г., взятие
Смоленска 13 июня 1611 г. (Marchocki M. Op. cit.
S. 21–22, 66, 88, 121, 146–147).
26
М. Marchocki. Op. Cit. S.123–124.
27
Ibid. S. 109, 112 (А. Голицын), S. 113 (М. Г. Салтыков).
28
Ibid. S. 108.
29
Ibid. S. 85–93.
30
М. Marchocki. Op. Cit. S. 98–105.
31
Ibid. S. 117–121 и далее.
32
S. Zółkiewski. Początek i progres wojny moskiewskiej. Warszawa, 1966. S. 184; СГГиД. Т. 2; АИ.
Т. 2.
33
В начале XVII в. Россия жила по юлианскому календарю (т. н. «старый стиль), а европейские
страны, в т. ч. Речь Посполитая – по григорианскому («новый стиль»). Во избежание путаницы
здесь и далее первая дата приводится по старому
стилю, вторая – по новому. Даты по умолчанию
даны по новому стилю.
34
Московские бояре – Сигизмунду III и
царю Владиславу. Москва, январь 1611 г. // СГГиД.
Т. 2. С. 489–490; Прокопий Ляпунов – жителям
Нижнего Новгорода, Рязань, 31 января 1611 г. //
СГГиД. Т. 2. С. 497–498; Он же – жителям Владимира. Рязань, февраль 1611 г. // СГГиД. Т. 2.
С. 509–510; Отписка воеводы Прокофия Ляпунова пану Чернатскому (одному из командиров отрядов Я. П. Сапеги) о присылке послов в Москву
для совещания, на каких условиях хочет он соединиться с русскими полками для совокупных действий против поляков. Февраль 1611 г. // АИ. Т. 2.
С. 375–376; Uniwersał Lepunowa Rezańskiey prowincyi pobudzający do woyny przeciwko króla JMci. 11
lutego 1611 r // Biblioteka im. Raczyńskich (Далее –
BR), rkps. 33, k. 238–239v.
35
Отписка нижегородцев к вологжанам, о
походе Прокопия Ляпунова к Москве, о всеобщем вооружении нижегородцев и о немедленной
присылке ратных людей на помощь столице, с
приложением двух воззваний московских людей и отписки Ляпунова о всеобщем ополчении
35

на поляков и литовцев». Конец января – начало
февраля 1611 г. // ААЭ. Т. 2. С. 296–302.
36
Jakub Zadzik do Lawrentego Gembickiego,
spod Smoleńska // Riksarkivet Stockholm. Extranea
Polen (Далее – RaS, EP), 105 (sygn. AGAD), EP,
63–64; W. Polak. Dwa listy dowódcy wojsk polskich
w Moskwie Aleksandra Gosiewskiego z 1611 roku…
S. 192–193, 194–196; S. Maskiewicz. Op. Cit. S. 178.
37
S. Maskiewicz. Op. Cit. S. 178.
38
Wjazd K.J.M. Polskiego Zygmunta Trzeciego do Moskwy A.D. 1610… // AGAD, AR, II, 12,
k. 637–638.
39
M. Marchocki. Op. Cit. S. 87; W. Polak. Op.Cit.
S. 192–193; 194–195.
40
M. Marchocki. Op. Cit. S. 87.
41
Ibid.
42
Буссов К. Указ. Соч. С. 323.
43
Белокуров С. А. Разрядные записи за Смутное время (7113–7121 гг.). М., 1907. С. 221.
44
Aleksander Gosiewski do Zygmunta III, Moskwa,
27. III. (6. IV). 1611 // BCz, rkps. 106, без пагинации;
Relacja ustna bojarzyna, który dostarczył list Gosiewskiego, 1611 // BCz, rkps. 106, k. 661–664; Relacja pana
Głoskowskiego taka towarzysza pana Strusza, 1611 //
BR, rkps. 139, k. 348; Новый Летописец, С. 109.
45
Anonimna relacja z wydarzeń moskiewskich,
pierwsza połowa 1611 // BR, Rkps. 139.
46
W. Polak. Op.Cit. S. 192–193; 194–195; Tumult wielki w Moskwie i Stolicy za nastąpieniem wojska naszego w Roku Pańskim 1610 // BCz, rkps.105,
k. 347–347v; S. Maskiewicz. Op. Sit. S. 188.
47
M. Marchocki. Op. Cit. S. 87; S. Maskiewicz.
Op. Cit. S. 178; Relacja ustna bojarzyna, który dostarczył
list Gosiewskiego, 1611 // BCz, rkps. 106, k. 661–664;
Новый Летописец, С. 109.
48
Bohun T. Moskwa 1612. / Wyd. «Bellona».
Warszawa, 2004. S. 135.
49
Kognowicki K. Życie J.P. Sapiehi // Życie Sapiehów. Wilno, 1791. T. 2. S. 271; Korzon T. Dzieje wojen i
wojskowości w Polsce. T. 1. Lwów–Warszawa–Kraków,
1923. S. 151; Wimmer H. Wojsko polsko-litewskie w
pierwszej połowie XVII w. // Studia i materiały do Historii Wojskowości. T. XIX. Warszawa, 1972.
50
M. Marchocki. Op. Cit. S. 125.
51
Regestrum rationis publicae in comitis Varsoviensibus generalibus anno 1613… // Вержбовский Ф. Ф. Указ. соч. С. 56.
36

S. Maskiewicz. Op. Cit. S. 202.
Новый Летописец. С. 113–114; Из Хронографа, принадлежавшего историографу Карамзину (Столяровский список, Л. 322–582, 643–688) /
Изборник славянских и русских сочинений, внесенных в хронографы русской редакции / Изд.
А. А. Попов. М., 1869. С. 352.
54
Окружная грамота (в списке) ТроицыСергиева монастыря от архимандрита Дионисия
и келаря Авраамия Палицына во все российские
города: о гибельном состоянии государства, с
убеждением, святостию закона, верных сынов
Отечества ускорить на избавление Москвы от
иноплеменных и присоединиться к находящимся
там, под начальством князя Трубецкаго, войскам.
6 октября 1611 г. // СГГиД. Т. 2. С. 577–579; Долинин Н. П. Подмосковные полки («казацкие таборы») в национально-освободительном движении
1611–1612 гг. Харьков: Изд-во Харьковского гос.
ун-та, 1958. С. 83–84.
55
Sapieha J. P. Dziennik // Hirschberg A. Polska
a Moskwa w pierwszej połowie weku XVII. Lwów, 1901.
T. 1. S. 320; J. Budziłło. Op. Cit. S. 123.
56
S. Maskiewicz. Op. Cit. S. 201.
57
M. Marchocki. Op. Cit. S. 104.
58
J. Budziłło. Op. Cit. S. 482–483.
59
Частное письмо Петра Нащокина Максиму
Яковлевичу Строганову о событиях того времени //
Долинин Н. П. Указ. соч. С. 120–121; Отписка из
Верхотурска в Туринск о присылке польских пленников и их расспросных речей // Акты времени
междуцарствия 1610–1612 гг. / Сост. С. К. Богоявленский, И. С. Рябинин. М., 1915. С. 4–48.
60
M. Marchocki. Op. Cit. S. 103; S. Maskiewicz.
Op. Cit. S. 204; J. Budziłło. Op. Cit. S. 128–133.
61
Diariusz poselstwa moskiewskiego wysłanego
do Warszawy z końcem r. 1611 // Polska a Moskwa w
pierwszej połowie wieku XVII / Wyd. A. Hirschberg.
Lwów, 1901. S. 339–340.
62
M. Marchocki. Op. Cit. S. 103.
63
S. Maskiewicz. Op. Cit. S. 202.
64
S. Maskiewicz. Op. Cit.
65
Tamże, s. 203–204; Вержбовский Ф. Ф. Указ.
соч. С. 66–67; полк Ходкевича состоял из хоругвей
Г. Глебовича (93 чел.), С. Воловича (63), С. Конецпольского (89), А. В. Радзивилла (112), Т. Домбровы (153), Я. Кишки (85), Платемберга (71), М. Кор52

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

фа (61), Околовича (100), татарских хоругвей
Чаровича (100) и Богдана (100), а также из пехоты Я. К. Ходкевича (?) и Ф. Руцкого (200). См.:
A. Naruszewicz. Zywot J. K. Chodkiewicza, Wojewody
wileńskiego, Hetmana Wielkiego W. Ks. Lit., Kraków,
1858. T. II. S. 3; «смоленский» полк под командованием С. Конецпольского состоял из хоругвей
С. Конецпольского (150), Тарновского (100), С. Любомирского (200), кн. Я. Корецкого (50), Р. Хойского (50), Снопковского (100), Течинского (100),
Щита (100), К. М. Дорогостайского (150), рейтарских хоругвей Розена (100) и Сея (?).
66
S. Maskiewicz. Op. Cit. S. 204.
67
«…Взяли выгоду очень великую, ибо столицу всю опустошили до 500 злотых [полностью
– С.М.]». (M. Hofmański. Porażka cudowna wojska
moskiewskiego w stolice po szczęśliwym odjechaniu
K.J.M. przez Zołnierza tamże będącego i na ratunek
od Króla Jego Mości posłanego otrzymana. Poznań,
1611 // BСz., dop. 32021).
68
S. Maskiewicz. Op. Cit. S. 202–203. Мемуарист ошибочно датирует приход Я. П. Сапеги

История земских ополчений в России начала XVII века

под Москву, его смерть и последующий распад
войска.
69
Jakub Zadzik do Lawrentego Gembickiego… //
RaS, EP,105 (sygn. AGAD, EP,63–64; W.Polak. Dwa
listy… S. 192–193,194–196; Aleksander Gosiewski do
Zygmunta III… // BCz, rkps. 106, без пагинации;
Relacja ustna bojarzyna, który dostarczył list Gosiewskiego, 1611 // BCz, rkps. 106, k. 661–664.
70
Relacja pana Głoskowskiego… // BR, rkps.
139, k. 348; Tumult wielki w Moskwie i Stolicy... //
BCz, rkps. 105, k. 347–347v; M. Hofmański. Porażka
cudowna… // BСz., dop. 32021.
71
Напр., силы А. З. Просовецкого определены в 30 тыс. чел (М. Marchocki. Op. Cit. S. 117). По
современным подсчетам, численность всех войск Первого Земского ополчения не превышала
12 тыс.чел (T. Bohun. Moskwa 1612. Warszawa,
2004. S. 124; см. также Relacja ustna bojarzyna… //
BCz, rkps. 106, k. 661–664; Wjazd K.J.M. Polskiego Zygmunta Trzeciego… // AGAD. AR. II, 12,
k. 637–638.

И. О. Тюменцев

движение земСКих оПоЛчений
и Лжедмитрий III
В конце 1610 – начале 1611 гг. польский король Сигизмунд III и его окружение окончательно похоронили Московский договор, арестовав членов «великого
посольства» и потребовав от семибоярщины прислать новых послов для присяги
самому королю. Бесчинства и насилия, чинимые польскими солдатами и наемниками в Москве и в провинции за полгода до предела накалили обстановку в стране1.
Большинство бояр во главе с кн. Ф. И. Мстиславским и значительная часть членов
государева двора в страхе перед народным бунтом были готовы согласиться с требованиями Сигизмунда III. Патриарх Гермоген, наоборот, резко осудил действия
короля и в своих окружных посланиях освободил русских людей от присяги королевичу Владиславу. Именно поэтому призывы вождя рязанских служилых людей думного дворянина П. П. Ляпунова поднять восстание против оккупационных властей
в Москве попали на подготовленную почву. В Замосковье, Поморье, Новгородской
земле начали создаваться отряды земского ополчения. В своем письме 17 (27) января 1611 гг. польский король прямо предупредил Я. Сапегу о «бунте» П. П. Ляпунова2.
В начале февраля 1611 г. из Калуги к Я. Сапеге бежали бывший «боярин» самозванца
кн. Д. М. Черкасский, «спальник» Иг. И. Михнев и Д. Микулин, которые сообщили о намерениях И. М. Заруцкого и калужан присоединиться к движению первого земского ополчения и выбирать Государя «всею Землею», после освобождения
Москвы3. Впервые с начала гражданской войны открылась реальная возможность
объединения всех земских сил для борьбы за освобождение страны от иноземцев и
их приспешников.
Серьезной проблемой для земского движения стало появление в конце марта
1611 г. в Новгороде Великом нового Большого вора – Лжедмитрия III. История этого самозванца долгое время находилась на периферии исследований. В самозванце
видели местного вождя «воровских» казаков4, предводителя «антифеодальных элементов»5, выразителя интересов верхов псковского посада6. Р. Г. Скрынников считал
события связанные с Лжедмитрием III прямым продолжением гражданской войны
в России, а его движение – этапом в развитии повстанческого движения7. Написавший единственное специальное исследование о самозванце П. В. Седов пришел к
выводу, что самозванец не «отражал интересы какой-то одной социальной группы»,
а лишь «приспосабливался к обстоятельствам»8. Недавно А. А. Селин вообще назвал Лжедмитрия III гротескной фигурой, значение которой заключалась лишь в
том, что он несколько недель властвовал в Пскове и ему присягнуло Первое земское
ополчение и некоторые российские города9. Исследователи обычно рассматривали
историю Лжедмитрия III как локальное явление вне движения земских ополчений.
38

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Между тем анализ этих двух феноменов во взаимосвязи, а также опыт, накопленный современной историографией в изучении самозванства, позволяет по-новому
взглянуть на его историю.
Современники называли Лжедмитрия III Новым большим, Ивангородским,
Псковским вором. Высказывались мнения, что имя «царя Дмитрия» на этот раз взял
казак Сидорка10, сын дьякона московской церкви из-за Яузы Матвей (Матюшка)11,
незаконно рожденный сын Я. К. Ходкевича12. Предположение о беспутном сыне
аристократа почти сразу же было отброшено. Казаком Сидоркой современники,
как видно из анализа актового материала, называли самозванца до его разоблачения в Пскове и в Москве весной-летом 1612 г., после этого события в обоих городах
всплыло имя Матюшки. Путаница возникла позднее, когда Авраамий Палицын назвал Матюшкой Веревкиным Лжедмитрия II13, а авторы Нового летописца использовали в тексте памятника оба имени самозванца14.
Сведения о первых шагах Лжедмитрия III собрали шведы, готовившие захват
Новгорода Великого. Они выяснили, что будущий самозванец в начале 1611 г. некоторое время прожил среди новгородцев под видом бродячего торговца ножами,
вероятно, под именем казака Сидорки15. В сентябре-феврале 1611 г. новгородцы
признавали власть королевича Владислава и подчинялись назначенным сюда воеводами боярину И. М. Салтыкову, К. Чеглокову и дьяку П. Третьякову. Ситуация
изменилась, когда около 22 февраля 1611 г. в город из Москвы с паном Микулаем
Юргою прибыл крупный отряд казаков во главе с атаманами Б. Березиным, С. Заруцким, И. Зворыкиным, М. Паниным и есаулом Т. Кайдашевым. Между 25 февраля и 12 марта 1611 г. в Новгороде произошел переворот, в результате которого
назначенная А. Гонсевским местная администрация была отстранена от власти, а
боярин И. М. Салтыков казнен16. Примечательно, что уже 27 февраля 1611 г. почти
за месяц до объявления Лжедмитрия III шведский король Карл IX написал письмо с
предложением помощи против поляков и их пособников17. Если учесть прямые указания источников, что самозванца в Новгород Великий привели казаки и им оказался сын московского дьячка церкви «из-за Яузы», то можно с большой степенью
вероятности предположить, что сын московского дьячка прибыл в город с отрядом
казаков из-под Москвы около 22 февраля 1611 г. и в течение месяца шла подготовка его объявления. Неслучайно, среди атаманов оказался «мнимый родственник»
И. М. Заруцкого – С. Заруцкий, больше ни разу нигде не упомянутый. Повсюду
распускались слухи об очередном чудесном спасении «царя Дмитрия» и его скором
появлении в Новгороде Великом. Эти слухи, видимо, подвигли шведского короля
на написание письма еще не объявившемуся самозванцу, которое по этой причине
было отправлено Я. Делагарди из Выборга назад в Стокгольм18. Сделанные наблюдения дают основание уточнить наблюдение П. В. Седова. Самозванец готовился
тогда, когда русские города собирали ополчение для «очищения» Москвы19.
Автор Псковской летописной повести и шведский историк Ю. Видекинд установили, что Лжедмитрий III объявился в Новгороде Великом не сразу после свержения пропольских властей, а около 23 марта 1611 г.20 как раз тогда, когда вести о
восстании в Москве 19–20 марта 1611 г. достигли Новгородской земли21. П. Г. Любомиров, ссылаясь на обличения в окружных посланиях кн. Д. М. Пожарского, К. Минина и московских бояр, пришел к выводу, что инициаторами новой самозванческой интриги являлся атаман И. М. Заруцкий и бывшие тушинцы22. В пользу этой
гипотезы, казалось бы, говорит имя одного из атаманов, появившихся незадолго
История земских ополчений в России начала XVII века

до объявления самозванца – С. Заруцкий. Тем не менее, построения исследователя
вызывает серьезные сомнения. И. М. Заруцкий являлся фаворитом «царицы» Марины Мнишек и рассчитывал править Россией именем ее малолетнего сына – «воренка Ивана»23. Лжедмитрий III был для него помехой на пути к власти. Неслучайно, он, по свидетельству весьма осведомленного бывшего полковника Тушинского
вора Й. Будилы, противился присяге первого земского ополчения Лжедмитрию III24
и, как видно из отписок руководителей подмосковных таборов, приложил немало
усилий для разоблачения самозванца25.
Шведы выяснили, что будущий самозванец около 23 марта (2 апреля) 1611 г.
явился в Новгород Великий с «сотней конных товарищей по беспутству», «таких
же, как сам, разбойников и проходимцев» и попытался объявить себя перед горожанами в очередной раз «чудом спасшимся царем Дмитрием». Однако новгородцы
не поверили ни единому слову бывшего продавца ножей и вынудили его бежать в
Ивангород, где он был принят с праздничным салютом и многодневными торжествами26. Весьма осведомленный автор Псковской летописной повести сообщил
любопытную деталь, что отряд, с которым самозванец появился в Новгороде Великом, а затем бежал в Ивангород, состоял из «новгородского казачья»27. Арзамасский
дворянин Б. Болтин, служивший от города, который целовал крест Лжедмитрию
III, также отметил, что отряды самозванца в Ивангороде в основном состояли из
казаков и «холопей боярских»28. Таким образом, у истоков самозванческой интриги
на Северо-Западе страны, как и на Юго-Западе и Юге стояли московские и местные
казаки. Именно поэтому, потерпев неудачу в Новгороде Великом, они бежали не
куда-нибудь, а в Ивангород, который вместе с Великими Луками и Псковом в 1608–
1610 гг. являлся одним из центров переживавшего глубокий кризис местного повстанческого движения29. Местный гарнизон состоял из детей боярских, стрельцов,
пушкарей и затинщиков30. В 1607 г. сюда было сослано 300 казаков-болотниковцев,
которые, в прочем в 1608 г. ушли в Тушино31. Во время осады Ивангорода шведами осажденным помогали псковские казаки во главе с атаманами, которых звали
Иосиф и Агафон Мощи32. По составу гарнизона Ивангород мало чем отличался от
Моравска и Стародуба-Северского, в свое время принявших Лжедмитриев. Вскоре
после снятия осады города в конце 1610 г. на вопрос за кого они за В. Шуйского или
Лжедмитрия II, ивангородцы ответили, что «вскоре у них будет покровитель I и II.
Примечательно, что во время переговоров со шведами после, на которого стоит посмотреть при свете дня и солнца!»33.
На роль «царя Дмитрия» казаки, так же как в свое время терские казаки, взяли жившего в Москве человека – Матюшку – сына дьякона церкви из-за Яузы.
В Ивангороде, также как в Стародубе, были устроены трехдневные празднества в
честь вновь обретенного «царя Дмитрия»34. Вместе с Ивангородом Лжедмитрию III
присягнули новгородские пригороды Ям, Копорье и Гдов с уездами35. Псков отказался целовать Вору крест. Горожане отправили послов к «боярам» кн. Д. Т. Трубецкому и И. М. Заруцкому с известием о появлении Ивангородского вора, жалобами на бесчинства А. И. Лисовского, нападения литовцев на Печеры и на шведов36.
В городе явно произошло размежевание сил между посадом и служилыми людьми по
прибору. Неслучайно к Лжедмитрию III ушли псковские стрельцы37, а 15 (25) апреля 1611 г. – псковские казаки38.
В Ивангороде как в свое время в Путивле и Стародубе начала формироваться новая Боярская дума: «боярин» князь И. Ф. Хованский, дьяк М. И. Ми40

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

лославский, стрелецкий голова Н. Хвостов, «конюшей» стрелецкий сотник Ф. Аминев, кн. Б. К. Мещерский, «ближний дворянин» Н. Зиновьев. и
Государев двор: «временник и стольник» Д. И. Чертов. Различными путями на
службе у самозванца появились дворяне и дети боярские стрелецкий пятидесятник копорянин П. Воронин, ореховляне И. П. Чертов и Ф. А. Бровцин, ямлянин Н. Брюхов, И. Мунзорин39. В Ивангороде и затем в Пскове явно начал
зарождаться новый центр повстанческой власти со своей администрацией и войском40. Подлинные организаторы самозванческой интриги казаки, как в 1606 г.
в Путивле, и в 1607 г. в Стародубе Северском, вскоре оказались в тени.
На третий день своего пребывания в городе, также как в свое время Лжедмитрий II в Стародубе, Лжедмитрий III вступил в переговоры о помощи с иноземцами,
но не с поляками, а со шведами. Шведских переговорщиков возглавлял комендант
Нарвы Ф. Шединг. Сам самозванец перед шведами не появлялся, но они смогли
составить его словесный портрет: «человек скрытный, но смелый, по характеру находчивый и краснобай, каждому предлагал свое содействие»41. Лжедмитрий III оказался в курсе того, что шведский король после Клушинской битвы предложил Лжедмитрию II союз и помощь, и умолял о присылке к нему шведских войск. Вместе с
экспедиционным корпусом самозванец намеревался изгнать поляков из России и
занять московский престол42. В отличие от стародубских событий ни один шведский отряд на помощь Лжедмитрию III не прибыл. Дальнейшее поведение шведов
свидетельствовало, что ни власти, ни шведские солдаты к появлению самозванца
никакого отношения не имели. Комендант Нарвы отправил предложения самозванца и всю собранную информацию в Стокгольм. В мае 1611 г. в Нарву для переговоров с самозванцем по поручению короля Карла IX прибыл известный шведский
дипломат П. Петрей. Он лично знал Лжедмитрия I и легко мог разоблачить обман.
Самозванец вновь проявил удивительную для казачьего царевича осведомленность
и уклонился от личной встречи43. В мае 1611 г. командующий шведским экспедиционным корпусом Я. Делагарди получил письма короля к сословиям Московии и
Новгородской земли и Лжедмитрию III, в которых объяснял необходимость вторжения шведов в Россию и призвал им помогать. Я. Делагарди отправил письма
москвичам и новгородцам, а письмо самозванцу оставил у себя. Шведы предпочли иметь дело с властями земского ополчения, вступившими с ними в переговоры
«о помощи против поляков». 28 мая 1611 г. шведский экспедиционный корпус
вторгся в Россию. Я. Делагарди выдвинул проект возведения шведского королевича
Карла-Филиппа на русский престол и отказался от идеи поддержки самозванца, но
Ивангородский вор в то время об этом не подозревал44.
Подавление народного восстания в Москве, вторжение шведов и появление
нового самозванца вынудило ополченцев помимо осады Москвы всерьез заняться
государственным строительством и налаживанием государственного управления
страной. Большинство членов Боярской думы и Государева двора находились в
осажденной Москве, будучи изменниками Родины или пленниками. По этой причине земцы не могли созвать земский собор правильного состава и избрать царя
«всею» землею. Именно поэтому, в подмосковных таборах из земских представителей был образован экстраординарный орган высшей государственной власти –
Совет всей земли, который назначил трех руководителей земского ополчения
«бояр» кн. Д. Т. Трубецкого, И. М. Заруцкого и думного дворянина П. П. Ляпунова и передал им всю полноту исполнительной власти. 30 июня 1611 г. Совет всей
История земских ополчений в России начала XVII века

земли утвердил приговор – временный конституционный акт, который определил
государственное устройство и порядок управления страной до освобождения «царствующего града Москвы», созыва земского собора правильного состава и выбора
царя «всею Землею».
Призывая русских людей идти в ополчение, П. Ляпунов обратился к вольным
казакам с просьбой прийти на помощь земщине, пообещав им «жалование и порох
и свинец»45. Войско Донское во главе с атаманом С. Чертенским, как и в прошлые
годы, предпочло выждать, чем закончится противоборство марионеточных властей
и ополченцев. Их примеру, судя по всему, последовала основная масса терских,
яицких и волжских казаков. Запорожцы же воевали в России на стороне короля.
Участие вольных казаков в земском движении не вышло за рамки отдельных станиц. Источники не содержат данных о появлении в России новых крупных отрядов
вольных казаков во главе с авторитетными атаманами или «казачьими царевичами».
Неслучайно вопрос о вольных казаках оказался на периферии проблем в земском
приговоре 30 июня 1611 г.
Гораздо больший эффект, как установил А. Л. Станиславский, дал призыв П. П. Ляпунова к «боярским людям крепостным и старинным» идти под Москву «безо всякого сумнения и боязни», поскольку за участие в земском деле они получат отпускные грамоты «по всей земли приговору». Когда Лжедмитрий II летом 1610 г. осаждал
Москву, к нему в лагерь бежали сначала тысячи холопов46. Бывшие кабальные холопы приняли широкое участие в ополчении и в короткий срок превратили казачество
во влиятельную силу земского движения47. Буквально за несколько месяцев весны
1611 г. организационные структуры казачества в земском движении претерпели серьезные изменения. В феврале-марте 1611 гг. в источниках можно встретить упоминания о казачьих полках И. М. Заруцкого, А. З. и И. З. Просовецких и казачьих
сотниках. Летом 1611 г. полки распались на многочисленные станицы. «Казачьи
головы и сотники» превратились в атаманов и есаулов. Станицы стали складываться в Войско, высшим органом которого стал Казачий круг, значение которого, по
мере развития кризиса в стране, возрастало. Для полного оформления Вольного казачьего войска, по меткому наблюдению А. Л. Станиславского, не хватало только
войскового атамана. Именно поэтому в таборах в отличие от предшествующего времени, не было Казачьего приказа, и казаками ведал Разрядный приказ48. «Боярин»
И. М. Заруцкий, запятнавший себя сотрудничеством с «изменниками боярами» и
службой королю, на роль абсолютного лидера казачьего движения претендовать уже
не мог. В условиях назревающей национальной катастрофы в таборах под Москвой
в результате массового показачивания населения России начало формироваться
Всероссийское вольное казачье войско.
Проблема освобождения кабальных холопов, как прежде, стала одной из главных во взаимоотношениях между дворянами и казаками. В земском приговоре
30 июня (10 июля) 1611 г., вопреки обещаниям П. П. Ляпунова, она не нашла однозначного решения. Р. Г. Скрынников полагал, что земские власти «молчаливо признали свободными людьми» казаков-ополченцев из бывших кабальных холопов
и крепостных крестьян49. А. Л. Станиславский совершенно справедливо отметил,
что это «молчаливое согласие» действовало до созыва земского собора и избрания
царя, которые должны были окончательно решить этот вопрос. По мнению историка, это явилось результатом временного компромисса между дворянами и казаками50. Наблюдения историков нуждаются в уточнениях. Земский приговор подпи42

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

сали главным образом авторитетные представители старого, а не нового казачества.
В действительности это был компромисс между дворянами и «старыми» служилыми
казаками. Он никак не мог удовлетворить широкие слои «новоприбылого казачества», которое в условиях гражданской войны требовало решения проблемы «здесь
и сейчас» и восприняло происшедшее как очередной обман властей, стоивший
П. П. Ляпунову жизни.
Еще более серьезной проблемой для руководителей ополчения стало обеспечение казаков жалованием. В отличие от бояр, дворян, служилых людей по прибору казаки не имели вотчин, поместий, городских дворов и промыслов и не могли
использовать их ресурсы для обеспечения службы. Единственными источниками
доходов для них являлось государево жалование хлебом, деньгами, порохом и свинцом и военная добыча. Земские власти в приговоре 30 июня 1611 гг. обещались «старых» атаманов и казаков верстать поместными и денежными окладами, а тем которые «верстаться не похотят» давать хлебный корм с дворца и денежное содержание
с Большого приходу и четей. Вопреки «тушинской практики», под страхом смерти
казакам категорически запрещалось забирать села и деревни себе в «приставства»,
в случае задержки жалования51. Примечательно, что в документе вновь говорится
только о «старых» казаках, а о «новых» - полное молчание. Сделанное наблюдение
подтверждает гипотезу о том, что земский приговор явился результатом компромисса провинциального дворянства и «старого казачества». Многочисленное «новое» казачество вновь оказалось обойденным и обманутым.
Отказ Подмосковных властей, Новгорода Великого и особенно Пскова признать самозванца поставило Лжедмитрия III и организаторов самозванческой интриги в чрезвычайно затруднительное положение. В 1608–1610 гг. псковичи были
главными поставщиками хлеба и фуража в Ивангород, Ям, Копорье и Гдов. Именно
поэтому самозванец и его бояре решили захватить Псков летом 1611 г., воспользовавшись тем, что переговоры между шведами, властями земского ополчения и новгородцами затянулись. 24 июня (4 июля) 1611 г52 Лжедмитрий III во главе войска
из 1 тыс. человек с несколькими пушками ушел из Ивангорода к Пскову53. 26 июня
(6 июля) 1611 г. посланные самозванцем к Новгороду Великому псковские казаки
появились у стен Пскова. Посадские во главе с дьяком И. Л. Луговским отказались
пустить их в город54. 4 (14) июля 1611 г. из подмосковных таборов вернулись в Псков
послы с грамотами от «бояр», в которых, судя по всему, были четкие инструкции
Лжедмитрия III не принимать. Неслучайно, когда 28 июня (8 июля) 1611 г. самозванец появился у Пскова со своим войском, его в Псков не пустили и сели в осаду.
Раздосадованный самозванец захватил городское стадо и пустил его на пропитание
своему войску. Разозленные этим псковичи начали боевые действия против войска
самозванца55. В отместку Ивангородский вор приказал обстреливать кварталы города зажигательными снарядами56. Все чего добился самозванец: присяги только двух
псковских пригородов – Изборска и Печер57.
Тем временем 3 (13) июня 1611 г. Сигизмунд III штурмом взял Смоленск.
16–17 июля 1611 г. шведы вероломно захватили Новгород Великий. 22 июля 1611 г.
погиб П. П. Ляпунов. Ситуация в стране кардинальным образом изменилась. Авторитету властей первого земского ополчения был нанесен непоправимый удар. Лжедмитрий III, подобно Лжедмитрию II, летом 1610 г. стал превращаться в реальный центр
притяжения патриотических сил. Самозванец тут же начал рассылать всюду грамоты
с призывом объединяться против поляков и шведов58. Я. Делагарди, якобы по просьИстория земских ополчений в России начала XVII века

бе псковичей, отправил к Пскову одного из лучших шведских полководцев Э. Горна
с 4,5 тыс. шведским и новгородским войском. Имея в своем тылу враждебный
Псков, Лжедмитрий III и его войско явно не могли противостоять шведам и новгородцам в полевом сражении. 23 августа (2 сентября) 1611 г. самозванец и его воины
бежали в Гдов, бросив у стен города всю свою артиллерию. Псковичи тотчас затащили пушки в крепость59.
Шведско-новгородское войско подошло к Пскову 31 августа (10 сентября).
Э. Горн ждал, что «позвавшие» шведов и новгородцев псковичи с ликованием откроют ворота перед своими освободителями. Однако, псковичи вопреки ожиданиям наотрез отказались пустить в город своих «освободителей», сели в осаду. Волей-неволей
Э. Горну пришлось приступить к подготовке штурма города. 8 (18) сентября 1611 г.
шведы взорвали петардами двойной ряд Взвозских (Водяных) ворот и сделали обширный пролом в стенах крепости. Если бы войска тотчас ринулись в этот пролом,
то город неминуемо был бы взят. Псковичей спасла неразбериха в шведском войске.
Минеры подали команду штурмовым отрядам отступить, чтобы не пострадать от
мощного взрыва. Солдаты же восприняли команду как отказ от штурма и отступили
к своему лагерю. Пока шведы и новгородцы разбирались что к чему, псковичи успели
собрать достаточно ратных у пролома, чтобы отбить нападение врага, а затем заделали
брешь в стене60. В следующую ночь шведско-новгородское войско неожиданно атаковало город с противоположной стороны, рассчитывая взобраться на, казалось бы, более низкие стены, но штурмующих вновь постигла неудача. В течение последующих
пяти недель шведы пытались рыть подкопы под крепостные стены, однако вскоре
наступившие холода, отсутствие необходимых для этого оборудования и снаряжения сделали эту работу бессмысленной61. Э. Горн был вынужден снять осаду Пскова
и 7 (17) октября 1611 г. с 2,5 тыс. войском пошел к Гдову, где засел самозванец62.
Шведский полководец, так же как в свое время гетман С. Жолкевский на переговорах с Лжедмитрием II, предложил Лжедмитрию III отказаться от русского престола,
стать вассалом шведского короля и получить удельное княжество. Самозванец, как
в свое время Лжедмитрий II, ответил категорическим отказом, вывел из Гдова свою
рать в 1 тыс. человек и приказал открыть огонь по противнику. Имевшие более чем
двойное численное превосходство, шведы решительно атаковали боевые порядки
Лжедмитрия III и обратили ратников самозванца в паническое бегство. Большинство
командиров «воровского» войска было перебито, а их солдаты были загнаны в Гдов.
На следующий день Лжедмитрий III с остатками своего войска попытался прорваться к Ивангороду, но был настигнут шведами у реки Плюсы и на голову разгромлен.
Сам Лжедмитрий III едва успел по мосту прорваться в Ивангород. По свидетельству
Ю. Видекинда, почти все его бояре и два предводителя конницы бежали к шведам и
немало способствовали дискредитации самозванца. Интерес к нему среди населения
резко упал. Ивангородцы даже стали подумывать о его выдаче шведам63.
Анализируя события в России после 22 июля (1 августа) 1611 г. исследователи
обычно спорят о последствиях происшедшего для земского дела: произошел ли разрыв между дворянской и казачьей частями ополчений, подвергся ли ревизии курс
проводимый П. П. Ляпуновым и т.д. Если взглянуть на происшедшее сквозь призму
развития казачьего движения, то можно заметить, что появившийся в июле 1611 г.
на арене гражданской войны новый орган центральной власти – Казачий круг, после убийства П. П. Ляпунова, не только не был распущен, а наоборот усилился. Никто за убийство руководителя ополчения даже не был наказан. Казачий круг оказал44

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

ся способным диктовать условия Совету всея Земли и тандему кн. Д. Т. Трубецкого
и И. М. Заруцкого. В таборах под Москвой фактически возникло двоевластие, которое в перспективе грозило расколом движения земских ополчений, новым витком
гражданской войны и национальной катастрофой.
Главная проблема казачьего движения, как совершенно справедливо заметил
А. Л. Станиславский заключалась в том, что среди казаков не было единства64. «Старые казаки», как уже говорилось выше были готовы идти на союз с земщиной во
главе с П. П. Ляпуновым, а затем кн. Д. М. Пожарским и К. Мининым и выбрать
царя «всею Землею», другие – поддержать И. М. Заруцкого, М. Мнишек и возвести
на русский престол «Воренка», третьи – вместе с оставшимися не у дел бывшими тушинцами кн. Г. П. Шаховским, батьями Шереметевыми и др. ввязаться в авантюру
Лжедмитрия III. Гибель П. П. Ляпунова сделала И. М. Заруцкого реальным руководителем ополчения при родовитом, но лишенном качеств лидера кн. Д. Т. Трубецком. Патриарх Гермоген тут же отреагировал на это окружным посланием, в котором призвал земцев воспротивиться «казацкому войску», если оно будет выбирать
на царство «Маринкина сына»65. Обладавший выдающимися личными качествами,
боярин-атаман, несмотря на все усилия, не смог стать общенациональным лидером
и добиться избрания на царство «своего» кандидата. Все, чего ему удалось – это,
продолжая в общих чертах курс П.П. Ляпунова, сохранить земское движение.
Между тем обстановка в стране резко ухудшалась. Вопреки военным и дипломатическим усилиям руководства ополчения, сапежинцы пробились в Москву и
оказали помощь московскому гарнизону. Затем они совершили рейд за продовольствием и фуражом в район Переславля-Залесского и Юрьева-Польского и доставили их в осажденную столицу. Осенью в столицу стали поступать сведения о готовящемся походе на Москву литовского гетмана Я. К. Ходкевича с польско-литовским
войском. Сапежинские рейды показали, что без решительных совместных действий
земщины во главе с дворянством и казаков ополчение неминуемо будет разгромлено. В сложившихся условиях роль национального духовного центра взяли на себя
власти Троице-Сергиева монастыря архимандрит Дионисий Зобниковский и келарь
Авраамий Палицын. Окружные грамоты троицких старцев, призывавшие русских
людей к единению и совместной борьбе против иноземцев повлияли на подвижнический подвиг К. Минина и кн. Д.М. Пожарского. К концу 1611 г. нижегородское
ополчение, усиленное дворянскими ополчениями Смоленска, Дорогобужа и Вязьмы готово было выступить на помощь подмосковным таборам по кратчайшему пути
по Владимирской дороге, но всем этим планам не суждено было сбыться. Помешали события происшедшие в Пскове и под Москвой.
Неожиданно для шведов, 4 (14) декабря 1611 г. Лжедмитрий III, воспользовавшись тем, что Э. Горн отправился к Орешку, прошел в Псков и был принят псковичами как «царь Дмитрий». П. В. Седов, ссылаясь на данные Х. Альмквиста и автора
Псковской 3 летописи, нашел объяснение столь разительным переменам в настроениях псковичей в том, что после отступления шведов в Пскове с помощью изборских
казаков был совершен переворот в пользу самозванца, а затем в Псков пришел отряд
Ивангородцев во главе с Н. Хвостовым и М. Милославским, который и подготовил
появление в городе самозванца67. Псковичи-авторы Псковской 3 летописи и «Повести о смятении и междоусобии…» ничего не говорят о перевороте в пользу самозванца
вплоть до его появления в городе. Автор Псковской летописной повести написал, что
«оле безумия последнего» псковичи «ниоткуда помощи ненадеющися, понеже МоИстория земских ополчений в России начала XVII века

сква бе за литвою, а в Новгороде немцы, яко окружены отовсюду, и положиша на том,
еже позвати ложного царя»66. В «Повести о смятении и междоусобии…» говорится,
что иноземцы не смогли совладать с Псковом, в то время, когда им руководил один
дьяк И. Л. Луговской, «а совладели, как воевод (выделено нами – И. Т.) во Пскове
приумножило…»67. Одновременно с Н. Хвостовым и М. Милославским в Псков с
псковскими челобитчиками и с грамотами кн. Д. Т. Трубецкого и И. М. Заруцкого
из-под Москвы прибыл воевода Н. Д. Вельяминов-Зернов68. Он, как видно из рассказа летописца, явно был причастен к появлению вора в городе. Будучи однородцем
царя Бориса Годунова, Н. Д. Вельяминов в его правление сделал блестящую карьеру и
стал чашником. В 1605–1606 г. сослан Лжедмитрием I на воеводство в Ядрин. В 1608–
1609 г. боярин и воевода Лжедмитрия II в Костроме. Весной 1610 г. в составе тушинского посольства к Сигизмунду III принес присягу королевичу Владиславу. В 1610 –
начале 1611 гг. боярин, глава Ямского приказа в Москве. Летом 1611 г. в таборах под
Москвой69. Этого человека метко характеризует его прозвище – Обиняков.
В августе-сентябре 1611 г. остро нуждавшийся в средствах И. М. Заруцкий пошел на беспрецедентную меру – начал назначать бояр и дворян на воеводства за
плату70. Этим, видимо, воспользовались оказавшиеся на периферии земского движения бывшие тушинцы кн. Г. П. Шаховский, И. В. Плещеев-Глазун, братья И. П.
и П. П. Шереметевы и др71. Летом 1611 г. они, по данным Н. П. Долинина, приложили руку к убийству П. П. Ляпунова73. Теперь они добились назначения воеводой в Псков Н. В. Вельяминова, став в последствии наиболее последовательными
приверженцами самозванца в подмосковных таборах. Сразу же после утверждения
Лжедмитрия III в Пскове под Москву было отправлено посольство во главе с атаманом Герасимом Поповым74. На этот раз легенду о чудесном спасении «царя Дмитрия» подтвердили ни кто-нибудь, а бывший тушинский «боярин» Н. Д. Вельяминов, хорошо знавший Лжедмитрия II.
Появление Г. Попова и псковских послов, судя по данным январской грамоты
московских бояр, вызвало бурную реакцию в подмосковных таборах. Кн. Г. П. Шаховский и его приятели, видимо, стали убеждать ополченцев присягнуть Вору и
спровоцировали волнения в таборах75. Кн. Д. Т. Трубецкому и И. М. Заруцкому удалось взять ситуацию под контроль, направив в Псков посольство, которое возглавили дворянин московский К. Д. Бегичев и бывший тушинский думный Ф. В. Лопухин76. Прибыв в Псков, послы публично признали в Лжедмитрии III калужского
государя и отправили под Москву известие о том, что Псковский вор – «чудом спасшийся царь Дмитрий»77.
Происшедшее в подмосковных таборах и в Пскове вынудило кн. Д. М. Пожарского и К. Минина круто изменить свои первоначальные планы. Вместо намечавшегося движения к Москве по прямой через Владимир, Нижегородское ополчение
двинулось вверх по Волге в Ярославль, который вскоре превратился в столицу Второго земского ополчения. И.М. Заруцкий, добивавшийся избрания на российский
престол Воренка, попытался созвать в январе-феврале 1611 г. Совет всея Земли,
чтобы устранить конкурента и не позволить кн. Д. М. Пожарскому и К. Минину
создать Второе земское ополчение78.
В конце февраля – начале марта 1612 г. в таборы под Москвой вернулись послы с известием, что Лжедмитрий III прежний «царь Дмитрий», что вызвало новые
волнения в подмосковных таборах, переросшие в открытый бунт против руководства первого земского ополчения. Приверженцы Псковского Вора смогли одержать
46

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

победу на Казачьем круге и организовали 2 (12) марта 1612 г. присягу самозванцу. Руководители Первого ополчения кн. Д. Т. Трубецкой и И. М. Заруцкий были
приведены к кресту силой79. Дворяне М. Вельяминов, И. Погожий и др. бежали из
таборов80. Однако из российских городов, ранее поддерживавших первое земское
ополчение, вслед за подмосковными таборами Лжедмитрию III целовали крест
только Арзамас, Курмыш и Алатырь, жители которых были недовольны попытками
кн. Д. Т. Трубецкого и И. М. Заруцкого испоместить здесь служилых людей – ополченцев, лишившихся своих поместий в других уездах81.
Присяга таборов Псковскому вору привела к размежеванию находящихся под
Москвой политических сил и резко обострила кризис земского освободительного
движения. Значительная часть служилых людей отъехала в Ярославль. Здесь вскоре
был созван новый Совет всей земли, возложивший на кн. Д. М. Пожарского и К. Минина руководство Новым Земским ополчением. Более того, многие «старые» весьма
авторитетные атаманы и казаки, отколовшись от «Казачьего войска», также явились
в Ярославль и поступили на земскую службу. Лишившиеся поддержки земщины
кн. Д. Т. Трубецкой и И. М. Заруцкий оказались один на один с Казачьим кругом.
«Бояре» предприняли экстренные меры для разоблачения самозванца и восстановления своего авторитета и власти. И. М. Заруцкий добился, чтобы главами посольства к Лжедмитрию III были назначены близкий к М. Мнишек бывший калужский
«боярин» И. В. Плещеев-Глазун и дьяк И. А. Шевырев. Прибыв в Псков 11 (21) апреля 1612 г., они подобно К. Бегичеву и Ф. В. Лопухину целовал крест самозванцу, но
сделал это лишь для того, чтобы подготовить почву для его разоблачения82.
Первое, что сделал Лжедмитрий III, явившись в Псков, – совершил реальный
переворот в городе, приказав выпустить из тюрьмы 200 больших людей с семьями
и заточить туда руководителей меньших людей83. Сделал он это не из альтруистских
побуждений. Псковский посад, большие и меньшие люди были тотчас обложены большими налогами, которые пошли на содержание самозванца и его двора84.
В Пскове «воровская» Боярская Дума, Государев Двор пополнились новыми людьми. К ивангородским боярам и дворянам прибавились бояре Н. Д. Вельяминов,
И. В. Плещеев-Глазун, кн. В. А. Тюменской, дворяне и дети боярские – П. А. Обухов,
кн. З. Белосельский, А. Бочкин, С. Львов, С. Одинцов, М. Ф. Арцыбашев, И. Севергин, Б. Маврин, Д. Алексеев, В. Бедринский, Б. Сеславин, В. Скобельцын. Воеводы
Лжедмитрия III сидели в псковских пригородах: Себеже (Г. И. Лодыгин, И. А. Неелов, в Печерах (А. Ю. Пустошкин и Н. В. Белый), Изборске, Гдове, в новгородских
пригородах: Ивангороде, Яме и Копорье85. «Воровские бояре» точно также как в свое
время Р. Ружинский удалили радикально настроенные отряды казаков из Пскова под
предлогом борьбы с А. Лисовским и шведами и использовали полученную власть в
своих интересах. Дворяне и дети боярские стали получать от самозванца в пожалование вотчины и поместья «изменников»86.
Принимая Лжедмитрия III, псковичи рассчитывали, что самозванец, сможет
привлечь для обороны города значительные силы, прогонит из Псковщины А. Лисовского и не допустит захват города шведами. Их ждало горькое разочарование.
Отряды самозванца в войне с А. Лисовским терпели поражение за поражением, которые компенсировали грабежом крестьян87. Им так и не удалось изгнать «лисовчиков» из Псковского уезда. Аналогичным образом шла борьба со шведами. Лишь
накануне разоблачения Вора, его отряды освободили Порхов88. Недовольство самозванцем росло день ото дня.
История земских ополчений в России начала XVII века

Лжедмитрий III как в свое время Тушинский вор тоже почувствовал, что власть
ускользает из его рук, запил горькую, стал похищать и насиловать жен и дочек псковичей, чем вызвал еще большую ненависть89. Сложившейся ситуацией не преминул
воспользоваться И. В. Плещеев-Глазун, который, по всей видимости, имел тайное
поручение от кн. Д. Т. Трубецкого и И. М. Заруцкого. Используя острое недовольство
псковичей Вором, он составил заговор90. Самозванцу, видимо, что-то стало известно и он, как в свое время Тушинский вор, решил бежать в Порхов, где находились
верные ему казаки. В ночь на 18 (28) мая 1612 г. заговорщики попытались захватить
самозванца, но Лжедмитрий III вместе с «боярином» кн. И. Ф. Хованским в плаще,
одетом на исподнее, побежал из Пскова в Порхов. В темноте беглецы заблудились и
попали в Гдов. Буквально на следующий день «чудом спасшийся царь Дмитрий» стал
предметом торгов между И. В. Плещеевым-Глазуном и кн. И. Ф. Хованским, которые
завершились выдачей Вора послу земского ополчения 20 (30) мая 1612 г91. Самозванца
под охраной отправили под Москву, где он содержался в тюрьме в стане кн. Д. М. Трубецкого вплоть до избрания царя Михаила Романова и последовавшей затем казни92.
Разоблачение Псковского вора не примирило Подмосковное и Ярославское
правительства. Осознав, что власть ускользает из его рук, а избрание Воренка на
царство становится призрачным, «боярин» И. М. Заруцкий организовал покушение
на кн. Д. М. Пожарского, но потерпел неудачу. Разоблачение привело к новому, еще
более масштабному расколу «Казачьего войска». И. М. Заруцкий попытался диктовать свои условия земщине, уведя от Москвы «едва ли не половину казаков», сильно ослабив силы осаждавшие Москву накануне решающего сражения с войском
Я. К. Ходкевича. Волей-неволей кн. Д. Т. Трубецкой и кн. Д. М. Пожарский, при посредничестве властей Троице-Сергиева монастыря, были вынуждены договариваться о совместных действиях. Договор о создании Объединенного ополчения был заключен уже после победы над литовским гетманом Я. К. Ходкевичем в Московском
сражении 22–24 августа 1612 г., в котором подмосковные казаки сыграли важную
роль. В соответствии с соглашением Совет всей Земли избрал трех руководителей
Объединенного ополчения «боярина» кн. Д. Т. Трубецкого, кн. Д. М. Пожарского и
К. Минина, на которых была возложена вся полнота исполнительной власти в стране. Казачий круг ушел в тень, но его позиции после присоединения казаков Второго
земского ополчения к Подмосковному казачьему войску явно укрепились.
Проведенное исследование показало, что движение Лжедмитрия III со времени
его зарождения до ареста самозванца было тесно связано с земским освободительным
движением. У истоков самозванческой интриги, по всей видимости, стояла группа
бывших тушинцев во главе с кн. Г. П. Шаховским, которые после гибели Лжедмитрия
II и усиления позиций И. М. Заруцкого как фаворита М. Мнишек, оказались на обочине земского освободительного движения. Они неоднократно пытались навязать
земскому освободительному движению в качестве «царя» своего самозванца, который по подготовке и выдвижению являлся типичным «казачьим царевичем». Осенью 1611 г. им удалось добиться утверждения самозванца в Пскове – главном центре
повстанческого движения на Северо-Западе страны. С конца 1611 – до лета 1612 гг.
они неоднократно пытались навязать Лжедмитрия III первому земскому ополчению
и спровоцировали острый конфликт с нижегородским ополчением. Весной 1612 г.
кн. Г. П. Шаховский с товарищами смогли наконец добиться присяги ополчения кн.
Д. Т. Трубецкого и И. М. Заруцкого Вору, что едва не привело к военным столкновениями между отрядами обоих ополчений и возобновлению гражданской войны.
48

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Разоблачение и арест самозванца во Пскове, видимо, организованный кн. Д. Т. Трубецким и И. М. Заруцким, позволили избежать военного противостояния ополчений
и возобновить переговоры о примирении и выводе страны из кризиса.

Отписки Я. Сапеги и Ф. К. Плещеева одоевским воеводам в феврале 1611 г. с требованием
выпустить захваченных донскими казаками фуражиров // АИ. Т. 2. № 144.
2
Письмо польского короля Сигизмунда III
Я. Сапеге с просьбой начать борьбу с П. Ляпуновым 17 января 1611 г. // Kognowicki K. Życie J.P. Sapiehi // Życie Sapiehów. Wilno, 1791. T. 2. Nota № 14.
3
Письмо князей Ю. Н. и Д. Т. Трубецких
Я. Сапеге с просьбой сохранять мир до приезда в
Россию королевича Владислава // Жолкевский С.
Указ. соч. Прил. № 41; Sapieha J.P. Dziennik // Hirschberg A. Polska a Moskwa w pierwszej połowie weku
XVII. Lwów, 1901. T. 1. S. 297; Будила Й. История
ложного Дмитрия 1603–1613 гг. // Памятники, относящиеся к Смутному времени начала XVII ст.
Русская историческая библиотека (далее – РИБ).
СПб., 1872. Т. 1. Стб. 225–226.
4
Любомиров П. Г. Очерки истории нижегородского ополчения 1611–1613 гг. М., 1939. С. 93,
96–105; Аракчеев В. А. Псковский край в XV–
XVII вв. Общество и государство. СПб., 2003. С. 92.
5
Долинин Н. П. Подмосковные полки («казацкие таборы») в национально-освободительном
движении 1611–1612 гг. Харьков, 1958. С. 104.
6
Проскурякова Г. В. Классовая борьба в
Пскове в период польско-шведской интервенции:
Автореф. дис. ... канд. ист наук: 07.00.02. Л.: ЛГУ,
1954. С. 13.
7
Скрынников Р. Г. Минин и Пожарский. М.,
1981. С. 220–224 и др.
8
Седов П. В. Лжедмитрий III // Вопросы истории Европейского Севера. Петрозаводск, 1993. С. 33.
9
Селин А. А. Новгородское общество в эпоху
Смуты. СПб., 2008. С. 223.
10
ААЭ. Т. 2. №№ 202–203; СГГиД. Т. 2.
С. 593–597.
11
Повесть о смятении и междоусобии и отступлении пскович от Московского государства //
Псковские летописи (далее – ПЛ). М.; Л., 1941. Т. 1.
С. 137, 139; Болтин Б. [Записки] // Попов А. Изборник славянских и русских сочинений и статей,
1

История земских ополчений в России начала XVII века

внесенных в хронографы русской редакции. М.,
1869. С. 354–355.
12
Видекинд Ю. История десятилетней шведско-московской войны XVII в. М., 2000. С. 242.
13
Палицын А. Сказание. М.; Л., 1955. С. 116,
267.
14
Новый летописец. С. 115.
15
Видекинд Ю. Указ. соч. С. 165.
16
Селин А. А. Указ. соч. С. 346–348.
17
Almkvist H. Sverge och Rysland förbundet mot
Polen, 1595–1611. Upsala, 1907. S. 229–230.
18
Ibid.
19
Седов П. В. Указ. соч. С. 23.
20
Повесть о смятении… С. 139; Псковская 3
летопись // ПЛ. М.; Л., 1955. Т. 2. С. 275.
21
Повесть о смятении… С. 139; Видекинд Ю.
Указ. Соч. С. 164.
22
Любомиров П. Г. Указ. соч. С. 101.
23
Петрей П. История о Великом княжестве
Московском / Пер. с нем. и предисл. А. Н. Шемякина М., 1867. С. 360.
24
Будила Й. Указ. соч. Стб. 286–287.
25
Окружная грамота кн. Д. М. Пожарского //
СГГиД. Т. 2. № 281. С. 597.
26
Видекинд Ю. Указ. соч. С. 164–165; Петрей П. Указ. соч. С. 360.
27
Повесть о смятении… С. 139.
28
Болтин Б. Указ. соч. С. 354.
29
Повесть о смятении… С. 139; Болтин Б.
Указ. Соч. С. 354; Новый летописец. С. 79; Шаум М. История достопамятных происшествий,
случившихся со Лжедмитрием, и взятии шведами
Новгорода / Публ. кн. М. Оболенского // ЧОИДР.
1847. № 2. Отд. 3. С. 13; Петрей П. Указ. соч. С. 295;
Видекинд Ю. Указ. соч. С. 164–165;
30
Материалы и исследования по археологии
СССР. М., 1951. Т. 31. С. 305.
31
Псковская 3 летопись… С. 270.
32
Там же. С. 272.
33
Видекинд Ю. Указ. соч. С. 150.
34
Видекинд Ю. Указ. соч. С.164–165; Петрей П. Указ. соч. С. 360.
49

АИ. Т. 2. С. 317–318; Петрей П. Указ. соч.

С. 298.
Псковская 3 летопись. С. 276.
Повесть о смятении… С. 139.
38
Псковская 3 летопись. С. 276.
39
Седов П. В. Указ. соч. С. 24; Селин А. А. Указ.
соч. С. 260, 419, 455, 499.
40
Отписка
ивангородского
воеводы
кн. И. Ф. Хованского шведским послам М. Олофсену и Анцелисову после 3 (13) октября 1608 г. //
Riksarkivet. Extrenea. Ruska brev. № 27; Псковская
третья летопись. С. 276–277.
41
Видекинд Ю. Указ. соч. С. 165.
42
Там же. С. 165–166.
43
Там же. С. 165.
44
Там же. С. 166.
45
ААЭ. Т. 2. С. 326–327.
46
Sapieha J. P. Op. cit. S. 268–269.
47
Станиславский А. Л. Гражданская война в
России XVII в.: Казачество на переломе истории.
М.: Мысль, 1990. С. 34–35.
48
Станиславский А. Л. Указ. соч. С. 36.
49
Скрынников Р. Г. Минин и Пожарский.
Хроника смутного времени. М., 1981. С. 207.
50
Станиславский А. Л. Указ. соч. С. 39.
51
Платонов С. Ф. Социальный кризис Смутного времени. Л., 1924. С. 51.
52
П. В. Седов считал, что даты Ю. Видекинда
приведены по григорианскому календарю, поэтому датировал начало похода вора 14 июня. Дата
прибытия вора в Ивангород у шведского историка
свидетельствует, что значительная часть его сведений датирована юлианским календарем.
53
Видекинд Ю. Указ. соч. С. 191–192.
54
Псковская 3 летопись. С. 276.
55
Там же.
56
Повесть о смятении. С. 139.
57
Almguist H. Op. cit. S. 261.
58
Almguist H. Op. cit. S. 258–259.
59
Almguist H. Op. cit. S. С. 276; Видекинд Ю.
Указ. cоч. С. 205–206.
60
Almguist H. Op. cit. S. С. 276; Видекинд Ю.
Указ. cоч. С. 209.
61
Видекинд Ю. Указ. cоч. С. 210.
62
Almguist H. Op. cit. S. С. 276.
63
Видекинд Ю. Указ. cоч. С. 211.
64
Станиславский А. Л. Указ. cоч. С. 35.
36

ААЭ. Т. 2. № 197; АИ. Т. 2. № 333.
Седов П. В. Указ. cоч. С. 25.
67
Повесть о смятении… С. 140.
68
Псковская 3 летопись. С. 276.
69
Там же.
70
Разрядная книга 1559–1605 гг. М., 1974.
С. 181, 292–293, 297, 299, 351; Белокуров С. А. Разрядные записи за Смутное время (7113–7121 гг.).
М., 1907. С. 114, 71, 192, 243; АИ. Т. 2. С. 194, 297–
298, 372; Акты, относящиеся к истории Западной
России, собранные и изданные Археографическою
комиссиею: В 5 ч. СПб., 1851. Ч. 4. С. 324, 394, 403.
71
Болтин Б. Указ. cоч. С. 352.
72
Долинин Н. П. Указ. cоч. С. 89.
73
Там же. С. 48.
74
Новый летописец. С. 115.
75
Новый летописец. С. 115; Грамота кн.
Ф. И. Мстиславского с товарищами костромичам
26 января 1612 г. с обличениями руководителей
земского ополчения // СГГиД. Т. 2. № 77. С. 585.
76
Грамота кн. Ф. И. Мстиславского... //
СГГиД. Т. 2. № 77. С. 585.
77
Болтин Б. Указ. соч. С. 354; Новый летописец. С. 115.
78
Курмышские акты // Летопись занятий Археографической комиссии. СПб., 1862. Т. 1. № 13.
79
Новый летописец. С. 118; Будила Й. Указ.
соч. Стб. 286–287.
80
Там же.
81
Седов П. В. Указ. соч. С. 27.
82
ААЭ Т. 2. С. 252; Псковская третья летопись. С. 277; Болтин Б. Указ. соч. С. 354; Новый
летописец. С. 115.
83
Повесть о смятении… С. 137.
84
Седов П. В. Указ. соч. С. 29.
85
Там же. С. 28.
86
Там же.
87
Псковская третья летопись. С. 277; Видекинд Ю. Указ. соч. С. 241.
88
Там же.
89
Псковская третья летопись. С. 277.
90
Псковская третья летопись. С. 277; Новый
летописец. С. 118.
91
Псковская третья летопись. С. 277; Видекинд Ю. Указ. соч. С. 241.
92
Псковская третья летопись. С.277; Болтин
Б. Указ. соч. С. 354; Новый летописец. С. 115.
65
66

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Д. А. Ляпин

взгЛяд на вЛаСть
Лидеров Первого оПоЛчения
Безусловно, 1611 г. (119-й) является наиболее трагическим в истории Смутного времени. В это время многим современникам спасение России казалось делом
практически невозможным. В Москве находились поляки, Новгород был занят
шведами, по стране ходили разбойничьи банды, везде царили хаос и разброд.
В таких тяжелейших условиях сложилось первое ополчение. Неудивительно,
что разброд и шатанье были не только в делах, но и в умах жителей Московского государства. Тяжелый 1611 г. поставил страну на самый край пропасти и те из россиян,
которые еще надеялись и хотели спастись должны были хвататься за любую возможность, даже самую малую и нереальную. По самым различным причинам наиболее
здравомыслящая часть общества сконцентрировалась в рядах первого ополчения.
Поэтому достаточно важным представляется вопрос о том, как представляли себе
свою власть и власть вообще лидеры ополченцев, что ценили, а что считали невозможным. Разобравшись в этом вопросе, мы, наверное, сможем лучше понять их
взгляды, политические предпочтения и судьбу.
Источником данной статьи послужат делопроизводственные материалы, сохранившиеся от деятельности первого ополчения. Совершенно очевидно, что вопрос о материальных средствах был для первого ополчения принципиально важным, ведь весь хозяйственный порядок в условиях Смуты находился в совершенном
расстройстве. Фактически во многих уездах к власти пришел «мир», т.е. местное общество само регулировало повседневные вопросы уездной жизни. В некоторых уездах появились местные лидеры, исполнявшие функции воевод1. Доходы ополченцам приходилось собирать заново с большим трудом. Документы о сборе средств на
содержание войска ополченцев были опубликованы С. Б. Веселовским. Они были
в центре внимания историков, изучавших политическую историю Смуты, а также
привлекались при рассмотрении вопроса о снабжении и влиянии ополчения.
На мой взгляд, эти ценнейшие документы могут служить источником и по вопросу о взглядах лидеров ополчения на свою власть, они также показывают отношения к ним «миров», признававших власть первого ополчения.
Начну с того наблюдения, что мнение лидеров ополчения Д. Трубецкого, И. Заруцкого и П. Ляпунова на свою власть не было единодушным. Трубецкой и Заруцкий
неизменно подписывались боярами, и писали, в основном, от своего имени. Они
требовали выполнения своих распоряжений от местных начальников, в основном
от воевод. П. Ляпунов, напротив, считал, что дело ополчения является всеобщим,
делом всего «мира» и от традиционной московской бюрократической практики
нужно отойти. В черновиках грамот во Владимир и Тверь имеются его добавления,
История земских ополчений в России начала XVII века

в которых он требует не слушать грамот, которые будут приходить без его подписи и
ссылается на то, что решения должны приниматься «приговором всей земли»2.
Заруцкий и, особенно, аристократ Трубецкой, реже ссылались на совет всей
земли, иногда они писали довольно грубо и прямо, четко говоря о необходимости
воеводам и всяким людям выполнять их распоряжение, так что дьяку Г. Витовтову
такие грамоты и послания часто приходилось переделывать. Например, Заруцкий
и Трубецкой в грамоте в Путивль (начало октября 1611 г.) писали воеводе о том,
чтобы тот всякие доходы на тех, кто не будет платить «доправлял нещадно, чтобы
им вперед ослушатись было не повадно». Дьяк Витовтов существенно изменил содержание грамоты, адресовал ее не только воеводе, но и всему посаду, затем вместо
«нещадного провежа» прибавил воззвание к совести жителей, просил «за Бога и за
Пречистую Богородицу стати»3.
Анализируя документы первого ополчения можно отметить одну особенность:
отсутствие стандартных религиозных фразеологизмов и клише. Во всяком случае,
обычные даже в делопроизводственных материалах высказывания о Божьей помощи, Божьей воле, «даст Бог», «Божьим промыслом», упоминания Богородицы и
проч. не встречаются в документах. Единственный случай сводится к призыву путивльцев помочь ополченцам «за Бога и за Пречистую Богородицу стати» – является припиской дьяка Витовтова.
В документах лета 1611 г., написанных до гибели П. Ляпунова, иногда встречается этикетная форма челобитья. Например, в грамоте в Тверь «господам» Н. П. Борятинскому и М. З. Шапилову читаем о том, что «великие Российские державы
Московского государства бояря и воеводы, Дмитрий Трубецкой, Иван Заруцкий,
думной дворянин и воевода Прокофий Ляпунов челом бьют». Из приведенного отрывка видно, лидеры ополчения называют себя без отчеств, обращаются к воеводам как к равным себе, называя их господами и, ко всему прочему, «бьют челом»4.
Такой стиль характерен для переписки между собой равных по значению воевод,
с разницей в том, что воеводы называли друг друга обычно термином «государь»5.
Таким образом, лидеры ополчения не считали свою власть верховной и старались
делать в своих посланиях уклон в сторону того, что делают общее дело. Однако впоследствии, особенно после убийства Ляпунова, этот аспект, практически, исчезает,
а грамоты становятся требовательней.
В челобитных к лидерам ополчения обычно их называли как «Великие Российские державы Московского государства бояре», т.е. их считали боярами, представителями верховной власти. Однако часто челобитчики просили сделать что-либо
«по вашей государевой милости», подчеркивая их особый статус. Интересно, что в
тех случаях, когда челобитная содержала упоминания имен лидеров ополчения, а не
просто адресовалась «к боярам», первым шло имя Д. Т. Трубецкого, затем И. М. Заруцкого и потом П. Ляпунова.
Трудно проследить какие-то социальные предпочтения Заруцкого и Трубецкого. Они обращались к воеводам, не делали льгот никаким социальным группам.
Одинаково жаловали и дворян и посадских людей. Они требовали «прямодушия» от
подданных и полного исполнения их приказаний6.
Вообще, после смерти П. Ляпунова делопроизводственные материалы по своему содержанию все более приближаются к обычной московской практике. Хотя
Трубецкой и Заруцкий видели себя не в роли правителей, а скорее влиятельных
бояр, советников, временщиков. Они считали, что их взгляд на личность будуще52

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

го царя должен иметь важнейшее значение. Поэтому Заруцкий поддержал «воренка» – малолетнего сына Марины Мнишек Ивана, от имени которого легко можно
управлять страной. Взгляды Трубецкого известны не так хорошо, но, вероятно, он
был сторонником влиятельной аристократии. За время командования ополчением
Заруцкий и Трубецкой хорошо почувствовали вкус власти, оказавшись значимыми,
влиятельными людьми, в руках которых находилась судьба всей страны. Ставший
боярином атаман Заруцкий не пожелал делить свою роль с кем-то еще, и отказался
соединиться с войсками второго ополчения.
Из сохранившихся документов мы видим, как менялись взгляды Трубецкого и
Заруцкого на свою власть. Идея приговоров всей земли была фактически оставлена,
они требовали от воевод, а не от всего мира четкого исполнения своих распоряжений. Конечно, нужно было считаться с воеводами, и лидеры ополчения обращались
с ними как с равными, хотя, фактически, после убийства П. Ляпунова, было ясно,
что свою власть они ни с кем делить не намерены.

Акты подмосковных ополчений и Земского
собора 1611–1613 гг. Под ред. С. Б. Веселовского.
М., 1913.
2
Там же. С. 1–9.
3
Там же. С. 9.
4
Там же. С. 4, 7.
5
См.: Ляпин Д. А. Документы провинциальных архивов о местном управлении в южнорус1

История земских ополчений в России начала XVII века

ских уездах в XVII веке (по материалам ГАВО) //
Архивы и историческая наука: материалы международной межвузовской конференции. СПб.,
2009. С. 82–85.
6
Акты подмосковных ополчений и Земского
собора 1611–1613 гг. … С. 13.

Н. В. Рыбалко

ПриКазная СиСтема уПравЛения
в Первом оПоЛчении
Решение образовать альтернативное правительство и органы государственного
управления в Подмосковном ополчении было принято после того, как стало очевидным, что осада Москвы, начавшаяся 19 марта 1611 г., продлится долго, а Боярское правительство показало свою недееспособность.
Документы делопроизводства Первого ополчения, тем не менее, появились
раньше этого срока. Дьяки Анфиноген Голенищев, Петр Пивов, Василий Панов
приложили руки на Росписи П. Ляпунова от 7 марта 1611 г., где указывалось, «с какого города кто пошел с ратными людьми из воевод»1.
Сразу же стали решать вопрос материального обеспечения ратной службы в
ополчении – дьяк Богдан Иванович Губин, еще в январе 1611 г. служивший в Приказе
Большого дворца у Сигизмунда III, 11 апреля составил отписку П. Ляпунова к вычегодцам «о немедленной присылке денежных доходов на жалованье ратным людям»2.
Официальное оформление системы приказов было закреплено Приговором
30 июня 1611 г.3 В документе названы 6 основных приказов: Поместный, Большого
дворца, Большого прихода, Разбойный, Земский, Большого Разряда и четверти, по
примеру московских. Удается восстановить имена и деятельность служащих только
двух из этих приказов – Поместного, Разрядного. Но, помимо указанных в Приговоре, функционировали Приказ Казанского и Мещерского дворца, Челобитный,
Холопьего суда, Ямской. Четвертных было три: Галицкой, Владимирской, Ярославской четей. Сложились приказные учреждения тоже несколько раньше подписания
Приговора.
Известны имена 2-х думных дьяков, 3-х дьяков, 13 подьячих, служивших в Поместном приказе Первого ополчения.
Думными дьяками были Петр Алексеевич Третьяков и Федор Дмитриевич Шушерин. Приписи П. А. Третьякова есть на грамотах с 20 августа 1611 г. по 7 марта
1612 г.4
Приписи Ф. Шушерина встречаются с 20 августа 1611 г. по 22 июля 1612 г. – об
отводе поместий Троице-Сергиеву монастырю, на ввозных грамотах на поместья и
вотчины и на отдельных книгах на земли в Романовском, Арзамасском, Переславском, Брянском, Кинешемском и других уездах5. После объединения ополчений
оба думных дьяка остались в Поместном приказе.
Дьяк Герасим Мартемьянов служил в Поместном приказе еще в царствование
Лжедмитрия I, В. Шуйского и в учреждениях Боярского правительства. Ввозные и
указные грамоты на поместья и отдельные книги за его приписью в период службы
в Первом ополчении датируются с 1 июня по 20 декабря 1611 г.6 В январе 1612 г.
54

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Г. Мартемьянов перешел служить во Второе ополчение к Д. Пожарскому, где был
повышен в чин думного дьяка Поместного приказа.
С 4 по 25 июля 1611 г. встречаются грамоты на поместья в Рязанском, Костромском уездах, подписанные дьяком Иваном Яковлевичем Ефановым7. Это человек с
большим стажем службы – с 1584 г. в чине подьячего, а с 1595 г. – дьяка Поместного
приказа (был также при Б. Годунове, Лжедмитрии I, В. Шуйском). В ноябре 1611 г.
служил дьяком в Ярославле.
С апреля до 21 сентября 1612 г. дьяком в Поместном приказе служил Иван Афанасьевич Шевырев8. Его административная деятельность продолжилась в новом
правительстве Михаила Романова.
Грамоты приказа приписывались дьяками, а составлялись подьячими. Из
подьячих на службе в Поместном приказе известны Федор Баскаков, Васюк Гаврилов, Петр Груньков, Иван Дубровский, Иван Карпов, Ермолай Кашин, Пятуня Колобов, Григорий Никифоров, Осип Моншин, Яков Обросимов, Илейка
Персмякин, Петр Трунов, Михаил Царевский.
В июне 1611 г. по Приговору всей Земли было определено назначение Большого
разряда: наравне с Владимирской четью «собирать в Разряд деньги из городов и выдавать из Разряда же на всякие расходы всех бояр»9.
В Разряде служили практически одновременно 3 думных дьяка, что само по
себе является незаурядным явлением (впрочем, как и 2 думных дьяка в Поместном
приказе). По традиции, сложившейся в России к началу XVII в., в чиновной среде
одновременно лишь 4 дьяка имели чин думных – из Посольского, Поместного, Разрядного, Казанского и Мещерского дворца.
Итак, думным дьяком Разрядного приказа и печатником в ополчении служил
Денис Игнатьевич Софонов. Как известно, ранее он был печатником и думным дьяком Разряда в Тушино у Второго самозванца. За его приписью было дано денежное
жалование 6 сентября 1611 г., 21 октября 1611 г. его резолюция имеется на челобитье
боярам Д. Трубецкому и И. Заруцкому дворян и детей боярских Алексина с просьбой «не брать с их поместий и вотчин шуб для их разорения». 25 июля 1612 г получил
денежное жалованье по боярскому приговору 28 руб.10
Думным дьяком служил Тимофей Андреевич Витовтов, за его приписью из Разряда даны грамоты с 22 августа 1611 г. по 5 октября 1611 г.11 Позже он перешел на
службу в ополчение Д. Пожарского.
Судя по содержанию делопроизводственной документации, думный дьяк Сыдавной Васильев также служил в Разрядном приказе Подмосковного ополчения
(но прямых указаний на это нет) – 10 февраля 1612 г. за его приписью дана грамота
во Владимирскую четь о невзимании шуб и денежных доходов с владимирцев12. По
памяти за его приписью 20 февраля 1612 г. был учинен оклад И. Д. Корсакову13. Был
там же 13 марта 1612 г. – от имени бояр Д. Трубецкого и И. Заруцкого он приписал
челобитные посадского человека и крестьянина Я. Кириллова из Коломны14.
Удается установить имена еще 5-ти дьяков и 3-х подьячих Разряда. Дьяком
Разряда был Марк Поздеев – 30 июня 1611 г. он в числе остальных скрепил Приговор15. Начинал карьеру в подьячих Разрядного приказа при Лжедмитрии I, затем
был дьяком Посольского приказа при В. Шуйском, потом служил в Костроме. 2 августа 1611 г. в чине дьяка Разрядного приказа он приписал наказ от воевод Первого
ополчения пронскому воеводе Р. Федорову16. По боярскому приговору Д. Трубецкого и И. Заруцкого 25 ноября 1611 г. ему велено было ехать на Кострому17.
История земских ополчений в России начала XVII века

В Разряде служил дьяк Николай Никитич Новокщенов – 30 июня 1611 г. его
скрепа имеется на Приговоре ополчения18. Был в Разряде все лето и осень 1611 г., его
припись на грамотах, составленных в январе 1612 г. – занимался вопросами «сбора
шуб» и рассмотрением челобитных19. Н. Новокщенов упоминается в источниках до
1637 г.20
Дьяк Дорога Хвицкий (Дороха Хвицкой) в Разряде занимался вопросами сбора
оброчных денег – его припись на грамотах с 20 июня по 13 августа 1611 г.21
По памятям за приписями дьяков приказа давалось денежное и поместное жалованье из Разряда: за приписью Петра Евдокимова – в феврале 1612 г.22; Меркурия
Любученинова – с мая по сентябрь 1612 г. 23
Подьячему Разрядного приказа Ивану Никитину, «жившему без съезда» в полку
Д. Трубецкого, 2 ноября 1611 г. был учинен поместный оклад24. По вышеупомянутым документам удается установить имена еще двух подьячих Разряда – Григория
Ларионова и Гаврилы Отлипаева.
В Приказе Казанского и мещерского дворца служил шестой думный дьяк –
Другой Тимофеевич Рындин, за его приписью и дьяка Алексея Шапилова 29 июля
1611 г. дан наказ Мисюру Соловцову по случаю назначения его воеводой в Ядрин25.
Д. Т. Рындин был в приказе также 18 сентября 1611 г.26.
Дьяк Алексей Захарьевич Шапилов 23 июня 1611 г. приписал окружную грамоту от воевод ополчения в сибирские города о вероломстве поляков27. О приходных
книгах его письма 1611/12 г. упоминается в грамоте от 10 января 1613 г.28
В Приказе холопьего суда 5 марта 1611 г. служили дьяк Пешек Жуков и подьячие Грязной Никифоров Колоднич, Максим Григорьев Матюшкин, Второй Иванов
Шестаков29. Позднее, 2 сентября 1611 г. дьяк Пешек Жуков приписал челобитную
келаря Иосифо-Волоколамского монастыря Геннадия в Поместный приказ ополчения о восстановлении владельческих прав монастыря на земли в Козельском уезде30.
Его карьера началась с 1585 г., а при Лжедмитрии I и В. Шуйском служил там же –
в приказе Холопьего суда.
четь ярославская, владимирская, галицкая.
В Галицкой чети служил дьяк Михаил Федорович Огарков – 12 июля 1611 г.
брал в казну чети оброк по справе подьячего Федора Постникова31. На службе известен со времен царствования Б. Годунова. Ф. Постников в 1611–1613 гг. составлял
дозорные книги32.
Здесь же 20 октября 1611 г. был дьяк Семен Владимирович Головин вместе с
подьячим Федькой Постниковым33. Есть упоминание о закладной кабале Прасковьи, вдовы Вешняка Баскакова, дьяку С. В. Головину на пустоши в Московском
уезде 1611/12 г.34 С. В. Головин – посольский подьячий с 1581 г., в мае 1612 г. – в
Ярославле у Д. Пожарского.
В 1611/12 г. – дьяк Михаил Петрович Бегичев, 1 февраля 1612 г. с сыном Федором получил от воевод Первого ополчения поместье в Арзамасе35. Был в той же чети
при В. Шуйском и позже, в Объединенном ополчении.
В Приговоре была определена функция Владимирской чети – собирать деньги
из городов и выдавать из чети на всякие расходы всех бояр «по приговору»36.
Сложно разделить функционально Галицкую, Владимирскую и Ярославскую
чети. Да и служащие были, вероятно, одни и те же. Так, Григорий Яковлевич Витовтов одновременно в ополчении ведал все три чети. Он начал свою дьяческую
карьеру в Пскове с 1594 г., затем при Б. Годунове был в Разряде, при В. Шуйском –
56

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

во Владимирской чети. Первые грамоты, выданные с его приписью во время службы в ополчении, содержат распоряжения о немедленном сборе и присылке под Москву в полки всяких доходов и документов, по которым их собирают. Датируются
грамоты с 29 июня по 29 августа 1611 г.37
Позже, с сентября 1611 г. и до 10 февраля 1612 г., Г. Витовтову в четь из Разряда
выдавались распоряжения по челобитным о невзимании шуб с ряда монастырей,
поместий и жителей городов: с лихвинцев, владимирцев, ему перенаправлялись челобитные с просьбой об освобождении от сбора податей, в частности, с осадного
двора у Николы Зарайского38. Далее об его деятельности известно по документам
Объединенного ополчения.
Недолго пробыл в ополчении в Ярославской чети дьяк Иван Пестриков – за
его приписью составлена грамота от 5 марта 1611 г., был с Г. Витовтовым39. 14 апреля
1611 г. сделал вклад и постригся в Троице-Сергиев монастырь (в иноках – Иосаф),
где пробыл более 25 лет40.
Во Владимирской чети служили подьячие Борис и Олешка Никитины, но сбежали с земскими четвертными деньгами – о том 7 августа 1611 г. во Владимир дана
грамота об их сыске и отправке под Москву41.
Предположительно в челобитном приказе служил дьяк Иван Алексеев – сохранились указания на то, что он направлял челобитные в четь к дьяку Г. Витовтову
об освобождении двора от податей – 3 декабря 1611 г., о назначении таможенных и
кабацких голов в Михайлов – 11 ноября 1611 г., в январе 1612 г.42
В Челобитный приказ перешел служить в апреле 1611 г. из В. Новгорода дьяк
Семейка Самсонов – он принимал челобитные и распределял их по соответствующим приказам – документы датируются с июня по август 1611 г. Так, его припись
имеется на челобитных, перенаправленных во Владимирскую четь из Владимира,
Переславля Рязанского, Твери43. В дальнейшем его служба проходила в ополчении
Д. Пожарского.
Дьяком в ямском приказе в ноябре 1611 г. служил Филипп Семенов сын Ларионов44.
В ополчении Д. Трубецкого и И. Заруцкого, кроме того, служили еще несколько дьяков, но конкретное учреждение установить не удается.
До лета 1611 г. в ополчении был дьяк Истома Захарьевич Карташев – в 1611 г.
скрепил земскую уставную грамоту, также его подпись имеется на Приговоре
30 июня 1611 г. В августе 1611 г. он был определен на городовую службу во Владимир45.
Дьяк Алексей Григорьевич Витовтов – 6 июня 1612 г. прислан в Ярославль
от князя Д. Трубецкого из-под Москвы с повинной грамотой, что целовали крест
псковскому «вору», ранее служил дьяком у Лжедмитрия II46.
Дьяк Афанасий Евдокимов – 25 декабря 1611 г. получил от Д. Трубецкого и
И. Заруцкого поместье в Курмышском уезде47.
Дьяк Гаврила Богданов – 20 апреля 1612 г. под Москвой48.
Дьяк Яков Литвинов – его припись имеется на наказной памяти И. Заруцкого
о выборе земских старост – от 29 сентября 1611 г. и указе И. Заруцкого недельщику
Ю. Зехову поставить «очи на очи» всех, о ком говорил в расспросных речах Терентий
Зехов 13 октября 1611 г. 49
Дьяк Афанасий Царевский – 22 августа 1611 г. подал челобитную о невзимании
пошлин с его пустого поместья в Твери50.
История земских ополчений в России начала XVII века

Итак, за период функционирования Первого ополчения удается установить
имена 36 дьяков и 22 подьячих. Почти все они имели опыт приказной службы ранее. Приказная система Московского государства продолжала оставаться основой
центрального управления и в период Междуцарствия. В целом реальную власть Боярское правительство имело лишь до осады Москвы, до марта 1611 г. Образование
ополчений способствовало массовым переходам приказных служащих в подмосковные органы власти, тем самым обнаруживая несостоятельность этого правительства, просуществовавшего, тем не менее, до 1612 г.
Анализ делопроизводственной документации позволяет утверждать, что Подмосковное ополчение продолжало функционировать весь 1611 г., несмотря на кризис в июле 1611 г. Переходы приказных служащих во Второе ополчение начали
осуществляться лишь с марта-апреля 1612 г., когда там сформировались альтернативные приказные учреждения. Часть служащих, тем не менее, продолжала службу
в Подмосковном ополчении, а позже вошли в состав приказной администрации нового правительства Михаила Романова.

Об этой росписи упоминается в отписке
казанцев к пермичам от 12 июня 1611 г., речь идет
о присяге всего казанского народа содействовать
освобождению Москвы от поляков. См.: ААЭ. Т. 2.
№ 188 (II). С. 323.
2
ААЭ. Т. 2. № 185. С. 315–316.
3
Забелин И. Е. Минин и Пожарский. Прямые
и кривые в Смутное время. М., 1901. Приложение.
№ 1. С. 260–267.
4
ААЭ. Т. 2. № 192. С. 331 (в книге ошибочно
241); Самоквасов Д. Я. Архивный материал. Новооткрытые документы поместно-вотчинных учреждений
Московского царства. В 2 т. Т. 2. (XVI–XVII вв.). М.,
1909. С. 603–604; Моисеев М. В. К истории землевладения рода Юсуповых в начале XVII века // Русский
дипломатарий (далее – РД). Вып. 10. М., 2004. С. 202
(в публикации ошибочное прочтение фамилии – Греков); Арзамасские поместные акты (1578–1618 гг.) /
Под ред. С. Б. Веселовского М., 1915. № 293. С. 384;
№ 296. С. 388; № 301. С. 396; № 304. С. 400.
5
ААЭ. Т. 2. № 192. С. 331 (в книге ошибочно
241); № 207. С. 351 (в книге ошибочно 261); Арзамасские поместные акты… № 307. С. 406; Акты
XIII–XVII вв., представленные в Разрядный приказ представителями служилых фамилий после отмены местничества / Собрал и издал А. И. Юшков
(далее: Акты А. И. Юшкова). Ч. 1. М., 1898. № 305.
С. 327; № 307. С. 329; № 309. С. 331; АСЗ. Т. 3. № 133.
С. 113–114; № 451. С. 371–372; Т. 4. № 138. С. 102;
№ 258. С. 193.
1

Акты А. И. Юшкова. № 300. С. 321; № 302.
С. 323; АСЗ. Т. 3. № 43. С. 36–37; № 109. С. 95–
96; № 531. С. 452; Т. 4. № 26. С. 23; № 137. С. 101;
№ 150. С. 115; № 288. С. 379; № 289. С. 379, 380;
№ 315. С. 234; Арзамасские поместные акты…
№ 282. С. 371; № 298. С. 391; № 299. С. 392; Акты феодального землевладения и хозяйства XIV–XVI веков: в 2 ч. Ч. 2. Акты Иосифо-Волоколамского монастыря / Подг. к печати А. А. Зимин. М., 1956. № 424.
С. 484–485; Забелин И. Е. Минин и Пожарский…
Приложение. № 4. С. 277.
7
Научно-исследовательский отдел рукописей Российской государственной библиотеки.
Ф. 204. Карт. 26. №. 27. Л. 1; АСЗ. Т. 3. № 39. С. 33–
34; № 329. С. 270; Арзамасские поместные акты…
№ 291. С. 382.
8
Арзамасские поместные акты… № 305. С. 401–
402; № 306. С. 404; № 337. С. 441; Акты А. И. Юшкова. № 310. С. 331–332; АСЗ. Т. 4. № 518. С. 416.
9
Акты подмосковных ополчений и Земского
собора (1611–1613 гг.) / Под ред. С.Б. Веселовского. М., 1911. № 95. С. 114. № 1. С. 1–3.
10
Зерцалов А. Н. Из актов Московского Архива Министерства Юстиции: о сыске поместных и
денежных четвертных и городовых окладах с 1614
по 1619 гг. и о большом сыске окладов 1622 г. //
ЧОИДР. М., 1900. Кн. 2. С. 40; Акты подмосковных ополчений… № 40. С. 52–53; № 75. С. 93.
11
Акты подмосковных ополчений… № 13. С. 20;
№ 31. С. 38.
6

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

С. 163.

Там же. № 59. С. 75.
Кормленая книга Владимирской четверти
7123 г. // Сухотин Л. М. Четвертчики Смутного
времени (1604–1617 гг.). М., 1912. С. 48.
14
Забелин И. Е. Минин и Пожарский… Приложение. № 6. С. 281.
15
Там же. Приложение. № 1. С. 267.
16
Акты А.И. Юшкова. № 303. С. 324.
17
Забелин И. Е. Минин и Пожарский… Приложение. № 4. С. 277.
18
Там же. Приложение. № 1. С. 267.
19
Арзамасские поместные акты… № 239. С. 379;
№ 289. С. 379–380; № 349. С. 453; Акты подмосковных ополчений… № 15. С. 21; № 16. С. 22,
23; № 17. С. 23; № 26. С. 33; № 34. С. 43; № 39.
С. 51; Акты А. И. Юшкова. № 306. С. 128; Кормленая книга Владимирской четверти 7123 г. … С. 58;
РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Ч. 24. № 37431. Л. 1.
20
Веселовский С. Б. Дьяки и подьячие XV–
XVII вв. М., 1975. С. 376.
21
РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Ч. 32. № 49906. Л. 1;
РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Ч. 32. № 49913. Л. 1; Акты
подмосковных ополчений… Приложение. № 9.
С. 12–13; № 11. С. 161; № 13. С. 162; № 18. С. 163.
22
Акты подмосковных ополчений… № 60.
С. 76; Кормленая книга Владимирской чети… С. 53.
23
Кормленая книга Владимирской чети…
С. 48, 53; Акты А. И. Юшкова. № 311. С. 333; АСЗ.
Т. 4. № 518. С. 416; Веселовский С. Б. Дьяки и подьячие… С. 309.
24
Акты Московского государства / Под ред.
Н. А. Попова, Д. Я. Самоквасова: в 3 т. Т. 1 (1571–
1634 гг.). СПб., 1890. № 45. С. 82.
25
Акты, относящиеся до юридического быта
древней России / Под ред. Н. В. Калачева: в 3 т.
СПб., 1857–1884. Т. 2. № 168. Стб. 528.
26
Арзамасские поместные акты… № 295. С. 386.
27
СГГиД. Т. 2. № 262. С. 548.
28
Акты подмосковных ополчений… № 95.
С. 114.
29
Веселовский С. Б. Дьяки и подьячие…
С. 185, 252, 325, 579.
30
Баранов К. В. Новые акты ИосифоВолоколамского монастыря // РД. Вып. 4. М., 1998. №
10. С. 35.
31
РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Ч. 32. № 49908. Л. 1; Акты
подмосковных ополчений… Приложение. № 17.

Антонов А. В. Частные архивы русских феодалов XV – начала XVII века // РД. Вып. 8. М.,
2002. № 3253. С. 407.
33
Дополнения к актам историческим, собранные и изданные археографическою комиссиею: в 12 т. СПб., 1846. Т. 1. №. 232. С. 399–400.
34
Антонов А. В. Частные архивы…№ 706. С. 94.
35
Арзамасские поместные акты… № 302.
С. 398; Веселовский С. Б. Дьяки и подьячие…
С. 46–47.
36
Акты подмосковных ополчений… № 1.
С. 1– 3.
37
Там же. № 1. С. 1–3; № 6. С. 7–8; № 7.
С. 9–10; № 10. С. 15; № 11. С. 17; № 11. С. 17; № 13.
С. 20; № 19. С. 26; № 17. С. 23.
38
Там же. № 26. С. 33; № 32. С. 41; № 34.
С. 43; № 37. С. 48; № 39. С. 51; № 45. С. 57; № 50.
С. 63; № 58. С. 72–73; № 59. С. 75.
39
Там же. № 8. С. 10–11.
40
Веселовский С. Б. Дьяки и подьячие…
С. 407–408.
41
Акты подмосковных ополчений… № 122.
С. 200.
42
Там же. № 45. С. 57; № 50. С. 63; № 53.
С. 67.
43
Там же. № 4. С. 5–6; № 11. С. 17; РГАДА.
Ф. 396. Оп. 1. Ч. 24. № 37429. Л. 1.
44
Веселовский С. Б. Дьяки и подьячие…
С. 288–289.
45
Забелин И. Е. Минин и Пожарский… Приложение. № 1. С. 267; Веселовский С. Б. Дьяки и
подьячие… С. 231.
46
СГГиД. Т. 2. № 281. С. 593.
47
Памятники истории нижегородского движения в эпоху Смуты и земского ополчения, 1611–
1612 гг. Действия Нижегородской губернской ученой архивной комиссии: сборник XI. Н. Новгород,
1912. С. 132.
48
Белокуров С. А. Разрядные записи за Смутное время (7113–7121 гг.). М., 1907. С. 25; Веселовский С. Б. Дьяки и подьячие... С. 55.
49
Акты юридические, или Собрание форм
старинного делопроизводства. СПб., 1838. № 58.
С. 98; № 340. С. 366.
50
РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Ч. 24. № 37429. Л. 2.

История земских ополчений в России начала XVII века

Д. В. Лисейцев

Синтез уПравЛенчеСКих СтруКтур
I и II народных оПоЛчений*
В 1611 г. продолжавшаяся седьмой год Смута в Московском государстве подошла к своей кульминации. Надежды на прекращение бедствий после избрания на
российский престол польского принца Владислава Вазы не оправдались: отец избранного государя король Сигизмунд III взял курс на полное подчинение Руси своей
власти. С начала 1611 г. в русских городах стало формироваться земское национальноосвободительное движение, которое после полутора лет борьбы сумело освободить
от польско-литовской оккупации Москву и положить начало преодолению Смутного времени. Не вызывает сомнений поэтому огромное значение I и II Ополчений в событиях российской истории начала XVII в. Тем не менее, они (особенно I
Ополчение) не избалованы пристальным вниманием ученых. В обобщающих трудах по истории Смуты о I Ополчении говорится обыкновенно очень кратко, причем подчеркивается его изначальная обреченность на поражение в силу социальной
неоднородности его состава1. Немногим более повезло II Ополчению: единственным специальным исследованием, посвященным ему, до сей поры остается работа
П. Г. Любомирова2. И если социальному составу Ополчений и ходу военных действий
1611–1612 гг. внимание исследователями все-таки уделялось, то административные
структуры, сложившиеся при Ополчениях, исследованы до сих пор крайне недостаточно. Между тем, их изучение позволило бы прояснить многие моменты истории
политической борьбы между течениями в национально-освободительном движении
1611–1612 гг. В настоящей статье мною будет рассмотрена эволюция приказных органов, оформившихся при правительствах I и II Ополчений.
Начало открытой борьбы против польско-литовских оккупационных сил в Москве относится к началу марта 1611 г. «Новый летописец» повествует о начале осады Москвы в связи с рассказом об аресте поляками патриарха Гермогена, в главе
«Об отдаче патриарха приставам»: «Прокофий же Ляпунов и всех городов воеводы
собрались и пришли под Москву». Арест патриарха автор «Нового летописца» объясняет именно отказом Гермогена написать воеводам грамоту с призывом «воротиться
вспять»3. Это событие имело место в первой половине марта 1611 г. Рать Ляпунова
выступила из Коломны к Москве 3 марта 1611 г., о чем предводитель Ополчения уведомил жителей Ярославля: «писал воевода и думной дворянин Прокофей Петрович
Ляпунов и ратные люди, что они пошли с Коломны под Москву»4. Известно, что

* Исследование выполнено в рамках Программы фундаментальных исследований Президиума
РАН «Историко-культурное наследие и духовные ценности России».
60

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

в Вербное воскресенье, 17 марта 1611 г., поляки временно выпустили патриарха изпод стражи, чтобы тот смог принять участие в традиционном «шествии на осляти».
Передовые отряды Ополчения (под командой князя Д. М. Пожарского, И. М. Бутурлина, И. А. Колтовского) к тому времени уже стояли под Москвой: именно они вступили в бой с поляками во вторник 19 марта 1611 г. На другой день подоспел воевода
И. В. Плещеев, в то время как основные силы ополченцев к городу еще не подошли. Лишь после сожжения столицы поляками войска ополченцев, соединившись
у Николо-Угрешского монастыря, подступили к Москве. «Новый летописец» сообщает, что во главе войска стояли П. П. Ляпунов, князь Д. Т. Трубецкой и И. М. Заруцкий, которые и были выбраны «всей ратью… в начальники»5. Исходя из этого,
мы должны сделать вывод о том, что уже в конце марта – начале апреля 1611 г. под
Москвой сложился своего рода «триумвират», продержавшийся около 4 месяцев,
вплоть до гибели П. Ляпунова от рук казаков И. Заруцкого. Однако сохранившиеся
документы показывают картину более сложную.
I Ополчение оформилось из двух основных военно-политических сил, сложившихся в годы Смуты. Во-первых, это были представители земщины Рязанских,
Поволжских и Поморских городов (Ляпунов в грамоте в Ярославль сообщал о том,
что к нему на соединение идут отряды из Мурома, Нижнего, Суздаля, Владимира,
Вологды и Поморских городов, Романова, Галича, Костромы)6. Второй составляющей сил I Ополчения были казачьи отряды под руководством И. Заруцкого и князя
Д. Трубецкого, дислоцировавшиеся зимой 1610/11 г. в Калуге и Туле. В массе своей,
это были недавние сторонники Лжедмитрия II.
При всей многочисленности земских сил, они не могли еще иметь собственных оформившихся административных структур, поскольку до недавнего времени
все они подчинялись находящемуся в Москве правительству (сначала – Василия
Шуйского, затем – королевича Владислава). Впрочем, Н. В. Рыбалко в специальной статье, посвященной реконструкции системы центрального управления в
Московском государстве периода «междуцарствия», указывает, что в Ополчении
до 30 июня 1611 г. делопроизводство велось дьяками А. Голенищевым, П. Пивовым и В. Пановым7. Однако обращение к документу, на который ссылается исследовательница, вышеназванного вывода сделать не позволяет: дьяк А. Голенищев
нес в марте 1611 г. службу в воеводской администрации в Ярославле и никак не
мог вести делопроизводства Ополчения под Москвой. П. Пивов и В. Панов также
находились на службе в Ярославле (их подписи стояли на грамоте, направленной
в марте 1611 г. из Ярославля в Казань)8. Однако дьяками они в тот момент не были:
эта часть их карьер осталась в прошлом: Пивов и Панов носили дьячий чин еще
до начала Смуты9.
Оформление правительственных органов при земских отрядах П. Ляпунова началось лишь в начале апреля 1611 г., когда Ополчение стало лагерем под Москвой.
19 марта 1611 г. (в день восстания против поляков в Москве) руководители Ополчения приняли решение о выделении стрелецкому голове А. Микулину поместья
в Муромском уезде. На челобитной Микулина стояла помета Прокофия Ляпунова.
Замечу, что поместье было дано челобитчику временно, «до московского строенья».
В дальнейшем предполагалось «как ож даст Бог на Московское государство государя, и тогды велит государь то помесье… на Москве в Поместном приказе в книги в
ево оклад справить». 28 марта 1611 г. из этого поместья часть была выделена на прожиток вдове и дочерям прежнего владельца, решение по этому вопросу вновь было
История земских ополчений в России начала XVII века

вынесено Ляпуновым. Через неделю, 6 апреля 1611 г., вопрос о муромском поместье
вызвал очередную челобитную, по которой 11 апреля была сделана выпись, на которой значилась помета дьяка Ивана Ефанова10, служившего в Поместном приказе в
1595–1609 гг., а затем в том же ведомстве I Ополчения11. Таким образом, Поместный
приказ в полках Ляпунова функционировал с начала апреля 1611 г.
С этого времени в стане Ляпунова начинают вести правильное делопроизводство. 11 апреля, в частности, была отправлена грамота в Соль Вычегодскую. Адресантом грамоты были «Росийского Московского великого государства бояре и
воеводы, и думный дворянин Прокофей Петрович Ляпунов, и дети боярские всех
городов, и всякие служилые люди». Речь в этом документе шла о замене в городе одного воеводы другим; грамота, как и полагалось по традициям российского
делопроизводства, имела дьячью припись – ее поставил на документе дьяк Богдан
Губин; судя по характеру грамоты, он выполнял в апреле 1611 г. обязанности разрядного дьяка12. Интересно, что Губин незадолго до того получил дьячий чин от администрации королевича Владислава (в Боярском списке 1611 г. напротив его имени
имеется помета – «написан при литве») и был назначен служить в приказ Большого
дворца13. У истоков приказной администрации Ополчения Ляпунова стояли, таким
образом, дьяки, покинувшие после мартовского восстания 1611 г. Москву. Таковых было немало. В указе от 20 апреля 1611 г. король Сигизмунд III констатировал:
«ныне учинилось нам ведомо, што некоторые дьяки, целовав сыну нашому крест,
изменили, побежали с Москвы в воровство к Ляпунову»14. Бежали, разумеется, не
только дьяки, но и подьячие. В июне 1611 г. остававшийся верным польской партии дворцовый дьяк М. Тюхин в своей отписке сообщал о невозможности навести
справки по вопросам земельного владения, поскольку «подьячие все в воровских
полкех, и писцовых книг сыскати не мочно»15. Приказные служащие вливались в
формирующуюся администрацию Ополчения. Важно подчеркнуть, что в распоряжениях земских властей фигурирует лишь имя П. Ляпунова: остальные члены «триумвирата» – Д. Трубецкой и И. Заруцкий – в них не упоминаются.
В иной ситуации были силы, возглавляемые Трубецким и Заруцким. Еще во
время движения Лжедмитрия II в их лагере были сформированы административные структуры, претендовавшие на то, чтобы заменить собой московскую администрацию Василия Шуйского. Автор этой статьи далек от того, чтобы утверждать,
будто «тушинская приказная система… в своей основе являлась точной копией московской и мало чем от нее отличалась»16. Тем не менее, функционирование трех
«воровских» приказов: Поместного, Большого дворца и Казанского дворца – подтверждается источниками17. Продолжали прежние «воровские» приказы действовать и в начале марта 1611 г. В августе 1611 г. в Ярославской чети при I Ополчении
рассматривался один из документов, созданных административными структурами
бывших тушинцев – грамоту о передаче в оброк кабака в городе Перемышле – память, «какову положил в Ярославской чети… Жданко Микулин за моею боярина и
воеводы князя Дмитрея Тимофеевича Трубецкого печатью за приписью диака Ивана Пестрикова нынешнего 119-го году марта в 5 день»18.
По всей вероятности, административные структуры, сложившиеся в окружении
Трубецкого и Заруцкого продолжали действовать обособленно довольно продолжительное время. Во всяком случае, даже 20 июня 1611 г. дьяк Д. Хвицкий (видимо,
как дьяк Ямского приказа) взимал подати с населения Галицкого уезда по приказу боярина князя Д. Т. Трубецкого. П. П. Ляпунов в соответствующем документе
62

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

не упомянут19. Вскоре, правда, соглашение о единстве действий было вождями патриотических сил достигнуто. 23 июня 1611 г. из-под Москвы в Кетский острог была
отправлена грамота от лица всех трех воевод: Трубецкого, Заруцкого и Ляпунова20.
Формальное объединение земских и казачьих сил в I Ополчение произошло неделю спустя с принятием известного Приговора от 30 июня 1611 г., который ненадолго сплотил разнородные и разрозненные силы, стоявшие под Москвой. Приговор
подразумевал, в числе прочего, и объединение административных органов, которые ранее действовали по отдельности у Ляпунова и Трубецкого. Об этом напрямую
говорится в некоторых статьях Приговора: «А ратные всякие большие дела ведать
бояром и разрядным дьяком в Большом в одном разряде… А поместные и вотчинные всякие дела ведати в одном Поместном приказе, а в иных полкех поместных дел
не ведати, и грамот поместных и вотчинных не давати»21. И действительно, вскоре
после принятия Приговора, 12 июля 1611 г. подати с населения Галицкого уезда собирались уже по приказу троих воевод – Трубецкого, Заруцкого и Ляпунова, причем
деньги принимал уже другой дьяк – М. Огарков, возглавивший, вероятно, в объединенной администрации I Ополчения Ямской приказ22.
По всей видимости, лидирующие позиции в формировавшихся при I Ополчении приказах заняли дьяки, оказавшиеся весной 1611 г. в лагере Ляпунова. В Разрядном приказе дела вершили дьяки И. Карташов, М. Поздеев и Н. Новокшенов.
Все они ранее служили в Разрядном приказе подьячими; Карташов и Поздеев успели побывать в этом приказе в Москве также и дьяками. Их подписи стоят на Приговоре 30 июня 1611 г.; припись М. Поздеева, кроме того, имеется и на боярском
списке 1611 г., который составлялся, вероятнее всего, в лагере Ляпунова23. Поместный приказ возглавили дьяки И. Ефанов и Г. Мартемьянов, служившие в том же
ведомстве в Москве; Ефанова мы видим в окружении Ляпунова уже в апреле 1611 г.,
Мартемьянова – по меньшей мере – с мая. Приказом Казанского дворца руководил
дьяк А. Шапилов24, тот же приказ ведавший и в правительстве Василия Шуйского.
С. Самсонов, служивший в Москве в Челобитном приказе, то же учреждение возглавлял и в Ополчении в июле 1611 г. Четвертные приказы также возглавили московские дьяки – Галицкую четь, возможно, М. Огарков, Владимирскую и, вероятно, Костромскую – Г. Витовтов.
Однако единство I Ополчения продержалось не более месяца – 22 июля 1611 г.
П. П. Ляпунов был убит казаками. За этим последовали раскол основных сил Ополчения и переворот в его властных структурах. Уже с конца июля 1611 г. во главе подмосковных приказов появляются связанные с бывшим тушинским лагерем дьяки,
постепенно вытеснившие из администрации прежних дьяков Василия Шуйского, составлявших костяк приказной администрации в войске Ляпунова. 29 июля 1611 г., через неделю после гибели вождя земских сил, Трубецкой и Заруцкий отправили нового
воеводу в Ядрин; составленный для воеводы наказ завершался распоряжением отчитываться по всем делам «в приказе Казанского и Мещерского дворца дияком думному Другому Тимофеевичю Рындину да Олексею Шапилову»25. Как видно, тушинец,
примкнувший к Лжедмитрию II еще в 1607 г., оттеснил в приказе на вторые позиции
бывшего царского дьяка. К середине сентября 1611 г. Рындин, похоже, вовсе остался
единоличным администратором в Казанском дворце: 18 сентября 1611 г. арзамасский
воевода действовал уже на основании грамоты, присланной «ис Козанского дворца за
приписью думнаго дияка Другова Рындина»26. А. Шапилов был из Ополчения удален;
в 1611/12 г. мы видим его дьяком в Белоозере27.
История земских ополчений в России начала XVII века

Разумеется, кадровые перемены не могли не коснуться головного учреждения
приказной системы – Разрядного приказа. Довольно быстро из этого ведомства выбыл дьяк М. Поздеев: 2 августа 1611 г. он еще находился в подмосковном лагере
Ополчения, а в сентябре того же года уже нес службу в Костроме. Еще раньше из
Разрядного приказа был удален дьяк И. Карташев – он находился во Владимире
уже 7 августа 1611 г. Из прежних дьяков в Разряде остался сидеть лишь Н. Новокшенов: его присутствие в подмосковном лагере фиксируется документами вплоть до
12 марта 1612 г.28 Выбывших разрядных дьяков руководители I Ополчения стремились заменить другими лицами. В августе 1611 г. Разрядный приказ возглавил
Т. Витовтов, ранее имевший при Василии Шуйском чин думного дьяка, но в конце
царствования этого государя находившийся в фактической опале на службе в Свияжске. Во главе Разряда при Ополчении он находился 22 августа – 13 октября 1611 г.29
С середины октября 1611 г. упоминания о Т. Витовтове из документов I Ополчения
исчезают. Около трех месяцев после этого Разрядным приказом ведал, видимо, в
одиночестве, Н. Новокшенов, а в январе-феврале 1612 г. вместе с ним служил дьяк
П. Евдокимов30. В феврале 1612 г. Разрядный приказ возглавил дьяк С. Васильев,
принимавший активное участие в делах Ополчения на его ранней стадии: после сожжения Москвы он был отправлен из Троице-Сергиева монастыря на сбор ратных
людей для I Ополчения, а летом 1611 г. послан на переговоры в Новгород31. Его мы
видим думным разрядным дьяком около месяца, 11 февраля – 13 марта 1612 г.32
Схожей была ситуация в Поместном приказе. Дьяк Иван Ефанов в последний
раз упоминается как глава Поместного приказа 25 июля 1611 г., после чего его выслали на службу в Ярославль, где он находился уже в сентябре 1611 г.33 Его товарищ Г. Мартемьянов оставался в приказе и к середине марта 1612 г. даже получил от
вождей Ополчения думный чин34. Однако уже 20 августа над Мартемьяновым были
поставлены бывшие тушинцы – Ф. Шушерин и П. Третьяков (причем оба – в чине
думных дьяков)35. Третьяков между 15 декабря 1611 г. и 25 января 1612 г. перешел
на службу в оккупированную поляками Москву36, но административная группа Поместного приказа была еще в ноябре 1611 г. пополнена отозванным из Арзамаса дьяком И. Шевыревым, и до середины марта 1611 г. Поместный приказ в I Ополчении
возглавляли думный дьяк Ф. Шушерин и дьяки И. Шевырев и Г. Мартемьянов37.
Аналогичные процессы протекали в других подмосковных приказах. В Ямском
приказе М. Огаркова заменил дьяк Д. Хвицкий, ранее собиравший подати в войско
Трубецкого. 15 августа 1611 г. жители Галицкого уезда вновь платили деньги дьяку Хвицкому38. Впрочем, и последний оставался в приказе относительно недолго:
спустя 3 месяца, 15 ноября 1611 г. во главе Ямского приказа стоял уже дьяк Ф. Ларионов, получивший дьяческий чин, вероятно, под Москвой39. В Челобитном приказе некоторое время оставался еще дьяк С. Самсонов, занимавший тот же пост в
правительстве Василия Шуйского и королевича Владислава: во главе Челобитного
приказа он упоминается 28 июля – 22 августа 1611 г.40 Но к 11 ноября 1611 г. это ведомство возглавлял дьяк И. Алексеев41, который, как и Ф. Ларионов, дьяческий чин
получил, видимо, из рук вождей Ополчения.
Относительно стабильной оказалась лишь администрация четвертных приказов. В Галицкой чети, которой при Ляпунове, по предположению С. К. Богоявленского, руководил дьяк М. Огарков, уже в августе 1611 г. распоряжался Г. Витовтов42.
Этот же дьяк вплоть до осени 1612 г. оставался на службе в Костромской (Ярославской) и Владимирской четверти43. Это был едва ли не единственный дьяк, пере64

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

шедший из московских приказов в лагерь Ляпунова, сумевший после гибели своего
патрона не только до конца удержаться в приказной администрации I Ополчения,
но и увеличить свое влияние, сконцентрировав в своих руках сразу три четвертных
приказа. Объясняется это, вероятно, тем, что его родной брат, Евдоким Витовтов,
служил в Тушинском лагере44, из которого и вышли предводители I Ополчения Трубецкой и Заруцкий. В целом же в кадровой политике бояр Трубецкого и Заруцкого
в августе 1611 г. – феврале 1612 г. наблюдается тенденция к вытеснению из приказов
дьяков, чье политическое прошлое было связано со службой в правительстве Василия Шуйского и лагере Прокофия Ляпунова. Этих дьяков отправляли на службу в
города, заменяя их бывшими тушинцами или, в некоторых случаях, новопожалованными в дьяческий чин лицами.
Весна 1612 г. ознаменовалась для I Ополчения кризисом. 2 марта 1612 г. казаки
из I Ополчения присягнули Лжедмитрию III (Псковскому вору). В связи с этим из
стана Ополчения начали посылать челобитные в Коломну, где находилась «царица
и великая княгиня Марина Юрьевна» и «царевич Иван Дмитриевич»; одна из таких грамот (по челобитной жителей Зарайска) датирована 13 марта 1612 г.45 К концу
апреля 1612 г. от лица «царя Дмитрия Ивановича» действовала администрация Арзамаса (город подчинялся Лжедмитрию III как минимум до 21 июня 1612 г.). В мае
1612 г. власть нового самозваного царя утверждалась в Северской земле: 14 и 20 мая
1612 г. служилые люди получали прибавки к жалованью «за путимскую службу при
воре при Матюшке… как вору Матюшке крест целовали»; направлен был новый воевода в Стародуб. В этих сложных обстоятельствах Разрядный приказ в I Ополчении
возглавлял дьяк М. Любученинов, остававшийся на этом посту и в августе 1612 г.46
Происходившие под Москвой перемены, надо полагать, были негативно восприняты многими приказными служащими. С марта 1612 г. мы не располагаем сведениями о пребывании под Москвой разрядных дьяков С. Васильева и Н. Новокшенова,
поместного дьяка Г. Мартемьянова.
Не прибавляло стабильности подмосковному лагерю и оформление Ополчения
под руководством князя Д. М. Пожарского и К. Минина: в апреле 1612 г. оно обосновалось в Ярославле, и многие поволжские и поморские города стали переходить
под управление II Ополчения. К концу лета 1612 г. II Ополчение контролировало
уже города по Волге от Нижнего Новгорода до Ярославля и Ростова; власть Пожарского признана была в Галиче, а также в городах на пути из Ярославля к Белому
морю – в Белоозере, Вологде, Архангельске. Под контроль земского Ополчения
переходили и города к востоку от Москвы – Владимир, Шуя и Арзамас47. I ополчение продолжало еще держать под контролем города к югу от Москвы – Коломну,
Тулу, Калугу, Переславль-Рязанский, Болхов48, но его сфера влияния быстро сокращалась. Так, жители Переславля-Залесского присылали к Пожарскому челобитье
о защите от казаков Заруцкого; явившиеся под Москву дети боярские из «украинных городов» также просили себе защиты от атамана Заруцкого в Ярославле. Между
земцами и казаками летом 1612 г. дело доходило до прямых военных столкновений, как, например, в Пошехонье и под Угличем. В итоге, когда в середине августа
1612 г. Ополчение Пожарского выступило из Ярославля к Москве, Заруцкий со своими казаками бежал через Коломну в Рязанские земли49.
Подступившее к Москве II Ополчение, в отличие от сил, осадивших столицу
весной 1611 г., уже имело сформированное правительство со своими административными структурами. Складывание приказов в Ополчении Пожарского произоИстория земских ополчений в России начала XVII века

шло во время пребывания войска в Ярославле. Первые упоминания о работе приказных органов в Ярославле относятся к началу апреля 1612 г. Уже 9 апреля галичане
платили оброки и подати в Ополчение Пожарского: 12 мая 1612 г. эти деньги принимал от них дьяк В. Юдин, возглавивший приказ Галицкой чети. Тем же приказом
Юдин руководил и в июле, а затем до конца 1612 г. под Москвой и в самой Москве
после ее освобождения50. Некоторое время Юдин руководил и другим четвертным
приказом – Новгородской четью. 25 апреля 1612 г. он удостоверил своей приписью
грамоту, отправленную на Двину51. Позднее Новгородской четью управляли дьяки
И. Булыгин и А. Степанов52, а затем, уже под Москвой, А. Иванов и С. Романчуков
– грамота, отправленная 4 октября 1612 г. на Вымь, предписывала присылать деньги
в четь именно этим дьякам53.
Начали действовать и другие приказы. Уже 14 апреля 1612 г. из Ярославля в
Белоозеро была направлена грамота о назначении на службу туда дьяка Б. Ильина. Этот документ был скреплен приписью дьяка М. Данилова, который служил
в Разрядном приказе у Василия Шуйского, а позднее и в администрации царя
Михаила54. Под Москвой в Разрядном приказе у Пожарского служил также дьяк
А. Вареев55. С мая 1612 г. при II Ополчении действовал приказ Казанского дворца,
руководить которым был назначен дьяк С. Головин56. В июне в Ярославле действовал также приказ Большого дворца (им руководили дворцовые дьяки Н. Емельянов
и П. Насонов)57. Последний из них месяц спустя служил уже в другом приказе –
в Большом приходе58. Начиная с июня – июля 1612 г. упоминается в источниках Поместный приказ при II Ополчении. Там служили дьяки Г. Мартемьянов и
Ф. Лихачев59. С июля 1612 г. в сформированном в Ярославле Монастырском приказе служили дьяки Т. Витовтов и Н. Дмитриев60. К августу 1612 г. при II Ополчении, выступившем уже к Москве, сложился, надо полагать, Посольский приказ,
управлять которым было доверено дьяку Савве Романчукову, имевшему длительный опыт службы подьячим в дипломатическом ведомстве61. Сложно сказать, возглавлял ли во II Ополчении какой-либо приказ дьяк С. Самсонов. Он одним из
первых примкнул к войску Пожарского, находился у него в Нижнем Новгороде
и оттуда был отправлен в составе войска для занятия Ярославля; позднее, в июле
1612 г. в составе передового отряда С. Самсонов выступил к Москве62. Возможно,
под Москвой ему подчинили Челобитный приказ – ведомство, которым он последовательно руководил при Василии Шуйском, в I Ополчении и правительстве
Михаила Романова63.
Всего по документам нам известно о деятельности в составе II ополчения
10-ти приказов64, деятельностью которых руководили 16 дьяков. Ни один из приказных дьяков II Ополчения не был связан с тушинским лагерем. В большинстве
своем это были люди, имевшие за спиной стаж приказной службы. Некоторые из
приказных дьяков II Ополчения перешли в его ряды из Ополчения Трубецкого и
Заруцкого. К числу таковых относятся Т. Витовтов, С. Головин, Г. Мартемьянов,
С. Самсонов.
С конца августа 1612 г. Москву осаждали одновременно два Ополчения, державшихся обособленно друг от друга. При каждом из Ополчений продолжали самостоятельно действовать приказные учреждения. В частности, 1 сентября 1612 г.
из I Ополчения была направлена грамота в Тулу с требованием передать банные
оброчные деньги во Владимирскую четь дьяку Г. Витовтову65. По меньшей мере, до
конца сентября 1612 г. обособленно действовали Поместные приказы обоих Опол66

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

чений: 21 сентября 1612 г. при Ополчении Трубецкого этим ведомством все еще
руководили думный дьяк Ф. Шушерин и дьяк И. Шевырев, тогда как из Ополчения Пожарского грамоты по поместным делам приписывали дьяки Г. Мартемьянов и Ф. Лихачев66.
Отношения между двумя Ополчениями оставались напряженными. Отличной иллюстрацией тому является грамота, отправленная 9 сентября 1612 г. из-под
Москвы от князя Пожарского в Вологду. Рассказав о боях с гетманом Ходкевичем,
воевода ни словом не упомянул участия в сражениях отрядов I Ополчения. Более
того, по словам земцев, казаки Трубецкого имели намерение убить Пожарского;
«атаманы и казаки учинили в полкех и по дорогам грабежи и убивства великие, и
хотят итти по городом в Ярославль и на Вологду и в иные городы, чтоб их засесть
и православных християн разорять, … а нас бы всех ратных людей переграбить
и от Москвы отженуть»67.
Преодолеть рознь удалось далеко не сразу. Автор «Нового летописца» непосредственно после рассказа об отражении нападения войск гетмана Ходкевича
поместил статью «О съезде бояр и воевод». В ней сообщается, что «Начальники
же начали между собой быть не в совете из-за того, что князь Дмитрий Тимофеевич хотел, чтобы князь Дмитрий Пожарский и Кузьма ездили к нему в таборы.
Они же к нему не ездили…, боясь убийства от казаков. И приговорили всей ратью
съезжаться на Неглинной. И тут же начали съезжаться и земское дело решать»68.
Подтверждение этому летописному сообщению содержится в тексте грамоты, отправленной из-под Москвы в Белоозеро: «И были у нас по ся места под Москвою
розряды розные, а ныне по милости Божии меж себя мы Дмитрей Трубетцкой и
Дмитрей Пожарской, по челобитью и по приговору всех чинов людей, стали во
единачестве и укрепились, что нам да выборному человеку Кузьме Минину Московского государства доступать и Российскому государству во всем добра хотеть
безо всякие хитрости, и розряд и всякие приказы поставили на Неглимне, на Трубе, и снесли в одно место и всякие дела делаем заодно»69. К сожалению, эта грамота не датирована; в Белоозеро ее доставили 11 ноября 1611 г. Текст самой грамоты
дает довольно широкие рамки для ее датировки: в ней сообщается об отражении
войска Ходкевича, но не сказано еще о взятии Кремля и Китай-города, т.е. написана эта грамота могла быть между 24 августа и 22 октября 1612 г. Попробуем
уточнить момент, в который вожди Ополчений договорились о единстве действий.
Иначе говоря, попытаемся выяснить примерную дату образования Объединенного Ополчения.
25 сентября 1612 г. объединения ополчений еще не произошло: в этот день
грамота в Арзамас была отправлена от имени одного князя Д.М. Пожарского.
Спустя неделю, 2 октября, в тот же город была послана грамота, которую подписали «Московского государства бояре и воеводы Дмитрей Трубецкой да Дмитрей
Пожарской»70. Вероятно, объединение двух Ополчений произошло незадолго до
2 октября. Об этом говорят некоторые фрагменты грамоты, отправленной 4 октября 1612 г. на Вымь. Она составлена от имени вождей обоих Ополчений: «Бояря и
воеводы Дмитрей Трубецкой, Дмитрей Пожарской с товарыщи челом бьют». Однако далее в тексте грамоты имеется интересный момент: «И мы, бояря и воеводы,
видя такие настоящие беды и Московскому государству толикое розоренье, сослався со всеми людми Московского государьства, пришел я, Дмитрей Пожарской под
Москву, 120 августа в 20 день»71. Нетрудно заметить, что грамота составлялась перИстория земских ополчений в России начала XVII века

воначально от лица одного князя Пожарского, вставка «мы, бояря и воеводы» была
сделана позже и стилистически не согласуется с последующим «пришел я, Дмитрей
Пожарской». Кроме того, во всем тексте грамоты мы не обнаруживаем информации
об участии сил I Ополчения в отражении нападения гетмана Ходкевича. В этом плане цитируемая грамота близка к упоминавшемуся выше посланию руководителей
II Ополчения в Вологду от 9 сентября 1612 г. Следовательно, объединение двух
Ополчений к моменту составления грамоты не было еще до конца осмысленным
фактом. Более того, по всей вероятности, делопроизводственные структуры Ополчений не успели еще к этому моменту объединиться, и грамота на Вымь составлялась в канцелярии Новгородской чети II Ополчения.
Влияние лидеров II Ополчения в приказах еще долго оставалось решающим.
Приведу один пример. 2 декабря 1612 г. по челобитной жителей города Шуи было
вынесено решение: «121-го декабря в 2 день диаку Василью Юдину. Боярин и воевода князь Дмитрей Тимофеевич Трубецкой да стольник и воевода князь Дмитрей
Михайлович Пожарской велели дать грамоту в Шую к приказному человеку»; распоряжение было удостоверено приписью дьяка И. Озерецкого. Однако оформленного по всем правилам делопроизводства того времени решения оказалось недостаточно. Документ содержит еще одну любопытную запись: «121-го декабря в 2 день
дать грамота. Приходил от стольника и воеводы от князя Дмитрея Михайловича
Пожарскова Василей Костентинов сын Ртищев, а сказал – велел де князь Дмитрей
Михайлович дати грамоту против сей челобитной»72. Следовательно, в Галицкой
четверти, где делами ведал дьяк II Ополчения В. Юдин, даже к декабрю 1612 г. предпочитали действовать по прямому указанию князя Пожарского.
На протяжении некоторого времени, не менее месяца, в деле управления государством доминировали, судя по всему, приказы, сформированные в Ополчении Пожарского. Вплоть до 21 октября 1612 г. грамоты по поместным делам оформлялись
исключительно дьяком Г. Мартемьяновым (около 8 октября из Поместного приказа
выбыл его товарищ Ф. Лихачев). На грамоте, датированной 15 ноября 1612 г., появляется припись дьяка Н. Новокшенова73. Напомню, что этот дьяк до марта 1612 г. служил в Разрядном приказе I Ополчения; где он находился следующие 8 месяцев, установить не удается. Не исключено, что после присяги I Ополчения Лжедмитрию III
он перешел в Москву, предпочитая служить польскому королевичу, а не очередному
самозванцу. 19 ноября 1612 г. руководство Поместного приказа уже явно объединило
в себе представителей обоих Ополчений: приказом ведали к этому дню дьяки Ф. Шушерин, Н. Новокшенов и Г. Мартемьянов74.
В ноябре 1612 г. мы видим изменившимся состав руководства ряда других приказов. Во главе Разрядного приказа, судя по всему, уже к началу ноября встал думный дьяк С. Васильев: 6 ноября он оформил грамоту на Белоозеро, а 16 ноября распорядился отправлением служилых людей для сопровождения казны в Москву75.
С. Васильев, как и Н. Новокшенов, служил в Разрядном приказе I Ополчения до
марта 1612 г., после чего упоминания о нем исчезают из документов до ноября 1612 г.
15 декабря 1612 г. руководство Разрядного приказа лежало на думном дьяке С. Васильеве и дьяках М. Любученинове и А. Варееве76.
В приказе Большого дворца 16 декабря 1612 г. руководителем был тот же думный дьяк С. Васильев и дьяки И. Софонов и Г. Золотарев. О прежней службе И. Софонова в дьяках ничего не известно (но, вероятно, как карачевский сын боярский
и родственник тушинского печатника Д. Софонова, он был связан с Ополчением
68

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Трубецкого); Золотарев был дворцовым дьяком в Москве в феврале 1611 г., сведений
о его участии в национально-освободительном движении нет77. Позже, в марте 1613
г., с перечисленными выше дьяками в приказе Большого дворца служил дьяк П. Насонов, ранее состоявший в этом приказе в Ярославле78.
К концу ноября 1612 г. оформился и новый состав руководства Посольского
приказа. 21 ноября 1612 г. это ведомство в Москве возглавили дьяки П. Третьяков и
С. Романчуков79. Первый из них, бывший тушинец, был участником I Ополчения,
а затем перешел на сторону оккупационного режима; второй пришел под Москву в
составе II Ополчения.
Приказ Казанского дворца возглавляли дьяки С. Головин и А. Евдокимов.
Головин, успев послужить в Ополчении Трубецкого, перешел в итоге во II Ополчение. Евдокимов в 1609 – 1610 гг. служил Лжедмитрию II80. Это позволяет предположить его близость к лидерам I Ополчения, вышедшим из лагеря самозванца.
В Челобитном приказе в конце 1612 – начале 1613 гг. служили три дьяка: И. Булыгин, С. Самсонов (пришли под Москву в составе II Ополчения) и И. Алексеев (дьяк
I Ополчения)81. Во главе Владимирской чети бессменно оставался дьяк Г. Витовтов,
политическое прошлое которого было прочно связано с I Ополчением82. В Галицкой
четверти до середины декабря 1612 г. вершил дела дьяк В. Юдин, стоявший у самых
истоков II Ополчения. Однако во второй половине декабря 1612 г. он был отослан
на службу в Нижний Новгород; в приказе его сменил дьяк М. Бегичев, тесно связанный с I Ополчением83.
Итак, если около месяца (октябрь 1612 г.) приказным аппаратом Объединенного ополчения ведали дьяки, пришедшие под Москву с князем Пожарским, то после
освобождения столицы ситуация заметно изменилась. Дьяки II Ополчения в большинстве случаев были оттеснены в приказах на вторые позиции, уступив первенство
выходцам из I Ополчения и даже дьякам, сотрудничавшим с оккупационным режимом. Вероятно, это объясняется численным преобладанием казаков I Ополчения в
Москве в конце 1612 – начале 1613 гг.84 Замечу также, что руководство I Ополчения и значительная часть дьяков оккупационного правительства были выходцами
из одной политической группировки: тушинского лагеря Лжедмитрия II. Оказавшись в 1610–1612 гг. в условиях гражданской войны «по разные стороны баррикад»,
они потерпели поражение в борьбе с земскими силами II Ополчения (руководители
I Ополчения были вынуждены временно признать их верховенство, московские власти – капитулировать). Однако уже в ноябре – декабре 1612 гг. проигравшие объединились и сумели оттеснить от властных рычагов вождей II Ополчения. В этом плане
любопытно выглядит перечисление заслуг предводителя I Ополчения боярина князя
Д. Т. Трубецкого в жалованной грамоте от января 1613 г. Именно он, а не патриарх
Гермоген и П. Ляпунов, представлен в этом документе инициатором национальноосвободительной борьбы против польско-литовских интервентов; князь Д. М. Пожарский в изложении грамоты выглядит всего лишь как сподвижник Трубецкого,
пришедший к нему «в сход под Москву»; победителем гетмана Ходкевича назван исключительно Трубецкой85.
Тем не менее, воссоздать работоспособную администрацию с участием представителей практически всех национальных военно-политических сил (земцев,
поднявшихся на борьбу с оккупантами по призыву Ляпунова и Пожарского; бывших тушинцев – казаков и служилых людей, державшихся ополчения Трубецкого;
недавних сторонников приглашения на престол польского принца Владислава, выИстория земских ополчений в России начала XVII века

державших осаду в Кремле) на рубеже 1612–1613 гг. все же удалось. Документы демонстрируют нам функционирование в начале 1613 г. 20-ти приказов, в которых
было задействовано около полусотни дьяков86, из которых не менее половины более
или менее продолжительный срок прослужили в рядах I Ополчения; участников
II Ополчения в московской администрации было примерно вдвое меньше.
Подводя итог, можно констатировать, что изучение развития административных структур, сложившихся в 1611–1612 гг. при I и II Ополчениях, позволяет составить более детальное представление о политической борьбе между течениями в
национально-освободительном движении во время кульминации Смуты. I Ополчение, вопреки устоявшемуся в историографии мнению, не было расколото внутренними противоречиями к лету 1611 г.: оно не было единым изначально, и принятый
30 июня 1611 г. Приговор сумел лишь ненадолго отсрочить разрыв между земцами
и казачеством. В немалой степени развалу I Ополчения способствовало нежелание земского лидера П. Ляпунова делиться властью с предводителями тушинскокалужского казачества. Расправившись с вождем земства, Д. Трубецкой и И. Заруцкий повторили ту же ошибку, поставив на все ключевые должности в приказах
бывших сторонников Тушинского вора. Отказ от компромисса лишил их движение социальной базы и стал причиной противостояния с возродившимся к началу
1612 г. земским движением, которому участники I Ополчения были вынуждены
в итоге подчиниться. Расстановка военно-политических сил, сложившаяся после освобождения в октябре 1612 г. Москвы, заставила победителей – лидеров
II Ополчения – пойти на непростой компромисс в распределении власти, вследствие чего они, как ни парадоксально, оказались отодвинуты на второй план. Было
ли это осознанным решением Пожарского и Минина, или данный шаг был продиктован сложившимися обстоятельствами, но очевидно одно – этот компромисс
позволил создать общенациональное правительство, сумевшее в конечном итоге
вывести Московское государство из многолетней Смуты.

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Т. VIII. М., 1989. С. 606–607;
Забелин И.Е. Минин и Пожарский. Прямые и
кривые в Смутное время. СПб., 2005. С. 14–15; Волков В. Ополчение первое. Расколотое. Почему ему
не удалось взять Москву // Родина. 2005. № 11.
С. 67–68.
2
Любомиров П. Г. Очерк истории Нижегородского ополчения 1611–1613 гг. М., 1939.
3
Новый летописец // Хроники Смутного
времени. М., 1998. С. 354.
4
ААЭ. Т. 2. СПб., 1836. № 188 (II). С. 323.
5
Новый летописец // Хроники Смутного
времени… С. 354–356.
6
ААЭ. Т. 2. № 188 (II). С. 323.
7
Рыбалко Н. В. Власть и система центрального управления в Московском государстве в период
междуцарствия (1610–1613) // Власть, общество,
1

индивид в средневековой Европе: [сборник]. М.,
2008. С. 106. [См. также статью Н. В. Рыбалко
«Приказная система управления в Первом ополчении», опубликованную в настоящем сборнике.
– Ред.]
8
ААЭ. Т. 2. № 188 (II). С. 323.
9
Веселовский С. Б. Дьяки и подьячие XV–
XVII вв. М., 1975. С. 395, 413.
10
АСЗ. М., 2008. Т. 4. № 518. С. 417–420.
11
Лисейцев Д. В. Приказная система Московского государства в эпоху Смуты. М., Тула, 2009.
С. 601.
12
ААЭ. Т. 2. № 185. С. 315–316.
13
Лисейцев Д. В. Приказная система… С. 597.
14
Акты, относящиеся к истории Западной
России, собранные и изданные Археографическою комиссиею императорской Академии наук.
Т. IV. СПб., 1851. № DCCLIX. С. 406.
СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Сухотин Л. М. Земельные пожалования в
Московском государстве при царе Владиславе.
1610–1611 гг. М., 1911. С. 67.
16
Тюменцев И. О. Смута в России в начале
XVII столетия: движение Лжедмитрия II. Волгоград, 1999. С. 308.
17
Лисейцев Д. В. Указ. соч. С. 352.
18
Новые акты Смутного времени. Акты
подмосковных ополчений и Земского собора
1611–1613 гг. // ЧОИДР. 1911. Кн. 4. (Далее –
Акты подмосковных ополчений…). С. 10–11.
Утверждение Н. В. Рыбалко о том, что 5 марта
1611 г. дьяки Г. Витовтов и И. Пестриков вместе
возглавляли Ярославскую четь (Рыбалко Н. В.
Власть и система… С. 107–108), ошибочно: Витовтов на тот момент, вероятнее всего, находился
еще в Москве, в Ополчении документы фиксируют его присутствие только с июня 1611 г. Пестриков же вскоре, в апреле 1611 г. стал монахом
Троице-Сергиева монастыря (Веселовский С. Б.
Указ. соч. С. 94, 407).
19
Акты подмосковных ополчений.... С. 161–
162.
20
СГГиД. Т. 2. С. 547–548.
21
Приговор Ляпуновского ополчения
30 июня 1611 года // Забелин И. Е. Минин и Пожарский. С. 226.
22
Акты подмосковных ополчений.... С. 163;
«А нынеча, государи, в Емьском приказе дьяки
Михайла Огарков дает денги по нову указу полтретья рубли» (ЧОИДР. 1916. Кн. 2. № 97. С. 79).
23
Аргументы, касающиеся времени и места
составления боярского списка 1611 г. см.: Лисейцев Д. В. Указ. соч. С. 131–135.
24
СГГиД. Т. 2. С. 547–548.
25
Акты, относящиеся до юридического быта
древней России (далее – АЮБ). Т. 2. СПб., 1864.
№ 168. Стб. 526–528.
26
Арзамасские поместные акты (1578–
1618 гг.). М., 1915. № 295. С. 386.
27
Веселовский С. Б. Указ. соч. С. 572.
28
Там же. С. 231, 376, 418.
29
Лисейцев Д. В. Указ. соч. С. 593; Веселовский С.Б. Указ. соч. С. 95; Акты подмосковных
ополчений.... С. 20, 38; Сухотин Л. М. Четвертчики Смутного времени (1604–1617 гг.). М., 1912.
С. 48, 127.
15

История земских ополчений в России начала XVII века

Сухотин Л. М. Четвертчики. С. 44, 48, 49,

56, 135.
Сказание Авраамия Палицына. М.; Л.,
1955. С. 218; Новый летописец // Хроники Смутного времени… С. 326, 332, 350, 360.
32
Веселовский С. Б. Указ. соч. С. 85–86.
33
Арзамасские поместные акты… № 291.
С. 384–385; Веселовский С. Б. Указ. соч. С. 178.
34
Акты подмосковных ополчений.... С. 83–
84; Арзамасские поместные акты… № 303. С. 398.
35
ААЭ. Т. 2. С. 331; Арзамасские поместные
акты… № 293. С. 384.
36
Арзамасские поместные акты… № 304.
С. 400; Веселовский С. Б. Указ. соч. С. 523.
37
Богоявленский С. К. Приказные судьи XVII
века // Богоявленский С. К. Московский приказный аппарат и делопроизводство XVI–XVII веков.
М., 2006. С. 125; Арзамасские поместные акты…
№ 301. С. 395–396; № 302. С. 398; № 306. С. 404.
38
Акты подмосковных ополчений.... С. 163.
39
Веселовский С. Б. Указ. соч. С. 288.
40
Акты подмосковных ополчений.... С. 6, 17, 19.
41
Веселовский С. Б. Указ. соч. С. 16.
42
Богоявленский С. К. Указ. соч. С. 59; Веселовский С. Б. Указ. соч. С. 94. С. Б. Веселовский высказал предположение, согласно которому 20 октября 1611 г. Галицкую четь возглавил дьяк С. Головин (Веселовский С. Б. Указ. соч. С. 121).
43
Акты подмосковных ополчений.... С. 10–
11, 38, 94.
44
Тюменцев И. О. Указ. соч. С. 606.
45
Забелин И. Е. Минин и Пожарский. С. 239–
240.
46
Арзамасские поместные акты… № 304;
С. 400; № 307. С. 406; Сухотин Л. М. Четвертчики.
С. 43, 48; ЧОИДР. 1916. Кн. 2. № 100. С. 82.
47
Акты времени междуцарствия. (1610 г.
17 июля – 1613 г.). М., 1915. С. 51, 57–59; Акты
подмосковных ополчений.... С. 84, 164; Арзамасские поместные акты… № 309. С. 410.
48
Акты подмосковных ополчений.... С. 92,
94.
49
Новый летописец. С. 369–372.
50
Акты подмосковных ополчений.... С. 164;
Веселовский С. Б. Указ. соч. С. 590.
51
Акты подмосковных ополчений.... С. XI–
XII.
31

Веселовский С. Б. Указ. соч. С. 72.
ААЭ. Т. 2. № 213. С. 272.
54
Акты подмосковных ополчений.... С. 84;
Лисейцев Д. В. Указ. соч С. 598.
55
АЮБ. Т. 2. № 191. Стб. 603.
56
ЧОИДР. 1905. Кн. 4. Смесь. С. 65.
57
Акты подмосковных ополчений.... С. 85.
58
Веселовский С. Б. Указ. соч. С. 354–355.
59
Арзамасские поместные акты… № 309.
С. 410; Веселовский С. Б. Указ. соч. С. 296–297,
320. Данные Н. В. Рыбалко о том, что Поместный
приказ функционировал при Ополчении уже в
мае 1612 г., ошибочны. Упоминаемый ею как дьяк
Поместного приказа А. Подлесов был тогда городовым дьяком в Костроме (Рыбалко Н. В. Система
управления в Нижегородском Ополчении // Мининские чтения. Труды научной конференции.
Н. Новгород, 2007. С. 154).
60
Веселовский С. Б. Указ. соч. С. 94–95, 153.
61
Лисейцев Д. В. Указ. соч. С. 620.
62
Новый летописец. С. 366, 371.
63
Лисейцев Д. В. Указ. соч. С. 621–622.
64
Н. В. Рыбалко в администрации II Ополчения насчитывает 9 приказов, из которых 2 таковыми не являлись. В частности, упоминаемая
ею «Судная изба» на самом деле функционировала не во II Ополчении, а в Арзамасе, причем
задолго до начала формирования II Ополчения
(Арзамасские поместные акты… № 295. С. 386).
Равным образом, нет оснований утверждать, что
при II Ополчении действовал Казенный приказ:
обе ссылки, на которых держится данное предположение, отсылают нас к двум разным публикациям одного и того же документа от 23 мая 1612 г.
(Акты юридические, или собрание форм старинного делопроизводства. СПб., 1838. С. 236–237;
Русская историческая библиотека, издаваемая
Археографическою комиссиею (далее – РИБ).
Т. 35. Пг., 1917. Стб. 229–230). Речь в этом документе идет лишь о том, что дьяк Ч. Абатуров вместе с воеводой И. Ф. Наумовым приняли деньги
за лошадей для земской службы. Вместе с тем,
исследовательницей не отмечен факт существования при II Ополчении приказов Казанского
дворца и Большого прихода (Ср.: Рыбалко Н. В.
Власть и система... С. 108).
65
Акты подмосковных ополчений.... С. 94.
52

Веселовский С. Б. Указ. соч. С. 577, 585;
Арзамасские поместные акты… № 311. С. 413;
№ 315. С. 417; АСЗ. Т. IV. № 518. С. 416.
67
АЮБ. Т. 2. № 191. Стб. 601–603. В документе допущена ошибка: по невнимательности переписчика он датирован только что завершившимся
7120 (1611/12) годом, т.е. 9 сентября 1611 г., в то
время как на самом деле он был составлен 9 сентября 1612 г. Эта неточность ввела в заблуждение
даже такого видного знатока Смутного времени,
каким являлся С. Б. Веселовский (Веселовский С. Б.
Указ. соч. С. 79, 231).
68
Новый летописец // Хроники Смутного
времени… С. 376.
69
ААЭ. Т. 2. № 214. С. 273–274.
70
Арзамасские поместные акты… № 315.
С. 417; № 319. С. 422.
71
ААЭ. Т. 2. № 213. С. 272.
72
Акты подмосковных ополчений.... С. 103.
73
Арзамасские поместные акты… № 334.
С. 437; № 342; С. 446–447.
74
АСЗ. Т. IV. № 518. С. 421.
75
Акты подмосковных ополчений.... С. 97;
АСЗ. Т. IV. № 186. С. 142.
76
Акты подмосковных ополчений.... С. 104.
77
Лисейцев Д. В. Указ. соч. С. 603.
78
Сухотин Л. М. Первые месяцы царствования Михаила Федоровича. (Столбцы Печатного
приказа). М., 1915. С. 3.
79
Акты подмосковных ополчений.... С. 171.
80
АИ. Т. 2. № 238. С. 280; № 341. С. 407;
№ 342. С. 407; Сухотин Л. М. Первые месяцы. С. 2,
78, 81; РГАДА. Ф. 127. «Сношения России с ногайскими татарами». Оп. 1. Д. 3. (1613 г.). Л. 1; Флоря Б. Н. Польско-литовская интервенция в России
и русское общество. М., 2005. С. 323.
81
РГАДА. Ф. 396. «Оружейная палата». Оп. 1.
Ч. 33. Д. 49995. Л. 2; Оп. 1. Ч. 24. Д. 37498. Л. 1 об.;
Ф. 89. «Сношения России с Турцией». Оп. 1. Д. 1.
(1613 г.). Л. 100–100 об.; Сухотин Л. М. Четвертчики. С. 42, 43; Он же. Первые месяцы. С. VI; РИБ.
Т. 9. Стб. 224; Веселовский С. Б. Указ. соч. С. 16.
82
Акты подмосковных ополчений.... С. 98;
Веселовский С. Б. Указ. соч. С. 94.
83
Акты подмосковных ополчений.... С. 103,
171; Документы Печатного приказа (1613–1615 гг.).
М., 1994. С. 25, 30, 31, 62, 137; Арзамасские по66

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

местные акты… № 302. С. 398; Веселовский С. Б.
Указ. соч. С. 383; РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. Ч. 24.
Д. 37498. Л. 1.
84
Станиславский А. Л. Гражданская война в
России XVII в.: Казачество на переломе истории.
М., 1990. С. 85–91.
85
Забелин И. Е. Минин и Пожарский. С. 228–
232.
86
Лисейцев Д. В. Указ. соч. С. 498–499. По
данным Н. В. Рыбалко, при Объединенном ополчении действовало 12 приказов, в которых несли

История земских ополчений в России начала XVII века

службу 26 дьяков (Ср.: Рыбалко Н. В. Российская
приказная бюрократия в Смутное время начала XVII столетия. Автореферат дисс. ... канд. ист.
наук. Волгоград, 2001. С. 18; Она же. Институт дьяков в структуре государева двора начала XVII века
в России // Государев двор в истории XV–XVII
столетий. Материалы международной научнопрактической конференции. 30.X – 01.XI. 2003
г., Александров. Владимир, 2006. С. 215; Она же.
Власть и система… С. 111–114).

А. П. Павлов

«Совет вСея земЛи»
и изБиратеЛьная БорьБа в 1613 г.
В историографии давно отмечена видная роль руководителей земских ополчений князей Д. Т. Трубецкого и Д. М. Пожарского в организации созыва избирательного земского собора. По освобождении Москвы от интервентов функции временного правительства взял на себя «Совет всея земли» – правительство объединенного
земского ополчения во главе с Д. Т. Трубецким и Д. М. Пожарским. Уже в ноябре
1612 г. от имени Трубецкого и Пожарского на места посылались грамоты с предписанием прислать в Москву на собор выборных представителей от разных чинов1.
Срок явки выборных представителей на собор был намечен на 6 декабря 1612 г. Однако из-за задержки с прибытием делегатов с мест созыв избирательного собора
был перенесен на месяц – на Крещение, т.е. 6 января 1613 г.
Созыв избирательного земского собора протекал в сложной, специфической
обстановке. Традиционная боярская знать утратила в годы Смуты свою монополию
на политическую власть в стране. Сотрудничество с польскими оккупационными
властями в Кремле основной части бояр, членов Думы серьезно подрывало авторитет боярства в обществе. Можно сказать, что собственно Боярская дума («бояре
князь Федор Иванович Мстиславский с товарищи») вплоть до освобождения Москвы находилась в оккупированном поляками Кремле. Из 30 человек, имевших к
началу 1613 г. думные чины, в земском освободительном движении участвовало
только 9 человек, из которых крупной, самостоятельной политической фигурой был
лишь кн. Д. Т. Трубецкой, получивший боярство в Тушино2. Опасаясь расправы со
стороны казаков и простонародья, бояре, бывшие «кремлевские сидельцы», были
вынуждены удалиться из Москвы в свои имения. Другой важной особенностью политической обстановки конца 1612 – начала 1613 г. являлось то, что, ввиду отъезда
многих дворян после освобождения Москвы по своим имениям, доминирующей
военной силой в столице становилось «вольное казачество»3.
В сложившихся условиях «Совет всея земли» во главе с князьями Д. Т. Трубецким и Д. М. Пожарским на протяжении всей избирательной кампании (в ноябре
1612 – феврале 1613 г.) оставался единственно правомочным и полновластным
органом власти в стране4. Первенствующая роль Трубецкого и Пожарского в стране отмечена современниками – очевидцами событий. Попавший в конце 1612 г. в
плен к полякам смоленский дворянин Иван Философов говорил «в роспросе», что
«… во всем деи казаки бояром и дворяном сильны, делают что хотят… А бояр деи,
государи, князя Федора Ивановича Мстиславского с товарищи, которые на Москве
сидели, в Думу не припускают, а писали об них в городы ко всяким людем: пускать
их в думу, или нет? А делает всякие дела князь Дмитрей Трубецкой да князь Дмитрей
74

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Пожарской да Куземка Минин»5. Сходные сведения содержат расспросные речи
И. И. Чепчугова, Н. А. Пушкина и Ф. Р. Дурова шведам в Новгороде6.
В такой обстановке начались заседания земского собора, открывшегося, по
общему мнению историков, 7 января 1613 г. На этих заседаниях собора отсутствовало руководство Боярской думы. Знатнейшие бояре во главе с «первым» думным
боярином кн. Ф. И. Мстиславским находились вне столицы. В неполном составе
была представлена на соборе 1613 г. и другая важнейшая курия – Освященный собор – высшая церковная иерархия7. Все это открывало широкие возможности для
проявления сословной инициативы на избирательном соборе.
Сведения о январских заседаниях собора сообщает шведский посланник Георг
Брюнно, выехавший из Москвы в 20-х числах января и 14 февраля дававший показания в Новгороде Делагарди, т.е. бывший очевидцем московских событий того
времени. По словам Брюнно, ригстаг, или собор, хотя и заседает на Москве уже
несколько времени, однако его участники не пришли к соглашению. Инициатива
выдвижения кандидатов на престол принадлежала казакам. Они предлагали кандидатуры знакомых им по Тушину кн. Д. Т. Трубецкого, «Филаретова сына» Михаила
Романова и князя Д. М. Черкасского. Но «бояре» отвергли их предложения и высказались за избрание на царский престол шведского принца Карла Филиппа8. Во
многом сходную информацию сообщали в своих показаниях в Новгороде русские
купцы, которые также, как и Брюнно, были свидетелями январских событий на
Москве. Согласно их показаниям, казаки пожелали на престол Михаила Романова,
«но бояре были совершенно против этого и отклонили это на соборе, который недавно был созван в Москве…»; «бояре с другими земскими чинами» пришли к соглашению не выбирать царя из местных бояр, а просить на царство принца из чужеземного королевского рода, а именно – шведского принца Карла Филиппа9. О том,
что «бояре»-участники собора склонялись в пользу кандидатуры Карла-Филиппа,
говорят и другие источники шведского происхождения10.
Следует сделать пояснение, что под термином «бояре» шведские документы понимали не только думных бояр, но и всех служилых людей «по отечеству».
Отмеченная выше позиция служилых людей на соборе (склонность к избранию
Карла-Филиппа) станет во многом понятной, если принять во внимание то обстоятельство, что среди дворян-участников собора доминирующие позиции занимали представители западных и юго-западных «служилых городов». Действительно,
из 47 городов, представители которых подписались на утвержденной грамоте в маеиюне 1613 г., подавляющее большинство – 28 городов11 – это города, расположенные к западу и югу от Москвы. Преобладание на соборе дворянства юго-западных
«городов» прослеживается и по другим, более ранним источникам. Л. М. Сухотиным и П. Г. Любомировым приведены имена 15 участников земского собора, которые отсутствуют в подписях утвержденной грамоты. Но среди них мы не видим
представителей новых городов по сравнению с подписями утвержденной грамоты12.
Представители западных и юго-западных уездов доминируют среди подписавших
грамоты от земского собора на Двину и в Пошехонье 25 февраля 1613 г.13 Характерно
также, что среди лиц, подававших челобитные об освобождении от уплаты печатных пошлин в марте-августе 1613 г. и реально присутствовавших на Москве в тот
период, решительно доминировали выходцы из западных и юго-западных районов
страны14. Дворянство западных и юго-западных уездов в Смутное время в значительно большей степени, чем дворяне Замосковных «городов», оказалось связанным
История земских ополчений в России начала XVII века

с московской службой и оторванным от местной службы. Дворянство юго-западного
края представляло собой основной костяк «московских осадных сидельцев» при
царе Василии Шуйском. Западнорусские дворяне составляли значительную часть
участников земских ополчений. Многие из них участвовали в освобождении Москвы в конце 1612 г. В отличие от дворян северо-восточных уездов Замосковного
края западные и южные дворяне не стремились и не имели возможности вернуться в свои разоренные имения. Как свидетельствуют источники, многие из них в
1613 г. непрерывно, на протяжении месяцев жили на Москве. Будучи выходцами
из западных уездов страны, находившихся под оккупацией иноземных (польсколитовских) войск или под угрозой оккупации, они были кровно заинтересованы в
восстановлении целостности государства и видели пути к этому в заключении антипольского союза со Швецией путем избрания на русский престол шведского принца. Об этих мотивах, склонявших русских дворян («бояр», по шведской терминологии) к избранию Карла Филиппа, прямо говорит цитируемый выше Г. Брюнно:
«… они (участники собора – А. П.) больше озабочены тем, чтобы получить такого
великого князя (какой бы религии он ни был), который мог бы помочь восстановить
их стесненное отечество, привести его снова к покою и к единству»15. Решительным и последовательным противником избрания на престол «своих одноплеменников» (в том числе Михаила Романова) и сторонником кандидатуры принца Карла Филиппа, как убедительно показал Г. А. Замятин, выступал лидер II Ополчения
кн. Д. М. Пожарский, который в данном вопросе продолжал прежнюю политическую линию земского ополчения16. Характерно, что костяк возглавляемого Пожарским земского ополчения составляли именно западнорусские дворяне.
Имеются, правда, сведения о том, что кн. Д. М. Пожарский сам претендовал на
трон и вел агитацию в пользу своей кандидатуры – в 1635 г. дворянин Ларион Григорьевич Сумин во время ссоры с кн. В. Г. Большим Ромодановским заявлял, что сородич последнего «Дмитрий Пожарский воцарялся и царства докупался, стало ему в
двадцать тысяч»17. Однако если в действительности и шла какая-то агитация в пользу Пожарского, его относительная незнатность (по тогдашним понятиям) оставляла
ему мало шансов в борьбе за трон.
Гораздо большие шансы быть избранным на царство на начальных этапах деятельности земского собора имел родовитый князь Д. Т. Трубецкой. Будучи главой
временного правительства, первым лицом триумвирата, Трубецкой всеми мерами
использовал свое положение в борьбе за власть и царский престол. Отъезд из Москвы Ф. И. Мстиславского и других бояр в конце 1612 г. способствовал укреплению
его позиций в Москве. Ярким показателем возросшей власти и влияния Д. Т. Трубецкого явился торжественный акт передачи ему в январе 1613 г. от имени земского
собора в наследственное владение богатейшей Важской земли. Жалованная грамота
была торжественно вручена Трубецкому в Успенском соборе перед чудотворным образом Владимирской Божией Матери и скреплена подписями высших церковных
иерархов и других соборных чинов18. Составители грамоты особо отмечали тот факт,
что прежде Вага была пожалована царем Федором Ивановичем правителю Борису
Годунову, а после царь Василий пожаловал ее своему брату кн. Д. И. Шуйскому – эти
ассоциации должны были подчеркивать значение Д. Т. Трубецкого как претендента
на царскую власть. Жалованную грамоту Трубецкому скрепили своими подписями
митрополит Ростовский и Ярославский Кирилл, бывший (за отсутствием патриарха, митрополитов новгородского и казанского) старшим архиереем на земском со76

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

боре, рязанский архиепископ Феодорит, а также другие влиятельные представители
духовенства. От служилых людей грамоту подписали кн. Д. М. Пожарский, Василий
(Иванович или Матвеевич?) Бутурлин, подписавшийся и за кн. Д. М. Черкасского,
кн. Петр Иванович Пронский, кн. Алексей Михайлович Львов, расписавшийся и за
кн. Юрия Яншеевича Сулешова, Михаил (Матвеевич) Бутурлин, кн. Федор (Петрович) Борятинский, Михаил (Евстафьевич) Пушкин, кн. Иван Андреевич Голицын,
Иван (Васильевич, Иванович?) Биркин, а также Игнатий (Истомин) Михнев, бывший спальником Лжедмитрия II. Все эти лица – известные деятели земского движения, участники I и II ополчений, принадлежавшие к столичному дворянству19.
Однако на грамоте мы вовсе не встречаем подписей думных людей, в том числе и
тех думцев, которые участвовали в земских ополчениях, – бояр кн. В. Т. Долгорукого, В. П. Морозова, кн. В. И. Бахтеярова-Ростовского, окольничего С. В. Головина,
присутствовавших на январских заседаниях земского собора20. Отсутствует подпись
на грамоте видного члена триумвирата Кузьмы Минина, а также представителей
других сословий – гостей, казаков и т.д. По-видимому, далеко не все представители земского движения поддерживали Трубецкого и внутри земского лагеря не было
единства по вопросу о кандидатуре на царский престол21.
Согласно утвержденной грамоте 1613 г., 7 февраля 1613 г. участники собора
«единомысленне» остановили свой выбор на кандидатуре Михаила Романова, отвергнув кандидатуры польского и шведского королевичей и прочих претендентов
на царский престол22. Эта версия была принята и в исторической литературе23. Современная документация рисует, однако, иную картину состояния и деятельности
избирательного собора на начало февраля. В жалованной грамоте от 9 февраля
1613 г. дворянину Ивану Иванову сыну Хрипкову перечисляются следующие чины
собора, принимавшие решение о пожаловании ему вотчины за «московское очищение»: «Московского государства митрополиты и архиепископы, и епископы,
и архимандриты, и весь Освященный собор, и боярин и воевода князь Дмитрей
Тимофеевич Трубецкой, да стольник и воевода князь Дмитрей Михайлович Пожарской с товарищи, и окольничие, и стольники, и стряпчие, и дворяня, и дети
боярския, и все ратные люди»24. Обращает на себя внимание то обстоятельство,
что среди участников собора, согласно грамоте, как особый чин отсутствуют бояре; упоминается только один боярин – кн. Д. Т. Трубецкой. Как соборный чин в
грамоте зафиксированы лишь окольничие. Характерно, что в январской грамоте
собора о пожаловании волости Ваги кн. Д. Т. Трубецкому, как мы отмечали выше,
вовсе отсутствуют подписи думных людей. Таким образом, в деятельности земского собора в январе – начале февраля 1613 г. сколько-нибудь активного участия Боярской думы не прослеживается. Источники явно свидетельствуют о том,
что реальная власть в столице и руководящая роль на соборе в январе – начале
февраля принадлежала руководителям земского освободительного движения –
Д. Т. Трубецкому и Д. М. Пожарскому. И тот и другой отнюдь не являлись сторонниками кандидатуры М. Ф. Романова. В данной обстановке об единодушном одобрении на соборе 7 февраля 1613 г. кандидатуры Михаила Романова не могло идти
речи. Действительно, в упомянутой нами жалованной грамоте И. И. Хрипкову от
9 февраля, выданной от имени собора, говорилось: «А как даст Бог на Московское
государство государя и тогды велит ему государь на ту вотчину дать свою царскую
грамоту за красною печатью…». Имени государя в грамоте не указывается и, следовательно, вопрос о том, кому должен принадлежать царский престол (вопреки
История земских ополчений в России начала XVII века

позднейшим показаниям утвержденной грамоты), оставался открытым и после
7 февраля.
К 21 февраля в Москву стали съезжаться бояре кн. Ф. И. Мстиславский «с
товарищи», а также, видимо, и новые выборные от «городов», которые не успели
прибыть к первым заседаниям собора25. Избирательная кампания вступила в решающую фазу. Яркую картину хода последних заседаний земского собора рисует «Повесть о земском соборе 1613 г.»26 Бояре, сообщается в Повести, выдвинули из своей
среды восемь знатных вельмож: «первый князь Федор Иванович Мстиславской,
вторый князь Иван Михайлович Воротынской, третий Дмитрий Тимофеевич Трубецкой, четвертый Иван Никитич Романов, пятый князь Иван Борисович Черкасской, шестый Федор Иванович Шереметев, седьмый князь Дмитрей Михайлович
Пожарской, но и осмый причитаючи князь Петр Иванович Пронской», из которых
предполагали выбрать царя путем жеребьевки, полагаясь на Божью волю. Казаки
же, узнав о боярском решении, которое было принято без совета с ними, заявили
боярам, что «не по Божией воли, но по самовластию и по своей воли вы избираете
самодержавного»; по Божией же воле «подобает державствовать» Михаилу Романову, отца которого благословил на царство умирающий царь Федор Иванович и только его они желают на царский престол. Когда же один из бояр – Иван Никитич Романов – попытался возразить казакам, что «тот князь Михайло Федорович еще млад
и не в полне разуме», те ответили ему: «Но ты, Иван Никитич, верстой стар, в полне
разуме, а ему, государю, ты по плоти дядюшка прироженный и ты ему крепкий потпор будиши». Под давлением казаков бояре против своей воли вынуждены были
признать государем Михаила Федоровича и целовать ему крест. Особенно огорчен
был результатом соборного избрания, согласно Повести, кн. Д. Т. Трубецкой («паде
в недуг, и лежа много дней, не выходя из двора своего с кручины»), потративший
немало средств на агитацию среди казаков («учреждаше трапезы и столы честныя и
пиры многия на казаков… моля их, чтобы быти на Росии царем…») и горько обманувшийся в своих надеждах: «казаки же честь от него принимающе», в душе «браняще его и смеющеся его безумию таковому»27. Свидетельства Повести во многих
важных деталях совпадают с показаниями других источников, что дает основание
сделать заключение о правдоподобности ее рассказа в целом. Источники самого
разного происхождения, как и Повесть, свидетельствуют о всевластии в Москве казаков и большой популярности в их среде кандидатуры Михаила Романова. Вполне соответствующим действительности следует, по-видимому, признать сообщение
Повести о намерении бояр решить вопрос об избрании государя путем жеребьевки.
Согласно показаниям в Новгороде И. И. Чепчугова, Н. Е. Пушкина и Ф. Р. Дурова,
на одном из заседаний собора высказывалось предложение бросить жребий между
тремя кандидатами – кн. Д. Т. Трубецким, кн. Иваном Голицыным и Михаилом Романовым, «кого из них Бог пожелает дать им в государи»28. Весьма показательным
является совпадение с Повестью рассказа И. Чепчугова и его товарищей о том, что
в ответ на аргументацию казаков в пользу избрания Михаила Романова «бояре и
думцы, родственники упомянутого Михаила, высказали им некоторые затруднения,
а также указали на его молодость… (курсив мой – А. П.)»29.
Хотя свидетельство Повести о поддержке со стороны казачества исключительно
кандидатуры Михаила Романова, по-видимому, является преувеличением, вызванным законами литературного жанра (выше мы приводили показания источников о
выдвижении казаками и других кандидатов, в том числе кн. Д. Т. Трубецкого), сам
78

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

факт решающего влияния казачества в деле избрания на царство Михаила Федоровича находит подтверждение в источниках самого различного происхождения30.
В отличие от избрания на царство Бориса Годунова, состоявшегося во многом
благодаря тому, что еще в годы своего правления государством он сумел заручиться
поддержкой со стороны верхов служилого сословия и духовенства, избрание Михаила Романова произошло «снизу», без широкой поддержки со стороны знати.
Противниками избрания Михаила Федоровича на царство выступали на соборе
лидеры земского движения. Д. Т. Трубецкой сам претендовал на царский престол.
Д. М. Пожарский, по-видимому, вплоть до последних заседаний избирательного собора выступал за кандидатуру шведского принца и противился избранию на престол
«своих бояр». Эта линия, как отмечалось выше, встречала поддержку со стороны
значительной части делегатов из уездного дворянства (особенно, дворян западных
и юго-западных уездов).
Избрание Михаила Федоровича и присяга ему в столице 21 февраля не привели автоматически к прекращению полномочий временного земского правительства
Трубецкого и Пожарского. Грамоты от имени воевод-правителей продолжали писаться вплоть до 25 февраля. И лишь с 26 февраля на грамотах появляются пометы
«по государеву указу»31. 25 февраля от имени собора (духовенства, бояр, дворян и
иных чинов) по всем городам была разослана окружная грамота с извещением об
избрании на царство Михаила Романова32. Сохранились тексты грамот 25 февраля
с подписями членов собора, посланных на Двину33, в Пошехонье34 и в Кольский
острог35. Среди представителей знати, подписавших эти грамоты, доминировали
думные люди, которые прежде находились в Кремле при польской оккупации36.
Если мы сравним состав подписей под соборными грамотами 25 февраля с подписями под январским соборным актом о передаче кн. Трубецкому во владение
Важской волости (январскую грамоту, как мы видели, подписали исключительно
участники земских ополчений), то сможем придти к выводу о том, что к концу февраля расстановка сил на соборе претерпела существенные изменения. С 25 февраля
власть в Москве перешла из рук временного земского правительства к государевой
Боярской думе во главе с ее традиционным первым боярином Ф. И. Мстиславским.
В грамоте от 27 февраля 1613 г. в Болхов местному воеводе предписывалось, чтобы
он «безо всего собору и без боярского приговору никому ни на какие росходы давати
(собранные на месте деньги) не велели»37. Лишившаяся полученных от Сигизмунда
земель и привилегий и оттесненная от власти земскими правителями первостепенная боярская знать стремилась вернуть свое традиционное положение в обществе
при новом царе Михаиле.
Однако переход власти от земского правительства к Боярской думе не обошелся, вероятно, без борьбы. Между руководством Думы и земскими воеводами существовали и серьезные политические противоречия. Д. Т. Трубецкой и Д. М. Пожарский были людьми новыми в боярской среде. Трубецкой стал боярином в Тушине
и только благодаря заслугам в деле освобождения Москвы сохранил свой боярский
чин в дальнейшем. Исключительно благодаря своим заслугам перед государством
по случаю царского венчания был пожалован боярским чином кн. Д. М. Пожарский, представитель захудавшей ветви рода Стародубских князей.
Если высокое положение в стране старого руководства Боярской думы поддерживалось силой традиции и прочными корпоративными связями внутри боярства,
то позиции земских воевод подкреплялись, прежде всего, их авторитетом и влияниИстория земских ополчений в России начала XVII века

ем в армии. И после избрания на престол Михаила Романова в руках Трубецкого и
Пожарского сохранялась определенная военная власть в столице. В апреле 1613 г.,
накануне вступления в Москву царя Михаила, Д. Т. Трубецкой и Д. М. Пожарский
били ему челом о дозволении им и «всем ратным людям», принимавшим участие в
освобождении Москвы, участвовать во встрече государя и «видеть царские очи»38
(т.е. сохранялись особые воинские подразделения, подчиненные Трубецкому и Пожарскому). 28 апреля 1613 г. царю Михаилу бил челом есаул «полку боярина и воеводы князя Дмитрея Тимофеевича Трубецкого» Иван Данилов о пожаловании его
брата, участвовавшего в штурме Китай-города39.
Популярность Трубецкого и Пожарского в служилой среде (в среде бывших
земских ополченцев) в значительной мере обусловливалась широкими земельными
раздачами, проводившимися в I и II ополчениях. В раздачу шли не только дворцовые и черные земли, но и владения бояр и дворян, служивших Сигизмунду40. Согласно приговору I ополчения 30 июня 1611 г., поместья и вотчины бояр, «которые
ныне на Москве», должны быть конфискованы и пущены в раздачу41. Земским правительством в 1612–1613 гг. практиковались переводы поместных земель в вотчины
(подобно московским осадным сидельцам при царе Василии Шуйском) в качестве
пожалований «за Московское очищение». Почти у половины лиц (у 70 с лишним
из 160), перечисленных в земляном боярском списке 1613 г. (был составлен и использовался весной 1613 г.), мы встречаем записи о пожалованиях им поместий и
вотчин «при боярех», т.е. в ополчениях42. По подсчетам Е. Д. Сташевского, почти у
половины лиц, упомянутых в земляном списке (у 73 человек), размеры земельных
владений превышали 1000 четвертей; наличие столь большого числа крупных землевладельцев было в значительной степени обусловлено новыми пожалованиями
земель, прежде всего пожалованиями в земских ополчениях43. Еще 22 августа 1613 г.
в царском указе о порядке взимания печатных пошлин с земельных владений признавалась законность пожалований вотчин как за московское осадное сидение при
царе Василии, так и «за подмосковную службу»44.
Результаты политики «земских бояр и воевод» не могли не вызывать тревоги
у членов Боярской думы и окружения царя Михаила, среди которых преобладали
лица, сидевшие на Москве при оккупационной власти, а не участники земских
ополчений. Сохранение обширных земельных пожалований «при боярех» грозило
серьезным обострением социальных и политических противоречий и внутри широких слоев служилого сословия. Наличие крупных (порой превышавших нормы
поместных окладов) земельных дач у одной части дворян и малоземелье другой части приводили к нарушению традиционного и основополагающего принципа равномерного и «справедливого» распределения земель в служилой среде. Массовые
раздачи поместий и вотчин «при боярах» способствовали также значительному истощению фонда дворцовых земель45. Правительство Михаила Федоровича до поры
было вынуждено считаться с подобным положением, учитывая большой авторитет
и влияние лидеров земского движения в армии, среди определенной части дворянства и казачества.
Расстановка сил в столице изменилась осенью 1613 г., когда Д. Т. Трубецкой во
главе войска находился в походе против шведов под Новгородом46. Пользуясь благоприятным моментом, Боярская дума («бояре князь Федор Иванович Мстиславской
с товарищи») 30 ноября 1613 г. приняла приговор, согласно которому у тех, «кому
дана вотчина против московских осадных сиделцов, а они были в Тушине, или кому
80

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

даны вотчины за московское очищенье», предписывалось эти вотчины переводить
в поместья в соответствии с поместными окладами; у тех же, кто вотчинные грамоты «утаит», вотчины подлежали конфискации «бесповоротно»47. В первом случае
(с тушинцами) имелись в виду лица, которые обманом получили вотчины «за московское осадное сидение» – в осаде на Москве не сидели, а служили в Тушино48.
Однако во втором случае речь шла не о полученных обманным путем «за московское очищение» вотчинах, как считается в литературе49, а вообще о всех пожалованных «за московское очищение» вотчинах, которые отныне надлежало перевести
в поместья. Каких-либо прямых указаний текста приговора на то, что упоминаемые в нем вотчины «за московское очищение» являлись именно «вылганными» или
связанными со службой в Тушино, мы не имеем. Постановление 30 ноября 1613 г.
о переводе в поместья вотчин, пожалованных «при боярах», последовательно претворялось в жизнь50. Показательно, что в писцовых книгах 20–30-х гг. XVII в., в отличие от дозоров 1613 г., уже не содержится упоминаний об особом разряде вотчин,
пожалованных «за московское очищение», «при боярех»51.
Поход под Новгород, возглавляемый Д. Т. Трубецким, оказался неудачным.
Под Бронницами Трубецкой потерпел поражение и отступил к Торжку52. Причиной поражения была недостаточная подготовленность похода. Попавшие в плен
к шведам в 1614 г. русские дворяне И. И. Чепчугов, Н. А. Пушкин и Ф. Р. Дуров
передавали слухи о том, что «бояре и думские советники в Москве, бывшие прежде
заодно с поляками и сидевшие вместе с ними в осаде на Москве, послали этого Трубецкого из Москвы больше из ненависти, чем желая сделать хорошее дело, потому,
что им надоело, что он получил большое уважение у всего народа за осаду и взятие
Москвы, поэтому они искали случая и нашли послать его с небольшим войском в
такие места, где он мог бы осрамиться»53. Слухи эти, очевидно, не были совсем беспочвенными.
Косвенным свидетельством соперничества между лидерами земских ополчений и руководством Боярской думы может служить анализ подписей на грамоте от московских бояр к польско-литовским «панам-радам», отправленной с гонцом Ф. Г. Желябужским в конце 1614 г. Вначале здесь идут подписи старых бояр
Ф. И. Мстиславского, И. В. Голицына, И. Н. Романова, Ф. И. Шереметева, И. С. Куракина и других, и лишь на десятом месте стоит подпись Д. Т. Трубецкого, а на одиннадцатом – Д. М. Пожарского54. Здесь мы сталкиваемся с явным принижением положения и значения Трубецкого. В грамоте от земского собора, отправленной в Кольский острог после избрания царем Михаила в конце февраля 1613 г., подпись боярина кн. Д. Т. Трубецкого стоит выше подписей старых бояр кн. И. С. Куракина,
Ф. И. Шереметева и кн. Б. М. Лыкова55. Отправка гонцом с боярской грамотой
1614 г. Ф. Г. Желябужского может указывать, из каких думских кругов исходила
инициатива отправки грамоты – его сестра Соломонида Григорьевна была женой
кн. В. Ю. Голицына и матерью боярина И. В. Голицына; Желябужские были связаны родством с Хлоповыми, а через них с кн. Ф. И. Мстиславским. Одним из показателей падения власти и влияния лидеров земских ополчений явилось то, что
чина думного дьяка лишился (последний раз упоминается как думный дьяк 5 июня
1613 г.) Федор Шушерин, служивший поместным дьяком в ополчении Трубецкого
и в объединенном ополчении. В начале царствования Михаила Федоровича на некоторое время в тень придворной жизни уходит Д. М. Пожарский. После 1613 г. мы
не встречаем сведений о нем в разрядах до июня 1615 г.56
История земских ополчений в России начала XVII века

Падение политического влияния лидеров земского движения не привело, однако, к победе старой думской аристократии. Отсутствие корпоративной сплоченности внутри княжеско-боярской знати, наличие серьезных противоречий между
старыми боярами («кремлевскими сидельцами) и руководителями земских ополчений способствовало приходу к власти новой придворной знати во главе с Салтыковыми, группировавшейся вокруг матери царя Михаила. Придворный клан во главе
с матерью царя после 1613 г. оказался по существу единственной сплоченной политической силой, способной взять реальные бразды управления в стране.

Черепнин Л. В. Земские соборы Русского государства в XVI–XVII вв. М., 1978. С. 187 и сл.
2
В земском освободительном движении
(в составе I и II ополчений) участвовали 5 бояр
(кн. Д. Т. Трубецкой, кн. А. П. Куракин, кн. В. Т. Долгорукий, В. П. Морозов, кн. Вл. И. Бахтеяров-Ростовский), 2 окольничих (А. В. Измайлов, С. В. Головин), думный дворянин Гавр. Г. Пушкин, думный
дьяк Сыдавный Васильев. Большинство их не играло в земском движении особо заметной, самостоятельной роли (см. о них: Любомиров П. Г. Очерки
истории Нижегородского ополчения 1611–1613 гг.
М., 1939. С. 272, 275, 277, 279, 283, 284, 287, 292).
Из представителей первостепенной знати (помимо
Д. Т. Трубецкого) среди участников ополчений мы
видим лишь боярина кн. А. П. Куракина. Как отметил П. Г. Любомиров, руководители земского движения не считали необходимым иметь в ополчении
как можно больше членов Думы и не стремились
создавать в ополчении настоящую Думу боярскую
(Любомиров П. Г. Очерки. С. 130).
3
Станиславский А. Л. Гражданская война в
России XVII в.: Казачество на переломе истории.
М., 1990. С. 88.
4
Так, в декабре 1612 г. «по приговору» Трубецкого и Пожарского и «по совету всей земли»
была направлена грамота галичским воеводам и
дьяку с предписанием оказывать содействие сборщикам денежных четвертных доходов, посланным с Москвы (Черепнин Л. В. Земские соборы.
С. 189).
5
Hirschberg A. Polska a Moskwa w pierwszej połowie wieku XVII. Lwów, 1901. S. 361–364.
6
«…Знатнейшие бояре, сидевшие с поляками в Москве, после ее взятия выехали из Москвы
и отправились в разные места под предлогом, что
они хотят съездить на богомолье… но больше по1

тому, что к ним враждебно относились простые
люди страны… и в настоящее время в Москве не
осталось никого из бояр и думных людей, лишь
князь Дмитрий Трубецкой и князь Дмитрий Пожарский» (Арсеньев В. Арсеньевские шведские
бумаги. 1911–1615 гг. // Сборник Новгородского
общества любителей древностей. Вып. 5. Новгород, 1911 (далее – Арсеньевские бумаги). С. 30).
7
Любомиров П. Г. Очерки. С. 187 и др.
8
Замятин Г. А. К истории земского собора 1613 г. // Труды Воронежского государственного ун-та. Т. III. Воронеж, 1926. Приложения.
С. 71–73.
9
Арсеньевские бумаги. С. 21–22.
10
Там же. С. 22–33.
11
Алексин, Брянск, Белгород, Вязьма, Зарайск, Калуга, Козельск, Коломна, Курск, Ливны,
Малоярославец, Мещовск, Мценск, Новосиль,
Одоев, Оскол, Осташков, Перемышль, Рыльск,
Рязань, Серпейск, Серпухов, Солова, Старица,
Тверь, Торжок, Тула, Чернь.
12
Любомиров П. Г. Очерки. С. 179.
13
Грамоты подписали выборные от Боровска,
Вологды, Каширы, Мценска, Одоева, Погорелого Городища, Рязани, Торжка, Торопца, Устюжны
Железопольской. Среди подписавших грамоты мы
встречаем выборных от городов, отсутствующих в
подписях утвержденной грамоты, – Боровска, Каширы, Погорелого Городища, Торопца; все эти города расположены к западу и юго-западу от столицы (Любомиров П. Г. Очерки. С. 305–306; Зимин А. А.
Акты земского собора 1612–1613 гг. // Записки
Отдела рукописей Государственной библиотеки
СССР им. В. И. Ленина. Вып. 19. М., 1957. С. 191).
14
Сухотин Л. М. Первые месяцы царствования Михаила Федоровича (Столбцы Печатного
приказа). М., 1915. С. 31–202.
СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Замятин Г. А. К истории земского собора
1613 г. Приложения. С. 72.
16
Замятин Г. А. К истории земского собора
1613 г. С. 10, 33–44, 55. – О поддержке Пожарским
кандидатуры Карла-Филиппа свидетельствуют
источники различного происхождения. По словам новгородского дворянина Никиты Калитина, Пожарский был наиболее непримиримым
противником избрания на престол «своих одноплеменников» и выступал на соборе в поддержку
кандидатуры принца Карла Филиппа и против
Михаила Романова (Арсеньевские бумаги. С. 27).
Показания Н. Калитина косвенно подтверждаются известием Хронографа кн. Оболенского, согласно которому Пожарский вплоть до последних
заседаний избирательного собора ратовал за кандидатуру иноземного (шведского) «прирожденного»
принца и сомневался в целесообразности избрания
царя из «своих» бояр, в том числе избрания Михаила Федоровича – накануне соборного заседания
21 февраля он вопрошал делегатов, «есть ли у нас
царское прирождение?» (РГАДА. Ф. 201 (Собрание
М. А. Оболенского). Оп. 1. Д. 128. Л. 540–543). Возможно, на начальном этапе деятельности «Совета
всея земли» (в конце 1612 г.) к кандидатуре КарлаФилиппа вместе с Д. М. Пожарским склонялся и
кн. Д. Т. Трубецкой (см.: Замятин Г. А. К истории
земского собора 1613 г. С. 10). Однако, согласно
приведенному выше сообщению Г. Брюнно, уже
на январских заседаниях собора 1613 г. Д. Т. Трубецкой выдвигал на престол свою кандидатуру,
которая была отвергнута сторонниками избрания
шведского принца. Д. Т. Трубецкой вел активную
агитацию в пользу своей кандидатуры и позднее.
17
Сыскное дело о ссоре межевых судей,
стольника кн. Василия Большого Ромодановского и дворянина Лариона Сумина 1635–1639 гг. /
Предисл. И.Е.Забелина. М., 1848. С. 1, 11, 13, 16;
Станиславский А. Л. Гражданская война в России.
С. 87.
18
Забелин И. Е. Минин и Пожарский. Прямые и кривые в Смутное время. СПб., 2005 (перепеч. с изд. 1901 г. с испр.). Приложения. С. 228–
233. – В литературе распространена точка зрения
о том, что пожалование Трубецкому Важской волости являлось своеобразной компенсацией за
отклонение его кандидатуры в цари на земском
15

История земских ополчений в России начала XVII века

соборе (см., например: Замятин Г. А. К истории
земского собора 1613 г. С. 29). Действительно, согласно показаниям Г. Брюнно, собор в январе отклонил кандидатуру Д. Т. Трубецкого и, более того,
его делегаты прямо высказывались о неспособности Трубецкого к правлению. Однако у нас нет
оснований считать, что Трубецкой окончательно
признал в то время свое поражение и отказался от
предвыборной борьбы. Основную ставку в избирательной борьбе он делал на казачество. Согласно
«Повести о земском соборе 1613 г.», он в течение
полутора месяцев, т.е. всей избирательной кампании (ровно столько времени прошло от первого до
заключительного /с 7 января по 21 февраля/ заседания земского собора), вел активную агитацию
среди казаков, устраивая им богатые пиры (Морозов Б. Н., Станиславский А. Л. Повесть о земском
соборе 1613 г. // Вопросы истории. 1985. № 5.
С. 95; Станиславский А. Л. Гражданская война
в России. С. 87). Сам тон жалованной грамоты
на Вагу отнюдь не свидетельствует о поражении
Трубецкого – в ее тексте не просто воздавалось
должное его заслугам перед Отечеством, но подчеркивалась его роль как главного организатора и
военачальника земского движения, как признанного («за его разум и премудрость, и за дородство,
и за храбрость, и за правду…») верховного правителя страны. Князь Дмитрий Пожарский выступает в грамоте как помощник Трубецкого, продолжатель начатого Трубецким земского движения:
«А как по Божии милости стольник и воевода князь
Дмитрей Михайлович Пожарской, собрався … со
всякими служилыми людьми, пришел к боярину
и воеводе ко князю Дмитрею Тимофеевичу в сход
под Москву; и положа меж себя они богосоюзной
совет… Московское государство очищали…» (Забелин И. Е. Минин и Пожарский. Приложения.
С. 229–230). Первенствующая роль Д. Т. Трубецкого в деле освобождения Москвы (как и в жалованной грамоте Трубецкому на Вагу) подчеркивается
в Утвержденной грамоте об избрании Михаила
Федоровича (Утверженная грамота об избрании
на Московское государство Михаила Федоровича
Романова / С предисл. С. А. Белокурова. М., 1906.
С. 41). Однако позднее официальная романовская
историография пересмотрела концепцию истории
земского движения. В составленном в окруже83

нии патриарха Филарета Новом летописце главная роль в освобождении Москвы отводится уже
кн. Д. М. Пожарскому.
19
Забелин И. Е. Минин и Пожарский. С. 232.
20
Любомиров П. Г. Очерки. С. 200, 201.
21
Скрынников Р. Г. Михаил Романов. М.,
2005. С. 142.
22
Утверженная грамота. С. 42–43.
23
См., например: Черепнин Л. В. Земские соборы. С. 194.
24
Полный текст грамоты в копии конца
XVIII в. см.: РГИА. Ф. 1343 (Департамент герольдии). Оп. 51. Д. 247 (Родословная книга дворян
Московской губернии 1787–1796 гг. Буква Х).
Л. 65. Эта грамота из Архива Департамента герольдии была скопирована В. В. Руммелем и Н. В. Мятлевым для подготовки к изданию материалов делопроизводства Палаты родословных дел, см.:
Архив СПб ИИ РАН. Ф. 131. № 106 (Копийные
материалы делопроизводства Палаты родословных дел, собр. В. В. Руммелем и Н. В. Мятлевым).
Л. 101–103 (Роспись рода Хрипковых). Текст грамоты без начала из фонда Герольдмейстерской
конторы по копии 1780-х гг. (РГАДА. Ф. 286. Оп. 1.
Кн. 241. Л. 960–961) опубликован А. И. Юшковым
и А. В. Антоновым, см.: Акты XIII–XVII вв., представленные в Разрядный приказ представителями
служилых фамилий после отмены местничества /
Собр. и изд. А. И. Юшков. М., 1898. Ч. I. № 314;
Акты служилых землевладельцев XV – начала XVII
века. Т. IV / Сост. А. В.Антонов. М., 2008. № 474.
25
Утверженная грамота. С. 44.
26
Морозов Б. Н., Станиславский А. Л. Повесть
о земском соборе 1613 г. С. 89–96.
27
Там же. С. 95.
28
Арсеньевские бумаги. С. 30.
29
Там же.
30
Станиславский А. Л. Гражданская война в
России. С. 90.
31
Любомиров П. Г. Очерки. С. 231–232.
32
СГГиД. Т. 3. № 4. С. 11–14; Разрядные книги 1598–1638 гг. М., 1974. С. 210–215.
33
Зимин А. А. Акты земского собора 1612–
1613 гг. С. 188–191.
34
Любомиров П. Г. Очерки. С. 305–306.
35
Грамота на Колу сохранилась в составе рукописного сборника начала XVIII в (Архив СПб
84

ИИ РАН. Ф. 238. Оп. 1. № 292. Л. 77–90 об.). Ее
текст с некоторыми перестановками повторяет
формуляр окружной грамоты об избрании Михаила Романова от 25 февраля 1613 г., в том числе
указана дата избрания на царство Михаила Федоровича – 21 февраля. В данной копии грамота
ошибочно датирована 20 февраля (вместо 25 февраля). Приведены подписи под грамотой представителей духовенства, знати и дьяков, но отсутствуют подписи выборных от городов.
36
Грамоты подписали бывшие «кремлевские сидельцы» – бояре кн. Ф. И. Мстиславский,
кн. И. В. Голицын, Ф. И. Шереметев, кн. И. С. Куракин, кн. Б. М. Лыков, Ан. Ал. Нагой и окольничие кн. Д. И. Мезецкой и Ф. В. Головин. Из
участников земских ополчений в грамотах значатся подписи боярина кн. Д. Т. Трубецкого, стольников кн. Д. М. Пожарского и И. В. Морозова,
московского дворянина кн. И. Н. Меньшого Одоевского. Среди подписавших грамоту в Кольский
острог упоминается также имя кн. Ивана Мещерского. Возможно, это был кн. Иван Юрьевич
Боровитинов-Мещерский, упомянутый как московский дворянин в списке полка Д. Т. Трубецкого 2 ноября 1611 г. (Акты Московского государства. СПб, 1890. Т. I. С. 80). В подписях грамоты на
Двину встречаем имя окольничего Н. В. Годунова,
который незадолго до этого вернулся в Москву
из Уфы, где находился на воеводстве (в почетной
ссылке) в течение всей Смуты.
37
Акты подмосковных ополчений и земского
собора 1611–1613 гг. / Под. ред. С. Б. Веселовского. М., 1911. С. 129.
38
Дворцовые разряды (далее – ДР). СПб.,
1850. Т. I. Стб. 1207–1208.
39
Сухотин Л. М. Первые месяцы. С. 11.
40
Так, 17 июня 1611 г. вотчина боярина
кн. И. С. Куракина сельцо Воронино Костромского у. была отдана кн. Д. М. Пожарскому (Акты служилых землевладельцев XV – начала XVII века. М.,
2002. Т. III. / Сост. А. В. Антонов. С. 270; Флоря Б. Н.
О приговоре Первого ополчения // Исторические
записки. 2005. Т. 8 (126). С. 90).
41
Флоря Б. Н. О приговоре Первого ополчения. С. 90.
42
ЧОИДР. М., 1895. Кн. I. Отд. I. С. 1–24. –
Об атрибуции этого документа см.: Лукичев М. П.
СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

О «земляном» боярском списке 1613 г. // Исследования по источниковедению истории СССР
дооктябрьского периода. Сб. статей. М., 1983.
С. 103–111.
43
Сташевский Е. Д. Очерки по истории царствования Михаила Федоровича. Ч. I. Киев, 1913.
С. 78–79.
44
Документы Печатного приказа (1613–
1615 гг.). М., 1994. С. 296–297.
45
Седашев В. Н. Очерки и материалы по истории землевладения Московской Руси в XVII в.
М., 1912. С. 6–7; Сташевский Е. Д. Очерки по
истории царствования Михаила Федоровича. Ч. I.
С. 121–122.
46
ДР. Т. I. Стб. 104, 107–109.
47
Законодательные акты Русского государства второй половины XVI – первой половины
XVII века: Тексты. Л., 1986. № 70. С. 82.
48
Так трактовался смысл постановления
в деле по челобитной Алексея Чубарова «с товарищами» 20 сентября 1616 г. (Сторожев В. Н.
Указная книга Поместного приказа // Описание
документов и бумаг, хранящихся в Московском архиве Министерства Юстиции. М., 1889. Кн. VI. Отдел III. С. 40).
49
Ср.: Сторожев В. Н. Указная книга Поместного приказа. Приложения. № 2. С. 155; Сташевский Е. Д. Очерки по истории царствования Михаила Федоровича. Ч. I. С. 118; Законодательные
акты Русского государства второй половины XVI –
первой половины XVII века: Комментарии. Л.,
1987. С. 120.
50
См., например: челобитную А. И. Бастанова 1615 г. об оставлении за ним в поместье земель, пожалованных ему из поместья в вотчину
«за Московское очищенье» (Государственный архив Ивановской области. Ф. 324 (колл. Гарелина).
Оп. 1. Д. 7. Л. 1, 3, 4. 9 (документ обнаружен
Ю. В. Анхимюком).
51
После 1613 г. из тех, кто владел вотчинами
«за московское очищение», мы видим лишь лидеров земского движения – кн. Д. М. Пожарского и
Кузьму Минина, но они были пожалованы этими
вотчинами уже не по «боярским» грамотам, а по

История земских ополчений в России начала XVII века

грамотам царя Михаила (Документы Печатного
приказа. С. 398; РГАДА. Ф. 233 (Печатный приказ). № 663. Л. 23; РГАДА. Ф. 1209. Кн. 293. Л. 1026
и сл.; РГАДА. Ф. 1209. Кн. 7481. Л. 274).
52
ДР. Т. I. Стб. 104, 107–109.
53
Арсеньевские бумаги. С. 32. – Общая
численность армии Д. Т. Трубецкого, отправленной под Новгород, составляла около 5500 человек, включая членов государева двора, городовых дворян, атаманов и казаков, служилых татар,
стрельцов и «пеших людей» из посадских людей и
черносошных крестьян. В войске же, посланном
под Смоленск во главе с воеводой кн. Д. М. Черкасским, в общей сложности насчитывалось более
14 тысяч человек (с прибавочными отрядами), т.е.
в два с половиной раза больше (Разрядные книги
1598–1638 гг. С. 254–256, 259–263).
54
Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Т. 9 // Соловьев С. М. Сочинения.
Кн. V. М., 1990. С. 34.
55
Архив СПб ИИ РАН. Ф. 238. Оп. 1. № 292.
Л. 89 об. – В перечне бояр земляного списка 1613 г.
имя кн. Д. Т. Трубецкого стоит на шестом месте после князей Ф. И. Мстиславского, А. В. Трубецкого,
И. М. Воротынского, В. В. Голицына (находившегося в польском плену) и И. В. Голицына и выше
бояр И. Н. Романова, А. П. и И. С. Куракиных,
В. П. Морозова, Ф. И. Шереметева, Б. М. Лыкова
и других (ЧОИДР. 1895. Кн. I. Отд. I. С. 1). В боярской книге 1615 г. имя боярина Д. Т. Трубецкого стоит после Мстиславского, Воротынского, И. В. Голицына, И. Н. Романова и И. Б. Черкасского (следует отметить здесь отсутствие по сравнению с
земляным списком 1613 г. имен кн. А. В. Трубецкого и кн. В. В. Голицына) и выше Ф. И. Шереметева, И. С. Куракина, Б. М. Лыкова и других
бояр (Акты Московского государства. Т. I. С. 138).
В боярской книге 1615 г. в порядке расположения
имен бояр наблюдаются некоторые изменения по
сравнению со списком 1613 г. – перед боярином
кн. Д. Т. Трубецким стоят уже бояре И. Н. Романов и
кн. И. Б. Черкасский.
56
ДР. Т. I. Стб. 120–123, 181–182; Книги разрядные. СПб., 1853. Т. I. Стб. 48, 49.

Политическое наследие Смутного времени

Н. М. Рогожин

роССия XVII веКа ПоСЛе Смуты –
время выБора
XVII век в истории России занимает особое место. Социальные потрясения, войны, интенсивная законодательная деятельность, религиозные искания, расширение внешних контактов, экономический подъём – вот далеко не
полный перечень характерных черт, составляющих портрет эпохи. Но главное,
что это время исторического выбора дальнейших путей развития, активного
переосмысления государственной идеологии, напряжённой деятельности государственной мысли. В значительной степени причиной такого всплеска стало Смутное время.
В XVII в. возникли вопросы легитимности выбора царя, об объёме и пределах
царской власти, о преобразовании государственного строя. Выбор нового царя по
представлениям русских людей XVII века, не мог решаться иначе, чем «всей землёй», то есть Земским собором. Так на пороге XVII столетия во главе Московского
государства впервые встал выборный царь – Борис Фёдорович Годунов. Вопрос об
ограничении царской власти рассматривался в договоре от 4 февраля 1610 года об
избрании на русский престол польского королевича Владислава. Этот договор был
первым в истории России конституционным проектом1.
Для российского общества это был один из первых опытов демократии. В тоже
время народ постоянно искал защиты и покровительства со стороны государства,
которое персонифицировалось для него в фигуре государя. И далеко не случайно,
что даже после избрания Михаила Федоровича вплоть до 30-х годов появлялись новоявленные Дмитрии, и каждый раз находились верящие в них люди, ибо Дмитрий
прямой потомок Рюриковичей, т.е. царь природный и законный.
Другой проблемой стал выбор между самодержавной и ограниченной властью
государя. В условиях Смуты оформилось два варианта ограничения царской власти:
соправление царя с Боярской думой (аристократический вариант) или с Земским
собором (демократический вариант). Первый вариант ограничения имел место при
воцарении Василия Шуйского, за которым прочно утвердилась репутация «боярского царя». Второй при избрании Михаила Романова2.
Однако с воцарением Михаила Романова в 1613 г. и вплоть до «кондиций» верховников 1730 года тема ограничения царской власти больше не поднималась. В
результате Смуты Россия получила важный урок – власть в стране должна быть
сильной и самодержавной – автократической.
Царь, которого избирали на престол, безусловно, имел не только сторонников,
но и противников. Тем не мене всенародное избрание стало восприниматься как залог будущего спокойствия государства3.
86

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Воцарение Михаила Романова, за спиной которого стоял отец патриарх Филарет в содружестве с земскими соборами и мощной системой центральных государственных учреждений – приказами, быстро возродили армию, но также систему
сыска и репрессий.
XVII столетье – это эпоха глубинного коренного перелома духовной жизни. Труд
утратил прежний идеологический характер «богоделания», и его конечной целью постепенно становятся доход и «нажива»4. В XVII столетии уже было около 30 мануфактур (черная металургия, солеварение, кожевинное производство), появляются
торговые ярмарки всероссийского масштаба (Макарьевская, Свенская, Ирбитская)
Подобный подход к труду определял дальнейшую судьбу страны. Уместно вспомнить, что не из бунтующих лихих людей, а из крепкой середины, из ярославских,
нижегородских ремесленных и торговых слоёв вышли основные силы, выступившие
за порядок и возрождение. Именно зажиточная Россия сделала ставку на патриотическое возрождение государственности5.
Выход из Смуты требовал средств. Пятнадцать посольств с объявлением воцарения Михаила Федоровича просили также денег. Никто не дал. В результате ещё
большее закабаление народа. Не случайно XVII век называют «бунташным». Патриарх Никон писал: «Нищие, маломощные, слепые, хромые. Вдовицы, черницы
и чернецы-все обложены тяжкими данями. Середина века ознаменовалась целой
серией городских восстаний (Соляной бунт 1648 г. в 8-ми городах) Москве, Курске, Козлове, Великом Устюге, Сольвычегодске, Новгороде, Пскове, Медный бунт
(1662 г.) в Москве, Псковско-Новгородское восстание 1650 г.; восстание С. Разина
1670–1671 гг., «Хованщина» 1682 г. Финал столетия отмечен стрелецкими выступлениями 1698 г.
К этому следует добавить смятение в умах, вызванное многочисленными войнами. В общей сложности в XVII в. Москва воевала 48 лет (Речь Посполитая, Швеция, Крым, Турция). Все эти потрясения стали серьёзным испытанием для российской государственности, проверкой на прочность связей между властью и народом.
Смута и последовавшие за ней события продемонстрировали неразрывность этих
связей: государство никогда не смогло бы выстоять в условиях кризиса без поддержки народа. Однако эволюция взаимоотношений решается в сторону абсолютизма.
На исходе Смутного времени земские соборы играли значительную роль в политической жизни страны. При Михаиле Романове Земские соборы собирались не
менее 10 раз, но при Алексее Михайловиче только 5, и то лишь в первые 8 лет царствования. В то же время если в 1638 г. в Боярскую Думу входило 35 членов, то в 1700 г.
94 человека. Уже в начале XVII века в титулатуре российских царей прочно утверждается слово «самодержец», отражавшее претензии российских государей на абсолютную власть. Наиболее полно абсолютистская тенденция проявилась в царствование
Алексея Михайловича Тишайшего. После Переяславской рады 1654 г. он принял титул «Царь, Государь, Великий князь всея Великия и Малыя России Самодержец».
Укрепление центральных госучреждений – приказов также свидетельствует об
усилении царской власти. К середине XVII в. общее число приказов достигло 53-х
(государственные, дворцовые и патриаршие). При самых крупных работали специальные школы. Наряду с реставрацией старых приказов шло и создание новых
(Казачий, Иноземный, Рейтарский). Менялось число приказов территориального
управления и финансовых. В конце XVII в. создается ряд приказов, связанных с новыми веяниями: Военно-Морской, Адмиралтейский, Артиллерийский. Во главе их
политическое наследие смутного времени

становятся новые люди и на высокие посты выдвигают иностранцев. Так сын голландского купца Андрей Андреевич Виниус (1641–1716 гг.), служил в Посольском,
Аптекарском, Артиллерийском, Провиантском и Сибирском приказах.
Однако вехой на пути перехода от сословно-представительной монархии к абсолютизму стало Соборное уложение 1649 года. В этом документе защите жизни и
достоинства государя, а также производству по делам о государственных преступлениях отведена особая глава «О государьской чести, и как его государьское здоровье
оберегать». Новый свод законов, прежде всего, охранял права новых землевладельцев от посягательств «подлого» люда. В этой связи было разработано 60 вариантов
применения смертной казни6. Монопольное право владения крестьянами закреплялось за всеми категориями служилых людей «по отечеству» т. е. кадровыми госслужащими (номенклатурой)7.
И при этом XVII столетие впервые в русской истории породило идею государственного интереса (который именно тогда перестаёт отождествляться исключительно с государевым).
Смута подвигла церковь и государство к взаимному сближению, компромиссу,
поскольку события начала века показали, что единственный залог выживания православия – защита со стороны государства, а государство не сможет устоять перед
внешним натиском и внутренними проблемами без поддержки церкви. Результатом осознания неразрывности связей церкви и государства стало складывание идеи
«православного царства».
В российском обществе XVII столетия имели хождение две идеи: «Москва –
третий Рим» и «Москва – Новый Иерусалим». Обе теории дошли до наших дней,
актуальны и имеют одну общую направленность – создание «православного царства»8. Однако расхождение в вопросе о главенстве между светской и духовной
властями породило противоборство двух тенденций, что и привело к торжеству
третьего направления – абсолютизма. Это направление отразилось в построенной Петром I империи, где церковь была поставлена в полную зависимость от
государства9.
Была ещё одна серьёзная проблема – возможность или невозможность проведения реформ, «модернизации» и европеизации российского общества. Смутное
время ярко продемонстрировало русскому обществу его наметившееся военноэкономическое отставание, заставило задуматься о возможности и даже необходимости преобразований на европейский манер10.
Однако, значительная часть русских людей, невольно соприкоснувшись в годы
Смуты с европейской культурой и цивилизацией, вынесли в качестве вывода лишь
отвращение к ним, поскольку носители иноземных ценностей – в большинстве
своём интервенты – не могли вызвать симпатий в русских людях. В результате Смута породила и противоположное направление: отрицание необходимости перемен,
стремление оставить всё в прежнем, «святоотеческом» виде.
В первые два-три десятилетия по завершении Смуты господствующей была
консервативная линия. Подобная политика может быть признана вполне верной и
разумной. Московский народ вышел из Смуты материально разорённым и духовно
потрясённым. Падение старых общественных устоев, вторжение массы иностранцев в московскую жизнь, междоусобия и связанные с ними «измены» – расшатали
старое мировоззрение, поколебали прежнюю уверенность в том, что Москва есть
богоизбранный народ.
88

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Господство консервативных тенденций вовсе не исключало проведения отдельных реформ вроде создания «полков иноземного строя». Но потребности экономического развития, активная внешняя политика Московского государства всё
более настойчиво демонстрировали невозможность дальнейшей самоизоляции, потребность и необходимость в просвещении и преобразованиях. Начиная с середины
столетия, всё активнее проводятся реформы в самых разных сферах жизни. Однако
консервативная тенденция имела продолжение. Наиболее ярко она проявляется в
наследии первых расколоучителей11.
Со времени царствования Алексея Михайловича спор между сторонниками и противниками нововведений разрешается в пользу реформаторского курса.
В 1646 году была упорядочена система сбора налогов, в 1649 г. принят первый печатный кодекс русского права, Соборное Уложение, утверждены «Торговый устав»
и «Новоторговый устав», а также уголовный кодекс12. В числе важнейших преобразований назовём церковную реформу и отмену местничества.
Альтернативный цивилизационный взлёт в России наблюдается после смерти
Алексея Михайловича, когда клан Милославских в лице высокообразованной и честолюбивой Софьи и один из самых ярких и образованных людей столетья – Василий Васильевич Голицын столкнулись в борьбе за власть с боярской группировкой
Нарышкиных. Девять лет правительство Софьи, пыталось осуществить реформы в
области гражданского миропонимания. Слово «закон» и «порядок» стали их главным
лозунгом. Предпринимались попытки улучшить процесс судопроизводства; началась
борьба с коррупцией. Голицыну были близки идеи освобождения крестьян, возвращение им обрабатываемых земель. Просвещенный канцлер настаивал на переходе от
барщины к оброку, поощрял свободное предпринимательство. Он пытался перевести
армию на профессиональную основу. Указ 1685 года защищал крестьян, ушедших в
города, от преследования. Частично была отменена смертная казнь.
В 1687 году в Москве открылось первое высшее учебное заведение России –
Славяно-греко-латинская академия. Это время стало эпохой значительных перемен
в быту и нравах, науке и литературе, временем рождения отечественного театра и
светской живописи13. При этом радикальной, коренной ломки основ жизни русского общества не происходило, реформы входили в русскую жизнь постепенно. Так
реформаторский дух набирал силу, и для деяний Петра Первого создавалась хорошая почва. Такая линия способна была привести к не меньшим результатам, чем
массированные, волевые реформы Петра Великого, но достаться эти результаты
могли меньшей ценой.
Завершая обзор развития российской государственной идеологии XVII столетия, отметим ряд важнейших моментов. Именно Смута впервые поставила на
повестку дня проблемы, требовавшие осмысления, принятия решений и идеологического обоснования этих решений. Появляется идея взаимной ответственности народа и государства, подтверждается и проходит через суровые испытания
давно известный тезис о необходимости совместного труда государства и церкви.
Общественная мысль активно размышляет о возможности выборности власти и
ограничения круга царских полномочий, останавливая в итоге свой выбор на самодержавной форме правления. Одним из самых спорных был вопрос о реформах
и преобразованиях: фактически, именно это расхождение во мнениях и раскололо
российское общество (в XVII столетии на уровне церковном, а в XVIII веке – на
государственном).
политическое наследие смутного времени

В XVII-м столетье в России восстанавливалось утраченное государственное
единство, постепенно приобретающее формы абсолютной монархии. Следующее
XVIII столетие стало ответом на все эти вызовы времени. Это закономерно. Ведь
в многонациональном, поликонфессиональном, социально неоднородном и конфликтном, геополитически неустойчивом и нестабильном мере консолидировать
субъектов воспроизводственной деятельности способен только мощный властногосударственный фактор14. Добавим очень агрессивное внешнеполитическое воздействие. Но надо помнить, что государство крепнет, властно-административная
жизнь упорядочивается лишь тогда, когда народ и политические элиты готовы платить ущемлением прав и свобод.

Медушевский А. Н. Конституционные проекты русского либерализма и его политическая
стратегия // Вопросы истории. 1996. № 9. С. 3–23;
Он же. Демократия и авторитаризм: российский
конституционализм в сравнительной перспективе. М.,1998. С. 271–281. См. также: Крамми Р.
«Конституционная реформа» в Смутное время //
Американская русистика: Вехи историографии
последних лет. Самара, 2001. С. 240–258.
2
Новый летописец // Хроники Смутного
времени. М., 1998. С. 308–309.
3
Успенский Б. А. Царь и самозванец. Самозванчество в России как культурно-исторический
феномен // Успенский Б. А. Этюды о русской истории. М., 2002. С. 154.
4
Лебедев Л. Десять московских патриархов //
Лебедев Л. Москва патриаршая. М., 1995. С. 7.
5
Ключевский В. О. Русская история. Полный
курс лекций. Кн. 2. М., 1995. С. 204.
6
Писарькова Л. Ф. Государственное управление России с конца XVII до конца XVIII века. М.,
2007. С. 71.
7
Леонтьев А. К. Образование приказной системы управления в Русском государстве. М., 1961.
1

С. 304–305. Мартысевич И. Д., Шульгин В. С. Право
и суд. // Очерки русской культуры XVII века. М.,
1979. С. 331–332.
8
Успенский Б. А. Восприятие истории в Древней Руси и доктрина «Москва – Третий Рим» //
Успенский Б. А. Указ. соч. С. 145.
9
Лебедев Л. Москва патриаршая. М., 1995.
С. 27; Успенский Б. А. Восприятие истории...
С. 137–139.
10
Костомаров Н. И. Смутное время Московского государства начала XVII века. М., 1994.
С. 567.
11
Успенский Б. А. К истории троеперстия на
Руси. // Успенский Б. А. Этюды о русской истории. С. 362.
12
Мартысевич И. Д., Шульгин В. С. Право и
суд. С. 324–325.
13
Богданов А. П. В тени Великого Петра. М.,
1998; Седов П. В. Закат Московского царства: Царский двор конца XVII века. СПб., 2006.
14
Рогожин Н. М. Россия в XVII в. Зарождение
институтов абсолютизма в системе государственного управления // История государственного
управления в России. М., 2007. С. 53–77.

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

А. В. Лаврентьев

выБоры царя 1598, 1606 и 1613 гг.:
оПыт Смутного времени
(к постановке вопроса)
Когда в 1598 г. после утверждения Земским собором на царском троне боярина Бориса Федоровича Годунова летом этого года был составлен официальный
документ «обирания», Утверженная грамота1, в текст включили указание на будущее место хранения грамоты. Ее предполагалось «внести» в «хранилища царские
к докончалным и утверженным грамотам», «иде же прежних государей… грамоты
утверженные и докончалные о всяких земских делах лежат»2. Формула подчеркивает общегосударственную значимость итогового документа Земского собора и, в
то же время, содержит некоторую делопроизводственную двусмысленность. Под
«утверженными» грамотами описи архивов XVI–XVII в. понимали договорные
грамоты великих и удельных князей XIV–XV вв.3, решения же предшествовавших
1598 г. Земских соборов, которых, по подсчетам Л. В. Черепнина состоялось не
менее десяти, оформлялись актами, носившими другое название, «приговорами»4.
Очевидно в 1598 г. просто не нашлось подходящего наименования для столь оригинального документа, каковым была Утверженная грамота, равно как беспрецедентны были и сами события, в результате которых акт, утвердивший «обирание»,
появился на свет.
Утверженная грамота об избрании царя, равно как и само «обирание» – порождение Смутного времени начала XVII в., эпохи во всех отношениях в русской
истории уникальной. В исторической науке давно не прекращается спор о том, что
считать началом Смуты в России и что ее завершением5. Несомненно, однако, одно
– само слово «смута», и в обиходном, и в политическом смысле, означало нарушение устоявшегося порядка6. Характерно, что, несмотря на все кровавые эксцессы
эпохи правления Ивана Грозного, никто из современников опричных казней и бессудных расправ и их потомков не считал это время «смутным». Декларированное
царем право монарха распоряжаться по своему усмотрению жизнями подданных,
афористично сформулированное им в бессчетное количество раз цитированном послании князю А. М. Курбскому7, подданными царя Ивана Васильевича сомнению
не подвергалось8, поэтому и «смутой» время Грозного не считалось.
Тот порядок вещей, нарушение которого стало причиной Смутного времени,
прежде всего, касался стержневого понятия русской государственности – особы
монарха. С кончиной 6 января 1598 г. царя Федора Ивановича, последнего в роду
московских Калитовичей, страна, впервые за столетия столкнулось с проблемой
отсутствия прямого, по мужской линии наследника московского стола9. Пресечение дома Рюриковичей и наступившая вследствие этого Смута принесла с собой
«ряд фактов и отношений, которые… находились в коренном противоречии с пополитическое наследие смутного времени

литическими теориями, выработанными… в XVI в.»10. Именно в это время сложившееся за многие века на Руси представление о божественной святости верховной
власти, миф о «святом князе» приняли «политическое крещение» и прошли «первое испытание»11.
Смерть бездетного царя поставила российское общество перед сложнейшей
задачей наречения на царство нового, не принадлежавшего прямо к потомству
Калиты монарха. Здесь стандартные для человека русского средневековья поиски
решения в «старине» и «обычае» были обречены на провал в силу отсутствия прецедентов12. Однако подобный ход событий в общественном сознании, очевидно,
все-таки допускался.
Теоретическое обоснование практики избрания монарха в русской публицистике было сформулировано письменно только во второй половине XVII в., в правление царя Алексея Михайловича. Оно принадлежит известному поборнику славянского единства Юрию Крижаничу. Будучи католическим монахом, воспитанным на
далекой от православия политической и церковной традиции, твердо разделявшей
компетенцию власти церковной и власти светской, Крижанич в своих построениях
следует русской политической традиции и «не только стоит чрезвычайно близко к
русской литературе, но и во многих отношениях прямо примыкает к тем учениям,
которые в ней выработались до него»13.
Так что есть основания полагать, что в своих построениях публицист исходил из
существовавшего в русском обществе понимания того, как следует «обирать» царя.
Рассматривая способы установления монархической власти (а монархия по
Крижаничу – идеальная форма правления, поскольку свою власть царь получает
непосредственно от Бога и никому кроме Бога не подчинен), Крижанич допускает
и народное избрание. Последнее, будучи необходимым в случае пресечения династии, может даже доставить трон лучшему, в то время как при наследовании на нем
может оказаться и дурной, хотя сама процедура избрания не гарантирует лучшего
выбора. Другая сторона избрания монарха, по Крижаничу, заключается в том, что
при наследовании престол может перейти к несовершеннолетнему, что принесет
все минусы регентства, избрание же предполагает кандидатуру взрослого претендента со всеми плюсами самостоятельного правления14.
По русским средневековым представлениям, суммирует исследователь мысли
Крижанича, избрание монарха, хотя и допустимо, но имеет свои минусы и изначально принадлежит, в отличие от наследования трона «из рода в род», к «извращениям» монархической власти как таковой, страдая неисправимыми «врожденными
дефектами», в виде участия человека в том, что человеку не подвластно15.
Другая сторона избрания монарха заключается в том, что необходим механизм
воплощения Божией воли, некая процедура реализации «обирания». К 1598 г. единственной формой ее выражения мог быть только Земский собор, повременный орган, условно говоря, представительной власти. С точки зрения русского человека
существовало тождество воли Божией и «старины», и московские государи, передавая власть по наследству, действовали по «старине», а не по своему желанию. Для
нашей темы принципиально важно, что «старину» мог отменить только «коллективный выразитель» воли Божией, Земский собор, и неслучайно, как в свое время
подметил В. И. Сергеевич, такой коренной элемент политической «старины» как
местничество был отменен не царским указом Федора Алексеевича, а соборным
определением 1682 г.16
92

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Самодержавие как форма власти совсем не означает власти неограниченной,
поскольку христианский монарх подчиняется учению Христа, христианской нравственности, ограничивающей его власть17. Аналогичным образом и в народном правосознании русского средневековья царь, будучи абсолютной и сакральной ценностью, сопоставимой с богом, божественной властью не обладает хотя бы потому, что
смертен18.
Так что иной формы избрания нового монарха, кроме решения Земского собора, и быть не могло.
Сам по себе вопрос о Земских соборах и их месте в политической системе Российского государства XVI–XVII вв., имеет огромную исследовательскую традицию.
Сведения о всех соборах, источники и историография с исчерпывающей полнотой
собраны и подробно исследованы Л. В. Черепниным. В книге предпринята попытка
классификации соборов по историческим периодам. Первые два избирательных собора, 1598 и 1606 гг., отнесены к периоду «гражданской войны и военной интервенции», а собор 1613 г. к следующему, «народной борьбы с иноземной интервенцией»19.
Л. В. Черепнин, условно говоря, привязал их к периодизации Смутного времени,
предложенной еще С. Ф. Платоновым, с той только разницей, что последний, деля
Смуту на три периода, поместил в каждый из них по избирательному собору как
своего рода кульминационному событию, соответственно, начального, центрального и завершающего ее этапов20.
Между тем, более оправданным представляется подходить к избирательным
соборам эпохи Смуты как, по сути, к однотипным явлениям, беспрецедентным как
в истории Земских соборов, так и, шире говоря, в истории России. Старая мысль
Н. П. Загоскина о типологической разнице между соборами, связанной с разными
задачами, разной степенью представительства21, во всяком случае, в избирательных
соборах, безусловно, получает подтверждение. Л. В. Черепнин полагал, что в эти типологические черты трудно уложить живую действительность22, и наблюдение маститого историка в целом справедливо – политические обстоятельства «обираний»
1598, 1606 и 1613 гг. действительно невозможно назвать сходными. Но, повторимся,
во всех трех случаях решалась одна и та же задача, от убедительности результатов
«обирания» для российского общества зависели судьбы государства, поэтому итоговые решения должны были, как минимум, быть российским обществом, или в
любом случае его большинством, особенно правящим, признаны. И, наоборот, неприятие или непризнание этих решений вело к катастрофическим последствиям,
что современники-организаторы «обираний» не могли не осознавать.
Во всех трех случаях стержневой проблемой выбора царя был совершенно особый статус царской власти на Руси, где, в отличие от прочих европейских монархий23 и Византии, царь уподоблялся не ветхозаветным царям Израиля, а самому
Христу, что закреплялось в чине царского венчания особым обрядом двойного миропомазания24.
Это беспрецедентное положение русского монарха должно был распространяться и на возможного претендента к избранию в цари, коль скоро таковое допустимо,
а также быть подтвержденным, во-первых, очевидной для всех богоизбранностью
претендента, ясными доказательствами воли Божией и, во-вторых, преемственной
родственной связью «обираемого» с «прежними царями», угаснувшей династией.
«Воля божия» в царском «обирании» могла быть явлена исключительно в единой позиции церковных иерархов, двора и «всенародного множества», и единственполитическое наследие смутного времени

ным способом доказательного предъявления ее был, повторимся, Земский собор.
Если первая задача, связанная с доказательством близкого родства претендента
пресекшейся династии Рюриковичей, каждый раз представляла собой серьезную
проблему (об этом см. ниже), то вторая, предполагавшая наличие общепризнаваемого механизма «обирания», очевидно, была исполнима более легко при соблюдении определенных процедур.
Таким образом, на собор 1598 г., о чем его организаторы, естественно, не задумывались, полагая, что он открывает в России эпоху долгого правления новой
династии, Годуновых, ложилась задача стать своего рода «эталонным» прецедентом
царского «обирания». Политические события Смуты, однако, сложились иначе,
стране еще дважды пришлось пройти через выборы царя. Более того, хотя второй и
третий претенденты, боярин В. И. Шуйский в 1606 г. и «малолетний» М. Ф. Романов в 1613 г., были в прошлом связаны с Годуновым, мягко говоря, непростыми отношениями, в каждом из последующих «обираний» претенденты вынуждены были
опираться на опыт 1598 г.
Ниже, совершенно не претендуя на полноту охвата темы, сопоставлены две
важнейшие позиции трех «обираний» эпохи Смуты, родство избранного монарха с
«царским коренем» и вопрос о количественном составе Земских соборов.
1. 1598 г.
С кончиной в январе 1598 г. бездетного Федора Ивановича царем, согласно решению Земского собора, стал «боярин и конюший и слуга» Борис Федорович Годунов, шурин скончавшегося последнего потомка Калиты на московском троне.
Политическое первенство брата теперь уже вдовой царицы Ирины Федоровны в
Думе уже давно в России сомнению не подвергалось25, более того, полвека спустя
Г. К. Котошихин утверждал, что «когда у царя после ево смерти не останетца наследника…кроме… конюшего, иному царем быти некому, учинили бы его царем и
без обирания»26.
Р. Г. Скрынников понял слова Котошихина таким образом, что в случае пресечения династии «вся полнота власти…переходила к Думе в лице первого из бояр,
конюшего»27, но речь у беглого подъячего идет не о временных регентских обязанностях первенствующего боярина28, а именно о наследовании им, без участия Земского собора, царской власти, что, конечно же, ни в каком случае не могло иметь
места. Кроме того, регентские функции в 1598 г., похоже, принадлежали не Думе,
более того, о регентстве речь не шла, поскольку Россией в течение девяти дней после кончины царя правила, впервые в истории страны, легитимная царица, передавшая свою власть наследнику.
Утверженная грамота события короткого периода между кончиной царя Федора Ивановича и «обиранием» царем Бориса Годунова описывает следующим образом. Скончавшийся царь «о с т а в л ь свою благоверную … царицу и великую
княгиню Ирину Федоровну… н а в с е х с в о и х в е л и к и х г о с у д а р ь с т в а х
скипетродержания Российского царьствия. Душу же приказа патриарху Иову и шурину своему царьскому, а великие государыни… брату г о с у д а р ю Борису Федоровичу». Однако вдовая царица, вопреки воле мужа, «на… государьствах… не изволила
быти, а изволила… оставити …и восприятии иноческии образ», после чего «народное множество», от бояр до «всех православных крестьян» «с женами и с детьми и
с сущими младенцы», возглавляемое патриархом и церковным «сигклитом», било
Ирине Федорове челом, чтобы она «была на государьствах в содержании скифетра
94

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

великих государьств российского царьствия, а правити велела брату своему царьскому шурину, государю Борису Федоровичу… а при… царе… Федоре Ивановиче… по его царскому приказу правил он же… Борис Федорович». На девятый день,
с истечением траура царица, вторично получив предложение остаться «в содержании скифетра», «на с в о и х великих государьствах быть не изволила» и приняла
монашеский постриг, «а г о с у д а р я в с в о е м е с т о б л а г о с л о в и л а»29. «Благословленным» стал, что было понятно заранее, ближайший родственник царицы,
ее родной брат боярин Борис Федорович Годунов.
Употребленный в документе термин «скифетродержание» относительно вдовой царицы означает только одно – вплоть до пострижения Ирина Федоровна, во
всяком случае, согласно Утверженной грамоте, в течение девяти дней царствовала
в России как законная монархиня – правопреемница скончавшегося мужа30. Формальным, хотя и единственным свидетельством этого девятидневного царствования
является указ о всеобщей амнистии, объявленный на следующий день после кончины царя и данный от имени царицы Ирины Федоровны31.
Русская государственная традиция, как известно, в принципе не знала практики перехода престола к великокняжеской или царской вдове. Судя по всему, эта
политическая новация была сформулирована только к лету 1598 г., времени, когда окончательно сформировался текст Утверженной грамоты32. В составленном по
итогам «обирания» более раннем документе, названном публикаторами Соборным
определением (С. П. Мордовина относит его к весне того же года33) имя царицы
вообще не упоминается, Борис же Годунов получает благословение на царство прямиком от зятя, царя Федора Ивановича еще при его жизни и, более того, от самого Грозного. Царь, согласно Соборному определению, «вручает» на смертном одре
сына «по сочетанию брака царского корени сродичу, ближнему приятелю… его же
изначала предъизбра Бог… нарече от многа лет»34.
Второй мотив, явственно присутствующий в процессе принятия решения о
передаче трона Годунову и претерпевший в течение нескольких месяцев определенную эволюцию, еще более необычен. Соборное определение, как и Утверженная
грамота, содержит историческое обоснование права быть избранным царем для
персонажей, впрямую с царским «коренем» не связанных. В качестве примеров в
обоих документах приводится близкий круг лиц (библейские цари, римские и византийские императоры), но если, например, царь Давид Соборного определения,
хотя и «от царскаго рода», но «ни от славных высот, ни от великих синклит», то
в Уложенной грамоте он просто «царь… предъизбран Богом»35. Аналогичным образом, Иосиф Прекрасный Соборного определения «не от царьского… произыде
рода» и он же в Уложенной грамоте всего лишь «от праведнаго семяни… произыде»36. Характерно также, что присутствовавший в Соборном определении император Василий Македонянин «еже есть царев конюшей, и тои… Фотием патриархом
на царьство помазан бысть»37 (как видим, едва ли не прямой аналог царю Борису
Федоровичу), отсутствует среди исторических примеров «обираний» Уложенной
грамоты. Неудивительно, что «историческую справку» Соборного определения заключает сентенция о том, что «не на благородство зрит Бог..., но… душу благочестивую почитает..: мнози бо звании, мало же избранных»38.
В Уложенной грамоте о предпочтении «благочестия» «благородству» как мотиве
«обирания» не говорится. Логика передачи власти здесь построена на другом, родстве боярина с царским домом через правящую царицу. Как видим, идея о высоком
политическое наследие смутного времени

родстве боярина, ставшая основным мотивом предпочтения в избрании его царем
Уложенной грамоты, первоначально выглядела иначе.
Высказывалось мнение, что царица Ирина Федоровна унаследовала власть
«по завещанию… царя Федора Ивановича», но «не захотела править и постриглась в
монахини»39. Надо заметить, что существование царского письменного завещания –
духовной грамоты вообще сомнительно40. Точно таким же образом, пострижение
вдовой великой княгини или царицы никак не регулировалось ее желанием – только наличие «малолетних» детей делало постриг после кончины супруга невозможным41, их же отсутствие или достижение детьми совершеннолетия (как правило,
определявшегося браком), наоборот, предполагало постриг, и первые исключения
из правил известны только в последней четверти XVII в.42
Если в ситуации с Ириной Федоровной и говорить об исключении из правила, то оно тут другого рода – царица стала постриженицей подмосковного Новодевичьего монастыря43, а не Вознесенского монастыря в Кремле, обычного места
пострижения и погребения великих княгинь и цариц44 (где и была погребена ранее единственная дочь царицы, малолетняя Феодосия Федоровна45). Единственная
на тот момент связь монастыря с правящим домом заключалась в том, что именно в Новодевичьем монастыре был в августе 1549 г. заложен храм в честь рождения
первенца семьи Ивана Грозного, царевны Анны46 и здесь же, а не в Вознесенском
монастыре, три года спустя она была погребена47. Кстати, скончавшуюся в Новодевичьем монастыре инокиню Александру похоронили все-таки в Вознесенском
монастыре48. Ни о каких вкладах инокини Александры в Новодевичий монастырь
не известно, но в Вознесенский бывшая царица вложила золотой ковчег с мощами
своего «ангела», св. вмч. Ирины49.
Кроме Утверженной грамоты публичную роль царицы Ирины Федоровны в
деле избрания нового царя подчеркивает Окружная грамота от 15 марта патриарха Иова о молебствовании по случаю восшествия на престол царя Бориса Федоровича. Именно ее «бояре и всенародное множество всего Российского государства»
просили «царство правити», и только нежелание вдовы («не восхоте на царствии
быти») и ее воля предопределили появление га российском троне брата царицы50.
Л. В. Черепнин заметил, что в Окружной грамоте об «обирании» вообще не говорится, а рассказывается исключительно о том, как добивались согласия вдовы на благословение Б. Ф. Годунова51. Заметим, что в отличие от Уложенной грамоты, известной, мягко говоря, узкому кругу лиц, окружные патриаршие грамоты рассылались
по уездам и подлежали публичному зачитыванию в соборных храмах и монастырях
по всей России52.
Немного забегая вперед заметим также, что после венчания на царство брата
вдова Федора Иоанновича, принявшая постриг, сочла необходимым проконтролировать собственный указ об амнистии «сидельцев», титулуясь при этом «г о с у д ар ы н е й ц а р и ц е й и в е л и к о й к н я г и н е й», но уже под иноческим именем,
Александрой Федоровной всеа Русии»53. И если употребление такого же титула в
Утвержденной грамоте при описании «умаления» инокини благословить брата на
царство как-то понятно54, то с появлением нового царя, Бориса Федоровича в стране появилась и новая царица и великая княгиня, Мария Григорьевна. Последнюю в
специальной молитве, сочиненной по случаю венчания на царство супруга, называли «нововенчанной» царицей55, хотя собственно обряд венчания на царство цариц в
России отсутствовал.
96

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Возвращаясь к событиям девятого дня по кончине Федора Ивановича, отметим, что царица приняла иноческий постриг, так и не выразив свою волю («а государя на свое место не благословила»56), формально предоставив свободу действий
Земскому собору.
Теперь о кандидатах на трон. Представить «обирание» как некий аналог современных выборов57 невозможно – с точки зрения человека Средневековья речь шла
только о том, чтобы угадать Божью волю. В круг лиц, среди кого надлежало делать
выбор, по определению входили только те, кто был связан очевидным родством с
угасшей династией. Известно, что он сложился задолго до кончины Федора Ивановича и включал, кроме царского шурина Бориса Годунова, «принца крови» боярина князя Василия Ивановича Шуйского58 и боярина Федора Никитича Романова,
двоюродного брата скончавшегося царя (матерью Федора Ивановича была родная
тетка Ф. Н. Романова, царевна Анастасия Романовна). Целиком соглашаясь с тем,
что к 1598 г. все трое обладали разной степенью влияния на государственные дела59,
констатируем, что в процессе «обирания» был важен только один мотив, кровнородственный. С этой точки зрения наследственное, подкрепленное волей мужа
«скифетродержавство» вдовой царицы не оставляло никаких сомнений, на кого падет выбор – Ирина Федоровна состояла в родстве не с Романовыми или Шуйскими,
а Годуновыми.
В связи с формированием в 1598 г. неких принципов «обирания» особого внимания заслуживает роль первоиерарха, в данном случае патриарха Иова, едва ли не
инициатора созыва Собора: «По какому праву патриарх присвоил себе право созывать земские соборы… этого права ему никто не давал», – недоумевал один из
исследователей60. Между тем, кому как не Церкви надлежало возглавить процесс
усвоения российским обществом Божией воли, даже и по форме не особо отличный
от церковных церемоний.
«Шествие» (термин Л. В. Черепнина) «всенародного множества» во главе с Иовом из Кремля в Новодевичий монастырь вообще-то правильнее называть крестным
ходом, который только и может возглавить лицо духовное. Добившись, наконец,
благословения на царство брата, того, что, будучи лицом светским, царица Ирина
Федоровна делать отказывалась, и что сделала (и не могла не сделать) в иноческом
сане, Иов пригрозил отказывавшемуся Годунову («желания и хотения на государство нет») лишением исповеди и причастия, т.е. отлучением от церкви61.
Земские соборы и действенность их решений традиционно оцениваются в
зависимости от степени представительности его состава62. В этом отношении
избирательный собор 1598 г. привнес в практику их созыва принципиально новый элемент, привлечение к участию в «деяниях» провинциального дворянства,
«из городов выбор», о чем сообщает Утвержденная грамота. С. П. Мордовина
установила, что под этой формулой документа надо понимать не делегатов от
дворянских корпораций из уездов, специально приезжавших по случаю собора в Москву, а выборных дворян от двух десятков «городов», имевших почетное
право присылать «лутчих» детей боярских на временную службу в Москву, к «государеву двору»63.
Дело надо понимать так, что в «обирании» они принимали участие, но специально «с мест» не созывались, оказавшись зимой 1598 г. в Москве по службе. Провинциальное дворянство являло собой «всенародное множество», хотя Собор ограничился теми, кто в этот момент находился в Москве по служебной надобности.
политическое наследие смутного времени

В отличие от «обирания» собственно церемония венчания на царство в виде
письменно зафиксированного Чина в России существовала и была использована и
при поставлении Бориса Федоровича. В исследованиях отмечено принципиальное
сходство Чина 1598 г. с Чином венчания на царство царя Ивана Грозного 1547 г.,
но с одним выразительным дополнением. Церемонии был придан вид патриаршей
хиротонии – царский венец на нового царя возлагали дважды с троекратным провозглашением «аксиос»64.
Таким образом, в 1598 г. впервые в российской истории состоялось избрание
царя, потребовавшее поиска форм передачи власти от пресекшейся династии новой. Эти формы должны были быть убедительными и утвердить в общественном
сознании правомерность перехода царской власти от династии Калиты к Борису Годунову и, как были уверенны организаторы Собора, его потомкам. Очевидно, этот
опыт надо признать удачным – даже настроенные враждебно по отношению к новому царю авторы не высказывали сомнений в законности его избрания65. Жизнь,
однако, распорядилась иначе. Появление претендента, занявшего трон под именем
царя Дмитрия Ивановича, пресечение династии Годуновых и гибель в 1606 г. первого Самозванца вернули страну к той точке, в которой она находилась зимой 1598 г.,
необходимости выбора нового царя.
2. 1606 г.
Избрание на царский трон боярина Василия Ивановича Шуйского происходило в политической обстановке, кардинально отличавшейся от мирного 1598 г.
Свержение Самозванца было делом рук только москвичей, и в Москве же решалась
судьба престола. Перед претендентом стояла та же задача, легитимизации перехода к нему царской власти. Исследовательская проблема в изучении «обирания»
Шуйского усложняется еще и тем, что не сохранилось основного документа 1606 г.,
Утвержденной грамоты.
В отличие от Годунова, через сестру и по родству наследовавшего последнему Калитовичу, Шуйский не мог, естественно, апеллировать ни к Самозванцу, ни
к Годунову как предшественникам на троне и, в отличие от последнего, Шуйские
никогда не состояли в родстве с царским домом. В то же время, принадлежа, в отличие от Годунова, к природным Рюриковичам, ведя свое происхождение едва ли
не от того же «корени», что и московские Калитовичи66, боярин мог апеллировать
в своих претензиях только к родословной памяти соотечественников. Генеалогия
суздальско-нижегордских князей, предков Шуйского, возводит их прямо, как и
московских Калитовичей, к потомству великого князя Ярослава Всеволодовича, о
чем сообщает особая статья Никоновской летописи под 1365 г67. Согласно ей князья Шуйские принадлежали к той же ветви великого князя Александра Ярославича
Невского, что и московские великие князья и цари, включая, разумеется, Федора
Ивановича. Проблема для Шуйских, однако, заключалась в том, что они никак не
были связаны с правящим домом брачными узами и, соответственно, о какой-то
форме семейной преемственности власти речь идти не могла.
Кроме «генеалогической задачи» как будто бы существовала и чисто организационная, невозможность собрать весной-летом 1606 г. в Москве полноценный Земский собор, и то, что удалось собрать, Л. В. Черепнин называл «земским собором
усеченного состава»68. Новый летописец приписывает Думе желание «сослатца…
со всею землею и чтобъ приехали з городовъ к Москве всякие люди, как бы по совету выбрати… государя»69, однако, как помним, для «обирания» Годунова вместо
98

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

«з городов всяких людей» вполне хватило московского «выбора». И с этой точки
зрения присутствие в мае 1606 г. в столице как Думы и двора, так и несших временную службу в Москве выборных детей боярских «из городов» сомнению не подлежит. Кроме того, в момент убийства Лжедмитрия под Москвой стояли лагерем
несколько тысяч дворян из провинции, готовившихся к походу на Крым70, которых
к «обиранию» не привлекали.
Надо заметить, что Новый летописец, описывая нарушения порядка избрания
Шуйского царем, апеллирует не к неродовитости боярина, как это делали противники избрания Годунова71, а исключительно к непредставительности собора, «не
токмо что советова со всею землею, да и на Москве не ведяху многие люди»72. При
этом сама законность соборного «обирания» в принципе сомнению не подвергалась,
более того, эта практика представлялась вполне правомерной. Заговор 1610 г., кончившийся «сведением» «царя Василья», строился на договоренности бояр с «тушинскими ворами» об избрании нового царя, которого намеревались «выбрать сопча»73,
т.е., надо понимать, созыве нового избирательного Земского собора.
3. 1613 г.
Последняя из трех «избирательных кампаний» эпохи Смуты, завершившаяся
венчанием на трон нового царя, Михаила Федоровича в историографии освящена наиболее подробно74. К моменту созыва Собора 1613 г., в третий раз решавшего
судьбу царского трона, его организаторы имели перед глазами опыт двух «обираний», и положительный и отрицательный, который надо было учитывать. И он был
не только учтен, но и впрямую использован – хорошо известно, что образцом для
Утверженной грамоты 1613 г. послужил аналогичный документ 1598 г75. При этом
Утверженная грамота 1613 г., в отличие от аналогичного документа 1598 г., вводит
в число душеприказчиков Федора Ивановича «брата… царского», боярина Федора
Никитича Романова, помещая его имя, что показательно, впереди имени второго
светского душеприказчика, царского шурина Б. Ф. Годунова76.
Показательно также, что относительно Годунова, личного врага Романовых,
судебным преследованием 1600–1601 гг. едва не поставившего всю семью на грань
выживания, грамота 1613 г. говорит очень сдержанно, не отрицая правомочности
избрания его царем77.
В связи с нашей темой хотелось бы остановиться на двух аспектах «обирания»
1613 г., мотивах выдвижения кандидата и формировании состава Собора.
Если практически безальтернативный кандидат 1598 г. и, безусловно, таковой
же 1606 г. не имели конкурентов, то с Михаилом Федоровичем дело обстояло иначе. Не рассматривая здесь ни претендентов из иноземных «принцев», о которых
говорит Утверженная грамота 1613 г.78, ни представителей русской аристократии и
героев Смуты, слухи о возможном избрании которых циркулировали в обществе,
но в Утверженной грамоте не нашли никакого отражения, отметим, что принципиальное значение, как и в предыдущих «обираниях», имело родство кандидата
с правящим домом.
Но с этой точки зрения сын Федора Никитича, Михаил Федорович, внучатый
племянник Ивана Грозного по жене, не был самым близким родственником пресекшегося в 1598 г. дома московских Калитовичей.
К 1613 г. были живы двое из пяти племянников Грозного по первой жене, братья
Филарет (в миру Федор) и Иван Никитичи Романовы, но если первый, отец будущего царя, в силу иноческого сана на престол рассчитывать, естественно не мог,
политическое наследие смутного времени

то его младший брат – вполне79. Боярин И. Н. Романов, в отличие от юного племянника, обладал определенным опытом государственной и военной деятельности80,
был женат и к 1613 г. имел сына, такого же внучатого племянника царицы Анастасии Романовны, как и Михаил Федорович81. Отношение дяди к кандидатуре племянника, похоже, было скептическим82, но характерно, что боярин И. Н. Романов
даже не фигурировал в слухах о возможных русских кандидатах на трон.
Очевидно, дело было в том, что старший брат, патриарх Филарет, воспринимался в любом случае как глава клана Романовых. Земский собор, избирая неженатого
и, следовательно, находившегося в 1613 г. под опекой матери Михаила Федоровича,
с неясными перспективами на продолжение рода, очевидным образом не исключал
возвращения в Россию Филарета и наверняка отдавал себе отчет о будущем несамостоятельном характере правления нового государя. На самом деле, царствование
Михаила Федоровича, в первый и последний раз в истории России, сложилась ситуация, когда у царя был жив отец – по всем русским понятиям глава рода.
Вторая сторона деятельности Собора 1613 г. растянувшиеся на деятельное время усилия по привлечению к заседаниям, впервые в избирательной практике, действительно делегатов «с мест». Здесь был учтен печальный опыт 1606 г., а избрание
Годунова исключительно «московскими чинами», в том числе и несшими временную службу при дворе выборными детьми боярскими, было, надо думать, признано
недостаточным аргументом. Сам процесс сбора делегатов продолжался почти три
месяца и завершился едва ли не в ходе «обираний» накануне принятия окончательного решения83.
Разумеется, в этом можно видеть и следствие тяжелых условий Смуты, но, кажется, вопрос представительства в 1613 г. имел для организаторов воистину ключевое значение.

В публикациях, как правило, используется
прилагательное «Утвержденная», хотя документы XVI–XVII вв. употребляют написание «Утверженная».
2
ААЭ. СПб., 1836. Т. 2. С. 41; ДРВ. М., 1788.
Изд. 2. Ч. 7. С. 109–110. О времени появления и
взаимоотношениях текстов царского и патриаршего списков см.: Мордовина С. П. К истории утвержденной грамоты 1598 г. // АЕ за 1968. М., 1980.
С. 132; Черепнин Л. В. Земские соборы русского государства XVI–XVII вв. М., 1978. С. 137–138.
3
Описи царского архива XVI в. и архива Посольского приказа 1614 г. / Под ред. С. О. Шмидта.
М., 1960. С. 32, 51–58, 60–61.
4
Шмидт С. О., Князьков С. Е. Документы делопроизводства правительственных учреждений
России XVI–XVII вв. М., 1985. С. 34–36.
5
Лисейцев Д. В. Смутное время: происхождение, содержание и хронологические рамки понятия // Сборник Русского исторического общества.
1

100

М., 2003. Т. 8 (156). С. 318–327; Аверьянов К. А. Всероссийская конференция «Смутное время: истоки
и уроки» // РИ. 2010. № 6. С. 199–200.
6
Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. М., 1980. Т. 4. С. 238–239 («смучить»).
7
«А жаловати есмя своих холопей вольны,
а и казнити вольны же есми были» (Переписка
Ивана Грозного с Андреем Курбским / Текст подгот. Я. С. Лурье и Ю. Д. Рыков. Л., 1979. С. 26).
8
Лукин П. В. Народные представления о государственной власти в России XVII в. М., 2000.
С. 19–20.
9
Русское прошлое знало ситуации не отсутствия легитимного наследника, а проблемы
выбора. После кончины в 1425 г. великого князя
московского Василия Дмитриевич в Великом княжестве Московском почти на четверть века растянулась борьба за трон между внуком Дмитрия
Ивановича Донского, великим князем Василием
СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Васильевичем Темным и его дядей, звенигородским и галицким князем Юрием Дмитриевичем и
его сыновьями. Ее причиной стал конфликт между
письменно зафиксированной волей деда и отца
противоборствующих сторон, а также политические реалии второй четверти столетия (подробнее
см.: Зимин А. А. Витязь на распутье. Феодальная
война в России XV в. М., 1991. С. 7–9, 31–36).
Такова же была ситуация, сложившаяся более полувека спустя, когда великий князь московский
Иван
III
выбирал
наследника
престола
между
сыном
и
внуком
(Каштанов С. М. Социально-политическая история России конца XV – первой половины
XVI вв. М., 1967. С. 79–144 ; Хорошкевич А. Л.
Об одном из эпизодов династической борьбы в
конце XV в. // ИСССР. 1974. № 5. С. 129–139).
10
Вальденберг В. Е. Древнерусские учения о
пределах царской власти. Очерки русской политической литературы от Владимира святого до конца
XVII в. М., 2006. С. 290.
11
Cherniavsky M. Tsar and People. Studies in
Russian Myths. New Haven – London, 1961. P. 53.
12
Фраза Нового летописца, «по преставлении царя Ивана Василиевича приидоша къ Москве изо всехъ городовъ Московского государства
и молили со слезами царевича Федора Ивановича,
чтобы не мешкавъ селъ на Московское государство» (ПСРЛ. М., 1965. Т. 14. С. 35), а также свидетельства иностранных мемуаристов об имевшем
место сборе представителей сословий в Москве,
предшествовавшем венчанию на царство нового царя, как будто бы дают основания говорить
о созыве в 1584 г. избирательного Земского собора, решавшего судьбу трона – у слабого здоровьем Федора, как помним, был младший брат,
малолетний царевич Дмитрий Иванович (Черепнин Л. В. Указ. соч. С. 125–129; Скрынников Р. Г.
Борис Годунов. М., 1979. С. 105–106). Как представляется, в 1584 г. вопрос о выборе между царевичами не стоял, другое дело, что сама церемония
венчания на царство предполагала некие формы
«народного одобрения» в виде съезда провинциальных дворян в столицу. Чины венчания на
царство Ивана Грозного (1547 г.), Алексея Михайловича (1645 г.) и Федора Алексеевича (1676 г.)
предписывали участие в церемонии «всенародного
политическое наследие смутного времени

многа множества православных христиан» и даже
прямо «дворян из городов» (Барсов Е. В. Древнерусские памятники священного венчания царей
на царство. М., 1883. С. 45–46, 94, 101). Показательно, что Г. К. Котошихин, сообщая о венчании
на царство в 1645 г. царя Алексея Михайловича,
казалось бы, прямо пишет, что нового царя «после смерти прежнего царя на царство» «обирали»
съехавшиеся в столицу провинциалы (Котошихин Г. К. О россии в царствование Алексея Михайловича. СПб., 1906. С. 5), но Л. В. Черепнин справедливо считал, что речь ни о каком избирательном соборе не шла, а говорить надо о «ставшем
традицией церемониале соборного утверждения»
нового государя (Черепнин Л. В. Указ. соч. С. 275).
Царское венчание 1645 г. Котошихин встретил
взрослым, по понятиям русского средневековья,
человеком, и до бегства за границу в 1667 г., где был
написан его труд, посольскому подъячему довелось стать свидетелем сбора трех Земских соборов,
1648,1651 и 1653 гг., каждый раз сопровождавшихся съездом в столицу «всех людей», что, очевидно,
в глазах современников, и Котошихина в их числе,
как-то ассоциировалось с «обиранием».
13
Вальденберг В. Е. Указ.соч. С. 347 (см. также: С. 335, 337).
14
Он же. Государственные идеи Крижанича.
СПб., 1912. С. 102, 110, 114.
15
Там же.
16
Сергеевич В. И. Русские юридические древности. М., 1896. Т. 2. С. 604–605.
17
Там же. С. 102; Вальденберг В. Е. Указ. соч.
С. 33–34.
18
Лукин П. В. Указ. соч. С. 50, 52–54.
19
Черепнин Л. В. Указ. соч. С. 133–159, 187–189.
20
Платонов С. Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI–XVII вв. Опыт
изучения общественного строя и сословных отношений в Смутное время. М., 1995. С. 125–135,193–
204, 360–363.
21
Загоскин Н. П. История права Московского
государства. Казань, 1877. Т. 1. С. 226–227.
22
Черепнин Л. В. Указ. соч. С. 53.
23
Cherniavsky M. Op. cit. P. 28–29.
24
Подробнее см.: Успенский Б. А. Царь и патриарх. Харизма власти в России. (Византийская
модель ее русское переосмысление). М., 1998.
101

С. 20–21.
25
Павлов А. П. Государев двор и политическая
борьба при Борисе Годунове. СПб., 1992. С. 50–51.
26
Котошихин Г. К. О России в царствование
Алексея Михайловича… С. 81.
27
Скрынников Р. Г. Россия накануне «Смутного времени». М., 1980. С. 22.
28
«А кто бывает конюшим, и тот первой боярин чином и честию» (Котошихин Г. К. О России в
царствование Алексея Михайловича… С. 81).
29
ААЭ. М., 1836. Т. 2. С. 19–20.
30
Словарь русского языка XI–XVII вв. М.,
2000. В. 24. С. 197–198.
31
Указ об амнистии 1598 г. Публикацию подгот. С. П. Мордовина // СА. 1970. № 4. С. 84–86.
32
Мордовина С. П. К истории утвержденной
грамоты 1598 г. С. 130.
33
Там же. С. 131.
34
ААЭ. Т. 2. С. 13–14.
35
Там же. С. 15, 22.
36
Там же.
37
Там же. С. 23.
38
Там же. С. 16.
39
Морозова Л. Е. Россия на пути из Смуты.
Избрание на царство Михаила Федоровича. М.,
2005. С. 47.
40
Единственная царская духовная, к тому же
известная по копии XVIII в., принадлежит Ивану
Грозному и являет собой и памятник публицистики, и юридический акт (Духовные и договорные
грамоты великих и удельных князей XIV–XVI вв.
М.; Л., 1950. С. 426–444). См. о ней: Юрганов А. Л.
О дате написания завещания Ивана Грозного //
ОИ. 1993. № 6. С. 137.
41
Цатурова М. К. Русское семейное право
XVI–XVII вв. М., 1991. С. 53–54.
42
Первой вдóвой царицей, так и не принявшей постриг, была Марфа Матвеевна Апраксина,
жена царя Федора Алексеевича, скончавшегося в
1682 г.
43
Новый летописец // ПСРЛ. М., 1965. Т. 14.
С. 50.
44
[Свщ. Александр Пшеничников]. Краткое
историческое описание первоклассного Вознесенского девичьего монастыря в Москве. Изд. настоятельницы монастыря игуменьи Евгении. М.,
1894. С. 29–59.
102

Новый летописец. С. 45.
Забелин И. Е. Домашний быт русских цариц
в XVI и XVII столетиях. М., 2001. Т. 2. С. 275–276;
Жарков И. А. Малоизвестная разрядная запись середины XVI в. // АЕ за 1961 г. М., 1962. С. 257.
47
Токмаков И. Ф. Историческое описание
Московского Новодевичьего монастыря. М., 1885.
С. 13–14, 81.
48
Новый летописец. С. 58.
49
[Пшеничников И.] Соборный храм Вознесения Господня в Вознесенском девичьем монастыре. М., 1886. С. 70.
50
ААЭ. Т. 2. С. 1.
51
Черепнин Л. В. Указ. соч. С. 137.
52
Словарь русского языка XI–XVII вв. М.,
1987. В. 12 («округнее послание»).
53
Указ об амнистии 1598 г. ... С. 86.
54
ААЭ. Т. 2. С. 33–34.
55
Барсов Е. В. Указ. соч. С. XXXI.
56
Там же. С. 20.
57
«Напрасно было бы искать в старой Руси
решений большинством голосов, баллотировок
шарами, протоколов заседаний с пришитыми
к ним отдельными мнениями, и разных других
внешних атрибутов современной коллегиальности» – руководящим был «принцип… товарищества с коллегиальным оттенком» (Лихачев Н. П.
Разрядные дьяки XVI в. М., СПб., 2007. С. 12).
58
Абрамович Г. В. Князья Шуйские и российский трон. Л., 1991. С. 123 (автор пишет о «неоспоримых правах боярина на царский трон»).
59
Павлов А. П. Указ. соч. С. 35–43.
60
Беляев И. Д. Земские соборы на Руси.
СПб.,1902. С. 57–58.
61
ААЭ. Т. 2. С. 28–30.
62
Ключевский В. О. Состав представительства
на Земских соборах Древней Руси (Посвящается
Б. Н. Чичерину) // Ключевский В. О. Сочинения в
десяти томах. М., 1990. Т. 8. С. 373–374.
63
Мордовина С. П. Характер дворянского
представительства на Земском соборе 1598 г. //
ВИ. 1971. № 2. С. 61–63.
64
Барсов Е. В. Указ. соч. С. XXXI. О византийских корнях нововведения см.: Успенский Б. А.
Царь и патриарх. Харизма власти в России. (Византийская модель и ее русское переосмысление).
М., 1998. С. 137–138.
45
46

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Павлов А. П. Указ. соч. С. 11 и след.
Абрамович Г. В. Указ. соч. С. 80.
67
ПСРЛ. М., 2000. Т. 11. С. 4–5.
68
Черепнин Л. В. Указ. соч. С. 154.
69
Новый летописец. С. 69.
70
Лаврентьев А. В. Царевич – царь – цесарь.
Лжедмитрий I, его государственные печати, наградные знаки и медали 1604–1606 гг. СПб., 2001.
С. 128–130.
71
Ср. знаменитое «раб» И. Тимофеева применительно к «царю Борису» (Временник Ивана
Тимофеева. М.; Л., 1951. С. 72). Разумеется, это не
единственное обвинение в адрес выборного царя,
которому дъяк инкриминировал и убийства Ивана
Грозного, Федора Ивановича и царевича Дмитрия
(там же. С. 15, 28).
72
Новый летописец. С. 69.
73
Там же. С. 99.
74
Черепнин Л. В. Указ. соч. С. 212–217; Морозова Л. Е. Указ. соч. С. 117–210.
75
Платонов С. Ф. Заметки по истории московских земских соборов // Платонов С. Ф. Статьи по русской истории. СПб., 1912. Т. 1. С. 11;
Утверженная грамота об избрании на Московское
государство Михаила Федоровича Романова. С. 5–
65
66

политическое наследие смутного времени

6 (предисловие С. А. Белокурова).
76
Там же. С. 27.
77
Утверженная грамота об избрании на Московское государство Михаила Федоровича Романова. С. 28–30, 33.
78
Утверженная грамота об избрании на Московское государство Михаила Федоровича Романова. С. 43. В документе сообщается даже мнение
«Свейского короля», якобы писавшего в Москву с
предостережением «из ыных ни с которых земель
государя не обирати».
79
На этот факт обратил внимание А. И. Маркевич. См: Маркевич А. И. Избрание на царство
Михаила Федоровича // ЖМНП. 1891. № 9. С. 181.
80
Лаврентьев А. В. Романовы и «старый государев двор» на Варварке // Лаврентьев А. В. Люди
и вещи. Памятники русской истории и культуры
XVI–XVIII вв., их создатели и владельцы. М., 1997.
С. 26, 28, 34.
81
Там же.
82
И. Н. Романов характеризовал в 1613 г. племянника как «млад и не в полном разуме» (цит. по:
Станиславский А. Л., Морозов Б. Н. Повесть о Земском соборе 1613 г. // ВИ. 1985. № 5. С. 95).
83
Морозова Л. Е. Указ. соч. С. 123, 134, 138–
139.

103

В. П. Курышкин

церКовь в годы Смуты
Одним из самых трагических периодов в истории Российского государства
был период Смутного времени. Современники называли его «великим московским
разорением», годами лихолетья. Страна была ввергнута в хаос непрекращавшейся
борьбы за власть и междоусобных распрей. В сущности, Смута представляла собой
первый в истории России государственный кризис, вызванный и развивавшийся
под влиянием разнородных и разнонаправленных противоречий – сословных, внутриклассовых, межклассовых, национальных и приобретший системный характер.
Кризис был усилен прямым вмешательством Польши и Швеции во внутренние дела
России, что поставило под вопрос само существование Русского государства. Россия как государство вполне могла исчезнуть с карты мира.
Причин Смуты было много, но, всё же, главной причиной было пресечение
династии Рюриковичей после поочерёдной смерти трёх сыновей Ивана Грозного
(старшего сына Ивана – в 1581 г., девятилетнего царевича Дмитрия – в 1591 г. и бездетного царя Фёдора Ивановича – в 1598 г.). Дело в том, что в феодальном обществе
пресечение династии всегда было чревато потрясениями, так как рушились привычные связи между правителем и подданными. А Россия, к тому же, была страной
идеократической. В ней всё держалось на идеи исключительности и богоданности
царской власти, которая передавалась по наследству внутри правящей династии
Рюриковичей.
Средневековое российское общество настолько было потрясено нарушением
вековых традиций престолонаследия, что поставило под сомнение легитимность
восшествия на престол представителя новой династии Б. Годунова, ставшего первым выборным царём. В ходе Смуты развернулась острая и бескомпромиссная
борьба «за Царя», ставшего символом русской государственности и социальных
упований православных христиан. В ходе этой борьбы, возникло самозванство, в
силу монархического сознания народа принявшее широкий размах. Все самозванцы выдавали себя за царевича Дмитрия – сына Ивана Грозного и его последней
жены Марии Нагой, погибшего 15 мая 1591 г. в возрасте девяти лет при не до конца
выясненных обстоятельствах.
В этих условиях многое зависело от Русской православной церкви, социальное
и политическое значение которой, в связи с введением в 1589 г. в России патриаршества, резко возросло. И не только в стране, но и в православном мире. Вместе с
тем Русская православная церковь всё более становилась церковью национальной.
Не случайно она окажет самое непосредственное влияние на процессы формирования национального самосознания и восстановления русской государственности.
104

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Первым патриархом стал близкий Б. Годунову Иов. Кроме него Борису Годунову до самой его смерти оказывал всяческую поддержку широко известный казанский митрополит Гермоген1.
После смерти царя Бориса бояре, среди которых у него было много врагов, убили Фёдора Борисовича и его мать Марию Григорьевну, а сестру Бориса – Ксению
постригли в монастырь. Затем в июне 1605 г. они посадили на престол первого самозванца – Лжедмитрия I. Патриарха Иова, пытавшегося остановить бесчинства,
свергли и заточили в Успенском монастыре в Старице, где он некогда был игуменом. На кафедру низверженного патриарха без соборного избрания был возведён
рязанский архиепископ Игнатий2. Игнатий первым из иерархов приветствовал
Лжедмитрия как царя, за что тот его и возвысил.
Ещё находясь в Польше, самозванец тайно перешёл в католичество, в силу чего
оказался в сфере влияния папы римского. После своего воцарения в Москве он вёл
с ним активную переписку, готовя почву для соединения православия с католичеством. Боярская дума была отодвинута от управления. Лжедмитрий I не боялся преступать православные традиции и демонстрировать свою приверженность к польским обычаям и порядкам. В частности, его свадьба с Мариной Мнишек прошла с
полным нарушением принятого в России порядка. Поляки, наводнившие Москву,
вели себя как хозяева. Все слои населения были возмущёны такой ситуацией. Результатом этого стало свержение Лжедмитрия I в мае 1606 г. Новым царём стал Василий Шуйский.
Лжепатриарх Игнатий был обвинён в ереси, низложен и посажен под арест в
Чудов монастырь. Третьим патриархом по предложению царя Василия, был избран
казанский митрополит Гермоген, широко известный критикой Лжедмитрия I за то,
что тот собирался жениться на католичке Марине Мнишек. Вступив в должность
патриарха, Гермоген показал себя не только защитником православия, но и приверженцем законности и порядка. Не всем нравился новый царь. Считалось, что он
был избран келейно и занял трон в результате закулисных сделок. Гермоген, не испытывая особых симпатий к Шуйскому, в интересах государства считал Шуйского
законным царём и оказывал ему всяческую поддержку. В частности, когда летом
1606 г. под предлогом возвращения престола «настоящему царю» Дмитрию началось
восстание под руководством И. Болотникова, патриарх Гермоген разослал грамоты,
в которых доказывал законность его избрания, что помогло Василию устоять и разбить И. Болотникова. С тем, чтобы поднять авторитет Шуйского, Гермоген посоветовал ему жениться и сам лично венчал его 17 января 1608 г.
Но движение, вызванное слухами о якобы спасшемся Дмитрии, не заглохло.
Во главе его в 1608 г. стал Лжедмитрий II. За ним, как и прежде стоял папа римский.
Согласно наказу, данному папой, Лжедмитрий должен был открыть доступ униатам
и сторонникам унии из русских к государственным должностям. Во главе 40-тысячного войска он подошёл к Москве и, не имея сил взять её, расположился лагерем в
селении Тушино, которое на полтора года стало его резиденцией.
Помня о трагической судьбе своего предшественника, Лжедмитрий II, всячески подчёркивал свою приверженность православию, вёл благочестивый образ жизни, чем снискал уважение со стороны духовенства. Безвестного бродягу поддержала
и значительная по численности боярская верхушка, которая помогла самозванцу
образовать в Тушино альтернативную столицу, альтернативный двор и даже альтернативный патриархат.
политическое наследие смутного времени

105

В этом лагере оказался и Филарет – в миру Фёдор Никитич Романов, отец будущего царя Михаила Романова. При Борисе Годунове Филарет был насильно пострижен в монахи и сослан в далёкий северный монастырь. Как считает А. Г. Кузьмин,
и в монастыре он оставался «мирским» человеком, рассчитывал на возвращение в
мир и жаждал активной политической деятельности вплоть до оказания поддержки
самозванцам. В свою очередь и самозванцы держали его в поле зрения3.
Первый самозванец вернул опального монаха из ссылки и рукоположил в ростовские митрополиты. Его жена, Ксения Ивановна Шестова (в иночестве Марфа)
с сыном, будущим самодержцем России Михаилом Фёдоровичем, приехали в Москву из своей вотчины. Второй самозванец осыпал Филарета новыми милостями
и произвёл в патриархи. В России оказалось два патриарха: в Москве – Гермоген,
в Тушино – Филарет. Филарет знал первого самозванца и потому понимал, что в
Тушино он служит проходимцу и обманщику. Но это, по всей видимости, не смущало его. По поводу появления Филарета в Тушино существуют разные версии. Но,
как справедливо пишет В. Козляков: «Факт остаётся фактом, каким бы путём ни
появился Филарет в Тушино, никого другого более родовитого, чем он, в окружении
самозванца не оказалось. Несомненно, что нахождение в Тушино митрополита Филарета влияло на выбор разных городов в том, присягать или нет царику»4.
Патриарх Гермоген организовывал всенародные моления о даровании победы
над врагами, провозглашал анафему изменникам, призывал богатых делать пожертвования ратникам, требовал от монастырей доставки продовольствия для царского
войска, предписывал монашествующим вооружаться. А к тем, кто поддерживал самозванца, он обращался с посланиями, в которых укорял их: «Не своё ли отечество
разоряете, ему же иноплеменных многия орды чюдишася, ныне же вами обругаемо
и попираемо». Патриарх убеждал перестать поддерживать тушинского «царика» и
обещал, что «о винах ваших у государя упросим»5.
Но на тушинцев увещевания патриарха не действовали. Не имея силы взять
Москву, они занимались грабежами и мародёрством. Мирные жители не могли противостоять профессиональным головорезам. Только небольшой гарнизон стрельцов, иноков и добровольцев, героически сражаясь, начиная с сентября 1608 г., сумел выдержать беспримерную 16-месячную оборону пятнадцатитысячного войска
«Тушинского вора» и польско-литовских интервентов и отстоять Троице-Сергиев
монастырь, основанный ещё Сергием Радонежским. Ратный подвиг защитников
Троице-Сергиева монастыря дал возможность Василию Шуйскому возможность
перегруппировать силы.
На север был послан племянник царя Михаил Васильевич Скопин-Шуйский,
который должен был собрать там ополчение и привести его на помощь Москве.
Одновременно царь обратился за помощью к шведскому королю. В феврале 1609 г.
король Карл IХ согласился помочь при условии, что Россия откажется от побережья
Балтики и выделил для помощи В. Шуйскому отряд в 5 тыс. человек под руководством Я. Делагарди.
В мае 1609 г. объединённые силы русских и шведов под началом М. В. СкопинаШуйского выступили из Новгорода на Москву. А польское правительство, ссылаясь
на появление шведских войск на территории России, летом 1609 г. начало открытую
интервенцию в России, осадив Смоленск.
Тушинские бояре, желая избавиться от В. Шуйского, послали к Сигизмунду
посольство, возглавляемое М. Г. Салтыковым с предложением посадить в Москве
106

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

царём его сына с условием, чтобы он принял православие, сохранил автономию
России, и правил с учётом мнения патриарха и Боярской думы. В феврале 1610 г.
король дал согласие, и соглашение было подписано, но из него был исключён вероисповедный вопрос.
Тем временем М. В. Скопин-Шуйский в марте 1610 г. вступил в Москву. Наметилась положительная тенденция. Но после неожиданной смерти СкопинаШуйского ситуация предельно обострилась. Русское войско, шедшее на выручку
Смоленску, в июне 1610 г. было разбито гетманом Жолкевским у села Клушино. После этого шведский отряд вышел из повиновения московского правительства, ушёл
на север и занялся там грабежами. Тем временем Тушинский вор с юга подошёл к
Москве и расположился лагерем в селе Коломенском. А с запада к Москве подошёл
С. Жолкевский во главе значительных сил и стал требовать признания царём королевича Владислава.
В этих экстремальных условиях московская дума принимает решение свести
с престола В. Шуйского. Поверив слухам о причастности Шуйского к смерти Скопина, рязанский воевода Прокофий Петрович Ляпунов начал открытую борьбу против
него. Только Гермоген продолжал оставаться на его стороне. Когда 17 июля 1610 г.
заговорщики ворвались во дворец, он попытался остановить их, но его изолировали,
а Шуйского вместе с женой насильно постригли в монахи.
Власть перешла к московской боярской думе. Фактически же управлять стало
временное правительство, состоявшее из семи бояр. Самым именитым из них был
младший брат митрополита Филарета – Иван Никитич Романов, дядя будущего
царя Михаила. Период их правления получил презрительное прозвище «семибоярщина» и стал символом национального предательства.
Члены боярской думы были обеспокоены не национальными интересами страны, а личным благополучием. Посчитав, что из двух зол (поляки и Лжедмитрий II –
В. К.) меньшим являются поляки, они начали переговоры с гетманом Жолкевским,
требовавшего признать российским царём королевича Владислава. Бояр не смущало, что они стали сотрудничать с иностранными интервентами, которые пришли
покорять Россию.
Когда условия воцарения Владислава были согласованы, бояре представили
проект договора Гермогену. Тот сразу же заявил, что главным условием возведения
королевича на престол является его переход в православие. Тем не менее, боярское правительство 17 августа подписало с гетманом Жолкевским мирный договор, признав царём королевича Владислава приблизительно на тех же условиях,
что ранее были выработаны тушинцами. Не дожидаясь утверждения договора королём, бояре принесли Владиславу присягу. Затем организовали церемонию крестоцелования жителей столицы. Церемонию в Успенском соборе провёл патриарх
Гермоген.
После этого бояре для утверждения договора направили к Сигизмунду, осаждавшему Смоленск, посольство во главе с князем В. В. Голицыным и митрополитом
Филаретом. Гермоген умолял митрополита Филарета6 «стояти крепко и до конца»
в требовании к Владиславу принять православие7.
Опасения за свою судьбу побудило «седьмочисленное» боярство на новые шаги
по пути предательства. Надёжной гарантией оно посчитало ввод польско-литовских
войск в Москву. Патриарху Гермогену, выступившему против, выговорили за попытку вмешательства «в земские дела», сказав, «чтобы смотрел за порядком в церкполитическое наследие смутного времени

107

вях, а в земские дела не вдавался, так как перед тем никогда того не бывало, чтобы
попы государьскими делами распоряжались»8.
В ночь с 20 на 21 сентября 1610 г., пока посольство находилось ещё в пути, тихо,
чтобы возмущённые люди не помешали, бояре впустили четырёхтысячное польское войско в Москву. Передав командование польско-литовским гарнизоном в
Москве Гонсевскому, Жолкевский в октябре 1610 г. отбыл в королевский лагерь под
Смоленск, забрав с собой развенчанного царя Василия, которого ему отдали бояре.
Формально боярское правительство продолжало управлять страной, но власть после отъезда Жолкевского оказалась в руках Гонсевского, который стал править от
имени Владислава.
Признание Владислава русским царём превратило шведов из союзников во
врагов России. Отряд Делагарди во второй половине 1610 г. захватил Корелу и Корельский уезд, а в июле 1611 г. Новгород.
Под предлогом борьбы с самозванцем польско-литовские войска продолжали
хозяйничать в Русской земле. А Сигизмунд держал в осаде Смоленск, не давал согласия на переход сына в православие и не отпускал его в Россию. Он передал боярскому правительству, что сам желает взойти на московский престол и объединить
Польшу и Россию. Бояре не возражали, но патриарх занял жёсткую позицию и отказался ставить свою подпись под соглашением, признающим Сигизмунда царём
без каких бы то ни было условий. Бояре тем не менее отправили текст соглашения
своим послам под Смоленск. Послы, увидев, что на тексте соглашения не было подписи патриарха, отказались его подписывать. В. В. Голицын заявил королю: «Теперь
по грехам, мы стали безгосударны, и патриарх у нас человек начальный. Без его наказа что-либо делать непригоже»9. Тогда король приказал арестовать послов. В июне
1611 г. после 20-месячной осады он занял Смоленск.
В целом ситуация была трагическая. В. О. Ключевский верно отметил: «Государство, потеряв свой центр, стало распадаться на составные части; чуть не каждый
город действовал особняком, только пересылаясь с другими городами. Государство
преображалось в какую-то бесформенную, мятущуюся федерацию»10. И всё же в
такой страшной обстановке поднимались и набирали мощь патриотические силы.
Большую роль в этом деле сыграла Русская православная церковь и прежде всего
патриарх Гермоген, который оставался в России единственным человеком, имевшим законную власть, так как царский трон пустовал.
Когда боярское правительство впустило в Москву польское войско, патриарх,
по всей видимости, решив, что в минуту опасности вправе призвать вверенную ему
паству к оружию. Ссылаясь на нарушение Польшей договорённостей, он освободил
всех от присяги Владиславу и призвал подниматься на борьбу с латинянами. Была
провозглашена идея защиты православия и спасения России, которая помогла осознать приближение национальной трагедии, всколыхнула патриотические чувства
людей и сплотила их. Именно на этой основе стала вызревать идея создания народного ополчения.
6 декабря 1610 г. Гермогену вновь принесли грамоту королю, но он снова отказался её подписывать и продолжил рассылать по городам свои письма, благословляя православных на борьбу с интервентами. За это поляки в начале 1611 г. посадили его под домашний арест. Но движение по созданию ополчений уже началось и
происходило оно «по благословению» патриарха. Так, рязанский воевода П. Ляпунов, первым откликнувшийся на призывы патриарха, и начав собирать ополчение,
108

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

31 января 1611 г. направил грамоту в Нижний Новгород с призывом идти к Москве
«по благословению» патриарха Гермогена и Совету всей земли. Именно эта формулировка – «по благословению» патриарха – и прижилась в посланиях времени первого
ополчения – грамотах городов. А в некоторых случаях патриаршее «благословение»
заменило «государев царев и великого князя указ» (в частности, по «благословению»
патриарха стали выдаваться казённые подорожные)11. Таким образом, глава Русской
православной церкви стал знаменем и духовным лидером ополчения.
В начале марта 1611 г. отряды ополченцев, из трёх сборных пунктов (Рязани,
Серпухова и Коломны) двинулись на Москву. Передвижение ополченческих отрядов напугало поляков и московских бояр, которые через патриарха Гермогена попытались не допустить их к Москве: «Ты писал по городам; видиш, идут на Москву,
– убеждали его. – Отпиши же им, чтоб не ходили». – «Если вы изменники, и с вами
все королевские люди выйдете из Москвы вон, – бесстрашно отвечал патриарх, –
тогда отпишу, чтобы они воротились назад. А не выйдете, так я, смиренный, отпишу им, чтобы они совершили начатое предприятие»12. После отказа сотрудничать
с предателями и их хозяевами Гермогена заточили под стражу на Кирилловом подворье в Московском Кремле. Уже в заточении Гермоген обратился с последним посланием к русскому народу, в котором призывал крепко стоять в вере и помышлять
лишь о том, как «души свои положити за дом Пречистой и за веру»13. Стойкость
патриарха вызвала гнев поляков и бояр и осенью 1611 г. его заточили в подземную
тюрьму Чудова монастыря, где стали морить голодом. 17 февраля 1612 г., он мученически скончался от жажды и голода в возрасте 82 лет. Он канонизирован Русской
православной церковью как священномученик.
После смерти Гермогена местоблюстителем патриаршего престола отложившиеся от поляков и предателей бояр города стали считать казанского митрополита
Ефрема, который поддержал второе ополчение и призвал последовать его примеру
остальных иерархов церкви и все города. В целом во время первого и второго ополчений центральной властью на местах считались церковные иерархи с Освященными соборами: они выполняли функции глав местных правительств. Именно им
адресовались грамоты с отчётами о действиях первого и второго ополчений и положении в стране, просьбы о присылке денег для жалованья и сбора ратных людей14.
Мощной опорой государства стали монастыри и особо досточтимый из них –
Троице-Сергиев монастырь. Он не только выдержал осаду, но и звал на борьбу
с интервентами. Братия монастыря под руководством архимандрита Дионисия и
келаря монастыря Авраамия Палицына рассылала во все концы страны послания,
в которых «православные люди» призывались к объединению для защиты страны,
а богатые к пожертвованиям.
Второе ополчение подошло к Москве в августе 1612 г. Его прибытие заставило
активизироваться казаков из первого ополчения. В ходе тяжёлых боёв произошло
объединение двух ополченческих армий, что позволило земским воеводам добиться перелома в битве за Москву. 22 октября (4 ноября по новому стилю), казаками
Трубецкого был освобождён Китай-город. 26 октября сдался польский гарнизон
Кремля, и 27 октября отряды ополчения вступили в Москву. В их стане была икона
Казанской Божьей Матери. В дальнейшем её почитание превратилось в праздник
Казанской иконы Божией Матери, который символизировал освобождение Москвы. Праздник пришёлся на 22 октября, на день, когда был освобождён Китайгород казаками Трубецкого.
политическое наследие смутного времени

109

После освобождения Москвы перед руководством ополчения встал вопрос о
государственной власти. В те годы она мыслилась только в форме монархического
правления. А конкретно нового царя должен был назвать Земский собор. В ходе соборных заседаний представители различных группировок, образовавшихся за годы
Смуты, с целью упрочения позиций продвигали своего кандидата. Из-за непримиримости позиций соперничавших группировок избирательная деятельность Собора
зашла в тупик.
В этих условиях руководство Троице-Сергиева монастыря, предложило избрать
на царский трон 16-летнего Михаила Романова, родственника первой жены Ивана IV Анастасии Романовой. Он был относительно нейтральной фигурой, в силу своей молодости не принимал активного участи в авантюрах Смутного времени. Правда, его отец в прошлом выполнял роль патриарха в Тушино, а дядя его был одним из
семи бояр, которых во все времена считала изменниками. Да и сам Михаил вместе со
своей матерью находился в Москве, сначала при дворе Василия Шуйского, а затем
при семибоярской думе. Тем не менее, эту кандидатуру поддержали многие бояре,
казаки и Освящённый собор (высшее православное духовенство), связывая с ним
надежды на преодоление смутных времён и возвращение к старине и покою.
21 февраля 1613 г. Земский избирательный собор провозгласил царём Михаила
Фёдоровича Романова. Так как Михаил находился под Костромой в Ипатьевском
монастыре, то к нему отправили делегацию собора во главе с архиепископом Рязанским и Муромским Феодоритом. Феодорит вручил Михаилу грамоту от собора,
выступил с пастырским поучением, и, после получения согласия принять царский
престол, благословил его и вручил ему царский посох.
Страна, которой предстояло править Михаилу, находилась в тяжелейшем состоянии. И всё же именно Михаилу, несмотря на молодость (ему было 16 лет), удалось обуздать те тенденции, которые олицетворяли собой Смуту – развал государства и войну всех против всех. По всей видимости, такая политика вырабатывалась
не без влияния его отца – Филарета, который вернувшись из плена, занял должность патриарха Русской православной церкви и стал всесильным соправителем
своего сына.
Таким образом, хотя многие иерархи Русской православной церкви в годы Смуты вели себя не всегда последовательно и принципиально, лучшие её представители
во главе с выдающимся патриархом и патриотом Гермогеном, выдвинув идею борьбы «за веру православную», сыграли огромную роль в укреплении национального и
религиозного единства русского народа, результатом чего стал небывалый национальный подъём, который позволил преодолеть Смуту и возродить легитимную,
сильную централизованную власть, являющуюся важнейшим условием существования Российского государства.

Его известность была вызвана тем, что
он участвовал в открытии и прославлении чудотворной иконы Казанской Божией Матери.
Икона была обнаружена при разборке дома, пострадавшего от пожара. Она оказалась целой и
невредимой, что было расценено как признак её
святости.
1

110

Игнатий был греком по происхождению.
Сведения о его прошлом противоречивы. Достоверно известно, что он определённое время жил в
Риме, откуда попал в Москву. Борис Годунов, доверившись Игнатию, в 1603 г. дал ему огромную
Рязанскую епархию. Многое свидетельствует, что
он был униатом (См.: Селищев Н. Свои и чужие в
2

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Смутное время // Русский Вестник. 2010. № 23.
С. 12–13).
3
См.: Кузьмин А. Г. История России с древнейших времён до 1618 г.: Учеб. для студ. высш.
учеб. заведений: в 2 кн. М., 2003. Кн. 2. С. 303.
4
Козляков В. Смута в России. ХVII век. М.,
2007. С. 249.
5
См.: Там же. С. 255.
6
Филарет одним из первых оставил Лжедмитрия II и перебрался из Тушино в Москву, хотя он
знал, что Гермоген проклял его как лжепатриарха.
У него была прочная база в семибоярщине в лице
его младшего брата. В Москве была и его семья –
инокиня Марфа и сын Михаил. Кроме того, Гермоген неожиданно объявил его пленником Лжедмитрия и признал его сан митрополита.

политическое наследие смутного времени

См.: Морозова Л. Е. Гермоген, патриарх всея
Руси // ВИ. 1994. № 2. С. 162.
8
Цит. по: Козляков В. Указ. соч. С. 314.
9
Цит. по: Морозова Л. Е. Гермоген, патриарх
всея Руси. С. 162.
10
Ключевский В. О. Русская история. Полный
курс лекций в 2-х кн. Кн. 1. М., 2003. С. 658.
11
См.: Кузьмин А. Г. Указ. соч. С. 354–355.
12
Цит. по: Косолапов Р. Гермоген // Диалог.
1996. № 10. С. 4.
13
Цит. по: 400 лет заточения польскими захватчиками патриарха Гермогена // Русский Вестник. 2004. № 1. С. 1.
14
См.: Кузьмин А. Г. Указ. соч. С. 355.
7

111

О. Н. Миронова

отгоЛоСКи Смутного времени
в руССКо-шведСКих ПоСоЛьСКих
доКументах 1620-х годов
После Смутного времени значительно ослабленное Московское государство
оказалось в дипломатической изоляции. От западноевропейских политических
событий оно было ограждено Польско-Литовским государством, по-прежнему
поддерживавшим претензии на царский трон королевича Владислава. Балтийское море закрывала существенно расширившее свое территории (по Столбовскому мирному договору) Швеция. Потеря западных и северо-западных земель
поставила перед Россией новые внешнеполитические цели, достижение которых
было невозможно без сильного союзника. Таким союзником выступило Шведское государство. На протяжении 20-х годов шло дипломатическое сближение
между недавно враждующими странами, которое в начале 1630-х гг. привело к
попытке подписания русско-шведского военно-политического договора против
Речи Посполитой.
Соглашаясь на союз со Стокгольмом, Москва была вынуждена отложить свои
планы по возвращению северо-западных территорий и закрыть глаза на недавние
события шведской интервенции. Из двух зол, Россия выбрала меньшее – политическое сближение со Швецией, и поставила перед собой первоочередную цель – вернуть Смоленские земли, отошедшие Польше по Деулинскому перемирию. Основой
дипломатического сближения Москвы и Стокгольма была борьба против, как писалось в грамотах шведского короля Густава-Адольфа, «его королевского величества и
вашего царского величества злаго недруга польского»1.
Однако «дружба» с недавним оккупантом, хоть и ради важной цели, ставила
Россию в достаточно сложную ситуацию. Ее противоречивость порой читается в
посольских делопроизводственных документах. Основными источниками, свидетельствующими о событиях 1620-х гг., служат неопубликованные делопроизводственные документы из архива Посольского приказа, хранящиеся в Российском государственном архиве древних актов, в фонде № 96 «Сношения России
со Швецией». Они представляют собой столбцы, содержащие в себе документацию, связанную с приездом шведских послов и отправкой русских дипломатов
в Швецию.
Интересно изучить, как же отражаются события недавнего, относительно
к 1620-м гг., Смутного времени в новой внешнеполитической обстановке. Во время русско-шведских переговоров к событиям начала XVII в. подходили, казалось,
очень осторожно, да и упоминались они крайне редко. Но обойти совсем вопросы
Смуты было невозможно. В грамоте шведского короля к московскому государю от
1626 г. было написано: Сигизмунд III «в вашего царского величества землях и го112

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

сударствах великую войну и кровопролитие зачал и много лет такое чинил». Цель
этого высказывания – призвать к войне против Польско-Литовского государства,
отомстить за «ту великую неправду, что польские люди в вашей царского величества
земле подданным учинили»2. Естественно, что при обращении к Смуте в таком контексте, вопросы шведской интервенции опускали вовсе.
Отсылки к Смутному времени встречаются и в царских грамотах. Так в 1630 г.
уже окончательно приняв решение о союзе, и, даже действуя в его условных рамках,
царь Михаил Федорович пишет к шведскому и датскому королям: «…ведомо вам…
какие неправды и розорения московскому государству польской Жигимонт король
и Паны Рады при царе Борисе и при царе Василье учинили, называючи воров государскими детьми… и польской Жигимонт король нам многую неправду показал.
Присылал в наше Московское государство сына своего Владислава королевича со
многими ратьми, государству нашему многую тесноту учинил»3. Далее рассказывалось о заключении Деулинского перемирия. Как следует из текста источника, Москва, видя явные плюсы от союза с северным соседом, также не стремилась напоминать об оккупации Швецией Новгорода и других земель. Такой подход к событиям
Смутного времени создавал новую основу для сотрудничества, которую можно обозначить как «против кого дружить будем». В данном случае события Смуты «приспособили» к новым внешнеполитическим реалиям.
Этому во многом помогал посольский этикет и церемониал, сформировавшийся за долгие годы дипломатических переговоров. Он указывал, как следует
вести себя в той или иной ситуации, сглаживая острые углы, и позволяя уклониться от сложных и неприятных тем. Но в документах Посольского приказа, все же,
есть отсылка к шведской интервенции. Так в наказе приставам, встречающим на
границе шведское посольство в 1626 г., говорилось, что в случае, если дипломаты
будут жаловаться, что «людского и конского корму мало», следовало «свейским
послам говорити, что по дороге места разоренье и пустовье от их же неметцких
людей»4.
Вообще, отношение к шведским послам было благожелательным, как то требовал посольский этикет. Однако простые люди, не сведущие в дипломатических
планах царя, позволяли себе достаточно нелестные высказывания в адрес северных
соседей. Так, в «жалобном письме»5 шведских купцов на новгородцев, поданном
царю в 1630 г., было написано: шведам «по улицам повольностью ходить не мочно,
потому что за ними кличут и называют их шалакушники и курятными тати и иными
позорными словесы»6.
Также в «жалобном письме» указывалось на плохие условия торговли, на невозможность получить «наученья языку, и грамоте, и письму», на произвол чиновников, взяточничество и т.д. Все вышеуказанное можно свести к торговой конкуренции, недобросовестному отношению к своим обязанностям чиновников… Но
в этих статьях явно прослеживается и личная неприязнь, корни которой уходят в
Смутное время.
Еще один отголосок Смуты в посольских документах 1620-х гг. – это упоминания об участниках русско-шведских переговоров, чьи судьбы коренным образом
были изменены благодаря событиям начала XVII века.
Осенью 1626 г. с русско-шведской границы приходит сообщение о приезде очередного шведского посольства, возглавляемого Александром Рубцовым. Личность
посла сразу вызывает большой интерес. Сопровождавший шведских дипломатов
политическое наследие смутного времени

113

пристав Григорий Овшенцов, писал в Посольский приказ, что Александр Рубцов
«руской человек, а служил под Смоленску», затем «был в Литве в Малборке в тюрьме»7. Юрьевский воевода Нильс в своих письмах сообщал, что посол сидел в «малбогской тюрьме» за «старые греческие веры» одиннадцать лет, а когда шведский
король «тот город польского короля взял», он «Александра ис полону милостиво
освободил», после чего Александр Рубцов служил Густаву-Адольфу «во всяких великих делех»8.
Довольно интересно одно из прошений посла, где он пишет, что был у «литовского короля в заточенье в Малборне в железех 11 лет и от железвенного у него»
болят ноги, и поэтому он просил «ему дать старого пива дву годон, чем бы ему ноги
излечить»9. Просьба посла была выполнена. Целью такого письменного прошения,
по-видимому, было не только получение пива, но и попытка лишний раз напомнить
о своих несчастьях и страданьях, полученных в заточенье, куда он «засажен был за
старые греческие веры».
Как известно, сам Филарет Никитич провел 9 лет в польском плену. Есть сведения, что когда Александр находился в мальбургской тюрьме, «в то де время был
в Малбурку отец наш великий государь светлейший патриарх Филарет Никитич…
и его де Олександра терпенье и нужа, как он в Малборке был при отце нашем пол
третья года, отцу нашему… известно, а после де отца нашего сидел он в Малбурку в
заточенье пол девята года скован…»10. Эта схожесть в судьбе двух совершенно разных людей сближала их.
В Москве в соборной церкви по просьбе посла состоялась неофициальная
встреча Рубцова и патриарха Филарета, на которой патриарх «Олександра благославил по обычаю» и позволил ему послушать в соборе обедни и молебен. На обратном пути послу по разрешению Филарета ходить «к церквам везде поволено, потому
что он человек православные веры». Этот наказ соблюдать следовало очень строго.
Если же, писалось сопровождающему посольство Степану Чемесову, «Александр
твоим воровством или глупостью в Новгороде… во Пскову… и у мирских церквей
не будет, и ты ему в том учинишь неволю мимо нашего наказу, и тебе от нас быти
в великой опале и в казни»11.
Видимо, не только религия и схожесть судеб сближала патриарха Филарета
и Александра Рубцова, но и политический интерес. Можно только догадываться,
о чем разговаривали эти люди при личной встрече. Однако в деле о русском посольстве в Швецию 1631 г. имеется следующий наказ: найти Александра Рубцова и
передать ему «государева жалованья по его челобитья и по письму», а также следовало записать «всех вестей», что скажет А. Рубцов. Не указывает ли этот наказ на то,
что тонкий политик Филарет Никитич не смог упустить возможность завербовать
Рубцова в тайные агенты?
Итак, спустя десятилетие, и даже более, отголоски Смуты находят свое продолжение в русско-шведских отношениях, продолжая влиять уже на новую политическую ситуацию.

РГАДА. Ф. 96. Оп. 1. 1629 г. № 2. Л. 189–191.
Там же. 1626 г. № 2. Л. 249–264.
3
Там же. 1630 г. № 10. Л. 52–61.
4
Там же. 1626 г. № 2. Л. 49.
1

114

Там же. 1629 г. № 2. Л. 332–335; Соловьев
С.М. История России с древнейших времен //
С. М. Соловьев. Сочинения. В 18 книгах. Кн. V.
Т. 9–10. М., 1990. С. 128.
5

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

С. М. Соловьев вместо слова «шалакушники» употребляет «салакушники». По-видимому,
уничижительное «салакушники» произошло от
слова «салака» или «салакушка», маленькая рыбка, балтийская разновидность сельди. А шведских
купцов так называли, скорее всего, за то, что они
в больших количествах включали в свой рацион
эту рыбу, салаку. Кто же такие «курятные тати»?
На этот вопрос также можно найти ответ у Соловьева, употреблявшего вместо «курятные тати» –
«куриные воры». (Соловьев С. М. История России…
6

политическое наследие смутного времени

С. 128; Ожегов С. И. Словарь русского языка. М.,
1987. С. 565.)
7
РГАДА. Ф. 96. Оп. 1. 1626 г. № 3. Л. 30.
8
Там же. Л. 45.
9
Там же. Л. 220.
10
Там же. Л. 316–317.
11
Там же. Л. 289.

115

Е. В. Шапилова

ПредСтавЛение о гоСударСтве и вЛаСти
ПоСЛе Смутного времени
(по материалам московских изданий
первой половины XVII века)
Экономическая разруха и запустение, доставшиеся первому царю новой династии в наследство от Смутных лет, сопровождались идеологическими и духовными
исканиями пережившего «смутные годы» российского общества. Обострившаяся
церковно-идеологическая борьба выражалась в отстаивании «чистоты» православия как одного из оплотов государственной власти. Важнейшим орудием идеологической политики новой правящей династии стало государственное печатание книг,
содержащих не только основы православного вероучения, но и наиболее актуальные положения государственной идеологии. Это идеи единства Русской земли и
преемственности между Русью и Византией, особой роли России в христианской
истории, идеи первенства и исторической роли Москвы («Москва – третий Рим»),
которые играют в это время особую, консолидирующую роль. А с приходом к власти
Михаила Фёдоровича важным становится обоснование авторитета и богоизбранности самодержавной власти, идейной и наследственной преемственности династии
Романовых. Неслучайно поэтому, что в первые же месяцы своего правления новая
династия связывает своё имя с книгой, и именно с книгой печатной, тиражированной, с книгой разнообразного репертуара и ориентированной на все социальные
слои российского общества.
Работы по восстановлению сгоревшего в годы Смуты (1611) здания Московского печатного двора, единственной в России государственной типографии, были начаты в 1613 году, и уже через два года в свет вышло первое после перерыва издание –
Псалтырь учебная. Это издание, подготовленное знаменитым мастером-печатником
Никитой Фофановым, завершалось послесловием с повествованием о разграблении
Русской земли, когда «царствующий град Москву и все грады российския земля огнём
пожгоша, царские же домы и сокровища разориша». Но не это, с точки зрения авторов
текста было самым страшным, основную опасность представляло «волнение, на истинную непорочную христианскую веру зло хитрых и многоглавных ересей прёльщенных
ухищрением подлеты и тщеславием и самомнением ослепших окаянных польских и литовских и проклятых латин немецких людей». И добавлялось, что именно для борьбы
с этими ересями «во общую духовную пользу благочестивому царствию… и всему законному исполнению» необходимо «книжное писание печатного дела». «Спасительнаго корне браздодержателем»1 и истинным поборником о благочестии авторами послесловии называется богомудрый и благочестивый царь и великий князь Михаил
Федорович.
Весь репертуар издававшихся в Москве книг, должен был проводить основные
положения государственной идеологии, обосновывая приход к власти новой цар116

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

ской династии. В московских изданиях эту задачу с успехом решали развернутые
предисловия и послесловия, по сути, представлявшие собой публицистические
тексты и литературные памятники своего времени. Показательно, в связи с этим,
что к работе на Печатном дворе в качестве составителей и справщиков привлекались наиболее образованные люди своего времени, лучшие богословы, «ревнители
благочестия»: протопоп собора Черниговских чудотворцев Михаил Рогов, ключарь
Успенского собора Иван Наседка. Несмотря на то, что все предисловия и послесловия московских изданий XVII в. содержали ряд обязательных схожих элементов2,
каждое наименование московских изданий имело свою определённую, несколько
отличную от остальных структуру и текстовые элементы. В основу исследования
положены издания Евангелия, наиболее необходимой для богослужения и одновременно популярной четьей книги.
Сличение текстов послесловий девяти изданий Евангелия Московского печатного двора, выпущенных в рассматриваемый период, позволило сделать вывод
о том, что на протяжении более 30 лет они сохраняли определенную структуру, а
некоторые элементы имели полную идентичность. Неизменными во всех девяти
изданиях является обращение «К благоверному и православному, всякого чина, возраста же и сана читателю», а главной темой послесловий – развернутая характеристика самодержца. Идея, что все лучшие качества правителя дарованы ему самим
Богом, и именно божественная воля приводит очередного монарха к власти, стала
особенно актуальна в период Смуты и в первые десятилетия правления новой династии, когда необходимо было доказывать и подчеркивать ее легитимность. Уже
Борис Годунов показан в московских изданиях как «богом избранный и святым елеем
помазанный», при Михаиле Федоровиче характеристика идеального православного
монарха становится наиболее пышной, а государь «благочестием воссиявшим во всех
вселенныя концах»3.
Таблица 1
В издании 1606 г.4
«…Хранителя и поборника святыя православныя
христианския веры, благовернаго и христолюбиваго
Великаго государя царя и
Великаго князя Василия
Ивановича всея Русии самодержца…»

В изд. 1627, 16285, 1633,
16376, 16407 гг.

В изд. 16448, 16489,
165110, 1653 11 гг.

«…Хранителя и поборника святыя православныя христианския
веры, благовернаго и христолюбиваго богом венчаннаго и богом
почтеннаго и богом превознесеннаго Великаго государя царя
и Великаго князя Михаила Феодоровича всея Русии самодержца…»

«…Хранителя и поборника святыя православныя
христианския веры, благовернаго и христолюбиваго
Великаго государя царя и
Великаго князя Михаила
Феодоровича (Алексея Михайловича) всея Русии самодержца…»

Однако, кроме богоизбранности, необходимым качеством правителя признавалась преданность православной вере и возможность за неё постоять. «Благочестия
истинный поборник и божественных велений усердный послушник», «Хранитель и поборник святыя православныя христианския веры, благоверный и христолюбивый великий
государь царь и великий князь», такова формула восхваления царя Бориса Федоровича,
она не изменилась и в изданиях, выпущенных при царе Василии Ивановиче.
политическое наследие смутного времени

117

После воцарения Михаила Фёдоровича, редакторы послесловий посчитали
необходимым вставить в формулу восхваления царя еще несколько гиперболических эпитетов, усиливающих идею богоизбранности царской власти. Очевидно, что
в 1640-е гг. эта проблема уже не стояла столь остро – начиная с издания 1644 г., печатники вновь упрощают пышную формулу похвалы самодержца.
Другой стороной доказательства законности новой династии, является ее историческое и наследственное право на власть. Как правило, эта проблема особенно
подробно разрабатывается именно в тех случаях, когда царская власть получена не в
результате прямого престолонаследия. И хотя Михаил Романов был в действительности двоюродным племянником царя Федора Ивановича, в тексте послесловий
к московским изданиям 1620–1640 гг. он именуется прямым наследником Рюриковичей. Важно, что состав венценосных предков, упоминаемых в послесловиях,
меняется от издания к изданию. Так, в послесловии к изданию Евангелия 1637 г.
предком Михаила Федоровича назван Иван IV, но уже в следующем издании этой
книги в 1644 г. кровным и духовным «древлепрародителем» монарха назван киевский князь Владимир. Преемником великого князя Владимира в московских изданиях провозглашается и Василий Шуйский. Очевидно, что в первые десятилетия
правления Романовых новые политические задачи заставляют авторов послесловий
обратиться к авторитету более близких по времени предков – к великим государям
Ивану Васильевичу и Федору Ивановичу. Историческое и наследственное право на
власть доказывается также путём постоянно повторяющегося в текстах послесловий напоминания о «благочестием просиявших царях» Константине и Елене. Это ещё
одна важная аргументация «исконности» природного царя, ведущего свой род от
византийских императоров. «Византийское происхождение» Романовых через Рюриковичей, связанных с Византией непосредственным родством – постоянная тема
книжной публицистики XVII века.
Таблица 2
В изд. 1627, 1628, 1633,
1637, 1640 гг.

В изд. 1606 , 1644, 1648,
1651, 1653 гг.

«…иже на престоле Великих государей:
деда своего государя царя и Великаго
князя Иоанна Василиевича Всея Русии,
и дяди своего государя царя и Великаго
князя Феодора Ивановича всея Русии»

«…ревность в нем распали, яко же древлепрародителю его, равноапостольному Великому князю Владимиру, нареченному во Святом крещении Василию,
еже идольское нечестие искорени, исторгати и
люди светом богоразумия благочестне просвещати…егда восприят свой царский исконный скифетродержавный прародительский престол»

В недолгое царствование Лжедмитрия печатником Иваном Андроником Невежей в Москве была издана единственная книга – Апостол [1606]. Формула восхваления царя в этом издании сразу же отразила своеобразие политического момента и
особенности наследования власти. Авторы послесловия подбирают для нового «законного» государя эпитеты, которых не удостаивались предшествующие правители
Годунов и Шуйский, называя Дмитрия Ивановича «исконным государем всея великия
России, крестоносным царём», воспринявшим «свой прародительский и отеческий царский престол»12.
118

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

В старопечатных послесловиях традиционно перечисляются не только предки,
но и дети самодержца. Поминание царских детей – наследников трона, приобрело
особый смысл с приходом новой династии. Так в послесловии Евангелия 1640 г. появляется фраза о том, что книга напечатана «при державе Великого князя Михаила
Феодоровича… и при сыне его благоверном царевиче князе Алексее Михайловиче»13. Уже
в следующем издании Евангелия, предпринятом в 1644 г. эта фраза имеет несколько
другой вид: «при державе Великого князя Михаила Феодоровича… и при сыне его государе нашем благоверном царевиче князе Алексее Михайловиче»14. Упоминание Алексея Михайловича в качестве государя, а не просто царского сына в издании 1644 г.,
а не более раннем не случайно. На четырнадцатом году жизни (в 1642 г.) состоялся
так называемый акт объявления царевича. Это событие было важно как для самого
Алексея Михайловича, так и для всего государства. Оно означало, что наследник
престола, до того оберегаемый от чужых взоров и злых умыслов, представал перед
придворными и народом как человек, достигший совершеннолетия и получивший
право участия в церемониях и государственных делах15.
Великие княгини в текстах послесловий к московским изданиям в период
раннего московского книгопечатания не упоминались, единственное исключение
имело место при Федоре Ивановиче. В период правления этого государя издатели
дополнительно к традиционным панегирическим текстам сообщали читателю, что
государь правит не только с «непрестанною молитвой ко Христу Богу», но и «благоверной и христолюбивой царицы и великия княгини Ирины советом».
Важнейшей ступенью, позволяющей самодержцу подняться на высоту «духовной добродетели» авторы послесловий признают его участие в создании книги. Однако не всегда книжная публицистика приписывает заслуги в развитии книжного
дела одному царю. В зависимости от времени выхода издания в свет, эта тема решается различно, отражая соотношение власти царя и власти церкви. Характер изложения темы книгопечатания существенно меняется в годы так называемого «двоевластия» (Изд. 1627, 1628, 1633 гг.), когда Михаил Федорович принимает решение
о начале печатания книг не только по благословению патриарха, но и по его совету.
Тон послесловий сразу же меняется после смерти Филарета (1633 г.)
Таблица 3
В изд. 1627, 1628, 1633 гг.
« По совету же и по благословению. По плотскому рождению отца его, а в духовном
чину отца и богомольца великаго господина и государя
святейшаго кира Филарета»
«а свидетельствована бысть
(книга) великим господином
и государем святейшим Филаретом»

политическое наследие смутного времени

В изд. 1637,
1640 гг.

В изд. 1644,
1648, 1651 гг.

«По благословению отца своего
и богомольца великаго господина
святейшаго кира
Иоасафа»

«И благословением великаго господина Святейшаго
Иосифа»

В изд. 1653 г.
«И благословением великаго государя Святейшаго
Никона патриарха Московскаго и
Всея Руси»

119

Как видно, каждый последующий церковный правитель заслуживает у авторов
послесловий все меньше эпитетов в свой адрес, так, Филарет называется «господином и государем», Иоасаф – «господин», а упоминание о роли патриарха Иосифа в
деле книгопечатания и вовсе становится формальностью. В изданиях, выпущенных
при Никоне, патриарх именуется «великим государем».
Не обойдено вниманием в послесловиях московских изданий указание на обширность владений российских государей. «Скипетры Великих государств содержащаго, на востоке и на севере, и иных многих стран государя и обладателя» – эта фраза
в характеристике владений самодержца повторяется от издания к изданию без существенных изменений.
Однако значительно более важным было постоянное расширение территории
Российского государства, и этот процесс также нашёл своё отражение в продукции
московских типографов. В издании Триоди цветной, выпущенной в 1603 г. при упоминании обширности владений Бориса Феодоровича Годунова ему в заслугу поставлено объединение «под царскую десницу» «множайшая окрестныя языческия страны».
О «многих новоприятных государствах» упоминается на титульном листе другого издания – знаменитого «Учения и хитрости ратного строения пехотных людей» (1647).
Здесь же даётся наиболее полный из всех известных московских изданий первой
половины XVII в. опубликованный список владений царя Алексея Михайловича,
который помимо исконно русских территорий Замосковного края, является обладателем «злочестивых поганских властей Золотой Орды», государем «Иверской земли,
Карталинских и Грузинских царей, Черкасских и Горских князей», и «даже и на Востоке
солнца, до Китайских предел, всем крепкий повелитель»16.
Как уже отмечалось, авторы послесловия не обошли вниманием такую важную
сторону деятельности российского государя, как руководство книжной справой
и книгопечатанием. «[Государь] с высоким проповедыванием повсюду слово истинны
исправляти… всем верующим во исполнении законного утвержения, яко некия божественная сокровища, словесного любомудрия предложи, во своем царском дому иде же
божественного писания печатных книг дело совершается, повеле напечатати сию
богодухновенную книгу». В послесловии первого московского издания Евангелия
с толкованием (Благовестного) (1649 г.) издательская деятельность названа «типографским художеством», а побудил государя Алексея Михайловича приступить к изданию книги «Бог», который «вложил мысль в сердце благоверному и благочестивому
государю». Именно Послесловие Евангелия толкового отличает более конкретная и
обширная адресация к читателю. В нем говорится, что книга «наказательна… царем
и князем, начальником и начальствуемым, иноком и мирским, воинам и простым, богатым и убогим, мужем и женам, юным и престаревшимся, бесчисленно всем ко спасению
полезна»17, то есть книги, выпускаемые в государственной типографии и содержавшие идеальные образы самодержавного правителя и страны были ориентированы
на самые широкие слои российского общества.
Необходимо отметить ещё одну группу исторических источников, представленных московскими изданиями первой половины XVII в., и возникших в процессе
использования владельцами и читателями отдельных книжных экземпляров. Речь
идёт о сохранившихся на страницах книг разнохарактерных записях, наличие которых является скорее правилом, а не исключением. При этом, самыми частыми
среди записей являются – вкладные и владельческие. В таких записях сообщается об обстоятельствах приобретения книги, конкретизируется место и время вкла120

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

да. Характерно, что простого указания на год совершения вклада или покупки, по
представлениям людей первой половины XVII в., было недостаточно, часто дополнительно сообщалось, что данное событие совершено «при державе» того или иного
царя, а далее следовали имена «благоверной царицы» и «благоверных чад», и уже только после царевичей и царевен, назывались, согласно иерархии, имена патриарха,
епископа и наконец приходского священника. Именно эти люди и были, в сознании представителей всех социальных слоёв российского общества, воплощением
власти в государстве.
Кроме того, из анализа книжных записей становится очевидным, что владелец
книги старался придерживаться официальной, предложенной авторами послесловий издания формулы восхваления самодержца, т.е. если в типографском тексте государь именовался «благоверным царём и великим князем», то и вкладчик книги при
упоминании царя употреблял именно такие эпитеты.
Важнейший тезис христианской догматики «Нет власти не от Бога» объясняет
постоянно встречаемые во вкладных записях указания на необходимость «по той
книге возсыласть молитвы за царя и государя и великого князя … за благоверную и христолюбивую царицу и за их царския дети», или отдельные рукописные вставки молитв «о здравии царя Михаила Федоровича, царицы Евдокии Лукьяновны и их чад»18.
Таким образом, из всего сказанного можно заключить, что московские издания
первой половины XVII века – исторический источник, содержащий на своих страницах как официальную точку зрения на весь комплекс идей государственной идеологии,
так и историческую информацию, раскрывающую представления о власти и государстве в сознании самого широкого круга людей «всякого чина, возраста и звания».

Цит. по: Поздеева И. В., Пушков В. П., Дадыкин А. В. Московский печатный двор – факт и
фактор русской культуры 1618–1652 гг. М., 2001.
Публикации. С. 178–179.
2
Елеонская А. С. Русские старопечатные предисловия и послесловия второй половины XVI –
первой половины XVII в. (патриотические и панегирические темы) // Тематика и стилистика предисловий и послесловий. М., 1981. С. 71.
3
Cм. например: Строев П. М. Обстоятельное
описание старопечатных книг славянских и российских, хранящихся в библиотеке… графа Федора Андреевича Толстова. М., 1829. № 78.
4
Цит. по: Строев П. М. Обстоятельное описание старопечатных книг славянских и российских… С. 106–108.
5
Цит. по.: Евангелие. Моск. печ. двор. 01.06.
1628. Экземпляр РИАМЗ. КП 17240.
6
Цит. по: Евангелие. Моск. печ. двор. 03.02.
1637. Экземпляр РИАМЗ. КП 17239.
7
Цит. по: Евангелие. Моск. печ. двор. 19.01.
1640. Экземпляр РИАМЗ. КП 17265.
1

политическое наследие смутного времени

Цит. по: Евангелие. Моск. печ. двор. 20.07.
1644. Экземпляр РИАМЗ. КП 17253.
9
Цит. по: Евангелие. Моск. печ. двор. 06.01.
1648. Экземпляр РИАМЗ. КП 17233.
10
Цит. по: Евангелие. Моск. печ. двор. 04.06.
1651. Экземпляр РИАМЗ. КП 17251.
11
Цит. по: Евангелие. Моск. печ.д вор. 25.10.
1653. Экземпляр РИАМЗ. КП 17290.
12
Цит. по: Строев П. М. Указ. соч. С. 116.
13
Цит. по: Евангелие. Моск. печ. двор. 19.01.
1640. Экземпляр РИАМЗ. КП 17265.
14
Цит. по: Евангелие. Моск. печ.д вор. 20.07.
1644. Экземпляр РИАМЗ. КП 17253.
15
Андреев И. Л. Алексей Михайлович. М.,
2003. С. 45.
16
Цит. по: Строев П. М. Указ. соч. С. 246–247.
17
Цит. по: Поздеева И. В., Пушков В. П., Дадыкин А. В. Московский печатный двор… Публикации. С. 181–182.
18
Кириллические издания Ростово-Ярославской земли (1493–1652 гг.). Каталог. Ярославль –
Ростов, 2004. № 127, 142, 254.
8

121

Е. Г. Тарабрин

термин «Смута»
в траКтовКе шКоЛьных учеБниКов иСтории
Поколения школьников доперестроечного времени период отечественной
истории рубежа XVI–XVII вв. изучали по учебнику Б. А. Рыбакова и А. А. Преображенского. Термины «Смута», «Смутное время» тогда были упразднены за ненадобностью как буржуазные и несостоятельные с методологической и фактологической точек зрения. Событийный ряд этой эпохи был разделен на два, как бы
не связанных друг с другом, сюжета, составивших содержание двух параграфов:
«Крестьянская война в начале XVII в.» и «Борьба русского народа против иноземных захватчиков в начале XVII в.». В контекст этих параграфов, хронологически
охватывавших царствование Федора Ивановича и последующих царей до избрания
на престол Михаила Романова включались и династический кризис, и движения
самозванцев, и экономическое разорение страны, и борьба с внешним врагом и
многое другое1.
В начале 90-х гг. XX века монополия на единственный учебник закончилась,
и в свет вышло немало других пособий, где авторы вернулись к термину «смута».
Попробуем выяснить, насколько продуктивным оказался возврат к дореволюционному термину, насколько богаче стало освещение этой эпохи. Для анализа нами использованы следующие пособия для средней школы:
1. А. А. Данилов; Л. Г. Косулина. «История России (конец XVI – XVIII вв.)»;
2. А. Л. Юрганов, Л. А. Кацва. «История России XVI – XVIII вв.»;
3. Т. В. Черникова. «История России XVII – XVIII вв.».
4. А. Н. Сахаров, В. И. Буганов. История России с древнейших времен до конца XVII в.
Первые три пособия предназначены для 7 класса, причем два последних аттестуются как учебники «нового поколения». Это означает отход от заранее предусмотренной схемы и однозначных выводов и оценок2. Текст приглашает к диалогу
и сотрудничеству учителя и ученика, большое внимание уделяется историческим
альтернативам Смутного времени. Поскольку учебник Данилова на такой статус не
претендует, обратимся поначалу именно к нему. Авторы, надо сказать, сумели выстроить материал в логической взаимосвязи. Глава 1. Россия на рубеже XVI–XVII веков состоит из трех параграфов: §1. Внутренняя и внешняя политика Бориса Годунова; §2. Смута и §3. Окончание Смутного времени. §2 начинается с обстоятельного
анализа причин и сути Смутного времени. В тексте параграфа это иллюстрируется,
в конце подводится итог анализа, и ответы на вопросы для учащихся не должны составить чрезмерного труда. То же самое и можно сказать о §33.
Учебник Т. В. Черниковой рассчитан на два уровня сложности, с учетом подготовки и способностей учащихся, запросов школы и иных факторов. В преамбуле
122

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

автор делает следующее заявление: «Хотелось, чтобы ученики, знакомясь с факторами и мнениями исследователей, задумались и попытались выразить собственный
взгляд на прошлое. Жанр обычного школьного учебника не совсем подходит для
этой цели, поэтому предлагаемый учебник несколько выходит за рамки традиционной школьной программы. Его задача – дать ученику возможность увидеть историю
с ее частностями и мелкими подробностями, неопределенностями, альтернативами
и несбывшимися надеждами, живыми людьми»4.
Наверное, следует сказать сразу: с этой программой, утопичность которой бросается в глаза уже при первом чтении, Татьяна Васильевна не справилась, по крайней мере, если говорить о проблемах Смуты. Такая задача требует не одной, хотя, и
довольно обширной главы, а значительно большего по объему раздела. Название
главы – «Смутное время». Но логически это не всегда прослежено, так, к примеру,
входящее в главу царствование Федора Ивановича представлено в основном со знаком «плюс». Неоправданны, с нашей точки зрения, вопросы и задания к §2, предлагающие назвать экономические и социальные причины Смуты. В частности, представляется преждевременным и некорректным вопрос, заданный, что называется в
лоб: «Что такое Смута?». Такой вопрос можно ставить только в самом конце, когда
изучен и проработан весь материал всей главы, а не первых двух параграфов, хотя
справедливости ради отметим: без помощи хорошего учителя школьнику только на
основании текста учебника составить себе четкое представление о Смуте весьма затруднительно. Добавим, что нарушая собственную, сформулированную ранее задачу: «дать ученику увидеть историю с… живыми людьми», автор как бы подчеркнуто избегает характеристик, приводя пунктиром только мнение В. О. Ключевского
о Лжедмитрии I5.
Учебник А. Л. Юрганова и Л. А. Кацвы говорит о причинах Смуты в главе, посвященной Ивану Грозному, где отмечено, что итогами его царствования «остались
разоренная, истерзанная и запуганная страна и опасный династический кризис.
Деятельность Ивана IV подвела Россию к краю пропасти, имя которой – Смутное
время»6. Однако в следующей главе, озаглавленной «На перепутье», включающей
в себя события с 1584 по 1613 гг., авторы как бы старательно лавируют, всячески
избегая употребления термина «Смута». Всплывает он уже в рассказе о создании в
Нижнем Новгороде второго ополчения, при этом они никак не поясняют его, полагая, очевидно, что все предыдущее изложение делает его понятным. Второй раз
употреблен термин «Смута» при подведении итогов второй главы, где говорится о
воцарении Михаила Романова, причем трактовка этого события, в отличие от большинства авторов не однозначно положительная. Приведем цитату: «Новая власть
настойчиво стремилась вытравить из памяти русских людей то время, когда царя
избирали, когда можно было раздумывать, спорить и решать, кто будет царем в Российском государстве. После бурь Смуты пришло спокойное, но «душное» время,
когда невозможно было проявить свой талант, когда мысли приходилось утаивать.
Смута несла надежды, успокоение вызвало разочарование»7. В качестве примера такого разочарованного персонажа упомянут князь И. А. Хворостинин, который выдвинулся при Лжедмитрии I, а теперь в своем имении пил запоем и жаловался, что
в Москве «нет людей, все народ глупой, жить не с кем. Сеют землю рожью, а живут
все ложью»8. Можно догадаться, какой вывод об итогах Смуты сделает большинство учащихся, если они будут опираться на вышеприведенную А. Л. Юргановым и
Л. А. Кацвой цитату.
политическое наследие смутного времени

123

Нельзя обойти молчанием учебник истории России, написанный А. Н. Сахаровым и В. И. Бугановым – пожалуй, самыми известными из нашего списка учеными. Их учебник предназначен для 10 класса полной средней школы и призван
расширить и углубить знания учащихся (в том числе, по эпохе Смуты) на новом
витке так называемой концентрической системы преподавания истории (предполагающей, что в основном тема уже освоена в 7 классе). Сразу с сожалением отметим,
что концептуального определения Смуты авторы так же не приводят, хотя и говорят
о движении И. И. Болотникова как о гражданской войне9. По-видимому, следовало
бы сопоставить эти два термина, выявить их иерархию, что было бы весьма полезно
для старшеклассников. Отсутствует определенность в оценке конкретных деятелей
Смуты. К примеру, по-разному именуется Григорий Отрепьев: то как «Самозванец»,
то как «Лжедмитрий I», но один абзац начинается с фразы: «Царь и великий князь
всея Руси Дмитрий Иванович (без кавычек) предпринял некоторые шаги в пользу
поддержавших его крестьян и холопов…»10. Совсем нельзя понять из текста, почему Филарет назван «тушинским патриархом». И, наконец, довольно бледно, можно
сказать, пунктиром говорится о создании Первого ополчения и о роли в событиях
Смуты Рязани вообще и Прокофия Ляпунова в частности. Добавим, что ни один
из упомянутых нами учебников не приводит полных инициалов Ляпунова, хотя говорится и о Дмитрии Тимофеевиче Трубецком и Иване Мартыновиче Заруцком и
других деятелях – также с полными инициалами. Думается, что создать полный и
справедливый портрет П. П. Ляпунова – это задача, которая должна быть решена
в ближайшем будущем в новых учебниках, независимо от того, кем они будут написаны.

История СССР. Учебник для 7 класса средней школы под ред. акад. Б. А. Рыбакова. М., 1985.
2
Короткова М. В., Студеникин М. Т. Методика обучения истории в схемах, таблицах, описаниях. М., 1999. С. 72.
3
Данилов А. А., Косулина Л. Г. История России. Конец XVI – XVIII век. Учебник для 7 класса.
М., 2008. С. 12–33.
4
Черникова Т. В. История России (XVII–
XVIII вв.). Учебник для 7 класса. М., 2002. С. 3.
5
Там же. С. 35–36.
1

124

Юрганов А. Л., Кацва Л. А. История России
(XVI–XVIII вв.). Учебник для 7 класса. М., 1995.
С. 58.
7
Там же. С. 125.
8
Там же.
9
Сахаров А. Н., Буганов В. И. История России
с древнейших времен до конца XVII в. Учебник для
10 класса. М., 2002. С. 204.
10
Там же. С. 202.
6

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Ю. Н. Мостяев

ПоЛитичеСКие уроКи Смутного времени
Россия в очередной раз в своей истории вновь на рубеже столетий переживает
глубокую трансформацию всей жизни общества. С горечью можно констатировать,
что после крушения Советского Союза страна переживает своеобразное «Смутное
время». В этих условиях крайне важно учесть ошибки прошлого, чтобы извлечь
необходимые уроки и сделать выводы для современности. Несомненно, что в год
четырехсотлетия формирования первого ополчения под руководством нашего земляка, Прокопия Ляпунова, сыгравшего значительную роль в событиях этого времени, вполне обусловлен интерес к политическим урокам Смутного времени в духе их
востребованности и сейчас.
Общие уроки Смутного времени
1. В конце каждого столетия, как правило, происходит глубокая переоценка ценностей предыдущей эпохи, что характерно не только для отечественной истории.
2. Следует отличать смуту от кризиса. Кризис может быть политическим, экономическим, культурным и т. д. Смута же тотальна, она проникает во все поры общества, ни одна его клетка не остается неповрежденной. Поражается государственность, экономика, церковь, армия... Смута – это сокрушительный удар по всему
духовно-нравственному организму народа и, одновременно, по каждому отдельному человеку. Тотальность Смуты – ее второй урок. Сейчас в России мы наблюдаем
системный кризис, проявляющийся в политической, экономической, социальной
и духовной сферах.
3. Смута в России всегда подогревается, а во многом и инспирируется латинским и протестантским Западом. Как только в нашем Отечестве начинается какоенибудь крупное нестроение, Запад, пользуясь случаем, пытается удовлетворить свои
интересы за её счет. В ход пускались и пускаются все средства: наглая ложь, двойной стандарт, клевета, шантаж, запугивание, духовная экспансия, а потом – обязательно – вооруженное вторжение. Отношения с Западом с этого времени начинают
составлять основу всей политической, экономической, идеологической и военной
истории России. Эти отношения выражали две противоположные, но взаимосвязанные тенденции: первая представляла Запад «в образе врага», вторая характеризовала его как «пример для подражания». Эту двойственность можно отметить и в
современных отношениях России с Западом, когда в своей внешней политике наше
руководство бросается от одной крайности к другой.
4. Смуты – болезнь самозванства. В начале XVII века мы имеет дело с ее классической, если так можно выразиться, формой – в лице Лжедмитрия I, Лжедмиполитическое наследие смутного времени

125

трия II и т. д. Однако и в наши дни черты самозванства легко узнаваемы. Взять,
к примеру, шумиху вокруг так называемых «царских останков» или попытки возродить дискуссии вокруг восстановления монархии на Руси. И сейчас одной из
главных проблем является вопрос о легитимности власти, степени доверия ей со
стороны народа.
5. Смута на Руси всегда начиналась в момент кризиса идеологии. Россия – страна идеократическая, она не может жить без руководящей идеи. При разрушении
последней, у русского человека наступает растерянность, утрачиваются внутренние ориентиры и отсюда – «русский бунт, бессмысленный и беспощадный». Под
идеологией автор понимает не сумму отвлеченных правил, написанных на бумаге.
Идеология – это не немецкая железнодорожная инструкция, а совокупность идеалов, которые произрастают из народного сердца и соединяют людей общей целью,
общим смыслом. Идеологию нельзя выдумать, она мистична, она незаметно овладевает людьми и также незаметно исчезает. И с ее исчезновением начинается Смута.
Выход из Смуты возможен лишь тогда, когда идеология вновь обретается.
6. В результате Смутного времени, в условиях потери светской идеологии, значительно выросла роль церкви, сыгравшей важнейшую роль в сохранении духовного и впоследствии территориального единства. И сегодня в условиях отсутствия
единой идеологии, единой национальной идеи, мы видим попытки церкви взять на
себя роль духовного лидера, объединяющего вокруг себя народы России. При этом
надо осознавать, что по сравнению с началом XVII в. современная этноконфессиональная структура государства имеет серьезные отличия.
7. Благодаря Смуте, в конечном итоге, в обществе наступает состояние полной
политической и духовной определенности. Становится окончательно ясно: кто предатель, а кто патриот, кто чужой, а кто свой. Все поляризуется до предела.
8. Один из важнейших уроков – ответственность народа за все, что происходит
в государстве. Во многих произведениях русских публицистов Смутного времени
проходит общая мысль: если народ не имеет достаточно мужества соединиться против властных нарушителей порядка и закона, то наказание не замедлит явиться1.
Смута впервые реально поставила русский народ перед возможностью выбора.
Альтернативы тому пути, по которому шла Россия, намечались уже во времена
Бориса Годунова, существовали в период правления Лжедмитрия I и в ходе работы
Земского собора 1613 г. Но они не были реализованы. Среди причин, помешавших иному пути развития страны, ее большей «европеизации», выделим наиболее
важные.
1) социальные группы общества не поднялись до уровня, на котором человек
начинает осознавать свою социальную ответственность. Представители всех сословий рассматривали Смутное время как удобный случай «половить рыбку в мутной
воде», а привилегии – как удобное место у кормушки, а не знак долга, ответственности перед обществом.
2) сказались стереотипы сознания. Холопы побоялись остаться без хозяина,
предпочли прежнее «безумное молчание всего мира», ярмо новой авторитарной
власти.
3) неудачными оказались альтернативы, построенные на попытках усвоения
достижений Европы, ее цивилизации, поскольку они недостаточно учитывали или
не учитывали вовсе особенности России, свойства русского национального харак126

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

тера. Например, обнаружилось, что при ослаблении сдерживающей узды государственной власти в народе резко снижаются моральные ограничители. Все достижимое становится дозволенным.
Но те же национальные особенности и спасли страну от гибели. Чувство патриотизма, отвага, готовность к самопожертвованию, присущие русскому народу,
помогли России выстоять в тяжелой борьбе с интервентами. Сознание национального единства, осознание себя как части всей державы способствовали сохранению
территориального единства страны, российской государственности, хотя и в консервативном обличье.
Основные уроки Смуты для дальнейшего социального развития страны:
1. Начавшее смуту боярство не только не достигло своих целей и было совсем
разбито смутою. Исчезли из вида главнейшие княжеские семьи; одни вымерли вовсе (князья Шуйские, Мстиславские, Воротынские), другие захирели и обеднели
(Годуновы, Салтыковы) третьи надолго потеряли свое влияние (князья Голицыны,
Куракины). Расстроенное Грозным боярство смутою было добито, и после смуты
места родовитых бояр всюду занимают простые дворяне.
2. Не достигло своих целей и казачество. Сколько раз оно поднималось против государственного порядка, оно неизбежно терпело поражения. Наконец,
главная казачья шайка с атаманом Заруцким убежала вовсе из государства, а прочие казаки поддались земскому ополчению. Заруцкий погиб, а казаки, оставшиеся на «поле» и на Дону, не ходили больше на Москву, а старались сохранять с нею
добрые отношения.
3. С расстройством московской аристократии и поражением казачества главную силу в Московском государстве получили люди средних классов — дворяне
и горожане. Их ополчение освободило Москву, их земский собор избрал нового
государя М. Ф. Романова. Из них составился штат чиновников, которые повели
управление государством после смуты. Впервые политически дееспособным становится население посада и крестьяне, не входившие ранее в число избирателей.
Город, не игравший на Руси, в отличие от Запада, самостоятельной роли, теперь
был представлен свободным посадом, выражавшим еще не осознанные требования
нового времени.
4. Смута выявила роль народа в государстве. Ключевский писал, что «из потрясения, пережитого в Смутное время, люди Московского государства вынесли обильный запас новых политических понятий. Это печальная выгода тревожных времен:
они отнимают у людей спокойствие и довольство, а взамен этого дают опыт и идеи...
В Смуту идея государства, отделяясь от мыслей о государе, стала сливаться с понятием о народе». Так, страх народных масс перед Иваном IV сменился в Смуту насмешливым отношением к власть имущим: Федор Иоаннович считался юродивым,
Годунов – худородным татарином, Отрепьев – расстригой, Василий Шуйский –
трусом и клятвопреступником. Но за державу народ был готов стоять до конца, что
подтверждается беспримерной, почти двухлетней обороной Смоленска, защитой
Троице-Сергиевой лавры и проч.
5. Смута показала, что в период общего кризиса избежать тяжелых потерь и потрясений, обрести прочный социальный мир можно только путем сотрудничества
всех слоев общества.

политическое наследие смутного времени

127

Для правительства последствия смутного времени были также очень велики:
1. Смута привела к новому способу управления страной. Прежние государи
считали государство своею «вотчиною» (то есть наследственною собственностью).
Вновь избранному государю, его родным и приближенным народ и государство не
только не казались собственностью, но представлялись громадною стихией, для
управления которою необходим был земский совет — по крайней мере, до тех пор,
пока эта стихия еще не пришла в спокойствие. Поэтому новый государь не мог
управлять без земского собора, и в первые годы своего царствования держал его постоянно при себе.
2. Необходимость возвратить города и волости, захваченные поляками и шведами, заставляла воевать. Всякий шаг царя и Земского собора был обусловлен этими
последствиями смуты.
3. Смута преподнесла монархии серьезный урок: если не заботиться о сохранении сильной центральной власти, то можно потерять все. Распад Киевской Руси,
явная угроза распада Руси Московской были ярким тому подтверждением.
4. Во времена Смуты появляется понятие «вся земля», включающее в себя бояр,
дворян, служилый люд, казаков, посадское население и часть крестьян. Под монархию начинает подводиться теоретическая база. Положение о том, что «вся земля»
выдвинула царя, стало обоснованием надклассовой сущности самодержавия, т. е.
только самодержец, представитель всех социальных слоев (а не «холопов», как при
Иване IV), мог править, творить справедливый суд.
И сейчас, через четыреста лет после окончания Смутного времени его уроки
должны помочь нам не повторить ошибок прошлого.

Красавцев Л. Б. Проблема ответственности народа в произведениях русских публицистов
Смутного времени (начало XVII в.) / www.bg-znanie.
ru/print.php?nid=7418
1

128

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

ЛюДИ
о Смутного времени
А. Б. Мазуров

взЛеты и Падения гоСударСтвенного
деятеЛя ПоСЛедней трети XVI –
начаЛа XVII веКа: гоСударев дьяК
андрей шереФединов
Видный приказный дьяк конца правления Ивана Грозного Андрей Иванович
Шерефединов происходил из захудалого рода коломенских детей боярских1. Его
далекий предок, как можно думать, выехал из Золотой Орды в период правления
Василия Темного и получил за службу село Гололобово на речке Коломенке недалеко от Коломны. Отец Андрея – Василий Борисович, был сыном боярским, служил
помощником писца. Его деятельность зафиксирована четырьмя актами 1509, 1516
и 1529 гг. Умер В. Б. Шерефединов 8 октября 1537 г., о чем повествует белокаменное
надгробие, найденное на территории коломенского Спасского монастыря. Андрей
был его третьим сыном, приобретшим наибольшую известность2. Около 40 лет он
принимал активное участие в политической жизни Московского царства.
На свет Андрей появился никак не позднее 1537 г. (ориентировочно, в конце
1520-х или первой половине 1530-х гг.). Его более удачливый племянник, государев
дьяк Петр Иванович поспособствовал продвижению Андрея по службе. Первоначально таланты Андрея проявились на дипломатическом поприще. Дипломатическая служба была не престижной у русских дворян. Те же, кто все же служил по
«посольскому делу», получали большие возможности для карьерного роста и привилегии (повышение статуса, назначение на должность, освобождение от налогов,
увеличение оклада). Первое ответственное поручение Андрей получил как гонец в
Швецию в 1568–1569 годах3. В королевство он выехал в ранге «царева и великого князя гонца» летом 1568 г. и прибыл в Стокгольм 4 сентября. Обстоятельства
этой миссии были очень непростыми, если не сказать чрезвычайными из-за острой
борьбы за трон в самой Швеции. Представители шведской стороны не дали гонцу
возможности обсудить ситуацию с находившимися уже на месте русскими послами. 5 сентября «на улице» Андрей наконец воссоединился с соотечественниками
для приема у короля Эрика XIV. Гонец от имени царя Ивана Грозного «правил поклон» и подал царское послание, после чего был допущен поцеловать руку шведского монарха, находившегося на троне последние дни. До получения ответа послы и гонец расположились на посольском подворье вместе. 27 сентября русские
послы получили дары от короля, в том числе один кубок на двоих (вместе с послом
И. В. Лапиным-Курганом) получил и Шерефединов4. В Стокгольме в 1568 г. русское
посольство попало в жернова внутриполитической борьбы в Швеции. Уже 29 сентября столица Швеции была взята другим претендентом на престол Юханом III.
Послы были ограблены, корабли их разорены, а вся делегация, включая А. В. Шерефединова была арестована и отправлена в г. Або (Турку)5. Ситуация в Швеции была
принципиально важной для России ввиду продолжавшейся Ливонской войны. АнЛЮДИ
о смутного времени

129

дрей был первым, кто принес Ивану Грозному важнейшие вести о государственном
перевороте в королевстве и о судьбе русских послов. 7 июня 1569 г. из г. Або Шерефединов был отпущен шведами с грамотой от послов и прибыл «скорою гоньбою» в
Москву 13 июня. Сохранился его рассказ о «шведской эпопее»6. Он полагал, со слов
простых шведов, что борьба за шведский престол была комедией («о(б)манкою»),
разыгранной родственниками Эриком IV и Юханом III, для того, чтобы одурачить
русских послов и не выполнять прежде взятых Швецией обязательств по договору
с Россией, что не соответствовало действительности. Именно в таком ключе был
проинформирован о событиях в Швеции Иван IV.
Ранг первого служебного поручения (гонец) Андрея Васильевича был невелик – не самый последний (посланец или посланный), но и не первый (великий
или легкий посол, посланник). В иерархии Посольского приказа дипломатический статус гонца занимал среднее положение. В это время он был дворовым сыном боярским. Дипломатический опыт А. В. Шерефединову очень пригодился
впоследствии.
В январе 1570 г. его посылают с ответственным поручением пристава в Смоленск. Он должен был сопровождать оттуда до Москвы послов Речи Посполитой
и выдавать им корм, обеспечить изоляцию посольства и разузнать его цели и задачи. Ему вменялось в обязанность встретить послов речью7. Однако это поручение А. В. Шерефединов выполнил плохо. В Вязьме у члена польского посольства
украли серебряную саблю, в то время как делегацию охраняли 2 «подворника»
(люди на дворе – А. М.) и 6 сторожей под началом пристава А. В. Шерефединова.
Были и другие покражи8. В Посольском приказе было решено заменить неудачного
пристава. В феврале 1570 г. «корм литовским послам велел государь давать добру
сыну боярскому, лутче Ондрея Шерефединова. И по государеву приказу послан на
Ондреево место Шерефединова Илья Дубенской (из рода коломенских дворян –
А. М.), а Андрею велено к Москве ехати»9. Здесь интересно указание на то, что
А. В. Шерефединов поначалу не относился к «добрым» (заслуженным, известным,
состоятельным) детям боярским. Для Андрея это был явный провал и, в определенной мере, «бесчестье», поскольку род его был унижен. Однако конфуз начала
1570 г. в течение примерно полутора лет был заглажен и искуплен, ибо вскоре Андрей Васильевич получил крупное повышение по службе, – не позднее декабря
1571 г. он был пожалован в дьяки.
Большую роль в его карьере сыграло опричное время. Настоящей катастрофой московских приказных людей стали летние казни 1570 г., проведенные Иваном
Грозным после новгородского похода. После них открылось множество новых вакансий и возможностей продвижения вверх. На рубеже 1560–1570-х гг. произошла
смена руководства опричниной, когда на первый план выдвинулись люди новые
и худородные (Г. Л. Малюта Скуратов-Бельский, В. Г. Грязной и др.). В эту струю
и попал А. В. Шерефединов, в полной мере использовав открывшиеся перспективы. В то время как одни заметные представители рода Шерефединовых (дьяк Петр
Иванович и выборные дворяне) сгинули в эксцессах опричного времени, другой его
отпрыск начал восхождение наверх к самому подножию престола российского самодержца – грозного царя Ивана Васильевича.
Впервые как дьяк Андрей Васильевич упоминается зимой 7080 (начало 1572)
года, когда готовился поход Ивана IV в Великий Новгород и на шведов. Положение
его в дьяческой среде было, как и следовало ожидать, поначалу не очень видным:
130

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Андрей упоминается всего на 7 месте во втором списке дьяков10. Весной того же
года, когда царь выступил в поход, ему было велено в числе 25 дьяков остаться в
Москве. А. В. Шерефединов идет в росписи на 18 месте, служил он в то время, вероятно, в приказе Казанского дворца11.
Документальные свидетельства о службе нашего героя за 1570-е годы очень
подробны. В 1572 г. он состоял в опричном дворе Ивана Грозного12, а после ликвидации опричнины вошел в состав «дворовых» (членов личного окружения царя).
В декабре 1573 г. он в Александровой слободе в качестве «дворового дьяка» подписал жалованную грамоту С. К. Писемскому13. В 1574 г. упоминается как «дьяк разряду дворового», в качестве которого 6 декабря он подписал невместную грамоту14.
Служба в дворовом Разрядном приказе резко расширила возможности А. В. Шерефединова. Он ведал чинопроизводством, постройкой городов и крепостей, решениями о посылке на службу, размере жалованья, должностях и прибавке к окладу.
Это сразу же не замедлило сказаться на благосостоянии дьяка. 4 июля 1574 г. Шерефединов сделал стандартный вклад (50 руб.) в Троице-Сергиев монастырь15. По
достижении определенного уровня богатства делом чести и престижа было заказать
поминания в первенствующей среди русских монастырей обители преподобного
Сергия. Здесь Андрей шел по стопам своего племянника Петра-Андрея, сделавшего
такой же вклад двадцатью годами ранее. В этом же году дьяк Андрей Васильев (так
его еще именовали по отцу)16 служил в Казанском дворце. Д. В. Лисейцев полагает, что он служил в дворовом Разрядном приказе до 1579/1580 гг. Однако сохранились акты, которые позволяют более точно говорить о местах службы этого дьяка в
1574–1577 гг. Это ввозные, указные и послушные грамоты, которые подписал как
дьяк Поместной избы А. В. Шерефединов, датирующиеся сентябрем, октябрем
1474 г., маем и июнем 1575 г., февралем, мартом и маем 1577 г.17 20 июня 1575 г. дьяку (очевидно, дворовой Поместной избы) А. В. Шерефединову была подана память
с пересказом духовной грамоты А. Талызина конца XV в. и купчей конца XV – начала XVI вв. по Муромскому уезду18. 4 августа 1574 г. он заверил указную грамоту
Ивана IV на пожалование в Рязанской земле19. 6 февраля 1575 г. «ведал» Дворовый
Разряд, в июне того же года – Поместную избу20. 20 июня 1575 г. дьяк И. Д. Собакин
отправил в Поместный приказ дьяку А. В. Шерефединову память о грабеже вотчины
в Муромском уезде21. Для этого же времени имеется свидетельство указной грамоты
Ивана IV на Двину о сборе всех податей и доставке их в Москву, в Четверть к дьяку
А. В. Шерефединову22. Из этого следует, что Андрей был еще и дьяком четвертного
Двинского приказа. В его руки стекались большие финансовые средства из очень
богатой территории. Как показал Д. В. Лисейцев, в действительности четвертные
приказы не были отдельными учреждениями, а лишь ведомствами дьяков Разрядного приказа или приказа дворового Большого прихода23. Сохранилась грамота из
Дворовой Четверти А. В. Шерефединова на Двину с требованием собрать все подати
от 8 октября 1577 г.24
В 1576 г. Андрей как первый разрядный дьяк (т.е. глава приказа) судил совместно с боярином кн. И. П. Шуйским местническое дело В. Зюзина и окольничего
Ф. Нагого. Н. П. Лихачев в свое время отметил своеобразное «товарищество» судей, отраженное в формуляре этого дела: «И боярин князь Иван Петрович да дьяк
Ондрей Шерефединов вспросили (ответчиков – А. М.)…»25. Это судное дело дьяк и
скрепил26. В ноябре 1576 г. он продолжал исполнять обязанности дьяка четвертного
Двинского приказа. А. В. Шерефединов должен был собирать «кормленый окуп»
ЛЮДИ
о смутного времени

131

в Двинской земле27. Эти обязанности сохранялись за ним вплоть до конца 1577 г.
30 декабря 1576 г. он, очевидно, как дьяк дворовой Поместной избы, подписал
жалованную грамоту Ивана IV Кирилло-Белозерскому монастырю на села в Дмитровском уезде28. 9 марта 1577 г. заверил жалованную грамоту Ивана Грозного тому
же монастырю на вотчины в уездах «дворовых городов»29. Принципиально важно,
что такую же грамоту, но на уезды других (очевидно, «земских») городов с разницей в 3 дня (11 марта) подписал дьяк С. Лихачев. 17 декабря Андрей заверил жалованную грамоту Спасо-Хутынскому монастырю на сбор тамги30. В 1579 г. 27 июня
А. В. Шерефединов оформил грамоту Ивана IV игумену Кирилло-Белозерского
монастыря на владение в Новгороде Великом31. Поземельные вопросы дьяк курировал и позднее. Так, 29 апреля 1581 г. «свой дьяк» Ивана Грозного Шерефединов
составил выписку с приписью для властей Троице-Сергиева монастыря, которые
вели судебный процесс в Переславль-Залесском уезде, и послал государеву грамоту
в Переславль32.
Прошло несколько лет после пожалования в дьяки, и царь Иван Грозный стал
приближать к себе оборотистого чиновника. Так, в декабре 1574 г. Андрей Васильевич сопровождал монарха во время его паломничества в Троице-Сергиев монастырь33. В 1574–1576 гг. он сопровождал царя в Старицу и другие загородные резиденции (Олешню)34.
Роль А. В. Шерефединова возросла во время маскарадного «великого княжения» Симеона Бекбулатовича в 1575–1576 гг. Князь «Иванец Московский» устроил
очередной «перебор» людишек, в котором погибли многие опричники. Характерно,
что дьяк в это непростое время лишь упрочил свое положение. 28 апреля 1576 г. во
время похода Ивана IV в Калугу А. В. Шерефединов впервые возглавил перечень взятых с царем дьяков35. Именно в это время датский посланник Я. Ульфельдт называет
его «канцлером» наравне с несомненно «думным» дьяком в Земщине А. Я. Щелкаловым. На этом основании П. А. Садиков вполне обоснованно заключил, что Шерефединов исполнял обязанности думного дьяка в государевом уделе-«дворе» князя
Ивана Московского (т.е. Ивана Грозного)36.
В 1577 г. согласно росписи государева полка, А. В. Шерефединов вместе с другими 11 дьяками принял участие в ливонском походе Ивана Грозного. Здесь он
уже на 2 месте из 4 дворовых дьяков37, а не в конце списка, как было в начале его
дьяческой карьеры. Теперь в разрядных записях он либо возглавляет дьяческий
корпус, либо идет на одном из первых мест (в первой тройке). Налицо служебный
рост дьяка и его восхождение «от силы к силе». Летом 1579 г. во время царского
похода «на немец и Литву» А. В. Шерефединов вновь возглавил список теперь уже
из 15 дьяков38. В походе Ивана IV на Стефана Батория в Новгороде он 3-й из 8 дьяков39. Осенью 1579 г. ему было велено быть с государем, Шерефединов возглавил
список из 12 дьяков40. 15 апреля 1581 г. он в государевом полку на 3 месте из 7 ближних дьяков41. В начале 1580-х г. продолжалась деятельность А. В. Шерефединова как
разрядного дьяка. В 1581 г. он сделал запись о местническом деле кн. Дм. Ростовского и кн. И. Туренина42. В июне 1582 г. коллегия из самых высокопоставленных лиц:
бояр кн. И. Ф. Мстиславского, Ф. М. Трубецкого и Н. Р. Юрьева, «своих» для царя
дьяков А. Щелкалова – главы Посольского приказа, и А. В. Шерефединова судила
местническое дело приставов у великого польского посла А. Крюкова и А. Измайлова43. Показательно, к кругу каких людей стал причастен выходец из незнатного
коломенского рода.
132

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Документированные источниками места службы Андрея Шерефединова позволяют сделать интересные наблюдения. Он имел опыт службы во всех трех ключевых ведомствах Российского государства: Посольском, Разрядном и Поместном
приказах, а также в приказе Казанского дворца. Причем для 1570-х годов имеются
достоверные данные о совмещении им службы одновременно сразу по нескольким
приказам. Так, с 6 декабря 1574 г. по 9 марта 1577 г. и в 1581 г. он был дьяком дворового Разрядного приказа. Одновременно в 1574–1577 гг. А.В. Шерефединов служил
в дворовой Поместной избе, а в 1576–1577 гг. был дьяком Четвертного Двинского
приказа. Таким образом, административная деятельность не была еще четко дифференцирована44. Препоручение целого ряда должностей было показателем влиятельности государственного деятеля и давало ему большие финансовые возможности (по окладам).
Ценные штрихи к деятельности А. В. Шерефединова добавил недавно Б. Н. Морозов. В 1581 г. после смерти своего сына Ивана царь Иван Грозный переселился
жить в Александрову Слободу. Как показал Б. Н. Морозов, в 1581 г. в Слободе действовал дворовый Судный приказ и нечто вроде отделения Посольского приказа во
главе с дьяком А. В. Шерефединовым45. Фактически это означает, что дьяк превратился в личного секретаря монарха, через которого осуществлялась связь с другими
государственными учреждениями.
Род Шерефединовых был тесно связан с Коломенским и Рязанским уездами,
где находились их земельные владения. Согласно Писцовой книге по Коломне
1577/1578 годов дьяк Андрей Шерефединов имел здесь два городских двора. Один
из них был родовым и располагался в северной части Коломенского кремля (близ
Москвы-реки), прямо у городовой стены. Другой двор в переулке недалеко от Водяных ворот (в северо-восточном углу кремля) Андрей Васильевич приобрел у гостя
Богдана Микулина46. Располагалось это владение недалеко от родового гнезда Шерефединовых, потому московский дьяк и решил его прикупить. Дворник (человек,
присматривавший за двором) А. В. Шерефединова Степанко Авдеев имел лавку в
Ветошном ряду. Дворник другого двора Сергей Семенов владел половиной лавки
в Малом Щепетинном ряду47. Как видим, даже зависимые от дьяка люди жили неплохо. Свободные денежные средства у государева дьяка явно были. На речке Коломенке А. В. Шерефединов прикупил вотчину И. Н. Дубенского (того самого «доброго сына боярского», который «пересилил» его в качестве пристава к польскому
посольству в 1570 г.) – с. Павлеево и д. Ляхову. Имел дьяк владения в Московском и
других уездах государства48. Свой двор был у него и в Москве, где он проживал все
время своей придворной службы.
Временами по старой памяти он получал и дипломатические поручения. В июне
1577 г. дьяки В. Щелкалов и А. Шерефединов отпускали назад «гончика» (молодого
гонца-латыша) с ответной грамотой к шведскому королю Иоганну49. В августе 1578 г.
А. В. Шерефединов принимал участие в переговорах с датскими послами. В 1580 г.
он вновь первый разрядный дьяк (как показал Н. П. Лихачев, их часто меняли на
этом посту). По приказу царя ему было велено записать в разряд местническое дело
Р. Д. Бутурлина и В. В. Головина50.
Во время приезда папского посланника Антонио Поссевино, который был посредником в переговорах с Речью Посполитой и пытался убедить царя воссоединить
католичество и православие, дьяк принимал участие в церемониях его приемов.
Так, 20 августа 1580 г. в Старице он вместе с другими встречал нунция «посредине
ЛЮДИ
о смутного времени

133

большой лестницы, как он шел к государю» и провожал его обратно во время первой аудиенции у Ивана Грозного. Затем Андрей провожал легата к столу и обратно.
В феврале вместе с двумя думными дворянами уже в Москве дьяк встречал А. Поссевино у сеней и провожал «в избу к государю», а затем встречал к столу. В марте
во время торжественного приема посла царем А. Шерефединов вместе с казначеем
П. И. Головиным встречал его на верхнем крыльце государева дворца51.
В 1583 г. в очередном царском походе он был на втором месте (среди 5 дьяков)52.
Приведенные выше данные дают основание думать, что пик служебной карьеры государева дьяка пришелся на 1579–1583 гг.
Незадолго до смерти Ивана Грозного в Московском Кремле встречали английского посла. 7 февраля 1584 г. на «первую встречу» явились с русской стороны два
дьяка (А. Шерефединов и Д. Петелин). В то время они служили в Большом приходе.
Во «второй встрече» (более важной) дьяков представляли более высокопоставленные руководители Разрядного приказа – думный дьяк В. Щелкалов и И. Стрешнев53. В том же 1584 году, незадолго до краха своей дьяческой карьеры (возможно,
даже в период нахождения под следствием), А. В. Шерефединов осуществлял денежные раздачи помещикам в Кашире54.
Примеры из истории XVII в. говорят о том, что для дьяков и их потомства нередко открывались блестящие перспективы. Так, в 1630 г. из кашинских детей боярских сразу в думные дьяки был пожалован И. А. Гавренев, получивший очень большой по тем временам денежный оклад в 200 рублей в год и подъемные в 100 рублей.
Сын этого попавшего в «сильные люди» человека стал стольником, а дочь вышла
замуж за боярина55. Конечно, перед нами факты невероятного везения, того, что в
XVIII столетии называли нахождением «в случае». Вероятно, подобные (или близкие) честолюбивые чаяния были и у А. В. Шерефединова.
Судя по данным источников, у Андрея было два сына и неизвестная по имени
дочь. О детях Андрея Васильевича кроме этого известия ничего неизвестно. Лишь в
Писцовой книге по Коломне 1577/1578 гг. говорится о некоем умершем к тому времени Семене Андрееве сыне Руднева Шерефединова. Перед смертью последний
написал ряд вкладных грамот в Спасский монастырь в Коломне: на луг у Оки реки,
на д. Семеновскую на р. Велье, д. Алексеевское-Фомино на р. Грязке в Большом
Микулине стане Коломенского уезда56. Можно думать, что Семен – рано умерший
женатый, но не имевший мужского потомства сын Андрея Васильевича Шерефединова, получивший от отца часть земельных владений. Отчество «Андреев сын
Руднева» позволяет думать, что дьяк Андрей Васильевич имел прозвище Рудня57.
Еще одним его сыном был Иван. Он также рано умер, но оставил после себя сына
Андрея, действовавшего в Смутное время и возглавившего список выборных дворян по Коломне в 1620-е гг. О том, что последний был внуком Андрея Васильевича, стало известным после публикации Записных вотчинных книг Поместного
приказа 1626–1657 гг. В их составе сохранилось дело о продаже одной из вотчин в
Коломенском уезде58.
Неожиданно после февраля 1584 г. имя А. В. Шерефединова надолго пропадает
из разрядных книг. Что же произошло? Высокое положение Андрея Васильевича
подвигло его на аферы. Его дочь была выдана за другого крупного чиновника – дьяка Родиона Петровича Биркина, спальника и фаворита Ивана Грозного в последние годы его жизни59. Все его заботы направились на материальное обеспечение семьи своей дочери и зятя. Свояки из тесного мира московской приказной верхушки
134

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

(дьяки А. В. Шерефединов и Р. П. Биркин) оказались фигурантами скандального
дела о подлоге документов на крупное земельное владение в Рязанском уезде. Они
пытались путем фальсификации документов завладеть родовым селом дворян Шиловских – Шиловым, а у Иова Запольского отнять недалеко расположенное село
Вырково60. Село Шиловское на Оке близ Старой Рязани было крупным владением,
в котором числилось 400 четей пашни, причем пашни «доброй». К селу тянули богатые окские луга (где ставилось почти 1000 копен сена), рыбные заводи и перевесья.
Вдобавок ко всему на Оке тут взимался мыт (торговая пошлина) с проплывавших
судов. Половина села Шилова была в поместьях, а половиной владели по долям размножившиеся представители рода Шиловских (измельчавшие представители рода
рязанских бояр XIV–XV вв.). Дьяки-свояки Р. П. Биркин и А. В. Шерефединов задумали и осуществили следующую многоходовую комбинацию. На имя Р. П. Биркина
была изготовлена подложная купчая у Шиловских на все (в том числе и поместную
часть, что означало прямое присвоение части казенного земельного фонда) с. Шиловское. Для этого послухами стали близкие дьякам люди (в том числе представитель очень заметного в Рязанской земле рода Ляпуновых), а саму грамоту засвидетельствовал находившийся «в воровстве» духовный лжеотец Шиловских – беглый
поп, попавшийся на сбыте ворованного имущества. Часть Шиловских умерла, часть
томилась в плену, кто-то бежал на Дон к казакам. В 1582/1583 г. А. В. Шерефединов
стал «вымучивать» у единственного оставшегося в живых сына боярского Тимофея
Шиловского подпись на эту подложную купчую, для чего последнего даже доставили в оковах (якобы как «нетчика», т.е. не явившегося на военную службу) Москву. Причем свои темные дела дьяк Андрей творил не в Разрядной или Поместной
избе, а на собственном московском дворе. Село Шилово было описано и как свояк
Р. П. Биркина в его владение вступил А. В. Шерефединов. В том же селе Шилово
дьяк присвоил право сбора мытной пошлины, чем задел интерес Воскресенского
Терехова монастыря, имевшего на нее права.
После смерти Ивана IV влияние его приближенных (Р. П. Биркина и А. В. Шерефединова) упало и их «проделки» вышли на поверхность. Тимофей Шиловский
наконец добился, чтобы его челобитная на действия «сильных» московских людей
получила ход. Вскоре после «мятежа» Бельского Андрей Васильевич был обвинен в
злоупотреблениях и грабеже в пользу своего зятя, также любимца Ивана Грозного
Р. П. Биркина61. Само обвинение, несомненно, справедливое, было связано, вероятно, с пошатнувшимся положением «особого двора» почившего царя. Поражение
Богдана Бельского означало падение «дворовой» правящей группировки, в которой дьяк А. В. Шерефединов играл очень заметную роль. Удаление любимца Ивана
Грозного от дел было обставлено судебными декорациями.
В июне – июле 1584 г. иск Тимофея Шиловского был рассмотрен в Московском судном приказе и А. В. Шерефединов проиграл его. В пользу Т. Шиловского
он должен был выплатить компенсацию за пользование чужим владением – по полтора рубля с выти. Главный судья, боярин кн. (и будущий царь) Василий Иванович
Шуйский постановил по поводу «пени» (т.е. штрафа-наказания) на Р. П. Биркина и
А. В. Шерефединова доложить самому царю Федору Ивановичу. Очевидно, по решению Боярской Думы они были лишены своих должностей.
В отдельное судебное делопроизводство была выделена челобитная властей Терехова монастыря на «сильного» А. В. Шерефединова о возвращении мытной пошлины на р. Оке под с. Шилово. Игумен небольшой обители жаловался, что дьяк
ЛЮДИ
о смутного времени

135

мытом «завладел насильством и в купчую написал». Та же самая судебная коллегия
постановила возвратить мыт прежнему владельцу и обязала А. В. Шерефединова заплатить монастырю незаконно полученную годовую сумму мыта в 15 рублей62.
К концу лета 1584 г. дьяческая карьера А. В. Шерефединова закончилась. Он
был извергнут из московского дьяческого сословия в среду провинциального дворянства. В Боярском списке 1588/1589 г. его имени нет даже среди выборных по
Коломне63. Всесильный любимец Ивана IV возвратился туда же, откуда началось
его возвышение – в «серую массу» провинциального дворянства. Несколько более
мягкое решение было вынесено в отношении его свояка Р. П. Биркина. Он оказался
выборным дворянином по Рязани с окладом в 550 четей64.
Вероятно, А. В. Шерефединов трудно переносил свою фактическую опалу и надеялся если не на восстановление, то на определенную поправку своего служебного
положения. Надежды эти были небеспочвенны. Бывшему дьяку помогли его связи,
которыми он обзавелся в московский период своей карьеры. Через определенный
период (не позднее 1594 г.) статус А. В. Шерефединова был повышен. Думать так
позволяет один служебный эпизод. В 1594 г. он в составе комиссии из 4 человек
раздавал деньги за службу и верстал новиков в Кашире. В перечне членов комиссии
Шерефединов идет третьим, причем ранее упомянутого на четвертом месте городового дьяка65. Все это позволяет думать, что к 1594 г. (через 10 лет после своей опалы)
А. В. Шерефединов стал уже выборным дворянином по Коломне. Действительно,
в Боярском списке 1598–1599 гг. он имеет именно этот статус66. После длительного
14-летнего молчания в разрядных книгах, наконец, появилась запись о новой государевой службе А. В. Шерефединова. Во время Серпуховского похода царя Бориса
Годунова против татар весной 1598 г. были назначены головы из дворян, которым
надлежало организовать сторожевую службу «на берегу» (т.е. по Оке). Среди 21 сторожевого головы оказался и главный персонаж нашего очерка67.
Андрей Васильевич надеялся на больший подъем. Разрядные назначения для
него теперь стали регулярными. Источники сообщают, что в 1600–1603 гг. А. В. Шерефединов, оставаясь выборным дворянином по Коломне, имел солидный земельный оклад в 600 четей земли и был послан на заставу в Царицын68. Служил он здесь на
годовой службе в качестве головы с воеводой В. Овцыным (соответствующие записи
в разрядной книге относятся к 1 сентября 1600 г. и маю 1602 г.)69. А.В. Шерефединов
в 1604 г. верстал (наделял поместьями за службу) дворян по Коломне70 и в Переславле
Рязанском (с окольничим И. Д. Хворостининым и дьяком П. Жуковым)71. В том же
году в Арзамасе и Нижнем Новгороде он раздавал деньги за службу и верстал новиков72. Все же эти службы, конечно, мало соответствовали его прежнему должностному статусу государева дьяка и были явным понижением.
Андрей Васильевич решил использовать события Смуты для того, чтобы поправить свое незавидное положение. Для этого он развернул небывалую активность,
хотя ему было уже никак не меньше 70-ти лет. Шерефединов оказался среди тех немногих реальных фигур Смуты, о ком дошли непосредственные отзывы иностранцев и авторов исторических сочинений. Как и многие, поначалу он принял сторону Лжедмитрия I и активно содействовал его утверждению на престоле. Андрей
Шерефединов 10 июня 1605 г. по приказанию присягнувших Лжедмитрию I бояр
П. Ф. Басманова, князей В. В. Голицына и В. М. Рубца-Мосальского вместе с дворянином М. А. Молчановым расправился с семьей скончавшегося царя Бориса Федоровича Годунова. Непосредственно эту темную миссию выполнили трое послед136

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

них из вышеуказанного перечня и А. В. Шерефединов с 3-мя стрельцами. Царицу
М. Г. Годунову и венчанного на царство Федора Борисовича они развели по разным
хоромам и удавили веревками (в ходе долгой борьбы Федору Борисовичу «раздавили тайныя уды»), а дочь Ксению оставили живой (ее потом сделали наложницей
Лжедмитрия I и насильно постригли в монахини)73. Причем Исаак Масса приписал
убийство венчанного царя Федора Борисовича именно А. В. Шерефединову74, который снискал клеймо «цареубийцы». А. В. Шерефединов как исполнитель весьма
щекотливого и темного дела мог рассчитывать на особую милость Лжедмитрия I.
Однако никакого серьезного карьерного роста не последовало. В окружении Самозванца А. В. Шерефединов не получил никакого заметного поста. Мы не видим его
ни в одном из эпизодов 1605–1606 гг. Вероятно, Лжедмитрию I не хотелось иметь
столь одиозную фигуру близ себя. Все это могло вызвать серьезную обиду и недовольство Андрея Васильевича на нового царя и в конечном итоге привело его в лагерь заговорщиков.
После воцарения и нескольких месяцев правления против Лжедмитрия I поднялась волна недовольства, как широких народных масс, так и московской знати. 8 января 1606 г. тот же самый Андрей Шерефединов во время подготовленного
князем и боярином Василием Шуйским заговора против Лжедмитрия I вызвался
убить самозванного царя75. Заговорщики с группой сторонников проникли через
все стрелецкие караулы в кремлевский дворец к самой спальне царя. Во дворце поднялась суматоха, страже удалось арестовать трех человек, но те ни в чем не признались и были казнены. Вскоре после этого Андрей Шерефединов был арестован.
Иностранец Исаак Масса утверждал, что тот, подкупленный боярами, 8 января
1606 г. подготовлял убийство царя. Другой иностранец, начальник дворцовой стражи Якоб Маржерет писал, что был схвачен некий «секретарь» (так иноземцы именовали дворцовых дьяков – А. М.), который подвергался пыткам, но ни в чем не
сознался и не выдал главу заговора (им был сам будущий царь Василий Шуйский)76.
Р. Г. Скрынников идентифицировал этого анонимного дьяка с А. В. Шерефединовым77. Однако, В. Д. Назаров скептически отнесся к данному предположению. По
его обоснованному заключению, А. В. Шерефединов и дьяк («секретарь») – разные люди78. В самом деле, кроме туманных известий иностранцев ни один источник
периода Смуты (ни акты, ни делопроизводственные документы, ни нарративные
источники), не дает прямых свидетельств о повторном пожаловании А. В. Шерефединова в дьяки (разве что его так могли назвать по старой памяти?!). Дело против
Андрея Шерефединова за отсутствием улик было прекращено, а сам он отправлен
в ссылку79. Приходится только удивляться расторопности и проворности человека
преклонных лет, который сумел быть наплаву в годы опричного террора (когда погибли некоторые его ближайшие родственники), а в Смутное время находился на
острие политических событий.
Казалось бы, воцарение Василия Шуйского должно было способствовать новой милости правительства. Она действительно последовала. Согласно Боярскому
списку 1606–1607 г., Андрей Васильевич Шерефединов перешел в новый и более
высокий статус – из выборных городовых он стал московским дворянином80. Это
был пик его служебной карьеры. Однако, новый царь хорошо знал, с каким прожженным авантюристом он имеет дело. Неожиданно вместо ожидаемого фавора
Андрею Васильевичу были предъявлены тягчайшие обвинения. В 1607 г. А. В. Шерефединов находился под арестом, вероятно, по обвинению в убийстве жены и сына
ЛЮДИ
о смутного времени

137

Б. Ф. Годунова81. В Боярском списке 1606–1607 гг. напротив его имени имеется помета «У прис[тава]. На Москве»82. Часть его вотчин в промежутке между 1577/1578
и 1629 годами была конфискована83. Скорее всего, это произошло в период нахождения его под следствием в 1606–1607 гг. Судьба в который раз благоволила,
и на этот раз Андрею Васильевичу удалось выпутаться из тяжелой истории. Последний раз его имя упоминается в перечне московских дворян Боярского списка
1610/1611 гг.84 Находился он на государевой службе в г. Зубцове (недалеко от Твери), напротив его имени имеется характерная помета: «болен». После указанной
даты известия письменных источников о нем обрываются. Можно думать, что от
болезни находившийся в чрезвычайно преклонном возрасте московский дворянин уже не оправился и вскоре скончался. А. В. Шерефединов, несмотря на все
сложности эпохи, в которую ему довелось действовать, оказался долгожителем.
Место его погребения неизвестно.
Судя по писцовой книге 1577/78 г. города Коломны и уезда, род Шерефединовых владел вотчинами в Комаревском (село Ненашево с сельцом Старым
и д. Людичной) и Большом Микулине (старая вотчина с. Гололобово, Ондрюково
Корюшино тож, Павлеево, Ляхово, д. Семеновская на р. Велье с д. АлексеевскоеФомино на р. Грязке, д. Михеевская) станах Коломенского уезда. У местного землевладельца Ивана Боканина Шерефединовы приобрели д. Брюхатовскую. Имели
они и поместья (также все располагались в Большом Микулине стане: д. Белково
(Бельково?) на р. Бешенке, полсельца Юренева и д. Жуково на р. Коломенке, сельцо Козье и д. Шеино)85.
Стан
Коломенского
уезда
Вотчины

№№
п.п.

Населенный пункт
(в скобках – ссылка
на ПКМГ. Ч. 1. Отд. 1)

с. Гололобово, слц. Ондрюково-Корюшино тож
(с. 383)

Большой
Микулин

Иван Иванович
Шерефединов

с. Ненашево, слц. Старое,
д. Людична
(с. 406)

Комарев

Дьяк А.В.
Шерефединов

138

Владелец

с. Павлеево, слц. Андреевское, слц. Левонтьево,
д. Ляхова, пуст. Брюхатовская, пуст. ПротопоповоМорозовское (с. 383)
д. Семеновская
(с. 389)

Большой
Микулин

-”-

Большой
Микулин

Семен Шерефединов

д. Михеевская
(с. 389)

Большой
Микулин

Дьяк Андрей
Шерефединов

Угодья

пашни сер. 125 чет.,
перелогу 180 чет.,
сена 90 коп., лесу
2 дес.
пашни сер. 125 чет.,
перелогу 141 четь,
сена 200 коп., лесу
270 дес.
пашни сер. 375 чет.,
перелогу 445 чет.,
сена 750 коп., леса
8 дес.
пашни сер. 50 чет.,
перелогу 40 чет.,
сена 50 коп.
пашни сер. 34 чет.,
перелогу 36 чет.,
сена 30 коп., леса
6 дес.

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Поместья
1.

д. Мышка Гладниковская,
поч. Любовский, поч. Бошановской (с. 530)

Раменка

Дьяк Петр Иванович Шерефединов

пашни худой 56 чет.
и 1/8, перелогу 6 четей

д.Бельково (с. 368)

Большой
Микулин

-”-

пашни сер. 85 чет.,
доброй 68 чет., сена
50 коп., леса 1 дес.

половина пуст Юренева
(с. 361)

Большой
Микулин

-”-

пашни сер. 45 чет.,
сена 200 коп., леса
1 дес.

д. Жукова (с. 338)

Большой
Микулин

Иван Иванович
Шерефединов

пашни сер. 150 чет.,
доброй 120 чет.,
сена 110 коп., леса
1,5 дес.

слц. Козье (с. 338)

Большой
Микулин

Василий Дмитриевич Шерефединов

пашни сер. 20 чет.,
перелогу 137 чет.,
сена 125 коп., леса
30 дес.

В целом Шерефединовы в третьей четверти XVI в. сосредоточили в своих руках
почти 1970 га (3600 четвертей) угодий в Коломенском уезде86. Конечно, А. В. Шерефединов не был столь богат, как дьяк Иван Михайлович Висковатый. И. Граля подсчитал, что у последнего было 3 села, 4 сельца, 47 деревень, 1 починок и 1 пустошь
(в том числе в вотчине 2 села, 2 сельца и 37 деревень). Всего же у него только пашни
насчитывалось 3700 четвертей87. В свое время С. В. Рождественский выяснил, что
дьяк Андрей Васильевич владел 1225 четями земли (почти 700 га)88, что в разы превосходило типичный для дворян и детей боярских оклад 200–400 четвертей «в поле».
Отец Андрея Василий Борисович в 1537 году был захоронен в Спасском монастыре Коломны. Очевидно, для Шерефединовых последняя обитель стала особо почитаемой89. Не случайно потомки Василия Борисовича одарили монастырь
богатыми вкладами. Согласно Писцовой книге по Коломне 1577/78 г. Шерефединовы (Иван, Семен, и особенно Андрей Васильевичи) вложили сюда много даров
на огромную сумму: иконное золото, жемчуг и драгоценные камни, иконы, в том
числе в золотых и серебряных окладах; паникадило медное большое, церковные облачения (ризы из камки и атласа с шитьем золотом и серебром), поставную свечу и
большую восковую свечу и даже большой благовестный колокол. Самыми ценными
были их земельные дарения – луг в Большом Микулине стане, сельцо Алексеевское, сельцо Михеевское, д. Семеновское90. Уже эти факты характеризуют Шерефединовых как весьма состоятельных людей, для которых было необременительно
вложить ценностей не менее чем на сотню рублей, две деревни и луг для обители, в
которой был упокоен их отец и дед.
Государев дьяк, дослужившийся в конце своей жизни до чина московского
дворянина, Андрей Васильевич Шерефединов представляет интереснейший тип
представителя политической элиты своего времени. Во-первых, это политический
долгожитель, проживший никак не менее 80 лет, и активно действовавший с конЛЮДИ
о смутного времени

139

ца правления Ивана Грозного до периода Семибоярщины. Во-вторых, это человек,
достигший всего личной выслугой и преданной службой монарху, прожженный и
алчный авантюрист, способный на самые низменные поступки. В его биографии,
как в капле воды, отразились сложные перипетии и характерные черты как конца
правления Ивана Грозного, так и Смутного времени.

См. также по данной теме работы автора:
1) Государев дьяк Андрей Шерефединов // Российская история. 2011. № 2; 2) Из истории рода
коломенских землевладельцев Шерефединовых //
Вестник Московского государственного областного социально-гуманитарного института. 2010.
№ 2 (10).
2
Возможно, что мирским именем Андрея
было Третьяк – он был третьим по рождению из
сыновей В. Б. Шерефединова. Н. П. Лихачев указал на наличие дьяка с таким именем (Третьяк
Шерефединов), но ссылок на источник не привел (Лихачев Н. П. Разрядные дьяки XVI–XVII вв.
СПб., 2007. С. 466).
3
Рогожин Н. М. Посольские книги XVI – начала XVII вв. М., 1994. С. 202.
4
Путешествия русских послов XVI–XVII вв.
Статейные списки. М.; Л., 1954. С. 54–55.
5
Хорошкевич А. Л. Россия в системе международных отношений середины XVI века. М., 2003.
С. 498; Сборник РИО. Т. 129. СПб., 1910. № 12,
С. 170.
6
Сборник РИО. Т. 129. С. 125.
7
Сборник РИО. Т. 71. СПб., 1892. С. 621–623;
Лихачев Н. П. Указ. соч. С. 466, примеч. 2.
8
Сборник РИО. Т. 71. С. 749.
9
Там же. С. 623.
10
Разрядная книга 1475–1605 гг. Т. II. Ч. II.
М., 1982. Вып.1. С. 292.
11
Там же. С. 306; Лисейцев Д. В. Приказная
система Московского государства в эпоху Смуты.
Тула, 2009. С. 246.
12
Веселовский С. Б. Исследования по истории
опричнины. М., 1963. С. 471.
13
Садиков П. А. Очерки по истории опричнины. М.; Л., 1951. С. 139.
14
Разрядная книга… С. 368–369; Лихачев Н. П.
Указ. соч. С. 467.
15
Вкладная книга Троице-Сергиева монастыря. М., 1987. С. 111.
1

140

Нельзя путать второе имя А. В. Шерефединова с другим реально существовавшим дьяком А. Васильевым, возглавлявшим походную
посольскую канцелярию в 1562 г. (Рогожин Н. М.
У государевых дел быть указано… М., 2002. С. 80),
а с лета 1562 г. ставшего думным дьяком и руководителем Посольского приказа (1562–1570 гг.).
А. Васильев был казнен по новгородскому делу летом 1570 г. (там же. С. 86).
17
АСЗ. М., 1997. Т. 1. №№ 99, 104, 144, 184,
214, 305, 318.
18
Акты социально-экономической истории Северо-Восточной Руси конца XIV – начала
XVI вв. (далее – АСЭИ) Т. 1. М., 1952. № 486. С. 367.
19
Каштанов С. М. Хронологический перечень иммунитетных грамот XVI в. // АЕ за 1960
год. М., 1962. С.177. № 966, примеч.12 («Андрей
Васильев»).
20
Веселовский С. Б. Исследования по истории
опричнины. М., 1963. С. 471.
21
Садиков П. А. Указ. соч. С.377.
22
Каштанов С. М., Назаров В. Д., Флоря Б. Н.
Хронологический перечень иммунитетных грамот
XVI века. Часть третья // АЕ за 1966 год. М., 1968.
I–480. С. 249.
23
Лисейцев Д. В. Приказная система… С. 198.
24
Садиков П. А. Указ. соч. С. 485–486.
25
Лихачев Н. П. Указ. соч. С. XI, 469.
26
АСЭИ. Т. III. № 180. С. 196.
27
Лисейцев Д. В. Указ. соч.
28
Каштанов С. М. Хронологический перечень
иммунитетных грамот XVI в. … С. 182. № 1006.
29
Там же. С. 184. № 1017.
30
Каштанов С. М., Назаров В. Д., Флоря Б. Н.
Хронологический перечень иммунитетных грамот
XVI века. Часть третья… I–481. С. 249.
31
Там же. С. 190. № 1064.
32
Акты, относящиеся до гражданской расправы Древней Руси. Киев. 1860. № 106. С. 371.
33
Разрядная книга… С. 369.
16

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Садиков П. А. Указ. соч. С. 78.
Там же. С. 402.
36
Садиков П. А. Указ. соч. С. 238.
37
Разрядная книга 1475–1605 гг. Т. II. Ч. III.
М., 1982. Вып. 2. С. 441.
38
Разрядная книга 1475–1605 гг. Т. III. Ч. 1.
М. 1984. С. 56.
39
Там же. С. 83.
40
Там же. С. 91.
41
Там же. С. 180.
42
Там же. С. 110.
43
Там же. С. 222.
44
Примеры подобного рода совмещений см.:
Рогожин Н. М. У государевых дел быть указано…
С. 88, 155, 174–175, 191.
45
Морозов Б. Н. Неизвестные документы об
Александровой Слободе в правление Ивана Грозного // Государев двор. М., 2006 (цит. по: Штаден Г. Записки о Московии. Т. 2. Статьи и комментарии. М., 2009. С. 212).
46
Города России XVI века. Материалы писцовых описаний. М., 2002. С. 26, 28.
47
Там же. С. 47–48.
48
Кузнецов В. И. Из истории феодального
землевладения России (по материалам Коломенского уезда XVI–XVII вв.). М., 1993. С. 74.
49
Сборник РИО. Т. 129. С. 356–367.
50
Лихачев Н. П. Указ. соч. С. 487.
51
Памятники дипломатических сношений
Древней России с державами иностранными.
СПб., 1871. С. 72, 74, 80, 266, 273, 323.
52
Разрядная книга 1475–1605 гг. Т. III. Ч. II.
М., 1987. C. 22.
53
Там же. С. 25.
54
Лихачев Н. П. Указ. соч. Приложение.
С. 56–57.
55
Веселовский С. Б. Дьяки и подьячие XV–
XVII вв. М., 1975. С. 113.
56
Города России XVI века… С. 60.
57
См.: Веселовский С. Б. Ономастикон. М.,
1974. С. 272. Руда – кровь. Возможно, Рудня –
человек с кроваво-красным лицом, слишком румяный, краснолицый. Возможно и другое толкование. Рудный – оранжево-бурый (похожий на
руду), т.е. рыжий и конопатый.
58
Записные вотчинные книги Поместного
приказа 1626–1657 гг. М., 2010. С. 27. Кн. 5969. № 17.
34

ЛЮДИ
о смутного времени

Как указал П. А. Садиков, дьяк А. В. Шерефединов также был в родстве с Пивовыми – другими любимцами Ивана Грозного (Садиков П. А.
Указ. соч. С. 339). Крайне важно, что неродовитые,
но влиятельные чиновники царского двора образовывали плотный родственный круг.
60
Обстоятельства этого громкого дела изложены в правой грамоте суда боярина кн. В. И. Шуйского, окольничего Б. П. Засекина, Н. Г. Ржевского и
дьяка И. Мешаева Т. Д. Шиловскому с родственниками и И. М. Запольскому по тяжбе между ними и
дьяком А. В. Шерефединовым о земле с. Шилово и
д. Вырково в Старорязанском стане Рязанского уезда. Последнюю публикацию см.: АСЗ. Т. IV. № 497.
61
Кобрин В. Б. Власть и собственность в средневековой России. М., 1985. С. 22–23.
62
Акты юридические, или собрание форм
старинного делопроизводства. СПб., 1838. № 24,
С. 58–62.
63
Станиславский А. Л. Труды по истории государева двора в России XVI–XVII веков. М., 2004.
С. 234. Вероятно, ошибочно утверждени А. П. Павлова о том, что А. В. Шерефединов в 1588/1589 г.
«значится в списках выборных дворян по Коломне» (Павлов А. П. Приказы и приказная бюрократия (1584–1605 гг.) // ИЗ. Вып. 116. М., 1988.
С. 212; Правящая элита Русского государства IX –
начала XVIII в.: Очерки истории. СПб., 2006.
С. 232, 262). Его имени там нет.
64
Станиславский А. Л. Указ. соч. С. 319, 228.
Статус выборного зафиксирован в списке дворовых 1585 г. В Боярском списке 1588/1589 г. рядом с
именем Р. П. Биркина имеются пометы: «Сказался
болен. Умре».
65
Лихачев Н. П. Указ. соч. Приложение. С. 56.
66
Станиславский А. Л. Указ. соч. С. 121, 256.
67
Разрядная книга 1475–1605 гг. Т. IV. Ч. 1.
М., 1994. С. 35.
68
Станиславский А. Л. Указ. соч. С. 275, 359.
69
Разрядная книга 1475–1605 гг. Т. IV. Ч. I.
М., 1994. С. 107, 133.
70
Веселовский С. Б. Дьяки и подьячие…
С. 578.
71
Разрядная книга. 1475–1605. Т. IV. Ч. 2. М.,
2003. С. 69.
72
Описи архива Разрядного приказа в XVII в. /
Подг. текста и вступ. статья К. В. Петрова. СПб.,
59

141

2001. С. 35, 46–48, 320; Лихачев Н. П. Указ. соч.
Приложение. С. 56. С. Б. Веселовский полагал,
что А. В. Шерефединов умер после 1604 г. Вероятно, вышеуказанные документальные указания ему
были неизвестны (Веселовский С. Б. Исследования
по истории опричнины. М., 1963. С. 471).
73
Новый летописец // ПСРЛ. Т. XIV. С. 66.
74
Скрынников Р. Г. Самозванцы в России в
начале XVII века. Григорий Отрепьев. Новосибирск, 1987. С. 179–180.
75
Там же.
76
Маржерет Ж. Состояние Российской империи. Ж. Маржерет в документах и исследованиях (Тексты, комментарии, статьи). М., 2007. С. 257.
77
Скрынников Р. Г. Самозванцы… С. 179.
78
Маржерет Ж. Указ. соч. С. 257.
79
Скрынников Р. Г. Самозванцы… С. 179.
80
Станиславский А. Л. Указ. соч. С. 61, 302.
81
Там же. С. 75.
82
Народное движение в России в эпоху Смуты начала XVII века. 1601–1608: Сб. документов.
М., 2003. С. 140.

142

Кузнецов В. И. Указ. соч. С. 78, 82; РГАДА.
Ф. 1209. Кн. 203. Лл. 64–66, 112, 122–123, 128–129,
155–157, 165–169.
84
Сторожев В. Н. Материалы для истории
русского дворянства. Вып. 2. М., 1909. С. 90.
85
Писцовые книги Московского государства. Ч. 1. Отд. 1. СПб., 1872. С. 335–611.
86
Граля И. Иван Михайлов Висковатый. Карьера государственного деятеля в России XVI в.
М., 1994.
87
Там же.
88
Рождественский С. В. Служилое землевладение в московском государстве XVI в. СПб., 1897.
С. 224.
89
См. о ней: Мазуров А. Б. Средневековая Коломна в XIV – первой трети XVI вв.: Комплексное
исследование региональных аспектов становления
Российского государства. М., 2001. С. 242–244,
395–399.
90
Города России XVI в. Материалы писцовых
описаний. Изд. подг. Е. Б. Французова. М., 2002.
83

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

А. Ю. Кабанов

Казачий атаман
андрей захарович ПроСовецКий –
один из организаторов Первого оПоЛчения
Имя Андрея Захаровича Просовецкого, казачьего атамана, видного представителя тушинского лагеря, одного из вождей Первого ополчения хорошо известно
исследователям периода Смуты. Однако до настоящего времени его фигура не была
предметом специального исследования.
Нам неизвестно, где и когда родился А. З. Просовецкий. Не ясно его происхождение и социальный статус до выступления Лжедмитрия II. В одном из документов
он фигурирует как «выезжий литвин»1. По предположению А. Л. Станиславского,
основанному на челобитной А. З. Просовецкого, последний, возможно, до появления в лагере Лжедмитрия II уже находился на русской службе. Однако сам исследователь подвергает эту версию сомнению, так как в этом документе Просовецкий
утверждает, что «при царе Василии» он был верстан высоким поместным (500 четвертей) и денежным (50 рублей) окладами2. Большую часть царствования Василия Шуйского Просовецкий был сторонником Лжедмитрия II и его верстание столь высоким
окладом со стороны московских властей выглядит абсолютно невероятным. Скорее
всего, в челобитной Просовецкий имеет в виду оклад, назначенный ему в тушинском
лагере. А вот предположение о том, что Просовецкий являлся активным участником
движения И. И. Болотникова выглядит вполне правдоподобным3.
Ранней весной 1609 г. Андрей Просовецкий – стольник при дворе Лжедмитрия II. В конце февраля или начале марта назначается воеводой только что очищенного от повстанцев города Лух. Заняв Лух постоянным гарнизоном, он позаботился о том, чтобы вернуть в крепость орудия, отбитые у повстанцев под Суздалем
польским отрядом Девалтовского4. Однако воеводил в Лухе Просовецкий недолго.
В конце марта Лжедмитрий решил отозвать «в полки» Ф. Плещеева, а на его место
назначил Просовецкого и суздальца Нехорошего Бабкина. Суздальские дворяне
сочли назначение «худородного» казачьего атамана для себя оскорблением. «А будет, государь, ты милости не покажешь, а Государь не пожалует, – писали суздальцы
гетману Сапеге, – Федора Кирилловича к себе в полки возьмет, и мы, всем городом,
покине свои матери и жены, и дети, всеми головами своими, к тебе и к Государю
идем бить челом, а с Андреем, государь, Просовецким и с Нехорошим Бабкиным
быти не хотим, чтоб Государевой службе порухи не было, а нам, холопам Государевым, службу свою не потерять, и от Государя и от вас и от всего рыцарства в опале
не быть»5. Как следует из документа, суздальцы довольно прозрачно намекали, что
в случае назначения Просовецкого, готовы отложиться от тушинцев. Компромисс
был найден, и суздальцы успокоены тем, что Плещеев был оставлен на воеводстве,
а Просовецкий назначен вторым воеводой Суздаля6.
ЛЮДИ
о смутного времени

143

В начале апреля 1609 г. Просовецкий принимает участие в карательном походе на восставший Владимир. 2 апреля к Владимиру подошло большое тушинское
войско в составе полков Лисовского и полковника Яроша Стравинского, казачьих и
дворянских отрядов Плещеева и Просовецкого. Они опрокинули силы восставших
и заперли их в городе, но взять крепость не смогли и 6 апреля отошли к Суздалю.
12 апреля полки Лисовского были направлены Сапегой для захвата восставшего
Ярославля. В Суздале, кроме дворянского ополчения, осталось «шесть рот Литвы,
да с Мартином Собельским казаков двести человек». С этими силами, да еще и не
имевшими артиллерии взять сильно укрепленный Владимир было невозможно.
Кроме того, заволновались дворяне. В своей отписке гетману Сапеге, суздальские воеводы Плещеев и Просовецкий рисуют красочную картину насилий, которые творили наемники и казаки: «А пахолики, господине, литовские и казаки,
стоячи в Суздале, воруют, дворянам и детям боярским и монастырям, и посадским
людям из Суздальского уезда разоренье и насильство великое, женок и девок емлют,
и села Государевы, и дворянские, и детей боярских и монастырские вотчины выгребли и подожгли, и нам, господине, от пахоликов литовских и от казаков позор
великий: что станем о правде говорить, о Государеве деле, чтобы они Государевы
земли не пустошили, и сел не жгли, и насильства и смуты в земле не чинили, и оне
нас, холопей государевых, позорят, лают и бити хотят»7. Серьезный урон авторитету тушинцев нанес арест Лисовским суздальского дворянина Григория Аргамакова
по надуманному обвинению. Дворяне потянулись в другой лагерь. Среди перебежчиков – бывший тушинский юрьев-польский воевода Ф. Болотников, суздальцы
Иван Редриков, брат взятого в плен под Нижним Новгородом Елизария, Егуп Хвостов, Смиряй Казимеров, лушанин Петр Зайцев8.
Неудача суздальских воевод под Владимиром была в какой-то степени компенсирована очередным очищением Шуйского и Луховского уездов от повстанцев,
поддерживающих царя Василия.
К лету 1609 г. приход войск Ф. И. Шереметева в Нижний Новгород серьёзно
изменил всю военно-политическую обстановку в Восточном Замосковье. С потерей
для тушинцев Владимира самый короткий путь к Москве был фактически открыт.
Поэтому в середине июня 1609 г. тушинцы решаются ещё на один штурм города. К
Владимиру были стянуты суздальские отряды Плещеева и Просовецкого, а также
все окрестные казачьи и польские части под командованием ротмистра Герасима
Сумы. Напрягая последние силы, Сума даже отозвал луховской и шуйский казачьи
гарнизоны, оставив их под охраной немногочисленных местных дворян.
15 июня часть тушинского отряда под руководством Ф. К. Плещеева подошла
к стенам Владимира со стороны села Красное. Основные силы под командованием Сумы и Просовецкого укрылись в роще «в Кузянке у посаду». К тому времени
владимирцы получили новое подкрепление. Из-под Касимова к ним привел отряд
нижегородских ветеранов воевода Андрей Алябьев9. Именно ему было доверено командование владимирским гарнизоном. При приближении Плещеева, владимирцы
предприняли вылазку и стали теснить суздальский отряд, но в это время из засады
ударили польские и казачьи сотни. Под их натиском часть конницы Алябьева была
вынуждена отступить на другой берег Клязьмы, а пехота, частично уничтоженная,
укрылась в городе. Тушинцы бросились на штурм, но были отбиты «вогненным
боем». Сторонникам Самозванца пришлось довольствоваться сожжением Владимирского посада и окрестных слобод.
144

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

В середине июня отряды повстанцев, дислоцировавшиеся в районе Холуя и
Юрьевца, воспользовались отсутствием в Шуе и Лухе гарнизонов и возобновили наступление на эти города. В своей отписке гетману Сапеге Андрей Просовецкий сообщает, что оставшиеся в Лухе и Шуе «дворяне и дети боярские, отошли прочь, потому
что осталось их немного, а мужики в скопе, и пришли ныне опять в Лух и Шуйские
места государевы изменники»10. Просовецкий просит Сапегу вновь направить в Лух
и Шую Суму с казачьими отрядами. Но после неудачного штурма Владимира отряды
Сумы были направлены к Троице, где их командир сложил свою голову.
Новая неудача под Владимиром заставила тушинцев в междуречье Волги и
Клязьмы перейти к обороне. К этому времени Ф. К. Плещеев был отозван и А .Просовецкий стал первым суздальским воеводой.
К осени под его контролем оставался Суздаль с ближней округой, а также район Юрьева-Польского и Гавриловой слободы. С этого времени ближайшим сподвижником Андрея Захаровича становится его брат Иван, также произведенный в
тушинские стольники.
От Лжедмитрия II братья Просовецкие получили поместья. Андрей – старинную
вотчину Стромынского монастыря в Переславском уезде, а Иван – бывшее поместье
Прокофия Кушникова в Арзамаском уезде11. Однако вскоре братьям Просовецким
стало не до поместий. В сентябре 1609 г. пришедший во Владимир с основными силами своего войска боярин Ф. И. Шереметев решил штурмовать угрожавший его
коммуникациям Суздаль. Однако к Суздалю вновь спешил вездесущий Лисовский.
Основу его «полчанов» составляла польская, дворянская и казачья конница, идеально подходящая для действия на бескрайних просторах суздальского Ополья. Лисовский совместно с Просовецким легко разгромили многочисленную, но плохо вооруженную пехоту Шереметева, которой негде было укрепиться в полях, и Шереметев
с сильно поредевшим войском вынужден был вновь укрыться во Владимире.
Это поражение заставило Шереметева приостановить движение к Москве и
принять меры к укреплению своих позиций12.
Еще одну попытку захвата Суздаля предприняли по приказу князя М. В. Скопина-Шуйского войска под командованием боярина Б. М. Лыкова и князя Я. Барятинского. Воеводы планировали напасть на город ночью и были крайне удивлены,
обнаружив в поле перед городом бодрствующие полки А. Лисовского и А. Просовецкого. Не принимая бой, воеводы были вынуждены ретироваться13.
Зимой 1609–1610 гг., когда силы Лжедмитрия II таяли на глазах, царь Василий
Шуйский направил для освобождения Суздаля войско князя Афанасия ЛобановаРостовского. После ожесточенного боя он занял Юрьев-Польский, а затем освободил Гавриловскую слободу14. К этому времени Лжедмитрий II уже бежал из Тушина
в Калугу, а Я. П. Сапега, разбитый под Троице-Сергиевым монастырем и Дмитровом, спешно отходил на запад. Понимая бесперспективность дальнейшей обороны
Суздаля, Лисовский и Просовецкий со своими отрядами без боя оставили город и
ушли на северо-запад15.
В начале лета 1610 г. соединенные силы Лисовского и Просовецкого взяли штурмом знаменитый Калязин монастырь. В схватке погиб руководивший защитой обители воевода Давыд Жеребцов, игумен, братия и почти все защитники. Монастырь был
осквернен и разграблен. Была похищена даже рака, в которой хранились мощи святого Макария Калязинского. Затем Лисовский и Просовецкий побывали под Ивангородом и Псковом, где вступили в бой с союзными Василию Шуйскому шведами16.
ЛЮДИ
о смутного времени

145

Вскоре после вступления на русский престол королевича Владислава пути давних соратников – А. Лисовского и А. Просовецкого – разошлись. Лисовский решил
присягнуть новому царю, а Просовецкий остался верен Лжедмитрию II. Противоречия вылились в серьезное боевое столкновение бывших союзников под стенами
Пскова17. После битвы Лисовский отошел к Острову, а А. Просовецкий, соединившись с отрядом Г. Валуева, захватил и сжег Великие Луки18.
В начале февраля 1611 г. А. Просовецкий с большим казачьим отрядом возвращается в Замосковье. По разным оценкам у него было от пятисот до шести тысяч
казаков19. Костяк отряда Просовецкого составляли украинские казаки, пришедшие
с ним из-под Пскова. Однако в количественном составе преобладали русские казаки, представители различных сословий, оказачившиеся в годы Смуты20.
7 февраля 1611 г. войска братьев Просовецких заняли Суздаль, который затем
удерживали с небольшим перерывом вплоть до марта 1612 г.21
В Суздале Просовецкий сразу развил бурную деятельность по консолидации антипольских сил в Замосковье. В это время уже полным ходом шла подготовка организации Первого ополчения против поляков. Наравне с П. Ляпуновым, И. Заруцким,
Д. Трубецким, Н. Шульгиным Андрей Просовецкий выступил одним из организаторов этого процесса. После коротких переговоров ему удалось склонить к сотрудничеству владмирцев вместе с воеводой А. Измайловым. 11 февраля соединенные
силы А. Измайлова и А. Просовецкого разбили посланный для захвата Владимира
отряд боярина князя И. С. Куракина, который отступил к Юрьеву-Польскому22. После этой победы Просовецкий убеждает присоединиться к организации ополчения
города Ярославль и Кострому, налаживает контакты с Галичем и Вологдой23.
Именно отряд Просовецкого послужил авангардом ополченческих сил, первым достигнув 21 марта 1611 г. предместий Москвы24. Вместе с подошедшими владимирцами и муромцами казаки Просовецкого сходу вступили в бой с поляками
полковника Струся, но были отброшены.
В конце марта под Москву прибыли основные силы ополчения. Измайлов и
Просовецкий, запертые после неудачного боя со Струсем в Андрониковом монастыре, смогли прорваться в Симонов монастырь, где соединились с отрядом старого
знакомого – Ф. К. Плещеева. 1 апреля 1611 г. ополченцы начали общее наступление
на Москву. А. З. Просовецкий и А. В. Измайлов штурмовали Сретенские ворота.
К 6 апреля Белый город был очищен от поляков25.
В апреле 1611 года именно Андрея Просовецкого, наряду с Прокофием Ляпуновым, Иваном Заруцким и Иваном Волынским называет польский король Сигизмунд III в своей грамоте главными зачинщиками восстания26.
Несмотря на то, что сам Андрей Захарович с основными силами своего отряда
находился под Москвой, район Суздаля и Шуи оставался под его контролем, выполняя роль тыловой базы. Воеводой Суздаля был Иван Захарович Просовецкий. В тот
период, по свидетельству очевидцев, «весь Суздаль был за Андреем Просовецким»27.
В суздальских местах он даже жаловал поместьями. Известны пожалования Анфиногену и Василию Алалыкиным, вдове Дарье Ефимьевой28. Иногда Просовецкий
наоборот изымал владения, как это произошло с поместьем Андрея Микулина29.
Собирали братья Просовецкие и налоги. Причем известно, что А. Просовецкий распорядился не собирать с Шуи четвертных денег «покаместа Московское Государство очистится»30. Осталось в прошлом и поругание святынь. Наоборот, летом 1611 г. А. З. Просовецкий внес пятьдесят рублей в качестве своего вклада в Троице-Сергиев монастырь31.
146

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

В июне 1611 г. на помощь осажденным в Москве полякам прибыли войска
Я. П. Сапеги, которым была поставлена задача отрезать ополченцев от их баз снабжения в Замосковье. К Сапеге присоединились прорвавшиеся из Москвы роты
ротмистров Косяковского, Казановского и отряд князя Ромодановского. С этими
силами Сапега на короткое время выбил И. Просовецкого из Суздаля в Шую, захватил Ростов и направился к Александровой Слободе и Переславлю-Залесскому.
Из-под Москвы против Сапеги выступили отряды князя Бахтеярова-Ростовского и
А. Просовецкого. Они сошлись с сапежинцами под Александровой Слободой, были
разбиты и ретировались в Переславль. Взяв укрепления Александровой слободы и
истребив гарнизон, Сапега поспешил к Переславлю-Залесскому, который оставался
последним препятствием на пути к Ярославлю и Волге. Две недели под Переславлем шли жестокие бои за овладение городом и Ярославской дорогой, но все атаки
сапежинцев были отбиты32.
В это же время обострились отношения между земской и казацкой частями
ополчения. Земцы были недовольны грабежами и бесчинствами казаков. Заруцкий
и Просовецкий пытались бороться с мародерством подчиненных33, однако уладить
конфликт не удалось. Жертвой казачьего бунта 22 июля 1611 г. пал признанный лидер Первого ополчения Прокопий Ляпунов. Через несколько дней при попытке Сапеги прорваться в Кремль, А. З. Просовецкий был захвачен в плен, но вскоре его
выменяли на пленных поляков34.
Современники отмечают, что после возвращения из плена влияние А. Просовецкого в Первом ополчении значительно возросло. Популярный казачий атаман
стал вторым человеком в ополчении после И. М. Заруцкого. Хотя до конца не ясно,
занял ли он официально вакантное после смерти Ляпунова место в «Совете всея
земли», выбрали ли его войска или он занимал высшее военные должности в качестве лидера казачьей части ополчения. Два казачьих атамана во главе ополчения –
в глазах дворян это было чересчур. Представители служилого сословия стали массами покидать подмосковный лагерь35. В «Сказании Авраамия Палицына» констатировалось: «Только осталися под Москвою боярин и воевода князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой, да Иван Заруцкий, да Андрей Просовецкий с казаки своими.
И тем стали Литовские люди сильны»36.
В ноябре 1611 г. бывшие сапежинцы, в командование которыми вступил гетман Каменский, предприняли глубокий рейд в сторону Суздаля. Им удалось занять
Гавриловскую слободу. А вот Суздаль устоял. Суздальские посадские, уездные и
монастырские ополченцы, числом около 500, под руководством воеводы И. Просовецкого, затворившись в остроге, сумели отразить многочисленные приступы37.
Потерпев неудачу под Суздалем, отряд Каменского пошел к Ростову и занял город.
В начале декабря А. Просовецкий повел ополченцев на последний отчаянный
штурм Китай-города. Взорвав ворота, казаки ворвались в крепость, но были скошены артиллерийским огнем. Неудача повергла Просовецкого в уныние38. Через
некоторое время он покинул подмосковные полки и со своим отрядом отправился во Владимир для защиты владимирско-суздальских земель от расположившихся
неподалеку отрядов Каменского. По крайней мере, в 20-х числах декабря он уже
находился во Владимире и совместно с братом Иваном организовал тревожащие
вылазки в сторону Ростова39. В конечном итоге Просовецкому удалось вытеснить
сапежинцев из Ростова, вернуть власть ополчения над Шуей и вновь взять под контроль довольно обширную территорию вплоть до Ярославля и Костромы. С приЛЮДИ
о смутного времени

147

сущей ему энергией А. Просовецкий пытается спасти дело Первого ополчения и
направляет призывы в Казань, Нижний Новгород, Курмыш, Арзамас с просьбами
о помощи40. Но дело Первого ополчения было уже практически проиграно. Ситуацию усугубил факт присяги воинов ополчения так называемому Псковскому вору
2 марта 1612 г. Принес присягу и А. Просовецкий41.
Ко времени начала выступления Второго ополчения, в середине февраля 1612 г.,
Андрей и Иван Просовецкие были в Суздале. Следуя указаниям Заруцкого, братья
двинулись на Ярославль, чтобы занять город до подхода отрядов К. Минина и Д. Пожарского. Однако авангард Второго ополчения под командованием Д. П. ЛопатыПожарского успел в Ярославль раньше Просовецкого и захватил город, разоружив
оборонявших его казаков. А. Просовецкий не решился начать братоубийственную
войну и отступил назад к Суздалю42.
Однако и в Суздале надолго Просовецким задержаться было не суждено. В середине марта 1612 г. Второе ополчение заняло Кострому. Сюда прибыли суздальские
представители с просьбой освободить город от казацких отрядов. Д. М. Пожарский
направил под Суздаль отряд нижегородских стрельцов под командованием князя
Р. П. Пожарского. Имея в тылу Владимир, который вместе с воеводой А. Измайловым уже перешел на сторону Второго ополчения, Просовецкие не стали втягиваться
в военные действия и ушли к Москве. Некоторые казаки из их отряда перешли на
сторону Пожарского43.
Далее в биографии братьев Просовецких есть некое «белое пятно». Их имена не фигурируют ни в известных нам документах Второго ополчения, ни в других источниках. Не известно также об их участии в движении И. М. Заруцкого.
Известно, что после Смуты Андрей и Иван Просовецкие, потеряв все свои чины
и поместья, оказались в опале. Поначалу А. Просовецкий вместе с женой и братом были сосланы в Великий Устюг. Там они жили как минимум до конца 1621 г.44
Затем последовал перевод в Сольвычегодск, а в 1623 г. – в Томск. Как опытный
военачальник, А. З. Просовецкий в 1634–1635 гг. возглавляет экспедицию против киргизов. В документах того времени он фигурирует в статусе «приказного
человека». Экспедиция закончилась неудачно. Просовецкий едва не погиб вместе
со своим отрядом45. Тем не менее, после этих событий его ждала долгожданная
реабилитация и возвращение в дворянское сословие. В 1638 г. он получает чин
дворянина московского. Ему назначается оклад в 700 четей земли и 40 рублей денежного жалования. В 1635–1636 гг. А. З. Просовецкий служил воеводой в Чаронде, а в 1639–1640 гг. – в Козьмодемьянске46. Последние известные нам сведения об
Андрее Захаровиче Просовецком относятся к 1643–1644 гг. Его имя фигурирует в
качестве отсутствующего на службе в Москве дворянина московского в Боярском
«подлинном» списке 7152 года47. К этому времени он, скорее всего, был в весьма
преклонных годах. Очевидно вскоре А. З. Просовецкий скончался.

Черкасова М. С. Крупная феодальная вотчина в России конца XVI–XVII вв. М., 2004.
С. 136.
2
Станиславский А. Л. Гражданская война в
России XVII в.: казачество на переломе истории.
М., 1990. С. 28.
1

148

Волков В. А. Войны и войска Московского
государства. М., 2004. С. 243.
4
АИ. Т. 2. С. 194.
5
Там же. С. 195.
6
Соловьев С. М. Сочинения. Кн. IV. Т. 8. М.,
1989. С. 513.
3

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

АИ. Т. 2. С. 226.; Сборник князя Хилкова.
СПб., 1879. С. 62–64.
8
Борисов В. А. Старинные акты, служащие
преимущественно дополнением к описанию г. Шуи
и его окрестностей. М., 1853. С. 5.
9
Народное движение в России в эпоху Смуты начала XVII века. 1601–1608. Сборник документов. М., 2003. С. 292.
10
АИ. Т. 2. С. 276–278.
11
Черкасова М. С. Указ. соч. С. 136. Арзамасские поместные акты 1578–1618 годов. Собрал и
редактировал С. Б. Веселовский. М., 1915. С. 367.
12
Новый летописец // Хроники Смутного
времени. М, 1998. С. 335; Тюменцев И. О. Смута в
России в начале XVII столетия. Движение Лжедмитрия II. Волгоград, 1999. С. 451.
13
Новый летописец. С. 338
14
АМГ. Т. 1. М., 1890. С. 111.
15
Грацилевский В. Д. Владимирский край в
1608–10 годах // Владимирские епархиальные ведомости. 1910. № 33. С. 632.
16
Новый летописец. С. 348; Леонтьев Я. В. Первое северное ополчение 1609–1610 гг. и его предводители (князь М. В. Скопин-Шуйский и воевода
Д. В. Жеребцов) // Мининские чтения: Труды Научной конференции. Нижегородский государственный университете им. Н. И. Лобачевского (20–21 октября 2006 г.). Нижний Новгород, 2007. С. 87.
17
Селин А. А. Новгородское общество в эпоху
Смуты. СПб., 2008. С. 342, 485.
18
Новый летописец. С. 348.
19
Станиславский А. Л. Указ. соч. С. 29; Карамзин Н. М. История государства Российского. СПб.,
1843. Т. XII. Cтб. 168.
20
Станиславский А. Л. Указ. соч. С. 35–36.;
ААЭ. Т. 2. СПб., 1836. С. 323.
21
СГГиД. Т. 2. С. 509–510.
22
Там же. С. 510–514.
23
ААЭ. Т. 2 . С. 303–304.; Скрынников Р. Г. На
страже московских рубежей. М., 1986. С. 142.
24
Скрынников Р. Г. Указ. соч. С. 155.
25
Морозова Л. Е. Россия на пути из Смуты.
М., 2005. С. 93.
26
СГГиД. Т. 2. С. 240-241.
27
Дворцовые разряды. Т. 1. СПб., 1850. Стб.
1167.
28
АСЗ. Т. 3. С. 459.
7

ЛЮДИ
о смутного времени

АСЗ. Т. 4. С. 417.
Борисов В. А. Старинные акты, служащие преимущественно дополнением к описанию г. Шуи…
С. 7–9.
31
Вкладная книга Троице-Сергиева монастыря. М., 1987. С. 137.
32
Новый летописец. С. 359; Источники истории. Записки Станислава Немоевского. Рукопись
Жолкевского. Рязань, 2007. С. 414.
33
Подр. см.: Козляков В. Н. Смута в России.
XVII век. М., 2007. С. 350.
34
Долинин Н. П. К разбору версии правительства Михаила Романова о И. М. Заруцком. // Археографический ежегодник за 1962 год. М., 1963.
С. 146.
35
Скрынников Р. Г. Указ. соч. С. 204.; Морозова Л. Е. Указ. соч. С. 100.
36
Памятники древнерусской письменности,
относящиеся к Смутному времени // РИБ. Т. 13.
СПб., 1909. Стб. 1205.
37
Архив П. М. Строева. Т. II // РИБ. Т. 35.
СПб., 1917. Стб. 1108.
38
Скрынников Р. Г. Указ. соч. С. 204–205.
39
Сборник князя Хилкова. С. 145–146.
40
Памятники истории нижегородского движения в эпоху Смуты и земского ополчения 1611–
1612 гг. Действия Нижегородской ученой архивной
комиссии. Т. XI. Нижний Новгород, 1912. С. 145–150.
41
Морозова Л. Е. Указ. соч. С. 102.
42
Любомиров П. Г. Очерки истории нижегородского ополчения. М., 1939. С. 90–91.
43
Новый летописец. С. 368; Станиславский А. Л. Указ. соч. С. 42–43.
44
Приходно-расходные книги московских
приказов 1619–1621 гг. М., 1983. С. 389, 391; Бахрушин С. В. Научные труды. Т. 3. М., 1955. С. 163–164.
45
Оглоблин Н. Н. Обозрение столбцов и книг
Сибирского приказа. // ЧОИДР. М., 1900. Кн. 3.
С. 121.
46
Станиславский А. Л. Указ. соч. С. 78; Барсуков А. П. Списки городовых воевод и других лиц
воеводского управления Московского государства
XVII столетия. М., 2010. С. 128.
47
Жаринов Г. В. Боярский «подлинный» список 7152 (1643/44) года // Архив русской истории.
Вып. 8. М., 2007. С. 436.
29
30

149

Я. Н. Рабинович

рязанСКие ПомещиКи КороБьины
в Смутное время
В статье речь пойдет об одном из сыновей рязанского помещика Гаврилы Васильевича Коробьина, убитого по приказу самозваного царя Петра Федоровича. В
источниках сохранились сведения о четырех сыновьях Гаврилы Коробьина, Василии, Семене, Иване и Борисе Гавриловичах. Отрывочные сведения о старшем сыне
Василии Гавриловиче, который дослужился до окольничего и судьи Поместного
приказа, приведены с многочисленными неточностями в энциклопедиях и научных
публикациях. Авторы этих публикаций приписывают Василию Коробьину поездки
во главе русских посольств в Константинополь и Крым, где он никогда не был, неправильно указывают его отчество1. Информация о других братьях, которые также
отличились на поле брани и в посольских делах, практически отсутствует. Лишь в
последнее время историк Адриан Селин один из сюжетов своей монографии посвятил событиям мая 1615 г. в Новгородской земле, активное участие в которых принял
Семен Гаврилович Коробьин. Об его брате, Иване Гавриловиче, исследователи ничего не сообщают. Данная статья призвана восполнить этот пробел.
Свой род Коробьины вели от выехавшего из Орды к рязанскому князю Федору Ольговичу в начале XV в. некоего татарина Кичибея (в крещении – Василия).
От одного из его сыновей, Ивана Коробьи, вели свое происхождение Коробьины,
от другого, Селивана – Селивановы и одна из ветвей Коробьиных. Об одном из
Коробьиных («Симеоне Крубине»), советнике рязянского князя, который предал
своего сюзерена и помог Василию III «поимать» его, писал С. Герберштейн2. Коробьины, как и другие рязанские бояре и окольничие (Измайловы, Сунбуловы), поздно перейдя на службу Москве, сохранили свои земли в Рязани, однако в число влиятельных московских боярских родов в XVI в. так и не вошли (не смогли пробиться в
московскую Боярскую думу), «хотя в рязанском крае пользовались большой силой
и значением»3. В XVI в. они служили вторыми воеводами в Пронске, Туле, Ряжске,
младшими воеводами в Рязани, командовали отдельными отрядами, были «головами» в полках.
Отец нашего героя, Гаврила Васильевич, упомянут в Разрядах, как голова
у тульской Веркошской засеки, в качестве помощника воеводы Федора Друцкого
(1593 г.), откуда он был направлен в Рязань осадным головой вместо заболевшего
Василия Колтовского (1594). В 7110 г. (1601/1602 г.) во время строительства города
Царева Борисова в этот новый южный форпост России были отправлены из Валуек
хлебные запасы (в самый разгар голода в стране): «На судах были головы Гаврила
Каробин, Прокофей да Захар Ляпуновы…». Обращает внимание, что Коробьин записан впереди Ляпуновых. На следующий год мы видим его воеводой на Рязани
150

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

«у Вожския засеки у Красносельские у Волчьих ворот» в качестве помощника воеводы князя Кондратия Шербатого (1603 г.)4. После Смуты, в ходе одного местнического дела про Гаврилу Коробьина говорили, что он человек неродословный, «бывал в
засечных головах и в станишных»5.
Гаврила Коробьин имел небольшой поместный оклад. В Боярском списке
1602/1603 г. он записан с окладом в 450 чети. В это время его сыновья имели оклады: Семен – 300 чети, Василий – 250 чети. Оклад Ивана и Бориса Коробьиных не
указан. По видимому, они ещё были молоды (Ивану к тому времени ещё не исполнилось 16 лет, он родился около 1590 г.)6.
Скорее всего, боевое крещение Иван Гаврилович получил во время восстания
Ивана Болотникова. Братья Коробьины, как и многие другие рязанские помещики,
летом 1606 г. поддержали Прокопия Ляпунова и выступили против нового царя Василия Шуйского. За год до этих событий в мае 1605 г. рязанцы во главе с П. П. Ляпуновым, одними из первых изменили молодому царю Федору Борисовичу Годунову
под Кромами, присягнули Лжедмитрию I. Рязанские помещики не участвовали в
московском восстании 17 мая 1606 г., в убийстве Лжедмитрия и в избрании Василия Шуйского, они находились в оппозиции к новому царю. Однако уже в ноябре
1606 г. во время осады Москвы отрядами Ивана Болотникова, «большого воеводы
царя Дмитрия Ивановича», братья Коробьины вместе с Ляпуновым, Сунбуловым
и Пашковым перешли на сторону царя Василия: «из воровских полков переехали
Коробьины и иные Резанцы»7.
Вскоре после этих событий царь Василий Шуйский наградил рязанцев, перешедших к нему на службу, новыми земельными пожалованиями. В Боярском списке 1606/1607 г. поместный оклад «дворян по выбору из Рязани» Василия и Семена
Коробьиных составлял уже по 550 чети8. Их младший брат Иван Гаврилович стал
московским жильцом, что для провинциального дворянина было большой честью.
В это же время братья Коробьины осиротели. Их отец и мать были убиты по приказу
«царевича Петра» (Илейки Муромца). Возможно, в казни принимал участие «Федор
Офромеев сын Сухотин». По словам тульского дворянина Хрущева, «из Путивля
вор Федор, приехав на Рязани, Гаврила Коробьина с женой повесил»9.
Во время осады Москвы тушинцами (1608–1610 гг.) Иван Коробьин вместе с
братьями верой и правдой служил царю Василию, оборонял Москву от войск Лжедмитрия II. Его брат Семен Коробьин, участвовал в походе князя М. В. СкопинаШуйского из Новгорода к Москве. В это же время успешно сражался против отрядов самозванца вместе с другими рязанцами Василий Коробьин. Рязань оставалась
опорой царя Василия все эти тяжелые годы. Через Рязань и Коломну в Москву поступало продовольствие. Правда, гордые рязанцы, как и их предводитель Прокопий
Ляпунов, ставший думным дворянином, местничали с другими воеводами. Известно, что в сентябре 1609 г. Иван Гаврилович Коробьин, будучи письменным головой,
отказался ехать под командованием окольничего и воеводы князя В. Ф. ЛитвиноваМосальского «по Коломенской дороге в село Софьино встречать с Коломны казну и запасы». Вместо И. Г. Коробьина, который «бил челом государю в отечестве
о местех» на князя Мосальского (и фактически выиграл дело), помощником этого
воеводы был назначен Г. А. Кологривов10.
В начале 1610 г. войска князя М. В. Скопина-Шуйского разгромили тушинцев, Лжедмитрий II бежал в Калугу, Москва освободилась от вражеской блокады.
За «Московское осадное сидение» при царе Василии Шуйском братья Коробьины
ЛЮДИ
о смутного времени

151

были щедро награждены и пожалованы вотчинами. В боярском списке 1610/1611 г.
мы видим братьев Семена и Василия Коробьиных уже «дворянами Московскими»11.
Иван Коробьин с братьями Василием и Борисом получил вотчины в Матницком
стане Суздальского уезда, причем Василию и Ивану эти вотчины даны были «против рязанской вотчины и поместья села Песошны». Семен Коробьин получил вотчину в Рязанском уезде12.
Летом 1610 г. обстановка в центре страны изменилась коренным образом в связи со смертью талантливого военачальника князя М. В. Скопина-Шуйского, разгромом русской армии польским гетманом Жолкевским под Клушино, свержением Василия Шуйского и присягой москвичей польскому королевичу Владиславу. В
свержении царя Василия активную роль играли братья Ляпуновы. Коробьины, повидимому, не остались в стороне от этих событий. В сентябре 1610 г. к польскому королю под Смоленск было отправлено большое посольство во главе с митрополитом
Филаретом и боярином В. В. Голицыным. В состав этого посольства входил один
из братьев, Иван Гаврилович Коробьин, он был записан в списке жильцов. Иван
Коробьин прибыл под Смоленск в составе передовой группы, за несколько дней до
приезда туда Филарета и Голицына13.
Польский король Сигизмунд не выполнил условия договора, который заключили москвичи с гетманом Жолкевским. Король продолжал штурмовать Смоленск,
отказался направить в Москву своего сына Владислава и крестить его в православную веру, требовал, чтобы москвичи присягнули ему, польскому королю, как своему
государю. С. А. Белокуров в одной из разрядных записей привел список из 8 дворян,
которые вместе с руководителями посольства митрополитом Филаретом, боярином
В. В. Голицыным, думным дьяком Т. Луговским, стольником Б. И. Пушкиным и
«иными дворянами» отказались подчиняться польскому королю. Среди этих людей
записан Иван Гаврилович Коробьин. Всех их король сослал в Польшу и разослал по
разным городам14. Эти патриоты, в отличие от большинства участников посольства,
«ни на какие королевские прелести не прельстилися». Остальных членов посольства,
которые были послушны королевской воле, Сигизмунд щедро наградил и отпустил
по домам. Среди них – келарь Авраамий Палицын, стряпчий Андрей Палицын, Степан Татищев и многие другие «клятвопреступники», которые вскоре отказались от
присяги королю и возглавили освободительное движение против поляков.
Во главе этого движения встал Прокопий Ляпунов. Братья Коробьины также
принимали активное участие в Подмосковном ополчении. Семен Коробьин был
вторым воеводой в Вологде, одном из крупнейших городов на севере страны, который сразу поддержал освободительное движение. В войске князя Д. Т. Трубецкого,
возглавившего вместе с казачьим атаманом Иваном Заруцким Подмосковное ополчение после убийства казаками Прокопия Ляпунова, в числе стряпчих, приехавших
«из деревень», записан Василий Гаврилович Коробьин, а также «с Рязани» Борис
Коробьин. Эта запись сделана 2 ноября 1611 года15.
Братья Коробьины участвовали в разгроме гетмана Ходкевича и в освобождении Москвы в составе Подмосковного ополчения князя Трубецкого (Василий и
Борис Коробьины) и Нижегородского ополчения князя Пожарского (Семен Коробьин). В боях под Москвой братья Коробьины захватили в плен знатного литовского пана Харлинского. Коробьины надеялись в дальнейшем обменять этого пана
на своего брата Ивана, томящегося в польской тюрьме вместе с другими членами
посольства Филарета. В источниках говорится, что «при боярах» уже велись пере152

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

говоры поляков с братьями Коробьиными о частном обмене Ивана Коробьина на
этого пана Харлинского. Польские родственники даже привезли Ивана Коробьина
ещё в 1612 г. для обмена в Вязьму, где ему пришлось долго ждать решения Москвы,
«недель по 10 и по 15». Поляки позже вспоминали: «…К нам писали о размене, что
было им отпустити Харлинского с товарищи, а нам было прислати дворян; и мы
дворян Ивана Коробьина с товарищи для размены посылали, а они наших панов
Харлинского с товарищи к размене не прислали»16. Частный обмен так и не состоялся. Бояре приняли решение обменивать сразу всех участников посольства.
В марте 1613 г. в Польшу из Москвы был отправлен посол Денис Оладьин. Главная задача его – вести переговоры об обмене Филарета, Голицина, Шеина и других русских пленников на захваченных в Кремле полковников Струся, Будилу и их
людей. Братья Коробьины попросили Оладьина поговорить с поляками о частном
обмене Ивана Коробьина на пана Харлинского. Оладьин должен был при встрече
узнать, как содержат поляки русских пленных, хорошо ли кормят. Поляков предупредили, что в России будут относиться к польским пленным так же, как в Польше
относятся к русским пленным. Это посольство завершилось неудачей. Вернувшись
в Москву летом 1613 г., Оладьин передал ряд писем пленным полякам и рассказал
братьям о пребывании в плену Ивана Коробьина. В письме к находящемуся в русском плену Семену Харлинскому от 12 июня 1613 г. его брат Христофор винит в
неудаче обмена самих Коробьиных, которые «отписали, что его не отдадут, а дадут
ево вместе с ыными». Сам Христофор Харлинский в письме брату угрожает Коробьиным: «Только похотят брата своего жива видеть, и они б тебе не смеялися; а брат
их у меня в руках, опроче Бога нихто ево у меня не возмет»17. Фактически решение о
запрете частного обмена приняли не братья Коробьины (у них не было на это таких
полномочий), а правительство Михаила Романова. Участникам посольства Филарета пришлось ждать в Польше ещё свыше пяти лет (обмен пленников произошел
лишь летом 1619 г.).
Пока Иван свыше 7 лет томился в польской тюрьме, его братья приняли активное участие в событиях завершающего этапа Смуты. Семен Коробьин был воеводой во Владимире (1613–1614 гг.), затем возглавлял переговоры со шведами об
обмене пленными (май 1615 г.), участвовал в переговорах с поляками под Смоленском (сентябрь 1615 г. – январь 1616 г.), был воеводой в Дорогобуже (февраль-август
1616 г.). Василий Коробьин, как московский дворянин, участвовал в Земском соборе, избравшем Михаила Романова, его подпись имеется на Утвержденной грамоте.
В январе 1614 г. он выполнял особое поручение правительства в Нижнем Новгороде,
связанное с отправкой посольства в Персию (обеспечение посольства лошадьми и
продовольствием), а затем был назначен воеводой в Путивль, где находился до сентября 1616 г., защищая южные границы от набегов поляков, черкас, татар. Оба брата
записаны в боярском списке 1616 г. среди «дворян Московских». Во время похода
на Москву королевича Владислава (лето-осень 1618 г.) Семен Коробьин находился
в Москве, он возглавлял оборону одного из участков за Москвой рекой в остроге в
Серпуховских воротах, а Василий Коробьин оборонял Зарайск от черкас гетмана
Сагайдачного. За эту службу по государеву указу братья Коробьины, как и многие
другие участники этих событий, получили часть поместий в вотчину, им был установлен большой денежный оклад (Василию 135 рублей, а Семену – 120 рублей)18.
По условиям Деулинского перемирия Россия и Польша в марте 1619 г. должны были возвратить всех захваченных пленных. Царь Михаил с нетерпением ждал
ЛЮДИ
о смутного времени

153

возвращения своего отца. Польская сторона выдвигала все новые и новые условия,
обмен пленных задерживался. Московские послы отправляли своих людей в стан
поляков для вестей. С «человеком Морозовых» Поздеем Внуковым вел тайные беседы от имени смоленского воеводы М. Б. Шеина пленник Иван Гаврилович Коробьин, он предупреждал московских послов о возможных провокациях со стороны
поляков19. Наконец, в начале июня 1619 г. размен пленных был осуществлен. Царь
Михаил смог обнять своего отца, а Василий Коробьин встретил своего брата Ивана.
За эту «литовскую службу и полонское терпение», за то, что они «были засажены»,
некоторые дворяне, сопровождавшие Филарета со времен посольства под Смоленском, были награждены царем Михаилом. Среди них – Б. М. Пушкин, Б. М. Глебов,
А. И. Баскаков. Четвертым в списке дворян записан Иван Гаврилович Коробьин,
который получил «шубу да кубок без кровли»20.
После завершения Смуты братья Коробьины принимали активное участие в
различных посольствах (в Иран, Турцию, Данию), служили воеводами в городах.
Семен Коробьин в 1619 г. был воеводой в Белеве, а в конце 1622 г. назначен воеводой
в Уфу, где прослужил до начала 1624 г. Василий Гаврилович возглавлял посольство в
Персию к шаху Аббасу (1621–1624 гг.), откуда привез известную православную святыню – Ризу Христову.
Сведений о том, где находился Иван Гаврилович все эти годы, пока не обнаружено. Впервые братья встречаются все вместе в источниках в мае 1625 г. на дворцовых церемониях в Москве. 25 мая 1625 г. «на праздник Николы Чудотворца у Николы на Угреши» был стол у государя. Среди присутствующих на этом праздничном
обеде, записаны дворяне «Семен и Василий Гавриловы Коробьины». На этой церемонии присутствовал также персидский посол «грузинец Русам-бек», который незадолго до этого, в марте того же года, вручал патриарху Филарету Ризу Христову. В
«кривой стол», где сидел персидский посол, пить носили «дворяне… Иван Гаврилов
сын Коробин, Андрей Федоров Наумов»21.
Иван Коробьин и в дальнейшем неоднократно упоминается в Разрядах, продолжая выполнять обычные дворцовые обязанности. 29 апреля 1626 г. во время
царского похода к Троице в селе Воздвиженском был стол. В царской свите среди
сопровождавших царя 20 дворян записаны «Иван Гаврилов Коробьин, Андрей Васильев Усов…». Этот поход к Троице известен тем, что при возвращении в Москву
государь и большинство его свиты, в том числе Иван Коробьин, не обнаружили своих домов и имущества, уничтоженного страшным пожаром 3 мая 1626 г. («на Преполовеньев день»)22.
15 августа 1626 г. на праздник Успения Богородицы Иван Гаврилович вместе со
старшим братом Василием записан в списке дворян в столовой патриаршей палате,
когда царь обедал у своего отца23.
Вскоре судьба вновь разлучила братьев Коробьиных. В 1628 г. Василий Гаврилович был назначен полковым воеводой на Дедилове. Он оборонял южные границы
от набегов татар, в конце 1631 г. возглавил московское посольство в Данию. В дальнейшем В. Г. Коробьин стал окольничим, занимал видное место в Боярской думе и
в правительстве, был назначен начальником (судьёй) Поместного приказа.
Пока Василий Коробьин служил на южной границе в Дедилове, его младший
брат Иван Гаврилович продолжал заниматься более приятными и спокойными делами. Он находился в Москве, выполнял обычные дворцовые обязанности. Так,
15 августа 1628 г. на праздник Успения Богородицы был стол у патриарха Филарета,
154

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

«ел государь Михаил Федорович у отца своего в столовой палате». Среди приглашенных к столу дворян был и Иван Гаврилович Коробьин24.
На следующий год (1629 г.) Иван Коробьин получил назначение вторым воеводой в Астрахань, помощником к князю Федору Семеновичу Куракину. Пост воеводы в Астрахани был достаточно почетным. Обычно сюда назначались первые воеводы из числа окольничих, реже – стольники. Также в Астрахань помощниками
воевод назначали двух дьяков. Весной 1629 г. в Астрахань вместе с воеводами князем
Ф. С. Куракиным и И. Г. Коробьиным отправились дьяки Андрей Подлесов и Тихон Бормосов. В Астрахани Иван Коробьин находился до конца мая 1631 г., пока
в город с первым весенним караваном не прибыли новые воеводы Иван Салтыков
и Григорий Житов. Строительство нового города в Астрахани, которое осуществлял
с лета 1631 г. князь Ф. Т. Черново-Оболенский, проходило уже без участия Ивана
Коробьина25.
В 1632 г. началась Смоленская война с Польшей, накануне которой Россия заключила союз с Турцией о совместных боевых действиях против поляков. Турецкому султану Мураду было обещано, что Москва не будет заключать мир с Польшей,
предварительно не посоветовавшись с султаном. Первое время Турция не могла
оказать существенную помощь России, султан Мурад ограничился отправкой в набег на польские земли небольших отрядов. Русская армия воеводы Шеина надолго
застряла под Смоленском, оказалась в тяжелом положении. После смерти патриарха Филарета в конце 1633 г. в Москве склонялись к прекращению войны. Необходимо было как-то подготовить к этому турецкого султана, поэтому в Турцию было
отправлено специальное посольство, которое возглавил Иван Коробьин.
Подготовка к отправке посольства в Турцию Ивана Коробьина началась в январе 1634 г., когда в Москве поняли, что операция под Смоленском закончилась
неудачей (хотя в правительстве ещё не знали о подробностях капитуляции армии
Шеина), война с Польшей проиграна, необходимо заключать мир с королем Владиславом. К началу 1634 г. в Турции завершалась мобилизация, турецкая армия
уже выдвигалась к польской границе, готовясь начать войну против короля Владислава. Указ об отправке послов Ивана Коробьина и дьяка Сергея Матвеева (отца
знаменитого Артамона Матвеева) был дан 28 февраля, когда было закончено составление наказа послам. В это время гонец из-под Смоленска привез в Москву
подробные сведения о капитуляции армии Шеина. Медлить с посольством было
нельзя. Главной целью посольства была дипломатическая подготовка к сообщению о выходе России из войны. Москва хотела смягчить возможное обострение
отношений с Турцией, ведь султан напрасно потратил огромные средства на подготовку к войне, перебрасывая в Европу войска из района Багдада. Весной 1634 г.
послы Иван Коробьин и Сергей Матвеев уже были в Воронеже, затем плыли по
Дону до Азова, откуда через Керчь и Кафу приплыли в Стамбул. О подробностях
маршрута послов мы узнаем из отписки воеводы Воронежа Матвея Измайлова,
который 22 марта 1634 г. докладывал в Разряд о прибытии в город 10 марта 1634 г.
«турского посла, митрополита, архимарита и старцев». Они должны были вместе
с русскими послами Коробьиным и Матвеевым с началом навигации отправиться
по Дону к Азову. Однако русские послы прибыли позже. Воевода 22 марта сообщал, что «государевы послы, Иван Коробьин да дьяк Семен Матвеев на Воронаж
еще не бывали». Для послов в Воронеже были подготовлены корабли, «пятьдесят
один струг»26.
ЛЮДИ
о смутного времени

155

Согласно наказу Иван Коробьин в Стамбуле на приемах 22 и 28 сентября 1634 г.
говорил визирю, что Москва одна вела войну полтора года, ратные люди «обессилели», помощи от султана не было, а крымский хан Джанибек Гирей напал на украинные города и дошел до Оки, забрав большой полон, из-за чего ратные люди отъехали из-под Смоленска защищать свои поместья. Далее Иван Коробьин сказал, что
польский король стоит под Смоленском с большой армией, «воинское дело в воле
божьей», поэтому трудно сказать, как закончится эта война. Во время этих приемов
до султана уже дошли вести из Польши о заключении Поляновского мира, чего
Коробьин и Матвеев ещё не знали. Русские послы выехали из Стамбула 21 ноября
1634 г. Накануне отъезда 2 ноября визирь сообщил им, что донские и запорожские
казаки недавно осаждали Азов, едва не взяли этот город. Это нападение на Азов едва
не стоили жизни русским послам. Прибыв в Балаклаву и Кафу, Коробьин и Матвеев
испытали многие тяготы и унижения, были надолго задержаны пашой Кафы, едва
сумели откупиться от него десятью сороками соболей. Лишь летом 1635 г. Коробьин
и Матвеев сумели вырваться из этой неволи на родину. В Москву послы вернулись
уже осенью 1635 г. Эта посольская служба – последнее известие об Иване Коробьине. Вскоре он умер. В эти же годы завершил свой жизненный путь и его брат,
Семен Гаврилович. Он умер на воеводском посту в Казани (около 1636 г.). Точная
дата смерти Василия Гавриловича неизвестна.
Хочется надеяться, что эта первая попытка воссоздания биографии рязанского помещика Ивана Гавриловича Коробьина, а также его братьев, несмотря на
отрывочность и фрагментарность приведенных сведений, заинтересует не только краеведов, позволит полнее представить образ этих деятелей Смуты, а также
внести некоторые штрихи в картину борьбы, которая разворачивалась в то время
в России.

Славянская энциклопедия. XVII век: в 2 т.
Т. 1 А–М / Автор-составитель В. В. Богуславский.
М., 2004. С. 600 (с ошибочными сведениями о
посольстве В. Коробьина в Константинополь в
1634 г.); Русский биографический словарь: в 20 т.
Т. 8: Кабановы – Косой. М., 1999. С. 433 (с ошибочными сведениями о посольстве В. Коробьина
в Крым в 1621–1625 гг.); Русский биографический
словарь А. А. Половцова: Кнаппе – Кюхельбекер
(с ошибочными сведениями о посольстве В. Коробьина в Константинополь в 1634 г.). СПб., 1903.
С. 270; Бушев П. П. Посольство В. Г. Коробьина
и А. Кувшинова в Иран в 1621–1624 гг. // Иран.
Экономика. История. Историография. Литература
(сборник статей). М., 1976. С. 124 (автор ошибочно назвал Коробьина Василием Григорьевичем).
2
Зимин А. А. Формирование боярской аристократии в России во второй половине XV – первой трети XVI в. М., 1988. С. 269; Герберштейн С.
Записки о Московии. СПб., 1866. С. 101.
1

156

Тихомиров М. Н. Россия в XVI столетии.
М. 1962. С. 396; Носов Н. Е. Становление сословнопредставительных учреждений в России. Л., 1969.
С. 434.
4
Разрядные книги 1598–1638 гг. М., 1974.
С. 29, 124, 165; Разрядная книга 1559–1605 гг.
М., 1974. С. 349; Разрядная книга 1475–1598 гг.
М., 1966. С. 484.
5
Дворцовые разряды по высочайшему повелению изданные II отделением собственной
ЕИВ канцелярии (далее – ДР). СПб., 1850. Т. 1.
Стб. 987, 991.
6
Станиславский А. Л. Труды по истории государева двора в России XVI–XVII вв. М., 2004.
С. 268
7
Белокуров С. А. Разрядные записи за Смутное время // ЧОИДР. 1907. Кн. 2 (221). С. 10.
8
Боярский список 1606/1607 г. // Народное
движение в России в эпоху Смуты начала XVII века
(1601–1608). Сб. документов. М., 2003. С. 145.
3

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Извет тульского дворянина Хрущева на
род Сухотиных // Народное движение в России…
С. 351
10
Белокуров С. А. Разрядные записи… С. 105;
Эскин Ю. М. Местничество в России XVI–XVII вв.
Хронологический реестр. М., 1994. С. 135.
11
Боярский список 119-го году сочинен до
московского разорения при Литве с письма думного дьяка Михаила Данилова // Сторожев В.
Материалы для истории русского дворянства //
ЧОИДР. 1909. № 3 (230). С. 93.
12
Осадный список 1618 г. // Памятники истории Восточной Европы. Том VIII. / Сост. Ю. В. Анхимюк, А. П. Павлов. М.; Варшава, 2009. С. 437–
438.
13
Памятники дипломатических сношений
Московского государства с Польшей (1609–1615) //
Сборник РИО. Т. 142. СПб., 1913. С. 182: «Да наперед посланы к великому господарю Жикгимонту
королю… Жилец Иван Гаврилов сын Коробьин».
14
Белокуров С. А. Указ. соч. С. 59. См. также:
Сборник РИО. Т. 142. С. 371.
15
Список разных чинов людей, которые
были на земской службе с воеводою кн. Д. Т. Трубецким. 1611, ноября 2 // АМГ. СПб., 1890. Т. 1.
(1571–1634). № 45. С. 78–80.
16
Сборник РИО. Т. 142. С. 371, 406–407.
9

ЛЮДИ
о смутного времени

Сборник РИО. Т. 142. С. 418; Соловьев С. М.
История России с древнейших времен // Сочинения. В 18 кн. М., 1995. Кн. V. Т. 9. С. 31–33.
18
Подробно об участии Семена и Василия
Коробьиных в событиях завершающего этапа
Смуты и об их дальнейшей судьбе см.: Рабинович Я. Н. Василий Гаврилович Коробьин: воевода
и дипломат первой трети XVII в. (в печати); Он же.
Воевода Уфы Семен Гаврилович Коробьин (в печати).
19
Соловьев С. М. Указ. соч. С. 129. Как обычно, имя «дворянина Коробьина» автор не указал.
20
ДР. Т. 1. Стб. 408, 989.
21
Там же. Стб. 688, 694.
22
Там же. Стб. 822–824.
23
Там же. Стб. 832
24
Там же. Стб. 1029.
25
ДР. СПб., 1851. Т. 2. Стб. 90, 165, 194.
26
Отписка Воронежского воеводы о прибытии и пребывании в Воронеже русских и турецкого послов. 1634 // АМГ. Т. 1. № 644. С. 593;
Соловьев С. М. Указ. соч. С. 228–229 (по своему
обыкновению, С. М. Соловьев не называет имени русского посла, пишет просто «Коробьин»);
Новосельский А. А. Борьба Московского государства с татарами в первой половине XVII века. М.;
Л., 1948. С. 179–180.
17

157

Ю. В. Гераськин

рязанСКий архиеПиСКоП Феодорит
и его роЛь в годы Смуты
Архиепископ Феодорит – один из мало освещенных персонажей Смутного
времени. О нем известно, главным образом, следующее: в марте 1613 г. он возглавил
посольство духовенства и бояр в Кострому к Марфе и Михаилу Романовым.
Служение архиепископа Феодорита пришлось на самые драматические для
России времена. Его фигура, несомненно, отражала противоречивость переживаемой эпохи. Когда правящая династия пресеклась, и государство оказалось ничьим,
люди растерялись. Это событие привело к политической и социальной борьбе. Различные слои общества искали своего царя или ставили своего кандидата на царство.
Начался социальный разлад. Но когда надломились политические силы общественного порядка, оставались еще крепкими связи национальные и религиозные.
Родился Феодорит в 1551 г. О детстве и родителях его достоверных известий
не сохранилось. Существует, впрочем, предание, что святитель был близким родственником боярина Ф. И. Шереметева, имел поместья в Рязани. Феодорит принял
монашество не ранее 1569 г., по благословению будущего патриарха Иова. В 1604 г.
стал архимандритом рязанского Спасского монастыря. В августе 1605 г. митрополитом казанским Гермогеном (и тоже будущим патриархом) хиротонисан в епископа
рязанского и муромского с возведением в сан архиепископа. С этого момента архиепископ Феодорит принимал деятельное участие практически в каждом государственном событии1.
8 мая 1606 г. архиепископ Феодорит присутствовал при браке самозванца Лжедмитрия I с Мариной Мнишек. По римскому обряду обручение и бракосочетание ее с
московским царем было совершено заочно, с участием дьяка Власьева, в Кракове кардиналом Мациевским в присутствии польского короля Сигизмунда 12 ноября 1605 г.
Русские были убеждены, что Марина, латинянка, не может сделаться супругою царя,
если не отречется прежде от латинства, и не примет православия. Русские епископы в
самой своей присяге давали клятву не допускать браков православных с латинянами и
армянами. Для установления порядка венчания был собран церковный Собор. Некоторые архиереи, например, казанский митрополит Гермоген и коломенский епископ
Иосиф (тот, которого пан Лисовский приковал к пушке), смело говорили самозванцу,
что невеста его должна быть крещена по православному, иначе брак будет беззаконием. Самозванец велел выслать этих смельчаков из столицы. Но все же, он увидел
необходимость сделать некоторые уступки православным. Вместо крещения было решено провести помазание Марины миром на царство. Для русских миропомазание
считалось вторым чином, характерным для инославных. Вместе с Феодоритом участие в таинстве венчания принимал и митрополит Филарет (Романов).
158

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Марина поступила так, как хотел Лжедмитрий. Разумеется, она не сделала бы
этого без дозволения папы или его агентов. Самозванец хотел, чтобы по православному обряду совершены были в один и тот же день, 8 мая, и обручение его с Мариною, и царское коронование ее, и их бракосочетание. Обручение совершал протопоп придворного Благовещенского собора Феодор утром в столовой палате дворца.
От причастия обрученные отказались.
Коронование Марины совершал посреди собора, на амвоне патриарх Игнатий.
Выходец из Кипра (род. между 1550–1560 гг.), он прибыл в Москву в 1595 г. в составе миссии Константинопольского патриархата и остался в России. Принимал
участие в коронации БорисаГодунова. В 1603 г. стал архиепископом рязанским и
муромским. После смерти Годунова большая часть высокопоставленных иерархов
Русской церкви примкнули к сторонникам Лжедмитрия. Игнатий первый из архиереев в июне 1605 г. выехал в Тулу, которая входила в состав Рязанской епархии, навстречу самозванцу, признал его и приводил к присяге царю «Дмитрию Ивановичу»
народ в Туле. Вместе с самозванцем парадно вступил в Москву, и ему как патриарху
преподносили посох и крест. Через четыре дня по указу Лжедмитрия собор епископов возвел Игнатия в патриархи вместо сосланного Иова. В Риме знали расположение Игнатия к унии и возлагали на него большие надежды. Игнатий короновал
Лжедмитрия I. Самозванец посылал его испросить благословения у сверженного
патриарха Иова, но Иов отказался сделать это2.
Недолго царствовал Лжедмитрий. 17 мая 1606 г. Василий Иванович Шуйский
сверг самозванца с престола и стал государем всея России. После венчания Лжедмитрия с М. Мнишек архиепископ Феодорит оставался в Москве, а потому участвовал в торжестве при венчании Шуйского на царство. Архиепископ Феодорит вместе
с другими архипастырями обратился с Лобного места к народу о созыве Земского
собора для избрания государя и Патриарха. Вскоре он принял участие в коронации Василия Шуйского3. В те же дни, вместе с Шуйским и знатными духовными
и светскими лицами, рязанский преосвященный встречал мощи святого царевича
Димитрия, перенесенные, по царскому повелению, из Углича в Москву. По предложению В. Шуйского вместо смещенного Игнатия патриархом избрали казанского
митрополита Гермогена.
Во время восстания Ивана Болотникова, когда отряды Пашкова, Прокопия и
Захария Ляпуновых пришли в с. Коломенское, угрожая столице, Феодорит убеждает Прокопия остановиться, а в случае отказа пригрозил более строгими мерами
церковного воздействия4.
Эти события сблизили Феодорита с государем и позволило ходатайствовать о
нуждах рязанского соборного духовенства. Царь пожаловал духовенству грамоту,
согласно которой оно наделялось широкими правами на материальное обеспечение
и взимание торговых пошлин.
Усердно заботясь об обеспечении духовенства, архиепископ Феодорит не забывал о благоустроении Рязани. Еще в 1598 г. архиепископ рязанский Митрофан заложил новый соборный храм во имя Успения Пресвятой Богородицы, который так
не удавалось закончить на протяжении восьми лет. Архиепископ Феодорит решил
завершить постройку. Не имея достаточных средств, он обратился к Василию Шуйскому. Шуйский охотно исполнил просьбу архипастыря. 26 июня 1606 г. он прислал
в Переяславль-Рязанский каменных дел подмастерья Сергейку Абрамова и с ним –
24 каменщика. Пятиглавый Успенский собор был завершен в 1606 г.5
ЛЮДИ
о смутного времени

159

Россия переживала время смут и самозванцев. Василий Шуйский едва держался на престоле. Троицкая Лавра, единственный оплот царя, была в неприятельской
осаде. Переяславль-Рязанский в числе немногих городов оставался верным царю.
Но волнения проникали и сюда.
В это крайне сложное время был прославлен первопрестольник рязанской
церкви. Более 300 лет почивали останки первого рязанского епископа Василия в
земле. В 1609 г. мощи первого епископа Рязанского были обретены нетленными.
10 (23) июня архиепископ Феодорит торжественно перенес их от Борисоглебской
церкви в Успенский (ныне Христорождественский) собор Рязанского кремля.
Архиепископ Феодорит не дерзнул открыто положить мощи святого в соборе –
они были положены под спудом, на левом клиросе подле иконостаса. Рязанский
владыка сделал все, что требовалось для прославления праведника: внес его имя в
список святых, сложил в его честь стихиры, тропарь, кондак, составил житие, написал летопись перенесения святых мощей святителя из Борисоглебского в Успенский
(Христорождественский) собор, благословил изобразить лик новопрославленного
святого на иконе. Стараниями архиепископа Феодорита была богато украшена и
гробница Святителя. Икону Пресвятой Богородицы, с которой святитель Василий
прибыл в Старую Рязань, стали именовать «Молением святого Василия, епископа
Рязанского и Муромского», а впоследствии – Муромской6.
Следует заметить, что благоустройство Рязани, в особенности постройка величественного Успенского собора и прославление святителя Василия, происходило
во время начавшейся польской интервенции, когда Сигизмунд III осаждал русские
города. Этим Рязань демонстрировала надежду на возрождение, укрепляя народный дух. Можно с уверенностью сказать, что город в эти годы приобрел общерусское значение. В 4-й главе книги И. Е. Забелина находим, что Д. Пожарский получает благословение Феодорита на защиту Зарайска7. Вместе со своим отрядом он
приходит на выручку к Прокопию Ляпунову. Разбив неприятеля, Ляпунов вместе
с Пожарским поехали в Рязань, где по приказанию преосвященного Феодорита
«им была оказана торжественная встреча под звон колоколов»8. Нет сомнения, что
благословение архиепископа получило и само русское ополчение.
1613 год запечатлел в летописях истории России подвиг архиепископа Феодорита в деле избрания на всероссийский престол Михаила Феодоровича Романова.
После освобождения Москвы от поляков вожди ополчения Дмитрий Трубецкой, Димитрий Пожарский, Кузьма Минин вместе с боярами и именитыми мужами
решили избрать царя Русской земли. 21 февраля, в Неделю Православия, помолившись, архиепископ Феодорит в сопровождении келаря Троицкой Лавры Авраама
Палицына, архимандрита Новоспасского монастыря Иосифа и боярина Василия
Петровича Морозова вышел на Лобное место и спросил собравшийся в бесчисленном множестве на Красной площади народ, кого хотят они иметь себе царем? «Михаила Феодоровича Романова», – был единственный ответ. Немедленно присягнула
Михаилу Романову вся Москва, а вслед за ней и другие области. Уже 4 марта воевода
Переяславля-Рязанского присягнул Михаилу.
Как известно, нареченный царь Михаил и не помышлял о царствовании.
По освобождении из польского плена он удалился со своей матерью, инокиней
Марфой Иоанновной, в свое костромское имение и жил в Ипатьевском монастыре. На Земском Соборе понимали, как трудно будет склонить мать-инокиню
благословить сына на царство, а сына – принять царство, и потому назначили
160

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

в Кострому посольство. Посольство состояло из следующих лиц: архиепископа
рязанского и муромского Феодорита, архимандритов Чудова, Новоспасского,
Симонова монастырей – Авраамия, Иосифа, Павла, келаря Троице-Сергиевой
Лавры Авраамия Палицына, протопопов московских соборов – Благовещенского и Архангельского, протопопа собора Николы Зарайского. От утвержденного
на Земском Соборе царского синклита в состав посольства вошли: боярин Феодор Иоаннович Шереметев, князь Владимир Иванович Бахтеяров-Ростовский,
окольничий Федор Васильевич Головин, дьяк Андрей Вареев и другие дворяне.
Во главе посольства поставили архиепископа Рязанского Феодорита. В напутствие себе и посольству принял он от лица Собора святыню Москвы – икону
Успения Пресвятой Богородицы, написанную святым митрополитом Петром,
образ самого святителя Петра с сопрестольниками его святителями Алексием и
Ионою, московскими чудотворцами.
14 марта, в воскресенье четвертой недели Великого поста, молил рязанский
святитель Михаила и мать его, инокиню Марфу Иоанновну не противиться Промыслу Божию и не оставлять землю Русскую. И когда Михаил согласился занять
царское кресло, он был наречен Михаилом Феодоровичем «всея Великия и Малыя
и Белыя России Самодержцем». Архиепископ Феодорит с собором духовенства и
народом, принес Государю верноподданническое поздравление, поклонившись ему
до земли9.
По благословению архиепископа Феодорита по всем храмам в течение трех
дней пели молебны и звонили в колокола. По его благословению также было установлено совершать в 14-й день марта (по старому стилю) празднество в честь чудотворной иконы Божией Матери, именуемой Феодоровской.
...Окончив великую миссию по избранию на царство Михаила Романова, архиепископ Феодорит не прекратил государственную деятельность: тогдашнее состояние России требовало усиленной деятельности членов Земского Собора. Потрудившийся в деле призвания и возведения на престол юного Михаила, архиепископ
Феодорит и теперь помогал государю и словом и делом.
В свободное от государственных дел время преосвященный Феодорит спешил
посетить Рязань. Неустроенность епархиальных дел требовала его присутствия. Жители Рязани сильно пострадали в Смуту, многие села были разорены и сожжены,
монастыри опустели и остались без поддержки. Архиепископ Феодорит ходатайствовал перед государем о поддержке приходов.
Два обстоятельства, случившиеся почти одновременно, сильно подорвали его
здоровье. В 1616 г. в рязанские пределы вторгся пан Лисовский с отрядом и за короткое время опустошил много сел и деревень между Рязанью и Коломной. В том же
году недалеко от святительских палат вспыхнул пожар. Он быстро распространился
среди тесных строений, и жертвами пламени быстро оказались множество домов и
церквей. Все это приближало конец земной жизни владыки Феодорита. Почил он
10 (20) сентября 1617 г. и был погребен в Архангельском соборе Рязанского Кремля.
Вплоть до своей блаженной кончины являлся одним из сподвижников и духовных
наставников первого царя Дома Романовых.
Благородный облик Рязанского архиерея, чуждого политических амбиций, радевшего о мире в своем Российском Отечестве, окружавшего непрестанными заботами свою паству, привлекал внимание врагов и друзей, вызывал глубокое уважение
в народе10.
ЛЮДИ
о смутного времени

161

В 1999 г., в День Святого Духа, в Свято-Троицком монастыре Рязани состоялось
торжественное прославление архиепископа Феодорита. Святитель общецерковно
почитается в Соборе Рязанских и Соборе Костромских святых. Установлен день памяти святителя Феодорита – 10/23 сентября, в дату его преставления.

Титов А. А. Рязанские епископы. М., 1860.

С. 40.
Селищев Н. Свои и чужие в Смутное время //
Русский вестник. 2010. № 23; 2011. № 3.
3
Макарий (Булгаков). История Русской Церкви: в 9 т. М., 1994–1997. Т. 6. М., 1994. С. 85, 87.
4
Макарий (Булгаков). Указ. соч. С. 93.
5
Иероним. Рязанские достопамятности. Рязань, 1889. С. 47, прим. 430.
6
Титов А. А. Рязанские епископы… С. 42;
Рязанские епархиальные ведомости. Приложения.
1870. № 13. С. 376–386.
2

162

Забелин И. Е. Минин и Пожарский. Прямые
и кривые в Смутное время. М., 2005.
8
Диттель И. Ф. Святыни, древности и достопримечательности города Рязани // ЧОИДР. 1859.
Кн. 3. С. 123–124.
9
Макарий (Булгаков). Указ соч. С. 112; Рязанские епархиальные ведомости. Приложения. 1870.
№1 7. С. 493–496.
10
Солодовников Д. Д. Переяславль-Рязанский.
Прошлое Рязани в памятниках старины. Рязань,
1922. С. 61.
7

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

А. В. Варакин

БорьБа руССКих войСК
Под Командованием д. м. ПожарСКого
Против а. ЛиСовСКого в 1615 году
История борьбы Д. М. Пожарского с А. Лисовским до сегодняшнего времени
остается малоизученной. В российской историографии она упоминается либо в общих трудах по истории России, либо в соприкосновении с изучением других отдельных вопросов. Назначение Д. М. Пожарского не сулило легких побед, так как без
значительного войска невозможно было и думать о победе над А. Лисовским. В битве с ним русский военачальник показал твердость духа и полководческое искусство.
Цель похода «лисовчиков» состояла в необходимости принуждения России к подписанию мирного договора с Речью Посполитой, срыве мирных переговоров между
Россией и Швецией и желании прощупать прочность новой власти. А. Л. Станиславский видел в А. Лисовском человека, предложившего свою кандидатуру на место
вождя русских казаков, недовольных правительством Михаила Романова1.
В польской историографии этот поход представлен несколько иначе. Д. М. Пожарский – один, из многих воевод, с кем сражался польский полковник. А. Лисовский, напротив, показан, как непревзойденный воин, выходящий из любых ситуаций, малым количеством людей разбивающий большие войска. Именно ему Речь
Посполитая якобы обязана выходом из кризиса, сложившегося в ходе так называемой «Московской войны». Цель его рейда состояла в необходимости способствовать
ускорению мирных переговоров с выгодными для Речи Посполитой условиями2.
Документы, изданные в 1995 году в «Книге сеунчей 1613–1619. Документы разрядного приказа о походе А. Лисовского (осень-зима 1615 г.) (Составители
С. П. Мордовина, А. Л. Станиславский, Б. Н. Флоря)»3, вместе с привлечением
польских источников, позволяют расширить базу для изучения этих событий.
По сообщению Ю. Видекинда три мятежных войска бежали из Москвы в Польшу: «дмитровцы, сапежинцы и смоляне». Они требовали жалование за службу, попутно разоряя церковные имения, жестоко грабя дворян и крестьян4. Все это не
могло не беспокоить гетмана Я. К. Ходкевича, решившего их разгромить. А. Лисовский, находящийся в это время у него, предложил их собрать и отправить в Московскую землю. Ходкевич согласился5 и в начале 1615 года поручил сформировать
из них отряд, который должен был вторгнуться в Россию и продвинуться как можно
дальше к Москве. Главная особенность этого набора была в том, что людей набирали без оплаты. Речь Посполитая не должна была нести тягости, связанные с этим
походом6.
А. Лисовский в своей реляции пишет так: «хотя мне в том Калиновский весьма
мешал и часть людей от этого отвел, я однако кого застал, собрал четыреста тридцать человек»7. Вместе с тем, по сведениям ирландца Варнавы, король прислал
ЛЮДИ
о смутного времени

163

к А. Лисовскому грамоту, в которой писал о необходимости собрать вольных воинских людей, чтобы идти войною в Московские земли. Жалование велел собрать
с земли на три месяца, обещая заплатить сполна за все время похода. Сверх того,
обещал заплатить за разрушения крепостей и уничтожение противника. Лисовский
выполнил поручение короля. «Воинских людей с ним было поляков, литвы, черкас
и немцев шесть рот конных»8. Г. Виснер утверждает, что возможность послужить под
командой «знаменитого полковника» оказалась очень притягательна9. Хотя особого
выбора у добровольцев, завербованных А. Лисовским, не было: они могли ждать
заслуженного или идти грабить. По оценке Ю. Видекинда, польская корона должна была заплатить всем польским участникам событий Смутного времени больше
20 миллионов10. Под Брянском к польскому полковнику перебежало несколько
донских казаков из войска Заруцкого и пришло еще две хоругви добровольцев. С их
прибытием у него стало насчитываться восемьсот человек11.
Лисовский сжег окрестности Брянска, потом пришел в Карачев и его сжег и
«людей поубивал»12. Карачевских воевод князя Юрия Шеховского и его товарищей он отослал вместе с послами в Польшу. После этого подошли к нему шестьсот
человек конных черкас, присланных королем, и различных русских человек, казаков от Д. М. Пожарского и из других мест приехало около ста человек13. 22 июня
(2 июля) он сделал рейд из Карачева под Брянск со всеми своими людьми. Целый
день длился бой, но Лисовскому так и не удалось завладеть крепостью, и он отошел в Карачев14. После этого Лисовский для отдыха и получения ответа от гетмана
остался в Карачеве15. Эту победу Лисовского высоко оценил Сигизмунд III16. Стояние полковника под Брянском Г. Виснер считает неудачей, замаскированной под
ожидание17. Вместе с вернувшимися послами, которые доставили инструкции от
Ходкевича, в лагерь пришел со сборищем людей Рушкевич. Всего у полковника собралось полторы тысячи человек, из которых едва пригодных к ратному делу было
около семисот человек18.
В такой обстановке 14 (24) июня боярину и воеводам князю Д. М. Пожарскому,
С. И. Исленьеву и дьяку С. Заборовскому велено было идти к Брянску на А. Лисовского. С Пожарским было расписано 4851 человек из 21 города, с Исленьевым
2453 из 21 города и им были приданы казанские и понизовые люди в количестве
7875 человек с головами из Казани. Всего у воевод должно было насчитываться,
по росписи разрядных книг, 15179 человек. Теперь воеводам предстояло набрать
это войско для похода на А. Лисовского. Сотники и сборщики были разосланы из
Москвы по городам для привода ратных людей. В задачу воевод входило очистить
от врага Брянский и Карачаевский уезды, оберегать их и не дать возможность вести какие-либо боевые действия противнику. Для облегчения задачи им было велено взять в Калуге, сколько необходимо, легких пушек и пушкарей. В Москве им
было выдано 50 пудов пороха и 30 пудов свинца19. 19 (29) июня Д. М. Пожарский,
С. И. Исленьев и дьяк С. Заборовский были приняты царем, а через 10 дней они
ушли из Москвы. Собравшись с силами в Калуге и Белеве, они пошли к Болхову,
а оттуда в Карачев. Набор войска происходил с трудностями. Им предписывалось
принимать самые жесткие меры к уклонистам. Пожарский был вынужден брать
на службу всех, кого мог. Так в Боровске он взял с собою атамана Ивана Васильева
со ста казаками его станицы. В Калуге у воеводы князя Д. Долгорукого он забрал
дворян и детей боярских по спискам, кроме тех, кто должен был быть под Смоленском20. По мнению И. Е. Забелина, собранное войско «очень любило пребывать
164

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

в Москве, жить на Московских калачах, в покое и довольстве, и поэтому очень
не любило дальних походов»21.
В то же время, Лисовский, узнав о наступлении Пожарского, выжег Карачев
и верхнею дорогой пошел к Орлу. С. Исленьев встретил их и дал бой. Лисовский
разгромил его, и воевода бежал, оставив Пожарского с «немногими людьми». Князю Пожарскому не с кем было дать отпор польскому полковнику. Многие ратные
люди разбежались по городам. У него было не более шестисот человек, а у Лисовского – больше двух тысяч. Тогда Пожарский велел огородиться обозом и занять
оборону, сказав, что лучше умереть на месте, чем бежать с поля боя. Польский полковник отошел на ночь и стал в двух верстах. К вечеру воевода Степан Исленьев и
дьяк возвратились в стан Пожарского, так же туда подтянулись разбежавшиеся по
разным местам московские люди22. По утверждению самого А. Лисовского, князя
Д. М. Пожарского с десятью тысячами войска отправили из Москвы с приказанием разгромить его и идти к Смоленску. Имея об этом сведения, Лисовский хотел
встретиться с ним на дороге и выдвинулся из Карачева. Имея преимущество в лошадях и людях, и, получив данные о движении неприятеля, Пожарский идет не
в Карачев, а упреждает Лисовского. Это произошло 30 августа. Войско польского
полковника, забыв об опасности, устроилось на отдых. Некоторые разделись до
рубах, они никак не ожидали, что передовой отряд войск Д. М. Пожарского применит к ним их же тактику. Быстрым маневром русские подошли к лагерю А. Лисовского и неожиданно для них напали. Поляки, едва опомнившись, кто как мог,
некоторые в рубахах или вслепую усевшись на коней, организовали сопротивление
и постепенно вытеснили войска Пожарского из своего лагеря. Воевода увидел, что
людей у него поубавилось, одних убили, других ранили, третьи просто сбежали, и
от десяти тысяч у него всего осталось тысячи две с половиной. Он отошел с поля
боя и встал за бором. А. Лисовский, убедив свое войско в необходимости разбить
противника, предпринял попытку напасть на русский лагерь, но был ранен стрелой из лука в ногу. После чего он увел своих людей и расположился лагерем на реке
Орел в четырех милях от лагеря. Некоторое время так они и стояли: Пожарский
в своем лагере, Лисовский в своем. Пользуясь возможностью, князь отправил к
польскому полковнику донских казаков, которых А. Лисовский знал, на переговоры. Казаки высоко превозносили Д. М. Пожарского и, говоря о случайности своего
поражения, предупреждали о большом полководческом таланте князя. В этот же
день враги встали друг против друга на переправе реки Орел. Пожарский ждал, что
А. Лисовский переправится к нему. Но тот, имея информацию об устройстве разных засад с ружьями и пушками, и не думал этого делать. Простояв так от полудня
до полночи, оба войска «разъехались»23.
«Новый летописец» преувеличивает численность войск А. Лисовского, у которого до битвы было не более 1500 человек. По сведениям Ю. Видекинда, у русских
было 3–4 тысячи войск, хотя и эта цифра кажется преувеличенной, так как она была
озвучена русскими послами на переговорах со шведами24. В сентябре к Д. М. Пожарскому, в результате его переговоров, перебежал ирландец Варнава, который в числе
15 иностранцев был у Лисовского со времен обороны Смоленска. Он рассказал о
том, что после битвы Пожарского с Лисовским к ним приезжал капитан Барнаби и
обещал, что все, кто отъедет на государево имя, «будут иметь жалование, какое им
дано, и даже выше того, и будут они по-прежнему у него в роте». Иностранцы готовы были бросить Лисовского, но, все имущество их находилось под охраной, и взять
ЛЮДИ
о смутного времени

165

его было нельзя. Капитан Барнаби обещал заплатить за всю оставленную «рухлядь»,
показав грамоту Д. М. Пожарского с печатью, чтобы они поверили25.
Страх перед смертью в чужой стране, по мнению Г. Виснера, спас А. Лисовского и его войско от неизбежного разгрома26. Ю. М. Эскин считает, что грабежи,
чинимые польским войском, и его недисциплинированность сорвали успешную
операцию. Бегущие от поляков воины, увлекли за собою отряд во главе со вторым
воеводою С. Исленьевым и дьяком С. Заборовским27. И. Е. Забелин пишет о битве
под Орлом как о несомненной победе Д. М. Пожарского. По мнению Р. Г. Скрынникова, англичане толпами бежали из лагеря Лисовского. Его армия таяла, а армия
Пожарского росла. Это являлось одной из причин отхода Лисовского от Орла без
боя28. Г. Виснер полагает, что польский полковник ушел от Орла, посчитав бессмысленным дальнейшее ожидание29.
Лисовский отошел к Кромам. Оттуда, мимо Орла, за ночь и день пройдя 150 верст,
он чуть не взял Болхов. К городу польский полковник подошел в четверг 31 августа
(10 сентября)30. Бывший там воевода Степан Иванович Волынский имел крепкую крепость и достаточное количество людей. Атака Лисовского была отбита31.
Из Болхова А. Лисовский пошел в Белев, в тыл Пожарскому32. Белевские воеводы князь М. Б. Долгорукий и П. Н. Бунаков покинули город. «Литовские люди»,
взяв Белев, город, посад и слободы выжгли до основания и 1(11) сентября 1615 г.
пошли к Лихвину33. Из Лихвина, где воевода Федор Стрешнев вышел из города и
дал бой польскому полковнику, не подпустив его к крепости34, последний отправился к Перемышлю. Перемышльский воевода С. Ф. Глебов сказался больным, и город
без труда был взят35. Лисовский, выжегши город, пошел меж Вязьмы и Можайска.
Царь велел бить кнутом князя Михаила Долгорукого и тех воевод, которые покинули города. Арестованного С. Ф. Глебова 16 (26) сентября из Калуги отправляют
с приставами в Москву36.
По сообщению А. Лисовского, переход от Лихвина до Перемышля в шестьдесят
миль и взятие его заняло у него два дня и две ночи. Такая скорость требовалась ему
для того, чтобы сбить с толку Д. М. Пожарского, который получал сведения из разных мест и не мог определить, где же на самом деле находится польский полковник.
Воевода, находясь в трех милях от Лихвина, и имея у себя в основном пехоту, писал
царю о необходимости посылки дополнительных войск. Лисовский стоял в шести
милях от Перемышля и обменивался с Пожарским письмами об обмене пленными.
Получив его предложения, князь отослал их в Москву. Оттуда сразу пришли к нему
две тысячи черемисов и за ними препроводили пленных. Воевода специально показал все свои силы, понимая, что об этом узнает Лисовский.
Польский полковник, отправляя пленных к Пожарскому, приказал при них
спалить крепость Перемышль, развалить острог и сравнять ров, для удобного подхода к городу. Он стремился показать, что ничего не боится. Пожарский приказал
у Перемышля построить острожки, для его сдерживания. Через несколько дней вокруг города уже стояло двенадцать частоколов. Польский полковник, понимая, что
Пожарский избегает давать сражение в поле и, получив известие о сборе войска в
Ржеве, принял решение уйти из города. Он собирался идти в Калугу, а пока грабил и
жег вокруг его села и деревни37.
5 (15) сентября пришел в Калугу белевец Василий Никитович Лодыженский. Он
рассказал, что А. Лисовский интересуется переговорным процессом между Москвой
и Варшавой, местными дорогами. Людей у него всяких 3000 человек. Среди них мно166

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

го раненых и больных. Так же много раненых и больных лошадей. С взятием Перемышля, удалось ликвидировать голод, который до этого был в полку у А.Лисовского.
Польский полковник откровенно издевался над состоянием войск князя38.
Вскоре Д. М. Пожарский разболелся, и его едва чуть живого «от лютыя болезни» привезли в Калугу39. За Лисовским он послал князя Дмитрия ЛопатуПожарского со всеми людьми40. Причиной болезни воеводы стали, как считает
Р. Г. Скрынников, многодневные и утомительные походы41. Князь Дмитрий
Лопата-Пожарский, посланный со всеми людьми вслед за А. Лисовским, шел за
ним к Вязьме, но не дошел до нее и встал на Угре. Царь велел ему идти в Можайск,
но Лопата написал, что «ратные люди с службы разбежались, а которые и есть и те
бедны; и по государеву указу сам в Можайск не пошел»42. В личном письме литовскому канцлеру Л. Сапеге А. Лисовский пишет о том, что Пожарскому якобы приказали ехать в Москву. Царь подверг его опале, приказав «у него владения побрать
и с боярства хотел свести»43.
Из Речи Посполитой А.Лисовский увел силы, грабившие родную страну. Не
оплачивая им поход, Сигизмунд III фактически предоставил им право грабить Московское государство. У Лисовского в числе его войск были иностранные наемники, получившие жалование за три месяца вперед, и небольшое количество русских
казаков. Войска Д. М. Пожарского превосходили «лисовчиков» по численности, но
не имели опыта ведения боевых сражений, были недисциплинированны и не имели заинтересованности в победе. В битве под Орлом противостояние закончилось
ничем. Попытки князя развалить войско польского полковника изнутри частично
удались. На его сторону перешли иностранные наемники, но попытка переманить
казаков не увенчалась успехом. А. Лисовский не смог взять ни один город, где ему
было оказано сопротивление. В дальнейшем, применив тактику быстрых передвижений, он измотал силы русского войска. Болезнь Пожарского и отъезд его в
Москву, способствовали развалу сил, направленных против А. Лисовского. Русские
воеводы не выполнили наказ М. Романова уничтожить А. Лисовского и подойти к
Смоленску. Надежды на ускорение переговорных процессов с Россией на выгодных
для Речи Посполитой условиях не увенчались успехом. Проведя обмен пленными,
А. Лисовский продолжил продвижение вглубь России.

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Т. 9–10. М., 1990. С. 33; Забелин И. Е.
Минин и Пожарский. Прямые и кривые в Смутное время. М. 1896. С. 137; Форстен Г. В. Политика
Швеции в Смутное время // Журнал министерства
народного просвещения. СПб., 1889, ноябрь. С. 20;
Скрынников Р. Г. Минин и Пожарский: Хроники
Смутного времени. М., 1981. С. 325–327; Станиславский А. Л. Гражданская война в России XVII в.
Казачество на переломе истории. М., 1990. С. 154–
155; Андреев И. Л., Козляков В. Н., Токарев В. А.,
Эскин Ю. М. День народного единства. М., 2009.
С. 198; Селин А. А. Новгородское общество в эпоху
Смуты. СПб., 2008. С. 389.
1

ЛЮДИ
о смутного времени

Simonis Starovolsci. «Sarmatae bellatores…»
Kolonium, 1631. S. 222–223, 225–226; Herbarz Polski Kaspra Niesieckiego. T. VI. Lipsk, 1841; Biblioteka warszawska. T. II. 1854. Rozmaitosci. S. 385–387;
Tyszkowski K. Aleksander Lisowski i jego zagony na
Moskwe // Przegłąd Historyczno-Wojskowy. T. V., Zeszczyt 1. Warszawa, 1932. S. 12–24. (Cz.2); Wisner H.
Lisowczycy. Warszawa, 2004. S. 66, 71.
3
Книга сеунчей 1613–1619. Документы Разрядного приказа о походе А. Лисовского (осеньзима 1615 г.) // Памятники истории Восточной
Европы. Т. 1. Москва–Варшава, 1995.
4
Видекинд Ю. История шведско-московской
войны XVII века. М., 2000. С. 300.
2

167

Relacja Aleksandra Jozefa Lisowskiego z przebiegu wyprawy w gląb Moskwy w r. 1615–1616. // K. Tyszkowski. Materiały do życiorysu Alexsandra Lisowskiego // Przegłąd Historyczno-Wojskowy. T. V. Zeszyt 1.
Warszawa, 1932. S. 251.
6
List jm Pana Alexandra Lisowskiego do ludzi
bez sluzby woyskowey będących // K. Tyszkowski. Materiały do zyciorysu Alexsandra Lisowskiego // Przegłąd Historyczno-Wojskowy. T. V. Zeszyt 1. Warszawa,
1932. S. 101.
7
Relacja Aleksandra Jozefa Lisowskiego… S. 251.
8
Отписка царю боярина и воевод князя Дмитрия Пожарского с товарищами о служивших в
русском войске англичанах. Распросные их речи //
РИБ. Т. 8. СПб. 1884. Стб. 126–127.
9
Wisner H. Lisowczycy. Warszawa, 2004. S. 65.
10
Видекинд Ю. История шведско-московской
войны XVII века. М., 2000. С. 300.
11
Relacja Aleksandra Jozefa Lisowskiego… S. 251.
12
«А такова грамота послана от государевых
бояр к Литовским послом к бискупу Киевскому с товарищи против их грамоты с гонцом с Максимилияном Каличецким» // Сборник РИО. Т. 142. С. 708.
13
Отписка царю боярина и воевод князя
Дмитрия Пожарского с товарищами… Стб. 127;
Новый летописец. С. 169.
14
Книга сеунчей 123 г. // Временник императорского Московского общества истории и древностей российских. М., 1849. Книга 4. С. 7–8.
15
Relacja Aleksandra Jozefa Lisowskiego… S. 251.
16
Архив СПбИИ РАН. К. 114. Listy Zygmunta III, krola Polskiego, do Lwa Sapiehy, kanclerza litewskiego z lat 1598–1622. Оп. III а. № 127.
Ед. хр. 19–19 об.
17
Wisner H. Lisowczycy… S. 66.
18
Relacja Aleksandra Jozefa Lisowskiego…
S. 251.
19
Книги разрядные, по официальным спискам. Т. 1. СПб., 1853. Стб. 47–61; СГГиД. Т. III.
М., 1822. С. 131–136.
20
Там же.
21
Забелин И. Е. Минин и Пожарский. Прямые и кривые в Смутное время. М., 1896. С. 135.
22
Новый летописец. С. 170.
23
Relacja Aleksandra Jozefa Lisowskiego… S. 252.
24
Подробный письменный отчет нидерландских посланников фан-Бредероде, Басса и Иоахи5

168

ма Генеральным Штатам о результатах посольства //
Сборник РИО. Т. 24. СПб., 1878. С. 84–85.
25
Отписка царю боярина и воевод князя Дмитрия Пожарского с товарищами… Стб. 122–123.
26
Wisner H. Lisowczycy… S. 68.
27
Андреев И. Л., Козляков В. Н., Токарев В. А.,
Эскин Ю. М. День народного единства. М., 2009.
С. 201–202.
28
Скрынников Р. Г. Минин и Пожарский…
С. 326.
29
Wisner H. Lisowczycy... S. 68.
30
Расспросные речи в Разрядном приказе
сына боярского из Белева В. Н. Лодыженского о
его пребывании в плену у А. Лисовского // Книга
сеунчей 1613–1619… С. 111.
31
Там же; ДР 1612–1628. Т. 1. СПб., 1850.
С. 182–183.
32
ДР 1612–1628. Т. 1. С. 111–112; Relacja Aleksandra Jozefa Lisowskiego… S. 252.
33
Отписка болховского воеводы С. Н. Волынского в Разрядный приказ о взятии А. Лисовским
Белева // Книга сеунчей 1613–1619… С. 107.
34
Новый летописец. С. 170.
35
Отписка перемышльского воеводы С. Ф. Глебова в Разрядный приказ о взятии А. Лисовским
Перемышля и запись боярского приговора о наказании Глебова // Книга сеунчей 1613–1619…
С. 105–106.
36
1615 г. сентября 21. Отписка калужских воевод кн. Д. И. Долгорукого и Т. Агеева в Разрядный
приказ о посылке в Москву арестованного С. Ф. Глебова // Книга сеунчей 1613–1619… С. 116.
37
Relacja Aleksandra Jozefa Lisowskiego…
S. 252–253; ДР 1612–1628. Т. 1. С. 183.
38
Расспросные речи в Разрядном приказе
сына боярского из Белева В. Н. Лодыженского о
его пребывании в плену у А. Лисовского // Книга
сеунчей 1613–1619. С. 113.
39
Новый летописец. С. 171.
40
ДР 1612–1628. Т. 1. С. 183.
41
Скрынников Р. Г. Минин и Пожарский…
С. 327.
42
ДР 1612–1628. Т. 1. С. 183.
43
Relacja Aleksandra Jozefa Lisowskiego…
S. 255.

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

А. О. Никитин

рязанцы Смутного времени:
Лица и СудьБы
Заметная роль, принадлежавшая в годы Смуты рязанской дворянской корпорации, как и самой Рязанской земле, являвшейся тогда ареной почти непрерывных
военных действий, отмечалась историками со времён Н. М. Карамзина. Можно
сказать, что благодаря Смуте рязанское дворянство появляется на исторической
сцене и удостаивается самостоятельных характеристик, вроде известных строк
С. Ф. Платонова: «Рязань тогда отличалась очень постоянным и сплоченным составом служилого населения, благодаря своему обособленному положению между
«диким полем», болотными пространствами так называемой «мещерской стороны»
и сплошными лесами Цны и Мокши. В этом углу давно обжились и перероднились,
ссорились и мирились между собою зажиточные и многолюдные семьи детей боярских «выборных» и «дворовых»: Ляпуновых, Сумбуловых, Ржевских, Биркиных,
Кикиных, Измайловых, Колеминых, Шиловских, Коробьиных, Осеевых и многих других. Хорошо поставленные в отношении служебном и землевладельческом,
люди этого круга были притязательны и отличались гонором»1.
При всей своей яркости, эта характеристика вековой давности неточна в ряде
деталей (например, Ржевские – вовсе не рязанский род, и само их появление в составе рязанских помещиков вместе с князьями Волконскими, Гагариными и Щетиниными, явно не свидетельствует о постоянстве служилого населения), а употребление прилагательного «сплочённый» отражает тенденцию представлять рязанскую
корпорацию служилых землевладельцев априорно консолидированной. Эта идущая
от летописной традиции нерасчленённость «резанцев», которые «всем городом»
восстают, присягают, «воруют», терпят осадное сидение, изменяют, отправляются в
поход по мановению руки вождя, которым априорно оказывается Прокопий Ляпунов, начинала давать трещины сразу же, как только расширялся круг источников.
Уже такие неоднозначные эпизоды Смутного времени, как избиение осенью 1606 г.
верных В. Шуйскому воевод тульско-рязанских городов (в том числе Петра Вердеревского и Никиты Измайлова, родного брата небезызвестного Артемия), к чему,
по данным «Карамзинского хронографа», приложил руку П. Ляпунов2 или военное противостояние в 1611 г. того же П. Ляпунова с Исаком Сумбуловым (впоследствии – благополучным воеводой Михаила Фёдоровича), пришедшим с «русскими
ворами» и черкасами «воевать рязанские места»3, не слишком вписывались в эту
концепцию. Ныне источниковая база неизмеримо расширилась, взгляд историков
на события Смуты стал более стереоскопичным, и мы не делаем особого открытия,
замечая, что рязанское дворянство было отнюдь не сплочённым – по крайней мере,
его верхушка. Принадлежность к одной корпорации не мешала её представителям
ЛЮДИ
о смутного времени

169

периодически оказываться по разные стороны баррикады. И надо признать, что
предпосылок именно к такому обороту событий существовало гораздо больше, чем
к проявлениям сплочённости рязанского дворянства.
Мятеж под Кромами, свержение Годуновых, убийство Лжедмитрия I, движение
Истомы Пашкова и Болотникова, сражение под Коломенским, осада Москвы тушинцами, низложение Василия Шуйского, присяга Владиславу, искательство вотчин и чинов в лагере Сигизмунда, I ополчение и его распад, II ополчение, борьба
с Заруцким и казаками – история Смуты может рассматриваться как цепь кризисов,
своего рода политических землетрясений, в лучшем случае, встряхивавших социальную структуру общества, а при наиболее сильной амплитуде толчков превращавших её в обломки. В этих обстоятельствах отдельно взятый служилый человек становился либо беспомощной игрушкой в руках стихии, либо вынужден был делать
выбор из непредсказуемых альтернатив. Понятно, как это отражалось на судьбах
провинциальной дворянской корпорации: существовашие в латентной форме центробежные тенденции вырывались наружу и с каждым «подземным толчком» корпорация всё более и более рассыпалась.
В эпохи относительной стабильности служилая корпорация склеивается сословным интересом, системой поручительств, традицией местничества «всем городом», наконец, страхом индивида перед социальным одиночеством. В то же время
такая корпорация подспудно раздирается родовым соперничеством, скрытой или
явной враждой, подогревавшейся многолетними соседскими тяжбами за «поместейца» и готовностью служилого человека беззастенчиво работать локтями, когда
возникает шанс продвинуться по иерархической лестнице. Как отмечает П. В. Седов, «поместные и денежные оклады составляли, наряду с землевладением, главную
заботу дворянства… Повышение оклада было желанной наградой для служилого
человека, социальный статус которого зависел не только от местнического положения, но и от размера оклада»4. Но в этой погоне за окладами, за повышением
в статьях служилый человек неибежно встречал конкурента в лице товарища по
корпорации, зачастую оказывавшегося и соседом по поместью, что могло означать
либо родство, либо старинную вражду по поводу межей, четей пашни и копен сена.
Каждый служилый землевладелец ревниво следил друг за другом, выжидая предлога
начать челобитничать или отсуживать себе соседский жеребей.
Способом добиться своих целей было, разумеется, упрочение положения рода
внутри корпорации. Но существовал и другой путь – опора не на внутренние, а на
внешние, метакорпоративные связи – с «большими» людьми государева двора и
московских приказов. Это могла быть некая форма клиентелы, где обязательства
перед патроном, безусловно, вступали в противоречие с корпоративными обязательствами, а в годы Смуты именно первые определяли линию поведения того или
иного служилого человека.
Понятно, что пока нами излагаются лишь общие соображения, претендующие
на статус исследовательской гипотезы. Чтобы на рязанском материале подтвердить
либо опровергнуть её, необходимо дифференцировать заслоняющуюся монументальной фигурой Прокопия Петровича Ляпунова массовку рязанских дворян и детей боярских, на отдельные фигуры, выстроить, насколько источники позволяют,
их протобиографии, а может быть – почему и не помечтать – попытаться разглядеть
за цифрами поместных окладов и перечислением мест службы человеческие индивидуальности.
170

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Это увлекательная, но очень сложная исследовательская задача, которая, разумеется, не может быть полноценно решена в рамках данной статьи. О её масштабе даёт представление простое перечисление рязанцев, так или иначе проявивших
себя в ходе Смутного времени.
Это Ляпуновы – Григорий, Прокопий, Захарий Петровичи, Меншой Иевлевич,
Степан и Яков Григорьевичи, Владимир Прокофьевич, Семён Захарьевич, Фёдор,
Борис и Ульян Семёновичи;
Измайловы – Артемий, Тимофей, Никита и Иван Васильевичи, Василий, Андрей и Иван Артемьевичи; Григорий Васильевич, Василий Андреевич,
Сумниковы-Измайловы – Лаврентий Васильевич и Арсений;
Сунбуловы – Григорий Фёдорович, Пётр Дмитриевич, Михей (Истома) и Исаак
Никитичи;
Биркины – Иван Васильевич, Иван Петрович, Кирьяк Юрьевич, Иван Иванович, Михаил Хрисанфович;
Коробьины – Гаврила Васильевич, Иван, Семён, Василий и Борис Гавриловичи,
Фёдор;
Фёдор Юрьевич Булгаков;
Ржевские – Андрей, Иван и Григорий Никитичи, Иван Андреевич, Иван Иванович;
Кобяковы – Юрий Игнатьевич, Григорий Петрович, Григорий Иванович и Афанасий;
Вердеревские – Пётр Григорьевич, Юрий и Глеб Васильевичи;
князья Гагарины – Семён и Никита Никитичи, Григорий Петрович;
Иван Иванович Дмитриев;
Кикины – Иван и Пётр Фёдоровичи;
князья Щетинины – Иван и Михаил Васильевичи, Василий Иванович;
Иван Иванович Можаров;
Григорий Васильевич Житов;
Язвецовы – Иван Иванович и Прокофий Иванович;
Лукьян Васильевич (?) Муратов;
Чевкины – Василий Петрович, Самсон и Фёдор;
Иван Тихонович Бурцов;
Иван Васильевич Лодыгин;
Толстые – Изот и Фёдор;
Масловы – Василий и Алексей Фёдоровичи, Андрей и Афанасий.
Вся эта толпа, как правило, предстаёт на страницах источников людьми без возраста, без биографий, без психологии, без лиц. Исключение – Прокопий и Захарий
Ляпуновы, на эпитеты которым источники не скупятся, однако, в них явно присутствует значительный налёт мифологизации; очевидно, в частности, стремление
представить Захария неким «злым двойником» положительного в целом Прокопия
(эту литературность ещё более усилил «историк-художник» Н. М. Карамзин).
Увы, источники почти не демонстрируют нам рязанца смутного времени в бытовой обстановке – разве что в случае с Василием Гавриловичем Коробьиным, выполнявшим в конце 1605 г. под Мценском роль пристава у крымских послов. Достигший в царствование Михаила Фёдоровича чина окольничего, ставший видным
дипломатом и начальником Поместного приказа, В. Г. Коробьин, как писал в своём
челобитье Лжедмитрию I мценский сын боярский Иван Черемисинов, 25 октября
ЛЮДИ
о смутного времени

171

1605 г. «вышед [из] своего стану, учел ко мне придиратца и лаеть меня всякою неподобною лаею и… учел бить ослопом сам до полусмерти и живот отбил и руки ослопом отбил неповинно, а сказывает, бутто я к стану его приехал невежливо, а я… далеко не доезжая ево стану с л[ошади] ссел <…> и бив меня… [он Ва]силей писал на
меня ж <…> бутто я приезжал в станы пьян и говорил бутто с [тота]ры без толмачей
и ево бутто Василья лаел»5.
В. Г. Коробьин, как и некоторые другие лица из приведённого выше списка
заслуживают отдельного биографического исследования (очень хорошо, что эта
работа проделана Я. Н. Рабиновичем). Ещё более интересная фигура – Артемий
Васильевич Измайлов. Именно он среди рязанских дворян оказался в наибольшем
выигрыше по итогам Смутного времени. Его карьера, хотя и омрачённая опалой
и казнью много лет спустя после событий Смуты, из которых он ухитрился выйти
невредимым, возвысившимся и обогатившимся (В 1602/03 г. его поместный оклад
составлял 400 четей, а в 1613 г. за ним с сыновьями налицо было 3836 четей6), яркий
пример того, как эпохи великих потрясений, несущие одним гибель, оборачиваются для других социальным лифтом.
Отсутствие чёткой биографической проработки влечёт мифологизацию исторического персонажа. Так, описывая предпосылки мятежа под Кромами, Р. Г. Скрынников пишет: «В числе других лиц в южных городах был захвачен Артемий Измайлов. За считанные недели этот худородный дворянин из пленника превратился в
дворецкого, думного дворянина и ближнего человека «царевича». Измайлов был
рязанским дворянином и приятелем Ляпунова. Многие его родственники служили в
армии Мстиславского. Скорее всего, именно Измайлов помог организовать заговор
среди рязанских дворян, за что и был удостоен исключительных милостей»7.
Как и у С. Ф. Платонова, мы находим в этой цитате стремление представить
рязанских дворян единым целым. О «приятельстве» Артемия Измайлова с Прокопием Ляпуновым нет никаких данных, а выводить его из того факта, что П. П. Ляпунов по царскому повелению сказывал окольничество А. В. Измайлову было бы
наивно. Понятие «худородство» может быть применено, скорее, к Ляпуновым, но
никак не к Измайловым8. Наконец, в своих предположениях Р. Г. Скрынников не
учитывал, что Измайловых с Рязанью связывали больше вотчины и поместья, чем
служба. Измайловы традиционно служили не с городом, а по выбору, занимали воеводские должности и достигали чинов московских дворян, как, например, Василий
Петрович Измайлов, отец Артемия9. Участниками земского собора 1598 г., выбиравшего на царство Бориса Годунова были А. Я. Измайлов (московский дворянин)
с сыновьями Василием (выборный) и Игнатием (жилец), и трое сыновей умершего
к тому времени В. П. Измайлова – Никита, Тимофей (жильцы) и сам Артемий (выборный)10. Поэтому взлёт Артемия Васильевича при всей его стремительности был,
в известной мере, подготовлен историей рода, и не идёт ни в какой сравнение с
действительно экстраординарной карьерой П. П. Ляпунова.
Чтобы не впадать в плен допущений, основанных на приблизительных представлениях о рязанских реалиях рубежа XVI–XVII в., следует внимательно изучить
служебные карьеры рязанских дворян, их родственные связи и структуру землевладения. И начинать нужно издалека, со времён Ивана Грозного, ибо именно тогда
были заложены фундаменты многих конфликтов, проявившихся в годы Смуты.
Иерархию рязанского дворянства середины XVI в. фиксируют Тысячная книга и Дворовая тетрадь. Так, тысячниками (3-й статьи) среди рязанцев были выбра172

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

ны пятеро братьев Денисьевых (Иван, Михаил, Фёдор Меньшой, Юрий и Иван
Меньшой Булгаковичи), Иван Яковлевич Измайлов и Никита Григорьевич Ржевский. Роды Денисьевых-Булгаковых и Измайловых возглавляют, сразу вслед за
В. Д. Фёдоровым, и Дворовую тетрадь11. Заметными деятелями Смутного времени
окажутся сыновья Ю. Б. Денисьева и Н. Г. Ржевского – Фёдор Юрьевич Булгаков,
Андрей, Иван и Григорий Никитичи Ржевские, а также племянник И. Я. Измайлова –
Василий Андреевич Измайлов.
И. Я. Измайлов известен как воевода в Михайлове и голова большого полка в
1560 г.12 В 1562 г. он попал в опалу в связи с попыткой побега князя И. Д. Бельского, а в 1568 г. оказался в числе казнённых по делу боярина И. П. Фёдорова13. Его
братья Василий и Андрей продолжали служить вплоть до конца XVI столетия. Уже
говорилось, что дворянином московским и участником Земского собора 1598 г. был
А. Я. Измайлов. В том же году в последний раз появляется в разрядах В. Я. Измайлов, назначенный вторым воеводой на Рязани и местничавший по этому поводу
с первым воеводой И. О. Полевым14.
Столь же благополучно сложилась долголетняя карьера Никиты Григорьевича
Ржевского. Тысячник 1550 г., он был участником Земского собора 1598 г., а закладная кабала П. Д. Костенкова Н. Г. Ржевскому на сельцо Ильинское датирована даже
1601/02 г.15 Именно Н. Г. Ржевский в 1584 г. в Московской судной палате рассматривал (на первом этапе) вместе с окольничим кн. Б. П. Засекиным знаменитое дело
Т. Д. Шиловского с дьяком А. В. Шерефединовым, окончившееся изобличением
Р. П. Биркина и А. П. Ляпунова в лжесвидетельстве16.
Пятыми, после В. Д. Фёдорова, Булгаковых-Денисьевых, Измайловых и Чевкиных стоят в Дворовой тетради Сунбуловы – Михаил и Иван Фёдоровичи. Потомок
Семёна Фёдоровича Ковылы Вислого17, М. Ф. Сунбулов появляется в разряде похода на луговых черемисов в 1552 г., как воевода передового полка в третей посылке.
Последний раз он упоминается в разрядах в 1570/71 г. как голова в Астрахани18. Его
сыновья, сторожа Постельного приказа Фёдор и Семён Михайловичи Сунбуловы
были казнены в августе 1575 г. по делу окольничего князя Б. Д. Тулупова19.
Ф. М. и С. М. Сунбуловы принадлежали к генерации рязанских дворян,
приближенных Иваном IV в годы опричнины. В эту группу входили также зять
А. В. Шерефединова Родион Петрович Биркин, ставший свидетелем последних
минут жизни Грозного, тесть царевича Ивана Ивановича Михаил Тимофеевич Петров – единственный из рязанских дворян, удостоившийся в XVI в. чина окольничего20, братья Юрий и Иван Васильевичи Дмитриевы. Все они были связаны родством – как показывал в 1584 г. Т. Д. Шиловский в иске против А. В. Шерефединова:
«Се Родионова <…> Биркина на Резани и племяни его заговору: Юрь да Иван Васильевы дети Дмитреева, да Михайло да Алексей Петровы с племянники <…> да
Пётр Ляпунов з детьми и с племянники»21. Но если для М. Т. Петрова и Р. П. Биркина пробиться в царское окружение означало фантастический карьерный взлёт: в
Дворовой тетради Петровы стоят на 31-й, а Биркины – на 53-й строчке рязанского
списка (перед Ляпуновыми); то братья Дмитриевы принадлежали к самому знатному роду рязанских бояр. Первая строчка, занимаемая в Дворовой тетради их отцом
Василием Дмитриевичем Фёдоровым22 (это не фамилия, а скользящее дедичество),
определялась, вероятно, его старшинством в происхождении от полулегендарного
Шаи, от которого вели свои роды Назарьевы, Денисьевы, Булгаковы и Измайловы23. Василий Фёдоров был третьим воеводой на Рязани в мае 1548 г. 24
ЛЮДИ
о смутного времени

173

Его сыновья оставили не так много следов в источниках. О Юрии Васильевиче
Дмитриеве, известно, что он «был с блаженныи памяти при государе царе и Великом князе Иване Васильевиче всеа Руси во времени» и, пользуясь этим, завладел
вотчиной В. Н. Вердеревского – половиной сельца Глебова Городища25. Младшему,
Ивану Васильевичу Дмитриеву в походе Ивана Грозного «на берег» против ДевлетГирея в 1576 г. полагалось «в стану у государя спати и у ночных сторож в головах
быти»26. Как показывал в 1584 г. цитировавшийся выше истец Т. Д. Шиловский, за
И. В. Дмитриевым был «в закладе» Никольский Агламазовский монастырь («а преж
того был в закладе за Олексеем за Петровым»)27.
После смерти Грозного многим его любимцам пришлось сойти со сцены. Родион Биркин, Юрий и Иван Дмитриевы служили по выбору со скромными для их
амбиций окладами – по 550 четей у Р. П. Биркина и Ю. В. Дмитриева и 400 четей
у И. В. Дмитриева. Последнее упоминание о Ю. В. Дмитриеве содержится в списке дворян, намеченных к участию в шведском походе 1589–1590 гг. Ю. В. Дмитриеву надлежало Суздаль «збирать», но в списке против его имени стоит: «Болен».
И. В. Дмитриев тогда же был отправлен «збирать» Волок и Верею28.
Следующее поколение рязанских дворян – уже непосредственные участники
событий Смутного времени, появляющиеся на службе, подобно братьям Ляпуновым, к середине 1580-х гг.29 В Боярском списке 1588/89 г. фигурируют выборные
с Рязани: Ржевские – Андрей (с окладом в 450 четей) и Иван Никитичи, Артемий
Измайлов, Иван Петрович Биркин, Фёдор Юрьевич Булгаков (по 400 четей)30.
Стартовые позиции у будущих фигурантов Смуты не совпадали. Если Измайловы медленно, но неуклонно поднимались вверх, если Ляпуновым нечего было
терять, у них всё было впереди, то сыну казнённого опричника Григорию Фёдоровичу Сунбулову после постигшей его семью катастрофы и конфискации поместий31, приходилось заново отвоёвывать место под солнцем. Он выстоял в борьбе
за существование, не подозревая, конечно, каким благом для русской культуры это
обернётся. Нам-то, с огромной временной дистанции очевидно, что Г. Ф. Сунбулову обязательно нужно было оставить дочь, которая выйдет замуж за Петра Тимофеевича Пушкина; ведь прервись родословная ниточка, и не суждено было бы
появиться на свет великому поэту32. (Жизнь неистощима на скрытые каверзы. Выискивая среди деятелей Смутного времени своих предков, автор «Бориса Годунова»
остановился на Гавриле Григорьевиче Пушкине, приходившемся лишь троюродным
братом прямому предку поэта, между тем как родной пращур Александра Сергеевича и по отцовской, и по материнской линиям – Григорий Сунбулов – по авантюрным поворотам биографии едва ли уступал Гавриле Пушкину!)
Очень важен вопрос о взаимоотношениях рязанских служилых людей, их покровителях, конфронтациях и родственных связях. Как явствует из судного дела
Т. Д. Шиловского с А. В. Шерефединовым 1584 г., Ляпуновы были связаны родством и клановой солидарностью с Р. П. Биркиным, Ю. В. и И. В. Дмитриевыми,
М. Т. и А. Т. Петровыми, Язвецовыми, Кошелевыми и некоторыми другими родами, меньшего значения33. Таким образом, через Р. П. Биркина, свойственником
Ляпуновых был и могущественный дьяк А. В. Шерефединов. На родных сёстрах
(дочерях Булгака Андреевича Каркадымова-Таптыкова) были женаты Григорий
Петрович Ляпунов и сын знаменитого опричника Тимофей Васильевич Грязной34.
«Да нам же Ляпуновы свои: за Прокофьем Ляпуновым наша сестра», – сообщали
в одном из челобитий 1629 г. Захарий, Василий и Григорий Колемины35.
174

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Известно, что А. Я. Измайлов «переменился в разрядах» после породнения с Годуновыми36. В исключительном фаворе находились Измайловы (в первую очередь,
сыновья Василия Петровича) в правление Василия Шуйского. Анонимный составитель найденного И. О. Тюменцевым списка «ушников» Василия Шуйского даёт
им более чем выразительные характеристики:
«Окольничей Ортемей Васильев сын Измайлов. Был у воровских дел у Шуйского.
Отливошной чашник Тимофей Васильев сын Измайлов.
Спальник Иван Васильев сын Измайлов. Был у Шуйского у чародеев и у кореньщиков. Ближе ево и не было.
Стольник Василей Ондреев сын Измайлов. А братья ево и племянники ближние стряпчие»37.
По сведениям того же источника, Измайловы до последнего поддерживали
В. Шуйского, уже сведённого с трона, (хотя впоследствии, как люди прагматичные, отправились в лагерь польского короля под Смоленск, выпрашивать себе
чины и вотчины38).
Факт временщичества Измайловых при царе Василии требует объяснения. Возможно, это была плата за участие Артемия Васильевича в заговоре против Лжедмитрия I (источники этого не фиксируют, но ближний человек, «сидевший у ествы»
самозванца39, не мог не быть заговорщиком – иначе он не сохранил бы своего положения после переворота) и за гибель в Путивле от рук мятежников зарайского
воеводы Никиты Васильевича Измайлова. Но есть и другое объяснение, не отменяющее, впрочем, и предыдущих, что Измайловы ещё до событий Смуты принадлежали к «партии Шуйских», как, возможно, Ляпуновы – к «партии Голицыных».
О расчистке Прокопием и Захарием Ляпуновыми дороги к трону для князя Василия
Голицына прямо говорилось во «Втором ответе» литовско-польских послов на съезде под Смоленском в ноябре 1615 г.40
Вероятным представляется наличие высокопоставленных покровителей и
у других рязанских дворян. Например, согласно челобитью Ульяна Ляпунова на
И. А. и И. И. Ржевских, те состояли в «дружбе и свойстве» с кравчим Лжедмитрия I
князем И. А. Хворостининым41. Но здесь речь идёт о Ржевских – роде достаточно
знатном. Обосновать же существование клиентских отношений провинциальных
детей боярских к представителям московской знати легче на умозрительном уровне, чем документально. Тем не менее, уже не раз упомянутое нами дело Т. Д. Шиловского с А. В. Шерефединовым, демонстрирующее вовлечённость мелких землевладельцев Старорязанского стана в рейдерские махинации московского дьяка,
показывает, что в существовании такой «клиентелы по-русски» были заинтересованы обе стороны.
Переходя к теме конфронтаций, обратим, прежде всего, внимание на местнические дела, в которых сталкивались представители рязанских дворянских родов.
1 апреля 1604 г. Григорий Сунбулов, назначенный вторым воеводой передового
полка (Рязанский разряд) местничал с Артемием Измайловым, получившим такое
же назначение в большой полк, и выиграл этот спор. Уже во времена Михаила Фёдоровича Семён Гаврилович Коробьин. несколько раз (с 1615 по 1626 гг.) заводил
местнический спор с Артемием Измайловым, а в марте 1628 г. Василий Григорьевич
и Ульян Семёнович Ляпуновы безуспешно местничались с Василием Петровичем
Чевкиным и Василием Гавриловичем Коробьиным42.
ЛЮДИ
о смутного времени

175

Разумеется, местнические споры носили зачастую формальный характер и не
предполагали существования родовой вендетты. Но они иногда лишь выносили на
поверхность вражду, имевшую вполне материальную подоплёку.
Захарий, Василий и Григорий Колемины в 1629 г. жаловались на воеводу
Переяславля-Рязанского стольника князя Андрея Солнцова-Засекина, преследовавшего Колеминых якобы за то, что их родичи Ляпуновы «родом били челом… на
него князя Андрея, чтобы у него в полку не быти». При этом братья Колемины отмечали: «У нас вотчинишка смежна со князем Фёдором да со князем Никитою Засекиными, и у нас со князем Фёдором да со князем Никитою недружбы многие про
землю»43. Сами того не подозревая, Колемины нашли замечательную формулировку модели взаимоотношений землевладельцев, которую можно свести к уравнению:
у Х. и Y. вотчинишка смежна = у Х. и Y. недружбы многие про землю.
Если принять эту формулу, то особого внимания заслуживают в писцовых книгах конца XVI в. случаи, когда один населённый пункт поделён между будущими
фигурантами Смуты или их родителями. Так, по писцовым книгам 1594/5–1597/8
жеребьи села Ходынина Окологородного стана делились между Андреем Никитичем Ржевским, Григорием Васильевичем Житовым и братом несостоявшегося царского тестя Алексеем Тимофеевичем Петровым; село Горетово Каменского
стана – между Иваном Никитичем Ржевским и Семёном Иевлевичем Ляпуновым;
полдеревни Албышевой того же стана – между Иваном Фёдоровичем Кобяковым и
Василием Никитичем Вердеревским. В деревнях Городище и Глебкове Перевицкого стана жеребьи вотчин делились между (вчитайтесь только!) Василием и Андреем
Яковлевичами Измайловыми, Григорием Петровичем Ляпуновым, Андреем Никитичем Ржевским и Гаврилой Васильевичем Коробьиным44. Подобная дробность
владений столь «притязательных» (С. Ф. Платонов) людей не только сама по себе
есть почва для конфликтов, но возможно, указывает на бурную историю землевладения, каких-то частичных конфискаций и раздач. Иногда эти следы вполне явные.
Так, неоднократно упоминавшемуся нами Андрею Яковлевичу Измайлову принадлежали по писцовым книгам Каменского стана 1594/5–1597/8 гг. бывшие поместья
Ф. М. и С. М. Сумбуловых (село Вороново), Петра Ляпунова (половина села Быкова) и даже самого Прокофия Ляпунова (жеребей села Залипяжья)45.
В качестве примера весьма причудливого оборота земельной собственности
второй половины XVI в. можно привести вотчину Ю. В. Дмитриева – полсела Глебова Городища Кобыльского стана. Как показывал в 1625 г. Ю. В. Вердеревский,
«Юрьева сестра родная была за Васильем за Булыкиным, а Васильева дочь Булыкина была за дедом моим, за Микитою Вердеревским, и Юрья… Дмитреев тое вотчину
свою продал пусту владышним детям боярским, и отец мой, Василей, по ротству по
матери своей по Васильеве дочери Булыкина о той вотчине выкупе бил челом, и тое
вотчину по родству выкупил, и как выкупил, и грамота на ту вотчину была дана, и
как Юрья Дмитреев был с блаженныи памяти при государе царе и великом князе
Иване Васильевиче всеа Руси во времени, и он тою вотчиною у вотца моево завладел, и блаженныи памяти при государе царе и Велиом князе Фёдоре Ивановиче всеа
Руси бил челом отец мой на нево, Юрья, о той вотчинке и искал на нём, Юрье, и по
государеву указу та вотчинка отцу воему опять отдана и правая грамота отцу моему
на ту вотчинку была дана»46.
Какими способами мог завладеть временщик эпохи Грозного чужим владением,
демонстрирует уже упоминавшееся дело Т. Д. Шиловского с А. В. Шерефединовым
176

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

и Р. П. Биркиным, «вымучившими» у первых поместье при активном пособничестве
Александра Петровича Ляпунова47.
Что же говорить о годах Смуты? Здесь земельная собственность перетекает из
рук в руки (в основном, на бумаге) при каждой смене власти, а жадные до пожалований дворяне зорко стерегут, какая деревенька окажется бесхозной в результате гибели или опалы её владельцев. В сущности, наряду с конкретными военными
противостояниями идёт скрытая война всех против всех, даже тех, кто находится
в одном стане.
Так, после отъезда в Тушино И. Н. Ржевского, Афанасия и Григория Кобяковых, Ивана и Кирьяка Биркиных их поместья достаются Захарию Ляпунову с сыном
Семёном. Тут уже не имеет значения, что Ржевские Ляпуновым – «недруги великие», а Биркины – «племя». Но «перелёты» в один прекрасный день вновь перебегают из тушинского лагеря в Москву, поместья им возвращаются, поэтому отец и
сын Ляпуновы требут себе новых пожалований, на сей раз, из дворцовых земель48.
Выправив себе в июле 1610 г. (вероятно, за считанные дни до сведения с престола В.Шуйского, в чём Захарий Ляпунов сыграл одну из главных ролей) грамоту
на дворцовое село Казарь (510 четей) с прилегавшими к нему великолепными сенокосами (ставилось по 2000 копны)49, Захарий не успокоился, и уже перед Сигизмундом III, будучи в составе московского посольства, челобитничал об «изменничьем
поместье» Андрея Никитича Ржевского, сельце Дядькове, деревнях Горяиновой и
Баграмовой, прося их себе сразу в вотчину (а заодно и перевода из поместья в вотчину Казари). 5 октября 1610 г. желанный «лист на отчизну» был З. П. Ляпуновым получен50. Характерно, что в то же самое время Иван и Григорий Никитичи Ржевские
выпрашивали себе у Сигизмунда и Владислава боярство и окольничество: «что мы
за вас, Великих Государей в тюрме сидели, а брата, Государи, нашего родного велел
Шуйский убить»51. 25 сентября 1610 г. И. Н. Ржевскому было пожалован чин окольничего, Г. Н. Ржевскому – думного дворянина, а двум их сыновьям – стольников.
Кроме того, в течение одной недели, с 21 по 28 сентября оба получили не менее семи
«листов» на поместья в разных уездах, в т.ч. Рязанском52.
Этот тип поведения свойственен не только рязанской дворянской верхушке.
Рядовой сын боярский Григорий Иванович Украинцев 14 октября 1607 г. выправляет себе в лагере В. Шуйского под Тулой ввозную грамоту на поместья Василия
Пердлева и Степана Строилова в Ряжском уезде. Оба они – служилая мелкота,
примкнувшая, по всей видимости, к движению И. Болотникова. За Строиловым –
40 четей, за Пердлевым – 25 53. Разумеется, можно трактовать данный случай как
пример социального расслоения, но даже верхушка рязанских дворян в критические моменты Смуты не демонстрировала единства. Так, согласно грамоте царя
Василия Г. Ф. Сунбулову от 8 декабря 1606 г., на бывшую вотчину Григория Ивановича Кобякова деревню Наспище и четь деревни Калитиной Окологородного стана Рязанского уезда, Григорий Кобяков «на резанцов доводил Истомки Пашкову и
отаману (И. Болотникову. – А. Н.), что оне хотят ехать к нам к Москве»54.
Этот любопытный эпизод добавляет живую деталь к известному факту раздельного перехода рязанцев из войска И. Болотникова в лагерь В. Шуйского: сначала,
15 ноября 1606 г. «из воровских полков переехали Коробьины и иные Резанцы» (как
отмечает В. Н. Козляков, перебежчиков набралось всего 40 человек), и лишь позже,
в ходе решающего сражения 2 декабря 1606 г. «Истома Пашков с Резанцы приехали к Москве ко государю»55. Вероятно, Г. И. Кобяков оказался в числе тех пятиЛЮДИ
о смутного времени

177

сот дворян, которые сопровождали И. Пашкова56, и это провело черту между ним
и Коробьиными, а также Ляпуновыми и Г. Ф. Сунбуловым, входившими в число
«иных Резанцов», что первые явились к В. Шуйскому и были осыпаны царскими
милостями).
Не приходится сомневаться, что источником сведений об «изменническом»
поведении Г. И. Кобякова являлось челобитье Г. Ф. Сунбулова, воспользовавшегося
этим поводом, чтобы заполучить Наспищи – вотчину, принадлежавшую до Г. И. и
И. Ф. Кобяковых его двоюродному дяде Степану Фёдоровичу Сунбулову (ещё один
пример переходивших из поколение в поколение «недружб за землю»).
Григорий Иванович Кобяков – один из немногих рязанцев, чьи похождения
во время Смуты восстанавливаются по источникам достаточно последовательно.
Его отец, Иван Фёдорович Кобяков, из рода рязанских бояр57, владелец 426 четей
(при поместном окладе в 650 четей) умер на службе в Новом Борисове в 1600 г. Поместный оклад Григория составлял в это время 300 четей, он был, вероятно, ещё
молодым человеком, так как его младшему брату Луке исполнилось лишь 9 лет58.
Вскоре Г. И. Кобяков женился, у него родились сыновья Тимофей и (около1604 г.)
Дмитрий. Как писал в челобитной от 12 марта 1627 г. Дмитрий Григорьевич Кобяков: «в прошлом… во сто пятом на десеть году недруг Прокофей Лепунов у отца
моего Григорья животы все пограбил и… жаловоныя старыя помесныя и вотчинныя
грамоты и заемныя кабалы, и многия людцкия крепости поимал, и отца моего хотел
убить до смерти. И отец мой… от таво Прокофья прибежал с матерью нашею да и с
нами к Москве – кормился именем божьим. А как пришол вор под Маскву и стоял
в Тушине, и на Москве хлеб почел быть дорог, и отец мой, государи, збрел в Тушина
кормитца (sic! – A. H.). И в те… поры старинным поместейцем отца моего Григорья
в Резанском уезде в Каменскоми стану деревнею Обакомовым да селищам Захаровским завлодел … Семён Гаврилов сын Коробьин <…>. И во сто… асмом на десеть
году, как вор побежал ис Тушина в Калугу, и отец… мой с вором в Калугу и в иныя
воровския городы не поехол – приехол к Москве, принёс свою вину блаженныя
памети ко государю царю и великому князю Василью Ивановичю всеа Руси, и царь
Василей отца моего пожаловал, вину ему велел отдать.<…> И отец… мой на Резань
съехоть не смел, блюдяся убойства от Прокофья Лепунова, скитал[ся] на Москве.
А как… во сто девятом на десеть году литовския люди на Москве [лю]дей посекли
и Москву выжгли, и в те, государи поры, что было у отца моего рухледи и… государевы жаловолныя грамоты, и то всё погарело в те поры на Москве. А отца моего…
заперли в те поры в Кремле. И во сто… двадесятом году отец мой ушол [и]з осады и
лежал болен»59.
К этому следует добавить, что раздачей, в которую пошли вотчины и поместья
Григория и Афанасия Кобяковых после их отъезда в Тушино попользовался не только С. Г. Коробьин, но и Семён Захарьевич Ляпунов60. В 123 (1614/15) г. деревня Абакумова и селище Захаровское были указом царя Михаила Фёдоровича возвращены
Г. И. Коробьину, и он владел ими вплоть до своей смерти в 130 (1621/22) г. Но в 1626 г.
С. Г. Коробьин возбудил тяжбу за свою «выслуженную вотчинку и поместейце»61, что
и вызвало встречное челобитье Д. Г. Кобякова, процитированное выше.
Биография Г. И. Кобякова, насколько можно доверять её изложению в челобитной, выглядит нетипичной, если не сказать – маргинальной. При условии, что
мы исходим из представления о «сплочённости» рязанской дворянской корпорации под стягами Прокопия Ляпунова. Но вот судьба последнего представителя рода
178

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Дмитриевых – как мы помним, не совсем чужого Ляпуновым. У Ю. В. Дмитриева
сыновей не было, сын же И. В. Дмитриева, Иван Иванович «царю Василью изменил, отъехол от царя Василья в Тушина, а ис Тушина он, Иван, к Москве к царю
Василью и к бояром не бывал, а был всё в воровстве. Ис Тушина ездил он, Иван,
с Михаилом Салтыковым да с Феткою Ондроновым под Смоленеск х королю, и ис
под Смоленска он, Иван Дмитреев, з Желтовским да с Михаилом Салтыковым да с
Феткою Ондроновым пришол под Москву. И Москву он, Иван, с Олександром Госевским да с Михаилом Салтыковым да с Феткою Ондроновым жгли. И приступал
он, Иван Дмитреев, с литовъскими людми к Симонову монастырю, чтобы Симонов
монастырь взять и высечь, а в те поры в Симонове монастыре сидели государевы
ратные люди. И ево, Ивана Дмитреева, в ызмене под Симоновым монастырём государевы ратные люди убили на приступе, а товарищей ево, которые с ним были
вместе в ызмене, и их в полкех казнили»62. Мы процитировали сказку князя Семёна
Никитича Гагарина, которому досталось богатейшая вотчина И. И. Дмитриева –
село Мишинское с деревней Аннинской. Другая версия звучит в челобитье родной
сестры И. И. Дмитриева, княгини Марьи Волконской: «в моковское розаренья в
119-м году брата моего Ивана убили по приказу недруга нашего Прокофья Ляпунова. И после брата моево при боярех тое вотчины селца Мишинского жеребей отдал
Прокофей Лепунов брата моево Иванове жене Олене на прожиток, покамест она
замуж пойдёт, а два жеребья тое ж вотчины отдал Прокофей князь Семёну да князь
Миките князь Никитиным детям Гагариным»63.
Уже не в первый, и не в последний раз нам встречается мотив несущей смертельную угрозу «недружбы Прокопия Ляпунова». Как жаловался в начале 1612 г. Д. Т. Трубецкому и И. М. Заруцкому князь Василий Иванович Щетинин64, «во 117-м году дядю
его, князя Ивана Щетинина, убил Прокофей Ляпунов по недружбе. И князь Иванов
брат родной, а ево князя Васильев дядя, князь Михайло Щетинин, блюдяся убивства
от Прокофья Ляпунова, отъехал с Москвы в Тушино к царю Дмитрею <…> И то деи
дяди его княж Михайлово поместье дано было Борису Ляпунову. И Бориса Ляпунова
под Москвою убили, а то помесье после Бориса отдано Борисовой матери Ляпунова,
с сыном Ульяном, да з дочерью, з девкою»65.
Безусловно, эти обвинения Прокопия Ляпунова в убийствах и злоупотреблениях, в какой-то степени тенденциозны, но и они не противоречат реалиям Смутного
времени. Сам приход Прокопия Ляпунова к власти в Переяславле-Рязанском должен был носить характер переворота, резко изменившего привычную для рязанцев
иерархию и повлёкшего за собой не только мученическую смерть в Путивле законного рязанского воеводы князя Г. С. Коркодинова, отосланного туда Ляпуновым,
но, почти наверняка, и перераспределение земельной собственности в интересах
клана Ляпуновых, их родственников и свойственников – теми способами, которые
хорошо были знакомы со времён опричнины, и которые вновь легализовала Смута.
Счёт к Прокопию Ляпунову накопился очень у многих, и не один И. Н. Ржевский был ему «недруг великий»66. За смертью основных фигурантов Смуты, разожжённые ими конфликты и «недружбы за землю» перешли в следующие поколения, и ещё много лет спустя в Поместном приказе челобитчиками предъявлялись
в качестве обоснования их прав всевозможные грамоты на вотчины и поместья,
выдававшиеся в Смуту разными правительствами и противоречившие друг другу.
Рекорд, вероятно, установил Ульян Семёнович Ляпунов, четверть века тягавшийся по поводу поместий Андрея и Ивана Никитичей Ржевских («в Резанском уезЛЮДИ
о смутного времени

179

де в Окологородном стану жеребей села Ходынина, да жеребей сельца Баграмова,
да в Ростиславском стану полсельца Потулова, да треть пустоши села Матцкого –
387 четей»), отданных после их бегства в Тушино родным братьям Ульяна Ляпунова, Борису и Фёдору, впоследствии убитых под Москвой. Поместья впоследствии
отошли младшему поколению Ржевских – Ивану Андреевичу и Ивану Ивановичу
Как писал в интересной автобиографическими подробностями челобитной
от 16 мая 1637 г. Ульян Ляпунов, «то поместье за кровь братьев ево дано было ему
Ульяну с матерью, и с невесткою, и с сестрою. И в прошлом де во 120-м году, как
был князь Иван Хворостинин в Переславле Залеском, и то де поместье и грамоты у
него отнял бес сыску и без вины, и отдал Ивану Иванову сыну да Ивану Андрееву
сыну Ржевским по дружбе и по свойству. И о том де поместье бьёт челом Государю
со 122 году, и дело де было выписано, а указу де не было, потому что он был на государевых службах под Смоленским полтора года, да на Резани, и от татар был ранен
и лежал от ран многое время. И как де он от раны обмогся, и он де был на службе
в Можайску против королевича, и в подъезде де он под Вязьмою ранен, и от тое
де он раны лежал болен многое ж время. И как горел Кремль и Китай, и то де дело
згорело не вершено, а после де пожару был он на службе на Михайлове, в Пронску
и под Смоленском. И под Смоленском де он ранен и взят был в полон в Литву. А те
де Иваны Ржевские тем братьев ево и ево кровным поместьем владеют напрасно,
неведомо почему67».
Необходимо добавить, что с И. И. Ржевским Ульян Ляпунов делил село Горетово Каменского стана – ещё одно доказательство «уравнения Колеминых»!
В 1639/40 г. И. И. Ржевский умер, а его поместья отошли двоюродным братья Никите и Андрею Григорьевичам и вдове Соломониде «на прожиток»68. Но Ульян Ляпунов упорно продолжал челобитничать – последний раз уже при новом царе Алексее
Михайловиче, пока 7 апреля 1649 г. бояре не приговорили тем поместьям быть за
Ржевскими, а Ульяну Ляпунову приговорили отказать: «таких старых дел по государеву указу и выписывать не велено, не то что их переделывать»69. Этот боярский
приговор как бы подвёл символическую черту под страстями, претензиями, и злопамятностью Смуты.
***
Целью своей работы мы видели: обобщить некоторые наши наблюдения, касающиеся судеб рязанской служилой корпорации на рубеже XVI–XVII вв., а также
обосновать предположения о её фактическом распаде в Смутное время, о существовании некой формы клиентелы между провициальными дворянами и представителями боярской аристократии и влиянии этих связей на политическую ориентацию
служилых людей в ходе Смуты. Все эти вопросы тесно связаны с историей становления дворянского сословия Московского государства в целом и предполагают
расширения временного охвата исследования, как минимум, на целое столетие.
Полноценная разработка этой темы, хотя бы на материале одного лишь Рязанского края, требует введения в оборот значительного источникового материала XVII в.
(после 1613 г.), систематической публикации которого до сих пор уделялось гораздо
меньше внимания, чем документам доромановской эпохи. Если мы смогли в какойто степени обозначить отдельные перспективы такого исследования, то задачу настоящей статьи следует считать выполненной.

180

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Платонов С. Ф. Очерки по истории Смуты
в Московском государстве XVI–XVII вв.: Опыт
изучения общественного строя и сословных отношений в Смутное время / Отв. ред. Я. Н. Щапов;
ст. Е. В. Чистяковой. 5-е изд. М., 1994. С. 181.
2
Восстание И. Болотникова: Документы и
материалы / Сост. А. И. Копанев и А. Г. Маньков.
М., 1959. С. 110.
3
ПСРЛ. Т. XIV. Первая половина: I. Повесть
о честном житии царя и великого князя Феодора
Ивановича всея Руссии; II. Новый летописец /
Под ред. С. Ф. Платонова и П. Г. Васенка. СПб.,
1910. С. 107.
4
Седов П. В. Поместные и денежные оклады
как источник по истории дворянства в Смуту //
Архив русской истории: Научный исторический
журнал. М., 1993. Вып. 3. С. 227, 241.
5
РГАДА. Ф. 141. 1605 г. Д. 3. Л. 3–4.
6
Боярские списки последней четверти XVI –
начала XVII вв. и роспись русского войска 1604 г.:
Указатель состава государева двора по фонду Разрядного приказа / Сост. С. П. Мордовина и А. Л. Станиславский. М., 1979. С. 207; Барсуков А. П. Докладная выписка 121 (1613 г.) о вотчинах и поместьях. М., 1895. С. 3.
7
Скрынников Р. Г. Социально-политическая
борьба в Русском государстве в начале XVII века.
Л., 1985. С. 249–250.
8
Павлов А. П. Государев двор и политическая
борьба при Борисе Годунове. СПб., 1992. С. 114.
9
Там же. С. 112, 114, 241.
10
ААЭ. Т. 2 (1598–1613). СПб., 1836. С. 44–45.
11
Тысячная книга 1550 г. и Дворовая тетрадь
50-х гг. XVI в. / Подг. к печ. А. А. Зимин. М.; Л.,
1950. С. 72.
12
Разрядная книга 1475–1598 гг. / Под ред.
В. И. Буганова. М., 1966. С. 186–188.
13
Скрынников Р. Г. Царство террора. СПб.,
1992. С. 149, 531–532.
14
Разрядная книга 1475–1598 гг. С. 532–533.
15
ААЭ. Т. 2. С. 44; АСЗ. М., 2002. Т. 3. C. 296.
16
Акты XIII–XVII вв., представленные в Разрядный приказ представителями служилых фамилий после отмены местничества / Сост. А. Юшков.
М., 1898. Ч. I. 1257–1613 гг. С. 201–233.
17
См. родословную роспись Сунбуловых
(подана в Разрядный приказ в 1686 г. М. И. Сунбу1

ЛЮДИ
о смутного времени

ловым, сыном активного фигуранта Смуты Исая
Никитича Сунбулова), опубликованную нами:
Никитин А. О. Сунбуловы – рязанские предки
А. С. Пушкина // Есенинский вестник. Вып. 5.
[Рязань, 2001]. С. 21.
18
Разрядная книга 1475–1598 гг. С. 148, 241.
19
Скрынников Р. Г. Царство террора. С. 479–
480, 544–545.
20
Зимин А. А. В канун грозных потрясений.
М., 1986. С. 14, 47, 91, 98, 248, 267.
21
Акты XIII–XVII вв., представленные в Разрядный приказ… С. 208.
22
Тысячная книга 1550 г. и Дворовая тетрадь
50-х гг. XVI в. С. 166–168.
23
Зимин А.А. Формирование боярской аристократии в России во второй половине XV – первой трети XVI в. М., 1988. С. 267–268.
24
Разрядная книга 1475–1598 гг. С. 116.
25
РГАДА. Ф. 1209. Оп. 1275. Ч. II. Стб. 41408/
175. Л. 24.
26
Разрядная книга 1475–1598 гг. С. 259–260.
27
Акты XIII–XVII вв., представленные в Разрядный приказ… С. 208.
28
Боярские списки последней четверти XVI –
начала XVII вв. и роспись русского войска 1604 г.
С. 143, 283, 284, 313.
29
Козляков В. Н. Род дворян Ляпуновых
в XVI–XVII веках // Четвёртые Яхонтовские
чтения. Материалы межрегиональной научнопрактической конференции. Рязань, 24–27 октября 2006 года / Отв. ред. И. Г. Кусова. Рязань, 2008.
С. 369–370.
30
Боярские списки последней четверти
XVI – начала XVII вв. и роспись русского войска
1604 г. С. 142–143.
31
В послушной грамоте Симеона Бекбулатовича от 7 января 1576 г. приводится ссылка
на память за приписью дьяка А. Щелкалова от
5 января того же года: «Которыя вотчины были за
Фёдором да за Семёном за Сунбуловыми на Резани и в ын[ых] городех, и тех вотчин у их жон
и детей не отнимать, а бытии тем вотчинам за
их жёнами и детъсм и впредь; приказал государь
князь Иван Васильевич Московской» (АСЗ. Т. 3.
С. 341–342). Тем не менее, если вотчины не подвергались конфискации, то на поместья запрет
не рапространялся, и село Вороново Каменско181

го стана досталось после казни Сунбуловых А. Я.
Измайлову (Писцовые книги Рязанского края.
XVI век / Под ред. В. Н. Сторожева. Рязань, 1898.
Т. 1. Вып. 1. С. 317).
32
Никитин А. О. Указ. соч. С. 20–23.
33
Акты XIII–XVII вв., представленные в Разрядный приказ… С. 212.
34
Антонов А. В. Частные архивы русских феодалов XV – начала XVII века // РД. Вып. 8. М.,
2002. № 1718.
35
Акты Московского государства / Под ред.
Н. А. Попова (далее – АМГ). СПб., 1890. Т. I. Разрядный приказ. Московский стол. 1571–1634.
C. 269.
36
Павлов А. П. Указ. соч. С. 134.
37
Тюменцев И. О. Список сторонников царя
Василия Шуйского (Новая находка в Шведском
государственном архиве) // АЕ за 1992 год. М.,
1994. С. 318.
38
31 декабря 1610 г. Сигизмунд III даже пожаловал бывшего спальника И. В. Измайлова
оруж-ничим. Правда, к 7 мая 1610 г. примкнувший
к I ополчению Артемий Измайлов уже считается поляками изменником, а его двор и палаты (бывшие
кн. Ивана Глинского) в Каменном городе пожалованные В.Шуйским обещаны Сигизмундом III
боярину Ивану Никитичу Салтыкову (Акты, относящиеся к истории Западной России (далее –
АЗР). Т. 4 (1588–1632 гг.). СПб., 1851. C. 403, 408).
39
Белокуров С. А. Разрядные записи за Смутное время (7113–7121 гг.) М., 1907. С. 5.
40
АЗР. Т. 4. С. 475.
41
РГАДА. Ф. 1209. Оп. 1275. Ч. II. Стб. 41408/
175. Л. 179.
42
Эскин Ю. М. Местничество в России XVI–
XVII вв.: Хронологический реестр. М., 1994. № 886,
1041, 1245.
43
АМГ. Т. 1. C. 268.
44
Писцовые книги Рязанского края. Т. 1.
Вып. 1. С. 11, 43, 178–179, 365.
45
Там же. С. 317.
46
РГАДА. Ф. 1209. Оп. 1275. Ч. II. Стб. 41408/
175. Л. 24.
47
Акты XIII–XVII вв., представленные в Разрядный приказ… С. 201–233.
48
АИ. СПб., 1841. Т. 2. № 286. С. 347–348.
49
Там же. С. 348.
182

АЗР. T. 4. C. 360.
АИ. Т. 2. № 311. С. 368.
52
АЗР. T. 4. C. 349, 350, 356.
53
АСЗ. Т. 3. С. 367.
54
Там же. С. 342.
55
ААЭ. Т. 2. C. 133; Белокуров С. А. Разрядные
записи за Смутное время… С. 10; Козляков В. Н.
Смута в России. XVII век. М., 2007. С. 204–205, 465.
56
Князьков С. Е. Материалы к биографии Истомы Пашкова и истории его рода // АЕ за 1985
год. М., 1986. С. 72.
57
Зимин А. А. Формирование боярской аристократии… С. 269.
58
АСЗ. Т. 2. С. 188.
59
АСЗ. Т. 3. С. 483.
60
АИ. Т. 2. № 286. С. 347–348.
61
АСЗ. Т. 3. С. 483–485.
62
Там же. С. 487.
63
Там же. С. 488.
64
Князья Щетинины были испомещены в Рязанском уезде при Иване Грозном (АСЗ. Т. 2. С. 413).
65
Там же. С. 412.
66
Касательно смерти И. Н. Ржевского, традиционно трактуемой чуть ли не как следствие попытки закрыть Прокопия Ляпунова своим телом,
то её обстоятельства, на наш взгляд, требуют выяснения. Версию о самоубийственном поведении
Ивана Никитича на казачьем круге невозможно
принять психологически, если видеть в Ржевском
живого человека, а не персонажа пьесы (вроде
драмы С. А. Гедеонова «Смерть Ляпунова»), функция которого – декламировать перед зрителями.
Если И. Н. Ржевским и были произнесены слова:
«За посмешно де Прокофья убили, Прокофьевы
де вины нет», то, скорее всего, они прозвучали в
гораздо более спокойной обстановке и были адресованы отнюдь не распалённым кровью казакам.
А дальше уже мог приложить руку какой-нибудь
«доброхот», который «довёл» атаманам про «разговорчики» Ржевского, с которым у казаков, возможно, были и свои счёты.
67
РГАДА. Ф. 1209. Оп. 1275. Ч. II. Стб. 41408/
175. Л. 171, 179, 180.
68
Там же. Л. 193–194.
69
Там же. Л. 198 об.
50
51

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

ГОРОДА И УЕЗДы В СмутноЕ времЯ.
РЯЗАНСКАЯ «УКРАйНА»
П. В. Седов

униКаЛьные Сведения
о КреСтьянСКих ПовинноСтях в Смуту
Историографический опыт изучения Смуты приводит к выводу о продуктивности комплексного подхода к событиям начала XVII в. Концентрация внимания
исследователей лишь на одном из сословий, участвовавшем Смуте, препятствует
целостному взгляду на проблему. Так было в рамках концепции Смуты как первой
крестьянской войны, когда в центре внимания были лишь крестьяне, холопы, а также казаки, в которых видели все тех же беглых крестьян и холопов. Исследования
последних десятилетий вывели на первый план изучение служилого сословия, в
особенности дворянства. Это существенно продвигает изучение темы, но снова выделяет из всего комплекса событий преимущественно одну составляющую.
Между тем, роль крестьян в крестьянской стране невозможно переоценить.
Речь идет не только о том, что они участвовали в Смуте с оружием в руках, хотя
и это было, а о том, что именно труд крестьян определял саму возможность существования страны. В конечном счете, именно крестьяне создавали материальные
условия для выхода страны из кризиса смутного времени и последующего ее восстановления.
Исследователи не располагают точными сведениями о размерах крестьянских
повинностей Средневековой Руси. Вводимое в научный оборот дело может считаться в этом отношении одним из самых информативных. Оно сохранилось в составе архива новгородской приказной избы, вывезенного в Швецию, и относится к
1610–1611 гг., когда крестьяне Михайловского погоста Ладожский Порог на реке
Волхов детально описали все свои повинности1. Это дело упомянуто в монографии
А. А. Селина, детально изучившего архив новгородской приказной избы. А. А. Селин использовал те сведения этого дела, которые связаны с военными действиями
на новгородской земле. Уникальные данные этого дела о размере крестьянских повинностей выходили за рамки исследования А. А. Селина и, видимо, поэтому не
привлекли его внимания2.
Имеется возможность составить представление о Михайловском погосте на
Ладожском пороге накануне Смуты. По писцовой книге Водской пятины 1582 г.
в этом погосте значилось «28 деревень живущих да 20 деревень пустых, да 4 пустоши, что были деревни, а них двор попов да двор дьячка церковного да крестьянских
живущих 84 дворы, а людей в них 82 человека да 115 дворов пустых, пашни паханые
388 чети с третником да перелогом пашни 624 четверти без полутретника в поле, а в
дву потому ж, сена 3423 копен; в живущем 39 обеж без полутрети, а в пусте 62 обжи
с третью и полполполтрети обжи»3. Погост переживал общее для северо-западных
областей страны запустение: запустело 115 (57,79 %) дворов, почти две трети земель
ГОРОДА И УЕЗДы В СМУТНОЕ ВРЕМЯ. РЯЗАНСКАЯ «УКРАйНА»

183

не распахивались и лежали в перелоге. В среднем на одну живущую обжу приходилось 2,16 крестьянских двора.
С этих земель «оброку иметца и с пошлинам по новому писму з живущих
с 39 обеж без полутрети денгами за волостелин корм и за помещиковы за мелкие
доходы» – 20 рублей 85 1/2 копеек и «посопного хлеба»: ржи и овса по 155 четвертей
с третником, ячменя – 28 четвертей с полуосминою. С пустых 62 1/2 обеж «иметца
денгами» 24 рубля 52 1/2 копейки и «посопного хлеба»: ржи и овса – по 249 четвертей с третником, ячменя – 37 четвертей без полполполтретника4.
Для дальнейшего анализа существенно, что в 1611 г. крестьяне Михайловского погоста несли подати с тех же 39 обеж без полутрети, что и в писцовой книге
1582 г. В новгородских землях начала XVII в. тягло стали считать не обжами, а вытями, которые выступают в данном случае как равные величины.
Осенью 1611 г. дворцовые крестьяне Михайловского погоста Ладожский порог
подали челобитную о том, чтобы с них не собирали податей за два прошлых года,
поскольку они были пожалованы «по королевскому листу» в поместье казачьему голове Тимофею Шарову и новгородскому дворянину Роману Неелову. Размер поместья составлял 400 четвертей земли в одном поле и включал также доход с местного
кабака.
При этом крестьяне исчислили все формальные и неформальные подати и повинности в отношении своих землевладельцев последнего времени. Принципиально важно, что расчеты крестьян были приняты властью, то есть не содержали
преувеличений, несовместимых с реалиями того времени.
Помещики владели этим погостом с 1 сентября 1610 г.: Тимофей Шаров
до Ильина дня 1611 г., то есть до своей гибели во время штурма Новгорода шведами
16 июля, а Роман Неелов – до Николина дня вешнего, то есть до 12 мая 1611 г.
В деле сохранилась память из новгородской приказной избы в местный дворцовый приказ 15 апреля 1611 г. с предписанием аннулировать дачи от имени королевича Владислава и возвратить пожалованные земли обратно во дворец. Приговор был оформлен не от имени одного воеводы, а от всех людей Новгородского
государства: «По приговору боярина и воеводы князя Ивана Никитича большого
Одоевского и дворян, и дьяков, и голов казачьих и стрелецких, и детей боярских, и
гостей, и торговых и посадских, и всяких служивых и жилецких людей Ноугородцкого государства». Перед нами характерное для Смуты участие разных сословий в
управлении страной, разумеется, в рамках положенного каждому сословию статуса.
По этому приговору поместье было отобрано у Романа Неелова, а Тимофею Шарову
в качестве исключения поместье оставили «до тех мест, покамест даст Бог на Московское государство государя».
В деле сохранились данные о том, что крестьяне платили подати на три срока в
году: на Крещение, на Николин и Ильин дни. Следовательно, половина Михайловского погоста, доставшаяся Тимофею Шарову, платила подати за полный год на три
срока, а та часть, которая была за Романом Нееловым – только за часть года, на два
срока. На третий срок, на Ильин день, эта часть погоста была уже дворцовой. Это
обстоятельство объясняет, почему, как мы увидим далее, подати Роману Неелову
оказались на треть меньше.
В погосте значилось 39 вытей, из которых 15 приходилось на долю Тимофея
Шарова. С каждой выти его поместья крестьяне заплатили деньгами по 6 рублей, а
также хлебом, мясом и сеном. Эти данные сведены в таблицу.
184

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Таблица 1. Частновладельческие подати натурой с поместья Тимофея Шарова
в Михайловском погосте Ладожский порог (с 15 вытей)5
Подати

Цена за единицу

Стоимость деньгами

Ячменя 30 четвертей

по 40 копеек

12 рублей

Пшеницы 15 осьмин

33 копейки

4 рубля 95 копеек

Ржи 25 четвертей

30 копеек

7 рублей 50 копеек

Овса 45 четвертей

20 копеек

9 рублей

«Посопной ржи»

15 рублей

6 яловиц

по 1 рублю 20 копеек

7 рублей 20 копеек

50 полстей свинины

полсть по 25 копеек

12 рублей 50 копеек

Конского корма 30 четвертей овса

по 20 копеек

6 рублей

30 возов сена

Итого

49 рублей 70 копеек

Без учета 30 возов сена эта часть податей составляла 6 рублей деньгами и
49 рублей 70 копеек натурой, всего 55 рублей 70 копеек. На каждую выть приходилось, таким образом, 3 рубля 71 копейка.
Далее в крестьянской челобитной приведены еще более интересные сведения
о неформальных дополнительных податях и повинностях. Крестьяне заплатили
Тимофею Шарову в связи с его приездом в поместье с каждой выти по 3 четверти
овса (по 20 копеек), по 1 четверти ржи (по 30 копеек), 3 пуда масла (по 40 копеек
пуд). Стоимость этого оброка составила 2 рубля 10 копеек с выти. Для доставки
этих продуктов из Локоцкого погоста в Новгород крестьяне наняли 15 подвод,
найм каждой подводы обошелся крестьянам по 30 копеек за каждую, всего 4 рубля
с полтиной, то есть обошелся более чем вдвое дороже самого оброка. Под самого Тимофея Шарова, «как он ехал до Новгорода», крестьяне наняли три подводы
за рубль.
По случаю приезда помещика крестьяне «варили пиво и вино курили, солод и
хмель покупая и суды и стряпщика имовали». Эти расходы составили в перерасчете
на каждую выть по 1 рубль 20 копеек. Сверх того, «по Тимофееву ж указу дали прикащиком двем человеком и с лошадми на корм и прикащицких доходов с выти» –
по 75 копеек. Всей крестьянской волостью Тимофею Шарову вскладчину купили
жеребца, с 15 вытей его поместья в общий платеж вышло 2 рубля.
В сумме эти дополнительные повинности и налоги составили 11 рублей 55 копеек. Итого все вышеизложенные подати были оценены крестьянами в 15 рублей
36 копеек с каждой выти.
Мы не располагаем точными сведениями о том, сколько крестьянских дворов
составляло одну выть в Михайловском погосте. В 1611 – 1613 гг. на дворцовых землях Шелонской пятины на выть приходилось от четырех до восьми дворов6. Принимая норму в восемь дворов на выть для Михайловского погоста Ладожский порог, получаем, что подати с одного двора составляли около двух рублей – обычная
величина для конца XVI века7.
ГОРОДА И УЕЗДы В СМУТНОЕ ВРЕМЯ. РЯЗАНСКАЯ «УКРАйНА»

185

Крестьяне отдельно посчитали свои налоги и для той части погоста, которая
досталась другому помещику – новгородскому дворянину Роману Неелову.
Таблица 2. Частновладельческие подати натурой с поместья Романа Неелова
в Михайловском погосте Ладожский порог8
Подати

Цена за единицу

Стоимость деньгами

Ячменя 32 четверти

по 40 копеек

12 рублей 80 копеек

Ржи 15 /2 четвертей

30 копеек

4 рублей 65 копеек

Овса 32 четверти

20 копеек

6 рублей 40 копеек

Конского корма 20 четвертей овса

по 20 копеек

4 рубля

20 возов сена

Итого

27 рублей 85 копеек

По сравнению с податями поместья Тимофея Шарова крестьяне Романа Неелова заплатили меньше: с них вообще не брали пшеницы, «посопной ржи», и мяса
(яловиц и свинины). Возможно, мясо полагалось поставлять ближе к осени, на
ильинский срок. Зато деньгами крестьяне заплатили на рубль больше – всего 7 рублей. О личном приезде Романа Неелова в свое поместье крестьяне не упомянули и
потому значительных расходов в связи с этим не несли.
После того как поместье было отписано у Романа Неелова обратно во дворец,
оно были отдано в корм казакам Тимофея Шарова 110 человекам, «и те казаки имали на нас корму против ноугоротцкого указу на человека по сороку алтын на месяц,
а давали, государь, мы им корму на десять недель». Эти сведения любопытны в плане возможного варианта корма служилого человека эпохи Смуты, в данном случае
конного казака: 40 алтын или 1 рубль 20 копеек на месяц. В перерасчете на год это
составляет 14 рублей 40 копеек.
Для сравнения можно заметить, что аналогичную норму применили и в нижегородском ополчении, когда в 1611 г. смоленским дворянам до верстания по трем
статьям одинаково выдали всем по 15 рублей человеку9.
Далее крестьяне Михайловского погоста посчитали и иные свои подати и
повинности. Ладожский воевода Василий Федорович Бутурлин доправил с них
50 рублей «да к городовому делу и к наряду на подъем по тритцати человек людей,
да на найм для розгону два человека, да шесть подвод. И те, государь, люди и подводы в городе в Ладоги и по ся места безоступно». Затем, когда воевода Василий
Бутурлин со шведским военноначальником Клаусом Ириком шли к Ладоге, то на
михайловских крестьянах взяли «людцкого и конского корму в две статьи и под
Ладогу, и на Вандин остров к наряду» 20 яловиц, 15 баранов, 6 пуд масла коровья,
6 ведер сметаны, 500 хлебов. В данном случае крестьяне не указали цену всех этих
продуктов, а только яловиц и масла: каждая яловица равнялась по цене пуду масла
и составляла 1 рубль 20 копеек. Затем ладожский воевода Григорий Муравьев «доправил» на михайловских крестьянах 5 рублей на корм московским стрельцам и
подымных денег – 8 рублей.
Когда же шведские войска взяли Ладогу, то во время осады и сразу после нее
сельская округа вокруг крепости подверглась разорению: «нас воевали и дерев186

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

нишка наши пожгли и хлеб жатой и сена повозили и нежатой хлеб вытолочили
и жать не давали, и лошади и коровы отогнали, и нас, сирот, побили и в полон
поимали».
Затем мимо Михайловского погоста прошел из Новгорода воевода князь Иван
Мещерский с ратными людьми под Ладогу, где встал «на Гостином поле, и с нашего
Михайловского погоста з достальных крестьянишек доправил» 12 яловиц, 25 баранов, 30 четвертей сухарей, 300 хлебов, 2 четверти с осьминою толокна, 50 четвертей
овса. Он же взял с погоста «с собою, под Ладогу идучи, датошных людей сорок человек конных, и тех людей под Ладогою убили немецкие люди и лошадей взяли».
После в поле под Ладогу прибыл помещик Роман Неелов, а с ним сорок человек
стрельцов, которых крестьяне кормили пять недель. Возможно, этот корм заменил
приезд помещика в свое владение. Далее «приехал на Гостино поле князь Григорей
Волконской с ратными людьми, и доправил на нас корму»: 10 яловиц, 25 баранов,
300 хлебов, 20 четвертей сухарей, 40 четвертей овса. «Да свезли всякие ратные люди
с нашего Михайловского погоста с Обонежской стороны пятьсот воз сена». Крестьянам дали также на прокормление казаков приказа Солового Протасьева – им
крестьяне поставили 300 хлебов, 20 четвертей сухарей, 3 четверти с осьминою толокна, 2 пуда масла, 150 четвертей овса, 100 возов сена.
Вслед за тем на крестьян свалилась новая напасть: «шли немецкие люди под
Новгород, и стояли в Солцы, и к нам приезжали по вся дни, и нас воевали, и людей
мучили и побивали насмерть, и лошадей и коров согнали, и яри сеяти не дали». От
этого разорения «наше волостишко опустело и достальные крестьянишка розбрелись безвестно».
Со слов крестьян русские и шведский войска вели себя по-разному: русские
люди брали корма, а шведы – «жгли», «мучили», «побивали насмерть», отгоняли
скот, топтали посевы и не давали жать и сеять. Примечательно, что крестьянская челобитная была подана в Новгороде при шведах и, следовательно, это был не пустой
поклеп на врага, а простая констатация того как вели себя иноземные наемники на
новгородских землях. Подобное разорение имело самые катастрофические последствия для крестьянского хозяйства.
Без учета шведского разорения итоговые подати и повинности с 39 вытей Михайловского погоста по оценкам самих крестьян составили 1432 рубля 3 алтына. Эти
расчеты не включали также «людей и лошадей, которые взяли под Ладогу». В перерасчете на одну выть это составляло 35 рублей 80 копеек или более четырех рублей с
двора (если считать по 8 дворов на выть). Эта значительная сумма позволяет сделать
вывод о том, что до шведского разорения 1611 г. погост находился в относительно
благополучном положении и оказался в состоянии выплатить значительные подати
деньгами и натурой без недоимки.
Если бы Михайловский погост оставался в дворцовых землях, то с них за это же
время полагалось взять, включая «посопный хлеб» и переводя все подати на деньги, – 666 рублей 50 копеек. Следовательно, находясь в частном владении, крестьяне
переплатили 765 рублей 61 копейку, то есть более чем в два раза.
Перед нами чрезвычайно информативный источник. В нем, в частности, указаны цены на основные сельскохозяйственные товары, что уже само по себе важно.
Сравнение этих цен с известными данными за годы Смуты и за послесмутное время
вплоть до 1630-х годов позволяет прийти к важному выводу: это цены стабильного времени, когда не было дефицита продовольствия. Так, по приходо-расходным
ГОРОДА И УЕЗДы В СМУТНОЕ ВРЕМЯ. РЯЗАНСКАЯ «УКРАйНА»

187

книгам Кирилло-Белозерского монастыря, рожь в 1615 и 1636 годах стоила те же
40 копеек, что и в рассмотренной крестьянской челобитной 1611 г., когда крестьяне
указали свою цену за поставленный хлеб. В некоторые годы послесмутного времени
цена за четверть ржи поднималась до 45 и даже до 60 копеек, но никогда не опускалась ниже 40. Ту же саму картину видим и по ценам на ячмень, пшеницу и овес10.
Таким образом, к 1611 г. разорение на новгородских землях не привело еще к
существенному удорожанию продовольствия. Дворцовые крестьяне Михайловского погоста, как и все население страны, разумеется, страдало и от войны и от
увеличения податей, но эти тяготы до 1611 г. не носили еще катастрофических последствий, как это случится в последние годы Смуты, когда Север и Северо-Запад
страны будут безжалостно разорены в ходе военных действий.
Еще один важный вывод, который следует из рассмотренного дела, связан с самоорганизацией крестьянской волости. Она составила весьма обстоятельную и доказательную челобитную и представила ее в Новгороде. Точность данных позволяет
предположить, что крестьяне использовали свои мирские записи за последний год.
Всякое подобное ходатайство того времени было связано с неформальными подношениями приказным, что требовало дополнительных расходов11. Сумма иска была
велика и, следовательно, требовала значительных подношений. В данном случае
крестьянская община справилась и с этой задачей.
Итак, в рассмотренном деле крестьянская дворцовая волость выступает как
эффективная экономическая единица: крестьяне Ладожского порога платили значительные по объему подати, что свидетельствует об устойчивости крестьянского
хозяйства даже в разгар Смуты. Состоятельность крестьянства является одним из
важнейших характеристик роли этого сословия в жизни страны. Крепкое крестьянское хозяйство эпохи Смуты кажется неожиданностью, если традиционно рассматривать крестьянство лишь как страдающую бесправную массу на протяжении всей
Смуты. В действительности именно крестьяне вынесли на себе основное материальное бремя содержания страны в лихую годину и предоставили служилым людям
средства для защиты и освобождения страны. Производной от экономических возможностей крестьян была их способность отстаивать свои интересы перед шведской оккупационной властью и зависимой от нее русской новгородской администрацией. Проявив организованность и настойчивость, крестьяне сумели добиться
зачета прежних податей в счет новых налогов. Эта справедливая уступка властей в
пользу крестьян отражает роль последних в материальном обеспечении шведских
войск на Новгородской земле и приводит к простому, в сущности, выводу: чтобы
эффективно управлять свободным крестьянским населением необходимо внимательно относится к их интересам.
Рассмотренный случай самоорганизации крестьян далеко не единичный:
в конце XVI в. дворцовые крестьяне Тарусского уезда оказались способны освободиться от своего помещика, получившего эти дворцовые земли в во владение12.
Во второй половине XVII в. дворцовые погосты Старорусского уезда были пожалованы по указу царя Алексея Михайловича Валдайскому Иверскому монастырю.
Несколько лет крестьяне сплоченно и упорно пытались вернуть себе свой прежний статус и даже на время одержали верх в судебном иске в московских приказах.
Чтобы оценить их возможности в этом деле, достаточно упомянуть о том, что за
них «заступал» сам царский духовник, которому крестьяне посулили от этого дела
1000 рублей, а «верховому спальнику» Д. Б. Лихачеву – 2000 рублей, астрономиче188

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

ские суммы, поскольку посул в судебных исках XVII в. не поднимался выше 50–
100 рублей13. Однако Иверский монастырь действовал не только посулами, а заручился поддержкой первых бояр государства и одержал верх в многолетней борьбе
со своими крестьянами.
Не следует забывать, что в начале XVII в. не только черносошные и дворцовые, но и частновладельческие крестьяне оставались фактически свободными. На
фоне важных выводов историографии последнего времени об активности и самостоятельной роли дворянства в начале XVII столетия14, а также известной выдающейся роли посадских людей в деле прекращения Смуты, тема крестьянской
самодеятельности этого времени в отстаивании своих интересов позволяет существенно уточнить общую картину состояния и эволюции сословного общества
того времени.

Дело по двум челобитным крестьян Ладожского порога о количестве оброков с Михайловского погоста на Ладожском пороге, взимаемых
в Дворцовый приказ // Riksarkivet. Ockupationsarkivet fren Novgorod. Serie 2:351. Л. 31–71. Дело
использовано нами по микрофильму, хранящемуся в Москве: РГАДА. Ф. 11 (Заграничный архив).
Рулон 131. Столбец 351 (без пагинации).
2
Селин А. А. 1) Ладога при московских царях.
СПб., 2006. С. 44–48; 2) Он же. Новгородское общество в эпоху Смуты. СПб., 2008. С. 244. Здесь же
приведены сведения об этих двух землевладельцах.
3
РГАДА. Ф. 1209. Кн. 963. Л. 155 об.
4
Там же. Л. 156 об.–157 об.
5
РГАДА. Ф. 11. Рулон 131. Столбец 351 (без
пагинации).
6
Аграрная история Северо-Запада России
XVII века. Л., 1989. С. 125.
7
Корецкий В. И. Закрепощение крестьян и
классовая борьба в России во второй половине
XVI в. М., 1970. С. 43.
8
РГАДА. Ф. 11. Рулон 131. Столбец 351.
1

ГОРОДА И УЕЗДы В СМУТНОЕ ВРЕМЯ. РЯЗАНСКАЯ «УКРАйНА»

Повесть о победах Московского государства /
Издание подготовил Г. П. Енин. Л., 1982. С. 31.
10
Приходные и расходные денежные книги
Кирилло-Белозерского монастыря. 1601–1637 гг.
СПб., 2010. С. 127, 139, 191, 365 и др. (см. предметный указатель).
11
О практике подношений приказным в
Новгороде см.: Седов П. В. 1) Подношения в системе воеводского управления Новгорода ХVII в. //
Новгородский исторический сборник. СПб., 1999.
С. 130–163; 2) Он же. «Самая действенная русская
конституция» (Культурный традиционализм средневекового кормления и его модернизация в петровскую эпоху) // Чело. 2003. № 1 (26). С. 35–47.
12
Корецкий В. И. Закрепощение крестьян и
классовая борьба в России... С. 61–62.
13
См.: Седов П. В. Подношения в московских
приказах XVII в. // Отечественная история. 1996.
№ 1. С. 144.
14
Флоря Б. Н. Польско-литовская интервенция в России и русское общество. М., 2005.
9

189

В. Н. Глазьев

воеводы воронежа и Позиция города
в эПоху Смуты
Город-крепость Воронеж был основан «на Поле» в 1585/86 г. О том, что происходило в окраинном Воронеже в эпоху Смуты, сохранилось мало документальных
свидетельств. О позиции населения города в годы гражданской войны и иностранной интервенции свидетельствуют данные о пребывании в Воронеже воевод, назначенных противоборствующими сторонами.
Со времени основания Воронеж был заселен приборными служилыми людьми – стрельцами, беломестными и полковыми казаками, пушкарями. По указу
царя Бориса Годунова на жителей Воронежа была возложена обременительная повинность – десятинная пашня. Воронежцы обязывались обрабатывать землю –
600 десятин, собирать урожай и свозить в житницы. Хлеб предназначался для государственных нужд1. Мнение С. Ф. Платонова о том, что десятинная пашня повлекла за собой последующую поддержку населением южных крепостей Лжедмитрия I,
вполне обосновано. Вероятно, «государева барщина», которую были обязаны отрабатывать служилые люди, вызывала недовольство Борисом Годуновым и обеспечила успех самозванцу.
В 1603 г. воевода Борис Васильевич Собакин, кашинский выборный дворянин, умер на службе в Воронеже, воронежским воеводой стал Иван Дмитриевич
Плещеев по прозвищу Заяц или Зайка2. В начале царствования Федора Ивановича
И. Д. Плещеев имел один из придворных чинов – жильца3, в 1606–1607 гг. – московского дворянина. После отъезда из Воронежа, во времена Лжедмитрия I,
Плещеев оставался в тени. Новые назначения он получал уже от царя Василия
Шуйского4.
13 октября 1604 г. отряд Лжедмитрия I перешел границу России. За короткое
время под его властью оказались Чернигов, Путивль, Рыльск, Курск. Их жители захватили воевод и отвели их к самозванцу. По распоряжению царя Бориса в Брянске
сосредоточились крупные военные силы. В войско, возглавляемое кн. Ф. И. Мстиславским, были призваны 100 стрельцов из Воронежа и 100 – из Ельца5.
В январе-феврале 1605 г. бои с самозванцем шли с переменным успехом. Осада Рыльска войсками кн. Ф. И. Мстиславского закончилась неудачей. Отступление
правительственных войск из-под Рыльска укрепило позиции «царевича Дмитрия».
Весть о поражении годуновских войск под Рыльском распространилась по южной
окраине государства, «царевича Дмитрия» признали крепости: Царев-Борисов6,
Белгород, Валуйки, Оскол. В это же время на сторону самозванца перешел Воронеж, а чуть позже – Ливны и Елец. Их жители привели в Путивль к Лжедмитрию
своих воевод, закованных в цепи7.
190

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Вероятно, к Лжедмитрию I был доставлен воронежский воевода кн. Борис
Никитович Приимков-Ростовский8. Самозванец сохранил воронежскому воеводе
жизнь. Приимков-Ростовский продолжал службу при царях Василии Шуйском и
Михаиле Романове. На лестнице чинов он продвинулся от жильца до московского
дворянина9.
Видимо, Лжедмитрий I послал в Воронеж, как и в другие восставшие против
Годунова города, своего воеводу. Кто был назначен самозванцем руководить Воронежем, не известно. Лжедмитрий I издал указ, обеспечивающий ему прочную поддержку жителями Воронежа и других южных городов, – отменил десятинную пашню. «Государевы десятины» были разделены между воронежцами.
С весны 1605 г. осаждавшая Кромы правительственная армия, в составе которой находились воронежские и елецкие стрельцы, была охвачена брожением. Оно
еще более усилилось после смерти Бориса Годунова 13 апреля 1605 г. Надо полагать, что воронежские и елецкие стрельцы, стоявшие под Кромами, знали о том, что
Елец и Воронеж перешли на сторону «царевича Дмитрия».
В начале мая 1605 года под Кромами произошел антигодуновский мятеж. После того, как все казаки и стрельцы были приведены к присяге Лжедмитрию I, их
отпустили по домам. Этот факт имел решающее значение в распространении Смуты
по России. «И от того в городах учинилась большая смута»10, – отметил составитель
разряда. Стрельцы и казаки, отпущенные в Воронеж и Елец, вернулись в города,
уже ставшие на сторону самозванца. В то же время возвращение сотни воронежских
и сотни елецких стрельцов, присягнувших Лжедмитрию I, укрепило его позиции в
южных крепостях.
После триумфального воцарения Лжедмитрия в I Москве им было принято
решение о войне с Османской империей и Крымом. Он начал подготовку к походу на турецкую крепость Азов, расположенную в устье Дона. Базой русской армии был избран Елец, в который в течение зимы свозились оружие и припасы.
К Азовскому походу готовилась дворянская армия11. Вероятно, правительство
Лжедмитрия I намеревалось привлечь к походу и воронежских служилых людей.
Но планы наступления на Азов сорвались. Самозванец был убит, воцарился Василий Шуйский.
На южных окраинах ходили слухи о спасении «царя Дмитрия». Жители городов Черноземья восстали против Василия Шуйского. Посланных им воевод
убивали, а имущество грабили. В Белгороде был убит воевода П. И. Буйносов, в
Цареве-Борисове – М. Б. Сабуров, в Осколе – М. В. Бутурлин, а из Ливен воевода
М. Б. Шеин еле-еле успел убежать12.
О позиции населения Воронежа после воцарения В. Шуйского данных нет.
Но, если учесть, что расстояние от Старого Оскола до Воронежа составляет около
120 км, социальный состав двух городов был похожим, то нельзя исключать, что
восстание против Шуйского могло произойти и в Воронеже.
Ведя боевые действия против войска Ивана Болотникова, царь Василий Шуйский овладел обстановкой в южных крепостях. Согласно помете в боярском списке 1606–1607 гг. в Воронеже в качестве воеводы находился московский дворянин
Михаил Самсонович Дмитриев13 – представитель старинного служилого рода. Дмитриев владел землями в Бежецком уезде, откуда направил в выступившую против
первого самозванца армию семь конных слуг14, что свидетельствует о нем как о состоятельном землевладельце.
ГОРОДА И УЕЗДы В СМУТНОЕ ВРЕМЯ. РЯЗАНСКАЯ «УКРАйНА»

191

Пометы в боярский список 1606–1607 гг., как выяснил А. Л. Станиславский,
вносились в январе-марте 1607 г.15 Очевидно, в этот период в Воронеж на место
М. С. Дмитриева посылался московский дворянин кн. Даниил Иванович Долгорукий Шибановский16 – сын погибшего от черкас в Воронеже в 1590 г. кн. Ивана
Андреевича Долгорукого. После Воронежа Д. И. Долгорукий Шибановский назначался в Рязань, по царскому приказу собирал детой боярских и привел их из-под
Рязани в Москву для борьбы с Лжедмитрием II17.
В 1608 г. царь Василий Шуйский посылал в Воронеж воеводу кн. Федора Борисовича Елецкого и голову Бориса Хрущева18. Ранее они уже были воронежскими
воеводой и головой. В какой-то момент царь Василий утратил власть над пограничным Воронежем.
В 1610 г. Воронеж занимал сторону Лжедмитрия II, который готовил убежище,
снабдив город оружием и продовольствием19. Воронеж не вошел в число городов,
присягнувших польскому королевичу Владиславу20. Город находился в зоне влияния Первого ополчения, стремившегося освободить Москву от польско-литовских
войск. Один из руководителей ополчения Иван Мартынович Заруцкий возглавлял
крупный отряд казаков.
В конце июля 1612 г., после приближения к Москве Второго ополчения, руководимого К. Мининым и кн. Д.М. Пожарским, Заруцкий со своим отрядом отступил к югу. Движение Заруцкого в Рязанской земле и других южных городах во
второй половине 1612 – первой половине 1613 гг. подробно осветил А. Л. Станиславский. Исследователь усомнился в предположении Я. Г. Солодкина, основанном
на Карамзинском хронографе, о том, что Заруцкий «пошел на Воронеж и осеновал
на Воронеже»21.
География и хронология движения отряда Заруцкого в промежутке от конца
сентября 1612 г. до 11 декабря 1612 г. (приход в Михайлов) подробно не известна.
Отмечена лишь неудачная попытка Заруцкого захватить ряжские слободы. В этот
период в ряде рязанских и приграничных с рязанской землей городов произошли
перевороты в пользу Заруцкого: в Михайлове, Пронске, Ряжске, Данкове, Епифани. В данной ситуации непродолжительное пребывание Заруцкого в Воронеже
в октябре-ноябре 1612 г. нельзя признать невероятным.
После избрания царем Михаила Романова правительство повело решительную борьбу с И. М. Заруцким. В Воронеж весной 1613 г. были отправлены воеводы
кн. Михаил Андреевич Куракин и Иван Иванович Язвецов Жук22. Им была прислана грамота из Москвы с предписанием собрать ратных людей и отправить их против
Заруцкого.
Рязанский дворянин Иван Иванович Язвецов Жук в 1605 г. служил в Ряжске
вторым воеводой. В 1614 г. после службы в Воронеже он получил предписание под
началом кн. Федора Волконского набирать в Ельце дворян на службу, но «бил челом
на князя Федора в отечестве». Разряд нашел доводы И. И. Язвецова обоснованными
и отменил неподобающее назначение23.
В июне 1613 г. И. М. Заруцкий со своим войском и Мариной Мнишек занял
Лебедянь. Против него была направлена правительственная армия под командованием И. Н. Одоевского. Перед лицом превосходящих сил Заруцкий, не принимая
боя, оставил Лебедянь и направился к Воронежу.
Среди воевод армии И. Н. Одоевского находился Мирон Андреевич Вельяминов. О его службе свидетельствует челобитная сыновей 1647 г., в основу которой
192

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

положен послужной список воеводы. В источнике сообщается, что в ходе продвижения Заруцкого к Воронежу «воронежские атаманы, усманские и соколовские, все
своровали, Маринке крест целовали и пошли с ними под Воронеж»24.
По Дозорной книге Воронежского уезда 1615 г. известны размещенные на берегах
р. Усмани атаманы сел Собакина и Бобяково, а также ступинские и излегощинские
атаманы. О соколовских атаманах ни Дозорная книга Воронежского уезда 1615 г., ни
Воронежская десятня 1621/22 г. ничего не сообщают. А. Л. Станиславский предположил, что текст челобитной Вельяминовых испорчен и следует читать: «ступинские».
Однако, судя по публикации, источник находился в хорошей сохранности.
Данные челобитной Вельяминовых в основном подтверждаются другими документами, что свидетельствует о том, что источник в целом достоверен.
Донские беломестные атаманы и казаки размещались в г. Воронеже в 1594 г.
Они были переведены из Ряжска и Данкова. Атаманам – М. Пруцкому, Г. Свирину,
И. Бойкову было назначено жалования по 6 четвертей хлеба и по 3 рубля, рядовым
казакам по 4 четверти и по 2 рубля, Служилым людям была отведена земля под пашни на Казарской поляне25.
Позднее в окрестностях Воронежа поселились новые группы казаков. Жившие
в селах казаки назывались «слободскими». Как считал В. П. Загоровский, при поступлении на службу все казаки отдельных групп называли себя иногда атаманами,
так, видимо, возникли села, где жили одни «атаманы»26.
Возможно, атаманы были поселены под Воронежем в конце 1612 – начале 1613 г. Небольшая часть казаков-участников Первого ополчения, как показал
А. Л. Станиславский, получили земли сразу после освобождения Москвы. Поместьями наделялись видные представители казачества, отмечено и групповое испомещение неверстанных казаков в Оскольском уезде. По их челобитной отделялась
земля в Голубиной поляне27.
В описи архива Разрядного приказа отмечен «отпуск по челобитью усманских
казаков о воронежских землях 121 году»28. Не исключено, что в челобитной казаков
речь шла о наделении землями в Воронежском уезде на р. Усмани в 1612/13 г.
Мною высказывалось предположение о том, что Воронежский уезд образовался в 1598–1605 гг. в связи с испомещением детей боярских в окрестностях Воронежа29. М. Ю. Зенченко оспорил это мнение. Он обратил внимание на то обстоятельство, что помещики Воронежского уезда перечислены в Дозорной книге 1615 г. без
упоминаний о дворах. М. Ю. Зенченко отмечает, что «собственных дворов нет не
только у помещиков, но и у крестьян (хотя дозорщик различал наличие у помещиков крестьян – сравним «пашни паханные помещиковы и крестьянские» и «пашни
паханные помещиковы»). Видимо, как считает М. Ю. Зенченко, в 1615 г. еще вся
помещичья запашка обрабатывалась наездом. По его словам, возникновение уезда
надежно датируется 1615 г.30
Представляется, что существуют основания отнести возникновение Воронежского уезда к более раннему времени. В период с 15 мая по 12 августа 1613 г. в Москве
выдавались грамоты на поместья воронежским детям боярским, причем некоторые
из поместий названы «старыми». Например, «Мая в 15 день: Запечатана грамота в
Воронежской уезд в жеребей села Рамони по челобитью Нелюба Томашина: отказная на старое поместье. Пошлин полполтины. Взято»31.
В июне 1613 г. И. М. Заруцкий разорил воронежские деревни: Синдякину,
Остапову, Сушиловку. Следовательно, дворы в этих населенных пунктах размещаГОРОДА И УЕЗДы В СМУТНОЕ ВРЕМЯ. РЯЗАНСКАЯ «УКРАйНА»

193

лись. В 1613 г. был основан Борщев монастырь, поместье в с. Белый колодезь было
получено владельцем по грамоте 1613 г.32 Таким образом, в 1613 г. поселения в Воронежском уезде уже существовали, а появились они, возможно, ранее.
Возвратимся к слободским атаманам. Как отмечал В. П. Загоровский, на рубеже XVI–XVII вв. в среднем течении р. Воронеж на землях бояр Романовых возникли
первые постоянные селения; крестьяне Романовых стали распахивать здесь целину.
Позже, в 20-х гг. XVII в., владельцем вотчины был Иван Никитович Романов, дядя
царя Михаила Федоровича, центром вотчины являлось село Романово городище33.
Севернее Романова городища располагалось с. Соколье. В 1647 г. в этом месте
возникла крепость Белгородской черты Сокольск (ныне городская черта Липецка).
Время возникновения села Соколье не известно. Выскажу предположение о том,
что упомянутые в послужном списке М. А. Вельяминова соколовские атаманы связаны с этим местом. Известно, что И. М. Заруцкий со своими сторонниками шел к
г. Воронежу по правому берегу одноименной реки. Не исключено, что из Лебедяни
он вышел к р. Воронеж в районе с. Соколье.
Если жившие на реках Воронеж и Усмань слободские атаманы поддержали
И. М. Заруцкого, то остальные воронежские служилые люди сохраняли верность
царю Михаилу Романову. Примечательно, что сражение войска И. М. Заруцкого с правительственной армией произошло у Русского рога, за четыре версты к
северу от воронежской крепости. Начавшееся 29 июля 1613 г. сражение длилось
несколько дней. Казачий предводитель оказался между двух огней, и ожесточенное сражение окончилось его поражением. Мятежные казаки были разгромлены и
бежали «через Оскольскую дорогу», при переправе через Дон многие сторонники
Заруцкого утонули.
В 1614 г. воронежским воеводой числился назначенный Разрядным приказом
кн. Василий Петрович Ахамашуков-Черкасский34. По боярскому списку 1606–1607 гг.
В. П. Черкасский носил придворный чин стольника, участвовал в битве с войсками
Ивана Болотникова под Калугой. В Воронеж В. П. Черкасский приехал относительно
молодым человеком. После длительной службы князь умер в 1652 г.
Б. Н. Флоря отметил характерную черту практики управления в Русском государстве XV–XVI вв. Воеводами и наместниками в города назначались люди, не
принадлежащие к кругу местных землевладельцев, не связанные с местным дворянским обществом и поэтому более способные перед его лицом отстаивать интересы
государственной власти. Отступление от названных норм произошло в той части
страны, которой управлял Лжедмитрий II. Еще до этого к подобному исключению
из общего правила прибегал царь Василий Шуйский, назначив в Рязань воеводами
в декабре 1606 г. представителей местной дворянской верхушки Григория Федоровича Сумбулова и Прокопия Петровича Ляпунова35.
Следует отметить, что в первые годы правления Михаила Романова использовались подобные методы. В 1613 г. воронежский воевода И. И. Язвецов получил
поместье в Воронежском уезде – село Белый Колодезь – 100 четвертей. В 1615 г.
оно было увеличено до 300 четвертей при окладе И. И. Язвецова 700 четвертей. По
боярской книге 1627 г. И. И. Язвецов – рязанский дворянин с земельным окладом
900 четвертей36. Сменивший И. И. Язвецова на посту воронежского воеводы стольник кн. Василий Петрович Черкасский получил поместье в Воронежском уезде размером в 100 четвертей37. Вероятно, правительство наградило воевод предоставлением поместий в уезде, где проходило воеводство, за заслуги в боях с Заруцким.
194

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

С 1613 г. Воронеж безоговорочно поддерживал избранного Земским собором на
царство Михаила Романова. В то же время внешняя опасность для города сохранялась.
В 1613–1614 гг. окрестности крепости подвергались нападениям татар и «воровских»
черкас. В десятипудовый вестовой колокол при известиях о вражеских нападениях
били так часто, что он раскололся. В 1613–1614 гг. началось восстановление крепости – под руководством воевод построили новый острог. Однако башни и крепостные
стены оставались не покрытыми, тайник, ведущий из города к реке, завалился.
Кн. В. П. Ахамашукова-Черкасского сменил в Воронеже кн. Никита Петрович
Борятинский. В январе 1615 г. Н. П. Борятинский был послан воеводой в Рязань,
затем в Сапожок из-за угрозы нападения черкас. Черкасы из Поволжья могли идти
«на Поле» мимо Сапожка, или Ряжска, или Шацка. Борятинский проявил нерасторопность, замешкался, долго собирал людей, выступил в поход слишком поздно,
и черкасы прошли до его прихода. За эту оплошность он был назначен воеводой в
Воронеж38.
В феврале 1616 г. кн. Н. П. Борятинский покинул Воронеж. 11 сентября 1616 г.
Н. П. Борятинский заплатил в Разрядном приказе сумму из воронежских доходов39.
В 1616 г. носил чин дворянина московского с окладом 900 четвертей, денежным –
90 руб.40
Серьезному испытанию Воронеж подвергся в годы воеводства кн. Василия Романовича Пронского и Артемия Васильевича Лодыгина. В 1616 г. кн. В. Р. Пронский
дворянин московский с поместным окладом до Смуты 800 четвертей, денежным –
70 руб.41 С воеводами кн. В. Р. Пронским и А. В. Лодыгиным в 1616 г. на воронежской службе числилось 283 детей боярских, 59 усманских атаманов, 33 ступинских
атаманов, 36 ивницких атаманов, 26 излегощинских атаманов, с головою с Федором Оладьиным 273 беломестных и полковых казаков, с головою с Никитой Тютчевым 200 пеших стрельцов, 11 пушкарей, 34 затинщика, 4 воротника, 4 сторожей
казенных, 21 оброчник-чернослободец. Всего в Воронежском уезде насчитывалось
971 ратных людей42.
12 февраля 1617 г. к Воронежу с запада продвинулся польско-литовский отряд
численностью более пяти тысяч человек. Воеводы Пронский и Лодыгин спешно собрали за крепостные стены городских и уездных служилых людей. К обороне крепости привлекли торговцев и ремесленников, всех кто способен держать оружие
и защищать деревянные стены. Нашедшие приют в Воронеже служилые люди из
сожженного польско-литовскими войсками Оскола готовы были биться наравне
с воронежцами.
Окружившие город польские и литовские люди перед штурмом обстреляли
крепостные стены из пушек, затем с разных сторон начали штурм. Неприятель использовал принятые в ту пору средства взятия крепостей. Вражеские отряды несли
перед собой огромные щиты для защиты от огня осажденных. К крепостным стенам приваливали хворост и бревна, а затем поджигали. Полякам и литовцам удалось
вплотную приблизиться к городу, они захватили дома на посаде, расположенном за
крепостной стеной.
Но, несмотря на численное превосходство нападавших, их приступ завершился
неудачей. Защитники Воронежа мужественно оборонялись. Воронежцам удалось отбить два штурма, а затем совершить успешную вылазку. Вырвавшаяся из города конница изгнала нападавших с посада и не позволила его поджечь. На вылазке удалось
захватить пленных, знамена, литавры и порох. Многие из осаждавших были убиты.
ГОРОДА И УЕЗДы В СМУТНОЕ ВРЕМЯ. РЯЗАНСКАЯ «УКРАйНА»

195

На следующий день воевода Лодыгин вывел из города воронежских и оскольских служилых людей. Осаждавшие не выдержали контрудара и побежали. Лодыгин преследовал неприятеля около десяти верст по Оскольской дороге до реки Дон.
Воронежцы отстояли свой город. «Воронежское осадное сидение» завершилось для
защитников крепости успешно.
С сообщением о победе в Москву были посланы можайский дворянин Иван
Стрешнев и воронежец Артем Бухонов. Подобные поручения, как правило, давались особо отличившимся в боях. За радостное для всех сообщение Стрешнев и Бухонов получили от имени царя заслуженную награду – ткани, меха, деньги43.
Победа была одержана в день памяти святого Алексея Московского. Воронежцы связали свой успех с заступничеством святого чудотворца. Всем миром дали обет
– построить храм и основать монастырь в честь Алексея Московского. Место под
новый монастырь долго искать не пришлось. Успенскому игумену Феодосию были
переданы на переселение монастыря Казарское городище и две поляны. Феодосий
согласился отдать одну из полян – Акатову для нового монастыря. Основателем
Алексеевского монастыря стал дядя Феодосия «старый игумен» Кирилл Протопопов, который ранее построил Успенский монастырь на берегу реки Воронеж44.
В дошедших до наших дней источниках преимущественно сохранились сведения о воронежских воеводах, служивших царям Б. Годунову, В. Шуйскому, М. Романову. О людях, посланных в Воронеж на воеводство самозванцами, руководителями
Первого ополчения данных нет. Отсутствие документальных свидетельств о власти
в Воронеже Лжедмитрия I, Лжедмитрия II и Ивана Заруцкого, видимо, связано
с состоянием делопроизводства в канцеляриях названных лиц, а также с отсутствием заинтересованности в его сохранении при Романовых.

Миклашевский И. Н. К истории хозяйственного быта Московского государства. М., 1894.
Ч. 1. С. 266–270.
2
Разрядная книга 1475–1605 . Т. 4. Ч. 2. М.,
2003. С. 56–57; Разрядная книга 1550–1636 гг.
Ч. 2. Вып. 1. С. 210; Станиславский А. Л. Труды по
истории государева двора в России XVI–XVII вв. ...
М., 2004. С. 269.
3
Станиславский А. Л. Труды по истории государева двора в России XVI–XVII вв. … С. 207.
4
Белокуров С. А. Разрядные записи за Смутное время. М., 1907. С. 51, 100, 102.
5
Станиславский А. Л. Труды по истории государева двора в России XVI–XVII вв. ... С. 384.
6
РИБ. СПб., 1872. Т. 1. С. 393
7
Скрынников Р. Г. Социально-политическая
борьба в Русском государстве в начале XVII в. Л.,
1985. С. 210–211.
8
Солодкин Я. Г. Некоторые спорные вопросы истории Воронежского края начала XVII в. //
Воронежский край на южных рубежах России
1

196

(XVII–XVIII вв.). Воронеж, 1981. С. 9; Белокуров С. А. Разрядные записи за Смутное время…
С. 131, 210.
9
В списке 1606–1607 гг. – дворянин московский Б. Н. Приимков-Ростовский показан с пометой «есть» (Станиславский А. Л. Труды по истории
государева двора в России XVI–XVII вв. ... С. 300).
10
Белокуров С. А. Разрядные записи за Смутное время… С. 5.
11
Лаврентьев А. В. Царевич–царь–цесарь.
СПб., 2001. С. 121.
12
Белокуров С. А. Разрядные записи за Смутное время… С. 5; Анпилогов Г. Н. О восстании в
Среднем Поволжье и г. Осколе // Вестник Московск. Ун-та. Серия 9, История. 1969. № 2. С. 96;
Восстание И. Болотникова: Документы и материалы. М., 1959. С. 110.
13
1606/1607 г. – в боярском списке 1606–1607 гг.
дворянин московский Михаил Самсонович Дмитриев указан с пометой «На Воронаже». (Станиславский А. Л. Труды по истории государева двора
СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

в России XVI–XVII вв. … С. 300; Белокуров С. А.
Разрядные записи за Смутное время… С. 83, 139).
14
Станиславский А. Л. Труды по истории государева двора в России XVI–XVII вв. … С. 408.
15
Станиславский А. Л. Источники для изучения состава и структуры государева двора в последней четверти XVI – начале XVII в. // Станиславский А. Л. Труды по истории государева двора в
России XVI–XVII вв. … С. 63.
16
В боярском списке 1606–1607 гг. дворянин московский кн. Данила Иванович Долгорукий указан с пометой «На Воронаж» (Станиславский А. Л. Труды по истории государева двора в
России XVI–XVII вв. … С. 300).
17
Разрядная книга 1475–1605 гг. Т. 4. Ч. 2.
С. 105; Белокуров С. А. Разрядные записи за Смутное время… С. 15, 49.
18
Солодкин Я. Г. Некоторые спорные вопросы истории Воронежского края начала XVII в. …
С. 11; Белокуров С. А. Разрядные записи за Смутное
время… С. 179.
19
Записки гетмана Жолкевского о Московской войне // Тушинский вор: личность, окружение, время. М., 2001. С. 43.
20
Глазьев В. Н. Поручная запись воронежских
стрельцов (начало XVII в.) // Советские архивы.
1991. № 5. С. 94.
21
Станиславский А. Л. Гражданская война в
России XVII в. М., 1990. С. 53.
22
Солодкин Я. Г. Некоторые спорные вопросы истории Воронежского края начала XVII в. …
С. 16; Белокуров С. А. Разрядные записи за Смутное
время… С. 108. В 1606–1607 гг. кн. М. А. Куракин –
дворянин московский.
23
Разрядная книга 1575–1605 гг. Т. 4. Ч. 2.
С. 109.
24
Челобитная шацких дворян М. М. и А. М.
Вельяминовых о поместье с описанием службы их
отца окольничего М. А. Вельяминова // Народное
движение в России в эпоху Смуты начала XVII в.
М., 2003. С. 342.
25
РГАДА. Ф. 141. Приказные дела старых лет.
Оп. 1. 1594 г. № 1. Ч. 2. Л. 1–3.
26
Загоровский В. П. Белгородская черта. Воронеж, 1969. С. 30.
27
Станиславский А. Л. Указ соч. С. 97. О землевладении Голубинских Беломестных казаков
ГОРОДА И УЕЗДы В СМУТНОЕ ВРЕМЯ. РЯЗАНСКАЯ «УКРАйНА»

см: Оскольские древности. Оскольская дозорная
книга 1615 г. / Подг. текста А. П. Никулов. Старый
Оскол, 2004. С.13, 89.
28
Описи архива Разрядного приказа XVII в.
Подг. текста и вступ. ст. К. В. Петрова. СПб., 2001.
С. 65.
29
Глазьев В. Н. Власть и общество на юге России в XVII в.: противодействие уголовной преступности. Воронеж, 2001. С. 56, 307.
30
Зенченко М. Ю. Южное российское порубежье в конце XVI – начале XVII в. М., 2008.
С. 177–179.
31
Документы Печатного приказа (1613–
1615 гг.) / Сост. акад. С. Б. Веселовский. М.,1994.
С. 109 и сл.
32
Материалы для истории Воронежской и
соседних губ. Т. 2. Воронежские писцовые книги.
Воронеж, 1891. С. 130.
33
Загоровский В. П. История вхождения Центрального Черноземья в состав Российского государства в XVI в. Воронеж, 1991. С. 234.
34
Белокуров С. А. Разрядные записи за Смутное время… С 25.
35
Флоря Б. Н. Польско-литовская интервенция в России и русское общество. М., 2005.
С. 90–91, 178.
36
Боярская книга 1627 г. С. 134.
37
Материалы для истории Воронежской и
соседних губ. Т. 2. Воронежские писцовые книги.
С. 130–131.
38
Книги разрядные по официальных спискам. СПб., 1853. Т. 1. С. 35.
39
РГАДА. Ф. 210. Оп. 14. Стб. Севск. ст. Д. 2.
Л. 344–345.
40
АМГ. Т. 1. С. 143.
41
АМГ. Т. 1. С. 142.
42
Книги разрядные по официальным оных
спискам. СПб., 1853. Т. 1. Стб. 192.
43
Книга сеунчей 1613–1619 гг. Документы Разрядного приказа о походе А. Лисовского
(осень-зима 1615 г.). М.; Варшава, 1995. С. 54–55.
44
Зверев С. Историческое известие об основании Воронежского Алексеевского монастыря //
Воронежские епархиальные ведомости. 1892. № 21.
С. 846–847.

197

А. В. Беляков

мещерСКие татары в Период Смуты
Смутное времени на территории Мещеры в той или иной степени уже неоднократно становилось предметом исследований1. Однако здесь по-прежнему остается
большое количество вопросов, ответить на которые из-за скудности исторических
источников на настоящий момент более чем проблематично. Одной из наиболее
сложных проблем следует признать выявление внутренних причин, по которым тот
или иной исторический персонаж в тот или иной момент времени поступил так,
а не иначе. Источники рубежа XVI–XVII вв. вообще не склонны фиксировать личностные мотивы поступков. Поэтому нахождение самых незначительных на первый
взгляд новых исторических сведений может кардинально менять наши представления о причинах и ходе событий. Другим не менее важным вопросом является выявление степени однородности интересов и пристрастий тех или иных групп населения региона (в данном случае служилых татар) в принятии конкретных, жизненно
важных решений. В первую очередь речь идет о поддержке определенного претендента на московский престол.
В начале, нам следует очертить границы исследуемого нами региона. Дело в
том, что в разные эпохи географическое понятие Мещеры претерпевало изменения. В данном случае мы подразумеваем Шацкий (Мещерский) уезд рубежа XVI–
XVII вв. состоящий из собственно Шацкого уезда (Подлесский, и Замокошский станы), а также Касимовского и Елатомского уездов вместе составлявших Борисоглебский стан. Таким образом, это территория охватывавшая города Касимов, Елатьма,
Кадом, Темников и Шацк2. В настоящее время это северо-запад Рязанской области
и запад Нижегородской области и республики Мордовия.
Исследователи, как правило, проходили мимо очень интересного сюжета отмеченного в ноябрьском послании 1608 г. касимовского царя Ураз-Мухаммеда гетману
Яну Сапеге: «...преже сего я при Борисе Годунове живот свой мучил от изменника от Исинея Корамышева, а ныне тот государев царев и великого князя Дмитрея
Ивановича, всеа Русии, изменник Исиней Корамышев на Москве у князя Василья
Шуйского и всякие дела, и крепость в нем, и обратитись к государю царю и великому князю Дмитрею Ивановичю, всеа Русии, московским людем он не велит, а искал
он тогды моей головы...»3.
Возникает логичный вопрос: что мы знаем об этом человеке? Информация о
нем разбросана по десяткам, на первый взгляд не связанным между собой источникам. Если ее собрать и систематизировать, то у нас получается следующая картина.
Исиней (Ишанай) мирза имелдеш Карамышев сын Мусаитов происходил из знатного сибирского рода и был тесно связан родственными связями с целым рядом
198

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

сибирских Шибанидов. Сам он являлся имелдешем (молочным братом) одного из
царевичей4. Он находился в молочном родстве с кем-то из братьев Кучума, либо же
старших его сыновей или племянников. При этом данное родство проистекало через его мать, которая была мамкой (кормилицей) чингисида. Об его отце ни разу не
сказано, что он был аталыком (воспитателем, дядькой).
В России у Исинея известны братья и сестры. Но, по-видимому, все они происходили от иных матерей (мы вправе говорить о, как минимум, трех женах Карамыша Мусаитова). Первыми сюда попали его брат Бахтураз и сестра, супруга
царевича Мухаммед-Кула ибн Атаула, выехавшие добровольно в 1586/87 г.5 Они,
скорее всего, имели общую мать. Со временем Бахтуразу Карамышеву пожаловали 500 четей поместного оклада и 30 рублей годового денежного жалования6.
Впоследствии среди кормовых ярославских татар мы видим двух его сыновей,
Бердикея и Нурикея. С ними также жили две сестры и племянник7. Но они не
смогли удержать положение своего отца. Их материальное положение было значительно ниже8.
Позднее в России оказалось сестра Исинея, Наг-султан (Нагел). В первом браке она была за Мамаем мирзой Семендеревым, также, судя по всему, из сибирских
татар. Мы знаем, что с 1596/97 по 1602 г. он владел крупным поместьем в Сотемском стане Ростовского уезда (535 четей в одном поле) из дворцовых сел. Скорее
всего, его поместный оклад составлял значительную по тем временам величину в
600 четей. В апреле 1603 г. данное поместье досталось ногайскому мирзе Хозяшу
Исупову9. Позднее поместье оказалось за сыном Мамая, Мустафой мирзой. Помимо этого ему принадлежала выслуженная вотчина (за осадное сидение времен
Василия Шуйского) в Касимовском уезде. Происхождение земельного владения не
совсем понятно. В одном и том же поземельном деле оно фигурирует то, как старинное его поместье, то, как вотчина, полученная от его тетки Исен-бике (Исенбичка), матери Яншея (Еншея) и Сеитяка Мусаитовых детей. При этом до нее вотчиной владел ее сын Яншей, получив ее за московское осадное сидение. Можно
предположить, что Исен-бике являлась женой Исенея мирзы Карамышева. Но для
окончательного вывода у нас слишком мало данных. Возможно, Мустафа мирза
приходился Нагел-султан пасынком. Важно отметить, что мать Наг-султан происходила из рода пророка Мухаммеда. Один раз к ее имени прибавлено почетное
прозвище сеид10. Наг-салтан, судя по всему, являлась внучкой одного из сибирских
сеидов. Более всего на данную роль подходит уроженец Ургенча Дин Али ходжа
сеид (Дин-аул-ходжа), посланный в Сибирь в 1574/75 г. для проповеди ислама по
просьбе Кучума бухарским ханом. Имеются сведения, что Дин Али был женат на
одной из дочерей Кучума. Известно три его сына Султамет-ходжа, Сеитмемет и
Аксеит. Их потомство продолжало населять Сибирь во времена Г. Ф. Миллера11. Таким образом, мы с высокой долей вероятности можем утверждать, что Наг-султан
приходилась правнучкой хана Кучума. По крайней мере, это полностью объясняет
последующие события ее биографии. Вторым браком Наг-салтан была за касимовским царем Арсланом ибн Али ибн Кучумом (1613/14 г.). Принимая во внимание
большую разницу в возрасте, чингисид был значительно моложе, мы можем предположить, что данный брак был основан на принципах закона левирата, как впрочем, большинство брачных союзов Арслана. Однако после ссылки (смерти?) Исинея Карамышева в 1620 г. Арслан отослал ее к родственникам в Ярославль. Развода,
однако, не последовало12.
ГОРОДА И УЕЗДы В СМУТНОЕ ВРЕМЯ. РЯЗАНСКАЯ «УКРАйНА»

199

У Исинея также известны племянники Изереп Достокасимов, Мустафа Мамаев (скорее всего Мустафа мирза Мамаев сын Семендерев), Сутек (Сейтек) Мусатов
(Мусаитов?), Яншей Мусаитов13. Судя по всему, это дети его сестер и братьев.
О высоком статусе Карамыша Мусаитова говорит и тот факт, что его потомки
приняли именно его имя как свое устойчивое родовое прозвище. Хотя здесь можно
сделать и иное объяснение. В России просто не знали кто такой Мусаит. В реалиях
новой родины семейства это прозвище просто никому ничего не говорило. Но это
имя нет-нет, да и проскальзывает в источниках как еще одно родовое прозвище. Мы
видим, что Исиней Карамышев происходит из видного и влиятельного сибирского рода. Положение семьи признавали и в Москве, о чем говорит их материальное
обеспечение на новой родине. Можно предположить, что Карамыш или же Мусаит
являлись тем самым сибирским карачей, что в 80-х гг. XVI в. составил, по мнению
М. А. Усманова с князем Сеитяком и царевичем Ураз-Мухаммедом ибн Онданом
своеобразный триумвират противостоящий хану Кучуму14. По крайней мере, эти
люди более подходят на данную роль, нежели предложенный М. А. Усмановым джелаирец Кадыр-Али-бек ибн Кошум-бек15.
Даже если наша версия не верна, то Карамыш и его дети явно не подходили на
роль пусть даже и верхушки членов двора казахского царевича, далее касимовского
царя Ураз-Мухаммеда. К тому же между ними явно существовали некие серьезные
противоречия, которые в конечном итоге вылились в откровенную вражду. При
этом корни вражды следует искать в событиях, происходивших еще в сибирском
этапе их жизни.
Действительно, после торжественного провозглашения Ураз-Мухаммеда касимовским царем в 1600 г., он на многие годы пропадает из документов. Нет его и
в росписи русского войска, посланного против самозванца в 1604 г.16 Теперь совершенно по-новому можно взглянуть и на произведение Кадыр-Али-бека «Сборник летописей»17. Вполне возможно, что пышное посвящение Борису Годунову
появилось, как стремление задобрить московского царя. Нам неизвестно в чем
был обвинен Ураз-Мухаммед. Наиболее частыми причинами подобных опал становились попытки отдельных чингисидов вести самостоятельную внешнеполитическую деятельность. Но здесь, возможно, нечто иное. Следует отметить, что
это было далеко не первое обвинение Ураз-Мухаммеда в измене. В 1592 г. (?) тогда еще казахского царевича и сибирского князя из династии Тайбугидов СеидАхмеда ибн Бекбулата (Сеитяк), находившихся со своими полками в Новгороде,
также обвинили в измене18. Но тогда, все, кажется, обошлось. По крайней мере,
для чингисида.
Получается, что Исиней Карамышев искусственно разделил знатных служилых
татар на два враждующих лагеря. При этом разделение произошло по гендерному
и генеалогическому признакам. Все время Смуты «искания» Ураз-Мухаммеда поддерживали мужья и родственники его сестер и жен. Мы видим здесь его зятя самаркандского (шарманшанского) царевича Шихима (Шейх-Мухаммед ибн Мухаммед); шурина романовского мирзу Ахмед ибн Алея ибн Кутума19, брата супруги царя
царицы Салтан-бике20, другого зятя – Сафар-Али Изламова. Сложнее с установкой
позиции астраханского царевича Кутлу-Гирея ибн Арслан-Али. Скорее всего, за
малолетством чингисида ее просто не было21. При этом абсолютно все сибирские
Чингисиды находились в противоположном лагере. Нужно помнить, что и сам Исиней мирза самым тесным образом связан с сибирскими Шибанидами. К тому же
200

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

у нас есть все основания предположить, что целый ряд Кучумовичей был испомещен в Мещере в конце XVI или самом начале XVII вв.22
Необходимо отметить, что, по утверждению Ураз-Мухаммеда, Карамышев
действовал в Мещере не один, а с неким Смоилом (Исмоил) Смоленевым. Кто это
такой, до настоящего времени установить не удалось. Мы можем только предположить, что он имеет какое либо отношение к Девлет паче Смоляновой, Одной из жен
сибирского царевича Алтаная ибн Кучума23. В таком случае его следы, скорее всего,
следует искать среди ярославских кормовых иноземцев. А сам он, судя по всему родом из сибирских татар.
Но мы опять вынуждены обратиться к фигуре Исинея Карамышева. Дело в том,
что до наших дней от тех далеких времен сохранились 2 серебряные капторги или
коранници (коробочки в которых на поясе хранили отдельные суры из Корана).
Одна из них принадлежала царю Ураз-Мухаммеду24. Другая Исинею Карамышеву25.
На первой помещена родословная касимовского царя. Вторая не подвергалась всестороннему анализу, но на ней помещена владельческая запись Исинея имелдеша
Карамышева. Судя по известной иллюстрации, на ней имеются и иные надписи.
Но их перевод – дело будущего. На наш взгляд эти два предмета говорят нам об
амбициях сибирского мирзы. Дело в том, капторгу Ураз-Мухаммеда можно рассматривать как своеобразную регалию. Дело в том, что уже упоминаемый нами КадырАли-бек в своем «Сборнике летописей» писал об Ураз-Мухаммеде: «он правой рукой действовал по шариату, а левой рукой – согласно высочайшему указу (ярлыку)
государя Бориса Федоровича-хана, бил кнутом воров, разбойников и неблагочестивых»26. Таким образом, капторга в определенных условиях (во время похода или же
путешествия) могла становиться атрибутом власти. Можно выстроить следующую
схему: седло – как походный трон27, капторга – как зримое присутствие высшего
закона и плеть – как символ людского закона, в данном случае писаных законов
московских царей. К сожалению это только наши предположения. Мы не знаем,
существовала ли подобная практика в Касимове. И если она присутствовала, то, с
какого времени. С приходом Ураз-Мухаммеда (тогда это могла быть сибирская или
казахская традиция) или же она была принесена в город представителями прежних
династий Чингисидов. Эта проблема ждет своего исследования. В настоящее время
мы можем говорить только о том, что в Сибири не зафиксированы следы подобных
обычаев. Вполне возможно, что Исиней Карамышев в определенный момент решил
примерить на себя эти атрибуты власти. Тем более, что его влияние в регионе была
значительно весомее, нежели эфемерная власть касимовских Чингисидов. Между
1610 и 1613 гг. он, по-видимому, выполнял воеводские функции на территории всей
Мещеры (Касимовский, Елатомский, Шацкий уезды, а также территория вокруг
Кадома и, возможно, Темникова). По крайней мере, 15 и 21 марта он отмечен как
воевода в Касимове, а 18 марта в Кадоме (совместно с Иваном Вельяминовым?)28.
Здесь, однако, следует помнить, что отдельные регионы Мещеры то становились
на сторону московских властей и ополчений, то начинали поддерживать многочисленных Лжедмитриев29. За это время он различными способами поднимал свое благосостояние. Им была захвачена мельница касимовского царя. У него же на руках
оказались кабальные (?) грамоты на людей Ураз-Мухаммеда. Это все вскоре стало приданным его сестры Наг-салтан при заключении брака с касимовским царем
Арсланом ибн Али30. Получал он пожалования и от Василия Шуйского31. Однако
вскоре после этого, судя по всему, ему пришлось умерить свои амбиции. В условиях
ГОРОДА И УЕЗДы В СМУТНОЕ ВРЕМЯ. РЯЗАНСКАЯ «УКРАйНА»

201

постепенного выхода из Смуты сибирский мирза мог рассчитывать на рост своего
влияния только в случае крещения. А этого шага, он, судя по всему, сделать не хотел.
Другим способом закрепить свое влияние он не сумел. Логичным завершением этой
истории была смерть мирзы в начале весны 1618 г. В середине XIX в. его могила была
еще известна в Касимове32. Скорее всего, он умер в преклонном возрасте. Детей
у него, судя по всему не было. Однако даже смерть этого человека стала очередной
загадкой. Дело в том, что имеется упоминание о ссылке Исинея Карамышева за некие вины в Нижний Новгород незадолго до его смерти33. Что послужило поводом
для этого, мы не знаем.
Таким образом, мы вправе утверждать, что среди мещерских татар весь период
Смуты не было и намека на единую позицию. С самого начала образовалось как
минимум два лагеря. Один, из которых организовался вокруг сибирских Шибанидов и иных знатных сибирских выходцев и планомерно поддерживал законные московские власти. Другой же (или другие), возникший вокруг царя Ураз-Мухаммеда
был склонен к постоянным политическим метаниям, на которые опосредованно
имела влияние не затихающая вражда между касимовским царем и сибирским мирзой. Влияние данных групп в Мещере не было постоянным и зависело от множества
внешних факторов. Но регион в эпоху Смуты, кажется, ни разу не представлял собой единого целого. Определенная часть населения, к ней в первую очередь следует
отнести мелкопоместных служилых татар, скорее всего, просто текла по течению
и пыталась приспособиться к постоянно меняющимся условиям. Восстановить их
позицию на том или ином отрезке времени, пожалуй, труднее всего. Но это уже тема
последующих исследований.

Беляков А. В. Ураз-Мухаммед ибн Ондан //
Мининские чтения: 2006. Н. Новгород, 2007.
С. 29–60; Он же. Чингисиды в Смуту // Мининские чтения: 2008. Н. Новгород, 2010. С. 56–75;
Станиславский А. Л. Гражданская война в России.
Казачество на переломе истории. М., 1990; Тюменцев И. О. Смута в России в начале XVII столетия:
движение Лжедмитрия II. Волгоград, 1999.
2
Дубинская Л. Г. Социально-экономическое
положение крестьян во второй половине XVII века
(по материалам Мещерского края). Автореф. дис.
… канд. ист. наук. М., 1967. С. 11–13.
3
Тюменцев И. О., Мирский С. В., Рыбалко Н. В., Тупикова Е. А., Тюменцева Н. Е. Русский
Архив Яна Сапеги 1608–1611 годов: опыт реконструкции и источниковедческого анализа. Волгоград, 2005. С. 86; Сборник князя Хилкова. СПб.,
1879. С. 29–31.
4
Казани 1000 лет. Иллюстрированный каталог выставки. Казань, 2003. С. 106; Документы
Печатного приказа 1613–1615 гг. М., 1994. С. 60,
71, 275, 333.
1

202

РГАДА. Ф. 141. Оп. 1. 1589 г. Д. 24. Л. 1.
РГАДА. Ф. 131. Оп. 1. 1622 г. Д. 4.
7
РГАДА. Ф. 131. Оп. 1. 1626 г. Д. 1. Л. 2.
8
РГАДА. Ф. 131. Оп. 1. 1626 г. Д. 1.
9
АСЗ. Т. I. М., 1997. С. 299–300.
10
РГАДА. Ф. 1209. Оп. 4. Кн. 5980. Л. 493–
516 об.; Ф. 131. Оп. 1. 1633 г. Д. 17. Записные вотчинные книги Поместного приказа 1626–1657 гг.
М., 2010. С. 301–302. Эти подробности дошли до
нас благодаря продаже мирзой этой вотчины своей
матери (мачехи) Наг-салтан.
11
Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. I. М.,
2005. С. 196.
12
Беляков А. В. Араслан Алеевич – последний
царь касимовский // Рязанская старина. 2004–
2005. Рязань, Вып. 2–3. 2006. С. 8–30; Он же. Политика Москвы по заключению браков служилых
Чингисидов // Тюркологический сборник: 2007–
2008. М., 2009. С. 40.
13
Осадный список 1618 г. // Памятники истории Восточной Европы. Т. 8. М. 2009. С. 540; Документы Печатного приказа 1613–1615 гг. М., 1994.
5
6

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

С. 333; Записные вотчинные книги Поместного
приказа 1626–1657 гг. … С. 301–302.
14
Беляков А. В. Сибирские татары при дворах
сибирских Шибанидов в России конца XVI – первой половине XVII вв. // История, экономика и
культура средневековых тюрско-татарских государств Западной Сибири. Материалы Международной конференции (Курган, 21–22 апреля 2011 г.).
Курган, 2011. С. 114–118.
15
Усманов М. А. Татарские исторические источники XVII–XVIII вв. Казань, 1972. С. 33–51.
16
Станиславский А. Л. Труды по истории государева двора в России XVI–XVII веков. М., 2004.
С. 366–430.
17
Вельяминов-Зернов В. В. Исследование о
касимовских царях и царевичах. Ч. 2. СПб., 1864.
С. 382–410; Усманов М. А. Татарские исторические
источники XVII–XVIII вв. Казань, 1972.
18
Беляков А. В. Ураз-Мухаммед ибн Ондан //
Мининские чтения: 2006. Н. Новгород, 2007.
С. 32–33, 60.
19
Другие романовские мирзы и ближайшие
родственники Кучумовых, Юсуповы, придерживались более сдержанной политики. Хотя это и
стоило им при Лжедмитрии II потери части их романовских поместий.
20
Царица наряду с матерью Ураз-Мухаммеда
станут своеобразными мостиками отчасти примирившими эти две группы знатных выходцев из
Сибири. Они станут женами касимовского царя
Арслана ибн Али одновременно с Наг-султан Карамышевой.
21
Беляков А. В. Новые документы к биографии астраханского царевича Арслан-Али ибн Кайбулы // РД. Вып. 10. М. 2004. С. 191–192.

ГОРОДА И УЕЗДы В СМУТНОЕ ВРЕМЯ. РЯЗАНСКАЯ «УКРАйНА»

Документы Печатного приказа (1613–
1615 гг.). М., 1994. С. 120.
23
РГАДА. Ф. 131. Оп. 1. 1671 г. Д. 1. Л. 3; Беляков А. В. Политика Москвы по заключению браков
служилых Чингисидов… С. 41.
24
Земное искусство – небесная красота. Искусство ислама. Каталог выставки в Государственном Эрмитаже. Санк-Петербург, 13 июня – 17 сентября 2000 г. СПб., 2000. С. 150–151.
25
Казани 1000 лет… С. 106; Золото. Металл
богов и царь металлов. Из собрания Государственного Исторического музея. М., 2007. С. 27.
26
Усманов М. А. Татарские исторические источники XVII–XVIII вв. Казань, 1972. С. 90.
27
Мельникова О. Б. Образ империи: церемониальные процессии в России XVII–XVIII вв.
(сравнительный анализ) // Образ власти в политической культуре России. М., 2000. С. 95–115.
28
Документы Печатного приказа 1613–
1615 гг. М., 1994. С. 37, 43, 47.
29
РГАДА. Ф. 1167. Оп. 1. 1612 г. Д. 562.
30
Беляков А. В. Араслан Алеевич – последний
царь касимовский… С. 29.
31
Документы Печатного приказа (1613–
1615 гг.). М., 1994. С. 333.
32
Вельяминов-Зернов В. В. Исследование о
касимовских царях и царевичах. Ч. 3. СПб., 1866.
С. 46.
33
Беляков А. В. Касимовские воеводы XVII
века // Четветрые Яхонтовские чтения. Рязань,
2008. С. 388–389, 394.
22

203

Б. В. Горбунов

СоциаЛьные ПредПоСыЛКи Смуты
на Юге руССКогогоСударСтва
в Конце XVI веКа
Наряду с общими для всего Русского государства предпосылками «Смуты»1, на
Юге страны (Рязанская, Тульская, Орловская, Калужская земли) к концу XVI века
сформировался ряд особенностей в социальном развитии, которые в конечном итоге вызвали к жизни в этом обширном регионе вызревание комплекса противоречий,
самым существенным образом повлиявшего на образование здесь очага глобального кризиса, потрясшего наше Отечество в начале XVII столетия.
Формирование этих особенностей было обусловлено тремя факторами:
а) своеобразием природно-географических условий: в нескольких десятках
километров южнее Оки, протекающей в широтном направлении, начинались громадные массивы черноземов Дикого Поля, протянувшиеся далеко на юг, вплоть до
Предкавказья, большей частью нераспаханные; это порождало особенности в развитии сельского хозяйства – основы экономики того времени и, следовательно, –
особенности в формировании социального контекста региона;
б) пограничным положением земель Юга Русского государства, неустойчивостью здесь рубежей державы, складывавшихся в условиях длительного непрерывного ожесточенного противоборства с грозными наследниками Золотой Орды; это
была подлинно народная война, в ней участвовали все жители края, она пронизывала все стороны их жизни и быта;
в) наличием в южнорусских землях и постоянным притоком сюда большого количества беглого населения; при этом существовало два потока беглецов: один – из
центральных уездов на Рязанскую, Тульскую, Орловскую, Калужскую земли, другой
– отсюда на территории бассейнов Среднего и Верхнего Дона и Воронежа.
Все это наложило глубокий отпечаток на степень развития на Юге Русского
государства различных форм феодального землевладения и методов эксплуатации
крестьянства, на городскую жизнь в регионе – все южные города представляли собой военные центры, крепости на границе и в приграничье Дикого Поля, абсолютное большинство населения их составляли служилые люди «по прибору» – стрельцы, городовые казаки, пушкари и пр.
Нераспаханные черноземы Дикого Поля – «подрайская землица», низкий
уровень закрепощения в это время на Юге Руси привлекали русских крестьянземледельцев. Сюда на протяжении XVI века, особенно в конце столетия, когда
были созданы укрепления Большой засечной черты, восстановлен целый ряд старых и возведены новые города-крепости, стихийно устремлялись массы беглых,
которые осваивали новые земли и получали на этих черноземах богатые урожаи
(рожь сам-9, 13, 17, хотя это было результатом первичной распашки черноземов)2.
204

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Беглецы надеялись найти здесь место для приложения свободного труда и избавление от тягот феодального гнета. Побеги крестьян приняли огромные масштабы
в 1570–1580-е годы, когда в центре государства разразился экономический кризис.
В. И. Корецкий отмечал, что хозяйственное разорение центра страны в эти годы
стало основной причиной отлива трудового населения «на энергично осваиваемый
в это время юг, где феодальная эксплуатация еще не достигла такой тяжести, как в
центре»3. Потоки переселенцев из центральных уездов на юг усиливались в неурожайные и голодные годы.
Массы крестьян бежали на южные земли из центральных уездов Русского государства, ценой огромных усилий основывали здесь поселения, распахивали целину (средний крестьянский надел составлял 8–10 четей «в поле», не считая пашни
«наездом», что было значительно больше, чем у крестьян центральных уездов)4, заводили огороды, развивали животноводство (для южных уездов к концу столетия
обычным было наличие в крестьянском хозяйстве 4–6 лошадей, 2–3 голов крупного и нескольких десятков голов мелкого рогатого скота)5, занимались различными
промыслами (прежде всего охотой, рыболовством и бортничеством) и ремеслами,
несмотря на большие риски ведения хозяйства из-за регулярных набегов крымских
татар и ногайцев. Будучи в значительно меньшей мере закрепощены, эти крестьяне
добились больших успехов в колонизации обширных пространств Дикого Поля и
тем самым в конечном итоге решали историческую задачу обеспечения хлебом русских людей – население государства возрастало почти в геометрической прогрессии, а черноземов, с которых можно было бы прокормиться, севернее Оки, кроме
небольшого Владимирского ополья, нет.
Освоение крестьянами черноземов к югу от Оки расширяло историкоэтническую территорию русского народа – русские на осваиваемых землях составляли абсолютно преобладающую часть населения.
Крымские татары и ногайцы совершали набеги на земли Юга Русского государства, как правило, дважды в году – поздней весной и ранней осенью. В тех
случаях, когда они нападали крупными силами – от 5 тысяч до 120 тысяч сабель,
почти всегда целью их походов была Москва. Они стремились порваться к Москве
по одному из четырех оперативных направлений, проходивших через южнорусскую
«украину»: Рязанскому (по подсчетам автора, не менее 36 крупных набегов в течение столетия), Тульскому (не менее 26 набегов), Северскому (не менее 12 набегов) и
Заоцко-Брянскому (не менее 13 набегов)6.
Значительная часть беглых из разных сословий – те, кто решительно порывал
со своей социальной средой, становилась казаками, объединявшимися в вольные
военные общины во главе с выборными атаманами. Это явление имело далеко идущие последствия, как известно, именно казачество сыграло главные роли на сцене
драматической игры по имени «Смута»7.
Московское правительство в продолжение почти всего столетия де-факто довольно лояльно относилось к притоку беглых на южные земли государства, хотя
де-юре осуждало беглецов. Для того, чтобы защитить Юг Русского государства от
набегов крымских татар и ногайцев, совершенно необходимо было населить земли
южнорусской «украины». Иного пути для решения задачи обороны южной границы
не было. В то же время, именно из среды местных крестьян и горожан, а нередко и
из беглых, рекрутировались служилые люди «по прибору» в гарнизоны южнорусских городов-крепостей и в городки укреплений Большой засечной черты: стрельГОРОДА И УЕЗДы В СМУТНОЕ ВРЕМЯ. РЯЗАНСКАЯ «УКРАйНА»

205

цы, пушкари, затинщики, городовые и полковые казаки, воротники и прочие –
те люди, которые являлись основной силой, оборонявшей эту территорию.
Правительство в интересах обороны от неприятельских набегов стремилось населить южнорусские земли и служилыми людьми «по отечеству» – мелкими дворянами и детьми боярскими. Их поместное землевладение господствовало в регионе,
было мелким (обычно 20–30 четей «в поле, а в дву по тому ж») и дробным8. Очень
редко одному помещику принадлежало целое селение. Обычно он владел своим
жеребием – частью селения и таких жеребьев в одном селении, как правило, было
несколько, их число могло доходить до 15–20. Помещик мог владеть двумя или несколькими жеребьями, находившимися в разных местах. На территории такого жеребья нередко проживали лишь несколько крестьянских семей и одной из самых
насущных для южных помещиков являлась проблема нехватки рабочих рук для обработки владельческой земли.
Чем дальше на юг, тем мельче были поместья, а помещики приближались по
своему социальному положению к служилым людям «по прибору», из числа которых они зачастую рекрутировались. К этому государство вынуждали большие потери служилых людей «по отечеству» в непрерывных столкновениях с неприятелем.
При этом правительство в течение столетия всячески стремилось укрепить служилое землевладение на Юге Русского государства9.
Во второй половине XVI века в Русском государстве шли последовательные
процессы нарастания феодальной эксплуатации народных масс10. К концу столетия, когда был основан Воронеж и ряд других крепостей в Подонье, граница государства отодвинулась довольно далеко на юг, помещики южных уездов, которым
явно недоставало рабочих рук для обработки владельческой пашни, стали широко
практиковать насильственный вывоз крестьян для поселения на свои земли, полюбовные разделы земли и крестьянских дворов, произвольное распоряжение их имуществом, применение к крестьянам суровых наказаний, вымучивание у них поручных записей и другие действия с целью удержать за собой крестьян, не допустить их
выхода11. В своих челобитных помещики рассматривали беглых крестьян, живших
у них «на пашне», как подлежавших во всех случаях возврату назад.
Помещики Юга стремились таким образом форсировать процессы закрепощения. Хотя по степени закрепощения к началу последнего десятилетия XVI века
Юг страны значительно отставал от центра, темпы закрепощения были высоки. Тот
уровень закрепощения, для достижения которого в центральных уездах потребовались многие десятилетия, они хотели достичь за считанные годы12.
В своем стремлении форсировать закрепощение крестьян южные помещики
вступали в ряд непримиримых конфликтов.
Прежде всего, они входили в конфликт с южным крестьянством; относительно
благополучное экономически и в значительно меньшей степени закрепощенное,
оно особенно болезненно относилось к неумолимо надвигавшемуся крепостничеству – ему было что терять.
Массы служилых людей «по прибору», особенно служилые казаки, большую
часть которых составляли вольные казаки, вчерашние беглые, вдохнувшие «глоток
свободы», с большим опасением наблюдали за действиями южных помещиков.
Правительство вынуждено было проводить двойственную политику, которая
обусловливалась, во-первых, необходимостью обороны южных рубежей государства, что можно было осуществить только создав в южном регионе большой контин206

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

гент служилых людей «по прибору», которых рекрутировали из местных крестьян и
из беглых из центральных уездов; во-вторых, стремлением удовлетворить интересы южного дворянства, также игравшего важную роль в обороне границ государства на порубежье с Диким Полем. Так, под нажимом южных помещиков в 1592–
1593 годах на Юг Русского государства было распространено действие царского указа о повсеместном запрещении крестьянского выхода (не введя здесь предварительно заповедных лет)13. В большой мере под их влиянием в 1597 году был принят указ
о пятилетнем сроке сыска беглых, вместо практиковавшегося до этого бессрочного
сыска. Помещики Юга были заинтересованы в коротких сроках сыска беглых, поскольку по прошествии 5 лет они рассчитывали закрепить этих беглых за собою.
При наличии массы плодородных земель и при острой нехватке рабочих рук для их
обработки, это было очень важно для южных помещиков. Пятилетний срок сыска
был выгоден и богатым вотчинникам. В установлении пятилетнего срока сыска беглых сказывались и интересы государства по обороне южных границ, так как беглые
записывались в казаки и стрельцы в гарнизоны южных городов-крепостей и укреплений Большой засечной черты.
Дворянство центральных уездов требовало полной отмены сроков сыска беглых. Так назрел конфликт между помещиками Юга и Центра государства, которые, будучи одинаково заинтересованы в закрепощении крестьян, расходились
в его формах и методах.
Таким образом, к концу столетия в силу особенностей социального развития
на Юге Русского государства сформировалось несколько социальных общностей,
интересы которых были непримиримы, завязался сложный узел классовых и внутриклассовых противоречий и конфликт мог разрешиться только в открытом противоборстве. И противоборство это, приведенное в действие рядом катализаторов,
привело в этом регионе в начале XVII века к мощному социальному взрыву, который потряс все Русское государство.

Зимин А. А. В канун грозных потрясений.
Предпосылки первой Крестьянской войны в России. М., 1986.
2
Горская Н. А. Урожайность зерновых культур
в центральной части Русского государства в конце
XVI – начале XVII вв. // Ежегодник по аграрной
истории Восточной Европы. Рига, 1963. С. 153.
3
Корецкий В. И. Закрепощение крестьян и
классовая борьба в России во второй половине XVI
века. М., 1970. С.32.
4
Горбунов Б. В. Социально-экономическое
развитие Юга Русского государства во второй половине XVI в. // Труды Рязанского Исторического
общества. Вып.1. Рязань, 1997. С. 56–91.
5
Очерки русской культуры XVI века. Ч.1. М.,
1977. С. 91.
6
Горбунов Б. В. К вопросу о направлениях
экспансии Крымского ханства на южнорусскую
1

ГОРОДА И УЕЗДы В СМУТНОЕ ВРЕМЯ. РЯЗАНСКАЯ «УКРАйНА»

«украину» в XVI веке // Проблемы новой и новейшей истории Востока. Материалы межвузовской
научной конференции. Рязань; М., 1993. С. 69–76.
7
Станиславский А. Л. Гражданская война в
России XVII в. Казачество на переломе истории.
М., 1990; Козляков В. Н. Смута в России. XVII век.
М., 2007.
8
Тихомиров М. Н. Россия в XVI столетии. М.,
1962. С. 395.
9
Сахаров А. М. Образование и развитие Российского государства в XVI–XVII вв. М., 1969. С. 118.
10
Буганов В. И., Преображенский А. А., Тихонов Ю. А. Эволюция феодализма в России. М.,
1980; Корецкий В. И. Указ. соч. С. 32.
11
Горбунов Б. В. Указ. соч.
12
Корецкий В .И. Указ. соч. С. 115.
13
Корецкий В. И. Указ. соч. С. 152–153.

207

Л. В. Чекурин

рязанСКий Край в начаЛе XVII веКа
(«Летопись о многих мятежах»)
Влияние XVII века, в том числе и памятника вынесенного в заглавие статьи, на
культуру России, литературу и историографию огромно. Первое рабочее название
«Бориса Годунова» А. С. Пушкина звучало следующим образом: «Комедия о настоящей беде Московскому государству, о царе Борисе и Гришке Отрепьеве, летопись
о многих мятежах и пр.». Памятники «бунташного» века оказали влияние на всю
историографию ХIХ в. Историки Н. М. Карамзин, С. М. Соловьев, Д. И. Иловайский, С. Ф. Платонов и другие свидетельствуют об использовании в своих трудах
летописей XVII в. в полном объеме1. Одной из причин популярности Летописи о
многих мятежах стало ее типографское издание в 1771 г. и в 1778 г. Они были в личных библиотеках историков. С. М. Соловьев ссылается на второе издание «Летописи о многих мятежах», Д. И. Иловайский – на первое издание.
XVII век дал много нового в форме и в содержании исторического повествования. Главное произведение, написанное об этом веке, и в этом веке, так и называется – «новый летописец». Эта летопись берет свое начало не от сотворения мира,
как обычно, а с новой династии, и с тем, что этой новой династии предшествовало
после того, как старая династия Рюриковичей трагически пресеклась. Новый летописец и Летопись о многих мятежах достаточно убедительно подтверждают это
отличие – переход от погодного к проблемному, тематическому изложению. Повествование может идти без обязательных в летописании хронологических рамок.
Большинство рассказов в этих памятниках не имеют дат.
Главное в новых летописях не «лето», а сами события, их взаимосвязь и развитие
событий, связанных с друг с другом. Не изолированное и прерываемое летописной
сеткой, а последовательное прагматическое описание случившегося. По-новому
звучат и попытки объяснить происходящие события. В большинстве случаев это
еще привычное религиозное объяснение случившегося «за грехи». Но в названных
первых летописях XVII ощущается влияние «обмирщения», столь свойственное для
семнадцатого столетия. Историки ценят в новых летописях более объемную характеристику личностей П. П. Ляпунова, Д. М. Пожарского, М. В. Скопина-Шуйского.
Гибель Прокопия Ляпунова, М. В. Скопина-Шуйского объясняется не их грехами, а
их активной борьбой с обстоятельствами, в которых они действовали. Хорошо прописаны в летописи интриги их противников, имеющих собственные интересы, достижению которых Ляпунов и его единомышленники мешали. Авторы памятников
XVII в. сделали серьезный шаг к мирскому пониманию истории. Религиозное мировоззрение сочетается с определенной политической тенденцией, стремлением авторов к прагматическому осмыслению истории, выявлению роли личности в истории.
208

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

В рамках заданной нами темы обращает на себя внимание еще одна их черта.
Памятники редко освещают территории, которые были ранее самостоятельными
княжествами, определенных сведений об отдельных русских землях в «новых» летописях не дается. Казалось памятники, строго следуя концепции единого русского государства, вполне осознанно не выделяли истории отдельных земель. Особо
тщательно, на наш взгляд, они обходят историю бывших великих княжеств и феодальных республик. Замалчивание – действенное средство историка против невостребованных в новое время политических и литературных традиций. На страницы
литературных и исторических повествований эти земли и их люди попадают только
в связи с событиями, имеющими влияние на всю Россию или на ее столицу – Москву. Попадают отдельные земли в поле зрения историко-литературных памятников
в связи с династическими интересами. Рязанская земля и рязанские города в этом
ключе не счастливое исключение. Рязанские деятели, прочно соединенные со своей землей, активные участники событий, имеющих общенациональное значение.
То, что Рязанская земля не сходит со страниц летописей имеет свои объективные
и субъективные причины.
К сюжетам наиболее популярным в памятниках XVII в. относятся события, получившие название Смутного времени, времени глубокого социальноэкономического, внешнеполитического кризиса, совпавшего с династическим
кризисом и борьбой московских боярских и местных группировок. В этих событиях
большую роль играли земли соседние с Москвой и их правящая элита. Именно в
связи с этим столь часто Рязанская земля и ее деятели фигурируют на страницах
новых летописей.
Летописные своды XVII в. пока изучены мало, некоторые летописи, вошедшие
своими материалами в более поздние памятники вообще не найдены. Попыток исследовать по ним историю отдельных земель не предпринималось. Изложение событий в летописи обычно ограничивается внешней связью, без вскрытия причин,
и их внутренней обусловленности. Кризис социальный для летописца проще объявить результатом кризиса династического и связанного с ним внешнего вмешательства. Однако при этом в летописях и других памятниках спасение России приходит
не от «множайших и сильных», а от «малейших и слабых», не от столичной элиты,
а от провинциальной. Летописи вместе с богатыми внелетописными источниками,
разрядными, писцовыми книгами, актовым материалом, дают возможность воссоздать историю Рязанской земли в начале XVII века.
Активность жителей рязанских городов, расположенных между р. Окой, Осетром и Проней – Зарайск, Пронск, Михайлов, и, прежде всего, Переяславля Рязанского имеет свои причины. Переяславль – это самый крупный город к югу от
Москвы. К нему тянутся места по верховьям Дона. Это город с развитыми посадами
(Нижний и Верхний посады), многочисленными слободами: Стрелецкой. Рыбацкой, Владычной, Черной, Казачьей, Ямской, Затинной. Переяславль Рязанский –
город-крепость. Последнее обновление крепости произошло в середине 17 века.
Есть описание богатого арсенала этого города, огнестрельных орудий и многочисленного боевого запаса. Переяславль – начало самой ранней засечной черты, которая простиралась до Брянских лесов. В крепости хранилось оружие, порох припасы.
Остатки большой зелейной палаты обнаружены под громадой ныне существующего
Успенского собора, построенного в конце XVII в. Есть подробное описание крепости Переяславля Рязанского. 12 башен, четыре проездных, одна из которых – ГлеГОРОДА И УЕЗДы В СМУТНОЕ ВРЕМЯ. РЯЗАНСКАЯ «УКРАйНА»

209

бовская – каменная, 8 глухих башен венчают мощные земляные валы. Деревянная и
земляная крепость окружена водными преградами – речкой Лыбедь, протокой реки
Оки – Трубежом. Речки соединят искусственный глубокий ров. Раскопки обнаружили у подошвы вала водные остатки, показывающие, что ров наполнялся водой. Переяславский острог, примыкающий к Рязанскому Кремлю, прибавлял защитникам
еще 18 башен. Некоторые слободы за пределами острога были защищены от татарских набегов надолбами. Переяславль Рязанский, по существу, исторически пограничный город. Недалеко, за Пронском, совсем недавно простиралось Дикое поле.
Рязанские города в связи с пограничным положением – не вполне обычные
ремесленно-торговые центры. Население городов, по преимуществу, служилые
люди. Они же играют большую роль в ремесле и торговле. В описаниях города Переяславля Рязанского 1596–1597 гг. лавками владеют затинщики, пушкари, воротники, дворники, казачьи головы и т. д.
Не менее значительна по своей роли в Смутное время – каменная кремлькрепость Зарайск, построенный Василием III в целях обороны при слиянии рек
Осетра и Монастырки в 1521–1531 гг. Крепость рассчитана на применение огнестрельного оружия. Вдобавок большая часть Зарайска обнесена острогом. И то и
другое оборонительное сооружение неоднократно упоминаются в новых летописях.
Все прочие рязанские города тоже укреплены. Ряжск, Сапожок, Шацк – опорные
центры на засечной черте. В годы Смуты неоднократны упоминания строительства и укрепления рязанских городов и возведения новых острогов и острожков
Скопиным-Шуйским, Дмитрием Пожарским.
Рязанские города обладают огромным боевым опытом. Это оплот России против Крымской и, особенно, Ногайской орды. Муравский шлях, его восточные ветви
Миусская и Изюмскя сакмы упирались в рязанские земли. Ногайская дорога шла
через города Шацк, Сапожок, Ряжск. Все рязанское пространство, по определению
С. Ф. Платонова, имеет характер «военного округа». В Рязани большая, чем в других городах, концентрация служилого люда. В Переяславле Рязанском 400 торговопромышленных заведений, среди которых чернослободцев всего 16 %2. Большинство
кузниц, лавок, полулавок принадлежат служилым людям. «В городе Переяславле
у Рязанских ворот лавки, и прилавки и онбары с разными товарами, а в них торгуют
пушкари, и затинщики, и стрельцы, и воротники, и казенные сторожа, и ямщики и
дворники, и из сел крестьяне, и казаки и белодворцы»3. В Зарайске, Ряжске, Шацке
такое же положение. В рязанских городах обязательны казачьи и стрелецкие слободы. В сторону Дикого поля выдвигались сторожи и станицы. Силами местного населения сооружались засеки, насыпались оборонительные валы, рылись рвы, наиболее известные броды через многочисленные реки защищались частиком (дубовые
колоды с осиновыми острыми колышками). Все это и строили, и возведенные рубежи защищали, люди этой земли. Они и есть самые активные участники событий
Смутного времени. Они смелы и предприимчивы. Люди этого края предоставлены
собственному мужеству и счастью4. Веками формировался менталитет населения
окраинных земель.
Опасность южным границам государства угрожала постоянно. Под заголовком
«О приходе крымских царевичей на Украину» в памятниках XVII века выделяется
рассказ о набеге на рязанские, каширские и тульские земли. Татары пришли «безвестно», «воевали те места и разорили и многих людей побили и села и деревни
многие пожгли, дворян и детей боярских с женами, многих православных крестьян
210

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

в полон взяли и увели. И старые люди не запомнили такой войны»5. Объяснение
событий традиционное для летописей: наказание за грехи то гладом, то пожаром, а
то, как здесь, татарским набегом. Но есть и новое в содержании летописи. Она описывает не христианское смирение, а активные и разнообразные действия русских
правителей и русских людей в период опасности. Одно из них – направить одних
татар против других. Активные внешнеполитические акции связаны с Касимовым.
На Касимовское ханство «для бережения» русских земель пожалован царевич Казанской Орды Бурмамет. Ему дан Касимов с волостными и иными доходами. Затем
на Касимовском ханстве будут посажены крымские и астраханские ханы. Не от Бога
они, а поставлены Москвой.
Главное средство борьбы со степью – строительство новых и укрепление окраинных русских городов. Так, в ХVI–XVII вв. были обновлены укрепления древнего
Пронска, возведены город Ряжск (1560-е годы), Шацк (1551), Михайлов (1546), Сапожок (1605), Данков (1628), городок-острожек Скопин (1629). Рязанские города,
их строители и защитники, а это в моменты опасности все население города, продолжали играть большую роль в защите рубежей России. Рязанские города вместе
с Белгородом, Осколом, Воронежем, Кромами, соединенные засечными чертами,
засеками Вожской, Шацкой, Скопинской – часть общерусской системы обороны.
Они сыграли важную роль в отражении татарских и ногайских набегов и в освоении
южных земель. В итоге громадной работы сложилась эффективная система защиты
русских земель. Памятники XVII века констатировали: по всем сакмам (дорогам)
татарским поставлены города, населены ратными людьми, казакам, стрельцами,
«желецкими людьми»6. Города строились и укреплялись силами всего населения
уездов к югу от Москвы. «Те города укрепились и ныне стоят»7, – констатировали
источники XVII в. Это было осознанием того, что в создании и укреплении границ,
расширении и защите русских владений участвуют, как активная сила, все население – и «малейшие», и «множайшие». Отличительной особенностью памятников
XVII в. является обращение к главным фигурам феодального общества – к людям
служилым, и, наиболее активным элементам русского общества, – казакам и холопам, а также к крестьянству. В условиях смутного времени их роль даже в официальной летописи не так просто утаить. На самые важные события они влияли решающим образом. Строительство засечных черт, а вместе с ними усиление тяжести
повинностей и всевозможных тяжких трудов, объективно несло с собой ухудшение
положения крестьянства и посада.
Рязанские города взаимосвязаны. Древнейший Окско-Донской путь продолжает играть свою роль и в новейшее время, благодаря тому, что это обильный
хлебом и торговый район. Мы подходим к еще одной важной причине активности
рязанской земли, когда был ослаблен, а то и вовсе исчезал, объединительный государственный центр. Не будем снимать со счета и тот исторический факт, что Рязань
и в прошлом – один из признанных центров объединения русских земель. Социальная память сохранила эту часть Рязанской истории. Сохранена она в фольклоре,
рязанском летописании, боярских родословиях.
Обратим внимание на тот факт, что Центр и Север страны в значительной степени питался за счет хлеба «окрайных» земель. Хлеб в боярских теремах не произрастает, его сеет рязанский, пронский, михайловский крестьянин. Тяжелый пресс
государственных налогов и повинностей, тяготы феодальной эксплуатации, многократно усиленные военной опасностью и неурожайными годами начала века,
ГОРОДА И УЕЗДы В СМУТНОЕ ВРЕМЯ. РЯЗАНСКАЯ «УКРАйНА»

211

подготовили в этом богатом и трудолюбивом земледельческом крае мощный социальный взрыв.
Вторая значимая причина активности рязанских земель заключается в интенсивном развитии феодальных отношений, развивающихся в направлении крепостнических порядков. Рязанская земля, район древней земледельческой культуры,
становится районом, в котором распространяется крепостное право. Вокруг рязанских городов земли служилых людей, казачьей верхушки, и, конечно, крепостных
крестьян.
В общей картине разорения Рязанские земли выделяются особо. Вождем крупного восстания в этих землях выступает «у воровских людей старейшина именем
Хлопко». На периферии власти не располагали достаточными военными силами,
поэтому против восставших двинулась большая рать во главе с московским воеводой – окольничим Иваном Федоровичем Басмановым. Правительственные войска
сошлись с восставшими близ Москвы и бились не щадя голов. Басманов погиб,
погиб изнемогший от многих ран и вождь восставших Хлопко. Новый летописец,
единственный источник о восстании Хлопко очень лаконичен. В «Летописи о многих мятежах» эти известия сохранены. «Под Москвою бывша разбои велицы….
У них воровских людей старейшина бысть разбойником именем Хлопко» – сообщается в кратком рассказе без даты «О разбойниках и о посылке на разбойников».
Привлечение других источников дает возможность определить район восстания.
Разрядные книги 1601–1603 гг. сохранили записи о посылке воевод для подавления
крестьянских выступлений в Переяславль Рязанский, Михайлов (1601 г.) Пронск
(1602)8. Это и есть район «в земли Рустей …под Москвою»9. Значительная территория в треугольнике Переяславль Рязанский – Михайлов – Пронск, где совершались
«разбои великие», и есть рязанская земля. После разгрома Хлопко в Рязанской земле были проведены массовые казни восставших, «всех воров поимаша, и всех велеша перевешати». В. Н. Татищев пытаясь определить масштабы восстания, называет
несколько тысяч казненных, остальные разбежались10. Часть восставших ушла на
окраины русских земель. Басманова похоронили с честью в Сергиевом монастыре11.
Этот же район и в дальнейшем, до осени 1607 г. требовал присылки значительных военных сил для подавления крестьянских выступлений. Об этом свидетельствует грамота Василия Шуйского в Рязань воеводе Юрию Пильемову о посылке
ему военных сил для борьбы с восставшими в Пронск и Михайлов. «В Рязанском
уезде во многих местах наши изменники воры, пронские и михайловские мужики
воюют от Переяславля (Рязанского – Л. Ч.) в двадцати верстах. На Рязань были
посланы с воеводой Захарием Ляпуновым сотня под главенством головы Самсона
Чевкина»12. Так в летописи упомянута служилая семья Ляпуновых, противостоящая
восставшим крестьянам.
В народном движении отразился глубокий социальный и экономический кризис. Интенсивное развитие феодализма, трехлетний неурожай в начале XVII в. привели к массовым бедствиям, вымиранию населения целых районов. В ранних списках «Сказания Авраамия Палицына» на историческую сцену выведено «греховное
молчание» об истине царю, непротивление царю со стороны господствующего класса, а также, что особенно интересно, в качестве причины всех бед называются выступления крестьян и посадского населения, которые сами «вознамерились стать господами». Сознание реальной угрозы строю земельных феодальных собственников
и со стороны уже не свободных крестьян летопись посчитала грехом особо тяжким.
212

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Крестьянские выступления в близких к Москве районах были грозными предвестниками гражданской войны. На гребне антифеодального движения, и, в результате продуманной авантюрной польской политики, осуществлялись попытки
захвата Московского престола и значительных русских территорий. По причине и
того, и другого, Лжедмитрий I необычайно легко оказался на Московском престоле.
Здесь вновь активно проявляются провинциальные силы. Не случайно Архиепископ Игнатий мятежного Рязанского края был поставлен им на Москве патриархом
и венчал Лжедмитрия царским венцом13. Петр Басманов, Иван и Михайло Салтыковы, Василий Голицын с братом «да с ними в совете городы Рязань, Тула, Кашира,
Алексин» изменили наследнику умершего Бориса Годунова – Федору, «нача бояр
имати», пленили Ивана Годунова14.
Социальная буря консолидировала служилых людей. Они были согласны на
любую власть, которая помогла бы обуздать крестьянскую стихию. О том, какой
длительной и сильной была крестьянская стихия, свидетельствует Челобитная рязанских чернослободцев. Черная слобода в Переяславле находилась за пределами
рязанского Кремля на Верхнем посаде. В отличие от белой, Владычной слободы,
ей приходилось выполнять многочисленные тяготы, традиционные и вновь возникающие. В 1606 г. возникло следующее новое обстоятельство в жизни Черной
слободы в Переяславле. Восстание Болотникова, продолжая волнения первых лет
XVII в., охватило территорию Рязанского края. Служилые люди и казачьи головы
фактически лишились своих поместий. Они смогли найти защиту только за Переяславскими укреплениями. Бежавших из своих имений феодалов с семьями власти
разместили по дворам жителей Черной слободы.
«…Зачалась междоусобная брань со 114 (1606) по 119 (1611) год… Дворянские
и дети боярских крестьяне во все те смутные годы с нами з городовыми людьми городовых и острожных поделок не делывали и рвов не копали, и башен не де(лали),
и в государеву казну никаких податей не давали… и повозок никаких не возили, и
запасов не давали и не делывали. Да по нашим же, государи, дворишкам стояли резанцы, дворяне и дети боярские, з женами и с детьми и с людьми 5 лет, и обида нам
и насильство великое, нас и жен наших и детишек бьют, и живо(ти)нишка наше всякое бьют, и посудьим всяким владеют насильством, и дворишки наши обжигают. Да
нынеча рязанцы дети боярские с женами, и з детьми и с людьми стоят по нашим же
дворишкам мимо своих поместий»15. Многочисленные факты крестьянских выступлений отмечает В. Н.Татищев. «По деревням крестьяне, слыша и видя государства
разорение во многих местах без всякого повеления собираясь поляков и изменников побивали и многих знатнейших»16.
Рязанские землевладельцы подвергаются тягчайшим испытаниям, начиная
с 1603 г., а с 1606 по 1611 год помещики «оказались мимо своих поместий». Они
вынуждены бежать со своих земель, укрыться от собственных крестьян за стенами
Переяславля Рязанского. Они не довольны центральной властью. Им хочется изменить свое положение. Челобитная очень ярко описывает многолетнюю безнадежность положения и тем детерминируется «сверхактивность» и малая разборчивость
рязанских дворян в поддержке тех или иных сил. Поддерживается та сторона, которая в данный момент оказалась сильнее: Болотников, польские, немецкие претенденты на престол. Создается впечатление, что рязанским служилым людям безразлично, какой царь принесет покой и возврат на рязанские земли старых порядков
«добунташного» времени.
ГОРОДА И УЕЗДы В СМУТНОЕ ВРЕМЯ. РЯЗАНСКАЯ «УКРАйНА»

213

Этими обстоятельствами вызвана и активность служилых людей и воевод Рязанских городов. В Летописи о многих мятежах это отражается в описаниях конкретных событий, в которые вовлечены или сами проявляли инициативу рязанские
города, вожди рязанских дворян Ляпуновы, Кикины, Сумбуловы. В Летописи о
многих мятежах повествуют о периоде 1605–1611 гг. более 30 глав, т. е. каждая пятая,
и они так или иначе связаны с рязанскими городами или деятельностью рязанцев
(см. Приложение).
Состояние центральной власти постоянно вызывает недовольство рязанцев.
Названные памятники, а вслед за ними и историки ХIХ века, сюжеты о служилых
людях центральных уездов начинают с сообщения «О приходе черни в город и о
Богдане Бельском». После смерти Ивана IV Бельский пытался вернуть кровавую
опричнину. «Чернь», пришедшая в Москву, обвиняет его в избиении бояр, смерти
царя и захвате власти. Московская чернь и приставшие к ней дворяне рязанцы
Ляпуновы и Кикины, и других городов дети боярские обратили пушки к Фроловским воротам, намереваясь разбить их, и проникнуть в Кремль. По приказу царя
Федора народ успокаивает князь И. Ф. Мстиславский, дьяки Андрей и Василий
Щелкаловы, а Летопись о многих мятежах прибавляет к ним и Никиту Романова17. Виновник возмущения Богдан Бельский был сослан в Нижний Новгород. Гонения обрушились и на возмутителей спокойствия. Шурин царя Борис Годунов,
очевидно, мстя за Бельского, «реченных дворян Ляпуновых и Кикиных и иных
многих детей боярских и посадских людей велел поимати и по городам и темницам разослать»18. Так вступили в канун Смутного времени рязанский служилый
люд и семья служилых людей Ляпуновых. В дальнейшем лагерь оппозиции растет,
к ним присоединяются крестьяне, холопы, казаки. Ляпуновы становятся во главе
оппозиции.
Правительственные войска не смогли потушить пламя разгоравшейся крестьянской войны. Осенью 1606 г. Переяславль Рязанский с пригородами присоединился к восстанию Болотникова и превратился в один из районов крестьянской
войны. В описаниях этих событий памятники, вышедшие из лагеря противников
восставших, очень лаконичны. Действия крестьян вообще опущены. Авторов интересует судьба воевод самого царя. «Посадские люди, и стрельцы и казаки пристали
к боярским людям и крестьянам и начали по городам воевод пленить и сажать в
темницы, дома бояр и имущество разорять». «Старейшим» среди восставших назван
Иван Болотников. Именно к нему, изменив царю Василию, пристал город Рязань
с пригородами и послал послов своих в центр восстания – город Путивль.
«Старейшина» рязанских и тульских сил Истома Пашков соединил свои силы
с Болотниковым. Восставшие разбили правительственные войска и стали лагерем
в селе Коломенском под Москвой.
Приведенная выше «Челобитная рязанских чернослободцев» проясняет нам
то, что не поместила на свои страницы официальная летопись. Из текста челобитной явствует, что с 1605 по 1611 годы рязанские крестьяне прогнали своих помещиков, не выполняли никаких повинностей, ни в пользу феодального государства
по строительству крепостей; ни в пользу своих помещиков19. Рязанские крестьяне
сделались в этот период свободными от крепостных повинностей, как в пользу своих господ, так и в пользу государевой казны. Из челобитной не ясно, что сделалось
с феодальными земельными владениями. Вероятно, то же, что и в соседнем Темниковском уезде: «межи нарушили».
214

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Рязанское население разделилось. «Грады рязанские с пригороды и Тула и Кашира и иные города украинские Царю Василию изменили и посылаху в Путивль
с повинными». Затем вернулись вспять и под предводительством Истомы Пашкова «совокупились с Ивашкой Болотниковым заодно», разорили Коломну и стали
под Москвой в 50 верстах20. Летопись о многих мятежах сообщает и о другом лагере рязанцев, которые от тех воров отъехавши и приехавши все к Москве21. Вместе
со смоленскими людьми «прибыли рязанцы с городом всем» в Москву к Василию
Шуйскому. Кто привел их летопись не сообщила. В Москве рязанцы встретились
с М. В. Скопиным Шуйским.
В следующем рассказе летописи появляется Прокопий Ляпунов как воевода
Переяславля Рязанского. Военные силы, пришедшие с украиных городов, пытаются освободить Михайлов от мятежников. Михайловцы вышли из города и «от града
отбиша». Преданные Москве воеводы отошли в Переяславль Рязанский. «Царь же
Василий князь Ивану Хованскому повелел быть на Москве, а в Переяславль Рязанский на его место (послал – Л. Ч.) князя Борис Михайловича Лыкова, да Прокофья
Ляпунова»22. Рязанцы же с Борисом Михайловичем Лыковым со всеми ратными
людьми были посланы под Тулу воевать на стороне Василия Шуйского.
Нешуточные события разыгрались в Касимове. Из Нижнего Новгорода боярин
Шереметев пошел к Мурому и Касимову. Восставший Муром подчинился воеводе,
а в Касимове жители «сидели крепко не захотели град царю Василию сдать». Пришлось боярину город осадой брать и многих воровских людей побили, а освободили
тех, кто в темницах мучился за царя Василия.
В Летописи о многих мятежах показана роль рязанцев в отражении литовских
людей. Полковник Лисовский вместе с русскими ворами город Зарайск взял. Тогда
под Зарайском появился воевода Захарий Ляпунов с ратными людьми. Лисовский
вышел из Зарайска и многих московских людей побил. Только арзамасцев в том
бою было убито 300 человек. Их похоронили в одну яму, насыпали для своей славы
курган. Тот курган стоит по сей день23. Следующее столкновение на реке Москве
у Медвежьего брода закончилось поражением Лисовского («побиша его на голову).
У литовцев были отбиты владыка Коломенский Иосиф, князь Владимир Тимофеевич Долгорукий и протопоп Церкви Николы Зарайского24. Воевода Переяславля
Рязанского Прокопий Ляпунов, помог отстоять от литовских людей Коломну.
Рязанские дворяне были в числе тех городов, кто хотел поддержать (1610 г.) популярного в народе 22-летнего талантливого и удачливого полководца М. В. Скопина Шуйского. В Рязани, уведав его мужество, добрый в войске порядок, не взирая
на его младость, «все его отцом именовали»25. Этот молодой, энергичный и способный воевода, дальний родственник царя Василия вызывал у самого царя опасения за
свой трон. Опасения царя невольно подтвердил Прокопий Ляпунов, который прислал к М. В. Скопину-Шуйскому своих людей. Из Рязани от Ляпунова к СкопинуШуйскому прибыла станица (два дворянина), которая привезла грамоту с «укорными
словесами» в адрес царя Василия. Ляпунов предлагал царя ссадить и самому престол
принять. При этом рязанцы обещали свою помощь и поддержку. Прочитав грамоту,
Скопин-Шуйский повелел послов схватить и отправить в Москву на расправу. Послы, оправдываясь, все свалили на Прокопия Ляпунова, который якобы насильно их
заставил ехать с грамотой. Скопин-Шуйский не хотел их крови и отпустил в Рязань.
Доносчики Шуйского сразу оповестили об этом царя26. Скорая смерть полководца
подтверждает версию об его отравления родственниками царя. На пиру у князя ВоГОРОДА И УЕЗДы В СМУТНОЕ ВРЕМЯ. РЯЗАНСКАЯ «УКРАйНА»

215

ротынского дочь Малюты Скуратова Екатерина, жена князя Дмитрия Шуйского,
брата царя, поднесла Скопину-Шуйскому чашу с зельем. Летопись о многих мятежах объясняет ненависть Дмитрия Ивановича Шуйского с княгиней, вызванную
тем, что он «подыскивает под царем Василием царства. А про то всей земле ведомо,
всем людям, что у него того на уме не было»27. Летопись, таким образом, вступается
за честь безвременно умершего воеводы. «Повесть о многих мятежах» отметила, что
царь Василий хоть и пожаловал своей милостью воеводу, но «по приезде Рязанском и
видев, то что московские люди ему воздали честь великую и били ему челом со слезами» отношение к нему изменил: «мнение на него начал держать»28.
Прокопий Ляпунов мстит за смерть Скопина. От себя пишет письмо «с умыслом против царя Шуйского в Калугу и к Дмитрию Пожарскому в Зарайск. Пожарский поступил также как и Скопин: переяславского посла –племянника Ляпунова
Федора отпустил, хотя должен был задержать. Но в этот раз Пожарский к Прокопию
Ляпунову не примкнул. Поступок князя Пожарского показывает действительное
отношение его к Ляпунову и к его мыслям. Он поддерживал позицию Ляпунова, но
был связан царской присягой. Только их дальнейший союз подтвердил обоюдную
симпатию и сходную позицию по отношению к московской власти. Князь Василий
Голицын поддержал Ляпунова в его мыслях от Москвы отложиться и царя Шуйского не слушать. Это были не только слова. Когда гетман Жолкевский подошел к
Москве, Шуйский послал по русским городам за помощью. Многие города не откликнулись, а «рязанцы» отказались по «умышлению Прокопия Ляпунова». Более
того, он вместе с Голицыным стал думать как «царя ссадить» с престола. Были у них
сторонники и в других русских городах, в том числе и в Шацке, к которому Прокопий не пустил царскую помощь29. Тем временем к Зарайску, в котором воеводой
был князь Дмитрий Михайлович Пожарский, стекались градожители, сторонники
тушинского вора. К ним присоединились и жители Коломны. Пожарский сел в Зарайской крепости в осаду и отстоял город.
18 июля в Москве произошли важные события: Московские дворяне и те, кто
служил Тушинскому вору, сговариваются отказаться и от самозванца, и от Василия
Шуйского, и выбрать другого царя. В это время Прокопий Ляпунов прислал к Москве своего брата Захария и своих советников, Лешку Попова, Федора Хамутова,
чтобы помочь царя Василия «ссадить с трона». Выехали они на лобное место и «возвопили», чтобы «отставить царя Василия». Вся Москва их поддержала30. Царь Василий сидя на царстве своем многие беды принес и позор. Даже свояк его князь Иван
Михайлович Воротынский пошел с теми заводчиками и царя Василия и царицу
свели с престола и отвезли его «на старый двор». Там же «неволею» их постригли.
Бывшего царя нарекли мирским именем и отвезли в Чудов монастырь, а царицу –
в Вознесенский монастырь. Так при активной роли провинциального дворянства
закончилось его царствование. Царства ему быть 4 лета и три месяца – беспристрастно сообщила летопись.
Ни лагерь Лжедмитрия II в Тушине, ни Василий Шуйский не пользовались народной поддержкой. Гибель Лжедмитрия II и свержение Василия Шуйского мало
помогли русскому правительству. Власть в столице перешла к боярской Думе во главе с князем Ф. И. Мстиславским, родственником по женской линии угасшей династии Калиты.
Социальные движения, кризис власти облегчили доступ противникам во внутренние районы русского государства. Гетман Лисовский, объявленный у себя на
216

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

родине преступником, прервал связь Рязани с Москвою. Захватил Коломну и Зарайск. 21 сентября 1610 г. литовские отряды Жолкевского вступили в Москву. Через
некоторое время Станислав Жолкевский увез бывшего царя Василия Шуйского под
Смоленск, затем в Литву, где его уморили. Командование польскими силами принял Александр Гонсевский. Последний разграбил государеву казну. Король прислал
в казначеи московского изменника, торгового мужика гостиной сотни Федьку Андронова. В Москву вошел отряд и немецких наемников. Фактическими правителями государства стали иноземцы. Летопись о многих мятежах пришла к выводу:
«Литовские люди на Москве сидят и умышляют, как бы Московское государство
разорить». Русским людям запрещено ходить по Москве с саблями и пищалями.
Не только с оружием не велят ходить, но и тонкие дрова в Москву не велено возить.
Тесноту делают московским людям великую»31.
Несколько глав Летописи о многих мятежах посвящено объединению провинциальных сил для освобождения Москвы. В Рязани Прокопий Ляпунов, «слышав про такое утеснение Московского государства, начал ссылаться со всеми городскими людьми Московского государства, чтобы им стать заодно как помочь
Московскому государству»32. При этом источники перечисляют довольно широкий круг этих контактов с Рязанью. На призывы Ляпунова собраться совместно
для освобождения Москвы отозвались из Калуги князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой и Иван Заруцкий, из Владимира – князь Василий Масальский, Артемий
Измайлов, из Суздаля – Андрей Просовецкий, из Костромы – князь Федор Волконский, из Ярославля – Иван Волынский, из Романова – князь Федор Козловский с братьями.
Из текста видно, что Ляпунова в его действиях поддержал патриарх Гермоген. По летописи, их всех соединила великая мысль, чтобы умереть за православную веру, но ее отстоять. Первую скрипку в этих переговорах источники отводят
Рязани, хотя начальная история первого ополчения до сих пор не вполне ясна.
Историки выделяют братьев Ляпуновых и их племянника Федора. И еще «сына»
Владимира.
Прокопий Ляпунов несомненно был человеком выдающимся. Его личное мужество, свойства лидера и вышеперечисленные объективные причины выдвижения рязанских служилых людей определили решающую роль Рязани в создании
народных ополчений. По известиям «Нового летописца» это была естественная
реакция служилого люда в окраинорусском уезде. Здесь сохранялось большинство
однодворцев, казаков, поместных, то есть зависимых от государевой военной и
гражданской службы людей. Именно на рязанские земли обрушились враждебные силы. Был осажден Переяславль Рязанский, военные действия развивались
с переменным успехом под стенами Пронска, Михайлова, Зарайска. В этих боях
вместе с коломчанами и рязанцами отличился воевода Дмитрий Пожарский.
Сложился его союз с Ляпуновыми. Главной воинской силой ополчения явились
рязанские люди служилые и казацкие отряды Дмитрия Тимофеевича Трубецкого
и И. М. Заруцкого.
В главах летописи о многих мятежах – «О разорении Московского государства»
и «О приходе под Москву и выборе начальников» рассказано о крупных сражениях в самой Москве 19 марта 1611 г, «во святой и великий пост во вторник». Роты
иноземцев, выйдя из Кремля стали сечь москвичей сначала в Китай-городе, затем
на московским улицах Тверской, Сретенской, на Кулишках. Дмитрий Михайлович
ГОРОДА И УЕЗДы В СМУТНОЕ ВРЕМЯ. РЯЗАНСКАЯ «УКРАйНА»

217

Пожарский, соединившись с московскими пушкарями, храбро сражался с иноземцами, «в город втоптавши». Он поставил острог у церкви Введения Богородицы
и пошел на Кулишки. У Яузских ворот сражался Иван Матвеевич Бутурлин, а за
Москва-рекой – Иван Колтовской. Бой был настолько кровав, что трупы человеческие лежали на улицах выше человеческого роста. Не победив в открытом бою, иноземцы подожгли Москву. Во вторник и в ночь, когда проходила эта битва, рязанские
силы только подходили к Москве. Они, как отмечают источники, поспели к утру в
среду – 20 марта. Пришел от Прокопия Ляпунова лишь отряд сына Плещеева. Им
пришлось вступить в бой с подошедшим на помощь польско-литовским силам отрядом полковника Струся.
Ожесточенные бои продолжались. Изнемог от великих ран, пал на землю
Дмитрий Михайлович Пожарский. Его вывезли в Троице Сергиевский монастырь.
Военные силы, пытавшиеся освободить Москву, отступили от города. Литовцы,
перебив восставших москвичей в Кремле, Китай и Белом городе подожгли деревянный город и посады. Главные силы Рязанского ополчения вошли в Москву после ее сожжения и расположились на окраинах от Яузских до Тверских ворот, имея
в тылу дороги на Рязань, Нижний Новгород и Ярославль. Под стенами Кремля и
Китай города почти непрерывно происходили стычки. Прокопий Ляпунов, стоявший у Яузских ворот, в полной мере проявил свой военный талант и мужество.
Его отряд защитил от сожжения слободы за Яузой. Отряды Трубецкого и Заруцкого стояли у Воронцовского поля; костромские и ярославские воеводы Федор
Волконский и Иван Волынский, князь Федор Козловский, Петр Мансуров –
у Покровских и Сретенских ворот; окольничий Артемий Васильевич Измайлов со товарищи – у Тверских ворот. Под Москвой ратники Нижнего Новгорода,
Ярославля и других городов встретились в апреле 1611 с дворянскими отрядами,
приведенными из южных уездов П. П. Ляпуновым, казаками Д. Т. Трубецкого и
И. М. Заруцкого. Однако, в действиях отрядов не было единства, были «рознь великая и делу ратному спорины»33. Московские изменники сели в осаду в Кремле,
ополченцы отошли к Симонову монастырю и стали дожидаться новых ратных людей спешащих к Москве.
Передышка была использована для создания единого руководства всеми
ополчениями. Для этого уже была создана организационная основа. Л. В. Черепнин высказал мысль о реальном существовании всесословного земского собора в
Первом ополчении, как постоянного верховного органа34. Ратные люди, стоявшие
под Москвой, обсудили организацию центральной власти. По общему согласию
избрали Трубецкого, Заруцкого и Ляпунова. По своему не столь высокому чину
думного дворянина Ляпунов оказался на третьем месте. Трубецкой и Заруцкий
считались боярами, хотя получили боярство из рук тушинского самозванца. Решение об избрании общего руководства и объединения всех сил оказалось очень
важным. Именно это решение повторил «Приговор 30 июня 1611 года», составленный от имени большинства земель Московского государства. Временное, впервые
избранное на Руси, правительство возглавили те же три начальника Трубецкой,
Заруцкий и Ляпунов. Они восстановили центральные приказы. Из-под Москвы
посылали в разные земли письма с повелением собирать ратных людей и оборонять русские города. Так в Новгород с этой целью был послан Василий Иванович
Бутурлин. Установлена была связь со Смоленском и смоляне «вздумали ехать в
московские полки», но этому помешали польские военные роты, «многих дворян
218

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

убившие»35. Активная деятельность посадских миров, то присягавшая Болотникову, то поддерживающая Лжедмитрия явилась важным фактором образования народных ополчений.
Социальный состав ополчения оказался разнородным, у каждой его части были
свои интересы. Посадские люди не играли в нем решающей роли. В ополчении возобладали крепостнические настроения. Казачество, вчерашние крестьяне и холопы
выступили против руководителей ополчения и тех порядков, которые они попытались провозгласить в интересах феодалов. Они уделили внимание «земельному
испомещению» дворян, признали земельные пожалования тушинских властей.
Поместные пожалования и денежные вклады вместо земли по своему желанию получили казаки. Образовался слой «белопоместных казаков». Они были освобождены от государственного тягла и обладали правом владения землей без крестьян.
Крестьяне возвращались к старым помещикам. Последняя мера и ограничения казачества – лишение их права занимать в городах и в дворцовых, черных волостях
должности приставов, – сыграли роковую роль в судьбе Первого ополчения и его
предводителя.
Летом 1611 года, опираясь на подошедшие земские рати, Ляпунов занял главное место среди начальников первого ополчения. Успешными были боевые действия ополчения против подошедших к Москве рот полковника Сапеги. Бой состоялся у Лужников. Пешие люди ополчения, засевшие в каменных солодовнях, во
рву напали на литовскую конницу. Одну роту разгромили, а три других роты пробились сквозь пешие войска бежали к Москве-реке. Сапега отошел в казацкие таборы. Он вернулся только на третий день к острожку у Тверских ворот. Московские
люди пошли ему навстречу. У Сгонной слободы был бой, который длился весь день.
С обеих сторон были большие потери. В результате Сапега под Москвой «боем стоял три дня» и вынужден был уйти в Переяславские места. Начальники ополчения
приняли решение очистить Белый город и Китай-город. Было взято Козье болотце
и острожки немецкие, а, главное, Алексеевскую, Никитскую башни и Трехсвятские
ворота. Литовские и немецкие люди были побиты, а Белый город и те башни заняли
московские люди36.
Однако в дальнейшем раздоры в ополчении ослабили его, что предопределило распад Первого ополчения. «В тех начальниках была великая ненависть друг к
другу», все хотели единоличной власти, «чести и начальства». Понимая, что дальше
без государя быть нельзя, стали обсуждать разные кандидатуры на московский престол, в том числе кандидатуру немецкого королевича Филиппа. У казаков Заруцкого появилась «непрямая мысль» посадить на московский престол сына Марины
– «Воренка Калужского». Составился заговор против Ляпунова. При поддержке недовольных казаков использовали подложную грамоту Гонсевского с приказом «бить
и топить» во всех городах пойманных казаков, якобы написанную Ляпуновым. Источники отметили недовольство возвышением Ляпунова. Вознесся Ляпунов «не в
своей мере», позору и бесчестию при нем подвергались дети боярские и сами бояре:
«приходя к нему на поклонение стояли у избы его много времени никого из них к
себе не пуская»37.
Среди ратных людей под Москвой начался голод. Казаки принялись грабить
подмосковные города. Подлила масла в огонь взаимной вражды расправа Матвея
Плещеева над казаками. В Угрешском монастыре было утоплено по его приказу
28 казаков. Их тела были принесены в казацкие таборы под Москву. На казацком
ГОРОДА И УЕЗДы В СМУТНОЕ ВРЕМЯ. РЯЗАНСКАЯ «УКРАйНА»

219

круге принимается решение вину за это убийство возложить на Ляпунова. Почувствовав опасность, Ляпунов предусмотрительно направился к Рязани. Казаки настигли его под Симоновым монастырем и уговорили вернуться. Он остался ночевать в Никитском острожке. Утром пришли к нему всей ратью с просьбой вернуться
к руководству ополчением. Но умысел у казаков против Прокопия остался. Атаман
Сидорка Заварзин представил казачьему кругу поддельные грамоты. Дважды посылали за Ляпуновым с предложением дать объяснение казачьему кругу, но Ляпунов
к казакам не пришел. Отказались явиться на казачий круг и Трубецкой с Заруцким.
Третий раз за Ляпуновым пришли Сильвестр Толстой и Юрий Потемкин, которые
поклялись («взяша его на свои руки»), что с ним ничего не случится. Ляпунов поверил представителям казаков. На круге произошли «многие прения», видимо, доказать виновность Ляпунова было не так просто. Словесный поединок закончился
трагически: по велению своих начальников казаки, без всякой вины, зарубили Ляпунова, дом его и станы разграбили. Вместе с ним оказался рязанец Иван Ржевский,
его давний «велий недруг». Видя правду Ляпунова, безосновательность обвинений,
он вступился за него и был убит с ним вместе.
Потеряв вождя, земские дружины Первого ополчения разошлись по своим
городам. Лишь часть ополчения стояла под Китайгородскими и Кремлевскими
стенами. Остатки Рязанского ополчения присоединились ко второму ополчению
во главе с Кузьмой Мининым. Во главе военных сил ополчения стал Дмитрий Пожарский, который только что оправился от ран. На призыв второго ополчения
первыми откликнулись коломчане, а следом пришли рязанцы и другие «украинские» города.
Активная деятельность посадских миров, то присягавшая Болотникову, то поддерживающая Лжедмитрия или Тушинского вора явилась важным фактором образования народных ополчений выступивших за освобождение страны. Впервые в
летописи показана сила «мнения великого» для решения судьбы монарха и государства. Сами факты образования таких ополчений и пребывание их под Москвой стали
основой для образования верховного органа власти – Совета всей земли. Во главе
Совета стоял рязанский воевода Прокопий Ляпунов. Сохранилась грамота, которую
«приговорили» 11 апреля 1611 г., «бояре и воеводы и Думный дворянин Прокопий
Ляпунов, и дети боярские всех городов, и всякие служилые люди всею землей». Совет всей земли действовал с момента прихода войск Ляпунова под Москву.
В силу особенностей окраинного положения Рязанских уездов, концентрации
здесь мелкого служилого люда, интенсивного развития феодализма, Переяславль
Рязанский край играет активную, если не ведущую роль в политической истории
и социальной борьбе на протяжении всего «бунташного» века. Здесь сложился
центр оппозиции царям, самозванцам и боярскому правлению, который защищал
интересы служилых людей. Этот процесс завершился, выдвижением и поддержкой «своей» кандидатуры на Московский трон – Михаила Васильевича СкопинаШуйского. А после гибели Скопина Шуйского, и метания между самыми разными
кандидатурами (польскими, немецкими, шведскими) на престол, пришла спасительная мысль о выборах собственного царя. В рамках Первого Рязанского ополчения возродилась деятельность земских соборов, по инициативе снизу создается
Совет всей Русской земли. Созданная этим Советом программа представляла собой, по словам В. О. Ключевского «походное очертание государственного порядка». Эта программа была осуществлена уже силами Нижегородского ополчения.
220

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

В числе первых его поддержали коломчане и рязанцы. Второе ополчение воспроизвело структуру правительственной власти, которую создал Ляпунов в Первом
Рязанском ополчении.
Памятники XVII в. выделяют сходные сюжеты об активной роли в жизни государства всего населения окружающих Москву уездов, активного участия в строительстве и защите укрепленных городов, роли служилых людей и посадского населения в социальных движениях, отражении польско-шведской интервенции в
составе I и II народных ополчений. Рязанское и Нижегородское ополчение были
исторически связаны обстоятельствами жизни, общими идеями политического
устройства России и участием в активных действиях Зарайского воеводы Дмитрия
Пожарского в деяниях рязанского дворянина Прокопия Ляпунова и нижегородца
земского старосты Козьмы Минина Сухорука.
Летопись о многих мятежах и другие памятники содержат большой материал
о локальной местной истории, истории окских городов и личностях, которые проявили себя в это непростое для Родины время. На мой взгляд, в историографических
работах очень сильно подчеркивается религиозная составляющая новых летописей. Литература этой эпохи даже условно не делится на духовную и светскую. Чисто
светских произведений до конца в XVII в. не было. Письменная культура Руси по
своей сути была христианской. Поэтому в ней лишь в косвенной форме могли отразиться следы фольклора и нехристианских народных представлений. Близкие к
литературному изложению памятники сохраняют христианскую традицию. Однако
литература начала XVII в. ориентирована не только на религиозного читателя, но
и на интересы читателя-мирянина. Общий процесс обмирщения культуры оказал
влияние и на летописи. Летописи XVII в. воспроизводят не только официальное мировосприятие, но в большой мере начинают раскрывать внутренний мир, систему
ценностей «провинциального» человека. Новые летописи значительно увеличили
количество исторических персонажей. Данная в летописях система представлений
присуща более образованной части общества нового времени, которую не удовлетворяло объяснение происходящего формулировкой «за грехи».
Приложение
главы Летописи о многих мятежах с упоминанием рязанской земле
и деятельности рязанцев в начале XVII века*
5. О приходе черни в город и о Богдане Бельском. 3
34. О приходе Крымских царевичей на Украину. 31
102. О приезде под Кромы Митрополита, о крестном целовании, и о измене
Боярской и о рате. 89
103. О походе из Путивля и о посылке к Москве. 90
109. О Патриархе Игнатии. Архиепископ из Рязани Игнатий был поставлен в
патриархи и венчал царским венцом еретика Лжедмитрия в Ц. Пречистыя Богородицы. 97

* Страницы указаны по первому изданию летописи в 1771 г. Главы летописи для удобства читателей
пронумерованы автором статьи
ГОРОДА И УЕЗДы В СМУТНОЕ ВРЕМЯ. РЯЗАНСКАЯ «УКРАйНА»

221

122. О поставлении на Патриаршество Гермогена. 106
125. О измене Царю Василию городам, и о разсылке. 107
131. О приходе под Москву Болотникова, и о побое под Троицком, Московским
людям. 112
134. О приходе к Москве Смолян и о приезде от воровских людей Рязанцев. 144
135. О побое на воровских людей. о Коломенском и о приезде Истомы Пашкова. 115
136. О посылке бояр и воевод под Городы на Воротынских людей. 116
138. Об отходе воеводам от Михайлова города. 117
145. Поход Царя Василия Ивановича под Тулу, и о посылке бояр и воевод на
Каширу. 121
163. О побое под Зарайским русских людей от Литовских людей. 137
165. О побое на литовских на медвежьем броде и о Владыке Коломенском. 138
175. О измене городов. 147
195. О походе из Нижнева Новгорода Федора Ивановича Шереметьева
204. О отходе Литовских людей от Коломны. 171
210. О приезде с Рязани от Прокофья Ляпунова. 174
228. О мышлении на царя Василия Прокофья Ляпунова. 187–188
229. О посылке в Царево займище, и о бое Клушинском и о измене Немцов, и о
взятии Царева займища, и о приходе бояр к Москве. 189
233. О измене царю Василию и о сведении с царства. 195
248. О умышлении Литовских людей, и о соединении Московских людей. 212
250. О грамотах под Смоленск. 214
252. О войне черкас, и о взятии града Пронска.
253. О взятии Зарайского острога. 218
254. Об отдании за приставы Патриарха. 219
256. О разорении Московского государства. 220
257. О приходе под Москву и о выборе начальников. 223
267. О взятии острожков и о очищении белого города. 232
268. О посылке в Новгород. 233
269. О приговоре всей земли и убиении Прокофья Ляпунова. 233
282. О приезде из городов ратных людей, и с казною из городов же. 249

Перечень происшествий, собственноручно
выписанных Историографом из главнейших материалов, коими он пользовался для сочинения
ХII тома // Карамзин Н. М. Книга III. Тома IХ, Х,
ХI, ХII. М., 1989. См. Приложения к ХII тому.
С. VII–ХIХ; Соловьев С. М. Сочинения. Книга IV.
Т. 8. М., 1989. См. Примечания. С. 671–683; Иловайский Д. И. Смутное время Московского государства. Примечания. Источники…. / Д. Иловайский Новая династия. М.,1996. См. Примечания
к Смутному времени… С. 507–542; Платонов С. Ф.
Памятники русской письменности, относящиеся к
Смутному времени // РИБ. Т. ХIII. СПб., 1891 и др.
1

222

Платонов С. Ф. Очерки по истории смуты в
русском государстве ХVI–XVII вв. М., 1995. С. 64.
3
Писцовые книги рязанского края. Рязань.
1995. С. 12–19.
4
Платонов С. Ф. Очерки по истории смуты…
С. 55.
5
Летопись о многих мятежах… СПб., 1771.
С. 31–32.
6
Летопись о многих мятежах….СПб., 1771.
С. 34.
7
Там же.
8
Записи в разрядных книгах о посылке дворян против «разбойников» в 1601–1603 // Хресто2

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

матия по истории СССР ХVI–XVII вв. М., 1962.
C. 232.
9
Летопись о многих мятежах… С. 72–73.
10
Татищев В. Н. История Российская. Т. 3.
М., 2003. С. 728.
11
Летопись о многих мятежах… . С. 72.
12
Восстание И. Болотникова. Документы и
материалы. М., 1959. С. 221–222.
13
Там же. О патриархе Игнатии. С. 97
14
Там же. С. 89.
15
Веселовский С. Б. Акты подмосковных ополчений и земского собора 1611–1613. М., 1911.
С. 16–17; Смирнов И. И. Восстание Болотникова.
1606–1607. М., 1951. С. 496.
16
Татищев В. Н. История Российская. Т. 3.
М., 2003. С. 744.
17
Летопись о многих мятежах… СПб., 1771.
С. 4.
18
Там же.
19
Веселовский С. Б. Акты подмосковных ополчений и Земского собора 1611–1613 гг. М., 1911.
С. 16–17; Смирнов И. И. Восстание Болотникова…
С. 496.

ГОРОДА И УЕЗДы В СМУТНОЕ ВРЕМЯ. РЯЗАНСКАЯ «УКРАйНА»

Летопись о многих мятежах… С. 112.
Там же. С. 114–115.
22
Там же. С. 117.
23
Летопись… С. 138. Курган сохранился и в
наши дни.
24
Там же. С. 139.
25
Татищев В. Н. История Российская. Т. 3.
М., 2003. С. 773–774.
26
Там же. С. 174.
27
Там же. С. 184.
28
Там же. С. 185.
29
Там же. С. 188.
30
Там же. С. 196.
31
Там же. С. 212.
32
Там же. С. 213.
33
Там же. С. 220–224.
34
Черепнин Л. В. Земские соборы русского
государства в ХVI–XVII вв. М., 1978. С. 178–179.
35
Там же. С. 228–229.
36
Там же. С. 232–233.
37
Там же. С. 234.
20
21

223

В. И. Горбачев

рязанСКие СтреЛьцы в Смутное время
Земское ополчение, выступившее к Москве в начале 1611 года, было чрезвычайно разнообразным как по социально-этническому составу, так и по географическому охвату регионов, принявших участие в освобождении русского государства
от польско-литовской интервенции. В нем приняли участие почти все общественные слои русского государства. Служилое дворянство составило значительную
часть этого войска, тяглое население поставило даточных людей, посад был представлен приборными служилыми людьми, среди которых одну из ведущих ролей
играли стрельцы. Развитие русской военной мысли и техники к периоду Смуты
привело к тому, что основу пехоты составили вооруженные ручным огнестрельным
оружием стрельцы.
Во втором томе «Актов Исторических» опубликован интересный документ:
«Записка о царском дворе, церковном чиноначалии, придворных чинах, приказах,
войск, городах и прочем». В нем, помимо прочего, дается информация о полковой службе на южной украине русского государства. В случае прихода крымского
царя или царевича собирались пять полков. «А во всех полкех по тысячи стрелцов
украинных городов». То есть для полковой службы могли сбираться до пяти тысяч
стрельцов одних только украинных городов. К сожалению, из-за ветхости этого документа, неизвестно число стрелецких приказов в Государевом полку, сбираемом по
случаю государева похода, однако показателен и примечателен тот факт, что сами
стрельцы и их численность особо упоминаются в подобных случаях.
В результате после Смуты и с установлением порядка в стране правительство
стало оказывать особое внимание стрелецкому войску, заботясь о его снабжении,
вооружении и в первую очередь о его численности. Если в 1610–1611 гг. в Москве
находилось пять полных приказов, то есть 2500 стрельцов1, то по росписи стрелецкого приказа 1630 года в Москве службу несли уже 6100 стрельцов2. А по сметному
списку 139 года, то есть в тот же период, численность городовых стрельцов составляла 19540 человек.
Однако стрельцы играли не только важную военную роль, но и составляли
значимую социальную прослойку общества, что отражено, в том числе, и в грамотах «с прочетом», относящихся к источникам по истории Первого ополчения. При
перечислении основных категорий населения упоминаются также стрельцы. «Из
Ярославля архимарит, и игумены, и протопоп, и попы и весь освещенный собор,
и воеводы, и дьяки, и дворяне, и дети боярские, и головы и сотники стрелецкия и
казачьи, и стрельцы, и казаки, и всякие служилые люди, и посадские старосты, и
целовальники, и все посадские и всякие жилецкие люди, челом бьют»3. Значимая
224

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

роль стрельцов в земском войске видна из отписок. При перечислении состава дружин, отправленных в ополчение к Прокопию Ляпунову, обязательно упоминаются
стрельцы. «И Февраля в 8 день послали мы из Нижнего во Владимир голов, а с ними
дворян и детей боярских, и Литву, и Немцев, многих людей, и голов стрелецких
с приказы с стрельцы…»4.
Однако в научной литературе по-разному оценивались роль и количество
стрельцов в первом ополчении. А. В. Чернов в своем труде «Вооруженные силы
Русского государства в XV–XVII вв.» (1954) выдвигал на первый план тяглые слои
населения: посадских людей и крестьян, к которым примкнули стрельцы и казаки.
Касательно участия дворян автор упоминает лишь следующее: «Призывы населения Москвы и других городов освободить родную землю от захватчиков подняли
на борьбу и часть дворян и детей боярских»5. И далее добавляет: «Под Москвой народное ополчение и дворянское ополчение объединились под руководством Ляпунова, Заруцкого и Трубецкого». Из изложения событий А. В. Черновым явствует,
что народное ополчение и дворянское ополчения Ляпунова представляли собой две
разные силы, которые объединились только под Москвой. В таком разделении прослеживается явная тенденциозность советского периода историографии, доминирование классово-формационного подхода к изучению истории и классовой борьбы как двигателя исторического прогресса.
По-другому оценивают социальный состав ополчения современные исследователи. В частности, А. В. Волков в своей монографии «Войны и войска Московского
государства» (2004) отстаивает прямо противоположную точку зрения, что «городовое дворянство несло основное бремя в борьбе с вражеским нашествием». Однако
автор вместе с тем подчеркивает, что в освободительном движении принимали участие все слои населения.
Стрельцы принимали активное участие на всех этапах развития событий Смутного времени. И если рассматривать их как элемент, вовлеченный в сам ход русской истории, то станет виден их народно-патриотический характер. Стрельцы не
только как военный, но и как социальный элемент показали свой потенциал в формировании судьбы своего. Например, рязанские города отличались непризнанием
польско-литовской власти. Если она там и была, то только номинальная. Само положение этого региона и место замосковных, рязанских, понизовых, средневолжских городов в общей системе Русского государства определили их роль в Смуте.
Именно эта географическая и общественная среда породила народное движение,
создавшее I и II ополчения и отстоявшее независимость всей страны. Таким образом, стрельцы рязанских городов оказались в той социально-исторической среде,
которая еще больше способствовала их активному участию в политической жизни
страны и проявлению своей гражданской позиции.

АИ. Т. 2. С. 424.
Волков А. В. Войны и войска Московского
государства. М. 2004. С. 237.
3
Грамота из Нижнего Новгорода в Вологду:
о повсеместном вооружении против поляков и немедленной высылке ратных людей на помощь Москве // СГГиД. Ч. II. С. 506–507.
1

ГОРОДА И УЕЗДы В СМУТНОЕ ВРЕМЯ. РЯЗАНСКАЯ «УКРАйНА»

Отписка ярославцев к вологжанам о немедленной присылке ратных людей на помощь Москве // ААЭ Т. 2. С. 304.
5
Чернов А. В. Вооруженные силы Русского
государства в XV–XVII вв. М., 1954. Глава 4.
4

225

Смута начала XVII века в исторической памяти
А. А. Севастьянова

КонцеПция «Безумного моЛчания мира»
авторов Смутного времени
в иСториограФии XVIII веКа
Грозные события начала бунташного века породили не только ту драму, коллизии которой мы, вослед современникам, называем Смутным временем. В огне
Смуты, рядом с ликами несчастного семейства Годуновых, рядом с блеском и прахом самозванщины, рядом со странным обликом бродячего по России казакаландскнехта, рядом с многотерпеливым, как всегда, русским крестьянином, видим
историка – самого первого историописателя, пока что только своего времени.
Повести и Сказания о Смутном времени в доскональном их разборе С. Ф. Платоновым, общим числом, по его подсчетам, составляют целый массив сочинений,
более 30 источников1. Они содержат примеры особенно важного для историографии осмысления той эпохи. Авторы исторических повестей, пережившие бедственные события начала века, в их описании все еще ставят на первое место гнев Божий
на всех людей за их грехи, силу Божьего предопределения, либо в появлении зломысленного дьявола, который «вниде в сердце Бориса», либо – в «сатанинстве тмообразной души
Гришки Отрепьева». Понятно, что со времен Древней Руси привычное выражение
«по грехом нашим» стало, по образному замечанию исследователя, как «вздох летописи, встречаемый на каждом шагу»2.
Но рядом с этими традиционными средневековыми сентенциями о Божьем
промысле возникают и совершенно иные объяснения произошедшего. Появляется, по выражению историка XIX века В. С. Иконникова, потребность в обсуждении
фактов Смуты, когда автор-писатель больше р а з м ы ш л я е т , чем рассказывает.
Было ли это «неосознанной попыткой», как считал Л. В. Черепнин, той историографии выдвинуть «идею о роли личности в истории (правителя)», или, наоборот, как
полагал А. Л. Шапиро, перед нами «гуманистическая историография с анализом
действовавших народных сил»; был ли «примитивен психологизм» авторов Смуты,
по Черепнину, или, напротив, он был не только не примитивный, по Шапиро, а явлен сродни историкам Возрождения, – все это оценки скорее синоптические, чем
конкретные3. Личные характеристики, индивидуальные черты, яркие характеры, –
вот что выступает вперед в историописаниях авторов Смуты по сравнению с предшествующей историографией. Этот поворот в повестях и сказаниях о Смуте стал
новым. В таком повествовании родилась и та, интересующая нас сейчас идея о конкретных виновниках Смуты: тезис о «самовластии рабов» и концепция о «безумном
молчании мира».
Вопрос о выживании этих идей в историографии и об их возможном влиянии
на историческую мысль следующего, XVIII века (в его рассказах о Смутном времени), и является целью моего сообщения.
226

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Стоит здесь напомнить о самой концепции. Дьяк Иван Тимофеев в своем «Временнике» (1619), оценивая события, выдвигает тезис о губительном самовластии
(самохотении) рабов. Ему вторит Авраамий Палицын, келарь Троице-Сергиева монастыря и автор сказания, «Истории в память предидущим родам» (1620). Он всячески осуждает ситуацию, когда рабы хотят сделаться равными господам и даже царям:
«Всяк вышше меры своея жалования хотяше…». Еще значительнее, четче и определеннее прописана у обоих авторов мысль об ответственности мира за ослабление, а потом и за «исхищении» царской власти. Давно Иван Грозный, по их повествованию,
введя опричнину, этим грехом своим свою землю, «яко секирою наполы разсече».
Затем пришел Борис Годунов – виновник гибели наследника престола, царевича
Дмитрия, – и оба навлекли гнев Божий на всех людей. Еще один автор, составитель
«Нового летописца» в своем страстном повествовании добавил к обвинениям Бориса Годунова в смерти царевича Дмитрия еще и погубительство им Романовых. И все
же главные при этом виновники, по мысли авторов, – те, кто попустительствовали,
молчали. «Безумное молчание», «еже о истине к царю не смеюще глаголати», – это пишет Авраамий Палицын. « За какие грехи, не бессловесного ли ради молчания наказана
наша земля?!», – это риторически вопрошает Иван Тимофеев.
Так сложилась в XVII веке концепция «безумного молчания мира», требовавшая
ответственности, а не молчания от тех, кто стоит у трона, концепция, о б ъ я с н я в ш а я Смуту потомкам. Ее лучшая источниковедческая трактовка, как хорошо известно, остается, по-прежнему, за А. И. Яковлевым и его статьей 1909 года « «Безумное молчание». Причины Смуты по взглядам современников». Историки XIX века
договорились считать причинами потрясений смутного времени, в первом варианте, внутренний кризис и «болезнь», «органически» разъединившие русское общество.
Это – С. М. Соловьев, С. Ф. Платонов, отчасти В. О. Ключевский. Либо, начиная с
В. О. Ключевского, таковыми причинами признано было считать «перелом психологический», перерождение психологии общества, восставшего против попирания
своих прав. Как читаем у того же Яковлева, вступала «малознакомая раньше категория понятий «общественная ответственность» и «общественное право».
Своих предшественников, живших и писавших в XVIII столетии, исследователи XIX века не жаловали, начиная историографию Смуты, что называется, «от
Карамзина». На самом деле, из всем известных историков XVIII века, первым писавшим о Смуте можно считать М. М. Щербатова. Предшественнику его, Г. Ф. Миллеру, задумавшему продолжить историю Татищева, оборвавшуюся на Федоре Иоанновиче, сделать этого попросту не дали, несмотря на замечательные грамоты
Смутного времени, собранные им в Сибири4. В 1774 году М. М. Щербатов написал
«Краткую повесть о бывших ранее в России самозванцах» в ответ на надвинувшуюся
угрозу пугачевщины, а потом посвятил смутному времени до царя Михаила Федоровича целый 7 том своей «Истории Российской от древнейших времен» (вышел в
1790–91 гг.), как он писал, – «междоцарствию», введя из источников в обиход употребления в исторической литературе и сам этот термин, и имя «Лжедимитрий»5.
Но, по Щербатову, виновником смуты оказывается мелкий служилый люд, этот его
главный предмет обличения, он оттеснил родовитую аристократию от престола,
стал причиной падения роли старых знатных родов, по концепции Щербатова. Понятно, что Н. М. Карамзин, завершающий опыты XVIII века, придет, а отчасти –
вернется к другому: Смута как «несчастная случайность», вызванная слабостью
Федора, «злодеяниями Бориса», небесной карой и «развратом людей»6. Впрочем,
СМУТА НАЧАЛА XVII ВЕКА В ИСТОРИЧЕСКОй ПАМЯТИ

227

Карамзин – уже завершитель7, он завершает этап историографии XVIII века, историки, писавшие во второй половине столетия, то есть, до Карамзина, использовать
его, естественно, не могли.
Таким образом, писавшие в XVIII веке в изданиях Щербатова (но не только!) могли
почерпать некоторые свои оценки Смуты. Кто эти историки? Это те первые писатели,
которые создавали историю своей местности, они оставили нам более полусотни авторских работ, которые я называю провинциальной историографией второй половины
XVIII века8. Два ключевых момента позволят нам оценить в трудах провинциальных
историков интересующую нас концепцию. Первый – это издание источников.
В 1784 году в Москве выйдет первое издание Авраамия Палицына – «Сказание
о осаде Троице Сергиева монастыря». Именно под таким заголовком в 1784 году
впервые опубликуют сочинение Палицына, что облегчает, но, как мы увидим, отнюдь не абсолютно определяет его использование. Вообще в распоряжении историков XVIII века было не так уж много изданных материалов. Их опубликованными
источниками, кроме Щербатова и нескольких популярных географических «Лексиконов», оказались: «Летопись о многих мятежах» (1771, 1788), отдельные материалы выпусков Древней Российской Вивлиофики, «Опыт исторического словаря
о российских писателях» Н. И. Новикова, где уже упоминались некоторые авторы
повестей о Смуте. И, конечно, Авраамий Палицын!
Второй ключевой момент – это путь, по которому шла в использовании источников историография XVIII века. С. Л. Пештич, разбирая этот вопрос, справедливо
говорит о том, что весь круг источников, служивший вообще историкам XVIII века,
изменялся дважды: от татищевского, с преобладанием летописей, до крестининского, с его анкетами из магистрата, из родовых архивов и свидетельствами очевидцев9.
Чтобы понять суть такого подхода, обратимся к конкретным, поневоле ограниченным в настоящей работе, опытам провинциальных историков. Пусть это будут авторы, либо жившие, либо писавшие о городах или событиях, так или иначе связанных
со смутным временем.
Василий Васильевич К р е с т и н и н, архангелогородский мещанин, рано и надолго стал единственным историком в провинциальной историографии, чьи труды
получили серьезные оценки исследователей. В. В. Крестинин, видимо, притягивал
своей кажущейся «одинокостью» среди известных авторов XVIII века. Во всяком
случае, его работы уже обсуждаются в обзорах, начиная с митрополита Евгения
(Болховитинова) и А. В. Старчевского.
Труд Крестинина «Исторический опыт о сельском старинном домостроительстве двинского народа в севере...» был написан в 1779 г. и опубликован Академией наук
в 1785 г. Это один из четырех опусов Крестинина, опубликованных при жизни автора в
последней трети века. В тексте встречаем ссылки на актовый материал из архива двинских жителей, и на подлинные списки повествовательных памятников: это рукописное известие о приходе Ивана Грозного в Новгород, и рукописная Повесть о Смутном
времени Авраамия Палицына. Крестинин пишет целую главу о службах семьи двинян
Вахониных в 1610–1613 годах, и попутно дает такую оценку смутному времени:
«…Во время сея пагубныя безначальщины Москва страдала около 2 лет в руках неприятелей, поляков, подкрепленных русскими изменниками, терзавшими самую отечества
своего утробу. Освобождение же Москвы и купно всего Российского народу от мучительнаго ига сих супостатов предано памяти в Российском Народе ежегодным церковным
праздником, октября 22 числа, под наименованием службы Казанской Богородичной ико228

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

ны»10. В этом месте у Крестинина приводится прямая ссылка: «Рукописная повесть
о смутных временах келаря Троице Сергиева монастыря Авраамия Палицына».
Таким образом, наш автор, В. В. Крестинин, для уразумения событий, отстоящих от него на полтораста лет, пользуется рукописным списком Сказания Авраамия
Палицына, объяснения «пагубной безначальщины», как он именует Смуту, нет,
у него всего лишь остаток, едва заметный след яркой концепции Авраамия Палицына, без его попыток поиска причин. От себя Крестинин добавит лишь о Празднике
Казанской Божьей Матери, а ссылка на «изменников, терзавших самую отечества
своего утробу» вместе с поляками, – это состоявшаяся бесстрастная историческая
оценка прошлого.
Возьмем другие сочинения, выполненные в провинции второй половины
XVIII века, интересные для нашей темы. Это «Нижегородский летописец», в одной
из своих поздних редакций второй половины XVIII века, и авторские, тесно связанные между собой, рязанские истории, в первую очередь, – позднее «Историческое
обозрение Рязанской губернии» 1820–1822 г. Тихона Воздвиженского. Упомянем,
что в известных, более ранних «Рязанских Достопамятностях» о. Иеронима (Ивана
Алякринского), находим за смутные годы пересказы или списки с грамот рязанским иерархам – и все. И нижегородские, и рязанские авторы, собственно, историей Смуты почти не интересуются. Вместо этого читаем историю Ляпунова у рязанцев и историю Козьмы Минина и Дмитрия Пожарского – у нижегородцев11.
У Т. Воздвиженского читаем несколько строк «о состоянии России с 1596 по
1606 год», затем «повесть о Ляпунове», далее беглый, заимствованный рассказ об
освобождении Москвы и избрании Михаила. И затем, достаточно неожиданно, –
панегирик Борису Годунову в маленьком параграфе «Состояние наук и художеств
в России от Рурика до Петра», написанном, в основном, по Щербатову и Карамзину12. Таким образом, рассматриваемые авторы никаких оценок из источников, никакой концепции о «безумном молчании» не приводят, не знают или считают это
для себя неинтересным.
Не таков еще один автор провинциальной историографии. Костромич Николай Степанович Сумароков стал одним из тех дворян, кто первыми, отойдя от службы, заняли свои родовые гнезда по Жалованной грамоте Екатерины II дворянству,
некоторое время он был дворянским предводителем, активно участвующим в градском самоуправлении13.
Сумароковская «История о первоначалии и произшедствиях города Костромы…» 70–80-х годов XVIII века так и не была опубликована, но оказала решительное
влияние на все, что в Костроме потом сочиняется, в частности, на труд И. К. Васькова о Костроме, опубликованный в Москве в 1792 году14. Н. С. Сумароков имел
в своем распоряжении, буквально, все, что выходило в свет в России ХVIII века.
В его аккуратных отсылках на использованные источники на полях с указанием места, года, тома, страниц изданий, находим опубликованные к середине 1770-х годов
две летописи, Судебник, материалы Древней Российской Вивлиофики, Житие Петра Великого, Повесть о московских мятежах, даже «Гравированный портрет инокини Марфы, изданный Академией Наук». События до избрания Михаила изложены
бегло, канвой, но вполне добротно. По Сумарокову, Борис Годунов, «…будучи тогда
при дворе в великой силе», «превозмог» и отодвинул от престола Федора Никитича
Романова. Незадолго до кончины Бориса «…начал оказываться самозванцом Гришка Отрепьев, назвав себя царевичем Дмитрием Ивановичем, которой был убиен
СМУТА НАЧАЛА XVII ВЕКА В ИСТОРИЧЕСКОй ПАМЯТИ

229

в Угличе, и чрез то открылись новые неустройства в России». «По свержении же и погублении самозванца бояре и народ выбрали на российское царство Василия Ивановича
Шуйского в 1605 году (так в подлиннике – А. С.). Но недолго наслаждались спокойствием, новый явился самозванец, и народ начал колебаться, разделяясь на разные партии.
А к тому и чиновные люди пристали, и оказывались великие разбои по разным местам…
. Но доброжелатели Российскому престолу, желая неустройства прекратить, начали
для защищения около 1610 году собирать в города людей, чтоб очистить Москву от поляков. Кн. Дмитрий Тимофеевич Трубецкой в Калуге, Прокофей Ляпунов на Резане, кн.
Василий Масальский во Владимире…». Перейдя к судьбе Михаила Романова, Сумароков пользуется какими-то местными источниками, Михаил у него, был «под крепким
смотрением, до поры, в Костромском уезде». Здесь некий крестьянин Иван Сусанин,
«которой поляками замучен, что из грамоты его роду видно», становится главным
героем рассказа Сумарокова. Текст пропитан тезисом «жизнь за царя»: крестьянина
пытали, «где находится Михайло Федорович, но оной крестьянин не объявил, а снискал
еще случай его уведомить, что ищут его литовские люди... И к тому еще употребил и
хитрость, показывая полякам, что он видел его..., где оной никогда не бывал...»15. Строго
говоря, автора «Истории...» интересует даже не Сусанин, по Сумарокову, никуда поляков не водивший, и не столько будущий царь Михаил Романов, сколько роль в этой
истории Костромского Ипатьевского монастыря и вообще – Костромы. Предупрежденный Михаил Романов прибыл в город «из вотчины своей», чтобы укрыться от
искавших его врагов и соединиться там, в монастыре, с матерью16. Дорогую для себя
мысль о роли Костромы в спасении и поставлении царя в России проводит и доказывает автор «Истории...». Совсем как в житиях, юноша-сын, спасенный Сусаниным
от врагов, соединяется с матерью в монастыре, далее следует текст подтвержденной
Екатериной II грамоты о вольности и пожалованиях потомкам Сусанина. Рассказ
у Сумарокова солидно документирован и оснащен источниками. Подвиг Костромы,
сохранившей для России царя, поставлен в центр, ибо это – кульминация, «звездный
час» всей истории города.
Продолжением сумароковской традиции стала работа И. К. Васькова. Васьков
писал в Костроме в 80-е и на рубеже 80–90-х гг. Когда-то адъютант фельдмаршала
Салтыкова и потом вице-губернатор Костромы, он опубликовал свою книгу «Собрание исторических известий, относящихся до Костромы» в Москве. Работа Васькова
значительно уступает сумароковской с точки зрения исторической самостоятельности. У Васькова почти нет ссылок на источники, отсутствует периодизация и попытка плана, круг источников куда более узок.
Итак, костромской источниковый вариант авторского краеведения впечатляет,
уже в самом начале XIX века эта особенность породит целую «школу» удивительных костромских историков края: П. и В. Актовых, М. Диева, А. Козловского, с их
монографичностью в разработке краеведческих тем, с особым интересом к истории
малых городов, личными библиотеками и обширными рукописными собраниями.
Таковы были уроки пристального, «крестининского», чтения источников, в том
числе – соседнего, XVII столетия, с их вниманием к характерам и личностям, яркими концепциями, одной из которых и была концепция о «безумном молчании
мира» в историописании Смуты.
На этом можно бы и закончить. Но в Рязани хранится еще один, довольно экзотический пример из очень раннего осмысления Смуты. Среди рукописных книг
Государственного архива Рязанской области удалось обнаружить очень интересный
230

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

рукописный Сборник воинских и переводных повестей, датированный мной по бумаге 1738 годом. В его составе (кроме Александрии, Сказания о Мамаевом побоище,
Повести об Азовском сидении) есть и переводные рыцарские романы. Один из них,
«Гистория о храбром российском кавалере Александре», известен по разным спискам, но рязанский оказывается наиболее ранним. Как известно, многие рыцарские
романы имели у русского читателя богатую традицию и стали своими текстами, не
исключением является и наша «гистория» об Александре, созданная как образец похождений и приключений уже российского героя с его российским прошлым. Это доказывает: XVIII век стал веком генезиса в том числе и, может быть, в первую очередь,
– в историописании, что и отразилось ярко во вводном зачине повести. Приведем
его, в завершении нашего рассмотрения ранней историографии Смуты, полностью:
«Когда в России было некоторого Ребелизанта, именем Григория, Атрепьева
роду, который чрез некоторыя, зело хитрыя факцы и монашеский чин достиг престола – учинился царем неправедно – и похити оный, – весьма великое возмущение стало, [так] что многия люди домы и другие пожитки в маетности тогда будучи
в великой, и зело опасаемом страхе, отходили, где кто мог, к тихому пребыванию,
доколе то злое время могло утишитись, спасение получить, паче хоть смертоносных
убийств или какого зловредного случая убежать принуждены…»17.

Платонов С. Ф. Древнерусские сказания и
повести о Смутном времени XVII века, как исторический источник. СПб., 1888.
2
Яковлев А. И. «Безумное молчание» (Причины Смуты по взглядам русских современников ее) //
Сборник статей, посвященных Василию Осиповичу Ключевскому… М., 1909. Ч. 2. С. 652.
3
См.: Черепнин Л. В. Русская историография
до XIX в. М., 1957. С. 117; Шапиро А. Л. Историография с древнейших времен до 1917 г. Учебное
пособие. СПб., 1993. С. 129–130.
4
См.: Рубинштейн Н. Л. Русская историография. М., 1941. С. 102, 107.
5
См.: Козляков В. Н. Лжедмитрий I. М, 2009. С. 21.
6
Карамзин Н. М. История государства Российского. СПб., 1843. Ч. 3 (Т. 11). Стб. 119–120.
7
См.: Федотов Г. П. Россия Ключевского //
Федотов Г. П. Судьба и грехи России. СПб., 1991.
Т. 1. С. 330.
8
См.: Севастьянова А. А. Русская провинциальная историография второй половины XVIII
века. М., 1998.
9
Пештич С. Л. Русская историография XVIII
века. Л., 1971. Ч. 2. С. 296–301; Ч. 3. С. 141–172.
10
Крестинин В. В. Исторический опыт о сельском старинном домостроительстве двинского народа в севере. СПб., 1785. С. 11 (сн. 8).
1

СМУТА НАЧАЛА XVII ВЕКА В ИСТОРИЧЕСКОй ПАМЯТИ

См.: Иероним (Алякринский) Рязанские
достопамятности (1816). Рязань, 1889; Шайдакова М. Я. Нижегородские летописные памятники
XVII в. Нижний Новгород, 2006. См. также: Кузнецов А. А. К созданию генеалогической легенды
рода Шуйских в начале XVII в. // Смутное время
начала XVII в. Практика, методы, концептуальные
подходы. Ярославль, 2009. С. 73–81.
12
Воздвиженский Т. Историческое обозрение
Рязанской губернии / Предисл. А. Г. Кузьмина. –
Репр. изд. – Рязань, 1995.
13
См.: Севастьянова А. А. Русская провинциальная историография второй половины XVIII
века… С. 115–127.
14
Васьков И. К. Собрание исторических известий, относящихся до Костромы. М., 1792.
15
Сумароков Н. С. История о первоначалии
и произшедствиях города Костромы до учреждения наместничества… // РГАДА. Ф. 196. Мазур.
№ 1639. Л. 47 об.
16
Там же. Л. 45.
17
Севастьянова А. А. Сборник воинских и
переводных повестей из Госархива Рязанской области // Рязанская вивлиофика. Исторический
альманах. Рязань, 2001. Вып. 2. С. 26–30.
11

231

А. В. Морохин

ЛичноСть и деятеЛьноСть Кузьмы минина
в раБотах нижегородСКого иСториКа
П. и. меЛьниКова
Личность одного из организаторов Нижегородского ополчения 1612 года Кузьмы Минина (умер в 1616 году) уже не одно столетие привлекает к себе внимание
исследователей и представителей русской общественности. Одним из первых историков, занявшимся изучением личности и деятельности земского старосты, был
учитель нижегородской гимназии Павел Иванович Мельников (1818–1883), впоследствии известный писатель, взявший псевдоним Андрей Печерский, автор знаменитой дилогии «В лесах» и «На горах»1.
Начало интереса нижегородской общественности к личности К. Минина во
многом было связано с посещением города в октябре 1834 г. императором Николаем I2. В ходе этого визита монарх посетил гробницу Минина и «благоугодно
было Его Величеству дознать, нет ли потомков Минина по прямой, или косвенной линии». С этим вопросом император обратился к военному губернатору Нижнего Новгорода М. Н. Бутурлину. Не получив от того вразумительного
ответа, Николай I распорядился: «Отыскать; если остались, я награжу за службу предка»3. Первоначально М. Н. Бутурлин поиск потомков Кузьмы Минина
некоему полицмейстеру Махотину, который, не имея ни малейшего образования, занимался расследованием 7 лет. В ходе поиска выяснилось, что «почти
все купцы Нижнего и Балахны претендуют на родство с Мининым»4. Несмотря
на эту проблему, полицмейстер отыскал в среде нижегородских купцов, мещан
и крестьян немало потомков Минина, составил родословное древо и отправил
его в Петербург. Работа Махотина была признана неудовлетворительной, и после этого к поиску потомков инициатора создания Нижегородского ополчения
1612 г. был подключен учитель местной гимназии П. И. Мельников, который
характеризовался властями как «человек любознательный, усердно, с любовью
занимающийся своим предметом»5.
Выбор кандидатуры П. И. Мельникова для розыска потомков Кузьмы Минина
был не случайным. С инициативой поиска потомков Минина выступил сам учитель гимназии. Он отправил письмо к товарищу министра народного просвещения
князю П. А. Ширинскому-Шихматову, в котором просил о своем прикреплении к
Археографической комиссии при Министерстве Народного Просвещения. В случае
удовлетворения этой просьбы П. И. Мельников обещал «доставить сведения о роде
Мининых»6. После этого ему было поручено разобрать архивы присутственных мест
и монастырей Нижегородской губернии, а 8 апреля 1841 г., как явствует из формулярного списка историка, П. И. Мельников был «утвержден в звании корреспондента Археографической комиссии» при Министерстве Народного Просвещения.
232

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Затем, 12 марта 1843 г., ему уже официально «по Высочайшему повелению поручено
изследование о потомках Козьмы Минина»7.
Историк сразу же выразил сомнение в достоверности составленной полицмейстером Махотиным родословной Минина. Свои предпринятые действия по выявлению
потомков Кузьмы Минина П. И. Мельников описал в письме к издателю журнала
«Отечественные записки» А. А. Краевскому: «читал ревизские сказки, нырял в переписных, сотных и писцовых книгах, ходил по церквам»8. Помимо этого, он привлек
данные, содержащиеся в опубликованном к тому времени актовом материале и других источниках. Поиски не дали историку новых сведений. Позднее он признавал, что
«акты, относящиеся до Минина, вероятно, находятся в частных руках. В нижегородских архивах я не нашел ни одного»9. Результаты поисков не удовлетворили историка,
так как он намеревался через «Отечественные записки» «объявить всем почитателям
Минина, нет ли у них каких актов, относящихся до его родственников»10.
2 апреля 1842 г. П. И. Мельников писал титулярному советнику М. М. Андроникову, курировавшему поиск потомков К. Минина: «В городе Балахне есть купеческая фамилия Мининых, претендующая на происхождение от одного из братьев
Козьмы Минина. Позвольте просить вас покорнейше сделать надлежащее распоряжение о спросе балахнинских Мининых – не имеют ли они доказательств своего
родства с великим мужем, и о выписке из Балахнинских архивов столбцов и тетрадей (до 1700 года). Не лишним пособием была бы и родословная Мининых, основанная на ревизских сказках…»11. В ходе своих разысканий исследователь сразу же
зарекомендовал себя последовательным противником балахнинской версии происхождения Минина. Уже в 1842 г. на страницах журнала «Отечественные записки» он
весьма скептически отнесся к этому утверждению, отметив широкую распространенность на Руси имени Мина и заявив, что «основываться на предании (имеется в
виду предание о происхождении Минина из Балахны, распространенное в этом небольшом городе – А. М.) значит строить храмину на песке»12. Позднее П. И. Мельников вновь вернулся к этому вопросу и вновь назвал утверждение о балахнинском
происхождении Минина «несправедливым»13.
В ходе поисков историк пришел к выводу, что широко распространенное в
нижегородских общественных кругах утверждение о наличии у Кузьмы Минина
родной сестры Дарьи «не подтверждается никаким известным актом. В летописях
и хронографах об ней тоже не упоминается». На этом основании П. И. Мельников назвал Дарью «подозрительной в историческом отношении». При этом историк признал наличие у Минина родных братьев – Сергея, существование которого
«не подвержено никакому сомнению в историческом отношении, ибо основано на
официальных актах», и Безсона. При этом отмечалось, что у Минина могли быть и
другие братья14. Свои выводы историк обобщил в небольшой статье «О родственниках Козьмы Минина». В этой заметке историк обратил внимание на сотную грамоту
1621 г., в которой среди лавок в нижегородском мясном ряду была указана «лавка
вымолная на одно лицо посадских людей Богдана Кузьмина да Михайла Игнатьева
Сухоруковых». Исходя из прозвища Минина – Сухорук, П. И. Мельников предположил: «не в этой ли лавке торговал он (Минин – А. М.)? Не перешла ли она после
возвышения Минина к его родственникам, может быть, двоюродным братьям Богдану Кузьмину и Михайле Игнатьевичу?»15.
В результатах своего исследования П. И. Мельников сделал и свои первые
оценки деятельности Минина: «В 1612 г. он сделал воззвание к нижегородцам и
СМУТА НАЧАЛА XVII ВЕКА В ИСТОРИЧЕСКОй ПАМЯТИ

233

убедил их вооружиться, под предводительством жившего вблизи от Нижнего помещика князя Д. М. Пожарского, для спасения Церкви и Державы, которым поляки
угрожали погибелью»16.
Уже в ходе своих первых разысканий П. И. Мельников решил опубликовать
добытые им сведения. В письме к издателю журнала «Отечественные записки»
А. А. Краевскому от 9 июня 1841 г. он делился планом подготовки статьи. «Минин,
Пожарский и Палицын, – писал историк, – … я смотрю на них, как на людей, которым удалось совершить то, о чем думали многие и которые по порядку вещей остались
в глазах современника людьми обыкновенными»17. Судя по сохранившимся выпискам П. И. Мельникова о Минине из опубликованных источников18, его в это время
серьезно интересовала деятельность организатора Нижегородского ополчения после освобождения Москвы от интервентов. В августовском номере журнала за 1842 г.
П. И. Мельников в напечатал заметку, в которой коснулся этих сюжетов. Опираясь
на опубликованные к тому времени в «Актах Археографической Экспедиции» документы, он отметил, что Минин «после 1612 года не жил в Нижнем, а приехал в
этот город незадолго до своей смерти», состоявшейся между сентябрем 1615 и июнем 1616 г. На основании этих же источников Мельников опровергал и устоявшуюся
точку зрения на место проживания Минина в приходе церкви Похвалы Пресвятой
Богородицы. Историк считал, что его дом «находился в приходе Рождества Иоанна
Предтечи»19. В этой же работе П. И. Мельников описал посещение Петром I гробницы Минина: «30 мая 1722 года император Петр Великий, быв в соборе Преображенском у обедни, спросил: «Где похоронен Минин?». Ему показали место. Державный,
почтив земным поклоном могилу спасителя России, спрашивал о его потомках…
С этого времени началась слава Минина, до тех пор почти забытого. Память о нем
воскресла, стали показывать гроб Минина, стали говорить о Минине…»20.
В своем описании царского посещения могилы Минина П. И. Мельников
пользовался опубликованными материалами. Примечательно, что источники, достаточно подробно описывающие пребывание Петра I Нижнего Новгорода в мае
1722 г., не содержат сведений о посещении царем захоронения организатора Нижегородского ополчения21. Первое упоминание об интересе первого российского
императора к личности Минина относится к концу XVIII столетия и содержится в
многотомном сочинении И. И. Голикова «Деяния Петра Великого», составленном
уже в конце XVIII столетия. В сочинении говорится, что во время обеда у губернатора царь «за столом между прочим не оставил спросить о потомках славного и
заслугами к отечеству имянитого сего града гражданина Козьмы Минина; изъявил
сожаление свое, что никого от роду его не осталось». И. И. Голиков пометил, что
эти сведения он заимствовал «от господина Соймонова»22. В «Дополнении» к своей
работе о царе-реформаторе И. И. Голиков расширил рассказ о посещении Петром I
Нижнего Новгорода в мае 1722 г. Историк отметил, что посетив 30 мая 1722 г. литургию в Спасо-Преображенский соборе, император «благоволил спросить, в котором
месте церкви погребен Козьма Минин; и когда Его Величеству место оное показано, тогда сей Великий Государь, знающий прямую цену заслуг, поклонился месту
оному до земли, сказав: на сем месте погребен свободитель и избавитель России.
Что можно больше сего придать к славе его? Истинна сего произшествия в Нижнем
Новегороде от отцов детям преподается и поныне». В примечании к этому тексту
И. И. Голиков добавил: «Преосвященный нижегородский епископ Дамаскин сообщил мне сие предание»23. Примечательно, что имя епископа Дамаскина – одного
234

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

из образованнейших церковных иерархов екатерининской эпохи, фигурирует среди
лиц, подписавшихся на изданные «Деяния Петра Великого» И. И. Голикова24.
Ссылаясь на сочинение И. И. Голикова ряд авторов конца XVIII – начала XIX вв.,
описывавшие подвиг Минина, приводили рассказ о посещении Петром I в мае 1722 г.
могилы Минина, обязательно при этом включив в описание слова императора: «На
сем месте погребен свободитель и избавитель России» (Другие варианты – «на сем
месте почиет избавитель России», «приветствовал титлом избавителем Отечества»)25.
Вслед за всеми этими авторами П. И. Мельников в своем описании посещения Петром I могилы Минина использовал труд И. И. Голикова. Достоверно известно, что
это многотомное издание имелось в личной библиотеке П. И. Мельникова26.
Интересно отметить, что слова первого российского императора, якобы сказанные им при посещении гробницы Минина, начинают активно культивироваться в Нижнем Новгороде П. И. Мельниковым. Можно предположить, что делалось
это сознательно. П. И. Мельников не мог не знать о великом пиетете, который Николай I, который и заинтересовался потомками легендарного нижегородца, питал
к своему пращуру. Об особом отношении императора Николая I к Петру I сохранилось немало свидетельств современников. Так, А. О. Смирнова-Россет вспоминала: «Государь (Николай I – А. М.) знал все 20-ть томов Голикова (историка царствования Петра Великого – А. М.) наизусть и питал чувство некоторого обожания к
Петру»27. Посетивший Россию в 1839 г. французский путешественник и литератор
А. де Кюстин отметил, что «дух Петра I властвует здесь над всеми еще и в настоящее
время». Сам император в беседе с путешественником сказал: «мы продолжаем дело
Петра Великого»28. Другой иностранец, поляк С. Моравский, прожив несколько
лет в Петербурге, свидетельствовал: «Сегодня везде и во всем светит только Петр
Великий и его время»29.
Работа П. И. Мельникова во многом и положила начало так называемому
петровско-мининскому дискурсу нижегородской исторической науки. Уже вскоре
при активной поддержке П. И. Мельникова его ученик С. В. Ешевский 22 октября
1845 г. на торжественном собрании прочитал доклад «Пребывание Петра Великого в Нижнем Новгороде в 1722 году», который и был опубликован в том же году в
неофициальной части «Нижегородских губернских ведомостей», которые редактировал П. И. Мельников30. В результате был заложен расхожий стереотип о Петре I
и Кузьме Минине, нашедший отражение в целом ряде последующих работ нижегородских историков31.
Своего рода предварительным итогом исследовательских разысканий П. И. Мельникова по истории Смутного времени за период с 1841 по 1843 гг. явилась публикация в 1843 г. все в тех же «Отечественных Записках» работы «Нижний Новгород и нижегородцы в Смутное время». Исследование П. И. Мельников построил преимущественно на опубликованных источниках, к которым добавил «акты нижегородских
присутственных мест», рукопись «одного протоиерея, писавшего в начале нынешнего века о Балахне, своей родине», которую историк получил благодаря благосклонности нижегородского епископа Иакова и «хронограф, принадлежавший когда-то…
какому-то крестьянину Ельнину». Работа касалась не только личности и деятельности Кузьмы Минина, но и подробного освещения положения Нижнего Новгорода
в годы Смуты, начиная со времен правления Василия Шуйского.
Уже с первых страниц историк дает подробное описание территории Нижегородского края, показывает развитие промышленности и торговли в регионе. ОтСМУТА НАЧАЛА XVII ВЕКА В ИСТОРИЧЕСКОй ПАМЯТИ

235

дельно останавливается П. И. Мельников и на положении местного духовенства.
Отмечая прямую зависимость нижегородской церковной корпорации от власти патриарха, ученый пишет, что настоятели местного Печерского монастыря архимандриты Иоиль и Феодосий «побуждали нижегородцев к крепкому стоянию за царя
праваго и за свободу московского государства». В работе дается подробное описание хода военных действий на Нижегородчине, связанных с противостоянием сторонников царя Василия Шуйского и «тушинского вора»32.
В патриотическом духе П. И. Мельников начинает рассказ о создании нижегородского ополчения. «Россия не знала своих спасителей, и потому не могла положить на них твердой надежды, – отмечает он, – но при всем том Нижний спас
отечество». Важную роль в создании ополчения историк отводит местному духовенству и городским властям: «В Нижнем было всеобщее желание сражаться за веру до
последней капли крови. Это желание поддерживали особенно печерский архимандрит Феодосий и протопоп спасский Савва, Алябьев, бывший все еще воеводою,
дьяк Семенов также возбуждали народ к восстанию»33. В конце 1611 г. в Нижнем
Новгороде получили грамоту из Троице-Сергиевой лавры, в которой архимандрит
Дионисий «умолял нижегородцев собрать последние силы и идти для очищения
Москвы от неприятелей». Непосредственно же с призывом к нижегородцам спасти
страну от интервентов обратился староста Нижнего посада, мясник Кузьма Минин
Сухорукий, живший «в Благовещенской слободе, в приходе Иоанна Предтечи» и
который был «известный своим соотчичам своею честностью и храбростью. Первую он оказывал по делам городовым, вторую во время походов Алябьева и Репнина
(против тушинцев – А. М.)»34. Тем самым П. И. Мельников подчеркивал, что Минин
еще до организации Нижегородского Ополчения принимал участие в борьбе с противниками законной власти в лице царя Василия Шуйского, но при этом не указывал на источник этих сведений.
Характеризуя последующие шаги земского старосты, П. И. Мельников отмечает, что на собрании в доме воеводы Минин заявил, что к нему во сне явился святой
Сергий Радонежский и «повелел возбудить уснувших». Затем состоялось знаменитое воззвание старосты к жителям Нижнего Новгорода, которое тот, по мнению
историка, вероятнее всего сделал «на торгу в народном собрании, ибо дело это было
народное». Минин «положил перед нижегородцами свое имение, монисты, пронизи и басмы жены своей Татьяны и даже серебряные и золотые оклады, бывшие на
святых иконах. Нижегородцы, увлеченные примером Козьмы, стекались отовсюду
и приносили последнее достояние свое на пользу общую»35.
Имя второго лидера Нижегородского ополчения – князя Д. М. Пожарского,
П. И. Мельников самым тесным образом связывает с именем Минина. Он отмечает, что они были знакомы еще до организации ополчения. «Нижегородцам, а более всего Минину, известны были доблести Пожарского. Они знали его искусство
и опытность в боях, были сами свидетелями того, как в улицах московских отражал он полчища ляхов (во время боев Первого ополчения – А. М.); известна была
нижегородцам и постоянная верность его царю Василию, которую он, подобно им
самим, сохранил до последней минуты царствования несчастного венценосца. Все
это было причиной единодушного избрания князя Пожарского начальником ополчения нижегородского…». Князь смог настоять на том, чтобы Минин стал вторым
руководителем ополчения. В ходе своего исследования П. И. Мельников пришел к
выводу, что будущие лидеры Второго ополчения «наперед сговорились между собою
236

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

возбудить жителей Нижнего к восстанию, и осторожно, умно вели свое дело. Один
старался за другого, чтоб впоследствии действовать заодно»36.
Возвращаясь к характеристике личности старосты – говядаря, П. И. Мельников отмечал его незаурядные организаторские способности: «Обыкновенно смотрят
на Минина, как на энтузиаста… Мнение несправедливое! Не восторженным, исступленным проповедником явился знаменитый нижегородец в славную годину восстания, а человеком ума обширного, воли твердой, зрело обдумавшим план свой,
тонким политиком, столь хитро устроившим дело почти невозможное. Смотря на
него с этой точки зрения, мы еще более уважаем его; ибо ум человеческий всегда
должен брать верх над чувством. А Минин умом возвышался над современниками,
умом достиг он того, что Пожарский признал его, говядаря, равным себе, – Пожарский, который, как и все аристократы того времени, был горд и проникнут духом
местничества. Умом своим говядарь достиг чести сидеть в думе царя Михаила –
пример неслыханный дотоле и не повторявшийся до времени Петра Великого и
Меньшикова»37. Последовавший после освобождения Москвы период жизни и деятельности Минина П. И. Мельников охарактеризовал весьма кратко, заметив, что
«перед смертью спаситель отчизны удалился в Нижний, где и умер в 1616 г., забытый
теми, кого спас он»38.
Сведения о деятельности Кузьмы Минина по организации Второго ополчения
П. И. Мельников позднее дополнил данными, содержащимися в так называемом
«Лобковом хронографе», рукописи, принадлежавшей любителю старины А. И. Лобкову и содержавшей «выписки из разных летописей, хронографов, статейных списков и проч.». Историк обнаружил этот любопытный «хронограф в лист» в 1850 г. во
время своего посещения нижегородской ярмарки у купца Алексея Головастикова.
На основании этих новых данных П. И. Мельников в том же 1850 г. подготовил новую работу, которую и опубликовал в «Москвитянине»39.
Для сбора средств на Нижегородское ополчение Минин, по свидетельству
Лобкова хронографа, организовал сбор так называемой «пятой деньги» с нижегородцев и жителей соседних городов – Балахны и Гороховца. После сбора средств
было решено пригласить в ополчение находившихся в Арзамасе смоленских дворян
(«смольян»). После их прибытия в Нижний Новгород «земский староста Козьма
Минин и все посадские люди приняли их честно, и корм им и лошадям стали давать
довольно, и всех их покоить, для того что они люди разоренные…». По сведениям
Лобкова хронографа, Минин организовал «по трем статьям» выплату жалования
ратным людям: «первой статье 50 рублей, второй статье 45 рублей, третьей 40 рублей
а меньше 30 рублей не было. И роздали жалованье всем ратным людям, и стрельцам,
и казакам, и пошли в Великий пост 1612 года в Ярославль»40. Таким образом, обнаруженный П. И. Мельниковым новый источник не только еще раз подтверждал, но
и дополнял сведения о незаурядных организаторских способностях Минина.
Известия так называемых «Ельнинского» и «Лобковского» хронографов содержат сведения о призыве Минина к нижегородцам, руководящей роли протопопа Саввы Ефимьева в организации ополчения и о ряде других фактов, отсутствующих в других известных исследователям источниках. Но тексты самих памятников,
обнаруженных П. И. Мельниковым, отсутствуют. Современные исследователи не
найдут их ни в одном из известных архивохранилищ или рукописных собраний.
В 1913 г., издав юбилейный том Нижегородской губернской ученой архивной комиссии, посвященный 300-летию ополчения, издатели указали, что «оба хронограСМУТА НАЧАЛА XVII ВЕКА В ИСТОРИЧЕСКОй ПАМЯТИ

237

фа известны только по статьям П. Мельникова», который «нашел их у Головастикова в Нижнем Новгороде, но затем хронографы исчезли, будучи проданы на ярмарке
старообрядцу». Издатели уточнили, что Мельников «не описал памятников и заменил издание текста пересказом в статьях; только небольшой отрывок из Ельнинского хронографа помещен им в своей статье в подлиннике»41.
Определенные сомнения по поводу достоверности сведений, содержащихся в
Ельнинском хронографе, высказал С. Ф. Платонов. Он относил создание этого источника «или к XVIII веку… или же к концу XVII века». Исследователь считал, что
«никак нельзя считать повествование Ельнинского хронографа памятником ранним, современным тем событиям, какие в нем описаны. С другой стороны, общий
колорит повествования… легендарен. Действительно, указанная нами сбивчивость
изложения, витиеватые речи действующих лиц, не совсем понятные их диалоги, –
все это свидетельствует нам, что автор произведения не имел ясного представления
о том, о чем писал, и вносил в изображение факта свою творческую фантазию»42.
Современный исследователь Б. М. Пудалов, сомневаясь в существовании этих
источников в реальности, отмечает отсутствие рукописной традиции у этих памятников письменности. Филологический анализ опубликованного Мельниковым
фрагмента Ельнинского хронографа также, по словам автора, «вызывает с языковой
стороны, мягко говоря, недоверие»43.
Несмотря на такие заключения современных специалистов, обнаруженные
П. И. Мельниковым «новые источники» не вызвали никаких сомнений у его современников. Больше того, имя нижегородского любителя старины постепенно становилось достаточно известным и в столичных кругах. По свидетельству
К. Н. Бестужева-Рюмина, зимой 1846 или 1847 г. П. И. Мельников даже прочел несколько лекций о Смутном времени в Александровском институте44.
Свои «разыскания» о Минине П. И. Мельников продолжил и позднее. 3 февраля 1852 г. он писал редактору «Москвитянина» М. П. Погодину: «Спешу сообщить Вам новое открытие о бессмертном Минине. До сих пор полагали, что он
был сын Мины и Минин было его отчество. Теперь открылось, что настоящее
имя выборного от всей русской земли человека было Козьма Захарьевич МининСухорук, (подчеркнуто автором – А. М.)». Эти сведения П. И. Мельников, по собственным словам, обнаружил в архиве Нижегородского Губернского Правления в
книге для записи купчих крепостей 1602 г.45 В том же 1852 г. в «Москвитянине»
П. И. Мельников опубликовал заметку «Как звали Минина. Купчая 1602 г.». Это
была публикация самого раннего документа, в котором упоминался К. Минин.
Купчая представляла собой договор о продаже двора в Нижнем Новгороде над Почайной, заключенный между продавцом Иваном Матвеевым сыном Жилиным и
покупателем Андреем Афанасьевым сыном Поповым. В документе продавец среди прочего сообщал важные сведения: «А в межах тот мои двор подле Кузьмы Захарьева сына Минина Сухорука, а по другую сторону Почаинскои враг…»46. Сам
П. И. Мельников в своих последующих работах уже именовал Минина «Кузьмой
Захарьевичем»47. В дальнейшем это первое документальное свидетельство полного
написания имени организатора Нижегородского ополчения 1612 г. было принято
за аксиому, написание имени «Кузьма Минин-Сухорук » вошло и в научные издания, и в энциклопедические словари48.
Сомнения в том, являлся ли лидер Нижегородского ополчения именно
Мининым-Сухоруком появились уже в начале ХХ в. В 1915 г. нижегородский историк
238

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

А. Я. Садовский обратил внимание на то обстоятельство, что прозвище Сухорук
и отчество Захарьев рядом с именем Кузьмы Минина не встречаются нигде кроме
упомянутой купчей записи. Не зная, как объяснить это обстоятельство, А. Я. Садовский все же пришел к выводу о том, что «…порывается всякая связь Кузьмы Захарьева с Кузьмою Мининым, и Кузьма Минин должен именоваться так, как именовался
он сам, как именовали его родные и как именовали его дошедшие до нас официальные документы того времени, – только Кузьмою Мининым»49.
Сомнения по поводу именования Минина Сухоруком окончательно разрешились лишь в начале XXI в., когда казанский историк А. Ю. Хачко опубликовал обнаруженную им в библиотеке Казанского университета купчую запись 1602 г. Текст
документа почти полностью совпадал с публикацией П. И. Мельникова в «Москвитянине». Единственное отличие двух документов заключалось в том, что в подлинной книге купчих записей 1602/1603 гг., которую и использовал П. И. Мельников,
указан двор «Кузьмы Захарьева сына Сухорука», Отчество «Минин» в оригинале отсутствует. Это ключевое слово, очевидно, было добавлено П. И. Мельниковым при
подготовке документа к публикации с целью повысить значимость открытого им документа в глазах редактора и читателей «Москвитянина»50. Утверждение А. Ю. Хачко о том, что «прозвище «Сухорук» или «Сухорукий» появилось у Минина задолго
до предпринятой П. И. Мельниковым фальсификации» нуждается в уточнении. Казанский историк отмечает наличие у К. Минина прозвища «Сухорук» в сочинениях
историков первой четверти XIX в. и народном эпосе. Именно в устной традиции,
«которая, естественно, не обошла и образованных историков и дала уважаемому
П. И. Мельникову… основание установить взаимосвязь между безвестным Кузьмой
Захарьевым сыном Сухоруком и знаменитым Козьмой Мининым» А. Ю. Хачко видит источник появления у Минина прозвища «Сухорук»51. В действительности же в
настоящее время в распоряжении исследователей есть источники, которые фиксируют прозвище Минина – «Сухорук» уже в XVII столетии. Так в «Новом летописце»,
завершенном около 1635 г., инициатор создания Второго ополчения именуется как
«Козма Минин, рекомый Сухорук»52.
Необходимо также помнить, что работы П. И. Мельникова, в которых он касался сюжетов, связанных с личностью и деятельностью Минина, начали выходить
в свет на фоне широкого общественного интереса широкой российской общественности к истории Нижегородского ополчения. Возникновению этого интереса во многом способствовал и М. П. Погодин, популяризировавший творчество
П. И. Мельникова на страницах издаваемого им «Москвитянина».
Наиболее заметен этот интерес был, конечно же, на родине героя – в Нижнем
Новгороде. О местных настроениях и действиях властей П. И. Мельников регулярно информировал М. П. Погодина. Так, 28 февраля 1852 г. он сообщал: «…преосвященный Иеремия освятил в Нижнем соборной церкви придел Козьмы и Дамиана – в честь Козьмы Минина… Во время ярмарки будут освящать придел Дмитрия
Солунского в честь князя Пожарского»53. Тот же «Москвитянин» в 1851 г. сообщал:
«Нижний имеет уже монумент избавителям России, но не празднует их памяти никаким особым торжеством. А какой бы прекрасный день в жизни города было это
торжество! Это были бы имянины Нижняго…»54.
Сейчас трудно установить, какие мысли подтолкнули П. И. Мельникова к созданию фальсификаций. Некоторые современные исследователи объясняют создание
этих фальшивок исканием литературной славы55. Следует признать, что исследоваСМУТА НАЧАЛА XVII ВЕКА В ИСТОРИЧЕСКОй ПАМЯТИ

239

тели, занимавшиеся вслед за П. И. Мельниковым изучением различных вопросов
истории Смуты, неоднократно ссылались на его работы «Нижний Новгород и нижегородцы в Смутное время» и «Несколько новых сведений о смутном времени…»,
из чего следует, что эти труды оказали определенное влияние как на дальнейшее изучение истории Нижегородского ополчения 1612 года, так и на изучение личности
одного из главных его организаторов – Кузьмы Минина. Известно, что знаменитый
исследователь Смутного времени С. Ф. Платонов, укоряя П. И. Мельникова за отсутствие «обстоятельного описания» Ельнинского и Лобковского хронографов, тем
не менее, разделял многие его наблюдения и неоднократно ссылался на эти работы
историка56. Ученик С. Ф. Платонова и автор фундаментального труда по истории
Нижегородского ополчения П. Г. Любомиров во многом даже заимствовал структуру мельниковской работы 1843 г. в своей монографии, неоднократно ссылался на
эти труды, хотя и не всегда разделял многие утверждения автора57.
Подводя итоги, следует констатировать, что занимаясь изучением личности организатора Нижегородского ополчения 1612 г. – Кузьмы Минина, активно знакомя
научную общественность с результатами своих поисков и «находок», П. И. Мельников заложил в историческую науку целый ряд устоявшихся и, к сожалению, ложных
стереотипов, которые лишь на современном этапе развития отечественной исторической науки стали подвергаться серьезному сомнению.

Подробнее о П. И. Мельникове см.: Иловайский Д. П. И. Мельников и его тридцатилетняя литературная деятельность // Русский Архив. 1875. Кн. 1. С. 77–85; Бестужев-Рюмин К. Н.
П. И. Мельников (Некролог) // Журнал Министерства народного просвещения. 1883. № 3. С. 43–
49; Невзоров Н. Павел Иванович Мельников (Андрей Печерский), его жизнь и литературное значение. Казань, 1883; Усов П. С. П. И. Мельников
(Андрей Печерский). Его жизнь и литературная
деятельность // Мельников П. И. (Андрей Печерский) Полное собрание сочинений. Т. 1. М., 1897;
Волконский А. П. И. Мельников-Печерский //
Горьковская область, 1938, № 3. С. 95–100; Соколова В. Ф. П. И. Мельников (Андрей Печерский).
Очерк жизни и творчества. Горький, 1981.
2
Подробнее об этом визите см.: Косткин В. М. Посещения Н. Новгорода императором
Николаем I и его заботы по благоустройству города // Сборник Нижегородской Губернской Ученой
Архивной Комиссии (далее – НГУАК). Т. 17. Выпуск 1. Нижний Новгород, 1914. С. 1–14.
3
Дело о потомках Козьмы Минина // Действия НГУАК. Т. 13. Выпуск 4. Нижний Новгород,
1912. С. 5; Усов П. С. Указ. соч. С. 84; БестужевРюмин К. Н. Указ. соч. С. 45.
1

240

Следует отметить, что подобные претенденты появлялись и раньше. Так, в 1785 г. коллежский
советник Алексей Александрович Минин подал
прошение, в котором утверждал, что является потомком знаменитого нижегородца. Благодарю за
указание на этот документ С. В. Сироткина, в настоящее время подготовившего его к публикации.
См.: РГАДА Ф. 286. Оп. 2. Кн. 51. Л. 603 а–614 об.
5
Дело о потомках Козьмы Минина… С. 26–
27; Центральный Архив Нижегородской области
(далее – ЦАНО). Ф. 2. Оп. 6. Д. 345. Л. 1.
6
Усов П. С. Указ. соч. С. 80.
7
Действия НГУАК. Т. 9. В память П. И. Мельникова. Нижний Новгород, 1910. С. 86, 281–282.
Подлинник формуляра П. И. Мельникова см.:
ЦАНО. Ф. 767. Оп. 1. Д. 43. Л. 1 об.
8
Действия НГУАК. Т. 9. С. 143.
9
Мельников П. И. О родственниках Козьмы
Минина // Мельников П. И. (Андрей Печерский).
Полное собрание сочинений. Изд. 2-е. Т. 7. СПб.;
М., 1911. С. 505.
10
Действия НГУАК. Т. 9. С. 145.
11
Дело о потомках Козьмы Минина… С. 19–20.
12
Мельников П. И. Исторические заметки //
Отечественные записки, 1842. Т. 23. Отд. 8. Смесь.
С. 68–72.
4

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Мельников П. И. Балахна // Нижегородские
Губернские Ведомости, Часть неофициальная.
1850. № 2. С. 6. примеч. 57.
14
Дело о потомках Козьмы Минина… С. 21–24.
15
Мельников П. И. О родственниках Козьмы
Минина… С. 503–505.
16
Дело о потомках Козьмы Минина… С. 20.
17
Действия НГУАК. Т. 9. С. 140.
18
ЦАНО. Ф. 767. Оп. 1. № 33. Лл. 1–3. См.
также: Действия НГУАК. Т. 9. С. 252–254.
19
Мельников П. И. Где жил и умер Козьма
Минин? // Мельников П. И. (Андрей Печерский)
Полное собрание сочинений. Изд. 2-е. Т. 7. СПб.;
М., 1911. С. 499–500.
20
Там же. С. 499.
21
Подробнее см.: Морохин А. В. К вопросу о
посещении Петром I гробницы Кузьмы Минина в
мае 1722 года // Записки краеведов. Нижний Новгород, 2010. С. 95–98.
22
Голиков И. И. Деяния Петра Великого,
мудрого преобразователя России. Ч. 8. М., 1789.
С. 177.
23
Голиков И. И. Дополнение к деяниям Петра
Великого. Т. 2. М., 1790. С. 383–384.
24
Мезин С. А. Русский историк И. И. Голиков. Саратов, 1991. С. 4. Подробнее о епископе
Дамаскине см.: Евгений, митрополит (Болховитинов). Словарь исторический о бывших в России писателях духовного чина Греко-Российской
Церкви. М., 1995. С. 72–73.; Горожанский Я. Дамаскин Семенов-Руднев, епископ Нижегородский
(1737–1795); Его жизнь и труды. Киев, 1894; Колосов Н. А. Дамаскин Семенов-Руднев, епископ Нижегородский (к 100-летию со дня его кончины).
М., 1895; Титков Е. П. Подвижник российского
просвещения (творческий путь епископа Дамаскина). Арзамас, 2005.
25
Ильинский Н. Описание жизни и бессмертного подвига славного мужа нижегородского купца Козьмы Минина. СПб., 1799. С. 64–65;
Корецкий Ф. Краткое изображение бессмертных
подвигов нижегородского гражданина Козьмы
Минина и князя Дмитрия Михайловича Пожарского, взятое из исторических преданий тогдашних времен. М., 1817. С. 86; Львов П. Пожарский и
Минин, Спасители Отечества. СПб., 1810. С. 180;
Похвальное слово Князю Пожарскому и Кузьме
13

СМУТА НАЧАЛА XVII ВЕКА В ИСТОРИЧЕСКОй ПАМЯТИ

Минину. СПб., 1807. С. 45; Полевой Н. Козьма Минич Сухорукой, избранный от всея земли русския
человек. М., 1833. С. 28.
26
См.: Балика Д. Н. Описание личной библиотеки П. И. Мельникова-Печерского и всех
пометок его на книгах. Часть 3. Горький, 1942 (Машинопись). С. 262–263.
27
Смирнова-Россет А. О. Дневник. Воспоминания. М., 1989. С. 199.
28
Кюстин А. Николаевская Россия. М., 1990.
С. 102, 108, 124.
29
Поляки в Петербурге в первой половине
XIX века. М., 2010. С. 593; См. также: Боханов А. Н.
Николай I. М., 2008. С. 115, 118–119.
30
Ешевский С. В. Пребывание Петра Великого в Нижнем Новгороде в 1722 году // Нижегородские губернские ведомости, Часть Неофициальная, 1845. № 42–43. С. 473.
31
См.: ЦАНО. Ф. 2013. Оп. 602. № 1985.
Л. 1 об.; Гациский А. С. Нижегородский летописец. Нижний Новгород, 2001. С. 346; Храмцовский Н. И. Краткий очерк истории и описание
Нижнего Новгорода. Часть 1. Нижний Новгород,
1857. С. 98; Мельников А. П. Нижний Новгород и
Нижегородская губерния. Памятная книжка на
1896 год и путеводитель по городу. Нижний Новгород, 1896. С. 72; Парийский С. М. Нижегородец
Кузьма Минин Сухорук, выборный всея земли и
нижегородцы в 1611 году. Нижний Новгород, 1911.
С. 31; Кирьянов И. А. Петр I в Нижнем Новгороде // Город славы и верности России. Материалы
историко-краеведческой конференции, посвященной 775-летию Нижнего Новгорода. Нижний
Новгород, 1996. С. 44; Филатов Н. Ф. Подвиг во
имя России. Козьма Минин и Дмитрий Пожарский. Б\м., б/г., С. 76.
32
Мельников П. И. Нижний Новгород и нижегородцы в Смутное время // Отечественные записки, 1843. № 7 С. 1–12.
33
Там же. С. 21.
34
Там же. С. 22, 27.
35
Там же. С. 23, 25, 24.
36
Там же. С. 26–27.
37
Там же. С. 27–28.
38
Там же. С. 30.
39
Мельников П. И. Несколько новых сведений о смутном времени, о Козьме Минине, Князе
241

Пожарском и Патриархе Ермогене // Москвитянин. 1850, ноябрь. № 21. Кн. 1. С. 1–12.
40
Там же С. 11–12.
41
Памятники истории нижегородского движения в эпоху смуты и земского ополчения 1611–
1612 гг. // Сборник НГУАК. Т. XI. Нижний Новгород, 1913. С. 441–442.
42
Платонов С. Ф. Древнерусские сказания и
повести о Смутном времени XVII века как исторический источник. Изд. 2-е. СПб., 1913. С. 384–385.
43
Пудалов Б. М. Третье имя на обложке (к вопросу о руководителях земского движения в Нижнем Новгороде в 1611–1612 гг.) // Мининские чтения: Труды участников международной научной
конференции. Нижегородский государственный
университет им. Н. И. Лобачевского (24–25 октября 2008 г.). Нижний Новгород, 2010. С. 131–133.
44
Бестужев-Рюмин К. Н. Указ. соч. С. 46.
45
ОР РГБ Ф. 231 (М. П. Погодин). Раздел 2.
Картон 20. Ед. хр. 52. Л. 15. Примечательно, что
при издании писем П. И. Мельникова к М. П. Погодину в 1911 г. это письмо не было опубликовано.
См.: В память П. И. Мельникова (А. Печерского) //
Действия НГУАК. Т. 9. Нижний Новгород, 1911.
46
Как звали Минина. Купчая 1602 года //
Москвитянин. 1852. Т. 1. Раздел 4. С. 33.
47
Мельников П. И. Очерки поповщины //
П. И. Мельников (Андрей Печерский). Собрание
сочинений в 8-ми тт. Т. 7. М., 1976. С. 197.

242

См.: Козляков В. Н., Михайлов П. Кузьма
Минин // День народного единства. Биография
праздника. М., 2009. С. 283.
49
Садовский А. Я. Одно ли лицо Кузьма Минин и Кузьма Захарьев Минин Сухорук // Действия НГУАК. Т. 15. Вып. 9. С. 14.
50
Хачко А. Ю. Как звали Минина. (Купчая
1602 г.) // Мининские чтения. Материалы научной
конференции. Нижний Новгород, 2003. С. 7–11.
51
Там же. С. 10.
52
Новый летописец // ПСРЛ. Т. 14. М., 1965.
С. 116. О Новом летописце см.: Вовина-Лебедева В. Г. Новый летописец: история текста. СПб.,
2004.
53
Действия НГУАК. Т. 9. С. 163.
54
Москвитянин. 1851. № 2, январь. Кн. 2. С. 36.
55
Козляков В.Н., Михайлов П. Кузьма Минин… С. 283.
56
Платонов С. Ф. Древнерусские сказания и
повести о Смутном времени XVII века… С. 341,
344, 382.
57
Любомиров П. Г. Очерк истории Нижегородского ополчения 1611–1613 гг. М., 1939. С. 8,
примеч. 3; 40, 49, 52, 54, 55, 60.
48

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Я. В. Леонтьев

антиПоды Ли СКоПин-шуйСКий и ЛяПунов?
(трактовки и размышления)
Вынесенный в заглавие вопрос вполне уместен, если вспомнить изложенный
в «Новом летописце» эпизод с отправкой из Рязани в Александровскую слободу
посланцев Ляпунова, который не преминул привести И. Е. Забелин в знаменитой
своей работе «Минин и Пожарский. «Прямые» и «кривые» в Смутное время»: «аки
змея, так и он, льстивый человек, поздравлял князя Скопина на царстве, а царя Василия описал укорными словами, желая возъярить князя на царя, а предложением
князю царства – остудить перед царем его самого»1.
Каковы были образы Ляпунова и Скопина-Шуйского в художественных произведениях первой половины XIX в.? Основой для них послужил, разумеется, XII том
«Истории Государства Российского» Н. М. Карамзина, увидевший свет почти через три
года после смерти историка в 1829 г. В своем обзоре я не претендую на полноту картины,
оставляя это широкое поле для дальнейших поисков и текстологических осмыслений.
Во многом именно эти произведения, подобно пушкинскому «Борису Годунову», сформировали стереотипы восприятия событий Смуты. Начну с трагедии
А. С. Хомякова «Дмитрий Самозванец» (1833). В контексте заявленной темы, в
этом драматургическом произведении интересна попытка изобразить СкопинаШуйского и Ляпунова в одной связке заговорщиков, низвергающих Лжедмитрия I,
и представить диалоги между ними. В этой связи отмечу такой отзыв в дневнике
М. П. Погодина после ознакомления с рукописью 2 марта 1832 г.: «Восхищался
многими местами. Это блистательная историческая хроника».
Ляпунов предстает у Хомякова несомненным патриотом:
Как я люблю Россию,
Так все труды и подвиги мои
Благослови, господь!
И вместе с тем – мизантропом, и антагонистом, но не антиподом СкопинаШуйского. Князь молвит ему: «Ты всюду видишь зло», на что Ляпунов отвечает:
Да где добро? Я молод, князь Михайло,
Но знаю свет; и этот свет лукав.
В то же время Хомяков оттеняет моральную чистоту риз Скопина-Шуйского,
негодующего по поводу умерщвления Валуевым и Воейковым самозванца («…О горе
вам и стыд! // Вы правый суд в злодейство обратили») и возмущающегося наречением Василия Шуйского царем без Земского собора, противопоставляя ему аморализм
Ляпунова, возглашающего над трупом Лжедмитрия I:
Шуйский князь!
Неправдою и ты достиг престола.
СМУТА НАЧАЛА XVII ВЕКА В ИСТОРИЧЕСКОй ПАМЯТИ

243

И эту кровь я пролил для него?
О падший вождь! Я каюсь пред тобою.
Но день придет для мщенья твоего,
И злой старик падет передо мною:
Сгубили льва, так справимся с лисою.
В другом недописанном произведении Хомякова «Прокофий Ляпунов» явление первой сцены начинается на площади в Рязани, где Ляпунов «делает смотр
сотне удалых удальцов», которых отправляет к Скопину-Шуйскому в Москву. Из
диалогов толпы можно понять, что действие происходит весной 1610 г., после бегства «Тушинского вора» в Калугу. Автор и тут подчеркивает высокий моральный облик Скопина-Шуйского, вкладывая в уста безымянного героя: «…Вот князь Михаил
чист перед Богом: в руке меч, а в сердце крест Божий». При этом народ восхищается
Ляпуновым за то, что он оградил Рязанский край от разорений:
Что говорит наш Ляпунов? <…>
Держите нож! Нож хлеба не попросит,
А хлеб разрежет и добудет хлеб,
Да и чужого к хлебу не допустит.
Во втором явлении Хомяков демонстрирует перебранку Прокопия и Захария
Ляпуновых, впрочем, сценка осталась недописанной. Практически одновременно с драматическими опытами Хомякова (вскоре переключившегося на страстную
проповедь славянофильства) увидели свет два произведения: драма в пяти действиях «Прокопий Ляпунов», и другая драма в пяти актах «Князь Михаил Васильевич
Скопин-Шуйский». Первое произведение вышло в Санкт-Петербурге в 1836 г. без
имени автора, поскольку сочинитель находился в это время в Свеаборгской крепости. То был декабрист Вильгельм Кюхельбекер, пользовавшийся Карамзиным и
«Сказаниями современников о Самозванце» – изданием, которое, между прочим,
прислал ему в крепость Пушкин. Один из лицейских друзей поэта, Кюхельбекер
имел репутацию знатока и подражателя Шекспира. Он идеализирует Ляпунова, отдавая дань и Скопину-Шуйскому. Он выводит Ляпунова продолжателем дела покойного князя, противопоставляя их характеры. Следует разговор двух стрелецких
голов и стрельца:
…А только согласись, что крут Прокофий.
Второйголова
Пожалуй, братец; в самом деле был
Приветливей покойный Скопин-Шуйский!
Стрелец
Да! царствие небесное ему!
Сердечный был надёжа-воевода.
Далее, словно в развитие недописанного отрывка Хомякова, антиподомискусителем Прокопия Ляпунова представлен его брат Захарий, обращающийся к
нему:
…Ты наш Сампсон,
Ты наш Давид, ты первый человек
Под русским небом; только захотеть бы –
И без греха (ведь вымер же весь род
Царей московских) можешь взять венец
И бармы Мономаха…
244

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

В другом месте Захарий Ляпунов вещает:
…Господарь, державец
Рязанский, – Белый царь... – вот имена,
Какие носишь ты в устах народа.
На что Прокопий Ляпунов отвечает:
Нелепый бред! бессмысленный! мутит,
Терзает душу и меня погубит…
Кюхельбекер полагает, что помыслы его были «освободить родимый край»,
«быть верным подданным царю, кому Господь наш Бог поручит Русь святую».
И вкладывает ему в уста довольно характерный монолог, намечая линию преемственности и триединства вождей национально-освободительного движения в словах Ляпунова о раненом Пожарском:
Но, роком непостижным пораженный,
Вдруг отнятый у русских смелых сил,
Пожарский так же пал, как Михаил,
Наш воевода славы незабвенной.
Да! отдыхает от смертельных ран
Младой стратиг, надежда россиян,
На Скопина похожий чистым сердцем
И разумом и доблестью души.
Небезынтересно отметить, что заключенный декабрист работал также над
стихотворной трагедией «Последние дни Шуйских» с главным героем Михаилом
Скопиным-Шуйским, текст которой не сохранился.
Автором упомянутой драмы о Скопине-Шуйском, опубликованной в 1835 г.,
был молодой литератор, однокашник Гоголя по Нежинской гимназии высших наук
Нестор Кукольник, широкую известность которому уже принесла пьеса «Рука Всевышнего Отечество спасла» (1834). В первом акте, где показаны сомнения и терзания Ляпунова, действие происходит в Коломенском под Москвой, в осадном лагере
Болотникова. Рязанский воевода предстает у Кукольника не честолюбцем, а искренне заблуждающимся патриотом. Причем патриотом самого крайнего свойства.
Чего стоит, к примеру, такая реплика:
Мы можем, как пожар, весь Запад сжечь!
У нас есть Крест, святейший из Крестов!
У нас есть меч, сильнейший из мечей!
Далее в пьесе Скопин-Шуйский и Ляпунов ведут диалог о том, что православное войско само вторгнется в пределы Польско-Литовского государства. Понятно,
что этот диалог был навеян недавними покорением антиимперского восстания и
взятием Варшавы в 1831 г. Молодой драматург намеренно смешивает временные
рамки, поскольку приемы с подтасовкой исторических «карт» нацелены на раскрытие характеров главных героев в наиболее драматических ситуациях. Во втором
акте действие переносится в Александровскую слободу, т.е. из осени 1606 г. мы неожиданно переносимся в лагерь Скопина-Шуйского поздней осени – начала зимы
1609 г. Здесь якобы направленный туда Василием Шуйским Ляпунов встречается
со Скопиным-Шуйским и вступает с ним в пространную беседу, в конце которой
произносит:
Ура! Ты точно Русский Воевода!
Князь-Ангел, Князь-Надёжа, повинуюсь!
СМУТА НАЧАЛА XVII ВЕКА В ИСТОРИЧЕСКОй ПАМЯТИ

245

Однако в итоге в этой литературной фантазии попытка Ляпунова призвать
Скопина-Шуйского к свержению царя заканчивается печально для него. Второй
акт заканчивается таким пассажем:
К н я з ь (после минутного молчания, гневно)
Повесить Ляпунова!
(Воеводы, все, без исключения, бросаются обезоружить Ляпунова)
Напоследок остановлюсь еще на одном произведении. По совпадению в один
год с пьесой Кукольника вышел роман Олимпиады Шишкиной – фрейлины императрицы Александры Федоровны – «Князь Скопин-Шуйский, или Россия в начале XVII столетия». Спустя десять лет, в 1845 г. в типографии Военно-учебных
заведений было опубликовано второе сочинение писательницы «Прокопий Ляпунов, или Междуцарствие в России». Действие в нем разворачивалось летом 1610 г.
с участием матери, вдовы и шурина Скопина-Шуйского С. В. Головина. В четвертой главе Прокопий Ляпунов был представлен «мстителем» за смерть СкопинаШуйского, а Захарий Ляпунов изображен главным зачинщиком ниспровержения
Василия Шуйского. Следуя традиции, писательница противопоставила Ляпуновых друг другу. Цитирую: «…братья Ляпуновы, равно умные, смелые, непокорные,
были тесно дружны между собою. Прокопий почитал старшего брата лучшим своим другом и советником, хотя и не всегда следовал его советам, будучи несравненно его великодушнее». В исторической фантазии Шишкиной Захарий втайне
от брата готовил убийство Шуйского в Архангельском соборе московского Кремля, а затем по его же наущению монах Уар, родом из Дербента, насильно постриг
царя и царицу. Прокопий же наименовал содеянное «злодейством». Еще одна уже
устоявшаяся в литературе тема у Шишкиной – это предложение Прокопию Ляпунову «царства», сделанное рязанским дворянином Пешковым, и последовавший
немедленно отказ.
Таким образом, авторы первых художественных произведений о Ляпунове,
скорее, идеализировали его. Не вдаваясь здесь в представляющий самостоятельный
интерес сюжет о том, как с критикой на Карамзина в отношении его взгляда на неоднозначную фигуру рязанского воеводы обрушился в «Русской Беседе» (т. III за
1842 г.) Н. А. Полевой, а возмущенный этим Д. Н. Бантыш-Каменский выступил с
полемической статьей «Памяти Карамзина» в № 10 «Отечественных Записок» за тот
же год, приведу еще одно заслуживающее внимание мнение.
В рецензии на драму писателя, историка и археолога С. А. Гедеонова «Смерть
Ляпунова», напечатанной в № 8 «Отечественных Записок» за 1846 г., И. С. Тургенев также позволил себе полемику с Карамзиным и высказался о рязанском
воеводе следующим образом: «Ляпунов был человек замечательный, честолюбивый и страстный, буйный и непокорный; злые и добрые порывы с одинаковой
силой потрясали его душу: он знался с разбойниками, убивал и грабил — и шел
на спасение Москвы, сам погиб за нее. Такие люди появляются в смутные, тяжелые времена народных бедствий как бы на вторых планах картины; как люди
второстепенные, они исчезают перед честной доблестью, ясным и светлым разумом истинных вождей; но их двойственная, страстная природа привлекает драматических писателей…».
Еще один вопрос, который мне хотелось затронуть хотя бы вскользь, это сюжет о нумерации Ополчений. В «Толковом словаре» В. И. Даля, выходившем пер246

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

вым изданием в эпоху Великих реформ в 1860-е гг., помещен глагол «ополчать» и
производное от него однокоренное существительное «ополченье» (войско, дружина, рать, особенно народная, собранная по чрезвычайном случаю, народное или
земское войско»). Оно собиралось у нас в нынешнем веке трижды, – приводит
пример Даль, – в 1806, 1812 и 1853 годах». Понятно, что современникам названных событий не могла не прийти в голову аналогия со Смутным временем. Однако автор «Истории Государства Российского» термин ополчение применительно
к событиям 1611–1612 гг. употребил только один раз – в заключительной пятой
главе XII тома, при описании дислокации антипольских сил при штурме Москвы
в марте 1611 г.: «…Ярославское и Костромское ополчение у ворот Покровских».
Первым, кто активно начал пользоваться термином ополчение при изложении событий Смуты, был С. М. Соловьев. Он же в VIII т. «Истории России с древнейших
времен» впервые ввел нумерацию Первого и Второго ополчений. В то же время
им было невольно заложено противоречие в пользовании этими дефинициями,
поскольку ранее в пятой главе данного тома встречается такое выражение: «Предводительствовать ополчением (выделено мною. – Я. Л.) северных городов Скопин
прислал воеводу Вышеславцева».
В дальнейшем ни митрополит Макарий (Булгаков) в «Истории Русской Церкви», ни Н. И. Костомаров в своих «жизнеописаниях», ни И. Е. Забелин в журнальном варианте своей работы о «прямых» и «кривых» в Смутное время в сборниках
«Русский архив», употребляя термин ополчение, никакой нумерацией не пользовались. Костомаров пользовался определением Рязанское и Нижегородское ополчение,
Забелин употребил определение Ляпуновское ополчение. Лишь В. О. Ключевский
вторично воспользовался нумерацией ополчений, зато С. Ф. Платонов и его ученик
П. Г. Любомиров снова от нее постарались уйти. Платонов писал о втором земском
правительстве, но никак не об ополчении, именуя его вслед за Забелиным Нижегородским, а ополчение 1611 г. назвал не Рязанским, а «подмосковным». Такое же
определение использовал, кстати, его коллега по университету и соратник по петербургской исторической школе А. Е. Пресняков2. А такой вдумчивый и скрупулезный историк, как Любомиров, четко обозначил свою позицию в самих названиях своих трудов о Нижегородском ополчении3. Объективности ради предлагаю
пересмотреть ошибочную нумерацию, искусственно возникшую в историографии и
не являющуюся аксиомой, и говорить о трех этапах национально-освободительной
борьбы, начиная с восстаний и ополчений в замосковных городах в конце 1608 –
начале 1609 гг.4

Забелин И. Е. Минин и Пожарский. «Прямые»
и «кривые» в Смутное время. М., 1999. С. 77. – Ср.
также с переводом «Нового летописца» С. Ю. Шокарева: О приезде из Рязани от Прокофия Ляпунова [к князю Михаилу]. Пришла в Слободу из
Рязани от Прокофия Ляпунова станица, и писал
[он] к князю Михаилу грамоты. Как змея уязвляет
смертоносной язвою, так же и он, льстивый человек, желая опорочить князя Михаила Васильевича
перед царем Василием, а князя Михаила поднять
1

СМУТА НАЧАЛА XVII ВЕКА В ИСТОРИЧЕСКОй ПАМЯТИ

на царя Василия, написал грамоты и приветствовал его на царстве, а про царя Василия укоризны
писал. Князь Михаил же, прочтя грамоты и изодрав их, тех же посланников повелел схватить и
хотел послать их в Москву. Они же начали плакать
и бить ему челом и поведали о жизни Прокофия и
о его насилии над ними. Он же, милостивый боярин, не хотя их крови, отпустил их назад в Рязань.
Злые же люди клеветники написали об этом царю
Василию, на князя Михаила [донос], что он их
247

в Москву, перехватав, не прислал. Царь Василий
с той поры начал на князя Михаила подозрение
держать, и братья царя Василия [тоже]. См.: Новый летописец // Хроники смутного времени. М.,.
1998.
2
Пресняков А. Е. Московское царство. Общий очерк. Пг., 1918. С. 119.
3
Любомиров П. Г. Очерк истории Нижегородского ополчения 1611–1613 гг. Пг., 1917; Любомиров П. Г. Очерки истории Нижегородского ополчения. М., 1939.
4
Отмечу также, что термином «ополченцы» применительно к событиям 1608–1609 гг.
пользовались такие авторы, как И. С. Шепелев,
И. О. Тюменцев и др. См.: Шепелев И. С. Освободительная и классовая борьба в Русском го-

248

сударстве в 1608–1610 гг. Пятигорск, 1957.
С. 596; Тюменцев И. О. Смутное время в России
начала XVII столетия. Движение Лжедмитрия II.
М.: Наука, 2008. С. 466; Кабанов А. Ю., Семененко А. М. Ивановский край в Смутное время. Иваново, 2010. С. 205. Например, А. Ю. Кабанов предлагает считать «первым руководителем народного
ополчения против самозванства» Ф. В. Бобарыкина. Более детально и подробно я ставил этот вопрос
в таких статьях: Леонтьев Я. В. Забытое ополчение //
Родина. 2005. № 11. С. 85–90; Он же. Первое Северное ополчение 1609–1610 гг. и его предводители (князь М. В. Скопин-Шуйский и воевода
Д. В. Жеребцов) // Мининские чтения. Труды научной конференции. Вып. 5. Нижний Новгород,
2007. С. 77–95.

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

В. А. Толстов

н. и. КоСтомаров и в. а. Самарянов:
два взгЛяда на иСторичеСКуЮ
доСтоверноСть ЛичноСти ивана СуСанина
В Рязанском кремле, на территории Спасо-Преображенского монастыря, покоятся останки Василия Алексеевича Самарянова (1822–1896) – историка, избравшего основной темой своего научного творчества Смутное время. Согласно
описанию некрополя монастыря, опубликованному в 1914 году, там стоял надгробный памятник В. А. Самарянову и чугунный крест на могиле его жены Клавдии
Александровны (умершей в 1888 году)1. Сейчас обе могилы сравняли с землей, а
имя историка, бывшего деятельным членом Рязанской ученой архивной комиссии,
оказалось забытым. За последнее столетие в Рязани не вышло ни одной биографической статьи о нем. Немногим лучше обстоит дело в Костромском крае (родине В.
А. Самарянова), где единственный биографический очерк о нем был написан научным С. А. Уткиным к 170-летию со дня рождения историка2.
Между тем, в последней четверти XIX века имя В. А. Самарянова, благодаря
его труду «Памяти Ивана Сусанина» (Кострома, 1882; 2-е изд. – Рязань, 1884),
было известно не только узкому кругу историков, но и широким слоям российской общественности. Известность была вызвана его полемикой с Н. И. Костомаровым по поводу достоверности личности Ивана Сусанина. О В. А. Самарянове в
связи с этим писала столичная пресса. Оценочные суждения о его трудах высказали крупнейшие историки того времени в обобщающих исторических курсах:
Д. И. Иловайский – в «Истории России», С. Ф. Платонов – в «Курсе лекций по
русской истории». Биография Самарянова (автор – В. Е. Рудаков), вошла в «Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона» – честь, которой были удостоены
лишь немногие провинциальные историки. Благодаря своему труду о Сусанине,
В. А. Самарянов был удостоен императорской аудиенции. Ученым комитетом
Министерства народного просвещения с утверждения министра и Учебным комитетом по учреждениям императрицы Марии этот его труд в 1883 году был рекомендован для фундаментальных учительских и ученических библиотек средних
и низших, женских и мужских учебных заведений этих ведомств. Святейшим Синодом, согласно заключению Учебного комитета, книга также была одобрена для
приобретения в фундаментальные и ученические библиотеки духовных семинарий
и епархиальных мужских и женских училищ.
Будучи в числе организаторов и первых 15 членов Рязанской ученой архивной
комиссии в момент ее открытия 15 июня 1884 года, В. А. Самарянов вплоть до последних дней жизни продолжал в рамках деятельности этого учреждения интересоваться личностью Сусанина. Он выступал по этой теме на заседаниях комиссии,
публиковал работы в ее «Трудах», оспаривая мнение Костомарова.
СМУТА НАЧАЛА XVII ВЕКА В ИСТОРИЧЕСКОй ПАМЯТИ

249

«Н. И. Костомаров отрицал самое существование Сусанина, назвав его мифом», – писал В. А. Самарянов в «Трудах Рязанской ученой архивной комиссии»
за 1896 год, настаивая на «опровержении этого ложного мнения»3. Любопытно, что
редактор «Трудов» РУАК С. Д. Яхонтов в брошюре «Завершение подвига (14 марта
1613)» поддержал В. А. Самарянова в вопросе о достоверности личности Сусанина4.
Проследим дискуссию от самих ее истоков. В 1862 году Николай Иванович
Костомаров (1817–1885), в то время – профессор Петербургского университета,
опубликовал в журнале «Отечественные записки» статью «Иван Сусанин», в которой первым открыто поставил под сомнение официальную версию подвига Сусанина. Впоследствии историк еще не раз возвращался в своих трудах к личности
Сусанина, подчеркивая ее мифичность5. Поскольку имя костромского крестьянина не попало в летописи и исторические повести о Смуте, историк считал этот
образ собирательным. Во-первых, Костомаров не нашел подтверждений в источниках факта пребывания польско-литовских отрядов в Домнине – местности, где
проживал Сусанин. Во-вторых, считал пребывание Михаила Федоровича в этом
селе легендой. Источники, по его мнению, подтверждают только его нахождение
в самой Костроме. Царские жалованные грамоты, выхлопотанные потомкам Сусанина, все – позднего происхождения (1619, 1633 и 1692 гг.): получается, что сам
Михаил Федорович вплоть до 1619 года, когда ему доложили о подвиге Сусанина, ничего не знал о нем. Революционно-демократическими кругами российского
общества работы Н. И. Костомарова были восприняты как опровержение одного
из мифов самодержавия о, якобы, спасении простым крестьянином основателя династии Романовых.
Историки С. М. Соловьев и М. П. Погодин, а также некоторые костромские
бытописатели пытались робко возражать Костомарову6. Но отсутствие новых фактов и аргументов сводили проблему достоверности личности Сусанина по существу
к личному выбору историков по принципу «верю – не верю». На протяжении нескольких лет победа оставалась за Костомаровым, скептические аргументы которого так никто не смог сколько-нибудь убедительно оспорить.
Положение кардинально поменялось, когда за изучение данной темы взялся
малоизвестный до этого историк из провинции Василий Алексеевич Самарянов.
Утихнувшая к этому времени дискуссия получила в конце 1870-х – первой половине 1880-х годов новый виток, на этом этапе основным оппонентом Н. И. Костомарова явился В. А. Самарянов. Поводом к продолжению полемики стал выход в
1877 году новой работы Н. И. Костомарова «Екатерина Алексеевна – первая русская
императрица», где историк, спустя 15 лет после своего первого сочинения о Сусанине, вновь подтвердил свое мнение о том, что подвиг Сусанина – не более как
миф. «После того, как сказано было г. Костомаровым это последнее слово… – писал
В. А. Самарянов, – никто уже, сколько известно, не вступал со знаменитым историком в пререкания по этому предмету». Вместе с тем, считал В. А. Самарянов, ответ
был необходим, «поскольку можно опасаться, что молодое поколение, изучающее
русскую историю, между прочим, и по сочинениям г. Костомарова, так и останется в убеждении, что Сусанин – миф, а история о его подвиге – сказка». Василий
Алексеевич писал, что «есть довольно много памятников, печатных и рукописных,
которые или совсем не известны в науке, или упущены г. Костомаровым из виду»7.
Попытку собрать воедино и систематизировать сведения о Сусанине по малоизвестным источникам как раз и поставил своей задачей В. А. Самарянов.
250

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Обратимся к личности этого последнего прижизненного оппонента Н. И. Костомарова. Жизненный путь Василия Алексеевича по месту, где он жил и трудился,
можно разделить на два периода – костромской (с рождения в 1822 году и до переезда в 1883 году) и рязанский (с 1883 года и до смерти в 1896 году). Из немногочисленных дореволюционных публикаций о нем8 известно, что родился он в десятую
годовщину Отечественной войны 1812 года в семье священника с. Ликурга Буйского уезда Костромской губернии. (В ряде биографий ошибочно значится годом
его рождения 1825 г.9). В 1844 г. Василий вместе с братом Иваном Самаряновым
заканчивает Костромскую духовную семинарию. Более 10 лет работал учителем в
народных школах своего уезда.
Будучи назначенным в 1855 году на должность столоначальника костромской
консистории, он получил доступ к консисторскому архиву и начал активно изучать
историю этого края. Он написал и издал несколько книг по истории Костромской
земли. Но главным трудом его жизни, материал для которого он собирал в течение
долгих лет, стала уже названная нами книга «Памяти Ивана Сусанина». Книга стала
событием в отечественной историографии, поскольку в ней впервые на документальной основе была доказана реальность существования Сусанина. В отличие от предшественников, полемизировавших с Н. И. Костомаровым на одной и той же документальной основе, В. А. Самарянов выявил множество неизвестных ранее источников,
что сделало возможным поднять изучение темы на новый, более высокий уровень.
Написанием своей книги В. А. Самарянов преследовал две задачи: во-первых,
подтвердить, что польские и литовские отряды действительно были в Костромском
уезде, во-вторых, доказать, что Михаил Федорович скрывался от них в с. Домнино
Костромского уезда (месте жительства Сусанина), а не в самой Костроме.
В подтверждение своего первого тезиса, В. А. Самарянов ссылался на жалованную грамоту Михаила Федоровича от 8 февраля 1614 года настоятелю костромского
Железно-Боровского монастыря в г. Галиче игумену Иосифу с братиею, выданную
по их прошению взамен грамоты прежних государей, которая у них утратилась во
время прихода литовских людей. «И тое у них жалованную грамоту взяли литовские
люди, как приходили в Галичский уезд войною в прошлом в 121 (1613) году»10, – говорилось в вышеуказанной грамоте Михаила Федоровича монастырю. Она сохранилась лишь в копии, но В. А. Самарянов подтвердил существование подлинника
грамоты другими монастырскими актами, где имелись ссылки на неё, а также описаниями грамот этого монастыря 1721 и 1743 годов, где она значилась наличествующей в монастырском архиве. Сам монастырь находился в 15–20 верстах от имения
матери Михаила Федоровича – села Домнина.
Кроме Железно-Боровского монастыря, польско-литовские отряды, как доказал В. А. Самарянов, побывали тогда же на территории костромского Воскресенского монастыря в Солигаличе. В приведенной им грамоте от 1 июля 1619 года, выданной патриархом Филаретом игумену Антонию на строительство нового храма
на территории этого монастыря, говорится, что прежний был сожжен «литовскими
людьми» в 1613 году11.
В. А. Самаряновым были привлечены также данные писцовой книги г. Галича
Костромского 1636/37 года, где указывалось, что здесь в Смуту были сожжены гетманом Лисовским и «литовскими людьми» две церкви – одна в городе, другая на посаде12. Кроме того, Василием Алексеевичем были приведены сведения из опубликованного в середине XIX века предания о разорении польско-литовскими отрядами
СМУТА НАЧАЛА XVII ВЕКА В ИСТОРИЧЕСКОй ПАМЯТИ

251

Рождество-Богородицкого монастыря в 12 верстах от г. Галича, а также г. Чухломы
на пути от Галича к Солигаличу13.
В. А. Самарянов не ограничился письменными источниками, а привлек также
источники вещественного характера. Так, им лично была исследована шпора, принадлежавшая начальнику Костромского губернского жандармского управления
Н. И. Чалееву. Найдена она была в 3 верстах от с. Домнина при расчистке от пней
полевой земли, бывшей ранее под лесом. Рисунок с нее историк отправил в Московское археологическое общество, откуда пришло заключение (вскоре опубликованное в столичной прессе), что шпора «принадлежала одному из польских воинов, рыскавших в Смутное время в окрестностях Костромы»14.
Таким образом, первая задача – выявить факты пребывания польско-литовских
отрядов в окрестностях Костромы – была разрешена В. А. Самаряновым вполне
успешно.
Сложнее оказалось установить факт пребывания Михаила Федоровича в родном
Сусанину селе Домнино. Н. И. Костомаров полагал: если Михаил был в безопасности в Ипатьевском монастыре, ему незачем было ехать в Домнино15. В. А. Самарянов
парировал: «Это возражение г. Костомарова можно было бы признать обоснованным
в том случае, если бы он доказал, что Марфа Ивановна и Михаил Федорович в 1613
году жили в Костромском Ипатьевском монастыре. Но этого он не доказал и доказать не может»16. Кроме того, Самарянов упрекал Костомарова в том, что он не видел различий в выражениях «в Костроме» и «на Костроме», в то время как это имеет
принципиальное значение. В грамоте 1619 года (первом свидетельстве о Сусанине)
говорится, что Михаил Федорович укрывался «на Костроме».
В. А. Самарянов привел в своей книге цитаты из источников, которые свидетельствовали о том, что Михаил Федорович находился в это время не в Костроме, а
у себя в вотчине – костромском селе Домнино. Так, в «Летописи о многих мятежах»
есть выражение о Михаиле: «…бывшему ему в то время у себя в вотчине»17. В грамоте
об избрании его на царство говорится: «А Богом избранный царь Михаил Феодорович в то время бысть в Костромском уезде у себя в вотчине»18. В летописи Макарьевского на р. Унже монастыря, которую В. А. Самарянову предоставил на ознакомление настоятель Макарьевской церкви села Немды о. Иван Васильевич Аполлов, в
главе 52 (лл. 175–185) говорится о посещении Михаилом Федоровичем с матерью
этого монастыря незадолго до воцарения. Причем, указывается, что пришли они не
из Ипатьевского монастыря, а «из вотчины своей». А в главе 53 сказано, что Михаил Федорович скрывался «в пределах Костромских». В. А. Самарянов полагал, что
посещение монастыря было не ранее конца 1612 года, по очищении Москвы от поляков, и не позднее начала 1613 года19.
Кроме того, В. А. Самарянов выявил в уже известных грамотах потомкам Сусанина ссылки на грамоты, списки которых не дошли до нас. Но он реконструировал их содержание. В числе подобных актовых источников – несудимая грамота
от 6 августа 1644 года дочери Сусанина Антониде с детьми, где село Коробово (место жительства Антониды с детьми Даниилом и Константином) было ограждено от
самовольного въезда чиновников и освобождено от ряда повинностей20.
Н. И. Костомаров задавался вопросом: если Сусанин был убит в лесу, куда завел
поляков, то «кто видел, как его пытали и за что пытали?». В. А. Самарянов, вступая
в спор, утверждал, что «смерть Сусанина последовала не в глухом лесу, как думали
некоторые писатели, но, по свидетельству сидоровского белопашца Ивана Лукья252

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

нова Сабинина и его московских родственников, в селе Исупове, следовательно,
в населенном месте»21. Сто лет спустя, когда предание было еще свежо, именно в
1723–1731 гг., потомки Сусанина в прошениях Конюшенному приказу писали, что
его, «посадя на столб, изрубили на мелкие части». В. А. Самарянов привел в книге устное предание, сохранившееся в с. Домнине, что из спины Сусанина поляки
кроили ремни. Историк нашел свидетельства в житийной литературе, сочинении
А. Палицына о том, что вырезание ремней из человеческой кожи действительно
практиковалось поляками в Смутное время. Поскольку Сусанина мучили с особой
жестокостью, В. А. Самарянов заключал, что Сусанин не был случайной жертвой,
каких было сотни (как то утверждал Костомаров), его пытали целенаправленно,
чтобы выведать информацию.
Историк обратил внимание также на то, что грамота 1619 года была выдана Богдану Сабинину «по совету и прошению матери нашей», хотя в других аналогичных
грамотах было принято писать: «…по благословению отца нашего». Не без цели,
считал он, была избрана такая форма: мать была действующим лицом в сокрытии
Михаила Федоровича на Костромской земле.
Поскольку первым свидетельством о подвиге Сусанина была грамота его зятю
Богдану Сабинину от 30 ноября 1619 года, то Н. И. Костомаров из этого делал вывод о том, что ранее этого года Михаил Федорович просто не знал о Сусанине.
В. А. Самаряновым были выявлены некоторые списки грамот, где имелись ссылки
на вышеуказанную грамоту Богдану Сабинину, но датировалась она 121 (1613) годом, а не 128 (1619)22. Но даже если признать дату – 1613 год – ошибкой переписчика,
В. А. Самарянов полагал, что Михаил Федорович и в этом случае мог знать о подвиге раньше 1619 года, но не мог выдать грамоту, содержащую осуждение действий
поляков, поскольку Россией еще не был подписан мирный договор с Речью Посполитой, а отец Михаила находился в польском плену. Антипольские выпады могли
бы осложнить, считал Самарянов, подписание мирного договора. Как только было
заключено в 1618 году перемирие, а в 1619 году возвратился из плена Филарет, появилась грамота Сабинину23. Самарянов нашел свидетельство о существовании рукописи XVII века о том, что Михаил Федорович приказал перевезти останки Сусанина
в Ипатьевский монастырь24.
Сильной стороной исследования Самарянова было то, что он продемонстрировал безукоризненное знание географии местности, где проживал Сусанин и скрывался Михаил Федорович Романов. В книге «Памяти Ивана Сусанина» он полемизировал по вопросам местонахождения тех или иных географических объектов в
Костромской губернии не только с Н. И. Костомаровым, но и с И. П. Хрущевым
(1838–1904), повествовавшим о пути Михаила Федоровича из Москвы в Кострому
через Ярославль и село Домнино так, что у читателя возникало представление, что
Домнино лежит на пути из Ярославля в Кострому25.
Н. И. Костомаров же вплоть до смерти, случившейся в 1885 году, остался верен позиции относительно мифичности Сусанина. В надиктованной жене «Автобиографии», впервые опубликованной в 1890 году, он писал, что установил «правильный взгляд на ее (личность Сусанина. – В. Т.) действительное историческое
значение и снял с нее вымышленные черты, созданные или народным воображением под влиянием протекших веков, или фантазиею писателей»26.
Историки рубежа XIX–XX веков (Д. И. Иловайский, С. Ф. Платонов, И. Н. Божерянов и др.) признавали книгу В. А. Самарянова самым крупным исследованием
СМУТА НАЧАЛА XVII ВЕКА В ИСТОРИЧЕСКОй ПАМЯТИ

253

по данной проблематике. При случае ссылались на нее при рассмотрении событий,
связанных с пребыванием Михаила Федоровича в Костромском крае и венчанием на царствование27. Тот факт, что труд скромного провинциального канцеляриста
попал в поле зрения известных столичных ученых, являет собой некий феномен.
Д. И. Иловайский в 4 томе (изданном в 1890 году) своей 5-томной «Истории
России» писал: «Наиболее обстоятельный свод возражений Костомарову, с прибавлением некоторых неизданных источников, был представлен В. А. Самаряновым в
исследовании «Памяти Ивана Сусанина»… Это исследование разбивает оба главные основания Костомарова, т. е. довольно убедительно доказывает, что польсколитовские шайки в том краю были, и вновь подтверждает, что Михаил с матерью
пребывали тогда не в самой Костроме, а в Костромском уезде». Вместе с тем,
Д. И. Иловайский в одной детали не согласился с В. А. Самаряновым. «Мы только не
находим правдоподобным, – писал он, – рассказ какой-то неизвестной рукописи,
повторяемый… Самаряновым, о том, что Сусанин при появлении польской шайки
скрыл Михаила «в яме Деревнищенского овина, за два дня перед тем сгоревшего,
закидав яму обгорелыми бревнами», и что Михаил вообще скрывался в сельских
тайниках до ухода поляков (65–67 стр. …). Полагаем более вероятным, что Сусанин
посредством своего зятя Сабинина успел вовремя известить Михаила и мать его об
опасности, и что они просто поспешили уехать в Кострому»28.
Учитывая монархические взгляды Иловайского, столь восторженный отзыв
можно было бы отнести к радости по поводу «вложения» Самаряновым «кирпича»
в фундамент официально-монархической концепции русской истории, «выбитый»
Костомаровым. Но вот перед нами отзыв еще одного классика отечественной исторической науки – С. Ф. Платонова, которого в махровом монархизме заподозрить
нельзя. Тем не менее, и он очень высоко отзывался о труде Самарянова. В своем
знаменитом курсе лекций по русской истории, издававшимся до революции в литографированном виде его слушателями, а в 1917 г. вышедший после просмотра самим автором, С. Ф. Платонов писал: «Между историками велась долгая полемика
по поводу этой личности: так, Костомаров, разобрав легенду о Сусанине, свел все к
тому, что личность Сусанина есть миф, созданный народным воображением. Такого
рода заявлением он возбудил в 60-х годах целое движение в защиту этой личности:
явились против Костомарова статьи Соловьева, Домнинского, Погодина. В 1882 г.
вышло исследование Самарянова «Памяти Ивана Сусанина». Автор, прилагая карту
местности, подробно знакомит нас с путем, по которому Сусанин вел поляков. Из
его труда мы узнаем, что Сусанин был доверенным лицом у Романовых, и вообще
эта книга представляет богатый материал о Сусанине»29.
Еще один историк, Василий Егорович Рудаков30 – заведующий архивом департамента герольдии, написал для «Энциклопедического словаря» Брокгауза биографию В. А. Самарянова, которую открывал определением: «областной историк»31.
В то время не было еще терминов краевед или регионолог. Тот же автор в статье «Сусанин» для словаря Брокгауза вновь возвращается к историографической оценке книги
В. А. Самарянова. Любопытно, как автор объясняет появление столь качественного в
научном отношении исследования в глухой провинции. Он видит в этом факте один
из результатов мощного научно-исследовательского движения в регионах России по
историческому самопознанию и самоопределению провинций, связывая этот процесс с повсеместным открытием губернских ученых архивных комиссий и других
провинциальных научных обществ. В. Е. Рудаков писал: «С конца 1870-х и особен254

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

но 1880-х гг., с открытием исторических обществ и губернских архивных комиссий,
стали обнаруживаться новые документы о подвиге С., открылись почти современные
ему «Записки» и многочисленные рукописные «предания» XVII и XVIII вв., в которых
очевидно преклонение писавших перед подвигом С. (иные прямо называли его мучеником). В 1882 г. Самарянову, собравшему немало неизданных до него источников,
удалось доказать, что поляки и литовцы целым отрядом подходили к с. Домнину, с
целью убить новоизбранного царя Михаила Федоровича, и что Михаил Федорович
«скрылся от ляхов» в Ипатьевском монастыре по совету С. из с. Домнина, после появления польско-литовского отряда. Положения Самарянова подтверждаются и позднейшими находками документов, относящихся к С. и хранящихся в Костромской
архивной комиссии, в археологическом институте и др.»32.
Можно привести мнения еще многих историков досоветского периода о книге
Самарянова. Все отзывы отмечают добротность исследования. В современной историографии этот труд оценивается столь же высоко. К примеру, Н. А. Зонтиков в своей монографии о Сусанине называет книгу В. А. Самарянова «одним из наиболее
добротных и обстоятельных трудов о Сусанине» и считает ее «важнейшим событием
в полемике, развернувшейся после публикации костомаровской статьи»33.
В рязанский период жизни В. А. Самарянов не только переиздал с дополнениями книгу о Сусанине, но и продолжил свои исследования по этой проблеме.
В 1891 г. в Рязани вышла его книга «Палаты бояр Романовых в Костромском Ипатьевском монастыре». Материал для нее был собран, по всей видимости, еще в Костроме. В ГАРО сохранилась рукопись В. А. Самарянова, датированная самим автором 7-м марта 1894 года, под заглавием «Все ли жители села Коробова законные
потомки Сусанина?»34. Из протоколов заседаний РУАК было выяснено, что это –
текст доклада, с которым В. А. Самарянов выступил на заседании комиссии
25 апреля 1894 г. Слушателями его были присутствовавшие на заседании деятели
комиссии С. И. Урсати, А. Д. Повалишин, А. И. Черепнин, В. А. Перцев, С. Д. Яхонтов. По прослушании этого доклада было записано в протоколе заседания следующее решение: «Интересный доклад В. А. Самарянова, хотя и не относящийся
к Рязанскому краю, но интересный вообще для исторической науки, напечатать в
Трудах комиссии»35.
В 1896 году текст доклада был опубликован в «Трудах» РУАК, выходивших под
редакцией С. Д. Яхонтова. В этой работе автор не преминул вновь вернуться к своей полемике с Костомаровым. Эта статья посвящена генеалогии рода Сусанина по
линии его дочери Антониды. Осознавая свой возраст, В. А. Самарянов пишет, какие
вопросы, связанные с личностью и родом Сусанина, им исследованы недостаточно
и указывает, какие материалы необходимо для этого просмотреть. Эту статью можно
назвать научным завещанием историка своим последователям. Она стала последней
его публикацией.
9 ноября того же 1896 года Василия Алексеевича не стало. Заседание РУАК
27 ноября 1896 г. началось с того, что председатель комиссии А. Д. Повалишин предложил почтить память В. А. Самарянова вставанием, а И. И. Проходцов прочитал
некролог. Отметив вклад Самарянова в создание РУАК, Проходцов отметил: «На
службе В. А. большую часть времени отдавал своим служебным обязанностям; но
душа его всегда, с самых молодых лет, рвалась из этих служебных оков к другим
занятиям, – к занятиям по исследованию старины по архивным данным разных
учреждений, к занятиям по археологии, каковые он любил всею душою»36.
СМУТА НАЧАЛА XVII ВЕКА В ИСТОРИЧЕСКОй ПАМЯТИ

255

В своей последней заметке В. А. Самарянов призывал новое поколение историков продолжить дело своих предшественников по изучению личностей Смутного времени. Выход в свет новых книг, проведение конференций служит наглядным
подтверждением того, что исторические проблемы, волновавшие наших предшественников, актуальны и в наши дни.

Любарский К. Н. Рязанский некрополь. Ч. 1.
Спасский монастырь // Труды РУАК за 1913 г. Т. 26.
Вып. 1. Рязань, 1914. С. 92.
2
Уткин С. А. Василий Алексеевич Самарянов, историк, археолог, краевед (к 170-летию со
дня рождения) // Костромской край. 1992. 30 декабря. С. 4.
3
Труды РУАК за 1896. Т. XI. Вып. 1. Рязань,
1896. С. 61.
4
Яхонтов С. Д. Завершение подвига (14 марта
1613). Рязань, 1913. С. 10, 14–15.
5
Костомаров Н. И. Личности Смутного времени // Вестник Европы. 1871. № 6. С. 522.
6
Соловьев С. История и современность //
Наше Время. 1862. 12 апреля; Погодин М. За Сусанина // Гражданин. 1873. 12 ноября. С. 1230–1258;
Домнинский А. Правда о Сусанине (свод местных
преданий) // Русский архив. 1871. № 2. С.1–34; Дорогобужинов В. Ещё отповедь г-ну Костомарову //
Русский архив. 1871. № 10. С. 1729–1734.
7
Самарянов В. А. Памяти Ивана Сусанина,
за царя, спасителя веры и царства, живот свой положившего в 7121 (1613) году: Историческое исследование преимущественно по неизданным источникам. Изд. 2-е, доп. Рязань, 1884. (Далее мы
будем ссылаться на это издание книги). С. 7.
8
Рязанские епархиальные ведомости. 1896.
№ 24 (некролог); Труды РУАК за 1896 г. Т. XI.
Вып. 2. Рязань, 1897. С. LXII–LXIII.
9
В биографии, написанной С. Д. Яхонтовым, указан 1825 год в как год его рождения. См.:
Библиографический словарь писателей, ученых и
художников, уроженцев (преимущественно) Рязанской губернии / Сост. И. В. Добролюбов, доп.
С. Д. Яхонтов. Рязань, 1910. С. 212.
10
Цит. по: Самарянов В. А. Памяти Ивана Сусанина… С. 10.
11
Там же. С. 11–12.
12
Там же. С. 13.
13
Там же. С. 14.
1

256

Московские ведомости. 1884. № 101. 14 апреля. С. 3. Стб. 4.
15
Костомаров Н. И. Иван Сусанин // Костомаров Н. И. Исторические монографии и исследования. Т. 1. СПб., 1867. С. 438; Собрание
сочинений Н. И. Костомарова. Исторические монографии и исследования. Кн. 2. Т. IV, V, VI. Смутное время Московского государства в начале XVII
столетия. СПб., 1904.
16
Самарянов В. А. Памяти Ивана Сусанина…
С. 15.
17
Цит. по: Самарянов В. А. Памяти Ивана Сусанина… С. 16.
18
Цит. по: Самарянов В. А. Памяти Ивана Сусанина… С. 17. У автора ссылка на: Собрание государственных грамот и договоров. Ч. 1. М., 1813.
С. 611.
19
Самарянов В. А. Памяти Ивана Сусанина…
С. 17–18. Выписки из этой монастырской летописи, как указал автор, были опубликованы в «Костромских губернских ведомостях» за 1882 г. № 11,
13, 14.
20
Самарянов В. А. Памяти Ивана Сусанина…
С. 22.
21
Там же. С. 40–41.
22
Там же. С. 21.
23
Там же. С. 46.
24
Там же. С. 52.
25
Хрущов И. П. Ксения Ивановна Романова
(Великая старица Инокиня Марфа) // Древняя и
новая Россия. 1876. № 12. С. 317–343.
26
Костомаров Н. И. Автобиография // Вестник Европы. 1890. № 12. С. 801–802; то же в кн.:
Костомаров Н. И. Исторические произведения.
Автобиография. Киев, 1989. С. 591–592.
27
Иловайский Д. И. История России: в 5 томах. Т. 4. Вып. 1. Смутное время Московского государства. М., 1890. С. 317–318; Платонов С. Ф. Полный курс лекций по русской истории. Пг., 1917; Божерянов И. Н. Великая разруха
14

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Московского государства (1598–1612 гг.) со времени прекращения царей рода Рюрика до избрания
царя из рода Романовых. М., 1912. С. 16.
28
Иловайский Д. И. История России: в 6 кн.
Кн. 5. Новая династия. М., 1996. С. 548–549.
29
Платонов С. Ф. Лекции по русской истории. М., 1993. С. 320.
30
Р–в В. [Рудаков В. Е.] Самарянов Василий
Алексеевич // Энциклопедический словарь. Репринтное воспроизведение издания Ф. А. Брокгауз–И. А. Ефрон 1890 г. Т. 56. Саварни – сахарон.
М., 1992. С. 192.
31
Василий Егорович Рудаков (1864–1913) –
архивист, историк, переводчик. По окончании
Историко-филологического и Археологического
институтов преподавал в средних учебных заведениях С.-Петербурга. С 1901 года заведовал архивом департамента герольдии. Соч.: «Генералис-

СМУТА НАЧАЛА XVII ВЕКА В ИСТОРИЧЕСКОй ПАМЯТИ

симус князь А. В. Суворов в анекдотах и рассказах
современников» (СПб., 1899); «К истории архива
департамента герольдии» (Владимир, 1907), статьи
в энциклопедиях.
32
Р–в В. [Рудаков В. Е.] Сусанин Иван // Энциклопедический словарь. Т. 32 (63): Судоходные
сборы – Таицы. СПб., 1901. С. 63.
33
Зонтиков Н. А. Иван Сусанин: легенды и
действительность. Кострома, 1997. С. 165–166.
34
ГАРО. Ф. 869. Оп. 1. Д. 524. Л. 1–8. Фамилия автора указана в описи и на обложке дела ошибочно – «Самарин» вместо «Самарянов».
35
Труды РУАК за 1894 г. Т. IX. Вып. 2. Рязань,
1895. С. ХХХ.
36
Проходцов И. В. А. Самарянов (некролог) //
Труды РУАК за 1896 г. Т. XI. Вып. 2. Рязань, 1897.
С. LXII–LXIII.

257

А. А. Кузнецов

нижегородСКие теКСты 1910–1920-х гг.
о минине и ПожарСКом
(а. а. Кизеветтер, н. а. Саввин, а. я. Садовский)
События Смутного времени, его действующие лица – особенно 1611–1612 гг.,
Минин и Пожарский, их соратники – со второй половины XIX в. вызывали и вызывают пристальный научный и общественный интерес в Нижнем Новгороде, за
его пределами, но в связи с ополчением, созданным по призыву Минина. Поэтому
надо поставить проблему сбора, публикации, осмысления и включения в историографический контекст трудов, статьей, созданных в XIX–XX вв. нижегородскими
энтузиастами-любителями, учеными и их коллегами из других городов по поводу
событий Смутного времени.
Начать надо с истории зарождения и развития научного интереса к этой теме
в Нижнем Новгороде. Она показана в речи Александра Яковлевича Садовского на
торжественном заседании Нижегородской губернской ученой архивной комиссии
(НГУАК) и Нижегородской думы в честь 300-летия подвига нижегородцев в 1912 г.
Вот, что он говорил: «Вопрос о праздновании в Нижнем Новгороде 300-летней
годовщины подвига Нижегородцев в эпоху Смутного времени возник в Нижегородской ученой архивной комиссии 22 года тому назад. Только что почтив торжественным заседанием память 700-летней годовщины Святого Великого князя
Георгия Всеволодовича, основателя Нижнего Новгорода, Нижегородская архивная комиссия уже в следующем заседании 11 апреля 1889 г., рассматривает вопрос
о настоящем праздновании. Самая идея празднования была предложена первым
Председателем Комиссии Александром Серафимовичем Гацисским, избравшим
для этого 22 октября 1912 г. – день очищения Московского Кремля от поляков»1.
Важным для нас является и то, что А. Я. Садовский донес понимание А. С. Гациским исторической значимости этого юбилея: «Александр Серафимович находил
вполне своевременным заговорить о 1912 годе в 1889 году «для того, чтобы Нижний Новгород, стоявший на первом месте в 1612 г., стал на первом месте и в 1912
году по достойному воспоминанию своей славной эпохи». «Многих из нас в 1912
году, конечно, не будет, говорил Александр Серафимович, тем с большим жаром
должны мы подготовить людям 1912 года почву для достойного чествования величайшей, главнейшей во всей русской истории эпохи 1612 года, когда за дело
спасения страны путем крепкого совета и соединения взялась чистая половина
страны, последние люди Московского государства, коренные основные люди, в
виде Сироты народа у которого все другие сословия явились на этот раз только
помогателями»2.
НГУАК одобрила все предложения А. С. Гациского по подготовке юбилея
подвига Ополчения: «о собрании денежных средств, об издании к юбилейно258

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

му году систематического сборника первоисточников, об издании брошюры,
об устройстве в Нижнем выставки предметов конца XVI и начала XVII столетий,
о паломничестве в Жары, Ярославль, Суздаль, к Троице, в Москву, и о приглашении на юбилей представителей всех городов, пересылавшихся грамотами в
Смутное время»3.
Для проведения торжеств при НГУАК был создан «Особый Отдел» под руководством Николая Михайловича Баранова. Уже после смерти Гациского и
НГУАК, и Отдел решили, что центром всероссийских празднований должна стать
Москва, а Нижнему Новгороду предложили памятную дату 25 августа 1911 г.
В этот день отмечалось 300-летие прибытия в Нижний Новгород грамоты Гермогена, которая дала толчок созыву Ополчения4. Этим и объясняется публичная лекция
С. Ф. Платонова на торжественном заседании НГУАК 25 августа в 1911 г.5 Менее
масштабно проходило празднование 22 октября 1912 г. в Нижнем Новгороде даты
освобождения Москвы от поляков. Там выступил А. Я. Садовский и поведал, кроме
вышеуказанного, о ходе совместной – нижегородцев и коллег С. Ф. Платонова –
подготовки к этому юбилею сборника. Важным является и указание на издание
«брошюр и листовок, составленных гг. Васенко, Полиевктовым, С. Ф. Платоновым,
С. М. Парийским и А. К. Кабановым... Издано комиссией 8 названий, изданы также
особый гимн в память 300-летия подвигов Нижегородцев Б. А. Садовского, положенный на музыку В. А. Богодуровым. Всех брошюр и листовок издано 186000 экземпляров. Из них более 30000 экземпляров были распространены в населении
в предыдущих годах, ко нынешнему же дню роздано ученикам средних и низших
и начальных училищ Нижнего Новгорода до 58000 экземпляров, роздано народу
в нынешний день более 46000 экземпляров и разослано в разные учреждения для
раздачи до 10000 экземпляров»6.
Упомянул А. Я. Садовский и беспричинный, но безболезненный для сохранения дружеских отношений выход С. Ф. Платонова из юбилейного проекта. Именно
указание А. Я. Садовского стало контраргументом тезису о неком скрытом конфликте академика с нижегородцами7. Данное свидетельство позволило обнаружить речь
С. Ф. Платонова в Нижнем Новгороде в 1916 г. Она достаточно кратка, по сравнению с выступлениями отдельных москвичей и нижегородцев, что объясняется
тем, что в мае 1916 г. Платонов выступал как гость в Нижнем Новгороде8. Приведем газетный вариант речи С. Ф. Платонова: «Профессор Платонов, говоря о Смутном времени, поставил вопрос: почему именно в городской среде созрела эта ячейка
народного движения? В московском государстве не было того, что называется правительством, государства не существовало и думали лишь о том, как бы сохранить
хоть остатки его. Но почему же за это взялись не служилые люди, а нижегородские
тяглые люди, почему движение возникло на нижегородском нижнем базаре? Служилые люди смотрели на службу, как на временное дело, которое они забывали, как
только возвращались к себе и становились землевладельцами. Они не были объединены,
почина общественности среди них не было, и они не представляли организационной
общественной силы. Тяглый же люд в силу своего положения носил на себе следы общественности, жизнь и нужда учили его организованности. Этим и можно объяснить,
почему простой «говядарь» Минин успел гораздо больше, чем могли сделать в подъеме
народной громады служилые люди»9.
В 1916 г. отмечалось 300-летие кончины Кузьмы Минина. Из многочисленных выступлений – многих формальных – примечательны пространные речи
СМУТА НАЧАЛА XVII ВЕКА В ИСТОРИЧЕСКОй ПАМЯТИ

259

А. А. Кизеветтера и Н. А. Саввина. Они представляют собой изложение научных исследований. Продолжительность речи А. А. Кизеветтера, контрастирующая на фоне лаконичного текста С. Ф. Платонова, была обусловлена тем, что в
1916 г. в Нижнем Новгороде был открыт Народный университет10, где историю и
общественные науки преподавали ученые Московского университета. Они-то –
А. А. Кизеветтер, В. Н. Бочкарев и др. – в связи с этим чувствовали больше хозяевами, нежели С. Ф. Платонов.
В речи А. А. Кизеветтера ясно обнаруживаются влияния Первой Мировой
войны. Образы Минина, Пожарского и Нижегородского ополчения оказались
удобными для размышлений об исторических корнях патриотизма, который
историк находил в военно-политическом поведении России и ее союзников по
Антанте. А. А. Кизеветтер задался вопросом: «… народ всего лучше познается по
его национальным героям. В самом деле, в чем состоит сущность того таинственного процесса народной психологии, силой которого определенная историческая личность возводится на пьедестал национального героя? Ведь исторические
деятели сопричисляются к лику национальных героев не распоряжениями официальных властей и не приговорами отдельных историографов, а тем стихийно
слагающимся «гласом народа», про который сказано, что он есть «глас Божий».
На чем основываются эти приговоры всенародного сознания?». И отвечает на
этот вопрос: «Народ творит своих национальных героев по собственному образу
и подобию». «Кузьма Минин принадлежит к таким героям. В его подвиге как
в зеркале отразилась идеальная духовная сущность народившего его народа»11.
И для Франции, и для Англии, и для России Кизеветтер находил наиболее яркие личностные выражения национального духа в самые тяжелые, кризисные
моменты истории, когда народ читал на скрижалях своей истории «Конец всему». Для Британии такое время было, «когда победоносные датчане наложили
свое иго почти на все владения англо-саксов»; для Франции случилось «катастрофическое испытание в эпоху Столетней войны»; для России своеобразным
«тестом» стала Смута. «Все три народа вышли из этих испытаний с торжеством,
могучим порывом всенародной воли. И каждый из них в этот страшный момент,
казалось, уже начавшейся агонии выдвинул свой идеальный образ национального героя, спасителя отечества».
«Франция выдвинула образ вдохновенной девы, летящей от победы к победе
на крыльях мистического экстаза. Англия выдвинула образ богатыря, могучими
усилиями индивидуальной воли идущего к разрешению своей жизненной задачи. И вот, рядом с Жанной дАрк и Альфредом Великим по праву занял свое место в пантеоне истории нижегородский мясник, староста нижегородского посада
Козьма Минин». «Страстный порыв, экстаз воспламененной нежной души, – вот
идеальное начало, которое гений французского народа поставил превыше всего в
образе своей национальной героини. Железная решимость на себя самое полагающейся сильной личности – вот идеальное начало, выдвинутое английским гением
в сказаниях об Альфреде Великом»12. Для Минина Кизеветтер подобрал следующие характеристики: «образ Минина есть апофеоз самоотверженного выборного слуги земского мира, в крепкий союз сплоченного и единством мирской воли
сильного»; «Народная память признала за Мининым и религиозное одушевление,
доходившее до экстаза, и крепкие силы личного духа»; «Вот образ народного вождя, который весь – экстаз, огонь, неудержимый порыв»; «Но тут же мы встреча260

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

емся тотчас и с другой чертой, которая и налагает на образ Минина характерную
русскую народную складку. Свой душевный жар, свой энтузиазм гражданина он
осуществлял в чисто деловых, строго практических формах мирского «строения»,
в котором все было серьезно взвешено, деловито обдумано и практично налажено»; «По-видимому, он с самого начала тщательно обдумал программу действий.
Когда под влиянием его призывных речей на общегородском нижегородском совете было решено организовать ополчение и установить для этой цели экстренный
сбор по мирской раскладке» (это, по мнению А. А. Кизеветтера, стало важным
фактором для того, что именно Минин стал хозяйственным руководителем ополчения); «Ведь он не только говорил пылкие речи, но и доказывал свое самоотвержение и самим делом: лишь только на посаде начался сбор добровольных пожертвований на ополчение, Минин отдал на это дело значительную часть своего
состояния»; «Минин вел эту сложную и ответственную финансовую операцию
твердо и решительно, умея в случае надобности на своекорыстных и нерадивых
об общем благе людей «страх налагати»»; «А… под Москвой, когда решался исход
всего дела, когда каждая минута была дорога и так сильна была опасность от внутренних раздоров, Минин не упустил ни одного нужного момента, чтобы явиться
полезным для общего дела. Он был здесь уже не только казначеем, интендантом
и хозяином, но и дипломатом и воином»13. «Пылкое, горячее сердце, радеющее о
благе родины, сочеталось в нем с ясным, практическим умом. Способность пламенным призывом вызвать массы на подвиг соединялась в нем с уменьем и самому с головой уйти в кипучую работу. И в основе всего этого сияла несокрушимая
вера в силу самодеятельности народной громады»14.
А. А. Кизеветтер отметил и достижения тогдашней историографии. Из них важен вывод, согласно которому, деятельность Минина уже с осени 1611 г. приобрела
общероссийский резонанс, а в Ярославле по заслугам Минин вместе с Пожарским
составили ядро общерусского правительства.
Николай Арсентьевич Саввин, преподаватель гимназии и народного университета, в мае 1916 г. после речи А. А. Кизеветтера сделал публичный доклад
«Минин как литературный герой»15. Более детальное исследование архивных материалов позволило найти протограф текста этой речи Н. А. Саввина, созданный
в августе 1911 г.16. Очевидно, это исследование было приурочено к торжественному заседанию НГУАК в честь 300-летия прибытия в Нижний Новгород грамоты
патриарха Гермогена, положившей начало созыву Ополчения. По невыясненным
причинам обнародование этого пространного исследования Н. А. Саввина не состоялось в 1911 г.
И вот в 1916 г. он представил речь – сжатый вариант своего исследования. Сравнение обеих редакций одного текста в отношении научности толкает на выбор в
пользу более раннего, несмотря на то, что в 1916 г. выводы и формулировки выглядят более четкими. Он объемнее за счет числа рассматриваемых литературных
произведений и позиций авторов.
В своем исследовании Н. А. Саввин прослеживает эволюцию образа Минина,
начиная с «Книги о чудесах преподобного Сергия» Симона Азарьина и «Жития
преподобного Дионисия», через народную историческую песню, роман Загоскина, драме Н. Кукольника, роман О. Шишкиной к драме А. Н. Островского «Кузьма Захарьич Минин-Сухорук». Н. А. Саввин убедительно подводил читателя и
слушателя к мысли, что только, пожалуй, Островский преодолел схематизм, «хоСМУТА НАЧАЛА XVII ВЕКА В ИСТОРИЧЕСКОй ПАМЯТИ

261

дульность» в традиции показа Кузьмы Минина. В этом драматургу способствовал
художественный дар и вооруженность историческими данными. Последнее важно, так как Саввин формулирует проблему дефицита исторических источников
в отношении биографии и поступков Кузьмы Минина, проблему актуальную и
поныне. Сам Саввин проявляет осведомленность в исторической науке, что позволило ему представить профессиональное исследование, сделанное на стыке
литературоведения и истории.
Это было обусловлено подготовкой Н. А. Саввина. Уроженец Воронежа, родившийся в 1878 г., он в 1901 г. закончил «Ленинградский» (Петербургский) Историкофилологический институт, преподавал в Белостоке, затем перебрался в Нижний
Новгород, вписался в его местную историко-архивоведческую среду, где важным
было изучение Смутного времени. После революции Н. А. Саввин к проблематике
Смутного времени не вернулся. В его работах после 1917 г. имеются исследования
русской детской литературы, творчества И. С. Никитина, И. С. Тургенева, А. П. Чехова и др. Эту информацию о Саввине удалось найти в его личном деле работника
Педагогического института, последний документ в котором датируется 1931 годом17.
Далее биография Н. А. Саввина пока не восстанавливается.
Обнаружение литературоведческих текстов Саввина позволило определить истоки кандидатской диссертации А. Н. Свободова, защищенной в 1941 г. Диссертация «Образы Минина и Пожарского в художественной литературе XVIII и XIX в.в.»
стоит особняком в творчестве Свободова, поскольку он известен как специалист
по литературному наследию Максима Горького. Александр Николаевич Свободов
(1884–1950), имеющий высшее филологическое образование, в начале XX в. оказался в Нижнем Новгороде, преподавал в гимназиях, состоял в партии народных
социалистов, за что в советское время дважды арестовывался. В 1920-е гг. выступил в роли теоретика и практика историко-литературной музеефикации. Очевидно,
А. Н. Свободов развил тему коллеги, «нарастив» ее образом Дмитрия Пожарского,
найдя новые художественные произведения, включенные исследования. Начало
этого исследования надо датировать не ранее 1935 г., когда произошла своеобразная
реабилитация Минина и Пожарского, сменившая время их шельмования и дискредитации в 1920-е гг.
В 1943 г. в Горьком выходит сборник «Великое дело Минина и Пожарского»,
который готовился с 1938 по 1941 гг. в Горьковском государственном педагогическом институте. В этом сборнике, в котором много материалов с преобладанием
патриотическо-идеологической риторики, есть ряд научных исследований. Среди
них выделяется исследование, которое мы сейчас бы отнесли к коммеморативным
штудиям, посвященным изучению развитию исторической памяти – это статья
А. Н. Свободова об ополчении Минина и Пожарского в русской литературе18. Это
научное произведение оставалось своеобразной загадкой, пока не были обнаружены свидетельства о диссертации Свободова и работа Н. А. Саввина.
К сожалению, текст этого квалификационного сочинения Свободова пока не
найден. Есть только тезисы, которые, по предположению архивистов, представляют
собой краткое изложение выводов диссертации. Если так, то в них содержится много ценной исследовательской информации с добавлением фраз, являющихся данью
требованиям советской идеологии. Не выясненным остается то, как А. Н. Свободов
пришел к исследованию этой темы, и почему он после войны более к ней не возвращался, сосредоточив свое внимание на Максиме Горьком.
262

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Изучение архивных материалов позволило установить факт того, что у А. Н. Свободова был предшественник, с которым он был лично знаком и работал вместе в
Нижегородском пединституте. Речь идет о Н. А. Саввине. Теперь остается начать
поиски кандидатской диссертации А. Н. Свободова, чтобы восстановить еще страницу отечественного литературоведения.
Завершить обзор «нижегородской» литературы о Минине начала XX в. надо
неопубликованным текстом А. Я. Садовского «Новые документы о Мининых».
Он был написан в ноябре 1924 г. в связи с обнаружением на колокольне СпасоПреображенского собора в Нижнем Новгороде списка с кабальной записи 9 марта
1635 г., выданной купцами Чапуриными вдове Кузьме Минина – Татьяне и в связи
со знакомством с синодиком Спасо-Преображенского собора, где был записан род
Минина19. Результатом изучения Садовским этих и других источников в сопряжении
с уже известными документами стали выводы и постановка вопросов, которые и на
рубеже XX–XXI вв. находятся в фокусе внимания историков (см., например, «Мининские чтения»). Для Садовского невыявленным осталось происхождение Минина, но «можно только с уверенностью сказать, что записанные во всех синодиках
(Печерский, Архангельский, Спасо-Преображенский) на первом месте… должны
быть отец и мать Минина». «Если бы род Кузьмы Минина не пресекся, мы имели
бы ходатайства о передаче Богородской отчины прямым потомкам – детям, внукам, однако этого не было. Факт записи в Архангельский, Спасо-Преображенский
синодики Татьяны Таисией подтверждает пресечение рода»20. Большое внимание
А. Я. Садовский уделил вопросу о братьях Кузьмы Минина – в синодиках нижегородских храмов и в балахнинских документах. Вывод из этого неопубликованного
исследования 1924 г. – балахнинские и нижегородские Минины никак не соотносились между собой, не являлись родственниками21. То есть, А. Я. Садовский незадолго до смерти решал те же проблемы, что и в «Мининских чтениях» 2006 г. и
2008 г. решают Б. М. Пудалов и С. В. Сироткин22.
Обозревая «нижегородские тексты» о Минине первого тридцатилетия XX века,
надо отметить, что в них ставились проблемы увековечивания его и Ополчения
подвига. Эти проблемы обусловили внимание к поиску и публикации новых источников (А. Я. Садовский, С. Ф. Платонов), из которых, кроме новых знаний, извлекались и новые вопросы. К ним относятся феномен социально-политической
активности «тягловых людей», которые явились в начале XVII в. носителями и хранителями идеи Российской государственности (С. Ф. Платонов, А. А. Кизеветтер);
проявления персональной, личной активности в наивысшие моменты социокультурных кризисов в разных странах – своего рода компаративистские исследования
А. А. Кизеветтера, стимулированные Первой Мировой войной; литературная коммеморация образа Минина и его сподвижников (Н. А. Саввин, А. Н. Свободов);
конкретная биография Кузьмы Минина и его генеалогия, предки, потомки, братья
и жена (А. Я. Садовский).
Подступы к решению этих проблем, озвученные в 1911, 1916 гг., прописанные
в неопубликованных текстах, остались неизвестными массе исследователей, которые, не зная этих текстов, по новой начинают решать уже, частично, разрешенные
вопросы. Данные обстоятельства и нормы историографической культуры определяют необходимость и насущность научной публикации «нижегородских» текстов о
Минине и Втором Ополчении.

СМУТА НАЧАЛА XVII ВЕКА В ИСТОРИЧЕСКОй ПАМЯТИ

263

Приложения
рукопись н. а. Савина «минин, как литературный герой»
25 августа 1911 г.
Как исторический деятель, Минин получил определенную оценку: общий
смысл совершенного им давно уже не вызывает споров: в годину «разрухи», в момент серьезнейшего и опаснейшего государственного кризиса, когда политическое
существование молодого еще Московского царства подвергалось возможности падения, в это беспримерное в русской истории время Минин, наделенный даром
превосходного организатора, спас государство, восстановив его целость путем избрания царя.
История вынесла свой приговор Минину, но независимо от строго научной
оценки каждый исторический деятель проходит еще сквозь призму легендарнохудожественного изображения и в таком освещении любой исторический «строитель жизни» делается далее понятным и более близким широким слоям публики,
поскольку художественное произведение доступное научного представления; с другой стороны, та или другая оценка в литературном произведении в свою очередь
служит показателем тех взглядов, какие существовали на историческую личность
в известную эпоху, характеризуя эту последнюю в ее общественном самосознании.
Минин должен был пройти через литературную оценку: слишком эффектная
он и броская фигура в русской истории, чтобы писатель-художник прошел мимо
него: наша история знает немного крупных личностей.
Но прежде, чем стать литературным героем, Минин сделался человеком легенды и народной поэзии. И легендарное освещение Минина, как видно будет ниже,
наложило свой отпечаток на его литературное выражение.
Еще не успели затихнуть громы смутного времени, еще не улеглось волнение
после небывалого потрясения, а Минин попал в легенду. В 1654 году появилась известная «Книга о чудесах преподобного Сергия» Симона Азарьина. Личность нижегородского старосты здесь рисуется в дымке мистико-религиозного характера,
и подвиг его санкционирован высшею силою; сам руководитель нижегородского
движения только орудие, исполнявшее волю высшей силы. Св. Сергий три раза являлся Минину, «повелевая ему казну собирати и воинских людей наделяти и идти на
очищение Московского государства». Не сразу поверил Минин велению святого, и
за это был наказан – «болезнуя чревом»23. В простодушно религиозном миросозерцании людей XVII столетия подвиг Минина и его личность и не могли отложиться
иначе, как в форме обязательного вмешательства благодетельной помощи популярного и чтимого святого.
Самое движение нижегородского ополчения под предводительством Минина и
Пожарского также окружено легендарным ореолом: когда ополчение выступало изпод Троице-Сергиевской лавры к Москве, то после долгих молитв и благословения,
данного войску преп. Дионисием, ветер, дувший до тех пор в лицо воинам, «потянул в тыл». Так рассказывает «Житие преп. Дионисия», составленное тем же троицким келарем Симоном Азарьиным и дополненное ключарем Московского Успенского Собора Иваном Наседкой. Рассказ о чудесной перемене ветра повторяется и
в упомянутой «Книге о чудесах преп. Сергия»24. Так чуть не при жизни Минин стал
человеком, над делом которого начала сплетаться легенда, окрашенная колоритом
264

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

сверхъестественности: общественное мнение наложило свой отпечаток на дело, совершенное Мининым.
Народное творчество, поскольку оно выражалось в былевом эпосе, к Смутному
времени замирало в последних вспышках былинной поэзии, или умиравшей тихо и
незаметно или своеобразно перерабатываемой под влиянием сложного исторического процесса. Минин попал и в эту закатывавшуюся поэзию: есть одна – она пока
осталась единственной – песнь о нижегородском движении и там Минин обращается с такой речью на площади к своим согражданам:
Ой вы гой еси, товарищи, нижегородские купцы!
Оставляйте вы свои дома!
Покидайте ваших жен, детей,
Вы продайте все ваше злато-серебро,
Накупите себе вострых кошев,
Вострых кошев, булатных ножей,
Выбирайте себе из князей и бояр удалова молодца,
Удалова молодца воеводушку.
Пойдем-ка мы сражатися
За матушку, за родну землю
За родну землю, за славный город Москву:
Уж заполонили-то Москву проклятые
Народы поляки злы;
Разобьем их, много перевешаем,
Самого-то Сузмунда короля их в полон
Возьмем:
Освободим мы матушку Москву от нечестивых жидов,
Нечестивых жидов, поляков злых.
Пьеса (так – А. К.) несомненно позднего происхождения (в дальнейшем ее
изложении упоминаются даже «солдатушки», термин, ясно указывающий или на
переделку песни в XVIII столетии или же определяющий время ее происхождения),
но все же в размеренно-тягучем стиле былинного склада довольно удачно передано настроение, с которым исторический Минин со своим призывом обращался на
площади: горькое сознание обиды от мысли, что столица находится в руках врагов,
оскорбленное национальное чувство, горячий искренний порыв патриотизма – все
это нашло себе место в исторической песне. Народная история по-своему перерабатывает истину, и все несчастье государства она связывает с именем польского
короля Сигизмунда. По народной истории «Сузмунд» сидит в Москве и Минину
приходится вступать с ним в борьбу. Едва ли будет большой ошибкой признать,
что основное ядро песни создалось под непосредственным впечатлением событий
1611–1613 годов, т.е. личность организатора нижегородского движения привлекла к
себе внимание народного творчества.
Герой легенды, действующее лицо – хотя и эпизодическое – народной поэзии,
Минин не забыт и литературой. Смутное время, взятое целиком, чуть не с начала нашей художественной литературы стало ходячею темою и для романов и для
драмы. Одна из самых драматических эпох русской истории должна была привлечь внимание беллетристов и драматургов: в ней много движения, в причудливо
и разнообразно переплетающихся отношениях эпохи билась кипучая жизнь, шла
ожесточенная борьба, в ней выступали интересные лица с богатым внутренним
СМУТА НАЧАЛА XVII ВЕКА В ИСТОРИЧЕСКОй ПАМЯТИ

265

содержанием, действовали резко очерченные индивидуальности. И загадочный
Лжедмитрий, и хитрый, настойчивый Василий Шуйский, и беcтрепетный патриарх
Гермоген, и много переживший Филарет Никитич и «вождь несчастливый» Прокопий Ляпунов – сколько их, настоящих героев, деятелей, которые могли быть благодарными сюжетами для романистов и драматургов. И действительно все они стали
художественными образами, насколько яркими и типичными – другой вопрос.
Минин также попал в общее течение, но произошло одно любопытное, хотя и
понятное явление: художественная литература хуже справилась с Мининым, чем с
другими героями Смуты. Пожалуй, это и понятно, если обратить внимание на Минина, как историческую личность. Что мог дать и давал художнику-психологу Минин?
Прежде всего, организатор нижегородского движения цельнее по своему настроению, чем все остальные герои Смутного времени. Действия последних носили двойственный характер; положение, которое они занимали, цель, к которой они
стремились, часто вынуждали их колебаться; они поэтому менялись в своей психике,
переживали противоречивые настроения, переменяли направление своих мыслей.
Минин проще и цельнее: его задача – в чисто психологическом отношении –
отличалась большей концентрацией. К основной цели всей деятельности Минина –
освобождению Москвы от власти поляков – могли вести различные средства, когда
из области предположений дело становилось на почву практического осуществления, но реальная организация дела не могла представлять большого интереса для
романиста или драматурга. Ведь чтобы Минин вышел живым лицом, нужно было
дать картину последовательного нарастания одной мысли, всецело завладевшей сознанием «говядаря», но для настоящего художественного изображения такой психологии нужен был крупный талант крупного писателя-психолога, и за Минина из
классиков брался только один Островский.
Перед читателем должна вырисовываться душа человека, триста лет тому назад
отозвавшаяся на печаль и скорбь страны; душа мученическая, вместившая в себе
всю силу невыразимой гражданской скорби, всю страшную тяжесть государственного страдания, все это вынесшая, и надломившаяся в судорожных порывах политического отчания, но при ореоле религиозной санкции придавшая историческим
судьбам России славу – такая душа должна быть показана литературой во всем ее
нравственном величии, в обаянии глубокого чувства и блеске мощного ума.
История мало помогает здесь художнику. Много ли может сказать историк о
знаменитом нижегородском старосте? Известны ли какие-нибудь факты из фактов,
кроме тех, которые непосредственно связаны с выступлением Минина? Он как-то
вдруг, внезапно, появился, сделал свое дело и также быстро сошел с исторической
сцены, буквально ослепив гражданственностью своего подвига. Исторический
Минин, организатор, проявивший чуть не гениальную способность в устройстве
трудной, страшно ответственной стороны такого предприятия, как выход нижегородского ополчения, в истории он пропагатор одной определенной идеи, уже бродившей в общественном сознании; он даже человек с недюжинными финансовыми
способностями, блестяще проявившимися во всем деле Минина. Эта скудость исторических данных должна была невольно сказаться на художественном изображении
Минина: только силою интуиции художник может воссоздать его характер во всей
полноте, но степень интуитивного прозрения не у каждого одинакова.
Одно из самых ранних произведений, где Минин является действующим лицом – известный роман Загоскина «Юрий Милославский», появившийся в 1828 г.
266

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Встреча с Милославским на постоялом дворе, знаменитое выступление на площади
с не менее знаменитой речью-обращением, наконец, вторая встреча героев романа
после победы над поляками под Москвой – в этих сценах вывел Загоскин Минина.
Он эпизодическое лицо в романе и автор не усложнил характеристики его: Минин
в первой сцене только патриот, он скорбит о страданиях родины; в духе тогдашних
литературных приемов Загоскин представил его в несколько романтическом освещении, придав ему некоторую загадочность и торжественность его внутреннего
мира, но писатель не раскрыл полностью души освободителя Москвы.
В духе наивного романтизма Загоскин представил Минина, он согрел его мягким любовным отношением автора, и это отношение как-то незаметно скрадывает
и сглаживает условность выведенного лица. Минин у Загоскина не ходулен, и собственно исторический Минин мог говорить и действовать так, как заставляет его
поступить автор. Он горячо любит родину, скорбит об ее страданиях и весь проникнут мыслью спасти государство – таково его психическое состояние. Загоскин не
усложняет его характеристики ни религиозною дымкою, ни вмешательством сверхъестественной силы: его Минин все же реальный тип, жизненно очерченный, несмотря на всю примитивность и несложность художественного средства.
Полностью Загоскин вырисовывает Минина уже в сцене на площади в Нижнем:
здесь Минин обращается с призывом к народу. В уста его романист вложил речь,
теперь сделавшуюся достоянием всех хрестоматий. «Граждане нижегородские! – говорил по Загоскину Минин – Кто из вас не ведает всех бедствий царства Русского?
Мы все видим его гибель и разорение, а помощи и очищения ниоткуда не чаем. Доколе злодеям и супостатам наполнять землю Русской кровию наших братьев? Доколе православным стонать под позорным ярмом иноверцев? Ответствуйте, граждане
Нижегородские! Потерпим ли мы, чтобы царствующий град повиновался воеводе
иноплеменному? Предадим-ли на поругание пречистого образа Владимирския Божия Матери и честныя многоцелебныя мощи Петра, Алексея и Ионы и всех прочих
Московских чудотворцев? Покинем ли в руках иноверцев сиротливую Москву?...
И так, во имя Божие к Москве! Но чтобы не бесплодно положить нам головы и
смертию нашею искупить отечество, мы должны избрать достойного воеводу…
Граждане и братии! Неужели, умирая за веру христианскую и желая стяжать
нетленное достояние в небесах, мы пожалеем достояния земного. Нет, православные! Для содержания людей различных отдадим все злато и серебро; а если мало и
сего, продадим все имущество, заложим жен и детей наших. Вот все, что я имею! –
продолжал он, бросив на лобное место большой мешок, наполненный серебряной
монетою: и пусть выступит желающий купить мой дом – с сего часа он принадлежит
не мне, а Нижнему Новгороду, а я сам, мы все, вся кровь наша – земскому делу
и всей земли русской».
Наивно составленная речь: мы теперь ушли далеко от языка времен Загоскина,
но популярный когда-то романист едва ли ошибался в одном – в мыслях и чувствах
Минина. Исторический Минин мог чувствовать, он мог высказывать такие мысли;
в простом безыскусном рассказе, в бесхитростном соединении мыслей определенного круга Загоскин уловил основное настроение организации ополчения.
Есть известная красивая условность и в описании самого собрания народа:
«Как бурное море ширился и волновался народ на городской площади, бояре и простолюдины, именитые граждане, и люди разные, – все теснились вокруг лобного
места: на всех лицах изображалось нетерпеливое ожидание. Вдруг народ зашумел
СМУТА НАЧАЛА XVII ВЕКА В ИСТОРИЧЕСКОй ПАМЯТИ

267

больше прежнего, раздались громкие восклицания: Вот Кузьма Минин! Глядите,
вот он!» и человек средних лет, весьма просто одетый, но осанистый и видный собой, вышел на лобное место. Оборотясь к соборным храмам, он трижды сотворил
крестное знамение, поклонился на все четыре стороны и по мановению руки его,
утихло все вокруг лобного моста; мало по малу молчание стало распространяться
по всей площади, шум отдалялся, глухой говор бесчисленного народа становился
все тише… тише, и через несколько минут лишенный зрения мог бы подумать, что
городская площадь совершенно опустела».
Еще раз показывает Загоскин Минина в эпизодической сцене: Москва освобождена от поляков, Минин при выходе из Успенского собора встречается с Милославским и Загоскин вскользь бросает одну черточку для характеристики Минина:
«с одними супостатами мы справились, как-то справимся с другими? – разговаривает
Минин с Милославским. Посмотри, продолжает Минин, указывая на беспорядочные толпы казаков князя Трубецкого, которые не входили, а врывались как неприятели, Троицкими и Боровицкими воротами в Кремль. «Видишь-ли, Юрий Дмитриевич,
как беснуются эти разбойники? Ну, поход ли эта сволочь на православное и христолюбивое войско. Если бы они не боялись нас, то давно бы бросились грабить чертоги
царские. Посмотри-ка, словно волки рыщут вокруг Грановитой палаты».
Враждебное отношение к казакам, – черта, одинаково свойственная и Пожарскому и Минину, и Загоскин верно подметил это презрительное недоверие к казакам.
Таков Минин у Загоскина: честный патриот, скорбящий и болеющий о несчастии государства, деятель, совершающий свой подвиг без дымки религиозной
санкции, лишенный мистицизма – он, в сущности, вышел у Загоскина реальным
лицом, прямолинейным типом. Только тогдашняя литературная манера и литературная школа, – а от этого влияния, конечно, не мог освободиться Загоскин, делают
Минина в наших глазах элементарно обрисованным героем.
Через четыре года после Загоскина взялся за Минина Н. Кукольник в драме
«Рука Всевышняго отечество спасла»25. Когда-то знаменитый, прославленный автор, когда-то много нашумевшая драма, долгое время не сходившая со сцены... Теперь «облетели цветы, догорели огни…»
В драме Кукольника Минин уже не эпизодическое лицо: он играет в ней большую роль. Драма и открывается картиною леса, сквозь чащу которого виднеется
Нижний-Новгород. Тоскующий, печальный Минин, возвращается в Нижний; «бессонный, горемычный» Минин со скорбными чувствами жалуется, что он не может
«видеть раззолоченных глав»:
Гробов царей Московских мне не видеть,
Не кланяться святителям Московским!
«Казак нечистый все разрушил».
Его подвиг – дело религиозного характера:
Бог повелит и Русская секира
Одна пройдет через рвы и через окопы
И тьмы врагов единая разгонит!
Он весь горит спасти святую Русь:
«От нечестивого избавить ляха»
Кукольник делает его иллюзионистом, когда Минин повергается в религию и
ждет голоса от неба. И он услышал его: Смутное время, весь распад государственного порядка – наказание за грехи:
268

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

«О Господи! грехи велики наши,
Ты нас казнишь и долго, но, да будет
Твоя святая воля» – молитвенно произносит он.
Он глубоко-религиозная натура:
Творец мой, без Тебя
Что может человек на этом свете?
Ты и меня простого мещанина,
В боярский сан оденешь благодатью
Даже его дело, подвиг спасения государства – предание Руси Богу:
«Всю Русь мы Богу предадим»
И Бог судил – приемлет Русь на небо.
В душе Минина одна мысль – о Москве, захваченной поляками, о государстве,
находящемся на краю гибели:
О, зачем, Кузьма
Простой мясник, не думает о детях
И о жене, а только о Москве,
Да о Московском царстве. Для чего
Когда других невзгода наша тешит,
Меня невзгода та гнетет и давит?
Я весь горю спасти святую Русь,
От нечестивого избавить ляха.
Ему не чуждо колебание в предпринятом им деле, он мучается сомнением; он
с болью сердечной признается и в слабости своих сил, видит препятствия в незнатности своего происхождения.
Не мне, не мне! – с отчаянием он произносит в первом монологе –
Кто за Кузьмой пойдет,
Кто слушаться захочет мещанина?
Слова мои не красны, ум холопий,
Рука моя в бою немного значит.
Еще униженней сознается он в своем социальном значении, хотя, несомненно,
эти мысли приданы были Кукольником Минину, как отголосок миросозерцания,
сложившегося в сословном государстве, при преобладании одного сословия.
И в то же время у Минина нет уверенности, чтобы высшие слои могли спасти
государство:
А от бояр не жди уже спасенья:
Они с злодейством свыклися, как с женой –
И не уймешь боярского разврата.
Кукольник наделяет героя своего даром чудотворения. Посольство из Нижнего
с Мининым во главе приходит к Пожарскому. Пожарский почти умирающий встречает его. В эффектной сцене, в каком-то экстатическом порыве Минин обращается
с мольбою к Богу:
Осыпь меня болезнями, страданьем,
Моя жена пускай меня разлюбит,
Пусть дочь моя умрет в недуге тяжком,
Пусть сын неблагодарность мне окажет,
Пусть муки все от ада и земли,
На дом мой, на меня падут, но Князю
СМУТА НАЧАЛА XVII ВЕКА В ИСТОРИЧЕСКОй ПАМЯТИ

269

Ты смерти не даруй! О сжалься, Отче!
Во имя Бога Славы
Кем чудеса на сей земле творятся,
Кто удержал во рву свирепых львов,
Кто на огонь бессилие налагал,
Кто возносил на небеса живых,
А мертвых выводил из недр могилы –
Во имя Бога славы
Восстани, князь.
Князь был спасен.
Наконец, Минин, измученный, исстрадавшийся на коленях взывает к согражданам:
Люди Русские, восстаньте!
Я падаю перед Вами на колени!
Спасите Русь, спасите Церковь , люди!
Восстань же Русь! Последние усилья!
Восторжествуем или все падем!
В последнем акте на сцене опять смиренный, себя унижающий Минин. В торжественной процессии Пожарский вступает в Грановитую палату для выбора царя и
приглашает идти Минина, одиноко стоящего среди торжественного собрания:
Минин!
Присутствуй же избранию царя
минин (низко кланяясь).
О, светлый князь! Могу ли я ничтожный
На сонм бояр ходить?
трубецкой.
Все просят, Минин!
И твой совет боярского не хуже!
минин.
Благодарю, Боже! Бог воздаст
Сторицею боярам православным;
Но я же сяду, – нет, я мещанин.
Позвольте мне, великие бояре,
Внимать Вам, стоя у дверей!
Минин Кукольника, конечно, не исторический Минин. Трескучие монологи,
условность, ходульность, приподнятый стиль классицизма, смешанного с романтизмом – Минин Кукольника не трогает теперь нас: у знаменитого когда-то драматурга, пережившего свою славу, ложный пафос заменял искренность чувства,
манерность мешала простоте и естественности. Да и ультра-романтический плащ,
в который Кукольник обрядил своего героя, как он обветшал в глазах наших, привыкших к реализму, на реализме воспитавшимся. Но это форма, в которой вылилось изображение одного из замечательнейших русских людей; содержание же –
круг мыслей, чувств, настроения, борения духа, тоска и страдания Минина – все
это могло быть, все это мог переживать настоящий Минин, и если бы художник
нашего времени взялся бы за изображение Минина, то, право, в некоторых пунктах
он сошелся бы с Кукольником: последнего погубило литературное направление,
к которому примкнул Кукольник.
270

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Эпизодически появляется еще Минин в романе О. Шишкиной «Прокопий Ляпунов или междуцарствие в России», писательницы сороковых годов26. Невидная
писательница, с ограниченными художественными средствами, лишенная творчества, Шишкина рисует Минина в момент его приезда к князю Пожарскому с приглашением князя в вожди нижегородского ополчения. И опять, как у Кукольника,
Шишкиной брошена черточка – пренебрежение к социальному положению Минина. «Вдруг зазвенел колокольчик, и на княжеский двор примчалась тройкой телега.
Из нее выскочил широкоплечий, видный мужчина и встретив на крыльце слугу, попросил доложить князю, что ему нужно с ним переговорить.
– Что ты, брат, отвечал слуга, в полном ли ты уме? Князь Дмитрий Михайлович сегодня впервые изволил сесть под окошечком; а ты хочешь, чтобы мы пустили
к нему чужого человека, с какими-нибудь враками…
– Нет, молодец. Прервал приезжий, не та пора теперь, чтобы тешиться враками, и резвому детине, каков ты, вельми паче мне, у которого голова и ус на половину
поседели. Не стар я еще годами, да вишь состарило меня горе: чуть совсем не пропал
от него. Поди-же, прибавил он, возвысив голос, доложи его милости, что к нему
прибыл с важным делом Посадский из Нижнего.
– Посадский! С пренебрежением повторил княжеский слуга, но встретив огненный взор незнакомца, невольно ему поклонился и пошел сказать о нем дворецкому.
Посмотрев на него в окно дворецкий сам подумал, что какой-нибудь вельможа,
желая скрыть приезд свой его господину, вздумал назваться посадским (стр. 211–212).
По Шишикной, Минин с увлечением рассказал Пожарскому про все, случившееся в Нижнем. «Ему казалось, что само Провиденье назначило кн. Пожарскому славную долю спасителю России, что оно внушило и ему твердую надежду, что
князь может спасти ее» (с. 214).
Беглыми чертами Шишкина характеризует Минина: «Заслужив общую доверенность строгою честностью во всех делах, и отличным мужеством против врагов,
с которыми он не однажды сражался, Кузьма Минин Сухорокий, староста Нижнего
посада за несколько дней до свидания его с князем Пожарским, на площади, среди
народа, с глубокой печалью толковавшего о плачевном состоянии отечества, вдруг
вспомнил об осаде Троицкой Лавры и дивных подвигах ее малочисленных защитников. Он убеждал граждан единодушно ополчиться, не страшась числа врагов, помня
только, как они лестными обещаниями, заставив признать Царем Владислава, не
переставали опустошать Россию, как разоряли они святые церкви, как резали или
уводили в плен жителей.
– Лучше, – прибавил Минин, –в сто раз лучше умереть с надеждою на милосердие Божие, нежели жить, не жизнью человеческой, а как скотам вьючным век
свой томиться, работая на Ляхов и на Немцев (стр. 217).
«Князь Пожарский неоднажды долго беседовал наедине с Мининым и, удивляясь уму и быстрыми соображениями безграмотного мясника, повторял ему, что он
во всем должен быть его помощником, правою рукой» (стр. 221).
«Князь Пожарский называл Минина своим ревностным помощником, первым
виновником освобождения отечества, не менее его заслуживающим общую благодарность. Величавый мясник Нижегородский низко кланялся на все стороны, считая себя награжденным за труды свои счастливыми событиями, ничего более не
желая, вовсе не предвидя, что его именем будет гордиться Россия, что оно будет в
сердце отдаленнейших потомков питать любовь и веру к вере и к родине, вместе с
СМУТА НАЧАЛА XVII ВЕКА В ИСТОРИЧЕСКОй ПАМЯТИ

271

твердой надеждой, что никогда иноземцы не сокрушат их величия – что сильная
воля последнего гражданина России может ниспровергнуть все враждебные замыслы» (с. 261).
В романе О. Шишкиной нельзя искать больших художественных достоинств,
и образ Минина отлился в трафаретно-шаблонную форму. То, что давала обычная
история, это и было использовано Шишкиной: творчества самостоятельного она не
проявила, предпочтя лучше воспользоваться традиционными чертами, разбавив их
беллетристикой не высокого качества.
Так было до Островского.
Целое крупное произведение Островский посвятил Минину – свою хронику
«Кузьма Захарьич Минин-Сухорук». Островский за «Кузьму» во всеоружии исторических знаний, приступил в его эпоху. Критический анализ подтверждает, что
драматург много труда и старания потратил на изучение источников, освещающих
тревожную пору 1611 года. Минин у Островского действует в рамке подлинных
исторических личностей, прекрасно дополняющих и выясняющих главного героя:
здесь и коварный Биркин, и недоверчивый, тяжелый на подъем Алябьев, здесь и
вдова Марфа Борисовна. И эти лица живые, реальные персонажи. В хронике обстоятельно и подробно рассказывается о борьбе мнений и взглядов, завязавшихся вокруг предприятия Минина. Здесь выведены и враги Минина, готовые только
вредить нижегородскому говядарю, и граждане, у которых своекорыстные расчеты перевешивали гражданские стремления. Обилие действующих лиц, их сложная
внутренняя жизнь, их политические убеждения, реализуемые в действии, придает
жизнь и движение хронике, и недостатки ее не в обрисовке личностей, а некоторых
длиннотах и некоторой местами растянутости.
Минин в хронике сначала только пропагатор «ко площадям да по базарам ходить, разумными речами утверждает в народе крепость». Он красноречив: «Умудрил
его Господь речами. Все слушал бы, кажись, и не ушел бы!» – говорить о нем одно
из действующих лиц. Его проповедь одна:
Одно вы помните и зарубите,
Что мы клялись креста не целовать –
Ни Владиславу, никому другому
Из иноземцев; ждать, кого на царство
Пошлет Господь и выберет земля –
Это его заветная мысль, задушевное желание.
Он демократ по убеждениям, и интересы, нужды меньшей братии ему так близки и дороги. «Народ страдает», кратко, выразительно он обобщает свои мысли.
Островский сделал своего Минина поэтом. С истинно поэтическим подъемом
он говорит про песнь бурлаков:
Вот огоньки зажглись по берегам,
Бурлаки, труд тяжкий забывая,
Убогую готовят пищу.
Вот песню затянули. Вот не радость
Сложили эту песню, а неволя,
Неволя тяжкая, да труд безумный.
Он глубоко скорбит о печальном политическом состоянии государства:
Осиротела Русь! Ни воеводы
Печальника о нас, сиротах бедных,
272

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Ни патриарха, ни царя.
… Нынче сыт с семьею, а
Завтра отняли сухую корку,
Последнюю, что берегли ребятам.
Сегодня дома, завтра в лес беги,
Бросая добро, лишь о душе заботься,
Да из кустов поглядывай, что зверь,
Как жгут и грабят потом нажитое.
Минин сильная энергическая личность:
Я чувствую неведомые силы,
Готов один поднять всю Русь на плечи,
Готов орлом лететь и грудью в бой
Кровавый и последний.
В первой редакции хронике Островский вводит известный рассказ о видении
Мининым пр. Сергия и Минин стал смотреть на себя, как на раба небесных велений:
Я слуга. Я раб велений Божьих
Служить я буду Богу.
Весь захваченный одною мыслию спасти государство, проникнутый желанием
увидеть кремлевские стены, Минин пытается нижегородские власти поднять на избавление Москвы, но его усилия остались тщетными. Тогда он обращается к народу
с речью:
Друзья и братья! Русь святая
Гибнет!
Не пожалеем наших достояний
Не пощадим казны и животов!
Мы продадим дворы свои и дома!
А будет мало: жен, детей заложим.
Минин Островского мог увлечь за собой народ: у него есть и сознание своего
достоинства, и вера в себя, и в святость своего предприятия. Сила воодушевления
всегда заражает других, увлекая за собой всех колебающихся и сомневающихся.
Островский сделал Минина сторонником земского начала, земщины и здесь
драматург: в общении с последним Минин черпает силы для своего дела и здесь
драматург не погрешил против исторической правды: Земщина поддержала и укрепила Минина, дав ему средства и силы. Он сам продукт земли, ее сын, воспитавший
в себе национальное чувство, и Островский заставляет одно действующее лицо с
такими прочувственными словами обратиться к Минину:
Благословенно буди
Пришествие твое, спаситель Руси!
Ты нам родной, тебя вспоила Волга,
Взрастила, взлелеял православный мир.
Так отложился Минин в литературном сознании. Жизнь отодвинула его на три
века, но и «в дыму столетий» нас еще покрывает тень, отбрасываемая великаном
истории; «в гражданстве великой державы», он наполняет чувством гордости коллективное национальное самосознание.
Н. А. Саввин
ЦАНО. Ф. 1411.Оп. 822. Д. 211. Л. 1–19. Машинопись.
СМУТА НАЧАЛА XVII ВЕКА В ИСТОРИЧЕСКОй ПАМЯТИ

273

речь профессора а. а. Кизеветтера о Кузьме минине
на торжественном заседании нижегородской городской думы
и нижегородской губернской ученой архивной комиссии
8 мая 1916 г.
Журнал торжественного совместного заседания Городской Думы и Архивной
комиссии в память 300-летия со дня смерти Минина. 8 мая 1916 г.
Профессор Кизеветтер сказал следующее:
Триста лет тому назад нижегородский выборный мирской человек, староста
нижегородского посада Кузьма Минин в несколько дней вырос в великого народного героя.
Известное правило народной мудрости гласит, что человека всего лучше можно
узнать по его друзьям. С таким же правом можно утверждать, что народ всего лучше
познается по его национальным героям. В самом деле, в чем состоит сущность того
таинственного процесса народной психологии, силой которого определенная историческая личность возводится на пьедестал национального героя? Ведь исторические деятели сопричисляются к лику национальных героев не распоряжениями
официальных властей и не приговорами отдельных историографов, а тем стихийно
слагающимся «гласом народа», про который сказано, что он есть «глас Божий». На
чем основываются эти приговоры всенародного сознания?
В истории любого народа многие деятели выдвигаются на первый план талантами, заслугами, подвигами. Народная мысль всех их отметит и запомнит. По
национальным героям она признает из их числа лишь того, в чьей деятельности
блеснут с наибольшей силой такие черты и свойства, на которых точно и отчетливо выразится духовный склад самого данного народа. Национальный герой –
ничто иное, как воплощение и олицетворение идеальных духовных стремлений
породившего его народа.
«Народ творит своих национальных героев по собственному образу и подобию.
Очень часто народное сознание украшает память о таком герое цветами легенды.
Историки должны дорожить и самыми этими легендами: ведь в них раскрывается
истинная сердцевина народной души в ее идеальных стремлениях. Кузьма Минин
принадлежит к таким героям. В его подвиге как в зеркале отразилась идеальная духовная сущность народившего его народа. В чем же состоит она?
Три великие современные союзницы – Франция, Англия и наша родина Россия, – каждая в свое время пережила в своем прошлом величайшие катастрофические испытания, когда, казалось, наставал последний судный день для данного
народа, все словно рушилось в бездну, и народ уже читал в книге своих судеб огненными буквами начертанные страшные слова: «Конец всему».
Франция пережила такое катастрофическое испытание в эпоху Столетней войны. За пять веков до этого нечто подобное испытала Англия, когда победоносные
датчане наложили свое иго почти на все владения англо-саксов. На рубеже XVI и
XVII вв. таким же крылом смерти повеяло над Московской Русью. Все три народа
вышли из этих испытаний с торжеством, могучим порывом всенародной воли. И
каждый из них в этот страшный момент, казалось, уже начавшейся агонии выдвинул
свой идеальный образ национального героя, спасителя отечества. Посмотрите же,
как ярко отпечатлелись в этих образах особенности идеальных народных стремлений.
274

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Франция выдвинула образ вдохновенной девы, летящей от победы к победе на крыльях мистического экстаза. Англия выдвинула образ богатыря, могучими усилиями
индивидуальной воли идущего к разрешению своей жизненной задачи. И вот, рядом с Жанной дАрк и Альфредом Великим по праву занял свое место в пантеоне
истории нижегородский мясник, староста нижегородского посада Козьма Минин.
Страстный порыв, экстаз воспламененной нежной души, – вот идеальное начало, которое гений французского народа поставил превыше всего в образе своей
национальной героини. Железная решимость на себя самое полагающейся сильной
личности – вот идеальное начало, выдвинутое английским гением в сказаниях об
Альфреде Великом. Какое же идеальное начало нашего духа выразили мы, признав
своим героем выборного мирского человека Минина?
Все исторические свидетельства дают согласный ответ на этот вопрос: образ
Минина есть апофеоз самоотверженного выборного слуги земского мира, в крепкий союз сплоченного и единством мирской воли сильного.
Выборный мирской человек, – вот кто спас Россию в 1612 г., и он свершил этот
подвиг только потому, что за ним стояла свободно развертывавшая свои творческие
силы всенародная громада. Спасение отчизны – в мирском земском союзе, – вот
идеальное начало, которое вложил гений русского народа в образ своего национального героя.
Народная память признала за Мининым и религиозное одушевление, доходившее до экстаза, и крепкие силы личного духа. Некоторые сказания начинают повествование о подвиге Минина с рассказа о том, что Минину во сне явился св. Сергий
и призвал его на великий подвиг. Нет надобности отвергать это свидетельство, как
делали некоторые исследователи. Вещее сновидение Минина могло явиться естественным плодом тех чувств, которые наполняли его душу при зрелище бедствий его
родины. А душа Минина была огненная, свободная к могучим порывам, дышавшая
и нравственной силой, нараставшей как лавина под вихрями народных страданий.
Прекрасно выражено это в одном замечательном сказании. Там говорится,
что Минин «Заровавельски поболе душой за люди Господни и молвь безчисленных
печалей на себя приял и бурями различных попечений ношашеся». Он был «смел
дерзновением», – гласит тоже сказание, – «и аки древний Гедеон» укреплял сердца
всех неудержимой энергией и горячим словом неотразимого учреждения.
Вот образ народного вождя, который весь – экстаз, огонь, неудержимый порыв.
Но тут же, мы встречаемся тотчас и с другой чертой, которая и налагает на образ
Минина характерную русскую народную складку. Свой душевный жар, свой энтузиазм гражданина он осуществлял в чисто деловых, строго практических формах
мирского «строения», в котором все было серьезно взвешено, деловито обдумано и
практично налажено.
Страстный порыв души дал ему возможность увлечь за собой народную массу и побудить мир к принятию важных решений. Но лишь только решения были
приняты, и нужно было приступить к их выполнению, Минин развертывает свой
душевный пыл в строго-деловой работе, где на каждом шагу чувствовалась трезвая
рассудительность и деловая выдержка.
Со своим ясным и трезвым умом Минин не видел возможности спасти родину
иначе, как при помощи самодеятельности народных сил, по отношению к которым
он сам являлся лишь организатором, исполнителем и слугой. И он был талантливым организатором, ревностным исполнителем, преданнейшим слугой.
СМУТА НАЧАЛА XVII ВЕКА В ИСТОРИЧЕСКОй ПАМЯТИ

275

По-видимому, он с самого начала тщательно обдумал программу действий.
Когда под влиянием его призывных речей на общегородском нижегородском совете
было решено организовать ополчение и установить для этой цели экстренный сбор
по мирской раскладке, прежде всего, возник вопрос о том, кому вверить управление делами ополчения. В Нижнем Новгороде находились воеводы: кн. Звенигородский был подозрителен нижегородцам по своим связям с тушинцем Салтыковым,
а Алябьев, хотя уже и заявивший себя в предшествующих походах, по-видимому,
еще не приобрел значительного авторитета. Но земский мир, начиная великий национальный подвиг, прежде всего, счел нужным поставить во главе всего дела правительство, пользующееся общественным доверием. Недалеко от Нижнего Новгорода лечился от ран в своем поместье лучший воевода того времени кн. Пожарский,
только что выдвинувшийся крупным ратным подвигом под Москвой. К нему и решено было послать депутацию из лучших людей от всякого чина с просьбой стать
во главе ополчения. Нижегородский мир бил челом Минину, чтобы он принял на
себя эту обязанность. Минин и в этом случае действует как опытный, практический
человек, для которого единственной серьезной основой общественного дела может
быть только мирской заручный договор. По его требованию мир дает ему такой приговор, в котором обязуется подчиниться его распоряжениям и облекает его полною
мочью окладывать всех по животам и промыслам на сборе денег для составления
ополченской рати.
Легко понять, почему доверие мира пало в этом случае всецело на Минина.
Ведь он не только говорил пылкие речи, но и доказывал свое самоотвержение и самим делом: лишь только на посаде начался сбор добровольных пожертвований на
ополчение, Минин отдал на это дело значительную часть своего состояния. Такому человеку можно было спокойно поручить окладывать других сбором на мирские
нужды.
Но Минин продолжает деловито взвешивать каждый свой шаг. Он не увлекается безотчетно первым порывом общественного настроения. Он знал, что всюду
могут найтись интриганы, стремящиеся из своекорыстных целей всунуть палки в
колеса земского дела. И, получив мирской приговор, он спешит переслать его к Пожарскому, чтобы предупредить попытки его оспаривать.
Тогда закипела великая земская работа. Тотчас пришел в действие хорошо знакомый земским миром аппарат мирской раскладки. Минин вел эту сложную и ответственную финансовую операцию твердо и решительно, умея в случае надобности на своекорыстных и нерадивых об общем благе людей «страх налагати».
Одновременно с этим экстренным сбором Минин и Пожарский предприняли
для пополнения казны ополчения ряд займов от именитых людей Строгановых и от
других капиталистов разных городов. В то же время начался и набор военных отрядов в ополчение. Первоначальным зерном ополчения явился двухтысячный отряд
смоленских беженцев, дворян и детей боярских. Затем, к ним примкнули вязмичи
и дорогобужцы. А когда нижегородцы обратились в разные концы с призывными
грамотами, в Нижний Новгород стали беспрерывно прибывать из различных городов и вооруженные отряды, и отдельные ратные люди, и ассигнования городскими
мирами на ополчение денежные суммы.
В прежней литературе высказывалось мнение, что до перемещения ополчения
из Нижнего Новгорода в Ярославль вся эта организация носила лишь чисто местный характер и еще не притязала на всероссийское значение. Новейшие исследо276

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

вания раскрыли иную картину. Уже в Нижнем Новгороде было положено начало
нового земского правительства. Пожарский и Минин уже из Нижнего Новгорода
стали рассылать распоряжения воеводам отдельных городов, и те таким распоряжениям подчинялись; в Курмыше они даже сменили воеводу и посадили там своего
человека, нижегородца. Уже в Нижнем Новгороде было положено начало образованию всероссийского союза земских миров, которому и суждено было затем вывести
Русь из кризиса. Все примыкавшие к ополчению отряды целовали крест в том, чтобы «всем бытии в одном совете и от общаго совета отступным не быти и прежнего
междоусобства не вчиняти и Московское государство от врагов очищати и на Московское государство Государя без совету всей земли не обирати».
Уже в Нижнем Новгороде начинается формирование при ополчении «совета
всея земли».
Все это завершается и закрепляется во время стояния ополчения в Ярославле.
Ополчение оставалось там в течение четырех месяцев. Теперь можно уже считать
окончательно разрушенными научной критикой те обвинения, которыми Авраамий Палицын осыпал Пожарского и Минина в долгом стоянии в Ярославле. Мы
знаем теперь, что это стояние имело глубокий смысл. Земское правительство справедливо полагало, что в задачу его входило не только освобождение Москвы, но и
восстановление порядка в потрясенной смутой стране. Оно справедливо полагало,
что прежде всего было необходимо энергичными и целесообразными распоряжениями поднять дух у населения, обуздать своеволия казацких отрядов, бродивших
по стране, закрепить авторитет ополчения, и тогда освобождение Москвы само собою дастся в руки, как спелый плод, легко срывающийся с ветки.
Во исполнение этой программы земское правительство и развило из Ярославля кипучую деятельность: замещало вакантные епископские кафедры, перемещало
и вновь назначало воевод по городам, в Ярославле образовало «приказы», т. е. органы центральной администрации, налаживало сбор податей в различных местностях и даже находило возможным среди всех текущих тревог производить «дозоры»,
т.е. хозяйственно-финансовые описания некоторых городов и волостей. Все это составляло поистине колоссальную работу, которую с честью выполнило земское правительство в Ярославле.
Кто же составлял это правительство? Князь Пожарский и «выборный мирской
человек» Кузьма Минин стояли во главе его. Но как истинные избранники земства, они считали возможным действовать не иначе, как «с советом всея земли».
И в Ярославле все время заседал земский собор из всяких чинов людей.
Кузьма Минин оказался здесь на истинной высоте своей задачи. Все источники
согласно свидетельствуют о том, что хозяйственная организация ополчения, ближайшим образом находившаяся под его ведомством, была поставлена блестяще.
Он в полной мере доказал при этом, что его одушевление не было скоропреходящей вспышкой горячего темперамента, но изливалось из самой глубины его духа и
потому могло выдержать пробу продолжительных, упорных, настойчивых трудов.
В атмосфере земской работы, на челе всенародной громады он чувствовал себя
в своей стихии, и дело кипело и спорилось в его руках.
А там, под Москвой, когда решался исход всего дела, когда каждая минута была
дорога и так сильна была опасность от внутренних раздоров, Минин не упустил ни
одного нужного момента, чтобы явиться полезным для общего дела. Он был здесь
уже не только казначеем, интендантом и хозяином, но и дипломатом и воином.
СМУТА НАЧАЛА XVII ВЕКА В ИСТОРИЧЕСКОй ПАМЯТИ

277

Известно, что келарь Авраамий Палицын слишком уже усердно расписал собственные свои заслуги в деле примирения казаков с ополчением Пожарского в
страшный час решительной битвы. Но летописцы об этих подвигах Палицына ничего не записали. А вот о Минине в одной летописи читаем: «Христолюбивый Козьма прииде в полк княж Дмитриев Трубецкаго и начатъ со слезами молити ратных о
любви, да помогут друг другу и обещеваше великие дары». А когда настал нужный
час, Минин и сам выпросил себе у Пожарского военный отряд и «с великою прыткостью» ударив на войско Ходкевича, смял его первые ряды, чем и положено было
начало беспорядочному отступлению всего гетманского войска.
Таким рисует нам история образ нашего народного героя. Пылкое, горячее
сердце, радеющее о благе родины, сочеталось в нем с ясным, практическим умом.
Способность пламенным призывом вызвать массы на подвиг соединялась в нем с
уменьем и самому с головой уйти в кипучую работу. И в основе всего этого сияла
несокрушимая вера в силу самодеятельности народной громады.
В русской жизни так немного места отводится свободному общественному почину. Порой высказываются неосторожные мнения о том, что русскому народу и по
природе несвойственна плодотворная общественная деятельность. Я думаю, что не
заслуживает таких отзывов народ, выдвинувший из своих недр на арену всемирной
истории «выборного мирского человека» Кузьму Минина, – народ, признавший
своим национальным героем великого организатора народных масс.
Всероссийский союз земских миров явился в 1612 г. спасительным оплотом для
нашей родины. Был бы лишь простор для свободного творчества народных сил и
тогда не переведутся Минины на русской земле.
ЦАНО. Ф. 1411. Оп. 822. Д. 130. Л. 8–11 об.

а. н. Свободов. «образы минина и Пожарского
в художественной литературе XVIII и XIX вв.». тезисы диссертации
Вторая половина 1930 – начало 1940-х гг.
Предполагаемые тезисы диссертации А. Н. Свободова
Образы Минина и Пожарского в художественной литературе XVIII и XIX в.в.
Борьба с польскими интервентами в начале 17 века вызвали чувство ненависти
и негодования против засевших в московском кремле поляков и вылилась в форму организованного всенародного движения, которое было возглавлено близкими
Нижнему-Новгороду к Поволжью людьми – Кузьмой Минным Сухороковым и
князем Дмитрием Михайловичем Пожарским и которое освободило Москву и всю
родину от интервентов XVII века.
Эта героическая страница борьбы русского народа с польскими интервентами имела руководителей этой борьбы – Минина и Пожарского не раз привлекали внимание писателей и до нас дошло от XVIII и XIX в.в. около 40 произведений,
написанных в различных стилях и жанрах и пытавшихся отобразить исторических
деятелей и борьбу народа в зависимости от идейно-классовых взглядов их авторов и
их художественных приемов творчества.
Как правило, можно утверждать для большинства произведений на эту тему,
что внешние события – турецкие войны конца XVIII века, войны с Наполеоном
278

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

начала XIX века, польские восстания 1794, 1831, 1863 г. и предполагавшиеся вмешательства Франции и Англии и русские дела воскрешали в памяти события 1612
года и вызывали появление значительного количества произведений о Минине и
Пожарском с целью на примерах героической борьбы 1612 года воздействовать на
современников и возбудить в них патриотические чувства к защите родины.
Представители классического направления, неоклассицизма и сентиментального романтизма (Херасков, Державин, Ильинский, Кюбковской) акцентировали
свое внимание на героях, а не народе и больше уделяли внимания Д. Пожарскому,
как выразителю благородных качеств князя, на второе же место ставили Минина,
но того и другого делая носителями монархической власти. Но наряду с этим, в связи с эпохой отечественной войны 1812 года, выявляется тенденция сделать основным героем Минина, наделив его общими чертами классических героев (Н. Глинка,
Н. Петров), и защитником самодержавия.
Представители романтико-консервативного направления – Загоскин, Кукольник, Полевой Н. и представители славянофилства (К. Аксаков) стараются выдвинуть на первое место народные массы, связать образы Минина и Пожарского ближе
с этими массами и историческими событиями 17 века, но и они делают из Минина
и Пожарского только носителей идей религиозности и монархизма, не создают живых, правдивых, художественных образов.
Представители реалистического направления (Островский, В(Б)….., Калашников, Обольянинов, Лавроцкий) выдвигая на первое место народные массы,
дают исторически верные картины, но в целом – Минин и Пожарский далеко не
художественно-правдивые образы, не являются еще выразителями «чаяний и ожиданий народных», а порой – это религиозные проповедники и защитники самодержавия.
Представители реально-демократической литературы (Кюхельбекер, Белинский, Добролюбов, Герцен, а затем великий представитель пролетарской литературы Горький в своих высказываниях глубоко поняли Минина и Пожарского, как
выразителей и организаторов народного движения, борьбы за национальную независимость, подчеркивая их демократичность, тесную связь с народными массами.
Благодаря классовой ограниченности и неумению понимать события в их
внутренне-противоречивом развитии большинство писателей дооктябрьской литературы не сумели создать правдивого, верного, художественного образа ни Минина, ни Пожарского. Их может создать только советская литература, которая, пользуясь учением Ленина-Сталина и методом социалистического реализма, сможет
художественно отобразить одну из героических страниц борьбы русского народа
с интервентами.
А. Свободов.
ЦАНО. Ф. 1052. Оп. 1. Д 1. Л. 1–1об. Машинопись.

Центральный архив Нижегородской области (далее – ЦАНО). Ф. 3098. Оп. 1. Д. 26. Л. 1.
2
Там же. Л. 2.
3
Там же. Л. 2–3.
4
Там же. Л. 5.
1

СМУТА НАЧАЛА XVII ВЕКА В ИСТОРИЧЕСКОй ПАМЯТИ

Речь профессора С. Ф. Платонова на торжественном заседании Нижегородской ученой архивной комиссии 25 августа 1911 г. // Мининские
чтения: Материалы научной конференции. Нижний Новгород, 2005. С. 7–14.
5

279

ЦАНО. Ф. 3098. Оп. 1. Д. 26. Л. 6.
Кузнецов А. А. К вопросу об особенностях
отношений С. Ф. Платонова с нижегородскими
краеведами // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. № 4. Нижний Новгород. 2010. С. 194–197.
8
Запись речи С. Ф. Платонова в мае 1916 г. и
обстоятельства ее обнаружения см.: Кузнецов А. А.
Особенности свидетельств пребывания С. Ф. Платонова в Нижнем Новгороде в 1916 г. (в печати).
9
Нижегородская земская газета. 1916. 19 мая.
С. 785.
10
Нижегородский листок. 1916. 4 января. Л. 2.
11
ЦАНО. Ф. 1411. Оп. 822. Д. 130. Л. 8, 8 об.
12
Там же. Л. 8 об.
13
Там же. Л. 9 об.–10 об.
14
Там же. Л. 11 об.
15
Там же. Л. 1–19.
16
ЦАНО. Ф. 2013. Оп. 1. Д. 460. Л. 6–22.
17
ЦАНО. Ф. 2734. Оп. 9а. Д. 77. Л. 6–8.
18
Свободов А. Н. Ополчение Минина и Пожарского в русской литературе // Великое дело
6

280

Минина и Пожарского. Труды Горьковского государственного педагогического института имени
А. М. Горького. Вып. XI. Горький, 1943. С. 71–88.
19
ЦАНО. Ф. 3098. Оп. 1. Д. 19. Л. 1.
20
Там же. Л. 2.
21
Там же. Л. 3–4.
22
Пудалов Б. М. К биографии Кузьмы Минина // Мининские чтения: Труды научной конференции. Нижний Новгород, 2007. С. 184–195.
23
С. Ф. Платонов. Древнерусские сказания и
повести о Смутном времени XVII века. СПб., 1888.
С. 302. – Прим. Н. А. Саввина.
24
Там же. С. 298, 300. С. 302. – Прим. Н. А. Саввина.
25
Написана в 1832 г., в первый раз представлена в Петербурге 15 января 1834 г. – Прим. Н. А. Саввина.
26
Шишкина О. Прокопий Ляпунов или Междуцарствие в России. Роман в 4-х частях. СПб.,
1845. – Прим. Н. А. Саввина.

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

В. Г. Вовина-Лебедева

иван иванович Смирнов –
иССЛедоватеЛь Смуты
И. И. Смирнов – противоречивая фигура в истории науки1. Лучший биографический очерк его жизни дан С. Н. Валком2. Первые его статьи были направлены
против старших коллег, «буржуазных историков», которых он обвинил в «попытке ревизии марксистско-ленинского учения о социально-экономических формациях», им было необходимо обрести «больше марксистско-ленинской четкости в
истории доклассового общества», и особенно – в «социологической периодизации
палеолита»3.
После этого за И. И. Смирновым в ГАИМКе была закреплена тема закрепощения крестьян в России в XVI в. В такой теме методологический аспект был важен,
но ограничиться им было нельзя. И. И. Смирнов поехал в Москву на два месяца для
работы в московских архивах. То, что произошло в этот момент, охарактеризовано
С. Н. Валком просто, но точно: «намеченная И. И. тема очень скоро подверглась
архивному испытанию и испытания этого не выдержала». От темы закрепощения
И. И. отказался, так как понял, что слишком мало разбирается пока в источниках.
После этого он не отошел сразу от чисто методологических аргументов, но перемена темы под давлением источников – это уже шаг к позднему И. И. Смирнову –
источниковеду. Этот поворот был довершен переходом И. И. Смирнова на работу
в ЛОИИ – в совершенно отличное от ГАИМКа учреждение по своей исторической
судьбе и научной направленности. Участвуя, как сотрудник, института в написании
разделов многотомной истории СССР, И. И. Смирнов написал туда раздел и о Борисе Годунове, и также некоторые смежные разделы, кончая восстанием Болотникова.
Так он подошел к проблеме Смуты. Здесь пойдет речь только об этом, т.е. только об
одном аспекте научного творчества И. И. Смирнова. Полный его обзор, как и более
развернутая биография ученого, – безусловно, заслуживают быть написанными.
И. И. Смирнов – человек, во многом воплотивший свою эпоху.
Книга И. И. Смирнова «Восстание Болотникова» – обязательное чтение для
того, кто в той или иной степени занимается Смутой4. Общеизвестно, что в этой
книге автор написал о первой в истории России крестьянской войне. Собственно,
именно И. И. Смирнов впервые использовал это понятие применительно к движению Болотникова. Существует полемика по поводу общей оценки и конкретных
обстоятельств Смуты между И. И. Смирновым и А. А. Зиминым5. Конечно, в основе книги лежит совершенно ясно читаемая идея – увидеть классовую подоплеку в
скупых и не совсем ясных сообщениях источников. Очевидно, что И. И. Смирнов
во многом был движим схемой, но это слишком очевидно и слишком объясняется
временем. Удивительно другое: в таких работах обычно мы не находим блестящих
СМУТА НАЧАЛА XVII ВЕКА В ИСТОРИЧЕСКОй ПАМЯТИ

281

наблюдений над текстом и оригинальных интерпретаций, здесь же – мы видим источниковедение высокого уровня, огромную интуицию, а также неотделимую от
этого любовь к детали и чувство текста. Книга буквально искрится мыслью, наблюдениями и предположениями.
Оценки классовой сущности источников, разумеется, есть, но они в этой книге
существуют как бы сами по себе, а работа с источниками – сама по себе. Источников не хватало, и оставалось пространство для гипотез и догадок. И как всегда в
таких случаях, главную роль играет интерпретация. И. И. Смирнов собрал все, что
было ему тогда доступно по периоду 1606–1607 гг. Кстати, и сейчас, когда количество материала увеличилось, главными для понимания этого периода все же остаются повествовательные источники и официальные грамоты правительства. В них
есть противоречия, они не согласуются друг с другом. И их приходится распутывать.
Этот образ любил использовать А. А. Шахматов, уподоблявший работу с летописями распутыванию клубка нитей разной длины и качества. И. И. Смирнов из разрозненных клубков разного качества и цвета создал цельное полотно. Он определил
последовательность событий, которая не была до того ясна, объяснил многое, что
было неясно в источниках (разные имена воевод, не совпадающие известия об их назначениях, присутствие одних и тех же людей одновременно в разных местах и т.п.).
Поэтому книга жива, как и книга С. Ф. Платонова «Очерки истории Смуты». Хотя
мы тоже сейчас не смотрим на Смуту как на борьбу боярства и дворянства, но книгой С. Ф. Платонова пользуемся, как и книгой И. И. Смирнова.
Когда он начал работать с повествовательными источниками XVII в., им в целом были посвящены только работы С. Ф. Платонова. Главным образом, это его
книга «Древнерусские сказание и повести о Смутном времени как исторический
источник». С. Ф. Платонов описал многие источники, но при этом часто давал
лишь наброски. Поэтому, в использовании нарративных текстов И. И. Смирнову
во многих случаях опереться было не на что. Еще в предисловии он показал, что
ясно видит эту проблему и постарается: «собрать все, что осталось в источниках о
восстании Болотникова». Не менее важно, что И. И. Смирнов понимал использование источников как их критику. Поэтому он добавлял, что «источниковедческие
моменты одни из самых существенных в книге». И далее: «моя ответственность как
автора полностью распространяется и на область анализа источников и текстов».
Думается, важно понять не то, что написал И. И. Смирнов о повествовательных текстах о Смуте, а как он это сделал. Бывает, что это «как», важнее, чем «что».
Последнее, рано или поздно, заменяется, причем, у любого ученого. А первое – живет гораздо дольше. Есть такое понятие – потребительское отношение к источнику,
введенное С. Н. Черновым и часто упоминаемое Я. С. Лурье6. И. И. Смирнов не
имел школы, которая учила бы иному. Тем удивительнее то осторожное отношение к тексту и та интуиция в его интерпретации, которые были им проявлены. Его
взгляд – взгляд одаренного текстолога. Он видел в капле – море. Другой вариант –
увидеть явление из сложения многих частных случаев (этот подход чаще встречается). Но когда у нас не хватает источников, тот тут нужен такой глаз, каким обладал
И. И. Смирнов, позволяющий увидеть в капле многообразие явлений. Эта позиция
исходит из того, что мир целостен по своей природе, и поэтому в любом его проявлении отражаются какие-то его существенные стороны.
Среди людей, занимающихся текстологией, есть и другая классификация:
реконструкторы и те, кто идет за реальными текстами, стремится избегать рекон282

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

струкций и гипотез. Реконструкторы – А. А. Шахматов, М. Д. Приселков. В противоположность этому, один из наиболее тонких следователей шахматовского метода
А. Н. Насонов – гораздо более осторожен, избегал гипотез, о чем и написал во введении к своей книге о летописях (она была издана посмертно). В определенном
смысле, А. Н. Насонов – более позитивист, чем упомянутые выше его учителя.
И. И. Смирнов – бесспорно, реконструктор. Ему было интересно, как и
А. А. Шахматову, увидеть несохранившееся, восстановить (во что бы то ни стало)
то, что, что до нас не дошло. И. И. Смирнов – логик. Это логическая, рационалистическая школа исследования нерационалистических текстов. И. И. Смирнов,
конечно, не согласился бы с известной апофегматой Исаака Ньютона, написанной
в 1713 г., но ставшей девизом позитивизма XIX в.: «Hуpotheses non fingo»7. Тогда это
был, фактически, возврат от аристотелевского гипотетически-дедуктивного метода,
которым оперировала схоластика, к натурфилософии. Под гипотезой Ньютон понимал то, что не исходит непосредственно из явлений, т.е. из фактов. Именно с этой
позитивистской позиции раздавалась всегда критика и в адрес А. А. Шахматова, и в
адрес других реконструкторов.
Главная проблема, хорошо известная всем, изучающим поздние нарративные
памятники, в том числе летописцы, одна и та же: не известны источники. Тут нечего сопоставлять, и это отличается от классического анализа летописей. Новый
летописец – один из главных источников для И. И. Смирнова в реконструировании хода восстания, кроме него основными были – Карамзинский Хронограф,
Иное сказание. И. И. Смирнов первым поднял вопрос о разрядных записях как
возможных источниках многих нарративных текстов. Нет официальных разрядов
за Смуту, а записи во многих повестях похожи на разрядные. Это потом отмечали
многие. Но что значит, похожи? И. И. Смирнов впервые поставил эту проблему.
Ее пропустил затем даже крупнейший исследователь Нового летописца Л. В. Черепнин. Сейчас же этот вопрос снова на острие спора. В книге везде отмечается
соответствие Нового летописца записям разрядов. Для И. И. Смирнова это источники – однотипные.
Сделав вывод об однотипной природе разрядов и Нового летописца, И. И. Смирнов все время искал соответствия между известями того и других, и действительно,
выявил много случаев этих соответствий. Известие Нового летописца о взятии Коломны Болотниковым противоречит рассказу Конрада Буссова о том, что Коломну
взяли отряды Истомы Пашкова8. По Смирнову источником рассказа Нового летописца является «какая-то разрядная запись». И обращение к одной из разрядных
записей, опубликованной С. А. Белокуровым, «позволяет существенным образом
изменить отношение к версии Нового летописца», так как «…не трудно заметить зависимость летописного текста от разрядов». Автор Нового летописца, по предположению И. И. Смирнова, заменил перечень бояр на общую фразу «все бояре». Но источником Нового летописца, все же, была не эта именно разрядная запись, а какая-то
другая, так как еще большая близость наблюдается между его рассказом и еще одной
записью, также опубликованной Белокуровым, и представляющей позднейшую обработку первой записи.
Так у И. И. Смирнова получилось сложное многоступенчатое построение, согласно которому первая гипотетическая запись была обработана во второй записи, и
далее еще большей обработке подверглась в Новом летописце, где «текст обработан
гораздо более органично». Из двух походов против восставших в Новом летописце
СМУТА НАЧАЛА XVII ВЕКА В ИСТОРИЧЕСКОй ПАМЯТИ

283

получился один. Но в нем «сохранились признаки его происхождения» в виде некоторой стилистической неловкости. Разумеется, это построение можно оспорить. Но
нельзя не увидеть тут классический пример реконструкции в духе Шахматова, логически законченной. Новое прочтение истории текста данного места дало Смирнову
возможность «удовлетворительно объяснить происхождение версии Нового летописца», то есть – снять противоречия.
Как сильным, так, одновременно, и слабым местом реконструкторов всегда
было стремление противоречия в тексте (в том числе стилистические шероховатости) объяснять так, как это сделал Смирнов – как результат редакторской работы,
многослойной правки и т.п. В результате реконструкции получается текст непротиворечивый. Значит, исходим из того, что первоначально текст не мог содержать
противоречия. Тут и кроется рациональный подход к нерациональному предмету –
средневековой историографии. На всем пространстве книги И. И. Смирнова встречаются элементы этого подхода. Он сомневался в источниках, в первоначальности
того текста, который дошел до нас.
Это одна из больших школ XX в., и теперь ясно, что И. И. Смирнов, фактически, самоучка и талантливый самородок, пришедший в академическую науку из
красных преподавателей, принадлежал именно к ней. Это заставляет задуматься над
судьбой школ и ученичества в науке, и той ролью, какую играет тут выучка, а какую –
природа исследователя.
Еще одна проблема, поставленная в книге между делом, но важная для нас сегодня – проблема слухов как источника. Еще в предисловии И. И. Смирнов наметил
себе: «подвергнуть проверке… источники мемуарного характера, где основной вид
известия, с которым приходится иметь дело исследователю, это слух, со всеми присущими ему чертами». Превращение слуха, то есть устного источника, в письменный
нарратив – сложная проблема, и не все ее видят. Иногда в нескольких повестях о
Смуте совпадают версии событий, даже мелкие детали, но невозможно здесь видеть
взаимосвязь текстов. Один из вариантов объяснения: совпадение вызвано тем, что
источниками были слухи, циркулирующие вокруг какого-то события. Сейчас бы мы
сказали – oral history. И. И. Смирнов обратил внимание на эту особенность повествовательных источников тогда, когда об этом еще мало кто задумывался. «Что касается
версии Буссова о бегстве князя Г. П. Шаховского, то она, несомненно, возникла на
почве широко распространившихся после убийства Лжедмитрия I слухов…». У слухов всегда есть какая-то реальная основа. Задача историка, как, вероятно, рассуждал
И. И. Смирнов, – найти эту основу. Реальная основа в данном случае им обозначена – действительное бегство из Москвы Михаила Молчанова9.
Тогда еще не было написано о том, что другие редакции Нового летописца правильнее передают его текст, чем Никоновская редакция, опубликованная в ПСРЛ,
на которую обычно тогда ссылались (и ссылаются до сих пор). Отдельные наблюдения на этот счет разных авторов появились позже. Удивительно, что И. И. Смирнов,
который все-таки специально не занимался историей текста Нового летописца,
первым подметил эту особенность редакций памятника.
Так, И. И. Смирнов анализировал известие Никоновской редакции Нового летописца, в котором говорится о восстании в Астрахани. «Царь же Василий, слышав,
яко град Астрахань из мелких многих людей, которые стояху за правду, побиваху с
роскату…» Кажется, речь идет об антиправительственном восстании, при котором
пострадали стоящие за Василия Шуйского низы города. Но всегда оставалось не284

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

понятным, кто же их погубил? Можно было только предполагать некий аристократический характер восстания. И. И. Смирнов понял, что это ошибка Никоновской
редакции. Между тем, он был лишен возможности исследовать многочисленные
списки Нового летописца. А обращение к ним впоследствии показало, что, действительно, в большинстве списков памятника место читается по-иному: «…яко
град Астрахать изменил, многих людей, которые стояху за правду…». И. И. Смирнов
с потрясающей интуицией просто догадался, какое слово должно было здесь стоять.
Он обосновывал свое заключение неправильностью грамматического построения
данного места в Никоновской редакции, и «смысловым противоречием» (царский
дьяк оказывается отнесенным к числу «мелких людей»). Затем эта реконструкция
блистательно подтвердилась, когда И. И. Смирнов проверил по другим опубликованным спискам (были опубликованы две более поздние редакции Нового летописца), и подтвердилось, что в Никоновской редакции это место испорчено10.
И. И. Смирнов далее даже сделал вывод о том, какая из позднейших редакции первоначальна, предположив, что текст редакции Оболенского является переработкой
текста Летописи о многих мятежах. Сейчас видно, что это неверно, но тут уже у него
было слишком мало материала, одного места для анализа было явно недостаточно.
Нет, однако, сомнения в том, что если бы И. И. Смирнов задался целью составить
историю текста Нового летописца и был бы в силах этим заняться физически11,он
бы выполнил это на самом высоком уровне. Вкус к сличению списков и редакций
памятников виден на всем пространстве книги.
Еще одним важным для И. И. Смирнова сочинением была Рукопись Филарета.
Как установил еще С. Ф. Платонов, этот в литературном отношении неотделанный
черновой текст в основе своей представляет переработку так называемой «Повести
Катырева-Ростовского» с добавлениями. И для И. И. Смирнова тут возникло поле
для реконструкции, причем реконструкции смысловой, так как сопоставить этот
черновой текст опять-таки было не с чем. В этом сравнении опять проявился внимательный глаз исследователя. Как и в случае с Новым летописцем, И. И. Смирнов
сразу увидел пропуски, изменяющие, как он полагал, смысл известия, например,
в том месте Рукописи Филарета, где говорится о преследовании смольнянами «северских людей»: «Сиверские ж люди и смольняна гнаша по них». По мнению исследователя в этой фразе явно пропущено слово «побегоша». Если его вставить, то
меняется смысл: кто бежал, и кто кого догонял.
Первый исследователь Рукописи Филарета и ее издатель А. А. Кондратьев тоже
обратил внимание на это место, и писал, что тут северяне и смоляне преследуют
воевод Шуйского. Из-за этого казалось, что Рукопись Филарета отступает в трактовке событий от «Повести Катырева-Ростовского» (где сказано, что смоляне – на
стороне Шуйского). И. И. Смирнов логическим путем восстановил первоначальное чтение данного места. Никакой путаницы не оказалось, «напротив, известие
«Рукописи Филарета» сообщает нам то, что тщательно скрывают официальные
источники: разряды и Новый Летописец». Это новое прочтение позволило исследователю сделать вывод о том, что после поражения Болотникова под Калугой
часть царского войска вернулась в Москву, а часть – отправилась преследовать их
(смоляне). И далее сопоставление с другими источниками (записками поляка Диаментовского) позволило ему предположить, что во главе этого войска смолян стоял Дмитрий Иванович Шуйский, тогда как Михаил Васильевич Скопин-Шуйский
был отправлен в Москву.
СМУТА НАЧАЛА XVII ВЕКА В ИСТОРИЧЕСКОй ПАМЯТИ

285

Итак, во всех возможных случаях И. И. Смирнов, согласно своей склонности
к логически выстроенной критике, проводил сопоставление как можно большего
числа источников: летописцев, повестей, известий иностранцев, критически интерпретируя их. При этом он часто исходил в оценке отдельных известий памятников
из их общего понимания, как это всегда требовали для таких текстов как летописи
исследователи шахматовской школы.
Другим принципом сравнения было прояснение смысла одного текста при
помощи других. Здесь особенно важна интуиция и, можно сказать, интеллигентность исследователя, так как при такой операции особенно легко склониться в
сторону удобных для себя построений. И. И. Смирнов в большинстве случаев, как
представляется, оставался на грани разумных интерпретаций. Рассмотрим это на
одном примере с осадой города Алексина12. При определении того, кто сидел во
время калужского периода восстания в «Олексине», изменил ли Алексин царю, для
И. И. Смирнова опять был важен Новый летописец. В нем говорится о воеводе Иване Михайловича Воротынском, который пришел из Алексина, и ушел в Алексин.
Обычно это понималось в том смысле, что воевода находился в самом городе. Но
в Карамзинском хронографе есть место, где говорится, что Алексин был «в воровстве», и что воевода был «под Олексином», т.е. осаждал его, так как Алексин находился в руках восставших. Об это же пишет Исаак Масса. Следовательно, по мнению И. И. Смирнова, и текст Нового летописца следует понимать иначе.
Это важное обстоятельно, также позволяющее понять отношение И. И. Смирнова к источникам. Он не хотел отвергать ни один из них, склоняясь, как это часто делается, в сторону того, который кажется более достоверным. Он хотел понять
смысл каждого рассказа, объяснить появление любой версии. В Новом летописце
говорится о том, что воевода Воротынский пришел под Алексин из-под Арзамаса, когда взял Арзамас. Еще Н. М. Карамзин усомнился в этом известии Нового
летописца, поскольку оно противоречит Карамзинскому хронографу, где сказано,
что под Арзамас послали воевод Пушкина и Ододурова. Н. М. Карамзин предложил доверять только Карамзинскому хронографу. Но откуда тогда пришел Воротынский под Алексин, непонятно, т.к. нет никаких известий о том, что он шел прямо из Москвы. И. И. Смирнов предложил разрешить дело следующим образом (тут
он присоединился к мнению Арцыбашева и развил его): Пушкин и Одадуров были
передовым отрядами войска Воротынского. Это позволило исследователю не исключать рассказ Нового летописца, к которому он, исходя из общей оценки этого
памятника, питал доверие, но не слепое, а основанное на фактах близости Нового
летописца к разрядным записям.
Внимательное прочтение книги И. И. Смирнова показывает, что он был не
только источниковедом, но и историографом, а это – еще более редкий дар. Его
оценки работ предшественников блестящи. Он сумел увидеть главное, характерное
для каждого из них. По мнению И. И. Смирнова большая проблема предшествующей историографии заключалась в том, что хотелось собирать и складывать показания источников, присоединяя одно к другому. Но из этого ничего не могло получиться, поскольку источники нужно сравнивать и критически интерпретировать,
а не просто складывать как кубики. И. И. Смирнов пишет: «Карамзин и Соловьев
применили один и тот же прием. Взяв за основу рассказ Нового летописца (дополненный данными разрядных книг о составе воевод под Ельцом и Кромами)… они
присоединили к летописному рассказу известие Буссова и польского дневника о по286

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

ражении Болотниковым царских воевод под Ельцом»13. В результате они получили
возможность говорить о разгроме Болотниковым одного воеводы (Трубецкого), имя
которого они взяли из разрядов. Однако такое решение вопроса не может быть признано правильным. Далее Смирнов показывает, что при этом Карамзин соединил
два сражения в одно, а Соловьев повторил это за ним, и что причиной была нехватка источников, так как еще не были опубликованы С. А. Белокуровым разрядные
записи за Смутное время и записки Исаака Массы. Главное, однако, заключается
в неоднократно повторенной И. И. Смирновым мысли: нельзя просто соединять
известия разных источников, даже тогда, когда кажется, что они дополняют друг
друга. Нужно сначала провести источниковедческое их исследование. Тогда это дополнение может оказаться мнимым и т.п.
Следующий пример говорит о еще одной особенности рассматриваемой
книги. В работе И. И. Смирнова имеется небольшой комментарий: «Следует отметить грубую ошибку Костомарова, допущенную им при изложении событий,
связанных с борьбой у Коломны»14. Н. И. Костомаров использовал текст Нового
летописца в редакции Оболенского, в котором, как заметил И. И. Смирнов, глава
о событиях 1608 г. находится между главами, посвященными восстанию Болотникова. Поэтому Костомаров отнес к этому восстанию события, которые произошли
позднее (попытку захватить Коломну паном Хмелевским в 1608 г. и сражение князя
Д. М. Пожарского в селе Высоком с отрядом тушинцев). И. И. Смирнов отвергает
часто встречавшееся обыкновение использовать в качестве источников ту редакцию
или те списки памятника (если он сохранился в большом количестве списков), где
находятся интересные для его темы известия. Он исходил из принципа, что нужно
представлять, насколько это возможно, историю текста памятника, и видеть в ней
позднейшие напластования.
Всегда при анализе взглядов ученого, занимающегося такими проблемами,
представляет интерес его отношение к поздним памятникам. Для И. И. Смирнова –
то его отношение, например, к известиям так называемой Ключаревской летописи.
Она была написана в XIX в. ключарем астраханского собора Васильевым. Васильев
написал, что прочитал в одном памятнике 1620 г. описание казни «с раската» и привел это описание. В таком случае всегда сложно понять, что здесь идет от источника (если он был, что тоже нельзя утверждать однозначно), а что – от домыслов
Васильева и его пояснений. И. И. Смирнов писал: «Как мы должны относиться к
приведенному тексту? Я думаю, что у нас нет оснований сомневаться в том, что данный текст действительно был взят автором Ключаревской летописи из рукописи,
относящейся к 1620 г. Правда, то, что мы читаем в Ключаревской летописи, несомненно, не подлинный текст, а его переложение на язык начала 19 в.» Далее он все
же предполагает, что именно язык дает основание видеть тут в основе, действительно, текст XVII века. Автору, то есть Васильеву, по мнению И. И. Смирнова, было в
некоторых случаях трудно перевести древний текст на язык XIX в., а упоминание в
тексте «войтов» говорит о том, что оригинал, возможно, был польским или западнорусским. И. И. Смирнов даже пошел далее и предположил, что это как раз было
возможным в Астрахани, т.к. выходцы из западнорусских земель могли попасть туда
вместе с отрядами казачьего атамана Ивана Заруцким. Это, конечно, домысел, но
далее на нем исследователь ничего не строит. «Логикам» в текстологии трудно бывает отказаться от домыслов такого рода, так как трудно остановиться, когда кажется,
что «все складывается».
СМУТА НАЧАЛА XVII ВЕКА В ИСТОРИЧЕСКОй ПАМЯТИ

287

Против этого всегда предупреждал Я. С. Лурье – младший современник
И. И. Смирнова, крупнейший историк летописания своего времени. Я. С. Лурье был
также «логиком» и «реконструктором» в текстологии, но отличия от И. И. Смирнова велики (речь, разумеется, идет о различии в методах, а не в темах – последнее
очевидно). Кроме уже отмеченного отношения к догадкам, есть и другая разница в
их восприятии исследовательского процесса. Я. С. Лурье полагал, что следует отдавать предпочтение ранним летописям перед поздними, содержащими легендарные
данные. Эти позднейшие трактовки он, выяснив их вторичный характер, полагал
скомпрометированными. Что касается И. И. Смирнова, то ясно, что поздние источники не могли игнорироваться им при отмеченном уже его желании использовать
максимальное количество текстов и всем дать свое объяснение.
Наконец, всегда важно отношение к В. Н. Татищеву. Вслед за Е. Н. Кушевой и
ее выводом о том, что в руках Татищева была Повесть Иосифа о разорении русском.
Я. С. Лурье всегда был на стороне скептиков в отношении не только позднего летописания, но и В. Н. Татищева.
Разумеется, сказанное не означает, что абсолютно все в книге построено на
анализе источников, что там нет схемы. Во многих случаях И. И. Смирнов обращал
внимание на классовую сущность текстов, например, Нового летописца в духе своей общей идейной установки найти в восстании Болотникова крестьянскую войну.
Кстати, при этом им были сделаны наблюдения о важной роли в восстании холопов, которые затем развили А. Л. Станиславский и Р. Г. Скрынников, авторы, разрушившие представление о Смуте как о крестьянской войне15.
Наконец, нужно отметить огромное значение для своего времени двух публикаций, подготовленных И. И. Смирновым. Обе они проистекали из занятий восстанием Болотникова. Первая их них – сборник документов об этом восстании, в котором впервые были собраны все доступные И. И. Смирнову акты этого времени16.
И вторым изданием была публикация текста Московской хроники Конрада Буссова17. Хроника Буссова является одним из наиболее значимых записок иностранцев
о Смуте. И. И. Смирнов окончательно доказал, что именно Буссов является автором этого сочинения, которое не имело имени автора в самом тексте и которое в
XIX в. долгое время считалось написанным его зятем – пастором Мартином Бэром,
пока не был открыт настоящий автор. Между тем, авторство здесь важно, поскольку
Буссов не только долгие годы провел в Московии и знал русский язык, но и был
свидетелем событий в разных концах страны: жил в Москве, Угличе, Калуге и Туле,
участвовал в движениях самозванцев, – что делает важными именно его свидетельства. И. И. Смирнов подготовил текст Буссова как академическое издание, значение которого до сих пор не устарело.

См.: Панеях В. М. 1) Борис Александрович
Романов и Иван Иванович Смирнов // У источника: Сб. статей в честь члена-корреспондента РАН
С. М. Каштанова. М. 1997; 2) Творчество и судьба
историка: Борис Александрович Романов. СПб.,
2000.
2
Валк С. Н. Иван Иванович Смирнов // Крестьянство и классовая борьба в феодальной Рос1

288

сии. Сборник статей памяти Ивана Ивановича
Смирнова. Л., 1967. С. 5–41.
3
Там же. С. 11.
4
Смирнов И. И. Восстание И.И. Болотникова.
1606–1607 гг. М.; Л., 1951.
5
Зимин А. А. 1) Исторический архив. Т. VIII.
(Введение). М., 1953; 2) История СССР. Т. I. С древнейших времен до 1861 г. Первобытно-общинный
СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

и рабовладельческий строй. Период феодализма. М., 1956. С. 273–209; 3) Некоторые вопросы
истории крестьянской войны в России в начале
XVII в. // ВИ. 1958. № 3. С. 97–113; Смирнов И. И.
1) К истории восстания под руководством Болотникова // ВИ. 1955. № 10; 2) О некоторых вопросах борьбы классов в русском государстве начала XVII в. //
ВИ. 1958. № 12. С. 116–131; 3) К характеристике политики Лжедмитрия II по крестьянскому вопросу //
Вопросы социально-экономической истории и
источниковедения периода феодализма в России.
М., 1961. С. 67–96.
6
Лурье Я. С. Критика источника и вероятность известия // Культура Киевской Руси. М.,
1966. С. 122.
7
«Я не создаю гипотез» – (лат.).
8
Смирнов И. И. Восстание И. И. Болотникова… С. 164.
9
Там же. С. 100

СМУТА НАЧАЛА XVII ВЕКА В ИСТОРИЧЕСКОй ПАМЯТИ

Там же. С. 203.
И. И. Смирнов долгие годы, до самой смерти был болен редкой болезнью, приковавшей его
к постели.
12
Смирнов И. И. Восстание И. И. Болотникова… С. 358 и др.
13
Там же. С. 143.
14
Там же. С. 163 (прим. 3).
15
Станиславский А. Л. Гражданская война в
России XVII в. Казачество на переломе истории. М.,
1990; Скрынников Р. Г. 1) Социально-политическая
борьба в Русской государстве в начале XVII в. Л.,
1985; 2) Россия в начале XVII в.: Смута. М., 1988.
16
Восстание И. Болотникова. Документы и
материалы. (Вступит. статья И. И. Смирнова. С. 5–
40; составители А. И. Копанев, А. Г. Маньков). М.,
1959.
17
Буссов К. Московская хроника. 1584–1613.
М.; Л., 1961.
10
11

289

А. М. Дубровский

науКа и ПоЛитиКа в оСвещении
оПоЛчений 1611 и 1612 гг.
Судьба исторической науки в России показывает, что события Смутного времени дали благодатный материал для освещения этих событий в том или ином духе,
отвечавшем потребностям власти. Особенно плодотворна в таком отношении оказалась история двух ополчений, боровшихся за освобождение Москвы.
Дореволюционная наука в лице С. М. Соловьева и С. Ф. Платонова создала подробную реконструкцию событий Смуты. При этом, истолковывая историю Первого
ополчения, Соловьев придавал большое значение религиозному фактору: «Главный
двигатель этого восстания, начальный человек в государстве в безгосударное время,
находился в Москве; то был патриарх, по мановению которого во имя веры вставала
и собиралась земля»1. Ополчение он характеризовал как движение городов. Его социальный состав он определял следующим образом: «Все это были полки гражданские, полки земских людей, преимущественно людей чистого (не оккупированного
поляками – А. Д.) севера»2. К этим людям присоединилась казацкая рать, то есть
участники прежних антиправительственных движений. В другом месте своего труда
Соловьев отметил, что Ляпунов опирался на дворян и детей боярских, «на чистое
ополчение северных или северо-восточных областей»3. То есть в ополчении особую
роль играли провинциальные служилые люди.
В составе Второго ополчения историк особо подчеркивал роль служилых людей:
«Это были последние люди Московского государства, коренные, основные люди:
когда ударили бури Смутного времени, то потрясли и свеяли много слоев, находившихся на поверхности, но когда коснулись оснований общественных, то встретили и
людей основных, о силу которых напор их должен был сокрушиться»4.
С. Ф. Платонов, по сравнению со своим предшественником, пристальнее
вглядывался в социальный состав сил, действовавших в Смуте. Говоря о первом
ополчении, он отмечал: «Первенствующее значение в народном движении должны были получить воеводы и дворяне крупнейших городов и уездов и выборные
власти наиболее людных и зажиточных общин», «служилые люди и тяглые горожане», «средние слои московского общества»5. В его истолковании роль патриарха
несколько сглаживалась, так как, по словам Платонова, служилые люди «больших
статей» «раньше прямого призыва со стороны Гермогена уже справлялись о течении
дел в столице и обсуждали политическое положение. В этом отношении особенно
энергичны были рязанцы, у которых… образовались тесные связи со столицею за
время тушинской осады»6. В составе Первого ополчения Платонов отметил дворян
«заречных» городов, клязьменских и заволжских мужиков, остатки новгородских
войск Скопина-Шуйского7. Кроме этих сил к ополчению присоединились люди
290

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

из распавшегося тушинского лагеря: «дети боярские разных городов, романовские
татары, казаки московские и черкасы»8. Во Втором ополчении Платонов отметил
служилых людей, казаков и стрельцов, «служилых людей и «мужиков» Замосковья
и Поморья»9.
Такие сведения об ополчениях дала историческая наука. Идейной обработке
они подвергались главным образом в учебной литературе, формируя историческое
сознание общества.
В дореволюционной гимназии широко использовались в преподавании и
истории учебники Д. И. Иловайского. В учебнике этого автора в монархическом и
патриотическом духе были описаны оба ополчения. Первое ополчение преподносилось так: «Гермоген начал рассылать по городам грамоты, призывая народ вооружаться на защиту православия. Тогда в областях поднялись служилые люди, и дружины 25 городов двинулись к Москве под начальством Прокопия Ляпунова; с ними
соединились бывшие прежде в службе у тушинского вора казацкие отряды…»10.
Вслед за Платоновым Иловайский назвал ополчение «движением городов»11. Историк не скрыл распри и ненависти между предводителями ополчения. Во Втором
ополчении он отметил участие «служилых людей, т.е. дворян и детей боярских»12.
Таким образом, Иловайский постарался учесть достижения современной ему науки и донес важнейшие наблюдения Платонова до сознания гимназистов. Победа,
одержанная Вторым ополчением, и избрание царем Михаила Романова в трактовке
Иловайского были желанным исходом событий внутренней войны для всего населения страны, удовлетворением общенациональных интересов. Такие идеи вполне
согласовывались с задачей формирования монархических убеждений в обществе.
После Октябрьской революции в исторической науке утвердились воззрения
М. Н. Покровского. В своей книге «Русская история в самом сжатом очерке» он
выдвинул идею крестьянская революции в России в начале XVII в. (так назвалась
глава книги), эта идея определила оценку ополчений 1611 и 1612 гг. «Крестьяне шли
не только против Шуйского, а и против помещиков», – писал Покровский13. По
его мысли, продление внутренней войны угрожало купеческому капиталу полной
гибелью14. Дворяне, оказавшиеся вместе с повстанцами в Тушине, стали тяготиться своим положением. Они надеялись воспользоваться восстанием черни для того,
чтобы устроить свои дела. Но скоро почувствовали себя в Тушино как бы в плену у
казачества и восставших крестьян. Стремления купечества и дворянства соединились. Из этого и выросло ополчение.
Нижегородский купец Минин стал собирать ополчение и стал обещать тем, кто
пойдёт в него, такое жалование, какого в прежние времена не получала и царская
гвардия15. Не мудрено, что такая мера привела к полному согласию между помещиками и купцами, с одной стороны, и мелкими служилыми людьми и казаками позажиточнее, с другой. Те увидели, что служить имущим классам куда выгоднее, нежели якшаться с народной массой и помогать демократической революции16. Защита
родины и защита своей мошны у купеческо-помещичьего ополчения сливались в
одно17. Ополчения в освещении Покровского являлись контрреволюционными
движениями. В 1920-е гг. в восприятии читателя такое определение было клеймом.
Работа Покровского давала революционно-классовое прочтение событий начала XVII в. в России. Историк искренне хотел избавиться от традиционного восприятия Смуты. Ему казалось, что классовый подход к материалу дает истинную
картину происходившего. Такая трактовка воспринималась современниками как
СМУТА НАЧАЛА XVII ВЕКА В ИСТОРИЧЕСКОй ПАМЯТИ

291

единственно правильное марксистское понимание истории. Использование книги
Покровского в преподавании способствовало внедрению нового освещения истории ополчений как контрреволюционного движения дворянства и купечества.
1930-е гг. были ознаменованы возрождением преподавания истории и созданием новых школьных учебников по истории СССР. Эти учебники были продуктом
сотворчества историков школы Покровского и историков старой школы. По сути
это был начальный период патриотизации большевистской идеологии и вследствие
этого – исторической науки. На этот процесс оказала большое воздействие сложившаяся перспектива будущей войны. Поэтому в идеологии большевиков произошло
отступление от пролетарского интернационализма в сторону патриотизма.
Однако историки не сразу уловили новые веяния в политико-идеологической
жизни, тем более, что в известном постановлении ЦК партии и СНК СССР никаких конкретных указаний, кроме методических, о преподавании истории не содержалось. В своих построениях и оценках историки во многом оставались верными
воззрениям Покровского. В проспекте учебника, созданного коллективом Н. Н. Ванага (ученика Покровского), события начала XVII в. были определены как «Первая
крестьянская война», главной движущей силой которой были казаки и крестьяне.
Эта мысль полностью соответствовала воззрениям Покровского. Рассказ о Первом
ополчении 1610–1611 гг. включал в себя такие события как: «Смерть Ляпунова. Разгон ополчения казацко-крестьянскими отрядами»18. В последней редакции текста,
опубликованной в 1936 г., параграф 36 носил название «Поражение крестьянскоповстанческих отрядов». В Первом ополчении, по словам авторов, «помещичьей
части ополчения удалось временно подчинить себе руководство крестьянскоказацкими отрядами»19. А «с сентября 1611 г. стали организовывать помещичьи отряды для дальнейшей борьбы с крестьянской войной»20.
В 1934–1935 гг. над учебниками по истории СССР работала М. В. Нечкина.
Она писала учебник и в коллективе во главе с И. И. Минцем и сама, отдельно.
Сохранился план-проспект той части будущего учебника, которая принадлежала
перу Нечкиной. Вторая глава ее части называлась «Великая крестьянская война
начала XVII в.». Ополчения были определены ею как контрреволюция. «Руководителями контрреволюции» в соответствии со взглядами Покровского были представлены дворянство и купечество. Выборы нового царя были названы «победой
контрреволюции»21.
В своем собственном учебнике Нечкина также определила оба ополчения как
контрреволюционные, а Пожарского она назвала «старым контрреволюционером»22. Оба труда Нечкиной были очень типичны для своего времени.
В 1935 г. в своей речи на VII Всемирном конгрессе Коминтерна Г. Димитров поставил задачу «увязать свою теперешнюю борьбу с... революционными традициями
в прошлом». «Нас касается всякий важный вопрос не только настоящего и будущего, но и прошлого нашего собственного народа, – говорил он. – Мы, коммунисты, – непримиримые, принципиальные противники буржуазного национализма
во всех его разновидностях. Но мы не сторонники национального нигилизма…»23.
Теперь уже со всей ясностью в важном партийном документе было заявлено о важности патриотического воспитания масс.
1 февраля 1936 г. В «Правде» опубликована рецензия В. Быстрянского на созданные к этому времени проекты учебников. Об учебнике основной группы авторов –
Н. Н. Ванага, Б. Д. Грекова, С. А. Пионтковского, А. М. Панкратовой – рецензент,
292

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

в частности, писал следующее: «Не показано положительное значение борьбы Минина и Пожарского в деле освобождения страны от ее оккупации иноземцами –
шведами и поляками – и создания национального государства»24. Таким образом,
официальный рецензент предлагал совершенно иную трактовку истории ополчений. При этом Быстрянский делал ссылку на доклад Димитрова, в котором с особой
ясностью был представлен поворот в идеологии большевиков от интернационализма к патриотизму. В свете этого поворота историкам следовало учесть патриотическое содержание борьбы участников ополчений против поляков.
Во второй половине 1930-х гг. обозначился идейный поворот в деятельности
партии. Были опубликованы «Замечания» Сталина и др., постановление жюри конкурса на лучший учебник. Поэтому новые проекты учебника, созданные после соответствующих разъяснений и указаний, отразили это идейное движение.
В возобновленном конкурсе на лучший учебник по истории СССР победил авторский коллектив во главе с А. В. Шестаковым (учеником Покровского).
В 1937 г. учебник Шестакова был выпущен тиражом в 100 экземпляров для апробации. В учебнике Шестакова события начала XVII в. приобрели патриотическую направленность. Здесь ясно звучала антипольская нотка. В 1930-х гг. Польша воспринималась как «белопанская», ее расположение на карте Европы наводило на мысль
о польском коридоре для войск Германии в случае нападения последней на СССР.
Антипольский настрой партийно-государственной власти должны были учитывать
историки. Поэтому поход Лжедмитрия I был представлен в учебнике Шестакова как
исключительно польская авантюра. Именно польские паны «распустили слух, что
сын Ивана Грозного – Дмитрий вовсе не умер в Угличе, а бежал от Бориса Годунова
в Польшу. Поляки подыскали подходящего человека и под видом Дмитрия царевича отправили его со своими отрядами в Москву. Поляки радовались – их план
удался: в Москве сидел царем их ставленник. Лжедмитрий женился на польке Марине Мнишек и отдал ее отцу во владение много земель»25. В рецензии на учебник,
помещённой в «Литературной газете», автор писал: «Не польский наёмник Лжедмитрий, а Иван Болотников показан как настоящий крестьянский вождь»26. Такое
освещение событий Смуты определило и трактовку ополчений. Они, с точки зрения
рецензента, совершенно верно были представлены авторами учебника как проявления «мощного подъема народного патриотизма»27.
Тогда же стал возникать исторический миф о чисто народном составе ополчений, особенно второго. В. Костылев, автор статьи о Козьме Минине, цитируя учебник Шестакова, писал об ополчении Минина и Пожарского как о «действительно
народном ополчении»28. «Кто в основном составлял массу «зачинщиков» нижегородского освободительного движения? – ставил вопрос Костылев. – Сироты посадские…, холопья, беглые крестьяне из разоренных поляками областей. Были там и
мордва, и черемисы, и чуваши. Сам народ во все вникал и всем руководил»29. Слово
«народ» писатель употреблял не в этнографическом, а в социально-политическом
смысле. Это было важное идеологическое понятие, заключавшее в себе высокую
духовную ценность.
Поскольку учебник Шестакова победил в конкурсе и был предназначен для использования в школе, он попал на стол Сталину, был Сталиным прочитан и исправлен. Во фразе «первая попытка польских панов поработить русское царство» Сталин сделал поправку – «государство»30. То есть в классово чуждом институте было
подчеркнуто то общее, что роднило с ним современную Россию (СССР). Поляки же
СМУТА НАЧАЛА XVII ВЕКА В ИСТОРИЧЕСКОй ПАМЯТИ

293

выступали исконным врагом русского государства. Деятельность ополчений была
определена как антипольская, без классовых интересов купцов и дворян, как это
было представлено у Покровского.
Та же патриотическая точка зрения была представлена в учебнике О. Жемчужиной и С. Глязера: «Впервые перед угрозой общей иноземной опасности соединились на время разные слои населения. Все они боролись за изгнание поляков и
шведов и за дальнейшее укрепление государства»31. Это говорило о том, что историки усвоили главное требование, основное содержание заказа, с которым к ним
обратилась власть.
Патриотическая (особенно антипольская) точка зрения на ополчения была закреплена не только в учебной литературе, но и научно-популярной. Так, в 1939 г., начиная с августа, вышли в свет брошюры Е. Герасимова «Иван Сусанин», А. А. Савича «Борьба русского народа с польской интервенцией в начале XVII в.»32, В. Петрова
«Польско-шведская интервенция в Карелии в начале XVII в.»33, А. И. Козаченко «Разгром польской интервенции в начале XVII в.», Н. Е. Подорожного «Разгром польской
интервенции в начале XVII в.»34.
В предисловии к изданной в 1939 г. монографии П. Г. Любомирова о нижегородском ополчении редактор издательства писал: «В исторической схеме, сложившейся под непосредственным воздействием Покровского выпали все моменты, составлявшие с полным правом «национальную гордость великороссов». Между тем
пережитые нами годы героической борьбы народов нашего Союза должны привлечь
наше особое внимание к героическим страницам их исторического прошлого»35.
Во время Великой Отечественной войны патриотизация преподнесения истории еще больше усилилась, что сказалось на освещении ополчений. Указания
власти в этом отношении содержались в рецензии партчиновников М. Морозова
и В. Слуцкой на два тома «Очерков истории СССР», подготовленных в Институте
истории АН СССР. «В томах слабо и бледно показано героическое прошлое русского народа, его лучшие люди и традиции. Например, народным ополчениям и
славной борьбе русских против польских интервентов в XVII веке посвящено всего 10 страниц. Причем излагается этот замечательнейший период в истории нашей
родины скупо, без всякого патриотического чувства»36. Таким образом, в массовом
сознании закреплялся миф о народном составе ополчений. Этот миф сосуществовал с научным представлением об ином социальном составе войска, собранного для
освобождения Москвы.
После войны учебник Шестакова был сменен другим учебником. Учителя были недовольны слишком сложным изложением материала, не подходящим
для учащихся 3-4 классов. С 1949 г. в школьное преподавание пришел учебник
В. Г. Карцова. Позже автор переделал свой текст совместно с детским писателем
С. П. Алексеевым. Их учебник выдержал 9 изданий (1956–1964 гг.). В нем события
начала XVII в. были сведены к борьбе против поляков. В учебнике не было имен
ни Лжедмитриев, ни Болотникова. Соответствующий параграф так и назывался
«Борьба с польскими захватчиками»37. «Весть о захвате Москвы разнеслась по всей
России, – писали авторы. – Народ сам начал подниматься на борьбу с врагом»38.
Ополчение авторы определили как народное. Оно «двинулось через многие русские
города и села к Москве. По пути оно росло и росло. В него вливались все новые добровольцы. Вместе с русскими шли татары и другие народы Поволжья. Присоединились к нижегородским ополченцам и украинские отряды. Весь народ поднимал294

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

ся на борьбу с врагом»39. По сути, в учебнике Алексеева и Карцова патриотическое
прочтение истории ополчений было доведено до предела.
Так на смену революционно-классовому мифу об ополчениях пришел миф
государственно-патриотический. Вдумываясь в мотивы действий историков, нельзя не поставить вопроса об искренности этих людей. Что тут шло от добросовестного заблуждения, от увлеченности новым прочтением истории, а что от конъюнктурной житейской позиции? Возможно, было как то, так и другое. Как говорилось
выше, Покровский, а вслед за ним и его ученики, свято верившие в марксизм, были,
скорее всего, вполне искренни. Позже учеников Покровского власть убедила в односторонности их подхода к истории, в забвении патриотизма. И тут, видимо, было
вполне честное принятие новых идейных веяний. Ирония по отношению к идеологическому повороту, скептицизм могли проявляться скорее у историков «старой
школы». Так, читая спецкурс по истории Смуты в Институте философии, литературы, истории (ИФЛИ), Ю. В. Готье мог сказать: «Как считает марксизм сегодняшнего дня…». Но, видимо, отказ от исключительно классовой позиции и принятие
патриотизма не могли не вызывать сочувствия у этой части ученых. Карцов, чье
научное творчество относилось в основном к послевоенному периоду, как современник Великой Отечественной войны, не мог не осознавать важности патриотического воспитания граждан страны. Вместе с тем, как человек, много занимавшийся
методикой преподавания истории, он понимал необходимость упрощения исторического материала для младших школьников. И хотя внутренне он дистанцировался, как от большевиков (его потряс расстрел его брата, участника Кронштадтского
восстания), так и от их противников в гражданской войне, думается, что и он был
вполне искренним при изложении истории освобождения Москвы в 1612 г.
Однако с какими бы мотивами и внутренней убежденностью ни действовали
историки, миф, который они проповедовали, есть миф. И история Смуты оказалась
благодарным материалом для создания таких мифов.

Соловьев С. М. История России… Кн. IV.
Тома 7–8. М., 1989. С. 615.
2
Там же. С. 608.
3
Там же. С. 627.
4
Там же. С. 645.
5
Платонов С. Ф. Очерки по истории Смуты
в Московском государстве XVI и XVII вв. Опыт
изучения общественного строя и сословных отношений в Смутное время. М., 1995. С. 315, 323, 333.
6
Там же. С. 316.
7
Там же. С. 319.
8
Там же.
9
Там же. С. 350, 356.
10
Учебники дореволюционной России по
истории. Д. Иловайский. Краткие очерки русской
истории. М., 1993. С. 265.
11
Там же. С. 266.
12
Там же. С. 267.
1

СМУТА НАЧАЛА XVII ВЕКА В ИСТОРИЧЕСКОй ПАМЯТИ

Покровский М. Н. Избранные произведения. Кн. 3. Русская история в самом сжатом очерке. М., 1967. С. 67.
14
Там же. С. 68.
15
Сведения о денежном жаловании, которое
получали служилые люди, призванные в ополчение, Покровский скорее всего взял из работы Платонова. (Платонов С. Ф. Очерки по истории Смуты… С. 348). Платонов привел денежные оклады
служилых людей разных статей и сопоставил их
оклады с тем, который получил сам Пожарский в
1604 г.
16
Покровский М. Н. Избранные произведения. Кн. 3. С. 72.
17
Там же. С. 73.
18
Архив РАН. Ф. 359. Оп. 2. Д. 273. Л. 134–
135; Историю – в школу: создание первых советских учебников. М., 2008. С. 84.
13

295

Ванаг Н. Н., Греков Б. Д., Панкратова А. М.,
Пионтковский С. А. История СССР. Учебник для
средней школы. Ч. I. М., 1936. С. 122.
20
Там же. С. 123.
21
Архив РАН. Ф. 1820. Оп. 1. Д. 183. Л. 10.
22
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 120. Д. 357. Л. 231, 232.
23
Димитров Г. Наступление фашизма и задачи Коммунистического Интернационала в борьбе
за единство рабочего класса против фашизма. Доклад на VII Всемирном конгрессе Коммунистического Интернационала 2 августа 1935 г. М., 1958.
С. 67–68.
24
Быстрянский В. Критические замечания
об учебниках по истории СССР // Правда. 1936.
1 февраля. С. 2–3.
25
Шестаков А.В. и др. Элементарный курс
истории СССР с краткими сведениями по всеобщей истории. М., 1937. С. 41.
26
Сосонкин И. История великой семьи народов // Литературная газета. 1937. 30 августа. С. 2.
19

296

Там же.
Костылев В. Козьма Минин // Литературная газета. 1937. 15 сентября. С. 3.
29
Там же.
30
РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1584. Л. 28.
31
Жемчужина О., Глязер С. Элементарный
курс истории СССР с краткими сведениями по
всеобщей истории. М., 1937. С. 92.
32
Книжная летопись. Орган гос. библиографии. 1939. № 37.
33
Там же. № 38.
34
Там же. № 57.
35
Предисловие // Любомиров П. Г. Очерк
истории нижегородского ополчения 1611–1613 гг.
М., 1939. С. 3.
36
РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 340. Л. 97.
37
Алексеев С. П., Карцов В. Г. История СССР.
Учебная книга для 4-го класса. М., 1957. С. 32.
38
Там же.
39
Там же. С. 34.
27
28

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

ПРИЛОЖЕНИЯ

Приговор Первого земСКого оПоЛчения
(1611 года, июня 30)
Лета 7119-году июня в 30-й день. Московского государства разных земель царевичи1 и бояре, и окольничие, и чашники2 и стольники, и дворяне, и стряпчие, и
жильцы, и приказные люди, и князи, и мурзы, и дворяне из городов, и дети боярские всех городов, и атаманы, и казаки, и всякие служилые люди, и дворовые, которые стоят за дом пресвятыя богородицы и за православную христианскую веру против раззорителей веры христианские, польских и литовских людей, под Москвою3,
приговорили, и выбрали всею землею4, бояр и воевод, князя Дмитрия Тимофеевича Трубецкого да Ивана Мартыновича Заруцкаго да думнаго дворянина и воеводу
Прокофья Петровича Ляпунова5, на том, что им, будучи в правительстве, земским
и всяким ратным делом промышляти6 и расправа всякая меж всяких людей чинити
в правду7, а ратным и земским всяким людем их бояр во всяких земских и в ратных
делах слушати всем8.
1. А поместьям за бояры быти боярским, а взяти им себе поместья и вотчины
боярские, и окольничих, и думных дворян, боярину боярское, а окольничему
окольническое, примеряся к прежним большим бояром, как было при прежних
российских прироженных государех9. А которые дворцовые села и черные волости10 и монастырские села, и боярские и окольничих и думных дворян поместья
и вотчины розняли бояре по себе без земского приговору и дворяном и детям
боярским раздали, они ж бояре, вновь в додачу к старым их окладам или сверх
их окладов, и те новые поместья у тех у всех отняти и отписати в дворцовые села,
а черные волости в Дворец, а поместные и вотчинные земли отписав, раздати
безпоместным и разоренным детем боярским, которые поместей своих отбыли
от литовского разоренья. А Дворец и Большой Приход и Четверти устроить по
прежнему, как было преж сего на Москве и доходы хлебные и денежные збирати
в Дворец и Чети.
2. А в дворцовые ж села и черные волости, которые розданы бояром и окольничим, и стольником, и стряпчим, и дворяном большим, и дворяном же из городов, и
детем боярским, которые сидели на Москве и в осаде и по городам за Московское ж
государство, и которые были в Тушине и в Калуге, и по иным Северским городом,
не по их мере оклады и дачи, и их верстать с теми, которым давано на Москве за
осадное сиденье и за раны по их мере, и в поместном окладе и в дачах, и в денежном
жалованье учинить их равно. А которым за московское сиденье на Москве и в Тушине, и в Калуге даны оклады и дачи, и денежное жалованье не по их мере и не за
службу, и у тех по сыску окладов и денежнова жалованья убавливать, а оставливать
им по их мере; а лишек, что у них возмут, раздать в раздачу.
ПРИЛОЖЕНИЯ

297

А которым бояром же и дворяном и детем боярским и всяким людем поместья
даны вновь на королевское и на королевичево Владиславово имя из дворцовых сел
и из черных волостей, а старые поместья за ними опроче тех дачь есть, – и у тех
ту новую королевскую и королевичеву дачу отнять и роздати безпоместным же и
разоренным, а которым новиком безпоместным или малопоместным и при короле
и при королевиче даваны выморочные или отцовские поместья, а старых поместей
за ними, опроче тех дачь, нет, и у тех поместей не отымать.
3. А которые воеводы ныне по городам и здеся в полкех, имали себе поместья
самовольством без боярского и всей земли совету из дворцовых сел и из черных волостей, и из боярских, и из дворянских поместей и из вотчин, или которые взяли,
бив челом ложно о сте четвертях, а владеют пятью сты и иные и тысячами, – ив тех
лишних землях и в доходех тех помещиков счесть, а по счету с тех лишних земель
доходы и владенье на них доправити; а тот лишек, что за ними было поместное и
вотчинные земли, роздать в роздачу безпоместным же и малопоместным и разоренным, что кому доведется; а дворцовые села и черные волости отписать во Дворец.
4. А которые чашники и стольники, и стряпчие, и дворяне большие, и жильцы, и дворяне ж, и дети боярские из городов, и всякие служилые люди ныне под
Москвою в полкех служат, и за православную христианскую веру стоят (с) землею
вместе без съезду, а поместей за ними нет, или у которых поместья разорены, и поместьями своими не владеют от литовского разоренья, и тех для их бедности и разоренья испоместить всех из тех поместей, что по нынешнему боярскому и всей Земли
приговору отпишут у бояр и у дворян, и у детей боярских, которые ныне на Москве;
и что отпишут у бояр же и у всяких людей новых поместей, что кому давано сверх
старых поместей или сверх окладов и излишних земель; а будет бедных безпоместных и разоренных дворян и детей боярских теми поместьи не испоместят, и им испоместить, поговоря бояром со всею землею, где пригоже.
5. А которые дворяне и дети боярские разных городов посланы с Москвы с послы под Смоленск, с боярином со князем Васильем Васильевичем Голицыным с
товарищи, и ныне засожены в Литве, и которые сидели в Смоленску в осаде и побиты от Литвы, а у них остались жены и дети, и у тех поместей не отъимать, а велети
владети женам их и детем, а у которых жон и детей нет, и те поместья и вотчины отписать и доходы с них всяких сбирать в Дворец, а людей их из поместей и из вотчин
не высылать и велети им давать корм, как мочно сытим быти; а ково бог из Литвы
вынесет, и тем поместья их и вотчины поворотить назад.
6. А которые старые вотчины за патриархом и за митрополиты, и за владыки и
которые села даны в вотчины ж в Дом к соборной пречистой богородицы и к Благовещенью, и к Архангелу, и к иным соборным церквам, и в монастыри блаженныя
памяти по государех царех и по их царских родителях, и тех вотчин у патриарха и у
всяких властей, и у монастырей, и у соборных церквей всяких церковных земель не
отъимать и в роздачу не роздавати, а которые розданы до сех мест и те поворотити
опять за патриарха и к соборным церквам, и за монастыри, а про ратных людей собирать с них корм в Дворец.
7. А которые дворяне и дети боярские померли и побиты, а после их остались
жены и сыновья, и у тех вдов и у сыновей поместей не отымати; а у которых остались жены с дочерми, а сыновей нет, и тем вдовам давати поместья с дочерьми на
прожиток по уложенью, примерясь к прежнему, как преж сего вдовам с дочерьми
на прожиток давано; а у которых жон и детей не осталось, и те поместья раздавати
298

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

в раздачу роду их и племени безпоместным и малопоместным, а мимо родства их
не отдавати.
8. А которым дворяном и детем боярским, и всяким людем за московское сиденье и за ту службу, которые были в походе с боярином и воеводою со князем Михаилом Васильевичем Шуйским и которые сидели по городам за Московское государство, даваны на Москве вотчины из которых нибудь земель опричь родовых
вотчин и старинных поместей, и тех вотчин ни у кого не отымать. А у которых дворян и у детей боярских, и у приказных, и у всяких людей в разгром, как за грех всего
православного христианства литовские люди Московское Государство разорили и
выжгли, вотчинные жалованные грамоты и людские всякие крепости погорели, и
тем давать новые вотчинные жалованные грамоты и всякие крепости. А которым за
московское осадное сиденье дано и им о том бити челом бояром и всей Земле, чтоб
им дати вотчины из их из старых и из новых поместей против тех вотчинников, которым давано на Москве; а бояром, поговоря со всею Землею, вотчины давати вольно, а давати вотчины против прежняго приговору с окладов со ста четьи по двадцати
четвертей, и прежняго приговору патриарха Ермогена московского и всеа Руссии и
ныне пожаловати бояром ни в чем не нарушити.
9. А которые дворяне и дети боярские, и всяких чинов люди съезжали с Москвы
и были в Тушине, и в Калуге и сидели по городам, и тем давати вотчины против московских сидельцов как давано на Москве, из старых и из новых их поместей, кто
кому в версту, а не против тех окладов, которые им учинены в таборах.
10. А у которых стольников и у стряпчих, и у дворян больших, и у жильцов, и
у дворян же, и у детей боярских из городов поместья в Смоленску, в Дорогобуже,
на Белой, в Вязьме, в Можайску и в иных в порубежных городех от литовские
стороны и в украйных в Северских городех от крымские стороны разорены и запустошены от литовских и от крымских людей, а сами они ныне служат с землею
вместе, и про тех дворян и детей боярских сыскивать городы11 и по сыску давать
поместья в иных замосковных городех, как им мочно сытим быть; а смольняном и
беляном, и дорогобуженом, и вязмечем, и можайчем, и всем разоренным городам
поместья давати наперед12.
11. А которым дворяном даваны вотчины на Москве за московское осадное сиденье в Смоленску и на Белой, и в Дорогобуже, и в Вязьме, а ныне те их вотчины
от Литвы разорены, и ими не владеют, и тем дворяном давати вотчины в иных городех из старых и из новых поместей по прежнему уложенью, а дворяном и детем
боярским всех городов про разоренье свое и про поместья сказывать и бояром и
всей земле бити челом в правду и старых поместей за собою не таити, и поместным
безпоместными себя не называти, и не разореных поместей в раззоренье ложно не
писать, и в четвертях лишку себе не имать. А хто поместной сын боярской назовет
себя безпоместным, а поместье старое за собою утаит, или неразореное поместье
назовет разореным, а вновь возмет себе поместье ложно, или в четвертях припишет
хто себе лишек13, а хто на кого скажет в правду, и про то подлинно сыщется, и у тех,
хто возмет ложно, те поместья имати назад и отдавати безпоместным и разоренным.
12. А которые бояре и дворяне и дети боярские и дьяки и всякия приказные
люди ныне на Москве с литвою, а братьи их и дядья, и дети, и племянники ныне в
полкех, а поместей за ними нет, а сами служат, и тем поместья в их оклады давати,
как пригоже. А что за их окладом останется и то отдавати разных городов дворяном
и детям боярским в роздачу. А которые поймали племяни своего поместья и вотПРИЛОЖЕНИЯ

299

чины до сего приговору и умышленьем для береженья, а поместья за ними старыя
есть, и у тех поместья и вотчины отнять и в раздачу раздать иным, кому доведется.
А которые посямест сидят на Москве с литвою без жон и без детей, а в полки не едут
воровством и тем поместей и вотчин не отдавати14.
13. А которые дворяне и дети боярские на земскую службу под Москву майя по
25-е число не бывали15, а по боярскому и всей Земли прежнему приговору16 велено
у них поместья отымать и в раздачу роздати безповоротно; и после того приговору
многие на службу приехали и бьют челом бояром и всей Земле, что они посяместа
не бывали для бедности и раззоренья, и про тех сыскать городы17 и сыски имать за
дворянскими руками. Да будет по сыску которые посяместа не бывали для бедности и разоренья, а не ленью и не воровством, и тем по их челобитью для бедности и
разоренья поместья поворотить. А которыя посяместа июня по 29-й день не бывали
и впредь скоро на службу не будут, а в сыску про них дворяне скажут, что они не едут
своею ленью и воровством, а не от бедности; или которые, быв на службе, съехали
без боярского отпуску, а на службе им быти мочно, и у тех поместья отнять и в раздачу раздать тем, которые служат, безповоротно.
14. А у которых дворян и детей боярских поместья иманы не по нетам, по ложному челобитию, а они были на Москве по неволе или по городом от литовскою
раззоренья, а впредь они сами на службе объявятся, и тем поместья и вотчины поворотити назад; или которые вдовы и недоросли были на Москве, а ныне и с детьми
вышли, или которые скитаются по городам у родимцов, и поместьи у них поимали
заочно, а впредь они объявятся ж, – и тем вдовам и недорослям поместья отдати,
чтоб им до конца в раззоренье не быти.
15. А которые дворяне и дети боярские посланы по городом в воеводы и на всякие посылки в збор, а на службе им быти мочно, и тех из городов и из посылок переменить, и велети им быти в полки тот час, а на их место послать дворян сверстных
и раненых, которым на службе быти не мочно18. А с которыми воеводы и с дворяны
поехали по городом дети их и племянники без отпуску, а поместья за ними есть, –
и у тех поместья отъимать и в раздачу раздати безповоротно.
16. А в Поместном Приказе19 для поместных дел посадити дворянина из больших дворян, а с ним дьяков, выбрав всею Землею20, и велети испоместити наперед
дворян и детей боярских бедных разореных безпоместных и малопоместных, которые поместьями своими не владеют от литовского раззоренья; а за которыми были
в поместьях дворцовыя села и черные волости, нынешняя боярская новая дача и
тем поместей наперед не отдавати до тех мест, покаместа бедных и раззоренных всех
не поместят21.
17. А которые атаманы и казаки служат старо, а ныне похотят верстатся поместными и денежными оклады и служить с городы22, и тех за их службы поместными
и денежными оклады поверстать, смотря по их отечеству и по службе; а которые
атаманы и казаки верстаться не похотят и тем атаманом и казаком и стрельцом давати хлебный корм с Дворца, а деньги из Большова Приходу и из Четвертей во всех
полкех равно23. А с приставства из городов и из дворцовых сел и из черных волостей
атаманов и казаков свесть, и насильства ни которого по городам и в волостях и на
дороге грабежев и убивства чинити не велети; а посылати по городом и в волости для
кормов дворян добрых, а с ними для россылки детей боярских и казаков и стрельцов
и велети кормы збирать по указу, почему приговорят и укажут бояре, а мимо указу
никакого насильства и раззоренья крестьяном не чинити24.
300

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

18. А только на Москве в полкех и под Москвою, и по городом, и в волостях
или по дорогам дети боярские и казаки, и стрельцы и холопи боярские, или какие
люди ни буди учнут воровать, разбивати и грабити, и душегубство чинитии про то
сыскивати всякими мерами, и от всякого воровства унимать и наказанье и смертную казнь чинити, а на то устроить Разбойной и Земской приказ потому ж, как
преж сего на Москве было25.
19. А строить Землю26 и всяким земским и ратным делом промышлять, бояром,
которых изобрали всею Землею по сему всее Земли приговору27. А смертною казнью
без земскаго и всей Земли приговору бояром не по вине не казнити и по городом не
съсылати и семьями и заговором ни кому ни кого не побивати и недружбы ни которые ни кому не мстити. А кому до кого какое дело, и о том о управе бити челом бояром и всей Земле. А хто учнет ходити скопом и заговором и кого хто убьет до смерти
по недружбе, или на кого хто скажет какое изменное земское дело, – и про то сыскивать в правду, а по сыску наказанье и смертную казнь над ними чинити бояром,
поговоря со всею Землею, смотря по вине; а не объявя всей Земле, смертные казни
ни кому не делать и по городом не съсылать; а хто кого убьет без земскаго приговору
и того самого казнити смертью28.
20. А меньшим воеводам без боярскаго ведома из полков от себя по городом
воевод и приказных людей и в збор для всяких дел и для денежных доходов не посылать29; а у которых воевод в полкех кабаки и торги и те кабацкие и таможенные
деньги вперед збирати из Большого Приходу верным целовальником и отдавати в
казну в Большой Приход. А которые воеводы до сего приговору имали кабацкие и
таможенные деньги, и с проезжих телег збирали пошлины на себя, и про то сыскать
записными книгами, а по сыску те деньги взяти у них в Большой же Приход и вперед со всех городов всякие таможенные и кабацкие деньги и всякие доходы збирати верным целовамником, и отдавати в Большой Приход и Четверти30. А печать к
грамотам о всяких делах устроити земскую, и о больших о земских делах у грамот
быти руке боярской31.
21. А ратные всякие большие дела ведать бояром и розрядным дьяком в Большом в одном Разряде32 и неты дворян и детей боярских33 изо всех полков присылать
в Большой же Разряд. А которые дворяне и дети боярские и всякие ратные люди
ныне под Москвою за православную христианскую веру от литовских людей будут
побиты или от ран изъувечены, и тех убитых и раненых записывати в Разряде, а
послуги их писать воеводам и головам по полком; и присылать в Большой Разряд
за руками34, как и преж сего было; чтобы впредь всяких ратных людей служба в забвенье не была; а послуги всяким ратным людем писати про себя в правду, как душа
Богу и всей Земле дана35, а не лгати.
22. А поместные и вотчинные всякие дела ведати в одном Поместном Приказе,
а в иных полкех поместных дел не ведати, и грамот поместных и вотчинных не давати, чтоб в поместных делах смуты не было36.
23. А которые дворяне и дети боярские в нынешнее смутное время и в раззоренье37 вывозили у своей же братьи у дворян и у детей боярских крестьян и людей, и
которые, от них выбежав, живут по городом по посадом и про то по их челобитью
сыскивати, а по сыску крестьян и людей отдавать назад старым помещикам38.
24. А буде бояря, которых выбрали ныне всею Землею для всяких земских и
ратных дел в правительство, о земских делах радети и расправы чинити не учнут во
всем в правду, и по сему земскому приговору всяких земских и ратных дел делати
ПРИЛОЖЕНИЯ

301

не станут, и за ними всякие земские дела постановятся, или которые воеводы бояр
во всяких делах слушати не учнут, и нам всею Землею вольно бояр и воевод переменити39, и в то место выбрати иных, поговоря со всею Землею, хто будет болию к
земскому делу пригодится40.
На обороте подлинного приговору по склейкам подписано тако:
Диок Истома Корташов
Диок Николай Новокрещенов
Диок Марко Поздеев
На подлинном же приговоре в рукоприкладстве пишут тако:
Боярин князь Дмитрии Тимофеевич Трубецкой
Прокофей Ляпунов и в боярина Ивана Мартыновича Заруцкого руку приложил.
Под тем значит рукоприкладство не на Русском диалекте.
Затем явствует:
Окольничей Артемей Васильевич Измайлов руку приложил
Князь Иван князь Андреев сын Голицын
Мирон Вильяминов руку приложил
Стольник Тимофей Измалов руку приложил
К сему приговору Иван Шереметев руку приложил
А сверх того значит рукоприкладство ж Кленника (у Карамзина Ключника), Векошника, Жильца, да разных городов, Кашина, Лихвина, Дмитрова, Смоленска, Ростова, Ярославля Большаго, Можайска, Калуги, Мурома, Володимира, Юрьева, НижневаНовгорода, Пашехонья, Брянска, Романова, Вологды, Галича, Мещерска, Архенгельскаго
города, Переяславля Залескаго, Костромы, Воротынска, Юрьева Польскаго, Болхова,
Звенигорода. Да разных полков Трубецкаго, боярина Ивана Мартыновича Заруцкаго,
князь Петра Володимировича Бахтеярова, Прокофья Лепунова, Мирона Вельяминова,
атаманов, судей, ясаулов, сотников, и в место своих станиц, и казаков. А сверх вышеписанного значит рукоприкладство ж многих, но только в оном окроме имян и фамилей
чинов не писано.

Это указание на «царевичей», собравшихся
в ополчении, видимо, является отсылкой к участию в движении касимовских и сибирских царевичей. В государстве тогда был еще один «царевич» Иван Дмитриевич – сын Марины Мнишек и
Лжедмитрия II. Трудно представить, что речь идет
именно о нем, в этом случае его должны были назвать по имени. Хотя, возможен и определенный
компромисс в ополчении с одним из его главных
представителей Иваном Мартыновичем Заруцким, покровительствовавшим вдове самозванца
Марине Мнишек и ее сыну.
2
Чашник – придворный чин.
3
которые стоят за дом пресвятыя богородицы
и за православную христианскую веру против раззорителей веры христианские, польских и литовских
людей, под Москвою… – это декларируемые цели
1

302

ополчения, показывающие, что его воеводы стремились превратить военное движение ополчения в
борьбу за веру. На самом деле все было сложнее,
в составе польско-литовского гарнизона было
немало православных людей, да и католики –
христиане. Однако в целом действия «литвы» еще
со времен Лжедмитрия I воспринимались как
враждебные православию, тушинцы и сторонники Лжедмитрия II разоряли многие монастыри и
грабили архиерейскую казну. Поэтому мотив религиозной борьбы и стал одним из основных объединяющих лозунгов ополчения.
4
Ссылка на выбор воевод «всею землею»
означает действие в ополчении земского собора.
Хотя само это словосочетание в источниках не
употребляется. Впервые о земских соборах заговорили славянофилы в середине XIX века. Однако,
СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

несмотря на то, что сам этот термин является исследовательской конструкцией, он точно обозначает суть явления, связанного с развитием органов сословно-представительной власти в Русском
государстве. Из преамбулы приговора очевидно,
что в документе стремились отразить представительство в ополчении всех «чинов» и, через них,
участие «всей земли» в делах земского движения.
5
Последовательность упоминания воевод
ополчения очень важна, она следует местническим представлениям служилых людей и показывает, что в Первом ополчении были признаны
боярские чины, полученные кн. Д. Т. Трубецким и
И. М. Заруцким от Лжедмитрия II. Поэтому они
упомянуты на первом месте в приговоре. Организатор ополчения думный дворянин П. П. Ляпунов
назван последним в этом триумвирате воевод, хотя
на деле его роль как организатора всего движения
была более значительной. Некоторое время спустя
уже никто не станет вспоминать о происхождении
боярских чинов у воевод ополчения, их станут
называть боярами Московского государства, показывая, что свой боярский чин они получили от
«земли», по решению земского собора.
6
земским и всяким ратным делом промышляти… – Приговор устанавливал власть воевод не только над теми, кто пришел воевать под Москву, но и над
городами, признававшими земское ополчение как
временное правительство всего Русского государства.
7
и расправа всякая меж всяких людей чинити
в правду… – понятие «расправы» связано здесь не с
судебным преследованием, а с соблюдением справедливого суда, подчиненного «правде». То есть
такому устройству, которое бы отвечало традициям управления, нарушенным Смутным временем.
8
а ратным и земским всяким людем их бояр во
всяких земских и в ратных делах слушати всем… –
Приговор содержал договоренность о признании
власти воевод, обязывавшихся соблюдать справедливые принципы управления, и, одновременно, о
подчинении им. Показательно, что уже здесь все
воеводы ополчения названы боярами.
9
Первый же пункт Приговора касался самого
главного, волновавшего служилых людей вопроса
о справедливом распределении поместной и вотчинной земли. Используя свое положение членов
Думы, многие бояре, окольничие и другие предПРИЛОЖЕНИЯ

ставители высших чинов московского дворянства
смогли сконцентрировать в своих руках обширные
земельные владения, пополнявшиеся за счет фонда
выморочных земель или переходивших в их руки от
«изменников» царя Василия Шуйского. С другой
стороны, бывшие тушинцы действовали аналогично
на тех территориях, которые не подчинялись царю
Василию Шуйскому. Все это привело к тяжелому
расстройству земельного обеспечения служилых
людей, многие из которых потеряли свои поместья
и вотчины, успевавшие несколько раз переходить из
рук в руки. Продолжали сказываться и последствия
голода начальных лет XVII века, а также многочисленных военных действий сторонников и противников самозванцев в центре государства.
10
черные волости – черносошные земли были
населены свободными общинниками, не имевшими
над собою власти помещиков и плативших подати
непосредственно в государственную казну. В связи с
этим в черносошных землях было более развиты традиции мирского устройства и самоуправления.
11
сыскивать городы… – то есть расспрашивать окладчиков и других дворян из служилых «городов» о поместном обечпечении дворян, служивших с ними с одного уезда
12
а смольняном и беляном, и дорогобуженом, и
вязмечем, и можайчем, и всем разоренным городам
поместья давати наперед… – здесь перечислены
дворяне и дети боярские, служившие в городах «от
Литовской украйны» по Смоленску, Белой, Дорогобужу, Вязьме и Можайску. Эти уезды были разорены походом польского короля Сигизмунда III под
Смоленск, начавшимся в сентябре 1609 года.
13
или в четвертях припишет хто себе лишек… – размеры поместья измерялись в четвертях,
в соответствии с поместными окладами. Средние
поместные оклады служилых людей были в пределах 300–800 четвертей. На деле многие служилые
люди захватывали столько земли, сколько могли
удержать за собой.
14
В статье 12 Приговора устанавливался порядок распределения поместий и вотчин тех людей,
кто по каким-либо причинам не служил в ополчении, а оставался в Москве. Хотя прямо они не называются изменниками, но из содержания статьи
очевидно, что в ней разработан механизм конфискации их земельных владений. В том случае если
303

под Москвою находились их братья, дети и другие
ближайшие родственники, тогда поместья и вотчины могли уйти в род, но ровно настолько, чтобы
удовлетворить нужды беспоместных родственников. Все остальное должны были отдать в раздачу
другим служилым людям. Предвидя такой поворот
событий, некоторые, не дожидаясь решения ополчения, уже перевели на себя поместья и вотчины
остававшихся в Москве родственников. Видимо,
это была уже устоявшаяся практика, таким образом служилые люди спасали свои вотчины при
царе Василии Шуйском, когда члены одного рода
служили как ему, так и тушинскому самозванцу.
Знали об этом и главные воеводы ополчения, обещавшие бороться с подобным сохранением земельных владений у тех, кто продолжал служить
«литве». Однако жесткость этой статьи умерялась
в том случае, если служилые люди находились в
осаде с женами и детьми. В ополчении понимали,
что они не могли без риска для своих семей уехать
служить в подмосковные полки.
15
А которые дворяне и дети боярские на земскую службу под Москву майя по 25-е число не бывали… – по существовавшей в обычное время
практике, уездным дворянам и детям боярским,
служившим с «городом» каждый год назначался
срок, когда они должны были явиться на службу в полки, в соответствии с тем вооружением, с
которым они были записаны в десятнях – книгах
для записи сведений о составе дворян и детей боярских одного служилого «города» (то есть уезда).
Все не явившиеся на службу считались нетчиками, у которых могли отобрать поместье и наказать
уменьшением жалованья. В ополчении тоже был
установлен срок приезда, обязательный для дворян и детей боярских тех уездов, которые согласились принять власть земского совета.
16
Текст и время принятия этого прежнего
приговора неизвестны. Важно, что судя по этой
отсылке, в ополчении еще до принятия Приговора 30 июня 1611 года выработали порядок управления, требовавший общего согласия всех его
участников. Кроме того, из этого распоряжения
видно, что руководители ополчения представляли
его роль как общерусского правительства, отнимая
поместья, в зависимости от участия или неучастия
служилого человека в ополчении.
304

Сыскать городы – расспросить дворян и детей боярских одного служилого «города»
18
В ополчении следовали обычной практике
назначения на службу в городовые воеводы тех, кто
по каким-то причинам (чаще всего из-за ран и увечий) не мог служить полковую службу. Правда, при
этом следовало соблюдать местнические принципы
и назначить в города воевод примерно одного статуса и происхождения (то есть дворян сверстных).
19
В ополчении действовал свой Поместный
приказ – ведомство, в котором учитывалась и распределялась поместная и вотчинная земля.
20
Дворянина из больших дворян, а с ним дьяков, выбрав всею Землею – назначение в Поместный приказ
«большого дворянина», происходившего из известных знатностью своего происхождения служилых людей высших чинов, было не характерной практикой.
Такое назначение судей Поместного приказа, могло
создать почву для злоупотреблений в раздаче земли
родственникам главы приказа. Поэтому чаще всего во
главе Поместного (как и Разрядного) приказа ставили
думного дьяка. Видимо, отсутствие думных дьяков в
ополчении заставило найти руководителей ополчения компромиссный вариант с назначением судей
приказа – дворянина и выборных дьяков, пользовавшихся авторитетом «всей земли».
21
Приговор устанавливал иерархию пожалований поместий для участников ополчения, в первую очередь на них претендовали те, у кого не было
никаких владений или они были разорены в предшествующие года от действий польско-литовских
отрядов. Соглашаясь с начавшейся раздачей в поместья черносошных и дворцовых земель, в ополчении, все же пытались поставить под контроль
и этот процесс. Приговором была установлена
норма первоначального испомещения самых нуждавшихся дворян и детей боярских, остальным же
новым помещикам предстояло ждать своей очереди, что, конечно, мало устраивало тех, кто успел
получить ввозные грамоты на поместья.
22
Этот раздел Приговора посвящен решению судьбы казаков, служивших в ополчении.
Как справедливо отмечал А. Л. Станиславский, в
приговоре не указано на каких основаниях считать
казаков «старыми», очевидно лишь, что у тех казачьих атаманов и старших казаков, кто служил в
полках ополчения, появлялась, в случае их жела17

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

ния, возможность получения дворянского чина.
Однако, судя по сохранившимся источникам,
совсем немногие воспользовались этим, предпочитая вольную казачью службу полковой службе в
рядах городового дворянства.
23
В ополчении, видимо, понимали, что разрешение верстаться с «городом» не было таким
уж привлекательным для казацкой старшины.
Поэтому им, как и раньше должны были выдавать
жалованье за службу деньгами и кормами. Статья
Приговора перечисляет финансовые ведомства –
«Дворец» – приказ, обычно ведавший управлением дворцовых земель, Приказ Большие казны –
общий приказ ведавший сборами и распределением денежных средств, чети – территориальные
приказы для местного управления и сбора налогов.
24
Главным нововведением этой статьи, расколовшим ополчение, стал запрет казакам брать
отдельные волости в «приставство» – форма чрезвычайного управления территории, платившей
своеобразную дань за короную службу, заимствованная из Речи Посполитой. В условиях Смуты
жители взятых в «приставство» волостей соглашались на управление казачьих атаманов по необходимости, из-за опасения бесконтрольного грабежа
земельных владений и крестьянских дворов.
25
Введение смертной казни за «воровство» –
этим емким термином прежде всего обозначались
преступления, связанные с неподчинением и противодействием земской власти – один из радикальных
шагов, на которые вынуждены были пойти в ополчении. Воссоздание Разбойного приказа, ведавшего сыском и наказанием преступников, только предполагалось. Земский приказ в обычное время ведал охраной
порядка в столице, неизвестно какие полицейские
функции предполагалось передать ему в случае возобновления деятельности этого приказа под Москвой.
26
А строить Землю – понятие «устроенья»
земли очень емко характеризует политические
предпочтения и ожидания жителей Московского
государства времени Смуты.
27
и всяким земским и ратным делом промышлять, бояром, которых изобрали всею Землею по
сему всее Земли приговору – в этих словах изложена
главная цель составления приговора, имевшего в
виду узаконить правительство «бояр», получавших
свои полномочия не от царя, как в обычное время,
ПРИЛОЖЕНИЯ

а властью представителей «всей земли». В их задачи входило управление («промышлять земскими
и ратными делами») территорией, подвластной руководителям ополчения и выполнение главной задачи, связанной с ведением боевых действий против гарнизона польско-литовских воск в Москве.
28
Пункт Приговора о запрете смертных приговоров без одобрения «всей земли» перекликается
с мотивами крестоцеловальной записи царя Василия Шуйского, в Приговоре Первого ополчения
также была сделана попытка ограничения произвола верховной власти, в зависимости от которой находилась жизнь и имущество не только отдельных
служилых родов, но и целых семей и родов. Запрещалось наказывать кого-то без доказательства вины
и переносить ответственность на весь род. Кроме
того, руководители ополчения стремились устранить самосуды, запрещая «скопы» и «заговоры» для
расправы, а также месть по «недружбе». Устанавливался порядок, обязывавший служилых людей обращаться с челобитными к избранным в ополчении
«боярам». Только руководители ополчения могли
производить сыск и объявлять земские приговоры
о казни изменников. В противном случае, в Приговоре за самовольные расправы грозили служилым
людям и казакам смертной казнью.
29
Упоминание о «менших» воеводах отражает деление ополчения на полки и его внутреннюю структуру. В период сбора ополчения в
марте-апреле 1611 года отдельные отряды пришли
в земское ополчение со своими воеводами и встали, по сообщению «Крамзинского хронографа»,
«станами близко Каменново города». Главный
воевода ополчения Прокофий Ляпунов расположился «с рязанцы» у Яузских ворот, а полки князя
Дмитрия Тимофеевича Трубецкого и Ивана Заруцкого стояли «подле города до Покровских ворот».
Остальные воеводы, которых можно назвать «меншими» привели в ополчение отряды из Нижнего
Новгорода (князь Александр Андреевич Репнин),
Арзамаса и Мурома (князь Василий Федорович
Мосальский), Владимира (окольничий Артемий
Васильевич Измайлов) и других городов. В качестве полковых воевод в ополчении упоминались
также Исак Семенович Погожий, стоявший со
своим полком у Петровских ворот и воевода Мирон Андреевич Вельяминов – у Тверских ворот,
305

оба они подписали Приговор земского ополчения.
Этим воеводам запрещалось вступать в дела внутреннего управления, к которым выбрали главных
воевод ополчения – «бояр».
30
Судя по этой статье, ратные воеводы успевали не только руководить военными отрядами, но
и стремились обогатиться под Москвой, заводя кабаки, взимая проезжие пошлины с товаров, привозившихся для продажи участникам ополчения.
Приговором такая «предпринимательская» деятельность ставилась под контроль создававшихся
в ополчении финансовых приказов – Большого
прихода и четвертей.
31
Земская печать, действительно, была изготовлена и использовалась в ополчении. Интересно, что ее предлагалось прикладывать к текущим документам, например, к грамотам о раздаче
земли. В наиболее серьезных случаях обязательно
требовалась подпись («рукоприкладство») главных воевод ополчения, так как эти распоряжения
должны были быть приняты к исполнению всеми
собравшимися в ополчении служилыми людьми.
32
В Большом в одном Разряде – в разных
полках ополчения существовали свои разрядные
шатры, где собирались списки служилых людей,
делались назначения на службу, собирались сведения об отличившихся в боях, раненных и умерших
дворянах. Те же сведения, касавшиеся всего ополчения, находились в одном Разрядном приказе.
33
Неты дворян и детей боярских – списки служилых людей-нетчиков, не явившихся на службу.
34
и присылать в Большой Разряд за руками –
то есть с подписанными свидетельствами других
служилых людей
35
как душа Богу и всей Земле дана – в этой
фразе содержится напоминание о крестном целованье, которое проходили все, кто вступал в ряды
ополчения. Следование «Земли» вслед за «Богом»
показывает сакральную значимость, придававшуюся клятве, данной всему земскому обществу.
36
Также как в разрядных делах, распределение земельных владений в ополчении требовало

единоначалия, поэтому создавался «большой»
Поместный приказ. Употребление слова «смуты»
в контексте этой статьи хорошо иллюстрирует то
значение, которое вкладывалось в это слово современниками. В первую очередь, «смута» относилась
к запутанному и неясному порядку управления.
37
В нынешнее смутное время и в разоренье –
этот речевой оборот станет, практически, штампом, обозначая понятные для жителей Московского государства события, связанные с созданием
ополчения для освобождения Москвы, сожженной поляками и литовцами в 1611 году.
38
Смысл 23 статьи обычно трактуется как
однозначно закрепостительная мера, принятая в
ополчении в отношении крестьян и холопов («людей»). Однако, на самом деле, в статье упоминаются лишь вывезенные и беглые крестьяне и холопы,
о сыске которых подавались челобитные воеводам
ополчения. В составе казачьих станиц в полках
могли служить бывшие крестьяне и холопы, однако об их судьбе в этой статье ничего не говорилось.
Более того, в Приговоре сделана оговорка о беглых, живших «по городом», следовательно, если
такие беглые люди находились в ополчении, то в
отношении них вряд ли можно было начать дело
об их выдаче прежним владельцам.
39
В Приговоре устанавливалась взаимная ответственность как «бояр», выбранных в правительство, так и подчинявшихся им воевод. В случае
если бы они не справились с «земскими и ратными
делами» или стали враждовать друг с другом, их
разрешалось переменить.
40
Далее в тексте документа содержатся подписи воевод и других участников ополчения, к сожалению, они не были полностью скопированы
переписчиком в XVIII веке, поэтому значительная
часть рукоприкладств членов земского собора в
ополчении оказалась утраченной. Подписи приведены по публикации Приговора, осуществленной
И. Е. Забелиным в приложении к его книге «Минин и Пожарский. Прямые и кривые в Смутное
время» (М., 1901. С. 267–268).

Текст публикуется с дополнениями по изданию:
Общественная мысль России в XVI–XVII вв.: в 2-х т. Т. 1: «Великая Смута» /
Сост. И. Л. Андреев, В. Н. Козляков. М., 2010.

306

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

о раБоте надежды ивановны ПриваЛовой
«ПроКоФий ЛяПунов»
Представляя на суд читателей текст Н. И. Приваловой о Прокофии Ляпунове,
надо оговорить то, что он принадлежит перу студентки Факультета общественных
наук Московского университета и датируется 1920-ми годами.
Уже доводилось писать о биографии и научном творчестве Н. И. Приваловой
(1900–1987)1. Надо напомнить лишь о том, что она, не мысля своей жизни без исследования текстов источников, только и делала, что преодолевала препятствия в изучении
истории России. Причина тому – «Академическое дело», из-за которого она попала
в ссылку на Урале. Темой несостоявшейся кандидатской диссертации, отразившейся
в нескольких полноценных научных статьях, была социально-экономическая жизнь
города Касимова в XVII в. Научным руководителем Н. И. Приваловой был видный,
крупный историк, ученик В. О. Ключевского, М. М. Богословский. Большое влияние
на студентку Н. И. Привалову в 1920-е гг. оказали также С. В. Бахрушин, А. И. Яковлев, Д. М. Петрушевский.
Кроме указанной проблематики и ряда других тем, история Смутного времени
занимает видное место в творчестве Н. И. Приваловой. К ней Н. И. Привалова обратилась, будучи студенткой. Вернувшись из ссылки в 1934 г. в г. Горький, Привалова
выявила в местном архиве ряд документов, позволяющих представить ряд лиц, участвовавших во Втором Ополчении. Это исследование увидело свет в 1944 г.2 Занимаясь сбором материалов к сборнику «Нижний Новгород в XVII в.» (есть документы,
относящиеся к Смутному времени), Привалова обнаружила автограф сына Кузьмы
Минина – Нефеда. Он стал отправной точкой в изучении проблемы родственников
и потомков Кузьмы Минина3.
Возвращаясь к студенческой поре в жизни Приваловой, надо отметить, что она
активно участвовала в работе семинариев (форма обучения, сочетавшая элементы научного кураторства, самостоятельного исследования и семинара) по разным проблемам Отечественной и всеобщей истории. Главной темой студенческих исследований
стала «Русская Правда». Ей будет посвящена дипломная работа Н. И. Приваловой4.
Нашлось место и истории Смутного времени – студенческая работа с элементами историографического анализа «Падение и возрождение народа (1605–1612)»5 и
представляемый здесь текст «Прокофий Ляпунов». Составители фонда датировали
эти работы 1923–1924 гг. К сожалению, нельзя определить, на чьем семинарии звучали эти доклады. Текст, посвященный Прокофию Ляпунову, наиболее наукообразен
по сравнению с другой студенческой работой о Смутном времени.
Наукообразность выражается в привлечении всех доступных источников – от
русских нарративов до повествований иностранцев, в обращении к историографии.
ПРИЛОЖЕНИЯ

307

Однако часто фрагменты этих произведений вплетены в пространный текст Приваловой – без указаний и ссылок. Тем не менее, для 1920-х гг. работу Н. И. Приваловой «Прокофий Ляпунов» надо признать вполне научной, невзирая на своеобразную стилистику, обращение к внеисточниковому знанию. Последнее – вставки
художественно-эмоционального свойства – можно отнести к желанию автора дополнить недостаточность сведений источников. Это стремление было присуще
творчеству Н. И. Приваловой в студенческую пору. Так, в ее докладе об Иване Грозном имеются фрагменты с размышлениями о том, что думал и чем руководствовался юный великий князь во времена «боярского правления»6. Правда, уже в зрелые
годы сама же исследовательница к данным рассуждениями на полях приставила
знак вопроса.
В докладе о Прокофии Ляпунове, кроме подобных психологических аспектов,
место отведено и сентенциям о красотах российской природы. Как знать, может эти
приемы надо отнести к достоинствам научного текста Н. И. Приваловой? Сам текст
в определенном смысле является пионерским. К 1920-м годам историография имела опыт обращения к биографиям Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, патриарха Гермогена и др. Прокофий Ляпунов, как цельная историческая фигура, тогда
не попадал в поле внимания историков. Возможно, их отпугивали двойственность
деятельности Ляпунова, его переходы из одного политического лагеря в другой.
Примечательно и то, что неординарной, яркой персоне Прокофия Ляпунова прицельный исследовательский интерес проявлен недавно. Думается, что более ранний
текст Н. И. Приваловой займет свое место в этой биографике незаурядного деятеля
эпохи Смуты.
А. А. Кузнецов

Кузнецов А. А. Жизнь и научная деятельность Надежды Ивановны Приваловой // Отечественная история XIX–XX веков: историография,
новые источники. Материалы региональной
научно-практической конференции. Нижний
Новгород, 2003. С. 110–117; Он же. Н. И. Привалова – исследователь Смуты начала XVII в. // Мининские чтения (Материалы научной конференции). Нижний Новгород, 2004. С. 38–48; Он же.
Исследования истории Касимова в XVII в. в наследии Н. И. Приваловой // Исламская традиция:
прошлое, настоящее, будущее. Нижний Новгород, 2004. С. 125–134; Зюзина П. В., Кузнецов А. А.
Н. И. Привалова – исследователь городецкой
древности // V Городецкие чтения: Материалы научной конференции. Городец, 2004. С. 26–42; Кузнецов А. А. Научное наследие Н. И. Приваловой //
Материалы I Нижегородской архивоведческой
конференции. Чтения памяти Н. И. Приваловой.
Н. Новгород, 2004. С. 16–31; Он же. Надежда Ивановна Привалова: возвращение имени // Образ
1

308

науки в университетском образовании Материалы
XVII научной конференции, 27–29 января 2005 г.
М., 2005. С. 152–155; Зюзина П. В., Кузнецов А. А.
Статья Н. И. Приваловой «Нефед Минин» // Мининские чтения: Материалы научной конференции. Нижний Новгород, 2005. С. 46–52; Кузнецов А. А. Историк-архивист Н. И. Привалова об
А. С. Гациском // Лествица: Материалы научной
конференции по проблемам источниковедения и
историографии памяти профессора В. П. Макарихина. Нижний Новгород, 2005. С. 139–148; Он же.
Неизвестный автограф В. Г. Короленко, обнаруженный Н. И. Приваловой // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. Серия
ФИЛОЛОГИЯ. Вып. 1 (7). Н. Новгород, 2006.
С. 86–92; Зюзина П. В., Кузнецов А. А., Пудалов Б. М.
Н. И. Привалова: судьба провинциального историка в XX веке // Привалова Н. И. Делопроизводство касимовских кабаков и кружечных дворов в
XVII веке. Н. Новгород, 2008. С. 3–24; Дорофеев Ф. А., Кузнецов А. А. Исследования истории КаСМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

симова в XVII в. в наследии Н. И. Приваловой //
Привалова Н. И. Делопроизводство касимовских
кабаков и кружечных дворов в XVII веке. Н. Новгород, 2008. С. 25–36; Кузнецов А. А. Материалы к
биографии Л. В. Черепнина в фонде Н. И. Приваловой // Россия в XX веке, общество и власть:
проблемы региональной истории, историографии
и источниковедения. Материалы межвузовской
научно-практической конференции. Нижний
Новгород, 2008. С. 94–101.
2
Привалова Н. И. К истории нижегородского ополчения (новые материалы) // Великое дело
Минина и Пожарского. Горький, 1944. С. 115–129.

Привалова Н. И. Семья Кузьмы Минина //
Записки краеведов. Горький, 1979. С. 185–189; Она
же. Нефед Минин // Мининские чтения: Материалы научной конференции. Нижний Новгород,
2005. С. 52–62.
4
Центральный архив Нижегородской области (ЦАНО). Ф. 885. Оп. 1. Дд. 1–18.
5
ЦАНО. Ф. 885. Оп. 1. Д. 171.
6
Там же. Д. 19.
3

н.и. Привалова. «Прокофий Ляпунов»
Начало 1920-х гг.
Смута или Смутные времена, по выражению некоторых историков, оставили
глубокий неизгладимый след в истории России.
Чудовищной волной пронеслись эти 15 лет над обездоленной землей, разрушая и губя все по пути. Эта волна Смуты заглянула и в престольные палаты царя,
и в богатые хоромы бояр, и за прилавки купца, и дымную, покривившуюся лачугу
мужика. Не оставила она в покое и вольных людей без роду и племени – захватила,
закружила и их в своем водовороте. В такие смутные эпохи обычно обнаруживаются
все страсти, язвы, пороки нации, но наряду с этим, хоть и редко, нет-нет да блеснет
нечто здоровое, хорошее.
Как ранней весной ручей несет вместе с щепами и всяким ненужным хламом
красивую ветвь от дерева, с зелеными набухшими почками, которая кажется нам
такой свежей и светлой среди грязных, темных обломков, и жаль нам эту весеннюю ветку, жаль, ибо она в конце концов погибнет; так смутные времена наряду с
авантюристами и дурными порочными людьми, умеющими ловить рыбу в мутной
воде, заносит в свой водоворот и людей идейных, свежих, решительных и смелых,
сильных духом и телом. Одной из таких личностей, случайно занесенных в самую
середину этой «великой разрухи», и сыгравшей значительную роль в то время был
рязанский дворянин Прокофий Петрович Ляпунов. Он принадлежал к старинной родовитой семье Ляпуновых, которая на рубеже XVI и XVII в. играла руководящую роль. Издавна, как отмечают московские летописи, рязанцы отличались
«дерзким нравом» и «высокими речами». Иностранцы же удивлялись и хвалили
их храбрость. Потомки старинных рязанских бояр, теперь в 17 в. простые дворяне, братья Ляпуновы оправдывали эти типичные черты рязанцев. Особенно же
выделялся из семьи Прокофий. Высокий, стройный, красивый, он обладал большим умом и изумительной энергией, последняя не давала ему покоя; заставляла
рваться всегда вперед, действовать решительно и смело. Живя всегда порывом,
впечатлением, его не удовлетворяла спокойная трезвая жизнь – он жаждал борьбы. От природы заносчивый и гордый, Прокофий стремился к славе, хотел везде
быть первым.
ПРИЛОЖЕНИЯ

309

«Такие люди», говорил Соловьев: «Обыкновенно становятся народными вождями в смутные времена: истомленный, гнетомый нерешительным положением
народ ждет первого сильного слова, первого движения, и кто первый произнесет
роковое слово, кто первым двинется, тот и становится вождем народных стремлений». Прокофий и брат его Захар были первыми «смутьянами», выражаясь простым
языком в ряду восставших инсургентов.
Уже в год смерти Грозного (1584) мы узнаем их в уличной схватке, направленной против Богдана Бельского, еще совсем юными, им было тогда не более 20 лет.
Мятеж этот был поднят только двумя Ляпуновыми. Их страстный горячий призыв
заставил народ пойти за ними, и уменье владеть толпой – редкое и большое качество. За это после они подверглись ссылке. Здесь оба брата встали на защиту династии – черта особенно характерная для Ляпуновых – она проходит через всю их
деятельность.
Случилось так, что в 1603 г. до Бориса дошел слух о том, что из Рязани посылали
донским казакам разные «заповедные товары», как то: вино, горох, панцири, шлемы, свинец и пр. Обвинили Захара Ляпунова, и он должен был бежать и недолгое
время скрываться. Ляпуновы затаили эту обиду и впоследствии, как увидим, отомстили Борису. Народ не любил правительства Годунова, подозрительно относился
к царю, считая его «случайным» человеком на престоле. Строгая дисциплина, ряд
невыполненных обещаний, развитие шпионажа, принесение народных национальных задач личным интересам, сделало правительство это преступным в глазах народных масс… (небольшая утрата текста из-за обрыва листа – А. К.).
… всего появляются слухи о то, что царевич Дмитрий жив, спасся от рук убийц,
подосланных Годуновым. Понятно то недоумение, несомненно, охватившее население южных областей. Внезапно умирает Борис в 1605 г. и в этой смерти все видят
наказанье Божье, гнев Божий. На престол вступает юный неопытный мальчик сын
Годунова, Федор, нелюбимый народом; эта неприязнь перешла к нему от отца. Сохранились даже имена тех, кто был против Бориса и его сына. Первыми изменили,
по-видимому, воеводы Басманов и Голицын, но их сейчас же поддержали средние
помещики и вотчинники, дети боярские Тулы, Каширы, Алексина и Рязани, а среди
них на первом месте Прокофий Ляпунов «с братьею и со сверстники своими».
В 1605 г. под Кромами произошло столкновение заговорщиков во главе с Ляпуновым и немногих отрядов, оставшихся верными Годунову. И что же мы видим?
Ляпунов со своими рязанцами в союзе с казаками разогнал хорошо вооруженную и организованную 40000 армию!
А летопись в это время вставляет короткую, но характерную фразу: «Своровали
рязанцы Ляпунова». Опять это имя! Здесь глубокий смысл. В такие смутные эпохи
имеют влияние вожди. Ляпунов был вождь. Поднять мятеж среди верных до этого
отрядов – это что-нибудь да значило: нужно иметь большой талант, недюжинные
силы, дар слова – всем этим был богато одарен Прокофий.
Он снова стал на защиту царской семьи. Служилые люди, казаки, рязанские
дворяне и дети боярские, и другие перешли к самозванцу – с их помощью он овладел престолом. За их верную службу он обещал им поместья и деньги; сохранился
еще целый ряд обещаний, немногим отличавшихся от обещаний Бориса, также впоследствии не выполненных им. Тогда многие искренне верили, что самозванец –
истинный сын Грозного. Верил этому и Прокофий. Но ему суждено было царствовать недолго, всего год – он был убит. Эта ранняя смерть Самозванца, несомненно,
310

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

вызвала сочувствие среди дворян и детей боярских, заставили их глубоко задуматься. На престол вступает Василий Иванович Шуйский, потомок славной родовитой
семьи князей Шуйских, семьи любимой и уважаемой народом. Народная память
свято чтила имя его родного дяди Ивана Петровича Шуйского*, прославленного
в свое время за знаменитую геройскую защиту Пскова и другие подвиги, светлой,
талантливой личности. Вот как изображается он в известной песне, сложенной
в память об осаде Пскова:
«А не млад то светел месяц зарождается
Государь то Иван Петрович князь
На стене городской проявляется.
Он идет по стене не сторонится
Ядрам сустречь глядит, не морщится!»
Помнил народ и отца Василия – князя Ивана, погибшего смертью героя на
поле битвы. Не забудет он никогда этих имен. Василия же, теперь ставшего царем,
народ не любил, правда, уважал его, когда он «своими прекрасными речами» увещевал, воодушевлял их, без сомнения гордился им, когда Василий Иванович, стоя
на плахе, приговоренный к смерти, смело смотрел ей в глаза, не дрогнул, не просил
пощады, из его груди не вырвалось ни одного стона, мольбы. Но народ не верил ему
– в этом несчастие Шуйского, и «слишком для всех была памятна ложь Шуйского
в вопросе об убийстве Дмитрия. Здесь он лгал и лгал нагло, бессовестно. Ведь он
знал, что, говоря неправду, порождает недоумение среди умов относительно личности младшего сына Грозного. Он должен был знать, что это недоумение останется
в истории, среди потомства. Он не должен был лгать!
Воцарение Шуйского для всех было неожиданной новостью, но вместе с тем для
некоторых приятною. Вот что говорит об этом Исаак Масса: «Все жители были довольны избранием Василия Шуйского, исключая тех, которые находились в землях,
прилегавших к Польше и Татарии, в земле Северской и области Камарицкой, а именно: Путивль, Елец, Тула, Кромы, Рыльск и многие другие соседние города. Жителей
их умертвили гонцов, сожгли царские письма, присланные из Москвы, самого царя
обругали изменником и грозили мстить ему до последней капли крови. Примером
свои они возбудили восстание в нескольких городах, по всему Приволжью, в Астрахани и соседних с нею областях. Все они поклялись мстить за смерть Лжедмитрия».
То, что не было всенародно земского избрания, то, что Шуйский был выкрикнут из толпы кучкой сочувствующих ему людей, не только вся земля, а и Москва
ничего не знала, замечает летописец – вот это не нравилось народу. Почему так спешили с этим воцарением? Зачем не спросили совета всей земли? Что-то да не так.
Являлось недовольство, подозрение, недоверие. Тем более во главе правительства
стала боярская дума, куда вошли все удельные князья. Умные люди прекрасно понимали, что вся власть теперь должна перейти к боярам, к высшей знати. Понимал
и предчувствовал это и Прокофий Ляпунов. Шуйский являлся первым ограниченным монархом. Вступая на престол, он ограничил свою власть, и условия ограничения изложил в грамоте, разосланной им по областям. Царь обязывался никого не
казнить, не осудя истинным судом с боярами своими.

На самом деле, Иван Петрович Шуйский был дальним родственником царя Василия Шуйского. –
Прим. публ.
*

ПРИЛОЖЕНИЯ

311

Не наказывать за вину преступника его родню и семейство, не конфисковывать
их имущества; не верить доносам, ложных доносчиков наказывать, все дела решать
по суду и следствию. Но все эти государственные акты не были применены на деле.
Народ не верил царю, он не внушал ему доверия, благодаря своему прошлому. Как
только эти грамоты были прочтены по городам и селам, так начинается целый ряд
восстаний.
Появляются слухи, что Димитрий спасся, жив и отнимет престол у Шуйского.
Другими словами, начали говорить о втором Самозванце, когда еще не было лица,
согласившегося бы взять на себя это имя. Повинуясь своей энергической природе,
той внутренней силе, которая толкала его всегда вперед, восстал против Шуйского и Прокофий Ляпунов. Ему, как мелкому дворянину, особенно было неприятно
правление высшего боярства, ставшего теперь у власти, его злейшего давнего врага
в земельном и крестьянском вопросе. Едва ли он верил в верность слухов относительно второго Самозванца, т.е., что это действительно Димитрий, спасшийся от
смерти, наверное, он как и многие роды находится в неведении относительно этой
личности. Громадное властолюбие толкало туда, где по происхождению он не имел
права быть. Пылкий и страстный с горящими глазами он зовет рязанцев восстать
против Шуйского, говоря, что последний не по праву завладел престолом, а действовал подкупом. Почему не было Земского Собора, воли всей земли? Власть отдана ненавистному боярству.
Ему удалось поднять за собой весь высший слой провинциального боярства,
детей боярских больших и средних статей. Смуту, начавшуюся против Шуйского,
можно назвать народной, до некоторой степени она имела характер социального движения. Душой восстания становится Болотников, который явился к князю
Шаховскому, еще ранее восставшему во главе города Путивля против Василия, последний поручает ему целый отряд. Человек незнатного происхождения, бывший
холоп, Болотников старается пополнить свой отряд людьми того же общества, из
которого вышел сам. Так он рассылает всюду грамоты, и своих агентов. По его приказу, говорит летопись: «Собрахуся боярские люди, и крестьяне, с ними же пристаху украинские посадские люди, и стрельцы, и казаки, и начаша по градам воевод
имати и сажати по темницам. Бояр же своих домы разоряху и живот грабяху, жен
же их и детей позоряху и за себя имаху». Всем этим людям он обещает именем пока
еще не существующего Димитрия прощение, волю и другие милости. Таким образом, Болотников поднимает низшие массы не только против царя, не вообще против родовитых богатых людей. На первых порах мятежникам везет. Им удалось разбить царские отряды у Кром и Ельца. Болотников двинулся, ободренный победой,
к Москве. Здесь к нему по дороге присоединяется много городов, между которых
встречается и Рязань.
В челе восставших рязанцев были два брата Ляпуновых и дворянин Григорий
Сумбулов. Соединенные силы взяли город Коломну и разорили его, а затем остановились в селе Коломенском над Москвой-рекой. Свои русские люди осадили
Москву – это было для жителей невиданным и неописанным зрелищем. За этим
восстанием последовали другие: на Нижней Оке поднялись иногородцы вместе с
холопами, под предводительством Ивана Доможирова, боярского сына и двух мордвлян (так в тексте – А.К.) (Москвов и Воркодин). На низовьях Волги появляются
казацкие шайки со своим самозванцем Илейкой Муромцем. Положение Шуйского
было критическим. Население его не любило. Между тем в Москве хлеб страшно
312

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

вздорожал, начался почти голод. «А кто же хотел терпеть голод для Шуйского?» –
метко замечает Соловьев. И не сдобровать бы царю Василию. Наверно можно сказать, что он был бы побежден, если бы не та рознь, внезапно открывшаяся между
его врагами. Дело в том, что дворянское ополчение с Ляпуновым очень скоро поняло цель и стремление Болотникова. Последний не старался их скрыть; ибо, по
словам Патриарха Гермогена, он велел холопам «побивати своих бояр и жен их»,
суля им за это вотчины и поместия, а также хотел за верную службу «давать боярство
и воеводство и окольничество и дьячество. Такое разбойническое поведение шаек
Болотникова помогло Ляпунову увидеть, с кем он имеет дело, союзники его – враги
ему и его людям.
Между тем Шуйский хотел перевести на свою сторону Прокофия. И однажды
он послал к нему своего племянника Скопина-Шуйского, близкого друга Ляпунова.
Тот тихонько, ночью пробрался к нему в лагерь, и там они долго говорили. Скопину,
по-видимому, удалось уговорить Ляпунова, так как 15 ноября 1606 г. он перешел на
сторону Шуйского. И его отряд вошел в город. Хотя правление Шуйского и было
несимпатично, но он все же стоял за сохранение государственного порядка, а Болотников, в конце концов, пришел бы к полнейшей анархии, а следовательно, истребил бы и дворян, и детей боярских. За то, что Ляпунов явился с повинной царь,
пожаловал его саном дворянина; и он стал воеводою вместе с Сумбуловым в Рязани.
За рязанцами ушли в Москву и дети боярские, а немного времени спустя и мелкие служилые люди Истомы Пашкова (Тула). Теперь силы царя Василия увеличились, и дело было им выиграно. Под Москвой остался один Болотников. Шуйский
обещал ему пощаду, если он сдастся. Болотников гордо отказался. И тогда царь, командуя сам, вместе с Ляпуновым ворвался в лагерь, и армия Болотникова обратилась
в бегство. Избиение было беспощадное. Болотников убежал в Калугу. Со страшной
суровой жестокостью был подавлен мятеж. Но усмирение восставших еще не было
закончено, как из Северской земли явился новый Лжедмитрий II, Тушинский Вор.
Его поддерживали польско-литовские и казацкие отряды. И вот летом 1608 г. новый
самозванец остановился в селе Тушине, недалеко от Москвы. Ляпуновы остаются
верны Шуйскому. Не раз Прокофий счастливо отбивал нападения врагов, за что
получил горячую благодарность от царя «за усердие и верность». Необходимо заметить, что рязанский воевода оставался верен не Шуйскому, а тому государственному порядку, который намеревались нарушить тушинцы. Ради спасения земли он
терпел царя. Из боязни же нарушения порядка восстают один за другим северные
города против Самозванца (Устюг, Вологда и др.).
Положение дел обострилось. У Вора было мало сил, еще меньше дисциплины,
но и в Москве было не лучше. Платонов замечает: «В Москве благодаря Тушину все
сословия дошли до глубокого политического разврата. Москвичи служили и тому,
и другому государю: и царю Василию, и Вору». Итак, оба противника были слабы,
ни тот, ни другой не в состоянии были одержать победы. И вот тогда Шуйский обращается за помощью к шведам – для переговоров был послан Михаил Васильевич Скопин-Шуйский. Вспомогательный отряд шведов под начальством Делагарди
вместе со Скопиным двинулся к Москве. По дороге Скопин разгромил под Тверью
шайки Вора. Несколько слов об этом человеке – это была симпатичная обаятельная личность, несмотря на свою молодость (ему было тогда 24 года), обнаруживший
уже большие таланты. Он обладал редкой способностью нравиться людям. Народ
любил, боготворил его, и в тайне лелеял мечту после смерти бездетного Василия виПРИЛОЖЕНИЯ

313

деть Михаила Московским государем. Тушинцы вскоре были прогнаны из-за Волги
назад к Москве. Северные земские ополчения пошли на помощь Москве. Скоро в
Александровой слободе, куда по указу Скопина стекались отдельные отряды, собралось большое войско. Сюда же пришел и он сам.
В это время Прокофий, не умевший никогда ждать, рука которого «хваталась
за дело прежде, чем успевала подумать о том голова», посылает молодому воеводе
грамоту, в которой бранит Василия и предлагает князю престол, поздравляя его уже
в царском достоинстве. Умный, даровитый полководец был сродни горячей, смелой
душе Прокофия. Князь Михаил разорвал грамоту и умолчал о ней, но, тем не менее,
дело это открылось. До этого еще времени Ляпунов тайно проникал не раз в Москву
к Гермогену. И там в душной тесной келье вел длинные беседы с патриархом, прося его отрешить Шуйского от царства, и его разрешить от клятвы, данной царю.
Но Гермоген не соглашался, он говорил: этого нельзя делать теперь, ибо народ так
изолгался, испортился, пал нравственно, что свести царя значит погубить Русь. Говорят, Прокофий на коленях, протягивая руки, стуча лбом в пол, со слезами умолял.
Старец остался непреклонен. Откуда эти слезы? Это страстное желание, во чтобы
то ни стало свести Шуйского? Горячая мольба, доходившая до рыданий, до стонов,
пылкий неудержимый порыв, порыв Ляпунова?
Прокофий видел, какие широкие размеры принимает Смута, слышал ропот и
недовольство царем, видел сам его слабость, уже немолодые годы, чувствовал, что
только молодая энергия, крепкий и сильный талант, обаятельная личность, подобно Скопину-Шуйскому в состоянии еще удержать расшатавшееся государство, потушить пожар. Не нужно забывать, что это был человек русский и душою, и телом и
крепко исключительно почти до боли любил родину. Любил ее всю, какая она есть,
часто неласковую и недобрую, но всегда такую родную и близкую.
Любил ее широкие необъятные степи, с высокой, волнующейся травой, кудато вдаль уходящей извилистой дорогой и узкой темной полоской леса на горизонте.
Тихо кругом. Далеко в небе льется серебристая нежная песнь жаворонка, вот гдето заржала лошадь, раздался сердитый крик мужика, хлыст кнута, скрип колеса и
опять все смолкло. Любил весну, с ее тихими, темными, медленно гаснущими зорями, с несказанным ароматом трав и цветов, с отражением звезд в спящей спокойной
реке, между камышами… со всеми ее чудесами и поэзией. Любил слушать и русскую
заунывную, тягучую печальную песнь, и сладость и какую-то увлекательную беспокойную, грустную скорбь. «Русская правдивая, горячая душа» звучит в нашей песне
и «так хватает за сердце, хватает прямо за его русские струны».
Все это было такое родное и близкое, давно знакомое. Почем знать, может быть,
не раз эти картины проносились перед мысленным взором Прокофия, и сердце его
больно сжималось: ведь родина, это самая родина была в опасности. Казалось, умы
были растеряны, мысль притупилась. Земля погибла. Но была и еще причина, заставляющая Прокофия хмуриться. К этому времени был уже издан указ Шуйского
1607 г., по которому все крестьяне были закреплены там, где они находились, т.е.
на землях вотчинников и монастырей. Дело в том, в голодные годы 1601, 2, 3 гг.,
когда был свободный выход, многие крестьяне разбежались с земель мелких дворян
и поселились там, где им жилось тогда лучше и легче, у богатых владельцев и монастырей. Если уходит один, два крестьянина от крупного вотчинника, у которого их
тысяча, то такой уход совершенно незаметен. Но если уходит хотя бы один крестьянин мелкого помещика, например, Прокофия Ляпунова, у которого из 150 десятин
314

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

обработаны только10, 12 всего 3, 4 жалких крестьянских двора, то такой уход для
него разоренье. Таким образом, этим указом разорялось мелкое дворянство, в том
числе и Ляпунов.
Правда, этот указ не был проведен в жизнь: этому помешала смута, но, тем не
менее, он был издан, издан Шуйским крупным землевладельцем. Во всяком случае,
Прокофий знал об этом указе. Понятно теперь вытекающая отсюда неприязнь его
к царю. Этим, если не совсем, то хотя бы отчасти можно объяснить его просьбы и
слезы у Гермогена, и настойчивость, проявленную им в свержении Шуйского.
Словом, это была мятущаяся, чуткая душа, вечно к чему-то стремящая, чегото хотящая. Буду продолжать дальше. Мы оставили Скопина-Шуйского в Александровой слободе. Отсюда он вместе с войском поспешил к столице. Тогда тушинцы
с поляками бросили осаду Троицкого монастыря, длившуюся 16 месяцев. Оставили
затем и Тушино. Вор бежал в Калугу. Москва в 1610 г. победила снова благодаря подвигам жителей Севера и молодого Скопина. Еще не было кончено с Вором, как Русь
ожидало новое несчастье. Король Польский Сигизмунд в сентябре 1609 г. осадил
Смоленск. Поход короля был ответом на союз Москвы и Швеции. Внезапно, между
тем, умирает любимый всеми и уважаемый Скопин-Шуйский. Его преждевременная и неожиданная смерть приписана была отраве, которую, якобы, дали ему Шуйские из боязни его авторитета среди народа. Против короля к Смоленску выступил
с войском брат царя Дмитрия, неспособный, изнеженный щеголь, никем нелюбимый. Около Клушина произошла битва между русскими и поляками (24 июня
1610 г.). Московское войско было разбито на голову и в беспорядке прибежало в
Москву. Понятен тот ужас, какой овладел москвичами. Тотчас же, как умер Михаил
Васильевич Скопин-Шуйский, Ляпунов восстает открыто против Василия, думая
как бы свести его с престола. Он рассылает грамоты и своих агентов по городам,
возбуждая население против царя, упрекая последнего в смерти племянника. Вот
как об этом говорит Новый летописец: «Егда же умре боярин князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский, слыша о смерти его Прокофий Ляпунов наипаче прият
вину на царя Василия и насчет писати по градам, якобы князь Михаил Васильевич
умори царь Василий, а он хочет смерть его мстити над царем Василием и в Калугу к
ворю писа и чисто с ним ссылашася, больше же всех умысл его был на царя Василия
со князем Василием Голицыным и иными боярами»** и т. д.
Прокофий посылает племянника своего Федора Ляпунова в Зарайск к воеводе
сказать, что он хочет отомстить за смерть Скопина. Но воевода Зарайский остался
верен Василию, послал царю грамоту Прокофия, объявляя ему измену Ляпунова и
прося людей на помощь себе.
Лишь только Ляпунов услышал о помощи, пришедшей в Зарайск, он отступил
от Москвы и перестал ссылаться с Вором. На Москве между тем «начаша людие
колебатися», особенно после Клушинского поражения, которое глубоко поразило
москвитян, поставив их в безвыходное положение. Винили во всем Шуйского.
Стали поговаривать, что их государь несчастлив, что из-за него все беды на Руси и
кровь льется, земля же пустеет. Захар Ляпунов по совету брата с приятелями своими возбуждал народ. К ним присоединилась большая часть населения столицы,
«то же и вся Москва» – замечает летописец. Ляпунов с множеством народу явился

В Новом летописце по этому поводу читается близкий, но другой текст. – Прим. публ.

ПРИЛОЖЕНИЯ

315

на Лобное место, где уже ждала громадная толпа, видя что-то необыкновенное.
Собралось так много людей, что вынуждены уйти из города к Серпуховским воротам, т. к. Красная площадь не могла всех вместить. Среди присутствующих находились дворяне, бояре, духовенство с патриархом Гермогеном, насильно приведенным, и торговый люд. «Патриарх зрящи», читаем мы у летописца: «народ
возумщенный плакал зело и елико можаще с молением увещевал их, да престанет
от такого начинания; бояре же немногие пособстваху патрираху за царя Василия
и видеша, яко никто не успевает уклонишася всю к оному Совету и вси возопили
единогласно: да сведен будет с царства царь Василий». Итак, после крика и шума
решили, наконец, свести Шуйского. И в июле 1610 г. Захар Ляпунов с единомышленниками «ссадил» царя с престола.
Он был насильно пострижен в монахи. Братья же царя были посажены под
стражу. Шуйский все время держал себя с достоинством. Ляпуновская партия предлагала избрать на царство князя Голицына. Задолго еще до свержения Шуйского
нашлись люди, которые не хотели идти к Вору в Калугу, ни в Москву к Шуйскому.
Они же во главе с митрополитом Ростовским Филаретом и боярской семьей Салтыковых просили Сигизмунда отдать на Московский престол сына своего Владислава,
ограничив его власть договором (4 февраля 1610 г.). Король согласился. И вот, когда был свергнут Шуйский, гетман Жолкевский, придя в Москву, требовал от москвитян признания королевича царем. Придворная знать, бояре хотели Владислава
потому, что они боялись черни, сочувствовавшей Самозванцу, который был олицетворением всякого беззакония и непорядка. В конце концов, москвичи присягнули
Владиславу. Присягнул ему и Прокофий Ляпунов, также из боязни господства черни. Скоро, однако, обнаружились замыслы и желания Сигизмунда. Он, отпуская
на царство сына, тайно хотел сам сделаться Московским государем. Поляки, между
тем, держали себя дерзко и вызывающе относились к русским, как победители к побежденным. Они грабили и разоряли русских людей.
Народ, и прежде не любивший поляков, теперь открыто стал против Владислава, требуя другого царя. В это время пришла неожиданная весть о смерти Самозванца в Калуге (в конце 1610 г.). Некоторые бояре (Салтыковы) продолжали желать
Владислава, гтовы были даже признать Сигизмунда. Патриарх Гермоген открыто
стал против иноземцев, рассылал всюду грамоты, призывавшие стать на защиту
Русской земли, православной веры. Еще раньше призыва Гермогена стал самостоятельно действовать против поляков Прокофий Ляпунов. До смерти Вора Ляпунов
оставался верен королевичу, брал даже города на его имя (Пронск). Теперь же, когда
русские дружно поднялись на защиту своего отечества, и Смута получает характер
национального движения, когда его духовный отец приказал идти спасать веру, первым же горячо взявшимся за дело и подавший призывной клич был, разумеется,
Прокофий. Его голос сильный могучий снова раздался, призывая на борьбу с иноверцами. Его талант искусного и храброго полководца, большой государственный
ум как нельзя более пригодились. Он является вождем восставших. Вокруг Прокофия собирается самая разнохарактерная армия. Здесь встречаем служилых людей, пришедших из разных городов и северных (?; м.б. северских – А. К.) казаков с
Просовецким, и тушинцев под начальством тушинских бояр князя Дмитрия Трубецкого и Заруцкого. Сюда же идут холопы и крепостные. Казакам Ляпунов обещает большую награду, а крепостным и холопам свободу и жалование. Даже Сапега
выразил сражаться против своих братьев поляков. Тот самый Сапега, который та
316

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

усердно осаждал Троицкую Лавру, много пролил крови, оставив вдов и сирот в Русской земле. Ляпунов принял и Сапегу (хотя, впрочем, он после почему-то раздумал
сам). Вообще, Прокофий не очень-то разбирается в людях. Вернее, он слишком им
верит и потому часто попадает в обман. Скоро это громадное ополчение, известное
в истории под названием первого, двинулось к Москве. Между тем в столице не
было спокойно. Бояре и те русские, которые засели там вместе с поляками смотрели
на движение в земле, как на бунт воров, в ополченцах видели беззаконщиков. Народ же простой, презираемый и оскорбляемый поляками, с нетерпением ждал своих
освободителей.
«Горе, горе! – восклицает с тоскою летописец, говоря о разорении государства:
«увы, увы! Како в наши дни видеша очи и умы наши слышащее еще о таком разорении и запустении, о царствующем граде Москве от безбожных Латын, от польских
и от литовских людей, от своих злодеев изменников и богоотступников, от боярина
Михаила Салтыкова с товарыщы». В этих словах слышатся горечь и отчаяние патриарха, страдания верующих, слезы человека.
Михаил Салтыков и другие бояре решили написать Ляпунову, чтобы он не затевал восстания. Написав грамоту, они понесли ее к патриарху Гермогену для скрепления. Патриарх же отказался подписать и сказал, между прочим, так «… А к Прокофию
Ляпунову стану писати: будет королевич на Московское государство и креститься в
православную христианскую веру и Литвы из Московского государства не выведет,
и я их благославляю и разрешаю, как крест целовали королевичю, идти под Московское Государство и померети всем за Православную христианскую веру».
И когда Михаил Салтыков в гневе выхватил нож и хотел его ударить ножом,
80-летний старец громким голосом, осенив его крестом, проговорил: «сие крестное
знамение против твоево окаяннова ножа; да буде ты проклят в сем веце и в будущем».
Москвичи ненавидели поляков, и часто на улицах происходили небольшие
столкновения, скоро, правда, прекращавшиеся. Наконец, перед самой Пасхой
19 марта в Китай-городе поляки начался ожесточенный бой. Из Китай-города поляки ворвались в Кремль, где и заперлись, а Москву подожгли. Дул сильный ветер,
и город сгорел буквально дотла. Несколько дней еще продолжались стычки поляков
с населением. На другой день после пожара подошел к сожженной Москве Прокофий Ляпунов с войском. Громадная рать обложила Кремль и Китай-город.
Таким образом, поляки оказались в засаде [sic!], а также и боярство, не сочувствовавшее восставшим. Людей у поляков было мало, припасов и того меньше.
Положение было серьезное. Сигизмунд не мог идти на выручку, так как у него не
было сил. В разоренной и осажденной Москве уже не было больше правительства.
Никто не хотел повиноваться боярам, сидящим в осаде вместе с поляками, их
считали изменниками. Нужно было создать новую власть. Тогда от разных частей
ополчения были посланы на общий совет депутаты. Решено было «всею землею»
избрать трех начальников, которые бы правили всею страною и всем войском. Так
королевская власть перешла «троеначальникам»: Прокофию Ляпунову, Заруцкому
и Трубецкому. Причем, главное начальство над войском вручили Трубецкому, Заруцкий и Ляпунов были назначены его помощниками. Но на деле вся власть перешла к Ляпунову, он захватил ее и крепко держал в своих руках. Новый летописец
замечает, что между начальниками шла «великая рознь», соревнование. Каждый
хотел быть почитаем больше другого. Прокофий отличался знанием дела, распорядительностью, безумной храбростью и, будучи хорошим оратором, он воодуПРИЛОЖЕНИЯ

317

шевлял солдат. «Всего Московского воинства властитель скачет по полкам всюду,
как лев рыкая», читаем в летописи.
Его больше уважали и слушались окружающие. Трубецкой и Заруцкий завидовали ему, особенно же Заруцкий, отличавшийся такими же бешеными страстями,
как и Ляпунов; ибо Трубецкой все время оставался в тени «ему чести никакой не
было» – прямо отмечает летописец. Прокофий со своей стороны держался независимо, гордился тем влиянием, какое приобрел над войском. Даже больше того
своим высокомерным отношением он глубоко задевал самолюбие у честных людей
и самих бояр. Приходившие к нему целыми часами дожидались у дверей избы, невпускаемые. Особенно же страдали от его жестокости казаки, почему и ненавидели
его всеми силами души.
Здесь снова повторилась ошибка, которые мы уже наблюдали в лагере Болотникова. Опять соединились сословные враги: дворяне-землевладельцы и «тушинские воры», холопы, казаки, крепостные люди. Ясно, что ужиться вместе они и не
могли. Их интересы были различны. В то время как холоп, крепостной потому и
пошел в ополчение, что ему обещали свободу, дворянин ни в коем случае не мог
согласиться на это: ибо ему было невыгодно лишаться дворовых рабочих рук. Казаки же, вольные люди, стремились стать ровней дворянам, последние же считали
себя выше по происхождению, и в их отношениях к казакам обидное презрение,
задевавшее и оскорблявшее человеческое чувство последних. Заруцкий, предводитель казачества, совершенно распустил вверенные ему отряды. Они страшно
бесчинствовали, воровали и грабили по городам и дорогам; жителям от них, как
говорится, житья совсем не стало. Многие же ратные люди, стоящие под Москвой,
умирали от голода. Лишь дружины дворян и детей боярских еще не утратили дисциплины, всецело повинуясь своему строгому начальнику Ляпунову. Прокофий
не раз делал выговор Заруцкому, говоря, чтобы он держал своих казаков в повиновении, так как соседние крестьяне и простые люди жалуются на них. Заруцкий
и всегда завидующий Ляпунову, теперь возненавидел его и искал только случая,
избавиться от опасного соперника. Все это видя, ратные люди вместе с казаками
решили написать челобитную. В ней они говорили, чтобы воеводы не ссорились
друг с другом, а жили бы в согласии, ратных людей жаловали бы по достоинству, а
не по выбору. Себе бы брали поместья и вотчины бояр-изменников, сидящих в Москве с поляками, опять-таки по достоинству, в меру, не злоупотребляя, а остальные
вотчины и земли взять бы во Дворец и «тем кормить и жаловать их ратных людей».
А также между собой ратные люди не должны преследовать и попрекать тем, что
одни служили у Тушинского Вора, другие у царя Василия. В ополчении также были
люди, которые раньше служили боярам, теперь изменившим родине, и засевшим
в Москве. И о них говорилось в челобитной, а именно: «… с тех людях помысля
сказать им указ в каком чине им служить…».
И о других многих нуждах говорилось здесь. Написав челобитную, солдаты отдали ее воеводам. Начальники прочитав ее, стали судить о ней разно. Трубецкому и
Заруцкому она не понравилась. Понятно почему: она шла вразрез с их основными
взглядами на обладание вотчинами. Наоборот, Прокофий сейчас же примкнул к челобитной. Кроме того, он, не посоветовавшись с товарищами-воеводами, написал
еще приговор 30 июня 1611 г. По этому приговору не по праву присвоенные вотчины и поместья отнимаются обратно. Жалованье и земельную награду будут получать не все, а только те из казаков, которые давно служат Московскому государству.
318

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

За своеволие, грабежи казаки теперь должны были строго отвечать. Те из них, которые служили в должностях по администрации, решено было свести и заменить
дворянами. Там еще мы находим место: «посылати по городам и волости для кормов
дворян, с ними для рассылки детей боярских, и казаков, и стрельцов».
Относительно же тушинцев читаем следующее постановление: «боярских крестьян и людей по сыску отдавать назад старым помещикам».
Было постановлено еще, что в этих войсках образуется целый ряд учреждений
(Дворец, Большой Приказ, Разряд, Московское министерство финансов [sic!] и т.д.).
Когда казаки прочитали этот приговор, они услышали, что их хотят отодвинуть на
задний план, то сильно заволновались. Стали злобствовать, снова загорелась ненависть к Ляпунову, припомнились прежние свары, обиды. И с этого времени, говорит
летописец, «казаки – начаша мыслити как бы его убить».
Случилось, что за какую-то вину со стороны казаков, Прокофий, выведенный
из терпения, приказал их казнить, утопив в реке. Казаки вынули своих товарищей
и привезли в таборы под Москвой. Сейчас же собрали круг, где была доказана вся
несправедливость поступка. Соловьев говорит, что в этом случае правда была на
стороне казаков. По приговору смертная казнь может быть применима с согласия
только всей земли. Как бы то ни было, и жизнь Ляпунова была в опасности.
И без того давно озлобленные против него, теперь казаки совершенно озверели. Ляпунов бежал к Рязани. Казаки одумались и испугались: они прекрасно понимали, что на свободе Прокофий опаснее для них, нежели в лагере. Всею ратью
догнали его и уговорили вернуться. Однако, несмотря на всю рознь среди войска, с
поляками дрались часто, притом решительно и храбро, очистили от врагов Кремль,
отогнали от Москвы Сапегу. Но все эти удачи нужно приписать, главным образом,
деятельному и большому военному таланту вождя Ляпунова. Главным и самостоятельным распорядителем всегда был один он. Вот почему поляки также желали
смерти Ляпунова. Своевольные, потерявшие всякую дисциплину тушинские воры
и казаки не были им страшны, но даровитый полководец во главе с хорошо обученным дворянским ополчением был им несносен и опасен. Итак, Прокофий на
свою беду снова вернулся под Москву. Казаки еще более «начаша зло мыслити на
Ляпунова». К ним присоединились многие поляки и их воеводы Заруцкий и Трубецкой. Последние особенно склоняли своих людей на недоброе дело. Заруцкий,
сговорившись с польским воеводой Кремля Гонсевским, вместе написали грамоты
от имени, якобы, Ляпунова, в которых он ссылался с поляками, и велит городам
повсюду ловить и бить казаков. А впоследствии, если приведет бог, совершенно истребить весь этот злой народ. Искусно была подделана подпись Прокофия. Атаман
Заруцкий принес эту грамоту на общее обсуждение товарищей. Собралась сходка.
Заруцкий и Трубецкой на собрание не явились. Послали за Прокофием. Он два
раза отказался. Наконец, в третий раз он пошел, в одной рубахе, без оружия, веря
по обыкновению и людям, и своему умению владеть толпой. Когда он явился среди
казаков, то начался большой крик, шум, так что трудно было разобрать, в чем дело.
Ему, наконец, показали грамоту, подписанную им, и назвали изменником. Ляпунов увидел подпись и спокойно сказал: рука похожа на мою, только я не писал.
Ему не поверили. Снова начался спор. Тогда атаман Сергей Карамышев выхватил
саблю и изрубил Прокофия на куски. Нет сомнения, что Ляпунов, отличавшийся
силой и ловкостью, долго защищался, прежде чем умереть. Вместе с ним был убит
Иван Ржевский. Сохранилось известие, что Ржевский раньше был в большой ссоре
ПРИЛОЖЕНИЯ

319

с Ляпуновым, давний его недруг. Здесь же, видя правду на стороне Ляпунова, заступился за него, говоря, что Прокофий не виноват. И за эту честность поплатился
жизнью. Случилось это 22 июля 1611 г. Здесь уместно будет повторить фразу, сказанную шведским полководцем Делагарди над трупом его юного друга Скопина:
«русские не умеют ценить своих лучших сыновей».
А когда через 4 дня отпевали тело Прокофия, то во время похоронного пения
раздались рыдания. Плакал рязанец, а рядом рыдал казак. Что это раскаяние, внезапно вспыхнувшая жалость, любовь к этому удивительному человеку или горькое
предчувствие грядущих бед?
Не стало того, кто имел глубокое нравственное влияние на окружающих. Кто
своей изумительной силой воли не раз сдерживал грубые страсти.
Солдат. Не стало Прокофия. Его боялись, многие не любили, но его уважали.
Со смертью Ляпунова рушился тот небольшой порядок, который еще поддерживался среди войска. На бедную истерзанную Русь с новой силой обрушилась волна
смуты. Казаки неистовствовали. Многие честные люди, дворяне и дети боярские
от казачьего бесчестья, насилия и оскорбления бежали из-под Москвы. Некоторые
из них нарочно искали смерти только, чтобы не видеть тот ужас, который наводили
беснующиеся холопы.
Повсюду свирепствовали польские шайки. Они убивали и мучили жителей,
жгли дома их. Когда же наступили холода, то положение народа стало еще ужаснее:
совершенно разоренные поляками, лишившись жилищ, многие из них замерзали
по полям и дорогам. Образовывались партизанские отряды. Недаром это тяжелое,
лютое время было прозвано стариками «лихолетьем». Первое ополчение, таким образом, распалось. Казалось, все было кончено. Русь была отдана во власть иноземцев. Но Бог не допустил до этого. Остались еще честные люди, горячие патриоты,
усилиями которых сорганизовалось Второе ополчение, окончательно восторжествовавшее над врагами и Смутой. Истощенная, изнуренная земля смогла теперь
глубоко и свободно вздохнуть после целого ряда несчастий и бед, обрушившихся
на нее. Между тем, не было уже Прокофия Ляпунова, трагической личности, человека действительно разбившего цепи и надрывавшего силы, промелькнувшего так
быстро и светло на темном фоне истории смуты. Не было уже того, кто более других
имел права теперь, в годину возрождения родной земли вместе с ней вздохнуть широко и радостно усталой грудью.
Тезисы:
1. Из богатого прошлого Ляпунова видно, что это незаурядный талантливый,
даровитый человек, умеющий владеть толпою. Он всегда преследовал интересы народа и вставал на защиту династии.
2. Второй период Смуты – социальные движения, окончательно расшатавшие
государство (1606–1610).
Первое восстание Ляпунова против Шуйского. Его мотивы:
1) Неожиданное, быстрое избрание на царство Василия Шуйского наводило на
раздумье, сомненье, были подозрения, что действовал подкуп.
2) Недовольство высшим боярством, ставшим у власти, бывшим всегда злейшим врагом мелкого дворянства в земельном вопросе.
3) Уверенность многих, что самозванец – истинный царевич Дмитрий.
4) Пылкость и страстность, крайнее властолюбие вождя Ляпунова.
320

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Против Шуйского соединились сословные враги: с одной стороны, мелкое служилое дворянство; с другой – казаки, крепостные крестьяне, холопы. Началась социальная рознь, которая заставила Прокофия уйти обратно к Шуйскому.
3. Второе восстание Ляпунова против Шуйского, приведшее к свержению царя.
Поводом к восстанию послужила неожиданная, ранняя смерть народного любимца
Скопина-Шуйского. В основе же движения Прокофия лежало давнее недовольство
царем, как представителем высшей знати и крупного землевладения и исключительная серьезная любовь Ляпунова к родине.
4. Третий период Смуты: национальное движение, в котором приняли участие
все классы общества. (1610–1613).
Талантливый, искусный полководец, блестящий оратор Ляпунов является организатором Первого земского ополчения. По его призыву собирается самая разнохарактерная армия. Снова столкнулись сословные интересы: сошлись холопы и
помещики вместе. Возникают недовольство, ссоры, столкновения, зависть среди
начальников (Трубецкого, Заруцкого и Ляпунова), результатом чего является мученическая смерть вождя и распадение ополчения.
Центральный архив Нижегородской области. Ф. 885. Оп. 1. Д. 171. Л. 1–6.
Рукопись-автограф.

ПРИЛОЖЕНИЯ

321

о меСте ПогреБения ПроКоФия ЛяПунова
(от редактора)
Место погребения Прокофия Ляпунова когда-то было совсем неизвестно
исследователям. Николай Михайлович Карамзин упомянул о гибели Ляпунова,
которого он считал «мужем силы, достойным Стратигом и Властителем» в последнем 12-м томе «Истории государства Российского». Историограф, с горечью
предположил, что тело Прокофия Ляпунова, «искаженное злодеями, осталось,
может быть, без Христианского погребения, и служило пищею вранам, в упрек
современникам неблагодарным, или малодушным, и к жалости потомства!».
Сказано это на самых последних страницах неоконченного труда Карамзина со
ссылкой на «Сказание Авраамия Палицына» и «Летопись о многих мятежах». Источник сведений о надругательстве над останками Ляпунова можно видеть в боярской грамоте января 1612 года, опубликованной в «Собрании государственных
грамот и договоров». Окружная грамота Боярской думы в Москве против руководителей подмосковного ополчения была направлена по городам в январе 1612
года. В ней упоминалось, что после убийства Ляпунова «тело его держали собакам на снеденье на площеди три дни» (СГГиД. Т. 2. С. 584). Если бы судьба дала
историографу Карамзину время для завершения его «Истории», возможно, что
недоразумение с отсутствием сведений о погребении Ляпунова было бы им исправлено. Но это сделали первые читатели карамзинской истории и его младшие
современники.
В 1835 году вышла в свет работа библиографа Публичной библиотеки Ивана Павловича Быстрова «Краткое сведение о месте погребения Прокопия Николаевича (так! – Ред.) Ляпунова» (CПб., 1835). Он обнаружил рукопись церковного
Устава с записью сына Прокофия Петровича Ляпунова – Владимира, сделавшего
вклад в Наболочинский (Облачинский) Рязанский монастырь, располагавшихся в
нескольких верстах от его вотчины в селе Исады. В записи говорилось о вкладе на
помин души «родителей наших», что и дало основание И. П. Быстрову говорить о
найденном месте погребения Ляпунова. Однако вскоре выяснилось, что есть прямое указание на место погребения Прокофия Ляпунова, вошедшее в текст так называемой «Рукописи Филарета», содержащей переработку Сказания о Смуте князя
Ивана Михайловича Катырева-Ростовского. Памятник впервые был опубликован в
1837 году, Н. М. Карамзину он был известен по неполной копии. В рассказе о смерти Прокофия Ляпунова в «Рукописи Филарета» сообщались уникальные детали о
«честном» погребении Ляпунова в церкви Благовещения на Воронцовом поле, неподалеку от того места под Москвою, где разыгралась трагедия с убийством Ляпунова 22 июля 1611 года.
322

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

Оказалось, что это было всего лишь временное захоронение останков Ляпунова. 23 февраля 1846 года В. М. Ундольский прочел доклад в Обществе истории и
древностей российских при Московском университете под названием «Новые разыскания о месте погребения Прокопия Ляпунова» (ЧОИДР. 1846. № 2). Ему удалось
найти вкладную книгу Троице-Сергиева монастыря 1672/73 годов, в которой говорилось: «Род Ляпуновых. 121 (1612/13)-го году дал вкладу Володимер Прокофьевич
Ляпунов по отце своем Прокофье денег 100 рублев. И за тот вклад погребли его в
дому живоначальные Троицы» (цитируется по современному изданию «Вкладной
книги Троице-Сергиева монастыря», осуществленному Е. Н. Клитиной, Т. Н. Манушиной, Т. В. Николаевой в 1987 году, с. 138). Определить более точно, где находится погребение Ляпунова позволили записи XVII века, также обнаруженные
В. М. Ундольским. В них отмечалось место захоронения родственников келаря
Александра Булатникова – полновластного хозяина монастыря в 1620–1640-х гг.
Жена и сын стольника Лаврентия Григорьевича Булатникова были погребены
на почетном месте у входа в Успенский собор: «идучи из паперти церкви пречистые Богородицы, у лестницы на левой стороне». На этой же стороне, чуть дальше, «во втором ряду» были похоронены: «Прокофей Ляпунов, да Иван Ржевской,
убиты 119 г. июля в 22 день» (ЧОИДР. 1846. № 2. С. 45). Как справедливо говорил
В. М. Ундольский, «после этого уже, без всякого сомнения, можно сказать, что вопрос о месте погребения Прокопия Ляпунова решен окончательно» (там же. С. 32).
«Список погребенных» в Троице-Сергиеве монастыре XVII века является надежным источником, более того, по сведениям историков и археологов, исследовавших территорию Троице-Сергиева монастыря, его указания очень часто находят свое подтверждение*. К сожалению, это пока никак не относится к Прокофию
Ляпунову. Современный исследователь некрополя Троице-Сергиева монастыря
В. А. Ткаченко смог привести только самые общие сведения об его погребении в
Троице-Сергиевом монастыре: «В некоторых случаях в монастыре по инициативе
родственников были перезахоронены лица, первоначально погребенные в других
местах. В 1613 г. около юго-западного угла Успенского собора были перезахоронены
организатор первого ополчения Прокопий Петрович Ляпунов и один из участников этого ополчения Иван Стефанович Ржевский, погибшие 22 июля 1611 г. и похороненные в одной могиле в Москве рядом с Благовещенской церковью на Воронцовом поле. После воцарения Михаила Романова сын Прокопия Ляпунова Владимир
дал в качестве вклада 100 руб, за которые его отца и Ивана Ржевского погребли в монастыре» (Ткаченко В. А. Некрополь Троице-Сергиевой лавры конца XIV–XVII в.:
Дис. ... канд. ист. наук. М., 2006).
Забвение могилы Прокофия Ляпунова в Троице-Сергиевом монастыре объясняется тем, что место перезахоронения Прокофия Ляпунова и Ивана Ржевского
(Ивана Никитича, а не Ивана Степановича, как писал Е. Е. Голубинский в описании
Троице-Сергиевой лавры в 1892 году и повторил В. А. Ткаченко) у юго-западного
угла Успенского собора уже в XVII веке оказалось на территории нового строительства в Троице-Сергиевом монастыре. После переделки упоминавшейся паперти

* Приносим искреннюю благодарность за консультации научным сотрудникам СергиевоПосадского государственного историко-художественного музея-заповедника Т. Ю. Токаревой и
В. И. Вишневскому.
ПРИЛОЖЕНИЯ

323

Успенского собора, а также устройства в 1644 году Успенского кладезя и строительства часовни над ним в конце XVII века место захоронения Ляпунова и Ржевского,
оказалось утеряно. Возможно, что их могилы были уничтожены или перенесены в
ходе работ XVII века, но не исключено, что они до сих пор находятся на своем месте. По заключению заведующего археологическим отделом Сергиево-Посадского
музея В. И. Вишневского, территория под Надкладезной часовней XVII века, оказалась редким, неисследованным местом на территории монастыря. Пока ясно одно,
что «кладезных дел мастера» и строители часовни, потревожившие некогда могилу
Ляпунова своими работами, на века обозначили это место для потомков.
В наши дни в Рязани снова обратились к этой забытой теме. Писатель В. Семин в книге «Легенды Рязанского края» (Рязань, 2010) написал очерк «Где погребен Прокопий Ляпунов», в котором сообщил о всех, некогда существовавших версиях (см.: http://www.history-ryazan.ru/node/12332). Он обратил внимание на труды
забытого спасского краеведа А. Ф. Федорова, собравшего в 1927 году сведения о
связях Ляпуновых с Облачинским монастырем (см.: Федоров А. Ф. Материалы к
истории с. Исад, Спасского уезда, Рязанской губернии. Бывшей вотчины бояр Ляпуновых // А. Ф. Федоров. Труды спаских краеведов. Спасск, 1927. С. 11. (Труды
Спасского отделения Общества исследователей Рязанского края. Вып. I). В последний день работы конференции о необходимости установления памятной плиты о захоронении Прокофия Ляпунова в Троице-Сергиевом монастыре с большой
болью за небрежение собственного исторического прошлого говорил краевед из
Шилово А. И. Кондрашов.
Действительно, Рязанский Кремль, Исады, малозаметный Облачинский монастырь и великая Троице-Сергиева Лавра – все это памятные места, связанные с
именем Прокофия Ляпунова и его семьи. Участники конференцию смогут считать
свою задачу выполненной, если их труды помогут вернуть из забвения образ человека, названного Карамзиным «Героем своего времени».

324

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

ПРИЛОЖЕНИЯ

325

326

СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА

1. Воскресенская Церковь села Исады. Фото Ю.В. Гераськин
2. Крест напрестольный. Сделан по заказу архиепископа Рязанского и Муромского
Феодорита. 1611 г. РИАМЗ
3. Памятная доска на улице имени П. Ляпунова в селе Исады. Современный вид
4. Запись о поминании рода П. Ляпунова. Синодик Спасского рязанского монастыря.
1670 г. РИАМЗ
5. Грамота П. Ляпунова – Я. Сапеге. 1611 г. Библиотека Польской Академии Наук
в Кракове
6. Надкладезная часовня. 1690-е гг. Троице-Сергиев монастырь. Фото А.И. Кондрашов
ПРИЛОЖЕНИЯ

327

СПиСоК СоКращений
ааэ

– Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской
империи Археографическою экспедициею императорской
Академии наук. СПб., 1836. Т. 1–4
ае
– «Археографический ежегодник»
аи
– Акты исторические, собранные и изданные Археографическою комиссиею. СПб., 1841. Т. 1–5
амг
– «Акты Московского государства»
аСз
– Акты служилых землевладельцев XV – нач. XVII века / сост.
А.В. Антонов [Т. 1–4], К.В. Баранов [Т.1]. М., 1997–2008. Т. 1–4
архив СПбии ран – Архив Санкт-Петербургского Института истории РАН
ви
– «Вопросы истории»
гаро
– Государственный архив Рязанской области
гаимК
– Государственная академия истории материальной культуры
др
– Дворцовые разряды, изданные вторым отделением собственной е.и.в. канцелярии. СПб., 1850–1855. Т. 1–4.
дрв
– «Древняя Российская вивлиофика»
жмнП
– «Журнал Министерства народного просвещения»
из
– «Исторические записки»
иСССр
– «История СССР»
ЛнБ нану
– Львовская Научная Библиотека Национальной Академии
Наук Украины
Лоии
– Ленинградское отделение Института истории СССР АН
СССР
нгуаК
– Нижегородская губернская ученая архивная комиссия
новый летописец
– ПСРЛ. М., 1965. Т. 14.
ои
– «Отечественная история»
ор
– Отдел рукописей
ПКмг
– «Писцовые книги Московского государства»
ПСрЛ
– «Полное собрание русских летописей»
ран
– Российская академия наук
ргада
– Российский государственный архив древних актов
ргаСПи
– Российский государственный архив социально-политической
истории
ргБ
– Российская государственная библиотека
рд
– «Русский дипломатарий»
328

ри
риамз
риБ
руаК
рио
Сггид

См
цано
чоидр
AGAD
BCz
BJ
BPU PAN
Kogn.
SRSPB

– «Российская история»
– Рязанский историко-архитектурный музей-заповедник
– «Русская историческая библиотека»
– Рязанская ученая архивная комиссия
– Русское историческое общество
– Собрание государственных грамот и договоров, хранящихся в
Государственной коллегии иностранных дел. М., 1819. Ч. 2. М.,
1822. Ч. 3.
– Сборник Муханова. СПб., 1866.
– Центральный архив Нижегородской области
– «Чтения в Обществе истории и древностей Российских при
Московском университете»
– Archiwum Główny Aktów Dawnych
– Biblioteka im. Czartoryskich
– Biblioteka Jagiellońska
– Biblioteka Naukowa Polskiej Akademii Umiejętności i Polskiej
Akademii Nauk
– Kognowicki K. Życie J.P. Sapiehi // Życie Sapiehów. Wilno, 1791.
– Stokholm. Riksarkivet. Skoklostersamlingen. Polska brev

329

СПиСоК авторов
Беляков андрей васильевич, кандидат исторических наук, доцент Рязанского
филиала Московского психолого-социального института, г. Рязань
варакин андрей володарьевич, директор «Волгоградского Института молодежной политики и социальной работы», г. Волгоград
вовина-Лебедева варвара гелиевна, кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Санкт-Петербургского института истории РАН, г. С.-Петербург
гераськин Юрий вениаминович, доктор исторических наук, доцент Рязанского
государственного университета им. С. А. Есенина, г. Рязань
глазьев владимир николаевич, доктор исторических наук, профессор, декан
исторического факультета Воронежского государственного университета, г. Воронеж
горбачев валентин игоревич, аспирант Рязанского государственного университета им. С. А. Есенина, г. Рязань
горбунов Борис владимирович, доктор исторических наук, профессор, руководитель лаборатории Рязанского института развития образования, г. Рязань
дубровский александр михайлович, доктор исторических наук, профессор
Брянского государственного университета им. И. Г. Петровского, г. Брянск
Кабанов андрей Юрьевич, кандидат исторических наук, уполномоченный по
правам человека Ивановской области, г. Иваново
Козляков вячеслав николаевич, доктор исторических наук, профессор Рязанского государственного университета им. С. А. Есенина, г. Рязань
Кузнецов андрей александрович, доктор исторических наук, профессор Нижегородского государственного педагогического университета, г. Н. Новгород
Курышкин валерий Павлович, кандидат исторических наук, доцент Рязанского
государственного университета им. С. А. Есенина, г. Рязань
Лаврентьев александр владимирович, кандидат исторических наук, главный научный сотрудник Государственного Исторического музея, г. Москва
Леонтьев ярослав викторович, доктор исторических наук, доцент Московского
государственного университета, г. Москва
Лисейцев дмитрий владимирович, доктор исторических наук, старший научный
сотрудник Института российской истории РАН, г. Москва

330

Ляпин денис александрович, кандидат исторических наук, доцент, декан исторического факультета Елецкого государственного университета им. И. А. Бунина,
г. Елец
мазуров алексей Борисович, доктор исторических наук, профессор, ректор
Московского государственного областного социально-гуманитарного института,
г. Коломна
миронова олеся николаевна, кандидат исторических наук, г. Рязань
мирский Станислав викторович, специалист «Волгоградского Института молодежной политики и социальной работы», г. Волгоград
морохин алексей владимирович, кандидат исторических наук, доцент, заведующий кафедрой Нижегородского государственного университета, г. Н. Новгород
мостяев Юрий николаевич, доцент Рязанского государственного радиотехнического университета, г. Рязань
никитин александр олегович, г. Рязань
Павлов андрей Павлович, доктор исторических наук, профессор Санкт-Петербургского государственного университета, г. С.-Петербург
рабинович яков николаевич, кандидат исторических наук, ассистент Саратовского государственного университета им. Н. Г. Чернышевского, г. Саратов
рогожин николай михайлович, доктор исторических наук, ведущий научный
сотрудник Института российской истории РАН, г. Москва
рыбалко наталья владимировна, кандидат исторических наук, доцент Волгоградского государственного университета, г. Волгоград
Севастьянова алла александровна, доктор исторических наук, профессор Рязанского государственного университета им. С. А. Есенина, г. Рязань
Седов Павел владимирович, доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Санкт-Петербургского института истории РАН, г. С.-Петербург
тарабрин евгений георгиевич, кандидат исторических наук, доцент Рязанского
государственного университета им. С. А. Есенина, г. Рязань
толстов виталий алексеевич, кандидат исторических наук, доцент Рязанского
заочного института (филиала) Московского государственного университета культуры и искусств, г. Рязань
тюменцев игорь олегович, доктор исторических наук, профессор, ректор Волгоградской академии госслужбы, г. Волгоград
тюменцева нина егоровна, кандидат исторических наук, доцент Волгоградского
государственного университета г. Волгоград
чекурин Леонид васильевич, кандидат исторических наук, профессор, заведующий кафедрой Рязанского заочного института (филиала) Московского государственного университета культуры и искусств, г. Рязань
шапилова елена васильевна, кандидат исторических наук, главный хранитель
Рязанского историко-архитектурного музея заповедника, г. Рязань
эскин Юрий моисеевич, заместитель директора Российского государственного
архива древних актов, г. Москва

331

Содержание
ИСТОРИЯ ЗЕМСКИХ ОПОЛЧЕНИЙ В РОССИИ НАЧАЛА XVII ВЕКА
В. Н. Козляков
Первое ополчение в истории Смутного времени ....................................................... 3
Ю. М. Эскин
Пожарский и Ляпунов ................................................................................................11
Н. Е. Тюменцева, И. О. Тюменцев
Переписка сапежинцев с руководством Первого земского ополчения
и П. Ляпунов в документах архива Я. Сапеги ........................................................... 19
С. В. Мирский
Бои польского гарнизона Москвы
с войсками Первого земского ополчения по мемуарам М. Мархоцкого................. 28
И. О. Тюменцев
Движение земских ополчений и Лжедмитрий III..................................................... 38
Д. А. Ляпин
Взгляд на власть лидеров Первого ополчения .......................................................... 51
Н. В. Рыбалко
Приказная система управления в Первом ополчении ............................................. 54
Д. В. Лисейцев
Синтез управленческих структур I и II Народных ополчений ................................. 60
А. П. Павлов
«Совет всея земли» и избирательная борьба в 1613 г. ............................................... 74

332

ПОЛИТИЧЕСКОЕ НАСЛЕДИЕ СМУТНОГО ВРЕМЕНИ
Н. М. Рогожин
Россия XVII века после Смуты – время выбора ...................................................... 86
А. В. Лаврентьев
Выборы царя 1598, 1606 и 1613 гг.: опыт Смутного времени
(к постановке вопроса) .............................................................................................. 91
В. П. Курышкин
Церковь в годы Смуты ..............................................................................................104
О. Н. Миронова
Отголоски Смутного времени
в русско-шведских посольских документах 1620-х годов........................................112
Е. В. Шапилова
Представление о государстве и власти после Смутного времени
(по материалам московских изданий первой половины XVII века) .......................116
Е. Г. Тарабрин
Термин «Смута» в трактовке школьных учебников истории ..................................122
Ю. Н. Мостяев
Политические уроки Смутного времени .................................................................125

ЛЮДИ СМУТНОГО ВРЕМЕНИ
А. Б. Мазуров
Взлеты и падения государственного деятеля
последней трети XVI – начала XVII века:
государев дьяк Андрей Шерефединов ......................................................................129
А. Ю. Кабанов
Казачий атаман Андрей Захарович Просовецкий –
один из организаторов Первого ополчения .............................................................143
Я. Н. Рабинович
Рязанские помещики Коробьины в Смутное время ...............................................150
Ю. В. Гераськин
Рязанский архиепископ Феодорит и его роль в годы Смуты ..................................158

333

А. В. Варакин
Борьба русских войск под командованием Д. М. Пожарского
против А. Лисовского в 1615 году .............................................................................163
А. О. Никитин
Рязанцы Смутного времени: лица и судьбы ............................................................169

ГОРОДА И УЕЗДЫ В СМУТНОЕ ВРЕМЯ. РЯЗАНСКАЯ «УКРАЙНА»
П. В. Седов
Уникальные сведения о крестьянских повинностях в Смуту .................................183
В. Н. Глазьев
Воеводы Воронежа и позиция города в эпоху Смуты..............................................190
А. В. Беляков
Мещерские татары в период Смуты .........................................................................198
Б. В. Горбунов
Социальные предпосылки Смуты
на Юге Русского государства в конце XVI века .......................................................204
Л. В. Чекурин
Рязанский край в начале XVII века («Летопись о многих мятежах») ...................208
В. И. Горбачев
Рязанские стрельцы в Смутное время ......................................................................224

СМУТА НАЧАЛА XVII ВЕКА В ИСТОРИЧЕСКОЙ ПАМЯТИ
А. А. Севастьянова
Концепция «безумного молчания мира»
авторов Смутного времени в историографии XVIII века ........................................226
А. В. Морохин
Личность и деятельность Кузьмы Минина
в работах нижегородского историка П. И. Мельникова .........................................232
Я. В. Леонтьев
Антиподы ли Скопин-Шуйский и Ляпунов? (Трактовки и размышления) ...........243

334

В. А. Толстов
Н. И. Костомаров и В. А. Самарянов:
два взгляда на историческую достоверность личности Ивана Сусанина ...............249
А. А. Кузнецов
Нижегородские тексты 1910–1920-х гг. о Минине и Пожарском
(А. А. Кизеветтер, Н. А. Саввин, А. Я. Садовский) .................................................258
В. Г. Вовина-Лебедева
Иван Иванович Смирнов – исследователь Смуты ..................................................281
А. М. Дубровский
Наука и политика в освещении ополчений 1611 и 1612 гг. ......................................290

ПРИЛОЖЕНИЯ
Приговор Первого земского ополчения (1611 года, июня 30) ................................297
О работе Надежды Ивановны Приваловой «Прокофий Ляпунов»
Публикация А.А. Кузнецова .......................................................................................307
О месте погребения Прокофия Ляпунова
(от редактора) ............................................................................................................322

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ .....................................................................................328
СПИСОК АВТОРОВ ................................................................................................330

335

Научное издание
СМУТНОЕ ВРЕМЯ И ЗЕМСКИЕ ОПОЛЧЕНИЯ
В НАЧАЛЕ XVII ВЕКА
К 400-летию создания Первого ополчения
под предводительством П. П. Ляпунова
Сборник трудов
Всероссийской научной конференции

Тексты статей публикуются в авторской редакции
Макет, верстка: Е.М. Сахарова
Формат 70х100/16. Усл. печ. л. 27,3. Тираж 300 экз. Заказ № ?.
Издательство РИАМЗ.
390000, г. Рязань, Кремль, 15, тел. (4912) 27-21-11
Отпечатано в
Адрес