РОССИЙСКАЯ НАЦИОНАЛЬНАЯ БИБЛИОТЕКА

ЦЕНЗУРА В РОССИИ
В КОНЦЕ XIX—НАЧАЛЕ XX ВЕКА
Сборник воспоминаний

С.-ПЕТЕРБУРГ
2003

В сборник входят воспоминания писателей, журналистов, цензоров, пуб­
ликовавшиеся в основном в исторических журналах в конце XIX—первой
трети XX в. и охватывающие по содержанию период с конца 1850-х гг. до
начала XX в. Издание снабжено вступительной статьей, представляющей
собой краткий очерк истории цензурного законодательства во второй полови­
не XIX—начале XX в., примечаниями и аннотированными указателями имен
и периодических изданий.
Сборник адресован историкам, литературоведам, преподавателям и сту­
дентам исторических и филологических факультетов, факультетов журналисти­
ки и институтов культуры, а также всем, интересующимся историей цензуры.

Составитель, автор вступительной статьи,
примечаний и указателей: Н. Г. Патрушева

Редактор; М. А. Бенина

Рецензенты:
В. Г. Чернуха, д-р ист. наук,
Ц. И. Грин, канд. ист. наук

Издание выпущено при поддержке Комитета по печати
и связям с общественностью Санкт-Петербурга

ISBN 5-86007-295-3

© Н. Г. Патрушева, 2003
© Российская национальная
библиотека, 2003
© «Дмитрий Буланин», 2003

Памяти

Владимира Эммануиловича Бограда

ОТ СОСТАВИТЕЛЯ

В предлагаемом читателям сборнике представлены вос­
поминания, охватывающие по содержанию период с конца
1850-х гг. до начала XX в. Ценность этих мемуаров заключа­
ется в обилии фактов и своеобразии портретов и характерис­
тик действующих лиц. Зачастую воспоминания содержат ин­
формацию, которой нет в официальных документах: они дают
представление о закулисной стороне событий, особенно суще­
ственной в цензурном деле; уточняют приводимые в докумен­
тах сведения; наконец, помогают почувствовать дух эпохи, ат­
мосферу того времени.
Книга открывается очерком по истории подготовки и вве­
дения в действие цензурной реформы 1865 г. и последующих
законодательных актов вплоть до новых законов по цензуре
1905—1906 гг. Особое внимание уделено цензурной практике.
Из обширного мемуарного наследия деятелей литературы
и печати, в той или иной степени относящегося к этой теме,
для настоящего издания отобраны наиболее интересные тексты
(около трети от изученного материала). Воспоминания распо­
ложены по хронологии первого описываемого в них сюжета.
И хотя некоторые мемуаристы охватывают большой промеж­
уток времени, вследствие чего при чтении следующего автора
приходится «возвращаться назад», все же такое расположение
дает более точное представление о дореформенном положении
печати и действии нового закона на практике. Авторы рас­
сматривают политику правительства в области печати и книж­
ного дела; знакомят с повседневной цензурной практикой, ее
драмами и курьезами, а также спецификой работы цензурных
учреждений; рассказывают о тонкостях взаимоотношений с
цензорами. Последний аспект особенно важен, так как на
практике от личных качеств того или иного цензора зависела
подчас не только судьба литературного произведения, но и
5

судьба их авторов, издателей, работников редакции и типогра­
фии.
Открывающие том воспоминания педагога и общественно­
го деятеля А. А. Чумикова характеризуют положение печати
в конце 1850-х гг., перед подготовкой цензурной реформы.
Цензурные истории некоторых периодических изданий освеще­
ны в записках журналиста Е. В. Корша о незаконной передаче
газеты «С.-Петербургские ведомости» из ведения Академии
наук в Министерство народного просвещения и попытках ее
сотрудников возродить газету под другими названиями; пуб­
лициста Г. К. Градовского о газете «Русское обозрение», про­
существовавшей около двух лет и успевшей получить за это
время наибольшее количество цензурных взысканий; издателя
С. С. Окрейца о закрытии журнала «Всемирный труд».
Отдельные эпизоды из цензурной практики описаны
В. Г. Короленко, В. Д. Бонч-Бруевичем, А. М. Скабичевским,
С. Ф. Либровичем и др. Особый интерес представляют воспо­
минания цензоров, рассказывающих о своей профессии, —
председателей Московского цензурного комитета М. П. Щер­
бинина и А. А. Сидорова, члена Совета министра внутренних
дел по делам книгопечатания О. А. Пржецлавского, цензора
X. В. Эммаусского и др.
Блок воспоминаний об издательской деятельности в про­
винции, где реформа не проводилась и газеты и журналы про­
должали выходить только с разрешения предварительной цен­
зуры, знакомит нас с цензурной практикой в Одессе, Варшаве,
Киеве, Орле, Рыбинске, Благовещенске, Нижнем Новгороде, на
Кавказе. Некоторые новые факты о работе комиссии по под­
готовке цензурного устава от 6 апреля 1865 г. содержатся в
воспоминаниях К. С. Веселовского. Адвокат К. К. Арсеньев
пишет о первых судебных процессах по делам печати, компо­
зитор П. И. Бларамберг — о цензуре музыкальных произведе­
ний, Г. К. Градовский — об обращении писателей к Нико­
лаю II в 1895 г., привлекающем его внимание к нуждам рус­
ской печати.
Необходимо отметить, что в сборник не случайно включе­
ны воспоминания разных лиц об одних и тех же событиях.
Так, о цензуре в Одессе в 1880—1890-х гг. вспоминают жур­
налист А. Е. Кауфман и цензор А. Е. Егоров. Их взгляды в
основном совпадают. А отношение к запрещению журнала
«Отечественные записки» писателя А. М. Скабичевского диа­
метрально противоположно мнению начальника Главного уп­
равления по делам печати Е. М. Феоктистова.
Воспоминания цензоров С. И. Уманца, А. Е. Егорова,
Н. Г. Мардарьева и журналиста И. А. Волкова хронологиче­
6

ски охватывают период, предшествующий введению в действие
новых законов о печати 1905—1906 гг. и характеризуют те из­
менения, которые произошли в положении печати после Ма­
нифеста 17 октября 1905 г., провозгласившего свободу слова.
Воспоминания журналистов А. В. Голдобина и Н. Г. Шебуева
посвящены цензурным историям сатирических журналов «За­
бияка» и «Пулемет».
Заключают сборник воспоминания чиновника цензурного
ведомства С. Майского, знакомящего читателя с деятельнос­
тью так называемого «Черного кабинета» — отдела, занимав­
шегося перлюстрацией почтовой корреспонденции частных
лиц. Эта сторона деятельности цензурного ведомства почти не
освещалась в исследованиях по истории цензуры. Именно поэ­
тому данные мемуары и включены в сборник, несмотря на то,
что несколько выходят из установленных хронологических
рамок.
Вошедшие в книгу воспоминания впервые были опублико­
ваны в сборниках, исторических журналах, реже — отдельными
изданиями в основном в конце XIX—первой трети XX в. В
большинстве случаев материал о цензуре извлечен из публика­
ций общего характера, поэтому в данном сборнике он пред­
ставлен чаще всего в виде фрагментов или с купюрами. Все
сокращения в текстах воспоминаний, сделанные составителем,
обозначены многоточием в угловых скобках, уточнения приве­
дены в квадратных. Орфография и пунктуация приближены к
современным нормам.
В примечаниях (в тех случаях, где это было возможно)
дана краткая биографическая справка об авторе и материал,
исправляющий, уточняющий и дополняющий его сведения
главным образом по вопросам цензурной политики и прак­
тики.
Поскольку одни и те же имена и названия периодических
изданий повторяются во многих воспоминаниях, составитель
счел целесообразным не комментировать их в примечаниях к
текстам, а дать сведения о них в указателях имен и периоди­
ческих изданий. Как правило, сведения о действующих лицах,
газетах и журналах охватывают только тот период времени,
который относится к данным воспоминаниям. В указателях
раскрываются имена и названия периодических изданий, содер­
жащиеся только в текстах воспоминаний.
Составитель выражает благодарность сотрудникам РГИА
и РНБ С. И. Бареховой, Н. Л. Елисееву, И. С. Зверевой,
А. Я. Лапидус, И. А. Снегиревой за ценную помощь в ра­
боте.
7

ЦЕНЗУРА В РОССИИ
ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ XIX—НАЧАЛЕ XX в.:
ЗАКОНЫ И ПРАКТИКА
В конце 1850—начале 1860-х гг., в условиях общественнополитического и экономического кризиса, царское правитель­
ство вынуждено было приступить к подготовке реформ в раз­
личных областях жизни страны. Вопрос об управлении печа­
тью занимал одно из центральных мест во внутренней
политике. Являясь единственно возможным средством для вы­
ражения общественного мнения в стране, где отсутствовали
парламентские учреждения, печать стала огромной силой и, за­
воевывая право на участие в обсуждении важнейших проблем,
приобретала все больший вес в обществе. Передовые слои рус­
ского общества выступали с требованием свободы слова. Ши­
роко распространилась рукописная обличительная литература,
призывавшая к устранению цензурного гнета. Политика пра­
вительства подвергалась критике в периодических изданиях
всех направлений, в том числе даже в официальных ведомст­
венных изданиях. Один из ярких примеров этого — «Морской
сборник» — журнал Морского министерства, находившийся
под покровительством великого князя Константина Николае­
вича. Не подчиняясь (до февраля 1858 г.) общей цензуре, он
мог более свободно говорить о необходимости проведения
преобразований в стране. Оппозиционность почти всей прессы
неоднократно отмечалась в отчетах цензурных учреждений.
Юридически печать подчинялась цензурному уставу
1828 г., закрепившему систему предварительной цензуры. Со­
чинения рассматривались в рукописи, и ответственность за их
содержание после выхода в свет нес цензор. Однако на прак­
тике многочисленные секретные циркуляры и инструкции, из­
данные в течение почти трех десятилетий, так запутали цен­
зурные законы, что зачастую цензоры при рассмотрении ста­
тей руководствовались личным усмотрением.
8

У

"Ли

Сведения о редакторах и сотрудниках периодических изданий, предоставлен­
ные цензором К. С. Обертом. 1862.

Видя несостоятельность существующей цензурной системы
и попыток приспособить ее к новым условиям, правящие
круги вынуждены были поставить вопрос о коренной реформе,
которая должна была изменить основной принцип цензурной
системы — перейти от цензуры предварительной к цензуре ка­
рательной. С точки зрения общественных сил карательная цен­
зура меньше им препятствовала, чем предварительная. А пра­
вительство, идя на это, с одной стороны, пыталось придать
своим действиям видимость либеральных, с другой же — рас­
считывало на большую эффективность цензуры.
Первый шаг в этом направлении был сделан 10 марта
1862 г. принятием указа, вводившего в существующую систему
элементы карательного законодательства.1 Главное управление
цензуры, осуществлявшее с 1828 г. общий надзор за действия­
ми цензурных учреждений, упразднялось, а его функции были
переданы Особенной канцелярии при министре народного про­
свещения. Наблюдение за печатью и за деятельностью цензо­
ров возлагалось на Министерство внутренних дел. От предва­
рительной цензуры освобождались издания правительственных
учреждений, ученых обществ и губернские ведомости. Упразд­
нялись все специальные цензуры, кроме духовной и цензуры
императорского двора. Была создана комиссия для пересмотра
цензурного устава под председательством Д. А. Оболенского.
Ее работой руководил министр народного просвещения
А. В. Головнин. Согласие правительства на участие прессы в
обсуждении предстоящей цензурной реформы стало одним из
свидетельств возросшего влияния печати в общественной
жизни. С этого момента различные вопросы цензурного зако­
нодательства постоянно обсуждались в периодической печати.
Например, за период с 1862 по 1882 г., по предварительным
подсчетам, появилось более 330 подобных статей.
Одновременно с учреждением комиссии Оболенского Алек­
сандр II поручил Головнину до окончания ее работы соста­
вить временные правила по цензуре взамен действующих по­
становлений. 12 мая 1862 г. «Временные правила» были ут­
верждены Государственным советом.2
В них были сделаны небольшие уступки печати. Разреша­
лись «специальные ученые рассуждения, написанные тоном,
приличным предмету и притом касающиеся таких постановле­
ний, недостатки которых обнаружились на опыте». В статьях
о злоупотреблениях администрации запрещалось называть
имена лиц и названия учреждений. Подобные обличения раз­
1 ПСЗ. [Собр. 2-е], т. 37. 1865. № 38040.
2 Там же. № 38270.
10

решалось помещать в книгах объемом не менее десяти печат­
ных листов и в периодических изданиях с подписной ценой не
ниже семи рублей в год. Министрам внутренних дел и народ­
ного просвещения предоставлялось право приостанавливать
периодическое издание на срок до восьми месяцев за вредное
направление.
14 мая 1862 г. были утверждены «Временные правила о
надзоре за типографиями, литографиями и другими подобны­
ми заведениями», составленные министром внутренних дел
П. А. Валуевым.3 Был введен концессионный порядок основа­
ния типографий и литографий, т. е. необходимо было обяза­
тельно получить специальное разрешение властей, учитывав­
ших «благонадежность» просителя. Устанавливалась также сис­
тема штрафов за нарушение правил работы этих заведений.
Надзор за исполнением правил был поручен особым инспек­
торам.
К концу 1862 г. комиссией Д. А. Оболенского был разра­
ботан проект,4 по которому предполагалось ввести смешанную
предварительно-карательную цензуру. Образцом для него по­
служило французское законодательство. Надзор и руководство
делами книгопечатания сосредоточивались в Главном управле­
нии по делам книгопечатания при министре внутренних дел.
От предварительной цензуры освобождались издания объемом
в двадцать и более листов, выходящие в Петербурге и Москве,
а также издания (любого объема) правительственные, акаде­
мий, университетов, ученых обществ и издания на греческом
и латинском языках (труднодоступные для широких слоев на­
селения). Газеты, журналы, сборники и другие периодические
издания могли быть освобождены от предварительной цензуры
с разрешения министра внутренних дел.
Все издания, освобожденные от предварительной цензуры,
несли ответственность за нарушение закона в судебном поряд­
ке. Периодические издания подвергались не только ответствен­
ности по суду за «вредное направление», но и административ­
ным взысканиям: 1) двукратному предостережению; 2) вре­
менному прекращению издания на срок до шести месяцев;
3) подчинению предварительной цензуре; 4) окончательному
прекращению издания.
Издатель периодического органа, освобожденного от пред­
варительной цензуры, вносил денежный залог в размере от
2000 до 5000 рублей. Если издание выходило с разрешения
предварительной цензуры — издатель вносил залог в половин3 ПСЗ. [Собр. 2-е], т. 37. № 38276.
4 Проект устава о печати. СПб., 1862. 475 с.
11

Докладная записка цензора В. Н. Бекетова, запрещающая к печати
статью «Политика», предназначенную для журнала «Современник». 1863.

ном размере. Издания правительственные и научных обществ
от него освобождались. Оштрафованные ^издания должны
были после уплаты штрафа в двухнедельный срок пополнить
сумму залога, в противном случае они запрещались.
В проекте сохранилась концессионная система основания
периодических изданий, открытия типографий и книжных ма­
газинов.
Большие права предоставлялись министру внутренних дел:
он решал вопросы об основании периодических изданий и ос­
вобождении их от предварительной цензуры, контролировал
действия Совета Главного управления по делам книгопеча­
тания.
Проект получил в основном отрицательные отзывы как
представителей обоих министерств, не видевших в нем надеж­
ной защиты своих интересов, так и литературной обществен­
ности, пожелания которой не были учтены.
14 января 1863 г. цензура была передана из Министерства
народного просвещения в Министерство внутренних дел, что
знаменовало собой еще один шаг в деле усиления контроля
над печатью. Руководство подготовкой реформы перешло к
П. А. Валуеву.5
В течение 1863—1865 гг. над проектом реформы работала
вторая комиссия Д. А. Оболенского, затем — Валуев и члены
Государственного совета. На разных этапах обсуждения в до­
кумент вносились значительные поправки. Наиболее либераль­
ный устав предложила вторая комиссия. По ее версии вводил­
ся явочный порядок основания периодических изданий, откры­
тия типографий, литографий, книжных магазинов, ведения
уличной или разносной торговли. Министр внутренних дел
обязан был мотивировать причины административных взыска­
ний. Сумма залога была сокращена почти вдвое; увеличен
срок пополнения залога для изданий, выходящих реже двух
раз в месяц. Для рассмотрения дел по цензуре вводились суды
присяжных.6
В ходе работы над проектом Валуев вернул себе право раз­
решать выход в свет периодического издания без предвари­
тельной цензуры. Явочный порядок основания типографий,
литографий, книжных магазинов был заменен на концессион­
ный.
Были определены суммы залогов, предложенные первой
комиссией, и установлены сроки для предостережений. Изда­
ние, получившее в течение одного года и трех месяцев третье
предостережение, считалось прекращенным. Возобновить его
5 ПСЗ. [Собр. 2-е], т. 28. 1866. № 39162.
6 Проект устава о книгопечатании. СПб., 1863. 100 с.
13

можно было только с особого разрешения министра внутрен­
них дел.7
После обсуждения проекта в Государственном совете 6 ап­
реля 1865 г. Александр II утвердил в качестве «Временных
правил» закон «О даровании некоторых облегчений и удобств
отечественной печати»,8 по которому были лишь слегка смяг­
чены некоторые положения первоначального проекта.
Наряду с предварительной цензурой, функции которой оп­
ределялись по-прежнему уставом 1828 г. и «Временными пра­
вилами» от 12 мая 1862 г., вводилась карательная цензура для
ряда изданий. От предварительной цензуры в Петербурге и
Москве освобождались периодические издания, получившие
разрешение министра внутренних дел, оригинальные сочинения
объемом не менее десяти печатных листов и переводы объемом
не менее двадцати. Повсеместно — научные издания, а также
чертежи, планы и карты. Освобожденные издания должны
были доставляться в цензуру после их отпечатания, но за не­
сколько дней до предполагаемого выпуска в свет. Цензуре
предоставлялось право держать книги три, а ежемесячные жур­
налы два дня, затем или разрешать их выпуск, или задержи­
вать издание и возбуждать против него судебное преследова­
ние. Ежедневные и еженедельные газеты и журналы должны
были доставляться в цензурные комитеты одновременно с на­
чалом печатания тиража. Власти оставили за собой право не­
медленно останавливать выпуск в свет сочинения, одновремен­
но начав судебное преследование.
В случае нарушения закона издания подвергались судебно­
му преследованию, а периодика еще и административным взы­
сканиям. Дела о «преступлениях» печати разбирались судом
первой ступени в особых присутствиях уголовной палаты в
Петербурге и Москве и поступали по апелляции в Сенат. За­
кон максимально расширил круг ответственных лиц. За содер­
жание напечатанного сочинения могли нести ответственность
автор, издатель, владелец типографии или книготорговец. В
периодических же изданиях ответственность падала на редак­
тора как на главного виновника.
Для изданий, освобожденных от предварительной цензуры,
был установлен залог в размере 2500 рублей, а для ежеднев­
ных или выходящих не менее шести раз в неделю газет —
5000 рублей.
7 Материалы департамента законов Государственного совета. СПб., 1865.
Т. 30. № 5. С. 1—89.
8 ПСЗ. [Собр. 2-е], т. 40. 1867. № 41988, 41990. С 1 сентября 1865 г. от­
крылось Главное управление по делам печати и новый закон вступил в силу.
14

Письмо редактора журнала «Домашняя беседа» И. И. Дмитриева
цензору Ф. Ф. Веселаго. 1864.

396

ЦАРСТВОВАНІЕ ГОСУДАРЯ

Апрѣль.

41988 О способѣ

1865

пригонки пистолетнаго и штуцер­

і

Апрѣль.
2) всѣ оригинальныя сочиненія объемомъ не

иенѣе 10-ти печатныхъ листовъ, п

наго прибойниковъ нъ патронташамъ новаго

5) всѣ перево ды объемомъ не менѣе 20-тн пе­

образца.

Въ отношеніи пригонки пистолетнаго и шту­

чатныхъ листовъ.
б) Повсемѣстно:

цернаго прибойниковъ къ патронташамъ новаго
образца, введеннымъ приказомъ по военному

1) псѣ изданія правительственныя;

вѣдомству 2(і Марта 18Ш года (441517) руко­

2) всѣ изданія Академій, Университетовъ и

водствоваться прилагаемыми при семъ рнсуп- / ученыхъ обществъ и установленій:
ко.чъ н описаніемъ.

5) всѣ изданія па древнихъ классическихъ

(Рисунокъ и описаніе ем. въ кпицп, Тома.і

л языкахъ и персвоіы съ сихъ языковъ;

4198».- ЛнрѢ.ІЯ б.
—0 дарованіи

1
'

СснаттС).

ІІМКНОЙ, ДАННЫЙ

иткошоры.гъ облег­

ченій и удобствъ ічнече.гтпеічній печати.

Желал дать огечестіичіной печати івимпэіныіі

облегченія и уюбс. та, Мы нрнлііа.ііі за благо

4) чертежи, планы и карты.
11. Освобожденный отъ предварительной цен-

' ауры попренеііиыл и другія изданія, сочиненія и
' перішоіы, въ случаѣ нарушенія въ нихъ зако, нонъ,

подпгргакпея судебному преслѣдованіи»;

сдѣлать въ дѣйс ілуницих ь цензурныхъ постанов­

повременныя а:е изданія, кромѣ того, въ случаѣ

леніяхъ, при настоящемъ передо піонъ положе­

замѣченнаго пь пихь вреднаго п.іирао.іепіл, под­

ніи судебной у насъ части н впредь до дальнѣй­

лежатъ и дѣйствію административныхъ взыска­

шихъ указаній опыта, ннжес іѣдунпціи перемѣны

ній, по особо .................. ..

II дополненія:
1. Освобождаются отъ нреднарнтелыіой цен­

зуры:

па то іірэвпламь.

111. Завѣдываніе дѣлами цензуры и печати

вообще согредоіочипаетсл при Министерствѣ

Внутренних!. Дѣлъ, подъ пыенпггь наблюденіемъ

а) Вт. обѣихъ столицахъ:

Министра, во пт учреждаемомъ Главномъ по

1) всѣ ныло опціи дтіьшѣ въ спѣтъ повремен­

симъ дѣламъ Управленіи.

ныя изданія, коихъ ігиате.іп сами заявятъ па то
желаніе;

IV. Дѣйствіе настоящаго укала не распро­
страняется нынѣ:

а) па сочиненія, переводы и изданія. а также
мѣста въ пихь, подлежащія, по дѣйствующимъ

JWil И, .Ші'ІНІІ. риГЬуОлгіеияиИГ. чр'.г
(гнюіы.
поеганоп.іепіямь и распоряженіямъ, духовной
/□ .1 прел я
і.ч’ч ,гни'уішцач. о- Пр.іьитг іьспоющні Опатъ с.іушалі; V Пш-піппі Ві.ііочоіііііііі
цензурѣ. Ікстаповлеіііл и распоряженія сіи,
указъ, данныя |||мііі>і.'лы:тіоі»щгиу Оаату, пі. 6-іі лень
равно какъ и цензура иііостр.иіішн, остаются па
Апрѣля erro геля, за ,'і!ѣспігіш<>|лчііілігі. п» инь-.'.нк'чь
существующем!, теперь основаніи:
Ere Велнчкствл, о перемѣнѣ п .ton»
дѣіЪтгу»>.
б; на повременный и другія изданія эстамповъ,
ПШХЪ НЫНѢ Пензу ріІЫХЪ ШКТ.ПКчиеіІІІІ, 11 12 1Цк*ЛЛ'.'.Ю-ІІ.і1
Министра Юстиціи, отъ ІІ-ги сего Апрѣля, при. к ечь
рисунковъ и другихъ изображеній съ текстами
нрглл.иасгъ Прдгпгеды'тпунппеиу Сенату, дал мшіеяіцаи белъ оныхъ, коюрып подлежатъ дѣйствію
то раснорлікеиія, ИьпичаНше утверждении,', (і г» сего Аир и
цензурнаго Устава также на существующемъ
ля ¡11940}, мнѣніе Госу.ьцктненнаі» Онѣла п тѣхъ іп'|кмѣнахъ и депіыпеніяхъ вь пі>д|ѵЮшктяхх. лѢінпончішхъ
основа і.іи.
нынѣ касательно печати ігкт.ішчитііі, кшорыя ока пдУтвердивъ вмѣстѣ съ симъ и тѣ перемѣны и
ыютгл несКЧолнмычн въ сінітяѣтітпеінкк'П. Выі ігыііні, іі
дополнешл. когорыя оказываются, вслѣдствіе
валѣ. іпоВражгнііліі въ указѣ отъ G-го сего Апр ѣля. При
чемъ слушала и самое высочайше уті«ржл.нп»с fi-ro
вышеизложенныхъ мѣръ, необходимыми въ
ten. Апрѣля мнѣніе ГасударспісниагоОпѣта. Исак ».іл: подробностяхъ дѣйствующихъ нынѣ касательно
ліи Напечатавъ потребное число экземпляровъ вышеозна­
печати постановленій, повелѣваемъ Правительченныхъ: I) Именнаго ПыссчаНшаго указа, даннаго Правіітелитвупииііу Сенату 6-го сего Апрѣля, о перемѣнѣ и і с.твующему Сенату сдѣлать къ обнародованію сей
дшюлиеміи д-Ыктвующихъ ныкѣ пенауряыхъ поставол- ' Нашей воли иадіежащее распоряженіе съ тѣмъ,
лшіііі, и 2) Высочайше утвержденнаго мнѣнія Государ­
чтобы она приведена была въ исполненіе съ 1-го
ственнаго Совѣта, послать иные /куда езпдуеіпа 1 для rule
Сентября текущаго года.
дѣвія а должнаго, до кого касаться можетъ, асполненіа*.

«Временные правила» о цензуре и печати от 6 апреля 1865 г.

ИМПЕРАТОРА АЛЕКСАНДРА И.

1865

А пр № J6.

41989« — Аврѣла 6. Именной, объяв­
ленный

397

An^»J6.

стра Внутреннихъ Дѣлъ, Высочайшимъ указомъ

Пгосвѣщбнія.— 0 переводѣ ¿ирищіи нароЭ-

4. Совѣть Главнаго Управленія, подъ оредсѣ-

иыхв училищъ та города Ионевлжа «а городъ

дательствонъ Начальника сегоУправдевія состав­

Кмио, съ переименованіемъ сей^Дирекціи изъ

ляется

Поневѣжской въ Ковенскую.

бургѣ Предсѣдателей Цензурныхъ Комитетовъ

Гослдарь Императоръ,

всепо.ианнѣйше-

ио

изъ находящихся налицо въ С.-Петер­

му докладу Министра Народнаго Просвѣщенія,

и изъ членовъ, назначаемыхъ и увольняемыхъ,
Высочайшими указами Правительствующему

въ 6-й день Апрѣля сего года, Высочайше пове­

Сенату, по представленію Министра Внутрен­

лѣть соизволилъ: учрежденную въ городѣ Ноне-

нихъ Дѣлъ.

вѣжѣ,

Ковенской

5. Канцеляріею Главнаго Управленія навѣды­

для завѣдыванія

губерніи,

приходскими и народными училищами сей гу­
берніи, Дирекцію народныхъ училищъ перевести

ваетъ, подъ непосредственнымъ
Начальника Главнаго Управленія,

изъ города Поневѣжа въ городъ Ковно, съ пере­

дѣлъ, при которомъ состоятъііоиощвикн.

именованіемъ сей Дирекціи

надзоромъ
Правитель

К. Правитель дѣлъ и его Помощники, Цензоры

изъ Поневѣжской

въ Ковенскую.

драматическихъ сочиненій и Чиновники осо­

4199Ó« —
УТВЕРЖДЕННОЕ

Апрѣля

быхъ порученій опредѣляются и увольняются

Высочайше

6.

Внутреннихъ

Министра

приказами

МИЪІІІЕ ГОСУДАРСТВЕННАГО

Дѣлъ, а

Совѣта (*). —0 нѣкоторыхъ перемѣнахъ и

| клнцеля|х'кіе чиновники и служителя—Началь­

цен­

никомъ Г.іавпаго Управленія, отъ усмотрѣнія

дополненіяхъ въ дѣйствующихъ

нынѣ

котораго зависитъ число ихъ п распредѣленіе

зурныхъ постановленіяхъ.

Государственный Совѣтъ, въ Департаментѣ
представленіе Министра Внутреннихъ Дѣлъ о

между ними жалованья.
7. Предметы Главнаго Управленія по дѣламъ
| печати суть:

тѣхъ перемѣнахъ и дополненіяхъ гь подроб­

і

Законовъ и въ Общемъ Собраніи, разсмотрѣвъ

1)

наблюденіе

за

дѣйствіями Цензурныхъ

ностяхъ дѣйствующихъ нынѣ касательно печати 1 Комитетовъ и отдѣльныхъ Цензоровъ какъ по

постановленій, которыя оказываются необходи­
мыми въ соотвѣтственность Высочайшей волѣ,

изображенной въ указѣ отъ 6-го сего Апрѣля,
(41988), мнѣніемъ

положилъ:

постановить

I. О Главномъ Управленіи по дѣланъ пе­

1.

Главное

чати.
Управленіе по

I внутренней, такъ и но иностранной цензурѣ;
разрѣшеніе ихъ педоразумѣній и вопросовъ и

■ разсмотрѣніе приносимыхъ па ппхъ жалобъ;
2)

наблюденіе

за

произведеніями

печати,

выходящими безъ разрѣшенія цензуры; обна­

слѣдующія правила:

руженіе

нарушеніи въ нихъ установленныхъ

правилъ; возбужденіе судебнаго преслѣдованія,

дѣламъ печати

составляютъ:

когда

сего

не было сдѣлано подлежащими

учрежденіями,

и дѣда

о

предостереженіяхъ

1) Начальникъ Главнаго Управленія, и

изъятымъ

2) Совѣтъ Главнаго Управленія.

временнымъ изданіямъ;
5) дѣла объ открытіи типографій, литогрдфій,

2. При Главномъ Управленіи состоятъ".

отъ предварительной цензуры по­

1) Канцелярія;
і металлографій и заведеній, производящихъ я
2) особые Цензоры драматическихъ сочи­ '' продающихъ принадлежности тисненія, и О
неній, и

41989

Пранательствующену Сенату.

Cehatj Министромъ Народнаго

надзорѣ какъ за епмн заведеніями, такъ и за

5) Чинонникн особыхъ порученій.

книжною торговлею;
8. Совѣтъ Главнаго Управленія по дѣламъ
І
печати
въ образѣ своего дѣйствія и предѣлахъ
чается и увольняется, по представленію Мини| своей власти подчиняется общимъ поставоие-

5. Начальникъ Главнаго ' Управленія назна­

(’) Жяяніе цы распубаяямаяо яри цяазп Стала
'[ ніямъ о Совѣтахъ Министерствъ.
1888 ѵ^о.—Сл. виле,
Н888.

4-1990

Издания, выходящие с разрешения предварительной цензу­
ры, издания правительственные, академий, университетов и на­
учных обществ освобождались от внесения залога. Часть зало­
га, поступившая на оплату штрафа, вносилась изданиями (вы­
ходящими более двух раз в месяц) в двухнедельный срок со
дня объявления судебного приговора, остальными — до выхо­
да следующего номера.
Чтобы открыть типографию, литографию, книжный мага­
зин или кабинет для чтения в столицах, необходимо было по­
лучить разрешение от генерал-губернатора. Уличная торговля
книгами и периодическими изданиями допускалась только с
разрешения местного полицейского начальства. Каждая типо­
графия должна была иметь шнуровую книгу с перечнем всех
печатаемых работ. Надзор осуществлялся специальными чи­
новниками.
Дела печати и цензуры сосредоточивались в Главном уп­
равлении по делам печати при Министерстве внутренних дел
под высшим наблюдением министра. Он давал разрешение
на издание газеты или журнала и решал, будут ли они ос­
вобождены от предварительной цензуры. Он имел также
право делать периодическим изданиям предостережения с
указанием статей, подавших к этому повод. По третьему
предостережению издание приостанавливалось не свыше чем
на шесть месяцев. Окончательное его прекращение могло
последовать по предварительному соглашению с первым де­
партаментом Сената. Формулировка судебного определения
или административного взыскания должна была быть напе­
чатана в данном периодическом издании, иначе оно подвер­
галось штрафу за каждый выпущенный номер, а через три
месяца — прекращалось.
Цензура драматических сочинений также находилась в ве­
дении Главного управления по делам печати. Иностранная и
духовная цензура в своих действиях руководствовались цензур­
ным уставом 1828 г. и более поздними постановлениями.
Частное книгоиздание и периодическая печать в провинции
по-прежнему подчинялись правилам о предварительной цензу­
ре. Главному управлению по делам печати были подчинены
местные цензурные комитеты (за исключением Кавказского,
подчиненного наместнику) и отдельные цензоры. Надзор за пе­
чатью и книжной торговлей на местах осуществлялся губерн­
ским начальством. Губернатор давал разрешение на основание
типографий и литографий, надзор за которыми осуществлялся
чиновниками особых поручений, им же назначенными. Без ве­
дома канцелярии начальника губернии нельзя было перенести
издание из одной типографии в другую. Разрешение на роз18

ничную торговлю произведениями печати выдавалось полиц­
мейстерами или уездными исправниками, которые были под­
отчетны губернатору. Они же осуществляли контроль за раз­
носчиками, следили, чтобы у них не было запрещенных книг,
журналов или рукописей.
Цензурная реформа явилась значительным шагом вперед в
истории цензурного законодательства, положив начало переходу
к закону о печати, основанному на свободном книгопечатании
с ответственностью за нарушение правил исключительно в су­
дебном порядке. Однако закон был утвержден в период усиления
реакции, что в значительной степени определило его противоре­
чивость: одни параграфы устава предоставляли печати опреде­
ленную свободу, другие значительно ее ограничивали.
На практике положения цензурного устава от 6 апреля
1865 г. применялись крайне односторонне. Первые же судеб­
ные процессы по делам печати показали, что обновленное су­
допроизводство не отвечает интересам администрации, которая
не привыкла подчиняться законам. Прокурор мог поддержи­
вать обвинение перед судом против автора или издателя толь­
ко в том случае, если публикация определенного произведения
нарушала какую-либо статью законодательства. Часто в ходе
судебного процесса судебное преследование прекращалось за
недостаточностью оснований, а иногда дело заканчивалось
даже оправданием обвиняемых.
Министра внутренних дел П. А. Валуева не устраивала не­
зависимость суда от администрации, и он призывал судебные
власти оказывать содействие в сдерживании стремлений лите­
ратуры к независимости. В записке «О положении дел печати»
(8 февраля 1868 г.) Валуев подчеркивал, что пресса стремится
к ответственности по суду, так как она научилась объясняться
с читателями при помощи «оговорок или недоговорок», а суд
«не имеет права догадываться».9 В отчете Главного управления
по делам печати за 1868—1870 гг. подчеркивалось, что беспо­
лезно применять судебное преследование, пока «суды не пой­
мут, что они также учреждения правительственные, а потому
в делах печати, возбужденных правительством, должны быть
с ним солидарны, то есть при полном беспристрастии разде­
лять его взгляды на смысл и применение законов».10 Следую­
щий министр внутренних дел, А. Е. Тимашев, считал необхо­
димым следить за процессами по делам печати и оказывать
9 О попытках П. А. Валуева договориться о согласованности действий с
Министерством юстиции см.: Чернуха В. Г. Правительственная политика в от­
ношении печати, 60—70-е годы XIX века. Л., 1989. С. 46, 71—78.
10 РГИА. Ф. 776, оп. 4, ед. хр. 5. Л. 36.
19

давление на судебную власть с целью предотвращения оправ­
дательных приговоров.11
Цензурные учреждения предпочитали расправляться с не­
угодными изданиями по возможности административными ме­
тодами, не прибегая к судебному преследованию. На эффек­
тивность административных взысканий указывал писатель
С. Д. Мстиславский: «„Административное распоряжение“ —
есть единственный скорый и единственный безотказный суд.
Кара постигает виновного незамедлительно и притом при на­
именьшей затрате сил со стороны властей предержащих. <...>
Помимо простоты, административное воздействие неоцененно
и потому, что оно вводит нас в сферу неограниченных воз­
можностей. Правда, по закону, карательная власть админи­
страторов ограничена, и даже пределами довольно скромными.
Но если пользоваться этой властью умело — могут открыться
совершенно необозримые горизонты. <...> Если можно было,
при должной сдержанности, уклониться от воздействия статей
уголовного уложения, — то от администрации, действующей
преимущественно, если не исключительно, „по впечатлению“ —
оберечься не было никаких способов».12
От предостережений можно было избавиться только после
приостановки издания (после третьего предостережения), а
затем снова можно было набирать взыскания. Иногда журнал
или газету приостанавливали и без объявления предостереже­
ний, в этом случае имеющиеся предостережения не снимались.
Только трижды — в декабре 1866 г., мае 1872 г. и декабре
1877 г. по распоряжению Александра II предостережения были
сняты почти со всех периодических изданий.13
Неоднократно в периодической печати поднимался вопрос
о необходимости установления срока для предостережения, од­
нако соответствующий закон был принят лишь 4 июня 1901 г.
По нему первое предостережение сохраняло свою силу один
год. Действие двух предостережений, полученных в течение
года, продлевалось до двух лет, если за этот срок не следовало
третье.14
Однако часто случалось так, что, с одной стороны, благо­
даря различным уловкам, статья не могла служить поводом
для предостережения, а с другой — невозможно было возбу­
дить и судебное преследование за отсутствием соответствую­
щего данному случаю закона. В таких ситуациях статьи бра­
11 ГАРФ. Ф. 109, оп. 1, ед. хр. 2106. Л. 1.
12 Мстиславский С. Свое и чужое//Заветы. 1912. № 6. С. 98, 99.
13 РГИА. Ф. 776, оп. 1 — 1866, ед. хр. 2. Л. 36; оп. 1 — 1872, ед. хр. 8.
Л. 18—18 об.; оп. 1 — 1877, ед. хр. 13. Л. 51—53.
14 ПСЗ. [Собр. 3-е], т. 21. 1903. № 20234.
20

лись на заметку как характеризующие направление издания,
чтобы прибегнуть к карательным мерам при первом удобном
случае.
Ближайшая практика применения закона не удовлетворила
правительство. Д. А. Оболенский считал, что четыре года,
прошедшие со дня принятия закона, «можно назвать временем
обоюдных недоразумений между печатью и цензурною влас­
тью». По его мнению, «Временные правила» были плохо со­
гласованы с новым порядком судопроизводства, что привело
к недоразумениям между министерствами внутренних дел и юс­
тиции по вопросу о преследовании злоупотреблений печати, а
Главное управление по делам печати, «сохранив прежний цен­
зурный взгляд на печать и не видя средств правильным путем
преследовать замеченные <...> нарушения, ухватилось за
предоставленное ему право административных взысканий и на­
чало, без внимательного разбора, отмахиваться этим тяжело­
весным орудием».15
В правительственных кругах было решено заменить «Вре­
менные правила» новым полным уставом о цензуре. С этой
целью 2 ноября 1869 г. была учреждена специальная комиссия
под председательством главноуправляющего II отделением соб­
ственной его императорского величества канцелярии С. Н. Уру­
сова.
Комиссия должна была составить новый устав о цензуре,
который, с одной стороны, предоставил бы льготы печати, а
с другой — дал бы возможность административной и судебной
властям расправляться с неугодными изданиями. Работа ко­
миссии началась в конце февраля 1870 г. и продолжалась до
6 ноября 1871 г. В новом проекте,16 по сравнению с «Времен­
ными правилами» от 6 апреля 1865 г., объем для переводных
сочинений, освобожденных от предварительной цензуры, сни­
жался с двадцати печатных листов до десяти, объем ориги­
нальных оставался прежним — десять печатных листов. От
предварительной цензуры освобождались все издания прави­
тельства, академий, университетов и научных обществ, произ­
ведения на древних классических языках и переводы с них, а
также чертежи, планы, карты и ноты без слов. Промежуток
времени между представлением в цензуру и выпуском произ­
ведения в свет комиссия предполагала увеличить с трех до че­
тырех дней для книг и с двух до трех — для журналов.
В проекте был снижен вдвое размер залогов для провин­
циальных периодических изданий. Ежедневные газеты должны
15 ОР РНБ. Ф. 391, оп. 1, ед. хр. 51. Л. 1, 5.
16 Проект устава о печати и цензуре. СПб., 1871. 120 с.
21

были вносить по 2500 рублей, остальные — по 1250 рублей.
Для Петербурга и Москвы залоги остались прежними — соот­
ветственно 5000 рублей и 2500 рублей. От залога освобожда­
лись издания правительственные, академические, университет­
ские, городских, земских и сословных учреждений, а также на­
учного, хозяйственного и технического содержания.
В уставе 1865 г. система административных взысканий
была принята как временная мера до введения в действие
новых судебных уставов. Члены Комиссии единогласно оста­
вили в проекте административные взыскания, мотивируя это
тем, что новая судебная система не действует еще по всей
стране.
. Осталось в проекте и определение «вредное направление»,
за которое издания подвергались административным взыскани­
ям. Одной из важных уступок печати было ограничение срока
действия предостережений. По новому проекту через 15 меся­
цев предостережение снималось. Сохранился и концессионный
порядок основания периодических изданий, типографий, лито­
графий и книжных магазинов.
4 февраля 1872 г. по распоряжению Александра II было
учреждено Совещание для рассмотрения проекта и согласова­
ния различных редакций, после чего все работы над проектом
комиссии С. Н. Урусова были прекращены.
В «Кратком историческом очерке законодательной деятель­
ности по цензуре с 1828 по 1874 г.» это объяснялось следую­
щими обстоятельствами: «Вследствие изменившихся вскоре
взглядов высшего правительства на дело цензуры и ввиду осо­
бых политических условий, мысль об издании полного зако­
нодательства о печати, с преобладающим значением судебной
ответственности, была оставлена. Взамен этого было признано
необходимым усилить власть министра внутренних дел, как по
отношению к отдельным бесцензурным изданиям, так и к из­
даниям периодическим».17 Под «особыми политическими усло­
виями» подразумевались начавшиеся тогда политические про­
цессы над народниками.
Уже через год после введения в действие «Временных пра­
вил» от 6 апреля 1865 г. началось постепенное ограничение
цензурной реформы. Правительство приняло ряд законов, су­
жавших пределы гласности, расширявших возможности эконо­
мического воздействия на печать. С помощью некоторых из
этих законов дела по печати постепенно были изъяты из веде­
ния судов.
17 РГИА. Ф. 908, on. 1, ед. хр. 168. Л. 53.
22

45975«

ІЮПЯ. 14.

11 ы СОЧА И 111 Е У T В Е1» Ж-

ДЕ1ІНОЕ ПОЛОЖЕНІЕ КОМИТЕТА МИНИСТРОВЪ,

ОБЪЯВЛЕННОЕ

СЕНАТУ

МИНИСТРОМЪ

ВНУТ­

РЕННИХЪ Дѣлъ 24-го того же Іюня.—Отно­
сительно розничной продажи періодическихъ
изданіи на улицахъу площадяхъ и въ другихъ
публичныхъ мѣстахъ и торговыхъ заведені­
яхъ .
Комитетъ Министровъ, разсмотрѣвъ внесен­
ное Министромъ Внутреннихъ Дѣлъ представ­
леніе относительно розничной продажи неріоди- j
ческихъ изданій на улицахъ, площадяхъ и въ !

другихъ публичныхъ мѣстахъ и торговыхъ за­
веденіяхъ, полагалъ: впредь до разрѣшенія въ
законодательномъ порядкѣ вопроса объ ограни­
ченіи розничной продажи па улицахъ, площа­
дяхъ, станціяхъ желѣзныхъ дорогъ и въ дру­
гихъ публичныхъ мѣстахъ и торговыхъ заведе­
ніяхъ, разнаго рода дозволенныхъ книгъ и по­
временныхъ изданій отдѣльными нумерами,
предоставить Министру Внутреннихъ Дѣлъ
указывать мѣстнымъ полицейскимъ начале- :
ствамъ, при выдачѣ оными дозволеній на произ- |
водство означеннаго промысла, тѣ періодиче- |
скія изданія и отдѣльныя брошюры, которыя
не должны быть допускаемы къ розничной про­
дажѣ.
Государь Императоръ, въ 14-й день Іюня
1868 года, положеніе Комитета Высочайше
утвердить соизволилъ.

Закон о запрещении розничной продажи периодическим изданиям. 1868.

Первым был закон от 17 октября 1866 г.,18 запрещавший
редакциям периодических изданий, подвергшихся приостанов­
ке, издавать и выдавать подписчикам отдельные сочинения,
переводы или сборники от имени этой же редакции. Он по­
полнил арсенал экономических методов воздействия на пе­
чать — редакция в этом случае теряла подписчиков.
К законам, расширявшим возможности экономических мер
воздействия, относится и закон от 14 июня 1868 г., предоста­
вивший министру внутренних дел право запрещать розничную
продажу периодических изданий.19 Запрещение розничной про­
дажи заметно сказывалось на финансовом положении издания,
так как редакция кроме потери определенной суммы от про­
дажи несла убытки еще и из-за сокращения поступлений от
рекламы и объявлений.
Пытаясь избежать убытков в случае запрещения книги, ос­
вобожденной от цензуры, предприимчивые издатели стали пе­
чатать с набора только несколько оттисков для предоставле­
ния в цензуру, а тираж — только после выпуска книги в свет.
Такая практика была прекращена законом от 19 апреля
1874 г., по которому книги, печатаемые без предварительной
цензуры, должны были быть представлены в цензурный коми­
тет после отпечатания всего тиража и после того, как набор
был бы разобран.20 Таким образом, в случае запрещения со­
чинения, издатель нес убытки за весь тираж.
5 сентября 1879 г. был принят закон, по которому ми­
нистр внутренних дел мог запретить помещать частные объяв­
ления в «провинившемся» издании на срок от двух до восьми
месяцев21.
Серию постановлений, ограничивающих обсуждение в пе­
чати различных вопросов, открывал закон от 13 июня 1867 г.,
по которому постановления, отчеты и изложения прений в
дворянских, земских и городских собраниях, а также выступ­
ления их участников могли быть опубликованы в печати толь­
ко с разрешения губернского начальства22. Закон от 30 января
1870 г.23 запрещал оглашать в печати факты, обнаруженные
дознанием или предварительным следствием до судебного за­
седания или прекращения дела, а закон от 4 февраля 1875 г.24
запрещал обнародовать материалы закрытых судебных процес­
сов.
ПСЗ. [Собр. 2-е], т. 41.
Там же. Т. 43. 1873. №
Там же. Т. 49. 1876. №
Там же. Т. 54. 1881. №
Там же. Т. 42. 1871. №
Там же. Т. 45. 1874. №
Там же. Т. 50. 1877. №
24

1868. № 43747.
45973.
53398.
59985.
44690.
47966.
54353.

859

ИМПЕРАТОРА АЛЕКСАНДРА II.

Іюнь.

1873

ра тѣхъ толькотгряарокъ ■ базаровъ, іоторыо бы­
ваютъ въ мѣстностяхъ, гдѣ въ обыкновенное время
вовсе не существуетъ пхтейныхъ заведеній.
V. Предоставить Мивктру Финансовъ; а) раз­

примѣне­

рѣшать вопросы, могущіе возникнуть пра
ніи упомянутыхъ въ статьѣ I правялъ а давать по

Іюнь.

могло бы быть воэбраийно, оказывалось необходнмывъ вспраптммть каждый разъ особыя по этову

52595

виду

предмету Высочайшія повелѣніи. Въ
очевид­
наго неудобства облекать Имемеиъ Его Инпкгдторскаго Величества распоряженія нэнредупзаиныи въ законѣ, Государственный Совѣтъ при­

сему предмету подчиненнымъ ему лицамъ надле­
жащія инструкціи, съ соблюденіемъ при томъ по­
становленія, изложеннаго въ статьѣ 12 Устава о
питейномъ сборѣ, и б) войти неотлагательно въ

зналъ вужпынъ пополнить вышеозначенный про­
бѣлъ законодательства, опредѣливъ въ особенъ поствновлевіи порядокъ извѣщенія редакторовъ поріодпческвхъ изданій о неоглашенін того или другаго

ближайшее соображеніе вопроса о возможномъ
примѣненіи издаваемыхъ нынѣ для С.-Петербурга
правилъ къ Москвѣ н Одессѣ, а также въ нѣсволь-

вопроса государственной важности.
Нэдашевъ этого постановленія, созидающаго за­

кпмъ уѣздамъ разныхъ губерній, и соображенія
свои' по этому вопросу внести на разсмотрѣніе
Комитета Министровъ.
Резолюція. Его Императорское Величество
воспослѣдовавшее мнѣніе въ Общемъ Собраніи Го­
сударственнаго Совѣта, о мѣрахъ къ ограниченію

питейной продажи и о возвышеніи патентнаго сбора
съ водочныхъ заводовъ и заведеній для продажи
крѣпкихъ напптковъ, Высочайше утвердить соиз­
волилъ и повелѣлъ исполнить.
(Приложенія см. въ концѣ Тома.)

52595.—Іюня

Высочайше утверж­
денное мнѣніе Государственнаго Совѣта.—
О взысканіи съ періодическихъ изданій, изъятыхъ
отъ предварительной цензуры, ва оглашеніе во­
просовъ, не подлежащихъ, въ теченіе извѣстнаго
времени, опубликованію.
Государственный Совѣтъ, въ Соединенныхъ Де­
партаментахъ Закоповъ п Гражданскихъ и Духов­
ныхъ Дѣлъ п въ Общемъ Собраніи, разсмотрѣвъ

представленіе Манпстра Внутреннихъ Дѣлъ о взы­

сканіи съ періодическихъ изданіи, изъятыхъ отъ
предварительной цензуры, за оглашеніе вопросовъ,
не подлежащихъ, въ теченіе извѣстнаго времени,
опубликованію, принялъ во вниманіе, что въ суще­
ствующихъ законоположеніяхъ о печати не пред­
видѣны случаи, когда, по высшимъ правительствен­
нымъ соображеніямъ, представляется необходи­
мымъ, чтобы періодическая печать, въ теченіе нѣ­
котораго времени, не касалась какого либо вопроса
внѣшней плп внутренней политики, гласное обсуж­
деніе котораго могло бы быть сопряжено со вредомъ
для Государства. Между тѣмъ опытъ,—и весьма

еще недавняго времени,—доказалъ, что подобные
случаи встрѣчаился, и за неимѣніемъ закона, въ
силу коего обсужденіе государственнаго вопроса

конную основу для распоряженій, неизбѣжно вы­
зываемыхъ иногда высшими интересами Государ­

ства, нисколько не стѣснятся тѣ предѣлы, въ кото­
рыхъ донынѣ предоставлялось почати обсуждать
политическіе н общественные вопросы. Новое по­
становленіе, по свисну разуму в цѣли яго, можетъ
имѣть примѣненіе лишь въ обстоятельствахъ чрез­
вычайныхъ и рѣдкихъ. Нѣтъ сомнѣніи, что ор­

ганы

печати, правильно понимающіе

призваніе

свое, служить пользамъ отечества, псами собою,
безъ всякаго принужденія, подчинялась бы въ сихъ
Обстоятельствахъ приглашенію Правительства. По­

сему особое о семъ правило и взысканіе за некполпеніе оваго можетъ относиться лишь къ тѣмъ, со­
вершенно исключительнымъ, однако, какъ показы­
ваетъ опытъ, возможнымъ случаямъ, когда одно
чувства долга и нравственной отвѣтственности не
удержитъ отъ опасной по своимъ послѣдствіямъ
нескромности.
Предполагаемая для огражденіи отъ подобной не­

скромности мѣра по будетъ отступленіемъ и отъ
утвердившагося упасъ съ 1865 года основнаго на­
чала, въ силу коего Правительство, съ отмѣною

предварительной цензуры, устраняетъ себя отъ
стѣснительнаго тнготѣніл надъ сущностью выска­
зываемыхъ въ печати мнѣній, преслѣдуя въ ной
лишь нарушенія закоин, неприличіе Формы н явно
вредное наііулав.юиіс. Это начало сохранится въ пол­

ной силѣ, ибо цѣль н дѣйствіе новаго постановле­
нія будетъ состоять по въ томъ, чтобы направлять
сужденія прессы въ какомъ либо опредѣленномъ
смыслѣ, а только въ томъ, чтобы въ случаяхъ осо­
бой необходимости вовсе устранять изъ области пе­
чатной полемики предметы, которые временно не
должны подлежать гласности. Такимъ образомъ
Правительство останется, какъ и теперь, неприча­
стнымъ разнообразію встрѣчающихся въ печати
воззрѣній, и нравственная отвѣтственность за вѣр-

Закон о неоглашении вопросов, не подлежащих обсуждению
в периодической печати. 1873.

По закону от 16 июня 1873 г. министр внутренних дел по­
лучил право запрещать на неопределенный срок обсуждение в
печати тем, признанных правительством неудобными. Редак­
ции получали циркуляры, запрещающие им касаться опреде­
ленных вопросов, общих и частных. Так, в 1877 г. не подле­
жал обсуждению крестьянский вопрос, более того, в 1886 г.
нельзя было даже упоминать о двадцатипятилетии отмены кре­
постного права. Не разрешалось обсуждать в печати деятель­
ность органов земского и городского общественных управле­
ний, учебных заведений, под запретом был рабочий вопрос,
неоднократно запрещалось говорить об эпидемии холеры.
Никто не должен был знать о злоупотреблениях в Кредитном
обществе, о растрате земских сумм в Калужской губернии.25 За
нарушение закона издание могло быть приостановлено на три
месяца.26
12 декабря 1866 г. был принят закон, по которому дела о
преступлениях печати из ведения окружных судов передавались
на рассмотрение судебной палаты и Сената, — таким образом
администрации было легче расправиться с неугодным изда­
нием.27
7 июня 1872 г. был утвержден закон, по которому министр
внутренних дел получил право запрещать выход в свет «осо­
бенно вредных» книг или журналов, издававшихся без предва­
рительной цензуры. Эти дела передавались из ведения судеб­
ных палат в ведение Комитета министров. Возбуждение судеб­
ного преследования становилось необязательным. Был также
увеличен срок между представлением в цензуру книг и журна­
лов и выходом их в свет с трех до семи и с двух до четырех
дней.28
Каждый из этих законов стал отдельной статьей в соответ­
ствующем разделе Устава о цензуре и печати, который был
издан в 1890 г.29 Отметим также, что в 1868—1899 гг. вышло
8 изданий справочника «Законы о печати», составленного
3. М. Мсерианцем, в котором помещался свод действующих
законов.
Под давлением общественного мнения в октябре 1880 г.
было вновь образовано «Особое совещание» для пересмотра
цензурного законодательства под председательством П. А. Ва25 Список циркуляров см.: Самодержавие и печать в России. СПб., 1906.
С. 66—80.
26 ПСЗ. [Собр. 2-е], т. 48. 1876. № 52395.
27 Там же. Т. 41. 1868. № 43978.
28 Там же. Т. 47. 1875. № 50958.
29 В новейших исследованиях часто ссылаются на это издание как на
новый «Устав о цензуре и печати 1890 г.», хотя никакого нового устава в этом
году принято не было.
26

Распоряженія Г. Министра Внутреім&ва
Дѣлъ.
I.
13 ноября 1874 г.
На основаніи ст. 29 гл. II приложі жъ
ст. 5 (¡ірпмѣч. 4) Уст. Ценз, но продол,
1868 г., іі согласію заключенію Совѣта
Главниго Управленія по дѣламъ печати,
Министръ Внуіреннпхъ Дѣлъ опредѣлила:
но поводу помѣщенной въ № 9 журнала
«Знаніе» статьи «Углов я возможности
развитія культуры», В. Майнона — объ­
явить этому журналу emt/poe предостереженіе, въ лицѣ редіктора онаго, статс.
сов. Петра Хлебникова, и издателей: тит.
сов. Дмитріи К рип іенскаго и кандидата
Университета Исидора ГольдШмита.

И.
14 ноября 1874 г.

Прннпмая въ соображеніе, что въ №45
газеты «Недѣля» посѣщена статья «Пер­
вобытный и новый артельный типъ», въ
которой высказывается та же тенденціоз­
ность, вслѣдствіе коей означенная газета
неоднократно подвергалась взысканіямъ я
съ октября гего года воен рещена ея роз­
ничная продажа. Министръ Внутреннихъ
Дь.іъ, согла-по заклю.ешю Совѣта Глав­
наго Уиршлспія по дѣлачъ печати, опредѣлилъ: объявить газетѣ «Н-дѣія» второе
предостереженіе, вь лицѣ издателей: до­
машняго учители II шла ГаЙдебурона и
колі. асе. Евгенія Рагозина и отвѣтствен­
наго редактора, колл. сов. Василія Кондау рова.

Предостережения, данные журналу «Знание» и газете «Неделя». 1874.

луева. Министр внутренних дел М. Т. Лорис-Меликов и на­
чальник Главного управления по делам печати Н. С. Абаза
считали невозможным более сдерживать печать администра­
тивными мерами и предписали комиссии разработать проект,
предусматривавший переход к карательной системе цензуры,
начало которой уже было положено в законе от 6 апреля
1865 г.
На одно из заседаний комиссии впервые были приглашены
представители периодической печати: Н. П. Гиляров-Плато­
нов, В. В. Комаров, А. А. Краевский, В. А. Полетика,
М. Е. Салтыков-Щедрин, М. М. Стасюлевич и А. С. Суво­
рин. Накануне литераторы выработали «несколько основных
положений», которые должны были высказать в Комиссии,30
но в итоге так и не выступили со своим проектом цензурного
устава, ограничившись только тезисом о необходимости пол­
ного перехода к судебной ответственности за преступления, со­
вершаемые печатью, и распространении этого правила на всю
территорию империи.
В ноябре 1880 г. члены комиссии П. А. Валуев,
С. Н. Урусов, Э. В. Фриш и Н. С. Абаза начали разрабаты­
вать основы будущего цензурного устава и в конце февраля
представили документы, в которых отмечалось, что авторы не
сумели прийти к общему решению по вопросу о подсудности
преступлений по делам печати. Не смогли они и разрешить
разногласия между Министерством внутренних дел и Минис­
терством юстиции. Валуев настаивал на необходимости возвра­
щения к основным положениям реформы 1865 г. Преступления
и проступки печати, по его мнению, должны были подчиняться
общему порядку уголовного судопроизводства, т. е. рассма­
триваться в окружных судах, а все недоразумения, возникаю­
щие между цензурными учреждениями и прокурорским надзо­
ром, могли разрешаться министрами внутренних дел и юсти­
ции. Абаза, Урусов и Фриш придерживались другого мнения.
Они предлагали сохранить закон от 12 декабря 1866 г., по ко­
торому дела о печати рассматривались в судебных палатах, а
полномочия по вопросу о разрешении разногласий между ми­
нистерствами — передать первому департаменту Сената при
участии Министерства внутренних дел.
Проект основных правил цензурного устава состоял из че­
тырех записок: «О правах административной власти, заведую­
щей делами печати»; «Основные положения для пересмотра
уголовного закона по делам печати»; «Перечень предполагае­
30 Градовский Г. К. Роковое пятилетие, 1878—1882: Из лит. воспомина­
ний И Градовский Г. К. Итоги (1862—1907). Киев, 1908. С. 62.
28

мых изменений и дополнений карательных постановлений о
печати»; «Основные положения для пересмотра административ­
ной части действующих постановлений о цензуре и печати».
По новому проекту сохранялись обе цензурные системы —
предварительная и карательная. Предполагалось постепенно
распространить карательную систему в тех местностях импе­
рии, где будет проведена судебная реформа. Норма, дающая
право печатать отдельные издания без цензуры, снижалась с
десяти до пяти печатных листов для оригинальных сочинений
и с двадцати до десяти листов для переводных. От предвари­
тельной цензуры освобождались все периодические издания в
столицах и в тех городах, на которые распространится дейст­
вие карательной системы. Исключению подлежали издания для
народа, эстампы и рисунки. Денежный залог для освобожден­
ных от цензуры газет в Петербурге и Москве был увеличен:
для выходящих более трех раз в неделю — с 5000 рублей до
8000 рублей, для еженедельных изданий залог устанавливался
в 5000 рублей, для остальных — 4000 рублей.
В проекте предполагалась отмена административных взыс­
каний. Подчеркивалось, что приостановка и прекращение пе­
риодических изданий и уничтожение книг могут последовать
лишь по решению суда. За административной властью были
оставлены следующие права: выдача разрешений на новые пе­
риодические издания и утверждение ответственных редакторов;
воспрещение обсуждения в печати «неудобных» вопросов; по­
лучение узаконенного числа экземпляров каждого издания
перед выпуском его в свет; арест и возбуждение судебного пре­
следования.
28 февраля состоялось последнее заседание Особого сове­
щания. После убийства народовольцами Александра II работа
комиссии не возобновлялась.
После 1 марта 1881 г. поворот в сторону реакции в пра­
вительственной политике сразу же отразился и на положении
печати. 27 августа 1882 г. были приняты очередные «Времен­
ные правила»?2 Согласно закону издания (выходящие не реже
одного раза в неделю), возобновленные после временной при­
остановки, должны были каждый номер представлять в цен­
зурный комитет накануне дня выхода в свет, не позднее двад­
цати трех часов, хотя они и считались освобожденными от
предварительной цензуры. Цензурному комитету разрешалось
приостанавливать выпуск этих изданий без возбуждения судеб­
ного преследования. Срок действия наказания устанавливал
31 См.: Зайончковский П. А. Кризис самодержавия на рубеже 1870—1880-х
годов. М„ 1964. С. 262—269.
32 ПСЗ. [Собр. 3-е], т. 2. 1886. № 1072.
29

царствованіе государя
Августъ.

1071
1072

1882

отвѣтственности па основаніи законовъ, за всякое
ирогивозавошіос распоряженіе и преступленіе предѣдовъ власти, опредѣленныхъ симъ Положеніемъ.
Въ случаѣ растраты денегъ Главнаго Правленія

Августъ.
б) въ мѣстностяхъ Имперіи, въ состояніи усплен-

ноіі охраны не объявленныхъ, сохранить дѣйствіе
статей 38, 29, 30 и 31 Положенія о мѣрахъ по

охраненію государственнаго порядка п обществен­

наго спокойствія.
Комитетъ Министровъ, разсмотрѣвъ означенное
тратъ падаетъ иа членовъ, а при несостоятельности .
щюдсгавлсше, полагалъ испросить па сіе ВысочаНнѵь—на владѣльцевъ, ихъ избравшихъ.
§ 38. Въ вознагражденіе трудовъ, члены Прав- \ і шее Его Импеглтогскаго Величества соизво­

отвѣчаютъ члены онаго. Пополненіе таловыхъ рас­

.іонія, по утвержденіи Общимъ Собраніемъ отчета, :
получаютъ въ свою пользу каждый по чотыро “/„ ;

леніе.
Госудлгь Императоръ, въ 26-И день Августа

изъ чнстоІІ прибыли владѣльцевъ той первоначаль­
ной третьей части, которою онъ избранъ. Канди- ;

1882 года, иа сіе Высочайше сшипоііідъ.

107!!«—

даты пользуются этимъ вознагражденіемъ ио (таз- 1
Августа 27. Высочайше утвержсчету В|юмоии, которое они замѣняли членовъ.
і денное положеніе Komuteta Министровъ
і (Севр. Узак. 1882 г. Септяерн 14, ст. 639).—Овре-

; \ менныхъ мѣрахъ относительно періодической
■ печати.
§ 39. Всѣ споры между владѣльцами по дѣламъ
Комитетъ Министровъ, разсмотрѣвъ представле­
общаго ихъ имѣнія рѣшаются Главнымъ Правде- : ніе Министра Внутреннихъ /{ѣлъ о В|«емміныхъ
кіемъ. Жалобы владѣльцевъ на Правленіе пли чле­
щківіиахъ дли печати, полагалъ: віцкздь до пзмѣііеГл. IV.—0 разборѣ споровъ.

новъ его разсматриваются въ Общемъ Собраніи, : , ніп, въ законодательномъ порядкѣ, дѣйствующихъ
седи иа такивоіі разборъ обѣ сто]юны будутъ си- ; ; иосгаповлеиііі о печати, постановить:
гласим; въ противномъ же случаѣ—добровольнымъ
і. Редакціи выходящихъ въ свѣтъ не менѣе
т|№тсйскнмъ судомъ ио совѣсти или устаиовлеп- ‘ и,того раза въ недѣлю повременныхъ изданій.
иыми судебными мѣстами; споры же Главнаго Прав­ : вызвавшихъ третье предостереженіе, обязываются,
ленія н его членовъ съ иннами посторонними раз- : ни истеченіи ерика пріистановкіт (ст. SO приз, къ
рѣшаются добровольнымъ Т]1СТСІІСК.ІМЪ судомъ или ; ст. 4 ирнмѣч. Уст. ценз. Т. XIV Свода Зак., ио
уетаиовлеииымн судебными мѣстами.

Пред. 1876 г.) и ио возобновленіи іі|юдстав.тять
і нумера ихъ дли просмотр въ Цензурные Комитеты

<071•—

Августа 2G. Высочайше хтиега;- ; не позже 11-тп часовъ вечера наканунѣ дня выпу­
ДЕННОЕ ПОЛОЖЕНІЕ КОМИТЕТА МпіІІІСТГОНЪ
ска въ свѣтъ, при чемъ Цензорамъ предоставляется
((лиг. Узлк. 1882 г. Сентянгя 7, ст. 621).—О при- . : право, въ случаяхъ усматриваемаго ими зиачпгедьАленіи срока дѣйствія Положенія объ усиленной ' наго вреда оіъ распространенія такого повремепплрангъ въ мѣстностяхъ, объявленныхъ въ состоя­ , наго изданія, пріостанавливать выходъ его въ
ніи этою Положенія.
1 і свѣтъ, не возбуждая судебнаго прослѣдованія ироВнесеннымъ въ Комитогъ Министровъ предста­ ; тнвъ вииовиыхъ. Порядокъ иредставлеиія попмеиовленіемъ Министе[>сгпо Внутреннихъ Дѣлъ пола­ , вайныхъ въ семъ пунктѣ повременныхъ изданій въ
гало:
цензуру дли просмотра, а также с|ючность пли без­
а) въ губерніяхъ: С.-ПигербургскоІІ, Моссов- 1 срочность сего обязательства, установляются по

скоіі, ХарьковскоВ, Полтавской, Черниговский,
Кіевской, Волынской, Подольской, Хереоиской .и
Бессарабской п уѣздахъ: Спн»С|юиольскомъ, Евпа­
торійскомъ, Ялтинскомъ, Ѳеодосійскомъ, Пе|>екопсномъ и городахъ: Бердянскѣ Таврической губернііі, Ростовѣ на Дону п Маріуполѣ Екатеринослав­
ской, а также Одесскомъ, Таганрогскомъ п КерчьЕииводьскомъ градопачальствахъ срокъ дѣйствія

, ближайшему усмотрѣнію Министра Внутреннихъ
: Дѣдъ.

,
11. Редакціи повременныхъ изданій, выходящихъ
■ безъ предварительной цензуры, обязываются, по
і ; требованію Министра Внутреннихъ Дѣлъ, сообщать
¡ званія, имена н Фамиліи авторовъ статей, печатае­
мыхъ въ упомянутыхъ изданіяхъ.
III. Вопросы о совершенномъ прекращеніи повре­
введеннаго въ нихъ, въ силу Высочайшаго указа : менныхъ изданій, выходящихъ какъ подъ предвари­
отъ
Сентября, Положеніи объ усиленной охранѣ і тельною цензурою, такъ и безъ лея, иди о пріостапродолжить еще па годъ:—и
| |. иовкѣ ихъ безъ оп]М!.іѣлсиін срока ея съ воеп|мчне-

4

«Временные правила» о печати от 27 августа 1882 г.

ИМПЕРАТОРА

Л <и у с т ъ.

ж

АЛЕКСАНДРА Ш.

к снуетъ.

1882

мвнымъ чипамъ управ.теиія Калмыцкимъ пародомъ
редакторамъ и издателямъ опыхъ быть вповъ слѣдующихъ размѣрахъ:
слѣдствіи редакторами или издателями какихъ либо
іругпхъ періодическихъ изданіи, п|юдоставляются
совокупному обсужденію и разрѣшенію МинпЛ. По Главному Управленію:
стровъ: Внутреннихъ Дѣтъ. Пароднаго Просвѣще­
нія н Юстиціи и Оберъ-Прокурора Святѣйшаго і;
Дѣлоіі|юпзводнтедю до . . . .
950 р.
Синода, нрп участіи сверхъ того и тѣхъ Мппп- ‘
Бухгалтеру до.............................
800 —
еіровъ пли Главноуправляющихъ отдѣльными час- г
Двумъ Столоиача.іьппкамъ каж­
тямп. коими возбуждаются подобные вопросы.
дому до .........................................
750—
Порядокъ рѣшенія такихъ дѣлъ подчиняется :
Двумъ Помощникамъ Столона­
общимъ для коллегіальныхъ учрежденіи основа- |!
чальниковъ каждому до . . .
500—

піемъ

нііімъ;—и
IV. Выніеіірпведсшіыя правила распространяются ¡1

въ одинаковой степени п па повременныя изданія,

Депутату

отъ

Калмыцкаго

народа до......................................
600—
Сумму на писцовъ до..................... 2.200—

арендуемыя у правительственныхъ п ученыхъ ,[
Б. По Улуснымъ Управленіямъ: а) четыремъ
учрежденііі.
Государь Императоръ, въ 27-ІІ лень Августа і Улуснымъ Попечителямъ до 2.000 рублей каждому,
1882 года, положеніе Комитета Высочайше утве|ісъ тѣмъ, чтобы Министру Государственныхъ Иму­
дііть

соизволилъ.

ществъ было и|юдоставлепо, въ случаѣ измѣненія
раіоновъ улусовъ, оставлять излишнихъ Попечите­

1075

лей за штатомъ іі увеличивать, по своему усмотрѣ•—Августа 27. Высочайше утверж­
денное положеніе Комитета Министровъ і пію, содержаніе прочихъ Попечителей до выше­
(Соер. Узак. 1882 г. Октвкря 19, ст. C““J.—О I означеннаго размѣра 2.000 рублей, но выходя изъ
суммы 12.500 рублей, назначаемой на содержаніи
продленіи срока для пялсчпы акцій Общеслма Чер­
всѣхъ Улусныхъ Попечителей; б) двумъ Помощни­
номорскою цементною производства (’).
камъ Улусныхъ ПопочитслсІІ, эавѣдывающлмъ
отдѣльными частями улусовъ на правахъ Попечите­
Августа 27. Высочайше утверж­
лей, де 900 рублей каждому.
денный Уставъ фабрично-торговаго Обще­
II. Взамѣнъ опредѣленной ио штату Коммисііт
ства подъ формою: d. А. Кумбеггъі.
заселеніе дорогъ черезъ Калмыцкія земли, должно­
Положеніе Комитета Министровъ, Высочайше

1074•—

сти гражданскаго инженера, съ содержаніемъ но
429 рублей, учредить при Главномъ Управленіи

утвержденное 27 А в ту ста 1882 іода (Собр. Узак.
>882 т. Октября 26, ст. 680).

1075•—Августа 27.Высочайше утвержден­
ное положеніе

Узак. 1882 г.

Комитета Министровъ (Соер.
Декабря 3, ст. 747).—О нѣко­

торыхъ измѣненіяхъ въ составѣ управленія
Калмыцкимъ народомъ Астраханской іуберніи.
Министръ Государственныхъ Имуществъ, при­

. Калмыцкимъ народенъ должность Архитектора, съ
і окладомъ по 1.000 рублей въ годъ.

;

111. Согласно съ симъ утвердить представленное

:
!
■
■

вмѣстѣ съ тѣмъ врсмопнос расписаніе размѣривъ
добавочнаго содержанія указаннымъ выше чинамъ

Калмыцкаго управленія, а также оклада
учреждаемой должности Архитектора.

вновь

IV. Увеличить сумму, отпускаемую на ремонтъ
знавъ необходимымъ сдѣлать нѣкоторыя измѣне­
6-ти улусныхъ ставокъ въ казенныхъ улусахъ до
нія въ составѣ управленія Калмыцкимъ народомъ
Астраханской губерніи, входилъ о семъ въ Коми­ ; 450 рублей ежегодно.
тетъ Министровъ съ представленіемъ, въ которомъ ■
V. Упразднпть должности:
I
а) Письмоводителя Канцеляріи Главнаго Попсчііпредполагалъ:
I. Увеличить оклады содержанія ипжепоимево- ; толи съ окладомъ въ 600 рублей.

1
б) Младшаго переводчака при
I окладомъ въ 250 рублей;—и

Управленіи съ

в) Письмоводителя, положеннаго по плату Ком(*] Устав! Общества Высочаіше утвержденз 25 Января '
і мисія заселенія дорогъ, съ Окладомъ въ 372 рубля.
спа ыда.

<075

1074

1075

министр внутренних дел. Таким образом, после приостановки
газеты как бы вновь подчинялись предварительной цензуре, да
еще ставились в тяжелые условия, так как после двадцати двух
часов никакие материалы уже не попадали в номер и издание
теряло оперативность в освещении событий. Редакции газет и
журналов, выходящих без предварительной цензуры, обязаны
были сообщать по требованию министра внутренних дел фа­
милии авторов анонимных или подписанных псевдонимами
статей. Вопрос о совершенном прекращении или о приостанов­
ке периодических изданий решала Верховная комиссия по пе­
чати, состоявшая из министров внутренних дел, народного
просвещения, юстиции и обер-прокурора Синода при участии
руководителя ведомства, по инициативе которого рассматри­
вался данный вопрос. Так называемое «Совещание четырех
министров» имело право лишить редактора и издателя воз­
можности когда-либо в будущем редактировать или издавать
другой периодический орган. Таким образом, наказание, кото­
рое раньше мог наложить только суд на срок не свыше пяти
лет, было переведено в разряд административных взысканий.
Закон распространялся на все периодические издания, в
том числе и на арендуемые у правительственных и учебных
заведений, и тут же получил широкое практическое примене­
ние. В 1880-е гг. Совещанием четырех министров были закры­
ты «Московский телеграф» (1883), «Отечественные записки»
(1884), «Светоч» (1885), «Здоровье» (1885), тифлисская газета
«Дроэба» (1885), киевская «Заря» (1886) и «Сибирская газета»
(1889). Из-за нарушения третьего пункта правил (представле­
ние очередного номера в цензурный комитет до двадцати трех
часов) прекратили свое существование «Страна» (1883), «Го­
лос» (1883), «Восток» (1886), «Русский курьер» (1889), «Газета
Гатцука» (1890), «Русское дело» (1890).33
Журналист В. А. Розенберг следующим образом охаракте­
ризовал положение печати в 1880-е гг.: «При Толстом и его
ближайших приемниках, когда во главе цензурного ведомства
стал <...> Феоктистов, она [предварительная цензура] превра­
тилась в сплошной трагический анекдот, напоминавший нико­
лаевскую эпоху. Но правила 27-го августа, загоняя русскую пе­
чать в <...> духовную тюрьму, приготовили злую участь и для
счастливцев, заручившихся правом бесцензурного печатания до
этого указа. Под его ударами в течение трех-четырех лет по­
гибло большинство столичных газет и журналов. <...> Оппо33 Подробнее см.: Зайончковский П. А. Российское самодержавие в кон­
це XIX столетия. М., 1970. С. 280—298; Балуев Б. П. Политическая реакция
80-х годов XIX века и русская журналистика. М., 1971. С. 43—52.
32

УСТАВЪ

ЦЕНЗУРЪ и ПЕЧАТИ.
Томъ ХГУ.

Изданіе 1890 года.

САНКТПЕТЕРБУРГЪ.

Титульный лист Устава о цензуре и печати, изданного в 1890 г.

зиционному органу печати, как бы он ни был лоялен и сдер­
жан, опасности грозили со всех сторон и на каждом шагу».
Неоднократные попытки пересмотра цензурного законода­
тельства, предпринимавшиеся в правительственных комиссиях,
не привели к принятию нового устава о печати взамен «Вре­
менных правил» от 6 апреля 1865 г. Вместо этого была издана
серия законов, направленных на ограничение действия цензур­
ной реформы. В 1882 г. правительство завершило контррефор­
му: в законодательном порядке была уничтожена суть правил
1865 г. — судебная ответственность за нарушение закона. В
таком виде цензурные законы просуществовали вплоть до ре­
волюции 1905 г., когда правительство опять вынуждено было
начать работу по пересмотру цензурного устава.
В январе 1905 г. было создано особое совещание по пере­
смотру цензурного законодательства, которое возглавил член
Государственного совета Д. Ф. Кобеко. К осени 1905 г. про­
ект в основных чертах был составлен. Отменялась предвари­
тельная цензура для книг любого объема и всех периодических
изданий, в случае нарушения закона виновные несли ответст­
венность исключительно по суду. Были сохранены денежные
залоги для периодических изданий. Вводился явочный порядок
для основания периодических изданий, типографий, книжных
магазинов и библиотек. Провинциальная печать должна была
подчиняться правилам, установленным для всей печати России.
Отменялись медицинская и духовная цензуры. Были сохранены
драматическая цензура, цензура для исторических и беллетри­
стических книг, всех сочинений на русском языке, напечатан­
ных за границей, карикатур, рисунков и иллюстраций.35
В манифесте, подписанном Николаем II 17 октября
1905 г., провозглашалась и свобода печати.36 Однако в цирку­
ляре Главного управления по делам печати от 19 октября
разъяснялось, что «ни в одном государстве не существует
такой свободы печатного слова, которая не была бы ограни­
чена определенными карательными законами, а потому и у нас
эти законы будут всегда ограничивать свободу печати».3'
После резолюции Совета рабочих депутатов «О газетных
рабочих» от 19 октября 1905 г., которая призывала завоевы­
вать свободу слова, в Петербурге, а затем в Москве, Одессе и
34 Розенберг В. А. Против течения//На чужой стороне. Берлин, 1923. № 3.
С. 196—197.
35 Протоколы Высочайше учрежденного под председательством действи­
тельного тайного советника Кобеко Особого Совещания для составления но­
вого устава о печати (10 февраля—4 декабря 1905 г.). СПб., 1913. 716 с.
(Далее: Протоколы...)
36 ПСЗ. [Собр. 3-е], т. 25. 1908. № 26805.
37 РГИА. Ф. 776, оп. 15, ед. хр. 353. Л. 1—1 об.
34

других городах периодические издания стали выходить, минуя
цензурные учреждения. В борьбе за осуществление свободы пе­
чати большую роль сыграли созданные летом и осенью 1905 г.
Советы рабочих печатного дела, книгоиздателей, книгопро­
давцев.
Союз в защиту свободы печати сформулировал основные
требования: явочный порядок для основания изданий, отмена
всех видов цензуры, ответственность по суду. Впредь до изда­
ния закона предполагалось отменить правило, по которому
следовало предъявлять в цензуру номера периодических изда­
ний ранее сдачи их на почту, а книг и брошюр ранее их вы­
пуска в свет, отменить административные взыскания и снять
все старые, отменить 140-ю статью, предоставлявшую мини­
стру внутренних дел право запрещать обсуждение в печати ка­
кого-либо вопроса государственной важности. Издатели и ти­
пографы заявляли, что ни одно издание с цензурным разреше­
нием не выйдет в свет, книготорговцы брали обязательства не
принимать для продажи такие книги и журналы. Провинци­
альная печать не отставала от столичной, более того, в неко­
торых местах даже администрация считала цензуру отмененной
Манифестом от 17 октября. Современник писал, что печать
присвоила себе свободу «захватным способом».38 На одном из
заседаний комиссии Д. Ф. Кобеко объявил: «Цензура факти­
чески прекратила свое существование; печать свободна».39
24 ноября 1905 г. получили силу закона «Временные пра­
вила о периодической печати», составленные самим Кобеко.40
Предварительная цензура для изданий, выходивших в городах,
административные взыскания, денежные залоги и статья 140
были отменены. Ответственность за преступления в области
печати определялась по суду. Был введен явочный порядок ос­
нования периодических изданий. Редактором мог быть только
русский подданный, достигший двадцатипятилетнего возраста,
обладающий всеми гражданскими правами. В случае замены
ответственного редактора или при других изменениях необхо­
димо было в течение трех дней сообщить об этом в цензуру.
Каждый номер издания одновременно с выходом его в свет
должен был доставляться «местному установлению или долж­
ностному лицу по делам печати». Номер мог быть арестован
только одновременно с возбуждением судебного преследова­
ния, а суд мог приостановить издание до судебного приговора.
Тяжесть наказания усиливалась неопределенностью сроков.
38 М. К. Периодическая печать и Временные правила 24 ноября 1905 г.
М., 1907. С. 4.
39 Протоколы... С. 667.
40 ПСЗ. [Собр. З'е], т. 25. 1908. № 26962.
35

Часто приостановка периодического издания могла привести к
его закрытию и разорению издателя. Судебные процессы ве­
лись без участия присяжных заседателей. Особенно строгие на­
казания предусматривались за призыв к стачкам. Оставалась в
силе статья 129 — о наказаниях за призыв к ниспровержению
существующего строя, которая была дополнена новым пунк­
том о призывах к нарушению военнослужащими своих обязан­
ностей.
После подавления Московского декабрьского восстания
правительство перешло к репрессиям. Успех контрреволюции
позволил усилиться и цензурному ведомству. Советом мини­
стров были разработаны дополнительные правила о периоди­
ческой и непериодической печати, утвержденные 18 марта и
26 апреля 1906 г.41 Замена ответственного редактора и измене­
ния условий выпуска периодического издания стали затрудне­
ны. Представлять номера газет и журналов в цензуру теперь
должен был содержатель или управляющий типографией. Ил­
люстрированные издания необходимо было представлять за
24 часа до выпуска из типографии. Издателю приостановлен­
ного или прекращенного в судебном порядке издания запре­
щалось лично или через другое лицо организовывать новое пе­
риодическое издание до судебного приговора. Наказания за
нарушение правил ужесточались, а предварительная цензура
для книг и брошюр (общая и духовная) отменялась. Издания
объемом не более 1 листа могли быть выпущены из типогра­
фии через 2 дня после представления их в цензуру, а издания
объемом свыше 1 и до 5 листов — через 7 дней. В качестве
наказания предусматривалась система штрафов и арестов, осо­
бенно строгих — за повторное нарушение. Правила были на­
правлены прежде всего против политических брошюр, ставших
в период революции самым распространенным книжным жан­
ром. Чтобы исключить из обихода ненавистное всем слово
«цензура», цензурные комитеты были переименованы в коми­
теты по делам печати, а цензоры стали называться членами
комитетов по делам печати.
Таким образом, в годы Первой русской революции деяте­
лям печати удалось добиться отмены предварительной цензуры
и передачи всех дел по «преступлениям» печати в ведение суда;
упразднения денежных залогов, введения явочного порядка ос­
нования периодических изданий, типографий и книжных мага­
зинов, т. е. был сделан значительный шаг вперед по сравне­
нию с цензурной реформой 6 апреля 1865 г.
41 ПСЗ. [Собр. 3-е], т. 26. 1909. № 27574, 27815.
36

Деятели печати постоянно боролись за свободу слова: они
выступали в прессе со статьями по вопросам цензурного зако­
нодательства, участвовали в деятельности правительственных
комиссий по пересмотру цензурного устава (в 1880 и 1905 гг.),
в 1895 г. подали специальное прошение Николаю II. Борясь с
цензурой, издатели, редакторы, книготорговцы использовали
любые приемы и уловки, дающие возможность обойти закон,
а также шли на прямое нарушение цензурных правил.
Прежде чем дать какому-либо лицу разрешение на основа­
ние нового периодического издания, типографии, литографии,
книжного магазина или библиотеки для чтения, Главное уп­
равление по делам печати запрашивало III отделение собствен­
ной его императорского величества канцелярии о его благона­
дежности. Неблагонадежные же, лишенные легальной возмож­
ности основать свое дело, пытались стать негласными
руководителями уже существовавших или вновь создаваемых
предприятий — применялась система подставных редакторов.
Известно, что после запрещения периодического издания
его редакция и основные сотрудники обычно старались осно­
вать другой орган с тем же направлением, но, естественно, под
другим названием. Например, «Парус» — «День» И. С. Акса­
кова, «Русское слово» — «Дело» Г. Е. Благосветлова, «Го­
лос»— «Новая газета» А. А. Краевского. К. В. Никитин вспо­
минал историю екатеринбургской журналистики начала XX в.:
«„Камский край“ через месяц-другой — после третьего предо­
стережения или вовсе без всяких предостережений — погибал
под резолюцией местного помпадура и воскресал как „При­
камский край“, его сменял в свою очередь „Закамский край“
и т. д., пока не исчерпывались всевозможные приставки и не
иссякали собранные во имя идей средства»42.
Несмотря на строгости цензуры, на страницах периодичес­
ких изданий постоянно обсуждались вопросы, волновавшие
русское общество. Распространенной уловкой был так назы­
ваемый «эзопов язык», с помощью которого автор рассчиты­
вал высказать свои взгляды безнаказанно. К «эзопову языку»
можно отнести прием повествования о событиях в России в
виде пересказа зарубежных новостей, обсуждение современных
вопросов под видом далекого прошлого и, конечно, знамени­
тый прием умолчания или недомолвок. Против статей, кото­
рые читались «между строк», невозможно было возбудить су­
дебное преследование, так же неудобно было назначить и ад­
министративное взыскание из-за опасения привлечь еще
42 Никитин К. В. Из истории екатеринбургской журналистики (1902—
1914 гг.): Воспоминания//Сев. Азия. 1928. № 5/6. С. 148.
37

большее внимание читателей к предосудительной статье. Опыт­
ные редакторы умели лавировать в море цензурных циркуля­
ров и инструкций, знали, каким образом наиболее безопасно
написать статью на «скользкую» тему.
На практике личные качества того или иного цензора
имели очень большое значение, так как от этих чиновников
зависела подчас не только судьба литературного произведения,
но и судьбы авторов, издателей, работников редакции и типо­
графии. Одно и то же произведение разные цензоры могли
оценить по-разному, потому что руководствовались они не
столько законом, сколько личным усмотрением, секретными
циркулярами и указаниями начальства. Используя дружеские
отношения с цензорами, редакторы могли рассчитывать на не­
которое снисхождение при рассмотрении статей. Так, в 1861—
1862 гг. Н. П. Гиляров-Платонов был сотрудником газеты
«День» и одновременно ее цензором. Через него И. С. Акса­
ков узнавал, какие вопросы в данный момент можно свободно
обсуждать в печати.43
Редакторы пытались также использовать в своих целях раз­
ных влиятельных лиц и искали покровителей в цензурном ве­
домстве, чтобы обезопасить свой журнал. Председатель С.-Пе­
тербургского цензурного комитета А. Г. Петров предупреждал
редакцию «Отечественных записок» о докладах их цензора —
Н. Е. Лебедева, а в Главном управлении по делам печати жур­
нал «подстраховывал» Н. А. Ратынский. С 1868 г. в Главном
управлении журнал «курировал» товарищ Н. А. Некрасова по
охоте В. М. Лазаревский. Часто Некрасов в письмах к своим
«покровителям» объяснял, почему та или иная статья не явля­
ется «предосудительной», и те использовали его аргументы в
своих выступлениях в Совете Главного управления.44
По первому цензурному уставу (1804) обязанности цензора
исполняли профессора университетов. В последующие годы
цензорами становились в основном чиновники Министерства
народного просвещения, достигшие соответствующего класса
должности. В 1863 г. цензура была передана из ведения Ми­
нистерства народного просвещения в Министерство внутрен­
них дел со всем штатом чиновников, и в дальнейшем новые
цензоры набирались преимущественно из этого министерства.
Юридический статус цензора в России во второй половине
43 Цимбаев Н. И. Аксаков И. С. в общественной жизни пореформенной
России. М„ 1978. С. 87.
44 Гаркави А. М. Некрасов Н. А. в борьбе с царской цензурой. Калинин­
град, 1966. С. 80; Панковский Б. В., Макашин С. А. Некрасов и литературная
политика самодержавия: К истории журн. «Отеч. зап.» И Лит. наследство. М.,
1946. Т. 49/50, ч. 1. С. 506.
38

XIX в. был довольно высок (особенно в С.-Петербурге и Мос­
кве): они занимали должности VII—IV классов по Табели о
рангах, имели большие чины и соответствующий денежньш
доход. Иногда цензорская должность приносила не основной,
а дополнительный заработок. Некоторые цензоры подрабаты­
вали литературным трудом или состояли на другой государст­
венной службе.
Труд цензора в большинстве случаев был достаточно слож­
ным, порой изнурительным и часто неудобным в бытовом от­
ношении. Например, в цензурном уставе не было определено
точное время представления изданий, освобожденных от пред­
варительной цензуры, на просмотр цензору. Поэтому цензоры,
просматривавшие две ежедневные газеты, вынуждены были
вставать по два раза каждую ночь, а затем днем заниматься
другой работой: читать книги, журналы, рукописи, готовить
по ним доклады в цензурный комитет. Цензор, составлявший
для министра внутренних дел обзор статей по важнейшим по­
литическим вопросам, вынужден был заниматься ночным про­
смотром бесцензурных газет. Цензор С.-Петербургского цен­
зурного комитета К. И. Воронич занимался этой работой в
течение трех лет, при этом он не был освобожден от своих
обязанностей по цензурному комитету. Описывая свою служеб­
ную деятельность в ходатайстве о получении пособия, Воронич
отмечал, что после ночной цензуры его назначили цензором в
Московский цензурный комитет, где приходилось работать за
двоих, чтобы успешно справляться с обязанностями.45
Необходимо отметить еще и морально-нравственные про­
блемы, связанные с профессией цензора. Пропуская то или
иное произведение, некоторые цензоры вынуждены были вы­
бирать между предписаниями начальства и личными взгляда­
ми. Цензор Одесского цензурного комитета А. Е. Егоров
писал: «Я всегда испытывал невыразимое терзание тогда,
когда личное убеждение подсказывало мне сделать одно, а вся­
кие конфиденциальные и неконфиденциальные циркулярные
распоряжения повелевали творить по-другому. Эта борьба
между внутренним голосом и служебным долгом доводила не
раз до нервного расстройства, и я никогда не мог понять тех
моих коллег, которые не только чувствовали себя прекрасно,
отдаваясь всецело цензорским занятиям, но еще и смаковали
их...».46 Конечно, подобные сомнения, нравственные муки ис­
пытывали далеко не все. Цензор С.-Петербургского цензурного
комитета С. И. Коссович откровенно говорил: «Я — чинов­
45 РГИА. Ф. 776, оп. 20, ед. хр. 265. Л. 47—47 об., 298—302.
46 Егоров А. Е. Страницы из прожитого. Одесса, 1913. Т. 2. С. 91.
39

ник, получающий двадцатого числа жалованье. Оно мне
нужно, как пропитание себя и моей семьи. Законов в России
нет, а имеются усмотрения начальства, от коего и зависит мое
двадцатое число. Его волю я должен чтить и исполнять, и чем
я пунктуальнее исполняю эту волю, тем я становлюсь выше в
его глазах; на меня сыплются награды, изъявления довольства
и милости».47
Общественный статус профессии цензора во многом зави­
сел от личных качеств того или иного чиновника, его пони­
мания своего долга, уровня его профессионализма. Хотя про­
фессия цензора и не была популярной в обществе, тем не
менее если цензор был широко образован, придерживался про­
грессивных взглядов и был прост в общении, то его уважали.
Если же цензор был невежествен, консервативен и имел плохой
характер, то он не пользовался популярностью в литературных
кругах и даже среди своих коллег.
Некоторых цензоров можно было подкупить. За определен­
ную сумму они закрывали глаза на «нецензурный» материал,
шедший в номер. Взятки давались в самых различных формах.
Известно, что в конце 1860-х гг. член Совета Главного управ­
ления по делам печати М. Н. Турунов получил от Некрасова
1500 рублей на поездку за границу, а член Совета Ф. П. Еленев, печатавший в «Отечественных записках» свои очерки «В
захолустье и в столице», получал двойную плату за листы, а
оттиски — даром.48 В. Д. Бонч-Бруевич писал, что в конце
1890-х гг. «каждый толстый журнал имел <...> своего цензора
на откупе», благодаря чему в них «кое-что проскакивало через
цензурные рогатки». Некоторые цензоры «довольствовались
денежной платой», другие требовали «хорошую выпивку и за­
куску, а иногда хороший обед».49 Издательница О. Н. Попова
приглашала цензоров на журфиксы, «где окружала интересны­
ми дамами, за которыми, — по ее словам, — эти „человеки в
футляре“ не прочь были приволокнуться». Затем «значительно
подгулявшим цензорам подсовывали для подписи рукопись».50
По закону от 6 апреля 1865 г. издания, освобожденные от
предварительной цензуры, представлялись на просмотр цензо­
ру после их отпечатания, но за несколько дней до выпуска в
свет (книги — за три, журналы — за два дня, ежедневные и
еженедельные издания — одновременно с началом печатания
47 Глинский Б. Б. М. П. Соловьев и С. И. Коссович: Из цензурного про­
шлого И Глинский Б. Б. Среди литераторов и ученых. СПб., 1914. С. 437.
48 Панковский Б. В., Макашин С. А. Указ. соч. С. 477—478.
49 Бонч-Бруевич В. Д. Мое первое издание: Из моих воспоминаний И Зве­
нья. 1951. Т. 8. С. 657—658.
50 Там же. С. 661.
40

тиража). Цензор не имел права делать каких-либо изменений
в представленном ему на просмотр тексте. Он мог либо раз­
решить его целиком, либо наложить арест на весь номер пе­
риодического издания или на всю книгу. Однако на практике
авторам часто удавалось договориться об исправлении «предо­
судительных мест». По подсчетам М. К. Лемке за период с
1872 по 1904 г. таким образом было выпущено свыше 300 из­
даний.51 Это давало возможность избежать суда и быстро вы­
пустить книгу или номер журнала в свет. В этом были заин­
тересованы и цензурные органы, так как часто сомневались в
успешном исходе судебного процесса, и издатели, которые в
любом случае несли убытки.
Иногда при аресте тиража не все экземпляры опечатыва­
лись. Так, при аресте книги Н. В. Соколова «Отщепенцы» не­
сколько корректурных экземпляров попали в руки студентов
Университета и Технологического института.52 По утвержде­
нию М. К. Лемке, полицейские, в присутствии которых совер­
шалась «казнь», составляя акт об уничтожении всех экземпля­
ров, припрятывали до пятидесяти книг, которые потом прода­
вали по высоким ценам с помощью знакомых букинистов.53
По сведениям С. Ф. Либровича, инспектор типографий С.-Пе­
тербурга Н. В. Никитин всегда во время арестов оставлял для
своей библиотеки 2—3 экземпляра каждой конфискованной
книги.54
Кроме различных уловок55 деятели печати шли и на пря­
мые нарушения закона, такие как печатание произведений без
разрешения цензуры, отсутствие на обложке издания цензурно­
го разрешения и фирмы заведения, неправильное ведение шну­
ровых книг заказов, выпуск из типографии подцензурного из­
дания до получения цензурного разрешения и др. Случалось,
что после получения разрешения на выпуск в свет в издание
вставлялись материалы, не проходившие цензуру или не про­
пущенные цензором. Нарушались также и циркуляры, запре­
щающие обсуждать некоторые вопросы в печати. Случалось,
что владельцы книжных лавок продавали книги без соответст­
51 Лемке М. К. Распоряжения Комитета министров об уничтожении про­
изведений печати за 1872—1904 годы//Вести, права. 1905. № 4. С. 123.
52 ГАРФ. Ф. 109, on. 1, ед. хр. 2048. Л. 2.
53 Лемке М. К. Сожженные и сваренные книги за 1872—1904 гг.//Кн. и
революция. 1920. № 5. С. 74.
54 Добровольский Л. М. Запрещенная книга в России, 1825—1904: Арх.библиогр. разыскания. М., 1962. С. 18.
55 О борьбе писателей с цензурой см.: Foote I. Р. Counter-Censorship:
Authors and Censors in Nineteenth-Century Russia//Oxford Slavonic Papers. New
Series. 1994. V. 27. P. 62—105.
41

вующего разрешения. Эти обстоятельства неоднократно отме­
чались в отчетах цензурных учреждений.
Как показывает практика, чем больше правительство пы­
талось законодательным путем ограничить рамки гласности,
чем больше налагало оно цензурных запретов на печать, тем
многообразнее и изощреннее были пути и методы обхода этих
ограничений, тем активнее оппозиционная пресса вырабатыва­
ла контрмеры.
В то время как оппозиционная печать требовала пересмот­
ра устава о печати и сознательно нарушала цензурные законы,
правительство тоже использовало различные средства для уста­
новления контроля над общественным мнением. Чаще всего
применялись наиболее эффективные репрессивные меры на
основе действовавшего законодательства. Иногда администра­
ция шла и на нарушение юридических норм. Вместе с тем
предпринимались попытки воздействовать на печать с помо­
щью официальной и проправительственной прессы. Наконец,
власти шли на пересмотр действовавшего законодательства.
В конечном итоге положение печати в стране определялось
в основном не содержанием действующего закона, а той вну­
триполитической обстановкой, в которой этот закон применял­
ся, соотношением силы правительства и общественного движе­
ния. При действии устава от 6 апреля 1865 г., который вместе
с законами, принятыми во второй половине XIX в., юридиче­
ски определял положение печати в течение сорока лет, печать
была свободна настолько, насколько правительство могло ее
сдерживать.

А. А. Чумиков

МОИ ЦЕНЗУРНЫЕ МЫТАРСТВА
<...> Хотя со вступлением на престол императора Алек­
сандра II печать начала пользоваться некоторой свободой, тем
не менее цензорские придирки в практике более боязливых не
прекратились и часто заставляли меня искать помощи и защи­
ты у председателя цензурного комитета1 князя Г. А. Щербато­
ва. Но и тот, считавшийся либеральным попечителем, однаж­
ды заметил мне — чтобы я избегал употребления фразы «пора
нам».
Что меня всегда раздражало и с чем я никогда не мог при­
мириться, — это диктаторские приемы и приговоры над лите­
ратурным трудом таких цензоров, которые ни по своему об­
разованию, ни по каким-либо другим заслугам, казалось, не
имели ни малейшей возможности судить о научных вопросах.
Отсутствие необходимых знаний у этих господ восполнялось
бюрократическим убеждением, что, раз правительство вверило
им суд и расправу над произведениями духа, им уже дозволе­
но, подобно таможенным надсмотрщикам, рыться в самой глу­
бине мысли и оскорблять писателя высокомерным, начальни­
ческим обращением.
Такие приемы не исчезли совершенно и при «новых веяни­
ях». И что всего более удивительно, в числе цензоров, которые
позволяли себе пренебрежительно относиться к литераторам,
встречались и бывшие писатели, которые на себе должны были
испытывать всю прелесть цензорской ферулы.2 <...>
Перейду к изложению тех цензурных мытарств, которые
мне пришлось испытать в качестве редактора-издателя перио­
дического органа.
В конце 1856 г., поощряемый П. Г. Редкиным, бывшим
профессором Московского университета и учеником его,
инспектором классов Гатчинского сиротского института
43

К. Д. Ушинским, моими будущими сотрудниками, задумал я
издание педагогического журнала. Мысль о подобном специ­
альном издании занимала меня уже несколько лет, когда я еще
служил в С.-Петербургском Николаевском сиротском институ­
те, но я находил ее неосуществимой, преждевременной при от­
сутствии в обществе интереса к вопросам воспитания. Неудача
моих предшественников вполне подтверждала эти опасения.
Но в конце 50-х годов, с наступлением общего оживления в
нашей общественной жизни, педагогические вопросы стали
привлекать к себе усиленное внимание общества и, можно ска­
зать, сделались модными. <...>
При первых же шагах, сделанных для осуществления моего
намерения, наткнулся я на непредвиденные препятствия. Вопервых, несмотря на то, что я более 10 лет заведовал учебной
частью и был преподавателем педагогики в одном из первых
воспитательных заведений столицы, разрешение Главного уп­
равления цензуры3 на издание журнала воспоследовало только
благодаря ручательству за мою благонадежность попечителя
учебного округа князя Щербатова, при коем я кратковременно
исполнял должность чиновника особых поручений. Когда, на­
конец, разрешение было дано, то начались неприятные хлопо­
ты другого рода. Бумага Главного управления цензуры, как
принято, была препровождена в цензурный комитет на имя
председателя, а тот только что уехал в отпуск, не передав ис­
правление должности своему помощнику князю П. П. Вязем­
скому. Между тем наступила 2-я половина декабря и, чтобы
выпустить 1-ю книжку журнала в начале января, нужно было
спешить напечатать объявление об издании и подписке. Я про­
сил князя Вяземского, хорошо знакомого мне по университету,
вскрыть пакет, полученный из Главного управления цензуры,
но он на это долго не решался, отговариваясь тем, что пред­
седатель, уезжая, не передавал ему исправление его должности.
Все эти непредвиденные задержки и были причиной того, что
первая книжка «Журнала для воспитания» могла быть выпу­
щена не ранее 27-го января 1857 года. Конечно, при большей
смелости и лучшем знакомстве с бюрократическими порядка­
ми, следовало бы мне предвидеть все эти помехи и рискнуть,
отдав весь заготовленный для книжки материал заблаговре­
менно в набор. Но ведь о поручительстве за меня князя Щер­
батова я узнал только впоследствии, а без этого, пожалуй, раз­
решение могло и не быть дано...
«Журнал для воспитания» выходил ежемесячными книжка­
ми в объеме около 8 листов. Имея в лучшие его годы не более
1200 подписчиков, он просуществовал около 7 лет. Но и за
это относительно короткое время сколько крови он у меня ис­
44

портил. Ничтожные материальные выгоды, постоянная возня
с цензорами и частая их перемена, наконец, убеждение, что
прошла на педагогику мода, как выразился один из попечите­
лей учебного округа, — все это вместе взятое сделало журналь­
ный труд до такой степени для меня тяжелым, что я решился
в 1865 г. уступить педагогическую арену более юным борцам,
более одушевленным надеждою силой печатного слова поко­
лебать укоренившуюся рутину в деле воспитания и обучения
в практике наших родителей и педагогов, как высоко-, так и
низкопоставленных. Заглядывая иногда в библиотеки учебных
заведений, как столичные, так и провинциальные, я нередко
находил в них книжки педагогических журналов неразрезанны­
ми. Однажды лицо, занимавшее очень высокий пост воспита­
теля, отзываясь очень лестно о моем журнале, выразило сожа­
ление относительно запаздывания его книжек, но тем только
обнаружило, что он в них вовсе не заглядывал, так как после
первых трех книжек мой журнал всегда аккуратно появлялся
1-го числа, а иногда даже до этого срока, как можно было
видеть на обложке книжки.
Мой конкурент «Педагогический вестник», основанный,
как и «Журнал для воспитания», в 1857 г. Н. Вышнеградским,
переменив несколько издателей, также просуществовал не
очень долго. Однако ж и более распространенный и хорошо
редактируемый журнал «Учитель», основанный в 1861 году
моими бывшими сотрудниками И. Паульсоном и Н. X. Бессе­
лем, переходя из рук в руки, издавался лишь на два года доль­
ше «Журнала для воспитания». Для того времени педагогичес­
кое издание, по-видимому, считалось излишней роскошью.
Не знаю, вследствие ли того обстоятельства, что самая
наука педагогика была предметом специальным и новым для
наших авгуров4 печати, но все эти господа, исключая разве
только одного ученого и даровитого Гилярова-Платонова, за­
метно неохотно принимали на себя обязанность цензирования
моего журнала и при первой возможности передавали ее комулибо из своих товарищей.
В описываемые мною годы в нашей литературе элемент
обличительный выступил особенно ярко, а потому и в моем
издании встречались довольно часто статьи, указывающие на
недостатки программ в наших учебных заведениях, на господ­
ствовавший в них бюрократизм и регламентацию. Пропустить
в печать все обличения, прямо или косвенно касавшиеся выс­
шего начальства этих заведений, конечно, было для цензоров
задачей нелегкой и небезопасной. Это замечание в особенности
относится к статьям об учебных заведениях Министерства на­
родного просвещения, ведомству которого в то время цензура
45

была подчинена. Но, может быть, еще большей осторожности
со стороны цензора требовали статьи критические, касавшиеся
кадетских корпусов и женских институтов. <...>
Досада на цензорскую строгость особенно сильно возбуж­
далась тем, что она не имела, по-видимому, никаких скольконибудь определенных, одинаково ко всем журналам приме­
нявшихся норм: то, что сегодня не пропускалось в журнале
специально-педагогическом, читавшемся немногими серьезно
образованными людьми, то завтра появлялось в одном из
толстых журналов, расходившихся в количестве нескольких
тысяч экземпляров, и жадно поглощалось обширным кругом
читателей. Так, например, известная повесть Чернышевского
«Что делать?», радикально перерешавшая вопросы воспитания
и морали, была невозбранно пропущена,5 а очерк семинарско­
го воспитания «Вукол» Помяловского в моем журнале мог
быть напечатан лишь в кастрированном виде.6 Но то было в
«Современнике», цензор которого Б.7 был своим человеком у
хлебосольных редакторов. У меня же недоставало ни времени,
ни умения, ни средств для подобной captatio benevolentiae.
*
Как бы ни было, повторяю, у меня цензора менялись не­
сколько раз в год. Уход тех, с которыми я до издания журнала
был в хороших отношениях, пожалуй, можно было объяснить
также и тем, что они, будучи до цензорства людьми тенденций
либеральных, совестились предстать передо мной в роли гаси­
телей, или как немцы их, без обиняков, называют «Henker
des Geistes».
**
Наконец, не могу скрыть и того, что с своей
стороны я также был довольно непокладистым редактором, —
не мог равнодушно смотреть, как иногда, лишь по личному
капризу, испещрялись красными чернилами корректурные
листы и тем коверкался смысл и уничтожалась вся соль статьи.
Борьба моя с произволом цензоров была сравнительно
более успешной, когда во главе цензурного комитета стоял кн.
Щербатов. Исправляя временно при нем как попечителе учеб­
ного округа8 должность чиновника особых поручений, я имел
полную возможность достаточно изучить довольно необыкно­
венную для той эпохи личность князя Щербатова. И могу
удостоверить, что это был человек достаточно либерального
образа мыслей и независимого характера. Но насколько в ка­
честве попечителя он пользовался любовью профессоров и сту­
дентов, настолько был тяжел и непрактичен в деловых сноше­
ниях с своим министром Норовым или, точнее выразиться, с
столоначальниками министерства, от которых у нас, как из­
вестно, иногда зависит дать бумаге ход или положить ее «под
* Снискание расположения (лат.).
** Палач духа (нем.).
46

сукно». Аристократическая гордость не позволяла князю Щер­
батову заискивать расположения мелкой сошки, вследствие
чего большая часть его иногда очень дельных проектов и хо­
датайств оставлялась министром без последствий. Так, напри­
мер], князю Щербатову, не владевшему в достаточной степени
русским литературным языком, никак не удалось исходатайст­
вовать учреждения при попечителе штатной должности чинов­
ника особых поручений.
При таких натянутых отношениях с Министерством народ­
ного просвещения и благодаря своим просвещенным взглядам
князь Щербатов довольно снисходительно относился к ста­
тьям, указывавшим недостатки в организации учебных заведе­
ний этого министерства. Но, лишь только речь касалась жен­
ских закрытых учебных заведений, независимость и либера­
лизм князя Щербатова пасовали, и в этих случаях он
пропускал статьи лишь под непременным условием: чтобы
слова институт, начальница, классная дама, сторож были за­
менены словами — пансион, мадам, гувернантка, прислуга. Вы­
ходило так, что все недостатки воспитания в казенных инсти­
тутах переносились на частные учебные заведения. Историкам
нашего просвещения следует иметь это в виду. Только произ­
ведя обратную замену слов в большинстве педагогических ста­
тей того времени, касавшихся женского воспитания в интерна­
тах, поймут они, что последовавшая в скором времени рефор­
ма женских институтов и учреждение женских гимназий
явились не ex abrupto,
*
а были ответом на давно созревшее в
обществе и литературе сознание полной непригодности преж­
ней постановки женского образования.
Перехожу теперь к беглой характеристике цензоров, с ко­
торыми мне пришлось иметь дело по изданию в Петербурге
«Журнала для воспитания». К числу цензоров, редакциями
наиболее желанных, несомненно, принадлежал Бекетов, поль­
зовавшийся еще при грозном Мусине-Пушкине славой челове­
ка либерального и неустрашимого. К сожалению, как он, так
и не уступающий ему в свободе мысли Мацкевич оставались
моими цензорами очень непродолжительное время. Ни с тем,
ни с другим не приходилось мне ни разу входить в неприятные
объяснения. Совершенно иное отношение со стороны цензуры
стал встречать мой журнал, когда в тот же первый год изда­
ния он попал в руки Новосильского и затем Фрейганга.
Первое столкновение мое с Новосильским произошло по
поводу перепечатанного у меня из «Журнала министерства на­
родного просвещения» годового отчета этого министерства.
* Внезапно (лат.).
47

Не в меру осторожный цензор заставил меня неоднократно
толкаться к председателю Главного управления цензуры
Берте,9 пока от сей особы не последовало разрешения к печа­
танию названного отчета. Получив его, я, нимало не сумнясь,
позволил себе восстановить в отчете одно место, зачеркнутое
Новосильским до получения разрешения. За такую предерзость
я был наказан задержанием выхода к сроку книжки журнала.
Цензор известил меня запиской: «Разобрав все на досуге, я
был крайне удивлен тем, что вы позволили себе восстановить
непропущенное». И вся эта передряга произошла из-за следую­
щей фразы, напечатанной в официальном издании: «После от­
кровенного сознания бывшего министра народного просвеще­
ния о бедственном положении учителей», — фразы, появившей­
ся невозбранно в других периодических изданиях. Невольно
задаешься вопросом, не предполагали ли официальные блю­
стители морали, пропускавшие различного рода скабрезности
в иллюстрированных юмористических листках, что журнал
мой назначался для детского чтения, и потому следовало от­
носиться к нему с особой строгостью? Но ведь на заглавном
листке журнала стояло «Руководство для родителей и настав­
ников».
Однако с Новосильским, несмотря на его превосходитель­
ный чин,10 еще можно было объясниться. Не так легко было
добиться этого от знаменитого автора «Обломова»; по край­
ней мере мне И. А. Гончарова ни разу не пришлось удосто­
иться лицезреть; от его камердинера, по-видимому хорошо вы­
дрессированного, слышался постоянно один и тот же ответ:
«Барин ушел со двора». Межу тем почтеннейший Иван Алек­
сандрович, по примеру других своих коллег, не скупился на
красные чернила. Однажды Гончаров следующую тираду: «Во­
обще смело можно сказать: в России как народные, так и дво­
рянские училища нисколько не соответствуют цели, с которой
они должны учреждаться», — заменил такою фразою: «Нам не
к чему скрывать, что училища наши далеко не соответствуют
назначению». Но, как бы испугавшись смелости своей поправ­
ки, на том же корректурном листе отметил: «Для одобрения
этой статьи в печать нужно испросить разрешение г. министра
народного просвещения». Понятно, что после такой резолю­
ции цензора министру, вернее сказать, директору его канцеля­
рии ничего больше не оставалось, как запретить статью, автор
которой позволил себе набрасывать тень на учебные заведения
министерства.
Мне всегда казалось, что пребывание в должности сурово­
го сторожа в области духа, принятой на себя по материальным
соображениям некоторыми из наших известных писателей, не
48

может не умалять, со стороны почитателей их таланта, то
нравственное достоинство, тот престиж, который они успели
приобрести в качестве носителей и провещателей лучших
наших идеалов.
У немцев есть поговорка: Wem Gott gibt Amt — gibt auch
Verstand — кому Бог дает должность, тому дает и разум. По
отношению к нам эту поговорку следует понимать так: лицо,
получив известную должность, соответственно ей изменяет и
свои убеждения. Когда-то я знавал довольно близко двух субъ­
ектов, решавших судьбы литературных произведений и отли­
чавшихся ничем не оправдываемой особой строгостью кара­
тельных мер. До назначения на важный пост оба они любили
щеголять либеральными и оппозиционными наклонностями.
Один из них <...> имел обыкновение в Москве, в Английском
клубе читать произведения, не дозволенные к печати. О дру­
гом рассказывали, что, сделавшись «особой», он стал так от­
носиться к литературе: по-моему, говорил он, всякий писарь
полезнее литератора.
Одним из курьезнейших экземпляров цензора былых вре­
мен был, несомненно, Фрейганг. «До какого умопомрачения
дошла предварительная цензура в середине 50-х годов, — чи­
таем мы у Скабичевского, — в лице таких цензоров, как
А. Фрейганг и компания, доказывают многочисленные места
в издании сочинений Пушкина, подлежащие к исключению, по
мнению последнего». Но, несмотря на всем известную трусость
и неподатливость этого пресловутого цензора, Фрейганг обла­
дал необыкновенною способностью обезоруживать меня вкрад­
чивым тоном своих речей и любезным обращением. В видах
избежания неприятных, — как для цензора, так и редактора, —
объяснений, он усвоил себе такую хитрую тактику. В каждом
просителе, — таковым всегда представлялся цензору редактор
журнала, — Фрейганг старался видеть только приятного собе­
седника, которого прежде всего нужно было занять разгово­
ром о погоде, городских новостях и об иных предметах, не
относящихся к делу, по которому к нему явились. Тщетно пы­
таясь навести его на цель моего посещения, проболтав с ним
около часа о разных пустяках, я, дорожа моим временем,
обыкновенно уходил от него, как говорится, «не солоно хле­
бавши», не отстояв ни йоты из того, что, не жалея красных
чернил, цензор присудил кануть в Лету. <...>
К числу цензоров, с которыми крайне неприятно было
иметь дело, принадлежал также П. Дубровский, член Акаде­
мии наук. <...>
Между Дубровским и мною произошла очень неприятная
история из-за вопросительных знаков, поставленных им на
49

гранках и, по недосмотру типографии, внесенных в текст ста­
тьи. Цензор потребовал перепечатки целого листа, мотивируя
свою придирчивость таким заявлением: «Вопросительные
знаки поставлены мною подле строки, мною исключенной и
непонятной. Здесь эти знаки напечатаны произвольно и при­
дают особый (?) смысл речи». Я прибегнул было к защите цен­
зурного комитета, но жалоба моя была оставлена без послед­
ствия. Этот случай доставил мне удовольствие познакомиться
с новым председателем цензурного комитета бароном Медемом. Генерал Медем, бывший профессор в Николаевской ака­
демии генерального штаба, без приставленного к уху рожка не
мог ничего слышать. Вот этот-то рожок в руках ученого стра­
тега и служил превосходным орудием в тех случаях, когда, по
хитрым соображениям тактики, оказывалось целесообразным
быть глухим ко всем тем, кто дозволял себе беспокоить на­
чальство жалобами на гг. цензоров. Как только барон из пер­
вых слов просителя догадывался, что дело касается цензорской
прижимки, он немедленно отнимал рожок от уха и таким про­
стым и наглядным движением давал знать жалобщику об
окончании аудиенции, т. е. что можешь отправляться домой с
тем, с чем пришел.
До какой степени беззастенчивости доходил произвол пана
Дубровского, можно убедиться также из следующего недобро­
совестного его распоряжения: он приказал перепечатать один
лист в журнале, одобренный им к печати, как он сознавался,
«по ошибке».
Из петербургских цензоров моего журнала мне остается
упомянуть еще об Оберте. Вот что писал мне мой постоянный
сотрудник И. И. Паульсон, известный педагог, впоследствии
редактор журнала «Учитель», по поводу перехода журнала в
ведение этого цензора: «Журналу „Воспитание“11 страшно не
везет с цензорами: едва только успеешь наладиться с одним,
как уже назначается другой. Ярославцева выпросила себе
„St. Petersburger Zeitung“, и мы попали в руки Оберта, субъ­
екта в роде Фрейганга». Отзыв об Оберте историка русской
цензуры г. Скабичевского — еще суровее: «В комитете внут­
ренней цензуры,12 — говорит он, — наиболее выдавались Кор­
саков, Крылов, Фрейганг (автор забыл Елагина), но всех их
превзошел Карл Станиславович Оберт». <...>
Из личных моих сношений с Обертом я вывел заключение,
что <...> он иногда позволял себе неуместными исправлениями
искажать мысли автора. Так, в одной статье фразу «скромный
подчиненный» он заменил словом «преподаватель», а «насиль­
ственные меры» превратил в «усиленные меры». <...> Однаж­
ды он уполномочил меня смягчить, по моему усмотрению, не­
50

которые подчеркнутые им выражения, прибавив, что мне как
редактору это легче сделать. Поощренный таким доверием, я
смягчил, насколько сумел, но цензору не угодил, и статью при­
шлось перепечатывать. <...>

Н. Н. Фирсов

В РЕДАКЦИИ ЖУРНАЛА «РУССКОЕ СЛОВО»
<...> Появлялся иногда на редакторские журфиксы гость
особого сорта: цензор журнала Елагин.
*
13 Писарев, который
в описываемые годы вообще красноречиво молчал, в таких
случаях стушевывался в хозяйский кабинет и просматривал
там рукописи и новые книги. Только иногда по нужде вступал
он в деловое объяснение с цензором по поводу какой-либо
статьи.14 Впрочем, цензор, о котором я говорю, редко давал
повод к препирательству. Благосветлов же и некоторые со­
трудники относились к цензору не без приподнятой вежливо­
сти. А сам Елагин старался держать себя развязно, по-товари­
щески, и любил вести беседу либерального пошиба, иногда
даже явно утрируя.
В то время, когда только что назревали реформы, времена
были таковы, что и цензоры не знали, на какой ноге им удоб­
нее приплясывать.
Благосветлов, услышав шаги или голос цензора в предше­
ствующей комнате «уединения вдвоем», вставал с дивана, как
бы только для того, чтобы ноги промять, и, словно нечаянно,
встречал гостя на пороге зала. Затем он усаживал его на свое,
некоторым образом председательское, место на диване. Гость
садился, предварительно, однако, пожав руки всех ему знако­
мых присутствующих и «представясь» еще незнакомым. При
этом он всем дружески улыбался. Впрочем, по части представ­
лений Благосветлов нередко, как бы мимоходом, поспешно церемониймейстерствовал сам, естественно желая, чтобы цензура
поменьше воевала с сотрудниками.
Очерчу одно такое цензорское посещение, довольно отчет­
ливо оставшееся доселе у меня в памяти.
* По моему внутреннему убеждению, то был Елагин, один из цензоров,
известных тем, что их подпись появлялась обязательно на всех транспарантах
для письма: «печатать дозволяется», хотя, кроме параллельных линий, ничего
на них не печаталось. Если же по давности и невозможности справиться я
впал невольно в ошибку, прошу читателей извинить. — Авт.
51

Цензор едва еще прикоснулся к курильному уголку напо­
леоновского дивана,15 словно что-то приятное вспомнив, рас­
цвел милейшей улыбкой.
— Григорий Евлампиевич, скажите, пожалуйста, что за
прелестное стихотворение вы мне прислали. Кто его написал?
Скажите ради Бога. Восхитительно!
— Вот автор! Возле вас, — тоже приятно улыбаясь, отвечал
редактор, указывая на Крестовского, который, томно ежась,
искренне счастливо посмеивался сквозь свой сухой кашель: он
сидел на другом конце дивана.
— Дайте же вас обнять, Всеволод Владимирович, дайте
расцеловать. Ведь вы такую радость мне доставили, — и цен­
зор потянулся обеими распростертыми руками к соседу.
Засиявший Крестовский тоже потянулся в сторону своего
поклонника: оба встали и, рискуя свалить высокую лампу, сто­
явшую на столе, слились во взаимных объятиях. Благосветлову
как редактору и многим из присутствовавших это умилитель­
ное зрелище доставляло удовольствие; оно являлось как бы
закреплением союза цензора с редактором. Между прочим, не­
задолго пред тем Елагиным было пропущено одно из испан­
ских стихотворений Крестовского, которое никто из редакци­
онного кружка не надеялся видеть в печати.
Стихотворение «Сан-Яго», про которое редакция полагала,
что цензура его пропустит, начиналось так: «Умер наш патрон
Сан-Яго, и предстал патрон пред Бога». Далее Бог предлагает
Яго просить у него всего, что угодно, ибо «угодил он многомного». Яго не просит ничего для себя; но всего для «Испании
родной»: благорастворения воздухов, изобилия плодов земных,
побед над врагами и проч., и проч. На все его просьбы Все­
могущий благосклонно отвечал: «Будет, будет!» (т. е. будет да­
ровано). В заключение угодник просит ниспослать родине муд­
рых правителей и благодетельные законы. Но на это Всемогу­
щий с негодованием восклицает: «Как! Вдобавок и правленье?
Невозможно, невозможно!»
Всем, слушавшим сие произведение в рукописи, оно понра­
вилось: и красиво, и современно, и политика, и либерализм
налицо.
— Хорошо, отлично, — немножко судейским тоном произ­
нес как бы за всех слушавших свой приговор Д. Д. Минаев. —
А как вот насчет цензуры?.. Впрочем, это вы ведь про Испа­
нию тут пишете... Коли на цензора не найдет стих Загорецкого: «Кто что ни говори, хоть и животные, а все-таки цари»,16
так, пожалуй, выгорят и ваши стишки.
И действительно, выгорело; одобренный цензурой «СанЯго» явился приятным ободрительным цензурным прецеден­
52

том. А тут вскоре и сам цензор в гости к Благосветлову по­
жаловал и самого автора «Сан-Яго» облобызал с чувством.
Правда, гость о «Сан-Яго» не упомянул при этом. Может
быть, не желал чересчур поощрять... Однако, усевшись на ди­
ване и распространив по обширной холодноватой комнате ат­
мосферу дружески благодушного слияния дотоле враждебных
общественных элементов, Елагин старался оживить беседу. Го­
ворил он о свежих общественных вопросах очень смело. Вни­
мательно слушал, что ему говорили, и заманчиво, с тонким
оттенком либеральной хвастливости рассказывал о некоторых
«сомнительных» статьях, храбро пропущенных им. <...>
Цензору редко кто возражал, хотя иные для вежливости
вставляли словечко. Благосветлов иногда даже едкое словечко
ронял, но всегда такое, что оно словно красным карандашом
подчеркивало какой-нибудь нарочито смелый, нецензурный
намек самого цензора. И это, по-видимому, нравилось гостю,
пришпоривало его свободоречие, заставляло вести беседу
вкрадчиво, но либерально, как бы заискивая у представителей
новейшей русской мысли: «Ведь, кто их знает, может статься,
что это направление и в нынешнем правительстве верх возь­
мет». <...>

К. С. Веселовский
ВОСПОМИНАНИЯ

<...> Одним из первых дебютов Головнина в роли мини­
стра народного просвещения была забота об упорядочении
всего, что касается дел периодической печати и в особенности
цензуры, бывшей в то время еще в ведомстве того министер­
ства. В этих видах он, вскоре после своего назначения, при­
гласил к себе редакторов некоторых газет и журналов на со­
вещание об этом предмете, а вслед за тем, в феврале 1862 г.,
и я был приглашен к Головнину, который сообщил мне о
своем предположении дать делу цензуры иную организацию, а
для доставления по этому предмету проекта нового устава на­
значить особую комиссию, придав ей, в отношении ее состава,
не столько чиновничий, сколько ученый характер; вследствие
чего он назначает меня председателем такой комиссии. Как я
ни отнекивался от такой чести, приводил разные резоны, он,
однако принимая, кажется, мой отказ за отказ пьяницы от
чарки вина, настоял на своем и заставил меня согласиться,
53

ЖУРНАЛЪ
ВЫСОЧАЙШЕ УЧРЕЖДЕННОЙ ЕОММИССІИ ДЛЯ
ПЕРЕСМОТРА, ДОПОЛНЕНІЯ И ИЗМѢНЕНІЯ ПОСТА­
НОВЛЕНІЙ ПО ДѢЛАМЪ КНИГОПЕЧАТАНІЯ.

Марта 19-го 1862 года.

& 1.
Государь Императоръ, по случаю упраздненія Глав­
наго Управленія Цензуры, въ 8-й депь сего Марта, между
прочимъ Высочайше повелѣть соизволилъ: составить не­
отлагательно Коммиссію для пересмотра, измѣненія и до­
полненія постановленій по дѣламъ книгопечатанія, съ тѣмъ
чтобы заключенія Министерства Народнаго Просвѣщенія,
по соглашенію со IIОтдѣленіемъ Собственной Его Импе­
раторскаго Величества Канцелярія, представлялись на
Высочайшее воззрѣніе установленнымъ порядкомъ.
Предсѣдателемъ въ эту Коимиссію/съ Высочайшаго

соизволенія, назначенъ Статсъ-Секретарь Князь Оболен­
скій, а Членами: Тайный Совѣтникъ Цеэ, Дѣйствительные
Статскіе Совѣтники Веселовскій и Вороновъ, и Про­
фессоръ С.-Петербургскаго университета Андреевскій.
Правителемъ дѣлъ Коммиссіи Г. Управляющій Мини­
стерствомъ Народнаго Просвѣщенія назначилъ Статскаго
Совѣтника Галанина.

Первая страница Журнала Комиссии для пересмотра цензурного устава
под председательством Д. А. Оболенского. 1862.

сказав с ударением, что я должен принять председательство в
комиссии, на которую будет возложено дело такой государст­
венной важности, и что он мне предоставляет сделать выбор
лиц для назначения в члены этой комиссии. На это я заметил,
что для сохранения за комиссиею, согласно его желанию, ха­
рактера ученого естественнее всего было бы составить ее из
профессоров университета, как юристов, так и тех, которые и
сами бывали цензорами и, следовательно, знакомы с цензур­
ною практикою, причем, в виде примера, назвал А. В. Ники­
тенко; впрочем, я просил дать мне подумать об остальных, и
мы условились, что дня через два или три я представлю ему
список предполагаемых мною кандидатов в члены комиссии.
На этом мы и расстались, но еще не истек этот срок, как я
получил уже теперь от министра официальную бумагу, кото­
рою мне давалось знать, что комиссия для пересмотра, изме­
нения и дополнения постановлений по делам книгопечатания
назначена им под председательством статс-секретаря князя
Д. А. Оболенского и что я назначен в эту комиссию членом.
Эта сухая официальная бумага после выше описанной полуна­
чальнической, полутоварищеской беседы, без всяких объясне­
ний о причине перемены, не могла не возмутить меня, и я в
первую минуту хотел было написать Головнину письмо с про­
сьбою уволить меня из числа членов комиссии; но в это самое
время приезжает ко мне князь Оболенский и сообщает, что
Головнину очень совестно, что он так поступил со мною, при­
чем Оболенский усердно просил меня не отказываться от член­
ства в комиссии. Нечего было делать; чтобы не выказывать
мелочную обидчивость, когда дело идет о деле действительно
государственной важности, я, по слабости характера, уступил
и впоследствии жалел.
Эта комиссия состояла, кроме меня, из председателя Пе­
тербургского цензурного комитета В. А. Цеэ, профессора по­
лицейского права Петербургского университета Андреевского
и директора Департамента народного просвещения Воронова.
Заседания комиссии начались тотчас по ее учреждении и про­
исходили в квартире Оболенского на Невском проспекте, в
доме графа Протасова, тестя Оболенского. В первых заседани­
ях предстоявшая работа была разделена между членами: на
меня было возложено — приготовить главу о периодических
изданиях; Воронов взял на себя главу о порядке надзора за
типографиями, литографиями и другими заведениями, связан­
ными с печатным делом; Андреевский должен был проектиро­
вать статьи о карательных мерах за проступки и преступления,
совершенные посредством печатного слова, а князь Оболен­
ский оставил за собою проектирование общих постановлений.
55

По распределении таким образом работы мы расстались до
осени, обязавшись изготовить к тому времени каждым приня­
тую им на себя часть общего труда. Я тотчас же принялся за
специальное изучение законодательства о периодической печа­
ти главнейших государств: Франции, Бельгии, Австрии, Прус­
сии и других государств Германии;17 обложившись полною
или, по крайней мере, лучшею литературою предмета, тракта­
тами и комментариями, я при помощи таких пособий составил
проект постановлений, который по долгом обдумывании пред­
ставлялся мне наиболее отвечающим, с одной стороны, видам
правительства, а с другой — интересам литературы.
Еще не возобновлялись заседания комиссии и проект мой
еще не был сообщен ни председателю, ни членам ее, как Го­
ловнин раза два призывал меня к себе, чтобы осведомиться о
положении работ комиссии, и, узнав, что лежавшая на мне
часть их уже готова, потребовал, чтобы я написал о главных
выводах, к которым я пришел, «статью для газет». Это было
совершенно в его духе. Об этих выводах он весьма мало меня
расспрашивал, а главным делом для него было завязать газет­
ную полемику. В первый раз, что он говорил мне об этом, я
еще мог отделаться кое-какими уклончивыми фразами, но,
когда он во второй раз повторил свое требование о газетной
статье, я вынужден был сказать ему, что приготовленная мною
работа есть изложение пока лишь моего личного взгляда, до
которого публике нет никакого дела; что работа моя испол­
нена по поручению комиссии, но ей еще не была сообщена, и
что потому отдать ее на суд печати, прежде чем она подверг­
нется обсуждению членов комиссии, я счел бы поступком не­
приличным по отношению своих товарищей по комиссии.
Такое возражение не понравилось министру, да и не могло ему
понравиться. Головнин, при всей своей учтивости, — даже
утонченной учтивости — не терпел как министр возражений и
тотчас же впадал в начальнический тон с оттенком досады.
Как бы то ни было, я не поступился своими убеждениями и
статьи для газет не написал.
Такая неподатливость моя получила потом должное воз­
мездие. Когда комиссия, окончив порученное ей дело, была
14-го января 1863 года закрыта, то Головнин объявил князю
Оболенскому за его усердие благодарность его императорского
величества, предоставив ему объявить такую же и лицам, уча­
ствовавшим в трудах комиссии. Эта градация в способе объ­
явления высочайшей благодарности была тонким чиновничьим
уколом, который я понял, но к которому остался совершенно
равнодушен. Работая не для наград, я счел для себя самого
лучшею наградою то, что проектированные мною статьи за­
56

кона о печати, относящиеся до периодических изданий, по об­
суждении их как в означенной комиссии, так и в бывшей
потом по тому же предмету второй комиссии, и, наконец, в
Государственном совете были одобрены почти без всяких су­
щественных изменений и вошли в действующий закон почти
целиком в той редакции, какая была мною предложена.18 <...>

М. П. Щербинин
ВОСПОМИНАНИЯ

<...> Проявлявшиеся в некоторых органах отечественной
печати уклонения и тенденции к резкому охуждению всего у
нас существующего, к выходкам против современных прави­
тельственных распоряжений указали на необходимость сосре­
доточить меры наблюдения. Были учреждены особые цензур­
ные комитеты в С.-Петербурге и Москве.19 Бывший министр
народного просвещения Е. П. Ковалевский предложил мне
принять на себя председательство в последнем. Устрашила
меня трудность предлагаемой задачи. Мною овладело опасе­
ние, что я не сумею определить искомую демаркационную
черту между охраною научных изысканий, творческих произ­
ведений беллетристики, статей с благонамеренными суждения­
ми и ограждением общества от разъедающих его тлетворных
лжеучений, подкапывающих религиозные и нравственные осно­
вы порядка и благоустройства. Сильное во мне вселилось не­
доверие к самому себе и к способностям моим. Я обратился
за советом к бывшему министру юстиции графу Панину. Со­
глашаясь со мною, что путь, на который мне предлагали всту­
пить, многотруден и в высшей степени скользок, граф Виктор
Никитич заключил свою беседу со мною тем же заявлением,
которое постоянно служило руководящею аксиомою покойно­
му князю Воронцову: «Если на то есть воля Царя, то немыс­
лимо не преклоняться пред этою священною волею; отказаться
от выполнения ее было бы недостойно Русского человека».
В январе 1860 года состоялось высочайшее повеление о на­
значении меня членом Главного управления цензуры20 и пред­
седателем Московского цензурного комитета21 с оставлением в
должности сенатора, причем мне назначено присутствовать во
втором отделении шестого департамента.22 Я отправился в
Москву.
57

Вооружась терпением, хладнокровием и твердою решимос­
тью ни на шаг не отступать от пути, по коему мне надлежало
следовать, я принялся за дело, на меня возложенное: не стес­
нять публицистики, предоставляя ей возможное развитие, не
допускать печатного слова за пределы, где оно могло бы сде­
латься опасным орудием в руках людей неблагонамеренных;
обращать его к уважению святости и неприкосновенности тех
основных начал, которые цензура обязана охранять, к соблю­
дению той трезвости и сдержанности, которые необходимы
при обсуждении важных государственных вопросов и при об­
личении существующих злоупотреблений.
Как я и ожидал, мне пришлось бороться с трудностями
всякого рода, испытать много неудач и разочарований, нажить
себе врагов и порицателей.
При всех, однако, скорбных ощущениях, которые мне суж­
дено было испытать на новом моем поприще, истинную отра­
ду мне доставляло приобретаемое мною убеждение, что неко­
торые руководящие издания направляли свою деятельность к
отрезвлению заблудших умов, к отрицанию солидарности
нашей серьезной, зрелой литературы с тою разъедающею под­
польною публицистикою, которая сбила с толку наше учащее­
ся юношество и породила многие грустные современные явле­
ния. <...>
Продолжая наблюдать за произведениями отечественной
печати, следя за литературою, этим проявлением народной
жизни, которое, как сама жизнь, не оставаясь неподвижным,
постоянно изменяет свое содержание, направление и характер;
признавая за цензурою обязанность сообразоваться с этим дви­
жением литературы и оставаясь неизменно верною своим ос­
новным началам, видоизменять свои требования, я с каждым
днем более и более убеждался в несостоятельности, во многих
отношениях, существовавшей у нас цензурной системы, в не­
возможности установить твердые незыблемые начала, на коих
основывалась бы оценка статей, предназначенных к печати;
подвести под один общий уровень воззрения цензоров на до­
пускаемость суждений, нередко выражаемых языком полунаме­
ков, более или менее замаскированных, и вообще в трудности
применения цензурных постановлений к предмету, столь неуло­
вимому и изменчивому, как человеческая мысль. Двойствен­
ность взглядов на статьи, представляемые к напечатанию, об­
наруживалась появлением в печати статей, запрещенных одним
комитетом и дозволенных другим. Естественно, что это долж­
но было порождать в издателях озлобление против цензурного
ведомства, обвинение его в произволе, насилии, сомнение в за­
конности распоряжений. Постепенно прояснялась необходи58

мостъ в изменении системы цензурного надзора за книгопеча­
танием и в применении к оному карательного законодательст­
ва, которое, возлагая на автора ответственность пред законом,
послужило бы более твердой гарантией против преступлений,
совершаемых печатным словом, и вместе с тем, освобождая
благонамеренные органы литературы от цензурной опеки, воз­
высило бы в них чувство самоуважения.
Приступлено было в С.-Петербурге к составлению проекта
устава книгопечатания на основании вышесказанных сообра­
жений. По внесению этого устава на рассмотрение Государст­
венного совета я имел честь быть призванным для участия в
обсуждении проектированных правил.23 Устав удостоился Вы­
сочайшего утверждения 6 апреля 1865 года;24 на меня возло­
жено было звание начальника Главного управления по делам
печати,25 с оставлением сенатором и почетным опекуном, при­
чем я перемещен во второе отделение третьего департамента
Сената.26
1-го сентября 1865 года вновь сооруженный корабль был
спущен на воду и на всех парусах понесся по волнующему
морю публицистики. Поставленный у кормила этого корабля,
я вскоре стал сознавать трудность его плавания между подвод­
ными камнями, стал сознавать, что семилетняя моя деятель­
ность истощила мои физические и нравственные силы, и хотя
в течение 1 1/2 года управления делами печати многие недора­
зумения, недомолвки в самом законе 6-го апреля разъяснились,
горизонт деятельности Главного управления стал значительно
очищаться и осязательно обрисовываться, практикою дознан­
ные пробелы в законе стали пополняться, и шероховатости, на
пути встречаемые, изглаживаться; но я стал убеждаться в без­
успешности усилий к достойному выполнению на меня возло­
женных обязанностей и нашелся вынужденным просить уволь­
нения от должности, каковое и последовало 2-го декабря
1866 года.

О. А. Пржецлавский
ВОСПОМИНАНИЯ. ЦЕНЗУРА, 1830—1865

<...> В январе 1860 года, когда еще цензура состояла при
Министерстве народного просвещения, последовало преобразо­
вание состава Главного управления, согласно признанной <.„>
потребности — единства цензуры.27 Некоторые из прежних чле­
59

нов остались, поступили новые, я же был оставлен по-прежне­
му, вследствие ходатайства министра, покойного Е. П. Кова­
левского.
После такого преобразования возбужден был вопрос и о
преобразовании общего цензурного устава. Е. П. Ковалев­
ский, человек весьма умный и просвещенный, сам сочинял
почти все новые проекты; они были, по возможности, приме­
няемы к изменившимся взглядам вследствие совершившихся
уже в настоящее царствование и предполагаемых благодетель­
ных реформ. Копии этого проекта28 были розданы членам, и
каждый от себя представил по нем свои замечания. Но граф
Блудов, вероятно зная о предстоящем коренном преобразова­
нии цензуры в настоящее ее состояние, заявил в заседании
Главного управления, что он никаких замечаний на проект де­
лать не будет, так как, по его мнению, подробный устав о
цензуре в настоящих обстоятельствах был бы делом несовре­
менным и что устав может быть заменен немногими пунктами
правил, заключающих общее положение к руководству в прак­
тике.
Итак, проект нового устава не был рассматриваем в зако­
нодательном порядке, а вскоре изданы были упомянутые пра­
вила в нескольких пунктах, утвержденные в 1862 г.29
Между тем кодификационная комиссия, в которой я слу­
жил вследствие учреждения в Царстве Польском местного го­
сударственного совета, была упразднена в июне 1861 года, и
по высочайшей воле я был оставлен членом Главного управ­
ления. В этом звании я находился в министерстве графа Пу­
тятина и А. В. Головнина.
Еще Е. П. Ковалевский находил нецелесообразным, что
цензура состояла при министерстве просвещения; он разделял
взгляд на цензуру как на полицию и поэтому думал, что она
должна принадлежать министерству внутренних дел или Ш-му
отделению собственной Е. И. В. канцелярии. Он говаривал
при случае: «В моем положении я чувствую в себе какое-то
тяжкое раздвоение: как министр просвещения я должен спо­
собствовать возможным успехам литературы, умножению
числа повременных изданий, а в то же время как генерал-цен­
зор я, по необходимости, принужден останавливать это движе­
ние, нередко запрещая и новые, и прежние издания».
Предвидения Евграфа Петровича сбылись в министерство
А. В. Головнина: в марте 1862 года высочайшим указом уч­
реждена новая центральная цензурная власть под названием
Совета министра внутренних дел по делам книгопечатания.30
Высочайшим приказом 16-го того же марта я был назначен
членом этого совета; кроме меня, оставшегося от бывшего
60

Главного управления, все члены были вновь избранные. В
числе их был академик, некогда цензор, А. В. Никитенко и
известный автор «Обломова» И. А. Гончаров. Председатель
комитета цензуры иностранной Ф. И. Тютчев считался также
нашим членом, но он всего один раз присутствовал; он как
будто не сознавал подсудности своего комитета нашей юрис­
дикции. Совет состоял под председательством товарища мини­
стра, бывшего члена Главного управления А. Г. Тройницкого.
Круг наших занятий по совету был несколько расширен
против прежнего; кроме обязанностей, исполняемых в Главном
управлении, между членов распределены были повременные
издания для наблюдения за тем, что в них печаталось, и для
представления об этом замечаний. На мою долю досталось
разновременно: «Современник» (впоследствии запрещенный),
«Библиотека для чтения», «День», какой-то медицинский жур­
нал31 и два так называемые юмористические: издаваемый в Пе­
тербурге «Оса» и в Москве — «Развлечение». Сверх того, еже­
дневные журналы читались чиновниками особых поручений, и
замечания по ним поступали на рассмотрение совета. Прото­
колы его с замечаниями членов и упомянутых чиновников и
с нашими по ним замечаниями представляемы были на ут­
верждение министра.
Я имел довольно дела с моими питомцами: «День», а осо­
бенно «Современник» требовали неусыпного наблюдения. В
последнем, в мое время, появился наделавший столько шума
роман «Что делать?». Он был напечатан по странному недо­
разумению. Первая часть, появившаяся в одном из номеров
«Современника», не заключала ничего предосудительного.
Между тем сочинитель по какому-то политическому делу был
заключен в Петропавловскую крепость.32 Следствие по этому
делу производил статс-секретарь у принятия прошений князь
Голицын. Автор обратился к нему с просьбою дозволить ему
докончить роман, за который он получил от редакции деньги
вперед. Князь согласился, и рукописи двух последних частей
поступили на рассмотрение к нему. Так как они, вероятно,
цензурованы были только в политическом отношении, то
статс-секретарь, не найдя в них ничего политического, пропус­
тил их. Цензор же, рассматривавший «Современник», после
пропуска рукописи князем Голицыным не смел уже останавли­
вать печатание ее. Таким образом проскользнуло в русскую
литературу это произведение.33
«Оса» заключала иногда нехорошие вещи, и цензор ее под­
вергался замечаниям. По одному, очень безнравственному сти­
хотворению, напечатанному в ней, я представил совету рассуж­
дение, где изложены были общие взгляды на вредность подоб­
61

ных статей, особенно в форме куплетов, которые легко оста­
ются в памяти. В «Осе» они были тем более предосудительны,
что к ней прилагались музыкальные ноты, и поэтому журнал
находился в руках молодых девушек, а стихи к ним именно и
относились. При рассмотрении журнала совета с этим рассуж­
дением министр признал его имеющим общую применимость
и приказал копии с него сообщить циркулярно цензурным ко­
митетам для руководства.
Что касается «Развлечения», то журнал этот, при малом
литературном достоинстве, на которое он, впрочем, и притя­
зания не имел, оказывал иногда правительству услугу. В нем
встречались статьи, которые хотя и можно было назвать об­
личительными, но они имели признаки правдивости и благо­
намеренности. В них описывались проделки и даже притоны
московских мошенников, возмутительные примеры так называ­
емого «самодурства», злоупотребления и бездействие власти в
низших слоях администрации, и все это без прямого отноше­
ния к личностям. Такие указания, находимые в «Развлечении»,
были от нашего совета сообщаемы департаменту полиции и,
по надлежащем дознании, несколько раз послужили к обнару­
жению и пресечению зла.
Совет наш был учреждение временное; в продолжение его
занятий вырабатывались, по инициативе П. А. Валуева, проек­
ты того положения, которое теперь существует. Это переход­
ное состояние понималось и более или менее отражалось на
наших действиях. Взгляд на произведение печати незаметно
смягчался, и некоторым изданиям сходили с рук такие прегре­
шения, которые в другое время подвергли бы их строгому
взысканию, и здесь «будущее бросало свою тень перед собою».
В 1863 году я был в Карлсбаде, где тогда пользовалась
водами великая княгиня Елена Павловна. В беседах, которых
удостаивала меня по предметам, относящимся до моего звания,
говоря о готовящейся реформе цензуры, ее императорское вы­
сочество энергично высказывалась в пользу ее либерального
направления. Разумеется, что такое мнение, заявленное знаме­
нитою принцессою, особою высокого ума и, как было извест­
но, следившею за государственным движением, было принято
мною как avis au lecteur
*
«к сведению и к надлежащему, в
потребном случае, исполнению».
По случаю отъезда в конце июня 1864 года товарища ми­
нистра за границу, на время его отсутствия, поручено мне
было министром председательствовать в совете по делам печа­
* Употреблено в значении: примите к сведению, обратите внимание (фр.).
62

ти. Это продолжалось до половины декабря того же 1864-го
года.
Между тем преобразование цензуры совершилось, и высо­
чайшим указом сенату 31-го августа 1865 года, «по случаю уп­
разднения временного при министерстве внутренних дел уч­
реждения по делам книгопечатания», я был уволен от долж­
ности члена этого учреждения. <...>

К. К. Арсеньев

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ

<...> В основе закона о печати, утвержденного 6 апреля
1865 г.,34 лежало предположение, что дела о преступлениях и
проступках печати со времени введения в действие судебных
уставов будут рассматриваться общим судом с соблюдением
общих процессуальных правил. Рядом с судебными карами установлялась, правда, административная расправа; но, по
мысли составителей устава, применение ее должно было огра­
ничиваться теми случаями, когда имелось в виду не конкрет­
ное нарушение той или другой уголовно-правовой нормы, а
так называемое «вредное направление», уловимое только для
бюрократического слуха. Сообразно с этим в состав закона
было включено несколько новых карательных постановлений.
Самое важное, вошедшее в состав ст. 1035-й улож[ения] о
наказаниях], предусматривало напечатание «оскорбительных и
направленных к колебанию общественного доверия отзывов о
действующих в империи законах или о постановлениях и рас­
поряжениях правительственных и судебных установлений», а
также «оспариванье в печати обязательной силы законов и оп­
равдание воспрещенных ими действий».
На основании этой статьи был возбужден весною
1866 года первый по времени процесс печати.35 Объектом его
послужила книга Суворина «Всякие: Очерки современной
жизни», составившаяся, отчасти, из фельетонов, помещенных
автором в «С.-Петербургских ведомостях». С самого перехода
этой газеты в 1863 г. в руки Валентина Федоровича Корша
Алексей Сергеевич Суворин стал постоянным ее сотрудником
и занял место секретаря редакции. Поступив в присяжные по­
веренные, я сохранил добрые отношения к «С.-Петербургским
ведомостям» и писал для них заметки по судебным вопросам.
Лично с Сувориным меня сблизило не только участие в одном
63

и том же, дорогом нам деле: в нем было много простоты, ис­
кренности, задушевности, а на тогдашние очередные вопросы
мы смотрели более или менее одинаково. Неудивительно, что,
узнав о предании его суду, он предложил мне быть его защит­
ником. День разбора его дела в окружном суде—18 августа
1866 года — был важен не только для нас обоих: в широких
сферах был возбужден живой интерес к тому, как отнесется
новый суд к новой задаче. <...> Первая сессия с присяжными,
в конце июля, прошла неудачно вследствие неопытности пред­
седательствовавшего; да и дела, подлежащие разбору, были за­
урядные, серые. Состав суда по делу Суворина был приблизи­
тельно тот же, но ведение дела никаких трудностей не пред­
ставляло: после прочтения обвинительного акта и после
опроса подсудимого, конечно не признавшего себя виновным,
немедленно было приступлено к судебным прениям. Обвинял
товарищ прокурора Стадольский (умерший в девятидесятых
годах в должности старшего председателя виленской судебной
палаты); его речь носила чисто деловой, сдержанный характер.
В моей защитительной речи, отрицая вполне применимость к
Суворину ст. 1035 уложения, я возбудил, между прочим, во­
прос о том, может ли подлежать личной ответственности
автор книги, задержанной (как было в данном случае) до вы­
хода ее в свет. Я доказывал, что при таких условиях можно
говорить не о совершении преступления, даже не о покушении
совершить его, а только о приготовлении к нему, ненаказуе­
мом на основании общего закона. Тот же тезис я отстаивал и
в других моих защитах по делам печати, но провести его в
судебную практику мне удалось только через три года, когда
он был принят Сенатом в решении по делу Павленкова.36 Ок­
ружной суд признал Суворина виновным в оконченном пре­
ступлении и присудил его к двум месяцам тюрьмы. 20-го де­
кабря судебная палата, куда дело перешло по жалобе Сувори­
на, усмотрела в его действиях покушение на преступление и
заменила тюремное заключение тремя неделями ареста. Обе
инстанции, таким образом, нашли возможным покарать писа­
теля за «образ мыслей», оставшийся известным только набор­
щикам, корректору и читавшим книгу ex officio
*
чинам цен­
зурного и судебного ведомства...
Неделю спустя, 25-го августа, в том же составе суда рас­
сматривалось дело Юлия Галактионовича Жуковского и Алек­
сандра Николаевича Пыпина, преданных суду первый — как
автор, второй — как редактор, за статью «Вопрос молодого
поколения», напечатанную в одной из последних книжек
* По обязанности (лат.).
64

«Современника» (запрещенного весною 1866 г.).37 Они обвиня­
лись по ст. 1039 и 1040 уложения о наказаниях, предусматри­
вающих «оглашение в печати о частном или должностном
лице, или обществе, или установлении такого обстоятельства,
которое может повредить их чести, достоинству или доброму
имени» (т. е. диффамацию), и «оскорбление, злословием или
бранью, частного или должностного лица или общества, или
установления» (т. е. простую обиду). Пыпина в то время я
знал очень мало, но давно уважал его как ученого, как одного
из руководителей «Современника», как одного из пяти профес­
соров, покинувших С.-Петербургский университет из-за репрес­
сий 1861-го года.38 Жуковский был моим старшим товарищем
по училищу правоведения; статьи его в «Современнике» были
мне хорошо знакомы. До крайности заинтересованный в это
время вопросами, относящимися к делам печати, я с радостью
принял на себя защиту симпатичных мне людей против совер­
шенно неосновательного обвинения.
В статье Жуковского прокуратура (представителем ее на
суде явился Н. Б. Якоби, не блестящий оратор, но дельный
юрист) усмотрела диффамацию дворянства — не какого-нибудь
определенного дворянского собрания или учреждения, а дво­
рянства вообще, как сословия, как совокупности лиц, пользу­
ющихся известными правами. Для меня было очевидно и про­
должает быть очевидным и теперь, что такое обвинение шло
вразрез не только с буквой ст. 1039, говорящей об обществах
и установлениях, а не о сословиях, но и с ее внутренним смыс­
лом. Диффамацией признается оглашение обстоятельств, могу­
щих повредить чьей-либо чести и доброму имени. Такими об­
стоятельствами могут быть только действия, а действия могут
быть совершаемы только лицами, физическими и юридически­
ми: последними — потому, что у них есть представители, дее­
способные и ответственные. Дворянство той или другой губер­
нии образует общество, т. е. юридическое лицо; его предста­
вители (губернский и уездный предводители, дворянские
депутаты), действуя от его имени, могут совершить поступки,
не совместимые с его достоинством, и гласное приписыванье
им подобных поступков может поэтому быть подведено под
понятие о диффамации. Дворянство, как целое, юридическим
лицом считаться не могло и не может; у него не было тогда;
нет, в сущности, и теперь представителей, действия которых
могли бы считаться как бы исходящими от него и его обязы­
вающими. Оглашение каких-либо «обстоятельств», касающихся
всего дворянства, совершенно немыслимо; немыслима, следо­
вательно, и его диффамация. Отзыв, неблагоприятный для
дворянства, мог вызвать уголовное преследование только в
65

таком случае, если бы он подходил под действие ст. 1036 уло­
жения, т. е. имел характер «воззвания, возбуждающего вражду
в одной части населения государства против другой или в
одном сословии против другого»; но ничего подобного в ста­
тье Жуковского усмотрено не было. Исходя из этих соображе­
ний, я утверждал, что в статье Жуковского нет признаков пре­
ступления. Окружной суд оправдал обоих подсудимых. Приго­
вор его был опротестован прокурором. Судебная Палата
поспешила назначить дело к слушанию и с небольшим через
месяц, 4-го октября, отменила решение суда. Оба подсудимые
были признаны виновными и присуждены к аресту на три не­
дели и денежному штрафу в сто рублей.
Теперь, по прошествии стольких лет, до крайности стран­
ным может показаться впечатление, произведенное в прави­
тельственных сферах оправдательным приговором Окружного
суда по делу Жуковского и Пыпина. Обвинение, к ним предъ­
явленное, не имело, собственно говоря, политического харак­
тера; диффамация к разряду политических преступлений не
принадлежит. Чисто юридическими были и соображения, ко­
торыми опровергалось обвинение. Передавая дела о проступ­
ках печати в ведение суда, независимого и действующего по
внутреннему убеждению, нельзя же было ожидать, что они не­
пременно и всегда будут оканчиваться обвинительными приго­
ворами. Что петербургский суд вовсе не расположен оправды­
вать во что бы то ни стало обвиняемых по делам печати, это
он только что перед тем доказал, осудив Суворина. Между
тем одного оправдательного решения оказалось достаточным
для того, чтобы изъять дела о печати (кроме маловажных на­
рушений и дел об оскорблении или опозорении частных лиц)
из ведения Окружного суда. Новелла, изменившая в этом
смысле текст судебных уставов, получила силу закона 12 де­
кабря 1866 года, открыв собою длинный ряд отступлений от
основных начал судебной реформы.39
Объяснение этому следует искать, прежде всего, в общем
настроении власти, крайне враждебном радикальной печати.
Уже в 1862 г., вслед за первыми проявлениями политической
агитации, было остановлено на восемь месяцев издание «Со­
временника» и «Русского слова». В мае месяце 1866 г. после
покушения на жизнь императора против обоих журналов была
принята мера, не предусмотренная законодательством о печа­
ти: они были запрещены совершенно.40 Это устраняло, по-видимому, надобность в репрессиях другого рода, более мягких;
редакторы и сотрудники опальных изданий были, на время,
лишены слова, и судебное их преследование могло показаться
чем-то вроде плеоназма.41 Если тем не менее оно было возбуж­
66

дено против Жуковского и Пыпина, то это могло быть вызва­
но желанием подкрепить административное усмотрение авто­
ритетным голосом суда: обвинительный приговор
так могло
казаться — должен раскрыть со всею яркостью предосудитель­
ность направления, которого держался прекращенный журнал.
Решение Окружного суда, рассматриваемое с этой точки зре­
ния, являлось тем, чем оно вовсе не было на самом деле: час­
тичной реабилитацией «неблагонадежных» людей и «вредных»
тенденций.
Могла быть и другая причина неудовольствия. В теории,
конечно, всем было ясно, что правом оправдания суд обладает
в той же мере, как и правом осуждения; но на практике это
нисколько не исключало мысли об обязанности суда сообра­
зоваться — особенно в процессах, не свободных от политиче­
ского характера, — с намерениями и «видами» правительства.
Судебная Палата отменила приговор Окружного суда; отсюда
повышение доверия к первой и упадок доверия ко второму...

С. С. Окрейц
ЛИТЕРАТУРНЫЕ ВСТРЕЧИ И ЗНАКОМСТВА
<...> Я ушел в 1871 году из «Петербургского листка».
Атмосфера оказывалась очень уж затхлой. Новые сотрудники
газеты были другого подбора. Издавал я в 1871 году «Де­
шевую библиотеку», в которую для первых книжек дали
свои статьи <...>: Минаев, Шеллер, Глеб Успенский, Леви­
тов. Но журнал не пошел. Не умел я рекламировать, и
средств не хватило. На свою пагубу приобрел я от покой­
ного Мануила Хана журнал, выходивший без предваритель­
ной цензуры, «Всемирный труд» и... провалился самым не­
ожиданным образом.
В объявлении о переходе журнала под мою редакцию про­
скользнуло слово «радикальное» — не то направление, не то
изменение программы.42 Михаил Лонгинов, тогдашний главно­
управляющий по делам печати, вызвал меня. Кто из нас, ли­
тераторов, не помнит знаменитой приемной Главного управ­
ления,43 двери начальника со стоящим на страже унтером и
группы сидящих в ожидании приема: чающие движения воды
в этой овчей купели.44 Усевшись в кресле у окна, я ждал. И
признаюсь, ждал далеко не спокойно. Двоих чающих пригла­
67

сили в кабинет. Я продолжал сидеть и ждать. Вдруг дверь от­
ворилась, и не вышел, а буквально выскочил толстый госпо­
дин, плечистый, черноволосый, в золотых очках. Это был Ми­
хаил Лонгинов.
— Издатель «Всемирного труда»! — закричал он.
Я подошел.
— Радикал!! Вы, сударь, радикал! — раздался еще более
грозный окрик. — Я вам покажу радикалить.
Глаза у него горели, он просто рычал, не давал говорить.
Приходилось отмалчиваться.
Лонгинов продолжал неистовствовать:
— У вас два предостережения на журнале.
— За время редакции Хана, — ввернул я слово.
— Знаю. Я дам вам третье предостережение и на шесть ме­
сяцев приостановлю издание.
Следовало покориться. Но какой-то бес подтолкнул меня
противоречить.
— В книге, которую я выпущу за март, — начал я, — не
будет ничего предосудительного. Рассчитываю, что ваше пре­
восходительство предостережения мне не дадите.
— Дам. Сто раз вам повторять: непременно дам.
Озлобившись, я выкинул такую штуку. У меня была
переводная повесть с немецкого «Полицейский тиран» Фрид­
риха Фридриха. Подлинник этой повести я представил в ка­
бинет иностранной цензуры и без затруднения получил раз­
решение на помещение перевода. Этого «Полицейского тира­
на» я поставил во главе книги за март. И как раз случилось
то, на что я рассчитывал: мне было дано третье предосте­
режение с указанием на злосчастного «Полицейского ти­
рана».
К Лонгинову с объяснением я не пошел, а явился в при­
емный день к министру внутренних дел Тимашеву. В приемной
было человек десять. Бывший могилевский губернатор Бекле­
мишев (причисленный к министерству), знавший меня хорошо,
спросил:
— Вам что же надо? Министр вами недоволен.
— Все равно. Будьте добры, доложите.
Через несколько минут вышел министр и прямо подошел
ко мне со словами:
— Я вас не прощу и предостережения не отменю. Вы —
радикал.
— Ваше высокопревосходительство, — начал я. — Вы вве­
дены в заблуждение, вас подвели.
— Что такое?! Как вы смеете это утверждать?
— Смею потому, что это правда.
68

Тут я подал ему разрешение иностранной цензуры на пере­
вод и печатание повести Фридриха Фридриха, а между тем
именно за эту повесть мне дано предостережение.
Министр побагровел и начал на меня кричать. Недолго
думая, не ожидая конца гневных вскриков, я сделал поклон и
ушел.
Через две недели «Всемирный труд» был запрещен навсег­
да. Кроме того, в редакцию «Листка» было дано знать, чтобы
там никаких статей от меня не принимали. 45 <...>

X. В. Эммаусский

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ВАРШАВСКОГО ЦЕНЗОРА
Существовавший в Варшаве до 1870 года «Warsawszki
котйеі сепзигу», в котором все делопроизводство велось на
польском языке, был преобразован в этом году в соответст­
вующее русское правительственное учреждение под названием
«Варшавский цензурный комитет».46 Первым председателем
преобразованного комитета был член Совета Главного уп­
равления по делам печати47 Фукс, командированный в Вар­
шаву для осуществления этой реформы. На Варшавский цен­
зурный комитет, кроме всех обязанностей, лежащих на уч­
реждениях этого рода, возложена была также и цензура
драматических произведений, предназначаемых для постанов­
ки на сцене в 10 губерниях Царства польского, равно как
и публичных лекций и надгробных слов и речей, цензура
нот без текста, нигде не существовавшая и даже незаконная,
так же как и цензура географических карт и картинных вы­
ставок. Сверх того, при Комитете было устроено иностран­
ное отделение, куда поступали все приходившие по почте и
через таможни книги, картины, образки, крестики католичес­
кие, так называемые «szkaplewe» (ладанки с изображением
святых) и т. п., а также и все заграничные периодические
издания, имевшие подписчиков в Царстве Польском и при­
легающих к нему местностях.
К этому нужно еще добавить и еврейскую прессу, местную
и заграничную, просмотром которой в то время занимался
один из старших цензоров, бывший киевский раввин Герш
Бирнбаум, во Святом Крещении нареченный Владимиром Ва­
сильевичем Феодоровым.48 Словом, на обязанности Варшав­
ского цензурного комитета лежал просмотр всего, что печата­
69

лось, читалось, говорилось, рисовалось, игралось и пелось.
Весь этот огромный материал рассматривался 9-ю цензорами,
делившимися на три категории: трех старших, трех младших
высшего оклада и трех младших низшего оклада.
Условия, при которых приходилось работать этим несчаст­
ным чиновникам, были прямо ужасны. С утра нужно было
просматривать корректурные листы местных польских перио­
дических изданий, ежедневных и еженедельных, читать предна­
значаемые для печати рукописи и заграничные книги, а по ве­
черам— запрещенные журналы и газеты, которые разносились
по квартирам цензоров от 5—7 ч[асов] вечера, а отбирались
ранним утром на следующий день. И так круглый год, не ис­
ключая 1-го дня Пасхи. Прибавьте еще сюда необычайную ще­
петильность местных властей, придиравшихся не только к ста­
тьям или сочинениям, но даже к отдельным рисункам, мелким
известиям и стихотворениям и чуть ли не к отдельным фразам.
Существующий при канцелярии варшавского генерал-губерна­
тора так называемый газетный стол занимался в те времена,
кроме переводов статей из польских газет и журналов, могу­
щих интересовать главного начальника края, еще и выискива­
нием всяких самых мелких погрешностей варшавских цензо­
ров, которые заносились в особую тетрадь и докладывались
по начальству, которое в свою очередь все это ставило на вид
председателю Комитета, а последний — цензорам. Несчастные
люди эти, находясь постоянно под впечатлением выговоров,
замечаний и разносов, прямо теряли головы и доходили до
абсурдов, о которых я расскажу ниже. Кроме генерал-губерна­
тора, над Комитетом висел еще дамоклов меч49 в виде Глав­
ного управления по делам печати, куда на нас жаловались раз­
ные власти, почему-либо недовольные нашими действиями. В
таких случаях обыкновенно присылалась грозная бумага с
приказанием виновному цензору представить объяснение, чем
руководствовался он, пропуская инкриминируемую статью или
книжку. Какие бы соображения цензор ни представлял в свое
оправдание, весь труд его обыкновенно был ни к чему: цен­
зорские объяснения признавались не заслуживающими уваже­
ния, и виновному объявлялся выговор или ставился на вид
сделанный им пропуск. Помню случай, когда один из наших
цензоров получил такое предложение по поводу разрешенной
им книжки, которая не понравилась одному из губернаторов.
Будучи как раз специалистом и знатоком сочинений того рода,
к которому принадлежала не понравившаяся губернатору
книжка, цензор представил объяснение на нескольких листах,
в котором доказал полную ее невинность и опроверг совер­
шенно все доводы недовольного администратора. Заранее тор­
70

жествуя в душе по поводу одержанной победы, он с нетерпе­
нием ожидал ответа, который наконец был прислан. Лакони­
ческая бумага Главного управления по делам печати гласила,
как и всегда, коротко и ясно, что объяснения цензора не за­
служивают уважения и что ему объявляется выговор. Стоило
ли оправдываться, защищаться и тратить время на писание це­
лого научного трактата, когда все были правы, кроме несчаст­
ных цензоров, всегда оказывавшихся виновными. Кто не слу­
жил в Варшавском цензурном комитете при существовании
предварительной цензуры, тот не может составить себе поня­
тия о характере этой ужасной службы.
Преобразовав Комитет и пробыв около года его председа­
телем, действительный] ст[атский] советник] Фукс вернулся в
Петербург, председателем же Варшавского цензурного комите­
та был назначен полковник Генерального штаба Николай Ива­
нович Рыжов, переименованный в действительные статские со­
ветники и вскоре после назначения пожалованный в камерге­
ры, человек, совершенно незнакомый с польской литературой
и польским языком владевший очень слабо. Вскоре после на­
значения Рыжова председателем умер последний наместник
Царства Польского граф Бергер, и в Варшаве было учреждено
генерал-губернаторство. Первым генерал-губернатором был
назначен граф Коцебу, человек вспыльчивый, желчный. Поло­
жение председателя цензурного комитета при нем было неза­
видное, не говоря уже о цензорах, на головы которых точно
из рога изобилия сыпались всякие разносы и выговоры. Цен­
зор Феодоров, о котором я упомянул выше, скрепляя рукопи­
си по страницам первой буквой своей фамилии, часто говорил:
«сидим на вулкане и пишем фиту». Деятельность Рыжова, лю­
бившего часто повторять, что «во многоглаголании несть спа­
сения», и на каждом шагу себе самому в этом противоречив­
шего, заключалась, главным образом, в писании обширных
велеречивых циркуляров «г. г. цензорам», в которых указыва­
лись с некоторой иронией сделанные ими промахи и давались
советы избегать их на будущее время, под опасением строгой
ответственности.
Если же промах, по мнению Рыжова, был очень серьезен,
то периодическое издание отбиралось от виновного цензора и
передавалось другому при особом письменном предложении, в
котором рекомендовалось поступать со всею строгостью, не
щадя издания и не давая себе труда работать над статьями,
зачеркивая отдельные фразы и выражения, а вычеркивать
целые статьи, если по началу их можно было судить о злона­
меренности автора. Это называлось «отдать редактора на ис­
правление».
71

Высшей карательной мерой, поистине ужасной для редак­
торов, бывало распоряжение о представлении цензору номера
газеты не отдельными гранками, а целым, отпечатанным и
сверстанным, номером. Если цензор делал исключения, то
редакция должна была представить ему вторично опять
целый, чистый номер и так далее, до тех пор, пока газета
из рук цензора не выходила чистой и непорочной, без вся­
ких помарок. Для ежедневных газет мера эта равнялась пре­
кращению издания. Нечего и говорить, что с изданиями, по­
павшими «на исправление», цензора обращались с полной
суровостью, и положение редакторов таких газет было отча­
янное.
Когда в 1877 году вспыхнула русско-турецкая война, ре­
дакция одного из польских еженедельников предприняла изда­
ние иллюстрированного описания войны с историческими и
этнографическими сведениями о местностях, служивших ее те­
атром. Сочинение это выходило выпусками под общим загла­
вием: «Illustrowana wojna wschodn¡a» («Иллюстрированная вос­
точная война»), причем на заглавном листе каждого выпуска
помещалась виньетка, на которой были изображены турецкие
солдаты, сидящие в редутах и отстреливающиеся от наступа­
ющего русского отряда. Турки, помещенные на первом плане
картинки, конечно, были представлены в больших размерах, в
сравнении с русскими солдатами, показывающимися вдали. Все
шло благополучно до тех пор, пока какой-то досужий чита­
тель не усмотрел в этой картинке польского туркофильства и
презрения к русской армии, выразившихся в том, что турецкие
солдаты были изображены большими, а русские—маленьки­
ми. Картинка была доложена графу Коцебу, который, не ра­
зобрав хорошенько, в чем дело, немедленно вызвал к себе Ры­
жова и жестоко разнес его.
Перепуганный Николай Иванович послал тотчас за мной
и, когда я входил в кабинет его, еще не поздоровавшись,
начал мне читать нотацию, тыкая пальцем в хорошо знакомую
мне злополучную виньетку. Делать нечего: пришлось объяс­
нить начальству законы перспективы и в конце концов мне
удалось убедить растерявшегося председателя, что картинка не
заключает в себе ни туркофильства, ни русофобии. <...> Слу­
чались курьезы и с заграничными изданиями. Как я говорил
выше, заграничные журналы и газеты разносились по кварти­
рам цензоров вечером, между 5 и 7 час[ами]. Если у цензора
были гости или он собирался в театр, то заграничные газеты
по необходимости приходилось просматривать по ночам,
когда переутомленный цензор слипающимися глазами водил
по столбцам французских, немецких и английских изданий, от-

72

мечая красным карандашом все места, подлежащие исключе^нию, и записывая вкратце содержание исключаемых им статей
или известий на особом бланке. Поутру все пачки, на ночь
обыкновенно выбрасываемые в кухню, забирались особо для
того назначенным лицом, носившим звание «прессера»,50 и от­
носились к председателю, который просматривал цензорские
доклады и утверждал или отменял проектируемые исключения
по собственному усмотрению. Все издания, в которых исклю­
чения были утверждены, поступали в распоряжение «прессера»,
которым был в то время некий Филиппович, совершенно про­
стой, полуграмотный человек, об иностранных языках не имев­
ший ни малейшего понятия.
В особой комнате у него был большой, длинный стол, на
котором раскладывались образцы газет с перечеркнутыми ста­
тьями и известиями, по которым он должен был делать ис­
ключения во всех экземплярах данного издания. На конце
стола помещался резервуар с типографской краской и разные
приспособления для замазывания и вырезывания статей. Вся
работа должна была быть окончена к 12 ч. дня, когда приез­
жал почтовый фургон и забирал все чистые и нечистые, обиль­
но смазанные и пересыпанные огромным количеством песку
газеты, которые затем рассылались абонентам. Естественно,
что при такой лихорадочной работе полуграмотный человек,
часто предоставленный самому себе, делал ошибки, мазал,
пачкал и отрезывал статьи иногда невпопад, что вызывало
разные скандальчики и курьезы.
Помню, раз, выйдя из Комитета, я шел по Краковскому
Предместью и около кондитерской Морса встретил одного
знакомого мне генерала, который остановил меня и вполго­
лоса, точно боясь, чтобы кто-нибудь не подслушал, таинст­
венно начал меня расспрашивать, что такое замазано в се­
годняшнем номере «Berliner Börsen-Zeitung», тогда как напе­
чатанная рядом прокламация русских революционеров
пропущена. Ее все читают и ломают себе голову, строя
предположения и догадки о том, что могло быть зачернено,
если такая ужасная вещь пропущена цензурой. Сообразив, в
чем дело, я бросил на улице генерала, вбежал в кондитер­
скую и схватил немецкую газету, к счастью оказавшуюся в
этот момент свободной, начал просматривать и, к величай­
шему ужасу, заметил, что наш «прессер» исключил совершен­
но невинную биржевую хронику, оставив незачеркнутой про­
кламацию революционного содержания. Выбежав из конди­
терской, я вскочил на извозчика и помчался к Рыжову,
чтобы сообщить ему об этом и, если можно, предупредить
крупный скандал. Поднялась неописуемая тревога: по всем
73

кондитерским и ресторанам были разосланы чиновники кан­
целярии Комитета, с секретарем во главе, отбирать немец­
кую «Биржевку». Ездили они несколько часов и успели со­
брать довольно порядочное количество экземпляров. Филип­
пович был немедленно уволен от должности, помощнику
секретаря, обязанному наблюдать за работой «прессера»,
было обещано то же самое. Вскоре, однако же, по снисхож­
дению к слезам и просьбам жены Филипповича и его много­
численного потомства, он был возвращен к прежним своим
занятиям и оставался на службе в комитете до самой смерти.
Помощник секретаря был тоже помилован.
<...> Старшими цензорами Варшавского цензурного коми­
тета, когда я переходил туда на службу, были Феодоров и Волочанинов. Первый из них <...> был родом из Киевской гу­
бернии и после крещения занимал в Киеве должность чинов­
ника особых поручений по еврейским делам при тамошнем
генерал-губернаторе, оттуда перешел на службу в Варшаву на
должность старшего цензора и занимался в комитете, кроме
просмотра польских и немецких газет и книг, еще и цензурой
всех еврейских изданий. Бывший раввин, он отлично знал
древнееврейский язык и современный жаргон и был вообще
знатоком еврейской литературы. Приходя ежедневно в комитет
раньше других цензоров, он обыкновенно начинал свои заня­
тия с еврейской цензуры. Смешно было смотреть, когда, раз­
ложив вокруг себя еврейские фолианты, из-за которых выгля­
дывала только его совершенно лысая голова и золотые очки,
Феодоров приступал к просмотру разных талмудических трак­
татов и комментариев к ним, которые он знал чуть ли не наи­
зусть, почему и работа эта шла у него необыкновенно быстро.
Перелистывая еврейские книги, он иногда вырывал из них
листы целыми пуками, с еврейскими рукописями он поступал
так же и редко что-нибудь вычеркивал, по большей же части
вырывал страницы. В передней комитета в это время собира­
лись обыкновенно еврейские издатели и авторы рассматривае­
мых цензором сочинений, с нетерпением ожидавшие, какая
участь постигнет представленные ими рукописи или книги. Не­
редко какой-нибудь нетерпеливый еврей потихоньку приотво­
рял дверь в комнату, где сидел Феодоров, просовывал голову
и вкрадчиво обращался к нему с вопросом, просмотрена ли
уже его рукопись. Феодоров этого терпеть не мог и в ответ
хватал со стола рукопись или книгу и швырял ее в просунутую
голову просителя. <...>
Ежегодно в летнее время года Барг брал заграничный от­
пуск и обыкновенно отправлялся осматривать какое-либо еще
не виденное им государство. Однажды, по возвращении из-за
74

границы, ему пришло в голову напечатать отдельной книжкой
свои путевые впечатления. С соблюдением всех формальностей
он представил в комитет рукопись и просил Рыжова назначить
ее для просмотра цензору Функенштейну, с которым он был
в большой дружбе. Функенштейн обещал своему другу возвра­
тить его рукопись как можно скорее и действительно возвра­
тил дня через три. Но, о ужас! Вычеркнул в ней несколько
слов, которые показались ему нецензурными, так как автор,
говоря об испанском и португальском королях, отозвался о
них, по мнению цензора, без должного к коронованным осо­
бам уважения. Барг, увидев сделанное его другом исключение
в своем произведении, пришел в неописуемую ярость, нагово­
рил своему приятелю кучу дерзостей, и дружба с Функенштейном раз навсегда прекратилась. Мало того — прежние друзья
сделались злейшими врагами до такой степени, что в заседа­
ниях комитета старались не сидеть vis â-vis,
*
как было прежде.

При комитете в то время был сосредоточен также и ин­
спекторский надзор за типографиями, литографиями, слово­
литнями и т. п. заведениями печати, а также и за книжной
торговлей. Этот инспекторский надзор осуществляли два ин­
спектора: старший и младший. Инспекторы должны были де­
лать осмотры заведений печати, проверять книги и наблюдать,
чтобы ничего не печаталось без разрешения цензуры, а также
осматривать книжные магазины, дабы в них не производилась
торговля недозволенными произведениями печати. Еженедель­
но оба инспектора представляли председателю комитета свои
отчеты об осмотренных ими заведениях, и если были обнару­
живаемы какие-нибудь правонарушения, то против виновных
возбуждались судебные преследования. Старшим инспектором
был некто Китицын, а по его назначении старшим цензором
(по смерти Феодорова) инспекторские обязанности были вре­
менно возложены на меня. <...>
Деятельность наша была неприятна еще и потому, что мы
не могли в своих служебных занятиях руководиться только за­
коном, а должны были постоянно иметь в виду огромное ко­
личество циркуляров Главного управления по делам печати,
которыми нас засыпали из Петербурга, помнить разные ука­
зания генерал-губернатора и сообразоваться с так называемы­
ми местными обстоятельствами. Иногда потому приходилось
совершенно игнорировать закон и поступать по собственному
усмотрению или, как говорил Рыжов, иметь нюх, так как нам
ставились в вину такие вещи, в которых нарушения закона
* Напротив (фр.).
75

хотя и не было, но которые могли шокировать власть или рус­
ское общество.
Сделавшись старшим инспектором заведений печати и
книжной торговли, я радикально должен был изменить жизнь.
После бесконечного сиденья, когда, по словам Фехта, нужно
было читать, читать и еще раз читать, я должен был теперь
ходить, ходить и еще раз ходить по Варшаве. Трамваев в то
время еще не было, и по городу ходили отвратительные, гряз­
ные донельзя омнибусы, в которые запрягались невообразимые
клячи. Езда в этих омнибусах, называемых канарками (они
были окрашены в желтый цвет), вследствие грязи и зловония
была прямо невозможна, хотя иногда и приходилось пользо­
ваться этим примитивным способом передвижения, так как
мой участок был очень обширен и в нем находились самые
большие книжные магазины, типографии и литографии. К
моему же участку принадлежал и еврейский квартал, варшав­
ское Гетто.
Выходя из дому часов в 10 у[тра], я начинал свое путеше­
ствие по Варшаве, отмечая по списку посещаемые мною заве­
дения печати и книжные лавки. Бесцельность этих экскурсий
была для меня совершенно очевидной. В самом деле, что мог
найти инспектор? Обозревая, напр[имер], типографию, он удос­
товерялся, что там все было в порядке: шнуровые книги ве­
лись исправно, разрешения на представление в цензуру сочи­
нений в корректурных листах имелись, набираемые рукописи
снабжены дозволением цензора, словом, чего же хотеть? Но
инспектор, осмотрев заведение и расписавшись в книгах, что
он нашел все в порядке, шел дальше, а в это время в только
что осмотренной им типо- или литографии можно было отпе­
чатать все, что угодно. А еврейские типографии, где печатает­
ся исключительно еврейская литература, — это для инспектора
уже совсем terra incognita.
*
Здесь ему оставалось только расписываться, что он нашел
все в порядке, тогда как, может быть, даже в момент его при­
хода там печаталась какая-нибудь нелегальщина. Желая сколь­
ко-нибудь себя выгородить, я впоследствии назначал для ос­
мотра еврейских заведений печати особые дни и с разрешения
председателя таскал за собой еврейского цензора. Мера эта
хотя тоже не достигала цели, но все-таки, по крайней мере, я
спокойно расписывался со слов моего спутника, удостоверяв­
шего, что ничего предосудительного в типографии не имеется.
* Употреблено в значении: нечто неизвестное, неведомое (лат.).
76

Как все в Варшавском цензурном комитете, так и инспек­
торская служба не обходилась без разных курьезов. Помню,
однажды я совершенно неожиданно был вызван к председате­
лю вместе с младшим инспектором. Когда мы вошли в каби­
нет Николая Ивановича, он с озабоченным видом сообщил
нам, что мы должны будем вторично явиться к нему в 10 ч.
вечера того же дня, а зачем — тогда же и узнаем. Оказалось,
что почти и все цензора получили от него такие же таинст­
венные приглашения. К 10 часам вечера я приехал в комитет,
и, когда все собрались, Николай Иванович торжественно объ­
явил нам, что, по случаю появления в Варшаве прокламаций
антиправительственного характера, он, по соглашению с оберполицмейстером, решил произвести в одну ночь внезапный ос­
мотр всех типографий и литографий. При этом всем цензорам
и нам были переданы списки тех заведений, которые каждый
должен был осмотреть, и предложено было всем отправиться
в подлежащие полицейские участки, где нас ожидали уже чины
полиции, долженствующие сопровождать и охранять нас в
этой экспедиции; на следующий же день мы должны были со­
браться в комитете для доклада о результатах наших поисков.
Мы отправились. Спутником моим оказался пристав Ковалев­
ский, веселый, разговорчивый человек, на несчастье свое хро­
мавший на одну ногу, что, однако, не мешало ему довольно
быстро передвигаться при помощи толстой палки. Организо­
ванный им отряд полиции состоял, кроме него, из околоточ­
ного, двух городовых и двух сыщиков, один из которых от­
личался огромными размерами и геркулесовским телосложени­
ем. Часов в 11 мы тронулись в путь. Когда все мы вышли на
Краковское Предместье — одну из самых главных и оживлен­
ных артерий Варшавы, — то запоздавшие прохожие начали с
любопытством останавливаться и присматриваться к нам. На­
конец мы подошли к одному дому с огромным, длинным дво­
ром, выходившим противоположной своей стороной на берег
Вислы. В глубине этого двора помещалась во флигеле типо­
графия, принадлежавшая двум старым девам, сестрам Крокошинским, жившим тут же, в одной из отделенных от типогра­
фии комнат. Двери в типографию были, конечно, заперты.
— Позвони! — приказал пристав городовому.
Городовой бросился исполнять приказание начальства с
таким усердием, что проволока от звонка осталась у него в
руках.
— Стучи! — скомандовал пристав. Поднялся невообрази­
мый стук, и наконец из-за двери послышался жалобный голос:
«Кто там, кто стучит?» «Полиция, отворяй!» — закричал при­
став. «Да сейчас, сейчас отворю», — отвечал тот же голос, но
77

двери все-таки не открывались. Видя это, сопровождавший нас
геркулес обратился к приставу с предложением:
— Так что, ваше ско-родие, прикажите маненечко нажать
дверь-то. «Ну нажимай!» — сказал пристав. Геркулес одним
плечом нажал довольно ветхую дверь, которая с треском от­
ворилась, и в этот самый момент какая-то мужская фигура,
буквально в одной рубашке, выскочила из темных сеней и с
криком: «Ola Boga swijtego! (О, Боже святой)», — бросилась во
весь дух бежать по направлению к забору, отделявшему двор
от берега Вислы. «А! Вот он! Держи, лови его!» — раздались
крики, и городовые с сыщиками бросились ловить бежавшего,
который без труда был схвачен и приведен к приставу, при­
казавшему вести его для допроса в типографию. Мы подня­
лись по лестнице в помещение типографии и приказали зажечь
лампы. В это время из комнаты хозяек выбежали полуодетые,
перепуганные сестры Крокошинские, с плачем бросившиеся ко
мне, умоляя спасти их, так как они убеждены, что их сейчас
арестуют и отправят в цитадель, хотя они ровно ни в чем не
виноваты. Успокоив хозяек, я начал осмотр типографии, пока
пристав в соседней комнате допрашивал пойманного беглеца,
стучавшего зубами от холода и страха (дело было в ноябре).
Из расспросов оказалось, что это был сторож при типографии,
спавший внизу в небольшой каморке, который, увидя выло­
манные двери и входящую с фонарями полицию, спросонков
потерял сознание и пустился от страха бежать куда глаза гля­
дят. Недоразумение скоро разъяснилось, и пристав предложил
ему пойти одеться по сезону, так как он все время оставался
в рубашке и трясся от холода. По окончании осмотра типо­
графии, в которой не оказалось ничего сколько-нибудь подо­
зрительного, мы распрощались с хозяйками, извинившись за
причиненный им нашим посещением испуг и уверив их, что
визит наш не будет иметь для них никаких дурных последст­
вий, мы отправились дальше. Осмотрев еще 2—3 заведения и
не найдя в них тоже ничего нелегального, часов около 2 ночи
мы пошли с приставом поужинать, так как порядком уже ус­
тали и продрогли. <...> Только в последней, небольшой типо­
литографии, помещавшейся в глубине обширного двора напо­
добие типографии сестер Крокошинских, повторилась такая же
сцена с хозяином, который предстал перед нами в полном дез­
абилье и, трясясь от холода и страха, не мог проговорить ни
слова. Когда мы, закончив осмотр, вышли на улицу, было уже
около 5 часов утра.
Простившись с моими спутниками, я поехал домой, куда
и добрался в 6-м часу усталый и разбитый. В 1 час дня, как
было приказано, я был у председателя, где застал уже некото78

рых сослуживцев, принимавших участие в ночном путешествии
по типографиям. Оказалось, что никто из них не нашел ничего
противозаконного, комические же случаи, вроде бывших со
мной, повторялись почти у всех. Выслушав наши доклады,
Рыжов облегченно вздохнул и сказал: «Ну, слава Богу, значит,
мы в порядке!»
Так окончилась эта буффонада, придуманная председате­
лем нашего цензурного учреждения, который, конечно, не пре­
минул послать трескучее донесение в Петербург о своих энер­
гичных действиях, направленных к раскрытию злоупотребле­
ний печатным словом, и о страхе, который он нагнал на всех
типографщиков.
<_..> Небольшие сравнительно оклады жалованья цензоров
без прав на пенсию, какими пользуются цензоры столичных
комитетов, низкие классы должностей и необъятное количест­
во работы, весьма хлопотливой и ответственной, отбивали
охоту поступать к нам на службу. Изъявившие желание слу­
жить в комитете предварительно подвергались известного рода
испытанию и должны были проходить что-то вроде пригото­
вительного класса под наблюдением самых опытных цензоров.
Испытуемые должны были посещать своих наставников, брать
с собой на дом вторые экземпляры корректур, просматривать
их и затем представлять их обратно со сделанными ими ис­
ключениями. Если наставники одобряли образ действий своих
воспитанников, находили их способными и достаточно уже
обучившимися «цензурному искусству», то кандидаты допуска­
лись к подаче докладных записок и попадали на открывавшие­
ся вакансии. Бывали при этом случаи, что некоторые из них,
походив несколько времени к своим принципалам,51 бесследно
потом улетучивались и оставляли председателя в полном не­
доумении относительно желания и готовности служить в ко­
митете; бывали и такие, которые обнаруживали при испыта­
нии достаточное понимание цензурного дела, но потом, посту­
пив на службу, оказывались совершенно непригодными, и их
нужно было выживать из комитета. При этом вся вина падала,
конечно, на того цензора, который приготовлял кандидата на
цензорскую должность, и ему делались упреки за допущение
такого субъекта на службу. Бывали, впрочем, и такие счас­
тливцы, которые попадали в комитет и без предварительного
испытания, но это бывало только в тех случаях, когда за них
ходатайствовали какие-нибудь высокопоставленные лица, ру­
чавшиеся за понимание дела и способности рекомендуемых
ими кандидатов. <...>
79

Е. В. Корш

ЗЛОКЛЮЧЕНИЯ СТАРОГО ЖУРНАЛИСТА
I

ГРАФ Д. А. ТОЛСТОЙ
И «С.-ПЕТЕРБУРГСКИЕ ВЕДОМОСТИ»

Юридическое, политическое и нравственное насилие, учи­
ненное в 1874 году графом Д. А. Толстым над моим отцом,
В. Ф. Коршем и Академиею наук, не во всех интересных его
подробностях известно русскому обществу. Между тем подроб­
ности эти весьма и весьма характерны, и их было бы жаль
похоронить вместе с последними современниками этого бес­
примерного в нашей истории насилия.
Известно, что «С.-Петербургские ведомости» — старейшая
русская газета, возникшая в 1728 году при Академии наук и
являющаяся как бы продолжением первенца нашей периоди­
ческой печати, созданного Великим Петром и выходившего с
1703 по 1727 год под названием «Ведомости о военных и иных
делах, достойных знания и памяти». До 1851 года Академия
наук сама издавала «С.-Петербургские ведомости» под редакциею своих членов, но дело это шло плохо, убыточно; газета
велась неумело и не привлекала необязательных подписчиков.
Академия надумала тогда превратить «С.-Петербургские ведо­
мости» в оброчную статью дохода и в 1851 году сдает их в
аренду А. Н. Очкину, занимавшему место редактора «Ведомос­
тей» по приглашению Академии. Очкин привлекает к этому
делу в качестве своего компаньона А. А. Краевского. Эта
аренда кончалась 31 декабря 1862 года, и с 1 января
1863 года Академия наук сдала газету в аренду моему отцу на
6 лет, причем отец по контракту обязывался во все время арен­
ды выпускать газету не иначе, как под своей редакцией. Шесть
лет прошли вполне благополучно. Отцу удалось создать из
«Ведомостей» большую общественную и политическую газету,
вполне независимую, хотя и выходящую с государственным
гербом на заголовке. Газета получила значение руководящего
политического органа с умеренно-либеральным направлением.
К возобновлению контракта с отцом по истечении первых
шести лет ни со стороны министерства внутренних дел, ни со
стороны графа Д. А. Толстого, бывшего уже министром на­
родного просвещения, никаких возражений не последовало, и
контракт был продолжен на тех же условиях еще на шесть лет.
80

Газета продолжала пользоваться полной независимостью, Ака­
демия наук и не пыталась влиять каким бы то ни было спо­
собом на физиономию газеты; цензурное ведомство смотрело
на «С.-Петербургские ведомости» как на безусловно частное
издание, давало отцу предостережения, приостанавливало газе­
ту, воспрещало розничную продажу, печатание частных объяв­
лений, словом, применяло к академической газете все кары,
установленные для частных периодических изданий.52 Много
разнообразных мытарств пришлось испытать «С.-Петербург­
ским ведомостям» за 12 лет издания их моим отцом, но ничто
не могло поколебать независимости его редакции.
В 1871 году граф Толстой провел свою реформу средней
школы.53 «С.-Петербургские ведомости», конечно, не состав­
ляли исключения в общем хоре независимой печати, возра­
жавшей против толстовского классицизма. Это было сочтено
дерзостью со стороны газеты, принадлежащей ученому учреж­
дению, входящему в состав Министерства народного просве­
щения, и гр. Толстой предпринял попытки повлиять на редак­
цию через правление Академии: он прислал составленные его
чиновниками статьи в академическое правление «для напеча­
тания таковых в принадлежащих Академии „Ведомостях“ как
бы от редакции последних». Правление прислало эти статьи
отцу на его усмотрение. Отец, разумеется, возвратил получен­
ные статьи с уведомлением, что они не могут быть напечатаны
ни как статьи редакционные, ни как статьи, сообщенные Ака­
демией, ибо не соответствуют взглядам редакции и не отно­
сятся по своему содержанию к числу тех сообщений Академии
наук, печатание которых по арендному договору обязательно
для арендатора «С.-Петербургских ведомостей». Академия со­
общила ответ редакции министру, прибавив, что по контракту
с отцом она не имеет законного основания требовать напеча­
тания присланных министром статей.
Этот двойной категорический отпор не понравился свое­
вольному графу, и он задумал отомстить «крамольной» редак­
ции. Но как это сделать?
Нарушить контракт с отцом не было законных оснований.
Да и Академия наук запротестовала бы против удаления впол­
не исправного и надежного арендатора. С таким собственни­
ком, как Академия наук, поневоле приходится считаться. Тут
возможен энергический и небезуспешный протест. И граф за­
думал двойной поход: и против Академии, и против ненавист­
ной ему редакции.
Но прежде, чем вести дальнейший рассказ, необходимо
сказать, что еще до окончания второго срока аренды выясни­
лось, что технические средства типографии Академии наук не
81

соответствуют потребностям редакции: число подписчиков
ежегодно увеличивалось, а типография не имела ни одной дей­
ствительно скоропечатной машины, газета то и дело опазды­
вала на городскую почту, что вызывало справедливые жалобы
подписчиков и могло в конце концов отозваться на подписке.
Все хлопоты моего отца о снабжении типографии новой ма­
шиной для печатания газеты разбивались возражением, что
Академия не располагает свободными средствами для приоб­
ретения дорогой скоропечатной машины. При этом, не находя
средств на приобретение новой машины, правление Академии
не находило возможным освободить арендатора газеты от обя­
зательного печатания «Ведомостей» в академической типогра­
фии. Ища выхода из этого заколдованного круга, заведовав­
ший тогда типографией Академии наук предложил моему отцу
выписать за свой счет из-за границы какую ему угодно скоро­
печатную машину и поставить ее в типографии Академии, а
последняя за это продлит его арендный контракт еще на три
года, по истечении которых машина перейдет в собственность
академической типографии. Отец мой принял это предложение,
тотчас же выписал машину, стоившую ему с установкою
свыше 20 000 рублей, и контракт его с Академией был про­
должен по 1 января 1878 года. Толстой едва ли знал об этом
соглашении отца с Академией, в надписи о продолжении дей­
ствия контракта, заключенного в 1863 году и продолженного
в 1868 году еще на три года, о машине упомянуто не было,
и последняя была занесена в инвентарь типографии без всяких
объяснений, как поставленная В. Ф. Коршем с разрешения
правления Академии для печатания «С.-Петербургских ведо­
мостей».
Повторяю, это произошло до окончания второго шестиле­
тия аренды и до присылки гр. Толстым статей, возвращенных
редакциею.
Д. А. Толстой приказал составить и внести в Государст­
венный Совет проект о передаче «С.-Петербургских ведомос­
тей» из ведения Академии наук в собственность Министерства
народного просвещения, а для устранения моего отца обратил­
ся к содействию министра внутренних дел. Последним был
тогда генерал А. Е. Тимашев, который охотно взялся помо­
гать графу. Кто-то шепнул Тимашеву, что он может придрать­
ся к возобновлению Академиею контракта с Коршем еще на
три года без ведома Министерства внутренних дел, а потому
он, Тимашев, может отказать в утверждении Корша редакто­
ром «С.-Петербургских ведомостей» по истечении предыду­
щего срока аренды. В конце 1874 года Главным управлением
по делам печати54 было сообщено моему отцу как издателю
82

«С.-Петербургских ведомостей», что его полномочия как ре­
дактора кончаются 31 декабря 1874 года и что для дальней­
шего выхода газеты ему следует представить на утверждение
министра внутренних дел новое лицо, ибо генерал-адъютант
Тимашев не находит возможным оставить в звании редактора
его, Корша. Отец задумался: положение становилось серьез­
ным; очевидно было, что его решили съесть без всякого ми­
лосердия. И он принялся деятельно искать редактора, который
удовлетворял бы и его, и Министерство внутренних дел. За­
дача оказалась неисполнимой: он представлял разных лиц,
между прочим К. Д. Кавелина, А. Д. Градовского, Э. К. Ват­
сона, Е. В. де Роберти и многих других известных деятелей
науки и литературы. Министерство не утверждало никого. С
этой стороны ход графа Толстого достиг цели.
Не так удачно шло дело в Государственном совете. Акаде­
мия наук неохотно уступала министерству значительный доход
от сдачи в аренду «С.-Петербургских ведомостей», и президент
Академии, адмирал Ф. П. Литке, не стесняясь, называл проект
графа Толстого «разбоем» и «денным грабежом». Литке взялся
передать председателю Государственного совета великому
князю Константину Николаевичу особую, составленную моим
отцом, записку, раскрывавшую замысел графа Толстого. Вели­
кий князь благосклонно принял эту записку и выразил адми­
ралу желание видеть и выслушать моего отца. В назначенный
час отец отправился в Мраморный дворец.55 Беседа его с ве­
ликим князем продолжалась более часа. На прощанье его вы­
сочество сказал моему отцу:
— Могу вам обещать одно: пока я буду председателем Го­
сударственного совета, проект министра народного просвеще­
ния в Совете не пройдет. И даже доложен не будет.
Отец вышел из Мраморного дворца ободренный: казалось,
не все еще проиграно, и он деятельно принялся за приискание
такого ответственного редактора, не утвердить которого по­
стеснялся бы и Тимашев.
Между тем до графа Толстого дошли, конечно, сведения о
настроении председателя Государственного совета, положивше­
го внесенный министром проект под сукно. Помириться с этим
он, понятно, не мог и не хотел. Недолго думая, граф Толстой
взял свой проект из канцелярии Государственного совета об­
ратно будто бы для дополнения, переделал его во всеподдан­
нейший доклад министра народного просвещения и представил
государю, умолчав, разумеется, о том, что дело это уже было
внесено им на рассмотрение Государственного совета и взято
обратно. Государь утвердил доклад, и Высочайшее повеление
о передаче «С.-Петербургских ведомостей» в собственность
83

Министерства народного просвещения неожиданно для всех
появилось в «Правительственном вестнике».56
Таким образом граф Толстой обошел всех: и Академию
наук, и Государственный совет, и великого князя, и моего
отца. Одним почерком пера по проискам министра Академия
лишилась принадлежавшей ей более ста лет выгодной аренд­
ной статьи; Государственному совету пришлось еще раз убе­
диться в шаткости его прав и положения; великому князю до­
казано, что министр, имеющий возможность посредством все­
подданнейшего доклада провести желательный ему закон,
сильнее председателя Государственного совета и брата Госуда­
ря Императора; моему отцу наглядно показана шаткость граж­
данских договоров с правительством.
Положение отца стало критическим. Тем не менее он про­
должал искать редактора, пока наконец один из представлен­
ных им кандидатов не передал ему, что начальник Главного
управления по делам печати В. В. Григорьев цинически откро­
венно заявил ему, что, кого бы Корш ни представил, «будь
это сама Богородица», он нас удовлетворить не может, ибо
для нас важно смести всю эту редакцию, кичащуюся своей не­
подкупностью и независимостью. «Не постигаю, как Корш
этого не понимает; ему надо продать свое право удобному для
нас лицу; мы — сила, и не Коршу побороть нас», — закончил,
не помню, с кем, свою откровенную беседу В. В. Григорьев.
Ждать дальше было нечего. Купить право издания «С.-Пе­
тербургских ведомостей» давно желал биржевой хроникер га­
зеты, владелец банкирской конторы Ф. П. Баймаков, страдав­
ший литературным зудом и прельщенный казенными и част­
ными объявлениями. Он смотрел на газету как на золотой
рудник и добросовестно полагал, что разрабатывать этот руд­
ник возможно при всяких условиях. Его не смущало ни новое
положение газеты, утратившей свою литературную независи­
мость, ни необходимость составить новую редакцию, прият­
ную гр. Толстому и генералу Тимашеву. Перспектива обиль­
ного дохода от объявлений застилала в глазах Баймакова все
затруднения, и он храбро покупал неведомое ему сложное,
капризное и ответственное дело. Со стороны министров народ­
ного просвещения и внутренних дел препятствий к передаче
Баймакову арендного договора отца с Академией наук не
только не встретилось, но гр. Толстой согласился даже сейчас
же продолжить срок аренды еще на девять лет. Редактором
был указан романист граф Е. А. Салиас, занимавший какуюто синекуру в Министерстве народного просвещения. Отцу
Баймаков заплатил за уступку ему трех лет аренды
125 000 рублей.57
84

Так закончилась борьба графа Д. А. Толстого с моим
отцом. Русское общество лишилось по капризу министра един­
ственного в то время действительно независимого органа пе­
чати, обставленного лучшими наличными литературными си­
лами, завоевавшего прочные симпатии в образованных кругах
общества.58 В неумелых руках Баймакова и графа Салиаса зна­
чение газеты сразу упало, и аренда «С.-Петербургских ведомос­
тей» начала переходить из рук в руки, но никому не удалось
вновь поставить их в то положение, которое с таким легким
сердцем разрушил граф Д. А. Толстой.
Поделившись со своими главными сотрудниками деньгами,
полученными от Баймакова, мой отец уехал с семьей на неоп­
ределенное время за границу, где занялся подготовлением к из­
данию задуманной им «Истории всеобщей литературы», издан­
ной впоследствии книгопродавцем Риккером.59

II

«СУДЕБНЫЙ ВЕСТНИК»
Не прошло и года со времени катастрофы с «С.-Петер­
бургскими ведомостями» и отъезда отца за границу, как я был
вовлечен в новое литературное предприятие. У меня был близ­
кий приятель, присяжный поверенный В. Д. Рычков, состо­
явший постоянным сотрудником А. Б. Думашевского, редак­
тора-издателя газеты «Судебный вестник», шедшей плохо.
Понимая, что в его руках «Вестник» не имеет будущности, Думашевский, сам получивший газету даром от ее основателя
профессора Чебышева-Дмитриева, искал случая выгодно про­
дать издание.
Узнав об этом, Рычков, рассчитывая на свои связи в су­
дебном мире и на свою безупречную репутацию, предложил
мне и еще двум нашим общим приятелям: С. М. Пономареву
и Л. Э. Шуберскому купить сообща «Судебный вестник» и
сделать его органом петербургской адвокатуры, к которой мы
тогда все принадлежали. Предложение Рычкова нам понрави­
лось, и мы уполномочили его начать переговоры с Думашевским. Последний не соглашался продать газету дешевле, чем
за 20 000 рублей. Эта сумма, по мнению Думашевского, не
должна пугать Рычкова и его товарищей, ибо новая редакция
быстро улучшит газету и обеспечить ей большее распростра­
нение. Рычков попытался было поторговаться, но Думашевский категорически заявил ему, что меньше 20 000 руб. он не
возьмет, предпочитая продолжать издание сам.
85

Назначенной Думашевским суммы у нас в наличности не
было. Рычков предложил занять ее у одного его богатого род­
ственника, который даст ему, Рычкову, 20 000 руб., без всяко­
го обеспечения, под его простой вексель с тем, что долг этот
будет погашаться по частям из доходов газеты, в начале каж­
дого года, когда обыкновенно скопляются в конторе подпис­
ные деньги. Таким образом, мечтали мы, газета сама себя
купит, и поручили Рычкову оформить все дело с Думашевским
и сделать предложенный заем. Опасаясь, как бы моя фамилия
не смутила цензурное ведомство и не замедлила утверждения
Рычкова редактором, газета документально была передана Ду­
машевским Рычкову, Пономареву и Шуберскому, а я остался
в тени.
Помнится, в ноябре 1875 г. все было оформлено, Рычков
утвержден редактором, и «Судебный вестник» начал выходить
с новыми подписями. Присяжная адвокатура встретила нас ра­
душно; многие наиболее видные ее представители любезно обе­
щали нам свое сотрудничество. Мы горячо принялись за новое
симпатичное дело, отдавая ему все наше время в прямой
ущерб нашей практике. Материальная сторона шла, по-види­
мому, тоже недурно: из подписной суммы на 1876 год мы за­
платили 5000 руб. долга и провели газету весь год, не делая
нового займа. Настал 1877 год. Конец истекшего года омра­
чился серьезными разногласиями в среде профессоров москов­
ского университета; газеты были полны известиями о той
роли, которую играл в этих разногласиях известный профессор
физики, катковский клиент Н. А. Любимов. Поведение Люби­
мова вызывало общее осуждение. Печать посвящала москов­
скому происшествию много внимания, но, по цензурным усло­
виям, не могла осветить факта с должной ясностью и полно­
той. Газетные сообщения дополнялись частными сведениями.
Молчали только профессора, не разделявшие образа действий
Любимова, и это вызывало недоумение в образованных кру­
гах. «Судебный вестник», не занимавшийся вопросами полити­
ки, стоял в стороне от московского университетского раздора
и ограничился сообщением факта, как он был передан, по­
мнится, в хорошо всегда осведомленной московской газете —
«Русские ведомости».™
Совершенно неожиданно в половине января наша редакция
получила небольшое письмо из Москвы от проф. П. Л. Карасевича, заключавшее протест против поведения Любимова, с
просьбою напечатать это письмо в нашей газете за полною
подписью автора. Мы, конечно, не замедлили исполнить про­
сьбу московского профессора и напечатали его письмо в № 21
«Судебного вестника» \ЪП г. В самый день напечатания пись­
86

ма Карасевича, когда газета уже была сдана и на городскую,
и на иногороднюю почту, в середине дня в редакцию явился
инспектор типографий и предъявил мне распоряжение ми­
нистра внутренних дел редакторам всех бесцензурных перио­
дических изданий, «воспрещающее печатать что-либо о столк­
новении, происшедшем в совете московского университета».
Расписываясь в объявлении мне этого распоряжения, я огово­
рился, что таковое стало мне известным лишь после напечата­
ния письма проф. Карасевича, когда номер газеты с этим пись­
мом был уже разослан, и остановить его распространение уже
не было никакой возможности. Эта оговорка, думал я, устра­
нит всякую возможность обвинить нашу редакцию в заведо­
мом нарушении распоряжения министра. Случилось, однако,
не так.
На другой день в редакцию было сообщено распоряжение
министра, последовавшее на основании ст. 140 цензурного] ус­
тава],61 коим издание газеты «Судебный вестник», за «нару­
шение распоряжения, объявленного редакторам периодических
изданий, свободных от предварительной цензуры», приостанав­
ливается сроком на три месяца.62
Распоряжение это, сделанное в конце января, в самый раз­
гар подписки, разоряло нас. На газете уже лежало два предо­
стережения, унаследованные еще Думашевским от ЧебышеваДмитриева;63 министерство могло, если желало приостановить
непременно «Судебный вестник», дать нам третье предостере­
жение, которое, по закону, влекло за собой приостановку га­
зеты на срок до шести месяцев. Подвергаясь вынужденной
приостановке, газета, по крайней мере, очищалась от прошлых
кар. Но министерство предпочло приостановить нашу газету,
не объявляя нам третьего предостережения и оставляя нас под
гнетом двух старых предостережений и по окончании срока
приостановки.
Раздумывая с В. Д. Рычковым о нашем грустном положе­
нии, создавшемся помимо нашей воли, мы остановились на
мысли воспользоваться перерывом издания газеты, чтобы воз­
будить ходатайство о дополнении программы «Судебного вест­
ника», состоявшей уже из отделов: юридического и политичес­
кого, еще и отделом литературным, и об изменении названия
газеты. Делая это, мы имели в виду увеличить ценность наше­
го права: новых газет с общей политической программой не
разрешалось вовсе, и лица, желавшие издавать газету, платили
большие деньги тем, кто запасся разрешением и почему-либо
был склонен уступить свое право. Особенно удачно опериро­
вал в этом направлении К. В. Трубников, продавший чуть не
за двести тысяч свои «Биржевые ведомости» В. А. Полетике,
87

а затем разрешенное ему «Новое время» В. И. Лихачеву и
А. С. Суворину. Мы не имели в виду, конечно, следовать по
стопам Трубникова и не собирались торговать своим правом,
но соображали, что если обстоятельства принудят нас прибег­
нуть к продаже газеты, то легче найти покупателя на общую
газету, чем на специально юридическую. К тому же до нас
доходили слухи о разных литературных намерениях Е. И. Ламанского, Е. И. Утина, Н. М. Соковнина и других лиц, наме­
ревавшихся создать новый прогрессивный орган печати.
Сверх ожидания, ходатайство наше не встретило в Минис­
терстве внутренних дел никаких подозрений, и нам было раз­
решено и изменить название газеты, и расширить ее програм­
му. Таким образом, мы очутились собственниками новой боль­
шой литературно-политической и юридической газеты под
названием «Северный вестник». Одновременно Е. И. Ламанскому и Е. И. Утину было отказано в разрешении новых
газет.
Прошло несколько дней. Как-то утром приезжает ко мне
Е. И. Утин и спрашивает:
— Не уступите ли вы мне и Ламанскому вашей газеты? Мы
согласны заплатить за нее сейчас же пятьдесят тысяч рублей с
условием, что В. Д. Рычков обяжется не слагать с себя звания
ответственного редактора, пока нам не будет утвержден новый
редактор.
Я ответил, что не могу сейчас дать определенного ответа,
что мне необходимо обсудить это предложение с Рычковым и
другими товарищами, и обещал в течение недели выяснить это
дело.
Утин уехал, а я полетел к Рычкову передать ему предло­
жение Утина и Ламанского.
Выслушав меня, Рычков сказал:
— Я думаю, что, прежде чем продавать газету, нам следует
предложить ее твоему отцу и попытаться возродить «С.-Пе­
тербургские ведомости». Я готов помогать ему своим именем
в качестве утвержденного редактора, а ты можешь подписы­
вать газету как ее единственный издатель. Пономарев и Шуберский, я уверен, охотно стушуются и снимут свои подписи
с газеты.
— Не думаю, — ответил я, — чтобы отец пожелал вновь
погрузиться в цензурную тину, да и денег таких, какие необ­
ходимы для солидной и прочной постановки большой полити­
ческой газеты, нет ни у меня, ни у отца.
— А где теперь Валентин Федорович? — перебил меня Рыч­
ков.
88

— В Риме. Он работает над «Историей всеобщей литера­
туры». Если я напишу ему сегодня и буду просить отвечать
телеграммой, то через неделю мы будем иметь его ответ.
— По-моему, — отозвался Рычков, — так и надо сделать, а
Утину ты можешь сказать, что его предложение нам симпа­
тично, но сейчас дать ему удовлетворительный ответ мы не
можем; пусть подождет недельки две-три.
На этом и порешили. В тот же вечер я написал отцу длин­
ное, подробное письмо, сообщил о полученном нами разреше­
нии, о предложении Утина и о моей беседе с Рычковым и про­
сил ответа по телеграфу.
На другой день я заехал к Е. И. Утину и откровенно ска­
зал ему, что мы решили сначала предложить газету отцу, а
если он откажется, то, вероятно, уступим ее ему, Утину, так
как сами не надеемся найти средств для издания большой еже­
дневной газеты.
— Вполне понимаю и одобряю ваше решение. Валентину
Федоровичу мы охотно уступим дорогу и, пожалуй, откажемся
от мысли издавать газету, раз русское общество будет иметь
искреннюю и надежную прогрессивную газету с таким опыт­
ным и заслуженным журналистом, как ваш отец, во главе.
Ответ моего отца получился ранее, чем мы ожидали. Он
телеграфировал мне, что просит не продавать газеты, что он
готов попробовать издавать ее вместе с нами с 1 мая, для чего
и выезжает немедленно в Петербург, а пока просит печатать
объявления о газете.
Рычков торжествовал. Как человек редкой доброты и глу­
боко порядочный, он искренне радовался, что судьба делала
его участником хорошего дела, и пророчил «Северному вест­
нику» блестящую будущность. С любовью составили мы объ­
явление об издании новой газеты с 1 мая, при ближайшем
участии в трудах редакции моего отца. Подписано было объ­
явление мною в качестве издателя и Рычковым как ответст­
венным редактором. На меня как на единственного издателя
перешла и непогашенная часть долга, сделанного для расчета
с Думашевским, в сумме 10 000 руб., и я делался полным соб­
ственником «Северного вестника».
Объявление, одновременно появившееся в «Голосе», «Новом
времени» и «Биржевых ведомостях», было встречено и в пуб­
лике, и в литературной сфере с большим интересом и несо­
мненным сочувствием, но время для подписки (май) было не­
благоприятное: все уже запаслись газетою на текущий год,
Бильбасов уже царил в богатом «Голосе» и успел окрасить га­
зету Краевского в либеральный цвет, делая ее все более и
более органом свободомыслящего чиновничества; «Новое вре89

мя», освободившись от Владимира Ивановича Лихачева, бойко
завоевывало «улицу», давая много телеграмм от «собствен­
ных» корреспондентов газеты, печатая горячие патриотические
статьи по поводу гремевшей за Дунаем русско-турецкой
войны,64 раздражая нервы читателя и приучая его к возбужда­
ющему газетному материалу, чуждому каких-либо общих
принципов и идеалов; успех газеты А. С. Суворина рос с каж­
дым днем; все ругали беспринципное, «откровенное» «Новое
время», но все читали бойкую, живую, интересную и полную
газету, так что в 6 час[ов] вечера на Невском ни у одного
газетчика нельзя было найти сегодняшнего номера, хотя газета
набиралась и печаталась одновременно в двух больших типо­
графиях в небывалом в русской печати количестве экземпля­
ров.
Таковы были два главных органа петербургской печати в
момент зарождения нашего «Северного вестника». Тянули еще
свою незавидную лямку «Биржевые ведомости» В. А. Полетики, но эта старая газета, бесшумно истощая капитал своего
издателя, не имела и не могла иметь успеха. На все доброже­
лательные советы усилить газету телеграммами, корреспонден­
тами и пр. покойный Полетика упорно отвечал:
— Усилится подписка, тогда заведу и телеграммы, и кор­
респондентов, а пока довольно и без этой роскоши убытков.
Если подписка не увеличивается, значит, в русском обществе
еще слаба потребность в порядочной, не лавочнической газете.
И Полетика, соединившись с Э. К. Ватсоном, продолжал
плести безусловно «порядочную», но и, несомненно, скучную,
бездарную канитель, пока не извел на это весь свой значитель­
ный капитал, так и не дождавшись прилива подписчиков.

III
ГАЗЕТА «СЕВЕРНЫЙ ВЕСТНИК»
Мой отец возвратился в Петербург в начале апреля
1877 года, менее чем за месяц до возвещанного выхода в свет
первого номера газеты «Северный вестник». Хлопоты по ор­
ганизации новой редакции и по устройству материальной сто­
роны большого, сложного дела были немалые. Новой газете,
не обладавшей готовыми денежными средствами, нужно было
найти и типографию, которая согласилась бы печатать газету
в кредит, и бумажную фабрику, которая могла бы поставлять
бумагу также не за наличный расчет, а под векселя издателей.
И то, и другое нам удалось устроить довольно скоро и отно90

сительно выгодно. И. В. Вернадский предложил отцу свою до­
вольно большую типографию; бумажная фабрика Небе согла­
силась поставлять нам бумагу под шестимесячные векселя. Ор­
ганизация редакции не встретила затруднений: около отца
сейчас же сгруппировались все свободные сотрудники «С.-Пе­
тербургских ведомостей»’. Н. В. Альбертини, К. К. Арсеньев,
кн. А. И. Васильчиков, Ф. Ф. Воропонов, Л. А. Полонский,
П. Д. Боборыкин, Ц. А. Кюи, Д. К. Гире, В. Д. Спасович и
многие другие, перечислять которых нет необходимости. Для
обзора военных действий был приглашен правитель дел Нико­
лаевской академии генерального штаба полковник П. П. Ка­
занский, корреспондентом за Дунай уехал Д. К. Гире; с кав­
казского театра военных действий обещал писать сотрудник
местных газет Н. В. Симборский. За воскресные фельетоны
взялся Л. А. Полонский. В итоге составилась сильная, но до­
рогая редакция. Расходы превышали 15 000 рублей в месяц,
кроме кредита по типографии и за бумагу. Необходимо было
серьезно подумать об оборотном капитале, которого ни у
отца, ни у меня не было. Отцу пришло в голову составить для
издания газеты товарищество с небольшими паями, доступны­
ми людям труда. Мысль эта встретила сочувствие в среде ли­
тераторов, адвокатов и иных доброжелателей газеты, распола­
гавших небольшими сбережениями; цену пая определили в
одну тысячу рублей, и скоро набралось пайщиков настолько
достаточное число, что газета могла считать свое существова­
ние материально совершенно обеспеченным, тем более что
подписка понемногу, насколько это было возможно в мае и
июне, развивалась, розничная же продажа шла положительно
хорошо, начинали притекать и объявления, — в общем, доход
достигал уже пяти, шести тысяч в месяц и обнаруживал явную
тенденцию к постоянному увеличению.
Но неожиданно явились на смену материальным затрудне­
ниям невзгоды цензурные. Пять месяцев Главное управление
по делам печати и цензурный комитет65 не могли найти повода
обрушить свой гнев на новую газету, и мы спокойно делали
свое, с таким трудом налаженное дело. Вдруг, в сентябре, одна
статья кн. Васильчикова по какому-то текущему земскому во­
просу не понравилась цензуре. В. В. Григорьев вызвал к себе
Вл. Д. Рычкова, пытался узнать, кто автор не понравившейся
ему статьи, и когда Рычков категорически отказался назвать
этого автора, то объявил, что министру отлично известно, кто
фактически редактирует «Северный вестник», и генерал Тимашев поручил ему, Григорьеву, напомнить издателю и ответст­
венному редактору «Вестника», что министерство, признав не­
обходимым изъять из рук В. Ф. Корша издание «С.-Петер91

бургских ведомостей», не помирится с возобновлением им
своей литературной деятельности под чужими именами, тайно
от цензурного ведомства. «Прошу Евгения Корша и вас при­
нять это предостережение к сведению, если не хотите лишиться
газеты», — закончил свою беседу с Рычковым начальник Глав­
ного управления по делам печати.
Редакция удвоила свою осторожность. Сентябрь, октябрь
и половина ноября прошли чуть не в ежедневных препира­
тельствах с цензурой по поводу нарушения нами программы,
утвержденной для газеты. Почти каждый день получал уже
я как издатель газеты приглашение или в Главное управле­
ние по делам печати, или в цензурный комитет для объяс­
нений по делам «издаваемой мною газеты „Северный вест­
ник“». И Григорьев, и Петров (председатель цензурного ко­
митета) старались убедить меня, что «Северный вестник»
остался газетою специально-юридическою и должен издавать­
ся так же, как издавался «Судебный вестник», с присоедине­
нием политических и литературных «известий», без всякого
обсуждения вопросов внутренней и внешней политики, что
правительство никогда не имело в виду превращать специ­
альную юридическую газету в издание политическое и будет
настаивать на сохранении «Северным вестником» характера
специальной газеты. Я, конечно, оспаривал правильность та­
кого домогательства цензуры, ссылаясь на изменение назва­
ния газеты, на текст одобренных министром и объявленных
бывшим издателем «Судебного вестника» дополнений про­
граммы, пригрозил, наконец, обжаловать требование минис­
терства в Сенат. Ничего не помогало, Григорьев стоял на
своем и никаких резонов слушать не желал. Когда же я ему
сказал, что не понимаю, почему вопрос о нарушении нами
программы возник не в мае, когда мы начали издавать га­
зету, а в октябре, Григорьев не затруднился ответить мне,
что этот «недосмотр» цензуры не может служить нам оправ­
данием и лишить министерство права настаивать на прекра­
щении допущенного нами нарушения закона, обязывающего
издателей периодических изданий выпускать последние не
иначе, как по утвержденной министром программе.66
Такие беседы не могли не нарушить нашего спокойствия,
и я серьезно подумывал о жалобе в Сенат. Но цензура, по-ви­
димому, угомонилась: никаких принудительных мер к тому,
чтобы вернуть «Северный вестник» к содержанию «Судебного
вестника» не принималось; весь октябрь и половину ноября
газета продолжала беспрепятственно выходить в том виде, в
каком вышел ее первый номер. В половине ноября, как шквал,
налетело на нас сразу третье предостережение (первые два по­
92

лучил когда-то «Судебный вестник»}, с приостановкой газеты
по 1 января 1878 года.67 Формально министерство было
право; если хотите, оно поступило даже по-джентльменски:
давая третье предостережение, оно очищало газету от прежних
административных кар, «Северный вестник» мог начать новый
год без бремени двух предостережений. Мы до того не были
избалованы добропорядочностью цензуры, что приняли по­
стигшую нас кару даже не без удовольствия, памятуя, что при
желании министерство могло опять приостановить газету без
объявления нам 3-го предостережения и оставить нас и на
новый год с двумя старыми карами.
Но скоро обнаружилось, что мы напрасно заподозрили
цензурное ведомство в благородстве побуждений. Оно уже то­
чило на нас другой нож.
Не помню, зачем именно понадобилось мне побывать на
Театральной улице.68 В приемной, разделявшей кабинет на­
чальника Главного управления от канцелярии, я встретил пра­
вителя дел управления В. С. Адикаевского, который, протяги­
вая мне руку, сладко и радушно сказал:
— Как хорошо, что вы приехали, Е. В., мне очень нужно
вас видеть.
— В чем дело, В. С.? — спросил я.
— Посидите несколько минут; надо ненадолго зайти к Ва­
силию Васильевичу, а затем я попрошу вас пожаловать в мой
кабинет — тут, на народе, неудобно разговаривать.
Не прошло и десяти минут, как Адикаевский вышел из ка­
бинета Григорьева и пригласил меня в свой кабинет. Там про­
изошел между нами следующий, тогда же мною записанный
разговор:
— Позвольте, Е. В., рассчитывать, что вы не откажете вы­
вести меня и наше управление из неожиданного затрудне­
ния,— начал Адикаевский.
Я вопросительно взглянул на моего собеседника.
— Василий Васильевич69 испросил разрешение министра
напечатать для потребностей цензурного ведомства сборник
программ всех разрешенных в России периодических изда­
ний, чтобы разослать этот справочник всем цензурным ко­
митетам, цензорам, губернаторам, градоначальникам и дру­
гим должностным лицам, имеющим отношение к надзору за
нашей периодической печатью. Наблюдение за печатанием
этого сборника было, понятно, возложено на меня. И вдруг
канцелярия докладывает мне, что в делопроизводстве ее о
газете «Северный вестник» нет всех данных о программе
вашей газеты. Я вспомнил, что ваша газета называлась
прежде «Судебным, вестником» и приказал разыскать дело­
93

производство о разрешении этой последней газеты. Ни в
канцелярии, ни в архиве такового не оказалось. Один чи­
новник, служащий в канцелярии с самого основания Главно­
го управления по делам печати, по памяти рассказал мне,
что программа вашей газеты была утверждена не сразу, а в
несколько приемов, на протяжении более десяти лет, по хо­
датайствам разных лиц, состоявших за это время издателями
газеты. По разрешении вашего последнего прошения о до­
полнении программы литературным отделом и о перемене
названия газеты бывший столоначальник будто бы сам со­
единил новое производство со старым, выбрал из последнего
главные бумаги, приказал вшить их в новое дело, а старое
объявил не подлежащим дальнейшему хранению за истечени­
ем десятилетней давности. В прошлом году у нас продавали
ненужные старые дела, продали, вероятно, и дело «Судебного
вестника». Теперь, чтобы доискаться до документальных дан­
ных о разрешенной вашей газете программе, необходимо
рыться в старых журналах Главного управления, откопать
доклады наши министру и его резолюции. А сделать это, не
имея ни одной достоверной даты для руководства, нелегко.
Вот и остановилась вся работа по составлению нашего сбор­
ника. Начальнику Главного управления не хочется доклады­
вать министру, что непростительная небрежность его канце­
лярии остановила печатание сборника, и он просил меня
попытаться добыть у вас на несколько дней подлинные уве­
домления Главного управления, последовавшие на имя быв­
ших издателей «Судебного вестника» о разрешенных мини­
стром дополнениях первоначальной программы газеты.
Имеющиеся на этих уведомлениях даты и номера помогут
нам отыскать подлинные доклады Главного управления с ре­
золюциями министра, по которым нам уже нетрудно будет
точно установить программу «Северного вестника» и довести
до конца наш сборник. Будьте любезны, пришлите в кон­
верте на мое имя все имеющиеся у вас документы о про­
грамме вашей газеты, я прикажу снять с них копии и не
замедлю возвратить вам ваши подлинники. Могу я рассчи­
тывать на эту любезность?
Не подозревая никакого подвоха, я согласился привезти
документы сам и в душе порадовался, что программное недо­
разумение будет раз навсегда документально разъяснено.
Когда я передал отцу просьбу Адикаевского, он сказал
мне:
— Смотри, этим господам верить на слово нельзя; они не­
пременно таят какую-нибудь каверзу против газеты. Во всяком
случае, без расписки документов отдавать не советую. От Гри­
94

горьева, а тем более от Адикаевского, можно ожидать, что
они просто отопрутся от получения документов.
У меня тоже народилось сомнение, и я пожалел о неосто­
рожно данном обещании, но отказаться от исполнения послед­
него было уже неловко.
На другой день я повез документы. Передавая их из рук
в руки В. С. Адикаевскому, я просил выдать мне официальное
удостоверение в том, что документы, удостоверяющие мое
право издавать «Северный вестник», находятся в канцелярии
Главного управления по делам печати.
— Это предусмотрительно, — обмолвился Адикаевский и
приказал какому-то чиновнику написать и принести ему под­
писать просимое мною удостоверение, в котором точно было
указано, какие именно бумаги были переданы мною в канце­
лярию Главного управления по делам печати.
Казалось, что никакой подвох невозможен. Однако на деле
оказалось иное. Дней через десять мне принесли из Главного
управления неожиданную бумагу, извещавшую издателя «Се­
верного вестника», что для его газеты министром внутренних
дел утверждена с 1 января 1878 г. новая программа взамен
всех, данных ранее отдельных разрешений. При бумаге эта
программа была приложена. Она превращала «Северный вест­
ник» вновь в специальную юридическую газету с правом по­
мещать политические и литературные «известия»; в ней не
было права печатать не только статьи по внутренним и внеш­
ним вопросам, но помещать даже городскую и театральную
хронику. В самом заголовке стояло, что «Северный вестник»
есть газета «права, политики и литературы». Это был смерт­
ный приговор нашей газете.
Тотчас же мы созвали общее собрание пайщиков для об­
суждения внезапно создавшегося положения. Недолго думая,
пайщики решили передать газету в распоряжение ее официаль­
ного издателя, так как ожидать успеха от издания газеты по
новой, данной ей министерством программе невозможно.
Возникала мысль и об обжаловании в сенат распоряжения
министра. По этому поводу состоялось даже особое «юриди­
ческое» совещание при участии пайщиков-юристов: В. Д. Спасовича, В. Н. Герарда, А. И. Языкова и Э. Б. Банка. Обсто­
ятельно обсудив все детали дела, сообразив факты с законами
о печати, совещание пришло к заключению, что хотя и есть
основания к обжалованию распоряжения о произвольном из­
менении программы газеты по собственной инициативе мини­
стра, но трудно рассчитывать, что в этом деле Сенат останется
на строгой почве закона. А потому жаловаться с надеждой на
успех было бы, по меньшей мере, неумно.
95

В конце концов газета с ее подписчиками и долгами вновь
всею тяжестью своих немалых обязательств ложилась офици­
ально на меня и нравственно на моего отца.
Мы решили попробовать счастья еще раз и объявить под­
писку на 1878 г. Нам казалось, что под понятие «права» по­
дойдут все вопросы внутренней жизни: общественные, земские,
городские, все законодательство, вся правовая жизнь страны,
а в форме «корреспонденций» можно будет печатать передо­
вые статьи по внешним делам; городская хроника, несомненно,
должна быть отнесена к русским «политическим известиям» и
т. д.
Мы разделили газету на три главных отдела, озаглавив
первый «Политика», второй — «Юридический отдел» и третий
(в фельетоне) — «Литература». Мы надеялись, что публика
поймет этот непривычный вынужденный внешний вид газеты
и постепенно привыкнет находить все интересное и при новом
размещении материала в газетном листе.
Начался новый год хорошо. Подписка шла вполне удовле­
творительно, розничная продажа доходила до 4000 экземпля­
ров в день, были кое-какие объявления. Вообще дело не ды­
шало на ладан, а несомненно развивалось. Цензура тоже не
свирепствовала, обвинения в нарушении программы прекрати­
лись, и я не вызывался ежедневно для внушений ни к Григо­
рьеву, ни к Петрову. Видимо, и эта, самая мучительная и не­
сносная, сторона нашего дела наладилась. Мы благополучно
дотянули газету до апреля. Начался и кончился оказавшийся
роковым для нас процесс Веры Ивановны Засулич. Этот про­
цесс как-то невольно развязывал язык либеральной печати. В
«Голосе» появился смелый, горячий фельетон Г. К. Градовского, навеянный обнаруженными на процессе обстоятельствами,
говорить о которых раньше печать не имела возможности; в
«Северном вестнике» отец посвятил целый фельетон впечатле­
ниям, вынесенным им из залы суда.70 Фельетон был написан
смело, горячо, искренно. Меня поражала терпимость цензуры.
Я высказал мои недоумения. Он ответил:
— Разумеется, поведение цензуры при других обстоятельст­
вах было бы иное; будь наш голос одиноким, нас непременно
бы прихлопнули. Но к счастью, вся независимая печать с не­
привычным единодушием взяла общий, протестующий тон и
тем спасла себя от цензурного нападения. Не только Григо­
рьев, но и Тимашев поняли, что запретить в Петербурге и в
Москве все независимые газеты и оставить Россию с одними
«Московскими» и «С.-Петербургскими ведомостями» нельзя, и
решили, поневоле, «пренебречь» на этот раз голосом незави96

симой печати. Вот они и молчат, чувствуя, что праздник не
на их улице.
Я состоял тогда присяжным поверенным. Это звание дало
мне возможность просидеть в суде все заседание по делу За­
сулич71 и быть очевидцем всего, что произошло в памятный
день 31 марта 1878 г. и в суде, и вне суда, на улицах, приле­
гающих к зданию судебных мест. Никогда не забуду я момен­
та чтения старшиной присяжных заседателей вопроса суда и
ответа присяжных. Едва пронеслись по зале слова: «Нет, не
виновна», как разом вся толпа, наполнявшая зал, ахнула, как
один человек. Это был не то стон, не то крик радости, нрав­
ственного удовлетворения. Раздались оглушительные крики
восторга, «ура», «слава Богу» сопровождались громом руко­
плесканий не только публики, но и почетных гостей суда, за­
нимавших кресла за судейским столом, где рукоплескал даже
маститый старец — канцлер империи князь А. М. Горчаков.
Ни энергичный звонок председателя суда А. Ф. Кони, ни уси­
лия судебных приставов не могли сдержать этого взрыва об­
щественного сочувствия вердикту присяжных.
Вышедшего из залы заседаний защитника Веры Засулич,
присяжного] поверенного] Александрова, толпа встретила
шумными рукоплесканиями и криками: «браво», «спасибо»,
«ура». Растроганный защитник с трудом мог пробраться к вы­
ходной двери. На улице его ждало выражение горячего сочув­
ствия новой толпы, стоявшей перед зданием суда на Литейном
проспекте. На вопрос передовых: «Скоро ли выйдет оправдан­
ная?», П. Я. Александров ответил ближайшим к нему людям,
что Засулич будет сейчас освобождена из дома предваритель­
ного заключения. <...>
Вечером [следующего дня] <...> ко мне заехал П. Я. Алек­
сандров.
— Як вам по делу, — сказал он, входя в мой кабинет.
— Чем могу служить, дорогой П. Я.? — спросил я.
— Сейчас у меня была Вера Ивановна Засулич. Она здо­
рова и в полной безопасности и хотела бы оповестить об этом
своих друзей и публику. Не найдете ли вы возможным напе­
чатать вот это ее маленькое письмо в редакцию «Северного
вестника»? — спросил П. Я., протягивая мне небольшой лис­
тик почтовой бумаги.
Я прочел письмо и сказал:
— Не переговорив с отцом, не могу вам дать определен­
ного ответа, но думаю, что вы сделаете лучше, если отправите
это письмо по городской почте, прямо адресуя его на имя ре­
дакции. Конверт пусть напишет сама Засулич.
97

— Совершенно справедливо, вполне понимаю вашу осторож­
ность и удивляюсь, что не сообразил этого раньше сам, без
вашей помощи. Только не знаю, как мне найти теперь Веру Ива­
новну. Придется отложить это дело до завтра. Она хотела утром
зайти ко мне за ответом, у меня и напишет конверт.
— И отлично. Завтра, среди дня, почта доставит письмо в
редакцию, и, если отец найдет это возможным, послезавтра
письмо появится в «Северном вестнике».
Я попросил позволения снять с письма копию, чтобы се­
годня же познакомить отца с его содержанием.
В 11 часов вечера я, по обыкновению, приехал в редакцию,
чтобы читать с отцом последнюю корректуру завтрашнего но­
мера газеты, и прошел прямо в кабинет отца. Там сидел у него
Э. К. Ватсон, который не мог стеснить нас в беседе. Я рассказал
о посещении меня П. Я. Александровым и показал копию пись­
ма Засулич. Отец и Ватсон внимательно прочли письмо. Первый
высказался за напечатание письма; второй заметил:
— Не делайте этого, Валентин Федорович, не дразните
гусей. Начнутся опять придирки, неприятности, еще, чего
доброго, заподозрят вас или Евгения Валентиновича в укры­
вательстве Засулич, пойдут обыски, допросы и всякая иная га­
дость. Право, рисковать не стоит.
— А я думал, — перебил я осторожнейшего Эрнеста Кар­
ловича, — предложить и вам напечатать то же письмо в «Бир­
жевых ведомостях» одновременно с «Северным вестником».
— Нет, Полетика на этот риск не пойдет, и я его уговари­
вать напечатать письмо, по совести, не могу, — решительно
возразил Ватсон.
Поспорив еще с полчаса, Ватсон ушел. Отец обратился
ко мне:
— Я не разделяю опасений Ватсона, он уж слишком осто­
рожен. Откровенно говоря, мне очень хочется напечатать пись­
мо. А тебе?
— Я тоже склонен рискнуть, — ответил я, — и не предвижу
серьезных преследований; обыски и допросы не страшны, раз
несомненно, что они у нас ничего найти не могут, а на все
допросы я буду отвечать одно: письмо получено по городской
почте; где его писала Засулич — мне неизвестно.
— Если так, тогда напечатаем.
Так был решен вопрос о напечатании письма Веры Ива­
новны Засулич.
На другой день письмо это было получено в редакции по
городской почте и немедленно сдано в типографию. На сле­
дующий день, 4 апреля 1878 года, оно появилось в «Северном
вестнике».
98

В тот же день в редакцию явился цензор А. Н. Юферов,
на котором лежала обязанность просматривать номера «Север­
ного вестника» по отпечатании их и выдавать билет на выпуск
газеты из типографии. Чтобы не пропустить первой городской
почты, газету надо было сдать в почтамт не позже 6 часов
утра; поэтому печатание газеты заканчивалось к 5 часам утра,
и положенное количество экземпляров немедленно отсылалось
назначенному газете цензору, который обязан был тотчас же
просмотреть номера газеты из типографии. Понятно, просмат­
ривать ежедневно в шестом часу утра свежую, еще не просо­
хшую газету для цензора было затруднительно, и, доверяя ре­
дакции, он с вечера отдавал своему швейцару подписанный
билет на выпуск очередного номера, а швейцар передавал этот
билет посланному типографии в обмен на принесенные пос­
ледним номера газеты. Такой порядок был установлен по со­
глашению А. Н. Юферова с типографией Вернадского с осно­
вания «Северного вестника» и практиковался весьма успешно,
не порождая никаких недоразумений. Тем же обычным поряд­
ком был получен от швейцара дома, где жил А. Н. Юферов,
подписанный последним билет на выпуск номера от 4 апреля
с письмом Засулич.
Цензор явился в редакцию с претензией.
— Что вы наделали? — обратился ко мне А. Н. Юферов.
— Что случилось? — спросил в свою очередь я, забыв в
данную минуту письмо Засулич.
— Не знаю, что ждет газету за напечатание письма Засу­
лич, а я едва не был уволен от должности без прошения. Сей­
час Петров сказал мне, что я был обязан задержать сегодняш­
ний номер «Северного вестника» и, не сделав этого, доказал
мою полную непригодность к службе цензором. Министр при­
казал сейчас же уволить меня без прошения, и только он, Пет­
ров, отвратил от меня эту суровую кару, испросив мне позво­
ление завтра явиться к министру для личных объяснений.
— Чего же вы испугались? — спросил я. — Письмо Засу­
лич, по своему содержанию, не давало вам права задержать
выпуск газеты.
— Это вы так думаете, а министр, начальник Главного уп­
равления по делам печати и председатель цензурного комитета
полагают, что я был обязан сделать это. Цензору спорить с
ними трудно. Как вздумается им, так и будет, и законно, и
справедливо.
— Чем же я могу быть вам полезен? — с явным утомлени­
ем в голосе спросил я.
— Ничем, — грустно ответил Юферов. — Я приехал только
для того, чтобы предупредить вас, что посланный из типогра99

Доклад министра внутренних дел А. Е. I имашева «О прекращении издания
газеты „Северный вестник“». 1878.

На следующий день, 5 апреля, мне было объявлено испро­
шенное Тимашевым высочайшее повеление о совершенном
прекращении издания газеты «Северный вестник» навсегда за
«вредное направление».
6 апреля газета уже выйти не могла.72 Тот же Юферов
явился в типографию и потребовал, чтобы она разобрала весь
приготовленный для «Северного вестника» набор и вручила
ему все корректурные оттиски.
Так печально закончилась эпопея «Северного вестника»,
продолжавшаяся менее одного года — с 1 мая 1877 г. по 5 ап­
реля 1878 г.
Александр II и не подозревал, конечно, что его злобные
советчики поднимают его руку на человека, искренно и горячо
преданного великим реформам его славного царствования,
убежденно и неизменно защищавшего эти реформы и славу
преобразователя России от всяких покушений невежественного
упрямства и слабоумия. Преследуя всеми доступными людям
безграничного произвола средствами независимую печать, Му­
равьев-Виленский, Толстой, Шувалов, Тимашев, Трепов и их
сподвижники усердно пахали ниву для трагических событий,
так скоро разыгравшихся на Руси.

Г. К. Грабовский

К ИСТОРИИ РУССКОЙ ПЕЧАТИ
В 1876 году я вздумал издавать еженедельную, политичес­
кую и литературную газету. Необходимо напомнить тогдашние
обстоятельства и условия печати. Мне они были очень хорошо
знакомы, я не был новичком в деле. Основать независимую
газету с чисто политическими, общественными и литературны­
ми целями — составляло мой давнишний идеал. Я питал его с
университетской скамьи, когда и началось участие мое в жур­
налистике.
С 1863 г. и до конца 1869 г. я почти исключительно писал
в подцензурных и притом провинциальных газетах.73 Может
быть, то время было другое, но о предварительной цензуре у
меня не сохранилось неблагоприятных впечатлений. Случа­
лось, цензор зачеркнет два-три слова, иногда целую фразу.
Помню, однажды цензорское перо положило красный крест на
всю мою статью, уничтожило ее целиком; но старичок цензор
тут же поинтересовался узнать, кто автор и, удовлетворив свое
юз

любопытство, через посредство редактора просил мне передать
свое извинение. «Очень хорошо, мне очень жаль, — прибавил
он, — но что же делать — нельзя». Вообще отношения были
довольно благодушные, и не раз случалось, что цензор, редак­
тор и автор совокупно ломали голову, как бы так выразить
и закутать в такие неуловимые формы верную мысль или по­
лезный совет, чтобы не пропала статья, чтоб известное явление
не было обойдено молчанием, но чтобы не вышло и какогонибудь «недоразумения» или «нахлобучки» со стороны мест­
ной администрации или из Петербурга.
Перебравшись в столичную печать и связав с тех пор с
нею свою личную судьбу самыми тесными, неразрывными
узами, я надеялся, что тут-то и откроется широкое поле для
независимого литературного труда. Мне казалось, что это все
равно, что моряку выбраться в открытое море, что выброшен­
ной на берег рыбе снова очутиться в родной стихии. Ведь
«столичная печать» — это означало «свободу» и самостоятель­
ность, это говорило об избавлении мысли и слова от цензур­
ных пеленок, от унизительной и раздражающей опеки над че­
ловеческим умом и творчеством. Оказалось, что «столичная
свобода» печати не более как плохо намалеванная, далеко не
блестящая, скоро продырявившаяся и обесцветившаяся декора­
ция. Цензура царила над этою печатью не только во всей
своей мертвящей силе, но в измененной своей оболочке созда­
ла над умственной жизнью и словом новый, гораздо более
опасный для литературы гнет. Это был гнет редакторского и
издательского страха, это гнет излишней осторожности, расче­
та, усердия и податливости. С предварительною цензурою бо­
ролись; изобретенную же в столицах «свободу» уступали, су­
живали и спускали по такой наклонной плоскости, что прихо­
дилось сомневаться в человеческом разуме и приравнивать к
донкихотству простой гражданский долг и обыденное самоува­
жение. Некоторые чересчур напуганные издатели превосходили
самую опасливую цензуру, являлись большими цензорами, не­
жели сама цензура. Во время предварительной цензуры я не
видел, чтоб редакторам и авторам приходилось ломать свои
убеждения, извращать свое нравственное и умственное я. Там
могли вычеркнуть фразу, запретить всю статью, книгу, нумер
газеты, но вы оставались тем, чем были, вас ничто не застав­
ляло склоняться сегодня перед администратором, завтра —
перед публикою. Вы постоянно были в поступательном поло­
жении относительно цензуры, и под этим напором случалось,
что она уступала сегодня то, что считала недозволенным
вчера. Здесь же происходило совершенно обратное явление. Вы
вынуждались собственноручно налагать оковы на свою «сво­
104

боду», на свою мысль, на свою творческую фантазию... На­
сколько интересы издателей, редакторов и сотрудников были
общи по отношению к предварительной цензуре, настолько
они разъединились, разбились на личные и частные во время
этой мнимой «столичной свободы» печати. Там, если не все,
то большинство этих интересов тянули в пользу независимой
мысли и убежденного печатного слова; здесь, наоборот, боль­
шинство выдавало одиноких борцов за права печати, ставило
их в исключительное положение, подвертывало под удары, ко­
торые тем более получали оправдание, чем сговорчивее, изво­
ротливее становился общий тон журналистики. Среди свобод­
ных и независимых людей самое резкое слово и самая смелая,
допустим даже неверная, мысль проходят безбоязненно; но в
среде людей, придавленных административным гнетом, тон
уже несколько возвышенный и убежденный голос кажутся чемто тревожным.
<...> Умер М. Н. Лонгинов, и на место начальника Глав­
ного управления по делам печати74 назначен В. В. Григорьев.
Правда, одна газета, в виде напутственного слова новому
начальнику, объявила, что главнейшая заслуга покойного
М. Н. Лонгинова заключалась в том, что он энергически пре­
следовал «разбойников пера и мошенников печати», но неза­
висимые, честные, убежденные люди вздохнули свободнее,
узнав об этой смерти. Известно, что в течение трех лет бла­
годаря М. Н. Лонгинову не появлялось ни одной новой газе­
ты, ни одного нового журнала. Мне лично случилось иметь
довольно характерное объяснение с Лонгиновым по этому по­
воду.
Это было еще в начале его поприща по обузданию и пре­
сечению русской умственной жизни.
Я пришел, чтоб узнать о судьбе одного издательского
предположения. Меня заставили несколько пообождать. Затем
растворилась дверь из «кабинета», и ко мне выбежал черно­
мазый коренастый человек с быстрыми, развязными манерами
и в каком-то юношеском пиджаке.
— Что вам угодно? — спросил он таким тоном, каким го­
ворит человек, привыкший быть вежливым только с высшими
и желающий сразу внушить, что разговаривать «со всяким» он
не намерен.
Получив желаемое объяснение, Лонгинов прервал его не
менее коротким и резким «нельзя» и повернулся, чтоб скрыть­
ся в своем «кабинете». Меня взорвала эта чиновничья бесце­
ремонность в обращении с просителями и людьми, во всяком
случае привыкшими к порядочному обществу. Не помню те­
перь, каким путем, но я удержал Лонгинова в приемной и по105

будил его дать объяснение отказу. Тогда между нами произо­
шел приблизительно следующий разговор:
— Общие или частные причины служат к отказу?
— Общие, в частности против просителя ничего не име­
ется.
— Но чем же мотивируются эти общие причины? Ведь по
закону о печати каждому не возбранено предпринимать новое
издание, лишь бы не было отрицательных препятствий?
— Дозволение принадлежит министру... Министр решил
никому не разрешать.
— Но ведь это уничтожение закона, ограничение прав...
— Это уж как вам угодно!.. Можете жаловаться в Сенат...
Не вы одни, вот их тут целая куча, подобных прошений...
Даже московскому генерал-губернатору отказано, хотя он уси­
ленно ходатайствовал в пользу одного лица... Это общее те­
перь правило, обижаться нечего.
— Сколько я понимаю, эта мера означает общее недоволь­
ство печатью... Но как же в таком случае объяснить, что су­
ществующие издания обращаются в концессию, в монополию?..
Эта мера закрепощает читателей за теми изданиями, которыми
вы сами недовольны!
— И так их расплодилось много... Нам читать, уследить за
ними даже невозможно!..
— В таком случае назначьте нового чиновника. За что же
должна отвечать и закрепощаться читающая публика?
— Это уж вы подите объясняйтесь с министром, если ему
угодно будет дать вам отчет в правительственных распоряже­
ниях!..
На этом разговор наш кончился, и это было первое и пос­
леднее мое свидание с М. Н. Лонгиновым. В течение последо­
вавших за тем трех лет он был верен своей системе. Новые
издания не разрешались, и этим объясняется, что образовалась
своего рода торговля неосуществившимися или неудавшимися
изданиями. Общее издательское право обратилось в концесси­
онное, в привилегию.
В декабре 1875 г., вскоре после смерти М. Н. Лонгинова,
попривыкший уже к этой «системе» литературный мир пора­
жен был вдруг приятною неожиданностью: в газетах появилось
объявление об издании с 1876 г. в Петербурге новой газеты.
Честь сломления «лонгиновой системы» выпала на долю бла­
гополучно издающейся и до сих пор на немецком языке газеты
«St. Petersburger Herold». Первоначально по поводу прошения
издателей из Главного управления по делам печати последовал
стереотипный, хорошо знакомый многим ответ: «на ходатай­
ство просителей г. министр не соизволил». Но видно, немцы
106

несговорчивее нас, русских, и более привыкли к уважению
своих прав. Они не удовольствовались отказом и отправились
к министру. Тогда обнаружился, как передавали, следующий
курьез: три года Главное управление по делам печати именем
министра отказывало по всем просьбам о новых изданиях,
даже не беспокоясь докладывать ему об этом. Три года умст­
венная жизнь России вгонялась в произвольные, обращенные
в монополию и привилегию рамки, а глава министерства даже
и не подозревал, что его именем чинится подобное насилие и
стеснение обеспеченных законом за каждым образованным, не­
заподозренным и неопороченным человеком прав! Оказалось,
что М. Н. Лонгинову, еще в начале его «поприща», удалось
провести свою «систему» в форме какого-то «общего доклада»,
о котором тогдашний министр внутренних дел А. Е. Тимаиіев
забыл вскоре и думать. Во всяком случае редакция «St. Peters­
burger Herold» добилась разрешения, несмотря на этот «общий
доклад», и с тех пор предать его забвению пришлось уже жур­
нальному миру.75 Вскоре потом, при В. В. Григорьеве, стали
возникать другие новые издания. В числе их первое место при­
надлежало «Дневнику писателя» Ф. М. Достоевского. Вскоре,
наконец, стало известно, что А. С. Суворину, в компании с
В. И. Лихачевым, разрешено приобрести и издавать газету
«Новое время».
Все это, как сказано уже, предвещало тогда благоприятный
поворот для нашей внутренней жизни и для связанных с нею
судеб печати. Меня особенно привлекал пример Ф. М. Досто­
евского, и я приступил к осуществлению своей заветной мечты.
С В. В. Григорьевым я был немножко знаком. Никто даже не
мог тогда и подозревать, чтоб при нем общее положение пе­
чати дойдет до таких невзгод, до такого падения, что даже
тяжелые времена М. Н. Лонгинова должны были казаться
«красными днями»... Не в укор В. В. Григорьеву говорится
это. Напротив, целью этих заметок руководит именно желание,
чтоб выяснилась важность общих условий, в которые постав­
лено печатное слово в России. Власть этих условий обращала
в ничто самые благие и идеальные стремления. Пока они не
будут изменены, тщетно надеяться на усилия вернуть печатно­
му слову подобающее ему значение и, главное, навсегда укре­
пить беспрепятственное развитие умственной жизни России.
Как бы то ни было, но в январе 1876 г., исполненный на­
дежд, я очутился в кабинете В. В. Григорьева, в том же Глав­
ном управлении по делам печати. Он принял меня с свойст­
венными ему любезностью и словоохотливостью. Желание мое
он выслушал терпеливо как человек ученый и любознатель­
ный, привыкший читать и иметь дело со всякими «фантазия­
107

ми». Он мне сказал несколько любимых своих фраз о самона­
деянности петербургских журналистов, о беспочвенности их и
незнании действительности; но охотно согласился, когда я за­
метил ему, что при нынешних государственных и обществен­
ных условиях никто не может ручаться, что он стоит на почве
и выражает действительные интересы жизни. В конце концов
В. В. Григорьев просил дать ему время подумать, сообразить
и приглядеться к моим статьям. Ровно через месяц, в назна­
ченный срок, я снова явился в управление. В приемной меня
ожидало хорошее, казалось, предзнаменование. Я встретил
г. Суворина. Его дело было уже решено в благоприятном
смысле. Я пожелал ему от души успеха...
Увидевшись с В. В. Григорьевым, мне показалось, что он
был захвачен как бы врасплох моею настойчивостью. После
некоторых колебаний он обещал, однако, «поговорить с ми­
нистром». Я не удовольствовался этим обещанием. Я сказал,
что очень хорошо знаю бюрократические приемы и термины.
Мне нужно «предстательство», а не доклад, так как министру
я неизвестен. В. В. Григорьев улыбнулся по поводу этой про­
зорливости и стал распространяться о том, что у него,
В. В. Григорьева, «свой взгляд на людей и на журналистов в
частности. Все их выходки, все это „либеральничанье “ хороши,
пока отвечают чужая газета, чужой карман. Личный интерес
приводит к благоразумию и сдержанности. Вот „бедный Ы. М.
пострадал через своих сотрудников“, а он, В. В. Григорьев,
вполне уверен, что каждый из них, неукротимость которых
главным образом ставилась в вину Ы. К. (Григорьев назвал
быв[шего] редактора газеты), остепенился и совсем иначе по­
ведет себя в своей газете. „Своя-то рубашка ближе к телу“».
Меня удивил этот циничный взгляд на журналистов; но я
не мог не сознавать, что известный издательский страх и
уступчивость давали В. В. Григорьеву повод к подобной прак­
тической философии. Под влиянием горячего желания достиг­
нуть излюбленной цели человек не обращает должного внима­
ния на преграды и неудобства; они кажутся ему несуществен­
ными и одолимыми. Так и я не придал особого значения
означенной философии. Мне показалась она просто в виде ма­
ленького предостережения. Я отвечал, что, без сомнения, из­
датель и редактор ближе заинтересованы в существовании из­
дания и расположены к большей осторожности, но и сотруд­
никам не чужды те же интересы. Во всяком случае, с полною
искренностью я уверил В. В. Григорьева, что мое издание
будет в пределах закона и правительственных распоряжений,
тем более что борьба слишком не равна и во власти Главного
управления находится столько могущественных средств к обу­
108

зданию и покаранию строптивых. Заметив, что эти обуздания
не так легки, как кажется, В. В. Григорьев в конце концов
обещал мне свое «предстательство» пред министром, а не про­
стой доклад. Действительно, в марте 1876 г. я получил желае­
мое разрешение на издание еженедельной, политической и ли­
тературной газеты «Русское обозрение».
<„.> Первый номер «Русского обозрения» вышел 11-го
июля 1876 г. До конца августа, в течение семи недель, все об­
стояло благополучно, разумея цензурные условия... <...>
Журнал этот не только успел стать на ноги, пробиться
сквозь общественное равнодушие и неведение, он не только
вправе гордиться нравственным успехом, приобретенным в
сравнительно короткое время, но, как будет показано ниже,
«Русское обозрение» успело достигнуть такого материального
положения, что могло бы оплачивать все издержки издания и
служить самостоятельно опорою литературного труда. Но тутто явились те обстоятельства, которые мы привыкли называть
«независящими». По счастью, их открыто называют теперь ны­
нешними законами и условиями печати. На них обращено уже
должное внимание, и, может быть, при дружном содействии
всей журналистики, при помощи подобных разоблачений, они
изменятся к лучшему, не будут стоять на дороге умственной
жизни, не станут подрывать независимое, убежденное печатное
слово.
Первое предостережение «Русское обозрение» получило
24-го августа 1876 г., на сорок пятый день после своего
рождения.76 Сам инспектор типографий почтил редакцию
своим визитом, выразил чувство своего соболезнования, ска­
зал несколько теплых слов относительно «неприятной обя­
занности», вручил бумагу, заставил расписаться и уехал.
Я охотно поверил «неприятной обязанности» г. инспекто­
ра, но еще более почувствовал неприятность положения тех,
которые предостерегались. Читая прекрасно написанную бума­
гу, видя в ней ссылки на закон, на какие-то статьи и заклю­
чение, во всем согласное с основанным на них «распоряжени­
ем», я находился в положении человека, внезапно оторванного
от работы, от своих мыслей и расчетов и очутившегося не­
жданно, негаданно перед судилищем, изрекающим веления
рока. Мало того, что человека неведомо за что потянули к
суду, но уже и осудили и наказали, не потрудившись даже объ­
явить, в чем заключалась его вина, нисколько не признавая
даже, что у него могут найтись какие-нибудь оправдания; не­
достаточно того, что человек чувствует, что какая-то неведо­
мая рука налегает на его мозг, толкает и тащит его, но оста­
109

ется неизвестным даже, куда и почему производится это «на­
правление»...
Распоряжение было на этот счет очень лаконично.
Оно просто указывало, что первое предостережение дано
за фельетон № 7-й газеты «Русское обозрение».
В этом фельетоне, как и в большинстве, говорилось не об
одном предмете. Если трудно, чтоб составилось два совершен­
но одинаковых мнения об одной и той же статье, посвященной
одному цельному вопросу, если и в этом случае, даже при оди­
наковости вкусов и убеждений, одному придется по сердцу
такое-то место, такое-то выражение, а другой найдет, что
именно здесь-то и следовало бы выразиться иначе, яснее, ос­
торожнее или, наконец, совсем даже промолчать, то можно
себе представить те недоумения, которые вызываются по по­
воду предостережения, данного за фельетон!
Причины административных взысканий печати не только
не объяснялись, но их тщательно скрывали от ближайше за­
интересованных лиц — редакторов и издателей. Только неко­
торым, в особых, благоприятных случаях, когда издания поль­
зовались расположением и взыскания вызывались со стороны,
помимо «заключений» Главного управления, удавалось про­
никнуть в эти «эльвезинские таинства». Вообще же, это счита­
лось праздным любопытством и неуместным притязанием на
проникновение в бюрократические виды и соображения. Под­
вергавшимся взысканиям предоставлялась свобода предостере­
гаться вообще и опасаться всего. Прежде бывало, по примеру
бонапартистских «considérant»,
*
в текст вставлялось «принимая
в соображение», и объяснялись мотивы взыскания. Редактор,
а с ним и публика узнавали, например, что в статье, говоря­
щей о разъединенности земств и о пользе земских съездов,
усматривается явное порицание существующему порядку и
прямое стремление к изменению установленного образа прав­
ления. (Такое предостережение получено было однажды преж­
ними «С.-Петербургскими ведомостями»).77 Хотя от заинтере­
сованных взоров и в этих случаях скрывались те логические
пути и головоломные соображения, при помощи которых по­
лучались подобные неожиданные заключения, но редактор уз­
навал, по крайней мере, что о земских съездах говорить не
следует и о других съездах надлежит выражаться осторожно.
Точно так же и публика могла из этого понять, что газеты
недаром помалкивают о таком или другом предмете или явле­
нии, о той или другой потребности, что тут кроется что-то
опасное, подрывчатое... Кроме того, мотивы все-таки обязыва­
* Преамбула, мотивировка (фр.).
110

ли несколько, соблюдали вид причинности, приглашали хотя
к последовательности и некоторому беспристрастию. При них
нельзя было, по крайней мере, давать предостережения безо
всякого повода... Все это сделалось возможным, когда всякие
церемонии были отброшены и взыскания стали налагаться без
всяких объяснений. «Преобразование» это совершилось во вре­
мена М. Н. Лонгинова, без изменения закона, административ­
ным путем, и с тех пор долго покоилось на незыблемых ос­
новах, не в пример прочим реформам, несмотря на смену лиц,
влияний и эр.78
Первое предостережение я перенес стоически, с восточною
покорностью судьбе. Я перечел провинившийся фельетон,
желая отыскать преступление и исправиться. Там говорилось
о приезде бразильского императора, выражалось сочувствие
его нежеланию пользоваться официальным приемом; но вместе
иронически указывалось, что в этом нежелании кроется для
нас опасность. Оставаясь частным путешественником, ДонПедро усмотрит, пожалуй, у нас такие вещи, которые всякая
опытная хозяйка любит припрятать от глаз гостя. Он узнает,
чего доброго, что посещенные им университеты висят на во­
лоске, ввиду любимовских проектов,79 и что за показанными
ему школами скрываются сотни детей, не имеющих доступа к
образованию даже в столице. Все это была совершенная прав­
да и заслуживало, казалось, исправления, а не наказания тех,
кто не довольствовался блестящими декорациями нашего
школьного дела на разных выставках и в музеях. Далее упо­
миналось о приостановке, постигшей «Русский мир»,80 указы­
валось, что взыскание это привлекло внимание публики к ин­
криминированной статье, которая прошла было бесследно, и
что сотрудники приостановленного издания остались без зара­
ботка; при этом указано было на печальную участь одного
молодого человека, который после долгих поисков, только за
несколько дней перед тем, получил в этой редакции занятия.
Опять все это были факты, и хотя рассуждения клонились к
неодобрению распоряжения и самой системы административ­
ных взысканий с печати, но ведь на это было право, обеспе­
ченное законом, по отношению ко всем административным
действиям. Наконец, в заключении фельетона говорилось о
журналистике, именно об ее разъединенности и равнодушии к
своим интересам. В этом случае тоже, казалось бы, не из-за
чего было цензуре беспокоиться и предостерегать. Словом,
если читатели угадают, за что дано это предостережение, если
они признают, что во всем этом было что-то опасное, какоенибудь «лжеучение», какая-нибудь «вредная идея», если они
признаются, что они не читали и сами не думали тысячу раз
ш

на подобные же темы и в таком же роде, — то они будут
очень счастливы. Мне же и до сих пор приходится только
удивляться и недоумевать.
Тут кстати привести новый пример, как легко налагались
на печать разные тягости. Можно сказать, что только ленивый
не заносил своего копыта на эту пресловутую «свободу мысли
в обсуждениях» и удары эти сыпались, конечно, без всяких
справок с законом. Печать же с покорностью выносила урезки
своих прав... Ни жалобы, ни даже однородного ходатайства
нельзя было добиться со стороны тех, кто ежедневно поучал
публику... <...>
Первый шаг только труден. За первым предостережением
16 ноября 1876 г. последовало и второе. Виновным оказывал­
ся опять фельетон, появившийся в № 18; но на этот раз к нему
была пристегнута еще статья под заглавием «Разлад жизни с
успехами науки и последствия такого разлада». Передавать со­
держание этих статей и разгадывать, что в них нецензурного,
было бы излишне. <...> Заметим уж, кстати, что неоднократно
случалось, что те самые статьи, которые появлялись в «сво­
бодной» столичной прессе и вызывали строгие административ­
ные взыскания, очень благополучно перепечатывались в про­
винциальных изданиях с разрешения подчиненных Главному
управлению по делам печати цензоров.
В истории «Русского обозрения» такие курьезы повторя­
лись неоднократно, причем провинциальной перепечатки удос­
таивались, конечно, самые выдающиеся места инкриминиро­
ванных статей. Может быть, провинциальные цензора и полу­
чали потом должные внушения за обнаружение подобной
непрозорливости; но факт остается фактом: от свободной сто­
личной печати требовалось, чтоб она была осторожнее, воз­
держаннее и цензурнее самих цензоров!..
Дать газете или журналу второе предостережение — это все
равно, что привязать человека к бочке с порохом. Второе
предостережение — это постоянно висящий над изданием, над
редакцией и сотрудниками дамоклов меч.81 После второго
предостережения никогда нельзя быть покойным, невозможно
делать никаких расчетов, нельзя быть уверенным в завтрашнем
дне. Издатель должен ежеминутно ожидать, что раздавшийся
у его двери звонок возвещает, что он приговорен таинствен­
ным роком к громадному штрафу или обречен на полное ра­
зорение; сотрудники, пробудясь после бессонной трудовой
ночи, могут узнать приятную новость, что их работа пропала
даром, что задуманные ими статьи утратили всякое значение,
что в течение нескольких месяцев им придется жить впрого­
лодь и потом столько же времени оправляться; типография и
112

весь связанный с нею люд точно так же ежеминутно рискуют
остаться без дела, без заработка... Вот что означает второе
предостережение, потому что за ним также легко может по­
следовать и третье, с неизбежною приостановкою издания на
срок от двух до шести месяцев. Главное управление по делам
печати очень хорошо знало, какие тяжелые оковы налагало
второе предостережение на журналистику и какая отсюда по­
лучалась «свобода» мнений и оглашений. В тяжкие времена
оно любило поэтому держать под этим гнетом все сколько-ни­
будь независимые издания. Были примеры, что в таком шат­
ком, невыносимом положении журналы и газеты держались
целые годы. Можно представить, какого мытарства, какой за­
ботливости, каких уступок и оглядок все это стоило таким из­
дателям и их сотрудникам. Нужно было выворачивать мысль,
притворяться глухими и немыми; все это обходилось неисчис­
лимыми умственными и нравственными терзаниями для сколь­
ко-нибудь добросовестных изданий и журналистов... Легко те­
перь взвесить, как затемнялись истина, недостатки и интересы
нашей жизни. Можно себе представить, что это был за «либе­
рализм». Нетрудно догадаться, какие услуги способен был ока­
зывать и тот «консерватизм», который продиктован был опа­
сением административных кар и соединенных с ними убытков.
И все это было последствием предоставления установленной
законом свободы печати на произвол административных взыс­
каний, все это зависело от каких-то вторых и третьих предо­
стережений, появлявшихся нежданно-негаданно, безотчетно из
сферы управления по делам печати, которое совершенно изо­
лировано от действительной жизни...
Получив 16 ноября 1876 г. второе предостережение, также
неожиданно и непонятно, как и первое, я решился скрепя серд­
це отправиться в Главное управление по делам печати, чтобы
попытаться узнать наконец, что означали эти кары? Смирив­
шись духом и подготовив себя к восприятию всевозможных
внушений и наставлений, тем более что я чувствовал себя не­
сколько обязанным перед В. В. Григорьевым (за его ходатай­
ство о разрешении газеты), я снова очутился в знакомом ка­
бинете. Передо мною был уже не прежний В. В. Григорьев,
но восседал уже вполне освоившийся с своею ролью и потому
уверенный в себе и в своих силах блюститель благочиния в
русской мысли. В голосе его слышались раздражительные
нотки. Вместо прямого ответа на мой вопрос Григорьев рас­
пространился о «господах журналистах», которые позволяют
себе судить и рядить обо всем, осмеливаются навязывать со­
веты и мнения правительству, а, в сущности, говорят только
пустяки и глупости, ровно ничего не ведая и не понимая. Я
113

осмелился заметить на это, что «обсуждать действия» дозволя­
ет закон; если же под выражением «обсуждение» следует разу­
меть только похвалы, то такое толкование составляет для всех
еще новость и что во всяком случае, во избежание недоразу­
мений, необходимо, чтоб оно было разъяснено законом же.
Что касается до неосновательности и до глупости, то очень
странно, что против глупости не вступает основательность и
ум, а предпочитаются никого не убеждающие и ничем не объ­
ясняемые кары. Для умных мнений всегда найдется место и в
«Правительственном вестнике», и в других, частных изданиях,
которым за эти услуги даже и платить не придется. В заклю­
чение, так как все это было «вообще», относилось ко всей
журналистике, я попросил категоричнее указать, в чем именно
заключались преступления «Русского обозрения» против логи­
ки, знания и истины? Тогда В. В. Григорьев еще более раз­
драженно заметил, что оба предостережения даны «за нахаль­
ный тон» газеты. Таким образом, от мнений, разума и истины
мы перешли уже на музыкальную почву. «Нахальное» опреде­
ление тона газеты истощило весь запас моего смиренномудрия.
Я поспешил ответить, что, действительно, «Русское обозрение»
не говорит лакейским языком и услужливый тон не в его при­
роде; но едва ли найдется и цензурное постановление, предо­
ставляющее карать издание за то, что ему свойственны тот
язык и тот тон, которые общи всем свободным и уважающим
себя людям. По крайней мере, добавил я, можно поручиться,
что во всех суждениях и логических приемах газеты не най­
дется даже и слова «нахальный». В. В. Григорьев, без сомне­
ния, понял сущность этой реплики, сделал приличную случаю
оговорку, смягчился и с начальнического тона перешел на
более благодушный.
В начале января 1877 г. «Русское обозрение» получило
третье предостережение, с приостановкою издания на два ме­
сяца— до 12 марта 1877 г.
Эта тяжкая кара, последовавшая в горячее время подписки,
объяснялась фельетоном № 1 и передовою статьею № 2 газе­
ты. Я не пробовал уже ходить за разъяснениями в Главное
управление по делам печати. Опытные журналисты говорили
мне, что тяжелое взыскание постигло газету «за мрачные крас­
ки». Действительно, и фельетон, и передовая статья были по­
священы обычному обзору политической и общественной
жизни за истекший год. Светлого в этой жизни было очень
мало. Тогда назревали те бедствия, которые теперь для всех
стали ясными. Их не желали замечать и предупредить тем
более гибельные последствия. Согласовалось ли такое отноше­
ние к жизни с обязанностями независимой и «свободной» пе­
114

чати? Поневоле выходили «мрачные краски»... Газета каралась
за то, что не изменяла публицистическому долгу. Кары эти не
могли уловить ни одного действительного нарушения цензур­
ных постановлений, общих законов или правительственных
распоряжений.
Они последовали за «тон» и за «краски» — по части музы­
ки и живописи.
«Русское обозрение» испытало все невзгоды приостановки
издания в тот период времени, когда более практичные редак­
ции не допускают «никакого либерализма». По этой именно
причине нашлись в журнальной среде прозорливые люди, ко­
торые объяснили приостановку газеты «выгодами» редакции,
неудачею подписки. Честный образ действий и верность пуб­
лицистическому долгу до такой степени были немыслимы, что
казались многим чем-то вроде самого тонкого плутовства. В
глазах других это, по меньшей мере, было смешное донкихот­
ство! Прозорливые люди, однако, обманулись.
Ровно в назначенный срок, не запоздав ни одним днем,
«Русское обозрение» снова появилось.
Выпуская двойные номера, газета могла просуществовать
только до 17-го апреля 1877 г. включительно. Из шести выпус­
ков только один ускользнул от кары. Предостережения акку­
ратно следовали через номер, но относились к каждому из
них. Можно было думать, что каждый номер заслуживал толь­
ко половину предостережения; но две половины складывались
в какой-то таинственной лаборатории и образовывали целое,
которое появлялось уже в форме известного «распоряжения».
Пропуск одного номера объясняется, надо полагать, тем, что
он вышел на светлый праздник. Таким образом, один день в
году цензура прониклась (1877 г.) терпимостью и христиан­
ским всепрощением: в этот день умолк ее тогдашний вопль
«распни»! Зато последовавшее затем распоряжение, объявив­
шее газете второе предостережение, не удовольствовалось
одним этим взысканием: одновременно была воспрещена и
розничная продажа номеров «Русского обозрения». Необходи­
мо заметить, что прерванная первою приостановкою подписка
побудила публику быть осторожною. «Русское обозрение» рас­
ходилось главным образом посредством розничной продажи но­
меров. Теперь простым административным распоряжением
отымалось у издания и это материальное подспорье, хотя от­
части исправлявшее несправедливость первой приостановки.
Необходимо заметить, что запрещение розничной продажи в
иерархической лестнице взысканий считается слабейшим и по­
тому обыкновенно предшествует предостережениям. Оно, так
сказать, предостерегает от предостережения. Газета, получив­
115

шая «запрещение розничной продажи», удваивает осторож­
ность, и все издательские помыслы клонятся к тому, чтоб за­
служить прощение. С разрешением розничной продажи возвра­
щается некоторое спокойствие и надежда, что гроза предо­
стережений миновала. Но «Русское обозрение» не считали
нужным предохранять от предостережений предварительным
запрещением розничной продажи. Зато когда стало известно,
что розничная продажа номеров этого еженедельного издания
доходит до таких размеров, о которых только мечтают многие
ежедневные газеты, то взыскание это не замедлило явиться в
виде сверхсметной добавки ко второму предостережению. Едва
ли это не был единственный пример одновременного примене­
ния двух строгих кар за одну и ту же вину. Но в принципе
тогдашней практики Главного управления по делам печати,
еще со времен дальновидного М. Н. Лонгинова, входило пра­
вило: «бей независимое слово рублем» и только особенно не­
сговорчивых валяй уже «дубьем». Эта практическая философия
хотя и противоречила «охранительным» возгласам против раз­
рушителей основ и собственности, но относительно печати в
то время считалось, что все средства хороши. Применение ее,
к сожалению, находило оправдание в беспринципности, разъ­
единенности и материальной расчетливости большинства жур­
налистики.
Останавливаясь на вопросе, что вызывало такое системати­
ческое преследование «Русского обозрения», приходится опять
теряться в недоумениях. Мы в это время были накануне
войны. Течение тянуло нас в тот грозный поток, который
нанес нам столько ран и разрушений в 1853—1855 годах. При­
ходилось изменить убеждениям, вкоренившимся после крым­
ской войны. Во всех инкриминированных статьях «Русское
обозрение» старалось противодействовать слишком легким
расчетам на успех и презрительным отношениям к неприятелю.
Из опасения, чтоб не повторились разочарования крымской
войны, газета напоминала тогдашние неурядицы, предостере­
гала от хищничества интендантства и подрядчиков. Она ука­
зывала на опасность новой европейской коалиции, которую
можно было бы обезоружить лишь в том случае, если б наше
внутреннее положение отвечало тем высоким гуманным идеям,
которые заявлялись в деле защиты славянских народностей от
турецкого гнета. Газета выражала опасение, чтобы и неудача,
и победы не были бы одинаково невыгодны для России. При­
скорбные последствия неудачи сами по себе понятны; военный
же успех, хотя бы и над таким слабым и раздираемым внут­
ренними беспорядками врагом, как турки, мог лишь отуманить
наше сознание и усилить реакцию.
116

«Русское обозрение» со времени сербских неудач не раз вы­
ставляло и старалось вкоренить в общественном сознании
убеждение, что освободителем может быть только тот, кто сам
свободен от всего внутреннего зла, неправды и хищения; и
приходить в негодование от внутренних неурядиц чужой
жизни имеют основание лишь те, кто сознает и исправляет
собственное нестроение. Наши воинственные возгласы против
турок слишком напоминали легкомысленные крики парижской
толпы: «в Берлин, в Берлин» и нашу собственную самоуверен­
ность накануне крымской войны. Обязанностью трезвой печа­
ти было предостерегать от подобных увлечений, за которые
приходится расплачиваться горькими унижениями и разочаро­
ваниями.
Спрашивается, что же тут было или могло быть противоп­
равительственного или вредного? Если газета ошибалась, если
предостережения ее были излишнею мнительностью, тем
лучше. Само правительство заявляло о своем миролюбии и
приступало к войне с тою осторожностью, которая делает ему
честь. Предостережения печати могли иметь отношение только
к обществу, чтобы умерить его пыл и легкомыслие тех, кото­
рые разжигали воинственные страсти и шутили таким страш­
ным, бесчеловечным делом, как война.
Через несколько месяцев, как известно, значительнейшая
часть опасений, выраженных в «Русском обозрении», оправда­
лась на деле. <...> Наконец, как мы знаем теперь, и опасение,
что самый успех войны не принесет пользы нашему внутрен­
нему развитию, вполне оправдалось. Не только общее поло­
жение наше в 1878 и 1879 гг. значительно ухудшилось, но и
самое сознание необходимости его улучшения и преобразова­
ния со всею силою возникло только в начале 1880 года.
За что же, повторяем, преследовалось независимое слово в
печати; кому и чему эти кары и стеснения умственной деятель­
ности приносили пользу?
Само собою разумеется, что все указанные опасения выра­
жались в «Русском обозрении» до объявления войны. Как
только последовал Высочайший манифест от 12-го апреля
1877 г., газета поспешила присоединиться ко всей печати с по­
желаниями полного успеха нашей армии. Чаша испытаний
была налита — приходилось ее испить. Предостерегать было
уже несвоевременно; следовало заботиться о том, как бы до­
вершить с честью и без особых потерь начатое дело. В этом
смысле, в самый день объявления войны, редакция адресовала
телеграмму Августейшему Главнокомандующему и получила
от Его Императорского Высочества весьма любезный ответ.
Так как это могло выяснить обществу и особенно карающему
117

Главному управлению по делам печати истинный смысл отно­
шений газеты к войне, то в ближайшем номере были напеча­
таны как редакционная телеграмма, так и ответ на нее Глав­
нокомандующего южною армиею. Желая еще более успокоить
Главное управление по делам печати и имея в виду, что боль­
шинство придирок его вызывалось фельетонами, редакция ре­
шилась более не помещать их, сосредоточив внимание уже не
на вопросах и недугах нашей внутренней жизни, но на сооб­
щении известий с театра войны, которые подвергались особой,
тогда же установленной цензуре. В таком виде и вышел 17-го
апреля 1877 года № 12-13 «Русского обозрения». Все это ни к
чему доброму, однако, не повело.
Через два дня по выходе № 12-13 ко мне зашел один зна­
комый предупредить, что насчет «Русского обозрения» он слы­
шал весьма неутешительную весть. Готовится будто бы третье
предостережение и продолжительная приостановка. Крайне
обеспокоенный и возмущенный этим известием, я отправился
в Театральную улицу, чтоб узнать, в чем дело. Почти у ворот
цензурного комитета82 встречаю цензора, которому препровож­
дал экземпляр газеты до выпуска его из типографии.83 Я со­
общил ему свои опасения и получил довольно успокоительный
ответ. Он жаловался на беспокойство, причиненное ему «Рус­
ским обозрением»: благодаря газете он не спал в ночь с 16-го
на 17-е апреля, предшествующую выходу последнего номера.
Оказалось, что цензор получил от начальника Главного управ­
ления по делам печати В. В. Григорьева записку, в которой
было приказание отправиться в типографию, просмотреть
номер «Русского обозрения» и задержать его, если в нем будет
хотя что-нибудь сомнительное в цензурном отношении. Цензор
исполнил приказание своего начальства и, в нарушение закона,
без ведома редакции, пересмотрел не представленный ему
номер в типографии перед самым печатанием его. «Вы пони­
маете, — добавил цензор к своему рассказу, — своя рубашка
ближе к телу; если б я нашел что-нибудь сомнительное, я за­
держал бы номер; но в нем не было даже и фельетона. Однако
вы видите, какое против вас настроение, а потому вам следует
быть очень осторожным». Поблагодарив за любезное объясне­
ние цензора, от которого действительно не встречалось ника­
ких придирок и который в данном случае творил лишь волю
пославшего его, — я зашел на всякий случай в цензурный ко­
митет. Здесь тоже ровно ничего не знали и не подозревали
даже о ночной экскурсии цензора в типографию. Последний
номер «Русского обозрения» никаких недоумений не возбуж­
дал, и никаких представлений по его поводу цензурный коми­
тет не делал. Совершенно успокоенный всем этим, я не отпра­
118

вился за дальнейшими справками в Главное управление по
делам печати. Мне претило входить в это управление, из ко­
торого сыпались кары и прежде, не справляясь даже с мнением
цензуры, поверх, так сказать, ближайших блюстителей благо­
чиния в русской мысли. К тому же мне казалось непрактич­
ным самому возбуждать тревогу и сомнения в благонамерен­
ности своей газеты.
В тот же день, поздним вечером, один из инспекторов ти­
пографий, с свойственною им вежливостью, вручил мне «рас­
поряжение», в силу которого за № 12-13 «Русского обозрения»
объявлялось третье предостережение, с приостановкою изда­
ния на высший срок — шестъ месяцев.
В жгучее время войны, когда даже ленивые и полуграмот­
ные жадно читают газеты, «Русское обозрение» приговарива­
лось к шестимесячной смерти.
Поводом такой кары послужил тот самый номер, который
был строго просмотрен и пропущен самою цензурою. Коммен­
тарии, полагаем, излишни.
Сознавая, что от этого удара газета, все потраченные на
нее труды, заботы и средства могут окончательно погибнуть,
и зная очень хорошо, что многие подписчики не выписывают
другой газеты, я поспешил принять меры, чтоб хотя несколько
ослабить беду. Во время этой шестимесячной приостановки
подписчикам на «Русское обозрение» высылались другие газе­
ты. Обезоруженный, приговоренный к молчанию и бездейст­
вию в то горячее время, когда не только публицист, но всякий
мыслящий человек жаждет печатного слова и обмена мыс­
лей,— я не в силах был сидеть сложа руки. Я решился отпра­
виться на театр войны и с этою целью предложил редакции
«Голоса» быть ее военным корреспондентом. Так как на Дунае
имелось уже много корреспондентов, то мое намерение было
отправиться в Малую Азию, в кавказскую армию, о которой,
казалось, в то время все забыли, полагая, что там дело огра­
ничится лишь оборонительным положением. Редакция «Голо­
са» охотно приняла мое предложение, и все сборы, начиная от
разрешения со стороны военного начальства, улажены были в
несколько дней.
Перед отъездом я отправился к тогдашнему министру внут­
ренних дел генерал-адъютанту А. Е. Тимашеву. Мне хотелось
хотя что-нибудь сделать в пользу газеты и разъяснить то шат­
кое, невыносимое положение, в котором находилась печать,
пользующаяся кличкою «свободная». А. Е. Тимашев принял
меня очень любезно, как светский, воспитанный человек. Моя
жалоба на Главное управление по делам печати была выслу­
шана с большим тактом. А. Е. Тимашев заявил, что лично
119

против меня он решительно ничего не имеет, и упорно отри­
цал мое предположение, что ему некогда следить за всею пе­
чатью. Я полагал, что почти всегда ему приходится полагаться
на представления Главного управления, которое увлекается и
отрывочные места и фразы статей, без связи с общим направ­
лением газеты, возводит в преступления. Министр, напротив,
заверял, что он очень внимателен и строг к этим представле­
ниям, всегда сам просматривает заподозренные статьи и ино­
гда умеряет рвение Главного управления. Это навело разговор
на войну, на общее наше положение и на положение печати в
частности. А. Е. Тимашев упрекал печать в легкомысленности,
в подстрекательстве общества к войне; он говорил о тягости
войны и об опасности со стороны тех держав, которые кос­
венно поддерживают Турцию и готовы, при случае, подать ей
прямую помощь. Он несколько удивился, когда я выразил пол­
ное согласие со всеми этими опасениями и заявил, что «Рус­
ское обозрение» получало кары за те самые статьи, которые
противоречили легкомысленным отношениям к войне. Я впол­
не убедился, что истинное направление газеты оставалось не­
известным министру, который и в самом деле лишен физиче­
ской возможности уследить за всею печатью. Из этого разго­
вора я сделал еще одно открытие, очень характерное для
выяснения взглядов, господствовавших во влиятельной среде
по отношению к печати в пережитое нами тяжкое время.
Слыша самые презрительные отзывы А. Е. Тимашева о неко­
торых газетах и журналистах, об их двоедушии, продажности
и готовности из-за материальных расчетов на всякие сделки с
совестью и на всевозможные выходки перед публикою, — я
выразил мнение, что существующие условия печати и система
административных взысканий не благоприятствуют независи­
мой, честной, неспекулятивной печати, а поощряют именно ту
нравственную разнузданность и то торгашество, которые так
возмущают министра. Какого же было мое удивление, когда
в ответ на это я услышал, что администрации удобнее справ­
ляться и иметь дело с теми журналистами, которые преследуют
чисто коммерческие цели. Я пробовал представить соображе­
ния, какая опасность грозит государству и обществу от рас­
тления такой силы, как печать, от уничтожения независимого,
искреннего слова, но убедился, что журналистика рассматри­
вается только как зло, которое по необходимости приходится
терпеть, и что в полезные, плодотворные услуги ее истинным
интересам государства, правительства и общества — нет ни ма­
лейшей веры. <...>
Выше было упомянуто, что большинство кар, постигших
«Русское обозрение», предпринято было по непосредственному
120

почину Главного управления по делам печати, помимо бли­
жайших цензурных учреждений. Оказывается, что и в почине
Главного управления бывал иногда еще почин. Он возникал с
той стороны, с которой всего менее его можно было ожидать,
все интересы которой, казалось, противоречили преследовани­
ям печатного слова. Находились руки, которые преподносили
Главному управлению совсем готовые, просмотренные, под­
черкнутые и комментированные цензорские доклады на полях
«Русского обозрения». Эти добровольцы по цензорской части
выходили из учено-литературной (?) среды... Они не стеснялись
отбивать хлеб у чиновников цензурного ведомства, не раз тя­
готившихся своими обязанностями, и подводили их под на­
чальнические выговоры за нерадение. Нам совестно называть
этих лиц из уважения к их положению; но живы еще непосред­
ственные свидетели этого постыдного явления, которые не от­
кажутся, в случае надобности, подтвердить его. Да и дело не
в именах теперь, а в фактах. Подобные факты вполне объяс­
няют тот презрительный тон, с которым А. Е. Тимашев и дру­
гие государственные лица отзывались, в пережитые тяжелые
годы, о «либеральной» печати и о тех или других газетах и
журналистах. Сама журналистика (?) лезла под ярмо и подво­
дила под него других!..
В сентябре 1877 года, перед истечением шестимесячного
срока приостановки издания, я возвратился из Малой Азии в
Петербург для возобновления «Русского обозрения». <...>
Возвратившись в Россию, я не только был порадован со­
чувственным отношением к моим военным корреспонденциям
со стороны общества, но и приятно удивлен одобрением их в
правительственной сфере. Военная цензура почти не касалась
моих корреспонденций. В самом Главном управлении по делам
печати, с которым я расстался при полном разрыве, мне до­
велось слышать много любезностей. Министр внутренних дел
не только приветливо меня встретил и расспрашивал, но и, не
ожидая выхода «Русского обозрения», отменил запрещение
розничной продажи. Словом, уехав на театр войны страшно
неблагонадежным, я возвратился самым благонамеренным че­
ловеком. Так как в эти шесть месяцев во мне не произошло
никакой внутренней перемены, то и было основание надеяться,
что перемены следует искать в самых цензурных условиях, во
взглядах на независимое печатное слово. Я возобновил поэто­
му газету с надеждою на лучшие и более беспристрастные к
ней отношения.
В это время «Голос» предложил мне опять ехать специаль­
ным корреспондентом, но на этот раз уже на Дунай. <...> Уст­
роив редакционную часть, с разрешения министра внутренних
121

дел я опять уехал из Петербурга, успев выпустить при себе
только один номер газеты. <...> Хотя я лично отделался счас­
тливо от ран и тифа, но не менее тягостная нравственная и
материальная невзгода разразилась надо мною во время моего
пребывания на театре войны.
«Русское обозрение» успело получить на это время пять
предостережений, с прежними шестью — всего одиннадцать.
Два из них подошли под амнистию, последовавшую в де­
кабре 1878 г.,84 а остальные последовали за пять новогодних
номеров. С 8 февраля 1878 г. «Русское обозрение» опять было
приостановлено и опять на тесть месяцев. Негостеприимно
встретила меня на этот раз родина!..
Большая часть предостережений последовала опять за мои
статьи, присланные с театра военных действий. Я писал их под
влиянием тех впечатлений, которые поражали более или менее
каждого, кто был в Дунайской армии. Их испытывали отчас­
ти, как мне случалось не раз убедиться, весьма многие. Дело
в том, что в бедной Армении, представляющей развалины от­
жившего, удаленного от влияния новой цивилизации народа,
наши внутренние недостатки нисколько не бросаются в глаза.
Напротив, все наше казалось неизмеримо выше. Там не чув­
ствовалось никакого разлада, там ваш ум и сердце находились
в полном согласии с тем, что совершалось. Вы видели, что
сильный пришел на помощь слабому, что цивилизованные
люди борются против варваров, что богатый и свободный
народ протягивает руку бедному и угнетенному. Понятно, что
и в корреспонденции мои не могло прокрасться никакой го­
речи, никакого сомнения в самой уместности нашей помощи
и освободительной роли. Совсем иное чувствовалось на Ду­
найском театре войны. Уже при первом шаге через границу,
при сравнении, например, чистенького, благоустроенного, пре­
красно вымощенного и освещенного, кипучего жизнью город­
ка Яссы с нашим мертвенным Кишиневом становилось как-то
неловко. Тут же, в Яссах, не давая оправиться, вас поражало
другое, гораздо более тягостное сознание. На козлах прекрас­
ных парных фаэтонов вы встречали родных вам людей, слы­
шали родной вам язык. Ваше понятное любопытство быстро
удовлетворяется. Вы узнаете, что эти зажиточные, гражданами
смотрящие люди вытеснены в маленькую Румынию, во время
их вытеснения бывшую еще турецкою провинциею, религиоз­
ными преследованиями. А ведь мы кричим, что за крест меч
наш поднят, а у вас еще не изгладились отголоски высокопар­
ных возгласов против угнетателей православия! Ну в каком же
положении должен очутиться человек, не зараженный лицеме­
рием, под влиянием подобного впечатления? Он разбежался
122

спасать, сражаться за попранную веру и вдруг встречается
лицом к лицу с соотечественниками, отыскавшими здесь имен­
но ту религиозную свободу, во имя которой подъят меч!
И чем далее по Румынии, тем хуже, тем сильнее чувству­
ется какая-то фальшь всего предпринятого дела, тем более
приходится краснеть да краснеть за наши порядки, за наше
высокомерие и ослепление. При переезде в другие части Евро­
пы тоже совестно, но не так, как здесь, где вы ожидали совсем
другого, куда вы идете на помощь, как сильный к слабому.
Вы видите во всякой общине школу, когда у нас только рас­
суждали, не повредит ли образование и какой за ним удесяте­
ренный надзор учинить. Вы видите обеспеченную личность,
слышите открытую свободную речь. Полная свобода печати,
ничем не стесненная книжная торговля вас поражают на каж­
дом шагу в Бухаресте. Всем этим люди пользуются во время
войны. О предостережениях и запретах и о многом другом не­
добром здесь забыли и думать. Целое поколение успело вы­
расти, не подозревая даже, что внесудебные расправы могут
где-нибудь существовать. Вы замечаете, наконец, на окнах
книжных магазинов, в руках наших чиновников, офицеров те
«запрещенные» русские и иностранные издания, одно название
которых произносилось у нас шепотом, с оглядкою. Вы чув­
ствуете, что здесь совестно даже спросить, не может ли гро­
зить от всего этого какая-нибудь опасность государственному
или общественному порядку. Вас не поймут, на вас поглядят
как на какого-нибудь чудака. И вы знаете в то же время, что
весь этот заметный, бросающийся в глаза благоприятный пере­
ворот произошел в каких-нибудь 25 лет, в то самое время,
когда мы так опасались «скользкой покатости прогресса»; вы
сознаете, что эта маленькая страна неизмеримо менее «подго­
товлена» к этому положению, что у нее нет такой богатой ли­
тературы, как в России, что вообще нравственные, умственные
и материальные источники ее быта гораздо ниже наших. А
ведь мы и ее некогда спасали и спасли из-под турецкого ярма,
да и теперь никто, как мы, ей же несем свободу, самостоятель­
ность! Что же это — сон, тяжкий кошмар или все это проис­
ходит наяву? Вы спешите отделаться от всего этого, от этой
горечи, от этих тягостных сравнений и переезжаете за Дунай.
Тут, вы полагаете, настоящая наша миссия. Но и тут беспо­
щадная правда изготовляет для вас неожиданность в виде яв­
ного благосостояния, необыкновенной зажиточности болгар­
ского населения. Их нельзя и сравнивать с крестьянством мно­
гих наших губерний. Многие при виде этого говорили: «ну уж
братушки! И это им не житье! Засадил бы их... Бунтовать
вздумали!.. Одно слово — балованный народ». И на лицах го123

веривших это вы схватывали оттенки тех же недоумений, той
же раздвоенности, того же чувства горечи, которые невидимо
накопляются в вас с самого переезда через границу. Вы очень
хорошо знаете, что они будут сражаться, сумеют умереть и
постоять за честь русского оружия; но все же для многих из
них внутренний смысл войны исчез.
Спрашивается, после всего этого, если вы честный публи­
цист, если вы любите родину и дорого вам ее развитие, —
могли ли вы скрыть от своего общества все эти впечатления,
могли ли вы содействовать тому неведению, в котором зады­
халась ваша страна и которое стоило ей таких тяжких жертв?
Обязаны ли вы были таить истину, как бы она горька ни ка­
залась? Вот за стремление разоблачать все это, помочь нашему
прозрению и посылались новые кары на «Русское обозрение».
Остальные взыскания вызывались такими же отношениями га­
зеты к внутренним нашим событиям. <...>
Таким образом, я застал издание «Русского обозрения»
приостановленным на шесть месяцев. Через шесть месяцев, т. е.
8-го августа 1878 г., я готовился возобновить издание. Публи­
кации были сделаны, часть номера была уже набрана. Но за
четыре дня до выхода, именно 4-го августа, совершилось из­
вестное уличное убийство генерала Мезенцева.85 Я узнал об
этом происшествии в 5 часов; в тот же день, около 12 часов
ночи, получено мною приглашение явиться в Главное управ­
ление по делам печати для выслушания «особого правительст­
венного распоряжения». На другой день В. В. Григорьев мне
объявил, что «Русское обозрение» приговорено к смерти.86 Оно
осуждено было еще раз за прежние вины и в предвидении
новых, по совершенно стороннему печати поводу!.. За все она
у нас была, в пережитые годы, ответчица...

И. И. Ясинский

МОИ ЦЕНЗОРА
В 1876 г., когда я был секретарем черниговской губернской
земской управы и редактировал под руководством А. П. Кар­
пинского, председателя этой управы, издававшийся губернским
земством «Земский вестник», я получил приглашение быть ре­
124

диктором «Киевского телеграфа», принадлежавшего г-же Гогоцкой, жене профессора философии.
Меня тянула к себе газетная работа, и я поехал в Киев. В
редакции я застал разгром. Предыдущий редактор, ныне бла­
гополучно здравствующий А. Н. Молчанов,87 только что
уехал за границу, спасаясь от административного преследова­
ния. Он перепечатывал из заграничного революционного жур­
нала «Вперед» статьи в «Киевском телеграфе», пользуясь тем,
что цензор получал от издательства ежемесячную взятку в
50 р. Положение газеты было серьезно, но, как мне сказали,
небезнадежно. Администрация решила ждать поступков от но­
вого редактора. На первых же порах газета имела внешний
успех, и некоторые нумера стали печататься по два раза.
Редакция помещалась в одном доме с типографией, и
между членами редакции и наборщиками существовали дру­
жеские отношения. Таких интеллигентных, трезвых и благо­
родных молодых людей редко потом я встречал среди столич­
ных наборщиков. Вообще провинциальный наборщик считал,
а может быть, и до сих пор считает свою профессию исклю­
чительною и прекрасною.
Прошло уже около недели моего редакторства, когда в ре­
дакцию явился некто Иванов, который пользовался в Киеве
репутацией чудака и доносчика. Он не признавал иностранных
слов. Еще он был известен тем, что он был учителем латин­
ского языка и его избили гимназисты. Войдя ко мне в кабинет,
он начал с порицания направления «Киевского телеграфа»:
— Хотя вы ведете лист (газету) в ином несколько ладе (то­
не) и осторожнее, но все же в ваших писаниях чувствуется па­
губное настроение, и статьи помещаете вы только разруши­
тельные. Прославляете земство, а правительство унижаете и
даже не прочь были бы перепечатывать статьи из переворот­
ных (революционных) изданий. Но исправиться никогда не
поздно. Печатайте только статьи, которые я вам буду достав­
лять за весьма умеренное вознаграждение. Помните, что я об­
ращаюсь к вам с высшей степени обдуманным предложением.
Я только что видался с Юзефовичем.
А надо заметить, Михаил Владимирович Юзефович был
тоже славная личность: когда-то он предал Костомарова и
Шевченко, имел поручение от Третьего отделения следить за
настроением умов в Киеве и был известен под популярным
прозвищем Китовраса.88
— То есть вы были у Китовраса? — спросил я с дерзнове­
нием, свойственным юности.
Иванов, седой как лунь, пытливо взглянул на меня своими
неприятными, недалекими глазками и сказал:
125

^пмтлуллл^ &}4лыпл-см^

мл

паммлгъЛмым^

^e^MAMW Л^мш^рл^

t/A^KW-

^^а) ЪЛ&Ш,

М&Л4 <^<уЫМ/&- З^АулЫмтЛ^Ш'Ш^ХмгЪ
Пу>ЛЛМл<ЛЛ.

У^4АЛЛ4МлЛАЛЛ МЛ ¿¿П/Ь ~ '

f

¿ж/$

V

^е<^Ъ убмш/ъ

I

5 * ^U*w^bZ

-^5г&сь

^Ъ. 4^ЛЛП<Л^М^ ~\мл -ГЬ^ЛМММЛЛ, л&СШЖоМ

•ламмау А^^л^лгс л^л

.. ■

'Ьлслл^- ■
* '

/

Хсхл('а^ луул

■ЛЛУ.^Л Ы'МПЯ W.^& ММЛО4 шл^муМ ^л^ещ/еб -

Распоряжение министра внутренних дел об увольнении цензора
И. А. Пузыревского. 1875.

(¿'б-СШЛЛЪ $^CÙci'rWfl'Q&&^bÙ/уш?

< < 'g’j/^4¿>MX< ’

ПДКМЛГіЪ о s

-ru?

J'trWA'ÿ SbCt-tâ^ игъі. VJ^Wu

ГиІГП

z ^<<<^и<х^ѵбЛх^

U -у
¿ЬО

^ьуіЛ/^УЪ

&w

и, ’Ѵт^ $Л4Ъ $</л^

ХігѵігШиСД^СХ Á^¿4bU¿M4¡h

— Действительно, так его прозвали мальчишки, но людям,
которые желают уцелеть, не следовало бы так выражаться.
Я, не взглянувши на статью, возвратил ее обратно Ивано­
ву и попросил его уйти и больше не приходить.
Сотрудники поздравили меня. Им понравилось, как я от­
несся к агенту Китовраса. Рассказано было при этом множе­
ство разных анекдотов об обоих доносчиках.
Прошла еще неделя. Мы жили и писали беспечно. Газета,
потрясенная последними событиями, вошла в русло, розница
была большая, издательница посещала редакцию раз в неделю,
чтобы взять кассу и расплатиться с сотрудниками и наборщи­
ками, и от времени до времени — это было летом — к окну
редакции подходил муж издательницы, профессор Гогоцкий,
комический старик, высохший, как мумия, фантом, а не чело­
век, и замогильным голосом убеждал меня съездить на поклон
к Юзефовичу; и еще подходил наш цензор Пузыревский, ба­
рабанил по стеклам и весело выпрашивал трешницу в счет
«жалованья».89
Как-то, принимая от конторщика деньги, Пузыревский со­
общил, что над «Киевским телеграфом» скопились тучи.
Я услыхал и подошел к окну.
— Какие тучи?
— Но ведь дело о перепечатке «Вперед» не кончено.
— Но это было не при мне.
— Мало ли что! Хотят подвести под сюркуп90 газету. С
вас, разумеется, взятки гладки... Ну, и меня, кстати, похерят.
Но что же делать, господа, когда я не выношу своего звания.
Я в жизни своей еще ни разу ничего не зачеркнул.
У него был красноватый нос, и, несмотря на ранний час,
от него пахло вином.
— Имейте в виду, что в действительности же я все-таки
консерватор, — продолжал цензор. — Но и у консерватора
есть свои взгляды на порядочность. Непорядочно быть цензо­
ром.
— Но простите, зачем же вы поступили в цензора?
— Ах, неразумный вопрос! — вскричал Пузыревский. — А
если б у вас был цензор другой да чиркал бы вас, что бы с
вами было? Была бы у вас розничная продажа? Да он бы вас
задушил в три дня, и влачили бы вы самое жалкое существо­
вание.
— Значит, вы, будучи консерватором, поступили в цензора,
чтобы поддерживать процветание либеральных газет?
Он махнул рукой.
— Вы меня всегда переговорите. А мне теперь только
одного хочется: пойти и позавтракать в ресторане «Одесса» —
128

благо недалеко от вас. Не хочет ли мне кто-нибудь сопутст­
вовать? Нет? Ну, до свидания.91
Стояла чудесная погода. В свободные от занятий часы со­
трудники «Киевского телеграфа» разгуливали по Ботаническо­
му саду или забирались в «Шато де-Флер» и пили пиво. Мы
все ходили в блузах. Впрочем, ношение блуз в Киеве обуслов­
ливалось преимущественно жаркой температурой.
Задуман был ряд статей, и розданы матерьялы. Приглаше­
ны были дельные репортеры, а консервативной газете «Киев­
лянин» мы объявили войну не на живот, а на смерть.
— Новость! — вскричал однажды сотрудник И. М. Рева. —
Получена новая книжка «Вперед».
Он вошел и положил ее ко мне на стол. Уже смеркалось.
Зажжены были лампы. Были приглашены другие сотрудники,
чтобы познакомиться с новой книжкой революционного жур­
нала — Самойлович и Сорокин. Я разрезал книгу и начал чи­
тать вслух какую-то статью. Пришли конторщицы послушать
и метранпаж. Слушая чтение, Сорокин набивал гильзы таба­
ком на другом конце стола.
Вдруг в передней раздался громкий звонок, и послышалось
звяканье шпор. Мальчик, дежуривший в передней, не успел до­
ложить, как в кабинет дверь раскрылась, и на пороге показал­
ся полицмейстер.
— Здравствуйте, господа, — сказал он. — Пришел объявить
вам печальную новость. Не угодно ли прочитать и расписать­
ся, господин редактор!
Я прочитал бумагу и остолбенел. Молча передал ее со­
трудникам. «Киевский телеграф» был закрыт по высочайшему
повелению за особенно вредное сопротивление. Нас обязали
снять вывеску и прекратить работу.
На другой день вывеска была закрыта черным коленкором,
и всему дому, где помещалась покойная газета, был придан
траурный вид. Огорчены мы были страшно, сообщили о на­
сильственной смерти газеты в остальные периодические изда­
ния и разъехались по домам. Я вернулся в Чернигов, в «Зем­
ский вестник».
Оказалось, что высочайшее повеление о закрытии газеты
было уже прислано неделю тому назад и находилось у Китовраса. Если бы были напечатаны статьи, которые приносил до­
носчик Иванов, то легко было под другим названием возоб­
новить газету на другой же день после ее закрытия...92
В 1878 г. я стал составлять для журнала «Слово» научную
хронику и тогда же был приглашен его редактором Дмитрием
Андреевичем Коропчевским (ныне покойник) заведовать не
только научным, но и беллетристическим отделом издания
129

9

/ Нл.о£/ы/<^па. мь

•.^^с/а'ле.^с<яУ

■ил

-п^ ^./»алхл^сг п-Сіаг>'Ш_,

Ъл<*Лмлхѵс

¡иыеы.Р'і

- >-?го іси.іь<лл)

^Й-ал^ех-дг^о-^

7 ¿^

хи-тг'і /-/
/ ¿¿7/ ЧсОМ) -

Циркуляр министра внутренних дел киевскому, подольскому и волынскому
генерал-губернатору о прекращении газеты «Киевский телеграф». 1876.

ввиду особых моих симпатий к беллетристике, которые стали
во мне пробуждаться. В начале лета издатель Жемчужников и
редактор Коропчевский отправились отдыхать в свои деревни,
и я остался полномочным хозяином журнала, что продолжа­
лось около шести месяцев.
Тут случился со мной грех. В редакцию явился некто
Жакляр, который подписывался Жика, бывший парижский
коммунар и содержатель бань на Васильевском острове. Он
предложил статью о Вольтере. Статья была научная, хорошо
переведенная женою г. Жакляра, по рождению русской. Ра­
зумеется, она была с протестующим направлением. Но такие
статьи сплошь и рядом проходили в тогдашних журналах.
Я принял статью, и первая половина ее вышла в июльской
книжке.
Получаю приглашение из цензурного комитета.93 Являюсь.
Тогда председателем цензурного комитета был Петров.
Я увидел в кабинете бритую фигуру необыкновенной ста­
рости. У Петрова был большой сизый нос и огромная отвис­
лая нижняя губа, тоже сизого цвета. Когда я вошел, он сидел
в кресле и дремал.
— Имею честь представиться — такой-то, — начал я. — Я
пришел по вашему приглашению.
— Что вам угодно? — пробормотал он.
— По вашему приглашению.
— А!
Он продолжал дремать. Мне показалось, что он умер, и
что-то неприятное, как страх, шевельнулось во мне. Я чуть
было не протянул руку, чтоб позвонить, но Петров внезапно
открыл глаза, подтянул губу, громко чмокнул челюстью и ска­
зал, кивнув головой:
— Кого я вижу пред собой?
Я объяснил.
— А! Вы малоросс?
— Я родился в Харьковской губернии... малоросс...
— А почему вы родились в Харьковской губернии?
— У матери моей было там имение, а отец служил.
— А ведь я тоже из Харькова. Скажите пожалуйста, какое
приятное знакомство! Я ведь старожил Харьковской. Я еще в
1825 году подносил хлеб-соль императору Александру Благо­
словенному во время следования его в Таганрог.
— Вот как!
— Как же. Пятьдесят лет тому назад слишком. Правда, я
был тогда молод.
— Конечно, вы были тогда молоды, — любезно подтвер­
дил я.
132

Петров хотел что-то сказать, но уронил веки, челюсть его
внезапно отвисла, губа выпятилась и стала какой-то неестест­
венно голубой, и он погрузился в сон.
Опять шевельнулось во мне чувство страха.
Может быть, прошла минута, но она была довольно дол­
гим промежутком времени.
Наконец Петров опять открыла глаза.
— А, кого я вижу! Ба, земляк! Очень приятно, очень при­
ятно. Так как же, милостивый государь, — грозно закричал
он, — разве можно печатать такие статьи, как о Вольтере! Да
знаете ли, что за такие статьи журнал надо бы сжечь... Сожгу,
милостивый государь!
И еще раз заснул Петров. Теперь голова его упала совсем
на грудь. Я решительно встал. Петров услышал шум отодви­
гаемого стула и поднял голову. Он постарался улыбнуться сво­
ими синими, раздвинувшимися до ушей губами.
— Ах, как мне жаль, — начал он с улыбкой, — что я дол­
жен был огорчить вас моей точкой зрения на статью Жика,
тем более что вообще журнал мне очень, очень нравится. Я
читаю научные статьи его с большим удовольствием и пользой
для себя. Вы, кажется, ведете научную хронику сами?
— Да, я веду научную хронику.
— Очень хорошо и поучительно. Но дарвинизм, дарви­
низм!— закричал он, сдвинув брови. — Ну да на дарвинизм
плевать, — пояснил он, — а вот продолжения статьи о Вольте­
ре чтобы не было.
Он постучал пальцем по столу.
— Чтобы я больше о Вольтере ничего не читал. Я Воль­
тера боюсь. Это самый вредный философ, какой когда-либо
бременил землю. Он восставал не только на царственные
троны, но и против Господа Бога. Он церковь осмеивал, биб­
лию... Сожгу!
Петров тоже встал во весь рост, упершись косточками ку­
лаков в стол. Но и тут голова его как-то странно качнулась.
Он стал бороться с одолевавшей его сонливостью, преодолел
слабость и сделал самую милую и дружескую гримасу.
— Жму вашу руку, земляк. Воспоминания о Харькове для
меня особенно приятны. Кланяйтесь городу, когда будете в
Харькове.
— Я могу уходить?
Петров любезно развел руками и кивнул головой. Я ушел.
Принес Жика продолжение статьи. Тщательно прочитал я
ее и показал Владимиру Ивановичу Жуковскому, который был
членом редакции. Он тоже прочитал. Кое-что мы выставили
из статьи и решили, что она смело может быть напечатана,
133

так как содержала в себе гораздо меньше огня, чем первая
статья. По-видимому, написана она была даже отчасти для
листов. К тому же Петров произвел на меня впечатление до­
нельзя странное и комичное. Одним словом, я не послушался
цензурного комитета, и статья была напечатана.
Но зато книга не вышла в свет. Она была арестована и
сожжена.94
Издатель и редактор по возвращении в Петербург не
нашли ничего предосудительного в моем хозяйстве и не осо­
бенно сетовали на меня за сожжение книги. Жика между тем
укрепился в «Слове» и стал печатать свои статьи каждый
месяц; он вел у нас политическое обозрение, а затем раздво­
ился и стал сотрудничать также в «Деле». С Петровым я боль­
ше на цензурном костре не встречался. Но как-то уже перед
самой его смертью я зашел в цветочный магазин, что под
трактиром Палкина, и застал там Петрова. Он приобрел ве­
ликолепный букет. Обернувшись, он, к удивлению моему,
узнал меня.
— А, земляк! Если бы вы знали, какой прелестной я везу
эти цветы, — сказал он со сладкой улыбкой, которая застыла
на его мертвых губах, и он вместе с нею и с букетом вышел
из магазина. <...>
В «Живописном обозрении» Михайлова-Шеллера трудно
было напечатать что-нибудь без того, чтобы цензор не смазал
двух или трех страниц, а не то и целую главу. Выводишь ка­
кого-нибудь революционного болтуна, дискредитирующего
движение, а рядом с ним выставляешь более или менее поло­
жительного человека, который умеет действовать и знает цель,
к которой стремится. Появляется повесть или роман в печати.
Болтун остался, а деловой человек выставлен.
Однажды я написал роман под названием «На заре новой
жизни», в котором были изображены годы, предшествовавшие
освобождению крестьян, и сдал его Шеллеру. Но каково же
было мое изумление, когда я получил его письмо, в котором
он извещал меня, что цензура совсем не пропускает романа.
— Кто цензор? — спросил я у Александра Константино­
вича.
Он назвал мне цензора. Помню, жил цензор на углу Пуш­
кинской улицы и Кузнечного переулка. Фамилия его была
Фрейман. Направился я к цензору. Прихожу. Любезно встре­
чает меня.
— Что вам угодно?
— Да как же, помилуйте, вы не пропускаете моего романа.
— А! Очень хороший роман, — стал хвалить он. — Я с
большим удовольствием прочитал его.
134

— Благодарю вас, но в таком случае почему же вы не про­
пускаете его?
— А потому, — сказал он мне с лукавым выражением в
глазах и в губах, — что в романе вы очень отрицательно от­
носитесь к крепостному праву.
— Ну так что же? Его, слава Богу, нет уж больше.
— Его, слава Богу, больше нет, но со времени уничтоже­
ния его не прошло даже тридцати лет. А кто знает, если оно
не восстановится.
— Как, крепостное право?
— По моему мнению, оно не сегодня-завтра будет возоб­
новлено.
— Крепостное право?
— Даю вам честное и благородное слово. Одним словом,
я настолько убежден в этом, что не могу пропустить роман,
который мне самому нравится. Имейте в виду, что я не кре­
постник по своим убеждениям, но я цензор.
Вся кровь ударила мне в голову. Мне показалось, что мой
цензор сошел с ума. Приехал я в цензурный комитет, а тогда
председателем был Кожухов, перед тем бывший где-то вицегубернатором. По пути я состряпал прошение следующего со­
держания: «Цензор такой-то не пропустил моего романа „На
заре новой жизни“ под тем предлогом, что вскоре будет вос­
становлено крепостное право. Если причина, выставленная
цензором, имеет какие-либо основания, то покорнейше прошу
официального разъяснения». К прошению я приложил коррек­
туру всего романа. Я подал прошение Кожухову. Он развернул
его и поднял брови на самый лоб. Долго смотрел он на меня.
— Я пересмотрю ваш роман и завтра же дам ответ.
На другой день я приехал в цензурный комитет.
Кожухов немедленно принял меня и сказал:
— Цензор Фрейман очень старый человек. Ему осталось
полгода до пенсии. Я бы вам советовал взять назад ваше про­
шение, и тогда роман я немедленно разрешу к печати.
Прошение было возвращено, и роман разрешен.

А. Е. Егоров

СТРАНИЦЫ ИЗ ПРОЖИТОГО

<...> Непосредственным и ближайшим начальником моим
был председатель Петербургского цензурного комитета95 дей­
135

ствительный статский советник Александр Григорьевич Пет­
ров. С отвисшею нижнею губою, двумя рядами вставных зубов
и донельзя подвижным лицом, напоминающим те игрушечные
гуттаперчевые кукольные маски, сдавливая которые получают­
ся разнообразнейшие выражения, Петров представлял из себя
человека несомненного ума, огромной начитанности и изуми­
тельной, в его преклонные годы, памяти. Как председатель
вверенного ему учреждения он был положительно незаменим,
и за все многолетнее служение мое в цензурном ведомстве я
не встречал более подходящего человека в этой роли. Не до­
вольствуясь ведением текущих дел по комитету и распределе­
нием занятий между цензорами, он лично поглощал до прихо­
да своего в комитет всю ту массу издающейся в Петербурге
ежедневной периодической прессы и произведений печати, чте­
ние которых лежало собственно на повседневной обязанности
каждого из десяти цензоров комитета в отдельности. Обыкно­
венно к 1 часу все они сходились в комитет и докладывали
ему о замеченных ими противоцензурных погрешностях в цензируемых ими газетах и журналах. Высунув нижнюю губу и
меняя выражение лица сообразно с содержанием цитируемых
ему сомнительных мест, Петров, бывало, молча и терпеливо
выслушивал цензора-докладчика и, дав ему высказаться до
конца, словно ловил его, огорошивая вдруг таким своим за­
мечанием: «Все это так, но, по моему мнению, гораздо важнее
обративших ваше внимание мест строки в таких-то статьях и
на таких-то страницах», и при этом указывал на них в заранее
уже им помеченных местах прозевавшему их и донельзя скон­
фуженному цензору.
Меня и сослуживца моего, секретаря комитета Н. И. Пан­
телеева <...> такая быстрота в чтении и свежесть памяти этого
маститого старца всегда приводили в изумление, и мы таки
побаивались его, зная наперед, что обойти его нет никакой
возможности и что всякий наш невольный промах будет тот­
час замечен им и поставлен нам на вид. Следует при этом
отметить еще для полной обрисовки этого выдающегося чуда­
ка, что он, кроме указанных качеств, был всесторонне обра­
зованным человеком и попал в цензурное ведомство из ректо­
ров одесского Ришельевского лицея,96 где занимал в то же
время кафедру русской словесности или истории. Начал же он
службу в нашем ведомстве цензором Московского цензурного
комитета,97 откуда и был назначен первым начальником Глав­
ного управления по делам печати сенатором Щербининым
председателем С.-Петербургского цензурного комитета.
Но,
отмечая
положительные
качества
покойного
А. Г. Петрова, прослужившего многие года на председатель­
136

ском посту в петербургском комитете, я не могу не упомянуть
и о слабой стороне его. Будучи чиновником старой школы, он
отличался в своей служебной деятельности каким-то особен­
ным культом перед начальством. Нам, младшим подчиненным
его, он, например, не дозволял в присутствии своем «наводить
критику» на действия высшей власти и всегда обрывал нас на
первых же словах нашей неудобной и неприятной для его
слуха речи, и мы знали, что в случае какого-либо служебного
промаха с нашей стороны, а также и со стороны г. г. цензо­
ров он не окажет никакого сопротивления и заступничества.
В Одессу я прибыл в апреле 1881 года. Тотчас по приезде
моем я вступил в отправление моих служебных обязанностей
[председателя Комитета цензуры иностранной] и познакомился
прежде всего с сослуживцами моими...
Предместник мой, барон Ган, был человек пожилой и раз­
битый параличом на обе ноги. Он ходил на костылях, и его
вносили с дрожек сторожа на службу в комитет. Стоя 12 лет
во главе обеих цензур98 в Одессе, он был не только малосве­
дущ в русской литературе, но и слаб в правописании. <...>
Ал. де-Рибас в своих воспоминаниях, озаглавленных «Ста­
рая Одесса»,99 рассказывая о бароне Гане, так описывает ус­
военный им способ цензирования, присылаемого на его про­
смотр материала для газет: «Сначала прочитывает газетный
материал баронесса, которая намного моложе барона; она со­
общает его содержание барону. Барон мягок, любезен, либе­
рален, но никогда не решает ни одного цензурного вопроса
без предварительного одобрения супруги: „Я снисходителен,
она строга; в среднем, — говорит барон шутя, — мы справед­
ливы“».
Немаловажную, по-видимому, роль играли в этих случаях
и два зеленых попугая с длинными хвостами, из породы инсепарабилей (неразлучных), свободно летавших по комнатам.
Является, например, журналист для необходимых объяснений
по поводу запрещенного накануне материала для газеты. Его
просят в кабинет; барон очарователен, баронесса строга, инсепарабили с резким криком налетают на журналиста.
— Странно! — замечает баронесса. — Они бросаются толь­
ко на тех, кого почему-то сразу не полюбят. Не беспокойтесь,
они не кусают.
Однажды сотрудник «Правды» явился к барону для объ­
яснений по поводу запрещения перевода из «Новой Элоизы»
Ж.-Ж. Руссо,100 двух писем о самоубийстве. После длинных
переговоров баронесса решила, что одно письмо должно быть
запрещено, а другое может быть напечатано.
137

— Но... но это совершенно невозможно!
— Почему? — мягко спросил барон.
— Почему? — строго спросила баронесса.
Попугаи стали кружиться у самой головы журналиста с
явным намерением вцепиться в его волосы.
— Потому... потому, что эти два письма составляют одно
целое; это трактование одной темы с двух сторон; это за и
против одного вопроса. Эти два письма неразрывны.
— Неразрывны, почему? — удивился барон.
— Напечатайте одно, а другое нет. Что тут неразрывно­
го? — удивилась баронесса.
Журналист рассердился и, отмахиваясь обеими руками от
Коко и Кокошки, крикнул:
— Мои два письма неразлучны, потому что они тоже... инсепарабили, и даже более ценные, чем ваши противные по­
пугаи!
— Противные?.. Мои попугаи?! — взвизгнула баронесса.
— Вы будьте повежливее! — сказал барон.
— Да, да, противные! — рассвирепел журналист.
— А если вам не нравится сравнение с вашими пернатыми
животными...
Барон и баронесса одновременно ахнули.
— Так мои письма такие же инсепарабили, как... как одес­
ские цензора с своими цензоршами! — выпалил он и выбежал
из кабинета.
Письма Жан-Жака Руссо так и не были напечатаны.
Неудивительно поэтому, что дела в одесской цензуре, осо­
бенно по части периодической печати, ввиду столь трогатель­
ного единения супругов с попугаями в цензировании, не могли
не отозваться пагубно на последнем, вызывая постоянные на­
рекания и неудовольствие Главного управления по делам пе­
чати.101 Были даже такие случаи, когда газеты выходили по­
мимо цензуры и корректурные гранки представлялись для под­
писи цензора не накануне выхода газеты, а на другой день. И,
невзирая на все это, этот остзейский барон преблагополучно
протянул, как я уже сказал, 12 лет на своем посту и, получив
при отставке чин действительного статского советника и пен­
сию в две тыс. рублей, дожил свой век в полном безмятежии
в Сорренто. <...>
Покойный В. В. Масалов [помощник отдельного цензора
по внутренней цензуре] был по профессии педагог и попал в
цензуру <...> неведомо как и почему. Преподавая историю и
географию в средних учебных заведениях и будучи весьма об­
разованным человеком, он, не оставляя своей профессии, во­
зымел желание увеличить свой скромный бюджет и поступил
138

в помощники цензора; но тут-то он и наткнулся на непреодо­
лимую для себя задачу. Он уже несколько лет до меня подви­
зался на новом поприще и все никак не мог одолеть премуд­
рости цензурного дела. Как из рога изобилия сыпались на
него замечания и выговоры из Главного управления по делам
печати, но он смиренно проглатывал их и продолжал дейст­
вовать по-прежнему, словно они его не касались. Выведенный
однажды из терпения его неразумением цензурных требований
и циркулярных предписаний, я в течение доброго получаса си­
лился доказать ему всю непозволительность сделанного им не
помню какого-то промаха. Молча выслушал он меня, и, когда
я уже кончил мое поучение и думал, что мои усилия увенча­
лись успехом, он глубоко вздохнул, да вдруг и говорит мне:
— Хоть убейте меня, а я, ей-богу, не понимаю, чего вы от
меня хотите!
Сказано это было до того искренно и с таким отчаянием
в голосе, что не поверить ему нельзя было, и я понял тогда,
что и впрямь недостаточно еще быть образованным челове­
ком, чтобы уразуметь цензорскую премудрость, для преодоле­
ния которой необходимо обладать особенным складом ума и
нюхом ищейки. Не всякий наделен этими качествами, и я знал
очень многих почтенных людей, которые, занимая цензорские
должности, до конца бродили словно впотьмах, не понимая
предъявляемых к ним требований. <...>
Не могу <...> не сознаться, что хотя малопригодность к
цензорскому делу такого рода лиц и очевидна, но для меня
они были несравненно симпатичнее в служебных отношениях,
чем те уродливые типы цензорского звания, с которыми мне
пришлось впоследствии иметь дело...
<...> Первые шаги мои на служебном поприще в Одессе
оказались не без трений, и мне пришлось тотчас убедиться в
том, что соприкосновение мое к внутренней цензуре не сулило
мне ничего хорошего. Для меня стало ясно, что между усло­
виями службы во внутренней цензуре и иностранной, где при­
ходится иметь дело исключительно с уже напечатанными про­
изведениями заочных авторов, а не с рукописями и корректур­
ными газетными гранками, авторы которых большею частью
находятся налицо с своими претензиями, уязвленным самолю­
бием, бесконечными препирательствами, заносчивостью, а под­
час и грубостью обращения, — большая разница и что если в
иностранной цензуре возможно иногда ублажить просителя и
заслужить его спасибо, выдав ему, под распиской и личною
его ответственностью, запрещенную книгу, то во внутренней и
этого фортеля не имелось. Правда, и в иностранной за
«икру»102 и вырезки в журналах и книгах приходилось зача­
139

стую выслушивать благодарности иного сорта, вроде, напри­
мер, таких: «Что это опять за безобразие! Неужели вы нас,
взрослых людей, считаете за ребят, которых необходимо обе­
регать от либеральной заразы? За границей все младенцы чи­
тают то, что вы так усердно замарываете, но знайте, что у
меня есть такой секретный способ — при этом собеседник де­
лает обыкновенно лукавую улыбку, — посредством которого
очень легко снять ваши пластыри, и я всегда прибегаю к нему
и успешно прочитываю то, что под замаранным вами так тща­
тельно скрывается», и прочее в таком роде...
В таких случаях я обыкновенно отделывался лаконической
фразой: «И на здоровье!»...
Не то, повторяю, с внутренней цензурой и отечественной
печатью.
Состоя на службе в С.-Петербургском комитете внутренней
цензуры, я, по занимаемой мной в нем скромной должности,
имел весьма слабое понятие о том, что на самом деле пред­
ставляет из себя собственно цензорская обязанность, и только
в Одессе впервые нарвался я на нее и познал вкус от ее плода.
Познакомившись с нею ближе, я постиг всю тяготу ее и уви­
дел, что она представляет из себя нечто совершенно обособ­
ленное и не сравнимое вообще ни с какой иной службой, уже
по одному тому, что вся ее деятельность носит, так сказать,
отрицательный характер. Ни творческой, ни прогрессивно-по­
лезной работе, как во всякой иной службе, в ней нет места,
так как все сводится к тому, чтобы не прозевать с запретом.
Запретишь — хвала тебе свыше, но зато анафема от заинтере­
сованной стороны, дозволишь некстати — хвала тебе от заин­
тересованной стороны и беда сверху! И так все время прихо­
дится ерзать между двух стульев, и еще хорошо, если бы ог­
раничивалось только этим, но не тут-то было! Вереницей, как
грозные видения, встают перед тобой с своими претензиями
разные местные власти, требуя чего не следует и жалуясь на
невнимание к их, большею частью, незаконным притязаниям.
Искать опоры и заступничества негде. И выходит таким обра­
зом, что врагов вокруг себя не оберешься, а довольных нет
никого! В этом отношении положение начальствующего цензу­
рой в провинции еще более безотрадно, чем в самом Петер­
бурге. Там, по крайней мере, всякие сомнительные вопросы и
недоразумения разрешаются быстро на месте посредством лич­
ных переговоров председателей комитетов с начальником
Главного управления; здесь же, переписываясь за полторы ты­
сячи верст с центральной властью, никогда не можешь быть
уверен, что поняли то, что ты хотел сказать, и зачастую не
знаешь, какой там взгляд в данную минуту по известному во­
140

просу. Никакие уставы, законы и циркуляры не выручат, если
настроение минуты и личный взгляд заправил дела не угаданы.
Тут уж и пресловутый «цензорский нюх» не поможет, и если
не попал впопад, то и пропал! В довершение ко всей прелести,
отравляющей такое служебное положение, надо еще добавить
о так называемых добровольцах цензуры, зорко следящих за
всеми ее манипуляциями. Встречаешь такого господина на
улице или в знакомом доме — от них нет тебе нигде прохода,
— он тотчас атакует тебя одною из таких фраз:
— Ну уж и цензура ваша! Как можно, скажите пожалуйста,
пропускать такие и такие-то вещи! Неужели это допустимо и
кто тот, кто это пропустил?
Или:
— Скажите на милость, почему цензура не пропустила
такой-то статьи моего знакомого? Что в ней преступного и
вредного — ей-богу, не понимаю!
И хорошо еще, если бы этими вразумлениями и укоризнен­
ными возгласами ограничивались эти господа, а то ведь бы­
вало и так, что они, по доброму знакомству, возьмут да и
донесут куда следует, а там, глядишь, и разразилась гроза, не­
известно откуда и каким шальным ветром занесенная!..
А знают ли эти непрошеные зоилы103 и соглядатаи, какие
моральные муки переносит подчас тот самый цензор, которого
они так с плеча порицают, когда ему приходится бороться
между служебным долгом и личными взглядами? Эта сокро­
венная сторона цензорской доли им, конечно, неизвестна, а
между тем она составляет чуть ли не худшую сторону цензор­
ской обязанности, по крайней мере, для меня она была всегда
наиболее чувствительной при отправлении моих повседневных
служебных обязанностей. Находясь постоянно между Сциллой
и Харибдой104 при разрешении вопроса о дозволении и запре­
щении, я всегда испытывал невыразимое терзание тогда, когда
личное убеждение подсказывало мне сделать одно, а всякие
конфиденциальные и неконфиденциальные циркулярные распо­
ряжения повелевали творить по-другому. Эта борьба между
внутренним голосом и служебным долгом доводила не раз до
нервного расстройства, и я никогда не мог понять тех моих
коллег, которые не только чувствовали себя прекрасно, отда­
ваясь всецело цензорским занятиям, но еще и смаковали их и
вне их не находили для себя ничего более симпатичного и лю­
безного. Понимаю я тех профанов, которые, не зная, в чем
заключается оборотная сторона цензорских обязанностей, за­
видовали нам, цензорам, говоря, что ничего не может быть
приятнее нашей службы — читать и знать все то, чего другие
не знают, ну а наслаждающихся своим делом цензоров я ни­
141

когда понять не мог; но и я для них представлял, несомненно,
вопросительный знак. Вспоминается мне при этом ответ суп­
руги одного из цензоров, человека со средствами, на вопрос
мой — что это заставило ее мужа избрать себе службу в поч­
товой цензуре?
— Мой муж, — ответила мне эта дамочка пренаивно, —
очень любознателен и любит читать и узнавать свежие новости...
Но ни она, ни ее муж не ведали того, что такое означает
цензорское чтение, когда без разбора приходится читать все,
что попало, по очереди поступления, а не по выбору, личному
вкусу и желанию. От такого чтения избави Бог — это пытка,
а не чтение, и я уверен, что любознательный цензор живо
набил себе оскомину от такого подневольного занятия и уже
мало интересовался всякими книжными новостями и журналь­
ными, думая только об одном, как бы осилить и не одуреть
от обязательного прочтения отмеренной ему суточной или не­
дельной порции. <...>
Находя действия одесской цензуры недостаточно умелыми
и считая главным виновником распущенности местной прессы
отдельного цензора по внутренней цензуре С. Д. Р-ого, Глав­
ное управление по делам печати, после долгих колебаний, при­
знало нужным в 1889 г. перевести его в московский цензурный
комитет, а на его место командировать в Одессу своего чи­
новника особых поручений, губернского секретаря Воронина.
Новый коллега наш, хотя лично мне был мало знаком, но
по службе своей в цензурном ведомстве он был всем нам хо­
рошо известен. Известность свою он составил себе, во-первых,
тем, что был близким приятелем и суфлером главного верши­
теля и воротилы судеб наших, приснопамятного правителя
канцелярии Главного управления печати Адикаевского, во-вто­
рых, тем, что, женившись на экономке министра Валуева и со­
стоя при нем в качестве подручного чиновника, обязан был
этим своей служебной карьере и, в-третьих, тем, что, подвиза­
ясь сначала в Петербургском цензурном комитете, а затем в
Московском, натворил там таких несуразностей, после кото­
рых не знали, как выжить его из того и другого. Почтенный
и пожилой председатель московского цензурного комитета Ве­
ниамин Яковлевич Федоров долго терпел его, но наконец не
выдержал и взмолился, прося начальника Главного управления
по делам печати Феоктистова пощадить его седины и убрать
из вверенного ему комитета Воронина. <...>
Получив извещение от Главного управления о назначении
Воронича и о сдаче ему, по приезде его в Одессу, всех газет
на цензуру, кроме «Новороссийского телеграфа», который
предписывалось оставить за мной, мы все с понятным нетер­
142

пением стали поджидать его приезда, чтобы сдать ему непри­
ятную обузу и вместе с тем чтобы поучиться уму-разуму у да­
рованного нам ментора и инструктора. Прошло, однако, не­
мало времени со дня прибытия его в Одессу, пока он собла­
говолил предстать пред нами. Войдя в залу комитетских
заседаний, он прежде, чем поздороваться с присутствующими,
перекрестился на образ и заявил нам с некоторой торжествен­
ностью в голосе, что хотя он уже несколько дней и находится
в Одессе, но ранее не мог быть в комитете по той причине,
что все эти дни он... «мылся и молился».
Такое вступление его не могло, конечно, не удивить нас,
и мы с Р-им, оставшимся для передачи ему своей должности,
переглянулись в недоумении. Но недоумению нашему был по­
ложен конец, когда вслед за сим г. Воронин рассказал нам,
что по дороге в Одессу он заезжал в Троице-Сергиеву лавру,105
где был у схимника, который предсказал ему, что ему будет
ниспослано тяжкое испытание на новом месте назначения,
после чего нам стало уже ясно, что мы обречены иметь дело
с маньяком, или, по меньшей мере, с отъявленным ханжой.
Собственно говоря, я неверно употребил здесь во множествен­
ном числе местоимение первого лица, так как Р-ский вскоре
после того покинул Одессу, и мне одному пришлось единобор­
ствовать с этим помраченного рассудка человеком вплоть до
февраля 1891 г., т. е. в течение года и трех месяцев.
Много крови испортил я себе в это время, ограждая, по воз­
можности, с одной стороны, местную прессу от незаконных и
лютых требований этого фанатика своего дела, с другой — на­
влекая этим на себя неудовольствие как со стороны местной ад­
министративной власти, которую он успел задобрить своими
угождениями, так и со стороны Главного управления по делам
печати, которому он выставлял мои несогласия с ним в ложном
свете, давая понять, что я всячески препятствую ему в выполне­
нии возложенной на него этим управлением высокой миссии.
Одесский градоначальник, контр-адмирал Зеленой, писал по
этому поводу Феоктистову так: «К сожалению, деятельность
г. Воронина встретила сильный отпор как со стороны редакто­
ров, так, в особенности, со стороны товарищей по службе одес­
ского цензурного комитета, совершенно утратившего облик пра­
вительственного учреждения, так как члены его, начиная с пред­
седательствующего во Временном присутствии по внутренней
цензуре и кончая делопроизводителем, открыто осуждают това­
рища Воронина и заявляют о своей несолидарности с ним по
службе». С другой стороны, и член Совета Главного управления
по делам печати Новиков, под контролем которого находилась
в то время вся южная наша пресса, питая особенное благорас­
143

положение к Воронину, о деятельности его в Одессе отозвался в
докладной записке своей Феоктистову в таких выражениях:
«Возложенное на Воронима вашим превосходительством пору­
чение, смею думать, исполнено им с быстротою разительной и
успехом изумительным; с его назначением в Одессу сразу изме­
нились к лучшему и, можно сказать, — сделались неузнаваемыми
подчиненные его наблюдению газеты. Достигнутый им поворот
к лучшему не мог не сопровождаться крайней неуступчивостью.
Эта обязательная в его положении неуступчивость могла полу­
чить вид крутости не в меру в глазах людей, с которыми при­
шлось ему вступить в неизбежные служебные отношения и столк­
новения. Обеим сторонам нелегко теперь, потому что они гово­
рят между собой на одном языке, а понимают друг друга
противоположно».
Нимало не смущаясь ни тем, ни другим, я продолжал не­
изменно изводить г. Воронина своей «неуступчивостью» и, не
оставляя ни одной безобразной выходки его без протеста, дей­
ствовал так, как долг службы и совесть мне повелевали. Дело
дошло наконец до того, что я перестал вести с ним какие-либо
разговоры и сносился только по службе письменно, а после
одного случая мне дано было понять из Главного управления,
что «постоянные препирательства мои с откомандированным
означенным управлением чиновником могут неблагоприятно
отразиться на моей службе». Не убоясь и этой угрозы, я про­
должал действовать с неослабной настойчивостью до тех пор,
пока, по примеру столичных комитетов, не успел выжить из
Одессы этого пролазу, отличавшегося, кроме всего прочего,
еще необычайной заносчивостью, кичливостью и строптивос­
тью нрава. Случай, о котором я упомянул, настолько сам по
себе занимателен и характерен, что заслуживает того, чтобы
не обойти его молчанием.
В немецкой литературе имеется, как известно, целый цикл
поучительных детских сказок, которые, будучи переведены на
все европейские языки, давно уже заслужили себе всемирную
известность и считаются чуть не классическими произведения­
ми. К такого рода произведениям принадлежит также рассказ
под заглавием «Шильдеровцы». В этой сказке выставлены в
смешном виде граждане некоего города Шильдера, которые,
заметив в один прекрасный день выросшую на стенах их род­
ного града траву, вздумали истребить ее и для этого прибегли
к следующему остроумному способу: водрузив у стены висели­
цу, они прикрепили к перекладине ее блок и по веревке вздер­
нули корову, чтобы она могла объесть всю выросшую по
стене сорную траву. Рассказ этот, переведенный с немецкого
госпожой Вейнберг, был издан одесским книгопродавцем
144

Берндтом вместе с другими под общим заглавием «Книжки за­
бавницы», причем к нему была приложена картинка с изобра­
жением повисшей на веревке коровы. Ничего, само собой ра­
зумеется, не могло быть безвиннее в цензурном отношении
этого немецкого вица.106 Но не так взглянул на это дело веле­
мудрый цензор Воронин, запретивший как самый текст этого
рассказа, так и картинку к нему. И вот ко мне как к предсе­
дательствующему во Временном присутствии по внутренней
цензуре поступает жалоба от издателя Берндта, в котором он
заявляет, что перевод названной детской книжонки неизвестно
по какой причине задерживается цензором Вороничем уже
более четырех месяцев вопреки цензурному уставу, а картинка
с изображением висящей коровы им вовсе запрещена к печати.
Назначаю заседание и предлагаю Воронину объяснить причину
такого непонятного отношения его к этому произведению. С
беспредельным апломбом и уверенностью в правоте своего по­
ступка заявляет он присутствию, что брошюрку он считает
«вообще неудобной для детского чтения», а что касается кар­
тинки, то она, по его глубокому убеждению, «прямо непозво­
лительная ввиду тенденциозности своей, так как изображенное
на ней подвешение коровы... напоминает казнъ политических
преступников»^.
Эффект такого объяснения был так неожидан, что всем
нам стоило больших усилий, чтобы не расхохотаться в лицо
прозорливому докладчику. Разумеется, как брошюрка, так и
картинка к ней были тотчас разрешены, невзирая на усилен­
ные протесты и доводы Воронина, подавшего отдельное мне­
ние по этому поводу, которое я не мог не лишить себя удо­
вольствия, чтобы не отправить его в подлиннике на благовоззрение Главного управления по делам печати.107
Вот за такую-то предерзость мою я и удостоился вышеупо­
мянутой угрозы со стороны богов нашего Олимпа, нелицепри­
ятно отнесшихся и достодолжно оценивших образ действий
своего посланца, с каждый днем приводившего весь состав
служащих в одесской цензуре в все большее негодование своей
беспредельной необузданностью и своеволием. В тупом усер­
дии своем этот своеобразный инструктор наш закусил, что на­
зывается, удила и дошел однажды до того, что в одной из
цензируемых им газет зачеркнул заметку о появившихся пят­
нах на солнце, а в другой раз в театральной хронике, в отчете
об исполнении шекспировского «Гамлета, принца датского»
зачеркнул последние два слова, мотивируя это тем, что-де о
«датских принцах нельзя говорить без разрешения министерст­
ва императорского двора, так как императрица Мария Федо­
ровна из „датского дома“». <...>
145

Но всего не перечесть и не припомнить мне из деяний
этого изумительного, лишенного всякого образовательного
ценза невежды цензорского звания, облеченного к тому же
особенным доверием и полномочием высшей власти. Знамени­
тый в свое время цензор Красовский, зачеркнувший в пова­
ренной книге слова: «Поставить пирог на вольный дух» и за­
претивший статью «о вредности грибов» на том основании,
что «грибы — постная пища православных, и писать о вред­
ности их — значит подрывать веру и распространять неве­
рие»,— в рекорде усердия своего признал бы себя побитым
Вороничем. <...>
В архиве дел одесской цензуры сохраняется, однако, еще
один драгоценный памятник продуктивной деятельности г. Во­
ронина на пользу службы, оставить без внимания который
было бы грешно. Памятник этот — переписка его с одной из
симферопольских типографий по поводу двух пустых страниц,
сброшюрованных в начале и конце какого-то издания вместе
с дозволенными им, Вороничем, печатными листами этого из­
дания. Переписка эта заключена, как и остальные дела отдель­
ного цензора, в папку синего цвета, носящую такую достопри­
мечательную этикетку: «Дело о двух страницах белой бумаги,
не разрешенных цензором». Надо думать, что такого дела не
сыскать в архивах канцелярий всего мира. И что после этого
представляют собою печальной памяти дореформенные цензо­
ра, вроде упомянутого выше Красовского с его «вольным
духом» и «грибами», Ахматова, остановившего печатание
учебника арифметики, потому что между цифрами какой-то за­
дачи был поставлен ряд точек! Они блекнут перед Ворони­
чем— до такой виртуозности, как он, ни один из них не до­
мыслился. Но всему бывает конец...
После неустанных писаний моих и усилий самого Ворони­
на «упорядочить одесскую прессу» Главное управление по
делам печати уразумело наконец, что попало с ним впросак и
что терпеть такого субъекта значило было компрометировать
себя вместе с ним, а выкинутая им под конец штука совер­
шенно экстраординарного калибра, превзошедшая все до сего
вытворенное им, окончательно подорвала доверие столь ми­
лостиво к нему до сего относившегося начальства нашего.
Как раз в это время праздновал свой пятидесятилетний
юбилей в духовном сане Архиепископ одесский и херсонский
Никанор, и вот в репортерском описании этого торжества, в
котором между прочим было сказано, что за молебном в со­
боре были провозглашены протодьяконом многолетия сначала
Государю императору и всему царствующему дому, а затем
юбиляру, — Воронин прямо превзошел себя и в безмерном
146

запое своего «упорядочения одесской прессы» дошел, что на­
зывается, до чертиков, забраковав, ни с того ни с сего, крас­
ными чернилами слова: «Государю императору и всему царст­
вующему дому»...
Долго терпевший систематические издевательства над
собой редактор-издатель «Одесского листка» Навроцкий ухва­
тился, как утопающий за соломинку, за ниспосланный сжалив­
шейся над ним судьбой столь благоприятный случай и, захва­
тив с собой клочок драгоценной гранки с цензорской помар­
кой, в тот же день укатил с нею и со всем громадным ворохом
забракованного для его газеты Вороничем материала в Петер­
бург. С таким козырем в руках он имел, конечно, большой
шанс на успех в Главном управлении. И действительно, на тре­
тий день по его отъезде я уже получил от Феоктистова сле­
дующую срочную телеграмму: «Примите немедленно от Воро­
нина на вашу цензуру „Одесский листок“».
По возвращении своем Навроцкий рассказывал мне, как
происходило там дело. Пока он излагал свое отчаянное поло­
жение и слезно умолял избавить его газету от цензуры безум­
ца, Феоктистов молча слушал его, но, когда, в подтверждение
своих слов, он выложил пред его очами гранку с чудовищной
помаркой, последний вскочил с своего места как ужаленный.
И, нажав пуговку электрического звонка, потребовал к себе
Адикаевского, которому тут же отдал приказание отправить
мне приведенную телеграмму. Таким образом, Навроцкому не
понадобилось даже разворачивать всего прочего привезенного
им с собой громоздкого вороха с документальными данными
неистовства Воронина, так как значение их сразу умалилось
перед веским доказательством, находившимся на ничтожном,
но спасительном для него клочке бумаги с помаркою о много­
летии.
Получив начальническую телеграмму, я в вечер того же
дня распорядился, чтобы корректурные гранки нумера «Одес­
ского листка» следующего дня были доставлены ко мне на
цензирование. В редакции, как мне передавали, пришли в не­
описанный восторг, узнав о таком успешном результате поезд­
ки в Петербург их принципала. 108 Не предупрежденный о моем
распоряжении, Воронин был страшно поражен, когда узнал на
следующий день, что «Одесский листок» вышел без его цензу­
ры и распродается на улицах. Напялив на себя виц-мундир, из
которого он, впрочем, никогда не вылезал, — он поскакал к
градоначальнику Зеленому заявить о случившемся, прося его
принять меры к конфискации самовольно якобы вышедшего
номера газеты. Подняли на ноги инспектора типографий, ли­
тографий и т. п. заведений П-на, всегда неимоверно усердство147

вавшего и без нужды суетившегося статского советника, поэта
и кавалера абиссинского прозаического ордена «малой печати»
и, к слову сказать, заодно с Вороничем постоянно работавше­
го мне во благо; но ни от кого ничего не могли добиться, так
как, по данному мной под рукой mot d’ordre,
*
все держали
пока в секрете получение телеграммы и мое по ней распоря­
жение. Да простит мне Аллах мою невинную хитрость: я слиш­
ком много вынес от этого «юродивого с лампадою», чтобы не
иметь права хоть малость потешиться и позабавиться над его
поражением! Я намеренно пришел в тот день в комитет позд­
ней обыкновенного. Там давно поджидали моего прибытия с
нетерпением и следили за возрастающим волнением Воронина,
приказавшего секретарю заготовить телеграмму к отправке на­
чальнику Главного управления с жалобой на мой «своеволь­
ный поступок». Не успел я переступить порог, как он обра­
тился ко мне с шипящей от злобы фразой: «Позвольте узнать,
на каком основании вы изволили принять на себя цензирование „Одесского листка“?» <.„>
Молча в ответ ему вынул я из бокового кармана моего
сюртука фатальную для него телеграмму и передал ему ее.
Французы называют такие моменты — coup de théâtre,
**
что
как нельзя более подходит к данному положению. Эффект был
полный: Воронич, прочитав телеграмму, побагровел от бес­
сильной злобы и хотел было тотчас удалиться, но давно то­
чивший на него зубы секретарь комитета Ж-в остановил его
ехидным вопросом:
— А что же, заготовленную телеграмму прикажете отпра­
вить начальнику?
Как ошпаренный выскочил он за двери, бросив сверкаю­
щий гневом взгляд на невинно улыбающегося вопрошателя...
После этого инцидента Воронич не долго уже оставался в
Одессе, и в феврале 1891 г. он был отозван в Петербург. <...>
После ухода Феоктистова в 1896 г. несколько месяцев про­
должалось междуцарствие. Газеты указывали на многих кан­
дидатов, и между прочим на Адикаевского, всегдашнего аспи­
ранта на должность начальника Главного управления по делам
печати. Рядили и гадали до тех пор, пока не узнали, что на
этот важный пост назначен никому не известный делопроизво­
дитель военного министра и бывший адвокат некий Соловьев.
Неожиданное назначение это поразило всех как громом. От­
куда взялся он и какие имеет данные, чтобы стать во главе
учреждения, блюдущего за направлением всероссийской прес­
сы? Вскоре стало всем известно, что этот делопроизводитель —
* Пароль, в данном контексте — распоряжение (фр.).
** Неожиданная развязка (фр.).
148

креатура всемогущего обер-прокурора Св. Синода Победонос­
цева и что назначение его последовало по протекции и указа­
нию последнего. Выяснилось, между прочим, что Соловьев за­
служил благорасположение своего высокого покровителя тем,
что он, будучи талантливым художником-миниатюристом, уго­
дил ему рисунками своими и заставками в византийском стиле
к тексту священного Писания, за что тот и обещал ему первое
видное место по министерству внутренних дел, а так как не
знали тогда, кого назначить на открывшуюся вакансию на­
чальника Главного управления по делам печати, то, долго не
размышляя, и назначили на этот пост этого иллюстратора ду­
ховных изданий. Ходила, кроме того, по Петербургу целая ле­
генда по поводу этого необычайного назначения. Рассказыва­
ли, например, что оно было результатом переговоров по те­
лефону Победоносцева с тогдашним министром внутренних
дел,109 акции которого сильно пошатнулись при Дворе. Пер­
вый обещал устроить последнему милостивую аудиенцию под
условием назначения любезного ему кандидата. От каких, по­
думаешь, случайных чиновничьих комбинаций зависит подчас
многое сюрпризное на Руси! Но чтоб не слишком кидалось в
глаза такое экстраординарное назначение и такой чрезвычай­
ный служебный скачок — от делопроизводителя на должность
Ш-го класса с правами товарища министра, — придумали на­
значить Соловьева сверхштатным членом Совета главного уп­
равления по делам печати, исправляющим обязанности началь­
ника этого управления, под каковым титулом он и пребывал
во все время своего начальствования, вплоть до увольнения и
назначения своего в члены Совета министра внутренних дел,
что воспоследовало в 1900 г.
Приняв за правило как можно реже мозолить собой свет­
лые очи начальства, я подносил себя в Петербург только в тех
экстраординарных случаях, когда оно менялось. В таких слу­
чаях я считал своею обязанностью воспользоваться предостав­
ленным мне правом начальника отдельной части совершать
паломничество в северную Пальмиру как для того, чтобы себя
показать тому, от которого я буду зависеть, так и посмотреть
на него самого, а главное — узнать его взгляд на наше гибкое
и неустойчивое дело. Воспользовавшись потому назначением
нового начальника <...> я взял отпуск и после завершения за­
граничного путешествия прибыл в Петербург и явился к свое­
му новому принципалу.
Еще не видя и не слыша его, я по настроению в канцеля­
рии Главного управления и по рассеянным и отрывочным фра­
зам управляющего Адикаевского, а главное по его походке,
без труда догадался, что курс у них стоит на понижение. Всег­
149

да развязный, не в меру краснобайствующий, наставительно
тонирующий и ходивший с разваленном при прежних началь­
никах и особенно при Феоктистове, Адикаевский стал теперь
неузнаваем. <...> Не знаю, как для других, но для меня, редко
наезжавшего и вступавшего в верховное судилище наше на Те­
атральной улице,110 наш неувядаемый и бессменный вершитель
был всегда точнейшим барометром господствующего в извест­
ный момент настроения в высших сферах и, глядя на его
manière d’être,
*
я почти безошибочно мог определить степень
силы давления в этих сферах. Разговор наш с ним начинался
обыкновенно так:
— Что скажете и какая цель вашего прибытия?
— Приехал представиться новому начальству и узнать, ка­
кого мы должны теперь держаться направления.
— Какое там направление! Оно все то же, что было и как
будет: запрещайте и запрещайте — вот и все направление!
И вслед за сим он, по обыкновению своему, начинал, слов­
но заведенный будильник, трещать разную белиберду, не
имеющую никакого значения и не применимую к делу, а я тер­
пеливо выслушивал канцелярские наставления его до момента
появления в дверях дежурного курьера от начальника с при­
глашением пожаловать к нему. Так оно было и на сей раз.
Войдя в достопамятный начальнический кабинет и взгля­
нув на поднявшуюся мне навстречу высокую фигуру нового
начальника, я прежде всего поразился его наружностью. Мне
тотчас припомнился Р-ий, очень метко определивший наруж­
ность Соловьева.
И в самом деле — вся наружность покойного Соловьева не
выражала ничего привлекательного: коротко остриженный,
седой, весь бритый, с сумрачно поглядывавшими косыми гла­
зами, он производил скорее отталкивающее впечатление, хотя
в манере говорить и обращении его не было ничего грозного
и сурового. Его косой глаз дал повод Черниговцу сказать в
эпиграмме на него:
Не оставляет и вопроса,
Что на печать он смотрит косо!
Пригласив меня сесть и задав мне несколько вопросов о
положении цензурного дела в Одессе, он вдруг обратился ко
мне с неожиданным вопросом, как я предполагаю ехать в
Одессу обратно — прямо из Петербурга или через Москву? На
ответ мой, что я имею намеренье проехать через Москву,
чтобы побывать на Всероссийской выставке в Нижнем,111 он,
словно обрадовавшись, сказал мне:
* Обыкновение держаться (фр.).
150

— И прекрасно! Я хочу поручить вам передать кое-что
Московскому цензурному комитету от моего имени.
— Слушаюсь, — говорю и напрягаю свое внимание, чтобы
должным образом уразуметь и выслушать начальническое при­
казание.
— Скажите им там, пожалуйста, чтобы они ничего не про­
пускали бранного о тещах. Это подрывает семейные устои и
вообще не годится... Так им и скажите от меня.
Я думал, что я ослышался, и, когда он заметил, что фи­
зиономия моя выражает полное недоумение, он еще повторил:
— Так и скажите, чтобы о тещах ничего дурного не про­
пускали.
Когда, ошеломленный слышанным, я вышел от него в при­
емную, мне навстречу попался мой хороший приятель
И. М. Литвинов, занимавший тогда должность цензора драма­
тических сочинений.
— Ну что, как понравился вам наш новый принципал? —
спросил он меня, заметя, вероятно, мою смущенную физионо­
мию, и, когда я ему передал про поручение о тещах, он ко­
мически схватился за голову и воскликнул:
— Батюшки! А я вчера еще пропустил французам в Ми­
хайловский театр целых две пьесы, где тещ разделывают под
орех! Да, батенька, — добавил он, — таких экземпляров у По­
бедоносцева в запасной кладовой его имеется еще немало...
Что оставалось мне делать? Приезжаю в Москву и препод­
ношу порученное мне Соловьевым тогдашнему Председателю
цензурного комитета тайному советнику Вениамину Яковлеви­
чу Федорову, человеку, весь век свой прослужившему в ведом­
стве цензуры и, можно сказать, съевшему собаку в этом деле.
— Да вы, А. Е., не шутите? — спрашивает он меня, нахму­
рив брови.
— Наисерьезнейшим образом заявляю вам об этом, В. Я.,—
отвечаю, а сам думаю: ну как Соловьев откажется потом от
своих слов, и я в дураках останусь!
— В таком случае пожалуйте к нам завтра в комитет —
кстати, заседание у нас назначено на завтра — и заявите нам
об этом официально.
В назначенный, на другой день, час являюсь — поіепз-ѵо*
Іепз
— в московский цензурный комитет и там, после того,
что Федоров перезнакомил меня с членами оного и усадил
подле себя, торжественно, по его приглашению, заявляю о воз­
ложенном на меня высшею властью нашею поручении. Нечего
и говорить, что эффект моего заявления был сногсшибатель­
* Волей-неволей (лат.).
151

ный: более сдержанные из г. г. цензоров уткнулись носом в
стол, желая скрыть душивший их смех, а другие, более экспан­
сивные в проявлении своих чувств, в том числе и будущий
начальник наш князь Шаховской, сидевший последним за сто­
лом заседаний, бесцеремонно разразились гомерическим сме­
хом. Один только почтенный председатель комитета сохранил
полное самообладание и, дав утихнуть волнению, пресерьез­
нейшим образом обратился ко мне с вопросом:
— Ну, а насчет тестей вам ничего не было поручено пере­
дать нам?..
Исполнив с полною добросовестностью мою миссию, я
уехал из Москвы. Должен, однако, по правде сказать, что меня
неотвязчиво преследовала все та же мысль — что, если Соло­
вьев да откажется от своих слов? И я внутренне бранил себя,
что не заручился от него письменным документом на этот
счет. Вскоре, однако, я получил вполне успокоившее меня
письмо от двоюродного брата моего, московского цензора
Н. В. Егорова. <...> Он писал мне, что поручение мое о тещах
произвело фурор во всех образованных слоях общества, осо­
бенно в кругу пишущей московской братии: везде рассказыва­
ли о проезжем одесском цензоре, привезшем такой раритет из
Петербурга. По счастью, вскоре после того приехал в Москву
и сам Соловьев, повторивший дословно комитету сказанные
мною слова, и, таким образом, всякое сомнение насчет вернос­
ти передачи его мысли благополучно для меня подтвердились.
Вместо Соловьева начальником Главного управления по
делам печати был назначен князь Шаховской <.„>
Из младших по службе цензоров Московского комитета
князь Шаховской был сперва назначен председателем Петер­
бургского цензурного комитета по внутренней цензуре, а
затем, когда очистилась вакансия, начальником всего нашего
ведомства. Такой быстрой карьере своей он обязан счастливо­
му для него случаю и родству с фельдмаршалом графом Ми­
лютиным, у которого он случайно гостил в Крыму в то время,
когда там пребывал Государь. И вот, когда впоследствии
гр. Милютин ходатайствовал о назначении его на должность
начальника Главного управления по делам печати, то назна­
чение это последовало без всяких затруднений.
Из целого ряда предшествующих назначений на пост на­
чальника Главного управления назначение князя Шаховского
можно было считать, по имеющимся у него данным, наиболее
подходящим. Кроме первого начальника названного управле­
ния сенатора Щербинина <...> бывшего до назначения своего
на этот пост председателем Московского цензурного комитета
152

и, следовательно, уже достаточно ознакомленного на практике
с цензурным делом, остальные все были полнейшими профа­
нами в этом деле и невесть как и почему попали прямо на
дирижерское кресло высшего цензурного трибунала.
*
Не то был князь Шаховской.
Пройдя службу свою в нашем ведомстве последовательно,
сначала цензором, а затем председателем Комитета, он после
того только достиг назначения на пост главы этого ведомства.
Все прецеденты и данные говорили, таким образом, по виду
в его пользу, и я не упустил случая при первом представлении
моем высказать ему это... Наконец-то обрели мы в начальнике
нашем бывшего цензора, человека компетентного, близко сто­
явшего к нашему делу и знающего наши нужды и потребнос­
ти! Контраст такого назначения, в особенности после Соловье­
ва, был весьма отрадный, и оставалось только ждать от но­
вого начальника нашего полезных и разумных распоряжений
по цензуре, а для нас, его подчиненных, всяких благ, и мы,
привыкшие к разным пертурбациям, не без лучших упований
взирали с надеждой на будущее.
Думали мы также, что князь, успевший хорошо изучить до
вступления своего на начальнический пост Адикаевского и
близко познавший его влияние в ведомстве, примется прежде
всего за него, но не тут-то было! Наш Звездоносец с наклад­
кой,112 столь приунывший было при Соловьеве, вновь воспрял
и мало-помалу стал прибирать в свои руки Его Сиятельство.
Это было первое разочарование наше, за которым последовал
целый ряд иных подобных, приведших к заключению, что воз­
лагавшиеся упования на бывшего коллегу нашего были преж­
девременными.
Пропитанный добрыми намерениями, князь Шаховской
оказался на деле человеком порывистым, слабохарактерным и
крайне неустойчивого нрава. Он расточал свои обещания на­
право и налево, суля всем золотые горы, целовался с особенно
близкими ему бывшими сослуживцами своими, слушал их на­
ушничанье, заигрывал с журналистами и прикрывался в со­
мнительных случаях министром. Вскоре после назначения свое­
го он отправился в Москву и там пообещал 100 000 рублей на
покупку дома для цензурного комитета — место первого слу­
жения своего, — ничего, как оказалось потом, не сделал в этом
отношении. В таком же двуличном духе действовал он и с
представителями прессы — говорил им одно, а творил другое.
* Похвиснев был до назначения начальником Главного управления по
делам печати также цензором в Москве некоторое время, но то было еще до
введения Устава о цензуре и печати 1865 г.
153

Недолго надо было ждать, чтобы убедиться, что путного от
него ничего не изыдет. <„.>
Кн. Шаховской стал обнаруживать почему-то тайное не­
расположение ко мне, и под влиянием этого нерасположения,
а может быть и под впечатлением жалобы гр. Шувалова на
Федорова,113 он решил произвести ревизию одесским цензур­
ным учреждениям и в конце мая 1902 г. пожаловал к нам в
Одессу.
Тотчас по приезде своем он потребовал от меня как от
председательствующего во Временном присутствии по внутрен­
ней цензуре журналы заседаний названного присутствия и, по
ознакомлении с ними, назначил заседание под своим председа­
тельством, собрав всех нас для выслушания его замечаний и
указаний. В заседании этом он прежде всего обратился ко мне
с вопросом, крайне удивившим меня и обнаружившим полное
незнание им канцелярских порядков.
— В приказе об учреждении Временного присутствия по
внутренней цензуре в Одессе сказано, что в заседаниях этого при­
сутствия должны заслушиваться статьи и рукописи сомнительно­
го содержания, между тем Вашим превосходительством почемуто заслушиваются также и циркуляры Главного управления, зна­
чит, вы считаете их также сомнительного содержания!
Признаюсь, у меня чуть не сорвалось с языка чистосердеч­
ное признание, что я, по совести говоря, считаю действительно
сомнительными по содержанию своему очень многие распоря­
жения этого управления, но, конечно, я воздержался от такой
неуместной откровенности и позволил себе доложить его сия­
тельству, что ему как бывшему цензору и председателю коми­
тета должно быть несомненно известно, что без ознакомления
членов присутствия с распоряжениями главного органа, откуда
распоряжения эти исходят, было бы немыслимо вести дело и
направлять действия г. г. цензоров с достодолжной правиль­
ностью и что такой порядок соблюдается, как известно, во
всех вообще присутственных местах.
Что делал кн. Шаховской в отделении внутренней цензу­
ры, мне неизвестно, но у меня в комитете иностранной цензу­
ры и во временном присутствии по внутренней цензуре реви­
зия его ограничилась приведенным эпизодом, после которого
он, видимо сконфуженный, переменил свой начальнический
тон и на другой день, прибыв вновь в комитет, благодушно
объявил мне, что ревизии у меня не будет производить, будучи
вполне уверен, что во вверенных мне учреждениях все должно
обстоять благополучно. <...>
Заменивший князя Шаховского в должности начальника
Главного управления по делам печати бывший профессор, се­
154

натор Зверев являл из себя резкую противоположность в ха­
рактере и образе действия с первым. Это был человек пожи­
лой, скромный, как подобает ученому, сдержанный, коррект­
ный и вежливый в обращении с своими подчиненными. Я
вынес весьма приятное впечатление после первого моего зна­
комства с ним, когда я явился к нему в 1902 году, в первый
год по вступлении его в должность. Должен сказать, что и до
конца служения моего с ним я сохранил то же впечатление о
нем, и если бы не два факта, в которых он показал себя пло­
хим знатоком людей и этим причинил мне немалое огорчение,
то я мог бы отнести время моего служения при нем к периоду
благоприятной полосы в моей служебной дороге.
<...> Объявленная манифестом 17-го октября в числе про­
чих свобод «свобода печати» окончательно взбудоражила всю
пишущую корпорацию. Меня стали осаждать, не давая мне
прохода даже на улице, с разными неисполнимыми требова­
ниями, ссылаясь на выраженную в указанном манифесте волю
государя о свободе слова, и не скрывали своего удивления, что
цензура вообще еще функционирует и не похерена. Настойчи­
вость этих требований дошла наконец до того, что в одно пре­
красное утро явились ко мне in corpore
*
в комитет все редак­
торы и главные сотрудники местных газет, требуя от меня
объяснений по поводу образа моих действий. Небезынтересно
будет здесь отметить, что во главе этого «корпоративного
комплота» против меня стал не раз выручаемый мною из беды
редактор-издатель «Одесского листка» В. В. Навроцкий и что
между «заговорщиками» фигурировал также и главный сотруд­
ник его газеты, в обыкновенное время безобиднейший и кор­
ректнейший <...> А. С. Папандопуло.
Но что мог я сказать этим непомерно возбужденным гос­
подам, как только то, что посоветовал мне находившийся в
то время в Одессе по Высочайшему повелению генерал-адъю­
тант граф Игнатьев <...> к которому я, не получая никаких
директив от своего прямого начальства, обратился за указа­
ниями.
— Закон, — сказал он мне, — должен действовать даже в
том случае, если он более не нужен, пока он не заменен дру­
гим. Ждите обещанной манифестом отмены устава о цензуре
и печати.
Я так и поступил.
— Потерпите и обождите, — сказал я моим интерпеллян­
там,114— получу указание из Петербурга и тогда, согласуясь с
ним, и буду действовать.
* В полном составе (лат.).
155

В ответ на это они мне заявили, что они достаточно уже
ждали и натерпелись, а так как сам государь дал теперь сво­
боду слова, то и ждать им больше незачем. Но они позабыли
о военном положении в городе и о генерале Карангозове, и
один из них, наиболее рьяный и нетерпеливый, а именно со­
трудник <...> газеты «Южное обозрение» <...> пишущий под
псевдонимом «Лоэнгрин», жестоко поплатился за это. Он по­
местил весьма хлесткую статью в одной из столичных газет
крайнего левого направления, в которой с большой развязнос­
тью трактовал о невозможном положении печати в Одессе,
причем указывал на меня и на двух моих сослуживцев как на
душителя ее и жаловался, что при такой невозможной атмо­
сфере он работать не может и совсем в ней задыхается. Узнав
об этой статье, генерал Карангозов приказал препроводить к
нему все забракованные цензурою статьи этого журналиста, по
ознакомлении с которыми сделал распоряжение о высылке его
в Вологодскую губернию, где, по выражению этого непреклон­
ного генерала, «г. Лоэнгрину будет дышаться легче, чем в
душной для него одесской атмосфере». <...>
Деморализация одесской прессы, допущенная ее цензором
Б.,115 который, по словам одного местного журналиста, «в про­
тивоположность бывшему отдельному цензору Федорову, про­
тежировавшему своим приятелям, протежировал себе самому,
присылая в редакции свои статьи, которые неукоснительно пе­
чатались, причем на условиях гонорара, о котором другие
местные журналисты и думать не могли», отразилась не толь­
ко на самом направлении названной прессы, но и на сноше­
ниях с цензурою редакторов и газетных сотрудников, продол­
жавших находиться под впечатлением образа действий невме­
няемого Б. и полагавших, что иных принципов и взглядов на
служебный долг нельзя и ожидать от «гасителей печатного
слова».
Это обстоятельство в связи с переживаемым в ту пору ост­
рым революционным брожением усугубляло трудность моей
задачи, и я с нетерпением поджидал прибытия из Сибири
вновь назначенного отдельного цензора, чтобы сбыть ему на­
вязанную мне обузу внутренней цензуры, к которой никогда
не питал ни малейшего влечения. Особенно поражал и непри­
ятно действовал на меня усвоенный в последнее время редак­
циями местных газет способ обжалования действий цензуры с
уплатой гербового сбора. Никакими спешными и экстренными
мотивами не вызываемый, новый способ этот нельзя было
иначе объяснить, как только умышленным и демонстративным
преувеличением значения обжалуемого факта и стремлением
выставить себя жертвой небывалых еще стеснений со стороны
156

цензуры, на самом деле ограничивавшейся лишь заурядным
представлением необходимых требований по существующему и
пока еще не отмененному закону. По совести скажу, что во­
обще в образ действий моих никогда не входили ни в ту пору,
ни прежде мелочная придирчивость, зачеркивания ради зачер­
кивания и вообще злоупотребление цензорскою властью, а по­
тому такой способ обжалования моих решений, перенесенный
с г. Б. на меня, казался мне несправедливым и незаслуженным.
Как бы то ни было, но дело стояло в то критическое время
уж очень неладно, чему могут служить доказательством по­
сланные мною начальнику Главного управления печати Бельгарду еще в «потемкинские дни»116 две нижеследующие теле­
граммы:
Первая — от 18-го июня 1905 года: «Доношу вашему пре­
восходительству, что комитет продолжает свои действия, газе­
ты же выходят с перерывами».
И в дополнение — вторая: «Периодические издания возоб­
новили правильный выход свой с воскресенья 19-го июня. Все
статьи, относящиеся до последних событий, в которых участ­
вовали мятежные броненосцы, должны быть направляемы на
просмотр специальной цензуры, учрежденной временным гене­
рал-губернатором».
Еще горше было положение в «октябрьские дни».117 <,..>
Дошло до того, что приходилось держать на запоре двери цен­
зурного комитета из боязни, чтобы в него не ворвались буй­
ные уличные шайки и не расхитили все находившееся, особен­
но задержанные книги и разного рода издания, составляющие
собственность книгопродавческих и издательских фирм.
Такова была неприглядная картина внешней обстановки
дела, при которой приходилось выполнять цензорскую обязан­
ность ее исполнителям. Не лучше была и внутренняя сторона
этого дела.
С опубликованием манифеста 17-го октября 1905 г.118 вся
доконституционная эпоха со всем ее законодательством, бла­
годаря провозглашению упомянутых в нем свобод, должна
была идти насмарку. Та же участь должна была постигнуть и
цензурный устав со всеми его приложениями и циркулярами,
а также с существующей предварительной цензурой, так как
все это не вязалось и противоречило с провозглашением «дей­
ствительной свободы слова», подтвержденной манифестом, ав­
тором которого называли графа Витте и который разъяснил,
что «отныне печатное слово не знает над собой прежнего за­
конного запрета».
Никто, однако, ни даже само центральное правительство
не могло определенно сказать, что надлежит считать закон­
157

ным, что незаконным, а уже от нас, цензоров, а также и от
деятелей печати и подавно нельзя было требовать уловления
границ между дозволенным и запретным, и был такой момент,
когда ни те, ни другие не знали, как быть, и, махнув рукой,
предоставили все на волю того же «русского Бога», который
не раз выводил святую Русь из беды. А тут еще возник, тотчас
после провозглашения манифеста 17-го октября, столичный
«Союз в защиту свободного слова»,119 к которому примкнули
даже консервативные органы печати, как «Новое время»,
«Свет» и проч., на заглавных листах которых значилось, что
они входят в состав названного союза, и наряду с этим ми­
нистерство юстиции распорядилось о повсеместном в судах
прекращении «старых, несерьезных дел по делам печати»...
Было, признаться, над чем призадуматься всем прикосновен­
ным к цензурному делу лицам, действующим вдали от Петер­
бурга!
Но вот откликнулось наконец и высшее управление нашим
ведомством, и в двадцатых числах октября нами было полу­
чено многожданное его циркулярное указание.120 <...>
Со времени циркуляра 29 сентября 1865 г.,121 в котором
было преподано подведомственным цензурным учреждениям и
лицам надлежащее разъяснение Высочайшего указа 6-го апреля
1865 г., внесшего значительное улучшение в положение отече­
ственной печати <...> Циркуляр от 19-го октября 1905 г. со­
ставляет безусловно новую и важную эру в положении русской
прессы и вместе с тем коренным образом изменяет отношение
к ней цензуры.
Отныне нет больше разницы между освобожденными в
обеих столицах от предварительной цензуры повременными из­
даниями и таковыми в провинции, которые, как и первые, вы­
ходят уже без предварительного просмотра цензуры, что тоже
относится к изданиям повременным, и как те, так и другие,
караются уже post factum
*
за совершенные ими деяния пре­
ступного характера уголовными законами и соответствующи­
ми статьями о наказаниях. Таким образом, Сизифов труд цен­
зоров, обязывавший их до того не допускать к печати ни еди­
ной строчки без просмотра и одобрения, заменен проверкою
уже отпечатанного материала, с возбуждением в случаях ус­
мотрения в нем деяний «преступного характера» законным
способом преследования судебным порядком.
Понадобилось, таким образом, целых сорок лет с введения
устава о цензуре и печати 1865 г., чтобы додуматься до заме­
ны его тем, что тогда же могло быть сделано с успехом к
* После того, как что-либо случилось (лат.).
158

взаимному удовольствию печати и правительства и что с дав­
него времени осуществлено и практикуется во всех западных
государствах!
Само собою разумеется, что мы, цензора, с большим ин­
тересом стали следить за тем, как воспользуется на первых
порах своею самостоятельностью освобожденная от наших пут
местная пресса. Должен признать, что я лично был разочаро­
ван в своих оптимистических ожиданиях на этот счет, и мне
невольно припомнились где-то сказанные слова знаменитым
стратегом нашим Драгомировым: «Свобода печати, — говорит
он, — конечно, дело хорошее, но свобода от здорового смысла
обращает свободу печати в распущенность печати». Вырвав­
шись из-под цензурного ига, тяготевшего над нею столько лет,
она, как разузданный конь, рванулась вперед, неразборчиво
попирая все попадавшееся ей по пути, и тогда только очну­
лась, когда перед нею выросла новая преграда в образе воен­
ной и гражданской власти, облеченной особыми карательными
правами.
Собственно говоря, одесская пресса, как я уже упоминал,
закусила удила еще ранее и стала явно на стороне революци­
онного брожения. Все, что мешало его развитию, подхватыва­
лось ею с особенною энергией, а все то, что касалось мятежа,
пропускалось мимо ушей. Так, например, «Одесские новости»
открыто называли, как уже сказано, с разрешения все того же
цензора Б-ча, вожака бунта черноморских моряков122 Шмидта
не иначе, как «доблестный лейтенант Шмидт», а так называе­
мая «Коммерческая газета», издаваемая евреем Соколовским,123
в которой о коммерции и помину не было, народившаяся как
раз перед «освободительным движением», пропагандировала,
нимало не смущаясь, с ведома того же цензора, «Коммунисти­
ческий манифест» Маркса и Энгельса и на заглавном листе
своего чахлого изданьица ежедневно крупным шрифтом гроз­
но печатала известный призыв этого «манифеста»: «Пролета­
рии всех стран, соединяйтесь!». Не отставал от них и «Одес­
ский листок», не раз уже переодевавшийся на своем веку в
хламиды разных цветов и фасонов, а также и остальные мел­
кие газеты, и только одна «Русская речь» пребывала без из­
менений и твердой в своем крайнем правом направлении. <...>
Что касается последней [иностранной цензуры], то она про­
должала функционировать по старому порядку, словно до нее
не дошла весть о дарованной «свободе слова». Ею по-прежне­
му запрещалось в оригинале, т. е. на иностранных языках, то,
что в переводе на русский язык разрешалось с переизбытком
на всем пространстве империи. Продолжая действовать без
всякой связи и соотношения с освобожденной от предваритель159

ной цензуры русской прессой, иностранная цензура часто по­
падала в крайне неприятный просак, вызывая справедливые
нарекания как со стороны книгопродавческих фирм, занимаю­
щихся продажею заграничных изданий, так и со стороны част­
ных лиц, выписывающих и привозящих с собой из-за границы
книги и издания на иностранных языках. Предъявляя мне эк­
земпляры разрешенных в переводе на русский язык, у нас, в
иностранной цензуре, в оригинале запрещенных сочинений,
лица эти требовали выдачи последних, отказываясь понять не
поддающиеся их разумению наши бюрократические доводы, в
действительности ни с чем не сообразные.

А. Е. Кауфман

ЖУРНАЛЬНОЕ СТРАСТОТЕРПСТВО
<...> Весьма неправдоподобными должны казаться всякому
воспоминания о нашей цензуре, особенно провинциальной, не
имевшему несчастье пройти через нашу цензурную муштру.
История нашей цензуры есть собрание анекдотов, — подчас
скверных анекдотов, — курьезов и эпизодов трагикомического
свойства.
Например, цензор 60-х годов в объявлении «С.-Петербург­
ских ведомостей» о сбежавшей собачке под кличкой «Тиран»
заменил «Тирана» — «Трезором».
Министр народного просвещения граф Уваров заявил од­
нажды, что он хочет, чтобы русская литература совсем пре­
кратилась: тогда, по крайней мере, будет что-нибудь опреде­
ленное; главное, он будет спать спокойно...
И цензура с большим или меньшим рвением стремилась к
намеченной ей Уваровым цели... Тягостно было положение
столичной печати, но сугубо тяжелы были условия деятельнос­
ти провинциальных журналистов.
Провинциальные газеты выходили не под одною цензурою
профессионального цензора, а под целою дюжиною цензур, со­
перничавших между собою в своей строгости и свирепости.124
Поступавший в редакцию материал приходилось, смотря по
содержанию, направлять на предварительный просмотр и в
канцелярию местного градоначальника, и полицмейстеру, и в
штаб, и в попечительство учебного круга, и духовным властям,
и военно-судебной магистратуре, и жившему в губернском го­
роде губернатору.
160

Требовалась чрезвычайная предусмотрительность, чтобы не
проморгать какой-либо из многочисленных цензур.
Но редактор или заведующий отделом, будь они и семи
пядей во лбу, все же могли иной раз упустить из виду одну
из «сверхцензур». И тогда профессиональный цензор напоми­
нал вам поздно ночью о вашем неисправимом промахе и за­
держивал требовавшую двойной цензуры заметку, или редак­
тор задним числом получал нахлобучку от обиженных невни­
манием ведомства, учреждения или власть имущего лица...
С провинциальными цензорами всех многочисленных
наших ведомств мне приходилось сталкиваться в течение пос­
ледних десятков лет, и некоторыми моими беглыми воспоми­
наниями о них я и желаю поделиться здесь с читателями.
Цензурное крещение я получил еще в конце 70-х годов в
Петербурге у цензора Смирнова. Это был ветхий старец. Он
плохо видел и был несколько туг на ухо. Однажды в статье
по вопросу о ремесленном труде я цитировал целый ряд ста­
рых законов. Смирнов задерживает статью и требует автора
для объяснений. Я явился к нему.
— Почем я знаю, — заявляет мне цензор, — что вы верно
цитируете законы? Представьте мне номера «Правительствен­
ного вестника»...
Я объясняю, что пользовался при составлении статьи
«Полным собранием законов Российской империи» в Публич­
ной библиотеке и что я лишен возможности удовлетворить его
требование: из библиотеки не выдадут на дом «Полного со­
брания законов» даже цензору, а если бы и выдали, то при­
шлось бы нанять целую платформу для доставки многочислен­
ных фолиантов...
— В таком случае дайте мне честное слово, что вы не под­
ведете меня, старика, дослуживающего до пенсии.
К моему честному слову апеллировал Смирнов каждый
раз, когда статья казалась ему нецензурной. При всем том это
был добрый и удобный для сношений цензор...
Менее удобным оказался его преемник В. В. Юз, который
постоянно скрывался от многочисленных кредиторов, и ему
приходилось насильно навязывать цензорские оттиски для под­
писи в дворницкой, где он прятался.
В 1884 году я был приглашен в качестве так называемого
помощника редактора и выпускателя редактором-издателем
покойных «Новостей» О. К. Нотовичем. Это был тогда един­
ственный либеральный орган в Петербурге, единственный, так
сказать, приют для всякой оппозиционной мысли. «Новости»
хотя и выходили без предварительной цензуры, но не без пред­
варительной оглядки в сторону Главного управления по делам
161

печати.125 Приглашение Нотовича в Главное управление для
личных объяснений и внушений действовало на него устраша­
ющим образом, и он порою соперничал с самыми свирепыми
цензорами. А звали Нотовича довольно часто и по всяким по­
водам — самым пустячным.
В фельетоне-рассказе покойного В. О. Михневича (Коло­
менского Кандида) о всесильном генерале, пред которым все
и вся дрожит, но который сам оказывается беспомощным в
борьбе с назойливыми комарами, садившимися к нему на лы­
сину, усмотрена была злокозненная аллегория.
Пришлось переделать конец фельетона. Генерал вышел по­
бедителем.
Часто звали в цензуру, но еще чаще присылали циркуляры,
изымавшие из обсуждения самые невинные темы и вопросы.
Из этих циркуляров составлялись целые книги, которые в ста­
рых редакциях шутливо назывались «книгами живота».126
Помню циркуляры, запрещавшие писать о пожертвованиях
в пользу голодающих, о голодовках, о холере и других эпиде­
мических заболеваниях, даже о санитарных неурядицах в част­
ных домах, об академии художеств, о распоряжении дирекции
императорских театров, о плохом репертуаре, о самоубийст­
вах, о столкновениях с военными и т. д.
Я добросовестно штудировал эти циркуляры и принимал
их к сведению и исполнению в качестве выпускавшего номера
газеты.
В январе 1899 [1889] года я получил приглашение заведо­
вать редакциею большой провинциальной газеты, выходящей
и поныне под скромным названием «Одесский листок».
Не сразу я решился перебраться в подцензурное издание из
столичной газеты, выходившей без предварительной цензу­
ры.127 И моя нерешительность, как показал мне горький много­
летний опыт, имела свои основания. На мою беду, вскоре по
приезде моем в Одессу туда командирован был из Петербурга
цензор из отставных фельдшеров, некто Воронин, человек со­
вершенно невежественный и ограниченный.
Уже первый прием, оказанный Вороничем одесским редак­
торам, которые явились к нему в гостиницу объясниться по
поводу его бесцеремонного обращения с доставленным ему ма­
териалом и которым цензор угрожал полицией, показал, с кем
придется иметь дело.
Когда я через некоторое время отправился к Воронину с
целью отвоевать беспощадно забракованный материал, он с
места в карьер потребовал, чтобы я чуть ли не стал пред ним
навытяжку, ибо он, дескать, «начальство».
162

Я пытался было возразить бывшему фельдшеру, попавше­
му в начальство по милости всесильного графа П. А. Валуева,
у которого жена Воронина служила по хозяйству, экономкой
или кастеляншей.
Воронин вспыхнул, я повернулся и ушел. С тех пор я из­
бегал являться к свирепому цензору, зато ежедневно чувство­
вал его властную руку, и он не раз пытался посеять раздор
между мною и издателем.
Как усердно работала властная рука цензора, можно су­
дить по тому, что когда многострадальный издатель газеты
В. В. Навроцкий, выведенный из терпения цензорскими погро­
мами, отправился в Петербург жаловаться на Воронина, то
повез несколько пудов оттисков забракованных статей и заме­
ток. Едва ли когда-либо цензурный комитет в Одессе тратил
так много на красные чернила, как при Воронине. Не у одного
журналиста сердце обливалось кровью, когда цензор возвра­
щал оттиски, испещренные ярко-красными кровавыми пятнами
и помарками.
Вороничевский гнет был тем чувствительнее для нас, что
его предшественник, С. Д. Ржевский, нынешний симбирский
губернатор, относился к печати весьма благожелательно.
Состояв одним из деятельных директоров одесского отде­
ления императорского русского музыкального общества, Ржев­
ский посвящал много времени музыке и игре на скрипке. Этим
музыкальным наклонностям цензора одесская печать была
обязана тем, что цензорские оттиски просматривала нередко
жена Ржевского, весьма образованная женщина, которую жур­
налисты должны были благодарить за ту относительную сво­
боду, какою они пользовались.
Не без удовольствия вспоминали они другого цензора, не­
коего Шредера, который, за недосугом, подписывал нередко
авансом чистые листы бумаги, т. е. будущие цензорские оттис­
ки. За доверие редакторы платили Шредеру той же монетою
и на чистых листах бумаги не оттискивали никаких неудобных
для печати статей или прокламаций...
С отъездом Ржевского из Одессы прошли для нас «пре­
красные дни Аранжуэца». Переход от него к вороничевскому
режиму был слишком резок.
Первыми жертвами гонений со стороны Воронина сдела­
лись приглашенные мною для участия в «Одесском листке» из­
вестные писатели Г. К. Градовский, профессор А. А. Исаев,
В. О. Португалов, В. П. Острогорский, Д. Л. Мордовцев,
М. Л. Песковский, В. О. Михневич и другие.
— Столичные писатели, — заявлял не раз Воронин, —
должны печататься в столице.
163

Пришлось, после долгой и тщетной борьбы, отказаться от
участия перечисленных выше писателей в «Одесском листке».
Воронин не только зачеркивал казавшиеся ему неудобными
статьи, но нередко вставлял в них свои «отсебятины». Напри­
мер, к статье сотрудника газеты о халатном ведении городских
дел, вместо заключения автора о недостатках системы самоуп­
равления, была пристегнута фраза:
«Надо искренне желать, чтобы участию административной
власти, служащей и теперь немалой острасткой для произвола
нашего самоуправления, были бы предоставлены самые широ­
кие права, к чему теперь уже идем и за что каждый разумный
гражданин будет сугубо признателен правительству».
«Московские ведомости», не одобрявшие направления
«Одесского листка», были восхищены приведенными строками
и сопроводили их таким редакционным замечанием, после ко­
торого ни я, ни автор злосчастной статьи не знали, куда де­
ваться... «Наконец-то, — воскликнули „Ведомости“, — и „Одес­
ский листок“ взялся за ум»!
Если статьи с вороничевскими «отсебятинами» задержи­
вались, цензор звал запуганного им издателя и, угрожая жа­
лобою в Главное управление по делам печати, требовал по­
мещения в ближайших номерах задерживаемых статей. Воро­
нин при этом уверял, что газета на дурном счету и что
одного слова его достаточно, чтобы ее прихлопнули. Больше
того: сами сотрудники в большой опасности и будут высла­
ны из города.
Дружеские отношения Воронина с градоначальником-само­
дуром, покойным Зеленым, усугубляли страх много натерпев­
шегося издателя.
Приходилось, скрепя сердце, оставлять цензорские отсебя­
тины во всей их неприкосновенности.
В фельетоне о каком-то судебном процессе во Франции Во­
ронин вставляет фразу, что у нас-де такого растления нравов
не наблюдается, поелику в России крепкий и здоровый госу­
дарственный самодержавный строй...
Заметка из французской газеты «О нищенстве» в Париже
как торговом предприятии зачеркивается, и сбоку делается
приписка: «У нас и без того немало мнимых нищих» (?!).
Взятые из «Правительственного вестника» заметки об ана­
лизе молока и наблюдениях над солнцем зачеркиваются как
колеблющие-де установившиеся понятия.
Когда при личном свидании я указывал Воронину, что за­
черкнутые заметки взяты целиком из «Правительственного
вестника», то последовал такой характерный ответ:
164

— «Правительственный вестник» издается в Петербурге, а
в Петербурге и власть имущих убивают...
Иначе говоря, в огороде бузина, а в Киеве — дядька...
Статья «О научном значении гипнотизма», также перепеча­
танная из «Правительственного вестника», снабжается цензо­
ром такою припискою:
«Прошу иметь в виду, что подобные чисто медицинские
трактаты не будут проходить и из „Правительственного вест­
ника“».
Статья врача Абеля «О теоретической основе коховского
лечения чахотки» была зачеркнута целиком, причем на полях
красовалась следующая любопытная резолюция цензора:
«Это совершенно специальная статья, не соответствующая
программе (?) издания».
Статья о несовершенном устройстве платных развлечений
для бедных детей в детском саду не пропущена и снабжена
припиской:
«Это похоже на то, как если бы, например, человека, на­
кормившего голодного сытной пищей, упрекали в том, что он
не угостил его черепашьим супом и пирожным».
В одной местной газете была забракована цензором рецен­
зия об исполнении «Гамлета», так как рецензент сурово-де
отозвался о шекспировском датском принце, назвав его тряп­
кой, мерехлюндией, а датский двор в родстве с другими коро­
нованными особами, и могут-де возникнуть нежелательные
последствия и дипломатическая переписка...
Воронич браковал не только статьи, но и совершенно без­
обидные заглавия и названия рубрик.
Фельетон, озаглавленный «О чем говорят», Воронич сопро­
вождает замечанием: «Заголовок „О чем говорят“ требует,
думаю, чтобы была хоть какая-нибудь мысль! Тут ее нет, и
ясно понятно почему: ни о чем теперь не говорят. Нередкая
бессодержательность этих фельетонов обратила на себя внима­
ние Главного управления».
Таким образом, Главное управление, по уверению Ворони­
на, следило за тем, чтобы статьи в газетах были не только
цензурны и не потрясали основ, но и отличались содержатель­
ностью...
При своей суровости Воронич отличался еще малограмот­
ностью и тупостью.
В корреспонденции из гор[ода] Николаева разоблачался
местный врач, учинивший в своем докладе плагиат. В плохо
прокорректированном цензорском оттиске вместо «плагиат»
было набрано: «илагиат». Просвещенный и проницательный
165

цензор зачеркивает всюду это непонятное для него слово и
требует замены его «более приличным»...
В 40-х годах прошлого столетия министр народного про­
свещения граф Уваров издал циркуляр, в котором «особливой
внимательности цензуры» рекомендовалось стремление некото­
рых авторов к возбуждению в читающей публике необуздан­
ных порывов патриотизма, общего или местного!..
Порою и Воронич задавался, по-видимому, целью не до­
пускать излишнего патриотизма.
Из заметки о молебствии в кафедральном соборе в
какой-то табельный день Воронич выбросил совершенно цен­
зурные, даже патриотические фразы. Он запрещает газете пе­
чатать, впредь до появления в «Правительственном вестни­
ке», сообщения о том, что такого-то числа в одесском
кафедральном соборе состоялось молебствие о здравии высо­
чайшей особы. Тут уж не выдержал патриотически настро­
енный издатель и помчался в Петербург с жалобою на опо­
лоумевшего цензора.
В одно прекрасное утро была получена из Петербурга ра­
достная весть, что Воронич устранен и что исполнение его
обязанностей временно возложено на старшего цензора по
иностранной цензуре.128
Все одесские журналисты вздохнули с облегченными серд­
цами. При этом разыгралось маленькое qui pro quo,
*
доста­
вившее некоторое удовлетворение исстрадавшимся писателям.
Воронич, не предуведомленный об устранении его и не по­
лучив своевременно цензурных оттисков, стал вызывать по те­
лефону управляющего типографиею «Одесского листка». Та
всячески уклонялась от беседы. Ее примеру последовали и дру­
гие причастные к газете лица, а телефон продолжал неумолчно
звонить.
Утром следующего дня Воронич заявил жалобу инспектору
типографии и сослуживцам по цензуре на выпуск номера га­
зеты «Одесский листок» «без предварительной цензуры». В
ответ на это заявление старший цензор предъявил полученную
им накануне телеграмму из Главного управления об устране­
нии Воронича. Последний позеленел весь и стал задыхаться от
негодования...
После ухода Воронича мне приходилось иметь дело с раз­
ными цензорами. Были среди них более или менее требова­
тельные, но Воронину подобного одесская печать не знала.
Покойный цензор И. М. Литвинов, сменивший ныне уже
покойного Воронича, буквально очаровал исстрадавшихся
* Путаница (лат.).
166

одесских журналистов своим корректным отношением и при­
ветливостью. К красным чернилам он прибегал в весьма ред­
ких случаях, может быть, отчасти потому, что, приученные Вороничем к смирению, журналисты не выходили из цензурных
границ и строго соблюдали законы о печати. В тех редких
случаях, когда Литвинова смущали какое-нибудь место или
фраза в статье, он предлагал редакции видоизменить их, но
легко шел на уступки, когда его пытались убеждать, что он
заблуждается.
Когда Литвинов явился в редакцию пред отъездом своим,
чтобы откланяться, я высказал ему, что считаю его одним из
лучших цензоров среди тех, с которыми меня сталкивала
судьба.
— Может быть, одним из худших, ибо с точки зрения ны­
нешнего цензурного начальства, — заметил шутя Литвинов, —
хорошим цензором является тот, на которого поступает много
жалоб, а вот вы на меня ни разу не жаловались... Между тем
за частые жалобы на них иные цензоры получали награды...
Литвинова сменил цензор Л-т, достаточно строгий, но кор­
ректный.
Были затем цензора, которые интересовались не только
произведениями авторов, но и их интимною, домашнею жиз­
нью.
Так, цензор Федоров требовал у секретаря редакции curri­
culum vitae
*
каждого члена редакции, интересовался, кому
сколько лет, женат ли он, ведет ли нравственную жизнь...
Ему не нравились, например, амурные дела фельетониста
газеты, — и он приказал издателю послать его корреспонден­
том за границу. А в редакцию посадил своего приятеля Ма­
нуйлова и заставил взять его на амплуа корреспондента из Ис­
пании, но с условием, чтобы испанский корреспондент писал
свои испанские письма в стенах редакции.
Особенно невзлюбил цензор Федоров известного фельето­
ниста В. М. Дорошевича и усиленно зачеркивал его статьи.
Федоров протежировал приятелям, заставляя печатать их
произведения, а один из его преемников Б.129 протежировал
себе самому, присылая в редакцию свои статьи, которые не­
укоснительно печатались, причем на условиях гонорара, о ко­
тором другие местные журналисты и думать не могли.
Цензор П. И. В-в пытался подтянуть одесскую печать, но
для журналистов, которые помнили еще времена Воронина, он
был не страшен.
* Послужной список (лат.).
167

При своем появлении в Одессе В-в объявил, что он член
русского собрания и постарается привить одесским газетам
взгляды, проводимые членами этого собрания. Для усвоения
этих взглядов он рекомендовал читать внимательно «Свет».
Лично я пользовался доверием В-ва как старый журналист,
прошедший суровую цензурную муштру. Он объявил мне, что,
за обилием дел, разрешает себе читать мои ежедневные беседы
уж по выходе номера.
Но однажды В-в, явившись в редакцию, пригрозил мне,
что начнет меня читать в оттисках и будет беспощаден ко мне.
Провинился я тем, что посвятил фельетон порнографическим
брошюркам, вроде знаменитой «Первой ночи», шибко прода­
вавшимся одесскими камло.130
— Выходит, что я разрешаю печатать и выпускать порно­
графические брошюры! — сердито заявил В-в.
Я объяснил цензору, что речь шла в моем фельетоне о
брошюрках леухинского изделия131 и что ответственным за
продажу их является не он, а скорее инспектор типографий и
книжной торговли или московская цензура.132 Но В-в и слы­
шать не хотел моих объяснений.
С течением времени между В-вым и журналистами устано­
вились такие сносные отношения, что пред оставлением им
Одессы редакторы решили чествовать его обедом, имея, впро­
чем, в виду, главным образом, задобрить его преемника.
Надо еще прибавить, что цензора неодинаково относились
ко всем периодическим изданиям. Часто цензор, преследуя
одно издание, мирволил почему-то другому и даже оказывал
явное покровительство, сообщая по телефону ночью контрабандно симпатичной ему газете новости дня, о которых узна­
вал из корректурных оттисков ненавистного ему газетного
конкурента.
Такие новости разрешалось печатать и без предваритель­
ного представления их в цензуру.
Цензор Ф-в симпатизировал, например, «Одесским новос­
тям», а Л., наоборот, покровительствовал «Одесскому листку»
и воевал с издателем «Одесских новостей».133
С другими ведомствами, опекавшими печать, также возни­
кали часто недоразумения.
Особенно терроризировал местную печать бывший одес­
ский градоначальник П. А. Зеленой, человек нервнобольной,
известный своим самодурством. Административная система Зе­
леного сводилась к стремлению согнуть обывателя в «бараний
рог».
Забитая, загнанная, теснимая суровою цензурою, печать
подвергалась сугубой цензуре со стороны градоначальника. За
168

Телеграмма издателя-редактора «Одесских новостей» А. П. Старкова
В. П. Старкову. 1893.

малейший промах, с точки зрения Зеленого, редактор и со­
трудники вызывались для начальнических внушений. Приходи­
лось покорно выслушивать зеленинские окрики или бежать из
Одессы.
В конце июня 1894 года в Одессу приехала кафешантанная
певица Жиниори.
Хроникер «Одесских новостей» Лапидус поместил неодоб­
рительную заметку о певице, не называя ее по имени.
Заметка была пропущена цензором, но она возмутила пле­
нившегося певицей Зеленого и ухаживавшего за ней ювелира,
поставщика градоначальника. Он вызвал к себе редактора
Старкова и хроникера и бросился на последнего чуть не с ку­
лаками.
— Ваше превосходительство, — начал было тот, весь зе­
ленея.
— Молчать! Пархатый жид! Как ты смел написать это! Я
тебя в двадцать четыре часа вон из города! А ты, такой-ся­
кой!— накинулся Зеленой на редактора...
Редактор повернулся и ушел.
— Стой, такой-сякой, я твою газету закрою. У тебя соци­
алисты там пишут!..
Но редактор был человек не робкий.
Когда исполнилось десятилетие деятельности Зеленого,
Старков прислал из Петербурга мне как заведовавшему «Одес­
скими новостями» для помещения в газете довольно недву­
смысленную заметку, гласившую буквально следующее:
«Сегодня исполняется десятилетие деятельности П. А. Зе­
леного на посту градоначальника. Личность и деятельность
П. А. Зеленого так хорошо известны всем одесситам, что рас­
пространяться о них не приходится».
Я отправил заметку в цензуру и ждал расправы со стороны
градоначальника. Каково же было мое удивление, когда ко
мне явился местный пристав, выразил признательность от
имени градоначальника за предполагаемое «приветствие» и
передал его просьбу — никаких юбилейных заметок не поме­
щать в газетах.
Другого рода приветствие пришлось мне услышать от Зе­
леного, когда я, в силу соглашения между издателями, анон­
сировал, что, по случаю праздника, «следующий номер не вый­
дет».
Не успел я утром подняться с постели, как меня позвали
к телефону.
На вопрос: «кто у телефона?» — послышался из аппарата
залп ругательных слов: «жидовские расчеты, изменники» и т. п.
170

Оказалось, что газеты, конкурировавшие с «Одесскими но­
востями», розничная продажа которых была воспрещена, пред­
видя хорошую розницу, ввиду ожидавшегося крупного собы­
тия (это было в 1894 году), обратились к градоначальнику с
жалобою, что «Одесские новости» твердо держатся соглашения
между издателями.
— Но, — запротестовал было я, — никаких коммерческих
расчетов и непатриотизма в моем решении нет, а напротив...
Зеленой продолжал сыпать ругательства, пока трубка не
была снята.
В другой раз Зеленой, по жалобе антрепренера, под раз­
ными угрозами запретил печатать заметки о высоких ценах на
концерты Мазини, как волнующие умы и могущие вызвать
скандал в театре.
Характерен следующий случай.
Однажды у подъезда одного банка собралась толпа вклад­
чиков, привлеченная слухами, что в банке не все благополучно
и это неблагополучие вызвано выдачей огромной ссуды поме­
щику, имение которого было оценено выше его действитель­
ной стоимости.
Хроникер газеты добросовестно описал этот факт; пишу­
щий эти строки, с своей стороны, несколько смягчил сообще­
ние, чтобы отнять у него всякий сенсационный характер.
Достоверность заметки подтвердил управляющий отделени­
ем государственного банка, являющийся ex officio
*
контроле­
ром деятельности местных банков. Словом, приняты были все
предосторожности, чтобы «не волновать умов».
Но оказалось, что вкладчики, осаждавшие двери закрытого
банка, неожиданно, без предупреждения, завидев издали гуляв­
шего по улицам градоправителя, поспешили убраться восво­
яси.
Ссылаясь на то, что он никакой толпы не видал у подъ­
езда, Зеленой сделал строгое внушение редактору, а хроникера
Чертка выслал из Одессы.
Популярному фельетонисту В. М. Дорошевичу пришлось
выехать из Одессы из-за Зеленого после первого же своего де­
бюта в «Одесском листке». В его фельетоне не было никакой
крамолы. Там говорилось о местном миллионере-греке Маразли, названном Периклом, об его благотворительных учрежде­
ниях, ложащихся бременем на городской бюджет.134 В тот же
день градоначальник Зеленой вызвал к себе редактора «Одес­
ского листка» Навроцкого и автора фельетона. Зеленой кри­
* По обязанности (лат.).
171

чал, грозил, и в результате Дорошевич на другой же день
уехал из Одессы.
И надобно иметь в виду, что фельетон Дорошевича был
пропущен суровым цензором Ламкертом. Когда в «Вестнике
Европы» и других изданиях указывалось впоследствии на не­
законность высылки, Зеленой оправдывался тем, что распоря­
жения о ней он не сделал, а лишь пригрозил-де выслать, что
не одно и то же.
В типографии ждали однажды корректуры от градоначаль­
ника, который требовал к себе на просмотр всю городскую
хронику. Раздается звонок электрического аппарата.
— Кто у телефона? — спрашивает метранпаж.
Из аппарата, вместо фамилии, вылетает нецензурное выра­
жение.
— Как смели сделать перенос в слове генерал-лейтенант!
Какой я вам генерал-лей-тенант (следует ругань). Немедленно
перебрать!
П. А. Зеленому послали корректуру официального объяв­
ления, в котором в титуле градоначальника был сделан пере­
нос лей-тенант. Зеленой принял, очевидно, лей за намек.
Местная полиция так боялась своего грозного начальника,
что запрещала печатать объявления об улетавших зеленых по­
пугаях, так как будто бы здесь намеки на Зеленого.
На издателя, гласного думы, Зеленой накинулся на вокзале,
в присутствии поджидавших бывшего министра путей сообще­
ния Гюббенета гласных думы, чуть не с кулаками:
— Я Зеленой, но и ты, такой-сякой, у меня позеленеешь!
Разорю!..
Зеленой все время находил, что печать «распущена».
И он придумывал все новые и новые меры для ее обузда­
ния. Со стороны цензоров он встречал в этом отношении пол­
ное содействие.
Чтобы по возможности избежать недоразумений, градона­
чальнику посылался на просмотр весь материал, который мог
его интересовать. Такою посылкою материала по всем ведом­
ствам предупреждалось не одно недоразумение, но не всегда
это удавалось.
Однажды представитель высшей духовной власти высказал
решительное порицание газете за помещение стихотворения
поэта Ратгауза, посвященного памяти скончавшегося лет 16
тому назад от холеры композитора П. И. Чайковского.
Потрясенный безвременною кончиною любимого им ком­
позитора (Чайковский переложил на музыку некоторые стихи
Ратгауза), поэт в своем стихотворении проклинал смерть, от­
нявшую у России одного из лучших ее сынов...
172

В этом-то «проклятии смерти», ниспосланной свыше, ус­
мотрено было кощунство...135
Я, разумеется, не исчерпал всего того, что можно сказать
об одесской цензуре моего времени (с 1899 по 1903 г.), но
и сказанного, думаю, достаточно, чтобы получить представ­
ление о тех ужасных условиях, при которых приходилось в
столь еще недавнее время работать провинциальным журна­
листам...

А. М. Скабичевский
ПЕРВОЕ 25-ЛЕТИЕ МОИХ ЛИТЕРАТУРНЫХ МЫТАРСТВ

<...> В течение первых трех лет сотрудничество мое в
«Отечественных записках» было случайно, ограничиваясь
тремя-четырьмя статейками в год. Педагогия все еще преобла­
дала в моей жизни. Лишь по прекращении моего учительства
в 1871 и 1872 годах и получением определенного жалованья
сначала в 75, а впоследствии в 150 рублей в месяц, я принял
более деятельное участие в журнале. Не ограничиваясь кри­
тическими статьями и рецензиями, я предпринял в начале
70-х годов обширный труд в виде «Очерков развития прогрес­
сивных идей в России».
Труд этот возник у меня совершенно случайно. В это
время среди нас вращалась некая барышня Ек. Ал. Солодов­
никова. Барышня шустрая, весьма неглупая, хотя несколько
легкомысленная, она пользовалась общим расположением
всего кружка «Отечественных записок». Принимая горячее
участие в общественных вопросах и особенно в женском дви­
жении, она затеяла какое-то чтение, не помню в чью-то поль­
зу, и обратилась ко мне с просьбой принять участие в этом
чтении и прочесть что-либо о Белинском. Я согласился и
начал подготовляться к чтению. Но чтение почему-то не со­
стоялось, между тем я так втянулся в изучение эпохи Белин­
ского, равно как и предшествующей, что не в силах уже был
оставить это дело, и мало-помалу рамки моей работы так раз­
двинулись, что в результате получились обширные историколитературные очерки в тридцать печатных листов. Очерки эти,
вошедшие впоследствии в собрание моих сочинений в виде
двух статей, озаглавленных «Сорок лет русской критики» и
«Три человека сороковых годов», первоначально печатались в
«Отечественных записках» с 1870 по 1872 год под заглавием
173

«Очерки умственного развития русского общества». Печатание
шло беспрепятственно за исключением главы о Герцене, кото­
рая была вырезана цензурой, причем цензор обнадежил нас,
что вырезанная из журнала статья эта беспрепятственно прой­
дет в отдельном издании. Но этот добрый совет не замедлил
оказаться коварною западнею.136
Некрасову так понравились мои очерки, что по окончании
их он предложил мне издать их на его счет с тем условием,
что по ликвидации расходов весь чистый барыш будет при­
надлежать мне. Издание печаталось в типографии Краевского.
В него вошла злополучная статья о Герцене, и лишь в конце
книги Некрасов сделал небольшие сокращения, именно — вы­
кинул те страницы, в которых говорилось о выходках Благосветлова на страницах прежних «Отечественных записок» про­
тив «Современника».137 Посланная обычным путем по отпеча­
тании в цензуру книга была задержана, и все издание
опечатано.
Начались, конечно, хлопоты, но безуспешно. В то время
во главе Главного управления по делам печати138 свирепство­
вал блаженной памяти М. Н. Лонгинов. Когда-то большой
либерал, сотрудник «Современника», впервые заговоривший о
таких запретных писателях, как Радищев и Новиков, и посвя­
тивший им весьма ценные в науке исследования, он впослед­
ствии, как все ренегаты, сделался более роялистом, чем сам
король. Ни до него, ни после него не было во главе цензуры
такого жестокого и беспощадного тирана. Все его друзья,
мало-мальски либеральные, отвернулись от него с омерзением,
и даже сам благодушный Тургенев не подал ему руки, встретя
его в каком-то собрании.
Так вот в руки такого поистине злодея попала моя не­
счастная книга. Некрасов сам не пошел хлопотать о ней, а
предложил мне сходить к Лонгинову. То же советовал мне и
дружественный нашему журналу цензор Петров. Петров пред­
ставлял собою тип исполненного служебного подобострастия
чиновника и рассмешил меня во время разговора с ним о по­
сещении Лонгинова.
— Вы непременно должны сходить к Михаилу Николаеви­
чу, — сказал он мне.
— К какому такому Михаилу Николаевичу? — спросил я
его в недоумении, не зная, что так зовут Лонгинова.
— Как к какому? — спросил он меня в свою очередь. — Вы
не знаете имени и отчества вашего начальника?
— Какого начальника? — спросил я еще в большем недо­
умении.
174

ОЧЕРКИ

риотшвііьііьііші

1825—1860 г.
Л. Л. Велений, В. Ѳ. Одоевскій, В. Г. Бѣлинскій, Л. II. Герценъ,
Л. А. Добролюбовъ п ихъ сподвижники.

СО'ІНН кНI К

А, СнаОи’іевскаго.

САНКТПЕТЕРБУРГЪ.
Въ типографія Л. А. Кгаевскаго (Литейная, .V 38).

Титульный лист запрещенной книги А. М. Скабичевского. 1872.

— Господина начальника Главного управления по делам
печати, его превосходительства Михаила Николаевича Лонги­
нова!
— Какой же он мой начальник? Этак всякого городового,
который вздумает вести меня в участок, я должен считать
своим начальством?
Почтенный старичок только пожал плечами и возвел очи
горе в ужасе от моего безначалия.
Предлогом моего посещения Лонгинова служило то обсто­
ятельство, что как раз перед запрещением моей книги вышел
номер «Русской старины», в которой был помещен некролог
Герцена с изложением главных фактов его жизни.139
И вот, напялив на себя все, что было у меня наиболее но­
венького и чистенького, являюсь я часу в первом дня в Глав­
ное управление по делам печати. Меня вводят в приемную
комнату — большой зал, в котором не имелось никакой мебе­
ли, кроме буковых стульев по стенам. С четверть часа расха­
живаю я по залу в полном одиночестве, как вдруг дверь от­
верзлась, и в зале показалось чудовище.
Да, это было поистине чудовище и в физическом, и в
нравственном отношении: высокого роста полный мужчина с
густою черною окладистою бородою, с загнутой кверху го­
ловою, весь преисполненный высокомерного чиновничьего
чванства.
«Господи, — подумал я невольно, глядя на него, — тоже
ведь был когда-то „брат-писатель“, был близок с лучшими
людьми своего времени, сотрудничал, шутка сказать, в „Со­
временнике“! И так низко пасть, до такой мерзости может
дойти человек»!
Остановившись шагах в пяти от меня, не подавая мне руки
и не прося садиться, словом с полным вельможным невежест­
вом, он процедил сквозь зубы:
— Что вам угодно?
Я отвечал, что пришел просить его о пропуске моей
книги, которая представляет собою перепечатку статей, бес­
препятственно напечатанных в свое время в «Отечественных
записках».
— Не говоря о том, — возразил он, не меняя своего над­
менного тона, — что книга вся преисполнена зловредных идей,
проведение которых нежелательно правительству, в нее вклю­
чена глава о Герцене в сочувственном тоне к только что со­
шедшему в могилу революционеру и государственному пре­
ступнику.
— Однако в «Русской старине» допущен же некролог по
случаю смерти Герцена?
176

— Да, но, во-первых, некролог этот заключает в себе лишь
краткие сведения о жизни Герцена, а во-вторых, что может
быть допущено в специальном журнале, то немыслимо в книге,
издающейся для большой публики. Тем более что ваша статья
о Герцене исполнена цитат из разных революционных тракта­
тов Герцена. Этим одним она уже выходит из пределов ле­
гальности.
— Но там нет ни одной цитаты. Я позволял себе лишь
делать в некоторых местах краткие сообщения о содержании
тех или других статей Герцена, без чего я не мог обойтись.
— Ну да! Цитат-то с кавычками у вас нет, но излагаете
вы содержание словами самого Герцена.
— Может быть, вы допустите выйти книге без статьи о
Г ерцене?
— О вашей книге был сделан уже доклад министру, и те­
перь все будет зависеть от решения четырех министров, на суд
которых она будет представлена.
После этого мне только и оставалось, что ретироваться.140
Министры обрекли мою книгу предать аутодафе, и в
свое время она была сожжена.141 При этом меня стращали
добрые люди, что с меня полиция взыщет за провоз издания
из типографии на место казни. Я твердо положил в своей
душе ни за что не оплачивать тех розог, которыми прави­
тельство вздумало меня высечь. Но никто с меня ничего не
взыскивал, хотя утверждали, что это не раз практиковалось.
Замечательно при этом, что как ни строго следила инспек­
ция за тем, чтобы ни один экземпляр запрещенного издания
не вышел из типографии, несколько экземпляров все-таки
проникли в свет, и впоследствии такие завзятые библиофилы,
как П. А. Ефремов, М. И. Семевский и некоторые другие,
показывали мне экземпляры моей запрещенной книги, хва­
лясь, что приобрели их за большие деньги — что-то вроде
25 рублей. <...>
После 1 марта 1881 года142 правительственный руль, как
известно, колебался некоторое время то направо, но налево.
Одно время ждали даже чего-то вроде конституции. По край­
ней мере, «Отечественные записки» могли продержаться до
1884 года. Но со вступлением на пост министра внутренних
дел графа Д. А. Толстого в 1882 году руль окончательно ут­
вердился в реакционном направлении, и дни «Отечественных
записок» были сочтены.
Над «Отечественными записками» в виде дамоклова меча143
тяготели уже два предостережения, полученные еще в первые
годы аренды.144 Но не этот дамоклов меч сразил их. Они
имели в цензурном ведомстве двух покровителей — Петрова,
177

бывшего председателя цензурного комитета,145 и Ратынского,
члена Совета Главного управления по делам печати. По чет­
вергам Некрасов нарочно для них собирал кружок игроков и
вкупе с ними проигрывал им следуемые суммы. Не знаю уж,
как стояло дело после его смерти. Во всяком случае третьего
предостережения «Отечественные записки» не дождались. Но
зато внезапно, как снег на голову, постигло их запрещение по
высочайшему повелению.
Начальником главного управления по делам печати как
раз перед тем был назначен Е. М. Феоктистов. Он был женат
на сестре Ольхина, В. А. Ольхиной, и вот замечательный при­
мер влияния мужей на жен. В то время, как жена адвоката
Ольхина, как мы видели, под влиянием мужа сделалась ради­
калкой и пошла в народ, жена Феоктистова, напротив того,
обратилась в ярую консерваторку.146
При встрече с своей сестрою она заметила ей, что ее Ев­
геша занял пост начальника по делам печати единственно с
тою целью, чтобы раздавить такую гадину, как «Отечествен­
ные записки». И как видите, он достиг своей цели.
Господи, каких только тяжких обвинений ни нагромож­
дено было на злосчастный журнал в правительственном со­
общении об его закрытии. Оказывалось, что в редакции
«Отечественных записок» группировались лица, состоявшие в
близкой связи с революционной организацией. Припомнили
речь Михайловского, сказанную год тому назад на балу Тех­
нологического института, за которую он был выслан из Пе­
тербурга. Не забыли и ареста С. Н. Кривенко, замешанного
в политических делах. Поставили в вину даже появление ста­
тей Салтыкова в подпольных изданиях, хотя Салтыков, ко­
нечно, и не думал посылать свои статьи в подпольные из­
дания; напечатаны же они были там помимо его воли с
одного из рукописных экземпляров, во множестве вращав­
шихся среди общества в то время.147
Нет сомнений, что Феоктистов принимал горячее участие
во всех этих обвинениях, изложенных им в своем докладе ми­
нистру о зловредности журнала.
Как бы то ни было, но апрельская книжка «Отечественных
записок» вышла благополучно, и я готовил уже статью для
майской книжки, когда в одно прекрасное весеннее утро со­
вершенно неожиданно прочел в получаемой мною газете пе­
чальное известие о запрещении «Отечественных записок» на­
всегда.148
Запрещение «Отечественных записок» совпало как раз с
двадцатипятилетием моей литературной деятельности. Некото­
рые мои друзья собирались было праздновать мой юбилей по
178

тому случаю, но я решительно отклонил всякие празднества:
до них ли было ввиду постигшего бедствия не только меня
лично, но и для всей России! <...>

С. Ф. Либрович

ИСТОРИЯ ОДНОЙ ЗАПРЕЩЕННОЙ ДЕТСКОЙ КНИГИ
Вскоре после цареубийства 1 марта 1881 г. на пост началь­
ника Главного управления по делам печати149 был назначен
бывший председатель С.-Петербургского комитета цензуры
иностранной150 князь Павел Петрович Вяземский, историк и
палеограф, составитель книги «Пушкин по документам Остафьевского архива», автор исследований «Слова о полку Иго­
реве», о древних книгохранилищах и мн[огих] друг[их],151 осно­
ватель Общества любителей древней письменности, сын извест­
ного поэта и критика кн. П. Вяземского.
Назначение это должно было свидетельствовать, что пра­
вительство Александра III отнюдь не намерено притеснять пе­
чати — ибо князь П. П. Вяземский считался одним из либера­
лов, хотя и умеренных, и большим другом и покровителем пе­
чатного слова.
И действительно, в первые же дни после своего назначения
новый начальник по делам печати пригласил редакторов важ­
нейших периодических изданий, а также крупных книжных из­
дателей, обратился к ним с речью, в которой указал, что пра­
вительство, признавая важное просветительское значение пе­
чатного слова, будет всеми силами поощрять «все честные
стремления печати», преследуя только «заведомых врагов оте­
чества». При этом князь прибавил, что двери его кабинета
всегда открыты для редакторов и издателей, которым он готов
служить советами, указаниями и пр. «Задача печати, — повто­
рил несколько раз князь в своей речи, — идти рука об руку с
правительством, которое имеет в виду благо родины, и он,
князь, надеется, что ему удастся установить желательный
modus vivendi
*
между Главным управлением по делам печати
и самою печатью в лице ее представителей. Прошу вас, гос­
пода, смотреть на меня, — закончил свою речь князь, — не как
на вашего врага, поставленного для того, чтобы вас притес* Временное соглашение, заключенное сторонами в расчете на его окон­
чательное урегулирование в последующем (лат.).
179

нять, тормозить ваше дело, преследовать, а как на вашего
друга и защитника».152
И в самом деле, в первое время службы князя Вяземско­
го на новом посту пошли, как тогда говорили, некоторые
«послабления» в цензурном отношении и, между прочим,
беспрепятственно разрешались такие книги, которые раньше
не могли появиться в свет. Постепенно, однако, цензура и
Главное управление по делам печати становились все строже
и придирчивее, а с назначением в министры внутренних дел
в 1882 г. графа Д. А. Толстого начались бесконечные при­
теснения, жертвою которых стал прежде всего ненавистный
Толстому «Голос».153 Но князь Вяземский открыто заявил,
что это делается вопреки его представлениям и без его уча­
стия.
Еще в бытность председателем цензуры иностранной князь
часто посещал книжный магазин М. О. Вольфа в качестве
одного из постоянных клиентов. Он не перестал бывать у
Вольфа, став начальником Главного управления по делам пе­
чати, и его типичная, грузная, полная аристократическая фи­
гура, всегда с моноклем в глазу, часто фигурировала на фоне
Вольфовского магазина. Очень охотно посещал Вяземский и
те маленькие собрания литераторов, которые бывали в мага­
зине Вольфа, и принимал участие в беседах, заметно ища сбли­
жения с литературным миром.
Как-то раз во время такого посещения Вяземский в при­
сутствии литераторов развивал свою мысль, что цензура как
государственный институт при разумном управлении и умных,
развитых цензорах, — приносит не вред, а пользу писателям и
издателям.
— Вступив в управление печатью, я прежде всего потребо­
вал от цензоров упразднения всяких так называемых «приди­
рок». Мне часто приходилось слышать упрек: «Цензура при­
дирается». Надеюсь, что теперь этот упрек уже потерял raison
d’être...
*
— Ну, не совсем, князь, — заметил Вольф. — Вот еще не­
давно цензура запретила и наложила арест на одну изданную
мною книжку для маленьких детей. И что самое странное, эту
же книжечку я беспрепятственно продаю в моем магазине на
английском, французском, немецком языках, ибо иностранною
цензурою она разрешена, русская, т. е. внутренняя, цензура ее
запретила.
— Да не может быть! — возразил Вяземский.
* Смысл (фр.).
180

Вольф тотчас же достал из ящика книгу, о которой он го­
ворил и к которой был приложен документ: копия с протоко­
ла инспектора по делам печати о ее аресте, последовавшем по
распоряжению цензора.
Заглавие книжки: «Вечер у мисс Рыжей Шерстки». Это
была одна из целой серии английских книг большого формата,
которая одновременно вышла в Лондоне в английском под­
линнике и в Париже, Берлине, Стокгольме и Флоренции в
переводах на французский, немецкий, шведский, итальянский и
др. языки, с одними и теми же английскими рисунками. Рус­
ское издание ее принял на себя Вольф. Книга, как и все другие
данной серии, печаталась с русским текстом в Лондоне и цен­
зурою иностранною была беспрепятственно допущена к обра­
щению в России. Но, спустя несколько месяцев, на нее вдруг
по приказанию комитета внутренней цензуры был наложен
арест, и все экземпляры, свыше 2000, лежали в опечатанных
тюках в кладовых Вольфа.
По своему содержанию книжка была самая безобидная. В
ней рассказывалось, как кошка мисс Рыжая Шерстка устроила
вечер, как она других кошек и котов в гости пригласила, как
их угощала, как одна из гостей пела и пр. Но... на одной кар­
тинке кот-гость Бурый был изображен в форме английского
капитана морской службы с орденом на груди. Это и послу­
жило поводом к запрещению и аресту книги. Оказалось, что
один высокопоставленный моряк, в руки которого случайно
попала злополучная книга, усмотрел в картинке кошки, вопервых, оскорбление представителя флота дружественной Рос­
сии державы и, во-вторых, пренебрежительное отношение к
орденскому знаку. И он написал письмо-донос министру внут­
ренних дел, который в свою очередь препроводил письмо чрез
Главное управление по делам печати в цензурный комитет, за­
метив при этом, что удивляется невнимательности цензуры.
Этого было достаточно, чтобы предпринять строгие
шаги: книжку арестовали, взяв подписку с Вольфа в том,
что он распространять ее не будет. Вольф пытался было от­
стоять издание, подал докладную записку, в которой указы­
валось, что книжка представляет собою точное воспроизве­
дение английского подлинника и что, раз книга находится в
обращении в Англии и там никто не поднимает вопроса,
что кот в морской английской форме оскорбляет флот, то
в России и подавно нет причины опасаться из-за этого
кота... дипломатического конфликта. Что же касается ордена,
то орден у кота тоже не русский, а английский, и едва ли
можно считать оскорблением это обстоятельство, раз все
коты в книжке изображены в человеческих костюмах. Нако­
181

нец, Вольф указывал, что английское, французское и немец­
кое издания «Вечера у мисс Рыжей Шерстки» в России ино­
странной цензурой дозволены, и раз в этих изданиях не ус­
матривается ни оскорбления дружественной державы, ни ос­
корбительного
отношения
к
орденам,
то
странно
усматривать «оскорбление» в русском издании.
Однако докладная записка осталась без результата, и
«Вечер у мисс Рыжей Шерстки», с другою однородного харак­
тера детской книжкой под заглавием «Жако и Жучка», в ко­
торой с орденом изображен был красный какаду, попали в
число конфискованных, запрещенных книг.
Присутствовавшие у Вольфа литераторы с любопытством
и с ехидными улыбками слушали чтение протокола и доклад­
ной записки, рассматривали «опасные книжки» и поглядывали
на князя-начальника.
Князь Вяземский, сначала было не поверивший факту,
узнав все подробности, тут же на протоколе сделал надпись
«Разрешаю выпустить в продажу обе книжки. Начальник
Главного управления по делам печати князь Вяземский». Не
довольствуясь этим, он на следующий же день прислал одно­
го из подведомственных ему чиновников снять печати с за­
прещенных книжек. И обе книжки поступили в общую про­
дажу.
Прошло после этого несколько месяцев. В один прекрас­
ный день в магазин Вольфа явился старший инспектор по
делам печати154 в сопровождении полицейского пристава, чи­
новника особых поручений при градоначальнике, двух городо­
вых и дворников-понятых. Явился с целью отобрать упомяну­
тые книги и недвусмысленно предупреждая Вольфа, что он
подвергнется административному взысканию за продажу запре­
щенных произведений печати и что даже возможно, что мага­
зин Вольфа будет закрыт административным порядком за рас­
пространение этих запрещенных книг, так как высокопостав­
ленное лицо, написавшее первое письмо-донос, считает себя
оскорбленным, что Вольф самовольно снял состоявшееся по
требованию этого лица запрещение.
К счастью, Вольф хранил упомянутый протокол с надпи­
сью князя Вяземского. Этим он, так сказать, спасся от поли­
цейских неприятностей.
Впоследствии Вяземский рассказывал, что ему пришлось
лично объясняться с министром по поводу злополучных кни­
жек, и он с трудом лишь отстоял их.155

Г. К. Грабовский

СТОЛПЫ РЕАКЦИИ
После годичного хаоса, созданного произвольными шата­
ниями и чудачествами графа Н. П. Игнатьева, почти все
большие либеральные газеты прекратили свое существование.
Я очутился без работы.156 Единственным прибежищем оказа­
лась еженедельная «Судебная газета», в которой я помещал
иногда юридические статьи; да и та была подцензурная. Ре­
дактор газеты (Николич), пользуясь моей «свободой», просил
меня чаще писать; но цензор157 проделывал такие опустоше­
ния в моих статьях, что приводил меня в негодование. К
удивлению, узнаю, что цензор этот был моим товарищем по
харьковскому университету, служил в Публичной библиотеке
и лишь недавно перешел в цензуру. Совершенно неопытный,
он урезывал и портил статьи до бессмысленности. Он прак­
тиковался на мне.
— Скажите ему, чтоб не глупил, — просил я редактора, —
не то я его подведу!
Николич передал мою угрозу, но цензор только усмехнулся
и в оправдание заявил, что он имеет «особые инструкции» по
отношению ко мне.
Наступил новый год, и редактор просил меня написать для
первого номера фельетон, не очень сухой, но все же на серьез­
ную юридическую тему. Подобные просьбы меня всегда под­
стрекали; я придумал изобразить в картинках судьбу уголов­
ной юстиции с древнейших времен. Получалось впечатление
ужаснейшей шаткости, жестокости и вреда. Уголовные перуны
не только были бесцельны, но сами близко подходили к пре­
ступлению и заблуждениям.
Цензор нашел, что все это написано легко, мягко и не
скучно.
— Вот такие бы статьи почаще, — заявил он редактору, —
и ни слова не вычеркнул.
Через несколько дней раздается у меня тревожный звонок,
и является цензор, бледный, встревоженный. Он задыхается и
чуть не в обморочном состоянии бросается в кресло.
— Что вы сделали со мной! Подвели, погубили...
В недоумении я поспешил подать ему стакан воды и про­
сил объяснить, в чем дело.
— Ав том, что мне велено подать в отставку...
Радуйтесь, выполнили свое обещание!.. Что мне теперь де­
лать, что делать!
183

Он был в такой тревоге, что мне стало его жаль. Я объ­
яснил ему, что моя угроза была простая шутка и губить его
я и не думал. Сам же он нашел фельетон вполне цензурным.
— Вполне цензурным!.. Разве вы пишете цензурно?.. За
одну перепечатку его дано предостережение с запрещением
розничной продажи!
Оказалось, что одна второстепенная газета перепечатала
фельетон, не потрудившись даже обозначить источника. Такие
«нравы» проявлялись тогда довольно часто. В иных провин­
циальных газетах передовые статьи и фельетоны буквально
выкраивались из чужих статей, причем где-нибудь в середине
незаметно вставлялась оговорка, — «как говорит Г.», или
какая-нибудь другая буква. Предполагалось, что читателю ре­
шительно все равно, кто и где говорит и сказана ли автором
одна фраза или вся статья. Иногда для смягчения или обхода
цензуры проделывалась такая выходка. Хищничавшая редак­
ция заявляла, что она-де никак не может согласиться со взгля­
дами автора, о нелепости которого могут-де судить сами чи­
татели. Выбранят и перепечатают чужую статью. Дешево и
сердито. В данном случае мародерство обошлось дорого. Га­
зета была бесцензурная, якобы «свободная», и ее угостили
двумя карами разом. Перепуганный издатель отправился в
Главное управление и стал оправдываться, что его покарали
за разрешенную цензурой статью.
— Где, когда?
Была предъявлена «Судебная газета»... Но цензурное на­
чальство не растерялось; всякое бывало, на все промахи име­
лись «подходящие примеры» и канцелярские извороты. Маро­
деру-издателю было внушено:
— А вы чужим добром не пользуйтесь и вредных статей
перепечатками не распространяйте... С цензора же будет взыс­
кано.158
Вот в таком виде предстала предо мной цензурная жертва
в лице самого цензора. Все это было бы смешно, если бы не
отчаянье бедного чиновника.
— Что же я могу сделать?
— Придумайте, помогите по-товарищески... У меня голова
трещит.
Я придумал, что ему надо подать объяснение. Мне же при­
шлось составить это объяснение. Он прочел его, одобрил,
переписал и немного успокоенный отправился к начальству.
По уходе его у меня все еще оставалось сомнение, не постра­
дает ли он из-за меня? Я сел к столу и экспромтом, прямо
набело, написал целое послание к графу Д. А. Толстому.
184

Я обрисовал положение печати после игнатьевского раз­
грома, объяснил, что в данном случае самая придирчивая цен­
зура не может отыскать каких-либо «подрывов», что изложен­
ные мною взгляды установлены давно наукой и литературой
и более или менее влияли и влияют на смягчение уголовных
наказаний, на милосердное отношение к заблудшимся и вовле­
ченным в преступление. Но более всего я налег на то, что
обращаюсь к нему, Д. А. Толстому, как к литератору, учено­
му и президенту Академии наук, как автору имеющихся и в
моей библиотеке сочинений о католицизме и по истории рус­
ских финансов.159 Я просил пощадить цензора во имя литера­
турной и научной терпимости. К удивлению моему, письмо
мое подействовало. Граф Д. А. Толстой приказал ограничить­
ся замечанием и назначить другого цензора для «Судебной га­
зеты».160 Такой поступок делал тем более чести всесильному
тогда временщику, что он имел много поводов гневаться на
мои прежние отношения к его деятельности.161

Е. М. Феоктистов
ЗА КУЛИСАМИ ПОЛИТИКИ И ЛИТЕРАТУРЫ.
1848—1896

<...> Другою моей заслугой следует считать, что в течение
всего времени, когда я заведовал Главным управлением печа­
ти,162 ни разу не обнаруживалось попытки наложить руку на
действительно серьезную книгу, если даже шла она вразрез с
господствовавшим направлением. В этом отношении свобода
печатного слова не только не подвергалась при мне стеснени­
ям, но — смею думать — даже несколько выиграла сравнитель­
но с тем, что было прежде. Не мог я только бороться иногда
с требованиями духовной цензуры, которая вмешивалась в об­
ласть литературы светской.
Уверяли, будто граф Толстой с самого начала взял с меня
обязательство не щадить газету «Голос», которая издавна пре­
следовала его злобными и возмутительными по своей дерзости
нападками. Это сущий вздор. Если бы он хотел непременно
задавить это издание, то, вероятно, и князь Вяземский не ре­
шился бы долго противоречить ему, но и тут, как во всем,
выразились отличительные свойства его характера. О газете
«Голос» не мог он говорить спокойно (еще не далее как при
Лорис-Меликове открыла она у себя публичную подписку в
185

пользу прежних его крепостных крестьян, будто бы притесня­
емых им), но ему все казалось, что «Голос» служит органом
какой-то чрезвычайно сильной партии и что если нанести ему
удар, то чуть ли не произойдет бунт. И к тому же, говорил
он мне, враги его будут утверждать, что он руководился чув­
ством личной мести. Таким образом, нужно было прибегнуть
к некоторому давлению на графа Толстого, чтобы вырвать у
него согласие на решительную меру. Такую же боязливость
высказал он и по отношению к «Отечественным запискам». В
течение долгого ряда лет этот журнал усердно занимался —
насколько позволяли условия цензуры, необычайно, впрочем,
к нему снисходительной, — проповедью социалистических уче­
ний и пользовался большим почетом среди самых отъявленных
врагов существовавшего порядка вещей. Однажды в Комитете
министров обсуждали возбужденный министром внутренних
дел Маковым вопрос об уничтожении переведенной на русский
язык «Истории Византийской империи» Финлея; граф Валуев
дрожащим от негодования голосом воскликнул, что он не
может согласиться на подобную меру относительно какой бы
то ни было книги до тех пор, пока правительство не оградит
умы от заразы, распространяемой «Отечественными записка­
ми». А между тем сам Валуев, долго управлявший министер­
ством внутренних дел, ничего не предпринял для этого, и при
его преемнике почтенный труд такого серьезного ученого, как
Финлей, был сожжен,163 а «Отечественные записки» продолжа­
ли процветать. В. К. Плеве, занимая должность директора де­
партамента полиции, рассказывал мне, что при обысках у
анархистов и их пособников находили обыкновенно очень
мало книг, но между ними непременно красовались «Отечест­
венные записки». В революционных журналах, издаваемых на
русском языке за границей, были перепечатываемы произведе­
ния Щедрина (Салтыкова), и даже появились там такие из них,
которые он сам не решался или цензура не позволяла ему об­
народовать в России.164 Всего этого было, кажется, достаточно,
чтобы покончить с его изданием, но граф Толстой колебался
отчасти потому, что Салтыков был некогда его товарищем, —
оба они воспитывались в Александровском лицее,165 — а глав­
ным образом опять-таки из опасения возбудить неудовольст­
вие в обществе. Тут оказал услугу департамент полиции.
Однажды граф Толстой пригласил меня на совещание с Оржевским и Плеве, которые сообщили, что редакция «Отечест­
венных записок» служит притоном отъявленных нигилистов,
что против некоторых из сотрудников этого журнала сущест­
вуют сильные улики, что один из них уже выслан администра­
тивным порядком из Петербурга и что необходимо разорить
186

это гнездо; состоялось совещание четырех министров (на ос­
новании одной из статей цензурного устава), которое и поста­
новило прекратить издание «Отечественных записок».166 Граф
Дмитрий Андреевич счел необходимым подробно объяснить
мотивы, которыми руководилось правительство, прибегнув к
этой мере, чего в подобных случаях никогда не делалось преж­
де и в чем не было ни малейшей необходимости: как будто
отвратительное направление журнала не достаточно ясно го­
ворило само за себя, как будто требовалось оправдываться,
ссылаясь на закулисную преступную деятельность того или
другого из сподвижников Салтыкова... <...>

В. Г. Короленко

ЭПИЗОД

<...> Это было в феврале 1886 года. Я приехал в Москву
и поселился на месяц в «Московской гостинице» против Крем­
ля. Я начинал свою литературную карьеру (или, вернее, возоб­
новлял ее после ссылки) и приобрел много знакомств в мос­
ковском литературном мире, в том числе — с редакцией «Рус­
ских ведомостей».
Подходила 25-я годовщина освобождения крестьян, и в ли­
тературных кругах этот юбилей возбуждал много оживленных
толков.
Юбилей оказался «опальным».167 Время было глухое, раз­
гар реакции. Крестьянская реформа довольно откровенно
признавалась в известных кругах роковой ошибкой. Смерть
Александра II изображалась трагическим, но естественным ре­
зультатом этой ошибки, и самая память «Освободителя» ста­
новилась как бы неблагонадежной. Говорили о том, что на­
мерение одного из крупных городов поставить у себя памят­
ник Александру II было признано «несвоевременным», и
проект, уже составленный Микешиным, отклонен. Статьи
Джаншиева и других сотрудников «Русских ведомостей» о ве­
ликой реформе звучали как вызов торжествующей реакции.
Ждали, что даже умеренные статьи, которые неизбежно долж­
ны были появиться 19-го февраля, навлекут репрессии, и гада­
ли, какая степень одобрения освободительных реформ может
считаться терпимой. В «Русских ведомостях» шли те же разго­
воры. Статьи, назначенные для юбилейного номера, обсужда­
187

лись с особенным вниманием и осторожностью всей наличной
редакцией.
В гостинице, где я остановился, каждое утро являлся га­
зетчик с кипой газет, которые разносились по номерам. Я ло­
жился и вставал поздно, и номер «Русских ведомостей» мне
обыкновенно подсовывали под запертую еще дверь...
Утром 19-го февраля я с любопытством кинулся к двери,
но газеты на обычном месте не оказалось.
Я позвонил и, когда явился коридорный, спросил у него,
почему мне сегодня не подали газеты.
— Сегодня «Русские ведомости» не вышли-с, — сказал он
и, понизив голос, прибавил: — Запрещены-с... Не угодно ли
вот-с. И другим господам подаем эту-с...
Он подал номер какой-то московской газеты, кажется, это
были «Новости дня». Я взглянул в нее — о 19-м февраля не
было ни одного слова.
Я оделся и поспешил в Чернышевский переулок. На лест­
нице, в конторе, в редакции было движение, точно в муравей­
нике. У служащих лица были встревожены и печальны. Съез­
жались редакторы и товарищи-пайщики. При мне приехал
М. Саблин, чрезвычайно взволнованный и красный. Было
видно, что невыход номера для всех явился неожиданностью.
Служащие не могли ничего определенного ответить на вопро­
сы подписчиков, приходивших осведомиться о причине непо­
лучения газеты... Во всяком случае для Москвы это было со­
бытие, для Чернышевского переулка — катастрофа.
Мне удалось узнать в общих чертах, что именно случилось.
Номер был приготовлен, и в нем, конечно, была статья о ве­
ликом юбилее. Выпускал этот номер Соболевский. Все это
было сдано в набор, прокорректировано и частью сверстано,
когда в типографию явился чиновник генерал-губернатора или
инспектор типографий168 и от имени князя Долгорукова потре­
бовал, чтобы московские газеты ничего не писали о 19-м фев­
раля, о годовщине крестьянской реформы. Соболевский тотчас
же поехал к генерал-губернатору.
Было уже очень поздно, и князя Долгорукова пришлось
будить. На это долго не решались, но штатский господин,
явившийся глубокой ночью, был так возбужден и требовал так
твердо и настойчиво, что старого князя наконец подняли с по­
стели.
У почтенного московского сатрапа169 были маленькие сла­
бости. Глубокий старик — он имел претензию молодиться,
красил волосы, фабрил усы; ему растягивали морщины и
целым рядом искусственных мер придавали старому князю тот
бравый вид, которым он щеголял на парадных приемах.
188

По характеру это был в сущности добродушный старик, и,
может быть, будь на его месте другой человек, менее незави­
симый и более подчинявшийся инспирациям Каткова и его
партии, «Русским ведомостям» не пришлось бы создать такие
прочные многолетние традиции литературного либерализма в
Москве. Но все же это был хотя и благодушный, но настоя­
щий сатрап, от расположения духа которого зависела часто
судьба человека, семьи, учреждения, газеты. Ему ничего не
стоило без злобы, чисто стихийно раздавить человеческую
жизнь, как ничего не стоило проявить и неожиданную ми­
лость...
Совершенно понятно, что разбудить могущественную
особу с теми «слабостями», о которых я говорил выше, заста­
вить «его сиятельство» выйти в халате с ночным, непарадным
лицом в приемную было чрезвычайно опасно, так как созда­
вало самое неблагоприятное «расположение духа». И Соболев­
ский очень рисковал, требуя этого свидания во что бы то ни
стало.
Товарищи Соболевского, работавшие с ним в то время,
вспомнят, наверное, подробности этого знаменательного ноч­
ного разговора редактора с генералом-губернатором. Я теперь
могу лишь в общих чертах по памяти восстановить то, что
слышал в тот день и о чем говорила вся литературная и ин­
теллигентная Москва.
Объяснение было довольно бурное. Долгоруков, хмурый и
недовольный, подтвердил, что распоряжение исходит от него
и должно быть исполнено. На требование «законных основа­
ний» и указание на нравственную невозможность для печати
замолчать юбилей крестьянской реформы Долгоруков ответил
так, как обыкновенно отвечают сатрапы на разговоры о зако­
не и нравственных невозможностях. Оба волновались. Редак­
тор заявил, что не может выпустить газету без статей о ре­
форме, Долгоруков ответил, что со статьями о реформе номер
не будет выпущен из типографии, а невыпуск газеты он будет
рассматривать как антиправительственную демонстрацию, и
непременно ее закроет...
На том и расстались. Соболевский приехал в Чернышев­
ский переулок поздней ночью, когда уже нельзя было созвать
товарищей (телефонов тогда еще не было). Ему одному при­
шлось решать судьбу общего дела и выбирать между унизи­
тельным безмолвием в день великого юбилея или риском за­
крытия газеты.
Он отдал распоряжение приостановить всю работу и чрез­
вычайно взволнованный уехал домой.
189

Станки стали. Наборщики разошлись. Типография за­
мерла.
Я был уже достаточно знаком с редакцией и ближайшими
сотрудниками «Русских ведомостей», чтобы иметь право ос­
таться в этой сутолоке и выждать, пока приедет Соболевский.
Наконец его выразительная фигура появилась на лестнице. Не
знаю, спал ли он эту ночь, но теперь лицо его было спокойно
и показалось мне чрезвычайно красивым. Он поднимался по
лестнице, на верхней площадке которой ждали его, толпясь,
служащие и некоторые товарищи, с таким видом, какой, долж­
но быть, имеет английский премьер, который должен дать
отчет в серьезном, непредвиденном конституцией и чрезвычай­
но ответственном шаге. Вскоре из толпы выделилась группа
товарищей-редакторов, и за ними закрылась черная дверь ре­
дакторского кабинета. Там шли какие-то объяснения, от кото­
рых, — все это чувствовали, — зависела судьба газеты и лич­
ная судьба ее работников. Потом двери раскрылись, все разо­
шлись по своим местам, редакторы отделов принялись за
работу, и хорошо слаженная машина пошла в ход спокойно
и уверенно, хотя никто не знал, выйдет ли завтра номер, над
которым приходится работать сегодня.
В этот день только и было разговоров в интеллигентной
московской среде, что о безмолвном юбилее и «невыходе»
«Русских ведомостей». Ни одна московская газета не обмолви­
лась ни словом об освобождении крестьян, как будто дата 19-е
февраля 1861 г. никогда не существовала в русской истории.
О ней приказано было забыть, и пресса, — голос общества, —
покорно исполнила оскорбительное приказание. Невыход «Рус­
ских ведомостей» резко и выразительно подчеркнул картину.170
Теперь <...> уже трудно представить себе всю выразитель­
ность этой демонстрации молчания и то значение, которое
приобретал при этих условиях факт «невыхода» «Русских ве­
домостей». В первое время говорили, что номер газеты был
арестован за «резкую статью» по поводу юбилея, сравнивав­
шую время реформ с временами реакции. Потом стала извест­
на настоящая причина, и из уст в уста переходил рассказ о
ночном разговоре с Долгоруковым. Все понимали, что после
этого разговора «невыход» газеты становился еще опаснее: это
была уже не общая антиправительственная демонстрация, а
нечто при -русских условиях гораздо худшее: демонстрация
антидолгоруковская, неподчинение распоряжению могущест­
венного сатрапа...
На следующий день я с особенной тревогой кинулся к
двери своего номера: газета была тут. Оказалось, кроме того,
что все петербургские газеты вышли со статьями о реформе и
190

что это, значит, был сепаратный приказ по московской сатра­
пии, вызванный, вероятно, инспирациями трусливой и злобной
тогдашней московской цензуры.
— Вы думаете, это лучше? — сказал мне при свидании
В. М. Соболевский со своей характерной улыбкой. — Гораздо
безопаснее нарушить закон, чем такой сепаратный каприз...
Опасность еще не миновала.
Оказалось, однако, что на этот раз гроза прошла мимо.
Московский сатрап был «отходчив» и, вероятно, увидел, что
попал, благодаря злобным советам, в глупое положение...
Быть может, многие, даже товарищи В. М. Соболевского
теперь уже забыли об этом небольшом эпизоде, который по­
крыт и временем и, вероятно, другими случаями из многотруд­
ной жизни газеты. Но в моей памяти эта маленькая история
осталась со всею яркостью первого впечатления, осветившего
новым светом характерную физиономию, определявшую для
меня тогда внутреннее выражение «профессорской газеты». Я
был молод. И я довольно долго перед тем вращался в среде
людей, привыкших с известной небрежностью относиться к
своей личной судьбе и готовых с молодой беззаботностью ста­
вить ее на карту. Это бывает прекрасно, но часто это разви­
вает требовательность и некоторое высокомерие. Теперь, когда
я вспоминал фигуру В. М. Соболевского, подымающегося по
лестнице под взглядами людей, судьбу и дело которых он так
решительно подверг величайшему риску, — я понял, что быва­
ет ответственность тяжелее и риск серьезнее, чем риск собст­
венной судьбой. И то, что этот уравновешенный, сдержанный
человек с спокойной речью и насмешливой улыбкой все-таки
пошел на этот риск, не уклонился от тяжкой ответственности,
что он своим «невыходом» нарушил общую картину позорно­
го подчинения, — вызывало во мне в то время чувство не про­
сто уважения, а личной нежности, почти влюбленности. <...>

И. П. Белоконский
ЦЕНЗУРНАЯ НЕЦЕНЗУРНОСТЬ

<...> После долговременного пребывания вне пределов ев­
ропейской России я, возвратившись в 1886 г. в эти пределы,
совершенно случайно попал в город Орел, где прежде всего
попытался пристроиться к «Орловскому вестнику».
191

О нем в городе ходили в это время легендарные слухи в
связи с переходом газеты от г. Ч-ва к г-же С-ой.
Опасаясь, что новая владелица органа «не сумеет ладить с
цензором», о старом редакторе-издателе говорили, что он
«держал цензуру в руках».
Способ «держания» был весьма оригинален: корова совет­
ника губернского правления, цензуровавшего газету, обыкно­
венно паслась в саду владельца газеты, но, как только цензор
начинал «пошаливать» со столбцами «Орловского вестника»,
бедное животное подвергалось остракизму впредь до усмире­
ния ее хозяина. Орловские обыватели так уж и знали: если,
заглянув в дырочку забора, они видели в саду редактора цен­
зорскую корову, то, значит, мир царил в редакции, а нет ко­
ровы — следовательно, владелец газеты воюет с цензором.
Не буду передавать всех подробностей, как я сделался сна­
чала простым сотрудником «Орловского вестника», а затем
был некоторое время членом «обновленной» редакции, и
перейду прямо к отрывкам из воспоминаний о цензуре, с ко­
торою особенно близко познакомился во второй период своей
деятельности в названном провинциальном органе, т. е. в ка­
честве члена редакции.
В это время у газеты имелось четыре цензора: два совет­
ника правления (С-ский и И-ов), вице-губернатор (С-цкий), гу­
бернатор (знаменитый Н-ов),171 требовавшие от «Орловского
вестника» удовлетворения своих личных взглядов и вкусов, со­
вершенно игнорируя какие бы то ни было законы и задачи
печатного слова. При таких условиях немыслимо было бы су­
ществование газеты, если бы, к ее счастью, все эти четыре рас­
порядителя не были в ссоре: советники не ладили друг с дру­
гом, а вице-губернатор был на ножах с губернатором.
Этим обстоятельством и пользовался «Орловский вестник».
Каждое утро деятельность редакции начиналась с того, что
наводилась справка, «кто сегодня цензор?». И соответственно
полученным сведениям направлялся к цензору материал: если
цензором был советник губернского правления С-кий, то по­
сылались статьи, не пропущенные советником губернского
правления И-вым, и наоборот;
*
если же цензорские обязаннос­
ти исполнял вице-губернатор, то посылались статьи, не пропу­
щенные обоими советниками плюс губернатором. В случае,
если что-либо херил вице-губернатор, редакция старалась про­
вести их через губернатора и т. д.
* Иногда за одного из советников цензуровала его дочь, пятый блюсти­
тель над «Орловским вестником». Редакции приходилось считаться и с этим
обстоятельством, так как у «дочери» были самостоятельные вкусы.
192

Но это касалось лишь самых безобидных статей по так на­
зываемым «общим» вопросам, беллетристических фельетонов,
переводов и иностранных обозрений. Что же касается данных
по жгучим вопросам общественной жизни, и особенно фактов,
характеризующих местную жизнь, то в этом отношении ника­
кая «политика» не помогала: все цензоры немилосердно унич­
тожали такого рода статьи, доходя до невероятного абсурда в
своем усердии.
Так, например, «Орловский вестник» менее всего мог об­
служивать свою губернию, и один остроумный врач рекомен­
довал для провинциальной печати вообще «устроить заго­
вор»,— сообщив о нем своим подписчикам, — в том смысле,
чтобы газеты соседних губерний обменивались местными из­
вестиями: тульская, положим, газета помещала бы сведения об
Орловской губ[ернии], а орловская — о Тульской, так как
тульскому цензору, конечно, нет дела до событий орловских,
а орловскому до тульских, — и, таким образом, местная жизнь,
при посредстве соседней прессы, получала бы более полное ос­
вещение. А подписчики получали бы и свою, и соседнюю про­
винциальную газету.
Вот до каких изворотов доходила издательская мысль, не
веря в возможность избавиться от цензорского произвола!
Помимо беспощадного истребления статей, цензура, — осо­
бенно в лице губернатора, считавшего себя, к слову сказать,
«литератором», — стремилась проводитъ в газете собственные
взгляды.
Так, названный губернатор, полистав в «Гражданине» ста­
тью, в которой восхвалял только что возникший тогда инсти­
тут земских начальников, требовал, чтобы его произведение
непременно было перепечатано в «Орловском вестнике». Когда
письменное «предложение» об этом не было исполнено редакциею, он вызвал заведовавшего последнею и «кричал на него,
топая ногами». Испуганный хозяин газеты, возвратившись от
губернатора и сообщив о вышесказанном, доказывал членам
редакции о необходимости «пойти на компромисс». Но мы не
согласились, заявив, что уйдем из газеты, и статья губернатора
перепечатана не была. К счастью газеты, этот знаменитый на­
чальник губернии был скоро отставлен от должности, а то не­
сдобровать бы «Орловскому вестнику».
О жалобе на произвол цензоров хозяева газеты боялись
даже думать, совершенно не веря в защиту закона и опасаясь,
что «газету, составлявшую средство для их существования, от­
берут».
В конце концов они постарались избавиться от «храбрых»
членов редакции, предпочитая жалкое прозябание и лавирова­
193

ние прямому заявлению прав печатного слова. Весьма возмож­
но, что лишь благодаря такому «такту» «Орловский вестник»
сохранил свое существование.

С. И. Уманец

ИЗ ПРОШЛОГО НАШЕЙ ЦЕНЗУРЫ
<...> Цензурная практика, постепенно меняющиеся в цен­
зуре течения и самые личности руководителей цензурного ве­
домства, еще начиная с Е. М. Феоктистова, живо проходят в
моей памяти, и, я уверен, настоящие мои воспоминания прочтутся не без интереса.
С Е. М. Феоктистовым я встречался у Н. С. Лескова и
весьма часто слышал от него же самого рассказы о цензорах
и цензурных эпизодах руководимого им управления печатью.172
Нельзя, конечно, сказать, чтобы Феоктистов был либеральным
человеком, но, будучи умным и всесторонне образованным, он
не поражал той отсталостью, которая замечалась в тогдашних
охранителях общественной нравственности. До какой степени
эти последние старались, вопреки точному смыслу закона — не
придираться к словам текста и не искать «опасных» мыслей
между строк, видно, напр[имер], из следующего совершенно
анекдотического случая, который я слышал лично из уст на­
шего почтенного поэта Я. П. Полонского.
Написав в 80-х гг. известную юмористическую поэму «Со­
баки», рисующую, так же как и очаровательный его же сти­
хотворный рассказ «Кузнечик-музыкант», общечеловеческие
типы, — Я. П. отдал своих «Собак» на существовавшую тогда
предварительную цензуру в полной уверенности, что там не
встретят никаких препятствий к напечатанью его нового про­
изведения. Каково же было его удивление, когда он узнал, что
рукопись задержана и что в ней найдена масса нецензурных
мест.
Взволнованный автор поехал к Е. М. Феоктистову и пере­
дал о случившемся. Тот затребовал инкриминируемый экзем­
пляр «Собак» и просматривавшего поэму цензора.
— Пожалуйста, успокойтесь, — говорил Е. М. Феоктистов
с умной улыбкой на полном лице, — у нас в Комитете173 всегда
воображают Бог знает что, когда приходится читать разные
аллегории. Ведь вот, например, перепечатанную из какого-то
английского юмористического листка карикатуру, изображаю­
194

щую колоссального медведя, который отмахивается, в разных
позах, от несносно пристающей к нему мухи, наша цензура
истолковала в весьма неудобном для карикатуры смысле, так
что пришлось вести переписку с канцелярией министерства
Императорского Двора. Все обошлось, правда, вполне благо­
получно: никакой крамолы не надо было подозревать в мухе,
и она была очень далека от намеков будто бы на высокие
особы. Карикатура была просто карикатурой, и только.
В это время явился цензор с экземпляром «Собак» в руках
и бережно положил его на письменный стол перед начальни­
ком.
Экземпляр был почти весь переложен закладками на тех
страницах, которые казались цензору «опасными».
Феоктистов стал перелистывать рукопись.
— Это почему здесь закладка?
— Я в этом усмотрел намек на... — и цензор назвал весьма
известное в служебной иерархии лицо.
— Ну, а это?
Цензор опять назвал другое лицо.
— Боже мой! Ну, скажите, а это, а это, а это?
Из уст оторопелого цензора последовал целый ряд высо­
копоставленных имен.
— Скажите, пожалуйста, без стеснения: а не нашли ли вы
здесь и моего портрета?
Цензор скромно опускает очи и утверждает, что портрета
его превосходительства он не нашел.
Тем временем Я. П. Полонский сидит ни жив ни мертв —
он решительно ни на кого никаких портретов не писал.
Е. М. Феоктистов весело смеется, закуривает папиросу и,
вытаскивая одним взмахом руки все закладки цензора, бросает
их в корзину под стол, говоря Полонскому:
— Вашу поэму я разрешаю целиком. Я вас никогда за
«красного» не считал, и вы напрасно так перепугались!.. А вы,
господин цензор, не должны читать между строк, а то придет­
ся, пожалуй, и самого Крылова запретить!174
Ко времени Е. М. Феоктистова относится и появление в
цензурном ведомстве человека, игравшего в нем впоследствии
весьма значительную роль и пользовавшегося огромной попу­
лярностью среди пишущей братии, издателей и редакторов по­
временных изданий. Я говорю об управляющем делами цен­
зурного ведомства В. С. Адикаевском. Он провел всю свою
продолжительную жизнь в цензуре и был живым архивом
Главного управления по делам печати, явившись свидетелем,
как слагались при П. А. Валуеве пресловутые «временные пра­
вила» о цензуре и печати,175 которые и действовали до самого
195

последнего времени ничуть не хуже самых постоянных, — яв­
ление обычное у нас в России с разными «временными» ко­
миссиями, комитетами, совещаниями и проч.
Когда вступал в управление цензурным ведомством новый
начальник, то он уверял, что немедленно «удалит» Адикаевского, но шли дни, месяцы, годы, и Адикаевский становился
правой рукой начальника, и об его удалении не было и речи.
Да и вполне понятно: зачем было рыться в пыльных архивах
для нахождения какого-либо казусного дела или аналогичного
случая, когда стоило призвать Адикаевского, и он тотчас по
памяти, как очевидец, вспоминал все мельчайшие подробности
данного вопроса, передавал разные мнения о нем разных све­
дущих лиц и указывал удобный и вполне подходящий исход
из конфликта.
Несомненно, репутация В. С. Адикаевского была не из
безукоризненных, но у нас в России не церемонятся с репута­
циями, обливая друг друга грязью самым беспощадным обра­
зом. Очернить человека очень немудрено, но доказать эту чер­
ноту — другое дело!
Ведь и про Н. А. Некрасова говорили в свое время, что
он не чист на руку в карточной игре, забывая, что вряд ли
была какая-нибудь возможность целые годы сряду плутовать
в аристократическом Английском клубе, не будучи уличенным.
Все это прекрасно понимал В. С. Адикаевский и как чело­
век большого природного ума и тонкой наблюдательности не
обращал внимания на не прекращавшиеся в течение всей его
службы сплетни и шел своим путем, укреплялся на своем посту
и становился необходимым человеком для своего непосредст­
венного начальства. Таким он был при Е. М. Феоктистове,
таким же остался и при сменившем Феоктистова в 1896 г.
Мих[аиле] Петровиче] Соловьеве.
Этот последний представлял собою интереснейший тип,
как богато одаренная натура, в высшей степени оригинальная,
но неуравновешенная и доставлявшая окружающим почти ис­
ключительно одни неприятности. С одной стороны, это был
художник-дилетант с очень крупным талантом (М. П. прекрас­
но выжигал по дереву и превосходно рисовал миниатюры; его
миниатюры к Четвероевангелию высоко ценились нашим ху­
дожественным миром), с другой стороны, он был поклонником
западной культуры и тонким знатоком католичества и его бо­
гословия. Вместе с этим в нем уживался необычайный деспот,
который признавал только свою волю и никого не ставил
выше себя.
Легко себе представить, что творилось в цензурном ведом­
стве при таком начальнике! Его время недаром окрестили вре196

менем «избиения младенцев»,176 так как журналы и газеты
жили изо дня в день под дамокловым мечом,177 страшась за
свою участь. С момента вступления в заведование цензурой
М. П. начал все перестраивать там по-своему и чуть ли не
ежедневно делал резкие замечания цензорам, вызывал к себе
редакторов и издателей и накладывал на повременные издания
тяжкие кары. И если день проходил благополучно, без штра­
фов и взысканий, пишущая братия могла восклицать, как мос­
квичи при Иоанне Грозном с великой радостью, что «день ми­
новался без казни»!
Началось с календарей. Стали искать «крамолу» на обо­
ротной стороне их отрывных листиков, несмотря на благора­
зумные советы Адикаевского не заваривать этой каши, так как
для прокламации существуют другие более подходящие места,
чем местечко в ладонь на обороте календарного листика.
Затем, совершенно вопреки цензурному уставу, стали доиски­
ваться до «тайного смысла речи», и на этой почве разыгрался,
напр[имер], такой эпизод. Цензор Пеликан пропустил этюд Рубакина, напечатанный в одном из приложений к журналу,
имени которого теперь не припомню, под заглавием «Восхож­
дение на Арарат». В нем описывалась экскурсия разнообраз­
ных туристов, взбиравшихся на снежные вершины Арарата и
постоянно встречавших на пути всевозможные препятствия. У
некоторых это вызывало досаду, другие весело смеялись и об­
менивались шутками и анекдотами. Этот рассказ вдруг поче­
му-то показался подозрительным и аллегорическим: под вер­
шиной Арарата заподозрили идею власти, а под туристами
стремящиеся захватить ее в свои руки прогрессивные элементы
нашего общества. Некоторое время цензор Пеликан находился
в очень неприятном положении, и даже говорили об его бли­
жайшем удалении. М. П. Соловьев вызывал его к себе и вся­
чески выпытывал, словно в эпоху «слова и дела», как он мог
пропустить такой рассказ? К чести Пеликана следует заметить,
что он всякий раз спокойно возражал, что нет таких строк в
каком угодно тексте, которые бы не могли явиться инкрими­
нирующим местом для смертного приговора, и этим спас свое
положение.
Разные строгости шли crescendo.
*
Кары сыпались направо
и налево и касались таких изданий, благонамеренность ко­
торых была выше подозрений. Так, напр[имер], в один пре­
красный день я получил распоряжение составить докладную
записку о «вредном направлении» вполне благонамеренного
академического издания — «Петербургских ведомостей», руко­
* Усиление, увеличение (итал.).
197

водимых тогда ныне здравствующим и по-прежнему редакти­
рующим сказанную газету кн. Э. Ухтомским. Я решительно
ничего вредного в этой газете никогда не находил, а с кн.
Ухтомским был много лет в дружеских отношениях. Поэтому
данное мне поручение было мне крайне неприятно, и я пошел
объясняться с начальством, прося его заменить меня другим
лицом. Однако он не согласился и с отличавшим его фанати­
ческим упорством требовал, чтобы я написал то, что мне по­
ручено. Я ограничился тогда указанием на незначительные от­
ступления названной газеты от некоторых циркуляров по цен­
зурному ведомству, а о направлении не сказал ни слова. На
другой день мне показали возвращенную начальником мою за­
писку: мой текст с правой стороны был целиком зачеркнут
красным карандашом, а на левой стороне мелькали ровные
строки крупного и разборчивого почерка М-а П-ча. Боже мой,
чего тут не было! Кн. Ухтомский вдруг оказался крамольни­
ком за то, что печатал у себя горькую правду из провинции,
где очень тяжело жилось, да и теперь живется не легче, и за
то, что часто свободно обсуждал разные правительственные
мероприятия. По счастию, эта записка не имела никакого
дальнейшего хода, так как, по-видимому, она не была одоб­
рена высшим начальством.178
Если «Петербургские ведомости» еще могли казаться
«красными» архиправому М. П. Соловьеву, то уж ничем нель­
зя объяснить его постоянных придирок к «Сыну отечества»,
который редактировался таким, на склоне лет благонамерен­
ным романистом, как А. К. Михайлов-Шеллер. Я то и дело
получал от него тревожные записочки такого содержания:
«Сейчас получил опять приглашение на завтра к М. П.; если
не слишком секретно, сообщите, ради Бога, чем грозит»?
Лично очень близко зная почтенного А. К. Шеллера, я вся­
чески старался его успокоить, — и действительно, никаких се­
рьезных кар не было, но неприятные объяснения по поводу
совершенно невинных статей этого благонамеренного органа,
издаваемого бесцветным Скороходовым,179 измучивали Шелле­
ра, уже тогда полубольного, до последней степени, он даже
хотел отказаться от редактирования газеты, но, конечно, про­
должал до самой смерти тянуть лямку из-за хлеба насущного.
То же самое было с «Биржевыми ведомостями», когда они
редактировались И. И. Ясинским, хотя и подписывавшимся
«Независимый», но не заключавшим в себе ни одного «крас­
ного» атома. Его вызывали постоянно в Главное управление
печати, и М. П. с едкой улыбкой на умном худом лице с
косым глазом критиковал материал последних номеров
«Биржевых] ведомостей]», как будто в этом заключалась обя­
198

занность начальника цензурного ведомства, совершенно забы­
вая, что его функции как такового состоят вовсе не в руково­
дительстве газетами и журналами, а в общем наблюдении за
их направлением и в неукоснительном исполнении цензурного
устава. В этом именно заключалась капитальная ошибка
М. П. Соловьева, свободно говорившего в кружке близких
лиц, что он желает быть главным редактором и руководителем
всех изданий в России, что совершенно противоречит, как ска­
зано, задачам начальника цензурного ведомства. Ему возража­
ли, но он оставался упорен, и мне всегда казалось странным,
как такой безусловно умный и на редкость образованный и
начитанный человек не понимал своих прямых задач, остава­
ясь в течение четырех с половиною лет своего управления ве­
домством мучительнейшей обузой для русской печати.
В мое время был окончательно закрыт распоряжением трех
министров и обер-прокурора Св. Синода журнал «Новое
слово», хотя, в сущности, на его страницах говорили то, что
теперь ежедневно слышится с трибуны Государственной Ду­
мы.180
Незадолго до назначения членом совета министров внут­
ренних дел, при Д. С. Сипягине, М. П. пустился вдруг в за­
щиту семьи и сделал распоряжение, чтобы цензора не разре­
шали в повременных изданиях никаких шуток или анекдотов
по адресу тещи. Почему вдруг теща удостоилась такой высшей
охраны — совершенно необъяснимо.
М. П. Соловьев так и не был утвержден начальником
Главного управления по делам печати, но был лишь исполня­
ющим обязанности начальника, что показывает, что его поли­
тика не была одобряема высшим начальством. Заступивший
его место бывший председатель московского цензурного коми­
тета181 кн. Н. В. Шаховской показался ангелом после мрачно­
го управления цензурой М. П. Соловьева, которого цензоры
в шутку называли Игнатием Лойолой, и хотя при кн. Шахов­
ском царил тот же курс, но дело велось культурнее и мягче.
Совсем не поддерживая драконовского режима в цензурных
учреждениях, кн. Н. В. Шаховской, конечно, должен был, по
духу времени, придерживаться директив тогдашнего министра
внутренних дел В. К. Плеве, но он «избивал младенцев» по
обязанности, а не со злорадным наслажденьем, как это делал
его предместник. Кн. Шаховской покинул свой пост, благода­
ря несчастной случайности, проглядев в «Русском слове» (Са­
зонова)182 пресловутый фельетон А. В. Амфитеатрова, полный
наглых намеков на покойного Государя Александра Ш-го и
Августейшую семью. Этот фельетон был, кстати сказать,
одной из первых ласточек, предвещавшей революционную
199

бурю, медленно двигавшуюся на Россию и вскоре разразив­
шуюся кровавыми смутами 1905—1906 гг.
Провинциальные комитеты и отдельные цензоры шли, ко­
нечно, рука об руку с центральным управлением,183 и мне как
чиновнику особых поручений постоянно приходилось слышать
о всевозможных притеснениях цензуры в провинции. Варшав­
ская цензура, напр[имер], была в описываемое время в руках
И. К. Янкулио, приобревшего благодаря своим внешним ка­
чествам такое громадное влияние у тогдашнего варшавского
генерал-губернатора Гурко, чрез посредство его супруги, что
он совершенно бесконтрольно делал в комитете все, что хотел,
так как совсем не боялся никаких на себя жалоб. С назначе­
ньем же г. Янкулио, по болезни, членом Совета Главного уп­
равления по делам печати его заменил один из местных цен­
зоров— г. Эммаусский, которого варшавские редакторы, изда­
тели и весь пишущий люд боялись как огня и втихомолку
называли «живоглотом».
Провинциальная цензура шла в унисон с центром и не от­
личалась мягкосердечием <...>.
Из отдельных фигур в цензурном ведомстве той эпохи об­
ращал на себя внимание своей терпимостью и широким взгля­
дом на цензуру тогдашний председатель Петроградского цен­
зурного комитета184 Смарагд Игнатьевич Коссович, сменивший
Е. А. Кожухова, долгое время управлявшего комитетом при
Феоктистове. Это был своего рода самоучка, так как, не по­
лучив фундаментального образования, он сам заполнил этот
недостаток постоянным чтеньем и достиг, благодаря своим ис­
ключительным способностям, того, что производил впечатле­
ние просвещеннейшего человека. Его отличительная черта ха­
рактера была культурная терпимость к чужим мнениям, и
только одному ему был обязан, напр[имер], покойный петро­
градский мулла Атаулла Баязитов разрешением к печати своих
брошюр, посвященных вопросу о взаимоотношении ислама и
науки, где он доказывал, вопреки общему мнению, что пра­
вильно понимаемый ислам отнюдь не препятствует научной
работе поклонников Магомета. Цензор, рассматривавший эти
брошюры, склонялся к их запрещенью, будучи настроен к му­
сульманству отрицательно, но С. И. Коссович пришел на по­
мощь автору и сумел устроить компромисс: кое-что из текста
было выкинуто, и книжки появились в печати.185
Совсем особняком стоял в описываемое время Кавказский
цензурный комитет (где, как упомянуто выше, я несколько лет
сряду состоял старшим русским цензором). <...> Он не вызы­
вал нареканий местной печати и держал себя на должной вы­
соте, но это объясняется чисто случайным подбором его лич­
200

ного состава, с гуманным и доброжелательным тайным совет­
ником Гаккелем во главе, никогда не делавшим местной печа­
ти решительно никаких затруднений, а, напротив, совместно с
цензорами, старавшимся всегда сделать что-либо в пользу
«провинившегося» издания, что и удавалось.
Роль цензуры в наступившую в 1905—1906 гг. смутную
пору, перевернувшую на время привычные нам доселе жизнен­
ные устои, — была самая плачевная!.. Цензура всячески стара­
лась ловить самую откровенную крамолу, а эта последняя
ловко вырывалась из цензурных когтей и процветала на стра­
ницах тогдашней повременной печати. В петроградском коми­
тете были учреждены ночные дежурства. Цензоры являлись в
комитет по очереди, по двое, с вечера, чтобы быть разбужен­
ными на заре целой фалангой рассыльных с только что отпе­
чатанными листками и листочками, которые надо было немед­
ленно же рассмотреть и задержать наиболее зловредные. Боже
мой, чего-чего тут не было, сколько отъявленной галиматьи
разных жалких недоучек и никудышек, возомнивших себя
вдруг спасителями отечества и будущими президентами «Рос­
сийской республики», приходилось прочитывать полусонным
цензорам при тусклом мерцаньи электрических лампочек, на
заре раннего серого дня, вползавшего в окна залы. Газеты
нервно просматривались; некоторые — откладывались для до­
клада, до дневного заседания комитета, другие тут же задер­
живались, и об аресте их номеров сообщалось инспектору ти­
пографий, а в полдень газетчики на Невском, на перекрестке
больших улиц, у входа в кафе свободно продавали только что
конфискованные комитетом экземпляры, тут же покупаемые
публикой нарасхват! То, о чем разные писаки не смели даже
и во сне видеть на страницах газеты, вдруг стало разрешаться
той же цензурой, которая в переживаемое тогда время полной
растерянности сбросила с себя свою прежнюю жестокую маску
и с любезной улыбкой шла навстречу «новым веяниям». Ко­
митет был положительно завален вдруг изобильно появивши­
мися из подполья разными «юмористическими» листками, по­
всюду читаемыми искателями «свобод». Каких-каких листков
тут не было! Красные огни,186 Пулеметы, Спруты, Виттова
пляска, Зритель и пр[оч.], и проч., один пред другим щеголяв­
шие своей пошлостью и полным отсутствием всякой юморис­
тики, заменяемой самой бесцеремонной руганью. И опять-таки
все это тогда пропускалось во имя «духа времени» и свободно
распространялось по всем концам России. Но вот революци­
онный кошмар прошел, и цензура, оправившись от пережитых
волнений, приняла прежнюю суровую личину и, несмотря на
отсутствие предварительной цензуры, сумела ставить препятст­
201

вия свободе мысли, не хуже былых времен борясь с печатью
и видя в этом свое священное призванье.
Правильно ли понимает цензура свои основные задачи,
смотря на печать как на вражеский стан, — это один из боль­
ных вопросов русской жизни.

Н. Г. Мардарьев

НЕЧТО ИЗ ПРОШЛОГО
I. В ПЕТЕРБУРГЕ
Я начал службу в Петербургском комитете иностранной
цензуры187 в 1886 году.
В то время состав комитета иностранной цензуры блистал
известными литературными именами. Председателем комитета
был А. Н. Майков, цензорами — Я. П. Полонский, известный
в то время романист граф Салиас, А. С. Любовников, извест­
ный своими переводами с иностранных языков.
А. Н. Майков — седенький, небольшого роста старичок,
всегда спокойный, тихий, — являлся в комитет обыкновенно
раз в неделю на заседания. Он тихо, бесшумно проскальзывал
в кабинет старшего цензора А. С. Любовникова, заведовавше­
го англо-французским отделением, и только его тихий голос:
«Здравствуйте, господа» заставлял нас, сослуживцев, подни­
мать головы и отвечать на приветствие председателя.
Полную противоположность А. Н. Майкову представлял
собою Я. П. Полонский. Как сейчас помню грузную фигуру
Якова Петровича, его мощный, несколько грубый голос, его
добродушную улыбку.
Аполлон Николаевич положительно терялся на заседаниях
комитета в присутствии вечно шумливого, постоянно что-ни­
будь или кого-нибудь громящего Якова Петровича.
Яков Петрович, как и все цензоры, не заведовавшие отде­
лениями в комитете, являлись к нам один раз в неделю на
заседания, на которых коллегиально рассматривались их ра­
порты по прочитанным ими иностранным книгам. Появление
Якова Петровича в комитете обыкновенно привлекало к себе
общее внимание. Несмотря на отдаленность нашего отделения
от швейцарской, мы уже слышали мощный голос Якова Пет­
ровича, когда он только еще снимал с себя пальто или шубу
и беседовал с курьером Павлом. Затем с шумом раскрывалась
202

дверь, и Яков Петрович, постукивая костылем (вследствие кос­
тоеда на ноге), басил: «Здравствуйте, господа» и на ходу уже
рассказывал что-нибудь, нарушая тишину и спокойствие, ца­
рившие обычно в комитете.
И мы, сослуживцы, не ограничивались простым ответом на
приветствие Якова Петровича, а как-то невольно срывались с
мест и спешили к нему пожать руку и послушать его рассказ.
Как я уже говорил, Яков Петрович вечно что-нибудь или
кого-нибудь разносил и громил, хотя это не мешало ему быть
очень добродушным и отзывчивым человеком. При каждом
появлении в комитет он находил сообщить нам что-нибудь ин­
тересное, говорил о каком-нибудь факте или явлении русской
или иностранной жизни, вычитанном им в газетах или почерп­
нутом из какого-либо иного источника и составлявшем злобу
дня, — и тут уже доставалось от Якова Петровича на орехи
кому следует, — кто бы он ни был.
Через несколько минут мы слышали голос Якова Петро­
вича уже из других отделений комитета, а затем он гремел в
зале заседаний во время рассмотрения цензорских рапортов о
прочитанных книгах.
В качестве цензора Яков Петрович был большим сторон­
ником свободы обращения в русском обществе произведений
иностранной литературы. И его рапорты о прочитанных кни­
гах очень редко кончались стереотипным заключением: «Ввиду
всего этого я нахожу, что означенное сочинение следует запре­
тить к обращению в России». Такого же свободного взгляда
держался он и в отношении выдачи запрещенных книг по про­
шениям.
«Выдать», — гудел обыкновенно голос Якова Петровича.

II. В КИЕВЕ

В 1892 году я был назначен в Киев цензором по иностран­
ной цензуре и спустя некоторое время помощником отдельно­
го цензора по внутренней цензуре (теперь инспектора по делам
печати),188 которым тогда состоял знаменитый в своем роде
Б. М. Юзефович. <...>
Дело в том, что Б. М. Юзефович несколько раз в году,
особенно летом, делал себе отдых, уезжая то в Петербург, то
в свое имение в Полтавской губернии. Кроме того, я часто
получал от него записки с просьбой прочесть за него местные
газеты (на моей обязанности лежало чтение рукописей).
203

У меня сохранилась одна из таких записок, присланная мне
Б. М. Юзефовичем, следующего содержания:
«Многоуважаемый Николай Георгиевич. Вам решительно
не везет. Только что умер Н. П. Гессе, и семья прислала за
мной, чтобы помочь ей в необходимых распоряжениях. Поэ­
тому и сегодня приходится Вам читать газеты. Завтра у меня
вечером свадьба и в понедельник обед, так что эти три дня
Вам опять придется потрудиться. Извините, но, как видите, все
случаи экстренные».
Оставаясь часто за Б. М. Юзефовича, я должен был по
цензурным делам являться с докладом к генерал-губернатору.
До 1897 г. пост киевского генерал-губернатора занимал
гр. А. П. Игнатьев, брат министра внутренних дел Н. П. Иг­
натьева. <...>
Отношения между гр. А. П. Игнатьевым и командующим
войсками М. И. Драгомировым были в значительной степени
обостренные, и по этому поводу в Киеве то и дело ходили
слухи, передававшие о столкновениях на служебной почве
между двумя высшими представителями власти в крае. <...>
Гр. А. П. Игнатьев был настоящим царедворцем, диплома­
том по натуре, но человеком, лишенным инициативы и твер­
дой воли и вовсе не созданным для административной деятель­
ности.
М. И. Драгомиров был, наоборот, человеком открытым,
прямым, подчас до резкости, простым в обращении с каждым
и прекрасным администратором с широким кругозором. <...>
В 1897 г. М. И. Драгомиров, ввиду ухода А. П. Игнатье­
ва, принял на себя и пост начальника юго-западного края.
Здесь он показал себя хорошим администратором и энергично
принялся за разработку местных вопросов. <.„>
Насколько противоположны были взгляды и характеры
двух высших представителей власти в крае того времени,
можно видеть из их отношения к гласности и печати.
В то время как гр. Игнатьев относился к печати нетерпи­
мо, почти враждебно, был мелочен и придирчив при докладах
цензоров, М. И. Драгомиров любил и уважал печатное слово,
всегда спокойно и внимательно выслушивал их доклады и
клал лаконические резолюции, нередко поражавшие самих до­
кладчиков своею справедливостью и либерализмом, — я гово­
рю поражавших, так как, по правде говоря, цензора не при­
выкли к справедливым и правдивым резолюциям генерал-губер­
наторов и вообще высших должностных лиц.
Чтобы характеризовать отношения к печати киевских гене­
рал-губернаторов гр. А. П. Игнатьева и М. И. Драгомирова,
приведу несколько фактов.
204

Однажды, это было в 1894 или 1895 году, на Бибиковском
бульваре перед тюрьмой произошла уличная демонстрация, не
помню теперь по какому поводу, — демонстрация довольно
крупных размеров, вызвавшая вмешательство не только поли­
ции, но и воинских частей. Об этом, конечно, знал и говорил
весь город. И когда мне редакциями местных газет «Киевля­
нин», «Киевское слово» и «Жизнь и искусство» ночью были
присланы на предварительную цензуру гранки, в которых за­
ключалась и хроническая заметка о демонстрации, она была,
конечно, пропущена в печати.
На другой день утром я был вызван к А. П. Игнатьеву.
Генерал-губернатор был крайне недоволен оглашением в газе­
тах этого факта и очень внушительно уверял меня, что ничего
подобного не было, что это просто «измышление газетчиков»,
по его словам. Но тон графа говорил иное. Он говорил: «Да,
да, это было, но пропускать-то в газетах этого не следовало».
Вообще, гр. А. П. Игнатьев недолюбливал гласности и не
симпатизировал печати, и от него часто исходили распоряже­
ния не пропускать в местных газетах то того, то другого.
Совершенно другим являлся в этом отношении М. И. Дра­
гомиров. Просвещенный человек, сам публицист по призванию
(его статьи, как известно, печатались не только в русских жур­
налах, но и в иностранных, как, например, в «Revue des deux
mondes» и др.), Михаил Иванович относился к печатному
слову внимательно, допуская широкую гласность.
Вступив в управление юго-западным краем после ухода
гр. А. П. Игнатьева, М. И. Драгомиров энергично взялся за
разработку местных вопросов, давно уже требовавших своего
разрешения, найдя себе прекрасного помощника в лице прави­
теля дел своей канцелярии. <...>
Однажды в гранках, представленных редакциями местных
газет в цензуру, мне попалась заметка о том, что на полигоне
за Днепром три крестьянина нашли бомбу, которая взорва­
лась, причем разорвавшимся снарядом все трое были убиты.
В силу имевшегося в цензуре циркулярного распоряжения
Главного управления по делам печати такого рода сведения не
могли стать достоянием гласности без разрешения высшей
военной власти, и обыкновенно такие случаи, волею судеб, за­
малчивались.
Пришлось ехать к М. И. Драгомирову.
Против обыкновения Михаил Иванович находился в повы­
шенном, нервном настроении. Конечно, ему было уже известно
об ужасной катастрофе на полигоне. Пробежав заметку, он
произнес отрывисто:
— Печатайте. Это факт. Эта наша ошибка, наша ошибка...
205

Он встал из-за стола и, нахмурившись, начал ходить по
кабинету.
Случай на полигоне наделал в городе много шума. Не­
доброжелатели М. И. Драгомирова, а их у него тоже было
достаточно, раздули эту историю, разнося по городу слухи,
что это не первый случай подобного рода и т. д. Михаил Ива­
нович получил из Петербурга неприятность и, как говорили,
хотел даже уходить. Впоследствии стало известно, что
М. И. Драгомиров произвел по этому случаю тщательное рас­
следование и сделал, где следовало, решительную чистку,
какую только он умел делать.
М. И. Драгомиров отличался простотою и скромностью.
Приведу такой пример.
В 1898 г. (впрочем, год верно не помню) исполнилось 30-ле­
тие его службы в генеральских чинах. По этому поводу в мест­
ных газетах появились биографические и другие статьи. Появле­
нию этих статей предшествовали следующие обстоятельства.
Накануне, забрав представленные редакциями гранки с
этими статьями, я, на основании имевшегося распоряжения,
так как дело касалось личности начальника края и команду­
ющего войсками, отправился к М. И. Драгомирову. Михаил
Иванович стал читать гранку «Киевского слова» со статьею,
где излагалась биография юбиляра.
Когда он дошел до места: «М. И. Драгомиров считается
одним из первых в Европе тактиков», он произнес лаконически:
— Это слишком, — и вычеркнул эту фразу.
Далее из строк: «Генерал М. И. Драгомиров является
самым блестящим и верным представителем современной рус­
ской военной школы» были вычеркнуты слова «самым блестя­
щим». Остракизму были подвергнуты и некоторые другие
фразы, в которых восхвалялись те или иные качества Михаила
Ивановича. <...>
Говоря об официальных лицах Киева того времени, я счи­
таю нелишним остановиться несколько дольше на <...> дея­
тельности Б. М. Юзефовича как цензора.
По убеждению Б. М. Юзефович был в полном смысле
слова реакционер, ярый крепостник, убежденный сторонник
абсолютизма. Он отличался своенравным, упрямым характе­
ром и был нетерпимым к чужим мнениям и взглядам.
Как цензор он ни на йоту не отступал от буквы закона,
строго придерживался циркуляров, которым в цензурном ве­
домстве несть числа, и, вообще, в отправлении своих цензор­
ских обязанностей был plus royaliste que roi.
*
* Более роялист, чем король (фр.).
206

Отношение Б. М. Юзефовича к местной печати было
более чем оригинально. Он чувствовал себя по отношению к
местным газетам полным хозяином, неограниченным само­
держцем, издавая собственные предписания, навязывая авто­
рам статей свои мысли и заставляя их говорить своим языком.
Б. М. Юзефович — исключительное явление в цензурном
мире, мне кажется, во все времена и у всех народов.
Оригинальнее всего в цензорских приемах Б. М. Юзефови­
ча была его страсть к полемике, которую он постоянно и с
редкою настойчивостью вел на полях гранок, представляемых
ему для просмотра редакциями газет.
На полях гранок Б. М. Юзефович давал простор своим
полемическим наклонностям и не стеснялся в этом отношении
ни лицами, ни учреждениями. Он полемизировал с редакция­
ми, с авторами статей, с авторами писем в редакции, с раз­
личными учреждениями... Гранки с газетными материалами,
попавшие в руки Юзефовича, были обыкновенно испещрены
поправками, изменениями, купюрами, различными замечания­
ми, причем он не скупился на резкие выражения и определения
по адресу авторов статей и различных фактов и явлений, осо­
бенно местной жизни.
В этом отношении заслуживает внимания его полемика с
управлением юго-западных железных дорог, управляющим ко­
торых был тогда инженер Бородин, которая перешла уже в
самую газету. Поводом к этой полемике послужило следующее
обстоятельство. Во время одной из своих поездок по железной
дороге Юзефовичу не понравилось устройство пассажирских
вагонов, и он поместил по этому поводу в «Киевлянине» пись­
мо в редакцию, где излагал свой план устройства вагонов,
причем тут же был изображен рисунок внутреннего вида ва­
гона, изобретенного цензором. Полемика эта продолжалась
довольно продолжительное время и достаточно утомила и ре­
дакцию, и читателей, пока Юзефовичу не благоугодно было
прервать ее, оставив за собою последнее слово. Так он посту­
пал всегда в гласной полемике, в которой он также любил
выступать время от времени.
Представители редакций местных газет «Киевлянина»
Д. И. Пихно и М. М. Ващенко-Захарченко и «Киевского
слова» А. Я. Антонович и Баженов, заведовавший тогда ре­
дакцией и впоследствии принявший на себя обязанности ре­
дактора официозной «Финляндской газеты», страшно возму­
щались действиями цензора Юзефовича, часто сетовали мне на
отношение его к печати, грозили жалобами, но дальше этого
не шли, — настолько были сильны связи у Б. М. Юзефовича
в официальном мире.
207

Я помню, заведовавший в то время редакцией «Киевляни­
на» М. М. Ващенко-Захарченко не раз говорил мне, что соби­
рает гранки с пометками Юзефовича и рано или поздно пре­
даст гласности его цензорскую деятельность. Но время шло, а
разоблачения М. М. Ващенко-Захарченко не появлялись в пе­
чати, несмотря на то, что для этого представлялись вполне
удобные моменты.
Вообще, цензорская деятельность Б. М. Юзефовича долж­
на быть памятна киевской печати как по своей оригинальнос­
ти, так и по деспотическому отношению к печатному слову и
гласности. <...>
III. В ОДЕССЕ

В конце 1900 г. я был переведен на службу в Одессу.
В то время одесским градоначальником был гр. П. П. Шу­
валов. Благодаря своим обширным связям в Петербурге, буду­
чи в близких отношениях с тогдашним министром внутренних
дел Сипягиным, П. П. Шувалов чувствовал себя вполне неза­
висимым и действовал как полный хозяин города. Во время
его управления полицейский режим достиг своего полного рас­
цвета. Все стремления, все помыслы графа были направлены
на одну цель — искоренение крамолы. В этом градоначальник
видел главную свою задачу. И немудрено поэтому, если город
притих, ушел в себя, общественная жизнь замерла, печать
почти не подавала голоса... Но глухая затаенная борьба шла.
Особенные усилия в этой борьбе были направлены гр. Шува­
ловым против городского самоуправления и местной печати.

Что касается местной печати, то гр. Шувалов всеми имев­
шимися в его распоряжении средствами и способами старался
обуздать ее, обесцветить, привести ее под один ранжир «бла­
гонамеренности». Особенно восстановлен был граф против ре­
дакции «Одесских новостей», которую он называл не иначе,
как «жидовским гнездом». Его заветною мечтою было искоре­
нить это «гнездо», стереть с лица земли одесской ненавистный
ему печатный орган.
Но при всей полноте власти, при всем своем могуществе
гр. П. П. Шувалов, несмотря ни на какие ухищрения, ничего
не мог сделать в этом направлении, так как между ним и пе­
чатью стояла предварительная цензура, через горнило которой
проходила и очищалась от «всякой скверны» вся местная пе­
чать, в том числе и периодическая. Ведь предварительная цен­
зура, снабженная кроме устава о цензуре и печати целыми по­
208

токами всевозможных циркуляров и распоряжений местной
власти, казалось бы, вполне гарантировала целомудрие печати
и всякие посягательства с ее стороны на нарушение государ­
ственного порядка и спокойствия. Что касается направления
той или иной газеты, то в этом отношении зачастую была бес­
сильна цензура. Во всяком случае, и за «направление» ответ­
ственность лежала также на ней.
Несмотря, однако, на это, гр. П. П. Шувалов всеми спо­
собами домогался достижения своей цели, — добиться закры­
тия «Одесских новостей».
В то время обязанности цензора по внутренней цензуре в
Одессе исполнял командированный из Петербурга цензор дей­
ствительный] ст[атский] советник] П. И. Воршев, который
часто уезжал в Петербург, где у него оставалась семья. Мне
как помощнику цензора приходилось в таких случаях испол­
нять его обязанности.
Однажды я получил от гр. Шувалова приглашение явиться
к нему по делам цензуры. Обратив мое внимание на одну из
статей, помещенных в текущем номере «Одесских новостей»,
которая, по его мнению, была нецензурна, граф заговорил о
направлении этой газеты, о том, что к ней цензура должна
относиться более строго, так как, вообще, он находит вредным
ее направление и т. д.
— Мне бы очень хотелось добиться закрытия «Одесских
новостей», — сказал откровенно гр. Шувалов. — И это можно
было бы устроить таким образом: более или менее острую ста­
тью не вычеркивайте, когда она будет представлена вам на
просмотр, — пусть напечатают; а затем, когда вам вернут
гранки для проверки, зачеркните в них напечатанную статью.
Если таким образом проделать несколько раз, можно сделать
куда следует представление о том, что редакция не подчиня­
ется требованиям цензуры и печатает вопреки ее запрещению.
Понимаете?
Эти слова графа, помню, произвели на меня такое ошелом­
ляющее действие, что я некоторое время не мог выговорить
ни слова.
— Ваше сиятельство, но это ведь было бы подлогом...
это...
Граф не дал мне договорить. Он вскочил с своего кресла
и, уставившись на меня, почти закричал:
— Как, подлог? Для государственных целей нет подлогов!
И быстро вышел из кабинета, оставив меня одного. Мне
оставалось только отретироваться.
В этом разговоре с гр. П. П. Шуваловым меня поразила
и циничная откровенность этого администратора, и его осве­
209

домленность относительно делопроизводства в цензуре. Впро­
чем, последнее обстоятельство, как я узнал потом, объяснялось
тем, что председатель одесского комитета цензуры иностран­
ной А. Н. [А. Е.] Егоров был в близких отношениях с градо­
начальником. Тогда комитет цензуры иностранной и канцеля­
рия отдельного цензора по внутренней цензуре находилась в
одном помещении, и между председателем А. Н. [А. Е.] Его­
ровым и отдельными цензорами, за исключением бывшего
ранее цензором О. К. [О. И.] Ламкертом, ныне директором пе­
тербургского телеграфного агентства, постоянно происходили
трения. Эти трения особенно усилились и приобрели острую
форму со времени назначения исполняющим] обязанности] от­
дельного цензора в Одессе П. И. Воршева, который установил
независимость цензора от председателя комитета, причем даже
дверь, соединяющая комитет с канцелярией цензора, была за­
перта и заставлена шкафом.
Возвращаясь к моему разговору с гр. П. П. Шуваловым,
должен сказать, что, как я узнал впоследствии, аналогичное
предложение насчет «Одесских новостей» было делано одес­
ским градоначальником и бывшему до П. И. Воршева отдель­
ным цензором в Одессе И. Ф. [Ф. Ц.] Федорову, который дол­
жен был уйти из Одессы.
Последствия моей «беседы» с графом П. П. Шуваловым
оказались и для меня не особенно благоприятными. Спустя не­
которое время мне предложено было подать прошение об от­
ставке. Я пробовал защищаться, просил Петербург дать мне
возможность объясниться, чтобы реабилитировать себя. На эту
просьбу был получен лаконический ответ: подать немедленно
прошение об отставке, иначе последует увольнение по третье­
му пункту. К сожалению, этот пункт устава службы граждан­
ской, дающий возможность начальству безапелляционно рас­
правляться с неугодным ему подчиненным, продолжает суще­
ствовать и по настоящее время.
При предложении мне подать в отставку мне не было
предъявлено, конечно, никаких обвинений и не указано ника­
ких мотивов. Однако же впоследствии мне удалось узнать, что
местная администрация, в лице гр. П. П. Шувалова, донесла
в министерство внутренних дел о моей неблагонадежности и
между прочими аргументами указала на то, что я вместе с
письмоводителем цензора Андреевым, пользуясь близостью к
комитету цензуры иностранной, снабжал заграничными неле­
гальными изданиями учеников и учениц зубоврачебной школы
Марголина, которая, кстати сказать, считалась П. П. Шувало­
вым одним из «гнезд революции» в Одессе.
210

В 1903 г. графа П. П. Шувалова сменил на посту одесско­
го градоначальника Д. Б. Нейдгардт, при котором, хотя и не
в такой степени, продолжал царить в Одессе полицейский
режим, и город был погружен в тот же мрак насилия и про­
извола.
Как курьез, отмечу, что пишущий эти строки, отмеченный
гр. П. П. Шуваловым как неблагонадежный и опасный и уво­
ленный со службы чуть ли не по 3-му пункту, в конце 1903 г.
получил назначение отдельного цензора по внутренней цензуре
(теперь инспектора по делам печати) в Ростов-на-Дону.
IV. В РОСТОВЕ-НА-ДОНУ

Я приехал в Ростов-на-Дону в конце декабря 1903 года,
когда город пережил уже «зубатовщину» 189 и когда в воздухе
что-то чувствовалось, — назревали новые, великие события.
Началась японская война.
Все находились в сильном напряжении, и каждая весть с
театра войны подхватывалась на лету и быстро распростра­
нялась по городу. И нередко незначительное сравнительно
событие приобретало в пересказе обывателей чудовищные
формы. Это нервное настроение передавалось и администра­
ции, подозрительность которой в отношении, например,
местной печати, в отношении того, «что можно и чего нель­
зя», достигала гомерических размеров. Кстати сказать, во
время японской войны специальной военной цензуры не су­
ществовало, и продолжала функционировать предварительная
цензура, как в мирное время. На этой почве происходило
немало недоразумений и даже столкновений между цензором
и местной администрацией. Иногда дело доходило и до ку­
рьезов.
Яркой иллюстрацией нервного и напряженного состояния
ростовской администрации и общества может служить следую­
щий эпизод, запечатлевшийся в моей памяти.
После гибели адмирала Макарова командующим тихооке­
анской эскадрой был назначен адмирал Скрыдлов. По этому
случаю в № 17 приложения к «Приазовскому краю» от 11 ап­
реля 1904 г. был помещен его портрет. Казалось бы, что
можно было найти нецензурного в портрете адмирала? Однако
же в то напряженное, нервное время нецензурное в этом по­
ртрете все же было усмотрено. И где же? В бороде адмирала.
Многие усмотрели на бороде Скрыдлова изображение челове­
ческого лица, и именно лица японца. Дальше — больше, и на­
211

шлись лица, которые уверяли, что это не более, не менее, как
портрет японского адмирала Того.
Скоро весь город только и говорил об этом, и начались
разные догадки и предположения. На это обстоятельство об­
ратила внимание и местная администрация в лице бывшего
ростово-нахичеванского полицеймейстера И. П. Колпикова
(градоначальства в Ростове тогда еще не было). Портрет Того
на бороде русского адмирала — это, конечно, профанация, на­
смешка, пасквиль, оскорбление вообще России! И чего смотрел
цензор, на предварительное рассмотрение которого представ­
ляется весь газетный материал!
Полицеймейстер Колпиков обратился по этому поводу ко
мне с просьбой разъяснить ему случай с бородой адмирала, —
обратился, конечно, частным образом, так как отдельные цен­
зора подчинялись только Главному управлению по делам пе­
чати.190 Я объяснил ему, что хотя также заметил на бороде
адмирала очертания как бы лица, но не придаю этому како­
го-либо злого умысла со стороны редакции «Приазовского
края» (администрация склонна была думать так).
— По моему мнению, — сказал я полицеймейстеру, — это
просто случайное расположение волос и теней от них на бо­
роде адмирала, которое и производит впечатление лица. Во
всяком случае, я не нахожу никаких оснований к возбуждению
из этого какого-либо вопроса.
Однако же дело на этом не кончилось. Полицеймейстер
счел долгом сделать об этом представление своему начальству,
бывшему войсковому наказному атаману войска донского
К. К. Максимовичу, и заварилась каша. Ко мне последовал
запрос со стороны Главного управления по делам печати. Я
должен был потребовать из редакции клише портрета адмира­
ла Скрыдлова для представления в Главное управление и с
своей стороны дать объяснение. В конце концов дело свелось
к тому, что Главное управление присоединилось к моему тол­
кованию, хотя и нашло в бороде адмирала Скрыдлова нечто
похожее на изображение лица, и предписало мне вернуть
клише по принадлежности.
Несмотря, однако же, на самостоятельность в то время
цензуры и независимость ее от местной администрации (если
не считать войскового наказного атамана как начальника
края), последняя, в лице ростово-нахичеванского полицей­
мейстера И. П. Колпикова, пыталась проявлять свое «усмот­
рение», не смущаясь тем, что войсковой наказный атаман,
тогда генерал от кавалерии К. К. Максимович, был, вооб­
ще, очень корректен и никогда не злоупотреблял своей влас­
тью. <...>
212

Б. Б. Глинский

М. П. СОЛОВЬЕВ И С. М. КОССОВИЧ.
ИЗ ЦЕНЗУРНОГО ПРОШЛОГО

Когда в мае 1890 г. я принял от А. М. Евреиновой изда­
тельство журнала «Северный вестник», на меня сразу легла не­
легкая задача выпуска запоздавшего № 5 книжки с тем убогим
литературным материалом, который мне достался в наследие
от старой редакции. Кое-как необходимый нумер был выпу­
щен, а для июньской книжки я уже получил некоторую воз­
можность улучшить содержание журнала. Вот тут-то впервые
мне и пришлось ознакомиться с мытарствами по цензуре и с
хождением по цензорам в роли редактора подцензурного изда­
ния. Первое мое знакомство было с цензором П-ном, ставлен­
ником всемогущего тогда обер-прокурора синода К. П. Побе­
доносцева.191 Собственно, журнал состоял в заведовании ныне
уже покойного цензора Смарагда Игнатьевича Коссовича, но
последний находился в отпуску, и П-н временно правил его
обязанности, а в том числе читал и гранки подцензурного «Се­
верного вестника». Не могу сказать, чтобы П. проявил в от­
ношении журнала какую-либо особенную «строгость» или «не­
милость»; с этой стороны редакции не приходилось на него
жаловаться, да, в сущности говоря, к тому не давалось и до­
статочных поводов: материал, посылаемый на его утвержде­
ние, был довольно безобидного свойства даже для того ужас­
ного времени, и в нем не содержалось ничего такого, что бы
грозило какой-либо стороне русской жизни и Русского госу­
дарства опасностью и потрясением основ. Правда, П. все же
прохаживался красными чернилами по отдельным фразам и
словам, показывая свое служебное усердие, но так, чтобы при
его благосклонном участии исчезали целые статьи или страни­
цы произведений или менялся смысл писанного, такого случая
в нашей редакционной практике с ним не встречалось. Главное
неудобство сношений с П. была его ужасная леность. Я торо­
пил типографию, чтобы нагнать упущенное прежде время и
поставить выход журнала в норму (к 1-му числу каждого ме­
сяца), но она, при всем напряжении работы, не могла удовле­
творить моему требованию, ссылаясь на полную невозмож­
ность для нее вовремя получать от П. обратно посланный ему
набор. Набранные полосы валялись у него по нескольку дней,
и тщетно рассыльные типографии путешествовали к нему на
Пески с угла Казанской и Нового переулка, где помещалась
типография покойного В. Ф. Демакова, печатавшая журнал.
213

Демаков приезжал ко мне на Троицкую с требованием, чтобы
я уже лично сделал необходимое посещение П., грозя в про­
тивном случае запозданием книжки. Приходилось под давле­
нием необходимости отправляться к вершителю судеб журнала
и выпрашивать у него нужное ускорение.
Из летних бесед с П. я впервые фактически убедился, что
для подцензурных журналов законов о печати, как таковых, в
сущности не имеется, а все зависит от усмотрения цензора и
тех бесчисленных секретных циркуляров, распоряжений и част­
ных указаний разных министров, в силу которых цензорам
предлагалось не пропускать в подцензурной печати никаких не
только неодобрительных, но и просто критических отзывов о
деятельности и работе подведомственных им учреждений. Так,
например, в силу указаний И. А. Вышнеградского, тогдашнего
министра финансов, не допускалась в подцензурных органах
правдивая критика его финансовой системы и его начинаний
в области заграничных займов и отечественного денежного об­
ращения. Эта сторона русской жизни исключалась из журналь­
ного обсуждения, и цензору дозволялось пропускать лишь те
статьи, где или шло изложение только самых фактов, или где
факты подносились читателям в розовом освещении и под вы­
веской полного их благополучия. Отсюда невозможно трудное
положение и редакции общественно-политического журнала, и
сотрудников, и, пожалуй, самого цензора, если только в нем
соображения служебной формальной дисциплины не совсем
выхолащивали чувства совестливости. Публика жаловалась на
редакцию за скудость сообщаемых ей фактов и недостаточную
полноту их разработки, сотрудники не желали мириться с ис­
кажениями (порою до неузнаваемости!) их работ и избегали
отдавать редакции подцензурного журнала свои произведения,
редакция изнемогала при такой невозможной постановке изда­
тельского дела в борьбе и с цензорским террором, и с непри­
язненным отношением литературной братии, и с равнодушием
публики. Получалось в итоге общее неудовольствие, порождав­
шее в литературной жизни совершенно ненужное озлобление,
горечь обиды и чувство возмущения — с одной стороны, и с
другой — вырабатывавшее совершенно обособленный и в сущ­
ности очень тлетворный способ беседы с читателями так на­
зываемым «эзоповским языком», т. е. систему намеков, междустрочия, известной недоговоренности, которые только дразни­
ли ум читателей и приучали его искать во что бы то ни стало
всюду тот смысл, который им был желателен и который им
лично казался для данного случая наиболее законным и под­
ходящим. В истории русского просвещения этот «эзоповский
язык» сыграл безусловно недобрую роль и пагубно отозвался
214

как на качестве нашей культуры, так и на ее росте и развитии.
В жизненный обиход были искусственно введены самой же ад­
министрацией начала заведомого обмана, лжи и растления ума
и совести...
П-н был еще, пожалуй, одним из лучших представителей
действовавшей тогда системы; для него выше всего было со­
ображение о том, как отнесется к той или иной статье его
главный патрон — К. П. Победоносцев, и этого он не скрывал
от меня в своих беседах. Иногда, задержав гранки, он прямо
так и мотивировал задержку: надо, мол, справиться, как дума­
ет или как поглядит на вопрос обер-прокурор Святейшего Си­
нода. Это было альфою и омегою всего его цензорского кри­
терия. Не закон, не правительственное распоряжение являлось
предметом его справки и действий в данном случае, а экскур­
сия в область хода мыслей и движения сердца всемогущего
сановника. Вследствие такой постановки вопроса печать как
будто оказывалась не в ведении министерства внутренних дел,
а Святейшего Синода, и на Литейном проспекте, в квартире
К. П. Победоносцева, давалось главным образом направление
(формальное, конечно) журнальному слову, тут над ним про­
износился суд и осуждение.
Как сказано выше, с П. можно было ладить, и, благодаря
этому, мне довольно легко удалось ввести в журнал совершен­
но новый отдел «Заметки и новости», долженствовавший за­
менить собою тот отдел, который в других журналах шел под
наименованием «Хроники внутренней жизни» или «Обществен­
ной хроники». Дело в том, что наличность такого отдела
должна была создать журналу его, так сказать, общественное,
политическое положение в ряду других собратьев, а вместе с
тем, согласно утвержденной для «Северного вестника» про­
грамме при его разрешении на издание А. М. Евреиновой,
этот отдел не был допущен. Тщетно домогалась бывшая изда­
тельница создать такую журнальную рубрику, ей этого не уда­
валось. Но вот, воспользовавшись одною фразою в программе
журнала, где упоминались слова, «события и новости», я об­
рубил ее, и получился отдел под таким именно наименовани­
ем, куда и стали помещаться фактические сведения о событиях
нашей внутренней и общественной жизни с освещением и лег­
кой критикой этих событий. То, чего добивалась бывшая из­
дательница, действуя прямым путем, было достигнуто обход­
ным способом.
Когда П-н, получив гранки для просмотра, увидел тут
новую рубрику, он не сразу ее пропустил. Пришлось ехать
лично объясняться и доказывать ему, что с моей стороны на­
рушения программы нет и что я действую вполне законно. По
215

справкам с имевшейся у него программой он увидел, что там
где-то стоят слова «известия и новости», нашел это обстоя­
тельство для меня с формальной стороны благоприятствую­
щим и разрешил новую рубрику. Волки оказались сыты, и
овцы целы. Таким-то трудным и мудреным путем приходилось
подцензурной печати добиваться права жизни! Имеющийся на­
лицо элемент комизма, увы, отдавал в те дни для участников
событий драматизмом...
Вот по финляндскому вопросу с П. столковаться было не­
возможно. Статьи о Финляндии П. М. (П. М. Майкова), ныне
вошедшие в его вышедшую в 1906 г. книгу «Финляндия, ее
прошедшее и настоящее»,192 возвращались после цензурного
просмотра в совершенно окровавленном виде. Никакие мои
представления и резоны не действовали на П., и он старатель­
но в каждой строчке искал тенденций сепаратизма и стремле­
ния потрясать основы. Даже высочайшие манифесты им не ща­
дились: он прохаживался по ним красными чернилами или
просто их выкидывал.
— Что вы все говорите: «манифест», «высочайшие сло­
ва»,— мало ли что когда писалось и говорилось? Для одного
времени это было хорошо, а теперь иные веяния, иные на сей
предмет соображения. Вот, руководствуясь этим, я и не могу
пропустить данной исторической ссылки.
— Вряд ли, однако, цензурному ведомству даны уполномо­
чия входить в обсуждение действий высочайшей власти? Ма­
нифест остается всегда манифестом.
— Ну да, толкуйте. Вот вы бы поговорили по настоящему
вопросу с Константином Петровичем, тогда бы и поняли зна­
чение исторических документов в их применении к основам со­
временной внутренней политики. Впрочем, если вы недоволь­
ны, просите Главное управление о перемене цензора и жалуй­
тесь на меня.
— Помилуйте, — наивно расшаркивался я и спешил поки­
нуть недовольного моими приставаниями цензора. Слово «жа­
луйтесь» было мне тогда неясно, и смысл его я понял лишь
из поучений меня по сему предмету С. И. Коссовича, вернув­
шегося осенью из отпуска.
С. И. Коссович был оригиналом, какого редко встретишь
в жизни. Человек, несомненно, большого ума и большой об­
разованности, он подходил к каждому вопросу с точки зрения
житейской повседневной практики и в данном случае рисовал­
ся перед собеседником настоящим циником. Он откровенно
ставил точки над і, совершенно сбрасывая с себя обычное чи­
новничье фарисейство и маску лицемерия. Его цензорский сим­
вол веры (искренно или неискренно, не берусь о том судить —
216

в личной жизни я знаком с ним не был) сводился к следующим
положениям: я — чиновник, получающий двадцатого числа жа­
лованье. Оно мне нужно как пропитание себя и моей семьи.
Законов в России нет, а имеются усмотрения начальства, от
коего и зависит мое двадцатое число. Его волю я должен
чтить и исполнять, и чем я пунктуальнее исполняю эту волю,
тем я становлюсь выше в его глазах; на меня сыплются награ­
ды, изъявления довольства и милости. Вы — литературный
народ, отданы нам на расправу, и начальство довольно, когда
мы с вами круче расправляемся. Вы — враги этого начальства,
и вот между нами и вами идет вечная борьба. Вы стараетесь
обойти нас, мы вас ловим. Чем сильнее ваше поражение, тем
славнее наша победа.
С октябрьской книжки Коссович начал теснить журнал, и
я пошел к нему вечером для личных объяснений.
Он меня встретил с обычной ему несколько суетливой, уг­
ловатой вежливостью и с места начал развивать свои любимые
положения.
— Наступила осень, а там недалеко и Рождество. Я чело­
век семейный. К тому же вопрос о моей пенсии не за горами,
и не следует об этом забывать. Жалуйтесь на меня председа­
телю цензурного комитета, Главному управлению по делам пе­
чати.
— Помилуйте, зачем же я буду вам делать неприятности...
— Неприятности! — Коссович даже подскочил на месте. —
Вы простите меня, жалобы на нас, цензоров, — не неприят­
ность, а величайшая нам услуга и удовольствие! Помилуйте,
начальство узнает о моей старательности, отличит, отметит
меня, а вы тут — «неприятность»!
Я несколько оторопел перед такой откровенностью.
— Вас удивляют мои слова? Вот и видно нового челове­
ка в издательском деле. Я, бывало, когда цензировал «Дело»
при Станюковиче, то всегда рекомендовал ему на осень за­
пасаться для каждой книжки двойным материалом. Как
осень и дело идет к рождественской награде, становлюсь бес­
пощадно строг и мараю статью за статьею. Ну, а тем более
вы, господа издатели и редакторы, даете нам к тому доста­
точный повод. Вы, спасая знамя либерализма, стараетесь осе­
нью перед подпиской показать товар лицом, а мы, цензора,
стараемся тоже для дела перед начальством. Каждый из нас
делает свое дело, рассматривая это дело и толкуя его под
разными углами зрения.
— Этак с двойным-то материалом скоро и прогоришь!
— Скажите, чем огорчили! Да ведь это нам на руку. На­
чальство, поверьте, будет довольно: одним либеральным орга­
217

ном печати меньше; это прямая цель и задача нашей внутрен­
ней политики — спасти отечество от тлетворного веяния либе­
рализма. Кроме того, смею вам указать: идете на борьбу, го­
товьте и оружие; на милость и пощаду нашу рассчитывать,
надеяться обойти нашу бдительность — это уже плохое служе­
ние делу. Тогда бросайте журнал.
В своей циничной откровенности Коссович находил какоето особенное удовольствие. Он, очевидно, просто иногда глу­
мился над всем и вся — и над своим амплуа блюстителя основ,
и над начальством как вершителем политики, и над собесед­
ником, который оказывался в неведомых ему каких-то путах,
из коих трудно было освободиться. Комизм положения достав­
лял ему особенное удовольствие, и он тешился нахождением
отгадок для разрешения жизненных ребусов.
В журнале печаталась повесть М. Н. Альбова «Тоска»,193
вещь талантливая, выдающаяся в нашей литературе и вместе
с тем не имеющая решительно никакого отношения к поли­
тическим и общественным злобам дня. И вдруг однажды
рассыльный приносит мне из типографии окровавленный
лист: Коссович, стараясь перед праздниками, ухитрился и в
беллетристике М. Н. Альбова найти применение своим чер­
нилам. Смотрю и не понимаю, в чем дело. Иду объясняться.
— Помилуйте, — серьезно и взволнованно говорит мне
цензор, — действующее лицо, выходя из ресторана, в кори­
доре откалывает канкан! Ведь вам должно быть прекрасно
известно, что канкан — танец, не разрешенный начальством
в общественном месте, и ресторатор такого плясуна должен
при содействии полиции вывести из помещения. Пропуская
этот пассаж, я как бы санкционирую незаконные действия,
и читатели вашего журнала могут подумать, что отныне
всем и каждому разрешается танцевать в общественном
месте канкан.
Я прыснул со смеха, а Коссович совершенно серьезно про­
должал:
— А как вы думаете? На это обстоятельство не обратят
разве внимания и мне это не будет поставлено на вид? Непре­
менно: об этом постараются.
— Кто?
— Кто? Сослуживцы. Вы думаете, у нас служебного rivali­
* нет? Еще какой!
té
— Послушайте, Смарагд Игнатьевич, жаль портить беллет­
ристику, тем более что благодаря сделанной вами выкидке по­
лучается непоследовательность в изложении и пробел. Мне ка­
* Соперничество (фр.).
218

жется, что герой Альбова не так уж виновен. Он ведь, собст­
венно, не танцевал канкана, а так себе, сделал всего несколько
па и сейчас же ушел из ресторана.
— А когда так, — с живостью перебил Коссович, прекрас­
но поняв, что он перестарался в своем циничном рвении, —
дело меняется. Я согласен на уступку.
И он тут же зачеркнул свою пометку и ограничился лишь
изменением двух-трех слов, благодаря которым порядок в рес­
торане не так уже нарушался.
В другой раз он совершенно вычеркнул какое-то стихотво­
рение не то К. Льдова, не то С. Фруга. Снова пришлось всту­
пать в объяснение.
— Ничего не могу сделать. Явный тенденциозный намек на
нынешнее положение России в несочувственном правительству
духе.
— Да в чем же вы это видите? Ведь это чтение между
строк, и чтение с предвзятой точки зрения.
— А как же иначе читать? Коли не читать между строк,
то расплодится такая литература, что начальство только рука­
ми разведет. Наконец, если я буду читать лишь строки, то най­
дут, что у меня мало дела и навяжут еще работы. Вот у меня
имеется доказательство моей усидчивости.
— Воля ваша, тут никакого намека нет, и идеи автора
могут быть приложены не только к России, но и ко всякой
стране. Может быть, он даже заимствовал свои положения из
какого-нибудь источника.
— Вот и прекрасно. Так и напишите: «сюжет заимствован»
или «перевод». Скажите — откуда, и я вам пропущу это сти­
хотворение.
Я замялся, но Коссович уже шел мне на помощь.
— Видите ли: заимствования и переводы с французского,
немецкого и английского нетрудно проконтролировать, и
мы, цензора, можем быть тут легко в ответе, а вот заимст­
вование... ну, с американского или ирландского, — Коссович
лукаво вскинул на меня глазами, — этого никто не разберет,
и останется лишь удивляться образованности автора, кото­
рый знает такие языки, что станешь в тупик, имеются ли
они в действительности на земном шаре, или это плод его
фантазии.
Выход был найден, и цензурная необходимость побудила
пустить еще раз в оборот сомнительный прием, рассчитанный
на невежество русского человека и вводивший в литературу
сознательный элемент лжи и лингвистическую несообразность.
219

П. И. Бларамберг

ЦЕНЗУРА В МУЗЫКЕ

Музыкальные произведения подлежат цензуре, как и все
вообще произведения печати, — факт, конечно, общеизвест­
ный. Но едва ли кто знает, что для музыки с текстом суще­
ствуют изъятия далеко не в ее пользу, что подвергается она
сугубой цензуре. По крайней мере не знают этого композито­
ры, начинающие или мало писавшие музыку прикладную. Им
и в голову не приходит, чтобы текст, легально напечатанный,
значит, пропущенный цензурой, мог, положенный на музыку,
оказаться неблагонадежным или почему-либо опасным. Им
едва ли известна та градация, которая принята цензурой от­
носительно печатного слова: текст, просто разрешенный, и
текст, разрешенный с исключениями, текст, допущенный к пе­
чати, но не допущенный к публичному чтению, наконец,
такой, который благополучно прошел через все цензурные пре­
поны, но тем не менее недозволяемый в форме музыкального
произведения. Каково же должно быть смущение наивного
композитора, когда избранный им текст, вчера еще считав­
шийся совершенно безобидным, сегодня вдруг оказывается не­
уместным или несвоевременным, когда приходится ему счи­
таться с мимолетными соображениями, так сказать, политичес­
кого свойства, сталкиваться с сферой совершенно ему чуждой
и мало для него вразумительной! Горе музыканту, если настро­
ение избранного им текста выходит за рамки чисто интимного,
а тем паче, если будет усмотрен в нем хотя бы малейший
намек на так называемый гражданский мотив или даже проще,
если цензор уловит в нем словечки, почему-либо в данное
время неугодные, — тогда не избежать хождения по цензурным
мукам!
Помнится мне, в самом начале 90-х годов отправил я из­
дателю целую серию романсов. Два из них были возвращены
мне за неразрешением их к печати. Романсы эти написаны на
слова Некрасова, — «Соленая» и «Голодная» из поэмы «Кому
на Руси жить хорошо». Написаны они были давно, но к пе­
чатанию их я приступил, очевидно, не в благоприятную мину­
ту. За разъяснением отправился в цензурный комитет.194 Там
наслушался сначала отеческих наставлений и выслушал репри­
манд,195 сделанный, впрочем, как бы в доброжелательном тоне,
за отсутствие во мне хорошего вкуса, за выбор таких невоз­
можных сюжетов, как «Соленая» и «Голодная». На мое скром­
ное замечание, что о вкусах не спорят, но что стихотворения
220

Некрасова допущены цензурой и свободно обращаются в об­
ществе, мне были изложены мотивы, руководящие цензурным
ведомством. Во 1-х, нельзя приравнивать чтение стихотворения
к его исполнению в форме романса, так как музыка обладает
такой силой выражения, что самую безобидную вещь может
сделать опасной. Во 2-х, полное собрание сочинений Некрасо­
ва вышло уже давно; ныне же вполне выяснилось зловредное
направление этого писателя. «Если бы, — сказано было в за­
ключение, — новое издание сочинений Некрасова стало выхо­
дить теперь, то, разумеется, мы не пропустили бы значитель­
ную часть его стихотворений, — слишком в них много мрач­
ного, вызывающего недовольство существующими порядками.
Такого направления далее терпеть мы не можем». На мой во­
прос, кто это «мы»? последовал ответ: «Ну, вообще, прави­
тельство».
Не мешает отметить одну характерную особенность: все
вышесказанное излагалось в тоне несколько игривом, со снис­
ходительной усмешкой, с легким изумлением отчасти над соб­
ственным своим положением, обязывающим чиновника давать
объяснения, в убедительность которых как образованный че­
ловек сам он лично, конечно, не верит. Этот изумительный
тон самоглумления особенно присущ петербургским чиновни­
кам. Высказывая ходячие в данную минуту в департаменте со­
ображения и поясняя выводы якобы высшего правительства,
они вместе с тем хотят как бы обелить себя, стараются дать
понять, что с их стороны все это только une manière de par­
*
ler,
но что так будто бы нужно в интересах государственных.
В настоящем случае все доводы чиновников, все их напад­
ки на Некрасова были действительно лишь manière de parler.
В сущности, Некрасов был тут не при чем. Повод к запреще­
нию был совершенно иной, вызванный побочной, так сказать,
случайной причиной, раскрывать которую считалось в то
время неблагоудобным. Мы успели уже привыкнуть к тому,
что в нашей внутренней политике случайно возникшие причи­
ны зачастую играют слишком выдающуюся роль, иной раз на
очень продолжительное время вытесняя существующее, каза­
лось бы, крепко установившееся направление и тем нарушая
нормальное течение дел. Именно такой случайной, непредви­
денной причиной и был вызван запрет, наложенный на мои
романсы. Случилось это в голодный 1891-й год. Как известно,
в правительственных сферах долго не решались тогда офици­
ально признать наличность голода; самое слово голод тща­
тельно избегалось, а бедствие, постигшее приволжские губер­
* Так только говорится (фр.).
221

нии, на официальном языке именовалось недородом; за напе­
чатание известий из голодавших местностей и воззваний к по­
жертвованиям газеты подверглись внушениям и карам. Вот в
такой-то момент я по несообразительности своей и вздумал
представлять романсы «Соленая» и «Голодная» в цензуру.
Пропустить их, разумеется, не решились, и не столько за самое
содержание некрасовских стихотворений, сколько за их загла­
вие, удручающим образом подействовавшее на цензоров.
И в самом деле, когда в следующем году я представил в
цензурный комитет те же романсы, только под другим загла­
вием, они прошли благополучно: перед очами цензоров пред­
стали не «Соленая» и не «Голодная», а «Слеза» и «Рожь-ма­
тушка». Выходка, бесспорно, чисто мальчишеская, но подоб­
ного рода школьнические уловки давно уже стали у нас
обычными. К ним прибегали и раньше, прибегают и теперь.
Припомним хотя бы целый ряд опер, испытавших на себе изу­
мительные, а подчас и совершенно непонятные превращения:
Моисей становился Зорой, Пророк — Иоанном Лейденским,
Вильгельм Телль — Карлом Смелым, Немая из Портичи — Фе­
неллой и мн[огое] др[угое]. Да и в самом цензурном ведомстве
смотрят на такие переделки довольно снисходительно (неодно­
кратно и само прибегает к ним), усматривая в них удобный
способ выйти из положения не только стеснительного, но и
совсем ненужного. <...>
В заключение позволю себе рассказать еще один эпизод,
довольно характерный для иллюстрации своеобразия цензор­
ских усмотрений, когда даже и бывалому человеку не под силу
разгадать те таинственные побуждения, которые в данную ми­
нуту руководят цензором. В половину 90-х годов я отправил
в драматическую цензуру196 оперу «Тушинцы»; отправил ее со
спокойной совестью и в полной уверенности, что она не встре­
тит ни малейших затруднений. В самом деле, опера эта почти
сплошь написана на подлинный текст драматической хроники
Островского «Тушино»,197 хроники, вошедшей в полное собра­
ние его сочинений, безусловно разрешенной к представлению
и уже шедшей на императорской сцене. Казалось, все обстояло
благополучно. Но не тут-то было. Либретто, положим, полу­
чило разрешение, но вернулось ко мне испещренное красными
чернилами. Существенных помарок не было, но было доста­
точно мелочных; последние же для драматических произведе­
ний имеют весьма неприятные последствия. По существующим
в центре правилам, если в разрешенном к представлению дра­
матическом произведении окажется хотя бы одна, самая незна­
чительная помарка, то тем самым такое произведение попадает
в разряд разрешенных с исключением, т. е. для каждой новой
222

постановки его на сцене будет требоваться предварительное
исходатайствование на то позволения цензуры.
Как было уже сказано, в моем либретто существенных по­
марок сделано не было, но многие отдельные слова и выра­
жения, имеющиеся у Островского и раньше дозволенные цен­
зурой, теперь, должно быть, найдены были предосудительны­
ми. Они либо просто зачеркнуты, либо заменены другими
словами. Нет сомнения, что цензор, делая такие помарки и
замены, находился под давлением каких-то новых течений,
новых веяний, которых раньше не было. Что подобного рода
веяния весьма неустойчивы, что дозволенное сегодня может
быть не дозволено завтра и наоборот — это всем хорошо из­
вестно; но иные веяния бывают до того неуловимы, что про­
стому русскому обывателю, не успевшему еще выработать в
себе специфического сорта чутье, нет физической возможности
сообразоваться с ними. Без всякого злого умысла он преспо­
койно пускает в ход иные слова и выражения, и не подозревая
всей их зловредности, что, в самом деле, может быть предосу­
дительного в слове «поп»? Такое общепринятое, искони обще­
употребительное и в просторечии, и в литературе, и в офици­
альных, по крайней мере, старинных актах. А цензор усердно
его зачеркивает, всякий раз заменяя словом «священник». По­
ложим, что одно и то же, но предпочтение, оказываемое пос­
леднему, все же мало вразумительно. Цензор не принимает в
расчет даже того простого соображения, что замена однослож­
ного слова трехсложным весьма неудобна для стихотворной
речи, к тому же еще положенной на музыку. Слово «благо­
вест», напр[имер], тоже зачеркивается и заменяется выражени­
ем «колокольный звон». Отчего?
Попадаются и такие помарки, которые, кажется, уже ника­
кими веяниями объяснить невозможно. В виде курьеза, приве­
ду одну: в Тушинский стан казаки нагнали пленных, всякого
звания и пола людей. Тушинцы распределяют их между собой:
кто берет себе мужиков, кто — девок, а некоторые, смеха ради,
забирают баб, говоря: «Мы ж возьмем товар дешевый — баб
возьмем: придут мужья, — все ж дадут хоть по копейке» (текст
Островского). Слова «товар дешевый» зачеркнуты. Из каких
соображений — понять мудрено: из уважения ли к дамскому
полу, или в силу глубокого убеждения, что бабы — товар да­
леко не из дешевых...
Все это — мелочно. Забавно читать про анекдоты подоб­
ного сорта на столбцах «Русской старины», в пересказах из
времен стародавних, но переживать их в действительности да­
леко не весело. Необходимость же вечно быть начеку, посто­
янно считаться со всякого рода веяниями, с усмотрениями,
223

капризами, личными вкусами цензоров, всегда чувствовать
себя в положении провинившегося школьника, — в конце кон­
цов становится делом непереносным. И спрашивается: к чему
все это? Кого и от чего хотят уберечь подобного рода при­
емами?

А. И. Иванчин-Писарев
ОРИГИНАЛЬНЫЙ ЦЕНЗОР

В 1891 г. я был приглашен в Казань заведовать редакцией
газеты «Волжский вестник», и, как ни странно, — по указанию
отдельного цензора Адольфа Михайловича Осипова, заботив­
шегося о процветании газеты. Он не был лично знаком со
мной и судил обо мне лишь по отделу «Нижегородские извес­
тия», созданному в «Волжском вестнике» при моем некотором
участии.
По уговору с редакцией газеты, этот отдел имел самосто­
ятельное значение и появился в 1890 г., когда нижегородское
общество было заинтересовано разоблачениями хищений в
Александровском дворянском банке и в уездной земской упра­
ве. О таких делах нельзя было писать в Нижнем Новгороде,
а разрешалось говорить в Казани, — уж таков «порядок», ус­
тановившийся давно в провинции!..
При первом же появлении «Нижегородских известий» в
«Волжском вестнике» на них было обращено внимание, благо­
даря блестящим статьям Вл. Г. Короленко.
Нижегородское отделение «Волжского вестника» имело
возможность располагать достоверными данными для характе­
ристики всех беспорядков, царивших в дворянском банке, и
мало-помалу на свет всплывала целая вереница фактов позор­
ной деятельности всех этих Панютиных, Зыбиных, Андреевых,
казавшихся застрахованными от всяких разоблачений.
В начале нашей «кампании» статьи «Нижегородских извес­
тий» не встречали цензурных препятствий, но вдруг из Казани
получилась телеграмма с предупреждением воздержаться от
дальнейшего освещения операций банка. Пришлось сократить­
ся, но... ненадолго: «Нижегородские известия» опять стали
проходить без цензурных урезок. Очевидно, казанскому цензо­
ру было сделано какое-то внушение и в скором времени отме­
нено.
224

Настоящее объяснение этой быстрой перемены в положе­
нии «Нижегородских известий» дал мне сам цензор А. М. О.,
когда в ноябре 1891 г. я переселился в Казань для участия в
редакции «Волжского вестника».
— Вот, батенька, посмотрите, какие бумажки я получил от
вашего нижегородского губернатора, — показал он мне два
«отношения» <...> Н. М. Баранова.
В одном очень красноречиво рекомендовалось сдерживать
«Волжский вестник» от разоблачений деятельности дворянско­
го банка, потому что они волнуют местное общество и могут
отразиться на операциях кредитного учреждения. В другом со­
общалось, что для ревизии дел банка уже назначена прави­
тельственная комиссия, и не менее красноречиво разрешалось
дать газете свободу, так как она может содействовать успеху
ревизии, уже обнаружившей разные злоупотребления.
— Вы не знаете, чем были вызваны его отношения? — в
свою очередь поинтересовался А. М., предполагая, что моти­
вы создались в Нижнем Новгороде.
Я сказал, что у нас носились слухи, будто сам Н. М. Ба­
ранов соблазнился легкостью кредита в банке и занял 25 000 р.
под простую расписку, которая некоторое время хранилась в
кассе и затем исчезла. — Говорят, внес деньги! — закончил я
свой рассказ.
— Так... так! — заволновался А. М. — Пока лично был за­
интересован не выносить сора из избы, приказывал молчать,
а вышел сух из воды — заговорил о свободе... И всегда ведь
так, батенька, из корыстных целей они обращают цензора в
укрывателя злоупотреблений! — говорил А. М. с явной обидой
в голосе.
— Да разве для вас обязательно руководствоваться сооб­
ражениями губернатора, да еще чужой губернии? — спросил я.
— Все обязательно!.. Плюнь я на его отношение, он войдет
с представлением в Главное управление по делам печати,198 и
оттуда предпишут... У них рука руку моет!.. Вот они у меня
все здесь сидят! — похлопывал он рукой по большим папкам,
лежавшим около письменного стола. — Дождутся времени! Тут
богатейший архив по делам печати!..
Я видел перед собой искренно взволнованного человека,
симпатизировал ему и в то же время изумлялся странному со­
четанию двух направлений в одном лице. Заслуженный про­
фессор гражданского права занимал должность отдельного
цензора.199 Наука приучила его придавать большую цену исто­
рическим материалам, он со смешанным чувством любви и
злорадства встречал новый документ, посягавший на челове­
ческую мысль, чтобы приобщить его к другим, требующим
225

разработки, и в то же время проникался важностью исполне­
ния каждого предписания: из профессора превращался в само­
го неумолимого цензора. И эта двойственность натуры, начи­
ная с заботы о процветании газеты, всегда бросалась в глаза,
когда мне приходилось объясняться с ним по делам редакции.
— А. М., зачем вы фразу: «мрак царит» заменили выраже­
нием: «мрак господствует»?.. Ведь это даже не по закону!
— Какие, батенька, у нас законы! — говорил он. — Есть
предписание не допускать профанации некоторых слов...
По тем же соображениям в репортерских отчетах о вечерах
Дворянского собрания нельзя было проскользнуть ни одной
«царице» бала...
Раз известный профессор Н. М. [Н. П.] Загоскин закончил
свой исторический фельетон словами: «И он поступил, как по­
добает азиатскому деспоту»... «и африканскому», — добавил
цензор.
— Что вы делаете, А. М.? — протестовала редакция. —
Зачем эта прибавка? Даже безграмотность получилась!
— Ничего, ничего, батенька!.. Так лучше! Отводит, отво­
дит...
Особенно большой курьез вышел с одним из фельетонов
талантливого сотрудника газеты М. И. Попова. Он вел «Днев­
ник обывателя» в беллетристической форме и заставлял своих
действующих лиц отзываться на злобы дня.
Как-то в казанском историко-археологическом обществе
долго дебатировался вопрос: кто из монархов в свое время
останавливался в одном из городских домов, где в данный мо­
мент был простой трактир, — Петр Великий или Екатери­
на II?.. Одни ученые доказывали, что в доме был Петр, а дру­
гие — Екатерина. Дебаты принимали характер страстности и
невольно вызывали улыбку у обывателей, далеких от призна­
ния важности таких исторических изысканий. И вот в «Днев­
нике обывателя» появляется рассказ, как двое молодых людей
захотели побывать в «историческом» доме. Они прибыли в
трактир и, поедая блины, чем он славился, стали расспраши­
вать полового, как отразились на их торговле ученые рефера­
ты: увеличилось ли число посетителей? Не спадет ли скоро на­
плыв публики? и т. д.
— Известное дело, — говорил половой, — всякому господи­
ну теперь лестно покушать блинков в нашем трактире: ведь
сам Петр Великий изволил останавливаться здесь... Только так
полагаем: на Петре много не зашибешь... Вот коли господа
ученые матушку Екатерину приспособят — другое дело: почи­
тай, и отбоя не будет...
226

Цензор пропустил весь фельетон, но к именам Петр и Ека­
терина везде приставил соответствующий титул: император,
императрица...
Получилось нечто невозможное именно с точки зрения тре­
бования не допускать профанации некоторых слов. Редакция
указала на это цензору по телефону.
— Да что вы говорите! — слышался протест А. М. — Не
знаете вы циркуляра, требующего этих приставок!
— Даже к историческим именам?
— Ко всем!.. Исключений не указано.
— Но в этом случае применение циркуляра приводит к об­
ратной цели. Вы послушайте, что выходит.
В телефон читается несколько реплик полового, и умыш­
ленно с большим оттенком иронии в голосе.
Слышится смех цензора.
— Вот видите, А. М., что получается... Здесь титулы прямо
невозможны.
— Да нам-то с вами что за дело?!. Пусть видят, к чему
приводят их циркуляры...
Самой редакции пришлось отказаться от некоторых рассуждений полового, чтобы избежать щекотливых сопоставле­
ний...
Не меньшую исполнительность в ущерб здравому смыслу,
что охотно признавал и сам цензор, А. М. проявлял и к за­
прещению пропагандировать имена некоторых ученых и писа­
телей.
В то время особенно недолюбливали К. Маркса.
Е. Н. Чириков доставил в редакцию остроумный рассказ
«На антресолях».
Оканчивающая курс гимназистка живет на антресолях со
своей старушкой-матерью, и к ней ходят два студента. Один —
ярый сторонник Маркса, желающий его «Капитал» положить
в основу умственного развития девушки. Другой — не менее
пылкий защитник основательного знакомства с общей литера­
турой, русской и иностранной. Старушка-мать не присутствует
при разговорах молодых людей, но смотрит на них как на
возможных женихов и подслушивает у двери. Она колеблется,
кому отдать предпочтение. То ей кажется, что надежнее будет
тот, что все говорит о «капитале», «прибыли», «ренте»: с этим
дочка не пропадет — расчетливый человек! То очаровывается
другим, распространяющимся о благородных чувствах, любви
и заботе о людях: видно, доброе сердце — будет беречь и не­
жить жену!.. Молодые люди навещают гимназистку поодиноч­
ке, но однажды сходятся вместе. Происходит обмен противо­
положных мнений, и горячий спор в присутствии красивой де227

вушки все более и более наклоняет весы счастья в сторону
защитника широкого литературного образования. Марксист
проигрывает битву.
Уже краткое содержание рассказа «На антресолях» выясня­
ет, какую роль должен был играть в нем К. Маркс с его «Ка­
питалом» и намерение автора отдать преимущество противни­
ку марксизма.
Рассказ был пропущен, но слово Маркс везде зачеркнуто
красными чернилами.
Опять зазвонил телефон к цензору.
— А. М., ведь вы уничтожили весь рассказ. Без Маркса и
«Капитала» он теряет всякий смысл.
— Ах, батенька, я давно говорил вам, что о Марксе за­
прещено говорить... Вставьте Милля!
Я невольно расхохотался.
— С Миллем ничего не выйдет... Рассказ направлен против
марксизма, неужели и в этом случае упоминание о Марксе
должно быть запрещено?
— Знаю, батенька, знаю, что нелепо... Но не могу.
Пришлось поехать к цензору, чтобы с «Антресолями» в
руках доказать ему всю невозможность оперировать с Миллем.
— Подведете вы меня с этим Марксом!.. — жалобно гово­
рил старик, уничтожая свои кровавые следы на корректуре. —
Вот посмотрите, сколько шлют циркуляров! — опять похлопы­
вал он по корешкам исторических материалов о русской печа­
ти. — И ведь ничего не хотят знать, совсем не справляются с
логикой... Маркса вычеркивай, а в университете нельзя без
него обойтись; голод заменяй недородом, да и то с оглядкой,
чтобы везде казалось благополучно, а у нас в Казанской гу­
бернии люди пухнут и мрут от этого недорода... Уж дождутся
они времени! Не пощадит их история!..
При виде такого двойственного отношения профессора к
цензурным обязанностям, невольно думалось: зачем он к своей
кафедре приставил флакон с красными чернилами? Какая ло­
гика событий толкнула его признать совместимость науки с
постоянной, ежедневной заботой о преследовании человеческой
мысли, направляющейся к свету?..
Сам А. М. не задавался этими вопросами и лишь по вре­
менам свидетельствовал, что ему нелегко дается эта двойствен­
ная роль в жизни...
Бывали дни, когда редакции всех трех газет в Казани через
своих рассыльных разыскивали его по городу, чтобы он под­
писал к выпуску номер. Все знали, где нужно искать его, и
нередко «возбужденный» профессор в обстановке широкого
разгула давал свою разрешительную подпись...
228

Уже эта возможность отрывать цензора от ночных «заня­
тий» в любом месте свидетельствовала об его доброте и об...
оригинальности сложившихся отношений, заглушавшей актив­
ный протест редакций.

В. Д. Бонч-Бруевич
МОЕ ПЕРВОЕ ИЗДАНИЕ

Еще в юности я стал собирать, переписывая в самодельный
альбом-тетрадку, стихотворения различных поэтов, написан­
ные на гражданские мотивы. Жизнь крестьян, рабочих, поли­
тических ссыльных, отраженная в стихотворениях русских поэ­
тов, — привлекала меня, и я тщательно выискивал их всюду.
Призывы к борьбе, к мужеству, к стойкости, критика бо­
гатых и угнетающих — все эти мотивы были главнейшими, на
что я обращал свое внимание. Идейность — вот что было для
меня самым важным и привлекательным в стихотворениях.
Когда в 1893 г. я вернулся в Москву из Курска, я задумал
этот составленный мною сборник напечатать и стал вновь
пересматривать толстые журналы, собрания сочинений, альма­
нахи и сборники стихов русских поэтов, чтобы дополнить то,
что я имел, выверить тексты и пр. <...> Приступив к этому
первому моему изданию, я тут только вдруг ощутил весь за­
таенный страх авторов и издателей перед проклятой царской
цензурой. Отец выхлопотал билет для предварительного набо­
ра. Три четверти сборника мы быстро набрали и показали их
цензору С. И. Соколову.
Тот находился в веселом настроении после хорошего чая
«с архиерейскими сливочками». В огромную чайную чашку,
подаренную ему Катковым, на которой с двух сторон сияли
два золотых государственных герба, а под ними красовалась
сакраментальная надпись: «За веру, царя и отечество», — он
наливал до половины то коньяк, то ром, разбавляя их крепким
чаем, сахаром и кипятком. Почти залпом выпивал он этот на­
питок, закусывая пирожными, которые он жадно во множестве
пожирал. Напевая не то молитву, не то шансонетку, он быстро
проглядывал гранки, приговаривая: «Пушкин, Лермонтов, Не­
красов... И кто их только читает? Кому они нужны? — Ах,
Фет, Полонский... Вот это писатели, а люди-то какие? Полон­
ский— он наш, по нашему ведомству служил... Майков? — это
тоже величина... И к тому же в чине... Это не то, что эта
229

шушера... Как их там: Омулевский, Вейнберг, Пальмин, Бары­
кова— тоже туда же, баба, а в поэты лезет...» И он подмахи­
вал гранки, усердно перелистываемые перед ним моим отцом.
Мы торжествовали победу... Но радость наша была преж­
девременна... Не успели мы окончить верстку подписанных
гранок, как из цензурного комитета200 курьер принес экстрен­
ную повестку, которой вызывался и я как составитель сборни­
ка, и отец как ответственный по типографии.
— Это по сборнику, — сказал отец.
— Несомненно, — ответил я. И мы оба двинулись в цен­
зурный комитет, где от столоначальника канцелярии, всегда
получавшего от отца «праздничные», мы узнали, что есть рас­
поряжение из Петербурга от Главного управления по делам
печати201 обратить особое внимание на сборник «На граждан­
ские мотивы», причем это название немедленно предписано за­
претить... Мы стали дожидаться цензора С. И. Соколова в
приемной, рассчитывая поговорить с ним с глазу на глаз,
когда он выйдет к посетителям.
Меня терзал вопрос: откуда в Петербурге в Главном уп­
равлении по делам печати узнали о направлении сборника?
Каким образом там стало известно название его, которое
мною уже было изменено по настоянию цензора Соколова.
Откуда это? — тревожно думалось мне. — Неужели мое цирку­
лярное письмо этому причина? — подумал я.
Дело в том, что в декабре 1893 г. я отпечатал и довольно
широко распространил разрешенное цензурой нижеследующее
мое обращение.
Москва, декабрь 1893 г.

М. Г.
Приступая к изданию мною составленной книги «Избран­
ные произведения русской поэзии», в объеме большого тома
от 20 до 25 печатных листов, т. е. от 320 до 400 страниц,
имею честь оповестить Вас об этом и познакомить с програм­
мой сборника. В сборник войдут наиболее выдающиеся как по
форме, так и по содержанию стихотворения русских поэтов,
начиная с Пушкина и кончая новейшими, — почему в нем
нашли место более 50 имен лучших авторов и более 250 их
стихотворений, причем лирические стихотворения и поэмы —
в полном объеме.
Фамилии поэтов, стихотворения которых будут помещены
в сборнике:
230

Некрасов, Лермонтов, Пушкин, Кольцов, Никитин, Плеще­
ев, Огарев, Рылеев, Боратынский, Веневитинов, Языков, Поле­
жаев, Хомяков, Тютчев, Майков, Полонский, Мей, И. Акса­
ков, Жемчужников, Алексей Толстой, Жадовская, Хвощинская
(Крестовский — псевдоним), Курочкин, Минаев, Суриков, Над­
сон, Минский, Мережковский, Андреевский, Голенищев-Куту­
зов, Ф. Н. Берг, Вас. И. Немирович-Данченко, П. И. Вейн­
берг, Михаловский, Пальмин, Барыкова, Боровиковский,
Яхонтов, Апухтин, Фруг, Льдов, Мартов, Ленцевич, В. Лебе­
дев, Бальмонт, Омулевский, А. Федоров, Ф. Федоров, Велич­
ко, Дрожжин и др. <...>
Я несколько раз читал и перечитывал это мое циркулярное
письмо, в котором не было и намека на тенденциозность сбор­
ника. Название его «На гражданские мотивы» цензор
С. И. Соколов запретил по своей инициативе, и я должен был
изменить его на менее острое, общее: «Избранные произведе­
ния русской поэзии», отнюдь не определявшее направления
сборника. Неужели там, в Петербурге, догадались потому, что
в самом начале списка, нарушая хронологию, я поместил Не­
красова, имя которого для меня было знаменем сборника. И
я чувствовал, что здесь что-то не то. Я стал догадываться, что
кто-то из окружавших меня шпионит и доносит по начальству
о разговорах про издаваемый мною сборник. В то время я так
и не догадался, кто был прямым доносителем по этому делу.
И только значительно позже, читая книжку Л. П. Меньщикова «Охрана и революция», часть 1-я, появившуюся в
1925 г. в издании издательства «Каторга и ссылка», — я, не­
ожиданно для себя, прочел:
«Кто играл роль осведомителя в деле Иванова, — пишет
Л. П. Меньщиков, — мне неизвестно. Возможно, что это пре­
дательство было дебютом художника С. В. Праотцева, кото­
рый как раз в это время начал свою шпионскую карьеру; он
находился в сношениях с саратовцами и потом многих из них
выдал; о нем еще будет речь впереди» (стр. 394).
Этот художник, С. П. Праотцев, входил в саратовское зем­
лячество и был очень дружен со студентом-саратовцем
М. Н. Янишевским, с которым я в свою очередь был очень
хорошо знаком. М. Н. Янишевский прекрасно знал о направ­
лении составляемого мною сборника. Более того, когда я стал
обдумывать, какую дать обложку на первое издание «Избран­
ных произведений русской поэзии», и искать подходящего ху­
дожника, которому все откровенно можно было бы рассказать
для того, чтобы воодушевить его на создание соответствующей
обложки, выражавшей идею сборника, то М. Н. Янишевский
сейчас же откликнулся. Он сказал, что у него есть знакомый,
231

хороший художник Праотцев, всегда настроенный очень рево­
люционно, и что он, конечно, прекрасно сделает обложку,
возьмет недорого и сам рад будет подработать, так как всегда
очень нуждается. Я охотно согласился познакомиться с ним.
И через день-два художник Праотцев был у меня вместе с
М. Н. Янишевским. <...>
Праотцев, довольный, широко улыбался и смеялся раска­
тистым смехом... Его наружность очень располагала к себе. И
до сих пор мне трудно поверить, что тот, чья подпись стоит
на обложке первого издания моего сборника, как раз в это
время сговаривался с охранным отделением о шпионстве как
среди своих товарищей-саратовцев, так и везде, где только
мог... Вместе с тем, как только поверишь, — а не поверить
нельзя, — что этот художник поступил на службу в охранное
отделение, продав себя, может быть, меньше чем за тридцать
сребреников, — так все становится ясным: понятны постоянные
обыски у Янишевского, Келлера, будущего академика, а также
и у многих его земляков-саратовцев; понятно, откуда Главное
управление по делам печати сейчас же узнало о направлении
моего сборника, почему оно потребовало у Московского цен­
зурного комитета нового его пересмотра и тщательного на­
блюдения за ним... Понятно, откуда оно узнало старое назва­
ние сборника и так и называло его в официальной бумаге:
«На гражданские мотивы». Не знаю, долго ли подвизался этот
художник Праотцев в своей подлой деятельности, но отлично
помню, что уже в середине 1894 г. саратовцы стали его чуж­
даться, выставили его из землячества, и он вскоре исчез с мос­
ковского горизонта.
Дверь широко распахнулась, и из залы заседания москов­
ского цензурного комитета выкатилась толстенькая, квадрат­
ная фигурка приземистого человечка.
— Нет, батенька, шалишь... Этого не могу, никак не могус! — грубым, басистым, сиповатым голосом выкрикнул челове­
чек, по-писарски заложил ручку за ухо, остановился и обвел
приемную комнату глазами, точно кого-то высматривая.
— Посмотрите, пожалуйста, ишь что выискал, а! Чего за­
хотел! Каков сокол! Нет, шалишь, этого не могим...
В приемной приостановились разговоры, все недоуменно
поглядывали друг на друга, не зная, к кому собственно отно­
сится этот поток восклицаний и удивлений, который так и
лился из разгоряченного цензорского сердца.
— Да в чем же дело, Сергей Иванович? — спросил кто-то
у цензора.
— Вот так удружил! — продолжал горячиться свирепый
цензор, переминаясь с ноги на ногу и бросая на присутствую­
232

щих угрюмый взгляд поверх очков. — А я-то ему верил! А он
вот тебе какие штукенции мне преподнес... И как это я не
заметил?.. Да, братец ты мой, за вами смотреть надо в оба!..
Его красная короткая шея, обрамленная широким белым
мягким воротником, надувалась, как у лягушки щеки, лицо
краснело, усы топорщились. Он, видимо, сильно волновался и
не знал, как покрепче излить свой гнев. Я понял, что его крас­
норечие относится ко мне.
— Да как же, видите ли, какая штука придумана, — дайтека, говорит, ей крылья для полета!.. Каково!.. Нет, батенька,
слуга покорный, — этого еще недоставало!.. Мы крылышки-то
у твоего ясного сокола подрежем!.. Да-с, подрежем!..
И Сергей Иванович вдруг откинул голову, даже как-то
поднялся на своих коротких кривых ножках, отдалил от лица
на почтительное расстояние длинную корректурную гранку и
трагическим голосом продекламировал:
Отдайте мне простор степей
И крылья для полета,
Освободите от цепей,
От давящего гнета.
Властители, народы,
О, не страшитесь, как огня,
Пылания свободы.

Сергей Иванович на этом месте поднял палец к небу, на
минуту замер, как бы всматриваясь в свою неожиданную ауди­
торию, ища меня глазами.
— Каково! — «пылания свободы», — произнес он подавлен­
ным голосом и сразу еще громче продолжал вычитывать:
Когда, откинув страх земной,
Взовьюсь я вольной птицей,
Я в мире буду не рабой,
А мощною царицей.

— Слышите: «мощ-но-ю ца-ри-цей!..», — подчеркнуто, по
слогам повторил он.
Не нужны будут мне тогда, —

с пафосом выкрикивал Сергей Иванович, —
Коварства, ухищренья
На честном поприще труда,
Науки, просвещенья.
Я меж людей останусь жить,
От немощей свободна,
Я буду истине служить,
Светла и благородна.
233

Отметив всем своим голосом и жестом слово «истине»,
Сергей Иванович, почти прошептав последнюю строчку куп­
лета, печально опустил руки.
— Что это такое?.. Крылья для полета... А!.. Я, говорит,
облечу поля и леса... Да после таких вещей-с у нас равашолевские бомбы202 посыплются... Нет, молодой человек, вы
слишком того-с!.. — кинул он в мою сторону. И Сергей Ива­
нович поспешно вынул из заднего кармана засаленного сюр­
тука клетчатый платок и торопливо стер им крупные капли
пота, обильно выступившие на его лице.
— Не могу!.. Не могу-с!.. — круто отрезал он и, быстро вы­
хватив перо из-за уха, суетливо, торопясь, подбежал к столу,
обмакнул его в большую чернильницу и стал с азартом крес­
тить направо и налево красными чернилами безмолвные гран­
ки, обливая кровавым следом возмутившее его чиновничью
душу тоскующее о свободе стихотворение мечтателя-поэта.203
Исполнив свое дело, Сергей Иванович, презрительно от­
толкнув от себя гранки, оставил их на столе. Он опять засунул
перо за ухо и подбоченился, точно размышляя, что ему еще
предпринять.
Из-за его спины тотчас же вынырнула юркая фигурка сек­
ретаря из юмористического журнала «Стрекоза».
— Табачку-с! Х-х-а-ро-ший табачок, Сергей Иванович!..
Нюхнем!.. — И он фамильярно мотнул головой, ловко щелк­
нул по крышке табакерки, открыл ее легким движением паль­
ца и преподнес Сергею Ивановичу.
Сергей Иванович сосредоточенно сунул два пальца в таба­
керку, захватил изрядную щепоть едкого зелья и одним махом,
шумно втягивая воздух, запустил ее в обе ноздри красного
угрястого носа.
— С картинкой, небось?.. — смягченно спросил он, искоса
поглядывая на человека из «Стрекозы».
— Да, картиночка есть, одна в сущности ерунда, — можно
сказать, просто дрянь, не знаю, зачем и печатают...
И он быстро и ловко развернул перед помутневшим взо­
ром Сергея Ивановича свиток ватманской бумаги, на котором
яркими красками была изображена размашистая полуголая
красавица с маленькими крылышками у полных розовых плеч,
тащившая за собой на шнурочке какое-то апокалипсическое
чудовище с человеческой головой в цилиндре, очень сильно
напоминавшее портрет одного из крупных московских купцов,
городских деятелей.
Вокруг человека из «Стрекозы» и Сергея Ивановича стол­
пились присутствующие.
234

— Ах, леший тебя задави, — всхлипнул Сергей Иванович,
сладострастно щуря глазки и морща нос от забористой по­
нюшки табаку, который так и сверлил, так и забирал все даль­
ше и дальше, казалось, до самого мозга...
Сергей Иванович собирался чихнуть и млел.
— Ну и девчурка... Вот так птичка!.. Изобразил... — восхи­
щался Сергей Иванович, дружелюбно похлопывая по плечу че­
ловека из «Стрекозы». Тот радостно улыбался и подобостраст­
но заглядывал в глаза цензора.
А Сергей Иванович все млел и млел... Млел и от картины,
так поразившей его; млел и от приятного щекотания в носу,
разливавшего по всему телу сладкую истому... Человек из
«Стрекозы» так и извивался около Сергея Ивановича, заходил
то с одной, то с другой стороны, говорил без умолку, почти
не давая ему произнести ни слова. Ему нужно было «во что
бы то ни стало», как сказал редактор, провести эту картину
через цензуру, и он старался...
— Картиночка-с ничего-с, можно сказать, замечатель­
ная...— врал этот человек, совершенно забыв, что он только
что называл ее «ерундой» и возмущался, зачем вздумали ее
печатать.
— Не угодно ли подписать-с, — и человек из «Стрекозы»
увлек Сергея Ивановича к столу и сунул ему перо в руки.
— Постой, погоди!.. — как-то беспомощно взмолился Сер­
гей Иванович и, отдаляя картину в сторону, торопясь, выта­
щил клетчатый платок, вдруг разразился громовым, неисто­
вым чихом, обдавая темной жидкостью не успевшего отско­
чить человека из «Стрекозы».
— Чихнули!.. Вот так-так... Приятно-с!.. — барабанил чело­
век из «Стрекозы», поспешно и брезгливо вытирая платком
свой пиджак.
— Ну и табак! — пролепетал цензор. — Удружил!..
— Жуковский, первый сорт... Облегчение производит...—
лебезил человек из «Стрекозы».
— Господи Иисусе Христе, — шептал Сергей Иванович и,
низко наклонивши голову, продолжал чихать и громко смор­
каться.
Отчихавшись, он поднял голову, взъерошил волосы, вски­
нул очки на лоб и, слезливо улыбаясь, растерянно смотрел
кругом, словно хорошенько не соображая, что с ним такое
творится.
Человек из «Стрекозы» пользовался минутой и все напевал
и напевал ему свое, почти всовывая в руку Сергея Ивановича
обмакнутое перо.
235

Сергей Иванович, видимо, что-то хотел сказать, но безна­
дежно мотнул головой и «подмахнул» картинку.
— Отвяжись, на! — пробурчал он, — ну и табачище же у
тебя...
— Не угодно ли еще!.. — улыбаясь, предлагал человек из
«Стрекозы», поспешно промокая чернильную подпись цензора.
— Нет, брат, довольно...
Человек из «Стрекозы» быстрыми движениями, не обращая
больше ни малейшего внимания на Сергея Ивановича, уложил
картинку в папку, папку сунул в портфель и подхватил его
под мышку.
— Всего наилучшего-с! — небрежно бросил он в сторону
цензора и боком-боком протерся между столпившихся людей,
«чающих движения воды»,204 быстро оделся и скрылся из цен­
зурного комитета.
Сергей Иванович Соколов стоял еще на месте, заложивши
руки за спину. Он чувствовал, что поторопился подписать кар­
тинку, чувствовал, что «размяк», и теперь стоял и хмурился.
Его угрюмое лицо еще больше насупилось, глаза враждебно
оглядывали всех, нос покраснел еще сильнее, и вся его вскло­
коченная, неряшливая фигура изобличала недовольство и сум­
рачную растерянность.
— Совсем как Малюта Скуратов, — шепнул мне сосед,
представитель либерального и бесцензурного журнала.
— Если бы я был художник, я именно с него нарисовал
бы портрет этого бесшабашного разбойника, — продолжал на­
шептывать мне представитель либерального журнала, — ведь
мы здесь в стане опричников, и он, — кивнул говоривший в
сторону Сергея Ивановича, — первый между ними...
В это время Сергей Иванович снялся с места и, не подни­
мая головы, покачиваясь и переваливаясь из стороны в сторо­
ну, торопливо заковылял к дверям залы заседания цензурного
комитета.
Дверь опять широко распахнулась и поглотила в свою сень
этого «верного» слугу «престола и отечества».
В приемной зале все заговорили разом.
— А позвольте вас спросить, что это за книгу вы издае­
те?— обратился ко мне седенький старичок.
— Сборник стихотворений различных русских поэтов...—
сказал я.
— Не будете ли добры припасти мне экземплярчик?
— С удовольствием; на сборник открыта подписка, — отве­
тил я старичку.
— Подписка, говорите... Вот и чудесно... Сколько прика­
жете внести?
236

— Рубль.
— Рубль?.. Чудесно... Извольте получить.
Я вынул квитанционную книжку, записал адрес подписчи­
ка и выдал ему расписку в получении денег.
В приемной шел разговор и о картине, которую так ловко
«провел» человек из «Стрекозы», и о стихотворении, которое
так недурно продекламировал Сергей Иванович.
— Равашолевские бомбы, говорит, посыпятся... А?.. Вот,
подумаешь, страсть какая... — резонерствовал какой-то посети­
тель.— Ну и трусы же эти цензоры!.. И чего трусят, право не
поймешь...
К нам подошли.
— Это что такое?
— Подписка.
— На что?
— На сборник.
— Вот это так...
— Рубль, говорите.
— Получайте.
Ко мне обратились еще и еще... Подписка пошла хорошо,
и здесь, в приемной цензурного комитета, после рекламы Сер­
гея Ивановича, запретившего хорошее и, очевидно, всем по­
нравившееся стихотворение поэта Яхонтова, я принял сорок
подписок.
— Не будете ли вы добры, — обратился ко мне юноша с
восторженным лицом, — дать мне списать все то, что запрети­
ла вам проклятая цензура для сборника... Я очень люблю
стихи... Какое великолепное стихотворение подверглось изгна­
нию! Этот подлец и мне все запрещает... — вдруг заявил
юноша, вспыхнул зарницей и багрово покраснел. — Ведь это
ужасно, право ужасно, — продолжал он, вспоминая не то сти­
хотворение, прочитанное и запрещенное цензурой, не то свои
писания, подвергшиеся той же жестокой участи.
— Позвольте мне зайти к вам?.. Я — Борисенко, участвую
в народном издательстве, — неожиданно обратился он ко мне.
— Сделайте одолжение... Очень рад познакомиться... — И
мы, обменявшись адресами, расстались.
Отец понял, что Сергей Иванович проделал демонстрацию
своего цензорского благонамерения... К нему Сергей Иванович
не обратился, и отец решил подождать его нового появления
из залы заседания цензурного комитета. Я собрал запрещен­
ные, залитые красными чернилами гранки, перекинулся не­
сколькими словами с отцом и ушел. Отца я попросил точно
выяснить у цензора, в чем дело. Когда почти все разошлись,
Сергей Иванович вышел к отцу.
237

— Что же это вы, батенька, так меня подвели?.. Кого это
вы мне подсунули? Какого-то Яхонтова! Кому он нужен?.. О
свободе пишет... Тоже выдумал... Я должен все вновь просмот­
реть... В Петербурге узнали, обращают внимание, и тоже уго­
раздило вашего сынка название такое придумать: «Граждан­
ские мотивы». Что за вздор! Какие там к черту гражданские
мотивы! У нас и граждан-то нет... А он — «Гражданские мо­
тивы»... Тоже, куда хватил... Скажите ему, чтобы этого не
было... Это не пропущу!.. Пусть другое дает...
— Да он ведь уже изменил эти слова! — напомнил ему
отец.
— Изменил?.. Ну, слава Богу, хоть от этого-то избави­
лись...
— Да как же, — продолжал отец, — в циркуляре-то вы вы­
черкнули... Там совсем другое название... — и отец передал ему
отпечатанный циркуляр.
— Ну вот и отлично!.. — более спокойно сказал цензор...—
А сборник как?.. Под тем или под этим названием... — И Сер­
гей Иванович испытующе смотрел на отца, тыкая толстым ко­
ротким указательным пальцем в циркуляр, где стояло новое
название сборника...
— Конечно, под новым, как в циркуляре, — спокойно от­
ветил отец.
— Ну, ну... смотрите... не подведите... Да, впрочем, сверс­
танные листы желаю прочесть... Так и скажите-с вашему
сынку...
Отец стал уговаривать расходившегося цензора оставить
то, что подписано и уже сверстано, кроме вот этого только
что запрещенного им стихотворения, а остальное ему все будет
прислано в рукописи, и он до набора посмотрит, что можно,
что нельзя...
Сергей Иванович задержался и вдруг спросил:
— А откуда он все это берет?
— С печатного, из журналов, из сборников, из сочине­
ний,— ответил отец. — У нас все это на моих глазах в конторе
и переписывается...
— Все с печатного... Ну это хорошо!.. Пускай-ка он соста­
вит мне список, оглавление, что ли, такое и укажет, откуда
что взял, чтобы я мог в докладе сослаться... И конец весь при­
сылайте: я его хорошенечко с песочком промою... Привозите
сами... Чай будем пить...
На том и порешили.
Отец занятно все это рассказывал мне, вернувшись домой.
Нечего было делать... Я удалил из последней части сбор­
ника все то, что было особенно резко тенденциозно, выкинул
238

сорок три стихотворения различных авторов, составил оглав­
ление с указанием, что откуда взято, и передал все это отцу.
Отец, накупив вина, закусок и пирожных, отправился к цен­
зору «пить чай». Цензор из сверстанного все-таки выкинул
полтора листа.
Наборщики натискали много оттисков запрещенных стихо­
творений и взяли их себе. После неоднократно слышал я их
на рабочих вечеринках, которые тогда довольно часто устра­
ивались под видом именин, свадеб, блинов на масленице, тан­
цевальных вечеров... Уже тогда массы рабочих нуждались в
свободе слова и печати и охотно заучивали и списывали то,
что цензура запрещала. Типографии, таким образом, служили
рассадником и распространителем свободного слова, запре­
щенного цензурой. Конечно, официально это не разрешалось,
но так всюду и везде делалось, и хозяева усмотреть за этим
никак не могли.
От цензора отец привез рукопись, изрядно пощипанную:
многие страницы были залиты красными чернилами. Мы по­
торопились поскорее набрать и сверстать конец сборника и
все сейчас же отпечатать. Чтобы придать внешнему оформле­
нию сборника желательную мне идейность, я на обложке в
левом ее углу поместил портрет Некрасова, внизу которого
расстилались лавровые ветви.
— Это еще зачем? — кричал мне издали Сергей Иванович,
когда я отослал ему, с секретарем комитета, обложку, только
что нарисованную художником Праотцевым. — И зачем это
вам понадобилось влепить на обложку этого виршеплета,
этого Некрасова? Кому он нужен? Его никто не читает... Об
нем все забыли.... А вы его на обложку! Хуже-то не нашли
никого... Провалитесь вы с этой неудачной книгой, папеньку
только в долги введете... — И он уже намеревался перекрес­
тить портрет Некрасова красными чернилами.
Я запротестовал и заявил ему, что этот портрет взят из
собрания сочинений поэта, изданного в Петербурге А. С. Су­
вориным, и что он уже, таким образом, цензурован...
— Ишь вы какой упрямый... Беда с вами, да и только!..
Вы, молодой человек, того-с... не очень-то загибайте влево...
Беду наживете...
— Ну, ладно, — добавил он, — печатайте портрет этого
Некрасова, раз и Суворин его напечатал, вредите сами себе...
Это дело ваше... — и он написал разрешительную надпись на
рисунке.
Я с радостью положил в портфель подписанный цензором
рисунок обложки и тотчас же пошел заказывать с него клише
в лучшей московской цинкографии Ренара.
239

Вскоре сборник был совсем готов, и я пустил его в ши­
рокую продажу. Я сам обошел все книжные магазины Мос­
квы, разместив сборник везде понемногу. В магазине «Новое
время» я встретил самое любезное отношение со стороны
поэта Дрожжина, который служил там в приказчиках. Он
был очень доволен тем выбором, который я сделал из его
произведений, а также и всем подбором стихотворений. Мы
с ним продолжали дружить до конца дней его жизни. Дрожжин принял самые энергичные меры к распространению
сборника как в Москве, так и через все отделения суворинской книготорговли в провинции. Получилось странное яв­
ление: газета «Новое время» ругательски меня ругала за тен­
денцию сборника, а магазины «Нового времени», благодаря
стараниям поэта Дрожжина, широко распространяли мою
книгу, которую везде весьма охотно раскупали. Через мос­
ковские кружки, — помимо рабочего с[оциал]-д[емократического] кружка Андрея Карпузи, — сборник мой широко рас­
пространился и среди рабочих, и среди учащейся молодежи.
Петербургский Комитет грамотности включил его в список
для библиотек, а мне прислал благодарственную грамоту за
составление сборника, подчеркивая особенно его обществен­
но-полезную тенденцию, его идейность. Первое издание сбор­
ника быстро разошлось.
Главное управление по делам печати после выхода сбор­
ника в свет обрушилось на московский цензурный комитет
и затребовало объяснения от цензора Соколова, пропустив­
шего его. Соколов отписался, но очень насторожился в от­
ношении меня и даже отца моего. Его особенно возмутил
примененный мною прием, которого он сам не заметил. По­
давая читать ему гранки для подписи, я разбавлял подбор
стихов, вводя повсюду в рукопись стихотворения Фета, Май­
кова, Полонского и других подобных им поэтов, в которых
не было даже намека на общественность, а потом при верст­
ке я выкидывал весь этот балласт, введенный только ради
цензора. Придраться он ко мне никак не мог, так как в
цензурном уставе нигде не говорилось, что выкидывать нель­
зя. Я этим промахом цензурного устава и воспользовался,
одурачив, таким образом, цензоров. Этот мой прием стал
известен Главному управлению по делам печати, о чем оно
через некоторое время предупреждало московский комитет и
о чем я узнал уже после революции, когда мне удалось по­
лучить из Центрархива все документы, относившиеся к этому
моему сборнику. <...>
240

А. А. Сидоров
ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ЦЕНЗОРА.
НАЧАЛЬНИКИ ГЛАВНОГО УПРАВЛЕНИЯ
ПО ДЕЛАМ ПЕЧАТИ С 1893 ПО 1905 г.
И В. С. АДИКАЕВСКИЙ

В начале 1893 года я перешел из канцелярии варшавского
генерал-губернатора на должность младшего цензора комите­
та.203
В это время начальником Главного управления по делам
печати206 был Е. М. Феоктистов. Либеральный автор несколь­
ких исторических работ в молодости,202 участник совещания по
пересмотру законов о печати в начале 60-х годов, на котором
он высказывался за свободу печати и недопустимость админи­
стративного давления на нее,208 впоследствии Феоктистов резко
изменился. В начале царствования Александра III он был вы­
двинут Катковым и Островским (братом драматурга, одним из
влиятельных сановников в царствование Александра III) на
должность начальника Главного управления по делам печати
и повел упорную борьбу против либеральной и радикальной
печати: при нем были закрыты «Отечественные записки»,
«Дело» и несколько других влиятельных изданий и издан ряд
распоряжений, направленных к подавлению печати.209 В начале
своей деятельности он лично, вероятно, немало работал в этом
направлении, но, когда я перешел на службу в цензурное ве­
домство, Феоктистов приезжал на короткое время в Главное
управление и мало занимался делами, предоставив вести дело
правителю канцелярии Главного управления, известному в ле­
тописях русской цензуры В. С. Адикаевскому.
Некоторое время спустя после своего назначения цензором
я, приехав в Петербург, зашел в Главное управление и явился
к Феоктистову. Я увидел перед собой грузного и отяжелевшего
старика. Если вообще в это время Феоктистов мало интересо­
вался делом, то дела варшавского комитета, который считался
в Главном управлении отрезанным ломтем, находящимся все­
цело в распоряжении варшавского генерала-губернатора, инте­
ресовали его еще менее. <...>
Малоразговорчивого Феоктистова летом 1896 г. сменил
М. П. Соловьев, говоривший очень много, волновавшийся,
стучавший кулаком по столу. <...> Он попал в начальники
Главного управления по делам печати по рекомендации
К. П. Победоносцева. Он имел некоторую известность как ис­
торик искусства, был крайне неуравновешен и не чужд увле­
241

чения Бахусом. Во многих отношениях он стеснил печать еще
более Феоктистова, возвел в систему навязывание издателям
редакторов и сотрудников, отличался придирчивостью и при
своем характере был очень тяжел для своих подчиненных.
Адикаевский, почтительный с ним в глаза, за глаза относился
к нему с ненавистью и презрением, называя его «тот», а не
«начальник» или по имени и отчеству.
Но при всей своей строгости он разрешил к постановке на
сцене бывшую много лет под запретом известную трилогию
гр. А. К. Толстого.210 Многие бюрократы были возмущены
этим и говорили ему: «Как вы могли разрешить „Федора
Иоанновича“: ведь тут царь изображен идиотом, и вдобавок
публика проводит параллель между Федором и Николаем II».
«Не идиотом, — отвечал Соловьев, — а святым». Несмотря
на все свое усердие, он недолго управлял Главным управлени­
ем по делам печати. После рождения одной из дочерей Алек­
сандрой Федоровной в петербургской газете «Новости» была
напечатана телеграмма из Москвы: «Сегодня по случаю бла­
гополучного разрешения от бремени государыни императрицы
Марии Федоровны дочерью во всех московских церквах отслу­
жены благодарственные молебны». Из-за этой опечатки возник
шум при дворе. Говорили: «Вот до чего Соловьев распустил
печать». Нашлись мудрецы, предсказывавшие, что с течением
времени могут появиться самозванцы, которые, ссылаясь на
эту телеграмму «Новостей», будут доказывать, что они — до­
чери Марии Федоровны и, пожалуй, предъявят права на пре­
стол. Соловьев был уволен и вскоре после этого, приехав к
министру внутренних дел, умер в приемной министра от при­
падка грудной жабы.
Его заменил кн. Н. В. Шаховской. В первые месяцы цар­
ствования Александра III, когда министром внутренних дел
был гр. Н. П. Игнатьев и предполагался созыв земского собо­
ра, кн. Шаховской состоял чиновником особых поручений при
гр. Игнатьеве и занимался разборкой проекта созыва земского
собора. Я слышал от близких к покойному гр. Н. П. Игна­
тьеву лиц, что Александр III окончательно отказался от мысли
созвать собор под влиянием своего друга ген. Черевина. С па­
дением проекта о земском соборе гр. Игнатьев ушел с долж­
ности министра, его ближайшие сотрудники были раскассиро­
ваны. Кн. Шаховской был назначен цензором в Москву. Здесь,
насколько я знаю, он пользовался репутацией «либерального»
цензора; в комитете называли его «красным». Во время цар­
ствования Александра III князь, несмотря на свои связи, не
получил движения по службе. Родственники князя передавали
мне, что Николай II питал к князю личную антипатию, но при
242

Николае II он все же продвинулся вперед и занял место сна­
чала председателя Петроградского цензурного комитета, а
затем начальника Главного управления по делам печати.
На этой должности он разработал несколько проектов,
имевших целью облегчить положение печати, но момент для
такого рода проектов был совершенно неподходящий, так как
тогдашний министр внутренних дел Сипягин меньше всего был
склонен облегчить положение печати?" Появление в петер­
бургской газете «Россия» известного фельетона Амфитеатрова
«Обмановы» (Романовы) вызвало увольнение кн. Шаховского,
закрытие газеты и ссылку Амфитеатрова?12 <...>
В 1905 г. кн. Шаховской примкнул к числу противников
справа конституции Витте2’3 и был одним из главных сотруд­
ников направленных против Витте правых листков «Виттова
пляска» и «Плювиум». Во время взрыва летом 1906 г. дачи
Столыпина214 случайно находившийся там кн. Шаховской был
ранен и несколько дней спустя умер от заражения крови.
Преемником кн. Шаховского по должности начальника
Главного управления по делам печати явился бывший профес­
сор Московского университета по энциклопедии права
Н. А. Зверев. Курс, который он читал из года в год в уни­
верситете, представлял собой довольно точный перевод одного
из немецких учебников энциклопедического права. Один из
московских профессоров в разговоре со мной о Звереве сказал,
что в бытность Зверева профессором и проректором он пора­
жал отсутствием интереса к науке и теоретическим вопросам.
Он интересовался только хозяйственной жизнью университета.
Другой профессор ядовито заметил: «Получив назначение ми­
нистра народного просвещения, Боголепов взял себе в товари­
щи Зверева как самого бездарного профессора, опасаясь, что
более способный человек оттенит его собственную бездар­
ность». Со своими подчиненными по цензуре Н. А. Зверев го­
ворил тоном экзаменатора, предлагая незамысловатые вопро­
сы и, получая ответы на эти вопросы, наклонял голову: так и
казалось, что скажет: «Довольно, удовлетворительно». Он был
назначен Плеве для «усмирения печати», но тот разочаровался
в нем. По отношению к своим подчиненным он был вполне
корректен. При редкой для бывшего профессора ограниченнос­
ти кругозора Зверев отличался большой практичностью и жи­
тейской ловкостью. Он получил звание сенатора, а затем,
попав в Государственный совет, примкнул там к правой фрак­
ции и всегда подчеркивал свою ультраправизну.
В. С. Адикаевский, игравший видную роль в течение более
25 лет в Главном управлении по делам печати, начал службу
мелким чиновником, своей настойчивостью и трудоспособно243

стью постепенно выдвигался вперед и наконец в начале 80-х
годов при Феоктистове занял место правителя дел и затем стал
хозяином Главного управления. Он обладал выдающейся па­
мятью, помнил всевозможные статьи закона, различные цир­
куляры и распоряжения, разнообразные факты из истории рус­
ской печати и цензурной практики. По отношению к большин­
ству чиновников он был груб и резок, сплошь и рядом кричал
в канцелярии, и цензоров он терроризировал, держал, как го­
ворится, в ежовых рукавицах. Не был он приятным собесед­
ником и для редакторов и издателей. Но в отношении началь­
ства он был низкопоклонен и умел быть изысканно любезным
с теми, кого считал людьми со связями. Мне пришлось как-то
быть свидетелем его разговора с приехавшим в Главное уп­
равление М. М. Стасюлевичем, покойным редактором «Вест­
ника Европы». У Стасюлевича были связи при дворе и в выс­
шей бюрократии, и Адикаевский, разговаривая с ним, недурно
играл роль просвещенного и любезнейшего бюрократа. Много
говорили о том, что Адикаевский часто проводит ночи в «благородке»215 за игрой в макао,216 и часто некоторые литератур­
ные предприниматели или их доверенные лица вместе с ним
увлекались игрой и проигрывали ему, за что эти предприни­
матели пользовались его поддержкой. Видя в нем ловкого
дельца с репутацией счастливого игрока в карты, М. П. Со­
ловьев и кн. Шаховской пытались устранить его из Главного
управления, но он пересилил их и при своей хитрости и лов­
кости, несмотря на все недоверие к нему взбалмошного Соло­
вьева и довольно поверхностного кн. Шаховского, умел за­
ставлять их делать то, что ему было нужно. Он был уволен в
1905 году при «новых веяниях», когда начальником Главного
управления по делам печати был назначен А. В. Бельгард.

Г. К. Градовский

ИЗ ИСТОРИИ РУССКОЙ ПЕЧАТИ
В девяностых годах к концу века возродились общие ли­
тературные обеды. С новой силой сказалась потребность в
единении, в создании общих интересов литературы и печати,
в совместной защите их. Собрания эти именовались «обедами
сотрудников».
Самое название показывает, что из этих собраний исклю­
чались издатели, если они были только «предпринимателями»,
244

не занимавшими определенного места в литературе или жур­
налистике. Но и титула «сотрудник» было недостаточно для
участия в этих обедах. Требовалась литературная чистота и
бесспорная принадлежность к прогрессивным направлениям.
Современные Булгарины,217 переметчики не приглашались в
эту среду. Не могли участвовать в ней и отъявленные «бойкие
перья» уличных листков. Число причастных к этим собраниям
доходило до 150 лиц. Особая распорядительная комиссия за­
ведовала этими собраниями, устраивала обеды и определяла
ценз новых участников. <...>
На «обедах сотрудников», без сомнения, свободно обсуж­
дались текущие политические и социальные вопросы и общие
литературные интересы. <...>
Как известно, мы дожили до нового царствования, а по­
ложение печати продолжало ухудшаться. Множество изданий
было уничтожено, а участь уцелевших зависела от усмотрения
обер-прокурора Св. Синода и трех министров: внутренних дел,
народного просвещения и юстиции.218 На многих изданиях тя­
готели «вторые предостережения», данные 10—15 лет тому
назад.219 Новое, молодое царствование, как всегда бывало,
встречено было с великими упованиями. Тягостные последст­
вия застоя чувствовались во всем. Жизнь рвалась вперед и не
находила естественного выхода в отживших порядках, недо­
статки которых были увеличены долговременной реакцией.
Вполне понятно, что возродилась надежда на улучшение зако­
нов о печати, чтоб дать простор духовной жизни народа, сво­
боде совести, мысли и слова.
На «обедах сотрудников» зародилось предположение по­
дать прошение молодому Государю о необходимости пере­
смотра законов о печати. Были, конечно, возражения и опасе­
ния; но преобладание получила мысль, что, помимо почина
самих писателей, никто не вспомнит о тягостном положении
печати и не позаботится о сколько-нибудь сносной легальной
ее обстановке. Молчание всегда принимается за благополучие,
и та среда, которая не сознает, не отстаивает своих потреб­
ностей, всегда остается позади и попирается первым встреч­
ным.
Текст прошения писателей был составлен Н. К. Михайлов­
ским. Надо было соединить краткость с выразительностью и
не погрешить против общепринятой формы всеподданнейших
прошений. Иначе оно не могло бы быть принято.
Необходимо еще было, чтоб содержание прошения не про­
тиворечило убеждениям всех партий или, по крайней мере,
большинства писателей. Иначе его не подписали бы одни, если
б оно было чересчур резко, а другие — если бы тон и выра245

ДОКЛАДЪ

МИНИСТРА
ВНУТРЕННИХЪ ДѢЛЪ.

п і а н тл

^нос сс

ОоТ^ЛЛ^ЛЪ

Л<Л(П

’ 067-

муш/йла^ .Ѣсшш&

г <л

7Кап

. Ъеа/и^

ЛЖИ и

С ЛИ>ОлѵГЬ С-ГП/

Ъ
гы сл се гпрн< н іи.
' (/Н'НЛС&ГП^^
. '^ну.

7 і-алл

/п^іеп н иосъ
7Ос н 11 м,си.'
■ 71р(ПѴрЛ^

ліиссго--

и
и

0-(/ер Ъ@/я01іЪи

в/сил^и-''

п с с^сюміЖ'ілаллоллУ -гсс
уіЛЛ'ПОЛЛС'т

7П &/1Л( 'Х'Ъ

/ (ЛЪ -КО

слл^пъерлитѵ

гсс^ъсслл&оп^^

&т

■

(гирилхлб

'/уиі^т//?>і/' плі/а/н> пгмма.

Доклад министра внутренних дел И. Н. Дурново по поводу прошения
русских писателей. 1895.

(А/^<онЛ'Соо(г^гоі

м/}№(0Я'

кі^ггі'^теонооеіоС'Ъ ¿ínMb

,
ос

"Т-Оеот(сим

t. ( (otic

ос Осола

&tC'MO^ce '

Кб
Р/НИО

С^СССКССОК

моче
■и tee
Ч/и/и-СЛ'М,/З^іиИШ/^Шбt

fV6
ОО

(а/пг-ссгиегп&м' отк ^ск
о/скм-см-

mot

r.

жения его не были чужды обычного раболепства и нарушали
достоинство литературы и печати.
Сочиненное Н. К. Михайловским прошение удовлетворяло
этой сложной задаче. Оно было написано кратко и просило
не о какой-либо милости или льготах, а о распространении на
печать общих и основных условий гражданственности, о под­
чинении ее лишь закону и суду.
Прошение составлено, одобрено, переписано; надо было
собрать подписи. Выполнить это нелегкое дело взялся
М. Л. Песковский, журналист не особенно талантливый, но
трудолюбивый, неизменно верный делу народного просвеще­
ния, свободе печати и общественной самодеятельности. Он
объехал всех сколько-нибудь известных ученых, писателей, ре­
дакторов. Каждого нужно было застать в известные часы,
когда он дома и принимает, а если принимает, то в хорошем
ли расположении духа. Каждому нужно было давать те или
другие объяснения, не запугать, уговорить, устранить те или
другие сомнения. Ведь это не шуточное дело у нас — подача
прошения на Высочайшее имя, да еще от писателей!
Такой корпорации, такого «сословия» в законе не значи­
лось; самое существование литературы только терпелось, а пе­
чать признавалась опаснейшим злом, против которого надле­
жит «всемерно» бороться. Одно причисление, одна прикосно­
венность к этому «злу» грозили теми или иными невзгодами.
Многие выражали сочувствие, обещали всяческое содействие,
но от подписи уклонились, ссылаясь на свое служебное поло­
жение. Другие отговаривались безнадежностью дела, считали
его праздной затеей. Иные видели тут опасную демонстрацию
и советовали выжидать более благополучных условий.
— Неужели вы серьезно рассчитываете на удачу прошения,
на возможность свободы печати в самодержавном, в полицей­
ском государстве? — спросил один из видных сановников, при­
частный и к публицистике, и к науке.
— Просите и дастся, толците и отверзится...
— Нет, это безнадежное дело и даже нелегальное у нас...
Сочувствую, но подписать не могу, мне неудобно.
В подобном же роде отвечали многие академики, профес­
сора. Иные редакторы колебались, другие прямо отказыва­
лись, опираясь на свою обязанность «оберегать издание» для
пользы отечества и ради куска хлеба своих сотрудников.
Все же нашлось не менее 80 подписей в одном Петербурге.
В числе первых прошение подписал старейший писатель
Д. В. Григорович. В это время мне пришлось побывать в
Москве. Я взял с собой копию прошения и особый добавоч­
ный лист для подписей. В Москве поддержало эту «челобит249

ную» не менее 30-ти лиц, главным образом участники «Русских
ведомостей» и «Русской мысли». Очень желательно было при­
соединить имя графа Л. Н. Толстого, но я лично не решился
обеспокоить его без предварительных переговоров. Мне сказа­
ли, что Лев Николаевич против всяких просьб и обращений к
правительству; но, может быть, его и удастся уговорить ради
общего дела. Не знаю, чем кончились эти уговоры и даже
были ли они, но подписи знаменитого нашего писателя не
было у «петиции» о подчинении печати закону и суду. Извест­
но, что Л. Н. Толстой судиться не любит и просить о «судеб­
ных скорпионах», очень вероятно, не пожелал.
Нет сомнения, что в провинции, в области господства цен­
зуры, можно было бы собрать сотни подписей; но на это не
было времени и возможности. Оглашать это дело было рис­
кованно. Пошли бы толки, пересуды; рептилии завопили бы,
усмотрев тут посягательство на их привилегии и подрыв их
благополучия, доставляющего дома, имения и другие ценности
«исключительного патриотизма и благонадежности».
Если б просьбе русских писателей суждено было тронуть
сердца и проникнуть в умы властителей, то вполне было до­
статочно сотни подписей выдающихся представителей литера­
туры и столичной журналистики.
Пока собирались подписи, совершились два знаменатель­
ные события, из которых одно благоприятствовало подаче
прошения, а другое сулило полное крушение всяким уповани­
ям на лучшее будущее.
Обнародован был высочайший указ об отпуске по
50 тысяч рублей в год в распоряжение Академии наук для вы­
дачи пособий нуждающимся ученым, литераторам и публицис­
там и их семействам.220 Указ этот не только обнаруживал вни­
мание к печати и доставлял материальную поддержку труже­
никам науки и литературы, но признавал в первый раз
существование и государственное значение политической жур­
налистики и ее представителей. О публицистике и публицистах
не упоминалось прямо даже в Уставе о цензуре; только в
«Уложении о наказаниях» можно было отыскать косвенное
указание, что в России не воспрещается обсуждать существую­
щие законы, действия правительства и вообще вопросы и яв­
ления политической и общественной жизни.
Когда мне однажды пришлось объясняться с одним из на­
чальников Главного управления по делам печати221 и сослаться
на права печати обсуждать, а следовательно, и осуждать иной
раз действующее законодательство, — то мне было предложено
найти в Уставе о цензуре хотя малейшее определение этих
прав. Действительно, разыскать их было трудно. Оказалось,
250

что закон 6 апреля 1865 года,222 устанавливавший эти права,
кодификационным путем попал, главным образом, в «Уголов­
ное уложение», а в Устав о печати тем же путем были внесены
лишь права администрации карать печать и ограничивать сво­
боду обсуждения и гласности. Упоминание в январском указе
1895 года о публицистах было встречено очень сочувственно
всей печатью; а подарок в 50 000 руб. в год вызвал самые раз­
норечивые толки. Иные усмотрели в отпуске этой суммы ка­
кой-то «фонд для пресмыкающихся», забывая, что Академию
наук несправедливо вперед обвинять в готовности служить
орудием пристрастного и предосудительного распределения по­
собий и пенсий. Некоторые обвиняли меня как косвенного ви­
новника в учреждении этого фонда, хотя я ходатайствовал
лишь о поддержке пенсионного капитала Кассы взаимопомо­
щи, особенно в первые годы ее существования.223
История «академического фонда» когда-нибудь разъяснит­
ся; но, кажется, можно признать, что существование и деятель­
ность этого фонда нисколько не подтвердили пессимистичес­
ких предсказаний.
Другим, также январским событием 1895 г. была известная
речь в Зимнем дворце при приеме депутаций, съехавшихся со
всех концов России для принесения поздравления по случаю
бракосочетания Их Величеств. Несомненно, что эта речь, вы­
прошенная бюрократией, при всей краткости была ясным и
внушительным указанием на продолжение прежней политики,
которую ведали Дмитрий Толстой и Победоносцев. Это была
струя холодной воды в ответ на пламенные ожидания и сер­
дечные излияния общества. «Сановники», внушавшие продол­
жение прежней попятной политики, оправдывались, что на мо­
лодое царствование наседают со всех сторон и желательно-де
«отрезвление» от возгоревшихся прежних иллюзий. Иные
прямо указывали, что простая последовательность требует
продолжения благополучной политики последних 13 лет
(1881—1894 гг.). Другие осторожно, с оговорками, соглаша­
лись признать, что всеобщие ожидания улучшений и перемен
подвергают сомнению установившееся «благополучие», но при­
бавляли:
— Дайте же оглядеться молодому Государю... Намерения
Его самые благие... Все будет сделано, но нельзя же рубить с
плеча. Созидательная работа требует осмотрительности и вре­
мени.
Как бы то ни было, те самые лица, которые сочувственно
относились к вопросу о пересмотре законов о печати, после
речи 18 января224 охладели и советовали «подождать», находи­
ли подачу прошения «несвоевременной». Главными внушителя251

ми поворота вспять называли, конечно, К. П. Победоносцева
и министра внутренних дел И. Н. Дурново. На этой паре —
изуверства и бездарности, — не чуждой, однако, личных стя­
жаний, действительно нельзя было далеко уехать в сколько-ни­
будь полезном государственном деле.
Начатое надо было закончить. «Годить» и колебаться мы
не считали уместным и достойным литературы. В первый раз
русские писатели решили непосредственно обратиться к Госу­
дарю, прямо, честно и откровенно выяснить положение печати
и указать на вредные последствия подавления гласности и сво­
боды обсуждения. Это было выполнение гражданского долга.
От правильной постановки печати зависела умственная жизнь
народа, правдивое освещение действительности. Мы отстаива­
ли не свои частные интересы, а важнейшие потребности госу­
дарства и нашей общественности. Воспевать сирень и луну не
возбранялось; похвальные оды и всякие пресмыкательства по­
ощрялись; но разоблачения истины, справедливость, каждая
новая, смелая мысль были угнетены, почти задавлены. Если
сами ученые, писатели, публицисты станут молчать об этом,
то кто же заговорит о них перед Верховной властью?
Решено было непременно, не откладывая, подать проше­
ние. Но это легче сказать у нас, нежели сделать. Для заверше­
ния этого дела была избрана особая комиссия. В нее вошли
следующие лица: К. К. Арсеньев, А. Н. Бекетов, В. А. Бильбасов, С. А. Венгеров, Г. К. Градовский, Н. К. Михайлов­
ский, М. Л. Песковский, В. И. Семевский. <...> Чтоб подать
прошение, надо было его легализировать и изыскать самый
способ подачи.
Коллективные прошения не допускаются, приравниваются
к «скопу». Подписи были без всякого удостоверения, непол­
ные, без обозначения званий и «местожительства». Мы ре­
шили прежде всего удостоверить эти подписи и свои полно­
мочия. После всех подписей мы расписались вторично, с
обозначением звания, имени, отчества, фамилии и адреса
каждого из нас. При этом было обозначено одно лицо, ко­
торое уполномочивалось на подачу прошения. Этим уполно­
моченным был избран бывший профессор Василий Алексее­
вич Бильбасов. Выбор остановился на нем потому, что он
не был уже действующим лицом в публицистике, но занимал
видное положение в ней прежде, в качестве руководителя
«Голоса»; потому еще, что он понес сильные потери вслед­
ствие гнета, разразившегося над прогрессивной печатью, и
потому, наконец, что В. А. Бильбасов в данное время
(1895 г.) был наименее из всех нас «подозрителен» в глазах
252

цензуры и администрации, хотя его «Историю Екатерины II»
все же задерживали?25
Все попытки представить прошение через кого-либо из
министров или близких к государю лиц оказались тщетными.
О министре внутренних дел нечего было и думать; другие
ссылались, что печать не в их ведении, хотя они и прости­
рали на нее свое влияние, когда надо было что-либо таить
или запрещать. Ухудшение печати все охотно ведали, а от
улучшения положения ее все увиливали под тем или иным
предлогом.
Председателем Комитета министров был Н. X. Бунге, уче­
ный, сам принимавший видное и многолетнее участие в жур­
налистике. Чрез Комитет министров проводились репрессив­
ные «временные правила»,226 извратившие закон 1865 года; там
же постановлялись решения о сожжении книг и журналов. Ка­
залось бы, председателю Комитета министров всего приличнее
было бы принять и повергнуть на Высочайшее воззрение про­
шение писателей; но и Н. X. Бунге «умыл руки», уклонился
от этой чести. И его заела бюрократическая среда.
В одно прекрасное зимнее утро, когда в Петербурге ста­
новится светлее, приезжает ко мне М. Л. Лесковский и со­
общает, что явилась надежда, что прошение можно будет
представить чрез Академию наук; но находят, что прошение
страдает неясностью и отсутствием доказательности. Сферы
не знают-де, в чем заключаются неудобства существующего
положения печати и какие изменения закона желательны.
Считают, что необходимо приложить объяснительную записку
к прошению.
Члены комиссии просят-де меня составить эту записку воз­
можно скорее. Заседание комиссии было назначено на следую­
щий день в 6 часов дня.
— Хорошо, — ответил я, — записка будет готова.
Едва уехал Лесковский, я обложил себя уставами, справоч­
ными изданиями, энциклопедическим словарем и засел за ра­
боту. Она потребовала около 30 часов, без перерывов; но к
6-ти часам следующего дня я был уже в заседании комиссии
и прочел записку. Первая часть ее состояла из краткой исто­
рии печати и цензуры со времен Петра Великого. Затем сжато,
но обстоятельно и ярко обрисовано было существующее юри­
дическое и фактическое положение печати с указанием на про­
извольные вторжения в права ее. В заключении желательные
улучшения были изложены в следующих семи положениях:
1. Повременные издания и печатание книг не следует под­
чинять предварительному разрешению; достаточно установлен­
ного заявления о приступе к изданию и условиях его, на ос­
253

новании существующих уже программ, или предъявления отпе­
чатанной книги или брошюры в надлежащее учреждение до
выпуска ее из типографии. Если необходимо установить какиелибо ограничения относительно издательской деятельности или
лиц, которым не может быть предоставляемо издательское
право, то таковые ограничения должны быть обозначены в за­
коне.
2. Запрещение книг, изданий или издательской деятельнос­
ти должно быть предоставлено суду за определенные в законе
или повторительные правонарушения.
3. Предостережения повременным изданиям и приостанов­
ки их следует вовсе отменить, так как уголовные и исправи­
тельные наказания вместе с возможностью ареста, совершен­
ного уничтожения книг или прекращения изданий вполне обес­
печивают государство, общество и частных лиц от возможных
злоупотреблений печатным словом.
4. За незаконное оглашение в печати фактов или вопросов
особой государственной важности достаточно установить над­
лежащее наказание по степени вреда, могущего произойти от
такого оглашения, и применять таковое наказание в общем су­
дебном порядке. Самое установление не подлежащих оглаше­
нию фактов (например, плана мобилизации войск, оборони­
тельных предположений, тайных дипломатических переговоров
и т. п.) может быть обозначено в законе.
5. Запрещение розничной продажи или объявлений, в виде
взыскания, должно быть отменено.
6. За правонарушения, совершенные путем печати, взыска­
ния с виновных должны налагаться исключительно по суду, с
воспрещением или уничтожением изданий или книг в подлежа­
щих указанных в законе случаях. Для немедленной отмены
системы административных взысканий и для подчинения печа­
ти судебной ответственности имеются в настоящее время впол­
не готовые нормы как в уложении о наказаниях, так и в зако­
нах о судопроизводстве; достаточно лишь некоторого попол­
нения их в указанных выше случаях или для предупреждения
развития шантажа и порнографии. За преступления и проступ­
ки по делам печати наши законы налагают весьма строгие на­
казания, доходящие до лишения всех прав состояния и каторж­
ной работы. Если о существовании подобных наказаний мно­
гие даже не подозревают, то это лишь указывает, что общее
направление печати вполне легально и безупречно. Вообще,
было бы ошибочно предполагать, будто воздействие уголов­
ных законов и суда будет более потворствовать злоупотребле­
ниям печатным словом нежели цензура или административные
взыскания; напротив, в действительно важных случаях судеб­
254

ная ответственность гораздо строже нежели ответственность
перед цензурой; но вместе с тем получаются и твердо обеспе­
ченные нормы для гласности и свободы печати, для осущест­
вления принадлежащих ей прав и обязанностей в служении го­
сударственным и общественным интересам.
7. Действие закона и суда надлежит распространять на всю
печать, как столичную, так и провинциальную.
Примечание. Постановления о литературной собственности
и некоторые уголовные законы, относящиеся к печати, в свою
очередь, устарели и требуют пересмотра; но это, надо надеять­
ся, входит в круг обязанностей комиссий, трудящихся над раз­
работкой нового уложения по гражданскому и уголовному
праву.227
Историческая часть, служившая предисловием записки, вы­
звала некоторые замечания и разногласия. Я предложил ее от­
бросить. Все остальное было одобрено и принято единодушно.
Я отдал записку переписать возможно лучшим почерком, а
затем она была воспроизведена в 50 экземплярах, при посред­
стве гектографа для раздачи членам комиссии и некоторым ре­
дакциям.
Но и составление объяснительной записки не подвинуло
вперед вопроса о подачи прошения. Расчеты на Академию
наук не оправдались. Между тем распространились самые не­
вероятные толки и о прошении, и о записке. Утверждали, что
нами составлено было какое-то «дерзновенное» требование,
осуждавшее действия правительства и колебавшее все основы.
В правительственных сферах не хотели уже и говорить о про­
шении писателей. Некоторые господа являлись к членам ко­
миссии и просили вычеркнуть их подпись на прошении. Их
кое-как урезонивали, объясняя, что портить прошение нельзя
и что подобная операция равносильна произволу над всеми
остальными просителями. Другие предостерегали, что проше­
ние хотят как-нибудь захватить, хотя бы при обыске, и унич­
тожить, а «виновных» подвергнуть административным карам.
Наконец, находились и такие господа, которые с злорадством
повествовали о неудачной «затее» литераторов и о том, что
составленная с таким трудом «петиция» никак не может дойти
по назначению.
Положение было неприятное. Мы собрались у В. А. Бильбасова, чтоб обсудить, как найти выход из этой истории. Мы
находились в бывшем кабинете покойного А. А. Краевского,
у окна, выходившего на Литейный проспект, на углу Бассей­
ной, в том «литературном доме», где жили бывший издатель
«Голоса» и «Отечественных записок», где умирал Н. А. Не­
красов, где много лет проживал известный старый журналист
255

В. Р. Зотов.228 В этом доме было пережито много самых не­
приятных журнальных катастроф и литературных историй. Мы
не теряли уверенности, что право и справедливость на нашей
стороне и что нам удастся с честью выйти из новых затруд­
нений и неприятностей.
Мы вспомнили, что В. А. Бильбасов выхлопотал разреше­
ние на выпуск первого тома истории «Екатерины II» чрез ко­
миссию прошений. Решено было и в данном случае испробо­
вать этот путь.
Составлено было прошение о прошении от имени
В. А. Бильбасова. В качестве нашего уполномоченного он
должен был просить о разрешении представить в комиссию
прошений, на Высочайшее имя приносимых, «петицию» писа­
телей.
Начальником комиссии прошений и главной квартиры был
генерал-адъютант О. Б. Рихтер. Он был уже знаком с
В. А. Бильбасовым и с любезной готовностью ознакомился с
этим делом. Прошение о прошении было принято, и генераладъютант Рихтер обещал представить его на Высочайшее ус­
мотрение. Через несколько дней В. А. Бильбасов получил соб­
ственноручное письмо от генерала Рихтера, в котором значи­
лось, что Государь Император разрешает принять прошение
писателей с объяснительной запиской и представить эти доку­
менты на Высочайшее воззрение.
Мы вздохнули свободно. Комиссия уполномоченных вы­
полнила возложенное на нее дело. Прошение писателей, после
всевозможных затруднений, было представлено Государю
вполне легальным путем, даже с предварительным Высочай­
шим разрешением. Половина дела была выиграна. Оставалось
ожидать решения.229

И. И. Ясинский

М. П. СОЛОВЬЕВ
Лет тринадцать тому назад я познакомился с Михаилом
Петровичем Соловьевым на знаменитых пятницах Полонско­
го, и мы разговорились о византийском искусстве. Я толь­
ко что видел у Зичи актера Мишеля, который показывал
мне византийскую эмаль, он хотел представить ее покойному
императору Александру III и ценил ее страшно дорого. На­
чалось именно с этой эмали, которая и мне, не особенному
256

знатоку в византийских древностях, показалась поддельною.
М. П., как только услышал от меня об этой эмали, словно
обрадовался, что можно говорить о Византии, и битых два
часа пробеседовали мы на эту тему. Мне-то пришлось, впро­
чем, больше молчать и все слушать М. П. Соловьева, кото­
рый обладал удивительной памятью и уменьем образно го­
ворить, без всякого, впрочем, пафоса и с сохранением дело­
вых интонаций.
Тогда же я узнал, что М. П. — адвокат, и хорошенько
не помню, приезжал ли он из Москвы или уже жил в Пе­
тербурге. Несколько раз встречался я потом с Соловьевым.
Современных вопросов мы не затрагивали, а все вращались
на художественной археологии и литературе. Он производил
впечатление вообще несколько сухого человека, но крайне
убежденного, чересчур увлекался Византией и насмешливо
относился к журнальным протестам против византийства.
Для меня было совершенной неожиданностью, когда я узнал,
что М. П. назначен начальником печати. В качестве редак­
тора газеты мне пришлось гораздо чаще встречаться с ним.
Тот же сухой, авторитетный тон, как и всегда, — Соловьев
нисколько не изменился, — а под этой ледяной корой как
будто что-то журчит и кипит, какая-то страстная и горячая
любовь к литературе, к искусству, к науке. Бывало придешь
по вызову, «для необходимых объяснений», в Главное управ­
ление по делам печати,231 и в этом кабинете, столь знакомом
редакторам и издателям, начинается двухчасовая лекция о
русских иконописцах или о художественном сокровище како­
го-нибудь равенского храма.
Вообще М. П. Соловьев был интересным человеком. Как
начальник печати он сумел возбудить против себя почти всю
пишущую братию, но именно потому, что он также относился
пренебрежительно к газетам, как обыкновенно относимся все
мы сами. Необходимое зло — что делать! — понемножку затя­
гивает в петлю литературу, приучает массы к легкому и ни­
чтожному чтению, к хватанию вершков, к коротеньким мыс­
лям обо всем и вытесняет книгу и журнал. Может быть, каж­
дый чистокровный литератор, воспитавший свой вкус на
высоких образцах, сделался бы в положении Соловьева таким
же пугалом газетных редакторов. Прежде он редко читал га­
зеты, но вдруг пришлось следить за ними и каждый день на­
тыкаться на «пошлости»...
Несмотря, однако, на постоянную вражду свою «с газетчи­
ками», которых М. П. вызывал иногда вовсе не для того,
чтобы распечь за либерализм, а... за грубость слога или три­
виальность мыслей, он чрезвычайно легко давал разрешение
257

на какие бы то ни было периодические издания. Стоило быть
хоть немного литератором, чтобы разрешение было дано. В
четыре года правления Соловьева становились редакторами и
издателями все, кто только хотел. Он мечтал о том, чтобы в
каждой газете редактором был непременно литератор, и в
иных случаях он злоупотреблял своим положением и оказывал
давление в этом направлении. Разумеется, это вооружало про­
тив него издателей и, значит, вооружало сотрудников, кото­
рые, большей частью, смотрят на вещи глазами своих влия­
тельных хозяев. Как начальник печати М. П. был, разумеется,
неровен, шероховат, часто суров, но точно так же он обнару­
живал и самые добрые чувства и всячески старался помочь
впавшим в несчастие «газетчикам». Когда «Биржевые ведомос­
ти» были приостановлены на два месяца за сочувствие студен­
ческим историям, Соловьев выхлопотал у министра сокраще­
ние срока кары на две недели.232 Это случилось как раз на
светлый праздник, и редакция «Биржевых ведомостей» послала
его жене поздравительную карточку с большим букетом све­
жих роз. Конечно, эта благодарность от воскресших свидетель­
ствовала на самом деле, что с Соловьевым можно было под­
держивать добрые отношения, и он был склонен к ним даже
в разгар грозы.
Не надо забывать еще, что некоторые отрицательные сто­
роны его характера и поведения по отношению к тем или дру­
гим издателям находились в прямой связи с его нездоровьем.
Иногда мелочь приводила его в негодование. Пишут в газете,
например, что в каком-то местечке нет почтовой конторы и
приходится идти за версту сдавать корреспонденцию на желез­
нодорожную станцию. М. П. вызывает редактора.
Является несчастный.
— Это что у вас за ссоры с почтовым ведомством? А впро­
чем, мне показалось вчера, что это что-нибудь важное, а вот
сейчас прочитал и действительно — пустяки. И в самом деле,
нельзя же без почтовой конторы. Извините, пожалуйста. Вы,
кажется, хотели ходатайствовать о расширении программы?
Подавайте сейчас прошение, я вам это устрою.
Случалось, самые безнадежные статьи, которые не прошли
ни через цензора, ни через цензурный комитет233 (напр[имер],
мой «Тараканий бунт», печатавшийся в «Северном вестни­
ке»234), М. П. разрешал с улыбкой и с пожиманием плеч одним
почерком пера и говорил:
— Надо делать различие между газетной статьей и литера­
турной. Литература, строго говоря, совсем не должна подле­
жать цензуре!
258

Ему же принадлежит мысль о том, чтобы освободить от
цензуры провинциальную печать. По отношению к двум-трем
органам ему удалось провести эту мысль. Если б он был прин­
ципиальным противником гласности, как его выставляют,
разве он сделал бы это?
Зависимость не только от министра внутренних дел, но
и от разных посторонних ведомств страшно тяготила Соло­
вьева. Он понимал, что печать поневоле пошлеет, замкнутая
в сферу фразы и редко имеющая доступ к фактам. Чтобы
печать находилась на должной высоте, необходимо, чтобы
Главное управление по делам печати представляло собой не­
зависимое ведомство. Так думал Соловьев. Начальник печати
имеет доступ в императорский кабинет наравне с другими
министрами. За все личное, гнусное, за клевету, за извраще­
ние фактов печать должна быть строго караема, но если
факты верны и изобличают как следовательское дознание
того или другого чиновника, хотя бы самого крупного, в
злоупотреблениях — за это кара не может быть налагаема.
Все министерства находили бы в газетах нелицеприятную
оценку и истинную картину своих действий. «Если бы это
осуществилось, — думал и говорил М. П. — Россия имела бы
печать, единственную во всем мире по государственному ее
значению».
Помню, на первых порах моих новых официальных от­
ношений к М. П. мне с ним приходилось говорить о двух
публицистах, которые подверглись его гонению — о Меньши­
кове и о Линеве. Линева он органически не переносил и со­
глашался на то, чтоб он писал только раз в неделю. «А
если каждый день он будет так нервничать, то ведь это
ужасно. Я не могу читать его каждый день». С Линевым он
не примирился, а с Меньшиковым примирился. В последние
встречи мои с ним, еще когда он был начальником печати,
он несколько раз обращал мое внимание на книги Меньши­
кова и хвалил его как умного и талантливого писателя.
Между прочим, он был большим поклонником дарования
Максима Горького и зачитывался им, когда об этом беллет­
ристе еще молчала критика.
Сам Соловьев писал несколько сухо, хотя всегда дельно.
Прекрасны и точны его описания Святой земли.235 Он знал в
совершенстве не только византийцев, но и итальянцев и почти
каждый год уезжал в Италию на лето. В Италию он был
влюблен. Писал он все-таки гораздо хуже, чем говорил. Ино­
гда, несмотря на свою болезнь, он просиживал в разговорах
об искусстве, о церковных вопросах и о шестидесятых годах
259

напролет целые ночи. И главное, слушателям не хотелось
спать — так поучительно и увлекательно говорил он.
Я представляю здесь беглую и, как я убежден, вполне бес­
пристрастную характеристику Соловьева как общественного
деятеля и писателя. Лично он мне нравился. Я помню, как по
окончании одного литературного праздника вдруг выступил,
после приглашенных артистов и артисток, на сцену слегка под­
выпивший журналист и каким-то безумно громким голосом
произнес бывшее в моде еще в шестидесятых годах полуреволюционное стихотворение. Соловьев через несколько дней всетаки утвердил этого литератора редактором весьма значитель­
ной провинциальной газеты.
А когда он утверждал меня редактором, он показал мне
донос на меня, от которого, правду сказать, в другое время
не поздоровилось бы. Он сказал при этом: «А все же это пус­
тяки, — и прибавил с своей сухой и какой-то язвительно
добродушной улыбкой (все противоречия его характера выра­
жались в его улыбке). — Неправда, будто бы то, что написано
пером, не вырубишь топором».
При всем благоприятном освещении, в каком рисуется
мне покойный, я должен признаться, что для многих он ка­
зался и был тяжелым человеком. Поэтому вышло так, что,
хотя и одушевляли его добрые намерения по отношению к
печати и, где можно, он старался проявить это — напр[имер]
в представлениях своих о необходимости освободить провин­
циальную прессу от цензуры, — он не пользовался любовью.
Его боялись, но не уважали. Это потому, что нельзя обра­
щаться со взрослыми и даже седовласыми людьми, как с
детьми. То он был строжайший юрист и формалист и был
беспощаден в своем уважении к закону, то делал послабле­
ния и не чужд был усмотрения. Его раздражало, что в то
время, как он обдумывал как бы получше «придавить» из­
дателей и заставить плясать их под дудку литераторов, сами
литераторы, по большей части, не пользовались своим счас­
тливым положением. (Принимая за экономическую аксиому,
что талант есть такой же капитал, как и деньги, Соловьев
на первых порах намеревался всех редакторов сделать соиз­
дателями, чтобы уравнять их права с издателями и обеспе­
чить их).
Перед самым уходом из Главного управления М. П. раз­
решил мне бесцензурный журнал «Ежемесячные сочинения» и
на память о нашей доброй литературной связи и многолетнем
дружеском знакомстве напечатал в моем журнале в прошлом
году статью «Символисты в Венеции».236 <...>
260

С. Д. Протопопов
ИЗ НЕДАВНЕГО ПРОШЛОГО
ПРОВИНЦИАЛЬНОЙ ГАЗЕТЫ

Часов в 11 утра 8-го февраля 1898 года от нижегородского
вице-губернатора барона Фредерикса — цензора местных изда­
ний237 — в редакцию «Нижегородского листка» пришла бумага.
Кратко и без всякой мотивировки объявлялось, что «Листок»
приостановлен на 8 месяцев.238
Распоряжение произвело в редакции и в конторе самое уд­
ручающее впечатление. Все побросали свою работу, перечиты­
вали бумагу, строили догадки о причинах, возмущались, тол­
ковали: что делать? как хлопотать? как удовлетворить подпис­
чиков? чем занять типографию? и т. д.
А жизнь газеты по инерции продолжала двигаться. Явился
метранпаж за материалом для набора, приходили подписчики
и публикаторы, приехали репортеры с хроникой, по телефону
сообщались новости для завтрашнего номера... Все это бере­
дило рану, и настроение воцарилось, как на похоронах.
К моменту приостановки «Нижегородский листок» принад­
лежал группе пайщиков и представлял из себя дело, поглотив­
шее затрату тысяч в 60 рублей, не считая стоимости типогра­
фии. При газете кормились более 20 человек наборщиков,
15 разносчиков, фальцовщики, служащие в экспедиции и в
конторе. Более 10 человек входили в состав редакции и около
150 человек сотрудничали и корреспондировали. Предстояло
обо всем этом позаботиться, а что сулило будущее? Утрату
подписчиков, утрату публикаторов и воссоздание того, что
стоило большого труда и крупных расходов. Но на это тре­
бовались не только новые деньги, требовалась и энергия, а ей
нанесен был сильный удар: уж очень картинна была иллюстра­
ция на тему, как легко разрушается кропотливо созданное до­
рогое дело.
Во второй половине дня многие в городе узнали о судьбе,
постигшей «Нижегородский листок». Несколько человек зашли
в редакцию и выразили свое сочувствие. Немало было и писем
в этом же роде, но главным образом добрые и осторожные
обыватели воспользовались телефоном: удобно, легко, скоро и
нет никаких следов маленького «гражданского подвига». Надо
заметить, что в то время в Н. Новгороде еще не было слухов
о каком-то хитроумном приспособлении, с помощью которого
телефонные разговоры передаются не только в уши собеседни­
ков. Несмотря на всю скромность «выражений общественного
261

сочувствия», они показались нам, главным деятелям поражен­
ной газеты, очень ценными и приятными. Теперь, когда все
это ушло в даль прошлого и когда жизнь балует нас иными
проявлениями, сочувствия, полученные «Листком» по случаю
приостановки, кажутся очень мизерными. Я думаю, что всяко­
го рода их было не более сотни, причем самое «сильное» при­
надлежало перу артиста Далматова, в то время игравшего в
городском театре и употребившего тогда еще сравнительно
редкое слово — произвол.
К сожалению, кроме сочувствий, нам пришлось испытать
и совсем иное отношение. В день закрытия газеты в контору
прибежала горничная одной состоятельной помещицы и
«потребовала» от имени своей «барыни», чтобы ей «немед­
ленно» был возвращен рубль, который неделю тому назад
она внесла за месячную подписку. А помещица оказалась не
последней. Иные требовали вежливо и покойно, а другие —
с укорами и даже с бранью. Толковая девица, тогда заве­
довавшая у нас подпиской, старательно объясняла нашу не­
виновность, но укорители стояли на своем, и, пока им вы­
давали их гроши, они все продолжали твердить, что, знай
они, какая это газета, они никогда бы с ней не связались
и проч. В те тяжелые дни мы, конечно, не занялись статис­
тикой, но по общему впечатлению я думаю, что число ак­
тивных друзей и число активных врагов были приблизитель ­
но равны между собой.
Бесспорно, что крупный денежный вопрос очень сильно уд­
ручил деятелей «Нижегородского листка», но по справедливос­
ти надо сказать, что еще большее огорчение причинило нам
прекращение дела, культурное значение которого мы все счи­
тали аксиомой. Среди пайщиков не было ни одного человека,
смотревшего на газету просто как на коммерческое предпри­
ятие. Все мы знали, что в погоне за доходом в России можно
затрачивать деньги на виноторговлю, на кондитерскую, на ап­
теку, на трактир и т. д,, но не на либеральную газету. Побуж­
дения пайщиков были идейные, и только за ними следовала
надежда, что заметный успех издания устранит вскоре необхо­
димость дальнейших затрат, которые для некоторых пайщиков
становились уже непосильными. И вдруг все дело приостано­
вилось...
Перейдем теперь к описанию причин обрушившейся кары.
В конце января 1898 г. в Н. Новгороде была сессия гу­
бернского земского собрания. Ежедневно в «Листке» мы пе­
чатали простой, точный отчет о прениях и фельетон «Из
залы земского собрания». Очень часто земские заседания
кончались поздно вечером, и отчет для газеты приходилось
262

писать и набирать уже ночью. Как же быть с цензурой?
Наш редактор отправился к барону Фредериксу и, конечно
на словах, установил с ним такую комбинацию. Земское со­
брание идет тихо, острого ничего нет, и потому простой,
точный отчет о прениях может печататься без цензурного
просмотра, фельетон же—«Из залы земского собрания», как
и весь прочий материал, должен цензуроваться по установив­
шимся правилам.
Этот уговор нас ничуть не удивил. И прежде мы пользо­
вались подобной же «вольностью» — печатали без цензуры...
театральные рецензии о пьесах, которые тоже кончаются позд­
но вечером. Так мы и стали делать: фельетон посылали к цен­
зору, а отчеты печатали, в силу условия, без цензурного про­
смотра.
28-го января в утреннем заседании земского собрания раз­
биралось дело о хищении одного управского служащего. Это
дало повод реакционерам и врагам земства — гласным Хотяинцеву, Демидову и Панютину ожесточенно напасть на управу
с явным желанием доказать, что и вообще-то все земское хо­
зяйство не что иное, как мерзость и запустение. Ничего по­
добного г. г. Хотяинцев, Демидов и Панютин, конечно, не до­
казали, но «страсти» несколько разгорелись, и многие припо­
мнили, что в недавнем прошлом, когда нижегородский
дворянский Александровский банк разворовали Зыбин, Паню­
тин, Демидов и Аверкиев, то родственники их — теперешние
Катоны земского собрания — всеми силами выгораживали ви­
новных. Неприлично снисходительные тогда и несправедливо
свирепые теперь, Катоны производили плохое впечатление.
Отец теперешнего Катона — г[осподи]на Хотяинцева, — хотя и
не был под судом с Зыбиным, Панютиным, Демидовым и
Аверкиевым за расхищение банка, но в свое время, когда там
директорствовал, тоже ухитрился заложить в банк свой дом в
весьма убыточной для банка сумме.
Отчет о прениях пошел в газету, как и всегда, без цензур­
ного просмотра, а написанный мною фельетон «Из залы зем­
ского собрания» пустить без цензуры было нельзя, и мы по­
слали его вечером 28-го января к барону Фредериксу.
В этом фельетоне, между прочим, я писал о Катонах: Панютине, Демидове и Хотяинцеве, следующее:
«Строгие люди! Они знать не хотят, что члены управы не
заслуживают даже упрека и что председатель управы г. Хвощинский допустил только то, что случается и в государствен­
ных учреждениях, и в частных предприятиях самых рачитель­
ных хозяев. Странные перемены бывают в людях: когда в
нижегородском дворянском собрании шли дебаты о расхище­
263

нии Александровского банка Панютиным, Демидовым и др.,
когда говорили о доме В. А. Хотяинцева, заложенном им как
директором банка в убыточной для банка сумме, когда обсуж­
дались действительные уголовные преступления, тогда наши
„обвинители“ были чужды самой минимальной, самой необхо­
димой и справедливой строгости. А теперь они говорят об уп­
раве как о чем-то чудовищном».
Эта вполне отвечающая фактам тирада оказалась роковою
для газеты. Произошло это так.
Я уже сказал, что фельетон «Из залы земского собрания»
был нами послан 28-го января вечером к цензору. Вскоре воз­
вратился наш рассыльный; на гранках стояли разрешительные
оттиски каучукового штемпеля барона Фредерикса, и фельетон
пошел в газету.
На другой день, 29-го января, номер «Нижегородского
листка» с моим фельетоном обратил на себя внимание гласных
земского собрания. Громадное большинство нашло написанное
верным и справедливым, а Катоны — Демидов, Панютин и
Хотяинцев, — конечно, не увидели в вышеприведенной цитате
ни верного, ни справедливого. Что делать: так уж созданы
люди, правду они видят только в похвалах, а в порицаниях
всегда усматривают ложь и оклеветание.
К рассерженным Катонам присоединился А. И. Зыбин,
отец которого умер под судом по тому же банковскому делу.
А. И. Зыбин как друг барона Фредерикса отправился к нему
с жалобой на «Нижегородский листок». Вернувшись, Зыбин
объявил Катонам, что барон фельетона не разрешал для печати
и что желающие могут официально жаловаться на газету. Не­
медленно Демидов, Панютин и Хотяинцев эту жалобу настро­
чили и подали барону Фредериксу.
Как же, однако, объяснить, что разрешенный к напеча­
танию 28-го января фельетон «Из залы земского собрания»
был назван 29-го января бароном Фредериксом «неразрешен­
ным».
Объяснилось это скоро и очень просто. В январе барон
Фредерикс жил вместе на одной квартире с губернаторским
чиновником особых поручений М. С. Робушом, который до
приезда в Н. Новгород барона Фредерикса цензуровал мест­
ные газеты. Очень часто барон Фредерикс частным образом
просил М. С. Робуша держать цензуру; тот вооружался крас­
ным карандашом, черкал, что находил нужным, а остальное
освящал каучуковым штемпелем барона. Так случилось и ве­
чером 28-го января. Мой фельетон попал не к барону, а к
М. С. Робушу, который и приложил к нему баронский разре­
шительный штемпель. Не зная этого, 29-го января барон ска­
264

зал Зыбину, что мой фельетон напечатан без разрешения. Ко­
нечно, барону Фредериксу следовало быть более осторожным
ввиду того, что цензура велась в две руки, но он это упустил
из внимания и сам через Зыбина подстрекнул Катонов на по­
дачу жалобы.
30-го января наш редактор был у барона Фредерикса и за­
стал там и М. С. Робуша, который тут же рассказал, что про­
пустил фельетон и приложил баронский штемпель. Таким об­
разом, 30-го января дело вполне выяснилось, но у барона на
столе лежала уже жалоба Катонов, и это представляло из себя
большую неприятность. Не дать хода жалобе было неудобно,
а дав ей ход, очень неудобно было описывать в Петербурге
всю историю с воспрещенным по цензурному уставу штемпе­
лем и с заместительством М. С. Робуша.
И вот, не решившись признаться в ошибках, барон Фре­
дерикс отправил жалобу в Петербург.239 А здесь в то время
отечески заботился о русской печати незабвенный М. П. Со­
ловьев. Он моментально рассмотрел все дело, вопреки прави­
лу— audiatur et altera pars,
*
никаких объяснений от газеты не
спросил, доложил министру, и 8-го февраля по телеграфу при­
остановили газету на 8 месяцев.
Конечно, мы могли апеллировать к нижегородскому губер­
натору Унтербергеру, но в это время он был в Петербурге, а
в Н. Новгороде, ввиду отношения к газете барона Фредерик­
са, нам нечего было делать. В итоге было решено, что в Пе­
тербург отправятся и будут хлопотать наш редактор Казачков
и пайщики Горинов, Турчанинов и я. Само собой, это требо­
вало и времени, и сил, и энергии, и денег, но иного выхода
не было.
16-го февраля 1898 г. Горинов, Турчанинов и я «были при­
няты» П. Ф. Унтербергером. Генерал обошелся с нами привет­
ливо и сказал, что только из газет знает о приостановке «Ни­
жегородского листка» и что если бы он был в Н. Новгороде,
то, конечно, не послал бы жалобы без выслушания объяснений
с нашей стороны.
Мы подробно рассказали П. Ф. Унтербергеру все нам из­
вестное и показали наши «документы»: гранки фельетона «Из
залы земского собрания» с разрешительными штемпелями ба­
рона Фредерикса, цензорский выпускной билет к № 29 «Лист­
ка», на котором барон совершенно несправедливо написал:
«Выпуск номера неправилен: статья „Из залы земского собра­
ния“ — мною не разрешена», и еще несколько номеров другой
* Следует выслушать и другую сторону (лат.).
265

нижегородской газеты «Волгарь» с заметками, воспрещенными
к напечатанию в «Нижегородском листке».
По поводу этих документов мы дали губернатору следую­
щие объяснения.
Фельетон «Из залы земского собрания» разрешен Робушем,
и барону Фредериксу это вполне известно, но он все-таки на­
зывает фельетон неразрешенным и выпуск № 29-го газеты не­
правильным. Очевидно, в этом неверном смысле составлена и
жалоба в Главное управление по делам печати,240 повлекшая
за собой приостановку. В № 29-м только отчет о земских пре­
ниях был нами напечатан без цензурного разрешения, но это
было сделано с согласия барона Фредерикса. Не поставил ли
он и этого нам в вину в своей жалобе, оспорить которую мы
не имели возможности?
Случаи цензурной путаницы бывали и прежде. Вот перепе­
чатки из столичных газет, не разрешенные бароном для «Ни­
жегородского листка» и разрешенные «Волгарю». Очевидно,
это происходило потому, что не сам г. Фредерикс цензуровал
материал и для «Листка», и для «Волгаря». Может быть, в
этих случаях ему помогал цензуровать тот же М. С. Робуш, а
может быть, и баронесса Фредерикс, о чем повсюду говорили
в Н. Новгороде. Здесь мы усиленно подчеркнули П. Ф. Унтербергеру, что мы нисколько не претендуем на М. С. Робуша и
на баронессу Фредерикс: Робуш долго нас цензуровал само­
стоятельно и формально и был очень хорошим цензором, ба­
ронесса Фредерикс — литераторша и могла бы, конечно, вести
цензуру не хуже мужа, но мы желаем только одного, чтобы
передоверия цензорского карандаша и штемпеля, от нас не за­
висящие, не порождали недоразумений, за которые нас при­
останавливают на 8 месяцев.
Губернатор нас выслушал очень внимательно, признал,
что «Волгарю» разрешалось то, что нам запрещалось, и что
это происходило не иначе, как от цензуры в две руки, при­
знал, что фельетон «Из залы земского собрания» был раз­
решен и отвечать за его напечатание мы не должны. В итоге
губернатор обещал нам поехать к М. П. Соловьеву и дело
объяснить.
Мы вышли, успокоенные, с надеждой на снятие кары, но
скоро мы поняли, что возликовали слишком рано: при
М. П. Соловьеве газетам в тысячу раз легче было умереть,
чем родиться или возродиться. Таков был твердо установив­
шийся взгляд.
П. Ф. Унтербергер исполнил свое обещание и в Главном
управлении побывал, но там он решил, что до окончательного
вывода ему следует еще выслушать объяснение барона Фреде266

рикса по поводу указанных нами фактов. А это объяснение
можно было получить только в Н. Новгороде. Затем очень не­
удобно губернатору писать из губернского города начальнику
Главного управления по делам печати, а тем паче министру о
пересмотре уже решенного дела. Значит, нужно отложить все
это до следующей поездки в Петербург, а это бывает нечасто.
В итоге П. Ф. Унтербергер прекратил активное участие в зло­
счастной судьбе «Листка», и никакой пользы от нашего обра­
щения к губернатору не вышло.
Дальнейшие наши шаги свелись к отправке нашего редак­
тора Казачкова к М. П. Соловьеву и к министру внутренних
дел И. Л. Горемыкину. Сами мы — Горинов, Турчанинов и я,
в качестве неофициальных пайщиков газеты, могли ходить в
Главное управление лишь частным образом, не обращаясь к
М. П. Соловьеву, который, конечно, с нами бы не стал и раз­
говаривать. Частным образом мы узнали, что барон Фреде­
рикс в своей жалобе указал и на бесцензурное напечатание
нами отчета о земских прениях.
М. П. Соловьев принял нашего редактора крайне недру­
желюбно. Он сказал ему, во-первых, что задался целью
уничтожить разнузданность русской печати, что «Нижегород­
ский листок» доставляет барону Фредериксу много хлопот
своими поползновениями к разнузданности, что правда на
свете одна и что поэтому следует добиться от газет одно­
образного освещения всех вопросов. В заключение Соловьев
сказал Казачкову:
— Да вам не следовало бы разрешать быть и редактором!..
Кто вы такой? Череповецкий мещанин без всякого образова­
ния...
Казачков только руками развел от изумления: обе справки
из его биографии были совершенно неверны. Казачков запро­
тестовал. Соловьев раздраженно заглянул в «Дело о „Нижего­
родском листке“» и, заметив свою ошибку, сказал:
— Все равно! Вы норовите вести газету в направлении, не
согласном с видами правительства...
На этом свидание и кончилось. Казачкову так и не удалось
объясниться по поводу жалобы барона Фредерикса.
Представление министру тоже кончилось ничем. В это
время М. П. Соловьев заболел, и министр объявил Казачкову,
что до выздоровления Соловьева дело «Нижегородского лист­
ка» не может быть обсуждаемо.
Потерпев фиаско в прямых хлопотах по инстанциям, мы
начали хлопотать окольными путями, чрез так называемые
«связи» некоторых из наших пайщиков. Здесь дело пошло ке­
лейно, под сурдинкой, но гораздо успешнее.
267

8-го мая 1898 г. был разрешен выпуск номеров «Нижего­
родского листка».

Д. Н. Анучин

ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ
<...> Однообразие обыденной жизни газеты [«Русские ве­
домости»] нарушалось время от времени карами, поражавши­
ми издание. Хотя газета велась очень осторожно, отличалась
солидностью содержания и пользовалась сочувствием образо­
ванного общества, в «сферах» тем не менее не могли быть до­
вольны ее направлением и пользовались поэтому удобными
случаями, чтобы дать ей это понять.241 Помнится, одна из кар
постигла газету за опечатку в цифре голодающих в одной те­
леграмме, хотя опечатка эта и была потом исправлена. 242 Более
тяжелая кара постигла газету летом 1898 года за напечатание
известия о пожертвовании через Л. Н. Толстого неизвестным
2000 р. в пользу больных нуждающихся духоборов.243 От оберполицеймейстера поступило требование сообщить, — от кого
получены деньги и представить самые деньги в его канцеля­
рию. Ответили, что от кого поступили деньги — неизвестно, и
что деньги эти уже переданы Толстому. Тогда последовало
третье предостережение газете с приостановкой ее на два ме­
сяца за неразрешенный сбор пожертвований в пользу духобо­
ров и за неисполнение требования генерал-губернатора.244 Я
отправился к Великому князю Сергею Александровичу и пы­
тался разъяснить, что никакого неисполнения требования гене­
рал-губернатора в данном случае не было, а не могло быть
только исполнено требование обер-полицеймейстера, но мне
ответили, что это безразлично. Старался я также доказать, что
в принятии пожертвования в пользу больных духоборов нет
ничего преступного, что никакого запрета принимать такие
пожертвования не было и что контора газеты сама сбора по­
жертвований не открывала, а приняла таковое, как она при­
нимает вообще всякие пожертвования на благотворительные
цели, причем обязательно публикует о том в газете. Великий
князь сказал мне, что прием пожертвований не составляет сам
по себе проступка, и нельзя запретить подобные пожертвова­
ния, но не следовало об этом печатать в то время, когда ду­
хоборы не желают подчиняться требованиям правительства. В
Петербург был отправлен А. И. Чупров, который объяснялся
268

с начальником Главного управления по делам печати245 Соло­
вьевым, был у министра Горемыкина, но безрезультатно. Дали
понять, что запрещение газеты исходит из Москвы, а Соловьев
пояснил, что, конечно, кара наложена не за то, что указано.
Запрещения собирать в пользу больных и нуждающихся духо­
боров не было и быть не могло, да и нарушения требования
Великого князя тоже не было. Но вообще «Русск[ие] ведомос­
ти]» давно заявляют о себе усиленным подчеркиванием и на­
меренным замалчиванием. Так они раздули голод. Почему и
не сообщать о голоде, но не надо сгущать красок и рядом с
печальными фактами нужно сообщать и об отрадных. Ино­
странные корреспонденции газеты, особенно из Берлина, тоже
носят на себе известный отпечаток, который не может быть
признан уместным. Узнав из миссии А. И-ча, что инициатива
кары шла из Москвы, я отправился вторично к Великому
князю с просьбой, — нельзя ли облегчить наше положение, —
но получил в ответ, что ничего нельзя сделать и что кара
нами заслужена. Затем Великий князь прибавил: «Я знаю, вы
думаете, что я причиной вашей кары; вам так говорили в Пе­
тербурге. Но это — неправда. Вам назначили кару, даже не
снесясь со мной». Я отвечал, что нам это было неизвестно, и
спросил, можем ли мы сослаться на эти слова, если бы это
оказалось нужным. Великий князь сказал: «Конечно» и приба­
вил, что сам поговорит о том с министром на предстоящих
августовских торжествах (по случаю открытия памятника
Александру II). Чупров виделся потом с Горемыкиным, но тот
отвечал уклончиво. Соловьев же советовал ему не унывать,
так как при цензурном режиме «Русским ведомостям» будет
безопаснее.
По букве правил246 следовало бы представлять в цензуру
номер, уже отпечатанный, и не выпускать его ранее получения
разрешения, но тогда выход номеров был бы крайне замедлен,
и газета не могла бы доставляться своевременно подписчикам;
кроме того, некоторые номера могли бы задерживаться со­
всем. В действительности же был установлен такой порядок: в
цензуру часов в 6—7 вечера представлялся, так сказать, фик­
тивный №, заключавший в себе передовую статью, фельетон,
статьи на 3-й странице, иностранные корреспонденции (отво­
зил № к цензору обычно П. М. Шестаков); в них местами за­
черкивались или отмечались некоторые фразы, (очень редко
подвергались запрещению целые статьи), и № подписывался
цензором. Ночью вставлялись в него телеграммы, московские,
внутренние, иностранные известия, и № выпускался своевре­
менно. Так продолжалось целых три года, причем такой по­
рядок крайне надоел и нам, и цензорам. <...>
269

И. А. Белоусов

ЦАРСКАЯ «ЦЕДИЛКА»
Среди московских цензоров конца 90-х годов особенно вы­
делялся цензор Сергей Иванович Соколов; он отличался сво­
ими странностями, чудачеством и любопытными взглядами на
то, что попадало в его руки для цензуры.
Те редакторы периодических изданий, которым часто при­
ходилось сталкиваться с ним, знали его хорошо и умели под­
ходить к нему, отвоевывая ту или другую статью, запрещен­
ную им для печати.
Отдельные же литераторы, произведения которых попадали
для цензуры к Соколову, прямо вставали в тупик от его крас­
ных крестов, которые он ставил в рукописях не по существу,
а просто для того, чтобы показать строгость цензора и вы­
явить свое «недреманное око», где ему чудилась крамола, ко­
лебание основ и разрушение существующего строя.
В число таких литераторов попал и я, и мне пришлось
лично познакомиться с цензором Сергеем Ивановичем Соко­
ловым вот по какому случаю.
В 1899 году исполнялось 100-летие со дня рождения знаме­
нитого английского поэта Томаса Гуда — автора известной
«Песни о рубашке».
Редакция журнала «Детское чтение» решила это событие
отметить статьей о поэте и предложила мне написать статью.
Я написал и в статье, между прочим, для характеристики
творчества Т. Гуда привел целиком его «Песню о рубашке» в
переводе Михаила Илларионовича Михайлова, умершего на
каторге в 1865 году.
«Детское чтение» было на цензуре у Соколова; к нему в
руки и попала моя статья, и он зачеркнул всю «Песню» цели­
ком; кроме того, красные чернила его прошлись и по некото­
рым частям статьи.
Секретарь «Детского чтения» Н. А. Соловьев-Несмелов
посоветовал мне самому сходить к цензору, объясниться с ним
и, насколько возможно, отстоять статью.
Я возражал, что никогда никакого цензора в глаза не
видал, и как разговаривать с ним, — не знаю.
— А это вам, друг молодой, будет полезно: по крайней
мере, вы узнаете, как нам трудно возиться с цензурой, — ска­
зал Соловьев-Несмелов и дал мне несколько советов, показав­
шихся мне очень странными.
270

— Когда вы придете к цензору — к нему на квартиру, сна­
чала ничего не говорите о статье, а постарайтесь завести с
ним разговор о сапогах и о скрипках, которые он сам дела­
ет,— он вам покажет их, так вы похвалите его работу, а
потом уже говорите и о статье...
Получив адрес цензора, где-то около Девичьего поля, я от­
правился к нему.
Отыскал небольшой одноэтажный домик и только что хотел
позвонить в парадное крыльцо, как дверь отворилась и на по­
роге показалась круглая низенькая фигура в дворянской, с крас­
ным околышем, фуражке и с узелком в ситцевом платке под
мышкой.
— Кого вам угодно? — спросила фигура.
— Цензора Сергея Ивановича Соколова, — ответил я.
— Это я — Сергей Иванович, Вам по какому делу?
Что было делать? — пришлось прямо говорить о статье, а о
сапогах и о скрипках заводить разговор — нечего было и ду­
мать.
— Мне некогда с вами разговаривать, — я в баню собрал­
ся... А статью вашу помню... — сказал цензор.
— Вы вычеркнули из статьи «Песню о рубашке», а ведь
этими стихами и прославился Томас Гуд... — начал было я
объяснение; но цензор перебил меня:
— Да в чьем переводе вы взяли это стихотворение-то? — в
переводе каторжника Михайлова!.. Нехорошо, молодой чело­
век,— нехорошо! Вы бы что-нибудь полезное написали... — не­
ожиданно заявил он.
— Что же я буду писать полезное? — спросил я.
— Патриотическое! — отрезал Соколов и хотел было ухо­
дить.
Я чувствовал, что дело мое проигрывается.
— Так как же быть с «Песней о рубашке»-то? — остановил
я цензора.
— Ну, вот что: можете ее печатать в прозаическом перево­
де, а не в переводе этого каторжника, — разрешил цензор.
— Позвольте, Сергей Иванович, в одном сборнике петер­
бургского издания эта «Песня» помещена целиком в переводе
Михайлова... — продолжал отстаивать я.
— Петербург нам не указ, — мало ли что там делается, в Пе­
тербурге,— здесь Москва... Можете на меня жаловаться... Ну, я
ухожу. — И круглая фигура в фуражке с красным околышем и
с узелком под мышкой пошла в одну сторону, а я в другую...
Так в майской книжке «Детского чтения» за 1899 год и
появилась моя статья о Томасе Гуде с пересказом содержания
знаменитой «Песни о рубашке»...247
271

Когда я рассказал Соловьеву-Несмелову о своем визите к
цензору, он мне сказал:
— Ну, значит, вам не посчастливилось, а если бы вам уда­
лось поговорить о сапогах и скрипках, — дело бы вышло по
Другому.
Еще раз мне пришлось встретиться с этим цензором по
делу.
В 1900 г. издавалась моя книга: «Песни и думы кобзаря»
Т. Шевченко в моем переводе.248
Рукопись была отдана в цензуру, попала к Соколову, и крас­
ные чернила его уничтожили два стихотворения, а в третьем сти­
хотворении было зачеркнуто одно слово: «в барских» —
В барских каменных палатах
Мать меня родила...

Тогда я уже сам пошел объясняться к цензору.
Пришел в комитет во время заседания цензоров. Соколов
вышел ко мне и спросил:
— В чем дело?
Я объяснил.
— Вот что, — сказал цензор, — мне сейчас некогда, — у
меня доклад. Вы говорите, два стихотворения зачеркнуты, —
покажите, какие?
Я вынул цензурованную рукопись и показал.
— Ну что ж, — правильно: этого допустить нельзя. — Ска­
зал, просмотревши стихи, Соколов.
— Да ведь эти стихи давно допущены и во всех изданиях
«Кобзаря» напечатаны, — возражал я.
Цензор задумался.
— Ну, вот что, — я вам одно стихотворение пропущу —
выбирайте, какое?
— Да почему же не оба? — заикнулся было я.
— Уж об этом позвольте мне знать! — загорячился Соколов.
Пришлось согласиться. Я выбрал не помню какое стихо­
творение, и цензор восстановил его. Тогда я вспомнил еще о
зачеркнутом слове и сказал:
— Сергей Иванович, вы зачеркнули в стихотворении «Русал­
ка» одно слово «в барских» и этим испортили стихотворение.
— Говорить о господах, барах — это значит восстанавли­
вать одно сословие на другое. Это надо пресекать в корне! —
заявил он.
— Вам не нравится слово — «в барских», так его, может
быть, можно заменить словом — «в панских», чтобы не испор­
тилось стихотворение? — предложил я.
272

— В панских — можно... Конечно можно! — подтвердил
Соколов, видимо желая отделаться от меня, и мелкими шаж­
ками направился в зал заседаний.

Вообще этот цензор не любил слов: «гнет, угнетение», —
он думал, что в российском государстве все обстоит так бла­
гополучно, всем живется так хорошо, что ни о каком гнете,
насилии и упоминать не следует.
Как иллюстрацию к этому я вспоминаю такой случай: Гри­
горий Аветович Джаншиев — видный сотрудник и пайщик
«Русских ведомостей» — задумал издать литературный сборник
в пользу армян, пострадавших в Турции. Я дал в этот сборник
специально написанное к этой цели стихотворение, в котором,
между прочим, говорилось:
Мы наших братьев угнетенных
Не видим горьких, жгучих слез...

Цензор Соколов зачеркнул слово «угнетенных». Джаншиев
поехал к нему объясняться.
— Вы совсем испортили стихотворение, — говорил он цен­
зору.
Но Соколов никак не соглашался восстановить это слово.
Тогда Джаншиев нашелся и предложил слово «угнетенных» за­
менить словом — «пригнетенных». И цензор на это согласился.
Так и было напечатано:
Мы наших братьев пригнетенных...

Все эти случаи характеризуют цензора Соколова как челове­
ка в высшей степени неразвитого; в цензуре он мог применять
только полицейские приемы: не допущать и прекращать! На
самом деле он и был таковым, — он был человек совершенно
необразованный, долгое время состоял личным секретарем из­
вестного редактора «Московских ведомостей» М. Н. Каткова,
по протекции которого и получил место в Московской цензуре...

И. А. Волков
20 ЛЕТ ПО ГАЗЕТНОМУ МОРЮ
...Издавался «С[евер]ный край» в невероятно тяжелых ус­
ловиях. Губернаторствовали в губернии отборные держимор­
273

ды. К газете предъявлялись драконовские условия, в цензоры
ставились — то начальник губернской тюрьмы, то помощник
прокурора, то выживший из ума советник губернского присут­
ствия.249
Особенно великолепен был последний цензор. Часто запи­
вая втихомолку на несколько дней, он поручал цензуровать
газету своей сожительнице — экономке, бабе полуграмотной,
но боевой и властной. Происходило это так.
В те дни, когда цензор был мертвецки пьян, гранки в цен­
зуру возил обыкновенно не сторож редакции, а секретарь или
кто-либо из видных сотрудников.
Между явившимся на цензорскую квартиру представителем
газеты и сожительницей цензора происходил приблизительно
такой разговор.
Она. Цензор болен и не может читать вашу пачкотню.
Представитель редакции. Как же быть с гранками?
Она. Побожитесь, что не подведете, тогда я, пожалуй, при­
шлепну цензорскую печать и распишусь за него.
Представитель редакции торжественно божится, что пред­
ставленный материал в цензуру — образец благонадежности.
Экономка, для уверенности, слегка просматривает гранки и
затем пришлепывает печать. На прощанье она говорит:
— Смотрите же, не подведите! Вам же худо будет...
На что получает в ответ:
— Что вы, Авдотья Ивановна, чай, мы не о двух головах!..
Сами прекрасно понимаем...
Но однажды редакция все же подвела цензора: проскочила
в газету какая-то нелегальная вещь, за которую цензору «дали
по шапке», назначив на его место новое лицо. Этот новый
цензор оказался зверь-зверем или, вернее, трусом из трусов:
чуть не три четверти материала он обычно вычеркивал; если
попадалось в газете выражение «голая истина», он немедля за­
менял его словами «неприкрытая правда», находя первое вы­
ражение совершенно неприличным. Если в фельетоне упомина­
лось имя божие, вроде выражения «Слава тебе, господи, у нас
пока этого нет», то такая фраза без дальних разговоров и по­
правок вычеркивалась, а уничтожение фразы мотивировалось
тем, что «нечего зря в газетном фельетонишке имя господне
трепать». Фельетоны часто вычеркивались совсем только по­
тому, что в них затронули честь двоюродного брата троюрод­
ной сестры видного лица.
У этого цензора, в сущности, было только три вполне бла­
гонадежных газетных темы, на которые не возбранялось сво­
бодно писать, — это: скверные мостовые, злые тещи и жадные
вороны. Злые языки уверяли, что сам цензор ненавидел эти
274

три явления природы. Скверные мостовые он терпеть не мог,
страдая болезнью печени; злая теща жила у него в доме, а
ворон он не любил как садовод-любитель.
Взвыла редакция, заполучив такого строгого цензора, и
стала думать и гадать, как бы от него избавиться. Долго ни­
чего не могли придумать. Выручил фельетонист С-кий. Скита­
ясь по трактирам и чайным домикам, он проведал, что и стро­
гий цензор не чужд утех Бахуса и Венеры, но делает он это
весьма тайно, скрываясь по отдельным кабинетам. Составлен
был адский план: намечено было напоить цензора пьяным и
дать ему пьяному газетные гранки для цензорского просмотра.
Сказано — сделано. В один прекрасный день какими-то хода­
ми-подходами, при участии подставленных лиц — приятелей,
цензора удалось-таки накачать совершенно допьяна. К пьяно­
му цензору взялся пойти с гранками сам С-кий. На квартире
цензора С-кому заявили:
— Цензор болен и принять не может.
— Но как же быть?.. Ведь из-за цензорской болезни газета
завтра не выйдет... Необходимо просмотреть материал...
— Что делать, но цензор болен.
— Тогда я поеду к губернатору и сообщу, что цензор
болен и чем именно болен.
Намек С-го был понят, и его, во избежание скандала, до­
пустили к цензору, который, действительно, был в таком со­
стоянии, что едва мог подписать подсунутые ему оттиски га­
зетного материала.
Получив подписанные гранки, С-кий ушел от цензора, зло­
радно улыбаясь. А рано утром в редакции трещал телефон.
Звонил цензор.
— Слушайте, что вы со мной наделали?! Вы зарезали
меня... — хрипел в трубку пьяный бас цензора.
— В чем дело? — невинно вопрошал его секретарь редак­
ции.
— И вы еще спрашиваете, — в чем дело?!. В сегодняшней
газете дело... Что вы напечатали сегодня? Как вы смели?! —
ревел в трубку цензор.
— Но ведь в номере помещен просмотренный и разрешен­
ный вами материал, — продолжал наивничать секретарь.
В ответ на это цензор свирепо зарычал и бросил трубку
телефона.
В тот же день опростоволосившийся цензор был отставлен,
нагорело от губернатора и редактору, но на газете это ковар­
ное свержение цензора, к счастью, не отразилось: ее спасло
заступничество влиятельных друзей.
275

Вот к каким уловкам и, может быть, с точки зрения стро­
гого моралиста, — неблаговидным приемам, приходилось при­
бегать в то время провинциальным газетам, отстаивая свое
право на жизнь. <...>
Центром общественной жизни в Р-ске была книжная лавка
Р-нова.250 Здесь в жаркий полдень и в тихие летние вечера со­
биралось все, что было живого и мыслящего в маленьком го­
родке. Приходил хромоногий старик-архитектор, являлся одно­
рукий редактор «Вестника Биржи», запыхавшись, прибегал су­
етливый, вечно возбужденный 40-летний «юноша»-мечтатель,
местный типографщик, приходили долговязые студенты 3-вы,
сыновья местного протопопа. Неторопливо, по-провинциальному, велись здесь долгие беседы на разные общественно-ли­
тературные темы, переходившие часто в горячие споры и даже
перебранку. Утомившись разговорами, мы слушали деклама­
цию однорукого редактора, зловещим голосом читавшего от­
рывки из нелегальной «Русской истории» А. К. Толстого, где
каждый куплет кончался припевом:
Земля наша обильна,
Порядка только нет.

Эти строки мы подпевали декламатору хором, плотно при­
творив предварительно дверь книжной лавки.
Душой кружка был владелец книжной лавки, некто Р-в.
Это был весьма незаурядный человек, и на нем я остановлюсь.
Начав жизненную карьеру с подпаска, он достиг затем степе­
ней немалых, составив себе известное состояние газетной и
книжной торговлей. В указанное время Р-в имел в городе 3
или 4 собственных дома и хорошо поставленную книжно-га­
зетную торговлю. Будучи малограмотным, с трудом подписы­
вая свою фамилию, Р-в, однако, горячо любил книжное и га­
зетное дело. Его заветной мечтой было издавать свою газету.
С этой идеей он носился долгие годы. А потому, во время
бесед и собраний в книжной лавке, излюбленной темой разго­
вора у нас была своя, р-ская газета.
Этот разговор обычно затевал Р-в:
— Ну, а как же, братчики, насчет газеты? — Так обычно
начинал он разговор, хитро щуря левый глаз и попыхивая
скверной сигарой. Брошенная тема живо подхватывалась:
— Хорошо бы, Сеня, да ведь не разрешат... Ты знаешь,
какой у нас губернатор чертушко...
— А ежели помозговать... ходы да выходы найти? Може,
и разрешат... А-сь?! — И Р-в, еще больше прищурив свой
левый глаз, обводил нас лукавым взором, точно нащупывая

276

что-то и обдумывая про себя. Это был очень хитрый и ловкий
мужик, типичный ярославец. Ему часто в глаза говорили:
— А и плут же ты, Р-в. И умница же ты. Кабы тебя об­
разовать, хороший бы министр из тебя вышел.
Слушая эти похвалы, Р-в самодовольно улыбался и, погла­
живая пухлой рукой свое объемистое брюхо, подпоясанное мо­
настырским «пояском с молитвой», отвечал:
— Я самого старика Суворина надул, с того и жить
начал... — И, оживляясь, рассказывал, как из деревенских пас­
тушков попал он в книжно-газетное дело и с того вышел в
люди, накрыв Суворина на 3 тысячи рублей. Свой неблаго­
родный поступок с Сувориным Р-в оправдывал так:
— Ну, какой это грех: голодный у сытого кусочек пирожка
ущипнул.
Но вообще-то Р-в был незаурядной личностью, кипучая на­
тура и человек большого природного ума. Это был типичный
русский самородок.
Однажды он торжественно объявил собравшейся у него в
лавке кампании:
— Я придумал ходец! У нас будет своя газета!
— Сеня, родной! Скажи, что это за ходец? — обрадова­
лись мы.
Но Р-в, интригуя нас, таинственно ответил:
— Не сейчас... Потом... Надо хорошенько обдумать... — И
опять, хитро прищурив лукавые глазки, продолжал:
— Не я, Р-в, буду, если не одурачу его сиятельство (губер­
натора)... Вечером все узнаете...
Вечером, заперев лавку, Р-в пригласил избранных друзей
на военный совет. Совет был назначен на лоне природы, за
городом, в лесочке. Отправляясь на совет, мы взяли с собой
для вдохновения корзину пива. В тени пахучих сосен, обста­
вившись пивной батареей, Р-в начал развивать свой хитрый
план издания газеты.
— Я буду издатель, — начал Р-в, а в редакторы пригласим
П-ва.
— П-ва?! Сеня, в уме ли ты? Ведь это самый отъявленный
крепостник и ханжа... Эка, не нашел хуже редактора! — ужа­
сались собеседники, узнав, что Р-в прочит в редакторы извест­
ного в городе реакционера и ханжу, отставного статского со­
ветника, старика лет 70-ти.
Но Р-в спокойно продолжал:
— П-в — самый подходящий редактор для нашей газеты.
Отличный редактор, вполне благонадежный. Человек с гене­
ральским чином, — ваше превосходительство, а не какой-ни­
277

будь купчишка или мещанишко... Хороший редактор, — в
самую точку... — издевался Р-в.
— Но ведь он ханжа! Он тебе газету в святцы превратит!
Он тебе жития святых подвальным фельетоном станет закаты­
вать! Что ты угорел, что ли?
Но Р-в не сдавался и, плутовато щуря по обычаю левый
глаз, спокойно парировал возражения:
— Губернатор обязательно разрешит газету с таким редак­
тором... Руку даю на отсечение — разрешит...
— Но пойми, Сенька, — ведь твою газету при таком редак­
торе никто читать не будет... В такую газету только селедку
завертывать...
А Р-в, затянувшись крепкой сигарой и продолжая щурить
глаз, не унимался:
— А мы такого редактора с третьего номера вышибем из
редакции и сами на его место сядем.
— Да как ты это сделаешь?
Р-в, наслаждаясь своей выдумкой, медлит, кобенится:
— Вы умней меня, братцы, ученый народ, вы... А я что:
грамоте под коровьим хвостом учился... Ну-ка, помозгуйте,
как вышибить превосходительного редактора и самим на его
место сесть?
Долго думали ученые собутыльники Р-ва, но придумать
ничего не могли, хотя и выпили за это время целую дюжину
пива. Тогда Р-в торжественно объявил квинтэссенцию задуман­
ного:
— Выпустит П-в два-три номера газеты. Конечно, я угады­
ваю, газета выйдет препакостная: вместо передовицы — «Боже
царя храни»; в фельетоне «житие святой Скриподоты», а в
хронике — святцы... Начнут меня как издателя ругать читатели
и подписчики газеты, а я с горя напьюсь пьяным, да и заяв­
люсь в таком виде в редакцию и скажу редактору: «Что ты,
Ваше превосходительство, такой-сякой, сукин ты сын, святцыто выпускаешь?.. Ведь над нашей газетой читатели смеются...»
А под конец матушку его превосходительства помяну.
— Ну, а дальше что?
— Дальше? Я генерала знаю: взбесится он, схватит шапку,
плюнет и скажет: «Провалитесь вы с вашей газетой пога­
ной»,— и больше в редакцию не придет...
— А дальше?
— А дальше мы телеграмму его сиятельству, господину гу­
бернатору: «Так и так, мол, редактор сбежал, газета не выхо­
дит, страдают интересы тысячи подписчиков, остались без ра­
боты 20 чел[овек] наборщиков и 30 разносчиков газеты... А
посему прошу временно, до приискания нового редактора,
278

утвердить редактором-издателем газеты верного раба вашего
сиятельства Семена Р-ва...»
— Сеня! Друг! Ты министр! Ты гений!.. Ты величайший
проходимец мира! — взвыла в восторге честная кампания и на­
чала качать Р-ва.
Р-в не ошибся: все дело с газетой вышло как по писаному,
как обмозговал он. Летом 1906 года Р-в имел уже свою газету
«Р-ский вестник», под которым и подписывался как редакториздатель.251
Я неофициально редактировал «Р-ский вестник» в 1908 или
в 1909 г. В это время Р-в уже не числился редактором, а под­
писывался лишь как издатель. Официально редактировали га­
зету подставные лица, «сидючие редакторы», как их тогда на­
зывали. «Сидючий редактор» давал газете лишь свое имя, под­
писывая ее; держался он, собственно, на случай высидки,
фактическим же редактором обычно был секретарь редакции.
В эту эпоху в каждой газете «сидючих редакторов» было в
запасе два-три, а то и больше. Сидючие редакторы были изо­
бретены газетами как противовес и противоядие немилосерд­
ным штрафам, придуманным царским правительством для обу­
здания печати вместо отмененной в 1905 году предварительной
цензуры. Положение было такое: «провралась газета», — зна­
чит, — или плати крупный штраф, или — «пожалуйте, госпо­
дин редактор, в кутузку». Для бедных провинциальных изда­
телей было выгоднее содержать «сидючих редакторов», чем
платить единовременно большие штрафы, из которых прави­
тельство создало для себя статью дохода.
В «сидючие редакторы» шли обычно ни к чему иному не
способные люди: инвалиды, бездельники и безнадежные алко­
голики. С «сидючими редакторами» обычно заключалось
такое условие: в обычное время, т. е. будучи на свободе, они
получали одно жалованье, во время «отсидки» это жалованье
платилось вдвойне. В случае, если один редактор и его под­
пись под газетой должна быть снята, на место ее, не медля,
появлялась подпись следующего «сидючего редактора».
В «Р-ском вестнике» — было два «сидючих» редактора.
Они сидели в тюрьме, чередуясь, сменяя один другого. Это
было столь обычным явлением, что в кутузке при полиции
была даже особая «редакторская камера», в которой, вместе с
редакторами, сажали более или менее приличных и привиле­
гированных арестантов.
В числе «сидючих» редакторов в «Р-ском вестнике» был
некто С-в, бывший железнодорожник, премилый старикашка,
существо самое безобидное. Зато жена С-ва была сущая ведь­
ма. Из-за нее собственно С-в и попал в «сидючие редактора».
279

Пилила она его: «Что ты шляешься без дела, когда твоей пен­
сии на прожитие не хватает? Иди в сидючие редактора: авось
в тюрьму, бог даст, посадят, так и двойное жалованье будешь
получать...» — Ну, старик и пошел на побочный заработок.
Бывало, сообщаешь ему: «Уж извини, брат Михаил Нико­
лаевич, влопались со стишонками — подвели тебя: придется
посидеть месяца полтора...»
— Ну, что же, — благодушно отвечал старик, — посижу...
отдохну хоть в кутузке от своей Ксантиппы. <...>

С. И. Уманец
КАВКАЗСКАЯ ЦЕНЗУРА

<...> Я очень близко знал все местные цензурные дела, бу­
дучи старым приятелем с цензорами, из которых трое были
моими однокашниками по Лазаревскому институту. Постав­
ленные на страже за зловредной деятельностью местных изда­
ний, но не находя в этих органах решительно ничего
«антиправительственного» и достойного даже обысков, кото­
рые от времени до времени и совершенно внезапно произво­
дились в помещениях редакций тифлисских газет, цензора об­
ратились, в силу обстоятельств, из губителей местной печати
в ее защитников и спасителей и всячески старались сделать ее
положение мало-мальски терпимым. В этом отношении Кав­
казский цензурный комитет252 во главе с его председателем,
широко образованным и гуманным М. П. Гаккелем, играл
тогда в жизни Кавказа весьма любопытную и необычную
роль, будучи вопреки всем прочим цензурным комитетам не
пугалом для местной прессы, а прибежищем и добрым совет­
чиком в ее печалях и затруднениях. За эту, в пределах возмож­
ного, независимость цензурного комитета ему же и достава­
лось от князя Голицына и притом опять-таки с самой полной
неожиданностью и по причинам, которые, при нормальных ус­
ловиях жизни края, не могли повлечь за собой решительно ни­
каких репрессий.
В тифлисской газете «Новое обозрение», издаваемой кня­
зьями Тумановыми и считавшейся в кавказских сферах особен­
но либеральной и «опасной» только, вероятно, потому, что не
заискивала в канцелярии главноначальствующего и не говори­
ла разных благоглупостей, появился, незадолго до моего при­
езда в Тифлис, фельетон за подписью «Ивановича». Этот псев­
280

доним принадлежал некоему Н. И. Сведенцову, нераскаянному
шестидесятнику, что-то в свое время сделавшему и подвергше­
муся административной каре, а потом приехавшему на Кавказ.
Этот господин был у местной власти на примете, и все его
писания в местных органах печати истолковывались и вкривь
и вкось и возбуждали разные сомнения. Фельетон, о котором
идет речь, был напечатан в сентябре, тотчас по возвращении
местного чиновничества из более или менее продолжительных
отпусков, и описывал благодушное состоянье этих вершителей
судеб Кавказа после летнего отдыха и в предвкушении прелес­
тей «двадцатого числа».253 Эта тема была так невинна и обык­
новенна даже в эпоху цензуры, так часто всюду повторялась
и заездилась, что на фельетон никто на первых порах не об­
ратил никакого вниманья, и он так и прошел бы незамечен­
ным, если бы не «истинно русский» человек Величко, который
ввиду встреченных им в цензурном комитете препятствий в его
печатной травле туземцев нажаловался на комитет князю Го­
лицыну. Он уверял, что комитет задерживает его невиннейшие
статьи для «Кавказа», а между тем разрешает фельетоны Ива­
новича в «Новом обозрении», в которых зло вышучивается
высшая местная власть. «Истинно русский» человек не пре­
минул разъяснить главноначальствующему, что под людь­
ми «двадцатого числа», благодушествовавшими во время лет­
них отпусков в блаженном far niente,
*
следует видеть дерз­
кий намек на самого князя Голицына, который тоже получает
20-го числа жалованье и недавно провел два летних месяца в
Есентуках, где лечился от чрезмерной полноты и общего ожи­
ренья. Конечно, этот последний, не разобравши, в чем дело,
вскипел гневом и потребовал у министра внутренних дел не­
медленного удаления от должности пропустившего злополуч­
ный фельетон цензора Ю. И. Нофаля, провинившегося только
тем, что исполнял в точности цензурный устав, который тре­
бовал от цензуры объективного отношения к ясному смыслу
текста, предостерегая от своевольного толкования в дурную
сторону кажущихся цензору намеков.
Никакие заступничества цензурного комитета не помогли,
и цензор должен был уехать с Кавказа по капризу всевласт­
ного сатрапа254 и его приспешника В. Величка.
Когда отстраненный от должности цензор Ю. Нофаль
предстал в Петербурге пред начальником Главного управления
по делам печати255 М. П. Соловьевым и рассказал ему во всех
подробностях все, как было, — этот последний развел от удив­
ления руками и сейчас же прикомандировал «опального цен­
* Безделье (итал.).
281

зора» к петербургскому цензурному комитету, назначив ему
соответствующее вознагражденье из общих сумм ведомства пе­
чати. Хорошо, что вся эта «история» окончилась так, сравни­
тельно благополучно: в противном случае совершенно ни в
чем не повинный человек остался бы, по прихоти всевластного
психопата, на улице, без куска хлеба, с двумя малолетними
детьми на руках...
На место потерпевшего был послан в Тифлис другой цен­
зор,256 из числа чиновников особых поручений при Главном
управлении по делам печати, но и он тоже не пришелся по
вкусу главноначальствующему за то, что относился к своим
обязанностям на строгом основании цензурного устава и цир­
куляров по ведомству печати и не поддавался разным «веяни­
ям» канцелярий начальника края. Вскоре его положение стало
крайне затруднительно: его стали обвинять «во дворце» чуть
ли не в систематическом «развращеньи» местной печати, и он
просился о переводе, что ему, по счастью, и удалось. При
этом, однако, начальник края старался всячески ему напортить
и аттестовал его с самой дурной стороны тогдашнему мини­
стру внутренних дел В. К. Плеве. Этот последний, при всех
своих отрицательных качествах, был, однако, отличный серд­
цеведец и по достоинству оценивал людей; про психопатиче­
ского начальника Кавказа он, не стесняясь, говаривал: «И та­
кому человеку вверена судьба целого края!»

Н. Зарницын
СТРАНИЧКА ИЗ ИСТОРИИ ПЕЧАТИ В СИБИРИ
Восемь лет тому назад, когда печать переживала тяжелый
период безвременья, автору настоящей статьи пришлось около
года работать в одной сибирской газете, в г. Благовещенске.257
Небольшой, но бойкий городок, областной центр с 60-ты­
сячным населением, расположенный в углу двух сливающихся
вместе многоводных рек, выдерживал две газеты с 3—4 тыся­
чами подписчиков в каждой. Состав нашей редакции, когда-то
довольно большой, руководимый основателем издания, опыт­
ным знатоком края, к моему поступлению сократился до трех
человек.
Покойного редактора-основателя заменил полуграмотный
конторщик С...258 и его психически расстроенная жена.
282

Видное участие в редакционных делах принимал управляю­
щий типографией. В руках этого трио была судьба всей газеты
и всех нас, случайных сотрудников. Правда, мы чувствовали
себя господами положения, пользовались бесконечным довери­
ем и симпатиями. Перед нами откровенно раскрывались все
тайны и заманчиво рисовались перспективы честно поработать
на пользу родного края, осветить ярко его наболевшие нужды
и приблизительно наметить будущее. Тесно сплотившись в
одну товарищескую группу единомышленников, наметив про­
грамму, мы с жаром принялись за работу. Но с первых же
шагов натолкнулись на серьезное препятствие в лице цензо­
ра,259 вице-губернатора Таскина, знаменитого строителя не
менее знаменитой в летописях Сибири амурской колесной до­
роги.
Добрый по натуре человек, всегда находившийся под
чужим влиянием, Таскин был плохим литератором, бесцере­
монным литературным палачом. Посылаемые для цензуры от­
тиски нередко возвращались обратно окровавленными крас­
ным карандашом. Приходилось или не выпускать очередного
номера, или просить рабочих срочно делать новый набор. Не
раз и не два воочию убеждались, что цензор прибегает про­
сто-напросто к запугиванию, так как, не читая материала, не
выпускает его; не раз и не два одни и те же статьи, забрако­
ванные «недреманным оком», спустя месяц смело проходили в
печать.
Бывали и такие случаи, когда выпущенная газета, просмот­
ренная цензором, по его же распоряжению конфисковывалась
у разносчиков, в типографии, отбиралась у подписчиков. Оп­
ределенного времени для просмотра цензурных гранок не
было. Каждой редакции предоставлялось право в нужный мо­
мент отыскать цензора и подсунуть ему для просмотра мате­
риал. Рассыльные настолько уже изучили ежедневные похож­
дения начальства, что им не представляло особенного труда
найти его. Труднее было упросить подписать. Однако и на
этот счет в редакционной практике установились особые, не
лишенные анекдотического характера приемы.
Рассыльным в нашей редакции был Василий С..., молодой
парень-поселенец, земляк вице-губернаторского повара Семена.
Друзья в часы досуга навещали один другого, угощались
водкой и чаем, делились впечатлениями, профессиональными
тайнами.
Хитрый Василий разузнавал у Семена все интимные по­
дробности и случаи из жизни барина, предупреждая иногда
нас за несколько дней об административных намерениях и
предположениях.
283

Ежедневно у редакционного телефона происходила следую­
щая сцена: Василий вызывал Семена и советовался с ним, где
найти «вица» и как вручить материал для подписи. В особенно
экстренных и неотложных случаях Семен брал на себя роль
ходатая по делам и вместе с каким-нибудь блюдом подсовывал
своему барину «цензуру», причем момент избирался настолько
удачно, что почти всегда цензор удовлетворял просьбу.
Однажды Василий захворал, и редакция пережила много
тревожных дней. Новый рассыльный буквально целыми днями
пропадал в поисках цензора. Дело было перед Пасхой. Редак­
ция готовила к выпуску большой номер.
Типография печатала последний день. Ждали только цен­
зуры, чтобы выпустить пасхальный номер. После неудачных
попыток заручиться официальной подписью, решили обратить­
ся к содействию больного Василия. Последний написал «хода­
таю» записку «ослобонить скоряе цинзуру». Моментально по­
лучился ответ в конверте, запечатанный казенной печатью, и
письмо на вице-губернаторском бланке, которое я привожу до­
словно: «Вица уехал прилаживаться к площанице. В 3 часа по­
сылай, окажу помощь».
Помощь, действительно, была оказана, и газета выпущена.
Вскоре, благодаря одному случайному обстоятельству,
между приятелями пробежала черная кошка. Временный за­
меститель Василия, часто бывая «по делам печати» в вицегубернаторской кухне, завел роман с горничной его превос­
ходительства. Зоркий глаз Семена, неравнодушного к хоро­
шенькой Кате, сразу заметил соперника. Дело дошло до
барина, последний по телефону просил редакцию не посы­
лать к нему больше «этого болвана», который не умеет себя
пристойно держать. «Болван» вернулся смущенный и вручил
не в меру окровавленные листы, а Василию — письмо от
Друга.
«Я для тибя делаю и стараюсь, а ты посылать стараишься
людей, которые хватают мою невесту и приносят ей подарки.
Хади сам, если не хочешь бегать по всему городу за вицай.
Твой друх, а не врах. Семен».
Примирение состоялось; нашим парламентарием-диплома­
том снова сделался Василий...260
Губернатором в Благовещенске был генерал-майор Путята,
мало интересовавшийся областными делами и временами запи­
вавший горькую.
Зато его жена, тип пожилой молодящейся дамы, вполне за­
меняла мужа, оказывая желанное давление на местные дела и
подчиненных супруга. Все любимцы генеральши быстро дви­
гались по иерархической лестнице, занимали ответственные
284

посты и быстро покидали их, как только лишались ее благо­
склонного внимания. К печати генеральша относилась презри­
тельно, но один случай скоро заставил ее стать деятельной по­
мощницей цензора, который вынужден был плясать под дудку
энергичной супруги своего патрона.
За «усердную и отличную» деятельность по делам мест­
ной общины Красного креста генеральша получила крест
для ношения на груди. Объявлено было соответствующее
случаю торжество с музыкой и шампанским. Вся городская
и чиновная знать пила и веселилась до глубокой ночи. Га­
зеты ни словом не обмолвились об этом. Спустя два дня
цензор вызвал по телефону нашего редактора и сделал ему
отеческое внушение, добавив на прощание, что еще не позд­
но исправить дело. Редакция отмалчивалась. Вскоре получе­
но было предложение напечатать сфабрикованную, очевидно
под диктовку цензора, заметку о губернаторше как о неуто­
мимой общественной деятельнице, по заслугам награжденной
крестом, — с угрозой в противном случае не выпускать
впредь ни одного номера газеты. В этот день действительно
газета не вышла. Утром заехал в редакцию полицеймейстер
и необыкновенно ласково упрашивал «уважить ее превосхо­
дительство». Мы решили уважить и уважили, напечатав зло­
получную заметку крупными буквами среди объявлений.
Цензор не выпустил номера. Все мы ждали на этой почве
дальнейших серьезных осложнений, до закрытия газеты
включительно, но дело к всеобщему удивлению кончилось
простым неудовольствием оскорбленного помпадура,261 и он
стал беспощадно браковать самый безобидный материал.
Никто не мог ручаться, что простая хроникерская заметка
будет пропущена.
Сотрудникам и наборщикам пришлось нести двойную ра­
боту, составлять и набирать в один и тот же день чуть не
по два номера, чтобы заменять уничтоженное цензурой. Га­
зета бодро выдерживала каприз вице-губернатора, пользова­
лась горячим общественным сочувствием, окрылявшим нас и
дававшим приток свежих сил для неравной борьбы. Никому
не приходило в голову бросить газету, покорно сдаться
врагу. Много энергии тратилось на то, чтобы «надуть» цен­
зора, вырвать из его когтей лишнюю статью, заметку, лиш­
нюю строчку.
Зато сколько радости, бодрых надежд и упований прино­
сили нам номера, целиком проходившие сквозь Сциллу и Ха­
рибду262 бюрократического «усмотрения». Недавняя стычка изза губернаторши постепенно стала забываться, отношения двух
враждующих лагерей — сглаживаться. Василий и Семен добро­
285

совестно старались помогать нам, учинив внимательный не­
гласный надзор за действиями, поступками и настроением
«вица».
Но неожиданное происшествие нарушило временный мир.
В отделе местной хроники появилась заметка о каких-то двух
хулиганах, разбивших мелочную лавочку на Набережной улице
и прогнавших с берега рыболовов, причем пояснялось, что ху­
лиганы были со светлыми пуговицами. Каково же было наше
общее удивление, когда «вица», вслед за получением цензур­
ного оттиска, грозным голосом по телефону вызвал к себе
редактора и издательницу. Оказалось, героями этой ужасной
заметки были не кто иные, как сам начальник области и его
помощник, возвращавшиеся после обильного ужина и вздумав­
шие навести порядок, а автором — один из служащих нашей
типографии, очевидец происшествия, намеренно замаскировав­
ший таинственных героев ночи. Разнесши в пух и прах
«наших», цензор заявил:
— С каждым днем ваша газета начинает проявлять все
больше и больше неслыханную дерзость по отношению к на­
чальствующим лицам. Если вы уже меня и его превосходитель­
ство, начальника области, называете хулиганами, то какое же
прозвище вы можете дать простым, заурядным чиновникам?
Немедленно выдайте мне автора, или я приложу все усилия,
чтобы разорить ваше воронье гнездо, а с вами как руководи­
телем газеты поступлю по всей строгости законов военного
времени. Вашу газету цензуровать больше не желаю, не посы­
лайте!..
На первых порах мы тщательно проверили факт, опросили
всех очевидцев, хозяина лавочки и ясно убедились в истине
сообщения. Вечером «вица» посетил губернатор. Василий при­
нес известие, полученное от своего неизменного друга Семена:
администраторы, во избежание скандала, решили замять дело.
Невзирая на нежелание «цензировать», на другой день мы по­
лучили гранки с традиционной подписью: «Печатать разреша­
ется. Цензор Таскин». Печатали до нового случая. На этот раз
прогневили губернаторшу мальчики-разносчики газеты, громко
хохотавшие около редакции в момент проезда ее превосходи­
тельства. Хотя детский смех не имел никакого отношения к
редакции, дамоклов меч263 обрушился на наши головы в виде
строгого внушения редактору за невоспитанность разносчиков
и просьбы немедленно уволить всех мальчиков за дерзкое по­
ведение.
Пристав переписал фамилии ребят и запретил им прода­
вать газеты.
286

Никакие просьбы пострадавших и даже заступничество
самого полицеймейстера не могли склонить капризную даму
отменить свое странное решение.
Пока набрали новый штат разносчиков, прошло около
недели; розничная продажа газеты остановилась; редакция тер­
пела значительные материальные убытки, мы нервничали. Ка­
залось, еще один подобный факт, еще одна бестактная при­
дирка, одна капля горечи — и чаша нашего терпения перепол­
нится...
Цензор не унимался: каждый день приносил нам новую не­
приятность. Особенно всех поразила выходка «вица», которо­
му вдруг пришло желание раскрыть псевдонимы сотрудников.
Любопытство его было удовлетворено нашей полоумной изда­
тельницей,264 которую в канцелярии запугали разными ужаса­
ми. В то же время мы узнали, что над некоторыми из нас
учрежден негласный полицейский надзор, подготовляются
обыски.
Очередное редакционное собрание, где обсуждалось пове­
дение издательницы и общее положение газеты, отлилось в
форму бурных прений, непосредственным результатом которых
было прискорбное решение четверых сотрудников покинуть
редакцию.
В числе ушедших оказался и я.
Так закончилась наша попытка «идейного служения род­
ному краю», так безжалостно и неожиданно разбились мечты
о грубость административного произвола! Полные пламенно­
го желания работать, освещать посильно серенькую действи­
тельность провинциальных тусклых буден, верующие в мощ­
ную силу печатного слова, мы тем не менее бросили перья,
как, вероятно, и тысячам собратий по профессии пришлось
раньше и позже нас сделать то же самое, пережить много
тревожных минут бессильной злобы и горького разочарова­
ния. Я привел только те факты, которые оставили в моей
памяти наиболее яркие следы, совершенно не упоминая о
сотне других случаев и переживаний, потерявшихся во вре­
мени или носящих слишком общий характер мытарств,
обычных в практике русской прессы не только прошлого,
но и «дней нашей жизни».
Невольно, подведя итоги, проводишь параллель бывшему,
настоящему и заглядываешь в будущее.
Снятие предварительной цензуры не есть еще раскрепоще­
ние печати от административного произвола и грубых издева­
тельств над личностью работников пера всех тех, кому дана
власть «вязать и решать на земле».
287

Литературные кладбища густо усеяны славными могилами
погибших в борьбе «за народное дело», а мартиролог газет
пополняется с каждым днем. Если прежде конфисковывали но­
мера и искажали материал, то теперь налагают денежные
штрафы или подвергают тюремному заключению... Вопрос,
что лучше — первое или последнее?!.

А. Е. Кауфман
ИЗ ЖУРНАЛЬНЫХ ВОСПОМИНАНИЙ:
ЛИТЕРАТУРНЫЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ И КУРЬЕЗЫ

<...> Кто пережил в Петербурге события 9-го января,265
помнит, какое волнение умов они вызвали. В редакциях
газет атмосфера была особенно густо насыщена электричест­
вом. Самые мирные журналисты встрепенулись. Редакция
«Биржевых ведомостей» получила тогда боевое крещение.
Молодой симпатичный сотрудник Баранский, подвизавшийся,
между прочим, на сцене в театре Л. Б. Яворской, погиб от
шальной пули при исполнении им своих газетных обязанно­
стей.
В редакции, естественно, возник вопрос, как реагировать
на события 9-го января. На своих редакционных собраниях,
происходивших в моей квартире, по соседству с редакцией, со­
трудники выработали с редким единодушием ряд требованийультиматумов, предъявленных издателю. О событиях газета не
должна была помещать официальных сообщений. В редакци­
онной статье следует дать надлежащую оценку событиям. От­
ныне руководящие статьи должны проходить через особый ре­
дакционный комитет и т. д. ...
С. М. Проппер согласился не воспроизводить официаль­
ного сообщения о 9-м января; вопрос же о руководящих
статьях в редакционном комитете остался открытым. Тем
временем возникший тогда Союз печати266 выработал одно­
образное заявление для всех газет, гласившее: «О событиях
9-го января и последующих дней мы имеем возможность пе­
чатать только правительственные сообщения, официальные
сведения и известия, пропущенные цензурой г. СПб. генералгубернатора».
В то время, когда «начальство ушло» и печать явочным
порядком завоевала себе значительную свободу, издатель
«Биржевых ведомостей» отнюдь не шел позади других, да и
288

не мог он отстать от других в то памятное время всеобщего
подъема, когда в редакции «Нового времени» собирались ре­
дакторы-протестанты, когда покойный А. С. Суворин предла­
гал зал Малого театра для митинга протеста по поводу за­
крытия типографии «Труд»267 и т. д.
С 19-го октября по 24-е ноября 1905 года, до обнародо­
вания временных правил о печати,268 журналисты и цензора
были в полном неведении о том, что дозволено и что запре­
щено. С одной стороны, манифест 17-го октября269 признал
свободу слова, циркулярно же было объявлено 19-го октября
Главным управлением по делам печати,270 что все правила
цензурного устава остаются в силе, рекомендуется лишь цен­
зорам коренным образом (?) изменить свое отношение к пе­
чати.
Когда я в 20-х числах октября вернулся из отпуска, из­
датель «Биржевых ведомостей» объявил, что законы о печа­
ти временно упразднены, что отныне не следует фильтровать
материал с точки зрения цензурности, ибо теперь у нас сво­
бода.
— Да здравствует свобода!.. — сказал я и в тот же день
поместил воззвание почтово-телеграфных забастовщиков, напе­
чатанное одновременно и в других изданиях и приведшее ре­
дактора-издателя «Биржевых ведомостей», а за компанию и
меня, на скамью подсудимых по 129 статье.271
Не подписывая газеты, я, разумеется, никакой юридической
ответственности не подлежал. Но следователю было заявлено,
что С. М. Проппер стоял в стороне от газеты по болезни, а
фактически редактировалась она мною. На суде редактор-из­
датель «Биржевых ведомостей» высказал свое полное недоуме­
ние по поводу привлечения меня к суду.
Рассчитывая на свои собственные силы, редактор-издатель
«Биржевых ведомостей» пригласил себе в помощь родственни­
ка-адвоката, мало сведущего в уголовных делах и неважного
оратора. Мой выбор пал на присяжного поверенного
3. Л. Раппопорта.
Своей талантливою защитою мой адвокат сумел добиться
оправдания не только для своего подзащитного, но и для ре­
дактора газеты.
Оправдательный приговор особого присутствия судебной
палаты с сословными представителями был опротестован про­
курором. Снова мы очутились на скамье подсудимых. У пю­
питров для защитников те же лица. Еще в своем последнем
слове при первом разборе дела я указал, что в течение трех
десятков лет заведовал газетами и ни разу не привлекался к
суду, ибо закон знает только ответственных редакторов. Оче­
289

видно, и прокурор стал на ту же точку зрения и при вторич­
ном разборе нашего дела отказался поддерживать обвинение
против меня.
— Скажите вашему защитнику, чтобы он отказался от
своей защитительной речи, — шепнул мне г. Проппер.
— Как вам угодно! — ответил защитник, когда я передал
ему желание издателя, — но я должен вас предупредить, что
для суда необязательно заявление прокурора, и суд и после
отказа прокурора от обвинения может вынести обвинительный
приговор.
— В таком случае прошу вас, исполните ваш долг... — ска­
зал я.
Присяжный поверенный Раппопорт, которого я не мог, ра­
зумеется, ограничивать в способах защиты, построил послед­
нюю на том, что по 129 ст[атье], карающей бунтарей, не
может быть судим такой мирный человек, как С. М. Проппер.
Доказывая далее, что помещение в хронике заметки о почто­
во-телеграфной забастовке не может быть приравнено к потря­
сению основ государства, защитник заявил:
— Ни с какой стороны патрон моего подзащитного, из­
датель-редактор «Биржевых ведомостей», не похож, право, на
потрясателя основ и революционера. Он издает много лет не
отличавшуюся никогда революционным направлением газету.
Взгляните на него и вы, гг. судьи, убедитесь, что это совер­
шенно мирный буржуа, а отнюдь не революционер...
В дальнейшей части своей речи защитник доказывал, что
раз не виноват ответственный редактор, то еще менее основа­
ния обвинить его помощника, не носившего по газете никакой
юридической ответственности.
Я был оправдан, а редактор-издатель «Биржевых ведомос­
тей» приговорен к заключению на год. Впоследствии Сенат от­
менил этот обвинительный приговор.
С. М. Пропперу злополучный процесс помешал попасть в
выборщики и баллотироваться в депутаты от Петербурга в Го­
сударственную думу... <...>

А. В. Голдобин

«ЗАБИЯКА»

В конце 1905 г., после манифеста 17 октября,272 о кото­
ром мальчишки-газетчики кричали на Невском: «Вот царский
290

манифест для известных мест», в Петербурге новые газеты и
в особенности сатирические журналы вырастали как грибы.
Кто только в эти месяцы не был редактором и издателем
хотя бы на один-два дня? Помню газетную заметку о том, что
за один только месяц в Петербурге было выдано 217 разреше­
ний на издание сатирических журналов.
На Невском и других более оживленных улицах Петербур­
га мальчишки-газетчики, нагруженные колоссальным количест­
вом номеров журналов всевозможных названий, в обложках
всех цветов радуги, выкрикивали их заглавия с шуточками и
прибаутками.
Публика вначале бойко раскупала эти журналы, пока
однообразное содержание их не надоело ей.
Самым большим успехом пользовался журнал «Зритель»,
переименованный вскоре в «Маски», который редактировал
Арцыбушев. Хорошо читали еще «Стрелы» Кнорозовского и
«Волшебный фонарь» И. Н. Потапенко. Большой успех имел
первый номер шебуевского «Пулемета».
Вспоминается интересная, невидимая публике, закулисная
жизнь этих журналов.
Чаще всего их издавали и редактировали мелкие сотрудни­
ки петербургских газет, хроникеры, репортеры.
Решив издать журнал, будущий издатель начинал прежде
всего искать денег.
Не думайте, что для этого было много нужно.
Достаточно было достать 70—80 рублей, чтобы дать зада­
ток за бумагу в типографию, — и издание могло осуществить­
ся. Все остальное, — плата за комнату для редакции, гонорар
сотрудникам и пр. — в долг.
Подписав вексель на добытую, иногда путем долгих поис­
ков, сумму, издатель начинал искать редактора, который имел
бы право подписывать журнал. Для этого нужно было только
иметь 25 лет от роду, не состоять в списке неблагонадежных
в охранном отделении и... согласиться при случае отсидеть
месяц-другой в тюрьме.
Случались курьезы.
Редактор одного из таких журналов был вызван в суд и
оказался... неграмотным.
Найдя редактора, издатель подавал прошение о разреше­
нии не на один журнал, а сразу на два, на три. Был случай,
когда один издатель сразу получил 15 разрешений. Это дела­
лось для того, чтобы в случае конфискации номера или за­
крытия издания можно было бы сейчас же заменить его дру­
гим таким же, но с новым названием.
291

Одновременно с ходатайством о разрешении издавать жур­
нал издатель начинал собирать материал для первого номера.
О составе редакции не бывало и речи. Никаких помощни­
ков редактора, заведующих отделами, секретарей редакции не
было и в помине. Все эти обязанности сосредоточивались в
лице самого издателя, который большею частью и редактиро­
вал журнал.
Сотрудничать в сатирических журналах 1905—6 годов
могли все, умеющие грамотно писать. Драгоценными сотруд­
никами являлись люди, которые были способны на любую
тему по газетной заметке быстро накатать с дюжину стихотво­
рений и сценок.
Такие журналисты обслуживали одновременно по десятку,
по два сатирических журналов и везде являлись желанными
гостями, так как их не хватало. Остальной контингент сотруд­
ников этих журналов составляли студенты, гимназисты и так
называемые «непризнанные таланты», которые до возникнове­
ния массы сатирических журналов годами тщетно старались
всучить какой-нибудь редакции свои «произведения» и у кото­
рых никогда и ничего не принималось.
Были и такие журналы, где совсем не было сотрудников,
и редактор-издатель, в целях экономии, самолично заполнял
все столбцы журнала.
Встречаю как-то на Невском знакомого репортера из «Пе­
тербургской газеты» Л. М. Зузеровича-Клебанского.
Вид у него торжественный:
— Поздравь, — говорит, — выпускаю сатирический журнал.
— Поздравляю, если тебе это надо.
— Не думай, у меня не как-нибудь. У меня настоящие жур­
налисты работать обещались: Тэффи будет, Дымов, Миша
Свободин. На тебя я тоже рассчитываю. Сегодня вечером пер­
вое редакционное совещание...
Слаб человек. Пошел я на это редакционное совещание и
до самого закрытия журнала был в нем своим человеком.
Через неделю вышел первый номер. Журнал назывался
«Забияка».
О своеобразном быте редакции этого «Забияки» я и хочу
рассказать теперь, через 20 лет, когда многое из пережитого
тогда кажется анекдотами.
Номера «Забияки» составлялись несколько иначе, чем
большинство сатирических журналов того времени, — весь его
текст являлся плодом коллективного творчества 4—5 молодых
журналистов, из которых особенно хорошо я помню двух —
Мишу Свободина, юного талантливого поэта, сына знамени292

того драматического артиста Свободина, и единственного ху­
дожника Севена.
Миша Свободин сотрудничал, кажется, в 23 журналах. Он
как раз отличался редким уменьем в полчаса из любой газетной
заметки наделать дюжину фельетонов, стихов, басен, пародий.
Самым деятельным среди нас и полезным для журнала был
Севен. Ему было тогда лишь 30 лет. <...>
В «Забияке» пять ближайших к редакции сотрудников
еженедельно в день выхода очередного номера собирались в
каморке издателя на Б. Подъяческой273 и составляли следую­
щий номер. Мы обменивались впечатлениями за неделю,
штудировали последние номера газет, а иногда для подогре­
вания энергии изобретали конкурсы, премией в которых
являлись 3 бутылки пива, десяток пирожных или плитка шо­
колада Крафт. Результаты конкурсов печатались или в «За­
бияке», или передавались автором в другой журнал. Ни­
что— ни одна мысль, ни одна вырвавшаяся острота не про­
падали даром.
Помню, однажды О. Дымов, прерывая наш общий разго­
вор, заявил:
— Подождите, ребята, мне пятиалтынный в голову пришел.
15 копеек была цена за строчку материала.
Дымовский возглас пошел в следующем номере. <...>
Коллективно в эти вечера сочиняли мы «Современные по­
словицы».
Вспоминаются сейчас такие: <...>
— На то ты и редактор, чтоб в кутузке сидеть.
— День пиши, два читай, а год в «Крестах»274 заседай.
После одного из таких вечеров я зашел в Публичную биб­
лиотеку, чтобы почитать пословицы и поговорки Даля и на­
брать у него таких, которые можно было бы переделать на
«современные».
Каково же было мое удивление, когда я у Даля нашел
целый ряд пословиц, которые и переделывать не требова­
лось,— до того они были современны.
Я выписал их штук двадцать, и потом в целом ряде номе­
ров журнала они шли по 3—5 с подписью Даль и указанием
на издание «Пословиц и поговорок русского народа», разре­
шенное за таким-то № цензурой.
Это давало нам материал, который можно было пускать
без риска, а то за наши «современные» пословицы один номер
журнала был конфискован.275
Из этих подлинных пословиц Даля я теперь помню только
одну, которую мы напечатали в дни московского декабрьского
восстания:276
293

— Шел молодец по Пресне, да свалился.
Темы для карикатур придумывались коллективно, а потом
Севен делал рисунки. Надо сознаться, что Севен имел боль­
ший, чем мы все, запас остроумия и давал большую часть тем,
из которых составлялись номера «Забияки».
Как-то Севен сделал издателю предложение:
— Ассигнуйте 3 рубля, и я буду снабжать вас всеми загра­
ничными политическими карикатурами на Россию.
Дали ему 3 рубля.
Он на эти 3 рубля угостил каких-то курьеров канцелярии
градоначальника, и они давали ему на ночь папку с вырез­
ками из иностранных сатирических журналов, которая к утру
должна была быть возвращена и положена на стол в каби­
нете самого Трепова, который ее ежедневно просматривал.
И мы раз в неделю видели эту роскошную сафьяновую
папку с тисненой на обложке золотом надписью: «Его превос­
ходительству господину СПб. градоначальнику», в которой ле­
жали наклеенные на бристольский картон рисунки. Иногда Севену удавалось воспользоваться идеей рисунка, несколько его
переделав.
Так, мы нашли прекрасно сделанную карикатуру, изобра­
жающую умирающего русского мужика, на которого стоящий
над ним в горностаевой мантии Николай II капал воду из цер­
ковного сосуда. Одна капля падала в рот крестьянину, а на
сосуде была надпись: «Манифест 17 октября».
Севен заменил на этой карикатуре фигуру царя фигурой
Витте, оставив ее одетой в мантию, и все-таки рисунок благо­
получно прошел в «Забияке».
Мы всегда, рассматривая треповскую папку, очень много
смеялись вот над чем. Под рисунками на бристольском карто­
не были сделаны каллиграфическим почерком подписи, пред­
ставляющие русский перевод с текста, взятого в немецком или
французском журнале.
Причем переводы эти были очень курьезны. Так, напри­
мер, «Der klein Nika»
*
было переведено: «Его Императорское
Величество Государь Император Николай Александрович».
Царя все-таки безнаказанно задевать в сатирических жур­
налах было нельзя.
Из-за одной такой нашей неосторожности «Забияка» и был
закрыт.
История эта произошла так.
В одном из номеров «Забияки» было помещено мое стихо­
творение.
* Маленький Ника (нем.).
294

ПАРОДИЯ
На севере диком стоит одиноко
На голой вершине сосна.
Лермонтов.

В храмине богатой сидит одиноко
В мундире расшитом болван

И дремлет, качаясь, работать не может, —
Глаза застилает туман.
И снится ему, что в Москве златоглавой,
У самых кремлевских ворот,
Приятель его, «адмирал сухопутный»,
«Дубасит» шрапнелью народ.

Номер с этой пародией конфисковали, а редактора Зузеровича-Клебанского привлекли к суду по 129 статье.27'
На редакционном совещании мы все сговорились, что
будем уверять суд, что ни автор, ни редакция совсем не
имели в виду в этом стихотворении царя, а определенно го­
ворили о морском министре адмирале Бирилеве. Какой же
царь «приятель» Дубасова? Вот адмирал Бирилев — другое
дело. Если он обижен, то пусть привлекает нас в частном
порядке.
Дело слушалось в Петербургской судебной палате при за­
крытых дверях.
Как мы на суде ни уверяли, что «болваном» мы называли
адмирала Бирилева, а совсем не «августейшего монарха», суд
не хотел нас слушать.
В то время обычно в таких процессах вызывались до­
бровольно выступать виднейшие петербургские адвокаты. И
по этому делу одним из защитников был известный
присяжный] поверенный] Грузенберг, который в своей речи
сказал:
— Когда обвиняемый и все свидетели определенно утверж­
дают, что стихотворение направлено против адмирала Бириле­
ва, меня удивляет, что суд старается всеми силами доказать,
что слово «болван» может относиться только к тому лицу, ин­
тересы которого защищает 129 статья.
В результате редактор был оправдан. Но издание журнала
было запрещено навсегда.278

295

Н. Г. Шебуев
ДЕЛО ОБ ЕГО РАБОЧЕМ ВЕЛИЧЕСТВЕ
ПРОЛЕТАРИИ ВСЕРОССИЙСКОМ

<...> Журнал без сотрудников, редактора, издателя, подпис­
чиков оказался мыслимым. Таким и был мой «Пулемет».
Весь текст в нем принадлежал мне. Все темы художнику
давал я. Редактировать самого себя я не мог. На издателя мало
походил, потому что не имел денег даже на бумагу. Прихожу к
заведующему типографией «Труд» А. С. Мандлю и говорю:
— Хоть и всем известно, что «царский манифест2™— для
известных мест», но в несколько дней «свобод» можно пове­
рить. Рискните. Отпечатайте. А деньги за печать и бумагу по­
лучите с газетчиков. Денег у меня нет, но я считаю моим дол­
гом писателя воспользоваться удобным моментом, чтобы вы­
крикнуть без обиняков все то, что накипело внутри.
Мандль охотно согласился.
— У меня нет ни охоты, ни уменья, ни аппарата для рас­
пространения журнала. Распространяйте вы.
— Газетчики расхватают прямо из типографии.
Не было у «Пулемета» ни сроков выхода в свет. Ни объяв­
лений. Ни подписки. Ни подписчиков. Не было и редакции. Ка­
бинет редактора очень часто помещался в тюрьме. Некоторые
номера «Пулемета» и написаны в одиночном заключении. Ру­
копись передавалась мной на свидании жене или защитнику
моему С. П. Марголину. А они уже передавали в типографию.
Но самое главное, в «Пулемете» не было и сатиры! Еще
меньше юмора!
Не смехом бичевал «Пулемет».
Вся его программа выражена в одном слове. Это слово —
подпись под рисунком первой страницы обложки номера:
— Долой!
Но — призываю себя к порядку. Надо быть последова­
тельней.
Как только над Петербургом разразился манифест, первой
моей заботой было найти художника. Название журнала —
«Пулемет» — гвоздем засело у меня в мозгу еще после беседы
с Арцыбушевым о «Зрителе».
О содержании я тоже не заботился. Оно тоже «гвоздем за­
село». Надо только дать волю крику и крикам, которые были
до сих пор придушены цензурой.
Но кто в рисунке воплотит этот крик!
Роль художника в сатирическом журнале громадна. И по­
тому я начну мои воспоминания с несправедливо забытого, не-

296

заслуженно замолчанного соратника моего — увы, покойно­
го — художника Ивана Михайловича Грабовского.
Это был первый художник первой революции, бросившийся в
бой с открытым забралом.
Он проявил исключительное мужество. Не было таких ост­
рых тем, от которых он бы отказался. Почти все рисунки во
всех номерах «Пулемета» принадлежали ему. В то время, как
другие художники прятались за анонимы, псевдонимы, инициа­
лы, Грабовский не побоялся надписи на первой же странице
первого номера: «Текст и темы Н. Шебуева. Рисунки И. Гра­
бовского». <...>
Я и не думал, что мне придется в соратники по «Пулеме­
ту» обратиться к этому нерешительному, деликатному и
скромному художнику. Но...
Три боевых карикатуриста отказались от первой же темы,
которую я предложил для первого номера: пародии на карти­
ну Франца Штука «Война». На коне — пролетарий с красным
знаменем. А под копытами коня — трупы, трупы и трупы.
Среди них легко угадываются: Витте, Победоносцев, Иван
Кронштадский, Дурново, великие князья — Сергей, Алексей,
Владимир и сам Николай II.
Когда же я рассказал эту тему Грабовскому, у него разго­
релись глаза. И в них я почувствовал ту же ненависть, тот же
крик возмущения, тот же гневный вызов, которые ощущал
и сам.
— Только вы меня не торопите! Тема великолепная...
Справлюсь ли с ней!.. Ведь надо дать такую тонкую игру,
чтобы сходство было, а придраться нельзя... Не торопите, не
торопите меня!
— Не я тороплю. Время торопит! События кипят. Многое
потеряло равновесие. Надо немедленно толкать, чтобы рухну­
ло. «Пулемет» должен выйти через два-три дня.
— Оставим эту тему для второго номера. Торопливостью
испорчу. А для первого давайте другие темы. Я согласен раз­
делить любую участь с вами. Не повесят. Шалишь. Их песня
спета. А повесят, значит, их песня не спета. А тогда... Про­
тивно будет жить, испытав хотя бы призрачные дни свободы.
Пусть вешают! <...>
Через пять минут Грабовский уже работал над другой
темой, которой мы решили начать «Пулемет». Я заказал ему
рабочего к подписи «Его рабочее величество пролетариат все­
российский». Рабочий должен быть русский. На первоначаль­
ном эскизе рабочий как две капли походил на Максима Горь­
кого. Я, конечно, попросил уничтожить это сходство.
297

Но и в окончательной редакции сходство с молодым Мак­
симом Горьким все же чувствуется. <...>
Но и этому рисунку, как и пародии на Штука, не при­
шлось попасть в первый номер. Среди готовых набросков в
папке художника оказались зарисовки митингового ораторастудента с лицом, искаженным гневным криком, с рукой, су­
дорожно сжатой в кулак.
Так и чувствовался крик:
— Долой!
По этому крику и равнялось все содержание номера. <...>
«Пулемету» посчастливилось <...> Читателем его был сам
Николай II. И не только читателем, но и цензором.
По крайней мере на следствии фигурировал сильно помя­
тый номер «Пулемета» с «высочайшими пометками» в виде
знаков восклицательных и подчеркиваний красным каранда­
шом.
Прокурор Камышанский, мой обвинитель, и присяжный
поверенный Марголин, мой защитник, по странному стечению
обстоятельств были товарищами по университету.
Дороги их разошлись. Но часто сходились по долгу служ­
бы. Камышанский был карьеристом до мозга костей, но, по
словам Марголина, вовсе не злым человеком.
Оставаясь изредка наедине, они по-человечески беседовали
на злободневные темы. Откровенничали.
Когда мой арест сделался злободневной темой, Камышан­
ский немало интересного рассказал об успехах «Пулемета» при
дворе.
Ему же рассказывал лично Дурново, которому два раза
пришлось здорово отдуваться за первые два номера.
Кто-то из великих князей — кажется Кирилл, — подал
царю мое детище уже 13 ноября, т. е. в самый день выхода
первого номера «Пулемета». Дело было за вечерним чаем.
— Полюбуйтесь, ваше величество, чем сегодня зачитывает­
ся Петербург. И извозчики. И министры.
Царь небрежно взял номер. Посмотрел на обложку. По­
морщился.
Перевернул несколько страниц. Увидал «Марсельезу».280
Рабочую и крестьянскую.
Вспыхнул. Схватил со стола красный карандаш и в раз­
дражении стал подчеркивать особенно возмутившие его места.
На первой странице трижды подчеркнуто и снабжено гро­
мадным знаком восклицательным слово:
— Долой!
В «Марсельезе», которую царь, очевидно, счел тоже моим
сочинением, жирно подчеркнуто:
298

— Вставай, поднимайся, рабочий народ!
Восклицательный знак и подчеркнуто:
— Клик мести народной.
Три восклицательных знака впились в поля и разорвали
бумагу возле жирно подчеркнутых слов:
— Ненавистен нам царский чертог!
Ведь этот номер фигурировал у следователя по важнейшим
делам Обух-Вощатынского, страшно смят и разглажен потом.
Видно, что царь в гневе его скомкал и швырнул на пол.
— Позвать Дурново!
Кирилл поднял «Пулемет» и подал ему.
Как это ни странно, по словам Камышанского, Дурново
до этого момента еще лично не видал номера. Знал о нем
лишь от Бельгарда — начальника Главного управления по
делам печати.281
— Как вы смеете допускать подобные вещи!
— Свобода печати, ваше величество!
Красное исступленное лицо оратора глядело на Дурново с
обложки и, указывая на кого-то рукой, кричало:
— Долой!
— Кого долой? — резко спросил царь.
Дурново молчал, не зная, что ответить.
— Кого долой?! — еще резче крикнул царь.
— Конституцию!
— Нет! — оборвал его царь. — Я знаю кого! И вы знаете
кого!
— Ваше величество, номер уже конфискован. Автор уже в
тюрьме! — солгал царю Дурново.
На самом деле, лишь прискакав к себе из Зимнего дворца,
Дурново отдал приказ о моем аресте по телефону поздно
ночью.
Камышанский уверял Марголина, что ему очень понрави­
лась дерзкая смелость «Пулемета» и что он лично был против
моего ареста. Помню, я тогда не верил его словам. Но теперь
приходится поверить.
В изученном В. Боцяновским архиве имеются доказатель­
ства того, что власти предержащие растерялись и вели себя по
отношению ко мне двусмысленно.
Прокуратура сразу получила целых два дела о «Пулеме­
те»— одно из Главного управления по делам печати о возбуж­
дении преследования, другое из жандармского управления.
Между судебной властью и Главным управлением по делам
печати, по-видимому, велись какие-то сношения в порядке не
совсем обычном. По крайней мере в цензурном деле сохрани­
лось странное письмо прокурора Камышанского, в котором
299

он, возвращая «Отношение о „Пулемете“», не подписанное
(тоже странно) Бельгардом, пишет: «Ввиду нашего разговора
(?), думаю, что прислано случайно, почему и препровождаю к
вам». <...>
Если со мной в течение дня и церемонились, то с типогра­
фией «Труд» поступили твердо, немедленно, круто, решитель­
но. Спешной телефонограммой градоначальник предписал при­
ставам отбирать «Пулемет» у газетчиков. Спешным предписа­
нием, согласованным с Дурново, приказал описать и закрыть
типографию.
Камышанский уверял Марголина, что судебному следова­
телю по важнейшим делам Обух-Вощатынскому дано понять,
что мое дело можно и недурно бы послать на прекращение.
И действительно, вот примечательное, в высшей степени ха­
рактерное постановление того, кто при иных общественных
настроениях хватил бы меня обухом по голове.
В постановлении говорится об «аллегорической критике»,
об «аллегорической сказке», «аллегорическом рисунке»... Сло­
вом, аллегорий масса, а состава преступления нет. Обух встал
на ту же точку зрения, на какой впоследствии стоял Марго­
лин: Камышанский уверял Марголина, что дело так и осталось
бы прекращенным, если бы не вмешался царь, взбешенный об­
ложкой второго номера «Пулемета», который я выпустил, не­
смотря на арест и привлечение к следствию.
Второй номер «Пулемета» тоже в день его выхода подал
царю будто бы тот же «либеральный князь» Кирилл.
Царь был под хмельком. Но отрезвел, едва столкнулся
взглядом с презрительным взглядом красного рабочего на об­
ложке, едва прочел надпись:
— Его Рабочее Величество Пролетарий Всероссийский.
— Позвать Дурново!
Дурново уже спал. Было около двух часов ночи.
Вскочил. Оделся. Прискакал.
— Вы знаете, что в России появилось новое величество! —
встретил его Николай, колотя по столу кулаком.
— Ваше величество, номер уже конфискован, Шебуев в
тюрьме!
— Я требую, чтобы вы оберегли меня впредь от подобных
возмутительных гадостей! — Николай швырнул «Пулемет». —
Кто этот дерзкий негодяй! Старый он или молодой?
— Совсем молодой!
— И вам не стыдно, что вы не можете меня уберечь от
мальчишки.
— Свобода печати!..
— Но не свобода разнузданности!

зоо

В чем дело? Ведь я в самом деле печатал самые возмути­
тельные с точки зрения правительства вещи! Ведь я в самом
деле оскорблял царя в каждом номере! Ведь сам царь признал
себя оскорбленным и требовал обезврежения меня!
Почему же меня то арестуют, от отпускают. Мое дело то
начинают, то прекращают. И все одно и то же дело о первом
номере, невзирая на другие такие же возмутительные номера
«Пулемета»?
Почему, в частности, из второго номера не сделали особо­
го «Дела об Его Рабочем Величестве», ведь царь этим рисунком
был оскорблен гораздо больше, чем всем первым номером?
Почему «депутация от союза периодических изданий»,282
отправившаяся в тот же день (13 ноября) в И часов вечера к
прокурору судебной палаты требовать немедленного освобож­
дения Шебуева, услышала от Камышанского наивно удивлен­
ное сообщение, будто он «только из газет узнал об этом арес­
те и закрытии типографии» («Наша жизнь». 1905. № 335). По­
чему он так виляет?
Почему даже жандармы в первые дни всеобщей растерян­
ности держали себя не по-жандармски?
Вот изумительно яркий пример. У меня в квартире произ­
водили обыск. Нашли и громадный рисунок тушью Грабов­
ского, приготовленный для третьего номера — «Революция»,
пародия на картину Штука «Война».
Жандарм, производивший обыск, заинтересовался. Сразу
признал в трупах под ногами коня революции и Николая, и
великих князей.
Картину у меня отобрали. Но... она канула, словно в воду,
о ней жандармы сочли за лучшее умолчать. По крайней мере
никаких следов даже в архиве министерства внутренних дел
нет. А ведь в другое время какой шум сделали бы из этого
оскорбления величества и высочества, и правительства.
Жандармы конфисковали и уничтожили оригинал. Но они
не знали, что с него уже было сделано клише, находившееся
в комнате Грабовского.
Картина эта еще раз свидетельствует о мужестве Грабов­
ского. Несмотря на то, что он привлечен был наравне со мной
за № 1 «Пулемета», он не отказался от такой опасной темы
и выполнил ее резко, прямолинейно, без обиняков. Все трупы
узнаются сразу.
В другое время жандармы заинтересовались бы и личнос­
тью художника, а тут даже не спросили... Почему они так
миндальничали?

301

Потому что от городового до царя чувствовали, что на
арену истории после 9 января выступила новая организован­
ная сила — пролетариат. <...>
Во всем, во всем, даже в самых микроскопических мелочах
слышалась тяжелая, грозная поступь революции.
От этой поступи дрожали ступени трона. И многим каза­
лось падение его неизбежным, не сегодня-завтра. <...>

С. Майский

ЧЕРНЫЙ КАБИНЕТ
<.,.> Я прослужил более 10 лет в цензуре иностранных
газет и журналов, при которой и находилось секретное отде­
ление, известное под названием «Черного кабинета», и отлич­
но знаю его устройство, порядок «работы» в нем и секретных
чиновников, служивших в нем.
Для того, чтобы пролить свет на это учреждение и на его
деятелей, я и решил поделиться с читателями своими воспоми­
наниями...
На углу Почтамтской улицы и Почтамтского переулка, в
верхнем, третьем, этаже главного здания петроградского поч­
тамта, в том углу, где внизу находятся ящики для писем, вде­
ланные в стене под окнами, помещалась цензура иностранных
газет и журналов.283 Официальный вход в нее был с Почтамт­
ской улицы, из подъезда близ арки с часами, а неофициаль­
ный — из Почтамтского переулка, из подъезда против почто­
вой церкви.
Дверь в цензуру была всегда заперта американским зам­
ком, и всем, приходившим туда как на службу, так и по делу,
надо было звонить. Дежуривший в передней старик-сторож
«своих» впускал в канцелярию, а посторонних просил посидеть
в приемной, куда к ним выходил для переговоров начальник
цензуры или кто-либо из чиновников. «Канцелярией» называл­
ся ряд комнат, куда подавались из газетной экспедиции поч­
тамта все без исключения иностранные бандерольные отправ­
ления (прейскуранты, печатные листки, газеты, журналы и пр.)
для просмотра. Бандероли, не содержавшие в себе повремен­
ных изданий, просматривались очень поверхностно и тотчас
же отправлялись вниз, в экспедицию, для сортировки и достав­
ки адресатам, а газеты и журналы задерживались в цензуре и
поступали в цензировку.
302

Цензорами иностранных газет и журналов состояли люди
весьма почтенные, все с высшим образованием, и служившие,
кроме цензуры, где они были заняты только по утрам и в
дежурные дни по вечерам, еще и в других учреждениях: в ми­
нистерстве иностранных дел, в университете или учителями
средних учебных заведений.
Эти цензоры в общей сложности владели всеми европей­
скими и азиатскими языками, и среди них были даже выдаю­
щиеся лингвисты-полиглоты, свободно говорившие на 15—20,
а один даже на 26 языках.
За помещением «канцелярии», называемой иначе «глас­
ным» отделением цензуры, был кабинет старшего цензора Ми­
хаила Георгиевича Мардарьева, который, подобно церберу,
караулил вход в «негласную» или «секретную» половину, т. е.
в «Черный кабинет». Официальное название этого учреждения
было «Секретная экспедиция».
Вход в «Черный кабинет» был замаскирован большим жел­
тым шкафом, казенного типа, через который «секретные» чи­
новники из служебного кабинета старшего цензора проходили
в «святая святых». Таким образом, посторонний человек, если
бы ему удалось пройти даже через все комнаты гласной цен­
зуры и войти в кабинет старшего цензора, все-таки не мог бы
проникнуть в «Черный кабинет», ибо трудно допустить, чтобы
он полез в шкаф, дверца которого автоматически запиралась;
другого же входа с этой стороны цензуры в секретное отделе­
ние не было. Из «Черного же кабинета» был еще другой
выход, по коридору, через кухню, где постоянно находилось
несколько сторожей, где ставился самовар для чая и готови­
лись завтраки, — на Почтамтский переулок.
Процесс работы в Секретной экспедиции был следующий.
Прежде в «Черный кабинет» специальной подъемной машиной
поднималась из экспедиции почтамта вся корреспонденция,
как иногородняя, так и иностранная, приходящая и отходя­
щая, и разбиралась в самом «Черном кабинете» секретными
чиновниками, которые по почеркам адресов определяли,
нужно ли данное письмо перлюстрировать, т. е. вскрыть, про­
читать и снова заделать, или нет. Затем, лет 15 тому назад,
вследствие того, что количество корреспонденции неимоверно
возросло и среди нее было огромное количество писем «ком­
мерческих» и «мужицких» или «солдатских», т. е. таких, содер­
жание коих заведомо никоим образом не могло представлять
ни малейшего интереса ни для департамента полиции, ни для
высших сфер,— отборкою писем, подлежащих перлюстрации,
стали заниматься почтовые чиновники в самой экспедиции
почтамта во время сортировки писем. Делалось это под руко­
303

водством бывшего секретного чиновника, хорошо знакомого с
техникой определения достоинства письма по почерку его ад­
реса и вообще по наружному виду письма. Таким образом,
профильтрованные письма, в количестве всего 2—3 тысяч эк­
земпляров, отобранных из всей приходящей и отходящей
почты, подавались затем в специальных ящиках в «Черный ка­
бинет», где они вскрывались, прочитывались и вновь заклеи­
вались.
Самый процесс вскрывания производился до недавнего
времени с помощью небольшого костяного ножика, которым
подрезывался удобный для вскрытия клапан письма (верхний,
нижний или один из боковых); за последнее же время вскры­
вание писем производилось паром. Для этого имелась своеоб­
разная металлическая посуда, из которой чрез небольшое от­
верстие вверху бил горячей струей пар. Вода в посуде для по­
стоянного кипения нагревалась электричеством. Перлюстратор,
держа в левой руке письмо над отверстием сосуда так, что
струя пара расплавляла клей, — правой рукой, с помощью
длинной и толстой булавки (как для дамских шляп) отгибал
тот из четырех клапанов письма, который представлял меньше
затруднений для отклейки, т. е. края которого были меньше
заклеены марками или меньше задеты печатью. В случае, если
письмо было запечатано большой печатью так, что нельзя
было подрезать края печати, не испортив ее самой, то до его
вскрытия приходилось приготовить печатку, чтобы ею после
прочтения и заделки вновь запечатать письмо.
За время существования «Черного кабинета», т. е. со вре­
мени царствования Екатерины Великой, русским перлюстраторам были известны и практиковались три способа производ­
ства поддельных печатей. В старину печатка отливалась из
свинца по форме, снятой гипсом с негатива печатки, сделан­
ного из воска. Этот способ производства поддельных печатей,
помимо того, что он был довольно сложен, вследствие четы­
рехкратного снимания оттиска (негатива — воском, позити­
ва— гипсом, снова негатива — свинцом и, наконец, позитива
уже на самом письме сургучом), давал недостаточно резкие от­
печатки. Лет 40 тому назад один секретный чиновник изобрел
способ производства поддельных печаток из серебряного по­
рошка с амальгамой. Этот способ очень прост и скор, и пе­
чати получаются резкие, но сами печати непрочны, так как
они мягки и от малейшего прикосновения к ним они портятся,
а от неосторожности надавливания и совсем разваливаются.
Наконец лет 10 тому назад другим секретным чиновником был
изобретен остроумнейший способ производства идеальных пе­
чаток из твердого металла. Резкость получаемого оттиска —
304

безукоризненна, сама печатка — вечна, а время, нужное для ее
приготовления, благодаря чрезвычайно простому прибору,—
всего несколько минут. Талантливый чиновник, изобретший
этот способ, как и аппарат для вскрывания писем паром, по
докладу министра Столыпина царю, награжден был орденом
Владимира 4-й степени «за полезные и применимые на деле
открытия». Судя по печатям писем, перлюстрированных в за­
граничных «Черных кабинетах», нигде не было столь совер­
шенного способа производства поддельных печатей, как в Рос­
сии. В Австрии до сих пор практикуется способ производства
печаток из серебряного порошка с амальгамой, обманным об­
разом полученный от прежнего начальника «Черного кабине­
та» Карла Карловича Вейсмана, ездившего в Вену на свидание
с начальником австрийского «черного кабинета» бароном Бра­
уном.
В петроградском «Черном кабинете» вскрыванием писем
занимался всего один чиновник: для вскрытия тысячи писем
требовалось не более двух часов времени. Чтением писем были
заняты 4 человека, сниманием копий или составлением выпи­
сок из писем — два человека, а в случае нужды — изготовле­
нием печаток, сниманием фотографий с писем, проявлением
негативов и т. п. — один чиновник. Итого весь личный состав
петроградского «Черного кабинета» последнего времени состо­
ял вместе с начальником, уже упомянутым М. Г. Мардарьевым, из 12 человек. Этого штата было вполне достаточно для
перлюстрации 2—3 тысяч писем ежедневно. В Москве штат
служащих состоял из 7 человек во главе с В. М. Яблочковым,
в Варшаве из 5, при заведующем А. Ф. Шлиттере, в Одессе
из 5, при начальнике Ф. Б. Гольмблатте, в Киеве из 4 чело­
век, при К. Ф. Зиверте, в Харькове, Риге, Вильне, Тифлисе,
Томске было всего по два человека служащих, один из коих
считался заведующим. В последних трех городах незадолго до
переворота «черные кабинеты» были закрыты, а в Нижнем
Новгороде и Казани временно открывались и по миновании в
них надобности вновь закрывались.
Перлюстрации подлежали все письма сановников: мини­
стров, их товарищей, генерал-губернаторов, начальников глав­
ных управлений, директоров департаментов и их помощников,
сенаторов, членов государственных совета, думы и вообще
всех лиц, занимавших сколько-нибудь видную должность и,
следовательно, могших в своих письмах сообщить что-нибудь,
представлявшее интерес для министра внутренних дел. Исклю­
чение составляли письма министра внутренних дел и только
до тех пор, пока он занимал этот пост, как лица, коему вы­
писки из писем представлялись, и который, благодаря этим
305

выпискам, имел возможность узнать многое такое, что бы
иначе до него не дошло, контролировать деятельность как
своих подчиненных, так и коллег и в роли «царского дядьки»
докладывать монарху о намерениях, злоупотреблениях, продел­
ках и т. п. разных высокопоставленных лиц. Благодаря пер­
люстрации зачастую выяснялось, как министр путей сообще­
ния стратегическую железную дорогу проводит не в нужном
направлении, а через имения своей жены; как губернатор, по­
мимо торгов, поставляет по высокой цене шпалы из леса свое­
го шурина; как директор департамента за приличное возна­
граждение проводит дело, которого бы проводить не следова­
ло и пр., и пр. С назначением на пост министра внутренних
дел новых лиц получались иногда забавные случаи. Так,
Плеве, вступив в должность, нашел на столе своего предшест­
венника, убитого Сипягина, нераспечатанный пакет с выписка­
ми, среди которых была выписка и из его собственного письма
к жене, а Дурново очень возмущался, когда среди старых
бумаг нашел выписки из своих собственных писем в бытность
его директором департамента полиции, т. е., с его точки зре­
ния, такой важной шишки, что его письма перлюстрации не
должны были бы подлежать.
Кроме писем сановников, представляющих «общегосудар­
ственный интерес», перлюстрации подлежали письма «полити­
ческие», т. е. письма эмигрантов и «левых» деятелей. Эти пись­
ма разделялись на письма «по подозрению» и письма «по
наблюдению». Эти последние подлежали перлюстрации соглас­
но списку департамента полиции, присылаемому по временам
в «Черный кабинет» на имя Мардарьева с перечнем фамилий
лиц, за корреспонденцией коих следовало «наблюдать», т. е.
всю ее вскрывать и копии с писем представлять в департамент.
В этих списках иногда бывали примечания: «Особо строгое на­
блюдение», или «точные копии», или «фотографии», или
«представлять в подлиннике».
Письма «по подозрению» вынимали из почты, руководст­
вуясь местом подачи или назначения письма (из Женевы, Па­
рижа, Брюсселя, Лондона или в эти и другие города, где на­
ходились штаб-квартиры левых организаций), или, главным
образом, почерком адреса. У разборщиков писем с течением
времени вырабатывался удивительный «нюх» определять со­
держание письма по его наружному виду или по почерку ад­
реса. Дело в том, что каждый класс людей, каждая специаль­
ность, принадлежность к секте, к партии и пр. кладут извест­
ный отпечаток на почерк данного лица.
Разница между мужским и женским, детским и взрослым,
мужицким и интеллигентным почерками очевидна всякому, но,

306

кроме этого, и аристократ пишет не тем почерком, что бюро­
крат; его почерк нервно крупный, остроконечный (в готичес­
ком стиле), тогда как почерк последнего круглый, уверенный
и резкий; литераторы пишут бисерным и четким почерком;
коммерсанты — каллиграфическим почерком; революционе­
ры— неотделанным, почти ученическим почерком, а почерк
анархистов отличается грубостью и несуразностью, напоминая
почерк малограмотных людей тяжелого физического труда.
Среди разборщиков писем петроградского «Черного каби­
нета» были такие знатоки почерков, что зачастую они по
одному адресу письма безошибочно определяли принадлеж­
ность его автора к шулерам, к фальшивомонетчикам, к какимлибо антиморальным сектантам, педерастам и пр. Неспециа­
листу, конечно, никогда не уловить сходства между собою
таких почерков, как, например, издателей-редакторов Сувори­
на, Комарова и князя Мещерского или генералов Куропатки­
на, Брусилова и Сухомлинова, или сановников Горемыкина,
Штюрмера и Саблера и т. д,, а на самом деле «профессио­
нальное» сходство между этими почерками прямо бьет в глаза,
несмотря на своеобразный отпечаток в каждом из них в зави­
симости от характера, наклонностей, их пороков и пр. Долго­
летние разборщики писем «черного кабинета» становились от­
личными графологами, определявшими по почерку весь духов­
ный облик человека.
Благодаря такой опытности разборщиков писем зачастую,
с помощью перлюстрации, открывались целые артели фальши­
вомонетчиков или шпионские организации.
Разумеется, что не только разборщики, но и чтецы писем
становились замечательными знатоками по своей специальнос­
ти. Они изучали не только почерки, но научились понимать
все иносказательно выраженное и догадываться о недосказан­
ном или высказанном одними намеками.
У каждой нелегальной, подпольной организации была своя
манера делиться сообщениями в письмах, не называя вещей
своими именами. Революционер, например, желая сообщить
товарищу о том, что такой-то член их партии арестован, писал
о нем, что он «заболел» и что «доктора», т. е. охранники,
нашли его положение «безнадежным» и прописали ему «пере­
мену климата», т. е. сослали в Сибирь. Обыск назывался «кон­
сультацией», подпольная типография «аптекой», прокламации
«рецептами» и т. д.
В большинстве случаев корреспонденция членов революци­
онных партий была зашифрована, но обыкновенно таким дет­
ски наивным шифром, что разбор подобных криптограмм не
представлял почти никаких затруднений для опытных дешиф­
307

ровщиков секретной экспедиции. Разумеется, раз был найден
ключ, то вся переписка членов данной партии разбиралась и
читалась уже свободно всеми чтецами.
Когда письмо было без подписи и автор его, по почерку,
был неизвестен, то с письма снималась фотография, для сли­
чения его почерка с другим его же письмом, адресованным
брату, матери или вообще лицу, открывающему анонимность
подателя письма. Неоднократно приходилось удивляться неос­
торожности или наивности, чтобы не сказать больше, старых,
опытных борцов-революционеров, отправлявших одновремен­
но, с той же почтой, крайне конспиративного содержания
письма без подписи членам своей партии и письмо отцу с под­
писью «твой сын Володя»...
Здесь к слову будет сказать, что среди чиновников «черно­
го кабинета» были люди, симпатизировавшие революционерам
и, по мере возможности, старавшиеся или не обнаруживать фа­
милии лиц, которые могли бы пострадать за свои откровенные
письма, или разными иными способами мешавшие департамен­
ту полиции добраться до своих жертв. Бывали случаи, что ох­
ранники при обыске находили письма, из коих в свое время
были сделаны в секретной экспедиции выписки, но так, что
эти выписки ровно ничего ни подозрительного, ни компроме­
тирующего собою не представляли. Департамент полиции в
таких случаях неистовствовал и грозил, что распустит весь
штат служащих «Черного кабинета», заменив их своими на­
дежными людьми. Конечно, подобные угрозы были неосуще­
ствимы, так как у департаментских чиновников и охранников
не могло быть технических познаний и практики, столь необ­
ходимых в таком деле, как перлюстрация. <.„>

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

ГАРФ
ОР РНБ
ПСЗ
[Собр. 2-е]
ПСЗ
[Собр. 3-е]
РГИА
РНБ
РО ИРЛИ

— Государственный архив Российской Федерации
— Отдел рукописей Российской национальной библиотеки
— Полное собрание законов Российской империи [Собрание
2-е]
— Полное собрание законов Российской империи [Собрание
3-е]
— Российский государственный исторический архив
— Российская национальная библиотека
— Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкин­
ского Дома) Российской Академии наук

ПРИМЕЧАНИЯ

А. А. Чумиков
МОИ ЦЕНЗУРНЫЕ МЫТАРСТВА

Александр Александрович Чумиков (1818—1902) — педагог, общественный
деятель. Окончил восточное отделение философского факультета С.-Петербург­
ского университета. С 1844 г. начал педагогическую деятельность в С.-Петер­
бургском сиротском институте, выступал как автор педагогических статей.
Участник общественно-политического движения 1860-х гг. В 1857—1861 гг. ре­
дактировал педагогический «Журнал для воспитания». Чумиков — один из ос­
нователей первого в России «Петербургского педагогического общества»
(1860—1879).
Фрагмент из воспоминаний печатается по изданию: Рус. старина. 1899.
№ 12. С. 585—594.

1 С.-Петербургский цензурный комитет образован 11 ноября 1804 г. Он
подчинялся попечителю Петербургского учебного окрута (1804—1819), а со
времени открытия Петербургского университета — правлению университета
(1819—1826). По цензурному уставу от 10 июня 1826 г. слит с вновь учреж­
денным Главным цензурным комитетом, который как центральный орган цен­
зуры подчинялся министру народного просвещения. По цензурному уставу от
22 января 1828 г. восстановлен в прежнем качестве с подчинением вновь об­
разованному Главному управлению цензуры. 14 января 1863 г. передан в ве­
дение Министерства внутренних дел. С 1 сентября 1865 г. подчинялся вновь
учрежденному Главному управлению по делам печати. 20 апреля 1906 г. в
связи с отменой предварительной цензуры переименован в Петербургский ко­
митет по делам печати. Упразднен постановлениями Временного правительст­
ва от 8 марта и 27 апреля 1917 г. (См.: Foote I. Р. The St.-Petersburg censor­
ship committee (1828—1905). Oxford, 1992).
2 Ферула (от лат. ferula) — хлыст, розга, в старину — линейка, которой
били по ладоням провинившихся школьников.
3 Главное управление цензуры (1828—1862) — высшее учреждение, осу­
ществлявшее надзор за действиями цензуры. В его состав входили: председа­
тель — министр народного просвещения, его товарищ, президенты Академии
наук и Академии художеств, управляющий III отделением собственной его им­
ператорского величества канцелярии, представители министерств внутренних и
иностранных дел и духовного ведомства, попечитель Петербургского учебного
округа. По закону от 10 марта 1862 г. Главное управление цензуры упразд­
нялось, а его функции были переданы Особенной канцелярии при Министер­
310

стве народного просвещения. Наблюдение за печатью и за деятельностью цен­
зоров возлагалось на Министерство внутренних дел (См.: Гѵииченко Н. А.
История цензурных учреждений в России в первой половине XIX в. // Цензу­
ра в России: История и современность: Сб. науч. тр. СПб., 2001. Вып. 1.
С. 15—46).
4 Авгур (от лат. augur) — переносное значение: человек, делающий вид,
что посвящен в особые тайны.
5 О цензурной истории романа Н. Г. Чернышевского «Что делать?» см.
с. 61 и примеч. 33.
6 Герасимов И. [Помяловский Н. Г.]. Вукол: Психол. очерк И Журн. для
воспитания. 1859. № 1. С. 10—32.
7 Имеется в виду В. Н. Бекетов (Краткие биографические сведения о
цензорах содержатся в работах А. В. Мезьер. См.: Мезьер А. В. Словарный
указатель по книговедению. М.; Л., 1934. Ч. 3. Стб. 270—350. См. также из­
дание, подготовленное Т. Г. Паршиной, О. Р. Хромовым, Л. Б. Шицковой:
Мезьер А. В. Словарь русских цензоров: Материалы к библиографии по ис­
тории русской цензуры / Гос. публ. ист. б-ка России. Отд. редких книг. М.,
2000. 145 с. См. также с. 61).
8 В 1828—1862 гг. председателями цензурных комитетов были попечите­
ли учебных округов. В С.-Петербурге и Москве — до 1860 г.
9 А. А. Берте являлся членом Главного управления цензуры в 1860—
1862 гг., а его председателем был министр народного просвещения Е. П. Ко­
валевский, затем Е. В. Путятин.
10 П. М. Новосильский имел чин действительного статского советника и
обращаться к нему следовало «Ваше превосходительство».
11 Имеется в виду «Журнал для воспитания».
12 «Внутренняя цензура» — цензура произведений, напечатанных в России
на любом языке (в отличие от «иностранной цензуры», следившей за приве­
зенными из-за границы произведениями). Здесь имеется в виду С.-Петербург­
ский цензурный комитет.

Н. Н. Фирсов
В РЕДАКЦИИ ЖУРНАЛА «РУССКОЕ СЛОВО»

Николай Николаевич Фирсов (1839—?) — писатель. В 1860 г. окончил
Михайловскую артиллерийскую академию. С 1861 по 1870 г. был предводите­
лем дворянства Белозерского уезда Новгородской губернии, около шести
лет—председателем земской управы Новгородской губернии и около трех
лет—председателем съезда мировых судей Белозерского мирового округа. Со­
трудничал в «С.-Петербургских ведомостях» В. Ф. Корша, «Неделе», «Голо­
се», «Отечественных записках» и др.
Фрагмент из воспоминаний печатается по изданию: Ист. вестн. 1914. № 5.
С. 497—500.
13 Н. В. Елагин не был цензором «Русского слова». Цензорами журнала
были: С. Н. Палаузов, А. К. Ярославцев, П. П. Дубровский, А. А. Де-Роберти, Ф. П. Еленев, а наблюдающими — Е. Е. Волков (от Главного управления
цензуры), О. А. Пржецлавский (от Совета министра внутренних дел по делам
книгопечатания) и И. А. Гончаров (от Главного управления по делам печати).
Вероятно, автор имел в виду кого-то из них. (См.: РГИА. Ф. 777, оп. 2, 1858,
ед. хр. 5. Л. 26; Оп. 2, 1859, ед. хр. 17. Л. 2; Оп. 2, 1860, ед. хр. 144. Л. 5;
Оп. 2, 1861, ед. хр. 6 об. Л. 5; Оп. 2, 1863, ед. хр. 58. Л. 4; Оп. 2, 1864,
ед. хр. 2. Л. 1 об.; Оп. 2, 1865, ед. хр. 18. Л. 2; Ф. 772, оп. 1, ед. хр. 4684.
311

Л. 3, 6—6 об., 52—52 об.; Ф. 774, оп. 1, 1863, ед. хр. 12. Л. 1; Оп. 1, 1864,
ед. хр. 1. Л. 1; Оп. 1, 1865, ед. хр. 6. Л. 1; Ф. 776, оп. 3, 1865, ед. хр. 3.
Л. 4 об.).
14 Д. И. Писарев практически являлся соредактором Г. Е. Благосветлова,
хотя в документах это не было зафиксировано.
15 Наполеоновский диван — имеется в виду стиль Наполеона I или так на­
зываемый стиль империи (ампир).
16 Загорецкий— персонаж комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума»
(1824). Полный текст его реплики звучит так:

Нет-с, книги книгам рознь. А если б
Был цензором назначен я,
На басни бы налег; ох! басни, — смерть моя!
Насмешки вечные над львами! Над орлами!
Кто что ни говори:
Хотя животные, а все-таки цари.

К. С. Веселовский

ВОСПОМИНАНИЯ

Константин Степанович Веселовский (1819—1901) — академик, специалист
по статистике и политической экономии. Учился в Царскосельском лицее, с
1838 г. служил в Министерстве государственных имуществ, с 1857 г. редакти­
ровал «Журнал государственных имуществ», в 1857—1890 гг. был непремен­
ным секретарем Академии наук.
Фрагмент из воспоминаний печатается по изданию: Рус. старина. 1901.
№ 12. С. 516—518.
17 Речь идет о государственном устройстве Германии, представлявшем
собой союз нескольких государств: Пруссии, Баварии, Саксонии и др.
18 О работе комиссий Д. А. Оболенского над проектом цензурного уста­
ва см.: Герасимова Ю. И. Из истории русской печати в период революцион­
ной ситуации конца 1850-х—начала 1860-х гг. М., 1974. С. 188—197.

М. П. Щербинин
ВОСПОМИНАНИЯ
Михаил Павлович Щербинин (1807—1881) в 1827 г. закончил Московский
университет, начал службу в канцелярии Новороссийского и Бессарабского на­
местника М. С. Воронцова. В 1845—1856 гг. служил на Кавказе. С 1856 г.—
сенатор, с 1860 г. — член Главного управления цензуры и председатель Мос­
ковского цензурного комитета. В 1865—1866 гг. — начальник Главного управ­
ления по делам печати. Печатался в «Одесском вестнике», «Русской старине»,
«Русском архиве» и др.
Фрагмент из воспоминаний печатается по изданию: Рус. архив. 1876.
Кн. 3. С. 310—313.
19 Цензурные комитеты в С.-Петербурге и Москве были учреждены в
1804 г. Здесь имеется в виду назначение особых председателей в С.-Петербург312

ский и Московский цензурные комитеты (соответственно Н. В, Медема и
М. П. Щербинина) вместо председательствовавших в них с 1828 г. попечите­
лей учебных округов (см.: Герасимова Ю. И. Из истории русской печати в
период революционной ситуации конца 1850-х—начала 1860-х гг. М., 1974.
С. 81—82).
20 Главное управление цензуры — см. примеч. 3.
21 В 1796 г. при Московском департаменте Сената была учреждена Мос­
ковская цензура. В 1804 г. цензурные функции перешли к цензурному коми­
тету при Московском университете, председателем которого был ректор, затем
с 1828 по 1860 г. председателем становился попечитель Московского учебного
округа. В 1863 г. Московский цензурный комитет передан из Министерства
народного просвещения в ведение Министерства внутренних дел и непосред­
ственно подчинен учрежденному в 1865 г. Главному управлению по делам пе­
чати. В 1906 г. он был переименован в Московский комитет по делам печати.
Упразднен в 1917 г. (см.: Сидоров А. А. Московский комитет по делам печати:
Ист. очерк. М., 1912. 21 с.; Гринченко Н. А., Патрушева Н. Г. Цензоры Мос­
квы: 1804—1917 (Аннотированный список)//Новое литературное обозрение.
2000. № 44. С. 409—433).
22 Шестой департамент Сената — один из судебных департаментов —
ведал уголовными делами. Находился в Москве.
23 Щербинин принимал участие в обсуждении проекта цензурного устава
в октябре 1863 г. на совещании под председательством П. А. Валуева, а затем
в январе 1865 г. в департаменте законов Государственного совета (см.: Днев­
ник П. А. Валуева, министра внутренних дел / Под ред. П. А. Зайончковского. М., 1961. Т. 1. С. 250—251; Материалы, собранные особою комиссиею,
высочайше учрежденною 2 ноября 1869 года для пересмотра действующих по­
становлений о цензуре и печати. СПб., 1870. Т. 1. С. 384 409).
24 О цензурном уставе от 6 апреля 1865 г. см. на с. 14—19.
25 Главное управление по делам печати — с 1 сентября 1865 г. высшее
цензурное учреждение, ведавшее цензурой внутренней, иностранной и драма­
тической, осуществлявшее надзор за типографиями, книжной торговлей и биб­
лиотеками. Управление состояло из начальника, Совета, канцелярии и особых
цензоров драматических сочинений^ Упразднено в 1917 г. (см.: Чернуха В. Г.
Главное управление по делам печати в 1865—1881 гг.//Книжное дело в Рос­
сии во второй половине XIX—начале XX века: Сб. науч. тр. СПб., 1992.
Вып. 6. С. 20—40; Патрушева Н. Г. История цензурных учреждений в России
во второй половине XIX—начале XX века И Книжное дело в России во второй
половине XIX—начале XX века: Сб. науч. тр. СПб., 2000. Вып. 10. С. 7—48).
26 Третий департамент Сената — один из судебных департаментов —
ведал гражданскими делами. Находился в С.-Петербурге.

О. А. Пржецлавский
ВОСПОМИНАНИЯ. ЦЕНЗУРА, 1830—1865
Осип Антонович Пржецлавский (1799—1879) — публицист, цензор. Окон­
чил Виленский университет, с 1829 по 1858 г. издавал в Петербурге журнал
на польском языке «Tygodnik». С 1853 г. был членом Главного управления
цензуры, с 1863 г. — членом Совета министра внутренних дел по делам кни­
гопечатания.
Фрагмент из воспоминаний печатается по изданию: Рус. старина. 1875.
№ 9. С. 152—155.
27 См. примеч. 3 и 19.
313

28 Проект цензурного устава, сохранявший систему предварительной цен­
зуры, был составлен Е. П. Ковалевским в 1859 г. (см.: Проект цензурного ус­
тава, составленного действительным тайным советником Е. П. Ковалевским в
1859 году. СПб., 1862. 52 с.).
29 Речь идет о «Временных правилах» от 12 мая 1862 г. По новым пра­
вилам в печати разрешались «специальные ученые рассуждения, написанные
тоном, приличным предмету и притом касающиеся таких постановлений, не­
достатки которых обнаружились на опыте». В статьях о злоупотреблении ад­
министрации запрещалось называть имена лиц и учреждений. Подобные ста­
тьи разрешалось помещать в книгах объемом не менее десяти печатных листов
и в периодических изданиях с подписной ценой не ниже семи рублей в год.
Министрам внутренних дел и народного просвещения предоставлялось право
в случае «вредного направления» какого-либо периодического издания прекра­
щать его на срок до восьми месяцев (ПСЗ [Собр. 2-е], т. 37. 1865. № 38270).
30 Совет министра внутренних дел по делам книгопечатания был образо­
ван 14 января 1863 г. как руководящий орган цензуры (по указу о передаче
цензуры из ведения Министерства народного просвещения в ведение Минис­
терства внутренних дел). Упразднен 1 сентября 1865 г. с введением в действие
нового цензурного устава.
31 В документах Совета министра внутренних дел по делам книгопечата­
ния не числится ни одно медицинское издание, закрепленное за Пржецлавским
(РГИА. Ф. 774, оп. 1, 1863, ед. хр. 1. Л. 1—1 об.; Ед. хр. 12. Л. 25; Оп. 1,
1864, ед. хр. 1. Л. 1—4; Оп. 1, 1865, ед. хр. 6. Л. 1).
32 В 1862 г. Н. Г. Чернышевский был арестован по обвинению в рево­
люционной пропаганде.
33 Роман Н. Г. Чернышевского «Что делать?» печатался в № 3—5 «Со­
временника» за 1863 г. Цензуровал журнал В. Н. Бекетов. О цензурной исто­
рии романа подробнее см.: Чернышевский Н. Г. Поли. собр. соч. М., 1939.
Т. 11. С. 704—706.

К. К. Арсеньев
ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ

Константин Константинович Арсеньев (1837—1919) — юрист, литературный
критик, публицист, общественный деятель. В 1855—1862 гг. служил в Департа­
менте Министерства юстиции. В начале 1860-х гт. сотрудничал в «С.-Петербург­
ских ведомостях», затем в «Вестнике Европы». В 1866 г. после введения новых
судебных уставов, получив звание присяжного поверенного, стал одним из веду­
щих юристов С.-Петербурга. В 1874 г. перешел на службу в Гражданский касса­
ционный департамент Сената в должности товарища обер-прокурора. В начале
1882 г. оставил службу в Сенате и посвятил себя литературному труду. В 1903 г.
вышла в свет его книга «Законодательство о печати».
Фрагмент из воспоминаний печатается по изданию: Голос минувшего.
1915. № 2. С. 121—125.
34 О законе о печати от 6 апреля 1865 г. см. с. 14—19.
35 См.: Оржеховский И. В. Администрация и печать между двумя рево­
люционными ситуациями, 1866—1878 гг. Горький, 1973. С. 34—35.
О деле Ф. Ф. Павленкова см.: Рассудовская Н. М. Издатель Ф. Ф. Пав­
ленков. М., 1960. С. 12. См. также: Книга в России, 1861—1881. М., 1988. Т. 1.
С. 138—145; Книга в России, 1881—1895. СПб., 1997. С. 112—122.
37 В документах по изданию «Современника» А. Н. Пыпин числился от­
ветственным за все отделы журнала, кроме беллетристики, за которую отвечал
314

Н. А. Некрасов, поэтому и был привлечен к суду как редактор (Евгеньев-Мак­
симов В. Е., Тизенгаузен Г Ф. Последние годы «Современника», 1863—1866.
Л., 1939. С. 140—151). Статья Ю. Г. Жуковского «Вопрос молодого поколе­
ния» была напечатана во 2-м и 3-м номерах «Современника», а на 4-м номере
журнал был прекращен (Боград В. Э. Журнал «Современник», 1847—1866:
Указ, содерж. М.; Л., 1959. С. 468, 469, 471).
38 В 1861 г. А. Н. Пыпин, К. Д. Кавелин, В. И. Утин, М. М. Ста­
сюлевич и В. Д. Спасович ушли из С.-Петербургского университета в знак
протеста против политики правительства в отношении студенчества.
J О цензурных законах, принятых в 1866—1882 гг., см. на с. 22—26, 29—32.
40 19 июня 1862 г. на основании «Временных правил» от 12 мая 1862 г.
журналы «Современник» и «Русское слово» были приостановлены на 8 меся­
цев. После покушения Д. В. Каракозова на Александра II (4 апреля 1866 г.)
была создана следственная комиссия под председательством П. П. Гагарина,
по постановлению которой (в обход существовавшего закона) 28 мая 1866 г.
«Современник» и «Русское слово» были окончательно запрещены (см.: Евге­
ньев-Максимов В. Е. «Современник» при Чернышевском и Добролюбове. Л.,
1936. С. 513; Евгеньев-Максимов В. Е., Тизенгаузен Г. Ф. Последние годы
«Современника», 1863—1866. Л., 1939. С. 166—177; Кузнецов Ф. Ф. Журнал
«Русское слово». М., 1965. С. 96, 373).
41 Плеоназм (от гр. pleonasmos) — излишество.

С. С. Окрейц

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ВСТРЕЧИ И ЗНАКОМСТВА
Станислав Станиславович Окрейц (1836—?) — писатель, публицист.
Фрагмент из воспоминаний печатается по изданию: Ист. вестн. 1916. № 6.
С. 638—640.

42 В объявлении сообщалось, что с третьей книжки (за март) под новой
редакцией будет выходить без предварительной цензуры «совершенно пре­
образованный» журнал «Всемирный труд», который «будет держаться про­
граммы партии строго прогрессивной и радикальной» (Рус. мир. 1872.
28, 29 марта).
43 Главное управление по делам печати — см. примеч. 25.
44 Чающие движения воды в овчей купели — по Библейскому сказанию
овчая купель (Вифезда) — купальня для больных, находившаяся у так называ­
емых овчих ворот. В нее по временам сходил ангел и возмушал воду. Первый
больной, входивший в нее после этого, выздоравливал.
45 В других воспоминаниях Окрейца (Ист. вестн. 1907. № 5. С. 416—419)
более точно описаны события, предшествующие закрытию журнала, но в них
не упоминается основная причина — объявление. Журнал «Всемирный труд»
издавался М. А. Ханом с 1867 г. С марта 1872 г. издателем журнала стал
Окрейц, а подставным редактором — Хан. Первое предостережение было дано
за статью С. С. Окрейца «Быт дальних мест нашего отечества» и «Полити­
ческое обозрение» (№ 3), второе — за повесть Ф. Фридриха «Из вчерашнего
Германии» и статью С. С. Окрейца «Рассуждения одного сытого по поводу
наших общественных дел» (№ 4). Третье предостережение и приостановка на
6 месяцев последовали за статьи Л. К. Попова «Законы развития» и
С. С. Окрейца «По поводу состояния нашей печати и цензурного надзора»
(№ 5). 15 августа 1872 г. Высочайшим повелением журнал «Всемирный труд»
и прилагаемая к нему «Домашняя библиотека» «по доказанному крайне вред­
ному направлению» прекратили свое существование. Отметим, что на заседа­
315

ниях Совета Главного управления по делам печати при каждом обсуждении
статей «Всемирного труда» вспоминали текст объявления и отмечали, что
«предосудительное направление журнала <„.> является не случайным, а пред­
намеренным, как это видно из объявления» (РГИА. Ф. 776, оп. 3, ед. хр. 388.
Л. 125—159 об.). Другой причиной запрещения журнала было опасение
А. Е. Тимашева, что в журнал перейдут сотрудники запрещенного «Современ­
ника» Ю. Г. Жуковский и М. А. Антонович, с которыми Окрейц уже вел
переговоры (Оржеховский И. В. Администрация и печать между двумя рево­
люционными ситуациями, 1866—1878 гг. Горький, 1973. С. 87—88).

X. В. Эммаусский
ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ВАРШАВСКОГО ЦЕНЗОРА
Христофор Владимирович Эммаусский (1851, по другим источникам
1852,—?) окончил юридический факультет Московского университета. В 1876—
1899 гг. был цензором Варшавского цензурного комитета (в 1879 г. — инспек­
тором типографий и книжной торговли в Варшаве). В 1899—1911 гг. был
председателем Варшавского цензурного комитета.
Фрагмент из воспоминаний печатается по изданию: Новая жизнь. 1914.
№ 1. С. 124—140; № 2. С. 141—142.

46 Указом Александра II от 17 сентября 1869 г. существовавшие в Вар­
шаве цензурные учреждения: Отдел периодической печати и Варшавский цен­
зурный комитет были упразднены. Вместо них был образован новый Варшав­
ский цензурный комитет, в ведение которого передавалась цензура местных и
заграничных книг, периодических изданий, драматических произведений и над­
зор за типографиями и книжной торговлей. Цензурный комитет должен был
руководствоваться цензурными законами, действовавшими в империи (РГИА.
Ф. 776, on. 1, ед. хр. 6. Л. 7).
4
g Главное управление по делам печати — см. примеч. 25.
Об организации цензуры еврейских изданий на иврите, идише и русском
языке см.: Эльяшевич Д. А. Правительственная политика и еврейская печать в
России, 1797—1917: Очерки истории цензуры. СПб.; Иерусалим, 1999. 792 с.
49 Дамоклов меч — близкая опасность при кажущемся благополучии. В
мифологии Дамокл — любимец сиракузского тирана Дионисия Старшего. В
ответ на лесть Дионисий передал Дамоклу свой дворец и богатство, но од­
нажды Дамокл увидел над своей головой свисающий с потолка меч на лоша­
дином волосе.
50 Прессер — вероятно, слово образовано от латинского глагола praeserѵаге — предохранять.
51 Принципал (от лат. principalis) — глава, хозяин. Имеется в виду — на­
ставник.

Е. В. Корш

ЗЛОКЛЮЧЕНИЯ СТАРОГО ЖУРНАЛИСТА
Евгений Валентинович Корш (1852—1913) — юрист, журналист. Окончил
юридический факультет С.-Петербургского университета. Издавал газеты «Су­
316

дебный вестник» и «Северный вестник». Был членом революционной органи­
зации «Народная воля». В 1880—1888 гг. отбывал ссылку в Сибири. С 1889 г.
служил юрисконсультом на железных дорогах.
Воспоминания с некоторыми сокращениями печатаются по изданию: Рус.
мысль. 1913. № 10. С. 9—113 (паг. 2-я).
52 Первые три предостережения «С.-Петербургские ведомости» получили
20 сентября 1865 г., 13 апреля и 2 сентября 1866 г., после чего были приос­
тановлены на 3 месяца. Но уже 2 марта 1867 г. было вновь получено первое
предостережение, а 25 июня 1871 г. — второе. Судя по таблице, составленной
В. А. Розенбергом, до 1875 г. розничную продажу газете не запрещали, а
закон о воспрещении печатать частные объявления появился только в 1879 г.
(Сев. почта. 1865. 21 сент.; 1866. 14 апр., 3 сент.; Правительств, вестн. 1867.
3 марта; 1871. 27 июня; Розенберг В. А., Якушкин В. Е. Русская печать и цен­
зура в прошлом и настоящем. М., 1905. С. 217).
53 Во второй половине 1860-х гг. Д. А. Толстой приступил к проведению
контрреформы системы народного образования, целью которой был возврат
к организации учебных заведений на сословных принципах, насаждение в них
классической системы образования и подчинение их правительственному кон­
тролю.
54 Главное управление по делам печати — см. примеч. 25.
55 Мраморный дворец — в 1827—1892 гг. резиденция великого князя Кон­
стантина Николаевича.
56 8 ноября 1874 г. Александру II был представлен совместный доклад
министров внутренних дел и народного просвещения, в котором они просили
решить высочайшей властью вопрос о назначении редактора газеты «С.-Пе­
тербургские ведомости». По мнению Д. А. Толстого, его представление о
передаче газеты в ведение Министерства народного просвещения не будет
своевременно рассмотрено в Государственном совете. А. Е. Тимашев же счи­
тал невозможным утвердить на следующий срок В. Ф. Корша ее редактором.
Ранее в записке от 13 сентября 1874 г. Тимашев отмечал, что «С.-Петербург­
ские ведомости» служат органом «передовой партии», отрицающей существую­
щие порядки в государстве, основы религии, семьи и нравственности: «Эти
разъединяющие и развращающие начала проникают, как неуловимо распро­
страняемый яд, все отделы газеты и притом проводятся так ловко, что, даже
зная и чувствуя присутствие их, не могущие не достигать медленным и верным
путем своей цели, редко бывает возможно указать на какую-либо статью или
место, могущие дать повод к взысканию, и тем более вредным представляется
существование газеты с таким направлением». Предлагалось «безотлагательно»
устранить редакцию газеты, так как издание представляло собой «самое вред­
ное явление в журналистике». Удобным временем для этого автор считал 1 ян­
варя 1875 г. (РГИА. Ф. 776, оп. 1, ед. хр. 10. Л. 18—28). Распоряжение о
передаче «С.-Петербургских ведомостей» в Министерство народного просвеще­
ния было опубликовано в «Правительственном вестнике» 6 декабря 1874 г.
57 В. Ф. Корш передал Ф. П. Баймакову право на издание газеты
«С.-Петербургские ведомости» с 1 января 1875 г. до 1 января 1878 г.
Д. А. Толстой продлил срок аренды до 1887 г. (РГИА. Ф. 777, оп. 2, 1867,
ед. хр. 14, ч. 2. Л. 79). 24 января 1875 г. высочайшей властью были сняты
два предостережения, полученные газетой при В. Ф. Корше (Правительств,
вестн. 1875. 29 янв.).
58 Г. К. Градовский писал об этом в своих воспоминаниях: «В. Ф. Кор­
ша обобрали и вещественно, и духовно. Его заживо схоронили, изъяли из
русской журналистики, обрекли на нищенство и буквально забили в гроб бес­
конечной цепью полицейского произвола. В. Ф. Корш был легальнейший че­
ловек, необычайно добрый, искренно веровавший в силу просвещения и спра­
ведливости. Он был верным приверженцем либеральных идей и преобразова­
ний. Всякая жестокость его возмущала; малейшая неправда находила в нем
317

осуждение. Этого было достаточно, чтоб потоки гнева излились на Корша,
чтоб у него были отняты „С.-Петербургские ведомости", при посредстве самой
гадкой интриги» {Градовский Г. К. Из минувшего//Рус. старина. 1909. № 3.
С. 534—535).
59 Первый том «Всеобщей истории литературы» под редакцией
В. Ф. Корша вышел в 1880 г. Со второго тома редактором стал А. Кирпич­
ников, подготовивший в 1885—1892 гг. тома 2—4.
60 О работе комиссии по пересмотру университетского устава и о поле­
мике в периодической печати вокруг реакционной программы по университет­
скому вопросу, выдвинутой Н. А. Любимовым, см.: Щетинина Г И. Универ­
ситеты в России и устав 1884 года. М., 1876. С. 56—60.
61 По закону от 16 июня 1873 г. министр внутренних дел получал право
запрещать на неопределенный срок обсуждение в печати вопросов, признан­
ных правительством неудобными. Впоследствии этот пункт вошел в цензурный
устав и был сформулирован в статье 140 (Устав о цензуре и печати. СПб.,
1890. С. 23). Подробнее см. об этом на с. 26.
62 Автор ошибся. «Судебный вестник» был приостановлен на 2 месяца
(Правительств, вестн. 1877. 28 янв.).
6j Первые три предостережения «Судебный вестник» получил при
А. П. Чебышеве-Дмитриеве 29 ноября 1869 г., 8 октября 1870 г. и 7 сентября
1871 г., после чего был приостановлен на 6 месяцев. Следующие два предо­
стережения были получены при А. Б. Думашевском 11 апреля и 18 сентября
1874 г. (Правительств, вестн. 1869. 30 нояб.; 1870. 10 окт.; 1871. 8 сент.; 1874.
12 апр., 13 сент.).
64 Имеются в виду военные действия летом 1877 г. —один из этапов рус­
ско-турецкой войны 1877—1878 гг.
55 С.-Петербургский цензурный комитет — см. примеч. 1.
66 Вопрос о нарушении программы «Северным вестником» поднимался
В. В. Григорьевым и в мае 1877 г. Председатель С.-Петербургского цензурно­
го комитета А. Г. Петров получил замечание, после чего объявил редакции,
что в случае новых нарушений против газеты будут приняты карательные
меры. После этого в документах Главного управления по делам печати опять
отмечались отклонения от программы в «Северном вестнике». В ноябре 1877 г.
Григорьев поставил вопрос о прекращении издания (РГИА. Ф. 777, оп. 3,
1877, ед. хр. 30. Л. 5—5 об., 8; Ф. 776, оп. 2, ед. хр. 17. Л. 410-^123).
67 Третье предостережение с приостановкой до 1 января 1878 г. было
дано «Северному вестнику» 26 ноября 1877 г. (Правительств, вестн. 1877.
29 нояб.).
68 На Театральной улице в здании Министерства внутренних дел поме­
щалось Главное управление по делам печати.
69 Имеется в виду В. В. Григорьев.
70 Оба фельетона появились в газетах 2 апреля 1878 г. Градовский Г. К.
Листок: (Миром потянуло...)//Голос. 1878. 2 апр.; Один из публики
[Корш В. Ф.]. После суда//Сев. вестн. 1878. 2 апр.).
71 В 1878 г. В. И. Засулич совершила покушение на с.-петербургского
градоначальника Ф. Ф. Трепова. Была оправдана судом присяжных.
72 5 апреля 1878 г. министр внутренних дел А. Е. Тимашев отмечал в до­
кладе Александру II, что после судебного процесса по делу Веры Засулич
почти все петербургские газеты стали вести себя вызывающе и обычные меры
воздействия на печать — предостережения и запрещение розничной продажи
не действуют. Он настаивал на необходимости применения самых строгих на­
казаний, по крайней мере к той газете, которая наиболее отличилась в пос­
ледние дни «представлением деятельности высшей администрации в ненавист­
ном виде и возбуждением враждебных к ней чувств в обществе и особенно в
молодежи». Такой газетой был назван «Северный вестник». Особо подчерки­
валось, что его издатели давно были известны своей «неблагонадежностью»
(РГИА. Ф. 776, оп. 6, 1877, ед. хр. 243. Л. 89—99 об.). «Северный вестник»
318

был запрещен 6 апреля 1878 г. по высочайшему повелению (Правительств.
вести. 1878. 7 апр.). Последний, 94-й номер вышел 6 апреля.

Г. К. Градовский

К ИСТОРИИ РУССКОЙ ПЕЧАТИ

Григорий Константинович Градовский (1842—1915)—-юрист, публицист,
общественный деятель. Учился в Харьковском, затем окончил Киевский уни­
верситет. Сотрудник «Киевлянина», «Московских ведомостей», «Гражданина»,
«С.-Петербургских ведомостей», «Голоса», «Молвы», «Порядка», «Московско­
го телеграфа» и др., в 1876—1878 гт. — издатель-редактор газеты «Русское
обозрение», получившей рекордное количество цензурных взысканий. Градов­
ский неоднократно обращался к высокопоставленным сановникам с предложе­
ниями по реформе цензурного законодательства, участвовал в разработке по­
ложений цензурных законов для подачи в комиссии П. А. Валуева (1880—
1881), Д. Ф. Кобеко (1905) и Николаю II (1895).
Воспоминания с некоторыми сокращениями печатаются по изданию: Рус.
старина. 1882. № 2. С. 492—510; № 3. С. 673—689.
73 Цензурный устав от 6 апреля 1865 г. вводил для многих газет и жур­
налов С.-Петербурга и Москвы новую систему карательной цензуры, в про­
винции же все периодические издания выходили только с разрешения предва­
рительной цензуры (см. с. 14—19).
74 Главное управление по делам печати — см. примеч. 25.
75 Заявление автора о том, что при М. Н. Лонгинове не дано было ни
одного разрешения на выход нового издания, возможно, опирается на данные
отчета Главного управления по делам печати за 1872 г., где отмечено, что из
76 ходатайств о разрешении новых изданий с общественно-политическими
программами, поступивших в этом году, ни одно удовлетворено не было
(РГИА. Ф. 776, оп. 11, 1872, ед. хр. 108а. Л. 33—33 об.). До сих пор иссле­
дователям не удалось найти документы, подтверждающие существование до­
клада Лонгинова министру внутренних дел с предложением совсем прекратить
основание новых изданий. В отчетах Главного управления зафиксировано, что
в 1872 г. было разрешено 47 изданий, в 1873 — 21, в 1874 — 23 (там же, л. 19;
Оп. 11, 1873, ед. хр. 120. Л. 63; Оп. 11, 1874, ед. хр. 93. Л. 275). А в спра­
вочнике Н. М. Лисовского среди новых зарегистрированных изданий за эти
годы есть и такие, программа которых предусматривает и политический раз­
дел (Лисовский Н. М. Библиография русской периодической печати, 1703—
1900 гг.: (Материалы для истории рус. журналистики). Пг., 1915. С. 275—308).
В целом же оценка политики Лонгинова, данная Градовским, подтверждается
и документальными материалами, и воспоминаниями современников. Приве­
дем в качестве примера тот же отчет Главного управления, в котором второй
год правления Лонгинова назван «вторым годом усиленного применения стро­
гости к вредным явлениям в печати», а неудачи администрации объяснялись
тем, что эти «меры строгости» были основаны не на изменении законодатель­
ства, а выражались лишь «в практическом применении существующих поста­
новлений» (РГИА. Ф. 776, оп. 11, 1872, ед. хр. 108а. Л. 27 об.—28). Интерес­
но свидетельство журналиста И. А. Гольдсмита о том, что Лонгинов «откро­
венно заявлял представителям прессы, что для периодических изданий законов
не существует, что они должны сообразовываться с его собственным желани­
ем, и что те, которые посмеют требовать применения закона, подвергнутся
строгим преследованиям» (Гольдсмит И. А. Из прошлого нашей журналисти­
ки: («Знание» и «Слово»)//Минувшие годы. 1908. № 12. С. 89).
319

76 Судя по таблице административных взысканий, составленной В. А. Ро­
зенбергом, газета «Русское обозрение» побила все рекорды по цензурным
карам, получив менее чем за 2 года 11 предостережений и 3 приостановки
(Розенберг В. А., Якушкин В. Е. Русская печать и цензура в прошлом и на­
стоящем. М., 1905. С. 215). Отметим, что в сведениях о «Русском обозрении»,
приведенных в таблице, есть ошибки. Первые три предостережения и приос­
тановку на 2 месяца газета получила 24 августа, 16 ноября 1876 г. и 12 ян­
варя 1877 г. Следующие три предостережения и приостановка на 6 месяцев
были получены 23 марта, 13 апреля (с воспрещением розничной продажи до
19 октября) и 20 апреля 1877 г. Еще два предостережения, снятые затем по
высочайшему повелению, были получены 30 ноября и 7 декабря 1877 г. И
последние три предостережения, приостановка на 6 месяцев и окончательное
запрещение газеты последовали 12, 25 января, 8 февраля и 4 августа 1878 г.
(Правительств, вестн. 1876. 26 авг., 18 нояб.; 1877. 13 янв., 24 марта, 14, 21
апр., 20 нояб., 1, 8, 18 дек.; 1878. 13, 26 янв., 9 февр.; РГИА. Ф. 776, on. 1,
1878, ед. хр. 14. Л. 41—44).
77 2 марта 1867 г. газете «С.-Петербургские ведомости» было объявлено
первое предостережение за статью «Несколько слов по поводу нападок на зем­
ство и земские учреждения» (№ 48, 49). В распоряжении министра внутренних
дел отмечалось, что эта статья «враждебно сопоставляет эти учреждения с пра­
вительственными властями и заключает в себе голословное обвинение этих
властей в произволе или в несоблюдении закона» (Сев. почта. 1867. 3 марта).
78 Текст предостережений, данных периодическим изданиям, публиковался
с 1865 г. в «Северной почте», затем с 1868 г. в «Правительственном вестнике»
и формулировался следующим образом: «Принимая в соображение, что статья
„Причины неудобных налогов", напечатанная в № 87 газеты „Современные
известия“, возбуждает враждебные отношения низших классов общества к выс­
шим — Министр внутренних дел, на основании ст. 29 главы II Высочайше ут­
вержденного, 6-го апреля 1865 г., мнения Государственного совета и согласно
заключению Совета Главного управления по делам печати, определил: объ­
явить третье предостережение газете „Современные известия“, в лице издате­
ля-редактора, статского советника Гилярова-Платонова, и приостановить из­
дание оной на три недели» (Правительств, вестн. 1874. 12 апр.). С августа
1874 г. формулировка текста предостережения изменилась: «На основании
ст. 29 гл. II прилож. к ст. 5 (примеч. 4) Уст. цензур., по продолж. 1868 года,
и согласно заключению Совета Главного управления по делам печати, управ­
ляющий Министерством внутренних дел определил: по поводу помещенных в
журнале „Знание" статей: в № 5 — „Теория развития в биологии“ и в № 6 —
„Умопомешательство и преступления", объявить этому журналу первое предо­
стережение, в лице редактора оного, статского советника Петра Хлебникова
и издателей: титулярного советника Дмитрия Коропчевского и кандидата уни­
верситета Исидора Гольдсмита» (Правительств, вестн. 1874. 18 авг.). Докумен­
тов, зафиксировавших новые правила, найти не удалось.
79 См. примеч. 60.
80 Газета «Русский мир» получила третье предостережение и была приос­
тановлена на три месяца 19 августа 1876 г. за передовую статью «С.-Петер­
бург, 17-го августа 1876 года», напечатанную в № 227 (Правительств, вестн.
1876. 20 авг.).
81 Дамоклов меч — см. примеч. 47.
82 На Театральной улице находился С.-Петербургский цензурный комитет
(см. примеч. 1).
8? В 1876—1877 гг. цензором «Русского обозрения» был Н. Е. Лебедев
(РГИА. Ф. 777, оп. 3, 1876, ед. хр. 38. Л. 32—34).
84 Сведения автора ошибочны. В конце декабря 1877-го, а не 1878 г. вы­
сочайшим указом были отменены все предостережения, данные периодическим
изданиям с начала 1870-х гг. (см. об этом на с. 20).
320

85 4 августа 1878 г. шеф жандармов Н. В. Мезенцев был убит членом
«Земли и воли» С. М. Кравчинским.
86 «Русское обозрение» было запрещено Александром II. Это противоре­
чило существующему закону, по которому такое решение мог принять лишь
Сенат. Кроме того, о закрытии газеты не было сообщено в «Правительствен­
ном вестнике», а с Градовского взяли подписку о неразглашении высочайшего
повеления под страхом ссылки в Архангельскую губернию (Градовский Г. К.
Из минувшего//Рус. старина. 1909. № 3. С. 40).

И. И. Ясинский

МОИ ЦЕНЗОРА

Иероним Иеронимович Ясинский (1850—1931) — прозаик, поэт, критик,
публицист; сотрудник журналов «Будильник», «Развлечение», «Пчела», «Оте­
чественные записки», «Вестник Европы» и др.; редактор газеты «Биржевые ве­
домости» (1898—1902) и журнала «Ежемесячные сочинения» (1900—1903).
Фрагмент из воспоминаний печатается по изданию: Ист. вести. 1911. № 2.
С. 534—542.
87 Журналист А. Н. Молчанов не был редактором «Киевского те­
леграфа». В 1875 г. его кандидатуру не утвердили в Главном управлении по
делам печати (РГИА. Ф. 776, оп. 3, ед. хр. 414. Л. 176—176 об.).
88 Речь идет об участии Н. И. Костомарова и Т. Г. Шевченко в неле­
гальном Кирилло-Мефодиевском обществе, раскрытом в 1847 г.
89 Имеется в виду ежемесячная взятка.
90 Под сюркуп — под удар (от фр. sur coup).
91 Цензор И. А. Пузыревский неоднократно подвергался взысканиям за
«небрежное отношение к своим обязанностям» и был уволен 10 декабря
1875 г. (РГИА. Ф. 776, оп. 11, 1872, ед. хр. 80. Л. 96 об.).
92 Распоряжение о прекращении издания «Киевского телеграфа» было
подписано Александром II в конце мая 1876 г., 5 июня оно было получено
киевским генерал-губернатором. В «Правительственном вестнике» распоряже­
ние не было напечатано. Последний номер газеты (71) вышел 16 июня 1876 г.
(РГИА. Ф. 776, оп. 3, ед. хр. 414. Л. 185—185 об.).
93 С.-Петербургский цензурный комитет — см. примеч. 1.
94 Постановлением Комитета министров от 31 октября 1878 г. журнал
«Слово» (1878. № 9) был запрещен, уничтожен 22 декабря 1878 г. Щобровольский Л. М. Запрещенная книга в России, 1825—1904: Арх.-библиогр. разыска­
ния. М., 1962. С. 132—133).

А. Е. Егоров
СТРАНИЦЫ ИЗ ПРОЖИТОГО
Анатолий Евгеньевич Егоров (1842—1913) — чиновник цензурного ведом­
ства. С 1866 г. — письмоводитель при московском отдельном цензоре по ино­
странной цензуре, с 1870 г. — помощник секретаря С.-Петербургского цензур­
ного комитета, с 1872 г. — помощник цензора Комитета цензуры иностран­
321

ной, в 1881—1906 гг. —председатель Комитета цензуры иностранной (с 1896 г.
исполнял обязанности отдельного цензора по внутренней цензуре) в Одессе.
Фрагменты из воспоминаний печатаются по изданию: Егоров А. Е. Стра­
ницы из прожитого. Одесса, 1913. Т. 1. С. 135—136; Т. 2. С. 62—305.

95 С.-Петербургский цензурный комитет — см. примеч. 1.
96 Одесский Ришельевский лицей — в 1803 г. преобразован из частного пан­
сиона губернатором Одессы герцогом А. Э. Ришелье, с 1805 г. — Благород­
ный Воспитательный институт, с 1817 г. — Ришельевский лицей, с 1862 г.—
Императорский Новороссийский университет.
97 Московский цензурный комитет — см. примеч. 21.
98 Имеется в виду иностранная и внутренняя цензуры. См. примеч. 12.
99 Автор, очевидно, ошибается. В книге А. Де-Рибаса «Старая Одесса»
(Одесса, 1913) нет упоминаний о бароне Ю. Ф. Гане. Нет их и в воспомина­
ниях его отца М. Ф. Де-Рибаса «Рассказы одесского старожила: (Из прошлого
Одессы)». Одесса, 1894. С. 342—371.
100 См.: Руссо Ж.-Ж. Юлия, или Новая Элоиза И Рус со Ж.-Ж. Избранные
сочинения. М., 1961. Т. 2. 767 с.
101 Главное управление по делам печати — см. примеч. 25.
102 «Икра» — места в тексте, замазанные цензором черной краской. По­
дробнее об этом см. на с. 73.
103 Зоил — употреблено в значении — несправедливый, придирчивый
критик.
104 Между Сциллой и Харибдой — по греческой мифологии, между двумя
чудовищами, обитавшими на разных берегах узкого пролива и представляв­
шими смертельную опасность для мореплавателей.
105 Троице-Сергиева лавра — монастырь,
основанный
Сергием
Ра­
донежским около 1330—1340 гг. Схимник— монах, принявший схиму (высшую
монашескую степень).
106 Виц (от нем. Witz) — шутка, острота.
107 В донесении А. Е. Егорова в Главное управление по делам печати
объяснение К. И. Воронина выглядело так: «Зачеркнутый мною рисунок к
сказке „Шильдеровцы“, изображающий большую толпу народа, окружившую
вздергиваемую на блок корову, высунувшую язык от затянутой мертвой петли,
причем начальник Шильдовцев восседает при этой сцене на первенствующем
месте в виде как бы трона, я считаю в русском издании более чем неудобным.
<...> Он представляется крайне тенденциозным и сенсационным в русском из­
дании, воспроизводя как бы наглядную картину всей процедуры политической
казни через повешение с изображением в ней даже предсмертной агонии казненного»_(РГИА. Ф. 776, оп. 20, ед. хр. 265. Л. 135—135 об.).
Принципал— см. примеч. 51.
109 В 1895—1899 гг. министром внутренних дел был И. Л. Горемыкин.
110 См. примеч. 49.
Речь идет о Всероссийской промышленной выставке, проходившей в
Нижнем Новгороде в 1896 г.
112 Звездоносец с накладкой — имеются в виду награды
В. С. Адикаевского, полученные им за государственную службу. Он был награжден ор­
деном Святого Владимира 2-й степени, Святой Анны 1-й степени и Святого
Станислава 1-й степени (РГИА. Ф. 776, оп. 3, ед. хр. 903. Л. 240). Каждый
российский орден имел свой девиз и знаки: крест на ленте, надеваемой через
плечо и звезду, которую носили на груди.
13 Имеются в виду постоянные жалобы градоначальника Одессы
П. П. Шувалова на действия местной цензуры, в частности на цензора
Ф. Ц. Федорова (см. об этом с. 271). О чем именно шла речь в данном слу­
чае, установить не удалось.
'1
4 Интерпеллянт (от фр. іпіегреііаіеиг) — буквально: требователь ответ
115 Фамилию этого цензора установить не удалось.
322

116 Имеется в виду один из эпизодов революции 1905—1907 гг. в Одессе:
столкновения рабочих с полицией и войсками и восстание на броненосце
«Князь Потемкин Таврический» в июне 1905 г.
117 Имеется в виду один из этапов революции 1905—1907 гг. — октябрь­
ская политическая стачка 1905 г.
118 Манифест 17 октября 1905 г.—см. с. 34.
119 Несмотря на то что Манифест 17 октября 1905 г. провозгласил сво­
боду слова, на практике продолжали действовать существующие цензурные
правила (см. с. 32). По словам министра внутренних дел Н. А. Маклакова,
деятели печати стали бороться с цензурой, объединившись в «самовольные
союзы». Они не представляли в соответствующие правительственные учрежде­
ния номера периодических изданий, не принимали для продажи прошедшие
предварительную цензуру книги. 31 октября 1905 г. в Петербурге был учреж­
ден «Союз книгоиздателей для борьбы за осуществление свободы печати».
Позднее в Петербурге и других городах стали возникать профессиональные
союзы работников печати, целью которых являлась борьба с цензурой: «Союз
ежемесячных и еженедельных журналов для осуществления свободы печати»,
«Союз владельцев печатных станков» и др. (см.: Львов-Рогачевский В. Л. Сво­
бодное слово. М., 1917. С. 37; Кн. вести. 1905. № 45/46. Стб. 1283—1293; Рос­
сийские партии, союзы и лиги. СПб., 1906. С. 182—183; Голубева О. Д. Изда­
тельское дело в России в период первой русской революции, 1905—1907//
Книга: Исслед. и материалы. 1972. Сб. 24. С. 119—120).
120 Циркуляром Главного управления по делам печати (от 19 октября
1905 г.) была отменена 140-я статья цензурного устава, на основании которой
министр внутренних дел запрещал обсуждать в печати различные вопросы.
Цензорам, обнаружившим нарушения цензурных правил, предписывалось до
принятия нового закона сообщать об этом местному прокурорскому надзору,
который, в свою очередь, решал бы вопрос о возбуждении против виновных
уголовного преследования (РГИА. Ф. 776, оп. 15, ед. хр. 353. Л. 1—1 об.).
121 Сведения автора ошибочны. В августе 1865 г. министр внутренних дел
разослал циркулярные распоряжения начальникам губерний (10 и 12 августа),
цензорам столичных цензурных комитетов (12 и 23 августа) и Главному уп­
равлению по делам печати (26 августа), разъяснявшие законоположения о пе­
чати от 6 апреля 1865 г. (Материалы, собранные особою комиссиею, Высо­
чайше учрежденною 2 ноября 1869 года для пересмотра действующих поста­
новлений о цензуре и печати. СПб., 1870. Ч. 2. С. 164—185).
122 Бунт черноморских моряков — имеется в виду один из эпизодов рево­
люции 1905—1907 гг., восстание в Севастополе в ноябре 1905 г.
123 Имеется в виду одесская газета «Коммерческая Россия», издававшаяся
в 1905 г. С. И. Соколовским.

А. Е. Кауфман
ЖУРНАЛЬНОЕ СТРАСТОТЕРПСТВО
Абрам Евгеньевич Кауфман (1855—1921) — журналист. С 1875 г. — сотруд­
ник «Одесского вестника» и «Новороссийского телеграфа». С 1876 г. слушал лек­
ции на юридическом факультете С.-Петербургского университета, затем сотруд­
ничал в «Голосе», «Порядке», «Судебной газете», «Молве» и др. В 1889—
1904 гг. — фактический редактор «Одесского листка», в 1895—1899 гг.—
«Одесских новостей». В 1904 г. переехал в С.-Петербург, печатался в «Биржевых
ведомостях». В 1919 г. — председатель правления Общества взаимопомощи ли­
тераторов и ученых и редактор-издатель его органа — «Вестника литературы».
323

Воспоминания
С. 177—188.

печатаются

по

изданию:

Ист.

вестн.

1909.

№

10.

124 Об устройстве цензурных учреждений в провинции см. с. 18—19.
125 Главное управление по делам печати — см. примеч. 25.
126 См. примеч. 61.
127 См. примеч. 73.
128 Старшим цензором по иностранной цензуре в Одессе в это время был
А. Е. Егоров.
129 См. примеч. 115.
130 Камло (от фр. camelot) — уличный продавец газет.
131 Леухинские изделия — имеются в виду книги, выпускаемые московским
издателем-лубочником С. И. Леухиным (7—1898). Во второй половине XIX в.
лубочные издатели наряду с религиозными книжками, беллетристикой, сонни­
ками, письмовниками и календарями стали издавать различные сборники «пи­
кантных рассказов, комедий, анекдотов, острот», украшенные рисунками с по­
рнографическим оттенком (см.: Блюм А. В. Русская лубочная книга второй по­
ловины XIX века//Книга: Исслед. и материалы. М., 1981. Сб. 42. С. 97, 108).
132 См. примеч. 21, 154.
133 На пристрастность О. И. Ламкерта не раз жаловался издатель-редак­
тор «Одесских новостей» А. П. Старков. В 1893 г. он послал телеграмму
брату — В. П. Старкову, занимавшему пост начальника одесского карантин­
ного округа: «<...> ради Бога попроси Главное управление передать цензуру
„Одесских новостей“ Егорову или Гил[л]евичу или кому угодно, только изба­
вить от Ламкерта» (РГИА. Ф. 776, оп. 12, 1880, ед. хр. 34. Ч. 1. Л. 231).
134 Речь идет о фельетоне В. М. Дорошевича «За неделю», напечатанном
в «Одесском листке» 26 сентября 1893 г. Фельетон был пропущен не
О. И. Ламкертом, а Л. И. Гиллевичем, за что он был отстранен от цензуро­
вания этой газеты (РГИА. Ф. 776, оп. 20, ед. хр. 1023. Л. 2).
135 Речь идет о стихотворении Д. М. Ратгауза «Плачьте все, в чьем серд­
це живы.. », напечатанном в «Одесском листке» 29 октября 1893 г.

А. М. Скабичевский

ПЕРВОЕ 25-ЛЕТИЕ МОИХ ЛИТЕРАТУРНЫХ МЫТАРСТВ
Александр Михайлович Скабичевский (1830—1910) — публицист, литера­
турный критик, историк литературы. В 1861 г. окончил филологический фа­
культет С.-Петербургского университета. В 1868—1884 гг. сотрудничал в жур­
нале «Отечественные записки», печатался в «Биржевых ведомостях», автор
книги «Очерки истории русской цензуры, 1700—1863» (1892).
Фрагменты из воспоминаний печатаются по изданию: Скабичевский А. М.
Литературные воспоминания. М.; Л., 1928. С. 311—315, 332—334.
136 См.: Отеч. зап. 1870. № 10, 11; 1871. № 1—3, 10, 11; 1872. № 4—6;
Скабичевский А. М. Соч. СПб., 1890. Т. 1. Стб. 713—798, 281—571. За «Оте­
чественными записками» наблюдал цензор С.-Петербургского цензурного ко­
митета Н. Е. Лебедев (Боград В. Э. Журнал «Отечественные записки», 1868—
1884: Указ, содерж. М„ 1971. С. 98, 100, 104, 106, 108, ПО, 120, 121, 130, 131,
133, 399, 400, 402, 418).
137 Вероятно, автор имеет в виду статью Г. Е. Благосветлова «Взгляд на
русскую критику» (Отеч. зап. 1856. № 1. С. 1—32).
138 Главное управление по делам печати — см. примеч. 25.
324

139 Под «некрологом» автор подразумевает «Краткие сведения о русских
писателях и ученых, умерших в 1870 году» Г. Геннади, напечатанные в «Рус­
ском архиве» (1872. № 10. Стб. 1992—1996).
14( 7 Описывая этот визит в письме к Н. А. Некрасову (24 дек. 1872 г.),
Скабичевский закончил его так: «Признаюсь, видал я скотов на свете много,
но такого скота мне не случалось еще видеть. Как только смотришь на него,
то закипает такая злоба, что чувствуешь, с каким бы сладострастием влепил
бы в его щеку здоровую пощечину. Признаюсь, после такой аудиенции я дал
себе слово никогда к генералам не ходить, хотя бы дело шло о сожжении не
только моей книги, но всего моего семейства и меня самого» (Лит. наследство.
1949. Т. 51/52: Н. А. Некрасов. II. С. 492).
141 Постановлением Комитета министров от 20 ноября 1873 г. книга
А. М. Скабичевского «Очерки развития прогрессивных идей в нашем общест­
ве, 1825—1860» (СПб., 1872) была запрещена и уничтожена 17 декабря 1873 г.
(Добровольский Л. М. Запрещенная книга в России. 1825—1904: Арх.-библиогр.
разыскания. М., 1962. С. 103—105).
142 1 марта 1881 г. был убит народовольцами Александр II.
143 Дамоклов меч — см. примеч. 49.
144 Предостережения были получены за № 1 1879 г. и № 1 1883 г. (Боград В. Э. Журнал «Отечественные записки», 1868—1884: Указ, содерж. М.,
1971. С. 481—482, 514—515).
145 С.-Петербургский цензурный комитет — см. примеч. 1.
146 Уточним: Е. М. Феоктистов и А. А. Ольхин были женаты на сестрах
Беклемишевых: Феоктистов — на Софье Александровне, Ольхин — на Варваре
Александровне (Феоктистов Е. М. За кулисами политики и литературы,
1848—1896. М., 1991. С. 20, 362, 436).
147 О закрытии «Отечественных записок» см.: Теплинский М. В. «Отечест­
венные записки», 1868—1884. Южно-Сахалинск, 1966. С. 112—126. О публика­
циях М. Е. Салтыкова-Щедрина в женевских изданиях см.: Салтыков-Щед­
рин М. Е. Собр. соч. М., 1972. Т. 14. С. 666—669.
148 «Отечественные записки» были запрещены 19 апреля 1884 г. (Прави­
тельств. вести. 1884. 20 апр.).

С. Ф. Либрович

ИСТОРИЯ ОДНОЙ ЗАПРЕЩЕННОЙ ДЕТСКОЙ КНИГИ
Сигизмунд Феликсович Либрович (1855—1918) — журналист, писатель.
Учился в Варшаве. В 1875—1918 гг. был сотрудником книгоиздательской
фирмы «Товарищество М. О. Вольф», в 1887—1916 гг. был фактическим
редактором издававшегося фирмой журнала для детей «Задушевное слово»,
в 1880—1882 гг. — редактором журнала для типографов «Обзор графических
искусств», в 1897—1916 гг. — редактором «Известий книжных магазинов то­
варищества М. О. Вольф». Автор работ по истории книжного дела в
России.
Фрагмент из воспоминаний печатается по изданию: Либрович С. Ф.
На книжном посту: Воспоминания, записки, документы. Пг.; М., 1916.
С. 259—264.

149 Главное управление по делам печати — см. примеч. 25.
150 22 апреля 1828 г. в Петербурге был образован Комитет цензуры
иностранной для рассмотрения ввозимой в Россию из-за границы иностран­
ной литературы. Он подчинялся центральным органам цензуры и находился
в ведении Министерства народного просвещения до 1863 г., затем — в ве325

дении Министерства внутренних дел. Позднее стал называться «Централь­
ным комитетом цензуры иностранной» и являлся руководящим учреждением
для местных органов иностранной цензуры в других городах империи. Уп­
разднен постановлениями Временного правительства от 8 марта и 27 апреля
1917 г. См. примем. 283.
151 Вяземский П. П. А. С. Пушкин: По документам Остафьевского арх.
СПб., 1880. Т. 1. 77 с.; Т. 2. 96 с.; Его же. Замечания на Слово о полку Иго­
реве. СПб., 1875. 105 с.; Его же. Обзор московских книгохранилищ: Докл.,
чит. в заседании «Общества любителей древней письменности», 10 нояб.
1877 г. СПб., 1877. 18 с.
152 Эта встреча описана в дневнике А. В. Богданович. В записи от 18 мая
1881 г. говорится: «Вчера Вяземский (по делам печати) собирал редакторов, с
ними говорил. Они от него хотели добиться многого, но из его слов поняли
только то, что стеснений не будет, что будет по-прежнему царствовать либе­
рализм, ему даже один редактор Полонский предложил, чтобы они начали с
того, что простили бы все предостережения. Много говорили пустого и редак­
торы, и Вяземский <...>» (Цит. по: Балуев Б. П. Политическая реакция 80-х
годов XIX века и русская журналистика. М., 1971. С. 75—76).
153 При министре внутренних дел Д. А. Толстом «Голос» получил второе
(15 декабря 1882 г.) и третье (12 февраля 1883 г.) предостережения и после
шестимесячной приостановки прекратил свое существование (Правительств,
вестн. 1882 . 16 дек.; 1883. 13 февр.). Подробнее о роли Толстого в этом деле
см.: Зайончковский П. А. Российское самодержавие в конце XIX столетия. М.,
1970 £. 284—286.
По цензурному уставу от 6 апреля 1865 г. вводился штат инспекторов
по делам печати для надзора за типографиями, литографиями и тому подобными
заведениями, производящими и продающими принадлежности тиснения, и за
книжной торговлей в С.-Петербурге, Москве, а позднее и в других городах.
155 Изданные в 1873 г. М. О. Вольфом за границей детские книги «Вечер
у мисс Рыжей Шерстки» и «Жако и Жучка» не были допущены к обращению
в России, так как на рисунках в этих книгах животные были изображены в
военной форме с орденами, а в последней «любовные похождения Жучки»
были признаны не соответствующими по содержанию детскому возрасту. По­
вторное ходатайство Вольфа в 1876 г. не было удовлетворено. Решение Совета
Главного управления по делам печати от 24 августа 1881 г. о разрешении про­
дажи книг, подписанное П. П. Вяземским, было послано в С.-Петербургский
цензурный комитет, а копия отдана Вольфу. В нем указывалось, что «мундиры
и ордена, изображенные на рисунках <...> не имеют ничего общего с русскими
образцами, что оригиналы этих брошюр обращаются в течение 8 лет в Евро­
пейских государствах, где ордена и другие знаки отличия пользуются не мень­
шим уважением», чем в России, и что «похождения Жучки не заключают в
себе ничего циничного и оскорбляющего нравственность» (РГИА. Ф. 776,
оп. 20, ед. хр. 308. Л. 1—10 об.).

Г. К. Градовский

СТОЛПЫ РЕАКЦИИ

Об авторе см. с. 319.
Фрагмент из воспоминаний печатается по изданию: Вестн. знания. 1909.
№ 1. С. 23—25.
156 Градовский сотрудничал в «Молве» и «Порядке», которые перестали
издаваться после временных приостановок. «Молва» была приостановлена
326

16 марта 1881 г. на 1 месяц, а «Порядок» — 8 января 1882 г. на 1,5 месяца
(Правительств, вести. 1881. 17 марта; 1882. 9 янв.).
157 Цензором «Судебной газеты» был В. В. Юз (РГИА. Ф. 777, оп. 3,
1881, ед. хр. 89. Л. 18).
158 Статья Градовского «На суде: Процесс анархистов в Лионе» была
опубликована в «Судебной газете» 9 января 1883 г. и перепечатана в газете
«Эхо» под названием «Процесс анархистов в Лионе» за его подписью (1883.
11 янв.). В сноске было указано, что статья напечатана с разрешения ав­
тора. Этот факт был отмечен в Главном управлении по делам печати и
сообщен в С.-Петербургский цензурный комитет, но «Эхо» не подверглось
наказанию (РГИА. Ф. 777, оп. 3, 1881, ед. хр. 89. Л. 18—32).
159 См.: Толстой Д. А. История финансовых учреждений России со вре­
мени основания государства до кончины императрицы Екатерины II. СПб.,
1848. 258 с.; Его же. Римский католицизм в России. СПб., 1876—1877. Т. 1.
538 с - Т. 2. 438 с.
160 Объяснение цензора В. В. Юза, написанное Градовским, в Главном
управлении по делам печати было признано «неосновательным» и ему сде­
лали замечание, тем не менее он продолжал цензуровать «Судебную газету»
до 1884 г., когда наблюдение за изданием было передано цензору
С. Н. Коссовичу (РГИА. Ф. 777, оп. 3, 1881, ед. хр. 89. Л. 18—32). Об
этом Градовский писал А. В. Старчевскому: «Известное Вам дело, по рас­
поряжению Толстого, окончилось простым замечанием цензору. Без этого
не могли обойтись, для поддержания престижа» (РО ИРЛ И. Ф. 583, оп. 1,
ед. хр. 385. Л. 5).
1°1 Например, в агентурном донесении в III отделение от 24 февраля
1876 г. говорилось, что воскресный фельетон Градовского, напечатанный в
«Голосе», «выставил министра народного просвещения гр. Толстого в самом
смешном виде, разоблачив все подготовления к празднованию его десятилет­
него юбилея в самом карикатурном виде, читается в городе нарасхват»
(ГАРФ. Ф. 109, оп. 1, ед. хр. 2178. Л. 1).

Е. М. Феоктистов
ЗА КУЛИСАМИ ПОЛИТИКИ И ЛИТЕРАТУРЫ, 1848—1896

Евгений Михайлович Феоктистов (1829—1898) — писатель, журналист. В
1851 г. окончил Московский университет, сотрудничал в «Современнике»,
«Русском вестнике», в 1861—1862 гг.—редактор «Русской речи». В 1863 г.
участвовал в работе комиссии по делам печати под руководством Д. А. Обо­
ленского. В 1883—1895 гг. — начальник Главного управления по делам пе­
чати.
Фрагмент из воспоминаний печатается по изданию: Феоктистов Е. М. За
кулисами политики и литературы, 1848—1896. М., 1991. С. 232—234.
162 Главное управление по делам печати — см. примеч. 25.
163 Первая часть книги Д. Финлея «История Византийской и греческой
империи» (М., 1978) была запрещена и уничтожена в феврале—марте 1879 г.
(Добровольский Л. М. Запрещенная книга в России, 1825—1904: Арх.-библиогр.
разыскания. М., 1962. С. 133—135).
164 См. примеч. 147.
165 Александровский лицей — высшее привилегированное закрытое учебное
заведение для детей дворян. Учрежден в 1810 г. в Царском Селе.
327

166 См. примем. 148.

В. Г. Короленко
ЭПИЗОД

Владимир Галактионович Короленко (1853—1921) — писатель, публицист,
общественный деятель. Учился в Технологическом институте в С.-Петербурге,
в Петровской академии в Москве, затем в Горном институте в Петербурге.
Участвовал в народническом движении, несколько лет провел в тюрьмах и
ссылках. С 1885 г. сотрудничал в «Волжском вестнике», затем в «Русских ве­
домостях». С 1896 г. — один из руководителей журнала «Русское богатство».
Воспоминания с некоторыми сокращениями печатаются по изданию: Ко­
роленко В. Г. Поли. собр. соч. СПб., 1914. Т. 2. С. 359—364.
167 В августе 1885 г. министр народного просвещения И. Д. Делянов
предупредил товарища министра внутренних дел И. Н. Дурново о том, что
он считает неуместным «публичное празднование в какой бы то ни было
форме юбилея отмены крепостного права», так как это «могло бы возбудить
народные страсти и неприязненные чувства к дворянству». 20 сентября 1885 г.
губернаторам был разослан циркуляр Дурново: «Государь император ввиду
нередко повторяющихся случаев возбуждения ходатайств и предположений о
праздновании, по различного рода программам, 25-летий исполняющихся со
времени совершения коих либо исторических событий или издания государ­
ственных актов и законоположений, Высочайше повелеть соизволил: никаких
25-летних юбилеев не признавать и празднования их особенным образом за­
претить» (РГИА. Ф. 776, оп. 20, ед. хр. 799. Л. 2, 9).
168 Инспектор типографий — см. примеч. 154.
169 Сатрап (от греч. satrapes) — в древнем Персидском царстве — намест­
ник области (Сатрапии), пользовавшийся неограниченной властью. В данном
контексте — жестокий начальник, самодур, деспот.
170 «Русские ведомости» не вышли 19 февраля 1886 г. 20 февраля был вы­
пущен сдвоенный номер газеты (№ 49/50) без статьи о крестьянской реформе.

И. П. Белоконский
ЦЕНЗУРНАЯ НЕЦЕНЗУРНОСТЬ

Иван Петрович Белоконский (1855—1931) — публицист и писатель, участ­
ник народнического движения. Арестован в 1879 г., в 1880-м сослан в Сибирь.
Сотрудничал в газетах «Сибирь», «Сибирская газета», «Восточное обозрение».
В 1886 г., после ссылки, жил в Орле, Курске, Харькове. До 1901 г. служил в
земских учреждениях, занимался статистикой.
Фрагмент из воспоминаний печатается по изданию: В защиту слова. СПб.,
1905. Сб. 1. С. 224—227.

171 Сведения автора ошибочны. В эти годы губернаторами Орловской гу­
бернии были К. Н. Боборыкин, затем А. Р. Шидловский, вице-губернатора­
ми— В. И. Дьяконов, затем А. А. Берс.
328

С. И. Уманец
ИЗ ПРОШЛОГО НАШЕЙ ЦЕНЗУРЫ

Сергей Игнатьевич Уманец (1857—?) окончил Лазаревский институт вос­
точных языков. С 1890 г. печатался в «Историческом вестнике», «Русском
вестнике», «Северном вестнике», «Нашем времени» и др. В 1896—1900 гг.—
чиновник особых поручений при Главном управлении по делам печати, в
1900—1903 гг. — цензор Кавказского цензурного комитета. В 1903—1906 гт.—
Мстиславский уездный предводитель дворянства. В 1906—1907 гг. — цензор
Петербургского комитета по делам печати.
Воспоминания с некоторыми сокращениями печатаются по изданию:
Наша старина. 1915. № 10. С. 950—959.
172 Главное управление по делам печати — см. примеч. 25.
173 С.-Петербургский цензурный комитет — см. примеч. 1.
174 Цензором был С. И. Коссович. В своем заключении о поэме он
писал, что ее выход в свет «подаст повод ко всевозможным толкам и ком­
ментариям, весьма нежелательным и крайне неудобным» (РГИА. Ф. 776,
оп. 20. ед. хр. 1237. Л. 96—98 об.).
175 О «Временных правилах» от 6 апреля 1865 г. см. с. 14—19.
176 Избиение младенцев— по Библейскому сказанию царь Иудейского го­
сударства Ирод велел умертвить всех младенцев в Вифлееме для того, чтобы
уничтожить новорожденного Иисуса.
177 Дамоклов меч — см. примеч. 49.
178 В деле об издании «С.-Петербургских ведомостей» хранится писарская
копия документа с характеристикой направления газеты, подписанная
М. П. Соловьевым 28 мая 1898 г. В нем отмечалось, что редакция газеты во
главе с Э. Э. Ухтомским не только не содействовала правильному освещению
и разъяснению правительственной политики, но часто оказывалась в оппози­
ции: «С.-Петербургские ведомости» «с сочувствием относились к притязаниям
римско-католического духовенства, к обособлению западных инородцев, к рас­
колу и сектантам». Особо подчеркивалось, что «страницы газеты всегда были
открыты для тех земских деятелей, которым желательна самостоятельность и
расширение власти земских учреждений». Позиция газеты объяснялась «незре­
лостью политического воспитания редактора, влиянием либеральных доктри­
неров» и «слабым знанием отечественной истории» (РГИА. Ф. 776, оп. 5,
1874, ед. хр. 123, ч. 3. Л. 279—280 об.).
179 Сведения автора ошибочны. В 1897 г. акционерное общество печат­
ного дела «Издатель» приобрело право на выпуск журнала «Сын Отечества»
у бывшего издателя С. Е. Добродеева, который продолжал подписывать жур­
нал «за издателя». Издающими членами правления акционерного общества
был Е. Белинг, П. Мерк, М. Волькенштейн (РГИА. Ф. 776, оп. 3, ед. хр. 175,
ч. 2. Л. 18).
180 Выпуск журнала «Новое слово» был прекращен 10 декабря 1897 г. со­
вещанием министров внутренних дел, народного просвещения и юстиции и
обер-прокурора Синода. В журнале Совещания отмечалось, что с приходом в
это издание новых сотрудников М. И. Туган-Барановского и П. Б. Струве
его «одностороннее направление <...> выражавшееся в указаниях на исключи­
тельно темные стороны русской жизни, в обличениях правительственных лиц
и особенно земских начальников и критике распоряжений правительства <...>
получило более резкую обоснованную форму»: на его страницах стало после­
довательно проводиться учение К. Маркса и Ф. Энгельса, в беллетристике по­
казывались бедствия рабочих (РГИА. Ф. 776, оп. 1, ед. хр. 31а. Л. 26—
38 об.).
181 Московский цензурный комитет — см. примеч. 21.
329

182 Сведения автора ошибочны. Фельетон А. В. Амфитеатрова «Господа
Обмановы» был напечатан в газете Г. П. Сазонова «Россия» 13 января
1902 г., в результате чего Амфитеатров был сослан под гласный надзор в Ми­
нусинск на 5 лет, а издание «России» прекращено по постановлению Совеща­
ния четырех министров (Русские писатели, 1800—1917: Биогр. словарь. М.,
1989. Т. 1. С. 60).
183 О цензурных учреждениях в провинции см. с. 18—19.
184 См. примеч. 1.
185 Баязитов А. Возражение на речь Эрнеста Ренана «Ислам и наука».
СПб., 1883. 38 с.; Его же. Ислам и прогресс. СПб., 1898. 95 с.; Его же. От­
ношение ислама к науке и к иноверцам. СПб., 1887. 102 с. (2-е изд.: 1906).
186 По данным указателя Л. Н. Беляевой, М. К. Зиновьевой и
М. М. Никифорова «Библиография периодических изданий России, 1901—
1916» (Л., 1959. Т. 2) и каталога РНБ, журнал под названием «Красные огни»
в начале XX в. в Петербурге не выходил.

Н. Г. Мардарьев

НЕЧТО ИЗ ПРОШЛОГО

Николай Георгиевич Мардарьев (1863—7) с 1883 г. после окончания учи­
лища св. Анны в С.-Петербурге служил в Комитете цензуры иностранной сна­
чала канцелярским чиновником, затем помощником цензора, в 1886 г. — цен­
зором. С 1888 г. служил при Главном управлении почт и телеграфов. В 1890 г.
назначен цензором Виленской почтово-телеграфной конторы, в 1897 г. — Ки­
евской. С 1902 г. — помощник Одесского отдельного цензора по внутренней
цензуре, в 1903—1906 гг.—отдельный цензор по внутренней цензуре в Ростове-на-Дону.
Фрагмент из воспоминаний печатается по изданию: Голос минувшего.
1916. № 5/6. С. 372—391.

187 С.-Петербургский комитет цензуры иностранной — см. примеч. 150.
188 Об устройстве цензурных учреждений в провинции см. с. 18—19.
189 «Зубатовщина» (по имени начальника Московского охранного отделе­
ния С. В. Зубатова) — один из методов борьбы царского правительства с ра­
бочим движением накануне революции 1905—1907 гг. Он заключался в орга­
низации под опекой охранки легальных рабочих организаций, призванных от­
влечь пролетариат от политической борьбы, направив рабочее движение в
русло экономических требований.
190 Главное управление по делам печати — см. примеч. 25.

Б. Б. Глинский

М. П. СОЛОВЬЕВ И С. И. КОССОВИЧ
ИЗ ЦЕНЗУРНОГО ПРОШЛОГО
Борис Борисович Глинский (1860—1917) — журналист, историк, публи­
цист. Окончил историко-филологический факультет С.-Петербургского универ­
ситета. В 1885—1900-х гт. служил в Дворянском земельном банке, затем в
330

правлении Рязанско-Уральской железной дороги и в Платино-промышленной
компании. Литературную деятельность начал как рецензент в «Историческом
вестнике» (1887). В 1890—1891 гг. — издатель-редактор «Северного вестника».
Затем печатался в «Петербургской газете», «Новом слове», «Русских ведомос­
тях», «Ниве», «Родине», «Детском чтении» и др. С 1894 г. — сотрудник «Ис­
торического вестника», с 1913 г. — его редактор. В 1915—1917 гг.—редактор
и издатель еженедельника «Русская будущность».
Фрагмент из воспоминаний печатается по изданию: Глинский Б. Б. Среди
литераторов и ученых. СПб., 1914. С. 433—440.

191 Временным цензором «Северного вестника» был А. А. Пеликан (пле­
мянник К. П. Победоносцева) (РГИА. Ф. 776, оп. 8, ед. хр. 319. Л. 111).
192 См.: Майков П. М. Финляндия, ее прошедшее и настоящее. СПб.,
1905. 552 с.
193 Сев. вести. 1890. № 10. С. 67—90; № 11. С. 76—132; № 12. С. 223—
270.

П. И. Бларамберг

ЦЕНЗУРА В МУЗЫКЕ
Павел Иванович Бларамберг (1841—1907) — композитор, публицист. В
1860 г. окончил С.-Петербургский Александровский лицей. Служил в Мор­
ском министерстве, статистическом отделении Русского географического об­
щества, преподавал в воскресных школах, участвовал в организации народ­
ных читален. С 1876 г. заведовал отделом иностранной политики в газете
«Русские ведомости». В 1883—1898 гг. — преподаватель, затем профессор
Музыкально-драматического училища Московского филармонического об­
щества.
Воспоминания с некоторыми сокращениями печатаются по изданию: В за­
щиту слова. СПб., 1906. С. 248—255.
194 Московский цензурный комитет — см. примеч. 21.
195 Реприманд (от фр. réprimande) — упрек, выговор, нагоняй.
196 Цензуру драматических произведений осуществляли особые цензоры
драматических сочинений при Главном управлении по делам печати.
197 Тушинцы: Опера в 4 д. и 5 карт. / Муз. П. И. Бларамберга. СПб.; М.,
1892. 50 с.

А. И. Иванчин-Писарев

ОРИГИНАЛЬНЫЙ ЦЕНЗОР
Александр Иванович Иванчин-Писарев (1849—1916) — журналист, публи­
цист, деятель революционного движения, создатель народнической группы,
близкой «Земле и Воле». В марте 1881 г. сослан в Сибирь. В Томске был
секретарем редакции газеты «Сибирский вестник», сотрудничал в газете «Вос­
точное обозрение». В 1891 г. в Казани заведовал редакцией «Волжского вест­
ника». В 1893—1913 гг. — член редакции «Русского богатства».
331

Воспоминания печатаются по изданию: В защиту слова. СПб., 1906.
С. 175—180.

198 Главное управление по делам печати — см. примеч. 25.
199 Об устройстве цензурных учреждений в провинции см. с. 18—19.

В. Д. Бонч-Бруевич

МОЕ ПЕРВОЕ ИЗДАНИЕ

Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич (1873—1955) — литератор, издатель.
Учился в Константиновском межевом институте в Москве, Курском землемер­
ном училище, Цюрихском университете. С 1892 г. участвовал в марксистских
кружках, с 1895 г. — член РСДРП. В 1890-е гг. редактировал книги «Народ­
ной библиотеки» в издательстве П. К. Прянишникова, печатал в легальных и
нелегальных периодических изданиях публицистические статьи, литературные
очерки и рецензии. После 1917 г. продолжал заниматься общественной и ли­
тературной деятельностью.
Фрагмент из воспоминаний печатается по изданию: Звенья. 1951. Т. 8.
С. 641—716.
200
201
202
203
тов А.
204

Московский цензурный комитет — см. примеч. 21.
Главное управление по делам печати — см. примеч. 25.
Вероятно, имеется в виду взрывное устройство типа ручной гранаты.
Речь идет о стихотворении А. Н. Яхонтова «Мысль» (1875) (Яхон­
Н. Стихотворения. СПб., 1884. С. 198—200).
См. примеч. 44.

А. А. Сидоров
ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ЦЕНЗОРА.
НАЧАЛЬНИКИ ГЛАВНОГО УПРАВЛЕНИЯ ПО ДЕЛАМ ПЕЧАТИ
С 1893 ПО 1905 Г. И В. С. АДИКАЕВСКИЙ

Алексей Алексеевич Сидоров (1864—?) окончил юридический факультет
Варшавского университета. С 1893 г. — цензор Варшавского цензурного коми­
тета, в 1904—1909 гг.—киевский отдельный цензор по иностранной цензуре,
в 1909—1917 гг. — председатель Московского комитета по делам печати.
Воспоминания с некоторыми сокращениями печатаются по изданию:
Голос минувшего. 1923. № 3. С. 129—132.
205 Варшавский цензурный комитет — см. примеч. 46.
206 Главное управление по делам печати — см. примеч. 25.
207 Имеется в виду сотрудничество Е. М. Феоктистова в конце 1850-х гг.
в «Русском вестнике» М. Н. Каткова, где он публиковал статьи на историчес­
кие темы (Феоктистов Е. М. Указ. соч. С. 10—11).
208 Феоктистов участвовал в разработке цензурного устава в комиссии
Д. А. Оболенского в 1863 г., где он вместе с А. Ф. Бычковым и И. Е. Анд­
реевским выступил против системы административных взысканий, считая, что
они «построены на начале безусловного произвола правительственной власти»,
332

который «является более <...> тяжелым, чем произвол предупредительной цен­
зуры», и невыгодны для правительства, так как бессильны в борьбе с оппо­
зицией (Журналы высочайше учрежденной комиссии для рассмотрения проек­
та устава о книгопечатании (№ 10, 11). СПб., 1863. С. 2 отд. паг.).
209 Видимо, автор имеет в виду применение «Временных правил» от
27 августа 1882 г. На их основании были прекращены в 1883 г. «Московский
телеграф», в 1884 г. — «Отечественные записки» и другие издания. Журнал
«Дело» прекратил свое существование в 1888 г. по причинам, не связанным с
цензурными преследованиями (см.: Бенина М. А. Журнал «Дело», 1866—1888:
Указ, содерж. СПб., 1993. Вып. 1. С. 17). О повседневной цензурной практике
при Феоктистове см.: Зайончковский П. А. Российское самодержавие в конце
XIX столетия. М., 1970. С. 264—268, 280—308; Балуев Б. П. Политическая ре­
акция 80-х годов XIX века и русская журналистика. М., 1971. С. 40—58).
210 Речь идет о трагедиях «Смерть Иоанна Грозного» (1866), «Царь
Федор Иоаннович» (1868), «Царь Борис» (1870).
221 В марте 1901 г. Н. В. Шаховской составил записку, в которой пред­
ложил исключить из действующего цензурного устава примечание к ста­
тье 144, по которому редакция газеты, по истечении срока приостановки, пос­
ледовавшей после третьего предостережения и по возобновлении, обязывается
представлять номера для просмотра в цензурный комитет не позднее 23 часов
накануне дня выпуска в свет. В этой же записке он предложил установить
сроки для предостережений. Министр внутренних дел поддержал предложения
Шаховского, но после обсуждения в Государственном совете был принят закон
лишь о сроках для предостережений (РГИА. Ф. 776, оп. 20, ед. хр. 541.
Л. 94—107; ПСЗ. [Собр. 3-е], т. 21. 1903. № 20234). Других проектов Шахов­
ского найти не удалось.
212 См. примеч. 182.
213 Конституция Витте — имеется в виду Манифест 17 октября 1905 г.
214 Имеется в виду покушение на П. А. Столыпина 12 августа 1906 г.,
организованное одной из групп, отколовшейся от партии эсеров, — взрыв на
министерской даче на Аптекарском острове, во время которого было убито
27 человек.
215 «Благородна» — имеется в виду С.-Петербургское Благородное со­
брание.
216 Макао — карточная игра.

Г. К. Градовский

ИЗ ИСТОРИИ РУССКОЙ ПЕЧАТИ

Об авторе см. с. 319.
Воспоминания с некоторыми сокращениями печатаются по изданию: Мир.
1909. № 1. С. 49—53.

217 Имя Фаддея Венедиктовича Булгарина (1789—1859), издателя-редакто­
ра газеты «Северная пчела» (1825—1860), еще при жизни стало нарицательным
в качестве характеристики литератора, готового торговать своими убеждения­
ми ради материальных выгод (см.: Рейтблат А. И. Видок Фиглярин: Письма
и агентур, записки Ф. В. Булгарина в III отделение. М., 1998).
218 Ймеются в виду «Временные правила» от 27 августа 1882 г. — см.
с. 29—32.
219 Судя по таблице административных взысканий, составленной
В. А. Розенбергом, в 1895 г. по два предостережения имели газеты «Биржевые
ведомости» (1882 и 1886), «Гражданин» (1888 и 1893), «Новое время» (1879 и
333

1880), «Новости и Биржевая газета» (1883 и 1891), «Русская мысль» (1883 и
1893), «Русские ведомости» (1878 и 1891) {Розенберг В. А., Якушкин В. Е. Рус­
ская печать и цензура в прошлом и настоящем. М., 1905. С. 195, 199, 207,
208, 213, 215).
220 Указ от 13 января 1895 г. (ПСЗ. [Собр. 3-е], т. 15. 1899. № 11243).
221 Главное управление по делам печати — см. примем. 25.
222 О законе о печати от 6 апреля 1865 г. см. с. 14—19.
22j Градовский был одним из организаторов Кассы взаимопомощи лите­
раторов и ученых при Литературном фонде в 1891 г. (см. об этом воспоми­
нания А. А. Лугового (Тихонова) «Г. К. Градовский как первый председатель
„Кассы взаимопомощи“ и первые шаги кассы» (PO ИРЛИ. Ф. 153. Арх.
Н. М. Лисовского, ед. хр. 1234); Сборник сведений по Кассе взаимопомощи
литераторов и ученых. СПб., 1903. С. 28—35).
‘24 Имеется в виду обращенная к земским депутациям знаменитая речь
Николая II 17 января 1895 г. об их «бессмысленных мечтаниях» о консти­
туции.
225 Второй том книги В. А. Бильбасова «История Екатерины Второй»
(СПб., 1890) 8 января 1891 г. был запрещен постановлением Комитета мини­
стров. До 1917 г. тираж хранился в Главном управлении по делам печати,
затем книги поступили в продажу (Добровольский Л. М. Запрещенная книга в
России, 1825—1904: Арх.-библиогр. разыскания. М., 1962. С. 179—180). Гра­
довский писал Бильбасову 10 января 1895 г., желая удачи в задуманном деле:
«Дай Вам Бог успеха! Все сделанное Вами на пользу печати запишется золо­
тыми буквами в историю литературы и цивилизации России» (ОР РНБ. Ф. 73,
оп. 1, ед. хр. 498. Л. 1).
226 См. примеч. 218.
227 ,т<
у»
1 екст прошения русских писателен« и ооъяснительная
записка к не­
му опубликованы в книге: Самодержавие и печать в России. СПб., 1906.
С. 27—56.
228 Имеется в виду дом, в котором в настоящее время находится Музейквартира Н. А. Некрасова (на углу Литейного пр. и ул. Некрасова).
В докладе министра внутренних дел И. Н. Дурново прошение было
охарактеризовано как дело «одного лагеря, наиболее видными представителя­
ми коего в настоящем случае выступили Бильбасов, один из главнейших ру­
ководителей газеты „Голос", причинявший в свое время огромный вред; Гри­
горий Градовский, постоянный сотрудник того же издания, который востор­
женно приветствовал Веру Засулич <...> Леонид Полонский, бывший редактор
журнала „Страна“, подвергавшегося строгим карам и наконец вовсе запрещен­
ного» и было признано «не заслуживающим вовсе уважения» (РГИА. Ф. 1238,
оп. 16, т. 1. Л. 452—452 об.). Резолюция Александра III гласила: «Вполне со­
гласен» (РГИА. Ф. 776, оп. 1, ед. хр. 30. Л. 40).

И. И. Ясинский

М. П. СОЛОВЬЕВ
Об авторе см. с. 321.
Воспоминания печатаются по изданию:
С. 163—166.

Ежемес.

соч.

1901.

№ 2.

230 Пятницы Полонского •— литературно-музыкальные собрания у поэта
Я. П. Полонского, проходившие в 1860—1880 гг. и являвшиеся одним из
центров литературно-общественной жизни С.-Петербурга.
■3| Главное управление по делам печати — см. примеч. 25.
334

232 Газета «Биржевые ведомости» была приостановлена на два месяца
3 апреля 1899 г. после третьего предостережения. 15 апреля министр внутрен­
них дел И. Л. Горемыкин разрешил возобновить выпуск газеты с 18 апреля
(РГИА. Ф. 777, оп. 3, 1899, ед. хр. 90. Л. 89 об.; Биржевые ведомости. 1899.
18 апр.).
2^3 С.-Петербургский цензурный комитет — см. примеч. 1.
234 См.: Белинский Максим [Ясинский И. И.]. Тараканий бунт: (Рус. по­
весть) //Сев. вести. 1897. № 1. С. 145—202.
235 Соловьев М. П. Святая земля и Россия. СПб., 1900. 40 с.; Его же.
Святая земля и Православное Палестинское общество. М., 1891. 179 с.
236 Соловьев М. П. Символисты в Венеции//Ежемес. соч. 1900. № 5/6.
С. 73—84.

С. Д. Протопопов

ИЗ НЕДАВНЕГО ПРОШЛОГО ПРОВИНЦИАЛЬНОЙ ГАЗЕТЫ

Сергей Дмитриевич Протопопов (1861, по другим источникам 1862,—
1933) — журналист.
Воспоминания печатаются по изданию: Рус. богатство. 1905. № 10.
С. 184—190.

237 Об устройстве цензурных учреждений в провинции см. с. 18—19.
238 «Нижегородский листок» был приостановлен на 8 месяцев 7 февраля
1898 г. (Правительств, вестн. 1898. 8 февр.).
239 В донесении нижегородского губернатора в Главное управление по
делам печати от 1 февраля 1898 г. подчеркивалось, что газета «Нижего­
родский листок» «с самого возникновения своего, приняв вредное направ­
ление, неоднократно стремилась помещать на своих страницах статьи
противоправительственные или оскорбительного содержания против неко­
торых общественных деятелей и должностных лиц». Особо было отмечено,
что редакция «несколько раз позволяла себе помещать разного рода заметки
без предварительной цензуры, а равно разрешенные цензурой с сокращения­
ми, в полном их объеме» (РГИА. Ф. 776, оп. 12, 1893, ед. хр. 23, ч. 1.
Л. 104).
24(
7 Главное управление по делам печати — см. примеч. 25.

Д. Н. Анучин
ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ
Дмитрий Николаевич Анучин (1843—1923) — географ, этнограф, публи­
цист, академик (1896) и почетный член С.-Петербургской Академии наук
(1898). Сотрудничал в «Русской мысли», «Русских ведомостях», «Вестнике
Европы», «Русском курьере», «Московском телеграфе» и др. С 1890 г. был
президентом «Общества любителей естествознания, антропологии и этногра­
фии».
Фрагмент из воспоминаний печатается по изданию: Русские ведомости,
1863—1913. М„ 1913. С. 85—86.
335

241 В 1889 г. цензором В. В. Назаревским было составлено несколько от­
четов о «Русских ведомостях», в которых направление газеты было охаракте­
ризовано как «либеральное с оттенком радикализма». Особо подчеркивалось
«пессимистическое» отношение к русской жизни и «постоянное несочувствие»
правительственным распоряжениям (РГИА. Ф. 776, оп. 3, ед. хр. 470. Л. 24—
24 об.ь 33—33 об.).
24~ 19 ноября 1891 г. газете «Русские ведомости» было объявлено вто­
рое предостережение за то, что в № 311 в отделе телеграмм были «поме­
щены тревожные и несоответствующие действительности сведения о положе­
нии продовольственного дела в Империи». (Правительств, вести. 1891.
20 нояб.).
24; > Речь идет о принудительных переселениях духоборов, членов христи­
анской секты, сложившейся в России в середине XVIII в.
244 В докладе начальника Главного управления по делам печати
М. П. Соловьева от 21 апреля 1898 г. «Русские ведомости» характеризова­
лись следующим образом: «Поселяя и раздувая недовольство существующи­
ми порядками в России, между строк проповедуя спасительность парламен­
таризма, подрывая значение церкви в русской жизни, тенденциозно не упус­
кая никаких подробностей из рабочих движений и успехов социализма на
западе, „Русские ведомости“ являются по направлению одной из газет, рас­
пространение которых наименее желательно». Особо подчеркивалось, что
борьбу цензурных органов с вредным направлением газеты затрудняет «лу­
кавое <...> умение редакции лавировать между статьями цензурного устава
без прямого их нарушения и привычка читателей читать между строками»
(РГИА. Ф. 776, оп. 3, ед. хр. 470. Л. 214—215). За заметку о пожертвова­
ниях газете было объявлено третье предостережение с приостановкой изда­
ния на два месяца (Правительств, вести. 1898. 23 апр.). По правилам от
27 апреля 1882 г. после окончания срока приостановки редакция должна
была предоставлять номера газеты в цензурный комитет не позже 23 часов
накануне дня выпуска в свет.
245 Главное управление по делам печати — см. примеч. 25.
246 Речь идет о «Временных правилах» от 27 августа 1882 г. — см. с. 29—
32.

И. А. Белоусов

ЦАРСКАЯ «ЦЕДИЛКА»
Иван Алексеевич Белоусов (1863—1930) — поэт, прозаик, переводчик.
Сотрудничал в изданиях «Свет», «Новости дня», «Голос Москвы», «Русское
дело», «Развлечение», «Радуга», «Вестник Европы», «Русское богатство», «Рус­
ская мысль», «Нива» и др. В 1908—1909 гг. основал книгоиздательство для
детей «Утро». В 1911 г. был редактором-издателем «Нашего журнала» (со­
вместно с П. В. Муратовым); в 1911—1914 гг. — журнала «Путь».
Воспоминания печатаются по изданию: Сегодня. М., 1927. Альм. 2.
С. 167—169.
247 Статья Белоусова «Томас Гуд: (По поводу исполнившегося 23 мая
1899 г. 100-летия со дня его рождения)» была напечатана не в майском, а в
июльском номере (Дет. чтение. 1899. № 7. С. 119—122).
248 Шевченко Т. Г. Песни и думы кобзаря / Пер. И. А. Белоусова. М.,
1900. 44 с.
336

И. А. Волков
20 ЛЕТ ПО ГАЗЕТНОМУ МОРЮ

Иван Андреевич Волков (1881—?) — писатель, журналист.
Фрагмент из воспоминаний печатается по изданию: Волков И. А. 20 лет
по газетному морю: Из воспоминаний газ. работника. Иваново-Вознесенск,
1925. С. 19—31.
249 Об устройстве цензурных учреждений в провинции см. с. 18—19. Цен­
зорами «Северного края» в 1898—1905 гг. были последовательно правитель кан­
целярии ярославского губернатора П. К. Гран, ярославский вице-губернатор
А. С. Блохин, правитель канцелярии ярославского губернатора А. В. Шмидт,
член ярославского губернского присутствия Н. Ю. Слефогт. Во время отпуска
цензоров заменяли советники губернского правления (РГИА. Ф. 776, оп. 13,
1898, ед. хр. 78, ч. 1. Л. 60, 65, 168, 389).
25(
^ Имеется в виду книжная лавка Семена Разроднова в Рыбинске.
251 Газета называлась «Рыбинский вестник объявлений и справок». В
1899—1912 гг. официальным издателем-редактором числился С. Я. Разроднов.
В первый год существования газеты ни один ее номер не был подписан дру­
гим редактором. С 1909 г. соредакторами были М. Н. Смирнов (до 1912) и
К. Г. Колесов (до 1913) (Беляева Л. Н., Зиновьева М. К., Никифоров М. М.
Библиография периодических изданий России, 1901—1916. Л., 1960. Т. 3.
С. 93—94).

С. И. Уманец
КАВКАЗСКАЯ ЦЕНЗУРА

Об авторе см. с. 329.
Фрагмент из воспоминаний печатается по изданию: Ист. вестн. 1912. № 6.
С. 917—919.

252 Во второй половине XIX в. цензура на Кавказе находилась в ведении
кавказского наместника. В 1874 г. были утверждены новые штаты Главного
управления наместника кавказского и административных учреждений Закавказ­
ского края, в том числе и Кавказского цензурного комитета. В 1881 г. долж­
ность кавказского наместника была упразднена, а вместо нее учреждена долж­
ность главноначальствующего гражданской частью и командующего войсками
с предоставлением ему всех прав генерал-губернатора. В 1882 г. комиссия по
составлению проекта положения об управлении Кавказским краем подчинила
Кавказский цензурный комитет Главному управлению по делам печати (ПСЗ:
[Собр. 2-е], т. 49. 1876. № 54010; РГИА. Ф. 776, оп. 20, ед. хр. 427. Л. 27;
Оп. 22 1912, ед. хр. 283д. Л. 208 об.).
252 Фельетон Н. И. Сведенцова «Разные разности» был напечатан 13 ок­
тября 1899 г. в «Новом обозрении» под псевдонимом Иванович. М. П. Гак­
кель писал о нем в Главное управление по делам печати, что «автор позволил
себе глумиться непристойным образом над русскими правительственными
чиновниками и их служебною деятельностью» (РГИА. Ф. 776, оп. 12, 1883,
ед. хр. 62, ч. 1. Л. 206—206 об.).
254 Сатрап — см. примеч. 169.
255 Главное управление по делам печати — см. примеч. 25.
337

256 Автор пишет о себе. В январе 1900 г. цензор Ю. И. Нофаль был при­
числен к Министерству внутренних дел и тем же приказом чиновник особых
поручений при Главном управлении по делам печати С. И. Уманец был на­
значен старшим цензором русских и европейских языков в Кавказский цензур­
ный комитет. В личном деле Уманца сохранилось письмо на имя князя Ни­
колая Владимировича от 26 января 1902 г., в котором он жаловался на тяже­
лую работу цензора, приведшую к ослаблению зрения, на постоянные
придирки со стороны Г. С. Голицына и просил приискать себе другую долж­
ность в Петербурге или Москве. В январе 1903 г. Уманец был назначен Мсти­
славским уездным предводителем дворянства и оставил цензорскую должность
(РГИА. Ф. 776, оп. 20, ед. хр. 1148. Л. 87; Оп. 21, ч. 1, ед. хр. 75. Л. 35—
36 об., 50—57).

Н. Зарницын
СТРАНИЧКА ИЗ ИСТОРИИ ПЕЧАТИ В СИБИРИ

Николай Зарницын — журналист, сотрудник «Амурской газеты».
Воспоминания печатаются по изданию: Сиб. вопр. 1910. № 48/49.
С. 63—69.

257 Речь идет об «Амурской газете», издававшейся в Благовещенске в
1895—1906 гг. (см.: Беляева Л. Н., Зиновьева М. К., Никифоров М. М. Библи­
ография периодических изданий России, 1901—1916. Л., 1958. Т. 1. С. 22; Т. 4.
С. 110).
258 Вероятно, автор имеет в виду Н. И. Сажина, который с 1903 г. стал
издателем; а с 1904-го и редактором газеты. В таком случае описываемые со­
бытия происходили не 8 лет назад, как указывает автор, а 6 или 7.
259 Об устройстве цензурных учреждений в провинции см. с. 18—19.
260 Отметим, что наблюдающий за газетой член Совета Главного управ­
ления по делам печати Н. И. Пантелеев неоднократно указывал на слабое
цензурование этого издания (РГИА. Ф. 776, оп. 12, 1895, ед. хр. 25. Л. 68,
78, 81).
2°* Помпадур — администратор-самодур, выведенный М. Е. СалтыковымЩедриным в сатирическом цикле «Помпадуры и помпадурши» (1863—1874).
262 Сквозь Сциллу и Харибду — см. примеч. 104.
263 Дамоклов меч — см. примеч. 49.
264 В 1904—1906 гг. издательницей «Амурской газеты» была Л. В. Кирх­
нер.

А. Е. Кауфман
ИЗ ЖУРНАЛЬНЫХ ВОСПОМИНАНИЙ:
ЛИТЕРАТУРНЫЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ И КУРЬЕЗЫ
Об авторе см. с. 323.
Фрагмент из воспоминаний печатается по изданию: Ист. вести. 1912.
С. 1073—1076.
338

265 Имеется в виду «Кровавое воскресенье», день расстрела царскими вой­
сками мирного шествия петербургских рабочих.
266 См. примем. 119.
267 См. об этом с. 34—36.
268 О временных правилах от 24 ноября 1905 г. см. с. 35.
269 См. об этом с. 36—38.
270 Главное управление по делам печати — см. примеч. 25.
271 О статье 129 — см. с. 36.

А. В. Голдобин
«ЗАБИЯКА»

Анатолий Владимирович Голдобин (1882—— журналист. Окончил
5 классов Томского Алексеевского реального училища. В 1907 г. был канце­
лярским служащим Главного управления по делам печати, затем письмоводи­
телем при екатеринославском инспекторе по делам печати.
Воспоминания с некоторыми сокращениями печатаются по изданию: Жур­
налист. 1925. № 10. С. 17—19.
272 Манифест 17 октября 1905 г. — см. с. 34.
273 Адрес редакции — Б. Подьяческая ул., д. 4, кв. 16.
274 «Кресты» — разговорное название Петербургской тюрьмы (Арсеналь­
ная наб., д. 5). В период революции 1905—1907 гг. в ней содержались пред­
ставители различных политических партий.
275 Первый номер «Забияки», вышедший 6 января 1906 г., был конфис­
кован (РГИА. Ф. 776, оп. 9, 1906, ед. хр. 3. Л. 1).
276 Имеется в виду один из этапов революции 1905—1907 гг.
277 О содержании 129-й статьи см. с. 36.
278 По приговору С.-Петербургской судебной палаты 1 марта 1906 г. ре­
дактор журнала «Забияка» Л. М. Зузерович-Клебанский был приговорен к за­
ключению в крепости на 2 месяца с воспрещением ему в течение 5 лет быть
редактором или издателем какого бы то ни было периодического издания.
Дальнейший выпуск журнала «Забияка» был запрещен (РГИА. Ф. 1405,
оп. 530, ед. хр. 430. Л. 49).

Н. Г. Шебуев
ДЕЛО ОБ ЕГО РАБОЧЕМ ВЕЛИЧЕСТВЕ
ПРОЛЕТАРИИ ВСЕРОССИЙСКОМ

Николай Георгиевич Шебуев (1874—1937) — писатель, публицист, журна­
лист. В период революции 1905—1907 гг. — постоянный сотрудник газеты
«Русь», редактор-издатель «Газеты Шебуева» и юмористического журнала
«Пулемет», позднее — редактор журнала «Весна».
Фрагмент из воспоминаний печатается по изданию: Шебуев Н. Г. Дело
об его рабочем величестве пролетарии всероссийском. М., 1931. С. 14—44.
279 Манифест 17 октября 1905 г. — см. с. 34.
339

280 Марсельеза — национальный гимн Франции. Русский текст П. Л. Лав­
рова.
281 Главное управление по делам печати — см. примеч. 25.
282 См. примеч. 119.

С. Майский
ЧЕРНЫЙ КАБИНЕТ

С. Майский — чиновник почтового ведомства.
Фрагмент из воспоминаний печатается по изданию: Майский С. Черный
кабинет: Из воспоминаний бывшего цензора. Пг., 1922. С. 3—13.
283 Периодические издания, выписываемые из-за границы по почте, цен­
зуровались особым учреждением «Цензурой газет и журналов при почтамте»,
находившемся в ведении Главного управления почт и телеграфов. (См.: Измозик В. С. Российские чиновники «Черных кабинетов» в начале XX в. И Россия
в XIX—XX вв. Сб. ст. к 70-летию со дня рождения Рафаила Шоломовича
Ганелина/Под ред. А. А. Фурсенко. СПб., 1998. С. 218—225; Его же. Черный
кабинет//Родина. 2000. № 10. С. 48—54). О системе контроля за иностранны­
ми изданиями в России см.: Choldin М. A Fence around the Empire: Russian
Censorship of Western Ideas under the Tsars. Durham, 1985; Жирков Г. В. Мне­
ние председателя Комитета цензуры иностранной Ф. И. Тютчева И Невский на­
блюдатель. 1998. № 1. С. 77—82; Его же. История цензуры в России XIX
века: Учеб, пособие. СПб., 2000. С. 149—162; Гусман Л. Ю. История несосто­
явшейся реформы: Проекты преобразований цензуры иностранных изданий в
России (1861—1881 гг.). М., 2001.

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
*
А. М. — см. Осипов А. М.
А. М. О. — см. Осипов А. М.
Абаза Н. С. 28
Абель Венедикт Исидорович (1860—
?) — д-р медицины 165
Авдотья Ивановна — экономка одно­
го из цензоров «Сев. края» 274
Аверкиев 263
Адикаевский Владимир Семенович
(1835—1907), с 1867 — помощник
правителя дел, с 1877 — правитель
дел, в 1881—1906 — чл. Совета Гл.
упр. по делам печати. В 1898—1906
ежегодно временно исполнял обя­
занности начальника Гл. упр. 93—
95, 142, 147—149, 153, 195—197,
241—244, 322, 332
Аксаков Иван Сергеевич (1823—
1886) — писатель, публицист, изд,ред. газ. «День» (1861—1865),
«Москва» (1867—1868), «Москвич»
(1867—1868) и «Русь» (1880—1886)
37, 38, 231
Александр I (1777—1825) — рос. импе­
ратор, 1801—1825 132
Александр II (1818—1881) — рос. им­
ператор, 1855—1881 10, 14, 20, 22,
29, 43, 103, 187, 269, 315—318, 321,
325
Александр III (1845—1894) — рос. им­
ператор, 1881—1894 179, 199, 241,
242, 256, 334
Александра
Федоровна
(1872—
1918) — императрица, жена Нико­
лая II 242

Александров Петр Акимович [Якимо­
вич] (1836—1893) — присяжный по­
веренный, защитник В. И. Засулич
97, 98
Алексей
Александрович
(1850—
1908) — великий князь. В 1881—
1905 — гл. начальник флота и уп­
равляющий мор. ведомством, чл.
Гос. совета 297
Альбертини Николай Викентьевич
(1826—1890) — публицист, сотруд­
ник «Отеч. зап.», «Голоса», «С.-Петерб. ведомостей», «Сев. вести.» и
др. 91
Альбов Михаил Нилович (1851—1911)
— прозаик, в мае 1891 —ред. «Сев.
вести.» 218, 219
Амфитеатров Александр Валентино­
вич (1862—1938) — публицист, фе­
льетонист, лит. и театр, критик и
драматург 199, 243, 330
Андреев Алексей Николаевич (1868—
1906), в 1894—1906 — письмово­
дитель при отдельном цензоре по
внутр, цензуре в Одессе 210
Андреевский Иван Ефимович (1831 —
1891) — юрист, проф. С.-Петерб.
ун-та 55, 332
Андреевский
Сергей
Аркадьевич
(1847—1918) —поэт 231
Антонович
Афиноген
Яковлевич
(1850—?) — проф. Киев, ун-та. В
1887—1893 — изд.-ред. газ. «Киев,
слово» 207
Антонович М. А. 316

* Сведения о лицах, упомянутых только во вступительной статье и при­
мечаниях (их фамилии выделены курсивом) не даются. Исключение составляют
чиновники цензурного ведомства, биографические данные о которых взяты в
основном из их личных дел, хранящихся в РГИА.
341

Анучин Дмитрий Николаевич (см. о
нем. с. 335) 268
Апухтин Алексей Николаевич (1840—
1893) —поэт 231
Арсеньев Константин Константино­
вич (см. о нем с. 314) 63, 91, 252
Арцыбушев Юрий Константинович, в
1905—1908 — изд.-ред. журн. «Зри­
тель» 291, 296
Ахматов Николай Степанович (1799—
1866), в 1850—1856 — цензор С.Петерб. цензур, ком. 146
Б. см. Бекетов В. Н.

Б, Б-ч 156, 157, 159, 167
Баженов И. А., в 1900—1908 — изд.ред. «Финлянд. газ.» 207
Баймаков Федор Петрович (1831, по
др. источникам 1834—1907) —бир­
жевой и банк, деятель, изд; в
1875—1876 — арендатор«С.-Петерб. ведомостей» 84, 85, 317
Балуев Б. 77. 32, 326, 333
Бальмонт Константин Дмитриевич
(1867—1942) —поэт 231
Банк Э. Б. — присяжный поверенный
95
Баранов
Николай
Михайлович
(1837—1901), в 1881—1882 — с.-петерб. градоначальник, затем губер­
натор Архангельска и Нижнего
Новгорода 225
Баранский — сотрудник газ. «Бирже­
вые ведомости» 288
Барг [Барч] Генрих Карлович (1832—
?), в 1872—1877 — цензор Варш,
цензур, ком. 74, 75
Барыкова Анна Павловна (1839—
1893) — поэтесса 230, 231
Баязитов Атаулла (1846—1911) — с.петерб. мулла 200, 330
Бекетов Андрей Николаевич (1825—
1902) — ботаник, публицист 252
Бекетов
Владимир
Николаевич
(1809—1883), в 1853—1863 —цен­
зор С.-Петерб. цензур, ком. 72, 46,
47, 311, 314
Беклемишев Леонтий Петрович, в
1870-е—Могилев, губернатор 68
Беклемишева В. А. 325
Беклемишева С. А. 325
Белинг Е. 329
Белинский Виссарион Григорьевич
(1811—1848) 173
Белинский
Максим
(псевд.) — см.
Ясинский И. И.
342

Белоконский Иван Петрович (см. о
нем с. 328) 191
Белоусов Иван Алексеевич (см. о нем
с. 336) 270
Бельгард
Алексей
Валерианович
(1861—1942), в 1900—1902 — чл.
Совета Гл. упр. по делам печати, в
1905—1912 — его начальник 157,
244, 299, 300
Беляева Л. Н. 330, 337, 338
Бенина М. А. 333
Берг Федор Николаевич (1839—1909)
— поэт 231
Бергер [Берг] Федор Федорович
(1794—1874), в 1863—1866 —на­
местник Царства Польского 71
Берндт Эмиль — одес. изд. 145
Берс А. А. 328
Берте
Александр
Александрович
(1809—1893), в 1860—1862 —чл.
Гл. упр. цензуры, в 1863 — чл. Со­
вета министра внутр, дел по делам
книгопечатания 48, 377
Бильбасов
Василий
Алексеевич
(1837—1904) — историк, журна­
лист, в 1871—1884 — факт. ред.
газ. «Голос» 252, 255, 256, 334
Бирилев Алексей Алексеевич (1844—
1915), в 1905—1907 — мор. ми­
нистр 295
Бирнбаум Герш — см. Феодоров В. В.
Благосветлов Григорий Евлампиевич
(1824—1880) — публицист, лит.
критик; изд. и факт. ред. журн.
«Рус. слово» (1860—1866) и «Дело»
(1866—1880) 37, 51—53, 174, 372,
324
Бларамберг Павел Иванович (см. о
нем с. 337) 220
Блохин А. С. 337
Блудов Дмитрий Николаевич (1785—
1864), в конце 1850-х — чл. Гл. упр.
цензуры, в 1855—1864 — президент
Акад, наук, в 1861—1863 — пред.
Гос. совета, в 1861—1864 — пред.
Ком. министров 60
Блюм А. В. 324
Боборыкин К. Н. 328
Боборыкин Петр Дмитриевич (1836—
1921) — писатель 91
Богданович А. В. 326
Боголепов Николай Павлович (1847—
1901), в 1898—1901 — министр на­
родного просвещения 243
Боград В. Э. 315, 324, 325
Бонч-Бруевич Владимир Дмитриевич
(см. о нем с. 332) 40, 229

Боратынский Евгений Абрамович
(1800—1844) — поэт 231
Борисенко — литератор 237
Боровиковский Александр Львович
(1844—1905) — поэт 231
Бородин — управляющий
Юго-зап.
желез, дорогами 207
Боцяновский Владимир Феофилович
(1869—1943) — критик, драматург,
историк лит., авт. исслед. «Рус. са­
тира первой революции, 1905—
1907» (Л., 1925) совместно с
Э. Голлербахом 299
Браун — барон, начальник «Черного
кабинета» в Вене 305
Брусилов Алексей Алексеевич (1853—
1926) — генерал армии 307
Булгарин Ф. В. 245, 333
Бунге Николай Христианович (1823—
1895), в 1881—1886 — министр фи­
нансов, в 1887—1897 — пред. Ком.
министров 253
Бычков А. Ф. 332
В-в П. И. — см. Воршев П. И.
Валуев Петр Александрович (1814—
1890),
в
1861—1868 — министр
внутр, дел, в 1872—1879 — ми­
нистр гос. имуществ, в 1877—
1880—пред. Ком. министров 11,
13, 19, 26, 28, 62, 142, 163, 186, 195,
313, 319
Василий С. — рассыльный редакции
«Амур, газ.» 283—285
Васильчиков Александр Илларионо­
вич (1818—1881) — публицист 91
Ватсон Эрнест Карлович (1839—
1891) — публицист, переводчик, с
1869 — соред. газ. «C.-Петерб. ве­
домости»,
в 1875—1881—со­
трудник и соред. газ. «Биржевые
ведомости» 83, 98
Ващенко-Захарченко Михаил Михай­
лович, в 1907 — ред. газ. «Киев­
лянин» 207, 208
Вейнберг — переводчица 144
Вейнберг Петр Исаевич (1831—
1908)—поэт 230, 231
Вейсман Карл Карлович — начальник
«Секретной экспедиции» («Черного
кабинета») в С.-Петербурге 305
Величко Василий Львович (1860—
1904) — поэт, журналист, в 1896—
1899 — изд.-ред. газ. «Кавказ» 231,
281

Венгеров Семен Афанасьевич (1855—
1920) — историк рус. лит. и об­
ществ. мысли, библиограф, журна­
лист 252
Веневитинов Дмитрий Владимирович
(1805—1827) — поэт 231
Вернадский Иван Васильевич (1821—
1884) — экономист,
журналист,
владелец тип. 91, 99
Веселого Феодосий Федорович (1817—
1895) — историк русского флота,
член-кор. Акад, наук, в 1860—1866
цензор C.-Петерб. цензур, ком., в
1866—1881 член Совета Гл. упр. по
делам печати 15
Веселовский Константин Степанович
(см. о нем с. 312) 53
Вессель
Николай
Христианович
(1834—1906) — педагог, публицист,
в 1861—1864 — ред. журн. «Учи­
тель» 45
Витте Сергей Юльевич (1849—1915), в
1892—1903 — министр финансов, в
1905—1906 — пред. Сов. мини­
стров 157, 243, 294, 297, 333
Владимир
Александрович (1847—
1909) — великий князь, в 1881—
1905 — главнокомандующий вой­
сками гвардии и Петерб. воен. окр.
297
Волков Егор Егорович (1809—1885), в
1851—1860 — чл. Гл. упр. цензуры,
в 1860—1863 — цензор С.-Петерб.
цензур, ком. 311
Волков Иван Андреевич (см. о нем
с. 337) 273
Володя •— революционер 308
Волочанинов [Волоченинов] Николай
Глебович (1822—1878), в 1870—
1878 — инспектор тип. и кн. тор­
говли в Варшаве, затем — цензор
Варш, цензур, ком. 74
Волькенштейн М. 329
Вольтер Франсуа Мари (1694—1778)
132, 133
Вольф Маврикий Осипович (1825—
1883) — издатель, книготорговец,
типограф 180—182, 325, 326
Воронин Климент Иванович (1849—
1903), с 1880 — каниеляр. слу­
жащий в Гл. упр. по делам печати,
в 1882—1885 — цензор С.-Петерб.
цензур, ком., в 1885—1889 — цен­
зор Моск, цензур, ком., в 1890—
1891 —отдельный цензор по внут­
ренней цензуре в Одессе, в 1889—
1897 — чиновник особых поруче­
343

ний при Гл. упр. по делам печати
39, 142,-148, 162—167, 322
Воронов Андрей Степанович (1817, по
др. источникам 1819—1875) — пе­
дагог, журналист, с 1856 — вице­
директор, с 1862 — директор Де­
партамента нар. просвещения 55
Воронцов Михаил Семенович (1782—
1856), в 1823—1844 — новорос. и
бессараб. генерал-губернатор, в
1844—1854 — Кавказ, наместник и
главнокомандующий рус. войсками
на Кавказе 57, 312
Воропонов Ф. Ф. — сотрудник «С,Петерб. ведомостей» 91
Воршев Петр Иванович (1843—1914),
в 1879—1892 — цензор Варш, цен­
зур. ком., в 1892—1914 — цензор
C.-Петерб. цензур, ком.; отдельный
цензор по внутр, цензуре в Одессе
в 1901—1904, затем в Харькове
(1904) и Нижнем Новгороде (1904)
167, 168, 209, 210
Вышнеградский
Иван Алексеевич
(1831—1892, по др. источникам
1895), в 1888—1892 — министр фи­
нансов 214
Вышнеградский Николай Алексеевич
(?—1872) — педагог. Занимался ор­
ганизацией ист. образования в Рос­
сии. Изд.-ред. журн. «Рус. пед.
вести.» 45
Вяземский Павел Петрович (1820—
1888), в 1873—1881—пред. Ком.
цензуры иностр., в 1881—1883 —
начальник Гл. упр. по делам печа­
ти 44, 179, 180, 182, 185, 326
Вяземский Петр Андреевич (1792—
1878) — поэт, критик 179

Гагарин П. П. 315
Гаккель Михаил Павлович (1842—?), в
1891—1906 — пред. Кавказ, цензур,
ком. 201, 280, 337
Ган Юлий Федорович (1818—1888), с
1865 — отдельный цензор по внут­
ренней цензуре в Митаве, с 1870 —
цензор Варш, цензур, ком., в
1871—1881 —пред. Одес. ком. цен­
зуры иностр. 137, 322
Ганелин Р. Ш. 340
Гаркави А. М. 38
Геннади Г. Н. 325
Герард Владимир Николаевич (1839—
?) — адвокат 95
Герасимова Ю. И. 312, 313
344

Герцен Александр Иванович (1812—
1870) 174, 176, 177
Гессе Николай Павлович, в 1870-е —
киев, губернатор 204
Гилевич [Гиллевич] Леонид Игнатьевич
(1849—?), в 1888—1897 —помощ­
ник одес. отдельного цензора по
внутренней цензуре 324
Гиляров-Платонов Никита Петрович
(1824—1887) — публицист,
жур­
налист, проф. философии Моск,
дух. акад., в 1852—1863 — цензор
Моск, цензур, ком., в 1868—1887
— изд.-ред. «Соврем, известий» 28,
38, 45, 320
Гире
Дмитрий
Константинович
(1837—1886) — прозаик, журналист
91
Глинский Борис Борисович (см. о нем
с. 330) 40, 213, 331
Гогоцкая Авдотья Ивановна, в 1874—
1876 — изд. газ. «Киев, телеграф»
125
Гогоцкий Сильвестр Сильвестрович
(1813—1889) — проф.
философии
Киев, ун-та 125, 128
Голдобин Анатолий Владимирович
(см. о нем с. 339) 290
Голенищев-Кутузов Арсений Аркадье­
вич (1848—1913) —поэт 231
Голицын
Александр
Федорович
(1796—1864), с 1858 — пред. Канце­
лярии по принятию прошений 61
Голицын Григорий Сергеевич (1838—
1907), с 1885 — сенатор, в 1893—
1905 — чл. Гос. совета, в 1897—
1904 — управляющий гражд. час­
тью на Кавказе и командующий
войсками Кавказ, воен. окр. 280,
281, 338
Головнин
Александр
Васильевич
(1821—1886), в 1862—1866 —ми­
нистр нар. просвещения, чл. Гос.
совета 10, 53, 55, 56, 60
Голубева О. Д. 323
Гольдсмит И. А. 319, 320
Гольмблатт Ф. Б.— начальник «Чер­
ного кабинета» в Одессе 305
Гончаров
Иван
Александрович
(1812—1891) — писатель, в 1856—
1860 — цензор С.-Петерб. цензур,
ком., в 1863—1865 — чл. Совета
министра внутр, дел по делам кни­
гопечатания, в 1865—1867 — чл.
Совета Гл. упр. по делам печати
48, 61, 311

Горемыкин Иван Логгинович (1839—
1917),
в
1895—1900 — министр
внутр, дел 267, 269, 307, 322, 335
Горинов Владимир Андрианович, в
1890-е гг. — неофиц. пайщик «Ни­
жегородского листка» 265, 267
Горчаков Александр Михайлович
(1798—1883), в 1856—1882 —ми­
нистр иностр, дел, с 1867 — Гос.
канцлер иностр, дел 97
Горький Максим (1868—1936) 259,
297, 298
Грабовский Иван Михайлович — ху­
дожник 297, 301
Градовский Александр Дмитриевич
(1841—1889) — проф. гос. права
С.-Петерб. ун-та, публицист, со­
трудник газ.
«Голос»,
журн.
«Вестн. Европы» и др.83
Градовский Григорий Константино­
вич (см. о нем с. 319) 28, 96, 103,
163, 183, 244, 252, 317, 318, 321, 326,
327, 333, 334
Гран П. К. 337
Грибоедов А. С. 312
Григорович Дмитрий
Васильевич
(1822—1899) — писатель 249
Григорьев
Василий
Васильевич
(1816—1881) — проф.-ориенталист
С.-Петерб. ун-та, в 1875—1880 —
начальник Гл. упр. по делам печа­
ти 84, 91—94, 96, 105, 107—109,
113, 114, 118, 124, 318
Гринченко Н. А. 313
Грузенберг Оскар Осипович (1866—
?) — присяж. поверенный 295
Гуд Томас (1799—1845) — англ, поэт
270, 271, 336
Гурко [Ромейко-Гурко] Иосиф Вла­
димирович (1828—1901), в 1883—
1894—ген.-губернатор
Привисл.
края и командующий войсками
Варш. воен. окр. 200
Гусман Л. Ю. 340
Гюббенет Адольф Яковлевич, фон
(1830—1901), в 1889—1892 —ми­
нистр путей сообщения, чл. Гос.
совета 172
Далматов [Лучин Василий Пантелей­
монович] (1852—1912) — актер 262
Даль Владимир Иванович (1801—
1872) 293
Делянов И. Д. 328

Демаков Василий Федорович (1830—
1903), с 1868 — владелец тип. в С.Петербурге 213, 214
Демидов 263, 264
Демидов — гласный Нижегор. зем.
собр. 263, 264
Де-Рибас
Александр
Михайлович
(1856—1937) — журналист,
авт.
ист. очерков и мемуаров 137, 322
Де-Рибас М. Ф. 322
Де-Роберти
Адольф
Адольфович
(1824—Т), в 1862—1873 — цензор
С.-Петерб. цензур, ком. 311
Де-Роберти [Де Роберти де Кастро де
ла Серда] Евгений Валентинович
(1843—1915) — философ, публи­
цист 83
Джаншиев Григорий Аветович (1851—
1900) — юрист, публицист, исто­
рик. В 1883—1900 — один из изд,ред. газ. «Рус. ведомости» 187, 273
Дмитриев И. И. 15
Добровольский Л. М. 41, 321, 325, 327,
334
Добродеев С. Е. 329
Добролюбов Н. А. 315
Долгоруков
Владимир Андреевич
(1810—1891), в 1865—1891—моек,
генерал-губернатор 188—190
Дорошевич Влас Михайлович (1865—
1922) — журналист, публицист, фе­
льетонист. В 1893 — сотрудник газ.
«Одес. листок» 167, 171, 172, 324
Достоевский Федор
Михайлович
(1821—1881) 107
Драгомиров
Михаил
Иванович
(1830—1905), в 1878—1889 —на­
чальник Акад. Ген. штаба, в 1889—
1903 — командующий
войсками
Киев. воен, окр., с 1898 — киев.,
подол, и волын. генерал-губерна­
тор, с 1903 — чл. Гос. совета 159,
204—206
Дрожжин
Спиридон
Дмитриевич
(1848—1930) —поэт 231, 240
Дубасов Федор Васильевич (1845—
1912) — адмирал, в 1905—1906 —
моек, генерал-губернатор, руково­
дил подавлением дек. вооруж. вос­
стания в Москве 295
Дубровский Петр Павлович (1812—
1882),
в 1848—1951—цензор
Варш, цензур, ком., в 1859—1861 —
цензор С.-Петерб. цензур, ком. 49,
50, 311
Думашевский Арнольд Борисович (?—
1887) —юрист. В 1872—1875 —
345

изд.-ред. газ. «Судеб, вести.» 85—
87, 89, 318
Дурново Иван Николаевич (1830, по
др. источникам 1834,—1903), в
1882—1886 — товарищ
министра
внутр, дел, в 1889—1895 —ми­
нистр внутр, дел, в 1895—1903 —
пред. ком. министров 246, 252, 306,
328, 334
Дурново Петр Николаевич (1843, по
др. источникам 1844—1915), в
1900—1905 — товарищ
министра
внутр, дел, в 1905—1906 — ми­
нистр внутр, дел 297—300
Дымов Осип [Перельман Иосиф Ис­
идорович] (1878—1959) — прозаик,
драматург, журналист 292, 293
Дьяконов В. И. 328
Евгеньев-Максимов В. Е. 315
Евреинова Анна Михайловна (1844—
?), с 1885 — ред., в 1889—1890 —
изд.-ред. журн. «Сев. вестн.» 213,
215
Егоров Анатолий Евгеньевич (см. о
нем с. 321) 39, 135, 210, 322, 324
Егоров Николай Владимирович (?—
1902), в 1865—1902 — письмоводи­
тель, секретарь, затем цензор
Моск, цензур, ком. 152
Екатерина II (1729—1796) — рос. им­
ператрица, 1762—1796 226, 304
Елагин Николай Васильевич (1817—
1891), в 1848—1857 —цензор С.Петерб. цензур, ком., с 1857 — чи­
новник особых поручений при Гл.
упр. цензуры 50—53, 311
Елена Павловна (1806—1873) — вели­
кая княгиня, жена великого князя
Михаила Павловича 62
Еленее Федор Павлович (1827—1902), в
1862—1868 — цензор С.-Петерб.
цензур, ком., в 1868—1889 — чл.
Гл. упр. по делам печати 40, 311
Ефремов Петр Александрович (1830—
1907) — библиограф, библиофил, в
1864—1865 — ред. журн. «Книж.
вестн.» 177

Ж-в — см. Жданов Л. А.
Жадовская
Юлия
Валериановна
(1824—1883) — поэтесса 231
Жакляр [Жаклар] Шарль Виктор
(псевд. Жика) (1843—1900) — жур­
налист, сотрудник журн. «Дело»,
346

«Слово», газ. «Новости» и др.
132—134
Жданов Леонид Арсеньевич (1864—•?),
в 1883—1891—письмоводитель
при отдельном цензоре по внутрен­
ней цензуре в Одессе, в 1885—
1893 — секретарь Одес. ком. цензу­
ры иностр. 148
Жемчужников Алексей Михайлович
(1821—1908) —поэт 231
Жемчужников Аполлон Александро­
вич, в 1878—1880 — соизд. журн.
«Слово» 132
Жиниори — певица 170
Жирков Г. В. 340
Жуковский Владимир Иванович — чл.
ред. журн. «Слово» 133
Жуковский
Юлий
Галактионович
(1833—1907) — публицист, юрист,
экономист,
историк
обществ,
мысли. В 1860-е гг.— сотрудник
журн. «Современник» 64—67, 315,
316

3-вы — братья, студенты г. Рыбинска
Загоскин Николай Павлович (1851—
1912) — проф. истории рус. права
Казан, ун-та. В 1884—1891—ред.
газ. «Волж. вестн.» 226
Зайончковский П. А. 29, 32, 313, 326,
333
Зарницын Николай (см. о нем с. 338)
282
Засулич Вера Ивановна (1849—
1919) — участница рев. движения,
чл. группы «Черный передел» 96—
99, 102, 318, 334
Зверев
Николай
Александрович
(1850—1917), в 1902—1905 —на­
чальник Гл. упр. по делам печати
155, 243
Зеленой Павел Алексеевич — одес.
градоначальник 143, 147, 164, 168,
170—172
Зиверт Карл Фердинандович — на­
чальник «Черного кабинета» в
Киеве 305
Зиновьева М. К. 330, 337, 338
Зичи Михай (1827—1906) — художник
256
Зотов Владимир Рафаилович (1821—
1896) — критик, поэт, прозаик,
драматург, журналист 256
Зубатов С. В. 330

Зузерович-Клебанский Леонид Михай­
лович, в 1905—1906 — ред. журн.
«Забияка» 292, 295, 339
Зыбин Александр Ипполитович —
гласный Нижегор. зем. собр. 264,
265
Зыбин Ипполит 263, 264
И-ов [Иванов Василий Логгинович] —
советник губерн. правл., один из
цензоров «Орлов, вести.» 192
Иван [Иоанн] Кронштадский [Серги­
ев И. И.] — протоиерей, настоя­
тель Андреевского собора в Крон­
штадте, церк. проповедник и писа­
тель, канонизирован в 1990 297
Иванов — в
1870-е — преподаватель
лат. яз. в киев, гимназии 125, 128,
129
Иванов Н. И. — студент, чл. Сарат.
землячества 231
Иванович — см. Сведенцов Н. И.
Иванчин-Писарев Александр Ивано­
вич (см. о нем с. 331) 224
Игнатьев Алексей Павлович (1842—
1906), в 1889—1896 — киев., подол,
и волын. генерал-губернатор, с
1896 — член Гос. совета, в 1905 —
пред, особых совещ. для пересмот­
ра исключит, законоположений об
охране гос. порядка и по вопросам
веротерпимости 204
Игнатьев Николай Павлович (1832—
1908), в 1881—министр гос. имуществ, в 1881—1882 — министр
внутр, дел 155, 183, 204, 205, 242
Измозик В. С. 340
Иоанн Васильевич IV (Грозный)
(1530—1584) — великий князь всея
Руси с 1533, рус. царь с 1547 197
Исаев Андрей Алексеевич — сотруд­
ник газ. «Одес. листок» 163
Кавелин
Константин Дмитриевич
(1818—1885) — историк рус. права,
публицист, в 1857—1861 — проф.
С.-Петерб. ун-та 83, 315
Казанский Павел Петрович — прави­
тель дел Николаев. Акад. Ген.
штаба 91
Казачков Григорий Николаевич, с
1895 — ред., в 1897—1899 — издред. газ. «Нижегор. листок» 265,
267

Камышанский Петр Константинович
(1862—1910), в 1905—1909 —про­
курор С.-Петерб. судебной палаты
298—301
Каракозов Д. В. 315
Карангозов К. А., в 1905—1906 —
одес. генерал-губернатор 156
Карасевич
Порфирий Леонтьевич
(1845—1878) — д-р права, проф.
Моск, ун-та 86, 87
Карпинский А. П., в 1870-е — пред.
Черниг. губерн. зем. управы 124
Карпузи Андрей — руководитель ра­
бочего социал-демократии, кружка
240
Катков Михаил Никифорович (1818—
1887) — журналист, публицист. В
1851—1855 и 1863—1887 —ред.
газ. «Моск, ведомости», в 1856—
1887 — изд.-ред.
журн.
«Рус.
вести.» 189, 229, 241, 273, 332
Катя — горничная
вице-губернато­
ра Благовещенска С. Н. Таскина
284
Кауфман Абрам Евгеньевич (см. о
нем. с. 323) 288, 338
Келлер Борис Александрович (1874—
1945) — биолог, геоботаник, по­
чвовед, с 1931 — акад. 232
Кирилл Владимирович (1876—1938) —
великий князь 298—300
Кирпичников А. 318
Кирхнер Л. В. 338
Китицын Павел Трофимович (1822—
1896) — инспектор по надзору за
тип. и кн. торговлей в Варшаве, в
1879—1881 —цензор Варш, цензур,
ком. 75
Китоврас — см. Юзефович М. В.
Кнорозовский Исай Моисеевич, в
1904—1905 — изд-ред. журн. «Стре­
лы» 291
Кобеко Д. Ф. 34, 35, 319
Ковалевский — пристав в Варшаве 77
Ковалевский Евграф Петрович (1792—
1866), в 1858—1861 —министр нар.
просвещения 57, 60, 311, 314
Кожухов Евгений Алексеевич (1824—
1895), в 1869—1878 — вице-губер­
натор Твер. губернии, в 1879—
1883 — пред. Моск, цензур, ком., с
1883 — чл. Совета Гл. упр. по
делам печати, в 1885—1895 —
одновременно пред. С.-Петерб.
ценз. ком. 135, 200
Колесов К. Г. 337
ЗАП

Коломенский Кандид—см. Михне­
вич В. О.
Колликов И. П., в 1904 — ростово-нахичев. полицмейстер 212
Кольцов Алексей Васильевич (1809—
1842) — поэт 231
Комаров Виссарион Виссарионович
(1838—1907) — публицист, изда­
тель 28, 307
Кони Анатолий Федорович (1844—
1927) — юрист, обществ, деятель 97
Константин
Николаевич
(1827—
1892) — великий князь, главноко­
мандующий Рос. флотом. В 1862—
1863 — наместник Царства Поль­
ского, в 1865—1881—пред. Гос.
совета 8, 83, 317
Короленко Владимир Галактионович
(см. о нем. с. 328) 187, 224
Коропчевский Дмитрий Андреевич
(1842—1903) — публицист, в 1878—
1880 — ред. журн. «Слово» 129,
132, 320
Корсаков
Петр
Александрович
(1790—1844), в 1835—1844 —цен­
зор С.-Петерб. цензур, ком. 50
Корш Валентин Федорович (1828—
1893, псевд. Один из публики) —
историк лит., журналист, публи­
цист. В 1863—1875 — арендатор и
ред. газ. «С.-Петерб. ведомости»
63, 80, 82—84, 88, 89, 91, 98, 311,
317, 318
Корш Евгений Валентинович (см. о
нем с. 316) 80, 92, 93, 98
Коссович Смарагд Игнатьевич (1834,
по др. источникам 1835 или 1836—
1898), с 1875 работал в Гл. упр. по
делам печати, с 1878 — цензор
Варш, цензур, ком.; в 1881—1895 —
цензор, в 1895—1898 —пред. С.Петерб. цензур, ком. 39, 40, 200,
213, 216—219, 327, 329, 330
Костомаров
Николай
Иванович
(1817—1885) — историк, писатель,
критик 125, 321
Коцебу Павел Евстафьевич (1801—
1884), в 1874—1880 — Варш, гене­
рал-губернатор 71, 72
Кравчинский С. М. 321
Краевский Андрей Александрович
(1810—1889) — журналист.
В
1839—1884 — изд. журн. «Отеч.
зап.», в 1851—1862 — ред. «С.-Пе­
терб. ведомостей», в 1863—1884 —
изд. газ. «Голос» 28, 37, 80, 89, 174,
255
348

Красовский
Александр
Иванович
(1780—1857), в 1821—1828 —цен­
зор С.-Петерб. цензур, ком., в
1832—1857 — пред. Ком. цензуры
иностр. 146
Крестовский Всеволод Владимирович
(1839—1895) — поэт, прозаик 52
Кривенко Сергей Николаевич (1847—
1906) — публицист. В результате
провокации С. П. Дегаева аресто­
ван в янв. 1884 по подозрению в
принадлежности к нелег. «О-ву
крас, креста». В 1885—1888 нахо­
дился в ссылке 178
Крокошинские — владельцы тип. в
Варшаве 77, 78
Крылов Александр Лукич (1798—
1853), в 1833—1835 — проф. ста­
тистики С.-Петерб. ун-та, в 1841—
1853 — цензор С.-Петерб. цензур,
ком. 50
Крылов Иван Андреевич (1769—1844)
195
Кузнецов Ф. Ф. 315
Куропаткин
Алексей
Николаевич
(1848—1925) — генерал. В 1899—
1904 — воен, министр, в 1904—
1905 — главнокомандующий рус.
армией на Дал. Востоке 307
Курочкин
Василий
Степанович
(1831—1875) —поэт 231
Кюи Цезарь Антонович (1835—
1918) — воен, инженер, компози­
тор, муз. критик. В 1864—1875 —
сотрудник «С.-Петерб. ведомостей»
91
Л. — см. Ламкерт О. И.

Л-т — см. Ламкерт О. И.
Лавров П. Л. 340
Лазаревский
Василий
Матвеевич
(1819—1890), в 1866—1890 — чл.
Совета Гл. упр. по делам печати 38
Даманский Евгений Иванович (1824—
1902) — экономист, в 1860—1882 —
товарищ управляющего, затем уп­
равляющий Гос. банком 88
Ламкерт Оскар Иосифович (1859—?), с
1890 — канцеляр. чиновник в Гл.
упр. по делам печати, с 1894 — от­
дельный цензор по внутр, цензуре
в Одессе, с 1897 — инспектор тип.
и кн. торговли в С.-Петербурге, с
1899 — цензор
Ком.
цензуры
иностр., в 1903—1909 — цензор

драм, сочинений при Гл. упр. по
делам печати 167, 168, 172, 210, 324
Лапидус В. С. — сотрудник газ. «Одес.
новости» 170
Лебедев Владимир Петрович (1869—
1939) — поэт 231
Лебедев Николай Егорович (1828—1891,
по др. источникам 1903), в 1850—
1867 — канцеляр. чиновник, по­
мощник цензора, цензор Ком. цен­
зуры иностр., в 1867—1887 — цен­
зор C.-Петерб. цензур, ком., в
1887—1891—чл. Совета Гл. упр.
по делам печати 38, 320, 324
Левитов Александр Иванович (1835—
1877) — писатель 67
Лемке М. К. 41
Ленцевич [Хавский] Алексей Николае­
вич (1869—1904) — поэт 231
Лермонтов Михаил Юрьевич (1814—
1841) 229, 231, 295
Лесков Николай Семенович (1831—
1895) — публицист, писатель 194
Леухин С. И. 324
Либрович Сигизмунд Феликсович (см.
о нем. с. 325) 41, 179
Линев
Дмитрий
Александрович
(1853—1920) — прозаик, публицист
259
Лисовский Н. М. 319, 334
Литвинов Иван Михайлович (1853—
1906), с 1891—отдельный цензор
по внутр, цензуре в Одессе, с
1894—цензор драм, произведений
при Главном управлении по делам
печати, с 1900—1906 — чл. Совета
Гл. упр. по делам печати 151, 166,
167
Литке Федор Петрович (1797—1882), в
1864—1882 — президент Акад,
наук 83
Лихачев Владимир Иванович (1837—
?) — юрист,
сотрудник
журн.
«Вестн. Европы», в 1876—1877 —
соизд. газ. «Новое время» 88, 107
Лойола Игнатий (1491—1556) — осно­
ватель ордена иезуитов (1534). В
сочинении «Духовные упражне­
ния» изложил систему иезуит, вос­
питания, целью которого ставил
подавление индивидуал, воли чело­
века и превращение его в послуш­
ное орудие церкви, считая допусти­
мыми любые средства 199
Лонгинов
Михаил
Николаевич
(1823—1875) — библиограф, исто­
рик лит., в 1871—1874 — началь-

ник Гл. упр. по делам печати 67,
68, 105—107, 111, 116, 174, 176, 319
Лорис-Меликов Михаил Тариэлович
(1825—1888), в 1880—1881 —ми­
нистр внутр, дел 28, 185
Лоэнгрин [Герцо-Виноградский Петр
Титович] (1867—1921) — журна­
лист 156
Луговой [Тихонов] А. А. 334
Львов-Рогачевский В. Л. 323
Льдов [Розенблюм] Константин Нико­
лаевич (1862—1937) — поэт 219,
231
Любимов Николай Алексеевич (1830—
1897) — публицист, в 1854—1882 —
проф. Моск, ун-та 86, 318
Любовников Алексей Степанович
(1829—1891) — критик,
перевод­
чик, с 1853 — канцеляр. чиновник,
с 1858 — секретарь, с 1861—цен­
зор Ком. цензуры иностр. 202

М. К. 35
Магомет (Мухаммед) (ок. 570—632) —
основоположник ислама 200
Мазини Анджело (1844—1926) — итал.
опер, артист 171
Майков Аполлон Николаевич (1821—
1897) — поэт. С 1852 — цензор, в
1882—1897 — пред. Ком. цензуры
иностр. 202, 229, 231, 240
Майков Петр Михайлович (1833—
1918) — авт. работ о Финляндии
216, 331
Майский С. (см. о нем с. 340) 302
Макаров Степан Осипович (1848—•
1904) — вице-адмирал Рос. флота
211
Макашин С. А. 38, 40
Маклаков Н. А. 323
Маков Лев Саввич (1830—1883), в
1878—1880 — министр внутр, дел, с
1881 —министр почт и телеграфа,
одновременно возглавлял Департа­
мент дух. дел иностр, исповеданий
М-ва внутр, дел 186
Максимович Константин Клавдиевич
(1849—?), в 1899—1904 — наказной
атаман Дон. казачьего войска 212
Мандль
А.С. — заведующий
тип.
«Труд» 296
Мануйлов — сотрудник газ. «Одес.
листок» 167
Маразли Григорий Григорьевич, с
1866 — гласный Одес. думы, в
1878—1895 — гор. голова 171
349

Марголин Сергей Павлович — адво­
кат 296, 298—300
Мардарьев
Михаил
Георгиевич
(1858—?) —в 1880—1910 гг. цен­
зор петербургского почтамта 303,
305, 306
Мардарьев Николай Георгиевич (см. о
нем с. 330) 202, 204
Мария Федоровна (1847—1928) — рос.
императрица, жена Александра III
145, 242
Маркс Карл (1818—1883) 159, 227, 228,
329
Мартов Эрл [Бугон Андрей Эдмондо­
вич] (1870—1911) —поэт 231
Масалов
Владимир
Михайлович
(1842—?), с 1872 — помощник цен­
зора Одес. ком. цензуры иностр., в
1875—1878 — помощник отдельно­
го цензора по внутренней цензуре
в Одессе 138
Мацкевич Давид Иванович (1816—
1859), с 1851—цензор Киев, цен­
зур. ком., в 1857—1859 — цензор
С.-Петерб. цензур, ком. 47
Мелем Николай Васильевич (1796—
1870), в 1860—1862 — пред. С.-Пе­
терб. цензур, ком., в 1863—1865 —
чл. Сов. министра внутр, дел по
делам книгопечатания 50, 312
Мезенцев Николай Владимирович
(1827—1878), с 1864 — начальник
штаба Корпуса жандармов, управ­
ляющий III отделением, в 1874 —
товарищ шефа жандармов и гл. на­
чальник III отделения, в 1876—
1878 — шеф жандармов 124, 321
Мезьер А. В. 311
Мей Лев Александрович (1822—
1862) —поэт 231
Меньшиков Михаил Осипович (1859—
1919) — публицист,
сотрудник
«Сев. вести.», «Нового времени» и
«Недели» 259
Меньшиков Леонид П. — участник
рев. движения, с 1887 — сотрудник
Охран, отделения, авт. кн. «Охрана
и революция» (М., 1925) 231
Мережковский Дмитрий Сергеевич
(1866—1941) 231
Мерк П. 329
Мещерский
Владимир
Петрович
(1839—1914) — публицист, с 1872 —
изд.-ред. официоз, газ. «Гражда­
нин», затем журн. «Добро» и «Дру­
жеские встречи» 307
350

Микешин Михаил Осипович (1836—
1896) — скульптор 187
Милль Джон-Стюарт (1806—1873) —
англ, экономист 228
Милютин
Дмитрий
Алексеевич
(1816—1912) — проф. Акад. Ген.
штаба, в 1861—1881 —воен, ми­
нистр, чл. Гос. совета 152
Минаев Дмитрий Дмитриевич (1835—
1889) —поэт 52, 67, 231
Минский
Николай
Максимович
(1885—1937) —поэт 231
Михайлов Михаил
Ларионович
(1829—1865) — поэт, переводчик,
прозаик, публицист, сотрудник
журн. «Современник». В 1861 вмес­
те с Н. В. Шелгуновым составил и
распространил рев. прокламацию
«К молодому поколению», осужден
на 6 лет каторги 270, 271
Михайловский Николай Константино­
вич (1842—1904) — публицист, лит.
критик, идеолог народничества. В
дек. 1882 выслан в пос. Любань
Новгор. губернии 178, 245, 249, 252
Михайлов-Шеллер А. К. — см. Шел­
лер А. К.
Михаловский Дмитрий Лаврентьевич
(1828—1905) —поэт 231
Михневич Владимир Осипович (псевд.
Коломенский
Кандид)
(1841—
1899) — журналист, с 1877 — со­
трудник «Новостей и Биржевой
газ.» 162, 163
Мишель — актер 256
Молчанов Александр Николаевич
(1847—?) — юрист,
журналист,
публицист 125, 321
Мордовцев Даниил Лукич (1830—
1905) — прозаик, поэт, историк,
публицист, авт. ист. романов 163
Мсерианц 3. М. 26
Мстиславский С. Д. 20
Муравьев
Михаил
Николаевич
(1796—1866) — чл. декабрист, ор­
ганизаций
«Союз
спасения»
(1816—1817) и «Союз благоденст­
вия» (1818—1819). Арестовывался
по делу декабристов, но был осво­
божден. В 1857—1862 — министр
гос. имуществ, в 1863—1865 — ге­
нерал-губернатор Сев.-Зап. края,
командующий войсками Вилен,
воен. окр. Для подавления поль­
ского восстания 1863—1864 был
наделен чрезвычайными полномо­
чиями. За жестокость к восстав­

шим прозван «вешателем». В 1866
— пред. Верх, следств. комис. по
делу Д. В. Каракозова 103
Мусин-Пушкин Михаил Николаевич
(1795—1862), в 1845—1856 —попе­
читель С.-Петерб. учеб. окр. и
пред. С.-Петерб. цензур, ком. 47
Муратов П. В. 336

Н-ов 192
Навроцкий Василий Васильевич, в
1880—1911 —изд.-ред. газ. «Одес.
листок» 147, 155, 163, 171
Надсон Семен Яковлевич (1862—
1887) — поэт 231
Назаревский Владимир Владимирович
(1851—1919), в 1881—1895 —цен­
зор, в 1895—1909 — пред. Моск,
ценз. ком. 336
Наполеон I 312
Нейдгартд
Дмитрий
Борисович
(1861—?), в 1903—1905 — одес. гра­
доначальник 211
Некрасов Николай Алексеевич (1821—
1878), в 1868—1878 — ред. журн.
«Отеч. зап.» 38, 40, 174, 178, 196,
220, 221, 229, 231, 239, 255, 315, 325,
334
Немирович-Данченко Василий Ивано­
вич (1844—1936) — прозаик, поэт,
публицист 231
Никанор [Бровкович Александр Ива­
нович] (1827—1890) — архиепископ
Одес. и Херсон. 146
Никитенко Александр Васильевич
(1804—1878) — ист. рус. лит., проф.
С.-Петерб. ун-та, в 1833—1848 —
цензор С.-Петерб. цензур, ком.,
акад. 55, 61
Никитин Иван Саввич (1824—1861) —
поэт 231
Никитин К. В. 37
Никитин Н. В. 41
Никифоров М. М. 330, 337, 338
Николай II (1868—1918) — рос. импе­
ратор, 1894—1917 34, 37, 242, 243,
294, 297, 300, 301, 319, 334
Николай Владимирович 338
Николич Александр Иванович, с
1882—ред., в 1884—1886 — изд.ред. «Судеб, газ.» 183
Новиков Николай Иванович (1744—
1818) — рус. просветитель 174
Новиков Николай Николаевич (1831—
1898), в 1887—1896 — чл. Совета
Гл. упр. по делам печати 143

Новосильский Павел Михайлович
(1802—1862), в 1857—1862 —цен­
зор С.-Петерб. цензур, ком. 47, 48,
311
Норов Авраам Сергеевич (1795—
1869), в 1854—1859 — министр нар.
просвещения 46
Нотович Осип Константинович, в
1880—1906 — изд.-ред. «Новостей
и Биржевой газ.» 161, 162
Нофаль Юрий Иринеевич (1854—?), в
1891—1899 — цензор Кавказ, цен­
зур. ком., с 1899 — чиновник осо­
бых поручений при Гл. упр. по
делам печати, с 1900 — цензор С.Петерб. цензур, ком. 181, 338

Оберт Карл Станиславович (1811—
1871), с 1849 — секретарь по цен­
зур. делам при М-ве нар. просве­
щения, в 1859—1865 — цензор С.Петерб. цензур, ком. 9, 50
Оболенский Дмитрий Александрович
(1822—1881), статс-секретарь, в
1863—1870 — управляющий Депар­
таментом внеш, торговли М-ва фи­
нансов, в 1870—1872 — товарищ
министра гос. имуществ, с 1872 —
чл. Гос. совета 10, 11, 13, 21, 54—
56, 312, 327, 332
Обух-Вощатынский Цезарий Ивано­
вич — следователь
С.-Петерб.
судеб, палаты 299, 300
Огарев Николай Платонович (1813—
1877) 231
Один из публики см. Корш В. Ф.
Окрейц Станислав Станиславович (см.
о нем с. 315) 67, 316
Ольхин Александр Александрович
(1839—1897) — присяж. поверен­
ный 178, 325
Ольхина
Варвара
Александровна
(урожд.
Беклемишева) — жена
А. А. Ольхина 178
Омулевский [Федоров] Иннокентий
Васильевич (1836, по др. источни­
кам 1837,—1883) — прозаик, поэт,
публицист, переводчик 230, 231
Оржевский Петр Васильевич (1839—
1897), в 1882—1887 — товарищ ми­
нистра внутр, дел и командир кор­
пуса жандармов 186
Оржеховский И. В. 314, 316
Осипов Адольф Михайлович (1842—
1905), в 1882—1902 — отдельный
351

цензор по внутренней цензуре в
Казани 224—228
Островский Александр Николаевич
(1823—1886) 222, 223
Островский
Михаил
Николаевич
(1827—1901) — чл. Гос. совета, в
1881—1893 — министр гос. имуществ 241
Острогорский
Виктор
Петрович
(1840—1902) — писатель, педагог
163
Очкин Амплий Николаевич (?—
1865)—журналист. В
1836—
1862—арендатор и ред. (с 1851)
газ. «С.-Петерб. ведомости», в
1863 — изд.-ред. газ. «Очерки» 80
П. — см. Пеликан А. А.

П-в — отстав, стат, советник, житель
г. Рыбинска 277, 278
П-н — см. Пеликан А. А.
П-н — см. Плаксин С. И.
П. М.—см. Майков П. М.
Павел — курьер Ком. цензуры иностр.
202
Павленков Флорентий Федорович
(1839—1900) — издатель 64, 314
Палаузов Спиридон Николаевич (1818—
1872), в 1858—1859 — цензор С.Петерб. цензур, ком. 311
Пальмин Лиодор [Илиодор] Иванович
(1841—1891) —поэт 230, 231
Панин Виктор Никитич (1801—1874),
в 1841—1861—министр юстиции,
в
1864—1867 — главноуправляю­
щий II отделением 57
Пантелеев Николай Иванович (1838—
1915), с 1866 — помощник се­
кретаря, в 1870—1898 — секретарь,
с 1881—одновременно цензор С.Петерб. цензур, ком., в 1898—
1915—чл. Совета Гл. упр. по
делам печати 136, 338
Панютин 263, 264
Панютин — гласный Нижегор. зем.
собр. 263, 264
Папандопуло А. С.— сотрудник газ.
«Одес. листок» 155
Папковский Б. В. 38, 40
Паршина Т. Г. 311
Патрушева Н. Г. 313
Паульсон Иосиф Иванович (1825—
1898) — педагог. В 1861—1870 —
изд.-ред. журн. «Учитель» 45, 50
Пеликан Александр Александрович
(1848—?), в 1887—1900 — цензор
352

С.-Петерб. цензур, ком. 147, 197,
213—216, 331
Перикл (ок. 490—429 до н. э.) — древнегреч. полит, деятель. В 443—
429 — глава Афин, гос., преврати­
вший его в крупнейший экон.,
полит, и культ, центр эллин, мира.
В 430 обвинялся в финансовых зло­
употреблениях 171
Лесковский
Матвей
Леонтьевич
(1843—1903) — писатель,
публи­
цист, сотрудник «Голоса», «Рус.
обозрения», «Молвы», «Порядка»,
«Вести. Европы» и др. 163, 249,
252, 253
Петр I (Великий) (1672—1725) — рус.
царь, 1682—1725 80, 226, 253
Петров
Александр
Григорьевич
(1803—1887), в 1860—1865 —цен­
зор Моск, цензур, ком., в 1865—
1885 — пред. С.-Петерб. цензур,
ком., в 1885—1887 — чл. Гл. упр.
по делам печати 38, 92, 96, 99, 102,
132—134, 136, 174, 177, 318
Писарев Дмитрий Иванович (1840—
1868) — лит. критик, публицист 51,
312
Пихно Дмитрий Иванович (1853—
1913) — экономист, проф. Киев,
ун-та. В 1879—1907 — ред. газ.
«Киевлянин» 207
Плаксин Сергей Иванович (1852—?), с
1886 — инспектор тип. и кн. тор­
говли в Одессе 147
Плеве
Вячеслав
Константинович
(1846—1904), в 1881—1884 —ди­
ректор Департамента полиции, в
1902—1904—министр внутр, дел
186, 199, 243, 282, 306
Плещеев Алексей Николаевич (1825—
1893)— поэт 231
Победоносцев Константин Петрович
(1827—1907), с 1868 — сенатор, с
1872 — чл. Гос. совета, в 1880—
1905 — обер-прокурор Синода 149,
151, 213, 215, 216, 241, 251, 252, 297,
331
Полежаев
Александр
Иванович
(1804—1838) —поэт 231
Полетика
Василий
Аполлонович
(1820—1888) — публицист, эконо­
мист. В 1874—1879 — изд.-ред. газ.
«Биржевые ведомости» 28, 87, 98
Полонский Леонид Александрович
(1833—1913) — писатель, публи­
цист. В 1880—1883 — изд.-ред. газ.
«Страна» 91, 326, 334

Полонский Яков Петрович (1819—
1898) — поэт, прозаик. В 1860—
1896 — цензор
Ком.
цензуры
иностр., в 1896—1898 — чл. Гл.
упр. по делам печати 194, 195, 202,
203, 229, 231, 240, 256, 334
Помяловский Николай Герасимович
(псевд. Герасимов И.) (1835—
1863) — писатель 46, 311
Пономарев С. М., в 1875—1877 — изд,ред. газ. «Судеб, вести.» 85, 86, 88
Попов Л. К. 315
Попов М. И. — сотрудник газ. «Волж.
вестн.» 226
Попова О. Н. 40
Португалов В. О. — сотрудник газ.
«Одес. листок» 163
Потапенко Игнатий Николаевич, в
1905—1906 — ред. журн. «Волшеб.
фонарь» 291
Похвиснев Михаил Николаевич, в
1866—1870 — начальник Гл. упр.
по делам печати 153
Праотцев С. В. — художник 231, 232,
239
Пржецлавский Осип Антонович (см. о
нем с. 313) 59, 311, 314
Проппер Станислав Максимилиано­
вич, в 1880—1917 — изд., в 1891—
1906 — ред. газ. «Биржевые ведо­
мости» 288—290
Протопопов Сергей Дмитриевич (см.
о нем с. 335) 261
Прянишников П. К. 332
Пузыревский Илья Алексеевич (1826—
?), в 1872—1875 — отдельный цен­
зор по иностр, и внутр, цензуре в
Киеве 126, 128, 321
Путята Дмитрий Васильевич, в 1900-е
гг.— губернатор г. Благовещенска
284
Путятин Ефим [Ефимий] Васильевич
(1803—1883), в 1861—министр
нар. просвещения 60, 311
Пушкин Александр Сергеевич (1799—
1837) 49, 229—231, 326
Пыпин Александр Николаевич (1833—
1904) — историк лит., журналист
64—67, 314, 315

Р-в — см. Разроднов С. Я.
Р-ий — см. Ржевский С. Д.
Р-ий С. Д. — см. Ржевский С. Д.
Р-нов — см. Разроднов С. Я.
Р-ский — см. Ржевский С. Д.

Радищев
Александр
Николаевич
(1749—1802) 174
Разроднов Семен Я. — владелец кн.
лавки в Рыбинске, изд.-ред. газ.
«Рыбин, вестн. объявлений и спра­
вок» 276—279, 337
Раппопорт 3. Л. — присяж. поверен­
ный 289, 290
Рассудовская Н. М. 314
Ратгауз Даниил Максимович (1868—
1937) —поэт 172, 324
Ратынский
Николай
Антонович
(1821—1887), в 1872—1881 —цен­
зор С.-Петерб. цензур, ком., в
1881—1887 — чл. Гл. упр. по делам
печати 38, 178
Рева И. М. — сотрудник газ. «Киев,
телеграф» 129
Редкин Петр Григорьевич (1808—
1891) — педагог, правовед, проф.
Моск, и С.-Петерб. ун-тов 43
Рейтблат А. И. 333
Ренан Э. 330
Ренар — владелец цинкографии 239
Ржевский Сергей Дмитриевич (1851—
?), в 1880—1890 — отдельный цен­
зор по внутр, цензуре в Одессе, с
1890 — цензор Моск, цензур, ком.
142, 143, 150, 163
Риккер Карл Леопольдович (1833—
1895) — издатель и книгопродавец
85
Рихтер Оттон Борисович (1830—1908),
в 1881—1895 — пред. Канцелярии
по принятию прошений 256
Ришелье А. Э. 322
Робуш Михаил Соломонович — чи­
новник особых поручений при гу­
бернаторе Нижнего Новгорода
К. П. Фредериксе 264—266
Розенберг В. А. 32, 34, 317, 320, 333,
334
Рубакин
Николай
Александрович
(1862— 1946) — писатель, библио­
граф 197
Руссо Жан-Жак (1712—1778) 137, 138,
322
Рыжов Николай Иванович (1829—
1906), в 1871—1887 — пред. Варш,
цензур, ком., в 1888—1892 — чл.
Гл. упр. по делам печати 71—73,
75, 77, 79
Рылеев Кондратий Федорович (1795—
1826) — поэт, декабрист 231
Рычков В. Д., в 1875—1877 — изд,ред. газ. «Судеб, вестн.» 85—89,
91, 92
353

С. — См.: Сажин Н. И.
С-а [Семенова Надежда Алексеевна], в
1886—1893 — изд.-ред. газ. «Ор­
лов. вести.» 192
С-в — см.: Смирнов М. Н.
С-кий — фельетонист «Сев. края» 275
С-ский [Степурский Павел Михайло­
вич]— советник губерн. правл.,
один из цензоров газ. «Орлов,
вести.» 192
С-цкий 192
Саблер (Десятовский) Владимир Кар­
лович (1847—1918), в 1881—1905 —
товарищ обер-прокурора Синода, с
1896 — сенатор, в 1906—1915 —
обер-прокурор Синода 307
Саблин Михаил Алексеевич (1842—
1898) — статистик и обществ, дея­
тель. В 1870—1880-е — сотрудник
и пайщик газ. «Русские ведомости»
188
Сажин Николай Ильич, в 1903—
1906—изд.-ред. «Амур, газ.» 282,
338
Сазонов Георгий Петрович, в 1899—
1902 — изд.-ред. газ. «Россия» 199,
330
Салиас Е. А. [Салиас-де-Турнемир]
Евгений Андреевич (1841—1911) —
писатель. В 1876—1881—цензор
Ком. цензуры иностр. 84, 85, 202
Салтыков-Щедрин Михаил Евграфо­
вич (1826—1889), в 1878—1884 —
ред. журн. «Отеч. зап.» 28, 178, 186,
187, 325, 338
Самойлович — сотрудник газ. «Киев,
телеграф» 129
Сведенцов Н. И. [Иван Иванович]
(псевд.
Иванович) — сотрудник
«Отеч. зап.», «Дела», «Вести. Евро­
пы», «Рус. богатства» и др. 281, 337
Свободин Михаил Павлович (?—
1906) — поэт-сатирик,
сотрудник
«Забияки» и др. сатир, изд. 1905—
1906 292, 293
Свободин Павел Матвеевич (1850—
1892) — рус. актер 292, 293
Севен — художник 293, 294
Семевский Василий Иванович (1848—
1916) — историк 252
Семевский Михаил Иванович (1837—
1892) — писатель. В 1877—1892 —
изд.-ред. журн. «Рус. старина» 177
Семен — повар вице-губернатора Бла­
говещенска С. Н. Таскина 283—
285
354

Сергей Александрович (1857—1905) —
великий князь. В 1891—1905 —
моек, генерал-губернатор, коман­
дующий войсками Моск. воен. окр.
268, 269, 297
Сидоров Алексей Алексеевич (см. о
нем с. 332) 241, 313
Симборский Н. В. — журналист 91
Сипягин Дмитрий Сергеевич (1853—
1902),
в
1900—1902 — министр
внутр, дел. Убит эсером С. В. Балмашевым 199, 208, 243, 306
Скабичевский Александр Михайлович
(см. о нем с. 324) 49, 50, 173, 175,
325
Скороходов 198
Скрыдлов Николай Илларионович
(1844—1918), адмирал (с 1909), в
1903—1904 — командующий Чер­
номор. флотом 211, 212
Скуратов-Бельский Малюта [Григо­
рий Лукьянович] (?—1573) — один
из руководителей опричнины Иоан­
на Грозного (в 1569—1572). В об­
разе Малюты Скуратова олицетво­
рялась жестокость времен оприч­
нины 236
Слефогт Н. Ю. 337
Смирнов Андрей Иванович (1814—
1883). В 1860—1862 — чиновник
особых поручений при Гл. упр.
цензуры, с 1862 — чиновник осо­
бых поручений по делам книгопе­
чатания при М-ве внутр, дел. В
1865—1881—цензорС.-Петерб.
цензур, ком. 161
Смирнов Михаил Николаевич, в
1909—1912 — ред. газ. «Рыбин,
вести, объявлений и справок» 279,
280, 337
Соболевский Василий Михайлович
(1846—?) — публицист. В 1882—
1890 — изд.-ред. газ. «Рус. ведомос­
ти» 188—191
Соковнин Н. М. — публицист «С.-Петерб. ведомостей» 88
Соколов Н. В. 41
Соколов Сергей Иванович (1852—
1912), с 1888 — канцеляр. чинов­
ник, в 1890—1912 — цензор Моск,
цензур, ком. 229—240, 270—273
Соколовский С. И. — изд.-ред. газ.
«Коммерч. Россия» в 1905 159, 323
Соловьев Михаил Петрович (1842—?),
в 1896—1899 — начальник Гл. упр.
по делам печати 40, 148—153,
196—199, 213, 241, 242, 244, 256—

26 0, 265—269, 281, 329, 330, 335,
336
Соловьев-Несмелов Н. А. — секретарь
редакции журн. «Дет. чтение» 270,
272
Солодовникова Е. А. — участница
жен. движения 1860—1870-х 173
Сорокин — сотрудник газ. «Киев, те­
леграф» 129
Спасович
Владимир
Данилович
(1828—1906) — юрист, публицист,
лит. критик, проф. C.-Петерб. ун­
та 91, 95, 315
Стадольский — товарищ прокурора 64
Станюкович Константин Михайлович
(1843—1903) — прозаик, публи­
цист. С 1880 — изд.-ред. журн.
«Дело» 217
Старков Алексей Петрович, с 1889 —
изд., в 1890—1899 — изд.-ред. газ.
«Одес. новости» 169, 170, 324
Старков В. П. 169, 324
Старчевский А. В. 327
Стасюлевич
Михаил
Матвеевич
(1826—1911) — проф.
С.-Петерб.
ун-та, в
1866—1908— изд.-ред.
журн. «Вести. Европы» 28, 244, 315
Столыпин Петр Аркадьевич (1862—
1911), в 1903—1906 — сарат. губер­
натор, в 1906—1911 — министр
внутр, дел и пред. Сов. министров
243, 305, 333
Струве П. Б. 329
Суворин Алексей Сергеевич (1834—
1912) — журналист, с 1876 — изд.
газ. «Новое время» 28, 63, 64, 66,
88, 107, 108, 239, 277, 289, 307
Суриков Иван Захарович (1841—
1880) — поэт 231
Сухомлинов Владимир Александрович
(1848—1926) — генерал, в 1905—
1908 — командующий
войсками
Киев. воен, окр., киев., подол, и
волын.
генерал-губернатор,
в
1908— 1909 — начальник Ген.
штаба, в 1909—1915 — воен, ми­
нистр 307

Таскин Сергей Николаевич, в 1900-е
гг.— вице-губернатор Благовещен­
ска 283, 286
Теплинский М. В. 325
Тизенгаузен Г. Ф. 315
Тимашев Александр Егорович (1818—
1893),
в
1868—1878 — министр

внутр, дел 19, 68, 82—84, 91, 96,
100, 103, 107, 119—121, 316—318
Того X. (1847—1912)— япон. адми­
рал. В 1904 блокировал ПортАртур, уничтожил рус. флот при
Цусиме 212
Толстой Алексей Константинович
(1817—1875) 231, 242, 276
Толстой Дмитрий Андреевич (1823—
1889), в 1865—1880 — обер-проку­
рор Синода и одновременно в
1866—1880 — министр нар. просве­
щения, в 1882—1889 — министр
внутр, дел и шеф жандармов SO85, 103, 177, 180, 184—187, 251, 317,
326, 327
Толстой Лев Николаевич (1828—1910)
250, 268
Трепов Дмитрий Федорович (1855—
1906), с янв. по окт. 1905 — с.-петерб. генерал-губернатор 294
Трепов Федор Федорович (1812—
1889), в 1866—1873 — обер-полиц­
мейстер С.-Петербурга, в 1873—
1878 — с.-петерб. градоначальник
103, 318
Тройницкий Александр Григорьевич
(1807—1871), в 1857—1861 —чл.
Гл. упр. цензуры, в 1861—1867 —
товарищ министра внутр, дел, с
1867 — чл. Гос. совета 61
Трубников Константин Владимирович
(1829—?) — публицист,
изд.
«Журн. для акционеров» (1857—
1859),
«Биржевых ведомостей»
(1861—1874), «Нового времени»
(1874—1876), «Рус. экономиста»
(1884—1886) и др. 87, 88
Туган-Барановский М. И. 329
Туманов Захарий Ревизович, в 1887—
1888 — изд. газ. «Новое обозрение»
280
Тургенев Иван Сергеевич (1818—1883)
174
Турунов Михаил Николаевич (1813—
1890), в 1863—1865 —предс. С.-Петерб. цензур, ком., в 1865—1868 —
чл. Гл. упр. по делам печати 40
Турчанинов — в
1890-е — неофиц.
пайщик газ. «Нижегор. листок»
265, 267
Тэффи [урожд. Лохвицкая, по мужу —
Бучинская] Надежда Александров­
на (1872—1952) — прозаик, поэт,
драматург. В 1905—1907 — сотруд­
ничала в сатир, журналах 292
355

Тютчев Федор Иванович (1803—
1873) — поэт. В 1848 — цензор, в
1857—1872 — пред. Ком. цензуры
иностр. 61, 231
Уваров Сергей Семенович (1786—
1855), в 1833—1849 — министр нар.
просвещения 160, 166
Уманец Сергей Игнатьевич (см. о нем
с. 329) 194, 280, 337, 338
Унтербергер Павел Федорович — гу­
бернатор
Нижнего
Новгорода
265—267
Урусов С. Н. 21, 22, 28
Успенский Глеб Иванович (1843—
1902) — писатель 67
Утин В. И. 315
Утин Евгений Исаакович (1843—1894)
— адвокат, публицист и лит. кри­
тик 88, 89
Ухтомский Эспер Эсперович (1861—
1921) —поэт. В 1896—1903 —ред.
газ. «С.-Петерб. ведомости» 198,
329
Ушинский Константин Дмитриевич
(1824—1870) — педагог, основопо­
ложник науч, педагогики в России
45

Ф-в — см. Федоров Ф. Ц.
Федор Иоаннович (1557—1598), в
1584—1598 —рус. царь 242
Федоров Александр Митрофанович
(1868—1949) —поэт 231
Федоров Вениамин Яковлевич (1828,
по др. источникам 1829—1897), с
1858 — секретарь Моск, цензур,
ком., с 1865 — чиновник особых
поручений при Гл. упр. по делам
печати, в 1866—1867 — цензор С.Петерб. цензур, ком., с 1867 — цен­
зор, в 1883—1897 — пред. Моск,
цензур, ком. 142, 151, 154, 156
Федоров Ф. — поэт 231
Федоров Федор Цезаревич (1867—
1908), с 1896 — цензор С.-Петерб.
цензур, ком., с 1897 — отдельный
цензор по внутр, цензуре в Одессе,
в 1901—1908 — цензор С.-Петерб.
цензур, ком. 167, 168, 210, 322
Феодоров
Владимир
Васильевич
[Бирнбаум Герш] (1818—1879), в
1852—1879 — цензор Варш, цен­
зур. ком. 69, 71, 74, 75
356

Феоктистов Евгений Михайлович (см.
о нем с. 327) 32, 142—144, 147, 148,
150, 178, 185, 194—196, 200, 241,
242, 244, 325, 332, 333
Фет Афанасий Афанасьевич (1820—
1892) 229, 240
Фехт
Вильгельм
Александрович
(1822—?), в 1855—1864 и 1870—
1888 — цензор Варш, цензур, ком.
76
Филиппович в 1870-е — прессер Варш,
цензур, ком. 73, 74
Финлей Джорж (1799—1875) — англ,
историк 186, 327
Фирсов Николай Николаевич (см. о
нем с. 311) 51
Фредерикс Константин Платонович —
вице-губернатор Нижнего Новго­
рода 261, 263—267
Фредерикс — жена вице-губернатора
Нижнего Новгорода К. П. Фре­
дерикса 266
Фрейганг Андрей Иванович (1805—
1875), в 1828—1836 — помощник
цензора Ком. цензуры иностр., в
1836—1859 — цензор
С.-Петерб.
цензур, ком. 47, 49, 50
Фрейман Николай Осипович (1829—
1892), в 1878—1892 —цензор С.Петерб. цензур, ком. 134
Фридрих Фридрих (1828—1890) —
нем. писатель 68, 69, 315
Фриш Э. В. 28
Фруг Семен Григорьевич (1860—
1916) —поэт 219, 231
Фукс Виктор Яковлевич (1829—1891),
в 1865—1877 — чл. Гл. упр. по
делам печати, в 1870—1871 — пред.
Варш, цензур, ком. 69, 71
Функенштейн
Антон
Адамович
(1830—1886), в 1858—1886 —цен­
зор Варш, цензур, ком. 75
Фурсенко А. А. 340
Хан Эммануил Алексеевич (1826—
1892) — д-р медицины, авт. попул.
книг по медицине, изд.-ред. журн.
«Б-ка мед. наук» и «Всемир. труд»
67, 68, 315
Хвощинская Надежда Дмитриевна
(псевд. В. Крестовский) (1824—
1889) — прозаик, поэтесса 231
Хвощинский Владимир Васильевич —
пред. Нижегор. зем. управы 263
Хлебников П. А. 320

Хомяков Алексей Степанович (1804—
1860) — поэт 231
Хотяиннев Василий А.—директор
Нижегор. Александр, банка 263,
264
Хотяиннев Дмитрий Васильевич —
гласный Нижегор. зем. собр. 263,
264

Хромов О. Р. 311
Цеэ Василий Андреевич (1821—1906),
в 1862—1863 — пред. С.-Петерб.
цензур, ком. 55
Цимбаев Н. И. 38
Ч-в [Чудинов Александр Николаевич],

в 1876—1886 — изд.-ред.
газ.
«Орлов, вести.» 192
Чайковский Петр Ильич (1840—1893)
172
Чебышев-Дмитриев Александр Павло­
вич (1834—1877) — проф. уголов.
права и судопроизводства, журна­
лист, в 1866—1871 —изд. (с 1869 и
ред.) журн. «Судеб, вести.» 85, 87,
318
Черевин Петр Александрович (1837—
1896), в 1876—1880 — командир
император, конвоя, в 1878—1880 —
генерал-лейтенант, товарищ глав­
ноуправляющего III отделением, в
1880—1883 — товарищ
министра
внутр, дел, в 1894—1896 — дежур­
ный генерал 242
Черниговец [Вишневский Федор Вла­
димирович] (1838—1915) — поэт
150
Чернуха В. Г. 19, 313
Чернышевский Николай Гаврилович
(1828—1889) 46, 311, 314, 315
Черток — хроникер газ. «Одес. новос­
ти» 171
Чириков Евгений Николаевич (1864—
1932) — прозаик, драматург, пуб­
лицист, участник рев. движения. С
1885 — сотрудник
газ.
«Волж.
вести.» 227
Чумиков Александр Александрович
(см. о нем с. 310) 43
Чупров Александр Ильич — сотруд­
ник газ. «Рус. ведомости» 268, 269
Шаховской Николай Владимирович
(1856—1906), в 1894—1898 — цен -

зор Моск, цензур, ком., в 1898—
1899 — пред. С.-Петерб. цензур,
ком., в 1900—1902 —пред. Гл. упр.
по делам печати 152—155, 199,
242—244, 333
Шебуев Николай Георгиевич (см. о
нем с. 329) 296, 297, 300, 301
Шевченко Тарас Григорьевич (1814—
1861) 125, 272, 321, 336
Шеллер Александр Константинович
(псевд. А. Михайлов) (1838—
1900) — писатель, сотрудник журн.
«Рус.
слово»,
«Жен.
вести.»,
«Дело»; с 1877 — ред. журн. «Живопис. обозрение стран света», в
1896—1900 —ред. журн. «Сын оте­
чества» 67, 134, 198
Шестаков П. М. — сотрудник газ.
«Рус. ведомости» 269
Шидловский А. Р. 328
Шишкова Л. Б. 311
Шлитгер Альфред Фридрихович —
начальник «Черного кабинета» в
Варшаве 305
Шмидт А. В. 337
Шмидт Петр Петрович (1867—1906)
— лейтенант Черномор, флота в
отставке, руководитель восстания
на крейсере «Очаков» (1905) 159
Шредер [Шрейдере] Александр Анто­
нович (1814—1898), в 1872—1875 —
отдельный цензор по внутр, цензу­
ре в Одессе 163
Штук Франц — художник 297, 298,
301
Штюрмер Борис Владимирович (1838,
по др. источникам 1848—1917), в
1894—1896 — новгор., в 1896—1902
—яросл. губернатор, в 1902—1904
— директор Департамента общих
дел М-ва внутр, дел, с 1904—чл.
Гос. совета, в 1916 — пред. Сов.
министров, министр внутр, дел,
министр иностр, дел 307
Шуберский Л. Э. — писатель, адвокат
85, 86, 88
Шувалов Павел Павлович, до 1903 —
градоначальник г. Одессы 154,
208—211, 322
Шувалов Петр Андреевич (1827—
1889), в 1857—1860 — с.-петерб.
обер-полицмейстер, с 1861—на­
чальник Штаба корпуса жандар­
мов и управляющий III отделени­
ем. В 1864—1866 — лифлянд., эстлянд. и курлянд. генерал-губерна­
357

тор. В 1866—1874 — шеф жандармов и
гл. начальник III отделения 103

Щербатов
Григорий
Алексеевич
(1819—1881), в 1856—1858 —попе­
читель С.-Петерб. учеб. окр. и
пред. С.-Петерб. цензур, ком. 43,
44, 46, 47
Щербинин Михаил Павлович (см. о
нем с. 312)51, 136, 152, 313
Щетинина Г. И. 318
Эльяшевич Д. А. 316
Эммаусский Христофор Владимиро­
вич (см. о нем с. 316) 69, 200
Энгельс Фридрих (1820—1895) 159,
329
Юз Вильям Вильямович (1836—1888),

в 1881—1888 — цензор С.-Петерб.
цензур, ком. 161, 327
Юзефович Борис Михайлович (1847—
?), в 1891—1895 — отдельный цен­
зор по иностр, цензуре в Киеве 203,
204, 206—208
Юзефович Михаил Владимирович
(прозвище Китоврас) — сотрудник
III отделения 125, 128, 129
Юферов Александр Николаевич (1841,
по др. источникам 1843—1886), с
1871—чиновник особых поруче­
ний при Гл. упр. по делам печати,
в 1874—1886 — цензор С.-Петерб.
цензур, ком. 99, 102

Яблочков Владимир Михайлович —
начальник «Черного кабинета» в
Москве 305
Яворская Лидия Борисовна (урожд.
Гюббенет) (1871—1921) — рус. акт­
риса. В 1901 открыла в Петербурге
«Новый театр» 288
Языков Александр Иванович (?—
1886) — юрист 95
Языков Николай Михайлович (1803—
1846) —поэт 231
Якоби Николай Борисович (1839—
1902) — пред. С.-Петерб. окр. суда,
затем — сенатор 65
Якушкин В. Е. 317, 320, 334
Янишевский М. Н. — студент, чл.
сарат. землячества 231, 232
Янкулио
Иван
Константинович
(1847—1912), в 1887—1899 —пред.
Варш, цензур, ком., в 1899—1902
— чл. Совета Гл. упр. по делам пе­
чати 200
Ярославцев Андрей Константинович
(1809—1884), в 1850—1859 —секре­
тарь, в 1859—1860 — цензор С.-Пе­
теро. цензур, ком. 50, 311
Ясинский
Иероним
Иеронимович
(псевд. Максим Белинский) (см. о
нем с. 321) 124, 198, 256, 334, 335
Яхонтов
Александр
Николаевич
(1820—1890) —поэт 231, 237, 238,
332

Choldin М. 340
Foote 1. Р. 41, 310

УКАЗАТЕЛЬ ПЕРИОДИЧЕСКИХ ИЗДАНИЙ
*
«Амурская газета» 338

«Библиотека для чтения» (1859—1864)
— журн. (СПб.)- В 1863 изд.
В. П. Печаткин, ред. П. Д. Бобо­
рыкин 61
«Биржевые ведомости» (1861—1879) —
газ. (СПб.). Изд.-ред. К. В. Труб­
ников. С 1874 — изд. В. А. Полетика и И. Карпинский, ред.
Е. П. Карнович, с 1875 — изд.
В. А. Полетика, с 1876 — он же
изд.-ред. 87, 89, 98, 198, 288, 290
«Биржевые ведомости» (1880—1917) —
газ. (СПб.). В 1880—1917 изд., в
1891—1906 ред. С. М. Проппер, в
1898—1902
совместно
с
И.
И. Ясинским 258, 288, 289, 321, 323,
324, 333, 335
«Будильник» 321
«Ведомости о военных и иных делах,
достойных знания и памяти, слу­
чившихся в Московском государст­
ве и в иных окрестных странах»
(1703—1727) —газ.
(М„
затем
СПб.). Основатель и первый ред. —
Петр I 80
«Весна» 339
«Вестник биржи» [«Вестник Рыбинс­
кой биржи»] (1902—1917) — газ. В
1902—1905 ред. В. А. Плетнев,
затем Е. Н. Опочинин 276
«Вестник Европы» (1866—1918) —
журн. (СПб.). В 1866—1908 изд,-

ред. М. М. Стасюлевич 172, 244,
314, 321, 335, 336
«Вестник литературы» 323
«Вестник права» 41
«Виттова пляска» (1905—1907) — газ.
(СПб.) 201, 243
«Волгарь» (1892—1917) — газ. (Ниж­
ний
Новгород).
Изд.-ред.
С. И. Жуков, с 1911 С. И. Жуков
и Н. И. Коробкин 266
«Волжский вестник» (1884—1906) —
газ. (Казань). С 1884 изд.-ред.
Н. П. Загоскин, с 1900 изд.
Н. В. Рейнгардг, ред. Н. П. Загос­
кин, с 1891 изд.-ред. Н. В. Рейнгардт, соизд. В. М. Ключников
224, 225, 328, 331
«Волшебный фонарь» (1905—1906) —
журн. (СПб.). Изд. К. А. Чет­
вериков, ред. И. Н. Потапенко 291
«Восток» 32
«Восточное обозрение» 328, 331
«Вперед!» (1873—1877)— журн. (Цю­
рих,
с
1874 — Лондон).
Ред.
П. Л. Лавров, в 1877 В. Н. Смир­
нов и Н. Г. Кулябко-Корецкий
125, 128, 129
«Всемирный труд» (1867—1872) —
журн. (СПб.). Изд.-ред. М. А. Хан.
С № 3 1872 изд. С. С. Окрейц.
(Прил.: «Домашняя библиотека»
(1869—1872)) 67—69, 315, 316
«Газета Гатцука» 32
«Газета Шебуева» 339
«Голос» (1863—1884) — газ. (СПб.).
Изд.-ред. А. А. Краевский, в

* Курсивом выделены неаннотируемые названия периодических изданий,
упомянутые во вступительной статье и примечаниях.
359

1871—1884 факт. ред. В. А. Бильбасов 32, 37, 89, 96, 119, 121, 180,
185, 186, 252, 255, 311, 318, 319, 323,
326, 327, 334
«Голос минувшего» 314, 330, 332
«Голос Москвы» 336
«Гражданин»
(1872—1878,
1881—
1914) —газ. (СПб.). В 1886 изд,ред. В. П. Мещерский 193, 319, 333

«Дело» (1866—1888) — журн. (СПб.).
В 1866—1880 изд. и факт. ред.
Г. Е. Благосветлов, с 1880 факт,
ред., а в 1883—1884 и изд.
К. М. Станюкович 37, 134, 217,
241, 333
«День» (1861—1865) — газ. (М.). Изд.ред. И. С. Аксаков 37, 38, 61
«Детское чтение» — журн. (В 1869—
1893 издавался в С.-Петербурге, в
1894—1906 — в Москве). Изд.-ред.
(в разное время) К. Дурышкин,
П. Меркульев, В. П. Бородин,
С. Ф. Яздовский, Я. В. Борисов,
П. Я. Преображенский, Е. Н. Ти­
хомиров, А. Н. Острогорский и
др. 270, 271, 331, 336
«Дешевая библиотека» [«Дешевая биб­
лиотека для легкого чтения»]
(1871—1875) —журн. (СПб.). Изд.
С. С. Окрейц и Ю. Штауф, ред.
Б. И. Сестржениевич-Богуш 67
«Дневник писателя Ф. М. Достоевско­
го» (1876—1877, 1880, 1881) —
журн. (СПб.) 107
«Домашняя библиотека» 315
«Дроэба» 32
«Ежемесячные сочинения» (1900—
1903) — журн. (СПб.). Изд.-ред.
И. И. Ясинский 260, 321, 334, 335
«Живописное обозрение» [«Живопис­
ное
обозрение стран
света»]
(1872—1905) —журн. (СПб.). С
1877 ред. А. К. Шеллер. С 1880
изд.-ред. Н. И. Шульгин, с 1882 —
П.
Н.
Полевой,
с
1885 —
С. Е. Добродеев, ред. П. Н. Поле­
вой, с 1887 изд.-ред. С. Е. Добро­
деев 134
«Жизнь и искусство» (1893—1902) —
газ. (Киев). В 1894—1895 изд.
360

И. П. Мануков, ред. М. Е. Краинский 205
«Журнал государственных имуществ»
312
«Журнал для воспитания» (1857—
1859) — (СПб.).
Изд.-ред.
А. А. Чумиков. Далее: «Воспита­
ние: Журнал для родителей и на­
ставников» (1860—1863). С 1861 из­
давался в Москве, в 1863 изд.
Ф. Ф. Кейзер. Далее: «Журнал для
родителей и наставников» (1864—
1865). Изд.-ред. Ф. Ф. Кейзер 44,
45, 47, 310, 311
«Журнал Министерства народного
просвещения» (1834—1917) —
(СПб.). В 1834—1859 ред. А. В.
Никитенко 47
«Журналист» 339
«Забияка»
(1905—1906) — журн.
(СПб.). Изд. В. А. Забелин, ред.
Л. М. Зузерович-Клебанский 292—
294, 339
«Заветы» 20
«Задушевное слово» 325
«Заря» 32
«Здоровье» 32
«Земский вестник» [«Земский сборник
Черниговской губернии»] (1870—
1916) —газ. В 1875—1878 ред.
А. П. Карпинский 124, 129
«Знание» 27, 319, 320
«Зритель» (1905—1906, 1908) — журн.
(СПб.). Изд. Ю. К. Арцыбушев
201, 291, 296
«Известия книжных магазинов товари­
щества М. О. Вольф» 325
«Исторический вестник» 311, 315, 321,
324, 329, 331, 337, 338

«Кавказ» (1846—1917) — газ. (Тиф­
лис). Изд. — канцелярия Главнона­
чальствующего гражданской час­
тью на Кавказе, ред. в 1885—1890
М. М. Тебеньков, в 1890 —
В. Н. Пахомов, в 1890—1891 —
М. М. Тебеньков, в 1892 —
Ю. Н. Мимотин, в 1896—1899
изд.-ред. В. Л. Величко 281
«Киевлянин» (1864—1918) — газ. (Ки­
ев).
В 1864—1878
изд.-ред.
В. Я. Шульгин. С 1873 врем, изд,-

ред. А. Андрияшев. С 1878 ред.
М. К. Пихно, в 1879—1907 ред.
Д. И. Пихно 129, 205, 207, 208, 319
«Киевский телеграф» (1859—1876) —
газ. В 1874—1876 изд. А. И. Гогоцкая, ред. А. Ф. Снежко-Блоцкий
125, 128, 129, 130, 321
«Киевское слово» (1887—1905) — газ.
Изд.-ред. А. Я. Антонович, с
1893—В. М. Богданов. В 1901—
1904 изд. В. М. Антонович, в 1901
ред. Н. А. Муромцев, затем
П. Д. Деревянкин, с 1902 —
А.
Я.
Антонович,
затем —
Т. В. Локоть, с 1903 — Н. В. Пере­
верзев, с 1904 — С. В. Миркин-Гецевич, в 1905 изд.-ред. В. 3. Финн
205, 207
«Книга и революция» 41
«Книжный вестник» 323
«Коммерческая газета» — см. «Ком­
мерческая Россия»
«Коммерческая Россия» (1905) — газ.
(Одесса). Изд.-ред. С. И. Соколов­
ский, затем ред. И. А. Хмельниц­
кий 159, 323
«Красные огни» 201, 330
«Литературное наследство» 38, 325

«Маски» (1906) — журн. (СПб.). Выхо­
дил вместо журн. «Журнал» и рас­
сылался подписчикам приостановл.
журн. «Зритель» 291
«Минувшие годы» 319
«Мир» 333
«Молва» 319, 323, 326
«Морской сборник» 8
«Московские
ведомости» (1756—
1917) —газ. В 1863—1887 ред.
М. Н. Катков и П. М. Леонтьев, с
1887 — С. А. Петровский 96, 164,
273, 319
«Московский телеграф» 32, 319, 333,
335

«На чужой стороне» 34
«Наш журнал» 336
«Наша старина» 329
«Наше время» 329
«Неделя» 27, 311
«Нива» 331, 336
«Нижегородский
листок» (1895—
1917)—газ. В 1897—1899 изд.

Г. Н. Казачков 261, 262, 264, 265—
267, 335
«Новая газета» 37
«Новая жизнь» 316
«Новое время» (1868—1917) — газ.
(СПб.). В 1874—1876 изд. К. В.
Трубников, ред. М. П. Федоров, с
1876 изд. А. С. Суворин, ред.
М. П. Федоров, в 1904 изд.
А. С. Суворин, ред. Ф. И. Булга­
ков 88, 89, 107, 158, 240, 288, 333
«Новое литературное обозрение« 313
«Новое обозрение» (1884—^1906)—
газ. (Тифлис). В 1891—1903 изд.
К. М. Туманов, ред. в разное
время Г. М. Туманов и В. М. Ту­
манов 280, 337
«Новое слово» (1894—1897) — журн.
(СПб.). Изд.-ред. И. А. Баталин
199, 329, 331
«Новороссийский телеграф» (1875—
1903) — газ.
(Одесса).
Изд.
М. П. Озмидов. Ред. В. Золотов, с
1878 — К. И. Карастелев, с 1879 —
М. П. Озмидов 323
«Новости» [«Новости и Биржевая га­
зета»] (1880—1906) — газ. (СПб.). В
1880—1894 изд.-ред. О. К. Ното­
вич 242, 334
«Новости дня» (1883—1906) — газ.
(М.). В 1886 изд.-ред. А. Я. Липскеров 188, 336

«Обзор графических искусств» 325
«Одесские новости» (1884—1917) —
газ. В 1889—1899 изд.-ред. А. П.
Старков,
в
1901—1906
изд.
А. С. Эрмане, ред. А. С. Эрмане,
Е. В. Васьковский 159, 168, 170,
171, 208—210, 323, 324
«Одесский вестник» 312, 323
«Одесский листок» (1880—1917) — газ.
В 1880—1911 изд.-ред. В. В. На­
вроцкий 147, 148, 155, 159, 162—
164, 166, 168, 171, 323, 324
«Орловский вестник» (1876—1918) —
газ. С 1876 изд. Н. Оболенский,
ред. А. Н. Чудинов. В 1877—1886
изд.-ред. А. Н. Чудинов, в 1886—
1893 изд.-ред. Н. А. Семенова
191—194
«Оса»
(1863—1865) — сатирический
листок с карикатурами (прил. к
журн. «Якорь») (СПб.). Изд. Ф. Т.
Стелловский, ред. А. А. Григо­
рьев. С 1864 изд.-ред. Н. И. Шуль­
361

гин и Н. А. Александров, затем —
П. П. Сухонин 61, 62
«Отечественные
записки»
(1839—
1884) — журн. (СПб.). Изд.-ред.
А. А. Краевский, в 1860—1866 со­
вместно с С. С. Дудышкиным. С
1868 изд. А. А. Краевский, ред.
Н. А. Некрасов (при соред.
М. Е. Салтыкове-Щедрине и
Г. 3. Елисееве), с 1878 ред.
М. Е. Салтыков-Щедрин (при
соред. М. К. Михайловском и
Г. 3. Елисееве) 32, 38, 40, 173, 174,
176—178, 186, 187, 241, 255, 311,
321, 324, 325, 333

«Парус» 37
«Педагогический вестник» [«Русский
педагогический вестник»] (1857—
1861) — журн. (СПб.). Изд.-ред.
Н. А. Вышнеградский, с 1858 —
П. Гурьев, с 1860 — А. Григорович
45
«Петербургская газета» (1867—1917).
В 1867—1871 изд.-ред. И. А. Арсе­
ньев, с 1871 изд. С. Н. Худеков,
ред. В. К. Тихомиров, с 1876 —
И. А. Баталин, с 1881 — П. А. Монтеверде, с 1880 — А. К. Гермониус,
с 1893 — Н. С. Худеков, с 1894 —
П. Ф. Левдик, с 1906 — А. К. Гер­
мониус, Н. С. Худеков, с 1912 —
П. И. Шошин, А. К. Гермониус
292, 331
«Петербургский
листок» (1864—
1917) — газ. В 1871 изд. А. Соко­
лов, ред. П. А. Зарубин 67, 69
«Плювиум»
(1906—1908) — журн.
(СПб.). Изд.-ред. В. М. Бреверн,
соред. В. Лебель 243
«Порядок» 319, 323, 326, 327
«Правда» (1877—1880) — газ. (Одес­
са). Изд.-ред. И. Е. Доливо-Добровольский, с 1880 — К. Розен 137
«Правительственный вестник» (1869—
1917) —газ. (СПб.), в 1874—1882
ред. С. П. Сушков, с 1890 — И. А.
Татаринов, с 1891—В. К. Исто­
мин, с 1891 — К. П. Случевский, за­
тем— С. Трубачев 84, 114, 161, 164—
166, 317—321, 325—327, 335, 336
«Приазовский край» (1891—1918) —
газ. (Ростов н/Д). В 1904 изд.-ред.
С. X. Арутюнов 211, 212
362

«Пулемет»
(1905— 1906) — журн.
(СПб.). Изд.-ред. Н. Г. Шебуев
201, 291, 296—301, 339
«Путъ» 336
«Пчела» 321

«Р-ский вестник» [«Рыбинский вест­
ник объявлений и
справок»]
(1899—1913) —газ. Изд. С. Я. Разроднов, ред. С. Я. Разроднов со­
вместно с М. Н. Смирновым в
1909—1912 и с К. Г. Колесовым в
1909—1913 279
«Радуга» 336
«Развлечение» (1859—1918) — журн.
(М.).
В 1859—1881
изд.-ред.
Ф. Б. Миллер 61, 62, 321, 336
«Родина» 331
«Россия» (1899—1902) — газ. (СПб.).
Изд.-ред. Г. П. Сазонов 243, 330
«Русская будущность» 331
«Русская мысль» (1880—1918) — газ.
В
1885—1905
изд.-ред.
(М.).
В.
М.
Лавров,
факт.
ред.
В. А. Гольцев 250, 317, 334—336
«Русская речь» (1905—1917) — газ.
(Одесса).
В 1905—1906
изд.
И. А. Микулин, ред. В. Ф. Дашке­
вич-Чайковский 159, 327
«Русская старина» (1870—1918) —
журн. (СПб.). В 1870—1877 изд.ред. В. А. Семевский, в 1877—
1892—М. И. Семевский 176, 223,
310, 312, 313, 318, 319, 321
«Русские ведомости» (1863—1918) —
газ. (М.). Изд. Н. Ф. Павлов, ред.
Н. С. Скворцов. С 1882 изд.-ред.
В. М. Соболевский. С 1890 изд.ред. А. С. Посников, с 1891 изд.ред.
В.
М.
Соболевский и
А. С. Посников, до 1912 изд.-ред.
В. М. Соболевский 86, 187, 188,
190, 250, 268, 269, 273, 328, 331,
334—336
«Русский архив» 312, 325
«Русский вестник» 327, 329, 332
«Русский курьер» 32, 335
«Русский мир» (1871—1880) — газ.
(СПб.).
В
1876—1877
изд.
М. Г. Черняев, в 1877—1878 —
Ф. Н. Берг. Ред. Д. И. Стахеев
111, 315, 320
«Русское богатство» 328, 331, 335, 336
«Русское дело» 32, 336
«Русское обозрение» (1876—1878) —
газ. (СПб.). Изд.-ред. Г. К. Гра-

довский 109, НО, 112, 114—122,
124, 319—321
«Русское слово» (1859—1866) — журн.
(СПб.). Изд.-ред. Г. А. КушелевБезбородко,
в
1859
соред.
Я. П. Полонский и А. А. Григо­
рьев, с 1860 ред. Г. Е. Благосветлов, с 1863 изд.-ред. Г. Е. Благосветлов 37, 66, 199, 311, 315
«Русь» 339
«Рыбинский вестник объявлений и спра­
вок» 337

«Санкт-Петербургские
ведомости»
(1728—1917) — газ. Издание Акад,
наук, с 1875 — М-ва нар. просве­
щения. В 1836—1862 арендатор и
ред. А. Н. Очкин (с 1851 совместно
с А. А. Краевским). В 1863—1875
арендатор и ред. В. Ф. Корш. В
1875—1877 арендатор Ф. П. Баймаков, ред. Е. А. Салиас-де-Турнемир, затем Н. Стромилов, затем
П. С. Усов. В 1877—1881 аренда­
тор В. В. Комаров, ред. В. В. Ко­
маров и П. С. Усов. В 1896—1903
ред. Э. Э. Ухтомский 63, 80—85,
88, 91, 96, ПО, 160, 197, 198, 311,
314, 317—320, 329
«Свет» (1882—1917) —газ. (СПб.).
Изд. В. В. Комаров, с 1890 ред. со­
вместно с П. А. Монтеверде 158,
168, 336
«Светоч» 32
«Северная Азия» 37
«Северная почта» 317, 320
«Северная пчела» 333
«Северный вестник» (1877—1878) —
газ. (СПб.). Изд. Е. В. Корш, ред.
В. Л. Рычков 88—100, 102, 103,
258, 317, 318, 329, 331
«Северный вестник» (1885—1898) —
журн. (СПб.). До мая 1890 изд.
А. М. Евреинова, в 1890—1891
изд. Б. Б. Глинский, с 1891 изд.
Л. Я. Гуревич, ред. М. Н. Альбов
213, 215, 331, 335
«Северный край» (1898—1905) — газ.
(Ярославль). В 1898—1902 изд.-ред.
Э.
Г. Фальк, с
1903 изд.
Н. П. Петин, ред. В. М. Михеев
273, 337
«Сибирская газета» 32, 328
«Сибирские вопросы» 338
«Сибирский вестник» 331
«Сибирь» 328

«Слово» (1878—1881) —журн. (СПб.).
С 1878 изд. И. Г. Жуковский,
К. М. Сибиряков и А. А. Жем­
чужников, ред. Д. А. Коропчевский и И. А. Гольдсмит. С 1880
изд. А. А. Головачев, затем
Е. Мальнева, ред. П. В. Засодимский, с 1881—М. Н. Альбов 129,
134, 319, 321
«Современник» (1836—1866) — журн.
(СПб ). Основан А. С. Пушкиным,
в 1847—1866 изд. Н. А. Некрасов и
И.
И.
Панаев совместно с
Н. Г. Чернышевским и Н. А. До­
бролюбовым. Запрещен 28 мая
1866 по повелению Следств. комис.
П. П. Гагарина 46, 61, 65, 66, 174,
176, 314—316, 327
«Современные известия» 320
«Спрут» (1905—1906) — журн. (СПб.).
Изд. М. Г. Гронфельд, ред.
И. И. Титов 201
«Страна» 32, 334
«Стрекоза»
(1875—1908) — журн.
(СПб.).
В
1879—1908
ред.
И. Ф. Василевский, до 1905 изд.
Г. К. Корнфельд 234—237
«Стрелы»
(1904—1905) — журн.
(СПб.). Изд.-ред. И. М. Кнорозовский 291
«Судебная
газета»
(1882—1905)
(СПб.).
В
1882—1886
изд.
П. К. Бендерский, ред. А. И. Ни­
колич 183—185, 323, 327
«Судебный вестник» (1866—1877) —
газ. (СПб.). Издание М-ва юсти­
ции. Изд.-ред. А. Чебышев-Дмит­
риев, с 1872 изд.-ред. А. Б. Думашевский, с 1875 изд. В. Д. Рычков
и С. М. Пономарев, ред. А. Думашевский, с 1876 изд. Е. В. Корш,
изд.-ред. В. Д. Рычков и С. М. По­
номарев 85—87, 92—94, 317, 318
«Сын отечества» (1862—1901) — газ.
(СПб.). В 1897—1900 —изд. Акци­
онер. о-во печат. дела «Издатель».
В 1896—1900 ред. А. К. Шеллер
198, 329
«Учитель»
(1861—1870) — журн.
(СПб.). Изд.-ред. И. И. Паульсон и
Н. X. Вессель, с 1867 изд.
Д. Е. Кожанчиков, ред. И. И. Па­
ульсон 45, 50
363

«Финляндская газета» (1900—1917)
(Гельсингфорс). В 1901—1908 изд,ред. И. А. Баженов 207

«Revue des deux mondes» (1831—no
настоящее время) — журн. (Париж)
205

«Эхо» 327

«St.

«Южное обозрение» (1896—1906) —
газ. (Одесса). В 1904—1906 изд.ред. Г. М. Бейленсон 156

«Berliner Börsen Zeitung» — газ. (Бер­
лин) 73

Petersburger Herold» (1875—
1915) — газ. (СПб.). Изд. книготор­
говая фирма «Шмицдорф». В 1876
изд. Ф. Гезеллиус, ред. Э. Шмидт
106, 107
«St. Petersburger Zeitung» (1729—
1916) —газ. (СПб.) 50

«Tygodnik» 313

СОДЕРЖАНИЕ

От составителя .......................................................................................................
Цензура в России во второй половине XIX—начале XX в.: Законы и прак­
тика ..................................................................................................
8
А. А. Чумиков. Мои цензурные мытарства ...................................................
Н. Н. Фирсов. В редакции журнала «Русское слово»....................................
К. С. Веселовский. Воспоминания.....................................................................
М. П. Щербинин. Воспоминания ......................................................................
О. А. Пржецлавский. Воспоминания. Цензура, 1830—1865 ........................
К. К. Арсеньев. Из воспоминаний...........................
С. С. Окрейг^. Литературные встречи и знакомства ....................................
X. В. Эммаусский. Из воспоминаний варшавского цензора........................
Е. В. Корш. Злоключения старого журналиста..............................................
Г. К. Грабовский. К истории русской печати.................................................
И. И. Ясинский. Мои цензора............................................................................
А. Е. Егоров. Страницы из прожитого.............................................................
А. Е. Кауфман. Журнальное страстотерпство.................................................
А. М. Скабичевский. Первое 25-летие моих литературных мытарств ...
С. Ф. Либрович. История одной запрещенной детской книги.....................
Г. К. Грабовский. Столпы реакции...................................................................
Е. М. Феоктистов. За кулисами политики и литературы. 1848—1896
В. Г. Короленко. Эпизод .....................................................................................
И. П. Белоконский. Цензурная нецензурность.................................................
С. И. Уманец. Из прошлого нашей цензуры....................................................
Н. Г. Мардарьев. Нечто из прошлого .............................................................
Б. Б. Глинский. М. П. Соловьев и С. И. Коссович. Из цензурного про­
шлого ..............................................................................................
213
П. И. Бларамберг. Цензура в музыке................................................................
А. И. Иванчин-Писарев. Оригинальный цензор.............................................
В. Д. Бонч-Бруевич. Мое первое издание..........................................................
А. А. Сидоров. Из воспоминаний цензора: начальники Главного управле­
ния по делам печати с 1893 по 1905 г. и В. С. Адикаевский ....
Г. К. Грабовский. Из истории русской печати.................................................
И. И. Ясинский. М. П. Соловьев ......................................................................

5

43
51
53
57
59
63
67
69
80
103
124
135
160
173
179
183
185
187
191
194
202

220
224
229

241
244
256

С. Д. Протопопов. Из недавнего прошлого провинциальной газеты ...
Д. Н. Анучин. Из воспоминаний.........................................................................
И. А. Белоусов. Царская «цедилка»...................................................................
И. А. Волков. 20 лет по газетному морю..........................................................
С. И. Уманец. Кавказская цензура ...................................................................
Н. Зарницын. Страничка из истории печати в Сибири.................................
А. Е. Кауфман. Из журнальных воспоминаний: литературные характе­
ристики и курьезы.........................................................................
288
А. В. Голдобин. «Забияка»..................................................................................
Н. Г. Шебуев. Дело об его рабочем величестве пролетарии всероссийском
С. Майский. Черный кабинет............................................................................
Список сокращений..............................................................................................
Примечания.............................................................................................................
Указатель имен.......................................................................................................

290
296
302
309
310
341

Указатель периодических изданий

359

...................................................................

261
268
270
273
280
282

ЦЕНЗУРА В РОССИИ
В КОНЦЕ XIX—НАЧАЛЕ XX ВЕКА
Сборник воспоминаний
Составитель
Наталия Генриховна Патрушева

Редактор М. А. Бенина
Художник Ю. П. Амбросов
Технический редактор Н. Ф. Соколова
Корректор О. В. Махрова
Компьютерная верстка Л. Ю. Егоровой
Издательство «Дмитрий Буланин»
ЛР № 061824 от 11.03.98

Налоговая льгота — общероссийский классификатор
продукции ОК-005-93; 95 3001 —книги,
95 3150 — литература по истории и историческим наукам

Подписано к печати 25.04.03. Формат 60x84 Ѵ16.
Гарнитура Таймс. Бумага офсетная.
Печать офсетная. Усл. печ. л. 21.33. Уч.-изд. л. 25.
Тираж 1000. Заказ № 243.
Отпечатано в типографии ООО «БЕРЕСТА»
196006, Санкт-Петербург, ул. Коли Томчака, д. 28, тел./факс 388-9000.
Заказы присылать по адресу:

«ДМИТРИЙ БУЛАНИН»
199034, С.-Петербург, наб. Макарова, 4
Институт русской литературы
(Пушкинский Дом)
Российской Академии наук
Телефон/факс: (812) 235-15-86
E-mail: dbulanin@sp.ru
http://www.dbulanin.ru