Страх - Гуревич П.С.

Братья Гримм. Умная Эльза. Пер. А. Введенского

Фридрих Ницше. «Если к ужасу прибавить восторг...» Пер. Г. Рачинского

Хэдли Кэнтрил. «Чудовища вокруг нас...» Пер. М. Султановой

Франц Кафка. Первое горе. Пер. И. Маханькова

Алвин Тоффлер. Шок от будущего. Лит. композиция И. Егоровой

Эмманюэль Мунье. «Человечество время от времени содрогается от страха...» Пер. И. Вдовиной

Эммануэль Левинас. «Небытие полнится тишиной...» Пер. И. Вдовиной

Пауль Тиллих. «Слово устраняет угрозу небытия...» Пер. М. Тимофеева

Рональд Бонан. О переселении душ. Пер. В. Рачкова

Платон. «В страхе перед безвидным, что называется Аидом...» Пер. С. Маркиша

Данте. Божественная комедия. Ад. Песнь одиннадцатая. Пер. М. Лозинского

А.К. Толстой. Семья вурдалака. Пер. А. Федорова

Джон Хик. «К сожалению, духи так мало сообщают о себе...» Пер. Е. Руднева

Франц Розенцвейг. «Вырвать у смерти ее ядовитое жало...» Пер. В. Махлина

Станислав Пшибышевский. «Всюду грех, всюду вечное проклятие...» Пер. А. Койранского

Густав Мейринк. Голем. Пер. Д. Выгодского

Блез Паскаль. «Есть только один позор — ничего не чувствовать...» Пер. А. Отта

Георг Гегель. «Оно внутренне раскололось в этом страхе...» Пер. Э. Радлова

Родд Джеймс. Гравюра. Пер. Ст. Айдиняна и М. Цомакион

Дональд Гудвин. Открытие страха. Пер. М. Тимофеева

Франц Кафка. Процесс. Пер. Р. Райт-Ковалевой

Мартин Хайдеггер. «Ужасом приоткрывается Ничто...» Пер. В. Бибихина

Сэмюэл Беккет. «Ибо мы есть греза и тишина...» Пер. Е. Беренштейна

Ховард Лавкрафт. «Бездны, в которые дано заглянуть только мертвым и безумцам...» Пер. И. Москвиной-Тархановой

Альбер Камю. «Убийство вскоре станет привлекательным...» Пер. И. Я. Волевич

Эдгар По. Маска Красной смерти. Пер. Р. Померанцевой

Ховард Лавкрафт. «Повелевать жуткими тайнами времени и пространства...» Пер. И. Москвиной-Тархановой

Одержимые дьяволом. Пер. И. Москвиной-Тархановой

Карл Густав Юнг. «НЛО — это воплощенные узоры страха...» Лит. композиция И. Егоровой

Краткие сведения об авторах. Составитель Е.С. Осипова

Author: Гуревич П.С.

Tags: эмоции чувствительность чувства общая психология психика и сознание высшая нервная деятельность как физиологичная основа психики психология антология психоанализ серия страсти человека

ISBN: 5-89321-025-5

Year: 1998

Similar

Идентификация ужаса

Горевание. Фазы и возможности психического процесса

Фобии, утраты, разочарование. Как исцелиться от психологических травм

Text

Страх
Страсти человеческие

Серия
«Страсти
человеческие»

Страх
Антология
Философские маргиналии
профессора П.С. Гуревича
Москва м-.
АЛНГБЙА
1998

УДК 159.942.6
ББК 88.3
С 83
В книге использованы работы художников
К.Д. Фридриха, К. Уберблендунга
Страх / Сост. П.С. Гуревич. — М.: Алетейа, 1998. —
С 83 408 с. — (Страсти человеческие).
ISBN 5-89321-025-5
С древнейших времен до наших дней люди пытались
проникнуть в природу страха. Но впервые на страницах
этой книги писатели и философы, ученые и религиозные
мыслители вступают в диалог, позволяющий воссоздать
различные образы страха, его причудливые фантазии, рас-
крыть таинства и глубины этого феномена человеческой
природы. В этом своеобразном эссе тексты разных эпох,
снабженные философскими маргиналиями, обращают чи-
тателя к феномену страха, его сущности и оттенкам в дале-
ких и близких культурах.
© Составление. Гуревич П.С, 1991
ISBN 5-89321-025-5 ©Оформление, верстка. «Алетейа», 1998

трах —
молитва души

По Священному писанию,
каждый из четырех библейских
зверей показывает Иоанну Бого-
слову зловещих всадников Апо-
калипсиса. Они несут человече-
ству войны, голод, мор, неисчис-
лимые страдания и смерть.
Человек цепенеет, думая
сегодня о ядерном всесож-
жении, об экологических ка-
тастрофах, об утрате родных
корней.
Верно ли, что страх владе-
ет каждым человеческим суще-
ством без исключения? Что он
обладает всепроникающей мо-
щью? Что он — глубочайшая
бездна, в которой гибнут люди
и народы? Наконец, можно ли
преодолеть это чувство, или че-
ловечество пожизненно обрече-
но влачить на себе вериги мно-
голикого ужаса?
Жанр этой книги необы-
чен: философское эссе с учас-
тием мудрецов и пророков раз-
ных времен. Люди начали раз-
мышлять о страхе, едва задумав-
шись о мироздании. Какая
леденящая тайна заключена в
звездном небе? Почему так ве-
личествен и грозен просверк
молнии? Отчего неумолим ог-
недышащий вулкан? Можно ли
умилостивить вездесущих ду-
хов?
Позже, обратив взор на са-
мого себя, человек стремился
разгадать собственные наваж-
дения. Какая неодолимая сила
приковала меня к земле, когда
появились враги? Отчего ужас
заставляет трепетать сердце?
Почему рождается странное,
неотвязное искушение, по-
буждающее разглядывать лик
ужаса?
Многие мудрецы, от антич-
ного философа Демокрита до
современного мыслителя Ж.-П.
Сартра, пытались проникнуть в
природу страха. Художествен-
ная литература коснулась раз-
ных граней этого феномена че-
ловеческой природы. Однако
еще не было случая, чтобы пи-
сатели и философы, ученые и
религиозные пророки вступили
бы в диалог, позволяющий вос-
создать различные образы стра-
ха, его причудливые фантазии,
раскрыть таинства и глубины
этого человеческого пережи-
вания. В нашей книге тексты
разных эпох, снабженные фи-
лософскими маргиналиями, об-
ращают читателя к феномену
страха, его сущности и оттен-
7

кам в далеких и близких куль-
турах.
Предположим, однако, что
нам не известны никакие фи-
лософские постижения этого
чувства, не ведомы ни интуиция
древних, ни прозрение писате-
лей. Попробуем поразмышлять,
что называется, от Адама. Не во-
оруженные опытом поколений,
разглядываем мы недавний га-
зетный снимок. Перед нами
мальчик — жертва чернобыль-
ской катастрофы. Нога, похо-
жая на обрубок, однорукое
тело... Но настоящий страх мы
ощущаем лишь в то мгновение,
когда видим глаза ребенка —
осмысленные, чистые, страдаль-
ческие.
Мир, вообще говоря, полон
уродств. Вселенная перенаселе-
на эксцентрическими создани-
ями. Но разве эти существа спо-
собны внушить ужас самой
равнодушной природе? Она
многолика и затейлива. Страх
рождается только тогда, когда
окрест брошен человеческий
взгляд. Только человеку запове-
дано поразиться потрясающей
рассогласованности мира, испы-
тать жуткое несоответствие
желаемого и реального. Наш
первый вывод таков: страх воз-
никает вместе с человеком. Это
удостоверяет наше сознание.
Человек — тэсобый род сущего.
Без него некому содрогнуться от
того, что сотворила природа и
сам он, Адамов потомок.
Но привнесенный челове-
ком страх образует целую все-
ленную. Он гнездится на всех
ярусах человеческого существо-
вания. Стоглавый и сторукий,
страх заполняет не только со-
знание, но и бездны подсозна-
тельного. Вот пример: во время
землетрясения 1989 года армян-
скую девочку засыпало облом-
ками дома. Ее нашли и откопали
участники немецкого спасатель-
ного отряда. Девочку осветило
солнце, и она, услышав речь,
знакомую по фильмам о войне,
подняла ручки вверх. Ужас при-
таился в ее подсознании. Он
только ждал опознавательного
знака. В тайниках психики дрем-
лют призраки. Сон разума рож-
дает чудовищ.
Ужас может испытывать не
только каждый человек в от-
дельности, но и человечество в
целом. Грибовидное облако,
которое поднялось над Хироси-
мой, испепелило все живое. Но
оно разрушило также психичес-
кое равновесие тех, кто оказал-
ся на безопасном расстоянии от
взрыва. Образ вселенской ката-
строфы, одномоментно явленный
сознанию, разорвал связующие
нити обычного человеческого
восприятия, разрушилась жи-
тейская логика. Не только под-
сознание каждого человека, но
и родовая память человечества
вынесли на поверхность психи-
ки половодье эсхатологических
знаков и предвестий.

Герберт Уэллс
Звезда
...Ничто не изменилось, пока в Лондоне не наступил
рассвет и не зашло созвездие Близнецов, а звезды над го-
ловой не начали бледнеть. Это был обычный зимний рас-
свет. Тьма медленно сменялась дневным сумраком, а кое-
где желтый блеск газа и свечей в окнах показывал, что
люди уже встают. И вдруг сонный полицейский перестал
зевать, замерли суетящиеся люди на рынках, рабочие, спе-
шившие на работу; развозчики молока и разносчики га-
зет, усталые, бледные кутилы, возвращающиеся домой,
бездомные бродяги и часовые на своих постах, батраки,
бредущие в поле, и браконьеры, тайком пробирающиеся
домой (вся сумрачная, пробуждающаяся страна увидела
это) и в океане — моряки, ожидавшие дня: в западной ча-
сти неба внезапно вспыхнула большая белая звезда!
Она была ярче любой звезды на нашем небосклоне,
ярче вечерней звезды в часы наибольшей яркости. Она
сверкала, белая и большая, еще час после наступления дня,
уже не мерцающая точка, а небольшой круглый сияющий
диск. И там, куда еще не дошли научные знания, люди
смотрели на нее со страхом и говорили о войнах и моро-
вых язвах, предвещаемых этим огненным знамением в небе.
Коренастые буры, темнокожие готтентоты, негры Золото-
го Берега, французы, испанцы, португальцы — все стояли
под лучами восходящего солнца, наблюдая, как странная
новая звезда исчезала за краем горизонта.
А в сотнях обсерваторий уже несколько часов нарас-
тало сдержанное волнение, прорвавшееся, когда два да-
леких тела столкнулись; в спешке готовились фотогра-
фические аппараты и спектроскопы, чтобы запечатлеть не-
бывалое, удивительное явление — гибель целого мира. Ибо
в огне погиб целый мир — планета, сестра нашей Земли,
но намного превосходившая ее размерами. Неизвестная
планета, явившаяся из неизмеримых глубин пространства,
ударилась о Нептун, и жар, возникший от столкновения,
превратил два твердых тела в единую раскаленную массу.
В тот день, за два часа до восхода Солнца, бледная боль-
шая звезда обошла весь мир и исчезла из виду на западе,
9

когда Солнце встало уже высоко. Повсюду люди дивились
на эту звезду, но из всех, кто видел ее, больше всего удив-
лялись ей моряки — постоянные наблюдатели звезд, —
ведь, находясь далеко в море, они ничего не слышали о ее
появлении и теперь глядели, как она восходит, подобно
карликовой Луне, поднимается к зениту, висит над голо-
вой и на исходе ночи потухает на западе.
А когда она снова взошла над Европой, толпы зрителей
на пригорках, на крышах домов, на открытых местах уже
смотрели на восток, ожидая восхода этой новой большой
звезды. Она восходила, предшествуемая белым сиянием,
подобным блеску белого огня, и те, кто в предыдущую ночь
видел ее рождение, теперь разразились криками. «Она ста-
ла больше! — кричали они. — Она стала ярче!» И действи-
тельно, хотя серп Луны, заходивший на западе, был гораз-
до больше, он при всей своей величине сиял не ярче
маленького диска удивительной звезды.
«Она стала ярче!» — восклицали толпившиеся на ули-
цах люди. Но наблюдатели в темных обсерваториях пере-
глядывались, затаив дыхание. «Она приближается, — го-
ворили они. — Приближается!»
И один голос за другим повторял: «Она приближается!»
И телеграф выстукивал это известие, и оно передавалось
по телефонной проволоке, и в тысяче городов перепачкан-
ные наборщики набирали слова: «Она приближается!»
Клерки в конторах бросали перья, пораженные страшной
мыслью, люди, разговаривавшие в тысяче мест, вдруг осоз-
навали страшную возможность, заключенную в словах:
«Она приближается!» Эти слова неслись по просыпающим-
ся улицам: их выкрикивали на покрытых инеем дорогах
мирных деревень. Люди, прочитавшие эти слова на трепе-
щущей телеграфной ленте, стояли в желтом свете откры-
тых дверей и кричали прохожим: «Она приближается!»
Хорошенькие женщины, раскрасневшиеся, сверкающие
драгоценностями, выслушивали от своих кавалеров в пе-
рерыве между танцами шутливый рассказ об этом собы-
тии и с притворным интересом спрашивали: «Приближа-
ется? В самом деле? Как интересно! Каким умным, умным
человеком надо быть, чтобы сделать такое открытие!»
Одинокие бродяги, не нашедшие приюта в эту холод-
ную зимнюю ночь, поглядывали на небо и бормотали, что-
бы отвлечься: «Пусть приближается, ночь холодна, как
10

благотворительность. Только если даже она и приближа-
ется, тепла и от нее все равно немного».
— Что мне за дело до новой звезды? — кричала плачу-
щая женщина, опускаясь на колени возле умершего.
Школьник, вставший рано, чтобы готовиться к экзаме-
ну, размышлял, глядя сквозь покрытое морозным узором
стекло на большую, ярко сияющую белую звезду. «Цент-
робежность! Центростремительность... — сказал он, под-
перев кулаком подбородок. — Если планета, потеряв свою
центробежную силу, вдруг остановится, что тогда? Будет
действовать сила центростремительная — и планета упа-
дет на Солнце. И тогда... Окажемся ли мы на ее пути? Не-
ужели...»
Этот день угас, как и все предыдущие бесчисленные
дни, а в последние часы морозной ночи вновь пришла стран-
ная звезда. Она была теперь так ярка, что увеличивавшая-
ся Луна казалась только бледно-желтой тенью самой себя.
Один из городов Южной Африки встречал наиболее ува-
жаемого из своих граждан и его молодую жену, возвра-
щавшихся из свадебной поездки. «Даже небеса иллюми-
нированы», — сказал льстец. Под тропиком Козерога двое
темнокожих влюбленных, чья любовь была сильнее стра-
ха перед дикими зверями и злыми духами, притаились в
камышах, где летали светляки. «Это наша звезда», — шеп-
тали они, упоенные ее серебристым сиянием.
Великий математик у себя в кабинете отодвинул ле-
жавшие перед ним листы бумаги: его вычисления были
закончены. В белом пузырьке еще оставалось немного ле-
карства, которое помогало ему бодрствовать и работать в
течение четырех долгих ночей. Каждый день он, как все-
гда, спокойный, точный, терпеливый, читал лекции студен-
там, а затем возвращался к своим вычислениям. Его осу-
нувшееся и немного воспаленное после искусственной
бессонницы лицо было серьезно. Некоторое время он, ка-
залось, о чем-то размышлял. Потом подошел к окну, и што-
ра, щелкнув, поднялась. На полпути к зениту, над скучен-
ными крышами, трубами и колокольнями города, висела
звезда.
Он взглянул на нее так, как смотрят в глаза честному
противнику.
— Ты можешь убить меня, — сказал он, помолчав. —
Но я могу вместить тебя — и всю вселенную тоже — в
11

этом крошечном мозгу. Я не захотел бы поменяться с то-
бой. Даже теперь.
Он смотрел на маленький пузырек.
— Больше спать незачем, — сказал он.
На следующий день в полдень, точно, минута в мину-
ту, он вошел в свою аудиторию, положил шляпу, как все-
гда, на край стола и тщательно выбрал самый большой кусок
мела. Студенты утверждали, будто он может читать лек-
цию, только если вертит в пальцах мел, и однажды, когда
мел был спрятан, он якобы не сумел сказать ни слова. Те-
перь он посмотрел из-под седых бровей на поднимающие-
ся амфитеатром ряды молодых, оживленных лиц и загово-
рил в обычной своей манере, выбирая самые простые слова
и фразы.
— По некоторым обстоятельствам, от меня не завися-
щим, — сказал он и остановился, — я не могу закончить
этот курс. Судя по всему, милостивые государи, если гово-
рить кратко и ясно, судя по всему, человечество жило на-
прасно.
Студенты переглянулись: не ослышались ли они? Не
сошел ли он с ума? Они поднимали брови, они усмеха-
лись, но двое-трое напряженно смотрели на спокойное,
обрамленное седыми волосами лицо профессора.
— Было бы интересно, — продолжал он, — посвятить
сегодняшнее утро расчетам, которые привели меня к тако-
му выводу. Постараюсь, насколько могу, все вам объяс-
нить. Предположим...
Он повернулся к доске, обдумывая диаграмму, как де-
лал это обычно.
— Что значит «жило напрасно»? — шепотом спросил
один студент другого.
— Слушай! — отозвался тот, кивая на лектора.
Скоро они начали понимать.
В эту ночь звезда взошла позднее, так как движение на
восток увлекло ее через созвездие Льва к Деве, и свет ее
был так ярок, что, когда она поднялась, небо стало про-
зрачно-синим и все звезды скрылись, за исключением
Юпитера, бывшего в зените, Капеллы, Альдебарана, Сири-
уса и двух звезд Большой Медведицы. Она была ослепи-
тельно белой и очень красивой. Во многих местах земного
шара в эту ночь вокруг новой звезды заметили бледное
кольцо. Она стала заметно больше. В ясном небе тропиков
она благодаря преломлению света, казалось, достигла ве-
12

личины почти четверти лунного диска. В Англии земля была
по-прежнему покрыта инеем, но свет заливал все, как в
летнюю лунную ночь. В этом холодом, ясном свете можно
было разобрать обыкновенную печать, и городские фона-
ри казались желтыми и бледными.
В эту ночь на земле никто не спал, и в Европе над де-
ревнями в холодном воздухе стоял глухой гул, подобный
жужжанию пчел в кустах. В городах он разрастался в на-
бат. Это звонили колокола на миллионах башен и колоко-
лен, призывая людей отказаться от сна, не грешить боль-
ше и собираться в церквах для молитвы. А в небе, по мере
того как Земля совершала свой поворот вокруг оси и ночь
проходила, поднималась ослепительная звезда.
Во всех городах улицы и дома светились огнями, вер-
фи сияли, и всю ночь дороги, ведущие к возвышенностям,
были освещены и полны народу. По всем морям, омываю-
щим цивилизованные страны, суда с паровыми машина-
ми, суда с надутыми парусами плыли на север, набитые
людьми и животными, потому что по всему свету телеграф
уже разнес переведенное на сотни языков предупрежде-
ние великого математика. Новая планета и Нептун, спле-
тенные в пламенном объятии, неслись все быстрее и быс-
трее к Солнцу. Огненная масса уже пролетала по тысяче
миль в секунду, и с каждой секундой ужасающая скорость
увеличивалась. Если бы планета сохранила свое направле-
ние, то пролетела бы на расстоянии ста миллионов миль
от Земли и не причинила бы ей вреда. Но вблизи этого ее
пути, пока еще почти не потревоженная, вращалась со сво-
ими лунами могучая планета Юпитер, совершая величе-
ственный оборот вокруг Солнца. С каждой минутой при-
тяжение между огненной звездой и величайшей из планет
становилось все сильнее. Что могло произойти в результа-
те? Юпитер неизбежно должен был отклониться от своей
орбиты и начать двигаться по эллипсу, а огненной звезде,
отвлекаемой его притяжением, предстояло «описать кри-
вую» и по пути к Солнцу либо столкнуться с Землей, либо
пройти очень близко от нее. «Землетрясения, вулканичес-
кие извержения, циклоны, гигантские приливные волны,
наводнения, неуклонное повышение температуры до не-
известно какого предела» — вот что предсказывал вели-
кий математик.
А в вышине, подтверждая его слова, сияла одинокая,
холодная, голубовато-белая звезда близящегося светопре-
ставления.
13

Многим, кто, до боли напрягая зрение, смотрел на нее
в эту ночь, казалось, что ее приближение заметно на глаз.
И в эту же ночь неожиданно изменилась погода: мороз,
охвативший Центральную Европу, Францию и Англию,
сменился оттепелью.
Но если я сказал, что люди молились всю ночь напро-
лет, садились на корабли, бежали в горы, — это не значит,
что весь мир был охвачен ужасом из-за появления звезды.
Привычка и нужда по-прежнему правили миром, и, если
не считать разговоров в свободное от работы время, со-
зерцания великолепного ночного неба, девять человек из
десяти жили своей обычной жизнью. Во всех городах все
магазины, за исключением одного или двух, тут и там от-
крывались и закрывались в положенное время; врачи и
гробовщики занимались своим делом, рабочие собирались
на фабриках, солдаты маршировали, ученики учились,
влюбленные искали встреч, воры прятались и убегали, по-
литики строили свои планы. Печатные машины грохотали
ночи напролет, выпуская газеты, и многие священники той
или иной церкви отказывались открывать свои храмы, что-
бы не поощрять того, что они считали безрассудной пани-
кой. Газеты напоминали об уроке тысячного года: тогда
ведь тоже ожидали конца света. Звезда, в сущности, не
звезда, а только газ, комета; и даже если бы это была звез-
да, все равно она не может столкнуться с Землей. Таких
случаев еще не было. Всюду о себе заявлял здравый
смысл— презрительный, насмешливый, склонный требо-
вать строгих мер против упрямых паникеров. Вечером, в
семь часов пятьдесят минут по гринвичскому времени, звез-
да сблизится с Юпитером. Тогда будет видно, какой оборот
примет дело. В грозном предостережении великого матема-
тика многие склонны были видеть искусную саморекламу.
В конце концов здравый смысл, немного разгоряченный
спором, отправился спать и тем доказал незыблемость своих
убеждений. Варварство и невежество, которым приелась
эта новинка, также вернулись к привычным занятиям, и
все животное царство, за исключением воющих собак,
перестало обращать внимание на звезду.
И все же, когда наблюдатели в европейских государ-
ствах снова увидели звезду, которая, правда, взошла на
час позднее, но казалась не больше, чем в предыдущую
ночь, не спало еще достаточное количество скептиков, что-
14

бы высмеять великого математика и заключить, что опас-
ность уже миновала.
Но скоро насмешки стихли: звезда росла. Она росла с
грозным постоянством, час от часу; с каждым часом она
приближалась к полуночному зениту и становилась все ярче
и ярче, пока не превратила ночь в день. Если бы звезда
двигалась к Земле не по кривой, а по прямой и если бы
она не потеряла своей скорости под влиянием притяже-
ния Юпитера, она должна была бы пролететь бездну, отде-
лявшую ее от Земли, в один день, но она двигалась по кри-
вой, и ей потребовалось целых пять дней, чтобы прибли-
зиться к нашей планете. На следующую ночь, когда звезда
взошла над Англией, она была величиной в треть лунного
диска, и оттепель все усиливалась. Взойдя над Америкой,
звезда была уже величиной почти с Луну, но в отличие от
Луны она слепила и жгла. И там, где она всходила, начи-
нал путь жаркий ветер. А в Виргинии, Бразилии и в доли-
не реки Святого Лаврентия она блестела сквозь клубы гро-
зовых туч, сверкающих фиолетовыми молниями и сыплю-
щих небывалым градом. В Манитобе наступила оттепель и
началось опустошительное наводнение. На всех горах в
эту ночь начали таять снега и льды, все реки, берущие
начало в этих горах, вздулись и забурлили, и скоро в вер-
ховьях потащили деревья, трупы людей и животных. Вода
поднималась с неизменным постоянством, озаренная при-
зрачным блеском, и наконец вышла из берегов и хлынула
вслед за бегущим населением речных долин.
На южноатлантическом и аргентинском побережье
приливы были выше, чем когда-либо на памяти людей, и
во многих местах бури гнали воду на много миль в глубь
материка, затопляя целые города. За ночь зной стал так
велик, что восход солнца казался приближением тени.
Начались землетрясения; они прокатились по всей Амери-
ке, от Полярного круга до мыса Горн, сглаживая горные
склоны, разрезая землю, обращая дома и ограды в щебень.
После одной такой могучей судороги рухнула половина
Котопахи и хлынул жидкий поток лавы, такой широкий и
быстрый, что он в один день достиг моря.
А звезда продвигалась над Тихим океаном, имея в киль-
ватере побледневшую Луну и волоча за собой, как шлейф,
грозовые бури и растущую приливную волну, которая тя-
жело катилась за ней, пенясь, захлестывая один остров за
другим и начисто смывая с них людей. И наконец эта кло-
15

кочущая страшная стена в пятьдесят футов высоты, оза-
ренная ослепительным светом, гонимая раскаленным вет-
ром, с голодным воем обрушилась на все азиатское побе-
режье и ринулась в глубь материка по равнинам Китая.
Недолгие минуты звезда, теперь более горячая, громадная
и яркая, чем самое жаркое Солнце, с беспощадной яснос-
тью озаряла обширную густонаселенную страну, ее горо-
да и деревни с пагодами и садами, дороги, необозримые
возделанные поля и миллионы лишившихся сна людей, в
беспощадном страхе глядящих в добела накаленное небо,
а потом на них надвинулся все нарастающий рокот воды.
Та же участь постигла в эту ночь многие миллионы людей:
они бежали, сами и не зная куда, задыхаясь, с помутив-
шимся от страха сознанием, а сзади вставала стремитель-
ная белая стена воды. И наступала смерть.
Китай был залит слепящим белым светом, но над Япо-
нией, Явой и всеми островами Восточной Азии большая
звезда вставала тусклым огненным шаром, потому что вул-
каны, приветствуя ее, выбрасывали в воздух огромные стол-
бы пара, дыма и пепла. Вверху были раскаленные газы и
пепел, внизу — яростные потоки лавы, и вся Земля содро-
галась и гудела от толчков землетрясения. Вскоре начали
таять вечные снега Тибета и Гималаев, и вода по десяткам
миллионов углубляющихся, сходящихся русел устремилась
на равнины Бирмы и Индостана. Сплетенные кроны ин-
дийских джунглей пылали в тысяче мест, а в воде, кипя-
щей у основания стволов, плыли темные тела и все еще
слабо шевелились в свете кроваво-красных языков пламе-
ни. В слепом ужасе бесчисленные людские толпы устре-
мились по широким водным дорогам к последней надежде
человечества — к открытому морю.
Звезда с ужасающей быстротой становилась теперь все
больше, все жарче, все ярче. Океан под тропиками пере-
стал фосфоресцировать, и пар призрачным вихрем клу-
бился над темными, вздымающимися валами, на которых
чернели пятна гонимых бурей кораблей.
И тогда случилось нечто удивительное. Тем, кто в Ев-
ропе ожидал восхода звезды, показалось, что Земля пере-
стала вращаться. Везде — на открытых вершинах холмов
и на плоскогорьях — люди, спасавшиеся здесь от наводне-
ния, рушащихся домов и горных обвалов, напрасно ожи-
дали этого восхода. Час проходил за часом в томительном
ожидании, а звезда все не всходила. Снова люди увидели
16

древние созвездия, которые они считали исчезнувшими
для себя навсегда. В Англии было жарко, но небо было
ясное. Хотя Земля содрогалась непрестанно, но в тропи-
ках просвечивали сквозь пелену пара Сириус, Капелла и
Альдебаран. И когда наконец большая звезда взошла —
почти на десять часов позже, чем прежде, — вслед за ней
почти сразу взошло Солнце, а в центре белого сердца звез-
ды виднелся черный диск.
Звезда начала замедлять свое движение, проходя еще
над Азией, и вдруг, когда она висела над Индией, свет ее
затуманился. Вся индийская равнина от устья Инда до ус-
тья Ганга этой ночью представляла собой неглубокое свер-
кающее озеро, над поверхностью которого поднимались
храмы и дворцы, плотины и холмы, черные от усеявших
их людей. На каждом минарете гроздьями висели люди и
один за другим падали в мутную воду, когда жара и страх
наконец одолевали их. Над всей страной стоял непрерыв-
ный вопль, и вдруг на это горнило отчаяния набежала тень,
подул холодный ветер, и заклубились тучи, порожденные
охлаждением воздуха. Смотревшие вверх на звезду, почти
ослепленные люди заметили, что на нее наползает черный
диск. Между звездой и Землей проходила Луна. И как буд-
то в ответ на мольбы людей, воззвавших к богу, в минуту
этой передышки на востоке со странной, необъяснимой
быстротой вынырнуло Солнце. И звезда, Солнце и Луна,
все вместе, понеслись по небу.
И вскоре те, кто так долго ждал появления звезды в
Европе, увидели, как она взошла почти одновременно с
Солнцем; некоторое время оба светила стремительно нес-
лись по небу. Их движение замедлилось, и наконец они
остановились, слившись в одно блестящее пламя в зените.
Луна больше не затемняла звезды, и ее уже нельзя было
различить в ярком блеске неба. И хотя большинство уце-
левших смотрели на небо в мрачном отупении, порожден-
ном голодом, усталостью, жарой и отчаяньем, все же на-
шлись люди, понявшие значение этих явлений. Звезда и
Земля сошлись на самое близкое расстояние, проплыли
рядом, и звезда начала удаляться. Она уже уменьшалась,
все быстрее и быстрее завершая свой стремительный по-
лет к Солнцу.
Потом сгустились тучи и скрыли небо, и грозы окутали
весь мир огненной тканью молний, по всей земле проли-
лись такие ливни, каких люди никогда еще не видали, а
17

там, где вулканы извергали красное пламя к балдахину туч,
с неба низринулись потоки грязи. Повсюду вода отступала
с равнин, оставляя покрытые грязью и тиной развалины, и
земля, как взморье после бури, была усеяна всевозможны-
ми обломками и трупами людей и животных. Вода возвра-
щалась в русла много дней, смывая почву, деревья и дома,
намывая огромные дамбы и вырывая глубокие овраги. Это
были дни мрака, сменившие дни звезды и зноя. Все это
время и в течение еще многих недель и месяцев продол-
жались непрерывные землетрясения.
Но звезда прошла, и люди, гонимые голодом, понемно-
гу собирались с мужеством и возвращались в свои разру-
шенные города, к опустошенным житницам и залитым
полям. Те немногие суда, которым удалось спастись от бурь,
подошли к берегу, полуразбитые, осторожно пробираясь
среди новых скал и отмелей, выросших в ранее хорошо
знакомых гаванях. А когда бури утихли, люди заметили,
что повсюду дни стали жарче, чем раньше, Солнце дела-
лось больше, а Луна, уменьшившись до одной трети своей
прежней величины, совершает свой оборот вокруг Земли
за восемьдесят дней.
В нашу задачу не входит рассказывать о новых братс-
ких отношениях между людьми; о том, как были спасены
законы, книги и машины, о странной перемене, происшед-
шей с Исландией, Гренландией и побережьем Баффинова
залива: такими зелеными, цветущими стали эти места, что
приплывшие туда моряки с трудом поверили своим гла-
зам. Не будет здесь рассказано и о том, как в результате
потепления люди расселились к северу и к югу, ближе к
полюсам. Это была только история появления и исчезно-
вения звезды...
Печатается по изданию: Уэллс Г. Собр. соч.: В 15 т. —
М., 1964. — Т. 5. — С. 405-415.
Было сказано: в пустыне
нет красоты, красота — в серд-
це бедуина. В той же мере в
грандиозной вселенской драма-
тургии, в ее взрывах и проту-
беранцах, в угасании звезд и
космическом сжатии нет ника-
кого ужаса. Страх живет толь-
ко в душе грешного, чувствую-
щего, отверженного и смертно-
го человека. Это он соразмеряет
неисчислимые обнаружения
бытия с собственной участью.
Он прилагает ко всему окружа-
18

ющему человеческие мерки и
ужасается бездушию Вселен-
ной.
Человек — песчинка миро-
здания. Его окружают грозные
природные стихии. Небо осы-
пает людей кометами. Недра
Земли извергают огненную
лаву. Человек постоянно испы-
тывает предательство земной
тверди. Однако источник стра-
ха, как можно полагать, вовсе
не в игре природных смещений.
Он только в помышлении чело-
века о них. Миг прозрения рож-
дает оцепенение.
Уменьшение слоя озона над
планетой угрожает прорывом
смертоносных излучений. Ужас
не в самом этом природном ка-
таклизме, а в человеческом
осознании неотвратимых по-
следствий содеянного. В наши
дни из рукотворных сооруже-
ний человека вырывается поток
поражающих все живое частиц.
И вот уже страх настигает нас,
когда мы видим всеведущие гла-
за младенца, изуродованного
смертоносной стихией, когда
боимся сорвать ягоду с куста,
поднять упавший плод. Пости-
женье кошмара пронизывает
все наше существо.
Но ведь и другие земные
создания не глухи к смертной
душераздирающей тоске. Ле-
бедь, потерявший подругу, ки-
дается оземь. Томимые неясным
инстинктивным порывом, киты
выбрасываются на берег. Чует
смертный час, судя по всему,
любая живая особь. Нет ли пре-
увеличения в том, что человек
возведен в ранг уникального
существа? Может быть, страх
ведом всей живой материи?
Однако человек и в самом
деле феномен особого рода. По
своим физиологическим функ-
циям люди принадлежат к миру
животных, существование кото-
рых определяется инстинктами
и гармонией с природой. Но
вместе с тем человек уже отде-
лен от животного мира. И эта
его «раздвоенность» составляет
суть свойственного человеку эк-
зистенциального противоречия.
Поступки человека уже не
определяются инстинктами. В
сравнении с другими животны-
ми эти инстинкты у людей сла-
бы, непрочны и недостаточны
для того, чтобы гарантировать
им существование. Кроме того,
самосознание, разум, вообра-
жение и способность к творче-
ству нарушают единство со сре-
дой обитания, которое присуще
животному существованию.
Человек знает многое о себе, о
своем прошлом и о том, что в
будущем его ждет смерть, о сво-
ем ничтожестве и бессилии.
Человек — единственное
животное, для которого само
существование является про-
блемой: он ее должен решить.
От этого никуда не уйдешь...
Человек утратил единство с
природой и возможность вер-
нуться в ее лоно. Он уже не спо-
собен обрести инстинктивно-
целостное восприятие. «Чело-
век стоит перед страшной опас-
ностью превращения в узника
природы, — пишет американс-
кий философ Эрих Фромм, —
оставаясь одновременно сво-
бодным внутри своего созна-
ния: ему предопределено быть
частью природы и все же одно-
временно быть выделенным из
19

нее, быть ни там, ни здесь. Че-
ловеческое самосознание сдела-
ло человека странником в этом
мире, он отделен, уединен,
объят страхом».
Источник человеческого
ужаса — свобода, которой на-
делен индивид. Человеку дана
возможность отвержения суще-
го. Ставя мир как реальность
под вопрос, человек как бы сам
себя выводит за пределы бытия.
То, что ускользает от индиви-
да, становится недостижимым,
покидает границы сущего. Эту
способность человека выделять
нечто, человека обособляющее,
великий французский философ
XVII века Рене Декарт, вслед за
стоиками, назвал свободой.
Человеческое существова-
ние и свобода с самого начала
неразделимы. Люди не имеют,
скажем, инстинктивной предоп-
ределенности действий. Поэто-
му человек подвержен всем
опасностям и страхам, которые
порождены этой неразвитостью
инстинктов. Беспомощность
явилась той почвой, на которой
развился и вырос человек. Сво-
бода ввергла человека в преис-
поднюю страха.
В нем просыпается созна-
ние трагичности своей судьбы.
Понимая, что он часть приро-
ды и в то же время не вписыва-
ется в нее, человек отдает себе
отчет в том, что в конце концов
его ожидает смерть, хотя он и
пытается отрицать это в различ-
ных фантазиях. Феномен стра-
ха проступает уже в известном
мифе о сотворении человека
Богом, о происхождении чело-
веческого рода от одной пары,
о змее-искусителе и грехопаде-
нии. Это пестрая смесь иудаиз-
ма и его преданий, прежде все-
го Ветхого завета, а также ан-
тичной религиозной истории и
Евангелия.
По мнению упомянутого
нами Э. Фромма, в библейском
мире об изгнании из рая отобра-
жена фундаментальная связь
между человеком и свободой.
Ведь этот миф отождествляет
начало человеческой истории с
актом выбора. При этом особо
подчеркивается греховность
первого акта свободы и те стра-
дания, которые явились его
следствием. Данная притча име-
ет огромное значение для всех
людей, гораздо большее, чем
может показаться на первый
взгляд. Ведь даже тот, кто осво-
бодился от догматической веры
в бессмертие души, не может
до конца изжить в себе образ
мыслей и чувств, способы оцен-
ки и самооценки, которые глу-
боко сидят в человеческом со-
знании, а исторически уходят
корнями в прочность феноме-
на веры.
...Мужчина и женщина жи-
вут в садах Эдема в полной гар-
монии друг с другом и с приро-
дой. Там мир и покой, там нет
нужды в труде. Нет выбора, нет
свободы, даже размышления ни
к чему. Человеку запрещено
вкушать от древа познания доб-
ра и зла. Он нарушает этот зап-
рет и тем^еамым лишает себя
гармонии с природой, частью
которой является, пока не вы-
ходит за ее пределы.
С точки зрения церкви этот
поступок является безусловно
греховным. Однако с точки зре-
ния человека это — начало сво-
20

боды. Нарушив установленный
Богом порядок, он освободился
от принуждения, возвысился от
бессознательного предчелове-
ческого существования до чело-
веческого. Нарушение запрета,
грехопадение, в позитивном че-
ловеческом смысле является
первым актом выбора, актом
свободы, то есть первым чело-
веческим актом вообще. Фор-
мально грех состоял в том, что
человек вкусил от древа позна-
ния. Таким образом, акт непод-
чинения, акт свободы прямо
связывается с началом мышле-
ния.
Миф говорит и о других
последствиях этого первого акта
свободы. Разрушается первона-
чальная гармония между чело-
веком и природой. Бог объяв-
ляет войну между человеком и
природой. Человек отделился от
природы. Став индивидом, он
сделал первый шаг к тому, что-
бы превратиться в Homo Sapi-
ens. Он совершил первый акт
свободы, и миф подчеркивает
страдания, возникшие в резуль-
тате этого акта. Обособившись
от природы, человек видит себя
нагим и ощущает стыд. Он оди-
нок и свободен, но беспомощен
и подвержен страху.
Некогда рожденный стра-
хом миф о падении и первород-
ном грехе переходит в чувство
подавленности, которое являет-
ся специфической болезнью
именно человека как человека.
Психология страха — неизбеж-
ный спутник западной циви-
лизации. Видный философ на-
шего столетия Макс Шелер за-
метил: «В истории еще не
появился такой великий психо-
аналитик, который освободил
бы человека от этого смертно-
го ужаса, не от мифологическо-
го грехопадения и вины, а от
того конститутивного чувства
страха, который является эмо-
ционально-импульсивной осно-
вой этого специфически иудей-
ско-христианского мира идей».
Выходит, страх — пожиз-
ненный удел человека, бремя
избранной им свободы. Но по-
чему тогда мы называем это
чувство страстью? Ведь многие
мудрецы прошлого и современ-
ные ученые — сошлемся хотя
бы на книгу итальянца А. Мос-
со «Страх», изданную в Полта-
ве в 1887 г., — считали, что
страх — это болезнь, которую
надо лечить. Издавна такое со-
стояние человека изучали психо-
логи, которые толковали страх
как отрицательную эмоцию, об-
наруживающую себя при воз-
никновении реальной или мни-
мой опасности...
Плиний Старший в «Есте-
ственной истории» рассказыва-
ет, как из двадцати гладиаторов
едва можно было найти двух,
которые не моргнули бы при
внезапном угрожающем жесте.
Историк иронизирует: ничего
себе храбрецы...
Страх парализует волю. Ге-
роем считали того, кто спосо-
бен внутренней силой побороть
в себе чувство ужаса. Страх
представляли в виде демона или
божества, для умилостивления
которых приносили жертвы.
Так, отправляясь на битву,
Александр Македонский прино-
сил жертвы демону страха. Го-
стилиан построил храмы этому
божеству и приставил жрецов
21

к его алтарям. В Туринском му-
зее и сегодня можно видеть
римские медали, на одной из ко-
торых вычеканена женщина в
состоянии ужаса, а на другой —
мужчина, объятый страхом.
Они были отлиты консулами в
подтверждение обетов, данных,
чтобы умилостивить страхи.
Позже этот феномен пыта-
лись объяснить, изучая челове-
ческую физиологию. Первая
такая книга принадлежит Де-
карту. Утверждая, что древняя
философия Аристотеля не ре-
шила ни одного вопроса, связан-
ного с постижением человечес-
кой природы, Декарт приступил
к физиологическому исследова-
нию души. Он полагал, что
страх имеет чисто физические
причины, и поэтому искал в
мозгу следы впечатлений от
пережитого. Кант позже с го-
речью заметил: всякое теорети-
ческое умствование по этому
поводу ни к чему не ведет.
В нашей книге мы, по су-
ществу, не касаемся физиоло-
гических основ психологии
страха. Он интересует нас как
особая философская, метафизи-
ческая, человеческая проблема,
как переживание, захватываю-
щее человека. Вполне понятно,
что без глубинной психологии,
которая обращается к психичес-
ким первообразам, здесь не
обойтись.
Страсть — это нечто, к чему
неодолимо тянется душа чело-
века, без чего человеческое
бытие оказывается неполным.
Но правомерно ли назвать страх
глубинным, трудноутолимым
побуждением индивида? Не-
ужели, преодолевая ужас, чело-
век бессознательно тянется к
нему? Какие тайны человечес-
кого естества открываются при
этом?
Фридрих Ницше однажды
заметил, что упорядоченное об-
щество пытается усыпить стра-
сти. Напротив, самые сильные
и злые умы стараются воспла-
менить эти могучие импульсы.
Без них человечество, по сло-
вам немецкого философа, не
может развиваться. Едва ли не
во всех человеческих культурах
обнаруживается специфичес-
кая метафизика страха. Люди
вовсе не пытаются побороть это
переживание, они хотят изве-
дать его в полной мере.
В современных апокалипси-
ческих видениях нередко про-
ступает архаический страх, об-
разующий изначальный пласт
коллективного опыта рода
людского. В патриархальных,
языческих культурах обнару-
живаются особые культы стра-
ха. Древние мистерии предла-
гают людям изведать ужас
символических событий про-
шлого. Зачем воскрешаются
картины злодейских убийств и
омерзительных совокуплений?
Почему люди хотят еще раз пе-
режить то, что, казалось бы,
навек погребено в толще исто-
рии? Отчего они убеждены, что,
став не зрителем, а участником
такой мистерии, где проливает-
ся кровь и плоть разрывается в
диких корчах, человек испыты-
вает целебный психологический
взрыв, душевное очищение?
Эта затаенная тяга к стра-
ху не растворилась в архаичес-
ких культурах. Она отчетливо
обнаруживается и в христиан-
22

стве. Не случайно понятие гре-
хопадения вызвало к жизни
многочисленные варианты ис-
торических описаний и всемир-
но-исторических перспектив —
от «Града Божия» Августина
Блаженного через Отто Фрей-
зингу и Жака Боссюэ до совре-
менных теологов. Христианство
стремится разбудить в челове-
ке страх перед собственными
прегрешениями, оно создает
особую культуру покаяния.
Христианин не отвращает сво-
его взора от ужасов ада, а, на-
против, пытается свободно впу-
стить в собственное сознание
эсхатологические образы. Рай-
ское блаженство обретает смысл
только на фоне адских мучений.
Не удовлетворилась идил-
лическими картинами и эпоха
романтизма. Романтики прико-
вали внимание к теневой сто-
роне души, к ее зловещим об-
наружениям. Целая эпоха тяго-
тела к скорбным, мучительным,
сатанинским образам, призван-
ным открыть человеку запрет-
ные зоны страха. Особую сла-
достность являли богоборческие
мотивы. Читаем у Мильтона:
Разве я просил тебя, творец,
Меня создать из праха
человеком?
Из мрака я ль просил меня
извлечь?
Сатана, Люцифер, Мятеж-
ник демонстрировали не толь-
ко омраченность духа, химеры
нечеловеческих измышлений,
но и готовность прямой встре-
чи с роком и ужасом. Романти-
зация страха составила приме-
чательную черту такого созна-
ния. Оно стремилось уловить
тончайшие оттенки данного пе-
реживания, которое обретало
самые причудливые формы,
рождались фантасмагорические
образы страха.
Утрачены ли эти традиции
сегодня? Отнюдь. Литература
последних столетий — готичес-
кие романы, детективы, трилле-
ры, истории ужасов — уже не
просто удовлетворяет челове-
ческую любознательность, пыт-
ливость в распознавании кош-
маров. Она буквально обслу-
живает фантазию человека,
обуреваемого страстью видеть,
осязать, переживать страшное.
Массовая культура наших дней
немыслима без сюжетики кри-
минальных убийств, погони и
воздаяния, расправы и некро-
фильских влечений. Это ли не
страсть?
Наконец, невероятную при-
тягательность приобрели в со-
временной культуре эсхатоло-
гические темы, мотивы все-
ленской катастрофы и гибели
человечества. Читаем у Томаса
Манна в его «Докторе Фаусту-
се»: «Поистине существует апо-
калипсическая культура, до из-
вестной степени посвящающая
исступленных в несомненные
факторы и события, хотя это и
наводит на мысль о странном
психологическом феномене,
заключающемся в повторяемо-
сти наитий прошлого, в несамо-
стоятельности, заимствованно-
сти, шаблонности исступле-
ний».
Человечество со всей стра-
стью предается страху. Что это
за причуда? Какой потребнос-
тью рождено это всепроникаю-
щее влечение? Наконец, что
23

такое свобода человека, если
через нее в мир приходит нич-
то? Этот последний вопрос при-
надлежит Ж.-П. Сартру.
Человек абсолютно свобо-
ден в своем поведении и вынуж-
ден отвечать за все происходя-
щее. Человеческое бытие в
связи с этим — ничем не пре-
допределенный выбор. Все, что
происходит с человеком, все его
действия проистекают из соб-
ственных личных усилий, и
именно они образуют меру ин-
дивидуальной ответственности
и свободы.
Однако свобода постоянно
находится под угрозой. «Вещи»,
противостоящие свободе, обла-
дают агрессивностью. Они то и
дело подстерегают человека, об-
рушиваются на него. Сартр го-
ворит, что человек сознает свою
свободу в тревоге. Тревога, если
угодно, — это способ бытия сво-
боды как сознания бытия. Имен-
но в тревоге свобода в своем бы-
тии оказывается для самой себя
под вопросом.
Ужас нередко порождается
конкретными причинами. Мы
боимся смерти, разорения, пре-
дательства, нападения. Все это
обусловливает смятение духа.
Фактор враждебности, как го-
ворится, налицо. Но есть и дру-
гой тип страха, когда реально
никакой опасности нет, но че-
ловек все равно пребывает в
предельном замешательстве.
Это страх человека перед самим
собой.
Айрис Мердок
Море, море
Я проснулся как от толчка. В окно спальни светила
луна — я забыл спустить штору. Я услышал, как плещется
море и как шуршат камни, которые волны нежно переби-
рают, уходя из Котла. Видимо, начался отлив. И еще я ус-
лышал или ощутил огромную пустоту, своды молчания, под
которыми невероятно быстро билось мое сердце. Мне не
хватало воздуха, и, чтобы не задохнуться, я рывком сел в
постели. Мгновенно охваченный болью, любовью и стра-
хом, я вспомнил, как всегда теперь вспоминал, просыпа-
ясь, что Хартли находится у меня в доме. И одновременно
испытал предельный ужас, предчувствие страшной беды,
скорее даже уверенность, что беда уже случилась. Весь
дрожа, я спустил ноги на пол и нашарил свечу. Зажег ее,
встал и прислушался. В пустом темном доме стояла злове-
щая тишина. Распахнув дверь, я выглянул на площадку. Из
24

ниши словно струился слабый свет, но, может быть, это
лунный луч там резвился. Я снова прислушался — где-то
очень, очень далеко что-то стучало, глухие удары все уча-
щались. Я медленно двинулся вперед, стараясь ступать ос-
торожно, чтобы не скрипнули половицы. Стала видна дверь
в комнату Хартли и ключ в замке. Я хотел дотянуться до
него, но страшно было ускорить шаг, страшно войти в эту
жуткую комнату. Я взялся за ключ, повернул его и, подняв
свечу, переступил порог. Матрас на полу, на который я,
как всегда, первым делом взглянул, был пуст, постель в
беспорядке. Хартли исчезла. Я огляделся вокруг, сдержи-
вая крик ужаса. И вдруг увидел ее — она стояла в углу. Я
подумал, странно, я и забыл, какая она высокая. Потом
сообразил, что она стоит не на полу, так странно, влезла
на стул или на стол. А потом увидел, что она свисает с
кронштейна для лампы. Она повесилась.
Я проснулся. Вспышка мысли, показавшая мне этот сон,
в тот же миг показала мне, что это был сон. Я лежал в
постели. Я не входил в комнату Хартли, не видел ее мерт-
вой, она не повесилась на своем чулке на чугунном крон-
штейне для лампы, не влезла на стол, не соскочила с него.
Я испытал неистовое облегчение, а потом пришла мысль, а
вдруг это правда? Трепеща, я встал, зажег свечу и тихонь-
ко отворил дверь. Свеча озарила занавеску из бус, но за
ней ничего не было видно. Бусы тихо постукивали — ве-
роятно, из двери потянуло сквозняком. Я осторожно раз-
двинул нитки бус, проскользнул к двери Хартли и бесшумно
повернул ключ. И заглянул в комнату.
Да, вот она, в свете моей свечи, лежит, свернувшись
на матрасе, под одеялом, прикрыв лицо рукой. Я постоял,
слушая ее ровное, спокойное дыхание. Потом бесшумно
вышел и запер дверь. Пробравшись как можно тише сквозь
занавеску, я, чисто по рассеянности, вошел не в спальню,
а в гостиную. С тех пор как началось заточение Хартли, я
избегал туда входить, меня удерживало какое-то чувство
приличия, ведь туда смотрело длинное окно из ее комна-
ты. Теперь я туда вошел, движимый смутным желанием
убедиться, что там никого нет, и, конечно, там никого и не
было. Я стоял, высоко подняв свечу и глядя на длинное
внутреннее окно, похожее на черное зеркало, и мне при-
шло в голову, что избегал я сюда входить не из чувства
приличия, а из страха, как бы не увидеть Хартли, если бы
25

ей и правда вздумалось ко мне заглянуть. И вдруг я вспом-
нил лицо, которое увидел когда-то сквозь темное стекло, и
как я тогда подумал, что лицо это расположено слишком
высоко. Оно не могло быть лицом человека, стоящего на
полу. Оно было как раз на том уровне, на каком пришлось
бы лицо Хартли, если бы она действительно повесилась.
Потом я подумал, что моя свеча светит ей в комнату,
льет туда бледное призрачное сияние. Какие страхи осаж-
дают ее, бедную пленницу, если она просыпается ночью?
Влезает она на стул, чтобы взглянуть в пустую, слабо осве-
щенную луной гостиную? Или пробует тайком отворить
дверь, страшась и надеясь, что сумеет спуститься по лест-
нице и убежать в ночной мрак? Я поспешил вернуться в
спальню и закрыть дверь. Ежась от холода, сел на постель
и взглянул на часы. Половина третьего. Что ж я делаю,
вернее, что со мной твориться? Я сжал руками виски. Я
был предельно уязвим и беспомощен. Я утратил власть над
своей жизнью и над чужими жизнями, в которые вмешал-
ся. Мной владел ужас и пугающее безразличие; и тяжкое
горе, какого я не знал с тех давних времен, когда Хартли
меня бросила. Я разбудил какого-то спящего демона, пус-
тил в ход какую-то смертоносную машину; и теперь будь
что будет.
Печатается по изданию: Мердок А. Море, море. — М.,
1982.
Есть безотчетная тревога,
постоянно живущая в душе че-
ловека и взыскующая все новых
и новых образов. Но есть и
страх, порожденный конкрет-
ными угрозами. Комментируя
это различие, Сартр приводит
впечатляющие примеры. Голо-
вокружение у края пропасти
можно назвать тревогой, но вов-
се не потому, что я боюсь со-
рваться в бездну, а потому, что
не могу поручиться, что сам в
нее не брошусь...
Ситуация может вызывать
страх, угрожая мне какими-то
переменами извне, но она на-
гнетает тревогу, когда я начи-
наю опасаться в этой ситуации
самого себя. Артобстрел перед
наступлением противника пуга-
ет солдата, который попал в
полосу огня, но тревога овладе-
вает им, только когда он попро-
бует понять, как вести себя под
обстрелом, когда он задастся
вопросом, сумеет ли он «высто-
ять».
К примеру, человек внезап-
но получил тяжелый удар судь-
бы. Ну, скажем, в результате
финансового краха лишился
26

своих доходов. Такой человек
может испытать страх перед
грозящей нищетой. Это еще не
тревога, способная окрасить
собою все человеческое бытие.
Но вот наступает день, и чело-
век в полной мере осознает ре-
альность происшедшего. Он
восклицает: «Но что мне теперь
делать? Мне-то что предпри-
нять?» Это означает, что его
наполнила тревога...
Попытаемся вслед за Сарт-
ром разобраться, что такое тре-
вога в приведенных примерах?
Обратимся к головокружению
у края обрыва. Оно начинается
со страха: я нахожусь на узкой,
без ограждения, тропе, тяну-
щейся вдоль пропасти. Бездна
дана мне как то, чего надо обя-
зательно избежать, в ней смер-
тельная опасность. Вместе с тем
я усматриваю некоторый ряд
связанных с всеобщим детерми-
низмом причин, способных об-
ратить опасную возможность в
реальность: может статься, я
сорвусь в пропасть, поскольз-
нувшись на камне. Не исклю-
чено, что грунт под ногами ока-
жется рыхлым и обвалится.
В русле этих опасений я дан
себе как вещь. Я пассивен от-
носительно такого рода возмож-
ностей. Они обступают меня
извне, поскольку я существую
между прочим и как объект в
мире, подверженный закону
тяготения. Все эти возможнос-
ти мне лично не принадлежат.
В этот момент является страх,
он есть мое постижение себя,
исходя из заданной ситуации.
Как же я могу поступить в
приведенном случае? Прежде
всего, я начну действовать реф-
лексивно. Стану, например,
внимательно следить за камня-
ми под ногами, буду держаться
по возможности дальше от края
обрыва. Это означает, что я осу-
ществляю себя как инвалид,
который всеми силами проти-
вится опасной ситуации. Я про-
ектирую наперед способы пове-
дения, чтобы отвести от себя
угрозу внешнего мира. Эти спо-
собы поведения есть не что
иное, как мои возможности. Я
избавляюсь от страха, помещая
себя в план, где вместо транс -
цендентивных сил, не оставля-
ющих места человеческой ак-
тивности, обнаруживаются мои
собственные возможности.
Но именно потому, что эти
способы поведения есть не что
иное, как мои возможности, они
являются мне как нечто беспри-
чинное. Они ведь не определя-
ются никакими сторонними
причинами. У меня нет уверен-
ности не только в эффективно-
сти проектируемых мной дей-
ствий, я не вполне уверен и в
том, что эти действия вообще
состоятся, ибо сами по себе они
лишены достаточного существо-
вания.
И здесь возникает некий
парадокс. Необходимым усло-
вием названных возможностей
оказываются другие вероятно-
сти, которые продиктованы
противоречивыми действиями.
Что я могу? Не обращать вни-
мания на камни, бежать, думать
о чем-то другом. Наконец, впол-
не допустима возможность бро-
ситься в пропасть. Альтерна-
тивные способы поведения,
становящиеся моими конкрет-
ными возможностями, предста-
ют таковыми, когда они отобра-
27

ны из всей совокупности логи-
чески предполагаемых способов
поведения, мыслимых в данной
ситуации. Но отвергнутые воз-
можности, в свою очередь, не
имеют иного бытия, кроме того,
которое порождено мною. Они
только мною в бытии и дер-
жатся...
Какие выводы следуют из
этих рассуждений? Прежде все-
го, страх рассматривается в дан-
ном случае как нечто постоян-
но сопутствующее человечес-
кой жизни. В этом контексте он
и оказывается в числе основных
понятий экзистенциализма, од-
ного из впечатляющих фило-
софских течений нашего столе-
тия. Страх неотделим от челове-
ка, потому что без этого глубин-
ного переживания вообще
немыслимо подлинное суще-
ствование. В противном случае
можно говорить лишь о бездум-
ном, растительном пребывании
в реальности. Действительное
восхождение к достойному бы-
тию обеспечивается такими фе-
номенами, как «страх» (К. Яс-
перс, М. Хайдеггер), «экзистен-
циальная тревога», «тошнота»
(Ж.-П. Сартр), «скука» (А. Камю).
Слова, как видим, разные.
Но предполагается нечто глу-
бинно сходное. Напомним еще
раз, что речь идет не о психо-
логических основах неких отри-
цательных эмоций. Экзистенци-
альный страх нельзя ни выле-
чить, ни изжить. Его можно
лишь испить полной чашей.
Ведь он порожден не физичес-
кой опасностью, в нем обнару-
живается не малодушие челове-
ка, не его готовность укрыться
от беды. Это метафизический
ужас, в основе которого неуст-
ранимое горькое откровение,
своего рода прозрение.
Экзистенциалисты, таким
образом, отвечают на вопрос,
который мы поставили: что за-
ставляет человека испытывать
страх как некую страсть? Если
подлинное существование обре-
тается узрением беспредельной
бездны бытия, то отчего не сой-
тись поближе с образами стра-
ха, не разглядеть его причудли-
вую вязь, не проникнуть в
сердцевину всепожирающего
ужаса? Только в тревоге я по-
стигаю себя как существо то-
тально свободное.
Разумеется, внутреннее,
напряженное и интимное вле-
чение к страху имеет экзистен-
циальный смысл. Но было бы,
вероятно, неразумным ограни-
читься только этим объяснени-
ем. Метафизический страх по-
гружает человека в самые
немыслимые состояния. Он
даже заставляет пережить слад-
чайший миг блаженства. Здесь
и возникает простор для само-
властья человеческой фантазии.
Образы ужаса рождаются как
бы впрок, как преображение
огромной психической энергии
человека. Кочующие архетипы
словно заслоняют человека от
возможного саморазрушения,
фрустрации.
Не случайно ранний психо-
анализ обнаружил обостренный
интерес к страху. Зигмунд Фрейд
и его последователи также раз-
личали страх рациональный, ко-
торый обусловлен внешними
факторами, и страх глубинный,
иррациональный. Тревога, чув-
ство бессилия и ничтожности,
28

особенно сомнения относитель-
ной своей участи после смер-
ти — все эти факторы создают,
по мнению психоаналитиков,
гнетущее душевное состояние,
которое практически никто не
может выдержать. Трудно пред-
ставить себе человека, который
испытывал бы такой страх и
при этом был бы способен ра-
доваться жизни и спокойно
смотреть в будущее.
Но как избавиться от невы-
носимого состояния неуверен-
ности, от парализующего чув-
ства собственного убожества?
Есть разные способы. Можно,
скажем, развить лихорадочную
деятельность, которая явится
отчаянной попыткой избавить-
ся от тревоги. Этот механизм,
считают психоаналитики, легко
наблюдать во время приступов
панического ужаса. Человек,
который в течение ближайших
часов должен узнать от врача
диагноз своей болезни — а ди-
агноз может оказаться роко-
вым, — естественно, находится
в состоянии тревоги и страха.
Он не станет спокойно сидеть
и ждать. Гораздо чаще тревога,
если только она не парализует
его, заставит его что-нибудь
делать. Он станет вышагивать
взад и вперед, начнет задавать
вопросы. Какую бы форму ни
принимала его активность, эти
усилия стимулируются беспо-
койством и направлены на по-
давление бессилия.
Страх в толковании психо-
аналитиков — это итог обречен-
ных вожделений, несостоявших-
ся побуждений. Но эти желания
можно реализовать фиктивным
образом, в сфере грез и галлю-
цинаций. Насколько преиспол-
нена чувством страха и соб-
ственной незначительности ог-
ромная масса людей, рассужда-
ет, например, Эрих Фромм, хо-
рошо видно из популярности
мультфильмов о Микки-Маусе.
Основной сюжет этих филь-
мов — при всем многообразии
вариантов — состоит в том, что
кого-то крошечного преследует
нечто подавляюще сильное, ог-
ромное, угрожая убить или про-
глотить малыша. Малыш удира-
ет, в конце концов ему удается
спастись или даже как-то навре-
дить своему врагу. Люди не ста-
ли бы постоянно смотреть одно
и то же, пусть и в разных вари-
ациях, если бы этот сюжет не
затрагивал чего-то очень близ-
кого их собственной эмоцио-
нальной жизни. Очевидно, кро-
шечное создание, преследуемое
жестоким и сильным врагом, —
это сам зритель, влекомый к
картинам ужаса. Именно так
чувствует себя он, с такой си-
туацией отождествляет свою
собственную. Но, конечно, это
не могло бы иметь постоянной
притягательности, если бы не
было счастливого финала. Зри-
тель переживает все свои стра-
хи, свое чувство ничтожности,
но под конец испытывает уте-
шительное ощущение : несмот-
ря ни на что, он все-таки спа-
сется и даже победит сильного
врага. Однако — ив этом весь-
ма существенная и грустная
сторона «счастливого конца» —
его спасение зависит главным
образом от его способности уди-
рать и от непредвиденных слу-
чайностей, мешающих чудови-
щу поймать его.
29

Сторонники психоанализа
считают, что потребности чело-
века деформируются или реа-
лизуются в виде противополож-
ных влечений. Так, в психике
человека возникает реакция на
конфликтную ситуацию, когда
он не может в рамках конкрет-
ного общества реализовать
свою сущность и удовлетворить
глубинные потребности. В усло-
виях современного общества
нередко происходит срыв ду-
ховной автоинтерпретации и
замещение ее новой, фиктив-
ной. Борясь с чувством страха,
человек создает такие фанта-
зии, которые помогают ему
справиться с тягостным пере-
живанием.
Строительным материалом
соответствующих фантазий мо-
гут оказаться неожиданные и
затейливые образы страха, ко-
торые взяты напрокат из самых
непредвиденных источников.
Прежде всего эти образы ищут-
ся индивидом в его реальном
окружении. Но как ни широк
круг людей, с которыми ему
приходится сталкиваться, типо-
логическая бедность среды при-
водит к тому, что многочислен-
ные и сильные потребности в
идентификации реализуются не
в полной мере. Так рождается
напряженный интерес к другим
персонификациям страха —
Джекам Потрошителям, Драку-
лам, Франкенштейнам.
Страх, таким образом, —
это мир бесчисленных, неисчер-
паемых допущений, предвкуше-
ний, которые помогают челове-
ку пережить горести бытия.
Мудрость этого приема пре-
красно выражена в сказке бра-
тьев Гримм «Умная Эльза» и на-
родной русской сказке «Луто-
нюшка».
Братья Гримм
Умная Эльза
Жил-был на свете один человек. Была у этого человека
дочка, и звали ее Умная Эльза. И жил-был на свете другой
человек, у которого был сын. И звали сына Ганс.
Вот и решил Ганс жениться на Эльзе.
Пришел Ганс к Эльзе и спрашивает ее:
— Ты, Эльза, умная или глупая?
— Что ты, Ганс, — говорит Умная Эльза, — конечно, я
очень умная. Недаром и зовут меня Умная Эльза. А если
не веришь, спроси у моих родителей.
Спросил Ганс у родителей Эльзы. Они тоже говорят:
— Эльза у нас умная-разумная. Она видит, как ветер
по улице бежит, и слышит, как муха кашляет.
30

— Ну, тогда я на ней женюсь, — сказал Ганс.
Сели все они за стол ужинать.
Сидят и едят.
Вот мать и говорит:
— Сходи-ка, Эльза, в погреб, принеси нам пива.
Сняла Умная Эльза кружку со стены и пошла в погреб
за пивом. А кружка была с крышечкой.
Идет Эльза по лестнице и постукивает крышкой о круж-
ку, чтобы веселей было.
Пришла в погреб, поставила кружку перед бочкой и
открыла кран. А сама села на скамеечку и давай по сторо-
нам смотреть.
Смотрит на стену и видит: висит на стене мотыга.
Увидела Умная Эльза мотыгу и стала плакать:
— Бедная я, несчастная. Выйду я за Ганса замуж. Будет
у нас ребеночек, вырастет он большой, пошлем мы его в
погреб за пивом, а на него мотыга свалится и убьет его.
Сидит она у бочки и плачет.
А наверху за столом отец, мать и Ганс сидят — пива ждут.
Ждут, ждут — не идет Эльза.
Позвала мать служанку и говорит ей:
— Сходи-ка в погреб, посмотри, что с Эльзой случилось.
Пошла служанка в погреб и видит — сидит Эльза и
плачет.
— Что ты плачешь, Эльза? — спрашивает служанка.
— Как же мне не плакать? — отвечает Эльза. — Бед-
ная я, несчастная...
Печатается по изданию: Гримм В., Гримм Я. Сказки. —
М., 1988. — С. 9-16.
Лутонюшка
Русская народная сказка
Жил-был старик со старухой; был у них сынок Лутоня.
Вот однажды старик с Лутонею занялись чем-то на дворе,
а старуха была в избе. Стала она снимать с гряд1 полено,
1 Гряда — две перекладины, утвержденные вверху избы, для просушки
дров.
31

уронила его на загнетку1 и тут превеликим голосом закри-
чала и завопила. Вот старик услыхал крик, прибежал по-
спешно в избу и спрашивает старуху: о чем она кричит?
Старуха сквозь слезы стала говорить ему: «Да вот если бы
мы женили своего Лутонюшку, да если бы у него был сы-
ночек, да если бы он тут сидел на загнетке — я бы его ведь
ушибла поленом-то!» Ну, и старик начал вместе с нею кри-
чать о том, говоря: «И то ведь, старуха! Ты ушибла бы его!..»
Кричат оба что ни есть мочи!
Вот бежит со двора Лутоня и спрашивает: «О чем вы
кричите?» Они сказали о чем: «Если бы мы тебя женили,
да был бы у тебя сынок, и если бы он давеча сидел вот
здесь, старуха убила бы его поленом: оно упало прямо сюда,
да таково резко!» — «Ну, — сказал Лутоня, — исполать
вам!» Потом взял свою шапку в охапку и говорит: «Про-
щайте! Если я найду кого глупее вас, то приду к вам опять,
а не найду — и не ждите меня!» — и ушел...
Печатается по изданию: Народные русские сказки
А.Н. Афанасьева: В 3 т. — М, 1985. — Т. 3.
1 Загнетка — шесток у русской печи.

^временный
апокалипсис

«Существует таинственная
связь между пространством и
смертью», — писал немецкий
философ XX века Освальд
Шпенглер, размышляя о нео-
братимости жизни, о том, что
на языке всех народов обозна-
чается словами «судьба», «во-
ля». Человек — единственное су-
щество, знающее о смерти.
Сознательность всех остальных
созданий ограничена настоящим.
Человек осознал свою смер-
тность тогда, когда прозвучал
первый плач по умершему. В
этот поворотный момент чело-
век становится человеком и ощу-
щает ужасающее одиночество во
вселенной. Перед ним открыва-
ется боязнь мира как боязнь
смерти. Здесь, по словам Шпен-
глера, заложено начало высшего
сознания, которое в истоке есть
размышление о смерти.
Однако условия человечес-
кого существования радикаль-
но преображают чувство стра-
ха. В разных культурах оно
обретает разные формы. Вот
почему возможно, сравнивая
далекие и близкие эпохи, судить
о том, какие из них больше под-
вержены родовому ужасу. Ина-
че говоря, есть все основания
говорить о специфическом воп-
лощении страха, скажем, в ар-
хаическом и современном со-
знании.
Освальд Шпенглер
«Всякая символика
проистекает из страха...»
Было замечено, что в определенный момент жизни пер-
вобытного человека и ребенка у них появляется некото-
рое внутреннее переживание, рождение «Я», и с этого
момента им становится доступным феномен числа, а сле-
довательно, и отнесенный к «Я» окружающий мир.
35

Из хаоса впечатлений перед изумленным взором пер-
вобытного человека выступают огромные очертания про-
ясняющегося мира упорядоченной протяженности, мира
«ставшего», полного значений. Когда глубоко восприня-
тое неустранимое противоположение этого внешнего мира
собственной душе дает осознанной жизни направление и
облик, тогда одновременно с рождением всех вообще воз-
можностей новой культуры в душе, внезапно постигшей
свое одиночество, пробуждается изначальное чувство ис-
кания. Это — искание цели становления, искание закон-
ченности и осуществленное™ всех внутренних возмож-
ностей, раскрытия идеи собственного существования. Это
искание ребенка, которое все яснее выступает в сознании
как чувство неудержимой направленности и как загадка
времени стоит перед зрелым духом — жуткая, манящая,
неразрешимая. Слова «прошлое» и «будущее» получают
вдруг смысл неумолимой судьбы.
Но это искание, идущее от полноты и блаженства внут-
реннего становления, есть вместе и страх, таящийся в тем-
ных глубинах каждой души. Как всякое становление на-
правляется к тому, чтобы стать, — этим оно и кончает-
ся, — так изначальное чувство становления, искание,
соприкасается с другим чувством, чувством завершеннос-
ти, страхом. В настоящем (in der Gegenwart) чувствуется
текучесть, в прошедшем — бренность. В этом корень веч-
ного страха перед непоправимым, достигнутым, окончен-
ным; перед преходящим, перед самим миром как осуще-
ствленным, в котором вместе с рубежом рождения поло-
жен и рубеж смерти, — страха перед мгновением, когда
осуществляется возможное, когда жизнь внутренне напол-
няется и заканчивается, когда сознание стоит у цели. Это
тот глубокий страх мира, который испытывает детская
душа; который никогда не покидает зрелого человека, ве-
рующего, поэта, художника в его безграничном одиноче-
стве, — страх перед чуждыми силами, огромными и гроз-
ными, окутанными в чувственные явления, вторгающими-
ся в проясняющийся мир. Также и направленность всего
становления, в ее неумолимости —необратимости, — вос-
принимается с глубокой внутренней достоверностью, как
чуждый элемент. Есть что-то чуждое в том, что превраща-
ет будущее в прошедшее; это придает времени, в противо-
положность пространству, то противоречивое, жуткое и
гнетущее двусмысленное, от чего не может вполне защи-
титься ни один чуткий человек.
36

Страх мира есть, несомненно, самое творческое среди
изначальных чувств. Ему обязан человек наиболее зрелы-
ми и глубокими формами и образами не только опознан-
ной внутренней жизни, но и ее отражением в бесчислен-
ных созданиях внешней культуры. Подобно тайной
мелодии, не всем доступной, страх проникает язык форм
всякого истинного произведения искусства, всякой глубо-
кой философии, всякого высокого подвига, и он, замет-
ный очень немногим, лежит в основе великих проблем каж-
дой математики. Только внутренне умерший человек
больших городов позднего времени, птолемеевской Алек-
сандрии или современного Парижа и Берлина; только на-
сквозь рассудочный софист, сенсуалист и дарвинист теря-
ет этот страх или отрекается от него, причем между собой
и чуждым он ставит разрешившее все тайны «научное ми-
росозерцание».
Если искание направляется к тому неосязаемому не-
что, тысячи неуловимых, изменчивых, как Протей, обра-
зований которого скорее прикрываются, чем обозначают-
ся словом «время», то изначальное чувство страха находит
свое выражение в проникновенных, осязаемых, образных
символах протяженности. Так, в бодрствующем сознании
каждой культуры, в каждом по-своему, заключены проти-
воположные формы времени и пространства, направлен-
ности и протяжения; первое лежит в основе второго, как
становление в основе ставшего, ибо и искание лежит в
основе страха; оно становится страхом, не наоборот; пер-
вое лишено духовного могущества, второе ему служит,
первое только переживается, второе только познается.
«Бояться и любить Бога» — христианское выражение для
чувства противоположности обоих мироощущений.
Из души всего первобытного человечества, а следова-
тельно и раннего детства, возникает побуждение закли-
нать, понуждать, смирять — «познавать» — элемент чуж-
дых сил, которые неумолимо присутствуют во всем
протяженном, в пространстве и через пространство. В ко-
нечном счете это одно и то же. Познать Бога в мистике
ранних эпох — значит его заклинать, расположить к себе,
внутренне себе приобщить. Это совершается посредством
слова, «имени», именуя которым numen, его призывают,
или посредством форм культа, которым свойственна тай-
ная сила. Идеи немецкой, как и восточной, мистики, воз-
никновение всех античных богов, все культы — не допус-
37

кают в этом отношении никакого сомнения. Действитель-
ное познание есть духовный охват чуждого. Этот оборони-
тельный акт — первое творческое деяние всякой пробуж-
денной душевности. С него, собственно, начинается более
высокая внутренняя жизнь культуры или отдельного чело-
века. Познание, полагание границы посредством понятий
и> чисел — самая тонкая, но и самая могущественная фор-
ма этой обороны. А поэтому человек только посредством
язьша становится вполне человеком. Познание с непрелож-
ной необходимостью превращает хаос изначальных окру-
жающих впечатлений в космос, совокупность душевных
выражений, «мир в себе» — в «мир для нас». Оно заглуша-
ет страх мира, укрощая чуждое, таинственное, придавая
ему вид осязаемой упорядоченной действительности, ско-
вывая его прочными правилами особого, чеканного, ин-
теллектуального языка форм.
В этом идея «табу», играющего исключительную роль
в душевной жизни всех первобытных народов, но по сво-
ему первоначальному содержанию так нам далекого, что
это слово не переводимо более ни на один зрелый, куль-
турный язык. В основе его лежит изначальное чувство,
возникающее до всякого познания и понимания мира, до
всякого ясного, душу и мир различающего сознания; в те-
перешнюю эпоху больших городов оно доступно только
детям да немногим художественным натурам. Безысход-
ный страх, священный ужас, покинутость, тоска, ненависть,
неясное стремление к сближению, слиянию, отдалению —
все эти оформляющие чувства зрелой души в той ранней
стадии развития сливаются в смутной неразличимости»
Двойной смысл слова «заклинать», которое в одно и то же
время значит и «принуждать» и «умолять», может уяснить
значение того мистического акта, которым древний чело-
век чуждое и страшное делает «табу». Благоговейный страх
перед всем от него независимым, положенным, предука-
занным, перед чуждыми силами природы есть изначало всех
элементарных форм. В древнейшие времена «табу» осу-
ществляется в иератических орнаментах, в томительных
церемониях, в строгих установлениях примитивных нра-
вов и необыкновенных культов. В великих культурах эти
образования, не потеряв внутренних признаков своего
происхождения, характера колдовства и заклинания, вы-
растают в совершенный мир форм отдельных искусств,
религиозного, логического, математического мышления,
38

экономического, политического, социального, индивидуаль-
ного существования. Общее всем им средство, единствен-
ное, которое знает осуществляющая себя душа, есть сим-
волизация протяженного, пространства или вещей, — будь
это концепции абсолютного мирового пространства физи-
ки Ньютона, внутренний простор готического собора и
мавританской мечети, бесконечное обилие воздуха в кар-
тинах Рембранта и мрачный мир звуков бетховенского
квартета; будь это правильные многогранники Эвклида,
скульптура Парфенона или пирамиды Древнего Египта;
нирвана Будаы, придворный этикет времен Сезостриса,
Юстиниана I и Людовика XIV; будь это, наконец, идея Бога
Гомера, Плотина, Данте или побеждающая пространства
всего земного шара энергия современной техники.
Печатается по изданию: Шпенглер О. Закат Европы. —
М: Искусство, 1993. — С. 103-107.
Итак, мы можем распознать
феномен страха, обратившись к
той символике, которая рожде-
на ради того, чтобы справиться
с ним. Древний человек безо-
ружен перед стихиями приро-
ды. Повсюду его подстерегают
опасности. Само его существо-
вание весьма проблематично.
Страх в этом случае источник
и гарант бытия. Чувство опас-
ности заставляет убегать от вра-
га. Страх перед голодом обязы-
вает добывать пищу. Ощущение
вездесущей беды гонит в надеж-
ное укрытие.
Однако обратите внимание,
речь идет в основном о реаль-
ных естественных угрозах: на-
падении, голоде, смерти. Страх
здесь подобен физической боли,
он служит психическим отра-
жением внешней напасти. Ни-
какой проекции в сферу отвле-
ченного томления духа еще нет.
Все очень конкретно и зримо.
Это скорее даже не страх в его
метафизическом смысле, а ис-
пуг, ужас...
Но неужели человек еще не
нуждается в символике? Разве
он не испытывает потребности
одолеть врагов хотя бы в соб-
ственном воображении? По мне-
нию Фридриха Ницше, культу-
ре античной эпохи постоянно
приходилось путем грезы раз-
рушать царство титанов, пора-
жать насмерть чудовищ и по-
средством могущественных
фантасмагорий и радостных
иллюзий одерживать победы
над ужасающей глубиной ми-
роздания и болезненной склон-
ностью человека к страданию.
Видения разных времен
поразительно похожи. В этом,
судя по всему, кроется какая-
то тайна. Удивительное разно-
образие галлюцинаций, сошед-
ших со страниц древнейших
трактатов, поэтических сказа-
39

ний, философских сочинений,
в то же время не лишено изве-
стной целостности и повторяе-
мости. Миражи античного гре-
ка напоминают фантазийные
образы мексиканского абориге-
на, видения средневекового
рыцаря заставляют вспоминать
о сегодняшних неопознанных
летающих объектах.
Сколь неисчерпаема сокро-
вищница человеческой фанта-
зии! Но не поддается ли она
определенной классификации?
Нельзя ли хоть как-то объеди-
нить или, напротив, разделить
видения разных эпох, культур,
отстоящих друг от друга, галлю-
цинаторные образы отдельно
взятого человека, одержимого
страхом? Предложим простей-
шую типологию — видения бла-
гостные и кошмарные. Первые
раскрывают благодатную кар-
тину чаемой или воплощенной
идиллии. Вторые, напротив,
предлагают сюжеты трагичес-
кого противостояния, злой и
всепроникающей воли, неиз-
бежного наказания.
Догадливый читатель ска-
жет: «Да ведь это картины рая
и ада!» Да, это так. Но вопрос в
том, почему множество челове-
ческих видений тянется к этим
двум полюсам? Можно сформу-.
лировать иначе: зачем верхов-
ному существу понадобилось
умилять и устрашать? Ответ
кажется простым: человек по
натуре своей тянется к греху, а
Бог всемилостив. Того, кто тво-
рит добро, ждет идиллия, пре-
зревший высшие заповеди не
уйдет от расплаты.
Отнесемся к библейской
мудрости с полным доверием.
Но ведь и в этой, земной жиз-
ни человек постоянно тяготеет
к контрастным образам. Он ви-
дит рай и ад не только в поту-
стороннем мире. Не обнаружи-
вается ли здесь некое челове-
ческое свойство? Физиологи
утверждают, что в человеческом
мозгу есть некий центр, который
«заведует» блаженством, на-
слаждениями. Так его и назы-
вают — «центр рая». Но есть и
иной узел. Здесь гнездятся ужа-
сы и муки. Это — «центр ада».
Так, стало быть, противо-
стояние видений можно объяс-
нить чисто антропологически?
Вот так устроен человеческий
мозг... Он сам по тайне своей
структуры рождает идиллии и
кошмары. Человеческой культу-
ре остается только фиксировать
эти фантомы и распределять по
заранее установленной шкале.
Однако такое объяснение остав-
ляет в стороне главный вопрос:
откуда в человеке столь напря-
женная и обостренная тяга в
галлюцинациям? Можно, допу-
стим, понять, что некие жизнен-
ные стимулы воздействуют на
мозг, в результате чего человек
пребывает либо в блаженстве,
либо в мучениях.
Но с какой стати человек
окружил себя сонмом видений?
Что заставляет его рождать гал-
люцинаторные образы в неис-
числимом множестве? Откуда
вообще эта загадочная и трудно-
утолимая потребность в фанта-
зиях? Физиологического объяс-
нения здесь явно недостаточно.

Н.В. Гоголь
Заколдованное место
Ей-богу, уже надоело рассказывать! Да что вы думае-
те? Право, скучно: рассказывай, да и рассказывай, и отвя-
заться нельзя! Ну, извольте, я расскажу, только, ей-ей, в
последний раз. Да, вот вы говорили насчет того, что чело-
век может совладать, как говорят, с нечистым духом. Оно
конечно, то есть, если хорошенько подумать, бывают на
свете всякие случаи... Однако ж не говорите этого. Захо-
чет обморочить дьявольская сила, то обморочит; ей-богу,
обморочит! Вот изволите видеть: нас всех у отца было чет-
веро. Я тогда был еще дурень. Всего мне было лет один-
надцать; так нет же, не одиннадцать: я помню как теперь,
когда раз побежал было на четвереньках и стал лаять по-
собачьи, батько закричал на меня, покачав головою: «Эй,
Фома, Фома! тебя женить пора, а ты дуреешь, как молодой
лошак!» Дед был еще тогда жив и на ноги, — пусть ему
легко икнется на том свете, — довольно крепок. Бывало,
вздумает...
Да что ж эдак рассказывать? Один выгребает из печки
целый час уголь для своей трубки, другой зачем-то побе-
жал за комору. Что, в самом деле!.. Добро бы поневоле, а
то ведь сами же напросились. Слушать так слушать!
Батько еще в начале весны повез в Крым на продажу
табак. Не помню только, два или три воза снарядил он.
Табак был тогда в цене. С собою взял он трехгодового бра-
та — приучать заранее чумаковать. Нас осталось: дед, мать,
я, да еще брат. Дед засеял баштан на самой дороге и пере-
шел жить в курень; взял и нас с собою гонять воробьев и
сорок с баштану. Нам это было нельзя сказать чтобы худо.
Бывало, наешься в день столько огурцов, дынь, репы, цы-
були, гороху, что в животе, ей-богу, как будто петухи кри-
чат. Ну, оно притом же и прибыльно. Приезжие толкутся
по дороге, всякому захочется полакомиться арбузом или
дынею. Да из окрестных хуторов, бывало, нанесут на об-
мен кур, яиц, индеек. Житье было хорошее.
Но деду более всего любо было то, что чумаков каж-
дый день возов пятьдесят проедет. Народ, знаете, быва-
лый: пойдет рассказывать — только уши развешивай! А
41

деду это все равно, что голодному галушки. Иной раз, бы-
вало, случится встреча с старыми знакомыми, — деда вся-
кий уже знал, — можете посудить сами, что бывает, когда
соберется старье: тара, тара, тогда-то да тогда-то, такое-то
да такое-то было... Ну, и разольются! Вспомянут Бог знает
когдашнее.
Раз, — ну вот, право, как будто теперь случилось, —
солнце стало уже садиться; дед ходил по баштану и сни-
мал с кавунов листья, которыми прикрывал их днем, что-
бы не попеклись на солнце.
— Смотри, Остап! — говорю я брату, — вон чумаки
едут!
— Где чумаки? — сказал дед, положивши значок на
большой дыне, чтобы на случай не съели хлопцы.
По дороге тянулось точно возов шесть. Впереди шел
чумак уже с сизыми усами. Не дошедши шагов — как бы
вам сказать — на десять, он остановился.
— Здорово, Максим! Вот привел Бог где увидеться!
Дед прищурил глаза:
— А! здорово, здорово! Откуда Бог несет? И Болячка
здесь? здорово, здорово, брат! Что за дьявол! Да тут все: и
Крутотрыщенко! И Печерыця! и Ковелек! и Стецько! Здо-
рово! А, га, га! го, го!.. — И пошли целоваться!
Волов распрягли и пустили пастись на траву. Возы ос-
тавили на дороге; а сами сели все в кружок впереди куре-
ния и закурили люльки. Но куда уже тут до люлек? за
россказнями да за раз до барами вряд ли и по одной доста-
лось. После полдника стал дед потчевать гостей дынями.
Вот каждый, взявши по дыне, обчистил ее чистенько но-
жиком (калачи все были тертые, мыкали немало, знали уже,
как едят в свете; пожалуй, и за панский стол хоть сейчас
готовы сесть), обчистивши хорошенько, проткнул каждый
пальцем дырочку, выпил из нее кисель, стал резать по ку-
сочкам и класть в рот.
— Что ж вы, хлопцы, — сказал дед, — рты свои рази-
нули? танцуйте, собачьи дети! Где, Остап, твоя сопилка? А
ну-ка козачка! Фома, берись в боки! Ну! Вот так! гей, гоп!
Я был тогда малый подвижной. Старость проклятая!
теперь уже не пойду так; вместо всех выкрутасов, ноги
только спотыкаются. Долго глядел дел на нас, сидя с чума-
ками. Я замечаю, что у него ноги не постоят на месте: так
как будто их что-нибудь дергает.
42

— Смотри, Фома, — сказал Остап, — если старый хрен
не пойдет танцовать!
Что ж вы думаете? не успел он сказать — не вытерпел
старичина! захотелось, знаете, прихвастнуть перед чума-
ками.
— Вишь, чортовы дети! разве так танцуют! — сказал
он, поднявшись на ноги, протянув руки и ударив каблу-
ками.
Ну, нечего сказать, танцовать-то он танцовал так, хоть
бы и с гетьманшею. Мы посторонились, и пошел хрен вы-
вертывать ногами по всему гладкому месту, которое было
возле грядки с огурцами. Только что дошел, однако ж, до
половины и хотел разгуляться и выметнуть ногами на ви-
хорь какую-то свою штуку, — не подымаются ноги, да и
только! Что за пропасть! Разогнался снова, дошел до сере-
дины — не берет! что хочь делай: не берет, да и не берет!
ноги как деревянные стали. «Вишь, дьявольское место!
Вишь, сатанинское наваждение! впутается же Ирод, враг
рода человеческого!»
Ну, как наделать сраму пред чумаками? Пустился сно-
ва и начал чесать дробно, мелко, любо глядеть; до середи-
ны — нет! Не вытанцывается, да и полно!
— А, шельмовский сатана! чтоб ты подавился гнилою
дынею! Чтоб еще маленьким издохнул, собачий сын! вот
на старость наделал стыда какого!..
И в самом деле сзади кто-то засмеялся. Оглянулся: ни
баштану, ни чумаков, ничего; назади, впереди, по сторо-
нам — гладкое поле.
— Э! ссс... вот тебе на!
Начал прищуривать глаза — место, кажись, не совсем
незнакомое: сбоку лес, из-за леса торчал какой-то шест и
виделся прочь далеко в небе. Что за пропасть! да это голу-
бятня, что у попа в огороде! С другой стороны тоже что-то
сереет; вгляделся: гумно волостного писаря. Вот куда зата-
щила нечистая сила! Поколесивши кругом, наткнулся он
на дорожку. Месяца не было; белое пятно мелькало вмес-
то него сквозь тучу. «Быть завтра большому ветру!» —
подумал дед. Глядь, в стороне от дорожки на могилке вспых-
нула свечка.
— Вишь! — стал дел, и руками подперся в боки, и гля-
дит: свечка потухла; вдали и немного подалее загорелась
другая. — Клад! — закричал дед. — Я ставлю Бог знает
что, если не клад! — и уже поплевал было в руки, чтобы
43

копать, да спохватился, что нет при нем ни заступа, ни
лопаты. — «Эх, жаль! ну, кто знает, может быть, стоит
только поднять дерн, а он тут и лежит, голубчик! Нечего
делать, назначить по крайней мере место, чтобы не поза-
быть после!
Вот, перетянувши сломленную, видно вихрем, порядоч-
ную ветку дерева, навалил он ее на ту могилку, где горела
свечка, и пошел по дорожке. Молодой дубовый лес стал
редеть; мелькнул плетень. «Ну, так! не говорил ли я, —
подумал дел, — что это попова левада? Вот и плетень его!
теперь и версты нет до баштана».
Поздненько, однако ж, пришел он домой и галушек не
захотел есть. Разбудивши брата Остапа, спросил только,
давно ли уехали чумаки, и завернулся в тулуп. И когда тот
начал было спрашивать:
— А куда тебя, дед, черти дели сегодня?
— Не спрашивай, — сказал он, завертываясь еще креп-
че, — не спрашивай, Остап; не то поседеешь! — И захра-
пел так, что воробьи, которые забрались было на баштан,
поподымались с перепугу на воздух. Но где уж там ему
спалось? Нечего сказать, хитрая была бестия, дай Боже
ему царствие небесное! — умел отделаться всегда. Иной
раз такую запоет песню, что губы станешь кусать.
На другой день, чуть только стало смеркаться в поле,
дед надел свитку, подпоясался, взял под мышку заступ и
лопату, надел на голову шапку, выпил кухоль сировцу, утер
губы полою и пошел прямо к попову огороду. Вот минул и
плетень, и низенький дубовый лес. Промеж деревьев вьет-
ся дорожка и выходит в поле. Кажись, та самая. Вышел и
на поле — место точь-в-точь вчерашнее: вон и голубятня
торчит; но гумна не видно. «Нет, это не то место. То, стало
быть, подалее; нужно, видно, поворотить к гумну!» Пово-
ротил назад, стал идти другою дорогою — гумно видно, а
голубятни нет! Опять поворотил поближе к голубятне —
гумно спряталось. В поле, как нарочно, стал накрапывать
дождик. Побежал снова к гумну — голубятня пропала; к
голубятне — гумно пропало.
— А чтоб ты, проклятый сатана, не дождал детей своих
видеть!
А дождь пустился, как будто из ведра.
Вот, скинувши новые сапоги и обвернувши в хустку,
чтобы не покоробились от дождя, задал он такого бегуна,
как будто панский иноходец. Влез в курень, промокши
44

насквозь, накрылся тулупом и принялся ворчать что-то
сквозь зубы и приголубливать чорта такими словами, ка-
ких я еще отроду не слыхивал. Признаюсь, я бы, верно,
покраснел, если бы случилось это среди дня.
На другой день проснулся, смотрю: уже дед ходит по
баштану, как ни в чем не бывало, и прикрывает лопухом
арбузы. За обедом опять старичина разговорился, стал пу-
гать меньшего брата, что он обменяет его на кур вместо
арбуза; а пообедавши, сделал сам из дерева пищик и начал
на нем играть; и дал нам забавляться дыню, свернувшуюся
в три погибели, словно змею, которую называл он турец-
кою. Теперь таких дынь я нигде не видывал. Правда, семе-
на ему что-то издалека достались.
Ввечеру, уже повечерявши, дед пошел с заступом про-
копать новую грядку для поздних тыкв. Стал проходить
мимо того заколдованного места, не вытерпел, чтобы не
проворчать сквозь зубы: «Проклятое место!», взошел на
середину, где не вытанцывалось позавчера, ударил в серд-
цах заступом. Глядь, вокруг него опять то же самое поле: с
одной стороны торчит голубятня, а с другой гумно. «Ну,
хорошо, что догадался взять с собою заступ. Вон и дорож-
ка! вон и могилка стоит! вон и ветка навалена! вон-вон
горит и свечка! Как бы только не ошибиться».
Потихоньку побежал он, поднявши заступ вверх, как
будто бы хотел им попотчевать кабана, затесавшегося на
баштан, и остановился перед могилкою. Свечка погасла;
на могиле лежал камень, заросший травою. «Этот камень
нужно поднять!» — подумал дед и начал обкапывать его со
всех сторон. Велик проклятый камень! вот, однако ж, упер-
шись крепко ногами в землю, пихнул он его с могилы.
«Гу!» — пошло по долине. «Туда тебе и дорога! Теперь
живее пойдет дело».
Тут дед остановился, достал рожок, насыпал на кулак
табаку и готовился было поднести к носу, как вдруг над
головою его «чихи!» чихнуло что-то так, что покачнулись
деревья и деду забрызгало все лицо.
— Отворотился хоть бы в сторону, когда хочешь чих-
нуть! — проговорил дед, протирая глаза. Осмотрелся —
никого нет. — Нет, не любит, видно, чорт табаку! — про-
должал он, кладя рожок в пазуху и принимаясь за зас-
туп. — Дурень же он, а такого табаку ни деду, ни отцу его
не доводилось нюхать!
45

Стал копать — земля мягкая, заступ так и уходит. Вот
что-то звукнуло. Выкидавши землю, увидел он котел.
— А, голубчик, вот где ты! — вскрикнул дед, подсовы-
вая под него заступ.
— А, голубчик, вот где ты! — запищал птичий нос, клю-
нувши котел.
Посторонился дед и выпустил заступ.
— А, голубчик, вот где ты! — заблеяла баранья голова
с верхушки дерева.
— А, голубчик, вот где ты! — заревел медведь, высу-
нувши из-за дерева свое рыло.
Дрожь проняла деда.
— Да тут страшно слово сказать! — проворчал он про
себя.
— Тут страшно слово сказать! — пискнул птичий нос.
— Страшно слово сказать! — заблеяла баранья голова.
— Слово сказать! — ревнул медведь.
— Гм... — сказал дед и сам перепутался.
— Гм! — пропищал нос.
— Гм! — проблеял баран.
— Гум! — заревел медведь.
Со страхом оборотился он: Боже ты мой, какая ночь!
ни звезд, ни месяца; вокруг провалы; под ногами круча без
дна; над головою свесилась гора и вот-вот, кажись, так и
хочет оборваться на него! И чудится деду, что из-за нее
мигает какая-то харя: у! у! нос — как мех в кузнице; нозд-
ри — хоть по ведру воды влей в каждую! Губы, ей-богу,
как две колоды! Красные очи выкатились наверх, и еще и
язык высунула и дразнит!
— Чорт с тобою! — сказал дед, бросив котел.
— На тебе и клад твой! Экая мерзостная рожа! — и уже
ударился было бежать, да огляделся и стал, увидевши, что
все было по-прежнему. — Это только пугает нечистая сила!
Принялся снова за котел — нет, тяжел! Что делать?
Тут же не оставить! Вот, собравши все силы, ухватился он
за него рукам.
— Ну, разом, разом! еще, еще! — и вытащил. — Ух!
Теперь понюхать табаку!
Достал рожок; прежде, однако ж, чем стал насыпать,
осмотрелся хорошенько, нет ли кого. Кажись, что нет; но
вот чудится ему, что пень дерева пыхтит и дуется, показы-
ваются уши, наливаются красные глаза, ноздри раздулись,
нос поморщился и вот так и собирается чихнуть. «Нет, не
понюхаю табаку! — подумал дед, спрятавши рожок, —
46

опять заплюет сатана очи!» Схватил скорее котел и давай
бежать, сколько доставало духу; только слышит, что сзади
что-то так и чешет прутьями по ногам... «Ай! ай, ай!» —
покрикивал только дед, ударив во всю мочь; и как добежал
до попова огорода, тогда только перевел немного дух.
«Куда это зашел дед?» — думали мы, дожидаясь часа
три. Уже с хутора давно пришла мать и принесла горшок
горячих галушек. Нет, да и нет деда! Стали опять вечерять
сами. После вечери вымыла мать горшок и искала глаза-
ми, куда бы вылить помои, потому что вокруг все были
гряды; как видит, идет прямо к ней навстречу кухва. На
небе было-таки темненько. Верно, кто-нибудь из хлопцев,
шаля, спрятался сзади и подталкивает ее.
— Вот кстати, сюда вылить помои! — сказала и вылила
горячие помои.
— Ай! — закричало басом.
Глядь — дед. Ну, кто его знает! Ей-богу, думали, что
бочка лезет. Признаюсь, хоть оно и грешно немного, а
право, смешно показалось, когда седая голова деда вся
была окунута в помои и обвешана корками с арбузов и
дыней.
— Вишь, чортова баба! — сказал дед, утирая голову
полою, — как опарила! как будто свинью перед рожде-
ством! Ну, хлопцы, будет вам теперь на бублики! Будете,
собачьи дети, ходить в золотых жупанах! Посмотрите-ка,
посмотрите сюда, что я вам принес! — сказал дед и открыл
котел.
Что ж бы, вы думали, такое там было? Ну, по малой
мере, подумавши хорошенько, а? золото? Вот то-то, что не
золото: сор, дрязг... стыдно сказать, что такое. Плюнул дед,
кинул котел и руки после того вымыл.
И с той поры заклял дед и нас верить когда-либо чорту.
— И не думайте! — говорил он часто нам, — все, что
ни скажет враг господа Христа, все солжет, собачий сын!
У него правды и на копейку нет!
И бывало, чуть только услышит старик, что в ином ме-
сте не спокойно:
— А ну-те, ребята, давайте крестить! — закричит к
нам. — Так его! так его! так его! хорошенько! — и начнет
класть кресты. А то проклятое место, где не вытанцыва-
лось, загородил плетнем, велел кидать все, что ни есть не-
потребного, весь бурьян и сор, который выгребал из баш-
тана.
47

Так вот как морочит нечистая сила человека! Я знаю
хорошо эту землю: после того нанимали ее у батка под
баштан соседние козаки. Земля славная! и урожай всегда
бывал на диво; но на заколдованном месте никогда не было
ничего доброго. Засеют как следует, а взойдет такое, что
разобрать нельзя: арбуз — не арбуз, тыква — не тыква,
огурец — не огурец... чорт знает что такое!
Печатается по изданию: Гоголь Н.В. Собр. соч.: В 6 т. —
М, 1952. — Т. 1. — С. 214-222.
Обратившись к античной нии как двойственность аполло
культуре, Ницше обозначил эту нического и дионисического на-
человеческую потребность в чал в культуре,
фантазиях, в грезах и устраше-
Фридрих Ницше
«Если к уЖасу
прибавить восторг...»
С их двумя божествами искусств, Аполлоном и Диони-
сом, связано наше знание о той огромной противополож-
ности в происхождении и целях, которую мы встречаем в
греческом мире между искусством пластических образов —
аполлоническим — и непластическим искусством музы-
ки — искусством Диониса; эти два столь различных стрем-
ления действуют рядом одно с другим, чаще всего в от-
крытом раздоре между собой и взаимно побуждая друг
друга ко все новым и более мощным порождениям, дабы в
них увековечить борьбу названных противоположностей,
только по-видимому соединенных общим словом «искус-
ство»; пока, наконец, чудодейственным метафизическим
актом эллинской «воли» они не явятся связанными в не-
которую постоянную двойственность и в этой двойствен-
ности не создадут, наконец, столь же дионисического, сколь
и аполлонического произведения искусства — аттической
трагедии...
48

Прекрасная иллюзия видений, в создании которых каж-
дый человек является вполне художником, есть предпо-
сылка всех пластических искусств, а также, как мы уви-
дим, одна из важных сторон поэзии...
Шопенгауэр прямо считает тот дар, по которому чело-
веку и люди, и все вещи представляются временами толь-
ко фантомами и грезами, признаком философского даро-
вания. Но как философ относится к действительности
бытия, так художественно восприимчивый человек отно-
сится к действительности снов; он охотно и зорко всмат-
ривается в них: ибо по этим образам он толкует себе жизнь,
на этих событиях готовится к жизни. И не одни только
приятные, ласкающие образы являются ему в такой ясной
простоте и понятности: все строгое, смутное, печальное,
мрачное, внезапные препятствия, насмешки случая, бояз-
ливые ожидания, короче, вся «божественная комедия»
жизни, вместе с ее Inferno, проходит перед ним не только
как игра теней — ибо он сам живет и страдает как дей-
ствующее лицо этих сцен, — но все же не без упомянуто-
го мимолетнего ощущения их иллюзорности; и быть мо-
жет, многим, подобно мне, придет на память, как они в
опасностях и ужасах сна подчас не без успеха ободряли
себя восклицанием: «Ведь это — сон! Что ж, буду грезить
дальше!»...
...Шопенгауэр описывает нам также тот чудовищный
ужас, который охватывает человека, когда он внезапно
усомнится в формах познавания явлений, и закон доста-
точного основания в одном из своих разветвлений ока-
жется допускающим исключение. Если к этому ужасу при-
бавить блаженный восторг, поднимающийся из недр
человека и даже природы, то это даст нам понятие о сущ-
ности дионисического начала, более всего, пожалуй, нам
доступного по аналогии опьянения. Либо под влиянием
наркотического напитка, о котором говорят в своих гим-
нах все первобытные люди и народы, либо при могучем,
радостно проникающем всю природу приближении весны
просыпаются те дионисические чувствования, в подъеме
коих субъектное исчезает до полного самозабвения. Еще в
немецком Средневековье, охваченные той же дионисичес-
кой силой, носились все возрастающие толпы, с пением и
плясками, с места на место; в этих плясунах св. Иоанна и
св. Витта мы узнаем вакхические хоры греков с их истори-
ческим прошлым в Малой Азии, восходящим до Вавилона
и оргиастических сакеев...
49

Под чарами Диониса не только вновь смыкается союз
человека с человеком: сама отчужденная, враждебная или
порабощенная природа снова празднует праздник прими-
рения со своим блудным сыном — человеком.
Печатается по изданию: Ницше Ф. Собр. соч.: В 2 т. —
М., 1990. — Т. 1. — С. 59-62.
Итак, мы издревле наблю-
даем взаимное проникновение
и противостояние двух различ-
ных потоков видений, связан-
ных с метафизикой ужаса. В
одном случае это благостные
идиллии, лучезарные, подобные
снам картины. В другом — сце-
ны яростной борьбы, исступле-
ния, мести и воздаяния. Говоря
словами немецкого писателя То-
маса Манна, людей часто воо-
душевляют химеры и кошмары.
Они творят эти контрастные
образы, пытаясь справиться с
собственными мирскими пробле-
мами. Чувство страха, одино-
чества, неприкаянности застав-
ляет людей каким-то способом
компенсировать свое психоло-
гическое неблагополучие. Чело-
век погружается в мир мечты...
Чем дальше уходил человек
от архаических времен, тем бо-
лее усложненной оказывалась
символика страха. Углублялся
экзистенциальный опыт челове-
чества. Кошмаром становилась
уже не только непосредствен-
ная физическая угроза, но все,
что несовместимо с человечес-
ким разумом. Человек как бы
пытался переконструировать
мир по собственным меркам,
все более ужасаясь несообраз-
ности окружающего.
Чем дальше развивалась
цивилизация, чем полнее нара-
щивалась интеллектуальная
мощь человечества, тем кош-
марнее оказывалась бездна, в
которую скатывался род людс-
кой. У современного человека
тревога за судьбы мира, созна-
ние негарантированности, хруп-
кости человеческой судьбы вы-
лились в ощущение тотальной
и неотвратимой катастрофы.
Так родился феномен современ-
ного апокалипсиса.
Но чем он отличается от
библейских картин всеобщего
уничтожения?
«Смотрю на землю, и вот,
она разорена и пуста, — на не-
беса, и нет на них света. Смот-
рю на горы, и вот, они дрожат,
и все холмы колеблются... Смот-
рю, и вот, Кармил — пустыня,
и все города его разрушены от
лица Господа, от ярости гнева
Его. Ибо так сказал Господь: вся
земля будет опустошена... вос-
плачет о сем земля, и небеса
помрачатся вверху... Я опреде-
лил, и не раскаюсь в том и не
отступлю от того. От шума всад-
ников и стрелков разбегутся все
города: они уйдут в густые леса
и влезут на скалы; все города
будут оставлены, и не будет в
них ни одного жителя. А ты,
опустошенная, что станешь де-
лать?» (Иер 4:23-30).
«Горы сдвинутся и холмы
поколеблются, — а милость Моя
не отступит от тебя, и завет
мира Моего не поколеблется,
50

говорит милующий тебя Гос-
подь» (Ис 54:10).
«...Основания земли потря-
сутся. Земля сокрушается, зем-
ля распадается, земля сильно
потрясена; шатается земля, как
пьяный. И качается, как колы-
бель, и беззаконие ее тяготеет
на ней; она упадет, и уже не
встанет» (Ис 24:18-20).
Трудно сказать ярче и впе-
чатляюще, чем сделано это в
предсказаниях библейских про-
роков. Каждое слово подобно
здесь раскату грома. Были вре-
мена, когда люди равнодушно
слушали эти пророчества. Мно-
гие века их даже не принимали
всерьез. Только в наши дни ста-
ло очевидно: библейские карти-
ны полны глубочайшего смыс-
ла. В них — предвосхищенье
того, с чем столкнулось совре-
менное человечество. Выраже-
ние «земля разверзнется» для нас
не просто поэтическая метафо-
ра, а грозная действительность.
Вряд ли за всю историю
человечества найдется поколе-
ние, которое так лишено почвы
под ногами, как нынешнее.
Любой выбор представляется
теперь одинаково невыноси-
мым.. Мы пытаемся укрыться от
настоящего, ища вдохновения
только в прошлом или будущем.
И все же, не предаваясь несбы-
точным грезам, мы можем спо-
койно и уверенно надеяться на
успех нашего дела. Но, может
быть, мыслящие люди предыду-
щих поколений чувствовали то
же, что и мы, по той же причи-
не, что рождалось нечто новое,
неразличимое в обстоятель-
ствах, предполагаемых настоя-
щим.
Каковы же характерные
приметы современного апока-
липсиса? Это, прежде всего,
крушение рационалистической
традиции. Великие умы про-
шлого задумывались над тем,
как выстроить человеческое
общежитие по меркам разумно-
сти. Но идеал рациональности,
который на протяжении многих
веков питал западноевропей-
скую философию, испытывает
сегодня серьезные потрясения.
Люди ищут средство жизнен-
ной ориентации отнюдь не в
разуме, а в мифе или грезе.
Крах рационализма очеви-
ден. С лучшими намерениями,
но с наивным недостатком реа-
лизма рационалист воображает,
что небольшой дозы разума до-
статочно, чтобы исправить мир.
Сознательный человек в оди-
ночку борется с превосходящи-
ми его силами.
Мы, великовозрастные дети
эпохи Просвещения, еще в на-
чале века надеялись, что разум
своей всепроникающей мощью
устранит зло современного
мира. Первая мировая война
развеяла эти иллюзии. Оказа-
лось, что человечество было
вовлечено в бойню, которой не
хотел ни один народ. Однако
война разразилась, показав, что
человеческий род вполне может
истребить сам себя. Это было
едва ли не первое предвестие
грядущего апокалипсиса. Какое
зловещее открытие нашего сто-
летия! Человек, оказывается,
поступает безотчетно, не соот-
носясь с резонами разума. Его
психика — просто огромное
вместилище полуосознанных
тревог, вязких страхов. Доста-
точно пустячного повода — и
ужас охватывает все существо
человека.
51

Наглядный пример — слу- поставить спектакль по роману
чай с радиопередачей «Вторже- Уэллса «Война миров». Он вов-
ние с Марса», которая прозву- се не собирался мистифициро-
чала в американском эфире 30 вать слушателей. Просто ему
октября 1938 года. Это был едва хотелось использовать в радио-
ли не первый в современной постановке прием, который тог-
истории случай непреднамерен- да входил в моду, — рассказ в
ного провоцирования паники, манере репортажа.
Американский режиссер решил
Хэдли Кэнтрил
«Чудовища вокруг нас...»
Осенью 1937 года в США при университете города
Принстона по инициативе Фонда Рокфеллера была орга-
низована группа для изучения социально-психологическо-
го воздействия радио на различные слои американского
общества. Руководителем этой группы был назначен изве-
стный социолог Поль Лазарсфельд, участниками группы
стали автор этой книги (т. е. Хэдли Кэнтрил. — П.Г.) вмес-
те с его помощниками.
Радиопьеса «Война миров» в исполнении талантливых
актеров театра «Меркьюри» создала неожиданную «экспе-
риментальную» ситуацию для исследователей этой группы.
В 8 часов вечера 30 октября 1938 года известный дра-
матург и актер Орсон Уэллс со своей небольшой труппой
появился перед микрофоном в нью-йоркской студии ра-
диовещательной компании «Коламбия». Он начал читать
пьесу, написанную Говардом Кохом по роману Герберта
Уэллса «Война миров».
Драматург и актеры намеревались развлечь слушате-
лей невероятным рассказом. К великому изумлению участ-
ников передачи оказалось, что в их инсценировку о наше-
ствии с Марса поверили тысячи американцев. В течение
нескольких часов население страны было убеждено, что
ужасные чудовища, вооруженные смертоносными лучами,
действительно разрушают оборонительные укрепления
США, что от них нет никакого спасения, что близится ко-
нец света...
52

На следующее утро газеты писали о «гигантской волне
ужаса», сокрушившей нацию. Стало ясно, что паника ох-
ватила чуть ли не всю страну. Председатель Федерального
комитета по радиовещанию назвал эту передачу «достой-
ной сожаления».
Но что же такого было произнесено артистами во вре-
мя часовой передачи? Что могло вызвать такую бурную
реакцию? Чтобы ответить на эти вопросы, авторы книги
предлагают сначала проанализировать саму передачу.
В начале трансляции диктор сообщил, что перед мик-
рофоном выступает всем известный директор театра «Мер-
кьюри» Орсон Уэллс со своими актерами. Спектакль был
построен в форме репортажей с места событий. Через оп-
ределенные интервалы он прерывался музыкальными встав-
ками — отрывками из концерта известного испанского
дирижера, гастролировавшего в то время в США.
В конце передачи диктор снова объявлял, что компа-
ния «Коламбия» вела семнадцатую по счету передачу из
серии драматических инсценировок с участием Орсона
Уэллса и его театра «Меркьюри».
Спектакль начинался с того, что некий радиорепортер
Карл Филлипс берет интервью в Принстонской обсерва-
тории у знаменитого астронома профессора Ричарда Пир-
сона в связи с участившимися странными вспышками на
планете Марс. Во время их беседы профессору приносят
телеграмму: недалеко от его обсерватории с неба упал ка-
кой-то странный предмет. Профессор и репортер сообща-
ют, что они отправляются к месту падения, на ферму в
районе Кроверз Миллз, и что в дальнейшем будут сооб-
щать об увиденном оттуда.
И действительно, через несколько минут диктор объя-
вил, что Филлипс и Пирсон «снова в эфире» и они сооб-
щили, что издали рассматривают упавший с неба предмет,
похожий на огромный цилиндр, что вокруг него уже со-
бралась толпа любопытных, которую стараются оттеснить
от неизвестного объекта несколько полицейских...
Вдруг раздается испуганный крик репортера Филлип-
са — он увидел, как один конец цилиндра открылся и из
него выползают какие-то существа, похожие на серых змей
с огненными черными глазами... Что-то, похожее на губы,
выпячено вперед, оно дрожит и пульсирует. Затем репор-
тер с ужасом сообщает, что одно из чудовищ с помощью
какого-то луча стало поджигать все вокруг — деревья, по-
53

стройки на ферме, машины, людей... В микрофоне раздал-
ся страшный треск — и наступило полное молчание...
Затем голос диктора сообщил, что по телефону из рай-
она Кроверз Миллз на радио пришло сообщение: сорок
человек, включая полицейских, погибли, обгорев до неуз-
наваемости. Погиб и репортер Филлипс. Диктор предос-
тавляет слово генералу Смидту, руководившему полици-
ей, — генерал объявил о введении чрезвычайного положе-
ния в штате Нью-Джерси в связи с катастрофой.
Позже передается, что установлена связь со свидете-
лем трагедии, профессором Пирсоном. Он не может отве-
тить на вопрос, что это за существа и зачем они прибыли
на Землю. Но их страшное оружие позволяет сделать вы-
вод, что в области научных знаний они намного опередили
людей: они умеют каким-то образом генерировать тепло и
с помощью особого зеркала посылать луч в нужном на-
правлении.
Подключаются военные, которые «овладели ситуацией»,
цилиндр с чудовищами окружен восемью батальонами воо-
руженной пехоты, оснований для паники нет — все чудови-
ща вернулись в цилиндр, и он больше не открывается.
Однако очередной диктор сказал, что батальоны по-
гибли и что из цилиндра на этот раз вылезли огромные
металлические монстры совсем другой формы; они рас-
таптывают своими железными лапами все вокруг себя либо
все сжигают лучами. Железная дорога между Нью-Джер-
си и Пенсильванией будто бы разрушена полностью, а тол-
пы бегущих в панике людей заполнили шоссе.
Диктор предоставляет слово госсекретарю США по
обороне, который, обращаясь к гражданам страны, убеж-
дает сохранять спокойствие, ибо правительство принима-
ет все необходимые меры, чтобы защитить жизнь и соб-
ственность граждан и не допустить продвижения врага.
Из следующих радиосообщений следует, что никакая
армия не может справиться с чудовищами, самолеты не
способны их бомбить, потому что их выводят из строя с
помощью лучей. Кроме того, марсиане начали применять
ядовитые газы, которые в виде черных клубов дыма по-
ползли по земле.
Подключаются другие радиостанции, которые также
оповещают население об отравляющем веществе, от кото-
рого не спасают даже противогазы. Один из дикторов
объявляет уже якобы с крыши радиостанции Нью-Йорка
54

о необходимости срочной эвакуации населения — марси-
ане приближаются.
Голос диктора: «Вы слушаете радипостановку пьесы
„Война миров" по роману Герберта Уэллса!»
И снова раздается голос профессора Пирсона, описы-
вающего картину жуткой разрухи вокруг, обгоревшие тела
людей, животных, перевернутые машины, брошенные всю-
ду вещи — полный хаос, все растерзано марсианами...
Но безжизненные тела и самих марсиан также валя-
ются всюду! Исследования показали, сообщает профессор,
что марсиане... погибли от болезнетворных бактерий! Они
уничтожали мощные системы обороны страны, перед ними
не смогли устоять бронированные машины, но сами они
не устояли против крохотных, невидимых глазом существ,
которых «Господь своей мудростью поселил на этой земле»...
Как же реагировали на это радиослушатели?
Многие, слушая передачу, молились, плакали, метались
как безумные, стараясь спастись от марсиан, как утверж-
дают свидетели. Одни побежали спасать своих близких,
другие кинулись звонить по телефону, чтобы проститься,
чтобы предупредить родных, друзей, знакомых, чтобы уз-
нать подробности от редакций газет или радиоредакций,
вызывали «скорую помощь», полицию.
Через несколько недель после радиопередачи в газетах
появились различные публикации, где описывались шок и
ужас, потрясшие жителей страны. Многие могли бы рас-
сказать о своих переживаниях и действиях в тот вечер.
Делались и попытки объяснения странного поведения лю-
дей. Но, как правило, пишут исследователи, эти объясне-
ния исходили от тех, кто сам не испугался и кто считал,
что вправе делать выводы о психических и психологичес-
ких «особенностях людей, поддавшихся панике. Так, жур-
налистка Дороти Томпсон в своей нашумевшей статье об-
винила жертвы паники в «несусветной глупости», или,
например, известный психолог высказал убеждение в том,
что «интеллектуально развитой» человек не может впасть
в панику. Были и такие, кто считал испугавшихся невропа-
тами. Подобные скороспелые выводы, по мнению участ-
ников данного исследования, не только неверны, но даже
опасны как в теоретическом, так и в социальном отноше-
нии, поскольку сложнейшие процессы человеческой пси-
хики в них сводятся к простейшей модели «стимул — ре-
акция», затушевывая серьезные подспудные причины,
55

гораздо более важные для понимания возникшей ситуа-
ции, чем то, что было лишь их внешним проявлением.
С помощью многочисленных интервьюеров и коррес-
пондентов исследователи Центра Лазарсфельда собрали
тысячи ответов, на основе которых проводились глубокие
и разносторонние анализы феномена паники.
В книге приводится множество свидетельств тех, кто
описывал как свое состояние и поведение, так и поведе-
ние других людей.
Мисс Фергусон, домохозяйка, штат Нью-Джерси: «Слу-
шая радио, я поняла, что происходит что-то ужасное, я была
очень сильно напугана, хотя точно не знала, что именно
происходило. Не хотелось верить, что настал конец света.
Я знала, что, когда придет конец света, все произойдет очень
быстро — но тогда зачем Бог связался с дикторами ра-
дио?.. Когда нам было сказано, чтобы мы пошли по тако-
му-то шоссе и поднимались на гору, дети начали плакать,
и все решили, что пора уходить. Мы взяли одеяла, а внуч-
ка хотела взять с собой кошку и канарейку... Мы были уже
во дворе, когда прибежал соседский мальчик и сказал, что
это была радиопьеса...»
Миссис Деланей, католичка из пригорода Нью-Йорка,
сообщает, что она слушала передачу и не могла оторваться
от радиоприемника: «Никогда прежде я не слушала радио
с таким вниманием, как в этот раз. Я держала в руках Биб-
лию и молилась, глядя в открытое окно в надежде увидеть
падающий метеор. Я решила, что как только почувствую
малейший запах газа, тут же закрою окно и замажу его
водонепроницаемым цементом или еще чем-нибудь. Я ре-
шила оставаться дома, полагая, что так я не задохнусь от
газа. Когда же сообщили, что чудовища вброд пересекают
Гудзон и идут на Нью-Йорк, я решила взобраться на кры-
шу, чтобы посмотреть на них, но... не могла отойти от ра-
дио, сообщавшего о разворачивающихся событиях».
Хелен Энтони, ученица старших классов из Пенсиль-
вании: «Я всех спрашивала, что же нам делать? Что мы
можем сделать вообще? И какая теперь разница, делать
что-либо или не делать, если мы и так скоро погибнем? Я
была в полной истерике... Обе мои подруги и я — все мы
горько плакали, обнявшись, все нам казалось бессмыслен-
ным перед лицом смерти. Было ужасно осознавать, что мы
умрем в таком молодом возрасте... Я была уверена, что на-
стал конец света».
56

Матери бросались спасать своих детей. «Меня беспре-
станно трясло от страха, — пишет одна из них. — Я вытас-
кивала чемоданы, ставила их обратно, снова начинала упа-
ковываться, но не знала, что брать. Нашла детские вещи,
стала одевать ребенка, завернула его. Все соседи уже вы-
бегали из дома, кроме верхнего жильца. Тогда я кинулась
к нему, забарабанила в его дверь. Он закутал своих детей
в одеяла, я подхватила его третьего ребенка, мой муж взял
нашего, и мы все вместе выбежали наружу. Я не знаю по-
чему, но я хотела взять с собой хлеба, потому что деньги
есть не будешь, а хлеб необходим...»
Студент колледжа вместе с однокурсником ехал в сво-
ей машине, когда услышал о том, что Пирсон сгорел и что
ядовитый газ расползается по всему штату в северном на-
правлении. Студенты, увеличив до предела скорость, по-
ехали туда: «Я думал только о том, чтобы не задохнуться от
газа и не сгореть заживо... Мой товарищ все время молил-
ся и плакал. Я понял, что все наши погибли, но больше
всего меня потрясало, что, видимо, вся человеческая раса
будет сметена, — эта мысль казалась мне особенно важ-
ной, важнее даже того, что и мы должны вот-вот умереть.
Казалось ужасным, что все, созданное упорным трудом
людей, должно исчезнуть навсегда. Диктор продолжал свои
репортажи, и все казалось вполне реальным...»
Сильвия Холмс, негритянка из Ньюарка: «Когда по ра-
дио приказали надеть противогазы, я чуть с ума не сошла...
Решила срочно ехать домой, чтобы умирать вместе с му-
жем и племянником. На остановке автобуса всех спраши-
вала: «Кто знает, Нью-Джерси полностью разрушен нем-
цами? Так говорят по радио...» Я была просто потрясена, я
помнила, что Гитлеру не понравилась телеграмма, послан-
ная ему президентом Рузвельтом пару недель тому назад...»
Житель маленького городка среднего Запада Джозеф
Хэндли: «Эта воскресная передача повергла всю мою се-
мью на колени. Все от страха стали молиться Богу и счита-
ли, что это последняя в их жизни молитва. То был серьез-
ный урок для нас. Мать выбежала на улицу, чтобы
посмотреть на Марс. Отец, человек скептичный, его обыч-
но трудно в чем-либо убедить, но тут он тоже поверил.
Брат Джо был очень взволнован, хотя и сдерживался. Сес-
тру вырвало от страха... Я уже не помню, что именно делал
сам, но помню, что истово, как никогда прежде, молился
Богу».
57

Джордж Бэйтс, неквалифицированный рабочий из шта-
та Массачусетс, потратил все сбережения, купив билет на
поезд, чтобы скорее уехать. Узнав о проводившемся ис-
следовании, он написал социологам: «Я подумал тогда, что
лучше всего уехать из города, поэтому взял свои 3,25 дол-
лара и купил на них билет. Отъехав около 60 миль, я по-
нял, что это была радиопьеса. Теперь у меня нет денег,
отложенных на туфли. Не сможет ли мне кто-нибудь при-
слать черные туфли? Размер 9-В».
На вопрос о том, сколько человек и в каких именно
штатах слушали тогда радио, социологи получили ответ —
6 миллионов, и преимущественно в западных штатах. По-
казатели экономического статуса слушателей свидетель-
ствовали о том, что бедные слои населения практически
не слушали радиопередачу.
Сколько человек из слушавших были напуганы? Око-
ло 1 миллиона 700 тысяч из всех слушавших поверили в
реальность событий, а из них 1 миллион 200 тысяч были
сильно напуганы.
Перед исследователями встала задача понять и объяс-
нить, в чем причина такого массового испуга? Как мог
нормальный человек перепутать выдумку — и реальность?
Конечно, не следует игнорировать и особенности са-
мой радиопередачи, считают исследователи: с чисто дра-
матической точки зрения, радиоспектакль был исполнен
талантливо. Необычайный реализм его, по мнению ученых,
объясняется прежде всего тем, что с самого начала его
авторы опирались на существующие стандарты мышления
слушателей. Под стандартами мышления исследователи
имеют в виду тот «ментальный контекст» или концепту-
альный аппарат, который «служит для индивида основа-
нием при интерпретации событий».
Передача была, по показаниям свидетелей, настолько
реалистичной, что с первых же минут в нее поверили даже
очень опытные и информированные слушатели. При этом
нельзя было упускать из виду и то обстоятельство, что в
чисто драматическом отношении передача была подготов-
лена блестяще.
Например, использовался такой прием. В Нью-Йорке в
то время проходили гастроли знаменитого дирижера Ра-
мона Ракелло с оркестром, и трансляция этого реального
концерта вперемежку с репортажами о фантастических
событиях создавала ощущение реальности выдуманных со-
бытий. И когда диктор объявил, прерывая передачу дей-
58

ствительно проходившего концерта: «Мы прерываем кон-
церт, чтобы передать специальный выпуск Межконтинен-
тальных радиоизвестий», то в этой ситуации слова «меж-
континентальные известия» не вызывали подозрения, кри-
тическое отношение к передаче таким путем заметно
снижалось.
Когда в дальнейшем концерт снова прерывался сооб-
щением о том, что «Правительственный метеорологичес-
кий комитет» извещает о падении в штате Нью-Джерси
огромного огненного предмета, похожего на метеорит, то
реальность последующих репортажей «с места событий» у
многих не вызвала сомнений.
Те, кто был сильно испуган, говорили, что они обычно
всегда доверяли радио и были убеждены, что оно должно
использоваться для передачи подобных важных событий.
Большое значение имело то, кто именно делает сооб-
щение, его престиж, авторитет у слушателей. В данном
случае упоминались имена профессоров — астрономов из
разных университетов страны. Все имена были вымыш-
ленными, однако сообщение о том, что это ученые, астро-
номы, эксперты, убеждало, придавало оттенок еще боль-
шей реальности изображавшимся событиям.
Когда ситуация требовала организованных действий,
снова появлялись авторитетные лица — генерал Монтго-
мери Смидт, возглавлявший полицию в городке Трентон,
госсекретарь по обороне США, которые описывали обста-
новку, давали приказы об эвакуации, призывали к спокой-
ствию, к исполнению долга. При этом имени госсекретаря
не называли, а имя генерала из небольшого городка не
было особенно широко известно. Однако авторитет пред-
ставителей власти имел большее значение, чем их реаль-
ные имена. Использование режиссером такого ловкого
приема» как видим, дало громадный эффект.
Слушатели признаются:
«Я сразу поверил радиопередаче, как только услышал
о том, что говорили профессор из Принстона и официаль-
ные лица из Вашингтона».
«Я понял, что опасность реальна и серьезна, когда ус-
лышал выступление военных и госсекретаря США по обо-
роне».
«Когда столько ученых-астрономов видели взрывы, я
не мог не поверить, что это было реально. Они-то уж дол-
жны были знать правду».
59

Большое впечатление на слушателей произвели назва-
ния действительно существующих маленьких городков
штата Нью-Джерси, которые многим были хорошо знако-
мы, как и названия известных улиц, дорог, шоссе... Заме-
шательство слушателей усиливалось с увеличением заме-
шательства у якобы очевидцев событий — когда, например,
ученый был потрясен проявлениями чрезвычайного интел-
лекта у марсиан, то простой смертный не мог не поверить в
это. При этом никакого объяснения событий не давалось.
Смирение и беспомощность в голосе госсекретаря,
призывавшего надеяться на Бога, также не стимулировали
к активным действиям. Никакие «стандарты мышления»
не помогли многим понять суть быстро развивающихся
событий. Паника была неизбежной, утверждают ученые.
Можно было, наверно, понять тех, кто испугался, вклю-
чив радио не в начале передачи, когда был объявлен спек-
такль. Однако было множество и таких слушателей, кто
включил приемник с самого начала, но тем не менее был
сильно напуган. Опрос показал, что такие радиослушатели
были убеждены, что радиопьеса, как и концерт, прерыва-
лась репортажами о реальных событиях...
По результатам опроса радиослушатели были разделе-
ны на 4 типа по их способности контролировать свои дей-
ствия:
1. Люди, проявившие способность к внутреннему кон-
тролю.
2. Люди, проявившие способность к внешнему контро-
лю над своим поведением.
3. Люди, неспособные к внешнему контролю.
4. Люди, полностью парализованные страхом.
Около трети людей оказались неспособными предпри-
нимать какие-либо действия, находились в шоке. Только
пятая часть попыталась понять по содержанию пьесы, прав-
да это или нет. Исследования выявили и такой интерес-
ный феномен: среди тех, кто получил дополнительную ин-
формацию о радиопередаче, только половина сумела ра-
зобраться, что это радиопьеса, а другая половина лишь
укрепилась в своем заблуждении...
Всем известно, пишут исследователи, что когда чело-
век очень взволнован, встревожен или напуган, то он ред-
ко поступает более разумно, чем в состоянии спокойствия.
Только специально натренированный боксер удерживает-
ся на ногах, несмотря на сокрушительные удары против-
60

ника. Только очень опытный летчик-испытатель умеет со-
хранить самообладание, когда во время полета начинается
гроза, а хороший солдат выполняет приказ, несмотря на
смертельную опасность. В обыденной жизни встревожен-
ный человек чаще всего совершает нелепые ошибки.
Исследования привели ученых к следующему выводу:
люди, сумевшие контролировать себя и способные искать
и получать дополнительную информацию о событиях, фак-
тически сохранили спокойствие, а те, кто не сумел про-
контролировать ситуацию, кто был вообще не способен к
каким-либо поступкам, — были глубоко взволнованы. При
этом не имела большого значения степень испуга, было
выявлено главное — связь между испугом и поведением
человека.
Однако затем встал и такой вопрос: почему среди тех,
кто включил приемник не в начале передачи, кто не слы-
шал объявления о спектакле, были такие, кто не испугал-
ся? Какие из всех психологических качеств и особеннос-
тей человека способствуют осознанию панической
ситуации? Конечно, пишут авторы, здесь можно назвать
ощущение краха, подавленность, интроверсию, эгоцент-
ризм и множество других нюансов, важных с психологи-
ческой точки зрения. Но, по мнению исследователей, «па-
ника все-таки возникла прежде всего из-за ошибок в
мышлении, из-за тех факторов мышления, которые мы
хотели бы понять и которые могли бы помочь слушателям
правильно оценить обстановку».
Изучая этот круг вопросов, исследователи пришли к
выводу, что для адекватной, правильной оценки ситуации
большое значение имеет способность критически осмыс-
ливать ситуацию или информацию, а не принимать ее на
веру. Эта способность в человеке развивается не в послед-
нюю очередь благодаря образованию. Сравнивались люди
с разным уровнем образования и разным экономическим
статусом. Вывод один: люди низкого, среднего и высокого
экономического достатка вели себя одинаково при более
высоком уровне интеллекта. Имел значение также и воз-
раст: более молодые чаще всего оказывались и более ин-
теллектуальными; именно эта категория слушателей боль-
ше других оказалась способной понять, что передавался
спектакль. Люди с низким экономическим положением и
люди менее образованные, как правило, воспринимали
пьесу в качестве репортажа о реальных событиях. Однако
61

большее значение имел образовательный уровень: незави-
симо от экономического положения менее образованные
ошибались чаще.
Эти выводы авторы стремились сделать еще более точ-
ными, считая, что и образование не всегда срабатывало:
две трети из тех, кто сумел понять, что передавали спек-
такль, оказались выпускниками высшей школы, и полови-
на из тех, кто не сумел понять этого или проверить инфор-
мацию, оказались людьми с высшим образованием.
И тем не менее высокая способность критически ос-
мысливать ситуацию присуща людям с высоким уровнем
интеллекта. И даже такой вывод не удовлетворил ученых
окончательно. Они задались вопросом: почему же образо-
ванные люди значительно чаще, чем необразованные, могли
понять, что это был спектакль? Большинство из них счита-
ло, что все было слишком фантастичным для правды. При
этом они опирались на определенные стандарты мышле-
ния, которые, по их мнению, были неопровержимыми.
«Я одновременно и верил и не верил», — говорил один
из опрошенных. «Какие-то факты в передаче казались мне
вполне возможными. Но как только я услышал о чудови-
щах и их щупальцах — я тут же перестал верить».
«Все, что описывалось, сначала казалось допустимым,
но когда стали передавать, что полезли чудовища — это
уже воспринималось как фантастика, и мы поняли, что это
рассказ».
Часть образованных слушателей владела специальны-
ми знаниями, чтобы правильно воспринять передачу. Кто-
то .читал роман Герберта Уэллса, кто-то помнил артиста и
драматурга Уэллса, который играл профессора Пирсона.
Были и такие, кто знал наверняка, что в данном штате во-
обще нет такого количества вооруженных сил. Кто-то ехал
как раз по этим местам, о которых шел рассказ, но ника-
ких признаков катастрофы там не обнаружил. Все это, по
мнению ученых, должно свидетельствовать о том, что спо-
собность к критическому восприятию зависит либо вооб-
ще от умения отличать правду от неправды, либо от владе-
ния специальной информацией, которая считается
достаточно надежной, чтобы на нее опираться.
Как вели себя в данной ситуации люди с высоким уров-
нем образованности?
1. Выглядывали на улицу.
62

2. Крутили ручку приемника, искали другие станции.
3. Звонили друзьям.
4. Проверяли радиопрограмму по газетам.
Самым характерным для данной группы людей было
последнее — обращаться к газетам и проверять радиопрог-
рамму. Этот факт, по мнению ученых, особенно характе-
ризует их способность к критическому анализу обстанов-
ки: тут, по-видимому, подключаются особые психологичес-
кие процессы и даже целая их комбинация, считают они.
У человека может быть предрасположенность сомне-
ваться в информации, пока он сам ее не проверит и не
убедится в ее правдивости, опираясь либо на имеющиеся
у него знания, либо на внутреннее доверие к этой инфор-
мации. Если же человек не способен ставить факты под
сомнение, у него может оказаться достаточно знаний, по-
могающих правильно понять противоречивость получен-
ной информации.
Однако способность к критическому анализу была не
единственной причиной, помогавшей интеллектуальной
части слушателей правильно разобраться в ситуации, ког-
да большинство впало в панику. Эта способность, умение
быстро понять ситуацию характеризовали людей с более
высоким образовательным статусом, хотя были и исклю-
чения. Например, молодой выпускник вуза был сильно
испуган, он не сообразил даже переключить приемник на
другую станцию для проверки ситуации. При опросе этого
выпускника социологи обнаружили следующие его свой-
ства: он практически не читал книг, журналов, газет, по
радио слушал только танцевальную легкую музыку. При-
меров с такими людьми, которые формально окончили
высшие учебные заведения, а на деле оказались малообра-
зованными субъектами со слаборазвитой способностью
критически мыслить, было достаточно.
Итак, с точки зрения исследователей, среди всех наи-
более важных психологических качеств человека именно
способность критически мыслить, критически анализиро-
вать является наиболее важной для того, чтобы в состоя-
нии всеобщей паники человек сохранил самообладание. И
тем не менее ученые отмечают, что эта способность не
может застраховать человека от паники окончательно, по-
тому что он может оказаться в такой ситуации, которая
существенно снизит его способность критически мыслить.
63

Выделяются два типа таких ситуаций: при одном типе
главную роль играют личностные особенности человека,
при другом — та обстановка, в которой радиослушатель
подключился к передаче.
Почему люди, окончившие одни и те же вузы, облада-
ющие одинаково развитыми аналитическими и критичес-
кими способностями, порой поступают диаметрально про-
тивоположно? Эти сохраняют самообладание, те теряют
голову. В последнем случае, по мнению исследователей,
верх берут менее интеллектуальные черты личности, ко-
торые подрывают критическую способность человека.
Для проверки подобных гипотез ученые применяли
многочисленные тесты, но наиболее адекватной и реалис-
тичной авторы книги считают методику П. Лазарсфельда,
лучше других помогающую понять причину паники. По этой
методике главное внимание уделялось исследованию лич-
ностных характеристик людей, поддавшихся панике. Под-
робно изучался интуитивный процесс, процесс возникно-
вения впечатлений у людей. С ее помощью были выявлены
следующие семь типов наиболее характерных психологи-
ческих особенностей у тех, кто поддался панике:
1) повышенное чувство опасности — социальной, эко-
номической, психологической;
2) чувство страха — люди часто испытывают разные
типы страха: страх смерти, страх войны, боязнь высоты,
боязнь пересечь улицу, боязнь воды, шума, страх остаться
в одиночестве дома, страх перед лестницей и т. д.;
3) высокая степень тревоги;
4) неуверенность в себе;
5) фатализм;
6) вера в конец света;
7) вера в Бога как в высшую силу, управляющую судь-
бами людей.
Все эти психологические особенности в значительной
степени определяли склонность людей к панике. Так же,
как и уровень образованности, они определенным обра-
зом влияли на реакцию людей на данную радиопередачу.
Особый тип чувствительности человека вызывал и особый
тип реакции, он является характерной чертой психологи-
ческого портрета личности.
Исследования показали, что люди менее чувствитель-
ные, менее возбудимые смогли лучше ориентироваться в
опасной обстановке. Отсюда сделан вывод: психологичес-
64

кие особенности личности играют более важную роль, чем
уровень ее образованности. При объяснении феномена па-
ники такая особенность личности, как уровень эмоциональ-
ной возбудимости, является существенным фактором.
Даже высокоразвитая способность человека критичес-
ки мыслить может оказаться бесполезной, если его эмоци-
ональная возбудимость окажется настолько сильной, что
помешает проявиться интеллектуальным способностям. В
критических ситуациях огромная опасность, грозящая че-
ловеку или его близким, может настолько сильно возбу-
дить его эмоциональную сферу, что его интеллектуальные
способности не успеют подключиться.
В ходе изучения психологических, социальных, соци-
ально-психологических причин паники было обнаружено,
что на поведение людей большое влияние оказывают са-
мые разнообразные причины, условия, в которых они ока-
зывались. Нельзя было обнаружить одну определенную
причину. Неразвитая способность критически мыслить,
психологические и эмоциональные особенности людей
приводили людей к тому, что они были более подвержены
страху, панике, больше верили в разные чудеса.
У некоторых людей существуют строго определенные
стандарты мышления, которые способствуют тому, что
любая информация воспринимается ими как правда. Глу-
боко религиозные люди верят в то, что все происходящее —
будь то нашествие с Марса, гибель людей и т. д. — «есть
воля Бога». Другие под влиянием информации о начавшейся
войне готовы поверить в нашествие любой враждебной
силы — японцев, Гитлера, марсиан...
У части людей вообще нет стандартов мышления либо
они ложны, и поэтому такие люди не могут найти нуж-
ного ответа на новую информацию или незнакомую си-
туацию.
Недостаток информации, знаний, как и формальное
образование, пишут авторы книги, не способствует фор-
мированию у людей достаточно обобщенных стандартов
мышления, которые могли бы им помочь ориентироваться
в сложных социальных явлениях и ситуациях их жизни.
Авторы книги высказывают убеждение в том, что строй
мыслей людей, стандарты их суждений глубоко коренятся
в характере культуры, в контексте которой они живут.
Именно социальная среда формирует стандарты суждений,
стандарты мышления. На этой основе ученые делают вы-
65

вод, что социальный климат в США осенью 1938 года был
особенно благоприятен для распространения паники, если
сравнить его с 20-ми годами этого столетия или с «золо-
тым» девятнадцатым веком.
Социально-экономическая ситуация в стране в это вре-
мя действительно была напряженной. Длительный эконо-
мический спад, отсутствие уверенности в завтрашнем дне,
безусловно, влияли на психологическое состояние людей.
Депрессия длилась уже 10 лет, многие остались безработ-
ными. Что будет дальше — никто не знал. Таинственное
нашествие с другой планеты соответствовало непредска-
зуемости событий этого десятилетия в жизни страны.
Отсутствие авторитетного мнения о возможности на-
ступления стабильности в экономической и политической
жизни нарушало у многих людей чувство психологическо-
го равновесия, заставляло их искать какие-нибудь надеж-
ные стандарты суждения — способы объяснения происхо-
дящего, когда и в собственной стране, и во всем мире
происходили события, на которые люди не только не мог-
ли оказывать влияния, но зачастую не могли их даже по-
нять.
Шла война. Сложные идеологические, классовые и на-
циональные противоречия вели к кризисам. Обстановка
везде была весьма серьезной и мучительно сложной для
понимания. И тут — сообщение по радио о нашествии с
Марса. Это тоже невозможно было осознать — существо-
вавшие у многих стандарты мышления не помогли...
Как правило, легче поддаются внушению и верят во
все, что услышат, люди, не имеющие никаких стандартов
мышления. Следовательно, среди тех, кто принял переда-
чу за правду, выделяются люди, у которых:
1) мыслительные стандарты полностью совпадали со
стандартами самой передачи;
2) стандарты мышления были ложными и мешали по-
нять правду;
3) вообще отсутствовали стандарты мышления, поэто-
му они верили авторитету радио и вообще любой инфор-
мации.
Таким образом, исследования показали, что для воз-
никновения паники большое значение имели описанные
выше психологические и интеллектуальные особенности
людей, но не менее важную роль играла и обстановка в
стране и в мире в целом.
66

Когда культура является стабильной, находится в со-
стоянии равновесия, то это означает, что система ценнос-
тей и система норм данной культуры вполне соответству-
ют друг другу. Одновременно это означает, что система
ценностей служит надежным ориентиром в сложном мире,
в котором люди живут, что она помогает им удовлетворять
их потребности. Однако это идеальная модель. Чаще всего
для большинства культур характерны настроение беспо-
койства, неудовлетворенности, разочарования, невозмож-
ности удовлетворить потребности людей, потому что если
не для всех, то для какой-то части населения нормы дан-
ной культуры не дают возможности удовлетворить ни фи-
зические, ни психологические потребности. Поэтому сис-
тема ценностей отдельных людей либо не соответствует
принятым в данном обществе нормам, либо не дает чело-
веку возможности понять, почему он не удовлетворен
жизнью и вообще как ему быть.
В то время, когда произошла паника из-за радиопере-
дачи, для многих людей была характерна растерянность,
непонимание многих событий в стране и в мире.
Со времени Великой депрессии 1929 года множество
людей не были уверены, что они когда-нибудь окажутся в
состоянии экономической стабильности, защищенности.
Сложность финансового положения страны, противоречи-
вость экономических и политических программ, выдвину-
тых «специалистами», угроза фашизма и коммунизма, дли-
тельная безработица многих миллионов американцев —
как и другие особенности жизни страны в тот период —
создали такую ситуацию, которую большинство не пони-
мало и на которую не могло ни повлиять, ни изменить
ее, хотя многие события непосредственно касались жиз-
ни этих людей. Психологические последствия такого со-
стояния — рождение глубокого страха и душевной не-
стабильности.
Американский институт общественного мнения зада-
вал людям следующий вопрос: если вы потеряете место,
сколько времени вы сможете прожить в состоянии безра-
ботицы? Ответы показали, что больше половины населе-
ния страны на такой случай материально не обеспечены.
Однако их представление о собственном экономическом
статусе оказалось неверным: только 6% из них считали себя
принадлежащими к низшим социально-экономическим сло-
ям общества.
67
з*

Опросы, связанные с радиопередачей, выявили, что
непонимание экономической, политической и социальной
ситуации у людей явилось также и причиной их неспособ-
ности отличить спектакль от реальности. Чаще всего ока-
зывалось, что для более бедных людей характерны лож-
ные стандарты суждений, независимо от их уровня
образованности.
На вопрос интервьюеров: «Какие катастрофы могут
угрожать американскому народу?» — 3/4 из группы испу-
гавшихся и 1/2 из группы неиспугавшихся ответили: вой-
на и революция. Среди испугавшихся многие постоянно с
ужасом думали о войне.
Исследователи отмечают и такой любопытный факт:
среди испугавшихся были и такие люди, которых известие
о нашествии марсиан ввергло в радостное состояние, по-
тому что это событие объединяло их с другими, они полу-
чали возможность вместе со всеми бороться за все то, за
что они боролись в одиночку, — за свои права, за приви-
легии, за идеи. Были и такие, которые радовались, что по-
гибнут все вместе... Хотя таких примеров немного, но они,
по мнению ученых, служат «зеркалом нашего времени»:
такого не могло быть в обществе зрелой демократии, где
каждый играет значительную социальную роль, где каж-
дому гарантировано материальное благополучие — еда,
кров. То есть передача о нашествии марсиан не могла выз-
вать панику в обществе, где люди имели более высокий
уровень образования, где у всех была работа, удовлетво-
ряющая их.
Отсутствие таких гарантий в американском обществе,
по мнению ученых, негативно сказалось на стабильности
психики людей, как и отсутствие способности критически
мыслить у американцев с низким уровнем образования и
низким экономическим статусом.
Исследователи задавались и такими вопросами: поче-
му испугавшиеся впадали в истерику, начинали рьяно мо-
литься, звонить по телефону, мчаться на огромной скорос-
ти на машине, почему люди начинали плакать, будить
спавших детей, убегать из дома? Почему из множества
моделей поведения люди избрали «наиболее бесполезные»
и ничего не делали, чтобы ликвидировать причину кризи-
са? Дело в том, считают ученые, что когда гибнут главные
ценности в жизни человека, то он не видит смысла жить
дальше, потому что эти ценности — часть его самого. Пат-
68

риот скорее умрет, чем допустит, чтобы разгромили его
страну, мученик за идею скорее сгорит на костре, чем от-
ступится от идеи, а революционер перенесет все тяжкие
страдания, но не предаст свои мечты о новом социальном
порядке.
Необычное поведение людей в связи с радиопереда-
чей было связано с угрозой их главным ценностям, став-
шим частью человеческого «я», люди ощутили свое пол-
ное бессилие справиться с «марсианами». Под угрозой
оказались все главные ценности. Избежать паники в такой
ситуации было невозможно, заключают исследователи.
Когда же наконец правда была восстановлена, многие
еще долго не могли успокоиться. Интерес к событию не
утихал даже долгое время спустя.
В заключение авторы книги пишут, что, по данным ис-
следований, корни паники коренятся глубоко — они и в
особенностях данной культуры, и в личностных характе-
ристиках человека. Однако, по их мнению, выводы будут
неверны, если не ответить на вопрос о социальном значе-
нии паники, поскольку в ней отражаются наиболее суще-
ственные противоречия культуры.
Паника оказалась особым заболеванием «социального
тела». Установив диагноз этого «заболевания», необходи-
мо также ответить на вопрос о том, как его преодолеть и
исключить панику из жизни общества.
По-видимому, невозможно объяснить масштабы пани-
ки только тем, что передачу слушали преимущественно
более бедные люди с невысоким уровнем образования.
Больше оснований считать, что страх и тревога, выявлен-
ные паникой, скрыто присутствуют у громадного большин-
ства населения, а не только у тех, кто слушал в тот вечер
радиопередачу и поддался страху. Исследования показали,
что большую роль в возникновении паники сыграл ужас
перед войной, который усилился в стране летом и осенью
1938 года.
И тем не менее исследователи подчеркивают главен-
ствующую роль в эмоционально-психической нестабиль-
ности, облегчающей панику, тех социально-экономических
условий жизни, которые выпали на долю американцев в
последние десятилетия, — это и затянувшаяся безработи-
ца, и низкие доходы большинства семей американцев, и
69

неуверенность в завтрашнем дне. Большинство живущих
в таких условиях, не обеспеченных материально, обычно
оказываются и лишенными образования и других соци-
альных привилегий.
Если человек долгое время живет в обстановке неуве-
ренности, непонимания причин своего состояния, то воз-
никают условия для рождения чувства страха, усиливает-
ся психическая напряженность. Такие люди легко
поддаются внушению. Вся методика манипуляции созна-
нием и психикой, которой пользовался Гитлер, свидетель-
ствует о том, какое большое значение он придавал уме-
нию успокоить встревоженных людей. Если же они были
недостаточно встревожены, то соответствующие механиз-
мы пропаганды всегда могли поднять градус тревоги на
нужную высоту...
Маловероятно, чтобы люди были полностью невоспри-
имчивы к пропаганде войны и диктатуры, пока экономи-
ческие и идеологические причины порождают войны и
диктатуру. Точно так же нет оснований рассчитывать, от-
мечают исследователи, на то, что людей можно полностью
оградить от панических ситуаций, пока существуют при-
чины для страха.
Печатается по изданию: Cantril Н. The Invasion from
Mars. — Princeton: Univ. Press, 1940. — XV.
В канун второй мировой
войны психологи, столкнувши-
еся с чудовищами, которые
живут внутри нас, еще надея-
лись на ресурсы психотерапии:
можно, вероятно, освободить
человека от навязчивых фанта-
зий, от излишней эмоциональ-
ности, вразумить относительно
неоправданности тревоги... Но в
сознании выдающихся умов
столетия вызревала уже иная
мысль: человек фатально зара-
жен собственными видениями.
Возникнув однажды, эти кош-
мары уже не отпускают созна-
ние. Так происходит с акроба-
том, героем рассказа Франца
Кафки «Первое горе». Если
мысли беспокоят душу челове-
ка, откуда возьмется уверен-
ность, что они исчезнут? «Раз-
ве не будут они постоянно
умножаться? Разве не грозят
они самому существованию?..»

Франц Кафка
Первое горе
Известно, что искусство акробатики на трапециях, ви-
сящих под самым куполом больших цирков, — одно из
самых сложных среди всех доступных человеку искусств.
И вот один акробат на трапеции — сначала только из стрем-
ления к совершенству, а впоследствии в силу превратив-
шейся в насущную потребность привычки — устроил свою
жизнь таким образом, что в продолжение своих выступле-
ний в том или ином цирке днем и ночью оставался на тра-
пеции. Все его потребности, впрочем, весьма скромные,
удовлетворялись с помощью сменявших друг друга служи-
телей, которые дежурили внизу и все, необходимое навер-
ху, поднимали и опускали в специально приспособленном
сосуде. Этот образ жизни не представлял особых неудобств
для окружающих, только вот несколько беспокоило, что и
во время других номеров программы акробат, ни от кого
не таясь, оставался наверху и, хотя он и вел себя в это
время в основном спокойно, нет-нет да и устремлялись на
него взгляды публики. Однако дирекция прощала ему это,
потому что он был выдающийся, незаменимый артист. Да
и все видели, что он ведет такую жизнь не из озорства и
что на самом деле только таким образом, предаваясь не-
прерывным упражнениям, может он сохранить совершен-
ство своего искусства.
Наверху и так-то было неплохо, а когда, в теплое вре-
мя года, открывались боковые окна по всей окружности
купола и вместе со свежим воздухом в сумеречное про-
странство сильным потоком врывалось солнце, тогда было
даже и хорошо. Разумеется, круг его общения был ограни-
чен. Только изредка кто-нибудь из коллег-акробатов заби-
рался к нему по веревочной лестнице, — тогда устраива-
лись они оба на трапеции, облокачивались на растяжки и
болтали; или во время ремонта крыши кто-нибудь из рабо-
чих перекидывался с ним словом через открытое окно; или
еще, когда пожарный проверял аварийное освещение на
верхней галерее, то, бывало, кричал он ему что-то почти-
тельное, но малопонятное. А так вокруг него царило спо-
койствие; и только изредка служитель, каким-то образом
71

забредший среди дня в пустой цирк, задумчиво устремлял
взгляд в непостижимую высоту, где артист, не зная о том,
что за ним наблюдают, предавался своему искусству или
отдыхал.
Так и жил бы себе артист, если бы не неизбежные пе-
реезды с места на место, которые были ему чрезвычайно
неприятны. Разумеется, импресарио заботился о том, что-
бы избавить артиста от излишнего беспокойства. Поэтому
для поездок в городах использовался гоночный автомобиль,
по возможности ночью или рано утром, когда можно было
на предельной, но все же недостаточной для нетерпения
артиста скорости промчаться по безлюдным улицам. В по-
езде же заказывали целое купе, и артист проводил поезд-
ку наверху, в багажной сетке, — жалкое, но хоть какое-то
подобие обычного образа его жизни. А на месте следую-
щих гастролей уже задолго до его прибытия трапеция была
установлена, все двери цирка открыты, все проходы осво-
бождены — и все же всякий раз прекраснейшим момен-
том в жизни импресарио был тот, когда артист ставил ногу
на веревочную лестницу и в мгновение ока вновь повисал
на своей трапеции.
Многие поездки прошли, таким образом, гладко, но
каждый новый переезд, однако, беспокоил импресарио,
потому что, кроме всего прочего, это было испытание для
нервов артиста.
Так вот ехали они однажды вдвоем, артист дремал на-
верху в багажной сетке, импресарио в углу возле окна читал
книгу. И вдруг артист тихо что-то сказал. Импресарио тут
же отложил книгу и вернулся к своим обязанностям. И
артист сказал, кусая губы, что ему необходимо, чтобы те-
перь его снаряд состоял не из одной, а из двух трапеций,
двух трапеций одна напротив другой. Импресарио тут же
согласился. Но артист, словно желая показать, что в дан-
ном случае согласие импресарио столь же маловажно, как
и его отказ, говорил, что никогда больше и ни при каких
условиях не будет он теперь выступать на одной трапе-
ции. Только представляя себе это, он содрогался. Импре-
сарио снова заговорил, нерешительно и не спуская глаз с
артиста, о своем полном согласии, о том, что, конечно, две
трапеции лучше одной и насколько вообще выгодно это
новшество, потому что оно сделает выступление разнооб-
разнее. И тут вдруг артист заплакал. В сильном испуге
импресарио вскочил, спрашивая, что случилось, и поскольку
72

артист не отвечал, импресарио встал на полку, принялся
его гладить, прижался лицом к его лицу, так, что на него
капали слезы артиста. Но только после многих расспросов
и ласковых слов артист наконец, всхлипывая, сказал: «Одна
перекладина в руках — как только мог я так жить!» Теперь
импресарио было легче успокоить артиста. Он пообещал
на следующей же станции телеграфировать на место пред-
стоящих гастролей о второй трапеции; упрекал себя, что
позволил артисту так долго выступать на одной трапеции;
и благодарил его и хвалил, что он в конце концов заметил
ошибку. Наконец импресарио постепенно удалось успоко-
ить артиста, и он мог снова отправиться в свой угол. Сам
он, однако, не успокоился; с гнетущей тревогой незамет-
но, поверх книги, поглядывал он на артиста. Если такие
мысли начали беспокоить его ум, то могут ли они когда-
нибудь прекратиться? Разве не будут они постоянно ум-
ножаться? Разве не грозят они самому существованию? И
импресарио показалось, что в этом внешне спокойном сне,
которым завершились рыдания артиста, он заметил на его
гладком детском лбу первые морщины.
Печатается по изданию: Kafka Franz. Erstes Leid // Kafka
Franz. Samtliche Erzahlungen. — F.a.M., 1986. — S. 155-157.
Страх повсеместно под-
стерегает нас. Его питают по-
стоянные латентные тревоги.
Никогда прежде люди не ощу-
щали такой подорванности ра-
зума, его неспособности быть
нравственной и духовной опо-
рой, как сейчас. Выход на исто-
рическую арену атомизирован-
ной толпы, зараженной инстин-
ктами безотчетной ненависти,
слепой ярости, свидетельствует
о том, что в массовом общест-
ве нет культа интеллектуализ-
ма. Напротив, там угнездилась
подсознательная жажда рас-
правы...
Рассказ Рэя Брэдбери
«Вельд» погружает читателя в
атмосферу современной циви-
лизации. Техника в своем само-
развитии достигает неслыхан-
ных высот. Люди окружены
комфортом. Вот он, звуконеп-
роницаемый дом типа «Все для
счастья»! Огромная детская
комната, которая позволяет
превратить фантазии в реаль-
ные видения. Дети играют, на-
блюдая, как львы готовы растер-
зать свою жертву. Психозапись,
проецируясь на стеклянный эк-
ран, отражает глубинные под-
сознательные вожделения.

Рэй Брэдбери
Вельд
— Джорджи, пожалуйста, посмотри детскую комнату.
— А что с ней?
— Не знаю.
— Так в чем же дело?
— Ни в чем, просто мне хочется, чтобы ты ее посмот-
рел, или пригласи психиатра, пусть он посмотрит.
— При чем здесь психиатр?
— Ты отлично знаешь при чем. — Стоя посреди кухни,
она глядела на плиту, которая, деловито жужжа, сама го-
товила ужин на четверых. — Понимаешь, детская измени-
лась, она совсем не такая, как прежде.
— Ладно, давай посмотрим.
Они пошли по коридору своего звуконепроницаемого
дома типа «Все для счастья», который стал им в тридцать
тысяч долларов (с полной обстановкой), — дома, который
их одевал, кормил, холил, укачивал, пел и играл им. Когда
до детской оставалось пять шагов, что-то щелкнуло, и в
ней зажегся свет. И в коридоре, пока они шли, один за дру-
гим плавно автоматически загорались и гасли светильники.
— Ну, — сказал Джордж Хедли.
Они стояли на крытом камышовой циновкой полу дет-
ской комнаты. Сто сорок четыре квадратных метра, высо-
та — десять метров; она одна стоила пятнадцать тысяч.
«Дети должны получать все самое лучшее», — заявил тог-
да Джордж.
Тишина. Пусто, как на лесной прогалине в знойный
полдень. Гладкие двухмерные стены. Но на глазах у Джор-
джа и Лидии Хедли они, мягко жужжа, стали таять, словно
уходя в прозрачную даль, и появился африканский вельд —
трехмерный, в красках, как настоящий вплоть до мельчай-
шего камешка и травинки. Потолок над ними превратился
в далекое небо с жарким желтым солнцем.
Джордж Хедли ощутил, как на лбу у него проступает
пот.
— Лучше уйдем от солнца, — предложил он, — уж боль-
но естественное. И вообще, я ничего такого не вижу, все
как будто в порядке.
74

— Подожди минуточку, сейчас увидишь, — сказала
жена.
В этот миг скрытые одорофоны, вступив в действие,
направили волну запахов на двоих людей, стоящих среди
опаленного солнцем вельда. Густой, сушащий ноздри за-
пах жухлой травы, запах близкого водоема, едкий, резкий
запах животных, запах пыли, которая клубилась в раска-
ленном воздухе облачком красного перца. А вот и звуки:
далекий топот антилопьих копыт по упругому дерну, шур-
шащая поступь крадущихся хищников.
В небе проплыл силуэт, по обращенному вверх потно-
му лицу Джорджа Хедли скользнула тень.
— Мерзкие твари, — услышал он голос жены.
— Стервятники...
— Смотри-ка, львы, вон там, вдали, вон, вон! Пошли на
водопой. Видишь, они там что-то ели.
— Какое-нибудь животное. — Джордж Хедли защитил
воспаленные глаза ладонью от слепящего солнца. — Зеб-
ру... или жирафенка...
— Ты уверен? — Ее голос звучал как-то странно.
— Теперь-то уверенным быть нельзя, поздно, — шут-
ливо ответил он. — Я вижу только обглоданные кости да
стервятников, которые подбирают ошметки.
— Ты не слышал крика? — спросила она.
— Нет.
— Так, с минуту назад?
— Ничего не слышал.
Львы медленно приближались. И Джордж Хедли — в
который раз — восхитился гением конструктора, создав-
шего эту комнату. Чудо совершенства — за абсурдно низ-
кую цену. Всем бы домовладельцам такие! Конечно, иног-
да они отталкивают своей клинической продуманностью,
даже пугают, вызывают неприятное чувство, но чаще все-
го служат источником забавы не только для вашего сына
или дочери, но и для вас самих, когда вы захотите раз-
влечься короткой прогулкой в другую страну, сменить об-
становку. Как сейчас, например!
Вот они, львы, в пятнадцати футах, такие правдоподоб-
ные, — да-да, такие до ужаса, до безумия правдоподобные,
что ты чувствуешь, как твою кожу щекочет жесткий син-
тетический мех, а от запаха разгоряченных шкур у тебя во
рту вкус пыльной обивки, их желтизна отсвечивала в тво-
75

их глазах желтизной французского гобелена... Желтый цвет
львиной шкуры и жухлой травы, шумное львиное дыхание
в тихий полуденный час, запах мяса из открытых, влаж-
ных от слюны пастей.
Львы остановились, глядя жуткими желто-зелеными
глазами на Джорджа и Лидию Хедли.
— Берегись! — вскричала Лидия.
Львы ринулись на них.
Лидия стремглав бросилась к двери, Джордж непроиз-
вольно побежал следом. И вот они в коридоре, дверь за-
хлопнута, он смеется, она плачет, и каждый озадачен ре-
акцией другого.
— Джордж!
— Лидия! Моя бедная, дорогая, милая Лидия!
— Они чуть не схватили нас!
— Стены, Лидия, светящиеся стены, только и всего, не
забывай. Конечно, я не спорю, они выглядят очень прав-
доподобно — Африка в вашей гостиной! — но все это лишь
повышенного воздействия цветной объемный фильм и пси-
хозапись, проектируемые на стеклянный экран, одорофо-
ны и стереозвук. Вот, возьми мой платок.
— Мне страшно. — Она подошла и всем телом прильну-
ла к нему, тихо плача. — Ты видел? Ты почувствовал? Это
чересчур правдоподобно.
— Послушай, Лидия...
— Скажи Венди и Питеру, чтобы они больше не чита-
ли про Африку.
— Конечно... конечно. — Он погладил ее волосы.
— Обещаешь?
— Разумеется.
— И запри детскую комнату на несколько дней, пока я
не справлюсь с нервами.
— Ты ведь знаешь, как трудно с Питером. Месяц назад
я наказал его, запер детскую комнату на несколько часов —
что было! Да и Венди тоже... Детская для них — все.
— Ее нужно запереть, и никаких поблажек.
— Ладно. — Он неохотно запер тяжелую дверь. — Ты
переутомилась, тебе нужно отдохнуть.
— Не знаю... Не знаю. — Она высморкалась и села в
кресло, которое тотчас тихо закачалось. — Возможно, у
меня слишком мало дела... Возможно, остается слишком
много времени для размышлений. Почему бы нам на не-
сколько дней не запереть весь дом, не уехать куда-нибудь?
76

— Ты хочешь сказать, что готова сама жарить мне яич-
ницу?
— Да. — Она кивнула.
— И штопать мои носки?
— Да. — Порывистый кивок; глаза полны слез.
— И заниматься уборкой?
— Да, да... Конечно!
— А я-то думал, мы для того и купили этот дом, чтобы
ничего не делать самим...
— Вот именно. Я здесь вроде ни к чему. Дом — и жена,
и мама, и горничная. Разве я могу состязаться с африкан-
ским вельдом? Разве могу искупать и отмыть детей так
быстро и чисто, как это делает автоматическая ванна? Не
могу. И не во мне одной дело, айв тебе тоже. В последнее
время ты стал ужасно нервным.
— Наверно, слишком много курю.
— У тебя такой вид, словно и ты не знаешь, куда себя
деть в этом доме. Куришь немного больше обычного каж-
дое утро, выпиваешь немного больше обычного по вече-
рам и принимаешь на ночь снотворное чуть больше обыч-
ного. Ты тоже начинаешь чувствовать себя ненужным.
— Я? — Он помолчал, пытаясь заглянуть в собствен-
ную душу и понять, что там происходит.
— О Джорджи! — Она поглядела мимо него на дверь
детской комнаты. — Эти львы... Они ведь не могут выйти
оттуда?
Он тоже посмотрел на дверь — она вздрогнула, словно
от удара изнутри.
— Разумеется нет, — ответил он.
Они ужинали одни. Венди и Питер отправились на спе-
циальный стереокарнавал в другом конце города и сооб-
щили домой по видеофону, что вернутся поздно, не надо
их ждать. Озабоченный Джордж Хедли смотрел, как стол-
автомат исторгает из своих механических недр горячие
блюда.
— Мы забыли кетчуп, — сказал он.
— Простите, — произнес тонкий голосок внутри сто-
ла, и появился кетчуп.
«Детская... — подумал Джордж Хедли. — Что ж, детям
и впрямь не вредно некоторое время пожить без нее. Во
77

всем нужна мера. А они, это совершенно ясно, слишком
уж увлекаются Африкой». Это солнце... Он до сих пор чув-
ствовал на шее его лучи — словно прикосновение горячей
лампы. А эти львы. И запах крови. Удивительно, как точно
детская улавливает телепатическую эманацию психики
детей и воплощает любое их пожелание. Стоит им поду-
мать о львах — пожалуйста, вот они. Представят себе
зебр — вот зебры. И солнце. И жирафы. И смерть.
Вот именно. Он механически жевал пищу, которую ему
приготовил стол. Мысли о смерти. Венди и Питер слиш-
ком молоды для таких мыслей. А впрочем, разве дело в
возрасте? Задолго до того, как ты понял, что такое смерть,
ты уже желаешь смерти кому-нибудь. В два года ты стре-
ляешь в людей из пугача...
Но это... Жаркий безбрежный африканский вельд...
Ужасная смерть в когтях льва... Снова и снова смерть.
— Ты куда?
Он не ответил ей. Поглощенный своими мыслями, он
шел, провожаемый волной света, к детской. Он приложил
ухо к двери. Откуда-то донесся львиный рык.
Он отпер дверь и распахнул ее. В тот же миг его слуха
коснулся далекий крик. Снова рычанье львов... Тишина.
Он вошел в Африку. Сколько раз за последний год он,
открыв дверь, встречал Алису в стране чудес, или фальши-
вую черепаху, или Аладдина с его волшебной лампой, или
Джека Тыквенную Голову из страны Оз, или доктора Ду-
литла, или корову, которая прыгала через луну, очень по-
хожую на настоящую, — всех этих чудесных обитателей
воображаемого мира. Сколько раз видел он летящего в небе
Пегаса, или розовые фонтаны фейерверка, или слышал
ангельское пение. А теперь перед ним желтая раскаленная
Африка, огромная печь, которая пышет убийством. Может
быть, Лидия права. Может и впрямь надо на время рас-
статься с фантазией, которая стала чересчур реальной для
десятилетних детей. Разумеется, очень полезно упражнять
воображение человека, но если пылкая детская фантазия
чрезмерно увлекается каким-то одним мотивом?.. Кажет-
ся, весь последний месяц он слышал львиный рык, чув-
ствовал даже у себя в кабинете резкий запах хищников,
да по занятости не обращал внимания.
Джордж Хедли стоял один в степях Африки. Львы, ото-
рвавшись от своей трапезы, смотрели на него. Полная ил-
78

люзия настоящих зверей — если бы не открытая дверь,
через которую он видел в дальнем конце темного коридо-
ра, будто портрет в рамке, рассеянно ужинавшую жену.
— Уходите, — сказал он львам.
Они не послушались.
От отлично знал устройство комнаты. Достаточно по-
слать мысленный приказ, и он будет исполнен.
— Пусть появится Аладдин с его лампой, — рявкнул
он. По-прежнему вельд, и все те же львы...
Никакого впечатления. Львы что-то грызли, тряся кос-
матыми гривами.
— Ала/у\ин!
Он вернулся в столовую.
— Проклятая комната, — сказал он, — поломалась, не
слушается.
— Или...
— Или что?
— Или не может послушаться, — ответила Лидия. —
Потому что дети уже столько дней думают про Африку,
львов и убийства, что комната застряла на одной комбина-
ции.
— Возможно.
— Или же Питер заставил ее застрять.
— Заставил!
— Открыл механизм и что-нибудь подстроил.
— Питер не разбирается в механизме.
— Для десятилетнего парня он совсем не глуп. Коэф-
фициент его интеллекта...
— И все-таки...
— Хелло, мам! Хелло, пап!
Супруги Хедли обернулись. Венди и Питер вошли в
прихожую: щеки — мятный леденец, глаза — ярко-голу-
бые шарики, от джемперов так и веет озоном, в котором
они купались, летя на вертолете.
— Вы как раз успели к ужину, — сказали родители
вместе.
— Мы наелись земляничного мороженого и сосисок, —
ответили дети, отмахиваясь руками. — Но мы посидим с
вами за столом.
— Вот-вот, подойдите-ка сюда, расскажите про детс-
кую, — позвал их Джордж Хедли.
Брат и сестра удивленно посмотрели на него, потом
друг на друга.
79

— Детскую?
— Про Африку и все прочее, — продолжал отец с наи-
гранным добродушием.
— Не понимаю, — Питер.
— Ваша мать и я только что совершили путешествие
по Африке: Том Свифт и его Электрический Лев, — ус-
мехнулся Джордж Хедли.
— Никакой Африки в детской нет, — невинным голо-
сом возразил Питер.
— Брось, Питер, мы-то знаем.
— Я не помню никакой Африки. — Питер повернулся
к Венди. — А ты?
— Нет.
— А ну, сбегай, проверь и скажи нам.
Она повиновалась брату.
— Венди, вернись! — позвал Джордж Хедли, но она
уже ушла. Свет провожал ее, словно рой светлячков. Он
слишком поздно сообразил, что забыл запереть детскую.
— Венди посмотрит и расскажет нам, — сказал Питер.
— Что мне рассказывать, когда я сам видел.
— Я уверен, отец, ты ошибся.
— Я не ошибся, пойдем-ка.
Но Венди уже вернулась.
— Никакой Африки нет, — доложила она, запыхав-
шись.
— Сейчас проверим, — ответил Джордж Хедли.
Они вместе пошли по коридору и отворили дверь в
детскую.
Чудесный зеленый лес, чудесная река, пурпурная гора,
ласкающее слух пение, а в листве — очаровательная таин-
ственная Рима, на длинных распущенных волосах которой,
словно ожившие цветы, трепетали многоцветные бабочки.
Ни африканского вельда, ни львов. Только Рима, поющая так
восхитительно, что невольно на глазах выступают слезы.
Джордж Хедли внимательно осмотрел новую картину.
— Ступайте спать, — велел он детям.
Они открыли рты.
— Вы слышали?
Они отправились в пневматический отсек и взлетели,
словно сухие листья, вверх по шахте в свои спальни.
Джордж Хедли пересек звенящую птичьими голосами
полянку и что-то подобрал в углу, поблизости от того мес-
та, где стояли львы. Потом медленно возвратился к жене.
80

— Что это у тебя в руке?
— Мой старый бумажник, — ответил он и протянул
его ей.
От бумажника пахло жухлой травой и львами. На нем
были капли слюны, и следы зубов, и с обеих сторон пятна
крови.
Он затворил дверь детской и надежно ее запер.
В полночь Джордж все еще не спал, и он знал, что жена
тоже не спит.
— Так ты думаешь, Венди ее переключила? — спроси-
ла она наконец в темноте.
— Конечно.
— Превратила вельд в лес и на место львов вызвала
Риму?
-Да.
— Но зачем?
— Не знаю. Но пока я не выясню, комната будет за-
перта.
— Как туда попал твой бумажник?
— Не знаю, — ответил он, — ничего не знаю, только
одно: я уже жалею, что мы купили детям эту комнату. И
без того они нервные, а тут еще такая комната...
— Ее назначение в том и состоит, чтобы помочь им
избавиться от своих неврозов.
— Ой, так ли это... — он посмотрел на потолок.
— Мы давали детям все, что они просили. А в награду
что получаем — непослушание, секреты от родителей...
— Кто это сказал: «Дети — ковер, иногда на них надо
наступать»... Мы ни разу не поднимали на них руку. Ска-
жем честно — они стали несносны. Уходят и приходят,
когда им вздумается, с нами обращаются так, словно мы —
их отпрыски. Мы их портим, они нас.
— Они переменились с тех самых пор — помнишь,
месяца два-три назад? — когда ты запретил им лететь на
ракете в Нью-Йорк.
— Я им объяснил, что они еще малы для такого путе-
шествия.
— Объяснил, а я вижу, как они с того дня стали хуже к
нам относиться.
— Я вот что сделаю: завтра приглашу Девида Маккли-
на и попрошу взглянуть на эту Африку.
— Но ведь Африки нет, теперь там сказочная страна и
Рима.
81

— Сдается мне, к тому времени снова будет Африка.
Мгновением позже он услышал крики.
Один... другой... Двое кричали внизу. Затем — рычание
львов.
— Венди и Питер не спят, — сказала ему жена.
Он слушал с колотящимся сердцем.
— Да, — отозвался он. — Они проникли в детскую
комнату.
— Эти крики... они мне что-то напоминают.
— В самом деле?
— Да, мне страшно.
И как ни трудились кровати, они еще целый час не
могли укачать супругов Хедли. В ночном воздухе пахло
кошками.
— Отец, — сказал Питер.
-Да?
Питер разглядывал носки своих ботинок. Он давно из-
бегал смотреть на отца, да и на мать тоже.
— Ты что же, навсегда запер детскую?
— Это зависит...
— От чего? — резко спросил Питер.
— От тебя и твоей сестры. Если вы не будете чересчур
увлекаться этой Африкой, станете ее чередовать... скажем,
со Швецией, или Данией, или Китаем...
— Я думал, мы можем играть во что хотим.
— Безусловно, в пределах разумного.
— А чем плоха Африка, отец?
— Так ты все-таки признаешь, что вызывал Африку!
—Я не хочу, чтобы запирали детскую, — холодно про-
изнес Питер. — Никогда.
— Так позволь сообщить тебе, что мы вообще собира-
емся на месяц оставить этот дом. Попробуем жить по зо-
лотому принципу: «Каждый делает все сам».
— Ужасно! Значит, я должен сам шнуровать ботинки,
без автоматического шнуровальщика? Сам чистить зубы,
причесываться, мыться?
— Тебе не кажется, что это будет даже приятно для
разнообразия?
— Это будет отвратительно. Мне было совсем не при-
ятно, когда ты убрал автоматического художника.
— Мне хотелось, чтобы ты научился рисовать, сынок.
— Зачем? Достаточно смотреть, слушать и обонять!
Других стоящих занятий нет.
82

— Хорошо, ступай, играй в Африке.
— Так вы решили скоро выключить наш дом?
— Мы об этом подумывали.
— Советую тебе подумать еще раз, отец.
— Но-но, сынок, без угроз!
— Отлично. — И Питер отправился в детскую.
— Я не опоздал? — спросил Девид Макклин.
— Завтрак? — предложил Джордж Хедли.
— Спасибо, я уже. Ну, так в чем дело?
— Девид, ты разбираешься в психике?
— Как будто.
— Так вот, поверь, пожалуйста, нашу детскую. Год на-
зад ты в нее заходил — тогда заметил что-нибудь особен-
ное?
— Вроде нет. Обычные проявления агрессии, тут и там
налет паранойи, присущей детям, которые считают, что
родители их постоянно преследуют. Но ничего, абсолютно
ничего серьезного.
Они вышли в коридор.
— Я запер детскую, — объяснил отец семейства, — а
ночью дети все равно проникли в нее. Я не стал вмеши-
ваться, чтобы ты мог посмотреть на их затеи.
Из детской доносились ужасные крики.
— Вот-вот, — сказал Джордж Хедли. — Интересно, что
ты скажешь?
Они вошли без стука.
Крики смолкли, львы что-то пожирали.
— Ну-ка, дети, ступайте в сад, — распорядился Джордж
Хедли. — Нет-нет, не меняйте ничего, оставьте стены, как
есть. Марш!
Оставшись вдвоем, мужчины внимательно посмотрели
на львов, которые сгрудились поодаль, жадно уничтожая
свою добычу.
— Хотел бы я знать, что это, — сказал Джордж Хед-
ли. — Иногда мне кажется, что я вижу... Как думаешь, если
принести сильный бинокль...
Девид Макклин сухо усмехнулся.
— Вряд ли...
Он повернулся, разглядывая одну за другой все четыре
стены.
— Давно это продолжается?
83

— Чуть больше месяца.
— Да, ощущение неприятное...
— Мне нужны факты, а не чувства.
— Дружище Джордж, найди мне психиатра, который
наблюдал бы хоть один факт. Он слышит то, что ему сооб-
щают об ощущениях, то есть нечто весьма неопределен-
ное. Итак, я повторяю: это производит гнетущее впечатле-
ние. Положись на мой инстинкт и мое предчувствие. Я
всегда чувствую, когда назревает беда. Тут кроется что-то
очень скверное. Советую вам совсем выключить эту про-
клятую комнату и минимум год ежедневно приводить ко
мне ваших детей на процедуры.
— Неужели до этого дошло?
— Боюсь, да. Первоначально эти детские были задума-
ны, в частности, для того, чтобы мы, врачи, без обследова-
ния могли по картинам на стенах изучать психологию ре-
бенка и исправлять ее. Но в данном случае детская, вместо
того чтобы избавлять от разрушительных наклонностей,
поощряет их!
— Ты это и раньше чувствовал?
— Я чувствовал только, что вы больше других балуете
своих детей. А теперь закрутили гайку. Что произошло?
— Я не пустил их в Нью-Йорк.
— Еще?
— Убрал из дома несколько автоматов, а месяц назад
пригрозил запереть детскую, если они не будут делать уро-
ков. И действительно запер на несколько дней, чтобы зна-
ли, что я не шучу.
— Ага!
— Тебе это что-нибудь говорит?
— Все. На место рождественского деда пришел бука.
Дети предпочитают рождественского деда. Ребенок не мо-
жет жить без привязанностей. Вы с женой позволили этой
комнате, этому дому занять ваше место в их сердцах. Дет-
ская комната стала для них матерью и отцом, оказалась в
их жизни куда важнее подлинных родителей. Теперь вы
хотите ее запереть. Неудивительно, что здесь появилась
ненависть. Вот — даже небо излучает ее. И солнце. Джордж,
вам надо переменить образ жизни. Как и для многих дру-
гих — слишком многих, — для вас главным стал комфорт.
Да если завтра на кухне что-нибудь поломается, вы же с
голоду помрете. Не сумеете сами яйца разбить! И все-таки
советую выключить все. Начните новую жизнь. На это
84

понадобится время. Ничего, за год мы из дурных детей
сделаем хороших, вот увидишь.
— А не будет ли это слишком резким шоком для ре-
бят— вокруг запереть навсегда детскую?
— Я не хочу, чтобы зашло еще дальше, понимаешь?
Львы кончили свой кровавый пир.
Львы стояли на опушке, глядя на обоих мужчин.
— Теперь я чувствую себя преследуемым, — произнес
Макклин. — Уйдем. Никогда не любил эти проклятые ком-
наты. Они мне действуют на нервы.
— А львы — совсем как настоящие, верно? — сказал
Джордж Хедли. — Ты не допускаешь возможности...
— Что?!
— ...что они могут стать настоящими?
— По-моему, нет.
— Какой-нибудь порок в конструкции, переключение
в схеме или еще что-нибудь?..
— Нет.
Они пошли к двери.
— Мне кажется, комнате не захочется, чтобы ее вык-
лючали, — сказал Джордж Хедли.
— Никому не хочется умирать, даже комнате.
— Интересно: она ненавидит меня за мое решение?
— Здесь все пропитано паранойей, — ответил Девид
Макклин. — До осязаемости. Эй! — Он нагнулся и поднял
окровавленный шарф. — Твой?
— Нет. — Лицо Джорджа окаменело. — Это Лидии.
Они вместе пошли к распределительному щитку и по-
вернули выключатель, убивающий детскую комнату.
Дети были в истерике. Они кричали, прыгали, швыря-
ли вещи. Они вопили, рыдали, бранились, метались по ком-
натам.
— Вы не смеете так поступать с детской комнатой, не
смеете!
— Угомонитесь, дети.
Они в слезах бросились на диван.
— Джордж, — сказала Лидия Хедли, — включи детс-
кую на несколько минут. Нельзя так вдруг.
— Нет.
— Это слишком жестоко.
— Лидия, комната выключена и останется выключен-
ной. И вообще, пора кончать с этим проклятым домом. Чем
больше я смотрю на все это безобразие, тем мне против-
нее. И так мы чересчур долго созерцали свой механичес-
85

кий электронный пуп. Видит бог, нам необходимо сменить
обстановку!
И он стал ходить из комнаты в комнату, выключая го-
ворящие часы, плиты, отопление, чистильщиков обуви,
механические губки, мочалки, полотенца, массажистов и
все прочие автоматы, которые попадались под руку.
Казалось, дом полон мертвецов. Будто они очутились
на кладбище механизмов. Тишина. Смолкло жужжание
скрытой энергии машин, готовых вступить в действие при
первом же нажиме на кнопки.
— Не позволяй им это делать! — завопил Питер, под-
няв лицо к потолку, словно обращаясь к дому, к детской
комнате. — Не позволяй отцу убивать все. — Он повер-
нулся к отцу. — До чего же я тебя ненавижу!
— Оскорблениями ты ничего не достигнешь.
— Хоть бы ты умер!
— Мы долго были мертвыми. Теперь начнем жить по-
настоящему. Мы привыкли быть предметом забот всевоз-
можных автоматов — отныне мы будем жить.
Венди по-прежнему плакала. Питер опять присоединил-
ся к ней.
— Ну, еще немножечко, на минуточку, только на ми-
нуточку! — кричали они.
— Джордж, — сказала ему жена, — это им не повредит.
— Ладно, ладно, пусть только замолчат. На одну мину-
ту, учтите, потом выключу совсем.
— Папочка, папочка, папочка! — запели дети, улыба-
ясь сквозь слезы.
— А потом — каникулы. Через полчаса вернется Девид
Макклин, он поможет нам собраться и проводит на аэро-
дром. Я пошел одеваться. Включи детскую на одну минуту.
Лидия, слышишь — не больше одной минуты.
Дети вместе с матерью, весело болтая, поспешили в
детскую, а Джордж, взлетев наверх по воздушной шахте,
стал одеваться. Через минуту появилась Лидия.
— Я буду рада, когда мы покинем этот дом, — вздохну-
ла она.
— Ты оставила их в детской?
— Мне тоже надо одеться. О, эта ужасная Африка. И
что они в ней видят?
— Ничего, через пять минут мы будем на пути в Айову.
Господи, какая сила загнала нас в этот дом?.. Что нас по-
будило купить этот кошмар!
86

— Гордыня, деньги, глупость.
— Пожалуй, лучше спуститься, пока ребята опять не
увлеклись своим чертовым зверинцем.
— Папа, мама, скорей, сюда, скорей!
Они спустились по шахте вниз и ринулись бегом по
коридору. Детей нигде не было видно.
— Венди! Питер!
Они ворвались в детскую. В пустынном вельде — ни-
кого, ни души, если не считать львов, глядящих на них.
— Питер! Венди!
Дверь захлопнулась.
Джордж и Лидия Хедли метнулись к выходу.
— Откройте дверь! — закричал Джордж Хедли, дергая
ручку. — Зачем вы ее заперли? Питер! — Он заколотил в
дверь кулаками. — Открой!
За дверью послышался голос Питера:
— Не позволяй им выключать детскую комнату и весь
дом.
Мистер и миссис Джордж Хедли стучали в дверь.
— Что за глупые шутки, дети! Нам пора ехать. Сейчас
придет мистер Макклин и...
И тут они услышали...
Львы с трех сторон в желтой траве вельда, шуршание
сухих стеблей под их лапами, рокот в их глотках.
Львы.
Мистер Хедли посмотрел на жену, потом они вместе
повернулись лицом к хищникам, которые медленно, при-
падая к земле, подбирались к ним.
Мистер и миссис Хедли закричали.
И вдруг они поняли, почему крики, которые они слы-
шали раньше, казались им такими знакомыми.
— Вот и я, — сказал Девид Макклин, стоя на пороге
детской комнаты. — О, привет!
Он удивленно воззрился на двоих детей, которые си-
дели на поляне, уписывая ленч. Позади них был водоем и
желтый вельд; над головами — жаркое солнце. У него вы-
ступил пот на лбу.
— А где отец и мать?
Дети обернулись к нему с улыбкой.
— Они сейчас придут.
— Хорошо, уже пора ехать.
87

Мистер Макклин приметил вдали львов — они из-за
чего-то дрались между собой, потом успокоились и легли с
добычей в тени деревьев.
Заслонив глаза от солнца ладонью, он присмотрелся
внимательнее.
Львы кончили есть и один за другим пошли на водопой.
Какая-то тень скользнула по разгоряченному лицу ми-
стера Макклина. Много теней. С ослепительного неба спус-
кались стервятники.
— Чашечку чаю? — прозвучал в тишине голос Венди.
Печатается по изданию: Брэдбери Р. О скитаньях веч-
ных и о Земле. — М., 1987. — С. 533-547.
Расшатанность психики,
крах рационалистической тра-
диции, угроза самоистребления
человечества — приметы совре-
менного апокалипсиса. Совре-
менная наука, как может пока-
заться, приблизилась к распоз-
наванию важнейших секретов
природы. И вместе с тем откры-
вается бездна непостижимого.
Порою возникает подозрение,
что наука ведет человечество по
ложному маршруту. Мартин
Хайдеггер не случайно отмечал,
что наука вряд ли может рас-
крыть тайны человеческого
бытия, коль скоро она не спо-
собна понять пределы и смысл
собственного развития. Наука
утратила пафос искания изна-
чальной целостности, универ-
сальности бытия. Духовные
корни науки оказались отсечен-
ными. Она во многом потеряла
метафизическое, нравственное
измерение. Поэтому возникает
недоверие к современному на-
учному постижению человека,
к тем перспективам, которые
оно открывает.
С одной стороны, современ-
ная наука интенсивно работает
над созданием искусственного
интеллекта, открывая перспек-
тивы моделирования человечес-
ких качеств — разумности, ра-
циональности. Она предлагает
трансплантанты жизненно важ-
ных человеческих органов. Кон-
струируя генетическую консти-
туцию человека, наука тем
самым заменяет силы есте-
ственного отбора. С другой сто-
роны, все чаще возникает воп-
рос: «Что же представляет собой
собственно человеческое?»
Население земного шара
стремительно растет. Но улуч-
шается ли при этом генотип?
Ученые с тревогой обсуждают
вопрос об утрате человеком его
природных качеств. Снижают-
ся андрогинные способности
мужчин. Женщины часто не
могут зачать, выносить или
вскормить ребенка. Родилось
даже новое понятие — эпиде-
мия бесплодия. Вместе с тем
рождается догадка — не дви-
жется ли человечество к выми-
88

ранию естественным путем? ков, непредвиденных мутациях?
Нет ли угрозы «человеческому» Наконец, каковы, собственно,
в истощении генного фонда, ис- психологические ресурсы чело-
кажении биологических задат- века?
Алвин Тоффлер
Шок от будущего
Литературная композиция
Мир рушится. Под его обломками навеки похоронен-
ным остается то, что было нам когда-то дорого... Стреми-
тельно разваливается привычный уклад жизни, уходит в
прошлое то, что еще так недавно составляло смысл нашего
бытия. Утрачивает свое значение мораль, меняются жиз-
ненные ценности и ориентации. Рвутся нити, связываю-
щие нас с близкими людьми... Человек остается одиноким
перед надвигающимся мраком неизвестности...
Что это? Строки из Апокалипсиса или увлекательное
начало фантастического романа? Нет, это всего лишь по-
пытка психологически точно обрисовать будущее, которое
ждет человечество в самое ближайшее время.
Главный источник страха кроется в неизвестности. Нас
может ужасать прошлое, не удовлетворять настоящее, но
страх, истинный страх человек способен испытывать, толь-
ко думая о том, что ожидает его впереди.
В глазах средневекового человека будущее виделось как
некая таинственная и темная сила. Войны, эпидемии, го-
лод воспринимались как признаки надвигающегося конца
света. Фрески храмов, изображающие эпизоды Страшно-
го суда, заставляли трепетать сердца верующих при мыс-
ли, что ждет их по ту сторону бытия.
По истечении многих веков, на пороге XXI столетия
человек, казалось бы, уже не должен страшиться своего
будущего. Вооруженные новейшей техникой люди научи-
лись прогнозировать свою жизнь на несколько лет вперед.
Для современного западного человека будущее уже не пред-
ставляется мрачным, оно не таит в себе ничего сверхъес-
тественного и ужасного.
89

Но, несмотря на это, современный человек не чувству-
ет себя более уверенным, наоборот, он ориентируется в
жизни гораздо хуже, чем его средневековый собрат, по-
степенно он теряет чувство реальности происходящего.
На мой взгляд, суть этого парадокса состоит в том, что,
подчинив себе силы природы, создав мощнейшую техни-
ку, человек изменил ритм и течение своей жизни. Но сам
оказался неприспособленным к этому ритму. Одержав по-
беду над природой, но сам оставаясь ее частью, человек
губит себя с помощью средств, созданных его же руками.
Да, у современного западного человека есть будущее,
оно ждет его, завлекая всевозможным изобилием, облег-
чая его труд техническими совершенствами, но может ли
человек приспособиться к такому будущему? Не окажется
ли созданный им рай раем для хорошо сконструирован-
ных роботов?
Уже сегодня мы видим, как человечество захватывает
неведомое ранее психологическое состояние, которое по
своему воздействию на человека может быть приравнено
к заболеванию. Есть у этой «болезни» и свое название —
«футурошок» (шок от будущего).
Футурошок характеризуется внезапной, ошеломляющей
утратой чувства реальности, умения ориентироваться в
жизни, вызванными страхом перед близким грядущим.
Еще до начала XXI века миллионы обычных, физичес-
ки здоровых и психически нормальных людей внезапно
столкнутся лицом к лицу с будущим. Смогут ли они при-
способиться ко все более усиливающемуся давлению со-
бытий, знаний, науки, техники, различного рода информа-
ции? Не приведет ли все это к серьезным социальным и
психологическим последствиям?
Человечество стоит на пороге новой эры. Его ждут не-
виданные ранее трудности. Футурошок может стать самой
распространенной болезнью завтрашнего дня.
В медицинских справочниках нет описания этой бо-
лезни. Но уже сейчас ясно прослеживаются ее симптомы.
Миллионы людей охвачены возрастающим чувством тре-
воги, они не могут ориентироваться в окружающей их
жизни, они теряют способность разумно управлять собы-
тиями, которые стремительной лавиной обрушиваются на
их головы. Безотчетный страх, массовые неврозы, не под-
дающиеся разумному объяснению поступки, необузданные
акты насилия — все это лишь слабые симптомы болезни,
которая ожидает нас впереди.
90

Футурошок — это знамение времени, следствие уско-
ряющегося темпа жизни, результат внезапных перемен,
происходящих в обществе. Это — болезнь, вызванная на-
слоением новых культурных ценностей на еще не успев-
шие отжить старые. Футурошок возникает тогда, когда
человек сталкивается с новым укладом жизни, еще нахо-
дясь в рамках старого жизненного уклада.
Может возникнуть вопрос: только ли нашему времени
свойственно это явление? Разве в предшествующие столе-
тия людям не приходилось сталкиваться с подобными си-
туациями?
Конечно, похожие явления можно проследить в любой
исторической эпохе. Представьте себе состояние варвара-
скифа, захваченного в плен и проданного в рабство в ка-
кой-нибудь город античной Греции или Рима. Оторванный
от привычной с детства среды, столкнувшийся лицом к лицу
с совершенно незнакомой ему культурой, этот человек
наверняка должен был пережить состояние шока.
Или пример другого рода. Вспомним известный роман
Марка Твена «Принц и нищий». Нищий мальчик по воле
случая оказывается в положении наследного принца. Но
вместо того чтобы возблагодарить судьбу и наслаждаться
радостями жизни, он испытывает постоянную тревогу,
страх перед непривычной действительностью.
Эти примеры представляют собой разновидности так
называемого «культурного шока», явления гораздо менее
опасного и болезненного, чем футурошок.
Большинство людей, попадающих в незнакомую обста-
новку, живут надеждой на возвращение в родную страну
с привычным укладом жизни или находят утешение в том,
что в любой момент могут оказаться в своей среде. Жерт-
вы футурошока этой утешительной мысли лишены.
Оторвите человека от родной культуры и бросьте в
совершенно новое окружение, где ему придется мгновен-
но реагировать на множество совершенно новых представ-
лений о времени, пространстве, труде, религии, любви,
сексе и т. п., — и вы увидите, какая растерянность овладе-
ет им. А если вы еще отнимете у него всякую надежду на
возвращение в знакомую социальную среду — растерян-
ность перерастет в страх и панику.
А теперь представьте себе, какова же будет дезориен-
тация человека, если сама эта новая культура окажется в
состоянии полного беспорядка и вся иерархия ценностей
91

в ней будет постоянно меняться! Сумев уловить лишь на-
меки на то, как он должен вести себя в новых обстоятель-
ствах, такой человек будет представлять опасность и для
самого себя и для окружающих.
А теперь вообразим, что в обрисованный нами новый
мир перенесли не одного человека, а целое общество раз-
новозрастных людей, включая самых слабых, наименее
интеллигентных, наименее приспособленных. Результатом
будет футурошок в широком масштабе.
Таковы перспективы, ожидающие человека. Переме-
ны, происходящие вокруг нас, приняли характер гранди-
озного снежного обвала, и большинство людей совершен-
но не подготовлено к ним. Не стоит обвинять меня в
преувеличении. Теперь часто можно услышать избитую
фразу: «Мы переживаем второй промышленный перево-
рот». Этими словами нас пытаются поразить — поразить
темпами и масштабами перемен, происходящих в мире.
Но слова эти не только банальны, но и обманчивы. Ибо то,
что происходит в настоящее время, шире, глубже и значи-
тельнее промышленного переворота.
Сейчас все большее признание получает мнение, что
все те события, которые мы переживаем сейчас, не что
иное, как второй великий рубеж в истории человечества,
равный по значению такому грандиозному скачку, каким
был переход от варварства к цивилизации.
Эту точку зрения разделяет выдающийся экономист и
оригинальный мыслитель Кеннет Боулдинг. Он называет
наше столетие «Великим срединным рубежом», разделяю-
щим историю человечества на две равные части.
По утверждению Боулдинга, современный мир, в ко-
тором мы сейчас живем, так же отличается от того, в
котором мы родились, как этот последний от мира Юлия
Цезаря.
Таким образом, мы как бы родились посредине челове-
ческой истории. Со дня нашего рождения прошло почти
столько же времени, сколько и до него.
Это фантастическое, на первый взгляд, утверждение
подтверждается многими примерами. Если разделить пос-
ледние 50 тысяч лет существования человечества на сред-
нюю продолжительность жизни отдельного человека, со-
ставляющую приблизительно 62 года, то получится около
800 таких «жизненных циклов».
92

Из них полных 650 человек провел в пещере в перво-
бытном состоянии. Только за последние 70 «циклов» —
после появления письменности — люди получили возмож-
ность поддерживать связь с последующими поколениями
более эффективно. Только в течение последних шести «цик-
лов» письменность распространилась в народе, и лишь на
протяжении последних четырех «циклов» стало возмож-
ным более или менее точно измерять время. Всего послед-
ние два «цикла» люди пользовались электрическим двига-
телем, и, наконец, только за последний, 800-й «жизненный
цикл» было создано подавляющее большинство тех мате-
риальных благ, которым мы пользуемся сейчас.
800-й «цикл» резко отличается от всех предшествую-
щих масштабом и многообразием перемен в различных
областях жизни. Конечно, такие эпохальные перевороты
встречались и раньше. Многочисленные войны, чума, зем-
летрясения, голод уничтожали целые социальные систе-
мы. Но эти потрясения происходили в рамках одного об-
щества или несколько соседствующих обществ.
Теперь же границы стерлись. Последствия современ-
ных событий немедленно дают о себе знать во всем мире.
Однако все еще остается незамеченным самое важное ка-
чественное отличие последнего, 800-го «жизненного цик-
ла» от всех остальных. Дело не только в том, что мы рас-
ширили сферу перемен, сделали их масштабнее, — мы
изменили их темп. На нас обрушивается лавина чрезвы-
чайно быстро сменяющих друг друга событий, что приво-
дит к изменению нашего восприятия времени. Мы «ощу-
щаем» жизнь иначе, чем наши предшественники, и именно
в этом отличие современного человека.
Нафантазируем такую ситуацию... Средневековый ры-
царь увидел на турнире прекрасную даму и влюбился. До-
биваясь взаимности, он пишет ей страстные послания, и
его гонец с величайшими ухищрениями доставляет пись-
ма своего господина в замок дамы, живущей на другом
конце королевства. Представьте себе, сколько времени дол-
жно пройти, прежде чем она получит это послание и, тща-
тельно все обдумав, напишет нежный ответ, который с еще
большими предосторожностями переправит своему возлюб-
ленному.
В течение этого времени чувства их как бы замирают.
Они способны переживать состояние, охватившее их в
момент первой встречи, бесконечное число раз... Неизмен-
93

ной остается ситуация, в которой находятся наши герои.
Медленно поступает информация, которая могла бы при-
вести к перемене их чувств. Подобный роман может длиться
годами, по сути, совсем не развиваясь. У несчастных влюб-
ленных Средневековья гораздо больше шансов умереть
раньше своей любви, чем у наших современников.
Последним, имеющим в своем распоряжении телефон,
почту и другие средства связи, нет необходимости долгое
время переживать волнение, охватившее их во время пер-
вого свидания, так как за ним стремительно следуют все
новые и новые события, и часто у современных влюблен-
ных просто не остается времени, чтобы разобраться в соб-
ственных чувствах.
Конечно, с одной стороны, нашим современникам по-
везло больше. Постоянная смена ситуаций и впечатлений
делает их жизнь наполненной событиями и очень разно-
образной. Но, с другой стороны, человеческая психика,
какой бы гибкой она ни была, устает реагировать на бес-
конечную череду ситуаций; ощущения как бы «притупля-
ются», становятся менее острыми; поступки — поспешны-
ми и необдуманными; чувства — поверхностными,
слаборазвитыми, легко меняющимися.
Жизнь современного молодого человека мало чем на-
поминает жизнь его отца. Пропасть, разделяющая поколе-
ния, стремительно разрастается. Сегодня она разверзлась
между мной и моим отцом, а завтра разделит меня и моего
младшего брата.
В прошлые века жизнь текла гораздо медленнее. Исто-
рия прекрасной дамы могла произойти как с ее прабабуш-
кой, так и с ее внучкой. Размеренный ритм жизни крепко
связывал поколения друг с другом, не давая прерваться
«связи времен».
Современные люди, ускорив темпы перемен, навсегда
порвали с прошлым. Мы отказались от прежнего образа
мыслей, от прежних чувств, от прежних приемов приспо-
собления к изменяющимся условиям жизни. Мы подгото-
вили почву для создания совершенно нового общества и
сейчас мчимся ему навстречу. В этом вся суть 800-го «жиз-
ненного цикла». Но вместе с тем именно это ставит под
сомнение способность человека к адаптации — выживет
ли он в новом обществе? Сможет ли приспособиться к
новым требованиям? А если нет, то сможет ли он изме-
нить эти требования?
94

Ускорение жизни порождается техникой. Легче всего
проиллюстрировать это на примере развития транспорта.
Известно, например, что за 6 тысяч лет до н.э. самым быс-
трым видом транспорта, доступным человеку при поезд-
ках на дальние расстояние, был караван верблюдов, пере-
двигавшийся со скоростью 13 км/ч. Только в 166 г. до н.э.
была сконструирована повозка, и человеку стала доступна
скорость до 30 км/ч.
Эта скорость была предельной очень долгое время. Пер-
вый почтовый дилижанс, появившийся в Англии в 1784 г., и
первый локомотив, созданный в 1825 г., двигались со ско-
ростью от 16 до 21 км/ч. И лишь только в 1880-х г., с появ-
лением усовершенствованного локомотива, человек полу-
чил возможность развивать скорость до 150 км/ч.
Затем понадобилось всего 58 лет, чтобы превысить эту
скорость вчетверо: в 1938 г. самолет делает уже 600 км/ч.
Промчались еще 20 лет, и этот рекорд был удвоен. К 60-м гг.
нашего века мы имеем космический корабль, скорость ко-
торого достигает 30 тыс. км/ч.
Если все это изобразить графически, то прогресс уско-
рения, достигнутый последующим поколениями, будет
представлять собой почти вертикальную линию.
Какую бы сферу жизни мы ни взяли — везде видим
одну и ту же тенденцию к ускорению. Исследования пока-
зывают, что во всех областях можно проследить один за-
кон: тысячелетия или столетия проходят без изменений, а
затем, в наше время, на глазах у нас, — внезапно рушатся
все прежние рекорды и происходит фантастический ры-
вок вперед.
Мы живем в ситуации, когда каждый день приносит
какое-то новое научное открытие. 90% всех когда-либо
живших ученых — наши современники. Их замыслы реа-
лизуются и дают результаты гораздо быстрее, чем когда-
либо в прошлом.
Техника питает самое себя. Постоянно умножаясь, она
требует непрерывного протока знаний. Она пожирает че-
ловеческий ум, как гигантский автомобиль горючее. Мозг
человека уже не в состоянии вместить такого огромного
потока информации, и на помощь приходят ЭВМ, кото-
рые, в свою очередь, доводят процесс накопления знаний
до головокружительной быстроты.
Не случайно, начиная с 50-х гг., во многих западных
странах создаются фантастические романы, в которых ро-
95

боты-убийцы во всеоружии своего технического совершен-
ства уничтожают беспомощного человека.
Ускорение темпов жизни больше не укладывается в
рамки «нормального» человеческого существования, под
его напором сотрясаются все социальные институты об-
щества.
Но это еще не самое страшное. Нарастание темпов
перемен оказывает губительное воздействие на нашу пси-
хику, оно нарушает внутреннее равновесие, меняет образ
нашей жизни, таким образом внешнее ускорение перехо-
дит во внутреннее.
Представьте себе отдельную человеческую жизнь в виде
длинного канала, по которому протекает поток наших пе-
реживаний. Этот поток состоит из бесчисленного множе-
ства «ситуаций», каждая из которых включает в себя не-
сколько компонентов. В первую очередь — это предметы
(вещи), то есть все естественные или сделанные руками
человека физические объекты. Во-вторых, место, так как
каждая ситуация разворачивается на каком-то определен-
ном пространстве. В-третьих, люди, являющиеся главны-
ми действующими лицами в любой ситуации. И наконец,
еще один компонент, который в силу своей очевидности
часто остается незамеченным. Это время, в течение кото-
рого разыгрывается та или иная ситуация. Стоит только
изменить хотя бы один из перечисленных компонентов, и
мы получим совершенно иную ситуацию.
Например, если представить себе людей, оказавшихся
в двух совершенно одинаковых ситуациях, но при усло-
вии, что одна из них длится дольше другой, то не трудно
заметить, что вскоре эти люди окажутся в совершенно
различных ситуациях, соответственно будет отличаться и
их поведение. Именно в этом самом уязвимом месте сила
общественного ускорения сталкивается с повседневным
жизненным укладом человека. Ибо ускорение перемен
сокращает длительность жизненных ситуаций. Современ-
ному человеку за определенный отрезок времени прихо-
дится переживать гораздо больше таких жизненных ситу-
аций, чем это было раньше. Это оказывает разрушительное
воздействие на его психику.
Человек по своей природе склонен сосредоточиваться
лишь на какой-то одной ситуации. И поэтому их лихора-
дочная смена чрезвычайно осложняет его жизнь Человек
как бы вынужден играть несколько ролей и постоянно
96

принимать все новые решения. Ситуации, двигаясь неудер-
жимым потоком, уже не развиваются по воле самого
человека, а придавливают его мощным прессом, что созда-
ет ощущение необыкновенной сложности современной
жизни.
Фактор времени, пронизывая собой все существующие
ситуации, оказывает влияние на отношение человека бук-
вально ко всему, что его окружает, и в первую очередь —
к вещам. В современном обществе вещи, созданные чело-
веком, давно уже вытеснили собой природу. Они настоль-
ко сроднились с человеком, что стали оказывать на него
психологическое воздействие. Отношение к вещам зачас-
тую определяет наши основные ценностные установки.
Ускорение темпа жизни ведет к сокращению длительнос-
ти нашей связи с вещами, и это не может не отражаться
на человеческой психике.
Человеку свойственно дорожить окружающими его
вещами, он привыкает к обстановке своего дома, к авто-
мобилю, одежде и т.д. Но стремительно вращается колесо
времени. Вещи уже не передаются из поколения в поколе-
ние, а меняются несколько раз в течение жизни одного
человека.
То же непостоянство наблюдается в строительстве и
архитектуре — города постоянно перестраиваются, сно-
сятся одни здания и возводятся другие. Если прежде зда-
ние строилось на 100 лет, то теперь — на 40. С ускорением
общих темпов жизни происходят изменения в экономике:
из постоянной она превращается в непостоянную.
Судите сами... С развитием техники автоматизируется
и удешевляется производство, но ремонт остается ручным.
Поэтому выгоднее купить новую вещь, чем ремонтировать
старую, и производить вещи, которые можно выбросить
после недолгого использования. Кроме того, в производ-
стве все время вводятся технические усовершенствования.
Поэтому не имеет смысла создавать вещи, рассчитанные
на длительный срок. Оказывается, выгоднее разрушить дом,
простоявший 10 лет, чем перестраивать его в соответствии
с новыми требованиями.
Понимая неизбежность изменений, мы перестали со-
здавать вещи «вечные», рассчитанные на что-то постоян-
ное. Наши потребности все время меняются, и в соответ-
ствии с ними создаются вещи, способные их удовлетворить.
В Швеции, например, построен дом с подвижными внут-
97

ренними перегородками, в котором хозяева могут изме-
нять планировку квартир по своему вкусу. Существуют
проекты целых городов, основанных на идее «непостоян-
ной архитектуры».
Наблюдается усиление тенденции брать автомобили
напрокат вместо того, чтобы покупать их. Появился новый
вид магазинов, где ничего не покупается, а дается во вре-
менное пользование. Сейчас средний американец за свою
жизни пользуется от 20 до 50 автомобилями (собственны-
ми и взятыми напрокат). Все это свидетельствует о сокра-
щении времени, связывающего человека с вещью.
Человек, утрачивая связь с вещами, постепенно теряет
ощущение стабильности, психологического комфорта. Вряд
ли счастлив тот, кто лишен радости посидеть вечером в
любимом старом кресле, в котором сидел еще его отец,
или достать из шкафа потертый костюм, который уже дав-
но не надевался, но все еще напоминает вам о быстро про-
мелькнувшей молодости. Люди прошлого привыкали к сво-
им вещам, и они старели вместе со своими хозяевами. В
современном мире срок «жизни» вещей катастрофически
сокращается. Вещи «умирают» на наших глазах так быст-
ро, что мы не успеваем к ним привыкнуть.
С ускорением темпов жизни человек теряет связь не
только с вещами, но и с территорией, на которой прожи-
вает. Для современного человека стало естественным со-
вершать ежедневные поездки, путешествовать и постоян-
но менять свой дом. Мы являемся свидетелями историчес-
кого явления: уменьшается значение места в жизни
человека. Возникает новое племя кочевников, и лишь не-
многие сейчас понимают, какое значение будет иметь эта
миграция в будущем.
Наиболее сильное психологическое воздействие оказы-
вает перемена местожительства. Для людей, стремящихся к
будущему, перемена места становится образом жизни, кото-
рый позволяет им освободиться от ограничений прошлого.
Современное общество отличается неустойчивостью
связей между людьми, которая в будущем будет неуклон-
но возрастать. Люди, подобно вещам и местам, сменяются
в нашей жизни с головокружительной скоростью.
98

Отношения между людьми можно классифицировать
по их продолжительности: 1) длительные отношения (с
членами семьи, родственниками); 2) отношения средней
длительности (дружеские, соседские, с коллегами по рабо-
те); 3) кратковременные отношения (в сфере услуг — с
продавцами, парикмахерами и т. д.). Каковы бы ни были
эти отношения, общая тенденция у них одна: продолжи-
тельность связей между людьми сокращается, но вместе с
тем увеличивается их численность.
Естественно предположить, что все это приведет к из-
менению характера поведения человека в общении с дру-
гими людьми. Будущее общество будет основано на крат-
ковременных встречах и на совершенно новой морали.
Под влиянием новых переживаний и ощущений пси-
хически здоровый человек перестает отличать реальное от
искусственного. Почва уходит у него из-под ног, ибо само
определение нормальной психики, нормальной жизни пе-
рестает считаться нормальным. Поток изменений вносит
невиданные осложнения в жизни людей, которые стано-
вятся жертвами футурошока. В будущем человека ждет
мир, в котором нет ничего общего с тем миром, к которое
му он привык.
Изменения, происходящие в обществе, увеличивают
разрыв между нашими представлениями и действительно-
стью. Если этот разрыв незначителен, мы можем преодо-
леть его и создать новые представления о жизни. Если же
он становится очень значительным, человек чувствует свою
неспособность ориентироваться в окружающем мире и
впадает в панику. Крайний случай такого состояния —
психоз или даже смерть.
Психологи заметили, что, когда начинают изменяться
внешние обстоятельства, происходят параллельные изме-
нения и в нас самих. Эти внутренние перемены так глубо-
ки, что ставят под сомнение саму способность человека
выжить в рамках условий, которые поставила перед ним
жизнь.
Прежние корни, которые питали человека, придавали
ему уверенность — религия, государство, община, семья,
профессия, — оказались подорваны ураганным натиском
все убыстряющейся жизни.
Чтобы выжить, чтобы избежать того, что мы называем
футурошоком, человек должен закрепиться в мире на со-
99

вершенно иных основаниях, чем прежде. Он должен стать
более приспособленным, чем когда бы то ни было.
Но прежде всего он должен отчетливо представлять,
как ускоряется его собственная личная жизнь, как посте-
пенно меняется его поведение, весь образ его существова-
ния. Иными словами, он должен разобраться в том, что я
называю переходностью.
Переходность — это новое ощущение быстротечнос-
ти, которое пронизывает всю нашу повседневную жизни.
Оно сказывается на нашем настроении, проявляется в чув-
стве неустроенности быта.
Конечно, люди всегда знали о конечности своего зем-
ного пути. В этом смысле переходность всегда была одним
из элементов жизни. В наши дни ощущение непостоян-
ства, непрочности обострилось и углубилось. Трагедия со-
временного человека состоит в том, что он постепенно ут-
рачивает контакты с прежним образом жизни.
Никто из нас не живет больше по-настоящему оседло.
Все мы — только жильцы «комнат с пансионом», отчаянно
и страстно ищущие удовлетворения в контактах с соседя-
ми. В сущности, все мы — граждане Переходной эпохи...
Можно ли жить в обществе, которое не повинуется
человеку? Это не праздный вопрос. Он отражает положе-
ние, в котором мы находимся. Если бы только одна техни-
ка сорвалась с цепи, то и тогда наше положение было бы
достаточно трудным. Смертельная опасность состоит в том,
что и другие социальные процессы бросили узду и бешено
мчатся в неизвестном направлении, отказываясь подчинять-
ся всем нашим попыткам управлять ими.
Урбанизация, этнические и национальные конфликты,
постоянные миграции, перенаселение, возрастающая пре-
ступность — все это лишь некоторые последствия наших
неудачных и бесплодных попыток хоть как-то регулиро-
вать ход перемен. Некоторые из этих явлений тесно связа-
ны с технической революцией, другие — лишь частично.
Стремительный, скачкообразный темп перемен, поры-
вистая смена направлений этих перемен наводят на мысль:
а не стали ли технически передовые общества, даже срав-
нительно небольшие, вроде Швеции или Бельгии, черес-
чур сложными; и не слишком ли быстро они развиваются,
чтобы ими можно было управлять?
100

Как можно в этих условиях предупредить массовый
футурошок? Вряд ли поможет, если мы будем по нашему
усмотрению стараться урегулировать темп происходящих
перемен. Сегодняшний опыт показывает, что даже испол-
ненные лучших намерений правительства не в силах на-
править перемены в правильное русло.
Ведущий американский урбанолог с нескрываемым
отвращением пишет: «Все, чего добилась администрация
по реконструкции городов, ухлопавшая на это более 3-х
миллиардов долларов, — это существенное снижение стро-
ительства дешевых жилищ в американских городах». По-
добные же провалы можно наблюдать и в десятках других
областей.
Почему программы социальной помощи в наши дни
больше вредят, чем помогают нуждающимся? Почему бун-
туют студенты, эти якобы избалованные сынки богатых
родителей? Почему скоростные автострады больше тор-
мозят движение, чем облегчают его? Короче говоря, поче-
му либеральные мероприятия, начатые с самыми лучшими
намерениями, так быстро выдыхаются, порождая побоч-
ные действия, которые сводят к нулю все, что было заду-
мано, а результаты этих мероприятий часто оказываются
прямо противоположны задуманному? Неудивительно, что
член британского парламента как-то воскликнул: «Обще-
ство движется вслепую!»
Заявление британского политического деятеля бьет в
самую точку. В этом состоит политический аспект футуро-
шока. Точно так же, как отдельный человек, не способный
идти в ногу со временем, становится жертвой этого соци-
ального недуга, так и правительства, утратившие способ-
ность управлять, оказываются во власти коллективного
футурошока.
Болезнь, называемая нами футурошоком, поражает не
только психику людей и политическую структуру власти,
она также накладывает свой неизгладимый отпечаток на
экономику индустриально развитых стран.
Первые экономические признаки этого недуга ощути-
мы уже сейчас. Они проявляются в крахе технократичес-
кого планирования. Не секрет, что правительства всех тех-
нически высокоразвитых государств активно вмешиваются
в экономику своих стран. В США и Великобритании суще-
ствуют даже специальные плановые отделы.
101

Почему же, несмотря на все это, правительства все
больше утрачивают экономический контроль? Вероятно,
дело здесь не только в недостатках самого планирования.
В самом деле, технократическое планирование опира-
ется на существующую в обществе иерархию. Мир делит-
ся на администраторов и рабочих, на тех, кто планирует, и
тех, кто эти планы обязан воплощать в жизни, и первые
принимают решения за вторых.
Такая система «работает» лишь до тех пор, пока эконо-
мическое развитие движется темпами индустриальной эпо-
хи. Но когда эти темпы становятся супериндустриальны-
ми, сверхбыстрыми, система рушится. Это проявляется в
том, что находящиеся внизу иерархической лестницы не-
посредственные производители начинают все чаще требо-
вать, чтобы им разрешили принимать решения самостоя-
тельно, то есть внепланово.
Современное ускоренное производство требует немед-
ленной обратной связи, что стирает различия между адми-
нистрацией и теми, кто стоит у конвейера. Те, кто плани-
руют, находятся слишком далеко от тех, для кого
планируют; они слишком плохо знают местные условия,
слишком медленно реагируют на перемены.
Чем больше укрепляется подозрение в том, что управ-
ление сверху вниз не работает, тем энергичнее и настой-
чивее становятся те, кто должен эти планы осуществлять.
Не довольствуясь своей прежней ролью, они претендуют
на право участия в управлении. Планирующие, естествен-
но, сопротивляются. Тем самым рушится иерархическая
система производства, а вместе с ней и само технократи-
ческое планирование. В будущем это может привести к
краху экономики высокоразвитых стран.
Многие ученые ищут выход из создавшегося положе-
ния в иррациональных, антинаучных территориях. Ими
овладевает некая болезненная ностальгия по предындуст-
риальному обществу. Они зовут нас вернуться в прошлое,
противопоставляя технократическому планированию дотех-
нократические формы управления экономикой.
Эти попытки, на мой взгляд, не только совершенно
бесполезны, но и опасны. Что бы там ни говорили защит-
ники подобной точки зрения, в мире все еще безнаказан-
но разгуливают грубые силы и инстинкты. Поэтому мы не
можем допустить, чтобы вопросы мировой важности —
будь то регулирование роста населения, борьба с загряз-
102

нением воздуха или даже предотвращение футурошока —
решались неразумно, без всякого плана.
Если мы и дальше будем оставаться равнодушными к
тому, что ждет нас в будущем, — это значит, что мы совер-
шаем коллективное самоубийство.
Мы не можем позволить себе ни вернуться к прошло-
му (время неумолимо), ни пассивно созерцать происходя-
щие на наших глазах перемены. Мы не должны поддавать-
ся ни отчаянию, ни нигилизму.
Нам нужна новая активная стратегия, которую я назы-
ваю «социальным футуризмом». Я твердо верю, что она
поможет нам приспособиться к новым условиям жизни.
В наше время ускорение темпов жизни, выпущенное
на волю человеком, стало главной силой эволюционного
процесса на планете. Темпы и направления эволюции дру-
гих организмов, само их существование зависят от воли
человека.
Но при всем этом сам человек не наделен никакими
природными качествами, которые обеспечивали бы его
выживание.
В прошлом по мере того, как одна фаза социальной
эволюции сменялась другой, человек осознавал эволюци-
онные перемены, следуя за событиями, а не опережая их.
А также как перемены совершались медленно, он приспо-
сабливался к новым условиям бессознательно, «органичес-
ки», иногда на протяжении нескольких поколений. В наше
время бессознательная адаптация невозможна.
Обладая такими возможностями, которые позволяют
ему изменять гены, создавать новые организмы, сокращать
число земных обитателей или заселять другие планеты,
человек должен теперь научиться регулировать сам про-
цесс эволюции.
Мчась вперед на гребне перемен, лавируя между ними,
чтобы избежать футурошока, он должен сам формировать
будущее, сообразуясь с нуждами всего человечества. Вме-
сто того чтобы сопротивляться будущему, страшиться его,
человек должен научиться опережать будущее и планиро-
вать его.
Таким образом, стратегия «социального футуризма»
состоит не только в том, чтобы превзойти технократию и
заменить ее планирование более гуманным, более дально-
видным планированием, а в том, чтобы подчинить сам про-
цесс эволюции человеческой воле.
103

Наше время — высшая точка истории, ее поворотный
пункт. И он может стать концом человеческого существо-
вания, если человек не поймет, что уже не может больше
оставаться жалкой марионеткой эволюции, он должен либо
подчинить себе процесс перемен, либо исчезнуть...
Печатается по изданию: TofflerA. Future Shock. — L., 1971.
Философы, писатели об-
суждают сегодня не только про-
блему биологической ущербно-
сти человека, исчерпанности
его психологических ресурсов.
С опаской осмысливается вся
человеческая субъективность,
присущий человеку мир мысли,
воли, чувства... Не рождает ли
ум безумие? Не является ли
интеллект причиной деформа-
ции сознания? Великие умы
прошлого задумывались над
тем, как выстроить человечес-
кое общежитие по меркам ра-
зумности. Но сегодня воля и
чувства человека представляют-
ся многим опасным. Не заложен
ли в человеке какой-то неуст-
ранимый разрушительный им-
пульс? Он растерзал природу.
Ведет бесконечные братоубий-
ственные войны. В нем сильны
некрофильские тенденции, то
есть тяга к смерти. Как ни
страшны идеи жестокости и
разрушения, связанные с одер-
жимостью, мстительностью,
фанатизмом, куда опаснее все
же проявления некрофильства,
которые порождены сознатель-
ной ориентацией людей на идеи
ненависти и убийства. Извест-
ный французский философ,
глава персонализма Эмманюэль
Мунье размышляет об этом в
своей работе «Об апокалипси-
ческом времени», которая явля-
ется одной из его лекций, про-
читанных в ЮНЕСКО на меж-
дународных встречах в Женеве
и в Париже в 1946— 1948 гг.

Эмманюэль Мунье
«Человечество время от времени
содрогается от страха...»
Второй Ангел вострубил, и как бы большая
гора, пылающая огнем, низверглась в море;
и третья часть моря сделалась кровью, и
умерла третья часть одушевленных тварей,
живущих в море, и третья часть судов по-
гибла.
Откр 8:8-9
Как только бомба упала, пылающее огнем
зарево поднялось над морем. И взметнулся
столб густого дыма, приняв очертания
большой горы, вершина которой походила
на огромный гриб. ЦвеТ моря сразу изме-
нился. От взрыва погибли тысячи морских
обитателей, несколько огромных судов
пошли ко дну, другие были повреждены.
Пресс. 1946. Июнь
Вот вам и совпадение, идущее вразрез (не так ли?) с
оптимизмом американских адмиралов. Если я, сравнивая
приведенные тексты и к тому же отступая от благоразу-
мия, к которому сам буду призывать, когда речь зайдет о
пророчествах, обрекаю себя на презрение со стороны это-
го корпуса, то только потому, что сегодня такие тексты в
душе каждого из нас взывают друг к другу. Впервые за
много лет людей неотступно преследует мысль о том, что
конец света возможен, и эта угроза живет рядом с нами;
мы, люди, сможем увидеть ее воплощение. Во многом —
это конец светского мира, но от этого наша перспектива
не лучше. Подобное коллективное чувство не так часто
рождалось в истории, чтобы сегодня люди оценили его как
основополагающий факт нашей эпохи.
Я уже произнес слова: конец света. Но речь идет о конце
не одного какого-то мира, одной цивилизации. Одно или
несколько поколений людей могут предчувствовать, что они
проживают последние дни той или иной эпохи, той или
иной империи, но здесь не стоит вопрос о коллективной
105

судьбе человечества. Если эти свидетели охотно верят тому,
что мир вместе с их привычным укладом рушится, это зна-
чит, что большинство людей этого поколения исторически
живут, как дети, — едва памятуя о том, что было до них, и
смутно представляя, что ждет их впереди, и принимая свою
деревню за целую вселенную.
Однако если все человечество время от времени со-
дрогается от страха перед возможным своим концом, то
отдельные народы вовсе не замечают агонии империй и
цивилизаций. Так было в Римской империи. Она погибла,
не оставив после себя трупов. Если мы почитаем свиде-
тельства людей, переживших переходные периоды в исто-
рии, например Боэция или св. Августина, этих первых ве-
ликих христианских писателей, мы не ощутим того, что в
их сознании запечатлелась эпоха катастроф. Разумеется,
время, когда они жили, было полно горечи и тревог, но
оно не было апокалипсическим. Империя умерла так, как
если бы мы просто заснули, не осознав этого.
Таким образом, представляется, что апокалипсическое
сознание прорывается в истории значительно с большей
силой, чем сознание упадничества. Мы живем в эпоху тре-
тьего мощного взрыва страха. Два первых были по своей
природе весьма схожи, и они значительно отличаются от
эпохи Великого Страха XX века, что и предстоит теперь
показать.
Что касается первого взрыва страха, мы еще мало что
о нем знаем. Некоторые историки считали доказанным,
что апостольское поколение христиан верило в скорый
конец света. Именно поэтому св. Павел, по крайней мере
в первой части своего Послания к Коринфянам, советовал
девицам не выходить замуж, а потерявшим своих мужей —
упорствовать в своем вдовстве. Эта гипотеза относительно
исторической психологии первого поколения христиан
эксплуатировалась в той мере, в какой она соответствова-
ла определенным интерпретациям сущности и истории
христианства. Из нее делались столь неожиданные выво-
ды, что некоторые исследователи задавались вопросом, уж
не участвовал ли сам Христос в создании общей иллюзии.
Понятно, каким образом смогло сформироваться подоб-
ное умонастроение. Будущее, согласно иудеям, порожда-
ется ожиданием Мессии. Именно таким путем будущее
укореняется в сознании иудея-христианина, и оно, есте-
ственно, требует рассматривать Историю по пришествии
106

Мессии не только свершившейся, но и завершившейся.
Что в этой ментальности было от желания, а что от убеж-
дения, сегодня установить невозможно. Уверенно можно
лишь сказать, что ядром эсхатологического видения всего
раннего христианства была фундаментальная надежда, а
не слепая вера в богом установленные сроки. Таким обра-
зом, когда первые предложения должны были столкнуться
с действительностью, история от этого не стала ни утешаю-
щей, ни обескураживающей.
Перенесемся в 1000-й год. Тысяча — это библейский и
апокалипсический символ для людей, воспитанных на Свя-
щенном писании. Почему же тысячелетие от рождения
Христа не означало конца его невидимого господства?
Справедливости ради отметим, что X век завершается на-
родными страданиями и мучениями. Время бедствий явля-
ется питательной средой для катастрофических идей. Вен-
герские и норманнские нашествия, голод, эпидемии, опус-
тошительные войны, ужасающая смертность. Грабежи и
насилие становятся всеобщим законом. Не дьявольское ли
время надвигается? Но вот проходит тревожный 1000-й год,
и мы уже в 1033 году — в годовщине смерти Христа. Хотят
слухи о необычных и непривычно повторяющихся знаках,
возникающих на небе и на земле. Появляются и исчезают
неизвестные светила, солнце и луна приобретают то кро-
вавый, то золотистый цвет, на них проступают очертания
креста... Сегодня все историки, за исключением Марка
Блоха, единодушно считают легендой относящиеся к 1000-
му году события.
Вот такими были два первых, если так можно сказать,
Великих Страха. Конечно, слово «страх» здесь не совсем
подходит. В 1000-м году речь не шла ни об ужасе, ни о
безумии. Вы, конечно, помните недавнюю панику в Аме-
рике, а затем во Франции. Это был апогей абсурда, люди
по доброй воле сводили счеты с жизнью. Этот рефлекс, на
первый взгляд не поддающийся разумному истолкованию,
показывает, что мы в большей степени живем будущим,
нежели настоящим. Человек же, лишенный будущего, ли-
шен самой жизни.
Слово «апокалипсис» пришло к нам, чтобы в нашем
сознании стать синонимом катастрофы и ужаса. Но смысл
его сильно искажен. Я не стану утверждать, будто ранние
христиане не испытывали священного ужаса перед мыс-
лью о божественной справедливости. Они не были ни луч-
107

ше, ни хуже нас, но когда речь заходит об их слабостях,
залогом здесь является высокая нравственность. Как бы
то ни было, если они считали, что справедливость сурова,
то были уверены и в том, что суровость в любом случае
справедлива. Но даже если приходили в состояние ужаса,
что вовсе не нормально для христианина, они утешались
верой в справедливость, проникнутую милосердием. Что
же в таком случае Апокалипсис? Сказание о катастрофе?
Вовсе нет, это гимн справедливости и Царству Божию. Если
слово «апокалипсис» воскрешает в нашей памяти представ-
ления о гневе Божием, то в не меньшей мере оно говорит
о нежности и терпении и, вопреки современным трактов-
кам, взывает к избранным. Доходя почти до парадокса,
можно утверждать, что для христианина, этого подлинно
современного человека, верящего в конец мира, речь идет
не о конце мира как такового, а о конце данного мира, то
есть о конце нищеты, в какой мы пребываем.
Я уже говорил, как реагировали люди в 1000-м году.
Если завтра грядет Царство Божие, то будем достойны его!
Еще лучше, если мы определим его. В этой реакции было
бы что-то от детского лукавства, когда ребенку загадыва-
ют загадку, а он уже знает ответ, но хочет вас удивить,
доставить вам удовольствие и показать свою самостоятель-
ность. Повсюду верные христиане объединялись в обще-
ства. Уже теперь, считали они, между нами должен уста-
новиться Мир Божий. Pax domini, in somno Pacis, Pax
vobiscum.1 Именно в такие моменты воцарялся Мир Бо-
жий, наступало Перемирие Божие, что, как показал М. Бо-
но-Деламар, было не пацифизмом, а глубинным желанием
утвердить в мире Божий порядок. Деятельность людей,
убежденных в скором крахе земного града, не только не
ослаблялась, но, напротив, как бы подгонялась ударами
кнута. Анри Рирен подчеркивает «оптимизм» и «взлет энер-
гии», какими было отмечено начало XI века. Росла числен-
ность населения, укреплялась экономика, основывались
новые монастыри. Может сложиться впечатление, будто
для христианского сознания наступление Царства Божия
было катастрофой, которую можно было либо предотвра-
тить, либо отодвинуть. Нет же, совсем наоборот: христиа-
не стремились передать Богу достойные его величия тво-
рения.
1 Мир Божий, упокойся с миром, мир вам [лат.).
108

Очевидно, что подлинно христианская надежда ни-
как не связана с отступничеством. Надежда на потусто-
роннее пробуждает желание привести с порядок посюс-
тороннее. Все иносказания Писания сходятся в одном:
потустороннее отныне здесь, сред вас, ради вас, в против-
ном случае его для вас попросту нет. Для апокалипсически
мыслящего христианина идея о конце света никак не есть
идея о крахе, но об ожидании его продолжения и завер-
шения.
Описание приведенных выше перспектив позволит нам
лучше оценить некоторые современные проблемы. Мы
часто слышим, как сегодня в христианской среде говорят
о возврате к апокалипсическому или эсхатологическому
христианству. Во Франции, в частности, эта тенденция
содействует возрождению как христианского, так и атеис-
тического экзистенциализма. Ее же можно обнаружить и
в корреспонденциях журнала «Dieu vivant»1. Оживление
этой тенденции можно объяснить, если поразмыслить о
том, что происходит сегодня с христианскими учениями.
Одни из них, обратив свои взоры на социальную жизнь,
сводят все проблемы к потреблению и всеобщему комфор-
ту; другие считают, что если решить проблему техники,
экономической и социальной справедливости, то все соб-
ственно человеческие проблемы разрешатся сами собой.
Последовательное христианство зовет нас к борьбе за со-
циальную справедливость, но оно при этом не перестает
твердить, что жизнь человека, считающего себя христиа-
нином, до самого конца будет протекать в противоречиях
и борьбе, и он никогда не достигнет устойчивой гармонии.
Сколь часто и настойчиво ни звучали бы призывы к радо-
сти, миру, внутреннему равновесию, подлинно христианс-
кому социальному порядку, в них всегда есть риск удер-
жать христианина в рядах самоуспокоенного арьергарда.
Чтобы сохранить и поддержать христианское миропони-
мание, надо, чтобы эти призывы находили своих глашата-
ев в среде стойких проповедников, чувствительных к ост-
рым проблемам, к таинствам истины, учитывающих
возможность разночтения самих лозунгов и неизбежность
драматичности существования каждого из нас; необходи-
мо также, чтобы последнее соотносилось с понятиями Гре-
ха, Смерти, Креста.
1 Бог живой {фр.).
109

Во всяком случае, так же, как некритический путь ве-
дет от христианства Благодати к слащавому христианству,
а от него к христианству искаженному, так неощутимая
сила может быстро привести христианство к окостенению,
столь же далекому от подлинного христианства. Мы обна-
руживаем здесь смешение проблем апокалипсиса и катас-
трофы.
Один из комментаторов Апокалипсиса Р. Фере убеди-
тельно показывает, что это произведение, вопреки некото-
рым утверждениям, повествует о христианской филосо-
фии истории и о ее вполне оптимистической перспективе.
Здесь не место говорить о жестких требованиях этого оп-
тимизма. Он не имеет ничего общего с легкомысленной
философией жизни. Кто-то любит характеризовать пози-
цию христианина как активный пессимизм. Я же думаю,
что лучше было бы определить ее как трагический опти-
мизм. Он исключает окостенелый профетизм, равно как и
царящее порой в ризнице благодушие.
Можно освещать историю исходя из ее истока или от-
правляясь от того или иного ее момента, такого, как на-
ступление технической эры или установление демократии
на Западе, ренессанс или Французская революция. Мож-
но изобразить историю в виде катастрофического ее спол-
зания вниз, завершающегося полным крушением. Желч-
ные или ожесточившиеся проповедники обладают зачастую
талантом подкреплять собственную раздраженность впе-
чатляющими ссылками на исторические факты или логи-
ческую закономерность. Но тем не менее они все-таки
выражают лишь собственную позицию. Когда же они пы-
таются подкрепить ее ссылками на христианскую эсхато-
логию, они искажают ее смысл. Христианский катастро-
фам возникает в результате систематических деформаций,
в которых, несмотря на их разнообразие, как правило,
смешиваются однолинейное видение истории и понима-
ние истории как серии не совпадающих друг с другом лич-
ностных актов.
Апокалипсис находится в совсем иной перспективе.
Никогда и никоим образом он не предает анафеме ни ис-
торию конкретного человека, ни ту или иную цивилиза-
цию в целом. В нем скорее прочерчивается линия конвер-
генции всех наций, несмотря на их противоречия,
вырисовывается полный таинства проект, соединяющий их
и устремляющий вперед. Притча о пшенице и плевелах
110

остается наиболее выразительным символом христианского
видения истории. Сатанинская жатва разворачивается во
времени и ее достаточно, чтобы превратить в прах гумани-
стические утопии, мечту о лучшем мире, который насту-
пит, когда того захотят, — таков один из аспектов христи-
анского «пессимизма». Но на этом сатанинском поле
постоянно и неодолимо прорастают побеги Царствия Бо-
жия. ЕЬш в Апокалипсисе и есть указание на будущее мира,
оно дается нам в тысячелетней перспективе как скрытое и
длительное усилие, действующее в самой истории, где но-
вый Закон последовательно вписывается в коллективные
институты человечества. Он ориентирует на идею о по-
стоянном духовном развитии, которое идет путем извили-
стым, противоречивым, спорным, а не на мысль о прогрес-
сирующем сползании Истории в пропасть.
Оставим теперь в стороне эту профетическую перс-
пективу, которая не так уж и характерна для наших совре-
менников, и рассмотрим проблему тревоги в ее наиболее
актуальной форме.
Тревога не представляет собой более смешения вос-
торженной надежды и священного страха, свойственного
апокалипсическому видению. Наиболее очевидная ее ха-
рактеристика — это мука. Мучение, истязание, пытка —
именно такие слова в ходу у современных писателей, ког-
да они приступают к наипростейшему самоанализу. Часто
ссылаются на саранчу из Апокалипсиса, имя которой «гу-
бительница»: она приходит, чтобы мучить людей, подобно
скорпиону; люди же ищут смерти, но не находят ее.
Пребывающий в страхе современный человек не ищет
более опоры в христианской надежде. Он, как и отколов-
шийся от Церкви христианин, если решится идти околь-
ным путем забвения, может обустраивать множество вся-
ческих удобств в этом тревожном мире. Но постройки,
возведенные над пропастью, хрупки. В индивидуальной
жизни это оборачивается глубоким унынием. Накопление
тайных пороков завершается болезнью общества, и через
несколько поколений в мире рождается новое зло.
Если у нас на глазах вызревают исторические и психо-
логические причины для страха перед 2000-м годом, то они
в корне отличны от того, что было в ожидании года 1000-го.
Сегодняшние ожидания рождаются не из глубоко оптими-
стического предсказания, а из всеобщего кризиса веры и
краха социальных структур.
111

Кризис веры вырастает ныне из крушения двух вели*
ких религий современного мира — христианства и рацио-
нализма. Я не касаюсь здесь ни значения, ни масштаба
этого крушения. Я говорю о его социальном изменении.
Там, где крохотному числу людей отведен для жизни всего
один век, большинство из них разделяет христианские цен-
ности; там же, где миллионы людей неукоснительно верят
в безграничное могущество разума, можно насчитать лишь
десять процентов верующих, и я не уверен, что такое со-
отношение в пользу убежденных рационалистов является
благом.
К тому же экономические структуры и инженерно-тех-
нические кадры ежедневно изобличают собственный ана-
хронизм, бессилие, абсурдность. Дезориентированный в
экономической деятельности, лишившийся опоры под но-
гами, человек XX века ощущает себя затерявшимся во все-
ленной, которая в его глазах становится все более и более
распавшейся и обесцененной. Отсюда берут начало все
описания философов, в которых они стремятся выразить
новый тип страха, что более походит на крик отчаяния,
чем на обоснование собственных позиций: человек оди-
нок, лишен цели, заброшен в абсурдный, бессмысленный
и неразумный мир. Вокруг слишком много того, что вызы-
вает у вас тошноту. Человек призван стать богом, но это
бесповоротно запрещено ему, и от этого все его устремле-
ния также вызывают тошноту.
На первый взгляд такая метафизическая опустошен-
ность не должна бы рождать страх перед концом света. В
этой точке атеистический абсурдизм имеет нечто общее с
христианской эсхатологией. Для христианина, и мы это
уже видели, представление о конце мира затрагивает и
историю, и каждую отдельную жизнь; это понятие лиша-
ется смысла, если соотносится лишь с тем или иным от-
дельным историческим эпизодом. С точки же зрения аб-
сурдного сознания, мир завершен, отменен и лишен зна-
чения в любой момент своего существования и для любого
сознания. Человечеству никогда не найти выхода из это-
го — ни в смерти индивида, ни в жизни, преисполненной
деятельности. Абсурд абсурда и все — абсурд. Какая же
космическая катастрофа, связанная с нашим повседнев-
ным существованием, в состоянии привлечь к себе наше
внимание? Один из самых оскорбительных опытов в этом
112

отношении — опыт исчезновения. Он заключается в том,
что привыкание к страху или к отчаянию возникает и ис-
чезает столь же быстро, как и привыкание к счастью. Че-
ловечество, действительно утратившее смысл своего су-
ществования или уверовавшее в это, может либо возжелать
исчезновения, либо, что еще хуже, сделаться безразлич-
ным к собственному исчезновению.
Могут ли эти проблемы в их абсолютном звучании стать
предметом философского анализа? Ведь отчаяние не явля-
ется простой идеей, оно обладает разъедающей силой. И
если отчаяние опустошает сердце, в нем поселяется трево-
га, откликающаяся на любую опасность. Перед лицом тре-
воги жизнь тоже не есть идея, но неустранимая сила, ко-
торая, если ей отказывают в будущем, протестует вплоть
до того, что выходит из повиновения. В широком социаль-
ном пространстве, где тревога перерастает в страх, а ин-
стинктивная надежда — в неистовство, каждый человек,
тесно спаянный со всеми другими людьми, становится но-
сителем современного нигилизма в его крайнем выраже-
нии — великого страха и склонности к терроризму.
Нигилизм, который обнаруживается в катастрофичес-
ком сознании, — это массовая реакция инфантильного типа.
Известно, что слабые люди, дети, больные, невротики час-
то впадают в уныние. Они больше всего заняты собствен-
ными мыслями, а не делами. Их помыслы обширны, полны
энтузиазма, но недееспособны. Тревога наших современ-
ников перед лицом глобальной катастрофы, ожидающей
мир, — это нечто вроде инфантильной реакции некомпе-
тентных и потерявших самообладание путешественников,
попавших в аварию. Кажется, образ аварии здесь мало
подходит. Европейский человек скорее находится в ситуа-
ции, в которой очутился технически беспомощный чело-
век, путешествующий в машине, шофер которой внезапно
умер, а машина мчится на полной скорости. Он потерял
управление, каковым, как ему казалось, он обладал; мир
несется в бездну, а он бессилен противостоять этому.
Подобное состояние уже не единожды описывалось,
но к нему все возвращаются и возвращаются. Современ-
ная наука показала, что смысл и значение единства космо-
са не зависит непосредственно от его величины. Астроно-
мия лишилась своей власти над умами людей, которые
отныне находятся под впечатлением бесконечно малых ве-
личин. Атом, микроб, вирус, гены, электромагнитные вол-
113

ны — вот символы нового мира. Боязнь бесконечных про-
странств готова рассеяться.
Их заменяют другие сногсшибательные явления, более
связанные, если так можно сказать, с судьбой человечес-
кого интеллекта и свободы. Известно, что набор инстинк-
тов обеспечивает grosso modo1 человеку его адаптацию к
миру. Инстинкт ему, как мать родная: он окружает забо-
той свободу и умеряет ее, работает на нее, оберегает ее.
Но вот интеллектуальная свобода взметается ввысь, и вме-
сте с ней сам человек делает рывок вперед. Чем больше
расширяется свобода, тем больше освобождается она от
поддержки инстинкта. Так и человек удаляется от мате-
ринской опеки и даже начинает восставать против нее.
«Европейцы, — писал Валери, — пустились в изумитель-
ную авантюру по изменению изначальных, „природных"
условий своей жизни и сделали это не в угоду своим по-
требностям или с целью расширения ограниченных воз-
можностей, а как бы вдохновившись идеей о создании аб-
солютно неприродных, искусственных форм существова-
ния и такого типа бытия, при котором все средства
познания и деятельности непринужденно и систематичес-
ки побуждали бы их направлять все свои усилия на изме-
нение собственного бытия».
Эта устремленность к искусственному чрезвычайно
важна для понимания современного сознания и его прехо-
дящей разбалансированности. Она привлекает наше вни-
мание, поскольку постоянно, присутствует в человеческой
деятельности, идет ли речь о жизненном пути индивида,
его мышлении или коллективных проектах. В начале этого
долгого демарша мы видим человека, обручившегося с це-
леполаганием, как если бы взыграла в нем дремлющая сила;
а потом он возвращается к истоку этого порыва и шаг за
шагом исследует его траекторию.
Так современный человек, будь он китаец или грек,
египтянин или израильтянин, в своем историческом раз-
витии с помощью религиозного устремления и интеллек-
туальной интуиции достиг вершины восхождения, кото-
рая со времен античности называется сверхчеловеческим.
Теперь же надо, чтобы чернорабочие деятельности и изоб-
ретательности, вся коллективная мощь поддержали этот
блистательный прорыв. И у постепенного продвижения, и
1 В общих чертах {лат.).
114

у молниеносного прорыва цель одна и та же: преодоление
человека, разрыв с его изначальной природой.
Когда образ природы представляется статичным, раз и
навсегда начертанным бедным воображением тех, кто чув-
ствует себя уютно, повторяя одни и те же действия, это
консервативная идея. Было бы неестественным крестья-
нину покинуть свое поле. Но римский землепашец вопре-
ки своей природе заложил фундамент Европы и христиан-
ства. Человеку несвойственно летать, но он летает. Разве
стал он от этого менее человек? Сторонники природного
начала правы, когда напоминают, что удел человеческий
небезграничен и что человечеству необходимо время, что-
бы приспособиться к им самим произведенным изменени-
ям. Но систематическое охаивание изобретательства ис-
ходит из радикально ложного представления человека о
самом себе. Можно было бы сказать, слегка извращая
смысл слов, что природа человека в его мастерстве.
Исходя из этого, можно утверждать, что европейский
человек с приходом современности завершил свою внут-
риутробную жизнь, какую он вел в замкнутой в себе, как
яйцо в скорлупе, вселенной и в заботливо опекающей его
Церкви. Первые искусства создавались по образу этого зам-
кнутого и конечного окружения. Они были искусствами
образов неподвижных или движущихся к центру. Таковы
архитектура, скульптура, танец. Только христианство, при-
неся с собой молитву, порыв готики, идею о творчестве и
о необратимости времени, открыло перед этой просрочив-
шей свои кредиты жизнью бесконечность. Неподвижность,
равновесие, лимит, совершенство круга — все эти при-
вычные компоненты идеи о природе отступили перед дви-
жением, перспективой, развитием. Во всех своих делах —
внешних и внутренних, технических и художественных —
современный человек заменил мысль о закостенелой судь-
бе, которую, если захотеть, можно было почти что с точно-
стью рассчитать, мыслью о судьбе открытой, устремлен-
ной вперед, к непредвидимому и бесконечному.
Удивительно, что эта замена порой оказывалась непри-
емлемой для самого же христианского сознания. Тем не
менее если идея греков о кругообразной вселенной в те-
чение веков сдерживала силы воображения вплоть до того,
что, как казалось, компрометировала веру, то несомненно,
что современный образ вселенной, открытой риску и при-
115

ключению, принадлежит христианству. Современное со-
знание не перестает использовать это освобождение во
всех отношениях. Когда Брейгель или Босх на своих по-
лотнах соединяли на первый взгляд несопоставимые эле-
менты, когда современные художники упорствуют в сво-
ем стремлении разрушить форму, разложить свет,
изуродовать прекрасное, это не означает, что они — оск-
верняющие священную реальность декаденты, невротики
или мистификаторы, какими их часто представляют. Их
притягивает потустороннее, они отчаянно бьются о запер-
тую дверь известного нам мира в поисках небывалого. Я,
вероятно, удивлю вас, если остановлюсь на двух специфи-
ческих страстях, свойственных современному человеку, —
страсти к абстракциям, проявляющейся в настойчивых по-
исках чистой математики, чистой музыки, чистой эконо-
мики, и страсти к ужасному, как протесту против сопро-
тивления уже известного. Разумеется, отсюда один шаг до
нигилизма.
Подобному путешествию вдаль, за пределы познанно-
го, препятствует консерватизм инстинкта. Случающаяся с
нами паника сродни той, какую испытывает команда кабо-
тажного судна, внезапно оказавшегося в открытом море.
Наша деятельность подчинена гораздо более интенсивно-
му ритму, чем тот, с каким мы приспосабливаемся к меня-
ющейся действительности. Известно, что физика подошла
к проблемам, которые она может решать теоретически, но
на практике эти проблемы требуют сложных и длитель-
ных операций, недоступных нынешнему разуму. Тогда мы
изобретаем механизмы, способные автоматически вести
подсчеты и пригодные для еще более сложных операций.
В таком случае техника работает сама на себя. В экономи-
ке и политике, напротив, мы наблюдаем, как возникают
такие проблемы, которые ни правительства, ни админист-
рация разрешить не в состоянии. Власть имущие по при-
вычке произносят ритуальные речи, участвуют в традицион-
ных церемониях, но каждый из них отлично понимает, что
он ничем уже более не управляет, что колеса его машины
вертятся впустую, и никто не знает, что будет завтра, от-
куда это завтра ждать, зачем оно придет, в результате ка-
ких усилий оно настанет и каковы будут его последствия.
Там, где мы уже не в состоянии справляться с помо-
щью рук, мы не способны руководствоваться и разумом.
Мир таков, каков человек. Это прекрасная формулировка,
116

и я прежде часто ею пользовался. Но каков предел у чело-
века? Ведь он меняется с молниеносной быстротой. Мы
взываем к простым действиям. Но разве включить тумб-
лер радиоприемника не такое же простое действие, как
запрячь лошадь? Разве книги Сент-Экзюпери, повествую-
щие об авиации, менее гуманистичны, чем труды Анри Пура
о хлебопашестве? Случившееся с нами помутнение разу-
ма — результат того, что высота, на какую поднялся чело-
век, распахнувшиеся перед ним перспективы, выработан-
ные им основополагающие понятия меняются и подчиня-
ются все убыстряющемуся ритму. Так что мир непрестанно
опрокидывает наши нормы интеллигибельности и предстает
перед нами как история нашего безумия. Вот почему ваши
дети стали экзистенциалистами.
Наконец, мы на пороге решительного поворота. Достичь
самых далеких звезд, искусственным путем создать жизнь
и управлять ею, обезводить моря, стереть с лица земли
горы, отодвинуть смерть — любая из этих задач по плечу
человечеству, если у него в запасе есть несколько тысяче-
летий. Наука гарантирует нам миллиарды лет до неизбеж-
ного обледенения нашей планеты. Но вот на нашем пути
новый сюрприз — мы достигли уникальной возможности,
не сравнимой ни с какими другими: переселиться с нашей
планеты. Чудное мгновенье! До сих пор мы не могли гово-
рить, что человечество господствует над своим будущим,
поскольку оно было обречено на будущее. Теперь же чело-
вечество само должно выбирать свою судьбу, и ему, что
вполне очевидно, надлежит совершить героическое уси-
лие, чтобы не избрать самый легкий путь — путь само-
убийства.
Мы никогда не задаемся вопросом о смысле свободы.
Всем известна история Адама и Евы. Даже если вы этому
не верите, задумайтесь о значении этой истории. Она по-
вествует о том, что Бог задумал создать чудесное суще-
ство, автоматически возносящееся из небытия. Но посколь-
ку сам он Свобода и Мудрость, то существо, которое он
замыслил по своему образу и подобию, не должно было
возникнуть лишь на удивление детям, а ему надлежало
свободно выбирать себя либо же не быть чудесным суще-
ством. Опасное древо, которое было своеобразным тестом
для испытания выбора, — это, как говорится в Писании,
древо познания Добра и Зла. Оно, несомненно, называет-
ся так, чтобы показать, что одна и та же сила питает одно-
117

временно и Добро и Зло и что некогда, в одной из истори-
ческих цивилизаций, была предпринята попытка соединить
Добро и Зло в единое целое. Стремление к знанию и гос-
подству не подлежит проклятию. Но оно, разумеется, до-
стойно поддержки только до того момента, когда человек,
обладающий все возрастающей свободой, остается доста-
точно рассудительным, чтобы не использовать ее в смер-
тоносных целях. Человек, согласно священной легенде, не
смог устоять: его нетерпение имело печальные последствия.
Новые плоды древа Познания, дарованные Хиросиме и
Бикини, странным образом напомнили о них. Благодаря
этим плодам мы стали богами. Но разве не содрогнулись
мы перед их разрушительной мощью? Священное чувство
охватывает нас, когда мы предстоим перед ними. «Я пишу,
чтобы внушить вам чувство страха, — читаем мы у Гарол-
да Юри, одного из отцов этого детища. — Я сам в страхе.
И все ученые, каких я знаю, живут в страхе». Но известно
также, что, когда в пустыне штата Нью-Мехико те же са-
мые ученые томились в ожидании результата своего изоб-
ретения, самые неверующие из них ощущали, как внутри
них зреет нечто, похожее на молитву. Это, несомненно,
была молитва, какую шептал молодой воин накануне по-
священия. В такую минут человек выходил из несовер-
шеннолетия. Он становился хозяином своих деяний. Мо-
жет, достаточно говорить о нашем смятении? Наш сегод-
няшний страх — это священный страх перед Божьим
промыслом, перед наивысшей способностью, данной нам
через разрушение, перед неспособностью укротить ско-
рость нашего изобретательства, когда мудрость наша, за-
дохнувшись в погоне, не может совладать с ним.
Отныне нигилизм не просто крикливая мода в филосо-
фии; он стал воинственным и пошел в наступление. Ору-
жие не становится менее опасным от того, что попадает в
неумелые руки. Существует творческий и преходящий
нигилизм. Он возвещает о новом вдохновении и расчища-
ет перед ним дорогу. Такой нигилизм разрушителен лишь
на первый взгляд. Он ничто не обращает в прах, он хочет
только, чтобы вещи называли своими именами и чтобы мы
шли вперед.
Однако есть другой нигилизм, который Ницше отли-
чал от первого, но он не знал, к какому из них склонится
Европа. Нигилизм этот не от осознания новой, нарождаю-
щейся силы, а от бешенства перед лицом беспорядка и
118

собственного бессилия. Таков всеобщий закон, согласно
которому не находящие выхода мощные инстинктивные
силы превращаются в свою противоположность. Потреб-
ность в созидании и познании, в творчестве и понимании,
если она в избытке, рождает в людях посредственных же-
лание разрушать, уничтожать, попирать все то, что встает
на их пути. Это дикарское, инфантильное действо: ребе-
нок и дикарь» всегда во власти предчувствия собственного
поражения.
«Огромная волна варварства поднимается у наших две-
рей», — писал Ницше в 1873 году. В Европе варварство
обычно ждали с Востока. И эта привычка не умерла. Но
Восток обрушивался лишь на раздробленную Европу. Се-
годня огромная волна варварства поднялась в наших опус-
тошенных сердцах, в наших заблудших умах, его печатью
помечены наши действия. Я вижу всюду молодых евро-
пейцев, у которых всего лишь одна мысль, одно желание:
перебраться через океан и забыть свое европейское оте-
чество, от которого они уже отреклись. И это — лучшие из
лучших, самые отважные. Я вижу, как в распрях распада-
ются общества, и те, кто с наибольшим рвением способ-
ствует этому, более столетия стояли во главе этих обществ.
Они похожи на родителей, указывающих детям на их по-
роки, за которые сами же в первую очередь несут ответ-
ственность.
У меня на глазах рождаются новые партии, присваива-
ющие себе самые уничижительные названия, сторонники
которых ни во что более не верят, ничего не хотят и пре-
бывают в состоянии недовольства, в то время как покину-
тый ими корабль терпит крушение. Я уверен, что они мно-
гочисленны. Им не хватает только воли. Легче твердить об
Апокалипсисе и заглядывать в оккультные книги, чем при-
знать себя лично виновным в том, что происходит. Боль-
ное европейское сознание с готовностью ссылается на
Апокалипсис. Но предназначение Апокалипсиса в другом.
Заметьте, что говорит это верующий человек. У меня есть
равные основания как отрицать, так и утверждать то, что
мы пребываем в конвульсивном состоянии, которое, со-
гласно Писанию, предшествует концу света. Но я абсо-
лютно уверен в том, что, если мы действительно окажемся
в таком состоянии, наш долг будет сродни долгу наших
предков, переживших 1000-й год, — осмыслить причины
беспорядка и вопреки жесточайшим условиям постарать-
119

ся построить новое общество, которое, в согласии с нашей
верой, бросит вызов вечности.
Печатается по изданию: Mounier E. Pour un temps
d'Apocalypse//Mounier E. Oeuvres. — Paris, 1962. — Vol. HI. —
P. 341-360.
Человечество всегда пони- ва природа настоящего? Оно
мало, что в течении времени исчезает в тот самый момент,,
есть что-то страшное, какая-то когда мы пытаемся схватить его.
загадка. Мы приходим из про- Настоящее нельзя поймать, оно
шлого, которого больше нет. всегда уже в прошлом. Таким
Мы идем в будущее, которого образом, кажется, что у нас нет
еще нет. Прошлое — наше лишь ничего реального — ни прошло-
постольку, поскольку оно для го, ни будущего, ни даже насто-
нас еще присутствует в настоя- ящего. Эту мысль французский
щем. Будущее — наше лишь философ. Э. Левинас выража-
постольку, поскольку оно для ет в формуле: «Существование
нас уже присутствует. Но како- без того, кто существует».
Эммануэль Левинас
« Небытие полнится тишиной...»
Представим себе, что все предметы и люди возврати-
лись в небытие. Говорить о таком возврате можно лишь
как о событии. А что можно сказать о самом небытии?
Что-то случается — наступает ночь, небытие полнится ти-
шиной. Безосновность этого «что-то случается» не связана
с субъектом, с «именем существительным». Она — как бы
безличное местоимение, безличная форма глагола, и дело
не в том, что здесь неизвестно действующее лицо, но само
действие в некотором роде не имеет автора, оно аноним-
но. Эту безликую, анонимную, но неудержимую «трату сил»
бытия, ту, что едва заметно рокочет в небытии, мы обозна-
чаем с помощью термина «йуа». Иуа, отказывающееся при-
нимать личную форму, есть «бытие вообще».
Это понятие никак не соотносится с тем, кто суще-
ствует, с так или иначе «существующим», будь то суще-
120

ствующий вовне предмет или внутренний мир человека.
Иуа трансцендентно по отношению как к внутреннему
миру, так и ко внешнему, но оно и неотделимо от них.
Анонимное, всеохватывающее бытие присутствует в лю-
бой вещи, в каждом человеке, но различение на субъект и
объект не может стать отправной точкой при осмыслении
бытия вообще.
В условиях абсолютного беспросветного мрака непри-
менимо и понятие опыта. Мы со всей уверенностью мо-
жем утверждать, что здесь господствует опыт ilya.
Когда очертания предметов растворяются во мраке, то
темнота, не являющаяся ни объектом, ни качеством объек-
та, все заполняет собой как присутствие. Настигнутые но-
чью, мы не в состоянии что-либо делать. Но это «ничто»
не есть чистое небытие. Здесь нет ни «того», ни «этого»;
здесь нет «чего-то». Такое универсальное отсутствие есть,
в свою очередь, абсолютно неизбежное присутствие. Оно
не находится в диалектическом отношении к отсутствию,
и не мышлением мы его постигаем. Оно присутствует без
опосредовании. Здесь неуместны слова — никто нам не
ответит. Здесь господствует тишина, властвуют голоса ти-
шины, и они пугают нас, как тишина бесконечных про-
странств, о чем говорил Паскаль. Здесь ilya вообще, при-
сутствие, безразличное к тому, кто присутствует, какй pleut
(дословно: дождит — идет дождь), как il fait chaud (дослов-
но: делает тепло, греет). Это — анонимность по самой сво-
ей сути. Перед нами нет того, что мы могли бы постичь
разумом. Здесь внешнее — если можно пользоваться этим
понятием в данных условиях — не соотносится с внутрен-
ним. Нам ничего не дано, перед нами нет более нашего
мира. То, что мы имеем в виду, когда говорим «Я», оно
также поглощено, обезличено, удушено мраком. Но исчез-
новение предметов и моего собственного «Я» связано с
тем, что не может исчезнуть, с фактичностью самого бы-
тия, в котором некто или нечто (on) присутствует — худо
ли бедно ли, анонимно, безынициативно. Бытие предстает
как силовое поле, как плотная, никому не принадлежащая,
но вездесущая атмосфера, проникающая даже внутрь са-
мого отрицания, снимающего покров с бытия.
Существует вселенная мрака, но это не пустая вселен-
ная, она — сама прозрачность, которая одновременно от-
деляет нас от предметов и дает нам подступиться к ним.
Темнота заполняет эту вселенную, как содержание запол-
121

няет форму, но само это содержание ничего не содержит
в себе. Можно ли в таком случае говорить о непрерывно-
сти темноты? Разумеется, она непрерывна, но точки ее
пространства не соотносятся друг с другом так, как это
имеет место в освещенном пространстве. Здесь нет перс-
пективы, но лишь нагромождение точек.
Однако отсутствие перспективы не является чисто не-
гативным. Перспектива в данном случае не имеет обеспе-
чения. Дело не в том, что существующие во мраке предме-
ты ускользают от нашего предвидения и мы не в состоянии
заранее предугадать их появление. Необеспеченность идет
не от поглощенных мраком предметов. Она связана с тем,
что ничто не приходит, не появляется, не угрожает. Эта
тишина, это спокойствие, это отсутствие ощущений обра-
зует глухую и неопределенную, но вместе с тем имеющую
абсолютное значение угрозу. Именно неопределенного
бытия, здесь неизвестно, что к чему, и как раз в этой нео-
пределенности вырисовывается угроза чистого и простого
присутствия, обозначенного нами ilya. Перед этим наше-
ствием мрака невозможно сделаться «Я», вернуться в свою
скорлупу. Мы распахнуты вовне, и все открыто перед нами.
Но вместо того чтобы помочь нам в нашем приобщении к
бытию, мрак предает нас бытию.
Предметы дневного мира, окутанные мраком, не ста-
новятся причиной «боязни темноты», потому что взгляд
наш не в состоянии обнаружить их «непредвидимые очер-
тания»; наоборот, от этой боязни они получают свой фан-
тастический характер. Темнота не только изменяет их ви-
димые очертания, но обращает их в безосновное, аноним-
ное бытие.
Можно ли говорить о мраке средь бела дня? Да, разу-
меется. Освещенные предметы могут являться нам как бы
в сумерках. Таким рождается в сознании усталого путни-
ка придуманный им ирреальный город; предметы и суще-
ства предстают перед нами, как если бы они не принадле-
жали миру и были погружены в хаос собственного
существования. Такова «фантастическая», «галлюциниру-
ющая» реальность у поэтов, вроде Рембо, даже если они
обращаются к самым обычным вещам. Произведения не-
которых писателей-реалистов и натуралистов, независимо
от их желания и вопреки сопровождающим тексты пояс-
нениям, производят такое же впечатление: существа и пред-
меты, населяющие их «материальный» мир, с ужасающей
122

силой давят на нас своей плотностью, тяжестью, объемно-
стью. Некоторые пассажи из произведений Гюисманса и
Золя, повести Мопассана дают не только непомерно «вер-
ные» копии реальности, как иногда считают, но проника-
ют в саму материальность, которая, вопреки материалис-
тическим воззрениям самих авторов, образует мрачную
основу существования. Сквозь ночь, сквозь это монотон-
ное присутствие, сквозь изнуряющую нас бессонницу про-
рываются сами вещи.
Прикосновение к ilya вызывает у нас чувство ужаса.
Мы уже говорили о его проникновении в ночь под видом
безосновной угрозы со стороны пространства, лишенного
присутствия объектов и существ. Я буду постоянно воз-
вращаться к этому.
Сознание при своем рождении вырывается из объя-
тий ilya, поскольку бытие сознания есть субъективность,
то есть в определенном смысле оно господствует над бы-
тием, окруженным анонимным мраком. Ужас — это нечто
такое, что стремится отнять у сознания его субъективность.
Речь идет не об усмирении сознания, о превращении его в
бессознательное, а о низвержении его в безликое состоя-
ние.
Именно своей субъективности, своей способности су-
ществовать лишается субъект в состоянии ужаса. Он обез-
личивается. Страх выворачивает наизнанку субъективность
субъекта, своеобразие его как существующего. Ужас —
это причастность к ilya, к безысходности ilya. Это, если
так можно сказать, невозможность умереть.
Убийство, как и смерть, есть стремление выйти за пре-
делы бытия, прорваться в царство свободы и отрицания,
поселиться внутри отрицания. «Это пострашней, чем ужа-
сы убийства», — говорит Макбет. В небытии, сотворенном
убийством, бытие уплотняется и само себя удушает, вы-
рывая сознание из его обиталища. Труп ужасен. В нем са-
мом проступает его собственный призрак, и он объявляет
о своем возвращении в бытие. Возвращаясь, призрак ста-
новится составной частью того, что сеет ужас.
Мрак придает объектам призрачность. Говорят же: «час
преступлений», «час пороков». Преступление и порок не-
сут на себе печать сверхъестественного. Злодеи, как и при-
видения, тоже испытывают необъяснимое беспокойство.
Это опрокидывание присутствия в отрицание, эта невоз-
можность укрыться от анонимного и нетленного существо-
123

вания составляет глубинную основу шекспировских тра-
гедий. Фатальность, свойственная античной трагедии, ста-
новится фатальностью неумолимого бытия.
Призраки, фантомы, колдуны — это не только дань
Шекспира своему времени, не просто следы использован-
ных материалов. Они дают возможность идти по лезвию
между бытием и небытием, где бытие постоянно сосколь-
зает в небытие. Гамлет отступает перед «не быть», посколь-
ку в небытии он предчувствует возвращение бытия. Появ-
ление призрака Банко приводит Макбета в состояние
«безысходного» существования:
Я отважусь
На все, что может человек. Явись
Медведем русским, страшным носорогом,
Гирканским тигром, чем-нибудь другим,
И я не дрогну. Можешь появиться
Опять живым и вызови на бой...
Но в этом облике не приходи!
Ступай отсюда! Скройся, мертвый призрак!1
Именно тень бытия, бытие, проступающее в небытии,
повергает Макбета в ужас.
Ужас перед мраком как опытом ilya не содержит в себе
ни страха перед смертью, ни боязни страдания. Это весь-
ма важный момент нашего анализа. Ужас приводит в ис-
полнение приговор над бесконечной реальностью, над бе-
зысходным существованием. Федр обнаруживает невоз-
можность смерти, неустранимую ответственность своего
бытия во вселенной...
Каков же выход из этого положения? Поначалу я ду-
мал, что, может быть, «существующий» или «какой-либо
предмет», на которые можно указать пальцем, в состоянии
совладать с повергающим в ужас ilya. Я говорил о суще-
ствующем, о конкретном существовании как о луче света
во тьме ilya; это тот момент, когда встает солнце и предме-
ты являются во всей своей вещности, они не поглощены
более ilya, а господствуют над ним. В таком случае мы свя-
зываем бытие с тем, что существует, и «Я» владеет всем,
что существует. Я говорил об «ипостаси» существующих,
то есть об их переходе от бытия вообще к единичному
бытию, от глагольности бытия к его вещности. Бытие, само
себя полагающее, считал я, «спасено». Но эти мысли от-
1 Шекспир У. Макбет. Акт 3. Сц. 4. (Пер. Б.Л. Пастернака.)
124

носились к первому этапу моих исследований. Существу-
ющее «Я» здесь погребено под вещами, какими оно вла-
деет.
Отсюда следует: чтобы выйти из состояния ilya, надо
не просто проявить себя, а низложить себя, совершить акт
свержения, подобный тому, каким свергают правителя. Это
низложение собственного авторитета «Я» совершается в
пользу социального отношения, отношения к другому «Я»,
отношения desinteresse1. Последнее означает выход за пре-
делы бытия, «инобытие». Мне не очень-то по душе опош-
ленное слово «любовь», и я предпочитаю говорить об от-
ветственности за другого, о бытии-для-другого, которое,
как мне представляется, остановило анонимное и бессмыс-
ленное течение бытия. Только так, я полагаю, возможно
избавление от ilya.
...Я вовсе не уверен в том, что инобытию обеспечено
триумфальное шествие; могут наступить времена, когда
человеческое полностью угаснет. Однако человечеством у
бытия отвоеван идеал святости. Действия и взаимодействия,
возмещение растраченных сил, восстановление равнове-
сия вопреки войнам и «жестокостям», которые скрывают-
ся за нашим бесстрастным языком, борющимся за спра-
ведливость, — таков закон бытия. Он действует без
огорчений, без исключений, без срывов. Таков закон бы-
тия. Я не питаю никаких иллюзий на этот счет. Так уже
было, и это может повториться. Человечество вышло из
животного состояния, но, кажется, оно топчется на месте.
Оно создало политический порядок, где детерминизм бы-
тия может вновь возобладать. У меня нет никаких иллю-
зий насчет будущего. Я не располагаю оптимистической
философией, трактующей о цели истории. В религии, ве-
роятно, известно, что будет дальше. Человеку же надле-
жит действовать вопреки угрожающим возможностям. Это
и есть пробуждение человеческого. Инертность, разумеет-
ся, является мощным законом, действующим в бытии, но в
том же самом бытии возникло и человеческое, значит, ему
удалось сломать инертность бытия. Надолго ли? На мгно-
вение?..
Печатается по изданиям: Levinas Е. De Г existence a l'exi-
stant. — Paris, 1947. — Р.93—105; Levinas E. Philosophie, justice
et amour // Esprit. 1983. — N. 8-9. —P. 17.
1 Незаинтересованное (фр.).
125

К осмыслению современно-
го апокалипсиса побуждает и
огромный опыт человечества.
Люди мучительно переживают
процесс отчуждения от власти,
собственности, окружающего
мира. Социальная практика по-
казывает, что те цели, которые
они ставят перед собой, обора-
чиваются зачастую прямо про-
тивоположными результатами.
Созданные ими организации,
институты, вещи обнаружива-
ют парадоксальную враждеб-
ность человеку. В истории то и
дело возникает опасность тота-
литаризма, чреватого злодеяни-
ями и преступлениями против
человечества.
Но, может быть, можно ка-
ким-то образом ослабить чув-
ство тревоги в нашей культуре?
Об этом размышляет известный
протестантский теолог и фило-
соф Пауль Тиллих.
Пауль Тиллих
«Слово
устраняет угрозу небытия...»
Любой фактор культуры, который способствует умень-
шению тревоги и беспокойства, одновременно представ-
ляет источник этой тревоги. Именно поэтому, как когда-то
в древности, так и сегодня, в умах людей живет одно нео-
быкновенно сильное желание: спастись от тревоги путем
бегства от культуры. Подобное стремление само по себе —
заблуждение, ведь бегство от культуры — это тоже эле-
мент культуры. Человек, по существу, ее составная часть,
поскольку он формируется как человек именно благодаря
развитию своей природы внутри себя и в окружающей
его среде. Вот почему проблема тревоги может и должна
быть решена в сфере культуры.
Основной элемент культуры — слово. Слова и предло-
жения освобождают от данности. Разница во мнениях свя-
зывает нас и разделяет; в области знания и действия она
поднимает любую конкретную ситуацию до уровня Уни-
версального. Слово — это первый и основной элемент куль-
туры. Но тогда возникает вопрос: каким образом слово
может уменьшить тревогу? Ответ заключается в том, что
126

оно обладает психической и интеллектуальной силой. Оно
имеет власть. А тревога возникает тогда, когда этой силы
недостаточно. Слово полагает конец хаосу, устраняет уг-
розу небытия как внутри человека, так и вне его. Силы
хаоса, проявляющиеся в бесчисленных формах — от наи-
более примитивных мифов до самого утонченного религи-
озного символизма, — суть выражения той главной трево-
ги, которая стала уделом человечества. Мы — существа,
заключенные в определенные пределы, и эту свою ограни-
ченность мы сознаем. Избавиться от источника тревоги
невозможно, ибо он — в нас самих, в нашем существе. Но
творящее слово в силах удерживать тревогу в определен-
ных рамках. Именно это и делает саму жизнь возможной.
Владеющий словом обладает властью над хаосом и, следо-
вательно, над тревогой. Он способствует трансформации
тревоги в страх, придавая ей с помощью слова определен-
ность. Страху же можно мужественно противостоять. Его
можно побороть. А тревогу — только лишь уменьшить.
Причем процесс этот доводим до такой степени, когда ста-
нет возможным «перевести» тревогу в страх. Главную роль
здесь играет слово, которое привносит в хаос порядок,
значение, определенность, объективность.
Проделать это под силу лишь правильному, верному
слову. Отсюда проистекает новая тревога — тревога, со-
зданная словом, уменьшающим ее. Это боязнь за само пра-
вильное слово, «ortos logos». Для обозначения ситуации,
при которой человек так или иначе пропускает или теряет
это слово, используют греческий термин «hamartema», что
означает неудачную попытку отметить или выделить что-
либо. Подобный термин используется в Библии; в англий-
ском же переводе мы употребляем слово «грех». Нам из-
вестна тревога, возникающая в нас из-за боязни не найти
нужного слова, из-за необходимости говорить или действо-
вать при невозможности сделать это. Одновременно мы
понимаем, что неверное слово несет нашим душам и на-
шему миру гибель и разрушение. В этом причина и нере-
шительности, и страсти, к уединению и маскировке, и тяги
к обычным, традиционным разговорам, и желания прибег-
нуть к помощи каких-то авторитетов, которые — как мы
уже считаем — знают это верное слово. Именно это вы-
зывает горячее стремление защищать «ortos logos», право-
верное слово, потому что каждое отклонение от него мо-
жет привести к катастрофе, торжеству хаоса, небытия и
127

бессмысленности. До того как еретик подвергнется остра-
кизму и будет изгнан, он станет жертвой всесильной и
всепроникающей тревоги. Это справедливо не только в от-
ношении религиозной и политической систем власти, но и
для системы либерального конформизма. Поскольку эти
системы претендуют на преодоление боязни, дав это пра-
вильное слово, то любое нападение на них будет означать
появление новой угрозы для нашей и без того ограничен-
ной безопасности существования. Вот почему нонконфор-
мисты, реформаторы, революционеры и еретики разного
рода несут с собой симптомы крайне опасного положения,
сложившегося в общепринятой системе правильных слов,
то есть культурных институтов, доктрин и образов жизни.
Следовательно, появление тревоги может привести к тому,
что они потеряют свою опору, свою власть.
Человеку, стремящемуся встать над хаосом, правиль-
ное слово необходимо, но как только оно появляется, то
внутри него зарождается некое сопротивление. То, что
аналитики называют «сопротивлением», на самом деле одно
из многих проявлений постоянного стремления человека
отвергнуть правильное слово. Ибо, будучи принятым чело-
веком, оно вырывает последнего из кажущейся безопас-
ной, но в действительности чрезвычайно ненадежной по-
зиции, занимаемой им при защите от хаоса. Многие
факторы культуры черпают силу, способную приглушать
тревогу, в поддержке, которую они предоставляют людям,
пытающимся уклониться от правильного слова. То, что мы
называем естественным, защитным неврозом индивида, в
обществе уже раскрывается как сильный и действенный
фактор, способствующий ослаблению тревоги. Семьи,
школы, армии, нации, идеологические объединения и дви-
жения, секты и церкви могут стать своеобразными форма-
ми социальных неврозов, опирающимися в своей борьбе с
тревогой пусть на небесспорные, но весьма горячо защи-
щаемые принципы. Отвергая такие уменьшающие тревогу
факторы, как современное искусство, социализм, психо-
анализ, радикальные религии, непривычные толкования
сексуальных отношений, национальную самокритику, мно-
гие группы выказывают общую и глубокую обеспокоен-
ность потерей четко установленных и привычных форм
бытия, которые, хотя и кажутся порой неоднозначными,
единственные, на наш взгляд, чье существование оправ-
данно и возможно. Самая главная проблема при оценке
128

любого человеческого фактора заключается вот в чем: важ-
но то, основывается ли он на правильном слове, которое
обладает в какой-либо исторический момент конкретной
властью, либо он пытается сохранить то слово, которое
стало (или уже было и раньше) неправильным, несправед-
ливым, ошибочным?
Человек, приезжающий из-за границы, будет очень
удивлен, если он начнет сравнивать психическое состоя-
ние в сегодняшней Европе, особенно в Англии и Герма-
нии, с аналогичной ситуацией в Соединенных Штатах. У
меня, например, создалось впечатление, что здесь, в этой
стране, положение гораздо хуже, чем в разрушенной Ев-
ропе, в атмосфере страха и страданий. Если подобное на-
блюдение верно — а оно подтверждается не только стати-
стикой, но и личными впечатлениями людей, — то его
необходимо объяснить. Характеризуя период бомбардиро-
вок, сражений, вторжений, мы должны строить свое объяс-
нение с учетом разницы между страхом и тревогой. Ука-
занные выше явления — целиком из области страха,
следовательно, им можно противостоять. Для этого доста-
точно иметь немного мужества. Но сильная и близкая опас-
ность — это именно та сила, которая в состоянии умень-
шить тревогу. Наступает момент, когда место невроза
заступает мужество. Ведь невроз развивается только в том
случае, если человек не в силах вступить в борьбу с источ-
ником опасности и угрозы небытия. Именно таково поло-
жение в рамках стабильных и, казалось бы, надежно за-
щищенных буржуазных цивилизациях, которые в Европе
стали исчезать после первой мировой войны. Силы, до этого
довольно успешно боровшиеся с боязнью, неуклонно ос-
лабевали. Вместо того чтобы сдаться, подчиниться этой
тревоге, европейская мысль выработала в себе (по-разно-
му, конечно) то мужество, о котором я уже говорил. Когда
мы возвращались с фронтов Первой мировой, в нас жила
отчаянная решимость построить, создать во всех областях
жизни что-то новое. И именно эта воля способствовала
уменьшению тревоги, несмотря на поражение, инфляцию,
гражданскую войну. Тем не менее вскоре она вновь уси-
лилась: пусть она выражалась неосознанно и неясно, но
она была — фашизм стремительно набирал силу. В эпоху
экономического кризиса она стала еще сильнее. Тогда этого
129

нельзя было понять, с этим нельзя было бороться. Каза-
лось, что и мужество-то уже не нужно, поэтому что с этим
просто нельзя совладать. Гитлер благодаря своему чудо-
вищному инстинкту почувствовал сложившуюся ситуацию.
На место глобального абстрактного зла он поставил груп-
пу придуманных им, но весьма конкретных виновников
всех бедствий. В нее попали социалисты, коммунисты,
интеллигенция, евреи, масоны, церковь и демократия. Про-
тив этих «зол» можно было сражаться, эта борьба также
требовала мужества и способствовала уменьшению трево-
ги. Но когда после победы над внутренним врагом боязнь
возродилась вновь, то началась другая война, которая пре-
вратила тревогу в действительный страх и в реальное му-
жество.
Сегодня, когда катастрофа уже произошла, для борьбы
с тревогой используются следующие способы. Первый путь
представляет из себя попытку перешагнуть через все ис-
торические реальности и обрести покой и безопасность в
лоне католической церкви либо под сенью нового (или ста-
рого) протестантизма. Сторонники второго пути предлага-
ют сохранять абсолютное спокойствие и даже безразли-
чие ко всевозможным превратностям судьбы, истории,
природы, даже к смерти. (Мне очень часто говорили, что
подобные вещи уже не могут воздействовать на человека,
прошедшего не один раз все круги нашего земного ада.
Подобного рода мужественный неостоицизм, если его мож-
но так назвать, чрезвычайно широко распространен сей-
час в Европе.) Ну и, наконец, есть третий способ: назад к
нормальной жизни. И вот здесь с помощью западных ок-
купационных сил был достигнут огромный прогресс, при-
чем настолько значительный, что у немцев из восточной
зоны оккупации, настроенных откровенно антикоммунис-
тически, появилось чувство недоверия и презрения, сме-
шанное с горечью и завистью, в отношении западных нем-
цев, да и вообще всех жителей Западной Европы. Они
чувствуют, что обратный путь, пусть и очень подходящий
и удобный с точки зрения комфорта, все равно самый ко-
роткий в битве с ужасной угрозой небытия. Они верят,
что сохранение псевдобезопасности status quo приведет
не к появлению созидательного мужества, но к новому
витку тревоги, обманет эту самую храбрость и завершит
все катастрофой. На меня произвели огромное впечатле-
ние люди, которым каждый день угрожает опасность по-
130

терять жизнь или свободу и которые, несмотря на всю их
тягу к Западу, характеризуют методы, применяемые им в
борьбе с тревогой, как обманчивые и крайне опасные для
человечества.
Если же кто-то, обогащенный критическим опытом этих
людей, стоящих между Востоком и Западом, захочет по-
смотреть на нашу сегодняшнюю американскую действи-
тельность, то он вряд ли найдет то самое сильное в своей
власти правильное слово, которое поставит преграду на
пути распространения этой нервной тревоги. Формы вы-
ражения того, что когда-то было правым, справедливым,
верным словом, остались те же; вот почему ситуация сей-
час не такая «пожарная», как это было в Европе начала
века. Однако сила этих форм идет на убыль. Психотера-
пия недавно показала нам, что представляют собой боязнь
и тревога, возникающие в условиях постоянного соперни-
чества, изоляции личности, сверхмощного характера эко-
номики, которой она подчинена. Безусловно, эти факторы
вносят значительный вклад в поддержание тревоги внут-
ри нашей культуры. Однако параллельно с этим существу-
ют более глубокие и универсальные корни, особое, специ-
фическое отношение к жизни, некая особая интерпретация
самого человека и смысла его существования.
Вот мы и подошли к тому моменту, когда во всем своем
объеме встает проблема религиозная. Избежать ее нельзя,
особенно если тревога наша лежит где-то в глубине, на
уровне самой высокой заботы и высшего интереса. Пото-
му что предметом этой заботы религия считает само суще-
ствование. В этом контексте последним владеет чувство
чего-то неопределенного и ничем не обусловленного. Имен-
но в этом и только в этом состоит религия. Все ее мисти-
ческие и ритуальные символы, обрядовое и этническое
значение — суть простые выражения этой крайней степе-
ни озабоченности. Такая не ограниченная строгими рам-
ками «забота», которую религия и пытается проявить, имеет
свои отрицательные и положительные стороны. Негатив-
ным было то, что угроза небытия реализовывались в гре-
хе, в бессмысленности и узости; позитивным было приня-
тие слова, обладающего ничем не ограниченной, неопре-
деленной и самой высшей силой, предназначенной для того,
чтобы сопротивляться этому небытию. Негативным ока-
131

зывалось познание той самой ничем не устранимой трево-
ги, которая приводила к полному отчаянию, позитивным —
познание высшего мужества, которое принимало на себя
удар этой тревоги и вступало в борьбу с угрозой небытия.
В природе нет таких людей, социальных групп, эпох, кото-
рым были бы абсолютно безразличны содержание и смысл
собственного существования. Порой, однако, встречаются
отдельные лица или даже группы людей, которые не толь-
ко не выражают подобной заинтересованности, но даже и
не осознают ее. Таким мне видится положение дел сегод-
ня. Нет, мы не неверующие; никто из нас не может счи-
таться неверующим, если мы подразумеваем под религией
состояние крайней озабоченности, высшей заинтересован-
ности. Однако в действительности получается так, что мы
очень часто путаем или смешиваем то, Высшее с рядовы-
ми — иногда действительно важными, но, в основном, ма-
лозначащими — явлениями. Мы пытаемся скрыть нашу
собственную религиозную заинтересованность от самих
себя и от окружающих. И именно здесь кроются причины
нашей постоянно растущей тревоги.
Причины подобных ситуаций описывались неоднократ-
но. История предоставляет нам массу примеров, свиде-
тельствующих о выступлениях позитивного разума про-
тив религиозного слова, потерявшего к тому моменту свою
целительную, врачующую силу, что, в свою очередь, спо-
собствовало погружению средних веков в трясину всеох-
ватывающей и всепроникающей тревоги. Время господ-
ства позитивного разума, которое можно отнести в основ-
ном к XVII веку, сменила эпоха критического разума,
ставшего отличительной чертой XVIII века. В обоих ука-
занных случаях предполагалось, что именно разум сможет
найти это правильное слово, чтобы затем, используя его
силу, покончить со старыми страхами и сформировать но-
вое, созидательное мужество. Человечеству удалось создать
множество новых факторов культуры, способствовавших
уменьшению тревоги. Все это делалось во имя разума, с
целью освобождения человечества от предрассудков и суе-
верий, возбуждающих тревогу, — академии, научные жур-
налы, энциклопедии, общедоступные школы, реформа об-
разования, гуманное законодательство и институты, фи-
лософское и теологическое просвещение, демократические
методы управления, либерализация экономики. Скрытой
пружиной этого процесса была та самая уже известная
132

нам крайняя озабоченность, экзистенциальная страсть. Ра-
зум, во имя которого все это и было совершено, понимал-
ся как универсальная структура души и реальности, он
уподоблялся божественному логосу. Бог стал разумом для
теологов. А разум превратился в Бога революционеров.
Смерть как угроза небытия, которого никак нельзя избе-
жать, устраняется из повседневного опыта; даже в пропо-
ведях слово «смерть» старались не упоминать. Понятие
греха оказалось под запретом — оно исчезло даже из сло-
варя теологов. Казалось, что все традиционные источники
тревоги иссякли. Человек нашел в себе мужество утвер-
дить себя и приспособить свой мир соответственно своим
целям. Но в своем стремлении достигнуть этого человек
был вынужден использовать другой тип разума, не пози-
тивный или критический, а технический. С развитием же
технического разума его позитивные и критические функ-
ции начинают постепенно исчезать. В отличие от двух пре-
дыдущих периодов, разуму приходится теперь иметь дело
со средствами, а не с результатами. Результаты предостав-
лены чувствам и историческому шансу. Разум уже не Бог,
но ремесленник, собирающий факты, объясняющий собы-
тия, заботящийся об орудиях труда; разум утратил свое
религиозное качество, теперь он — не крайняя озабочен-
ность. Разум потерял то слово, которое сдерживало трево-
гу. Именно так можно, на мой взгляд, охарактеризовать
сложившуюся ситуацию.
Указанная ситуация, в свою очередь, находит свое от-
ражение буквально во всех областях культуры. В филосо-
фии это выглядит так. Позитивисты-логики, например, ка-
тегорически отвергают гамлетовскую дилемму: «быть или
не быть». Они говорят: «этого я не понимаю». Ответом на
такую точку зрения стало появление философии, вещаю-
щей об опасности небытия чуть ли не на каждой странице
своих сочинений. Я имею в виду экзистенциализм, кото-
рый я бы назвал своеобразной «антологией тревоги». Ве-
личие этой философии заключается в том, с каким муже-
ством ее представители раскрыли начала отчаяния,
лежащего в основе нашей культуры. Ограниченность этой
системы заключается в том, что она останавливается на
постановке вопроса. К большему она не стремится. Экзис-
тенциалисты не думают о том, что даже постановка вопро-
са, сделанная тем более серьезно, с проявлением высшего
интереса, сама по себе требует и наличия определенных
133

начал ответа. Совершенно очевидно, что ни одна из этих
самых ярких тенденций современной философии не в со-
стоянии привести к уменьшению тревоги. Логический по-
зитивизм не может этого сделать потому, что его предста-
вители пытаются любым способом избавиться от чувства
тревоги, возникающего при рассмотрении наших повсед-
невных проблем. Но этого сделать нельзя. Экзистенциа-
лизм бессилен не потому, что он, в отличие от позитивис-
тов, довольно храбро подходит к рассмотрению этих
вопросов, а потому, что он на место ответа ставит саму
проблему, всячески стараясь улизнуть при этом от настоя-
щего, реального ответа.
Итак, философия не подходит. Следовательно, таким
могучим, уменьшающим тревогу фактором может, вероят-
но, стать теоретическая и практическая психотерапия?
Действительно, она приглушает тревогу, однако делает это
точно так же, как врачи — теоретики и практики, когда
они сражаются с болезнью. Нас, однако, интересует боль-
ше социальная и культурная сторона вопроса, так что если
мы будем рассматривать психотерапию под таким углом
зрения, то увидим следующее: во-первых, она связана глав-
ным образом с отдельными личностями (либо с небольши-
ми группами). При этом она не подвергает изменению те
культурные и социальные структуры, из которых эти люди
пришли и куда им предстоит вернуться. Во-вторых, она
может освободить лишь от некоторых видов тревоги, од-
нако психотерапия не может сообщить того слова, кото-
рое наделит вас силой и возможностью противостоять опас-
ности небытия. Она может помочь вам скорректировать
себя; но если то, к чему она пытается приспособить лю-
дей, и есть основной источник тревоги, то зачем, в конце
концов, вся эта помощь?
Концепция приспособления, регулировки приводит нас
к другому фактору, также претендующему на то, что он
сможет уничтожить тревогу, — к образованию. Перво-
начальная идея образования заложена в слове «ducere»,
что значит «вести», вести из состояния бесформенности к
состоянию чего-то оформленного и имеющего определен-
ное строение. Но что это за формы, к которым пытается
привести нас образование? На это есть два ответа, исполь-
зуемых одинаково часто; это творческая независимость и
корректирование. Первое не дает абсолютно никакого внут-
реннего удовлетворения и приводит в конце концов к по-
134

явлению тревоги, которая возникает в случае необходимо-
сти принять какое-либо решение при отсутствии соответ-
ствующих условий. В свою очередь, второе — принцип
регулирования, приспособления — вновь возвращает нас
к неясности и неопределенности нашей социальной и куль-
турной структуры.
Сегодня становится очевидным, что ни экономические,
ни политические стороны нашей культуры не обладают
силой, способной уменьшить тревогу. И хотя все положи-
тельные поступки вносят в эту борьбу большой вклад, тем
не менее сегодняшняя ситуация таит в себе двойную угро-
зу — угрозу безработицы, что означает, помимо всего про-
чего, отсутствие деятельности, имеющей хоть какое-то зна-
чение или смысл, и, следовательно, появление тотальной
бессмысленности, и угрозу принудительного труда в сис-
теме тоталитарного государства и связанной с этим дегу-
манизации. Этот раскол лишает силы, способной умень-
шать тревогу, даже политику, которая, будучи частью
определенного порядка, обладает ею. В основе необычай-
ной «политической» тревоги, господствующей сегодня во
всем мире, лежит то, что можно назвать «вселенской ши-
зофренией». Она — словно трещина, которая не только
разделила человечество на две части, но и пролегла в душе
каждой нации, каждого человека в отдельности. Ведь ник-
то не может верить серьезно (не ломая своей психики и
души) в то, что он — носитель абсолютной истины только
потому, что принадлежит к одной части человечества, в то
время как его соперник, находящийся на противополож-
ной стороне, во всем не прав и о его существовании не
стоит даже говорить. Вот почему мы утверждаем, что по-
литика сегодня — это один из самых действенных элемен-
тов, способствующих появлению тревоги.
Все это получило отражение и в современном искусст-
ве, которое, в отличие от искусства других столетий и вре-
мен, также представляет источник страха. Здесь мы тоже
имеем два варианта. Те, кто отвергают современное ис-
кусство, хотя и, понимают, что почти все художники, чьи
имена сейчас на слуху, в своей творческой деятельности
прибегают именно к модернизму, чувствуют, что на при-
вычную и дорогую для них систему ценностей совершает-
ся дерзкое и весьма решительное нападение. В результате
чего появляется ответная, также очень острая реакция. С
другой стороны, люди, покоренные обаянием новых форм
135

выражения в искусстве, вынуждены сначала бороться за
то, чтобы проникнуть в его смысл и содержание. Однако
успех, который их здесь ожидает, весьма сомнительного
свойства. В случае удачи им откроется видение небытия, и
тогда-то их души содрогнутся, как бы ни было велико эс-
тетическое наслаждение. Кстати говоря, именно в этот
момент становится очевидной внутренняя соотнесенность
современного искусства, философского экзистенциализ-
ма и психологии.
В качестве последнего средства, которое может унич-
тожить тревогу, причем гораздо эффективнее, чем все ос-
тальные факторы, обычно приводят религию. Если мы оп-
ределяем ее как состояние неопределенности или высшей
обеспокоенности, то тогда религия должна стать тем мес-
том, где получают свое полное выражение как боязнь, воз-
никающая при угрозе небытия, так и слово, ставящее пре-
дел этой тревоге. Таков, на наш взгляд, истинный смысл
религии. Но, с другой стороны, ее нельзя охарактеризо-
вать как состояние, в котором находятся религиозные эле-
менты различного порядка. Церковь, например, весьма
активно участвует в той неясной, двусмысленной ситуа-
ции, которая сложилась в нашем обществе. Используя по-
нятие «приспособляемость», ее представители всеми сила-
ми пытаются хоть как-то уменьшить тревогу — они
помогают отдельным людям и целым общественным груп-
пам приспособиться к миру, в котором правит техничес-
кий разум. В то же время они пытаются сохранить и даже
воспроизвести классические символы той крайней, выс-
шей озабоченности, заинтересованности человека — ив
этом их сила. Особенно успешно противостоят тревоге
такие символы, как Провидение, прощение, Вечная жизнь.
Они направлены на то, чтобы заставить осознать угрозу
небытия, представляемого в координатах конечности, гре-
ха и смерти. Параллельно с этим они стараются возбудить
в людях то мужество, с которым можно противостоять этим
опасностям. Даже самые либеральные церкви вернулись к
указанным символам, поняв наконец ту реальность, кото-
рая стоит за ними. Еще до появления так называемой не-
ортодоксальной идеологии, подъем которой начался в меж-
военный период, стало очевидно, что Богу, превратившемуся
в разум, все более и более уверенно противостоял Бог, по-
прежнему остававшийся тайной. Если же, несмотря на это,
сила религиозных факторов, способная уничтожить тре-
136

вогу, становится настолько ограниченной, что люди пред-
почитают посланиям церкви искусство, образование и пси-
хотерапию, то это происходит потому, что религиозные
послания перестали быть «истинным словом» для большин-
ства христиан всего мира. В такой ситуации церкви стано-
вятся источником «двойной» тревоги. Они зарождают ее в
людях, находящихся вне церкви (хотя и поддерживающих
с ней определенного рода контакты). В данном случае тре-
вога выступает под видом чувства виновности, появивше-
гося у этих людей, за то, что они стоят за пределами церк-
ви; среди же своих адептов они выбирают тех, кто
действительно заинтересован в том, чтобы это слово было
найдено, произнесено и претворено в жизнь. Среди них
много людей, которые искренне обеспокоены положени-
ем в мире, существующем вне церкви, их волнует его кри-
тика, от которой нельзя отмахнуться, наклеив ярлык «без-
божники». Они чувствуют, что в этой критике есть доля
правды, но они вынужденно подавляют это чувство, впа-
дая таким образом в религиозный фанатизм. Это выража-
ется, например, в иерархическом абсолютизме римской ка-
толической церкви, в фундаментализме последователей
протестантизма, в экстатическом радикализме различных
сект. Так что религия, как часть культуры, скорее усилива-
ет, нежели уменьшает тревогу. Но только религия как сущ-
ность и основа основ культуры может сотворить то муже-
ство, которое делает человека способным встретить любую
живущую в нем тревогу.
Итак, все сказанное нами выше свидетельствует о том,
что все элементы культуры нашего времени способствуют
лишь усилению, а не ослаблению тревоги. Ни у одного из
них нет того слова, которое могло бы положить конец ха-
осу, того правильного слова, которое властно над бытием
и тревогой. Первый шаг в поисках этого слова можно бу-
дет предпринять только тогда, когда представители всех
областей культуры, всех церквей, равно как и психотера-
певты, педагоги, художники, ученые, государственные де-
ятели, признают, что они вовсе не имеют той силы, на
обладание которой они все претендовали, а именно силы,
устраняющей угрозу хаоса и рост тревоги в нашем мире.
Второй шаг можно будет сделать тогда, когда все элемен-
ты, которые стремятся победить тревогу, наконец осозна-
ют, сколько много они производят этой самой тревоги при
попытке уничтожить ее. Если все это будет проделано, а
137

«угрожающие» элементы нашей культуры будут в полной
мере поняты, то до третьего шага останется совсем чуть-
чуть; надо будет лишь вновь открыть слово, способное по-
кончить с хаосом и тревогой. Ибо там, где вопрос ставится
с предельной откровенностью, без обиняков, вниматель-
ный наблюдатель сможет найти и ответ.
Печатается по изданию: Tillich P. Anxiety-Reducing
Agencies in Our Culture //Anxiety. Ed. P.H. Hoch and J. Zubin. —
N.Y., 1950. — P. 17-26.
Итак, все, что снижает тре-
вогу, одновременно и множит
ее. Библия постоянно говорит
нам о начале и конце мира. Она
рассказывает о вечности до
того, как был основан мир. Она
свидетельствует о времени, ког-
да Бог положил основание Зем-
ли. Она размышляет о потря-
сении этих оснований и о кру-
шении мира. Огненный хаос
некогда был преобразован в
плодородную почву. Из нее
было рождено и вскормлено
существо, которое способно
найти ключ к пониманию всего
сущего. Это создание — Чело-
век. Он подчинил основу жиз-
ни и мысли своей воле. И он
возжелал разрушения. С помо-
щью своего ума и труда он от-
крыл и развязал стихии. Пошат-
нулись основания Земли.
Человеку надлежит как бы
заново осознать секреты бытия.
Проследуем за его мыслью,
страшащей и очищающей.

Для мертвецов давали
карнавал...
И, Бехер
Ют смерти
нет исцеления...

Кошмар смерти всегда пре-
следовал людей. Он порождал
разнохарактерные представле-
ния о трагизме жизни. «Смерть
не имеет образа, — говорит бай-
роновский Люцифер, — но все,
что носит вид земных существ,
поглотит». Конечность челове-
ческого существования неот-
вратимо ставит вопрос о смысле
земного удела, о предназначен-
ности жизни. Несомненно, про-
блема смерти относится к числу
фундаментальных, затрагивает
предельные основы бытия...
Однако в нашей культуре
эта тема до недавнего времени
была запретной. В знаменитом
внутреннем монологе героя соц-
реализма Павла Корчагина о
том, что «жизнь дается человеку
один раз» и так далее, раскры-
вается отношение к таинству
смерти в советской культуре
вообще. Согласно авторитарным
канонам, смерть должна отсту-
пить под натиском жизнеспособ-
ных, революционных сил...
Действительно, и в идеоло-
гии, и в искусстве старались
вытравить всякий намек на то,
что человек умирает. Этот факт
как бы выводился за скобки. Об
этом у нас не принято говорить,
об этом не рекомендуется ду-
мать. Факт смерти вообще не
переживается в нашем созна-
нии как глубинная проблема
человеческого бытия. Само по-
нимание смерти в обществен-
ном сознании в условиях тота-
литаризма обретало скорее
языческий, нежели христианс-
кий смысл.
И только в тех случаях, ког-
да умирал очередной вождь,
начинался «праздник смерти».
Погребальное событие подчас
получало почти мифологичес-
кое звучание. Это означало, что
мы в те годы были по существу
язычниками. Ведь только у них
нет тайны погребения. Усопший
становился общественным сим-
волом. Смерть должна была от-
ступить перед языческим уве-
ковечением, то есть перед вне-
сением в вечную гробницу.
В нашем обществе тема
смерти оказалась вытравленной
еще и потому, что ее изучение
и обсуждение требует метафи-
зического напряжения. А гос-
подство вульгарно-материалис-
тической философии исклю-
чало возможность достойно
размышлять на эту тему. Наш
талантливый философ Алексей
141

Федорович Лосев был в свое
время сослан на Беломорканал
за то, что разрабатывал пробле-
мы идеализма.
Вообще тема таинства смер-
ти, существования загробной
жизни, переселения душ из-
древле была камнем преткнове-
ния в спорах философов. Лук-
реций утверждал, что «сознание
растворяется в атмосфере», ему
вторил Декарт, а в недавнем
прошлом — Шопенгауэр. Дру-
гая линия — древневосточная
мистическая традиция, в запад-
ной философии она переклика-
ется с Платоном, который выс-
казал предположение о возоб-
новимости человеческой жизни,
неустранимости сознания.
Эти заочные споры были
нормальным явлением в исто-
рии философии, и не так уж
редко какие-то позиции «про-
тивоположных» философов со-
впадали. Но марксистско-ле-
нинская схема материализма
исключала уже любые толкова-
ния и, по сути, закрыла путь к
более глубокому знанию, поста-
вив вопрос ребром: что первич-
но — материя или сознание?
Мы почему-то считаем эту ди-
лемму основным вопросом фи-
лософии вообще. В то время как
в индийской философии глав-
ным считается, скажем, вопрос
о счастье...
Еще недавно смерть в на-
шей культуре воспринималась
как нечто, о чем не стоит рас-
суждать. Когда человек умира-
ет, над ним смыкаются воды
забвения. Когда в западных
странах появились впервые се-
рьезные исследования, посвя-
щенные проблемам смерти, со-
ветские ученые подвергли их
резкой критике. Помню, как
видного советского реанимато-
ра попросили прокомментиро-
вать книгу американского ис-
следователя Раймонда Муди
«Жизнь после смерти», объяс-
нить странные феномены аго-
низирующего сознания. Наш
авторитетный специалист отве-
тил однозначно: «Ничего подоб-
ного с советским покойником
не происходит»... Совсем недав-
но другой уважаемый хирург на
вопрос корреспондента, что
можно сказать об изучении
опыта посмертных галлюцина-
ций, нашел эту тему никчем-
ной...
Конечно, отрицание наукой
сознательной жизни после
смерти не было результатом
тщательного изучения этого
вопроса. Наоборот, биология,
медицина, психиатрия до недав-
него времени избегали этой
проблемы. Ею занимались толь-
ко философы.
Научные исследования ста-
ли проводиться в середине се-
мидесятых. Возможно, читате-
ли знакомы с книгой «Жизнь
после смерти» («Советский пи-
сатель» — «Олимп», 1990). В ней
собраны наиболее значитель-
ные работы западных специа-
листов по этой теме. Были про-
ведены массовые медицинские
опросы и выделены детали, ко-
торые в исповедях людей, воз-
вращенных к жизни после кли-
нической смерти, совпадали.
Оказывается, каждый умираю-
щий в критический момент
ощущал полное физическое ис-
тощение, а затем слабо воспри-
нимал слова врача, констатиру-
142

ющего факт смерти. Потом в
угасающем сознании возникал
неприятный шум. Умерший
«попадал» в какой-то длинный
темный тоннель, через который
проносился с невероятной ско-
ростью. Через мгновение он
вдруг обнаруживал, что отде-
лился от своего тела и видел его
как бы со стороны. Затем воз-
никали тени ушедших близких
и так далее. Но, достигнув не-
коего барьера, умерший вдруг
обнаруживал, что его время еще
не наступило, и «душа» вновь
возвращалась в тело.
Возможно ли такое? Дей-
ствительно ли ученые натолкну-
лись на факт посмертного су-
ществования, или мы имеем
дело с агонизирующим созна-
нием, демонстрирующим в мо-
мент распада причудливые фе-
номены?
Человеку, видимо, не дано
окончательно утвердиться на
той или иной точке зрения. Да-
же истово религиозный инди-
вид, убежденный в существова-
нии рая, испытывает подсозна-
тельный страх перед роковой
чертой... Ужас перед конечнос-
тью человеческого бытия вечен
и неустраним. Это глубинный
страх среди всех страхов...
Нигде на нашей планете не
покоится, вероятно, столько
умерших, как на знаменитом
кладбище в Южной Калифор-
нии. Даже Пискаревское клад-
бище в Санкт-Петербурге, ко-
торое тянется на несколько
километров, не может сравнить-
ся с ним. Однако слово «смерть»
объявлено здесь недозволен-
ным. Никто не смеет назвать
мертвецов мертвецами. Это аб-
солютно исключено, ибо оск-
верняет обычай. Усопших по
традиции называют «возлюб-
ленными». Их тела бальзамиру-
ют, натирают благовониями, на-
ряжают в модные одежды,
украшают цветами. Вечным
«спутникам» и «подругам» кос-
метическими средствами прида-
ют «здоровый», «приятный» об-
лик, делают радостные улыбки.
Какие подсознательные
чувства воплощены в этой тра-
диции? Страх перед смертью,
перед полным физическим
уничтожением? А может быть,
патологически обостренный
интерес к последней тайне?
Или желание отыскать сим-
волические формы, позволяю-
щие преодолеть ужас неизбеж-
ного?
Смерть во все века вос-
принималась западным созна-
нием в целом как несчастье. Для
нас трагично вообразить реаль-
ный конец собственной жизни
здесь, на Земле. Чем успешнее
наши достижения в науке, тем
сильнее, на мой взгляд, мы ис-
пытываем страх и отрицаем
реальность смерти.
Философы, обращаясь к
теме смерти, нередко пишут о
том, как по-разному пережи-
валась эта тема в различных
культурах. В патриархальной,
доперсоналистическои культуре
смерть не воспринималась как
ужасное несчастье. В традици-
онной культуре крестьяне зна-
ли о цикличности всего бытия.
Традиции помогали найти пси-
хологическую опору в есте-
ственном процессе жизни и
смерти. Сельское кладбище
было частью общего уклада.
143

Мертвые оставались среди жи-
вых. Современная индустриаль-
ная культура разрушила эти ве-
ковые установления. Память
безжалостно вычеркивает усоп-
шего. В результате ощущение
полной и бессмысленной траге-
дии становится для человека
невыносимым. Не в том ли раз-
гадка психологических дефор-
маций, которые сопряжены се-
годня с угрозой смерти?
Несомненно, патриархаль-
ная культура приемлет факт
смерти откровеннее, трезвее и
органичнее. Возможно, в совре-
менном сознании нарушены
какие-то привычные психологи-
ческие механизмы, которые слу-
жили опорой человеку. Кали-
форнийское кладбище, о кото-
ром мы упоминали, — своеоб-
разная эмблема мертвеца. И
завет иной — забудь о смерти...
Психиатры тоже до послед-
него времени не занимались
этой проблемой. Раньше к уми-
рающему приходил священник,
сегодня никому и в голову не
приходит позвать к тяжелоболь-
ному психиатра. Как ведет себя
человек, когда сталкивается с
ситуацией беспощадной, психо-
логически непереносимой? Ка-
кие защитные механизмы обна-
руживают свое действие? Пси-
хологи столкнулись со многими
явлениями, которые свидетель-
ствуют о бессознательной авто-
матике поведения в условиях
катастрофы. Здесь и особое со-
стояние «зачарованности смер-
тью», навязчивое стремление к
образам гибели и разрушения, и
потеря чувства собственного «я».
Иначе говоря, каждый про-
шедший через опыт катастро-
фы пережил и кризис личнос-
ти. Он действовал автоматичес-
ки, в состоянии полного психи-
ческого омертвления.
По мнению философов, в
иных культурах страх смерти и
вовсе отсутствовал: люди нахо-
дили в себе силы противосто-
ять угрозе физического уничто-
жения. Античные греки, напри-
мер, учили преодолевать ужас
небытия путем концентрации
духа, усилием животворной
мысли, воспитывать в себе пре-
зрение к смерти. Людей сред-
невековья, напротив, предстоя-
щая кончина доводила до ис-
ступления. Ни одна эпоха, как
свидетельствует нидерландский
историк и философ Йохан Хёй-
зинга, не навязывает человеку
мысль о смерти с такой настой-
чивостью, как XV столетие.
Если мы поставим вопрос,
что служит основанием для
сравнения, как воспринимают
смерть в различных культурах,
эпохах, то обнаружится пара-
доксальная вещь. Как правило,
сопоставляются обычно фило-
софские высказывания. «Ведь
какое-то чувство умирания мо-
жет быть у человека, — пишет,
например, Цицерон. — Все это
мы должны обдумать еще в мо-
лодости, чтобы могли презирать
смерть; без такого размышле-
ния быть спокоен душой не
может быть никто: ведь умереть
нам, как известно, придется —
быть может, даже сегодня». Вот
оно, «презирать смерть»... А
средневековый мыслитель Мей-
стер Экхарт, напротив, пишет
о том, как трудно дается чело-
веку отрешенность от мирских
благ... Выходит, было время, ког-
144

да смерти не боялись, страх пе-
ред угрозой физического унич-
тожения был не всегда. Но в
какой мере можно доверять
философской мысли? Ведь вы-
раженное в суждении презре-
ние к смерти как раз и отража-
ет ужас перед нею.
Мне кажется, что страх пе-
ред смертью заложен в самой
человеческой природе, в самой
тайне жизни. Он изначален, то
есть коренится в глубинах че-
ловеческой психики. Однако в
конкретной эпохе этот страх
обретает различные преобра-
женные формы. Вот они-то и
находили отражение в стойких
религиозно-практических уста-
новках. Культура постоянно
воспроизводит жизненные си-
туации, с которыми люди встре-
чаются во все времена. Речь
идет о проблемах долга, любви,
жертвенности, героизма. Одна-
ко культура вовсе не движется
по кругу, возвращаясь вновь и
вновь к одним и тем же моти-
вам. В каждую эпоху эти цен-
ности приобретают новое со-
держание, диктуемое не только
природой человека, но и соци-
альной действительностью, в
которой эта природа раскрыва-
ется. Точно так же проблемы
смерти, хотя и преследуют че-
ловечество исстари, все же по-
лучают разное истолкование в
различных традициях.
Каждая культура вырабаты-
вает определенную систему
ценностей, в которой переос-
мысливаются вопросы бытия и
небытия. Она творит также оп-
ределенный комплекс образов
и символов, с помощью которых
обеспечивается психологичес-
кое равновесие индивидов. Че-
ловек, разумеется, располагает
отвлеченным знанием о факте
неотвратимой смерти. Но он
пытается, опираясь на сущест-
вующую в данной культуре сим-
волику, сформировать более
конкретное представление о
том, что делает возможной пол-
ноценную жизнь перед фактом
неизбежной гибели.
По мнению психологов, та-
кая система начинает склады-
ваться в психике человека уже
в раннем детском возрасте.
Образ, который возникает в
подсознании человека в связи
с его рождением, когда плод
отделился от матери, позднее
трасформируется в некий про-
образ ужаса перед смертью.
Индивид пытается преодолеть
этот ужас. Он ищет способы
уйти от тленья, увековечить
себя, постоянно ощущая при-
сутствие смерти.
Писатель Андрей Платонов
в одном из своих рассказов за-
метил, что не однажды смерть
посещает человека. Вот почему
образ неотвратимой судьбы
многократно воздействует на
психику. Человек знает, что он
смертен, но реальный опыт по-
лучает только в момент кончи-
ны. В результате даже в созна-
нии одного человека система
образов, поддерживающих зем-
ное существование индивида,
постоянно преображается, пе-
рестраивается.
Выживание человека пред-
полагает, что в его психике зак-
репляются символические обра-
зы, которые позволяют напол-
нить земное существование
смыслом. Это психологическое
145

равновесие приходится все вре-
мя поддерживать, подкреплять.
Такая потребность присуща не
только отдельному человеку.
Культура в целом тоже может
войти в состояние разлада и
сумятицы, разрушить присущее
ей философско-гармоническое
восприятие жизни и смерти.
Когда возникает опасность для
жизни отдельного человека или
целого народа, образы символи-
ческого бессмертия становятся
более четко выраженными, обо-
стренными, интенсивными.
Можно ли каким-то обра-
зом типологизировать различ-
ные формы отношения к смер-
ти? Безусловно. Сравнение ми-
ровых религий, далеких культур
показывает, что черту между
жизнью и смертью люди вос-
принимают по-разному. Счита-
ют, например, что между зем-
ной и загробной жизнью нет
никакой разницы, но полагают
также, что такая разница есть.
В то же время различение под-
лунного и иного бытия прини-
мает разные формы. Попробу-
ем проиллюстрировать это на
примере различных культур.
Отношение к смерти в
древних культурах носит в ос-
новном эпический характер, то
есть она не воспринимается как
личная трагедия. Кончина чело-
века толкуется как закономер-
ное завершение определенного
жизненного цикла. Лирические
и трагические акценты еще от-
сутствуют. В качестве исключе-
ния можно назвать, по-видимо-
му, эпос о Гильгамеше — по-
лулегендарном правителе горо-
да Урука в Шумере (XXVIII век
до н.э.).
Хозяин города поначалу
счастлив. На две трети он бо-
жество, на одну треть — чело-
век. Гильгамеш с помощью сво-
его друга Энкиду успешно по-
беждает великана Хумбабу. Это
порождает в душе героя уверен-
ность в том, что он во всем ра-
вен богам. Он становится дерз-
ким и даже отказывается от
любви богини Иштар. Такой
поступок приводит к трагичес-
ким последствиям.
Раздосадованная богиня
насылает на Гильгамеша небес-
ного быка, который должен
убить героя. Но смельчак нахо-
дит неожиданный выход и ос-
тается невредимым. Тогда боги
насылают беду на его друга. Тот
заболевает и уходит из жизни.
Гильгамеш не может понять, что
же случилось с его наперсни-
ком. Он еще не знает тайны
смерти. Но мудрец объясняет
ему, что земные люди не веч-
ны. Рано или поздно они уми-
рают. Это откровение оказыва-
ет на Гильгамеша сильное
воздействие. Он не может сми-
риться с предопределением
судьбы. Так эпически-спокой-
ное восприятие смерти («боги
не умирают, а я — божество»)
разрушается муками индивиду-
ально-трагического истолкова-
ния последнего часа.
Древний шумерский миф
историки культуры оценивали
по-разному. Одни видели в нем
преображение животного, ин-
стинктивного чувства в акт че-
ловеческого осознания бытия.
До этого события, получившего
мифологическое выражение,
как считали другие, люди вы-
нуждены постоянно считаться с
146

угрозой полного исчезновения.
Нота смирения пронизывает
сказание. Хотя с помощью вол-
шебного зелья душа Энкиду воз-
вращается на землю, это продол-
жается недолго. Из преисподней
нет пути назад. Таков конечный
вывод древнего сказания.
Многочисленные и разно-
характерные представления о
смерти, которые сложились в
мировой культуре, можно, по-
видимому, в известной мере
разделить по каким-то призна-
кам. Выделим прежде всего до-
христианские и христианские
воззрения. Отметим также, что
восточные культуры в отличие
от западных сохранили в себе
веру в оригинальную силу кос-
мологии, религиозных и фило-
софских систем, в которых
смерть не рассматривается как
абсолютное завершение суще-
ствования. Присущие им кон-
цепции посмертного бытия име-
ют весьма широкий спектр,
включающий в себя разброс
представлений — от высоких
состояний сознания до конкрет-
ных образом другого мира, на-
поминающего земную жизнь.
Во всех этих верованиях смерть
не отождествляется с полным
исчезновением индивида (в за-
падной культуре такое воззре-
ние не было универсальным).
Христианство признавало ко-
нечность индивидуального су-
ществования. Массовое воскре-
шение трактовалось лишь как
завершение земной истории.
История человеческой ци-
вилизации содержит волную-
щую летопись многочисленных
попыток древнейших культур
сохранить жизнь и избежать
смерти. Во многих культурах
предполагалось, что каждый
может должным образом подго-
товиться к смерти, если он об-
ретет нужное знание о процес-
се умирания. В литературных
памятниках, известных как
«Книги Мертвых», излагается
подробное описание смерти и
руководства по поводу того, как
сделать процесс умирания бо-
лее полным (неподготовленный
человек сопротивляется смерти
и оказывается в промежуточ-
ном состоянии) и последова-
тельным. Наиболее известные
из этих произведений — еги-
петская «Книга Мертвых» и ти-
бетская «Книга Мертвых». Одна-
ко подобные тексты существо-
вали и в индуистских, мусуль-
манских и других традициях.
Восприятие смерти в куль-
турах, где индивид еще не вы-
делился из племени, из рода,
естественно, отличается от ис-
толкования этого феномена там,
где господствует персоналист-
ская идея (идея личности). В тех
обществах, в которых процесс
индивидуализации зашел не
очень далеко, конец индивиду-
ального существования не оце-
нивается как проблема, по-
скольку слабо развито ощуще-
ние индивидуального бытия.
Смерть еще не воспринимает-
ся как нечто радикально отлич-
ное от жизни.
Однако и в патриархальных
культурах страх не покидает
душу смертного. Возьмем в ка-
честве примера этнографичес-
кую статью об эскимосах, ко-
торая напечатана в одной из
британских энциклопедий ма-
гии.
147

«Сначала похороны,
потом смерть...»
Религия эскимосов сформировалась в условиях суро-
вой Арктики. Когда жизнь и смерть отделены друг от дру-
га хрупкой перегородкой, естественно, приходится упор-
но бороться за свое существование. Чувствуя себя в полной
власти капризной стихии, эскимос создал мрачную, фата-
листическую религию, столь же грозную и безжалостную,
как ледяные поля. Сила природы на Севере безгранична, а
жизнь человека не значит буквально ничего.
Подобно другим первобытным народам, эскимосы ве-
рят, что у человека не одна, а несколько душ. Каждая из
них временно связана с телом. Обобщив множество вари-
антов, можно сказать, судя по всему, что человек обладает
тремя разновидностями душ. «Свободная душа» — это
бессмертный дух, который при жизни человека служит ис-
точником силы, а после его смерти переселяется в иной мир.
Но может, однако, возвращаться в виде призрака, принося
несчастье живым. «Душа жизни» — это то, что оживляет
тело и умирает вместе с ним. Наконец, «душа имени», кото-
рая соединяет душу с силой и составляет жизненную силу.
Болезнь эскимосы нередко объясняют потерей души.
Поэтому лечение сводится к тому, чтобы с помощью ша-
мана изловить и водворить на место заблудшую душу.
Смерть и болезнь отличаются друг от друга не столько ка-
чественно, сколько количественно. Неудивительно, что в
некоторых местах эскимосы верят: шаман способен ожи-
вить умершего, вернув его душу на границе царства мерт-
вых. В любом случае «утрата души» имеет под собой конк-
ретную причину: отрицательную (нарушение табу) или
положительную (черная магия). Только шаман может обез-
вредить злого духа, устранив и причину несчастья.
С этими представлениями тесно связан страх перед
блуждающими душами умерших. Эскимосы считают, что
мертвецы продолжают жить, ведь их можно увидеть во
сне. Они, несомненно, опасны, ведь все неприятности,
которые выпадают на долю живых1 чем-то вызваны. Могу-
щество мертвых не ограничено пространством и време-
нем. Чтобы не прогневить их, остается только выполнять
их наказы. Увидеть духа — огромное несчастье, хуже ко-
148

торого может быть только его прикосновение, вызываю-
щее мгновенную смерть.
У центральных эскимосов живые боятся заходить в дом
умершего. Считая смерть заразной, они выбрасывают его
вещи. Больного нередко оставляют умирать в одиночестве.
Сначала устраивают похороны обреченного, потом, иног-
да много позже, наступает и смерть. В крайнем случае не
грех положить больного в гроб еще живым. Чтобы дух умер-
шего не вернулся в дом, а он нередко хочет этого, прини-
маются особые предосторожности: тело выносят через
окно, или дымоход, или временную дверь, то есть через
любое отверстие, только не через настоящую дверь. Те-
перь усопший не отыщет дороги назад, когда ему это за-
благорассудится.
Мир у эскимосов населен духами, злыми силами, кото-
рые могут пристать к любому человеку или предмету. Мож-
но, конечно, расположить эти силы к себе. Все эскимосы
носят амулеты: человеческую пуповину или послед, зубы
или ногти с большого пальца (почти все эти предметы кол-
дун может использовать во вред тому, кто их носит), кости
или шерсть животных, фигурки из камня. Сгодится все
ради цели. Какой? Рассеять страх: страх перед богами, при-
зраками, духами, шаманами, колдунами. Религия эскимо-
сов — это бесконечная молитва страха. Великий исследо-
ватель Арктики Расмуссен слышал от эскимоса следующее:
«Мы не верим, мы просто боимся. Больше всего мы стра-
шимся Матери Зверей... От нее к нам приходит вся добы-
ча, все олени, лисы, птицы и рыбы... Все, что нас окружает,
вызывает у нас испуг. Мы ничего не знаем о смерти, о
поступках других людей».
В зависимости от сезона и места обитания эскимосы
охотятся или ловят рыбу. Удачная охота — это дар духов.
Они могут одарить, а могут и не одарить. «Почему сейчас
здесь нет медведей?» — спросили охотника. «Медведи не
пришли, потому что нет льда, а льда нет, потому что силь-
ный ветер, а слишком сильный ветер — потому что смерт-
ные оскорбили духов». В ответе знания искусного охотни-
ка сплетены с покорностью и страхом перед силами
природы.
Совсем иначе оценивается смерть в тех культурах, где
осознается ценность, суверенность и уникальность лично-
сти. Здесь хрупкость земного бытия воспринимается еще
149

более трагически, пронизывает всю человеческую субъек-
тивность, то есть мир его переживаний, внутренних со-
стояний. Однако на Востоке, где личность не воспринима-
лась как некая обособленность и персоналистская идея
отсутствовала, тем не менее фиксируется глубокая меди-
тация, предельное духовное сосредоточение на проблеме
смерти. Почему так произошло?
Как правило, взгляды на смерть тесно связаны с рели-
гиозными воззрениями. Нельзя, например, представить
воззрения на смерть античного политеиста, индуиста, му-
сульманина, христианина, не выяснив предварительно, что
представляют собой их верования.
Некоторые древние религии допускали, что между зем-
ным и посмертным существованием нет никакой разницы.
Однако и эта общая констатация имела все-таки оттенки.
В древнекитайском сознании, например, факт смерти
оценивался как нечто, не имеющее глубокого бытийного
значения. Иначе говоря, если человек умер, никакой тра-
гедии в этом нет. Он все равно остается среди живых, но
уже как усопший. Здесь так же, как там. Мертвый уходит
от живых условно, в каком-то ограниченном смысле. Он
нас не покидает. Мир плотно заселен «живыми мертвеца-
ми». Они перешли в другое состояние, но не ушли в дру-
гой мир. Вот почему в этой культуре символика смерти
носила земной характер. За богдыханом (императором
Китая) повсюду следовал гроб, который считался атрибу-
том его земного существования. Заблаговременная подго-
товка могилы для престарелых родителей считалась актом
заботы и милосердия. Покинув часть земного мира, усоп-
ший отправлялся к другим людям, которые умерли рань-
ше, но все же никуда не исчезли. Отсюда культ предков,
который весьма характерен для этой культуры.
Не разделяли земной и потусторонний мир и египтяне.
Но они, скорее, подчеркивали сходство загробного мира с
подлунным: там так же, как здесь. Смерть считалась пре-
людией к загробному бытию. Египтяне возлагали надежды
на нетленность тела того человека, власть которого была
нерушимой при жизни. Телесность, по их представлени-
ям, оставалась неизменной. Культ мертвых составлял важ-
нейшую характеристику египетской культуры. Искусство
бальзамирования и мумифицирования, строительство гран-
диозных гробниц, увековечение памяти ушедших — все
служило одной цели: обеспечить символическое бессмер-
150

тие. Еще в эпоху Древнего Царства (XXIX —XIX вв. до н.э.)
египтяне полагали, что души умерших соединяются со звез-
дами. Каждую ночь душа усопшего вновь поселяется в теле,
покидая ради этого звезду...
В истории человечества две культуры обнаружили осо-
бенно острый интерес к смерти и процессу умирания: куль-
тура египтян и тибетцев. Тогда разделяли глубокую веру в
то, что сознание продолжает жить после физической смер-
ти. Они предлагали тщательно разработанные ритуалы,
позволяющие как можно легче перейти в новое состоя-
ние, вычерчивали сложные схемы, в которых отображали
странствия души. Египетская «Книга Мертвых» — коллек-
ция молитв, магических звучаний и мифологических исто-
рий, которые относятся к смерти и загробной жизни.
Итак, в древнекитайской и древнеегипетской культу-
рах жизнь и смерть в известной мере уравнены. Здесь нет
и намека на то, что жизнь — это благо, а смерть — зло.
Оба мира равноценны, хотя и разделены некоей чертой.
Иначе оценивается эта проблема в религиозном созна-
нии индуистов. Согласно индуизму все существа берут свое
начало в Брахмане, безличном абсолютном духовном на-
чале, из которого возникает мир. Брахман лежит в основе
всего существующего. Все в конечном счете должно вер-
нуться к нему. Поэтому смерть — лишь переход от низ-
шей ступени к высшей, продолжающийся с тех пор, пока
дух не достигнет наконец такой степени чистоты и совер-
шенства, чтобы войти в мировую душу, к чему стремится
все существующее на Земле. Мировая душа — это отра-
жение всего бытия, мировой дух — активное, созидатель-
ное начало души.
Однако достойны этого лишь те, кто откажется от вся-
ких чувственных наслаждений, кто в своем стремлении к
святости отрешится от материального мира, умертвит плоть,
разобьет оковы, отягчающие его душу. А таковы одни бра-
мины. Тот же, кто вопреки священным законам противит-
ся вечному, божественному, после смерти подвергнется
адским мукам. Душа его в зависимости от степени грехов-
ности соединится путем нового рождения с более или ме-
нее низменным существом и принуждена будет странство-
вать, не находя себе покоя, в юдоли печали до тех пор,
пока не обретет вечное успокоение в царстве Брамы.
Печатается по изданию: Encyclopedia of Magic and Su-
perstition. — L.: Octopus book Ltd., 1974. — P. 108-109.
151

В отличие от христианства,
где отпущение грехов, достиже-
ние вечного блаженства связы-
вали с божественным милосер-
дием, брамины полагали, что
только сам человек может ис-
купить свои грехи, только соб-
ственными силами может до-
биться прощения. Отвергнув
идею бессмертия тела, индусы
придерживались концепции
бессмертия души. Тело для ин-
дусов всегда презренно и долж-
но быть предано огню сразу пос-
ле смерти. Бессмертная же душа
перейдет в новое тело, и этот
процесс будет повторяться и
повторяться, пока душа не ис-
чезнет и не сольется с душой
вселенской. Идея беспрерывно-
го перерождения, возвращения
человека на землю в новой те-
лесной оболочке и составляет
смысл идеи реинкарнации, то
есть многочисленных возрожде-
ний души.
Проблема многократного
телесного воплощения, идущая
из глубин индийской филосо-
фии, привлекает сейчас внима-
ние многих европейских иссле-
дователей.
Рональд Бонан
О переселении душ
Подход, который будет развит в этой работе, в извест-
ной мере можно назвать психологическим. Однако вовсе
не потому, что речь пойдет о классических темах страха, о
том, что психологически ощущает человек перед лицом
смерти. Мы предлагаем через понятие «переселение душ»
(метемпсихоз) рассматривать то, что можно назвать фун-
даментальной психологией, своеобразной метафизикой,
которая позволяет проникнуть в проблемы бытия и космо-
са. Тут обнаруживаются различные эсхатологические ве-
рования, которые выработаны человечеством в связи с
неотвратимостью смерти.
Однако мы не предлагаем сравнительного исследова-
ния различных эсхатологических систем, которые основа-
ны на идее переселения душ. Такой замысел отпугнул бы
своей громоздкостью самых упорных исследователей. По-
пробуем изложить «общие места» из доктрин реинкарна-
ции, чтобы извлечь из них самое существенное. Наша
цель — скорее поиск археологического порядка, в том смыс-
ле, который вкладывал в этот термин М. Фуко, то есть по-
152

пытки представить ключевые принципы и структуры сис-
тем мышления. Такая попытка диктуется желанием осве-
тить для каждого принципа его достаточное основание.
Речь здесь не идет об отбрасывании или принятии на
вооружение данных реинкарнации, а лишь о том, чтобы
глубже разобраться в самом феномене. Мы исходим из
постулата, что концепции восточной философии знакомы
западному читателю примерно в той же мере, что и кон-
цепции греческой философской традиции. Мы вместе с
тем сознаем, что идея переселения души может произвес-
ти «переворот» в воззрениях некоторых людей. Напомним
все же, что эти сюжеты не чужды европейскому мышле-
нию, например Платону. Это помогает нам преодолевать
несчастное сознание такого читателя, который не знает
санскрита.
Доктрина реинкарнации
Прежде всего, термины «реинкарнация» и «метемпси-
хоз» не синонимы. Реинкарнация указывает на переход
души из одного тела в другое, предполагая тем самым, что
душа воплощена (инкарнирована) и что она, таким обра-
зом, находится в отведенном ей месте. Метемпсихоз ука-
зывает скорее на движение души от одного тела к друго-
му. Тем самым оба понятия неразделимы и прекрасно
дополняют друг друга, последовательно указывая на поиск
телесного воплощения и на его завершение.
Эта взаимодополняемость покоя и динамики определя-
ет своеобразную парадигму в той мере, в какой мы откры-
ваем для себя рассматриваемую доктрину, излагаемую с
двух точек зрения, что обнаруживает первую трудность
для синтеза. В действительности статическое описание
определяется как этика (так как речь идет об описании
последствий инкарнации души, предназначенной повторять
операцию воплощения бесконечно); наоборот, динамичес-
кое описание предстает скорее эсхатологическим (в той
мере, в какой душа вовлечена в свои вне-телесные циклы).
Эта трудность толкает поверхностного читателя на ра-
зыскивание противоречий в доктринах реинкарнации, в
то время как чаще всего речь идет о различных версиях
одной и той же концепции. Поэтому как в динамической
версии, так и в версии статической важно принять фунда-
ментальный постулат, представленный как очевидность
153

индуизмом и буддизмом: «Сознание есть энергия, отлич-
ная от материи, из которой соткано физическое тело; со-
знание — выше материи».
Мы можем принять этот постулат без лишних дискус-
сий. Стоит ли оспаривать идею духовной энергии? Разу-
меется, стоит, ибо без нее не придется говорить о метемп-
сихозе. Было бы противоречивым соглашаться с дискурсом
о реинкарнации, не принимая заранее дуалистический
принцип независимости души.
Этот принцип, как напоминают нам многие историки
западной мысли, представлен в западной традиции у гре-
ков (Сократ, Пифагор, Платон); он содержится в иудаизме
(Каббала, Книга Сияния), в христианстве (у Оригена), у
суфиев в исламе, затем в средних веках у Джордано Бру-
но, приговоренного к смерти, о чем мало кто знает, за свои
реинкарнационистские идеи. Ближе к нам эта тема широ-
ко представлена у Гете, у английских поэтов, затем у Джой-
са, Юнга, Гогена... В общем, она проходит через века, в
различных религиозных, философских или культурных
течениях.
Конечно, самый поверхностный анализ достаточен,
чтобы показать огромные расхождения между различны-
ми «школами»: нам достаточно указать на разницу в мыш-
лении Пифагора и Гете. Но за этими неизгладимыми раз-
личиями можно обнаружить единство верования, как раз
то единство, которое глубинно объединяет Эмпедокла и
Шопенгауэра.
Это единство осуществляется вокруг определенного
числа «догм», которые составляют корпус реинкарнацио-
нистских доктрин. Формулировку главных из этих докт-
рин мы заимствуем у одного из самых утонченных их зна-
токов — у аргентинского писателя и философа Хорхе Луиса
Борхеса.
Изложение доктрины
Первый фундаментальный принцип доктрины касает-
ся эсхатологического контекста: вера в переселение душ
влечет за собой космологию бесконечных актов разруше-
ния и периодических созидательных актов. Не вдаваясь в
подробности этих изменений бытийного уровня, подчерк-
нем лишь отсутствие в этой метафизике идеи абсолютно-
154

го начала. Мы вернемся еще к этому циклическому виде-
нию и к соответствующей логике.
Если теперь на какое-то время мы соглашаемся с этим
процессом, то сможем уловить второй важный пункт док-
трин возрождения: «Любая реинкарнация есть следствие
предыдущей».
Однако этот тезис в определенной мере условен. В дей-
ствительности причинность, которая связывает две после-
довательные инкарнации, может быть описана как в де-
терминистской, так и в волюнтаристской ментальности.
Одно течение излагает теорию так, будто выбор тела для
предстоящего перевоплощения осуществляется автомати-
чески и в соответствии с качеством предшествующей жиз-
ни. Беспорядочная жизнь, следовательно, предопределяет
переселение души в тело животного. Именно того, чьи
повадки в наибольшей степени соотносятся с излишества-
ми, которыми злоупотреблял «предыдущий» индивид. Дру-
гое течение, напротив, утверждает, что существует сво-
бодный выбор тела душой как раз во время нового
перемещения: «Вы получаете тело по вашему выбору. Душа,
отделенная от тела, сама создает свое тело посредством
своих личных желаний; внешняя энергия господа лишь
снабжает ее материальной оболочкой, которая позволяет
ей в точности удовлетворять свои желания».
Можно ли примирить обе эти теории? Да, если пола-
гать, что именно сами желания обусловлены и что, следо-
вательно, душа, которая выбирает, свободна в пределах
собственной природы. Но тогда становится непонятным,
каким образом возможно изменение бытийного статуса.
Иначе говоря, как индивид способен преобразовать свою
судьбу, если она неизбежно склоняется к одному и тому
же роду соматического выбора при каждом новом вопло-
щении.
В таком случае мы видим, как появляются еще боль-
шие трудности, которые иногда настоятельно ставят воп-
рос о правомерности рационального анализа при изуче-
нии доктрины. Не представляет ли доктрина реинкарнации
вызов рационализму, или, как в платоновском мифе, она
несет в себе противоречие, свойственное «эсхатологичес-
кому видению» ?
Нам предстоит рассмотреть этот вопрос немного ниже.
А пока продолжим изложение фундаментальных принци-
пов: третья главная идея — тезис о факторе, определяю-
155

щем развитие соматической оболочки или, скорее, ее ка-
чество. Это — последняя мысль живого человека, мысль,
которую смерть как бы прерывает и от которой как раз
все и зависит. «Все, о чем мы думали в течение нашей
жизни, все, что мы делали, накладывает отпечатки на нашу
ментальность, и совокупность этих отпечатков влияет на
последнюю мысль, которую остановит смерть. На основе
этого материальная природа предоставит нам тело, кото-
рое будет определять качество наших мыслей. Тело, кото-
рое мы имеем сегодня, следовательно, всего лишь выраже-
ние нашего сознания в момент самой последней смерти».
Важно понять именно калейдоскопический и обобща-
ющий характер последней мысли умирающего. Известно,
что все избежавшие смерти говорят о реальности подоб-
ного последнего сценария, настоящего ускоренного филь-
ма о целой жизни, мгновенном синтезе с ограниченной
временной последовательностью как назад, как и вперед.
Этот синтез представляется как бы ключом, способным от-
крыть новое тело и остановить другие возможные вопло-
щения.
Такой ключ в индуистской мысли обозначается словом
«карма» (термин содержит санскритский суффикс «кри»,
означающий «делать» или «творить»). Учитывая то, что
слово «карма» — имя существительное, можно предполо-
жить, что карма воспринимается как некая автономная
целостность. В санскритских текстах выражена концепция,
которая указывает на элемент, устраняющий реинкарна-
цию, и одновременно на своего рода закон сохранения
моральной энергии. Борхес утверждает, что речь идет об
этической интерпретации закона причинности.
Это позволяет нам перейти к изложению четвертого
принципа: «карма действует безлично». Этот принцип ме-
нее ясен, чем предыдущие, но понимается в соответствии
с тем фактом, что бытийный статус кармы предстает одно-
временно индивидуальным и общим. Индивидуальным,
поскольку он результат всей жизни. Общим, поскольку он
есть внеличностный элемент в индивиде — мы как после-
дователи Аристотеля сказали бы о всеобщей форме, кото-
рая причастна универсальному. Ценность этого четверто-
го принципа огромна. В действительности его первоначаль-
ное значение вписывается в то, что предстает в нас
неизменным, следовательно, в нечто вечное из тех дан-
ных, которые свойственны моей частной жизни. «Нет бо-
156

жества, которое было бы судьей, распределяющим наказа-
ния и вознаграждения; каждый акт несет в себе зародыш
вознаграждения или наказания, которые могут и не реа-
лизовываться немедленно, но которые неизбежны».
Это позволяет понять нам двойной бытийный статус
кармы: в качестве универсального элемента в нас карма —
абсолютный моральный критерий, одновременно личност-
ный и божественный. Таким образом, каждый ответствен
за формирование универсального в себе, за внедрение тех
или иных нравов в тончайшую субстанцию, переносимую
в будущую жизнь.
Неизбежное следствие этого четвертого принципа:
смерть представляет собой забвение предыдущей жизни.
«После смерти весь контекст данной жизни погружается
в забвение. С этой точки зрения сон представляет собой
опыт ограниченного масштаба».
Важно, следовательно, отбросить предрассудок, будто
всякое воспоминание предыдущих форм жизни подтверж-
дает истину перевоплощения.
Пятый и последний принцип будет дополнять это из-
ложение. Это — собственно эсхатологическое описание,
содержащее шесть условий, которые могут переживаться
душой человека и которые делают ее принадлежащей кон-
кретному человеку:
— условие Бога (ощущаемое, если в течение инкарна-
ции человека индивид достигает нирваны, нечто вроде
атараксии, уравновешивания страстей и погружения в
рефлексию в процессе осознания метемпсихических
циклов);
— условие человека (единственное условие, способное
положить конец реинкарнации посредством достижения
нирваны);
— условие титана;
— условие животного;
— условие своего рода проклятого недочеловека;
— условие адского существа.
Вот, в общем-то, и все, что касается главного в доктри-
не. Некоторое число последствий вытекает из этих пер-
вичных принципов. Мы попытаемся перечислить эти по-
следствия с целью одновременно дополнить информацию
и заинтересовать (некоторые из этих последствий пара-
доксальны и любопытны).
157

Последствия доктрины реинкарнации
Сначала — о серьезных последствиях:
— реинкарнация — доктрина, которая помогает безро-
потно переносить беды, невзгоды, болезни. На вопрос: «Как
вы потеряли зрение?» — слепой индус отвечает: «Если я
родился слепым, значит, это наказание за грехи, которые
я совершил в прежних перерождениях...» Другими слова-
ми, нет незаслуженных страданий или счастья;
— идея благотворительности становится моральным
проступком (хвастовство, показуха) или ошибкой, так как
быть несчастным означает только искупить грехи, совер-
шенные в предыдущей жизни, а попытка помогать кому-
либо означает лишь стремление отложить на потом неиз-
бежную расплату. Так, Ганди осудил создание больниц и
приютов;
— любое насильственное прекращение жизни не мо-
жет быть оправдано; убитое животное лишь прерывает свое
развитие;
— каждая «душа» имеет множество шансов возвыситься
до нирваны;
— финальность человеческого существования связана
с тем, чтобы избежать новой реинкарнации.
А теперь — о «менее серьезных» последствиях. Напри-
мер, привлекается внимание к актам самоубийства и пос-
леднего прощения: «Прощания и самоубийства теряют
свою возвышенность, если они повторяются».
Эти последствия обнаруживаются в многочисленных
цитатах, взятых из книг, которые служили нам для иллюс-
трации самой доктрины. Так, например: «Обжора, кото-
рый буквально впихивает в себя впечатляющее количество
съестных припасов без разбора, получит от природы тело
свиньи или козы: эта форма позволит ему наслаждаться в
свое удовольствие всякого рода отбросами».
Или изменения пола осуществляются без вмешатель-
ства хирурга: «Чрезмерно привязанный к своей супруге
человек будет, естественно, думать о ней в своей послед-
ней минуте, так что он возродится в теле женщины».
Или еще анекдот, который иллюстрирует довольно за-
бавно идею, что мы не должны быть слишком шокирова-
ны доктриной реинкарнации, поскольку уже в течение
нашей жизни наше тело постоянно и полностью обновля-
ется на клеточном уровне раз в семь лет: «Рассказывают,
158

что один брахман изложил эту доктрину солдату из армии
Александра Македонского; солдат позволил ему высказать-
ся, а затем опрокинул его ударом кулака на землю. На про-
тесты брахмана солдат, которого он обратил в свою веру,
ответил ему: «Это уже не я ударил тебя, и ты уже не тот,
кого ударили».
Но пустое дело разыскивать забавные последствия в
метафизических теориях. А если мы проделаем это с ге-
раклитовским потоком или с теориями Зенона, которые
отрицают умопостигаемость движения, то вся западная
мысль будет превращена в курьез. В таком случае мы по-
следовали бы примеру Диогена, который брался на спор
опровергнуть что угодно.
Историки подчеркивают: «В Индии вера в переселе-
ние душ так глубока, что никто не искал для этого доказа-
тельства в противоположность тому, что происходит у хри-
стиан, у которых доказательств неисчислимое множество».
Но за пределами Индии сторонники этой доктрины
прибегают к аргументам, которые заслуживают разбора.
Аргументы в пользу реинкарнации
Некоторые книги с налетом новообращенное™ исполь-
зуют даже термин «наука о реинкарнации». Такое выра-
жение представляется для западного философа обычной
провокацией. Вот кое-какие «доказательства» законности
этой науки:
— галлюцинации и миражи в своей совокупности как
сновидение бодрствующего сознания подтверждают наше
древнее прошлое;
— воспоминания о прошлом под гипнозом не что иное,
как отзвуки реинкарнации;
— то же самое и со сценариями в момент смерти;
— подтверждением служат и внетелесные опыты (ви-
дение своего собственного тела во время комы).
Эта первая серия аргументов служит обычно для воз-
буждения интереса к теме о переселении душ. Другая се-
рия аргументов служит для убеждения:
— аргумент уже виденного (впечатление узнавания
ситуаций, мест и лиц, с которыми раньше не встречались);
— аргумент интимной очевидности (впечатление веч-
ности, удвоенное впечатление присутствия в себе другого
существа, отличного от «я»).
159

В основе этой аргументации, этих доказательств лежит
три утверждения:
а) как только слабеет создание, так пробуждается вос-
поминание о предыдущей жизни;
б) иногда и без ослабевания сознание достигает этого
воспоминания;
в) у некоторых людей в обычном состоянии или во вре-
мя припадка сознание реальности реинкарнации появля-
ется как очевидность, то есть как коррелят сознания, об-
ращенного на самого себя.
Не станем заниматься опровержением; многие аргу-
менты содержат субъективный элемент, стоящий над ис-
тинным и ложным. Это — область веры.
Дискуссия
с использованием аргументов
Первая серия аргументов слабо противостоит рассуж-
дениям психологического порядка. Было бы относительно
легко показать, что проявления бессознательного, когда
мыслительная деятельность ослабевает, выдвигают на пер-
вый план феномен, аналогичный опытным доказательствам.
В частности, любопытно констатировать, что после анали-
тического лечения содержание бессознательных или по-
лубессознательных эмоций преображается до такой сте-
пени, что заставляет думать, будто мы в какой-то мере
сменили прошлое.
Намного более интересными представляются вторая и
третья серии аргументов. В самом деле, феномен уже ви-
денного давно интриговал специалистов — психологов и
философов. Отнюдь не рассматриваемый в качестве хи-
меры, он приковывает внимание тех, кто ставит перед со-
бой цель исследовать все загадочные проявления психиз-
ма. Зигмунд. Фрейд, например, попытался дать этому
феномену объяснение с помощью тезисов психологии глу-
бинных уровней: «Я полагаю, что неверно называть иллю-
зией ощущение уже виденного; реально в этих случаях
речь идет о чем-то, что уже испытано; только это кое-что
не может составлять объекта сознательного воспоминания,
потому что индивид никогда этого не сознавал. Короче,
ощущение уже виденного соответствует воспоминанию
бессознательного сновидения».
160

Интересным в этом отрывке нам кажется то, что, по
Фрейду, психологический эксперимент соотнесен не с лич-
ностью как таковой, а только с ее опытом. Точно так же
карма предполагает принцип одновременного существова-
ния в нас индивидуального и универсального. Вместе с тем
такое объяснение правомерно и для гипотезы о реинкар-
нации. Подобная аргументация не может служить опро-
вержением, поскольку она всего-навсего лишь подменяет
одну гипотезу другой. Именно такое обстоятельство, без
сомнения, мешает, например, французскому философу
Жаку Лакану, который хотел заменить Фрейдову гипоте-
зу бессознательного констатируемой реальностью, обла-
дающей той же таинственной характеристикой — быть од-
новременно индивидуальным и универсальным. Речь идет
о языке. Таким образом, объяснение феномена непосред-
ственного воспоминания становится следующим: «Чувство
уже виденного, которое ставит столько проблем перед пси-
хологами, обозначается нами омонимично: именно при
помощи символического ключа всегда заводится пружина.
Уже виденное имеет место, когда ситуация прожита с пол-
ным символическим значением, которое воспроизводит
символическую ситуацию уже прожитого, но забытого. Эта
ситуация переживается без осознания субъектом всей под-
ноготной происходящего. Вот что дает субъекту впечатле-
ние уже виденного контекста...»
Можно справедливо заметить, что субъект мог пере-
жить данную ситуацию в предыдущей жизни — гипотеза,
которая не исключается подобным объяснением. Аргумен-
тация Лакана фактически обрисовывает ситуацию суще-
ствования простой омонимии между «безличным» бессоз-
нательным субъектом и субъектом, который является
сознательным. Язык устанавливает связь между тем и дру-
гим и делает это объективно-субъективным способом. Здесь
гипотеза реинкарнации проявляется как весьма обреме-
нительная.
На наш взгляд, чтобы сказать о феномене и не сравни-
вать Фрейда и Лакана, вполне достаточны более «материа-
листические» объяснения. Конечно, речь идет о самом лю-
бопытном проявлении нашей памяти. Все происходит так,
будто сначала осуществляется какая-то перцепция, но в
глубинах психики. Мгновение спустя начинают действо-
вать сенсорные возбудители. И на этот раз мы получаем
ясное и отчетливое сознание. Наша память взрывается и
161

возбуждает в нас чувство уже виденного. Но она плохо
локализует подобное воспоминание. Чтобы оправдать сла-
бость этого воспоминания и тревогу, вызванную им, мы
полагаем его значительную удаленность во времени, отно-
ся его так далеко, что получается удвоение жизни, возник-
новение предыдущей жизни. В реальности же речь идет о
непосредственном прошлом, а отделяющая нас от него про-
пасть есть пропасть, созданная нашим невниманием.
Эта гипотеза кажется нам соблазнительной своей чрез-
вычайной экономией понятий и интеллектуальных усилий.
Она лишь описывает механизм иллюзии. Но принцип эко-
номии — принцип западной мысли (Лейбниц использует
его очень часто). Он достаточно чужд логике древнеин-
дийской доктрины. Несколько примеров, чтобы проиллю-
стрировать эту инфляцию концепций и это излишество, в
определенной мере, безусловно, восточное: у Платона цикл
переселения душ описан в «Государстве» как период в ты-
сячу лет. Кальпа — реинкарнационистский индуистский
цикл — оценивается в двенадцать миллионов лет. Чтобы
прочувствовать все это, приведем прекрасную аналогию:
«Представим гору камней высотой в восемнадцать тысяч
метров; каждые сто лет очень изящный бенаресский кли-
нок срезает чуть-чуть верхушку. Когда эти едва уловимые
прикосновения приведут к исчезновению горы, тогда пе-
рестанет длиться и кальпа».
Борхес подмечает, что «индуистское мышление склон-
но воображать обширные периоды времени, которые аб-
солютно чужды западным привычкам».
Я не могу отказаться от того, чтобы описать, в какой
мере индуистская философия дает нам представление о
том, сколь редко происходит перевоплощение — фантас-
тический пример игнорирования принципа экономии: «В
одной притче говорится о черепахе, которая живет в глу-
бинах моря, а голова ее появляется на поверхности раз в
сто лет; перстень плавает на поверхности вод; шансов на
то, чтобы однажды черепаха просунула свою голову в пер-
стень, так же мало, как на то, чтобы душа после смерти
живого существа соединилась с человеческим телом».
В промежутке между переселениями души в челове-
ческое тело протекают бесконечности: несмотря на эти
немыслимые временные промежутки, аргумент воспоми-
нания и уже виденного продолжает играть свою роль, в то
время как простая логика заставляет нас обнаружить его
162

ирреальность (современный человек должен вспоминать о
мире, отстоящем от наших дней на многие миллионы лет!).
Это говорит о том, что реинкарнационистская аргумента-
ция находится не в ладах с логикой и грешит отсутствием
чувства меры, когда выдвигает выражение типа «наука ре-
инкарнации».
Вот почему третье утверждение является, без сомне-
ния, самым достойным внимания: в нем идет речь о психо-
логической достоверности, об интимном чувстве, то есть
об ощущении близости, предельной индивидуальности вос-
поминания.
Перед этим типом аргументов певцы рационализма
могут выдвигать лишь диалектическую аргументацию (в
смысле Канта). Здесь стоит подчеркнуть чудесное совпа-
дение устремлений: в памятнике рационалистической фи-
лософии, каковым является «Критика чистого разума»,
имеются замечательные страницы, из которых можно из-
влечь концептуальный инструментарий для размышления
о постоянстве души. Мы намекаем на знаменитый «пара-
логизм личности», о котором говорит Кант, чтобы проил-
люстрировать порочность рассуждений, основанных на так
называемой «живой идентичности» субъекта.
Речь идет о той же самой проблематике, так как то, что
философ полагает целью, является идеей вечности единой
субстанции, равной самой себе через время (в течение
одной жизни и в течение, очевидно, множества жизней).
Паралогизм звучит так: «То, что имеет осознание число-
вой идентичности самого себя в различное время, есть
личность; а душа имеет сознание числовой идентичнос-
ти самой себя в разное время; следовательно, она есть
личность».
Акцент сделан Кантом на понятии «личность», но он
может быть сделан без различия и на всей совокупности.
Доктрина циклов
Связь между теорией метемпсихоза и теорией циклов
достаточно очевидна, если даже множество вариантов при-
роды, длительности и внутренней логики цикла души стал-
киваются внутри самого реинкарнационизма.
Внимание привлекает поистине этический вклад этой
эсхатологической теории в человеческую культуру. В са-
мом деле, в рамках реинкарнационизма личность чувству-
163

ет себя вовлеченной в судьбу своей души, а громадность
периодов, разделяющих две инкарнации, компенсируется
моральными установками. В то же время цикл подразуме-
вает переход души в места в собственном смысле внезем-
ные по отношению к своему «качеству» и что согласно
кантовской концепции, с точки зрения живого, миллионы
лет «субъективного бессознательного» все равно что нич-
то. Страница из личных записей Ницше иллюстрирует нам
эту идею: «Если ты воображаешь иметь право на долгий
мир перед возрождением, то я тебя уверяю, что ты ошиба-
ешься. Между последним мгновением сознания и первым
светом новой жизни нет места „ничейному времени". Этот
промежуток длится лишь миг, пусть даже миллиардами лет
он измеряется. Когда „я" исчезает, бесконечное время не
различает ближайшей последовательности».
Практический вклад иллюзии, необходимой для число-
вой идентификации, проявляется здесь во всей своей яс-
ности: то, что я делаю в этой жизни, имеет серьезные по-
следствия и краткосрочно, а последующая жизнь ничего
не значит для меня. Мы начинаем замечать достаточное
основание, имеющее одновременно индивидуальный и без-
личный характер кармы: безличное основание нейтрали-
зует бесконечность, которая отделяет меня от моей буду-
щей жизни, индивидуальное восстанавливает длительность
в следовании циклов.
Таким образом, существует аналогия функций между
теорией циклов и теорией вечного возвращения Ницше,
даже если в остальном необходимо остерегаться их слиш-
ком тесного сближения: обе теории вытекают из этичес-
кого стремления, обе являются системами, использующи-
ми действие, придавая ему такой размах, что человек
должен хорошенько подумать, прежде чем выполнить это
действие.
Но если вечное возвращение не может быть мораль-
ной теорией, то с теорией циклов дело обстоит по-друго-
му: она делает ответственной и моральной человеческую
жизнь. Игнорировать это — значит упускать почти уни-
кальный шанс достигнуть нирваны, и даже хуже, риско-
вать попасть в ад, тем более ужасный, что он, в свою оче-
редь, состоит из циклов, до которых далеко описаниям
Данте: «Медный ад имеет четыре угла и четыре двери; он
огромен и заполнен огнем. К концу многих веков одна из
дверей приоткрывается: грешнику удается выйти и про-
164

никнуть в Навозный ад. По истечении многих веков он
может сбежать и тогда переходит в Собачий ад. Откуда
еще через несколько веков он войдет в ад Шипов, чтобы
затем возвратиться в Медный ад».
Теория циклов снабжена адскими состояниями и угро-
зами. С этой точки зрения циклическая теория является
антиэпикурейством. В эпикуреизме смерть представляет-
ся распадом, который более не касается индивида: «Смерть
ничто для нас, так как то, что разлагается, лишено чув-
ствительности, а что лишено чувствительности, не пред-
ставляет для нас ничего».
Между Эпикуром и идеей перевоплощения имеется
полная противоположность, богатая уроками. Прежде все-
го, у первого сказано об уникальности жизни: «Мы рож-
даемся однажды, и не стоит ожидать еще одного рожде-
ния, откуда вытекает, что вечная длительность жизни не
существует никоим образом».
Это отрицание усиливается призывом к сдержаннос-
ти, что, кажется, сближает две философии, но атараксия
эпикурейского мудреца отнюдь не является нирваной: в
самом деле, первая концепция абсолютно имманентная,
вторая — полностью тансцендентная. Эпикурейский муд-
рец наслаждается мгновением, так как осознает свою аб-
солютную оригинальность, поскольку он никогда не вер-
нется в эту жизнь; индийский мудрец корпит ради будущей
вечности и в соответствии с вечностью прошедшей.
В этой абсолютной оппозиции видна этическая значи-
мость реинкарнационистской космологии. Нам лишь оста-
ется интерпретировать, в соответствии с этой осью, акси-
омы данной доктрины, чтобы понять в ней «археологичес-
кую» экономию. Если сознание отлично от материи, то оно
может рассматриваться как причина своих актов, следова-
тельно, способно отвечать за свои решения. Реинкарнаци-
онистский фатализм вовсе не является детерминизмом.
Таким образом, реинкарнационистская причинно-след-
ственная связь, которая превращает каждую инкарнацию
в следствие предыдущей, есть поистине моральная каузаль-
ность (поэтому тема свободного выбора тела сосуществу-
ет с некоторым автоматизмом).
Ответственность, возлагаемая на человека в каждой
«жизни», есть, таким образом, ответственность за свои акты
(это находит странное эхо в сартровских теориях свобо-
ды): вот почему все действия списываются в предназначе-
165

ние и складываются в итоге: не может быть и речи о пос-
леднем раскаянии. Что сделано, то сделано... Следователь-
но, прежде чем делать, необходимо крепко подумать. Тем
более что суждение будет безответным, что вытекает из
безличного принципа, от которого бесполезно ждать снис-
хождения.
Такова археология реинкарнационистской системы:
это — этика полной ответственности.
Мы хотели говорить о смерти, но анализ реинкарнаци-
онистских доктрин привел нас к моральным суждениям.
Это не должно удивлять. В действительности мы знаем лишь
одно лицо смерти, то, которое повернуто в сторону жиз-
ни. О другом лице мы можем сообщить лишь то, что авст-
рийский философ Людвиг Витгенштейн называл нонсен-
сом. Вместе с тем все вышесказанное представляет собой
иллюстрацию того факта, что человек поддерживает с этим
неизвестным лицом смерти этическую связь.
Печатается по изданию: Вопап R. Dela metempsycose //
Diogene. — P., 1988. — № 142. — P. 83-103.
Из учения о переселении
душ следуют строгие предписа-
ния о покаянии. Куда бы ни
обратил свой взор вечно трепе-
щущий индус, и на этом и на
том свете его ожидает суровая
кара. Всякое живое существо
жаждет освобождения. Для при-
верженца индуизма его не су-
ществует. Разумеется, в прин-
ципе индус может, совершен-
ствуя себя, стать брамином, но
это не определяет в последней
степени его последующую кар-
му. Жизнь для него — беско-
нечное паломничество, полное
горьких разочарований, ужас-
ных страданий, непосильных
обязанностей, без ободряющей
надежды на то, что «вечно дви-
жущееся колесо» когда-нибудь
остановится, без одухотворяю-
щей силы любви, без благород-
ной поддержки и сострадания.
Даже смерть не гарантирует из-
бавления от мучений. Итак, в
индуистском мироощущении
земной и загробный мир разде-
лены, но предпочтение отдает-
ся не жизни, а смерти.
Древние евреи принимали
факт смерти реалистично и
были способны примириться с
мыслью о прекращении инди-
видуальной жизни. Иудеи пола-
гали, что личность человека раз-
двоена, поскольку имеет некую
тень, представляющую собой
бледную и внетелесную копию
индивида. После смерти эта
тень спускается под землю, где
в мрачных покоях обретает гру-
стное и мрачное существова-
ние. Предполагалось, что Яхве
оденет в плоть разбросанные
кости, оживит мертвых для но-
166

вой жизни. Поэтому рай рисо-
вался обителью блаженных, ад
же, напротив, был средоточием
грязи и навоза.
В каббалистической тради-
ции евреи развили учение о пе-
реселении душ. В устной пере-
даче религиозных заповедей го-
ворилось о том, что душа Адама
перешла в Давида, а потом
«вдохнется» в мессию, то есть
в ниспосланного Богом спаси-
теля. Странствия души прихот-
ливы, она может принять телес-
ную оболочку животного, пре-
вратиться в листву деревьев и
даже в камни. При этом в древ-
нееврейской традиции человек
трактуется не только как при-
родное, но и как сверхприрод-
ное существо, которое находит-
ся в живом и трепетном контак-
те с Богом. Возникает и новая
интерпретация смерти. Иудеи
утешали себя ожиданием того
царства счастья и справедливо-
сти, к которому должно в кон-
це концов прийти человечество.
В целом же эта концепция от-
личается пессимизмом, а жизнь
и посмертное существование
выглядят в ней безрадостно.
Древние греки тоже знали
страх и ужас существования.
Действительное страдание геме-
ровского человека связано с
уходом из жизни, прежде всего
со скорым уходом. Когда раз-
дается жалоба, то она о краткой
жизни Ахилла, о быстрой смене
людских поколений, о том, что
миновали времена героев.
В «Государстве» Платона от
имени старого человека гово-
рится о том, как легко поте-
шаться над историями об ужа-
сах загробного мира, когда
смерть кажется далекой. Но вот
жизнь пошла на убыль. И появ-
ляется мысль, что эти рассказы,
возможно, правдивы. Тогда
люди начинают припоминать
все зло, которое они причини-
ли другим. Просыпаясь ночью
среди кошмара, они поневоле
думают о скорой расплате. Пла-
тон отважился даже на то, что-
бы описать загробную долю
убийц, преступников и нечес-
тивцев.
Платон
<В страхе перед безвидным,
что называется Аидом..,»
— ...Какое прекрасное прибежище находит наше рас-
суждение в том, что одинаково существуют и души до рож-
дения, и те сущности, о которых ты говоришь! — (обраще-
ние Симмия к Сократу. — П.Г.) — Для меня, по крайней
мере, нет ничего более очевидного: да, все эти вещи бе-
167

зусловно и неоспоримо существуют — и прекрасное, и
доброе, и все остальное, о чем ты сейчас говорил. Что до
меня, мне других доводов не надо!
— А как быть с Кебетом? — спросил Сократ. — Нужно
ведь и его убедить.
— Я думаю, и ему этого достаточно, — сказал Сим-
мий, — хотя нет на свете человека более упорного и недо-
верчивого. И все же, я думаю, он вполне убедился, что
душа наша существовала до того, как мы родились. Но бу-
дет ли она существовать и после того, как мы умрем, —
продолжал он, — это и мне, Сократ, представляется еще
недоказанным. Еще не опровергнуто опасение большин-
ства, о котором говорил Кебет, что со смертью человека
душа немедленно рассеивается и ее существованию на-
станет конец. В самом деле, пусть даже она возникла и
образовалась где-то в ином месте и существовала прежде,
чем войти в человеческое тело, — разве это мешает ей,
после того как она наконец войдет в тело, а затем избавит-
ся от него, погибнуть и разрушиться самой?
— Ты прав, Симмий, — заметил Кебет. — Я бы сказал
так: доказана только половина того, что нужно, а именно
что наша душа существовала прежде, чем мы родились.
Надо еще доказать, что и когда мы умрем, она будет суще-
ствовать ничуть не хуже, чем до нашего рождения. Иначе
доказательство останется незавершенным.
— Оно уже и теперь завершено, Симмий и Кебет, —
возразил Сократ, — если вы потрудитесь соединить в одно
два доказательства — это и другое, на котором мы сошлись
раньше, то есть что все живое возникает из умершего. Раз
наша душа существовала ранее, то, вступая в жизнь и рож-
даясь, она возникает неизбежно и только из смерти, из
мертвого состояния. Но в таком случае она непременно
должна существовать и после смерти: ведь ей предстоит
родиться снова. Значит, то, о чем вы говорите, уже доказа-
но. И все же, мне кажется, и ты, и Симмий были бы не
прочь углубить это доказательство потому, что испытывае-
те детский страх, как бы и вправду ветер не разнес и не
рассеял душу, когда она выходит из тела, — в особенности
если человеку выпало умирать не в тихую погоду, а в силь-
ную бурю.
Кебет улыбнулся.
— Ну что ж, Сократ, — сказал он, — постарайся пере-
убедить трусов. А впрочем, не то чтобы мы сами трусили,
168

но, пожалуй, сидит и в нас какое-то малое дитя — оно-то
всего этого и боится. Постарайся же его разубедить, что-
бы оно не страшилось смерти, точно буки...
— Вот какой вопрос нам нужно задать себе, по-мое-
му, — сказал Сократ. — Чему свойственно испытывать это
состояние, то есть рассеиваться, и каким вещам оно гро-
зит, и за какие, напротив, можно не опасаться? Потом нуж-
но рассудить, куда отнести душу, и уж в зависимости от это-
го страшиться за нашу душу или быть за нее спокойным.
— Да, верно.
— Не правда ли, рассеянию подвержено все составное
и сложное по природе — оно распадается таким же обра-
зом, как прежде было составлено? И если только вообще
возможно этой участи избежать, то лишь в одном случае:
когда вещь оказывается несоставной?
— Я думаю, так оно и есть, — сказал Кебет.
— Скорее всего можно предполагать, что несоставные
вещи — это те, которые постоянны и неизменны, а те, что
в разное время неодинаковы и неизменностью вовсе не
обладают, — те составные.
— По-моему, так.
— Тогда давай обратимся к тому, о чем мы говорили
раньше. Та сущность, бытие которой мы выясняем в на-
ших вопросах и ответах, — что же, она всегда неизменна
и одинакова или в разное время иная? Может ли равное
само по себе, прекрасное само по себе, все вообще суще-
ствующее само по себе, то есть бытие, претерпеть какую
бы то ни было перемену? Или же любая из этих вещей,
единообразная и существующая сама по себе, всегда не-
изменна и одинакова и никогда, ни при каких условиях не
подвержена ни малейшему изменению?
— Они должны быть неизменны и одинаковы, Со-
крат, — отвечал Кебет.
— А что мы скажем о многих прекрасных вещах, ну,
допустим, о прекрасных людях, или плащах, или конях,
что мы скажем о любых других вещах, которые называют
равными или прекрасными, короче говоря, обо всем, что
одноименно упомянутым сущностям? Они тоже неизмен-
ны или, в полную противоположность тем, первым, бук-
вально ни на миг не остаются неизменными ни по отноше-
нию к самим себе, ни по отношению друг к другу?
— И снова ты прав, — ответил Кебет, — они все время
изменяются.
169

— Теперь скажи мне, ведь эти вещи ты можешь ощу-
пать, или увидеть, или ощутить с помощью какого-нибудь
из чувств, а неизменные [сущности] можно постигнуть
только лишь с помощью размышления — они безвидны и
незримы?
— Да, ты совершенно прав!
— Итак, с твоего разрешения, мы установим два рода
вещей — зримые и безвидные.
— Согласен.
— Безвидные всегда неизменны, а зримые непрерыв-
но изменяются?
— Согласен и с этим.
— Пойдем дальше, — сказал Сократ. — В нас самих
есть ли что-нибудь — тело или душа — отличное [от этих
двух родов вещей] ?
— Ничего нет.
— К какому же из двух родов [вещей] ближе тело?
— Каждому ясно, что к зримому.
— А душа? К зримому или к безвидному?
— [К незримому], по крайней мере для людей.
— Да ведь мы все время говорим о том, что зримо или
незримо для человеческой природы! Или, может, ты су-
дишь по-иному?
— Нет, так же, как и ты.
— Что же мы скажем о душе? Можно ее видеть или
нельзя?
— Нельзя.
— Значит, она безвидна?
-Да.
— Значит, в сравнении с телом душа ближе к безвид-
ному, а тело в сравнении с душой — к зримому?
— Несомненно, Сократ.
— А разве мы уже не говорили, что, когда душа пользу-
ется телом, исследуя что-либо с помощью зрения, слуха
или какого-нибудь иного чувства (ведь исследовать с по-
мощью тела и с помощью чувства — это одно и то же!),
тело влечет ее к вещам, непрерывно изменяющимся, и от
соприкосновения с ними душа сбивается с пути, блужда-
ет, испытывает замешательство и теряет равновесие, точ-
но пьяная?
— Да, говорили.
— Когда же она ведет исследование сама по себе, она
направляется туда, где все чисто, вечно, бессмертно и не-
170

изменно, и так как она близка и сродни всему этому, то
всегда оказывается вместе с ним, как только остается на-
едине с собою и не встречает препятствий. Здесь наступа-
ет конец ее блужданиям, и, в непрерывном соприкоснове-
нии с постоянным и неизменным, она и сама обнаруживает
те же свойства. Это ее состояние мы называем размышле-
нием, правильно?
— Совершенно правильно, Сократ! Ты говоришь заме-
чательно!
— Итак, еще раз: к какому роду вещей ближе душа,
как ты рассудишь, помня и прежние доводы, и эти, самые
последние?
— Мне кажется, Сократ, — ответил Кебет, — любой,
даже самый отъявленный тугодум, идя по этому пути, при-
знает, что душа решительно и безусловно ближе к неиз-
менному, чем к изменяющемуся.
— А тело?
— К изменяющемуся.
— Взгляни теперь еще вот с какой стороны. Когда душа
и тело соединены, природа велит телу подчиняться и быть
рабом, а душе — властвовать и быть госпожою. Приняв
это в соображение, скажи, что из них, по-твоему, ближе
божественному и что смертному? Не кажется ли тебе, что
божественное создано для власти и руководительства, а
смертное — для подчинения и рабства?
— Да, кажется.
— Так с чем же схожа душа?
— Ясно, Сократ: душа схожа с божественным, а тело
со смертным.
— Теперь подумай, Кебет, согласен ли ты, что из всего
сказанного следует такой вывод: божественному, бессмерт-
ному, умопостигаемому, единообразному, неразложимому,
постоянному и неизменному самому по себе в высшей сте-
пени подобна наша душа, а человеческому, смертному, по-
стигаемому не умом, многообразному, разложимому и тлен-
ному, непостоянному и несходному с самим собою подобно
— и тоже в высшей степени — наше тело. Можем мы ска-
зать что-нибудь вопреки этому, друг Кебет?
— Нет, не можем.
— А если так, то не подобает ли телу быстро разру-
шаться, а душе быть вовсе неразрушимой или почти не-
разрушимой?
— Разумеется.
171

— Но ведь ты замечаешь, что когда человек умирает,
видимая его часть — тело, принадлежащая к видимому
[миру], или труп, как мы его называем, которому свой-
ственно разрушаться, распадаться, развеиваться, подвер-
гается этой участи не вдруг, не сразу, но сохраняется до-
вольно долгое время, если смерть застигнет тело в удач-
ном состоянии и в удачное время года. К тому же тело
усохшее и набальзамированное, как бальзамируют в
Египте, может сохраняться чуть ли не без конца. Но если
даже тело и сгниет, некоторые его части — кости, сухо-
жилия и прочие им подобные, можно сказать, бессмерт-
ны. Верно?
-Да.
— А душа, сама безвидная и удаляющаяся в места без-
видные, славные и чистые — поистине в Аид, к благому и
разумному богу, куда — если бог пожелает — вскорости
предстоит отойти и моей душе, — неужели душа, чьи свой-
ства и природу мы сейчас определили, немедленно, едва
расставшись с телом, рассеивается и погибает, как судит
большинство людей? Нет, друзья мои, Кебет и Симмий,
ничего похожего, но скорее всего вот как. Допустим, что
душа разлучается с телом чистою и не влачит за собою
ничего телесного, ибо в течение всей жизни умышленно
избегала любой связи с телом, остерегалась его и сосредо-
точивалась в самой себе, постоянно в этом упражняясь,
иными словами, посвящала себя истинной философии и,
по сути дела, готовилась умереть легко и спокойно. Или
же это нельзя назвать подготовкою к смерти?
— Бесспорно можно.
— Такая душа уходит в подобное ей самой безвидное
место, божественное, бессмертное, разумное, и, достигши
его, обретает блаженство, отныне избавленная от блужда-
ний, безрассудства, страхов, диких вожделений и всех про-
чих человеческих зол, и — как говорят о посвященных в
таинства — впредь навеки поселяется среди богов. Так мы
должны сказать, Кебет, или как-нибудь по-иному?
— Так, клянусь Зевсом, — ответил Кебет.
— Но, думаю, если душа разлучается с телом осквер-
ненная и замаранная, ибо всегда была в связи с телом,
угождала ему и любила его, зачарованная телом, его страс-
тями и наслаждениями настолько, что уже ничего не счи-
тала истинным, кроме телесного, — того, что можно ося-
зать, увидеть, выпить, съесть или использовать для
172

любовной утехи, а все смутное для глаза и незримое, но
постигаемое разумом и философским рассуждением, при-
училась ненавидеть, бояться и избегать, — как, по-твоему,
такая душа расстанется с телом чистою и обособленною в
себе самой?
— Никогда!
— Я думаю, что она вся проникнута чем-то телесным:
их срастили постоянное общение и связь с телом и долгие
заботы о нем.
— Совершенно верно.
— Но ведь телесное, друг, надо представлять себе плот-
ным, тяжелым, землеобразным, видимым. Ясно, что душа,
сменная с телесным, тяжелеет, и эта тяжесть снова тянет
ее в видимый мир. В страхе перед безвидным, перед тем,
что называют Аидом, она бродит среди надгробий и мо-
гил — там иной раз и замечают похожие на тени призраки
душ. Это призраки как раз таких душ, которые расстались
с телом нечистыми; они причастны зримому и потому от-
крываются глазу.
— Да, Сократ, похоже на то.
— Очень похоже, Кебет. И конечно же, это души не
добрых, но дурных людей: они принуждены блуждать сре-
ди могил, неся наказание за дурной образ жизни в про-
шлом, и так блуждают до той поры, пока пристрастием к
бывшему своему спутнику — к телесному — не будут вновь
заключены в оковы тела. Оковы эти, вероятно, всякий раз
соответствуют тем навыкам, какие были приобретены в
прошлой жизни.
— О каких же навыках ты говоришь, Сократ?
— Ну вот, например, кто предавался чревоугодию, бес-
путству и пьянству, вместо того чтобы всячески их остере-
гаться, перейдет, вероятно, в породу ослов или иных по-
добных животных. Как тебе кажется?
— Это вполне вероятно.
— А те, кто отдавал предпочтение несправедливости,
властолюбию и хищничеству, перейдут в волков, ястребов
или коршунов. Или же мы с тобою решим, что такие души
перейдут в иные какие-нибудь тела?
— Что ты! — сказал Кебет. — Конечно, в эти, которые
ты назвал.
— Тогда, по-моему, уже ясно, что и всем остальным
предназначены места, соответствующие их главной в жиз-
ни заботе.
173

— Да уж куда яснее!
— А самые счастливые среди них, уходящие самою
лучшею дорогой, — это те, кто преуспел в гражданской,
полезной для всего народа добродетели: имя ей рассуди-
тельность и справедливость, она рождается из повседнев-
ных обычаев и занятий, а философии и уму чужда.
— Чем же они такие счастливые?
— Да они, вероятно, снова окажутся в общительной и
смирной породе, среди пчел, или, может быть, ос, или му-
равьев, а не то и вернутся к человеческому роду, и из них
произойдут воздержные люди.
— Да, похоже на то.
— Но в род богов не позволено перейти никому, кто не
был философом и не очистился до конца, никому, кто не
стремился к познанию. Потому-то, милые мои Симмий и
Кебет, истинные философы гонят от себя все желания тела,
крепятся и ни за что им не уступают, не боясь разорения и
бедности, в отличие от большинства, которое корыстолю-
биво, и, хотя они, в отличие от властолюбивых и честолю-
бивых, не страшатся бесчестия и бесславия, доставляемых
дурною жизнью, они от желаний воздерживаются.
— Так ведь иное было бы и недостойно их, Сократ! —
воскликнул Кебет.
— Да, недостойно, клянусь Зевсом. Кто заботится о
своей душе, а не холит тело, тот расстается со всеми эти-
ми желаниями. Остальные идут, сами не зная куда, а они
следуют своим путем: в уверенности, что нельзя перечить
философии и противиться освобождению и очищению,
которые она несет, они идут за ней, куда бы она ни повела.
— Как это, Сократ?
— Сейчас объясню. Тем, кто стремится к познанию,
хорошо известно вот что: когда философия принимает под
опеку их душу, душа туго-натуго связана в теле и прилеп-
лена к нему, она вынуждена рассматривать и постигать
сущее не сама по себе, но через тело, словно бы через
решетки тюрьмы, и погрязает в глубочайшем невежестве.
Видит философия и всю грозную силу этой тюрьмы: под-
чиняясь страстям, узник сам крепче любого блюстителя
караулит собственную темницу. Да, стремящимся к позна-
нию известно, в каком положении бывает их душа, когда
философия берет ее под свое покровительство и с тихими
увещаниями принимается освобождать, выявляя, до какой
174

степени обманчиво зрение, обманчив слух и остальные
чувства, убеждая отдаляться от них, не пользоваться их
службою, насколько лишь это возможно, и советуя душе
сосредоточиваться и собираться в себе самой, верить только
себе, когда, сама в себе, она мыслит о том, что существует
само по себе, и не считать истинным ничего из того, что
она с помощью другого исследует из других вещей, иначе
говоря, из ощутимых и видимых, ибо то, что видит душа,
умопостигаемо и безвидно. Вот то освобождение, которо-
му не считает нужным противиться душа истинного фило-
софа, и потому она бежит от радостей, желаний, печалей
и страхов, насколько это в ее силах, понимая, что, если кто
сильно обрадован, или опечален, или испуган, или охвачен
сильным желанием, он терпит не только обычное зло, ка-
кого и мог бы ожидать, — например заболевает или про-
матывается, потакая своим страстям, — но и самое вели-
кое, самое крайнее из всех зол и даже не отдает себе в
этом отчета.
— Какое же это зло, Сократ? — спросил Кебет.
— А вот какое: нет человека, чья душа, испытывая силь-
ную радость или сильную печаль, не считала бы то, чем
вызвано такое ее состояние, предельно ясным и предель-
но подлинным, хотя это и не так. Ты, я думаю, со мною
согласишься, что в первую очередь это относится к вещам
видимым.
— Охотно соглашусь.
— А согласишься ли ты, что именно в таком состоянии
тело сковывает душу особенно крепко?
— То есть как?
— А вот как: у любой радости или печали есть как бы
гвоздь, которым она пригвождает душу к телу, пронзает ее
и делает как бы телесною, заставляя принимать за истину
все, что скажет тело. А разделяя представления и вкусы
тела, душа, мне кажется, неизбежно перенимает его пра-
вила и привычки, и уже никогда не прийти ей в Аид чис-
тою — она всегда отходит, обремененная телом, и потому
вскоре вновь попадает в иное тело и, точно посеянное зер-
но, пускает ростки. Так она лишается своей доли в обще-
нии с божественным, чистым и единообразным.
— Верно, Сократ, совершенно верно, — сказал Кебет.
Печатается по изданию: Платон. Федон // Собр. соч.:
В Зт. — М„ 1970. — Т. 2. — С. 40-49.
175

Размышляя об идеальном
общественном устройстве в
«Государстве», Платон расска-
зывает о солдате, который по-
лучил во время боя смертельное
ранение. Воины решили, что их
товарищ Эр мертв, и отправи-
ли его на погребальный костер.
Однако солдат, говоря совре-
менным языком, воскрес после
клинической смерти. Эр по-
мнит, что его душа покинула
тело и пристроилась к рою дру-
гих призраков. Все вместе они
прошли некими тропами, кото-
рые соединяли земную и заг-
робную жизнь. Достигнув ка-
кой-то границы, эти тени пред-
стали перед запредельными
существами, которые вопроша-
ли их о прожитой жизни, о
том, что сотворено ими в зем-
ном бытии. Что касается кон-
кретно Эра, то высшее созда-
ние распорядилось вернуть его
к мирскому существованию,
дабы он мог поведать другим
о том, что довелось узнать пос-
ле смерти...
Выходит, древний человек,
как и наш современник, жил в
мире фантомов. Он то и дело
соприкасался с тайнами иного
бытия, но не знал, было ли это
наваждением или чем-то отно-
сительно реальным. Платон,
воспроизведя рассказанный
эпизод, сообщает, что Эр видел
души тех, кто собирался вновь
воскреснуть в подлинном мире:
«...они все вместе в жару и
страшный зной отправляются
на равнину Леты, где нет ни
деревьев, ни другой раститель-
ности. Уже под вечер они рас-
полагаются у реки Амелет, вода
которой не может удержаться
ни в каком сосуде. В меру все
должны были выпить этой воды,
но кто не соблюдал благоразу-
мия, те пили без меры, а кто ее
пьет таким образом, тот все за-
бывает. Когда они легли спать,
то в самую полночь раздался
гром и разразилось землетрясе-
ние. Внезапно их понесло отту-
да вверх в разные стороны, к
местам, где им суждено было
родиться, и они рассыпались по
небу, как звезды».
Ступайте в больничную па-
лату, и пациент, возвращенный
к жизни после мертвой стыни,
расскажет вам нечто подобное.
В этом, судя по всему, кроется
какая-то тайна. Однако, по мне-
нию некоторых историков, в
этих миражах есть и принципи-
альная разница. Например, об-
раз Ада в средневековом созна-
нии играл роль устрашения.
Французский писатель и
драматург Поль Клодель (1868 —
1955) однажды сказал: все, что
произойдет с нами после смер-
ти, не имеет ничего общего с
описаниями Ада и Рая. Иначе
говоря, все, что описано Данте
в его «Божественной коме-
дии», не более чем плод писа-
тельской фантазии. Загробный
мир не похож на Ад, Чистили-
ще и Рай.
В самом деле, что заставля-
ет нас верить, что великий ита-
льянский поэт воспроизвел в
своем произведении некую нео-
споримую реальность? Возмож-
но, картины посмертного суще-
ствования попросту ему пригре-
зились. Откуда взял Данте
картину адских мучений? Не из
176

земной ли жизни? Не стал ли оказавшей огромное воздей-
итальянский поэт создателем ствие на всю европейскую куль-
грандиозной мистификации, туру?
Данте Алигьери
Божественная комедия.
Ад. Песнь одиннадцатая
Мы подошли к окраине обвала,
Где груда скал под нашею пятой
Еще страшней пучину открывала.
И тут от вони едкой и густой,
Навстречу нам из пропасти валившей,
Мой вождь и я укрылись за плитой
Большой гробницы, с надписью, гласившей:
«Здесь папа Анастасий заточен,
Вослед Фотину правый путь забывший».
«Не торопись ступать на этот склон,
Чтоб к запаху привыкло обонянье;
Потом мешать уже не будет он».
Так спутник мой. «Заполни ожиданье,
Чтоб не пропало время», — я сказал.
И он в ответ: «То и мое желанье».
«Мой сын, посередине этих скал —
Так начал он, — лежат, как три ступени,
Три круга, меньше тех, что ты видал.
Во всех толпятся проклятые тени;
Чтобы потом лишь посмотреть на них,
Узнай их грех и образ их мучений.
В неправде, вредоносной для других,
Цель всякой злобы, небу неугодной;
Обман и сила — вот орудья злых.
177

Обман, порок, лишь человеку сродный,
Гнусней Творцу; он заполняет дно
И пыткою казнится безысходной.
Насилье в первый круг заключено,
Который на три пояса дробится,
Затем что видом тройственно оно.
Творцу, себе и ближнему чинится
Насилье, им самим и их вещам,
Как ты, внимая, можешь убедиться.
Насилье ближний терпит или сам,
Чрез смерть и раны, или подвергаясь
Пожарам, притесненьям, грабежам.
Убийцы те, кто ранит, озлобляясь,
Громилы и разбойники идут
Во внешний пояс, в нем распределяясь.
Иные сами смерть себе несут
И своему добру; зато так больно
Себя же в среднем поясе клянут
Те, кто ваш мир отринул своевольно,
Кто возлюбил игру и мотовство
И плакал там, где мог бы жить привольно.
Насильем оскорбляют божество,
Хуля его и сердцем отрицая,
Презрев любовь Творца и естество.
За это пояс, вьющийся вдоль края,
Клеймит огнем Каорсу и Содом
И тех, кто ропщет, бога отвергая.
Обман, который всем сердцам знаком,
Приносит вред и тем, кто доверяет,
И тем, кто не доверился ни в чем.
Последний способ связь любви ломает,
Но только лишь естественную связь;
И казнь второго круга тех терзает,
Кто лицемерит, льстит, берет таясь,
Волшбу, подлог, торг должностью церковной,
Мздоимцев, своден и другую грязь.
178

А первый способ, разрушая кровный
Союз любви, вдобавок не щадит
Союз доверья, высший и духовный;
И самый малый круг, в котором Дит
Воздвиг престол и где ядро вселенной,
Предавшего навеки поглотит».
И я: «Учитель, в речи совершенной
Ты образ бездны предо мной явил
И рассказал, кто в ней томится пленный.
Но молви: те, кого объемлет ил,
И хлещет дождь, и мечет вихрь ненастный,
И те, что спорят из последних сил,
Зачем они не в этот город красный
Заключены, когда из проклял бог?
А если нет, зачем они несчастны?»
И он сказал на это: «Как ты мог
Так отступить от здравого сужденья?
И где твой ум блуждает без дорог?
Ужели ты не помнишь изреченья
Из Этики, что пагубней всего
Три ненавистных небесам влеченья:
Несдержность, злоба, буйное скотство?
И что несдержность — меньший грех пред богом
И он не так карает за него?
Обдумав это в размышленьи строгом
И вспомнив тех, чье место вне стены
И кто наказан за ее порогом,
Поймешь, зачем они отделены
От этих злых и почему их муки
Божественным судом облегчены».
«О свет, которым зорок близорукий,
Ты учишь так, что я готов любить
Неведенье не менее науки.
Вернись, — сказал я, — чтобы разъяснить,
В чем ростовщик чернит своим пороком
Любовь Творца; распутай эту нить».
179

И он: «Для тех, кто дорожит уроком,
Не раз философ повторил слова,
Что естеству являются истоком
Премудрость и искусство божества.
И в Физике прочтешь, и не в исходе,
А только лишь перелистав едва:
Искусство смертных следует природе,
Как ученик ее, за пядью пядь;
Оно есть божий внук, в известном роде.
Им и природой, как ты должен знать
Из книги Бытия, господне слово
Велело людям жить и процветать.
А ростовщик, сойдя с пути благого,
И самою природой пренебрег,
И спутником ее, ища другого.
Но нам пора; прошел немалый срок;
Блеснули Рыбы над чертой востока,
И Воз уже совсем над Кавром лег,
А к спуску нам идти еще далеко».
Печатается по изданию: Европейский эпос античнос-
ти и средних веков. — М., 1984. — С. 614—617.
•
В Новое время в европейс-
ком сознании смерть неожидан-
но обретает романтическую ок-
раску. Шопенгауэр писал: ког-
да перед Данте возникла задача
изобразить небеса и их блажен-
ство, то он оказался в неодоли-
мом затруднении именно пото-
му, что наш мир не дает мате-
риала ни для чего подобного...
Смерть — неизбежный итог зем-
ного бытия. Это означает, что
на смерть надо смотреть как на
главную цель. Ее тень неизбеж-
но лежит на человеческой жиз-
ни. Итак, ожидание смерти, ее
предчувствие, ее возвещение —
вот на что способен разумный
человек в отличие от животно-
го. Только человеческая воля
может отречься от жизни, от-
вернуться от нее. Такой поэти-
зации смерти не было ни в од-
ной культуре. Ни один народ не
считал смерть благом и не стре-
мился перечеркнуть жизнь.
Даже сторонники Будды не от-
вергали ценности жизни, пол-
ной превратностей и злоключе-
ний.
Огромное внимание удели-
ли смерти основатели и сторон-
ники психоанализа — Зигмунд
Фрейд, Карл Юнг, Эрих Фромм.
180

Так, Фрейд пришел к выводу,
что в человеке проявляется два
основных влечения: тяга к жиз-
ни, более или менее идентич-
ная сексуальному влечению, и
инстинкт смерти, имеющий це-
лью уничтожение жизни. Он
предположил, что инстинкт
смерти, сплавленный с сексу-
альной энергией, может быть
направлен против самого субъ-
екта либо против объектов вне
его. При этом он полагал, что
инстинкт смерти биологически
заложен во всех живых орга-
низмах и, следовательно, явля-
ется необходимой и неустрани-
мой составляющей жизни во-
обще.
Психоанализ дал мощный
импульс народной фантазии,
которая населяла мир вурдала-
ками, упырями, оборотнями. Ро-
мантизация смерти нашла отра-
жение в создании кошмаров,
героями которых явились при-
шельцы с того света.
А.К. Толстой
Семья вурдалака
В 1815 году в Вене собрался цвет европейской образо-
ванности, дипломатических дарований, всего того, что бли-
стало в тогдашнем обществе. Но вот конгресс окончился.
Роялисты-эмигранты намеревались уже окончательно
водвориться в своих замках, русские воины — вернуться
к покинутым очагам, а несколько недовольных поляков —
искать приюта своей любви к свободе в Кракове под со-
мнительной тройственной эгидой независимости, уготован-
ной для всех князем Меттернихом, князем Гарденбергом
и графом Нессельроде.
Как это бывает к концу шумного бала, от общества, в
свое время столь многолюдного, остался теперь неболь-
шой кружок лиц, которые, не утратив вкуса к развлечени-
ям и очарованные прелестью австрийских дам, еще не то-
ропились домой и откладывали свой отъезд.
Это веселое общество, к которому принадлежал и я,
собиралось два раза в неделю у вдовствующей княгини
Шварценберг в нескольких милях от города за местечком
Гитцинг. Истинная светскость хозяйки дома, еще более
выигрывавшая от ее милой приветливости и тонкого ост-
роумия, делала чрезвычайно приятным пребывание у нее
в гостях.
181

Утро у нас бывало занято прогулкой; обедали мы все
вместе либо в замке, либо где-нибудь в окрестностях, а
вечером, усевшись у пылающего камина, беседовали и рас-
сказывали всякие истории. Говорить о политике было стро-
го запрещено. Все от нее устали, и содержание наших раз-
говоров мы черпали либо в преданиях родной старины,
либо в собственных воспоминаниях.
Однажды вечером, когда каждый из нас успел что-то
рассказать и мы находились в том несколько возбужден-
ном состоянии, которое обычно еще усиливают сумерки и
тишина, маркиз д'Юрфе, старик эмигрант, пользовавший-
ся всеобщей любовью за свою чисто юношескую веселость
и ту особую остроту, которую он придавал рассказам о
былых своих любовных удачах, воспользовался минутой
безмолвия и сказал:
— Ваши истории, господа, конечно, весьма необыкно-
венны, но я думаю, что им недостает одной существенной
черты, а именно — подлинности, ибо — насколько я уло-
вил — никто из вас своими глазами не видел те удивитель-
ные вещи, о которых повествовал, и не может словом дво-
рянина подтвердить их истинность.
Нам пришлось с этим согласиться, и старик, поглажи-
вая свое жабо, продолжал:
— Что до меня, господа, то мне известно лишь одно
подобное приключение, но оно так странно и в то же вре-
мя так страшно и так достоверно, что одно могло бы по-
вергнуть в ужас людей самого скептического склада ума.
К моему несчастию, я был и свидетелем и участником это-
го события, и хотя вообще не люблю о нем вспоминать, но
сегодня готов был бы рассказать о случившемся со мною —
если только дамы ничего не будут иметь против.
Слушать захотели все. Правда, несколько человек с
робостью во взгляде посмотрели на светящиеся квадраты,
которые луна уже чертила по паркету, но тут же кружок
наш сомкнулся теснее, и все приумолкли, готовясь слу-
шать историю маркиза. Господин д'Юрфе взял щепотку
табаку, медленно потянул ее и начал:
— Прежде всего, милостивые государыни, попрошу у
вас прощения, если в ходе моего рассказа мне придется
говорить о моих сердечных увлечениях чаще, чем это по-
добает человеку в моих летах. Но ради полной ясности
мне о них нельзя не упоминать. К тому же старости про-
стительно забываться, и, право же, это ваша, милостивые
182

государыни, вина, если, глядя на таких красивых дам, я
чуть ли сам уже не кажусь себе молодым человеком. Итак,
начну прямо с того, что в тысяча семьсот пятьдесят девя-
том году я был без памяти влюблен в прекрасную герцоги-
ню де Грамон. Эта страсть, представлявшаяся мне тогда и
глубокой и долговечной, не давала мне покоя ни днем ни
ночью, герцогиня, как это часто нравится хорошеньким
женщинам, еще усиливала это терзание своим кокетством.
И вот, в минуту крайнего отчаяния, я в конце концов ре-
шил просить о дипломатическом поручении к господарю
молдавскому, ведшему тогда переговоры с версальским
кабинетом о делах, излагать вам которые было бы столь
же скучно, сколь и бесполезно. И назначение я получил.
Накануне отъезда я явился к герцогине. Она отнеслась ко
мне менее насмешливо, чем обычно, и в голосе ее чувство-
валось некоторое волнение, когда она мне сказала:
— Д'Юрфе, вы делаете очень неразумный шаг. Но я
вас знаю, и мне известно, что от принятого решения вы не
откажетесь. Поэтому прошу вас только об одном — возьми-
те вот этот крестик как залог моей дружбы и носите его,
пока не вернетесь. Это семейная реликвия, которой мы
очень дорожим.
С учтивостью, неуместной, быть может, в подобную
минуту, я поцеловал не реликвию, а ту очаровательную
руку, которая мне ее протягивала, и надел на шею вот этот
крестик, с которым с тех пор не расставался.
Не стану утомлять вас, милостивые государыни, ни под-
робностями моего путешествия, ни моими впечатлениями
от венгерцев и от сербов — этого бедного и непросвещен-
ного, но мужественного и честного народа, который, даже
и под турецким ярмом, не забыл ни о своем достоинстве,
ни о былой независимости. Скажу вам только, что, научив-
шись немного по-польски еще в те времена, когда я жил в
Варшаве, я быстро начал понимать и по-сербски, ибо эти
два наречия, равно как русское и чешское, являются — и
это вам, наверно, известно — не чем иным, как ветвями
одного и того же языка, именуемого славянским.
Итак, я уже знал достаточно для того, чтобы быть в
состоянии объясниться, когда мне однажды случилось по-
пасть проездом в некую деревню, название которой не
представило бы для вас никакого интереса. Обитателей
дома, в котором я остановился, я нашел в состоянии по-
давленности, удивившей меня тем более, что дело было в
183

воскресенье — день, когда сербы предаются обычно вся-
ческому веселью, забавляясь пляской, стрельбой из пища-
ли, борьбой и т. п. Расположение духа моих будущих хозя-
ев я приписал какой-нибудь недавно случившейся беде и
уже думал удалиться, но тут ко мне подошел и взял за
руку мужчина лет тридцати, высокого роста и вида вну-
шительного.
— Входи, — сказал он, — входи, чужеземец, и пусть не
пугает тебя наша печаль; ты ее поймешь, когда узнаешь ее
причину.
И он мне рассказал, что старик отец его, по имени Гор-
ча, человек нрава беспокойного и неуступчивого, поднял-
ся однажды с постели, снял со стены длинную турецкую
пищаль и обратился к двум своим сыновьям, одного из
которых звали Георгием, а другого — Петром.
— Дети, — молвил он им, — я иду в горы, хочу с други-
ми смельчаками поохотиться на поганого пса Алибека (так
звали разбойника-турка, разорявшего последнее время весь
тот край). Ждите меня десять дней, а коли на десятый день
не вернусь, закажите вы обедню за упокой моей души —
значит, убили меня. Но ежели, — прибавил тут старый
Горча, приняв вид самый строгий, — ежели (да не пустит
этого Бог) я вернусь поздней, ради вашего спасения, не
впускайте вы меня в дом. Ежели будет так, приказываю
вам — забудьте, что я вам был отец, и вбейте мне осино-
вый кол в спину, что бы я ни говорил, что бы ни делал, —
значит, я теперь проклятый вурдалак и пришел сосать вашу
кровь.
Здесь надо будет вам сказать, милостивые государыни,
что вурдалаки, как называются у славянских народов вам-
пиры, не что иное в представлении местных жителей, как
мертвецы, вышедшие из могил, чтобы сосать кровь живых
людей. У них вообще те же повадки, что у всех прочих
вампиров. Но есть и особенность, делающая их еще более
опасными. Вурдалаки, милостивые государыни, сосут пред-
почтительно кровь у самых близких своих родственников
и лучших своих друзей, а, те, когда умрут, тоже становят-
ся вампирами, так что со слов очевидцев даже говорят,
будто в Боснии и Герцеговине население целых деревень
превращалось в вурдалаков. В любопытном труде о приви-
дениях аббат Огюстен Кальме приводит тому ужасающие
примеры. Императоры германские не раз назначали ко-
миссии для расследования случаев вампиризма. Произво-
184

дились допросы, извлекались из могил трупы, налитые кро-
вью, и их сжигали на площадях, но сперва пронзали им
сердце. Судебные чиновники, присутствовавшие при этих
казнях, уверяют, что сами слышали, как выли трупы в тот
миг, когда палач вбивал им в грудь осиновый кол. Они
дали об этом показания по всей форме и скрепили их при-
сягой и подписью.
После всего этого вам легко будет вообразить себе,
какое действие слова старого Горчи произвели на его сы-
новей. Оба они упали к его ногам и умоляли, чтобы он
позволил им отправиться вместо него, но тот, ничего не
ответив, только повернулся к ним спиной и пошел прочь,
повторяя припев старинной песни. День, в который я при-
ехал сюда, был тот самый, когда кончался срок, назначен-
ный Горчей, и мне было нетрудно понять волнение его
детей.
То была дружная и хорошая семья. Георгий, старший
сын, с чертами лица мужественными и резкими, был, по-
видимому, человек строгий и решительный. Был он женат
и имел двух детей. У брата его Петра, красивого восемнад-
цатилетнего юноши, лицо носило выражение скорее мяг-
кости, чем отваги, и его, судя по всему, особенно любила
младшая сестра, Зденка, в которой можно было признать
тип славянской красоты. В ней, кроме этой красоты, во
всех отношениях бесспорной, меня прежде всего порази-
ло отдаленное сходство с герцогиней де Грамон. Главное —
была у нее та особенная складочка над глазами, которую
за всю мою жизнь я не встречал ни у кого, кроме как у
этих двух женщин. Эта черточка могла и не понравиться с
первого взгляда, но стоило увидеть ее несколько раз, как
она с неодолимой силой привлекала вас к себе.
То ли потому, что был я тогда очень молод, то ли в
самом деле неотразимое действие производило это сход-
ство в сочетании с каким-то своеобразным и наивным скла-
дом ума Зденки, но стоило мне две минуты поговорить с
нею — и я уже испытывал к ней симпатию настолько жи-
вую, что она неминуемо превратилась бы в чувство еще
более нежное, если бы мне подольше пришлось остаться в
той деревне.
Мы все сидели во дворе за столом, на котором для нас
были поставлены творог и молоко в кринках. Зденка пря-
ла; ее невестка готовила ужин для детей, игравших тут же
в песке; Петр с наигранной беззаботностью что-то насви-
185

стывал, занятый чисткой ятагана — длинного турецкого
ножа; Георгий, облокотившись на стол, сжимал голову ла-
донями, был озабочен, глаз не сводил с дороги и все время
молчал.
Я же, как и все остальные, поддавшись тоскливому на-
строению, меланхолично глядел на вечерние облака, об-
рамлявшие золотую полоску неба, и на очертания монас-
тыря, поднимавшегося над сосновым лесом.
Этот монастырь, как я узнал позднее, славился некогда
чудотворной иконой богоматери, которую, по преданию,
принесли ангелы и оставили ее на ветвях дуба. Но в нача-
ле минувшего века в те края вторглись турки, они перере-
зали монахов и разорили монастырь. Оставались только
стены и часовня, где службу совершал некий отшельник.
Он водил посетителей по развалинам и давал приют бого-
мольцам, которые по пути от одной святыни к другой охотно
останавливались в монастыре «Божьей матери дубравной».
Все это, как я уже упомянул, мне стало известно лишь
впоследствии, а в тот вечер занимала меня уж никак не
археология Сербии. Как это нередко бывает, если только
дашь волю своему воображению, я стал вспоминать про-
шлое, светлые дни детства, мою прекрасную Францию,
которую я покинул ради далекой и дикой страны. Я думал
о герцогине де Грамон и — не буду этого скрывать — так-
же о некоторых современницах ваших бабушек, чьи обра-
зы невольно проскользнули в мое сердце вслед за образом
прелестной герцогини.
Вскоре я позабыл и о моих хозяевах, и о предмете их
тревоги.
Георгий вдруг нарушил молчание:
— Скажи-ка, жена, в котором часу ушел старик?
— В восемь часов, — ответила жена, — я слышала, как
в монастыре ударили в колокол.
— Хорошо, — проговорил Георгий, — сейчас половина
восьмого, не позднее.
И он замолчал, опять устремив глаза на большую доро-
гу, которая исчезала в лесу.
Я забыл вам сказать, милостивые государыни, что ког-
да сербы подозревают в ком-нибудь вампира, то избегают
называть его по имени или упоминать о нем прямо, ибо
думают, что так его можно вызвать из могилы. Вот почему
Георгий, когда говорил об отце, уже некоторое время на-
звал его не иначе как «старик».
186

Молчание продолжалось еще несколько минут. Вдруг
один из мальчиков, дернув Зденку за передник, спросил:
— Тетя, а когда дедушка придет домой?
В ответ на столь неуместный вопрос Георгий дал ре-
бенку пощечину.
Мальчик заплакал, а его младший брат, и удивленный
и испуганный, спросил:
— А почему нам нельзя говорить о дедушке?
Новая пощечина — и он тоже примолк. Оба мальчика
заревели, а взрослые перекрестились.
Но вот часы в монастыре медленно пробили восемь.
Едва отзвучал первый удар, как мы увидели человеческую
фигуру, появившуюся из лесу и направившуюся в нашу
сторону.
— Он! — воскликнули в один голос Зденка, Петр и их
невестка. — Слава тебе господи!
— Господи, сохрани и помилуй нас! — торжественно
приговорил Георгий. — Как знать, прошло ли уже или не
прошло десять дней?
Все в ужасе посмотрели на него. Человек между тем
все приближался к нам. Это был высокий старик с белыми
усами, с лицом бледным и строгим; двигался он с трудом,
опираясь на палку. По мере того как он приближался, Ге-
оргий становился все мрачней. Подойдя к нам, старик ос-
тановился и обвел свою семью взглядом как будто невидя-
щих глаз — до того они были у него тусклые и впалые.
— Что ж это, — сказал он, — никто не встает, никто не
встречает меня? Что вы все молчите? Иль не видите, что я
ранен?
Тут я заметил, что у старика левый бок весь в крови.
— Да поддержи отца, — сказал я Георгию, — а ты,
Зденка, напоила бы его чем-нибудь, ведь он того гляди
упадет.
— Отец, — промолвил Георгий, подойдя к Горче, —
покажи свою рану, я в этом знаю толк, перевяжу тебя...
Он только взялся за его одежду, но старик грубо оттолк-
нул его и обеими руками схватился за бок:
— Оставь, коли не умеешь, больно мне!
— Так ты в сердце ранен! — вскричал Георгий и весь
побледнел. — Скорей, скорей раздевайся, так надо — слы-
шишь!
Старик вдруг выпрямился во весь рост.
187

— Берегись, — сказал он глухо, — дотронешься до
меня — прокляну!
Петр встал между отцом и Георгием.
— Оставь его, — сказал он, — ты же видишь, больно
ему.
— Не перечь, — проговорила жена, — знаешь ведь, он
этого никогда не терпел.
В эту минуту мы увидели стадо, возвращающееся с
пастбища в облаке пыли. То ли пес, сопровождавший ста-
до, не узнал старика хозяина, то ли другая была причина,
но едва только он завидел Горчу, как остановился, ощети-
нился и начал выть, словно бы ему что-то показалось.
— Что с этим псом? — спросил старик, серчая все бо-
лее. — Что все это значит? За десять дней, что меня не
было, неужто я так переменился, что и собственный пес
меня не узнает?
— Слышишь? — сказал свой жене Георгий.
— А что?
— Сам говорит, что десять дней прошло!
— Да нет же, ведь он в срок воротился!
— Ладно, ладно, я уж знаю, что делать.
Пес не переставая выл.
— Застрелить его! — крикнул Горча. — Это я приказы-
ваю — слышите!
Георгий не пошевелился, а Петр со слезами на глазах
встал, взял отцовскую пищаль и выстрелил в пса — тот
покатился в пыли.
— А был он мой любимец, — проговорил он совсем
тихо. — С чего это отец велел его застрелить?
— Он того заслужил, — ответил Горча. — Ну, стало
свежо, в дом пора!
Тем временем Зденка приготовила питье для старика,
вскипятив водку с грушами, с медом и с изюмом, но он с
отвращением его оттолкнул. Точно так же он отверг и блюдо
с пловом, которое ему подал Георгий, и уселся около оча-
га, бормоча сквозь зубы что-то невнятное.
Потрескивали сосновые дрова, и дрожащие отблески
огня падали на его лицо, такое бледное, такое изможден-
ное, что, если бы не это освещение, его вполне можно было
принять за лицо покойника. Зденка к нему подсела и ска-
зала:
— Ты, отец, ни есть не хочешь, ни спать не ложишься.
Может, расскажешь, как ты охотился в горах.
188

Девушка знала, что эти слова затронут у старика са-
мую чувствительную струну, так как он любил поговорить
о боях и сражениях. И в самом деле, на его бескровных
губах появилось что-то вроде улыбки, хотя глаза смотрели
безучастно, и он ответил, гладя ее по чудесным белокурым
волосам:
— Ладно, дочка, ладно, Зденка, я тебе расскажу, что со
мной было в горах. Только уж как-нибудь в другой раз, а
то сегодня я устал. Одно скажу — нет в живых Алибека, и
убил его я. А ежели кто сомневается, — прибавил старик,
окидывая взглядом свою семью, — есть чем доказать!
И он развязал мешок, висевший у него за спиной, и
вытащил окровавленную голову, с которой, впрочем, его
собственное лицо могло поспорить мертвенно-бледным
цветом кожи! Мы с ужасом отвернулись, а Горча отдал ее
Петру и сказал:
— На, прицепи над нашей дверью — пусть знает вся-
кий, кто пройдет мимо дома, что Алибек убит и никто боль-
ше не разбойничает на дороге, кроме разве султанских
янычар!
Петр, подавляя отвращение, исполнил, что было при-
казано.
— Теперь понимаю, — сказал он, — бедный пес выл
оттого, что почуял мертвечину!
— Да, почуял мертвечину, — мрачно повторил Геор-
гий, который незадолго перед тем незаметно вышел, а те-
перь вернулся: в руке он держал какой-то предмет, который
тут же поставил в угол — как мне показалось, это был кол.
— Георгий, — вполголоса сказала ему жена, — да не-
ужто ты...
— Брат, что ты затеял? — заговорила и сестра. — Да
нет, нет, ты этого не сделаешь, верно?
— Не мешайте, — ответил Георгий, — я знаю, что мне
делать, и что надо — то сделаю.
Тем временем настала ночь, и семья ушла спать в ту
часть дома, которую от моей комнаты отделяла лишь тон-
кая стенка. Признаюсь, что все, чему я вечером был свиде-
тель, сильно на меня подействовало. Свеча уже не горела,
а в маленькое низенького окошко возле самой моей посте-
ли вовсю светила луна, так что на пол и на стены ложи-
лись белые пятна вроде тех, что падают сейчас здесь, в
гостиной, где мы с вами сидим, милостивые государыни. Я
хотел заснуть, но не мог. Свою бессонницу я приписал
189

влиянию лунного света и стал искать, чем бы завесить окно,
но ничего не нашел. Тут за перегородкой глухо послыша-
лись голоса, и я прислушался.
— Ложись, жена, — сказал Георгий, — и ты, Петр, ло-
жись, и ты, Зденка. Ни о чем не беспокойтесь, я посижу за
вас.
— Да нет, Георгий, — отвечала жена, — уж скорее мне
сидеть, ты прошлую ночь работал, — наверно, устал. Да и
так мне надо приглядеть за старшим мальчиком, — ты же
знаешь, ему со вчерашнего нездоровится!
— Будь спокойна и ложись, — говорил Георгий, — я
посижу и за тебя!
— Да послушай, брат, — промолвила теперь нежным,
тихим голосом Зденка, — по мне, так нечего и сидеть. Отец
уже уснул, и смотри, как мирно и спокойно он спит.
— Ничего-то вы обе не понимаете, — возразил Геор-
гий тоном, не допускающим противоречия. — Говорю
вам — ложитесь, а я спать не буду.
Тут воцарилась полная тишина. Вскоре же я почувство-
вал, как отяжелели мои веки, и сон меня одолел.
Но вдруг дверь в комнату как будто медленно отвори-
лась, и на пороге встал Горча. Я, впрочем, скорее догады-
вался об этом, чем видел его, потому что там, откуда он
вышел, было совершенно темно. Его погасшие глаза — так
мне чудилось — старались проникнуть в мои мысли и сле-
дили за тем, как подымается и опускается моя грудь. По-
том он сделал шаг, еще — другой, затем, с чрезвычайной
осторожностью, неслышно ступая, стал подходить ко мне.
Вот одним прыжком он очутился у моей кровати. Я испы-
тывал невыразимое чувство гнета, но неодолимая сила ско-
вывала меня. Старик приблизил ко мне свое мертвенно-
бледное лицо и так низко наклонился надо мною, что я
словно ощущал его трупное дыхание. Тогда я сделал
сверхъестественное усилие и проснулся весь в поту. В ком-
нате не было никого, но, бросив взгляд на окно, я ясно
увидел старика Горчу, который снаружи прильнул лицом
к стеклу и не сводил с меня своих страшных глаз. У меня
хватило силы, чтобы не закричать, и самообладания, что-
бы не подняться с постели, как если бы я ничего и не ви-
дел. Старик, однако, приходил, по-видимому, лишь удосто-
вериться, что я сплю, по крайней мере, он и не пытался
войти ко мне и, внимательно на меня поглядев, отошел от
окна, но я услышал, как он ходит в соседней комнате. Ге-
190

оргий заснул и храпел так, что стены чуть не сотрясались.
В эту минуту кашлянул ребенок, и я различил голос Горчи,
он спрашивал:
— Ты, малый, не спишь?
— Нет, дедушка, — отвечал мальчик, — мне бы с тобой
поговорить.
— А, поговорить со мной? А о чем поговорить?
— Ты бы мне рассказал, как ты воевал с турками, — я
бы тоже пошел воевать с турками!
— Я, малый, так и думал и принес тебе маленький ята-
ган — завтра дам.
— Ты, дедушка, лучше дай сейчас — ведь ты не спишь.
— А почему ты, малый, раньше не говорил, пока свет-
ло было?
— Отец не позволил.
— Бережет тебя отец. А тебе, значит, скорее хочется
ятаганчик?
— Хочется, да только не здесь, а то вдруг отец про-
снется!
— Так где же?
— А давай выйдем, я буду умный, шуметь не стану.
Мне словно послышался отрывистый глухой смех ста-
рика, а ребенок начал, кажется, вставать. В вампиров я не
верил, но после кошмара, только что посетившего меня,
нервы у меня были напряжены, и я, чтобы ни в чем не
упрекать себя позднее, поднялся и ударил кулаком в сте-
ну. Этим ударом можно было бы, кажется, разбудить всех
семерых спящих, но хозяева, очевидно, и не услышали
моего стука. С твердой решимостью спасти ребенка я бро-
сился к двери, но она оказалась запертой снаружи, и зам-
ки не поддавались моим усилиям. Пока я еще пытался вы-
садить дверь, и я увидел в окно старика, проходившего с
ребенком на руках.
— Вставайте, вставайте! — кричал я что было мочи и
бил кулаком в перегородку. Тут только проснулся Геор-
гий.
— Где старик? — спросил он.
— Скорей беги, — крикнул я ему, — он унес мальчика!
Георгий ударом ноги выломал дверь, которая, так же
как моя, была заперта снаружи, и побежал к лесу. Мне
наконец удалось разбудить Петра, невестку его и Зденку.
Мы все вышли из дому и немного погодя увидели Георгия,
который возвращался уже с сыном на руках. Он нашел
191

его в обмороке на большой дороге, но ребенок скоро
пришел в себя, и хуже ему как будто не стало. На рас-
спросы он отвечал, что дед ничего ему не сделал, что
они вышли просто поговорить, но на воздухе у него за-
кружилась голова, а как это было — он не помнит. Ста-
рик же исчез.
Остаток ночи, как нетрудно себе представить, мы про-
вели уже без сна.
Утром мне сообщили, что по Дунаю, пересекавшему
дорогу в четверти мили от деревни, начал идти лед, как это
всегда бывает здесь в исходе осени и ранней весной. Пе-
реправа на несколько дней была закрыта, и мне было не-
чего думать об отъезде. Впрочем, если б я и мог ехать,
меня удержало бы любопытство, к которому присоединя-
лось и более могущественное чувство. Чем больше я видел
Зденку, тем сильнее меня к ней влекло. Я, милостивые го-
сударыни, не из числа тех, кто верит в страсть внезапную
и непобедимую, примеры которой нам рисуют романы, но
я полагаю, что есть случаи, когда любовь развивается быс-
трее, чем обычно. Своеобразная прелесть Зденки, это стран-
ное сходство с герцогиней де Грамон, от которой я бежал
из Парижа и которую вновь встретил здесь в таком живо-
писном наряде, говорящую на чуждом и гармоничном на-
речии, эта удивительная складочка на лбу, ради которой я
во Франции тридцать раз готов был поставить жизнь на
карту, все это, вместе с необычностью моего положения и
таинственностью всего, что происходило вокруг, повлия-
ло, должно быть, на зреющее в моей душе чувство, кото-
рое при других обстоятельствах проявилось бы, может быть,
лишь смутно и мимолетно.
Днем я услышал, как Зденка разговаривала со своим
младшим братом.
— Что же ты обо всем этом думаешь, — спрашивала
она, — неужто и ты подозреваешь отца?
— Подозревать не решусь, — отвечал ей Петр, — да к
тому же и мальчик говорит, что он ему плохого не сделал.
А что нет его — так ты ведь знаешь, он всегда так уходил и
отчета не давал.
— Да, знаю, — сказала Зденка, — а коли так, надо его
спасти: ведь ты знаешь Георгия...
— Да, да, верно. Говорить с ним нечего, но мы спрячем
кол. А другого он не найдет: в горах с нашей стороны ни
одной осины нет!
192

— Ну да, спрячем кол, только детям об этом — ни сло-
ва, а то они еще начнут болтать при Георгии.
— Нет, ни слова им, — сказал Петр, и они расстались.
Пришла ночь, а о старике Горче ничего не было слыш-
но. Я, как и накануне, лежал на кровати, а луна вовсю
освещала мою комнату. Уже когда сон начал туманить мне
голову, я вдруг словно каким-то чутьем уловил, что старик
приближается. Я открыл глаза и увидел его мертвенное
лицо, приближавшееся к окну.
Теперь я хотел подняться, но это оказалось невозмож-
ным. Все мое тело было словно парализовано. Пристально
оглядев меня, старик удалился, и я слышал, как он обходил
дом и тихо постучал в окно той комнаты, где спали Геор-
гий и его жена. Ребенок в постели заворочался и застонал
во сне. Несколько минут стояла тишина, потом я снова
услышал стук в окно. Ребенок опять застонал и проснулся.
— Это ты, дедушка? — спросил он.
— Я, — ответил глухой голос, — принес тебе ятаганчик.
— Только мне уйти нельзя, отец запретил!
— Тебе и не надо уходить, открой окошко да поцелуй
меня!
Ребенок встал, и было слышно, как открывается окно.
Тогда, призвав на помощь все мои силы, я вскочил с по-
стели и начал стучать в стену. Мгновенье спустя Георгий
уже был на ногах. Он выругался, жена его громко вскрик-
нула, и вот уже вся семья собралась вокруг ребенка, ле-
жавшего без сознания. Горча исчез, как и накануне. Мы
общими стараниями привели мальчика в чувство, но он
очень был слаб и дышал с трудом. Он, бедный, не знал, как
случился с ним обморок. Мать его и Зденка объясняли это
тем, что ребенок испугался, когда его застали вместе с де-
дом. Я молчал. Но мальчик успокоился, и все, кроме Геор-
гия, опять улеглись.
Незадолго до рассвета я услыхал, как Георгий будит
жену, и они заговорили шепотом. К ним пришла и Зденка,
и я услышал, как она и ее невестка плачут.
Ребенок лежал мертвый.
Не стану распространяться о горе семьи. Никто, одна-
ко, не обвинял в случившемся старика Горчу. По крайней
мере, открыто об этом не говорили.
Георгий молчал, но в выражении его лица, всегда не-
сколько мрачном, теперь было и что-то страшное. В тече-
ние двух дней старик не появлялся. В ночь на третьи сутки
193

(после похорон ребенка) мне послышались шаги вокруг
дома и старческий голос, который звал меньшого мальчи-
ка. Мне также показалось на мгновение, что старик Горча
прижался лицом к окну, но я не смог решить, было ли это
в действительности, или то была игра воображения, пото-
му что в ту ночь луна скрывалась за облаками. Все же я
счет своим долгом сказать об этом Георгию. Он расспро-
сил мальчика, и тот ответил, что и вправду слышал, как его
звал дед, и видел, как он глядел в окошко. Георгий строго
приказал сыну разбудить его, если старик покажется еще.
Все эти обстоятельства не мешали мне чувствовать к
Зденке нежность, которая все больше усиливалась.
Днем мне не привелось говорить с нею наедине. Когда
же настала ночь, у меня при мысли о скором отъезде сжа-
лось сердце. Комната Зденки была отделена от моей сеня-
ми, которые с одной стороны выходили на улицу, с дру-
гой — во двор.
Мои хозяева уже легли спать, когда мне пришло в го-
лову пойти побродить вокруг, чтобы немного рассеяться.
Выйдя в сени, я заметил, что дверь в комнату Зденки при-
отворена.
Невольно я остановился. Шорох платья, такой знако-
мый, заставил биться мое сердце. Потом до меня донес-
лись слова песни, напеваемой вполголоса. То было проща-
ние сербского короля со своей милой, от которой он уходил
на войну.
«„Молодой ты мой тополь, — говорил старый король, —
я на войну ухожу, а ты забудешь меня.
Стройны и гибки деревья, что растут у подножья горы,
но стройнее и гибче юный твой стан!
Красны ягоды рябины, что раскачивает ветер, но ягод
рябины краснее губы твои!
А я-то — что старый дуб без листьев, и пены Дуная
моя борода белей!
И ты, сердце мое, меня забудешь, и умру я с тоски,
потому что враг не посмеет убить старого короля!"
И промолвила ему красавица: „Клянусь — не забуду
тебя и останусь верна тебе, а коли клятву нарушу, приди
ко мне из могилы и высоси кровь моего сердца".
И сказал старый король: „Пусть будет так!" И ушел на
войну. И скоро красавица его забыла!..»
Тут Зденка остановилась, словно ей было боязно кон-
чать песню. Я не в силах был сдержаться. Этот голос, та-
194

кой нежный, такой задушевный, был голос самой герцоги-
ни де Грамон... Я, не раздумывая, толкнул дверь и вошел.
Зденка только что сняла с себя нечто вроде казакина, ка-
кой в тех местах носят женщины. На ней оставалась те-
перь шитая золотом и красным шелком сорочка и стяну-
тая у талии простая клетчатая юбка. Ее чудесные белокурые
косы были расплетены, и вот так, полуодетая, она была
еще краше, чем обычно. Не рассердившись на мое внезап-
ное появление, она все же, казалось, была смущена и слег-
ка покраснела.
— Ах, — сказала она мне, — зачем ты пришел, ведь
коли нас увидят — что обо мне подумают?
— Зденка, сердце мое, — отмечал я ей, — не бойся:
лишь кузнечик в траве да жук на лету могут услышать, что
я скажу тебе.
— Нет, милый, иди скорей, иди! Застанет нас мой
брат — я тогда погибла.
— Нет, Зденка, я уйду только тогда, когда ты мне по-
обещаешь, что будешь меня любить всегда, как красавица
обещала королю в той песне. Я скоро уеду, Зденка, и как
знать, когда мы опять увидимся? Зденка, ты дороже мне
моей души, моего спасения... И жизнь моя и кровь — твои.
Неужели ты за это не подаришь мне один час?
— Всякое может случиться за один час, — задумчиво
ответила Зденка, но не отняла у меня своей руки. — Не
знаешь ты моего брата, — прибавила она и вздрогнула, —
уж я чувствую — придет он.
— Успокойся, моя Зденка, — сказал я в ответ, — брат
твой устал от бессонных ночей, его убаюкал ветер, что
играет листвой. Сон его глубок, ночь длинна, и я прошу
тебя — побудь со мной час! А потом — прости... может
быть, навсегда!
— Нет, нет, только не всегда! — с жаром сказала Зден-
ка и тут же отпрянула от меня, словно испугавшись своего
же голоса.
— Ах, Зденка, — воскликнул я, — я вижу одну тебя,
слышу одну тебя, я уже себе не господин, а покорен ка-
кой-то высшей силе — прости мне, Зденка!
И я, как безумный, прижал ее к сердцу.
— Ах нет, ты мне не друг, — проговорила она, вырвав-
шись из моих объятий, и забилась в дальний угол. Не знаю,
что я ей ответил, так как и сам испугался своей смелос-
ти — не потому, чтобы иногда в подобных обстоятельствах
195

она не приносила мне удачи, а потому, что мне даже и в
пылу страсти чистота Зденки продолжала внушать глубо-
кое уважение.
Вначале я, правда, вставил было несколько галантных
фраз из числа тех, которые встречали невраждебный при-
ем у красавиц минувшего времени, но, устыдившись тут
же, отказался от них, видя, что девушка в простоте своей
не может понять тот смысл, который вы, милостивые госу-
дарыни, судя по вашим улыбкам, угадали с полуслова.
Так я и стоял перед ней и не знал, что сказать, как
вдруг заметил, что она вздрогнула и в ужасе глядит на окно.
Я посмотрел в ту же сторону и ясно различил лицо Горчи,
который не двигаясь следил за нами.
В тот же миг я почувствовал, как чья-то тяжелая рука
опускается мне на плечо. Я обернулся. Это был Георгий.
— Ты что тут делаешь? — спросил он меня.
Озадаченный этим резким вопросом, я только показал
рукой на его отца, который смотрел на нас в окно и скрыл-
ся, как только Георгий его увидал.
— Я услышал шаги старика, — сказал я, — и пошел
предупредить твою сестру.
Георгий посмотрел на меня так, словно хотел прочи-
тать мои сокровеннейшие мысли. Потом взял меня за руку,
привел в мою комнату и, ни слова не сказав, ушел.
На следующий день семья сидела у дверей дома за сто-
лом, уставленным всякой молочной снедью.
— Где мальчик? — спросил Георгий.
— На дворе, — ответила мать, — играет себе один в
свою любимую игру, будто воюет с турками.
Не успела она проговорить эти слова, как перед нами,
к нашему величайшему удивлению, появилась высокая
фигура Горчи; он, выйдя из лесу, медленно подошел к нам
и сел к столу, как это уже было в день моего приезда.
— Добро пожаловать, батюшка, — еле слышно проле-
петала невестка.
— Добро пожаловать, — тихо повторили Зденка и Петр.
— Отец, — голосом твердым, но меняясь в лице, про-
изнес Георгий, — мы тебя ждем, чтобы ты прочел молитву!
Старик, нахмурив брови, отвернулся.
— Молитву, и тотчас же! — повторил Георгий. — Пе-
рекрестись — не то, клянусь святым Георгием...
Зденка и невестка склонились к старику, умоляя про-
читать молитву.
196

— Нет, нет, нет, — сказал старик, — не властен он мне
приказывать, а коли потребует еще раз, прокляну!
Георгий вскочил и побежал в дом. Он сразу же и вер-
нулся — взгляд его сверкал бешенством.
— Где кол? — крикнул он. — Где вы спрятали кол?
Зденка и Петр переглянулись.
— Мертвец! — обратился тогда Георгий к старику. —
Что ты сделал с моим старшим? Отдай мне сына, мертвец!
И он, пока говорил, все более и более бледнел, а глаза
его разгорались все ярче.
Старик смотрел на него злым взглядом и не двигался.
— Кол! Где кол! — крикнул Георгий. — Кто его спря-
тал, тот и в ответе за все горе, что нас ждет!
В тот же миг мы услышали веселый звонкий смех мень-
шого мальчика, и он тут же появился верхом на огромном
колу, который волочил за собой, слабеньким детским го-
лоском испуская тот воинственный клич, с каким сербы
бросаются на неприятеля.
Глаза у Георгия так и вспыхнули. Он вырвал у мальчи-
ка кол и ринулся на отца. Тот дико завыл и побежал в
сторону леса с такой быстротой, которая для его возраста
казалась сверхъестественной.
Георгий гнался за ним по полю, и мы скоро потеряли
их из виду.
Уже зашло солнце, когда Георгий возвратился домой,
бледный как смерть и с взъерошенными волосами. Он сел
у очага, и зубы у него, кажется, стучали. Никто не решал-
ся расспросить его. Но вот настал час, когда семья обык-
новенно расходилась; он теперь, по-видимому, вполне ов-
ладел собою и, отведя меня в сторону, сказал как ни в чем
не бывало:
— Дорогой гость, был я на реке. Лед прошел, помехи в
дороге нет, теперь ты можешь ехать. Прощаться с нашими
нечего, — прибавил он, бросив взгляд на Зденку. — Дай
тебе Бог всякого счастья (так они велели тебе сказать), да
и ты, даст Бог, не помянешь нас лихом. Завтра чуть свет
уж лошадь твоя будет стоять оседланная и проводник тебя
будет ждать. Прощай, может, вспомнишь когда своих хо-
зяев, и уж не сердись, коли жилось тут не так спокойно,
как бы надо было.
Жесткие черты лица Георгия в ту минуту выражали
почти что дружелюбие. Он проводил меня в комнату и в
197

последний раз пожал мне руку. Потом он снова вздрогнул,
и зубы у него застучали, словно бы от холода.
Оставшись один, я, как вы легко можете себе предста-
вить, и не подумал ложиться спать. Меня одолевали мыс-
ли. В жизни я любил уже не раз. Знал я и порывы нежно-
сти, приступы досады и ревности, но никогда еще, даже
расставаясь с герцогиней де Грамон, я не испытывал та-
кой скорби, какая сейчас терзала мне сердце. Не взошло и
солнце, я уже оделся по-дорожному и хотел было попы-
таться в последний раз увидеть Зденку. Но Георгий ждал
меня в сенях. Исчезла всякая возможность даже взглянуть
на нее.
Я вскочил на лошадь и пустил ее во весь опор. Я давал
себе обещание на обратном пути из Ясс заехать в эту де-
ревню, и такая надежда, пусть самая отдаленная, мало-по-
малу рассеяла мои заботы. Я уже с удовольствием думал о
том, как вернусь, и воображение рисовало мне всякие под-
робности, но вдруг резким движением лошадь чуть не вы-
била меня из седла. Тут она стала как вкопанная, вытянула
передние ноги и тревожно фыркнула, как бы давая знать о
близкой опасности. Я внимательно осмотрелся и в сотне
шагов увидел волка, который рылся в земле. Так как я его
вспугнул, он побежал, а я вонзил шпоры в бока лошади и
заставил ее тронуться с места. А там, где стоял волк, я
теперь увидел свежевырытую могилу. Мне также показа-
лось, что из земли, разрытой волком, на несколько верш-
ков выступал кол. Этого, однако, я не утверждаю с уверен-
ностью, так как быстро проскакал мимо того места.
Маркиз замолк и взял щепотку табаку.
— И это все? — спросили дамы.
— Увы, нет! — ответил г-н д'Юрфе. — То, что осталось
досказать вам, — мое мучительнейшее воспоминание, и я
дорого бы дал, чтобы расстаться с ним.
Дела, по которым я приехал в Яссы, задержали меня
там дольше, чем я предполагал. Я завершил их лишь через
полгода. И что же? Печально сознавать, и все же нельзя
не признать ту истину, что нет на свете долговечных чувств.
Успех моих переговоров, одобрения, которые я получал от
версальского кабинета, словом, политика, та противная
политика, что так надоела нам за последнее время, в конце
концов приглушила для меня воспоминание о Зденке. К
тому же и супруга молдавского господаря, женщина очень
198

красивая и в совершенстве владевшая нашим языком, с
первых же дней моего приезда удостоила меня чести, ока-
зывая мне особое предпочтение перед другими молодыми
иностранцами, находившимися тогда в Яссах. Меня, вос-
питанного в правилах французской галантности, с галльс-
кой кровью в жилах, просто возмутила бы самая мысль о
том, чтобы ответить неблагодарностью на выражаемую мне
благосклонность. И я со всей учтивостью принимал знаки
внимания, проявляемого ко мне, а чтобы получить возмож-
ность лучше защищать права и интересы Франции, я и на
все права, и на все интересы господаря начал смотреть
как на свои собственные.
Когда меня отозвали в Париж, я избрал ту же дорогу,
какой и прибыл в Яссы.
Я не думал уже ни о Зденке, ни о ее семье, как вдруг
однажды вечером, проезжая полями, услыхал звук коло-
кбла, ударившего восемь раз. Этот звон мне был как будто
знаком, и проводник сообщил мне, что звонили неподале-
ку в монастыре. Я спросил, как он называется, и узнал, что
это — монастырь «Божьей матери дубравной». Я пришпо-
рил коня, и немного спустя мы уже стучали в монастырс-
кие ворота. Монах впустил нас и повел в помещение, от-
веденное для путешественников. В нем оказалось столько
паломников, что у меня пропала всякая охота ночевать
здесь, и я спросил, удастся ль мне найти пристанище в
деревне.
— Пристанище-то найдется, — ответил с глубоким вздо-
хом отшельник, — пустых домов там вдоль — а все про-
клятый Горча!
— Как это понимать? — спросил я. — Старик Горча
все еще жив?
— Да нет, он-то похоронен взаправду, и в сердце —
кол! Но он у Георгиева сына высосал кровь. Мальчик и
вернулся ночью, плакал под дверью, ему, мол, холодно и
домой хочется. У дуры-матери, хоть она сама его и хоро-
нила, не хватило духа прогнать мальчика на кладбище, —
она и впустила его. Тут он набросился на нее и высосал у
нее всю кровь. Когда ее тоже похоронили, она вернулась
и высосала кровь у меньшого мальчика, потом — у мужа, а
потом у деверя. Всем — один конец.
— А Зденка? — спросил я.
— Ах, она от горя с ума сошла, бедняжка, — уж лучше
и не говорить!
199

В этом ответе была какая-то неопределенность, но пе-
респросить я не решился.
— Вурдалаки — это как зараза, — продолжал отшель-
ник и перекрестился, — сколько уж семей в деревне пост-
радало, сколько их вымерло до последнего человека, и вы
меня послушайтесь и переночуйте в монастыре, а не то,
даже коли вас в деревне не съедят вурдалаки, вы от них
все равно такого страху натерпитесь, что поседеете преж-
де, чем я прозвоню к заутрене. Я, — продолжал он, — все-
го лишь бедный монах, но путешественники сами от щед-
рот своих дают столько, что и я могу позаботиться о них.
Есть у меня отменный сыр, изюм такой, что посмотреть на
него — слюнки потекут, да несколько бутылок токайско-
го — не хуже того, что изволит пить сам святейший патри-
арх.
В эту минуту на моих глазах отшельник словно превра-
щался в трактирщика. Он, как мне подумалось, нарочно
порассказал мне небылиц, чтобы дать мне случай сделать
нечто угодное небесам и уподобиться щедротами тем пу-
тешественникам, которые святому мужу столько дают, что
и он может позаботиться о них.
Да и самое слово «страх» производило на меня то же
действие, что звуки трубы на боевого коня. Мне себя было
бы стыдно, если бы я не отправился немедленно. Провод-
ник мой, весь дрожа, просил позволения остаться здесь —
это я охотно разрешил.
Мне потребовалось с полчаса, чтобы доехать до дерев-
ни. Она, как выяснилось, была безлюдна. Ни в одном окош-
ке не блестел огонь, нигде не слышалась песня. В тишине
проехал я мимо всех этих домов, по большей части знако-
мых мне, и остановился перед домом Георгия. То ли под-
давшись чувствительным воспоминаниям, то ли движимый
своей молодой смелостью, но я решил переночевать тут.
Я соскочил с лошади и постучал в ворота. Никто не
отзывался. Я толкнул ворота, они под визг петель откры-
лись, и я вошел во двор.
Не расседлывая лошадь, я привязал ее под навесом,
где оказался достаточный для ночи запас овса, и направил-
ся прямо в дом.
Ни одна дверь не была затворена, а между тем все ком-
наты казались нежилыми. Только комната Зденки имела
такой вид, как будто ушли из нее лишь вчера. На постели
были брошены платья. На столе в лунном свете блестело
200

несколько драгоценных вещиц, подаренных мною, и сре-
ди них я заметил эмалевый крестик, который я купил в
Пеште. Сердце у меня невольно сжалось, хотя любовь уже
и прошла. Как бы то ни было, я закутался в плащ и улегся
на постель. Скоро меня одолел сон. Того, что мне снилось,
я не помню в подробностях, но знаю, что видел Зденку,
прелестную, простодушную, любящую, как прежде. Глядя
на нее, я упрекал себя в черствости и в непостоянстве.
Как я мог, спрашивал я себя, как я мог бросить это милое
дитя, которое меня любило, как мог я ее забыть? Вскоре
мысль о ней слилась с мыслью о герцогине де Грамон, и в
этих двух образах мне уже представлялась одна и та же
женщина. Я пал к ногам Зденки и молил ее о прощении.
Все мое существо, всю мою душу охватило невыразимое
чувство грусти и любви.
Вот это мне и снилось, как вдруг меня наполовину про-
будил некий гармоничный звук, подобный шелесту нивы,
по которой пробегает ветерок. Мне будто слышался мело-
дичный звон колеблемых колосьев, и пение птиц слива-
лось с рокотом водопада и с шелестом листвы. Потом все
эти неясные звуки мне представились не чем иным, как
шорохом женского платья, и на этой догадке я остановил-
ся. Открыв глаза, я увидел Зденку около своего ложа. Луна
сверкала так ярко, что теперь я до мельчайших подробно-
стей мог во всей их прелести различить дорогие мне ког-
да-то черты, а что они значили для меня — это впервые
мне дал почувствовать мой сон. Зденка, оказывается, и
похорошела и развилась. Она точно так же была полуоде-
та, как и в прошлый раз, когда я видел ее одну, — в про-
стой сорочке, вышитой золотом и шелком, и в юбке, туго
стянутой у талии.
— Зденка! — сказал я, подымаясь с постели. — Зденка,
ты ли это?
— Да, это я, — отвечала она голосом тихим и печаль-
ным, — это я, твоя Зденка, которую ты забыл. Ах, зачем ты
не вернулся раньше? Теперь всему конец, тебе надо ско-
рее уезжать; еще минута — и ты пропал! Прощай, милый,
прощай навсегда!
— Зденка, — сказал я, — у тебя, мне говорили, много
было горя. Иди ко мне, побеседуем — так тебе станет легче!
— Ах, милый, — промолвила она, — не всему надо ве-
рить, что про нас говорят, но только поезжай, поезжай
скорей, а коли останешься — гибели не миновать.
201

— Да что это за беда мне угрожает, Зденка? И неуже-
ли нельзя мне пробыть и часа, одного только часа, чтобы
поговорить с тобой?
Зденка вздрогнула, и какая-то странная перемена со-
вершилась в ней.
— Да, — произнесла она, — час, один только час —
верно ведь? — как в тот раз, когда я пела песню про старо-
го короля, а ты пришел вот в эту комнату? Ты про то гово-
ришь? Хорошо же, пускай, пробудь со мной час! Нет, нет, —
опомнилась она вдруг, — уходи, уходи! Уходи скорей, слы-
шишь, беги!.. Да беги же, пока не поздно!
Черты ее одушевляла какая-то дикая энергия.
Я не мог объяснить себе причину, которая заставляла
ее так говорить, но Зденка была так хороша, что я решил,
не слушаясь ее, остаться. Она же, уступив наконец моим
просьбам, уселась рядом со мной, заговорила о прошлом
и, краснея, призналась, что полюбила меня сразу, как уви-
дела. Мне между тем становилась постепенно заметной
огромная перемена, которая с ней произошла. Ее былая
сдержанность сменилась какой-то странной вольностью в
обращении. Во взгляде ее, когда-то таком застенчивом,
появилось что-то дерзкое. И по тому, как она держалась со
мной, я с изумлением понял, что в ней мало осталось от
той скромности, которая отличала ее некогда.
«Неужели же, — думал я, — Зденка не была той чис-
той и невинной девушкой, какой она казалась два года тому
назад? Неужели она только притворялась из страха перед
братом? Неужели я так грубо был обманут добродетель-
ной внешностью? Но тогда почему же она уговаривала меня
уехать? Или это, чего доброго, какое-то утонченное кокет-
ство? А я еще думал, что знаю ее! Но все равно! Если
Зденка и не Диана, какою я воображал ее себе, то я могу
сравнить ее с другой богиней, не менее очаровательной, и,
ей-богу же, роль Адониса я предпочту роли Актеона!»
Если эта классическая фраза с которой я обратился к
самому себе, покажется вам старомодной, милостивые го-
сударыни, то примите в соображение, что я рассказываю
вам о делах, случившихся в лето господне тысяча семьсот
пятьдесят девятое. Мифология занимала тогда все умы, а я
не имел притязаний на то, чтобы опередить свой век. Все с
тех пор изменилось, а в не столь давние времена револю-
ция, упразднив воспоминания язычества, равно как и хри-
стианскую веру, поставила на их место богиню Разума.
202

Богиня эта, милостивые государыни, никогда не покрови-
тельствовала мне, если я находился в обществе, подобном
вашему, а в то время, о котором я повествую, я был менее,
чем когда-либо, склонен приносить ей жертвы. Я всецело
отдался чувству, которое влекло меня к Зденке, а она заиг-
рывала со мной, и я весело отвечал ей в том же духе. Про-
шло уже некоторое время, как мы находились в такой упо-
ительной близости друг к другу, но вот, примерив Зденке
забавы ради все ее драгоценности, я собрался надеть ей на
шею эмалевый крестик, который нашел на столе. Зденка
вздрогнула и отшатнулась.
— Милый, довольно ребячиться, — сказала она, — ос-
тавь эти побрякушки, поговорим лучше о тебе, о твоих
делах!
Ее замешательство навело меня на всякие мысли. Вни-
мательней приглядываясь к ней, я заметил, что на шее у
нее не было, как раньше, всех тех образков, ладанок, кото-
рые сербы в великом множестве носят с детства до самой
смерти.
— Зденка, — спросил я, — где образки, что ты носила
на шее?
— Потеряла, — с раздражением в голосе ответила она
и тотчас заговорила о другом.
Во мне заговорило какое-то темное предчувствие, я не
сразу его и осознал. Я уже собрался уходить, но Зденка
удерживала меня.
— Как же это, — сказала она, — ты просил меня по-
быть с тобой час, а уж хочешь ехать!
— Ты права была, Зденка, что уговаривала меня ехать;
я как будто слышу шум, боюсь, как бы нас не застали!
— Не бойся, милый, все кругом спит, лишь кузнечик в
траве да жук на лету могут услышать, что я скажу тебе!
— Нет, Зденка, нет, надо мне ехать!
— Погоди, погоди, — сказал Зденка, — ты дороже мне
души моей, спасения моего, а ты говорил мне, что жизнь
твоя и кровь — мои!..
— Но брат твой, Зденка, брат — чувствую я, что он
придет.
— Успокойся, сердце мое, брат мой спит, его убаюкал
ветер, что играет листвой. Сон его глубок, ночь длинна, а я
тебя прошу — побудь со мной час!..
Зденка, когда говорила эти слова, была так хороша, что
безотчетный ужас, томивший меня, уже уступил желанью
203

остаться с ней. Все мое существо наполнило чувство, ко-
торое невозможно изобразить, — какая-то смесь боязни и
вожделения. По мере того как моя воля ослабевала, Зден-
ка становилась все нежнее, и я наконец решился уступить,
вместе с тем давая себе слово быть настороже. Однако же
я, как говорил вам только что, бывал всегда благоразумен
лишь наполовину, и, когда Зденка, заметив мою сдержан-
ность, предложила прогнать ночной холод несколькими
стаканами благородного вина, которое, по ее словам, дос-
тала у доброго отшельника, я согласился с такой готовнос-
тью, что она даже улыбнулась. Вино произвело свое дей-
ствие. Неприятное впечатление, вызванное пропажей
образков и ее нежеланием надеть крестик, совершенно рас-
сеялось уже на втором стакане. Зденка в своем небреж-
ном наряде, с чудесными полураспущенными волосами, с
драгоценностями, блестевшими при лунном свете, показа-
лась мне неотразимой. Я уже не сдерживал себя и крепко
ее обнял.
Тут, милостивые государыни, мне было одно из тех та-
инственных откровений, объяснить которые я не сумею,
но в которые я поневоле уверовал — в силу жизненного
опыта, хотя раньше я и не склонен был признавать их.
Зденку я обвил руками с такой силой, что от этого дви-
жения крестик, который я вам показывал и который перед
моим отъездом мне дала герцогиня де Грамон, острием
вонзился мне в грудь. Острая боль, которую я ощутил в
этот миг, явилась для меня как бы лучом света, пронизав-
шего все вокруг. Я посмотрел на Зденку, и мне стало ясно,
что черты ее, все еще, правда, прекрасные, искажены смерт-
ной мукой, что глаза ее не видят и что ее улыбка — лишь
судорога агонии на лице трупа. В тот же миг я почувство-
вал в комнате тлетворный запах — как из непритворенно-
го склепа. Страшная истина предстала мне теперь во всем
своем безобразии, и я, хоть и слишком поздно, вспомнил о
предостережениях монаха. Я понял всю опасность своего
положения и осознал, что все будет зависеть от моей отва-
ги и самообладания. Я отвернулся от Зденки, чтобы не дать
ей заметить ужас, написанный, должно быть, на моем лице.
Тут взгляд мой упал на окно, и я увидел страшного Горчу,
который опирался на окровавленный кол и, не отрываясь,
смотрел на меня глазами гиены. За другим окном вырисо-
вывалось бескровное лицо Георгия, который в эту минуту
до ужаса похож был на отца. Оба они, казалось, следили
204

за каждым моим движением, и я не сомневался, что при
первой же моей попытке бежать они набросятся на меня.
Поэтому я не показал вида, что их заметил, и огромным
усилием воли заставил себя, милостивые государыни, да,
заставил себя расточать Зденке такие же ласки, как и до
этого страшного открытия. В то же время я с тоской и
тревогой думал о том, как вырваться отсюда. Я заметил,
что Горча и Георгий переглядываются со Зденкой и что им
уже надоедает ждать. За стеной мне послышался также и
голос женщины, и крик детей, но такой ужасный, что его
скорее можно было принять за вой диких кошек.
«Пора убираться, — подумал я, — и чем быстрей, тем
лучше».
Обратившись к Зденке, я сказал погромче, так, чтобы
меня услышала ее страшная родня:
— Я, дитя мое, очень устал, хочется лечь и поспать не-
сколько часов, но сперва надо мне сходить посмотреть, не
съел ли мой конь свой овес. Ты, пожалуйста, не уходи и
дождись меня.
Я коснулся губами ее холодных, безжизненных губ.
Лошадь моя, вся в пене, так и рвалась со своей привязи.
Она и не дотронулась до овса, а от ржания, которым она
меня встретила, я весь похолодел: я боялся, как бы оно не
выдало мои намерения. Однако вампиры, слышавшие, на-
верно, мой разговор со Зденкой, еще не встревожились. Я
посмотрел, открыты ли ворота, вскочил в седло и дал коню
шпоры.
Выезжая из ворот, я успел заметить, что сборище вок-
руг дома было весьма многочисленно и что большинство
пришельцев прижималось глазами к стеклам окон. Кажет-
ся, мое внезапное бегство озадачило их сперва, так как
некоторое время я не различал в ночном безмолвии иных
звуков, кроме мерного топота моего коня. Я уже почти
поздравлял себя с удачей, к которой привела меня хит-
рость, как вдруг услышал позади некий шум — точно рев
урагана, разбушевавшегося в горах. Кричали, выли и как
будто спорили друг с другом тысячи голосов. Потом все
они, точно по уговору, умолкли, и слышен стал только
быстрый топот ног, как если бы отряд пехотинцев прибли-
жался беглым шагом.
Я погонял своего коня, немилосердно вонзая ему в бока
шпоры. В крови моей разливался лихорадочный огонь, я
напрягался, делал над собой неимоверные усилия, чтобы
205

сохранить присутствие духа, и вдруг услышал позади себя
голос:
— Погоди, погоди, милый! Ты дороже мне души моей,
спасения моего! Погоди, погоди! Твоя кровь — моя!
И меня сразу же коснулось холодное дыхание, и Зден-
ка сзади меня прыгнула на лошадь.
— Сердце мое, милый мой! — говорила она. — Вижу
одного тебя, одного тебя хочу, я уже себе не госпожа, надо
мной — высшая сила, прости мне, милый, прости!
И, обвивая руками, она пыталась опрокинуть меня на-
зад и укусить за горло. Между нами завязалась страшная
и долгая борьба. Защищался я с трудом, но в конце концов
мне удалось схватить Зденку одной рукой за пояс, дру-
гою — за косы, и, приподнявшись на стременах, я бросил
ее на землю.
Тут силы оставили меня, и начался бред. Тысячи бе-
зумных и ужасных образов, кривляющихся личин пресле-
довали меня. Сперва Георгий и брат его Петр неслись по
краям дороги и пытались перерезать мне путь. Это им не
удавалось, и я уже готов был возрадоваться, как вдруг, обер-
нувшись, увидел старика Горчу, который, опираясь на свой
кол, делал прыжки, подобно тирольцам, что у себя в горах
таким путем переносятся через пропасти. Горча тоже ос-
тался позади. Тогда его невестка, тащившая за собой сво-
их детей, швырнула ему одного из мальчиков, а он поймал
его на острие кола. Действуя колом, как пращой, он изо
всех сил кинул ребенка мне вслед. Я уклонился от удара,
но гаденыш вцепился — не хуже настоящего бульдога —
в шею моего коня, и я с трудом оторвал его. Другого
ребенка мне таким же образом кинули вслед, но он упал
прямо под копыта лошади и был раздавлен. Не помню,
что произошло еще, но когда я пришел в себя, было уже
вполне светло, я лежал на дороге, а рядом издыхал мой
конь.
Так кончилось, милостивые государыни, любовное ув-
лечение, которое должно было бы навсегда отбить у меня
охоту продолжать в том же духе. А стал ли я впоследствии
более благоразумным — об этом вам могли бы рассказать
некоторые из ровесниц ваших бабушек.
Как бы то ни было, я и сейчас содрогаюсь при мысли,
что если бы враги одолели меня, то и я тоже сделался бы
вампиром, но небо того не допустило, и вот, милостивые
государыни, я не только ничуть не жажду вашей крови, но
206

и сам, хоть старик, всегда буду счастлив пролить свою кровь
за вас.
Печатается по изданию: Толстой А.К. Избранное. —
М., 1986. — С. 218-246.
Несколько лет назад в од-
ном из американских журналов
была напечатана заметка о том,
как на глазах толпы умирал
мальчик, оказавшись в зоне то-
ка высокого напряжения. Под-
ростка можно было спасти, но
никто из очевидцев этой траге-
дии не ступил и шагу. Все были
буквально заворожены карти-
ной мучительно длящейся аго-
нии. Свидетели, как выясни-
лось, наблюдали за этим эпизо-
дом и оценивали его так, словно
все это многократно и в разных
ракурсах уже развертывалось
на домашнем экране.
Представим себя на мину-
ту среди этой «зачарованной
толпы». Поразмыслим нетороп-
ливо с необходимой внутренней
сосредоточенностью. Как по-
ступил бы каждый из нас? Вы
лично? Проявили самостоятель-
ность или уступили бы инстин-
кту стадности? Оказались спо-
собными к сострадательному
поведению или окаменели бы в
совершенном безразличии к не-
поправимой беде? А теперь от-
кровенно, как на исповеди, —
не доставляют ли вам удоволь-
ствие сцены казни, мучений,
агонии?
Газеты писали, что в США
был создан клуб, где показыва-
ли фильмы для избранных. Де-
монстрировались документаль-
ные и художественные ленты,
в которых жертва мучительно
расставалась с жизнью. Садис-
ты приходили понаслаждаться.
Для гурманов «кровавого зрели-
ща» снимались особые ленты.
Собирались палачи (все это сни-
малось на пленку) и обсужда-
ли, кого бы лишить жизни, но с
наибольшим «художественным
эффектом». Возникали кандида-
туры, некоторые из них откло-
нялись по причине не полного
соответствия «высоким некро-
фильским стандартам»
Наконец приискивалась
страдалица, которая вполне го-
дилась для волнующего палачес-
кого зрелища. Но просто уда-
вить — это неинтересно. На
таком пути художественные лен-
ты не рождаются. Обдумывались
планы замедленного убийства,
которое позволило бы заглянуть
жертве в глаза, ощутить ее пред-
смертный ужас, не пропустить
последнее дыхание... Хорошо бы
жертву после длительных тер-
заний еще чуть-чуть оживить и
опять начать все сначала...
Некрофил — враг жизни.
Его неудержимо влечет ко все-
му, что не растет, не меняется,
ко всему механическому. Но
движет его поведением не толь-
ко тяга к омертвелому, но и
стремление разрушить зелене-
ющее, жизнеспособное. Поэто-
му все жизненные процессы,
чувства, побуждения он хотел
207

бы опредметить, превратить в
вещи. Жизнь с ее внутренней
неконтролируемостью, ибо в
ней нет механического устрой-
ства, пугает и даже страшит
некрофила. Он скорее расста-
нется с ней, нежели с вещами,
собственностью, поскольку пос-
леднее для него — наивысшая
ценность.
Некрофилы обладают не
меньшей притягательностью
для людей, нежели жизнелюбы.
Нужны доказательства? Вспом-
ним «Страдания молодого Вер-
тера». Сколько молодых людей
свели счеты с жизнью по рецеп-
ту юного героя! А в наши дни?
Многочисленные телевизион-
ные ленты рисуют картины
универсальной катастрофы.
Выжженная земля. Внезапно
прерванные жизни. Адовы му-
ки... После убийства президен-
та Джона Кеннеди массу людей,
как свидетельствуют западные
авторы, нельзя было оторвать от
телевизоров, пока передавались
все детали убийства и траурной
церемонии. Через несколько
дней, когда студии вернулись к
своим обычным программам,
многие испытали чувство стран-
ной пустоты. Аналогичное явле-
ние зафиксировали и советские
психологи, когда траурная му-
зыка три года подряд сопровож-
дала очередной уход из жизни
ведущих политических лидеров
той поры...
Современная культура, как
отмечают многие исследовате-
ли и писатели, фатально зара-
жена некрофильскими, разру-
шительными тенденциями.
Уничтожение окружающей сре-
ды, усиление садистских пополз-
новений, тяга к механической
омертвелости — симптомы это-
го диагноза. Есть ли выход? Воз-
можно ли устранение катастро-
фических явлений? Вывод
прост: проблема состоит в том,
чтобы переосмыслить столь
фундаментальную тему, как
смерть...
На протяжении многих сто-
летий эта тема толковалась толь-
ко теологами, которые трактова-
ли ее в духе бессмертия души.
В нашем столетии к обсужде-
нию проблемы обратились спе-
циалисты — медики, биологи,
психологи, танатологи.
Джон Хик
«К соЖалению, духи так мало
сообщают о себе...»
Часто полагают, что, говоря о выживании человека
после физической смерти, имеется в виду прямой вопрос:
«Продолжаем ли мы жить после физической смерти?» —
и такой же прямой ответ: «Да» или «Нет». Мало кто счита-
208

ет, что легко найти ответ на этот вопрос, но многие дума-
ют, что сам вопрос нетрудно сформулировать. Казалось
бы, что имеющийся опыт, особенно «общения с духами»
через медиумов, только подтверждает эту уверенность. Но
глубокий анализ открывает более сложную картину. В зна-
чительной степени этот анализ был проделан уже в клас-
сический период исследований в области парапсихологии
в конце XIX — начале XX века. Наблюдения, выводы и
теоретические разработки многих ученых того периода
были на высоте. Я имею в виду не изучение физических
явлений — материализацию духа, общение с духами, пол-
тергейст и т. д., в которых часто отсутствовали жесткие
стандарты контроля. Я имею в виду работы в области транс-
медитации, в том числе автоматического письма, и в част-
ности исследования небольшой группы выдающихся ме-
диумов: г-жи Пайпер, г-жи Веррол, г-жи Леонард и г-жи
Валлетт. Полагаю, что такие исследователи, как Ричард Ход-
жсон, г-жа Сидвжвик, Уильям Джеймс и другие использо-
вали бы магнитофоны, если бы они были к тому времени
изобретены, но я не думаю, что бы это как-то повлияло на
их выводы. Их отчеты сейчас похоронены в архивах Об-
щества по изучению психики, и я бы хотел привлечь вни-
мание к собранному ими богатому материалу.
Когда читаешь записи спиритических сеансов и тек-
сты автоматического письма Пайпер и Леонард, создается
впечатление присутствия неких существ, прошедших че-
рез физическую смерть, но продолжающих жить. Оказы-
вается, что «духи» (далее я буду употреблять это слово в
невидимых кавычках) довольно много разговаривают, как
если бы живые люди позвонили вам по телефону или на-
писали письмо. Иногда звонящий по телефону (говорящий
через находящегося в трансе медиума) или пишущий пись-
мо (то есть двигающий руку медиума) являются как бы
«передатчиками», посылающими сообщение от другого
умершего человека, который таким образом общается с
нами через передатчика и медиума. Но и передатчики, и
духи, обращающиеся как через передатчиков, так и без
них, очень похожи на людей, уехавших в отдаленную часть
планеты, или, если можно ожидать подобную технику в
будущем, улетевших на другую планету. Они похожи на
таких же сознательных индивидов: они постоянно сохра-
няют в памяти то время, когда жили на земле. Они говорят
на том же языке и пользуются той же системой понятий.
209

Они, так сказать, настроены на ту же волну и по-прежне-
му очень живо интересуются тем, что происходит в этом
мире.
Но в известных до сих пор исследованиях по трансме-
дитации обнаруживается одна удивительная черта. Все духи
очень мало сообщают о своем собственном мире и своей
жизни в нем. Хотя и есть некоторые исключения, но в
подавляющем большинстве случаев создается впечатление,
что вся жизнь духов протекает во время сеансов с перио-
дами пустоты между ними. Профессор Хислоп, изучавший
феномен Пайпер, сказал, что в ее записях нет ни одного
положения, на основе которого он мог хотя бы попытаться
сделать вывод о том, что из себя представляет загробная
жизнь. Уильям Джеймс, также изучавший этот материал,
считал, что все духи — плод воображения г-жи Пайпер,
что они, вероятно, существуют, лишь когда она находится
в трансе, но в результате частых повторений из них сфор-
мировались довольно четкие образы, могущие играть свои
роли. Например, дух-передатчик Финуит, общавшийся с
г-жой Пайпер, утверждал, что он французский врач Жан
Финуит Скливилль, работавший в Лондоне, во Франции и
в Бельгии в первой половине XIX века. Однако обычные
детективные методы позволили Ричарду Ходжсону дока-
зать, что он не тот, за кого себя выдает. Финуит не гово-
рил по-французски, не проявил никаких специальных по-
знаний в медицине; в медицинских школах, где он якобы
обучался, не было сведений о таком студенте. Чтобы по-
нять, чем же он являлся на самом деле, г-жа Сиджвик при-
бегла к гипнозу.
Как многие могут убедиться на сеансах гипнотизеров,
под гипнозом люди проявляют значительные способности
к перевоплощению. Если гипнотизер внушит им, что они,
скажем, пришельцы из космоса, они будут играть эту роль,
мобилизуя все свои знания и драматические способности
и веря, по крайней мере на одном уровне своего сознания,
что они являются теми, кого изображают. Бывает, что дру-
гой уровень сознания фиксирует все происходящее, не в
состоянии вмешаться, бывает также, что человек полнос-
тью погружается в гипнотическую роль и по возвращении
в нормальное состояние не помнит, что с ним было. Г-жа
Сиджвик предположила, что Финуит и другие духи-пере-
датчики г-жи Пайпер — это сама г-жа Пайпер в состоянии
самогипноза и что она воплощает тех духов, которых ей
210

подсказывает спиритуалистическая субкультура ее време-
ни и ее окружения. Финуит, следовательно, существовал
только в этих условиях, развивая и уточняя свою индиви-
дуальность от сеанса к сеансу.
Таким образом, мы имеем гипотезу, что медиум приво-
дит себя в гипнотическое состояние в ситуации, которая
предлагает ему роль духа-посредника между миром духов
и землей. Если добавить сюда то, что настоящие медиумы
(а не мошенники) являются, как правило, сильными экст-
расенсами, мы получаем возможное объяснение тому фак-
ту, что откровения духов вполне соответствуют тем умер-
шим людям, от лица которых они высказываются, и это
происходит слишком часто, чтобы это можно было объяс-
нить простой случайностью. Вероятно, информация об
умершем человеке, хранящаяся в умах участников сеанса,
оказывает влияние на медиума, находящегося в состоянии
гипноза, и выстраивается в драматическую игру духов,
являющихся посреднику, который затем передает их от-
кровения медиуму.
Однако и г-жа Сиджвик, и Ричард Ходжсон, длитель-
ное время исследовавшие способности Пайпер, считали,
что ее духи-посредники иногда выдавали такую информа-
цию, которую невозможно телепатически получить от уча-
стников сеанса. Они в связи с этим указывают, что, если
человеческая индивидуальность переживает физическую
смерть, сверхчувственное общение между живыми людь-
ми и бестелесными существами так же возможно, как и
между живыми. Поэтому одна возможность может заклю-
чаться в том, что умершие иногда пытаются через медиу-
ма передать информацию участникам спиритического се-
анса. Это могло бы объяснить очень неровное качество
материала. Но не следует исключать и другую возможность:
медиум телепатически получает информацию от умерше-
го X, хотя X это не осознает. Ибо для телепатии обычно не
требуется сознательного намерения посылающего импульс.
С этой точки зрения было бы неправильно говорить о том,
что X общается через медиума со своими родственниками
и друзьями на земле. Это больше похоже, как будто кто-то
пишет письма от его имени и без его ведома. Третий вари-
ант заключается в том, что X больше не существует как
сознательная личность, но что, когда мы умираем, остает-
ся нечто вроде психического фактора (по терминологии
С.Д. Брода), состоящего из более или менее связанных идей,
211

черт характера, воспоминаний, сохраняющихся в течение
более или менее длительного времени и постепенно рас-
падающихся до полного исчезновения, и именно оттуда
медиум вытягивает информацию, питающую его гипноти-
ческие перевоплощения. Эта гипотеза могла бы, видимо,
объяснить те случаи, когда люди получают от медиума ин-
формацию, которую они до сих пор не знали.
Такой выбор возможностей, отражающий скорее наше
невежество, чем знания, показывает, как трудно сформу-
лировать прямую гипотезу о загробном существовании. Эта
гипотеза полностью совпадает с фактами, но ни в коем
случае не дает их единственно возможного объяснения.
Многие из тех, кто лично общался через медиума с суще-
ством, которое якобы является их умершим родственни-
ком или другом, не смогли усомниться, что это действи-
тельно тот человек, которого они знали, с теми же чертами
характера и манерами. Но те, кто не имел опыта такого
общения, могут считать, что в этой ситуации можно и оши-
биться, так как людьми руководит вполне естественное
желание общаться с теми, кого они любили, и быть уве-
ренными, что они все-таки не погибли.
К чему же нас приводят эмпирические исследования?
В настоящее время — к неопределенности. Д-р X. Тоулесс,
бывший президент Общества по изучению психики, сде-
лал такой вывод:
«Представляется, что собрано немало доказательств,
позволяющих предположить, что смерть — это переход к
другой жизни, но мы все еще не можем быть в этом увере-
ны. Задача парапсихологии на будущее — свести эту не-
определенность к минимуму и выяснить все, что можно, о
характере этой будущей жизни. Эта задача еще во многом
не решена».
Тем не менее нужно ли говорить, что, если пока мы не
можем опытным путем подтвердить продолжение жизни
после смерти, это не означает, что ее не существует. Не
следует отсутствие знания принимать за знание об отсут-
ствии. Есть еще одно основание ожидать этого продолже-
ния, а именно — традиции мировых религий. Я не собира-
юсь оправдывать религиозные верования, это слишком
большая тема. Поэтому я обращаюсь к тем, кто считает,
что религиозный опыт человечества — не только проек-
ция человеческих идей (хотя, несомненно, он несет их зна-
чительный отпечаток, меняющийся в разных культурах),
212

но в то же время попытка познать божественную реаль-
ность, находящуюся за пределами физической природы и
человеческого сознания. Каждый из великих историчес-
ких путей познания этой реальности счел необходимым
включить в свое понимание вселенной веру в более широ-
кое человеческое существование, выходящее за рамки на-
шей настоящей жизни. Но эта вера принимает разные фор-
мы. Различные религиозные концепции о жизни после
смерти предлагают нам большой выбор. Давайте попыта-
емся его сделать.
Основное различие между религиозными традициями
касается временной шкалы формирования совершенного
или гармонично развитого человека. В каждой из великих
религий содержится утверждение, что конечное состоя-
ние человека — достигается ли оно всеми или только не-
которыми — слияние или приобщение к божественной ре-
альности. С нашей земной точки зрения разница между
слиянием и приобщением значительна, но, возможно, в
этом конечном состоянии она исчезает — нечто вроде хри-
стианского понятия троицы как трижды един и един в трех
лицах. Во всяком случае эти традиции, каждая по-своему,
указывают на эсхатон, который находится вне нашего по-
нимания.
На Западе господствует учение об одной конечной
жизни, на Востоке — о нескольких, даже многих жизнях.
В христианской, иудейской и мусульманской религиях наше
временное существование, в период которого возможно
моральное и духовное изменение или усовершенствова-
ние, ограничено настоящей жизнью, после чего наступает
божественный суд, а затем — вечный рай или ад. Таким
образом, наша жизнь состоит из двух неравнозначных фаз —
некое вечное состояние с предшествующей ему короткой
земной жизнью, в которой мы осуществляем предначер-
танную нам свободу и ответственность. Таким образом,
цель нашей жизни — быть как бы испытательным полиго-
ном> на котором выясняется, следует ли нас отправить в
вечный рай или вечный ад. Но как же это? Как быть, на-
пример, с теми фактами, что а) за последние сто тысяч лет
огромное число детей умерло еще в младенчестве, следо-
вательно, цель их жизни осталась недостигнутой, б) люди
рождаются и живут в таких разных условиях, которые не
всегда могут быть благоприятными для их духовного рос-
та, и невозможно справедливо оценить, насколько каж-
213

дый стремился к самоусовершенствованию, и в) мало о
ком можно с уверенностью сказать, что к моменту своей
смерти он заслуживает, с точки зрения морали, вечного
блаженства или вечных мук. Последнюю проблему хрис-
тианская традиция разрешает не столько с этической, сколь-
ко с теологической точки зрения: спасены будут те, кто
верит в Иисуса Христа как своего владыку и спасителя и в
силу его искупляющей смерти. Однако в наш век плюра-
лизма христианская мысль в основном отошла от этой
жесткой позиции, что позволяет христианам обратиться к
альтернативному взгляду индуистской, буддистской и дру-
гих традиций. Их основная идея заключается в том, что
короткий период человеческой жизни недостаточен для
перехода от нашей естественной эгоцентричности к слия-
нию или приобщению к некоей божественной реальнос-
ти, что является конечной целью человеческого существо-
вания. Полагаю, нам следует признать, что с точки зрения
морали это реалистический подход. Кроме того, сама ко-
нечность нашей земной жизни, о которой мы все время
помним, заставляет нас ценить время и делать правиль-
ный выбор среди представившихся возможностей. Если
бы перед нами расстилались бескрайние временные про-
сторы, если бы нас не угнетала мысль о приближающемся
конце, наша жизнь перестала бы быть сплошной чередой
больших и маленьких возможностей, выбирая между ко-
торыми мы постепенно созидаем самих себя. Таким обра-
зом, многое говорит в пользу того взгляда, что для форми-
рования человека через его собственную свободу
необходимы границы рождения и смерти. Но если этого
естественного промежутка недостаточно, чтобы мы смог-
ли возвыситься до времени единения с божественной ре-
альностью, то вполне возможно, что за одной жизнью сле-
дуют другие подобные ей конечные фазы, а не одно
бесконечное существование. Поэтому нам, возможно, сле-
дует серьезно отнестись к основной восточной идее о че-
реде конечных жизней, заканчивающейся лишь тогда, когда
мы достигли такой степени самосовершенства, что исчеза-
ет необходимость в епитимье временной жизни. Восточ-
ная мысль всегда считала, что все эти жизни должны быть
прожиты на земле, хотя в индуистской и буддистской тра-
дициях говорится и о других сферах существования, райс-
ких и адских, кроме земного. Но именно как люди, живу-
щие земной жизнью, мы можем добиться существенных
214

успехов в окончательном освобождении от эгоцентрично-
сти. В этой вере я вижу признание необходимости вре-
менных границ жизни от рождения до смерти, которые
давят на человека и побуждают его заниматься развитием
своего «я». Поэтому в индуистской и буддистской религи-
ях считается редкой привилегией быть рожденным в этом
мире, ибо здесь и только здесь у нас есть возможность
духовного роста.
Однако если мы обратимся к доказательствам реинкар-
нации или нового рождения, мы наталкиваемся на ту же
двусмысленность и неопределенность, что при доказатель-
стве жизни после смерти. Нам предлагается бесконечное
число воспоминаний о прошлых жизнях, как взрослых, так
и детей, а также воспоминания, вызванные гипнозом. Но
хотя некоторые примеры производят сильное впечатление,
они не убеждают рационально мыслящего человека. Боль-
шинство людей, считающих эти доказательства неубеди-
тельными, никогда их серьезно не изучали, они, скорее,
находятся во власти предрассудка. Тем не менее среди них
есть те, кто тщательно изучил подробные отчеты — я при-
числяю к ним и себя — и не считает, что они содержат
неопровержимые доказательства. Почти всегда спонтан-
ные детские воспоминания о предыдущей жизни встреча-
ются у тех народов, у которых вера в реинкарнацию по-
всеместно распространена. С одной стороны, это можно
объяснить тем, что у этих народов детям, имеющим такие
воспоминания, разрешается открыто высказывать их, и
никто не называет их выдумщиками. С другой стороны,
можно предположить, что подобные «воспоминания» под-
сказывает детям окружающая их культурная традиция и
их фантазии поощряются в семье. Далее, интерес, прояв-
ляемый исследователями, особенно иностранными, может
поднять престиж данной семьи и подстегнуть воображе-
ние всей округи. Немаловажно, что такие исследования
обычно проводятся с помощью переводчиков, что не ис-
ключает возможность неправильной интерпретации. Труд-
ность другого рода заключается в том, что неясен меха-
низм получения информации о жизни в другом мире.
Являются ли люди, обладающие «воспоминаниями» о пре-
дыдущей жизни, экстрасенсами? Получают ли они инфор-
мацию непосредственно от умерших людей, обитающих в
мире духов, или воспринимают «психический фактор»,
215

некие психические следы, оставленные ими? От этой нео-
пределенности невозможно избавиться.
И все же сама по себе неопределенность не означает,
что нужно отказаться от идеи реинкарнации. Не следует
также относиться к ней по принципу: «или все — или ни-
чего». Можно предположить, что одни люди способны к
реинкарнации, другие — нет. Есть и другая возможность.
Не исключено, что мы проживали свои жизни не в одном
мире, а в разных. Видимо, учение индуизма и буддизма о
разных сферах существования справедливо, но неверно
утверждение о том, что лишь земная жизнь позволяет мо-
рально и духовно совершенствоваться. Если мы собираем-
ся серьезно рассматривать идею о других мирах, почему
не признать, что они могут быть не менее пригодны для
самосовершенствования, чем этот мир?
Но где искать эти миры? Современная физика и науч-
ная космология находятся в таком состоянии постоянного
пересмотра своих постулатов, что скорее добавляют свои
проблемы в общую неопределенность. И тем не менее они
уже признают возможность существования множествен-
ных пространств в рамках одного суперпространства. Про-
фессор Пол Дэвис, преподаватель теоретической физики
университета в Ньюкасле (Великобритания), утверждает,
что «то, что мы обычно рассматриваем как „вселенную", в
действительности, видимо, представляет собой отдельный
фрагмент времени и пространства. Может быть много, даже
бесконечно много других вселенных, физически недоступ-
ных одна другой». Множественность пространств может
включать множественность миров, каждый из которых
имеет свою уникальную историю, а некоторые даже ра-
зумную жизнь, со своими заботами и достижениями, и
каждый может предоставить возможность для морального
и духовного роста.
Попробуем представить себе, что, умерев в этом мире,
мы, сразу или через некоторый промежуток времени, рож-
даемся в другом физическом мире, находящемся в другом
пространстве, при этом не исключена возможность, что
мы раньше уже жили в другом подобном мире.
Сразу возникают вопросы. Один из них — о том, что
представляет собой это «мы». Что именно возрождается?
Я уже говорил о действии временных границ на харак-
тер и значение нашей настоящей жизни. Человеческие
существа, живущие между рождением и смертью, — это,
216

по сути, исторические существа, из которых состоит опре-
деленный отрезок человеческой истории. Как историчес-
кие существа, мы в значительной степени формируемся
под влиянием культуры, в которой живем. Нет людей во-
обще, есть люди, принадлежащие определенной культуре
и определенной ступени исторического развития. Нас
нельзя оценивать независимо от нашего культурного и ис-
торического окружения.
Помимо этого есть еще моральная и духовная характе-
ристика, которую я предлагаю обозначить традиционно —
«душа». На этих двух уровнях и происходит движение по-
тока самосознания, который называется «я». Первый —
это уровень морального и духовного выбора. Здесь нахо-
дит выражение наш характер, такие черты, как сострада-
ние, великодушие или жестокость и жадность, могут про-
явиться в виде различных конкретных людей в разных
исторических и культурных контекстах. Эти черты могут
воплотиться в жизни, скажем, тибетского крестьянина V
века до н.э. и американского адвоката XX века н.э. В таких
разных обстоятельствах одни и те же наклонности про-
явятся по-разному. Кроме того, не следует считать, что душа
как основная характеристика нашей сущности — это не-
что застывшее, не меняющееся. Напротив, она меняется с
течением жизни. Основное различие заключается в том,
что, если конкретного человека можно охарактеризовать
лишь в рамках конкретного историко-культурного контек-
ста, нашу основную сущность, или душу, можно описать
независимо от того, как проявляются ее основные черты в
конкретных обстоятельствах.
Я не излагаю какую-то догму, а предлагаю поразмыш-
лять о том, что жизнь человеческая — это стремление мно-
жества душ к слиянию или приобщению к божественной
жизни. И вполне возможно, что в ходе этого длительного
процесса души несколько раз воплощаются в разных кон-
кретных людях. Во время умирания наше конкретное «я»,
то есть личность, привязанная к определенной культуре и
обладающая временной памятью, начинает постепенно
исчезать, наше сознание концентрируется в моральных и
духовных установках, из которых состоит душа, и эта душа
способна к новому воплощению, чтобы продолжить сози-
дательную работу.
Второй вопрос, возникающий в связи с этой гипоте-
зой, — это вопрос о времени. Существуют ли все эти пред-
полагаемые миры в одних и тех же временных рамках, так
217

что наша жизнь в мире-2 следует за наше жизнью в мире-1
в той же временной последовательности? Если мы прини-
маем предложенную физиками концепцию множествен-
ности пространств, нам следует прислушаться к тому, что
они говорят о времени. Они уже, кажется, отказались от
ньютоновского понятия об одном абсолютном времени, в
рамках которого каждое событие происходит или до, или
после, или одновременно с другим событием. Время соот-
носится с наблюдателем: если пространства не связаны
пространственно между собой, они, таким образом, не
могут находиться в одной временной рамке. Значит, мы не
можем утверждать, что жизнь-2 следует после жизни-1,
или предшествует ей, или протекает одновременно. С дру-
гой стороны, идея о перевоплощении во многих мирах тре-
бует признания существования причинных отношений
между этими мирами, то есть что основные черты моего
конкретного «я» в мире-2 зависят от основных черт харак-
тера, который был у меня, когда я умер в мире-1. Здесь
нам и пригодилось разграничение, которое мы провели
между основными моральными и духовными характерис-
тиками, или душой и психофизическим «я». Ибо причин-
но-следственные связи между мирами 1 и 2 не физическо-
го свойства: скорее это нечто вроде психического резо-
нанса, уловимого при сверхчувственном восприятии. Такого
рода информация в некоторых индуистских учениях на-
зывается «линга шарира», что иногда переводят как «ду-
ховное тело», а в буддистских учениях — «кармическая
система». Считается, что она обеспечивает переход от од-
ной жизни к другой. Но если индуизм и буддизм утверж-
дают, что «кармическая система» или «духовное тело»
оказывают влияние на развитие нового конкретного «я» в
рамках земной эволюции, я не исключаю возможность, что
она влияет на формирование новой индивидуальности в
некоем другом мире, являющемся частью другого простран-
ства.
С точки зрения религии эта череда жизней представ-
ляет собой длительный процесс самосозидания ради слия-
ния или приобщения к божественной жизни. Создание
новых конкретных «я» будет продолжаться до тех пор, пока
они требуются в качестве носителей этой развивающейся
души. Затем, возможно, временная жизнь будет принята в
вечную жизнь, сансара — в нирвану, история — в Цар-
ство Божие.
218

Вернемся к парапсихологическому доказательству су-
ществования жизни после смерти. Хотя оно и недостаточ-
но убедительно, интересно соотнести его с гипотезой о
множественности миров.
Если после смерти наша душа снова воплощается в
конкретном «я», можно предположить, что это происхо-
дит немедленно. Об этом учит одно из направлений буд-
дизма. Но в индуистской традиции говорится о промежу-
точном периоде между воплощениями, и именно этой точки
зрения нам следует придерживаться, если мы хотим ис-
пользовать опыт медиумов.
Предположим, что после физической смерти сознание
продолжает существовать, уже отдельно от тела, как сре-
доточие моральной и духовной свободы, воспоминаний,
личностных характеристик, появившихся у нас в этом мире.
В следующей фазе, как описывается в классическом буд-
дистском трактате «Бардо тодол», новая чувственная ин-
формация уже не поступает, и окружение, которое мы осоз-
наем, — это зависящая от сознания проекция наших
собственных воспоминаний, желаний, страхов и верова-
ний. Эта похожая на сон фаза соответствует в западной
спиритической литературе Стране грез или Стране лета. В
«Бардо тодол» описывается, что в этой фазе должен чув-
ствовать благочестивый средневековый тибетский буддист.
Но и в сознании современного неверующего человека тоже
может отразиться банальное продолжение настоящей жиз-
ни, как, например, в случае с передачей информации Рей-
мондом через г-жу Леонард.
Но эта фаза «бардо» (означающая «между двумя») длит-
ся лишь некоторое время, и постепенно воспоминания сти-
раются и характерные особенности конкретного человека
исчезают, и более глубокая его сущность, находящаяся в
центре сознания, переходит в новую фазу, в которой он
уже не может общаться с людьми из этого мира. Можно
предположить, однако, что фаза, следующая за периодом
«бардо», может быть (как учит «Бардо тодол») новым воп-
лощением в другом мире, являющемся частью другого суб-
пространства в рамках бесконечной и сложной вселенной.
Христианская традиция назвала бы это перевоплощение
воскрешением из мертвых, с той лишь разницей, что она
допускает только одно воскрешение.
Наверное, не нужно говорить, что эта модель предла-
гается как попытка найти объяснение тем двусмысленным
219

фактам, которые предлагает нам наш опыт. Возможно она
побудит других сделать подобные попытки, чтобы выбрать
одно из широкого круга возможных объяснений.
Печатается по изданию: Hick J. A Possible Conception
of Life after Death //Death and Afterlife /Ed. ByAV. Davis. —
N.Y., 1989. — P. 67-94.
Однако далеко не все совре- го бытия. Отсюда трепетное,
менные мыслители рассматри- глубоко индивидуальное пони-
вают смерть только как метафи- мание этого феномена. Каждый
зическии или биологический знает, что люди смертны, но
момент перехода из одного со- смысл этой истины индивид
стояния в другое. Экзистенци- понимает лишь на смертном
алисты, скажем, понимают одре...
смерть как конец человеческо-
Л.Н. Толстой
Смерть Ивана Ильича
Поздно ночью вернулась жена. Она вошла на цыпоч-
ках, но он услыхал ее: открыл глаза и поспешно закрыл
опять. Она хотела услать Герасима и сама сидеть с ним.
Он открыл глаза и сказал:
— Нет. Иди.
— Ты очень страдаешь?
— Все равно.
— Прими опиума.
Он согласился и выпил. Она ушла.
Часов до трех он был в мучительном забытьи. Ему ка-
залось, что его с болью суют куда-то в узкий черный ме-
шок и глубокий, и все дальше просовывают, и не могут
просунуть. И это ужасное для него дело совершается со
страданием. И он и боится, и хочет провалиться туда, и
борется, и помогает. И вот вдруг он оборвался и упал, и
очнулся. Все тот же Герасим сидит в ногах на постели,
дремлет спокойно, терпеливо. А он лежит, подняв ему на
220

плечи исхудалые ноги в чулках; свеча та же с абажуром, и
та же непрекращающаяся боль.
— Уйди, Герасим, — прошептал он.
— Ничего, посижу-с.
— Нет, уйди.
Он снял ноги, лег боком на руку, и ему стало жалко
себя. Он подождал только, чтоб Герасим вышел в сосед-
нюю комнату, и не стал больше сдерживаться и заплакал,
как дитя. Он плакал о беспомощности своей, о своем ужас-
ном одиночестве, о жестокости людей, о жестокости Бога,
об отсутствии Бога.
«Зачем ты все это сделал? Зачем привел меня сюда? За
что, за что так ужасно мучаешь меня?..»
Он и не ждал ответа и плакал о том, что нет и не может
быть ответа. Боль поднялась опять, но он не шевелился, не
звал. Он говорил себе: «Ну еще, ну бей! Но за что? Что я
сделал тебе, за что?»
Потом он затих, перестал не только плакать, перестал
дышать и весь стал внимание: как будто он прислушивал-
ся не к голосу, говорящему звуками, но к голосу души, к
ходу мыслей, поднимавшемуся в нем.
— Чего тебе нужно? — было первое ясное, могущее
быть выражено словами понятие, которое он услышал. —
Что тебе нужно? Чего тебе нужно? — повторил он себе. —
Чего? — Не страдать. Жить, — ответил он.
И опять он весь предался вниманию такому напряжен-
ному, что даже боль не развлекала его.
— Жить? Как жить? — спросил голос души.
— Да, жить, как и жил прежде: хорошо, приятно.
— Как ты жил прежде, хорошо и приятно? — спросил
голос. И он стал перебирать в воображении лучшие мину-
ты своей приятной жизни. Но — странное дело — все эти
лучшие минуты приятной жизни казались теперь совсем
не тем, чем казались они тогда. Все — кроме первых вос-
поминаний детства. Там, в детстве, было что-то такое дей-
ствительно приятное, с чем можно было бы жить, если бы
оно вернулось. Но того человека, который испытывал это
приятное, уже не было: это было как бы воспоминание о
каком-то другом.
Как только начиналось то, чего результатом был тепе-
решний он, Иван Ильич, так все казавшиеся тогда радости
теперь на глазах его таяли и превращались во что-то нич-
тожное и часто гадкое.
221

И чем дальше от детства, чем ближе к настоящему, тем
ничтожнее и сомнительнее были радости. Начиналось это
с Правоведения. Там было еще кое-что истинно хорошее:
там было веселье, там была дружба, там были надежды. Но
в высших классах уже были реже эти хорошие минуты.
Потом, во время первой службы у губернатора, опять по-
явились хорошие минуты: это были воспоминания о люб-
ви к женщине. Потом все это смешалось, и еще меньше
стало хорошего. Далее еще меньше хорошего, и что даль-
ше, то меньше.
Женитьба... так нечаянно, и разочарование, и запах изо
рта жены, и чувственность, притворство! И эта мертвая
служба, и эти заботы о деньгах, и так год, и два, и десять,
и двадцать — и все то же. И что дальше, то мертвее. Точно
равномерно я шел под гору, воображая, что иду на гору.
Так и было. В общественном мнении я шел на гору, и ров-
но настолько из-под меня уходила жизнь... И вот готово,
умирай!
Так что ж это? Зачем? Не может быть. Не может быть,
чтоб так бессмысленна, гадка была жизнь? А если точно
она так гадка и бессмысленна была, так зачем же умирать
и умирать страдая? Что-нибудь не так.
«Может быть, я жил не так, как должно?» — приходи-
ло ему вдруг в голову. «Но как же не так, когда я делал все
как следует?» — говорил он себе и тотчас же отгонял от
себя это единственное разрешение всей загадки жизни и
смерти как что-то совершенно невозможное.
«Чего ж ты хочешь? Жить? Жить, как ты живешь в
суде, когда судебный пристав провозглашает: „Суд идет!.."
Суд идет, идет суд, — повторил он себе. — Вот он, суд! Да
я же не виноват! — воскликнул он с злобой. — За что?» И
он перестал плакать и, повернувшись лицом к стене, стал
думать все об одном и том же: зачем, за что весь этот ужас?
Но сколько он ни думал, он не нашел ответа. И когда
ему приходила, как она приходила ему часто, мысль о том,
что все это происходит оттого, что он жил не так, он тот-
час вспоминал всю правильность своей жизни и отгонял
эту странную мысль.
Прошло еще две недели. Иван Ильич уже не вставал с
дивана. Он не хотел лежать в постели и лежал на диване.
222

И, лежа почти все время лицом к стене, он одиноко страдал
все те же неразрешающиеся страдания и одиноко думал все
ту же неразрешающуюся думу. Что это? Неужели правда,
что смерть? И внутренний голос отвечал: да, правда. За-
чем эти муки? И голос отвечал: а так, ни зачем. Дальше и
кроме этого ничего не было.
С самого начала болезни, с того времени, как Иван
Ильич в первый раз поехал к доктору, его жизнь раздели-
лась на два противоположные настроения, сменявшие одно
другое: то было отчаяние и ожидание непонятной и ужас-
ной смерти, то была надежда и исполненное интереса на-
блюдение за деятельностью своего тела. То перед глазами
была одна почка или кишка, которая на время отклони-
лась от исполнения своих обязанностей, то была одна не-
понятная ужасная смерть, от которой ничем нельзя изба-
виться.
Эти два настроения с самого начала болезни сменяли
друг друга; но чем дальше шла болезнь, тем сомнительнее
и фантастичнее становились соображения о почке и тем
реальнее сознание наступающей смерти.
Стоило ему вспомнить о том, чем он был три месяца
тому назад, и то, что он теперь; вспомнить, как равномер-
но он шел под гору, — чтобы разрушилась всякая возмож-
ность надежды.
В последнее время того одиночества, в котором он на-
ходился, лежа лицом к спинке дивана, того одиночества
среди многолюдного города и своих многочисленных зна-
комых и семьи, — одиночества, полнее которого не могло
быть нигде: ни на две моря, ни в земле, — в последнее
время этого страшного одиночества Иван Ильич жил толь-
ко воображением в прошедшем. Одна за другой ему пред-
ставлялись картины его прошедшего. Начиналось всегда с
ближайшего по времени и сводилось к самому отдаленно-
му, к детству, и на нем останавливалось. Вспоминал ли Иван
Ильич о вареном черносливе, который ему предлагали есть
нынче, он вспоминал о сыром сморщенном французском
черносливе в детстве, об особенном вкусе его и обилии
слюны, когда дело доходило до косточки, и рядом с этим
воспоминанием вкуса возникал целый ряд воспоминаний
того времени: няня, брат, игрушки. «Не надо об этом... слиш-
ком больно», — говорил себе Иван Ильич и опять перено-
сился в настоящее. Пуговица на спинке дивана и морщи-
ны сафьяна. «Сафьян дорог, непрочен; ссора была из-за
223

него. Но сафьян другой был, и другая ссора, когда мы ра-
зорвали портфель у отца и нас наказали, а мама принесла
пирожки». И опять останавливалось на детстве, и опять
Ивану Ильичу было больно, и он старался отогнать и ду-
мать о другом.
И опять тут же, вместе с этим ходом воспоминания, у
него в душе шел другой ход воспоминаний — о том, как
усиливалась и росла его болезнь. То же, что дальше назад,
то больше было жизни. Больше было и добра в жизни, и
больше было и самой жизни. И то и другое сливалось вме-
сте. «Как мучения все идут хуже и хуже, так и вся жизнь
шла все хуже и хуже», — думал он. Одна точка светлая
там, назади, в начале жизни, а потом все чернее и чернее
и все быстрее и быстрее. «Обратно пропорционально квад-
ратам расстояний от смерти», — подумал Иван Ильич. И
этот образ камня, летящего вниз с увеличивающейся быст-
ротой, запал ему в душу. Жизнь, ряд увеличивающихся
страданий, летит быстрее и быстрее к концу, страшней-
шему страданию. «Я лечу...» Он вздрагивал, шевелился,
хотел противиться; но уже он знал, что противиться нельзя,
и опять усталыми от смотрения, но не могущими не смот-
реть на то, что было перед ним, глазами глядел на спинку
дивана и ждал, — ждал этого страшного падения, толчка и
разрушения. «Противиться нельзя, — говорил он себе. —
Но хоть бы понять, зачем это? И того нельзя. Объяснить
бы можно было, если бы сказать, что я жил не так, как
надо. Но этого-то уже невозможно признать», — говорил
он сам себе, вспоминая всю законность, правильность и
приличие своей жизни. «Этого-то допустить уж невозмож-
но, — говорил он себе, усмехаясь губами, как будто кто-
нибудь мог видеть эту его улыбку и быть обманутым ею. —
Нет объяснения! Мучение, смерть... Зачем?»
Так прошло две недели. В эти недели случилось желан-
ное для Ивана Ильича и его жены событие: Петрищев сде-
лал формальное предложение. Это случилось вечером. На
другой день Прасковья Федоровна вошла к мужу, обдумы-
вая, как объяснить ему о предложении Федора Петровича,
но в эту самую ночь с Иваном Ильичом свершилась но-
вая перемена к худшему. Прасковья Федоровна застала
его на том же диване, но в новом положении. Он лежал
224

навзничь, стонал и смотрел перед собою остановившим-
ся взглядом.
Она стала говорить о лекарствах. Он перевел свой
взгляд на нее. Она не договорила того, что начала: такая
злоба, именно к ней, выражалась в этом взгляде.
— Ради Христа, дай мне умереть спокойно, — сказал он.
Она хотела уходить, но в это время вошла дочь и подо-
шла поздороваться. Он так же посмотрел на дочь, как и на
жену, и на ее вопросы о здоровье сухо сказал ей, что он
скоро освободит их всех от себя. Обе замолчали, посидели
и вышли.
— В чем же мы виноваты? — сказала Лиза матери. —
Точно мы это сделали! Мне жалко папа, но за что же нас
мучить?
В обычное время приехал доктор. Иван Ильич отвечал
ему: «да, нет», не спуская с него озлобленного взгляда, и
под конец сказал:
— Ведь вы знаете, что ничего не поможете, так оставьте.
— Облегчить страдания можем, — сказал доктор.
— И того не можете; оставьте.
Доктор вышел в гостиную и сообщил Прасковье Федо-
ровне, что очень плохо и что одно средство — опиум, что-
бы облегчить страдания, которые должны быть ужасны.
Доктор говорил, что страдания его физические ужас-
ны, и это была правда; но ужаснее его физических страда-
ний были его нравственные страдания, и в этом было глав-
ное его мучение.
Нравственные страдания его состояли в том, что в эту
ночь, глядя на сонное, добродушное, скуластое лицо Гера-
сима, ему вдруг пришло в голову: а что, как и в самом деле
вся моя жизнь, сознательная жизнь, была «не то».
Ему пришло в голову, что то, что ему представлялось
прежде совершенной невозможностью, то, что он прожил
свою жизнь не так, как должно было, что это могло быть
правда. Ему пришло в голову, что те его чуть заметные
поползновения борьбы против того, что наивысше постав-
ленными людьми считалось хорошим, поползновения чуть
заметные, которые он тотчас же отгонял от себя, — что
они-то и могли быть настоящие, а остальное все могло быть
не то. И его служба, и его устройства жизни, и его семья,
и эти интересы общества и службы — все это могло быть
не то. Он попытался защитить перед собой все это. И вдруг
225

почувствовал всю слабость того, что он защищает. И за-
щищать нечего было.
«А если это так, — сказал он себе, — и я ухожу из
жизни с сознанием того, что погубил все, что мне дано
было, и поправить нельзя, тогда что ж?» Он лег навзничь и
стал совсем по-новому перебирать всю свою жизнь. Когда
он увидал утром лакея, потом жену, потом дочь, потом док-
тора, — каждое их движение, каждое их слово подтверж-
дало для него ужасную истину, открывшуюся ему ночью.
Он в них видел себя, все то, чем он жил, и ясно видел, что
все это было не то, все это был ужасный огромный обман,
закрывающий и жизнь и смерть. Это сознание увеличило,
удесятерило его физические страдания. Он стонал и ме-
тался и обдергивал на себе одежду. Ему казалось, что она
душила и давила его. И за это он ненавидел их.
Ему дали большую дозу опиума, он. забылся; но в обед
началось опять то же. Он гнал всех от себя и метался с
места на место.
Жена пришла к нему и сказала:
— Jean, голубчик, сделай это для меня (для меня?). Это
не может повредить, но часто помогает. Что же, это ниче-
го. И здоровые часто...
Он открыл широко глаза.
— Что? Причаститься? Зачем? Не надо! А впрочем...
Она заплакала.
— Да, мой друг? Я позову нашего, он такой милый.
— Прекрасно, очень хорошо, — проговорил он.
Когда пришел священник и исповедовал его, он смяг-
чился, почувствовал как будто облегчение от своих сомне-
ний и вследствие этого от страданий, и на него нашла ми-
нута надежды. Он опять стал думать о слепой кишке и
врзможности исправления ее. Он причастился со слезами
на глазах.
Когда его уложили после причастия, ему стало на ми-
нуту легко, легко, и опять явилась надежда на жизнь. Он
стал думать об операции, которую предлагали ему. «Жить,
жить хочу», — говорил он себе. Жена пришла поздравить;
она сказала обычные слова и прибавила:
— Не правда ли, тебе лучше?
Он, не глядя на нее, проговорил: да.
Ее одежда, ее сложение, выражение ее лица, звук ее
голоса — все сказало ему одно: «Не то. Все то, чем ты жил
и живешь, — есть ложь, обман, скрывающий от себя жизнь
226

и смерть». И как только он подумал это, поднялась его не-
нависть и вместе с ненавистью физические мучительные
страдания и с страданиями сознание неизбежной, близ-
кой гибели. Что-то сделалось новое: стало винтить, и стре-
лять, и сдавливать дыхание.
Выражение лица его, когда он проговорил «да», было
ужасно. Проговорив это «да», глядя ей прямо в лицо, он
необычайно для своей слабости быстро повернулся нич-
ком и закричал:
— Уйдите, уйдите, оставьте меня!
С этой минуты начался тот три дня не перестававший
крик, который так был ужасен, что нельзя было за двумя
дверями без ужаса слышать его. В ту минуту, когда он от-
ветил жене, он понял, что он пропал, что возврата нет, что
пришел конец, совсем конец, а сомнение так и не разре-
шено, так и остается сомнением.
— У! Уу! У! — кричал он на разные интонации. Он
начал кричать: «не хочу!» — и так продолжал кричать на
букву «у».
Все три дня, в продолжение которых для него не было
времени, он барахтался в том черном мешке, в который
просовывала его невидимая непреодолимая сила. Он бил-
ся, как бьется в руках палача приговоренный к смерти,
зная, что он не может спастись; и с каждой минутой он
чувствовал, что, несмотря на все усилия борьбы, он ближе
и ближе становился к тому, что ужасало его. Он чувство-
вал, что мученье его и в том, что он всовывается в эту
черную дыру, и еще больше в том, что он не может про-
лезть в нее. Пролезть же ему мешает признанье того, что
жизнь его была хорошая. Это-то оправдание своей жизни
цепляло и не пускало его вперед и больше всего мучило его.
Вдруг какая-то сила столкнула его в грудь, в бок, еще
сильнее сдавило ему дыхание, он провалился в дыру, и
там, в конце дыры, засветилось что-то. С ним сделалось то,
что бывало с ним в вагоне железной дороги, когда дума-
ешь, что едешь вперед, а едешь назад, и вдруг узнаешь
настоящее направление.
«Да, все было не то, — сказал он себе, — но это ниче-
го. Можно, можно сделать „то". Что ж „то"?» — спросил
он себя и вдруг затих.
227

Это было в конце третьего дня, за час до его смерти. В
это самое время гимназистик тихонько прокрался к отцу и
подошел к его постели. Умирающий все кричал отчаянно
и кидал руками. Рука его попала на голову гимназистика.
Гимназистик схватил ее, прижал к губам и заплакал.
В это самое время Иван Ильич провалился, увидал свет,
и ему открылось, что жизнь его была не то, что надо, но
что это можно еще поправить. Он спросил себя: что же
«то», и затих, прислушиваясь. Тут он почувствовал, что руку
его целует кто-то. Он открыл глаза и взглянул на сына.
Ему стало жалко его. Жена подошла к нему. Он взглянул
на нее. Она с открытым ртом и с неотертыми слезами на
носу и щеке, с отчаянным выражением смотрела на него.
Ему жалко стало ее.
«Да, я мучаю их, — подумал он. — Им жалко, но им
лучше будет, когда я умру». Он хотел сказать это, но не в
силах был выговорить. «Впрочем, зачем же говорить, надо
сделать», — подумал он. Он указал жене взглядом на сына
и сказал:
— Уведи... жалко... и тебя... — Он хотел сказать еще
«прости», но сказал «пропусти», и, не в силах уже будучи
поправиться, махнул рукою, зная, что поймет тот, кому надо.
И вдруг ему стало ясно, что то, что томило его и не
выходило, что вдруг все выходит сразу, и с двух сторон, с
десяти сторон, со всех сторон. Жалко их, надо сделать,
чтобы им не больно было. Избавить их и самому избавить-
ся от этих страданий. «Как хорошо и как просто, —- поду-
мал он. — А боль? — спросил он себя. — Ее куда? Ну-ка,
где ты, боль?»
Он стал прислушиваться.
«Да, вот она. Ну что ж, пускай боль».
«А смерть? Где она?»
Он искал своего прежнего привычного страха смерти
и не находил его. Где она? Какая смерть? Страха никакого
не было, потому что и смерти не было.
Вместо смерти был свет.
— Так вот что! — вдруг вслух проговорил он. — Какая
радость!
Для него все это произошло в одно мгновение, и значе-
ние этого мгновения уже не изменялось. Для присутству-
ющих же агония его продолжалась еще два часа. В груди
его клокотало что-то; изможденное тело его вздрагивало.
Потом реже и реже стало клокотанье и хрипенье.
228

— Кончено! — сказал кто-то над ним.
Он услыхал эти слова и повторил их в своей душе.
«Кончена смерть, — сказал он себе. — Ее нет больше».
Он втянул в себя воздух, остановился на половине вздо-
ха, потянулся и умер.
Печатается по изданию: Толстой Л.Н. Собр. соч.: В
14 т. — М., 1952. — Т. 10. — С. 313-322.
Единственное бытие.. Не- дел работой замечательного не-
повторимое существование, мецкого философа Франца Ро
пропитанное страхом. И досто- зенцвейга, о котором так много
инство личности перед ликом говорят сегодня на Западе.
бренности. Завершим наш раз-
Франц Розенцвейг
«Вырвать у смерти
ее ядовитое Жало...»
Всякое познание Вселенной имеет своим источником
смерть, страх смерти. Освободить бренные существа от
ужаса бренности, вырвать у смерти ее ядовитое жало, за-
глушить чумное дыхание царства мертвых — такова пре-
тензия философии. Все смертное живет в страхе смерти;
каждое новое рождение только усиливает этот страх в ка-
честве новой его причины, ибо новорожденные умножают
число смертных. Земля непрестанно рождает из своего лона
все новые и новые существа, каждое из которых обречено
на смерть, каждое в страхе и трепете ожидает дня и часа
своего отправления во тьму.
Но философия отвергает эти страхи. Бездна разверза-
ется под ногами — философия возносит над бездной. Тело
она приносит в жертву смерти, получая взамен свободное
и бессмертное падение души. Смертный ужас не различа-
ет, где тело, а где душа, он просто вопиет: «Я! Я! Я!», отка-
зываясь считать это «я» всего лишь голосом плоти, — но
какое дело до этого философии?
229

Пускай себе человек, как червь, прячется в расщели-
нах голой земли от оглушающих, ослепляющих разрывов
слепой, беспощадной смерти. Пусть он с неумолимой не-
избежностью вдруг осознает то, чего никогда ясно не ви-
дел прежде: что вот он умрет и его «Я» станет «Оно»; и
пусть последний вопль, клокочущий в его горле, выражает
протест против неумолимого, против уничтожения, кото-
рое невероятно, необъяснимо. Философия на все это от-
вечает отсутствующей улыбкой, указывая дрожащей за
свой здешний мир твари перстом на мир иной, о котором
бренное существо ничего не желает знать.
Ибо истинное стремление человека на Земле вовсе не
в том, чтобы освободиться от земных оков, а в том, чтобы
оставаться в этом мире, в том, чтобы — жить. Философия,
заботливо предлагающая ему смерть как своего рода нишу,
в качестве прекрасной возможности освободиться от жиз-
ненных ограничений, — это не философия, а насмешка.
Ведь всякому ясно, что приговорен он именно к смерти, а
не к самоубийству. А между тем единственный практи-
ческий вывод, который человек может извлечь из фило-
софии, состоит не в том, что все обречено смерти, а в не-
обходимости самоубийства. Жуткая способность к само-
убийству отличает человека от всех известных нам и
неизвестных живых существ. Она — знак выпадения че-
ловека из природного порядка вещей.
И нужно однажды пройти через внутренний опыт вы-
падения из всего природно-данного, чтобы в силу самой
жизненной необходимости жить дальше. Раз в жизни нуж-
но благоговейно припасть губами к драгоценной чаше, что-
бы испить из нее всю ужасающую нищету, одиночество и
отстраненность от остального мира, проведя долгую ночь
наедине с Ничто. Не освободиться от страха смерти дол-
жен человек, а жить, оставаясь в страхе смерти.
Должен жить. То есть долженствование состоит в за-
полнении своего собственного желания — быть, оставать-
ся живым; страх неотъемлем от живых существ. И покуда
человек жив, страх смерти должен оставаться с ним. Фи-
лософия подменяет человеческое долженствование, она мо-
рочит людям голову своими фикциями Всеобщего, унося-
щими далече от земли. Во всеобщем ведь и вправду никто
и ничто не умирает, и бесконечность не знает конца. Толь-
ко единственное бытие может умереть, и все смертное оди-
ноко. Устранение единственного бытия из мировоззрения,
230

отстранение индивидуального ничто — вот что превраща-
ет философию в «идеализм».
Идеализм, отвергающий в единственном бытии все то,
что отличает его от всеобщего, — это инструментальное
орудие философии для обработки упорствующего в своем
самобытии материала, обработки, в результате которой
реальная жизнь должна наконец исчезнуть в тумане поня-
тий единого и всеобщего. И коль скоро все погружено в
этот туман, то смерти как бы и нет: смерть преодолевается
если не в вечном боге, то хотя бы в вечной ночи ничто.
Таково последнее слово философской мудрости: смерть —
это ничто. В действительности, однако, это не последнее
слово, а, наоборот, начало, исходный пункт философии,
подтверждающий ту истину, что смерть не кажимость и
не ничто, а неумолимое и неизбежное нечто. Туман, кото-
рым обволакивает его философия, не может заглушить
голос этого ничто. Философия сумела погрузить нечто в
ночь ничто, но не в силах лишить его ядовитого жала. Страх
перед этим жалом всегда будет беспощадным разоблаче-
нием философии в ее сострадательной лжи.
Печатается по изданию: Rosennzweig F. Dei Stern der
Erlosung. — S. Auflage. Surkampfverlag. F.a.M., 1988. — S. 3—5.

Мир поднимался страшен
и велик.
О. Мандельштам
менология
страха

У каждого человека быва-
ют минуты неожиданного про-
зрения. В такой миг открыва-
ется поразительная истина, при-
ходит внезапное понимание
самого себя. Неужели подобный
эффект вызван напряжением
мысли? Нет, скорее чувством,
острым переживанием, которое
и высвечивает, как говорят эк-
зистенциалисты, фундаменталь-
ные черты нашего бытия. Ох-
ваченный страхом, я вдруг пони-
маю особенности своей души,
тайну своей единственности.
Сквозь тысячелетия прони-
кает к нам первобытная враж-
дебность мира. Но в определен-
ный час она оборачивается для
меня конкретным переживани-
ем, реальным неповторимым
ужасом. Не могу смириться с
собственным одиночеством, с
потерей близкого человека, с
коварством ближнего, с безыс-
ходностью бытия. И в этот мо-
мент осознаю, что обладает ста-
тусом страха для меня лично.
Ведь все остальное я восприни-
маю умозрительно. Меня, на-
пример, мало убеждает опыт
смерти других. Далеко не все-
гда находят отклик страдания
того, кто рядом.
Человек, судя по всему, со-
знателен в той мере, в какой
ему удается войти в мир стра-
ха. В Афинах был построен
храм старости. Туда приводили
молодых, чтобы они могли на
заре жизни узреть печальный
итог человеческого бытия. Од-
нако человек, увы, не сострада-
телен. Он до поры до времени
не оценивает увиденное как
свой жребий. Чужой страх так
трудно впустить в собственную
душу.
И в то же время подлинно
человеческое заключено имен-
но в акте высокой соучастнос-
ти. Одно из поразительных от-
крытий современной психоло-
гии в том, что в глубинах чело-
веческого существа все-таки
коренится обнаженная, обост-
ренная готовность принять в
себя боль другого. Американс-
кий психолог Станислав Гроф
проводил серию экспериментов
по изучению эмоциональных
напряжений человека. С помо-
щью разработанной методики
человек погружается в состоя-
ние транса, которое позволяет
ему отдаться видениям, рожден-
ным его психикой.
235

Поразительно, что наша
психика, оказывается, гораздо
богаче, неисчерпаемее и глуб-
же, нежели это представляли
себе Зигмунд Фред или Карл
Густав Юнг. Зона бессознатель-
ного кажется беспредельной.
Она вбирает в себя бесчислен-
ное множество феноменов, рас-
крывающих мир психических
фантомов. Но может быть, это
и не миражи, а реальная инфор-
мация, осевшая в недрах наше-
го сознания и отражающая фак-
тические события прошлого?
Иначе говоря, видения, возни-
кающие в сознании индивида,
отнюдь не простые галлюцина-
торные образы...
Гроф показал, какую огром-
ную роль в психике человека иг-
рают механизмы наслаждения
и страдания, безмятежности и
боли. Они-то и порождают раз-
нообразные видения, которые
американский ученый осмысли-
вает в терминах океанического
и вулканического самочувствия.
Нетрудно понять, что в первом
случае речь идет о душевном
покое, во втором — о челове-
ческих страстях...
В ходе эксперимента люди
испытывают ощущения, связан-
ные со смертью и повторным
рождением. Это оказывает ог-
ромное воздействие на пациен-
тов. Они резко меняют соб-
ственное представление о себе,
об окружающем мире. Преоб-
ражается присущая им иерар-
хия ценностей, исчезает чув-
ство отчуждения. Напротив,
возникает переживание радос-
ти, безмятежности, психологи-
ческого благополучия, рождает-
ся вкус к жизни.
Когда проводится опыт, че-
ловек вспоминает конкретные
эпизоды из жизни предков, ре-
альные картины прошлого. Он
нередко воображает себя рас-
тением или животным, реали-
зуя при этом предельное пони-
мание того, с кем неожиданно
сжился. А теперь о главном: мно-
гие пациенты ощущают себя
гонимыми жертвами, отожде-
ствляя себя с узниками инкви-
зиции, концлагерей. Матрицы
памяти воспроизводят средне-
вековые битвы, крестовые по-
ходы, сражения на баррикадах,
битвы с тиранами, схватки с
морскими чудовищами.
В глубинах сознания воз-
рождаются муки распятого
Христа. В подсознании возни-
кает чувство освобождения, со-
провождаемое миражами воз-
рождения, очищения, развопло-
щения. Оказывается, между
растениями, животными, людь-
ми существует некая незримая
связь, более нерасторжимая,
нежели это представлялось тра-
диционной науке.
Сознание человека, как
можно полагать, обладает все-
проникающей мощью. Оно спо-
собно пробраться в тайники
бытия, в такие ярусы окружа-
ющего мира, где существование
духа и не предполагалось. Ка-
ким-то непостижимым образом
в недрах бессознательного мож-
но отыскать сведения о том, что
«испытывали» вымершие живот-
ные, как связаны между собой
судьбы всего сущего на земле.
В экстатическом состоя-
нии— и это просто потряса-
ет! — человек преодолевает соб-
ственное «я». Он выходит на та-
236

кие пласты видений, которые
вовсе не являются протоколь-
ным воспроизведением его соб-
ственной жизни или того, что
он мог наблюдать как живое
существо. Неожиданно человек
отождествляет себя с другими,
порою неизвестными ему людь-
ми, со всем человечеством. Рож-
даются картины фантастичес-
ких и экзотических ландшаф-
тов, таинственных джунглей,
буйных бамбуковых зарослей,
тропических островов, сибирс-
кой тайги. Происходит своеоб-
разная драматизация грез, де-
монстрирующая феноменоло-
гию страха...
Откуда берутся эти образы
и что они означают? Можно по-
лагать, что в данном случае ак-
тивизируется коллективная па-
мять человечества, заключенная
в глубинах подсознания. Такие
изначальные врожденные пси-
хические структуры, порожда-
ющие общезначимую символи-
ку сновидений, мифов, сказок
и других созданий фантазии,
К.Г. Юнг называл архетипами.
Эти устойчивые образы, веро-
ятно, и проявляются на матри-
цах памяти у людей в момент
эксперимента.
Но, как показывал Юнг,
подсознание конкретного чело-
века способно вынести на по-
верхность только образы соб-
ственной национальной культу-
ры, то есть то, что близко и по-
нятно индивиду, носителю
определенных традиций и навы-
ков. На самом деле в глубинах
психики возникают образы,
выходящие за пределы того или
иного ареала. Иначе говоря,
человек обращается к древним
культурам Египта, Индии, Ки-
тая, Японии, Центральной Аме-
рики, античной Греции. Совер-
шенно очевидно, что в его ге-
нетической памяти такая сим-
волика и такая конкретность
видения могли отсутствовать.
Напротив, память оказывается
предельно обостренной. Рожда-
ется чувство глубокой причаст-
ности к данной культурной сим-
волике. Человек отчетливо ви-
дит картины прошлого, сопере-
живает участникам грозных
событий.
При этом, скажем, еврей
может пережить эпизоды ро-
довой жизни в Израиле в биб-
лейские времена и установить
глубокую связь со своим исто-
рическим, религиозным и куль-
турным наследием. Лицо сканди-
навского происхождения может
оказаться свидетелем различных
сцен из истории викингов. Аф-
роамериканец вспоминает сце-
ны из жизни своих африканс-
ких предков, включающие
обычную деревенскую жизнь
так же, как и роскошные праз-
днества и ритуалы.
Нередко в сознании чело-
века возникает чувство страха,
опасности для жизни. В глуби-
нах подсознания рождаются ар-
хетипические образы. Возника-
ет, например, видение печи,
водоворота, увлекающего жи-
вое существо в свои пучины. В
глубинах психики оживают
символические образы вулка-
нов, штормов, стихийных по-
трясений, смерчей-
Человек выходит за рамки
собственной культуры. Он по-
гружается в стихию общечело-
веческого. Отсюда вывод: страх,
237

судя по всему, родовое свойство
человека. В этом переживании
сконцентрировано все, что вы-
зывает ужас у людей. Чувство
это общее, и оно воплощает со-
бой нечто специфически чело-
веческое.
Но страх в то же время —
чувство глубоко индивидуаль-
ное. Каждый подсознательно
понимает, что является для него
самым мучительным, неперено-
симым. Отважный гладиатор,
одержав победу и повергнув
ниц своего соперника, теряет
сознание, увидев мышь. Вождь
подавленного восстания стра-
шится не смерти, а бесчестия.
Мать боится потерять младенца
и ради него жертвует жизнью.
С помощью страха можно
манипулировать сознанием и
волей людей. А используя ме-
ханизмы индивидуального ужа-
са, можно вообще истребить в
человеке все человеческое. Это
испытал на себе герой романа
Джорджа Оруэлла «1984».
Джордж Оруэлл
1984
На каждом этапе заключения Уинстон знал — или пред-
ставлял себе, — несмотря на отсутствие окон, в какой ча-
сти здания он находится. Возможно, ощущал разницу в
атмосферном давлении. Камеры, где его избивали надзи-
ратели, находились ниже уровня земли. Комната, где его
допрашивал О'Брайен, располагалась наверху, близко к
крыше. А нынешнее место было глубоко под землей, мо-
жет быть, в самом низу.
Комната была просторнее почти всех его прежних ка-
мер. Но он не замечал подробностей обстановки. Заметил
только два столика прямо перед собой, оба с зеленым сук-
ном. Один стоял метрах в двух; другой дальше, у двери.
Уинстон был привязан к креслу так туго, что не мог поше-
велить даже головой. Голову держало сзади что-то вроде
мягкого подголовника, и смотреть он мог только вперед.
Он был один, потом дверь открылась и вошел О'Брайен.
— Вы однажды спросили, — сказал О'Брайен, — что
делают в комнате сто один. Я ответил, что вы сами знаете.
Это все знают. В комнате сто один — то, что хуже всего на
свете.
Дверь снова открылась. Надзиратель внес что-то про-
волочное, то ли корзинку, то ли клетку. Он поставил эту
238

вещь на дальний столик. О'Брайен мешал разглядеть, что
это за вещь.
— То, что хуже всего на свете, — сказал О'Брайен, —
разное для разных людей. Это может быть погребение за-
живо, смерть на костре, или в воде, или на колу — да сто
каких угодно смертей. А иногда это какая-то вполне нич-
тожная вещь, даже не смертельная.
Он отошел в сторону, и Уинстон разглядел, что стоит
на столике. Это была продолговатая клетка с ручкой на-
верху для переноски. К торцу было приделано что-то вро-
де фехтовальной маски, вогнутой стороной наружу. Хотя
до клетки было метра три или четыре, Уинстон увидел, что
она разделена продольной перегородкой и в обоих отделе-
ниях — какие-то животные. Это были крысы.
— Для вас, — сказал О'Брайен, — хуже всего на све-
те — крысы.
Дрожь предчувствия, страх перед неведомым Уинстон
ощутил еще в ту секунду, когда разглядел клетку. А сейчас
он понял, что означает маска в торце. У него схватило
живот.
— Вы этого не сделаете! — крикнул он высоким над-
треснутым голосом. — Вы не будете, не будете! Как можно?
— Помните, — сказал О'Брайен, — тот миг паники,
который бывал в ваших снах? Перед вами стена мрака, и
рев в ушах. Там, за стеной — что-то ужасное. В глубине
души вы знали, что скрыто за стеной, но не решались себе
признаться. Крысы были за стеной.
— О'Брайен! — сказал Уинстон, пытаясь совладать с
голосом. — Вы знаете, что в этом нет необходимости. Чего
вы от меня хотите?
О'Брайен не дал прямого ответа. Напустив на себя мен-
торский вид, как иногда с ним бывало, он задумчиво смот-
рел вдаль, словно обращался к слушателям за спиной Уин-
стона.
— Боли самой по себе, — начал он, — иногда недоста-
точно. Бывают случаи, когда индивид сопротивляется боли
до смертного мига. Но для каждого человека есть что-то
непереносимое, немыслимое. Смелость и трусость здесь
ни при чем. Если падаешь с высоты, схватиться за верев-
ку— не трусость. Если вынырнул из глубины, вдохнуть
воздух — не трусость. Это просто инстинкт, и его нельзя
ослушаться. То же самое — с крысами. Для вас они непе-
реносимы. Это та форма давления, которой вы не можете
239

противостоять, даже если бы захотели. Вы сделаете то, что
от вас требуют.
— Но что, что требуют? Как я могу сделать, если не
знаю, что от меня надо?
О'Брайен взял клетку и перенес к ближнему столику.
Аккуратно поставил ее на сукно. Уинстон слышал гул кро-
ви в ушах. Ему казалось сейчас, что он сидит в полном
одиночестве. Он посреди громадной безлюдной равнины,
в пустыне, залитой солнечным светом, и все звуки доно-
сятся из бесконечного далека. Между тем клетка с крыса-
ми стояла от него в каких-нибудь двух метрах. Крысы были
огромные. Они достигли того возраста, когда морда жи-
вотного становится тупой и свирепой, а шкура из серой
превращается в коричневую.
— Крыса, — сказал О'Брайен, по-прежнему обраща-
ясь к невидимой аудитории, — грызун. Но при этом —
плотоядное. Вам это известно. Вы, несомненно, слышали о
том, что творится в бедных районах нашего города. На
некоторых улицах мать боится оставить грудного ребенка
без присмотра в доме даже на пять минут. Крысы непре-
менно на него нападут. И очень быстро обгложут его до
костей. Они нападают также на больных и умирающих.
Крысы удивительно угадывают беспомощность человека.
В клетке поднялся визг. Уинстону казалось, что он до-
носится издалека. Крысы дрались; они пытались добрать-
ся друг до дружки через перегородку. Еще Уинстон услы-
шал глубокий стон отчаяния. Он тоже шел как будто извне.
О'Брайен поднял клетку и что-то в ней нажал. Раздал-
ся резкий щелчок. В исступлении Уинстон попробовал
вырваться из кресла. Напрасно: все части тела и даже го-
лова были намертво закреплены. О'Брайен поднес клетку
ближе. Теперь она была в метре от лица.
— Я нажал первую ручку, — сказал О'Брайен. — Кон-
струкция клетки вам понятна. Маска охватит вам лицо, не
оставив выхода. Когда я нажму другую ручку, дверца в
клетке поднимется. Голодные звери вылетят оттуда пуля-
ми. Вы видели, как прыгают крысы? Они прыгнут вам на
лицо и начнут вгрызаться. Иногда они первым делом на-
брасываются на глаза. Иногда прогрызают щеки и пожи-
рают язык.
Клетки приблизились; скоро надвинется вплотную.
Уинстон услышал частые пронзительные вопли, раздавав-
шиеся как будто в воздухе над головой. Но он яростно
240

боролся с паникой. Думать, думать, даже если осталась
секунда... Думать — только на это надежда. Гнусный затх-
лый запах зверей ударил в нос. Рвотная спазма подступи-
ла к горлу, и он почти потерял сознание. Все исчезло в
черноте. На миг он превратился в обезумевшее вопящее
животное. Однако он вырвался из черноты. Зацепившись
за мысль. Есть один-единственный путь к спасению. Надо
поставить другого человека, тело другого человека между
собой и крысами.
Овал маски приблизился уже настолько, что заслонил
все остальное. Сетчатая дверца была в двух пядях от лица.
Крысы поняли, что готовится. Одна нетерпеливо прыгала
на месте; другая — коржавый ветеран сточных канав —
встала, упершись розовыми лапами в решетку и сильно
втягивая носом воздух. Уинстон видел усы и желтые зубы.
Черная паника снова накатила на него. Он был слеп, бес-
помощен, ничего не соображал.
— Это наказание было принято в Китайской импе-
рии, — сказал О'Брайен по-прежнему нравоучительно.
Маска придвигалась к лицу. Проволока коснулась щеки.
И тут... нет, это было не спасение, а только надежда, искра
надежды. Поздно, может быть, поздно, но он вдруг понял,
что на свете есть только одни человек, на которого он мо-
жет перевалить свое наказание, только одним телом он
может заслонить себя от крыс. И он исступленно кричал,
раз за разом:
— Отдайте им Джулию! Отдайте им Джулию! Не меня!
Джулию! Мне все равно, что вы с ней сделаете. Разорвите
ей лицо, обгрызите до костей. Не меня! Джулию! Не меня!
Он падал спиной в бездонную глубь, прочь от крыс.
Он все еще был пристегнут к креслу, но проваливался
сквозь пол, сквозь стены здания, сквозь землю, сквозь оке-
аны, сквозь атмосферу, в космос, в межзвездные бездны —
все дальше, прочь, прочь, прочь от крыс. Его отделяли от
них уже световые годы, хотя О'Брайен по-прежнему стоял
рядом. И холодная проволока все еще прикасалась к щеке.
Но сквозь тьму, объявшую его, он услышал еще один ме-
таллический щелчок и понял, что дверца клетки захлопну-
лась, а не открылась.
«Под каштаном» было безлюдно. Косые желтые лучи
солнца падали через окно на пыльные крышки столов. Было
241

пятнадцать часов — время затишья. Из телекранов точи-
лась бодрая музыка.
Уинстон сидел в своем углу, уставясь в пустой стакан.
Время от времени он поднимал взгляд на громадное лицо,
наблюдавшее за ним со стены напротив. СТАРШИЙ БРАТ
СМОТРИТ НА ТЕБЯ, гласила подпись. Без зова подошел
официант, наполнил его стакан джином «Победа» и доба-
вил несколько капель из другой бутылки с трубочкой в
пробке. Это был раствор сахарина, настоянный на гвозди-
ке, — фирменный напиток заведения.
Уинстон прислушался к телекрану. Сейчас передавали
только музыку, но с минуты на минуту можно было ждать
специальной сводки из министерства мира. Сообщения с
африканского фронта поступали крайне тревожные. С са-
мого утра он то и дело с беспокойством думал об этом.
Евразийские войска (Океания воевала с Евразией; Океа-
ния всегда воевала с Евразией) с устрашающей быстротой
продвигались на юг. В полуденной сводке не назвали кон-
кретных мест, но вполне возможно, что бои идут уже воз-
ле устья Конго. Над Браззавилем и Леопольдвилем навис-
ла опасность. Понять, что это означает, нетрудно и без
карты. Это грозит не просто потерей Центральной Афри-
ки; впервые за всю войну возникла угроза самой Океа-
нии.
Бурное чувство — не совсем страх, а скорее какое-то
беспредметное волнение — вспыхнуло в нем, а потом по-
тухло. Он перестал думать о войне. Теперь он мог задер-
жать мысли на каком-то одном предмете не больше чем на
несколько секунд. Он взял стакан и залпом выпил. Как
обычно, передернулся и тихонько рыгнул. Пойло было от-
вратительное. Гвоздика с сахарином, сама по себе против-
ная, не могла перебить унылый маслянистый запах джина,
но, что хуже всего, запах джина, сопровождавший его день
и ночь, был неразрывно связан с запахом тех...
Он никогда не называл их, даже про себя, и очень ста-
рался не увидеть их мысленно. Они были чем-то не вполне
осознанным, скорее угадывались где-то перед лицом и толь-
ко все время пахли. Джин всколыхнулся в желудке, и он
рыгнул, выпятив красные губы. С тех пор как его выпус-
тили, он располнел и к нему вернулся прежний румянец,
даже стал ярче. Черты лица у него огрубели, нос и скулы
сделались шершавыми и красными, даже лысая голова
приобрела яркий розовый оттенок. Официант, опять без
242

зова, принес шахматы и свежий выпуск «Тайме», раскры-
тый на шахматной задаче. Затем, увидев, что стакан пуст,
вернулся с бутылкой джина и налил. Заказы можно было
не давать. Обслуга знала его привычки. Шахматы неиз-
менно ждали его и свободный столик в углу; даже когда
кафе наполнялось народом, он занимал его один — нико-
му не хотелось быть замеченным в его обществе. Ему даже
не приходилось подсчитывать, сколько он выпил. Время от
времени ему подавали грязную бумажку и говорили, что
это счет, но у него сложилось впечатление, что берут мень-
ше, чем следует. Если бы они поступали наоборот, его бы
это тоже не взволновало. Он всегда был при деньгах. Ему
дали должность — синекуру — и платили больше, чем на
прежнем месте.
Музыка в телекране смолкла, вступил голос. Уинстон
поднял голову и прислушался. Но передали не сводку с
фронта. Сообщало министерство изобилия. Оказывается,
в прошлом квартале план десятой трехлетки по шнуркам
перевыполнен на девяносто восемь процентов.
Он глянул на шахматную задачу и расставил фигуры.
Это было хитрое окончание с двумя конями. «Белые начи-
нают и дают мат в два хода». Он поднял глаза на портрет
Старшего Брата. Белые всегда ставят мат, подумал он с
неясным мистическим чувством. Всегда, исключений не
бывает, так устроено. Испокон веку ни в одной шахмат-
ной задаче черные не выигрывали. Не символ ли это веч-
ной, неизменной победы Добра над Злом? Громадное, пол-
ное спокойной силы лицо ответило ему взглядом. Белые
всегда ставят мат.
Телекран смолк, а потом другим, гораздо более торже-
ственным тоном сказал: «Внимание: в пятнадцать часов
тридцать минут будет передано важное сообщение! Изве-
стия чрезвычайной важности. Слушайте нашу передачу. В
пятнадцать тридцать!» Снова пустили бодрую музыку.
Сердце у него сжалось. Это — сообщение с фронта;
инстинкт подсказывал ему, что новости будут плохие. Весь
день с короткими приступами волнения он то и дело мыс-
ленно возвращался к сокрушительному поражению в Аф-
рике. Он зрительно представлял себе, как евразийские пол-
чища валят через нерушимую прежде границу и расте-
каются по оконечности континента, подобно колоннам
муравьев. Почему нельзя было выйти им во фланг? Перед
глазами у него возник контур Западного побережья. Он
243

взял белого коня и переставил в другой угол доски. Вот где
правильное место. Он видел, как черные орды катятся на
юг, и в то же время видел, как собирается таинственно
другая сила, вдруг оживает у них в тылу, режет их комму-
никации на море и на суше. Он чувствовал, что желанием
своим вызывает эту силу к жизни. Но действовать надо
без промедления. Если они овладеют всей Африкой, зах-
ватят аэродромы и базы подводных лодок на мысе Доброй
Надежды, Океания будет рассечена пополам. А это может
повлечь за собой что угодно: разгром, передел мира. Кру-
шение партии! Он глубоко вздохнул. В груди его клубком
сплелись противоречивые чувства — вернее, не сплелись,
а расположились слоями, и невозможно было понять, ка-
кой глубже всего.
Спазма кончилась. Он вернул белого коня на место, но
никак не мог сосредоточиться на задаче. Мысли опять ушли
в сторону. Почти бессознательно он вывел пальцем на
пыльной крышке стола:
«2x2 = 5».
«Они не могут в тебя влезть», — сказала Джулия. Но
они смогли влезть. «То, что делается с вами здесь, делает-
ся навечно», — сказал О'Брайен. Правильное слово. Есть
такое — твои собственные поступки, — от чего ты никогда
не оправишься. В твоей груди что-то убито — вытравлено,
выжжено.
Он ее видел; даже разговаривал с ней. Это ничем не
грозило. Инстинкт ему подсказывал, что теперь его дела-
ми почти не интересуются. Если бы кто-то из них двоих
захотел, они могли бы условиться о новом свидании. А
встретились они нечаянно. Произошло это в парке, в про-
низывающий, мерзкий мартовский денек, когда земля была
как железо и вся трава казалась мертвой, и не было нигде
ни почки, лишь несколько крокусов вылезли из грязи, что-
бы их расчленил ветер. Уинстон шел торопливо, с озябши-
ми руками, плача от ветра, и вдруг метрах в десяти увидел
ее. Она разительно переменилась, но непонятно было, в
чем эта перемена заключается. Они разошлись, как незна-
комые; потом он повернул и нагнал ее, хотя и без особой
охоты. Он знал, что это ничем не грозит, никому они не
интересны. Она не заговорила. Она свернула на газон, слов-
но желая избавиться от него, но через несколько шагов
как бы примирилась с тем, что он идет рядом. Вскоре они
очутились среди корявых голых кустов, не защищавших
244

ни от ветра, ни от посторонних глаз. Остановились. Холод
был лютый. Ветер свистел в ветках и трепал редкие гряз-
ные крокусы. Он обнял ее за талию.
Телекрана рядом не было, были, наверно, скрытые мик-
рофоны; кроме того, их могли увидеть. Но это не имело
значения — ничто не имело значения. Они спокойно мог-
ли бы лечь на землю и заняться чем угодно. При одной
мысли об этом у него мурашки поползли по спине. Она
никак не отозвалась на объятие, даже не попыталась осво-
бодиться. Теперь он понял, что в ней изменилось. Лицо
приобрело землистый оттенок, через весь лоб к виску тя-
нулся шрам, отчасти прикрытый волосами. Но дело было
не в этом. А в том, что талия у нее стала толще и, как ни
странно, отвердела. Он вспомнил, как однажды, после взры-
ва ракеты, помогал вытаскивать из развалин труп, и пора-
жен был не только невероятной тяжестью тела, но и его
жестокостью, тем, что его так неудобно держать — словно
оно было каменное, а не человеческое. Таким же на ощупь
оказалось ее тело. Он думал, что и кожа у нее, наверно,
стала совсем другой.
Он даже не попытался поцеловать ее, и оба продолжа-
ли молчать. Когда они уже выходили из ворот, она впер-
вые посмотрела на него в упор. Это был короткий взгляд,
полный презрения и неприязни. Он не понял, вызвана эта
неприязнь только их прошлым или вдобавок его расплыв-
шимся лицом и слезящимися от ветра глазами. Они сели
на железные стулья, рядом, но не вплотную друг к другу.
Он понял, что сейчас она заговорит. Она передвинула на
несколько сантиметров грубую туфлю и нарочно смяла
былинку. Он заметил, что ступни у нее раздались.
— Я предала тебя, — сказала она без обиняков.
— Я предал тебя, — сказал он.
Она снова взглянула на него с неприязнью.
— Иногда, — сказала она, — тебе угрожают чем-то та-
ким... таким, чего ты не можешь перенести, о чем не мо-
жешь даже подумать. И тогда ты говоришь: «Не делайте
этого со мной, сделайте с кем-нибудь другим, сделайте с
таким-то». А потом ты можешь притворяться перед собой,
что это была только уловка, что ты сказала это просто так,
лишь бы перестали, а на самом деле ты этого не хотела.
Неправда. Когда это происходит, желание у тебя именно
такое. Ты думаешь, что другого способа спастись нет, ты
согласна спастись таким способом. Ты хочешь, чтобы это
245

сделали с другим человеком. И тебе плевать на его муче-
ния. Ты думаешь только о себе.
— Думаешь только о себе, — эхом отозвался он.
— А после ты уже по-другому относишься к тому чело-
веку.
— Да, — сказал он, — относишься по-другому.
Говорить было больше не о чем. Ветер лепил тонкие
комбинезоны к их телам. Молчание почти сразу стало тя-
гостным, да и холод не позволял сидеть на месте. Она про-
бормотала, что опоздает на поезд в метро, и поднялась.
— Нам надо встретиться еще, — сказал он.
— Да, — сказала она, — надо встретиться еще.
Он нерешительно пошел за ней, приотстав на полшага.
Больше они не разговаривали. Она не то чтобы старалась
от него отделаться, но шла быстрым шагом, не давая себя
догнать. Он решил, что проводит ее до станции метро, но
вскоре почувствовал, что тащиться за ней по холоду бес-
смысленно и невыносимо. Хотелось не столько даже уйти
от Джулии, сколько очутиться в кафе «Под каштаном» —
его никогда еще не тянуло туда так, как сейчас. Он затос-
ковал по своему угловому столику с газетой и шахматами,
по неиссякаемому стакану джина. Самое главное, в кафе
будет тепло. Тут их разделила небольшая кучка людей, чему
он не особенно препятствовал. Он попытался — правда,
без большого рвения — догнать ее, потом сбавил шаг, по-
вернул и отправился в другую сторону. Метров через пять-
десят он оглянулся. Народу было мало, но узнать ее он
уже не мог. Всего несколько человек торопливо двига-
лись по улице, и любой из них сошел бы на Джулию. Ее
раздавшееся, огрубевшее тело, наверное, нельзя было
узнать сзади.
«Когда это происходит, — сказала она, — желание у
тебя именно такое». И у него оно было. Он не просто ска-
зал так, он этого хотел. Он хотел, чтобы ее, а не его от-
дали...
В музыке, лившейся из телекрана, что-то изменилось.
Появился надтреснутый, глумливый тон, желтый тон. А
затем — может быть, этого и не было на самом деле, мо-
жет быть, просто память оттолкнулась от тонального сход-
ства — голос запел:
Под развесистым каштаном
Продали средь бела дня —
Я тебя, а ты меня...
246

У него навернулись слезы. Официант, проходя мимо, за-
метил, что стакан его пуст, и вернулся с бутылкой джина.
Он поднял стакан и понюхал. С каждым глотком пойло
становилось не менее, а только более отвратительным. Но
оно стало его стихией. Это была его жизнь, его смерть и
его воскресенье. Джин гасил в нем каждый вечер послед-
ние проблески мысли, и джин каждое утро возвращал его
к жизни. Проснувшись — как правило, не раньше один-
надцати ноль-ноль — со слипшимися веками, пересохшим
ртом и такой болью в спине, какая бывает, наверно, при
переломе, он не мог бы даже принять вертикальное поло-
жение, если бы рядом с кроватью не стояла наготове бу-
тылка и чайная чашка. Первую половину дня он с мутны-
ми глазами просиживал перед бутылкой, слушая телекран.
С пятнадцати часов до закрытия пребывал в кафе «Под
каштаном». Никому не было дела до него, свисток его не
будил, телекран не наставлял. Изредка, раза два в неделю,
он посещал пыльную, заброшенную контору в министер-
стве правды и немного работал — если это можно назвать
работой. Его определили в подкомитет подкомитета, от-
почковавшегося от одного из бесчисленных комитетов,
которые занимались второстепенными проблемами, свя-
занными с одиннадцатым изданием словаря новояза. Сей-
час готовили так называемый Предварительный доклад, но
что им предстояло доложить, он в точности так и не выяс-
нил. Какие-то заключения касательно того, где ставить за-
пятую— до скобки или после. В подкомитете работали
еще четверо, люди вроде него. Бывали дни, когда они со-
бирались и почти сразу расходились, честно признавшись
друг другу, что делать им нечего. Но случались и другие
дни: они брались за работу рьяно, с помпой вели прото-
кол, составляли длинные меморандумы — ни разу, правда,
не доведя их до конца, — ив спорах по поводу того, о чем
они спорят, забирались в совершенные дебри, с изощрен-
ными препирательствами из-за дефиниций, с пространны-
ми отступлениями — даже с угрозами обратиться к на-
чальству. И вдруг жизнь уходила из них, и они сидели
вокруг стола, глядя друг на друга погасшими глазами, словно
привидения, которые рассеиваются при первом крике пе-
туха.
Печатается по изданию: ОруэллДж. «1984» и эссе раз-
ных лет. — М., 1989. — С. 190-197.
247

Наш индивидуальный страх,
конечно же, взят из арсенала
всеобщего опыта. Другие люди,
как и я, в иных или даже сход-
ных ситуациях тоже испытыва-
ли ужас.
Иерусалимский философ
Мартин Бубер, один из круп-
нейших мыслителей нашего
столетия, размышляя о том, что
порождает страх в родовом опы-
те человечества, называет такие
источники ужаса, как распаде-
ние единой космической карти-
ны, целостного представления о
самом себе, автоматизацию со-
циума. Касаясь первой пробле-
мы, Бубер различает эпохи обу-
строенные и бездомные. Дей-
ствительно, в истории были
периоды, когда человек чувство-
вал, что мир его прочен и на-
дежно размещен, как сказано в
христианской аллегории, меж-
ду хаосом и небесами...
Вот, скажем, языческая ан-
тичность. Греки видели мир
замкнутым пространством, где
соответствующее место отведе-
но и человеку. Человек в миро-
восприятии греков — частичка
космоса. Он имеет собственный
угол в мироздании. Это рожда-
ет безмятежное самочувствие.
Небо покровительствует чело-
веку. Разумеется, страх возни-
кает не только по причине без-
домности. Уже говорилось о
том, как, по мнению Ницше,
греки оценивали бренность бы-
тия. Однако в целом вселенная
казалась грекам благоустроен-
ной: у них был свой дом-
Христианство, судя по все-
му, разрушило это ощущение
земной тверди, заключенной в
некое гармоническое единство,
оно показало, что дом может и
должен полететь в бездну. Та-
ково возвещение Апокалипси-
са. Возможно, это переживание
ужаса не согласуется с изна-
чальным духом Христова уче-
ния. Но именно христианство
лишило людей чувства безмятеж-
ной гарантированности бытия.
Станислав Пшибышевский
«Всюду грех,
всюду вечное проклятие...»
Два бога вечно противоположны, два творца и два гос-
подина, безначальные и вечные.
Добрый Бог создал духов, чистые существа; мир его —
мир невидимого, мир совершенства, не знающий борьбы
и боли.
Злой Бог создал видимое, телесное и преходящее. Он
создал плоть и страсти, землю с ее борьбой, ее муками и
248

ее отчаянием, неизмеримую юдоль плача, создал природу,
которая вечно производит только боль, и отчаяние, и зло.
Добрый Бог, это — норма, закон, смирение и покор-
ность. Детям своим он говорит:
— Будьте нищи духом, ибо только так придете вы в
царствие мое! Будьте более дети, чем дети, умертвите волю,
следуйте за мной! Не стремитесь изведать причины и цели,
ибо только во мне все прошедшее и грядущее.
Злой Бог, это — отсутствие правил, упрямый, ясновид-
ческий прыжок в будущее, он — соблазн сокровеннейших
тайников и титаническое упрямство, которое, не призна-
вая границ, ниспровергает все законы, все нормы. Он —
высшая мудрость и высший разврат, самая дикая гордость
и самое лукавое смирение, ибо только так можно одура-
чить правило. Он освятил высокомерие, отвагу и власто-
любие и называет это геройством, он научил человека, что
нет преступления, разве против его собственной природы.
Он освятил любопытство, он назвал его наукой, он заста-
вил человека исследовать собственное происхождение и
назвал это философией, он дал безбрежно разлиться всем
инстинктам в русле пола и назвал это искусством.
Добрым был Злой Бог, хорошим отцом и руководите-
лем:
— Ты болен, ты хочешь выздороветь? Гляди! Земля моя
изобилует всякими травами, которые могут исцелить тебя,
изобилует опасными ядами, но ты можешь заставить их
служить тебе в качестве лекарства.
— Ты хочешь быть богатым, ты ищешь скрытых сокро-
вищ? О, я располагаю тысячью средств, которыми ты мо-
жешь выманить собственную душу твою из ее убежища,
чтобы она открыла тебе драгоценные жилы земли. Ибо душа
твоя знает все. У нее и у меня одно начало.
— Ты хочешь заглянуть в будущее и угадать твою судь-
бу? Иди, следи полет птиц, прислушивайся к шелесту ли-
ствы, гляди на звезды, смотри в зеркальные кристаллы,
разгадывай линии руки — в тысяче видов я предсоздал
твое будущее, но ищи, исследуй, разгадывай, ибо закон
мой — острота и ловкость, наблюдательность и дальнозор-
кость и творческое любопытство.
— Ты хочешь уничтожить своих врагов и не хочешь
быть настигнутым законом? Иди! Научи душу свою отде-
ляться от тела, и я перенесу ее за тысячи верст, чтобы ты
невидимо удовлетворил алчбу твоего сердца. Ибо твое соб-
249

ственное благо, твое собственное развитие и будущность
да будут тебе высшими законами.
— Ты потерял жену твою, взятую смертью? Я состра-
даю твоей любви, ибо любовь, продолжающая твой род, —
мне по сердцу. Иди! Тысячи средств есть у меня, тысячи
заклинаний, чтобы вырвать дорогое тебе у смерти!
— Все обещаю я тебе, все ты увидишь и все получишь,
если пойдешь моими путями. Но пути мои трудны, ибо
трудно всякое свершение.
Так говорил Злой Бог, так говорил Светоносец и Сата-
на-Параклет в ту пору, когда еще не родился его великий
враг Отрок назаретский. И многие шли его путями, и дол-
голетними трудами и муками исследовали тайны неба и
земли и превращали предметы так, что яд становился им
лекарством, вода показывала им будущее, а вулканичес-
кие испарения, истекавшие из земли, открывали им со-
кровеннейшее естество вещей. И дальше и дальше прони-
кали они по пути созерцания Круга, который они очер-
чивали вокруг себя, ряда звуков, которые они произносили
в известной последовательности, движения руки было уже
достаточно, чтобы связать их душу со всем мироздани-
ем, раздвинуть все законы пространства и времени и без
преград созерцать бесконечные сцепления причин и след-
ствий с их возникновения до отдаленнейших граней бу-
дущего.
Еще не родился в ту пору Сатана-Антихрист, Злой Бог
был двуедин.
Сатана-отец, Сатана-самиаза, Сатана-поэт и философ
жил в гордом, всемогущем и всеведущем роде магов. Он
жил в молчаливых мистериях халдейских храмов, и жре-
цами его были гакамим (врачи), зартумим (маги), каздим и
газрим (астрологи). Этот Сатана жил в доктринах маздеиз-
ма, и дети его, маги, великие, охраняли святой огонь, со-
шедший к ним с небес. От Ахура-Мазды, Доброго Бога,
научился Заратустра тайнам растения сома; египетский Тот,
трижды великий, изложил в 42-х книгах тайное знание и
поведал избранным строение человеческого тела, а ужас-
ная Геката наделила своих избранников даром магическо-
го видения и творчества и, главным образом, даром тайно-
го убийства.
Но наряду с Сатаной-Тотом, Сатаной-Гекатой жил в
мире Сатана-Сатир, Сатана-Пан, Сатана-Фаллос.
250

Он был богом инстинктов и плотского вожделения,
равно почитаемым и высшими и низшими духом, он был
неисчерпаемым источником жизненной радости, вдохно-
вения и опьянения. Он научил женщину тайнам соблаз-
нов, заставляющих людей удовлетворять свои похоти во
взаимном влечении пола, он роскошествовал в красках,
изобрел флейту и привел в ритмические движения маши-
ны, пока святая мания не охватила сердца и святой фаллос
не оплодотворил избытком своим плодородное лоно.
Ибо Пан был Аполлоном и Афродитой одновременно.
Он был богом домашнего очага и дома терпимости. Он
создал философские системы, он построил музеи и рос-
кошные храмы, он учил медицине и математике и вместе с
тем храм его был в Астартейоне, огромном доме терпимо-
сти, в котором жрицы в долголетних упражнениях изуча-
ли все способы, все разнообразные средства удовлетворе-
ния половой страсти.
В это время, в эпоху императора Тиберия, когда нача-
лось великое переселение богов в Рим, в эпоху высшей
утонченности и самого аристократического наслаждения
жизнью, Добрый Бог, до сих пор царивший в своем незри-
мом царстве с завидной невозмутимостью, увидел нако-
нец, что исполнилась мера греха, и послал Сына своего на
землю, чтобы он поведал поколениям Злого Бога грустную
правду.
И он пришел в мир, Сын Доброго Бога, и явился спер-
ва бедным, угнетаемым, рабам и поденщикам, никогда не
вкушавшим святых радостей Пана.
— Что печетесь вы о хлебе насущном? Кто же одевает
лилии прекраснейшими цветами, в сравнении с которыми
багрец и парча — жалкое тряпье? Кто питает птиц, кото-
рые не сеют и не жнут? Зачем стремитесь вы к благам
земным, которые скоропреходящи? Какое значение имеет
ваша гордость, если высший на земле будет низшим в цар-
ствии небесном? А плотская похоть ваша, разве она не
врата ада?
О, бедное хотение плоти, бедная похоть, источник вся-
ких страстей, неисчерпаемый источник любви к жизни,
воля к вечности жизни; она должна была быть уничтоже-
на, чтобы царство невидимого воцарилось на земле.
Учитель сказал, что ты уже прелюбодействуешь с жен-
щиной, если глядишь на нее с вожделением; ученик идет
гораздо дальше: святой Киприан говорит о девушке, спо-
251

собной вызвать у мужчины вздох вожделения, что она бес-
стыдна, а если она зажгла в ком-нибудь, даже сама не зная
того, любовное пламя, то она вообще уже больше не дев-
ственница.
— Жена! Что общего между мной и тобой? — вопро-
шает Учитель. Но много дальше Учителя идет ученик... он
утверждает даже, что женщина вообще не создана по по-
добию Божьему, ибо в Священном писании ничего не го-
ворится о душе при сотворении женщины.
Добрый Бог невидимого ненавидел земную красоту.
Он ненавидел все, в чем Сатана-Пан являл свои откро-
вения, ибо он проповедовал ничтожество и преходящесть
этого мира. Каждое желание, малейшее возмущение пло-
ти было грехом, который наказывался долгими годами рас-
каяния. Тертуллиан неистовствует с фанатической нена-
вистью против каждой полосы пурпура, которой женщина
окаймляет платье. Лактанций проклинает поэтов и фило-
софов, которые завлекают неохраняемые души в погибель,
уничтожает живопись... святые отцы предостерегают даже
от красок, от цветов, ибо демон, злой враг, охотней всего
наряжается в яркие краски роскоши.
Исавр Иконоборец состязается с Григорием Великим в
разрушении произведений искусства. Феодосии II прика-
зывает разрушать все храмы и воздвигает всюду кресты.
Уничтожают смысл прекраснейших произведений поэтов
или вовсе истребляют их, так как демонолог Киприан учит,
что в стихотворениях сокрыты «varia daemonie»1. Жрица
Афродиты становится публичной женщиной, которую каж-
дый может забросать грязью, а любовь — о, Боже, лю-
бовь... Вся природа попадает в проскрипции, и главным
образом исцеляющая природа. Бог послал болезни, чтобы
дать человеку искупить хотя бы часть его грехов здесь, на
земле; грех препятствовать божественному промыслу. В
крайнем случае еще допускаются экзорцизмы одержимых,
не для того, конечно, чтобы излечить болезнь, но лишь для
того, чтобы явить мощь Доброго Бога, торжествующего над
Злым.
По Иерониму, весь воздух полон демонами, дрожит от
их крика и плача о смерти богов, в каждом цветке, в каж-
Всяческие бесовства (лат.).
252

дом дереве — демон, потому что он — радость и плодоро-
дие, богатство и красота. В качестве Люцифера он прино-
сит день и заключает его светом Венеры, навевающей рос-
кошные, сладострастные сны. Первые века знают только
одну религию — борьбу с демоном.
Но борьба была нелегка.
В фанатическом безумии церковь нападала на глубо-
чайшие и святейшие узы, связующие человека с вселен-
ной. Она насильственно отрывала человека от природы,
вешая его между небом и землей. Тайные связи, единив-
шие с природой душу человеческую, душу, как абсолют,
как феномен, не зависящий от мозга, были объявлены са-
танинскими, диавольским обманом глаз.
Люди древности находились с природой в интимней-
ших отношениях. Они жили непосредственно с природой
и в природе, они были частью ее, куском ее нерва, прояв-
лявшим вовне малейшие перемены природы. И если все
изобретения человеческого духа суть только проекции его
организма, то политеистический культ был непосредствен-
ной проекцией природы во всей его благословляющей и
разрушающей мощи. И как душа проектирует во мне ме-
ханизм тела, рассматриваемого ею изнутри, так и природа
выявилась в мощных символах языческого культа.
В безумном бою церковь, кусок за куском, разрывала
ту артерию, через которую кровь земли текла в человека.
Она уничтожала бессознательный подбор природы, про-
являющийся в красоте, силе и мощи, она охраняла все то,
что природа хочет отвергнуть, против чего она так мощно
восстает: грязь, уродство, болезнь, калеку, кастрата. Охот-
ней всего церковь кастрировала бы весь мир, погасила бы
свет, отдала бы всю землю в жертву серному дождю; и ее
единственным стремлением, ее жгучим желанием было,
чтобы обещанный Страшный суд пришел наконец.
Но нерв, артерия не дали себя так легко уничтожить.
Особенно народ, земнорожденный, еще крепко коренился
в земле. Малейшим случаем пользовался он, чтобы вер-
нуться к своим любимым земным богам.
В кровожаднейших законах изливали христиане свою
ярость против язычников, но Демон, то есть земля, приро-
да, был неразрушимым. Он уходил в леса, таился в непри-
ступных пещерах, собирал там своих верных и праздновал
дикие вакханалии.
253

Но сильней всего фанатическая ярость ненависти на-
правилась против Сатаны-мага, Сатаны-целителя. Будьте
нищи духом и смиренны, будьте покорны, подражайте, не
думайте! Таков был высший закон религии темных масс.
Но маг был горд, ибо он противился всем законам. Проти-
вясь закону тяготении, он подымался на воздух и не тонул
в воде. Если он хотел, можно было бросить его в огонь, и
он выходил невредимым. Маг был слишком гордым, чтобы
подражать. «Я тоже могут обожествиться добродетелью», —
сказал Феодор из Мопсуесты. Маг презирал нищету духа,
ибо он изведал все тайны и разгадал все сокровенное. По
звездам определял он наследников царей и знал будущее
всех народов. Маг был упрямым преступником против всех
законов, знающим ясновидцем. Христос демократизиро-
вал свое учение. Соучастниками своего восстания против
Ветхого завета он сделал поселян и рабов, которые были
более детьми, чем дети. Маг насаждал свое учение только
в самых гордых и мощных душах.
Против этого упрямого титана направилась христианс-
кая ярость, ненависть нищих духом, поклонников закона
и тех, кто не был способен ни на что, кроме подражания.
Уже законы Константина налагали тяжелое наказание за
магию. И вот закон следует за законом, один строже дру-
гого, пока при императоре Валенте не были истреблены
все философы, между ними и гениальный Ямвлих, отра-
вившийся в темнице. Достаточно было иметь философс-
кую книгу, чтобы подвергнуть свою жизнь опасности; из-
бегая этой участи, жители империи сожгли все книги. И
вот началось страшное мученичество гордых детей Сата-
ны, в сравнении с которым преследование христиан при
Нероне кажется милой забавой.
К этому времени маг стал жрецом. Вокруг него собра-
лись языческие общины; все остатки язычества присоеди-
няются к магии. Правда, они теряют свою символическую
силу, свое содержание. Никто не знал, что означают знаки
и символы, но и тут маг нашел выход. Он придал знакам
мистическое значение, которое мало-помалу стало действо-
вать, как мощное внушение. Слова, значение которых никто
не помнил, стали мощным магнетическим средством, с
помощью которого маг устанавливал сношение между сво-
им Повелителем и своей душой.
254

Церковь увидела, что наказаниями и пытками она ни-
чего не может сделать. В ее способности подражать и только
подражать она обратилась к «обратному удару»... который
играет такую важную роль в магии.
Заклинания магическими знаками были заменены цер-
ковными обрядами. Магические заклинания парализовали
мессой, святой водой изгоняли Сатану, и если маг именем
Сатаны собирал грозу, то христианин мог рассеять ее зна-
ком креста.
Но чем больше длилась борьба, тем больше должна была
уступать церковь. Она была вынуждена смешать язычес-
кий культ со своим. Вакханалии при празднествах Ceres
Libera1 перенеслись в процессии на празднествах Девы, и
до тринадцатого века народ вместе со священниками празд-
новал оргиастические празднества, праздник осла, празд-
ник безумцев (fatuorum) — остатки фаллического культа
прокрались в церковь, капители колонн изобиловали пор-
нографическими фигурами, и излюбленным сюжетом для
рельефов был Лот, прелюбодействующий со своими до-
черьми. В особенности же ад. Боже! Как прекрасно!
Тут бедному мозгу церковных ученых и теологов. Ко-
торые так охотно и так наивно и так объемисто списывали
друг с друга, не приходилось напрягаться. Ад весьма пора-
жает доброго Евсевия. Ну, да иногда и Демон может иметь
хорошие откровения, но все-таки удивительно было то, что
язычники так хорошо знали ад. Рабан Мавр в своем описа-
нии ада не забывает даже Флегетон, Коцит и Стикс, и в
течение всех средних веков ладью Харона принимают за
челн Демона.
Повсюду Демон. Сатана торжествует. Прежде — толь-
ко пугало, средство укрепления власти церкви, он стано-
вится теперь всемогущим господином, которого мир боит-
ся и старается умилостивить. Почти боялись дышать, чтобы
злой дух не вселился в тело. В четвертом веке появляется
чудовищная секта массалиев, которые считают себя одер-
жимыми дьяволом; они беспрестанно бьют во все сторо-
ны, кричат, плюют, извиваются в ужаснейших конвульси-
1 Свободная Церера (лат.).
255

ях, чтобы оборониться от нечистого, имя которому
«легион».
Сатана принимает тысячи видов. Он становится бого-
словом, идет в пустыню и мучит святых отцов соблазни-
тельнейшими вопросами, он сеет в душах их тысячи со-
мнений и колебаний, он идет в монастыри и возбуждает
измученный мозг монахов соблазнительнейшими видени-
ями, он посещает добродетельных жен по ночам, отнимает
у них волю и разум и понуждает их к бесстыднейшему
разврату; он внедряется в мозг многих тысяч верных и
вопит дикие проклятия и богохуления.
Церковь была почти не в силах обороняться от Сата-
ны. Экзорцизмы занимают в требниках все большее и боль-
шее место. Ни одна обедня не происходила с такой пыш-
ностью, какая имела место при экзорцизмах; не решаются
больше предпринимать религиозных церемоний, не рас-
колдовав предварительно всех углов церкви. При папе
Сиксте V изгоняют бесовские чары даже из египетского
обелиска, перед тем как поставить его в Риме.
Но чем яростнее ведется борьба со стороны церкви,
тем сильнее становится Сатана. Одержимость пересили-
вает, Сатана издевается над церковью ревущими голосами
одержимых, он творит чудеса пред толпами верующих. Он
открывает священнику его тайные грехи, он предсказыва-
ет вещи, которые действительно сбываются, он подымает
тело одержимого в воздух и швыряет его изо всей силы на
землю, не причиняя ему ни малейшего вреда.
Церковь хватается за отчаяннейшие средства. Совер-
шенно верно предполагая, что всякая сильная страсть пред-
располагает человека к одержимости, она запрещает ма-
лейшее проявление страсти. Каждая страсть имеет своего
демона; если убивают страсть, убивают демона.
Мир в отчаянии. Как оборониться от Сатаны и его со-
блазнов? Как защититься от вечно, ежечасно подымаю-
щихся похотливых галлюцинаций, от тысяч издевающих-
ся, смеющихся голосов, которые Сатана направляет против
Бога? Каждая мысль — грех; девица, бессознательно вы-
зывающая влюбленные вздохи юношей, грешит и уже этим
одним, по мнению святого Киприана, теряет девственность.
Женщина, которая прекрасна, бессознательно грешит, ибо
вследствие красоты своей она уподобилась серпу, кото-
рым Сатана жнет свою жатву (Ансельм). Монах, которого
демон отвлекает от креста, грешит, ибо высказывает бес-
256

силие в борьбе. Супруг грешит, если делу деторождения
уделяет больше интереса, чем любви к Богу. Монахиня,
моющаяся больше, чем два раза в месяц, грешит. Всюду
грех, всюду вечное проклятие; одной мыслью, одним-един-
ственным поступком теряешь право на рай и попадаешь
во власть Сатаны. Тому же, кто раз подпал власти Сатаны,
спасения нет. Ибо даже святые признают, что многие диа-
волы презирают экзорцизмы и совсем их не боятся.
• * •
И в это время массового психоза, заразительной исте-
ро-эпилепсии, распространяющейся со страшной быстро-
той по всему миру, в это время, когда ежечасно ожидают
конца мира и живут в диком отчаянии перед близящимся
Страшным судом, возникает вера в Параклета, триединого
Сатану-Антихриста.
И время, когда он должен был воцариться, уже близи-
лось...
Самые странные предположения царили насчет Анти-
христа. Он человек греха, он сын погибели, беззаконник,
ругатель, преступник. Он родится от папы и суккубы...
Грех— его стихия, но он велик в грехе. Все, чему учил
Христос, он опрокинет, всякий грех подымет до доброде-
тели. Он возвысится до небес, совершит въезд в «храм» и
велит расславить себя Господом. Он прикажет убить слу-
жителей Христовых и дерзкими, гордыми устами восклик-
нет: «Кровь их на нас и детях наших!» Он совершит чуде-
са, больше которых не совершал Сын Божий. И мощь его
будет как та, о которой сказано в книге Иова, 41: «Нет на
земле подобного ему; он сотворен бесстрашным; на все
высокое смотрит смело; он царь над всеми сынами гор-
дости».
И Антихрист пришел. Но не Антихрист материального
господства, а Антихрист духа, гордости и величия: боже-
ственный Мани.
Сатане наскучило неистовствовать в бешенстве эпи-
лептиков, ему пресытило жить в распутстве монашеских
снов, глупая игра с экзорцизмами более не забавляла его.
Богом захотел он стать, Богом, раньше чем быть в состоя-
нии породить настоящего Антихриста, Богом в царстве духа,
гордым, диким Противобогом, который оттеснил бы Сына
Доброго Бога обратно в его царство невидимого.
257

И так сказал Мани, извечная святая мудрость: есть два
бога, равно сильных, равно мощных и противоположных:
невидимый Бог Добра, царящий в небесах, не пекущийся
о земле и живущий лишь для совершенства своих избран-
ников; и есть другой бог, Бог Греха, который правит зем-
лей. Нет греха, ибо грех так же происходит от Бога, как
добродетель — от другого, беспечного Бога, который гово-
рит: не напрягайтесь, подражайте только мне.
Гносис и манихейство распространились, как по зажи-
гательному шнуру, по всему христианскому миру, и в пер-
вый раз возникает вопрос: церковь или манихейство, сказка
о свободной воле или действительность детерминизма, бес-
смысленное подражание или самобытная фантастика мис-
тицизма, покорное рабство или гордый грех во имя Сата-
ны-инстинкта, Сатаны-природы, Сатаны-любопытства и
Сатаны-страсти.
Вновь победила церковь. В трехвековой борьбе Сатана
принужден был сдаваться. Его первый грандиозный, анти-
христов Авиньон был разрушен с ужасной жестокостью,
и Сатана богохульствует в мрачном отчаянии.
— Я — Бог света! Ты Бог мести, низвергнул меня, по-
тому что я был свет. Твоя ревность к моей красоте, к мое-
му блеску и свету была больше, чем мое могущество, но
бойся меня теперь, страшись моей гордыни и ненависти
могущественного. Я, вечный свет, не сплю, и дети мои,
которых я вскормил вечным светом, никогда не спят. Но
твои дети, ненавидящие свет, боящиеся света, твои дети, в
низком раболепстве ползающие у ног твоих, твои дети,
утомленные борьбой со мною, должны уснуть. Смотри! Я
князь среди князей, я общаюсь с ними, я пляшу с ними.
Берегись!
Миллионы моих я принес в жертву мести, еще милли-
оны я принесу в жертву, еще миллионы я пожертвую охот-
но, ибо миллионы только удобрение для того Единствен-
ного, который породит Единственного.
И месть Сатаны пришла. Он внедрился в землю: и зем-
ля стала одержимой.
В 1000 году человечество начало отчаиваться в Боге.
Свершились чудеса и знамения на земле.
258

Войско Оттона Великого увидело гаснущее солнце,
желтое, как шафран. В Риме дьявол собственнолично по-
сетил папу Сильвестра II; времена года изменили свою
последовательность: снег шел летом и тяжкая гроза разра-
зилась среди морозной зимы. «Святой огонь» пожирал мясо
людей, опаленными клочьями оно падало с костей, земли
безумствовала, и люди превращались в зверей. Во время
голода, посетившего в ту пору все страны, стали есть чело-
веческую падаль. Голод по человеческому мясу стал мани-
ей. Пренебрегали мясом животных, даже не обращали на
него внимания. Люди должны были пожирать людей: так
пожелал мстительный Сатана. Сперва набрасывались на
мясо детей, потом стали жарить тех, кто умирал на боль-
ших дорогах, пока, наконец, не нашелся человек, решив-
шийся открыто продавать человеческое мясо. И волки по-
являлись бесчисленными стаями из лесов и поедали тех,
кто еще оставался в живых. И великий страх царил на
земле, что она будет лишена населения. И прелаты и ста-
рейшины городов собирались и обсуждали, как по мень-
шей мере сохранить в живых сильнейших, чтобы челове-
чество не вымерло!
Тщетно старались умилостивить Бога, тщетно злейшие
враги клялись друг другу в «treuga Dei»1, тщетно короли, в
короне и со скипетром, пели вместе с певчими молитвы,
полные отчаяния, — все напрасно.
Если Бог не помогает, Сатана должен помочь! И нача-
ли хулить Бога, топтать в грязь его святое тело, оплевы-
вать его святое знамение. Началась жатва Сатаны. Доста-
точно долго шептал он, насмехаясь, отчаявшимся:
— Смотрите, как милостив ваш Бог! Разве вы не види-
те, что он уже проклял вас и больше вас знать не хочет?
Ну, если прокляты, тогда ничто больше не поможет.
Allons!2 предадимся всецело Сатане.
Христос пролил кровь свою за благо человечества. Хе!
Благо?! Что это за благо, если людям приходится пожи-
рать друг друга, если земля, как раскаленное железо, жжет
ноги, и чума гноит мясо на костях.
Путь трижды осмеяно будет это благо! На что нам бла-
го, которое должно прийти после этого земного ада. А, в
1 Мир Божий {лат.) (в средние века прекращение междоусобий в уста-
новленные церковью дни).
2 Вперед (фр.).
259

конце концов, это грядущее благо — только сон, как все,
что было обещано благом здесь на земле? Ибо гляди! Цер-
ковь, святая невеста Христова, стала распутницей, прода-
ющей себя, ведущей позорнейшую торговлю.
В это время, когда было стыдом быть «без земли», ког-
да не было безземельных господ, земля была чем-то неот-
чуждаемым. Она неделима, как человек, и должна оста-
ваться неделимой. Она переходит к старшему сыну.
Что же оставалось делать другим сословиям? И вот,
для чего же существовала церковь? Храм Божий стал си-
нагогой Сатаны, того отца, которому нужна грязнейшая
страсть, чтобы породить зло.
Бесчисленные дети баронов и герцогов становились
аббатами и епископами. Созывался народ, и вот: «выби-
рай, или...» Народ никогда не ждал этого «или», он выби-
рал. Атто де Версейль рассказывает, как шестилетний ре-
бенок был избран высшим ревнителем душ многих тысяч
«овец». Он влез на кресло, пробормотал пару фраз из ка-
техизиса и был объявлен епископом. Иногда ребенок за-
бывал свои фразы. Ну, тогда взяли на подмогу голубя, ко-
торый вдруг опустился ему на голову: и это было еще более
благоприятным знаком.
Одновременно весь свет был скандализован почтенны-
ми преемниками св. Петра. Две женщины проводят своих
возлюбленных в папы. Судьбами христианства управляют
сыны еврея и двенадцатилетний мальчик.
Милостивый отец греха доволен. Теперь он уверен в
крепости своего господства. Церковь одумалась. «Рефор-
мы церкви!» — кричит весь мир. И папа Григорий VII при-
ступает к реформам. Женщина, о, опять женщина, долж-
на быть уничтожена церковью. С дикой ревностью про-
возглашает фанатический монах-папа безбрачие. Монах
бросает свои факелы в народ, и вот начинается страшный
террор. Разрушительный инстинкт народа, этого вечно го-
лодного зверя, расширяется безбрежно. Был ли лучший
случай отомстить кровопийце, который неистовствовал
против народа в тысячу раз хуже, чем владетель замка? И
народ бросается на священников, которые с упорством
отчаяния отказываются отпустить своих жен, их гонят от
алтарей, заушают, калечат или рвут их в соборах на части.
Народ топчет, оскверняет, оплевывает то, что еще недавно
свято чтил.
260

Власть священника была сокрушена. Не верили боль-
ше в его божественное представительство. Нет больше
власти и авторитета. Монах и чернь господствуют над ми-
ром. Дунстан приказывает искалечить любовницу англий-
ского короля, папа Григорий VII награждает епископством
аббата, приказавшего кастрировать одного монаха, а бого-
слов Манегольд открыто учит, что женатый священник дол-
жен быть убит.
Природу насилуют, церковь отталкивает женщину с
отвращением, как нечистое животное, сатанинскую змею,
как воплощение вечной гибели мужчины. Фанатический
безумец Петр Дамиани объезжает всю Италию и в бес-
численных проповедях обрушивается на женщину... Тео-
логи объявили, что надо подальше держаться от женщи-
ны, так как земля достаточно населена и все равно скоро
погибнет, а Петр Ломбардский устанавливает как основ-
ное положение, что брак есть грех, в крайнем случае допу-
стимый.
С природой церковь справилась удачно. Священника
оторвали от жены, чтобы он предавался невыразимо лице-
мерному половому свинству. Его брак был расторгнут, и
вот он начинает наставлять рога мужчинам из своей па-
ствы. Но, как уже сказано, безбрачие было проведено по-
чти повсеместно.
Тедерь церкви оставалось еще справиться с разумом.
Если раньше запрещалось исследовать естество Бога, то
теперь, вообще и во всем, запрещали прибегать к разуму.
Каждое слово соответствует идее, и каждая идея есть
существо. Следовательно, грамматика есть логика, а логи-
ка — знание.
Этим отделались от разума. Если идея есть существо,
то ведь ничего не надо видеть, ничему не надо учиться,
ничего не надо исследовать. Стоит только созерцать мир в
своих мыслях, и уже созерцаешь истинное и действитель-
ное.
Бросили размышлять и с воодушевлением стали набра-
сываться на несколько отрывков Аристотеля, которого Га-
рун аль-Рашид только что перевел на арабский язык. И вот
комментируют бедного Аристотеля, пишут длинные ком-
ментарии на комментарии, калечат отрывки, делают языч-
261

ника христианином, заставляют его с тонкостью доказы-
вать божественность Слова, предсказывать его мученичес-
кую кончину: всю систему христианского вероучения на-
ходят развитой и философски обоснованной у Аристотеля.
Пустая голова Авиценны становится князем мыслителей;
два бесплодных мула стали оба великими учеными церк-
ви: Фома размышляет о психологии ангелов, а Дуне Скотт
изобретает сказочную «machina cogitationis»1: если сон со-
ответствует бытию, то слово соответствует предмету! Ве-
ликолепно! Но дальше: все комбинации слов суть комби-
нации вещей и реальностей. Соединять слова — значит
познавать. Это соединение, определенное известными
формулами, дает нам машины для мышления.
Думать, не думая, — так порешила церковь.
Сатана-философ, создавший головокружительнейшие
философские системы Востока, находивший удовлетворе-
ние в поэтических утонченностях Платона, Сатана, раз-
дробивший страшной тяжестью манихейских ересей луч-
ше головы верных, со злой удовлетворенностью улыбается
этому ребячеству.
— Но как же, — спрашивает он у церковных ученых с
неописуемо лукавым подмигиванием, — как же будет, если
мужик тащит свинью на базар? Кто тут тянет, мужик или
веревка?
Целое столетие мучительно ломает себе голову над этим
вопросом. Мнения разделились, и самые находчивые атле-
ты тупоумия не могут разрешить этого вопроса.
Машина для мышления разбила мышление, и церковь
облегченно воздохнула. Но в то самое мгновение, когда
церковь спокойно захотела отдаться своему тихому и неж-
ному делу, сбору десятины, разражается страшная гроза.
Абеляр позволяет себе маленькое словечко: «Идея не есть
бытие, абстракция не есть реальность».
Красивый и величественный, как бог, так что, по сви-
детельству летописцев, во всей Франции не было женщи-
ны, которая могла бы противостоять ему, необыкновенно
ученый для своего времени, вооруженный блестящим да-
ром красноречия, Абеляр начал говорить, как человек, к
людям. Он развил и популяризировал ужасающую пусто-
ту церковных учений, пришел к новым неожиданным зак-
лючениям, которые опрокидывали все учения церкви.
Машина для мышления {лат.).
262

Если Ансельм хотел верить, чтобы знать, то Абеляр
хотел испытывать и познавать, чтобы прийти к вере.
Грех не в деянии, а в намерении. Следовательно, нет
греха по привычке или по неведению. Что такое грех на-
следственный? Не грех, но кара. Но к чему же весь труд
спасения? Это был акт любви. Бог хотел восстановить за-
кон любви, поэтому и послал Сына своего на землю.
Это было страшной ересью для того времени, но фило-
софия Абеляра распространилась со страшной скоростью
по всей Европе; у ног его сидел цвет тогдашней интелли-
генции, из которого впоследствии вышли двое пап, двад-
цать кардиналов и пятьдесят епископов. Церковная фило-
софия проникает в народ. Абеляр учит беспрестанно, что
каждый должен излагать свои мысли соответственно сво-
ему разуму; духовная мощь церкви сразу была надломле-
на; все начали рассуждать о священных предметах, сомне-
ваться в них, выводить новые заключения. Большие и
малые, ученые и неучи, да даже дети рассуждали о святы-
не и о сокровенном, и св. Бернард жалуется в своих доно-
сах на Абеляра...
Арнольд из Брешии, даровитейший из учеников Абе-
ляра, восстает против папства, он хочет преобразовать цер-
ковь по типу первых христианских общин.
С диким воодушевлением слушает народ его учение о
власти церкви, котррая должна быть только духовной, как
того хотел Христос, и в первый раз раздается неслыхан-
ный боевой клич: «Рим должен быть свободным!» Папа
Луций II умерщвлен, а его преемник, Евгений III, должен
бежать, чтобы укрыться от народного гнева.
Короли Кастилии велят перевести всего Аристотеля, и
в его свите приходят арабы и иудеи с пантеизмом Аверро-
эса и тонкостями Каббалы. Под покровительством импе-
ратора Фридриха II арабские врачи позволяют себе не-
слыханное: вскрыть человеческий труп, а Фридрих II,
вольнодумец и атеист, остроумный и тонкий философ,
спрашивает, улыбаясь, мусульман: «Господа, что вы дума-
ете о Боге?»
Дух скептицизма и неверия охватывает все человече-
ство. «Я» выступает с пьяным энтузиазмом. Все доказать и
вместе с тем опровергнуть доказанное считается величай-
шим философским искусством, и Симон де Турнэ, изло-
жив блестяще истинность христианского учения, внезап-
263

но восклицает: «A petit Jesus, petit Jesus, comme j'ai eleve ta
loi! Si je voulais, je pourrais encore mieus la rabaisser!»1
Ричард Львиное Сердце объявил себя братом по ору-
жию султана Малек-Аделя и предложил ему в жены свою
сестру. Генрих И, король английский, грозил папе, что
примет магометанство, а король Иоанн смеялся над цер-
ковью.
Человек XII века презирает церковь, он думает также,
что царство Сына кончилось и что наступил черед Святого
Духа. Мессия сменяет мессию, возникают бесчисленные
секты, человек не ищет больше Бога, он нашел его внутри
себя, Бог глаголет его устами.
• * *
В эту эпоху неслыханной до тех пор силы индивиду-
ального стремления, в это время неверия и разлива ин-
стинктов наступила страшная реакция после неудачных
крестовых походов. Бог спал, в то время как Магомет про-
являл свою мощь в победах мусульман. Трубадуры пели
меланхолические песни, в которых обвиняли Бога в изме-
не, в том, что он покровительствует мусульманам против
христиан, и даже Людовик Святой предупреждает Бога,
чтобы он дал его народу спокойно добраться до родины...
Но предостережение не помогло. Вместо того чтобы
прекратить страшные пытки, Бог обрушил еще большие
мучения на отчаявшееся человечество. Народ искал толь-
ко подходящего случая, чтобы совершенно отпасть от Него.
И случай пришел. Славянский Сатана, который наряду с
Добрым Богом, в качестве равноправного принципа зла,
правит миром, чернобог, или дьявол, собрался в путь, что-
бы железными кулаками потрясти основы церкви.
Из Болгарии, через Константинополь и Италию, идут
богумилы и основываются, сильно поредев по пути, на юге
Франции.
Юг Франции издревле был обетованной землей вся-
ких ересей. Он был любимой резиденцией Сатаны. Он был
классической почвой волховства и ведовства, и отсюда, уже
позднее, чума ведовства распространилась по всей Евро-
пе. Весь юг был переполнен евреями и сарацинами. Равви-
1 Ах, младенец Иисус, младенец Иисус, как высоко я поднял твой За-
кон! Но если бы я захотел, я мог бы его так же и уронить! (фр.).
264

ны повсюду имели здесь открытые школы и служили со-
единительным звеном между арабами и христианами. Че-
рез их посредство проникли из Салерно и в особенности
из Кордовы разные знания, так щедро употреблявшиеся
для преступных целей, дистилляция, сиропы, мази, первые
хирургические инструменты, арабские цифры, арифмети-
ка и алгебра.
Одновременно большое влияние на совершенно не
христиански настроенный народ имели каббалистические
учения евреев. Уже в волшебных книгах Ашмидаи есть
прекрасные рецепты, как заклинать Смаэля (ср. Самиеля
немецких сказов) и понуждать его к услугам. Естественно,
он служил только злым целям. Великая мощь, уделенная
ему Богом, и его слуги-диаволы (сатаним) живут всегда в
человеке и искушают его.
Здесь на грани европейской и значительно превосхо-
дящей ее мистической культуры Востока вновь поселился
старый манихеизм в помолодевшем виде, и отсюда Сатана
начал свое чудовищное триумфальное шествие через всю
Европу.
Противно учению церкви, что добро есть единствен-
ная основа, зло же только присоединилось к ней как нечто
случайное через грех человечества и в сущности своей
означает только исключение, новые манихейцы, катары,
учат: добро и зло в равной мере субстанциональны; и то и
другое, хотя противоположно, но равно существенно, и эта
противоположность уходит в глубь до самых корней бы-
тия и распространяется даже на божество.
Грех поэтому не является виной, продуктом свободной
воли, он не повторяется, как следствие свободного акта,
но есть дело Черного Бога. Нет, значит, греха, так как злое
деяние есть следствие желания Злого Бога, вечное прокля-
тие — нелепое изобретение, ничтожны и смешны испо-
ведь и покаяние, ибо раскаяние после злого дела так же
бесполезно, как «если бы собака укусила камень», как ска-
зал бы Ницше.
Но так же, как они признают Доброго и Злого Бога,
они и в человеке разделяют духовное от телесного. Телом
человек принадлежит Черному Богу, душой — Светлому.
И вот в секте произошло разделение: те, кто решился
следовать Светлому Богу, жили в невероятной строгости
нравов и мертвящем аскетизме, они были ревнителями и
распространителями секты, им поклонялись, как святым,
265

и они имели силу простым наложением руки очищать че-
ловека в его предсмертный час и предавать его в руки Доб-
рого Бога.
Другие же, поклявшиеся Злому Богу, основывали тай-
ные сообщества и праздновали в лесах, пещерах и на вер-
шинах гор свои темные, плотские мистерии.
Так повторяется противоположность между христиан-
ством и язычеством внутри одной и той же секты, но на
этот раз противоположение необходимо и освящено уче-
нием.
Владея и восточными тайнами волшебства, «совершен-
ные», «perfecti»1, совершали странные чудеса, и секта рас-
пространялась со страшной скоростью. Образовались ты-
сячи маленьких сект, которые все, под именем катаров,
разлагали и уничтожали христианскую веру; основывались
тайные общины, преследовавшие исключительно распут-
ные цели. Мало-помалу теряется исключительно философ-
ски-спекулятивное ядро манихейского учения, но основ-
ная черта остается, в ней сходятся все разнообразные
секты, — дикая, фанатическая, доведенная жестокими пре-
следованиями до исступления ненависть к христианскому
учению.
Особенно ненавистен им был Бог Ветхого завета. Он,
по их мнению, был несправедлив и неправдив. Ведь знал
же он, что Адам и Ева умрут от древа познания, почему же
он дал им вкусить? Но он не сказал правды, ибо прароди-
тели не умерли! Он убивал без разбора. Виновным и неви-
новным дал он погибнуть в Содоме и Гоморе и т. д., и т. д.
Христиане говорят, что Добрый Бог пострадал на зем-
ле крестной смертью. Это — профанация, говорили
«perfecti». Как может Бог страдать, как вообще он может
сойти на землю, если земля уже принадлежит одному Богу?
Как Бог может есть и пить, что делал Христос? А грех? Хе-
хе, чем же отличаются функции половых желез от функ-
ций желудочных? Если мы не грешим едой и питьем, то
как же можем мы грешить деторождением?
Страшен был гнев кафаров против церкви. Рим — при-
тон разбойников, Рим — апокалипсическая блудница, о
которой написано в Апокалипсисе... Ну, в этом они не так
ошибались. Они ругались над священниками и умерщвля-
ли их всюду, где те им попадались в руки; употребляли
1 Совершенные (лат.).
266

священные предметы для самых грязных целей, и большая
часть их ритуала есть только пародия католического культа.
В их сходбищах, в их пародийных мессах — уже цели-
ком преобразован шабаш, даже в деталях. В позднейшем
шабаше вряд ли можно найти новую подробность, разве
только повышенный экстаз, вызванный искусственными
средствами возбуждения.
При принятии каждый неофит должен был отречься
от католической религии, оплевать крест, отказаться от
крещения и миропомазания, после этого все собрание ло-
бызалось с ним, и ему клали руки на голову.
Церковь была бессильна против секты, росшей с не-
имоверной быстротой. Она была прекрасно организована,
имела могущественного папу в Тулузе и держала собор в
Лионе. Жители Лангедока побили священников, застав-
ляя их для насмешки сложить мессы, рвали на них бого-
служебные одеяния и украшали ими женщин...
И вот стали проповедовать крестовый поход против
еретиков. Св. Доминику, творцу инквизиции, было пору-
чено это дело. Он, неутомимый печальник, проливавший
во время молитвы потоки слез, стал одним из самых жес-
токих палачей, каких помнит мировая история. Во главе
крестового похода стал граф Симон де Монфор, христиан-
нейший из всех князей, большинство которых было ката-
рами.
И вот началась страшная резня.
При взятии Берье было прирезано 60 000 человек, хри-
стиан и катаров, безразлично... Жители бежали в леса и
горы; только каркассонцы остались. Но никто не решился
защищать Каркассон. Сотни были повешены и пятьсот
сожжено.
Альбигойцы рассеялись и бежали в замки знатных. Но,
одна за другой, крепости были взяты.
При взятии замка Минерва обещали жизнь тем, кто
обратится. Тем не менее их сожгли...
Рыцари Святого Духа убивали, вешали, жгли, колесо-
вали не отдельных людей, а сотни и тысячи. Под Лаву-
ром— несколько сотен «avec une joie extreme»1, под Мо-
рильяком и Тулузой — двенадцать тысяч «avec une joie
indicible»2.
1 С чрезвычайной радостью [фр.).
2 С несказанной радостью (фр.).
267

Весь юг был разрушен. Не оставалось камня на кам-
не. Все замки были срыты, графы и бароны повешены
или сожжены, а знатные дамы, из галантности, побиты
камнями.
Церковь считала себя торжествующей. Но никогда
Сатана не чувствовал себя более могущественным, чем
именно теперь. Разрушили только форму его церкви, но
что значит для него видимая форма? В сердцах своих на-
род остался верен ему, он скрылся в катакомбы, прятался
в горных ущельях и никогда ранее не поклонялся ему так
искренне, так преступно, как именно теперь, после паде-
ния антихристианской Тулузы.
Едва замолкли на кострах последние, пенящиеся ядом,
проклятия альбигойцев, как гордо и могущественно под-
няла ужасную голову новая жрица диавола, ведьма...
Но почва должна была быть заранее хорошо обра-
ботанной, возможно больше должно было показаться ядо-
витых всходов, чтобы чума могла разлиться возможно бы-
стрее.
Старая аллегория повествует, что Сатана решил однаж-
ды взять женщину, чтобы умножить свое потомство. Он
соединился с Безбожием и родил от нее семь дочерей. Когда
они выросли, он выдал их замуж за людей. Старшую, Гор-
дыню, он дал могучим этого мира, Скупость — богатым,
Неверность — черни, Зависть — художникам (тогда еще
не знали критиков), Суетность — женщинам. Седьмая дочь,
Блуд, осталась одинокой. Никому не отдал Сатана свою
любимую дочь, он оставил ее для всех.
И, кажется, никогда люди не были так безумно экзаль-
тированы, как к концу исторического XIII века.
Гистеро-эпилепсия была тогда столь же обычной, как в
наши дни чахотка; почти каждый человек был немного
прокаженным, а известно, что у прокаженного особенно
сильна жажда полового удовлетворения. Суккубат и инку-
бат разрушали малокровное человечество, повсюду видны
были женщины, которые вдруг бросались наземь, подыма-
ли юбки и извивались в половых судорогах. И эта половая
истерия только еще более питалась положением альбигой-
цев, глубоко проникших в народ...
Убить грех грехом! Таков был великий принцип свя-
щеннических оргий. Уничтожение личности и умерщвле-
ние воли! Те, кто жертвует своим «Я», так божественны,
268

что не могут совершить греха. Верхняя часть тела столь
божественна, что не знает, что творит нижняя.
Священники пошли еще дальше. Они учили, что вся-
кое деяние святого — свято и что священник освящает
всех женщин, с которыми грешит. Эти теории были на-
столько в ходу, что народ в Испании и Франции называл
монахинь «conasacrees», то есть метрессами священников.
Под влиянием этих учений церковь шла навстречу сво-
ему полному распаду. Францисканец Эд Риго отмечает в
дневниках своих доказательства страшной развращеннос-
ти монастырей, а повествования св. Бертина переполнены
такими ужасающими рассказами о монастырской жизни,
что обычная в средние века содомия кажется в сравнении
со всем этим невинной забавой.
Церковь была безгранично унижена, осмеяна, но пос-
ледний, смертельный удар нанес ей Филипп Красивый. Он
разрушил до корня тот незначительный авторитет, какой
еще оставался у церкви в глазах народа.
Посреди народа, издыхавшего от голода, посреди мо-
нархий, разлагавшихся от недостатка денег, в эпоху, когда
каждый король должен был делаться фальшивомонетчи-
ком, церковь одна обладала неизмеримыми богатствами. В
Германии епископ был князем, который мог содержать
армию, в Англии церковь владела половиной всей земли,
так же и во Франции.
Конфисковать церковь — такова была всеобщая меч-
та. Эдуард I натравливал солдат против духовенства и зап-
ретил судьям принимать его жалобы, а Филипп Красивый
властно требовал то десятую, то пятую часть неизмери-
мых доходов.
На троне св. Петра сидел в то время клятвопреступ-
ный адвокат, получивший очень грустную известность бла-
годаря весьма сомнительной критике, дикий атеист, уни-
жавший церковь грязным богохульством, 1е реге tres fecond1,
папа Бонифаций VIII.
Церковь можно было ругать и осмеивать сколько угод-
но, это делал и сам папа, но что касается требования с
него десятины, нет, этого он не мог допустить. Папа изда-
ет одну буллу за другой против Филиппа Красивого. Ответ
на них папа получает от Ногаре, канцлера Филиппа; в этом
1 Отец весьма плодовитый (фр.).
269

ответе между другими красивыми словами говорится:
«Sedet in cathedra beati Petri mendaciorum magister, faciens
se, cum sit omnifario maieficus, Bonifacium nominari»1.
Папа неистовствует. Ногаре и Колонна едут в Рим, что-
бы лично передать ему ответ. Над восьмидесятилетним ста-
риком насмехаются, осыпают его оскорбительнейшими ру-
гательствами, и, когда он отваживается вскипеть, железная
перчатка Ногаре дает пощечину наместнику Христа.
Это переполнило меру народного терпения. Народ ос-
вобождает папу, разум которого помутился. Папа дает на-
роду отпущение от всех грехов, кроме святотатства, и уми-
рает, одержимый диаволом. «Ты взойдешь на престол, как
лисица; будешь править, как лев, и умрешь, как собака», —
сказал о нем его предшественник папа Целестин.
Церковь опускается все глубже. Бенедикт XI, преем-
ник Бонифация, издает 7 июня бешеную буллу отлучения,
а 4 июля уже умирает. Его отравили.
Смерть его окончательно отдает церковь в руки Фи-
липпа Красивого. Филипп назначает Бертрана де Го, епис-
копа Бордо, папой под строгим условием, которому тот
должен был присягнуть.
Новый папа Климент V начинает свое славное правле-
ние путешествием, во время которого обирает и грабит,
где только может, и разоряет весь французский клир. Его
метресса Бруниссенда Талейран де Перигор стоит ему боль-
ше, чем все крестовые походы, вместе взятые.
Но десятина с доходов церкви, которую Климент обя-
зался уплачивать Филиппу, не удовлетворяет короля. Папа
выдает ему евреев. Операция была произведена быстро.
Под защитой папы король уменьшил вес монеты и повы-
сил ее цену. Произошла неслыханная путаница, дошло до
восстания, после чего король приказал повесить несколь-
ко сот главных крикунов вокруг стен Парижа.
Но королю было мало того, на что соглашался папа.
Король хотел большего: он затевает против папы Бонифа-
ция обвинение в ереси. Это было фатальное положение.
Если папа Бонифаций был еретиком, то еретиками были и
его кардиналы, а ими был избран Климент, следовательно,
его избрание тоже недействительно. Климент извивался
как змея. Он старался смягчить короля назначением но-
1 «Престол св. Петра занимает величайший из лжецов, заставляя име-
новать себя Бонифацием (благодетелем), хотя во всем он злодей» {лат.).
270

вых кардиналов, поставив этим выбор всякого будущего
папы в зависимость от короля; он уничтожил буллы Бо-
нифация VIII, что дало королю разрешение на все виды
святотатства, он дал сыну Филиппа титул короля навар-
рского, сделал его брата Карла Валуа главою рыцарей
Креста.
Все еще мало!
Процесс против Бонифация был отложен, но папа дол-
жен был выдать королю тамплиеров.
Уничтожение этого ордена, процесс, задним числом
начатый против папы Бонифация VIII, дикий блуд пап в
Авиньоне привели народ в страшное возмущение.
Сатана, являвший ранее свои дела только через магов,
живший в нескольких тайных сообществах, стал теперь
единственным богом. Манихейские традиции снова дают
пышный цвет, власть его становится безграничной.
Все, чего нельзя ждать от Бога, требовали от Сатаны.
Бог все дары свои сохранил для потустороннего мира, ни-
чего, кроме мук, не посылает он в этот мир.
Тут должен был помочь Сатана. Он один был тем, кто
мог дать силу слабым, честь — униженным, месть — ос-
корбленным, взаимность — любящим. Он один был отцом
и божеством бедных, огорченных, презираемых.
Он повсюду, в каждом доме, на каждом шагу встреча-
ется человеку, его продают даже в закупоренных бутыл-
ках на рынках. И он сказочно размножается за это время.
По вычислению Бодинуса, население ада составляют 72
князя и 7 405 926 простых чертей.
Сыплются жалобы. Епископ Труа, Гишар, околдовав-
ший супругу Филиппа восковым изображением, которое
он колол гвоздями, был сожжен. Сноха Филиппа, Марга-
рита, была обвинена в волшебстве и брошена в подзем-
ную тюрьму, другая сноха, Жанна, удушена, а третья, Блан-
ка, изнасилована в тюрьме подручным палача и забереме-
нела от него.
Следует ужасающий ряд преступлений. Жену короля
отравляют, Филиппу Красивому подносит яд его министр,
а графу Фландрскому — его собственный сын.
И то же повторяется при сыне Филиппа, Людовике X.
Ангерран де Мариньи повешен, потому что его жена
хотела околдовать жену короля. Пьер де Латиль, епископ
Шалона, колесован, потому что, вероятно, он вызвал смерть
короля колдовством; той же участи подвергается Рауль де
271

Прель, advocatus praecipuus1: ему каждую кость отдельно
переломали во время пыток.
Вот были роскошные времена! Сатана потирал себе
руки при виде неизмеримой жатвы.
Изабелла, дочь Филиппа Красивого, собственноручно
вырывает глаза Диспенсеру, любимцу ее супруга, Эдуарда
II английского, и с удовольствием присутствует при совер-
шаемой над ним оскорбительной операции. Когда это не
помогло и король не мог оставить содомию, Изабелла спро-
сила епископа Герифорда, что ей делать с королем, и полу-
чила следующий пифический ответ: «Eduardum occidere
nolite timere bonum est»2. Так как епископ не поставил за-
пятой, то королева поставила ее после occidere вместо nolite,
и король был коварно убит служителями его нежной суп-
руги.
Я привел еще мягкий пример.
«Золото, — говорит Христофор Колумб в письме к
Фердинанду после четвертого путешествия, — золото —
прекрасная вещь. Из золота образуются сокровища. Из
золота делают все, что угодно, в этом мире. С помощью
золота можно провести душу в рай».
Да! Золото было нужно, и золото стало в 1300 году но-
вым богом. Церковь превратила его в мертвую материю, в
кресты, хранилища, кубки. Гранды употребляли золото на
украшения и роскошь. Не было больше просто золота. Уже
Ричард Львиное Сердце хотел продать Лондон, но ни у
кого не было золота. С бешеной алчностью бросились на
поиски золота. Раймунду Луллию, Николаю Фламелю, Гель-
монту, кажется, удавалось уже делать золото, но секрет
всегда исчезает.
Народу, в особенности народу, нужно было золото ка-
кой бы то ни было ценой. Князь земли владел им, хранил
его и давал его, но за это нужно было отдавать свою душу.
Да, это был роковой предмет.
Но у жида было золото! Жид, это нечистое животное,
стоявшее в связи с дьяволом, знал, где золото. И на еврея
1 Выдающийся адвокат (лат.).
2 Фраза читается двояко, в зависимости от запятой: «Эдуарда не уби-
вайте, бойтесь недоброго дела»; или: «Не бойтесь убить Эдуарда, это доб-
рое дело» (лат.).
272

бросались, жгли его, грабили, но и его золота не хватало.
Ничто не помогало, приходилось отдаваться диаволу.
И золото стало настоящим антихристом, Сатана пре-
вратился в золото, сделал церковь продажной блудницей,
правительство — шайкой фальшивомонетчиков, судей —
негодяями, священников — бесстыдными лихоимцами,
чистейшую женщину — распутницей и истиннейшее убеж-
дение — низкой клеветой.
Тамплиеры имели золото, и их уничтожили, церковь
имела золото, и ее поработили, еврей имел золото, и его
жгли.
Дворяне, доведенные до отчаяния скверным качеством
монеты, бросаются на мужика, отнимают у него все и, если
у него ничего больше нет, ставят его на раскаленные уго-
лья. Конечно, мужик зарыл золото, он только не хочет
выдать его.
И народ, доведенный отчаянием до безумия, восстает с
ужасающим зверством, чинит неслыханные ужасы и сно-
ва падает, повергнутый на землю.
Уже во времена Людовика Святого толпы мужиков
бродят по всей Франции, грабя и убивая. Они режут свя-
щенников, оскверняют св. дары — опять то же самое! —
пока их не разгоняют и не уничтожают «quasi canes rabidi
passim detrucati»1 — говорит Нанжи со злобной удовлетво-
ренностью.
В следующем поколении вновь страшное мужицкое
восстание. Опять оно подавлено, и мужики, после ужаса-
ющих пыток, повышены...
Самые тяжкие и самые яростные восстания повтори-
лись в Лангедоке в 1831 году. Крестьяне набросились на
знатных и священников. Они немало позабавились со свя-
щенниками. Приэр де ла Брюйер, предводитель шайки,
приказал отрезать им пальцы, сдирать кожу с тонзуры и
сжигать их потом a petit feu2. Дело обстояло очень плохо...
Крестьяне расплачивались за века страданий, за побои и
голод, за кровопийство знати.
Опять восстание подавили с ужасным зверством; знать
была более утонченна в применении пыток, чем крестьяне.
Крестьянин должен был предаться дьяволу. Он один
питал к нему сострадание, он один давал ему несколько
1 Как бешеных собак, которых разят без разбора [лат.).
2 На медленном огне {(pp.).
273

часов счастья, ибо он один давал ему возможность ото-
мстить знати, для которой крестьянин вовсе не был чело-
веком.
Многочисленны были муки, которыми дворянин помо-
гал крестьянину здесь, на земле, искупить часть его грехов.
Знаменитый Гуго Гизэ ввел в моду потчевать крестьян
пинками и заставлять их лаять по-собачьи.
Другим традиционным развлечением было бросить кре-
стьянина в кадь, в которой обычно ставили тесто, перевер-
нуть кадь, притащить его жену и изнасиловать ее тут же
на кади. А если еще попался ребенок, тогда удовольствие
было полным. Привязывали дитя короткой веревкой к ноге
кошки. Чем больше дитя кричало, тем бешенее станови-
лась кошка.
И вот картина:
Мужик вылезает из бочки, совсем белый от муки, выг-
лядит как самый смешной в мире клоун, жена его плачет и
дрожит всем телом, дитя залито кровью, изодрано беше-
ной кошкой.
Jus primae noctis1 было тоже хорошим изобретением,
чтобы рассеивать скуку знати.
Правда, в смысле половых наслаждений знать была в
достаточной мере утомлена, но божественное зрелище —
видеть отчаяние рогатого мужа! А если он противился,
Боже, как забавны были его крики, когда ему задавали
трепку. И если он и тогда не успокаивался, то его вешали.
Таковы были три главных увеселения знати. При пер-
вом смеялись, при втором смеялись до слез, при третьем —
при гримасах повешенного — прямо-таки лопались от смеха.
И при этих-то обстоятельствах народ должен был быть
богобоязненным.
• * *
И вот пришло время, когда казалось, что все человече-
ство сошло с ума. От чумы, разразившейся в 1347 году и
продолжавшейся 16 месяцев, вымерла добрая четверть на-
селения Европы. За чумой пришел голод, люди ели нечисть
и собак, «chair et tripe»2. После этого — опять эпидемия и
опять голод. Все люди бродят с места на место, никто не
работает, ждут только в безумном отчаянии смерти...
1 Право первой ночи {лат.).
2 Требуха [фр.).
274

Восемьсот тысяч безумных флагеллантов странствуют
по всей Франции, весь народ заражен эпилептической чу-
мой и начинает плясать и перед лицом верной смерти впа-
дает в оргиастический бред, срывающий все преграды.
Сумасшедший народ управляется сумасшедшими ко-
ролями.
Во Франции — жалкий идиот Карл VI, потерявший
последние остатки рассудка на диких оргиях авиньонско-
го папского двора. В Богемии — император Венцеслав, ко-
торого никто никогда не видел трезвым, бешеный безу-
мец, перед кем никто не был уверен за свою жизнь. В
Португалии — мрачный маньяк Пья дон Педро, сошедший
с ума от тоски по своей покойной супруге. Папа Бенедикт
XIII низложен, и римляне неистовствуют против его со-
перника Бонифация.
Пренебрегают всеми небесными радостями и не забы-
вают в экстатических оргиях страшного отчаяния сердца.
«Rien ne niest plus ne niest rien!»1. Эти отчаянные слова
вдовы убитого герцога Орлеанского кажутся эпиграфом
всего столетия.
Нет больше короля — и, что еще хуже, — нет больше
папы. Пьер о-Бэ читает в Париже собравшемуся народу
королевское послание, что отныне не должно повиновать-
ся ни римскому папе, ни авиньонскому; папских послов
тащат по улицам в папских тиарах, и какой-то монах кри-
чит к величайшему увеселению народа: «Quod anum sordi-
dissimae omasatiae osculari mallet quam os Petri»2.
Магия попадает в невероятный почет; Сатана стано-
вится популярным, и всякие волшебные искусства пользу-
ются большим успехом. Во дворце короля собираются кол-
дуньи всех стран и заклинают бесов, которыми одержим
король; на колоссальнейших сковородах сжигают редкие
травы, принесенные в Европу цыганами; бедный король
забавляется волшебной книгой Смагорад; толкут жемчуг и
дают магам драгоценную пыль, чтобы они могли подчи-
нить бесов; весь народ, даже клир, принимает участие в
этих заклинаниях. Николай Фламель строит гигантскую
лабораторию, чтобы добыть золото; посреди Парижа, со-
всем рядом с церковью St. Jacques, составительница ядов
прекрасно наживается, продавая свои изделия герцогам, а
1 «Нет ничего больше, потому что больше нет ничего» {старофр.).
2 «Лучше поцеловать в зад самого грязного распутника, чем в уста св.
Петра» [лат.).
275

в это время народ исполняет на всех холмах распутные
пляски в честь князя тьмы.
Сатаны больше не боятся, его любят. Даже в одеянии
подражают ему. Женщина носит рога на голове, бесстыд-
но обнажает груди и сладострастно выставляет живот.
Платье мужчины становится узким, как трико, и рас-
шивается волшебными знаками. Обувь кончается острым
когтем, а половые органы помещены в особый мешочек,
чтобы быть на виду.
Стулья дам походят на церковную мебель, кровати на
исповедальню, а ткани, в которые они одеваются, — дра-
гоценная парча священнических риз.
Время пришло. Вмиг мощно расцветает секта дьяволо-
поклонников, из Франции она распространяется по цело-
му миру, растет и растет безостановочно. Не стало такой
деревни, где не было бы верной и преданной общины Са-
таны, совершавшей бесчисленные преступления, а по но-
чам устраивавшей распутные оргии в честь Дьявола.
Печатается по изданию: Пшибышевский Ст. Сатана.
Пир жизни. — М., 1911.
Сатана многолик. Он про- В средневековье изготовление
никает в душевный мир чело- големов приписывали алхими-
века, создавая бесчисленное ку Раймунду Луллию и теологу
множество своих собственных Александру Галесу. В романе
персонификаций. Легенда о представителя экспрессионизма
Големе, человекоподобном су- Густава Мейринка «Голем» при-
ществе, была весьма распрост- зраки — это своеобразная про-
раненной в позднем иудаизме, екция души...
Густав Мейринк
Голем
До глубокой ночи я беспокойно шагал по моей комна-
те и напрягал мозг, все измышляя, как бы я мог оказать ей
помощь.
Порою я уже решался спуститься вниз к Шемайе Гил-
лелю, чтобы рассказать ему то, что я выслушал, и просить
276

у него совета, но каждый раз я отказывался от этого реше-
ния.
Он стоял передо мной столь великий духом, что мне
казалось кощунством докучать ему повседневными вещами.
Затем мгновениями нападало на меня жгучее сомне-
ние, наяву ли я все это пережил. Все это случилось совсем
недавно, а уже побледнело в памяти сравнительно с ярки-
ми переживаниями истекшего дня.
Уже не приснилось ли мне все это?
Я, переживший неслыханное, забывший свое прошлое,
мог ли я хоть на секунду принять за действительность то,
чему единственным свидетелем была моя память?
Мой взгляд упал на свечу Гиллеля, все еще лежавшую
на стуле.
Слава Богу, хоть одно несомненно, я был в тесном со-
прикосновении с ним!
Не побежать ли к нему без всяких размышлений, об-
нять его колени и, как человек человеку, пожаловаться ему
на то, что невыразимое горе терзает мое сердце.
Я уже коснулся дверной ручки, но снова отпустил ее.
Я предвидел, что должно произойти: Гиллель будет ласко-
во проводить рукой по моим глазам и... нет, нет. Только не
это!.. Я не имел никакого права желать облегчения. «Она»
надеялась на меня и на мою помощь, и если даже опас-
ность, в которой она находится, кажется мне порою ма-
ленькой и ничтожной, «она» воспринимает ее как огром-
ную.
Просить совета у Гиллеля можно и завтра. Я заставлял
себя спокойно и трезво думать: теперь, ночью, тревожить
его — это неразумно. Так может поступать только сумас-
шедший.
Я хотел было зажечь лампу, но отказался от этого, от-
раженный лунный свет падал с противоположных крыш в
мою комнату, и становилось светлее, чем мне хотелось. Я
опасался, что ночь протянется еще дольше, если я зажгу
свет.
Было столько безнадежности в сознании, что нужно
зажечь лампу, чтобы только дождаться дня, являлось такое
опасение, что это отодвинет утро в недостижимую даль.
Как призрак, как воздушное кладбище, тянулись ряды
кровель... это были точно надгробные плиты с полуистер-
тыми надписями, нагроможденные над мрачными могила-
ми, «обителями», насыщенными стонами людей.
277

Долго стоял я и смотрел наверх, пока не стало мне
страшно, отчего не пугает меня шум сдержанных шагов. А
ведь он совсем отчетливо доносился до меня сквозь стены.
Я насторожился: не было сомнений — там ходил кто-
то, по тихому скрипу пола было ясно, как пугливо ступает
он подошвами.
Я сразу пришел в себя. Я точно умалился физически,
так сжалось все во мне от прислушивания. Я воспринимал
только настоящий миг.
Еще один пугливый, отрывистый скрип, и все умолкло.
Мертвая тишина. Стерегущая жуткая тишина, предающая
себя своим внутренним криком и превращающая минуту
в бесконечность.
Я стоял неподвижно, прижав ухо к стене, — меня му-
чила мысль, что по ту сторону стены кто-то стоит так же,
как я, и делает то же самое.
Я продолжал прислушиваться.
Ничего!
Соседнее ателье казалось вымершим.
Бесшумно, на цыпочках прокрался я к стулу возле по-
стели, взял свечу Гиллеля и зажег ее.
Затем я соображал: железная дверь снаружи, на пло-
щадке, ведущая в ателье Савиоли, открывается только с
той стороны.
Я схватил первый попавшийся крючковатый кусок про-
волочки, который лежал на столе под моими гравироваль-
ными резцами. Такие замки легко открываются, стоит толь-
ко нажать на пружину.
А что произойдет потом?
Это мог быть только Аарон Вассертрум, соображал я,
он тут, может быть, роется в ящиках, чтобы найти новые
доказательства и новые улики.
Что пользы, если я ворвусь туда?
Я не раздумывал долго: действовать, не думать! Только
бы освободиться от этого страшного ожидания утра.
Я уже стоял перед железной дверью, нажимал на нее,
осторожно вставил крючок в замок и слушал. Правильно:
там, в ателье, осторожный шорох, как будто кто-то выдви-
гает ящик.
В следующее мгновение замок открылся.
Я оглядел комнату и, хотя в ней было совершенно тем-
но, а моя свечка едва мерцала, увидел, как человек в длин-
ном черном пальто в ужасе отскочил от письменного сто-
278

ла... Одну секунду он не знал, куда деваться, — сделал дви-
жение, будто хотел броситься на меня, потом сорвал с го-
ловы шляпу и быстро прикрыл ею лицо.
«Что вам здесь нужно?» — хотел я крикнуть, но тот
предупредил меня.
— Пернат! Это вы? Ради Бога! Тушите свечку. — Голос
показался мне знакомым, но ни в коем случае не принад-
лежал старьевщику Вассертруму.
Я машинально задул свечу.
Слабый свет проникал в окно. В комнате было так же
полутемно, как и в моей, и мне пришлось напрячь глаза,
прежде чем я различил над пальто исхудавшее лицо сту-
дента Харусека.
«Монах», — вертелось у меня на языке, и я сразу ура-
зумел вчерашнее мое видение, в соборе: Харусек! Вот че-
ловек, к которому мне следует обратиться! Я снова услы-
шал слова, произнесенные им когда-то, в дождливый день,
под воротами: «Аарон Вассертрум узнает, что можно от-
равленными, невидимыми иглами прокалывать стены. Как
раз в тот день, когда он захочет погубить доктора Са-
виоли».
Имею ли я в лице Харусека союзника? Знает ли он,
что случилось? Его пребывание здесь в такое необычное
время как бы указывало на это, но я боялся все же поста-
вить вопрос прямо.
Он поспешил к окну и взглянул через занавеску вниз,
на улицу.
Я догадался: он боялся, как бы Вассертрум не заметил
моей свечи.
— Вы думаете, вероятно, что я вор и роюсь ночью в
чужой квартире, майстер Пернат, — начал он нетвердым
голосом после долгого молчания, — но клянусь вам...
Я тотчас прервал и успокоил его.
И чтобы показать ему, что у меня не было никаких
подозрений относительно него, что я скорее видел в нем
союзника, я рассказал ему с некоторыми, показавшимися
мне необходимыми, недомолвками, какое отношение я
имею к ателье, и что я опасаюсь, как бы одна близкая мне
дама не пала жертвой вымогательства со стороны старьев-
щика.
По деликатности, с какою он выслушал меня, не пре-
рывая вопросами, я заключил, что он все отлично знает,
хотя, может быть, и не во всех деталях.
279

— Так и есть, — задумчиво сказал он, когда я закончил.
— Значит, я не ошибался. Этот негодяй хочет погубить
Савиоли, это ясно. Но, очевидно, он еще не собрал доста-
точного количества материала. Иначе зачем бы он здесь
шатался! Вчера как раз «случайно» я шел по Петушьей
улице, — пояснил он, выйдя мое недоумевающее лицо, —
и заметил, что Вассертрум долго, как будто бесцельно, бро-
дил внизу у ворот, а потом, думая, что его никто не видит,
быстро прошмыгнул в дом. Я пошел за ним и сделал вид,
что иду к вам, постучал в вашу дверь. Тут я застал его
врасплох, он возился с ключом у железной двери. Разуме-
ется, как только я подошел, он тотчас же отскочил от нее и
тоже постучал к вам. Вас, впрочем, по-видимому, не было
дома, потому что никто не открыл дверь.
Осторожно расспрашивая потом в еврейском кварта-
ле, я узнал, что некто, кто по описаниям мог быть только
Савиоли, имел здесь тайную квартиру. Так как доктор Са-
виоли тяжело болен, я привел все остальное в связь.
— Видите, это все я нашел здесь в ящиках, чтобы, во
всяком случае, предупредить Вассертрума, — заключил
Харусек, указывая на пачку бумаг на письменном столе, —
это все, что я мог найти здесь. Надо думать, что больше
бумаг здесь нет. Во всяком случае, я обыскал все ящики и
шкафы, насколько это можно было сделать в темноте.
Пока он говорил, я обводил глазами комнату и непро-
извольно остановил взгляд на подъемной двери, находив-
шейся в полу. Я смутно помнил, что Цвак как-то однажды
рассказывал мне о тайном ходе снизу в ателье.
Это была четырехугольная доска с кольцом вместо
ручки.
— Куда спрятать письма? — продолжал Харусек. —
Вы, господин Пернат, и я — мы единственные во всем гет-
то, которых Вассертрум считает безвредными для себя;
почему именно меня — это имеет свои особенные основа-
ния. (Я видел, как его лицо исказилось дикой ненавистью,
когда он с яростью пробормотал последние слова.) А вот
вас он считает... — слово «сумасшедший» он как бы при-
крыл искусственным кашлем. Но я угадал, что он хотел
сказать. Меня это не задело — сознание, что я должен
помочь «ей», наполняло меня таким счастьем, что всякая
обидчивость исчезла.
Мы сошлись на том, чтобы спрятать письма у меня, и
перешли в мою комнату.
280

Харусек давно ушел, но я все еще не мог решиться
лечь в постель. Мне мешало странное чувство внутренне-
го недовольства, которое грызло меня. Я чувствовал, что я
еще должен что-то сделать, — но что? Что?
Набросать для студента план того, что должно дальше
произойти?
Этого было мало. Харусек уже проследит за старьев-
щиком, в этом никаких сомнений не было. Я ужасался,
когда думал о ненависти, которую дышали его слова. Что
ему, собственно, сделал Вассертрум?
Странное внутреннее беспокойство росло во мне и едва
не повергло меня в отчаяние. Что-то невидимое, потусто-
роннее звало меня, но я не понимал, что именно.
Я казался себе дрессированным жеребцом. Его дерга-
ют за уздцы, а он не знает, что он должен проделать, не
понимает воли своего господина.
Сойти к Шемайе Гиллелю?
Все во мне протестовало.
Видение монаха, на плечах которого показалась голова
Харусека, было как бы ответом на мою немую мольбу о
совете, было как бы предупреждением не пренебрегать
смутными чувствами: тайные силы вырастали во мне уже
давно, это было несомненно; я слишком ясно это созна-
вал, чтобы даже пытаться отвергнуть это.
Чувствовать буквы и читать их не только глазами, со-
здать в себе истолкователя немого языка человеческих
инстинктов — вот ключ к тому, чтобы ясным языком гово-
рить с самим собою.
«Видя не видят, и слыша не слышат», — вспомнился
мне библейский текст как подтверждение этому.
«Ключ! ключ!» — механически повторяли мои губы в
то время, как разум мой комбинировал эти странные идеи.
«Ключ, ключ?» Мой взгляд упал на кривую проволоку
в моей руке, посредством которой я только что открывал
дверь, и острое любопытство охватило меня — узнать, куда
ведет четырехугольная подъемная дверь из ателье.
Не долго думая я вернулся в ателье Савиоли. Потянул
за кольцо на крышке люка, и с трудом удалось, наконец,
поднять доску.
Сначала — только темнота.
Затем я увидел узкие ступеньки, сбегающие вниз в глу-
бокую тьму.
281

Я стал спускаться.
Я нащупывал рукой стену, которой не было конца: уг-
лубления, важные от гнили и от сырости, повороты, углы,
изгибы, ходы вперед, направо и налево, обломки старых
деревянных дверей, перекрестки, и затем снова ступени,
ступени, ступени — вверх и вниз.
Повсюду спертый, удушливый запах плесени и земли.
И все еще ни луча света.
Ах, если бы я захватил с собой свечку Гиллеля!
Наконец ровная, гладкая дорога.
По хрусту под ногами я понял, что ступаю по сухому
песку.
Это мог быть только один из тех бесчисленных ходов,
которые как будто без цели и смысла ведут подземным
путем к реке.
Я не удивлялся: половина города уже с незапамятных
времен стоит на таких подземных ходах, жители Праги
издавна имели достаточно оснований бояться дневного
света.
Несмотря на то что я шел уже целую вечность, по от-
сутствию малейшего шума над головой я понимал, что все
еще нахожусь в пределах еврейского квартала, который
на ночь как бы вымирает. Оживленные улицы или площа-
ди надо мной дали бы знать о себе отдаленным шумом
экипажей.
На мгновение меня охватил страх: что, если я не выбе-
русь отсюда?
Попаду в яму, расшибусь, сломаю ногу и не смогу идти
дальше?!
Что будет тогда с письмами в моей комнате? Они не-
избежно попадут в руки Вассертрума.
Мысль о Шемайе Гиллеле, с которым я смутно связы-
вал представление о защитнике и руководителе, незамет-
но успокоила меня. Из предосторожности все же я пошел
медленнее, нащупывая путь и держа руку над головой, что-
бы нечаянно не стукнуться, если бы свод стал ниже.
Время от времени, потом все чаще и чаще, я доставал
рукой до верха, и, наконец, свод спустился так низко, что
я должен был продолжать путь согнувшись.
Вдруг мои руки очутились в пустом пространстве.
Я остановился и огляделся.
Мне показалось, что с потолка проникает скудный, едва
ощутимый луч света.
282

Может быть, здесь кончался спуск в какой-нибудь по-
греб?
Я выпрямился и обеими руками стал ощупывать над
головой четырехугольное отверстие, выложенное по кра-
ям кирпичом.
Постепенно мне удалось различить смутные очертания
горизонтального креста. Я изловчился, ухватился за его
концы, подтянулся и влез наверх.
Я стоял теперь на кресте и соображал.
Очевидно, если меня не обманывает осязание, здесь
оканчиваются обломки железной винтовой лестницы.
Долго, неимоверно долго, нащупывал я, пока не нашел
вторую ступеньку и не взлез на нее.
Всего было восемь ступеней.
Одна выше другой на человеческий рост.
Странно: лестница упиралась вверху в какой-то гори-
зонтальный настил, через который проходил замеченный
мною снизу свет.
Я нагнулся как можно ниже, чтобы издали яснее раз-
личить направление линий, и, к моему изумлению, увидел,
что они образовывали шестиугольник, который обыкно-
венно встречается в синагогах.
Что бы это могло быть?
Вдруг я сообразил: это была крышка люка, которая по
краям пропускала свет. Деревянный люк в виде звезды!
Я уперся плечом в доску, поднял ее и тут же очутился в
комнате, залитой ярким лунным светом.
Комната была небольшая, совершенно пустая, если не
считать кучи хлама в углу, — единственное окно было за-
горожено частой решеткой.
Как старательно ни обыскивал я все стены, ни двери,
ни какого-нибудь другого входа, кроме того, которым я
только что воспользовался, я отыскать не мог.
Решетка в окне была настолько частой, что я не мог
просунуть голову. Однако вот что я увидел: комната нахо-
дилась приблизительно на высоте третьего этажа, потому
что двухэтажные дома напротив были ниже.
Одна сторона улицы внизу была доступна взору, но
из-за ослепительного лунного света, бившего прямо в гла-
за, она казалась совершенно темной, и я не мог разглядеть
деталей.
Во всяком случае, эта улица принадлежала к еврейско-
му кварталу, окна были или заложены кирпичом, или обо-
283

значены только карнизами. А лишь в гетто дома так стран-
но обращены друг к другу спиной!
Тщетно пытался я сообразить, что это было за стран-
ное здание, в котором я очутился.
Может быть, это заброшенная боковая башенка гре-
ческой церкви? Или эта комната находилась в Староновой
синагоге?
Но окружавшее не соответствовало этому предполо-
жению.
Снова осмотрелся я — в комнате ничего, что могло бы
дать мне хоть малейший намек на объяснение. Голые сте-
ны и потолок с давно отвалившейся штукатуркой, ни ды-
рочки от гвоздя, ни гвоздя, который бы указывал на то,
что когда-то здесь жили люди.
Пол был покрыт толстым слоем пыли, как будто уже
десятилетия никто не появлялся здесь.
Мне было противно разбираться в куче хлама. Она ле-
жала в глубокой темноте, и я не мог различить, из чего она
состояла.
С виду казалось, что это — тряпье, связанное в узел.
Или, может быть, несколько старых, черных чемоданов?
Я ткнул ногой, и мне удалось таким образом вытянуть
часть хлама к полосе лунного света. Длинная темная лента
медленно развертывалась на полу.
Светящаяся точка глаза?
Быть может, металлическая пуговица?
Мало-помалу мне стало ясно: рукав странного старо-
модного покроя выбился из узла.
Под ним была маленькая белая шкатулка или что-то в
этом роде: она рассыпалась на множество пластинок с пят-
нами.
Я слегка толкнул ее: один лист вылетел на свет.
Картинка?
Я наклонился: пагад?
То, что мне казалось белой шкатулкой, была колода
игральных карт.
Я поднял ее.
Могло ли быть что-либо комичнее: карты здесь, в этом
заколдованном месте.
Так странно, что я не мог не улыбнулся. Легкое чув-
ство страха подкралось ко мне.
Я искал какого-нибудь простого объяснения, как мог-
ли эти карты очутиться здесь, при этом я механически пе-
284

ресчитал их. Полностью: 78 штук. И уже во время пере-
считывания я заметил, карты были словно изо льда.
Морозным холодом веяло от них, и, зажав пачку в руке,
я уже не мог выпустить ее, так закоченели пальцы. Снова
я стал искать естественного объяснения.
Легкий костюм, долгое путешествие без пальто и без
шляпы по подземным ходам, суровая зимняя ночь, камен-
ные стены, отчаянный мороз, проникавший с лунным све-
том в окно: довольно странно, что я только теперь начал
мерзнуть. До сих пор мешало этому возбуждение, обуяв-
шее меня...
Дрожь пробежала по мне, все глубже и глубже она
проникала в мое тело.
Я чувствовал холод в костях, точно они были холодны-
ми металлическими прутьями, к которым примерзло мое
тело.
Я бегал по комнате, топал ногами, хлопая руками, —
ничто не помогало. Я крепко стиснул зубы: чтоб не слы-
шать их стука.
Это смерть, подумал я, она касается холодными рука-
ми моего затылка.
И, как безумный, я стал бороться с подавляющим сном
замерзания; мягко и удушливо покрывал он меня, как пла-
щом.
«Письма в моей комнате, — ее письма! — раздался во
мне какой-то вопль. — Их найдут, если я здесь умру. А она
надеется на меня. Моим рукам она доверила свое спасе-
ние!»
— Гиллель! Гибну! Гибну! Помогите!
И я кричал в оконную решетку вниз, на пустынную
улицу, а оттуда слышалось эхом: «Помогите, помогите, по-
могите!»
Я бросался на землю и снова вскакивал. Я не смею
умереть, не смею! Ради нее, только ради нее! Хотя бы при-
шлось высекать искры из своих собственных костей, что-
бы согреться.
Мой взгляд упал на тряпье в углу. Я бросился к нему и
дрожащими руками накинул что-то поверх своей одежды.
Это был обтрепанный костюм из толстого темного сук-
на, старомодного, очень странного покроя.
От него несло гнилью.
Я забился в противоположный угол и чувствовал, как
моя кожа постепенно согревается. Но страшное ощуще-
285

ние ледяного скелета внутри моего тела не покидало меня.
Я сидел без движения, блуждая взором: карта, которую я
раньше заметил, — пагад — все еще лежала среди комна-
ты в полосе лунного света.
Я смотрел на нее не отрываясь.
Насколько я мог видеть, она была раскрашена акваре-
лью, неопытной детской рукой, и изображала еврейскую
букву «алеф» в виде человека в старофранконском костю-
ме, с коротко остриженной седой острой бородкой, с под-
нятой левой рукой и опущенной правой.
«Не имеет ли лицо этого человека странного сходства
с моим?» — зашевелилось у меня подозрение. Борода так
не шла к пагаду... Я подполз к карте и швырнул ее в угол к
прочему хламу, чтоб освободиться от мучительной необ-
ходимости смотреть на нее.
Так лежала она светло-серым, неопределенным пятном,
просвечивая из темноты.
Я с трудом заставил себя подумать о том, что бы такое
предпринять для возвращения домой.
Ждать утра! Кричать на улицу прохожим. Чтобы они,
принеся лестницу, подали мне свечу или фонарь., (у меня
появилась тяжелая уверенность в том, что без света я не
проберусь по бесконечно пересекающимся ходам). Или,
если окно слишком высоко, чтоб кто-нибудь с крыши по
веревке?.. «Господи! — точно молния пронзила меня
мысль. — Теперь я знаю, где я нахожусь, комната без вы-
хода только с одним решетчатым окном, старинный дом
на Старосинагогальной улице, всеми избегаемый». Однаж-
ды, много лет тому назад, уже кто-то пытался спуститься
по веревке с крыши, чтобы заглянуть в окно, веревка обо-
рвалась и — да: я был в том доме, куда обычно исчезал
таинственный Голем!..
Я напрасно боролся с тяжелым ужасом, даже воспоми-
нание о письмах не могло его уменьшить. Он парализовал
всякую мысль, и сердце мое стало сжиматься.
Быстро шепнул я себе застывавшими губами: ведь это,
пожалуй, ветер так морозно повеял из-за угла. Я повторял
себе это все быстрее и быстрее со свистящим дыханием.
Но ничего не помогало. Там это белесоватое пятно... кар-
та... Она разрасталась, захватывая края лунного света, и
уползала опять в темноту... звуки, точно падающие капли,
не то в мыслях, не то в предчувствиях, не то наяву... в
пространстве, и вместе с тем где-то в стороне, и все-таки
286

где-то... в тайниках моего сердца и затем опять в комнате...
Эти звуки проснулись, точно падает циркуль, но острие
его еще в дереве. И снова белесоватое пятно... белесоватое
пятно!.. «Ведь это карта, жалкая, глупая карта, идиотская
игральная карта», — кричал я себе... Напрасно...
Но вот он... вот он облекается плотью...
Пагад... забивается в угол и оттуда смотрит на меня моим
собственным лицом.
Долгие часы просидел я там, съежившись, неподвиж-
но, в своем углу — закоченевший скелет в чужом истлев-
шем платье! И он там: он — это я.
Молча и неподвижно.
Так смотрели мы друг другу в глаза — один жуткое
отражение другого.
Видит ли он, как лунный свет лениво и медлительно
ползет по полу и, точно стрелка невидимых и беспредель-
ности часов, взбирается по стене и становится все блед-
нее и бледнее.
Я крепко пригвоздил его своим взглядом, и ему не уда-
валось расплыться в утренних сумерках, несших ему че-
рез окно свою помощь.
Я держал его крепко.
Шаг за шагом отстаивал я мою жизнь, жизнь, которая
уже принадлежала не мне.
И когда он, делаясь все меньше и меньше в свете ут-
ренней зари, снова влез в свою карту, я встал, подошел к
нему и сунул его в карман — пагада.
Улица все еще безлюдна и пустынна.
Я перерыл угол комнаты, облитой мутным утренним
светом: горшок, заржавленная сковородка, истлевшие лох-
мотья, горлышко от бутылки. Мертвые предметы и все же
так странно знакомые.
И стены — на них вырисовывались трещины и выбои-
ны, — где только я все это видел?
Я взял в руку колоду карт — мне померещилось: не я ли
сам разрисовывал их когда-то? Ребенком? Давно, давно?
Это была очень старая колода с еврейскими знаками...
«Номер двенадцатый должен изображать „повешенного", —
пробежало во мне что-то вроде воспоминания. — Головой
вниз?.. Руки заложены за спину?..» Я стал перелистывать:
вот! Он был здесь.
287

Затем снова полусон-полуявь, передо мной встала кар-
тина: почерневшее школьное здание, сгорбленное, поко-
сившееся, угрюмое, дьявольский вертеп с высоко подня-
тым левым крылом и с правым, вросшим в соседний дом...
Нас несколько подростков — где-то всеми покинутый по-
греб...
Затем я посмотрел на себя и снова сбился с толку: ста-
ромодный костюм показался мне совсем чужим...
Шум проезжавшей телеги испугал меня. Я посмотрел
вниз — ни души. Только большая собака стояла в углу не-
подвижно.
Но вот! Наконец! Голоса! Человеческие голоса!
Две старухи медленно шли по улице. Я, сколько можно
было, высунул голову сквозь решетку и окликнул их.
С разинутыми ртами посмотрели они вверх и начали
совещаться. Но, увидев меня, они с пронзительным кри-
ком бросились бежать.
«Они приняли меня за Голема», — спросил я.
Я ожидал, что сбегутся люди, с которыми я мог бы
объясниться. Но прошел добрый час, и только с разных
сторон осторожно посматривали на меня бледные лица и
тотчас же исчезали в смертельной ужасе.
Ждать, пока через несколько часов, а может быть, и
завтра, придут полицейские — ставленники государства
(как обычно называл их Цвак) ?
Нет, лучше уж попробую проследить дальше, куда ве-
дут подземные ходы.
Может быть, теперь, при дневном свете, сквозь трещи-
ны в камнях пробивается туда хоть сколько-нибудь света?
Я стал спускаться по лестнице, шел той дорогой, кото-
рой пришел вчера — по грудам сломанных кирпичей, сквозь
заваленные погреба, — набрел на обломки лестницы и вдруг
очутился в сенях... почерневшего школьного здания, толь-
ко что виденного мною во сне.
Тут налетел на меня поток воспоминаний: скамейки,
сверху донизу закапанные чернилами, тетради, унылый
напев, мальчик, выпускавший майских жуков в класс, учеб-
ники с раздавленными между страниц бутербродами, за-
пах апельсиновых корок. Теперь я был уверен: когда-то
мальчиком я был здесь. Но я не терял времени на размыш-
ления и поспешил домой...
Первым человеком, которого я встретил на улице, был
высокий старый еврей с седыми пейсами. Едва он заметил
288

меня, он закрыло лицо руками и стал, выкрикивая, читать
слова еврейской молитвы.
По-видимому, на его крик выбежало из своих жилищ
много народу, потому что позади меня поднялся невообра-
зимый гул. Я обернулся и увидел огромное, шумное скоп-
ление смертельно бледных, искаженных ужасом лиц.
Я с изумлением перевел глаза на себя и понял: на мне
все еще был, поверх моей одежды, странный средневеко-
вый костюм, и люди думали, что перед ними «Голем».
Быстро забежал я за угол в ворота и сорвал с себя ис-
тлевшие лохмотья.
Но тотчас же толпа, с поднятыми палками, с криком
пронеслась мимо меня.
Печатается по изданию: Мейринк Г. Голем. — М., 1990.
Индивид постренессансной здал? По чьему приказу и под
эпохи ощущает себя одиночкой чьим руководством определены
перед бесконечностью. Он от- для меня именно это место и это
крывает страшные простран- время? Перед всемогущим ве-
ства Вселенной, которые охва- личием природы, гор, морей,
тывают его со всех сторон. Он бесконечности звездной ночи к
воспринимает себя как тень, человеку приходит ощущение
которая длится одно мгновение подавленности. Вечное молча-
и никогда не возвращается. Че- ние бесконечных миров ужаса-
ловек вопрошает: кто меня со- ет его.
Блез Паскаль
«Есть только один позор -
ничего не чувствовать...»
Не нужно иметь особо возвышенную душу, чтобы по-
нять, что не может быть подлинного и длительного удов-
летворения, что все наши радости есть лишь суета, что все
наши страсти не имеют конца и что только смерть, кото-
рая угрожает нам каждую секунду, ставит нас неизбежно
перед ужасной необходимостью — погаснуть и быть не-
счастным вовеки.
289

Нет ничего более действительного, чем это, и ничего
более страшного. Мы можем представлять себя настолько
смелыми, насколько мы хотим: но таков конец, который
завершает и самую прекрасную жизнь на земле. Подумай
об этом и скажи, не является ли несомненным, что в этой
жизни нет иного блага, кроме надежды на другую жизнь,
и что только в той степени можно быть счастливым, в ка-
кой приближаешься к этой надежде.
Я не знаю ни того, кто меня создал, ни того, что есть
этот мир, ни того, что есть я сам. Я в страшном невеже-
стве, незнании всех вещей; я не знаю, что есть моя жизнь,
что есть мои чувства, что есть моя душа — сама часть меня,
которая думает то, что я говорю, которая размышляет обо
всем и о себе самой и познает себя не лучше, чем все
остальное.
Я вижу эти страшные пространства Вселенной, охва-
тывающие меня, и я вижу себя связанным в одном углу
этой неизмеримой бесконечности и не знаю, почему я
именно в этом месте, а не в другом и почему тот отрезок
времени, который называется жизнью, привязан именно
к этой, а не к другой точке вечности, которая мне предше-
ствовала и которая будет после меня. Я вижу кругом толь-
ко бесконечности, которые меня охватывают, я как тень,
которая длится одно мгновение и не возвращается...
Все, что я знаю, сводится к положению, что я должен
скоро умереть, но что я знаю меньше всего, есть сама эта
смерть, которой я не могу избежать. Как я не знаю, откуда
я пришел, так не знаю и того, куда иду; я знаю лишь, что,
покидая этот мир навсегда, попадаю или в ничто, или в
руки Бога, не ведая, куда именно. Таково мое состояние,
полное бессилия и неуверенности. Из всего этого я не за-
ключаю, что все дни моей жизни могу проводить без мыс-
лей об исследовании своей дальнейшей судьбы. Нет ниче-
го важнее для человека, чем его состояние, нет ничего
страшнее, чем вечность, поэтому неестественно, что есть
люди, для которых потеря их бытия и опасность вечных
страданий безразличны. Время нашей жизни длится одно
мгновение, а состояние смерти вечно.
Есть только один позор — ничего не чувствовать. Че-
рез ничто проявляется слабость духа больше, чем когда
познают, как беден человек без Бога. Нет ничего трусли-
вей, чем играть в смелость перед Богом.
290

Для всей нашей жизни очень важно знать — смертна
ли душа или бессмертна. Последний акт всегда кровавый,
как бы ни была прекрасна комедия жизни во всех других
частях: бросают землю на голову, и навсегда конец.
Если я рассматриваю короткий отрезок моей жизни,
который проглочен вечностью, что ему предшествовала и
последует за ним; если я рассматриваю ограниченное про-
странство, которое я занимаю, и то, что я вижу, погружа-
ется в безграничные бесконечности пространства, кото-
рых я не знаю и которые не знают меня, я ужасаюсь и
удивляюсь, что я вижу себя здесь, а не там, так как нет
никакой причины, почему я здесь, а не там, почему теперь,
а не когда-нибудь. Кто меня создал здесь? По чьему при-
казу и под чьим руководством определены для меня имен-
но это место и это время?
Есть три вида людей: одни служат Богу после того, как
они его нашли: другие стараются найти его, ибо еще не
сделали этого; третьи живут без поисков Бога. Первые ра-
зумны и счастливы; последние сошли с ума и несчастны; в
середине — несчастные и разумные. Без сомнения, нет
блага без познания Бога, и человек счастлив в той мере, в
какой приближается к нему, так как высшее счастье —
уверенно познавать Бога; и человек несчастен в той мере,
в какой удаляется от Бога. Ведь это несчастье — быть в
сомнении, но обязанностью человека является искать в со-
мнении. Тот, кто сомневается и не ищет, тот одновремен-
но и не прав, и несчастен.
Разве это мужество, если умирающий человек в своей
слабости и смертельной агонии упорствует перед всемогу-
щим и вечным Богом?
Можно познавать, что Бог есть, не зная, что он есть из
себя. Мы познаем, таким образом, существование и при-
роду конечных вещей, ведь мы сами конечны и находимся
в пространстве, как нечто конечное. Мы познаем суще-
ствование бесконечного, но ничего не знаем о его приро-
де, ибо оно находится в пространстве, как и мы, но не
имеет границ, в отличие от нас. Но мы не познаем ни су-
ществования, ни природы Бога; он не находится в про-
странстве и не имеет границ. Таким образом, мы не спо-
собны познать ни то, что он есть из себя, ни то, что он есть
для нас.
Перед всемогущим величием природы, гор, морей, бес-
конечности звездной ночи к человеку приходит ощуще-
291

ние подавленности. Вечное молчание бесконечных миров
ужасает меня. Я вижу эти страшные пространства Вселен-
ной, которые меня охватывают... Я вижу вокруг только бес-
конечности, которые меня проглатывают, как атом. Чело-
век находится между двух бесконечностей — бесконечно
большим и бесконечно малым — ив него проникают они
обе: видимый мир, в котором мы живем, есть только ма-
ленькая тюремная камера, подвешенная между двумя про-
пастями — бесконечностью и ничто.
Только мысль делает человека великим. Человек по-
знает, что он нищ: он нищ, ибо он есть, но он велик, ибо
познает это. Не в пространстве могу я найти свое достоин-
ство, а в порядке моего мышления. Я не стал бы могуще-
ственнее, если бы обладал странами. В пространстве Все-
ленная охватывает и проглатывает меня, как маленькую
точку, — в мышлении я охватываю ее.
Человек — только тростник, слабейший в природе, но
тростник думающий... Все наше достоинство состоит в
мышлении. Именно из него наша гордость, а не из време-
ни и пространства, которые мы не можем собой запол-
нить. Так потрудимся же думать хорошо — в этом прин-
цип морали. Я могу себе представить человека без рук, ног
и головы (ведь только опыт учит нас, что голова необходи-
мее, чем ноги). Но я не могу представить человека без
мышления: он был бы в таком случае камнем или диким
животным.
Внутренняя борьба разума против страсти делит лю-
дей на два класса: одни отказались от страстей и хотят
стать богами; другие отказались от разума и хотят стать
животными. Но ни те, ни другие не могут достичь этого:
разум всегда присутствует и обвиняет ничтожество и не-
справедливость страстей, и страсти живы в тех, которые
хотели бы от них отказаться.
Когда я размышлял о причинах всех наших несчастий,
я открыл, что среди них есть решающая — она лежит в
естественном несчастье нашего слабого и смертного су-
ществования, которое настолько жалко, что не может нас
утешить. Течение времени открывает перед человеком
неизбежность временности всего существующего.
Мы не задерживаемся в настоящем. Мы предвосхища-
ем будущее, — ведь оно так медленно наступает, — чтобы
ускорить его приход; и мы кличем прошедшее, чтобы за-
держать его уход, — ведь оно так стремительно исчезает.
292

Мы в настоящем, которое нас тяготит. Мы скрываем его
от нашего взора, если оно нас мучает; а если оно желанно,
мы омрачены видом его исчезновения. Мы пытаемся сде-
лать настоящее сносным с помощью будущего и думаем о
том, как подчинить то, что не в нашей власти...
Мы всегда заняты прошедшим или будущим. Мы по-
чти никогда не думаем о настоящем... Настоящее никогда
не является целью: прошедшее и настоящее — наши сред-
ства, лишь будущее — цель. Так, мы не столько живем,
сколько надеемся жить, и поскольку мы всегда в готовно-
сти быть счастливыми, мы никогда таковыми не являемся.
Мы желаем истины, а находим в себе только неопределен-
ность, мы ищем счастье, а находим несчастье и смерть.
Если человек создан не для Бога, то почему же он толь-
ко в Боге счастлив? Человек недостоин Бога, но он спосо-
бен стать достойным его. Человек должен любить себя,
ведь он обладает природой, способной к добру; но он не
должен любить в себе ничтожество. Он должен себя нена-
видеть, он должен себя любить: в нем есть способность
познать истину и быть счастливым; но он не обладает ис-
тиной устойчивой и достаточной.
Чтобы сделать человека счастливым, нужно ему пока-
зать,, что есть Бог, что мы обязаны его любить, что наша
действительная духовность состоит в том, чтобы быть в
нем, и все наше несчастье — быть разделенным с ним. Мы
полны темноты, мешающей нам познать его...
Как ничто, так и Вселенная могут быть схвачены лишь
нашей бесконечной силой познания, и тот, кто понял пос-
ледние принципы вещей, мог бы достичь познания беско-
нечного. Эти экстремумы — бесконечно большое и беско-
нечно малое — касаются друг друга и объединяются тем,
что они находят друг друга в Боге и только в Боге.
Печатается по изданию: Pascal В. Oeuvres. V. 1—14. —
Paris, 1904-1914; V. 8, 9. — Paris, 1908.
Итак, мы видим — многие
философы и писатели пытались
понять, что внушает нам страх.
Лукрецкий, стоики, Паскаль
толкуют о том, что существует
на свете множество причин, из-
за которых наше сердце неме-
ет от ужаса. Но вот в XIX веке
происходит радикальнейший
поворот. Теперь мыслители об-
ращаются к самому ужасу, к
этому переживаю, стремясь
293

менте из «Феноменологии ду-
ха», где философ показывает
диалектику господина и раба.
Господин победил раба и пола-
гает, что может господствовать
над ним. Однако, по Гегелю,
будущее принадлежит рабу, ибо
он в противоположность госпо-
дину познал страх.
Георг Гегель
«Оно внутренне
раскололось в этом страхе...»
Мы видели, что представляет рабство в его отношении к
господству. Но оно есть самосознание, и нужно поэтому
исследовать, что оно есть само в себе и для себя. Сначала
сущностью рабства является господин; таким образом, ис-
тиной рабства является самостоятельное для себя суще-
ствующее сознание, истиной, которая, однако, существу-
ет для него, но еще в нем.
Однако на самом деле оно имеет эту истину чистой
отрицательности и бытия для себя в нем самом, потому
что ее сущность оно испытало на себе. Этому сознанию
приходится бояться не того или другого, не за то или за
другое мгновение, а за все свое существо, потому что оно
испытало страх смерти как абсолютного господина. Оно
внутренне раскололось в этом страхе, дрогнуло насквозь
всем своим существом, и все неподвижное зашаталось в
нем. Это чистое всеобщее движение, это состояние абсо-
лютной текучести всего устойчивого есть, однако, простая
сущность самосознания, абсолютная отрицательность, чи-
стое бытие для себя, которое вместе с тем существует в
этом сознании. Этот момент чистого бытия для себя суще-
ствует также и для него, потому что в сознании господина
этот момент является его предметом. В дальнейшем это
рабское сознание не только вообще является таким об-
щим разложением, но и выполняет его действительно; в
разгадать, что это за удивитель-
ное чувство. Как оно посещает
человека? Каковы его оттенки?
Какое место занимает страх
внутри всей человеческой субъ-
ективности?
Первые замечания, связан-
ные с современным понимани-
ем страха, мы находим у Гегеля.
Речь идет о знаменитом фраг-
294

своем служении им оно во всех единичных моментах сни-
мает свою зависимость от природного наличного бытия и
перерабатывает последнее.
Печатается по изданию: Гегель Г. Феноменология ду-
ха. — СПб., 1913. — С. 83.
В XIX веке богатейшая че-
ловеческая субъективность ста-
ла рассматриваться сквозь при-
зму страха, который овладел
человеческим существом. Ро-
мантики воссоздавали мир жут-
ких фантомов и привидений,
которые заставляли трепетать
душу человека. Эту традицию
продолжили многие современ-
ные классики. Английский пи-
сатель Родд Джеймс известен
как автор «Историй о привиде-
ниях, рассказанных антиква-
ром» и «Избранных рассказов
о привидениях». Приведения
Джеймса злы и мстительны. От
них веет холодом, но не только
загробным... Это персонифика-
ция мира, который населен
грозными провозвестиями...
Родд Джеймс
Гравюра
Я хотел бы рассказать о таинственном происшествии,
которое случилось с моим знакомым, музейным служащим.
Для своего музея при одном из колледжей он приобретал
предметы искусства. В среде коллег мистер Вильяме — так
его звали — пользовался доверием. И, бесспорно, расска-
занное им произведет впечатление на его собратьев-ис-
кусствоведов; хотя вряд ли им захочется испытать что-либо
подобное.
Итак...
В обязанности мистера Вильямса не входила покупка
старинных рукописей, за которыми охотились библиоте-
кари музея. На него возложили заботы об обширной кол-
лекции английских олеографий, гравюр, топографических
карт, ибо даже в столь солидном собрании обнаружива-
лись пробелы, и мистер Вильяме их заполнял, отыскивая нечто
незаурядное, вроде той гравюры, о которой пойдет речь.
295

Те, кто сколько-нибудь интересовались приобретени-
ем графических материалов, знают, что в Лондоне есть
некий антиквар, чья помощь неоценима в подобных поис-
ках. Это мистер Бритмэн. Он постоянно издает великолеп-
ные каталоги своего быстро меняющегося запаса гравюр,
планов, карт, чертежей, рисунков домов и церквей.
В феврале в музей был прислан такой каталог, сопро-
вожденный следующей запиской для мистера Вильямса:
«Дорогой сэр, просим обратить внимание на
№ 978 прилагаемого каталога, который посылаем
Вам.
В надежде на одобрение, искренне Ваш
У. Бритмэн».
Решительный росчерк пера не оставлял сомнений в том,
что записка составлена весьма деловым человеком. Мис-
тер Вильяме без труда нашел в присланном каталоге нуж-
ный номер. Под ним было напечатано следующее:
«№ 978. Неизвестная, вызывающая интерес гра-
вюра, выполненная в технике меццо-тинто.
Вид усадьбы начала XIX столетия. 16x16 дюй-
мов. В черной рамке. Цена 2 фунта 2 шиллинга».
Мистер Вильяме разочарованно вздохнул — гравюра,
судя по этому скромному описанию, увы, не казалась ему
особенно интересной находкой. И цена высоковата. Но
мистер Бритмэн, хорошо знающий запросы своих клиен-
тов, не стал бы предлагать случайную вещь. «Что-то в ней
все же, наверно, есть...» — подумал мистер Вильяме и тут
же набросал открытку, прося прислать экземпляр № 978
вместе с некоторыми другими выбранными им в каталоге
гравюрами и рисунками. Не чувствуя на сей раз того воз-
буждения и радостного ожидания, которые предшествуют
важной для коллекционера находке, Вильяме занялся обыч-
ной работой.
Почтовый пакет — каков бы он ни был — приходит
всегда на день позже, чем вы его ожидаете. И пакет мисте-
ра Бритмэна не стал в этом смысле исключением: его до-
ставили дневной почтой в субботу, уже после того как ми-
стер Вильяме ушел из музея. Однако пакет переслали на
дом, чтобы Вильямсу не пришлось терять воскресенье. Дома
он сможет спокойно рассмотреть присланное и вернуть в
понедельник то, что не сочтет нужным купить.
296

Единственный лист из пакета, невольно привлекший
внимание моего знакомца, оказался довольно большим
офортом в черной рамке, краткое описание которого име-
лось в каталоге.
Я не могу надеяться, что опишу его так детально, как
увидел его мистер Вильяме. Подобные офорты можно встре-
тить в гостиных старых провинциальных отелей или в ко-
ридорах деревенских усадеб. Это был довольно скучный
рисунок, действительно, судя по технике — свету и тени,
исполненный в манере меццо-тинто. Он изображал фасад
дома с тремя рядами окон в рамках обычного, простого
переплета. Вокруг окон — кладка нарочито грубо обрабо-
танного, «под гранит», камня. По обе стороны крыши, при-
поднятой небольшим портиком в центральной части фаса-
да, высились декоративные шары.
«Что ж, — подумал Вильяме, — я, пожалуй, купил бы
ее, если цена не превышала бы пяти шиллингов. Почему
Бритмэн хочет за столь примитивный офорт две гинеи?
Не могу понять. Ведь здесь нет даже фигур, которые ожив-
ляли бы композицию, дом, обычный дом — и все». «Не
стоит этот экземпляр двух гиней!» — повторил Вильяме,
когда к нему вечером заглянул профессор Вингс и хозяин
рассказал гостю о присланной гравюре.
— Может быть, она и не стоит двух гиней, но, мне
кажется, она и не столь уж плоха, — возразил Вингс, — и,
сдается мне, тут есть фигуры, по крайне мере, одна...
— Покажите, — попросил Вильяме. — Да, правда... свет
довольно удачно схвачен. А где вы увидели фигуру? Дей-
ствительно, как я раньше не заметил! Впрочем, вполне мог
и не заметить, ведь это даже не фигура, собственно, а го-
лова человека под каким-то покрывалом, лицом обращен-
ная к дому. И все же, — убежденно сказал Вильяме, — я
не имею права тратить две гинеи музейных денег на при-
обретение гравюры с видом какого-то никому не извест-
ного дома.
Профессор Вингс вскоре ушел, но до самого обеда Ви-
льяме продолжал рассматривать гравюру. В конце концов
он заметил надпись на углу дома. Видимо, это и было скры-
тое художником название. Только надпись мало что дала
мистеру Вильямсу, она плохо отпечаталась на листе, и чет-
ко обозначились лишь последние буквы.
«Если бы еще одна гласная была видна, можно было
бы разобрать... — думал он. — Как жаль, что не делают
справочников, где названия расположены по окончаниям...»
297

Обедали в семь часов. Коллеги Вильямса, служащие
музея, за общим столом перебрасывались обычными фра-
зами — большей частью об игре в гольф. Еще час после
обеда они провели в общей компании, а потом несколько
сослуживцев на обратном пути зашли в коттедж, где жил
Вильяме, — сыграть в винт и выкурить по сигаре.
Во время одной из пауз, которая возникла, как это бы-
вает в разговоре, Вильяме взял со стола гравюру и, не взгля-
нув на нее, протянул одному из гостей (не слывущему,
впрочем, большим знатоком), сказав, от кого ее получил и
об остальных подробностях, нам уже известных. Джентль-
мен небрежно взял гравюру, посмотрел и сказал с некото-
рым любопытством:
— Действительно, неплохой офорт, мистер Вильяме. В
нем есть что-то романтическое! Свет великолепно пере-
дан, как мне кажется... Фигура несколько гротескна и все
же весьма выразительна!
— Не правда ли? — откликнулся Вильяме, который как
раз в это время был занят бокалами гостей и не мог пере-
сечь комнату, чтобы снова взглянуть на гравюру.
Было довольно поздно, когда все разошлись, и Вильяме
сел написать несколько писем. Уже после полуночи он за-
жег свечу, чтобы отправиться в спальню, и потушил лампу
в кабинете. В этот момент взгляд его упал на гравюру. Она
лежала там, где ее оставил гость, последним ее рассматри-
вавший. Вильямса будто обдало холодным ветром, и он чуть
не уронил свечу на пол. Потом уверял, что если бы оказал-
ся в темноте, то упал бы в обморок. Но, так как свеча не
погасла, он трясущейся рукой поставил ее на стол и заста-
вил себя снова посмотреть на гравюру.
Все сомнения отпали. Непостижимо, но на гравюре,
перед фасадом дома, на лужайке... появилась фигура. Еще
в пять часов пополудни ее здесь не было! Мистер Вильяме
вгляделся пристальнее в силуэт человека, закутанного в
длинное черное одеяние с белым крестом на спине: было
что-то жуткое, неестественное не только в таинственном
его появлении, но и в том, что он не шел по лужайке, а,
скрываясь, полз на четвереньках к дому...
Кто знает, что делать в подобных случаях? Известно
только то, что сделал мистер Вильяме. Он осторожно взял
гравюру за уголок, пронес через коридор в другую комна-
ту и запер в ящик комода. Плотно закрыл за собой дверь.
Лег в постель, но прежде записал все случившееся и под-
298

писал этот «отчет» об изменениях на гравюре с тех пор,
как она попала в его руки.
Заснул он довольно поздно, когда утешился тем, что
еще один человек видел прошлым вечером тогда едва на-
мечавшуюся фигуру. Если бы не это обстоятельство, мис-
тер Вильяме заподозрил бы, что у него что-то неладно со
зрением или с рассудком. К счастью, и глаза и голова его
были в полном порядке, что и подтвердилось на следую-
щее утро, когда он решил осмотреть гравюру не один, а
при свидетеле.
Его сосед, мистер Нисбет, согласился позавтракать с
ним, так как не был занят утром. Во время еды Вильяме не
говорил о гравюре, разве что вскользь — есть, мол, занят-
ное новое приобретение и он не прочь выслушать по по-
воду этой покупки мнение Нисбета. Общих тем для разго-
вора у соседей было более чем достаточно, но чувствова-
лось, что мистер Вильяме рассеянно поддерживает беседу.
О чем бы ни шла речь, мысленно он все возвращался к
гравюре, лежащей в ящике комода. Утренняя трубка была
наконец раскурена, и наступил момент, которого Вильяме
так ждал. Он стремительно встал, вышел в другую комна-
ту и вернулся в кабинет с гравюрой, не глядя на нее и
держа лицевой стороной вниз.
— Ну вот, — сказал Вильяме, — я хочу, чтобы вы опи-
сали то, что видите. Если вас не затруднит, как можно под-
робнее. Потом я объясню, зачем мне это нужно.
— Хорошо, — согласился Нисбет. — Тут изображен
дом, очевидно, английская усадьба... При лунном свете...
— При лунной свете? Вы уверены?
— Конечно. Луна, судя по всему, на ущербе, если вам
хочется подробностей... на небе — облака.
— Продолжайте! «Я готов поклясться, — прибавил Ви-
льяме про себя, — на гравюре не было луны, когда я впер-
вые увидел ее».
— Что еще можно сказать... — продолжал Нисбет. —
Дом имеет — один, два... три ряда окон — по пяти в каж-
дом ряду, кроме нижнего, где вместо среднего окна портал
и дверь. И...
— Но что вы скажете о фигуре? — перебил Вильяме с
заметным волнением.
— Фигур тут совсем нет, — спокойно отвечал Нисбет.
— Как?! Нет фигуры на переднем плане?
— Нет.
299

— Вы можете поклясться в этом?
— Конечно, могу. Но вот что еще...
— Что?!
— Одно из окон нижнего этажа, слева от двери, от-
крыто.
— Непостижимо! Бог мой, он влез в окно! — обескура-
женно выпалил, к удивлению Нисбета, Вильяме и, зайдя
за спину гостя, взглядом впился в гравюру. Как правильно
сказал Нисбет, зловещая фигура исчезла и окно в доме
было распахнуто...
Вильяме в крайнем замешательстве подошел к пись-
менному столу, сделал запись о происшедших изменениях
и попросил подписать ее Нисбета, что и было исполнено.
— Удивительно, более чем удивительно... — задумчиво
протянул Нисбет.
— Думаю, мне нужно сделать две, нет, три вещи, —
размышлял вслух Вильяме. — Надо расспросить джентль-
мена, который был у меня вчера в гостях и тоже видел
гравюру. Затем надо сфотографировать ее; неизвестно, как
изображение изменится дальше. И, наконец, надо выяс-
нить — чей это дом.
— Я могу сделать снимок, — предложил Нисбет. —
Похоже на то, что мы присутствуем при происходящей
где-то трагедии. Вопрос только в том, произошло ли то, что
показано на гравюре, или должно произойти? Да, крайне
необходимо узнать, что это за дом. Думаю, вы правы, фи-
гура проникла внутрь. И если я не ошибаюсь, в одной из
комнат наверху должна случиться беда.
— Вот что, — продолжил мистер Вильяме, — покажу-
ка я гравюру старому Грину, одному из старых служащих
колледжа; он занимался недвижимостью, часто бывал в
Эссексе, в Суссексе, в других графствах. Там могут быть
подобные усадьбы, и, вполне возможно, он узнает дом.
— Вполне возможно, — подхватил Нисбет, — но да-
вайте я ее сфотографирую, тем более Грина скоре всего
сейчас нет дома. Я слышал, что по воскресеньям он ездит
в Брайтон.
— Если хотите, фотографируйте, а я пойду к тому, кто
видел гравюру вчера, и расспрошу его. Пока меня не бу-
дет, последите за ней. Я начинаю думать, что две гинеи не
столь уж непомерная за нее цена, — с этими не лишенны-
ми иронии словами мистер Вильяме оставил Нисбета. Вско-
ре он вернулся со свидетельством, написанным его знако-
300

мым, который подтверждал, что фигура была видна совер-
шенно ясно на краю рисунка, а не шла через лужайку пе-
ред домом.
— Что ж теперь, — спросил Нисбет, — наблюдать за
ней весь день?
— Нет смысла, — ответил Вильяме. — Существо нахо-
дится в доме — окно ведь еще распахнуто. Вряд ли рису-
нок изменится в дневное время. Лучше нам прогуляться,
рассеяться и прийти к чаю.
Когда они вернулись с прогулки, дверь оказалась от-
крытой. Ожидая чего угодно, Вильяме и Нисбет вошли в
холл, и только тут хозяин вспомнил, что по воскресеньям
слуга приходит за распоряжениями раньше, чем в будние
дни. Однако их ждал сюрприз. Гравюра находилась не там,
где они ее оставили, а стояла, прислоненная к стопке книг
на столе, и перед ней, на кресле, — слуга Вильямса, кото-
рый уставился на офорт с нескрываемым ужасом. Филь-
хер был слуга с отличной репутацией и без причины не
нарушил бы этикета — не уселся в хозяйское кресло. Он
вздрогнул, когда Вильяме и Нисбет вошли в комнату, встал
с заметным усилием и произнес:
— Прошу прощения, сэр, что позволил себе такую воль-
ность!..
— Пустяки, Роберт! — перебил мистер Вильяме. — Я как
раз хотел спросить вас — что вы думаете об этой работе?
— Сэр... Я, конечно, не могу не уважать ваших вкусов,
но что до меня — это не та картина, которую я повесил бы
у себя дома, на глазах у моей маленькой дочери.
— Почему же, Роберт?
— Помню, бедная девочка однажды увидела Библию с
иллюстрациями, даже вполовину не столь страшными, как
эта, и мы с женой не могли оставить крошку одну, дежу-
рили у ее постели четыре ночи, так она кричала во сне от
страха, ей мерещились чудовища. Но если бы она увидела
этот убегающий скелет, с ней случился бы настоящий нерв-
ный припадок. Даже на меня эта картина так действует!
Лучше спрячьте ее подальше, мой вам совет, сэр. Вы что-
нибудь желаете вечером, сэр? Благодарю вас, сэр, — и с
этими словами слуга покинул Вильямса и Нисбета.
Джентльмены склонились над гравюрой. Дом стоял как
и раньше, по-иному освещенный бледной луною, что плы-
ла средь густых облаков. Окно, которое раньше было от-
крыто, теперь закрылось! А фигура — опять на лужайке.
301

На сей раз она не ползет к дому, напротив, выпрямившись
во весь рост, торопливо, большими шагами она удаляется
от дома. Луна освещает жуткий силуэт. Черный капюшон,
нависший рваными лохмотьями, не может скрыть белею-
щего в лунном свете черепа с несколькими свалявшимися
прядями мертвых волос.
Этого было довольно, чтобы оцепенеть от страха, но
мало того — голова мертвеца склонилась к ноше на его
руках, сверток был виден смутно, но в нем все же угады-
вался... младенец. Живой или мертвый — трудно сказать.
Ноги еще можно было разглядеть, они казались ужасно
тонкими.
До глубокого вечера друзья, совершенно подавленные,
сидели, молча уставясь на гравюру. Она пока не изменя-
лась. Сидеть бесконечно перед любой картиной невозмож-
но, тем более перед такой. Обычные обязанности оторва-
ли Вильямса и Нисбета от созерцания, когда же они снова
сошлись у гравюры, та была на прежнем месте, но злове-
щая фигура исчезла и дом был спокоен под лучами лунно-
го света.
Ничего не оставалось, как провести вечер над геогра-
фическими справочниками и путеводителями. Вильяме
оказался наиболее удачливым — в путеводителе Муррея
по Эссексу он нашел следующее:
«16!/2 миль. Аннинглей. Церковь эпохи норман-
нов, перестроена в прошлом столетии. В ней —
могилы семьи Фрэнсис, чья усадьба, Аннинглейхолл,
внушительная постройка времен королевы Анны,
расположена за кладбищем, в парке, занимающем
80 акров. Род Фрэнсисов ныне не существует. Пос-
ледний носитель этого имени таинственно исчез в
детстве. Отец его, мистер Артур Фрэнсис, известен
как талантливый гравер-любитель. После исчезно-
вения малолетнего сына он жил в полном уедине-
нии и был найден мертвым в своем кабинете в день
третьей годовщины несчастья. Перед смертью он
закончил гравюру (в технике меццо-тинто), на ко-
торой изобразил собственный дом. Оттиски пред-
ставляют значительную ценность».
Похоже, происхождение гравюры удалось выяснить. И
действительно, когда из Брайтона вернулся мистер Грин,
302

знаток старых английских усадеб, он подтвердил — да, на
гравюре не что иное, как Аннинглейхолл.
— Вы слышали что-нибудь об этом поместье, мистер
Грин? — спросил Вильяме.
— Помню, рассказывали, что Фраэнсис преследовал
молодчиков, занимавшихся браконьерством. Как только
заподозрит кого-нибудь — сразу выдворяет из имения. Так
он избавился постепенно от всех, кроме одного. В те вре-
мена сквайры позволяли себе то, о чем сейчас не могут и
помыслить. Итак, последний браконьер был, как и Фрэн-
сис, отпрыском старинного рода. Я знаю даже, что его пред-
ки некогда, прежде чем обеднели, владели Аннинглейхол-
лом до Фрэнсисов. Полагаю, этот молодчик тоже мог
похвастаться старинными надгробиями в церкви Аннинг-
лея, на которых было начертано его родовое имя.
Фрэнсис никак не мог уличить своего предшественни-
ка в браконьерстве, пока однажды ночью сторожа не пой-
мали его в лесу близ поместья. Я бы мог даже показать вам
место, где это случилось: оно по соседству с землями, ко-
торые принадлежали когда-то моему дядюшке. И можете
себе представить... Гауди... — так и знал, что вспомню его
имя! — сопротивлялся, когда его брали, и пристрелил од-
ного из сторожей. Это обстоятельство оказалось на руку
Фрэнсису — по приговору суда присяжных Гауди был по-
вешен. Я видел его могилу на кладбище, к северу от цер-
ковной ограды — там он похоронен. Вы слышали, должно
быть, об обычае тех мест: кто повешен или покончил с
собой, того хоронят к северу от церкви. Гауди — послед-
ний в роду. У него не было ни друзей, ни родных. Что же
касается того, джентльмены, что вы рассказали мне об этой
жуткой фигуре, я думаю... Не знаю, поверите ли вы, что
Гауди и в смерти затаил жажду мщения. Он задумал унес-
ти в свою могилу маленького сына Артура Фрэнсиса, что-
бы положить конец и его роду, чтобы Аннинглейхолл не
достался никому! Согласитесь, что такой ход событий столь
же невероятен, как и происшествие с гравюрой.
Мертвый Гауди умудрился совершить свое черное дело.
Я уверен, в его глубокой могиле большой скелет до сих
пор сжимает в своих объятиях маленький детский скеле-
тик. И раскрытый рот скелета, ощерившись крупными зу-
бами, там, в гробу, все еще взывает о мести...
Страшно думать об этом. Плесните мне немного вис-
ки, Вильяме...
303

Остается добавить, что гравюра находится теперь в
музее Эшли. Там ее проверяли, чтобы выяснить, не ис-
пользованы ли при гравировке симпатические краски.
Изображение, нанесенное симпатическим способом, мо-
жет исчезать и появляться. Но исследования никаких ре-
зультатов не дали. И продавший Вильямсу гравюру анти-
квар, мистер Бритмэн, ничего не знает о ней кроме того,
что она необычна.
Печатается по изданию: James R. Ghost Stories of an
Antiquary. — L., 1937.
Классиком в раскрытии это переживание не что иное,
феноменологии страха справед- как раскрытие в человеке не-
ливо считается датский фило- бытия его бытия...
соф Серен Кьеркегор. Для него
Дональд Гудвин
Открытие страха
Впервые страх открылся великому датскому мыслите-
лю в 1844 году. О своем открытии Кьеркегор написал не-
большую по объему книжечку, которую так и назвал —
«О понятии страха». Переведенная на английский язык
лишь сто лет спустя, она стала поистине классикой совре-
менного экзистенциализма.
Само собой разумеется, что страх существовал и до
того момента, когда о нем поведал Кьеркегор, и действи-
тельно мы видим, что уже в сочинениях писателей древно-
сти встречаются описания состояний, вызванных страхом,
тревогой. В произведениях Гиппократа перед нами пред-
стают, по меньшей мере, два типа фобической личности.
Первого из них охватывал ужас, когда он слышал звук
флейты; второй же мужчина никак не мог пройти вдоль
«даже самой мелкой канавы», хотя ему и не составляло
труда «прогуляться» непосредственно по ней самой. Не-
сколько столетий назад были также отмечены и признаки
навязчивых состояний. В начале XVII века Ричард Флек-
304

ноу описал «нерешительную личность, которая колеблет-
ся в своем выборе, подобно пустым весам, не обременен-
ным тяжестью приговора, долженствующего склонить одну
из чаш». В том же самом столетии Роберт Бёртон различил
даже «патологический» страх и «нормальный». Об этом он
сообщил в книге «Анатомия меланхолии». То, что Демос-
фен боялся сцены, было, по его мнению, нормальным. Но,
с другой стороны, в боязни, которую испытывал Цезарь,
находясь в темноте, он усматривал патологию.
И все-таки именно Кьеркегору приписывается первое
описание страха как состояния неопределенного, расплыв-
чатого беспокойства, отличного от обычного понимания
страха тем, что хотя никакой очевидной опасности, каза-
лось бы, и не существует, тем не менее она распростране-
на повсюду и не дает спастись «ни в развлечениях, ни в
повседневной суете, ни в работе, ни в игре, ни днем, ни
ночью».
Кьеркегор был основателем экзистенциализма. Вот
почему несколько слов об этом человеке и его философии
должны стать неотъемлемой частью любой книги о страхе.
Кьеркегор родился в 1813 году в Дании в семье торгов-
ца шерстью. Его отец еще в молодые годы распрощался с
Богом, и Серен впоследствии провел очень много времени
в раздумьях, решая, последовать ли ему примеру отца или
нет. Он видел жизнь как отношение, построенное по прин-
ципу «либо — либо» (так названа его самая известная кни-
га): либо вы верите в Христа и ведете благочестивую жизнь,
либо вы отвергаете Его и живете в свое собственное удо-
вольствие. Хотя в действительности это не важно, говорит
Кьеркегор. Вы все равно будете чувствовать тревогу. Ибо
она — неотъемлемая часть существования человека. В
этом и заключается фундаментальный принцип экзистен-
циализма.
Вера в Бога, говорит далее Кьеркегор, предполагает
некий «скачок». Никаких доказательств бытия Бога не было
и нет, да и сам поиск доказательств антирелигиозен. Глав-
ное же то, что каждый человек обладает свободой выби-
рать. И именно эта свобода — при отсутствии гарантий
правильного выбора — является источником тревоги.
Между собой экзистенциалисты делятся на две груп-
пы — на теистов и атеистов. Но справедливости ради надо
заметить, что те, кто верит в Бога, видят мир практически
точно так же, как и неверующие. И мир, независимо от
305

выбора пути, по-прежнему остается довольно печальным
местом. Паскаль, предшественник Кьеркегора, живший в
XVII веке, описал существование человека точно так же,
как это сделал бы любой экзистенциалист: «Если я рас-
сматриваю короткий отрезок моей жизни, который про-
глочен вечностью, что ему предшествовала и последует за
ним; если я рассматриваю ограниченное пространство,
которое я занимаю, и то, что я вижу, погружается в без-
граничные бесконечности пространства, которых я не знаю
и которые не знают меня, я ужасаюсь и удивляюсь, что я
вижу себя здесь, а не там, так как нет никакой причины,
почему я здесь, а не там, почему теперь, а не когда-нибудь.
Кто меня создал здесь? По чьему приказу и под чьим ру-
ководством определены для меня именно это место и это
время?
Видя слепоту и страдания человека, видя безмолвную
Вселенную и человека, находящегося во мраке, предостав-
ленного самому себе в этом уголке Вселенной, не знающе-
го, кто поместил его сюда, для чего он здесь или что будет
с ним, когда он умрет, неспособного к знаниям, — я начи-
наю бояться, подобно тому как если бы вас перенесли во
время сна на ужасный пустынный остров, и вы просыпае-
тесь, не зная, где вы, и не имея никакой возможности этот
остров покинуть. Вот потому-то я и изумляюсь, видя, что
люди не впали в отчаяние, пребывая в столь ужасном по-
ложении».
Да, Кьеркегор был охвачен отчаянием, но происходило
это вовсе не по причине того, что он находился в ужасном
положении. Проистекало оно из его знания о добре и зле,
а также из бремени личного выбора, которое нес на себе
философ. Экзистенциалисты XX века, атеисты по убежде-
нию, — наиболее известен Жан-Поль Сартр — избегали
таких слов, как «добро» и «зло», но они также обращали
внимание на ту внушающую страх ответственность, кото-
рая возникает при свободе выбора.
Для Сартра и его последователей жизнь не имеет ни
смысла, ни цели, но вместе с тем индивиды могут «вну-
шить» смысл своему существованию, прибегая.к.выбору,
который утвердит их как личности. Первый и наиболее
опасный вариант выбора состоит в следующем: а не со-
вершить ли самоубийство. Поскольку последнее отверга-
ется, то жизнь превращается в последовательную цепочку
выборов... И это — выбор между добром и злом.
306

Для экзистенциалиста XX века правильный выбор оз-
начает самоотверженно принятое решение действовать, как
если бы жизнь имела цель или смысл. Соверши это, гово-
рит Сартр, вступи в Сопротивление, пиши книгу, спеши
на службу. Совершай даже тогда, когда ты, подобно Сизи-
фу, знаешь, что все твои усилия напрасны. Награды на
небесах не будет, да и на земле, вероятно, тоже.
Положение человечества, как оно виделось Сартру,
абсурдно и трагично, но люди все-таки в силах достигнуть
чистоты, величия и доблести. Человек может бросить вы-
зов миру даже в случае неудачи.
Итак, все экзистенциалисты сходятся на том, что именно
свобода выбора, а отнюдь не покоящийся на атеизме мир
вызывает страх и тревогу. «Когда я вижу свои возможно-
сти, — писал Кьеркегор, — я испытываю тот страх, кото-
рый есть головокружение от свободы. И свой выбор я де-
лаю, будучи охвачен страхом и трепетом». Больше
выбора — большее осознание выбора — больше тревоги.
Особенно большую тревогу испытывают творческие нату-
ры — это происходит от того, что акт творчества предпо-
лагает необычайно широкие возможности для выбора. Ря-
довые же натуры пытаются его избежать. Попав в трудную
ситуацию, они говорят: «Это невозможно. Ничего нельзя
сделать». Они пытаются раствориться в развлечениях,
спорте, сексе, различных занятиях, пьянстве, во всем, в
чем угодно, лишь бы избежать осознания свободы. Не слу-
чайно Кьеркегор говорил о XIX веке как об «эпохе трусли-
вых», в которую «каждый делает все возможное, что пу-
тем различных увеселений и янычарской музыки, всякого
рода шумных предприятий удерживать в стороне ненуж-
ные мыли, подобно тому как в лесах Америки они не под-
пускают к себе диких зверей при помощи факелов, прон-
зительных воплей и звуков цимбал...»
Однако все попытки избежать тревоги обречены на
неудачу. Совершая это, писал он, человек тем самым теря-
ет прекрасную возможность для формирования собствен-
ной личности, для становления ее. «Если бы человек был
зверем или ангелом, то состояние тревоги было бы ему
незнакомо. Но поскольку он и то и другое, то, стало быть,
подобное состояние ему известно, и чем более тревога,
тем значительнее человек». Кьеркегор считал тревогу «шко-
лой, которая приучает людей встречать смерть лицом к лицу
и искренне воспринимать положение, в котором человек
307

оказался... Когда кто-либо, пройдя школу возможностей,
знает, и притом более основательно, нежели ребенок зна-
ет алфавит, что не может потребовать от жизни абсолют-
но ничего и что террор, уничтожение и гибель служат для
каждого весьма серьезным препятствием, и когда он из-
влекает полезный урок по поводу того, что каждая тревога
может в любой последующий момент перерасти в реаль-
ность... то он превозносит реальность».
Те же, кто отказываются таким образом превозносить
реальность, не заслуживают сожаления. Выражая мнение
экзистенциалистов, философ Вальтер Кауфманн писал: «Все
человеческие алиби неприемлемы: за это не отвечают ни-
какие боги, первородного греха не существует: никакой
наследственности и никакого окружения, никакой расы,
касты, отца или матери; никакого упорствующего в своих
заблуждениях образования; никаких воспитательниц и
учителей, ни даже порыва или предрасположенности, ни-
каких комплексов или детских травм. Человек свободен.
Однако его свобода не похожа на славную свободу эпохи
Просвещения, это более не дар Божий. И вновь человек
стоит один посреди Вселенной, в его силах распорядиться
собственной судьбой и решить, остаться ли на низшей сту-
пени либо достичь звезд».
Кьеркегор выбрал христианство. Сартр — атеизм. Но
главным было то, что они сделали выбор. В этом — миссия
экзистенциализма.
Экзистенциализм не является философией. Это, по
словам Кауфмана, этикетка для обозначения нескольких
чрезвычайно разнородных проявлений бунтарства против
системы традиционной философии. Справедливости ради
стоит отметить, что многие из ныне здравствующих экзи-
стенциалистов отвергли подобного рода ярлык. Вот поче-
му сбитый этим с толку посторонний человек, говорит Ка-
уфманн, может поневоле прийти к выводу, что единствен-
ное, что есть у них общего, — так это явная антипатия
друг к другу.
Экзистенциализм не предлагает ничего, что бы напом-
нило метафизическую систему или же какую-нибудь эти-
ческую доктрину. И можно со всей ответственностью зая-
вить, что упомянутые три автора, чьи имена вы увидите в
любой книге об экзистенциализме — Ясперс, Хайдеггер и
Сартр, — сошлись, кажется, лишь на одном: человек свобо-
ден в выборе и эта свобода является источником тревоги.
308

Вообще-то экзистенциализм — явление новое, появив-
шееся после Второй мировой войны. Не случайно Бертран
Рассел в своей фундаментальной истории философии, на-
писанной им в 1945 году, ни словом не упоминает ни Кьер-
кегора, ни экзистенциализм. Кауфманн же определяет его
как «вечную чувствительность, которую встречаешь в про-
шлом тут и там; но только лишь в недавние времена она
оформилась в непрерывный протест и озабоченность».
Но почему столь мрачные идеи появились именно в
данный период истории? Тому есть несколько причин. В
западной цивилизации век Веры уступил в XVII и XVIII
столетиях место Просвещению. Наступил век Разума. В
эпоху средневековья религиозная вера, роль королевской
власти и весь средневековый общественный порядок, как
таковой, являлись гарантами жестко обусловленного по-
ведения индивида. Сомнение — источник тревоги — было
явлением чрезвычайно редким. Люди средневековья зна-
ли, кем они были и что их ожидает.
Перемещение акцента с веры на разум открыло дорогу
сомнению, а следовательно, и тревоге. Интересно то, что
поначалу вера в разум была столь же абсолютной, как и
вера в Бога. Например, Спиноза считал, что хотя страх и
неотделим от надежды, но обе эти слабости можно доволь-
но легко преодолеть с помощью разума. Он верил в то, что
состояния безмятежности можно достичь очень просто —
надо только приказать нашим мыслям и образам. В свою
очередь, Гегель создал трактаты, в которых доказывал, что
нет ничего более разумного, чем существование Бога. Во-
семнадцатый век был эпохой великого оптимизма и веры
в прогресс, когда люди считали, что наука, демократия и
разум обязательно приведут ко все более возрастающему
преуспеянию, здоровью, счастью.
Но в действительности этого не произошло. Да, конеч-
но, европейцы и американцы XX века куда здоровее, не-
жели их средневековые предшественники. Но весьма про-
блематично, счастливее ли они. К тому же процветание
захватило отнюдь не все районы земного шара. Индустри-
ализация, урбанизация, материальные удобства, подвиж-
ность — ничто не оказалось в состоянии обеспечить спо-
койную жизнь, жизнь без волнений и тревог.
К середине XIX века, уже во времена Кьеркегора, власть
разума превратилась в объект ожесточенных нападок. Ста-
309

рость, а не разум — вот общий лозунг Руссо и романти-
ков. Погребальный звон по разуму прозвучал во время
Великой французской революции, когда соборы были пре-
вращены в храмы Разума. Вот как описывалось в одной из
книг: «...за несколько дней до того, как Коммуна приказала
закрыть все церкви города, в соборе Нотр-Дам состоялось
грандиозное празднество в чесать Разума. Четверо граж-
дан внесли туда какую-то молодую актрису, игравшую роль
богини Разума. Одетая в белые одежды и закутанная в го-
лубой плащ, накинутый на плечи, увенчанная красным
колпаком свободы, она шла в сопровождении группы де-
вочек, также одетых в белое и украшенных розами. Она
восседала на увитом плющом кресле, а тем временем зву-
чали речи и лилась музыка. Мимо проходили торжествен-
ным маршем солдаты, неся бюсты мучеников револю-
ции».
Все это происходило в тот момент, когда жестокая по-
вальная резня превратила улицы Парижа в кровавые реки.
Экзистенциализм же был восстанием против разума. «Ра-
зум — это блудница, — говорит Кьеркегор, — которую
легко можно купить». Вера в разум пошла путем религиоз-
ной веры. Но когда человек теряет веру в религию и ра-
зум, то во что он может верить? Ни во что, отвечают экзи-
стенциалисты. Неважно, что он когда-то во что-то там верил.
У него же есть возможность выбирать и действовать! При
этом он все равно будет беспокоиться, и очень сильно.
Интересно, что под влиянием экзистенциализма и пос-
леднего тезиса У. Оден написал в 1947 году поэтому «век
тревоги». Кстати говоря, именно с тех пор это словосоче-
тание вошло в наш словарь. По его мнению, век тревоги
обязан своему появлению следующим причинам. Потеря
религиозной веры, упадок морали, кризис семейной и об-
щественной жизни, разочарование в науке, чрезмерный
индивидуализм, материализм, секуляризация, индустриа-
лизация, урбанизация, угроза ядерного уничтожения — все
это ведет нас к внутреннему хаосу, отчужденности, неуве-
ренности в отношении общепринятых ценностей и норм
поведения. Все это, по словам Одена, превращает нас в
некое подобие перекати-поля, в существа, ни с кем и ни с
чем не связанные.
Печатается по изданию: Goodwin Donald W. Anxiety. —
N.Y., Oxf., 1986. — Chapt. Z. — P. 7-13.
310

Экзистенциализм раскрыл Поначалу подсудимому кажет-
беззащитность человека перед ся, что все происходящее абсо-
ликом властных структур. Ано- лютная чепуха и он сумеет вы-
нимные силы играют им, слов- крутиться. Но постепенно тря-
но пешкой. В романе австрийс- сина процесса засасывает его.
кого писателя Франца Кафки В конце концов двое в цилинд-
«Процесс» прокурист крупного pax ведут его в заброшенную ка-
банка Йозеф К. предстал перед меноломню и убивают, как со-
неким неофициальным судом, баку.
Франц Кафка
Процесс
Накануне того дня, когда К. исполнился тридцать один
год, — было около девяти вечера, и уличный шум уже сти-
хал, — на квартиру к нему явились два господина в сюрту-
ках, бледные, одутловатые, в цилиндрах, словно прирос-
ших к голове. После обычного обмена учтивостями у
входной двери — кому войти первому — они еще более
учтиво стали пропускать друг друга у двери комнаты К.
Хотя его никто не предупредил о визите, он уже сидел у
двери на стуле с таким видом, с каким обычно ждут гос-
тей, весь в черном, и медленно натягивал новые черные
перчатки, тесно облегавшие пальцы. Он сразу встал и с
любопытством поглядел на господ.
— Значит, меня поручили вам? — спросил он.
Оба господина кивнули, и каждый повел рукой с ци-
линдром в сторону другого. К. признался себе, что ждал не
таких посетителей. Он подошел к окну и еще раз посмот-
рел на темную улицу. На той стороне почти во всех окнах
уже было темно, во многих спустили занавеси. В одном из
освещенных окон верхнего этажа за решеткой играли ма-
ленькие дети, они тянулись друг к другу ручонками, еще
не умея встать на ножки.
«Посылают за мной старых отставных актеров», — ска-
зал себе К. и оглянулся, чтобы еще раз удостовериться в
этом. Дешево же они хотят от меня отделаться. К. вдруг
обернулся к ним и спросил:
311

— В каком театре вы играете?
— В театре? — спросил один господин у другого, слов-
но советуясь с ним, и уголки его губ дрогнули. Другой стал
гримасничать, как немой, который пытается перебороть
свою немощь.
«Видно, они не подготовились к вопросам», — сказал
К. про себя и пошел за своей шляпой.
Оба господина хотели взять К. под руки уже на лест-
нице, но он сказал:
— Нет, возьмете на улице, я же не больной.
Но у самых ворот они повисли на нем так, как еще ни
разу в жизни никто не висел. Притиснув сзади плечо к его
плечу и не сгибая локтей, каждый обвил рукой руку К. по
всей длине и сжал его кисть заученной, привычной, не-
преодолимой хваткой. К. шел, выпрямившись, между ними,
и все трое так слились в одно целое, что, если бы ударить
по одному из них, удар пришелся бы по всем троим. Такая
слитность присуща, пожалуй, только неодушевленным
предметом.
Под каждым фонарем К. пытался разглядеть своих спут-
ников получше, чем можно было в полутьме его комнаты,
хотя это было очень трудно при таком тесном соприкосно-
вении. Может быть, они теноры, подумал он, разглядев их
двойные подбородки. Ему были противны их лоснящиеся
чистотой физиономии. Казалось, что буквально видишь
руку, которая прочистила им углы глаз, вытерла верхнюю
губу, выскребла складки на подбородке.
Разглядев их, К. остановился. И с ним остановились
оба господина; они оказались на краю пустой, безлюдной,
засаженной кустарником площади.
— Почему это послали именно вас? — крикнул К. ско-
рее нетерпеливо, чем вопросительно. Те явно не знали,
что ответить, и ждали, опустив свободную руку, как ждут
санитары, когда больной останавливается передохнуть.
— Дальше я не пойду, — сказал К., нащупывая почву.
На это им отвечать не понадобилось, они просто, не
ослабляя хватки, попытались сдвинуть К. с места, но он не
поддался. Больше уже мне мои силы не понадобятся, нуж-
но хоть сейчас напрячь их вовсю, подумал К., и ему вспом-
нилось, как мухи отдираются от липкой бумаги и при этом
отрывают себе ножки. Да, этим господам придется туго.
И тут на маленькой лесенке, которая вела на площадь
с улочки, лежавшей внизу, показалась фройляйн Бюрст-
312

нер. К. был не совсем уверен, она ли это, хотя сходство
было большое. Но для К. не имело никакого значения, была
ли то фройляйн Бюрстнер или нет, просто он вдруг осоз-
нал всю бессмысленность сопротивления. Ничего герои-
ческого не будет в том, что он вдруг станет сопротивлять-
ся, доставит этим господам лишние хлопоты, попытается в
самообороне ощутить напоследок хоть какую-то видимость
жизни. Он двинулся с места, и радость, которую он этим
доставил обоим господам, отчасти передалась и ему. Они
дали ему возможность направлять их шаги, и он направил
их в ту же сторону, куда шла перед ним фройляйн Бюрст-
нер, но не потому, что хотел ее догнать, не потому, что
хотел видеть ее подольше, а лишь для того, чтобы не за-
быть то предзнаменование, которое он в ней увидел. Един-
ственное, что мне остается сейчас сделать, сказал он себе,
и равномерный шаг его самого и его спутников как бы
подкреплял эту мысль, единственное, что я могу сейчас
сделать, — это сохранить до конца ясность ума и сужде-
ния. Всегда мне хотелось хватать жизнь в двадцать рук, но
далеко не всегда с похвальной целью. И это было непра-
вильно. Неужто и сейчас я покажу, что даже процесс, длив-
шийся целый год, ничему меня не научил? Неужто я так и
уйду тупым упрямцем? Неужто про меня потом скажут,
что в начале процесса я стремился его окончить, а теперь,
в конце, — начать сначала? Нет, не желаю, чтобы так го-
ворили! Я благодарен, что на этом пути мне в спутники
даны эти полунемые, бесчувственные люди и что мне пре-
доставлено самому сказать себе все, что нужно.
Между тем фройляйн Бюрстнер уже свернула на бо-
ковую улицу, но К. мог теперь обойтись и без нее и отдал-
ся на волю своих провожатых. В полном согласии они пе-
решли втроем мост, освещенный луной; оба господина
беспрекословно следовали самому малейшему движению
К., и, когда он повернулся к перилам, оба всем телом по-
вернулись за ним. Вода, переливаясь и дрожа в лунном
свете, струилась вокруг маленького острова, где, словно
теснясь друг к дружке, густо росли кусты и деревья. До-
рожки, усыпанные гравием, — сейчас их не было видно —
вели к удобным скамейкам, где К. летом часто отдыхал,
позевывая и потягиваясь всем телом.
— А я вовсе и не хотел тут останавливаться, — сказал
К. своим спутникам, пристыженный их беспрекословной
готовностью.
313

К. показалось, что за его спиной один мягко упрекнул
другого в недогадливости, и они двинулись дальше.
Улицы пошли в гору, кое-где им навстречу попадались
полицейские, стоявшие на посту или расхаживавшие по
мостовой; они проходили то в отдалении, то совсем близ-
ко. Один из них, с пышными усами, держа руку на эфесе
сабли, словно нарочно подошел вплотную к этой несколь-
ко подозрительной группе. Оба господина остановились,
полицейский открыл было рот, но тут К. рывком потянул
их обоих вперед. На ходу К. то и дело осторожно озирал-
ся, чтобы увидеть, не пошел ли полицейский за ними; а
когда они завернули от него за угол, К. побежал, и его
спутникам пришлось, несмотря на одышку, бежать вместе
с ним.
Вскоре они оказалась за городом, где сразу, почти без
перехода, начинались поля. Небольшая каменоломня, заб-
рошенная и пустая, лежала у здания еще совершенно го-
родского вида. Здесь оба господина остановились: то ли
они наметили это место заранее, то ли слишком устали,
чтобы бежать дальше. Они отпустили К., молча ожидавше-
го, что же будет, сняли цилиндры и, оглядывая каменолом-
ню, отерли носовыми платками пот со лба. На всем лежа-
ло лунное сияние в том естественном спокойствии, какое
ни одному другому свету не присуще.
После обмена вежливыми репликами о том, кому вы-
полнять следующую часть задания, — очевидно, обязанно-
сти этих господ точно распределены не были, — один из
них подошел к К. и снял с него пиджак, жилетку и, нако-
нец, рубаху. К. невольно вздрогнул от озноба, и господин
ободряюще похлопал его по спине. Потом он аккуратно
сложил вещи, как будто ими придется воспользоваться, —
правда, не в ближайшее время. Чтобы К. не стоял непод-
вижно в ощутимой ночной прохладе, он взял его под руку
и стал ходить с ним взад и вперед, пока второй господин
искал в каменоломне подходящее место. Найдя его, тот
помахал им рукой, и первый господин подвел К. туда. У
самого шурфа лежал отколотый камень. Оба господина
посадили К. на землю, прислонили к стене и уложили го-
ловой на камень. Но, несмотря на все их усилия, несмотря
на то, что К. старался как-то им содействовать, его поза
оставалась напряженной и неестественной. Поэтому пер-
вый господин попросил второго дать ему одному попробо-
вать уложить К. поудобнее, но и это не помогло. В конце
концов они оставили К. лежать, как он лег, хотя с первого
314

раза им удалось уложить его лучше, чем теперь. Потом
первый господин расстегнул сюртук и вынул из ножен,
висевших на поясном ремне поверх жилетки, длинный,
тонкий, обоюдоострый нож мясника и, подняв его, прове-
рил на свету, хорошо ли он отточен. Снова начался отвра-
тительный обмен учтивостями: первый подал нож второму
через голову К., второй вернул его первому тоже через
голову К. И внезапно К. понял, что должен был бы схва-
тить нож, который передавали из рук в руки над его голо-
вой, и вонзить его в себя. Но он этого не сделал, только
повернул еще не тронутую шею и посмотрел вокруг. Он
не смог выполнить свой долг до конца и снять с властей
всю работу, но отвечает за эту последнюю ошибку тот, кто
отказал ему в последней капле нужной для этого силы.
Взгляд его пал на верхний этаж дома, примыкавшего к ка-
меноломне. И как вспыхивает свет, так вдруг распахну-
лось окно там, наверху, и человек, казавшийся издали, в
высоте, слабым и тонким, порывисто наклонился далеко
вперед и протянул руки еще дальше. Кто это был? Друг?
Просто добрый человек? Сочувствовал ли он? Хотел ли он
помочь? Был ли он одинок? Или за ним стояли все? Мо-
жет быть, все хотели помочь? Может быть, забыты еще
какие-нибудь аргументы? Несомненно, такие аргументы
существовали, и хотя логика непоколебима, но против че-
ловека, который хочет жить, и она устоять не может. Где
судья, которого он ни разу не видел? Где высокий суд,
куда он так и не попал? К. поднял руки и развел ладони.
Но уже на его горло легли руки первого господина, а
второй вонзил ему нож глубоко в сердце и повернул его
дважды. Потухшими глазами К. видел, как оба господина у
самого его лица, прильнув щекой к щеке, наблюдали за
развязкой.
— Как собака, — сказал он так, как будто этому позору
суждено было пережить его.
Печатается по изданию: Кафка Ф. Америка: Роман; Про-
цесс: Роман; Из дневников. — М., 1991. — С. 423—428.
Должен ли человек бояться опасность может обернуться
судебного процесса? Судя по блефом, а сущая безделица —
всему, ему надлежит страшить- гибелью. Немецкий философ
ся абсурдности жизни. Реальная Мартин Хайдеггер различает
315

страх и боязнь. Боязнь, по его на угрозу. Напротив, страх, если
мнению, это испуг, растерян- даже он связан с возникнове-
ность, которая рождается чем- нием опасности, никогда не
то конкретным — приближе- выдвигается реальностью. Не
нием человека, животного, сти- «то» или «это» заставляет нас
хийного бедствия. Она приводит трепетать. В основе страха ле-
человека в состояние, которое жит ничто...
мешает ему адекватно ответить
Мартин Хайдеггер
«УЖасом
приоткрывается Ничто...»
Бывает ли в нашем бытии такая настроенность, кото-
рая способна приблизить его к самому Ничто?
Это может происходить и действительно происходит —
хотя достаточно редко, только на мгновения, — в фунда-
ментальном настроении ужаса. Под «ужасом» мы понима-
ем здесь не ту слишком частую способность ужасаться,
которая по сути дела сродни избытку боязливости. Ужас в
корне отличен от боязни. Мы боимся всегда того или дру-
гого конкретного сущего, которое нам в том или ином оп-
ределенном отношении угрожает. Страх перед чем-то ка-
сается всегда тоже каких-то определенных вещей.
Поскольку боязни и страху присуща эта очерченность при-
чины и предмета, боязливый и робкий прочно связаны
вещами, среди которых находятся. В стремлении спастись
от чего-то — от этого вот — они теряются и в отношении
остального, т. е. в целом «теряют голову».
При ужасе для такой сумятицы уже нет места. Чаще
всего, как раз наоборот, ужасу присущ какой-то оцепене-
лый покой. Хоть ужас это всегда ужас перед чем-то, но не
перед этой вот конкретной вещью. Ужас перед чем-то есть
всегда ужас от чего-то, но не от этой вот определенной
угрозы. И неопределенность того, перед чем и от чего бе-
рет нас ужас, есть не просто недостаток определенности,
а принципиальная невозможность что бы то ни было опре-
делить. Она дает о себе знать в нижеследующей общеиз-
вестной формуле.
316

В ужасе, говорим мы, «человеку делается жутко». Что
«делает себя» жутким и какому «человеку»? Мы не можем
сказать, перед чем человеку жутко. Вообще делается жут-
ко. Все вещи и мы сами тонем в каком-то безразличии.1
Тонем, однако, не в смысле простого исчезания, а вещи
повертываются к нам этим своим оседанием как таковым.
Проседание сущего в целом наседает на нас при ужасе,
подавляет нас. Не остается ничего для опоры. Остается и
захлестывает нас — среди ускользания сущего — только
это «ничего».
Ужасом приоткрывается Ничто.
В ужасе «земля уходит из-под ног». Точнее: ужас уво-
дит у нас землю из-под ног, потому что заставляет усколь-
зать сущее в целом. Отсюда и мы сами — вот эти суще-
ствующие люди2 — с общим провалом сущего тоже
ускользаем сами от себя. Жутко делается поэтому в прин-
ципе не «тебе» и «мне», а «человеку». Только наше чистое
присутствие в потрясении этого провала, когда ему уже не
на что опереться, все еще тут.
Ужас перебивает в нас способность речи. Поскольку
сущее в целом ускользает и надвигается прямое Ничто,
перед его лицом умолкает всякое говорение с его «есть».
То, что, охваченные жутью, мы часто силимся нарушить
пустую тишину ужаса именно все равно какими словами,
только подчеркивает подступание Ничто. Что ужасом при-
открывается Ничто, человек сам подтверждает сразу же,
как только ужас отступит. С ясностью понимания, держа-
щейся на свежести воспоминания, мы вынуждены при-
знать: там, перед чем и по поводу чего нас охватил ужас,
не было, «собственно», ничего. Так оно и есть: само Нич-
то — как таковое — явилось нам.
В фундаментальном настроении ужаса мы достигли того
события в нашем бытии, благодаря которому открывается
Ничто и исходя из которого должен ставиться вопрос о
нем.
Как обстоит дело с Ничто?
1 Маргиналия Хайдеггера (на полях авторского экземпляра 1-го изда-
ния лекции, Бонн, 1929): «Сущее больше ничего не говорит нам».
2 Маргиналия: Aber nicht der Mensch als Mensch 'des' Da-seins, «но не
человек как человек „своего" присутствия». В опыте Ничто рушится все в
человеке, кроме его чистого существа. Оно не принадлежит человеку, ско-
рее наоборот.
317

Ответ на вопрос. Единственно важный для нашей бли-
жайшей цели ответ можно считать уже добытым, если толь-
ко мы позаботимся о том, чтобы вопрос о Ничто действи-
тельно продолжал для нас стоять. Что от нас требуется,
так это проследить за превращением человека в свое чис-
тое присутствие, происходящим с нами в настроении ужа-
са, и схватить открывающееся здесь Ничто таким, каким
оно дает о себе знать. Этому сопутствует требование кате-
горически отклонять те характеристики Ничто, которые
сложились не в виду его самого.
Ничто дает о себе знать в настроении ужаса — но не
как сущее. Равным образом не выступает оно и как пред-
мет анализа. Ужас вовсе не способ постижения Ничто. Тем
не менее благодаря ему и в нем Ничто приоткрывается.
Хотя опять же не так, будто оно являет себя в чистом виде
«рядом» с жутко проседающей совокупностью сущего. Надо
сказать наоборот: Ничто выступает при ужасе одновремен-
но с совокупностью сущего. Что значит это «одновремен-
но с»?
При ужасе сущее в целом становится шатким. В каком
смысле становится? Ведь не уничтожается же все-таки
сущее ужасом так, что оставляет после себя Ничто. Да и
как ему уничтожаться, когда ужас сопровождается как раз
нашей абсолютной немощью по отношению к сущему в
целом. Скорее, Ничто приоткрывается, собственно, вмес-
те с сущим и в сущем как в своей полноте ускользающем.
При ужасе вовсе не происходит уничтожение всего
сущего самого по себе; однако нам точно так же нет ника-
кой надобности производить сначала отрицание сущего в
целом, чтобы впервые получить Ничто. Не говоря уже о
том, что ужасу как таковому чуждо эксплицитное постро-
ение отрицательных высказываний, с подобным отрица-
нием, якобы долженствующим синтезировать Ничто, мы
во всяком случае опоздали бы. Мы уже до того встрети-
лись с Ничто. Оно, мы сказали, выступает «одновремен-
но» с ускользанием сущего в целом.
В ужасе происходит отшатывание от чего-то, но это
отшатывание — не бегство, а оцепенелый покой. Отшаты-
вание исходит от Ничто. Ничто не затягивает в себя, а со-
образно своему существу отсылает от себя. Отсылание от
себя как таковое есть вместе с тем — за счет того, что оно
заставляет сущее ускользать, — отсылание к тонущему
сущему в целом. Это отталкивание-отсылание к ускольза-
318

ющему сущему в целом, отовсюду теснящее нас при ужа-
се, есть существо Ничто: ничтожение. Оно не есть ни унич-
тожение сущего, ни итог какого-то отрицания. Ничтоже-
ние никак не позволяет и списать себя на счет уничтожения
и отрицания. Ничто само ничтожит.1
Ничтожение не случайное происшествие, а то оттал-
кивающее отсылание к ускользающему сущему в целом,
которое приоткрывает это сущее в его полной, до того со-
крытой странности как нечто совершенно Другое — в про-
тивовес Ничто.
В светлой ночи ужасающего Ничто впервые происхо-
дит простейшее раскрытие сущего как такового: раскры-
вается, что оно есть сущее, а не Ничто. Это выглядящее во
фразе необязательной добавкой «а не Ничто» — вовсе не
пояснение задним числом, а первоначальное условие воз-
можности всякого раскрытия сущего вообще. Существо
исходно ничтожащего Ничто и заключается в этом: оно
впервые ставит наше бытие перед сущим как таковым.
Только на основе изначальной явленности Ничто чело-
веческое присутствие способно подойти к сущему и вник-
нуть в него.2 И поскольку наше присутствие по самой сво-
ей сути состоит в отношении к сущему, каким оно и не
является и каким оно само является, в качестве такого при-
сутствия оно всегда про-исходит из заранее уже приотк-
рывшегося Ничто.
Человеческое присутствие означает: выдвинутость в
Ничто.
Печатается по изданию: Хайдеггер М. Что такое ме-
тафизика? // Время и бытие: Статьи и выступления. —
М.: Республика, 1993. — С. 20-22.
Хайдеггер, по словам Камю, Единственной реальностью на
хладнокровно рассматривает всех ступенях сущего становит-
удел человеческий и объявляет, ся «забота». Для потерявшего-
что существование ничтожно, ся в мире и его развлечениях
1 Маргиналия: «Как ничтожение существует, осуществляет, хранит
Ничто».
2 Маргиналия: «Не заключать отсюда: значит все Ничто, но наоборот:
принятие и понимание сущего, бытия и конечности».
319

человека забота выступает как знание от абсурда. Абсурд —
краткий миг страха. Но стоит это безраздельное царство стра-
этому страху дойти до самосоз- ха, в котором реальное неотде-
нания, как он становится тре- лимо от бессмыслицы,
вогой. Хайдеггер не отделяет со-
Сэмюэл Беккет
Ибо мы есть греза и тишина...»
«j
Когда я думаю, нет, так не пойдет, когда приходят те,
что знали меня, возможно, все еще знают, на глаз, конеч-
но, или на нюх, это как будто, это будто бы, ну же, я не
знаю, мне бы не стоило начинать. Если бы я начал снова,
взявшись всей душой за то, что иногда приносит добрые
плоды, то стоит попробовать, я попробую в один из этих
дней, в один из этих вечеров, или этим вечером, почему
бы не этим вечером, прежде чем я исчезну совсем, насов-
сем, развеянный нетленными словами. Что я говорю, раз-
веянный, это как раз не про меня, я блуждал, мои мысли
блуждали, именно как раз не про меня. И это все та же
старая дорога, по которой я плетусь взад и вперед, от да к
нет, к тому, кого еще предстоит назвать, чтобы он оставил
меня в покое, пребывать в покое, больше не быть, как буд-
то и не было. Назови, нет, ничего не назовешь, расскажи,
нет, ни о чем не расскажешь, что еще, я не знаю, мне бы
не стоило начинать. Включи его в свой репертуар, как во-
дится, и распорядись им, как я распоряжаюсь собой, одна
тупая болванка за другой, вечер за вечером, и ночь за но-
чью, и так все дни напролет, но всегда настает вечер, поче-
му, почему всегда вечер, я скажу почему, чтобы выгово-
риться, отделаться поскорее. Вот время, что неподвижно в
час серенады, если это не рассвет, нет, я не наверху, я под
землей, или где-то в собственном теле, или в другом теле,
а время пожирает, но не меня, как водится, вот почему
всегда вечер, чтобы дать мне полноту желаний, другую чер-
ную ночь, чтобы уснуть в ней, вот я и ответил, я ответил
что-то. Или это в голове, вроде минутного переключения
времени, секундного переключения времени, или это вро-
де клочка моря под текучим лучом маяка, текучего клочка
320

моря под текучим лучом. Грязные слова, чтобы уверить
себя, будто я здесь и что у меня есть голова и голос, голо-
ва, верящая тому, сему, да и больше ничему, ни в себя, ни
во что-то еще, но голова с голосом, принадлежащим ей
или другим головам, как будто тут было две головы, как
будто бы была одна голова или безголовый, безголовый
голос, только голос. Но я не обманываюсь, пока я не обма-
нываюсь, пока я ни там, ни где-то еще, ни как голова, ни
как голос, ни как яичко, вот досада, вот досада, я нигде не
появляюсь как мужское яйцо или женская дыра, такие
места, волосы на женском лобке, они видят восхититель-
ное зрелище, подглядывая вниз, да, вот так, ничего не по-
пишешь, такие дела. По мне, пусть говорят что хотят, мои
слова не говорятся мной, что мне до тех слов, что говорят,
да говорят впустую. Наши дела идут, идут потихоньку, и
когда придут те, что знали меня, скоро-скоро, это как буд-
то, нет, преждевременно. Но вот опять игра в прятки, где я
вожу и иду искать, когда что-то очень нужно, я, вроде квад-
ратного корня из минус единицы, завершившей свое гу-
манитарное поприще, на это стоило бы посмотреть, мерт-
венное лицо в чернильных и джемовых пятнах, caput
mortuum (лат. — мертвая голова; перен. — нечто мертвое,
лишенное живого содержания, лишенное смысла. — Е.Б.)
усердного юноши, уши врастопырку, выпученные глаза,
нелепые вихрастые волосы, с пеной у рта и жвачкой, что
за жвачка, плевок, молитва, урок, всего понемногу. Мо-
литва на крайний случай перед тем, как душа отойдет, и
бубнеж всякой мешанины в старом рту, осиротевшем на
слова, в старой голове, покончившей со слушаньем, вот он
я старый, это ненадолго, старый сопливый пацан, завер-
шивший свое гуманитарное поприще, в двухместном сто-
ячем сортире на Rue d'Assas, с тем же журчанием струйки,
что и шестьдесят лет назад, моим любимым журчанием
для ободрения, вроде материнского «пис-пис» ребенку, си-
дящему на горшке, мой лоб прилип к переборке среди
рисунков, возбуждающих мужское нутро, и я, изрыгаю-
щий Аве Мария, Аве Мария, застегнутый аж до ширинки,
я ничего не выдумываю, из-за рассеянности, или изнемо-
жения, или безразличия, или нарочно для затравки, я знаю,
что я имею в виду, или лучше все же быть одноруким,
когда ни пальцев, ни рук, гораздо лучше, старым как мир и
не менее гнусным, обрубленным со всех сторон, возвыша-
ясь на своих надежных культях, брызжа старой мочой,
321

старыми молитвами, старыми уроками, разрывая мысли,
душу, тушу до шеи и шею, не говоря уж о мокроте, слиш-
ком тяжко говорить, рыдания вызывали слизь, которая
выхаркивалась из сердца, вот у меня и есть сердце, вот я и
целый, не считая нескольких конечностей, завершивших
свое гуманитарное поприще да и карьеру, и при этом без
малейших претензий, не предъявляя никаких требований,
истерзанный выплесками. Господи Иисусе. Вечера, вече-
ра, что это были за вечера, из чего созданные, и когда это
было, я не знаю, созданные из благодатных теней, благо-
датных небес, пресыщенного времени, отдыхающего от
обжорства до полуночной трапезы, я не знаю, не больше,
чем тогда, когда мне случалось говорить, изнутри или из-
вне, из наступающей ночи или из-под земли, — где я, го-
воря лишь о пространстве, и с какой наружностью, и с
каких пор, говоря также о времени, и до каких пор, и кто
этот комок, который не знает, куда идти, который не мо-
жет остановиться, который принимает себя за меня и за
которого я принимаю себя сам, — что-то в этом духе, ста-
рый скрежет, так вот, те вечера, но из чего создан этот
вечер, нынешний вечер, что никогда не кончается, в чьих
тенях я одинок, вот где я, где я был раньше, где я был
раньше, где я был всегда, это из них я разговаривал с со-
бой, разговаривал с ним, где он исчез, тот, кого я видел
тогда, все ли еще он бродит, это наверно, это возможно,
без говорящего с ним голоса, я больше не говорю с ним, я
больше не говорю с собой, мне больше не с кем говорить,
а я говорю, голос говорит, который не может быть ничьим,
кроме как моим, поскольку здесь нет никого, кроме меня.
Да, я потерял его, а он потерял меня, потерял из вида, по-
терял из слуха, вот то, чего я хотел, возможно ли, что я
хотел того, хотел этого, а он, чего он хотел, он хотел оста-
новиться, возможно, он остановился, я остановился, но я
никогда не шевелился, возможно, он мертв, я мертв, но я
никогда и не жил. Но он двигался, свидетельство одушев-
ленности, через те вечера, движущиеся тоже, вечера с кон-
цом, вечера с ночью, не говоря ни слова, не в силах ска-
зать ни слова, не зная куда идти, не в силах остановиться,
слушая мои рыдания, слыша голос, рыдающий о том, что
нет ничего и похожего на жизнь, будто бы он не знал;
будто бы это намек на его жизнь, которая вроде была та-
ковой, здесь есть разница, то были дни, когда я не знал,
где я, ни с какой наружностью, ни с каких пор, ни до ка-
322

ких пор, тогда как сейчас, здесь есть разница, сейчас я
знаю, это неправда, но я говорю это тем не менее, здесь
есть разница, я говорю это сейчас, я скажу это вскоре, я
скажу это в конце, затем конец, я буду свободен в конце,
меня не будет больше, это ничего не будет стоить больше,
это не будет нужным больше, это не будет возможным
больше, но это ничего не стоит и сейчас, это не нужно и
сейчас, это невозможно и сейчас, вот как тянутся рассуж-
дения. Нет, надо найти что-нибудь получше, довод получ-
ше, чтобы прервать их, другое слово, идею получше, что-
бы опровергнуть, новое нет, чтобы отвести все другие, все
старые нет, что захоронили меня здесь, глубоко в этом
месте, которое даже и не место, а просто миг в вечнотеку-
щем времени, называемый «здесь», и в этом существе, что
зовется мной, которое даже и не я, и в этом невозможном
голосе, все старые нет, висящие во мраке и качающиеся,
как лестница из дыма, да, новое нет, которое никто не го-
ворит дважды, чья капля упадет и ввергнет меня в отсут-
ствие, менее пустословное, чем небытие. О, я знаю, это
случится не так, я знаю, что ничего не случится, что ниче-
го не случалось и что я все еще, а особенно с того дня,
когда я не мог больше доверять тому, что зовется плотью и
кровью где-то наверху в их гнойном трипперном свете,
всем сердцем проклинаю себя. И вот почему, когда прихо-
дит час тех, кто знал меня, на сей раз это сработает, когда
приходит час тех, кто знал меня, это как будто бы я среди
них, вот то, что я должен был сказать, среди них, наблюда-
ющих, как я приближаюсь, потом наблюдающих, как я
удаляюсь, качая своей головой и говоря — это действи-
тельно он, возможно ли, что это он, — затем двигаться
дальше вместе с ним вдоль дороги, которая не моя и с
каждым шагом уводит меня дальше от той другой, которая
тоже не моя, или оставаясь в одиночестве там, где я есть,
между двумя расходящимися грезами, не зная никого, не
знаемый никем, вот в конце концов то, что я должен был
сказать, это все, что я мог сказать в этот вечер...
Все слабеет тот слабый старый голос, что тщетно пы-
тался заставить меня, — затухающий, все равно что ска-
зать, он исходит отсюда, чтобы прозвучать где-то, или умол-
кающий, как знать, это все равно что сказать, он собирается
323

исчезнуть, — оставить старания. Не какой-то голос, но тот,
что в моей жизни, он говорит, что если, ведя речь обо мне,
можно говорить о жизни, а он может, он все еще может,
или если не о жизни, то он умирает, если это, если то, если
вести речь обо мне, то он умирает, но кто может многое,
способен и на малое, раз уж ты вел речь обо мне, значит,
ты можешь говорить о чем угодно, от сих до сих, от точки
где до момента когда, и тут он умирает, он не может про-
должаться, это его смерть, ведя речь обо мне, здесь или
где-то, он говорит, он шепчет. Чей голос, ничей, нет нико-
го, голос без рта, а где-то что-то вроде слушанья, что-то
приговоренное слушать, и где-то рука, он называет это
рукой, он хочет создать руку или если не руку, то что-то
где-то, что может оставить след, из которого нечто созда-
ется, из которого возникает речь, ты не сможешь обой-
тись без меньшего, нет, это выдумки, еще какие выдумки,
нет ничего, кроме голоса, чей шепот оставляет след. След,
он хочет оставить след, да, как ветер в листве, в траве, в
песке, только так бы он мог создать жизнь, но скоро на-
ступит конец, теперь недолго, не будет никакой жизни,
будет тишина, воздух, что однажды вздохнул на мгнове-
ние, совершенно спокоен, крохотное смятение пыли со-
всем улеглось. Воздух, пыль, здесь воздуха нет, нет ничего,
чтобы поднять пыль, и говорить о мгновениях, говорить об
однажды — значит говорить ни о чем, но вот оно — ничто,
все это выражения, которые оно использует. Оно всегда
говорило, оно всегда будет говорить о вещах, которые не
существуют или существуют только где-то, если тебе так
нравится, если тебе так угодно, если это можно назвать
существованием. К несчастью, речь не про где-то, а про
здесь, о, вот и слова появились, наконец появились снова,
это был единственный шанс, выбрались отсюда и напра-
вились куда-то, направились туда, где время проходит и
атомы складываются в мгновение, где у голоса, возможно,
есть источник, где он иногда говорит, что у него, должно
быть, есть источник, чтобы иметь возможность говорить о
таких фантазиях. Да, отсюда, но как, если здесь пусто, ни
пылинки, ни вздоха, только вздох голоса, он дышит впус-
тую, ничто не создано, если бы я был здесь, если бы он мог
создать меня, как бы я жалел его за то, что он говорил так
долго впустую, нет, так не пойдет, он не говорил бы впус-
тую, если бы я был здесь, и я бы не жалел его, если бы он
создал меня. Я бы проклинал его или благословлял его, он
324

был бы в моем рту, проклинающем, благословляющем, кого,
что, он не смог бы сказать, в моем рту ему было бы не о
чем сказать, которому было о чем сказать впустую. Но эта
жалость все же хочет узнать, эта жалость, которая в воз-
духе, хотя здесь нет воздуха для жалости, впрочем, это вы-
ражение, она хочет узнать, надо ли ей остановиться и уз-
нать, что делать здесь жалости, и если это не надежда,
мерцающая, еще одно выражение, зловеще среди вообра-
жаемых останков, слабая надежда в общем-то слабого су-
щества, по сути человеческого, слезы в ее глазах, прежде
чем у них было время открыться, нет, больше никаких ос-
тановок и желаний узнать о том или о чем-то еще, ничто
больше не остановит ее в падении или в ее подъеме, мо-
жет быть, она оборвется на визге кастрата. Да, верно, здесь
вовсе не было сердечного разговора, в прямом или пере-
носном смысле, но какой смысл питать надежду, ну, что
однажды такой разговор будет, чтобы вознеслась, дабы пре-
рвать это представление театра теней, жалость. Но чего
еще она ждет сейчас, когда сомнений не осталось, выбора
не осталось, — чтобы заткнуть носком ее хрипящую глот-
ку, еще один оборот. Закруглить ее дерьмовые небылицы
в коде, заслуживающем покоя? Последние вечные вопро-
сы, детские влюбленности в смертных пеленах, последние
образы, конец грезы, бытия прошлого, проходящего и су-
щего, конец лжи. Возможно ли это, возможная ли это вещь,
наконец, затухание этого черного ничто и его невозмож-
ных теней, конец этого фарса созидания и утихомирова-
ния тишины, он хочет узнать, тот голос, который есть ти-
шина, или это я, как знать, это все та же греза, та же
тишина, голос и я, голос и он, он и я, и вся наша вереница,
и вся их, вся их, но чья, чья греза, чья тишина, старые
вопросы, последние вопросы, наши, ибо мы есть греза и
тишина, но голосу пришел конец, нам пришел конец, тем,
кого никогда не было, скоро здесь будет ничто, где никог-
да ничего не было, последние образы. И чья это досада
при каждом немом мельчайшем звуке, и неутолимая бес-
конечность раскаяния, вгрызающегося все глубже с каж-
дым своим укусом, при обреченности слушать, обреченно-
сти говорить слабее слабейшего шепота, так много лжи,
так много раз та же ложь лживо отрицалась, чья эта виз-
жащая тишина ножа «нет» в ране «да», он хочет узнать. И
хочет узнать, что стало с желанием знать, оно отошло, сер-
дце отошло, голова отошла, никто ничего не чувствует, не
325

спрашивает ни о чем, не ищет ничего, не говорит ничего,
не слышит ничего, здесь только тишина. Это неправда, да,
это правда, это правда и это неправда, здесь тишина и здесь
нет тишины, здесь никого и здесь кто-то, ничто предотвра-
щает нечто. И если бы голосу пришлось исчезнуть, старо-
му исчезающему голосу, это была бы неправда, как не-
правда и то, что он говорит, он не может говорить, он не
может исчезнуть. И будь хоть один день здесь, где нет дней,
который не назовешь местом, порожденное невозможным
голосом несоздаваемое существо и проблеск света, все
равно все было бы тихим и пустым и темным, как сейчас,
как почти сейчас, когда все будет кончено, все сказано...
Печатается по изданию: Беккет С. Эссе об абсурде //
Философские науки. — 1991. — № 3.

Мы - наркотический
сумрак.
И. Бехер
и узоры страха
Фантазии

Страх — грандиозный и оргии, убийства, совращения,
плодовитый архитектор. Он тво- безумства. Человеческая фанта-
рит беспредельные вселенные, зия неистощима. Воображение
населенные фантастическими помогает людям преодолеть не-
существами. В этом мире про- выносимое чувство ужаса, ко-
исходят невероятные события: торое охватывает нас...
Роберт Бертон
«Страх отнимает голос
и память...»
Отвратительный демон страха почитался за божество
у лакедемонян наряду с другими мучительными ощущени-
ями, среди которых под именем богини Ангероны была
печаль. Они так благоговели перед этими богами, как за-
мечает Августин в «О Граде Божием», что страху повсеме-
стно поклонялись и изображали его в храмах с львиной
головой, как упоминает Макробий в «Сатурналиях»; «в ян-
варские календы был праздник Ангероны, которой в хра-
ме Волюпии, богини наслаждения, авгуры и священнослу-
жители приносили ежегодную жертву, она же, будучи
благосклонной к ним, могла забрать все заботы, муки и
неприятности на весь следующий год». Множество пла-
чевных следствий порождает в человеке страх: он красне-
ет, бледнеет, дрожит, покрывается потом, сердце его бьет-
ся то учащенно, то дает перебои. Он поражает многих
329

людей, которые должны выступить в многолюдных собра-
ниях или предстать перед великими людьми, как произош-
ло с Демосфеном, величайшим оратором Греции, перед
Филиппом. Страх отнимает голос и память — это Лукиан
сознательно внес в Jupiter tragoedus'a1, испуганного тем,
что он должен был обратиться с речью к другим богам, и
вынужденного прибегнуть к помощи Меркурия. Многие
люди бывают так напуганы и так теряются от страха, что
не сознают, где они, что говорят, что делают, и, что еще
хуже, страх принимается мучить их заранее, принося тре-
воги и подозрения. Он препятствует самым благородным
намерениям и приносит в души боль, печаль и тяжесть.
Люди, пребывающие в страхе, никогда не чувствуют себя
свободными, решительными, уверенными, веселыми, но
находятся в постоянной горести; справедливо считается,
что Nulla est miseria major quam metus — нет большего
несчастья, большей пытки, большей муки, чем страх; ис-
пуганные люди изнемогают от подозрений, тревоги, по-
добно детям, не в состоянии прибегнуть к помощи разума,
суждения... Мы видим, что для большинства людей оправ-
дывается выражение: Quoe metuunt, finguut — чего люди
боятся, то им и мерещится, они думают, что видят гобли-
нов, ведьм, демонов. И часто таким образом впадают в
меланхолию. Существует пример человека, впавшего в
меланхолию при виде буки на всю оставшуюся жизнь.
Император Август не мог оставаться в темноте, по свиде-
тельству Светония. А то удивительное, что воображают себе
женщины и дети, если им надо перейти через церковный
двор ночью, лежать или находиться в одиночестве в тем-
ной комнате, заставляет их покрываться потом и внезапно
трепетать. Многих людей беспокоит будущее, предчувствие
собственной судьбы, как, например, императоров Адриана
и Домициана, которых мучило предчувствие конца... Бес-
покойство, сострадание, жалость, негодование и т. п. обла-
сти, лежащие вокруг страха и уныния, я опускаю здесь
нарочно...
Печатается по изданию: Burton R. The Anatomy of
Melancholy. — Amsterdam; New York, 1971. — P. 681-682.
1 Юпитер трагический {лат.).
330

Страх — наиболее сильное писатель и литературовед Х.П.
чувство из всех человеческих Лавкрафт. Свое исследование
эмоций, которое не могло не он посвящает повествованиям о
породить особый вид литерату- сверхъестественном и ужасном
ры. Так полагает и известный как литературному жанру.
Ховард Лавкрафт
«I
<Бездны, в которые дано
Заглянуть только мертвым
и безумцам...»
Круг людей, подвластных иррациональному страху,
довольно ограничен, поскольку эта подвластность требует
развитого воображения и способности мысленного отвле-
чения от повседневной жизни. Относительно немногие мо-
гут освободиться от пут обыденности и ответить на при-
зыв извне. Большинство всегда будет отдавать предпочте-
ние историям о реальных событиях и чувствах с привычно
сентиментальным искажением этих событий и чувств, воз-
можно, по праву, — ведь именно эти обычные моменты
составляют преобладающую часть жизненного опыта че-
ловека. Но в нас всегда присутствует и нечто другое: иног-
да неожиданная вспышка фантазии озаряет самую твер-
долобую и здравомыслящую голову, и тогда никакой ра-
ционализм и ухищрения фрейдовского анализа не в
состоянии заглушить глубокого волнения, в которое при-
водит душу шепот таинственного леса. Виной тому пси-
хологические причины и традиции, столь же реальные и
столь же глубоко коренящиеся в духовном опыте, как и
другие стороны психологии и традиции человечества, со-
звучные с религиозным чувством и тесно связанные со
многими его аспектами; это имеет отношение и к нашему
сокровенному биологическому наследию, не позволяю-
щему разуму властвовать над некоторыми очень важны-
ми, хотя и немногочисленными проявлениями сущности
человека.
331

Первичные инстинкты и эмоции формировались как
ответ на окружающую среду. Обычные чувства, связан-
ные с удовольствием или болью, окружали явления, при-
чины и последствия которых человек мог понять и преду-
гадать, в то время как непонятные явления, а вселенная
была полна ими в те далекие времена, естественным обра-
зом вызывали к жизни внушающие благоговейный трепет
ощущения, удивительные, невероятные толкования и пер-
сонификации — все, что присуще народу, имеющему в
распоряжении несколько несложных идей и ограничен-
ный жизненный опыт. Неизвестное, а иначе непредсказу-
емое, становилось для наших примитивных предков ужа-
сающим и всемогущим источником благ и бедствий,
нисходивших на них по загадочным и со всей очевиднос-
тью не земным причинам, порожденных сферами, о кото-
рых мы ничего не знаем и в жизни которых не можем
принимать участия. Сновидения также вносили вклад в
процесс становления представлений об ирреальном или
спиритуальном мире; вообще все условия существования
диких племен на заре человечества с неизбежностью на-
правляют мысль в сторону сверхъестественного, поэтому
не приходится удивляться тому, что сама суть, наследствен-
ная основа человека, пропитана религиозными понятиями
и суевериями. Это следует принять как очевидный факт и
рассматривать как постоянно действующую жизненную
составляющую, покуда речь идет о подсознании и природ-
ных инстинктах. Хотя крут неизвестного неуклонно сужал-
ся на протяжении тысячелетий, внешний мир до сих пор
представляет собой бездонный колодец загадок, потому что
густое облако наследственных ассоциаций продолжает
окутывать объекты и процессы, воспринимавшиеся неког-
да как тайна, как бы хорошо они ни были объяснены по-
зднее. И более того, существует определенная физиологи-
ческая фиксация древних инстинктов в нервных тканях,
которая подспудно приводит их в действие, даже если со-
знание очищено от всего, что способно вызвать ощуще-
ние чуда. Наши чувства по отношению к благоприятным
аспектам непознаваемого изначально были заключены и
оформлены в общепринятые религиозные обряды, поэто-
му темные и несущие зло стороны сверхъестественного
нашли отражение, в основном, в популярном фольклоре.
Неизвестность и опасность всегда оказывались тесно свя-
занными; таким образом любой мир неизвестного стано-
332

вился миром возможного зла. Когда к этим ощущениям
опасности и страха добавляются любопытство и неизбеж-
ная притягательность чудесного, рождается сложная силь-
ная эмоция, начинает неудержимо работать воображение,
и эти чувства будут жить, пока существует человечество.
Дети всегда будут бояться темноты, а люди с умом, чув-
ствительным к наследственному импульсу, всегда будут ис-
пытывать трепет при мысли о скрытых и недосягаемых
мирах иной жизни, может быть, пульсирующей в надзвез-
дных пространствах, или безуспешно пытаться втиснуть в
тело нашего шара потусторонние бездны, в которые дано
заглянуть только мертвым и безумцам.
Все это говорит о том, что возникновение литературы
космического ужаса имело объективные психологические
предпосылки. Она существовала и всегда будет существо-
вать, и лучшим свидетельством ее неодолимой жизненно-
сти служит некая сила, время от времени заставляющая
писателей совершенно иной в целом направленности про-
бовать свои силы в этом жанре, как бы для того, чтобы
освободить от фантасмагорических форм разум, который
в противном случае будет ими одержим. Так, Диккенс на-
писал несколько страшных историй, Браунинг мрачную
поэтому «Чайльд-Роланд», Генри Джеймс — «Поворот вин-
та», д-р Холмс слабый роман «Элси Веннер», Ф. Мэрион
Кроуфорд «Верхнюю койку», а юморист У. Джекобе та-
лантливую мелодраму «Обезьянья лапа».
Этот вид литературы нельзя ставить в один ряд с про-
изведениями внешне похожими, но имеющими совершен-
но другую психологическую окраску, предметом которых
является простой физический страх и земное зло. Они,
безусловно, занимают отдельное место. Так же как и тра-
диционные, иногда даже юмористические истории с при-
видениями, где сама форма изложения или подсказка ав-
тора устраняют возможность возникновения ощущения
истинно сверхъестественного. Эти повествования не име-
ют отношения к литературе космического ужаса в чистом
виде. В ней должно присутствовать нечто большее, чем
нераскрытое убийство, окровавленные остатки или обла-
ченная в саван фигура, бряцающая цепями по всем прави-
лам искусства. Необходима атмосфера захватывающего дух
и необъяснимого страха перед неизвестными внешними
силами и намек на наиболее пугающее и невыносимое для
человеческого разума нарушение установленных законов
333

природы, которые одни только и противостоят угрожаю-
щему вторжению в реальность хаоса и демонов запредель-
ного мира.
Разумеется, не следует ожидать, что все образцы лите-
ратуры, о которой идет речь, соответствуют какой-либо
теоретической модели. Творческий ум испытывает взлеты
и падения, и лучшее из произведений имеет свои слабые
места. Более того, многое из лучшего, что написано об
ужасе сверхъестественного, появилось на свет, по-види-
мому, бессознательно, независимо от желания автора: оно
разбросано в виде отдельных памятных фрагментов в ма-
териале, который в целом производит совершенно иное
впечатление. Главное — это атмосфера, потому что конеч-
ным критерием подлинности является не сюжет, а настро-
ение. Страшная история, в которой автор преследует на-
зидательные или социальные цели или в которой тайна
находит в конце концов естественное объяснение, не мо-
жет служить примером литературы космического ужаса,
правда, отдельные моменты такого повествования часто
удовлетворяют требованиям данного жанра. Таким обра-
зом, мы должны оценивать произведение не по намере-
нию автора и не по механике сюжета, а по силе эмоцио-
нального воздействия избранных отрывков, наименее
приземленных сцен. В сущности, критерий очень прост:
испытывает ли читатель чувство иррационального страха,
возникает ли ощущение соприкосновения с таинственны-
ми силами, когда человек начинает с трепетом прислуши-
ваться к биению черных крыльев, к движению — в самых
отдаленных уголках земного мира — пробирающихся в него
извне обитателей мира сверхъестественного. И, безуслов-
но, чем более определенно и полноценно создается эта
атмосфера в написанном, тем выше оно стоит в ряду
произведений искусства данного круга.
Космический ужас появляется как необходимый ком-
понент в древнейшем фольклоре, в самых архаичных бал-
ладах, хрониках и священных писаниях. Он был, несом-
ненно, важнейшим психологическим элементом магичес-
ких ритуалов, вызывающих демонов и духов, которые
восходят к доисторическим временам и которые достигли
наивысшего расцвета в Древнем Египте и у семитских на-
родов. Книги Ветхого завета — прекрасная иллюстрация
власти сверхъестественного над умами Древнего Востока.
Отголоски древних традиций явственно прослеживаются
334

на протяжении многих веков до нашего времени. Следы
трансцендентального страха можно найти в классической
античной литературе, и, очевидно, с наибольшей полнотой
он находил отражение в устной народной поэзии, разви-
вавшейся параллельно с классическими литературными те-
чениями, но образцы которой не дошли до нас из-за отсут-
ствия письменного посредника. Средние века, погружен-
ные в полную фантастических представлений тьму, дали
выражению этой темы мощную движущую силу, и Восток
и Запад были в равной степени заняты сохранением и при-
умножением темного наследия — фольклора и академи-
ческих формул магии и каббалистики. Ведьмы, оборотни,
вампиры и привидения не сходили с уст простого люда,
бардов и знати, и требовалось совсем немного для преодо-
ления последнего рубежа, разделявшего устное сказание
и формальную литературную композицию. На Востоке ис-
тории о сверхъестественном облекались в пышные и при-
чудливые одеяния и постепенно уходили в сферу почти
чисто фантазии. На Западе, где царил тевтонский мисти-
цизм, а кельты хранили память о таинственных жертво-
приношениях и друидических рощах, эти истории приоб-
рели поразительную убедительность атмосферы недоска-
занности, намека на ужасное.
Столь ярким воплощениям трансцендентального стра-
ха Запад в значительной степени обязан приверженцам
зловещих ночных культов, восходящих к временам, когда
по Европе блуждали приземистые монголоиды со своими
стадами и табунами. Эти обычаи происходили из наиболее
отталкивающих и разнузданных обрядов скотоводческих
культов. Крестьяне продолжали платить дань старинной
религии, несмотря на внешнее торжество сменявших друг
друга новых верований — друидических, греко-римских и
христианских. В отдаленных лесах, на вершинах диких
холмов в Вальпургиеву ночь и накануне Дня Всех Святых —
в сезон размножения коз, овец и крупного рогатого ско-
та — справляли шабаш ведьм, дикий обряд, который стал
источником многочисленных легенд. Близким по сути и,
возможно, непосредственно связанным с древней магией
было возникновение извращенной теологии сатанизма,
которая породила такие чудовищные явления, как обряды
черной мессы; те же предпосылки привели к развитию
более «научных» и философских видов деятельности —
астрологии, каббалистики и алхимии с такими яркими
фигурами, как Магнус и Раймунд Луллий.
335

Превалирование и глубина чувства иррационального
страха, многократно усиленные отчаянием, которые несли
людям волны опустошительных эпидемий, с необыкновен-
ной силой запечатлены в гротескных формах позднеготи-
ческой архитектуры — достаточно вспомнить демоничес-
кие гаргуйльи Нотр-Дам. Необходимо также помнить, что
на протяжении всей этой эпохи в самых просвещенных,
равно как и в наиболее невежественных умах, существо-
вала не подлежащая никакому сомнению вера во всевоз-
можные проявления сверхъестественного, от самых про-
светленных доктрин христианства до кошмаров ведьмов-
ства и черной магии.
Эта благодатная почва вскормила образы мрачных ми-
фов и легенд, которые живут в литературе по сей день, в
той или иной степени видоизмененные или забытые. Мно-
гие из них пришли из самых ранних устных источников,
из многовекового наследия человечества. Тень, требующая
захоронения непогребенного тела, призрачный возлюблен-
ный, приходящий за своей живой невестой, дух, оседлав-
ший ночной ветер, бессмертный колдун — все эти персо-
нажи во множестве населяют средневековую литературу
и фольклор. Наиболее яркое выражение мистический страх
нашел у народов, в которых преобладала нордическая кровь,
у латинян же природная склонность к рационализму даже
в суевериях заметно смягчала мрачность, столь характер-
ную для наших северных преданий, порожденных веко-
вечными лесами и холодом льдов.
Поскольку все жанры в конечном счете восходят к по-
эзии, именно в ней мы находим первые примеры выраже-
ния метафизического ужаса в литературе новой эры. Боль-
шинство древнейших образцов тем не менее дошли до нас
в прозаической форме: эпизод с оборотнем у Петрония,
отдельные места у Апулея, одно из писем Плиния Млад-
шего и странная компиляция, написанная вольноотпущен-
ником императора Адриана греком Флегоном, «О чудес-
ных событиях». Именно у Флегона впервые появляется
невероятная история о загробной любви, в гораздо более
позднее время нашедшая отклик в «Коринфской невесте»
Гёте и «Немецком студенте» Вашингтона Ирвинга. Но к
тому времени, когда древние северные мифы облекаются
в литературную форму, мы встречаем их чаще всего в оде-
яниях метрики: скандинавские «Эллы» и саги, англосак-
сонский эпос «Беовульф» и более поздние «Нибелунги»
336

полны мрачных чудес, в них то и дело слышны отдаленные
раскаты грома космического ужаса.
Пионером в создании классической атмосферы ирра-
ционального зла, несомненно, следует считать Данте; мно-
гие строфы Спенсера также отмечены этой печатью. Про-
за дает нам «Смерть Артура» Мэлори, где описано множест-
во фантастических ситуаций, заимствованных из боле
ранних балладных источников. Конечно, в те же времена
существовали более грубые образцы этого жанра — деше-
вые издания для народа, пользовавшиеся большим успе-
хом у невежественной публики. В елизаветинской драме с
ее доктором Фаустусом, ведьмами в «Макбете», призра-
ком в «Гамлете» и в зловещей атмосфере Уэбстера хоро-
шо видна подвластность сознания человека той эпохи ме-
тафизическому демоническому началу, подвластность, мно-
гократно усиливаемая вполне реальными страхами перед
кознями ведьм и колдунов. Тем более что магическая ли-
тература пополняется длинным списком «научных» руко-
водств по ведьмовству и сатанизму, еще более возбуждав-
ших воображение.
На протяжении XVII и до начала XVIII века растет чис-
ло легенд и народных поэтических произведений о сверхъ-
естественном, дешевых изданий «страшных» рассказов, хотя
они и скрыты под пластом более изысканной литературы.
Отголоски явного интереса к «страшному» можно найти и
у вполне просвещенных авторов, например в несколько
доморощенной истории о призрачных визитах мертвой
женщины к далекому другу, описанных Дефо. Высшие
круги общества постепенно теряют интерес к метафизике
и фантастическому и вступают в эпоху рационализма.
Позже, начиная с перевода на английский восточных ска-
зок при королеве Анне и приобретая выраженный харак-
тер к середине века, начинается возрождение романти-
ческих чувств и традиций — новый период преклонения
перед Природой, блеском минувших времен, восхищения
необыкновенными событиями, славными подвигами и уди-
вительными чудесами.
Сначала это чувство вторгается в поэзию, в которой
появляются оттенки необычайного, загадочного, появляет-
ся содрогание тайного страха. Наконец, после робких по-
пыток проникновения сверхъестественного в прозу —
вспомним некоторые сцены в «Приключениях графа Фер-
динанда Фэтома» Смоллетта, — романтическая тяга к ос-
337

вобождению от доктрин и мировосприятия рационализма
находит выражение в рождении нового литературного на-
правления — «готической школы», которой суждено
было оставить многочисленных и в ряде случаев блиста-
тельных в художественном отношении последователей.
Кажется удивительным, что этот жанр литературы в усто-
явшемся и оформленном виде появился на свет так позд-
но. Внутренние побудительные мотивы творчества, чувство
иррационального страха насчитывает столько же лет от
роду, сколько само человечество, но типичное произведе-
ние литературы этого направления, без сомнения, — дитя
XVIII века.
Романтизм с его люциферианским бунтом выльется в
авантюры воображения. Так же, как у де Сада, его отли-
чие от античного бунта выразится в том, что он сделает
ставку на индивида и зло.
Печатается по изданию: Lovecraft H.Ph. The Supernatural
Horror in Literature. — N.Y., 1975.
Альбер Камю
«Убийство вскоре
станет привлекательным...»
Романтический герой полагает, что в силу своей нос-
тальгии по недостижимому добру он вынужден творить
зло. Сатана восстает против своего создателя, поскольку
тот пользуется своей властью, чтобы умалить его. «Он выше
нас, — говорит о Боге мильтоновский Сатана, — не разу-
мом, но силой, в остальном мы равные». Здесь явно осуж-
дается божественное насилие... Избыток отчаяния только
усугубляет причины отчаяния и приводит бунт к тому со-
стоянию озлобленного бессилия, которое наступает после
долгих мук, причиненных несправедливостью, и тогда окон-
чательно исчезает граница между добром и злом. У Виньи
Не может Сатана свет различить и тьму.
Им сотворенное, не в радость зло ему.
338

Это обусловливает нигилизм и снимает запрет с убий-
ства.
Убийство вскоре станет привлекательным...
Печатается по изданию: Камю А. Бунтующий чело-
век. — М., 1990. — С. 155.
Кэт Рид
Зима
Он появился поздней осенью, когда лужи уже стали
подергиваться ледком, а я всем своим существом ощущал
надвигающуюся холодную и ужасную зиму — мне посто-
янно хотелось есть, чувство голода и так жило во мне все
время, и я знала, что к весне оно станет нестерпимым и
будет грызть меня до первой оттепели, когда Мод сможет
выйти на охоту, а свои овощи мы отнесем вниз, в город.
Обычно я консервировала овощи, а на этот раз помидоров
созрело чуть больше, так как мы посадили их еще и в под-
вале, так что банок оказалось немало; Мод ушла и доволь-
но скоро вернулась, неся то, что ей удалось подстрелить, а
также зерно, муку и порошковое молоко — все наши запа-
сы до выпадения снега, отъединявшего нас от остального
мира. А на той неделе, когда снег все-таки выпал, Мод на-
шла на дороге мертвого зайца — он уже закоченел и ле-
жал, вытянув лапки. Было так холодно, что заледенело даже
мясо, лежавшее в кладовке. В пятницу остатки пожухлой
травы покрылись инеем, поэтому когда я выглянула в окно,
то внезапно увидела отчетливые следы чьих-то ног. Тогда
я сказала Мод, что кто-то есть в нашем игровом домике. И
прийдя туда, мы нашли его. Он спал, развалившись на куче
старой одежды: голова его покоилась на вельветовом паль-
то, которое надевала моя мать, когда ходила на выставки, а
ноги он водрузил на сатиновое платье, в котором мамочка
выходила замуж; шею он окутал маминым боа, а поясни-
цу — лисьим мехом.
До этого дня мы с Мод жили довольно однообразно:
болтали о том о сем, вспоминали о прошлом, а под конец
Мод обычно ругала меня. «Я понимаю таких людей, как
339

Листер Хоффман или Гарри Мид, но я бы давно уехала
отсюда, если бы не ты, Лиззи», — говорила она. «Черт
возьми, — отвечала я ей, — да ты и не нужна мне. Ты не
вышла за них замуж, потому что так уже получилось — ты
испугалась, а теперь прикрываешься мной. Это ложь».
Поступай как хочешь, вот что я должна была сказать ей,
только не надо скандалов.
Мы обе знали, что я выйду замуж за первого встречно-
го, который сделает мне предложение, но... никто мне та-
ких предложений не делал, мои деньги никого не привле-
кали, никто не приближался ко мне. И все из-за этой
заразы. Если бы об этом никто не знал, тогда, может, ка-
кой-нибудь мужчина и взял бы меня, но однажды, когда
мой отец был еще жив, мы с Майлсом Гаррисоном пошли
вниз, на поля, и тут у меня в глазах вдруг потемнело, как
раз в тот момент, когда я повернулась к нему, и я ничего
не смогла сделать. Это был припадок. Майлс увидел, как я
рухнула наземь. Думаю, он попытался просунуть мне что-
то в рот, но когда я очнулась, рядом никого уже не было. В
следующий раз, когда я отправилась в город, все зеваки с
ухмылками пялились на меня, некоторые подбегали и за-
глядывали в лицо, пытаясь, правда, сделать это более или
менее пристойно, но все они кривлялись, думая, что я грох-
нусь прямо перед ними, изойду пеной или наброшусь на
них, а они даже не успеют вежливо пробормотать «изви-
ните» и унести ноги подальше. Когда я прибежала в тот
день к Майлсу, он головы не повернул в мою сторону, и с
тех пор ко мне не подходил ни один мужчина... Да, пятьде-
сят лет прошло, Майлс и я... мы вдвоем... Я никогда не пе-
рестаю думать об этом.
Теперь отца уже нет, матери тоже. Даже Листера Хоф-
фмана и Майлса Гаррисона нет. Ушли и те парни, которые
смеялись надо мной. Все они ушли, и только Мод пришла
ко мне; мы сидим с ней вместе после ужина, и она гово-
рит: «Если бы не ты, у меня теперь были бы внуки», — а я
отвечаю: «У меня они могли быть еще раньше, чем у тебя,
потому что ты никогда не любила мужчин»; она ведь толь-
ко тиранила их своими разговорами о детях. В общем, это
был весьма больной вопрос. «Это неправда, Лиззи, — го-
ворила она. — Обычно мы с Гарри...», а я опять возражала:
«Да нет же, вот у нас с Майлсом...» И мы обе вспоминали о
своей молодости, о людях, обнимавших нас когда-то, но
тут Мод обычно расстраивалась. Просто так она не могла
340

это оставить и бросала: «Это все ты виновата», — но я-то
знаю наверняка, что люди устраивают свою жизнь так,
как им хочется, а она всю жизнь хотела одного: чтобы никто
и ничто не связывало ее и чтобы к ней не предъявляли
никаких претензий. Она хотела остаться вместе со мной в
этом доме, со мной, своей старой, иссохшей сестрицей,
холодной и равнодушной, и уж если ей и хотелось есть, то
по крайней мере все-таки немножко меньше, чем мне.
После этого мы обычно начинали плести всякую чушь:
«Однажды шла я с одним парнем в Портленд... Как-то раз
танцевала я всю ночь напролет, а он все пытался поцело-
вать меня там, ну, знаешь, у сгиба локтя...» Так мы пыта-
лись пересидеть зиму, но это удавалось редко, чаще всего
нас донимал голод. Я не знаю почему, но всегда, независи-
мо от того, сколь велики были наши запасы, мясо кончи-
лось задолго до первых теплых деньков. Конечно, порой
вставал вопрос жизни и смерти, однако наши собствен-
ные консервы нас совсем не привлекали, вот почему ниче-
го не оставалось делать, как только сидеть в доме, мечтать
на голодный желудок и думать, дотянем ли мы до весны;
но тут наступала оттепель, и Мод, глядя на меня, говорила
со вздохом: «Если бы у нас была возможность...»
Вполне вероятно, что теперь она у нас появилась.
Итак, мы нашли ею в игровом домике. Конечно, на
первый взгляд было довольно странно видеть его посреди
одежд нашей матушки, да и вообще в этом домике, но тем
не менее это было так. Перед нами лежал мальчик, а мо-
жет и мужчина, и от него исходило нечто, будившее в нас
добрые воспоминания; словно что-то многообещающее
было начертано в его изголовье. Я, конечно, уже слишком
стара и непривлекательна, но и я ни на минуту не переста-
вала думать об этом, видеть его... Мне казалось, что это
Майлс, я... все такие же молодые... Он, видимо, услышал
нас, потому что мгновенно открыл глаза и почему-то на-
гнулся. Наверное, у него был припрятан нож. Но тут он
увидел, что перед ним стоят две старые женщины, обутые
в армейские ботинки, и признался: «Я убежал из морской
пехоты, мне надо бы где-нибудь переночевать».
Мод ответила: «Не знаю, что тебе надо, но ты должен
уйти отсюда»; и тут мы заметили, что он едва держится на
ногах. Челка у него была такая же, как у обыкновенного
мальчишки, и я сказала: «Мод, почему ты отказываешь ему
в ночлеге?»
341

Он был в грубой хлопчатобумажной рубашке и брю-
ках. Но это была не униформа, ее-то я уж повидала. И он
объяснил: «Случилось вот что. Я понял, что если начнется
война, то мне придется стрелять в людей, а потом я сделал
одну ошибку. Они избили меня, и поэтому я убежал». Он
улыбнулся — открытый паренек. Я впилась взглядом в Мод,
она — в меня и наконец проворчала: «Ладно, пойдемте в
дом, поищем чего-нибудь поесть».
Он сказал, что его зовут Арнольд, но когда мы спроси-
ли фамилию, он ответил: «Неважно». В этот момент мы
сидели на кухне, он жадно глотал овсяную кашу, заедая ее
испеченным мною печеньем, и когда я взглянула на Мод,
то заметила, что она с необычайным интересом следит за
лучом солнца, падавшим ему на голову. Когда же мы объя-
вили ему, как нас зовут, он пробормотал: «Какие вы ми-
лые», и я увидела, что Мод внезапно стала ощупывать лицо,
а потом удалилась в свою комнату; и когда она вернулась,
я заметила, что она нарумянила себе щеки. Он похвалил
мое печенье и спросил, сама ли я чищу все это серебро, и
я сказала «да» и еще сказала, что продукты приносит Мод,
а я присматриваю за домом и готовлю еду. Тут она как раз
вернулась и, увидев нас, стоящих друг против друга, ска-
зала, обращаясь к Арнольду: «Думаю, тебе можно будет
скоро уйти».
«Не знаю, — пробормотал он. — Они, наверное, ищут
меня сейчас с собаками».
Нам это было уже не безразлично.
«Я ничего им не сделал плохого, просто я думаю иначе,
чем они». И действительно, сначала мы обе подозревали,
что он что-нибудь натворил, но Арнольд выглядел таким
усталым и с ним было так приятно разговаривать... Тут он
и попросил: «Мне бы только какое-нибудь местечко, что-
бы спрятаться и переждать».
«Но ты же в любой момент можешь вернуться к себе
домой», — проговорила Мод.
«Они не хотят этого, — объяснил он. — Жестокие люди,
не то, что вы».
Я подошла к ней: «Послушай, Мод. Если он останется
здесь, ты ведь от этого не умрешь, правда? Да и жить бу-
дет все-таки веселее».
«Нам не хватит еды», — буркнула она.
«Но он же ненадолго. Кроме того, он поможет тебе по
хозяйству».
342

Она вновь посмотрела на его голову и сказала так, буд-
то все это было моей прихотью: «Если уж ты так хочешь,
чтобы он остался, что ж, пусть остается».
Он сказал: «Я буду работать».
«Все в порядке, — вмешалась я. — Можешь оставаться
тут, пока не поправишься».
Сердце мое сильно забилось. Мужчина, думала я. Муж-
чина. Как бы это объяснить? Он был здесь, рядом, и я
сразу почувствовала себя молодой. Я посмотрела на Мод и
увидела, как нечто похожее промелькнуло и в ее глазах,
голод и надежда, и я подумала: «Теперь ты наш, Арнольд,
ты наш. Мы накормили тебя и позаботимся о твоем отды-
хе, а если ты захочешь отправиться в путешествие, то мы
не будем возражать, но мы никогда тебя не отпустим».
«Только до тех пор, пока все не уляжется», — говорил
тем временем он.
Мод радостно улыбнулась. Пока все уляжется...
Снег, должно быть, повалил в тот же день к вечеру,
сразу, как только стемнело, потому что когда мы утром
проснулись, то дом наш был уже засыпан. Я сказала: «Как
хорошо, что ты принесла мясо, Мод», — а затем выглянула
наружу — на улице все так же ревела буря, снег сыпал без
остановки. Она подошла, посмотрела в окно и подтверди-
ла: «М-да, ты была права».
А он все еще спал; он проспал целый день, и спустился
вниз в сумерках, и все время клевал носом, расправляясь
с приготовленной мною тушеной зайчатиной. Я поверну-
лась к раковине, а когда оглянулась, то увидела, что и с
зайцем, и с печеньем, да и вообще со всем уже покончено.
Тут я слегка испугалась — пища исчезала с необычайной
быстротой. Мод подошла ко мне и прошипела: «Смотри,
он же все съел!» А я, взглянув на его загорелые руки и
нежную шею, ответила: «Ничего, Мод, он молодой и силь-
ный, скоро он сможет выйти на охоту». Когда мы вновь
повернулись к нему, то увидели, что его уже нет — унич-
тожив добрых полпирога, он отправился спать.
На следующий день он проснулся рано. Мы сидели за
кухонным столом, и я думала, как это все-таки здорово,
когда в доме есть мужчина. Я смотрела на него и рисовала
себе невесть что. Когда он поднялся и сказал: «Ну, я хочу
поблагодарить вас за все, я должен заняться делом», — я
возразила: «Нет», — а он повторил: «У меня масса дел, я
слишком задержался у вас», — но я опять сказала: «Нет» —
343

и подвела его к окну. Солнце уже светило вовсю, а снег
лежал почти вровень с окном. Так бывало каждый год. Де-
ревья были совсем заметенные и по форме напоминали
сугробы, а снег так сверкал на солнце, что у меня понево-
ле вырвалось: «Красиво как, не правда ли?» — а он только
пожал плечами и согласился: «Видно, придется подождать,
пока он не сойдет хоть немного». Я тронула его за плечо. Я
знала, что он подождет. Но я не хотела говорить ему, что
снег начнет таять лишь весной, очень поздно; может быть,
он это тоже понял, во всяком случае, он вдруг опечалился.
И тогда я, чтобы утешить его, отдала ему серебряную от-
цовскую табакерку.
В конце концов ему пришлось делить время между мною
и Мод, с которой они сражались в шахматы, и он так сме-
шил ее, что она подарила ему свои жемчужные серьги и
брошь, привезенную когда-то из Квебека. Я презентовала
ему отцовскую алмазную булавку для галстука — уж очень
он ею восхищался, а на Рождество мы преподнесли ему
пару камней и папину трость с золотым набалдашником.
Но на Новый год Мод внезапно заболела гриппом, и празд-
ник мы провели вдвоем с Арнольдом. Я подогрела вино, а
он подвесил к лампе несколько маминых украшений, это
было очень красиво. Мы зажгли свечи и слушали радио,
празднование Нового года на Таймс-сквер, в танцзалах,
разных увеселительных заведениях. Я хотела налить еще
бокал вина и тут почувствовала его руку на своей... На следу-
ющий день я подарила ему папино пальто, подбитое мехом.
Я думаю, Мод подозревала, что между нами что-то про-
изошло. Когда я принесла ей бульон, она испытывала од-
новременно и неловкость, и оскорбленность. Она спроси-
ла: «Где ты была во время завтрака?» — «Мод, — ответила
я, — сегодня же Новый год. Хоть разок-то могу я поспать,
сколько мне хочется». Она быстро и злобно пробормота-
ла: «Ты была с ним». Тут я решила, что если она так дума-
ет, то и пусть. Я притворно зевнула и сказала: «Мы же
должны были послушать, как люди справляют Новый год,
или нет?!» Через два дня Мод уже поправилась — мне
никогда не приходилось видеть, чтобы больные так быст-
ро вставали на ноги после гриппа. Наверное, она просто
не вынесла, что мы вместе, а она не может проверить, что
же мы делаем в ее отсутствие. Но вскоре слегла я, и тут-то
мне стало понятно, как тяжело это — лежать и ничего не
видеть. Тогда я звала Мод, я звала ее, и она приходила, а
344

иногда и нет. И когда она смотрела на меня, то я ее спра-
шивала: «Мод, где вы были?», — а она ничего не отвечала
и только хихикала. Все это время она готовила мясо —
жаркое, отбивные, фрикасе, и как-то раз я сказал: «Мод,
ты же все истратишь», — а она только улыбнулась и отве-
тила: «Я хочу показать ему, кто есть кто на кухне, и он
утверждает, что я готовлю лучше, чем ты». Очень скоро я
поднялась с постели; я должна была это сделать, пусть и
чувствовала себя отвратительно — голова кружилась и
шатало из стороны в сторону. Мне надо было спуститься
вниз — уж там я бы за ними приглядела. Исполнив, нако-
нец, свою мечту, я сразу же приготовила жаркое из олени-
ны, решив поставить все точки над «i», и после этого меж-
ду Мод и мною началось настоящее соперничество,
соперничество у плиты. Однажды я стояла со сковород-
кой, тут пришла она и стала отнимать ее, приговаривая:
«Дай я приготовлю ему», — на что я ответила: «Ты дура,
Мод, здесь готовлю я», — а она как зашипит: «Ты не пра-
ва, Лиззи, он любит меня»; я оттолкнула ее и сказала: «Гос-
поди, что за глупости ты несешь. Он любит только меня, и
я отдам ему свои аметисты». Несколько дней спустя, когда
я их искала, мне послышалось, что в задней комнате кто-
то ходит.
Я отправилась туда. Если они там, решила я, значит,
они ничего не ответят. Дверь была заперта, и они не отве-
чали, даже когда я стала стучать. Вот почему назавтра я
завела его к себе, мы закрылись и я рассказала ему все о
каждой драгоценности из своей шкатулки, даже о самой
дешевой, а в это время Мод металась у двери и хныкала,
мы цыкнули на нее, а когда вышли оттуда, она спросила:
«Ну ладно, Лиззи, а что вы там делали?», — а я хихикнула
и промолчала.
Она проглотила это, но чуть позже, когда мы сидели за
столом после обеда, вдруг грозно посмотрела на меня и
объявила: «Знаешь ли, Арнольд, я не хочу сидеть рядом с
Лиз. У нее иногда бывают припадки». Арнольд сделал вид,
что ничего не произошло, но когда Мод улеглась спать, я
решила спуститься вниз и посмотреть, все ли в порядке.
Он по-прежнему сидел на кухне, строгая какую-то палоч-
ку, и, когда я попыталась дотронуться до него, резко от-
странился.
Я сказала: «Не бойся меня».
Он ответил: «Это не важно».
345

«Тогда что же случилось?»
«Не знаю, мисс Лиззи, я только думаю, что вы не вери-
те мне».
«Да как же так, Арнольд, разве я не отдала тебе всего?»
Он опечалился. «Не во всем вы мне, однако, верите», —
и вздохнул.
«Но я обязана тебе столь многим, Арнольд, ты прямо
омолодил меня».
Тут он улыбнулся: «Вы действительно выглядите моло-
же, мисс Лиззи. Все время, пока я тут, вы молодеете и
молодеете».
«Это все ты», — сказала я.
«Если вы позволите, то я действительно омоложу
вас», — отозвался он.
«О да, Арнольд, да!»
«Но я должен убедиться, что вы мне полностью дове-
ряете», — сказал он.
«Да-да, Арнольд».
Поэтому я показала ему, где лежат все наши деньги.
Но было уже за полночь, мы оба устали, он сказал: «Завт-
ра», — и я отпустила его спать.
Не знаю, что разбудило нас обеих и почему мы выско-
чили в холл на рассвете; я толкнула Мод, и мы разом под-
нялись, точно два призрака, в своих ночных рубашках. Мы
бросились вниз по лестнице: свет в кухне горел, шкатулка,
в которой мы держали деньги, зияла пустотой, а из-под
двери кладовки пробивался тонкий луч света. Помню, что
я стояла, задумчиво оглядываясь по сторонам. Мяса не было.
Мы с треском распахнули дверь. Он был там. Он сделал
себе санки, работая над ними украдкой, должно быть, каж-
дую ночь. Они были набиты вещами, нашими вещами, и
он уже открыл входную дверь и проложил в снегу выход
наружу и в тот миг завязывал самодельные зимние бахи-
лы, сделанные из каких-то обрезков кожи. Через минуту
он бы ушел.
Услышав наши шаги, он резко повернулся.
У меня в руках было ружье, Мод держала топор.
Он сказал: «Вы можете взять все свое барахло».
«Нас это не волнует, Арнольд», — ответили мы. Как
мы могли ему объяснить, что вместе с ним уходит наша
молодость?
Он тупо смотрел на нас. «Вы можете взять все это,
только дайте мне уйти».
«Ты же сказал, что любишь нас, Арнольд».
346

Он стал ковырять ногой снег. «Неважно, что я гово-
рил, дайте мне уйти отсюда».
И он уже собирался уйти, и тогда пришла очередь Мод
с ее топором.
Потом мы заперли дверь и молча стояли, глядя друг на
друга. Невозможно передать, что творилось в моей душе.
Печаль и скорбь обуяли нас. Тут я сказала: «А еды-то у нас
почти нет». — «Да, все кончилось, — ответила Мод. — До
весны нам не дотянуть».
Я возразила: «Мы должны жить до весны».
Мод внимательно посмотрела на него. «Ты знаешь, что
он сказал мне? Он сказал, что может омолодить меня».
«И меня тоже, — подхватила я. —У него в глазах было
что-то такое... В общем, я ему поверила».
Глаза Мод засверкали, и она сказала: «А еды-то почти
не осталось».
Я поняла, о чем она — он ведь собирался вернуть нам
нашу молодость. Не знаю как, но он собирался снова сде-
лать нас молодыми. И так будет. Это так же верно, как то,
что у меня никогда не бывает припадков. Мод глядела на
меня, выжидая, и минуту спустя я твердо ответила на ее
взгляд и сказала: «Я знаю».
И мы съели его.
Печатается по изданию: Reed Kit. The Year's Best Horror
Stories. Ed. by R. Davis. — N.Y., 1971. — № 1. — P. 63-70.
«Готическая школа», о ко- ческого ужаса, череду выдаю-
торой шла речь, сатанизм вдох- щихся художников, в начале
новили истинных носителей и которой стоит Эдгар По.
выразителей идеи метафизи-
Эдгар По
Маска Красной смерти
Уже давно опустошила страну Красная смерть. Ни одна
эпидемия еще не была столь ужасной и губительной. Кровь
была ее гербом и печатью — жуткий багрянец крови! Нео-
жиданное головокружение, мучительная судорога, потом
347

из всех пор начинала сочиться кровь — и приходила смерть.
Едва на теле жертвы, и особенно на лице, выступали баг-
ровые пятна — никто из ближних уже не решался оказать
поддержку или помощь зачумленному. Болезнь, от первых
ее симптомов до последних, протекала меньше чем за пол-
часа.
Но принц Просперо был по-прежнему весел — страх
не закрался в его сердце, разум не утратил остроту. Когда
владенья его почти обезлюдели, он призвал к себе тысячу
самых ветреных и самых выносливых своих приближен-
ных и вместе с ними удалился в один из своих укреплен-
ных монастырей, где никто не мог потревожить его. Зда-
ние это — причудливое и величественное, выстроенное
согласно царственному вкусу самого принца, — было опоя-
сано крепкой и высокой стеной с железными воротами.
Вступив за ограду, придворные вынесли к воротам горны
и тяжелые молоты и намертво заклепали засовы. Они ре-
шили закрыть все входы и выходы, дабы как-нибудь не
прокралось к ним безумие и не поддались они отчаянию.
Обитель была снабжена всем необходимым, придворные
могли не бояться заразы. А те, кто остался за стенами, пусть
сами о себе позаботятся! Глупо было сейчас грустить или
предаваться раздумью. Принц постарался, чтобы не было
недостатка в развлечениях. Здесь были фигляры и импро-
визаторы, танцовщицы и музыканты, красавицы и вино.
Все это было здесь, и еще здесь была безопасность. А сна-
ружи царила Красная смерть.
Когда пятый или шестой месяц их жизни в аббатстве
был на исходе, а моровая язва свирепствовала со всей яро-
стью, принц Просперо созвал тысячу своих друзей на бал-
маскарад, великолепней которого еще не видывали.
Это была настоящая вакханалия, этот маскарад. Но
сначала я опишу вам комнаты, в которых он происходил.
Их было семь — семь роскошных покоев. В большинстве
замков такие покои идут длинной прямой анфиладой; створ-
чатые двери распахиваются настежь, и ничто не мешает
охватить взором всю перспективу. Но замок Просперо, как
и следовало ожидать от его владельца, приверженного ко
всему bizarre1, был построен совсем по-иному. Комнаты
располагались столь причудливым образом, что сразу была
видна только одна из них. Через каждые дваддать-трид-
1 Странное {фр.).
348

цать ярдов вас ожидал поворот, и за каждым поворотом
вы обнаруживали что-то новое. В каждой комнате, справа
и слева, посреди стены находилось высокое узкое окно в
готическом стиле, выходившее на крытую галерею, кото-
рая повторяла зигзаги анфилады. Окна эти были из цвет-
ного стекла, и цвет их гармонировал со всем убранством
комнаты. Так, комната в восточном конце галереи была
обтянута голубым, и окна в ней были ярко-синие. Вторая
комната была убрана красным, и стекла здесь были пур-
пурные. В третьей комнате, зеленой, такими же были и
оконные стекла. В четвертой комнате драпировка и осве-
щение были оранжевые, в пятой — белые, в шестой —
фиолетовые. Седьмая комната была затянута черным бар-
хатом: черные драпировки спускались здесь с самого по-
толка и тяжелыми складками ниспадали на ковер из тако-
го же черного бархата. И только в этой комнате окна
отличались от обивки: они были ярко-багряные — цвета
крови. Ни в одной из семи комнат среди многочисленных
золотых украшений, разбросанных повсюду и даже спус-
кавшихся с потолка, не видно было ни люстр, ни канде-
лябров, — не свечи и не лампы освещали комнаты: на га-
лерее, окружавшей анфиладу, против каждого окна стоял
массивный треножник с пылающей жаровней, и огни, про-
никая сквозь стекла, заливали покои цветными лучами,
отчего все вокруг приобретало какой-то призрачный, фан-
тастический вид. Но в западной, черной, комнате свет, стру-
ившийся сквозь кроваво-красные стекла и падавший на
темные занавеси, казался особенно таинственным и столь
дико искажал лица присутствующих, что лишь немногие
из гостей решались переступить ее порог.
А еще в этой комнате, у западной ее стены, стояли ги-
гантские часы черного дерева. Их тяжелый маятник с мо-
нотонным приглушенным звоном качался из стороны в
сторону, и, когда минутная стрелка завершала свой обо-
рот и часам наступал срок бить, из их медных легких вы-
рывался звук отчетливый и громкий, проникновенный и
удивительно музыкальный, но до того необычный по силе
и тембру, что оркестранты принуждены были каждый час
останавливаться, чтобы прислушаться к нему. Тогда валь-
сирующие пары невольно переставали кружиться, ватага
весельчаков на миг замирала в смущении, и, пока часы
отбивали удары, бледнели лица даже самых беспутных, а
те, кто был постарше и порассудительней, невольно про-
349

водили рукой по лбу, отгоняя какую-то смутную думу. Но
вот бой часов умолкал, и тотчас же веселый смех напол-
нял покои; музыканты с улыбкой переглядывались, словно
посмеиваясь над своим нелепым испугом, и каждый ти-
хонько клялся другому, что в следующий раз он не под-
дастся смущению при этих звуках. А когда пробегали шесть-
десят минут — часы снова начинали бить, наступало
прежнее замешательство и собравшимися овладевали смя-
тение и тревога.
И все же это было великолепное и веселое праздне-
ство. Принц отличался своеобразием вкусов: он с особой
остротой воспринимал внешние эффекты и не заботился
о моде. Каждый его замысел был смел и необычен и во-
площался с варварской роскошью. Многие сочли бы прин-
ца безумным, но приспешники его были иного мнения.
Впрочем, поверить им могли только те, кто слышал и ви-
дел его, кто был к нему близок.
Принц самолично руководил почти всем, что касалось
убранства семи покоев к этому грандиозному fete1. В под-
боре масок тоже чувствовалась его рука. И уж конечно —
это были гротески! Во всем — пышность и мишура, иллю-
зорность и пикантность, наподобие того, что мы позднее
видели в «Эрнани». Повсюду кружились какие-то фантас-
тические существа, и у каждого в фигуре или одежде было
что-нибудь нелепое.
Все это казалось порождением какого-то безумного,
горячечного бреда. Многое здесь было красиво, многое —
безнравственно, многое — bizarre, иное наводило ужас, а
часто встречалось и такое, что вызывало невольное отвра-
щение. По всем семи комнатам во множестве разгуливали
видения наших снов. Они — эти видения, — корчась и
извиваясь, мелькали тут и там, в каждой новой комнате
меняя свой цвет, и чудилось, будто дикие звуки оркест-
ра— всего лишь эхо их шагов. А по временам из залы,
обтянутой черным бархатом, доносился бой часов. И тогда
на миг все замирало и цепенело — все, кроме голоса ча-
сов, — а фантастические существа словно прирастали к
месту. Но вот бой часов смолкал — он слышался всего
лишь мгновение, — и тотчас же веселый, чуть приглушен-
ный смех снова наполнял анфиладу, и снова гремела му-
зыка, снова оживали видения, и еще смешнее прежнего
1 Празднество {(pp.).
350

кривлялись повсюду маски, принимая оттенки многоцвет-
ных стекол, сквозь которые жаровни струили свои лучи.
Только в комнату, находившуюся в западном конце гале-
реи, не решался теперь вступить ни один из ряженых: бли-
зилась полночь, и багряные лучи света уже сплошным по-
током лились сквозь кроваво-красные стекла, отчего чер-
нота траурных занавесей казалась особенно жуткой. Тому,
чья нога ступала на траурный ковер, в звоне часов слыша-
лись погребальные колокола, и сердце при этом звуке сжи-
малось еще сильнее, чем у тех, кто предавался веселью в
дальнем конце анфилады.
Остальные комнаты были переполнены гостями — здесь
лихорадочно пульсировала жизнь. Празднество было в са-
мом разгаре, когда часы начали отбивать полночь. Стихла,
как прежде, музыка, перестали кружиться в вальсе танцо-
ры, и всех охватила какая-то непонятная тревога. На сей
раз часам предстояло пробить двенадцать ударов, и, мо-
жет быть, поэтому, чем дольше они били, тем сильнее за-
крадывалась тревога в души самых рассудительных. И, мо-
жет быть, поэтому, не успел еще стихнуть в отдалении
последний отзвук последнего удара, как многие из присут-
ствующих вдруг увидели маску, которую до той поры ник-
то не замечал. Слух о появлении новой маски разом обле-
тел гостей; его передавали шепотом, пока не загудела, не
зажужжала вся толпа, выражая сначала недовольство и
удивление, а под конец — страх, ужас и негодование.
Появление обычного ряженого не вызвало бы, разуме-
ется, никакой сенсации в столь фантастическом сборище.
И хотя в этом ночном празднестве царила поистине нео-
бузданная фантазия, новая маска перешла все границы
дозволенного — и даже те, которые признавал принц. В
самом безрассудном сердце есть струны, коих нельзя кос-
нуться, не заставив их трепетать. У людей самых отчаян-
ных, готовых шутить с жизнью и смертью, есть нечто та-
кое, над чем они не позволяют себе смеяться. Казалось, в
эту минуту каждый из присутствующих почувствовал, как
не смешон и неуместен наряд пришельца и его манеры.
Гость был высок ростом, изможден и с головы до ног заку-
тан в саван. Маска, скрывавшая его лицо, столь точно вос-
производила застывшие черты трупа, что даже самый при-
стальный и придирчивый взгляд с трудом обнаружил бы
обман. Впрочем, и это не смутило бы безумную ватагу, а
может быть, даже вызвало бы одобрение. Но шутник дерз-
351

нул придать себе сходство с Красной смертью. Одежда его
была забрызгана кровью, а на челе и на всем лице просту-
пал багряный ужас.
Но вот принц Просперо узрел этот призрак, который,
словно для того, чтобы лучше выдержать роль, торжествен-
ной поступью расхаживал среди танцующих, и все заме-
тили, что по телу принца пробежала какая-то странная
дрожь — не то ужаса, не то отвращения, а в следующий
миг лицо его побагровело от ярости.
— Кто посмел?! — обратился он хриплым голосом к
окружавшись его придворным. — Кто позволил себе эту
дьявольскую шутку? Схватить его и сорвать с него маску,
чтобы мы знали, кого нам поутру повесить на крепостной
стене!
Слова эти принц Просперо произнес в восточной, го-
лубой комнате. Громко и отчетливо прозвучали они во всех
семи покоях, ибо принц был человек сильный и решитель-
ный, и тотчас по мановению его руки смолкла музыка.
Это происходило в голубой комнате, где находился
принц, окруженный толпой побледневших придворных.
Услышав его приказ, толпа метнулась было к стоявшему
поблизости пришельцу, но тот вдруг спокойным и уверен-
ным шагом направился к принцу. Никто не решился под-
нять на него руку — такой непостижимый ужас внушало
всем высокомерие этого безумца. Беспрепятственно про-
шел он мимо принца — гости в едином порыве прижались
к стенам, чтобы дать ему дорогу, — и все той же размерен-
ной и торжественной поступью, которая отличала его от
других гостей, двинулся из голубой комнаты в красную,
из красной — в зеленую, из зеленой — в оранжевую, от-
туда — в белую и наконец — в черную, а его все не реша-
лись остановить. Тут принц Просперо, вне себя от ярости
и стыда за минутное свое малодушие, бросился в глубь
анфилады; но никто из придворных, одержимых смертель-
ным страхом, не последовал за ним. Принц бежал с обна-
женным кинжалом в руке, и, когда на пороге черной ком-
наты почти уже настиг отступающего врага, тот вдруг
обернулся и вперил в него взор. Раздался пронзительный
крик, и кинжал, блеснув, упал на траурный ковер, на кото-
ром спустя мгновение распростерлось мертвое тело прин-
ца. Тогда, призвав на помощь все мужество отчаяния, тол-
па пирующих кинулась в черную комнату. Но едва они
схватили зловещую фигуру, застывшую во весь рост в тени
352

часов, как почувствовали, к невыразимому своему ужасу,
что под саваном и жуткой маской, которые они в исступ-
лении пытались сорвать, ничего нет.
Теперь уже никто не сомневался, что это Красная
смерть. Она прокралась, как тать в ночи. Один за другим
падали бражники в забрызганных кровью пиршественных
залах и умирали в тех самых позах, в каких настигла их
смерть. И с последним из них угасла жизнь эбеновых ча-
сов, потухло пламя в жаровнях, и над всем безраздельно
воцарились Мрак, Гибель и Красная смерть.
Печатается по изданию: По Э. Рассказы. — М., 1980. —
С. 165-169.
Ховард Лавкрафт
«Повелевать Жуткими тайнами
времени и пространства...»
Тридцатые-сороковые годы XIX столетия были отмече-
ны расцветом литературного дарования, сыгравшим важ-
нейшую роль не только в истории развития рассматривае-
мого нами жанра литературы, но и в истории короткого
рассказа как такового, а косвенным образом оказавшего
формирующее влияние на всю европейскую эстетическую
школу.
Речь идет о творчестве Эдгара По.
В наше время стало модным недооценивать его значе-
ние как художника и его влияние на литературу, однако
любой добросовестный и зрелый критик вряд ли способен
не отдать должное уникальной движущей силе его разума,
открывшего совершенно новые художественные перспек-
тивы. Разумеется, его способ восприятия и подход к изоб-
ражаемому могут казаться кому-то отталкивающими и не-
приемлемыми, но он впервые реализовал богатые возмож-
ности такого подхода к действительности, придал ему
систематическое выражение и законченную форму. Прав-
да также и то, что отдельные произведения в этом жанре
писателей последующих поколений в некоторых отноше-
353

ниях превосходят созданное По, но необходимо помнить,
что именно его примеру и заповедям они следовали; они
шли проторенным путем, имея надежное руководство и
образец для совершенствования.
До него литераторы этого направления работали в
темноте, пытаясь воссоздать в произведении ощущение
страха, не понимая его психологических основ. Вдобавок
их сочинения, как правило, следовали давно устаревшим и
банальным законам беллетристики: счастливый конец, воз-
награжденная добродетель, — ив целом отвечали всем тре-
бованиям морализаторства и дидактизма, утверждая об-
щепринятые идеалы и жизненные ценности, обращаясь
всегда к большинству и выступая на стороне большинства.
По, наоборот, был носителем индивидуализма, свойствен-
ного истинному художнику. Он знал, что назначение про-
изведения искусства — описывать и интерпретировать
события и ощущения, как их воспринимает творческий
разум, который не должен ставить перед собой социальных
и нравоучительных целей. При этом автор выступает ско-
рее в роли беспристрастного хроникера, чем наставника,
сочувствующего или выразителя определенного мнения.
Он одним из первых понял, что любая грань бытия и мыс-
ли может быть избрана как предмет творчества, и, будучи
по природе склонным к мрачному и таинственному, обра-
тился именно к этим сторонам жизни. Он описывал пе-
чаль, а не радость, упадок, а не расцвет, ужас, а не спокой-
ствие — все то, что было отталкивающим или безразличным
для традиционных вкусов и потребностей основной массы
человечества, для нормального здорового восприятия бла-
гополучной особи. Но таким образом призраки По приоб-
ретали зловещую жизненность и убедительность, которая
оказывалась недоступной его предшественникам; так был
установлен новый стандарт «реализма» в литературе о
сверхъестественном и ужасном.
Художественное намерение подкреплялось своеобраз-
ным «научным» подходом, редко встречавшимся ранее в
литературе, но По изучал скорее человеческий разум и
душу, а не приемы и образы «готической школы». Он ра-
ботал, обладая знаниями об истинных психологических
источниках страха, которые удваивали силу воздействия
его повествований. Величайшим достижением По — мы
постоянно находим этот след в новеллистике — было со-
здание единого настроения и единого целостного впечат-
354

ления в рассказе. Второй важный момент — сокращение
числа событий до минимума, непосредственно необходи-
мого для воплощения общего замысла, с тем чтобы суть их
полностью открылась, сконцентрировалась и ярко заблис-
тала в развязке. И очень значительные и далеко идущие
последствия имело возведение им болезненности, извра-
щенности и упадка в ранг литературной темы: эта идея
была подхвачена, развита и получила великолепное выра-
жение в творчестве поклонника и выдающегося почитате-
ля По — Шарля Бодлера; позднее она стала ядром одного
из ярчайших эстетических движений, так что мы можем
считать Эдгара По предтечей декаданса и символизма.
Поэт и критик по природе, логик и философ по при-
страстиям и типу мышления, По ни в коей степени не был
свободен от недостатков и некоторой искусственности в
своих сочинениях. Его притязания на глубокую ученость,
ходульный и вымученный юмор, взрывы саркастического
и пристрастного критицизма — все это действительно су-
ществует, и все это нужно простить. Над этими погрешно-
стями, сводя их до полной незначительности, стояло мас-
терское видение ужаса, гнездящегося вокруг нас и внутри
нас, червя, извивающегося и корчащегося в абсурдно близ-
кой пропасти. Проникая в самую сердцевину тайной и
страшной сути, скрытой за пестро раскрашенной декора-
цией маскарадного представления, именуемого существо-
ванием, мыслью и чувством человека, это видение дости-
гало такой небывалой силы магической кристаллизации и
трансформации, что в стерильной Америке 30 — 40-х годов
вырос, вскормленный призрачным лунным светом, пыш-
ный сад ядовитых грибов, который не могли бы произвес-
ти на свет и адские горы Сатурна.
Стихи и проза в равной мере несут бремя космическо-
го ужаса. Если фантастические образы поэзии По угрожа-
юще наступают на нас, оглушая бормотанием маньяка, то
в прозе зияет разверстая пасть самой глубокой из бездн.
Слабый, неосознаваемый намек на непостижимое откло-
нение от нормы, события, в невинности которых мы почти
не сомневаемся до тех пор, пока прорвавшееся в глухом
голосе рассказчика напряжение не открывает их причаст-
ности к страшной тайне; демонические силы, погружен-
ные в зловещее забытье, чтобы в одно мгновение пробу-
диться от сна и обнаружить себя в пронзительном
откровении сумасшествия, выплеснуться в немыслимом ка-
355

таклизме. Перед нами вдруг предстает шабаш ужаса, сбро-
сившего с себя все покровы, — зрелище тем более чудо-
вищное, что наукообразный подход и аналитическое мас-
терство автора выстраивают все значимое в стройный ряд,
демонстрируя в конце концов очевидную связь метафизи-
ческого зла с реальным физическим злом материальной
жизни.
В прозе По можно выделить несколько типов расска-
зов, и не во всех присутствует подлинная атмосфера ирра-
ционального страха. Повествования, в основе которых ле-
жит строгое логическое построение, — предшественники
современного детективного жанра, — сочинения, написан-
ные под влиянием и в духе гротеска Гофмана, описания
нарушений психики и маний, имеющие дело с простым
физиологическим страхом, несомненно, принадлежат к
другим направлениям новеллистики. Но остальное, весьма
значительное в количественном отношении, дает автору
неоспоримое право считаться родоначальником всей со-
временной литературы космического ужаса.
Можно ли забыть кошмарный исполинский корабль,
балансирующий на грани водяной воронки и пучины в
«Рукописи, найденной в бутылке», темные намеки на его
неисчислимый возраст и его загадочную команду, его ужа-
сающий рывок на юг на всех парусах через ледяную ночь
Антарктики, дьявольское течение и сверхъестественный
водоворот? В «Повести о приключениях Артура Гордона
Пима» путешественники попадают сначала в странную
страну вблизи Южного полюса, где нет ничего белого и
где гигантские скалы имеют форму египетских иерогли-
фов, в которых зашифрована страшная формула изначаль-
ной тайны земли, а потом посещают еще более загадочное
царство, где все белое, где окутанные саваном великаны и
птицы со снежно-белым оперением охраняют сокровен-
ный водопад, изливающийся с неизмеримой небесной вы-
соты в белое море. Можно ли забыть дикую скачку сумас-
шедшего на роковом исполинском коне, его страх и
ненависть, его ужасную гибель в горящем доме?
Рассудок По никогда не уходил далеко от явлений упад-
ка и ужаса: в каждой поэме, в каждом философском диа-
логе мы видим напряженное желание достигнуть дна без-
донного колодца, приподнять завесу смерти, царствовать в
мире фантазии и повелевать жуткими тайнами времени и
пространства.
356

Многое из написанного По достигает почти полного
совершенства художественной формы, становится насто-
ящим путеводным маяком в стране короткого рассказа. Он
мог, когда хотел, придавать прозе богатую поэтическую
окраску, используя архаичные слова и фразы, «восточный»
стиль, библейские повторы — эти приемы позднее с успе-
хом применяли Оскар Уайльд и писатели-символисты — и
эти его сочинения производят впечатление почти нарко-
тическое: сон курильщика опиума, изложенный на языке
сна, со всеми оттенками неземных красок и фантастичес-
кими образами, звучит как симфония. В двух из подобных
произведений, может быть, не столь поэтичных на первый
взгляд — «Лигейе» и «Падении дома Ашеров», — По при-
ходит к самым вершинам художественной изобразитель-
ности, до сих пор не превзойденным в литературной ми-
ниатюре. Простые по сюжету, оба этих рассказа производят
поразительное магическое впечатление благодаря тщатель-
но продуманному развитию действия, отбору и расстанов-
ке в единственно правильном порядке мельчайших собы-
тий. «Лигейя» повествует о загадочной женщине, которая
является после смерти, вселяясь в тело второй жены ге-
роя, передавая ей даже свой внешний облик. «Падение дома
Ашеров», с его несравненным совершенством в деталях и
пропорциях, с содроганием намекает на скрытую жизнь
неживой материи и открывает сверхъестественную связь
трех существ, последних представителей истории древне-
го рода: брата, сестры и старинного дома, которые облада-
ют общей душой и встречают свой конец в один и тот же
момент.
Эти причудливые и надуманные построения могли бы
принять в неумелых руках весьма неуклюжий вид, но в
устах По они производят впечатление живое и убедитель-
ное, вызывают ощущение неподдельного мистического
страха, населяющего наши ночи, и все потому, что автор
очень хорошо понимает механизм и психологию чувства
ужасного. Подчеркивание существенных деталей, причуд-
ливые образы и несоответствия в поведении персонажей,
предваряющие страшное открытие, мелкие происшествия
и упоминания, невинно выдвигаемые на первый план как
символы для подготовки каждого важного шага в направ-
лении грядущей катастрофы, тонкая регулировка посте-
пенно накапливаемой силы, непогрешимая аккуратность в
сцеплении частей, образующих безупречное единство и
составляющих взрывоопасную смесь, которая вспыхнет в
357

решающий момент, нюансы обстановки и пейзажа, созда-
ющие и поддерживающие желаемое настроение и вызы-
вающие к жизни нужную иллюзию, — вот эти принципы,
и кроме них существует множество других, скрытых, слиш-
ком неуловимых, чтобы их мог перечислить или хотя бы
осознать рядовой комментатор. Может быть, в произведе-
ниях По можно найти и мелодраматизм, и некоторую бе-
зыскусственность, но эти тени полностью исчезают в лу-
чах могучего природного чувства иррационального, болез-
ненного и ужасного, изливающегося из каждой клетки
сознания художника и накладывающего на его творения
неизгладимый отпечаток высочайшей гениальности.
В психоанализе есть такое ключевое понятие — субли-
мация. Оно означает переключение психической энергии
из одного состояния в другое. Предположим, вам страшно
и вы пытаетесь преодолеть это чувство. Вы можете субли-
мировать свой ужас в целую галерею криминальных со-
зданий.
Печатается по изданию: Lovecraft H.Ph. The Supernatural
Horror in Literature.
Выдающийся мастер кине- Фантазия Хичкока и здесь по-
матографических «ужасов» истине неисчерпаема. И если
Альфред Хичкок, режиссер на- как прозаик он уступает круп-
шумевшего в свое время филь- ным мастерам остросюжетного
ма «Птицы», создал серию жанра, то в изощренности и
страшных рассказов, услышан- необузданности воображения
ных им якобы от его знакомых, ему не откажешь...
Альфред Хичкок
Восковые фигуры
(рассказ А.М. БарридЖа)
В то время как служители Музея восковых фигур Мэ-
ринера выпроваживали через застекленную дверь после-
дних посетителей, директор, сидя за письменным столом в
своем кабинете, беседовал с Раймондом Хьюсоном.
358

Директор был довольно молодым крепким блондином
среднего роста. Он умел себя подать и — не допуская при
этом перехлеста — считал престижным элегантно одевать-
ся. Чего нельзя было сказать о Раймонде Хьюсоне. Одеж-
да его, некогда хорошего покроя, хотя он и следил за ней
тщательно, начинала намекать на первые признаки жиз-
ненных неудач хозяина. Это был маленький и хрупкий муж-
чина с поредевшей шевелюрой. Держался он вполне уве-
ренно, а производил впечатление человека вечно насторо-
женного, как будто привыкшего к тому, что он получит от
ворот поворот. Его внешность выдавала, кем он был на
самом деле: существом скорее одаренным, чем заурядным,
но из-за неуверенности в себе терпящим в жизни неудачу
за неудачей.
Директор говорил:
— В вашей просьбе есть что-то необычное. В общем-то
мы уже три раза на этой неделе отказали подобным пре-
тендентам, молодым типам, поспорившим со своими при-
ятелями. Разрешая людям провести ночь в нашей «Пеще-
ре убийц», мы ничего не выигрываем, зато много теряем.
Если бы я позволил это кому-нибудь и этот кто-нибудь
потерял бы от страха голову, в каком бы положении я ока-
зался? Но поскольку вы журналист, это несколько меняет
дело.
Хьюсон улыбнулся:
— Я полагаю, вы хотите сказать, что журналистам не-
чего терять: я имею в виду голову?
— Нет, нет, ну что вы, — рассмеявшись, подхватил
директор. — Наоборот, в основном вас принимают за лю-
дей способных. В данном же случае мы кое-что даже выиг-
раем: бесплатную рекламу, которая принесет выгоду!
— Вот именно, — согласился Хьюсон, — посему, я на-
деюсь, мы договоримся.
Директор музея, все еще смеясь, воскликнул:
— О! Предвижу, что вы собираетесь мне сказать. Вы
хотите, чтобы вам заплатили вдвойне, не так ли? Расска-
зывали, что в Музее мадам Тюссо несколько лет назад яко-
бы заплатили сто фунтов стерлингов человеку, который
провел ночь в «Комнате ужасов». Вы, конечно, не думаете,
что мы делали или сделаем подобное предложение. А... как
называется ваша газета, господин Хьюсон?
— На сегодня я — независимый журналист, — при-
знался Хьюсон. — Мне платят за публикации в несколь-
359

ких газетах. Уверен, кстати, что мне удастся без всякого
труда опубликовать эту статью. Скорее всего, ее немед-
ленно примет «Морнинг Эко», поскольку тема сенсацион-
ная: «Ночь, проведенная с убийцами Мэринера». Да не най-
дется ни одной газеты, которая устояла бы при подобном
предложении.
Директор потер подбородок.
— Ну и как вы собираетесь преподнести это?
— Я напишу жестко, конечно, но с элементами юмора,
чтобы несколько смягчить тон.
Кивнув, директор протянул журналисту футляр с сига-
ретами.
— Ну что ж, господин Хьюсон, — заключил он бесе-
ду, — публикуйте свою статью в «Моргинг Эко», а купюра
в пять фунтов стерлингов будет вас ждать, и вы сможете
получить ее, когда у вас появится такое желание. Но прежде
должен вас предупредить, что испытание, которое вам пред-
стоит, отнюдь не безобидно. Мое желание — быть в вас
абсолютно уверенным, да, собственно, чтобы и вы сами в
себе уверились. Я бы ни за что не осмелился на такой эк-
сперимент. Все эти манекены я видел и одетыми, и разде-
тыми. Я знаю также все о способе их изготовления. Я могу
прогуливаться среди них, если меня кто-нибудь сопровож-
дает, и быть совершенно спокойным, словно манекены —
это кегли, но провести здесь ночь я совершенно не в со-
стоянии.
— Почему? — спросил Хьюсон.
— Не знаю. Не нахожу этому вразумительного объяс-
нения. Я не верю в привидения, а уж если б и верил, то
скорее ожидал бы их встретить там, где они когда-то со-
вершили преступление, или там, где покоится их прах, а
не в музее, в котором случайно собрали их восковые подо-
бия. Но у меня не хватило бы мужества просидеть рядом с
ними ночь, да еще знать, что глаза их неотрывно следят за
мной. В общем-то эти манекены скопированы с жутчай-
ших типов, самых омерзительных, каких только знало че-
ловечество, и публично я никогда не осмелился бы при-
знаться, что приходят поглазеть на них люди, движимые
не самыми благородными порывами. Сама атмосфера это-
го места неприятна. А если вас она волнует и вы к ней
чувствительны, то я предупреждаю вас об очень дурной
ночи, которую вам предстоит там провести.
360

Хьюсон знал это с той самой минуты, когда идея заро-
дилась в его голове. Он испытывал нечто болезненное, сто-
ило ему только подумать об этом, однако непринужденно
улыбнулся директору музея. У него на руках жена и дети.
А в последний месяц он пробавлялся заметками для отдела
хроники и снимал проценты со своих скромных сбереже-
ний, таявших на глазах. На этот раз удача улыбалась ему,
удача, которую он не смел упустить: стоимость необычной
статьи в «Морнинг Эко» плюс купюра в пять фунтов стер-
лингов. С такими деньгами хотя бы неделю он будет чув-
ствовать себя богатым. Или хоть две недели почувствует
себя свободным от денежных затруднений. Кроме того,
если вдруг репортаж окажется удачным, ему могут пред-
ложить постоянное место в газете.
— Жизнь нонконформистов и журналистов сурова, —
сказал он. — Ночь в вашей «Пещере убийц» будет отнюдь
не веселой, это явно не столь комфортабельное местечко,
как гостиничный номер. Но не думаю, что ваши восковые
персоны меня смутят.
— А вы не суеверны?
Хьюсон рассмеялся:
— Решительно нет.
— Но вы — человек пишущий, а значит, обладаете боль-
шим воображением.
— Заведующий отделом информации одной газеты, на
которую я работал, постоянно жаловался, что как раз во-
ображения-то мне не хватает. Голый факт мало значит в
нашей профессии, газеты не любят держать своих читате-
лей только на «хлебе и воде».
Директор улыбнулся и встал.
— Прекрасно, — сказал он. — Последние посетители,
кажется, ушли. Я сейчас распоряжусь, чтобы на манекены
не надевали их обычные чехлы, и предупрежу охрану, что
вы пробудете здесь до утра. А потом отведу вас вниз и
покажу помещение.
Он сказал несколько слов по телефону и повесил трубку.
— К сожалению, вынужден поставить вам одно усло-
вие — не курить. Сегодня после обеда в «Пещере убийц»
послышался крик: «Пожар! Горим!» Не знаю, кто поднял
тревогу, но она оказалась ложной. К счастью, было мало
народу, иначе не миновать бы паники. А теперь отправи-
лись, если вы готовы.
361

Хьюсон следовал за директором через несколько за-
лов, где служащие покрывали чем-то вроде саванов коро-
лей и королев Англии, генералов и знаменитых государ-
ственных деятелей прошлых и нынешних поколений, одним
словом, всех представителей человечества, репутация ко-
торых, дурная или добрая, дала им возможность на подоб-
ного рода бессмертие. Директор задержался лишь однаж-
ды, отдавая распоряжение служащему поставить кресло в
«Пещере убийц».
— Боюсь, это все, что мы в состоянии для вас сделать, —
сказал он Хьюсону. — Надеюсь, вы сможете немного по-
спать.
Он провел Хьюсона через какую-то дверцу и обогнал
его на лестнице, сложенной из камня, плохо освещенной,
производящей мрачное впечатление спуска в средневеко-
вую башню. В коридоре цокольного этажа уже стояли не-
которые кошмарные приспособления, предваряющие «Пе-
щеру убийц»: реликвии инквизиции, козлы из средневе-
кового замка, орудия пыток и другие свидетельства эпохи
жестокости. Коридор кончался «Пещерой убийц».
Она была неправильной формы, со сводчатым потол-
ком, тускло освещенная матовыми шарами, скрывающими
лампочки. Здесь преднамеренно подчеркивалась таинствен-
ность, вызывающая беспокойство, заставляющая говорить
вполголоса. Воздух был напоен запахами часовни, но не
той, где возносили молитвы Христу, а скорее той, где со-
вершались черные мессы.
Восковые фигуры убийц располагались на маленьких
пронумерованных постаментах. Знаменитости недавнего
времени стояли бок о бок с криминальными «звездами»
прошлого. Тертэл, убийца Вэйра, застыл неподвижно, слов-
но окаменевший. Оцепенел и Лефроф, несчастный малень-
кий сноб, который убивал, воображая себя вельможей.
Метрах в пяти от него восседала госпожа Томпсон, сексу-
ально озабоченная особа, которая была приговорена к смер-
ти через повешение. Чарльз Пис, единственный в этой
компании не пытавшийся даже скрыть свое истинное лицо
и свою причастность к преступному миру, дышал злобой и
жестокостью. Два недавних приобретения: Браун и Кен-
нади — высились между госпожой Дайер и Патриком Мэ-
хоном.
Директор останавливал Хьюсона перед некоторыми
именитыми личностями и произносил:
362

— Вот Крайпен, думаю, вы узнали его. Такое ничтож-
ное, незначительное существо, что трудно себе даже пред-
ставить подобного. Казалось, он и мухи не обидит. А вот
Армстронг. Вид бесхитростного славного деревенщины, не
так ли? А вот старина Вакье. Его ни с кем не спутаешь из-
за его бороды. Ну и, конечно, этот самый...
— Кто это? — прервал его тихим шепотом Хьюсон,
показывая пальцем на следующую восковую фигуру.
— О! Я как раз добирался до него, — сказал директор,
не повышая тона. — Подойдите и посмотрите на него хо-
рошенько. Это наша знаменитость. Он — единственный
из всех здешних представителей, который не был пове-
шен.
Манекен, которым заинтересовался Хьюсон, представ-
лял крошечного худенького человечка, ростом не выше
метра пятидесяти пяти сантиметров. Усы, тоже из воска,
огромные очки и пальто в виде накидки. Прямо-таки паро-
дия на француза, каких часто можно увидеть на лондонс-
кой сцене. Хьюсон не смог бы объяснить, почему это крот-
кое лицо показалось ему столь отвратительным. Он
отступил на шаг и, несмотря на присутствие директора,
сделал над собой усилие, чтобы снова взглянуть на эту
восковую личность.
— А кто он?
— Это — доктор Бурдэтт.
Хоюсон неуверенно покачал головой.
— Мне кажется, я слышал это имя, но не помню, при
каких обстоятельствах.
— Вы бы скорее вспомнили, будь вы французом, —
ответил директор. — Долгие месяцы он наводил страх на
весь Париж. Днем он лечил больных, а ночью во время
припадков перерезал им горло. Он убивал только из удо-
вольствия, причем всегда одним способом: бритвой. Со-
вершив последнее преступление, он оставил улику, кото-
рая и позволила полиции напасть на его след. Одна улика
вывела на другую, и вскоре полиции стало ясно, что она
обнаружила парижского Джека-Потрошителя. С такой
массой неопровержимых доказательств преступника по-
лагалось отправить либо в психушку, либо на эшафот.
Однако в тот момент наш друг повел себя более умно,
чем полиция. Когда он понял, что ему расставлена ловуш-
ка, он таинственно исчез, и с тех пор все полиции мира
тщательно ищут его. Должно быть, он покончил с собой,
363

но ему удалось это сделать так, что труп не обнаружили
нигде. Пара преступлений подобного рода была соверше-
на уже после его исчезновения. Но и это не мешает счи-
тать его мертвым почти наверняка, эксперты полагают, что
новые убийства — дело рук имитатора. Любопытно, не так
ли, что знаменитые убийцы всегда имеют подражателей?
Хьюсон содрогнулся и переступил с ноги на ногу.
— Не нравится мне этот тип, — проворчал он. — По-
глядите-ка на его глаза!
— Да, данный экспонат — истинное произведение ис-
кусства. Такое впечатление, что его глаза вас пожирают.
Вглядитесь! Он удивительно реалистичен, ведь Бурдэтт
занимался гипнозом, он гипнотизировал свою жертву. Если
бы он действовал иначе, то невольно напрашивается воп-
рос, как такой крошечный человек мог справиться с по-
добной кошмарной работенкой. На его жертвах ни разу
не обнаружили следов борьбы.
— У меня впечатление, что он шевелится, — заметил
Хьюсон с дрожью в голосе.
Директор улыбнулся.
— А к концу ночи, боюсь, у вас будет еще больше зри-
тельных иллюзий. Но на ключ вас здесь не закроют, вы
сможете подняться этажом выше, когда почувствуете, что
с вас хватит. В верхнем помещении есть сторожа. Таким
образом, у вас есть компания. Не беспокойтесь, если ус-
лышите шаги. Сожалею, что не смогу прибавить света,
поскольку и так зажжены все лампы. И по совершенно
понятным причинам нам бы хотелось, чтобы это помеще-
ние имело возможно более мрачный вид. А теперь, я ду-
маю, самое время вернуться в мой кабинет и выпить хоро-
шую порцию виски, прежде чем вы приступите к своему
бдению.
Ночной сторож, принесший кресло Хьюсону, был до-
вольно забавен.
— Вам куда его поставить? — спросил он, усмехаясь. —
Здесь, чтобы вы могли поболтать с Крайпером, когда ус-
танете, ведь надоест же вам сидеть без движения? А мо-
жет, тут, возле старой тетушки Дайер, которая смотрит
так нежно, что трудно не ответить ей нежностью? Скажи-
те, где?
Хьюсон улыбнулся. Болтливость этого человека развлек-
ла его, изменила атмосферу этого места и превратила его
в обычную комнату.
364

— Я сам устроюсь. Посмотрю, где сильней сквозняк...
— А здесь его просто нет. Ну ладно, спокойной ночи,
мистер. Если я вам понадоблюсь, я — наверху. Не подпус-
кайте их к себе и не давайте им дотрагиваться до вашей
шеи своими холодными и липкими руками. Довольствуй-
тесь взглядами на госпожу Дайер. Мне кажется, она в вас
влюбилась.
Хьюсон расхохотался и тоже пожелал сторожу спокой-
ной ночи. Все оказалось намного проще, чем он себе пред-
ставлял. Он начал двигать кресло на колесиках и поставил
его в самый центр прохода, специально повернув спинкой
к доктору Бурдэтту. Совершенно по непонятной причине
доктор Бурдэтт нравился ему значительно меньше, чем вся
остальная компания. С легким сердцем он установил крес-
ло в самом центре, но когда где-то наверху над ним стихли
шаги сторожа, он понял, что предстоящее ему испытание
не из легких.
Ровный свет озарял вереницу восковых фигур, таких
же таинственных, как и живые человеческие существа. А
тишина казалась нереальной, почти отвратительной, ужа-
сающей. Чего Хьюсону не хватало, так это дыхания, шур-
шания одежды, того тысячи и одного оттенка шума, кото-
рые наполняют даже те мгновения, когда самая глубокая
тишина обрушивается на толпу. И воздух был такой за-
стоявшийся, словно вода на дне пруда. В комнате не чув-
ствовалось ни малейшего дуновения, даже такого, чтобы
заставить шевельнуться занавеску, вздрогнуть штору или
затрепетать тень. Его собственная тень, которая вдруг мельк-
нула, потому что он пошевелил ногой, была единственной,
напомнившей ему о движении. «Вот так должно быть на
дне моря», — подумал он и задался мыслью, как бы ему
включить эту фразу в свою завтрашнюю статью.
Он вел себя мужественно с манекенами. В конце кон-
цов, ведь это просто восковые болваны. И до тех пор, пока
эта мысль доминировала над всем остальным, все шло нор-
мально. Однако, какой бы ободряющей она ни была, она
не надолго удерживала его от того чувства дурноты, кото-
рая появилась под пристальным взглядом доктора Бурдэт-
та, смотревшего — а он это точно знал! — ему в затылок.
Глаза этой восковой фигуры неотступно преследовали,
терзали его, и его мучило желание обернуться.
— Ну, вот, — сказал он себе, — я начинаю нервничать.
Если я сейчас обернусь, чтобы посмотреть на этого выря-
женного типа, это значит, я позволил себе испугаться.
365

А потом пронеслась другая мысль:
— Именно потому, что ты боишься, ты не смеешь по-
смотреть на него.
Оба голоса, казалось, ссорились между собой втихо-
молку минуту-две, и наконец Хьюсон повернулся вместе с
креслом. И посмотрел на то, что было у него за спиной.
Среди многочисленных манекенов, населявших комна-
ту, одеревенелых и лишенных естества, фигура отврати-
тельно крошечного доктора отличалась своей значитель-
ностью, может быть потому, что свет падал прямо на его
лицо. Видимость мягкой кожи, которую мастеровитый тво-
рец сумел придать воску, заставила Хьюсона вздрогнуть.
Глаза его встретились на секунду с глазами доктора, на
секунду, которая показалась ему вечностью, а потом ему
удалось отвести взгляд.
— Но это такая же восковая имитация, похожая на
остальных, — прошептал Хьюсон. — Вы все здесь воско-
вые фигуры!
Да, это так, они были всего лишь восковыми фигура-
ми, но восковые фигуры не двигаются. Не отметив ни ма-
лейшего движения, он все-таки подозревал, что за те не-
сколько секунд, на которые он отвернулся, чтобы посмот-
реть назад, произошло легкое, едва заметное изменение в
группе манекенов, расположенной перед его креслом. На-
пример, Крайпен повернулся на один градус влево. «Или,
может быть, — подумал Хьюсон, — я поставил кресло не
совсем на то место». Один из двух — Филд или Грей —
точно двинул руками. Хьюсон на мгновение задержал ды-
хание, потом глубоко вздохнул, чтобы вновь вернуть все
свое мужество, как человек, который собирается поднять
с пола штангу. Он еще раз вспомнил слова заведующего
отделом информации и с горечью рассмеялся:
— И они считают, что мне не хватало воображения!
Он вытащил из кармана блокнот и стал быстро запи-
сывать:
«Мертвая тишина и тревожная неподвижность мане-
кенов. Впечатление, будто находишься на дне моря. Гип-
нотизирующие глаза доктора Бурдэтта. Как только пере-
стаешь наблюдать, кажется, что фигуры двигаются».
Он резко захлопнул блокнот и быстро взглянул напра-
во через плечо. Никакого движения; но какое-то шестое
чувство подсказало ему, что нечто задвигалось. Он бросил
366

взгляд на Лефроя, который продолжал идиотски улыбать-
ся, как бы говоря: «Это не я!».
Естественно, это был не он, да и никто из них: это были
его собственные нервы. Но неужто речь шла о простой
галлюцинации? И неужели Крайпен не сделал никакого
жеста в какой-то неуловимый миг, пока его внимание от-
влеклось на что-то другое? Но доверять этому маленькому
человечку, Бурдэтту, было совершенно невозможно. Как
только вы перестаете наблюдать за ним, он меняет поло-
жение. И остальные поступают точно так же. Он привстал
с кресла. Так больше не могло продолжаться. Сейчас он
уйдет отсюда. Ему уже не хотелось провести ночь с воско-
выми фигурами, которые, как только он отводил взгляд,
начинали шевелиться.
Хьюсон опять сел. Только что он продемонстрировал
свою трусость, что было полным абсурдом. Ведь это же
восковые отливки, и двигаться они не могли. Именно этой
мысли и надо держаться, и тогда, без сомнения, все будет
отлично. Но откуда это молчаливое беспокойство вокруг
него? Что-то неуловимое витало в воздухе. Что-то такое,
что в общем-то и не нарушало тишины, но, с другой сторо-
ны, куда бы он ни обращал взор, оставалось вне поля его
зрения.
Снова он резко повернулся и встретил взгляд доктора
Бурдэтта, мягкий и одновременно зловещий. Потом нео-
жиданно откинул голову назад и оказался лицом к лицу с
Крайпеном. А! На сей раз он почти поймал его с полич-
ным. «Осторожно, старина Крайпен, да и все остальные
тоже! Как только увижу, что кто-то из вас зашевелился, —
разрежу на тысячу кусочков. Вы меня слышите?»
В душе он понимал, что лучше бы ему отсюда убрать-
ся. Он получил достаточно подробностей, чтобы написать
свою статью. Да не одну, а целых десять статей. Ну, так
почему бы не уйти? А «Морнинг Эко» и не узнает, сколь-
ко он тут пробыл, а редактор вообще над ним посмеется, в
том случае, конечно, если рассказ получится удачным. Да,
но ночной сторож может его выдать. И директор музея,
кто его знает, не посмеется ли над ним в открытую, над
ним и над банкнотой в пять фунтов стерлингов, которая
ему так нужна. Он спросил себя, спит ли Роза или еще не
легла. Думает ли о нем? Ну и хохотать же она будет, когда
он расскажет о том, что здесь навоображал...
367

Ну все, на сей раз это уже слишком! Восковые фигуры
не только двигались, но и дышали. Это нестерпимо! Но
ведь кто-то действительно дышал, если только не сам Хью-
сон. Он застыл, прислушиваясь, и сдерживал дыхание
сколько мог, пока не прорвался глубоким вздохом. Ну ко-
нечно же это его собственное дыхание, если только... Если
только здесь не догадались, что он прислушивается, и тоже
не задержали дыхание. Хьюсон резко повернул голову и
оглядел все вокруг. Отовсюду на него смотрели восковые
лица без всякого выражения, а он-то воображал, что за
какую-то долю секунды едва не пропустил движение руки
или ноги, дрожь губ, помаргивание ресниц, словом, свиде-
тельство присутствия человеческого разума. Впечатление
было как от целого класса невыносимых учеников, кото-
рое только того и ждут, чтобы учитель отвернулся к доске,
а они примутся двигаться и шептаться и, как только он,
учитель, повернется к ним, вновь станут благоразумными
и примерными.
Нет, как больше продолжаться не может. Решительно
не может. Надо, чтобы его мысль ухватилась за что-нибудь
постороннее, непосредственно связанное с повседневной
жизнью. Ну, например, с освещением лондонских улиц.
Или вот: жил-был Раймонд Хьюсон, несостоявшийся жур-
налист, неудачник, человек, который жил, дышал, а эти
болваны, стоявшие вокруг него, были всего лишь манеке-
нами. А следовательно, они не могут ни двигаться, ни раз-
говаривать. Ну и что из того, что они ростом с подлинных
убийц? Их туловища сделаны из воска и опилок. Да и здесь-
то они выставлены на потребу зрителям с извращенным
вкусом. Ну слова богу — теперь лучше! Да, кстати, что
это за смешная история, которую ему кто-то вчера рас-
сказал...
Он вспомнил только часть ее, так как пристальный
взгляд доктора Бурдэтта как бы бросал ему настойчивый
вызов и в конечном счете заставил его обернуться.
Хьюсон полуобернулся, а потом повернулся и полнос-
тью, вместе с креслом. Теперь он был напротив человека
со взглядом гипнотизера. Глаза журналиста расширились,
а губы, сложившиеся сначала в гримасу ужаса, раздвину-
лись, как бы в желании укусить. И тогда он заговорил, и
голос его разбудил зловещее эхо.
— Ты пошевелился, дьявол тебя побери, — закричал
Хьюсон. — Да, ты пошевелился, я уверен в этом, я видел.
368

А потом он застыл в кресле и больше не двигался. Он
смотрел прямо перед собой, словно человек, найденный
замерзшим во льдах Арктики.
Жесты доктора Бурдэтта были медлительны и разме-
ренны. Он спустился с постамента с такой же осторожно-
стью, с какой дама сходит с подножки автобуса. Подиум,
на котором стояли скульптуры, был сантиметрах в шести-
десяти от пола, и поверх него тянулся огораживающий его
красный бархатный шнур. Доктор Бурдэтт приподнял шнур
и прошел под ним, как под аркой. Спустил ногу на пол и
сел на край подиума, как раз напротив Хьюсона. А потом,
сделав едва заметное движение головой, сказал на безуп-
речном английском, в котором угадывался мягкий иност-
ранный акцент:
— Добрый вечер! До тех пор, пока я не услышал разго-
вор между почтенным директором этого заведения и вами,
я и не подозревал, что мне представится возможность об-
завестись собеседником на эту ночь. Вы не можете ни дви-
гаться, ни говорить без моего соизволения, зато вы пре-
красно меня слышите. Что-то мне подсказывает, что вы...
Ну, как бы это выразиться? Нервничаете. Мой дорогой
сэр, я хочу, чтобы у вас не было никаких иллюзий. Я не
похож ни на одно из этих презренных изваяний. Нет. Я —
доктор Бурдэтт, собственной персоной.
Он остановился, откашлялся и подвигал ногами.
— Извините, но я несколько одеревенел. Позвольте кое-
что объяснить. В силу обстоятельств, не нужды вам их опи-
сывать, для меня крайне желательно стало жить в Англии.
Как-то вечером я находился рядом с этим зданием и вдруг
наткнулся на полицейского, который рассматривал меня с
явным любопытством. Думаю, он намеревался последовать
за мной, а может быть, и задать мне несколько нескром-
ных вопросов. Поэтому я смешался с толпой и вошел сюда.
Заплатив еще дополнительную сумму, я получил право
проникнуть в комнату, в которой мы с вами и встрети-
лись. Внезапное вдохновение открыло мне возможность
избегнуть преследования. Я закричал: «Пожар!» — и, ког-
да все эти идиоты бросились к лестнице, я снял с фигуры,
изображавшей меня, пальто-накидку, набросил его на себя,
спрятал свой манекен под подиум и поднялся на поста-
мент на его место.
Признаюсь, вечер этот был для меня изнурительным,
но, к счастью, смотрят на нас недолго, а посему время от
369

времени я могу перевести дыхание и сделать незаметное
движение. Один мальчуган закричал было, что видел, как
я пошевельнулся. Родители пообещали ему, вернувшись
домой, дать хорошую взбучку и оставить без сладкого. Я
надеюсь, что обещание свое они не выполнили.
Описание моей персоны, которое сделал директор, было
предвзятым, но, в целом, достаточно верным. Итак, я не
умер. Но думаю, что будет лучше, если мир поверит в мою
кончину. Рассказ о «мании», которой я был подвержен в
течение долгих лет, был точен, но не слишком тонко объяс-
нял ее причину. Мир делится на коллекционеров и некол-
лекционеров. Мы не будем сейчас заниматься неколлек-
ционерами. Коллекционеры же собирают всякие штучки-
дрючки, начиная от денег и кончая пачками из-под сигарет,
бабочками и спичками... Все зависит от личного вкуса. Что
касается меня, то я коллекционирую человеческие глотки.
Бурдэтт прервал монолог и принялся рассматривать
шею Хьюсона с интересом, смешанным с отвращением.
— Я благодарен судьбе, которая свела нас этой ночью, —
продолжал он, — и мне грешно было бы жаловаться. Из
соображений личной безопасности моя активность была
несколько снижена в последние годы, и я рад случаю, ко-
торый мне представился, чтобы удовлетворить мой доволь-
но необычный каприз. Да, но шея у вас слишком тощая,
сэр, если позволите сделать вам это субъективное замеча-
ние. Сам-то я никогда бы вас не выбрал. Я люблю людей с
мясистыми шеями... С толстыми, красными шеями...
Он порылся во внутреннем кармане, вытащил какой-
то предмет, который потрогал своим влажным указатель-
ным пальцем, а потом принялся спокойно перекладывать
из правой руки в левую.
— Это — французская бритва, — заметил он как мож-
но естественнее. — В Англии ими пользуются не так час-
то, как во Франции, но, может быть, вам такие встреча-
лись. Точат их о дерево. Обратите внимание, как остро
лезвие этой бритвы. Они режут не очень глубоко, но имен-
но так, как надо. Через мгновение вы сами сможете в этом
убедиться. Сейчас я задам вам учтивый вопрос, который
обычно задают все хорошо воспитанные цирюльники: эта
бритва подходит вам, сэр?
Он встал. Это было незначительное, но угрожающее
движение. Он подошел к Хьюсону гибкой и бесшумной
походкой, будто пантера, крадущаяся в джунглях.
370

— Будьте любезны, приподнимите, пожалуйста, подбо-
родок. Спасибо. Еще чуть-чуть. Еще немножко. Вот так!
Прекрасно! Благодарю! Спасибо сэр... А... Спасибо...
В другом конце комнаты, в потолке, был большой вит-
раж матового стекла, и днем сверху сюда проникали сла-
бые лучи света. С восходом солнца эти лучи смешивались
с рассеянным электрическим светом, и это добавляло еще
больше ужаса той картине, которая открывалась взору.
Восковые фигуры по-прежнему стояли на своих мес-
тах в ожидании восхищения или хулы посетителей, робко
бродящих среди них... В центральном проходе сидел Хью-
сон, откинувшийся на спинку кресла. Подбородок его был
приподнят, словно он собирался бриться, и, хотя на шее
его не было ни одной царапины, он был холоден и мертв.
Его газетное начальство было неправо, не веря в силу его
воображения.
Доктор Бурдэтт спокойно высился на своем постамен-
те, наблюдая за умершим. Он не шевелился, поскольку был
не способен сделать ни малейшего движения; в конечном
счете, он был всего лишь восковой фигурой...
Печатается по изданию: The Abominable Stories. — L.,
1968.
ОдерЖимые дьяволом
Бесы с рогами, бесы без рогов,
Бесы унылые, бесы игривые,
Гладкокожие и волосатые
Дьяволы, дьяволицы и бесенята...
Из средневековой мистерии
После появления на экране знаменитого ныне фильма
«Экзорцист» слова «одержимость» и «экзорцизм» долгое
время не сходили с уст множества людей. Фильм произвел
столь глубокое впечатление не только благодаря самой
теме— обращению к сверхъестественным явлениям, из-
вечно вызывающим страх, и не только благодаря действи-
тельно леденящему ужасу, охватывающему зрителя в не-
которые моменты. Больше всего поражает удивительный
дух реальности, исходящий от экрана, когда мы видим одер-
371

жимую дьяволом девочку и устрашающие результаты эк-
зорцизма.
В Ветхом завете об одержимости дьяволом говорится
лишь однажды. В книгах Нового завета приведено доволь-
но много описаний несчастных, мучимых вселившимися в
них нечистыми духами, а Христос выступает в роли изго-
нителя бесов: «Когда же вышел он на берег, встретил Его
один человек из города, одержимый бесами с давнего вре-
мени, и в одежду не одевавшийся, и живший не в доме, а
в гробах. Он, увидев Иисуса, вскричал, пал перед Ним и
громким голосом сказал: что Тебе до меня, Иисус, Сын
Бога Всевышнего? Умоляю Тебя, не мучь меня. Ибо Иисус
повелел нечистому духу выйти из сего человека, потому
что он долгое время мучил его, так что его связывали це-
пями и узами, сберегая его; но он разрывал узы и был
гоним бесом в пустыни. Иисус спросил его: как тебе имя?
Он сказал: легион, — потому что много бесов вошло в него.
И они просили Иисуса, чтобы не повелел им идти в без-
дну. Тут же на горе паслось большое стадо свиней; и бесы
просили Его, чтобы позволил им войти в них. Он позволил
им. Бесы, выйдя из человека, вошли в свиней, и бросилось
стадо с крутизны в озеро и потонуло».
А вот слова д-ра Мартина Израэля, который занимает-
ся экзорцизмом в наши дни. «Человек может быть одер-
жим духом близкого родственника или друга, почему-либо
не нашедшим успокоения после смерти. Все одержимые
проявляют симптомы тяжелого душевного недуга, почти
неотличимые от проявлений шизофрении, сильной депрес-
сии или маниакально-депрессивного психоза. Особенно
характерно для таких людей маниакальное чувство вины.
Я в своей жизни ни разу не видел других проявлений одер-
жимости, но вполне допускаю мысль, что в крайне редких
случаях человек может стать жертвой куда более мощных
злых сил. Если бы мне довелось столкнуться с подобным
случаем, я не рискнул бы взяться за него сам, а призвал
бы на помощь других служителей церкви».
Вероятно, именно из-за того, что симптомы одержимо-
сти и психических болезней так сходны, во времена ран-
него христианства и в средние века одержимых бесами
было гораздо больше, чем в более просвещенные времена.
В 251 году папа Корнелий назначал официального изгони-
теля бесов в каждую из подвластных ему областей. Ско-
рее всего, большинство людей, проходивших обряд изгна-
ния дьявола, не были истинно одержимыми, а страдали от
372

какого-либо более «земного» душевного расстройства. Тем
не менее в XX веке в Англии епископ д-р Мервин Стоквуд
также назначает другого епископа официальным экзорци-
стом. Однако отношение официальной церкви к одержи-
мости и экзорцизму претерпело существенные изменения.
Специальная комиссия, возглавляемая д-ром Робертом
Мортимером, епископом Эксетерским, пришла к выводу о
необходимости тщательного разделения случаев истинной
и ложной одержимости. «Ни один сеанс изгнания злого
духа не должен проводиться без предварительной меди-
цинской и психологической экспертизы в силу его край-
ней опасности для сознания человека».
Словно в подтверждение этих слов два года спустя в
Йоркшире один из участников массовой ночной церемо-
нии изгнания нечистой силы, совершаемой викарием и
методистским священником, наутро зверски убил свою
жену. По утверждению священника, во время церемонии
было изгнано около пятидесяти злых духов. По-видимому,
удалось изгнать не всех, а, скорее всего, рассудок будуще-
го убийцы просто не выдержал напряжения и драматизма
обряда.
Тем не менее та же комиссия считает, что в последние
десятилетия силы зла все больше активизируются. «Се-
годня в странах Запада массовый отход от христианского
вероучения, ослабление морали и нравственности, страх
перед будущим вместе с растущим влечением к оккуль-
тизму и черной магии ведут к тому, что человек теряет
защиту от злых сил, а иногда и сам навлекает их на себя».
Поэтому возникает очевидная и неотложная потребность
реставрации практики экзорцизма и его надлежащего ме-
ста в жизни общества. Очевидно также и то, что в случае
недостаточной компетентности человека, совершающего
обряд изгнания, существует вероятность чудовищной опас-
ности как для пациента, так и для него самого. Ощущение
нечеловеческого ужаса и страдания могут оказаться на-
столько сильными, а эмоции пациента и экзорциста так
тесно переплестись, что сознание обоих начнет неудер-
жимо и необратимо распадаться. Итогом деятельности ко-
миссии было решение о создании центра по обучению
будущих экзорцистов.
Существует множество примеров воображаемого на-
падения или вселения дьявола, но есть также вполне со-
временные, хорошо документированные и повергающие в
ужас случаи непонятных изменений личности человека,
373

необъяснимые с точки зрения традиционной психиатрии,
например внезапное приобретение сверхъестественных
способностей, которыми жертва ранее не обладала. Клас-
сические, описанные теологами признаки вселения дьяво-
ла — неожиданные и катастрофические изменения чело-
века в физическом, интеллектуальном и поведенческом
смысле. Чаще всего упоминаются неестественная физи-
ческая сила, приступы конвульсий и кататонии, судороги,
помрачение рассудка, нечувствительность к боли и изме-
ненный до неузнаваемости, «нечеловеческий» голос. Это-
му, как правило, способствуют предзнание, ясновидение и
другие оккультные способности, телепатия и телекинез,
понимание незнакомых языков. Жертва злой силы прояв-
ляет сильнейшую реакцию страха на священнослужите-
лей, слова молитвы и предметы церковного обихода, со-
дрогается в ужасе, услышав имя Христа, богохульствует и
изрыгает проклятия.
Одно из наиболее впечатляющих описаний одержимо-
сти приведено в книге Э. Тайлора «Примитивные культу-
ры», изданной в Лондоне в 1871 году.
«Невидимая таинственная сила бросает беспомощную
жертву на землю, заставляет ее тело биться и корчиться в
конвульсиях. Одержимый кидается на стоящих рядом лю-
дей с силой и яростью дикого зверя, лицо его искажено
ужасной гримасой, жесты неистовы. Голос, не только не
похожий на его собственный, но вообще не имеющий ни-
чего общего с голосом человеческого существа, выкрики-
вает бессвязные ругательства или с поразительным крас-
норечием, неизмеримо превосходящим скромные способ-
ности жертвы, изрекает немыслимые пророчества и
чудовищные предсказания. У всех присутствующих и даже
у самого одержимого создается полное впечатление, что
человек полностью находится во власти другого, не-
человеческого существа и является послушным его воле
орудием. Наконец, нечистый дух оставляет измученное тело
и разум посредника и исчезает так же внезапно, как по-
явился».
Римско-католическая церковь в отличие от англиканс-
кой сохранила более консервативные взгляды на явление
одержимости человека бесом и сохранила в почти полной
неприкосновенности обряд экзорцизма, окончательно
сформировавшийся к 1619 году и называемый «Rituale
Romanum». Каноническое описание ритуала — это нео-
374

быкновенно интересный и во многих отношениях полез-
ный документ, ни в коем случае не представляющий со-
бой простой набор вышедших из употребления заклина-
ний и молитв. Он состоит из 21 пункта, каждый из которых
строго регламентирует действия и слова духовного лица,
изгоняющего нечистого духа. Хотя некоторые моменты
обряда кажутся современному читателю весьма анахрони-
стичными и наивными, чрезвычайно привлекательны «де-
ловитость» и отсутствие в обряде излишней экзальтации и
истерических моментов.
Многие служители церкви придерживаются мнения, что
сеанс экзорцизма может давать положительные результа-
ты и в случае ложной одержимости. Преподобный Р. Мор-
тимер утверждает: «Психические расстройства такого рода
встречаются очень часто, и ритуал изгнания способствует
успокоению души страждущего». Он тем не менее твердо
убежден в объективном существовании злых сил вне че-
ловеческого сознания. Контакты с ними могут происхо-
дить в самых разнообразных формах. В качестве примера
он приводит свидетельство молодой женщины, описываю-
щей свои необычные ощущения, которые исчезли навсег-
да после нескольких сеансов изгнания злого духа.
«Ледяное молчание, казалось, наполнило комнату. По-
том я почувствовала как бы сильный удар ветра в солнеч-
ное сплетение, и одновременно с этим стул в углу комна-
ты как будто сошел с ума: он, конечно, не совсем танцевал,
но, несомненно, двигался. Холод исчез так же внезапно,
как появился, затем снова вернулся, но как-то по-иному.
Теперь в комнате возникла атмосфера вопроса, а не мол-
чания. Потом холод прошел по дому и исчез навсегда. Хо-
лод этот невозможно описать, он не такой, как от снега
или холодного ветра. Это скорее лишенное температуры
присутствие чего-то или кого-то, овладевающего абстракт-
ной частью тебя».
По мнению отца Джона Ричардса, ложная одержимость
не менее опасна, чем истинная, и точно так же требует
неотложного и компетентного вмешательства духовного
лица, причем результаты подчас вызывают недоумение и
замешательство психиатров и психологов.
Психиатр, попросивший англиканского священника
произвести обряд экзорцизма над своей пациенткой, стра-
давшей тяжелой формой шизофрении, позднее рассказы-
вал: «Все испробованные методы лечения шизофрении не
375

давали ни малейших результатов. Пациентка была твердо
убеждена в том, что она одержима дьяволом. В то время я
полностью отрицал все традиционные религиозные пред-
ставления, и сама мысль о моем участии в смехотворном
представлении — „изгнании дьявола" — вызвала во мне
протест. Отказавшись присутствовать при обряде, я при-
вел в негодование священника, который воскликнул: „Ва-
ша профессия и ваши учителя дали вам право связывать и
освобождать. Вот перед вами женщина, которая связана,
освободите же ее!" Когда священник приказал нечистому
духу именем Господа покинуть тело женщины, они издала
страшный крик: „Оставьте меня!" Прямо как в Библии.
Потом она ничего из этого не могла вспомнить».
Первая попытка «научного» подхода к явлению одер-
жимости была предпринята в конце прошлого века немец-
ким иезуитом Родольфом Родвиком. Он вел подробную
регистрацию случаев одержимости и пытался сопоставить
традиционный подход к этому явлению в духе «Rituale
Romanum» с современными научными концепциями от
медицинских до парапсихологических.
В 1865 году в немецком городе Илфурте произошло
загадочное событие, ужасающие подробности которого
изложены в отчете отца Родвика. Жертвами дьявола стали
два брата, Теобальд и Йозеф, десяти и восьми лет от роду.
В течение четырех лет они почти не покидали постели.
Два-три раза в день они вдруг вставали на голову или так
скручивали ноги, что их невозможно было расплести ни-
какими усилиями до тех пор, «пока дьяволу не станови-
лось угодно оставить в покое свои жертвы». Иногда дети
начинали рисовать на стене дьявольские лики, с которыми
потом разговаривали и играли. Предметы, с которыми они
соприкасались, поднимались в воздух и двигались по ком-
нате: «После того как мальчика посадили на стул, стул вдруг
поднялся в воздух, а потом опустился на землю так резко,
что ребенок отлетел в другой угол комнаты. Даже мать,
севшую на кровать сына, неведомая сила по воздуху пере-
несла к двери, не причинив ей, однако, никаких телесных
повреждений». Мальчики иногда обрастали перьями, из-
дававшими отвратительный запах, изо рта у них шла пена.
Даже во сне они не выносили присутствия в комнате мо-
литвенника. Появление священника или просто глубоко
верующего человека заставляло их в ужасе залезать под
кровать и даже выпрыгивать из окна, а присутствие чело-
376

века, известного своими грехами, приводило в восторг. Во
время редких прогулок Теобальд и Йозеф карабкались на
деревья с ловкостью и проворством дикой кошки и могли
садиться на самые тонкие ветви, не падая на землю. После
обряда изгнания дети перестали узнавать мать, бились в
судорогах так, что их приходилось привязывать к кровати,
вдруг начинали произносить странные фразы на француз-
ском, испанском и латыни, языках, которых они никогда
не слышали, или, наоборот, погружались в мертвое молча-
ние. После трех дней молчания сиделка, находившаяся в ком-
нате Теобальда, услышала нечеловеческий голос, похожий
на «мычание теленка»: «Я здесь и я в ярости!» — «Кто ты?» —
спросила сиделка. «Я Князь Тьмы», — ответил голос.
История мальчиков из Илфурта — классический при-
мер истинной одержимости, и, разумеется, у представите-
лей церкви, включая и* самого отца Родвика, не возникало
на этот счет никаких сомнений. Его задачей было выяс-
нить, можно ли считать несчастных детей истинно одер-
жимыми с точки зрения современных научных представ-
лений и возможны ли другие, более «научные» объяснения
их странного недуга. Он пришел к выводу, который, веро-
ятно, приходит в голову любому человеку: даже если от-
бросить наиболее невероятные и устрашающие детали,
совокупность всех симптомов не поддается объяснению с
помощью таких терминов, как «шизофрения», «негатив-
ная реакция на окружающую среду», «эпилепсия», «теле-
патия» и т. д.
С тех пор прошло немало времени, множество случаев
одержимости было официально зарегистрировано и под-
тверждено свидетельскими показаниями, одержимых изу-
чали психиатры, психологи и парапсихологи. Но до сих
пор в некоторых случаях только вмешательство экзорцис-
та способно вернуть человека к нормальной жизни.
В 1928 году член ордена капуцинов преподобный Тео-
филиус Резингер убедил церковные власти разрешить ему
произвести изгнание нечистого духа из сорокадвухлетней
женщины, набожной христианки, известной своим благо-
честием и праведной жизнью. С некоторых пор на пере-
стала ходить в церковь и появляться на улице. По ее соб-
ственным словам, дьявол запретил ей молиться и посещать
церковь, она не могла испытывать высоких религиозных
чувств, ее мучили непристойные видения и желания. Отец
Резингер перевез одержимую в женский монастырь, при-
377

чем в машине она билась в судорогах, пыталась открыть
дверь и выпрыгнуть на полном ходу. Процедура изгнания
заняла 23 дня, в течение которых экзорцист неустанно
молился и соблюдал строжайший пост, чтобы укрепить
свою душу для борьбы с дьяволом. При первых же словах
молитвы женщина, привязанная к постели, с легкостью
разорвала путы и повисла на дверях храма, несмотря на
все усилия нескольких сиделок и крепких мужчин удер-
жать ее. Раздался страшный крик: то сливаясь в немысли-
мую какофонию, то по отдельности звучали голоса истяза-
емых женщин, рычание льва, вопли гиены, рев быка. Далее
в течение нескольких дней продолжался диалог экзорцис-
та с нечистым духом, говорившим мужским голосом. Этот
разговор, скорее напоминавший то ожесточенный спор,
то богословский диспут, слышали присутствующие много-
численные свидетели, он даже был запротоколирован.
Столь же хорошо документированный и имеющий мно-
гочисленных свидетелей случай одержимости четырнад-
цатилетнего мальчика зарегистрирован в 1940 году в Ва-
шингтоне. Первыми признаками загадочного явления были
громкие скрежещущие звуки, которые исходили, казалось,
от стен и дверей дома. Ни крыс, ни мышей в доме не на-
шли, а звуки стали чаще и громче и были явно связаны с
присутствием в доме Дугласа (так звали сына хозяина).
Спустя некоторое время были обнаружены классические
проявления полтергейста: перелетающая с места на место
посуда, шаги в холле, двигающаяся мебель. Кровать, на
которой спал Дуглас, начинала вибрировать и сотрясаться.
Испуганные родители сообщили о происходящем пастору
приходской церкви, который пригласил Дугласа к себе
домой на несколько дней и позднее докладывал на заседа-
нии парапсихологического общества: «Я уложил мальчика
на соседней кровати, и через десять минут после того как
он заснул, кровать начала сильно дрожать, раздались скре-
жещущие звуки. Я осторожно переложил спящего в мас-
сивное кресло. Вскоре оно поднялось над полом на три
дюйма и стало двигаться к стене, потом перевернулось и
сбросило мальчика на пол». После безуспешного лечения
в психиатрической клинике Джорджтауна Дугласа пере-
дали иезуитам. Изгнание бесов продолжалось два с поло-
виной месяца. Когда наконец священник приказал дьяво-
лу покинуть тело мальчика, Дуглас продемонстрировал
вполне традиционную реакцию: упал на землю в приступе
378

ярости, высоким скрипучим голосом он быстро заговорил
на латыни (незнакомом ему языке), разразившись градом
проклятий, отрекаясь от церкви и от Бога. Ритуал повторя-
ли много раз до мая 1940 года, пока к Дугласу наконец не
вернулся рассудок и нормальный голос и мебель в его при-
сутствии не перестала двигаться. С этого момента он вер-
нулся к обычной жизни и ничего подобного с ним никогда
больше не происходило.
В «Новой католической энциклопедии» об одержимос-
ти говорится следующее: «Психиатрия доказала, что дея-
тельностью подсознания можно объяснить многие, если
не все ненормальные проявления человеческой активнос-
ти, которые предыдущие поколения приписывали вмеша-
тельству дьявола. Несомненно, наши знания психиатрии,
парапсихологии, телепатии и экстрасенсорного восприя-
тия углубляются. Но о явлении одержимости мы знаем
крайне мало, и все объяснения его с позиций современ-
ной науки выглядят малоубедительными перед лицом мно-
гочисленных свидетельств и фактов, которые не уклады-
ваются в рамки этих объяснений».
Печатается по изданию: Anthony Masters. The Devil's
Dominion. — N.Y., 1978.
Зловещие приметы страха на небе как символы зловещей
проступают сегодня не только космической одиссеи,
на экране. Они обозначаются и
Карл Густав Юнг
«НЛО - это воплощенные
узоры страха...»
Литературная композиция
Может ли страх приобретать реальные физические
очертания? Способно ли знакомое всем нам чувство стра-
ха воплотиться в действительно существующие материаль-
ные объекты?
379

Эти вопросы уже не кажутся праздными с тех пор, как
широко распространились слухи о появлении в небе зага-
дочных предметов — НЛО, или, говоря проще, «летающих
тарелок».
Плотную завесу тайны, скрывающую от нас разгадку
этого удивительного феномена, попытался приподнять
выдающийся ученый, психолог и философ Карл Густав
Юнг. Он выдвинул свое, на первый взгляд невероятное
объяснение небесных видений, которое теперь кажется
вполне правдоподобным
Видения НЛО не следует путать с теми групповыми
галлюцинациями, которые встречались еще в далеком про-
шлом (примером такого типа галлюцинаций может служить
заблуждение швейцарских пограничников во время Вто-
рой мировой войны, когда все они отчетливо видели на-
двигающиеся прямо на них немецкие танки, которых в дей-
ствительности не существовало).
В случае же с НЛО мы имеем дело действительно с
видимыми физическими объектами, которые, однако, ве-
дут себя не как предметы, а как мысли.
В самом деле трудно, почти невозможно представить
себе галлюцинаторные образы или психические фантазии,
которые были бы способны подавать сигналы о своем су-
ществовании, отражаясь на экранах радаров или проявля-
ясь на фотопленке. Да и большинство очевидцев, наблю-
давших подобное, явно не относятся к лицам, которых
можно было бы заподозрить в мистификации.
Так, значит, «летающие тарелки» на самом деле суще-
ствуют как реальные предметы материального мира?
Несомненно, так. Но существование НЛО не имеет
никакого отношения к внеземным цивилизациям. Наобо-
рот, происхождение их самое земное, можно даже ска-
зать, человеческое.
Образ этих загадочных явлений зародился в глубинах
человеческого подсознания под влиянием чувства страха —
темного и иррационального. НЛО — это воплощенные узо-
ры страха.
Но ведь страх — всего лишь чувство, порождающее
различные эмоции. Оно может возникать при столкнове-
нии с чем-то реально существующим, способным встрево-
жить или испугать. Оказывается, и сам страх способен
выступать в роли первопричины видений, похожих на не-
кую реальность. Глубинный, возникающий в подсознании,
380

он может приобретать вполне зримые очертания и преоб-
разовываться в действительно существующие материаль-
ные объекты.
Здесь обнаруживает себя специфический механизм
психики — механизм проекции, то есть переноса внутрен-
него состояния человека на объект проекции. В обычной
жизни мы сталкиваемся с ним очень часто. Представьте
себе, что раздражение, вызванное той или иной причи-
ной, накапливается в вас постепенно и в конце концов
выливается на совершенно неповинного человека только
потому, что он подвернулся вам под руку. Не правда ли,
знакомая ситуация? В данном случае раздражение кана-
лизировалось на объект, не имеющий никакого отноше-
ния к источнику раздражения.
В основе массовых видений НЛО лежит именно этот
механизм проекции. Аффективное напряжение, страх, ко-
пившийся в подсознании, неожиданно вырываются на сво-
боду, принимая при этом совершенно причудливые фор-
мы. Причем так же, как и в приведенном нами примере из
повседневной жизни, видения, вызванные страхом, никак
не связаны с причинами, его породившими. Зато они об-
ретают визионерский облик, то есть предстают уже в виде
предмета, имеющего конкретные очертания.
На протяжении жизни человека преследуют различно-
го рода страхи. Причем не всегда его гнетет что-либо кон-
кретное и определенное, как реальная опасность. Челове-
ка может пугать предстоящая смерть, хотя он еще довольно
молод, он может приходить в отчаяние при мысли, что его
разлюбит близкий человек, хотя никаких признаков этого
пока нет. Человек боится как бы потенциально, превен-
тивно, загодя. Но его подсознательные страхи могут вос-
приниматься и на уровне сознания и ассимилироваться
им. «Я боюсь смерти, но все люди когда-нибудь умирают.
К тому же я еще слишком молод, чтобы всерьез задумы-
ваться над этим» — вот типичный пример восприятия стра-
ха смерти как сознательного допущения.
В интересующем нас случае происходит разрыв между
сознательными установками человека и противостоящими
им бессознательными стремлениями. Бессознательное со-
держание психики опровергается резонами сознания, и оно
находит другие лазейки, в обход логики. Тогда страх, с
мастерством истинного художника, рисует свои узоры,
неподвластные нашему разуму.
381

Возникающие при этом образы не усваиваются созна-
нием, и человек оказывается в ситуации крайнего психо-
логического напряжения. На свободу вырываются,виде-
ния, порожденные бессознательными импульсами. В наш
мир привычных вещей вторгается что-то, что невозможно
объяснить при помощи интеллекта, а наше рациональное
сознание отторгает его от себя как можно дальше. Ум от-
казывается воспринимать и объяснять загадочные фанто-
мы и тем самым превращает их в реально существующие
объекты, но существующие как бы вовне.
Интересным и непонятным кажется нам то, что боль-
шинство наблюдавших необычайные явления оказывают-
ся людьми с трезвым практическим складом ума, которые
прежде не верили в существование НЛО или были к по-
добным темам совершенно равнодушны. На самом деле
ничего удивительного здесь нет. Ибо именно у таких лю-
дей происходит наиболее резкий отрыв сознания от рас-
положенных глубже слоев бессознательного.
Юнгу удалось сделать одно любопытное наблюдение.
Оказывается, среди наблюдателей загадочных небесных
миражей значительное число составляют летчики. Этот
феномен довольно легко объяснить. С одной стороны, лет-
чик имеет дело со сложной аппаратурой, которой он уп-
равляет, а с другой — его окружает безбрежная пустота
космического пространства. Его сознание концентрирует-
ся на приборах, требующих тщательного наблюдения, но
при этом оно нуждается и в каком-то заполнении окружа-
ющей пустоты. Профессиональная дисциплина и здравый
смысл не позволяют летчику отвлечься на что-то, что по-
могло бы ему компенсировать эту пустоту и одиночество в
небесном пространстве. Подобная ситуация — идеальное
условие для спонтанного развития механизмов проекции.
Всемогущее бессознательное как бы мстит летчикам за
чрезмерно развитый рационализм и банальность ясной
сферы сознания. Можно сказать, что подавленная духов-
ная сфера психики человека компенсирует себя с помо-
щью проекций, совершенно неожиданных для нашего здра-
вого смысла.
Подобно тому как физический голод или жажда спо-
собны порождать всякого рода галлюцинации, связанные
с пищей и водой, точно так же и голод душевный может
вызывать причудливые образы и символы.
382

Что же касается самого механизма проекции, то он
универсален и способен действовать на многих уровнях,
начиная от чисто личных, пример которых мы уже приво-
дили, до религиозных и социально-психологических. Ина-
че говоря, проективные видения посещают не только од-
ного человека, но и множество людей. Такой же феномен,
как НЛО, сопровождается массовыми видениями, поэтому
в основе его механизма проекции должны лежать такие
же глобальные причины.
В сегодняшнем мире, когда люди начинают осознавать
наличие тотальной опасности, фантазия их покидает зем-
ные просторы и устремляется в небо, то есть в космичес-
кое звездное пространство. Сегодня людей тревожит не
только опасность атомной войны, но и более серьезные,
трудно предотвратимые опасности, например лавинообраз-
ный рост населения, сокращение земных ресурсов и жиз-
ненного пространства. Конкретное предощущение белы
рождает новые проекции.
Однако говорят и думают об этом неохотно. Мы пыта-
емся убаюкать сознание различными оптимистическими
проектами, но смутно осознаем, что все они ничего не ре-
шают, а лишь оттягивают время неизбежной катастрофы.
Для многих народов жизненный оптимизм уже исчерпан.
Неясное будущее рождает томительные, тревожные пред-
чувствия. Страх проецируется на загадочный голубой свод,
который укрывает Землю.
Разлад сознания и бессознательного побуждает людей,
особенно интеллектуалов, проявлять растущий интерес к
метафизическим и религиозным проблемам, к которым еще
так недавно многие из них были равнодушны. Однако для
современного массового сознания чисто религиозный путь
уже не может служить спасением: общество прошло через
процесс секуляризации.
Многие ученые обращаются к психологии, надеясь там
отыскать средство против снедающего человечество бес-
сознательного страха. Они склонны объяснять загадочные
видения массовым психическим расстройством, тем более
что со времени Второй мировой войны психологический
дискомфорт людей действительно внушает серьезные опа-
сения. Отсюда и постоянно усиливающийся интерес мыс-
лящей публики к проблемам современной психологии.
Нынешние исследователи уже не в состоянии объяс-
нить некоторые особенности развития европейской исто-
383

рии традиционными средствами, и все чаще признают роль
различных парапсихологическии факторов, влияющих на
человека.
Особая психологическая природа феномена НЛО от-
личает его от всех известных прежде небесных явлений
(метеориты, миражи, шаровые молнии и т. п.). Единствен-
ное, что можно с уверенностью сказать об НЛО: это со-
временный живой миф. Но миф специфического типа,
принадлежащий нашему просвещенному рациональному
времени.
Обращает на себя внимание интересный факт: в конце
первого тысячелетия христианской цивилизации челове-
чество также жило в ожидании конца света. И наверняка
страх, выползающий из темных лабиринтов подсознания,
тоже приобретал причудливые очертания в виде непости-
жимых реальностей. Мысль о небесном вмешательстве со-
ответствовала тогдашнему мировоззрению, однако ничего
похожего на нынешнее НЛО замечено не было. Что же
произошло в нашу эпоху?
Почему в нашем небесном пространстве непрерывно
циркулируют какие-то предметы, совершенно не похожие
ни на порождение необузданной фантазии, ни на широко
известные в прошлом видения ангелов — вестников боже-
ственной воли?
Природа страха не меняется, но формы его проявле-
ния зависят от культуры. В наше богатое техническими
совершенствованиями и научными открытиями время ар-
хетипический, то есть неизменный, образ страха старает-
ся принять как можно более соответствующую форму. Его
узоры напоминают грандиозные сооружения, нечто тех-
нологическое. Это позволяет страху обмануть наше раци-
оналистическое сознание и избежать неприличия баналь-
ной мифологической персонификации.
То, что представляется порождением техники, без тру-
да воспринимается современным человеком как нечто ре-
ально существующее. Космические полеты сделали более
приемлемой и идею инопланетного вмешательства, а но-
вейшие физические теории породили сумбур в головах
многих дилетантов. Ведь то, что еще вчера считалось бес-
смысленным, сейчас становится технически достижимым.
Неудивительно, что в такой ситуации ужасы, терзающие
современного человека, материализуются в предметы и
явления, имеющие технический облик. А необычность
384

этих форм создает впечатление их неземного происхож-
дения.
Однако сама форма этих видений (светящиеся диски
или цилиндры) лишена какого бы то ни было смысла. И
тогда на помощь приходит новая мифология. Пытаясь по-
стичь увиденное на уровне сознания, человек создает ле-
генду о неких ангелах в скафандрах, которые беспокоятся
о благе жителей Земли и являются нашими спасителями.
Но у благостного мифа есть своя изнанка.
Наряду с этим распространяются известия о каких-то
звероподобных монстрах или карликах с огромными голо-
вами, об отвратительных существах, наделенных необы-
чайным интеллектом. Эта устрашающая сторона мифа в
последнее время явно преобладает. Рождается страх перед
вторжением внеземных цивилизаций, которое принесет
гибель всему живущему на нашей планете.
Разрыв между различными психическими уровнями
сознательного и бессознательного достиг в современной
цивилизации такого масштаба, который еще не наблюдал-
ся на протяжении всех предшествующих столетий. Это
грозит человечеству потерей динамического равновесия
между основными психическими компонентами. Мир тем-
ного и таинственного бессознательного проявляет себя в
таких условиях как соперник сознания. Он предстает в
виде внешней угрожающей силы.
В прошлом для сохранения равновесия между созна-
нием и глубинами подсознания люди имели возможность
религиозно-магических действий, обрядов и ритуалов, ко-
торые помогали им избегать острых коллизий между со-
знанием и иррациональным. Нынешняя цивилизация ос-
вободилась от подобных «предрассудков» как от лишнего
бремени. Современный человек, ведущий заурядный об-
раз жизни, держится за все обыденное, очевидное, кол-
лективно одобренное и потому наиболее достоверное. Душа
для него не более чем неуловимый туман.
Однако подобные представления уже не соответству-
ют современному уровню знаний. С тех пор как стало из-
вестно о существовании эмпирического бессознательного,
то, что прежде именовалось «душой», перестало воспри-
ниматься только как некая иллюзия или нечто недоказуе-
мое. В современной психологии произошло открытие но-
вой сферы психической реальности, так называемого под-
сознания. Но ко времени этого открытия человечество
385

утратило умение контактировать со своей «душой» и ока-
залось в более беспомощном положении, чем его далекие
предки.
Бессознательное представляет собой совершенно са-
мостоятельную, независимую сферу человеческой психи-
ки, хотя и непрерывно взаимодействующую с сознанием.
При этом индивидуальное сознание человека не имеет в
своем распоряжении никаких средств, с помощью кото-
рых оно могло бы постигнуть сущность бессознательного.
Бессознательное способно ассимилироваться сознанием
лишь в символических формах, то есть в том виде, в каком
предстает оно в сновидениях, фантазиях, произведениях
художественного творчества и в традиционных мифологи-
ческих образах.
Удивительным кажется нам то, что страхи, вырвавши-
еся из подвалов подсознания, превращаются в реально
существующие объекты. Еще более странно, что объекты
эти имеют ярко выраженную геометрическую форму. И
уж совсем поразительно, что из великого множества гео-
метрических фигур таинственные видения выбрали круг
и приобрели его очертания. Отсюда и родилось забавное
название — «летающие тарелки». Ведь, по словам очевид-
цев, все загадочные небесные видения, которые им дове-
лось наблюдать, имели форму круга или окружности.
В чем же причина такого геометрического однообра-
зия НЛО? Почему именно круг? Чтобы ответить на эти
вопросы, надлежит вернуться к понятию архетипа.
Проживший долгую жизнь человек сохраняет в своей
душе образы давно прошедшего времени. Неожиданно они
предстают перед ним, напоминая о чем-то, что уже давно
прошло и в жизни этого человека больше не повторится.
Уже давно умерли те чувства, те состояния души, которые
породили эти образы, а они все живут глубоко в подсозна-
нии и время от времени, повинуясь каким-то неведомым
законам, выходят на поверхность...
Так происходит с каждым человеком, и так происхо-
дит со всем человечеством. Человечество, эта душа нашей
планеты, тоже имеет свою длинную жизнь. И образы, на-
веянные далеким прошлым, тем временем, когда челове-
чество было еще совсем юным, иногда возвращаются сно-
ва к постаревшим жителям земли. Мифы, когда-то создан-
386

ные нашими далекими предками, вдруг оживают на глазах
у современного человека.
Один из таких мифических образов — «мандала», что
означает «круг», «окружность». Мандала — это не просто
геометрический знак, это сакральный символ.
Древние индийцы представляли себе жизнь как беско-
нечную череду событий, явлений и связей, постоянно по-
вторяющих друг друга, то есть движущихся по кругу. Форма
круга как нельзя лучше отражала неизбежность и сменяе-
мость жизненных событий. Так обычная геометрическая
фигура обрела особый, магический смысл и получила на-
звание «мандала».
Круг мандалы символизирует бесконечный поток жиз-
ни, взаимозависимость всех элементов человеческого су-
ществования. Это своеобразная космическая модель Все-
ленной. Ведь у Вселенной, как и у круга, нет ни начала, ни
конца.
Понятие «мандала» было широко распространено и в
более позднее время. Ее называли «колесом времени»,
«символом жизни» и т. д. Мифологический образ мандалы
сохраняет свое значение и в наши дни... Проходит жизнь,
века сменяют друг друга, рождаются и умирают люди...
Вечно только время. Оно вертит свое неутомимое колесо,
и ничто не в силах замедлить или остановить его ход.
Образ мандалы и есть тот самый архетипический сим-
вол прошлого, таившийся в бессознательной памяти чело-
вечества и оживший на глазах у наших изумленных со-
временников. Освободившийся из темницы подсознания
страх вдруг обрел реальные очертания древнейшего маги-
ческого символа. Перед лицом новой тотальной опасности
он снова спонтанно возник в сознании современного че-
ловека.
Надо заметить, что явления, подобные нынешним НЛО,
в древности были бы легко истолкованы как божествен-
ная епифания, тесно связанная с небесным огнем и све-
том. И если сегодня НЛО сознательно почти не восприни-
мается в этом качестве, то это свидетельствует лишь о том,
насколько современное человечество оторвалось от искон-
ных мифологических источников жизни.
Страху, заключенному в нашем подсознании, активно
сопротивляется та материалистическая реальность, в ко-
387

торой существуют современные люди. Необходимо какое-
то особенное состояние бессознательной тревоги, психо-
логической подорванности, при котором человек уже не
прислушивается к голосу собственного рассудка, а цели-
ком отдается во власть самых туманных фантазий.
...Сон разума рождает чудовищ. И действительно, имен-
но во сне человек чаще всего попадает в плен таинствен-
ных видений, которые выплывают из глубин его подсозна-
ния.
В отличие от существующих въяве, эти загадочные ви-
дения не имеют тела и не способны материализоваться.
Это всего лишь грезы, но грезы настолько могуществен-
ные, что пробудившийся человек более склонен доверять
им, чем окружающей реальности.
Анализируя психологическую природу сновидений,
Юнг приводит пример с одной из своих пациенток. Она
никогда не видела НЛО наяву, но тем не менее наблюдала
таинственные небесные явления во сне.
Женщина видит себя в Париже во время воздушной
тревоги. Прохожие быстро скрываются в домах, но когда
она сама пытается спрятаться, то находит все двери за-
крытыми. В страхе она прижимается к стене и смотрит в
небо, где вместо самолетов видит блестящий каплеобраз-
ный металлический предмет. Он медленно движется по
небу и, похоже, наблюдает за ней. В тишине ясно слышен
стук каблуков какой-то женщины, проходящей по пустым
Елисейским полям. Общая атмосфера сновидения жуткая.
В этом сне привлекает внимание необычная каплеоб-
разная форма НЛО. Можно предположить, что в данном
случае неопознанный летающий объект воспринимается
как падающая с неба жидкость. Подобная аналогия, по-
видимому, объясняет частые сообщения очевидцев о том,
что НЛО способны изменять форму.
Для того чтобы объяснить этот загадочный феномен,
нам придется снова вернуться в прошлое и посмотреть на
природу таинственных видений с точки зрения сопостав-
ления символов.
Выше мы пытались разгадать психологическую приро-
ду явления НЛО с помощью мифологического символа
«мандала». Теперь же описанная Юнгом со слов его паци-
ентки «небесная жидкость» оказывается, по мнению уче-
ного, в близком родстве с алхимической «небесной водой»,
или чудесным растворителем алхимиков.
388

Алхимия уходит своими корнями в то далекое прошлое,
когда были широко распространены учения о четырех сти-
хиях (огне, воде, земле и воздухе), способных видоизме-
няться и превращаться друг в друга.
Алхимики поставили своей целью поиск «философского
камня» (камня мудрецов, божественного эликсира). Это
особое вещество, по их представлениям, обладало свой-
ством превращать неблагородные металлы в золото и се-
ребро, а также возвращало молодость своему владельцу.
В поисках «философского камня» алхимики действи-
тельно обрели власть над природными веществами. Они
нашли путь к изменению химических свойств этих веществ
и превращению их из одного в другое.
Специфический язык алхимиков насыщен всевозмож-
ными аллегориями. Золото и ртуть — это не просто хими-
ческие элементы, а мифологические символы, несущие в
себе божественное начало. В них, олицетворяющих собой
древние божества, заключен глубинный психологический
смысл.
Само понятие «растворение» означает не только рас-
творение какого-то вещества, но и разрешение духовных
проблем. А таинственная «вечная вода», по убеждению
алхимиков, сродни самому богу Меркурию, образ которо-
го воплощен в ртути, символе великого растворения и со-
единения.
Нередко «философская вода», которая на самом деле
не что иное, как ртуть, использовалась не только как хи-
мическое вещество, но и как «разрешающий дух», изгоня-
ющий неблагородные металлы в таинственных опытах ал-
химиков.
Сам Меркурий мог принимать одновременно вид ме-
талла и жидкости. Причем жидкость эта легко обращалась
в пар или дух, обретая силу «духовного Меркурия», вели-
кого целителя и хранителя мира.
В старых алхимических трактатах мы нередко сталки-
ваемся с чудом исчезновения вещества и его возникнове-
ния снова. Причем это восстановление чаще всего наблю-
дают через испарения растворенной ртути. Примером
такого алхимического чуда может служить превращение
влаги в некую невидимую пневму, которое осуществляет-
ся под воздействием магического жезла Меркурия, а за-
тем ее обратное низвержение из Эмпирея.
389

...Неудивительно, что способность современных НЛО
быстро исчезать и вновь возрождаться придает им сход-
ство с алхимическим Меркурием, магическим символом
испарения и превращения природных веществ. В обоих
случаях причина подобных явлений кроется в древнейших
анимистических представлениях о «живой воде», которая
способна возвращать жизнь.
Еще больший интерес вызывает второй сон пациентки
Юнга, в котором НЛО предстает в новом, неожиданном
виде.
Во сне женщина оказывается одна на улице какого-то
ночного города. Она видит в небе космические аппараты.
По форме они напоминают большие стальные сигары. Один
из этих космических кораблей устремляется прямо на нее.
С близкого расстояния она замечает, что он изменил свой
облик и выглядит теперь как огромный глаз, наполовину
белый, наполовину голубой... Внезапно картина меняется.
Пациентка видит себя в больничной палате, у нее забинто-
вана голова. Причем медсестра говорит, что все ее лицо
было обожжено взглядом ужасного глаза.
Как и в первом сне, возникновению НЛО предшеству-
ет леденящий душу страх, который внезапно охватывает
спящую женщину. Скрытые тревоги современного чело-
века освобождаются во время сна. Но второе сновидение
интересно тем, что НЛО в нем предстает уже во множе-
ственном варианте.
На уровне мифологического сознания, пробуждающе-
гося тогда, когда разум человека спит, это означает мно-
жество богов, демонов или душ, витающих вокруг погру-
женной в сон женщины. Единичность высшей божествен-
ной формы как бы растворяется во множестве. И задача
алхимика состоит в том, чтобы освободить расчлененного в
своих творениях Демиурга, вернуть потерянное единство.
Неосознанное стремление к этому единству, к некой
архетипической цельности и в то же время неспособность
воспринимать ее на уровне сознания отражены в той час-
ти сна, когда один из космических кораблей, оторвавшись
от остальных, стал вдруг стремительно приближаться к
испуганной женщине, превращаясь в гигантский бело-го-
лубой глаз.
В этом случае первичная цельность мандалы принима-
ет образ космического корабля, круглая форма которого
390

возвращает нас к древнему представлению о человеке как
части космоса (микрокосм). А окружающий его мир звезд
(макрокосм) кажется наивному разуму шарообразным.
Однако в интересующем Юнга сне НЛО приобретает
неожиданные очертания сигары. Как это объяснить? Ока-
зывается, что во время сна в человеке свободно бушуют
самые разные инстинкты, освободившиеся ненадолго из-
под строгого контроля разума. Язык сновидений порази-
тельно близок к примитивному мышлению тем, что оба
они построены по принципу аналогии. Представьте себе,
что вас попросили описать какой-то загадочный предмет,
который вам посчастливилось увидеть, другие же люди не
имеют о нем никакого представления. Как вы поступите?
Вероятно, повинуясь примитивному образу мыслей, ста-
нете искать похожие, аналогичные предметы из существу-
ющих в природе, то есть такие, значение которых понятно
и доступно всем.
При этом неизбежно на первый план выступит везде-
сущий инстинкт сексуальности. Не случайно Фрейд утвер-
ждал, что все полые или округлые предметы в глубинах
человеческого подсознания ассоциируются с женским на-
чалом, а все продолговатые — с мужским. Поэтому, если в
первом сне загадочное явление обретает значение женс-
кого символа (падающая капля), то во втором сновидении
НЛО выступают как крайне архаический фаллический сим-
вол внедряющегося и оплодотворяющего божества (фор-
ма сигары).
Второй сон пациентки Юнга необычен еще и тем, что
в символической форме воплощает образ «всевидящего
ока», божества, которое проникает в души людей. Голубой
и белый цвета соответствуют естественным краскам неба
и облаков. Глаз излучает необыкновенный свет, который
способен обжигать. Недаром женщина чувствует, что ее
лицо обожжено взглядом. Какая невероятная сила внут-
реннего бессознательного ужаса заключена в этом снови-
дении! Страх не только становится видимым и воплощает-
ся во всевидящее око, но излучает магический жар, который
спящая женщина ощущает физически.
Такое восприятие таинственных небесных знамений
напоминает библейское сказание о Моисее, от лица кото-
рого исходило непереносимое сияние, способное испепе-
лять людей. Об этом же говорят и слова Христа: «Огонь
пришел Я низвести на землю».
391

Конечно, было бы слишком просто свести необычай-
ные сновидения к разряду религиозных переживаний. С
психологической точки зрения было бы интересно понять,
почему люди склонны придавать неопознанным летающим
объектам дар всепроникающего наблюдения? Вполне ве-
роятно, что в их подсознании оживают древнейшие маги-
ческие образы. Пытаясь понять, что же происходит в ту-
манных лабиринтах бессознательного, мы прикасаемся к
тайнам неведомого, сокрытого от нас мира. Не стали ли
мы случайными свидетелями рождения в этом загадочном
мире новой космической религии?
За последние годы все чаще приковывает к себе взоры
людей небо. Это связано и с постоянными космическими
полетами, и с угрозой земному существованию вообще.
Вполне естественно, что возникающие в массовом созна-
нии тревоги и страхи выражаются именно в зарождении
космической религии, когда роль божества переносится
на внеземных обитателей и на чудесные аппараты, спо-
собные изучать волшебное сияние и непереносимый жар.
Ярким подтверждением этой версии могут служить
книги проповедников новой классической религии, в ко-
торых они знакомят читателей с тайнами своего общения
с представителями других цивилизаций. Первая книга, из-
данная в 1955 году, написана рабочим авиакомпании в
Калифорнии Орфео Анджелучи.
Его карьера пророка началась в 1946 году, когда ему
посчастливилось увидеть НЛО. Однажды, возвращаясь
поздно с работы, он почувствовал себя плохо и вдруг заме-
тил на шоссе красный пульсирующий предмет, от которо-
го отделились два зеленых светящихся шара. Из странно-
го предмета послышался голос, объяснявший Анджелучи
на чистом английском языке, что он вступил в контакт с
братьями по разуму из другого мира. Из светящихся ша-
ров появились мужчина и женщина, их облик отличался
фантастическим совершенством. Они сообщили Орфео, что
решили вступить с ним в общение только потому, что ему
удалось широко развить свои духовные способности.
Инопланетяне также поведали, что все жители Земли
находятся под их постоянным наблюдением, причем все
сведения наносятся на особые кристаллические диски. С
помощью землян они пытаются познать свое далеко про-
шлое. Небесные пришельцы полны самых добрых намере-
ний и готовы оказать помощь людям в их современном
392

кризисом положении. В момент общения с посланцами
небес Анджелучи чувствовал необыкновенный прилив сил,
он как будто породнился с высшими существами. Окру-
жающий же мир потерял для него всякую реальность и
стал похож на собрание теней.
Проходит месяц... Анджелучи, находясь в состоянии
прострации, видит неожиданно возникший на дороге ту-
манный предмет с освещенным входом. Войдя вовнутрь,
он оказывается в помещении, стены которого состоят из
кристаллического вещества, похожего на перламутр. От
стен исходит свечение, и льется негромкая умиротворяю-
щая музыка. Анджелучи садится в эфироподобное кресло
и чувствует, как оно принимает форму его тела. Слышится
тихий ритмичный шум, и герой погружается в состояние
полутранса.
У него возникает ощущение, что НЛО уносит его в
космос. Через открывшийся иллюминатор он сверху смот-
рит на Землю. В этот момент некий голос сообщает ему,
что Земля — это только чистилище, а высшая жизнь раз-
вивается на других планетах. «Плачь, Орфео, — говорит
голос, — мы плачем вместе с тобой над Землей и ее деть-
ми...» В открытом космосе им встречается огромный ци-
линдрический объект, весь из прозрачного кристалличес-
кого вещества. Из него доносится музыка, а из обоих кон-
цов его реют пламенные вихри.
Среди множества других откровений Анджелучи было
поведано о том, что Христос на самом деле не кто иной,
как «господин огня» и солнечный дух. Наконец, после ряда
удивительных видений, вспыхнуло ослепительное белое
пламя, и в этот момент Орфео познал тайну жизни и по-
стиг смысл вечности. Возвратясь на Землю, он обнаружил
у себя на груди сияющий круг — стигмат, символ его при-
общения к высшим существам.
На этом путешествия Анджелучи не закончились. Сле-
дующий полет привел его на некий планетоид, то есть «на
небо», где он оказался среди радужного сияния и благо-
уханных неземных существ. Интересно отметить, что кос-
мические друзья Анджелучи удивительно напоминают ан-
тичных богов и героев, а иногда и ангелов.
Этот фантастический рассказ, больше напоминающий
сказания «Тысячи и одной ночи», увлекателен тем, что его
автор, не имея никакого понятия о психологии, дал полное
описание «странствия души». Причем в современном ва-
рианте это «странствие» неразрывно связано с НЛО. Сам
393

же удивительный рассказ представляет собой яркий обра-
зец современной мифологии. В нем нет того ощущения
ужаса, которым были пронизаны предыдущие видения,
напротив, он донельзя благостен и по-своему наивен. Но
несмотря на это, в нем чувствуется бессознательная тре-
вога современного человека перед будущим, которое ожи-
дает нашу планету. Страх, выраженный в этом по-детски
непосредственном рассказе, живет в каждом человеке, но
формы его выражения зависят от интеллектуальных и пси-
хических особенностей.
Те же мотивы отчетливо звучат в книге видного анг-
лийского астронома Фреда Хойла «Черное облако». Автор
называет свое произведение научно-фантастическим. Но
знакомые архетипы возникают и здесь в своей первоздан-
ное™.
Земля должна столкнуться с гигантским газовым обла-
ком, которое пронизано нервным волокном и обладает соб-
ственной психикой и разумом. Кочующее облако одевает
Землю в темную мантию, окутывает ее, погружая в абсо-
лютную тьму. Угроза из космоса ужасна в своей неотвра-
тимости. Это понимают ученые, которые пытаются нала-
дить общение с облаком, войти в его мыслительное поле.
Однако попытки заканчиваются трагически. Смельчаки
теряют разум.
Рассказ отчетливо выражает психологический страх,
который испытывается человеком, когда его сознание —
носитель дневного света разума — сталкивается с темны-
ми глубинами бессознательного. Контакт с высшей силой
оказывается непереносимым для обычного сознания, че-
ловеческий разум не в состоянии постигнуть ее таинствен-
ной природы. И облако бесследно исчезает в туманном
пространстве...
Конечно, между примитивной наивной верой Орфео
Анджелучи и утонченной, скептической фантазией учено-
го Фреда Хойла есть большое различие. Но вместе с тем
оба они, «столь же далекие от неба, как и друг от друга»,
оказываются неожиданно близкими в выражении своих
бессознательных устремлений. Глубинные страхи подсоз-
нания приобретают у них черты конкретной космической
символики.
Печатается по изданию: Jung К. G. Ein Moderner Mythus.
Von Dinge, die am Himmel Gesehen Werden. — Zurich; Stutt-
gart, 1958.
394

Хочется спросить себя: смогут ли люди когда-нибудь
избавиться от терзающего их души страха? Возможно ли
разрешение этого извечного антагонизма сознательного и
бессознательного? По мнению Юнга, это не только невоз-
можно, но и ненужно. Свет разума не должен проникать в
те сферы, где царят мистические фантомы бессознатель-
ного.
Странность космической религии обусловлена как раз
известной патологией бессознательного, которое неоправ-
данно потеснено. Если в прошлом для сохранения психи-
ческой цельности личности люди справляли религиозно-
магические обряды, использовали различные мифы и
священные догматы, то сейчас, в век всеобщего рациона-
лизма, они пытаются отказаться от всего этого.
В результате происходит своеобразный распад коллек-
тивного бессознательного. Освободив человека от власти
религиозных и моральных авторитетов, нынешняя циви-
лизация дала толчок к развитию обособленного индивиду-
ального сознания. Отсюда и тот разрыв между сознанием
и бессознательным, который мы наблюдаем у наших со-
временников. Поэтому не будем спешить развенчивать
новых пророков космической религии. Она должна суще-
ствовать наряду с другими мистическими комплексами,
потому что это совершенствует коллективное бессознатель-
ное, приоткрывает лазейку глубинным страхам, кореня-
щимся в нем.
Страх должен время от времени выходить на свободу,
обретая облик пугающе реальный или, наоборот, совер-
шенно фантастический. Мрачные глубины подсознания
существуют на равных началах с разумом и сознанием, и
малейшее нарушение этого равновесия может привести к
психологическому разрушению, к распаду личности.
Итак, страх явил нам свои тление все, что некогда было
многочисленные лики. Перед людской красотой. Содрогну-
нами прошли библейские обра- лись сердцем, представив себе
зы всеобщей гибели, возвещен- оскудевшую планету без озер и
ного страдания и спасения. Мы лесов. Вообразили черную пус-
впустили в себя дантовские кар- тыню, для которой нет ни назва-
тины ада, неисчислимые муки ния, ни красок. Так может выг-
грешников. Ощутили дыхание лядеть наша планета после ядер-
смерти, которая превращает в ного всесожжения.
395

Но страх, мы смогли разгля-
деть это, — не только то, что вне
нас, что тревожит нас как внеш-
няя, грозная и неодолимая сила.
Он переполняет все наше су-
щество, коренится в недрах пси-
хики, мнительно обнаруживая
себя в самых неожиданных об-
ликах. Мы цепенеем от собст-
венной уникальности, от непо-
хожести нашего внутреннего
мира на иные, противостоящие
нам. Мы бежим от свободы,
которая сопряжена для нас с не-
отвратимой ответственностью.
Мы ужасаемся, обнаружив в
себе мертволюбие, желание от-
ринуть жизнь — дар напрас-
ный, дар случайный...
В нас заключен огромный
материк бессознательного, вме-
стилище темных страстей, вож-
делений и смутных влечений. В
глубочайшем колодце психики
гнездятся садистские и мазохи-
стские комплексы, пращурные
инстинкты, неодолимые возгла-
сы плоти. Их неожиданное и
феноменальное обнаружение
бросает нас в дрожь. Эти вспо-
лохи подавленной спонтаннос-
ти и репрессированной чув-
ственности не подконтрольны
разуму. Бессознательное, как
выясняется, во многом опреде-
ляет наши поступки.
Эта книга, судя по всему,
оказалась реестром различных
фобий, живущих в душах лю-
дей. Каждый, кто прочел кни-
гу, возможно, отыскал собствен-
ные страхи, индивидуальные
отзвуки ужасного. Такая рабо-
та души помогает самоотожде-
ствлению, осознанию личной
неповторимости.
Однако зачем нужен пере-
чень страхов сегодня, когда апо-
калипсические прогнозы обсту-
пают нас со всех сторон? Пуб-
лицисты мазохистски толкуют
о том, что страна несется в без-
дну. Кинематографисты погру-
жают нас в метафизику кош-
маров. Политические деятели
пугают кладбищенскими перс-
пективами. Возможно, в наши
дни уместнее поставленные на
конвейер идиллии, химеричес-
кие изображения благостного?
Наша точка зрения, надеем-
ся, ясна. Погружение в страх, в
его стихию преследует катарси-
ческую цель. Целебный психи-
ческий взрыв возможен только
путем преодоления страха, его
зловещих и кошмарных выяв-
лений. В этом — исцеление...

Краткие сведения
об авторах
Беккет (Beckett) Сэмюэл (1906—1989) — ирландский писа-
тель, драматург, лауреат Нобелевской премии (1969).
Один из основоположников «драмы абсурда», представ-
ляющей мир как хаос.
Бертон (Burton) Роберт (1577—1640) — английский свя-
щенник и писатель, его «Анатомия меланхолии» пред-
восхищает европейский декаданс и модернизм.
Бонан Рональд — современный французский философ.
Брэдбери (Bradbury) Рэй Дуглас (р. 1920) — американский
писатель-фантаст. Проза, синтезирующая научную фан-
тастику, сказку, притчу, социально-психологическое
исследование.
Гегель (Hegel) Георг Вильгельм Фридрих (1770—1831) — не-
мецкий философ, создатель систематической теории
диалектики.
Гоголь Николай Васильевич (1809—1952) — русский писа-
тель. В ранних произведениях — «Вечера на хуторе
близ Диканьки» (1831 —1932), «Вий» (1835) — обращал-
ся к украинскому фольклору.
Гримм (Grimm), братья:Якоб(1785—1863) и Вильгельм (1786 —
1859) — немецкие филологи, основоположники так
называемой мифологической школы в фольклористи-
ке; принадлежали к кружку «гейдельбергских роман-
тиков».
Гудвин Дональд — современный американский философ.
Данте (Dante) Алигьери (1265—1321) — итальянский поэт,
создатель итальянского литературного яыка. Вершиной
397

его творчества является поэма «Божественная комедия»
(1307—1321) в 3-х частях: «Ад», «Чистилище», «Рай» —
поэтическая энциклопедия средневековья.
Джеймс Родд — английский писатель XX в.
Камю (Camus) Альбер (1913—1960) — французский фило-
соф, близкий к экзистенциализму, писатель, лауреат
Нобелевской премии (1957).
Кафка (Kafka) Франц (1883—1924) — австрийский писа-
тель; в своих романах и рассказах достигает особой
выразительности в описании кошмаров, фантастичес-
ких превращений, ситуаций страха, отчаяния, тоски.
Это сближает Кафку с экспрессионизмом.
Кэнтрил Хедли — современный американский психолог.
Лавкрафт Ховард — современный американский критик
и литературовед.
Левинас Эммануэль (р. 1905) — профессор философии в
Сорбонне.
Мейринк (Meyrink) Густав (1868—1932) — австрийский
писатель. В романах и рассказах, написанных в манере
экспрессионизма, преобладает иррационально-фантас-
тическая стихия.
Мердок (Murdoch) Айрис (р. 1919) — английская писатель-
ница.
Мунье (Mounier) Эмманюэль (1905—1950) — французский
философ, основатель и глава французского персона-
лизма.
Ницше (Nietzsche) Фридрих (1844—1900) — немецкий фи-
лософ, родоначальник «философии жизни». В его твор-
честве отразился драматизм «переходной эпохи» (ру-
беж XIX-XX вв.).
Оруэлл (Orwell) Джордж (1903—1950) — английский писа-
тель, публицист, один из виднейших представителей
жанра «антиутопии».
Паскаль (Pascal) Блез (1623—1662) — французский религи-
озный писатель, математик и физик.
398

Платон (427 — 347 до н.э.) — древнегреческий философ,
родоначальник платонизма.
По (Рое) Эдгар Аллан (1809— 1849) — американский писа-
тель-романтик, предтеча символизма, родоначальник де-
тективной литературы, мастер трагической, «страшной»
фантастической новеллы.
Пшибышевский (Przybyszewski) Станислав (1868—1927) —
польский писатель, автор декадентских романов «Зау-
покойная месса» (1893), «Дети сатаны» (1897) и др.
Рид Кэт — современная американская писательница.
Розенцвейг Франц (1886—1929) — немецкий религиозный
философ.
Тиллих (Tillich) Пауль (1886—1965) — немецко-американс-
кий христианский теолог, мыслитель, философ культу-
ры.
Толстой Алексей Константинович (1817—1876) — русский
писатель.
Толстой Лев Николаевич (1828— 1910) — русский писатель.
Тоффлер (Toffler) Алвин (р. 1928) — американский социо-
лог и публицист-футуролог, автор одного из вариантов
концепции постиндустриального общества.
Уэллс (Wells) Герберт Джордж (1866—1946) — английский
писатель, общественный деятель. Классик научно-фан-
тастической литературы.
Хайдеггер (Heidegger) Мартин (1889—1976) — немецкий
философ, один из основоположников экзистенциализ-
ма.
Хик Джон — современный американский философ.
Хичкок (Hitchcock) Альфред (1899—1980) — англо-амери-
канский кинорежиссер, создатель многих детективных
фильмов и «фильмов ужасов» («Шантаж» (1929), «Пси-
хоз» (1960), «Птицы» (1963), «Безумие» (1971) и др.);
автор ряда новелл.
Шпенглер (Spengler) Освальд (1880—1936) — немецкий фи-
лософ и историк, один из основоположников совре-
399

менной философии культуры, представитель «филосо-
фии жизни».
Юнг (Jung) Карл Густав (1875— 1961) — швейцарский пси-
холог и культуролог, основатель аналитической психо-
логии.
Составитель Е.С. Осипова

Содержание
СТРАХ — МОЛИТВА ДУШИ 5
Герберт Уэллс. Звезда. Пер. Н. Кранихфельд 9
Айрис Мердок. Море, море. Пер. М.Лорие 24
Братья Гримм. Умная Эльза. Пер. А. Введенского 30
Лутонюшка. Русская народная сказка 31
СОВРЕМЕННЫЙ АПОКАЛИПСИС 33
Освальд Шпенглер. «Всякая символика проистекает из
страха...» Пер. под ред. А. Франковского 35
Н.В. Гоголь. Заколдованное место 41
Фридрих Ницше. «Если к ужасу прибавить восторг...»
Пер. Г. Рачинского 48
Хэдли Кэнтрил. «Чудовища вокруг нас...» Пер. М. Сул-
тановой 52
Франц Кафка. Первое горе. Пер. И. Маханькова 71
Рэй Брэдбери. Вельд. Пер. Л. Жданова 74
Алвин Тоффлер. Шок от будущего. Лит. композиция
И. Егоровой 89
Эммащоэль Мунье. «Человечество время от времени
содрогается от страха...» Пер. И. Вдовиной 105
Эммануэль Левинас. «Небытие полнится тишиной...»
Пер. И. Вдовиной 120
Пауль Тиллих. «Слово устраняет угрозу небытия...»
Пер. М. Тимофеева 126
ОТ СМЕРТИ НЕТ ИСЦЕЛЕНИЯ 139
«Сначала похороны, потом смерть...»
Пер. Н. Кротовского 148
401

Рональд Бонан. О переселении душ. Пер. В. Рачкова .... 152
Платон. «В страхе перед безвидным,
что называется Аидом...» Пер. С. Маркиша 167
Данте. Божественная комедия. Ад. Песнь одиннадцатая.
Пер. М. Лозинского ; 177
А.К. Толстой. Семья вурдалака. Пер. А. Федорова 181
Джон Хик. «К сожалению, духи так мало сообщают
о себе...» Пер. Е.Руднева 208
Л.Н. Толстой. Смерть Ивана Ильича 220
Франц Розенцвейг. «Вырвать у смерти ее ядовитое
жало...» Пер. В. Махлина 229
ФЕНОМЕНОЛОГИЯ СТРАХА 233
Джордж Оруэлл. 1984. Пер. В. Голышева 238
Станислав Пшибышевский. «Всюду грех, всюду вечное
проклятие...» Пер. А. Койранского 248
Густав Мейринк. Голем. Пер. Д. Выгодского 276
Блез Паскаль. «Есть только один позор — ничего
не чувствовать...» Пер. А. Отта 289
Георг Гегель. «Оно внутренне раскололось в этом
страхе...» Пер. Э. Радлова 294
Родд Джеймс. Гравюра. Пер. Ст. Айдиняна
и М. Цомакион 295
Дональд Гудвин. Открытие страха.
Пер. М. Тимофеева 304
Франц Кафка. Процесс. Пер. Р. Райт-Ковалевой 311
Мартин Хайдеггер. «Ужасом приоткрывается Ничто...»
Пер. В. Бибихина 316
Сэмюэл Беккет. «Ибо мы есть греза и тишина...»
Пер. Е. Беренштейна 320
ФАНТАЗИИ И УЗОРЫ СТРАХА 327
Роберт Бертон. «Страх отнимает голос и память...»
Пер. В. Кулагиной-Ярцевой 329
Ховард Лавкрафт. «Бездны, в которые дано заглянуть
только мертвым и безумцам...» Пер. И. Москвиной-
Тархановой 331
Альбер Камю. «Убийство вскоре станет
привлекательным...» Пер. И.Я. Волевич 338
402

Кэт Рид. Зима. Пер. М. Тимофеева 339
Эдгар По. Маска Красной смерти. Пер. Р. Померан-
цевой 347
Ховард Лавкрафт. «Повелевать жуткими тайнами
времени и пространства...» Пер. И. Москвиной-Тар-
хановой 353
Альфред Хичкок. Восковые фигуры
(рассказ А.М. Барриджа). Пер. Ж. Кузнецовой 358
Одержимые дьяволом.
Пер. И. Москвиной-Тархановой 371
Карл Густав Юнг. «НЛО — это воплощенные узоры
страха...» Лит. композиция И. Егоровой 379
Краткие сведения об авторах. Составитель Е.С. Оси-
пова 397

В СЕРИИ «СТРАСТИ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ»
ВЫХОДИТ В СВЕТ:
Эрос / Сост. П.С. Гуревич. — М.: Алетейа,
1998. — 360 с. — (Страсти человеческие).
Книга рассказывает о Любви с древнейших вре-
мен до наших дней. Сюжеты, вошедшие в нее, взяты
из классических источников, из текстов эпохи сред-
невековья, из современной философской и научной
литературы, из книг замечательных представителей
русской и зарубежной культуры: Стефана Цвейга, Вла-
димира Набокова, Стендаля, Дени Дидро, Николая
Бердяева, Владимира Соловьева...
От пасторальной и галантной эпохи до «темных
страстей» в стиле маркиза де Сада — таков диапазон
«Эроса».

Новые книги
издательства «АЛЕТЕЙА»
Риман Фриц. Основные формы страха / Пер. с нем.
Э.Л. Гушанского. — М.: Алетейа, 1998. — 336 с: ил.
Книга известного немецкого психолога и психотерапевта
Фрица Римана (1902—1979) рассказывает о страхах в человечес-
ком существовании и их проявлении у четырех основных типов
личности. Материал для книги дала богатая психоаналитическая
практика автора.
«Эта книга предназначена для помощи в нашей индивидуаль-
ной жизни, она является посредником в понимании себя самого
и других, в осмыслении наших первых жизненных шагов. Книга
призвана снова и снова напоминать нам о том, как прочно мы
связаны друг с другом» (Ф. Риман).
Барбер Малколм. Процесс тамплиеров / Пер. с англ.
И.А. Тогоевой. — М.: Энигма, Алетейа, 1998. — 496 с.
Книга английского ученого посвящена знаменитому судебно-
му процессу, который в начале XIV в. французский король Фи-
липп IV и папская инквизиция вели против рыцарско-монашес-
кого ордена тамплиеров по обвинению в тягчайшей ереси. В
результате могущественнейший орден христианского мира, на-
считывавший почти двухсотлетнюю историю, был разгромлен и
прекратил свое существование.
Прошли сотни лет, но и по сей день у ордена есть как горя-
чие сторонники, так и яростные противники. Книга М. Барбе-
ра — одно из самых авторитетных исследований в мире и первая
публикация на русском языке — восстанавливает реальную кар-
тину происшедшего. Опираясь на огромный документальный и
научный материал, автор раскрывает подоплеку и истинные при-
чины уничтожения ордена.
Аврелий Марк. К себе самому / Изд. подгот. В.Б. Чер-
ниговский. — М.: Алетейа, Новый Акрополь, 1998. — 224 с.
Книга римского императора и философа Марка Аврелия
(121 — 180) — не просто мысли, обращенные к себе самому, но
путь к себе, восхождение к тому идеальному образцу, по которо-
му сотворен каждый человек. Новый перевод и комментарии
придают труду знаменитого «философа на троне» дополнитель-
ную ценность.
Ямвлих. Жизнь Пифагора / Изд. подгот. В.Б. Чернигов-
ский. — М.: Алетейа, Новый Акрополь, 1998. — 248 с.
Книга знаменитого философа-неоплатоника Ямвлиха (ок.
242 — 306) — автора трактата «О египетских мистериях», трудов
по символике богов и комментариев к работам Платона и Арис-
тотеля — посвящена одному из величайших философов, мисти-
ков и мудрецов Древней Греции и его главному творению — Пи-
фагорейской школе.

НИГА — ПОЧТОЙ
Издательство «Алетейа» предлагает
I вам выбрать, заказать и получить по почте
наложенным платежом книги следующей
I тематики:
• философия;
• психология;
• история и культура;
• священные тексты мировых религий
и традиций;
• мифология, символизм;
• оккультные науки;
• научные издания;
• художественная литература;
• литература для детей
• и другие книги философско-гуманис-
тической направленности.
Прислав конверт с наклеенными мар-
ками и надписанным обратным адресом,
вы получите каталог и условия рассылки.
Для заказа книг присылайте заявки по
I адресам:
Россия: 115569, Москва, а/я 135
Телефон: (095) 391-18-14
Украина: 252192, Киев, а/я 38
I Телефон: (044) 513-53-82

ПО ВОПРОСАМ ОПТОВОЙ ЗАКУПКИ
КНИГ ИЗДАТЕЛЬСТВА «АЛЕТЕЙА»
ПРОСИМ ОБРАЩАТЬСЯ:
Тел./факс: (095) 391-18-14.
Для корреспонденции:
115569, Москва, а/я 135, «Алетейа».
МОСКВИЧИ МОГУТ ПРИОБРЕСТИ
КНИГИ НАШЕГО ИЗДАТЕЛЬСТВА
В МАГАЗИНАХ:
«Новый Акрополь»
ул. Шипиловская, д. 7, т. 391-18-14, 391-18-04
м. «Орехово»
«Московский Дом Книги»
ул. Новый Арбат, д. 8, т. 290-35-80
м. «Арбатская»
«Библио-Глобус»
ул. Мясницкая, д. 6, т. 928-35-67
м. «Лубянка»
«Молодая гвардия»
ул. Большая Полянка, д. 28, т. 238-50-01
м. «Полянка»
«Москва»
ул. Тверская, д. 8, т. 292-73-55
м. «Тверская», «Чеховская»
«Путь к себе»
Ленинградский пр., д. 10а, т. 257-39-87
м. «Белорусская»
«Вестник»
магазин при Международном центре Рерихов,
Малый Знаменский пер., д. 3, т. 203-67-47
м. «Кропоткинская»
«Ad marginem»
1-й Новокузнецкий пер., д. 5/7, т. 931-93-60
м. «Павелецкая»
«Графоман»
ул. Бахрушина, д. 28, т. 959-21-03
м. «Павелецкая»

Серия
«Страсти человеческие»
СТРАХ
Ответственный редактор А.Ю. Сергиенко
Художественный редактор СЮ. Гордеева
Технический редактор А. С. Мишачева
Компьютерная верстка Г.А. Фетисова
Корректор А.Б. Шахнович
Сдано в набор 28.06.98. Подписано в печать 24.09.98 г.
Формат 84 х 1087з2- Бумага офсетная. Гарнитура «Балтика».
Печать офсетная. Усл. печ. л. 21,42. Тираж 4000 экз.
Заказ № 1160
Издательство «Алетейа».Лицензия ЛР №040768 от 22 мая 1996 г.
115569, Москва, а/я 135, «Алетейа».
Отпечатано в полном соответствии
с качеством предоставленных диапозитивов
в ОАО «Можайский полиграфический комбинат».
143200, г. Можайск, ул. Мира, 93.