Государственное
издательство
художественной
литературы

МартинАндерсен  Нексе
 СОБРАНИЕ
 СОЧИНЕНИЙ
 МОСКВА
 Государственное  Издательство
Художественной  Литературы

МартинАндерсен  Нексе
 том
 ПЕЛЛЕ-
ЗАВОЕВАТЕЛЬ
 РОМАН
 МОСКВА
 Государственное  издательство
Художественной  Литературы
Составление  и  вступительная  статья
к  Собранию  сочинений  Нексе
Н.  И.  КРЫМОВОЙ  В.  П.  НЕУСТРОЕВ  А
 Перевод  с  датскою
А.  В.  ГАНЗЕН  и  С.  Г.  ЗАЙМОВСКОГО
 Под  редакцией
 А. 	И.  КОБЕЦКОЙ  и А.  Я.  ЭМЗИНОЙ

ЖИЗНЬ  И  ТВОРЧЕСТВО
МАРТИНА  АНДЕРСЕНА  НЕКСЕ
 Имя  крупнейшего  современного  датского  писателя  Мартина  Андер¬
сена  Нексе,  активного  борца  за  мир,  прогресс  и  свободу  народов,  поль¬
зуется  заслуженной  любовью  и  славой  во  всем  мире.  Нексе  особенно
близок  народам  Советского  Союза,  с  которыми  революционного  дат¬
ского  писателя,  «скандинавского  Горького»,  роднят  узы  давней  и  испы¬
танной  дружбы.  Славный  восьмидесятилетний  юбилей  писателя  в
1949  году  был  широко  отмечен  советской  общественностью.  Счастьем
своей  жизни  Нексе  считает  то,  что  он  стал  «приемным  сыном»  вели¬
кого  русского  народа.  «У  меня  не  много  сил,  —  сказал  Нексе  в  день
чествования  его  в  Москве,  —  но  когда  меня  пригласили  сюда,  в  Совет¬
ский  Союз,  я  поехал.  Это  был  зов  матери».
 Свою  задачу  художника  Мартин  Андерсен  Нексе  видит  в  том,
чтобы  в  общественно-политической  жизни  находиться  в  авангарде
человечества,  то  есть  всецело  стоять  на  стороне  Советского  Союза,
принимать  активное  участие  в  борьбе  за  осуществление  светлых  идеа*
лов  коммунизма.  Миллионам  простых  людей,  говорит  Нексе,  прежде
всего  нужен  «мир  для  того,  чтобы  трудиться,  мир  для  того,  чтобы
радоваться,  мир  для  того,  чтобы  сделать  жизнь  прекрасной».  В  своей
общественно-литературной  деятельности  Нексе  выступает  как  борец
за  интересы  народа.  Шаг  за  шагом  он  разоблачает  реакционные  про¬
иски  империалистов  и  их  лжесоциалистических  прислужников.
 Датская  и  международная  реакция  травит  Нексе,  однако  писат
тель  остается  непоколебимым  борцом  за  интересы  народа.  Вместе  с
датским  народом,  под  руководством  коммунистической  партии,  он  бо¬
рется  за  независимость  своей  родины.
 Датский  народ  с  каждым  днем  убеждается  в  пагубности  той  по¬
литики  пособничества  американскому  империализму,  которую  вело
«социал-демократическое»  правительство  Хедтофта,  а  в  настоящее

время  ведет  коалиционное  (буржуазное)  правительство  при  активной
поддержке  правых  социал-демократов.  Он  осознает,  что  правда  на  сто¬
роне  коммунистической  партии,  организующей  борьбу  за  мир  и  про¬
гресс.  «Одновременно  со  все  усиливающейся  подготовкой  к  войне,  —
отмечалось  в  резолюции  ЦК  компартии  Дании  в  июне  1950  года,—
крепнет  сознательная  борьба  народов  против  войны  и  милитаризации...
Мы,  коммунисты,  приветствуем  этот  борющийся  фронт  мира,  который
охватывает  все  слои  общества,  независимо  от  их  политических  и  рели-,
гиозных  убеждений.  И  мы  горячо  призываем  всех,  кто  предпочитает
мир  войне,  поддерживать  силы  мира  и  мирного  сотрудничества.  Эко¬
номические  тяготы  невиданных  до  сих  пор  размеров  взваливаются
на  плечи  трудящихся.  Социальный  прогресс  затормаживается,  куль¬
турный  уровень  снижается  —  лишь  бы  добыть  средства  на  военные
нужды.  Науку,  которая  призвана  способствовать  благополучию,  про¬
грессу  и  счастью,  заставляют  изобретать  средства  уничтожения.  На¬
циональная  независимость  и  самостоятельность  стали  пустой  фразой
в  результате  плана  Маршалла  и  Атлантического  пакта».  Борьба  про¬
тив  войны  является  сегодня  «не  только  предпосылкой  мира  и  само¬
стоятельности  Дании,  но  и  условием  создания  более  высокого  со¬
циального  и  культурного  уровня.  Она  необходима  для  обеспечения
и  развития  демократии».
 Вся  жизнь  и  творчество  Нексе,  основоположника  датской  пролетар¬
ской  литературы,  тесно  связаны  с  интересами  и  борьбой  народа,  с  ра¬
бочим  движением-
 2
 Мартин  Андерсен,  известный  впоследствии  под  литературным
именем  Нексе,  родился  26  июня  1869  года  на  одной  из  рабочих  окраин
датской  столицы  —  города  Копенгагена.  Отец  его,  Ханс  Йорген  Андер¬
сен,  был  рабочим-каменотесом,  уроженцем  отдаленного  острова  Борн¬
хольм,  а  мать,  Матильда  Майнц,  дочерью  кузнеца  с  острова  Меен.
 Детские  и  юношеские  годы  писателя  проходили  в  обстановке  раз¬
вертывающегося  рабочего  движения,  в  тяжелых  экономических  усло¬
виях,  сказавшихся  прежде  всего  на  пролетариате  после  войны  с  Прус¬
сией,  кончившейся  в  1864  году  поражением  Дании.
 Большую  роль  в  формировании  мировоззрения  писателя  сыграло
то,  что  он  рано  познал  все  трудности  жизни  пролетария.  Вокруг  него
были  по  преимуществу  рабочие  и  бедные  крестьяне,  для  которых  собст¬
венный  труд  был  единственным  источником  их  существования.  С  дет¬
ства  Мартин  Андерсен  наблюдал  тяжелую  работу  отца  в  каменоломнях
 6

или  на  строительстве  мостов  и  необычайную  самоотверженность  матери.
Воспитываясь  в  пролетарской  среде,  где  человек  расценивается  по  его
трудовым  качествам,  Мартин  Андерсен,  как  и  другие  дети  пролетариев,
вынужден  был  начать  работать  в  самом  раннем  детстве.  Обстановка,
в  которой  формировались  его  раиние  представления  о  жизни,  была
сложной  и  противоречивой.  В  среде  бедняков  еще  жили  мещанские
представления  о  том,  что  с  «плохими  временами»  и  «обстоятельствами»
бороться  невозможно.  Но  Мартину  Андерсену  было  близко  и  понятно
стремление  отца  и  старшего  брата  Георга  включиться  в  борьбу  против
социальной  несправедливости.
 Об  этой  поре  своей  жизни  Нексе  позднее  писал:  «Вместе  со  спо¬
собностью  ориентироваться  в  моем  существовании  появилось  и  поня¬
тие  перспективы».  Это  не  было  простое  представление  о  «завтра»,  по¬
тому  что  дни  шли  за  днями,  но  ничего  не  изменялось  в  обществен¬
ной  жизни.  Настоящее  «завтра»  само  не  приходило,  за  него  было
необходимо  бороться,  чтобы  наступила  пора  социальной  справед¬
ливости.
 Случайно*  попадавшиеся  книги,  часто  религиозного  содержания
или  приключенческого  характера,  естественно  не  давали  юноше  ответа
на  волнующие  вопросы,  наоборот  —  даже  затуманивали  сознание.
Первыми  произведениями  художественной  литературы,  давшими  ему
богатый  материал  для  размышлений,  явились  книги  писателей-класси-
ков,  в  частности  социально  острые  сказки  его  известного  соотече¬
ственника  Ханса  Кристиана  Андерсена.
 Учеба  Мартина  Андерсена  в  школе  для  бедных—сначала  в  столице,
а  затем,  по  переезде  семейства  на  остров  Борнхольм,  в  городке  Нексе,
не  дала  желанных  результатов,  так  как  в  Дании  школа  была  далека
от  прогрессивных  общественных  задач  своего  времени.  Необходимость
итти  на  заработки  рано  оторвала  мальчика  от  учения.  Настоящей
школой  для  него  оказалась  сама  жизнь,  особенно  с  той  поры,
когда  он  вместе  с  отцом  и  братом  стал  работать  в  каменоломне  на
«Адских  холмах».
 На  Борнхольме  интересным  и  беспокойным  соседом  Мартина
Андерсена  было  море  с  суровой  жизнью  моряков,  штормами,  вестями
о  кораблекрушениях.  Матросские  бунты,  по  мнению  Георга  и  Мар¬
тина,  были  естественным  выражением  борьбы  моряков  за  свои  права.
 Условия  жизни  семьи  на  острове  не  изменились  к  лучшему.
Здесь  Андерсены,  как  впоследствии  писал  Нексе,  попали  в  «другой
мир,  на  целое  столетие  отстававший  от  мира,  оставленного  позади».
Несмотря  на  кажущуюся  простоту  и  патриархальность  общественных
отношений,  именно  в  крестьянской  среде,  где  было  сильно  чувство  соб¬
 7

ственности,  Мартин  Андерсен  увидел  отрицательное  отношение  кресть?
ян-собственников  к  рабочим,  в  особенности  «чужиад»,  как  борнхольмцы
именовали  приезжих  шведских  батраков,  представлявших  собою  «дег
шевую  силу».  Однако,  как  и  во  всей  Дании,  борнхольмское  крестьянг
ство  не  было  однородным:  крупным  собственникам-хуторянам  проти¬
востояли  не  только  иностранные  рабочие,  но  и  датские  батраки,
а  также  деревенская  беднота  —  хусмены.
 Смысл  классового  неравенства  Мартин  Андерсен  особенно  ясно
ощутил  в  годы  своей  юности,  когда  пошел  батрачить.  Уже  в  эту  пору
он  негодует  на  купцов  и  богатых  землевладельцев,  у  которых  рабочие
«находились  в  кармане».  Жизнь  «в  чужих  людях»  была  его  суровой
практической  школой,  и  в  юноше  росла  ненависть  к  жестоким  хозяе¬
вам  и  «адским  условиям  жизни»,  которые  создавались  для  батраков.
Андерсен  становился  «вольнодумцем»,  как  его  называли  другие  бат¬
раки.  Но  он  понимал,  что  осуществить  мечты  о  борьбе  за  права  обез¬
доленных  против  эксплоататоров  можно  было  только  в  городе,  став
рабочим,  чему  и  было  положено  начало  по  переезде  его  в  1884  году  в
город  Рэнне.
 «Годы  учения»  Мартина  Андерсена  в  сапожной  мастерской  были
для  него  периодом  суровых  жизненных  испытаний,  но  именно  в  это
время,  а  затем  в  годы  пребывания  в  высшей  народной  школе  Мартин
Андерсен  начал  яснее  осознавать  вопросы  общественной  жизни.  От
любителя  книг  сапожного  мастера  Андреса,  от  журналиста  Якоба  Хан¬
сена,  а  затем  и  непосредственно  от  рабочих  юноша  услышал  о  социа¬
лизме  и  в  то  же  время  стал  распознавать  предательский  характер  раз¬
ного  рода  буржуазно-либеральных  учений,  извращавших  идеи  научного
социализма.
 Теоретические  диспуты,  устраивавшиеся  по  инициативе  некото¬
рых  слушателей  и  передовых  профессоров  высших  народных  школ  в
Эстермари  и  Аскове  давали  Мартину  Андерсену  богатый  материал  для
размышлений.  В  обсуждении  общественно-политических  вопросов  часто
принимали  участие  и  представители  местных  рабочих  кружков.  Они
вносили  в  споры  политическую  остроту  и  обнаруживали  материалисти¬
ческое  понимание  развития  природы  и  общественных  процессов.
 В  рабочем  кружке  плотника  Мунка  велось  обсуждение  экономи¬
ческих  и  политических  вопросов  —  об  увеличении  заработной  платы,
сокращении  рабочего  дня,  о  целях  и  формах  забастовочного  движе¬
ния.  От  Мунка  Мартин  Андерсен  узнал  и  о  политическом  смысле
учения  соглашателей,  которые,  по  образному  выражению  руководителя
кружка,  надевают  рабочим  на  нос  зеленые  очки,  чтобы  они,  поедая
стружки,  воображали,  что  кормятся  салатом.  Так  будущий  писатель
 8

убеждался  в  решимости  рабочих  драться  за  свое  право,  сами  же  об*
суждения  рабочего  вопроса  создавали  в  нем,  по  его  словам,  «ощуще¬
ние  собственного  роста».
 Искусство  и  литература  в  его  представлении  также  не  были  изо¬
лированы  от  общественной  жизни.  Нексе  смело  выступал  против  реак¬
ционных  и  антиреалистических  направлений  в  буржуазной  литературе  и
утверждал  необходимость  борьбы  за  реализм.  В  противовес  господст¬
вовавшим  в  высшей  крестьянской  школе  религиозным  идеям  философа
Николая  Грундтвига  и  принципам  мещанской  соглашательской  фило¬
софии,  Мартин  Андерсен  движущие  силы  истории  видел  в  народе,
р  революционной  борьбе.
 Грундтвигианское  движение,  охватившее  разные  области  буржуаз¬
ной  культуры  в  Дании,  в  целом  явилось  попыткой  приспособить  хри¬
стианское  учение  к  задачам  буржуазного  развития  страны,  в  частности
в  области  подготовки  в  специальных  школах  будущих  землевладельцев,
которые  объявлялись  «ядром  страны».  Последователи  Грундтвига  пы¬
тались  доказать,  что  Дании,  в  силу  специфических  условий  ее  исто¬
рического  развития,  якобы  не  свойственны  социальные  противоречия  и
классовая  борьба.  По  этому  поводу  в  1939  году  в  повести  «Конец
пути»  Нексе  писал:  «Именно  здесь,  в  Асковской  школе,  особенно  лю¬
бовно  лелеяли  в  теории  и  прославляли  гордую  идею  Грундтвига  о
единстве  народа.  Но  на  деле  это  единство  имело  границы».
 Став  учителем  народной  школы,  а  затем  писателем-профессиона-
лом,  Нексе  начал  разъяснять  трудящимся  Дании  смысл  общественно-
политической  обстановки  и  классовой  борьбы  в  стране,  которую  бур¬
жуазные  апологеты  продолжали  рисовать  «идеальной  страной».  Эта
сторона  творчества  Мартина  Андерсена  Нексе  является  прекрасной
художественной  иллюстрацией  к  известной  книге  В.  И.  Ленина  «Аграр¬
ный  вопрос  и  «критики  Маркса»  (1901  ^—1907),  в  которой,  с  одной
стороны,  была  показана  сильная  концентрация  материальных  ценно¬
стей  в  руках  крупнейших  датских  скотоводов  и  землевладельцев,  и  с
другой  —  исключительное  обнищание  датских  мелких  крестьян.  Таким
образом,  о  каком-либо  особом  пути  развития  «крестьянской  страны»
и  примирении  в  ней  классовых  противоречий  не  могло  быть  и  речи.
Процветание  крупного  сельскохозяйственного  производства  для  без¬
лошадных  и  бескоровных  хозяйств  означало  неминуемую  гибель,  а  для
самих  бедняков  —  хусменов,  —  по  словам  Ленина,  —  «необходимость
искать  «побочных  заработков»,  т.  е.  так  или  иначе  продавать  свою  ра¬
бочую  силу...»  1
 J  В.  И.  Ленин,  Сочинения,  изд.  4-е,  т.  13,  стр.  186.
 9

3
 Начало  литературной  деятельности  Нексе  относится  к  1893—
1894  годам,  когда  он  выступил  в  печати  со  своими  первыми  романти¬
ческими  стихотворениями,  написанными  по  отдельным  случайным  пово¬
дам.  И  лишь  в  рассказах  «Поединок  со  смертью»,  «Швед-лотерейщик»
и  других  явно  определились  черты  реалистического  метода  писателя,
считавшего  своим  общественным  долгом  рассказать  миллионам  читате¬
лей  правду  жизни.
 На  средства,  собранные  друзьями,  больной  писатель  в  1894—
1896  годах  совершил  в  лечебных  целях  поездку  по  Италии  и  Испании.
Его  «южные»  путевые  впечатления  и  рассказы,  печатавшиеся  в  датской
периодической  печати,  вместе  с  реалистическими  рассказами  из  датской
жизни  и  составили  его  первые  сборники  публицистических  очерков  и
новелл.
 В  борьбе  с  декадентской  критикой,  требовавшей  от  писателя
«исключительных  ситуаций»,  чего-то  «небывалого»  и  осуждавшей  «ли¬
тературу  будней»,  Нексе  отстаивал  необходимость  правдивого  отобра¬
жения  действительности.  В  сборниках  «Тени»  (1898),  «Кротовьи
кочки»  (первое  издание  1900  г.),  «Солнечные  дни»  (1903),  «Берег
моего  детства»  (1911)  и  других  писатель  рассказывал  о  судьбах  ра¬
бочих  и  крестьян,  о  жизни  безработных  и  часто  бездомных  бедняков.
Они  объединены  в  обобщающих  образах  —  «пассажиров  незанятых
мест».
 Образы  «пассажиров»  Нексе  рисует  в  определенных  социальных
условиях.  Он  явственно  видит  причины,  заставившие  безработных,  без¬
билетных  пассажиров  отправляться  в  дальние  странствования  в  поисках
работы.  Позднее  о  них  он  писал:  «Я  уже  и  раньше  замечал  незанятые
места,  теперь  же  они  ожили  перед  моими  глазами.  Я  видел  всех  тех,
кто  на  них  не  сидел:  пассажиров  незанятых  мест.  С  тех  пор  они  следо¬
вали  за  мной  с  той  преданностью,  какую  можно  встретить  только  у
бедняков...  Горе  тому,  чьи  глаза  узрели  незанятые  места:  он  никогда  не
найдет  себе  покоя.  Он  глубоко  страдает,  потому  что  видит  их  везде,
потому  что  ими  усеян  весь  мир».  Так  у  писателя  определялась  социаль¬
но-эстетическая  задача  —  не  только  показать  типичность  образов  и
судеб  «пассажиров»,  но  и  включиться  в  борьбу  за  их  интересы,  ибо
пролетарский  художник,  как  думал  он,  должен  быть  неразрывно  связан
с  народом,  переживать  с  ним  его  горе  и  радость.
 Правда,  на  некоторых  его  ранних  рассказах  и  повестях  («Ценою
жизни»—  1899  г.;  «Мать»  —  1900  г.;  «Семейство  Франк»  —  1901  г.;
«Пыль»  —  1902  г.  и  др.)  еще  лежал  отпечаток  натурализма,  получив-
 10

шего  широкое  распространение  в  датской  литературе  в  конце  XIX  века,
а  частности  в  теоретических  работах  критика-позитивиста  Георга  Бран-
деса,  в  творчестве  писателей-романистов  Йенса  Якобсона,  отчасти
Хенрика  Понтоппидана  и  других.  Нексе  в  ряде  своих  произведений  в
мельчайших  подробностях  описывал  картины  тяжелого  и  казавшегося
беспросветным  существования  датских  рабочих  и  хусменов.  Поэтому
многие  невзгоды  людей  труда  он  нередко  объяснял  случайными  при¬
чинами,  например  пьянством,  с  которым,  казалось,  трудно  или  даже
невозможно  было  бороться.  Писатель  пока  еще  не  шел  дальше  от¬
дельных  фактов  и  тех  объяснений,  которые  бытовали  в  этой  среде.
Но  важно  было  то,  что  у  Нексе  и  в  его  раннем  творчестве  побеж¬
дало  реалистическое  начало,  вытеснившее  затем  элементы  натура¬
лизма.
 В  рассказах  «Предсмертная  борьба»,  «Два  брата»,  «Швед-лоте¬
рейщик»,  включенных  писателем  в  первый  сборник  «Тени»,  были  уже
раскрыты  и  обобщены  существенные  стороны  датской  общественной
жизни.  Автор  смело  разоблачал  духовную  опустошенность  обывателей,
ничтожество  мещан,  пагубность  влияния  учений  церковников  и  сектан¬
тов.  В  рассказе  о  шведе-лотерейщике  дана  трагическая  история  ра-
бочего-каменотеса,  во  многом  напоминающая  биографию  отца  писателя,
Ханса  Йоргена.  Объективный  смысл  истории  шведского  рабочего  в
условиях  капиталистической  системы  раскрывается  в  глубочайших  жиз¬
ненных  противоречиях.  Герой  рассказа  —  один  из  многих  пролетариев,
представитель  эксплоатируемых  и  обездоленных.  Борьба  в  одиночку
для  него  оказалась  непосильной.  По  собственному  определению  Нексе,
уже  в  этом  рассказе  ему  удались  «психологическая  мотивировка  и
оформление  материала».
 Рассказы  «Хлеб»,  «Мануэла»,  «Революция  женщин»  были  посвя¬
щены  отображению  жизни  итальянского  и  испанского  народа,  с  кото¬
рой  писатель  познакомился  во  время  своего  двухлетнего  путешествия
по  югу.  В  противовес  буржуазным  писателям,  описывавшим  лишь  кра¬
соты  Рима,  Неаполя  и  других  городов  или  создававшим  романтические
легенды  о  южных  странах,  как  о  местах  «всеобщего  благоденствия»,
Нексе  рисует  суровый  облик  борющегося  народа,  правдиво  показывает
социальные  контрасты  —  страдания  безработных,  развалившиеся  лачуги
бедняков  и  пышные  дворцы  горстки  богачей.  В  судьбе  одного  из  ге¬
роев,  Рафаэля,  он  показывает  трагическую  историю  бедняка,  напоми¬
нающую  судьбу  шведа-лотерейщика:  он  тоже  искренне  верил  в  свой
«выигрыш»  в  жестокой  схватке  с  обстоятельствами,  но  пал  под  уда¬
рами  полицейских  дубинок.
 11

На  несколько  мрачном  фоне  ранних  рассказов  Нексе  резко  выде¬
ляемся  рассказ  «Революция  женщин»,  в  котором  автор  утверждал  не¬
обходимость  революционной  борьбы.  Рассказ  раскрывает,  как  тяжелые
условия  жизни  испанских  пролетариев  заставляют  их  отрешиться  от
наивных  представлений,  показывает,  как  в  них  закипает  гнев  и  они
начинают  активную  борьбу  за  свои  классовые  интересы.
 Сборник  очерков  и  рассказов  «Солнечные  дни»  естественно  про¬
должает  показ  действительных  условий  жизни  испанского  народа.
В  очерках  «В  пути»,  «Гибралтар»,  «Севилья»,  «Кордова»  и  других
Нексе  дает  множество  эпизодов  из  жизни  простых  людей,  рисуя  эти
эпизоды  как  обобщенные  и  типичные  факты  исторического  процесса.
Особо  писатель  останавливается  на  положении  населения  Гибралтара,
Танжера  и  других  портов,  которые  иностранцами,  преимущественно  анг¬
лийскими  империалистами,  превращены  в  полуколониальные  владения.
Вместе  с  тем  в  очерках  и  рассказах  сборника  прослеживается  рост  ре¬
волюционного  сознания  трудящихся  масс,  выступающих  с  гневным
протестом  против  колониальной  политики.  Нексе  показывает  этот  про¬
цесс  не  только  на  примере  работниц  сигарных  фабрик,  «всегда  готовых
поднять  восстание»,  но  как  явление  типичное  для  всей  страны,  так
как  в  сознании  каждого  честного  испанца,  по  его  определению,  «живет
непоколебимое  убеждение  в  том,  что  единственное  спасение  страны  —
революция».
 Рассказы,  включенные  первоначально  в  сборник  «Кротовьи
кочки»,  а  затем  и  в  последующие  сборники,  создавались  Нексе  в
обстановке  подъема  международного  рабочего  движения,  усиления
борьбы  передовых  сил  против  империалистической  реакции,  расту¬
щего  шовинизма  и  предательской  деятельности  лидеров  правой  социал-
демократии.  Сам  Нексе  в  эти  годы  непосредственно  знакомится  с
общественной  жизнью  ряда  стран.  В  период  между  1902  и  1908  го?
дом  он  трижды  совершает  поездки  в  Германию,  в  1907  году  <—в  Рос¬
сию,  в  1908  году  —  в  Шотландию  и  т.  д.  В  статье  «Красный  флаг»,
опубликованной  в  1905  году  в  связи  с  революционными  событиями
в  России,  писатель  подчеркивал  их  международное  значение,  отмечал,
что  репрессии  и  разгул  полицейской  реакции  свидетельствовали  о  по¬
литической  слабости  русского  царизма,  и  с  другой  стороны  —  что  на^
род,  осознающий  свою  силу,  уже  не  хочет  жить  по-старому.
 Рассказы  этих  лет,  включая  и  новеллы,  носившие  автобиографичен
ский  характер,  Нексе  делит  по  социальному  признаку,  называя  их  рас?
сказами  —  пролетарскими,  крестьянскими  и  морскими.  Но,  несмотря
на  тематические  разграничения,  рассказы  продолжали  оставаться  сход¬
ными  между  собой  по  целому  ряду  признаков.  Публицистически  ост¬
 12

рые  по  манере  Изложения,  они  отражали  действительность  с  позиций
революционного  пролетариата.  Многие  из  них  по  форме  приближались
к  фольклорной  басне,  где  большое  значение  приобретали  символические
картины  и  образы.  Пролетарии  в  таких  рассказах  часто  походили  на
Пера-Голяка,  героя  датских  народных  сказок.  Нередко  образ  самого
бедняка  Пера  писатель  вводит  в  повествование*  заставляя  его  прини¬
мать  активное  участие  в  событиях,  подчеркивая  тем  самым  возможность
осуществления  вековой  мечты  народа  о  том,  что  при  помощи  всесиль¬
ного  великана  Пера-Голяка  он  победит  силы  мрака  и  добьется  спра¬
ведливости.
 В  рассказе  «Смерть»  писатель  дал  яркую  историю  бедняка  Ге-
диона,  «перехитрившего  смерть»,  увидевшего,  как  «чудодейственная
волна»  революционных  событий  докатывается  и  до  маленькой  Дании,
заставляя  простого  человека  «посмотреть  вокруг  себя».  «Смерть,  —
пишет  Нексе,  —  уже  не  господствует  больше  в  его  мирке,  как  прежде;
народ,  почуяв,  что  есть  другие  силы  на  земле,  переместил  свои  инте¬
ресы  в  жизнь...  Пер-Голяк  разрывает  завесу  мрака  и  собирается  пере¬
страивать  мир».  Рассказы  «Стены»,  «Дитя  любви»,  «фея  свободы»
также  свидетельствуют  о  нежелании  трудящихся  продолжать  влачить
жалкое  существование.
 Крестьянские  и  морские  рассказы,  как  и  рассказы  о  рабочих,  Нексе
строит  в  форме  биографии  героев.  В  них  он  рисует  картины  крестьян¬
ской  жизни  на  протяжении  ряда  десятилетий  («Последыши»),  пока¬
зывает  последствия  войны  1864  года  («Калека»),  обсуждает  причины
резких  социальных  расслоений  в  деревне  и  во  флоте  («Смена»,  «Мо¬
гильный  курган»,  «Старый  моряк»  и  др.).
 Критика  буржуазной  действительности  в  рассказах  и  повестях
Нексе  получает  яркую  сатирическую  окраску,  когда  он  обращается  не¬
посредственно  к  изображению  мира  стяжателей  («Осужденный»,  «День¬
ги  дядюшки  Петера»).  Писатель  разоблачает  влияние  мещанства
на  простых  людей  («Птицы  перелетные»),  говорит  о  пагубном  воз¬
действии  на  них  философии  примирения  с  «судьбой»  («Идиог»),
В  рассказе  «Калиф  на  час»  Нексе  показывает  народу  пути  борьбы  с
чуждыми  идеологическими  влияниями,  утверждает  силу  трудовой
деятельности  Человека,  помогающую  ему  сохранить  человеческое  до¬
стоинство.
 Многочисленные  очерки  и  рассказы  всех  ранних  сборников  Нексе
имеют  т&к&е  большое  значение  для  понимания  и  оценки  его  первого
значительного  романа  «Пелле-Завоеватель»,  крупнейшего  произведе¬
ния  датской  пролетарской  литературы,  которым  писатель  внес  боль¬
шой  вклад  в  мировую  литературу.
 13

4
 Роман  «Пелле-Завоеватель»  создавался  в  период  с  1906  по
1910  год.  В  нем  Нексе  не  только  ярко  отразил  зарождение  и  первые
шаги  датского  рабочего  движения,  но  и  показал  эти  процессы  в  за¬
висимости  от  общего  подъема  международного  революционного  дви¬
жения  и  в  первую  очередь  событий  русской  революции  1905  года.
 Биография  главного  героя  романа,  Пелле,  дана  в  романе
резко  разделенной  на  два  периода.  В  первых  двух  книгах  романа
(«Детство»,  «Годы  учения»)  писатель  создает  привлекательный  образ
крестьянского  мальчика,  батрака,  работающего  на  «чужих  людей».
Последние  две  книги  («Великая  борьба»  и  «Заря»)  рисуют  юного
Пелле  в  столичной  обстановке,  на  фоне  развертывающегося  рабочего
движения.  Но  именно  в  этот  период  наступает  перелом  в  его  мировоз¬
зрении  и  деятельности.  Если  для  другого  героя  романа,  революцион¬
ного  писателя  Мортена,  столица  была  широкой  ареной  классовой  борь¬
бы,  то  в  Пелле  начинали  проступать  черты  крестьянина-собственника,
он  все  более  отходит  от  рабочего  движения,  желая  только  одного  —
«выбиться  из  нищеты».
 В  романе  широко  поставлен  вопрос  о  народе  как  движущей  силе
истории.  Трудовой  люд  дан  в  нем  в  образах  крестьян-бедняков  и  бат¬
раков,  типичным  представителем  которых  является  отец  Пелле  —  батя
Ляссе,  и  в  особенности  промышленных  рабочих  Копенгагена.  Нексе
показывает  коллективные  формы  борьбы  рабочих  машиностроитель¬
ного  завода  «Дания»  в  «лютую  зиму»  1898  года.  Кульминационным
пунктом  третьей  книги  романа  является  картина  рабочей  демонстра¬
ции  под  знаменем  Интернационала.
 Исторически  правдиво  в  романе  отражено  развертывание  рабочего
движения  Дании,  рождавшегося  на  предприятиях  тяжелой  промышлен¬
ности,  где  положение,  по  определению  автора,  было  «особенно  напря¬
женным».
 В  заключительной  книге  романа  писатель  освещает  кооперативное
движение,  получившее  в  Дании  широкое  распространение  при  под*
держке  правых  лидеров  социал-демократической  партии.  Ставший  од¬
ним  из  таких  лидеров,  Пелле  считал,  что  с  подавлением  забастовочного
движения  эра  революции  закончилась  и  что  теперь  наступила  пора  мир¬
ного  утверждения  «социализма»  в  рамках  капиталистического  строя
посредством  развертывания  кооперации.
 Вопрос  о  кооперативах,  как  известно,  был  одним  из  центральных
на  Международном  социалистическом  конгрессе,  происходившем  в
1910  году  в  Копенгагене.  В.  И.  Ленин,  участвовавший  в  заседаниях
 14

конгресса,  указывал  на  существование  двух  линий  в  решении  вопроса
о  кооперации:  «одна  —  линия  пролетарской  классовой  борьбы,  призна¬
ние  за  кооперативами  ценности  для  этой  борьбы,  как  ее  орудия,  как
одного  из  подсобных  средств  ее...  Другая  линия  —  мелкобуржуазная,
затемняющая  вопрос  о  роли  кооперативов  в  классовой  борьбе  проле¬
тариата,  раздвигающая  значение  кооперативов  за  пределы  этой  борьбы
(т.  е.  смешивающая  пролетарские  и  хозяйские  взгляды  на  коопера¬
тивы),  определяющая  цели  кооперативов  такими  общими  фразами,
которые  приемлемы  и  для  буржуазного  реформатора,  этого  идеолога
прогрессивных  хозяев  и  хозяйчиков»  '.
 В  датских  условиях  получила  развитие  реформистская  линия  коо¬
перативного  движения.  У  Нексе  ее  выразителями  являются  вступившие
в  соглашение  рабочий  Пелле  и  богатый  филантроп  Бруи.  В  романе
отражена  эта  тактика  примирения  классовых  противоречий  посред¬
ством  организации  кооперативов,  но  осуждена  недостаточно.  Вся  па¬
губность  соглашательской  философии  предательской  тактики  праяых
«социал-демократов»  будет  писателем  показана  в  полную  меру  позд¬
нее—  в  романах,  продолжающих  «Пелле-Завоевателя»,—  «Дитя  че¬
ловеческое»,  и  особенно  в  «Мортене  Красном».
 Роман  «Пелле-Завоеватель»  не  только  подводил  итог  идейном
эволюции  самого  Нексе  в  раннем  периоде  его  творчества.  В  этом  произ¬
ведении  правдиво  отражены  важнейшие  фазы  рабочего  движения  в  Да¬
нии.  Благодаря  этому  роман  сыграл  исключительно  важную  роль  в
идейном  воспитании  масс.
 В  годы,  предшествовавшие  первой  мировой  войне,  Нексе  совершает
поездку  по  Германии,  Чехословакии,  Австрии  и  Северной  Италии.
В  Европе  и  в  особенности  в  Германии  он  наблюдает  милитаризацию
и  распространение  шовинизма,  усиленную  подготовку  к  войне.  В  этот
период  и  в  особенности  в  годы  первой  мировой  войны  Нексе  вел
активную  антивоенную  пропаганду,  разоблачая  политику  поджигате¬
лей  войны  двух  империалистических  коалиций,  предательскую  тактику
датской  и  немецкой  «социал-демократий»  (статьи  —  «Немецкий  ми¬
литаризм»,  «Война»,  Цикл  «Вокруг  войны»  и  др.).  Разоблачая
прусский  милитаризм,  писатель  в  то  же  время  видел  другую  Гер¬
манию  —  страну  немецкого  народа,  на  которую  возлагал  большие
надежды.
 Против  империалистической  войны  в  эти  годы  были  направлены
и  многие  художественные  произведения  Нексе.  Среди  них  видное  место
занимает  драма  «Люди  Дангорда»,  законченная  в  1915  году.  Драма
 1  В.  И.  Ленин,  Сочинения,  изд.  4-е,  т.  16,  стр.  250.
 15

остро  ставила  вопросы  о  датском  «нейтралитете»  во  время  войны*
разоблачала  перед  датским  народом  («людьми  Дангорда»)  предатель¬
ство  национальных  интересов  датскими  предпринимателями,  которые
под  прикрытием  лозунгов  о  «нейтралитете»  или  «защите  отечества»
й  т.  п.  беспрепятственно  наживались  во  время  войны,  торгуя  с  вою¬
ющими  странами  или  требуя  от  правительства  постройки  выгодных
для  себя  военных  сооружений.
 В  драме  был  также  поставлен  вопрос  о  роли  народных  масс  в  об¬
щественной  жизни  страны.  Нексе  подчеркивал,  что  в  обстановке  обо¬
стряющихся  политических  противоречий  в  Дании  крупной  собственно¬
сти  грозит  неминуемый  крах,  в  то  время  как  на  общественную  арену
выходят  истинные  творцы  истории  —  пролетарии  и  трудящееся  кре¬
стьянство.
 5
 После  Великой  Октябрьской  социалистической  революции,
новом  этапе  своего  творческого  пути,  Нексе  создает  второй  крупный
роман  —  «Дитя  человеческое»  (1917—1921),  который,  как  и  «Пелле-
Завоеватель»,  печатался  частями  в  рабочей  прессе.  Героиня  романа;
Дитте,  —  простая  женщина  из  народа,  человек  труда;  и  писатель  с
полным  правом  называет  ее  «дитя  человеческое».
 Но  роман  давал  не  только  принципиально  новую  в  сравнении
с  либеральной  литературой  трактовку  «женского  вопроса»,  решая
его  в  пользу  женщин  из  народа,  требуя  для  них  места  в  обществен¬
ной  жизни  и  борьбе.  В  этом  произведении  Нексе  отразил  следующий
этап  в  истории  Дании,  когда  в  предвоенные  годы  рабочее  движение
переживало  кризис.  Дитте  и  близкие  к  ней  рабочие  и  крестьяне-бед¬
няки  показаны  как  эксплоатируемая  масса,  осознающая,  что  жить
По-старому  невозможно,  но  не  видящая  еще  путей  борьбы  за  свои
Интересы.  Тема  активной  революционной  борьбы  в  романе  ставится  в
исторической  перспективе:  о  предстоящих  событиях  в  Дании  в  конце
романа  говорит  писатель  Мортен;  выражающий  надежду  на  то,  что
для  пролетариев  наступит  новая  жизнь,  так  как  «это  естественно  и
необходимо  ДЛя  всех,  кто  смотрит  в  будущее».
 Вместе  с  тем  писатель  подчеркивает,  что  пассивность  датского
рабочего  класса  пагубно  действовала  на  массы.  Дитте  ведет  жестокую
борьбу  за  существование,  за  «кусок  хлеба  насущного».  С  детства  ее
уверяли  в  том,  что  «на  роду  ей  написано  быть  в  услужении  у  чужих
людей».  Это  обезоружило  ее  в  предстоящей  жизненной  борьбе,  заста¬
вило  согласиться  с  властью  «обстоятельств»,  во  всяком  случае  поме¬
 75

шало  стать  на  путь  сознательного  сопротивления.  История  Дитте  дана
как  типичная  биография  крестьянской  девушки,  батрачки,  прошедшей
тяжелые  испытания  и  погибшей  безвременно,  в  двадцать  пять  лет.
О  Дитте  в  конце  романа  автор  писал:  «Она  сделала  землю  богаче,
но  этого  никто  не  заметил.  Она  была  и  осталась  одной  из  бесчислен¬
ных  безыменных  тружениц.  Дитя  человеческое  —  вот  ее  настоящее
имя,  а  примета  —  загрубелые,  шершавые  руки!»
 Роман  о  Дитте  —  это  гимн  созидательному  труду,  который  обла¬
гораживает  человека,  формирует  в  нем  высокие  моральные  качества.
Образы  Дитте,  ее  бабушки,  отчима  Ларса  Петера,  старухи  Расмуссен
и  других  раскрываются  в  романе  в  их  неустанной  трудовой  деятель¬
ности.  Нексе  резко  противопоставляет  их  тунеядцам  помещикам  и
буржуазным  дельцам.  Вопрос  о  судьбах  трудового  крестьянства  пи¬
сателем  ставится  во  весь  рост.  Необходимо,  говорит  он,  всячески
вытравлять  поддерживающиеся  в  крестьянстве  всей  системой  капи¬
тализма  собственнические  инстинкты  и  стремление  к  стяжательству.
Перспективы  общественного  развития  крестьянства,  как  указывает
Нексе,  открываются  в  области  трудовой  деятельности  на  благо  на¬
рода.
 По  определению  самого  автора,  в  романе  «Дитя  человеческое»
были  показаны  «неприкрашенные  будни»  народной  жизни.  Но  именно
в  этих  буднях  раскрывалось  величие  человеческого  сознания,  вера  в
счастливое  будущее  для  простых  людей.  О  Дитте  прекрасно  и  вдох¬
новенно  говорила  Клара  Цеткин  в  речи,  произнесенной  осенью  1932  го¬
да:  «Страдать  и  все  же  верить  в  жизнь,  страдать  и  бороться  за  луч¬
шую  жизнь.  Такого  героя-женщину  сумел  нарисовать  только  один  из
западноевропейских  писателей  —  Мартин  Андерсен  Нексе».
 Вся  общественно-литературная  деятельность  Нексе  после  Октябрь¬
ской  революции  озарена  светом  великих  идей  Ленина  и  Сталина,  со¬
циалистических  преобразований  в  Советском  Союзе.  Начиная  с  конца
1917  года,  когда  в  Дании  идет  борьба  за  создание  коммунистической
партии,  Нексе  выступает  одним  из  ее  организаторов.  В  1922  году,
вопреки  запретам  датского  правительства,  писателю  удалось  приехать
в  советскую  Россию.  В  книге  «Навстречу  молодому  дню»  (1923)
Нексе  рассказал  об  этом  путешествии,  о  новом  экономическом  и  об¬
щественно-политическом  укладе,  отличающем  советскую  действитель¬
ность  от  старого  капиталистического  мира,  о  своей  встрече  с
 В. 	И.  Лениным  на  конгрессе  Коминтерна.  В  художественно-публи¬
цистическом  творчестве  Нексе  под  воздействием  советской  действи¬
тельности  и  советской  литературы,  в  первую  очередь  А.  М.  Горького,
определились  новые  принципы  в  освещении  общественных  явлении  —
 2 	Нексе, 	т. 	I
 17

черты  социалистического  реализма.  В  обширной  публицистике
30—40-х  годов  и  в  романах  о  Мортене  Красном  писатель  пишет  о
советской  действительности,  рассматривает  мировые  исторические
события  в  революционном  развитии,  с  позиций  социализма.
 Сборник  рассказов  «Пассажиры  незанятых  мест»  (1921)  был  по¬
священ  «борющемуся  русскому  народу».  Показательно,  что  Нексе  на¬
ряду  с  новыми  рассказами  включает  в  сборник  и  несколько  старых
(«Хлеб»,  «Стены»,  «Счастье  на  мусорной  свалке»,  «Революция  жен¬
щин»,  «День  получки»  и  др.),  отчего  события,  отображенные  в  них,
предстают  как  предистория  революции.  В  новых  рассказах  писатель
повествует  уже  о  важнейших  событиях  последних  лет.  Нексе  смело  и
последовательно  изобличает  империалистических  хищников,  милита¬
ризм  и  шовинизм  («Вороны»,  «Волк  и  ягненок»,  «Встреча»,  «Сын
божий  и  любимец  сатаны»),  говорит  о  том,  насколько  необходимо  и
своевременно  народу  предъявить  свои  требования  («Пассажиры  не¬
занятых  мест»),  ликвидировать  изжившую  себя  монархическую  си¬
стему  («Бог  пустого  церемониала»).
 В  предисловии  к  русскому  изданию  сборника  Нексе  подчерки¬
вал,  что  теперь  свои  задачи  писателя  он  рассматривает  «в  свете  Рос¬
сии  настоящего  дня».  И  действительно,  сборник  «Пассажиры  неза¬
нятых  мест»  явился  документом  яркой  художественной  публицистики
Нексе  в  жанре  рассказа.  В  нем  воплотился  новый,  революционный
подход  писателя  к  решению  жизненно  важных  проблем.  Веяние  идей
социализма  чувствуется  во  многих  рассказах.
 Последующее  развитие  жанра,  публицистического  рассказа  и
очерка  у  Нексе  связано  с  общим  укреплением  политической  публи¬
цистики  в  его  творчестве  30—40-х  годов.  За  годы  жизни  в  Германии
(1923—1930),  где  Нексе  проходил  систематический  курс  лечения,  пи¬
сатель  издал  несколько  сборников  рассказов,  некоторые  из  них  в  из¬
вестной  мере  уже  были  связаны  с  событиями  немецкой  действитель¬
ности  и  настроениями  их  автора  в  этот  период  («Пролетарские  но¬
веллы»—  1923  г.;  «Дети  будущего»—  1925  г.;  «Черная  земля»  —
1926  г.;  «Крестьянские  новеллы»  —  1928  г.;  «Морские  новеллы»,
вышедшие  в  1931  году,  по  возвращении  писателя  на  родину).  Много¬
численные  переиздания  старых  рассказов  и  целых  сборников  сви¬
детельствовали  об  их  жизненности  и.  неувядающей  силе.  За  эти  годы
не  прекращалась  общественная  деятельность  писателя.  В  Германии,
а  также  в  Чехословакии,  Австрии  и  Швейцарии  он  прочитал  мно¬
жество  докладов  по  вопросам  международного  положения,  культуры  и
искусства,  разъясняя  широким  массам  на  Западе  политику  Совет¬
ского  Союза,  разоблачая  антисоветскую  клевету  и  происки  фашист¬
 18

ской  реакции.  После  Всесоюзного  съезда  советских  писателей  (1934),
участником  которого  он  был,  Нексе  начинает  пропаганду  принципов
социалистического  реализма,  провозглашенных  на  съезде  Горьким.
Вместе  с  А.  М.  Горьким,  Анри  Барбюсом  и  другими  передовыми
деятелями  культуры  Нексе  выступает  с  призывом  объединить  усилия
прогрессивных  писателей  всего  мира  в  борьбе  против  фашизма  и  под¬
готовки  войны.  Актуальные  вопросы  общественно-политической  борьбы
этих  лет  нашли  отражение  и  в  творчестве  писателя.  В  сборнике  рас¬
сказов  «К  свету»  (1938)  и  в  антифашистских  очерках  конца
30-х  гг.  —  «В  фашистском  застенке»,  «Голос  мрака»  и  многих  дру¬
гих  —  Нексе  последовательно  борется  с  силами  фашистского  мрака.
 В  романе  «В  железном  веке»  (1929)  Нексе  рассказал  о  судьбах
датского  крестьянства  и  земледелия.  В  связи  с  событиями  первой  ми¬
ровой  войны  он  показывает,  как  так  называемый  «нейтралитет»
Дании  пагубно  отражался  на  положении  мелких  производителей;
с  другой  стороны,  разоблачает  приемы  наживы  крупных  предприни¬
мателей  и  землевладельцев,  для  которых  «нейтральная»  Дания  была
благословенной  «страной  богов».  Затем  Нексе  пишет  четырехтомный
цикл  «Воспоминаний»  («Малыш»—  1932  г.;  «Под  открытым  не¬
бом»—1935  г.,  «В  чужих  людях»—  1937  г.  и  «Конец  пути»  —
1939  г.).  Но  автобиографические  повести  пролетарского  писателя  вы¬
ходили  далеко  за  пределы  мемуарного  жанра.  В  них  он  заново  рас¬
сматривает  и  оценивает  события  далекого  прошлого.  Сопоставляя  кри¬
зис  датского  сельского  хозяйства  80-х  годов  прошлого  столетия  и
30-х  годов  XX  века,  Нексе  обращает  внимание  на  усиление  экономи¬
ческой  и  политической  зависимости  страны  от  иностранного  капитала,
разоблачая  появившиеся  в  30-х  годах  буржуазные  теории,  считавшие
кризисы  в  Дании  «закономерно»  проявляющимися  «местными»  яв¬
лениями.
 Нексе  приводит  интересные  суждения  старого  хусмана  Бона,  кото¬
рый  помнил,  что  в  пору  его  молодости  «зерно  еще  было  в  цене»,  но
когда  стали  ввозить  пшеницу  из  Америки,  датское  земледелие  начало
падать.  Рядовому  крестьянину  это  несло  неминуемое  разорение.  «Про¬
дажей  зерна,  —  прикидывал  хусман,  —  едва  покроешь  стоимость  мо¬
лотьбы,  а  если  начнешь  откармливать  зерном  свиней,  то  столкнешься
с  конкуренцией  Америки.  Куда  ни  кинь,  все  клин!»
 Важной  и  актуальной  была  и  критика  крупно-капиталистической
кооперации  на  страницах  «Воспоминаний»  Нексе.  Писатель  рассказы¬
вает,  как  он,  будучи  еще  батраком,  услышал  о  кооперации.  Но,  по
словам  того  же  хусмана,  оказывалось,  что  из  этой  «затеи»  не  могло  по¬
лучиться  ничего  путного,  так  как  эта  кооперация  объединяла  крупных
 19

собственников  и  в  действительности  была  недоступна  для  хусменов  и
батраков.
 Автобиографические  повести,  написанные  писателем  в  зрелом  воз¬
расте,  представляют  большой  интерес  и  с  точки  зрения  характера?
стики  формирования  его  как  художника-борца.  В  жизни  своего  ге¬
роя  —  юного  Мартина  —  Нексе  теперь  отмечает  особо  важные  факты,
говорит  о  том,  какое  значение  для  роста  его  сознания  "имела  проле¬
тарская  среда  и  рабочее  движение.  Сохраняя  особенности  своих  дет¬
ских  и.  юношеских  восприятий,  писатель,  с  другой  стороны,  руководит
героем,  подчиняет  его  поступки  определенным  задачам,  объясняет  их.
 Спустя  много  лет  писатель  осознает  значительность  тех  явлений,
которые  раньше,  казалось,  носили  местный  характер,  в  то  время  как
они  являлись  существенным  звеном  в  общей  цепи,  служили  основа¬
нием  для  последующего.  В  автобиографических  повестях  Нексе  сказа¬
лись  присущие  и  его  крупным  романам  черты  диалектического  подхода
к  рассмотрению  явлений  действительности,  глубокий  анализ  и  обоб¬
щения,  характеризующие  его  реалистический  стиль.  Особо  обращает
на  себя  внимание  стремление  писателя  подчеркнуть  значение
событий  общественной  жизни  в  их  исторической  перспективе,  показать,
насколько  они  помогают  «пролить  свет  на  будущее».  Социалистиче¬
ское  сознание,  как  определяет  Нексе,  утверждается  тогда,  когда  ре¬
волюционный  пролетариат  берет  на  себя  ответственность  за  судьбы
народа  и  страны,  когда  народные  массы  осознали  свою  исполинскую
силу,  выросли  в  сознательных  борцов  и  способны  осуществить  свою
власть.  Всеми  этими  сторонами  «Воспоминания»  Нексе  перекли¬
каются  с  его  боевой  публицистикой  30—40-х  годов  и  романами  о
Мортене  Красном.
 6
 Особое  место  в  творчестве  Нексе  занимает  публицистика,  являю¬
щаяся,  может  быть,  наиболее  ярким  отражением  революционного  пути
и  деятельности  писателя.  Появление  ее  относится  к  раннему  периоду
творчества  Нексе  —  к  концу  XIX  и  началу  XX  века.  Все  его  пуб¬
лицистические  статьи  и  книги  посвящены  жизни  и  борьбе  трудя¬
щихся,  а  после  Великой  Октябрьской  социалистической  революции  —
пропаганде  всепобеждающего  учения  Ленина  —  Сталина.
 Еще  в  период  первой  мировой  войны  Нексе  ясно  и  отчетливо
увидел,  что  ему  не  по  пути  с  датской  социал-демократической  партией,
партией,  которая  уже  тогда  стояла  «на  позиции  самого  низменного
 20

и  подлого  социал-шовинизма  и  оппортунизма»  По  словам  Ленина,
«датская  «социал-демократическая»  партия  ничем  не  отличалась  от
буржуазных  радикалов»  2.  Правые  лидеры  этой  партии  последователь¬
но  вели  ее  по  пути  предательства  рабочего  класса  и  защиты  интересов
датской  буржуазии  и  богатых  крестьян,  которые,  по  словам  Ленина,
«превратились  в  «процветающих»  захребетников  английской  империа¬
листской  буржуазии...»3*  Нексе  стал  мучительно  искать  другой  путь.
Этот  путь  открылся  перед  ним  во  всей  широте  после  Октябрьской
революции,  на  сторону  которой  он  встал  решительно  и  безогово¬
рочно.
 Когда  датская  социал-демократия  полностью  включилась  в  поход,
начатый  международной  реакцией  против  молодой  советской  респуб¬
лики,  когда  социал-демократические  писаки  вели  разнузданную  кле¬
ветническую  кампанию  против  первого  государства  рабочих  и  крестьян,
Нексе  мужественно  и  бесстрашно  выступал  в  защиту  Советского
Союза.  В  новогодней  статье  1918  года  он  гневно  разоблачал
социал-демократических  лидеров,  выступавших  против  революции  в
России.
 Уже  тогда  Нексе  ставил  на  одну  доску  капиталистов,  помещиков
и  социал-демократических  лидеров.  «Разница  заключается  только  в
карманах,  —  писал  он,  —  у  юнкеров  они  были  невероятно  велики,  у  ли¬
берализма  они  бездонны.  Прошедший  год  научил  пролетариат  молитве:
«Боже,  избавь  меня  от  друзей,  от  врагов  я  избавлюсь  сам».
 Выступления  Нексе  приобрели  особую  силу  и  вес  после  того,  как
он  впервые  побывал  в  Советском  Союзе.  С  тех  пор  нерушимая  кровная
дружба  связывает  писателя  с  советским  народом,  советским  читате¬
лем.  Всем  своим  сердцем  он  ощутил,  что  здесь  осуществлены  его
чаяния  и  мечты,  чаяния  и  мечты  всего  трудового  человечества.  Здесь,
в  Кремлевском  дворце,  он  видит  и  слышит  великого  Ленина.  Много
вдохновенных  страниц  в  своих  романах  и  статьях  он  посвящает  Ленину,
«каждое  слово  которого,  затаив  дыхание,  слушали  бедняки,  собрав¬
шиеся  сюда  со  всех  концов  мира  на  гроши,  собранные  для  их  поездки
другими  бедняками».  «И  что  самое  замечательное,  —  подчеркивает
Нексе  в  своих  воспоминаниях  о  Ленине,  —  слушая,  как  Ленин  изла¬
гал  самые  сложные  вопросы,  они  понимали  каждое  его  слово.  Никто
и  никогда  не  говорил  о  трудных  проблемах  так  просто  и  понятно,
как  он».
 1  В.  И.  Ленин,  Сочинения,  изд.  4-е,  т.  23,  стр.  153.
 8  Т  а  м  же,  стр.  125.
 3  Т  ам  же,  стр.  124.
 21

С  тех  пор  писатель  становится  пропагандистом  и  борцом  «за  ли¬
нию  удивительной  чистоты,  линию  Ленина  —  Сталина».  В  резуль¬
тате  поездок  в  советскую  Россию  появились  его  книги  «Руки  прочь»
(1933),  «Два  мира»  (1934)  и  многочисленные  статьи.  В  них  Нексе
со  страстью  подлинного  революционера-борца  выступает  против  интер¬
венции  империалистических  государств.  Он  показывает  всю  глубину
противоположности  между  старым  миром  и  новым,  «где  истинная  де¬
мократия  впервые  стала  действительностью».
 В  своих  публицистических  статьях  Нексе  вскрывает  всю  отвра¬
тительную  сущность  капиталистического  общества,  в  котором  ничтож¬
ное  меньшинство  потомков  Пера-ленивца  держит  в  невежестве  и  угне¬
тает  многочисленных  потомков  Пера-Голяка,  Пера-трудолюбца,  ру¬
ками  которых  создан  мир  и  все  его  ценности.  Он  призывает  датский
народ  к  истинной  пролетарской  солидарности.  В  этой  солидарности,  ко¬
торая,  «подобно  микроскопическим  кораллам,  созидающим  новые  миры
в  океане,  строит  из  бесконечного  множества  мелких  разрозненных
единиц  неодолимое  целое»,  он  видит  прекраснейший  плод  человече¬
ской  культуры.
 В  30-е  годы  Нексе  выступает  как  один  из  инициаторов  и  актив¬
ных  участников  всех  антифашистских  конгрессов.  В  период  борьбы
испанского  народа  за  независимость  писатель  гневно  клеймит  бур¬
жуазную  «демократию»,  прикрывающую  свою  предательскую  поли¬
тику  так  называемым  невмешательством.  Несмотря  на  свой  уже  пре¬
клонный  возраст,  он  едет  в  Испанию,  туда,  где  «объединенным  си¬
лам  реакции  противостоят  баррикады  из  горячо  бьющихся  человече¬
ских  сердец».  Своим  пламенным  словом  Нексе  воодушевлял  бойцов
Интернациональной  бригады.  Недаром  один  из  отрядов  носил
его  имя.
 В  1939—1940  годах,  в  период  войны  Советского  Союза  с  бело¬
финнами,  Нексе  бесстрашно  разоблачал  правящую  верхушку  Фин¬
ляндии.  Он  показывал,  что  интересы  официальной  Финляндии,  этой
«вотчины  цилиндров  и  королей  леса»,  противоположны  интересам
финского  народа,  «получившего  свободу  в  подарок  от  Ленина  после
победы  большевиков  в  Советском  Союзе,  но  в  силу  политики  господ¬
ствующих  классов  так  и  не  вкусившего  этой  свободы».
 Силы  реакции  всего  мира  обрушились  на  Нексе.  Его  книги,  сож¬
женные  в  свое  время  на  первых  кострах  в  нацистской  Германии,  те¬
перь  изымались  из  библиотек  в  «демократической»  Дании,  неслыхан¬
ной  травле  подвергался  старый  писатель  и  его  семья.  Но  ничто  не
могло  сломить  мужества  Нексе.  «Они  пытались  всячески  очернить
меня,  —  писал  он,  —  но  им  не  удалось  унизить  меня  в  глазах  обще¬
 22

ственного  мнения.  Наоборот,  вся  грязь,  выливавшаяся  на  меня,  оказы»
вала  на  меня  такое  же  действие,  как  навоз  на  растения.  Она  способ¬
ствовала  росту.  Даже  противодействие  укрепляет  нас,  коммуни¬
стов».
 9  апреля  1940  года  Дания  была  оккупирована  гитлеровцами.
Услужливое  социал-демократическое  правительство  во  главе  со  Стау-
нингом,  которого  еще  в  1916  году  Ленин  называл  социал-шовини¬
стом,  вручило  немцам  «черные  списки».
 «Стаунинг,  —  пишет  Нексе,  —  редактирует  эти  списки  и  несет  за
них  полную  ответственность».  После  вероломного  нападения  гитлеров¬
ской  Германии  на  Советский  Союз,  лица,  указанные  в  этих  списках,
были  брошены  в  тюрьму.  Среди  400  коммунистов  был  заключен  в
тюрьму  и  Нексе.  «Глава  правительства,  —  вспоминает  Нексе,  —  при
окончательной  редакции  вычеркнул  семь-восемь  социал-демократов  и
профсоюзных  деятелей.  Меня  он  не  вычеркнул,  тогда  мне  было  семь¬
десят  два  года  и  я  был  болен».
 Но  ничто  не  могло  сломить  мужества  и  воли  Нексе.  Из  тюрьмы
приходили  от  него  вести,  он  выражал  глубокую  веру  в  победу,  при¬
зывал  к  усилению  борьбы  с  захватчиками.  В  день  своего  рождения,
26  июня  1941  года,  отмеченный  товарищами  по  заключению,  он  ска¬
зал:  «Советский  Союз  велик  и  силен,  советский  народ  борется,  как
никогда  раньше,  нацизм  будет  разбит  Красной  Армией;  и  если  мы
выйдем  отсюда  живыми,  мы  увидим  день  победы».
 После  бегства  из  тюрьмы  Нексе,  по  решению  компартии,  был  пе¬
реправлен  в  Швецию.  Здесь  он  написал  серию  блестящих  публицисти¬
ческих  статей,  вошедших  позже  в  сборник  «Письма  к  земляку»  (1945).
В  этих  письмах,  обращаясь  к  рядовому  социал-демократу,  Нексе  разо¬
блачает  позорную  роль  правых  лидеров  социал-демократии,  их  по¬
пустительство  нацистам  и  прямое  сотрудничество  с  ними.  «Они  вы¬
бросили  за  борт  марксизм,  —  писал  он,  —  этот  единственный  на¬
дежный  навигационный  прибор,  способный  вести  корабль  по  бурно¬
му  политическому  морю».  Он  показывал  истинную  сущность  хвале¬
ной  буржуазной  демократии,  то  есть  диктатуры  капиталистического
меньшинства  над  большинством  трудящихся,  он  призывал  к  борь¬
бе  не  за  эту  мнимую  демократию,  а  за  истинную  пролетарскую
демократию.  Он  указывал,  что  именно  Советский  Союз,  являющий
пример  этой  истинной  демократии,  находится  в  первых  рядах  бор¬
цов  с  захватчиками,  неся  на  своих  плечах  основную  тяжесть
борьбы.
 В  своих  статьях  Нексе  разоблачает  и  истинное  лицо  официальной
Швеции,  вынужденной  в  качестве  демократической  страны  принн-
 23

мать  беженцев,  которые  тем  не  менее  подвергались  строгой  обработ¬
ке  и  многие  из  них  интернировались  до  конца  войны.  «Возникает
подозрение,  —  писал  Нексе,  —  что  нацизм  —  это  не  исключительно
немецкое  явление».  Эмигранты,  жившие  на  свободе,  являлись  объек¬
том  строгой  слежки,  их  письма  просматривались,  телефонные
разговоры  подслушивались,  по  малейшему  поводу  их  вызывали  в
полицию.
 В  этих  письмах  Нексе  выражал  свою  глубокую  уверенность  в  по¬
беде.  «Советский  Союз,  его  Красная  Армия  и  его  гениальный  вождь
являются  залогом  того,  что  мы  все  сможем  жить  человеческой  жизнью,
жизнью  мира,  свободы,  труда»,—пишет  он.  Писатель  призывает  те¬
перь  «создать  новую  эпоху...  и  не  позволить  поджигателям  войны
занять  опять  ключевые  позиции,  как  это  имело  место  после  первой
мировой  войны».
 В  двадцатую  годовщину  со  дня  смерти  В.  И.  Ленина,  в  1944  году,
Нексе  выступает  в  Стокгольме  с  большой  речью,  посвященной  вели¬
чайшему  значению  Ленина  в  мировой  истории.  Он  доказывает,  что
только  Октябрьская  революция  создала  армию,  которая  сумеет  от¬
стоять  завоевания  пролетариата  от  посягательства  фашистских  захват¬
чиков,  спасти  весь  мир  от  фашистской  чумы.
 «Что  было  бы  сегодня  с  человеческой  культурой,  если  бы  не
было  Красной  Армии?  А  Красная  Армия  —  это  Ленин,  это  револю¬
ция».  В  этом  выступлении  он  опять  возвращается  к  своей  любимой
теме—-пролетарской  солидарности.  Он  рассказывает  о  том,  почему
так  мужественно  борется  советский  человек:  «он  бьется  за  так  назы¬
ваемое  пролетарское  государство,  которое  более  уже  не  является
пролетарским,  поскольку  пролетариат  ликвидирован  вместе  с  лик¬
видацией  эксплоатации.  Он  бьется  за  свое  человеческое  государ¬
ство,  где  все  равны.  Так  многого  может  достигнуть  людская  соли¬
дарность».
 В  этом  выступлении  Нексе  рассказывает  о  великом  содружестве
двух  величайших  людей  современности  —  Ленина  и  Сталина.  «Они
похожи  друг  на  друга,  как  сын  и  отец.  Сталин  был  младшим  сорат¬
ником  Ленина,  самым  близким.  Ленин  верил  молодому  Сталину,  как
никому  другому,  и  указал  на  него,  как  на  своего  преемника...  И  на¬
род  перенес  свою  преданность  и  восхищение  на  Сталина.  И  по  праву!
Никогда  ни  один  сын  не  унаследовал  наследства  своего  отца  лучше,
чем  Сталин.  Сталин  сохранил  в  чистоте  ленинскую  пролетарскую  ли¬
нию.  Поэтому  Советский  Союз  так  силен  сегодня!  Говорить  о
Сталине—это  значит  говорить  о  Ленине.  Никто  никогда  не  пользо¬
вался  такой  любовью  народа,  как  эти  два  человека».
 24

7
 В  этот  же  период  Нексе  приступает  к  завершению  своей  работы
над  заключительной  частью  трилогии  о  Пелле  и  Мортене,  романом
«Мортен  Красный»  *.
 Мысль  о  том,  чтобы  показать  историю  зрелых  лет  Пелле  и  Мор-
тена,  давно  волновала  Нексе.  Уже  в  1940  году,  в  период  оккупации,
он  написал  предисловие  к  этому  новому  роману.  Путь  реформизма  и
оппортунизма  и  путь  революционный  —  такова  тема  романа,  развер¬
тываемая  писателем  на  примере  жизни  этих  двух  людей.
 Роман  начинается  описанием  Европы,  охваченной  шовинистиче¬
ским  угаром  в  канун  первой  мировой  войны.  Возвращающийся  из  Ис¬
пании  Мортен  (образ  во  многом  автобиографический)  попадает  в  Гер¬
манию,  где  лидеры  немецкой  социал-демократии,  которых  считали  для
себя  образцом  и  которым  во  всем  подражали  датские  правые  социал-
демократы,  уже  давно  переродились,  став  верными  слугами  империа¬
лизма.  Ту  же  картину  Мортен  наблюдает  и  у  себя  на  родине,  в  Да¬
нии,  где  Пелле  и  ему  подобные,  заполучив  теплые  местечки  в  парла¬
менте,  став  признанными  буржуазией  «лидерами»  рабочего  класса,  про¬
дают  и  предают  интересы  этого  класса.  Именно  о  них  писал  Ленин
в  1916  году,  указывая,  что  датская  социал-демократическая  партия
«горой  стояла  и  стоит  за  правое  крыло,  за  оппортунистов  немецкой
социал-демократии.  Датские  социал-демократы  голосовали  буржуазно¬
монархическому  правительству  кредиты  —  «для  охраны  нейтраль¬
ности»,  как  это  благовидно  говорится»а.
 Книга  «Мортен  Красный»  —  волнующая  история  датского  рабо¬
чего  движения;  с  одной  стороны,  история  вырождения  и  падения  дат¬
ской  социал-демократии,  зараженной  «раком  оппортунизма»,  с  дру¬
гой  —  история  зарождения  и  первых  шагов  датской  коммунистической
партии.  (Компартия  была  создана  группой  передовых  рабочих  в
конце  1917  и  начале  1918  года  при  непосредственном  участии  Мар¬
тина  Андерсена  Нексе  и  оформилась  в  качестве  секции  Коммунисти¬
ческого  Интернационала  9  ноября  1919  года).
 Мортен  всем  своим  существом  ощущает  и  осознает  порочность
идеи  эволюции,  проповедуемой  Пелле  и  его  сторонниками,  но  сам  он
вначале,  по  его  выражению,  находится  еще  в  «ничьей  стране»,  он  еще
 1  Первая  книга  романа  была  закончена  в  1945  году;  в  1948  году
опубликована  вторая  книга  —  «Потерянное  поколение».  Над  очередной
книгой  романа  писатель  работает  в  настоящее  время;  в  1950  году
опубликована  одна  из  ее  глав  —  «Песня  жизни».
 2  В.  И.  Ленин,  Сочинения,  изд.  4-е,  т.  23,  стр.  124.
 25

не  видит  другого,  ясного  и  четкого  пути.  Позднее  этот  путь  указы¬
вают  ему  Ленин,  большевики.
 Мортен  впервые  услышал  о  Ленине  в  1917  году.  «Значит,  было
где-то  на  земном  шаре  место,  где  рабочие  сорвали  с  глаз  шоры  и
покончили  с  теми,  кто  хотел  обойти  их.  И  таких  рабочих  оказалось
даже  большинство,  за  Лениным  шло  большинство  организованных
рабочих»,  —  пишет  Нексе  в  романе.
 Постепенно  открываются  глаза  и  у  Мортена.  «Путь  опреде¬
ляется»,  —  так  озаглавлена  одна  из  последних  глав  романа,  говорящая
о  становлении  революционного  мировоззрения  Мортена  под  влиянием
известий  о  революционных  событиях  в  России.
 В  1944  году  по  приглашению  Союза  советских  писателей  Нексе
приезжает  из  Швеции  в  Советский  Союз,  где  и  остается  до  конца
войны.  Живя  в  Москве,  он  продолжает  работу  над  следующим  томом
романа  —  «Потерянное  поколение»,  систематически  выступает  по  мо¬
сковскому  радио  с  обращениями  к  датскому  народу,  к  борцам  датского
движения  Сопротивления.  В  Москве  Нексе  вместе  со  всем  советским
народом  встретил  великий  день  Победы,  в  который  так  глубоко  ве¬
рил.
 В  1948  году  выходит  роман  Нексе  «Потерянное  поколение».  Дей¬
ствие  романа  доведено  до  1922  года  —  приезда  Мортена  в  советскую
Россию.  Из  страны  «потерянного  поколения»,  поколения  людей,  «спо¬
ткнувшихся  в  самом  начале  пути»,  Мортен  приезжает  в  страну,  где
большевики  поставили  себе  цель  «создать  новый  мир,  в  котором  всем
будет  хорошо  жить.  Эти  люди  были  особой  закалки  и  совсем  не
похожи  на  западноевропейцев.  Они  совершили  революцию,  очистили
страну  от  внутренних  врагов,  выбросили  из  страны  интервентов  —
и  все  это  не  для  того,  чтобы  взять  власть  в  свои  руки,  а  для
того,  чтобы  сделать  народ  хозяином  в  своей  стране».
 Жадно  впитывает  в  себя  Мортен  все,  что  он  видит  в  этом  новом
мире:  пафос  восстановления,  заботу  о  человеке,  оптимистическую  не¬
поколебимую  веру  в  будущее.  Исполненный  новых  сил,  он  возвра¬
щается  на  родину,  чтобы  продолжать  свою  трудную  и  почетную  борьбу
на  благо  народа.
 По  возвращении  на  родину  после  освобождения  своей  страны
Нексе  со  свойственной  ему  публицистической  страстностью  в  ряде
статей  описал  положение  в  Дании,  которую  стоящие  у  власти  правые
социал-демократы  немедля  начали  запродавать  американо-английским
империалистам.  С  острой  иронией  пишет  Нексе  о  том,  как  женщины
известной  категории  срочно  сменили  немецкие  духи  на  английские,  как
закоренелые  спекулянты,  нажившиеся  на  войне,  из  кожи  вон  лезли,
 26

стремясь  доказать,  что  они  с  Истедгаде  —  знаменитой  пролетарской
улицы  Копенгагена,  прославившейся  своим  упорным  сопротивлением
оккупантам.  Эти  буржуа  всячески  старались  выглядеть  бойцами
фронта  Сопротивления.  «И  даже  меня,  —  говорит  Нексе  со  свойствен¬
ным  ему  юмором,  —  чуть  было  не  сделали  национальным  героем,  не¬
смотря  на  то,  что  я  только  что  Еернулся  из  Советского  Союза».  Но
очень  скоро  представители  привилегированных  классов  перестали  ма¬
скироваться  под  пролетариев  с  Истедгаде.  «План  Маршалла»,  агрес¬
сивный  Северо-Атлантический  пакт  —  таков  путь  экономического  и
политического  закабаления  Дании,  на  который  ее  вовлекли  заокеанские
поджигатели  войны  с  помощью  своих  подручных  в  самой  Дании.  Под
прямым  нажимом  американских  империалистов  проводится  усиленная
милитаризация  Дании.  В  августе  месяце  1950  года  на  военные  нз'жды
спешно  было  ассигновано  сверх  бюджета  350  миллионов  крон.  Срок
военной  службы  удлинен  вдвое,  контингент  солдат  увеличен.  Воен¬
ные  расходы  выражаются  в  астрономической  для  Дании  цифре  —
2  миллиона  крон  в  день.  Результаты  не  замедлили  сказаться.  Сниже¬
ние  жизненного  уровня,  отсутствие  масла  в  стране,  являющейся  его
крупнейшим  производителем,  рост  безработицы,  превысившей  в
1950  году  200  000  при  четырех  с  небольшим  миллионах  населения,
полное  хозяйничанье  американцев  на  датских  аэродромах,  засилие
американской  макулатурной  литературы  и  гангстерских  кинофильмов  —
вот  что  получил  датский  народ.
 Мартин  Андерсен  Нексе  стоит  в  первых  рядах  борцов  против  но¬
вых  претендентов  на  мировое  господство,  неустанно  разоблачает  пла¬
ны  американо-английских  империалистов,  указывая  на  то,  что  осуще¬
ствление  этих  планов  грозит  Дании  полной  потерей  ее  независимости.
«Страны,  участницы  Атлантического  пакта,  —  пишет  он,  —  напоми¬
нают  мне  жуков,  в  которых  осы  положили  свои  яички.  Своим  жалом
они  пронзили  им  спины,  парализовав  их  жизненные  нервы  и  лишив
их  возможности  свободного  передвижения.  Они  оставили  им  возмож¬
ность  только  слегка  шевелиться  в  поисках  пищи.  И  жуки  продолжают
жить,  нося  в  себе  осиные  личинки,  которые  растут  и  развиваются.
В  один  прекрасный  день  они  съедят  все  внутренности  жуков  и  от
них  останется  одна  пустая  оболочка».
 Нексе  не  только  с  радостью  приветствовал  создание  Германской
демократической  республики,  но  и  немедленно  отправился  туда,  по¬
бывав  там  на  ряде  заводов,  выступая  на  многочисленных  митингах,
беседуя  с  рабочими  и  представителями  интеллигенции.  В  своих  статьях
он  рассказывает  о  борьбе  немецкого  народа  за  новую,  демократическую
 27

Германию,  о  бескорыстной  помощи  ему  Советского  Союза,  благодаря
которой  с  каждым  днем  улучшается  жизнь  немецкого  народа.
 Нексе  проводит  параллель  между  положением  в  Германской  де¬
мократической  республике  и  в  Западной  Германии,  где  царят  безра¬
ботица  и  голод,  где  о  помощью  правительств  Америки  и  Англии
фашизм  снова  начинает  поднимать  голову,  где  сотни  тысяч  рабочих
превращаются  в  солдат  наемных  войск.  Вербовщикам  наемных  армий
не  место  там,  где  народ  сам  берет  судьбу  в  свои  руки.  Позором  и
презрением  клеймит  Нексе  предателей  народа,  поджигателей  новой
войны  и  их  пособников.
 Помимо  Германской  демократической  республики,  Нексе  в  конце
1949  и  начале  1950  года  побывал  в  странах  народной  демокра¬
тии  —  Болгарии,  Румынии,  Венгрии,  Чехословакии.  Поехал  он  туда
с  мыслью  отдохнуть  и  закончить  трилогию  о  Мортене  Красном.  Но
об  отдыхе  пришлось  забыть.  Его  осаждали  просьбами  выступать  на
рабочих  собраниях,  по  радио,  и  он  охотно  шел  на  удовлетворение  этих
просьб.  Выступая  на  собраниях  и  на  страницах  печати,  Нексе  расска¬
зывал  о  положении  в  маршаллизованной  Дании,  о  ее  закабалении
американо-английскими  империалистами,  о  пособничестве  им  в  этом
со  стороны  правых  социал-демократов.
 «Лидеры  социал-демократии,  —  писал  он  в  чешской  газете  «Твор-
ба»,  —  стремящиеся  уже  давно  любыми  средствами  расколоть  широ¬
кие  массы  трудящихся,  чтобы  им  было  удобнее  маневрировать,  наня¬
лись  в  фельдфебели  к  американцам.  А  чтобы  их  лучше  слушали,  они
пискливыми  голосами  восторженно  и  даже  с  гордостью  вопят  о  том,
что  стали  лакеями  крупного  капитала.  Может  быть,  это  дипломатиче¬
ский  трюк?  Нет,  это  просто  глупость  разжиревшего  раба.  Они  живут
надеждой,  что  переливанием  крови  из  жил  простых  людей  им  удаст¬
ся  спасти  умирающий  капитализм».
 Глубокой  гордостью  за  победу  рабочего  класса  проникнуты  его
слова  о  том,  что,  в  противовес  капиталистическим  странам,  «воздух
над  Советским  Союзом  и  странами  народной  демократии  кристально
чист.  Эти  страны  подают  Западной  Европе,  пораженной  параличом,
наглядный  пример  того,  на  что  способен  человек,  если  его  правая
рука  не  связана  капитализмом,  а  левая  социал-демократией».
 На  примере  фактов  конкретной  борьбы  трудящихся  за  свои  права,
за  мир  Нексе  показывает,  что  сознание  рабочих  развивается  именно
в  этом  направлении,  и  этим  объясняет  боевое  состояние  духа  комму¬
нистов.
 Мартин  Андерсен  Нексе  —  передовой  борец  за  мир.  На  Конгрессе
сторонников  мира  в  Дании  в  июне  1950  года  он  был  избран  первым
 28

членом  национального  комитета  сторонников  мира.  На  Втором  Все¬
мирном  конгрессе  сторонников  мира  в  Варшаве  в  1950  году  он  изби¬
рается  в  президиум  Конгресса,  а  также  в  состав  Всемирного  совета
мира.  В  декабре  1950  года  решением  Президиума  Верховного  Совета
СССР  Нексе  наряду  с  крупнейшими  демократическими  представите¬
лями  мировой  общественности  введен  в  состав  Комитета  по  между¬
народным  Сталинским  премиям  «За  укрепление  мира  между  наро¬
дами».  И  это  не  случайно.  В  течение  всей  своей  сознательной  жизни
Нексе  всегда  шел  в  первых  рядах  борцов  против  угнетения  и  эксплоа-
тации,  за  счастье  и  свободу  народа,  за  демократию  и  социализм.
Никогда  не  изменял  он  раз  взятому  пути,  стойко  и  мужественно  вы¬
нося  все  гонения.  Именно  это  дало  ему  право,  когда  он  в  1941  году
был  арестован  полицией  Стаунинга,  на  вопрос  —  с  каких,  пор  он  ком¬
мунист,  ответить:  «Со  дня  рождения».  Именно  это  завоевало  ему
величайшее  признание  трудящихся  всех  стран.  Об  этом  международ¬
ном  значении  общественно-литературной  деятельности  Нексе  замеча¬
тельно  написал  прогрессивный  американский  писатель  Говард  Фаст:
 «Для  нас,  в  Америке,  Мартин  Андерсен  Нексе  является  великим
и  легендарным  образом.  Никто  из  нас  не  помнит  того  времени,  когда
не  было  книг  Нексе.  В  мире,  где  многие  предают  те  принципы,  кото¬
рые  они  когда-то  исповедовали,  его  непоколебимость  и  солидарность
являются  замечательным  символом  того  класса,  к  которому  он  при¬
надлежит,  —  рабочего  класса.  Пусть  знает  Мартин  Андерсен  Нексе,
что  наши  руки  тянутся  за  его  руками,  что  мы  ощущаем  его  близость
и  его  силу».
 И  действительно,  люди  доброй  воли  во  всех  странах  ощущают  эту
силу  писателя  борца,  и  нет  такой  страны,  откуда  бы  ему  не  слали
горячих  слов  признательности  и  уважения.
 В  новогодней  статье,  подводившей  итоги  1949  года,  Нексе  образно
описал  борьбу  за  мир:  «Там,  на  западе,  где  заходит  солнце,  лежит
дракон.  Он  пытается  обвить  своим  телом  всю  землю,  он  открывает
пасть,  пытаясь  проглотить  все.  Он  изрыгает  ядовитые  испарения
против  солнца,  против  дня,  против  света.  Он  ненавидит  свет  и  мир
и  хотел  бы  уничтожить  их.  Кажется,  что  само  солнце  должно  исчез¬
нуть  в  этой  отвратительной  пасти.  Но  каждое  утро  солнце,  как  всегда,
восходит  на  Востоке  и  поднимается  над  землей,  освещая  трудящихся
людей.  Они  работают,  складывая  костер,  —  великий  костер  мира,  под
самым  отвратительным,  чешуйчатым  телом  дракона,  и  на  этом  костре
они  сожгут  его».
 С  радостью  констатирует  Нексе,  что  борьба  за  мир  после  Париж¬
ского  конгресса  одерживает  победу  за  победой.  «Человек,  человек-
 29

творец  проявляет  больше  достоинства  и  воли,  каннибалы  же  сжались
от  страха»,  —  говорит  он.  Самым  прогрессивным  лозунгом  Нексе  на¬
зывает  лозунг  мира  во  всем  мире.  «Мир  —  это  самое  лучшее  в  чело¬
веке,—  говорит  он,  —  и  это  движение  за  мир  становится  воинствен¬
ным,  боевым,  а  это  значит,  что  каннибал  наконец-то,  наконец-то  осуж¬
ден  на  гибель.  В  звуке  этого  лозунга  слышен  металл,  и  этого  звука
не  заглушить  никакому  военному  реву».
 В  своих  выступлениях  Нексе  подчеркивает  передовую  роль  Совет¬
ского  Союза  в  борьбе  за  мир  —  этого  «великого  поборника  мира,  сле¬
дуя  примеру  которого,  мы  идем  вперед»,
 Через  все  творчество  Нексе  проходит  идея  о  том,  что  писатель  не
может  изолироваться  от  народа,  что  он  должен  жить  и  работать  так,
чтобы  заслужить  почетное  звание  «сына  народа».  Таким  истинным
сыном  народа  является  сам  Нексе,  любимый  простыми  людьми
всего  мира,  замечательный  писатель-реалист,  передовой  боец  за  демо¬
кратию,  за  мир  во  всем  мире,  за  великие  идеи  коммунизма.
 Н.  И.  Крымова
В.  П.  Неустроев

КНИГА  ПЕРВАЯ
 ДЕТСТВО

Перевод
А.  В.  ГАНЗЕН

Учителю
Хенрику  Понтоппидану
 I
 Было  это  1  мая  1877  года,  на  рассвете.  С  моря  быстро
надвигался  туман,  тяжелой  серой  пеленой  стелясь  по  воде.
Местами  пелена  рвалась,  как  будто  собираясь  разойтись,  но
снова  сгущалась,  оставляя  на  виду  лишь  часть  берега  с  дву¬
мя  старыми  лодками,  лежавшими  кверху  дном;  шага  на  два
в  сторону  выделялись  среди  густого  тумана  корма  еще  одной
лодки  и  край  мола.  Через  равные  промежутки  времени  из-
за  туманной  завесы  набегала  плоская  свинцовая  волна  и,
лизнув  прибрежный  гравий,  шурша,  снова  откатывалась
назад,  —  словно  какой-то  крупный  зверь  жадно  тянулся  из
тумана  к  земле  и  языком  пробовал  ее  на  вкус.
 Пара  голодных  ворон  сидела  на  чем-то  темном,  разду¬
том  —  должно  быть,  на  собачьей  падали.  И  всякий  раз,  как
волна  высовывала  язык,  птицы  взлетали  фута  на  два  кверху
и  парили  в  воздухе,  свесив  над  добычей  вытянутые  ножки,,
словно  привязанные  к  ней  невидимыми  нитями.  Как  только
волна  отбегала,  вороны  стремительно  бросались  вниз  и  сно¬
ва  погружали  головы  в  падаль,  но  крыльев  не  складывали,
готовые  взлететь  при  очередном  набеге  волны.  Это  повторя¬
лось  с  регулярностью  хронометра.
 Над  гаванью  раздался  прерывистый  крик;  и  минуту
спустя  послышался  глухой  стук  весел  о  борта  лодки.  Звуки
все  удалялись  и,  наконец,  совсем  замерли.  Но  вот  на  даль¬
нем  краю  мола  зазвонил  колокол,  и  в  ответ  ему  из  гущи
тумана,  где  замер  стук  весел,  отозвалась  сирена.  И так
колокол  и  сирена  перекликались  через  каждые  две-три  ми¬
нуты.
 3 	Нексе^ 	m. 	I
 33

Городка  не  было  видно.  Но  временами  тишина,  царив¬
шая  в  нем,  нарушалась  цоканьем  о  булыжники  мостовой
подбитых  железками  деревянных  башмаков  каменщиков  и
землекопов.  Резко  отбиваемый  такт  их  шагов  слышался  дол¬
го,  пока  не  обрывался  за  каким-нибудь  поворотом.  Вот  где-то
отворилась  дверь,  раздался  зычный  утренний  зевок,  кто-то
начал  подметать  улицу.  Там  и  сям  стали  открывать  окна,  от¬
куда-то  послышались  разнообразные  звуки,  как  бы  привет¬
ствующие  серое  утро.  «Ах  ты,  поросенок,  опять  уж  мок¬
рый!»  —крикнул  женский  голос;  послышались  отрывистые
громкие  шлепки  и  детский  плач.  Сапожник  принялся  разби¬
вать  кожу,  потом  взялся  за  работу,  затянув  церковный
псалом:
 Един  хвалы  достоин  нашей,  братья,
 Тот  агнец,  что  грех  мира  принял  на  себя...
 Пел  он  на  мотив  одной  из  мендельсоновских  «Песен  без
слов».
 На  скамье  у  церковной  стены  расположились  трое  рыба¬
ков  из  одной  артели  и  пристально  смотрели  на  море.  Подав¬
шись  вперед  всем  туловищем,  они  свесили  сложенные  руки
между  колен  и  посасывали  трубки;  все  трое  носили  в  ушах
круглые  серьги  —  от  простуды  и  прочей  хворобы.  Рыбаки
сидели  в  совершенно  одинаковой  позе,  как  будто  боялись
хоть  чуточку  отличиться  один  от  другого.
 Какой-то  приезжий  спустился  от  гостиницы  и  развали¬
стой  походкой  подошел  к  рыбакам.  Воротник  был  поднят
у  него  до  ушей,  и  сам  он  зябко  ежился  на  утреннем  холодке.
 —  Что-нибудь  случилось?  —  спросил  он,  вежливо  сни¬
мая  фуражку.  Голос  был  с  утренней  хрипотцой.
 Один  из  рыбаков  слегка  приподнял  костяшки  пальцев
к  шапке.  Это  был  староста  рыбачьей  артели.  Двое  других
сидели  по  прежнему,  уставясь  вперед,  неподвижные,  замк¬
нутые.
 —  Ведь  колокол  звонит,  лоцманский  бот  вышел  в  море
и  подает  сигналы,  —  продолжал  приезжий.  —  Может  быть,
ожидают  парохода?
 —  Может  статься,  как  знать,  —  недружелюбно  ответил
староста.
 Приезжий  воспринял  этот  ответ  как  грубое  оскорбление,
но  сдержался.  Это  ведь  их  обычная  скрытность,  —  врожден¬
 34

ное  недоверие  ко  всем,  кто  говорит  не  по-здешнему  и  не  по¬
хож  на  них,  как  две  капли  воды.  Но  рыбаки  чем-то  встрево¬
жены,  даром  что  с  виду  словно  одеревенели,  только  косятся
 на  него  украдкой,  верно,  ждут  не  дождутся,  чтобы  оя
 убрался  во-свояси!  И  ему  захотелось  подразнить  их  не¬
множко.
 —  Помилуйте!  Это,  пожалуй,  секрет?  —  усмехаясь  ска¬
зал  он.
 —  Почем  я  знаю,  —  хмуро  ответил  староста.
 Теперь  приезжий  решил  оскорбить  рыбаков.
 —  Я,  разумеется,  не  требую  ничего  задаром!  Челюсти
ведь  тоже  изнашиваются  двигаясь.  Вы  сколько  привыкли
получать  ?  —  он  вынул  кошелек.
 Рыбаки  украдкой  поглядывали  на  своего  старосту:  только
бы  он  не  сел  на  мель!
 Тот  вынул  изо  рта  трубку  и  повернулся  к  товарищам:
 —  Я  ведь  вам  говорил  про  таких,  что.  разъезжают  тут
и  хвастают  почем  зря...  —  Он  бросил  им  предостерегающий
взгляд;  выражение  лица  оставалось  непроницаемым.  Това¬
рищи  кивнули,  внутренно  потешаясь;  коммивояжер  мог  про¬
честь  это  на  их  простодушных  лицах.
 Он  был  взбешен.  Смотрят  на  него,  как  на  пустое  место,
да  еще  потешаются  над  ним!
 —  Чорт  вас  знает,  что  вы  за  народ!  Вас  даже  не  научили
вежливо  отвечать  на  вежливые  вопросы!  —  сказал  он  воз¬
мущенно.
 Рыбаки  переглянулись,  как  бы  молча  советуясь  между
собой.
 —  Но  притти-то  он  все-таки  придет,  пожалуй,  —  про¬
молвил,  наконец,  староста.
 —  Да  кто  это  он,  чорт  побери?!
 —  Пароход,  как  известно.  Приходит  около  этого  вре¬
мени,  стало  быть.
 —  Разумеется,  стало  быть!  —  передразнил  приезжий.—
И  столько  шуму  по  этому  поводу?
 Рыбаки,  повернувшись  к  нему  спиной,  ковыряли  свои
трубки.
 —  Мы-то  здесь  не  такие  говоруны,  как  иные  прочие,
а  ничего  себе,  кормимся,  —  обратился  к  рыбакам  староста.
Те  что-то  одобрительно  пробурчали.
 О*
 о
 35

Приезжий  стал  спускаться  с  Гаваньского  пригорка.  Ры¬
баки  с  облегчением  глядели  ему  вслед.
 —  Вишь,  какая  птица!  —  сказал  один.  —  Распустил
перья!  Но  ты  его  хорошо  угостил,  не  скоро  прожует.
 —  Да,  прикусил  язык,  —  отозвался  староста  самодо¬
вольно.  —  С  такой  важничающей  дрянью  надо  ухо  востро
держать.
 Ниже,  на  склоне  холма,  стоял  перед  своим  домом,  позе¬
вывая,  трактирщик.  Приезжий  и  к  нему  обратился  с  вопро¬
сом,  на  который  тотчас  же  получил  ответ,  —  трактирщик
был  родом  из  Копенгагена.
 —  Видите  ли,  мы  сегодня  ждем  пароход  из  Юстада.
Везет  большой  груз  —  батраков.  Дешевый  шведский  рабо¬
чий  скот,  понимаете?  Жив  одним  хлебом  с  салом  да  копченой
селедкой,  а  работает  за  троих.  Похлестать  бы  их  по  пузу
калеными  клещами  да  и  этих  скотов  мужиков  заодно!..  Не
угодно  ли  пропустить  поутру  маленький  стаканчик?
 —  Нет,  мне  кажется,  слишком  рано  еще...  спасибо!
 —  Не  за  что.  Что  же  благодарить  за  такую  малость!
 На  Гаваньской  площади  уже  стояло  несколько  крестьян¬
ских  повозок  и  ежеминутно  подкатывали  новые.  Вновь  при¬
бывающие  крестьяне  старались  проскочить  как  можно  даль¬
ше  вперед,  окидывали  критическим  взглядом  упряжки  сосе¬
дей,  усаживались  и  дремали:  сгорбившись,  уткнувшись  в  ме¬
ховой  воротник,  а  под  носом  висела  крупная  светлая  капля.
Таможенники  в  форме,  лоцманы,  напоминавшие  чудовищ¬
ных  пингвинов,  беспокойно  бродили  кругом,  поглядывая  на
море,  прислушиваясь.  Ежеминутно  звонил  колокол  на  краю
мола,  и  ему  из  гущи  морского  тумана  отзывалась  долгим
зловещим  воем  больного  зверя  сирена  с  лоцманского  бота.
 —  Что  это  за  рев?—спросил  крестьянин,  только  что
прикативший  на  площадь,  в  ужасе  натягивая  вожжи.  Его
страх  передавался  лошадям:  они  вздрагивали,  закинув  вы¬
соко  морды  и  прислушиваясь  к  звукам  с  моря;  в  их  глазах
отражался  испуг.
 —  Это  морской  змей  повопил  малость,  —  ответил  один
из  таможенников.  —  Туману  наглотался  —  его  и  пучит.
 Таможенники  сбились  в  кучку,  скаля  зубы.
 Веселые  молодые  моряки  в  синем,  с  белыми  шарфами  на
шее,  расхаживали  около  лошадей,  ласково  трепали  их  или
 36

щекотали  им  ноздри  соломинкой,  чтобы  поднять  на  дыбы.
Крестьяне,  просыпаясь,  бранились,  а  шутники  весело  смея¬
лись,  напевая:
 Моряк,  удел  твой  бури,
 А  не  покой,  покой,  покой!
 Рослый  лоцман  в  высоких  прорезиненных  сапогах  й
в  больших  рукавицах  беспокойно  кружил  по  площади,  держа
в  руках  рупор  и  урча,  как  потревоженный  медведь.  Время  от
времени  он  подымался  на  мол  и,  приставив  рупор  к  губам,
ревел  над  водой:  «Слышите  что-нибудь?»  Рев  долго  перека¬
тывался  на  хребтах  длинных  валов,  уносясь  вдаль,  затем
наступала  гнетущая  тишина.  И  вдруг  эхо  возвращало  окрик
уже  со  стороны  города  каким-то  бессвязным  лопотаньем,  вы¬
зывая  смех  людей.
 «Не-ет!»  —  доносилось  немного  спустя  слабо  и  протяжно
из  гущи  тумана.  И  снова  завывала  сирена;  долгий  хриплый
вой  несся,  качаемый  волнами,  и  разбивался  вместе  с  ними
с  рокотом  и  плеском  о  причалы  и  сваи.
 Безучастнее  всех  держались  крестьяне,  —  они  дремали
или  просто  сидели,  от  нечего  делать  помахивая  кнутами.  Все
прочие  находились  в  напряженном  ожидании.  Мало-помалу
в  гавани  собралось  порядочно  народу:  рыбаки,  праздные
матросы,  хозяева  мелких  мастерских.  Этим  тоже  не  сиделось
дома  от  волнения;  они  прибегали  в  своих  кожаных  фартуках
и,  еще  не  отдышавшись,  начинали  обсуждать  положение,
без  конца  применяя  морские  термины,  —  ведь  большин¬
ство  из  них  в  молодости  тоже  ходило  в  море.  Прибытие  паро¬
хода  всегда  было  здесь  событием,  собиравшим  в  гавань  на¬
род,  а  сегодня  вдобавок  па:роход  вез  массу  пассажиров  и
запоздал  уже  на  час.  Густой  туман  создавал  нервную  напря¬
женность,  но  по  мере  того  как  время  шло,  напряженность
ослабевала,  сменяясь  тупой  подавленностью.  Туман  —  злей¬
ший  враг  мореходов.  Возникали  разные  тревожные  предпо¬
ложения.
 В  лучшем  случае  пароход,  пожалуй,  очутился  близ  бе¬
рега,  забрав  либо  слишком  далеко  к  северу,  либо  к  югу,  и  те¬
перь  отстаивается  где-нибудь  на  якоре,  дает  гудки  и  бросает
лот,  опасаясь  двинуться  дальше.  Капитан  бушует,  матро¬
сы  прыгают,  как  кошки.  «Стоп!»  —  «Тихий  вперед!»  —
«Стоп!»  —  «Тихий  назад!»  —  Старший  механик  сам  у  ма¬
 37

шины,  весь  позеленевший,  в  пятнах  на  лице  от  нервного  воз¬
буждения.  Внизу,  в  машинном  отделении,  люди  напряженно
вслушиваются  в  каждый  звук,  а  наверху,  на  палубе,  каждый
борется  за  свою  жизнь.  Рулевой  ловит  малейший  знак  капи¬
тана  с  таким  вниманием,  что  его  бросает  в  пот;  вахтенный
на  баке  вглядывается  в  туман  и  прислушивается  так  напря¬
женно,  что  слышит  стук  собственного  сердца;  каждый  чело¬
век  на  палубе  был  необходим.  И  паровой  гудок  воет  предосте¬
регающе:  а  быть  может,  пароход  уже  пошел  ко  дну!
 Это  чувство  было  понятно  всем;  каждый  здешний  житель
в  той  или  иной  мере  испытал  такое  тревожное  состояние  в
минуты  опасности,  —  будучи  кто  юнгою,  кто  кочегаром,  кто
капитаном,  кто  коком;  и  сейчас  они  снова  переживали  эту
тревогу.  Одни  крестьяне  остаются  безучастными;  подремы¬
вают,  клюют  носами,  а  встрепенувшись,  громко  зевают.
 Моряки  и  крестьяне  вообще  плохо  ладят,  —  они  так  же
не  схожи  между  собой,  как  небо  и  земля!  Сегодня  же  моряки
прямо  задыхались  от  яростного  негодования  при  виде  му¬
жицкого  равнодушия.  Грузный  лоцман  успел  уже  несколько
раз  повздорить  с  ними  за  то,  что  они  попадались  ему  под
ноги.  И  когда  один  из  них  снова  оплошал,  лоцман  сразу  на
него  накинулся.  Это  был  пожилой  крестьянин,  проснувший¬
ся  оттого,  что  его  голова  слишком  резко  качнулась  вниз;  с
досадой  поглядев  на  свои  часы,  он  сказал:
 —  Что-то  уж  больно  долго;  этак  капитану  не  попасть
сегодня  в  стойло.
 —  По-твоему,  небось,  в  трактир  свернул  по  дороге!  —
вспыхнув  от  гнева,  сказал  лоцман.
 —  Да,  ей-ей,  так,—  отозвался  крестьянин,  не  соображая
в  эту  минуту,  что  дорога-то  морская.  Слушатели  разрази¬
лись  торжествующим  хохотом  и  пустили  обмолвку  гулять  по
всей  площади.  Люди  обступали  оплошавшего  и  кричали  ему:
 —  Сколько  же  трактиров  отсюда  до  Швеции?
 —  Да  в  том-то  и  беда,  что  больно  легко  там  подмок¬
нуть,  —  продолжал  лоцман,  —  не  то  любой  болван  водил  бы
корабли.  Знай,  держи  только  правее  усадьбы  Маса  Хан¬
сена,  и  проезжая  дорога  прямо  перед  тобой.  Фу  ты,  чорт,
какая  дорога!  С  телеграфными  проводами,  канавами  и  топо¬
лями  по  обе  стороны,  только  что  отремонтированная  общи¬
ной.  Обтер  кашу  с  бороды,  чмокнул  свою  старуху  —  и  на  ка¬
питанский  мостик!  «Машина  смазана,  Ханс?»  —  «Да,  да».—
 38

«Так  с  богом,  едем!»  —  «Подай  мне  праздничный  кнут!»  —
передразнил  он  крестьянский  говор  и  добавил  визгливо,
по-бабьи:  «Помни  про  трактиры,  отец!»
 Раздался  невообразимый  хохот,  в  котором  вылилась
долго  накипавшая  злоба.
 Крестьянин,  осыпаемый  градом  насмешек,  сидел  совер¬
шенно  спокойно,  лишь  слегка  втянув  голову  в  плечи.  Когда
хохот  стал  стихать,  он  указал  на  лоцмана  кнутовищем  и  ска¬
зал  окружающим:
 —  Башковитый  человек,  чорт  побери!  Ты  чей  будешь,
малец?  Отец  кто?  обратился  он  к  лоцману.
 Многие  рассмеялись,  а  грузный  лоцман  с  раздувшимся
от  ярости  лицом  схватился  за  кузов  телеги  и  тряхнул  его
так,  что  крестьянин  едва  усидел.
 —  Ах  ты,  старый  хрыч,  свинопас,  навозник!  —  бешено
орал  лоцман.  —  Смеешь  являться  сюда  и  тыкать  взрослых
людей,  мальцами  их  обзывать!  Да  еще  судить  о  морских
переходах!  Эх,  вшивая  твоя,  продажная  шкура!  Нет,  ежели
тебе  когда  захочется  снять  свой  засаленный  ночной  колпак
перед  кем-нибудь,  кроме  твоего  деревенского  пономаря,  так
сними  его  перед  капитаном,  который  способен  добраться  до
своей  гавани  в  такой  вот  туман.  Поклонись  ему  да  передай,
что  я  сказал!  —  Он  отпустил  телегу,  которая  от  толчка
сдвинулась  в  сторону.
 —  Уж  лучше,  пожалуй,  снять  перед  тобой.  Непохоже,
чтобы  тот,  другой,  добрался  до  нас  сегодня,  —  сказал  кре¬
стьянин,  ухмыляясь  и  снимая  лохматую  шапку  с  большой
лысой  головы.
 —  Прикрой  свое  ребячье  гузно  живей!  А  то  вот,  ей-богу,
всыплю  тебе!  —  рявкнул  лоцман,  в  слепой  ярости  собираясь
влезть  в  телегу.
 В  эту  минуту  из  гущи  тумана  донеслось,  словно  в  теле¬
фон,  далекое  жиденькое  кваканье: 	«Слышен 	гудок 	паро¬
 хода  !»
 Лоцман  кинулся  на  мол,  ударив  по  пути  лошадей  кре¬
стьянина  так,  что  те  вскинулись  на  дыбы.  Люди  расчистили
место  около  причальных  столбов,  проволокли,  шаркая  по
песку,  сходни.  Крестьянские  телеги  с  охапками  соломы  на
днище  начали  передвигаться,  хотя  двигаться  было  реши¬
тельно  некуда,  и  только  крутились  на  одном  месте.  Все  при¬
шло  в  движение.  Агенты  и  вербовщики,  красные,  с  посоло¬
 59

вевшими  глазами,  выскакивали  из  матросского  кабачка,
куда  заходили  погреться.
 И  вдруг  словно  какая-то  могучая  лапа  остановила  дви¬
жение;  все  разом  застыло  и  превратилось  в  слух:  где-то
вдали,  слабый  и  прерывистый,  как  плач  новорожденного,
жаловался  пароходный  свисток.  Люди  на  цыпочках  собира¬
лись  в  кучки,  застывали  в  немой  настороженности  и  бросали
сердитые  взгляды  на  беспорядочно  сгрудившиеся  крестьян¬
ские  телеги.  Явь  это  или  плод  всеобщего  горячего  желания?
Или,  может  быть,  знамение,  что  корабль  в  эту  самую  минуту
идет  ко  дну?  Море  всегда  посылает  весть  о  своих  злодея¬
ниях:  то  люк  или  половица  проскрипит  осиротевшим,  что  их
кормилец  погиб,  то  раздастся  троекратный  стук  в  окно,  обра¬
щенное  к  морю,  —  по-разному  бывает.
 Но  свисток  повторился,  и  на  этот  раз  звуки  словно  расте¬
кались  над  водой  тонкими  переливами,  дрожащие,  приглу¬
шенные,  —  как  сигнал,  означающий,  что  уличный  туман  ре¬
деет;  эти  звуки  жили.  И  на  этот  свисток  откликнулись  и
лоцманская  сирена  с  моря,  и  колокол  с  края  мола.  И  вот
опять  вой  лоцманской  сирены  и  далекий  свисток  парохода.
И  так  продолжалось  все  время,  между  берегом  и  неведомой
туманной  далью  звуки  как  бы  тянулись  по  проводам  —  туда
и  назад.  Здесь,  на  твердой  земле,  ясно  ощущалось,  как  там,
в  волнах,  наугад  пробирался  пароход.  Хриплый  вой  посте¬
пенно  нарастал,  уклонялся  слегка  то  к  югу,  то  к  северу,  но
все  усиливался.  Стали  прорываться  и  другие  звуки  —  тяж¬
кий  лязг  железа  о  железо,  шум  винта,  когда  давался  задний
ход  или  снова  передний.
 Из  тумана  медленно  выплыл  лоцманский  бот.  Держась
середины  фарватера,  он  осторожно  двигался  вперед,  а  сирена
беспрерывно  выла.  Слышно  было,  что  он  ведет  за  собой
невидимый  мир  —  с  бормотаньем  сотен  невнятных  голосов,
с  криками,  и  гулом,  и  топотом,—мир,  плывший  наугад  где-то
тут,  совсем  близко.  И  вот  в  тумане  возникла  тень  в  том
месте,  где  ее  никто  не  ожидал,  оттуда  вынырнул  небольшой
пароход,  от  неожиданности  показавшийся  в  первую  минуту
колоссальным,  и  остановился  посредине  гавани.
 Тут  сразу  разрядилось  всеобщее  напряжение,  каждый
старался  что-то  сделать,  чтобы  окончательно  притти  в  себя.
Люди  начали  хватать  крестьянских  лошадей  и  пятить  их
 40

назад,  хлопали  руками,  пытались  острить  или  просто  громко
смеялись  и  топали  по  камням  мостовой.
 —  Все  ли  благополучно?  —спрашивали  десятки  голосов
одновременно.
 —  Олл  райт!  —  ответил  капитан  взволнованно  и  тоже
вздохнул  свободнее.  Раздалась  раскатистая  капитанская
команда,  вйнт  вспенил  воду,  пароход  дал  задний  ход,  тросы
полетели  по  воздуху,  паровая  лебедка  заработала  с  металли¬
ческим  жужжаньем  —  и  пароход  ошвартовался  у  причала.
 В  трюме,  между  баком  и  капитанским  мостиком,  под  верх¬
ней  палубой  и  на  корме  —  всюду  битком  набито.  Создалась
какая-то  невообразимая  толчея;  люди,  словно  овцы,  нале¬
зают  друг  на  друга,  глазеют  по  сторонам.
 —  Вот  так  нагрузили  скотинки!  —  весело  кричит  тол¬
стый  лоцман  капитану,  шагая  по  молу  в  высоких  сапогах  на
деревянной  подошве.  На  прибывших  барашковые  шапки,  ста¬
рые  солдатские  фуражки,  порыжевшие  шляпы  и  женские
скромные  черные  платочки.  Лица,  столь  же  между  собою
не  схожие,  как  старая  сморщенная  свиная  кожа  и  желтизна
созревающего  плода,  но  на  всех  отпечаток  нужды,  ожиданий
и  какой-то  жадности  к  жизни.  Необычность  минуты  придает
этим  людям  нелепый  вид.  Они  рвутся  вперед,  налезают  друг
на  друга,  глазеют,  разинув  рты,  на  эту  землю,  где  заработки,
говорят,  такие  высокие,  а  водка  чертовски  крепкая.
 Они  глядят  на  толстых  крестьян  в  шубах  и  на  сбежав¬
шихся  агентов,  не  знают,  что  с  собою  делать,  и  загоражи¬
вают  всем  дорогу.
 Матросы,  чертыхаясь,  перегоняют  их  с  места  на  место
или  без  всякого  предупреждения  сбрасывают  им  на  ноги
крышки  люков,  багаж.  «Эй,  берегись  ты,  шведский  чорт!»  —
кричит  матрос,  собираясь  распахнуть  железные  дверцы.
Швед  ошалело  отшатывается,  но  рука  сама  собою  лезет  в
карман  и  нервно  теребит  большой  складной  нож.
 Сходни  поставлены,  и  две  с  половиной  сотни  пассажиров
хлынули  с  борта  —каменщики,  портовые  .рабочие,  женская
прислуга,  поденщики  и  поденщицы,  сельские  батраки,  па¬
стухи,  какой-то  одинокий  мальчуган-подпасок  и  несколько
элегантных  портных,  держащихся  особняком.  Есть  тут  и
статные,  хорошо  сложенные  люди,  каких  на  здешнем  острове
не  встретишь,  есть  и  жалкие  бедняги,  изнуренные  работой  и
нуждой,  каких  здесь  не  бывает.  Встречаются  и  лица  откро¬
 41

венно  злобные  и  пышущие  энергией  или  пугающие  огром¬
ными  шрамами.
 Большинство  в  рабочей  одежде,  и,  кроме  нее,  у  них  ни¬
чего  нет,  —  только  что  на  себе;  кое  у  кого  вскинут  на  плечо
какой-нибудь  рабочий  инструмент  —  заступ,  лом.  Пожитки,
если  у  кого  они  имеются,  перерываются,  перетряхиваются
таможенными.  В  Швеции  ведь  так  дешева  материя!  Девуш¬
кам,  что  потолще,  приходится  выслушивать  немало  сальных
шуток,  —  например,  красотке  Саре  из  Симрисхамна,  которую
все  знают:  каждую  осень  она  уезжает  на  родину  и  каждую
весну  возвращается  в  интересном  положении.  «Это  контра¬
банда!»  —  говорят  таможенные,  показывая  на  нее  пальцами.
Остроту  эту  они  повторяют  из  года  в  год,  и  она  их  одина¬
ково  тешит.  Но  Сара,  вообще  такая  вспыльчивая  и  бойкая
на  язык,  молчит,  стыдливо  потупясь,  —  у  нее  под  юбками
намотано  аршин  двадцать  сукна.
 Крестьяне  совсем  стряхнули  с  себя  дремоту.  Кто  посме¬
лее  —  оставляет  лошадей,  смешивается  с  толпой;  другие  вы¬
бирают  себе  рабочую  силу  наглаз,  издали,  и  подзывают
людей  к  себе.  У  каждого  своя  мерка:  широкие  плечи,  скром¬
ная  повадка,  плохонькая  одежонка;  но  крестьян  пугают
лица  со  шрамами  или  со  злобным  выражением;  они  остав¬
ляют  их  для  управляющих  крупными  усадьбами.
 Предложения,  сговоры;  то  и  дело  один-двое  шведов  са¬
дятся  в  телегу  на  солому  с  кем-нибудь  из  крестьян  и
уезжают...
 Несколько  в  сторонке  остановился  пожилой  и  обтрепан¬
ный  человечек  с  мешком  за  спиной,  держа  за  руку  мальчугана
лет  восьми-девяти,  у  ног  их  стоял  зеленый  сундучок.  Они
внимательно  следили  за  всем  происходившим,  и  всякий  раз,
как  телега  увозила  кого-нибудь  из  их  земляков,  мальчик  не¬
терпеливо  дергал  своего  спутника,  который  успокаивал  его.
Старик  с  озабоченным  видом  разглядывал  лица  крестьян
одно  за  другим,  шевеля  при  этом  губами,  —  он  размышлял.
Красноватые,  без  ресниц,  глаза  его  слезились  от  долгого
напряжения,  и  он  отирал  их  концами  грубого  грязного
мешка.
 —  Видишь  вон  того?  —спросил  он  вдруг  мальчика,  ука¬
зывая  на  низенького  толстого  крестьянина  с  круглыми  и  ру¬
мяными,  как  яблоки,  щеками.  —  Пожалуй,  он  ласков  к  ребя¬
там.  Попробовать,  что  ли,  мальчонка?
 42

Мальчик  серьёзно  кивнул,  и  они  направились  к  крестья¬
нину.  Но  тот,  услыхав,  что  их  надо  брать  обоих  вместе,
не  захотел  и  слушать:  мальчишка  слишком  мал,  чтобы
прокормить  себя.  И  так  повторялось  при  каждой  новой
попытке.
 Это  был  Ляссе  Карлсон  из  Томмелилла  Юстадской
области  и  его  сын  Пелле.
 Ляссе  был  не  совсем  чужаком  здесь;  он  жил  на  острове
когда-то  —  чуть  не  десять  лет  назад.  Но  тогда  он  был  мо¬
ложе,  еще  в  самом  расцвете  рабочей  силы,  и  не  таскал  с  собой
за  руку  мальчонку,  с  которым  не  хотел  расстаться  ни  за  что
на  свете,  —  в  этом  была  разница.  Случилось  это  в  том  году,
когда  утонула  в  мергельной  яме  корова,  а  Бенгта  ходила
на-сносях.  Плохо  складывались  дела,  но  Ляссе  решился  все
поставить  на  карту:  рискнул  вырученные  за  коровью  шкуру
несколько  крон  истратить  для  поездки  на  остров  Борнхольм.
Осенью,  когда  он  вернулся  домой,  в  семье  было  уже  три  рта;
но  зато  Ляссе  привез  с  собой  сотню  крон,  —было  с  чем
встретить  зиму!
 В  те  времена  Ляссе  мог  постоять  за  себя;  и  теперь  еще
его  сгорбленная  стариковская  фигура  распрямлялась,  когда
он  вспоминал  о  своем  подвиге.  А  все  эти  годы,  когда,  бывало,
ему  приходилось  особенно  круто,  он  поговаривал,  что  вот  бы
продать  всю  рухлядь  да  перебраться  на  Борнхольм.  Но
Бенгта  после  поздних  родов  захирела,  и  ничего  из  этих  раз¬
говоров  не  выходило,  —  пока  она,  промаявшись  восемь  лет,
не  померла  нынешней  весной.  Ляссе  понемногу  распродал
все  свое  хозяйство  и  выручил  около  сотни  крон;  но  они  все
ушли  на  уплату  долгов,  сделанных  во  время  долгой  болезни
жены;  дом  же  и  земля  принадлежали  помещику.  Единствен¬
ное,  что  Ляссе  сохранил,  —  зеленый  сундучок  из  приданого
Бенгты;  в  него  и  уложено  было  самое  необходимое  да  кое-
какая  мелочь,  принадлежавшая  Бенгте.  Ляссе  послал  сунду¬
чок  в  ближний  портовый  городок  с  проезжим  прасолом,
а  весь  старый  хлам,  за  который  никто  ничего  не  давал,  запи¬
хал  в  мешок,  вскинул  мешок  на  спину,  взял  мальчонку  за
руйу,  и  они  пешком  добрели  до  Юстада,  куда  заходил  паро¬
ход  из  Рэнне.  Деньжонок  оставалось  как  раз  только  на
проезд.
 Ляссе  был  твердо  уверен  в  себе,  пока  они  ехали,  и  важно
рассказывал  Пелле  о  стране,  где  заработки  такие  высокие,
 43

где  во  многих  усадьбах  дают  не  один  сухой  хлеб,  а  с  салом,
и  на  запивку  —  всегда  пиво,  так  что  бочка  с  водой  поздней
осенью  никогда  не  подъезжает  к  рабочим  в  поле,  а  подво¬
зится  только  к  скотине.  Водка  же  там  такая  дешевая,  что
люди  пили  бы  ее  как  воду,  не  будь  она  такая  крепкая,  —  с  ног
валит  после  третьего  стаканчика.  Там  ее  гонят  из  хлеба,
а  не  из  гнилой  картошки,  и  выпивают  за  каждой  едой.  И  уж
мерзнуть  мальчонке  не  придется:  там  носят  все  шерстяное
на  теле,  а  не  как  здесь,  дерюгу,  через  которую  насквозь  про¬
дувает.  А  рабочему  на  своих  харчах  легко  получить  по  две
кроны  в  день.  Это  не  то,  что  паршивые  восемьдесят  эре  1  на
всем  своем  у  нашего  помещика!
 Пелле  слышал  все  это  много  раз  и  прежде  —  и  от  отца,
и  от  Оле,  Андерса,  Карны  и  многих  других,  побывав¬
ших  на  Борнхольме.  В  зимнее  время,  когда  воздух  сгущался
от  мороза,  снежной  пыли  и  вздохов  бедняков,  на  малых  тор-
пах  2  только  я  разговору  было,  что  об  этом.  У  тех  же,  кто
сам  не  бывал  на  острове,  а  только  наслышался  о  нем,  в  голо¬
вах  рождались  такие  же  мысли,  как  узоры  мороза  на  стеклах.
И  Пелле  твердо  знал,  что  на  Борнхольме  даже  самые  бедные
мальчики  постоянно  ходят  в  лучшей  своей  одежде,  едят  хлеб
с  салом  и  с  сахаром  когда  захочется.  Деньги  здесь  просто  на
дороге  валяются,  и  борнхольмцам  лень  даже  нагнуться  за
ними.  Но  Пелле  уж  непременно  будет  собирать  их,  так  что
бате  Ляссе  придется  вытряхнуть  хлам  из  мешка  и  освобо¬
дить  боковое  отделение  в  сундучке,  чтобы  было  куда  скла¬
дывать  деньги.  Да  и  то,  пожалуй,  места  нехватит.  Скорее
бы  только  попасть  на  место!  И  мальчик  нетерпеливо  дернул
отца.
 —  Да,  да,  —  сказал  Ляссе,  слезы  подступали  у  него
к  горлу,  —  дай  срок.
 Он  растерянно  огляделся.  Вот  он  стоит  тут,  среди  всего
этого  богатства,  и  не  ^ожет  пристроиться  с  мальчонкой  даже
на  самое  скромное  местишко.  Он  в  толк  взять  не  мог:  неужто
же  весь  свет  изменился  с  того  времени?  Его  заскорузлые
руки  затряслись,  когда  укатила  последняя  крестьянская  те¬
 1  Эре  —  медная  монета  (в  Норвегии,  Дании  и  Швеции),  сотая
часть  монетной  единицы  —  кроны.
 2  Торпами  называются  в  Швеции  небольшие  участки  земли  о
избой  и  службами,  сдаваемые  помещиками  в  аренду  безземельным
крестьянам.
 44

лега.  С  минуту  он  растерянно  глядел  ей  вслед,  затем  с  по¬
мощью  мальчика  отнес  и  поставил  зеленый  сундучок  к  стене,
и  они,  взявшись  за  руки,  побрели  в  город.
 Ляссе  шел,  и  губы  его  шевелились,  —  он  размышлял.
Обычно  он  лучше  всего  размышлял  вслух,  громко  разгова¬
ривая  сам  с  собою.  Но  сегодня  ,  все  способности  в  нем
обострились,  и  Ляссе  мог  удовольствоваться  одним  движе¬
нием  губ.
 И,  плетясь  по  дороге,  он  стал  облекать  ©воя  оправдываю¬
щие  положение  мысли  в  оправдывающие  слова.
 —  Чорт  возьми!—восклицал  сш,  поправляя  на  спине
свой  мешок  повыше.  —  Не  брать  же  первое  попавшееся  ме¬
сто!  Оно  и  не  умно  даже!  Ляссе  ведь  приходится  отвечать
за  двоих;  он  знает,  чего  хочет,  так-то!  Бывал  же  я  в  чужих
краях  и  до  нынешнего  дня.  И  самое  лучшее  всегда  приходит
напоследок,  так  и  знай,  Пелле!
 Пелле  плохо  вслушивался.  Он  уже  утешился,  и  отцов¬
ские  слова,  что  самое  лучшее  непременно  достанется  им,
лишь  слабо  выражали  его  уверенность,  что  весь  свет  со
всеми  своими  чудесами,  малыми  и  большими,  будет  принад¬
лежать  им.  И  он  уже  готовился,  широко  разинув  рот,  овла¬
деть  ими.
 Пелле  шел  с  таким  видом,  как  будто  собирался  прогло¬
тить  всю  гавань  с  кораблями  и  лодками  и  огромными  штабе¬
лями  досок,  казавшимися  внутри  пустыми.  Вот  где  раздолье
для  игр!  И  ни  одного  мальчишки!  Похожи  ли  здешние  маль¬
чишки  на  мальчишек  там,  у  них?  Он  еще  ни  одного  не  видел
здесь.  Пожалуй,  они  тут  совсем  по-другому  дерутся,  но
оя-то  уж  оправится,  —  только  бы  они  нападали  поодиночке.
Вон  большой  корабль  стоит  на  самом  берегу,  и  с  него  сди¬
рают  обшивку.  Вот  оно  что  —  у  кораблей  тоже  есть  ребра,
как  у  коров!
 Около  большого  сарая  посреди  Гаваньской  площади
Ляссе  скинул  с  плеч  мешок,  дал  Пелле  ломоть  хлеба  и  велел
ему  стеречь  вещи,  а  сам  пошел  в  гору  и  скрылся.  Пелле
сильно  проголодался,  ухватил  хлеб  обеими  руками  и  жадно
стал  есть.
 Подобрав  с  куртки  последние  крошки,  он  принялся  ози¬
раться  вокруг,  знакомясь  с  обстановкой.  Вот  это  черное  в
большущем  котле  —  деготь.  Пелле  хорошо  знал  его,  но  ни¬
когда  не  видывал  столько  сразу.  Фу,  чорт!  Ежели  свалиться
 45

туда,  когда  он  кипит,  —  это  будет,  пожалуй,  похуже  адского
серного  котла!  А  вон  лежат  огромные  рыболовные  крючья,
совсем  такие  же,  как  те,  что  свисали  на  толстых  железных
цепях  из  дыр  на  носу  парохода.  Неужто  еще  водятся  на
земле  великаны,  которые  могут  ловить  рыбу  на  такие
крючья?  Верно,  сам  Иохан  Силач  положил  их  тут!
 Он  своими  глазами  удостоверился,  что  штабеля  леса
были  в  самом  деле  пусты  внутри  и  что  он  легко  мог  бы
спуститься  на  дно  этих  колодцев,  не  будь  с  ним  этого  мешка.
Отец  велел  ему  беречь  мешок,  и  он  не  выпускал  его  из  рук
ни  на  минуту,  но  так  как  таскать  его  было  тяжело,  то  маль¬
чик  волочил  его  за  собою.
 Он  увидел  кораблик  длиною  не  больше  роста  человека;
днище  и  бока  были  все  в  дырках.  Он  добрался  до  огромного
точильного  камня  корабельных  плотников;  камень  был  в
рост  человеческий.  А  вон  лежат  кривые  доски  с  гвоздями
величиною  не  меньше  новых  кольев  ленсмана  1  на  обще¬
ственном  выгоне  в  Томмелилла.  А  к  чему  кораблик  прича¬
лен  —  не  к  настоящей  ли  пушке?
 Пелле  пересмотрел  все,  исследовал  каждый  предмет
обстоятельным  образом  —  иногда  испытующе  поплевав  на
него,  иногда  поддав  его  ногой  или  поцарапав  своим  но¬
жиком.  А  если  попадался  какой-нибудь  такой  редкостный
предмет,  такое  чудо,  которого  иным  способом  не  перева¬
рить  было  его  мальчишескому  мозгу,  —  он  садился  на  чудо
верхом.
 Это  был  целый  новый  мир,  и  Пелле  хотелось  завоевать
его.  Ни  одной  щепочки  не  оставил  он  без  внимания.  Попади
теперь  сюда  его  товарищи  из  Томмелилла,  он  все  бы  им  рас¬
толковал,  во  все  их  посвятил.  Господи  Исусе,  как  бы  они
глаза  выпучили!  Когда  он  опять  вернется  в  Швецию,  он  им
обо  всем  расскажет;  но  они  наверняка  обзовут  его  вру¬
нишкой.
 Пелле  уселся  верхом  на  огромную  мачту,  положенную  на
дубовые  козлы.  Нош  он  крепко  стиснул  под  мачтой,  он  слы¬
хал,  что  так  делали  в  старину  рыцари,  и  вообразил,  будто,
схватившись  за  кольцо,  он  подымает  себя,  лошадь  и  все
остальное.  Пелле  сидел  на  коне  в  самом  центре  всего  этого
вновь  открытого  им  мира  и,  распираемый  гордостью,  шлепал
 1  Ленсман  —  становой  пристав.
 46

ладонью  по  крупу  коня,  бил  его  пятками  в  бока  и  во  все
горло  распевал.  Мешок  пришлось  бросить,  чтобы  залезть
сюда.
 На  Смоляндских  высях  плясали  чертяки;
 У  них  пистолеты  и  ружья  в  руках;
 Пиликали  бойко  на  скрипках  чертяки,
 На  клавишах  такт  отбивал  сатана*
 Так  горланил  Пелле,  но  в  самый  разгар  своей  буйной
радости  вдруг  вскинул  глаза  кверху,  заревел  и  бухнулся  вниз
на  щепки  и  стружки.  На  крыше  сарая,  у  которого  оставил
его  отец,  стоял  черный  человек  с  двумя  черными,  разинув¬
шими  пасти  адскими  псами.  Человек  нагнулся  над  самым
краем  крыши  всем  туловищем  и  грозил  мальчику.  То  было
старое  украшение  форштевня,  но  Пелле  решил,  что  это  сам
сатана  явился  наказать  его  за  дерзкую  песню,  а  потому
пустился  наутек.  Вдруг  вспомнил  про  мешок  и  остановился.
Мешок  ему  был  не  нужен,  и  колотушек  он  не  боялся,  если
бросит  его,  —батя  Ляссе  никогда  не  бил  мальчика.  А  сатана
непременно  сожрет  его,  если  Пелле  вернется  туда,  по  мень¬
шей  мере  сожрет.  Пелле  ясно  видел,  как  пышет  огонь  из
ноздрей  лукавого  и  его  адских  псов.
 Все  же  Пелле  одумался.  Отец  так  дорожит  этим  мешком
и,  наверно,  огорчится,  если  он  потеряется,  —  пожалуй,  даже
заплачет,  как  это  было  на  похоронах  матушки  Бенгты.  Может
быть,  мальчик,  как  многие  люди  до  него,  впервые  подвергся
одному  из  серьезных  жизненных  испытаний  —  своего  рода
«испытанию  железом»;  ему  предстоял  выбор:  пожертвовать
собою  или  пожертвовать  другими.  Любовь  к  отцу,  маль¬
чишеская  гордость,  наконец  верность  долгу  —  дар,  кото¬
рый  общество  преподносит  беднякам  «на  зубок»,  —  все  это
вместе  определило  выбор.  Мальчик  выдержал  испытание,
но  без  всякой  храбрости;  он  ревел  все  время,  пока,  не  сводя
глаз  с  сатаны  и  его  псов,  не  прокрался  назад  к  мешку  и  бе¬
гом  не  поволок  его  за  собой  по  улице.
 Конечно,  никто  не  бывает  героем,  пока  не  миновала
опасность.  Но  у  Пелле  не  было  достаточного  повода,  чтобы
ужасаться  своей  собственной  храбрости,  когда  он,  наконец,
скрылся  из  глаз  черного  человека  и  его  страх  в  сущности
должен  был  ослабеть;  вместо  того  страх  лишь  принял  новую
форму.  Куда  девался  отец?  Он  ведь  оказал,  что  сейчас  вер¬
нется!  А  что,  если  он  так  и  не  вернется  никогда  больше!
 47

Вдруг  он  ушел,  чтобы  отделаться  от  своего  мальчонки,  ко¬
торый  ему  только  в  тягость,  мешает  наняться?!
 С  ревом  волоча  за  собою  мешок,  Пелле,  к  своему  отчая¬
нию,  хорошо  понимал,  что  это  могло  случиться.'  Ведь  случа¬
лось  же  такое  с  другими  детьми;  он  это  отлично  знал.  Но
те  попали  в  пряничный  домик  и  разбогатели,  а  Пелле  —  он
попадет,  пожалуй,  к  самому  королю;  его  возьмут  во  дворец,
где  он  будет  играть  с  маленькими  принцами  и  получит  соб¬
ственный  маленький  дворец  для  жилья.  Но  уж  бате  Ляссе
не  видать  ни  крошки,  потому  что  теперь  Пелле  рассердился
и  хотел  ему  отплатить,  хотя  сам  не  переставал  реветь  без-
удержу.  Пусть  постоит  три  дня,  колотя  в  ворота,  прося  про¬
щенья,  и  только  когда  заплачет  горько...  Нет,  пусть  он  вхо¬
дит  сразу,  потому  что  нет  на  свете  ничего  горше,  чем  слезы
бати  Ляссе.  Но  он  не  получит  ни  гвоздика  из  подобранных
Пелле  на  лесном  складе.  И  когда  королевская  жена  принесет
им  в  постель  кофею...
 Пелле  приостановил  свой  отчаянный  рев  и  разбег  своих
радужных  мечтаний:  из  трактира  в  верхнем  конце  улицы  вы¬
шел  батя  Ляссе,  живехонький,  с  самым  веселым  видом,
держа  в  руках  бутылку.
 —  Датская  водка,  мальчонка!  —  крикнул  он,  взмахнув
бутылкой.  —  Шапку  долой  перед  датской  водкой!..  Но  о
чем  же  ты  плакал?..  Ах,  ты  испугался!  Чего  же  ты  испу¬
гался?  Или  твой  отец  не  Ляссе,  Ляссе  Карлсон  из  Кунг-
сторпа?  Ведь  с  ним  шутки  плохи,  он  крепко  бьет,  ежели  его
задеть.  Пугать  маленьких  мальчиков!  Тьфу,  чорт!  Пусть
поберегут  свои  кишки!  Пусть  весь  свет  кишит  огненными
чертями  —  батя  Ляссе  тут,  и  тебе  нечего  бояться!
 Ругаясь  и  возмущаясь,  он  ласково  обтер  тыльной  сторо¬
ной  своей  огрубелой  руки  грязные  и  мокрые  от  слез  щеки
мальчика,  вытер  ему  нос,  потом  вскинул  на  спину  свой  ме¬
шок.  Что-то  старчески  трогательное  было  в  его  жалкой
фигуре,  когда  он,  хвастаясь  и  утршая,  трусил  обратно  в  га¬
вань,  ведя  за  руку  мальчонку.  Он  спотыкался  в  своих  высо¬
ких  смазных  сапогах,  ушки  которых  торчали  по  сторонам
и  удивительно  напоминали  уши  Пелле.  Из  оттопыренных
карманов  старого  зимнего  пальтишка  высовывались  с  одного
боку  красный  носовой  платок,  с  другого  —  бутылка.  Коленки
у  старика  как-то  ослабли  теперь,  и  мешок  ежеминутно  грозил
придавить  его,  гнул  вперед  и  подталкивал,  заставляя  рысцой
 48

бежать  под  гору.  Он  казался  дряхлым,  и  это,  пожалуй,  еще
больше  подчеркивалось  его  хвастливыми  словами.  Но  глаза
блестели  надеждой,  и  он  улыбался  мальчугану,  бежавшему
об  руку  с  ним.
 Они  приблизились  к  сараю,  и  Пелле  весь  похолодел  от
страха:  черный  человек  попрежнему  стоял  на  крыше.  Маль¬
чуган  забежал  с  другого  бока  отца  и  стал  тянуть  его  по¬
дальше,  в  обход  площади,  хныча:
 —  Он  опять  там!
 —  Так  вот  кто  за  тобой  гнался!  —сказал  Ляссе  и  рас¬
хохотался.  —  Да  ведь  он  деревянный!  Ну,  и  храбрец  же  ты,
мальчонка,  я  еще  и  не  видывал  таких!  Чего  доброго,  тебя
можно  послать  воевать  и  с  дохлой  курицей,  ежели  дать  тебе
дубинку  в  руки!
 Ляссе  не  переставал  смеяться,  весело  теребя  мальчугана.
Но  Пелле  готов  был  сквозь  землю  провалиться  от  стыда.
 Внизу  у  таможни  встретился  им  только  один  управитель,
который  опоздал  к  прибытию  парохода  и  потому  никого  не
нанял.  Он  остановил  свою  телегу  и  спросил  Ляссе,  не  ищет
ли  тот  места.
 —  Да,  оба  ищем,  —  гордо  ответил  Ляссе.  —  Хотим  слу¬
жить  вместе,  в  одной  усадьбе,  как  лиса  сказала  гусаку.
 Управитель  был  рослый  силач,  и  Пелле  восхищался
отцом,  который  так  храбро  разговаривал  с  ним.
 Но  рослый  силач  добродушно  рассмеялся.
 —  Ну,  так  мальчонка,  верно,  метит  в  старшие  работ¬
ники?—  сказал  он,  махнув  кнутом  в  сторону  Пелле.
 —  Когда-нибудь  выйдет  и  в  старшие,  непременно,  —
ответил  Ляосе  убежденно.
 —  Придется  ему  сначала  несколько  кулей  соли  съесть!
Ну,  стало  быть,  мне  нужен  скотник.  Я  вам  дам  сто  крон
в  год,  хоть  тебе  и  трудненько  будет  оправдать  их,  как  по¬
гляжу  на  тебя.  Для  мальчонки  у  нас  всегда  найдется  кусок
хлеба,  но,  разумеется,  пусть  подсобляет  по  мере  сил!  Ты,
верно,  дед  ему?
 —  Я  ему  отец  —  перед  богом,  всеми  и  каждым!  —  гордо
ответил  Ляссе.
 —  Скажите!  Так  ты,  значит,  еще  годишься  —  ежели
честно  приобрел  его!  Ну,  полезай  ®  телегу,  коли  добра  себе
хочешь,  мне  тут  некогда  с  тобой  стоять.  И  ты  не  скоро  полу¬
чишь  такое  предложение.
 4 	Нел 	се, 	т. 	I
 49

Пелле  казалось,  что  сто  крон  уйма  деньжищ.  Ляссе  был
старше  и  умнее,  и  ему  казалось,  что  это  слишком  мало.  Но  он
еще  не  до  конца  осмыслил  все,  а  утренние  события  поколе¬
бали  его  розовые  виды  на  будущее,  выпивка  же  сделала  его
податливым  и  сговорчивым.
 —  Ну,  ладно,  —  сказал  он,  делая  широкий  жест.  —  Но
пусть  хозяин  знает,  мы  не  станем  три  раза  в  день  хлебать
пустой  суп  да  закусывать  копченой  селедкой.  И  чтобы  ком¬
нату  нам  дали  настоящую...  и  свободные  воскресенья  тоже.  —
Он  поднял  мешок  и  мальчугана  в  телегу  и  сам  влез  туда.
 Управитель  посмеивался:
 —  Ты,  видно,  бывал  здесь,  старина?  Ну,  об  этом  обо
всем  мы  столкуемся.  Тебя  будут  угощать  жареной  свининой
с  изюмом  и  киселем  из  ревеня  с  перцем,  чуть  только  собла¬
говолишь  рот  разинуть.
 Они  съездили  на  пристань  за  сундуком  и  покатили  за
город.  Ляссе,  вспоминая  местность,  пространно  объяснял  все
мальчугану.  Время  от  времени  он  украдкой  прикладывался
к  бутылке,  чтобы  управитель  не  заметил.  Пелле  озяб  и  за¬
рылся  в  солому,  совсем  подполз  под  отца.
 —  Глотни  разок,—  шепнул  Ляссе,  осторожно  сунув
мальчонке  бутылку.  —  Берегись  только,  чтобы  он  не  увидал,
он  дурной  человек:  юдей  *.
 Пелле  не  хотел  водки.
 —  А  кто  такой  юдей?  —спросил  он  шопотом.
 —  Юдей?  Господи  Исусе!  Мальчонка,  как  же  ты  не
знаешь?  Ведь  это  юдей  Христа  распяли.  Зато  и  должны
скитаться  по  всему  свету,  торговать  фуфайками  да  иголками
и  всякой  мелочью.  И  всех  и  всюду  они  надувают.  Разве  ты
не  помнишь  того,  который  выманил  у  матушки  Бенгты  ее
чудесные  косы?  Ах,  нет,  это  еще  до  тебя  было.  Так  вот,
он  тоже  юдей  был.  Пришел  раз,  когда  меня  дома  не  было,
и  разложил  весь  свой  заманчивый  товар.  Тут  и  гребни,
и  булавки  с  синими  стеклянными  головками,  и  самые  лучшие
головные  платки.  А  женщине  где  же  устоять  против  такого
соблазна!  С  женщинами,  скажу  я,  тогда  то  же  самое  де¬
 1  Ляссе  —  швед  и  путает  евреев  с  ютландцами,  так  как  по-датски
названия  звучат  схоже:  J,  -0"  de  —  иудей,  a  Jyde  —  житель  полуострова
Ютландия,  который  по-датски  называется  Jylland.  Ютландцы,  как  пра¬
вило,  люди  более  суровые,  кряжистые,  прижимистые»,  чем  жители
датских  островов,
 SO

лается,  что  с  нами,  коли  нам  поднести  к  носу  бутылочку
водки.  Денег  у  матушки  Бен-гты  не  было,  но  этот  гнусный
дьявол  пообещал  ей  самый  лучший  головной  платок,  ежели
она  даст  отстричь  у  себя  кончик  косы.  А  сам  взял  да  и  от¬
хватил  по  самую  шею.  Господи  помилуй,  как  она  вспыхнула!
Словно  порох.  Кочергой  его  из  дому  выгнала.  Но  косу-то
он  с  собой  унес,  а  платок  дрянной  оказался,  как  и  надо  было
ожидать.  Потому  что  юдей  гнусные  черти  —  Христа  рас¬
пяли!
 И  батя  Ляссе  опять  принялся  рассказывать  с  самого
начала.
 Пелле  слышал  только  тихое  бормотанье  отца.  Что-то  на¬
счет  матушки  Бенгты.  Но  ведь  она  померла  и  лежит  в  черной
земле...  не  застегивает  ему  больше  пуговиц  на  спине,  не  греет
ему  рук,  когда  он  зябнет.  Значит,  здесь  едят  жареную  сви¬
нину  с  изюмом!  Видно,  у  них  тут  денег  куры  не  клюют.
Но  на  дороге,  впрочем,  ни  одной  монетки  не  валялось,  а  дома
и  усадьбы  попадались  не  очень-то  богатые.  Но  всего  уди¬
вительнее,  что  земля  здесь  того  же  самого  цвета,  что  и  у  них
на  родине,  хоть  здесь  и  чужая  сторона.  А  в  Томмелилла
Пелле  видел  карту,  на  которой  каждая  чужая  земля  была
своего  особого  цвета.  Значит,  это  неправда  была!
 Ляссе  давно  замолк  и  уснул,  положив  голову  на  спину
мальчугана,  а  бутылку  забыл  спрятать.  Пелле  только  было
собрался  сунуть  ее  в  солому,  как  управитель,  который,
кстати  сказать,  вовсе  не  ютландец  был,  а  зеландец  1,  обер¬
нулся  и,  увидав  бутылку,  велел  выбросить  ее  в  канаву.
 Они  приехали  на  место  в  обеденное  время.  Ляссе  про¬
снулся,  когда  они  въезжали  по  замощенному  булыжником
проезду  на  большой  двор,  и  машинально  стал  шарить  в  со¬
ломе.  Но  вдруг  сообразил,  где  находится,  и  разом  протре¬
звился.  Вот,  стало  быть,  их  новый  дом!  Единственный  их
приют  и  надежда  на  этой  земле.  И  пока  он  оглядывал
обширный  двор,  где  как  раз  звонил  большой  колокол,  сзывая
к  обеду  работников  и  поденщиков  изо  всех  углов,  вся  его
самоуверенность  пропала.  Его  охватило  отчаянное  ощущение
беззащитности,  и  лицо  его  передернулось  гримасой  бессилия
и  тревоги  за  судьбу  сына.
 1  Зеландия  —  крупнейший  остров  Дании,  на  котором  распо¬
ложена  столица  —  г.  Копенгаген.
 4
 51

Руки  у  него  тряслись,  когда  он  вылезал  из  телеги.  Он
остановился  растерянный,  отданный  на  произвол  пытливых
взглядов  всех  этих  людей,  столпившихся  у  входа  в  подваль¬
ное  помещение  большого  одноэтажного  дома.  Люди  судачили
о  Ляссе  с  сыном  и  уже  посмеивались.  В  замешательстве
старик  решил  произвести  на  всех  возможно  более  благо¬
приятное  впечатление  и,  сняв  шапку,  принялся  низко  Кла¬
няться  каждому  в  отдельности.  Мальчуган,  стоя  рядом,
подражал  отцу.  Это  напоминало  выход  клоунов  на  ярмарке,
и  все  стоявшие  у  входа  в  подвал  стали  громко  смеяться,
передразнивать  Ляссе  и  кричать.  Но  вот  около  телеги  вновь
показался  управитель,  и  все  быстро  окрылись  в  подвале.
Из  окон  первого  этажа  глухо  доносился  монотонный  жалоб¬
ный  вой,  тянувшийся  без  конца  и  удручающе  подействовав¬
ший  на  отца  с  сыном.
 —■  Нечего  стоять  тут  и  кривляться!  —  жестко  сказал
управитель.  —  Проваливайте  за  остальными  и  набейте  себе
чем-нибудь  брюхо.  А  покривляться  еще  успеете.
 При  этих  ободряющих  словах  старик  взял  мальчугана
за  руку  и  с  отчаянием  в  душе  поплелся  к  спуску  в  подвал.
Он  томился  всем  своим  существом  по  Томмелилла  и  Кунг-
сторпу.  Пелле  боязливо  прижимался  к  отцу.  Неизвестное
вдруг  обернулось  в  их  глазах  злым  чудовищем.
 В  подвале  странный  протяжный  вой  стал  слышен  отчет¬
ливее,  и  оба  сразу  поняли,  что  это  женский  плач.
 II
 Усадьба  Каменный  двор,  которая  с  этих  пор  стала  кро¬
вом  и  домом  Ляссе  и  Пелле,  считалась  одной  из  крупнейших
на  острове.  Но  старики  помнили,  что  когда  их  дедушки
и  бабушки  были  детьми,  на  этом  месте  находилось  двух¬
лошадное  хозяйство  Вевеста  Келлера,  внука  Йенса  Кофода  ',
освободителя  Борнхольма.  При  нем  оно  выросло  в  настоя¬
щий  крестьянский  хутор,  хозяин  положил  на  это  дело  всю
 1  Йенс  Кофод  (1628—-1691)  —  борнхольмский  крестьянин,
возглавивший  восстание  против  передачи  шведам  острова  в  1658  году.
Шведский  гарнизон  был  вынужден  сдаться,  и  Борнхольм  остался  гю-
ирежнему  в  датском  владении.
 52

свою  жизнь,  моря  голодом  и  себя  и  других.  Так  это  и  пошло
передаваться  по  наследству  —  житье  впроголодь  и  расшире¬
ние  владений.
 Не  так  уж  много  поколений  тому  назад  на  полях  в  этом
краю  были  только  камень  да  вереск.  Бедняки  расчищали  и
распахивали  целину,  а  потом  надрывались  год  за  годом,
чтобы  не  дать  ей  одичать.  Каменный  двор  был  окружен
сплошь  хозяйствами  хусменов  1  и  двухлошадных  крестьян.
Клочок  приобретенной  земли  стоил  больших  лишенки,  по
им  так  же  мало  могло  цритти  в  голову  продать  его,  как
продать  могилы  своих  родителей;  они  цеплялись  за  него  до
самого  конца,  пока  их  не  уносила  смерть  или  не  постигал
несчастный  случай.
 Хозяева  Каменного  двора  скупали  землю  и  стремились
все  расширяться  да  расширяться,  пользуясь  всякой  чужой
бедой.  У  всех,  кто  пострадал  от  неурожаев,  болезней,  падежа
скота,  Келлеры  приобретали  участки.  Таким  образом  Ка¬
менный  двор  рос,  умножал  число  своих  построек  и  стано¬
вился  таким  же  опасным  соседом.,  как  море,  —  там,  где  оно
пожирает  землю,  поглощает  у  крестьян  поле  за  полем,  и  ни¬
чем  его  не  остановишь.  То  же  самое  происходило  и  здесь:
за  одним  проглоченным  участком  и  хозяйством  приходил
черед  другого,  и  каждый  сосед  знал,  что  рано  или  поздно
очередь  дойдет  и  до  него.  Никто  не  спорит  с  морем,  но  все
мрачное  и  тяжелое  в  жизни  бедняка  исходит  от  него,  так
и  здесь  все  это  связывалось  с  Каменным  двором:  там  свили
себе  гнездо  темные,  неотвратимые  силы,  и  люди  пугливо
указывали  туда.  «Эта  земля  хорошо  удобрена  потом»,  —  го¬
варивали  местные  жители  с  особым  выражением,  в  котором
слышалось  проклятье,  но  сказать  больше  они  не  осмели¬
вались.
 Келлеры  не  отличались  сентиментальностью  и  отлично
процветали  в  окружающей  их  атмосфере  людских  страхов,
что  придавало  им  известную  силу.  Мужчины  в  роду  Кел¬
леров  были  охочи  до  вина  и  до  карт,  но  никогда  не  напи¬
 1  Хусмены  —  множественное  число  от  хусман  —  крестьянин,
хозяин  или  арендатор  клочка  земли  с  жилым  домиком,  пристройками
и  огородом,  но  не  имеющий  пахотной  земли.  Хусмены  большей  частью
работают  поденщиками  в  крупных  усадьбах,  а  свой  клочок  обрабаты¬
вают  в  свободное  время.
 53

вались  до  потери  сознания  и,  проиграв  в  начале  вечера
лошадь,  кончали  тем,  что  к  концу  ночи  выигрывали  нередко
двух.
 Когда  Ляссе  и  Пелле  попали  в  усадьбу,  старики  хусмены
еще  помнили  хозяйничавшего  здесь  во  времена  их  детства
Януса  Келлера,  который  сумел  наладить  хозяйство  лучше
всех  других.  Рассказывали,  что  в  юности  своей  он  однажды
в  полночь  боролся  на  колокольне  с  самим  чортом,  одолел  его
и  с  тех  пор  не  знал  неудачи  ни  в  чем.  Было  ли  так  на
самом  деле  или  не  было,  неизвестно,  —  только  соседи  Януса
один  за  другим  вылетали  в  трубу,  а  он  забирал  себе  их
участки.  Если  ему  хотелось  приобрести  себе  еще  лишнюю
лошадь,  он  выигрывал  ее  в  «три  листика»,  и  так  везло  ему
во  всем.  Сам  лукавый  помогал  ему.  Лучшим  удовольствием
для  Януса  было  объезжать  бешеных  лошадей,  и  человек,
родившийся  в  сочельник,  в  самую  полночь,  мог  ясно  раз¬
глядеть  рядом  с  Янусом  самого  лукавого,  который  держал
вожжи.  Но  кончил  Янус,  как  и  следовало  ожидать,  скверно.
Ранним  утром  лошади  примчались  на  двор  одни,  а  хозяина
нашли  у  края  дороги  с  разбитой  о  дерево  головой.
 Сын  его  был  последним  в  роду  Келлеров  хозяином  Ка¬
менного  двора.  Он  отличался  бешеным  нравом,  но  много
в  нем  было  и  хорошего.  Того,  кто  ему  перечил,  он  швырял
оземь,  но  всегда  помогал  людям  в  беде.  Поэтому  никто
из-за  него  не  распростился  со  своим  хозяйством.  Однако,
решив  расширить  свои  владения,  о.н  скупал  участки,  но
оставлял  их  без  обработки.  Хусменам  приходилось  бросать
собственную  работу,  когда  бы  он  ни  послал  за  ними,  и  та¬
ким  образом  он  никогда  не  знал  недостатка  в  дешевой  рабо¬
чей  силе.  Кормил  он  людей  нельзя  сказать,  чтобы  сносно,
но  зато  и  сам  всегда  ел  с  ними  из  одной  миски.  И  на  тот
свет  его  напутствовал  священник,  так  что  ничего  плохого
нельзя  сказать  про  его  кончину.
 Он  уложил  в  гроб  двух  крепких  жен  и  прижил  всего-
навсего  одну  дочь  со  второй  женой.  Да  и  дочь  эта  вышла
с  изъяном.  Еще  на  двенадцатом  году  кровь  заиграла  в  ней,
и  она  бегала  и  вешалась  на  шею  всем  и  каждому.  Но  никто
и  взглянуть  на  нее  не  смел,  опасаясь  ружья  хозяина  Камен¬
ного  двора.  Потом  она  ударилась  в  другую  крайность  —
вооружилась  дубиной,  как  заправский  мужик,  и  по  целым
дням  пропадала  одна  в  скалах,  вместо  того  чтобы  заняться
 54

чем-нибудь  по  дому  и  хозяйству.  Близко  к  себе  она  никого
не  подпускала.
 Нынешний  хозяин  Каменного  двора,  Конгструп,  был
когда-то  принят  в  дом.  Появился  он  на  острове  откуда-то
лет  двадцать  тому  назад,  но  й  до  сих  пор  никто  не  разо¬
брался  в  нем  толком.  В  первое  время  он  бродил  по  верес¬
ковым  пустошам,  ровно  ничего  не  делая,  как  и  наследница
Келлера,  так  немудрено,  что  он  попался  на  прицел  старику
и  должен  был  на  ней  жениться...  Это  было  ужасно!
 Чудной  был  он  парень,  —хотя,  быть  может,  в  тех  краях,
откуда  он  вышел,  все  такие?  То  ему  взбредет,  бывало,
в  голову  одно,  то  другое.  То  возьмет  вдруг  да  без  всякой
просьбы  прибавит  людям  поденную  плату,  а  то  введет  сдель¬
щину  на  каменоломне.  Вообще  вначале  выкидывал  разные
штуки:  сделал  для  хусменов  работу  в  усадьбе  не  обязатель¬
ной,  а  добровольной,  и  доходил  даже  до  того,  что  отсылал
их  домой,  когда  шел  дождь,  чтобы  они  спасали  свой  хлеб,
вследствие  чего  его  собственный  хлеб  оставался  неубранным
и  пропадал.  Но,  конечно,  как  и  следовало  ожидать,  дела  его
захромали,  и  мало-помалу  пришлось  ему  проститься  со  сво¬
ими  чудачествами.
 Окрестный  люд  безропотно  мирился  со  своим  зависимым
положением.  От  отца  к  сыну  передавалась  привычка  ходить
в  Каменный  двор  совсем  как  на  барщину  и  выполнять  там
всякую  работу,  какую  ни  потребуют.  Зато  свое  влечение
к  трагическому,  ко  всему  страшному  и  таинственному  люди
связывали  с  Каменным  двором.  Они  поселили  там  чорта,
заставляли  его  играть  с  мужчинами  в  карты  на  людские
души  и  спать  с  женщинами.  Но  шапку  снимали  перед  хо¬
зяевами  Каменного  двора  ниже,  чем  перед  всеми  прочими.
 С  годами  все  это  несколько  изменилось;  суеверие  поте¬
ряло  свою  прежнюю  власть.  Но  все  же  Каменный  двор  окру¬
жала  гнетущая  атмосфера,  как  и  всякую  барскую  усадьбу,
где  в  одних  руках  скопилось  то,  что  должно  бы  принадле¬
жать  многим.  Это  был  как  бы  приговор  народа,  единственная
месть  за  себя  и  своих  близких.
 Ляссе  и  Пелле  живо  почувствовали  давящую  атмосферу
и  стали  поглядывать  вокруг  такими  же  испуганными  гла¬
зами,  как  и  другие,  прежде  чем  сами  узнали  что-нибудь.
Особенно  Ляссе  чувствовал,  что  никогда  не  знавать  ему
здесь  радостных  дней,  такая  тяжесть  ложилась  тут  на  душу.
 55

Вдобавок  этот  неумолчный,  непонятный  плач!  День-деньской
доносился  он  из  внутренних  комнат  жилого  дома  —  о-о,  о-о,
о-о!..  —  как  припев  жалостной  народной  песни.  Наконец
прекратился.  Ляссе  работал  в  это  время  на  заднем  дворе,
а  плач  еще  долго  стоял  у  него  в  ушах.  Бесконечно  грустным
был  неумолчный  плач  женщины,  словно  у  нее  умер  ребенок
или  ее  бросили  -в  беде  и  позоре.  И  о  чем  было  плакать,
владея  такой  усадьбой  с  несколькими  стами  тонн  1  земли
и  живя  в  высоком  господском  доме  с  двумя  десятками  окон?
 Богатство,  дар  господень,
 А  бедность  —  наша  мзда.
 Но  если  кто  богат,
 Тот  жизни  и  не  рад:
 В  заботах  он  всегда;
 Бедняк  от  них  свободен!—
 распевала  Карна  в  молочной.  И,  право  слово,  оно  верно!
Знай  только  Ляссе,  откуда  взять  деньжонок  на  новую  оде¬
жу  для  Пелле,  он  не  стал  бы  завидовать  никому  на  свете.
И  как  бы  хорошо  было,  если  б  хватало  иногда  и  на  табак,
и  на  выпивку,  чтоб  не  слишком  докучать  другим.
 Ляссе  ходил  и  выравнивал  навозную  кучу.  Он  покончил
со  своей  полуденной  работой  в  коровнике  и  теперь  не  спе¬
шил,  —  за  навоз  он  взялся  так,  между  делом.  Время  от  вре¬
мени  он  все-таки  косился  на  высокие  окна  и,  вздрогнув,
налегал  на  работу;  но  усталость  одолевала;  хорошо  было  бы
прилечь  после  обеда  отдохнуть  немножко,  однако  он  не  ре¬
шался.  На  дворе  стояла  тишина.  Пелле  побежал  к  деревен¬
скому  лавочнику  с  каким-то  поручением  из  кухни,  а  все  ра¬
ботники  были  в  поле,  чтобы  закончить  сев  яровых,  —
Каменный  двор  запаздывал  с  севом.
 Тут  из  коровника  вышел,  слсквно  высматривая  что-то,
практикант  сельскохозяйственной  школы.  Попал  он  в  коров¬
ник  через  заднюю  дзверь  —  с  поля,  чтобы  зайти  в  тыл  Ляссе.
Верно,  управитель  посылал  его  подглядывать.  «Ах  ты,  шпион
подлый!  Когда-нибудь  сверну  тебе  шею!»  —  пробормотал
про  себя  Ляссе,  увидев  практиканта,  но  снял  шапку  и  низко
поклонился.  Долговязый  практикант  прошел  через  двор,
не  взглянув  на  Ляссе,  и,  приостановившись  около  пивоварни,
 1  Тонна  (tJ0"nde  —  бочка)—старинная  земельная  мера  в  Скан¬
динавии,  равная  0,55  162  гектара.  Сначала  так  назывался  участок
земли,  на  котором  можно  было  посеять  бочку  зерна.
 56

стал  заигрывать  с  девушками.  «Будь  работники  дома,  небось
не  посмел  бы,  пугало  воронье!»
 Конгструп  вышел  на  крыльцо,  постояЛ,  глядя  на  небо,
и  направился  к  коровнику.  Ух,  какой  он  огромный,  загоро¬
дил  всю  дверь!  Ляссе  отставил  вилы  и  поспешил  подойти.
 —  Ну,  как  дела,  старик?—спросил  дружелюбно  хо¬
зяин.  —  Справляешься?
 —  Да  помаленьку,  —  ответил  Ляссе,  —  только  уж  больно
хозяйство-то  велико  для  одного  человека.
 Конгструп  ощупывал  стоявшую  в  стойле  дойную  корову.
 —  У  тебя  же  мальчонка  на  подмогу,  Ляосе.  Кстати,  где
он,  я  что-то  не  вижу  его.
 —  Он  побежал  к  лавочнику.
 —  Вот  как!  А  кто  его  послал?
 —  Должно  быть,  сама  хозяйка.
 —  Гм,  и  давно'он  побежал?
 —  Да-а,  скоро,  верно,  назад  прибежит.
 —  Перехвати  его,  когда  он  вернется,  и  сейчас  же  пошли
ко  мне  с  покупками,  слышишь?
 Пелле  не  очень-то  по  себе  было,  когда  он  вошел  в  конто¬
ру:  хозяйка  ведь  приказала  ему  хорошенько  спрятать  бутыл¬
ку  под  куртку.  Потолок  в  комнате  был  страсть  какой  высо¬
кий;  на  стенах  висели  великолепные  охотничьи  ружья,  а  на
полке  один  над  другим  громоздились  сигарные  ящики  до
самого  потолка,  —  словно  в  табачной  лайке.  Но  всего  удиви¬
тельней  показалось  Пелле,  что  топилась  печка,  —  это  в  се¬
ред  и  не-то  мая,  да  еще  при  открытом  окне.  Видно,  уж  не
знают,  куда  деньги  девать.  Но  где  же  сундучки  с  деньгами?
 Вое  это  и  еще  многое  другое  подмечал  и  обдумывал
Пелле,  стоя  босиком  у  дверей.  На  хозяина  он  не  смел  взгля¬
нуть  от  страшного  смущения.  Тот,  наконец,  повернулся  на
стуле  и  подтянул  к  себе  мальчонку  за  шиворот.
 —  Ну-ка,  покажи,  что  у  тебя  под  курткой,  человечек?  —
ласково  сказал  он.
 —  Коньяк,  —  сказал  Пелле,  вытаскивая  из-за  пазухи
бутылку.  —  Хозяйка  сказала,  чтобы  я  никому  не  показывал.
 —  Дельный  парень,  —  сказал  Конгструп,  трепля  его  по
щеке.  —  Из  тебя  выйдет  толк.  Ну,  давай  сюда,  я  сам  отнесу,
никто  и  не  увидит.  —  Он  от  души  рассмеялся.
 Пелле  отдал  бутылку.  На  письменном  столе  увидал  он
деньги  —целый  столбик  серебряных  кругляков,  двухкроно-
 57

виков,  сложенных  один  на  другой,  Отчего  же  батя  Ляссе
не  получает  задатка,  о  котором  столько  раз  просил?
 Тут  вошла  хозяйка,  и  хозяин  тотчас  поднялся  и  стал
закрывать  окно.  Пелле  хотел  уйти,  но  она  остановила  его:
 —  Ты  принес  мне  покупки?
 —  Я  взял  у  него  покупки,  —  ответил  Конгструп.  —  Ты
их  получишь,  когда  мальчик  уйдет.
 Но  она  загораживала  дверь.  Мальчик  должен  был  стать
свидетелем,  что  муж  не  отдает  ей  того,  что  ей  нужно  для
хозяйства;  пусть  все  узнают!
 Конгструп  молча  расхаживал  взад  и  вперед.  Пелле  ждал,
что  он  ударит  ее,  потому  что  она  ругалась  куда  хуже,
чем  матушка  Бенгта,  когда  батя  Ляссе  приходил,  бывало,
домой  из  Томмелилла  навеселе.  Но  хозяин  только  посмеи¬
вался.
 —  Ну,  ладно,  ладно,  —  сказал  он,  наконец,  и,  отведя
жену  от  дверей,  запер  их  за  Пелле.
 Ляссе  встревожился.  Он-то  думал,  что  хозяин  вмешался
в  дело,  чтобы  помешать  всем  и  каждому  гонять  мальчонку,
который  так  нужен  был  на  скотном  дворе.  А  дело-то  вон
как  скверно  обернулось!
 —  Ах,  так  это  коньяк  был,  —  повторял  он,  —  тогда  я
понимаю.  Но  как  же  она-то  смеет,  со  своим  пороком,  так
наступать  на  мужа?  Видно,  он  смирный  медведь.
 —  Он  сам  любит  выпить,  —  сказал  Пелле,  кое-что  слы¬
хавший  от  людей  о  похождениях  хозяина.
 —  Да,  но  женщина  —  совсем  другое  дело.  И  не  забудь,
они  ведь  господа.  Ну,  да  не  наше  это  дело  судить  их;  хватит
с  нас  за  собой  приглядывать.  Но  я  бы  дорого  дал,  чтобы  она
больше  не  посылала  тебя  по  своим  делам,  а  то  мы  с  тобой
совсем  пропадем.
 Ляссе  снова  принялся  за  работу,  но  все  покачивал  го¬
ловой  и  вздыхал,  шаркая  ногами  взад  и  вперед,  —не  весело
было  у  него  на  душе.
 III
 Было  что-то  бодрящее  в  этом  солнечном  сиянии,  напол¬
нявшем  пространство  и  еще  не  дышавшем  зноем.  Весенние
туманы  улетучились,  а  летняя  знойная  дымка  еще  не  повисла
в  воздухе.  Солнечный  свет  лился  на  зеленые  поля  и  море,
 58

рельефнее  очерчивая  все  контуры  ландшафта  на  фоне  синего
неба  и  излучая  приятную  теплоту.
 Это  был  один  из  ранних  июньских  дней,  первый  день
настоящего  лета,  и  вдобавок  воскресенье.
 Солнце  щедро  заливало  Каменный  двор  светом.  Всюду
пробивался  его  золотистый  отблеск,  а  куда  уж  никак  не  мог
проникнуть,  там  трепетали  яркие  тени,  словно  горячее  за¬
таенное  дыханье  дня.  Раскрытые  окна  и  двери  напоминали
глаза,  ослепленные  светом,  а  находившиеся  в  тени  крыши
были  словно  обиты  бархатом,  поглощавшим  лучи.
 В  жилом  доме  стояла  сегодня  тишина;  по  части  ссор,
видно,  тоже  соблюдались  воскресенья!
 Обширный  усадебный  двор  был  перегорожен  надвое
частоколом.  Большую  часть  заднего  двора  занимала  огром¬
ная,  превшая  на  солнце  навозная  куча  с  переброшенными
через  нее  вдоль  и  поперек  досками  для  проезда  и  перевер¬
нутыми  тачками.  Несколько  свиней  спали,  погрузившись
по  брюхо  в  навозную  жижу.  Суетливые  куры  усердно  раз¬
гребали  четырехугольные  кучки  свежего  конского  навоза;
огромный  петух  важно  стоял  посредине,  словно  управляю¬
щий,  руководящий  работой.
 На  верхнем  дворе  стая  белых  голубей  старалась  выкле¬
вать  зерна  из  чисто  подметенной  булыжной  мостовой.  Перед
открытыми  воротами  сарая  один  работник  осматривал  охот¬
ничий  кабриолет;  другой,  стоя  в  воротах,  начищал  парад¬
ную  сбрую.
 Работник,  занятый  кабриолетом,  был  в  жилетке  и  на¬
чищенных  до  блеска  высоких  сапогах;  молодой  и  гибкий,
он  принимал  во  время  работы  живописные  позы.  Фуражка
держалась  у  него  на  самом  затылке.  Он  тихонько  насви¬
стывал,  смазывая  и  вертя  колеса  туда  и  сюда,  и  украдкою
поглядывал  на  окошко  пивоварни.  Там,  у  окна,  стояла  одна
из  девушек  и  мылась  по-праздничному,  оголив  руки  и  плечи
и  спустив  сорочку  до  пояса.
 Грузная  доильщица  Карна  с  двумя  большими  ведрами
прошла  мимо  работника  к  водокачке.  Возвращаясь  обратно,
она  плеснула  ему  на  сапог;  работник  взглянул  и  чертых¬
нулся.  Она  приняла  это  за  поощрение,  остановилась  и  поста¬
вила  ведра  на  землю,  опасливо  косясь  на  окна  жилого  дома.
 —  Ты,  видно,  плохо  выспался  сегодня,  Густав?—ска¬
зала  она  с  задорным  смехом.
 59

—  Не  по  твоей  вине,  как  моте  известно,  —  отрезал  сн.  —
Ты  залатаешь  мне  сегодня  рабочие  штаны?
 —  Нет  уж,  спасибо.  Не  мне  класть  тому  латки,  кого  ла¬
скают  чужие  лапки!
 —  Так  убирайся  туда,  откуда  пришла!  Найдется  и  без
тебя  много  охотниц.  —  Он  снова  нагнулся  над  своей  рабо¬
той.
 —  Я  погляжу,  может  и  выберу  время,  —  сказала  рослая
женщина  с  задушевной  покорностью.  —  Но  я  ведь  почти  что
одна  тут  останусь  за  всех  работать  после  обеда;  все  наши
сегодня  гуляют.
 —  Да,  я  вижу,  Бодиль  лапы  отмывает!—он  выплю¬
нул  табачную  жвачку  по  направлению  к  окошку  пиво¬
варни.—  Иль  она  на  сбор  новобранцев  идет,  что  так  ста-,
рается?
 Карна  шепнула  с  ехидной  усмешкой;
 —  В  церковь  отпросилась  сегодня.  Пойдет  она  в  цер¬
ковь,  чорта  с  два!  Нет,  она  пойдет  в  поселок  к  портному,
где  встретится  с  Мальм'бергом,  землячком  своим.  И  как  это
ей  не  стыдно  путаться  с  женатым!
 —  По  мне,  пускай  путается,  с  кем  хочет,  —  ответил  Гу¬
став,  подтолкнув  ногою  последнее  колесо  на  свое  место.
 Рослая  Карна  стояла,  нежно  поглядывая  на  него.  Но
вдруг  рассмотрела  в  окне  за  занавеской  чье-то  лицо  и  зато¬
ропилась  со  своими  ведрами.  Густав  сквозь  зубы  презри-
тельно  сплюнул  ей  вслед.  Все-таки  она  слишком  стара  для
его  семнадцати  лет:  ей  по  меньшей  мере  сорок.  Он  еще  раз
бросил  долгий  взгляд  на  Бодиль  и  пошел  в  ворота  сарая,
унося  банку  с  колесной  мазью  и  ключи.
 Высокий  белый  жилой  дом,  замыкавший  верхний  конец
переднего  двора,  не  составлял  единого  целого  с  остальными
постройками,  но  важно  стоял  особняком;  только  два  корот¬
ких  дощатых  забора  связывали  его  со  службами.  В  мезонине
были  две  комнаты,  обращенные  окнами  в  разные  стороны;
внизу,  в  большом  высоком  подвале,  помещались  людская
столовая,  каморки  девушек,  пивоварня,  каток  для  белья
и  большие  кладовые  для  хранения  Продуктов.  Над  окном
мезонина  были  часы,  которые  не  ходили.  Пелле  называл
дом-  замком  и  немало  гордился  своим  правом  входа  в  под¬
вальный  этаж.  Прочие  обитатели  Каменного  двора  не  на¬
зывали  его  столь  красивым  именем.
 60

Один  только  Пелле  относился  к  жилому  дому  с  благого¬
вением,  без  всякой  примеси  темного  страха.  На  остальных
дом  производил  впечатление  вражеской  крепости.  Всякий,
проходя  по  замощенному  переднему  двору,  невольно  косился
на  высокие  хозяйские  окна  с  занавесками,  сквозь  которые
можно  было  исподтишка  наблюдать  за  всем  происходившим
на  дворе.  Проходить  мимо  этих  окон  было  все  равно,  что
мимо  ряда  пушечных  жерл,  —  ноги  подкашивались.  Никто
и  не  ходил  по  этой  чисто  подметенной  мостовой  без  крайней
необходимости.  Зато  все  чувствовали  себя  свободно  на  зад¬
нем  дворе,  хотя  и  он  как  на  ладони  был  виден  из  окон
жилого  дома.
 Сейчас  на  заднем  дворе  бегали  и  возились  двое  молодых
работников.  'Один  захватил  фуражку  другого  и  пустился
удирать  с  нею.  Началась  дикая  охота  —  нырянье  в  одну
дверь,  выскакиванье  из  другой  и  гонка  почти  вокруг  всего
двора,  пыхтенье,  веселый  смех  и  торжествующие  возгласы.
Дворовый  пес  радостно  лаял  и,  как  бешеный,  крутился  во¬
круг  своей  цепи;  ему  тоже  хотелось  вмешаться  в  игру.
У  частокола  похититель  был  настигнут  и  повержен  ка  землю,
но  он  отыгрался,  так  подкинув  в  воздух  фуражку,  что  та
упала  как  раз  у  высокого  крыльца  жилого  дома.
 —  Ах  ты,  гнусная  падаль!  —  воскликнул  владелец  фу¬
ражки  с  отчаянным  упреком  в  голосе,  колотя  противника
носками  сеоих  сапог.  —  Ах  ты,  мерзкий  управительский
головастик!
 Он  вдруг  замолк  и  смерил  взглядом  расстояние.
 —  Поставишь  штоф,  ежели  я  осмелюсь  пойти  взять  фу¬
ражку?  —  шопотом  спросил  он.  Другой  кивнул  и  быстро
поднялся  на  ноги,  чтоб  посмотреть,  чем  дело  кончится.
 —  Побожись,  что  поставишь,  не  будешь  отзиливать!  —
сказала  первый,  делая  рукой  знак  заклинания.  Товарищ  тор¬
жественно  провел  рукой  по  своему  горлу,  словно  перерезы¬
вая  его.
 Клятва  была  дана.  Человек  без  фуражки  подтянул  штаны
и  постоял  немного,  собираясь  с  духом.  Вся  его  фигура  вы¬
ражала  напряженную  решимость.  Он  положил  руку  на  часто¬
кол,  перескочил  через  него  и  твердым  шагом,  опустив  голову,
двинулся  через  двор.  У  него  был  вид  игрока,  все  поставив*
шего  на  карту.  Подняв  фуражку  и  повернув  спийу  к  жилому
дому,  он  состроил  страшную  гримасу.
 61

Из  подвального  этажа  вышла  Бодиль  в  самом  лучшем
своем  наряде,  в  черном  шелковом  головном  платке  и  с  мо¬
литвенником  в  руках.  Пресветлый  .рай,  как  она  была  хороша!
И  какая  храбрая  —  прошла  вдоль  всего  жилого  дома!  Ну,
да  ведь  она  могла  быть  в  любой  день  обласкана  самим
хозяином,  —  стоило  ей  только  захотеть.
 Усадебный  двор  окружали  многочисленные  большие  и
малые  службы  —  телятники,  свинарники,  сараи  для  сельско¬
хозяйственных  орудий,  для  экипажей  и  телег,  кузница,  кото¬
рой,  впрочем,  не  пользовались  больше.  Все  эти  постройки,
казалось,  скрывали  в  своих  недрах  нивесть  что.  Одни  люки
вели  вниз,  в  могильно-темные  подвалы  —  склады  брюквы
и  картофеля;  оттуда,  разумеется,  можно  было  тайными  пере¬
ходами  попасть  в  диковиннейшие  места  земли!  Другие  люки
вели  на  мрачные  чердаки,  где  хранились  чудеснейшие  сокро¬
вища  под  видом  старого  хлама.
 К  сожалению,  у  Пелле  не  было  досуга  исследовать  все
это.  Каждый  день  он  должен  был  помогать  отцу  ходить  за
скотиной,  и  работы  было  столько,  что  оба  еле  с  ней  справля¬
лись.  А  чуть  у  мальчика  выдавалась  минутка  передышки,
на  него  тотчас  наседали  другие.  Носи  воду  девушкам  в  пиво¬
варню,  вычисти  сапоги  практиканту,  беги  к  лавочнику  за  вод¬
кой  или  за  табаком  для  работников!  Тут  было  много  всего,
чем  можно  было  поиграть,  позабавиться,  не  никто  не  мог
равнодушно  смотреть,  как  мальчишка  болтается  без  дела
и  играет;  его  то  и  дело  подзывали  к  себе  свистом,  как  соба¬
чонку.
 Он  старался  возместить  этот  ущерб  тем,  что  превращал
самую  работу  свою  в  игру,  и  во  многих  случаях  это  ему
удавалось.  Поить  скотину  было  даже  веселей  любой  игры,
когда  отец  сам  качал  воду,  а  мальчику  оставалось  только
направлять  рукав  из  колоды  в  колоду.  Во  время  этой  работы
он  чувствовал  себя  чем-то  вроде  главного  инженера.  Зато
многие  другие  работы  были  настолько  тяжелы,  что  никак
не  могли  служить  развлечением.
 В  этот  момент  мальчуган  бродил  по  задворкам  около
служб,  где  никто  не  мог  бы  услать  его  с  поручением.  Дверь
в  коровник  стояла  открытой,  и  слышна  была  медленная
жвачка  коров,  время  от  времени  прерываемая  довольным
вздохом  или  мерным  лязгом  цепи,  когда  корова  почесыва¬
 62

лась  шеей  о  столб.  Деревянные  башмаки  отца  успокоительно
постукивали  по  деревянному  настилу.
 Из  небольших,  примыкавших  к  коровнику  хлевов  с  рас¬
крытыми  верхними  половинками  дверец  тянуло  теплым
приятным  запахом  от  телят  и  свиней.  Свиньи  старались
во-всю.  Вдоль  всего  узкого  продольного  настила,  уставлен¬
ного  корытами,  слышалось  хрупанье,  чавканье  и  хлюпанье.
Старые  свиньи  с  шумом  втягивали  свое  пойло  или  пускали
пузыри,  водя  по  дну  сопящими  пятачками  в  поисках  гнилых
картофелин.  Там  и  сям  затевалась  у  какого-нибудь  корыта
драка,  сопровождавшаяся  пронзительным  визгом.  А  телята
высовывали  в  дверцы  слюнявые  морды,  таращились  на
яркий  свет  и  довольно  мычали.  Один  из  этих  малышей
как-то  особенно  внимательно  принюхивался  к  запахам  из
коровника  и  с  блаженно-глупым  видом  кривил  морду,  словно
усмехаясь.  Это  был  бычок;  опираясь  мордой  на  закрытую
нижнюю  половинку  дверец,  он  пытался  перелезть  через  нее.
Пелле  отогнал  его  прочь;  бычок,  отскочив  назад,  погляды¬
вал  на  мальчика  искоса,  горбился  и  раскачивался,  как  игру¬
шечная  лошадка.  Он  совсем  одурел  от  солнца.
 В  пруду  утки  и  гуси  ныряли  вниз  головой,  перебирая
в  воздухе  красными  лапками,  и  вдруг,  ошалев  от  солнечного
блеска  и  тепла,  с  криком  били  крыльями  и  носились  по  воде
от  берега  к  берегу.  Последнюю  часть  пути  они  скользили
по  воде,  пресмешно  виляя  гузками.
 Пелле  заранее  радовался  этим  нескольким  часам,  целиком
принадлежащим  ему,  —  отец  отпустил  его  не  надолго,  только
до  хлопотливой  полуденной  кормежки  скотины.
 Но  теперь  мальчик  не  знал,  чем  ему  заполнить  все  это
время.  Что  веселее:  покататься  по  пруду  на  боковой  кресто¬
вине  от  телеги,  приготовленной  для  мытья,  или  пойти  в  хлев
поиграть  с  телятами,  или  пострелять  из  старого  раздуваль¬
ного  меха  в  кузнице?  Забив  отверстие  для  воздуха  сырой
землей  и  посильнее  сдвинув  рукоятки,  можно  было  здорово
из  него  выпалить!..
 Вдруг  Пелле  вздрогнул  и  попытался  притаиться:  из-за
угла  вышел  сам  хозяин,  остановился  и,  прикрывая  глаза
ладонью,  стал  озирать  склон,  обращенный  к  морю.  Увидав
Пелле,  он  рассеянно  кивнул  и  сказал:  «Здравствуй,  дружок,
как  живешь?»  А  сам  продолжал  пристально  вглядываться
вдаль  и  вряд  ли  даже  сознавал,  что  поздоровался  с  маль¬
 63

чиком  и  притронулся  к  его  плечу  концом  своей  трости.
Хозяин  Каменного  двора  часто  бывал  как  бы  в  полусонном
состоянии.
 Но  Пелле  воспринял  это  как  некую  божественную  ласку
и  немедленно  кинулся  в  коровник  сообщить  отцу  о  случив¬
шемся.  Мальчик  чувствовал  какую-то  приподнятость,  словно
это  все  еще  ощущавшееся  им  прикосновение  к  плечу  было
посвящением  в  рыцари.  От  плеча  по  всему  телу  мальчугана
разливалось  пьянящее  тепло,  ударявшее  ему  в  голову  и
словно  наполнявшее  его  всего;  он  положительно  становился
легче,  как  будто  вырастал»  а  в  голове  его  возникла  смутная
фантазия,  что  хозяин  относится  к  нему  по-отцовски.
 Однако  Пелле  быстро  спустился  со  своей  высоты:  в  ко¬
ровнике  он  сразу  налетел  на  самое  неприятное  —  воскрес¬
ную  баню.  Вот  единственное,  против  чего  он  восставал  в
жизни;  обо  всех  прочих  невзгодах  скоро  забывалось,  а  это
вечно  вставало  перед  ним  сызнова.  Он  ненавидел  мытье,
в  особенности  не  любил  мыть  уши.  Но  тут  уже  ничто  не
могло  помочь:  батя  Ляссе  неумолимо  стоял  наготове  с  вед¬
ром  холодной  воды  и  зеленым  мылом  в  глиняном  черепке.
Мальчику  ролей-неволей  приходилось  раздеваться.  Мало
было  скрести  себя,  —  нужно  было  еще  напяливать  чистую
рубашку;  к  счастью,  лишь  через  воскресенье.  Впрочем,  по
окончании  всей  процедуры  можно  было  не  без  удовольствия
оглянуться  назад,  на  то,  что  уже  прошло  и  не  скоро  гро¬
зило  повториться.
 Стоя  в  дверях  коровника,  выходивших  во  двор,  Пелле
щеголял  только  что  вымытыми  вихрами  и  рукавами  чистой
рубашки.  Руки  он  засунул  в  накладные  карманы.  Над  самой
середкой  лба  волосы  у  него  завивались  хохолком  —  счастли¬
вая  примета,  а  лицо  от  яркого  солнца  морщилось  и  криви¬
лось  так,  что  все  в  нем  сдвигалось  с  места  и  представляло
потешную  неразбериху.  При  этом  Пелле  раскачивал  бед¬
рами,  подражая  Густаву,  который,  держа  вожжи  в  руках,
стоял  у  главного  крыльца  в  ожидании  выхода  господ.
 Вот  вышла  хозяйка;  за  нею  хозяин.  Горничная  проско¬
чила  вперед,  чтобы  подставить  к  кабриолету  лесенку,  и  по¬
могла  барыне  взобраться.  Хозяин  постоял  на  верхней  сту¬
пеньке,  пока  жена  садилась;  ноги  плохо  ее  слушались.  Зато
какие  у  нее  были  сегодня  глазищи!  Пелле  поспешил  отвер¬
нуться  в  сторону,  когда  барыня  повернулась  лицом  к  двр-
 64

ру,  —  люди  шептались  между  собою,  что  о.на  могла  сглазить
любого,  кого  ей  вздумается.  Вот  Густав  спустил  собаку,  та
запрыгала  перед  лошадьми  и  залаяла,  когда  господа  вы¬
езжали  со  двора.
 Такого  яркого  солнца  все-таки  не  бывает  по  будням.
Глаза  резало,  когда  белые  голуби  стаей  пролетали  над  дво¬
ром,  так  размеренно  хлопая  крыльями,  что  похоже  было,
будто  большая  белая  простыня  развертывалась  под  лучами
солнца.  Блики  от  их  крыльев  играли  на  навозной  куче,  за¬
ставляя  свиней  вопрошающе  похрюкивать.  Работники  сидели
по  своим  углам  и  дулись  в  «шестьдесят  шесть»  или  подби¬
вали  новые  подметки  к  своим  деревянным  башмакам.  Густав
принялся  наигрывать  на  гармонике  «Праведного  Ноя».
 Осторожно  пробравшись  на  передний  двор  к  большой
собачьей  будке,  которую  можно  было  поворачивать  по  ветру,
Пелле  уселся  на  край  крыши  и  начал  вертеть  эту  карусель,
отталкиваясь  ногой  от  частокола  всякий  раз,  как  оказывался
перед  ним.  И  вдруг  ему  пришло  на  ум,  что  он  сам  здесь
собака  для  всех  и  каждого,  и  самое  лучшее  ему  спрятаться.
Он  тотчас  же  скатился  с  крыши,  забился  в  будку  и  свер¬
нулся  на  соломе,  положив  голову  между  лапами.  Он  полежал
так  с  минуту,  вытаращив  глаза  на  частокол  и  пыхтя,  с  высу¬
нутым  изо  рта  языком,  и  вдруг  у  него  словно  чихнуло  в  го¬
лове  —  так  неожиданна  была  мысль,  заставившая  его  забыть
всякую  осторожность.  В  следующий  миг  он  уже  скатывался
с  перил  барского  крыльца.
 Он  прокатился  уже  семнадцать  раз,  охваченный  же¬
ланьем  скатиться  ровно  полсотни,  как  вдруг  послышался
резкий  свист  от  ворот  большого  каретного  сарая.  Там  стоял
долговязый  практикант  и  рукой  манил  мальчика  к  себе.
Пелле  уныло  поплелся  к  нему,  горько  раскаиваясь  в  своей
безрассудности.  Опять  его  заставят  сейчас  чистить  сапоги,
да  еще,  пожалуй,  и  не  одну  пару.
 Практикант  втащил  его  в  сарай  и  захлопнул  ворота.
Очутившись  сразу  после  яркого  дневного  света  в  потемках,
Пелле  сначала  ничего  не  мог  разобрать  и  лишь  мало-помалу
стал  различать  какие-то  бесформенные  очертания,  взбудора¬
жившие  его  фантазию.  В  ушах  у  него  раздавались  смех  и
громкие  грубые  голоса;  чьи-то  руки,  показавшиеся  ему  чудо¬
вищно-огромными,  хватали  его,  вертели,  теребили.  Невыра¬
зимый  ужас  охватил  его,  в  голове  завертелись  смутные  пред-
 5 	Некс?, 	т. 	/
 65

ставления  о  разбойниках,  убийцах,  и  он  громко  завизжал
со  страху.  Грубая  лапища  закрыла  ему  лицо,  и  в  тишине,
наступившей  за  его  придушенным  криком,  он  услыхал  во
дворе  голос,  сзывавший  девушек  поглядеть  на  нечто  очень
забавное.
 Пелле  был  слишком  ошеломлен  страхом,  чтобы  сообра¬
зить,  что  такое  с  ним  делают,  и  только  удивился  слегка:
ну  что  может  быть  особенно  забавного  на  дворе  среди  бела
дня?..  А  сам-то  он  увидит  ли  еще  когда-нибудь  белый  свет!
 Словно  в  ответ  на  его  мысленный  вопрос,  ворота  рас¬
пахнулись,  свет  хлынул  в  сарай;  он  узнал  лица  окружаю¬
щих  и  увидел,  что  он  голый.  Да,  он  очутился  при  полном
дневном  свете  в  спущенных  до  пят  штанах,  а  рубашка  была
подвернута  под  жилетку.  Практикант,  стоявший  с  хлыстом
в  руках,  начал  стегать  его  по  голому  телу.
 —  Прыгай!  —  раздался  повелительный  голос,  и  Пелле,
не  помня  себя  от  страха  и  стыда,  выпрыгнул  на  двор.  Там
столпились  девушки,  они  захохотали,  завизжали  при  виде
его.  Мальчишка  повернул  назад  к  воротам  сарая,  чтобы
скрыться  там,  но  хлыст  живо  погнал  его  обратно.  Он  пры¬
гал,  как  кенгуру,  вызывая  новые  взрывы  хохота.  На  дворе
Пелле  остановился  как  вкопанный  и  залился  горькими,  бес¬
помощными  слезами,  осыпаемый  грубыми  насмешками,  осо¬
бенно  со  стороны  девушек.  Он  перестал  чувствовать  хлыст,
только  все  больше  и  больше  съеживался,  чтобы  укрыться
от  чужих  глаз,  пока  не  упал  на  булыжник  с  судорожными
рыданиями.
 Здоровенная  Карна  бурей  вырвалась  из  подвала  и,  ру¬
гаясь,  промчалась  по  двору,  пунцовая  от  гнева;  ее  веснушча¬
тая  шея  и  сильные  руки  были  все  в  темных  полосах,  исхле¬
станные  коровьими  хвостами  во  время  последней  дойки,
словно  покрытые  татуировкой.  Она  запустила  туфлей  прямо
в  лицо  долговязому  практиканту,  завернула  Пелле  в  свой
грубый  холщовый  передник  и  унесла  в  подвал.
 Ляссе,  узнав,  что  случилось  с  мальчонкой,  схватил  моло¬
ток  и  начал  бегать  кругом,  ища  практиканта,  чтобы  раз¬
мозжить  ему  голову.  Старик  был  так  взбешен,  что  никому
не  хотелось  попасться  ему  на  дороге.  Практикант  предпочел
исчезнуть  со  двора,  и  Ляссе,  не  найдя  выхода  своему  гневу,
залился  горькими  слезами,  трясясь,  как  в  лихорадке.  Ему
сделалось  совсем  плохо,  так  что  работникам  пришлось  под¬
 55

крепить  его  доброй  порцией  водки.  Дрожь  сразу  унялась,
и  Ляссе  настолько  пришел  в  себя,  что  смог  ободряюще  кив¬
нуть  головой  перепуганному,  всхлипывавшему  Пелле.
 —  Ну-ну,  полно,  мальчонка,  —  говорил  старик,  утешая
сына.  —  Еще  ни  один  человек  не  ушел  от  своего  суда,
и  Ляссе  разобьет  башку  этому  долговязому  чорту  так,  что
из  нее  мозги  брызнут,  будь  спокоен!
 Перспектива  такой  решительной  расправы  с  обидчиком
вызвала  на  лице  Пелле  улыбку,  и  он  полез  на  сеновал,  чтобы
сбросить  оттуда  обеденную  порцию  сена  для  скотины.  Ляссе,
не  охотник  лазить  высоко,  расхаживал  по  настилу  между
яслями  и  распределял  корм;  он  все  время  что-то  жевал,
и  Пелле  слышал  его  громкое  бормотанье.  Когда  они  окон¬
чили  свое  дело,  Ляссе  отправился  к  себе,  открыл  зеленый
сундучок,  вынул  оттуда  черный  шелковый  платок  —  празд¬
ничный  головной  платок  покойной  Бенгты  —  и  с  торжествен¬
ным  видом  позвал  Пелле:
 —  Сбегай  и  снеси  это  Карне,  попроси  не  побрезговать
подарком.  Не  такие  мы  с  тобой  еще  бедняки,  чтобы  отпу¬
стить  от  себя  с  пустыми  руками  добрую  душу.  Но  смотри,
чтобы  никто  не'  видал,  а  то  еще  позавидуют.  А  матушка
Бенгта,  верно,  не  обидится  в  своей  могилке.  Она  сама  бы
сказала  «возьмите»,  если  бы  могла  заговорить.  Но  у  нее,
бедняжки,  рот  забит  сырой  землей.
 Ляссе  тяжело  вздохнул,  постоял  еще  с  минуту,  держа
платок  на  руке,  словно  взвешивая,  прежде  чем  отдать  маль¬
чику,  и  велел  отнести  его.  Старик  совсем  не  так  уж  твердо
уверен  был  в  согласии  Бенгты,  как  говорил.  Да  и  самому
ему  хотелось  бы  оставить  платок  на  память  себе  и  мальчонке.
И  нечего  ему  скрывать  от  самого  себя,  что  Бенгта  скорее
всего  воспротивилась  бы  в  таком  вот  случае,  —  она  была
ведь  ревнивая.  Теперь,  пожалуй,  еще  начнет  являться  по
ночам  за  этим  платком...  Но  все-таки  она  любила  крепко
и  его  и  мальчонку  и  чаще  всего  поступала  так,  как  подска¬
зывало  сердце,  —  уж  эту  похвалу  она  заслужила.  Да  будет
же  милостив  к  ней  суд  господень!
 После  обеда  на  дворе  стояла  тишина.  Почти  все  люди
разбрелись  —  кто  в  трактир,  кто  в  гости  к  рабочим  камено¬
ломни.  Господа  тоже  уехали.  Хозяин  сразу  после  обеда  велел
запрягать  и  отправился  в  город,  а  через  полчаса  укатила
 6  7

и  барыня  в  одноколке,  запряженной  пони.  «Мужа  поехала
выслеживать»,  —  говорили  люди.
 Старик  Ляссе  сидел  на  пустых  яслях  и  чинил  одежду
Пелле,  а  мальчик  разгуливал  в  коровнике  по  настилу  и  за¬
бавлялся.  Он  нашел  в  каморке  скотника  старую  сапожную
колодку,  подвязал  ее  себе  под  коленку  и  ходил  как  будто
с  деревяжкой  вместо  ноги.  При  этом  он  беззаботно  болтал
с  отцом,  но  был  тише  обыкновенного.  Он  все  еще  находился
под  впечатлением  пережитого  утром,  и  это  умеряло  его  обыч¬
ную  резвость.  Скорее  всего  это  было  ощущение  какого-
то  подвига,  который  он  совершил  и  которым  гордился.
И  еще  одно  обстоятельство  настраивало  его  на  торжествен¬
ный  лад:  управитель  сказал,  что  скотину  завтра  выгонят
на  пастбище  и  Пелле  будет  пасти  молодой  скот;  стало  быть,
 сегодня  у  него  последний  свободный  день,  пожалуй,  до
 самой  осени.
 Мальчик  остановился  перед  отцом  и  спросил:
 —  А  чем  ты  его  убьешь,  отец?
 —  Молотком,  я  полагаю.
 —  Совсем-совсем  убьешь,  наповал?  Как  собаку?
 Ляссе  со  зловещим  видом  кивнул:
 —  Да,  за  все  расквитаюсь.
 —  А  кто  же  тогда  будет  читать  нам  имена?
 Старик  озабоченно  покачал  головой.
 —  А  ведь  что  правда,  то  правда!  —воскликнул  он,  по¬
чесываясь.
 У  каждой  коровы  было  свое  имя,  написанное  мелом  на
столбе  в  ее  стойле,  но  ни  старик,  ни  мальчик  не  умели  чи¬
тать.  Управитель,  правда,  прочитал  им  однажды  все  имена
подряд,  да  разве  упомнишь  полторы  сотни  имен  зараз?  Это
даже  мальчонке  с  его  сногсшибательной  памятью  не  под  силу
было.  Так  ежели  Ляссе  убьет  теперь  практиканта  до  смерти,
кто  же  будет  помогать  им  разбираться  в  именах?  Управи¬
тель,  верно,  не  потерпит,  чтобы  к  нему  приставали  опять
с  именами.
 —  Лучше,  пожалуй,  только  отхлестать  его,  —  сказал
Ляссе  в  раздумье.
 Мальчик  занялся  своей  игрой,  потом  опять  подошел
к  отцу:
 —  Как,  по-твоему,  шведы  ведь  могут  поколотить  всех
людей  на  свете?
 68

Старик  подумал  с  минуту:
 —  Да-а,  пожалуй  что  могут.
 —  Это  потому,  что  Швеция  больше  всего  света,  вот  что!
 —  Да,  она  большая,  —  отозвался  Ляссе  и  попытался
представить  себе  ее  величину.  Двадцать  четыре  лена  из
них  Мальмехус  занимает  только  один  лен,  а  Юстадская
область  опять-таки  лишь  часть  его.  И  в  одном  уголке  Юстад-
ской  области  находится  Томмелилла,  а  крохотная  частичка
Томмелилла  —  бывший  торп  Ляссе,  казавшийся  ему  таким
огромным.  Еще  бы,  четыре  тонны!  —  Да,  да,  Швеция  боль¬
шущая...  Само  собой,  не  больше  всего  света,  это  ребячья
болтовня,  но  больше,  чем  все  прочие  части  света  вместе;
большущая.  А  что  это  ты  делаешь,  мальчонка?
 —  Я  солдат,  и  мне  отстрелили  ногу,  —  видишь?
 —  Ах,  так  ты  инвалид!  Ну,  не  надо  так  играть.  Бог-отец
этого  не  любит  и  может  прогневаться,  и  ты  станешь  калекой
взаправду,  а  это  плохо,  очень  плохо.
 —  Он  не  увидит,  сегодня  он  в  церкви,  —  ответил  маль¬
чик,  но  из  осторожности  прекратил  игру.  Встав  в  дверях
коровника,  он  засвистал,  но  вдруг  кинулся  к  отцу  и  за¬
шептал:
 —  Сбегать  за  хлыстом?  Вон  он  идет!
 —  Нет,  лучше  уж  не  трогать  его.  Еще  помрет  у  нас  на
руках.  Эта  благородная  дрянь  не  снесет  побоев,  с  одного
страху  подохнет.  —  Ляссе  озабоченно  покосился  на  маль¬
чонку.
 Пелле  был  очень  обескуражен.
 —  А  если  он  опять  такое  сделает?
 —  Нет,  постращать-то  его  постращаем.  Без  этого  не
уйдет.  Я  как  стисну  его  да  вскину  на  вытянутых  руках
кверху,  так  он  заболтает  в  воздухе  ногами  и  взмолится,
чтобы  пожалели  его  драгоценную  жизнь.  А  я  преспокойно
поставлю  его  на  землю.  Потому  что  Ляссе  не  злодей,
Ляссе  —  он  смирняга.
 —  А  ты  урони  его  будто  нечаянно,  когда  поднимешь
его  высоко-высоко.  Он,  верно,  закричит  —  подумает,  что
разобьется,  а  другие  будут  смеяться  над  ним.
 —  Нет,  нет,  ты  лучше  не  искушай  отца.  Может,  я  тогда
не  удержусь  и  хлопну  его  оземь,  а  это  будет  убийство;  и  за
 'Лен  —  губерния.
 69

это  —  пожизненная  каторга.  Нет,  лучше  я  изругаю  его  на
чем  свет,  стоит.  Это  всего  обидней  для  такого  задери-носа.
 —  Ты  обругай  его  жидконогим  увальнем;  управитель
всегда  так  ругается,  когда  рассердится  на  него.
 —  Нет,  и  это,  пожалуй,  не  годится.  Я  лучше  как  следует
поговорю  с  ним,  так  что  он  не  скоро  меня  забудет.
 Пелле  остался  очень  доволен.  Другого  такого  отца  нет
во  всем  свете;  стало  быть,  когда  дело  дойдет  до  грозного
слова,  никто  лучше  его  не  скажет.  Пелле  никогда  еще  не
слыхал  этого  грозного  слова  и  заранее  тешился  ожиданием,
ковыляя  со  своей  сапожной  колодкой.  Он  уже  не  играл
больше  в  инвалида  с  деревянной  ногой,  чтобы  не  разгневать
бога-отца,  но  засунул  деревяжку  себе  подмышку,  как  ко¬
стыль,  и  упирался  ею  в  стенной  карниз,  так  как  костыль
был  слишком  короток.  Эх,  вот  бы  походить  на  двух  косты¬
лях,  как  пасторский  сын  там,  у  них  на  родине!  Тот  пере¬
прыгивал  даже  через  широченные  лужи.
 По  потолку  вдруг  забегали  блики  света,  и  Пелле,  обер¬
нувшись,  увидел  в  задних  дверях,  выходивших  в  поле,  чу¬
жого  мальчика.  Он  был  ростом  с  Пелле,  но  голова  у  него
была,  как  у  взрослого  мужчины.  С  первого  взгляда  он  пока¬
зался  совсем  лысым,  но  когда  повернулся,  голова  его  забле¬
стела  на  солнце  серебристой  чешуей.  Оказалось,  что  на  ней
растут  жидкие  белесые  волосы;  их  было  мало,  и  они  до¬
вольно  ровно  распределялись  по  всей  голове.  Кожа  на  лицэ
была  красноватая,  белки  глаз  тоже.  Морщинистое  лицо  кри¬
вилось  от  яркого  света,  затылок  сильно  выдавался  и  казался
слишком  тяжелым.
 Пелле  засунул  руки  в  карманы  и  подошел  к  нему.
 —  Тебя  как  звать?  —  спросил  он  и  цыркнул  слюной
сквозь  передние  зубы,  подражая  Густаву.  Но  нЬмер  не
удался,  слюна  не  прыснула  струйкой,  а  потекла  у  него  по
подбородку.  Чужой  мальчик  осклабился.
 —  Руд,  —  промямлил  он.  Язык  у  него  как-то  плохо  воро¬
чался  во  рту.  Он  с  завистью  поглядел  на  накладные  кар¬
маны  Пелле  и  спросил,  указывал  на  Ляссе:
 —  Это  отец  твой?
 —  Ясно,  —  с  важностью  ответил  Пелле.  —  И  он  всех
может  поколотить.
 —  А  мой  отец  может  всех  купить.  Вон  он  где  живет,  —
чужой  мальчик  указал  рукой  на  господский  дом.
 70

—  Во-от?  —  недоверчиво  протянул  Пелле.  —  Отчего  же
и  ты  не  живешь  там?
 —  Мать  говорит,  я  ублюдок.
 —  Фу  чорт,  неужто  она  так  говорит?  —  Пелле  поко¬
сился  в  сторону  отца:  не  слыхал  ли  тот.
 —  Да,  когда  разозлится.  И  колотит  меня  тогда.  Ну,  я
и  удираю  от  нее.
 —  Вот  как,  удираешь?  —  раздался  чей-то  голос  сна¬
ружи.
 Мальчики  вздрогнули  и  отступили  в  глубину  коровника.
В  дверях  показалась  рослая  толстая  женщина;  тараща  гла¬
за,  она  вглядывалась  в  темноту  коровника.  Разглядев  Руда,
она  начала  ругаться  с  заметным  шведским  акцентом.
 —  Так  ты  удираешь  от  меня,  кочанная  твоя  башка,  а?
Да  хоть  бы  ты  совсем  провалился,  чтобы  мне  не  бегать
высунув  язык  за  такой  лядащей  тварыо!  Уж  не  миновать
тебе  в  пекло  попасть,  реви  не  реви!..  А  это,  видно,  отец
мальчишки?  —  вдруг  перебила  она  себя  самое,  разглядев
Ляссе.
 —  Он  самый,  —  спокойно  ответил  Ляссе.  —  А  ты
неужто  Йоханна,  дочка  школьного  учителя  Йохана  Пиля
из  Томмелилла,  которая  уехала  с  родины  лет  двадцать  тому
назад?
 —  А  ты  неужто  кузнецов  кот  из  Сулитьельмы,  который
прижил  двух  близнецов  со  старой  подошвой  за  год  до  про¬
шлого  года?  —  передразнила  его  толстуха.
 —  Ну-ну!  По  мне,  будьте,  кем  хотите,  —  сказал  обижен¬
ный  Ляссе.  —  Я  ведь  не  полицейский  сыщик.
 —  А  похоже,  раз  вы  начали  с  допроса!  Вам  уже  сказали,
когда  надо  выгонять  скот?
 —  Завтра,  если  все  будет  благополучно.  А  это,  пожалуй,
и  есть  мальчонка  в  подмогу  Пелле?  Управитель  говорил  тут
про  одного,  который  может  показать  нам  пастбище.
 —  Да,  это  он  и  есть,  Сэрен-Замарашка.  Эй  ты,  выходи,
покажись  хорошенько,  сорняк!  А!  мальчишка  уже  удрал.
Ну,  ладно;  вашему  тоже  достается  от  вас?
 —  Да,  попадает  и  ему,  —  ответил  Ляссе,  стыдясь  со¬
знаться,  что  никогда  не  трогает  мальчонку.
 —  Я  своему  потачки  не  даю.  Никак  нельзя  обойтись
без  порки,  коли  хочешь  сделать  человека  из  такого  хлама.
Корми  вполсыта,  добавь  колотушек!..  Так  я  пригоню  своего
 71

щенка  сюда  завтра,  пораньше  утром.  Только  глядите,  что¬
бы  он  не  показывался  на  дворе,  а  то  сам  чорт  с  цепи
сорвется.
 —  Барыня,  кажется,  не  терпит  его?  —  сказал  Ляссе.
 —  Аккурат  так.  Тут  дело  без  нее  обошлось.  Полоумная
баба.  Ей-то  уж,  право  слово,  не  позавидуешь.  А  вот  я  могла
бы  сидеть  теперь  хозяйкой  на  хуторе,  замужем  за  прилич¬
ным  человеком,  если  б  не  этот  каменнодворский  зазнайка!
Не  веришь  мне,  старый  дырявый  сапог?  —  Она  шлепнула
старика  ладонью  по  ляжке  и  захохотала.
 —  Как  не  верить,  красивее  тебя  не  было  девушки  в  на¬
ших  краях,  когда  ты  уехала  из  дому,  —  отозвался  Ляссе.
 —  Тьфу  ты  со  своим  «из  дому»  да  «из  дому»,  —  пере¬
дразнила  она.
 —  Да,  да,  я  не  слеп  и  могу  догадаться,  что  ты  предпо¬
читаешь  замести  за  собой  след.  Так  отчего  же  нам  не  по¬
играть  в  чужих,  хоть  я  и  не  раз  качал  тебя  на  коленях
маленькой.  Но  знаешь  ли  ты,  что  мать  твоя  умирает?
 —  Да  нет  же!  нет!  —  воскликнула  она,  глядя  на  него,
и  лицо  ее  передернулось.
 —  Я  ведь  прощался  с  ней  перед  своим  отъездом  сюда:
больше  месяца  тому  назад,  пожалуй.  Она  была  совсем  плоха.
«Прощай,-  Ляссе,  —  говорит,  —  и  спасибо  за  доброе  сосед¬
ство.  Встретишь  там  Йоханну,  поклонись  ей,  —  говорит.  —
Йоханна  моя,  девочка  моя!  Ближе  всех  она  была  мате¬
ринскому  сердцу,  оттого,  видно,  и  растоптала  его.  А
может  быть,  это  мы  виноваты  были.  Поклонись  ей  от  ста¬
рой  матери,  слышишь,  Ляссе!»  Вот  что  она  мме  сказала.
А  теперь  ее,  верно,  уж  нет  в  живых.  Больно  она  плоха
была.
 Йоханна  Пиль  уже  не  владела  собой  больше.  Но,  видно,
она  не  любила  хныкать.  Ее  только  передергивало  всю,  а  слез
не  было.  Она  извивалась,  словно  в  .родовых  муках.
 —  Матушка,  матушка!  —стонала  она  время  от  времени,
сидя  и  раскачиваясь  на  краю  яслей.
 —  Ну-ну-ну!  —сказал  Ляссе  и  погладил  ее  по  голове.—
Я  им  говорил  тогда,  что  они  больно  уж  сурово  с  тобой
обошлись.  И  надо  же  тебе  было  влезать  к  нему  ночью
в  окошко,  шестнадцатилетней  девочке.  Не  диво,  что  родители
маленько  вышли  из  себя.  Он  же,  вдобавок,  батрак  был  и
плохой  парень,  нигде  до  срока  не  доживал.
 72

—  Я  ведь  полюбила  его,  —  сказала  Йоханна  уже  со  еле-
зами.  —  Я  никогда  никого  другого  не  любила.  И  думала,
что  он  меня  тоже  любит,  хоть  и  ни  разу  со  мной  не  оста¬
вался.  Вот  какая  я  была  глупая  тогда.
 —  Ох,  да,  совсем  ребенок  еще...  Я  это  и  говорил
твоим  родителям.  Но  пришло  же  тебе  в  голову  этакое
сумасбродство.
 —  Я  ни  о  чем  худом  и  не  думала.  Только  о  том,  что
надо  же  нам,  наконец,  встретиться,  раз  мы  любим  друг
друга.  Да  нет,  и  об  этом  я  еще  не  думала  тогда,  а  просто
полезла  в  окошко,  ни  о  чем  не  помышляя.  Ты  поверишь  мне,
что  я  была  невинна  тогда?  Ведь  ничего  же  между  нами
и  не  вышло  такого.
 —  Ничего  и  не  вышло  даже?  —  переспросил  Ляссе.  —
Так  это  же  ужас  тогда...  Тяжело  вспомнить,  чем  кончилось
все.  И  отец  твой  не  снес,  у  мер  от  этого.
 Толстуха  так  и  заливалась,  совсем  ослабела  от  слез.
Ляссе  самому  впору  было  расплакаться.
 —  Ах,  не  след  бы  мне  было  говорить  тебе  об  этом.
Да  ведь  я  полагал,  ты  слыхала  уже,  —  сказал  он  с  отчая¬
нием.  —  Отец  твой,  видно,  думал,  что,  как  школьный  учи¬
тель,  он  отвечает  за  всех,  и  его  здорово  пришибло,  что  ты
этак  бросилась  на  шею.  Да  еще  кому  —  нищему  батраку!
Правда,  отец  твой  обращался  с  нами,  бедняками,  как  с  ров¬
ней,  но  честь  остается  честью.  Его  так  и  перевернуло  всего,
когда  приличные  люди  не  захотели  с  ним  больше  знаться.
А  все  это,  значит,  одна  пустая  брехня  была,  ничего  такого
и  не  случилось  вовсе?  Да  почему  же  ты  не  сказала  роди¬
телям?
 Йоханна  уже  перестала  плакать,  только  сидела,  отвернув
в  сторону  заплаканное  и  дергавшееся  лицо.
 —  Я  сказала,  да  они  не  поверили.  Меня  ведь  поймали
у  него.  Я  закричала,  позвала  на  помощь,  когда  поняла,  что
он  меня  даже  не  узнал,  а  просто  ему  лестно  было,  что  я  сама
пришла,  и  он  хотел  взять  меня.  На  крик  мой  сбежались  люди
и  застали  меня  на  месте.  Они  хохотали,  и  знаешь,  что  гово¬
рили  друг  дружке?  Что  я  закричала  оттого,  что  он  взял
меня.  И  родители  мои  то  же  подумали,  как  я  поняла.  Они
не  могли  допустить,  чтобы  ничего  такого  не  случилось,  о  чем
болтала  эта  сволочь.  Просто  заплатили  ему,  чтобы  он  уехал
подальше,  а  меня  отослали  к  дальней  родне.

■—  Да,  да,  и  ты,  на  их  горе,  сбежала  оттуда.
 ,—  Я  отправилась  за  ним.  Я  думала,  он  полюбит  меня,
если  я  буду  около  него.  Он  нанялся  в  усадьбу,  и  я  тоже
поступила  сюда  горничной.  Но  он  смотрел  на  меня  только
с  одним  умыслом,  а  я  на  это  не  шла,  раз  он  не  любил  меня.
Он  ходил  тут  и  хвастался,  что  я  сбежала  ради  него  из  дому
и...  про  другое  тоже  рассказывал,  но  это  уж  была  ложь.
И  здесь  каждый  думал,  что  я  таковская  и  что  со  мной
стесняться  нечего.  Конгструп  только  что  женился,  но  вел
себя  не  лучше  других.  Я  поступила  на  место  не  в  срок,  по¬
тому  что  прежней  горничной  пришлось  уехать  родить,  так
что  я-то  уж  береглась.  Он  потом  выдал  ее  за  рабочего
каменоломни.
 —  Так  вот  он  какой  человек!  —  воскликнул  Ляссе.  —
Да,  да,  я-таки  смекал  кое-что.  А  с  тем,  с  другим-то  хватом,
как  же  ты?
 —  Он  перешел  работать  на  каменоломню  после  того,
как  мы  с  ним  прослужили  в  усадьбе  два  года  и  он  пакостил
мне,  сколько  мог.  Там  он  все  больше  пьянствовал  да  буянил.
Я  его  часто  навещала,  потому  что  никак  не  могла  выбросить
его  из  головы.  И  всякий  раз  он  был  пьян.  Наконец  уж  он
не  мог  больше  и  там  оставаться  и  сбежал.  Потом  мы  услы¬
хали,  что  он  направился  к  северу  и  поселился  среди  скал,
около  Блохольта,  и  стал  вором,  грабителем.  Забирал  у  лю¬
дей,  что  ему  нужно  было  да  что  плохо  лежало,  и  самих
людей  не  жалел,  избивал,  калечил  ни  за  что.
 Однажды  мне  сказали,  что  начальство  объявило  его  вне
закона  и  каждый,  кто  хочет,  может  его  убить.  Я  тогда  очень
доверяла  хозяину,  —  все-таки  только  он  один  относился  ко
мне  хорошо.  И  он  утешал  меня,  говоря,  что  до  такой  беды,
верно,  не  дойдет  все-таки:  Кнуд  уж  как-нибудь  вывернется.
 —  Так  это  Кнуд...  Кнуд  Энгстрем?  —спросил  Ляссе.  —
О  нем  я  кое-что  слыхал,  когда  жил  здесь  на  острове  в  про¬
шлый  раз.  Он,  рассказывали  мне,  хозяйничал  тут,  как  сам
сатана,  и  нападал  на  людей  среди  бела  дня.  Одного  человека
убил  молотком,  а  когда  его  схватили,  оказалось,  что  он
полоснул  себя  ножом  от  затылка  до  самого  глаза  и  свалил
это  на  убитого:  будто  тот  на  него  напал,  а  он  только  защи¬
щался.  Так  ничего  и  не  могли  с  ним  поделать.  Значит,  это
он  был!  Но  с  кем  же  он  жил  тогда?  Говорили,  что  в  то
лето  в  его  шалаше  на  пустоши  жила  какая-то  женщина.
 74

—  Я  сбежала  из  усадьбы  и  распустила  слух,  что  уехала'
домой.  Я  ведь  услыхала,  в  какой  он  беде.  Вся  голова  у  него
изрезана,  —  говорили  мне.  Я  и  отправилась  к  нему,  чтобы
за  ним  ухаживать.
 —  Стало  быть,  сдалась-таки  под  конец?  —  лукаво  под¬
мигнул  ей  Ляссе.
 —  Он  колотил  меня  каждый  день,  —  ответила  она  хрип¬
ло.  —  И  так  как  не  мог  сладить  со  мной,  то  и  выгнал  меня
наконец.  А  я  забрала  себе  в  голову,  что  он  непременно
должен  полюбить  меня.  —  Она  говорила  опять  грубо  и  резко.
 —  Так  тебя  бы  кнутом  по.  голому  заду  отстегать  за  то,
что  ты  позволила  топтать  твою  любовь  такому  скоту  и  зло¬
дею.  И  радуйся,  что  мать  твоя  ничего  не  знала  про  это,  —
ей  бы  не  пережить  было.
 При  упоминании  о  матери  Йоханну  снова  передернуло.
 —  Каждый  терпит,  покуда  сил  хватит,  —  сказала  она
жестко.  —  Я  больше  матери  натерпелась,  а  погляди,  какая
толстая,  жирная.
 Ляссе  покачал  головой.
 —  Тебя,  видно,  и  не  проймешь  теперь.  Но  что  же  с  тобой
было  после?
 —  Я  вернулась  назад  в  усадьбу.  Барыня  не  захотела
взять  меня  к  себе;  ей  приятнее  было  бы  совсем  не  видеть
меня.  Но  Конгструп  устроил  меня  дояркой.  Он  попрежнему
ласково  ко  мне  относился,  хоть  я  и  противилась  ему  девять
лет.  Но  Еот  властям  надоело  возиться  с  Кнудом,  очень  уж
от  него  много  было  беспокойства,  они  устроили  на  него
облаву  в  вересковой  пустоши.  Изловить  его  они  все-таки
не  изловили,  но  ему  пришлось  спасаться  где-то  тут  в  скалах
около  каменоломни,  и  после  одного  взрыва  его  нашли  между
обломками,  разорванного  на  куски.  Рабочие  привезли  его
сюда  в  усадьбу,  и  мне  так  дурно  сделалось,  когда  я  увидела,
каким  он  ко  мне  вернулся,  что  я  еле  до  постели  доползла.
Лежала  и  тряслась  день  и  ночь  напролет:  мне  все  казалось,
что  это  он  ко  мне  пробирался  напоследок,  когда  ему  уж  со¬
всем  круто  пришлось.  А  Конгструп  сидел  около  меня  и  уте¬
шал,  когда  все  другие  были  на  поле,  и  воспользовался  моей
слабостью,  чтобы  добиться  своего.
 У  хозяина  «Хутора  на  холме»  был  младший  брат,  кото¬
рому  я  очень  нравилась.  Будучи  молодым,  он  жил  в  Аме¬
рике,  и  у  него  водились  деньги.  Он  плевал  на  людские
 75

сплетни  и  каждый  год  сватался  ко  мне  —  как  раз  на  Новый
год.  И  в  том  году  тоже.  Кнуда  уже  не  было  в  живых,  и  я
не  могла  бы  сделать  ничего  лучше,  как  согласиться  и  стать
хозяйкой  хутора.  Но  мне  поневоле  пришлось  отказать  ему,
и  можешь  понять,  как  тяжело  мне  было,  когда  я  поняла,
что  должна  отказать.  Вдобавок  Конгструп  хотел  уволить
меня,  когда  узнал  все...  Но  я  уперлась.  Решила  остаться
и  родить  ребенка  тут,  в  усадьбе,  как  и  полагалось.  Конгструп
меня  и  знать  больше  не  хотел,  а  барыня  каждый  день  пялила
на  меня  свои  злющие  глаза.  И  никто,  никто  не  желал  мне
добра.  Тогда  я  еще  не  была  такой  бешеной,  как  теперь,
и  должна  была  нарочно  ожесточать  свое  сердце,  чтобы
не  ходить  с  мокрыми  глазами.
 Я  и  ожесточилась.  И  когда  почувствую,  бывало,  что-
нибудь  такое,  только  зубы  стисну,  чтобы  надо  мной  не  изде¬
вались.  И  в  тот  день,  когда  пришло  время  рожать,  я  рабо¬
тала  на  свекольном  поле.  Там  я  и  родила  мальчишку  и  сама
принесла  его  домой  в  переднике.  Сразу  видно  было,  что  он
уродец:  барыня  со  злобы  сглазила  его.  Ну  и  пусть,  думаю,
он  у  них  на  глазах  .растет  —  уродина!  И  отказалась  уехать
куда-нибудь.  Выкинуть  меня  попросту  за  ворота  хозяин
Dce-таки  не  посмел,  видно,  и  вот  отвел  мне  лачугу  там,  на
берегу.
 —  Так  ты,  пожалуй,  ходишь  в  усадьбу  на  подёнщину
в  страдную  пору?  —спросил  Ляссе.
 Она  презрительно  фыркнула.
 —  Я?  Очень  мне  нужно  работать!  Конгструп,  понятно,
обязан  выплачивать  на  воспитание  сына,  да  и  кроме  него
есть  у  меня  друзья-приятели,  —  заходит  ко  мне  то  один,
то  другой,  и  приносят  кое-что,  ежели  не  спустят  раньше,
не  пропьют.  И  ты  можешь  зайти  ко  мне  как-нибудь  вечер¬
ком;  я  тебя  как  следует  приму,  ласково.
 —  Нет,  спасибо,  —  серьезно  сказал  Ляссе.  —  Правда,
и  я  тоже  человек,  но  не  заберусь  к  той,  которую  на  коленях
у  себя  качал,  как  собственного  ребенка.
 —  А  водки  у  тебя  не  найдется?  —  опросила  она,  грубо
подтолкнув  его.
 Ляссе  сказал,  что,  кажется,  ничего  не  осталось,  но  пошел
посмотреть.
 —  Нет  ни  капли  больше,  видишь?  —  показал  он  ей  бу¬
тылку.  —  Но  у  меня  есть  для  тебя  кое-что  на  память  от
 76

твоей  матери.  Хорошо,  что  я  вспомнил.  —  Он  подал  ей
что-то  завернутое  в  бумагу  и  с  довольным  видом  следил  за
тем,  как  она  .развертывала,  радовался  за  нее.  Это  был  молит¬
венник.—  Разве  не  красивая  книжка?—спросил  Ляссе.—
Золотой  крест  и  застежки  настоящего  серебра,  —  все  это  от
матери  твоей.
 —  На  что  мне  это?  —  спросила  Йоханна.  —  Я  ведь  не
пою  псалмов.
 —  Разве?  —  спросил  Ляссе,  задетый.  —  Но  матери  тво¬
ей,  верно,  и  на  ум  не  приходило,  что  ты  не  сохранила  своей
детской  веры,  —  так  уж  ты  прости  ей  это.
 —  И  это  все,  что  у  тебя  есть  для  меня?  —  Йоханна
отшвырнула  молитвенник  так,  что  тот  полетел  на  пол.
 —  Да,  все,  —  дрожащим  голосом  ответил  Ляссе,  подни¬
мая  книжку.
 —  А  кому  досталось  все  остальное?
 —  Да  дом-то  ведь  был  арендованный,  а  из  добра  не
много  уцелело  напоследок.  Отец  твой  давно  умер,  —  вспомни.
И  где  бы  следовало  быть  тебе,  там  распоряжались  чужие
люди;  и  те,  кто  ухаживал  за  твоей  матерью,  те,  верно,  и  возь¬
мут  все,  что  после  нее  останется.  Но,  пожалуй,  еще  не  поздно
тебе  поспеть  к  ней  во-время.  Ежели  бы  ты  отправилась
отсюда  с  первым  пароходом...
 —  Нет,  спасибо!  Вернуться  домой,  чтобы  все  на  меня
глазели,  а  я  бы  ходила,  как  кающаяся  грешница?  Нет,  спа¬
сибо!  Пусть  лучше  чужие  забирают  остатки.  А  мать...  жила
же  она  одна,  без  моей  помощи,  так  и  подохнуть  может  без
меня.  Ну,  пора  мне  и  во-свояси.  Куда  же  это  девался  буду¬
щий  владелец  Каменного  двора?  —  Она  расхохоталась  во
все  горло.
 Ляссе  мог  бы  поклясться  спасением  души  своей,  что
Йоханна  и  капли  хмельного  в  рот  не  брала,  однако  она  по¬
шатывалась,  когда  огибала  телятник,  разыскивая  своего
сына.  У  него  вертелся  на  языке  вопрос:  не  возьмет  ли  она
все-таки  с  собой  молитвенник;  но  затем  Ляссе  отказался
от  этого  намерения.  Слишком  многое  в  ней  сейчас  взбала¬
мутилось;  еще  богохульничать  начнет.  Он  бережно  завернул
опять  книжку  и  спрятал  в  зеленый  сундучок.
 В  углу  коровника  было  отгорожено  досками  небольшое
помещение,  без  двери,  но  с  широкими  щелями,  так  что  полу¬
чалось  что-то  вроде  клетки.  Это  и  была  конура  скотника.
 77

Большую  часть  ее  занимало  какое-то  подобие  кровати,  ско¬
лоченной  из  неотесанных  досок;  матрацем  служил  каменный
пол  коровника,  устланный  толстыми  пуками  соломы;  на  со¬
лому  брошено  было  кое-как  постельное  тряпье;  полосатая
перинная  наволока  из  грубой  шерсти  затвердела  от  присох¬
шего  коровьего  помета,  из  которого  торчали  перья  и  со¬
ломины.
 На  самой  середине  кровати,  съежившись  и  укрывшись
с  головой  периной  1,  нежился  Пелле.  С  краю  кровати  сидел
Ляссе  и  перебирал  содержимое  зеленого  сундучка,  вполго¬
лоса  разговаривая  сам  с  собою.
 Это  было  его  воскресное  бдение.  Лоскуток  за  лоскутком,
мелочь  за  мелочью  медленно  вынимал  он  привезенное  им
из  разоренного  гнезда.  Тут  была  лишь  разная  мелочь:
клубки  пряжи,  лоскутки  ткани  и  тому  подобное,  что  могло
пригодиться  на  починку  и  штопку  одежды  ему  и  мальчонке.
Но  для  старика  все  это  были  реликвии,  которые  требовали
к  себе  бережного  отношения,  и  сердце  его  обливалось  кровью
всякий  раз,  как  то  или  другое  выскальзывало  из  его  паль¬
цев.  И,  откладывая  в  сторону  предмет  за  предметом,  он  мед¬
ленно  повторял  то,  что  говорила  Бенгта  насчет  их  назна¬
чения,  когда  лежала  на  смертном  одре  и  делала  свои
распоряжения,  чтобы  устроить  все  получше  для  него  и  маль¬
чика:  «Тут  серая  пряжа  на  чулки  мальчонке...  Лоскуты  от
его  праздничной  куртки...  Скоро  надо  будет  надставлять
рукава...  И  помни,  не  откладывай  надолго  штопку  косков».
Это  была  последняя  воля  умирающей,  и  она  соблюдалась
свято.  Ляссе  хранил  все  распоряжения  в  своей  памяти,  как
ни  плоха  она  была.
 Потом  пошла  мелочь,  принадлежавшая  самой  Бенгте,  —
дешевые  украшения,  с  каждым  из  которых  были  связаны
веселые  воспоминания  о  ярмарках  и  праздниках;  и  старик,
бормоча,  освежал  их  в  памяти.
 Пелле  любил  это  глухое  бормотанье,  не  надо  было  вслу¬
шиваться  и  отвечать,  но  как  приятно  было  засыпать  под
него.  Мальчик  лежал  и  дремал,  поглядывая  на  светлое  небо,
сытый  и  усталый,  с  неясным  ощущением  какой-то  миновав¬
шей  неприятности.
 1  В  Скандинавии  часто  укрываются  слабо  набитыми  перинами
сместо  одеял,
 78

И  вдруг  он  вздрогнул.  Он  услыхал,  что  дверь  в  коровник
отворилась  и  по  настилу  затопали  ноги  в  кожаных  сапогах.
Это  был  практикант;  мальчик  сразу  узнал  ненавистные
шаги.
 Пелле  радостно  встрепенулся.  Теперь  этот  молодчик
почувствует,  что  нельзя  обижать  мальчика,  отец  кото¬
рого  может  поднять  человека  одной  рукой  и  обругать...
даже  похуже  самого  управителя!  Сейчас!..  Пелле  припод¬
нялся  и  перевесился  через  край  кровати,  напряженно  глядя
на  отца.
 —  Ляссе!  —  послышалось  в  коровнике.
 Старик  упрямо  забурчал  и  остался  сидеть,  но  беспокойно
заерзал.
 —  Ляс-се!  —  раздалось  опять  немного  спустя,  высоко¬
мерно  и  нетерпеливо.
 —  Да-а?  —Ляссе  встал  и  пошел  навстречу.
 —  Ты  что  же  не  отвечаешь,  когда  тебя  зовут,  шведская
каналья?  Оглох?
 —  Ответить-то  можно,  —  сказал  Ляссе  дрожащим  голо¬
сом.  —  Но  господин  практикант  не  должен...  Я  отец,  скажу
я  вам,  и  отцовское  сердце...
 —  По  мне,  будь  хоть  бабкой-повитухой,  но  скорей  отзы¬
вайся,  когда  тебя  зовут.  Не  то  я  устрою,  что  управляющий
поговорит  с  тобой,  понимаешь?
 —  Да,  да...  пусть  уж  извинит  господин  практикант,  я  не
расслышал.
 —  Так  вот,  не  забудь.  Аспазию  нельзя  выгонять  завтра.
 —  Верно,  телиться  будет?
 —  Разумеется.  А  ты  думал,  что  жеребиться?
 Ляссе  услужливо  усмехнулся  и  пошел  провожать  практи¬
канта  до  дверей  коровника.
 Вот,  вот  сейчас...  Пелле  сидел  и  глядел,  напряженно  при¬
слушиваясь.  Но  услыхал  только,  что  отец  еще  раз  извинился,
затворил  дверь  и,  тяжело  спотыкаясь,  побрел  назад.  Тогда
мальчуган  залился  слезами  и  забился  под  перину.
 Ляссе  долго  еще  топтался  и  возился,  ворча  что-то,  потом
подошел  и  осторожно  сдвинул  перину  с  головы  Пелле.
 Но  мальчик  зарылся  лицом  в  постель,  а  когда  отец  по¬
вернул  его  к  себе,  то  встретил  полный  отчаянного  недоуме¬
ния  взгляд,  от  которого  глаза  самого  старика  беспомощно
заблуждали  по  стенам  загородки.
 79

—  Да,  —  начал  он,  пытаясь  прикинуться  сердитым,  —
тебе  хорошо  реветь,  но  когда  не  знаешь,  где  стоит  Аспазия,
так  поневоле  будешь  вежлив,  я  полагаю.
 —  Я  отлично  знаю  Аспазию  —  третья  с  краю  от  две¬
рей,  —  прорыдал  Пелле.
 Ляссе  хотел  было  передразнить  его,  но  вдруг  весь  как
бы  осел,  взволнованный  и  обескураженный  искренним  от¬
чаянием  мальчонки.  Окончательно  сдавшись,  он  нагнулся
так  низко,  что  коснулся  своим  лбом  лба  Пелле,  и  беспомощ¬
но  проговорил:
 —  Да,  Ляссе  бедняк,  несчастный  старикашка...  Всякий
балбес  может  нащелкать  его  по  носу.  Не  под  силу  ему  долго
пылать  гневом,  и  нету  крепости  в  его  кулаках,  —  так  что
толку  сжимать  их?  Со  всем  приходится  ему  мириться;  куда
ни  пихнут  —  иди,  да  еще  благодари.  Вот  до  чего  теперь  до¬
жил  старик  Ляссе!  Но  ты  запомни:  это  для  тебя  он  сносит
плевки,  —  не  то  батя  Ляссе  давно  бы  забрал  свой  хлам  и
ушел,  не  посмотрел  бы  и  на  старость  свою.  Но...  ты  ведь
сможешь  вырасти  только  тогда,  если  отец  твой  будет  рыться
в  навозе.  Перестань  же  хныкать.  —  Он  вытер  концом  перин¬
ной  наволоки  глаза  мальчику.
 Пелле  не  понял  отцовской  речи,  но  она  все-таки  его  успо¬
коила,  и  он  вскоре  уснул,  но  долго  еще  всхлипывал  во  сне.
 Ляссе  тихо  сидел  на  краю  кровати,  прислушиваясь  к  ды¬
ханию  спящего,  и  когда  оно  стало  более  или  менее  спокой¬
ным,  он  прокрался  из  коровника  на  двор.  Тяжелое  выпало
сегодня  воскресенье,  и  он  хотел  пойти  посмотреть,  может  кто
из  работников  сидит  дома  с  гостями,  —  тогда  у  них  на  столе
найдется  водочка.  Ляссе  не  позволял  себе  тратиться  на  водку
из  своего  жалованья,  его  еле  хватало  на  самое  необходимое.
 На  одной  из  кроватей  лежал  работник  и  спал  одетым,
даже  в  сапогах,  мертвецки  пьяный.  Все  остальные  ушли.
Ляссе  нечего  было  и  думать  о  водке,  и  он  поплелся  к  под¬
вальному  этажу  —  посмотреть,  не  веселее  ли  у  девушек.  Он,
пожалуй,  непрочь  поухаживать...  Что  ж,  он  свободен,  сам
себе  хозяин,  как  в  дни  молодости!  Около  молочной  стояли
три  жены  соседних  хусменов,  заменявшие  по  воскресеньям
доярок,  уходивших  со  двора.  Плотно  закутанные,  низенькие,
согнутые  изнурительным  трудом,  они  жалобным,  хнычущим
 80

тоном  говорили,  взапуски  все  три,  о  болезнях  и  прочих  на¬
пастях.
 Ляссе  сразу  потянуло  было  присоединиться  к  ним;  тема
разговоров  отозвалась  в  нем  такой  знакомой  песней,  что  он
готов  был  подтянуть  ей,  учитывая  весь  свой  житейский  опыт.
Но  поборол  в  себе  это  желание  и  прошел  мимо  женщин  в
подвальную  дверь.
 —  Ох-хо-хо,  всем  нам  одна  дорога  —  к  смерти!—ска¬
зала  одна  из  женщин.
 И  Ляссе  все  твердил  эти  слова  про  себя,  спускаясь  вниз.
 Там,  в  одной  из  каморок,  сидела  Карна,  ставя  заплатки
на  штаны  Густава,  который  спал,  растянувшись  на  скамье  и
прикрыв  лицо  фуражкой.  Свои  грязные  ноги,  даже  не  сняв
с  них  башмаков,  он  уткнул  в  колени  Карне.  И  она  так  дер¬
жала  колени,  чтобы  его  ноги  не  соскользнули.
 Ляссе  уселся  рядом  с  нею  и  попытался  ухаживать,  —  ему
так  хотелось  немного  ласки.  Но  к  Карне  и  не  подойти  было
близко,  —  грязные  ноги  парня  сводили  ее  с  ума.  А  Ляссе
забыл  об  этом  или  у  него  нехватало  сноровки,  —  только  вся¬
кий  раз,  как  он  пытался  подъехать  к  ней  с  любезностями,
она  отмахивалась.
 —  Мы,  двое  пожилых,  могли  бы  устроиться  так
славно,  —  безнадежно  повторял  он.
 —  Да,  а  я  бы  подсоблял,  где  бы  тебя  нехватало,  —  ска¬
зал  Густав,  выглянув  из-под  фуражки.
 «Болван  этакий.  Развалился  тут.  Так  его  и  распирает  от
того,  что  ему  семнадцать  лет!»  Ляссе  готов  был  броситься
на  парня,  помериться  силами  еще  разок.  Но  удовольство¬
вался  тем,  что  сидел  и  глядел  на  Густава  в  упор,  не  отры¬
ваясь,  до  тех  пор,  пока  его  красные,  лишенные  ресниц  глаза
■не  заслезились.  Тогда  он  встал.
 —  Да,  да,  ты  сегодня  гонишься  за  молодостью,  —  с  го¬
речью  сказал  Ляссе  Карне,  —  но  от  своих  годков  ты  не  убе¬
жишь,  нет,  нет.  И,  пожалуй,  придется  тебе  только  ложку
облизывать  после  других.
 Он  пошел  обратно  к  себе  и  по  дороге  постоял  с  тремя
женщинами,  которые  не  переставали  .рассуждать  о  болезнях,
нищете  и  смерти,  словно  ничего  другого  и  не  было  на  свете.
Ляссе  кивал  и  приговаривал:
 —  Да,  да,  так  оно  и  есть.  —  Он  искренне  соглашался
со  всем,  да  еще  многое  мог  бы  прибавить  от  себя.
 6 	Нексг, 	т. 	1

От  этих  разговоров  он  внутренне  согрелся,  у  него  стало
совсем  легко  на  душе.  Но  когда  он  лежал  на  спине  в  своей
кровати,  опять  навалилась  на  него  эта  тяжесть,  и  он  никак
не  мог  уснуть.  В  будни  он  засыпал  как  убитый,  едва  только
сваливался  на  постель,  но  сегодня  было  воскресенье,  и  его
сосала,  глодала  мысль,  что  жизнь  как-то  обошла  его.  Столько
надежд  было  у  него  на  этот  остров,  а  получилось  одно  огор¬
чение  —  изнурительный  труд,  мытарства,  только  и  всего.
 —  Состарился  Ляссе!  —  вдруг  вырвалось  у  него  вслух,
и  он  не  уставал  повторять  эту  фразу,  лишь  слегка  меняя
слова,  пока  не  уснул.  —  Стар  он  стал,  бедняга,  вышел  из
игры!  —  Этими  словами  было  сказано  все.
 Его  разбудило  пение  и  крики  на  проезжей  дороге:
 Родился  сын  кудрявый,
 Черный,  весь  в  отца!
 Теперь,  гляди,  как  вырос.
 Да,  да.  гляди,  как  выоос!
 И  не  узнать  молодца]..
 Это  возвращались  домой  с  гулянья  молодые  работники  и
девушки.  Когда  они  завернули  на  проселок,  ведущий  к  Ка¬
менному  двору,  голоса  смолкли.
 Только  что  начало  рассветать.  Должно  быть,  было  часа
два  утра.
 IV
 В  четыре  часа  утра  Ляссе  и  Пелле,  уже  одетые,  широко
открыли  двери  коровника  в  поле.  Земля  освобождалась  от
белой  пелены  ночного  тумана,  вставало  утро,  обещая  хоро¬
шую  погоду.  Ляссе,  зевая,  остановился  в  дверях  и  высказал
свое  мнение  о  сегодняшней  погоде.  Сердечко  Пелле  раскры¬
валось  навстречу  неясным  звучаниям  в  воздухе  и  трелям
жаворонка,  подымавшимся  к  небу.  Разинув  рот,  он  робким
взглядом  всматривался  в  то  неизвестное,  что  готовил  ему
каждый  новый  день  со  всеми  неожиданными  возможно¬
стями.
 —  Возьми  сегодня  с  собой  куртку,  к  полудню  дождь  со¬
берется,  —  изрек  Ляссе.
 И  Пелле  стал  вглядываться  в  небо,  стараясь  понять,
откуда  знает  это  отец.  Ведь  он  так  часто  оказывался  прав.
 82

Затем  они  принялись  чистить  коровник.  Пелле  выгребал
из-под  коров  навоз,  подметал  пол,  а  Ляссе  наваливал  навоз
на  тачку  и  вывозил.  В  половине  шестого  они  садились  за
свой  всегдашний  утренний  завтрак  —  селедку  и  похлебку.
 После  этого  Пелле  стал  выгонять  молодую  скотину.  На
руке  у  него  висела  корзинка  со  съестным,  вокруг  шеи  обмо¬
тан  был  длинный  пастуший  кнут.  Отец  сделал  ему  еще  корот¬
кий  толстый  посох  с  погремушкой,  чтобы  пугать  им  скот  или
бросать  в  него.  Пелле,  однако,  предпочитал  свой  кнут,  у  него
еще  нехватало  сил  управляться  с  посохом.
 Он  был  мал,  и  вначале  ему  с  трудом  удавалось  внушать
почтение  подвластным  ему  великим  державам.  Он  не  мог
придать  своему  голосу  устрашающей  силы,  и  прогон  скота
мимо  пашен  оказывался  для  него  трудной  задачей,  особенно
когда  коровы  проходили  по  дороге,  окаймленной  по  обеим
сторонам  высокою  стеною  хлебов.  Со  скотиной,  по-утрепкему
голодной,  а  главное  —  с  волами,  просто  не  было  сладу,—
стоило  им  зарыться  мордой  в  колосья,  и  тогда  их  с  места
не  сдвинуть,  сколько  Пелле  ни  колотил  их  коротким  толстым
кнутовищем.  Шестиаршинный  кнут  в  опытной  руке  просе¬
кал  скотине  шкуру,  вырывал  из  нее  клочья  шерсти,  а  Пелле
не  в  силах  был  даже  размахнуться  им  как  следует.  И  если
мальчик  долбил  вола  по  голове  своим  деревянным  башма¬
ком,  то  вол  только  добродушно  помаргивал  и  пытался  по¬
жевать  руку  Пелле.  Мальчик  разражался  неистовым  криком
или  в  припадке  слепого  гнева  принимался  хлестать  животное
по  морде,  норовя  попасть  по  глазам,  но  и  от  этого  было  мало
толку.  Телят  Пелле  удавалось  гнать  вперед,  накручивая  им
хвосты;  у  волов  же  хвосты  были  слишком  твердые.
 Пелле,  впрочем,  не  долго  проливал  слезы  над  тем,  что
не  всегда  мог  справиться  со  скотом.  Однажды  вечером  он
заставил  отца  всадить  ему  шип  в  носок  деревянного  баш¬
мака,  и  с  тех  пор  скотина  стала  относиться  к  его  пинкам
с  уважением.  Отчасти  путем  собственной  догадки,  отчасти
умудренный  Рудом,  Пелле  научился  находить  у  скотины  наи¬
более  чувствительные  места:  у  телок  вымя  и  пах,  у  бычков
яички,  а  меткий  удар  в  рога  заставлял  осесть  от  боли  и  боль¬
шого  вола.
 Выгонять  скотину  —  тяжелый  труд,  а  вот  пасти  —  просто
удовольствие.  Когда  скот  успокаивался  на  пастбище,  маль¬
чик  воображал  себя  генералом,  и  звонкий  голос  его  без-
 6*
 83

умолку  разносился  по  лугу,  а  все  его  маленькое  существо
преисполнялось  гордостью  от  сознания  своего  могущества.
 Но  у  Пелле  щемило  сердце  оттого,  что  с  ним  не  было
отца.  Мальчик  не  ходил  домой  в  обед,  и  часто  в  самый  раз¬
гар  игры  на  него  вдруг  нападало  отчаяние:  ему  чудилось,
что  с  отцом  что-то  случилось  —или  большой  бык  поднял  его
на  рога,  или  что-нибудь  еще.  Тогда  он  бросал  все  и  с  ревом
кидался  домой,  но  во-время  вспоминал  хлыст  управителя  и
плелся  обратно.  Чтобы  умерить  свою  тоску,  мальчик  выби¬
рал  себе  стоянку  в  таком  месте,  откуда  мог  озирать  поля  и
видеть  отца,  когда  тот  перегонял  своих  коров  с  одного  места
на  другое.
 Затем  Пелле  научился  вырезать  из  дерева  кораблики,
маленькие  сельскохозяйственные  орудия,  тросточки  с  узо¬
рами  на  коре.  Ножик  хорошо  слушался  его,  и  мальчик
усердно  орудовал  им.  Он  был  также  способен  часами  про¬
стаивать  на  верхушке  большого  камня,  который  считал
чем-то  вроде  дорожного  столба,  и  упражнялся  там  в  щел¬
канье  кнутом.  Малый  рост  заставлял  мальчика  взлезать
куда-нибудь  повыше,  чтобы  приподнять  конец  кнута  с  земли
и  размахнуться.
 Около  полудня,  когда  скотина  ложилась  отдыхать,  Пелле,
тоже  чувствуя  некоторую  усталость,  усаживался  на  голову
одного  из  больших  волов  и,  держась  за  его  рога,  горланил
песни  о  несчастной  любви  или  об  ужасных  массовых  убий¬
ствах;  вол  лежал  смирно,  пережевывая  свою  жвачку  и  слегка
подрагивая  всем  туловищем,  как  машина  на  ходу.
 В  полдень  прибегал  Руд,  голодный,  как  волк,  —  мать
гнала  его  из  дому,  когда  подходило  время  еды.  И  Пелле
всегда  делился  с  ним  своим  обедом,  но  требовал,  чтобы  тот
за  каждый  кусок  помог  ему  столько-то  раз  выгнать  в  поле
скотину.  Мальчики  дня  не  могли  прожить  друг  без  друга.
Они  возились  на  лугу,  как  два  щенка,  дрались  и  мирились
раз  по  двадцать  на  дню,  обменивались  страшными  клятвами
мести,  которую  осуществят,  когда  вырастут  большими  и
станут  тем-то  и  тем-то,  —  а  через  минуту  уже  сидели  в
обнимку.
 Широкий  пояс  дюн  отделял  Каменный  двор  от  берега
моря.  Там  почва  была  каменистая,  поросшая  скудной  травой;
зато  на  берегах  речки,  извивавшейся  между  дюнами,  обса¬
женными  для  закрепления  песков  карликовою-  сосной  и
 84

песчанкой,  зеленели  узкие  полоски  сочной  травы  —  отличное
пастбище  для  скота.  Но  углядеть  за  ним  здесь  на  обоих  бе¬
регах  сразу  было  очень  трудно,  а  мальчику  строго-настрого
было  запрещено  пускать  скотину  на  дюны,  где  мало-мальски
сильный  удар  копытом  мог  вызвать  обвал.  Пелле  понимал
эту  угрозу  слишком  буквально,  представляя  себе  обвал
чем-то  вроде  взрыва,  который  развеет  по  воздуху  все  дюны,
чуть  на  них  ступит  хоть  одна  корова.  Это  мучило  его  все
лето,  обвал  угрожал  ему,  как  злой  рок;  поэтому,  когда  при¬
ходил  Руд,  Пелле  перегонял  стадо  на  более  скудное  паст¬
бище,  где  было  больше  простора.
 В  солнечные  дни  мальчики  бегали  голышом.  К  морю  они
не  смели  спускаться,  опасаясь  управителя,  который,  навер¬
ное,  стоял  на  своем  чердаке  и  следил  за  Пелле  в  бинокль.
Но  в  речке  они  купались  несчетное  число  раз,  то  вылезая,
то  опять  бултыхаясь  в  воду.  После  сильного  дождя  речка
набухала  и  мутнела  от  белой  глины  из  размытого  речкой
обрыва.  Мальчики  же  думали,  что  это  молоко  спускают  в
реку  из  крупной  усадьбы,  находившейся  внутри  острова.
В  часы  прилива  море  наносило  в  речку  водорослей,  которые
загнивали  я  окрашивали  воду  пурпуром.  А  это  —  решили
они  —  могла  быть  кровь  всех  утонувших  в  море!
 В  промежутки  между  купаньем  мальчики  лежали  под
песчаным  холмом  и,  обсыхая  на  солнце,  подробно  разгляды¬
вали  свое  тело  и  обсуждали  назначение  разных  его  органов.
По  этой  части  Руд  оказывался  более  сведущим  и  поучал
Пелле.  Часто  у  них  начинался  спор  о  том,  кто  щедрее  наде¬
лен  природой,  у  кого  какая  часть  тела  крупнее.  И  Пелле
очень  завидовал  непропорционально  большой  голове  Руда.
 Пелле  был  небольшого  роста,  но  хорошо  сложенный  маль¬
чуган,  нагулявший  себе  жирку  с  тех  пор,  как  поселился  в
усадьбе.  Загорелая,  лоснящаяся  кожа  туго  обтягивала  его
тело.  У  Руда  же  шея  была  слишком  тонка  для  такой  огром¬
ной  головы,  лоб  угловатый  и  весь  в  шрамах  от  многочислен¬
ных  падений.  Он  плохо  управлял  своими  движениями,  но
при  этом  был  задира  и  охотник  до  драк,  а  потому  весь  был
покрыт  синяками  и  кровоподтеками,  которые  не  успевали
рассасываться;  Руд  не  так  откровенно  выражал  свою  за¬
висть,  как  Пелле,  —  напротив,  хвастался  своими  слабостями,
возводя  их  в  подвиги;  и  Пелле  кончил  тем,  что  стал  от  всего
сердца  завидовать  ему  во  всем.
 85

Руд  не  обладал  такими  умственными  способностями,  как
Пелле,  но  у  него  сильнее  развиты  были  инстинкты,  и  он
отличался  почти  гениальным  даром  схватывать  на  лету  мно¬
гое,  до  чего  Пелле  приходилось  доходить  опытом.  Он  был
несколько  подозрителен  и  жаден,  но  бессознательно,  не  пре¬
следуя  никаких  определенных  целей.  Он  пожирал  добрую
половину  съестного  у  Пелле  и  умел  отлынивать  от  работы.
 За  их  играми  скрывалась  борьба  за  первенство,  носив¬
шая  детский  характер,  и  Пелле  пока  что  оставался  за  фла¬
гом.  В  худшем  случае  Руд  умел  всегда  воззвать  к  его  добрым
свойствам  и  использовать  их  против  самого  же  Пелле.
 При  всем  том  они  были  наилучшими  приятелями  в  мире
и  дня  не  могли  обойтись  друг  без  друга.  Пелле  в  своем  оди¬
ночестве  то  и  дело  поглядывал  в  ту  сторону,  где  ютился
«свиной  закуток»,  а  Руд  удирал  из  дому,  едва  улучал  удоб¬
ную  минуту.
 Вопреки  предсказанию  Ляссе,  утром  полил  проливной
дождь,  и  Пелле  промок  насквозь.  Теперь  уже  сизые  тучи
уносились  за  море,  но  лодки  с  распущенными  парусами  все
еще  стояли  неподвижно.  Выглянуло  солнце  и  засверкало  в
каждой  капле,  все  вокруг  стало  необычайно  праздничным.
Пелле  развесил  на  низких  сосенках  свою  одежду  для  про'-
сушки  и  подвалился  под  бок  Перу,  самому  крупному  из  во¬
лов,  который  лежал  и  жевал  жвачку.  От  вола  валил  пар,  но
Пелле  так  озяб,  что  никак  не  мог  отогреть  закоченевшее  тело;
зубы  у  него  стучали,  и  под  ложечкой  пробегала  мелкая  дрожь.
 Одна  из  яловых  коров  не  дала  и  тут  ему  покоя.  Стоило
Пелле  хорошенько  подлезть  под  вола  и  начать  согреваться
чуточку,  как  она  попыталась  удрать  в  запретную  зону.  Там
был  один  голый  песок,  но  еще  когда  корова  была  телкой,
тот  клочок  земли  был  отведен  под  смешанный  посев,  и  она
это  твердо  запомнила.
 Этих  двух  коров  отделили  от  дойного  стада  из-за  их
бесплодия.  Пелле  здорово  их  ненавидел:  это  были  твари,
вечно  недовольные  и  готовые  на  всякие  каверзы,  настоящие
ведьмы,  которых  даже  побои  не  брали.  Одна  вечно  мычала,
ни  с  того  ни  с  сего  начинала  бить  передними  копытами  оземь,
как  б-ешеный  бык,  а  когда  Пелле  подходил  к  ней,  норовила
забодать  его.  Она  не  телилась,  но  пыталась  седлать  других  и
 85

сбивала  с  толку  добродушных  волов,  а  чуть  только  улучит
минуту  —  принимается  жевать  холстинку,  в  которую  Пелле
завертывал  свой  обед.  Вторая  яловая  корова  была  уже  ста¬
рая,  и  рога  у  нее  были  завитком  внутрь,  к  глазам,  на  одном
из  которых  сидело  бельмо.
 А  тут  еще  закуролесила  норовистая  корова.  То  и  дело
должен  был  Пелле  вскакивать  и  ругать  ее:  «Эй  ты,  Блакка,
подлая  тварь,  назад!»  Он  даже  охрип  с  досады.  Наконец
терпение  его  лопнуло.  Он  схватил  здоровенный  кол  и  хотел
забежать  корове  наперерез.  Та  смекнула,  в  чем  дело,  и  при¬
пустилась  по  дороге  домой  в  усадьбу.  Пелле  пришлось  сде¬
лать  большой  крюк,  чтобы  заставить  ее  повернуть  назад
к  стаду.  Затем  началась  гонка  за  нею  по  всему  пастбищу.
Остальное  стадо  пришло  в  смятение  и  начало  разбегаться  в
разные  стороны,  это  заставило  мальчика  прекратить  на  время
преследование  коровы.  Но,  собрав  стадо,  он  снова  принялся
за  нее.  Досада  в  нем  так  и  кипела,  он  прыгал,  как  мяч,  и  го¬
лое  тело  его  вычерчивало  блестящие  петли  на  зеленом  лугу.
Вот  он  всего  в  двух-трех  саженях  от  коровы,  но  расстояние
не  сокращается.  За  нею  никак  не  угнаться  сегодня.
 Он  приостановился  у  ржаного  поля,  и  почти  в  ту  же  ми¬
нуту  остановилась  и  корова,  сорвала  несколько  колосьев
и,  мотая  головой,  стала  озираться  —  куда  бы  ей  напра¬
виться.  В  два  прыжка,  как  кошка,  Пелле  очутился  возле
нее  и  схватил  за  хвост,  а  колом  ударил  по  морде.  Корова
волчком  вылетела  из  ржи  и  под  градом  ударов,  сыпавшихся
на  ее  костлявый  зад,  бешено  помчалась  к  стаду.  Отражен¬
ные  дюнами,  звуки  отчетливо  ухали  в  воздухе,  словно  кто
рубил  дерево,  и  Пелле  торжествовал.  Корова  прыжками
переносилась  через  речку  то  на  тот,  то  на  другой  берег  и
брыкалась  на  бегу,  пытаясь  вырваться  от  мальчика,  но  он
держался  цепко.  Пелле,  почти  повиснув  в  воздухе  на  ко¬
ровьем  хвосте,  продолжал  осыпать  упрямицу  ударами.
Мало-помалу  она  от  усталости  сбавила  прыть,  наконец  вовсе
остановилась  и  с  пыхтеньем,  тяжело  раздувая  бока,  покори¬
лась  мальчику.
 Пелле  растянулся  на  животе,  задыхаясь.  Хо-хо!  нако¬
нец-то  он  согрелся!  А  эта  бестия  будет  теперь  помнить!..
Он  неожиданно  вздрогнул  и  перевернулся  на  бок...  Управи¬
тель?  Нет,  около  него  стоял  чужой  бородатый  человек  и
серьезно  глядел  на  него.  Долго  стоял  он,  не  сводя  с  маль¬
 87

чика  взгляда  и  не  говоря  ни  слова.  Пелле  не  знал,  #уда  ему
девать  глаза.  Он  бы  и  поднял  их  опять  на  человека,  да
солнце  мешало.  А  корова  все  стояла  и  пыхтела.
 —  А  что,  по-твоему,  скажет  управитель?  —  тихо  спро¬
сил,  наконец,  человек.
 —  Он*  верно,  не  видел,  —  прошептал  Пелле,  робко  ози¬
раясь.
 —  Но  господь  бог  видел;  он  ведь  все  видит.  И  он  послал
меня  к  тебе,  чтобы  остановить  в  тебе  злое,  пока  еще  не
поздно.  Разве  ты  не  хочешь  быть  чадом  божиим?  —  Чело¬
век  сел  рядом  и  взял  Пелле  за  руку.
 Пелле  сидел  и  смущенно  теребил  траву,  стыдясь,  что  он
совсем  раздет.  В  ответ  он  только  кивнул  головой.
 —  Тогда  не  забывай  никогда,  что  бог-отец  видит  все,
что  ты  делаешь,  даже  во  мраке  ночном  видит.  Мы  все  под
богом  ходим...  Ну,  пойдем,  не  годится  бегать  нагишом.
 Незнакомец  за  руку  повел  мальчика  туда,  где  тот  оста¬
вил  свою  одежду,  и,  пока  Пелле  одевался,  стал  отгонять  ко¬
ров,  так  как  яловая  опять  переступила  границу  и  сманила
за  собой  еще  двух-трех  коров.  Пелле  с  удивлением  глядел
вслед  человеку  —  тот  отгонял  скотину  совершенно  спокойно,
без  криков  и  швырянья  камнями.  Но  не  успел  он  повер¬
нуться,  как  Блакка  снова  зашла  за  черту,  и  человек  так  же
спокойно,  как  и  раньше,  снова  пошел  и  отогнал  ее.
 —  С  этой  коровой  не  легко  сладить,  —  сказал  он  кротко,
Еернувшись  к  Пелле,  —  но  у  тебя  ведь  ноги  молодые.  Не
сжечь  ли  нам  это,  —  он  поднял  с  земли  толстый  кол,  —
да  попытаться  обходиться  голыми  руками?  Господь  всегда
тебе  поможет,  когда  ты  будешь  в  этом  нуждаться.  И  если
хочешь  быть  истинным  чадом  божиим,  то  сегодня  же  вече¬
ром  расскажи  управителю,  как  ты  вел  себя,  и  прими  наказа¬
ние.  —  Он  положил  руку  на  голову  Пелле  и  с  минуту  не
отрывал  от  него  своего  взгляда,  который  трудно  было  вы¬
держать.  Затем  ушел,  унося  с  собой  кол.
 Мальчик  долго  глядел  ему  вслед.  Так  вот  каков  тот,  кто
был  послан  богом  остеречь  его!  Теперь  Пелле  знает  это  и
без  особых  причин  уже  не  кинется  калечить  корову.  Но
пойти  к  управителю  и  признаться,  да  получить  удары  хлы¬
стом  по  голым  ногам  —  нет,  этого  уж  не  будет!  Пусть  лучше
гневается  господь  бог,  ежели  он  вправду  может  видеть  все.
Управительский  гнев  страшнее  всего.
 88

Все  утро  Пелле  вел  себя  тихо.  Что  бы  он  ни  делал,  он  все
время  чувствовал  на  себе  взгляд  незнакомого  человека,  и  это
связывало  Пелле  по  рукам  и  по  ногам.  Он  и  двигаться  ста¬
рался  потихоньку,  и  ,на  все  смотрел  теперь  иначе:  нельзя
безобразничать,  если  всегда  ходишь  под  богом.  Он  и  кнутом
не  щелкал  больше  и  даже  подумывал,  не  сжечь  ли  и  его  тоже.
 Но  около  полудня  пришел  Руд,  и  все  было  забыто.  Руд
.курил  из  камышинки,  которую  выдернул  у  матери  из  метлы,
и  Пелле  тоже  затянулся  разика  два,  за  что  расплатился
ломтем  хлеба  из  своего  обеда.  Потом  оба  они  уселись  верхом
на  вола  Амура»  который,  закрыв  глаза,  пережевывал  жвачку.
Вол  не  шелохнулся,  пока  Руд  не  прижег  ему  корня  хвоста
тлеющей  камышинкой.  .Животное  быстро  вскочило,  и  маль¬
чики  кувырнулись  через  .его  голову.  Оба  захохотали  и  при¬
нялись  расписывать  друг  другу,  как  каждый  из  них  летел
кувырком.  Болтая,  они  направились  сначала  по  меже  соби¬
рать  ежевику,  потом  стали  разыскивать  птичьи  гнезда  и,
наконец,  взялись  за  любимое  свое  занятие  —  раскапывание
мышиных  норок.
 Пелле  знал  все  норки  на  лугах.и,  лежа  на.животе,  тща¬
тельно  обследовал  каждую.
 —  Вот  в  этой  живут,  —  сказал  Руд,  —  видишь,  помету
сколько.
 —  Да,  здесь  пахнет  мышами,  —  подтвердил  Пелле,  су¬
нув  нос  в  дырку.  —.Видишь,  соломинки  торчат  наружу,  —
стариков  нет  дома.
 Мальчики  взрезали  дерн  ножиком  и  начали  усердно  рыть
землю  черепками.  Мелка-я  сухая  земля  так  и  летела  из-под
их  пальцев;  они.смеялись  и  болтали.
 —  Вот  здорово,  как  дело-то  горит  у  нас  с  тобой!
 —  Да,  Стрему  за  нами  не  угнаться.
 Стрем  был  известный  работяга,  которому  платили  на
двадцать  пять  эре  в  день  дороже,  чем  другим  поденщикам,
когда  надо  было  «подтянуть»  отстающих.
 —  Этак  мы  скоро  вроемся  в  самое  нутро  земное.
 —  Да,  но  ведь  там  пекло!
 —  Ну,  это  вздор,  наверно!  —  Пелле  в  раздумье  приоста¬
новил  раскопки.
 —  Учитель  рассказывал.
 Мальчики  немного  помедлили  .и  снова  сунули  руки  з
дыру.  Да,  там  было  тепло.  Так  тепло,  что  Пелле  счел

необходимым  выдернуть  руку  с  возгласом:  «Ах,  чорт!»  Они
посовещались  с  минуту  и  снова  принялись  рыть,  но  так  осто¬
рожно,  словно  опасались  за  свою  жизнь.  Вскоре  они  доры¬
лись  до  выстланного  соломой  хода,  и  внутренний  жар  земли
был  сразу  забыт.  В  один  миг  гнездо  было  раскрыто,  и  ново¬
рожденные  розовые  мышата  выложены  на  дерн.  Они  напо¬
минали  неоперившихся  птенчиков.
 —  Какие  безобразные!  —  сказал  Пелле.  У  него  духу  не¬
хватало  взять  их  в  руки,  но  он  стыдился  сознаться  в
этом.  —  До  них  противнее  дотронуться,  чем  до  жабы.  По-
моему,  они  ядовитые.
 Руд  лежал  на  животе,  тиская  мышат  пальцами.
 —  Ядовитые...  ты  спятил!  У  них  ведь  нет  зубов,  да  и
костей  тоже;  их  отлично  можно  съесть.
 —  Тьфу,  —  сплюнул  Пелле.
 —  Я  мог  бы  их  съесть,  а  ты?  —И  Руд  поднес  мышонка
к  губам.
 —  Я  мог  бы  тоже,  но...  —  Пелле  замялся.
 —  Нет,  ты  не  сможешь,  ты  синюха!
 Прозвище  это  давалось  обычно  мальчикам,  боявшимся
воды,  но  Пелле  быстро  схватил  одного  мышонка  и  поднес
его  к  губам,  —  так  же  близко,  как  держал  своего  Руд.  —  Вот,
сам  видишь  теперь!  —  воскликнул  он  обиженно.
 Руд  заговорил  с  ужимками:
 —  Ты  все-таки  боишься,  потому  что  ты  швед.  Но  если
боишься,  то  стоит  только  закрыть  глаза  —  вот  так,  и  рази¬
нуть  рот.  Потом  как  будто  суешь  мышонка  себе  прямо  в
пасть,  и  потом...  —  Руд  разинул  рот  и  поднес  руку  к  самому
рту.  Пелле,  подчиняясь  его  влиянию,  повторял  все  его  дви¬
жения.  —  И  потом...  —  Руд  внезапно  так  поддал  под  руку
Пелле,  что  мышонок  стрельнул  тому  прямо  в  глотку.  Пелле
успел  во-время  выплюнуть  его;  пошарив  в  траве,  он  схва¬
тил  камень,  чтобы  швырнуть  в  Руда,  но  когда  вскочил  на
ноги,  тот  был  уже  далеко  в  поле.
 —  Мне  домой  пора,  —  крикнул  он  с  невинным  видом,  —
надо  немножко  помочь  матери!
 Пелле  не  любил  одиночества  и  перспектива  очутиться
одному  сразу  настроила  его  миролюбиво.  Он  выпустил  из
рук  камень,  чтобы  доказать  свое  серьезное  намерение  поми¬
риться,  но  должен  был  еще  поклясться  самыми  страшными
клятвами,  что  не  станет  мстить.
 90

Руд,  наконец,  вернулся,  хихикая.
 —  Я  только  хотел  показать  тебе  забавный  фокус  с  мы¬
шонком,  —  сказал  он  вскользь,  —но  ты  держал  своего  так
по-дурацки,  что...
 Он  не  решался  все-таки  подойти  к  Пелле,  держался
поодаль  и  зорко  наблюдал  за  всеми  его  движениями.
 Пелле  знаком  был  с  ложью  вынужденной  —  во  избежа¬
ние  побоев,  но  ложь  как  орудие  нападения  была  еще  незна¬
кома  ему.  И  если  Руд  теперь,  когда  все  прошло,  сказал,  что
хотел  только  показать  ему  забавный  фокус,  —  значит,  так
оно  и  было.  Отчего  же  он  так  подозрительно  ведет  себя?
И,  как  не  раз  бывало  прежде,  Пелле  напрасно  пытался  своим
умишком  разобраться,  действительно  ли  были  у  его  приятеля
задние  мысли.
 —  Ты  не  бойся,  подойди  сюда,—сказал  он,  чувствуя
себя  неловко.  —  Я  все  равно  догнал  бы  тебя,  если  бы  за¬
хотел.
 Руд  подошел.
 —  Давай  ловить  теперь  больших  мышей.  Это  веселее.
 Они  опорожнили  молочную  бутылку  Пелле  и  отыскали
 мышиную  норку,  у  которой,  повидимому,  было  всего  два
входа-выхода;  один  на  лугу,  другой  на  берегу  речки.  В  это
второе  отверстие  они  воткнули  бутылку  горлышком  вниз;
отверстие  же  на  лугу  расширили  в  виде  воронки  и  по  оче¬
реди  стали  наливать  фуражками  воду  в  воронкообразное
отверстие,  не  спуская  глаз  с  бутылки.  В  скором  времени
мышь  вскочила  в  горлышко  бутылки,  и  они  заткнули  его
пробкой.
 Что  же  теперь  делать  с  нею?  Пелле  предложил  приру¬
чить  ее  и  обучить  возить  игрушечные  сельскохозяйственные
орудия,  но  Руд,  как  всегда,  поставил  на  своем:  мышь  отпра¬
вится  в  плавание.
 Там,  где  речка,  заворачивая,  вырыла  в  своем  ложе  на¬
стоящую  котловину,  мальчики  устроили  скат  и  спустили  по
нему  бутылку  горлышком  вниз.  Ж-жж!..  —  бутылка  со¬
скользнула  прямо  в  воду,  словно  судно  со  стапеля.  Они  сле¬
дили,  как  она,  описав  дугу  под  водой,  вынырнула  наискосок
и  заколыхалась  на  воде,  как  буек,  горлом  кверху.  Мышь  в
бутылке  выделывала  уморительные  прыжки,  подскакивая
к  пробке,  чтобы  выбраться  из  заточения.  А  мальчики  в  вос¬
торге  прыгали  на  берегу.
 91

—  Она  знает,  откуда  вошла,  знает)  —  кричали  они  и,
передразнивая  ее  неудачные  попытки,  падали  с  ног  от  смеха,
катались  по  дерну.  Наконец  соскучились.
 —  Выдернем  пробку,  —  предложил  Руд.
 —  Ла-адно.  —  Пелле  быстро  пустился  вброд,  достал  бу¬
тылку  и  хотел  выпустить  мышь.
 —  Погоди  ты,  осел!  —  Руд  выхватил  у  него  бутылку  и,
прикрывая  отверстие  горлышка,  осторожно  спустил  бутылку
на  воду.  —  Вот  теперь  позабавимся!  —  крикнул  он,  торопясь
вскарабкаться  наверх.
 Мышь  быстро  смекнула,  что  выход  свободен,  и  подско¬
чила.  Неудачно.  Бутылка  закачалась.  Второй  скачок  был
сделан  вкось  и  пришелся  в  стеклянный  бок  бутылки.  Но  за¬
тем  последовал  ряд-быстрых,  как  молния,  прыжков,  настоя¬
щий  штурм,  и  мышь,  наконец,  вылетела  из  горла  бутылки
высоко  в  воздух,  а  потом  бултыхнулась  головой  в  воду.
 —  Вот  так  скакнула,  молодчина!  —  крикнул  Пелле  и
сам  подпрыгнул  на  берегу,  держа  руки  по  швам.  —  Так  рас¬
тянулась,  что  как  раз  проскочила.
 И  он  снова  запрыгал,  стараясь  подскочить'  повыше.
 Мышь  подплыла  к  берегу  и  хотела  вылезть,  но  Руд  под¬
стерегал  ее  и  столкнул  обратно  в  воду.
 —  Хорошо  плавает,  —  сказал  он  с  хохотом.
 Мышь  направилась  к  другому  берегу.
 —  Берегись!  Эй,  берегись!  —  взвизгнул  Руд,  а  Пелле
поторопился  туда  и  отбросил  мышь  сильным  пинком.  Она
беспомощно  стала  метаться  между  двумя  берегами  и  у  каж¬
дого  встречала  две  прыгающие  фигуры,  которые  не  давали
ей  выйти  на  сушу.  Она  поворачивала  обратно  и  так  плавала
взад  и  вперед  без  конца,  опускаясь  все  глубже  и  глубже:
мех  ее  намок  и  тянул  вниз;  под  конец  мышь  поплыла  совсем
под  водой  и  вдруг  судорожно  опрокинулась  и  пошла  ко  дну,
оттопырив  кверху  все  четыре  лапки,  словно  для  объятий.
 При  виде  растерянности  и  беспомощности  зверька  в
сердце  Пелле  вдруг  шевельнулось  какое-то  чувство...  почуди¬
лось  что-то  знакомое,  и  когда  мышь  перевернулась,  у  него
брызнули  слезы;  он  вскрикнул  и  с  ревом  помчался  по  лугу;
к  сосновым  посадкам.  Немного  погодя  вернулся.
 —  Я  думал,  провал  меня  возьми,  что  Амур  удрал,  —по¬
вторил  он  несколько  раз,  избегая  взглянуть  в  глаза  Руду,
украдкой  прошлепал  вброд  и  ногою  выловил  мертвую  мышь,-
 92

Они  положили  ее  на  камень,  чтобы  она  ожила  на
солнце.  Ничего  из  этого  не  вышло,  и  Пелле  стал  вспоминать
рассказы  о  людях,  утонувших  в  озере  у  них  в  Томмелилла
и  очнувшихся,  когда  над  ними  начали  стрелять  из  пушек.
Потом  оба  принялись  громко  хлопать  над  мышью  в  ладоши;
когда  же  и  это  не  помогло,  решили  схоронить  ее.
 Руду  вспомнилось,  что  как  ,раз  на  этих  днях  хоронили  в
Швеции  его  бабушку,  и  это  настроило  обоих  на  торжествен¬
ный  лад.  Они  смастерили  гробик  из  спичечной  коробки  и
убрали  мхом.  Потом,  лежа  на  животе,  спустили  на  нитках
гробик  в  яму  с  большими  предосторожностями,  чтобы  он
не  перевернулся.  Веревки  могли  ведь  лопнуть,  это  бывает,
а  придержать  гробик  руками  нельзя  было,  чтобы  не  нару¬
шить  иллюзию.  Затем  Пелле  стоял,  уткнувшись  лицом  в
свою  фуражку,  а  Руд  отпевал  покойницу  и,  наконец,  бросил
на  гробик  щепотку  земли.  Зарывали  они  могилку  сообща.
 —  А  вдруг  она  только  обмерла  и  очнется  потом?  —  вы¬
рвалось  вдруг  у  Пелле.
 Оба  мальчика  достаточно  наслышались  жутких  расска¬
зов  о  мнимоумерших  и  стали  припоминать  всевозможные
ужасы  —  как  мнимоумершие  оживали,  как  начинали  зады¬
хаться,  стучаться  в  крышку  гроба,  грызли  себе  пальцы,  —
пока  Пелле  явственно  не  послышалось  постукиванье  в
крышку  зарытой  ими  коробочки.  В  одну  минуту  они  вырыли
гробик  и  осмотрели  мышь.  Лапок  себе  она  не  погрызла,  но
на  бок  определенно  повернулась.  Мальчики  снова  зарыли  ее,
положив  с  нею  на  всякий  случай  мертвого  навозного  жука,
и  вставили  в  могилку  соломинку,  чтобы  туда  проходил  воз¬
дух.  Затем  украсили  могильный  холмик  травой  и  поставили
надгробный  камешек.-
 —  Ну,  теперь  уж  она  умерла,  —  серьезно  установил
Пелле.
 —  Да,  хоть  побожиться!  Мертва,  как  камень.  —  Руд
приложился  ухом  к  соломинке  и  прислушался.
 —  Теперь  она,  верно,  блаженствует  у  самого  господа
бога.  Высоко,  высоко  на  небе.
 Руд  презрительно  фыркнул.
 —  Дурень!  По-твоему,  она  может  туда  вскарабкаться?
 —  Мыши  отлично  карабкаются  кверху.  —  Пелле  нахму¬
рился.
 ’—  Да  не  по  воздуху  же.  Это  только  птицы  могут.
 93

Пелле  почувствовал,  что  потерпел  поражение,  и  жаждал
мести.
 —  Тогда  и  бабушка  твоя  не  на  небе,  —  объявил  он  авто¬
ритетно.  Его  все  еще  грызло  воспоминание  о  мышонке.
 Но  уж  этого  Руд  не  снес.  Оскорбленный  в  своих  род¬
ственных  чувствах,  он  ткнул  Пелле  локтем  в  бок,  и  в  сле¬
дующую  секунду  оба  катались  по  траве,  вцепившись  друг
другу  в  волосы  и  неумело  пытаясь  ударить  один  другого
кулаком  в  нос.  Они  катались  клубком,  то  один  оказывался
сверху,  то  другой,  рычали,  сопели,  пыхтели  и  делали  герои¬
ческие  усилия  одолеть  друг  друга.
 —  Ты  у  меня  еще  захаркаешь  кровью!  —  злобно  про¬
хрипел  Пелле,  подымаясь  над  противником,  но  в  следующий
миг  очутился  уже  под  ним.  Руд  навалился  на  него  и  выкри¬
кивал  страшнейшие  угрозы,  обещаясь  наставить  ему  фонарь
и  выбить  искры  из  глаз.  Голоса  у  обоих  хрипели  от  обу¬
ревавших  их  страстей.
 Внезапно  оба  уселись  на  траве  друг  против  друга,  раз¬
думывая,  не  пуститься  ли  им  в  рев.  Но  вот  Руд  высунул
язык,  Пелле  пошел  еще  дальше  —  рассмеялся,  и  опять  они
были  лучшими  друзьями  на  свете.  Они  восстановили  памят¬
ник,  который  повалили  в  пылу  битвы,  и  сидели  тише  обыч¬
ного,  держась  за  руки,  отдыхая  после  бури.
 И  не  потому,  что  Пелле  был  злопамятнее,  а  потому,  что
вопрос  получил  для  него  особое  значение,  —  ему  нужно  было
разобраться  в  нем,—  новый  довод  мелькнул  у  него  в  уме,  и
он  рассудительно  проговорил:
 —  Да,  но  ведь  ты  сам  говорил,  что  у  нее  ноги  отнялись.
 —  Ну,  так  что  же?
 —  Так  где  же  ей  взобраться  на  небо?
 —  Ах  ты,  падаль!  Это  душа  ее  поднялась  на  небо.
 —  Так  и  мышиная  душа  могла  подняться.
 —  Пф!  У  мышей  нет  души.
 —  Нет?  Тогда  они  не  могли  бы  дышать.
 Тут  уж  Руд  сел  на  мель.  И  это  было  особенно  обидно,  он
ведь  ходил  в  воскресную  школу.  Кулаки  опять  бы  пригоди¬
лись,  но  инстинкт  подсказал  ему,  что  Пелле  рано  или  поздно
одолеет  его,  а  бабушку  он  во  всяком  случае  отстоял  уже.
 —  Да,  —  сказал  он,  сдаваясь,  —  дышать  она  дышала.
Стало  быть,  это  душа  ее  вылетала  и  опрокинула  камешек,
вот  оно  что,
 94

До  них  донесся  издали  какой-то  крик.  На  фоне  дома  по¬
казалась  толстая  женская  фигура,  которая  стояла  и  грозно
махала  рукой.
 —  «Супоросая»  тебя  зовет,  —  сказал  Пелле.  Мальчики
между  собою  иначе  и  не  называли  его  мать  никогда.
 Руду  пришлось  отправиться.  Пелле  отдал  ему  львиную
долю  своего  обеда,  и  тот  жевал  на  бегу.  Они  сегодня  были
так  заняты,  что  и  поесть  не  удосужились.
 Пелле  уселся  в  саженцах  около  дюн  и  принялся  за  еду.
Как  всегда,  когда  его  навещал  Руд,  он  понять  не  мог  —  куда
девался  день.  Птицы  приумолкли  на  время,  а  вся  скотина  уже
была  опять  на  ногах;  значит,  было  около  пяти  часов  по¬
полудни.
 В  усадьбу  со  всех  сторон  свозили  сено.  Рысью  бежали
лошади  то  к  дому,  то  со  двора.  Работники,  стоя  на  дне  телег,
нахлестывали  лошадей  вожжами.  Покачивавшиеся  возы
быстро  двигались  проселком,  напоминая  топорщившихся
вспугнутых  насекомых,  торопившихся  укрыться.
 С  усадебного  двора  выехала  одноколка  и  помчалась  по
дороге  к  городу.  Это  был  хозяин.  Видно,  спешит  в  город
кутнуть.  Вишь,  как  мчится!  Стало  быть,  в  доме  опять  не¬
ладно,  будет  плач  на  весь  двор  до  самой  ночи.
 Да,  да,  вон  и  батя  Аяссе  поехал  за  водой;  стало  быть,
половина  шестого.  Об  этом  же  говорило  тихое  вечернее  по¬
свистывание  птиц,  их  тоненькие,  дрожащие,  как  солнечные
лучи,  трели.
 Далеко  над  каменоломней,  где  вырисовывались  на  небе
подъемные  краны,  время  от  времени  взлетало  дымное  облако
и  рассыпалось  каменными  брызгами.  Лишь  спустя  некоторое
время  раздавался  грохот,  слышались  раскаты  взрыва.  По¬
хоже  было,  что  кто-то  бежал,  хлопая  себя  по  ляжкам  кожа¬
ными  рукавицами.
 Последние  часы  всегда  тянулись  долго,  —  солнце  сади¬
лось  так  медленно.  И  нечем  было  скоротать  время.  Пелле
успевал  уже  устать  к  этому  часу,  да  и  вечерняя  тишина  уме¬
ряла  бурные  порывы.  Но  вот  пошли  доить  коров;  скотина
паслась  уже  на  крайнем  лугу,  ближе  к  усадьбе.  Вечер  при¬
ближался.
 Вот,  наконец,  зазвенела  перекличка  пастушат  из  со¬
седних  усадеб.  Затянет  один,  ему  откликнется  другой,
третий...
 95

—  О,  гони  домой!  О-хо,  о-о-хо!
 —  О-хо,  о-хо!
 —  О,  гони  домой!  О-хо,  о-о-хо!
 —  О-хо!
 Со  всех  сторон  в  вечернем  воздухе  неслись  над  отлогими
скатами  мягкие  переливы  голосов,  то  радостные,  то  печаль¬
ные,  и  движения  животных  становились  медлительно-разме¬
ренными.  Но  гнать  их  домой  Пелле  еще  не  смел:  его  ожидал
хлыст  управителя  или  практиканта,  если  он  пригонял  ско¬
тину  слишком  рано.
 Мальчик  забежал  на  самый  край  луга,  чтобы  отгонять
порывавшихся  повернуть  домой  животных.  И  только  когда
замерли  последние  звуки  пастушьего  зова,  он  присоединил
к  нему  свой  голос  и  отошел  в  сторону,  давая  дорогу  стаду.
Животные  побежали  вперед  характерной  трусцой,  вытянув
вперед  головы.  Тени  от  травы  протянулись  по  земле  длин¬
ными  узкими  полосами;  тени  животных  казались  бесконеч¬
ными.  Телята  время  от  времени  протяжно  мычали  и  пере¬
ходили  в  галоп,  —  они  соскучились  по  дому.  Пелле  тоже.
 Солнце  посылало  в  пространство  длинные  лучи,  как
будто,  собрав  на  ночь  все.  свои  силы,  стремилось  в  тоске
своей  дотянуться  лучами  с  запада  до  востока.  И  всюду  про¬
тягивались  длинные  тонкие  полосы,  словно  тоска  животных
по  дому  расстилалась  за  ними  в  воздухе.
 В  детской  душе  Пелле  не  оставалось  уже  ничего;  он  был
мыслями  дома,  тянулся  туда,  болезненно  стосковавшись  по
отцу.  И  когда,  наконец,  мальчик  завернул  со  своим  стадом
за  угол,  где  уже  ожидал  старый  Ляссе  и  с  ласковой  улыбкой,
мигая  красными  веками  без  ресниц,  распахивал  калитку
загона,  в  груди  Пелле  словно  оборвалось  что-то;  весь  в  сле¬
зах  он  кинулся  к  отцу.
 —  Ну,  что  ты,  мальчонка?  Что  ты?  ■—спрашивал  старик
с  огорчением  и  дрожащей  рукой  гладил  его  по  щеке.  —  Тебя
обидел  кто?  Нет?  Ну  и  хорошо!  Пусть  и  не  пытаются,  по¬
тому  что  детскую  радость  сам  господь  бережет.  Да  и  с  Ляссе
шутки  плохи,  ежели  на  то  пойдет.  Ах,  ты  соскучился?..
Что  ж,  это  приятно,  что  в  твоем  сердце  нашлось  для  меня
местечко,  и  старику  Ляссе  надо  только  радоваться  этому.
Ну,  входи  же  и  поешь...  да  не  плачь  больше.
 Он  вытер  Пелле  нос  своими  грубыми,  заскорузлыми
пальцами  и  легонько  подтолкнул  его  вперед.
 96

V
 Мысли  Пелле  не  долго  занимал  посланный  к  нему  бо¬
гом  человек  с  серьезным,  упрекающим  взглядом.  Он  ока¬
зался  попросту  хозяином  небольшой  мастерской  в  поселке
и  проповедовал  по  воскресеньям  в  доме  молитвенных
собраний.  Рассказывали  вдобавок,  что  жена  у  него  выпи¬
вает.  Руд  учился  у  него  в  воскресной  школе;  учитель
жил  очень  скромно  и  ничем  среди  других  людей  не  вы¬
делялся.
 Густав  приобрел  себе  фуражку  с  тульей,  которую  можно
было  выворачивать  на  три  стороны:  синюю  из  толстой
байки,  непромокаемую  из  клеенки  и  белую  полотняную  для
жаркой  солнечной  погоды.  Это  была  необыкновенная  штука,
которая  вытеснила  из  ума  все  прочее  и  много  дней  трево¬
жила  сознание  Пелле.  Чудесная  фуражка  стала  для  него  ме¬
рилом  всего  великого  и  заманчивого,  —  до  тех  пор,  пока  он
за  вырезанную  им  тросточку  с  затейливым  узором  не  полу¬
чил  позволения  самолично  проделать  фокус  с  выворачи-
ваньем  тульи.  После  того  он,  наконец,  успокоился,  и  фу¬
ражка  заняла  свое  место  в  его  будничном  мирке.
 А  как  обстояли  Дела  в  просторных  комнатах  хозяина
Каменного  двора?
 Деньги,  верно,  валялись  там  грудами  на  полу,  золото
отдельно  и  серебро  отдельно,  и  в  каждой  груде  лежала
мерка.  А  что  хотел  сказать,  разговаривая  с  хозяином,  упра¬
витель  словом  «целесообразно»?  И  почему  у  работников
слово  «швед»  было  бранным?  Ведь  они  сами  все  шведы!
И  что  такое  там,  на  лесной  опушке  за  скалами,  где  была
каменоломня?  Ах,  да  —  «граница»  усадьбы.  Пелле  еще  не
побывал  там,  но  собирался  туда  с  отцом  при  первом  удобном
случае.  Совершенно  случайно  они  узнали,  что  где-то  неда¬
леко  живет  брат  Ляссе,  в  собственном  своем  домике.  Так
что  это  место  не  совсем  чужое  для  них.
 Внизу  расстилалось  море,  по  которому  Пелле  тоже
однажды  плыл!  По  морю  скользили  суда  —  и  железные,  и
деревянные.  Но  как  же  может  держаться  на  воде  железо,
такое  тяжелое?  Видно,  морская  вода  очень  крепкая;  в  пруду
железо  ведь  сразу  идет  ко  дну.  Посередке  пруд  был  совсем
бездонным;  если  упасть  туда,  будешь  опускаться,  опускать-
 7 	Нексе, 	т. 	I
 97

ся  без  конца.  Старый  кровельщик  в  молодости  своей  опускал’
туда  стосаженный  линь  с  драгой,  чтобы  вытащить  ведро,
да  так  и  не  достал  до  дна.  А  когда  хотел  вытащить  назад
драгу  с  линем,  кто-то  там  в  глубине  вцепился  в  нее  и  чуть
не  стянул  туда  самого  кровельщика.  Так  что  тот  бросил  все
и  отступился.  А  у  господа  бога  такая  же  длинная  белая  бо¬
рода,  как  у  хуторянина  Козе?  Но  кто  же  заправляет  у  него
хозяйством?  Верно,  сам  святой  Петр.  И  как  же  это  старые
коровы  приносят  молоденьких  телят,  точь-в-точь  как  мо¬
лодые?  ...
 Существовало  нечто,,  само  собою  разумеющееся,  не  воз¬
буждавшее  никаких  вопросов,  о  чем  вообще  незачем  было
раздумывать,  так  как  это  была  сама  основа  всей  жизни,—
батя  Ляссе.  Он  просто  существовал,  стоял  незыблемой  сте¬
ной,  за  всем,  что  творилось.  Он  был  настоящим  провиде¬
нием,  последним  великим  прибежищем  и  в  радости  и  в
горе;  он  мог  сделать  все,  что  угодно.  Батя  Ляссе  был
всемогущ.
 А  затем  существовал  еще,  разумеется,,  центр  всего
мира  —  сам  Пелле.  Все  располагалось  вокруг  него,  существо¬
вало  для  него,  —  чтобы  он  мог  этим  забавляться,  или  пу¬
гаться,  или  откладывать  в  сторону  на  будущее,  на  великое
будущее  время.  Даже  самые  дальние  деревья,  дома  и  камни
ландшафта,  к  которым  он  никогда  и  не  подходил  близ¬
ко,  имели  к  нему  отношение—  были  или  благорасполо¬
жены  к  нему,  или  враждебны.  И  необходимо  было  точно
устанавливать  отношения  с  каждым  новым  явлением  в  его
мирке.
 Невелик  был  этот  мирок.  Пелле  недавно  только  начал
создавать  себе  его.  На  небольшое  расстояние  во  все  сто¬
роны  простиралась  твердая  земля,  а  дальше  была  просто
материя,  хаос.  Но  Пелле  все-таки  считал  свой  мирок  огром¬
ным  и  охотно  сделал  бы  его  бесконечным.  Всем  своим  су¬
ществом  01Н  жадно  впитывал  в  себя  окружающий  мир
и  старался  постигнуть  его.  Подобно  открытому  зеву
машины,  его  сознание  беспрерывно  улавливало  бесконеч¬
ный  вихрь  впечатлений.  А  из  туманного  хаоса  надвигались
все  новые  и  новые...  все  бытие  мира  устремлялось  на¬
встречу  ему.
 9S

Пелле  мог  воспринять,  освоить  и  отложить  в  сторону  до
двадцати  новых  вещей  в  секунду.  Его  мирок  разрастался
в  мир,  богатый  захватывающими  минутами,  загадочными
явлениями,  ужасами  и  самыми  будничными  событиями.  Сам
он  двигался  в  этом  мире  не  совсем  уверенно;  часто  что-ни¬
будь  нарушало  ход  жизни,  нуждалось  в  переоценке  или  в
коренной  переделке.  Самые  обыкновенные  вещи  вдруг  пре¬
вращались  в  какие-то  чудовища,  от  которых  волосы  на  го¬
лове  вставали  дыбом,  —  или  наоборот.  Он  находился  в  со¬
стоянии  непрестанного  изумления  и  настороженно  относился
даже  к  самым  обычным  вещам.  Кто  знает,  какие  неожидан¬
ности  готовили  они  ему  в  будущем?
 Вот,  например,  он  успел  за  всю  свою  жизнь  убедиться
в  том,  что  пуговицы  у  штанов  бывают  крупные  костяные,
с  пятью  дырочками:  одна  большая  посередке  и  четыре  по¬
меньше  вокруг  нее.  И  вдруг  один  из  работников  явился  из
города  в  новых  штанах  с  блестящими  металлическими  пуго¬
вицами  величиною  не  больше  монетки  в  двадцать  пять  эре,
притом  всего-навсего  с  четырьмя  дырочками,  и  пришиты  они
оказались  нитками  крест-накрест,  а  не  лапками  из  середки,
как  прежние.
 Или  взять  большое  солнечное  затмение,  которого  он  все
лето  ожидал  с  замиранием  сердца  и  которое,  по  словам  ста¬
риков,  означало  светопреставление.  Пелле  особенно  радо¬
вался  этому  светопреставлению.  Вот  это  будет  приключение!
И  где-то  в  глубине  у  него  таилась  смутная  надежда,  что  сам
он  как-то  выпутается  из  беды.  Затмение  наступило  в  назна¬
ченное  время,  принеся  с  собою  мрак,  как  в  день  судный;
птицы  смолкли,  скотина  мычала  и  блеяла  и  порывалась  бе¬
жать  домой.  Но  вдруг  опять  стало  светло,  как  всегда,  и  все
кончилось  ничем.
 Бывали  также  разные  ужасы,  которые  вдруг  оказывались
пустяками,  слава  богу!  Но  бывали  и  радости,  в  ожидании
которых  сильно  билось  сердце  и  которые  наводили  скуку,
когда  приходили.
 Далеко-далеко  в  туманном  хаосе  вращались  невидимые
миры,  с  которыми  у  Пелле  не  было  ничего  общего;  но  иногда
одного  звука  оттуда,  из  глубины  неведомого,  было  доста¬
точно,  чтобы  эти  миры  мгновенно  выя!вились.  Они  возни¬
кали  совсем  как  здешний  остров  в  то  утро,  когда  Пелле,
стоя  на  открытой  палубе  парохода,  слушал  несущиеся  из
 7*
 99

густого  тумана  голоса,  крики,  шум,  —  возникали  четкие
и  мощные,  формами  напоминавшие  чудовищные  кожаные
рукавицы.
 А  внутри  у  человека  были  кровь,  сердце  и  душа.  Сердце
Пелле  сам  нашел:  оно  билось,  как  птичка  в  клетке.  А  душа
заползла  червяком  в  самую  сердцевину,  где  сидели  желания.
Старый  кровельщик  Хольм  вытягивал  душу,  как  тонкую
ниточку  из  большого  пальца  человека,  страдавшего  болезнью
воровства.  У  Пелле  душа  была  здоровая;  она  смотрела
у  него  из  зрачков  и  всегда  отражала  образ  бати  Ляссе,  когда
Ляссе  смотрел  в  них.
 Кровь  была  хуже  всего,  поэтому  батя  Ляссе  всегда  отво¬
рял  себе  кровь,  когда  чувствовал  себя  неладно.  «Надо  вы¬
пустить  дурные  соки»,:—  говорил  он.  Густав  много  размыш¬
лял  насчет  крови  и  умел  рассказывать  про  нее  диковинней¬
шие  вещи.  И  Пелле  не  раз  надрезал  себе  пальцы,,  только
чтобы  посмотреть,  созрела  ли  у  него  кровь.  И  раз  вечерком
явился  в  коровник,  выставляя  вперед  окровавленный  палец.
Кровь  была  совсем  черная.  «Теперь  я  мужчина»,  —  сказал
он  и  крепко  выругался.  Но  девушки  высмеяли  его:  мало  еще
каши  ел!
 Потом  были  еще  ад  и  ,рай...  и  каменоломня,  где  люди  дра¬
лись  тяжелыми  молотами,  когда  напивались  допьяна.  Работ¬
ники  каменоломни  были  самыми  могучими  богатырями  в
мире;  один  из  них  съедал  зараз  глазунью  из  десяти  яиц,
и  ничего  ему  не  делалось.  А  ведь  в  яйцах  главная  сила!
 По  лугам  прыгали  летними  ночами  болотные  человечки
с  фонариками;  один  держался  постоянно  близ  речки,  играл
на  верхушке  небольшого  каменного  кургана,  по  самой  се¬
редке  пастбища.  Несколько  лет  тому  назад  одна  девушка
родила  ночью  ребенка  где-то  тут  поблизости,  в  дюнах,  и,
не  будучи  уверена  в  том,  признает  ли  отец  ребенка,  утопила
новорожденного  в  одной  из  ям,  которые  вымывает  река  на
заворотах.  Чтобы  отметить  это  место,  добрые  люди  сложили
на  нем  курганчик  из  камней.  Над  ним-то  и  вспыхивала  по
ночам  душа  ребенка  —  в  то  самое  время  года,  когда  он  ро¬
дился.  Пелле  думал,  что  сам  ребенок  похоронен  под  этими
камнями,  поэтому  время  от  времени  украшал  курганчик
сосновой  веткой  и  в  том  месте  на  берегу  реки  никогда
не  играл.  Девушку  увезли  за  море  на  каторгу  на  много  лет.
И  люди  удивлялись  отцу.  Девушка  ни  на  кого  не  указала,
 100

но  все  знали,  кто  он,  —  молодой  зажиточный  рыбак  из  по¬
селка;  а  девушка  была  из  беднейших,  так  что  не  могло  быть
и  речи  о  том,  чтобы  из  них  вышла  пара.  Дезушка,  видно,
и  предпочла  такой  выход,  чем  клянчить  у  него  на  воспита¬
ние  ребенка  и  остаться  в  поселке  ткачихой  с  незаконно¬
рожденным  ребенком,  на  позор  и  посмешище.  А  он,  надо  ска¬
зать,  я  ухом  не  повел,  хотя  другой  на  его  месте,  пожалуй,
со  стыда  уехал  бы  куда-нибудь  подальше.
 Два  года  спустя  после  того,  как  девушку  забрали,  этот
молодой  рыбак  однажды  ночью  шел  берегом  домой  в  посе¬
лок,  неся  на  спине  сети.  Он  был  крепкий,  парень  и  не  заду¬
мался  пойти  кратчайшим  путем  по  лугам,  но,  когда  добрался
до  полосы  дюн,  за  ним  запрыгал  болотный  огонек.  Рыбак
струхнул  и  побежал.  Огонек  гнался  за  ним  по  пятам,  и  па¬
рень  перепрыгнул  через  речку,  чтобы  между  ним  и  духом
легла  вода,  но  вдруг  кто-то  вцепился  в  сети.  Рыбак  громко
воззвал  к  богу  и  без  памяти  кинулся  бежать,  бросив  их.
На  утренней  заре  рыбак  с  отцом  пошли  за  сетями,  —  ока¬
залось,  они  зацепились  за  камни  кургана  и  лежали  поперек
речки.
 Тогда  молодой  рыбак  примкнул  к  «святым  братьям»  \
и  отец,  оставив  свои  кутежи,  последовал  примеру  сына.
Утром  и  вечером  можно  было  встретить  молодого  рыбака  на
беседах  членов  братства,  в  остальное  же  время  он  ходил  как
преступник,  понурив  голову,  и  только  и  ждал  возвращения
девушки  с  каторги,  чтобы  жениться  на  ней.
 Пелле  был  посвящен  во  все  это.  Девушки  рассказывали
эту  историю  с  содроганием,  сидя  у  молодых  работников  на
коленях  долгими  летними  вечерами,  а  один  влюбленный  па¬
рень  сочинил  об  этом  песню,  которую  Густав  пел  под  свою
гармонику.  Все  девушки  при  этом  плакали,  даже  у  Бойкой
Сары  навертывались  слезы,  и  она  заводила  с  Монсом  раз¬
говор  насчет  обручальных  колец.
 Раз  Пелле  лежал  на  животе,  болтая  в  воздухе  босыми
ногами,  и  вдруг  увидал  около  кургана  молодого  парня,  кото¬
рый  вътнимал  из  кармана  камни  и  сыпал  их  на  курган,
потом  опустился  перед  ним  на  колени.  Пелле  подошел
к  нему.
 1  Одна  из  многочисленных  религиозных  сект  в  Дании.
 101

—  Ты  что  делаешь?  —смело  спросил  мальчик,  чувствуя
себя  тут  хозяином.  —  Молишься  на  ночь?
 Парень,  не  ответив,  продолжал  стоять  на  коленях,  припав
к  земле.  Наконец  он  встал  и  сплюнул  табачную  слюну.
 —  Молюсь  тому,  кто  судит  нас  всех,  —  твердо  сказал
он,  глядя  на  Пелле.
 Пелле  узнал  этот  взгляд:  точно  так  же  глядел  тот  чело¬
век,  который  был  послан  к  нему  богом.  Только  у  этого
не  было  упрека  во  взгляде.
 —  У  тебя,  верно,  нет  кровати?  —  спросил  Пелле.  —
Я  всегда  молюсь  на  ночь  под  своей  периной.  Он  ведь  все
равно  услышит.  Бог  повсюду.
 Молодой  парень  кивнул  и  стал  перекладывать  камни
кургана.
 —  Ты,  смотри,  не  испорти,—твердо  сказал  Пелле.—
Тут  младенец  схоронен.
 Парень  обратил  к  нему  удивленное  лицо.
 —  Это  неправда,  —  проговорил  он  глухо.  —  Дитя  лежит
на  кладбище  в  освященной  земле.
 —  Буд-то?  —сказал  Пелле  нараспев,  как  батя  Ляссе.  —■
А  я  слыхал,  что  его  утопили  родители  и  зарыли  тут.  —
Пелле  слишком  гордился  своей  осведомленностью,  чтобы  так
сразу  отступиться  от  нее.
 Парень  глянул  на  него,  словно  хотел  ударить,  Пелле
слегка  подался  в  сторону  и  остановился,  посмеиваясь,  уве¬
ренный  в  себе.  Но  парень  уже  не  замечал  его,  стоял,  тупо
уставясь  куда-то  мимо  кургана.  Тогда  Пелле  опять  шагнул
к  нему.
 Парень  вздрогнул,  увидав  перед  собою  тень,  и  тяжело
перевел  дух.
 —  Это  ты?  —спросил  он  беззвучно,  не  глядя  на  маль¬
чика.  —  Отчего  ты  не  можешь  оставить  меня  в  покое?
 —  Это  мой  луг,  —  ответил  Пелле,  —  я  здесь  пасу  ско¬
тину.  Но  ты  тоже  можешь  бывать  здесь,  только  не  дерись.
И  кургана  не  тронь,  под  ним  ребеночек.
 Парень  серьезно  взглянул  на  мальчика.
 —  Ты  неправду  говоришь.  Как  можно  так  лгать?  Бог
не  любит  лжи.  Но  ты  простодушный  ребенок,  и  я  расска¬
жу  тебе,  как  было  дело,  все  без  утайки,  как  перед  лицом
бога.
 Пелле  с  недоумением  смотрел  на  него.
 102

—  Я  и  сам  знаю,  как  все  было,  я  выучил  песню  наизусть.-
И  могу  спеть  тебе,  если  хочешь.  Вот,  слушай.
 И  Пелле  запел  несколько  неуверенным  от  смущения  го¬
лосом:
 Как  счастливы  все  мы  бываем  детьми,
 Нам  чужды  и  грех  и  беда.
 Резвимся,  не  зная,  какими  дверьми
Пройдем  и  пойдем  мы  куда.
 И  скольким  приходится  плакать,  вздыхать
О  счастье,  блаженстве  былом?
 Чтоб  время  печали  в  тюрьме  скоротать,
 Я  песню  спою  вам  о  том,
 Как  дочкой  любимой  росла  у  ртца
И  как  меня  нежила  мать;
 Как,  выросши,  стала  друн£ка-мблодца,
 Его  одного  миловать.
 И  день  свой  ему  отдавала  и  ночь,  —г
С  ним  —  думала  —  счастье  найду.
 Но  он  изменил  мне,  прогнал  меня  прочь,
 Узнавши  про  нашу  беду.
 «Тебя  не  любил,  не  люблю,  —  он  сказал,'—
 Долой  с  моих  глаз  навсегда».
 Спиной  повернулся  ко  мне,  зашагал...
 Убийцей  я  стала  тогда
 Пелле  в  изумлении  замолк: 	взрослый 	парень  весь
 согнулся  и  зарыдал.
 —  Да,  жалко,  —  сказал  мальчик,  —  она  ведь  убила  ре¬
бенка  и  попала  в  каторжную  тюрьму.  —  Говорил  он  с  неко¬
торым  презрением,  так  как  не  любил  плаксивых  мужчин.  —
Но  тебе-то  не  о  чем  плакать,  —  добавил  он,  погодя  немного.
 —  Есть  о  чем.  Она  не  виновата  была.  Отец  ребенка  был
убийцей.  Это  я  сделал  страшное  дело.  Д&,  да,  я  сознаюсь:
я  убийца.  И  разве  я  не  каюсь  чистосердечно  ,в  своем  грехе?
 Он  говорил,  подняв  лицо,  словно  обращался  к  богу.
 —  Так  это  ты  сделал?  —  сказал  Пелле  и  снова  слегка
отодвинулся  от  парня.—-Убил  собственного  ребенка!..  Батя
Ляссе  никогда  бы  этого  не  сделал.  Отчего  же  ты  не  на  ка¬
торге?  Или  ты,  пожалуй,  солгал,  свалил  все  на  нее?
 Эти  слова  произвели  на  молодого  рыбака  необыкновен¬
ное  действие.  Пелле  постоял  немного,  наблюдая  за  ним,
и  воскликнул:
 —  Как  ты  странно  бормочешь:  плоп-плоп-плоп,  как
 1  Перев.  А.  В.  Ганзен.
 103

будто  ты  не  здешний.  И  зачем  шевелишь  так  странно  паль¬
цами  и  плачешь?'  Тебя  побьют,  что  ли,  дома?
 При  слове  «плачешь»  рыбак  еще  сильнее  зарыдал.  Пелле
сроду  не  слыхал  таких  безудержных  рыданий,  все  лицо
парня  было  залито  слезами.
 —  Ты,  может,  поесть  хочешь?  —  спросил  мальчик,  что¬
бы  как-нибудь  утешить  того.—У  меня  есть  хлеб  с  колбасой.
 Рыбак  отрицательно  покачал  головой.
 Пелле  поглядел  на  курган  и  упрямо,  не  желая  сдаться,
добавил:
 —  Ребеночек  все-таки  лежит  здесь...  Я  сам  видал,  как
его  душенька  горит  на  камнях  по  ночам.  Это  потому,  что  она
не  может  попасть  на  небо.'
 Жуткий  вопль  вырвался  из  открытого  рта  рыбака  —
не  то  рев,  заставивший  сердечко  Пелле  заколотиться.  Он
даже  вскочил  от  страха  и  побежал,  а  когда  опомнился  и  оста¬
новился,  то  увидел,  что  рыбак,  весь  согнувшись,  мчался  по
лугу  к  дюнам,  где  и  исчез.
 Пелле  изумленно  глядел  ему  вслед  и  медленно  побрел
к  своей  корзинке  со  съестным.  Он  был  вконец  разочарован.
Правда,  он  пел  совсем  чужому,  и  это,  конечно,  настоящий
подвиг,  —  ведь  так  трудно  даже  ответить  «да»  или  «нет»
человеку,  которого  видишь  в  первый  раэ.  Но  Пелле  жгли
горло  оставшиеся  неспетыми  строфы.  А  самое  главное  —
ведь  он  знал  всю  песню  наизусть!  Теперь  он  повторил  ее
снова  себе  самому  от  начала  до  конца,  отсчитывая  строфы
по  пальцам.  И  для  полного  реванша  пропел  во  все  горло,  на
всю  окрестность.  Вечером  он,  как  всегда,  обсудил  события
дня  с  отцом.  И  тут  понял  кое-что,  оставившее  в  нем  на  время
жуткое  впечатление.  Батя  Ляссе  все  еще  оставался  един¬
ственным  человеком,  речь  которого  была  вполне  понятна
мальчику.  Одни  вздохи  отца  и  гюкачнванье  головой  действо¬
вали  на  Пелле  убедительнее  всяких  чужих  речей.
 —  Ох  -хо-хо,  —  повторял  старик,  —  везде  зло  и  зло,  беда
и  горе,  куда  ни  обернись!  Он  бы  теперь  жизнь  свою  отдать
готов,  чтобы  носить  кандалы  вместо  нее,  да  поздно...  Так  ты
говоришь,  он  кинулся  бежать  прочь,  когда  ты  это  сказал
ему?  Да,  да,  не  легко  устоять  перед  словом  божиим  из  уст
ребенка,  когда  совесть  нечиста!  Плохая  прибыль  от  торговли
чужим  несчастьем...  Ну,  переобуйся  теперь,  согрей  ноги,
мальчонка.
 104

Да,  жизнь  давала  достаточно  материала  для  раздумья,
для  забавы,  а  иногда  и  для  страхов.  Но,  кажется,  хуже  всего,
даже  того,  что  грозило  бедой  самому  Пелле,  были  болотные
огоньки,  поднимавшиеся  из  трясины  человеческой  жизни.
Перед  ними  его  детский  мозг  цепенел.  Почему  хозяйка  так
часто  громко  плачет  и  пьет  втихомолку?  Что  происходит
там,  за  стеклами  высоких  окон  жилого  дома?  Он  не  пони¬
мал,  и  всякий  раз,  когда  ломал  свою  головенку  над  этими
загадками,  ему  во  всех  окнах  чудилось  что-то  ужасное  и  по¬
рою  его  охватывал  непостижимый  страх.
 Но  солнце  высоко  стояло  на  небе,  ночи  были  светлые,
мрак  свивался  клубком  где-то  под  землей  и  был  бессилен.
А  Пелле  обладал  счастливою  детской  способностью  забы¬
вать  быстро  и  навсегда.
 VI
 Пульс  жизни  в  Пелле  бился  учащенно,  и  мальчик  быстро
развивался.  Неутомимый  мозг  его  постоянно  работал  над
чем-нибудь,  усваивал  что-нибудь,  Пелле  учился  распозна¬
вать  время.  Рожь  теперь  всю  свезли  под  крышу,  и  послед¬
ний  стог  сена  убрали  с  поля.  Тени  с  каждым  днем  ложились
длиннее.  И  однажды  сумерки  застигли  мальчика  раньше,
чем  он  привык  ложиться  в  постель.  Это  заставило  его  заду¬
маться.  Он  не  старался  больше  скоротать  время,  а  напротив,
стремился  растянуть  его  подольше,  разделяя  его  ва  мелкие
отрезки.
 В  один  прекратый  день  людей  лишили  послеобеденного
отдыха.  Едва  отобедав,  они  уже  впрягались  опять  в  работу.
Резку  соломы  перенесли  на  вечер.  Конный  ворот  находился
по  ту  сторону  конюшни,  и  никому  из  работников  не  хоте¬
лось  топтаться  там  в  сумерках,  погоняя  лошадь,  поэтому
приставили  к  вороту  Пелле.  Ляссе  протестовал,  грозил  пойти
к  хозяину,  но  ничто  не  помогло.  Каждый  вечер  Пелле  был
занят  там  часа  два-три.  У  него  теперь  были  отняты  лучшие
часы,  —  часы,  когда  они  с  отцом  потихоньку  убирали  коров¬
ник  и  в  беззаботной  болтовне  отдыхали  от  дневных  мы¬
тарств,  рисуя  себе  светлое  будущее.  Пелле  плакал.  Когда
луна  прорывала  облака  и  все  становилось  видно  кругом,
мальчик  давал  волю  слезам.  Но  темными  вечерами  он  мол¬
чал,  затаив  дыхание.  В  сильный  дождь  наступала  такая
 105

тьма,  что  усадьба  и  все  строения  совсем  тонули  в  ней,
и  тогда  Пелле  мерещились  сотни  чудовищ,  невидимых  при
свете.  Огромные,  они  лезли  на  него  из  мрака  или  ползли
к  нему  на  брюхе.  Он  замирал  с  вытаращенными  глазами,
не  в  силах  оторвать  взгляда  от  страшилищ.  Отыскав  себе
около  стены  конюшни  защищенное  от  ветра  местечко,  он
садился  там  и  оттуда  понукал  лошадь.  Однажды  он  все-таки
от  страха  сбежал  в  конюшню.  Работники  прогнали  его  назад.
И  он  не  протестовал,  когда  дошло  до  дела,  эти  здесь  по¬
казались  ему  еще  страшнее  тех  —  во  мраке.  Но  в  один  тем-
ный-претемный  вечер  ему  стало  особенно  жутко,  и  когда  он
заметил,  что  и  лошадь  —  его  единственное  утешение  —
боится,  он  бросил  все  и  опять  скрылся  в  конюшне.  На  этот
оаз  он  остался  глух  ко  всем  угрозам,  не  помогли  и  побои.
Тогда  один  из  работников  схватил  его  в  охапку  и  потащил
наружу.  Тут  Пелле  забыл  все  на  свете  и  завизжал  так,  что
визг  его  раздался  по  всему  двору.
 Пока  рабочие  возились  с  ним,  пришел  хозяин.  Он  взбе¬
сился,  когда  узнал,  в  чем  дело,  изругал  старшего  работника
на  чем  свет  стоит,  потом  взял  мальчика  за  руку  и  повел  в
коровник.
 —  Вот  так  мужчина,  темноты  боится!  —сказал  он  шут¬
ливо.—  Ты  постарайся  отучиться  от  этого.  А  если  парни
будут  тебя  обижать,  приходи  ко  мне.
 На  полях  день-деньской  работал  плуг,  и  все  темнее  и  гуще
становился  цвет  земли.  Листва  меняла  краски;  часто  шел
дождь.  Скотина  обрастала,  волос  на  ней  становился  длин¬
нее,  гуще,  особенно  на  хребте.  А  Пелле  стало  хуже,  жизнь
его  становилась  суровее:  с  наступлением  холодов  его  оде¬
жонка  не  становилась  плотнее  и  теплее,  как  шкура  живот¬
ных.  Но  он  мог  похлопать  кнутом,  который  в  удачных  слу¬
чаях  щелкал,  как  хлопушка;  мог  поколотить  Руда,  если
борьба  велась  совсем  по-честному;  мог  перепрыгивать  через
речку  в  самом  узком  месте.  Все  это  согревало.
 Пас  он  теперь  на  усадебной  земле,  всюду,  где  вбиты
были  колья;  дойные  коровы  уже  стояли  в  хлеву.  Или  же
уходил  на  болота,  где  у  каждого  хутора  был  свой  выгон.
Там  Пелле  свел  знакомство  с  пастушатами  из  других  ху¬
торов  и  заглянул  в  совсем  новый  мир,  где  не  было  ни
управителя,  ни  практиканта,  ни  побоев,  где-  все  ели  за  од¬
ним  столом,  а  хозяйка  сама  пряла  пряжу  на  чулки  пасту¬
 106

шонку.  Но  в  этот  мир  Пелле  не  было  входа:  мелкие  хуто¬
ряне  не  брали  в  работники  шведов;  здешние  жители  не
хотели  работать  с  чужими.  Это  огорчало  Пелле.
 Как  только  началась  осенняя  вспашка  полей,  пастушата,
по  старинному  обычаю,  поснимали  все  разделявшие  поля
изгороди  и  пустили  всю  скотину  пастись  вместе.  В  первое
время  с  нею  было  много  хлопот,  животные  с  разных  дворов
сначала  не  очень-то  ладили  и  так  и  не  свыклись  вполне;
каждое  стадо  паслось  отдельно  на  своем  участке.  Зато  кор¬
зинки  со  съестным  смешивались  все  воедино,  и  ребята  пас¬
ли  весь  скот  по  очереди  —  кто-нибудь  один;  остальные
играли  в  разбойники  на  скалах  или  же  рассыпались  по
окрестным  рощицам  и  по  берегу.  Когда  было  особенно  хо¬
лодно,  разводили  костер,  устраивали  очаги  из  плоских  кам¬
ней  и  пекли  на  них  ворованные  яблоки  или  яйца.
 Не  жизнь,  а  раздолье!  Пелле  чувствовал  себя  счастли¬
вым.  Правда,  он  был  самый  младший  из  пастушат  и,  вдоба¬
вок,  швед.  Бывало,  что  в  самом  разгаре  игры  начинали  пере¬
дразнивать  его  говор,  а  когда  он  сердился,  спрашивали,
отчего  он  не  хватается  за  ножик.  Но  зато  он  был  из  самой
крупной  усадьбы,  и  только  у  него  одного  были  в  стаде  волы;
ловкостью  и  проворством  он  не  уступал  другим,  а  вырезывал
из  дерева  всех  искуснее.  И  собирался  отколотить  их  всех,
когда  вырастет  большим.
 Пока  же  он  полегоньку  завоевывал  себе  положение  —
старался  задобрить  старших  ребят,  если  замечал  какой-то
холодок  в  отношениях;  был  услужлив.  Очередным  пастухом
его  назначали  чаще  других,  в  еде  обделяли,  но  он  мирился
с  этим,  как  с  неизбежным  злом,  и  напрягался  всем  своим
маленьким  существом,  чтобы  сделать  свою  жизнь  более
сносной.  Но,  разумеется,  обещал  здорово  отомстить,  когда
вырастет.
 Не  раз  все-таки  ему  приходилось  очень  солоно;  тогда  он
бросал  компанию,  держался  особняком.  Но  скоро  опять  воз¬
вращался  к  ребятам.  Его  детскую  душу  наполняла  смелая
воля  к  жизни,  не  дававшая  ему  сворачивать  с  пути;  он  дол¬
жен  был  использовать  все  возможности,  хотел  прорваться
вперед.
 Однажды  пришли  к  ним  двое  новых  парнишек,  пасших
скот  с  двух  других  хуторов,  расположенных  по  ту  сторону
каменоломни.  Они  были  близнецами;  звали  их  Альфред  и
 107

Альбинус.  Вид  у  этих  долговязых,  худых  парнишек  был
такой,  будто  они  голодали  с  самых  малых  лет,  а  кожа  была
синеватая,  очень  чувствительная  к  холоду.  Все  же  они  были
и  ловкие,  и  быстроногие,  могли  нагнать  самого  прыткого
бычка,  умели  ходить  на  руках,  курить  табак  и  высоко  под¬
прыгивать  в  воздух,  не  помогая  себе  руками.  В  драке  они
были  слабоваты,  у  них  нехватало  духу  для  нападения,  лов¬
кость  изменяла  им  в  трудную  минуту.
 Что-то  смешное  было  в  обоих  братьях.
 —  Двойняшки!  Дюжинашки!..  —  встретил  их  общий  за¬
дорный  крик  при  первом  же  появлении.  —  Сколько  у  вас
прибыло  новых  сосунков  с  прошлого  года?
 В  их  семье  была  дюжина  ребятишек,  в  том  числе  две
пары  близнецов,  и  уже  одно  это  давало  неистощимый  повод
к  зубоскальству.  Вдобавок  они  были  наполовину  шведы.
Теперь  они  разделили  с  Пелле  насмешки,  до  сих  пор  сыпав¬
шиеся  на  него  одного.
 Но  им  все  как  будто  было  нипочем.  Парнишки  только
ухмылялись  и  сами  выставляли  себя  на  посмешище.  Пелле
по  всему  мог  понять,  что  над  их  семьей  потешалась  вся
община.  Главною  мишенью  для  глумлений  служила  необы¬
чайная  плодовитость  родителей,  и  близнецы  с  веселыми  ли¬
цами  выдавали  отца  и  мать  с  головой,  болтая  насчет  самых
интимных  семейных  отношений.  Однажды,  когда  пастушата
особенно  усердно  дразнили  «дюжинашек»,  близнецы,  скаля
зубы,  сообщили,  что  мать  на-сносях  тринадцатым.  Они  были
неуязвимы.
 И  каждый  раз,  когда  ребята  предавали  своих  родителей,
Пелле  всего  передергивало;  у  него  на  этот  счет  были  свои
убеждения,  которых  он  твердо  держался.  И  сколько  он
ни  ломал  себе  голову  над  поведением  близнецов,  —  все  же
оправдать  их  не  мог.  И  как-то  вечером  обратился  за  разъ¬
яснением  к  отцу.
 —  Так  они  выставляют  своих  отца  с  матерью  на  посме¬
шище?  —  сказал  Ляссе.  —  Не  будет  же  им  счастья  на  земле!
Надо  чтить  отца  своего  и  матерь  свою.  Глумиться  над  сво¬
ими  честными  родителями,  которые  в  муках  произвели  их
на  свет  и  с  трудом  тяжким,  может  терпя  голод  и  холод  сами,
кормят,  поят  и  одевают  их,  —  ох,  грех  какой!..  И  значит,  они
тоже  Карлсоны,  как  и  мы  с  тобой,  ты  говоришь?  И  живут
в  вереске  за  каменоломней.  Так  это,  верно,  сыйки  моего
 108

брата  Калле.  Ей-ек,  так!  Спроси  их  завтра,  не  рассечено  ли
у  их  отца  правое  ухо.  Это  я  сам  рассек  ему  подковой,  когда
мы  еще  мальчишками  были.  Разозлился  на  него  за  то,  что
он  насмехался  надо  мною.  Он  был  аккурат  такой  же  зубо¬
скал,  как  эти  его  двойняшки;  но  он  это  не  со  зла  делал;
нет,  злобы  в  нем  не  было!
 Оказалось,  что  у  отца  близнецов  действительно  на  пра¬
вом  ухе  имелась  такая  метка.  Стало  быть,  Альфред  с  Аль-
бинуеом  приходились  двоюродными  братьями  Пелле.  Впору
было  и  плакать  и  смеяться  от  этого,  вспоминая,  как  люди
глумились  над  их  родителями.  И  на  батю  Ляссе  это  тоже
наводило  тень.  Пелле  просто  невыносима  была  эта  мысль.
 Другие  мальчишки  быстро  смекнули,  в  чем  дело,  и  стали
играть  на  чувствительной  струнке  Пелле,  когда  это  было  им
выгодно.  Пелле  всячески  изворачивался  и  ловчился,  чтобы
отца  не  задевали.  Удавалось  это,  однако,  не  всегда.  Маль¬
чишки,  когда  разойдутся,  способны  были  безо  всякого  злого
умысла  городить  всякий  вздор  о  семейных  делах  друг  дру¬
га,  —  и  незачем  было  принимать  все  это  так  близко  к  сердцу.
Но  Пелле  не  допускал  никаких  шуток  над  отцом.
 Раз  один  из  старших  пастушат  сказал  Пелле:
 —  Твой  отец  ведь  свою  собственную  мать  сделал  ма¬
терью!
 Пелле  не  понял  двойного  смысла  этой  грубой  остроты,
но,  услышав  хохот  остальных  мальчишек,  в  слепой  ярости
кинулся  на  обидчика  и  так  пнул  его  под  ложечку,  что  тому
пришлось  пролежать  дома  несколько  дней.
 Все  эти  дни  Пелле  ходил  сам  не  свой.  Рассказать  отцу
о  том,  что  случилось,  он  не  осмелился,  —  тогда  бы  пришлось
повторить  и  пакость,  сказанную  мальчишкой  про  отца.
И  Пелле  с  ужасом  ждал,  что  за  этим  последует.  Остальные
пастушата  отшатнулись  от  него,  чтобы  не  попасть  вместе
с  ним  в  беду,  если  что  случится.  Парень  был,  один  един¬
ственный  из  всех  пастушат,  сыном  самого  хуторянина,  —
и  всем  казалось,  что  может  вмешаться  само  начальство,  и  им
не  миновать,  пожалуй,  порки  в  ратуше.  Пелле  ходил  один
со  своим  стадом  и  на  досуге  размышлял  о  событии,  послед¬
ствия  которого  принимали  в  его  живом  воображении  все
более  и  более  грозные  размеры.  В  конце  концов  он  чуть
не  мертвел  от  страха.  От  каждой  повозки,  катившейся  по
дороге,  у  него  мурашки  бегали  по  спине,  а  если  она  завора¬
 109

чивала  к  Каменному  двору,  мальчик  уже  ясно  видел  в  ней
полицейских  —  трех  человек  с  прочными  кандалами,  похо¬
жих  на  тех,  что  забрали  Эрика  Эриксона,  когда  он  изувечил
жену.  Вечером  мальчик  всегда  со  страхом  гнал  стадо  домой.
 И  вот  через  несколько  дней  утром  парнишка  пригнал
свое  стадо  на  пастбище;  с  ним  был  взрослый  человек,  в  ко¬
тором  Пелле  по  одежде  и  по  всему  призвал  хуторянина.
Должно  быть,  это  был  отец  пастуха.  Милуту-другую  они
оба  стояли,  разговаривая  с  кучкой  пастушат,  затем  двину¬
лись  к  Пелле,  сопровождаемые  всей  гурьбой.  Отец  держал
сына  за  руку.
 Пелле  весь  покрылся  потом  и  чувствовал  сильнейшее
желание  удрать,  но  пересилил  себя.  Отец  и  сын  одновре¬
менно  подняли  руки,  и  Пелле  уже  растопырил  локти,  чтобы
отразить  две  пощечины.
 Но  они  оба  по-дружески  протянули  ему  руки.
 —  Прости,  —  сказал  сын  и  взял  Пелле  за  одну  руку.
 —  Прости,  —  сказал  отец  и  взял  его  за  другую.
 Пелле  стоял  ошеломленный  и  сначала  только  переводил
 глаза  с  одного  на  другого.  Сразу-то  он  подумал  было,  что
это  тот  самый  человек,  которого  послал  к  нему  бог,  —но
нет,  похож  только  взглядом.  Удивительный  взгляд!  Тогда
мальчуган  вдруг  залился  слезами  и  забыл  обо  всем,  у  него
была  потребность  выплакать  свое  ужасное  душевное  напря¬
жение.  Те  двое  сказали  ему  несколько  добрых  слов  и  тихо
ушли  своей  дорогой,  оставив  его  в  покое  одного.
 С  тех  пор  Пелле  сдружился  с  Петером  Куре  и,  когда
ближе  с  ним  познакомился,  заметил,  что  во  взгляде  Пе¬
тера  временами  появлялось  такое  же  выражение,  какое  было
у  его  отца,  у  молодого  рыбака  и  у  человека,  посланного
богом.  Необычайная  развязка  события  долго  занимала
Пелле.  В  один  прекрасный  день  его  размышления  и  наблю¬
дения  привели  к  тому,  что  он  понял  связь  между  загадоч¬
ным  выражением  во  взгляде  и  удивительным  поведением
всех  троих.  Все  они,  смотревшие  на  него  «такими»  глазами,
поступали  совершенно  нелогично.  А  в  один  прекрасный  день
он  уразумел,  что  эти  люди  были  так  называемые  «святые».
В  тот  же  день  пастушата,  повздорив  с  Петером  Куре,
обозвали  его  родителей  «святыми»,  как  бранным  словом.
 Одно  было  твердо  установлено  и  стояло  превыше  всего
в  сознании  Пелле  —  самая  победа  его.  Он  сцепился  с  маль¬
 110

чиком  старше  и  сильнее  себя  и  вышел  из  борьбы  с  честью
потому,  что  в  первый  раз  в  жизни  действовал,  не  считаясь
ни  с  чем.  Коли  драться,  так  бей  с  размаху  туда,  где  всего
больнее  отзовется.  Если  действуешь  так,  и  правда  на
твоей  стороне,  то  можно  схватиться  даже  с  хозяйским  сы¬
ном.  Вот  два  утешительных  открытия,  которых  до  поры
до  времени  ничто  не  могло  поколебать  в  нем.
 Вдобавок  Пелле  сумел  защитить  отца,  это  было  что-то
совсем  новое  и  значительное  в  его  жизни.  Он  как  будто  вы¬
рос,  и  ему  требовалось  теперь  больше  места.
 С  Михайлова  дня  скотину  перестали  выгонять  в  поле,
уехали  последние  поденщики.  В  течение  лета  в  составе  по¬
стоянных  работников  усадьбы  произошли  кое-какие  пере¬
мены,  но  октябрьский  срок  найма  ничего  нового  не  принес.
Каменный  двор  вообще  не  считался  с  установленными  сро¬
ками  увольнения  и  найма  рабочей  силы.
 Пелле  опять  стал  помогать  отцу  задавать  корм  скотине.
Собственно  говоря,  мальчику  пора  было  начать  ходить
в  школу,  и  к  хозяину  поступил  уже  почтительный  запрос
от  руководителей  школы.  Но  мальчик  нужен  был  дома,  раз
скотник  сам  не  мог  справиться  со  своим  делом,  и  вопрос
о  школе  заглох.  Пелле  был  рад,  что  дело  отложено.  Летом
он  много  думал  о  школе  и  связывал  с  ней  столько  диковин¬
ного  и  значительного,  что  она  стала  пугать  его.
 VII
 Сочельник  принес  с  собою  большое  разочарование.
По  старому  обычаю,  пастушата  проводили  рождественские
праздники  на  том  дворе,  где  они  служили  летом,  и  приятели
Пелле  заранее  рассказали  ему  о  праздничном  угощении  —
жареной  свинине,  сладких  напитках,  печеньях,  пряниках  и  о
святочных  играх  и  забавах.  Ешь,  пей  и  веселись  без  конца
с  малого  сочельника  до  дня  святого  Кнуда!  1  Так  велось  по¬
всюду,  на  всех  хуторах,  с  той  лишь  разницей,  что  у  «святых»
хозяев  не  играли  в  карты,  а  пели  вместо  этого  псалмы.
Но  угощение  было  такое  же  хорошее.
 1  Малый  сочельник  —  23  декабря;  день  святого
Кнуда  —  7  января.
 111

Последние  дни  перед  праздником  Пелле  приходилось
вставать  по  утрам  часа  в  два  —  в  половине  третьего,  чтобы
помогать  девушкам  щипать  птицу,  а  старику  кровельщику
Хольму  растапливать  печь.  Этим  и  кончились  для  мальчика
все  рождественские  радости.  Правда,  в  сочельник  на  ужин
подали  треску  и  рисовую  кашу,  и  это  было  довольно  вкусно,
ко  об  остальных  прелестях  не  было  и  помину.  Работникам
поставили  две-три  бутылки  водки  —  и  все.  Молодые  парни
были  недовольны,  ворчали  и  надо  всем  издевались,  налили
каши  с  молоком  в  чулок,  который  вязала  Карна,  так  что  та
весь  вечер  ходила  и  ворчала,  а  затем,  посадив  себе  на  колени
девушек,  без  конца  брюзжали.  Старики  хусмены  со  своими
женами,  которых  пригласили  на  ужин,  сидели  и  беседовали
между  собою  о  смерти  да  о  всяких  бедах  житейских.
 Наверху  в  это  время  шел  настоящий  пир;  была  при¬
глашена  вся  родня  хозяйки,  и  за  ужином  угощали  жареными
гусями.  Весь  двор  был  заставлен  экипажами,  и  единствен¬
ный,  кто  чувствовал  себя  отлично,  был  старший  работник,
получивший  на  чай  от  всех  гостей.  Густав  же  был  в  самом
мрачном  настроении,  —  Бодиль  прислуживала  за  хозяйским
столом.  Он  достал  свою  гармонику  и  стал  наигрывать  любов¬
ные  песни.  Сердца  всех  размягчились,  и  взгляды  потеплели.
Один  за  другим  начали  подпевать  и  совсем  было  развесели¬
лись,  да  сверху  прислали  сказать,  чтобы  люди  вели  себя  поти¬
ше,  и  асе  сразу  прекратилось.  Старики  пошли  по  домам,  а  мо¬
лодежь  разбрелась  парочками,  сдружившимися  за  этот  вечер.
 Ляссе  и  Пелле  улеглись  в  постель.
 —  А  зачем  это  бывает  сочельник?  —  спросил  Пелле.
 Ляссе  задумчиво  почесал  себе  бок.
 —  Так  уж  оно  заведено,  —  протянул  он  нехотя.  —  Вдо¬
бавок  год  поворачивает  навстречу  солнцу...  И  еще  младенец
Христос  родился  в  эту  самую  ночь,  понимаешь!..
 Заключение  ему  долго  не  давалось,  но,  наконец,  выли¬
лось  вполне  уверенно.
 —  Одно  к  одному,  значит,  —  добавил  он,  немного  погодя.
 На  второй  день  рождества  была  назначена  пирушка
 вскладчину  у  одного  предприимчивого  хусмана  поблизости
от  поселка.  Стоило  это  за  все  —  две  с  половиной  кроны  с
парочки,  включая  музыку,  закуску  с  водкой  вечером  и  кофе
поутру.  Густав  и  Бодиль  уговорились  пойти  вместе.  Это
будет  все-таки  похоже  на  праздник,  который  иначе  прошел
 112

бы  незаметно,  и  Пелле  был  так  живо  заинтересован  пред¬
стоящей  пирушкой,  как  будто  сам  должен  был  принять  в  ней
участке.  Он  не  давал  бате  Ляссе  покоя  своими  расспросами.
А  Бодиль-то  все-таки,  стало  быть,  любит  Густава!..
 Утром,  когда  они  встали,  Густав  валялся  на  земле  у  две¬
рей  коровника,  не  в  силах  сам  встать  на  ноги.  Праздничный
костюм  его  был  ни  на  что  не  похож.  Бодиль  с  ним  не  было.
 —  Видно,  она  его  надула,  —  сказал  Ляссе,  когда  они
с  Пелле  помогли  Г  уставу  попасть  домой.  —  Бедный  ма¬
лый,  в  семнадцать  лет  и  уже  с  разбитым  сердцем.  Сгубят
его  бабы,  вот  увидишь.
 В  полдень,  когда  жены  хуоменов  пришли  доить  коров,
предположение  Ляссе  подтвердилось:  Бодиль  сговорилась
с  подмастерьем  портного  из  поселка  и  ночью  сбежала  с  ним
с  пирушки.  Над  Густавом  сострадательно  подсмеивались,
и  дня  два-три  кое-кто  отпускал  колкие  шуточки  по  поводу
его  непрочного  счастья.  Над  Бодиль  же  суд  был  единодуш¬
ным:  она  имела  право  выбирать  кого  хотела,  но  раз  она
веселилась  на  деньги  Густава,  то  не  должна  была  бросать
его.  Кто  же  станет  защищать  кур,  которые  клюют  зерно
дома,  а  яйца  несут  у  соседа?  Никто,  кроме  этого  соседа!
 Ляссе  все  как-то  не  удавалась  побывать  в  гостях  у  брата
за  каменоломней,  но  на  второй  день  Нового  года  случай
представился.  На  святках  работники  ничего  не  делали  после
наступления  сумерек,  и  всюду  велся  такой  обычай,  что  они
помогали  скотнику  в  вечерней  его  работе.  Но  здесь  это  дело
не  налаживалось.  Ляссе  был  слишком  стар,  чтобы  постоять
за  свои  права,  а  Пелле  слишком  мал;  счастье  еще,  что  их
не  заставляли  и  лошадей  кормить  за  работников,  уходивших
со  двора.
 Но  в  этот  раз,  наконец,  все  устраивалось.  Густав  и  Дол¬
говязый  Оле  взялись  справить  вечернюю  работу  скотника.
И  ПелЛе  уже  с  раннего  утра  радовался,  —  вставал  он  ведь
в  половике  четвертого,  но  как  говаривал  Ляссе:  «Кто  утром
рано  запоет,  тот  под  вечер  слезы  льет».
 После  обеда  Густав  и  Оле  точили  на  нижнем  дворе  ножи
для  соломорезки.  Корыто  протекало,  и  Пелле  заставили  по¬
ливать  точильный  камень  из  старого  котелка.  Мальчик  сего¬
дня  так  сиял  от  радости,  что  это  всякому  бросалось  в  глаза.
 —  Чему  ты  радуешься?—спросил  Густав.  —  Глаза
у  тебя  блестят,  словно  у  кошки  при  луне!
 8 	He.tce. 	т. 	I

Пелле  объяснил.
 —  Боюсь,  не  попасть  вам  сегодня!  —  сказал  Оле,  под¬
мигивая  Густаву.  —  Мы  не  управимся  во-время  с  резкой
соломы,  чтобы  успеть  еще  за  скотника  отработать.  Чорт  бы
его  взял,  это  точило  такое  тяжеленное!  Не  сломайся  у  нас
самоверт...
 Пелле  навострил  уши.
 —  А  что  это  за  самоверт?  —  спросил  он.
 Густав  запрыгал  около  точильного  камня,  хлопая  себя
по  ляжкам  и  хохоча.
 —  Господи,  и  глуп  же  ты,  лягушонок!  Даже  не  знаешь
самоверта.  Это  такое  приспособление:  только  приладить  его,
п  камень  сам  закрутится.  На  хуторе  у  Косе  есть  самоверт.
Не  будь  до  них  так  далеко...
 —  А  он  очень  тяжелый?  —спросил  Пелле,  едва  ворочая
языком:  все  ведь  зависело  теперь  от  ответа.  —  Мне  iero  не
снести?  —  голос  мальчика  дрожал.
 —  Нет,  не  особенно  тяжелый,  ты,  пожалуй,  донесешь!
Но  это  очень  дорогая  вещь.
 —  Я  мог  бы  сбегать  за  ним...  Я  понесу  осторожно-
осторожно.
 Пелле  смотрел  на  них  с  таким  видом,  который  способен
был  внушить  доверие.
 —  Ладно,  ладно!  Но  ты  возьми  с  собой  мешок,  чтобы
положить  инструмент,  и  будь  осторожней  самого  чорта,  —
это  такая  дорогая  штука!
 Пелле  получил  мешок  и  помчался  по  полям,  весело  пры¬
гая,  как  козленок,  хватая  сам  себя  руками  на  бегу,  ловя  все,
что  попадалось  на  пути,  делая  устрашающие  прыжки  в  сто¬
роны,  чтобы  спугнуть  ворон.  Сердце  готово  было  выпрыг¬
нуть  из  груди  от  счастья.  Вот  он  и  заслужит  себе  и  бате
Ляссе  вечернюю  отлучку!  Густав  и  Оле  —  добрые  ребята.
Он  так  быстро  обернется  назад,  что  им  уже  не  придется
самим  вертеть  тяжелый  камень.  «Да  неужто  ты  уже  сбе¬
гал?  —  удивятся  они  и  глаза  вытаращат.  —  И  не  разбил
драгоценного  механизма  по  дороге?  Нет?»  Потом  осторожно
вынут  инструмент  из  мешка  целехоньким.  «Чудо,  а  не  па¬
рень!  Настоящий  принц!»—скажут.
 У  Косе  хотели  ради  праздника  угостить  мальчика,  пока
будут  укладывать  инструмент  в  мешок,  но  Пелле  отказался
и  твердо  стоял  на  своем,  —ему  некогда.  Тогда  ему  вынесли
 114

ка  крыльцо  холодный  пончик  с  яблоками,  чтобы  он  «не  унес
с  собою  праздника  из  их  дома».  Смотрели  они  все  так
ласково  и  гурьбою  высыпали  на  крыльцо  провожать  Пелле,
когда  он  вскинул  мешок  на  плечи  и  потащился  обратно.
И  они  тоже  советовали  ©му  быть  как  можно  осторожнее
и  озабоченно  покачивали  головами,  —  как  будто  он  сам
не  знал,  что  у  него  в  руках!
 Между  обоими  дворами  было  с  четверть  мили,  но  ходьба
заняла  у  Пелле  целых  полтора  часа,  и  пришел  он  домой
в  полном  изнеможении.  Он  не  посмел  ни  разу  спустить
мешок  на  землю,  чтобы  передохнуть,  хотя  едва  тащился
с  ним  шаг  за  шагом;  и  только  раз  дал  себе  отдых,  присло¬
нясь  к  каменной  ограде.  Когда  он,  наконец,  доплелся  до
своей  усадьбы,  все  собрались  посмотреть  на  новый  самоверт
соседа.  Пелле  чувствовал  себя  героем,  но,  когда  Оле  осто¬
рожно  снял  мешок  с  его  плеча,  он  на  минуту  привалился
к  стенке,  чтобы  сохранить  ра<в-новесие,  —  так  странно  было
чувствовать  себя  совсем  налегке;  земля  как  будто  подкиды¬
вала  его.  Но  лицо  Пелле  сияло.
 Густав  развязал  старательно  завязанный  мешок  и  высы¬
пал  на  каменную  мостовую  все  содержимое  —  обломки  кир¬
пичей,  несколько  старых  лемехов  и  тому  подобного  хлама.
Пелле  уставился  на  него  в  замешательстве  и  страхе,  словно
с  луны  свалился.  Но  когда  со  всех  сторон  захохотали,  он
понял,  весь  съежился  и  закрыл  лицо.  Он  не  хотел  плакать,
Кй  за  что  на  свете,  —  этого  удовольствия  он  им  все-таки
не  доставит.  Рыдания  рвались  из  груди,  но  он  плотно  стис¬
нул  губы.  Вся  кровь  в  нем  кипела  от  бешенства.  Дьяволы!
Злющие  демоны!..  И  вдруг  он  пнул  Густава  в  ногу.
 —  Хо-хо!  Он  лягается!  —  крикнул  Густав  и  поднял
мальчика  на  воздух.  —  Полюбуйтесь  на  самого  сатану  из
Смолянда!  Только  что  отпраздновал  новоселье,  пересадил
свой  зад  на  место  лица.  —  Он  показал  на  толстые  щеки
Пелле.  Мальчик  старался  закрыть  лицо  руками  и  брыкался,
чтобы  спрыгнуть  на  землю,  пытался  даже  укусить  Густава
за  руку.  —  Ой!  Еще  кусается,  дьяволенок!—Густаву  при¬
шлось  взяться  за  мальчика  как  следует,  чтобы  справиться
с  ним.  Он  схватил  Пелле  за  ворот  и  придавил  ему  костяш¬
ками  кулака  глотку  так,  что  тот  захрипел...
 —■  Бравый  парнишка,  еще  сопли  не  высохли,  а  он  уже
в  драку  лезет!—с  презрительной  ласковостью  приговари¬
 8*
 115

вал  Густав,  продолжая  давить  мальчишку,  словно  хвастался
превосходством  своих  сил.
 —  Ну,  ладно,  видим,  видим,  что  ты  сильнее,  —  сказал
старший  работник,  —  пусти  его!  —  Густав  не  сразу  послу¬
шался  и  получил  тумака  в  загривок.  Тогда  Пелле  вырвался
и  убежал  в  коровник  к  Ляссе,  который  все  видел,  но  не  смел
подойти.  Он  бессилен  был  помочь  сыну  и  своим  вмешатель¬
ством  мог  только  повредить.
 —  Видишь  ли,  а  прогулка  наша  как  же?  —  оправдывался
он  потом,  утешая  мальчонку.  —  Мне  ничего  бы  не  стоило
вздуть  этого  щенка  Густава,  но  тогда  нам  бы  не  уйти  со
двора  вечером.  Он  не  захотел  бы  работать  за  нас.  И  кикто
из  других  тоже,  —  они  туТ  все  заодно,  спутались',  как  горо¬
ховые  стебли.  Но  ты,  кажется,  сам  за  себя  постоял  здорово.
Пнул  сатану  по  ножище!  Да,  да,  ты  хорошо  сделал,  надо
все-таки  и  осторожность  соблюдать,  не  перебарщивать  ради
форсу!  Себе  дороже  обойдется!
 Однако  на  этот  раз  не  легко  было  утешить  мальчика.
Обида  засела  в  нем  глубоко  и  причиняла  боль.  Он  так
искренне  поверил  им,  а  они  убили  эту  его  детскую  радостную
веру.  Да  и  самолюбие  было  сильно  задето,  он  попался  в  ло¬
вушку,  свалял  дурака.  Пережитое  им  сегодня  потрясло  Пелле
и  оставило  в  нем  глубокий  след,  повлияло  на  все  его  даль¬
нейшее  развитие.  Он  уже  знал  по  опыту,  что  не  всегда  можно
верить  словам  людей,  и  делал  неумелые  попытки  разгадать
их  -задние  мысли;  постепенно  перестал  вообще  верить  с  пер¬
вого  слова  кому  бы  то  ни  было  и  открыл  секрет:  надо  хоро¬
шенько  следить  за  глазами  людей,  когда  они  говорят  что-
нибудь.  Недаром  все  они  глядели  так  странно  —-  и  здесь,
и  на  хуторе  у  Косе,  —  когда  речь  шла  об  этом  самоверте!
Они  как  будто  посмеивались  про  себя.  Вот  и  управитель
тоже,  когда  нанимал  отца  и  сулил  им  жареную  свинину  и
сладкий  кисель  на  каждый  день!  А  они  здесь  почти  никогда
не  получают  ничего  другого,  кроме  селедки  да  пустой  по¬
хлебки!  У  всех  людей,  значит,  двойной  язык;  только  у  бати
Ляссе  один.
 Пелле  стал  следить  и  за  собственным  лицом.  Оно  выда¬
вало  его,  оттого  он  и  попадался  всегда,  когда  прибегал
ко  лжи  во  избежание  побоев.  И  вот  сейчас  тоже  виновата
было  его  лицо,  —  нельзя  показывать  людям  свою  радость!
Он  уразумел,  наконец,  как  опасно  ходить  с  душой  нарас¬
 116

пашку,  и  его  детский  организм  начал  непрерывно  выраба¬
тывать  защитный  покров  для  лучших,  наиболее  благородных
движений  его  души.
 После  ужина  Пелле  с  батей  Ляссе  отправились  в  поле,
держась,  как  всегда,  за  руки.  Обычно  наедине  с  отцом  Пелле
болтал  безумолку,  но  сегодня  он  был  молчалив;  пережитое
еще  сказывалось  в  нем,  а  предстоящее  посещение  родствен¬
ников  создавало  какое-то  торжественное  настроение.
 Ляссе  нес  в  руках,  красный  узелок;  в  нем  была  завязана
бутылка  сладкой  смородиновки,  которую  Пер  Ольсен  купил
для  Ляссе  вчера  в  городе,  куда  ездил  присягать  насчет
ребенка.  Целых  шестьдесят  шесть  эре  стоила  бутылка  1  Пелле
долго  шел  и  думал  о  чем-то,  но  боялся  сказать  отцу.  Наконец
решился:
 —  Отец,  нельзя  ли  мне  понести  ее  немножко?
 —  Тсс...  ты  сдурел,  мальчонка,  право  слово,  сдурел!
Это  штука  дорогая.  Еще  уронишь.
 —  Не  уроню...  Ну,  дай  хоть  подержать!..  Ну,  отец,  по¬
жалуйста,  миленький!..
 —  Господи,  да  что  ты  выдумал!  Тебе  только  дай  волю,
нивесть  до  чего  дойдешь.  Ей-ей,  ты  не  в  себе,  такой  несураз¬
ный  стал,  —  Ляссе  поворчал-поворчал  и,  остановившись,  на¬
клонился  к  мальчонке.
 —  Ну  на,  подержи,  дурья  голова.  Смотри  только,  осто¬
рожно.  И  ни  шагу  с  ней.  Так  и  знай.
 Не  смея  надеяться  на  одни  только  руки,  Пелле  крепко
прижал  бутылку  к  телу  и  выпятил  живот,  чтобы  поддержать
ее.  А  Ляссе  растопырил  руки  под  бутылкой,  чтобы  под¬
хватить,  в  случае  если  Пелле  все-таки  уронит  ее.
 —  Ну,  будет,  —  взволнованно  сказал  старик  н  отобрал
бутылку.
 —  Тяжелая!  —  сказал  Пелле  с  удивлением  и,  довольный,
пошел  дальше  за  руку  с  отцом.
 —  А  зачем  ему  надо  было  присягать  насчет  ребенка?  —
вдруг  спросил  он.
 —  Потому  что  его  обвинили,  будто  он  прижил  ребенка
с  одной  девушкой.  Ты  разве  не  слыхал?
 Пелле  удивился.
 —;  Так  он  не  виноват?  А  все  говорят...
 —  Как  же  можно  так  думать?  Ведь  тогда  Пер  Ольсен
прямо  в  ад  пойдет.  Но  девушка-то,  само  собой,  показывает
 117

на  него,  ни  на  кого  другого.  Ох-хо-хо,  опасная  эта  игра
с  девушками...  Берегись,  когда  придет  твое  время.  Они  са-
iMoro  лучшего  парня  введут  в  беду.
 —  А  как  это  присягают?  «Пусть  меня  изжарят  черти»  —
говорят?..
 Ляссе  не  мог  не  засмеяться.
 -—  Нет,  не  так-то  просто  дать  ложную  присягу.  Видишь
ли,  на  суде  сидит  все  главное  начальство  за  столом  —  на
манер  подковы;  а  перед  столом  аналой  с  самим  распятым
Христом.  И  еще  лежит  на  аналое  большущая  книга,  при¬
кованная  к  стене  цепью,  чтобы  нечистый  не  уволок  ее
ночью,  —  это  ведь  священное  писание.  Кто  присягает,  кладет
па  нее  левую  руку,  а  правую  поднимает  кверху  с  тремя  вы¬
тянутыми  пальцами:  это  бог-отец,  бог-сын  и  бог-дух  святой.
Но  если  кто  присягает  фальшиво,  самый  главный  судья
сразу  увидит  это,  потому  что  на  листах  священного  писания
выступают  алые  пятна  крови.
 —  Ну  и  что  же?  —с  замиранием  сердца  спросил  Пелле.
 —  Ну,  и  отсохнут  у  него  эти  три  пальца,  а  дальше  начнет
сохнуть  все  тело.  Такие  люди  страшно  мучаются,  гниют
заживо.
 —  А  в  ад  попадут?
 —  И  в  ад  попадут.  Если  только  не  донесут  на  себя  сами
и  не  примут  наказания  здесь.  Тогда  им  -простится  на  том
свете.  А  здесь  они  все-таки  иссохнут.
 —  А  почему  же  их  не  накажет  сразу  главный  судья?
Ведь  он  же  видит  по  книге,  кто  присягнул  фальшиво?
 —  Нет,  нельзя,  —  тогда  они  ушли  бы  от  адских  мук.
А  есть  такой  уговор  с  сатаной,  что  он  забирает  себе  всех,
кто  сам  не  сознается,  понимаешь?
 Пелле  содрогнулся  и  некоторое  время  шел  молча  за  руку
с  отцом.  Но  потом  забыл  обо  всем.
 —  Дядя  Калле,  верно,  богатый?—спросил  он.
 —  Ну,  богатый  не  богатый,  а  земля  у  него  своя.  Это
не  мало!  —  Сам  Ляссе  никогда  не  имел  другой  земли,  кроме
арендованной.
 —  Когда  я  вырасту,  у  меня  будет  свой  большой  хутор,—
решительно  объявил  Пелле.
 —  Ну-ну,  конечно,  —  усмехнулся  Ляссе.
 Не  то  чтобы  он  над  Пелле  смеялся:  нет,  он  тоже  ожидал,
что  из  мальчонки  выйдет  что-то  покрупнее,  хоть  и  не  обя¬
 118

зательно  хуторянин.  Впрочем,  как  знать,  вдруг  какая-нибудь
дочка  хуторянина  встретит  и  полюбит  его.  Разве  мало  таких
примеров?  И  разве  у  них  в  роду  не  бывало  женских  балов¬
ней?  Взять  хоть  бы  дядю  его  с  отцовской  стороны,  который
украсил  рогами  самого  пастора!  Тогда  от  самого  Пелле  будет
зависеть  устроить  так,  чтобы  семья  девушки  согласилась  на
брак,  боясь  скандала.  А  Пелле  —  он  не  из  последних;  неда¬
ром  у  него  хохолок  на  лбу,  мягкие  волосики  на  затылке
и  родинка  на  ляжке  —  все  счастливые  приметы.  Ляссе  шел
и  бормотал  про  себя,  строя  большие  планы  относительно
будущности  мальчонки  и  округляя  цифры.  Ну,  перепадет
тогда,  конечно,  и  ему,  старику.  Ведь  какое  бы  великое  счастье
ни  ждало  впереди,  оно  должно  все-таки  притти  во-время,
чтобы  Ляссе  успел  порадоваться  ему  хотя  бы  на  старости
лет!..
 Подымаясь  полями  к  каменоломне,  они  придерживались
каменных  оград  и  занесенных  снегом  канав,  пробирались
сквозь  кусты  терновника  и  можжевельника,  за  которыми
начинались  вереск  и  скалы.  Обходя  глубокие,  развороченные
взрывами  ямы,  они  ощупью  отыскали  в  сумерках  место,
куда  сваливали  осколки  и  где  били  щебень.  Сначала  они
услыхали  стук  молотков,  потом  заметили  разбросанные  в
разных  местах  огоньки.
 Под  покатым  соломенным  навесом,  где  висел  зажженный
фонарь,  сидел  невысокий  широкоплечий  человек  и  разбивал
мелкие  камни.  Работая,  он  соблюдал  особый  ритм:  ударит
три  раза  и  смахнет  рукой  осколки  в  сторону,  опять  ударит
три  раза  и  опять  смахнет.  Одной  рукой  смахивал*  а  другой
в  то  же  в,ремя  ставил  перед  собой  новый  обломок;  удары
следовали  один  за  другим  с  равномерностью  тиканья  часов.
 —  Ей-ей,  это  не  кто  иной,  как  брат  Калле!—сказал
Ляссе  таким  голосом,  словно  эта  встреча  была  небесным
знамением.  —  Добрый  вечер,  Калле  Карлсон,  как  пожи¬
ваешь?
 —  A-а,  брат,  пришел?  —  сказал  он  и  с  трудом  поднялся.
 Оба  поздоровались,  как  будто  вчера  Лишь  расстались.
 Разговаривая  с  братом,  Калле  собрал  свои  инструменты
и  прикрыл  их  щитком.
 —  Ты  щебень  бьешь?  Что  ж,  вырабатываешь  на
хлеб?  —  спросил  Ляссе.
 —  Ну,  похвастаться  нельзя.  Получаем  по  двенадцати
 119

крон  с  сажени,  и  ежели  я  работаю  и  утро  и  вечер  с  фонарем,
то  с  полсажени  в  неделю  выработаю.  На  пиво  не  остается,
но  перебиваемся  помаленьку.  Только  страсть  скучная  работа
и  ничуть  не  греет.  Поясница  словно  отымается,  как  про¬
сидишь  пятнадцать  часов  на  холодном  камне:  совсем  даже
отымается,  как  будто  ты  один  родил  весь  свет.
 Он  осторожно  зашагал  впереди  гостей,  направляясь  к  ни¬
зенькой  покосившейся  хижине.
 —  Смотри-ка,  луна  выплывает,  —  когда  уж  она  не
нужна  больше!  —  сказал  Калле,  приходя  в  более  веселое
настроение.  —  Боже  мой,  и  вид  же  у  этой  заспанной  рожи!
Грязные  потеки  под  глазами  и  уксус  во  рту...  Верно,  Новый
год  встречала  у  господа  бога!
 Одна  стена  хижины  выпячивалась  каким-то  кузовом.
Пелле  непременно  надо  было  подойти  и  потрогать.  Непо¬
стижимо,  что  такое  там  внутри?  Потайная  каморка,  может
быть?  Он  нетерпеливо  дернул  отца.
 —  Это?  Это  большая  печь,  где  пекут  хлеб,—сказал
Ляссе.  —  Она  устроена  так  для  того,  чтобы  не  занимать
места  в  доме.
 —  Да.  а  вон  наш  банк,  куда  мы  откладываем  излиш¬
ки,  —  сказал  Калле,  указывая  на  полуразвалившуюся  будку
в  сторонке.  —  Не  хочешь  ли  оставить  свой  вклад?  Пожа¬
луйста  !
 Ляссе  захохотал.
 —  Ты  все  такой  же  весельчак,  как  в  старину,—сказал!
он  брату.
 —  Да,  веселый  нрав,  пожалуй,  только  и  дается  людям
даром.  Входи  же,  пожалуйста.
 Калле  сунул  голову  в  дверку,  выходившую  из  кухни
в  хлев.
 —  Эй,  Мари,  поторапливайся,  —  вполголоса  крикнул
он.  —  Повитуха  уже  пришла!
 —  Чего  ей  понадобилось?  Ах,  все-то  врешь  ты,  старый
шут!
 Был  отчетливо  слышен  звук  стекавшего  в  подойник
молока.
 —  Вру?  Вот  как!  Нет,  ты  лучше  иди-ка  скорей  да
ложись,  она  говорит:  пора!  Ты  в  нынешнем  году  что-то
больно  долго  ходишь...  Да,  да,  лучше  заткни  рот,  —  добавил
он  шопотом.  —  Она  в  самом  деле  тут.  Поторапливайся!
 120

Они  вошли  в  горницу,  и  Калле  стал  ощупью  шарить,
чтобы  зажечь  овечу.  Два  раза  попадались  ему  под  руку
спички,  но  он  их  отбрасывал,  пытаясь  зажечь  свечу  от  тлею¬
щего  в  печке  торфа.  Однако  огонь  был  слишком  слабый.
 —  Плевать!  —сказал  он,  наконец,  и  решительно  чиркнул
спичкой.  —  Не  каждый  день  у  нас  гости!
 —  Так  ты  женат  на  датчанке?—с  радостным  удивле¬
нием  сказал  Ляосе.  —  И  корову  держишь!
 —  Да,  мы  не  бедно  живем,  —  отозвался  Калле,  выпячи¬
вая  грудь.  —-  И  кошку  держим...  и  крыс  для  нее,  чтоб  до¬
сыта  ела.
 Вошла,  запыхавшись,  хозяйка  и  с  удивлением  уставилась
на  гостей.
 —  Да,  повитуха  ушла;  некогда  ей,  говорит.  Дала  нам
отсрочку  до  другого  раза,  —  сказал  Калле.  —  Но  это  гости
важные,  так  что  ты  сперва  высморкайся,  а  потом  уж  руку
подавай.
 —  Ах  ты,  зубоскал,  я  ведь  не  маленькая.  Верно,  это
Ляссе  и  Пелле?  —  сказала  она,  здороваясь  с  ними.
 Она  была  низенькая,  как  и  муж,  все  время  улыбалась;
руки  и  ноги  у  нее  были  полные.  Привычка  работать  скло¬
нившись  и  природное  добродушие  способствовали  полноте.
 —  Благословил  господь  ребятишками,  —  сказал  Ляссе
озираясь.
 Под  окном  в  ларе  лежали  трое:  двое  поменьше  «а  одном
конце,  а  длинный  двенадцатилетний  мальчугам  —  на  другом.
Его  черные  от  грязи  ноги  просунулись  между  головенками
сестер.  Для  других  детей  было  постлано  на  стульях,  в  ста¬
ром  корыте  и  прямо  на  полу.
 —  Да,  запасли  себе  малую  толику,  —  сказал  Калле  и,
тщетно  поискав  куда  бы  усадить  гостей,  так  как  всюду  были
устроены  на  .дочь  постели,  предложил  шутливо:  —  Поплюйте
на  пол,  да  и  садитесь  себе!
 Но  тут  вошла  жена  со  скамейкой,  на  которой  стирала
белье,  и  с  пустым  бочонком  из-под  пива.
 —  Вот  вам;  присядьте,  отдохните,  —  сказала  она,  ставя
сиденья  к  столу.  —  Уж  извините,  детям-то  ведь  нужно  же
отвести  местечко!
 Калле  приткнулся  на  краю  ларя.
 —  Да,  запасли  себе  малую  толику,  —  повторил  он.  —
Не  мешает  подумать  о  старости  во-время,  пока  еще  сил
 121

хватает.  У  нас  полная  дюжина,  и  мы  собираемся  начать
новую.  Собственно-то  говоря,  не  собирались,  да  вот  мать
подвела  нас.  —  Он  почесал  у  себя  в  затылке  с  комическим
отчаянием.
 —  Только  бы  опять  не  близнецы!  —  засмеялась  жена,
стоявшая  посреди  комнаты,  сложив  руки  на  животе.  Юбка
у  нее  заметно  вздернулась  спереди.
 —  Ну,  что  же,  мы  только  выгадаем  на  этом,  раз  все
равно  приходится  звать  повитуху,  —  сказал  Калле.  —  Люди
говорят,  что  мать  у  нас  уложит  ребят  в  постель  да  ходит
и  пересчитывает  их—все  ли  тут.  Но  это  враки;  она  и  счи-
тать-то  умеет  только  до  десяти.
 В  алькове  запищала  малютка.  Мать  взяла  ее  на  руки
и  тоже  присела  на  край  ларя,  чтобы  покормить  ребенка.
 Сидя  перед  ними  с  обнаженной  грудью,  Мари  щеко¬
тала  соском  малютку  под  носиком,  чтобы  заставить  улыб¬
нуться.  Калле  влюбленно  смотрел  на  жену.
 —  У  Мари  всегда  была  такая  нежная  кожа,  как  у  какой-
нибудь  пасторской  дочки,  —  сказал  он,  с  гордостью  взгля¬
нув  на  гостей.
 —  Это  самая  младшая,  —  сказала  мать,  показывая  ма¬
лютку.
 Ляссе  согнутым  пальцем  коснулся  шейки.
 —  Какая  толстушка!  —  сказал  он  с  умилением.  Он
любил  детей.  —  А  как  ее  зовут?
 —  Мы  ее  назвали  Дусине  Слютине  \  —  думали,  что  она
у  нас  последыш.  Кстати,  она  как  раз  двенадцатая  родилась...
 —  Дусине  Слютине!  Шикарное  имечко,  ей-ей!  —  вставил
Ляссе.  —  Ни  дать  ни  взять  принцесса!..
 —  А  предпоследнюю  мы  назвали  Эллен  —  значит  один¬
надцатая  2.  Она  в  корыте  спит,  —  продолжал  Калле.  —  Того,
что  перед  ней  родился,  зовут  Тилиус3,  потом  идут  Нико-
лине  4  и  Отто  5.  Предыдущих  мы  еще  не  называли  по  номе¬
рам,  —  тогда  мы  не  думали,  что  их  столько  народится.
Но  это  все  мать  виновата;  лишь  стоит  ей  взять  мои  штаны
в  починку,  как  уже  готово  дело!
 1  Последняя  в  дюжине.
 2  Эллеве  (elleve)—по-датски  —  одиннадцать.
 3  Ти  (ti)—десять.
 4  Ни  (ni)  —  девять.
 5  Отте  (otte)  —  восемь.
 122

—  Постыдился  бы,  право,  отыгрываться  таким  манером,
жулик  ты  этакий,  —  погрозила  ему  жена.  —  И  другим  то?кс
не  приходится  жаловаться  на  свои  имена:  Альберт,  Анка
Альфред,  Альбинус,  Антон,  Альма  и  Альвильда.  Постойте...
да,  все.  Ни  одного  из  них  не  обидели.  Отец  тогда  подбирал
все  имена  на  букву  А.  Ему  всегда  легко  давались  стихи.  —
Мари  с  восхищением  поглядела  на  мужа.
 Калле  заморгал  от  смущенья.
 —  Нет,  не  потому,  а  просто  А  —  ведь  это  первая  буква,
насколько  я  знаю...  И  все  имена  красиво  звучат,  —  прибавил
он  скромно.
 —  Да,  уж  он  мастер  придумывать!..  Ему  бы  по  ученой
части  пойти.  Вот  моей  голове  ни  за  что  не  удержать  ничего
такого.  Ему  хотелось  сперва,  чтобы  имена  и  начинались
и  кончались  буквой  А,  но  с  мальчиками  это  никак  не  могло
выйти.  И  пришлось  ему  отступиться...  Ну,  да  ведь  он  не
из  ученых.
 —  Нет,  мать,  отступиться-то  я  не  отступился.  Для  пер¬
вого  мальчика  я  придумал  имя,  у  которого  на  конце
стояло  А.  Но  пастор  с  пономарем  разворчались,  и  пришлось
мне  отказаться.  Они  и  против  Дусине  Слютине  возражали,
но  тут  я  хватил  кулаком  по  столу.  И  Калле  может  вскипеть,
если  его  раздразнить.  Я  всегда  любил  во  всем  порядок
и  смысл,  и  ведь  не  плохо  же  придумать  что-нибудь  и  для
тех,  кто  ищет  смысла  поглубже.  Брат  Ляссе,  заметил  ты
что-нибудь  особенное  в  некоторых  именах?
 —  Нет,  —  неуверенно  отозвался  Ляссе,  —  по  крайней
мере  не  могу  сказать  ничего  такого...  Но  у  меня  ведь  и  го¬
лова  не  так  устроена.
 —  Вот  видишь:  Анна  и  Отто  выходят  одинаково,  как
ни  читай  их  —  слева  или  справа,  или  задом  наперед;  аккурат
одно  и  то  же.  Вот  погляди.  —  Он  снял  со  стены  детскую
аспидную  доску  с  обломком  грифеля  и  начал  старательно
выеодить  имена.  —  Вот  погляди,  брат.
 —  Я  ведь  не  умею  читать,  —  сказал  Ляссе,  смиренно
покачивая  головой.  —  Так  вот  оно  что!  Выходит  аккурат  то
самое  с  обоих  концов?  Чертовская  штука,  просто  удиви¬
тельно!  —  Он  в  себя  не  мог  притти  от  удивления.
 —  А  вот  что  еще  удивительнее,  —  сказал  Калле  и  оки¬
нул  брата  взглядом  философа,  обозревающего  систему
построения  мира.—  Имя  Отто,  которое  можно  прочесть
 123

одинаково  с  обоих  концов  и  которое  обозначает  восьмерку;'
можно,  значит,  написать  цифрой,  а  ее  можно  перевернуть
вверх  ногами,  и  получится  опять  то  же  самое.  Видишь?  —
Он  написал  цифру  8.
 Ляссе  вертел  доску  так  и  сяк,  разглядывая.
 —  Да,  господи  помилуй,  аккурат  то  самое!  Погляди,
Пелле.  Совсем,  как  кошка,  которая,  как  ее  ни  швырни,  па¬
дает  на  лапы.  Святой  крест  господень,  как  это  чудесно  —
знать  грамоту!  Где  ты  научился,  брат?
 —  Ну,  —  сказал,  смущаясь,  Калле,  —  видел  и  слышал,
как  Мари  обучала  малышей  азбуке.  Это  же  пустяки,  коли
у  тебя  тут,  на  чердаке,  все  в  порядке.
 —  Вот  Пелле  теперь  скоро  в  школу  пойдет,  —  сказал
в  раздумье  Ляссе.  —  Пожалуй,  и  я  мог  бы...  То-то  бы  чу¬
десно  было,  но  у  меня,  пожалуй,  голова  не  такая.  Наверно,
не  годится!  —  В  голосе  его  звучало  неподдельное  отчаяние.
 Калле  не  стал  его  разуверять,  но  Пелле  твердо  решил
про  себя,  что  когда-нибудь  да  выучит  отца  и  читать  и  пи¬
сать,  —  да  еще  получше,  чем  умеет  дядя  Калле.
 —  А  мы  совсем  и  забыли^  что  у  нас  с  собой  рождествен¬
ское  угощение!  —  сказал  Ляссе  и  развязал  платок.
 —  Вот  молодчина!  —  воскликнул  Калле  и  с  восторгом
стал  ходить  вокруг  стола,  на  котором  красовалась  бутыл¬
ка.  —  Лучше  этого  ты  не  мог  ничего  принести  нам,  брат,  —
это  пригодится  для  крестин.  Смородиновка!  Да  еще  с  золо¬
тым  ярлыком  —  видали?  —  Он  поднес  бутылку  этикеткой
к  огню  и  обвел  всех  веселым  взглядом.  Потом  нерешительно
раскрыл  стенной  шкаф.
 —  Гостям-то  надо  же  отведать  собственного  угоще¬
ния,  —  сказала  жена.
 —  Я  и  то  стою  тут  и  мучаюсь,  —  ответил  Калле  со  сме¬
хом  отчаяния,  поглядывая  на  окружающих.  —  Самое  лучшее
было  бы  так.  Но  ежели  только  почнем,  —  известно  Katf  оно
улетучится!  —  Он  нерешительно  потянулся  за  штопором,
висевшим  на  гвоздике.
 Но  Ляссе  отмахнулся  обеими  руками:  он  ни  за  что  на
свете  и  пробовать  не  станет  этого  напитка.  Такой  мелкой
сошке,  как  он,  распивать  смородиновку,  да  еще  в  будни?
Нет,  нет!
 —  Ну,  да  ведь  вы  будете  у  нас  на  крестинах,  —  сказал
Калле  с  облегчением  и  спрятал  бутылку  в  шкаф.  Но  «ку¬
 124

кушку»  мы  устроим!  Глоток-другой  водки  у  нас  уцелел  с  со¬
чельника,  а  мать,  верно,  угостит  нас  кофеем.
 —  Кофей  у  нас  в  печке,  —  радушно  отозвалась  Мари.
 —  Ну,  видал  ли  кто  такую  жену?  Не  успеешь  пожелать
чего  —  глядь,  оно  уже  на  столе.
 Пелле  нехватало  двух  его  приятелей  —  пастушат;  сни  от¬
правились  на  святая  в  гости  к  хозяевам,  у  которых
работали  летом,  чтобы  полакомиться  праздничным  угоще¬
нием,  и  раньше  дня  святого  Кнуда  их  не  ждали  домой.
 —  А  этого  тоже  забывать  не  следует,  —  сказал  Калле,
указывая  на  длинного  мальчугана  в  ларе.  —  Поглядим  на
него,  что  ли?
 Он  протянул  соломинку  и  пощекотал  мальчика  по  носу.
 —  Эй,  вставай-ка,  милый  Антон,  да  запрягай  тачку,  —
едем  кататься  по-господски!
 Мальчик  перекинул  ноги  через  край  ларя  и  к  большой
потехе  Калле  принялся  усердно  протирать  себе  глаза.  Нако¬
нец  Антон  разглядел,  что  за  столом  гости,  и  накинул  на
себя  одежду,  которая  служила  ему  подушкой.  Они  сразу
сдружились  с  Пелле,  затеяли  игру,  и  Калле  пришло  в  голову,
что  и  остальным  ребятишкам  надо  принять  участие  в  празд¬
нике.  И  вот  он  вместе  с  двумя  мальчуганами  стал  обходить
и  будить  остальных,  щекоча  их  соломинками.  Мать  проте¬
стовала,  но  не  очань-то  решительно,  сама  все  время  смеялась
и  помогала  ребятишкам  одеваться,  повторяя:
 —  Ведь  этакое  баловство!  Ну,  сроду  такого  не  видала!..
Тогда  уж  и  эту  нельзя  обойти,  —внезапно  решила  она  и  вы¬
тащила  из  люльки  малютку.
 —  Ну,  вот  вся  восьмерка!  —  показал  на  них  отец.  —
И  комната  полным-полна!  Альма  и  Альвильда  двойняшки,
как  видишь;  Альфред  и  Альбинус,  которые  гостят  на  свят¬
ках,  тоже.  До  лета  они  проучатся,  а  там  —  с  рук  долой.
 —  А  где  же  двое  самых  старших?  —  спросил  Ляссе.
 —  Анна  в  услужении  там,  на  северном  берегу;  Альберт
в  плавании,  ушел  на  китобое.  Бравый  парень,  мы  по  осени
получили  его  карточку.  Не  достанешь  ли  нам  ее,  Мари?
 Жена  нехотя  поискала  и  не  нашла.
 —  Я  знаю,  где  она,  мама,  —  раз  за  разом  повторяла
одна  из  младших  девочек,  но  ее  никто  не  слушал.  Тогда  она
сама  вскарабкалась  на  скамью  и  достала  с  полки  старую
библию,  в  которой  лежала  карточка.
 125

—  Да,  правильно,  бравый  парень,  —  сказал  Ляссе.  —
Крупный  какой!  Не  в  нашу  родню.  Должно  быть,  Мари,
в  твою  вышел  фигурой...
 —  Он  ведь  от  Конгструпа,  —  сообщил  вполголоса  Калле.
 —  Вот  что...  —  нерешительно  откликнулся  Ляссе.
 Он  вспомнил  рассказ  Йоханны  Пиль.
 —  Мари  служила  горничной  в  усадьбе,  и  хозяин  оболь¬
стил  ©е,  как  и  многих  других.  Это  было  еще  до  меня.  Но  он
честно  расплатился,  —  сказал  Калле.
 Жена  стояла,  переводя  взгляд  с  одного  на  другого,  и  рас¬
терянно  улыбалась;  лоб  у  нее  слегка  покраснел.
 —  В  парне  господская  кровь,  —  добавил  Калле  с  неко¬
торой  гордостью.  —  Он  держит  голову  не  как  другие-прочие.
И  добрый  какой...  по-простому  добрый.
 Жена  тихонько  подошла  к  мужу,  положила  ему  руки  на
плечи  и  тоже  стала  глядеть  на  карточку.
 —  Да,  он  славный  парень,  правда,  мать?—обернулся
к  ней  Калле  и  погладил  ее  по  лицу.
 —  А  как  одет  хорошо!  —  воскликнул  Ляссе.
 —  Да,  он  умеет  обходиться  с  деньгами...  Не  такой  мо¬
тыга,  как  его  отец.  Но  и  не  скупится  подарить  нам  десятку,
когда  гостит  у  нас.
 Послышался  какой-то  шорох  за  дверью,  и  через  порог
тихонько  шагнула  сморщенная  старушка,  ощупывая  ногами
пол  я  заслоняя  руками  лицо.
 —  Помер  кто-нибудь  еще?  —  спросила  она,  войдя
в  комнату.
 —  А  вот  и  бабушка!—приветствовал  ее  Калле.—
Я  думал,  вы  в  постели.
 —  Я  и  лежала  уже,  да  услыхала,  что  тут  гости,  и  захо¬
тела  услышать  новости.  Помер  кто-нибудь  еще  у  нас  в  об¬
щине?
 —  Нет,  нет,  бабушка,  —  у  людей  времени  нет  помирать.
А  вот  к  вам  свататься  пришли  —  это  получше  будет!..  Теща
моя,  —отрекомендовал  он  ее  гостям,  —  так  сами  понимаете,
какое  это  сокровище.
 —  Поди-ка,  поди-ка  сюда,  я  тебе  задам  тещу,—  отве¬
тила  старуха  со  слабой  попыткой  подладиться  под  общий
шутливый  тон.  —  Да,  да,  добро  пожаловать,  —  обратилась
она  затем,  протягивая  руку  вперед.

Калле  поспешил  сунуть  ей  свою,  но  старуха,  как  только
коснулась  ее,  отбросила  в  сторону.
 —  Думаешь,  не  узнаю  тебя,  дурень!  —  Она  долго  ощу¬
пывала  руки  Ляссе  и  Пелле  своими  мягкими  пальцами,
прежде  чем  выпустила  их.  —  Нет,  вас  я  не  знаю,  —  ска¬
зала  она.
 —  Это  брат  мой  Ляссе  с  сыном;  они  из  Каменного  дво¬
ра,  —  наконец  объяснил  Калле.
 —  Ах,  вот  вы  кто...  Вот  оно...  ишь  ты!  И  вы  тоже
по  морю  приплыли  оба?  А  я,  старуха,  все  хожу  тут,  брожу
одна...  и  не  вижу  ничего  вдобавок.
 —  Ну,  не  очень-то  вы  здесь  одни,  бабушка,  —  смеясь
возразил  Калле.  —  Нас  тут  еще  двое  больших  да  десять  ма¬
лых  около  вас  вертятся  изо  дня  в  день.
 —  Да,  да,  это  все  так,  ты  верно  говоришь!  Но  мои-то
ссе,  с  кем  я  вместе  росла,  поумирали...  И  еще  многие,  кото¬
рые  на  моих  глазах  выросли.  Каждую  неделю  умирает  кто-
нибудь  из  тех,  кого  я  знала,  а  я  вот  все  брожу,  только
людям  в  тягость.
 Калле  принес  старухе  кресло  из  каморки  и  усадил  ее.
 —  Это  еще  что  за  разговоры?  —  упрекнул  он.  —  Вы  же
платите  за  себя.
 —  Плачу,  о  господи!  Им  платят  по  двадцать  крон  в  год
за  то,  что  о«и  меня  содержат,  —  сказала  старуха  в  про¬
странство.
 Подали  кофе,  и  Калле  долил  водкой  чашки  всех
взрослых.
 —  Ну,  развеселитесь  теперь,  бабушка!  —  сказал  он,  чо¬
каясь  с  ней.  —  Где  варят  в  котле  на  дюжину  ртов,  хватит
и  тринадцатому.  Ваше  здоровье,  бабушка!  Желаем  вам  еще
много  лет  быть  нам  «в  тягость»,  как  вы  говорите.
 —  Да  уж  я  знаю,  знаю,  —  закивала  старуха,  —  что  все
вы  меня  жалеете.  Но  при  всей  моей  охоте  жить  —  тяжело
соскребать  сало  с  чужого  куска  хлеба.  Корова  ест,  кошка
ест,  дети  едят,  все  мы  едим.  Откуда  тебе,  бедняге,  на¬
браться  на  всех?
 —  Бедняги  те,  у  кого  зада  нет,  и  жалко  тех,  у  кого  он
двойной!  —  весело  сказал  Калле.
 —  Сколько  у  тебя  земли?  —  спросил  Ляссе.
 —  Четыре  тонны,  но  все  больше  камень.
 —  Корове  корму  хватает?
 127

—  В  прошлом  году  круто  пришлось.  Зимой  крышу
с  пристройки  скормили  ей...  Это  нас  немножко  подвело.  Но
что  за  беда  —  тем  выше  стал  потолок!  —  Калле  рассмеял¬
ся.  —  А  потом  дети  понемногу  один  за  другим  подрастут
и  сами  себя  кормить  будут.
 —  А  которые  уже  выросли,  разве  они  не  помогают  вам
немножко?  —  спросил  Ляссе.
 —  Откуда  же  им  взять?  Пока  человек  молод,  ему  для
себя  пожить  нужно,  повеселиться,  пока  время  не  ушло.
В  детстве-то  немного  было  у  них  развлечений,  а  когда  по¬
женятся  и  своим  домом  обзаведутся,  другие  заботы  пойдут.
Альберт,  впрочем,  не  скупится,  когда  приезжает  домой  на
побывку;  в  последний  раз  дал  нам  десять  крон,  да  по  целой
кроне  каждому  из  ребят.  Но  когда  они  в  чужих  людях,  то
известно,  куда  деньги  уходят.  Ведь  не  хочется  же  отставать
от  товарищей.  Анна  из  тех,  кто  все  деньги  на  наряды  тра¬
тит:  она  бы  и  рада  нам  помочь,  да  у  нее  у  самой  никогда
и  гроша  лишнего  нет.  И  одежи  тоже  —  только  что  на  себе,
сколько  ни  покупает.
 —  Да,  она  чудная  у  нас,  —  сказала  жена,  —  никогда  ей
ни  на  что  нехватает.
 Ларь  закрыли  крышкой,  чтобы  увеличить  число  мест  за
столом.  Вытащили  старую  колоду  карт.  В  игру  втянули
всех,  кроме  двух  самых  маленьких.  Калле  хотел  было  и
их  привлечь,  да  не  вышло:  они  и  карты  в  руках  не  уме¬
ли  держать.  Играли  в  «Черного  Петера»  и  в  «Свинки».
Бабушке  карты  выкликали.
 —  Мы  со  «слепым»  1  играем!  —  крикнул  Калле,  тря¬
сясь  от  восторженного  смеха.  —  Вот  в  чем  самый  шик-то!
 И  бабушка  всех  усерднее  смеялась  остроте.
 Время  от  времени  между  взрослыми  завязывалась  бе¬
седа.
 ~  Ну,  как  ты,  доволен  своим  хозяином?—спросил
Калле.
 —  Самого-то  его  мы  мало  видим,  вечно  разъезжает  туда
да  сюда  или  хмель  свой  старается  проспать.  А  так  вооб¬
ще  —  он  не  плохой.  И  кормят  у  нас  вовсе  не  плохо.
 —  Да,  здесь  найдутся,  пожалуй,  места,  где  и  похуже
 1  Соответствует  нашему  выражению  «играть  с  болваном».
 128

едят,  —  сказал  КалЛе,  —  только,  наверно,  немного  таких.
У  большинства  хозяев  все-таки,  говорят,  лучше.
 —  Неужели?  —  удивился  Ляссе.  —  Ну,  что  ж!  А  я  все-
таки  на  пищу  пожаловаться  не  могу.  Вот  только  работы  на
нас  двоих  многовато,  да  еще  больно  тоскливо  слушать  плач
этот  женский,  почти  что  без  перерыву.  Бьет  он  ее,  что  ли?
Г  оворят  —  нет.
 —  Наверняка  нет,  —  отозвался  Калле.  —  Может,  он  и
непрочь  был  бы,  —  что  и  понятно,  —  да  не  смеет.  Он  ее
боится.  Она  бесноватая,  скажу  я  тебе.
 —  Люди  говорят,  она  оборотнем  по  ночам  рыщет,  —
сказал  Ляссе  с  таким  страхом  на  лице,  как  будто  ждал,  что
вот-вот  из  какого-нибудь  угла  покажется  привидение.
 —  Это  все  одни  глупости  и  суеверие,  —  прервал  его
Калле.  —  Нет,  просто  в  нее  нечистый  вселяется,  —  как  и  в
библии  есть  примеры.  Ты  спроси  у  Мари,  она  ведь  служила
в  усадьбе.
 —  Несчастная  она,  калека,  и  своя  у  нее  мука,  —  сказала
жена.  —  Каждая  из  нас,  женщин,  понимает  в  этом  не¬
множко.  И  хозяин  хоть  и  не  бьет  ее,  да  и  не  больно  с  нею
в  ладу  живет.  Его  измены  для  нее  горше  всего  иного
прочего.
 —  Да  вы,  женщины,  известно,  все  друг  за  дружку,  —
сказал  Калле,  —  но  и  мы  тоже  не  слепы.  Как  по-вашему,
бабушка?  Вам  ведь  лучше  всех  известно,  что  и  как  было.
 —  Да,  кое-что  бывает  всегда  известно,  —  отозвалась
старуха.  —  Помню,  как  будто  вчера  все  это  было,  то  время,
когда  Конгструп  объявился  у  нас  на  острове.  И  ничего
у  него  не  было  —  только  то,  что  на  себе  надето;  зато  уж
такой  кавалер  —  с  головы  до  пят!  Недаром  столичный
житель!
 —  А  зачем  же  он  сюда  приехал?  —спросил  Ляссе.
 —  Зачем?  Да,  видно,  на  охоту  за  богатой  невестой.
Шлялся  тут  по  вереску  со  своим  ружьем;  только  уж  не  ли¬
сиц  высматривал,  это  верно.  И  она  тоже  бегала  тут  кру¬
гом,  сумасбродка,  наследница  Каменного  двора.  Обожала,
видите  ли,  дикую  природу  и  тому  подобное...  глупости!..
Вела  себя  вроде  как  мужчина.  Им  бы  надо  было  дома  ее
придерживать,  приучать  прясть  да  стряпать.  Ну,  да  как  же!
Единственная  дочка!  Вот  и  выкидывала,  что  хотела.  Потом
встретилась  с  этим  франтом,  ну  и  подружились,  конечно.
 Нексе,  т.  I.
 129

Он  был  не  то  ученый,  не  то  римский  папа  или  еще  какая-то
благородная  дрянь;  что  же  мудреного,  если  бедная  девчонка
голову  потеряла.
 —  Само  собой,  —  сказал  Ляссе.
 —  В  их  роду  у  всех  женщин  кровь  была  порченая!  —
продолжала  старуха.  —  Видимое  дело,  какая-то  из  них  свя¬
залась  с  самим  сатаной.  После  того  он  и  получил  над  ними
власть  и  мучил  их.  всякий  раз,  как  луна  шла  на  убыль,
хотели  они  того  или  не  хотели.  Пока  еще  они  были  чистыми
девушками,  он,  понятно,  не  властен  был  над  ними,  но  когда
эти  двое  спознались  —  и  ее  тоже  стал  мучить  нечистый.
Конгструп,  верно,  заметил  это  и  хотел,  видно,  задать  тягу,
потому  что  люди  рассказывали,  будто  старик,  хозяин  Камен¬
ного  двора,  с  ружьем  в  руках  заставил  его  жениться  на  ней.
Старик  ведь  такой  свирепый  был,  что  не  задумался  бы
уложить  человека  на  месте,  если  бы  на  то  пошло.  Но  уж
крестьянин  был  настоящий!  Ходил  в  домотканной  одежде
и  не  боялся  вставать  вместе  с  солнцем  и  работать  от  зари
до  зари.  Не  такой  хозяин,  как  этот,  что  кутит,  в  карты
играет  да  долги  делает.  Зато  у  тогдашних  людей  и  водилось
кое-что.
 —  Да,  нынешние  готовы  рожь  молотить  еще  на  корню,
а  телят  норовят  продать  в  утробе  матери,  —  прибавил  Кал¬
ле.  —  Но  вы  ведь,  срам  сказать,  проиграли,  бабушка!
 —  Да,  вот  что  значит  языком  чесать  и  свое  дело
упускать!—  сказала  старуха.
 —  Бабушка  —  Черный  Петер!  Бабушке  надо  нос  выма¬
зать!  —  кричали  ребятишки.
 Старуха  стала  было  отговариваться,  —  она  ведь  только
что  умылась  на  ночь,  —  но  ребятишки  взяли  в  печке  сажи
на  пробку  и,  окружив  старуху,  сделали  ей  на  носу  отме¬
тинку.  Все  забавлялись  одинаково  —  и  малые  и  большие.
 —  Хорошо,  что  я  себя  не  вижу,  —  сказала  бабушка,
смеясь  вместе  с  другими.  —  Нет  худа  без  добра!  Но  мне
все-таки  хотелось  бы  стать  опять  зрячей  хоть  на  пять  минут,
прежде  чем  я  помру.  Хорошо  бы  еще  разок  взглянуть  на
все  вокруг.  Калле  ведь  говорит,  что  как  деревья  и  все  во¬
круг  растет,  так  и  наш  остров  совсем  другим  стал.  А  млад¬
ших  ребятишек  я  так  и  не  видала  никогда.
 —  Говорят,  в  Копенгагене  лечат  от  слепоты,  —  сказал
Калле  брату.
 130

—  Верно,  страсть  дорого  берут?—спросил  Ляссе.
 —  Уж  не  дешевле  ста  крон,  —  предположила  бабушка.
 Калле  задумался.
 —  Да  если  продать  весь  этот  хлам,  то  диво  будет,  если
не  наберется  сотенка  с  лишком.  Тогда  бабушке  можно  было
бы  вернуть  зрение.
 —  Боже  избави!—воскликнула  старуха.  —  Продавать
дом  и  все?..  Ты,  видно,  не  в  своем  уме.  Швырять  такими
деньгами  на  такую  старую  рухлядь,  как  я,  которая  одной
ногой  уже  в  могиле  стоит!  Да  мне  и  без  того  хорошо  жи¬
вется!—  У  нее  даже  слезы  на  глазах  навернулись.  —  Из¬
бави  меня  бог  на  старости  лет  ввести  вас  в  такую  беду.
 —  Вздор,  мы-то  еще  молоды!—сказал  Калле.  —  Мы
с  Мари  могли  бы  начать  сначала.
 —  А  кто  из  вас  слыхал  что-нибудь  про  вдову  Якоба
Кристиана?  Как  она?  —спросила  старуха,  меняя  тему  раз¬
говора.  —  Сдается  мне,  что  ей  первой  черед,  а  потом  мне.
Я  слышала,  ворона  ночью  каркала,  напоминала.
 —  Это  наша  ближайшая  соседка  по  пустоши,  —  объяс¬
нил  Калле  брату.  —  Неужто  ей  вдруг  хуже  стало?  Она
в  эту  зиму  как  будто  и  не  хворала  даже.
 —  Да  уж  будь  уверен,  с  ней  что-нибудь  неладно,  —  ре¬
шительно  сказала  старуха.  —  Пошли-ка  лучше  кого-нибудь
из  ребят  завтра  утром  проведать  ее.
 —  Да,  уж  если  бабушке  подан  знак...  Сам  Якоб  Кри¬
стиан  тоже  дал  знать  о  своей  смерти.  Мы  с  ним  ведь  много
лет  дружили.
 —  Он  тебе  явился?  —  торжественно  спросил  Ляссе
брата.
 —  Нет,  а  только  ночью  —  скверная  такая  октябрьская
ночь  была  —  проснулся  я  от  стука  в  наружную  дверь.  Тому
уж  верных  три  года  будет.  Мари  тоже  услыхала  стук,  и  мы
лежим  с  ней  и  переговариваемся  —  вставать  ли  мне  отво¬
рить.  Так  мы  поговорили,  поговорили  и  задремали  было
опять,  как  вдруг  снова  стук.  Я  вскочил,  надел  штаны  и
приоткрыл  чуть-чуть  дверь  —  никого!  «Вот  чудеса»,  —  го¬
ворю  я  Мари,  и  опять  в  кровать  залез.  Не  успел  еще  пе¬
риной  укрыться,  как  в  третий  раз  стук.  Тогда  я  рассер¬
дился,  зажег  фонарь  и  обошел  вокруг  всего  дома.  Никого
не  видать  и  не  слыхать.  А  поутру  нам  пришли  сказать,  что
Якоб  Кристиан  умер  ночью,  как  раз  около  того  времени.
 131

Пелле,  прислушивавшийся  к  разговору,  тесно  прижался
к  отцу  от  страха.  Но  и  у  самого  Ляссе  вид  был  не  очень
храбрый.
 —  Да,  мертвецы...  они  тоже  не  всегда...  с  добром.  Их
побаиваться  надо,  —  сказал  он.
 —  А,  чорт!  Что  же  они  могут  тебе  сделать,  если  ты
сам  никому  зла  не  сделал,  каждому  отдавал,  что  пола¬
гается?  —  возразил  Калле.  А  бабушка  молчала,  многозна¬
чительно  покачивая  головой.
 Вошла  Мари,  поставила  на  стол  горшок  с  топленым  са¬
лом  и  положила  большой  ржаной  хлеб.
 —  Это  гусь!  —  шутливо  сказал  Калле,  втыкая  в  хлеб
свой  складной  нож.  —  Мы  еще  не  трогали  его.  Он  черно¬
сливом  начинен.  А  это  гусиный  жир.  Кушайте  на  здоровье!
 Ляссе  и  Пелле  пора  уже  было  подумать  насчет  обратного
пути,  и  они  начали  обматывать  шеи  платками.  Хозяева  не
хотели  отпускать  их  так  скоро;  пошли  разговоры,;  Калле
сыпал  прибаутками,  чтобы  удержать  гостей  еще  на  часок.
И  вдруг  лицо  у  него  вытянулось,  словно  он  стал  у  гроба
покойника:  в  сенях  послышалось  жалобное  всхлипывание,
кто-то  стоял  у  двери  и  дергал  за  ручку.
 —  Ей-богу,  это  привидение!  —  воскликнул  он,  с  испу¬
гом  переводя  взгляд  с  одного  на  другого.
 Опять  кто-то  всхлипнул,  и  Мари  всплеснула  руками:
«Да  это  же  Ан«а!»  —  и  быстро  раскрыла  дверь.
 Вошла  с  плачем  Анна.  Ее  засыпали  удивленными  рас¬
спросами  со  всех  сторон,  но  она  ничего  не  отвечала,  только
плакала.
 —  Как?  Тебя  отпустили  со  двора,  чтобы  ты  могла  на¬
вестить  нас  на  праздниках,  а  ты  приходишь  домой  со  сле¬
зами?  Хороша,  нечего  сказать!—смеясь,  упрекал  ее  Кал¬
ле.—  Экая  ты!  Сделай  ей  соску,  мать!
 —  Меня  прогнали  с  места,  —  сквозь  рыдания  прогово¬
рила  девушка.
 —  Не  может  быть!  —  вырвалось  у  Калле  совсем  дру¬
гим  тоном.  —  Да  за  что  же?  Украла  ты?  Или  нагрубила?
 —  Нет...  хозяин  рассердился  на  меня  за  то,  что  я...
сдружилась  с  хозяйским  сыном.
 Быстрее  молнии  взгляд  матери  скользнул  с  лица  до¬
чери  по  ее  фигуре,  и  она  тоже  залилась  слезами.
 732

Калле  ничего  не  заметил  сам*  но,  поймав  взгляд  жены,
все  понял.
 —  Так  вот  что,  —  тихо  проговорил  он,  —  вот  оно  что!
 Низенький  человек  стал  похож  на  большого  ребенка;
 обычная  веселость  изменила  ему,  добродушное  лицо  подер¬
гивалось.  Но  улыбка  все-таки  победила.
 —  Ну  что  ж,  и  отлично,  —  воскликнул  он  и  засмеял¬
ся.  —  Разве  хорошие  дети  не  должны  брать  пример  с  роди¬
телей,  когда  подрастут  и  сами  станут  на  ноги?  Раздевайся,
Анна,  и  садись  сюда,  ты,  верно,  проголодалась...  И  оно
как  раз  кстати  придется  —  заодно  уж  посылать  за  пови¬
тухой  !
 Ляссе  и  Пелле,  обойдя  весь  круг  и  со  всеми  попрощав¬
шись,  натянули  платки  себе  на  рты.  Калле  суетился  около
них  и  болтал  безумолку:
 —  Вы  приходите  к  нам  опять  поскорее!  И  спасибо,  что
посетили  нас,  и  за  гостинцы,  брат  Ляссе...  Да,  вот  оно
как,  —  вдруг  сказал  он  уже  в  дверях  и  расхохотался.  —
Важно!  С  хуторянином  породнились  некоторым  образом.
Фу  ты,  чорт,  Калле  Карлсон,  мы  с  тобой  можем  теперь
задрать  нос  кверху!  —  он  немного  проводил  гостей  по  тро¬
пинке,  не  переставая  болтать,  отчего  Ляссе  стало  совсем
грустно.
 Пелле  знал,  что  случай  с  Анной  считается  большим  по¬
зором,  и  понять  не  мог,  как  это  дядя  Калле  может  быть
таким'  веселым.
 —  Да,  да,  —  сказал  Ляссе,  когда  они  пробирались  меж¬
ду  каменными  осколками,  —  Калле  каким  был,  таким  и  ос¬
тался.  Смеется,  где  другие  плакали  бы.
 Было  слишком  темно,  чтобы  шагать  прямо  по  полям,
и  они  держались  проселка,  по  которому  возили  из  камено¬
ломни  щебень,  а  затем  свернули  на  проезжую  дорогу.  У  пе¬
рекрестка,  на  дороге,  ведшей  в  поселок,  находилась  мелоч¬
ная  лавка  с  тайной  продажей  водки.
 Когда  они  подходили  к  ней,  там  поднялся  страшный
шум,  и  вдруг  из  дверей  выскочила  кучка  людей  и  покатила
до  дороге  человеческое  тело.
 —  Видно,  полиция  накрыла  пьяниц!  —  сказал  Ляссе  и
сошел  вместе  с  мальчиком  на  распаханное  поле,  чтоб  неза¬
метно  пройти  мимо.  Но  в  эту  минуту  на  окне  появилась
зажженная  лампа,  и  свет  упал  прямо  на  них.  Их  увидали.
 733

—  Вон  идет  скотник  из  Каменного  двора!  —крикнул
чей-то  голос.  —  Эй,  Ляссе,  поди  сюда!
 Они  подошли  и  увидели  человека,  который,  лежа  нич¬
ком,  бился  головой  о  землю;  руки  у  него  были  связаны  за
спиной,  и  он  не  мог  поднять  голову  из  грязи.
 —  Да  это  Пер  Ольсен!  —  воскликнул  Ляссе.
 —  Ну  конечно  он,  —  ответил  лавочник.  —  Не  возьмете
ли  вы  его  с  собой?  Он  чуточку  спятил.
 Ляссе  в  раздумье  посмотрел  на  Пелле.
 —  Безумного  человека...  Где  же  нам  вдвоем?  Мы  не
сможем.
 —  Ну,  у  него  руки  связаны.  Вам  только  покрепче  дер¬
жать  конец  веревки,  и  он  пойдет  смирно,  —сказал  один  из
кучки  людей.  Это  были  рабочие  из  каменоломни.  —  Правда,
ты  ведь  пойдешь  смирно  с  ними?  —  спросил  он  и  пнул  ле¬
жавшего  в  бек  носком  своего  деревянного  башмака.
 —  О  господи  Исусе!  —  только  простонал  Пер  Ольсен.
 —  Да  что  же  он  сделал?—спросил  Ляссе.  —  За  что
вы  его  избили?
 —  Пришлось  маленько  вздуть  его;  он  хотел  отрубить
себе  большой  палец.  Он,  свинья,  несколько  раз  принимался
за  свое  и  успел-таки  откромсать  половину;  еле  образу¬
мили  его  побоями.  —  И  они  показали  обрубок  пальца,  весь
в  крови.  —  Этакое  животное,  кромсать  самого  себя  из-за
того,  что  выпил  бутылку  водки!  Если  хотелось  подраться,
так  нашлись  бы  охотники  и  без  того.
 —  Надо  бы  тряпку,  а  то  он  кровью  изойдет,  бедняга,  —
сказал  Ляссе  и  нерешительно  вытянул  из  кармана  свой  но¬
вый  красный  платок.  Это  был  его  праздничный  платок,  вдо¬
бавок  только-что  выстиранный.  Лавочник  подошел  с  бу¬
тылкой  и  облил  палец  водкой,  чтобы  не  обморозился.  Ране¬
ный  громко  вскрикнул  и  ударился  щекой  оземь.
 —  А  не  пойдет  ли  с  нами  кто-нибудь  из  вас?  —  спро¬
сил  Ляссе.
 Но  никто  не  ответил.  Никому  не  хотелось  быть  впутан¬
ным  в  дело,  в  случае  если  бы  вмешалась  полиция.
 —  Ну,  что  ж,  попробуем  одни,  с  божьей  помощью,  —
сказал  Ляссе  дрожащим  голосом,  обращаясь  :<  Пелле.  —  Но
вы  хоть  помогли  бы  ему  встать,  если  уж  вышвырнули  его.
 Люди  поставили  связанного  на  ноги.  Лицо  у  него
было  разбито  в  кровь.  В  своем  усердии  спасти  ему  па¬
 134

лец  они  так  избили  его  самого,  что  тот  еле  держался  на
ногах.
 —  Эго  мы,  Ляссе  и  Пелле,  —  сказал  Ляссе,  пытаясь
обтереть  ему  лицо.  —  Ты  ведь  узнаешь  нас,  Пер  Ольсен,
да?  Мы  тебя  проводим  доМой,  есЛи  ты  будешь  вести  себя
смирно  и  не  обидишь  нас...  Мы  оба  тебе  только  добра  же¬
лаем.
 Пер  Ольсен  стоял,  скрежеща  зубами  и  трясясь  всем
телом.
 —  Ох,  господи  Исусе!  —  вот  все,  что  он  мог  выгово¬
рить.  В  углах  рта  у  него  виднелась  белая  пена.
 Ляссе  отдал  Пелле  конец  веревки.
 —  Он  зубами  скрежещет;  видно,  в  него  бес  вселился,  —
шепнул  старик  сыну.  —  Но  ежели  он  затеет  что  дурное,  ты
дерни  за  веревку  изо  всей  силы.  А  если  совсем  плохо  будет,
мы  с  тобой  можем  перепрыгнуть  через  канаву.
 И  они  двинулись  к  дому.  Ляссе  пришлось  взять  Пера
Ольсена  под  руку.  Тот  шатался  и  каждую  минуту  готов
был  свалиться.  Он  не  переставал  бормотать  про  себя  или
скрежетать  зубами.
 Пелле  трусил  позади,  держа  конец  верёвки.  Его  проби¬
рала  дрожь  —  от  страха  и  тайного  удовлетворения,  что  и
он  видит  теперь  перед  собой  осужденного  на  вечную  муку!
Стало  быть,  вот  они  какие  бывают  —  те,  которые  станут
бесами  в  той  жизни,  —  вот  как  Пер  Ольсен.  Но  он  ведь
совсем  не  злой!  Он  в  усадьбе  был  всех  добрее  к  Пелле  и
купил  для  них  смородиновку,  да  еще  на  собственные  день¬
ги  —  в  долг  до  первого  мая!
 VIII
 Ух,  как  она  мчалась!  Хозяин  Каменного  двора  дал  ходу
своему  серому  жеребцу,  а  сам  сидел,  внимательно  огля¬
дывая  поля,  как  будто  и  не  подозревал,  что  кто-то  гонится
за  ним  по  пятам.  Хозяйка  же  ни  чуточки  не  стеснялась,
изо  всей  силы  стегала  Рыжую,  —  пусть  всем  и  каждому
сразу  видно  будет,  за  кем  это  она  так  гонится!
 И  вот  они  среди  бела  дня  гонялись  друг  за  другом  и
сумасшествовали,  вместо  того  чтобы  держать  свои  нелады

про  себя,  в  четырех  стенах  дома,  как  прочие  порядочные
люди.  Поистине,  нет  стыда  у  господ!
 Вот  она  с  криком  привстала  в  телеге  и  ударила  кобылу
кнутовищем,  как  бешеная.  Уж  лучше  бы  она  дала  мужу  уска¬
кать  к  своей  милашке  —  кто  бы  та  ни  была,  —  а  потом
задала  бы  жару  у  себя  дома!  Господи,  и  это  она  уж  два¬
дцать  лет  проделывает  все  одно  и  то  же,  одно  и  то  же!
Правда,  женщины  настойчивы!
 И  ему-то  что  за  охота?  Вечные  ссоры  дома  из-за  какой-
нибудь  гулящей  или  шальной  бабенки,  которая  вряд  ли
намного  отличалась  от  его  собственной  жены.  Да  и  тер¬
пенье  же  надобно,  чтобы  волочиться  таким  манером!..  Но,
видно,  это  и  называется  у  них  любовью,  как  поглядишь!
 Молотилка  остановилась;  изо  всех  окон  на  двор  высу¬
нулись  люди  и  потешались  во-всю.  «Вот  так  гонка!  Пре¬
занятное  зрелище!»  —  «Как  рыжая  кобыла  наседает  на
жеребца,  словно  он  забыл  расквитаться  с  нею!»  —  «Ух-хей!
Второе  воскресенье  на  одной  неделе!»  Ляссе  зашел  за  угол
и,  прикрыв  глаза  рукою,  провожал  взглядом  дикую  гонку.
Сроду  не  видал  он  другой  такой  бабы.  Бенгта  в  сравнении
с  этой  была  сущая  овечка.  Хуторянин  Косе,  стоя  в  воро¬
тах  своего  двора,  подумал  про  себя  почти  то  же  самое,
когда  те  двое  пронеслись  мимо.  И  везде  на  полях  люди
опускали  руки,  смотрели  и  крестились.  Мчатся  оба,  как
бесноватые!  Чисто  сам  дьявол  их  гоняет.
 Наконец  Конгструпу  пришлось-таки  остановиться  —■
стыда  ради  —  и  обернуться.  Она  тотчас  же  перелезла  к
нему  в  экипаж,  предоставив  Рыжей  смирно  итти  сзади
и  тащить  пустую  телегу.  Она  с  самым  веселым  и  победо¬
носным  видом  обняла  его  за  спину,  —  точь-в-точь  полицей¬
ский,  сцапавший  хорошую  добычу.  А  он  держал  себя,  как
самый  закоренелый  преступник.  Так  они  и  приехали  об¬
ратно  домой...
 Как-то  раз  зашел  Калле  взять  взаймы  десять  крон  и
позвал  Ляссе  с  Пелле  на  крестины  в  следующее  воскре¬
сенье.  Деньги  Ляссе  с  немалым  трудом  добыл  в  конторе
управителя,  но  от  приглашения  им  пришлось  скрепя  серд¬
це  отказаться.  Нечего  было  и  думать  снова  отпроситься
со  двора.
 В  другой  раз  случилось,  что  сбежал  старший  работник.
Исчез  он  ночью,  вместе  со  своим  большим  сундуком,  так
 т

что,  наверно,  кто-нибудь  помогал  ему,  но  все  остальные  ра¬
ботники,  спавшие  с  ним  вместе,  клялись  на  чем  свет  стоит,
что  ничего  не  видали  и  не  слыхали.  И  управитель,  сколько
ни  возмущался,  вынужден  был  бросить  дознание.
 Такие  случаи  волновали  умы  день-другой.  Вообще  же
зима  тянулась  томительно,  большая  часть  суток  проходила  в
потемках,  а  в  углы  и  закоулки  свет  и  вовсе  никогда  не  за¬
глядывал.  Да  и  холод  пробирал,  стоило  только  выйти  из
уютного  коровника.  В  нем  всегда  было  тепло,  и  Пелле  не
боялся  возиться  тут  даже  в  самом  непроглядном  мраке.
В  людской  долгие  вечера  проходили  в  полном  безделье,  —
работники  ни  за  что  путное  не  принимались  и  до  девушек
им  больше  не  было  дела,  сидели  только  да  в  карты  дулись
на  выпивку  или  рассказывали  на  ночь  жуткие  истории,
после  которых  Пробежать  через  двор  до  коровника  каза¬
лось  опасным  предприятием.
 Пер  Ольсен  своею  исполнительностью  выдвинулся  в
старшие  работники,  когда  прежний  сбежал.  Ляссе  и  Пелле
этому  радовались,  потому  что  Пер  Ольсен  всегда  заступ
палея  за  них,  когда  с  ними  хотели  сыграть  какую-нибудь
шутку.  Он  стал  таким  степенным  во  всех  отношениях,  почти
не  дотрагивался  до  водки  и  одежду  свою  держал  в  полном
порядке.  Даже  старым  поденщикам  и  их  женам  он  пока¬
зался  чересчур  присмиревшим,  но  они  знали,  в  чем  было
дело,  и  любили  его  за  то,  что  он  всегда  защищал  слабых;
они  все  сочувствовали  ему  в  постигшей  его  беде.  «Он  спа¬
сается»,  —  говорили  про  него,  когда  он  ходил  с  таким  ви¬
дом,  будто  прислушивался  к  какому-то  внутреннему  го¬
лосу,  и  старались  по  мере  возможности  не  беспокоить  его.
 —  Увидите,  он  избавится  от  лукавого,  —  говаривал
Ляссе  женам  хусменов,  обсуждая  с  ними  за  дойкой  коров
по  воскресеньям  судьбу  Пера  Ольсена.  —  Есть  такие  люди,
от  которых  сам  господь  отводит  беду.
 Пелле  прислушивался  к  разговорам  и  каждый  день  по¬
глядывал  на  шрам  на  большом  пальце  Пера  Ольсена:  когда
господь  простит  его  —  шрам  ведь  исчезнет.
 Большую  часть  зимы  мальчик  проходил  за  конным  во¬
ротом  молотилки;  в  своих  деревянных  башмаках  он  утопал
на  задворках  в  глубоком  снегу  и  навозе.  Это  было  труднее
всего,  что  до  сих  пор  выпадало  ему  на  долю.  У  него  даже
не  было  теперь  возможности  вырезывать  ножиком  —  коче¬
 137

нели  пальцы.  Он  чувствовал  себя  таким  одиноким!  В  пасту¬
шатах  он  был  сам  себе  хозяином,  его  развлекали  сотни  ве¬
щей,  а  тут  только  и  дела,  что  безостановочно  ходить  по
кругу  за  штангой.  Единственным  крохотным  развлечением
было  отсчитывать  круги,  но  это  было  такое  изнуряющее
занятие;  от  этого  счета  еще  больше  клонило  ко  сну,  чем
от  безостановочного  круженья;  и  некуда  было  деваться  от
всего  этого.  Время  теряло  всякий  смысл,  день  тянулся  без
конца,  как  бы  короток  ни  был.
 Прежде,  бывало,  Пелле  просыпался  веселый;  теперь  же,
проснувшись  поутру,  он  уже  чувствовал  скуку,  усталый  от
этого  вечного  топтания  по  кругу.  Мало-помалу  он  впадал
в  полусонное  состояние,  покружившись  какой-нибудь  час.
Состояние  это  приходило  само  собой,  и  мальчик  уже  зара¬
нее  томился  ожиданием  его.  Это  была  своего  рода  сонная
одурь,  —  он  ничего  не  хотел,  ничем  не  интересовался,  про¬
сто  шагал,  как  автомат,  за  лошадьми.  Машина  громыхала
безостановочно,  и  это  поддерживало  сонливое  состояние.
Пыль  из  люка  клубилась  без  перерыва,  время  уплывало  не¬
заметно.  Полдень  или  вечер  чаще  всего  застигал  мальчика
врасплох.  Иногда  ему  казалось,  что  лошадей  только  сейчас
впрягли,  а  люди  уже  приходили  отпрягать  их,  —  настолько
он  свыкся  с  этой  блаженной  апатией,  единственной  мило¬
стью  бытия  к  пожизненно  заключенным  и  к  людям,  бес¬
сменно  прикованным  к  машинам.  Но  в  свободное  время  он
тоже  был  каким-то  вялым;  пропала  его  живость,  жадность
к  познанию  окружающего  мира.  Бате  Ляссе  нехватало  веч¬
ных  расспросов  и  выдумок  мальчика.
 Временами  Пелле  замечал  в  полудремоте  черное,  потное
лицо  человека,  высовывавшегося  из  люка  и  осыпавшего
бранью  мальчика  за  то,  что  он  не  держит  ровного  шага.
Тогда  Пелле  знал,  что  это  Долговязый  Оле  сменил  Пера
Ольсена,  который  обыкновенно  сам  подкладывал  в  машину
снопы.  Случалось  также,  что  длинный  кнут,  захлестнуз-
шись  за  ось,  наматывался  на  нее;  тогда  приходилось  оста¬
навливать  машину  и  пятить  лошадей  назад;  в  такой  день
Пелле  уже  не  приходилось  дремать.
 В  марте  прилетели  жаворонки  и  принесли  с  собой  не¬
которое  оживление;  в  низинах  еще  держался  снег,  но  птичье
щебетанье  так  живо  напоминало  о  летнем  тепле  и  о  пасу¬
щихся  стадах!  И  вот  однажды  днем  Пелле  очнулся  во  время
 138

своего  хождения  по  кругу,  увидав  на  коньке  крыши  скворца,
который  с  криком  неистово  топорщил  перышки.  В  этот  день
ярко  светило  солнце  и  в  воздухе  не  чувствовалось  давящей
тяжести,  но  море  все  еще  оставалось  монотонно  серым.
 Пелле  чувствовал  себя  снова  человеком:  во-первых,  при¬
шла  весна;  во-вторых,  дня  через  два-три  конец  молотьбе!
Но  главное  —  главное  было  у  него  в  жилетном  кармане.
Было  от  чего  оживиться!  Пелле  рысцой  бегал  за  воротом,
который  приходилось  теперь  пускать  шибко,  чтобы  поскорее
закончить  молотьбу;  соседи  давно  уже  принялись  за  па¬
хоту.  И,  прижимая  руку  к  груди,  он  мог  отчетливо  про¬
щупать  в  кармане  бумажку,  в  которую  была  завернута
монета;  ну  конечно,  она  была  там!  Вынимать  да  разверты¬
вать,  чтобы  убедиться  в  этом,  некогда  было,  —  работа  не
ждет!
 Пелле  стал  обладателем  полукроны,  целых  пятидесяти
эре!  Если  не  считать  монеток  в  один-два  эре,  у  него  ни¬
когда  не  бывало  в  руках  таких  денег;  это  были  первые,  да
еще  честно  заработанные!
 Дело  было  в  воскресенье,  к  работникам  пришли  гости
из  каменоломни,  и  кто-то  из  них  придумал  новую  закуску
к  водке  —  ореховое  сало1.  Пелле  послали  сбегать  за  ним
в  лавку,  дали  полкроны  и  посоветовали  зайти  в  лавку
с  черного  хода,  так  как  сегодня  воскресенье.  Пелле  не  забыл
своего  рождественского  злоключения  и  зорко  следил  за
лицами  парней.  Что-то  они  уж  очень  заняты  собой  —
старательно  приглаживались,  охорашивались,  а  Густав,
давая  деньги,  отвернулся,  словно  что  высматривал  на
дворе.
 Жена  лавочника  расхохоталась,  услыхав,  за  чем  при¬
слали  мальчика.
 —  Нет,  неужто  ты  такой  глупый!  —  воскликнула  она.—
Уж  не  тебя  ли  это  посылали  за  самовертом?  Он  вам,  верно,
очень  пригодился?
 Пелле  покраснел,  как  рак.
 —  Я  так  и  думал,  что  это  они  дурачат  меня,  да  не  по¬
смел  отказаться,  —  пробормотал  он  тихо.
 —  Да,  приходится  иной  раз  волей-неволей  шутом
быть,  —  сказала  женщина.
 1  Соответствует  нашему  выражению  «березовая  каша».
 139

—  А  что  же  это  за  ореховое  сало?  —  спросил  Пелле.
 —  Ах,  господи!  Тебя,  беднягу,  наверно,  угощали  им  не
раз!  Мало  ли  чего  приходится  отведать,  хоть  и  не  знаешь,
как  это  называется.
 У  Пелле  мелькнула  догадка:
 —  Это  не  ореховая  ли  палка?
 —  Ну  вот,  я  так  и  думала,  что  тебе  это  знакомо!
 —  Нет,  меня  только  хлыстом  стегают  по  ногам.
 —  Да,  да,  но  ты  не  горюй,  —  одно  другого  стоит.  А  те¬
перь  выпей-ка  кофе  на  здоровье,  пока  я  заверну  тебе  товар
для  них.
 Она  угостила  его  чашкой  кофе  с  леденцами,  потом  на¬
ложила  в  бумагу  жидкого  зеленого  мыла.
 —  Вот  отдай  им,  это  самое  лучшее  ореховое  сало.  Деньги
оставь  себе.
 Пелле  такое  распоряжение  не  особенно  одобрил.
 —  Иначе  я  сама  их  возьму,  —  сказала  хозяйка,  —  нас
двоих  им  не  удастся  оставить  в  дураках!..  Так  выбирай.
Да  смотри,  держи  ухо  востро.
 Он  так  и  сделал,  но  уши  у  него  здорово  горели.  Парни
страшно  ругались,  что  потеряли  задаром  пятьдесят  эре,  об¬
зывали  мальчишку  первейшим  болваном  в  мире,  но  Пелле
утешался  тем,  что  заслужил  это  прозвище  потому  лишь,  что
оказался  недостаточно  глуп.  А  пятьдесят  эре  остались  у
него!
 Сотни  раз  на  дню  ощупывал  он  монету,  но  она  от  этого
не  становилась  хуже.  Наконец-то  у  него  было  сокровище,
блеск  которого  не  стирался  оттого,  что  оно  перешло  в  его
собственность.  Мальчик  без  конца  мысленно  покупал  на
эти  деньги  то  одно,  то  другое  —  и  отцу,  и  себе.  Придумы¬
вал  самые  дорогие  вещи  и,  достаточно  насладившись  одной
покупкой,  покупал  что-нибудь  другое.  А  монета  все  оста¬
валась  при  нем!  Иногда  его  вдруг  охватывал  безумный
страх,  что  деньги  пропали,  но,  ощупав  их,  он  чувствовал
себя  вдвойне  счастливым.
 Пелле  сразу  стал  капиталистом  благодаря  собственной
деловитости  и  умело  распоряжался  своим  капиталом.  Он
уже  приобрел  себе  все,  чего  только  мог  пожелать,  —  во  вся¬
ком  случае,  чувствовал  его  в  своих  руках,  и  когда  с  тече¬
нием  времени  он  замечал  что-нибудь  новое  в  своем  мирке,
он  считал  себя  вправе  немедленно  приобрести  и  это.  Один
 140

только  Ляссе  знал  об  его  богатстве  и  нехотя  вовлекался  в
самые  фантастические  спекуляции.
 Пелле  по  особому  стуку  понял,  что  в  машину  попало
что-то.  Лошади  тоже  почувствовали  это  и  сами  останови¬
лись,  прежде  чем  им  крикнули  «стой!»  И  вот  началось:
«Стой!»  —  «Вперед!»  —  «Стой!»  —  «Вперед!»  —  «Стой!»—
«Стой!»  —  «Назад!»  Пелле  тащил  ворот  назад,  двигал  впе¬
ред,  пятился  опять,  пока,  наконец,  дело  наладилось.  Но  он
уже  знал,  что  опять  подбрасывает  в  машину  Долговязый
Оле,  а  Пер  Ольсен,  верно,  мелет  зерно.  Оле,  фефела,  не
умел  подбрасывать.
 Пелле  снова  вошел  в  колею,  кружил  и  кружил  безоста¬
новочно,  но  поглядывал  на  тот  угол  двора,  где  был  коров¬
ник.  Когда  Ляссе  выходил  из-за  угла,  хлопая  себя  по  жи¬
воту,  —  это  означало,  что  скоро  обед.
 Вдруг  ворот  застопорило;  лошади  понатужились,  и
штанга  дернулась,  словно  перескочив  через  невидимое  пре¬
пятствие.  С  гумна  донесся  вопль  и  многоголосое  «стой!»  Ло¬
шади  разом  остановились,  и  Пелле  схватился  за  ворот,
чтобы  он  не  ударил  лошадей  по  ногам.  Прошло  некоторое
время,  пока  за  лошадьми  пришли,  и  тогда  Пелле  уже  мог
сбегать  на  гумно  узнать,  что  случилось.
 Долговязый  Оле  ходил,  болезненно  корчась.  Рука  у  него
была  обмотана  блузой,  но  кровь  просачивалась  сквозь  ткань
и  капала  на  пол.  Оле  перегибался  вперед,  подпрыгивал,
раскачивался  всем  телом  из  стороны  в  сторону  и  бормотал
что-то  невнятное.
 Девушки  стояли  бледные,  не  сводя  с  него  глаз,  работ¬
ники  ругались,  споря  о  том,  чем  лучше  унять  кровь.  Один
из  них  спрыгнул  с  сеновала,  где  набрал  полную  пригоршню
паутины.
 Пелле  заглянул  в  машину,  чтобы  узнать,  чем  она  так
свирепо  кусается.  Из  шестерни  торчало  что-то  похожее  на
ноготь.  Мальчик  тронул  вал,  и  на  пол  гумна  упало  что-то,
очень  похожее  на  палец.  Пелле  обвернул  его  мякиной  и  по¬
нес  показать  людям.  Это  был  большой  палец.  Долговязый
Оле,  увидав  свой  палец,  обмер.  И  нельзя  было  осудить  его
за  это:  он  ведь  стал  теперь  калекой  на  всю  жизнь.  А  Пер
Ольсен  подумал,  что  он  вовремя  отошел  от  машины.
 Больше  в  этот  день  не  молотили.  После  обеда  Пелле  по¬
шел  в  коровник  играть;  на  сегодня  он  был  совсем  свободен
 141

от  работы.  Во  время  игры  он  строил  с  отцом  планы  на
будущее.
 —  Значит,  мы  уедем  в  Америку,  искать  золото!
 —  Да-a,  оно  неплохо  было  бы.  Но  на  эту  поездку  надо
много-много  таких  монет.
 —  Ну,  тогда  можно  в  каменщики  пойти.
 Ляссе  остановился  посреди  продольного  настила  между
яслями  и  принялся  обдумывать  предложение,  опустив  го¬
лову.  Он  был  до  глубины  души  огорчен  своим  положением:
вдвоем  с  мальчиком  они  выбивались  из  сил  за  сто  крон
в  год,  и  этого  им,  конечно,  нехватало;  и  «и  единого  свобод¬
ного  дня;  настоящее  рабство.  Сам  он  никогда  не  испытывал
недовольства  и  разочарования,  —  он  был  слишком  стар.
Даже  раздумывать  о  каком-нибудь  выходе,  искать  мысленно
новых  путей  было  ему  уж  не  под  силу;  все  складывалось
так  безнадежно.  Но  Пелле  был  неумолим  и  всякий  раз,  как
бывал  чем-нибудь  недоволен,  строил  десятки  планов  —  и
самых  нелепых,  и  довольно  разумных,  вперемешку.  И  увле¬
кал  за  собою  старика.
 —  Можно  тоже  отправиться  в  город  на  заработки,  —
рассудительно  заметил  Ляссе.  —  Там  люди  зарабатывают
порядочно.  Но  как  же  быть  с  тобою?  Ты  слишком  мал,
чтобы  справляться  с  рабочим  инструментом.
 Это  обстоятельство  сразу  положило  преграду  планам
Пелле.  Но  затем  он  снова  воспрянул  духом.
 —  Я  тоже  могу  отправиться  в  город,  —  заявил  он,  —
потому,  что  там...  —  Он  многозначительно  кивнул.
 —  Ну,  что  же  ты  мог  бы?  —  спросил  Ляссе  насторо¬
жившись.
 —  Я  мог  бы  пойти  в  гавань...  так,  безо  всякого  дела.
И  вдруг  бы  там  в  воду  упала  маленькая  девочка,  а  я  бы
спас  ее.  И  девочка  эта  была  бы  дочкой  знатного  человека.
И  вот...
 Пелле  предоставил  остальное  фантазии  Ляссе.
 —  Так  нужно  тебе  сперва  научиться  плавать,  —  резонно
заметил  Ляссе.  —  Иначе  ты  только  сам  утонешь.
 Из  каморки  работников  послышался  крик.  Это  кричал
Долговязый  Оле.  Приехал  доктор  и  занялся  его  изувечен¬
ной  рукой.
 —  Сбегай-ка  и  посмотри,  что  и  как  там.  В  такой  час
тебя  никто  и  не  заметит,  если  ты  притулишься  где-нибудь.
 142

Пелле  вскоре  вернулся  и  сообщил,  что  три  пальца  были
совсем  раздавлены  и  висели  лохмотьями;  доктор  начисто
отрезал  их.
 —  Вот  эти  три?  —  напряженно  спросил  Ляссе,  скла¬
дывая  вместе  большой,  указательный  и  средний  пальцы.
 Правду  сказать,  Пелле  ничего  не  видел,  но  его  фанта¬
зия  увлекла  его.
 —  Да,  три  клятвенных  пальца,  —  сказал  он,  утверди¬
тельно  кивая.
 —  Значит,  Пер  Ольсен  спасен!—сказал  Ляссе,  испу¬
ская  вздох  облегчения.  —  Как  это  хорошо...  Послал  бог  сча¬
стье!
 Пелле  был  того  же  мнения.
 Хозяин  Каменного  двора  сам  повез  доктора  в  город,  а
немного  спустя  пришли  сказать  Пелле,  что  барыня  посы¬
лает  его  в  лавку.
 IX
 Пелле  нипочем  было,  дав  маху  в  одном,  взять  свое  в
другом;  он  был  несокрушим  и  отличался  благодарной  дет¬
скою  способностью  прощать;  иначе  давно  бы  возненавидел
всех  взрослых,  кроме  бати  Ляссе...  Но  он  был  разочарован!
 Трудно  сказать,  кто  больше  ожидал  от  переезда  сюда,—
мальчик  ли,  детская  фантазия  которого  необузданно  рабо¬
тала  над  всем  слышанным  от  отца,  или  старик,  сам  когда-
то  побывавший  здесь?
 Но  Пелле  способен  был  сам  наполнять  жизнь  богатым
содержанием.  Он  так  был  занят  разными  сторонами  бытия,
что  у  него  только-только  хватало  времени  отмечать  мимо¬
ходом  свое  разочарование.  Его  мир  был  сверхъестествен¬
ным,  как  мир  факира.  В  этом  мире  из  маленького  зернышка
могло  в  несколько  минут  вырасти  могучее  дерево,  затеняв¬
шее  все  остальное.  В  этом  мире  причины  никогда  не  отве¬
чали  следствиям;  в  нем  господствовал  иной  закон  тяготе¬
ния,  —  события  всегда  поднимали  мальчика  наверх.
 Действительность  могла  поступать  с  ними  как  угодно
круто,  —  он  всегда  вывертывался  из  ее  тисков,  обогащен¬
ный  опытом.  И  опасность  никогда  не  грозила  стать  неодо¬
лимо  огромной  пока  за  его  спиной  охраняюще  стоял  все¬
сильный  батя  Ляссе...
 143

Но...  Ляссе  не  раз  уже^  пасовал  в  решительные  минуты,
и  всякий  раз,  как  мальчик  угрожал,  ссылаясь  на  отца,  его
•  только  высмеивали.  Всесилие  отца  не  вязалось  со  все  расту¬
щей  старческой  слабостью.  Оно  уменьшалось  день  ото  дня.
Волей-неволей  Пелле  приходилось  отворачиваться  от  своего
провидения,  искать  спасительных  выходов  в  самом  себе.
Рановато  это  было,  но  Пелле  справлялся  с  обстоятельствами
на  свой  лад.  Он  уже  приучил  себя  быть  недоверчивым  и
осторожным.  И  ежедневно  делал  робкие  попытки  проник¬
нуть  в  скрытый  смысл  людских  слов  и  всех  вещей  вообще.
Ведь  всегда  и  за  всем  что-нибудь  да  скрывалось!  Часто  эти
попытки  вводили  его  в  заблуждение,  но  иногда  результаты
бывали  поразительно  удачны.
 Можно  было  уйти  от  побоев,  выиграв  время  —  пока  гнев
успевал  остыть,  или  пролив  побольше  слез.  Большинство
людей  наносило  побои  только  до  тех  пор,  пока  не  запла¬
чешь.  Лишь  управитель  терпеть  не  мог  хныканья,  поэтому
необходимо  было  покрепче  стиснуть  зубы  и  словно  окаме¬
неть.  Люди  уверяли,  что  надо  всегда  говорить  правду.
Однако  в  большинстве  случаев  от  побоев  спасала  именно
неправда,  какая-нибудь  маленькая  ложь,  —  все  дело  было
лишь  в  том,  чтобы  поискуснее  придумать,  как  соврать,  да
состроить  подходящую  мину!  А  стоило  сказать  правду  —•
и  люди  сейчас  же  давали  рукам  волю.
 Драка  тоже  имела  свою  положительную  сторону.  Пелле
мог  сколько  хотел  колотить  Руда,  но,  ссорясь  с  большими
мальчиками,  полезнее  было  иметь  на  своей  стороне  право,—
как,  например,  тогда,  когда  был  задет  отец.  Тут  сам  бог
приходит  на  помощь.  В  таких  случаях  мальчик  попросту
отодвигал  всемогущество  отца  в  сторону,  сам  чувствуя  себя
его  заступником.
 Ляссе  и  Пелле  проходили  жизнь  рука  об  руку,  и  все  же
каждый  шел  своей  дорогой,  —  Ляссе  сам  это  чувствовал.
«Мы  боремся  каждый  со  своего  конца,  —  грустно  говари¬
вал  он  порою,  когда  разница  сказывалась  уж  слишком
резко.  —  Он-то  на  верхнем,  мальчонка!»
 Лучше  всего  это  было  видно  из  отношения  других  лю¬
дей  к  Пелле.  Рано  или  поздно  нельзя  было  не  полюбить
мальчика.  Даже  парни  временами  дарили  ему  то  или  дру¬
гое,  а  девушки  и  вовсе  баловали  его.  Пелле  был  светлым
олицетворением  юности,  и  они  брали  его  к  себе  на  колени,
 144

целовали  мимоходом.  Они  могли  на  виду  у  всех  ласкать  это
воплощение  невинного  детства.
 —  Да,  он  будет  женским  баловнем,  —  говаривал  тогда
Ляссе.  —  В  отца  пошел!
 Н-о  уж  тут  все  поднимали  его  насмех.
 Смеялись  и  тогда,  когда  Ляссе  пытался  затесаться  в
круг  молодежи.  В  первый  его  приезд  сюда  —  да,  тогда  он
еще  годился!  «Где  Ляссе?»  —  «Позовите  Ляссе  Карлсо¬
на!»—  раздавалось  всегда,  когда  ставилось  угощение,  за¬
тевались  игры.  Ему  не  приходилось  навязываться,  он  был
желанным  гостем.  Девушки  глаз  не  сводили  с  него  —  жена¬
того  человека.  И  он  заигрывал  с  ними.  Но  не  больше,  разу¬
меется:  с  Бенгтой  шутки  были  бы  плохи,  если  бы  до  нее
дошло  что-нибудь.
 А  теперь!  Да-да!  Ему  поручали  сходить  за  водкой  для
других,  работать  за  других,  когда  те  уходили  со  двора,  —
и  это  без  всякой  с  их  стороны  признательности.  «Ляссе,  где
Ляссе?  Ты  за  меня  задашь  корму  лошадям  сегодня  вече¬
ром  ?  »  —  «Ты  заменишь  меня  завтра  утром  на  соломо¬
резке?..»
 Была  разница  между  прошлым  и  настоящим,  и  Ляссе
сам  открыл  причину:  он  становился  стариком.  Это  откры¬
тие  подтверждало  его  правоту,  старило  его,  лишало  его  мо¬
ральной  стойкости  и  последних  остатков  физической  силы.
Больнее  всего  была  для  Ляссе  догадка,  что  он  уже  ничего  не
стоит  в  глазах  девушек,  вычеркнут  из  их  мыслей  как  муж¬
чина.  В  мирке  Ляссе  не  было  слов  более  веских,  чем  слова
«настоящий  мужчина»,  и  тут  в  конце  концов  решали  де¬
вушки  —  мужчина  ты  или  нет.  Ляссе  перестал  им  быть,
стал  уже  неопасен!  Был  жалким  подобием  мужчины,  смеш¬
ным  пережитком  прошлого;  девушки  громко  смеялись  над
ним,  когда  он  пытался  ухаживать.
 Смех  уничтожал  его,  Ляссе  отступал  и,  обескуражен¬
ный,  копошился  в  своем  стариковском  мирке.  Одно  только
еще  бодрило  его  —  заботы  о  мальчонке,  и  он  с  отчаянием
■цеплялся  за  свою  роль  опекуна.  В  сущности  он  очень
мало  мог  сделать  для  ‘Пелле,  зато  не  скупился  на  угрозы;
■■и  когда  с  мальчиком  случалось  что-нибудь,  старик  гро¬
зился  еще  свирепее  прежнего.  Он  чувствовал  также,  что
мальчуган  готов  освободиться  от  его  опеки,  и  вел  отчаян¬
ную  борьбу  за  последние  призрачные  остатки  своего  авто¬
 10 	Нексе, 	I
 145

ритета.  Но  Пелле  некогда  было  нянчиться  со  стариковскими
претензиями,  да  и  разума  для  этого  у  него  нехватало.  С  тех
пор  как  отец  перестал  служить  ему  надежным  заслоном,  он
стал  похож  на  молодой  росток,  высаженный  под  открытое
небо  и  ведущий  жестокую  борьбу  за  ознакомление  с  новыми
условиями  существования  и  за  приспособление  к  ним.  При
прорастании  каждого  корешка  в  почву  один  из  нежных  верх¬
них  листочков  увядал,  и  развертывались  два  новых,  более
крепких.  Чувство  детской  беззащитности  мало-помалу  от¬
мирало,  уступая  место  чувству  уверенности  в  себе.
 Мальчик  отдался  утверждению  своего  «я»  по  незримым
законам.  Он  определял  свое  отношение  к  окружавшим  его
людям,  рассматривая  их  с  разных  точек  зрения,  но  не  под¬
ражал  им.  Например,  люди  в  усадьбе  были  жестоки  к  жи¬
вотным:  работники  часто  зря  хлестали  лошадей,  вымещая
на  них  свое  дурное  настроение;  девушки  плохо  обходились
с  домашней  птицей,  с  дойными  коровами.  Такое  обраще¬
ние  вызывало  в  Пелле  чувство  сострадания  к  животным.
Он  не  выносил,  когда  мучили  животных,  и  впервые  избил
Руда,  когда  тот  однажды  разорил  птичье  гнездо.
 Пелле,  как  котенок,  готов  был  играть  всем.  В  свою  игру
он  включал,  сам  того  не  подозревая,  и  многие  серьезные
жизненные  явления  и  резво  играл  ими,  как  мячиками.  Он
изощрял  свой  ум  и  тренировал  свое  тело,  впутывался  so
все  и  так  же  ловко  выпутывался,  подражал  и  труду,  и  за¬
бавам,  и  плутням  других;  учился  хорохориться,  как  самый
лихой  парень,  где  это  позволяли  обстоятельства,  и  смиренно
съеживаться  почти  в  невидимку  там,  где  его  самого  припи¬
рали  к  стене.  Он  вырабатывал  в  себе  маленького  фокусника,
мастера  на  все  руки.
 И  все  труднее  и  труднее  было  застать  его  врасплох.
Когда  ему  впервые  пришлось  постоять  за  себя,  он  перешел
врукопашную,  и  сбить  его  с  ног  было  так  же  нелегко,  как
кошку.
 Опять  стояло  лето.  Жаркий  воздух  льнул  к  земле,  тре¬
петал  в  ленивой  истоме,  как  медленно  шевелящая  плавни¬
ками  рыба.  Вдали  на  горизонте  беспокойно  мерцала  си¬
неватой  белизной  линия  скал;  внизу  расстилались  на  сол¬
нечном  припеке  поля;  и  над  ними,  когда  ветер  колыхал
рожь,  словно  дымок  курился.  На  клеверном  поле  стояли
длинными  рядами  коровы  с  Каменного  двора,  понурив  го-
 146

Ловы  и  мерно  помахивая  хвостами.  Ляссе  расхаживал  между
ними,  ощупывая  колья,  поправляя  привязи.  Время  от  вре¬
мени  он  озабоченно  поглядывал  на  луговины  у  подошвы
дюн  и  пересчитывал  молодой  скот  и  волов.  Большая  часть
животных  лежала,  некоторые  стояли,  повернув  друг  к  другу
морды  с  закрытыми  глазами,  и  пережевывали  жвачку.
Мальчиков  не  видно  было.
 Ляссе  стоял  и  думал,  не  остеречь  ли  Пелле  криком;  ведь
беда  будет,  если  управитель  нагрянет.  Но  в  сосняке  между
дюнами  послышались  голоса  и  показался  сначала  один  го¬
лый  мальчуган,  а  за  ним  другой.  Тела  их  отливали  золотом
на  солнце,  когда  они  бежали  по  овсецу  и  луговой  траве.
Каждый  держал  в  руках  фуражку,  сложенную  пополам.
 Расположившись  на  речном  обрыве  и  спустив  ноги  в
воду,  они  осторожно  раздвинули  края  фуражки  с  добычей—
наловленными  кузнечиками.
 По  мере  того  как  насекомые  выползали  из  узкой  щели,
мальчишки  обрывали  им  головы  и  складывали  туловища
рядком  на  траву.  Поймали  они  девять  штук,  а  девятью
тридцать  пять  выйдет  больше  трех  крон.  Столь  голово¬
кружительная  сумма  настроила  Пелле  скептически.
 —  Не  враки  ли  это?  —  сказал  он  и  лизнул  свое  плечо,
куда  его  укусил  комар.  Мальчикам  говорили,  что  в  аптеке
покупают  кузнечиков  по  тридцать  пять  эре  за  штуку.
 —  Враки?  —  воскликнул  было  Руд.  Но  сейчас  же  миро¬
любиво  прибавил:  —А  может,  и  враки.  Даже  наверно  вра¬
ки:  всегда  так  бывает.  Так  отдай  мне  и  своих!
 Но  Пелле  не  соглашался:
 —  Ну,  давай  мне  свои  пятьдесят  эре,  я  отправлюсь  в
город  и  продам  твоих  за  тебя.  Они  стоят  по  тридцать  пять
эре,  это  Карл  говорил,  а  его  мать  убирает  в  аптеке.
 Пелле  встал;  не  за  тем,  чтобы  принести  пятьдесят  эре,—
он  ни  за  что  на  свете  не  хотел  расставаться  с  ними,  —  но
чтобы  удостовериться,  что  они  лежат  в  целости  и  сохран¬
ности  в  кармане  его  жилетки.
 Когда  он  отошел,  Руд  быстро  приподнял  поросшую  тра¬
вою  кочку,  сунул  под  нее  что-то  и  спрыгнул  в  воду.  А  когда
Пелле  зашагал  обратно  тяжелой,  грозной  походкой,  Руд  вы¬
лез  на  противоположный  берег  и  пустился  бежать.
 Пелле  погнался  за  ним  короткими  быстрыми  прыжками.
Он  знал,  что  бегает  быстрее,  и  это  его  веселило.  Он  вихлял
 10*
 147

на  бегу  голым  телом,  как  будто  у  него  не  было  суставов,  рас¬
качивался  из  стороны  в  сторону,  как  надутый  шар,  круто
останавливался,  топотал  ногами  и  снова  пускался  бегом.
Елочки  сомкнулись  за  ними  стеной,  и  только  трепетанье  вер¬
хушек  выдавало  направление  бега  мальчиков,  забиравшихся
все  дальше  и  дальше,  пока,  наконец,  не  исчез  всякий  след.
 Скотина,  закрыв  глаза  и  насторожив  уши,  продолжала
жевать  на  лугу  свою  жвачку.  Жар  попрежнему  играл  над
землею,  трепеща,  поблескивая,  как  рыба  в  воде.  Слышалось
густое,  усыпляющее  гуденье;  звуки  текли  отовсюду  и  не¬
известно  откуда.
 С  поля  шла  рослая  толстая  женщина  в  юбке  и  рубашке,
в  головном  платке;  заслоняя  ладонью  глаза,  она  высматри¬
вала  кого-то.  Перешла  наискосок  лужайку,  нашла  корзинку
с  обедом  Пелле,  вынула  оттуда  все  съестное  и  сунула  себе
за  пазуху,  прямо  на  голую  потную  грудь.  Затем  направи¬
лась  к  морю.
 Елочки  на  опушке  расступились,  и  выскочил  Руд  с  Пел¬
ле  на  загорбке.  Огромная  голова  Руда  свесилась,  коленки
подгибались,  лоб,  вдавленный  около  глазниц  и  выпячивав¬
шийся  около  линии  волос,  был  весь  в  синяках  и  шрамах,
которые  теперь  резко  выделялись  от  напряжения.  Оба  маль¬
чика  были  все  исколоты  жгучими  иглами  хвои.  Пелле  со¬
скользнул  и  растянулся  на  траве.  Руд  поплелся  туда,  где
спрятал  монету,  и  нехотя  подал  ее  владельцу.  Он  понурил¬
ся,  как  побежденный,  но  в  глазах  его  промелькнула  мысль
о  новой  схватке.
 Пелле  с  любовью  глядел  на  монету.  Он  владел  ею  с  ап¬
реля,  с  того  дня,  когда  его  послали  купить  «орехового  сала»;
все  заманчивое,  желанное  он  уже  приобрел  себе  на  эти  день¬
ги,  и  два  раза  они  у  него  пропадали.  А  он  любил  эту
монетку.  Одним  видом  своим  она  как  будто  щекотала  ему
пальцы...  вызывала  щекотку  во  всем  теле,  подстрекала
истратить  ее,  предлагала  купить  то  или  другое.  «Покатить¬
ся,  покатиться  по  белу  свету  —  вот  чего  ей  хочется!  Неда¬
ром  она  такая  круглая»,  —  говорил  батя  Ляссе.  Но  стать
богачом  —  значило  приостановить  разбег  резвых  монеток.
Ну,  да  Пелле-то  все-таки  разбогатеет!  И  у  него  руки  чеса¬
лись  постоянно  —  так  бы  и  покатил  монетку,  отдал  бы  ее,—
но  с  тем,  чтобы  получить  за  нее  все...  или  что-нибудь  такое,
что  осталось  бы  у  него  навеки.
 148

Мальчики  сидели  на  берегу  реки,  пререкаясь  между  со¬
бой;  Руд  напускал  на  себя  важность  и  хвастался,  чтобы  про¬
извести  впечатление:  перегибал  пальцы  в  обратную  сторону,'
двигал  ушами;  он  даже  умел  настораживать  их,  как  лошадь,
когда  она  прислушивается.  Все  это  сильно  раззадоривало
Пелле.
 Вдруг  Руд  перестал  кривляться  и  сказал:
 —  Так  ты  отдашь  мне  свои  пятьдесят  эре?  Я  за  это  дам
тебе  десять  крон,  когда  вырасту  большой.  —  Руд  копил
деньги,  он  уже  был  скупцом  и  успел  накопить  полную  ко¬
робку;  монеты  он  таскал  у  матери.
 Пелле  подумал  немного.
 —  Нет...  ты  никогда  не  вырастешь,  ты  ведь  карлик!  —-
В  голосе  его  явственно  звучала  зависть.
 —  Это  и  Супоросая  говорит!  Ну,  тогда  я  буду  показы¬
ваться  за  деньги  на  ярмарках  и  на  гуляньях  в  ночь  на
Ивана  Купалу.  Здорово  разбогатею!
 Пелле  стало  до  боли  жалко  свою  монетку.  Отдать  цели¬
ком  вое  пятьдесят  эре?  Ни  за  что!  Никто  еще  так  не  посту¬
пал,  насколько  ему  было  известно.  Но  если  все-таки  Руд
когда-нибудь  страшно  разбогатеет,  Пелле  ведь  получит  от
него  половину.
 —  Ну,  получай,  —  сказал  он  и  тотчас  же  раскаялся.
 Руд  жадно  протянул  руку,  но  Пелле  плюнул  в  нее.
 —  Можешь,  я  думаю,  подождать,  пока  мы  поедим,  —•
сказал  он  и  пошел  за  своим  обедом.  С  минуту  оба  стояли,
растерянно  тараща  глаза  на  пустую  корзинку.
 —  Видно,  Супоросая  тут  побывала,  —  сказал  Руд  и  вы¬
сунул  язык.
 Пелле  кивнул.
 —  Вот  сатана!
 —  Ведьма,  воровка!  —  сказал  Руд.
 Они  измерили  высоту  солнца.  Руд  уверял,  что  если,  рас¬
ставив  ноги  и  свесив  между  ними  голову,  увидишь  солнце
как  раз  промеж  ног  —  значит  уже  пять  часов.  Пелле  начал
одеваться.  Руд  вертелся  около  него.
 —  Слушай,  —  сказал  он  вдруг.  —  Если  ты  дашь  мне
монетку,  я  позволю  тебе  отстегать  меня  крапивой.
 —  По  голому  телу?  —  спросил  Пелле.
 Руд  кивнул.
 Одним  рывком  Пелле  сбросил  с  себя  штаны  и  помчался
 149

к  зарослям  крапивы;  с  помощью  большого  лопуха  выдернул
столько  стеблей,  сколько  мог  захватить  в  горсть,  и  вернулся
назад.  Руд  растянулся  на  животе  поперек  кочки,  и  порка
началась.
 Уговор  был  —  сто  ударов,  но,  получив  десять,  Руд  под¬
нялся.
 —  Ну  и  денег  не  получишь,  —  сказал  Пелле.  —  Говори,
хочешь  или  не  хочешь?  —  Он  весь  раскраснелся  от  возбуж¬
дения  и  усилий,  стройная  спина  его  вся  покрылась  капель¬
ками  пота:  он  порядочно  уже  нагулял  себе  жирку!—Хо¬
чешь  или  не  хочешь?..  Ну,  семьдесят  пять  ударов!  —Голос
Пелле  дрожал  от  волнения,  и  он  широко  раздувал  ноздри,
словно  ему  нехватало  воздуха.  Мелкая  дрожь  пробегала
по  телу.
 —  Нет...  шестьдесят...  Ты  слишком  шибко  стегаешь.
И  деньги  вперед,  а  то  ты  еще  надуешь.
 —  Я  не  надую,  —  угрюмо  сказал  Пелле.  Но  Руд  стоял
на  своем.
 Пелле  как-то  весь  выгнулся  и  стал  похож  на  ласку,  от¬
ведавшую  крови.  Вдруг  он  резким  движением  швырнул  мо¬
нету  Руду  и  с  рычаньем  повалил  его  на  траву.  Внутри  у  него
все  ныло  оттого,  что  он  уступил  сорок  ударов,  но  зато  он
решил  стегать  Руда  побольнее.
 И  вот  он  медленно,  изо  всех  сил  стал  отвешивать  удар
за  ударом.  Руд  зарылся  головой  в  траву  и  крепко  стиснул
в  руке  монетку,  чтобы  поддержать  в  себе  мужество.  В  каж¬
дом  ударе  чувствовалась  ненависть.  Пелле  словно  просекал
насквозь  тело  товарища,  но  тот  не  корчился.  Нет,  и  не  ду¬
мал;  монетка  в  его  руке  как  будто  утоляла  всякую  боль.
Зато  тело  Пелле  как  огнем  палило,  руки  его  начали  дела-ть
промахи  от  усталости,  с  каждым  ударом  увлечение  падало...
Да  это  же  работа,  тяжелая  работа  —  и  только.  А  монетка...
его  чудесные  пятьдесят  эре  ускользали  от  него  все  дальше
и  дальше...  Теперь  он  стал  опять  бедняком...  А  Руд  даже
и  не  плачет.  При  сорок  шестом  ударе  он  повернулся  к  Пелле
лицом  и  высунул  ему  язык.  Пелле  вдруг  разревелся,  отбро¬
сил  далеко  от  себя  измочаленную  крапиву  и  кинулся  бежать.
 Там  он  просидел  весь  остаток  дня  у  подошвы  песчаного
холма,  оплакивая  свою  потерю,  а  Руд  лежал  внизу  под  реч¬
ным  обрывом  и  охлаждал  свое  покрывшееся  волдырями
тело,  прикладывая  к  нему  мокрую  глину.
 150

X
 Пер  Ольсен  оказался  все-таки  не  тем,  за  кого  его  счита¬
ли.  Теперь,  когда  он  таким  образом  спасся,  правильно  было
бы  с  его  стороны  подать  руку  помощи  бедному  калеке  Дол¬
говязому  Оле,  который  поплатился  ведь  за  него.  Да,  как  бы
не  так!  Пер  Ольсен  стал  погуливать.  Пирушки,  да  попойки,
да  развевающиеся  юбки  —  вот  как  прошло  у  него  все  лето,
а  в  октябре  он  собирался  перейти  на  работу  в  каменоломню.
Там  он  больше  мог  чувствовать  себя  хозяином;  здесь  ему
мало  было  воли.  Но  зато  все  хорошее,  что  в  нем  еще  остава¬
лось  нерастраченным,  могло  живо  исчезнуть.
 А  Долговязому  Оле  не  было  уже  места  в  Каменном
дворе  —  калекой  стал.  Ему  сразу  была  выплачена  половина
жалованья,  —  в  виде  особой  милости  со  стороны  хозяина;
это  было  больше,  чем  он  имел  право  требовать,  и  достаточно,
чтобы  он  мог  уехать  домой  и  попытаться  устроиться  как-
нибудь.  С  кое-какими  работами  можно  ведь  в  крайности
справляться  и  одной  рукой;  и  теперь,  когда  он  получил
деньги,  ему  следовало  бы  обзавестись  «железной  лапой»,
которая  привязывается  к  кисти  руки  и  годится,  чтобы  дер¬
жать  инструмент.
 Но  Оле  как-то  слабоват  стал,  и  ему  трудно  было  ре¬
шиться  на  такой  шаг.  Он  продолжал  шататься  по  усадьбе,
сколько  ни  гнал  его  управитель.  Под  конец  пришлось  вы¬
ставить  его  пожитки  на  задворки,  где  они  и  провалялись
большую  часть  лета.  Сам  он  ночевал  где-нибудь  в  кус¬
тах,  а  еду  выпрашивал  у  людей,  работавших  на  поле.  Но
нельзя  же  было  продолжать  жить  так,  когда  наступят
холода.
 И  вот  однажды  осенью  все  пожитки  его  исчезли.  Йохан¬
на  Пиль,  по  прозвищу  «Супоросая»,  забрала  Оле  к  себе.
И  она,  видно,  начала  зябнуть,  несмотря  на  весь  свой  жир,
и  последовала  старой  поговорке:  вдвоем  всегда  теплее,  чем
в  одиночку.  Но  какие  бы  ни  были  у  нее  побуждения,  Дол¬
говязый  Оле  мог  сказать  ей  спасибо.  У  нее  всегда  было  что
перекусить.
 Ляссе  и  Пелле  ожидали  октябрьского  срока  найма  с  не¬
терпением.  Что-то  принесет  он  людям  в  усадьбе  на  этот  раз?
Многое  зависело  от  этого.  Кроме  смены  старшего  работника,
ожидалась  смена  обоих  подручных  да  нескольких  девушек,—
 151

из  Каменного  двора  уходили  все,  кто  только  мог.  Вот  Карна,
бедняга,  прочно  осела  здесь;  она  привязалась  на  старости
лет  к  молодому  и  готова  была  жить  где  угодно,  лишь  бы
около  Г  устава.  А  Г  устав  оставался  здесь  из-за  Бодиль,  —
так  безумно  был  он  влюблен  в  эту  девушку,  хотя  она  и  не
стоила  того!  Да  Бодиль-то  отлично  знала,  что  делала!  Ведь
ни  с  того  ни  с  сего  не  защеголяешь  в  дорогих  магазинных
платьях!..
 Ляссе  и  Пелле  оставались  здесь  просто-напросто  пото¬
му,  что  им  больше  некуда  было  деваться.  Целый  год  строи¬
ли  они  планы  переменить  место,  но  когда  подошло  время
отказаться,  Ляссе  затих  и  упустил  срок.
 В  последнее  время  он  немало  мечтал  о  новом  браке.  Уж
больно  убого  живется  одинокому  человеку  в  его  годы.  Ста¬
реешь  и  выматываешься  раньше  времени,  коли  нет  у  тебя
жены,  нет  дома,  где  бы  ты  был  хозяином.  На  пустоши,  по¬
близости  от  брата  Калле,  был  домишко,  который  бы  сдали
без  уплаты  аренды.  И  Ляссе  часто  обсуждал  свои  планы  с
Пелле.  Мальчик  всегда  был  за  все  новое.
 Им  требовалась  женщина,  которая  за  всем  бы  присмат¬
ривала  и  создала  бы  уют  в  доме.  А  прежде  всего  умела  бы
работать.  Хорошо,  если  бы  и  наружностью  она  была  попри¬
глядней,  ну  да  это-то  уж  как  придется,  лишь  бы  добрая
душой.  Карна  по  всему  подходила.  И  Ляссе  с  Пелле  посто¬
янно  оказывали  ей  внимание  с  того  раза,  как  она  вырвала
Пелле  из  когтей  практиканта.  Но  с  ней  ничего  не  выйдет,
пока  она  не  избавится  от  своей  дури.  Надо  подождать,  что
время  покажет;  может  статься,  она  образумится  или  им
подвернется  другая.
 —  Тогда  уж  по  воскресеньям  пьем  кофе  в  постели!  —
с  восторгом  говорил  Пелле.
 —  Да!  И  пожалуй,  раздобудем  себе  лошадку  и  будем
иногда  приглашать  брата  Калле  покататься!  —  прибавлял
Ляссе  торжественно.
 Наконец  дело  со  школой  пошло  всерьез.  Накануне  Ляссе
и  Пелле  побывали  у  лавочника  и  приобрели  доску  с  грифе¬
лем,  а  сейчас  Пелле  стоял  в  дверях  коровника  с  бьющимся
сердцем  в  груди  и  грифельной  доской  подмышкой.  Октя¬
брьское  утро  дышало  морозцем,  но  уши  у  Пелле  так  и  горе¬
 752

ли  поел©  мытья.  На  мальчике  была  праздничная  куртка,  и
мокрые  волосы  приглажены  гребешком.
 Ляссе  семенил  вокруг  него,  смахивал  с  него  своим  рука¬
вом  порошинки  и  волновался  больше  самого  мальчонки.
Пелле  родился  на  свет  для  суровой  доли,  был  обречен  с  ма¬
лых  лет  работать  из-за  куска  хлеба,  как  и  сам  Ляссе.  До  сих
пор  никакой  разницы  между  ними  не  было  заметно;  выхо¬
дило,  как  будто  это  сам  Ляссе  вновь  повторялся  в  жизни  —
начиная  с  оттопыренных  ушей  и  хохолка  на  лбу  и  кончая
своеобразной  походкою,  отчего  обтрепывался  нижний  край
штанов.  А  вот  сейчас  начиналось  что-то  совсем  новое,  свет¬
лое.  Никогда  ни  сам  Ляссе  и  никто  из  его  семьи  не  ходили
в  школу.  Это  было  нечто  совсем  новое,  выходящее  из  круга
рядового  опыта,  милость  небес,  дарованная  мальчонке  и
самому  Ляссе.  Это  ощущалось  как  подъем  на  более  высо¬
кую  ступень;  невозможное  становилось  возможным,—
ведь  чего-чего  только  н.е  достигает  человек,  обученный  книж¬
ной  премудрости!  Он  может  стать  и  мастером,  и  писцом,  и,
пожалуй,  даже  школьным  учителем.
 —  Пуще  всего  доску  береги,  чтобы  не  разбилась,  —  на¬
ставлял  мальчонку  старик.  —  И  старайся  не  становиться  на
дороге  у  больших  мальчиков,  пока  не  научишься  справлять¬
ся  с  ними.  А  ежели  кто-нибудь  сам  начнет  приставать  к  тебе
и  не  давать  тебе  проходу,  постарайся  ударить  его  первым.
Это  у  многих  отбивает  охоту,  особенно  если  ты  хватишь
по-настоящему.  По  старой  поговорке—  «лиха  беда  начало!»
И  хорошенько  слушай  и  запоминай,  что  говорит  учитель.
А  ежели  кто  будет  отвлекать  тебя,  сманивать  на  шалости
за  его  спиной,  ты  не  поддавайся.  Не  забудь  тоже,  что  у  тебя
есть  носовой  платок,  не  сморкайся  в  руку,  это  не  годится.
Но  когда  никто  не  видит,  ты,  само  собой,  можешь  поберечь
тряпочку,  —  тем  дольше  она  прослужит.  Да  береги  свою
хорошую  куртку.  А  ежели  учителева  жена  позовет  тебя  на
чашку  кофею,  смотри,  не  бери  больше  одного  куска  пе¬
ченья,  —  помни!  —  Руки  у  Ляссе  дрожали  во  время  этой
речи.
 *—  Не  позовет  она,  —  сказал  Пелле  несколько  свысока.
 —  Ладно,  ладно,  ступай  теперь,  чтобы  не  опоздать  для
первого  же  дня.  А  ежели  у  тебя  чего  не  окажется  из  снаря¬
жения,  так  скажи  учителю,  что  мы  сейчас  же  добудем,  мы
ведь  не  нищие  с  тобой!  —  Ляссе  хлопнул  себя  по  карману,
 153

по  в  ударе  не  было  настоящего  размаху.  И  Пелле  знал,  что
денег  у  них  не  было;  доску  и  грифель  взяли  в  долг.
 Ляссе  стоял,  провожая  Пелле  глазами,  пока  тот  не
скрылся  из  виду;  тогда  старик  взялся  за  работу:  надо  было
размягчить  сухие  жмыхи.  Он  положил  их  в  бадью  и  стал
поливать  водой.  Расхаживая,  Ляссе  не  переставал  поти¬
хоньку  разговаривать  сам  с  собой.
 В  дверь  со  стороны  поля  постучали.  Ляссе  пошел  отво¬
рить.  Оказалось,  это  брат  Калле.
 —  Здравствуй,  брат,  —  сказал  тот  со  своей  обычной
благодушной  улыбкой.  —  Встречай  макадора  1  от  беска-
менных  каменщиков!  —  Он  проковылял  на  своих  кривых
ногах  в  коровник,  и  братья  сердечно  поздоровались.  Ляссе
был  в  восторге  от  посещения.
 —  Спасибо  за  прошлый  раз!  —  сказал  он,  не  выпуская
руки  брата.
 —  Давненько  это  было.  Но  теперь  вы  ведь  заглянете
к  нам  как-нибудь  вечерком?  Да  поскорее.  Бабушке  вы  оба
очень  приглянулись.  —  Калле  лукаво  прищурился.
 —  Как  она  поживает,  бедная  старуха?  Поправился  у
нее  глаз-то  хоть  сколько-нибудь?  Пелле  недавно  рассказы¬
вал,  что  ребятишки  выкололи  ей  глаз  спицей.  Мне  прямо
не  по  себе  стало,  когда  я  услыхал.  Пришлось,  верно,  звать
доктора  ?
 —  Да,  только  оно  не  совсем  так  случилось,  —  ответил
Калле.  —  Я  однажды  утром  сам  передвинул  бабушкину
прялку,  возясь  с  чем-то  в  ее  каморке,  и  забыл  после  поста¬
вить  опять  на  место.  Бабушка  нагнулась  что-то  поднять  с
полу  да  и  наткнулась  глазом  на  колючку  в  пакле.  Она  ведь
привыкла,  что  у  нее  всякая  вещь  всегда  на  своем  месте.
Значит,  это  моя  заслуга!  —  Все  лицо  его  смеялось.
 Ляссе  сочувственно  покачал  головой.
 —  А  поправилась  она  хоть  мало-мальски?
 ■—  Да  нет,  ты  послушай,  какая  чепуха  получилась.  Глаз
пропал...
 Ляссе  неодобрительно  поглядел  на  него,  и  Калле,  словно
испугавшись,  спохватился:
 —  Фу,  что  я  за  вздор  мелю!  Бельмо  на  глазу  пропало,  —
хотел  я  сказать.  Ну,  разве  не  чепуха  в  самом  деле?  Где
 1  Искаженное  —  матадор.
 154

бы  человеку  ослепнуть  —  Она  у  нас  прозрела!  Право,  я  при¬
мусь  лечить  людей  от  слепоты;  это,  оказывается,  не  так
трудно.
 —  Что  такое  ты  говоришь?  Она  у  вас...  Нет,  уж  больно
ты  шутить  горазд.  Нельзя  же  надо  всем  потешаться!
 —  Да,  да,  шутки  в  сторону  —  как  сказал  пророк,  полу¬
чив  от  жены  трепку.  Бабушка  в  самом  деле  стала  видеть
этим  глазом.
 Аяссе  с  минуту  глядел  на  него  недоверчиво,  прежде  чем
сдался.
 —  Да  это  же  настоящее  чудо!
 —  То  же  самое  и  доктор  сказал.  Колючка  вроде  как
операцию  произвела.  Но  ведь  она  могла  воткнуться  и  со¬
всем  не  туда.  Да,  доктор  у  нас  побывал  три  раза,  —  тут  уж
не  приходилось  жалеть  грошей.
 Калле  попытался  выпятить  живот,  засунув  большие
пальцы  в  карманы  жилетки.
 —  Дорого,  верно,  обошлось?
 —  Ия  думал,  что  недешево  обойдется,  и  не  с  легким
сердцем  спросил  у  доктора,  сколько  я  ему  должен.  «Два¬
дцать  пять  крон»,  —  говорит;  и  так  это  просто  сказал,  как
мы  обычно  говорим:  «Дай  кусочек  хлеба  с  салом!..»  «Не  сде¬
лаете  ли,  доктор,  мне  одолжение  подождать  денек-другой,
пока  я  продам  корову  повыгоднее»,—  говорю  я  ему.  «Как,—
говорит  он  и  таращится  на  меня  сквозь  очки.  —  Не  будете
же  вы  продавать  свою  корову,  чтобы  заплатить  мне?  Не  де¬
лайте  этого  ни  под  каким  видом.  Я  подожду  лучших  вре¬
мен».  —  «Ничего,  —  говорю  я,  —  мы  все-таки  дешево  отде¬
лаемся,  если  даже  продадим  корову».  —  «Как  так?»  —  спра¬
шивает  он,  пока  мы  с  ним  идем  к  повозке.  Возил  его  за  меня
хозяин  Косе.  Я  и  рассказал,  как  мы  с  Мари  подумывали
продать  все,  чтобы  отправить  бабушку  на  операцию.  Доктор
ничего  мне  на  это  не  ответил,  пока  не  влез  в  повозку.  Я  на¬
гнулся  и  стал  укутывать  доктору  ноги,  а  он  схватил  меня
за  шиворот  и  говорит: 	«Послушайте 	вы, 	кривоногое 	со¬
 зданье!  (Калле  удачно  передразнил  «тонкую»  манеру  док¬
тора  выражаться.)  Лучше  вас  я  не  видывал  человека,  и  вы
не  должны  мне  ни  единого  эре!  Тем  более,  что  вы  сами
произвели  операцию».  —  «Так,  пожалуй,  мне  еще  причи¬
тается  получить  за  нее?»  —  говорю  я.  Он  расхохотался  и
хлопнул  меня  по  башке  своей  кожаной  фуражкой.  Замеча¬
 /55

тельный  человек  этот  доктор  и  чертовски  дельный.  Говорят,
он  все  болезни  вылечивает  одной  и  той  же  микстурой.
 Они  сидели  оба  в  каморке  Ляссе  на  зеленом  сундучке.
Ляссе  отыскал  остатки  водки  и  все  потчевал  брата.
 —  Пей,  брат,  —  повторял  он,  —  надо  выпить,  чтобы
окончательно  не  отсыреть  в  такую  осеннюю  погоду.
 —  Спасибо,  но  и  ты  пей!  Нет,  что,  бишь,  я  хотел  еще
рассказать?..  Поглядел  бы  ты  на  бабушку!  Расхаживает
кругом  и  приглядывается  ко  всему  одним  глазом.  Пуговицу
увидит  —  и  на  ту  глядит  не  наглядится.  «Так  вот  она  ка¬
кая!»—  говорит.  Она  ведь  уже  позабыла,  какого  вида  все
вещи.  И  теперь,  как  увидит  какой  предмет,  оглядит  его,  а
потом  еще  ощупает.  «Чтобы  узнать,  что  это  такое»,  —  гово¬
рит.  Ей-богу!  Нас  она  первые  дни  совсем  не  узнавала!  Если
мы,  бывало,  не  говорим  и  не  ходим,  так  она  принимала  нас
за  чужих,  сколько  ни  вглядывалась  в  нас.
 —  А  малыши  как?  —  спросил  Ляссе.
 —  Ничего,  спасибо!  Дочка  у  Анны  такая  толстушка,
а  наша  собственная  что-то  поотстала.  Ну  да  ведь  поросяток
откармливать  надо.  Ах  да!  —  Калле  вынул  кошелек.  —  Раз
мы  уж  заговорили  о  них,  не  позабыть  бы  мне  отдать  тебе
десять  крон,  что  я  брал  на  крестины.
 Ляссе  запротестовал:
 —  Оставь,  тебе  все-таки  туго,  небось,  приходится.
Сколько  у  тебя  ртов  —  четырнадцать...  пятнадцать?
 —  Да,  но  двое  питаются  за  счет  мамаш,  как  цыплята  у
пастора;  так  что  от  них  чистая  экономия.  А  ежели  туго  при¬
дется,  то  всегда  сумеем  из  носа  парочку  грошей  высмор¬
кать!  —  Он  быстро  схватился  за  нос,  высморкался  и  про¬
тянул  брату  руку.  В  ней  оказалась  сложенная  бумажка  в  де¬
сять  крон.
 Ляссе  посмеялся  фокусу,  но  о  деньгах  и  слушать  не  хо¬
тел.  Несколько  минут  они  постояли,  всовывая  бумажку  в
руки  друг  другу.
 —  Ну,  ладно,  —  сказал,  наконец,  Калле,  оставив  ее  у
себя,  —  сердечное  тебе  спасибо.  И  прощай,  брат,  —  мне  до¬
мой  пора.
 Ляссе  проводил  его  и  послал  с  ним  поклоны  всем  до¬
машним.
 —  Скоро,  скоро  сами  заглянем  к  вам,  —  крикнул  он
вслед  брату.
 156

Когда  он  затем  вернулся  к  себе  в  каморку,  бумажка  ока¬
залась  у  него  на  постели.  Калле  умудрился-таки  положить
ее  туда,  фокусник  этакий!  Ляссе  спрятал  деньги,  чтобы  су¬
нуть  их  жене  брата  при  случае.
 Задолго  до  конца  занятий  в  школе  Ляссе  вышел  и  стал
высматривать  мальчонку.  Долго  тянулось  для  него  время
в  одиночестве;  слишком  уж  привык  он  видеть  Пелле  около
себя  с  утра  до  вечера.  Наконец  мальчик  явился,  запыхав¬
шийся  от  бега;  он  тоже  соскучился.
 В  школе  не  произошло  ничего  страшного  или  удивитель¬
ного.  Но  Пелле  должен  был  рассказать  обо  всем  по  порядку.
«Ну,  что  ты  умеешь?»  —  спросил  его  учитель  и  взял  за
ухо  —  понятно,  в  шутку.  «Я  умею  стащить  взбешенного
быка  к  воде  совсем  один,  без  отцовской  помощи»,  —  отве¬
тил  Пелле,  и  весь  класс  громко  рассмеялся.  «Так,  так,  а  чи¬
тать  умеешь?»
 Нет,  этого  Пелле  не  умел.  «А  зачем  бы  я  тогда  сюда
пришел?»  —  чуть  не  сказал  он.
 —  И  хорошо,  что  ие  сказал,  —  одобрил  Ляссе.  —  Ну,  а
потом  что?
 А  потом  Пелле  посадили  на  последнюю  скамейку  и  по¬
ручили  соседу  обучить  его  буквам.
 —  Что  же,  ты  их  выучил?
 Нет,  в  этот  день  Пелле  еще  не  выучил.  Но  недели  через
две  знал  их  почти  все  и  писал  мелом  на  столбах  в  коров¬
нике.  Писать-то  его  еще  не  учили,  но  он  срисовывал  печат¬
ные  буквы  из  азбуки.
 Ляссе  работал  и  все  поглядывал  на  буквы  и  твердил  без
конца,  но  они  плохо  запоминались.
 —  Это  какая  же?  —  то  и  дело  переспрашивал  он.
 Пелле  снисходительно  отвечал:
 —  Ты  уж  позабыл?  А  я  запомнил  ее  сразу!  Это  эф.
 —  Да,  да,  верно!  И  где  это  у  меня  голова  сегодня?  Эф!
Конечно,  эф!  Но  где  же  это  ее  ставят?
 —  Ну,  с  нее  начинается,  например,  слово  «фторой»,  —
важно  отвечал  Пелле.
 —  Да,  да,  само  собой.  Но  это  ты  не  своим  умом  дошел,
учитель  тебе  сказал.
 —  Нет,  я  сам  дошел!
 —  Будто?  Вишь,  какой  умник  стал.  Только  бы  ты  не
поумнел,  как  те  семеро  дураков!..
 157

Ляссе  расстроился,  но  быстро  сдался  и  стал  восхищать¬
ся  сыном.  И  обучение  у  них  продолжалось  между  делом*
Для  Пелле  кстати  было,  что  отец  запоминал  так  туго.  Пелле
и  сам-то  подвигался  вперед  не  очень  бойко.  Мальчик,  кото¬
рый  должен  был  обучать  его  и  которого  звали  Ческ,  был
всех  глупее  в  классе  и  всегда  сидел  на  самом  последнем  ме¬
сте,  пока  Пелле  не  занял  этого  места.
 Две  недели  хождения  в  школу  основательно  изменили
представления  Пелле  о  ней.  Первые  дни  он  провел  в  роб¬
ком  ожидании;  вся  его  резвость  пропадала,  когда  он  пере¬
ступал  школьный  порог;  впервые  в  жизни  почувствовал  он
себя  полным,  невеждой.  Трепеща  от  благоговения,  раскры¬
вал  он  всего  себя  для  восприятия  того  неведомого  нового,
что  должно  было  открыть  ему  тайны  мироздания,  —  стоило
ему  только  хорошенько  навострить  уши,  что  он  и  делал.
Но  он  не  нашел  в  школе  человека  в  золотых  очках,  кото¬
рый  внушал  бы  благоговейный  страх  и,  приветливо  погля¬
дывая  на  учеников,  рассказывал  бы  про  солнце,  луну  и
разные  чудеса.
 В  классе  между  парт  расхаживал  в  грязном  нанковом
сюртуке  человек  с  торчащими  под  самым  носом  клоками
седых  усов,  размахивал  бамбуковой  указкой  и  покуривал
трубку  или  сидел  на  кафедре,  уткнувшись  в  газету.  Уче¬
ники  шумели,  устраивали  возню,  и  когда  шум  и  гам  пере¬
ходили  в  настоящую  свалку,  человек  срывался  с  кафедры
и  пускал  в  ход  свою  указку.  А  сам  Пелле  был,  —  казалось
ему,  —  припаян  к  грязному  мальчишке,  покрытому  золо¬
тушными  болячками  и  щипавшему  его  повыше  локтя  вся¬
кий  раз,  как  он  ошибался,  читая  склады:  б-а  —ба,  б-е  —  бе...
Лишь  на  один  час  в  день  прерывалось  это  утомительное
однообразие  —  когда  читались  вслух  трудные  параграфы;
да  еще  по  субботам  распевались  непонятные  псалмы.
 Некоторое  время  Пелле  бессознательно  впитывал  в  себя
все  и  честно  передавал  отцу,  но  потом  устал.  Не  в  его  на¬
туре  было  подолгу  пассивно  относиться  к  окружающему,  и
в  один  прекрасный  день,  забыв  все  уговоры  и  предостере¬
жения,  он  окунулся  в  мир  школьных  забав  и  проказ.
 Стало  меньше  поучительного  материала  для  передачи
отцу,  но  зато  прибавились  веселые  рассказы  о  тысячах  про¬
делок.  Батя  Ляссе  качал  головой  в  недоумении,  но  не  мог
не  усмехаться.
 158

XI
 Господь—он  наша  крепость,
 Нас  всех  к  себе  зо-овет;
 Прибежище  нам  в  скорби
И  от  врагов  опло-от!
 Наш  древний  враг  не  дремлет,
 Он  козни  вновь  куе-ет,
 Все  силы  и  всю  хитрость
Готов  пустить  он  в  хо-од!..
 Все  школьники  сидели,  раскачиваясь  взад  и  вперед,  и
оез  конца  бубнили  псалмы.  Учитель  Фрис  расхаживал
между  партами,  покуривая  трубку;  это  был  его  моцион
после  часового  сидения  за  газетой.  Указка  его  мерно  колы¬
халась  в  воздухе,  словно  дирижерская  палочка,  время  от
времени  обрушиваясь  на  спину  какого-нибудь  грешника,  но
всегда  в  конце  строфы,  как  своего  рода  знак  восклицатель¬
ный:  учитель  Фрис  ревностно  соблюдал  ритм.  Ребят,  не
знавших  псалма,  выручал  хор;  некоторые  довольствовались
тем,  что  только  шевелили  губами;  другие  сами  сочиняли
весь  текст.  Когда  они  чересчур  пересаливали,  соседи  хохо¬
тали,  и  указка  обрушивалась  на  них.
 Едва  кончалась  строфа,  Фрис  поспешно  затягивал  но¬
вую,—  если  дать  мельнице  остановиться,  ее  не  так-то  легко
снова  пустить  в  ход.  «Мы  сами...»  —  и  полсотни  ребят  под¬
хватывали;
 Мы  сами  слишком  слабы.
 Нас  одолеет  враг...
 И  Фрис  опять  мог  дать  себе  отдых,  потягивать  свою
трубку,  убаюкивать  себя  этим  ревом,  который  говорил  о
большой,  усердной  работе.  В  такие  минуты  его  раздражение
стихало;  и  он  даже  улыбался  про  себя,  расхаживая  взад  и
вперед,  и,  забывая  о  своей  старости,  бодро  глядел  в  буду¬
щее.  Кое-кто  из  прохожих  останавливался,  умиляясь  усер¬
дию  школьников,  а  Фрис  усиленно  помахивал  указкой  и
чувствовал,  как  просыпались  у  него  внутри  давно  уснув¬
шие  идеалы.  Да,  он  готовил  к  жизни  целый  выводок  моло¬
дежи,  новое  поколение.
 Когда  псалом  кончался,  он  без  передышки  переходил  на
второй:  «Кто  господу  покорен»,  а  потом  на  третий:  «Мы
все,  все  верим  в  бога!..»  Эти  три  псалма  школьники  твер¬
дили  всю  зиму,  и  теперь,  наконец,  ему  с  невероятными  уси¬
 159

лиями  удалось  добиться  того,  что  они  распевали  их  более
или  менее  стройным  хором.
 В  сборник  псалмов  Фрис  вложил  всю  свою  жизнь.  Слу¬
жа  сорок  лет  в  церкви  за  пономаря,  он  выучил  их  наизусть.
Вдобавок,  у  него  были  природные  способности.  Его  с  дет¬
ства  прочили  в  пасторы,  и  он  готовился  к  этому  сану  с
юности.  Слово  божие  легко  давалось  ему,  и  он  мог  рассчи¬
тывать  на  самое  лучшее  будущее,  но  вдруг  налетела  злове¬
щая  птица  с  фараонова  поля,  и  Фрис  скатился  двумя  сту¬
пеньками  ниже:  вместо  пастора  стал  пономарем  и  школьным
наставником.  Он  принял  это  как  явное  наказание  свыше  и
устроил  из  своей  школы  что-то  вроде  церковного  прихода  в
миниатюре.
 На  всем  поселке  лежала  печать  его  деятельности;  по  ча¬
сти  грамоты  дело  обстояло  неважно,  зато  здешние  рыбаки
и  мелкие  ремесленники  могли  за  себя  постоять,  когда  дело
касалось  псалмов  и  текстов  из  священного  писания.  А  Фрис
считал  своей  заслугой,  что  взрослое  население  здесь  так
или  иначе  перебивалось,  а  молодежь  сносно  пристраивалась
на  суда  или  в  услужение.  Он  за  каждым  следил  отеческим
оком  и  считал,  что  все  его  ученики  выходили  в  сущности
удачными.  Сам  он  устанавливал  с  ними  прекрасные  отно¬
шения,  как  только  они  кончали  школу;  им  разрешалось  в
любое  время  заходить  к  старому  холостяку  потолковать  по
душам.  Совсем  иначе  обстояло  дело  с  проклятой  мелюзгой,
которая  вот  сейчас  просиживала  школьные  скамьи.  Они  и
руками  и  ногами  отбивались  от  учения,  и  Фрис  сулил  им
мало  хорошего  в  будущем.  Он  ненавидел  мелюзгу,  зато
нескладные  псалмы,  от  которых  изнемогал  весь  класс,  обо¬
жал  и  мог  угощать  ими  без  конца.  И  когда  дело  шло  гладко,
как  сегодня,  он  забывал,  что  перед  ним  мелюзга,  и  весь  от¬
давался  этому  бесконечному  маршу:  колонна  за  колонной
дефилировали  перед  ним  ритмичные  стопы  псалмов.  Не
строфы  псалмов  звучали  тут,  но  торжественной  процессией
двигались  сильные  мира  сего.,  и  бесконечная  мелодия  пове¬
ствовала  обо  всем  том,  чего  Фрис  не  достиг  в  жизни.  Он  в
упоении  кивал  в  такт  пению,  слышал  в  мерном  ритме  стоп
приветственные  клики  войска:  «Ave  Caesar!»  '.
 1  Да  здравствует  Цезарь!  (лат.)
 160

Сейчас  он  хидел  за  третьим  приложением  к  газете,  но
не  читал  его;  он  закрыл  глаза,  голова  его  качалась  в  такт
ритму.
 Ребята  бубнили  без  остановки,  не  давая  себе  передох¬
нуть;  однообразный  поток  слов  как  будто  гипнотизировал
их.  Они  напоминали  гусей,  которым  лиса  разрешила  помо¬
литься,  перед  тем  как  съесть  их,  и  они  молились,  молились
без  конца.  Пропев  все  три  псалма  подряд,  дети  сами  начи¬
нали  их  сызнова.  Мельница  молола  все  усерднее;  они  от¬
бивали  такт  ногами,  поднимая  невероятный  грохот.  Фрис
кивал  так,  что  длинная  прядь  волос  прыгала  у  него  на  лбу;
он  впал  в  экстаз  и  так  увлекся,  что  не  мог  спокойно  усидеть
на  стуле.
 Кишмя  кишат  пусть  бесы,
 Грозятся  нас  пожра-ать!
 Мы  их  не  устрашимся,
 Бессильна  вся  их  ра-ать!
 Грохот  стоял  такой,  как  будто  работала  штамповочная
машина.  Одни  стучали  о  стол  грифельными  досками,  дру¬
гие  колотили  локтями  по  крышкам  парт.  Фрис  ничего  не  за¬
мечал;  ему  слышался  только  мощный  ритмичный  шаг  на¬
ступающих  полчищ.
 И  пусть  царь  тьмы  извергнет
Хулу,  и  ложь,  и  смерть...
 —  Фу!  Фу!  —  Все  разом  остановились  и  зажали  себе
носы.  —  Фу!  Фу!
 Фрис  спустился  с  облаков;  у  него  даже  мурашки  побе¬
жали  по  телу.  Он  открыл  глаза  и  понял,  что  опять  дал  пой¬
мать  себя  врасплох!
 —  Ах  вы,  чертенята!  Адское  отродье!..  —  Он  орал  на
них,  стоя  посредине  класса  и  размахивая  указкой.—Кто?
Кто?—яростно  спрашивал  он.  —  Это  ты,  Мортен?
 Мортен  заплакал  очень  естественно,  бормоча  что-то  на¬
счет  того,  что  ой  ни  при  чем  и  что  отец  придет  сам  погово¬
рить  с  учителем...
 —  Петер!  Марта!  —  шипел  Фрис.
 Мальчик  и  девочка  встали  и  пошли  по  рядам,  приню¬
хиваясь  сзади  к  сидящим,  чтобы  найти  виновника.  Все  по¬
вскакали,  началась  свалка;  девчонки  вели  себя  хуже  всех,
 ■|  "1 	Нексе, 	т. 	I
 161

визжали  и  обвиняли  друг  друга.  Фрис  колотил  всех,  кто
под  руку  попадался.  Потом  попытался  заставить  учеников
снова  забубнить  псалом.  «Кто  господу  покорен...»  —  заре¬
вел  он  оглушительно.  Но  они  не  поддались,  чертенята.  Тог¬
да  он  принялся  колотить  без  раэбору  всех  подряд.  Все  они
ведь  стоят  друг  друга,  так  чего  тут  разбирать!  Длинново¬
лосых  он  хватал  за  вихры,  втаскивал  на  парту  и  колотил,
колотил,  пока  указка  не  сломалась.  Мальчики  только  этого
и  ожидали.  Они  еще  с  утра  натерли  указку  луком,  а  самые
отчаянные  предусмотрительно  напялили  по  две  или  по  три
пары  штанов.
 Когда  треск  возвестил,  что  указка  сломана,  вся  школа
разразилась  оглушительным  восторженным  ревом.  Фрис
сдался  и  предоставил  им  бесноваться.  Он  расхаживал  между
парт,  как  раненый  зверь;  желчь  подступала  ему  к  горлу.
 —  Чертенята!  Адское  отродье!  —  шипел  он.  —  Ну,  са¬
дитесь  же  по  местам,  дети!..
 Это  прозвучало  так  трогательно,  что  нельзя  было  не
передразнить  его.  ПеЛле  сидел  на  самом  последнем  месте,  в
углу;  он  был  еще  новичком  в  таких  делах,  но  старался,  как
умел.  Неожиданно  он  вскочил  на  парту  в  одних  носках  и
заплясал  на  ней.  Фрис  так  странно  на  него  воззрился,  что
напомнил  мальчику  батю  Ляссе  в  беде,  и  он  сконфуженно
сполз  вниз.  Никто,  впрочем,  не  отметил  его  смелости,  —  это
было  слишком  обычно.
 Все  смешалось  в  этом  оглушительном  гаме  и  свалке,  и,
как  брызги  из  кипящего  котла,  вылетали  отдельные  злоб¬
ные  выкрики.  Трудно  было  установить,  кто  именно
кричал,  но  каждый  крик  больно  ранил  Фриса;  он  весь
передергивался.  Грехи  молодости,  совершенные  на  том  бе¬
регу  жизни,  полвека  тому  назад,  вопияли  к  нему  наивными
детскими  устами  вперемешку  с  лучшими  его  поступками,
настолько  бескорыстными,  что  люди  объясняли  их  самыми
низменными  побуждениями.  Мало  того...  Но  что  это?  Тсс!..
Он  зарыдал.
 —  Тсс!  Тсс!..  —  Хенрик  Бедкер,  самый  отчаянный  из
всех,  вскочил  на  скамейку  и  угрожающе  зашикал.  Девчонки
обожали  его  и  немедленно  угомонились,  но  некоторые  из
мальчишек  не  пожелали  подчиниться  приказу;  однако  стои¬
ло  Хенрику  поднести  одному  из  них  кулак  к  носу,  как  все
живо  стихли.
 162

Фрис  ходил  по  проходу  между  скамейками,  как  помило¬
ванный  преступник,  не  решаясь  ни  на  кого  поднять  глаза,
но  все  видели,  что  он  плачет.
 —  Г  решно,  —  сказал  кто-то  вполголоса.  Все  взоры
устремились  на  него;  в  классе  стояла  гробовая  тишина.
 —  Перемена!  —  раздался  повелительный  мальчишеский
голос.
 Это  был  Нилен.  Фрис  кивнул,  и  все  бурей  вылетели
вон.
 Фрис  остался,  чтобы  притти  в  себя.  Он  шагал  взад  и
вперед,  заложив  руки  за  спину,  и  тяжело  всхлипывал;  он
готов  был  подать  в  отставку.  Всякий  раз,  когда  ему  стано¬
вилось  невтерпеж,  он  собирался  выйти  в  отставку,  но,  опра¬
вившись,  откладывал  это  дело  до  конца  весенних  экзаменов.
Он  не  хОтел  уйти  так,  словно  банкрот.  Как  раз  этой  зимою
он  работал,  как  никогда',  чтобы  его  уход  весною  произвел
впечатление  взрыва  бомбы  и  чтобы  они  все  хорошенько  по¬
чувствовали,  как  он  был  необходим.  На  экзамене  он  при¬
кажет  школьникам  пропеть  хором  всю  книжку  псалмов  с  са¬
мого  начала.  Некоторые  ребята  живо  отстанут,  но  кое-кому
он  сумел  за  это  время  вдолбить  в  голову  большую  часть  со¬
держания  книги.  И  задолго  до  того,  как  истощится  весь  их
запас,  пастор  остановит  детей  жестом  и  скажет:  «Довольно,
дорогой  пономарь,  довольно!»  И  растроганно  поблагодарит
его,  а  школьная  комиссия  и  родители  начнут  шептаться  и
умиленно  креститься.
 Тогда  будет  самая  пора  уйти  в  отставку!
 Школа  находилась  на  краю  рыбацкого  поселка,  и  местом
для  игр  служил  морской  берег.  Мальчики,  вырвавшись  на
волю  после  многочасового  сиденья  в  школе,  напоминали
телят  в  первый  день  их  выгона  из  хлева  в  поле  после  долгой
зимы.  Они  ласточками  разлетались  во  все  стороны,  наби¬
рали  охапки  водорЬслей  и  хлестали  друг  друга  по  щекам
мокрыми  солеными  стеблями.  Пелле  не  любил  этих  игр;  стеб¬
ли  с  острыми  краями  хлестали  больно,  а  в  некоторых  еще  за¬
путывались  камешки.  Но  он  не  смел  отставать  от  других;
этим  он  сразу  бы  привлек  к  себе  общее  внимание.  Надо
было  вести  себя  так,  чтобы  и  участвовать  в  игре,  и  в  то
же  время  ке  участвовать,  прикидываться  то  маленьким,
 163

то  большим  в  нужные  моменты,  то  исчезать,  то  выска¬
кивать  и  пугать.  Приходилось  и  ползать,  и  извиваться
ужом.
 Девочки,  как  всегда,  скучились  около  будочек,  где  были
уборные,  болтали  и  поедали  принесенное  с  собой  съестное.
А  мальчишки  беспорядочно  носились  туда-сюда,  как  лас¬
точки...  У  шеста  для  лазанья  скорчился  большой  мальчик,
прикрывая  рукавом  жующий  рот.  Товарищи  беспечно  кру¬
жили  около,  постепенно,  раз  за  разом  суживая  круг.  Пер
Кофод,  по  прозвищу  Рева,  в  страхе  прижался  к  шесту,
словно  земля  уплывала  из-под  него,  и  старательно  закры¬
вал  лицо.  Подойдя  к  нему  поближе,  мальчишки  с  гиканьем
кинулись  на  него  сзади,  он  дико  вскрикнул,  задрал  голову
кверху  и  протяжно  завыл.  После  он  доел  все,  чего  не  съели
другие;  Рева  вечно  жевал  и  вечно  ревел.  Он  был  из  сирот¬
ского  приюта,  без  отца,  без  матери;  рослый,  но  ка¬
кой-то  весь  посиневший,  словно  иззябший.  Глаза  у  него
всегда  были  испуганно  вытаращены,  а  под  глазами  были
огромные  метикя.  От  любого  звука  он  вздрагивал,  испыты¬
вая  ужас.  Мальчишки  никогда  не  обижали  его  всерьез,  но,
проходя  мимо  него,  вскрикивали  и  вздрагивали  всем  телом,
и  он  не  мог  удержаться,  чтобы  тоже  не  вскрикнуть  и  не
затрястись  от  страху.  Иногда  девчонки  возьмут  да  дернут
его  невзначай,  —  тогда  он  начинал  орать  без  памяти,  и  они
знали,  что  он  от  страха  напускал  в  штаны.  После  этого  все
ребята  угощали  его;  он  съедал  все,  ревел  и  оставался  таким
же  заморышем.
 Непонятно  было,  что  с  ним  такое.  Два  раза  Пер  пытался
повеситься,  и  никто,  даже  он  сам,  не  знал,  по  какой  причине.
Однако  мальчик  вовсе  не  был  дураком.  Ляссе  высказал
предположение,  что  он  ясновидящий  и  прозревает  что-то
такое,  чего  другие  не  могут  видеть,  поэтому  ему  даже  и  жить
и  дышать  страшно.  Как  бы  там,  впрочем,  ни  было,  пусть
Пелле  никогда  его  не  обижает,  ни  за  что  на  свете.
 Мальчики  всей  ватагой  убежали  на  берег  моря  и  там
во  главе  с  Ниленом  вдруг  накинулись  на  Хенрика  Бед-
кера.  Его  опрокинули,  на  него  навалилась  огромная  живая
куча,  молотя  кулаками  всюду,  где  только  открывался  про¬
межуток.  Но  скоро  из  кучи  вырвалась  пара  кулаков,  кото¬
рая  с  регулярностью  машины  стала  бить  вверх  —  тук-тук.
Мальчишки  покатились  во  все  стороны,  прикрывая  лица.
 №

Хенрик  Бедкер  вскочил  и  начал  раздавать,  пинки  направо  и
налево.  Нилен  повис  у  него  на  спине,  впился,  как  пиявка,
и  Хенрику,  чтобы  оторвать  его  от  себя,  пришлось  разорвать
на  себе  блузу.  И  вот  он  стоял,  как  показалось  Пелле,  на¬
стоящим  великаном-победителем,  лишь  слегка  запыхавшись
от  возни.  Девчонки  сейчас  же  окружили  его,  закололи  ему
блузу  булавками  и  насовали  ему  лакричных  карамелек.
В  благодарность  он  хватал  их  за  косы  и  связывал  вместе
пять-шесть  девочек,  а  они  стояли  не  шевелясь,  покорно
снося  все  и  с  обожанием  глядя  ему  в  глаза.
 Пелле  тоже  отважился  принять  участие  в  схватке  и  по¬
лучил  пинка,  но  не  обиделся.  Будь  у  него  карамелька,  он
тоже  отдал  бы  ее  Хенрику  Бедкеру  и  так  же  покорно,  как
и  девчонки,  перенес  бы  его  немилостивое  обхождение.  Пелле
обожал  Хенрика.  Но  мысленно  он  сопоставлял  себя  с  Ни-
леном,  с  маленьким  кровожадным  Ннленом,  который  так
необузданно  кидался  в  атаку,  что  все  невольно  уступали
ему.  Он  всегда  лез  в  самую  гущу  свалки,  и  ему  все  сходило
с  рук.  Пелле  критически  сравнивал  себя  с  ним,  стараясь
отыскать  сходные  черты,  и  находил.  Вот,  например,  когда
он  кинулся  тогда  летом  на  защиту  бати  Ляссе,  то  не  по¬
боялся  пнуть  большого  парня.  А  потом,  испугался  он  разве
бешеного  быка  в  усадьбе?  Ни  капельки!..  Но  в  других  от¬
ношениях  он  все-таки  пасовал:  боялся  темноты  и  не  мог
устоять  перед  пощечиной!  А  Нилен  стойко  встречал  оплеу¬
хи,  засунув  руки  в  карманы.  Пелле  впервые  произвел  такой
смотр  самому  себе.
 Фрис  повернул  куда-то  вглубь  от  берега;  должно  быть,
в  церковь  пошел.  Перемена,  значит,  затянется  не  на  один
час.  Ребята  стали  придумывать  более  продолжительные  за¬
бавы.  «Волы»  отправились  в  класс  забавляться  прыганьем
по  столам  и  скамейкам,  а  «налимы»  остались  на  берегу.
«Волы»  и  «налимы»  олицетворяли  сушу  и  море  с  их  вечным
антагонизмом.  Рознь  между  ними  проявлялась  при  всяком
серьезном  случае,  и  нередко  дело  доходило  до  побоища.
 Пелле  водился  больше  с  береговыми  ребятами;  среди
них  находились  и  Хенрик  Бедкер  и  Нилен.  Они  представ¬
ляли  для  Пелле  интерес  новизны!  Сами  же  не  интересова¬
лись  ни  землей,  ни  скотом,  —  зато  любили  море;  Пелле  оно
пугало,  а  для  них  было  колыбелью.  Они  резвились  в  воде,
словно  у  себя  дома,  и  сами  напоминали  море  своей  подвиж¬
 165

ностью.  Были  куда  живее  и  проворнее  Пелле,  но  зато  нё  так
выносливы;  были  бойчее  и  менее  привязаны  к  родному
месту.  Об  Англии  говорили,  как  о  чем-то  самом  обыкно¬
венном,  и  приносили  в  школу  разные  вещи,  привезенные  их
отцами  или  братьями  с  другого  конца  света  —  из  Африки,
из  Китая.  Они  проводили  на  море  целые  ночи,  катаясь
в  лодке,  и  если  удирали  с  уроков,  то  всегда,  чтобы  поудить
рыбу.  У  некоторых  из  них  были  даже  собственная  рыбачья
снасть  и  плоскодонные  самодельные  челноки,  проконопачен¬
ные  расщипанными  обрывками  каната.  Они  ловили  щук,
угрей  и  линей  и  продавали  их  местным  жителям,  кто  по¬
богаче.
 Пелле  считал,  что  знает  речку  вдоль  и  поперек,  но  те¬
перь  узнал  ее  с  новой  стороны.  Находились  мальчики,  ко¬
торые  в  марте  и  апреле,  когда  рыба  мечет  икру,  вставали
в  три  часа  утра  и  шлепали  босиком  по  воде  в  устье  реки,
гоняясь  за  щуками  и  окунями,  искавшими  пресную  воду
для  нереста.  Ребят  никто  не  заставлял,  они  сами  находили
в  этом  удовольствие.  И  странные  у  них  были  забавы!  Вот
целая  вереница  шалунов  стоит  на  берегу  и  ждёт  волны.
Когда  волна  отбегает  от  берега,  они  гонятся  за  нею  до
больших  камней,  вскакивают  на  камни,  дожидаются  воз¬
вращения  волны  —  и  все  разом  подпрыгивают  кверху,  слов¬
но  стая  береговых  птиц.  Вся  задача  состояла  в  том,  чтобы
не  дать  волне  замочить  башмаки;  тем  не  менее  самыми  мок¬
рыми  из  мальчиков  были  как  раз  самые  проворные.  Ведь
нельзя  же  висеть  в  воздухе  бесконечно!  Если  волны  на¬
бегали  одна  за  другой  без  передышки,  приходилось  прыгать
прямо  в  воду,  а  при  этом  случалось  и  перекувырнуться.  Или
бывало,  что  неожиданно  высокая  волна  ударит  в  поджа¬
тые  во  время  прыжка  ноги,  и  вся  вереница  шлепается
плашмя  в  воду,  а  затем  с  оглушительными  криками  летит
в  школу  гнать  «волов»  от  печки.
 На  самом  берегу  почти  всегда  сидело  несколько  маль¬
чиков  с  молотками  и  с  большими  гвоздями,  которыми  они
сверлили  дырки  в  прибрежных  камнях.  Это  были  сыновья
рабочих  с  каменоломни.  Среди  них  и  Антон  —  двоюрод¬
ный  брат  Пелле.  Когда  дырки  были  достаточно  глубоки,
в  них  закладывался  порох,  и  вся  школа  наблюдала  за
взрывом.
 166

По  утрам,  в  ожидании  прихода  учителя,  старшие  маль¬
чики  стояли  у  стены  школы,  заложив  руки  в  карманы,
и  рассуждали  об  оснастке  и  о  месте  приписки  судов,  про¬
ходивших  мимо,  далеко  от  берега.  Пелле  стоял  всегда  тут
же,  разинув  рот,  —  они  вечно  толковали  о  море  и  о  всяких
морских  делах,  в  которых  он  почти  совсем  не  разбирался.
Все  эти  мальчики  готовились  после  конфирмации  стать  мо¬
ряками.  Но  Пелле  не  понимал  их,  с  него  было  достаточно
одного  переезда,  морем  сюда  из  Швеции.
 Когда  он  нырял  в  реке,  то  всегда  тщательно  закрывал
глаза  и  затыкал  пальцами  уши,  чтобы  в  них  не  налилось
воды.  А  эти  ребята  плавали  под  водой  совсем  как  рыбы.
Из  их  разговоров  он  понял,  что  они  умеют  нырять  в  самую
глубь  и  набирать  камешки  со  дна.
 —г:  Разве  там,,  внизу,  можно  видеть?  —  удивлялся  он.
 —  Ну  конечно!  Как  же  иначе  рыба  могла  бы  остере¬
гаться  сетей?  В  лунные  ночи  целые  стаи  рыбы  обходят  сети!
 —  А  вода  вам  не  наливается  в  голову,  когда  вы  выни¬
маете  пальцы  из  ушей?
 —-  Вынимаем  пальцы  из  ушей?
 —  Ну  да,  чтобы  поднять  камень!
 Ответом  ему  был  насмешливый  хохот  и  град  расспросов.
Вот  чудак!  Настоящая  деревенщина!  Какие  у  него  смеш¬
ные  представления  обо  всем.  Быстро  выяснилось,  что  он
никогда  не  купался  в  море.  Он  боится  воды  —  синюха!
Купанье  в  реке  не  считается.
 Так  его  и  прозвали  с  тех  пор  «синюхой»,  и  он  не  мог  от¬
делаться  от  этого  прозвища.  Не  помогло  ему  и  то,  что  он
раз  принес  с  собой  в  школу  свой  кнут  и  показал,  как  про¬
бивает  им  с  размаху  дырку  в  штанах  или  подхлестывает
камешек,  так  что  кнут  взвивается  в  воздух  и  оглушительно
щелкает.  Все  это  было  замечательно,  но  прозвище  «синюха»
все-таки  осталось  за  Пелле,  чем  его  маленькая  особа  была
весьма  уязвлена.
 Зимой  в  поселок  Приезжали  молодые,  здоровые  парни  в
синих  костюмах  и  белых  шарфах.  Они  нагуляли  себе  жирку,
как  говорится,  и  некоторые  из  них  всю  зиму  слонялись  без
дела,  получая  жалованье.  Они  всегда  заходили  в  школу,
чтобы  навестить  Фриса,  случалось  даже  во  время  урока;
 167

но  Фрис  всегда  был  рад  им.  Они  приносили  ему  разные
подарки  —  какую-нибудь  сигару,  столь  драгоценную,  что
она  была  закупорена  в  стеклянную  трубочку,  или  другие
редкости.  Парни  беседовали  с  Фрисом  запросто,  по-това-
рищески,  рассказывали  о  своих  приключениях  так,  что  на¬
вострившие  уши  ребята  тряслись  от  веселого  смеха.  Гости,
не  стесняясь,  курили  в  классе,  небрежно  повернув  свои
пенковые  трубки  книзу,  но  табак  из  трубок  все-таки  не  вы¬
сыпался.  Они  плавали  помощниками  коков  или  юнгами,
побывали  и  в  Испанском  море,  и  в  Средиземном,  и  в  дру¬
гих  сказочных  местах.  Один  из  них  подымался  верхом  на
осле  на  огнедышащую  гору.  Они  привозили  с  собой  спички
чуть  не  с  полено  величиной  и  зажигали  их,  чиркая  ими
о  свои  зубы.
 Школьники  обожали  их  и  безустал’и  говорили  о  них;
считалось  большой  честью  показаться  в  обществе  такого
молодца.  Но  Пелле  об  этом  и  мечтать  было  нечего!
 Случалось  также,  что  в  поселке  поджидали  такого  парня
домой,  а  он  не  возвращался.  И  вот  вдруг  приходило  изве¬
стие:  такое-то  судно  пошло  ко  дну  со  всем  экипажем!
 —  Это  все  зимние  ’бури,  —  говорили  школьники,  спле¬
вывая,  как  взрослые.  С  неделю  братья  и  сестры  погибшего
не  ходили  в  школу,  а  когда  они  являлись,  Пелле  с  любопыт¬
ством  глядел  на  них:  интересно,  должно  быть,  иметь  брата
в  расцвете  лет,  лежащего  на  дне  морском!
 —  Теперь,  небось,  не  захотите  итти  в  море?  —  спраши¬
вал  он.
 —  Ну,  разумеется  пойдем!
 Однажды  Фрис  вернулся  после  затянувшейся  перемены
в  очень  плохом  настроении.  Он  усиленно  сморкался  и  то  и
дело  вытирал  глаза  под  очками;  мальчики  подталкивали
друг  друга  локтями.  Он  громко  откашлялся,  но  не  мог  за¬
ставить  детей  успокоиться,  тогда  он  хлопнул  несколько  раз
по  кафедре  своей  указкой.
 —  Вы  слышали  об  этом,  дети?  —  спросил  он,  когда
они  несколько  успокоились.
 —  Нет!  Да-a!  О  чем?—хором  кричали  они.
 —  Что  солнце  упало  в  море  и  подожгло  воду?  —  спро¬
сил  один.
 Учитель  Фрис  молча  взял  псалтырь.
 —  Споем:  «Блаженны,  блаженны...»  —  сказал  он.
 168

Тут  все  поняли,  что  случилось,  и  запели  с  серьезными
'лицами.  Но  на  пятой  строфе  Фрис  остановился,  не  в  силах
больше  продолжать.
 —  Петер  Функ  утонул!  —  произнес  он,  подавившись
последним  слогом.
 По  классу  пробежал  шопот  ужаса.  Все  переглядывались,
широко  раскрыв  недоумевающие  глаза.  Петер  Функ  был  са¬
мым  ловким  парнем  в  поселке,  лучшим  пловцом  и  самым  отча¬
янным  шалуном,  пока  учился  в  школе,  и  вдруг—он  утонул!
 Фрис  ходил  взад  и  вперед  по  классу,  стараясь  успо¬
коиться;  ребята  тихо  перешептывались  о  Петере  Функе;  все
лица  стали  как-то  старше,  серьезнее.
 —  Где  это  произошло?—спросил  один  из  старших
мальчиков.
 Фрис  со  вздором  очнулся:  он  ходил  и  думал  об  этом
мальчике,  который  всегда  умел  выйти  сухим  из  воды  и  был
лучшим  моряком  в  поселке;  вспоминал  и  колотушки,  кото¬
рыми  он  угощал  его,  и  приятные  зимние  вечера,  которые
они  проводили  в  беседах  потом,  когда  парень,  возвратив¬
шись  из  дальнего  плаванья,  заходил  проведать  своего  ста¬
рого  учителя.  Приходилось  и  залечив-ать  кое-какие  раны,  и
давать  парню  по  секрету  мудрые  советы,  чтобы  некоторые
житейские  беды  не  стали  для  него  роковыми,  не  сломили
его  на  всю  жизнь...  И  вот!..
 —  Это  случилось  в  Северном  море,  —  сказал  он.  —  Ка¬
жется,  они  ходили  в  Англию.
 Сначала  в  Испанию  с  треской,  —  сказал  один  из  маль¬
чиков,  —  а  оттуда  пошли  в  Англию  с  апельсинами.  Потом
домой  —  с  грузом  угля.
 —  Да,  должно  быть  так,  —  сказал  Фрис.  —  Они  были
в  Северном  море,  и  там  их  застигла  буря.  Петеру  пришлось
лезть  на  мачту.
 —  Да,  «Трокадей»  такой  неустойчивый.  Чуть  засвежеет,
надо  сейчас  же  брать  рифы,  —  сказал  другой  мальчик.
 —  Петер  упал,  —  продолжал  Фрис,  —  ударился  о  борт
и  полетел  в  море.  На  борту  остались  следы  от  его  сапог.  На
судне  стали  брасопить,  или  как  это  у  них  там  называется;
повернули  назад,  но  все  это  отняло  с  полчаса  времени.
И  когда  они  подошли  к  тому  месту,  Петер  на  глазах  у  них
пошел  ко  дну.  Полчаса  продержался  на  .ледяной  воде  —
в  сапогах,  в  прорезиненной  одежде...  и  все-таки...
 169

Весь  класс  отозвался  на  это  протяжным  вздохом.
 —  Он  был  лучшим  пловцом  на  всем  берегу!  —  сказал
Хенрик.  —  Как-то  раз  он,  повернувшись  задом,  бросился
в  море  головой  с  борта  шхуны,  которая  стояла  тут  на  рейде
и  набирала  пресную  воду,  и  выплыл  по  ту  сторону  судна.
Капитан  дал  ему  за  это  десяток  корабельных  сухарей.
 —  Он,  верно,  ужасно  измучился,  —  сказал  Фрис.  —
Для  него  было  бы,  пожалуй,  лучше,  если  бы  он  не  умел
плавать.
 —  Мой  отец  то  же  говорит!  —  сказал  один  малыш.  —■
Он  не  умеет  плавать  и  говорит,  что  моряку  лучше  не  уметь
плавать,  а  то  лишние  муки.
 —  И  мой  отец  тоже  не  умеет  плавать,  —  крикнул  дру¬
гой  мальчик.  —  И  мой  тоже!  Он  мог  бы  научиться,  да  сам
не  захотел!
 Так  заявляли  ученики  один  за  другим.  Сами  они  все
плавали,  но  оказалось,  что  из  отцов  почти  никто  не  умел,  —
суеверие  отпугивало  их.
 —  Отец  говорит:  не  надо  искушать  бога,  когда  попа¬
дешь  в  беду,  —  прибавил  кто-то  из  мальчиков.
 —  А  разве  не  следует  рассчитывать  на  собственные
силы?  —  раздался  чей-то  неуверенный  голос.
 Фрис  резко  повернулся  всем  корпусом  й  увидел  Пелле,
который  покраснел  до  кончика  своих  оттопыренных  ушей.
 —  Смотрите-ка,  какой  молодчина!  —  сказал  Фрис  с  уди¬
влением.  —  Разве  он  не  вернее  рассудил,  чем  все  мы?  «На
бога  надейся,  а  сам  не  плошай».
 —  Быть  может,  —  произнес  кто-то.  Это  был  Хенрик
Бедкер.
 —  Да,  да,  я  знаю,  что  в  данном  случае  бог  не  помог.
Но  все-таки  надо  делать  все,  что  только  возможно,  во
всех  случаях  жизни.  И  Петер  Функ  сделал  все,  что  было
в  его  силах,  —  он  был  самым  усердным  из  всех  моих
учеников.
 Ребята  обменялись  улыбками;  у  них  сохранились  кое-
какие  воспоминания.  Петер  Функ  доходил  до  того,  что
вступал  врукопашную  с  самим  учителем,  но  никто  не  ре¬
шился  напомнить  об  этом  сейчас.
 —  Все-таки  он  так  и  не  пошел  Дальше  двадцать  седь¬
мого  псалма!  —  заявил  один  из  старших  мальчиков  под¬
дразнивая.
 170

—  Вот  как?  —  рассердился  Фрис.  —  Не  пошел  дальше!
А  ты  воображаешь,  что  ты  усерднее?  Посмотрим,  уйдешь
ли  ты  дальше!
 Фрис  дрожащей  рукой  схватил  псалтырь.  Он  не  выно¬
сил,  чтобы  об  умерших  мальчиках  говорили  что-нибудь
плохое.
 Кличка  «синюха»  прочно  пристала  к  Пелле,  и  он  просто
сгорал  от  стыда,  зная,  что  ему  не  смыть  с  себя  этого  позора
раньше  лета.
 Как-то  раз  ребята  из  рыбацкого  поселка  побежали  в  пе¬
ремену  на  мол.  Там  причалила  лодка,  пробившаяся  сквозь
лед,  со  страшным  грузом  —  пятью  обмерзшими  людьми,  из
которых  один  был  уже  мертв.  Его  положили  в  пожарном
сарае,  остальных  же  четверых  разместили  по  домам,  где  их
оттирали  льдом,  чтобы  «выжить  из  них  мороз».  «Волы»  во
всем  этом  замечательном  происшествии  не  принимали  ника¬
кого  участия;  «налимы»  гнали  их  прочь,  чуть  только  те  пы¬
тались  приблизиться,  а  сами  всюду  пролезали  и  все  ви¬
дели,  но  сведениями  делились  очень  скупо.
 Лодка  встретила  в  море  финскую  шхуну,  совсем  обледе¬
нелую,  с  примерзшим  штурвалом.  Она  была  перегружена
и  сидела  очень  глубоко,  так  что  волны,  перекатываясь  через
нее,  одели  палубу  ледяной  броней;  от  этого  судно  осело  еще
глубже.  Когда  его  встретили,  палуба  была  уже  на  уровне
ледяного  покрова  моря,  канаты  в  палец  толщиной  от  ледя¬
ной  коры  стали  толщиною  в  руку.  Команда,  привязавшая
себя  к  рангоуту,  превратилась  в  бесформенные  ледяные
чурбаны;  когда  же  их  сняли,  они  напоминали  рыцарей  в
полных  доспехах  и  со  спущенными  забралами.  Одежду  с  них
пришлось  скалывать  топорами.  Теперь  три  лодки  вышли
в  море,  чтобы  попытаться  спасти  шхуну.  Если  это  удастся,
люди  заработают  хорошие  деньги.
 Пелле  ни  за  что  не  хотелось  упустить  ни  малейшей  под¬
робности  из  этой  истории,  хотя  его  ногам  доставалось  много
нетерпеливых  пинков.  Он  упорно  держался  поближе  и  при¬
слушивался.  «Налимы»  были  мрачны  и  говорили  торже¬
ственными  голосами  о  том,  чего  натерпелись  эти  люди,  —
пожалуй,  беднягам  придется  отнять  руки  или  ноги  из-за
антонова  огня!..  Каждый  парнишка  вел  себя  так,  словно
 171

и  сам  пострадал;  всё  старались  говорить,  как  взрослые,
глухими  голосами.
 —  Пошел  прочь,  вол!  —  крикнули  они  Пелле.  В  такие
минуты  они  ненавидели  синюх.
 У  Пелле  слезы  навертывались  на  глаза,  но  он  не  сда¬
вался;  упорно  держался  около  пристани.
 —  Пошел  прочь!  —  закричали  те  опять,  угрожающе  хва¬
тая  камни.  —  Пошел  к  своим  мужикам!  —  Они  подскочили
к  нему  и  стали  толкать  его.  —  Чего  ты  стоишь  тут  и  гла¬
зеешь  на  воду?  Смотри,  голова  закружится,  ты  и  плюх¬
нешься  туда!  Пошел  к  своим  мужикам,  синюха!
 У  Пелле  в  самом  деле  закружилась  голова  от  внезапно
вспыхнувшего  в  его  детском  мозгу  решения.
 —  Я  такой  же  синюха,  как  вы!  —  сказал  он.  —  Вы  ведь
не  посмеете  прыгнуть  в  воду!
 —  Послушайте-ка  его!  Он  воображает,  что  это  шутка  —
зимою  прыгать  в  воду:  как  раз  схватят  судороги!
 Пелле  еще  слышал  их  заносчивый  хохот  в  ту  самую
минуту,  когда  прыгнул  с  мола  вниз  и  ледяная  вода  сомкну¬
лась  над  его  головой.  На  секунду  макушка  его  поднялась
над  водой,  он  побарахтался  и  погрузился  снова.
 Растерянные  мальчики  бегали  с  криками  взад  и  вперед;
один  схватился  за  багор.  Но  тут  прибежал  Хенрик  Бедкер,
бросился  вниз  головой  и  исчез;  только  запрыгала  на  воде
льдинка,  которую  он  задел  лбом.  Два  раза  он  высовывал
голову  из  ледяных  трещин,  чтобы  набрать  в  легкие  воздуху,
и  в  третий  раз  вынырнул  с  Пелле.  Мальчишки  вытащили
их  на  мол,  и  Хенрик  принялся  изо  всех  сил  колотить  спа¬
сенного.
 Пелле  лишился  сознания,  но  колотушки  живо  привели
его  в  себя.  Он  вдруг  открыл  глаза,  разом  вскочил  на  ноги
и  помчался  во  всю  прыть.
 —  Беги,  беги  домой!  —  вопили  ему  вслед  ребята.  —
Беги  изо  всей  мочи,  иначе  захвораешь!  Да  скажи  отцу,  что
ты  упал  в  воду  нечаянно!
 И  Пелле  бежал;  его  не  надо  было  и  понукать.  Когда  он
добежал  до  усадьбы,  платье  на  нем  замерзло  колом.  Штаны
остались  стоять  на  полу,  когда  он  вылез  из  них.  Зато  сам
он  разогрелся,  как  кузнец  у  горна.
 Он  не  стал  врать  отцу  и  рассказал  все,  как  было.  Ляссе
страшно  рассердился;  мальчик  никогда  еще  не  видел  его
 772

"в  таком  гневе.  Ляссе  знал,  как  надо  обращаться  с  лошадью,
чтобы  она  не  простудилась,  и  принялся  растирать  голое
тело  Пелле  пучком  соломы;  мальчонка  лежал  в  постели,
извиваясь  от  его  грубой  хватки.
 Ляссе  не  обращал  внимания  на  его  стоны  и  ругался:
 —  Чорт,  сумасшедший!  Прыгать  зимой  в  море,  словно
влюбленная  бабенка!'  Ах  ты,  чертенок!  Драть  бы  тебя  да
драть!..  Ну,  так  и  быть,  на  этот  раз  прощу,  если  ты  уснешь
и  хорошенько  пропотеешь,  чтобы  вся  эта  вредная  соленая
вода  вышла  из  тела.  Пожалуй,  хорошо  было  бы  пустить
тебе  кровь,  я  так  смекаю!
 Пелле  не  хотел,  чтобы  ему  пускали  кровь;  его  стош¬
нило,  и  он  почувствовал  себя  совсем  хорошо.  Но  настроение
у  него  было  самое  мрачное.
 —  А  что,  ежели  бы  я  утонул?—торжественно  спро¬
сил  он.
 —  Тогда  бы  я  тебя  избил  до  полусмерти,  —  вспылил
Ляссе.
 Пелле  засмеялся.
 —  Ты  еще  хохочешь,  пересмешник!—зарычал  Ляссе.—
Но  раз  уж  довелось  стать  отцом  такого  распроклятого
щенка!..
 Он  веердцах  ушел  из  коровника,  но  каждую  минуту
прислушивался  и  заглядывал  —  как  бы  не  началась  лихо¬
радка  или  еще  какая-нибудь  чертовщина.
 А  Пелле  спал,  заползши  с  головой  под  перину.  И  ему
снилось,  что  он  сам  Хенрик  Бедкер.
 За  эту  зиму  Пелле  не  научился  читать;  но  зато  он  вы¬
учил  наизусть  больше  двух  десятков  псалмов  на  слух  и  смыл
с  себя  позорную  кличку  «синюха».  Он  завоевал  себе  поло¬
жение  и  закрепил  его  несколькими  смелыми  выходками.
Школа  стала  считаться  с  ним,  как  с  лихим  парнем.  И  даже
Хенрик,  который  ко  всем  был  равнодушен,  не  раз  брал  его
под  свою  защиту.
 Иной  раз  Пелле  начинала  грызть  совесть,  особенно
когда  отец  в  приливе  любознательности  обращался  к  нему
за  разрешением  той  или  иной  загадки,  а  Пелле  не  мог  от¬
ветить.
 —  Тебе  бы  следовало  знать  это,  раз  ты  учишься,  —
укорял  его  Ляссе.
 173

Когда  миновала  зима  и  подошло  время  экзамена,  Пелле
струхнул.  Среди  учеников  ходили  слухи  о  разных  строго¬
стях  экзаминаторов,  поговаривали,  что  могут  кое-кого
ссадить  пониже  и  даже  вовсе  исключить  из  школы.
 К  несчастью,  Пелле  не  пришлось  прочесть  ни  одного
псалма  самостоятельно.  Его  спросили  о  грехопадении.  Про
украденное  яблоко  легко  было  рассказать,  но  вот  насчет
проклятия!..
 —  И  сказал  господь  змию:  «Ты  будешь  пресмыкаться...
ты  будешь  пресмыкаться...  пресмыкаться!»  —  а  дальше  —
ни  с  места!
 —  Ну  и  что  же,  он  и  сейчас  пресмыкается?  —  добро¬
душно  спросил  пастор.
 —  Да,  потому  что  у  него  нет  конечностей.
 —  А  ты  можешь  объяснить  мне,  что  такое  конеч¬
ность?  —  пастор  славился  как  лучший  экзаминатор  на  ост¬
рове;  он  мог  начать  со  сточной  канавы,  а  кончить  на  небе¬
сах,  —  говорили  про  него.
 —  Конечность...  это,  это  рука.
 —  Да,  между  прочим.  Но  не  можешь  ли  ты  сказать,  что
отличает  все  конечности  от  других  частей  тела?  Конеч¬
ность...  это...  ну?  ну?..  Это  такая  часть  тела,  которая  может
двигаться  самостоятельно.  Например?  Ну?
 —  Уши!  —  выпалил  Пелле,  верно  потому,  что  они  у  него
горели.
 —  Вот  как?  А  ты  разве  можешь  двигать  ушами?
 —  Да!  —  Пелле  с  большой  настойчивостью  трениро¬
вался  все  лето,  чтобы  не  отстать  в  этом  искусстве  от  Руда.
 —  Посмотрел  бы  я!..  —  воскликнул  пастор.
 И  Пелле  преусердно  задвигал  своими  оттопыренными
ушами,  так  что  рассмешил  и  пастора,  и  школьный  совет,
и  родителей  и  получил  по  закону  божию  «отлично».
 —  Стало  быть,  уши  все-таки  вывезли  тебя,  —  гово¬
рил  довольный  Ляссе.  —  Не  твердил  ли  я  тебе  всегда,  что
надо  держать  ушки  на  макушке?  Высшая  отметка  по
закону  божию  за  то  лишь,  что  похлопал  ушами!..  Да
ты,  верно,  сумеешь  и  сам  сделаться  пастором,  если
захочешь!
 Он  еще  долго  говорил  об  этом.
 —  Ну,  разве  этот  чортов  мальчонка  не  мастер  постоять
за  себя?!
 174

XII
 —  Сюда,  Кюббе!  Кюббе!  Кюббе!  Поди  сюда,  милень¬
кий,  не  бойся!  —Пелле  манил  к  себе  своего  любимого  быч¬
ка  пучком  зеленого  корма,  но  бычок  сегодня  не  доверял  па¬
стушку,  от  которого  ему  недавно  досталось  за  дурное  по¬
ведение.
 У  Пелле  на  сердце  было  неприятно,  как  у  отца,  огорчен¬
ного  непослушанием  своего  ребенка  и  вынужденного  при¬
нимать  строгие  меры.  И  вот  теперь  такое  недоразумение,  —
бычок  не  хочет  знать  Пелле,  хотя  он  вздул  своего  любимца
для  его  же  пользы!  Но  все  равно,  пока  Пелле  пастух,  он
заставит  бычка  слушаться.
 Наконец  Кюббе  подпустил  Пелле  к  себе,  так  что  тот
мог  приласкать  любимца.  Бычок  сперва  не  поддавался
ласке,  но  под  конец  отмяк,  съел  зелень  и  в  знак  благодар¬
ности  обнюхал  лицо  Пелле.
 —  Будешь  теперь  слушаться?  —  спросил  Пелле,  трепля
его  за  рожки.  —  Будешь?  —  Бычок  упрямо  мотнул  голо¬
вой.  —г.Ну,  так  ты  не  понесешь  сегодня  моей  куртки!
 Чудной  был  этот  бычок.  В  первый  день  выгона  в  поле
он  с  места  не  захотел  двинуться.  Пелле,  наконец,  оставил
его,  —  пусть  Ляссе  загонит  бычкй  обратно  в  хлев.  Но  едва
бычок  оказался  позади  пастушка,  он  сразу  пошел  за  ним,
тычась  мордой  ему  в  спину.  И  с  тех  пор  всегда  ходил  сле¬
дом  за  Пелле  и  в  поле,  и  по  дороге  домой;  в  пасмурные  дни
ему  на  спину  накидывали  большую  пастушью  куртку.
 Пелле,  сам  еще  малолеток,  вел  себя  со  скотиной  по-взрос¬
лому.  Первое  время  ему  удавалось  внушать  к  себе  почтенье
и  заставлять  себя  слушаться  лишь  на  близком  расстоянии.
В  нынешнем  же  году  он  уже  в  состоянии  был  подшибить
ворону  камнем  за  сто  шагов  и  научился  даже  на  расстоянии
управлять  скотиной,  особенно  с  той  поры,  как  он  додумался
выкрикивать  имя  животного,  прежде  чем  ударить  его.  Ко¬
ровы  стали  понимать,  что  боль  исходит  от  него,  и  научились
слушаться  одного  окрика  Пелле.
 А  насчет  наказания  он  сообразил,  что  оно  должно  сле¬
довать  сразу  за  проступком,  и  перестал  ходить  следом  за
провинившейся  скотиной,  отдаляя  наказание  до  трго  мо¬
мента,  когда  она  уже  мирно  пасется  на  траве.  Это  только
 175

сбивало  скотину  с  толку.  Вешаться  ей  на  хвост  и  гонять  до
изнеможения  по  лугу,  осыпая  ударами,  только  для  того,
чтобы  отомстить  ей,  было  тоже  глупо.  Это  вызывало  смя¬
тение  во  всем  стаде,  и  весь  остаток  дня  с  ним  трудно  было
сладить.  Пелле  научился  сообразовывать  цель  и  средства,
сдерживать  в  себе  жажду  мести  из  практических  сообра¬
жений.
 Пелле  был  подвижным  мальчишкой  и  никогда  не  ле¬
нился.  Весь  день,  с  пяти  утра  до  девяти  вечера,  он  был  на
ногах  и  в  движении,  —  больше  всего  просто  баловался.
Часами  упражнялся  в  хождении  на  руках,  кувыркался,  пе¬
репрыгивал  речку,  часами  бегал  по  лугу,  как  жеребенок  на
привязи,  нагибаясь  так,  что  руки  касались  дерна,  брыкаясь,
фыркая,  подражая  ржанью,  —  словом,  не  жалея  расточал
свои  силы  на  игру  с  утра  до  вечера.
 Но  пасти  скотину  —  это  было  уже  работой!  И  тут  он
берег  свои  силы.  Каждый  ша^,  который  можно  было  сбе¬
речь,  являлся  как  бы  приобретением,  капиталом,  и  Пелле
аккуратно  примеривался  ко  всему,  постоянно  совершен¬
ствуя  методы  работы.  Он  подметил,  что  угроза  наказания
сильнее  действует,  чем  оно  само;  частые  побои  ожесточают
скотину.  И  научился  угадывать,  когда  именно  необходимо
решительное  его  вмешательство.  Если  нельзя  было  нака¬
зать  виновного  на  месте  преступления,  Пелле  сдерживался
и  старался  с  помощью  накопленного  опыта  вызвать  повто¬
рение  проступка,  и  сам  тогда  держался  уже  на-чеку!  Ма¬
ленький  человечек,  сам  того  не  ведая,  постоянно  старался
придумать  все  новые  и  новью  ухищрения.  И  добивался  хо¬
роших  результатов.  Теперь  он  уже  без  труда  гонял  ско¬
тину  в  поле  и  обратно;  он  даже  проделал  такой  фокус:  це¬
лую  неделю  без  малейшей  потравы  прогонял  стадо  узким
проселком  с  нивами  по  обеим  сторонам.  Еще  большим
искусством  было  удержать  скотину  в  повиновении  жарким
днем,  когда  воздух  словно  свинцом  наливался,  —  напри¬
мер,  остановить  стадо  на  всем  бегу  и  заставить  его  задрать
хвосты  от  страха  перед  оводами  и  топтаться  на  лугу  на
одном  месте.  А  стоило  ему  захотеть,  он  мог  и  в  самый  хо¬
лодный  октябрьский  день  пустить  все  стадо  домой  галопом
с  задранными  хвостами,  —  надо  было  только  лечь  на  землю
и  погудеть  оводом.  Но  это  была  страшная  тайна,  о  кото¬
рой  даже  батя  Ляосе  ничего  не  знал.
 176

Всего  забавнее,  что  даже  телята,  впервые  выгнанные
в  поле  и  еще  совсем  не  знакомые  с  оводами,  тоже  немед¬
ленно  задирали  хвосты  и  пускались  бегом,  заслышав  ярост¬
ное  гуденье.
 У  Пелле  был  свой  идеал  далекого  будущего:  лежать  где-
нибудь  на  пригорке  и  оттуда  управлять  своим  стадом  с  по¬
мощью  одних  слов,  не  прибегая  к  побоям.  Батя  Аясс©
никогда  не  бил  скотину,  как  бы  трудно  ему  ни  прихо¬
дилось.
 Выпадали  дни,  когда  мальчик  оглянуться  не  успевал,
как  уже  пора  было  гнать  стадо  домой;  просто  непонятно,
куда  время  девалось!..  Другие  дни  тянулись  долго,  но  были
как  бы  беспрерывной  песнью  —  полные  звона  кос,  мыча¬
ния  скотины  и  людских  голосов,  доносившихся  издалека.
Самый  день  как  будто  пел,  проплывая  над  землей.  Пелле
все  время  прислушивался:  где  же  это  музыка?  И  бежал
на  прибрежные  дюны,  долго  глядел  оттуда  на  море.  Но
нет,  звуки  неслись  не  с  моря.  И  нигде  в  окрестности  не  было
никакого  праздника,  насколько  он  знал,  и  перелетных  птиц
не  бывает  в  это  время  года.  Чу!  Вот  опять  музыка!  Дале¬
кая  музыка,  когда  нельзя  различить  мотива  и  нельзя  ра¬
зобрать,  на  каком  инструменте  играют.  Уж  не  солнце  ли
это  поет?..
 В  такие  минуты  он  как  бы  излучал  из  себя  жизнь  и
свет;  бродил  в  мечтательной  дремоте,  убаюканный  звуками
и  счастьем.
 Когда  шел  дождь,  он  развешивал  на  кустах  свою  куртку,
прятался  под  нее  и  вырезывал  что-нибудь  из  дерева  ножом
или  рисовал  кусочком  свинца  на  бумаге:  лошадей,  лежащих
волов,  а  всего  охотнее  —  корабли.  Корабли,  уходящие  в  мо¬
ре  —в  дальние  края,  к  неграм,  китайцам,  за  редкостными
вещами.  А  когда  он  бывал  в  особенно  хорошем  расположе¬
нии  духа,  то  вытаскивал  из  потайного  местечка  сломанный
ножик  и  обломок  аспидной  доски  и  принимался  за  работу:
на  доске  было  нацарапано  изображение,  которое  Пелле
хотел  сделать  рельефным,  и  целое  лето  нет-нет  да  возвра¬
щался  к  этой  работе.  Теперь  уже  начали  проступать  очер¬
тания  кораблика,  несущегося  на  всех  парусах  по  волнам.
В  Испанию,  в  Испанию!  За  виноградом,  апельсинами
и  за  другими  прелестями,  которых  Пелле  сроду  не  про¬
бовал  !
 12 	Hex.cs, 	т. 	I
 177

Дождливые  дни  задавали  еще  большую  работу  —  узна¬
вать  время;  приходилось  изощрять  все  свои  способности  до
крайности.  В  ясную  погоду  это  не  представляло  особого
труда:  Пелле  чутьем  угадывал,  который  час.  В  усадьбе
можно  было  судить  о  времени  по  разным  признакам;  в  по¬
ле  —  по  поведению  стада:  в  девять  часов  утра  укладывалась
на  траву  пережевывать  утреннюю  жвачку  первая  корова,
за  нею  постепенно  ложились  остальные,  и  около  десяти  ча¬
сов  лежало  и  жевало  все  стадо,  а  около  одиннадцати  часов
вставала  на  ноги  последняя  корова.  То  же  самое  повторя¬
лось  между  тремя  и  пятью  часами  пополудни.
 Полдень  легко  было  узнать  по  солнцу,  если  оно  было
на  небе.  Да  и  простым  чутьем  Пелле  всегда  узнавал  пово¬
рот  к  закату.  В  природе  рассыпаны  были  сотни  примет  для
распознавания  времени  —  поведение  птиц,  например,  или
некоторые  особенности  в  расположении  ветвей  елок,  и  мно¬
гое  другое,  чего  мальчик  не  мог  точно  определить  сам,  по¬
тому  что  это  были  какие-то  едва  уловимые  признаки.  Время
возвращения  домой  стадо  всегда  указывало  само.  К  этому
сроку  скотина,  пощипывая  траву  и  медленно  поворачиваясь
на  лугу,  оказывалась  вся  головами  к  дому,  —  животных
тянуло  к  хлеву.
 Целую  неделю  Руд  не  показывался  на  пастбище,  и  когда
появился  сегодня,  Пелле  пришлось  задать  ему  взбучку  за
какую-то  пакость.  Тогда  он  убежал  домой,  а  Пелле  улегся
на  опушке  ельника  и  затянул  песню,  лежа  на  животе  и  под¬
няв  кверху  ноги-  Стволы  окружающих  деревьев  носили
следы  работы  его  ножа;  у  самых  старых  корабликов,  выре¬
занных  им  еще  в  первое  лето,  кили  были  на  виду,  и  палубы
стояли  торчком.  Тут  же  у  опушки,  на  краю  луга,  он  завел
себе  целое  полевое  хозяйство  —  ряд  вспаханных,  взборо¬
ненных  и  засеянных  по  всем  правилам  полей,  каждсе  в
квадратный  аршин  площадью.
 Сейчас  Пелле  отлеживался  после  усилий,  потраченных
на  Руда,  и  воздух  дрожал  от  его  ликующих  криков.  Вот
он  увидал,  что  из  усадьбы  выходит  парень  с  узелком  под¬
мышкой  и  направляется  по  большой  дороге;  это  Эрик  пошел
на  суд,  куда  его  вызвали  за  драку.  А  вот  выезжает  в  эки¬
паже  сам  хозяин  и  катит  тоже  в  город.  Значит,  опять
кутить!..  Почему  бы  Эрику  не  поехать  с  ним  вместе,  раз  им
 178

по  дороге?  Вишь,  как  мчится,  —  даром  что  хозяйка  больше
не  гоняется  за  ним.  Теперь  она  дома  утешается!  Неужто
он  правда  прокутил  в  один  вечер  пятьсот  крон  чистоганом?..
 Жестокий  бой,  и  кровь  ручьями  льется,
 И  по  горам  военный  клич  несется!
 Отряды  турок  смерть  несут  и  страх,
 Деревни,  села  превращают  в  прах!
 И  люди...
 Эге...  Пелле  разом  вскочил,  пристально  глядя  на  кле¬
верное  поле.  В  течение  последних  пятнадцати  минут  дойные
коровы  повернулись  мордами  в  сторону  усадьбы,  а  сейчас
замычала  Аспазия  —  значит,  отец  скоро  придет  перего¬
нять  стадо.  Вон  он  уже  ковыляет  из-за  угла  усадьбы.  От¬
сюда.  недалеко  было  до  самой  крайней  коровы,  и  пока  отец
подойдет  к  ней,  Пелле  успеет  сбегать  поздороваться  со
стариком.
 Пелле  сбил  свое  стадо  поплотнее  и  медленно  погнал  его
на  другой  край  пастбища,  поближе  к  полям.  Ляссе  тем  вре¬
менем  успел  переместить  первую  половину  стада  и  напра¬
вился  к  быку,  который  пасся  поодаль.  Бык  мычал  и  рыл
землю  копытами;  язык  болтался  у  него  изо  рта,  одним
рогом  он  бодал  воздух  —  видимо,  злился,  потом  двинул¬
ся  вперед  коротким  шагом,  продолжая  свои  фокусы.  Ба¬
тюшки,  как  он  взрывал  землю!  Пелле  так  бы  и  пнул  его
в  морду,  что  не  раз  делал.  Как  он  смеет...  на  самого  Ляс¬
се,  -—  пусть  даже  без  злого  умысла!
 Батя  Ляссе  не  обращал  на  это  внимания,  колотя  по  тя¬
желому  колу,  чтобы  расшатать  его  и  выдернуть.
 —  Здравствуй!  —  крикнул  Пелле.  Ляссе  обернулся  и
кивнул  ему.  Потом  наклонился  и  стал  вбивать  кол.  Бык
стоял  у  него  за  спиной  и  отрывисто  бил  копытом:  пасть
быка  была  раскрыта,  и  язык  свисал  наружу,  к  тому  же  бык
издавал  такие  звуки,  как  будто  его  рвало.  Пелле,  смеясь,
замедлил  шаги;  он  был  уже  совсем  близко.
 Вдруг  батя  Ляссе  перекувырнулся,  упал,  снова  взлетел
на  воздух  и  снова  упал  неподалеку...  Бык  собирался  опять
подбросить  его,  когда  Пелле  очутился  у  него  перед  самой
мордой.  На  мальчике  не  было  деревянных  башмаков,  и  он
дал  быку  в  морду  голой  ногой  с  такой  силой,  что  у  него
в  глазах  потемнело.  Бык  узнал  Пелле  и  хотел  обойти  его,
 12*
 179

но  мальчик  снова  прянул  к  нему,  закричал,  еще  раз  поддал
в  морду  и,  вне  себя,  схватил  его  за  рога.  Бык  легонько  от¬
швырнул  его  в  сторону  и  направился  к  лежащему  на  земле
Ляссе;  при  этом  он  так  храпел,  что  трава  кругом  колыха¬
лась,  словно  от  ветра.
 Бык  потыкался  мордой  в  лежащего,  потрепал  его  ле¬
гонько  за  рубаху  и  стал  подсовывать  под  него  рога,  чтобы
снова  вскинуть  на  воздух.  Но  Пелле  уже  успел  вскочить,  —
с  быстротой  молнии  выхватил  он  свой  нож  и  всадил  быку
между  задних  ног...  Бык,  испустив  короткий  рев,  отбросил
Ляссе  в  сторону  и  пустился  бежать  по  полю,  мотая  голо¬
вой  и  страшно  мыча.  Добежав  до  реки,  он  с  такой  силой
стал  взрывать  берег,  что  взлетавшие  кверху  комья  земли
и  дерна  скрыли  за  собой  все.
 Ляссе  стонал,  лежа  с  закрытыми  глазами.  Пелле  тщетно
тянул  его  за  рукав,  пытаясь  помочь  ему  подняться.
 —  Отец...  батя  Ляссе!  —  с  плачем  звал  он  старика.
 Наконец  Ляссе  приподнялся  и  сел.
 —  Кто  это  поет?  —  спросил  он.  —  Ах,  да  это  ты,  маль¬
чонка!  Чего  же  ты  плачешь?  Тебя  кто-нибудь  обидел?..  Ах,
это  бык  вздумал  поиграть  со  мной...  Но  что  ты  с  ним
сделал?  Отчего  он  умчался,  словно  его  сам  чорт  погнал?..
Ты  спас  жизнь  своему  отцу,  даром  что  еще  малыш.  Фу  ты,
чорт,  меня,  кажется,  стошнит!  —  Ляссе  в  самом  деле  вырва¬
ло.—  Ох-хо-хо,  —  сказал  он,  —  глотнуть  бы  теперь!..  Хо¬
рошо,  что  он  знает  меня,  а  то  я  бы  не  отделался  так  дешево.
Он  просто  хотел  немножко  поиграть  со  мной;  сердит  был
на  меня  чуточку  за  то,  что  я  отогнал  его  утром  от  одной
коровы.  Я  это  сразу  заметил,  но  кому  бы  в  голову  пришло,
что  он  вздумает  напасть  на  своего  человека.  Да  он  бы  этого
и  не  сделал,  кабы  я  сдуру  не  напялил  чужой  одежи:  это
ведь  Монсова  рубаха;  свою-то  я  постирал,  а  его  рубаху
взял.  А  бык  не  переносит  чужого  запаха.  Что-то  теперь
Моне  скажет,  как  увидит  эту  прореху?  Вряд  ли  похвалит!
 Ляссе  поболтал  еще  некоторое  время,  пока  собрался  с
силами  и  с  помощью  Пелле  встал  на  ноги.  Но,  и  опираясь
на  плечо  сына,  он  шатался.
 —  Право,  словно  спьяна  шатаюсь,  а  это  от  боли!  —
произнес  он  с  болезненной  усмешкой.  —  Да,  да,  мне  надо
бога  благодарить  за  тебя,  мальчонка!  Я  и  так  на  тебя
не  нарадуюсь,  а  тут  ты  мне  еще  и  жизнь  спас.
 Ш

Аяссе  заковылял  домой,  а  Пелле  перегнал  всех  коров
к  своему  стаду.  Он  был  и  горд,  и  потрясен,  —  но  больше
все-таки  гордился.  Он  спас  батю  Ляссе  от  огромного  сви¬
репого  быка,  которого  все  в  усадьбе  боялись  и  избегали!
Когда  Хенрик  Бедкер  придет  навестить  его  в  поле,  он  все
ему  расскажет.
 Ему  только  немножко  неприятно  было,  что  он  бросился
на  быка  с  ножом;  в  здешних  краях  этого  не  одобряли  и
называли  «шведской  замашкой».  Этого  и  не  понадобилось
бы,  будь  у  него  времени  побольше  или  будь  на  нем  дере¬
вянные  башмаки,  чтобы  хорошенько  пнуть  быка  в  морду.
Пелле  не  раз  приходилось  укрощать  его  носком  деревян¬
ного  башмака,  когда  надо  было  загнать  быка  обратно  в  хлев
после  случки.  И  бык  остерегался  нападать  на  него.  Пожа¬
луй,  можно  было  бы  ткнуть  быку  пальцем  в  глаз  и  ослепить
его...  или  схватить  за  рога  и  свернуть  ему  шею—  как  гово¬
рилось  в  одной  занятной  истории.
 Пелле  вырастал  и  разбухал  в  собственных  глазах,  пока
не  затмил  всех  на  свете.  Не  было  предела  его  силам,  пока
он  бегал  по  пастбищу,  собирая  скотину.  Мысленно  он  брал
приступом  весь  свет,  швырял,  как  хотел,  и  силача  Эрика  и
управителя,  поднимал...  да!  поднимал  весь  Каменный
двор—  чего  уж  там!  —  упершись  одной  рукой  в  балку.  Вел
себя,  как  настоящий  берсерк!  1
 И  вдруг  он  подумал  о  том,  что  будет,  если  управитель
узнает,  что  бык  убежал...  Не  миновать  тогда,  пожалуй,
трепки  ни  ему,  ни  Ляссе!  Надо  скорее  отыскать.-  быка.  На
всякий  случай  Пелле  захватил  свой  кнут  и  деревянные
башмаки.
 Бык  порядочно  набедокурил  у  реки:  весь  прибрежный
луг  был  словно  вспахан.  Вдоль  реки  и  по  полям  тянулся
кровавый  след.  Пелле  шел  по  следу  до  межи  и  там  нашел
быка.  Огромное  животное  забилось  в  терновник  и,  стоя
там,  зализывало  свои  раны.  Услыхав  голос  Пелле,  бык  вы¬
шел  из  кустов.
 —  Кругом!—крикнул  Пелле  и  хлестнул  его  по  морде.
Бык  пригнул  голову  к  земле,  замычал  и  неуклюже  попя¬
тился,  а  Пелле,  продолжая  хлестать  его  по  морде,  наступал
 1  Берсерк—так  в  древних  северных  сагах  называются  бойцы,
разгоряченные  боем'  дог  неистовства.
 181

на  него  шаг  за  шагом  и  громко  кричал:  «Кругом!  Слышишь,
кругом!»  Наконец  бык  повернулся  и  побежал.  Пелле  ухва¬
тился  за  волочившийся  по  земле  кол  и  помчался  следом,
все  время  подстегивая  быка  кнутом,  чтобы  не  дать  ему
возможности  выкинуть  какой-нибудь  новый  фокус.
 Когда  все  было  в  порядке,  Пелле  свалился  в  изнеможе¬
нии.  Лежа,  скорчившись,  под  елками  на  опушке,  он  с  гру¬
стью  думал  о  бате  Ляссе,  который  теперь  один  перемогался
дома  на  работе,  и  некому  было  подсобить  ему.  Под  конец
мальчику  стало  невмоготу;  надо  во  что  бы  то  ни  стало  по¬
бежать  домой.
 —  Ззз!  Ззз!—Пелле  пополз  на  животе  по  лугу,  под¬
ражая  назойливому  гудению  оводов.  Он  мастерски  то  по¬
вышал,  то  понижал  тон,  подражая  оводу,  летающему  то
выше,  то  ниже  над  травой.  Скотина  перестала  щипать  траву
и  насторожилась.  Потом  животные  начали  нервно  подерги¬
ваться;  то  одна,  то  другая  корова  поджимала  заднюю  ногу
под  брюхо,  кружилась  на  месте,  подпрыгивала;  потом  все
задрали  хвосты  кверху.
 Пелле  начал  жужжать  все  сильнее  и  сильнее...  —  все
стадо  повернулось,  и,  заражая  одна  другую  страхом,  коровы
закружились  в  панике  по  лугу.  Два-три  теленка  вырвались
из  общей  сумятицы  и  помчались  прямехонько  к  усадьбе,  за
ними  устремилось  сломя  голову  все  стадо.  Пелле  остава¬
лось  только  поспевать  за  ним  вприпрыжку,  предусмотри¬
тельно  продолжая  жужжать,  чтобы  паника  среди  коров  не
улеглась  бы  до  самого  дома.
 Управитель  сам  выбежал  навстречу,  открыл  ворота  и
помог  загнать  скотину.  Пелле  стоял  смирно  в  ожидании
оплеухи,  но  управитель  только  посмотрел  на  него  со  стран¬
ной  усмешкой.
 —  Они,  кажется,  перестали  тебя  слушаться?  —  произ¬
нес  он,  смотря  Пелле  прямо  в  глаза.  —  Хотя  с  быком  ты
еще  умеешь  справляться!  —  Он,  видимо,  издевался,  и  Пелле
вспыхнул  до  корней  волос.
 Батя  Ляссе  уже  улегся.
 —  Хорошо,  что  ты  пришел,  —  сказал  он,  —  а  я  как  раз
лежал  и  раздумывал  о  том,  как  сегодня  управлюсь  с  коро¬
вами.  Еле-еле  пошевельнуться  могу,  где  уж  тут  вставать!
 Прошла  целая  неделя,  прежде  чем  Ляссе  поднялся  на
ноги;  в  это  время  скот  стоял  в  загоне,  а  Пелле  справлял  всю
 182

работу  за  отца.  Ел  вместе  с  другими  работниками  и  спал
после  обеда  вместе  с  ними  на  гумне.
 Как-то  в  обед  явилась  в  усадьбу  пьяная  Супоросая,  оста¬
новилась  на  верхнем  дворе,  куда  ей  было  запрещено  пока¬
зываться,  и  принялась  вызывать  Конгструпа.  Он  был  дома,
но  не  показался.  За  высокими  окнами  словно  все  вымерло.
 —  Конгструп!  Конгструп!  Выйди  на  минутку!  —  взы¬
вала  она,  не  поднимая  головы,  уставясь  глазами  в  замощен¬
ный  камнем  двор.
 Управителя  не  было  дома,  а  работники  все  попрятались
на  гумне,  радуясь  маленькому  развлечению.
 —  Эй,  Конгструп,  выйди  сюда!  Мне  надо  поговорить
с  тобой!  —  повторяла  Супоросая,  тяжело  ворочая  языком.
Потом  поднялась  на  крыльцо,  побарабанила  по  двери  и
повела  разговор,  прильнув  к  ней  лицом.  Но  никто  так  и  не
вышел,  и  она  побрела  во-свояси,  пошатываясь  и  бормоча
что-то  себе  иод  кос,  не  глядя  по  сторонам.  Вскоре  наверху
раздался  протяжный  воющий  плач,  а  когда  работники  со¬
брались  выезжать  в  поле,  из  дому  опрометью  выскочил
хозяин  и  приказал  запрячь  ему  одноколку.  Пока  запрягали,
он  нервно  расхаживал  около  экипажа,  затем  сразу  погнал
лошадь  вскачь.  Когда  он  заворачивал  за  угол  дома,  наверху
распахнулось  окно,  и  раздался  умоляющий  голос:  «Конг¬
струп!  Конгструп!»  —  но  он  быстро  скрылся.  Тогда  окно
захлопнулось,  и  снова  начался  плач.
 После  обеда,  когда  Пелле  возился  на  заднем  дворе,  при¬
шла  Карна  и  велела  ему  итти  к  хозяйке.  Пелле  нехотя
поплелся  наверх;  он  побаивался  ее,  а  все  мужчины  были
в  поле.
 Хозяйка  лежала  на  диване  в  кабинете  мужа,  где  прово¬
дила  дни  и  ночи,  когда  тот  уезжал  из  дому.  Лоб  ее  был
обвязан  мокрым  полотенцем,  а  лицо  покраснело  от  слез.
 —  Поди  сюда,  —  сказала  она  усталым  голосом.  —  Ты
ведь  не  боишься  меня?
 Пришлось  Пелле  подойти  поближе  и  сесть  на  стул  ря¬
дом  с  нею.  Он  не  знал,  куда  ему  девать  глаза;  от  волнения
у  него  потекло  из  носу,  а  тряпки  с  собой  у  мальчика  не  было.
 —  Разве  ты  боишься  меня?—спросила  она  снова.
Около  рта  у  нее  появилась  горькая  складка.

В  доказательство,  что  он  ее  не  боится,  пришлось  ему
взглянуть  на  нее;  и,  правду  говоря,  она  вовсе  не  похожа
была  на  ведьму,  а  просто  на  человека,  который  много  пла¬
кал  от  горя.
 —  Подойди  ко  мне,  —  подозвала  она  его  и  высморкала
ему  нос  своим  тоненьким  платком,  потом  погладила  по  го¬
лове.  —  У  тебя  ведь  нет  матери,  бедняжка!  —  Она  провела
рукой  по  его  неумело  заплатанной  блузе.
 —  Вот  уже  три  года,  как  матушка  Бенгта  померла  и
лежит  на  кладбище,  в  западной  части.
 —  Тебе  очень  ее  недостает?
 —  Ну...  батя  Ляссе  ведь  чинит  мне  одежу.
 —  Она,  пожалуй,  обходилась  с  тобой  не  Очень  ласково?
 —  Нет,  как  же,  очень!  —  с  живостью  закивал  Пелле.  —
Только  она  много  ворчала,  потому  что  все  хворала,  а  таким
лучше  успокоиться.  Но  теперь  мы  снова  скоро  поженимся,
как  только  батя  Ляссе  найдет  подходящую.
 —  И  тогда  вы,  верно,  уедете  отсюда?  Тебе  ведь  не  слад¬
ко  живется  у  нас?
 Пелле  только  было  развязал  лзык,  как  испугался  ло¬
вушки  и  примолк.  Он  только  кивнул,  —  пусть  никто  не  по¬
смеет  попрекать  его,  что  он  опять  нажаловался.
 —  Да,  тебе  тут  плохо,  —  жалобно  повторила  она.  —
Всем  плохо  тут,  в  Каменном  дворе.  Он  всем  приносит
несчастье!
 —  Это  все  старинное  проклятье  виновато,  —  сказал
Пелле.
 —  Люди  так  говорят?  Да,  да,  я  знаю!  А  про  меня  го¬
ворят,  что  я  ведьма,  потому  только,  что  я  люблю  одного  на
свете...  и  не  могу  помириться  с  тем,  что  меня  топчут  нога¬
ми...  —  Она  заплакала  и  приложила  руку  мальчика  к  своему
заплаканному  лицу.
 —  Пожалуй,  мне  пора  к  коровам,  —  сказал  Пелле,
тщетно  пытаясь  высвободиться.
 —  Ну  вот,  опять  ты  меня  боишься!  —  сказала  она  и
попыталась  улыбнуться;  улыбка  блеснула,  как  луч  солнца
после  дождя.
 —  Нет,  мне  только  пора  уж  пригнать  коров...
 —  У  тебя  еще  целый  час  впереди!  Почему  ты  не  на
пастбище?  Твой  отец  болен?
 Пришлось  Пелле  рассказать  про  быка.
 184

—  Ты  хороший  мальчик,  —  сказала  барыня  и  погладила
его.  —  Если  бы  у  меня  был  сын,  я  хотела  бы,  чтоб  он  был
похож  на  тебя!  Сейчас  я  тебя  угощу  вареньем,  а  ты  сбе¬
гаешь  в  лавку  за  смородиновкой.  Мы  приготовим  твоему
отцу  теплое  питье.  Если  ты  поторопишься,  ты  еще  успеешь
до  того,  как  пора  будет  гнать  коров.
 Ляссе  получил  теплое  питье  еще  до  возвращения  маль¬
чика  домой;  и  после  того  каждый  день,  пока  лежал  в  по¬
стели,  получал  подкрепительное,  хотя  и  без  смородиновки.
 Пелле  почти  ежедневно  стал  бывать  наверху  у  хозяйки,
пока  Конгструпа  не  было;  кажется,  он  уехал  по  делам  в
Копенгаген.  Она  была  ласкова  с  мальчиком,  угощала
сластями,  а  пока  он  набивал  себе  рот,  безумолку  гово¬
рила  о  Конгструпе  или  выспрашивала  у  Пелле,  что  говорят
про  нее  люди.  Волей-неволей  Пелле  приходилось  говорить,
а  она  огорчалась  и  заливалась  слезами.  Конца  не  было  ее
болтовне  про  хозяина,  но  она  часто  спохватывалась  и  за¬
жимала  себе  рот.  Пелле  перестал  и  пытаться  что-либо  по¬
нять.  Да  ему  впору  только  было  управиться  с  угощением.
 Вернувшись  в  свою  каморку,  он  все  передавал  отцу  от
слова  до  слова.  Ляссе,  лежа  в  постели,  слушал  и  дивился
на  парнишку,  который  ходит  запросто  к  господам,  и  сама  хо*
зяйка  с  ним  откровенничает.  Но  все  это  ему  не  нравилось.
 —  ...Она  едва  на  ногах  стояла  и  держалась  за  стол,
когда  пошла  за  сухариками  для  меня,  —  вот  до  чего  она
больна!  И  все  из-за  него,  что  он  плохо  с  ней  обходится,  го¬
ворит  она.  Она  его  ненавидит!  Готова  убить,  говорит.
А  все-таки  он  всех  красивее  на  свете,  говорит,  и  все  спра¬
шивает  меня:  видал  ли  я  кого-нибудь  красивее  в  Швеции.
А  потом  плачет,  плачет  без  конца,  себя  не  помнит.
 —  Да,  да,  —  задумчиво  говорил  Ляссе,  —  да-а!  Она  и
сама,  небось,  не  соображает,  что  говорит...  или  свое  при
этом  думает.  И  неправда  все-таки,  что  он  ее  бьет.  Это  она
врет!
 —  А  зачем  же  ей  врать?
 —  Потому  что  она  на  него  зла!  Он,  правда,  статный
мужчина...  и  на  всех  заглядывается.  Только  не  на  нее,  —
в  том-то  вся  и  беда.  И  не  нравится  мне,  что  ты  больно
много  сидишь  у  нее;  как  бы  тебе  от  этого  худа  не  вышло.
 —  Что  же  она  может  мне  сделать?  Она  добрая-пре-
добрая.
 185

—  Да,  много  ты  понимаешь,  дурачок!..  Нет,  она  не  доб¬
рая,  по  глазам  судя;  небось,  не  одного  уже  сглазила...  Но
тут  уж  ничего  не  поделаешь;  бедняку  приходится  на  всякий
риск  итти.
 Ляссе,  помолчав,  встал,  походил  немного  и  снова  начал:
 —  Видишь  вот  этот  кусок  стали?  Я  нашел  его,  а  ты
носи  всегда  при  себе,  особенно  когда  идешь  наверх!  Ну,
а  затем  все  в  руках  божьих!  Он  один,  пожалуй,  и  печется
о  малых  сих.
 В  этот  день  Ляссе  не  надолго  поднялся  с  постели.  Слава
богу,  дело  шло  на  поправку,  и  денька  через  два  все  войдет
в  свою  колею.  А  к  зиме  они,  пожалуй,  уберутся  отсюда
подобру-поздорову.
 В  последний  день  своего  сиденья  дома  Пелле  тоже  по¬
бывал  наверху  у  хозяйки  и  сбегал  по  ее  поручению.  И  в
этот  же  день  он  увидел  что-то  страшное,  и  порадовался,
что  он  здесь  в  последний  раз:  она  вынула  изо  рта  зубы,
нёбо  и  все  прочее  и  положила  перед  собой  на  столик!..
 —  Значит,  все-таки  она  ведьма!
 XIII
 Пелле  пригнал  домой  молодую  скотину.  Огибая  угол
двора,  он  громко  покрикивал,  чтобы  отец  услыхал:
 —  Эй,  Спасианна,  старая  дуреха,  куда  тебя  несет!  Дан-
неброг,  проклятый!  Баран  кривоногий!  Тебе  говорят,  по¬
ворачивай!
 Но  Ляссе  не  вышел  отворять  ворота.
 Когда  скотина  была  уже  в  загоне,  Пелле  побежал  в  ко¬
ровник.  Отца  он  не  нашел  ни  там,  ни  в  каморке,  но  воскрес¬
ных  башмаков  и  мохнатой  шапки  тоже  не  было  на  месте.
Тут  Пелле  вспомнил,  что  сегодня  суббота;  верно,  старик
побежал  в  лавку  за  водкой  для  работников.
 Пелле  пошел  в  людскую  ужинать.  Работники  поздно  вер¬
нулись  домой  с  поля  и  еще  сидели  за  столом,  залитым  моло¬
ком  и  усеянным  картофельной  шелухою.  Все  они  были  силь¬
но  увлечены  только  что  состоявшимся  спором.  Эрик  побился
об  заклад,  что  съест  двадцать  копченых  селедок  с  картош¬
кой  после  того,  как  уже  поужинал.  Спорили  на  бутылку
водки,  и  свидетели  должны  были  чистить  ему  картошку.

Пелле  вынул  свой  ножик  и  начистил  себе  кучку  кар¬
тошки.  Кожу  с  селедки  он  не  снимал,  а  только  хорошенько
поскоблил  да  отрезал  голову  и  хвост,  потом  порезал  селедку
на  куски  и  съел  вместе  с  костями,  заедая  картошкой  с  муч¬
ной  подливкой.  Во  время  еды  он  поглядывал  на  Эрика  —
силача  Эрика,  которому  все  было  нипочем.  Эрик  не  боялся
ничего  на  свете!  Эрик  наплодил  ребят  без  счета!  Эрик  мог,
засунув  палец  в  дуло  ружья,  держать  его  на  весу  на  вытя¬
нутой  руке!  Эрик  пил  за  троих!
 А  теперь  Эрик  должен  был  съесть  два  десятка  селедок
после  того,  как  уже  наелся  досыта.  Он  брал  селедку  за  го¬
лову,  протаскивал  ее  разок  между  стиснутыми  коленями,
обтирая  о  свои  штаны,  и  пожирал.  А  картошку  поглощал
с  такой  быстротой,  что  товарищи  едва-едва  поспевали  чис¬
тить.  В  промежутках  он  ругался,  потому  что  управитель
не  пустил  его  со  двора  на  сегодняшний  вечер.  Нет,  это
дудки,  чтоб  они  удержали  Эрика  дома,  коли  он  решил  по¬
гулять  I
 Пелле  живо  покончил  со  своей  селедкой  и  с  кашей  и  по¬
бежал  встречать  отца.  Он  очень  соскучился  по  нем.  На
нижнем  дворе  у  колодца  девушки  перемывали  и  скоблили
подойники  и  кухонную  посуду;  Густав  стоял,  облокотясь  на
частокол,  и  занимал  их  беседой,  зорко  следя  при  этом  за
Бодиль,  —  она  не  сводила  глаз  с  нового  практиканта,  ко¬
торый  слонялся  взад  и  вперед,  щеголяя  высокими  сапогами
с  лакированными  голенищами.
 Пелле  остановили  на  бегу  и  велели  качать  воду.  Тут
вышли  из  людской  другие  парни  и  отправились  на  гумно  —
верно,  опять  силами  меряться.  С  тех  пор  как  в  усадьбе
появился  Эрик,  они  вечно  мерялись  силами  на  досуге.
Пелле  страстно  интересовался  борьбой  и  стал  качать  воду
изо  всех  сил,  чтобы  поскорее  освободиться  и  тоже  пойти
на  гумно.
 Но  Густав,  обычно  один  из  самых  рьяных  борцов,  ко
тронулся  с  места,  продолжая  висеть  на  частоколе  и  злосло¬
вить  по  адресу  практиканта.
 —  Сияет,  как  медный  таз!  —  громко  сказал  он.
 —  Тут  деньгами  пахнет,  —  глубокомысленно  изрекла
Бодиль.
 —  Что  ж,  попытайся  опутать  его,  может,  тебе  и  посчаст¬
ливится  хуторянкой  стать.  Управитель  все-таки  не  хочет,
 W

бидно,  а  хозяин...  да,  ты  видала  на-днях  Супоросую?  То-то
завидная  доля!
 —  Кто  тебе  сказал,  что  управитель  не  хочет?  —  резко
спросила  Бодиль.  —  Не  воображай,  пожалуйста,  что  мы
пригласим  тебя  посветить  нам.  Ребятишкам  рано  еще  подг
глядывать  за  взрослыми.
 Густав  вспыхнул.
 —  Заткни  глотку,  девка,  —  проворчал  он  и  побрел  на
гумно.
 О  господи,  помилуй  мою  старуху  мать.
 На  палубу  пошла  она  белье  катать!..—
 распевал  Моне  в  дверях  конюшни,  сколачивая  свой  треснув¬
ший  деревянный  башмак,  Пелле  перебранивался;  с  девуш¬
ками,  а  в  мансарде  расхаживал  управитель,  прочищая  и  вы¬
колачивая  свои  трубки.  Время  от  времени  из  господского
дома  доносился  звук,  похожий  на  далекий  звериный  вой,
от  которого  людей  жуть  брала.
 Из  дверей,  ведущих  из  каморок  работников,  прошмыг¬
нул  парень  в  праздничной  одежде,  с  узелком  подмышкой.
Это  был  Эрик;  он  стал  прокрадываться  вдоль  стены  на¬
дворной  постройки.
 —  Эй,  ты  там!  Куда  тебя  несет  к  дьяволу?  —  загремел
из  окна  голос  управителя.  Парень  слегка  втянул  голову  в
плечи,  но  как  будто  и  не  слыхал  ничего.  —  Слышишь,  ты,
эфиоп  проклятый!  Эрик!
 На  этот  раз  Эрик  повернул  и  шмыгнул  в  калитку  на
гумно.  Следом  за  ним  управитель  спустился  вниз  и  пошел
через  двор.  Собравшиеся  на  гумне  парни  потешались  над
неудачей  Эрика.
 —  Он  сущий  дьявол,  все  видит!  —  сказал  Густав.—
Вставай  пораньше,  коли  хочешь  сыграть  с  ним  шутку.
 —  Ну,  я  еще  надую  его,  —  сказал  Эрик.  —  Я  ведь  тоже
не  вчера  родился.  А  если  вздумает  привязаться,  пусть  бе¬
режет  свои  скулы.
 Вдруг  все  разом  смолкли.  На  замощенном  дворе  послы¬
шались  хорошо  знакомые  шаги  управителя.  Эрик  шмыгнул
куда-то.
 Фигура  управителя  закрыла  собою  весь  просвет  калитки.
 —  Кто  послал  Ляссе  за  водкой  ?  —  резко  спросил  он.
 Все  переглянулись,  как  бы  недоумевая.
 188

—  А  разве  Ляссе  нету  дома?  —  спросил  Моне  с  самым
невинным  видом.
 —  Да,  старикашка  охоч  до  воДочки,—  прибавил  Андерс.
 —  Хороши  вы  все,  молодчики!  —  продолжал  управи¬
тель.  —  Сами  послали  старика,  а  теперь  выдаете  его  с  го¬
ловой.  Всех  бы  вас  вздуть.
 —  Нет,  этого  мы  не  заслужили  и  вздуть  себя  не  да¬
дим,  —■  заявил  старший  работник,  выступая  вперед.  —  Да
будет  известно  управителю...
 —  Молчать!  —  гаркнул  ему  прямо  в  лицо  управитель,  и
Карл-Иохан  ретировался.  —  Куда  девался  Эрик?
 —  Верно,  у  себя  в  каморке.
 Управитель  прошел  через  конюшню,  и  по  нем'  видно
было,  что  он  готов  и  к  нападению  с  тыла.  Эрик  лежал
в  постели,  натянув  на  себя  перину  по  самый  нос.
 —  Что  это  значит,  ты  болен?  —  спросил  управитель.
 —  Да,  я,  видно,  простудился,  —  так  и  трясет.  —  Он  по¬
пытался  лязгать  зубами.
 —  Уж  не  свинка  ли  у  тебя?  -—участливо  спросил  упра¬
витель.  —  Дай-ка  взглянуть,  бедняга.  —  И  он  внезапно
сдернул  с  него  перину.  —  Эге,  да  ты  улегся  во  всем  параде...
даже  в  высоких  сапогах.  Может,  это  у  тебя  вроде  савана?
Ты,  пожалуй,  собирался  пойти  самому  себе  могилку  зака.-
зать?  Пора  нам,  видно,  похоронить  тебя,  ты  уж  провонял,
кажется.  —  И  управляющий  повел  носом,  будто  принюхи¬
ваясь.
 Но  Эрик  вскочил  с  постели,  как  на  пружинах,  и  весь
выпрямился.
 —  Нет,  я  еще  не  помер  и  воняю  не  хуже  иных  про¬
чих!  —  крикнул  он,  сверкая  глазами,  и  быстро  окинул  ими
каморку,  ища  оружие.
 Управитель  почувствовал  на  своем  лице  его  горячее  ды¬
хание,  —  тут  уже  нельзя  было  отступать,  и  он  хватил  Эрика
кулаком  под  ложечку  так,  что  тот  опрокинулся  на  постель,
ловя  ртом  воздух.  Потом  управитель  сгреб  парня  за  грудь
и  придавил,  не  давая  подняться.  Но  его  разбирало  желание
дать  хорошенько  кулаком  в  морду  этому  негодяю,  который
вечно  скалил  зубы  у  него  за  спиной,  которого  надо  было
понукать  на  каждом  шагу,  при  всяком  пустяковом  деле.
Вот  он,  наконец,  у  него  в  руках,  этот  вонючий  батрак,
отравлявший  ему  существование  жалобам»  на  харчи,
 18?

пререканиями  вэ  время  работы,  угрозами  бросить  место  лз
самое  горячег  вр;мя  —  всей  этой  бесконечной  склокой.  На
нем  можно  было  сорвать  сердце  за  многие  годы  огорчений  и
обид!  Нужен  был  лишь  предлог,  —  пусть  только  замахнется
этот  болван,  который  не  на  работу  силы  тратит,  а  на  то,
чтобы  сеять  смуту!
 Но  Эрик  лежал  смирно  и  зорко  следил  за  своим  врагом.
 —  Пожалуйста,  бейте,  найдется  и  на  вас  управа,  —  ска¬
зал  он  с  раздражающим  спокойствием  управителю.  У  того
кулаки  зачесались,  но  во  избежание  неприятностей  прихо¬
дилось  выпустить  из  рук  этого  бездельника.
 —  Помни  же,  в  другой  раз  не  буянь!  —  сказал  он,  остав¬
ляя  парня.  —  А  не  то  я  тебе  покажу  управу!
 —  Когда  Ляссе  вернется,  пошлите  его  ко  мне  с  вод¬
кой!  —  приказал  управитель  работникам,  проходя  через
гумно.
 —  Чорта  с  два,  —  вполголоса  проворчал  Моне.
 Пелле  побежал  навстречу  отцу.  Старик  уже  приложился
к  бутылке  и  был  в  веселом  настроении.
 —  В  лодке  сидело  семеро,  и  всех  семерых  звали  Оле,
кроме  одного,  —  того  звали  Оле  Ольсен!—торжественно
заявил  Ляссе,  увидев  мальчика.  —  Ну-ка,  Пелле-сынок,  раз¬
ве  это  не  диво,  что  всех  их  звали  Оле,  кроме  одного?  Само
собой  —  того  ззали  Оле  Ольсен!
 Он  рассмеялся  и  с  таинственным  видом  ткнул  маль¬
чонку  в  бок.  Пелле  тоже  смеялся,  он  любил,  когда  отец
бывал  весел.
 Работники  встретили  их  и  отобрали  у  старика  бутылки.
 —  Отведал-таки,  —  сказал  Андерс,  рассматривая  бу¬
тылки  на  свет.  —  Вишь,  старый  пьяница,  не  утерпел  при¬
ложиться.
 —  Нет,  это,  верно,  бутылки  потекли,  —  заявил  Ляссе,
расхрабрившийся  от  водки.  —  А  я  только  понюхал.  Как  же
иначе  узнаешь,  что  тебе  дали  настоящие  напитки,  а  не  про¬
стую  воду?
 Они  обогнули  скотный  загон;  впереди  шел  Густав,  на¬
игрывая  на  своей  гармонике,  и  вся  толпа  была  чрезмерно
весела.  То  один,  то  другой  высоко  подпрыгивал  на  ходу,
испуская  короткий  рев  и  посылая  нивесть  кому  отрывистые
проклятья.  Обладание  полными  бутылками,  сознание,  что
 J9J

сегодня  суббота,  канун  дня  отдыха,  а  главное  —  война  с
управителем,  —  все  это  возбуждало  их.
 Они  расположились  на  траве  за  коровником,  у  самого
пруда.  Солнце  давно  зашло,  но  вечернее  небо  еще  пылало,
и  на  лица  людей,  повернувшихся  к  западу,  словно  ложилось
зарево,  а  стены  крестьянских  дворов  ярко  белели  в  сумерках.
 Показались  девушки;  они  шли,  спрятав  руки  под  перед¬
ники,  и  четко  вырисовывались  на  фоне  яркого  неба  черными
силуэтами.  Напевая  -  трогательную  народную  песенку,  они
мягко  опустились  на  траву  рядом  с  парнями.  Вечернее  су¬
меречное  настроение  смягчало  их  души  и  придавало  всему
их  облику  и  голосам  нежную  прелесть.  Но  парни  не  распо¬
ложены  были  к  нежностям,  —  водка  была  им  милее.
 Густав  расхаживал,  тихонько  наигрывая  на  гармо¬
нике  и  высматривая  себе  местечко,  где  бы  усесться.  Нако¬
нец  плюхнулся  прямо  на  колени  к  Карне  и  заиграл  плясо¬
вую.  Первым  поднялся  на  ноги  Эрик,  —  ом  чувствовал  себя
сегодня  героем  по  случаю  своей  схватки  с  управителем,  —  и
одним  махом  подхватил  с  травы  Бенгту.  Они  стали  плясать
шведскую  польку,  и  на  определенном  такте  он  с  криком  под¬
кидывал  девушку  кверху.  Она  всякий  раз  взвизгивала,  и
плотные  юбки  веером  вздувались  вокруг  нее,  словно  хвост
индюка,  так  что  были  видны  все  ее  прелести.
 Посреди  одного  пируэта  Эрик  вдруг  выпустил  ее,  она
нашаталась  и  свалилась  на  траву.  Отсюда  видно  было  окош¬
ко  управителя,  и  сейчас  в  нем  показалась  чья-то  тень,
 —  Он  подглядывает!  Разрази  меня  бог,  подглядывает!
Эй,  ты,  а  это  видишь?  —  громко  закричал  Эрик,  поднимая
кверху  бутылку  с  водкой.  Затем  о«  выпил:  —  За  твое
здоровье,  за  здоровье  самого  сатаны!..  Вонючая  свинья!
.Тьфу!..
 Все  захохотали,  и  тень  наверху  скрылась.
 В  перерывах  между  танцами  парни  играли,  пили  и  боро¬
лись.  Движения  их  становились  все  беспорядочнее;  ни  с
того  ни  с  сего  они  испускали  такие  дикие  вопли,  что  девуш¬
ки  взвизгивали  от  страха;  или  вдруг  посреди  танца  они
кидались  плашмя  на  землю  и  принимались  стонать,  словно
перед  смертью;  потом  вдруг  опять  вскакивали  с  диким  ви¬
дом  и  подставляли  ножку  соседу.  Управитель  несколько  раз
посылал  к  ним  практиканта  с  приказом  вести  себя  потише,
но  они  шумели  еще  пуще.
 191

—  Кланяйся  ему  и  скажи,  чтобы  он  сам  смотрел  за  со¬
бой!  —  крикнул  Эрик  вслед  практиканту.
 Ляссе  подтолкнул  Пелле  и  начал  понемногу  отступать.
 —  Нам  с  тобой  пора  на  покой,—сказал  он,  когда  им
удалое*  улизнуть  незаметно.  —  Кто  их  знает,  до  чего  они
доиграются.  У  них  уже  красные  круги  перед  глазами;  ско¬
ро,  пожалуй,  начнут  кровавую  пляску.  Эх,  будь  я  молод,  не
стал  бы  я  удирать  украдкой,  остался  бы  и  —  будь  что  бу¬
дет...  Было  время,  что  Ляссе  возьмет,  упрется  руками  в  зем¬
лю  и  так  поддаст  своему  противнику  каблуком  в  лицо,  что
гот  как  подкошенный  рухнет  на  землю.  Но  теперь  мое  вре¬
мя  прошло,  и  умнее  всего  убраться  подобру-поздорову.  Там
у  них  дело  может  кончиться  полицией  и  тому  подобным.  Не
говорю  уже  об  управителе.  Они  все  лето  изводили  его;  Эрик
первый.  Но  если  они  выведут  его  из  себя,  Эрику  не  сдобро-
вать.
 Пелле  очень  хотелось  остаться  там  подольше  и  посмо¬
треть,  что  будет.
 —  А  если  я  подползу  и  прилягу  за  частоколом?  Ну,
отец,  пожалуйста!—упрашивал  он.
 —  Не  выдумывай  глупостей.  .Кто  их  знает,  что  им
взбредет  в  голову.  Они  могут  так  тебя  шарахнуть,  если  пой¬
мают;  они  на  все  способны.  Ну,  впрочем,  дело  твое,  посту¬
пай,  как  знаешь;  смотри  только,  не  попадайся  им  на  глаза.
 <И  Ляссе  пошел  спать,  а  Пелле  пополз  на  животе,  пря¬
чась  аа  частоколом,  пока  не  очутился  совсем  близко  и  мог
уже  все  видеть.
 Густав  все  еще  сидел  на  коленях  у  Карны,  продолжая
играть  на  гармонике.  Она  любовно  поддерживала  его  ру¬
ками.  Но  вот  Андерс  обнял  Бодиль,  и  Густав  вскочил,  с
проклятием  отшвырнув  гармонику  так,  что  та  покатилась
по  траве.  Другие  разлеглись  вокруг,  ожидая,  что  будет.
 Густав  напоминал  дикаря,  отплясывающего  воинствен¬
ный  танец.  Рот  у  него  был  раскрыт,  глаза  посоловели.  Он
остался  один  на  лужайке  и,  как  мяч,  подскакивал  кверху,
отталкиваясь  от  земли,  плясал  вприсядку,  высоко  вскиды¬
вая  ноги  и  испуская  при  этом  пронзительный  крик.  Потом
подпрыгнул  отвесно  кверху,  перевернулся  в  воздухе,  слегка
присел  на  одну  пятку  и  завертелся  на  ней  волчком,  присе¬
дая  все  ниже  и  ниже,  словно  собираясь  врасти  в  землю.
И  вдруг  словно  взорвался  —  одним  прыжком  очутился  на
 192

коленях  у  Бодиль,  которая  восторженно  приняла  его  в  свои
объятья.
 С  быстротой  молнии  Андерс  ухватил  его  сзади  за  плечи,
уперся  ногами  ему  в  спину  и  поддал  так,  что  тот  покатился.
 Все  произошло  в  один  миг.  Густав  дурачливо  продол¬
жал  катиться  по  траве  рывками,  как  неровно  обточенный
шар.  Но  вдруг  остановился  и  одним  прыжком  ©стал  на  ноги,
тупо  уставился  перед  собой,  потом  круто  повернулся  и  мед¬
ленно  пошел  на  Андерса.  Тот  быстро  вскочил,  сбил  шапку
набекрень,  щелкнул  языком  и  выступил  вперед.  Бодиль
уселась  на  землю  поудобнее  и,  свысока  оглядывая  окру¬
жающих,  с  удовольствием  наблюдала,  как  подруги  ей  за¬
видуют.
 Оба  противника  стояли  лицом  к  лицу,  готовясь  к  схват¬
ке.  Они  ласково  оглаживали  друг  друга,  щипали  за  бока  и
перебрасывались  короткими  насмешливыми  замечаниями.
 —  Исусе  Христе,  до  чего  ты,  братец,  жирный,  —  сказал
Андерс.
 —  А  у  тебя  тут  целая  батарея,  словно  у  бабы,  —  отве¬
тил  Г  устав,  пощупав  грудь  Андерса.  —  Вишь  ты,  какой  мяг¬
кий!
 На  лицах  их  играла  презрительная  усмешка,  а  глаза
зорко  следили  за  малейшим  движением  противника;  каждый
ожидал  внезапного  выпада.
 Остальные  лежали  врастяжку  на  траве.
 —  Ну,  скоро  ли  этому  конец  будет?  —  кричали  все  не¬
терпеливо.
 А  те  двое  продолжали  стоять,  как  будто  боясь  начать
или  просто  стараясь  продлить  удовольствие.  И  вдруг  Гу¬
став  ухватил  Андерса  за  шиворот,  откинулся  назад  и  пере¬
бросил  противника  через  голову.  Произошло  это  так  бы¬
стро,  что  Андерс  не  успел  ухватиться  за  Густава,  но,  падая,
вцепился  ему  в  волосы  и  увлек  за  собой,  так  что  оба  разом
упали  на  спину  —  головами  вместе,  телами  врозь.
 Андерс,  падая,  тяжело  ударился  о  землю  и  лежал  полу¬
оглушенный,  но  не  выпустил  из  рук  волос  Густава.  Тот  из¬
давался  всячески,  силясь  встать  на  ноги,  но  ему  никак  не
уда)валось  высвободить  голову.  Тогда  он  изогнулся  и,  с
ловкостью  кошки'  перекувырнувшись  через  голову  товари¬
ща,  упал  на  него,  лицом  к  лицу.  Андерс  сделал  попытку  об¬
хватить  противника  ногами,  но  опоздал.
 13 	Нехсг, 	т. 	I
 193

Тогда  Андерс  стал  бешено  выбиваться  из-под  Густава,
то  отдыхая,  то  вдруг  напрягая  все  силы,  чтобы  сбросить  его
с  себя.  Но  Густав  был  цепок.  Он  всей  тяжестью  наваливал¬
ся  на  своего  противника,  упирался  руками  и  ногами  в  землю
и  вдруг  с  размаху  садился  на  него,  стараясь  при  этом  уго¬
дить  прямо  под  ложечку,  чтобы  вышибить  из  Андерса  дух.
 Оба  все  время  думали  о  том,  как  бы  вытащить  украдкой
нож;  но  Андерс,  который  уже  совсем  пришел  в  себя,  ясно
припомнил,  что  при  нем  ножа  нет.
 —  Ох!—громко  охнул  он.  —  Дурак  я  несчастный.
 —  Ты,  кажется,  жалуешься?—сказал  Густав,  накло¬
няясь  к  нему.—Будешь  просить  пощады?
 Но  в  эту  минуту  Андерс,  почувствовав,  что  нож  Гу¬
става  надавил  ему  ляжку,  сделал  молниеносное  движение
рукой  и  выхватил  нож.  Густав  попытался  было  отнять  его,
но  прекратил  попытки,  боясь  быть  сброшенным,  и  ограни¬
чился  тем,  что  завладел  другой  рукой  Андерса,  чтобы  не
дать  ему  раскрыть  нож,  а  сам  продолжал  нажимать  своим
задом  на  брюхо  противника.
 Андерс  принимал  удары,  почти  не  сопротивляясь,  толь¬
ко  громко  охая  при  каждом  ударе.  Зато  его  левая  рука
усердно  работала,  стараясь  раскрыть  нож  о  землю.  И  вдруг
он  всадил  лезвие  в  тело  Густава,  как  раз  когда  тот  привско¬
чил,  собираясь  обрушиться  всею  тяжестью  на  лежащего
под  ним.
 Густав  схватил  Андерса  за  руку;  лицо  его  исказилось.
 —  Фу  чорт,  свинья  ты  этакая,  куда  ты  лезешь?  —  И  он
плюнул;  Андерсу  прямо  в  лицо.  —  Думаешь  удрать  задним
ходом,  подлец?—Густав  оглянулся  вокруг,  фыркая,  слов¬
но  молодой  бык.
 Они  стали  бешено  бороться  за  обладание  ножом,  пуская
в  ход  руки,  зубы  и  даже  лбы.  Так  как  Густаву  не  удалось
отнять  оружие,  то  он  старался  натравить  руку  Андерса  про¬
тив  него  самого.  Но  удар  пришелся  наискось,  лезвие  закры¬
лось  и  прихватило  пальцы  Андерса;  тот  с  проклятием  от¬
бросил  нож  прочь.
 Эрик  испытывал  досаду  оттого,  что  перестал  быть  ге¬
роем  вечера.
 —  Эй  вы,  петушки,  скоро  вы  кончите?  Или  мне  помочь
вам  немножко?  —крикнул  он  и  попытался  разнять  их.  Но
парни  крепко  вцепились  друг  в  друга.
 194

Тогда  Эрик  разозлился  и  выкинул  такую  штуку,  о  ко¬
торой  потом  долго  рассказывали.  Он  крепко  ухватил  обоих
и  разом  поставил  их  на  ноги.
 У  Густава  был  при  этом  такой  вид,  словно  он  хотел  сно¬
ва  броситься  в  бой,  лицо  его  передергивалось;  но  вдруг  ои
закачался,  словно  подрубленное  дерево,  и  рухнул  на  землю.
Бодиль  первая  бросилась  ему  на  помощь  —  с  криком  подбе¬
жала  и  обхватила  его  руками.
 Его  подняли  и  уложили  в  постель,  Карл  Иохан  полил
глубокий  порез  водкой,  чтобы  промыть  рану,  плотно  сдви¬
нул  ее  края  и  придерживал,  пока  Бодиль,  раздобыв  иглу  с
ниткой,  зашивала  рану.  Затем  все  понемногу  разошлись  па¬
рами—  кто  с  кем.  Но  Бодиль  осталась  с  Густавом,  она  все-
таки  относилась  к  нему  хорошо.
 И  так  проходило  все  лето  —  война  и  нелады  с  управите¬
лем,  которому  работники  все-таки  не  смели  ничего  сделать,
когда  дело  доходило  до  серьезного.  И  тогда  они  срывали
злобу  друг  на  друге  в  общей  драке.
 —  Надо  же  дать  злости  выход,  —  говорил  Ляссе.  Но
ему  самому  сильно  не  нравилось  все  это,  и  он  решил  во  что
бы  то  ни  стало  переменить  место,  как  только  ему  предста¬
вится  что-нибудь  подходящее;  он  готов  был  даже  просто
удрать,  бросив  зажитое  жалованье,  одежду  и  все  прочее.
 —  Платой  они  недовольны,  рабочий  день  кажется  им
слишком  длинным,  еда  плохою.  Они  швыряются  куском  так,
что  смотреть  обидно,  —  все-таки  это  дар  божий,  хотя,  ко¬
нечно,  еда  могла  бы  быть  получше.  А  всему  зачинщик
Эрик.  Вечно  он  всех  подзуживает  да  науськивает;  день-
деньской  распаляет  злобу  в  других.  А  стоит  управителю
цыкнуть,  как  и  он  ни  с  места,  и  все  расползаются  по  своим
углам.  Даже  старик  Ляссе  не  такой  трус,  как  они  все,  да¬
ром  что  его  годы  ушли  и  он  давно  состарился.
 Совесть-то,  видно,  лучшая  опора  в  жизни;  и  когда  чест¬
но  делаешь  свое  дело,  смело  можешь  смотреть  прямо  в  гла¬
за  и  управителю,  и  хозяину,  и  самому  господу  богу.  Смотри,
мальчонка,  помни,  не  иди  против  тех,  кто  поставлен  над  то¬
бой.  Так  уж  заведено,  что  одни  слуги,  друше  господа;  и  что
же  это  будет  за  порядок,  если  мы  —  рабочие  люди  —не  ста¬
нем  исполнять  свой  долг?  Нельзя  же  требовать,  чтобы  важ¬
ные  господа  ковыряли  навоз  в  хлеву  или  чистили  отхожее
место.
 13*
 195

Все  это  Ляссе  бормотал,  когда  они  уже  лежали  в  по¬
стели.  Пелле  и  не  думал  вслушиваться  в  его  болтовню.  Он
спал  крепко  и  видел  во  сне,  что  он  сам  и  есть  Эрик  и  вздул
управителя  большой  дубиной.
 XIV
 В  те  времена  селедка  была  главною  едой  жителей  Борн¬
хольма:  во  всех  слоях  населения  она  являлась  постоянным
блюдом  за  завтраком,  играла  выдающуюся  роль  за  ужином,
а  время  от  времени  подавалась  и  за  обеденным  столом  в  не¬
сколько  измененном  виде.
 —  У  них  плохо  кормят,  селедка  подается  всего  лишь
двадцать  один  раз  в  неделю,  —насмехались  люди  над  ка¬
кими-нибудь  хозяевами.
 Когда  зацветала  бузина,  добрые  люди,  по  старому  обы¬
чаю,  выкатывали  на  двор  бочки  для  солки  и  начинали  по¬
глядывать  на  море:  в  эту  пору  сельдь  бывает  всего  жирнее.
С  косогоров  острова  почти  всюду  виден  был  хоть  краешек
моря,  и  с  них  ранним  утром  высматривали  возвращавшихся
с  лова  рыбаков;  по  погоде  и  по  количеству  лодок  в  море
судили  об  улове  и  о  видах  на  зимние  запасы.  Потом  слухи
о  богатом  улове  и  сходной  цене  облетали  остров.  Крестьяне,
выбрав  телеги  попросторнее,  катили  в  город  или  к  рыбац¬
кому  поселку,  а  торговцы  сельдями  ездили  от  хижины  к
хижине  на  своих  клячах,  таких  захудалых,  что  всякий  мог.
пришибить  их  на  месте.
 По  утрам,  когда  Пелле  распахивал  двери  коровника,  вы¬
ходившие  в  поле,  на  всех  низинах  лежал  еще  туман,  словно
светлосерая  вода,  а  на  пригорках,  где  «ад  домами  и  двора¬
ми  курился  дымок,  виднелись  'мужчины  и  женщины,  полу¬
одетые,  а  то  и  вовсе  в  одном  белье,  —  они  выходили  за  угол
дома,  чтобы  посмотреть  вдаль.  И  сам  Пелле  выбегал  в  поле
и  глядел  на  море,  отливавшее  серебром  и  затмевавшее  бле¬
ском  день.
 Красные  паруса  полоскались,  напоминая  при  дневном  све¬
те  сгустки  крови,  лодки  глубоко  сидели  в  воде  и  медленно
шли  на  веслах,  двигались  грузно,  словно  стельные  коровы.
 Но  все  это  мало  касалось  Пелле  и  окружающих  его.
Хозяева  Каменного  двора  наравне  с  окрестными  бедняка¬
 796

ми  покупали  сельдь  уже  после  уборки  хлеба,  когда  рыба
была  сухая,  как  палка,  и  стоила  гроши.  В  это  время  сельдь
сильно  падала  в  цене  и  продавалась  по  пятнадцать  —
двадцать  эре  за  сотню,  пока  еще  был  на  нее  спрос.  По¬
том  ее  уже  возами  выбрасывали  на  корм  свиньям  или  пря¬
мо  на  свалку.
 В  одно  из  воскресений,  поздним  осенним  утром,  из  горо¬
да  прибежал  в  усадьбу  посланный  с  вестью,  что  на  рынке
есть  сельдь.  Управитель  спустился  в  людскую,  как  раз  ког¬
да  там  еще  завтракали,  и  приказал  запрячь  всех  рабочих
лошадей.
 —  Стало  быть,  и  вам  ехать,  —  сказал  Карл  Иохан  обо¬
им  возчикам  с  каменоломни;  они  были  люди  женатые  и
жили  с  семьями  поблизости  от  каменоломни,  но  столова¬
лись  в  усадьбе..
 —  Нет,  н-а  эту  работу  наши  лошади  не  пойдут,  —  отве¬
тил  возчик.  —  Они  возят  только  камни  и  ничего  больше.
 Они  еще  посидели  немного,  не  скупясь  на  остроты  по
адресу  кое-кого,  кому  даже  в  воскресенье  нельзя  заняться
своим  делом.  Один  из  возчиков  особенно  ядовито  поддраз¬
нивал:
 —  Эх,  я,  кажется,  пойду  домой  соснуть  перед  обедом.
Хорошо  хоть  раз  в  неделю  быть  самому  себе  хозяином.  —
И  они  отправились  домой  к  женам  и  детям  праздновать  вос¬
кресенье.
 Работники  побродили  вокруг  и  почертыхались,  —  без
этого  уж  никак  нельзя  было.  Но  в  сущности  они  вовсе  не¬
прочь  были  проехаться,  —  в  городе  всегда  можно  покутить,
трактиров  там  хватит,  и  они  уж  сумеют  провозиться  с  этой
селедкой,  чтобы  попасть  домой  не  раньше  чем  под  вечер.
В  крайнем  случае  Эрик  разобьет  свою  телегу,  так  что  им
поневоле  придется  задержаться  в  городе  для  починки.
 Они  собрались  в  конюшне  и  стали  выворачивать  свои
большие,  солидные  кожаные  кошельки  со  стальным  замком,
который  можно  было  открыть,  только  нажав  на  потайную
пружину,  но  в  них  было  пусто.
 —  Вот  чертовщина!  —сказал  Моне,  разочарованно  за¬
глядывая  в  свой  кошелек.  —Хоть  бы  одно  эре!  Уж  нет  ли
где  дырки?
 Он  осмотрел  все.швы,  поднося  кошелек  к  самьгм  глазам,
а  под  конец  даже  приложился  к  нему  ухом.
 797

—  Чорт  его  разберет,  —  чудится  мне,  будто  там  раз¬
говаривает  кругляк  в  две  кроны.  Просто  наваждение  ка¬
кое-то.
 0<н  вздохнул  и  сунул  кошелек  в  карман.
 —  Эх  ты,  церковная  мышь,  —  сказал  Андерс,  —  да  ты
и  в  глаза  не  видал  никогда  двух  крон.  Нет,  вот  я  так  по¬
кажу  вам!..  —  Он  вытащил  большущий  кошелек.  —  У  меня
уцелела  десятка,  на  которую  обсчитал  меня  управитель  под
майский  праздник;  только  мне  жалко  ее  тратить,  надо  при¬
прятать  на  старость  лет.  —  Он  запустил  пальцы  в  пустой
кошель  и  сделал  вид,  будто  показал  что-то.  Все  смеялись  и
шутили;  настроение  было  хорошее  от  перспективы  поездки
в  город.
 —  Вот  у  Эрика,  небось,  найдутся  деньжонки  на  дйе  сун¬
дучка,  —  сказал  один  из  работников.  —  Он  ведь  получает
бсльшо-е  жалованье,  а  в  аду  у  него  тетка  богачка.
 —  Ох,  нет!  —  захныкал  Эрик.  —  Мне  ведь  приходится
оплачивать  десяток  ребятишек,  у  которых  не  нашлось  дру¬
гого  отца,  кроме  меня.  Зато  Карл  Иохан  должен  поста¬
раться  раздобыть  нам  деньжат,  —  на  То  он  и  старший
работник.
 —  Не  выйдет  дело,  —  озабоченно  сказал  Карл  Йо¬
хан.  —  Если  я  попрошу  управителя  дать  мне  вперед  до  по¬
ездки  в  город,  он  наотрез  откажет.  Не  найдется  ли  у  де¬
вушек?
 Девушки  как  раз  выходили  из  коровника,  громыхая  по¬
дойниками.
 —  Слушайте,  девушки!—крикнул  им  Эрик.  —  Не  мо¬
жет  ли  одна  из  вас  ссудить  нам  десятку?  За  это  она  полу¬
чит  близнецов  к  будущей  пасхе.  Стало  быть,  свинья  и  опо¬
росится!
 —  Ты  мастер  обещать,  —  сказала  Бенгта  останавлива¬
ясь;  девушки  поставили  подойники  на  землю  и  принялись
обсуждать.
 —  Может,  у  Бодиль  есть?—сказала  Карна.
 —  Нет,  она  недавно  отослала  последние  десять  крон
матери,  —  вмешалась  Мари.
 Моне  шлепнул  фуражкой  оземь  и  подпрыгнул.
 —  Пойду  к  самому  сатане,  —  сказал  он.
 —  Ну,  он  спустит  тебя  с  лестницы  кувырком,  так  и
знай.
 198

—  А  что  же  поделаешь,  чорт  подери,  раз  у  тебя  мать
старуха  лежит  в  городе  при  смерти,  и  нет  у  нее  ни  на  док¬
тора,  ни  на  лекарства?  Что  же,  я  хуже  Бодиль,  что  ли?
 И  он  поднялся  на  каменное  крыльцо;  остальные  смотре¬
ли  ему  вслед  из  дверей  конюшни,  пока  не  пришел  управи¬
тель;  тогда  они  засуетились  около  телег.  Густав,  разодетый
по-праздничному,  с  узелком  подмышкой,  расхаживал  во¬
круг,  поглядывая  на  товарищей.
 —  А  ты  что  не  берешься  за  дело?  —  спросил  управи¬
тель.  —  Живо  запрягай!
 —  Управитель  сам  отпустил  меня  со  двора  на  сегод¬
ня,—  сказал  Густав  с  гримасой;  он  собирался  итти  с  Бо¬
диль.
 —  Ах  да,  правда.  Но  у  нас  тогда  будет  одной  телегой
меньше.  Ты  можешь  отгулять  в  другой  раз.
 —..  Нет,  не  могу.
 —  Какого  ч...  Почему  это,  позволь  спросить?
 —  Потому  что  я  получил  отгул  на  сегодня.
 —  Да,  чорт  возьми,  понимаешь  ты,  что  тебе  говорят?
Ты  можешь  получить  свободный  день  в  другой  раз.
 —  Нет,  не  могу.
 —  Да  почему  же,  почему  тебе  приспичило  именно  сегод-
 мя?
 —  Ничего  мне  не  приспичило,  ведь  меня  отпустили  на
сегодня.
 Могло  показаться,  что  Густав  ехидно  усмехается,  но  он
просто  жевал  табак.  Управитель  с  силой  топнул  ногой  от
злости.
 —  Но  я  могу  совсем  уйти,  если  управителю  неприятно
меня  видеть,  мягко  добавил  Густа.в.
 Управитель,  как  будто  не  расслышав,  быстро  отвернул¬
ся.  Долгий  опыт  научил  его  не  слушать  подобные  речи  в  го¬
рячую  рабочую  пору.  Он  взглянул  вверх  на  свое  окно  и,
словно  вспомнив  о  чем-то,  быстро  вприпрыжку  взбежал  на
крыльцо.  Сейчас  они  могли  держать  его  в  руках,  играя  на
©той  струнке,  зато  зимой  придет  его  черед;  они  должны  бу¬
дут  беспрекословно  слушаться,  если  не  захотят  лишиться
крова  на  зиму.
 Густав  продолжал  слоняться  вокруг  со  своим  узелком
подмышкой  и  не  принимался  за  дело;  другие,  посмеиваясь,
подбадривали  его.
 199

Управитель  сбежал  опять  вниз  и  подошел  к  Густаву.
 —  Так  запряги,  прежде  чем  уйдешь,  —  коротко  прика¬
зал  он.  —  Я  сам  поеду  за  тебя.
 Злобное  ворчанье  пробежало  по  всему  ряду.
 —  И  собака  с  нами!  —бросали  они  друг  другу.  —  Где
собака?.  Надо  взять  с  собой  и  собаку!
 Говорилось  это  вполголоса,  но  так,  чтобы  управитель
слышал.
 Не  помогло  и  то,  что  Моне  с  постным  лицом  спустился
с  крыльца,  держа  прямо  перед  животом  десятикроновую  бу¬
мажку.
 —  Теперь  все  равно  ничего  не  выйдет,  с  нами  едет  со¬
бака,  —  сказал  Эрик.
 Моне  сразу  изменился  в  лице  и  разразился  сквозь  зубы
проклятиями.  Все  бестолку  топтались  вокруг  телег,  ничего
не  делая,  глаза  их  злобно  блестели.
 На  крыльце  показался  управитель  в  верхней  одежде.
 —  Скоро  вы  запряжете?  —  загремел  он.
 Работники  Каменного  двора  так  же  ревниво  соблюдали
 лгинопочитание,  как  и  коренные  жители  острова,  а  дело  это
было  далеко  не  легкое.  Старший  работник  сидел  за  столом
ка  самом  верхнем  конце  и  первый  брал  себе  еду;  он  же  шел
впереди  всех  косцов,  и  сено  ему  навивала  на  воз  лучшая  ра¬
ботница;  он  первым  вставал  по  утрам,  первым  вьгезжал  в
поле,  и  никто  не  смел  бросить  работу,  пока  он  не  подаст
знака.  За  ним  по  порядку  следовал  во  всем  второй  работ¬
ник,  потом  третий  и  так  далее  и,  наконец,  поденщик.  Если
это  не  противоречило  личным  склонностям,  старший
работник  и  «гулял»,  как  правило,  со  старшей  работни¬
цей,  —  и  так  шло  от  старшего  к  младшему;  если  кто-ни¬
будь  из  работников  уходил  на  другое  место,  следовавший
за  ним  по  старшинству  замещал  его  во  всех  случаях;  так
соблюдался  раз  заведенный  порядок.  В  любовных  делах,
впрочем,  старшинство  нередко  нарушалось;  зато  этого  ни¬
когда  не  случалось,  если  дело  касалось  выезда  на  лошадях.
 У  Густава  в  упряжке  ходили  самые  плохие  лошади,  и
никакая  сила  в  мире  —  даже  сам  хозяин  —  не  заставила  бы
старшего  работника  или  Эрика  править  ими.  Управитель
г.нал  это  и  отлично  заметил,  как  потешались  парни,  когда
запрягали  кляч  Густава.  Он  подавил  свое  раздражение,  на,
itor  да  они,  злорадствуя,  поставили  телегу  Густава  самою
 200

заднею,  терпение  его  лопнуло.  Он  приказал  поставить  эту
упряжку  впереди  всех.
 —  Мои  лошади,  —  заявил  Карл  Иохан,  угрожающе
бросая  вожжи,  —  не  привыкли  ходить  за  упряжкой  хвосто¬
вого!—  i  ак  в  насмешку  называли  самого  заднего  возчика.
 Остальные  пересмеивались.  Управитель  готов  был  вспы¬
лить.
 —  Если  тебя  уж  так  ущемило,  что  ты  рвешься  впе¬
ред,  —  поезжай,  пожалуйста,  первым,  —  сказав  он,  сдержи¬
ваясь.  —  Я  согласен  ехать  сзади  тебя.
 —  Нет,  мои  лошади  ходят  за  упряжкой  старшего  ра¬
ботника,  а  не  за  лошадьми  хвостового,  —  объявил  Эрик.
 Ясно  было,  что  они  просто  .ругаются,  с  таким  смаком
произносили  они  это  прозвище,  многозначительно  погляды¬
вая  друг  на  друга.  Если  позволить  им  всем  по  очереди  ру¬
гать  его,  ему  уже  нельзя  будет  оставаться  управителем  в
усадьбе.
 —  Да,  а  мои  идут  за  Эриковыми,  —  начал  было  Ан¬
дерс*—  а  не  за....  за...  упряжкой  Густава,  —  быстро  спохва¬
тился  он.  Управитель,  пронзив  его  взглядом,  сделал  шаг  впе¬
ред,  словно  собираясь  швырнуть  парня  на  каменный  настил.
 С  минуту  управитель  постоял  молча,  мускулы  на  его  ру¬
ках  были  напряжены.  Потом  он  прыгнул  в  телегу.
 —  Вы  совсем  рехнулись  сегодня!  Но  теперь  я  поеду  впе¬
реди,  и  только  пикни  у  меня  кто  —  получит  такую  оплеуху,
что  дней  пять  не  очухается!  —  С  этими  словами  он  объехал
весь  ряд  и  так  ударил  кнутом  лошадей  Эрика,  который  со¬
бирался  загородить  ему  дорогу,  что  они  встали  на  дыбы.
Эрик  сорвал  на  них  свою  злобу»  Остальные  работники,  обес¬
кураженные,  топтались  на  месте,  давая  управителю  отъ¬
ехать  подальше.
 —  Ну,  пора  и  'нам  трогаться,  —  сказал,  наконец,  Карл
Иохан,  усаживаясь  в  телегу.
 Управитель  проехал  уже  порядочный  конец;  клячи  Гу¬
става  здорово  подтянулись  сегодня;  видно,  им  нравилось
бежать  впереди;  зато  лошади  Карла  Йохана  были  недоволь¬
ны  и  шли  медленно,  не  одобряя  новых  порядков.
 Возле  деревенской  лавки  работники  остановились  ,и  под¬
крепились  немножко.  Когда  они  снова  двинулись  по  боль¬
шой  дороге,  лошади  Карла  Йохана  зашалили,  и  ему  при¬
шлось  их  успокаивать.
 201

Слух  о  хорошем  улове  сельди  разнесся  по  всей  округе,  и
каменнодворских  со  всех  сторон  нагоняли  или  пересекали
им  дорогу  телеги  с  других  хуторов,  направлявшиеся  в  ры¬
бацкие  поселки.  Те,  кто  жил  поближе  к  городу,  уже  возвра¬
щались  домой  с  нагруженными  возами.
 —  Выпьем,  что  ли,  вместе  в  городе?  —  крикнул  один
чужой  работник  Карлу  Йохану.  —  Я  съезжу  еще  за  одним
возом!
 —  Нет,  у  нас  сегодня  господский  выезд,  —  ответил
Карл  Иохан,  указывая  на  едущего  впереди  управителя.
 —  Да,  я  уже  видел.  Он  преважно  правит  сегодня;  я
принял  его  за  самого  короля  нищих  —  Аазаря.
 Один  из  приятелей  Карла  Йохана  встретился  им  с  пол¬
ным  возом  сельдей;  он  был  единственным  работником  од¬
ного  из  небольших  крестьянских  дворов.
 —  Ты  тоже  ездил  в  город  за  селедками  ?  —  спросил  его
Карл  Иохан,  придерживая  лошадей,
 —  Да,  для  свиней,  —  ответил  тот.  —  Для  самих  се¬
бя  мы  запаслись  еще  с  лета.  Разве  это  для  людей?—он
взял  одну  селедку  в  руки  и  сделал  вид,  что  ломает  ее  по¬
полам.
 —  Ну  еще  бы,  для  таких  важных  господ,  конечно,  это
не  еда,  —  едко  ответил  Карл  Иохан.  —  Ты  ведь  так  высоко
забрался,  что  кушаешь  за  одним  столом  с  хозяином  и  хозяй¬
кой,  как  я  слышал.
 —  Да,  такой  у  нас  обычай,  —ответил  тот.  —  У  нас  люди
не  делятся  на  господ  и  собак.
 —  Так,  пожалуй,  и  то  правда,  что  ты  через  день  спишь
с  хозяйкой?  —  ядовито  спросил  Карл  Иохан.  Другие  за¬
смеялись,  а  чужой  работник  молча  поехал  дальше.  Карла
Йохана  втайне  грызла  обида,  —  он  не  мог  ее  сравнивать.
 Работники  догнали  управителя,  и  тут  лошади  Карла
Йохана  совсем  взбесились,  норовя  непременно  обогнать
переднюю  упряжку.  Они  пользовались  каждой  удобной
минутой,  чтобы  рвануться  вперед,  так  что  Карл  Иохан
несколько  раз  едва  не  наехал  дышлом  на  заднюю  грядку
телеги  управителя.  Наконец  ему  надоело  сдерживать  их,
и  он  отпустил  вожжи;  лошади  свернули  вбок,  промазали
колесами  по  краю  придорожной  канавы  и  обогнали
упряжку  Г  устава,  поплясали  еще  на  середине  дороги  и  успо¬
коились.  После  того  стали  беситься  лошади  Эрика.
 202

В  усадьбу  для  чистки  сельди  созвали  на  поелеобеда  жен
хусменов.  Молодой  скот  стоял  в  загоне,  а  Пелле  бегал  от
дома  к  дому  с  приглашениями.  Сам  он  должен  был  вместе
с  Ляссе  помогать  женщинам  и  был  в  восторге  от  такого  на¬
рушения  будничного  однообразия;  для  него  это  был  на¬
стоящий  праздник.
 К  обеду  вернулись  работники  с  тяжелыми  возами,
нагруженными  сельдью,  которая  сваливалась  прямо  на
мощеном  дворе  у  водокачки.  Парням  не  удалось  повеселить¬
ся  в  городе,  и  они  вернулись  в  дурном  настроении.  Только
эта  обезьяна  Моне  ухмылялся,  растягивая  рот  до  ушей:  он
побывал  у  больной  матери'  с  деньгами  на  доктора  и  на  ле¬
карство  й  вернулся  в  самую  последнюю  минуту  с  узелком
подмышкой,  весь  сияя.
 —L  Вот  так  гаикетурка!  —  повторял  он,  прищелкивая
языком.  —  Страсть  какая  крепкая!
 Ему  пришлось  выдержать  жестокий  спор  с  управителем,
прежде  чем  тот  отпустил  его  по  своим  делам.  Хоть  управи¬
тель  и  был  подозрителен,  но  не  смог  устоять  перед  дро¬
жащим  голосом  Монса,  убеждавшим  его,  что  это  жестоко
лишать  человека  права  помочь  своей  больной  матери,  вы¬
звать  доктора  и  купить  лекарство.
 —  Она  и  живет-то  совсем  близехонько,  да  я  ее,  может,
больше  и  не  увижу  никогда  в  живых,  —  прибавил  Моне  пе¬
чально.  —  И  ведь  я  на  то  и  деньги  получил  вперед  у  хозяи¬
на.  Неужели  хорошо  будет  пропить  их,  когда  у  матери,  мо¬
жет,  куска  хлеба  нет?
 —  Ну,  как  поживает  твоя  мать?  —  спросил  управитель,
когда  Моне,  запыхавшись,  вернулся  домой  в  последнюю
минуту.
 —  Ах,  она,  верно,  долго  не  протянет,  —  сказал  Моне
дрожащим  голосом.  Но  лицо  его  сияло.
 Другие  сердито  поглядывали  на  него,  выгружая  сельдь.
Они  с  удовольствием  вздули  бы  Монса  за  его  свинскую  про¬
делку;  но  досада  их  прошла,  когда  он  развязал  в  каморке
свой  узелок.
 —  Это  вам  от  моей  больной  матери,  —  сказал  он,  выта¬
щив  бутыль  водки.  —  Она  велела  мне  кланяться  вам  и
поблагодарить  за  то,  что  вы  так  хорошо  обходитесь  с  ее
сынком.
 —  Где  же  ты  был?  —спросил  Эрик.
 203

—  Я  все  время  сидел  в  трактире  на  пригорке  и  смотрел
на  вас;  прямо  глаз  не  мог  оторвать  —  все  любовался,  как
разбирала  вас  жажда.  Диво,  что  все  не  полегли  на  животы
и  не  налакались  воды  морской!
 После  обеда  жены  хусменов  вместе  с  девушками  уселись
у  водокачки,  вокруг  наваленных  грудами  селедок,  и  стали
потрошить  их.  Ляссе  и  Пелле  качали  воду  и  выскабливали
большие  бочки  для  засолки,  которые  работники  выкатили
из  подвала;  двум  женщинам  постарше  было  поручено  ответ¬
ственное  дело  —  заготовить  рассол.  Управитель  похаживал
взад  и  вперед  мимо  главного  крыльца,  покуривая  трубку.
Засолка  сельдей  считалась  вообще  одной  из  приятных  ра¬
бот,  но  сегодня  все  были  не  в  духе.  Женщины  тараторили
за  работой  во-всю,  но  их  болтовня  не  была  безобидной,  она
была  направлена  по  известному  адресу,  —работники  на¬
строили  их.  Поэтому  и  смех  звучал  затаенной  издевкой.  Ра¬
ботники  являлись  не  иначе,  как  по  особому  вызову,  и  для
всякого  пустяка  им  требовалось  отдельное  распоряжение;
исполняли  они  его  нехотя  и  тотчас  опять  удалялись  в  свои
каморки,  —  там  у  них  шел  пир;  они  пели  и  весели¬
лись.
 —-  Утешаются!  —  со  вздохом  сказал  Ляссе,  обращаясь
jK  Пелле.  —  У  них  там  целая  бутыль  водки;  Моне  припря¬
тал  ее  на  возу  с  селедками.  Говорят,  просто  необыкновен¬
ная—  такая  вкусная!  —Самому  Ляссе  не  удалось  ее  отве¬
дать.  Он  и  Пёлле,  сознавая  свою  беспомощность,  не  участво¬
вали  в  перебранке.  Девушки  тоже  не  посмели  напрямик
отказаться  от  лишней  работы  в  праздник,  но  зато  они  не
боялись  исподтишка  огрызаться  и  прыскать  со  смеху  без
всякого  повода:  пусть  себе  управитель  думает,  что  это  над
ним.  Они  то  и  дело  спрашивали,  который  час,  или  преры¬
вали  работу,  чтобы  прислушаться  к  тому,  что  творится
в  каморках  работников,  где  становилось  все  веселее.  Время
от  времени  кого-нибудь  из  парней  выкидывали  во  двор,  от¬
куда  он,  сутулясь  и  ухмыляясь,  пробирался  обратно  к  ком¬
пании.
 Понемногу  парни,  все  пьяные,  вылезли  на  двор;  фураж¬
ки  они  сдвинули  на  затылки  и  без  всякого  стеснения  тара¬
щили  на  все  глаза.  Выстроясь  иа  заднем  дворе  и  повиснув
на  частоколе,  они  уставились  на  девушек,  ежеминутно  раз¬
ражаясь  хохотом,  но  резко  обрывали  смех,  испуганно  взгля¬
 2G4

нув  на  управителя.  Тот  все  расхаживал  взад  и  вперед  у
крыльца,  но  трубку  оставил  и  весь  подобрался,  когда  пар¬
ии  вышли  во  двор;  он  щелкал  на  ходу  кнутом  и  старался
владеть  собой.
 —  Мне  только  захотеть  —  я  любого  в  бараний  рог  со¬
гну!  —  услыхал  о«  громкие  слова  Эрика,  и  ему  от  души  за¬
хотелось,  чтобы  парень  осмелился  это  сделать.  Все  мускулы
у  него  горели  от  неудовлетворенной  потребности  разрядить
напряжение.  Мысленно  управитель  с  наслаждением  пере¬
живал  схватку,  борьбу  со  всей  ватагой  и  рисовал  себе  все
подробности  боя.  Он  часто  переживал  в  мыслях  бои,  осо¬
бенно  последнее  время,  ставил  себя  во  всевозможные  поло¬
жения  и  знал  в  усадьбе  каждый  уголок,  где  он  сразу  мог
найти  себе  подходящее  оружие.
 —  Много  ли  времени?  —спросила  одна  из  девушек,  ве¬
роятно  в  двадцатый  раз.
 —  Чуть  побольше  сорочки!  —  быстро  отозвался  Эрик.
 Девушки  рассмеялись.
 —  Чепуха!  Говори  правду,  сколько  времени?—пере¬
била  другая.
 —  Три  четверти  Мельниковой  девчонки,  —  ответил  Ан¬
дерс.
 —  Будет  вам  дурить,  неужели  не  можете  ответить  тол¬
ком?  Эй,  Карл  Иохан!  Мы  про  часы  спрашиваем...
 —  У  меня  часы  круглые,  —  серьезно  ответил  тот.
 —  Ну,  шутки  в  сторону,  сейчас  я  вам  отвечу  по-настоя-
щему,  —  простодушно  сказал  Моне,  вытягивая  из  кармана
огромную  «луковицу».
 —  Времени  сейчас,  —  он  пристально  посмотрел  на  часы,
шевеля  губами,  будто  подсчитывая.  —  Вот  так  штука!  —
воскликнул  он,  наконец,  хлопнув  рукой  по  забору.  —  Сейчас
ровно  столько,  сколько  было  вчера  в  это  же  самое  время!..
 Шутка  старая,  но  женщины  визжат  от  смеха,  —  ведь  это
Моне  сказал.
 —  Нечего  вам  беспокоиться  о  часах,  —  вмешивается
управитель,  —  постарайтесь  лучше  поскорее  справиться  с
.работой.
 —  Часы  ведь  только  для  портных  и  для  сапожников,  а
не  для  честных  людей,  —  вполголоса  замечает  Андерс.
 Управитель  быстро,  как  кошка,  оборачивается  в  его  сто¬
рону,  и  Андерс  согнутым  локтем  заслоняет  голову  рукой,
 205

словно  защищаясь  от  удара.  Тогда  управитель  плюет  с  пре¬
зрительной  усмешкой  и  снова  начинает  шагать  взад  и  впе¬
ред,  Андерс  стоит  весь  красный  и  не  знает,  куда  девать
глаза  от  сраму,  почесывает  себе  затылок,  но  это  не  может
объяснить  его  странного  движения.  Все  стоят  и  смеются
над  ним;  нужно  выкинуть  что-нибудь  из  рук  вон  дерз¬
кое,  чтобы  восстановить  свою  честь.  Он  подтягивает
штаны  и  с  треском  выпускает  газы,  направляясь  вперевалку
к  каморкам,  в  надежде  найти  там  укрытие.  Женщины  виз¬
жат,  а  парни  трясутся  от  смеха,  прислонясь  головами  к
забору.
 Так  прошел  весь  день  —  в  перебранках  и  бесконечном
поддразнивании.  Вечером  работники,  высыпав  на  большую
дорогу,  задевали  проезжих  и  всячески  веселились.  Ляссе  и
Пелле  очень  устали  и  рано  легли  спать.
 —  Слава  богу,  день  прошел,  —  сказал  Ляссе,  залезая
под  перину,  —  плохой  был  день.  И  чудо  господне,  что  не
пролилась  кровь.  Была  минута,  когда  мне  показалось,  что
управитель  на  все  готов.  Ну,  да  Эрик  тоже  знает,  до  какого
предела  можно  итти.
 На  следующее  утро  все,  невидимому,  было  забыто;  пар¬
ни  чистили  и  кормили  лошадей,  как  полагается,  а  в  шесть
часов  отправились  в  поле  с  косами,  чтобы  снять  вторую  ота¬
ву  с  клеверного  поля.  Вид  у  них  был  кислый,  расслаблен¬
ный,  полусонный.  За  дверями  конюшни  валялась  пустая
жестяная  фляга  из-под  водки;  проходя  мимо,  парни  подда¬
вали  ее  ногами.
 Пелле  и  сегодня  помогал  заготовлять  впрок  селедку,  но
теперь  ему  уже  не  было  так  весело.  Его  тянуло  скорее  опять
•на  волю  со  своим  стадом;  здесь  ему  приходилось  бегать  для
всех  и  каждого.  И  он,  поскольку  у  него  хватало  смелости,
пользовался  всяким  предлогом,  чтобы  улизнуть  со  двора  и
как-нибудь  скоротать  время.
 Утром,  поближе  к  полудню,  когда  работники  косили  ред¬
кий  клевер,  Эрик  вдруг  отшвырнул  свою  косу  так,  что  та  со
звоном  запрыгала  по  рядам  скошенной  травы.  Остальные
тоже  оставили  работу.
 —  Что  с  тобой,  Эрик?  —  спросил  Карл  Иохан.—  Хмель
в  голове  бродит?
 Но  Эрик  ничего  не  слышал  и  не  видел,  он  стоял  и  про¬
бовал  пальцем  лезвие  своего  ножа,  потом  поднял  лицо
 206

кверху  к  воззрился  «а  небо.  Глаза  у  него  запали  и  остано¬
вились,  губы  выпятились.  И  вдруг,  испуская  какие-то  не¬
членораздельные  звуки,  он  пустился  бегом  к  усадьбе.
 Остальные  постояли  немного,  глядя  ему  вслед  округлив¬
шимися  глазами,  потом  один  за  другим  побросали  косы
и  кинулись  вслед.  Один  Карл  Иохан  остался  на  месте.
 Пелле  только  что  побывал  в  загоне,  чтобы  убедиться,  не
сбежала  ли  какая-нибудь  молодая  корова.  Увидав  парней,
бегущих  к  усадьбе  врассыпную,  словно  стадо  в  пору  случки,
и  почуяв  недоброе,  мальчик  побежал  к  коровнику.
 —  Парни  несутся  сюда,  отец!  —  шепнул  он.
 —  Да  неужто!  —  переспросил  Ляссе  и  затрясся.
 Управитель  в  это  время  выносил  из  своей  мансарды  раз¬
ные  вещи  й  укладывал  их  в  одноколку,  собираясь  ехать
в  город.  У  него  были  заняты  руки,  когда  Эрик  с  искажен¬
ным  лицом  и  держа  большой  широкий  нож  в  руке,  вбежал
в  настежь  открытые  наружные  ворота.
 —  Куда  он  к  дьяволу  подевался?  —  крикнул  парень  и
с  опущенной  головой  завертелся  на  одном  месте,  похо¬
жий  иа  разъяренного  быка.  Затем  перелез  через  частокол
и  пошел  прямо  на  управителя.
 Тот  вздрогнул  при  виде  взбесившегося  парня,  а  в  во¬
рота  уже  ввалились  остальные  работники.  Он  измерил  рас¬
стояние  до  своего  крыльца,  но  передумал  и  двинулся
навстречу  Эрику;  задерживаясь  под  прикрытием  стоявшей
тут  телеги,  зорко  следя  за  каждым  движением  работника,
он  стал  подыскивать  подходящее  оружие.  Эрик  двинулся
за  ним  вокруг  телеги,  скрежеща  зубами  и  скосив  глаза.
 Управитель  стал  ходить  вокруг  телеги,  делая  ненужные
движения,  и,  видно,  не  мог  овладеть  собой.  Но  тут  подошли
остальные  и  заступили  ему  дорогу.  Он  побелел  от  страха,
схватил  коромысло  и  одним  толчком  откатил  телегу  прямо
на  ватагу  парней;  те  отскочили  в  разные  стороны,  зато
между  ним  и  Эриком  расчистилось  свободное  пространство,
и  парень  прянул  на  противника,  перескочив  через  дышло
телеги  и  наставив  нож,  чтобы  пырнуть  им.  Но  в  тот  же  миг
коромысло  обрушилось  на  голову  нападавшего,  и  лезвие
ножа  только  царапнуло  плечо  управителя;  затем  нож,
скользнув  вдоль  его  тела,  упал  одновременно  с  Эриком,
рухнувшим  наземь.  Все  стояли  и  глядели  молча,  огоро¬
шенные  происшедшим.
 207

—  Снести  его  в  подвал,  где  каток!  —  громко  приказал
управитель.  Все  побросали  ножи  и  повиновались.
 А  у  водокачки  судорожно  дергался  Пелле.  Схватка
произвела  на  него  потрясающее  впечатление,  и  Ляссе  при¬
шлось  крепко  стиснуть  мальчонку,  у  которого  был  такой
вид,  словно  он  готовился  сам  кинуться  в  бой.  Когда  же
силач  Эрик  упал  замертво,  сраженный  ударом  по  голове,
Пелле  задергался,  словно  в  пляске  святого  Витта.  Свесив
голову,  он  подпрыгивал  и  падал,  как  неживой,  и  смеялся
каким-то  странным  смехом.  Ляссе  сердито  уговаривал  его,
думая,  что  он  просто  дурачится,  но  потом  крепко  обхватил
мальчонку  руками,  а  тот,  весь  трясясь,  вырывался,  про¬
должая  подпрыгивать.
 —  С  ним  что-то  неладное,  —  жаловался  Ляссе  женам
хусменов.  —  Господи  Исусе,  что  теперь  мне,  старику,  делать
с  ним?
 Он  отнес  Пелле  к  себе  в  каморку,  глубоко  опечаленный,
потому  что  луна  как  раз  начала  прибывать,  —  значит,  бо¬
лезнь  неизлечима.
 А  в  подвале,  где  стоял  каток  для  белья,  возились
с  Эриком,  вливали  ему  в  рот  водку,  поливали  голову  уксу¬
сом.  Конгструп  а  не  было  дома,  но  сама  хозяйка  спустилась
вниз  и,  ломая  руки,  проклинала  Каменный  двор,  свое  род¬
ное  гнездо.
 —  Каменный  двор  стал  адом,  местом  убийства  и  раз¬
врата,  —  говорила  она,  не  заботясь  о  том,  что  все  обсту¬
пили  ее  и  прислушиваются  к  каждому  ее  слову.
 Управитель  укатил  в  одноколке,  запряженной  пони,  по¬
звать  доктора  и  на  всякий  случай  заявить  куда  следует
о  происшедшем.  Женщины  столпились  у  водокачки  и  бол¬
тали;  работники  и  девушки  бродили  бестолку,  пото*му  что
некому  было  приказывать.  Но  вот  хозяйка  вышла  на
крыльцо  и  пристально  поглядела  на  них  минуту-другую  —
и  всякий  сразу  нашел  себе  дело.  Уж  больно  пронзительные
были  у  нее  глаза!  Старые  женщины  встрепенулись  и  засуе¬
тились,  не  без  удовольствия  вспоминая  прежнее  время,  ког¬
да  старый  хозяин  Каменного  двора,  бывало,  налетал  на  них
и  делал  страшные  глаза,  если  они  бездельничали.
 А  Ляссе  сидел  в  своей  каморке  над  Пелле,  который  бре¬
дил  так,  что,  слушая  его,  впору  было  и  плакать  и  смеяться
зараз.
 2(8

XV
 —  Хозяйка,  видно,  все-таки  права,  раз  он  никогда  не
скажет  ей  дурного  слова,  когда  она  разойдется,  начнет  жа¬
ловаться  и  попрекать,  так  что  ее  слышно  через  стены  и  в
людской,  и  даже  на  дворе.  И  все-таки  это  глупо  с  ее  сто¬
роны,  потому  что  она  его  только  раздражает  и  отваживает
от  дому.  Да  и  как  может  итти  хозяйство  в  усадьбе,  "если
хозяин  вечно  колесит  по  всем  дорогам  из-за  того  лишь,  что
дома  ему  житья  нет.  Плохая  это  любовь,  что  гонит  мужа
из  дому,  —  рассуждал  воскресным  вечером  Ляссе  в  ко¬
ровнике  с  доильщицами,  женами  хусменов.  Пелле  был  тут
же;  занятый  своим  делом,  он  все-таки  прислушивался
к  разговору.
 —  Она  все  же  не  так  глупа,  —  сказала  жена  кровель¬
щика  Хольма.  —  Ведь  додумалась  же  она  взять  в  горнич¬
ные  Беленькую  Мари,  чтобы  он  и  дома  мог  видеть  смазли-
веяькое  личико.  Она  знает,  что  никто  не  пойдет  по  чужим
дворам,  если  дома  есть  свой  кусочек.  Но  и  это  «и  к  чему,
раз  она  не  перестает  отваживать  его  от  дому  своим  плачем
и  пьянством.
 —  Он  и  caiM,  небось,  пьянствует,  —ввернул  коротко
Пелле.
 —  Конечно,  и  он  иногда  кутнет,  —  наставительно  заме¬
тил  Ляссе,  —  но  ведь  он  мужчина,  насколько  тебе  известно,
и  потом  у  него  есть  на  то  свои  причины.  Но  плохо  дело,
коли  женщина  пристрастится  к  спиртному.
 Ляссе  был  недоволен:  парнишка  обзавелся  собствен¬
ными  мнениями  чуть  ли  не  обо  всем  и  ввязывается  в  раз¬
говоры  старших.
 —  Я  считаю,  —  обратился  Ляссе  опять  к  женщинам,  —
что  он  хороший  человек,  только  не  надо  его  изводить  сле¬
зами  и  упреками.  Вот  теперь  совсем  хорошо  стало,  с  тех
пор  как  она  уехала.  Он  почти  все  дни  дома  и  сам  вникает
во  все  дела;  управителю-то  это  страсть  обидно;  ему  больше
по  вкусу  бьгть  тут  настоящим  королем.  И  со  всеми  нами
хозяин  обходится,  как  с  ровней;  даже  Густав  позабыл  свою
обиду.
 —  Да  ему  и  обижаться-то  особенно  не  на  что.  Уж  не
на  то  ли,  что  возьмет  жену  с  деньгами?  У  Бодиль,  небось,
скоплено  побольше  сотни  крон  в  сундучке,  всего  за  два-три
 14  Нехсе,  т.  I
 2С9

месяца  службы  в  горничных.  Умеют  некоторые  устраи¬
ваться;  получают  деньги  за  то,  что  мы  всю  свою
жизнь  должны  делать  даром,  —  сказала  одна  из  пожилых
женщин.
 —  Поглядим  еще,  получит  ли  о«  ее  в  жены;  я  сомне¬
ваюсь  что-то.  Не  след,  конечно,  плохо  говорить  о  своих
товарищах,  но  Бодиль  не  из  верных  женщин.  С  хозяином-то
еще  туда  сюда  —  что  бы  там  у  них  ни  было;  я  и  Густаву  так
сказал,  когда  он  вздумал  бесноваться:  хозяин  всегда  впе¬
реди  людей!  Бенгта  была  мне  хорошей  женой  во  всем,  но
и  она  не  больно-то  смела  перечить  нашему  патрону.  Гос¬
пода  всегда  и  во  всем  первые;  так  уж  заведено  на  свете.
Но  у  Бодиль  семь  пятниц  на  неделе;  сейчас  она  финтит
с  практикантом,  хоть  ему  еще  нет  и  шестнадцати  лет,  при¬
нимает  от  него  подарки.  Густаву  лучше  бы  во-время  выпу¬
таться  из  этой  истории;  любовь  до  добра  не  доводит,  —
дай  ей  только  волю.  У  «ас  перед  глазами  пример  тут,
в  усадьбе.
 —  А  я  слыхала  сегодня,  будто  барьгня  вовсе  не  в  сто¬
лицу  поехала,  а  к  своим  родным,  которые  живут  к  югу  от
нас.  Просто  сбежала  от  него,  —  вот  увидите!
 —  По-господски  сделала,  —  сказал  Ляссе.  —  Но  пусть
себе  там  и  остается;  без  нее  здесь  спокойнее.
 Над  Каменным  двором  повеяло  совсем  другим  ветром,
Давящая  атмосфера  разрядилась;  в  воздухе  не  висел
больше  плач,  который  черным  трауром,  вязкой  глиной  при¬
липал  ко  всем,  кто  его  слышал.  Больше  всего  сказалась
перемена  на  хозяине  усадьбы;  он  словно  помолодел  на  деся-
ток-другой  лет,  добродушно-весело  отпускал  шутки  направо
я  налево,  как  будто  сбросил  с  себя  кандалы.  Он  занимался
хозяйством,  гонял  да  своем  кабриолете  раза  по  два  в  день
на  каменоломню,  присутствовал  при  начале  всякой  новой
работы  и  даже  охотно  сбрасывал  с  себя  пиджак  и  сам  при¬
кладывал  руки  к  делу.  Беленькая  Мари  накрывала  ему  на
стол  и  оправляла  постель,  и  он  не  стеснялся  выказывать
свое  расположение  к  ней.  Многие  ли  так  открыто  при¬
знаются  в  своей  близости  с  простой  девушкой?  Его  весе¬
лое  настроение  передавалось  другим  и  разгоняло  мрачные
мысли.
 210

Но  у  Ляссе  были  свои  горести  и  болезни.  С  холодами,
наступившими  в  декабре,  его  сноса  стал  одолевать  ревма¬
тизм;  он  тосковал  по  собственному  очагу  и  по  женщине,
которая  всецело  жила  бы  для  него.  Он  еще  не  совсем  оста¬
вил  мысль  о  Карне,  но  пообещал  все-таки  жене  кровельщика
Хольма  десять  крон  чистоганом,  если  она  присмотрит  ему
подходящую  женщину.
 Собственно  говоря,  он  уже  выбросил  было  из  головы
всякие  такие  помыслы  и  покорно  принимал  бремя  старости,
но  что  проку  держаться  в  одиночестве,  если  потом  только
и  высматриваешь  дверь,  через  которую  бы  улизнуть?
И  Ляссе  еще  раз  огляделся  кругом.  И,  как  всегда,  радость
принес  в  дом  Пелле.
 На  самой  окраине  рыбацкого  поселка  жила  женщина,
муж  которой  ушел  в  море  и  вот  уже  несколько  лет  не  пода¬
вал  о  себе  вестей.  По  дороге  в  школу  и  обратно  Пелле  слу¬
чалось  иногда  пережидать  у  нее  в  сенях  дождь  и  непогоду,
и  понемногу  они  познакомились  поближе;  мальчик  оказывал
ей  разные  мелкие  услуги,  а  она  угощала  его  за  это  чашкой
горячего  кофе.  В  сильные  морозы  она  всегда  зазывала  его
к  себе;  рассказывала  ему  про  море  и  про  своего  негодного
мужа,  который  бросил  ее  одну-одинешекьку  добывать  себе
кусок  хлеба  починкой  рыбацких  сетей.  Пелле  должен  был
отплачивать  ей  рассказами  о  бате  Ляссе  и  о  матушке
Бенгте,  которую  зарыли  на  родном  кладбище  в  Томмелилла,
но  дальше  этого  разговоры  не  шли;  женщина  постоянно
возвращалась  к  воспоминаниям  о  своем  муже,  который
оставил  ее  вдовой.
 —  Он,  верно,  утонул,  —  обычно  вставлял  Пелле.
 —  Нет,  не  может  бьгть;  тогда  мне  было  бы  знаме¬
ние,  —  уверенно  возражала  она  всегда  одной  и  той  же
фразой.
 Пелле  передавал  все  слово  в  слово  отцу,  который  очень
интересовался  всеми  этими  разговорами.
 —  Ну  что,  заходил  сегодня  к  мадам  Ольсен?  —  прежде
всего  спрашивал  старик,  когда  мальчик  возвращался  из
школы.
 Пелле  приходилось  по  многу  раз  повторять  одно  и  то  же,
а  Ляссе  все  было  мало.
 —  А  ты  говорил  ей,  что  матушка  Бенгта  умерла?..  Ну
да,  конечно,  ты  говорил.  А  что,  она  расспрашивала  тебя
 14*
 2/7

сегодня  обо  мне?  Ты  рассказал  ей  про  наследство?  (Ляссе
недавно  получил  в  наследство  от  дяди  двадцать  пять  крон.)
Ты  мог  бы  обронить  об  этом  словечко,  чтобы  она  не  счи¬
тала  нас  голяками.
 И  Пелле  носил  туда  и  оттуда  замысловатые  приветы.
Ляссе  посылал  через  него  разные  мелочи  в  благодарность
мадам  Ольсен  за  добро,  что  она  делала  мальчику,  —  выши¬
тые  носовые  платочки,  нарядный  шелковый  шарф,  послед¬
ние  остатки  оставленного  матушкой  Бенгтой  добра.  Будет
очень  тяжело  потерять  их  в  случае  неудачи  с  новым  сватов¬
ством;  нечем  будет  и  вспомнить  покойницу.  Но  Ляссе  теперь
ставил  на  карту  все.
 И  вот  однажды  Пелле  принес  весть,  что  мадам  Ольсен
было  «знамение».  Ночью  она  проснулась  оттого,  что  у  изго¬
ловья  ее  кровати  стояла  большая  черная  собака,  громко
сопела,  а  глаза  ее  так  и  сверкали  в  потемках,  и  слышно
было,  как  вода  капала  с  нее  на  пол.  Мадам  Ольсен  поняла,
что  это  корабельный  пес  явился  к  ней  с  вестью  о  несчастье,
и  подошла  к  окну.  При  свете  луны  она  увидала  на  море
корабль,  шедший  на  всех  парусах.  Он  высоко  сидел  в  воде,
и  сквозь  него  ясно  видно  было  и  море  и  волны.  На  реях
висели  ее  муж  и  другие  мат.росы,  и  все  были  прозрачные,
а  соленая  вода  ручьями  стекала  с  их  волос  и  бород  и  выли¬
валась  за  борт  судна.
 Вечером  Ляссе  нарядился  в  лучшее  свое  платье.
 —  Мы  пойдем  со  двора  вечером?  —спросил  с  радост¬
ным  удивлением  Пелле.
 —  Нет...  да...  то  есть  я  пойду...  у  меня  есть  одно  дельце.
Если  кто  спросит,  окажи,  что  я  пошел  к  кузнецу  за  новым
кольцом  для  быка.
 —  А  ,разве  я  не  пойду  с  тобой?  —Пелле  готов  был  за¬
плакать.
 —  Нет,  ты  будь  умником  и  останься  на  этот  раз
дома,  —  Ляссе  погладил  его  по  голове.
 —  А  ты  куда  же  идешь?
 —  Я  иду...  —  Ляссе  хотел  было  соврать,  да  у  него
нехватило  духу.  —  Лучше  не  спрашивай  меня  об  этом,  —
сказал  он.
 —  А  я  узнаю  об  этом  потом,  если  не  буду  спра¬
шивать?
 —  Да,  узнаешь;  непременно  узнаешь.
 212

Ляссе  ушел,  iho  скоро  вернулся.  Пелле  сидел  на  кровати
и  плакал:  в.  первый  раз  батя  Ляссе  уходил  один,  не  взяв
его  с  собой.
 —  Будь  же  умником  и  ложись  в  постель,  —серьезно
сказал  старик.  —  А  не  то  я  останусь  дома  с  тобой,  и  тогда
мы  оба,  может  быть,  потеряем  многое.
 Пелле  скреп  я  сердце  принялся  раздеваться.  А  Ляссе
мог,  наконец,  уйти.
 Когда  он  добрался  до  жилья  мадам  Ольсен,  дверь  у  нее
была  уже  заперта  и  свет  потушен.  Ляссе  сразу  узнал  домик
по  описаниям  Пелле  и  обошел  его  разок-другой  вокруг,
чтобы  осмотреть,  какова  постройка.  Домик  построен  был
прочно,  солидные  балки,  хорошая  штукатурка.  К  домику
прилегал  неплохой  участок  земли,  как  раз  такой  величины,
что  «а  обработку  его  хватит  воскресений,  а  в  будни  можно
будет  ходить  на  поденщину.
 Ляссе  постучал  в  дверь,  и  через  минуту  в  окне  пока¬
зался  кто-то  в  белом.
 —  Кто  там?  —  раздался  голос.
 —  Это  Ляссе  Карлсон,  отец  Пелле,  —  ответил  Ляссе,
становясь  в  полосу  лунного  света.
 Засов  отодвинулся.
 —  Входи,  не  стой  на  холоду,  —  произнес  мягкий  голос,
 И  Ляссе  переступил  через  порог.  В  комнате  был  спертый
 воздух,  пахло  постельным  бельем,  но  Ляссе  ничего  не  видел
и  слышал  только  пыхтенье,  как  будто  кто-то  тучный  натя¬
гивал  на  себя  чулки.  Затем  хозяйка  чиркнула  спичку  и
зажгла  лампу.
 Они  подали  друг  другу  руки  и  стали  оглядывать  друг  дру¬
га.  На  мадам  Ольсен  была  полосатая  тиковая  юбка,  надетая
на  ночную  рубашку,  а  на  голове  синий  ночной  чепец.  Она
была  складная  женщина,  с  полной  грудью  и  славным  лицом.
Видно  было,  что  она  из  тех,  которые  и  мухи  не  обидят,
если  их  не  вывести  из  себя;  но  и  на  работу  она  вряд  ли  бы¬
ла  особенно  ретива,  —  слишком  уж  была  сдобная,  мягкая.
 —  Так  это  отец  Пелле?—сказала  она.  —  Какой  же
у  тебя  сынок-то  еще  молоденький.  Присаживайся.
 Ляссе  заморгал  -глазами,  —  недаром  он  опасался,  что
покажется  ей  староватым.
 —  Да,  он,  как  говорится,  поздний  плод;  но  и  я  еще
мужчина  как  быть  следует,  лицам  в  грязь  не  ударю,
 213

Ома  усмехнулась  и  захлопотала  с  закуской,  —  подала  на
стол  кусок  сала,  колбасу,  водку,  хлеб  я  глиняный  горшочек
с  топленым  жиром.
 —  Кушай,  кушай,  —  угощала  она.  —  Мужчину  узнают
по  аппетиту.  Ты  .ведь  немалый  конец  прошел.
 Тут  только  Ляссе  сообразил,  что  ему  «адо  придумать
предлог  для  своего  посещения.
 —  Я  собственно  зашел-то  .на  одну  минутку.  Хотел
только  сказать  тебе  спасибо  за  твою  доброту  к  мальчонке.
 И  он  привстал  с  места,  как  будто  собираясь  уходить.
 —  Полно,  что  за  пустьге  разговоры,  —перебила  она  и
усадила  его  на  стул.  Она  всучила  ему  в  руки  нож  и  вилку
и  живо  пододвинула  закуски.  От  ©сего  ее  существа  веяло
теплом  и  сердечною  добротой,  когда  она  стояла  около  Ляссе
и  ухаживала  за  ним.  Ляссе  сидел,  наслаждаясь  уютом.
 —  Верно,  ты  была  хорошей  женой  своему  мужу?  —  ска¬
зал  он.
 —  Да,  что  правда,  то  правда!  —  отозвалась  она,  садясь
за  стол  и  простодушно  глядя  на  гостя.  —  Все  было  ему
готово,  чего  он  хотел  и  в  чем  нуждался,  когда  бывал  на
берегу.  Валялся  до  полудня,  а  я  ухаживала  за  ним,  как
за  малым  ребенком.  Но  он  никогда  ничем  не  помогал  мне,
так  немудрено  было  под  конец  и  устать.
 —  Неправильно  это  было  с  его  стороны,  —  сказал
Ляссе,  —  потому  что  за  добро  надо  платить  добром.  Не
думаю,  чтобы  Бенгта  могла  этак  пожаловаться  на  меня,
ежели  бы  спросить  ее.
 —  Да  в  доме  мало  ли  найдется  .работы  мужчине,  если
только  он  захочет  помочь.  Я  держу  всего  одну  корову,  по¬
тому  что  мне  не  управиться  с  двумя,  а  можно  было  бы  и
двух  прокормить.  И  долгов  на  участке  нет  никаких.
 —  Я  прямо  нищий  по  сравнению  с  тобой,  —  сказал
Ляссе  удрученно.  —  У  .меня  наберется  всего-навсего  каких-
нибудь  полеотни  крон.  Ну  и  платьишко  кое-какое  приличное
найдется  у  нас  обоих,  но  больше  у  меня  нет  ничего,  кроме
пары  здоровых  кулаков.
 —  Ну,  это  многого  стоит.  И,  насколько  вижу,  ты  не
побоишься  принести  пару-другую  ведер  воды  или  помочь
в  другом  чем-нибудь.
 —  Ну  конечно  нет!  Не  побоюсь  я  и  выпить  чашку
кофею  в  постели  по  воскресным  утрам!
 214

Ока  засмеялась.
 —  А  я  бы  заслужила  за  это  поцелуй?
 —  Ну,  еще  бы!  —  радостно  сказал  Ляссе  и  поцеловал
ее.  —  И  заживем  мы  втроем  в  счастье  и  довольстве.  Я  знаю,
мальчонку  ты  уже  полюбила.
 Надо  было  обсудить  еще  кое-что,  потаить  кофейку.  Да
еще  Ляссе  должен  был  взглянуть  на  корову,  осмотреть  весь
дом,  а  время  между  тем  шло.
 —  Лучше  бы  тебе  заночевать  тут,  —  сказала  мадам
Ольсен.
 Ляссе  колебался:  парнишка  остался  дома  один,  и  ему
самому  надо  быть  в  усадьбе  к  четырем  часам  утра.  Но  на
дворе  было  так  холодно,  а  тут  тепло  и  уютно  во  всех  отно¬
шениях.
 —  Да,  пожалуй,  что  лучше  так,  —  согласился  он,  снова
снимая  с  себя  куртку.
 Когда  он  около  четырех  часов  утра  прокрался  через
коровник  в  свою  каморку,  там  горел  фонарь.  Ляссе  подумал,
что  его  отсутствие  заметили,  и  задрожал  от  страху:  непро¬
стительно  было  с  его  стороны  на  целую  ночь  бросить  ско¬
тину  без  надзора.  Но  в  каморке  оказался  один  Пелле,  свер¬
нувшийся  комочком  на  сундучке  и  спавший  совсем  одетым.
Лицо  его  распухло  от  слез.
 Весь  день  Пелле  держался  как-то  замкнуто,  почти  враж¬
дебно.  Ляссе  страдал  от  этого.  Делать  нечего,  приходилось
развязать  язык.
 —  Ну,  мы  поладили,  —  сказал  он  наконец.  —  Будет
у  нас  свой  дом  и  семья,  и  славная  мать  впридачу.  Это  мадам
Ольсен.  Ты  рад?
 Пелле  ничего  не  имел  против  этого.
 —  А  мне  можно  будет  пойти  с  тобой  в  следующий
раз?  —  спросил  он,  все  еще  немного  дуясь.
 —  В  другой  раз  я  возьму  тебя  с  собой.  Мы  пойдем
туда  в  воскресенье.  Отпросимся  пораньше  и  пойдем
в  гости.  —  Ляссе  произнес  это  с  подъемом,  —  он  выпутался
из  беды!  •
 В  воскресенье  Пелле  тоже  пошел  в  гости;  их  отпустили
после  обеда.  Но  потом  неудобно  уже  было  опять  отпраши¬
ваться  в  скором  времени.  Пелле,  впрочем,  часто  видел  свою
будущую  мать.  А  вот  Ляссе  приходилось  туго.  Когда  тоска
 215

по  мадам  Ольсен  одолевала  его,  он,  дождавшись,  пока
Пелле  уснет,  переодевался  и  уходил  украдкой.
 На  другой  дань  после  такой  бессонной  ночи  он  немно¬
гого  стоил  на  работе  —  ходил  и  спотыкался  о  свои  соб¬
ственные  ноги.  Зато  глаза  его  по-юношески  блестели,  словно
с«  заключил  тайком  союз  с  самыми  могучими  силами
жизни.
 XVI
 У  главного  крыльца  стоял,  опустив  плечи  и  повернув¬
шись  лицом  к  стене,  Эрик;  он  становился  тут  каждое  утро
часов  с  четырех,  в  ожидании  выхода  управителя.  Теперь
было  шесть  часов,  только  что  начало  светать.
 Ляссе  и  Пелле  успели  убрать  навоз,  задать  скоту  пер¬
вую  порцию  корма  и  нагулять  себе  аппетит.  Оба  стояли
б  дверях  коровника  и  ждали  звонка  к  завтраку;  в  дверях
конюшни  толпились,  тоже  томясь  ожиданием,  работники.
В  четверть  седьмого  они  направились  к  подвалу  под  пред¬
водительством  Карла  Йохана;  Ляссе  и  Пелле  поспешили  за
«ими  в  людскую  столовую.  Всех,  видимо,  пробрал  голод.
 —  Ну,  Эрик,  мы  пошли  жрать!  —  крикнул  Карл  Иохан
мимоходом;  Эрик  вышел  из  своего  угла  и  поплелся  за  ними.
Желудок-то  у  него  был  в  порядке.
 Селедку  съели  молча.  Рты  были  набиты.  Когда  все  кон¬
чили,  старший  работник  постучал  черенком  ножа  о  стол,
•и  Карна  принесла  две  миски  похлебки  и  целую  стопку
хлеба,  нарезанного  кусками  и  намазанного  топленым  жиром.
 —  А  где  сегодня  Бодиль?  —спросил  Густав.
 —  А  я  почем  знаю?  Постель  ее  нетронута,  —ворчливо
ответила  Карна.
 —  Все  ты  врешь  и  выдумываешь,  толстуха!  —  крикнул
Густав  и  хлопнул  ложкой  по  столу.
 —  Поди  сам  в  каморку  и  посмотри.  Дорогу,  небось,
знаешь,  —  колко  отозвалась  Карна.
 —  А  что  случилось  сегодня  с  практикантом?  Что  это  он
•не  звонит?  —  заметил  Карл  Иохан.  —  Девушки,  не  видел
,ли  его  кто  из  вас?
 —  Нет,  проспал,  видно!  —крикнула  Бенгта  из  прачеч¬
ной.  —  Ну,  и  пускай  его!  Была  мне  охота  каждое  утро  бегать
к  нему  да  расталкивать  его.

—  Не  пойти  ли  тебе  разбудить  его,  Густав?  —поддраз¬
нил  Андерс.  —  Может  быть,  ты  там  увидел  бы  кое-что
интересное.
 Все  захихикали.
 —  Если  уж  будить,  так  я  разбужу  его  вот  этим  инстру¬
ментом,—  объявил  Густав,  вынимая  большой  нож.—
Сдается  мие,  он  может  лишиться  кое-чего...
 Тут  вошел  сам  хозяин.  В  руках  он  держал  бумагу,  и  вид
у  него  был  взволнованный.
 —  Слыхали  последнюю  новость,  люди?  Под  покровом
ночного  мрака  Ханс  Петер  похитил  Бодиль.
 —  Кой  чорт!  Неужто  и  ребятишки  начали  этим  зани¬
маться?  —  задорно  крикнул  Ляссе.  —  Надо  мне  пригляды¬
вать  за  Пелле,  как  бы  и  он  у  меня  не  сбежал  с  Карной.
Она  у  нас  охотница  до  молодежи!  —  Ляссе  чувствовал  себя
теперь  на  равной  ноге  со  всеми  и  не  побоялся  съязвить.
 —  Хансу  Петеру  уже  пятнадцать  лет,  —  наставительно
заметил  Конгструп,  —  ив  сердце  его  бушует  страсть.  —  Он
произнес  это  с  такой  комичной  серьезностью,  что  все  так
и  прыснули  со  смеху.  Не  смеялся  один  Густав;  он  моргал
глазами  и  мотал  головой,  как  пьяный.
 —  Послушайте  сами,  что  он  пишет.  Эго  письмо  лежало
у  него  на  кровати.  —  Конгструп  театральным  жестом  поднес
к  глазам  бумагу:  —
 «Когда  хозяин  прочтет  это,  я  уже  исчезну  навсегда:  мы
с  Бодиль  решили  бежать  сегодня  ночью.  Мой  строгий  отец
ни  за  что  не  даст  согласия  на  наш  союз,  a  потому  мы  ре¬
шили  насладиться  счастьем  нашей  любви  в  укромном  месте,
где  нас  никто  не  сыщет.  И  большой  грех  разыскивать  нас,
потому  что  мы  решили  лучше  умереть,  чем  отдаться  в  злые
руки  наших  недругов.  Я  обливаю  эту  бумагу  нашими  сле¬
зами  —  моими  и  Бодиль.  Пусть  хозяин  не  осуждает  меня
за  мой  последний  отчаянный  шаг,  —  я  не  могу  поступить
иначе  ради  моей  великой  любви.
 Ханс  Петер».
 —  Видно,  начитался  парень  книжек,  —  сказал  Карл
Иохан.  —  Из  него  выйдет  толк.
 —  Да,  он  в  точности  усвоил,  что  требуется  для  похи¬
щения,  —  весело  отозвался  Конгструп.  —  Даже  лестницу  не
 2/7

забыл  приставить  к  окошку  девичьей,  —  даром,  что  окно-то
вровень  с  землей.  Если  б  он  хоть  вполовину  так  же  хорошо
усвоил  себе  основы  сельского  хозяйства!
 —  Ну,  так  что  же?  Парочку  будут  разыскивать?  —
спросил  старший  работник.
 —  Право,  не  знаю;  жалко  мешать  их  юному  счастью.
Они,  небось,  и  сами  вернутся,  когда  проголодаются.  А  ты
что  скажешь,  Густав?  Не  устроить  ли  нам  на  них  облаву
с  трещотками?
 Густав  ничего  не  ответил;  он  решительно  встал  и  пошел
к  себе.  Когда  другие  пришли  к  .нему,  он  уже  был  в  постели.
 Весь  день  он  лежал,  не  говоря  ми  слова  ни  с  кем,  кто  бы
ни  заглянул  к  нему.  Его  отсутствие  отразилось  «а  работе,
и  управитель  выходил  из  себя.  Ему  вообще  не  по  нраву
была  новая  мода,  которую  завел  Конгструп,  —  полная  сво¬
бода  всем  и  каждому  говорить  и  делать,  что  им  заблагорас¬
судится.
 —  Подите  и  стащите  Густава  с  постели!—приказал
управитель  после  обеда,  когда  работники  начали  отбирать
на  гумне  зерно  для  посева.  —  А  если  не  пойдет  добром,
стащите  его  силой.
 Но  тут  вмешался  Конгструп,  который  записывал  в  книгу
вес  зерна.
 —  Нет,  раз  он  болен,  пусть  отлежится.  Наш  долг  поле¬
чить  его.
 —  Поставить  ему  хороший  горчичник!  —  предложил
Моне,  вызывающе  глядя  на  управителя.
 Конгструп  потер  руки.
 —  Да,  это  недурно.  Моне,  поди  к  девушкам  и  попроси
их  приготовить  горчичник,  а  мы  поставим  ему  на  сердце;
ведь  у  него  сердечная  болезнь.
 Когда  Моне  принес  горчичник,  они  все  —  целой  процес¬
сией,  во  главе  с  самим  хозяином  —  отправились  ставить  его.
Конгструп  отлично  видел  сердитые  глаза  управителя.  Они
как  бы  говорили:  «Опять  пропадает  рабочее  время  из-за
таких  дурачеств».  Но  хозяину  хотелось  позабавиться,  а  с  ра¬
ботой  еще  успеется.
 Густав,  видно,  почуял  неладное:  он  был  уже  одет,  когда
вошли  к  нему,  а  затем  работал  наравне  со  всеми,  но  улыбки
у  него  не  вышибить  было  и  оглоблей.  Он  походил  на  луна¬
тика.

Несколько  дней  спустя  во  двор  въехала  телега.  На  пе¬
редней  скамье  восседал  хуторянин  в  большой  шубе,  а  рядом
с  ним  закутанный  Ханс  Петер;  позади  них,  в  кузове,  съежи¬
лась  на  охапке  соломы  иззябшая  красавица  Бодиль.  Отец
практиканта  сам  привез  обоих  беглецов,  он  разыскал  их
в  городе  в  гостинице.
 Со  двора  было  слышно,  как  Ханса  Петера  «обрабаты¬
вали»  в  конторе.  Потом  его  выпустили  во  двор,  где  он  по¬
бродил  немного,  хныча,  сконфуженный,  пока  не  занялся
игрой  с  Пелле  -позади  коровника.
 С  Бодиль  поступили  строже.  Видно,  приезжий  хуторя¬
нин  потребовал,  чтобы  ее  немедленно  уволили,  —  сам-то
Конгструп  никогда  не  бывал  особенно  строг.  Пришлось  ей
собрать  свои  пожитки,  и  после  обеда  ее  увезли  со  двора.
Вид  у  нее,  когда  она  уезжала,  был  самый  скромный  и  крот¬
кий,  как  всегда,  —  настоящий  ангел  господень,  если  не
знать  ее.
 На  другое  утро  кровать  Густава  оказалась  пустой.  Он
исчез,  словно  его  ветром  сдуло  вместе  с  его  сундуком,  дере¬
вянными  башмаками  и  всем  прочим.
 Ляссе  смотрел  на  все  это  со  снисходительной  усмешкой
зрелого  мужчины.  Ребячество!  Теперь  нехватало  только,
чтобы  Карна  со  всеми  своими  телесами  протиснулась
в  окошко  ночью  и  тоже  помчалась  в  погоню  за  Густавом!
Но  этого  не  случилось.  Зато  она  снова  подобрела  к  Ляссе,
стала  заботиться  об  его  одежде  и  об  одежде  Пелле,  вообще
охотно  ухаживала  за  ними.
 Ляссе  был  не  слеп,  он  отлично  видел,  к  чему  это  кло¬
нится,  и  весь  напыжился  от  сознания  своего  могущества.
Теперь  0«  мог  получить  обеих;  стоит  ему  только  протянуть
руку  —  обе  уцепятся  за  нее.  И  он  каждый  день  ходил
с  праздничным  хмелем  в  голове,  и  порой  его  так  и  подмы¬
вало  протянуть  руку  и  —  схватить.  Всю  жизнь  свою  он
прожил  скромно,  исполнял  свой  долг  и  жил  по-честному.
Почему  бы  и  ему  разок  не  осмелиться  —  не  попробовать
попрыгать  сквозь  горящие  обручи?  Это  была  бы  такая
соблазнительная  проба  сил.  Но  природная  честность  его
брала  верх.  Всегда  он  держался  одной  женщины,  как  учит
священное  писанке,  и  так  решил  поступать  и  впредь.  Иное
дело  великие  мира  сего:  Авраам,  о  котором  начал  теперь  рас¬
сказывать  Пелле,  и  Конгструп.  Нет,  пусть  уж  у  Пелле  не
 219

будет  повода  упрекнуть  отца  ни  в  чем  таком;  Ляссе  хочет
быть  чистым  перед  сыном  и  прямо  смотреть  ему  в  глаза.
Да  и  одна  мысль  о  том,  что  вышло  бы,  если  бы  обе  жен¬
щины  узнали  обо  всем,  заставляла  Ляссе  моргать  своими
красными  веками  и  поникать  головой.
 В  начале  марта  неожиданно  вернулась  хозяйка.  Хозяин
успел  весьма  уютно  устроиться  без  нее,  и  она  явилась  до¬
вольно-таки  некстати.  Беленькая  Мари  тотчас  же  была
сослана  в  прачечную;  не  согнали  ее  со  двора  совсем  потому
лишь,  что  с  отъездом  Бодиль  в  усадьбе  нехватало  женских
рабочих  рук.  Хозяйка  привезла  с  собой  молоденькую  род¬
ственницу  для  компании  и  в  помощь  по  хозяйству.
 С  виду  они  как  будто  поладили  теперь.  Конгструп  не
отлучался  из  дому  и  вел  себя  прилично.  Катались  все
втроем,  и  хозяйка  так  и  висла  на  руке  у  мужа,  когда  они
показывали  приезжей  окрестности  усадьбы.  Сразу  было
видно,  почему  хозяйка  вернулась,  —  она  жить  без  мужа  не
могла!
 Но  Конгструпа,  пожалуй,  не  очень-то  радовало  это.  Он
оставил  все  свои  шутки,  стал  сдержаннее.  При  этом  у  него
часто  бывал  такой  вид,  будто  его  подстерегала  какая-то  не¬
видимая  сила  и  он  опасался  быть  застигнутым  врасплох.
 Эта  невидимая  сила  нависла  и  над  остальными.  Хозяйка
никогда  ни  во  что  не  вмешивалась  ни  прямо,  ни  окольными
путями;  и  тем  не  менее  все  подтянулись;  никто  уже  не
ходил  теперь  свободно  по  двору,  —  всякий  косился  на  окна
господского  дома  и  торопился  скрыться.  В  воздухе  опять
чувствовалось  что-то  гнетущее,  и  это  раздражало  людей  и
портило  им  настроение.
 Каменный  двор  снова  был  окружен  прежней  таинствен¬
ностью.  На  протяжении  многих  поколений  эта  усадьба  одних
обогащала,  других  разоряла,  —  так  уж  было  заведено;  и  об
этом  до  сих  пор  постоянно  вспоминало  большинство.  Вся¬
кие  темные  мысли,  страх,  жуть,  смутные  догадки  о  каких-
то  злых  силах  по  привычке  соединялись  с  усадьбой,  словно
с  кладбищем.
 И  все  связано  было  с  этой  женщиной;  от  нее  ка  все  па¬
дала  такая  мрачная  тень,  что  как  только  она  уезжала,  ста¬
новилось  как  бы  светлее.  Этот  ее  вечный  жалобный  протест
против  наносимых  ей  обид  только  сгущал  мрак,  увеличивал
гнет.  И  вернулась  ома  сюда  не  затем,  чтобы  смиренно  пре¬
 220

клониться  перед  неизбежным,  но  чтобы  продолжать  проте¬
стовать  с  новой  силой.  Она  не  могла  обойтись  без  Конг¬
струпа,  но  и  не  умела  ладить  с  ним;  она  была  из  тех,  что
только  и  могут  жить  и  дышать  огнем,  но  сами  все-таки
жалуются  на  сжигающее  их  пламя.  Она  извивалась  в  этом
пламени  и  сама  же  поддерживала  его.  Беленькую  Мари
устроила  тогда  она  же  сама,  а  теперь  привезла  в  дом  моло¬
дую  родственницу.  Так  она  сама  шла  мужу  навстречу,  для
того  чтобы  потрясать  кровлю  над  его  головою  своими  сте¬
наниями.  Такая  любовь  была  не  от  бога;  тут  была  заме¬
шана  нечистая  сила,
 XVII
 Ух,  как  валит  с  ног!  Пелле  бежал  в  школу,  борясь  со
штормом.  У  большего  тернового  куста  поджидал  его  Руд.
Теперь  они  побежали  рядом,  тяжело  дыша  и  наклоиив  го¬
ловы,  словно  пара  загнанных  кляч.  Уши  были  спрятаны
в  поднятые  воротники  курток,  а  руки  засунуты  за  пояс
штанов,  поближе  к  телу;  Пелле  вырос  из  рукавов,  и  кисти
рук  у  него  посинели  от  холода.
 Они  не  очень-то  разговаривали  на  бегу,  —  буря  подхва¬
тывала  слова  на  лету,  град  бил  мальчикам  в  лицо.  Дух  за¬
хватывало,  слепило  глаза.  Ежеминутно  приходилось  оста¬
навливаться  и,  став  спиной  к  ветру,  набирать  в  легкие
воздух  и  обдавать  теплым  дыханьем  застывшее  лицо.  Всего
хуже  было  поворачиваться  снова  против  ветра  и  налажи¬
вать  бег.
 Но  вот  три  четверти  дороги  позади,  и  мальчуганы  свер¬
нули  в  рыбацкий  поселок.  На  берегу  ветер  почти  не  давал
себя  знать,  —  бушевавшее  море  целиком  поглощало  его.  Но
и  самого  моря  почти  не  видно  было;  то,  что  проглядывало
кое-где  из-за  сетки  проливного  дождя,  было  движущеюся
стеною,  которая  с  ревэм  рассыпалась  кипящею  зеленовато¬
белою  пеной.  Ветер  яростно  срывал  верхушки  волн  и  осыпал
берег  дождем  соленых  брызг.
 Учитель  не  пришел.  На  кафедре  стоял  Нилен  и  старался
открыть  ящик,  чтобы  извлечь  оттуда  трубку,  конфискован¬
ную  учителем  на  уроке.
 —  Вот  тебе  твой  ножик!  —  крикнул  он,  кидая  Пелле
нож,  который  тот  живо  сунул  себе  в  карман.  Несколько
 221

крестьянских  мальчиков  сыпали  в  печку  уголь,  хотя  она  и
без  того  была  раскалена.  У  окошка  сбились  в  кучку  дев¬
чонки  и  спрашивали  друг  у  друга  псалмы.  А  за  окнами
неустанно  бушевало  море,  набегая  и  обрушиваясь  на  берег.
Когда  грохот  волн  на  мгновенье  стихал,  раздавались  дикие
мальчишеские  крики.  Все  поселковые  мальчишки  бегали  по
берегу  и  вылавливали  приносимые  волнами  бревна,  прыгая
взад  и  вперед  и  увертываясь  от  прибоя,  который  словно
гнался  за  ними,  чтобы  раздавить.
 Пелле  едва  успел  отогреться,  как  Нилен  увлек  его  на
берег;  почти  все  ребята  были  насквозь  мокрые,  но  хохотали,
распарившись  от  усердия.  Один  из  них  выловил  доску
с  названием  судна  —  «Простодушие».  Ребята  собрались
в  кружок  и  наперебой  спорили  о  том,  что  это  было  за  судно
и  откуда.
 —  Стало  быть,  оно  потонуло,  —  серьезно  сказал  Пелле.
 Никто  не  ответил;  это  было  слишком  ясно  для  всех.
 —  Хотя...  —  нерешительно  начал  один  из  мальчиков.  —■
Доску  с  названием  могло  просто  смыть  волнами  в  бурю.
Ведь  ее  только  прибивают  гвоздями  сверху.
 Все  внимательно  исследовали  доску.  Пелле  не  обнару¬
жил  ничего  особенного.
 —  А  я  думаю,  что  скорее  всего  матросы  сами  оторвали
ее  и  бросили  в  волны:  один  гвоздь  вытащен,  —  сказал  Ни¬
лен  и  таинственно  кивнул.
 —  Зачем  же  это  им  понадобилось?  —  недоверчиво  опро¬
сил  Пелле.
 —  Затем,  что  они  убили  капитана  и  завладели  судном,
дурачина!  Они  переименуют  судно  и  будут  плавать  на  нем
пиратами.
 Другие  ребята,  сверкая  глазами,  горевшими  жаждой
к  приключениям,  поддакнули.
 Отец  такого-то,  оказывается,  рассказывал...  А  отец  та¬
кого-то  сам  пережил  подобное...  Он,  конечно,  не  хотел,  но
его  привязали  к  мачте,  а  другие  подняли  бунт.
 В  такие  дни,  как  сегодня,  Пелле  чувствовал  себя  малы¬
шом  во  всех  отношениях.  Беснующееся  море  подавляло  его
и  лишало  всякой  уверенности,  тогда  как  здешние  ребята
чувствовали  себя  в  своей  родной  стихии.  Они  старались
побороть  в  себе  зловещее  впечатление,  наводимое  на  них
морем,  но  их  фантазия  рисовала  им  еще  более  страшные
 222

картины.  В  играх  своих  на  берегу  они  изображали  все  ужасы
моря:  корабли  со  всей  командой  шли  ко  дну  и  разбива¬
лись  о  скалы;  утопленники,  качаясь  на  волнах,  приплывали
к  берегу;  привидения  утонувших  моряков  в  морских  сапо¬
гах  и  в  зюйдвестках  выходили  в  полночь  из  воды  и  стуча¬
лись  в  хижины  рыбаков,  чтобы  сообщить  о  своей  гибели.
Ребята  отдавались  этим  играм  с  торжественною  серьезно¬
стью  и  скрытой  радостью,  с  таким  видом,  словно  воспевали
хвалу  всемогущему.  А  Пелле  стоял  и  слушал,  как  чужой  и
непричастный,  пугаясь  этих  рассказов.  Он  держался  за
спинами  товарищей  и  жалел,  что  не  может  притащить  сюда
и  напустить  на  них  быка.  Тогда  уж  они  все  бросились  бы
под  его  защиту.
 Родители  велели  ребятишкам  быть  осторожнее:  старухе
Марте,  вдове  шкипера,  три  ночи  подряд  слышалось,  как
море  требовало  себе  жертвы.  И,  прыгая  сейчас  по  берегу  за
линией  прибоя,  они  вспоминали  об  этом  и  обсуждали,  когда
же  теперь  решатся  рыбаки  выйти  опять  в  море.
 «Бутылка,  бутылка!»  —  закричал  вдруг  один  из  них  и
пустился  бегом  по  берегу.  Ему  так  явственно  почудилось,
что  в  волнах  неподалеку  показалась  бутылка  и  снова
-исчезла.  Вся  ватага  долго  стояла,  напряженно  вглядываясь
в  бурлящую  пену  прибоя;  Нилен  и  еще  один  парнишка  ски¬
нули  куртки  и  приготовились  прыгнуть,  как  только  бутылка
покажется  опять.
 Бутылка  больше  не  появлялась,  но  фантазия  получила
новый  толчок,  и  каждый  мальчуган  с  важным  видом  выкла¬
дывал  свои  познания  в  этой  области.  Теперь,  в  полосу  рав¬
ноденственных  бурь,  не  одну  бутылку  сбросят  моряки  за
борт,  посылая  последние  свои  приветы  оставшимся  на  суше
близким.  Потому-то  так  строго  и  следят  за  тем,  чтобы
всякий  выучился  писать,  —  надо,  чтобы  в  последний  свой
час  каждый  сумел  написать  прощальную  записку.  Конеч¬
но,  бутылка  может  угодить  в  чрево  акулы  или  ее  могут
выловить  глупые  мужики  и  снести  домой  в  подарок  жене,
чтобы  было  куда  цедить  из  бочонка  пиво.  (Это  уж
был  беззлобный  камешек  в  огород  Пелле.)  А  может  слу¬
читься,  что  она  приплывет  как  раз  на  место  назначения,  и
тот,  кто  выловит  ее,  должен  доставить  находку  ближай¬
шему  начальству,  если  он  не  хочет  потерять  правую  свою
руку.

В  гавани,  где  волны  .разбивались  о  мол,  рыбами  выта¬
щили  свои  лодки  «а  сушу.  Но  им  не  сиделось  взаперти,
в  тепле,  —  бурное  море  и  непогода  днем  и  ночью  заставляли
их  находиться  на  берегу.  Они  стояли,  укрываясь  от  ветра  за
Лодками,  протяжно  зевали  и  не  отрываясь  смотрели  «а  море,
где  время  от  времени  проплывали  парусные  суда,  словно
подбитые  бурей  птицы.
 —  В  класс!  В  класс!  —  позвали  девчонки  из  дверей
школы;  ребята  медленно  поплелись  туда.  Фрис  расхаживал
около  кафедры,  покуривая  свою  трубку  с  портретом  короля.
Из  кармана  у  него  торчала  газета.
 —  По  местам  1  —  крикнул  он,  хлопая  указкой  по  ка¬
федре.
 —  Есть  ли  новости?—спросил  один  из  ребят,  когда
все  уселись  на  места.  Фрис  иногда  читал  им  вслух  «Кора¬
бельные  новости».
 —  Не  знаю,  —ворчливо  ответил  Фрис.  —  Ну-ка,  до¬
станьте  доски  и  задачники.
 —  Арифметика!  Как  весело!  —  Весь  класс  радовался,
доставая  свои  школьные  принадлежности.  Фрис  не  разделял
■радости  ребят  по  поводу  урока  арифметики;,  сам  он,  как
говорил,  имел  больше  склонности  к  историческим  наукам.
Но  он  шел  навстречу  их  желаниям,  потому  что  знал  по
долголетнему  опыту,  насколько  в  такой  бурный  день  трудно
удержать  ребят  в  повиновении.  Погода  определенно  влияла
на  них.  Сам  Фрис  разбирался  только  в  первой  части  учеб¬
ника  Хансена,  но  в  классе  было  два  деревенских  пар¬
нишки,  которые  своим  умом  дошли  до  третьей  части,  и  они
помогали  прочим.
 Дети  горячо  взялись  за  ,работу;  их  ровное,  спокойное
дыхание  почти  не  нарушало  тишины  в  классе;  к  двум  «про¬
фессорам»  усердно  подходили  за  помощью.  Урок  лишь  из¬
редка  прерывался  какой-нибудь  шаловливой  выходкой,
выкинутой  тем  или  другим  школьником  по  привычке,  но
скоро  все  снова  входило  в  свою  колею.
 На  самой  задней  скамье  послышалось  всхлипывание;
чем  дальше,  тем  оно  становилось  все  явственнее.  Фрис  не¬
терпеливо  отложил  газету.
 —  Петер  плачет,  —  объяснили  ближайшие  соседи.
 —  Вот  ка-ак?  —  Фрис  посмотрел  поверх  очков.  —
В  чем  дело?
 224

—  Он  говорит,  что  забыл,  сколько  будет  дважды  два.
 Фрис  засопел  и  взялся  было  за  указку,  но  потом  раз¬
думал.
 —  Дважды  два  —  пять,  —  спокойно  сказал  он.
 Ребята  посмеялись  над  Петером  и  снова  принялись  за
 работу.  В  классе  довольно  долго  царила  тишина;  вдруг  под¬
нялся  Нилен.  Фрис  заметил  это,  но  продолжал  читать.
 —  Что  легче,  фунт  пуху  или  фунт  свинца?  Этого  нет
в  учебнике...
 У  Фриса  затряслись  руки,  когда  он  приподнял  га¬
зету,  всматриваясь  во  что-то.  Эти  бесенята  намекали  на  его
слабые  позмания  в  арифметике;  но  он  не  желал  сегодня
столкновения.  Под  фырканье  остальных  Нилен  повторил
свой  вопрос.  Фрис  притворился,  что  не  слышит;  он  весь
ушел  в  чтение.  Тогда  все  успокоилось.
 Фрис  взглянул  на  часы:  ско-ро  можно  объявить  пере¬
рыв  —  хороший,  большой  перерыв.  А  после  того  помучиться
еще  с  часок,  —  и  еще  один  учебный  дань  можно  будет  при¬
числить  к  ряду  уже  пережитых  неприятностей.  В  эту  ми¬
нуту  со  своего  места  в  середине  класса  поднялся  Пелле.  Ему
было  довольно  трудно  состроить  серьезную  физиономию,  и
он  делал  вид,  что  другие  мешают  ему.  Наконец  мальчику
удалось  это,  но  кончики  ушей  у  него  горели.
 —  Если  фунт  муки  стоит  двенадцать  эре,  то  сколько
стоит  мерка  угля?
 Фрис  с  минуту  молча  смотрел  на  него.  Учителю  всегда
было  особенно  обидно,  когда  издавался  над  ним  Пелле;  он
был  неравнодушен  к  мальчугану.
 —  Н-,н-о-о!—с  горечью  произнес  он  и  медленно  дви¬
нулся  к  Пелле,  держа  в  руке  толстую  камышовую
трость.  —  Н-н-о-о!
 —  Спасайся!—зашептали  мальчишки  и  собирались
уже  загородить  Фрису  проход.  Но  Пелле  опять  совершил
один  из  тех  поступков,.  которые  шли  вразрез  со  всеми
школьными  обычаями,  и  все-тйки  внушали  к  нему  уваже¬
ние.  Вместо  того  чтобы  укрыться  от  ударов,  он  вышел  на
середину  прохода  и  протянул  обе  руки  ладонями  кверху.
Аицо  его  пылало.
 Фрис  с  изумлением  посмотрел  на  него,  так  как  меньше
всего  расположен  был  побить  мальчика;  взгляд  Пелле  обра¬
довал  его  до  самой  глубины  сердца.  Он  совсем  не  понимал
 15 	Нгксг, 	т. 	I
 225

мальчишек,  но  был  очень  чуток  ко  всему  «человеческо¬
му»,—  здесь  же  оно  смотрело  ему  прямо  в  глаза.  Грешно
было  не  принять  этого  всерьез.  Он  крепко  ударил  Пелле
один  раз  по  .рукам  и  отбросил  указку  в  сторону.
 —  Перемена!  —  отрывисто  скомандовал  он  и  отвер¬
нулся.
 Брызги  пены  долетали  до  самых  стен  школы.  В  море
показалась  сильно  потрепанная  бурей  шхуна,  ставшая
игрушкой  ветра.  Она  то  быстро  неслась  по  волнам,  то  оста¬
навливалась,  качалась  и  металась  из  стороны  в  сторону,
потом  снова  неслась  дальше  —  совсем  как  пьяный  человек.
Ее  несло  на  южную  мель.
 Ребята  спрятались  было  от  ветра  зауглом  школы,  чтобы
там  позавтракать  спокойно,  но  вдруг  до  них  донесся  стук
деревянных  башмаков.  Это  бежали  береговой  староста  и  не¬
сколько  рыбаков.  Вот  быстро  выкатили  спасательные  сна¬
ряды;  ветер  трепал  гривы  лошадей.  В  стремительности  их
бега  было  что-то  увлекающее,  и  мальчишки,  побросав  все,
пустились  за  .ними.
 Шхуна  была  уже  совсем  недалеко  от  скалистого  мыса
и  металась  на  якоре;  волны  перекатывались  через  корму,
обращенную  прямо  к  мели.  Судно  походило  на  старую
клячу,  которая  бьет  задом  о  препятствие.  Якорь  не  мог
сдержать  его,  и  оно  пятилось  на  камни.
 На  берегу  собралось  порядочно  треду  —  и  с  побережья,
и  с  крестьянских  дворов.  Мужики  тоже  явились  посмо¬
треть  на  море...  Вот  шхуна  сёла  на  камни  и  каталась  и  би¬
лась  на  них.  «Те,  там  «а  судне,  маневрировали  по-свин¬
ски»,  —  говорили  рыбаки.  И  судно  было  вовсе  не  русское,
а  лапландское.  Волны  перекатывались  через  него  так,  что
эта  рухлядь  ходуном  ходила.  Команда  забралась  на  ран¬
гоут  и  махала  оттуда  руками.  Должно  быть,  и  кричала
что-то,  да  прибой  заглушал  крики.
 Пелле  превратился  в  зрение  и  слух  и,  дрожа  от  возбуж¬
дения,  следил  за  всеми  приготовлениями,  стараясь  побороть
судороги,  охватывавшие  его  при  всяком  возбуждении.  На
берегу  шла  лихорадочная  работа:  вбивали  в  песок  колья  для
ворота,  выравнивали  канаты  и  тросы,  чтобы  дело  пошло
гладко.  Особое  внимание  было  обращено  на  тонкий,  упру¬
гий  и  длинный  линь,  который  предстояло  послать  с  ракетою
на  судно;  его  раз  двадцать  прилаживали  и  перематывали.
 225

Староста  устанавливал  ракетный  аппарат,  острым  взгля¬
дом  впиваясь  в  пространство  и  меряя  расстояние.
 —  Все  готово,  —  заявили  помощники  и  отошли  в  сто¬
рону.
 —  Готово,  —  серьезно  повторил  староста.  Все  замерли
на  мгновение,  но  О'Н  все  еще  проверял  и  нацеливался.
 —  Ф-ф-ью-ю!  —тонкий  линь  'извивался  в  воздухе,  как
змея,  ввинчивающаяся  своей  головой  в  стоящий  над  морем
густой  туман.  Туловище  змеи  с  визгом  сматывалось  с  во¬
рота  и  неслось  дальше  с  гуденьем,  пока  не  врезалось  вдали
в  самую  бурю.  Ракета  отлично  покрыла  расстояние,  пере¬
летев  через  тонущее  судно,  но  несколько  дальше  от  на¬
ветренной  стороны.  Истощив  свою  силу,  она  остановилась
в  воздухе,  качаясь  подобно  змеиной  голове,  и  начала  сни¬
жаться.
 —  Перелет,  —  сказал  один  из  (рыбаков.  Другие  мол¬
чали,  но  видно  было,  что  они  соглашались  с  ним.
 —  Еще  неизвестно,—отозвался  староста.
 Ракета  упала  в  воду  «а  изрядном  расстоянии  к  северу
от  судна,  но  линь  еще  описывал  дугу,  поддерживаемый  дав¬
лением  воздуха  снизу.  Постепенно  линь  снижался  все
южнее,  подпрыгнул  раза  два  от  шквалов  и  устало  лег  на
форштевень  судна. 	,
 —  Попал!  Попал!  —  закричали  мальчишки  и  запрыгали
на  песке;  рыбаки  затопали  от  удовольствия,  одобрительно
кивая  друг  другу  на  старосту.  А  на  судне  карабкался  по
снастям  человек,  пока  не  ухватил  линь,  после  чего  полез  по
вантам  обратно  вниз,  где  были  остальные  люди.  Видимо,
силы  у  них  уже  истощились  —  люди  почти  не  двига¬
лись.
 На  берегу  засуетились.  Ворот  снова  хорошенько  укре¬
пили  в  грунте  и  приготовили  к  пуску  спасательную  «бе¬
седку»;  линь  привязали  к  канату  .в  три  четверти  дюйма
толщиной,  который  в  свою  очередь  должен  был  потянуть
за  собою  на  борт  массивный  трос.  Лишь  бы  выдержали  все
эти  приспособления!  К  тросу  был  прилажен  огромный  блок
величиной  с  человечью  голову  —  для  пропуска  канатов.  Кто
знает,  какие  там  спасательные  приспособления  на  разбитом
корыте!..  На  всякий  случай  к  линю  была  прикреплена
дощечка  с  английской  надписью,  объяснявшей,  что  надо
выбирать  конец,  пока  ка  борту  не  окажется  трос  такого-то
 15*
 227

калибра.  Обыкновенным  людям  не  стоило  бы  и  объяснять
этого,  но  разве  можно  знать,  до  чего  доходит  глупость
лопарей?
 —  Ну,  пора  бы  им  выбирать  конец,  чтобы  мы  могли
развязаться  с  этой  историей,  —  сказал  староста,  похлопы¬
вая  руками.
 —  Может,  они  совсем  замучились?  Им,  видно,  при¬
шлось  порядком  натерпеться,  —  предположил  молодой
рыбак.
 —  Трос  в  три  четверти  дюйма  они  все-таки  могли  бы,
кажется,  выбрать.  Привяжи  добавочный  линь  к  тросу,
чтобы  мы  могли  им  пособить  поднять  трос  на  борт,  когда
это  понадобится.
 Приказание  было  исполнено.  Но  люди  на  судне  продол¬
жали  бессмысленно  болтаться  на  снастях,  не  двигаясь
с  места.  Что  с  ними  такое  приключилось?  Аинь  лежал  на
песке,  как  мертвый.  Зацепиться  за  что-нибудь  на  дне  он  не
мог,  потому  что  подавался,  когда  его  тянули  из  воды.  По-ви¬
димому,  он  был  закреплен  на  судне!
 —  Эти  умники  закрепили  его,  —  сказал  староста.  —
Они,  видно,  воображают,  что  мы  можем  подтянуть  судно
к  берегу  за  эту  веревочку!  —  Он  даже  захохотал.
 —  Видно,  они  плохо  соображают,  бедняги!  —  сказал
кто-то.
 Никто  больше  не  говорил  и  не  двигался.  Все  были
словно  пришиблены  этим  непонятным  поведением.  Взоры
напряженно  переходили  с  гибнущего  судна  на  неподвижный
линь  и  обратно.  И  ужас  овладевал  всеми,  как  бывает  всегда,
когда  люди,  сделав  для  спасения  все  от  них  зависящее,
встречают  нелепое  сопротивление.  Потерпевшие  крушение
оказывались  способными  только  руками  махать.  Они,  видно,
воображали,  что,  какие  бы  глупости  они  ни  натворили,  все
равно  люди  на  берегу  спасут  их  каким-то  чудом.
 —  Через  час  они  погибнут,  —  глухо  молвил  староста.  —
Обидно  стоять  и  смотреть  на  это.
 Тут  выступил  вперед  молодой  рыбак.  Пелле  хорошо  знал
его,  так  как  не  раз  видел  его  у  могильного  кургана,  где
в  летние  ночи  блуждала  огоньком  детская  душа.
 —  Если  кто-нибудь  согласится  выехать  со  мной,  я  го¬
тов  помочь  им,  —  тихо  сказал  Нильс  Келлер.
 228

—  Это  'Верная  см&рть,  Нильс,  —  -возразил  староста,
кладя  ему  руку  на  плечо.  —  Ты  погашаешь  это?  Я  не  трус,
но  не  желаю  погибать  зря.  Вот  мое  мнение...
 Другие  согласились  с  ним.  Немыслимое  дело  вывести
лодку  из  гавани  в  такую  погоду  —  ее  тотчас  разобьет  о  мол;
не  говоря  уже  о  том,  что  вряд  ли  добраться  до  гибнущего
судна  при  таком  шторме,  и  волнах.  Предсказанием,  что  море
требовало  себе  жертвы  от  поселка,  можно  еще  было  бы
пренебречь,  —  все  равно  от  своей  судьбы  не  уйдешь.  Но
тут  вообще  все  складывалось  так,  что  рисковать  было  бы
безумием.  Нильс  Келлер,  впрочем,  особь  статья  —  у  него
детоубийство  на  совести  и  невеста  на  каторге.  У  него  свои
счеты  с  господом  богом,  его  нельзя  отговаривать.
 —  Так  никто  из  вас  не  хочет?  —  переспросил  Нильс  и
потупился.  —  Ну  что  ж,  придется  мне  попытаться  одному.
 Он  тяжело  зашагал  к  гавани.  Никто  не  знал,  как  он
возьмется  за  дело,  да  и  сам  он,  верно,  не  отдавал  себе
отчета  им  двигала  высшая  сила.
 Все  смотрели  ему  вслед.
 —  Придется,  видно,  мне  пойти  с  ним  и  взяться  за  одно
из  весел,  —  медленно  произнес  молодой  моряк.  —  Одному
ему  все  равно  не  справиться.
 Это  был  брат  Нилена.
 —  Странно  было  бы  с  моей  стороны  удерживать  тебя,
сьшок,  —  сказал  Мормон,  —  но  разве  вы  вдвоем  сделаете
больше,  чем  один?
 —  Мы  с  Нильсом  сидели  в  школе  на  одной  скамье  и
всегда  дружили,  —  ответил  парень  и  с  минуту  смотрел  на.
отца.  Затем  он  медленно  пошел,  а  отойдя  немного,  побежал
догонять  Нильса.
 Рыбаки  молча  смотрели  вслед  обоим.
 —  Молодость  безрассудна!  —  произнес  кто-то.  —  На  их
счастье,  им  не  удастся  вывести  лодку  из  гавани.
 —  Ну,  насколько  я  знаю  Карла,  лодку-то  они  выве¬
дут,  —  угрюмо  сказал  Мормон.
 Минуты  напхряженного  ожидания.  И  вот  с  южной  сто¬
роны  гавани,  где  было  потише,  -показалась  лодка.  Видно,
они  протащили  ее  волоком  по  земле  с  помощью  женщин.
Лодке  удалось  проскочить  из  гавани  под  защитой  мола.
Теперь  гребцы  старались  про  двинуться  вперед,  но  им
только  удавалось  кое-как  удерживать  лодку  против  ветра,
 229

с  места  же  они  почти  не  двигались.  Ежеминутно  лодка  на¬
кренялась,  готовая  опрокинуться.  Зато  вода,  которую  она
зачерпывала,  выливалась  снова  за  борт.
 Видно  было,  что  они  намеревались  выйти  подальше
в  море  и  затем  на  гребне  волны  перемахнуть  прямо  к  судну.
Отчаянная  затея!  Да  и  все  предприятие  было  одним  сплош¬
ным  безумством.  Даже  не  верилось,  что  взялись  за  это
люди,  с  детства  живущие  у  моря.
 После  получасовой  работы  веслами  парии,  видно,  выби¬
лись  из  сил,  продвинувшись  «всего  на  каких-нибудь  два-три
кабельтовых  от  гавани,  и  остановились:  один  остался  на
веслах,  удерживая  лодку  на  месте,  другой  принялся  возиться
с  лоскутом  парусины  не  больше  мешка.  Вот  тебе  на!  Если
они  уберут  весла  и  отдадутся  на  произвол  бури,  имея  ветер
и  волну  за  кормой,  то  при  повороте  сразу  зачерпнут  полную
лодку  воды!..
 Но  весел  они  не  убрали.  Убегая  от  ветра,  один  сидел
и  растягивал  парус,  другой  -греб,  как  безумный.  С  виду  это
делалось  как  будто  зря,  но  на  деле  они  таким  манером
лучше  оправлялись  с  лодкой.  Разом  оставляя  парус,  они
с  силой  гребли  навстречу  ветру,  когда  на  них  набегала  волна.
Никто  из  рыбаков  не  запомнил  такого  плаванья  под  пару¬
сами.  Вот  что  значит  молодая  кровь!  Да  и  знали  же  своз
дело  эти  два  молодца!  С  минуты  на  минуту  можно  было
ожидать  их  гибели,  но  лодка  вела  себя,  словно  живое
существо,  умела  встретить  опасность  и  ловко  увернуться  от
нее.  Жарко  становилось  тому,  кто  глядел  на  них,  и  мину¬
тами  забывалось,  что  они  все-таки  плыли  навстречу  смерти.
Ведь  если  даже  они  достигнут  судна  —  что  толку?  Их
разобьет  об  его  борта!
 С  дюн  спустился  отец  Нильса,  старый  Оле  Келлер.
 —  Кто  это  там  ныряет  в  море?  —сиросил  он.  Вопрос
как-то  неожиданно  грубо  нарушил  общее  напряженное  мол¬
чание.  Никто  и  не  взглянул  на  Оле,  —старик  был  слово¬
охотлив.  А  он  огляделся  кругом,  словно  отыскивая  кого,
-и  тихо  спросил:  —  Где  Нильс?  Никто  из  вас  не  видел
Нильса?  —Кто-то  кивнул  в  сторону  моря.  Он  сразу  умолк
<и  весь  как-то  осел.
 Должно  бьгть,  волной  переломило  весла  или  вырвало  их
из  рук  гребцов,  —  они  сорвали  обрывок  паруса,  лодка  бес¬
помощно  зарылась  носом  в  волны  и  лениво  повернулась
 23J

бортом  к  ветру.  Тут  ее  подхватила  огромная  волна  и  долгим
/взмахом  поднесла  к  судну,  где  водяная  гора  обрушилась
и  погребла  обоих.  Когда  вода  перестала  бурлить  на  этом
месте,  лодка  килем  «-верху  колыхалась  под  ветром  около
борта  судна.
 С  палубы  карабкался  на  ванты  человек.
 —  Это,  верно,  Нильс,  —  сказал  Оле,  с  таким  напряже¬
нием  вглядываясь,  что  слезы  набежали  ему  на  глаза.  —
Вгдь  это  Нильс?
 —  Нет,  это  мой  брат  Карл,  —  ответил  Нилен.
 ■—  Стало  быть,  Нильс  погиб!  —  воскликнул  Оле.  —
Стало  быть,  Нильс  погиб!  —  Никто  не  знал,  что  сказать
на  это;  ведь  наперед  было  известно,  что  Нильсу  не  сдоб-
ровать.
 Оле  постоял  немного,  весь  съежась,  словно  в  ожидании,
не  скажет  ли  кто-нибудь,  что  это  все-таки  Нильс.  Потом
вытер  слезящиеся  глаза  и  попытался  еще  раз  вглядеться
сам,  но  глаза  его  опять  налились  слезами.
 —  Послушай,  у  тебя  глаза  молодые,  —  обратился  он
-к  Пелле,  —  разве  ты  не  видишь,  что  это  Нильс?  —  Голова
старика  тряслась.
 —  Нет,  это  Карл,  —  тихо  ответил  Пелле.
 Тогда  Оле  сгорбился  и,  не  глядя  по  сторонам,  никого  не
видя,  прошел  через  толпу.  Он  шел,  словно  был  один  на
всем,  свете,  медленно  направляясь  к  южному  берегу  бухты,—
шел  навстречу  утонувшему.
 Раздумывать  некогда  было,  —  линь  ожил,  скользнул
/В.  воду  и  потянул  за  со-бой  канат.  Фут  за  футо-м  развертывал
канат  свои  кольца  и  медленно  уползал  в  море,  словно  про¬
снувшееся  морское  чудовище;  скоро  зашевелился  и  толстый
трос.  Карл  закрепил  его  высоко  на  мачте.  Теперь  хватило
дела  всем  —  и  мужчинам  и  ребятам,  чтобы  натянуть  его
доотказа.  Но  сколько  они  ни  старались,  канат  все-таки  от
собственной  тяжести  прогибался  дугой,  и  спасательная
«беседка»  резала  верхушки  волн,  когда  ее  порожнем  пустили
на  судно.  Когда  же  ее  тянули  обратно  с  первым  спасенным,
она  шла  скорее  под  водой,  чем  над  водой.  И  этот  маленький,
смешной  черномазый  человечек  в  сером  облезлом  меху  едва
не  захлебнулся  по  дороге.  Но  когда  его  откачали,  он  ожил
и  залопотал  на  каком-то  смешном  наречии,  которого  никто
не  понимал.  Спасательная  «беседка»  переправила  одного  за
 231

другим  еще  пятерых  человечков  в  меховых  одеяниях,  а  под
конец  прибыл  и  Карл  с  маленьким  визжащим  поросенком
в  руках.
 Потом  спасенных  повели  в  поселок;  шхуна  могла,  пови-
димому,  продержаться  на  воде  еще  не  больше  часа.
 Когда  школьники  собирались  расходиться  по  домам,  по¬
казался  Оле,  тащивший  на  плечах  труп  сына.  Он  брел,
согнув  колени,  чуть  не  приседая  до  земли  и  жалобно  охая
под  тяжестью  своей  ноши.  Фрис  остановил  его  и  помог  ему
внести  и  уложить  покойника  в  классе.  На  лбу  Нильса  зия¬
ла  большая  рана.  Увидав  покойника  с  размытой  водою,  глу¬
бокой  раной,  Пелле  весь  задергался,  подскочил  и  упал  на
пол,  как  подстреленная  птица.  Девочки  с  криком  шарахну¬
лись  от  него,  а  Фрис  с  глубокой  печалью  склонился  над
 НИМ.
 —  Это  он  не  нарочно,  —  заговорили  другие  ребята,  —
у  него  болезнь  такая.  На  него  это  находит  с  тех  пор,  как
при  нем  изувечили  человека.  —  И  мальчики  потащили
Пелле  к  водокачке,  чтобы  привести  его  в  чувство.
 Фрис  и  Оле  хлопотали  около  'Покойника.  Подложили  ему
что-то  под  голову,  смыли  приставший  к  лицу  песок.
 —  Это  был  самый  хороший  из  всех  моих  ребят,.  —  гово¬
рил  Фрис,  дрожащей  рукой  поглаживая  голову  умершего.—
Смотрите  на  него,  дети,  и  никогда  не  забывайте,  •=—он  был
самым  лучшим  из  моих  учеников.
 Потом  он  постоял  молча,  глядя  сквозь  затуманенные
стекла  очков,  бессильно  свесив  .руки.  А  старик  Оле  продол¬
жал  тихонько  стонать.  Он  вдруг  сразу  как-то  состарился,
ослабел.
 —  Мне  ведь  надо  унести  его  домой,  правда?  —  хныкал
он,  стараясь  поднять  сына  подмышки,  но  у  него  нехватало
сил.
 —  Оставь  его,  пусть  полежит,  —  сказал  Фрис.  —  Он
довольно  потрудился  сегодня,,  пусть  отдохнет.
 —  Да,  он  довольно  потрудился  сегодня,  —  повторил
Оле  и  приложил  руку  сына  к  своим  губам,  чтобы  согреть
ее  своим  дыханьем.  —  Смотрите,  у  него  кровь  пошла  из-под
ногтей,  так  он  работал  веслами.  —  И  Оле  улыбнулся  сквозь
слезы.  —  Он  был  славный  парень;  для  меня  он  был  все  —
и  пища,  и  свет,  и  тепло.  И  никогда,  бывало,  я  дурного  слова
от  него  не  слыхал,  хотя  и  был  для  него  бременем.  А  теперь
 232

я  осиротел,  Фрис,  —-  нет  у  меня  больше  сына.  И  сам  я  ни
на  что  больше  не  гожусь!
 —  Ничего,  Оле,  как-нибудь  проживешь,  —•  сказал
Фрис.
 —  Не  на  счет  общины?  Мне  бы  так  не  хотелось  попасть
в  богадельню.
 —  Обойдешься  и  без  богадельни,  Оле.
 —  Хоть  бы  он  теперь-то  нашел  себе  покой  там;  на  земле
он  ведь  не  знал  покоя  последнее  время.  Тут  сложили  песню
о  его  несчастье,  Фрис;  и  всякий  раз,  как  о,н  ее,  бывало,
услышит,  —  весь  задрожит,  как  новорожденный  ягненок  на
морозе.  Ребята  ее  тоже  поют.  —  Оле  умоляюще  огляделся
вокруг.  —  Это  ведь  он  по  молодости  и  легкомыслию  сделал,
а  теперь  принял  за  то  свою  казнь.
 —  Твой  сын  вовсе  -не  наказан  и  не  заслужил  никакого
наказания,  —  сказал  Фрис,  положив  старику  руку  на
плечо.  —  Большой  дар  принес  он  —  тот,  кто  лежит  здесь,
умолкнув  навеки.  Он  принес  миру  в  дар  пять  спасенных
человеческих  жизней  и  отдал  в  при  дачу  свою  —  за  одну,  за¬
губленную  им  по  легкомыслию.  Щедрый  был  у  тебя  сын,
Оле!  —  Фрис  вперил  в  «его  светлый  взор.
 —  Да,  —  сказал  Оле,  просияв.  —  Ведь  он  спас  пять
человек!  Он  это  сделал...  он!..
 Оле  это  не  пришло  в  голову  раньше,  и  никогда  он  не
додумался  бы  до  этого.  Но  вот  другой  облек  эту  мысль
в  слова,  и  Оле  ухватился  за  них.
 —  Он  спас  пять  жизней  человеческих;  и  хотя  это  всего-
навсего  лопари,  господь  бог,  может  быть,  все-таки  не  от¬
вернется  теперь  от  него.
 Фрис  так  сильно  закивал  головой,  что  прядь  седых  во¬
лос  упала  ему  на  глаза.
 —  Смотрите  же,  не  забывайте  его,  дети,  —  повторил
он.  —  А  теперь  идите  смирно  по  домам.
 Ребята  тихо  собрали  свои  вещи  и  ушли.  В  эту  минуту
они  сделали  бы  все,  что  Фрису  вздумалось  бы  приказать
им,  сейчас  они  были  всецело  под  его  влиянием.
 Оле  некоторое  время  рассеянно  смотрел  перед  собой  в
пространство,  потом  дернул  Фриса  за  рукав  и  подвел  к  по¬
койнику.
 —  Он  здорово  поработал  веслами.  Кровь  брызнула  у
него  из-под  ногтей;  взгляните  сами.  —  И  старик  поднял
 233

руки  сына  к  свету.  -—Что  это  были  за  руки,  Фрис!..  Он,
бывало,  поднимал  меня,  старика,  и  носил,  как  ребенка.  —
Оле  смущенно  засмеялся.  —  Но  и  я  пронес  его  на  своей
спине  всю  дорогу  от  южной  мели.  И  миг  все  чудилось,  что
он  говорит  мне:  «Я  слишком  тяжел  для  тебя,  отец...»  Он
был  добрым  сыном.  И  я  нес  его...,  а  теперь  больше  не  в
силах...  Только  бы  они  там  увидели  это,  —  сказал  он,
снова  глядя  на  окровавленные  пальцы  сына,  —  ведь  он  сде¬
лал  все,  что  мог.  Пусть  бы  господь  бог  сам  освидетельство¬
вал  его.
 —  Да,  да,  —  сказал  Фрис,  —  господь,  наварное,  сам  от¬
берет  его.  От  господа  бога  ведь  ничто  не  скроется,  Оле!.
 В  комнату  вошло  .несколько  рыбаков.  Они  сняли  фу¬
ражки  к  тихо  прошли  один  за  другим  мимо  Оле,  пожимая
ему  руку,  потом  провели  рукой  по  глазам  и  вопросительно
посмотрели  на  учителя.  Фрис  кивнул.
 Тогда  они  подняли  покойника  и  осторожно,  тяжело  сту¬
пая,  пронесли  через  крыльцо  и  направились  в  поселок.  Оле
засеменил  за  ними  следом,  сгорбившись,  с  тяжкими,  жалоб¬
ными  стонами.
 XVIII
 Как-то  раз,  в  первые  годы  ученья  в  школе,  Пелле  рас¬
смешил  всех  на  уроке  закона  бо-жия,  когда  Фрис  спросил
его,  может  ли  он  назвать  три  главных  праздника  в  году,  и  он
ответил: 	«Вечер  под  Ивана  Купалу,  праздник  жатвы
 и...  и...»  —  он  знал  третий,  но  постеснялся  назвать,  —
день  своего  рожденья.  В  известном  смысле  это  был  самый
большой  праздник,  хотя  о  нем  не  знал  никто,  кроме  бати
Ляссе.  Да  еще  те,  кто  составлял  календари;  ну,  а  те  знали
как  есть  все  на  свете.
 День  этот  приходился  на  26  июня,  когда  в  календаре
значилось  «Пелашус».  Утром  отец  целовал  его  и  говорил:
«Поздравляю  тебя,  мальчонка!»  А  надев  штаны,  Пелле
всегда  находил  у  себя  в  кармане  подарочек.  При  этом  ста¬
рик  с  таким  же  волнением,  как  и  сам  Пелле,  ожидал  этого
момента  и  не  отходил  от  сына,  пока  тот  одевался,  —  ему
не  терпелось  насладиться  радостным  удивлением  мальчика.
Но  у  Пелле  была  привычка  медлить  в  предвкушении  удо¬
вольствия,  —  тем  сильнее  была  потом  радость.  Он  наме-
 224

ренно  не  замечал  заветного  кармана.  Батя  Ляссе  нетерпе¬
ливо  переминался  с  ноги  на  ногу  и,  наконец,  не  выдер¬
живал:  «А  что  такое  с  твоим  карманом?  Что-то  он  больно
оттопырился,  как  посмотрю.  Уж  не  ходил  ли  ты  ночью
красть  яички  из-под  кур?»  Тогда  Пелле  волей-неволей  вы¬
таскивал  из  кармана  толстый  пакет  бумаги,  которую  затем
слой  за  слоем  развертывал,  а  Ляссе  прикидывался  оченъ
разочарованным:  «Э,  да  там  нет  ничего,  кроме  бумаги!
Стоило  набивать  себе  карманы  всякой  дрянью!..»  Но  внутри
вдруг  оказывался  складной  ножик  с  двумя  лезвиями.  «Спа¬
сибо!»—  шептал  Пелле  со  слезами  на  глазах.  «Ну,  чего
там!  Такая  малость!»—отвечал  Ляссе,  моргая  своими
красными  веками,  лишенными  ресниц.
 В  остальном  этот  день  мало  отличался  для  мальчике
от  прочих,  и  все-таки  он  весь  день  ходил  торжественно  на¬
строенный.  Обыкновенно  всегда  светило  солнце,  —  даже
как  будто  ярче,  чем  всегда.  И  скотина  внимательно  раз¬
глядывала  его,  лежа  на  лугу  и  пережевывая  свою  жвачку.
«Сегодня  мое  рожденье,  знаешь?—говорил  мальчик,  ве¬
шаясь  на  шею  волу  Нерону.—  Поздравь  меня!»—И  Нерон
обдавал  ему  спину  теплым  дыханием  и  зеленым  соком
жвачки.  Сияя  счастьем,  мальчик  ходил  и  рвал  свежую
траву,  чтобы  угостить  Нерона  и  своего  любимца  теленка;
целый  день  он  не  выпускал  из  рук  нового  ножика  или  дру¬
гого  подарка  и  все  время  двигался  и  действовал  с  особой,
торжественною  медлительностью.  Весь  долгий  день  его  пря¬
мо  распирало  от  радости  и,  улегшись  в  постель,  он
долго  боролся  со  сном,  чтобы  еще  продлить  счастливый
день.
 Но  канун  Иванова  дня  все-таки  был,  пожалуй,  еще  бо¬
лее  важным  праздником.  Во  всяком  случае  он  был  окружен
ореолом  таинственности.  В  этот  день  все  —  и  стар  и  млад  —
устремлялись  в  лес  на  гулянку;  на  всем  острове  не  нашлось
бы  даже  самого  захудалого  батрака,  который  согласился  бы
остаться  в  этот  день  дома,  —  никого,  кроме  Ляссе  и  Пелле.
 Из  года  в  год  день  этот  проходил  без  их  участия  в  об¬
щем  веселье.  «Кому-нибудь  да  надо  остаться  дома!  —  гово¬
рил  всегда  управитель.  —  Уж  не  воображаете  ли  вы,  что
я  один  за  вас  всех  справлюсь?»  И  оба  они  были  слишком
беспомощны,  чтобы  отстоять  свои  права.  Ляссе  помотал
укладывать  на  телегу  всякие  лакомства  и  напитки,  прово¬
 235

жал  остальных  эа  ворота  и  оставался  один  в  доме  справ¬
лять  работу  за  всех.  Пелле  следил  с  пастбища  эа  их  весе¬
лым  выездом  со  дво!ра  и  за  светлой  полоской  пыли,  поды¬
мавшейся  вдали  за  скалами.  Потом  доб.рых  полгода  отец
с  сьгном  слушали  за  столом  в  людской  рассказы,  полные
воспоминаний  о  выпивке,  драках  и  любовных  приключе¬
ниях,  —  в  этом  и  состоял  весь  праздник.
 Но  теперь  довольно!  Ляссе  не  из  тех,  кто  позволит  без¬
наказанно  наступать  себе  на  ноги.  Теперь  он  завоевал
любовь  женщины  и,  пожалуй,  даже  собственный  дом.  Он
может  отказаться  от  места  когда  ему  вздумается.  Началь¬
ство  занято  теперь  розысками  мужа  мадам  Ольсен,  и  как
только  пройдет  законный  срок,  они  заживут  вместе.
 Да,  Ляссе  теперь  не  боялся  увольнения;  он  еще  зимой
утер  нос  управителю  и  согласился  остаться  только  при  том
■непременном  условии,  что  оба  они  поедут  на  общую  гулянку
в  канун  Иванова  дня,  —  что  и  было  обещано  Ляссе  при
свидетелях.  Все  любящие  пары  назначали  друг  другу  сви¬
дание  в  этот  день,  и  Ляссе  тоже  уговорился  со.  своей  лю¬
безной  встретиться  на  гулянье;  но  Пелле  ничего  не  знал
об  этом.
 —  Сегодня  мы  можем  сказать:  «послезавтра»,  а  завтра
скажем  уже:  «завтра»,  —  твердил  Пелле  отцу  за  два  дня
до  праздника.  Он  вел  счет  дням  с  первого  мая;  обозначил
на  крышке  сундука  черточками  остающиеся  дни,  и  каждый
день  вычеркивал  по  одному.  «Да,  да,  послезавтра  мы  ска¬
жем:  «сегодня!»  —восклицал  Ляссе,  молодцевато  прито¬
пывая.  Но  открывая  в  то  утро  глаза  в  каком-то  непонятном,
пронизанном  светом  мире,  они  не  сразу  догадались,  что
долгожданный  день  настал.  Ляссе  заранее  взял  из  своего
жалованья  пять  крон  и  уговорил  одного  соседнего  хусмана
заменить  его  в  коровнике  —  за  пятьдесят  эре  и  харчи.
 —  Плата,  конечно,  невелика,  —  сказал  хусмая,  —  но
если  я  подам  тебе  руку  помощи,  и  меня,  может  статься,
господь  не  оставит.
 —  Да,  нам,  беднякам,  одна  надежда  —  на  бога,  —  отве¬
тил  Ляссе,  —  но  я  по  гроб  жизни  буду  тебе  благодарен.
 Хуоман  пришел  уже  в  четыре  часа  утра,  так  что  Ляссе
мог  начать  праздновать  спозаранку.  И  как  только  Ляссе
принимался  помогать  хусману,  тот  останавливал  его
словами:
 236

—  Нет,  не  надо;  тебе,  небось,  не  часто  удается  по¬
праздновать.
 —  Да,  это  первый  мой  свободный  день  с  тех  пор,  как
я  нанялся  в  эту  усадьбу,  —сказал  Ляссе  с  важностью.
 Пелле  нарядился  с  утра  и  расхаживал  в  жилетке,  с  при¬
глаженными  вихрами  и  довольной  улыбкой.  Праздничную
фуражку  и  куртку  ему  не  велено  было  надевать  до  отъезда.
Когда  луч  солнца  падал  ему  на  лицо,  оно  лоснилось,  как
трава,  умытая  росой.  С  мальчика  тоже  были  сняты  сегодня
все  заботы,  —  молодая  скотина  осталась  в  загоне,  и  упра¬
витель  обещал  сам  присмотреть  за  ней.
 Мальчуган  ни  на  шаг  не  отходил  от  отца,  виновника
всей  этой  радости.  Батя  Ляссе  молодец!
 —  Хорошо,  что  ты  пригрозил  им  отказом  от  места!  —
то  и  дело  восклицал  Пелле.
 А  Ляссе  отвечал  на  это  одними  и  теми  же  славами:
 —  Да,  приходится  итти  напролом,  если  хочешь  до¬
биться  чего-нибудь  на  сем  свете!  —  и  при  этом  важно  кивал
головой.
 Выехать  собирались  в  восемь  часов  утра,  но  девушки
не  успели  управиться.  Зато  они  наготовили  целые  миски
крыжовенного  киселя,  высокие  стопки  блинчиков,  яиц
вкрутую  —  по  одному  на  каждого,  холодной  телятины  и
массу  бутербродов.  Все  не  поместилось  в  кузове  тел.еги,
и  пришлось  подсунуть  большие  корзины  под  сиденья.  На
передке  телеги  поставили  бочонок  пива,  прикрытый  в  за¬
щиту  от  солнца  пучками  зеленого  овса,  чтобы  пиво  не
согрелось.  Кроме  того,  взяли  с  собой  водки  и  три  бутылки
холодного  пунша.  Почти  все  днище  большой  телеги  было
заставлено,  так  что  с  трудом  можно  было  найти  место  для
ног.  Барыня  умела-таки  позаботиться  о  своих  работниках,
когда  хотела.  Она,  как  добрая  хозяйка,  ходила  и  присмат¬
ривала,  чтобы  все  было  хорошо  уложено  и  всего  было  вдо¬
воль.  Не  то  что,  когда  хозяйничал  Конгструп,  который  во
всем  полагался  «а  управителя.  Она  даже  шутила;  видно
было,  что  она  от  души  желала  устроить  людям  веселый
отдых,  —  что  бы  там  про  нее  ни  говорили.  А  если  она
с  виду  печальна,  так  надо  ли  этому  удивляться?  Конгструп-
то  с  утра  укатил  в  город  с  молодой  родственницей.
 Но  вот  девушки,  наконец,  справились,  и  все  уселись
в  телегу  в  самом  веселом  настроении.  Парни  из  озорства
 237

усаживались  на  колени  девушкам  и  потом  испуганно  под¬
скакивали.
 —  Ай-яй-яй!  Я,  кажется,  попал  прямо  на  печку!  —
крикнул  шалопай  Моне,  потирая  себя  сзади  рукой.  Даже
сама  хозяйка  засмеялась.
 —  А  Эрик  разве  не  поедет  с  нами?  —спросила  Бенгта,
которая  все  еще  не  могла  забыть  своего  милого.
 Управитель  резко  свистнул,  и  Эрик  приплелся  с  гумна,
где  стоял,  не  сводя  глаз  со  своего  господина  и  повелителя.
 —  Не  хочешь  ли  поехать  со  всеми  вместе  в  лес  на  гу¬
лянку,  Эрик?  —  ласково  спросил  управитель.
 Эрик,  раскачиваясь  всем  своим  крупным  телом,  бормо¬
тал  что-то  невнятное  и  недовольно  подергивал  одним
плечом.
 —  Самое  лучшее  тебе  поехать!  —  сказал  управитель  и
сделал  вид,  будто  собирается  подсадить  его  в  телегу.—
А  я  уж  попробую  как-нибудь  обойтись  без  тебя!
 Все  седевшие  в  телеге  рассмеялись.  Но  Эрик  побежал
короткими  шажками  по  двору,  не  спуская  по-собачьи  пре¬
данного  взгляда  с  ног  своего  господина,  потом  спрятался
за  углом  конюшни  и  стал  выглядывать  оттуда,  держа  за
спиной  свою  фуражку,  как  делают  мальчики,  играя  в  раз¬
бойников.
 —  Вишь,  хитрец!  ■—  сказал  Моне.
 Карл  Иохан  осторожно  выехал  из  ворот,  и,  наконец,
телега  с  грохотом  покатила.
 Со  всех  сторон,  по  всем  дорогам  ехали  телеги  и  повозки,
нагруженные  веселыми  людьми,  которые  сидели  друг
у  друга  на  коленях  или,  свесив  ноги,  на  бортах  телеги.  Пыль
подымалась  из-под  копыт  и  колес  и  клубилась  в  воздухе
длинными  полосами.  Словно  спицы  колеса,  сходились  в
центре  острова  все  дороги.  Гул  веселых  человеческих  голо¬
сов  и  гармоник  стоял  в  воздухе.  Очень  недоставало  гармо¬
ники  Густава  и  хорошенького  личика  Бодиль,  которое  в
такие  праздничные  дни,  бывало,  приветливо  улыбалось
всем  навстречу.
 Пелле  проявлял  огромный  интерес  к  невиданным  еще
им  вещам  и  теперь  прямо  пожирал  глазами  все  вокруг.
 —  Смотри-ка,  отец!  Посмотри-ка!  —  Ничто  не  усколь¬
зало  от  его  внимания.  Другие  с  удовольствием  глядели  на
него,  такой  он  был  румяный  и  миловидный.  Под  жилеткой
 238

на  нем  надета  была  только  что  -выстиранная  синяя  блуза,
ее  ворот  виднелся  из  выреза  на  груди,  а  рукава  —  из  об¬
шлагов,  что  заменило  ему  манишку  и  манжеты.  Беленькая
Мари  перегнулась  к  нему  с  переднего  сидения,  где  сидела
с  Карлом  Йоханом,  и  повязала  ему  вокруг  шеи  чистенький
белый  платочек,  а  Карна,  желая  выказать  свое  материнское
расположение,  обтерла  ему  лицо  уголком  своего  носового
платка;  тут  она  перестаралась,  но  возможно,  впрочем,  что
мальчуган  успел  уже  вымазаться  после  основательного
утреннего  умывания.
 С  проселочных  дорог  все  время  вливались  новые  потоки
телег  на  большую  дорогу,  которая  стала  широкою  рекою,
запруженной,  куда  ни  оглянись  —  вперед,  назад,  вбок,  —
повозками  и  телегами;  всюду  двигались  конные  упряжки;
никто  бы  и  не  поверил,  что  на  свете  такое  множество  вся¬
ких  экипажей.  Хорошо  было  ехать  с  таким  кучером,  как
Карл  Иохан,  —  он  то  и  дело  указывал  своим  кнутом  туда
или  сюда,  поясняя;  он  мог  рассказать  про  каждый  встреч¬
ный  дом.  Усадьбы  и  пашни  скоро  кончились,  но  в  вереско¬
вой  пустоши,  между  выросшими  самосевом  березками  и
осинками,  беспокойно  трепетавшими  на  солнцепеке,  видне¬
лись  одинокие  домики  новоселов  с  гладко  выбеленными
стенами  и  без  единого  цветочного  горшка,  без  единой  за¬
навески  на  окошках.  Поля  вокруг  были  так  усеяны  кам¬
нями,  что  напоминали  только  что  замощенную  дорогу.
А  на  посевы  поглядеть  —  просто  жалость  одна:  соломина
в  два-три  вершка  длиною  и  уже  колосится!  Жители  здеш¬
ние  почти  сплошь  были  шведы  из  старых  батраков,  кото¬
рые  скопили  кое-что  и  теперь  осели  на  земле  собственни¬
ками.  Карл  Иохан  лично  знавал  многих  из  них.
 —  Жалость  берет  глядеть,  —  заметил  Ляссе,  мысленно
сравнивая  эти  каменистые  клочки  с  тучным  участком  мадам
Ольсен.
 —  Верно!—ответил  старший  работник.  —  Земля,  ко¬
нечно,  не  первый  сорт.  Но  кое-что  дает,  ■—  и  он  указал  на
большие  пестрые  кучи  щебня  и  обтесанного  камня,  окру¬
жавшие  каждый  домик.  —  Это  хоть  и  не  зерно,  а  кормит
все-таки.  И  потом  —  только  такая  земля  и  по  карману  бед¬
някам!—  Он  сам  собирался  поселиться  где-нибудь  тут
с  Беленькой  Мари;  Конгструп  уже  обещал  им  помочь  при¬
обрести  пару  лошадей,  когда  они  поженятся.
 239

Утреннее  птичье  щебетанье  в  лесу  было  в  самом  раз¬
гаре.  Здесь,  видно,  птицы  просыпались  позднее,  чем
в  кустах  около  дюн.  Воздух  дрожал  от  их  праздничного  хора,
а  из  глубины  леса  веяло  чем-то  особенно  торжественным,
напоминавшим  о  церкви,  когда  там  играет  орган  и  сквозь
высокие  окна  пробивается  солнце.  Они  обогнули  крутую
скалистую  стену,  с  которой  свешивались  ветви,  покрытые
густой  листвой,  и  очутились  среди  деревьев.
 С  трудом  можно  было  протиснуться  вперед  сквозь  эту
массу  лошадей  и  распряженных  телег;  надо  было  держать
ухо  востро,  чтобы  .не  поломать  своих  или  чужих  осей;
«  Карл  Иохан  внимательно  следил  за  передними  колесами
и  медленно,  шаг  за  шагом,  пробирался  вперед,  совсем  как
кошка  во  время  грозы,  —  так  же  осторожно.
 —  Заткнись!  —  обрывал  он,  чуть  только  кто  из  сидев¬
ших  в  телеге  пытался  разинуть  рот.
 Наконец  они  нашли  себе  местечко,  где  можно  было
распрячь  лошадей;  между  четырьмя  деревьями  протянули
канат  и  устроили  загон  для  лошадей.  Потом  все  принялись
отряхиваться  и  чиститься.  Господи,  вот  пылища  подня¬
лась!  И  наконец  все  молча,  выжидательно  повернулись
к  старшему  работнику.
 —  Надо,  пожалуй,  пройтись  по  лесу;  полюбуемся  ви¬
дами!  —  сказал  тот.
 Компания  стала  обдумывать  предложение,  вертясь  около
телеги  и  косясь  на  запасы  съестного.
 —  Как  бы  оно  тут  не  испортилось!  —  сказал  Андерс,
трогая  корзину  с  провизией.
 —  Не  знаю,  у  меня  что-то  неладно  в  животе,  —  начал
Моне.  —  Уж  не  сухотка  ли  начинается?
 —  Так,  может  бьгть,  мы  сначала  подкрепимся  из  наших
запасов?—предложил  Карл  Иохан.
 —  Да,  да,  вот  это  дело!
 В  прошлом  году  они,  по  предложению  Бодиль,  закусы¬
вали,  сидя  на  траве  среди  зелени,  —  она  вообще  была  такая
затейница.  В  этом  году  никто  не  отважился  выступить
с  подобным  предложением.  Все  постояли  немножко,  выжи¬
дающе  посматривая  друг  на  друга,  потом  вскарабкались
на  телегу  и  устроились  там,  как  и  все  добрые  люди.  Еда-то
ведь  все  та  же  самая,  где  ее  ни  съесть!..
 Блины  такие  большие  и  толстые,  словно  кастрюльные
 240

крышки,  напомнили  об  Эрике,  который  съел  их  в  прошлом
году  целый  десяток.
 —  Жаль,  что  его  нет  с  нами  «ьшче,  —  заметил  Карл
'Иохан.  —  Он  был  чертовски  веселый  парень.
 —  Ну,  ему  не  плохо  живется,  —  отозвался  Моне.  —
Получает  еду  и  одежу  и  ничего  не  делает,  только  ходит  по
пятам  за  управителем  да  обезьянничает.  'И  всегда  всем
доволен.  Я  бы  с  удовольствием  с  ним  поменялся.
 —  И  бегал  бы,  как  собачонка,  вынюхивая  след  своего
хозяина?  .Фу  ты,  чорт!  —  отмахнулся  Андерс.
 —  Что  бы  там  ни  болтали,  а  надо  помнить,  что  разум
у  него  взял  на  сохранение  сам  господь  бог,—  наставительно
сказал  Ляссе.  И  все  на  минутку  стали  серьезными.
 Но  отдав  дань  серьезному,  люди  стали  веселиться.
У  Андерса  зачесалась  йога,  а  он  по  ошибке  щипнул  за
ляжку  Бойкую  Сару,  так  что  та  завизжала.  Тогда  его  рука
совсем  сбилась  с  толку  в  поисках  собственной  ноги  и  за¬
блудилась  где-то  внизу,  натворив  всяких  бед.  Потом  под¬
нялся  Моне  и  торжественно  спросил,  не  угодно  ли  кому
увидеть  пастора  на  кафедре?  Все  смеялись  и  потешались.
 Карл  Иохан  мало  принимал  участия  в  общем  веселье,
он  о  чем-то  размышлял.  Наконец  решился  и  вытащил
кошелек.
 —  Угощаю  всех  пивом!  —  задорно  бросил  он.  —  Бавар¬
ским,  понимаете?  Кто  сбегает?
 Моне  живо  спрыгнул  с  телеги:
 —  Сколько  бутылок?
 —  Четыре...  —  Карл  Иохан  сосчитал  взглядом  присут¬
ствующих.  Нет,  возьми  пять,  чтобы  каждый  был  под  му¬
хой,—  расщедрился  он.  —  Только  смотри,  чтобы  тебе  дали
настоящего  баварского!
 Под  мухой!  Так  это  называется  «быть  под  мухой»?
И  как  это  Карл  Иохан  все  знает!..  И  слово  «баварское»
он  выговаривал  так  легко,  как  другие  жвачку  во  рту  пере¬
кидывают!  Недаром  же  он  был  доверенным  лицом  в  усадьбе
и  часто  ездил  в  город  с  поручениями!
 Предстоящее  пиршество  еще  больше  подняло  радостное
настроение!  Большинство  присутствующих  сроду  не  про¬
бовало  баварского  пива.  Ляссе  и  Пелле  откровенно  при¬
знались  в  этом,  зато  Андерс  притворился,  будто  не  раз
напивался  им  допьяна,  хотя  все  отлично  знали,  что  он  врет.
 16 	Не 	лее, 	т,  /
 241

Моне  возвратился,  осторожно  балансируя  бутылками:
это  была  драгоценная  ноша!  Пиво  разлили  в  большие
рюмки,  предназначавшиеся  для  пунша.  В  городе  пили  пиво
из  огромных  кружек,  но  Карл  Иохан  считал,  что  это  свин¬
ство  так  обжираться.  Девушки  отнекивались,  но  потом  от¬
ведали  пива,  и  оно  им  понравилось.
 —  Они  всегда  так!  Не  ценят,  когда  им  предлагаешь
самое  лучшее!  —  сказал  про  них  Моне.
 А  те  раскраснелись  и  решили,  что  опьянели.  Ляссе  за¬
пил  свое  пиво  рюмкой  водки,  —  ему,  по  правде  сказать,  оно
вовсе  не  понравилось.
 —  Я,  видно,  уже  стар  для  этого,  —  сказал  он  в  виде
извинения.
 Остатки  съестного  снова  запаковали,  и  все  отправились
сомкнутым  строем  смотреть  виды.  Пришлось  пробирать¬
ся  сквозь  настоящие  укрепления  из  распряженных  пово¬
зок  и  телег,  пока,  наконец,  добрались  до  павильона.
Всюду  ржали  кони  и  так  били  задними  ногами,  что  обдира¬
ли  кору  с  деревьев.  Парни  осаживали  их  й  били  по  мор¬
дам,  пока  лошади  не  успокаивались.  Женщины  визжали  и,
приподняв  юбки,  бегали  взад  и  вперед,  как  испуганные
куры.
 С  верхушки  горы  они  окинули  взглядом  толпы  народа,
кишевшие  по  всем  склонам  и  в  лесу  по  эту  сторону  дороги.
Всюду  тесными  рядами  стояли  телеги,  а  от  перекрестка
двух  больших  проселочных  дорог  подъезжали  все  новые  и
новые.
 —  Сегодня  в  лесу  куда  больше  тысячи  парных  упря¬
жек,  —  сказал  Карл  Иохан.
 «Еще  бы!  Куда  больше!»  —  думалось  Пелле.  Он  твердо
.решил  извлечь  сегодня  как  можно  больше  из  всего,  что
было  вокруг.
 Вот  телега  из  Брогора,  а  вон  работники  из  Хаммерс-
хольма,  из  самого  дальнего  местечка  на  острове.  Тут  были
 люди  со  всего  побережья  с  Голубиного  мыса,  из  Яеннебо,
 из  Нексебо  —  весь  остров  был  туг.  Но  некогда  было  оста¬
навливаться  и  пускаться  в  разговоры  со  знакомыми.
 —  Увидимся  под  вечер!—слышалось  со  всех  сторон.
 Карл  Иохан  был  заправилой  на  прогулке,  это  входило
 в  его  обязанности  старшего  работника:  знать  все  дороги
и  тропинки  в  заповеднике.
 242

Беленькая  Мари  от  «его  не  отходила.  Все  виде/и,  как
она  гордится  им.  Моне  шел  рука  об  руку  с  Бойкой  Сарой,
они  дурачились,  напоминая  парочку  веселых  ребятишек.
Бенгта  и  Андерс  плохо  ладили  друг  с  другом  и  постоянно
ссорились,  но  не  надолго.  А  Карна  старалась  не  отстать  от
других.
 Спустились  к  болоту  и  опять  полезли  вверх  по  крутым
склонам,  где  огромные  деревья  наступали  друг  на  дру¬
га.  Пелле  прыгал,  словно  козленок,  по  сторонам.  Под
ёлками  были  огромные  муравейники,  чуть  не  в  стог  сена
вышиною.  Муравьи  проложили  во  все  стороны  широкие
дорожки,  которым  конца  не  видно  было,  и  по  этим  дорож¬
кам  двигались  взад  и  вперед  бесчисленные  муравьиные
полчища.  Под  одной  из  елочек  мальчик  увидал  ежа,  ко¬
торый  напал  на  осиное  гнездо;  он  тыкался  мордочкой  в
гнездо,  быстро  отдергивал  ее  и  чихал.  Это  было  очень
сл:ешно,  но  Пелле  надо  было  догонять  своих.  Скоро  он
перегнал  их  и  улегся  на  животе  в  канаве,  где  росла  зем¬
ляника.
 Ляссе  не  поспевал  за  молодежью  при  подъеме  в  гору,
и  Карне  тоже  приходилось  тяжело.
 —  Мы  оба  уж  почти  старики,  —  говорила  она,  зады¬
хаясь  и  карабкаясь  вверх.
 —  Вот  как,  неужто?—отвечал  Ляссе:  Он  чувствовал
себя  еще  совсем  молодцом,  кабы  только  не  эта  одышка!..
 —  Тебе,  небось,  тоже  тяжело,  как  и  мне.  И  ты  много
лет  работаешь  на  людей;  хочется,  небось,  пожить  своим
домком?
 —  Да,  оно,  конечно,  бывает  иногда,  —  уклончиво  от¬
вечал  Ляссе.
 —  Так  что  в  случае  чего  кое-кто,  пожалуй,  не  с  пу¬
стыми  руками  вошел  бы  в  дом.
 —  Вот  как?
 Карна  гнула  свою  линию,  но  Ляссе  все  увиливал,  пока
они  не  дошли  до  Большого  камня,  где  их  поджидали
остальные.  Эге,  вот  так  глыба!  Говорят1,  она  весит  тысячу
пудов!  Но  Моне  и  Андерс  могли  бы  сдвинуть  ее,  подсунув
под  один  бок  рогатину.
 —  Ну,  а  теперь  пойдем  к  Разбойничьему  замку,  —  ска¬
зал  Карл  Иохан,  и  все  поплелись  дальше  —  опять  то  под
 243

гору,  то  в  гору.  Ляссе  изо  всех  сил  старался  не  отставать
от  других,  —  он  боялся  оставаться  с  глазу  на  глаз  с  Кар-
ной.  Что  за  чснртова  уйма  деревьев!  И  лес  тут  не  одной
пароды,  как  в  других  местах.  Тут  тебе  и  береза,  и  елка,
и  бук,  и  лиственница,  и  рябина  —  все  вперемешку,  и  много
вишневых  деревьев.  Старший  работник  привел  всех  к  не¬
большому  водоему  с  черной  водой  под  скалистым  обрывом,
напоминавшему  чей-то  злой  глаз.
 —  Вот  тут  девица  Анна  утопила  свое  дитя,  та  самая,
что  забеременела  от  своего  хозяина!  —  медленно  произнес
Карл  Иохан.  Все  знали  эту  историю  и  молча  смотрели  на
воду;  девушки  —  даже  со  слезами  на  глазах.
 Когда  они  стояли  в  молчании,  предаваясь  грустным
размышлениям  о  печальной  судьбе  Анны,  раздался  вдруг,
необычайно  мягкий  певучий  звук  и  за  ним  словно  долгое,
хватающее  за  сердце  рыдание.  Все  теснее  прижались  друг
к  другу.
 —  Господи  Исусе!  —  задрожала  Мари.  —  Это  детская
душенька  плачет.
 Пелле  стоял  как  вкопанный,  будто  весь  превратясь  в
слух;  холодок  пробегал  по  его  спине.
 —  Это  соловей!—объяснил  Карл  Иохан.  —  Разве  вы
его  никогда  не  слыхали?  Их  тут  сотни.  Они  даже  днем
поют.
 Взрослые  вздохнули  свободнее,  но  Пелле  не  так  легко
было  отделаться  от  охватившего  его  жуткого  чувства.  Он
слишком  глубоко  заглянул  в  чуждый  мир,  и  никакие  объ¬
яснения  не  могли  его  разубедить.  Разбойничий  замок,  одна¬
ко,  жестоко  разочаровал  его:  мальчик  воображал  его  себе
битком  набитым  разбойниками,  а  тут  оказались  всего-на¬
всего  развалины,  груда  огромных  камней  посреди  болота.
Пелле  нарочно  обошел  его  вокруг,  чтобы  убедиться,  нет  ли
потайного  подземного  хода  из  замка  к  водоему.  Если  бы.
ход  нашелся,  он  бы  незаметно  увлек  туда  отца,  чтобы  тай¬
ком  от  всех  поискать  там  клад,  а  то  здесь  было  слишком
много  людей,  с  кем  пришлась  бы  поделиться.  Скоро,  впро¬
чем,  он  забыл  обо  всем,  очарованный  каким-то  особым  аро¬
матом.  Оказалось,  что  он  попал  в  лесную  ложбинку,  густо
заросшую  сочными  зелеными  листьями  ландышей,  еще  не
совсем  отцветших,  и  лесною  земляникой.  Ягод  здесь  было
столько,  что  Пелле  позвал  сюда  других.
 244

Но  скоро  он  и  об  ягодах  забыл,  прокладывая  себе  до¬
рогу  в  чаще  переплетшихся  ветвей.  Он  потерял  тропинку
и  заблудился  в  сырой  полутьме  под  навесом  скалы.  По¬
вилика  и  терн  переплетались  тут  с  нижними  ветвями  де¬
ревьев,  образуя  сплошной  навес;  нигде  не  видно  было  про¬
света,  и  только  сверху  сквозь  листву  просачивалось  какое-
то  странное  зеленое  мерцание.  Почва  была  скользкой  от-
влаги  и  сгнивших  стеблей,  с  каменистого  откоса  свешива-'
лись  папоротники,  а  с  них  стекала  вода,  словно  с  намокших
кос.  Огромные  древесные  корни  распростерлись  на  голых
камнях,  словно  вывихнутые  конечности  черных  сатанинских
тел,  старавшихся  оторваться  от  земли.  Несколько  дальше
пылающий  сноп  солнечных  лучей  разрьшал  тьму,  и  кругом
курился  сизый  пар,  а  в  воздухе  стояло  стрекотанье,  словно
где-то  вдали  работала  молотилка.  Постояв  тут,  Пелле  на¬
столько  испугался,  что  у  него  коленки  задрожали,  и  ки¬
нулся  бежать,  как  одержимый;  тысячи  призрачных  рук  пы¬
тались  схватить  его,  но  он  с  тихим  плачем  продирался
сквозь  терновник  и  повилику.  Наконец  дневной  свет  ударил
ему  в  глаза,  но  сзади  кто-то  крепко  ухватил  его  за  одежду;
пришлось  ему  громко  крикнуть  на  помощь  батю  Ляссе,
и  тогда  невидимая  рука  отпустила  его.
 Он  очутился  посреди  болота,  а  высоко  над  его  головой,
на  верхушке  скалы,  сидела  среди  зелени  вся  их  компания.
Им  оттуда  казалось,  что  весь  мир  состоит  из  древесных
крон;  глубоко  внизу  под  их  ногами  и  вдали,  насколько
хватал  глаз,  волновалась,  как  море,  сплошная  густая  листва.
Так  и  хотелось  броситься  туда,  на  эту  мягкую,  манящую
зелень!  Пришлось  Карлу  Йохану  предостеречь  товарищей,
рассказав  про  одного  подмастерья-портного,  который
спрыгнул  со  скалы,  вот  тут  в  заповеднике,  соблазнившись
этой  мягкой  зеленой  подстилкой.  Он,  правда,  уцелел,  как
это  ни  странно,  но  зато  оставил  на  ветвях  высокого  дерева,
сквозь  которое  пролетел,  всю  свою  одежду,  —  дерево  раз¬
дело  его  донага!  Перед  этим  Моне  дразнил  Сару,  что
спрыгнет  вниз,  но  теперь  он  осторожно  отодвинулся  от
края.
 —  Жалко  портить  свой  праздничный  костюм,  —  ска¬
зал  он,  пытаясь  шутить.
 Но  всего  замечательнее  оказался  королевский  памятник.
Одна  башня  чего  стоила!  На  нее  не  пошло  ыи.  кусочка  де-
 245

рева,  вся  целиком  она  была  из  гранита,  а  лезть  вверх  при¬
шлось  без  конца,  и  все  по  винтовой  лестнице.
 —  Вы  считаете  ступеньки?  —напомнил  Карл  Иохан.
 —  Да,  да,  —  все  они  вели  счет  про  себя.
 Погода  была  ясная,  и  весь  остров  раскинулся  перед  их
взорами  во  всей  своей  пышной  красе.  Парни,  конечно,  пер¬
вым  долгом  поинтересовались,  что  получится,  если  сплю¬
нуть  вниз.  А  у  девушек  закружились  головы,  и  они  сбились
в  кучку  на  середине  верхней  площадки.  Под  умелым  руко¬
водством  Карла  Йохана  пересчитали  все  церковные  шпили
и  выискали  все  знакомые  места.
 —  А  вон  там  и  Каменный  двор,  —  сказал  Андерс  и
показал  на  что-то  вдали  около  моря.  Это  был  не  Каменный
двор,  но  Карл  Иохан  растолковал,  за  которым  именно
холмом  лежит  их  усадьба,  а  заодно  указал  на  камено¬
ломню,  которую  всем  было  видно.
 Ляссе  не  участвовал  в  этом,  он  тихо  стоял  в  сторонке
и  не  отрываясь  смотрел  на  берега  Швеции,  синевшие  вдали
за  блестящей  полосой  воды.  При  виде  родных  берегов  он
совсем  размяк  и  почувствовал  себя  стариком.  Домой  он,
верно,  никогда  уж  не  вернется,  хотя  ему  и  очень  хотелось
бы  взглянуть  еще  раз  на  могилку  Бенгты.  Да,  да,  и  самое
лучшее  было  бы  для  «его  успокоиться  рядом  с  нею,  когда
придет  конец.  В  эту  минуту  он  раскаивался,  что  на  старости
лет  обрек  себя  на  добровольное  изгнание.  Каково-то  теперь
там,  в  Кунгсторпе?  Справляются  ли  новые  арендаторы
хоть  мало-мальски  с  его  участком?  И  как  поживают  все
его  многочисленные  знакомцы?  Воспоминания  с  такой  си¬
лой  охватили  старика,  что  он  на  некоторое  время  забыл
даже  мадам  Ольсен  и  все,  что  ее  касалось.  Он  баюкал  себя
старыми  воспоминаниями  и  плакал  в  душе,  как  ребенок.
Да,  горько  на  старости  лет  оторваться  от  родины  и  от  всего
привычного!  Но  если  только  это  на  пользу  мальчонке,  —
сн  готов  со  всем  примириться.
 —  А  что  там,  напротив?  Королевский  Копенгаген?  —
спросил  Андерс.
 —  Нет,  это  Швеция,  —  тихо  ответил  Ляссе.
 —  Швеция?  Вот  как?  Но  как  же  в  прошлом  году  она
была  с  другой  стороны,  как  мне  помнится?
 —  Ну  конечно,  ведь  земля,  как  известно,  вертится!  —
воскликнул  Моне.
 246

Андерс  готов  был  принять  это  за  чистую  монету,  но
во-время  перехватил  гримасу  Монса,  который  подмигивал
окружающим.
 —  Ах  ты,  обезьяна!  —  крикнул  он  и  хотел  схватить
Монса,  «о  тот  кинулся  вниз  по  каменной  лестнице,  и  оба
затопали  по  ступенькам  так,  что  гул  пошел  в  башне,  словно
в  пустой  бочке.  Девушки  стояли,  тесно  прижавшись  друг
к  другу,  и  покачивались,  молча  устремив  взгляд  на  блестя¬
щую  водную  поверхность,  окружавшую  остров.  Хмель  рас¬
слабил  их  мускулы.
 —  Вы,  что  же,  наяву  сны  видите?  —  сказал  Карл
Иохан,  пытаясь  обнять  их  всех  разом.  —  Шагаем  вниз!
 Все  уже  порядком  устали.  Но  никто  об  этом  не  говорил,
потому  что  ведь  Карл  Иохан  был  вожаком.  Однако  девушки
все-таки  склонялись  к  тому,  чтобы  присесть  отдохнуть.
 —  Теперь  осталась  только  «Долина  эхо»,  —  сказал
старший  работник  ободряюще.  —  А  это  как  раз  на  обрат¬
ном  пути.  Там  надо  побывать,  —  это  очень  забавно!  Вы
услышите  эхо,  какого  и  в  аду  не  сыскать.
 Все  двигались  лениво,  ноги  у  всех  болели  от  кожаной
обуви  и  от  долгой  ходьбы.  Но  когда  спустились  с  крутого
скалистого  ската  в  долину  и  напились  у  источника,  все
оживились.  Карл  "Иохан  широко  расставил  ноги  и  громко
крикнул  по  направлению  к  скале:  «Что  для  Карла  Йохана
главная  услада  и  честь?»  И  эхо  тотчас  откликнулось:
«Есть!»  Всех  это  очень  рассмешило,  и  каждый  захотел
спросить  эхо  от  своего  имени,  даже  Пелле.  А  когда  все
прокричали  один  и  тот  же  вопрос,  Моне  сочинил  новый,
на  который  эхо  ответило  непристойностью.
 —  Смотри,  не  учи  эхо  таким  словам,—  сказал  Ляссе.—
Вдруг  сюда  придут  благородные  дамы,  а  эхо  им  и  ляпнет
такое?
 Все  безудержно  расхохотались  над  остротой  старика,  а  он
сам  был  так  доволен  похвалами,  что  на  обратном  пути  все
время  повторял  свою  остроту  про  себя.  Хо-хо!  И  он  еще
на  что-нибудь  годится!
 Когда  компания  добралась  до  своей  телеги,  все  почув¬
ствовали,  что  страшно  проголодались,  и  снова  принялись
за  еду.
 —  Надо  же  подкрепить  свои  силы,  пошатавшись  вот
этак  без  дела,  —  сказал  Моне.
 247

—  Ну,  а  теперь,  —  объявил  Карл  Иохан,  когда  см
закусили,  —  теперь  каждый  может  отправляться,  куда  хо¬
чет.  Но  ровно  в  девять  часов  все  должны  быть  на  месте,
и  мы  поедем  домой.
 На  площадке  Ляссе  незаметно  подтолкнул  Пелле  в  бок,
и  они  остановились  поторговаться  с  пирожницей,  чтобы
дать  другим  время  уйти  подальше  вперед.
 —  Невесело  бьгть  третьим  колесом  в  одноколке,  —
сказал  Ляссе.  —  Теперь  мы  с  тобой  походим  сами  по
себе.
 На  ходу  Ляссе  вытягивал  шею  во  все  стороны.
 —  Ты  кого-нибудь  ищешь?  —спросил  Пелле.
 —  Не  то,  чтобы  искал;  я  только  дичвлюсь—откуда
•взялось  столько  народу?  Тут  люди  со  всех  концов  острова,
только  из  поселка  я  что-то  никого  не  вижу.
 —  А  как  ты  думаешь,  мадам  Ольсен  не  приехала  сюда
сегодня?
 —  Бог  ее  знает,  —  сказал  Ляссе,  —  а  было  бы  приятно
повидать  ее  здесь.  Я  бы  охотно  потолковал  с  ней.  У  тебя
глаза  молодые,  посмотри-ка  хорошенько.
 Пелле  получил  пятьдесят  эре,  которые  мог  потратить
на  что  угодно.  Вокруг  площади  сидели  с  лотками  бедные
женщины  из  вересковой  пустоши  и  торговали  разноцвет¬
ными  леденцами,  коврижками  и  сигарами  по  два  эре  за
штуку.  Пелле  переходил  от  одной  торговки  к  другой  и
у  каждой  покупал  на  одно-два  эре  лакомств.
 Поодаль  под  деревьями  стоял  слепец  Хойер,  который
только  что  приехал  из  столицы  с  новыми  песнями;  его
тесно  обступила  толпа.  Он  наигрывал  различные  мелодии
на  своей  гармонике;  его  маленькая  увядшая  жена  пела,
а  толпа  неуверенно  подтягивала.  Заучившие  мотив  отхо¬
дили,  а  на  их  место  подходили  новые  слушатели  и  выкла¬
дывали  монетки  по  пять  эре.
 Ляссе  и  Пелле  слушали,  стоя  в  сторонке.  Не  стоило
платить  деньги,  не  зная,  что  покупаешь.  Вдобавок  завтра
все  эти  песни  все  равно  разнесутся  по  всему  острову  и
будут  задаром  передаваться  из  уст  в  уста.
 —  «Мужчина  в  восемьдесят  лет»  —  новая  веселая  пе¬
сенка  о  том,  что  бывает,  если  дряхлый  муж  возьмет  себе-
молодую  жену!—хрипло  выкрикивал  Хойер  перед  нача¬
лом  песни.  Эта  песня  не  очень  интересовала  Ляссе.  Зато
 248

вслед  за  ней  была  пропета  очень  грустная  песня  про  мо¬
ряка  Георга  Семонса  —  как  он  прощался  с  любимой  де¬
вушкой:
 Сказал  он:  я  опять  сюда  вернусь
И  поведу  тебя  к  венцу,  клянусь!
 Но  он  так  и  не  вернулся,  потому  что  буря  трепала  ко¬
рабль  сорок  пять  дней,  запасы  все  иссякли,  и  друг  де¬
вушки  потерял  рассудок.  Он  выхватил  нож  и  напал  на
капитана,  требуя,  чтобы  тот  отправил  его  домой  к  невесте,
а  капитан  за  это  застрелил  его.  Тогда  остальные  накину¬
лись  на  труп,  стащили  его  в  камбуз  и  сварили  из  него  суп:
 Но  без  конца  она  его  ждала,
 И  никуда  от  берега  не  шла.
 Все  ждет  да  ждет  там  друга  своего,
 Не  знает,  что  на  свете  нет  erol
 -—  Вот  это  песня!  —  сказал  Ляссе  и  стал  рыться  в  ко¬
шельке,  отыскивая  пять  эре.  —  Старайся,  Пелле,  запом¬
нить  ее,  у  тебя  есть  слух.
 Они  протискались  сквозь  толпу  поближе  к  музыканту
и  принялись  осторожно  подтягивать,  а  стоявшие  вокруг
девушки  всхлипывали...
 Они  потолкались  еще  между  палатками;  Ляссе  был  не¬
утомим.  Тут  была  целая  улица  из  площадок  для  танцев,
палаток,  где  выступали  клоуны,  показывались  панорамы
и  продавались  крепкие  напитки.  В  воздухе  стоял  сплош¬
ной  гул  от  выкриков  з'азывальщиков;  трактирщики  расха¬
живали  у  входов  в  свои  палатки,  словно  хищные  птицы.
Настоящее  гуляние  еще  не  начиналось,  большинство  людей
пока  что  ходило  любоваться  видами  или  мирно  забавлялось,
пробуя  силу,  потешаясь  над  клоунами.  Одиноких  мужчин
ие  попадалось,  у  каждого  была  своя  любезная.  Задержи-»
вались  около  палаток  трактирщиков  лишь  немногие  муж¬
чины,  да  и  тех  женщины  ловко  отводили  подальше;  молод¬
чики  хлопали  глазами  и  давали  увлечь  себя  на  карусель
или  к  панораме,  где  можно  было  насмотреться  чудесных
картин,  изображавших,  как  рак  и  другие  ужасные  болезни
орудуют  внутри  человека.
 —  Вот  это  как  раз  по  женской  части,  —  говорил  Ляс¬
се,  вздыхая  по  мадам  Ольсен  на  все  лады.
 249

На  карусели  верхом  на  лошадке  сидел  Густав  в  обнимку
с  Бодиль.
 —  Эй,  старик!  —  крикнул  он,  пролетая  мимо,  и  хлоп¬
нул  Ляссе  по  уху  своей  фуражкой,  вывернутой  на  белую
сторону.  И  он  и  Бодиль  сияли,  как  ясное  солнышко.
 Пелле  тоже  захотелось  прокатиться  на  карусели.
 —  Ну  что  ж,  тогда  и  мне  причитается  что-нибудь  та¬
кое,  что  меня  и  без  карусели  покрутило  бы,  —  сказал  Ляс¬
се  и  зашел  пропустить  в  горло  «кукушку»  —  стаканчик
кофе  с  водкой.  —  А  ведь  есть  такие,  что  могут  ходить  из
одного  заведенья  в  другое,  и  кошелек  их  от  этого  не  то¬
щает,—  заметил  он,  выходя  оттуда.—  Не  плохо  было  бы
пожить  так  хоть  с  годок...  Тсс!..  —  У  входа  в  «Зеленый
домик»  Макса  Александера  одиноко  стояла  Карна  и  тоск¬
ливо  оглядывалась  вокруг.  Ляссе  увлек  Пелле  сторонкой,
сделав  большой  крюк.
 —  А  вон  мадам  Ольсен  с  каким-то  чужим  мужчиной,  —
воскликнул  вдруг  Пелле.
 —  Где?—Ляссе  так  и  подпрыгнул.  И  впрямь  она
стояла  с  каким-то  мужиком  и  болтала  безумолку!  Ляссе
и.  Пелле  прошли  мимо  не  останавливаясь,  —  пусть  сама
выбирает.
 —  Стойте,  стойте!  —  закричала  мадам  Ольсен  и  так
быстро  побежала  вслед  за  ними,  что  платье  ее  зашуршало,
разлетаясь  в  разные  стороны.  Она  была  такая  же  круглая,
кроткая,  как  всегда;  многочисленные  домотканные  юбки
так  и  топорщились  на  ней,  —  не  ущипнуть  нигде.
 Они  пошли  дальше  вместе  и  поговорили  немного  о
безразличных  вещах;  время  от  времени  они  указывали  друг
другу  глазами  на  мальчика,  который  стеснял  их.  Им  при¬
ходилось  чинно  итти  рядком,  не  смея  притронуться  друг
к  другу,  —  Пелле  не  терпел  никаких  таких  вольностей.
 Около  павильона  народу  была  тьма  тьмущая,  на  каждом
шагу  встречались  знакомые.
 —  Это  хуже,  чем  когда  пчелы  роятся,  —  сказал  Ляс¬
се.  —  Нечего  и  думать  втиснуться  туда.
 В  одном  месте  движение  шло  в  обратном  направлении,
и,  следуя  за  толпой,  они  выбрались  в  долину,  где  на  под¬
мостках  стоял  человек  и  что-то  выкрикивал,  колотя  кула¬
ками  по  столику.  Это  было  религиозное  собрание;  слуша¬
тели  расположились  группами  по  склону  холма,  а  какой-то
 250

долговязый  мужчина  в  длинном  черном  одеяния  тихо  пе¬
реходил  от  группы  к  группе,  продавая  книжечки.  Лицо
у  него  было  белое,  с  длинной  и  жидкой  рыжей  бороденкой.
 —  Видишь  вон  того?  —  шепнул  Ляссе,  подталкивая
Пелле.  —  Пропади  я  пропадом,  если  это  не  Долговязый
Оле  с  перчаткой  на  искалеченной  руке!  Он  взял  на  себя
грех  за  ложную  присягу  Пера  Ольсена!  —  пояснил  Ляссе,
обращаясь  к  мадам  Ольсен.  —  Он  стал  у  машины,  как  раз
когда  подошла  пора  Перу  Ольсену  поплатиться  своими
тремя  пальцами,  —  вот  и  отскочили  вместо  них  пальцы
Оле!..  Теперь-то  он  может  радоваться  такой  ошибке,  —
говорят,  он  страсть  как  пошел  в  гору  у  этих  «святых».
Цвет  лица  у  него  стал,  как  у  барышни;  совсем  не  то,  что
было,  когда  он  чистил  навоз  в  Камешюм  дворе.  Приятно
поздороваться  с  ним  еще  раз.  —  И  Ляссе,  гордясь  тем,  что
работал  вместе  с  таким  замечательным  человеком,  высту¬
пил  вперед  и  приготовился  поразить  свою  спутницу,  смело
сказав  во  всеуслышание:  «Здорово,  Оле!»  Долговязый  Оле
от  соседней  группы  уже  направлялся  к  ним,  протягивая
свои  книжки,  но  заметил  Ляссе  и  сразу  отвел  и  руку  и
глаза  в  сторону,  глубоко  вздохнул  и,  склонив  голову,  пошел
к  другой  группе.
 —  Вы  заметили,  как  он  заворочал  глазами?  —  насмеш¬
ливо  спросил  Ляссе.  —  Коли  дрянь  войдет  в  честь,  так
уж  не  знает  где  сесть!..  Обзавелся  теперь  часами  с  цепоч¬
кой  и  длинными  фалдами,  а  было  время,  что  ходил  без
рубахи.  А  уж  какой  был  безбожник!  Но  чорт  своим  по¬
могает;  небось,  он-то  и  помог  ему  тогда  поменяться  с  Пером
Ольсеном  местом  у  машины.  Они-таки  оба  сумели  надуть
господа  бога!
 Мадам  Ольсен  зашикала  на  Ляссе,  но  «кукушка»  и  гнев
распалили  его.
 —  Вишь  какой,  не  желает  знаться  с  честными  людьми,
которые  обязаны  всем  своему  горбу,  а  не  плутовству!  Го¬
ворят,  он  теперь  увивается  за  всеми  женами  хуторян,
а  было  время,  когда  он  доволен  был  и  нашей  Супоросой.
 На  них  начали  обращать  внимание,  и  мадам  Ольсен
решительно  ухватила  Ляссе  за  руку  и  потащила  прочь.
 Солнце,  стояло  уж  низко.  На  площадке  толкалась  толпа
народу,  двигаясь  неустанно  по  кругу,  словно  вертя  мель¬
ничные  жернова.  Время  от  времени  какой-нибудь  пьяный
 251

прокладывал  себе  путь  сквозь  самую  гущу.  Со  стороны
палаток  доносился  гул  от  десятка  шарманок,  верещавших
на  все  лады,  от  оркестров  на  танцовальных  площадках,  от
топота  тяжелых  ног,  отплясывавших  шотландский  танец
или  рейнендер.  Женщины  двигались  кучками  взад  и  вперед,
поглядывая  с  тоской  на  трактирчики,  где  сидели  их'мужья;
некоторые  останавливались  у  самого  входа  в  палатку  и
старались  привлечь  к  себе  внимание  —  манили  и  звали.
 Под  деревьями  стоял,  цепляясь  за  ствол,  вдребезги
пьяный  парень,  а  подле  него  плакала  девушка,  уткнувшись
в  свой  черный  шелковый  передник.  Пелле  долго  следил  за
ними.  Парень  был  в  растерзанном  виде,  а  когда  плачущая
девушка  пыталась  привести  в  порядок  его  одежду,  он  с
дурацким  видом  лез  обниматься.  Когда  Пелле,  наконец,
обернулся,  Ляссе  и  мадам  Ольсен  затерялись  в  толпе.
 Верно,  пошли  вперед  потихоньку!  И  он  поплелся  сле¬
дом  до  самого  конца,  где  недовольно  повернул  обратно  к
площадке,  протискиваясь  сквозь  толпу  и  всюду  ища  их
глазами.
 -  Не  видали  ли  вы  батю  Ляссе?  —  жалобно  спраши¬
вал  он  встречных  знакомых.
 Сквозь  самую  гущу  толпы  прокладывал  себе  путь  ка-
кой-то  высокий  мужчина,  задрав  голову  вверх,  и  блаженно
декламировал.  Он  был  на  целую  голову  выше  окружаю¬
щих  и  очень  широкоплечий,  он  весь  так  и  сиял  добротой
и,  кажется,  готов  был  обнять  весь  свет.  Все  шарахались
от  него  в  сторону,  так  что  возле  него  образовался  широкий
проход.  Пелле  старался  держаться  за  ним  и  таким  обра¬
зом  благополучно  выбрался  из  тесноты  на  волю.  Повсюду
стояли  полицейские  и  лесные  объездчики  с  толстыми  ду¬
бинками.  Присматриваясь  и  прислушиваясь,  они,  однако,
ни  во  что  не  вмешивались.  Поговаривали,  что  у  них  в  кар¬
манах  железные  наручники.
 Пелле  дошел  в  своих  напрасных  поисках  до  самой  до¬
роги.  Телеги  одна  за  другой  осторожно  выбирались  из
лесного  полумрака,  а  попав  в  освещенную  полосу,  мчались
вперед  по  дороге.  Это  «святые»  разъезжались  по  домам.
 Пелле  вспомнил  о  времени  и  спросил  одного  из  прохо¬
жих,  который  час.
 —  Девять!
 252

Пелле  пустился  бегом,  боясь  опоздать.  На  их  телеге
сидели  Карл  Иохан  с  Беленькой  Мари  и  закусывали.
 —  Полезай  сюда  и  поешь,  —  пригласили  они  его.  Пел¬
ле  успел  проголодаться  и  за  едой  забыл  обо  всем  осталь¬
ном.  Но  Карл  Иохан  вздумал  спросить  его  про  Ляссе,
и  снова  началось  мученье.
 Карл  Иохан  был  недоволен,  что  никто  не  явился  на
место  во-время,  как  было  условлено.
 —  Теперь  уж  ты  лучше  держись  около  нас,  —  сказал
он  мальчику,  когда  они  пошли  опять  к  площадке,  —  не  то
тебя  и  убить  тут  могут.
 На  опушке  они  встретили  бегущего  Густава.
 —  Никто  из  вас  не  видал  Бодиль?  —  спросил  он  за¬
пыхавшись;  костюм  у  него  был  изодран,  рубаха  в  крови.
Он  со  стоном  побежал  дальше  и  исчез  между  деревьями.
В  лесу  было  совсем  темно,  но  площадка  освещалась  от-
куда-то  непонятным  образом,  —  словно  убегающий  день
оставил  ей  часть  своего  света.  Лица  людей  то  казались
бледными,  как  у  привидений,  то  темнели,  то  вдруг  вспы¬
хивали  пурпуром,  как  от  зарева  пожара.
 Люди  слонялись  беспорядочными  кучками,  с  визгом  и
шумом.  Разгоряченные  пары  нежничали  на  глазах  у  всех;
двое  мужчин  брели,  нежно  обняв  друг  друга  за  шею,
и  вдруг  валились  наземь  и  барахтались  в  отчаянной  схват¬
ке.  В  драку  вмешивались  другие,  не  спрашивая  никаких
объяснений,  и  все  смешивались  в  одну  кучу.  Тогда  появ¬
лялась  полиция  и  пускала  в  ход  дубинки;  тех,  кто  не  успе¬
вал  удрать,  связывали  и  бросали  в  пустой  сарай.
 Пелле  совсем  перепугался  и  старался  не  отставать  от
Карла  Йохана;  всякий  раз  как  приближалась  новая  ком¬
пания,  он  вздрагивал  и  жалобно  хныкал:
 —  Где  же  батя  Ляссе?  Пойдем  поищем  его!
 —  Ах,  заткнись,—обрывал  его  старший  работник,
усердно  высматривая  своих  товарищей.  Он  был  взбешен
их  неаккуратностью.  —  Перестань  реветь!  Сбегай  лучше  к
телеге  и  посмотри,  не  вернулся  ли  кто-нибудь  из  наших.
 Пришлось  Пелле  послушаться,  как  ни  страшно  ему
было  войти  в  темноту  под  деревьями.  Листва  не  шевели¬
лась,  словно  прислушиваясь  к  шуму  и  гаму,  шквалами  до¬
носившимся  с  площадки,  а  в  темноте  под  кустами  шевели¬
 253

лась  и  дышала  жизнь,  наполненная  радостью  или  горем.
Вдруг  резкий  визг  пронизал  темный  лес,  и  у  Пелле  ко¬
ленки  ходуном  заходили.
 В  телеге  сидела  Карна  и  спала,  прислонясь  к  задку.
Рядом  стояла  Бенгта  в  слезах.
 —  Андерса  засадили!  —  рыдала  она.  —  Он  разбуше¬
вался,  на  него  надели  наручники  и  засадили!  —  Она  пошла
с  Пелле  обратно.
 Рядом  с  Карлом  Йоханом  и  Мари  стоял  Ляссе.  Он
вызывающе  взглянул  на  Пелле;  в  его  прищуренных  глаз¬
ках  тлел  строптивый  огонек.
 —  Теперь  нехватает  только  Монса  и  Сары,  —  сказал
Карл  Иохан,  оглядывая  всех.
 —  А  как  же  Андерс?  Неужто  ты  бросишь  Андерса?  —
рыдала  Бенгта.
 —  Ну,  с  Андерсом  ничего  теперь  не  поделаешь!  —
сказал  старший  работник.  —  Он  придет  сам,  когда  его
выпустят.
 Из  расспросов  удалось  выяснить,  что  Моне  с  Бойкой
Сарой  были  в  одной  из  танцулек;  и  все  пошли  за  ними.
 —  Обождите  тут,  —  строго  приказал  Карл  Иохан  и
пошел  посмотреть  на  танцующих.  Тут  кровь  пылала  пляшу¬
щими  солнцами.  Лица  напоминали  огненные  шары,  опи¬
сывающие  красные  круги  в  синем  тумане  потных  испаре¬
ний  и  пыли.  «Бум,  бум,  бум!»  —  отбивали  такт  барабаны,
словно  по  ним  лупили  в  день  судный.  Посреди  круга  стоял
парень  и  выжимал  свою  куртку,  с  которой  вода  бежала
ручьями.
 С  одной  из  танцевальных  площадок  сорвался  какой-то
молодчик  с  двумя  девушками.  Он  обнимал  обеих  за  шею,
а  они  заботливо  подпирали  руками  его  спину  с  двух  сто¬
рон.  Шапка  сдвинулась  у  него  на  затылок,  он  готов  был
взлететь  на  воздух  .от  бесшабашной  удали,  но  такое  при¬
ятное  шествие  мешало  ему  выражать  свой  восторг  прыж¬
ками;  тогда  он  широко  разинул  рот  и  начал  орать.
 —  Чорт  меня  возьми!  Сатана  меня  разрази!  Семь  ты¬
сяч  чертей  по  мою  душу!—вопил  он,  скрываясь  за  де¬
ревьями  со  своими  двумя  спутницами.
 —  Да  это  никак  сам  Пер  Ольсен?  —  сказал  Ляссе,
провожая  его  долгим  взглядом.  —  Вот  так  молодчина!  Не¬
заметно,  чтобы  он  был  в  долгу  у  господа  бога!
 254

—  Ну,  его  день  еще  не  настал!  —  заметил  Карл
Иохан.
 По  чистой  случайности  они  набрели  на  Монса  и  Бойкую
Сару.  Те  сидели,  обнявшись,  на  скамеечке  и  крепко  спали.
 —  Ну,  домой,  что  ли?—протянул  Карл  Иохан;  он
так  долго  упорствовал  в  своем  благоразумии,  что  у  него
совсем  в  горле  пересохло.  —  Кто  из  вас  раскошелится  на
прощание  и  поднесет  по  стаканчику?
 —  Я!  —  отозвался  Моне.  —  Если  вы  согласны  пойти
в  павильон  и  распить  там  пэ  стаканчику!  —  Моне  проспал
самое  интересное,  и  теперь  его  тянуло  еще  разок  обойти
площадку.  Всякий  раз,  как  до  них  доносился  вопль,  он
подпрыгивал  около  Сары  и  отвечал  долгим  воем,  пробуя
вырваться,  но  Сара  крепко  держала  его  под  руку,  и  ему
приходилось  ограничиваться  размахиванием  тяжелою  ду¬
бинкой  и  вызывающим  воем.  Ляссе  тоже  дрыгал  своими
старыми  ногами  и  подражал  воплям  Монса;  он  так  разо¬
шелся,  что  вовсе  не  хотел  ехать  домой.  Но  Карл  Иохан
стукнул  кулаком  по  столу:  «Теперь  пора!»  —  и  нашел  под¬
держку  у  Пелле  и  у  женщин.
 На  площадке  их  остановил  дикий  крик;  женщины  по¬
прятались  за  своих  спутников.  Какой-то  мужчина  бежал
с  непокрытой  головой;  из  большой  раны  на  виске  лилась
кровь,  стекая  по  щеке  на  воротник  рубашки;  лицо  было
искажено  ужасом.  За  ним  бежал  другой,  тоже  с  непо¬
крытой  головой  и  с  ножом  в  руке.  Лесной  объездчик  за¬
ступил  ему  дорогу,  но  получил  удар  ножом  в  плечо  и  упал,
а  преследователь  побежал  дальше.  Когда  он  пробегал  мимо
них,  Моне  испустил  короткий  рев  и  подпрыгнул,  а  ду¬
бинка  его  угодила  в  затылок  бегущего;  тот  охнул  и  пова¬
лился.  Моне  моментально  скользнул  в  толпу,  затерялся
в  ней  и  скрылся.  Своих  он  встретил  уже  около  опушки  и
больше  не  отзывался  на  вопли.
 Карл  Иохан  вел  лошадей  под  уздцы,  пока  не  вывел  их
на  дорогу;  тогда  все  уселись  в  телегу.  Шум  сзади  стих,  лишь
изредка  раздавался  одинокий  крик  о  помощи  и  умолкал.
 Около  маленького  лесного  озера  на  лужайке  собра¬
лись  покинутые  своими  кавалерами  девушки  и  развлека¬
лись  одни.  Над  травой  стелился  белый  туман,  как  светлая
водная  поверхность,  и  девушки  тонули  в  нем  по  пояс.  Они
водили  хоровод  и  пели  песни.  Их  чистые,  звонкие  голоса
 255

звучали  весело  и  бодро,  но  все-таки  йавевали  грусть:  ведь
поющие  были  оставлены  своими  драчливыми  гуляками-
кавалерами.
 Мы  будем  плясать  по  холмам  и  лугам,
 До  дырок  протрем  башмаки  —‘-трам-там-там!
 Гей-гоп,  мы  попляшем,  сердечный  дружок,
 Попляшем,  пока  не  зажжется  восток.
 Гей-гоп,  мы  попляшем,  красотка  моя,
 По  травке,  пока  не  забрезжит  заря!
 Звуки  мягко  отдавались  в  ушах  и  лились  прямо  в
душу,  невольно  думы  и  память  очищались  от  всего  безо¬
бразного,  и  опять  праздник  вставал  во  всей  своей  тор¬
жественной  красоте.  Для  Ляссе  и  Пелле  этот  день  был  ни
с  чем  несравнимым;  он  вознаградил  их  за  обиды  прошлых
лет.  Жаль  только,  что  он  уже  прошел,  а  не  наступал.
 Оба  они  устали  и  сидели  в  телеге,  клюя  носом  или
просто  помалкивая.  Ляссе,  засунув  руку  в  карман-,  пере¬
бирал  там  пальцами:  он  старался  подсчитать,  сколько  у
него  осталось  денег...  Да,  дорогонько  обходится  невеста,
особенно  если  не  хочешь  ни  в  чем  уступить  молодежи.
Пелле  уснул  и  сползал  с  сиденья  все  ниже  и  ниже,  пока
Бенгта  не  положила  его  голову  себе  на  колени.  Сама  она
горькими  слезами  оплакивала  судьбу  Андерса.
 Уже  рассветало,  когда  они  въехали  во  двор  усадьбы.
 XIX
 Владельцы  Каменного  двора  то  и  дело  давали  пищу  для
людских  разговоров,  а  окрестные  жители  постоянно  о  них
помнили.  О  Конгструпе  и  о  его  жене  думали  и  говорили
столько  же,  сколько  обо  всех  прочих  вместе  взя-тых.  Ка-
меннодворские  хозяева  давали  ведь  кусок  хлеба  многим;
для  многих  были  провидением,  источником  и  добра  и  зла,
и  к  их  поступкам  нельзя  было  относиться  безразлично.
 Никому  и  в  голову  не  приходило,  конечно,  мерить  их
одною  меркою  наравне  с  прочими.  Они  были  существа
особенные,  им  было  много  дано  и  разрешалось  поступать
и  вести  себя  как  угодно,  пренебрегать  всеми  обычаями  и
потворствовать  своим  страстям.  Все,  что  брало  свое  начало
в  Каменном  дворе,  стоявшем  на  такой  высоте,  не  подле¬
 256

жало  суду  простых  смертных.  Да  и  трудновато  было  ра¬
зобраться  в  том,  что  там  творилось,  даже  таким,  как  Ляссе
и  Пелле,  которые  жили  бок  о  бок  с  господами.  И  для  них,
как  для  всех,  хозяева  Каменного  двора  были  существами
необычными,  жившими  своею  особою,  более  широкой  и
свободной  жизнью,  где-то  посередине  между  людьми  и
нездешними  силами,  в  мире  неугасимых  страстных  вожде¬
лений  и  безумной  любви.
 Все,  что  происходило  в  Каменном  дворе,  возбуждало
поэтому  особый  напряженный  интерес  по  сравнению  с  про¬
чими  событиями.  Все,  разинув  рот,  затаив  дыхание,  при¬
слушивались  к  малейшему  звуку  в  высоком  господском
доме,  а  когда  там  разгорались  страсти,  окружающие  дро¬
жали  и  ходили,  словно  пришибленные  страхом.  В  спо¬
койные  дни  Ляссе  казалось,  что  он  отлично  понимает  все,
что  происходит  у  господ,  но  вдруг  жизнь  там  как-то  сразу
вырывалась  из  обыденного  течения  и  обволакивала  самого
Ляссе  и  его  мальчонку  таинственным  туманом,  в  котором
бушевали  над  самой  головой  человека  каверзные  силы.
 Вопреки  всем  дурным  предсказаниям,  йомфру  1  Кел¬
лер  уже  второй  год  благополучно  жила  в  усадьбе;  дело
сложилось  так,-  что  всем  пришлось  прикусить  языки.  Она
все  время  гораздо  охотнее  ездила  в  город  с  Конгструпом,
чем  сидела  дома  с  его  покинутой  женой,  —  такова  уж  мо¬
лодежь.  В  общем  же  вела  себя  вполне  прилично,  и  всем
было  известно,  что  хозяин  опять  принялся  за  свои  преж-.
ние  любовные  похождения.  Сама  хозяйка  не  питала  ника¬
ких  подозрений  насчет  своей  молодой  родственницы,  изли¬
вала  на  эту  девушку,  годившуюся  ей  в  дочери,  всю  свою
доброту  и  часто  сама  усаживала  йомфру  Келлер  в  экипаж,
чтобы  она  последила  за  Конгструпом.
 В  остальном  все  шло  своим  чередом:  хозяйка  продол¬
жала  потихоньку  попивать  и  тосковать.  Когда  же  подхо¬
дил  черед  разгуляться  злым  силам,  она  начинала  громко
оплакивать  свою  -загубленную  жизнь.  И  если  мужу  слу¬
чалось  быть  в  это  время  дома,  она  преследовала  его  сво¬
ими  жалобами  по  пятам  из  комнаты  в  комнату,  пока  он  не
приказывал  запрягать  и  не  спасался  бегством  иногда  среди
ночи.  Казалось,  самые  стены  здесь  настолько  пропитались
 1  Йомфру  (датск.)—барышня.
 17 	Мексе, 	m. 	I
 257

ее  голосом,  что  он  просачивался  через  них  печальным  ак¬
кордом.  Кому  случалось  в  эту  пору  бодрствовать,  встать  с
постели,  чтобы  взглянуть  на  скотину  или  еще  по  какому
делу,  —  тот  слышал,  как  она,  тяжело  ворочая  языком,  буб¬
нила  там  у  себя  наверху,  даже  когда  была  одна.
 И  вдруг  йомфру  Келлер  собралась  уехать;  ни  с  того
ни  с  сего  заявила,  что  переезжает  в  столицу  учиться  чему-
нибудь,  чтобы  потом  самой  зарабатывать  себе  кусок  хлеба.
Всем  показалось  странным  это,  потому  что  ведь  у  неё
были  все  виды  стать  наследницей  усадьбы.  Хозяйка  со¬
всем  извелась  при  мысли  об  ее  отъезде,  даже  позабыла  все
свои  прочие  горести  и  все  время  уговаривала  родственницу
не  уезжать.  И  даже  когда  все  было  решено  окончательно
и  обе  они  вместе  с  девушками  были  в  прачечной,  приводя
в  порядок  белье  йомфру  Келлер  к  предстоящему  отъезду,
хозяйка  продолжала  настаивать  на  своем,  хоть  й  совсем
зря.  Она,  как  все  владельцы  Каменного  двора,  ни  за  что
не  хотела  выпустить  то,  что  раз  попало  в  ее  руки.
 В  упорстве  йомфру  Келлер  было  тоже  что-то  странное.
Она  и  сама-то  хорошенько  не  знала,  за  что  ей  взяться
там,  в  столице.
 —  Верно,  хочет  поучиться  стряпать,  —  поговаривали
кругом  с  многозначительными  улыбками.  Жены  хусменов
под  всякими  предлогами  забегали  с  подойниками  в  усадьбу,
чтобы  расспросить  девушек  про  йомфру  Келлер.  Да,  кое-
какие  следы  были!..
 У  самой  барыни  не  было  никаких  подозрений,  даром
что  она  во  всех  иных  случаях  выказывала  чрезмерную  по¬
дозрительность.  Тут  же  она  словно  ослепла.  Верно  оттого,
что  целиком  доверяла  своей  родственнице  и  уж  больно
высоко  ее  ценила.  Вдобавок  ей  вздохнуть  было  некогда,
так  она  захлопоталась,  чтобы  как  следует  снарядить  род¬
ственницу.  А  тут  было  над  чем  потрудиться,  —  видно,
у  йомфру  Келлер  голова-то  всегда  была  не  тем  занята,
в  таком  беспорядке  были  все  ее  вещи.
 —  Я  рада,  что  Конгструп  поедет  с  ней  вместе,  —  ска¬
зала  хозяйка  Беленькой  Мари  как-то  раз  вечером,  сидя
вместе  с  ней  около  большой  рабочей  корзинки  за  штопкой
барышниных  чулок  после  стирки.  —  Говорят,  Копенгаген
опасный  город  для  неопытной  молодежи.  Ну,  да  Сине  не
пропадет,  в  ней  кровь  Келлеров.  —  Она  произнесла  это  с
 258

детским  простодушием;  при  всей  своей  подозрительности,
она  позволяла  наносить  своему  сердцу  жестокие  удары.  —
А  на  рождество  мы,  может  быть,  соберемся  навестить
тебя,  Сине,  —  прибавила  она  в  простоте  сердечной.
Йомфру  Келлер  открыла  рот,  испуганно  перевела  дух,  но
не  ответила.  Согнувшись  над  своим  рукодельем,  она  за  весь
вечер  глаз  ни  на  кого  не  подняла.  Она  вообще  теперь  ни¬
кому  не  смотрела  в  глаза.
 —  Стыдится,  видно,  своего  коварства,  —  говорили  про
нее.  —  Ну,  да  еще  поплатится.  Она  должна  была  знать,
что  делает,  и  не  лезть,  куда  не  следует,  —  особенно  тут,
где  ей  так  доверяли.
 На  переднем  дворе  новый  работник  Пер  приводил  в
порядок  карету.  Эрик,  понурясь,  стоял  возле;  вид  у  него
был  такой  измученный,  несчастный,  как  всегда,  когда  по¬
близости  не  было  управителя.  Всякий  раз,  как  надо  было
надеть  или  снять  колесо,  он  нагибался  и,  подставив  свою
широкую  спину,  приподымал  тяжелый  экипаж.  Время  от
времени  в  дверях  коровника  показывался  Ляссе  —  погля¬
деть,  что  тут  происходит;  Пелле  сегодня  в  первый  раз  в
этом  полугодии  опять  пошел  в  школу.
 Сегодня,  стало  быть,  она  уезжает,  обманщица.  Не  по¬
стеснялась  обмануть  ту,  что  стала  ей  вместо  матери.  Ба-г
рыня,  верно,  сама  поедет  провожать  их  до  парохода;  не¬
даром  потребовали  карету.
 Ляссе  зашел  в  каморку  приготовить  себе  кое-что  зара¬
нее,  чтобы  вечером  улизнуть  незаметно  от  Пелле.  Он  дал
Пелле  пакетик  с  гостинцами  для  мадам  Ольсен  и  на  обертке
намазал  кусочком  свинца  крест  —  тайный  знак,  что  придет
сегодня  вечерком  в  гости.
 Он  вынул  свой  праздничный  наряд,  спрятал  его  в  сено
у  выходных  дверей  и  все  время  напевал:
 Вожделенье  любви
 Окрылило  шаги,
 Соловей  разбудил  жар  в  крови!
 Он  необузданно  радовался  предстоящему  свиданью,  —
вот  уже  месяца  три  он  не  виделся  с  нею  наедине.  И  вдо¬
бавок  страшно  гордился,  что  сумел  снестись  с  нею  пись¬
менно,  да  еще  так,  что  сам  Пелле  не  разберет,  —  даром,
что  грамотей.
 17*
 259

Пока  другие  отдыхали  после  обеда,  Ляссе  пошел  раз-
равнять  навозную  кучу.  Карета  стояла  наготове,  один  че¬
модан  был  привязан  сзади,  а  другой  еще  стоял  на  земле.
Ляссе  задумался  о  том,  каково  будет  такой  девушке  очу¬
титься  одной  в  большом  городе  среди  чужих  и  ждать
расплаты  за  свой  грех.  Впрочем,  там,  видно,  есть  места,
где  принимают  таких  за  хорошую  плату;  там,  в  столице,
все  есть!
 В  это  время  в  ворота  ввалилась  Йоханна  Пиль.  Ляссе
вздрогнул,  увидав  ее;  она  никогда  не  приходила  с  добром.
Если  она  вот  так  дерзко  лезла  напролом,  значит  была
пьяна,  а  тогда  она  ни  перед  чем  не  остановится.  Как  это
горестно,  что  человек  может  так  низко  опуститься  в  своем
несчастье!  Ляссе  припоминал,  какой  красивой  девушкой
была  Йоханна  в  ранней  юности.  А  теперь  она  зарабатывает
деньги  на  своем  позоре.  Он  осторожно  отступил  назад  в
коровник,  чтобы  не  быть  явным  свидетелем  того,  что  про¬
изойдет;  но  подсматривал  оттуда  тайком.
 Супоросая  расхаживала  под  окнами  и  заплетающимся
языком  звала:
 —  Конгструп!  Конгструп!  Выйди!  Мне  надо  с  тобой
поговорить.  Дай  нам  деньжонок,  а  то  сын  твой  и  я  трое
суток  сидим  не  евши!
 —  Чортовы  враки!  —  сердито  пробормотал  про  себя
Ляссе.  —  Есть  у  нее  доходишки.  Но  она  зря  швыряет  дары
божии,  а  теперь  вот  нарочно  пришла  сеять  зло.  Так  бы
и  схватил  ее  да  выкинул  за  ворота.  Но  беда  попасть  ей
на  язык.  Преядовитый!
 'Йоханна  стала  одной  ногой  на  ступеньку,  но  не  смела
подняться  на  крыльцо.  Что-то  удерживало  ее,  несмотря  на
весь  хмель.  Она  цеплялась  рукой  за  перила  и,  видимо,
что-то  замышляла.  Время  от  времени  она  поднимала  свое
заплывшее  жиром  лицо  и  звала  Конгструпа.
 Йомфру  Келлер,  ничего  не  подозревая,  показалась  из
подвального  помещения  и  направилась  к  крыльцу;  она  шла
опустив  глаза  и  увидала  Супоросую  слишком  поздно.  Она
быстро  повернула  обратно,  а  Йоханна  Пиль  захохотала:
 —  Поди,  поди  сюда,  барышня!  Давай  поздороваемся!—
крикнула  она.  —  Или  ты  загордилась?  Мы  с  тобой  одного
поля  ягода.  Вся  разница  в  том,  что  ты  поедешь  в  карете
и  родишь  «своего»  за  морем,  а  я  своего  роДила  на  свеколь¬
 260

ном  поле.  Стоит  ли  уж  так  кичиться  этим?  Мы  с  тобой
обе  понесли  от  одного  быка.  Эй  ты,  поди  к  своему  гор¬
децу  и  скажи,  что  его  первенец  голодает.  Сама  я  боюсь
дурного  глаза.
 Йомфру  Келлер  давно  уже  скатилась  обратно  в  подвал,
а  Йоханна  Пиль  все  не  унималась  и  выкрикивала  одно  и
то  же,  пока  не  выбежал  с  угрожающим  видом  управитель.
Тогда  она  поплелась  со  двора,  ругаясь  на  ходу.
 Ее  крики  разбудили  работников  раньше  времени,  и  их
заспанные  лица  показались  в  дверях  гумна.  Ляссе  с  инте¬
ресом  следил  за  всем  из  коровника,  а  девушки  собрались
в  пивоварне,  —  что-то  будет?  Все  ждали  чего-нибудь  ужас¬
ного.  Но  ничего  не  случилось.  Теперь,  когда  барыня  имела
право  потрясать  небо  и  землю,  раз  с  нею  поступили  так
вероломоно,  —  она  почему-то  смолчала.  В  усадьбе  было  тихо,
как  в  те  дни,  когда  муж  с  женою  как  будто  приходили  к
какому-то  соглашению,  и  Конгструп  вел  себя  прилично.
Барыня  проходила  у  себя  наверху  мимо  окон  как  ни  в  чем
не  бывало,  —  и  так-таки  ничего  и  не  произошло.
 Словами-то  они,  верно,  все-таки  обменялись,  потому
что  молодая  вышла  садиться  в  экипаж  вся  заплаканная,
а  Конгструп  был  сам  не  свой.  Потом  Карл  Иохан  повез
их  вдвоем;  барыня  не  показалась,  —  она,  видно,  стыди¬
лась  за  тех,  кому  следовало  стыдиться.
 Вообще  не  случилось  ничего,  что  разрядило  бы  напря¬
жение.  Все  ходили,  словно  подавленные  чем-то.  Барыня,
видно,  примирилась  со  своей  горькой  участью  и  отказалась
отстаивать  свои  права  как  раз  тогда,  когда  все  и  каждый
посочувствовали  бы  ей.  Это  спокойствие  было  так  неесте¬
ственно,  так  нелепо,  что  угнетало  всех  и  расстраивало.  По¬
хоже  было,  что  другие  страдают  за  нее,  а  у  ней  самой  нет
сердца.
 Но  вот  гроза  разразилась  —  рыдания  стали  просачи¬
ваться  во  двор  тихо  и  робко,  словно  струйка  крови  из  ра¬
неного  сердца.  Весь  вечер  струились  они.  Еще  ни  разу
Каменный  двор  не  слыхал  такого  отчаяния,  какое  звучало
теперь  в  плаче  хозяйки:  он  пронизывал  всех  насквозь  до  моз¬
га  костей.  Она  взяла  себе  бедную  девчонку  в  дочери,  и  та
обманула  ее,  —  каждый  по  себе  чувствовал,  как  ей  было
больно.  Ночью  рыдания  перешли  в  такие  отчаянные  вопли,
что  даже  Пелле  проснулся  от  них,  весь  обливаясь  лотом.
 261

—  Так  кричат  только  в  смертный  свой  час,  —  сказал
Ляссе,  торопясь  натянуть  штаны,  но  трясущиеся  руки  пло¬
хо  слушались  его.  —  Уж  не  вздумала  ли  она,  грешным
делом,  руки  на  себя  наложить?—Он  зажег  фонарь  и  вы¬
шел  в  коровник,  а  Пелле  за  ним,  раздетый.
 И  вдруг  вопли  разом  смолкли,  словно  кто  топором  их
обрубил,  и  наступившая  мертвая  тишина  предвещала  как
будто  вечное  молчание.  Усадьба  погрузилась  в  ночной  мрак,
как  угасшая  звезда.
 —  Видно,  скончалась  наша  хозяйка,  —  сказал  Ляссе,
пожимаясь  от  холода  и  шевеля  пальцами  над  губами,  —
да  смилуется  над  ней  милосердный  господь  бог!  —  И  оба
в  страхе  зарылись  в  свою  постель.
 Но  когда  они  утром  встали,  в  усадьбе  все  шло,  как
всегда:  девушки  гремели  посудой  и  суетились  в  пивоварне;
вскоре  послышался  и  голос  хозяйки  наверху,  она  отдавала
какие-то  приказания  насчет  работы.
 —  Не  понимаю  я  этого,  —  говорил  Ляссе,  покачивая
головой,  —  только  смерть  может  так  внезапно  оборвать
что-нибудь.  У  нее  непомерная  власть  над  собой.
 Теперь  все  ясно  увидали,  какая  она  дельная  женщина.
Она  ничего  не  откладывала  в  долгий  ящик,  заставила  де¬
вушек  двигаться  попроворнее  и  зато  улучшила  пищу.  А  од¬
нажды  явилась  в  коровник  проверить,  соблюдается  ли  чи¬
стота  при  дойке.  Она  была  скора  на  решения,  но  и  спра¬
ведлива.  Рабочие  с  каменоломни  пришли  как-то  с  жалобой
на  то,  что  им  три  недели  не  платят  жалованья.  В  усадьбе
как  раз  было  туго  с  деньгами.  «Так  надо  их  добыть»,—
заявила  хозяйка  и  немедленно  приказала  начать  молотьбу.
А  когда  Карна  однажды  чересчур  разошлась,  ей  влетела
звонкая  пощечина.  «Она  совсем  переродилась»,  —  сказал
Ляссе.  Но  старики  работники  стали  припоминать  кое-что
из  времен  своей  молодости.  «Она  вышла  норовом  в  свой
род,  говорили  они.  ^—  Вылитая  Келлер».
 Так  шло  без  перемен;  она  с  таким  же  упрямством  хра¬
нила  теперь  спокойствие,  как  прежде  упорствовала  в  своих
жалобах.  Не  в  обычае  было  у  Келлеров  слезать  с  конька,
которого  они  раз  оседлали.  И  вот  вернулся  из  поездки
Конгструп;  она  не  поехала  его  встречать,  но  вышла  на
крыльцо,  такая  добрая  и  кроткая.  Сразу  было  заметно,
 262

как  он  был  обрадован  и  удивлён;  он,  видно,  ожидал  дру¬
гого  приема.
 Однако  ночью,  когда  все  крепко  спали,  в  окно  к  ра¬
ботникам  постучала  Карна.
 —  Вставайте,  надо  ехать  за  доктором!  —  крикнула
она.  —  Да  поскорей!—По  голосу  слышно  было,  что  дело
идет  о  жизни  или  смерти,  и  они  выскочили  опрометью.
 Первым  на  месте  оказался  Ляссе,  который  привык  спать
одним  глазом,  по-куриному;  он  сразу  вывел  лошадей  из  ко¬
нюшни,  а  через  несколько  минут  Карл  Иохан  выезжал  в
телеге  со  двора.  С  ним  ехал  человек,  который  освещал
путь  фонарем.  Тьма  стояла  непроглядная,  но  слышно  было,
как  телега  громыхала,  пока  звуки  не  стали  замирать.
Через  минуту  они  снова  послышались  отчетливее,  —  это
телега  свернула  на  шоссе,  в  полумиле  расстояния  от  двора;
потом  звуки  окончательно  замерли  вдали.
 В  усадьбе  никто  места  себе  не  находил;  то  разойдутся
по  своим  каморкам,  то  опять  выйдут  на  двор  посмотреть
на  окна  верхнего  этажа,  где  бегали  взад  и  вперед  со  све¬
чами.  Что  случилось?  Видно*  что-то  с  хозяином,  потому  что
время  от  времени  в  кухне  раздавался  повелительный  голос
хозяйки.  Но  что  же  именно?  В  пивоварне  и  в  людской
было  темно,  и  двери  все  заперты.
 Под  утро  приехал  доктор  и  взял  бразды  правления  в
свои  руки;  все  несколько  успокоились,  а  девушки  удосужи¬
лись  выбежать  во  двор.  Они  было  не  хотели  рассказывать,
в  чем  дело,  только  отвертывались  от  спрашивавших,  пере¬
глядывались  между  собой  и  как-то  странно,  глупо  усмеха¬
лись.  Но  потом  понемногу  языки  у  них  развязались,  и  они
по  частям,  то  одна,  то  другая,  рассказали,  что  Конгструп
в  припадке  умоисступления  изуродовал  себя;  видно,  не¬
трезв  был.  При  этом  лица  их  подергивались  противною
гримасою  —  смесью  ужаса  с  издевкою.  А  когда  Карл  Ио¬
хан  серьезно  спросил  Беленькую  Мари:  «Да  вы  не  вре¬
те?»—она  разразилась  слезами.  И  то  плакала,  то  опять
усмехалась,  и  никак  не  могла  перестать,  сколько  Карл
Иохан  ни  стыдил  ее.
 И  это  была  правда,  какою  бы  невероятной  сказочной
выдумкой  ни  казалось,  что  мужчина  мог  решиться  учинить
над  собой  такое.  Все  чуть  не  лишились  дара  речи  от  изу¬
мления.
 263

Понадобилось  время,  чтобы  притти  в  себя,  поразмыс¬
лить  над  этим  делом.
 Нет,  не  спьяну,  потому  что  хозяин  никогда  не  напи¬
вался  дома;  да  он  и  вообще  не  пил,  насколько  было  извест¬
но;  стаканчик  в  доброй  компании  в  счет  не  шел.  Скорее
же  это  было  сделано  в  припадке  раскаяния,  сокрушения
о  своих  грехах.  Можно  было  предположить  это,  зная,  ка¬
кую  жизнь  он  вел;  хотя  все-таки  странно,  что  мужчина
его  телосложения  и  характера  мог  впасть  в  такое  отчаяние.
 Да,  такие  предположения  и  объяснения  никого  не
удовлетворяли.  И  мысли  постоянно,  как-то  сами  собою,
без  всякого  заметного  скачка,  обращались  к  хозяйке.  Она
изменилась-таки,  наконец!  Келлеровская  кровь  сказалась
в  ней.  В  их  роду  никто  не  позволял  издеваться  над  собою
безнаказанно.
 XtX
 Позади  жилого  дома,  укрывшись  от  ветра,  сидел  тща¬
тельно  закутанный  Конгструп,  глядя  перед  собой  пустыми,
ничего  не  выражающими  глазами;  скупое  зимнее  солнце
светило  прямо  на  него  и  обманывало  признаками  весны;
воробьи  весело  прыгали  на  солнце  около  него.  Супруга  за¬
ботливо  ухаживала  за  ним,  приносила  то  одно,  то  другое,
укутывала  ему  потеплее  ноги,  накинула  ему  на  плечи  плед.
И,  укутывая  его  сзади,  мягко  прикоснулась  к  нему  руками
и  грудью,  а  он  медленно  поднял  голову  и  погладил  ее  руку.
Она  постояла  над  ним  с  минуту,  прислонясь  грудью  к  его
плечу  и  по-матерински  глядя  на  него  взором,  выражав¬
шим  счастливое  спокойствие  обладания.  Пелле,  облизы¬
ваясь,  прошлепал  по  двору;  он  воспользовался  тем,  что
хозяйка  была  занята,  и,  прокравшись  в  молочную,  выпро¬
сил  у  девушек  сметаны  и  немножко  подразнил  их>  От  него
так  и  веяло  здоровьем,  и  расхаживал  он  с  таким  счастли¬
вым,  беспечным  видом,  словно  ему  принадлежал  весь  мир.
 Рос  он  неприлично  быстро,  и  одежда  на  нем  просто
горела*—не  напастись!  Ноги  и  руки  его  живо  вылезали
из  всяких  надставок;  и  не  успеет,  бывало,  Ляссе  починить
ему  то  или  другое  —  глядь,  он  уже  износил.  Вечно  надо
было  приобретать  ему  что-нибудь  новое;  а  едва  повер¬
нешься,  как  у  него  руки  опять  выросли  из  рукавов,  а  ноги  из
 264

штанов.  Крепок  и  стоек  он  был,  как  дубок;  когда  требова¬
лась  сила,  а  не  только  выдержка,  Ляссе  вынужден  был  пасо¬
вать  перед  Пелле.  А  какой  он  стал  самостоятельный,  этот
парнишка!  С  каждым  днем  Ляссе  было  все  труднее  под¬
держивать  свой  отцовский  авторитет.  Легче,  конечно,  ста¬
нет,  как  только  Ляссе  заживет  собственным  домом,  где  он
будет  всему  голова;  но  когда-то  еще  это  будет!  Похоже
было,  что  власти  противились  его  законному  союзу  с  ма¬
дам  Ольсен.  Шкипер  Ольсен  честно  дал  знать  о  том,  что
отошел  к  праотцам,  и  Ляссе  сдавалось,  что  теперь  нет
препятствий  к  оглашению.  Но  начальство  продолжало
упорствовать,  чинить  всякие  препятствия  —  как  полагается
настоящим  крючкотворам.  То  одно,  то  другое  оказывалось
не  в  порядке;  надо  было  выжидать  срок  и  вызывать  заве¬
домого  покойника  явиться  тогда-то  и  тогда-то,  и  чорт  знает
что  там  еще  надо  было!  Нарочно  все  было  так  подстроено,
чтобы  эти  законники  жирели.
 Ляссе  уже  порядком  тяготился  жизнью  в  Каменном
дворе.  Каждый  день  он  жаловался  Пелле:
 —  День-деньской,  с  раннего  утра  до  позднего  вечера—
одна  сплошная  суета,  и  так  день  за  днем  круглый  год,
словно  ты  каторжный.  А  заработка  еле  хватает,  чтобы
прикрыть  себе  зад  как  следует.  Нечего  и  думать  отложить
что-нибудь,  а  когда  совсем  износишься,  не  будешь  ни  на
что  годен,  —  ступай  в  богадельню!
 Но  больше  всего  изнывал  он  от  страстного  желания
снова,  наконец,  поработать  на  себя.  Это  желание  порою  так
одолевало  Ляссе,  что  у  него  прямо  руки  чесались  и  зудели
от  нетерпения  схватиться  за  свою  работу.  Последнее  время
он  стал  подумывать  о  том,  чтобы  плюнуть  на  все  и  пе¬
реехать  к  своей  любезной  без  соизволения  закона  и  суда.
Он  знал,  что  и  она  была  готова  пойти  на  это,  —  так  ей
необходимы  были  мужские  руки  в  хозяйстве.  А  сплетни
об  них  и  без  того  уже  ходили.  Ляссе  с  сыном  отлично
могли  переехать  к  ней  под  видом  жильцов,  тем  более  если
они  будут  ходить  на  работу.
 Но  мальчишка  был  несговорчив,  чересчур  честолюбив;
всякий  раз,  как  Ляссе  заводил  об  этом  речь,  он  упирался.
Ляссе  притворился,  будто  это  затея  мадам  Ольсен.
 —  Я-то  и  сам  не  очень  стою  за  это,  —  говорил  он.  —
Люди  сейчас  же  начнут  думать  самое  худое.  Но  и  здесь  нам
 265

нельзя  оставаться,  тянуть  из  себя  жилы  задаром.  Здесь,  в
усадьбе,  и  вздохнуть-то  нельзя  свободно,  вечно  на  привязи.
 Пелле  ничего  не  отвечал  на  это;  он  был  не  силен  в  до¬
водах,  но  сам-то  знал,  чего  хотел.
 —  А  если  бы  я  удрал  отсюда  как-нибудь  ночью,  ты
бы,  верно,  прибежал  за  мной  следом?  —спросил  раз  Ляссе.
 Пелле  упорно  отмалчивался.
 —  Я,  право,  так  и  сделаю,  потому  что  прямо  не  под
силу  мне  больше  выносить  все  это.  Вот  опять  тебе  нужны
штаны  для  школы,  а  где  я  их  возьму?
 —  Ну  что  ж,  делай,  делай,  как  говоришь.
 —  Тебе  легко  так  рассуждать,  на  ветер,  —  уныло  ска¬
зал  Ляссе.  —  Твои  годы  еще  впереди.  А  я-то  уж  иду  к
старости,  и  некому  обо  мне  позаботиться.
 —  Разве  я  не  помогаю  тебе  во  всем?  —  укоризненно
спросил  Пелле.
 —  Ну,  конечно  ты  делаешь  все,  что  можешь,  чтобы
облегчить  мне  работу;  никто  не  посмеет  сказать  ничего
другого.  Но  есть  вещи,  которых  ты  не  понимаешь...  Это,
видишь  ли,  такое...  —  Ляссе  запнулся.  Не  рассказывать  же
мальчишке  о  мужских  желаниях!—А  тебе  совсем  не  для
чего  так  упрямиться,  вот  что!  —  и  Ляссе  заискивающе  по¬
гладил  мальчика  по  руке.
 Но  Пелле  не  сдавался.  Он  уже  довольно  наслушался
всяких  пакостей  от  своих  товарищей  по  школе  и  достаточно
дрался  с  ними  после  того,  как  стало  известно,  что  Ляссе
женихается  с  мадам  Ольсен.  А  если  еще  поселиться  вме¬
сте  у  всех  на  глазах,  ему  и  вовсе  проходу  не  будет.  Пелле
не  боялся  драки,  но  ему  необходимо  было  иметь  право  на
своей  стороне,  чтобы  хорошенько  отбиваться  от  обидчиков.
 —  Что  ж,  переезжай  к  ней.  А  я  уйду.
 —  КуДа  это  ты  уйдешь?
 —  Пойду  бродить  по  белу  свету,  чтобы  разбогатеть!
 Ляссе  вскинул  голову,  как  старый  полковой  конь  при
 звуках  боевого  сигнала,  но  потом  опять  понурился.
 —  Пойдешь  бродить  по  белу  свету,  чтобы  разбогатеть,
да?  —  протяжно  говорил  старик.  —  Ия  так  думал,  когда
был  твоих  лет.  Но  из  этого  ничего  не  выходит,  если  ты
не  родился  на  свет  в  сорочке.  —  Ляссе  умолк  и  задумчиво
подкинул  ногой  подстилку  под  корову.  Он  все-таки  не  был
уверен,  что  мальчик  и  впрямь  не  родился  на  свет  в  ру¬
 266

башке.  Он  ведь  был  поздний  плод,  а  таким  всегда  —  либо
все,  либо  ничего.  Вдобавок  этот  хохолок  на  лбу  —  счастли¬
вая  примета.  Веселый,  всегда  с  песнями,  переимчивый,  ко
всему  способный;  все  его  любят  за  хороший  нрав.  Наверное,
счастье  поджидает  его  где-то  на  пути.  —  Но  для  этого  преж¬
де  всего  нужно  конфирмоваться,  как  всем  порядочным  лю¬
дям.  Возьмись-ка  за  книжки  да  поучи  урок  пастору,  чтобы
тебя  не  выставили.  Я  и  один  задам  корму  скотине.
 Пелле  забрал  свои  книжки  и  уселся  в  проходе  посре¬
дине  коровника,  прямо  перед  большим  быком.  Читал  он
вполголоса,  а  Ляссе  хлопотал  около  скотины.  Некоторое
время  оба  были  заняты  своим  делом,  но  потом  Ляссе  по¬
дошел  к  сыну.  Его  интересовали  новые  учебники  Пелле,  по
которым  тот  готовился  к  конфирмации.
 —  Это  библейская  история,  что  ли?
 —  Да.
 —  Тут  написано  про  этого  самого,  который  упился
вином?
 Ляссе  давно  оставил  попечение  о  том,  чтобы  научиться
читать;  у  него  голова  была  не  так  устроена.  Но  он  по¬
стоянно  интересовался  всем,  чем  занимался  сын,  и  книги
тянули  его  к  себе,  словно  колдовскими  чарами.  «Что  бы  это
такое  значило?»  —  с  удивлением  спрашивал  старик,  ука¬
зывая  на  какую-нибудь  картинку.  Или:  «Ну,  что  там  у
тебя  сегодня  интересного?»  И  Пелле  должен  был  изо  дня
в  день  отчитываться  перед  ним.  Но  память  у  Ляссе  была
плохая,  и  вопросы  часто  повторялись.
 —  Как  его,  бишь?..  С  которого  сыновья  стащили  штаны
и  обнажили  срам  отца  своего?  —  продолжал  Ляссе,  так  как
Пелле  не  отвечал.
 —  Ну,  Ной!
 —  Верно!  Старец  Ной,  про  которого  все  распевал  Гу¬
став.  А  чем  же  это  он  упился...  старик-то?
 —  Вином.
 —  Разве  вином?  —  Ляссе  удивленно  поднял  брови.  —
Стало  быть,  Ной-то  был  из  благородных.  Наш  патрон  на
родине  тоже  пил  вино  в  торжественных  случаях.  Слыхал
я,  его  надобно  много  выпить,  чтобы  свалиться,  и  дорогое
оно.  А  про  этого  тут  не  написано.,,  про  того,  который  еще
так  умел  обманывать?  Как  его  звали-то?
 —  Лаван,  что  ли?
 267

■—  Да,  да,  Лабан.  И  как  это  я  мог  позабыть  такое  при¬
мечательное  имечко.  Он  и  был  настоящий  лабан  1.  Ведь
это  он  сбыл  зятю  обеих  дочерей  да  еще  заставил  того  от¬
работать  за  них  поденщиной.  Живи  они  в  наше  время,  оба
угодили  бы  на  каторгу  —  и  тесть,  и  зятек.  Но  в  те  времена
власти,  видно,  не  очень-то  совали  нос  в  документы.  Инте¬
ресно  бы  знать,  можно  ли  было  в  те  времена  и  жене  иметь
двух  мужей?  В  книжке  об  этом  не  сказано?  —  любопытство¬
вал  Ляссе.
 —  Нет,  об  этом  ничего  не  сказано,  —  рассеянно  отве¬
чал  Пелле.
 —  Ага!  Но  мне  не  следует  мешать  тебе!  —  говорил
Ляссе  и  возвращался  к  своей  работе.  Однако  очень  скоро
приходил  снова.
 —  Я  как-то  нечаянно  опять  запамятовал  те  два  имени;
просто  не  пойму,  где  у  меня  голова  была  в  ту  минуту.  Зато
великих  пророков  я  всех  запомнил.  Хочешь  прослушать
меня?
 —  Ну,  выкладывай,  —  сказал  Пелле  рассеянно  и  не
отводя  глаз  от  книги.
 —  Тебе  придется  пока  оставить  чтение,  —  возразил
Ляссе,  —  иначе  ты  сам  можешь  спутаться.  —  Ему  не  нра¬
вилось,  что  Пелле  готов  считать  это  пустяками.
 —  Ну,  главных-то  четырех  я  все-таки  не  спутаю,  —
важно  заявил  Пелле,  но,  однако,  закрыл  книжку.
 Ляссе  вынул  указательным  пальцем  табачную  жвачку
изо  рта  и  бросил  ее  на  пол,  чтобы  яснее  выговаривать;  за¬
тем  подтянул  штаны  и  постоял  немного  с  закрытыми  гла¬
зами,  шевеля  губами  и  повторяя  имена  про  себя.
 —  Ну,  скоро?  —  спросил  Пелле.
 —  Надо  же  мне  проверить  их,  —  с  досадой  ответил
Ляссе,  обижаясь,  что  ему  помешали,  и  снова  принялся  по¬
вторять.
 —  Исайя,  Иеремия,  Иезекииль  и  Даниил!—он  быстро
выпалил  все  имена  подряд,  словно  опасаясь  потерять  кого-
нибудь  по  дороге.
 —  Повторим  заодно  и  двенадцать  сыновей  Иакова.
 —  Нет,  не  сегодня,  а  то  слишком  много  зараз.  В  моем
возрасте  надо  продвигаться  вперед  помаленьку;  я  ведь  по¬
 1  Игра  слов:  лабан  означает  по-датски  —  бездельник,  плут.
 268

старше  тебя.  Но,  может  быть,  ты  повторишь  со  мной  две¬
надцать  малых  пророков?
 Пелле  медленно  перечислял  их,  а  Ляссе  повторял  одно
имя  за  другим.
 —  Чертовски  трудные  имена  они  выдумывали  в  древ¬
ности!  —  воскликнул  он  отдуваясь.  —  Прямо  язык  на  них
сломаешь.  Но  я  их  все-таки  одолею.
 —  А  на  что  они  тебе,  отец?  —  вдруг  спросил  Пелле.
 —  На  что  они  мне?  —  Ляссе  почесал  за  ухом.  —  Ну,
мне  хочется...  хе...  что  за  дурацкий  вопрос!  А  тебе  они  на
что?  Ученость,  небось,  никому  не  мешает.  И  если  мне  в
юности  моей  было  отказано  во  всем  хорошем...  А  ты,  что  же,
хочешь  забрать  все  себе  одному?
 —  Нет,  я  бы  послал  к  чорту  всех  этих  пророков,  если
бы  мне  не  было  необходимо  знать  их.
 Ляссе  чуть  не  вскинулся  на  дыбы.
 —  Ты  просто  безбожник,  каких  я  в  жизни  не  встречал!
Не  след  бы  тебе  и  на  свет  родиться.  Неужто  у  тебя  нет
уважения  к  учености?  Тебе  бы  радоваться,  что  ты  живешь
в  такое  время,  когда  дети  бедняков  тоже  получают  свою
долю  наравне  с  богачами.  В  мое  время  не  так  было.  Иначе,
как  знать?  Может  быть,  я  бы  теперь  не  ковырялся  в  на¬
возе,  кабы  мне  удалось  поучиться  чему-нибудь  в  юности.
Смотри,  как  бы  тебе  не  осрамиться!
 Пелле  почти  раскаивался  в  том,  что  сказал.
 —  Я  теперь  сижу  в  классе  на  первой  скамейке,  —  ска¬
зал  он,  чтобы  как-нибудь  оправдать  себя.
 —  Я  знаю,  но  незачем  бездельничать,  не  позабыл  ли  ты
чего  за  длинные  рождественские  каникулы?
 —  Нет,  конечно,  не  позабыл  ничего,  —  уверенно  отве¬
тил  Пелле.
 Ляссе  ничуть  в  этом  не  сомневался;  он  только  делал
вид,  будто  беспокоится,  и  хотел,  чтобы  мальчонка  прина¬
лег  на  ученье.  Он  больше  всего  любил  слушать,  как  пре¬
мудрость  ключом  бьет  из  уст  Пелле,  но  того  все  труднее
было  заставить  читать.
 —  Так  ты  вполне  уверен?—настаивал  Ляссе.—А  не
лучше  ли  повторить?  Оно  спокойнее,  когда  знаешь  навер¬
ное,  что  ты  ничего  не  позабыл.  Шутка  ли,  какую  уйму  надо
тебе  держать  в  голове.
 269

Пелле  чувствовал  себя  польщенным  и  сдался.  Он  вы¬
тянул  обе  ноги,  зажмурился  и  принялся  механически  рас¬
качиваться  взад  и  вперед.  И  десять  заповедей  синайских,
патриархи,  судьи,  Иосиф  с  братьями,  четыре  великих  и
двенадцать  малых  пророков  —  премудрость  всего  мира  по¬
лилась  из  его  уст  длинным  потоком,  без  передышки.  Весь
мир,  казалось  Ляссе,  вставал  светлыми  образами  вокруг
опушенного  густой  седой  бородою  лика  бога-отца.  Он
склонил  голову  и  перекрестился.  И  как  это  поместилось
столько  премудрости  в  головенке  мальчугана!
 —  Хотел  бы  я  знать,  во  что  это  может  обойтись,  если
пойти  ученой  дорогой?  —спросил  Ляссе,  когда  снова  спу¬
стился  с  облаков'  на  землю.
 —  Наверно,  дорого;  не  меньше  тысячи  крон,  —  ска¬
зал  Пелле.
 Никто  из  них  не  имел  точного  представления  о  такой  сум¬
ме;  она  просто  означала  для  них  недосягаемую  величину.
 —  Неужто  так  несуразно  дорого?  —  переспросил  Ляс¬
се.  —  Я  вот  смекаю,  когда  мы  станем  сами  хозяевами,  —
когда-нибудь  это  случится,  —  ты  мог  бы  ходить  к  Фрису
и  учиться  у  него  его  ремеслу,  конечно  за  сходную  плату,
а  питаться  дома.  Тогда  это  обошлось  бы  дешевле.
 Пелле  ничего  не  ответил,  у  него  не  было  ни  малейшего
желания  поступить  в  ученики  к  пономарю.  Он  вытащил
свой  нож  и  стал  что-то  усердно  вырезывать  на  ясельном
столбе.  Получилось  изображение  быка  с  опущенной  к  земле
головой  и  с  высунутым  набок  языком.  Копыто  рядом  с
мордой  означало,  что  бык  в  ярости  роет  землю.  Ляссе
остановился,  потому  что  изображение  начинало  напоминать
ему  что-то.
 —  Это,  небось,  скотина  какая-нибудь?  —  спросил  он.
Старик  давно  ломал  себе  голову  над  тем,  что  из  этого
выйдет.
 —  Это  тот  бык,  который  поднял  тебя  на  рога,  —  ска¬
зал  Пелле.
 Тогда  Ляссе  сразу  узнал  быка,  —  особенно  после  того,
как  ему  объяснили.
 —  Просто  удивительно  похоже,  —  сказал  он.  —  Только
бык  совсем  не  такой  разъяренный  был,  каким  ты  его  тут
изображаешь.  Ну,  а  теперь  пора  нам  с  тобой  за  работу.
Этим  мужчине  не  прокормиться.
 270

Ляссе  не  нравилась  эта  склонность  сына,  который  по¬
всюду  рисовал  мелом  или  вырезал  рисунки  ножом.  Все
стены  и  балки  носили  следы  его  художества.  Но  все  это
были  бесхлебные  затеи;  да  и  хозяин  мог  рассердиться,
если  бы  увидал  нарисованное.  Поэтому  Ляссе  усердно
замазывал  коровьим  навозом  те  рисунки,  что  скорее
всего  могли  бы  броситься  в  глаза  непрошенному  посети¬
телю.
 В  это  время  Конгструп  возвращался  домой  под  руку
со  своей  женой;  он  был  бледен,  но  не  похудел.
 —  Он  еще  слаб  на  ногах.  —  сказал  Ляссе,  поглядывая
на  идущих.  —  Но  теперь,  пожалуй,  он  скоро  заявится  к  нам
сюда,  и  тебе  не  следует  уродовать  этот  столб.
 Пелле  продолжал  ковырять  дерево  ножом.
 —  Если  ты  не  перестанешь  баловаться,  я  залеплю  все
навозом!  —  рассердился  Ляссе.
 —  Тогда  я  нарисую  тебя  с  мадам  Ольсен  на  воротах!—
лукаво  поддразнил  Пелле.
 —  Посмей,  посмей  у  меня  только.  Я  тебя  прокляну  на
веки  вечные  и  велю  пастору  прогнать  тебя,  вот  что!  —
Ляссе  совсем  вышел  из  себя,  кинулся  в  другой  конец  ко¬
ровника  и  принялся  за  послеобеденную  уборку  навоза,
стуча  и  громыхая  вилами.  Но  вдруг  он  остановился.  В  своем
раздражении  он  слишком  много  навалил  на  тачку  и  теперь
не  мог  сдвинуть  ее  с  места  —  ни  взад,  ни  вперед.
 Пелле  подошел  к  нему  с  самым  кротким  видом.
 —  Давай  я  тебе  отвезу  тачку,  —  сказал  он.  —  Твои
деревянные  башмаки  скользят  по  настилу.
 Ляссе,  проворчав  что-то,  подпустил  Пелле.  Некоторое
время  он  еще  дулся,  но  потом  сдался,  —  мальчонка  хоть
кого  мог  развеселить,  когда  хотел,  чертенок!
 XXI
 Пелле  вернулся  с  занятий  у  пастора  и  сидел  в  люд¬
ской,  уплетая  свой  обед  —  вареную  селедку  и  кашу.  Была
суббота,  и  управитель  уехал  в  город,  поэтому  Эрик  заси¬
делся  тут,  в  тепле.  Он  совсем  перестал  разговаривать,  но
вечно  глазел  на  всех;  вот  и  сейчас  глаза  его  не  отрывались
от  Пелле,  следя  за  всеми  его  движениями,  провожая  каж¬
 271

дый  кусок  от  тарелки  ко  рту.  Брови  у  него  всегда  были
приподняты  —  словно  все  вокруг  было  для  него  ново  —
и  почти  потеряли  свою  первоначальную  форму.  На  столе
перед  ним,  посреди  большой  лужи,  стояла  его  кружка;
всякий  раз,  как  он  отпивал  из  нее,  он  проливал  на  стол.
 Беленькая  Мари  стояла  у  судомойного  бака  и  все  время
заглядывала  в  дверь,  скоро  ли  Пелле  покончит  с  едой.
Когда  он  облизал  свою  роговую  ложку  и  бросил  ее  в  ящик
стола,  она  вошла,  неся  что-то  на  тарелке;  сегодня  на  обед
было  добавочное  блюдо  —  жареная  грудинка.
 —  Вот  тебе  на  закуску;  ты,  верно,  еще  не  наелся?  —■
сказала  она.  —  А  что  мне  за  это  будет?  —  она  задержала
тарелку  в  руке,  посмеиваясь.
 Пелле  все  еще  не  был  сыт;  при  виде  лакомого  кусочка
у  него  потекли  слюнки.  Он  деловито  вытянул  губы,  и  Мари
поцеловала  его.  При  этом  она  невольно  покосилась  на
Эрика;  по  его  глупому  лицу  скользнула  какая-то  тень  да¬
лекого  воспоминания.
 —  Расселся  тут,  толстяк,  и  поливает  стол!  —  с  сердцем
крикнула  она,  отняла  у  него  кружку  и,  подставив  ее  под
край  столовой  доски,  смахнула  с  нее  рукой  пролитое  пиво
обратно  в  кружку.
 А  Пелле  накинулся  на  грудинку  и  не  обращал  ни  на
что  внимания.  Но  когда  Мари  вышла  из  комнаты,  он  со
знанием  дела  сплюнул  между  раздвинутых  колен  на  пол
и  обтер  губы  рукавом  своей  блузы.
 Потом  он  пошел  в  коровник  и  вычистил  ясли,  а  Ляссе
почистил  коров,  —  надо  же  было  и  их  прибрать  немножко
к  воскресенью.  За  работою  Пелле  подробно  рассказывал
отцу  все  события  дня  и  повторял  все,  что  говорил  пастор.
Ляссе  внимательно  слушал,  время  от  времени  восклицая:
 —  Вот  как!..  Ах,  чорт!..  Вот  козел  этот  Давид!  Так-
таки  и  плясал  прямо  пред  лицом  господа!..  Да,  воистину
долготерпелив  господь.
 В  дверь  с  поля  постучали.  Это  пришел  один  из  детей
Калле  сказать,  что  бабушка  хочет  проститься  с  ними  пе¬
ред  смертью.
 —  Стало  быть,  она  недолго  протянет!  —  воскликнул
Ляссе.  —  Это  большая  потеря  для  всей  семьи  Калле.
Они  так  дружно  жили  с  нею.  Но  остальным  зато  будет
чуточку  посытнее.
 272

Уговорились,  что  пойдут,  когда  управятся  со  всеми  де¬
лами,  —  попросту  улизнут  без  спроса.  Если  отпрашиваться
сегодня  пораньше,  то  не  удастся  отпроситься  потом  на  по¬
хороны.
 —  А  поминки  справят  знатные,  и  еды  и  питья  будет
вволю,  я  уж  знаю  брата  Калле!  —  сказал  Ляссе.
 Покончив  с  работой  и  поев,  они  украдкой  вышли  из
коровника  прямо  в  поле.  Ляссе  взбил  перину  и  так  подло¬
жил  свою  старую  мохнатую  шапку,  что  та  торчала  в  самом
изголовье.  На  беглый  взгляд,  в  случае  если  кто  заглянет
проверить,  она  легко  могла  сойти  за  разметавшиеся  во¬
лосы  спящего.  Когда  они  уже  отошли  на  порядочное  рас¬
стояние,  Ляссе  вернулся  обратно,  чтобы  убедиться,  не  оста¬
вил  ли  он  где  огня.
 Порошил  мягкий  снежок,  земля  промерзла,  и  можно
было  итти  напрямик,  не  разбирая  дороги.  Да  и  дорога
была  уже  знакома,  так  что  расстояние  не  показалось  осо¬
бенно  далеким;  не  успели  они  оглянуться,  как  пашни  кон¬
чились  и  начались  скалы.
 В  комнате  горел  свет;  Калле  дожидался  их.
 —  Наша  бабушка  совсем  плоха,  —  сказал  он  с  таким
серьезным  выражением  лица,  какого  Ляссе  никогда  еще
у  него  не  видел.
 Калле  открыл  дверь  в  бабушкину  каморку  и  шепнул
с  порога  несколько  слов;  жена  тихо  ответила  ему  из  ком¬
наты.
 —  Да  я  не  сплю,  —  медленно  и  однотонно,  произнесла
старуха.  —  Говорите  громко,  я  не  сплю.
 Ляссе  и  Пелле  сняли  свои  башмаки  и  вошли  к  ней  в
одних  чулках.
 —  Добрый  вечер,  бабушка,  —  торжественно  произ¬
несли  оба.
 —  И  мир  господень  с  вами,  —  добавил  Ляссе.
 —  Да,  вот  и  лежу  тут,  —  сказала  бабушка,  слабой  рукой
похлопывая  по  перине;  на  ней  были  большие  рукавицы.  —
Я  решилась  послать  за  вами,  потому  что  мне  уже  недолго
осталось...  Что  слышно  в  округе,  есть  ли  покойники?
 —  Не  слыхал  что-то,  —  ответил  Ляссе.  —  А  что  до  вас,
бабушка,  так  у  вас  такой  бодрый  вид:  вы  такая  розовая
и  полная.  Денька  через  два-три  опять  встанете  на  ноги,
вот  увидите.
 18 	Нессе, 	т. 	I
 273

—  Ладно,  ладно,  —  снисходительно  проговорила  ста¬
руха.  —  Скажете,  пожалуй,  я  похожа  на  молодуху  после
нервых  родов?..  Спасибо  вам,  что  пришли;  ведь  вы  оба
все  равно  что  родные  мне...  Да,  смерть  постучалась  ко  мне,
и  я  с  миром  отойду.  Мне  ведь  хорошо  жилось  на  свете,
грех  было  бы  пожаловаться...  И  муж  мне  достался  хоро¬
ший,  и  дочка  выросла  хорошая,  не  говоря  уж  о  Калле.
И  даже  зрение  вернулось  ко  мне  напоследок,  так  что  я
поглядела  еще  разок  на  белый  свет.
 —  Но  вы  поглядывали  на  него  только  одним  глазком,
как  птичка,  —  попытался  пошутить  Калле.
 —  Да,  да,  но  и  то  хорошо;  с  тех  пор  как  я  ослепла,
появилось  так  много  нового  и  хорошего.  Лес  разросся,
и  целое  поколение  подросло  около  меня,  которого  я  как
следует  не  видала.  Да,  хорошо  было  дожить  до  самой  ста¬
рости  в  кругу  своих  —  с  Калле,  Мари  и  детками.  Все  мои
сверстники  ушли  раньше  меня;  интересно  было  следить  за
всеми  —  кто  чего  достиг  в  жизни.
 —  А  сколько  вам  лет,  бабушка?  —  спросил  Ляссе.
 —  Калле  справлялся  по  церковным  книгам:  по  записи
мне  теперь  под  восемьдесят.  Но  это  вряд  ли  верно.
 —  Нет,  это  правильно,  —  возразил  Калле.  —  Пастор
сам  давал  мне  справку.
 —  Да,  да,  время  быстро  прошло,  и  я  бы,  пожалуй,
пепрочь  пожить  еще  немножко,  будь  на  то  воля  божья.
Но  теперь  меня  ждет  могила,  об  этом  напоминают  мне
веки  мои.  —  Старуха  слегка  задыхалась,  но  говорила  без-
умолку.
 —  Мамаше  вредно  говорить  так  много,  —  сказала  Мари.
 —  Да,  вам,  верно,  пора  отдохнуть  и  поспать,  —  сказал
Ляссе.  —  Не  проститься  ли  нам  с  вами?
 —  Нет,  теперь  я  хочу  досыта  наговориться;  ведь  я
Еижусь  с  вами,  наверно,  в  последний  раз,  И  отдых  мне
предстоит  долгий.  Г  лазам  моим  стало  так  Легко  —  слава  и
благодарение  господу;  сонливости  в  них  ни  на  каплю.
 —  Бабушка  не  спит  совсем  вот  уже  целую  неделю,  —
озабоченно  сказал  Калле.
 —  Ну,  зачем  же  я  буду  тратить  свои  Последнйе  часы
на  сон,  когда  у  меня  будет  на  это  время  впереди?  Ночью,
когда  вы  все  спите,  Я  лежу  и  прислушиваюсь  к  дыханию
каждого  из  вас...  и  радуюсь,  что  вы  все  здоровы.  А  не  то

гляжу  вон  на  тот  пук  вереска  и  вспоминаю  Андерса  и  наши
веселые  денечки  с  ним.
 Бабушка  немного  помолчала,  набирая  в  грудь  воздуху
и  всматриваясь  в  пучок  засохшего  вереска,  который  висел
под  потолком.
 —  Он  сам  связал  его  мне,  когда  первый  раз  стелил
нам  доже  в  цветущем  вереске.  Андерс  страсть  как  любил
вереск  и  всякий  год,  когда,  бывало,  вереск  зацветет,  под¬
нимал  меня  ночью  с  постели  и  уводил  в  степь  —  до  самого
последнего  года,  когда  он  скончался.  Я  всегда  была  для
него  молодая,  как  в  первый  день  брака;  и  потому  счастье
и  радость  свили  себе  гнездо  в  моем  сердце.  Платье
лопалось,  бывало,  у  меня  на  груди,  так  радостно  и  полно
мне  дышалось,  а  он  обрывал  мне  завязки  на  фартуке,  так
крепко  он  любил  меня.
 —  А  теперь  мамаше  надо  помолчать  и  не  говорить  о
таких  вещах,  —  сказала  Мари,  оправляя  ее  изголовье.
 Но  бабушка  не  умолкала,  только  мысли  ее  направились
на  другое.
 —  Да,  да,  больно  мне  было,  когда  резались  зубы,
и  больно,  когда  они  выпадали;  так  и  деток  я  рожала  в
муках  и  с  горем  провожала  в  могилу  —  одного  за  другим.
А  то  я  ничем  не  болела,  и  муж  у  меня  был  хороший.  Он
умел  видеть  красоту  в  мире,  созданном  богом;  мы  с  ним
вставали  летом  вместе  с  птицами,  выходили  вместе  в  ве¬
ресковую  степь  и  смотрели,  как  восходит  над  морем  солн¬
це,  прежде  чем  приниматься  за  свои  дела.
 Усталый  голос  бабушки  замер;  словно  песня  оборва¬
лась  у  них  в  ушах,  все  встрепенулись  и  глубоко  вздохнули.
 —  Да,  как  прекрасны  воспоминания!  —сказал  Ляссе.
 —  А  что  это  я  слышала,  Ляссе:  ты  жениться  собрал¬
ся?  —  внезапно  спросила  старуха.
 —  Да  что  вы!  —  испуганно  воскликнул  Ляссе.  А  Пелле
заметил,  что  Калле  подмигнул  Мари.  Стало  быть,  и  они
знают.
 —  Ты  не  покажешь  нам  свою  невесту?  —спросил  Кал¬
ле.—  Говорят,  она  выгодная  партия.
 —  Не  понимаю,  о  чем  это  вы  говорите,  —  окончательно
смутился  Ляссе.
 —-  Да,  да,  ты  это  не  плохо  задумал,  —  сказала  ба¬
бушка.  —  Она  славная  женщина,  насколько  мне  известно.
 275

Желаю  вам  быть  такими  же  счастливыми,  как  были  мы
с  Андерсом.  Хорошее  было  времечко  —  и  днем,  когда  мы
оба  работали  усердно  порознь,  и  ночью,  когда  кругом  свис¬
тел  ветер.  Славно  тогда  было  иметь  подле  себя  друга,
чтобы  потеплее  спалось.
 —  Вы  всем  были  довольны,  бабушка!  —  воскликнул
Ляссе.
 —  Да,  и  я  ухожу  отсюда  с  миром  и  буду  спокойно  ле¬
жать  в  своей  могиле:  меня  здесь  никто  ничем  не  обидел,
и  мне  незачем  бродить  тут  после  смерти.  Пусть  только
Калле  позаботится,  чтобы  меня  вынесли  ногами  вперед,
тогда  я,  наверное,  не  стану  вас  беспокоить.
 —  Да  вы,  пожалуйста,  приходите  навестить  нас,  когда
вам  захочется!  Мы  вас  встретим  без  всякого  страха.  Мы
ведь  так  дружно  прожили  вместе,  —  сказал  Калле.
 —  Нет,  никто  не  знает,  каковы  мы  будем  на  том  свете.
Обещай  мне,  что  меня  вынесут  ногами  вперед;  я  не  хочу
беспокоить  вас  по  ночам,  довольно  вы  из  сил  выбиваетесь
днем.  И  со  мною  вы  достаточно  повозились;  не  мешает  вам
пожить  одним,  для  самих  себя.  Да  и  еды  у  вас  будет  теперь
побольше.
 Мари  заплакала.
 —  Ну  вот,  поглядите,  пожалуйста!  —  негодующе  крик¬
нул  Калле.  —  И  слушать  больше  ничего  не  хочу.  Никто  из
нас  не  терпел  никакой  нужды  из-за  вас.  А  если  вы  еще
будете  говорить  так,  я  задам  на  ваших  поминках  пир  го¬
рой  —  на  радостях,  что  вы  нас  покинули.
 —  Не  смей  этого,  не  смей!  —  резко  сказала  бабушка.  —
Я  знать  не  хочу  никаких  поминок.  Обещай  мне,  Мари,  что
вы  не  станете  разоряться  из-за  меня,  нестоящей  старухи.
Позовите  только  вечерком  самых  близких.  Не  забудьте
Ляссе  и  Пелле.  Да  можете  попросить  Ханса  Хенрика,  что¬
бы  он  взял  с  собой  гармонику.  Тогда  бы  вы  могли  не¬
множко  повеселиться  на  току.
 Калле  почесал  в  затылке.
 —  Ну,  тогда  уж  подождите,  пожалуйста,  помирать,
пока  я  отмолочусь.  Сейчас  я  не  намерен  освобождать  вам
гумно.  Или  не  взять  ли  кобылу  Йенса  Куре  да  не  устроить
ли  прогулку  в  степь  после  обеда?
 —  И  это  можно.  Только  чтобы  и  дети  участвовали.
Устраивайте  тогда,  что  хотите.  Большое  утешение  знать,
 276

что  и  им  выпадет  веселый  денек,  —  не  часто  ведь  у  них
бывают  праздники.  А  денег  у  вас  на  это  хватит.
 —  Да,  подумай,  Ляссе}  бабушка  скопила  полсотни  крон
себе  на  поминки.  Никто  из  нас  ничего  и  не  знал  об  этом.
 —  Зато  я  копила  двадцать  лет;  всякому  ведь  хочется
расстаться  с  жизнью  по-хорошему  да  не  раздеть  при  этом
своих  близких.  Смертная  одежа  моя  тоже  в  порядке;  вен¬
чальная  рубашка  у  меня  цела;  надела  я  ее  всего  раз  и
спрятала  для  этого  случая;  а  кроме  нее  да  чепца,  мне  ничего
и  не  надо.
 —  Очень  уж  это  будет  бедно,—  возразила  Мари.—
Что  соседи  скажут,  если  мы  не  обрядим  бабушку  как  по¬
лагается?
 —  Мне  до  этого  дела  нет,—ответила  бабушка  реши¬
тельно.  —  Такой  любил  меня  Андерс,  и  все  шестьдесят  лет
я  спала  только  в  рубашке.  Так  и  знай.—  И  она  отвернула
голову  к  стенке.
 —  Хорошо,  хорошо,  все  будет  сделано,  как  матушка
велит,  —  сказала  Мари.
 Старуха  снова  обернулась  и  отыскала  на  перине  руку
дочери.
 —  Ты  уж  набей  подушку-то  помягче  для  моей  старой
головы,  а  то  плохо,  не  найти  себе  и  там  покою!
 —  Можно  взять  одну  из  детских  подушек  и  обтянуть
сверху  белым,  —  сказала  Мари.
 —  Вот  спасибо.  А  потом,  сдается  мне,  пора  завтра  по¬
слать  к  Якову  Кристиансу  за  столяром.  Он  все  равно  где-
нибудь  поблизости.  Пусть  он  снимет  мерку  для  гроба.
Кстати,  я  сама  и  уговорюсь  с  ним,  как  и  что  надо  сделать.
А  то  Калле  любит  сорить  деньгами.
 Тут  бабушка  закрыла  глаза  —  видно,  в  самом  деле  уто¬
милась.
 —  Теперь  надо  потихоньку  выбраться  в  другую  ком¬
нату  и  дать  ей  покой,  —  прошептал  Калле  и  встал  с  мсста.
Но  старуха  сразу  открыла  глаза.
 —  Вы  уже  уходите?  —  спросила  она.
 —  Мы  думали,  вы  уснули,  бабушка,  —  сказал  Ляссе.
 —  Нет,  мне,  видно,  уж  не  спать  больше  в  этой  жиз¬
ни  —  глазам  так  легко-легко.  Да,  да,  прощайте,  Ляссе  и
Пелле.  Желаю  вам  всего,  всего  хорошего...  такой  же  хоро¬
шей  жизни,  какая  выпала  на  мою  долю.  Смерть  оставила

мне  лишь  одну  Мари,  и  она  была  мне  доброй  дочерью;
а  Калле  был  всегда  такой  добрый  и  снисходительный,  как
будто  я  была  его  первая  любовь...  И  муж  у  меня  был  доб¬
рый...  Всегда,  бывало,  наколет  мне  в  воскресенье  дров  и  к
детям  встанет  ночью,  когда  я  лежала  после  родов...  Нам
хорошо  жилось.  И  часы  с  свинцовыми  гирями  у  нас  были...
и  топлива  всегда  вдоволь.  И  в  Копенгаген  он  обещал  меня
свозить...  Первую  порцию  масла  я  сбила  в  бутылке,  потому
что  у  нас  сначала  не  было  маслобойки...  И  пришлось  мне
разбить  бутылку,  чтобы  вынуть  масло.  А  он  только  смеялся.
Он  всегда  смеялся,  когда  я  делала  что-нибудь  нескладно...
А  как  он  радовался  каждому  ребенку,  которого  я  ему  при¬
носила...  Бывало,  разбудит  меня  утром,  и  мы,  раздетые,
идем  смотреть,  как  солнышко  встает  из-за  моря...  «Смотри,
Анна,  сегодня  за  ночь  вереск  расцвел!»  —  говорил  он  и
обнимал  меня.  Но  это  просто  солнышко  окрасило  степь.  От
нас  было  полм'или  до  ближайшего  соседа;  но  Андерсу  никого
не  нужно  было,  только  бы  я  была  с  ним.  Я  сумела  дать
ему  самое  большое  счастье  при  всей  своей  бедности.  И  ско¬
тина  меня  тоже  всегда  любила,  и  все  нам  всегда  удавалось.
 Бабушка  беспокойно  вертела  головой,  слезы  струились
по  ее  лицу,  голос  звучал  без  всякого  напряжения,  слова
одно  за  другим  свободно  слетали  с  ее  губ  и  сливались  в
один  протяжный  звук.  Она,  видимо,  сама  не  сознавала  уже,
что  говорит,  всецело  захваченная  потоком  слов.  Она  гово¬
рила  и  начинала  сначала  или  повторяла  слова  -—  ровно  и
нараспев,  как  будто,  раз  начав,  уже  не  могла  остановиться.
 —  Матушка,  —  испуганно  позвала  Мари,  стараясь
удержать  ее  голову  на  подушке,  —  приди  в  себя,  матушка!
 Тогда  старуха  остановилась  и  удивленно  посмотрела
на  нее.
 —  Ох,  воспоминания,  видно,  совсем  меня  одолели!  —
воскликнула  она.  —  Теперь  я,  кажется,  могла  бы  уснуть
немножко.
 Ляссе  поднялся  и  подошел  к  постели.
 —  Прощайте,  бабушка,  счастливого  пути,  если  нам  не
удастся  больше  увидеться.
 Пелле  тоже  подошел  к  ней  и  повторил  те  же  слова.  Ба¬
бушка  вопросительно  смотрела  на  них,  но  не  шевелилась.
Тогда  Ляссе  осторожно  прикоснулся  к  ее  руке,  Пелле  тоже,
и  затем  они  тихонько  вышли  в  соседнюю  комнату.
 278

—  Как  необычайно  ясно  догорает  свеча  ее  жизни,  —
сказал  Ляссе,  когда  дверь  каморки  закрылась.  И  Пелле  за¬
метил,  что  голоса  у  всех  стали  звучнее  и  свободнее.
 —  Да,  она  молодцом  держится  до  последнего:  крепко
сколочена.  Соседи  не  одобряют  нас  за  то,  что  мы  не  зовем
к  ней  доктора.  Как  ты  думаешь,  следует  нам  входить
в  расходы?
 —  Я  думаю,  что  болезни  у  нее  нет  никакой;  она  просто
не  в  силах  дольше  жить,  —  задумчиво  сказал  Ляссе.
 —  Да  и  сама  она  слышать  не  хочет  про  доктора.  Если
бы  еще  он  помог  ей  протянуть  хоть  немножко...
 —  Да,  тугие  времена,  —  сказал  Ляссе  и  стал  обходить
комнату,  осматривая  ребят.  Они  все  спали;  в  комнате  слы¬
шалось  их  мерное  дыхание.  —  Стайка-то  уже  поредела!
 —  Почти  каждый  год  один-два  птенца  вылетают  из
гнезда,  —  ответил  Калле.  —  А  больше  у  нас,  верно,  уже
не  будет.  На  плохом  числе  мы  остановились,  .на  скверном
числе.  Но  Мари  глуха  на  этот  счет,  один  же  я  ничего  не
могу  поделать.  —  У  Калле  снова  заискрилась  усмешка  в
уголках  глаз.
 —  Хватит  с  нас  и  тех,  какие  есть,  —  сказала  Мари.  —
Если  прибавить  Анниного,  то  будет  ровно  четырнадцать.
 —  Ладно,  ладно,  считай  чужих,  —  тем  легче  тебе  изба¬
виться  от  своих!  —  поддразнил  ее  Калле.
 Ляссе  разглядывал  малютку  Анны,  спавшую  вместе  с
тринадцатым  ребенком  Калле.
 —  Она  поздоровее  своей  тетки,  —  сказал  он.  —  Трудно
поверить,  что  они  ровесницы.  Эта  такая  краснощекая,  а  та
какая  бледненькая.
 —  Да,  разница  есть,  —  согласился  Калле  и  нежно  по¬
смотрел  на  детей.  —  Но  так  оно  и  должно  быть;  Аннина
кровь  помоложе,  а  наша  уже  состарилась.  Эти  незаконные
всегда  как-то  удачнее  выходят.  Взять  хоть  бы  нашего  Аль¬
берта.  У  него  совсем  иная  закваска,  чем  у  остальных.  Ты
знаешь,  он  весною  получит  целое  судно  под  свою  команду.
 —  Ты  не  врешь?  Неужто  он  правда  выйдет  в  капита¬
ны?  —  Ляссе  чуть  не  попятился  даже.
 —  Конечно,  дело  не  обошлось  без  помощи  Конгстру-
па,  —  это,  само  собой,  по  секрету.
 —  А  что,  отец  ребенка  Анны  платит  попрежнему?  —
спросил  Ляссе.
 279

—  Да,  он  честно  выплачивает  нам  пять  крон  в  м>есяц
на  содержание  ребенка,  А  это  нам  хорошее  подспорье.
 Мари  подала  на  стол  водку,  хлеб  и  миску  с  топленым
салом:.
 —  Пожалуйста,  закусите,  —  сказала  она.
 —  А  вы  все  еще  держитесь  в  усадьбе?  —  спросил
Калле,  когда  они  сели  к  столу.  —  Вы  что  же,  решили
остаться  там  на  всю  жизнь?  —  Он  плутовски  подмигнул.
 —  Такие  дела  нельзя  решать  наобум,—уклончиво  от¬
ветил  Ляссе.
 —  Ну,  теперь  уж  мы,  верно,  скоро  услышим  от  вас
новости?  —  вмешалась  Мари.  —  Двуспальная  кровать-то,
наверно,  торопит?
 Ляссе  не  отвечал,  стараясь  разгрызть  корку.
 —  Да  вы  отрежьте  корку,  если  зубы  не  берут,  —  забес¬
покоилась  Мари,  которая  каждую-  минуту  подходила  к  ка¬
морке  матери  и  прислушивалась-.  —  Видно,  заснула-таки
бедняжка,  —  сказала  она.
 Калл  е  сделал  вид,  будто  сейчас  лишь  разглядел  бутылку.
 —  Вот  как?  У  нас  и  водочка  на  столе?  Как  же  это  никто
из  нас  не  раз-нюхал  этого  раньше!  —  воскликнул  он  и  на¬
лил  гостю  и  себе  по  третьей  рюмке.  Тогда  Мари  заткнула
бутылку  пробкой.
 —  Ты  нам  и  поесть  уж  не  даешь?  —  сказал  Калле,  та¬
раща  на  нее  глаза.  —  Вот  плутовка!
 А  Мари  тоже  уставилась  ка  него  и  заблеяла:
 —  Бе-е!  Давай  бодаться.
 Ляссе  любовался  на  них  и  грелся  в.  лучах  их  счастья.
 —  А  как  поживает  хозяин  Каменного  двора?  Опас¬
ность,  кажется,  уже  миновала?  —спросил  Калле.
 —  Да,  он  почти  поправился,  но  прежним  ему  уже  не
быть,  —  ответил  Ляссе.  Мари  слушала  улыбаясь,  но  стоило
им  взглянуть  на  нее,  она  отводила  глаза  в  сторону.
 —  Тебе  вот  смешна,  —  сказал  Ляссе,—а  по-моему,  это
печально.
 Тут  Мари  не  выдержала  и  убежала  в  кухню,  чтобы  дать
волю  смеху.
 —  Вот  так  повсюду:  бабы  смеются,  стоит  только  загово¬
рить  о  нем,  —  сказал  Калле.  —  Да,  конечно,  перемена  пе¬
чальная.  Сегодня  маков  цвет,  а  завтра  и.  гюмину  нет!  Ну,
она-то  своего  все-таки  добилась:  никто  его  больше  не  ото¬

бьет  у  нее,  достался  ей  весь  целиком,  без  раздела,  как  бы
там  ни  было.  Но  как  он  может  жить  с  ней  после  всего  этого!
 —  Они  с  виду  очень  довольны  друг  другом,  как  никогда
прежде.  Он  без  нее  минуты  прожить  не  может.  Но,  само
собой,  он  теперь  не  нашел  бы  ни  одной  женщины,  которая
согласилась  бы  его  полюбить.  Непонятная  чертовщина  —
любовь!..  Ну,  нам  пора,  однако,  домой.
 —  Так  я  пришлю  сказать  вам,  когда  мы  будем  хоронить
бабушку,  —  пообещал  Калле,  когда  они  стояли  за  дверями.
 —  Да,  так  и  сделай.  И  если  тебе  понадобится  десятка
на  похороны,  ты  только  скажи...  Прощай.
 XXII
 Похороны  бабушки  оставили  яркое  воспоминание,  дол¬
гое  время  служившее  как  бы  фоном  для  всех  помыслов  и
поступков  Ляссе  и  Пелле;  так  иногда  от  некоторых  куша¬
ний  остается  во  рту  приятное  ощущение  долго  после  того,
как  они  съедены,  переварены  и  так  далее.  Калле,  правда,  при¬
ложил  все  старания  устроить  из  поминок  настоящий  празд¬
ник,-—  еды  и  напитков  хоть  отбавляй,  и  конца  не  было  его
забавным  выдумкам.  При  этом  он  —  тонкий  плут  —  сумел
найти  предлог  пригласить  и  мадам  Ольсен  и  деликатным
образом  огласить  ее  близкие  отношения  с  Ляссе  перёд  всеми.
 У  Ляссе  и  Пелле  хватило  разговору  на  целый  месяц;
и  когда  все  было  переговорено  и  на  время  отошло  в  сто¬
рону,  уступив  место  другим  интересам,  остались  воспомина¬
ния;  они  скрашизали  все,  создавая  бессознательное  ощуще¬
ние  внутреннего  благополучия,  в  котором  ни  тот  ни  другой
не  давали  себе  отчета.  Тем  временем  приближалась  весна,
кеся  с  собой  заботы  и  огорчения,  не  только  будничные
и  мелкие,  подчас  достаточно  горькие,  но  и  крупные,  омра¬
чавшие  жизнь,  даже  когда  о  них  забывали.  Пелле  пред¬
стояло  конфирмоваться  на  пасхе,  и  Ляссе  никак  не  мог  при¬
думать,  откуда  взять  для  него  все  необходимое  к  этому
дню:  новый  костюм,  новую  фуражку,  новые  башмаки.  Маль¬
чик  постоянно  заговаривал  об  этом  —  видно,  боялся,  как
бы  ему  не  осрамиться  перед  другими  в  церкви.
 —  Ничего,  все  как-нибудь  обойдется,  —  утешал  его  Ляс¬
се,  но  сам  не  мог  придумать  никакого  выхода.  В  усадьбах
 281

попроще,  где  соблюдались  добрые  старые  обычаи,  всю  за¬
боту  в  таких  случаях  брали  на  себя  хозяин  и  хозяйка;  но
здесь  хозяйство  велось  чертовски  по-новомодному,  на  де¬
нежном  расчете,  а  деньги  уплывали  между  пальцев.  Сто
крон  в  год  казались  огромными  деньгами,  если  представить
себе  всю  сумму  зараз;  но  их  выплачивали  по  мелочам,  и  ни
разу  нельзя  было  почувствовать  их  в  кармане,  сказать:
«Вот  сколько  я  заработал!»
 «Да,  да,  все  как-нибудь  уладится»,  —  утешал  Ляссе  сам
себя  вслух,  запутавшись  окончательно  в  своих  бесконечных
размышлениях.  И  Пелле  на  этом  также  успокаивался.  Ляссе
же  не  видел  другого  исхода,  как  взять  взаймы  у  мадам
Ольсен.  Да,  придется  прибегнуть  к  этому  волей-неволей.
Но  Пелле  не  должен  ничего  про  это  знать.
 Ляссе  коробила  одна  мысль  о  займе,  и  он  все  тянул,
надеясь  как-нибудь  избавиться  от  такого  позора  —  просить
взаймы  у  своей  невесты.  Но  избавление  не  приходило,  а
время  шло.  И  вот  однажды  утром  он  решился.  Пелле  соби¬
рался  отправиться  в  школу,  и  отец  вручил  ему  пакетик,
говоря:
 —  Забеги  по  дороге  к  мадам  Ольсен  и  передай  ей  это.
Она  обещала  починить  нам  кое-что.  —  На  обертке  внутри
был  нацарапан  крест,  которым  Ляссе  извещал  о  своем  по¬
сещении  вечером.
 С  холмов  Пелле  увидел,  что  лед  за  ночь  тронулся.  Уже
с  месяц  вся  бухта  была  забита  плотно  смерзшимся  льдом,
по  которому  можно  было  бегать  и  прыгать,  совсем  как  по
суше.  Это  было  новое  свойство  моря,  и  Пелле  сначала
пробирался  по  льду  с  большой  осторожностью,  щупая
его  носками  своих  деревянных  башмаков,  к  великой  потехе
остальных  ребят.  Потом  он  научился  ходить  по  льду  сво¬
бодно,  не  дрожа  при  мысли,  что  под  его  подошвами  плавают
большие  морские  рыбы,  которые  только  того  и  ждут,  чтобы
он  провалился  к  ним  под  лед.  Каждый  день  он,  как  и  другие
ребята,  совершал  прогулку  по  льду  до  того  места,  где  в
четверти  мили  от  берега  вал  из  ледяных  торосов  образовы¬
вал  границу  между  замерзшей  бухтой  и  открытым  морем,
напоминавшим  издали  моргающий  от  яркого  солнечного
света  огромный  зеленый  глаз.  Мальчик  ходил  туда  потому,
что  не  хотел  отставать  от  других,  но  сам  никогда  не  чув¬
ствовал  доверия  к  морю.
 282

Теперь  лед  взломало,  и  бухта  была  полна  крупных
льдин,  которые  с  шумом  терлись  одна  о  другую;  обломки  гке
крайних  торосов  уже  плыли  по  морским  волнам.  Немало
подвигов  совершил  Пелле  на  льду,  но  в  душе  был  очень
рад,  что  с  этим  покончено;  теперь  по  крайней  мере  было
не  стыдно  оставаться  на  суше.
 Старик  Фрис  сидел  на  своем  месте,  которого  теперь  ни¬
когда  ужене  покидал  во  время  уроков,  как  бы  ни  безобразни¬
чал  класс.  Он  довольствовался  тем,  что  хлопал  камышовой
указкой  по  кафедре.  Старик  превратился  в  тень;  голова  у
него  тряслась,  и  руки  не  всегда  слушались.  Он  попрежнему
приносил  с  собой  газету  и  разворачивал  ее  в  начале  урока,
но  не  читал.  Он  просто  сидел  спиной  к  стене,  сложив  руки
и  погрузившись  в  свои  мьгсли.  Ребята  могли  развлекаться
как  угодно,  он  не  шевелился;  только  едва  заметное  изменение
выражения  глаз  свидетельствовало  о  том,  что  он  еще  жив.
 В  школе  теперь  стало  потише:  не  стоило  дразнить  учи¬
теля,  раз  он  все  равно  ничего  почти  не  замечал.  Проказы  от
этого  теряли  в  значительной  степени  свою  прелесть.  Стар¬
шие  школьники  постепенно  организовали  нечто  вроде  само¬
управления,  сами  следили  за  порядком  во  время  уроков;  все
проступки  и  разногласия  разрешались  на  площадке  для  игр
и  карались  ударами  кулаков  и  пинками  деревянных  башма¬
ков.  Преподавание  велось  попрежнему:  более  способные  обу¬
чали  остальных;  счетом  и  чтением  занимались  теперь  боль¬
ше,  чем  в  былое  время,  когда  Фрис  злоупотреблял  псалмами.
 Случалось  иногда,  что  Фрис  вдруг  просыпался  и  вме¬
шивался  в  преподавание.
 —  Псалмы!  —  кричал  он  своим  ослабевшим  голосом  и,
по  старой  привычке,  стучал  по  кафедре.  Тогда  ученики  от¬
кладывали  в  сторону  книжки  и  тетрадки  и  в  угоду  старику
принимались  бубнить  тот  или  другой  псалом;  в  отместку
они  иногда  повторяли  одну  и  ту  же  строфу  в  течение  целого
часа.  Это  стало  единственным  более  или  менее  занятным
способом  посмеяться  над  стариком,  но  сам  Фрис  ничего  не
замечал,  так  что  и  потеха  была  не  в  потеху.
 Фрис  давно  толковал  о  том,  что  уйдет  в  отставку,  теперь
он  и  об  этом  позабыл.  В  определенные  часы  он  ковылял  в
школу  и  обратно,  да  и  это  он  делал,  повидимому,  бессозна¬
тельно.  Уволить  его  ни  у  кого  нехватало  духу,  тем  более  что,
кроме  псалмов,  с  которыми  дело  теперь  обстояло  неважно,
 283

его  не  в  чем  было  упрекнуть  как  учителя;  из  его  школы  не
вышло  еще  ни  одного  ученика,  который  не  умел  бы  напи¬
сать  свое  имя  или  прочитать  по-печатному,—  конечно,  если
печать  была  старинная.  Новомодному  латинскому  шрифту
Фрис  не  обучал,  даром  что  сам  в  молодости  учился  латыни.
 Сам  он  не  замечал  в  себе  перемены  и  вообще  утратил
всякую  чувствительность  по  отношению  и  к  себе  и  к  окру¬
жающим.  Никто  больше  не  приходил  к  нему  искать  утеше¬
ния  в  своих  человеческих  горестях,  искать  сердечного  сочув¬
ствия,  —  душа  вылетела  из  него  и  только  порхала  еще  где-то
около,  подобно  птице,  которой  жаль  расстаться  со  своим
насиженным  гнездом  и  пуститься  в  неведомые  дальние
странствия;  видно,  за  этой-то  отлетающей  душой  и  следили
постоянно  его  глаза,  когда  он  вяло  ворочал  ими,  обводя
взглядом  пустое  пространство  перед  собою.  Зато  молодежь,
приезжавшая  в  поселок  на  побывку  зимою  и,  по  старой  па¬
мяти,  навещавшая  старого  друга  Фриса,  замечала  пере¬
мену.  Парням  казалось  как-то  пусто  и  неуютно  дома,  нехва¬
тало  старого  ворчуна,  который  ненавидел  их  всех  огулом,
пока  они  сидели  перед  ним  на  школьной  скамье,  чтобы  потом
полюбить  их  всех,  и  хороших  и  плохих,  и  так  забавно  гово¬
рить  про  каждого  из  них  в  отдельности  одно  и  то  же:  «Он
был  у  Меня  самый  лучший».
 Однажды  ребята  сами  устроили  себе  перемену  и  убе¬
жали  всей  оравой  много  раньше,  чем  Пелле  дал  сигнал.
Фрис,  как  всегда,  поплелся  в  поселок,  где  обыкновенно  про¬
водил  часок-другой;  девочки  скучились  около  будочек  и
поедали  принесенные  с  собой  завтраки,  а  мальчики  носи¬
лись  по  площадке,  как  выпущенные  на  волю  птицы.
 Пелле  не  на  шутку  рассердился  на  них  за  своеволие  и
придумывал,  как  восстановить  свой  престиж:  сегодня  ведь
и  старшие  ученики  взбунтовались  против  него.  Он  стал  но¬
ситься  по  площадке  кругами,  как  чайка,  склонив  туловище
наискось  и  распластав  руки,  словно  крылья.  Большинство  ре^
бят  уступало  ему  дорогу,  а  тех,  кто  не  сторонился  перед  ним
добровольно,  он  сшибал  с  ног.  Положение  становилось  угро¬
жающим;  он  продолжал  носиться  вокруг,  как  бы  выжидая
момента,  когда  представится  случай  пустить  в  ход  кулаки.
 Он  успел  уже  сбить  с  ног  нескольких  да  кое-кого  ударил
с  налету,  распаляясь  сознанием  своей  силы.  Он  хотел,  что¬
бы  все  они  напали  на  него.  Ребята  стали  собираться  около
 284

гимнастических  снарядов  и  вдруг  всей  оравой  кинулись  на
Пелле  и  свалили  его.  Пелле  попытался  вскочить  и  расшвы¬
рять  их  в  разные  стороны,  но  не  смог;  а  его  сверху  моло¬
тили  кулаками  изо  всей  мочи;  он  напрягал  все  свои  силы,
но  ничего  не  мог  поделать,  пока  не  потерял  терпения  и  не
прибег  к.  менее  благородным  приемам—стал  тыкать  паль¬
цами  в  глаза,  в  рот,  в  глотку,  куда  попало.  Это  помогло,
и  ему  удалось  вскочить  и  сбросить  с  себя  последнего  ма¬
лыша,  так  что  тот  покатился.
 Пелле  был  сильно  избит  и  совсем  запыхался,  но  остался
очень  доволен;  он  все-таки  вышел  победителем,  вся  орава
стояла  и  смотрела,  как  он  отряхивался.  Он  направился  к
девочкам,  и  они  зашпилили  ему  разорванную  блузу  булавка¬
ми  и  угостили  лакомствами,  а  он  в  благодарность  связал
двух  из  них  косами;  они  с  визгом  отбивались  от  него,  но
ничуть  не  сердились,  —  словом,  все  шло  как  полагается.
 Все  же  Пелле  еще  не  был  уверен  в  победе.  Он  не  умел,
как  это  делал  Хенрик  Бедкер  в  свое  время,  пройти  после  по¬
боища  сквозь  строй  ребят,  заложив  руки  в  карманы,  как
будто  ничего  не  случилось.  Он  не  мог  удержаться,  чтобы
не  скосить  глаза  в  их  сторону,  когда  направился  к  берегу,
стараясь  справиться  со  своей  одышкой:  запыхаться  в  драке
считалось  почти  таким  же  позором,  как  разреветься.
 Пелле  бродил  по  берегу  и  раскаивался,  что  не  накинулся
на  них  снова,  пока  еще  не  остыл  в  нем  воинственный  пыл;
теперь  было  уж  поздно.  Тогда  он  мог  бы  прослыть  силачом,
которому  ничего  не  стоит  одному  расколотить  весь  старший
класс;  а  сейчас  ему  придется  удовольствоваться  только  сла¬
вой  самого  сильного  мальчика  в  школе.
 Дикий  воинственный  клич,  раздавшийся  около  школы,
заставил  его  встрепенуться;  вся  орава  мальчишек  огибала
фасад  школы  и  неслась  на  него  с  палками  и  поленьями  з
руках.  Пелле  отлично  знал,  что  отступать  нельзя,  и  прину¬
дил  себя  стоять  спокойно  на  месте,  хотя  его  так  и  подмы¬
вало  убежать.  Но  когда  они  с  разбегу  кинулись  на  него,  Пел¬
ле  внезапно  скакнул  в  сторону  и  обратился  в  бегство.  Путь
ему  преграждало  море,  покрытое  льдинами.  Он  прыгнул  на
ближайшую,  с  нее  на  другую,  но  она  оказалась  слишком
мала,  чтобы  сдержать  его,  и  ему  пришлось  прыгнуть  дальше.
 Пелле  обуял  непреодолимый  страх,  который  гнал  его  все
вперед  и  вперед.  Льдины  под  ним  погружались  в  воду,  и  он
 285

перепрыгивал  с  одной  на  другую;  ноги  его  мелькали,  словно
пальцы  по  клавишам,  и  он  сознавал  только  одно  —  что  надо
держать  курс  на  мол.  Мальчишки  все  остались  на  берегу
с  раскрытыми  от  удивления  ртами,  глядя,  как  Пелле  ска¬
чет  по  воде,  словно  камешек.  Льдины  то  уходили  под  ним
в  воду,  то  становились  ребром,  и  Пелле,  не.меняя  направле¬
ния,  прыгал  с  быстротою  молний  чуть  в  сторону,  иногда
даже  делал  прыжок  в  воздухе,  словно  кошка.  Казалось,  что
он  пляшет  на  раскаленных  железных  плитах,  с  такой  быст¬
ротой  отдергивал  он  ноги,  перепрыгивал  на  другое  место  и
снова  отскакивал;  крупные  брызги  воды  летели  из-под
льдин,  на  которые  он  ступал,  и  за  ним  змеился  неровный
след  вплоть  до  того  места  между  растревоженными  льди¬
нами,  где  стояли,  затаив  дыхание  и  вытаращив  глаза,  маль¬
чишки.  Нет,  никто  не  сравнится  с  Пелле,  никто  не  может
проделать  ничего  подобного!  Когда  он  последним  прыжком
очутился  на  молу  и  растянулся  там  плашмя  на  животе,  они
дружно  крикнули  ему  «ура».  Этим  отчаянным  поступком
Пелле  завоевал  себе  победу.
 Он  отлеживался  на  молу  измученный,  едва  переводя  дух,
и  тупо  смотрел  на  бриг,  отдавший  якорь  недалеко  от  по¬
селка.  С  судна  спустили  лодку.  Она  пошла  к  берегу  —
верно,  высадить  больного  моряка.  Потрепанный  вид  судна
говорил,  что  оно  провело  зиму  в  море  и  выдержало  жесто¬
кие  схватки  с  бурей  и  льдами.
 Из  хижин  выбегали  рыбаки  и  стали  собираться  на  бе¬
регу,  куда  должна  была  причалить  лодка;  все  школьники
устремились  туда  же.  На  корме  сидел  пожилой  человек  с
обветренным  лицом,  с  окладистой  бородой,  в  синем  костюме,
а  перед  ним  стоял  корабельный  сундучок.
 —  Да  ведь  это  боцман  Ольсен!  —  услыхал  Пелле  голос
одного  из  рыбаков.
 Человек  вышел  на  берег  и  стал  здороваться  за  руку  со
всеми  стоявшими  вокруг.  Рыбаки  и  школьники  обступили
его  тесным  кольцом.
 Пелле  поспешил  на  берег,  прокрался  позади  лодок  и
сараев  и,  как  только  очутился  за  школьным  зданием,  пу¬
стился  бежать  по  полям  к  усадьбе.  Досада  душила  его,  стыд
заставлял  далеко  обегать  дома  и  людей;  пакетик,  который
он  не  успел  передать  утром  и  который  свидетельствовал
перед  всеми  об  его  позоре,  он  забросил  в  мергельную,  яму.
 286

Он  не  захотел  проходить  через  двор  и  забарабанил  в
заднюю  дверь  коровника.
 •—  Ты  уже  вернулся!  —  радостно  удивился  Ляссе.
 —  Ну...  вот!  Муж  мадам  Ольсен  вернулся!..  —  просто¬
нал  Пелле  и  прошел  мимо  отца,  не  глядя  на  него.
 Ляссе  показалось,  что  весь  мир  обрушился  на  него,  тя¬
жело.  раня  его  своими  осколками.  Опять  ему  не  повезло.
Он  весь  дрожал  и  хватался  за  что  попало;  говорить  он  не
мог,  у  него  словно  язык  отнялся.  Ему  попалась  веревка,
,  и  он  ходил  с  ней  взад  и  вперед,  как  бы  ища  что-то.  Пелле
подошел  к  нему.
 —  Ты  что  задумал?—резко  спросил  он.
 Ляссе  выронил  из  рук  веревку  и  начал  причитать  —  как
грустно  и  печально  жить  на  свете!  Перышко  за  перышком  —
линяешь  незаметно,  и  оглянуться  не  успеешь,  как  стоишь
весь  общипанный,  старый,  измученный,  лишенный  послед¬
ней  надежды  на  спокойную  старость.  Долго  причитал  он  так
вполголоса,  облегчая  свое  сердце.
 Пелле  не  откликался.  Он  все  думал  о  постигшем  их  по¬
зоре,  о  неудаче  и  не  мог  ничем  утешиться.
 На  другое  утро  он  взял  свой  завтрак  и,  как  всегда,  ушел
из  дому,  но  на  полдороге  остановился  и  залег  в  терновнике.
Там  он  лежал,  терзаясь  мыслями  и  дрожа  от  холода,  пока
не  настало  время,  когда  школьники  обычно  кончали  заня¬
тия,  и  тоже  пошел  домой.  Так  повторялось  еще  несколько
дней.  С  отцом  он  не  разговаривал  и,  видимо,  сердился.
Ляссе  все  продолжал  причитать,  а  Пелле  самому  было  не
сладко.  Оба  замкнулись  в  себе,  и  ни  один  не  находил  доб¬
рого  словечка  для  другого,  чтобы  перебросить  мостик  через
пропасть  отчуждения.
 Но  однажды,  когда  Пелле,  по  привычке,  прокрался  до¬
мой,  Ляссе  встретил  его  с  сияющим  лицом  и  нетвердо  дер¬
жась  на  ногах.
 —  Какого  чорта  ходить  да  тосковать!  —  сказал  он,  лу¬
каво  глядя  на  Пелле  посоловевшими  глазками,  —  впервые
после  того,  как  стряслась  над  ним  беда.  —  Гляди-ка  на  мою
новую  зазнобу!.,  да  поцелуй  ее,  мальчонка!—Ляссе  выта¬
щил  из  соломы  бутылку  водки  и  протянул  ее  Пелле.
 Но  мальчик  сердито  оттолкнул  ее  от.  себя.
 —  Ты,  я  вижу,  спесив  стал!  —  воскликнул  Ляссе.  —
Ну,  что  ж,  грешно  и  стыдно  навязываться  со  своим  доб¬

ром.  —  И  он,  шатаясь,  попятился,  приложив  бутылку  к
губам.
 —  Брось!  —  разревелся  Пелле  и  дернул  отца  за  руку
так,  что  водка  расплескалась.
 —  Стой,  стой!  —  удивленно  сказал  Ляссе,  утираясь
тыльной  стороной  руки.  —  Вишь  ты,  какая  прыткая!  Стой,
стой!..  Он  ухватил  бутылку  обеими  руками,  словно  та  хотела
вырваться  от  него.  —  Вишь  ты,  какая  строптивая!  —Тут  он
вдруг  обратил  внимание  на  Пелле.  —  Да  ты  плачешь?  Тебя
обидел  кто-нибудь?  Разве  ты  забыл,  что  отца  зовут  Ляссе?..
Ляссе  Карлсон  из  Кунгсторпа!  Не  бойся,  Ляссе  не  даст
тебя  в  обиду.  Он  весь  белый  свет  притянет  к  ответу.
 Пелле  видел,  что  отец  все  больше  хмелеет  и  что  его  надо
уложить  в  постель,  прежде  чем  кто-нибудь  застанет  его
в  таком  виде.
 —  Пойдем,  отец!  —  просительным  тоном  сказал  он.
 —  Да,  я  пойду.  Он  мне  ответит,  будь  он  хоть  сам  са¬
тана  из  Смолянда!..  Не  плачь.  —  И  Ляссе  собрался  выйти
во  двор.  Но  Пелле  заступил  ему  дорогу.
 —  Пойдем,  отец,  никто  перед  тобою  не  виноват.
 —  Вот  как?  Чего  же  ты  плачешь?  Нет,  он  ответит  мне
за  все  эти  годы  —  хозяйская  морда!
 Тут  Пелле  струхнул  и  заревел  снова.
 —  Да  не  ходи  же  ты,  отец!  Не  ходи  туда.  Он  обозлится
и  выставит  нас  за  дверь.  Не  забудь,  ты  ведь  пьян.
 —  Это  верно,  я  пьян,  —  сказал  Ляссе,  —  но  я  не  зло¬
дей.  —  И  он  старался  откинуть  крючок  с  двери.
 Грешно,  конечно,  поднять  руку  на  собственного  отца,  но
Пелле  на  этот  раз  ни  с  чем  не  посчитался.  Он  сгреб  старика
за-  шиворот  и  силком  поволок  его  в  каморку.
 —  Говорят  тебе,  пойдем!
 Ляссе  хохотал,  икал  и  брыкался;  цеплялся  за  что  по¬
пало  —  за  столбы,  за  коровьи  хвосты,  а  Пелле  с  ревом  та¬
щил  его,  обхватив  сзади  руками.  В  дверях  они  застряли,
потому  что  старик  широко  расставил  руки.  Пришлось  Пелле
выпустить  его  и  дать  ему  по  рукам,  отчего  старик  упал;
тогда  мальчик  дотащил  его  до  постели. 	,
 Ляссе  все  время  дурачливо  хихикал,  как  будто  это  была
игра,  и  пускался  на  разные  проделки.  Он  даже  пытался
встать,  когда  Пелле  поворачивался  к  нему  спиной,  и  щурил
 283

глаза,  лукаво  усмехаясь..  Он:  напоминал  расшалившегося
мальчишку.  Но.  вдруг  опрокинулся  на  спину  и  захрапел.
 На  другой  день  в  школе  не  было  занятий,  и  Пелле  не
нужно  было  притворяться.  У  Ляссе  был  пристыженный  и
смиренный  вид,.  Должно  быть,  он  ясно  представлял  себе,
что  произошло  накануне,  потому  что  вдруг  подошел  к
Пелле,  и  тронул  его  за  плеч:©..
 —  Ты  вел  себя,  как  добрый:  сын  Ноя,  который  прикрыл
стыд  своего  отца,  —  сказал  он.  —  А  Ляссе  —  свинья!  Ко¬
нечно,  меня  словно  обухом  по  голове  ударило,  право  слово.
Но  я  отлично  понимаю,  что  только  «последний  ум  пропьешь,
а  водкой  горя  не  зальешь».  Плохо  погребена  та  скорбь,  ко¬
торую  можно  вытравить  водкой,,  и  недаром  говорится:  «Что
хороним  ночью  в  снегу  —  выйдет  наружу  в  оттепель  по¬
утру».
 Пелле  не  отвечал.
 —  А  что  кругом  говорят  jk  —  осторожно  спросил.  Ляссе;
теперь  он  смекнул  и  постыдную  сторону  дела.  ■—  Тут,
в  усадьбе,  об  этом  еще:  не  болтают,  а  что  слышно  в  ркруге?
 —  А  я  почем  знаю?'  —  хмуро  ответил  Пелле.
 —  Так  ты  ничего  не  слыхал?
 —  А  ты  думаешь,  мне  хочется  ходить  в  школу  всем  на
посмешище?  —Пелле  готов  был  снова  разреветься.
 —  Стало  быть,  ты  слонялся  нивесть  где,  когда  отец  ду¬
мал,  что  ты  в  школе?  Это  ты  неладно  делал.  Но  не  мне  по¬
прекать  тебя,  после  того  как  я  так  осрамил  твою  честь.
А  если  с  тебя:  теперь  взыщут  за  твой  прогул?..  'Беда  ведь
никогда  не  приходит  одна.  От  несчастья  так  же  трудно
избавиться,  как  от  вшей  в  овчине.  Надо  хорошенько  обду¬
мать,  как  быть,,  чтобы  нам  не  пришлось  еще  горше.
 Ляссе  быстрым  шагом  прошел  в  каморку  и  вернулся
оттуда  с  бутылкой;  вытащил  пробку  и  медленно  вылил
водку  на  землю.  Пелле  с  удивлением  смотрел  на  него.
 —  Да  простит  мне  бог,  что  я  так  бросаюсь  его  дара¬
ми,  —  сказал  Ляссе,  —  но  эта  бутылка  слишком  большое
искушение  для  раненого  сердца.  А  теперь  вот  тебе  моя  рука,
что  ты  никогда,  больше  не  увидишь  меня  в  таком  виде,  как
вчера.  А  ты  пойдешь  завтра  опять  в  школу  и  Постараешься
терпеливо  перенести,  что  бы  там  ни  произошло.  Не  то  нам  мо¬
жет  влететь  от  начальства,  если  ты  еще  будешь  прогуливать
уроки»  —  по  здешним  законам  за  это  строго  взыскивают.
 19 	Неле 	г, 	т. 	I
 2В9

Пелле  обещал  и  сдержал  слово.  Он  приготовился  к  худ¬
шему  и  на  всякий  случай  сунул  в  карман  свинчатку,  кото¬
рую  пускал  в  ход  Эрик  в  дни  своей  славы,,  когда  ходил  на
гулянки  с  танцами  на  лесных  полянах,  где  приходилось
иногда  и  подраться  за  свою  милую.  Но  мальчику  не  при¬
шлось  воспользоваться  ею.  Ребята  все  были  заняты  судном,
которому  пришлось  выброситься  на  берег,  чтобы  не  потоп¬
нуть,  и  теперь  его  разгружали  от  пшеницы  с  помощью
местных  лодок.  В  гавани  высились  уже  целые  горы  подмо¬
ченной,  разбухшей  от  соленой  воды  пшеницы.
 А  через  несколько  дней,  когда  и  это  событие  потеряло
новизну,  случилось  нечто,  навсегда  положившее  конец
школьным  занятиям  Пелле.
 Ребята  мирно  решали  задачи  и  болтали,  поскрипывая
грифелями,  а  Фрис  сидел,  как  всегда,  на  своем  месте,  при¬
валившись  спиной  к  стене  и  опершись  руками  на  кафедру;
потухшие  глаза  уставились  куда-то  в  пространство,  и  по
его  неподвижному  лицу  нельзя  было  судить,  жив  ли  он.
 Это  была  его  привычная  поза,  но  на  этот  раз  он  проси¬
дел  так  и  всю  перемену.  Дети  забеспокоились,  —  приближа¬
лось  время  расходиться  по  домам.  Один  из  мальчиков,  сын
хуторянина,  имевший  часы,  показал  их  Пелле,  чтобы  тот
видел  сколько  времени,  и  громко  сказал:  «Два!»  Все  с  шумом
спрятали  свои  доски  и  принялись  тузить'друг  друга,  но  Фрис,
обычно  просыпавшийся  от  шумной  возни,  на  этот  раз  не
пошевелился.  Тогда  они  затопали  к  дверям,  и  одна  из  дево¬
чек,  проходя  мимо,  шаловливо  дотронулась  до  руки  учителя.
 —  Он  совсем  холодный!—сказала  она,  испуганно  со¬
дрогаясь,  и  спряталась  за  спины  подруг.
 Ребята  обступили  кафедру  и  уставились  на  полузакры¬
тые  глаза  Фриса,  а  Пелле  поднялся  по  ступенькам  на  ка¬
федру  и  положил  руку  на  плечо  учителя.
 —  Нам  пора  домой!  —  сказал  он,  неестественно  напря¬
гая  голос.  Рука  Фриса  тяжело  упала  с  кафедры,  а  Пелле
вынужден  был  поддержать  его  туловище.
 —  Он  умер!  —  с  холодной  дрожью  пролепетали  дети.
 Да,  Фрис  умер.  «Умер  на  своем  посту»,  —  как  сказали
 о  нем  богобоязненные  прихожане.  Школьные  дни  Пелле
кончились  навсегда,  и  он  мог  вздохнуть  свободно.
 Дома  он  стал  помогать  отцу,  и  это  снова  сблизило  их;
теперь  между  ними  не  стояло  третье  лицо,  и  они  доволй-
 29.0

ствэвались  обществом  друг  друга.  На  колкости  со  стороны
остальных  обитателей  усадьбы  внимания  обращать  не  стои¬
ло;  Ляссе,  кроме  того,  был  старожилом  в  усадьбе,  много
чего  знал  о  каждом  в  отдельности  и  мог  огрызнуться  в  слу¬
чае  необходимости.  Он  грелся  в  тепле,  излучаемом  «ежной
детской  душой  Пелле,  и  болтал  с  ним  безумолку,  постоянно
возвращаясь  к  одному  и  тому  же:
 —  Хорошо,  что  ты  отговорил  меня  тогда  переселяться  к
мадам  Ольсен.  Плохо  бы  нам  теперь  пришлось,  кабы  я  насто¬
ял  на  своем.  Он,  пожалуй,  убил  бы  нас  обоих  до  смерти.
И  тут,  как  всегда,  ты  оказался  моим  ангелом  хранителем!
 На  Пелле  болтовня  Ляссе  действовала  благотворно,  как
ласка;  он  радовался  ей  не  по  возрасту  ребячески.
 Но  в  субботу  Пелле  вернулся  от  пастора  совсем  неузна¬
ваемый;  он  вытянулся  и  осунулся  весь,  не  пошел  в  людскую
обедать,  а  через  заднюю  дверь  прошел  прямо  в  коровник  и
бросился  на  охапку  сена.
 —  Что  с  тобой  приключилось?  —  спросил  Ляссе,  под¬
ходя  к  нему.  —  Кто-нибудь  обидел  тебя?
 Пелле,  не  отвечая,  ворошил  рукой  сено.  Ляссе  хотел  по¬
вернуть  мальчика  к  себе  лицом,  но  Пелле  упрямо  зарывался
в  сено  носом.
 —  Неужели  ты  не  можешь  довериться  отцу?  Я  ведь
желаю  тебе  только  добра,  —  голос  Ляссе  звучал  глубокой
печалью.
 —  Меня  не  допустят  до  конфирмации,  —  выговорил
Пелле,  уминая  сено,  чтобы  удержаться  от  слез.
 —  Не  может  этого  быть!  —  Ляссе  в  дрожь  бросило.  —
Чего  ты  мог  натворить  такого?
 —  Я  чуть  не  искалечил  пасторского  сына.
 —  Да,  уж  хуже  этого  ты  ничего,  пожалуй,  не  мог  сде¬
лать—  поднять  руку  на  сына  своего  пастыря!  Я  уверен,
что  он  заслужил  это,  но  тебе  не  следовало  бы  все-таки  да¬
вать  рукам  волю.  Разве  только  если  он  обвинил  тебя  в
воровстве,  —  этого  ни  один  честный  человек  не  снесет,  даже
от  самого  короля.
 —  Он...  он  назвал  тебя  наложницей  мадам  Ольсен!  —
с  трудом  выдавил  из  себя  Пелле.
 Ляссе  стиснул  зубы  и  сжал  кулаки.
 —  Вот  как,  вот  как...  Будь  он  тут,  я  бы  ему  все  кишки
 291

выпустил,  обезьяне  такой!  Ты  ему,  стало  быть,  здорово
всыпал?  Долго  будет  помнить?
 —  Нет,  не  очень,  потому  что  он  струсил,  бросился  на
землю  и  заорал.  А  тут  вошел  пастор.
 Ляссе  походил  немного,  терзаясь  стыдом  и  гневом  и
время  от  времени  бросая  на  ходу  угрозы.  Наконец  он  повер¬
нулся  к  Пелле  и  спросил:
 —  Ну  и  что  же,  тебя  так  сразу  и  прогнали?  За  то  лишь,
что  ты  вступился  за  старика  отца?..  Вечно  я  навлекаю  на
тебя  беду,  даром  что  только  л  думаю  о  твоем  благе.  Но  что
же  нам  теперь  делать?
 —  Я  не  хочу  здесь  больше  оставаться,  —  решительно
заявил  Пелле.
 —  Ладно.  Давай  уйдем  отсюда.  В  этой  усадьбе  для  нас
растет  одна  полынь.  Может  быть,  счастье  сторожит  нас
с  тобой  где-нибудь  в  другом  месте.  А  пастора  мы  сыщем
другого.  Если  мы  с  тобой  вместе  возьмемся  за  работу,  то
будем  загребать  деньги  лопатой.  Тогда  мы  с  тобой  пойдем
к  какому-нибудь  пастору,  сунем  ему  в  рыло  полсотни  крон,
и  диво  будет,  если  он  не  конфирмует  тебя  сразу...  да  еще,
пожалуй,  за  такие  деньги  согласится  на  пинок  в  зад  впри-
дачу.  Этот  народец  страсть  как  падок  на  деньги!
 Разгневанный  Ляссе  весь  как-то  выпрямился,  и  глаза
у  него  засверкали.  Он  быстро  расхаживал  по  продольному
настилу  и  швырялся  вещами,  попадавшимися  ему  под  руку.
Пелле  заразил  его  своею  юношескою  страстью  к  приключе¬
ниям.  Между  делом  они  собрали  свои  пожитки  и  уложили
их  в  зеленый  сундучок.
 —  Тс  -то  все  в  усадьбе  глаза  выпучат  завтра  утром,
когда  хватятся  нас  обоих!  —  задорно  воскликнул  Пелле.
А  Ляссе  захихикал  в  ответ.
 Они  решили  перебраться  к  Калле  и  переждать  у  него
денька  два,  чтобы  осмотреться  вокруг  —  что  предложит  им
белый  свет.  Покончив  с  работой,  они  ухватили  вдвоем  свой
зеленый  сундучок  и  украдкой  выбрались  в  поле  через  зад¬
ние  двери  коровника.  Сундучок  был  тяжелый,  и  темнота
не  облегчала  дороги;  они  медленно  продвигались  вперед,
меняясь  местами  и  отдыхая.
 —  У  нас  вся  ночь  еще  впереди,  —бодрился  Ляссе.
 Он  был  необычайно  оживлен,  когда  они  отдыхали,  сидя
на  сундучке,  и  безумолку  тараторил  обо  всем,  что  их  ждало
 2  92

впереди.  Когда  же  он  умолкал,  разговор  подхватывал  Пелле.
Ни  один  из  них  не  представлял  себе  ясно  своего  будущего;
они  просто  надеялись  на  счастливую  случайность,  на  всякие
неожиданности.  Все,  что  они  могли  представить  себе  опреде¬
ленно,  казалось  так  бедно  в  сравнении  с  тем,  что  должно
было  случиться;  поэтому  они  и  перестали  утруждать  себя
размышлениями,  а  просто  отдавались  на  волю  фантазии.
 Ляссе  в  потемках  передвигался  неуверенно,  и  ему  прихо¬
дилось  все  чаще  ставить  ношу  на  землю.  Он  устал  и  запы¬
хался;  ободряющие  слова  замирали  у  него  на  губах.
 —  Ох,  до  чего  он  тяжел!  —  вздыхал  старик.  —  Сколько
всякой  дряни  накопилось  с  годами.—  И  он  снова  присажи¬
вался  на  сундучок,  чтобы  отдышаться;  он  выбился  из  сил.—
Хоть  бы  было  чем  подкрепить  силы!  —  устало  жаловался
он.  —  Уж  больно  темна  и  безрадостна  эта  ночь.
 —  Помоги  мне  взвалить  сундук  на  спину,  —  сказал
Пелле.  —  Я  пронесу  его  немного  один.
 Сперва  Ляссе  не  соглашался,  но  потом  уступил,  и  они
снова  двинулись  вперед;  Ляссе  семенил  впереди  и  преду¬
преждал  Пелле  о  встречных  канавах  и  насыпях.
 —  А  что,  если  дядюшке  Калле  некуда  будет  нас  де¬
вать?  —  спросил  он  вдруг.
 —  Ну,  как  так?  А  бабушкина  постель  на  что?  Она
широкая,  хватит  места  вдвоем.
 —  А  если  мы  не  найдем  работы?  Тогда  мы  сядем  ему
на  шею!
 —  Мы  непременно  найдем;  кругом  такая  нехватка  рабо¬
чих  рук.
 —  Да,  тебя-то  везде  с  удовольствием  возьмут;  а  такой
старик,  как  я,  небось  никому  не  нужен.  —  Ляссе  потерял
всякую  надежду  и  разрушал  надежды  Пелле.
 —  Не  могу  больше,  —  заявил  Пелле  и  сбросил  сундук.
 Они  остановились  и,  опустив  руки,  смотрели  в  темноту;
 Ляссе  не  обнаруживал  желания  взяться  за  ношу,  а  Пелле
основательно  устал.  Темная  ночь  окружала  их,  заставляя
сильнее  ощущать  свою  заброшенность;  они  как  будто  оста¬
лись  одни  в  целом  мире.
 —  Ну,  что  же,  трогаемся!  —  воскликнул  Пелле  и  ухва¬
тился  за  ручку  сундука;  но  так  как  Ляссе  не  двинулся
с  места,  он  выпустил  свой  конец  и  сел  на  крышку.  Так  они
сидели  спиной  друг  к  другу,  не  находя  нужных  слов,  —  от¬
 293

чуждение  начало  вырастать  между  ними.  Ляссе  зябко
ежился  от  ночного  холода.
 —  Хорошо  бы  теперь  быть  дома  в  теплой  постели,  —
вздохнул  он.
 Пелле  готов  был  пожалеть,  что  он  был  не  один;  уж  он-то
дошел  бы  до  конца!  Старика  так  же  тяжело  тащить  за  со¬
бой,  как  этот  сундук.
 —  Знаешь,  я,  кажется,  поверну  обратно,  —  сказал,  нако¬
нец,  Ляссе  малодушно.  —  Я,  видно,  не  гожусь  ходить  воль¬
ными  путями.  Да  и  ты  таким  манером  никогда  не  дойдешь
до  конфирмации.  Пойдем  домой  да  попросим  Конгструпа
замолвить  за  нас  словечко  пастору.  —  Ляссе  встал  и  взялся
за  ручку  сундука,
 Пелле  некоторое  время-  не  отвечал,  словно  не  слыша,  по¬
том  молча  ухватился  за  свой  конец,  и  они  поплелись  обрат¬
но  по  полям.  Пелле  быстро  уставал  и  садился  отдыхать;
теперь,  когда  дорога  вела  домой,  Ляссе  стал  выносливее.
 —  Я  бы.,  пожалуй,  мог  пронести  чуточку  один,  если  ты
поможешь  мне  взвалить  сундук  на  спину,  —  сказал  он.
 Но  Пелле  и  слышать  не  хотел  об  этом.
 —  Уф!—с  облегчением  вздохнул  Ляссе,  когда  они
снова  очутились  в  приятной  теплоте  коровника,  где  посапы¬
вала  в  ленивом  благодушии  скотина.  —  Как  тут  славно!
Прямо  как  будто  в  родное  свое  гнездо  попал.  Право,  я  узнал
бы  свой  коровник  по  запаху,  сколько  бы  меня  ни  водили  по
свету  с  завязанными  глазами!..
 Очутившись  снова  дома,  Пелле  тоже  не  мог  не  согла¬
ситься  про  себя,  что  тут  было  вовсе  не  так  плохо.
 XXIII
 В  воскресенье  утром,  напоив  скотину,  Ляссе  и  Пелле,
незадолго  до  обеда,  поднялись  на  каменное  господское
крыльцо.  Сняв  деревянные  башмаки  в  прихожей,  они  топта¬
лись  перед  дверью  в  контору;  толстые  серые  чулки  их  были
все  в  земле  и  в  мякине.  Ляссе  потянулся  было,  чтобы  посту¬
чать  в  дверь  костяшками  пальцев,  но  удержался.
 —  Ты  хорошо  высморкался?—шопотом  спросил  он.
Лицо  его  выражало  крайнюю  напряженность.  Пелле  сморк¬
нулся  еще  раз  и  обтерся  рукавом.
 294

Ляссе  опять  поднял  руку,  но  ему  очень  трудно  было
решиться.
 —  Мог  бы  ты,  кажется,  вести  себя  чуточку  потише!  —
сердито  сказал  он  Пелле,  притихшему,  как  мышонок.
 Раза  три-четыре  подымалась  кверху  рука  Ляссе,  прежде
чем  он  дотронулся  до  двери;  затем  он  почти  приник  к  ней
лбом  и  прислушался.
 —  Там,  видно,  никого  нет,  —  растерянно  прошептал  он.
 —  Входи,  —  нетерпеливо  сказал  Пелле.  —  Не  стоять
же  нам  тут  целый  день.
 —  Так  входи  первый,  раз  уж  ты  лучше  знаешь,  как
вести  себя,  —  обиженно  сказал  Ляссе.
 Пелле  живо  отворил  дверь  и  вошел.  В  конторе  не  было
никого,  но  дверь  в  гостиную  была  отворена,  и  оттуда  слы¬
шалось  довольное  пыхтенье  Конгструпа.
 —  Кто  там?  —  спросил  он.
 —  Это  Ляссе  и  Пелле,  —  несмелым  голосом  проговорил
Ляссе.
 —  Так  входите  же!
 Конгструп  лежал  на  диване  и  читал  какой-то  альманах.
Возле  него  на  столе  сложены  были  стопкой  старые  альмана¬
хи  и  стояло  блюдо  с  печеньем  и  другими  вкусными  вещами.
 Он  не  отрывал  глаз  от  книги,  даже  когда  рука  его  при¬
вычным  жестом  тянулась  к  блюду,  чтобы  сунуть  печенье  в
рот.  Он  лежа  откусывал  понемногу  печенье  и,  медленно
жуя,  читал.  На  вошедших  он  не  обратил  никакого  внимания,
даже  не  спросил,  зачем  они  пришли,  что  им  нужно.  И  они
чувствовали  себя  так,  словно  их  послали  пахать,  не  указав
им  места.  Видно,  он  читал  что-то  очень  уж  интересное.
 —  Ну,  что  же  вам  надо?  —  спросил,  наконец,  Конгструп.
 —  Да  вот...  пусть  уж  хозяин  извинит  нас  за  смелость...
что  мы  тут  беспокоим  его  не  по  хозяйскому  делу,  но  так  уж
вышло,  что  нам  больше  не  к  кому  сунуться.  Я  и  сказал
мальчонке:  «Хозяин,  верно,  не  рассердится;  он  не  раз  до¬
казывал  свою  доброту  к  нам,  бедным  козявкам...»  Ну,  и  все
такое.  И  так  уж  оно  устроено  на  этом  свете,  что  всякий  бед¬
няк,  который  только  и  годен,  что  убирать  навоз  за  другими,
тоже  получил  от  господа  бога  отцовское  сердце.  И  куда  как
горько  видеть,  что  за  отцовские  грехи  взыскивают  с  сына...
 Ляссе  запнулся.  Он  заранее  обдумал  свою  речь  так,
чтобы  ока  искусно  и  вежливо  подвела  к  самой  сути  дела.
 295

Но  вдруг  он  сбился,  растерялся,  и  хозяин,  видимо,  ровно
ничего  не  понял.  Знай  только  кладет  себе  в  рот  прянички
да  беспомощно  поглядывает  на  дверь.
 —  Может  тоже  случиться,  что  мужчине  надоест  его
холостое  положение,  —  начал  было  Ляссе,  но  сразу  спасо¬
вал  и  умолк.  Что  за  чорт!  Зачем  он  все  крутит  кругом  да
около  и  никак  не  доберется  до  дела!  А  Конгструп  снова
взялся  за  свое  чтение.  Ему  бы  стоило  только  задать  один
вопросец,  чтобы  все  сразу  стало  ясно,  так  нет,  лежит  себе
да  набивает  рот  так,  что  едва  прожевать  может!
 Ляссе  принял  унылый  вид,  хотя  в  душе  возмущался,  он
уже  готов  был  повернуться  и  уйти.  А  Пелле,  разинув  рот,
пялил  глаза  на  картины  и  ка  старинную  полированную  ме¬
бель  красного,  дерева,  стараясь  рассмотреть  все  до  мелочей.
 Но  тут  послышались  энергичные  шаги;  они  четко  разда¬
вались  по  всему  дому  —  снизу,  от  самой  кухни,  по  всем  ком¬
натам.  Глаза  у  Конгструпа  как  будто  ожили,  и-  Ляссе  при¬
ободрился.
 —  Чего  же  вы  тут  стоите?  —  сказала  хозяйка  своим
всегдашним  решительным  тоном,  в  котором  звучала  и  за¬
ботливость.—  Садитесь!  Отчего  ты  не  пригласил  их  сесть,
отец  ?
 Ляссе  и  Пелле  уселись,  а  хозяйка  присела  возле  мужа
и  оперлась  рукой  на  спинку  дивана.
 —  Ну,  как  дела,  Конгструп?  Отдохнул?  —  участливо
спросила  она,  потрепав  его  по  плечу.
 Конгструп  пробурчал  что-то,  но  нельзя  было  понять,
означало  ли  это  «да»,  или  «нет».
 —  Ну,  а  вы  что?  Деньжонок  надо?
 —  Нет,  вот  мальчонку,  того  гляди,  выгонят!  —  сказал
Ляссе  напрямик.  С  хозяйкой  он  чувствовал  себя  уверенно.
 —  Тебя  выгонят?  —  повторила  ежа,  глядя  на  Пё'лле,  как
на  старого  знакомого.  —  Что  же  ты  наделал?
 —  Я  пнул  ногой  пасторского  сына.
 —  За  что  же?
 —  За  то,  что  он  не  хотел  драться  со  мной  на  кулачки
и  брякнулся  на  землю.
 Хозяйка  улыбнулась  и  подтолкнула  Конгструпа.
 —  Ну,  а  что  же  он  тебе  сделал?
 —  Он  говорил  скверно  про  батю  Ляссе.
 —  Что  же  он  такое  сказал?
 296

Пелле  твердо  посмотрел  ей  в  глаза.  Ей  нужно  было
знать  все  до  капельки.
 —  Этого  я  не  скажу!  —  решительно  заявил  он.
 —  Ну  что  ж!  Но  тогда  мы  не  можем  тебе  ничем  помочь.
 —  Придется,  видно,  мне  сказать,  —  вмешался  Ляссе.  —
Он  назвал  меня  «наложницей  мадам  Ольсен»,  —  по-библей-
скому,  видно.
 Конгструп  натянуто  захихикал,  словно  кто  шепнул  ему
на  ухо  непристойность  и  он  не  мог  сдержаться.  Хозяйка
сохраняла  серьезный  вид.
 —  Я  что-то  не  понимаю!  —  сказала  она  и,  желая  оста¬
новить  мужа,  положила  ему  руку  на  плечо.  —  Тебе,  Ляссе,
придется  объяснить  мне  все  толком.
 —  Он  намекал  на  то,  что  я  женихался  с  мадам  Ольсен
из  поселка.  Все  считали  ее  вдовой,  а  муж  ее  возьми  да
вернись.  Вот  они,  видно,  и  дали  мне  позорное  прозвище,  —
я  так  понимаю.
 Конгструп  опять  затрясся  от  беззвучного  смеха,  а  Ляссе
смущенно  заморгал.
 —  Пожалуйста,  скушайте  пряничка!  —  громко  сказала
хозяйка,  подвигая  к  ним  блюдо.  Тогда  Конгструп  умолк  и
проследил  глазами  за  тем,  как  они  брали  угощение.
 А  хозяйка  барабанила  пальцем  по  столу,  пока  они  про¬
жевывали  пряники.
 —  Тогда,  стало  быть,  честный  Пелле  рассвирепел  и
надавал  пинков  обидчику?  —  глаза  ее  вспыхнули.
 —  Само  собой,  не  следовало  ему  делать  этого,  —  жа¬
лобно  прохныкал  Ляссе.
 Хозяйка  вопросительно  вскинула  на  него  глаза.
 —  Да,  бедную  пичужку  всяк  норовит  заклевать...
 —  Мне  больше  понутру  такие  птицы,  которые  сами
клюются  и  защищают  свое  гнездо,  как  бы  ни  были  бедны!..
Ну,  ну,  увидим.  А  ему  разве  пора  конфирмоваться?  Впро¬
чем,  конечно.  И  как  я  могла  забыть  об  этом!  Придется  нам,
видно,  подумать  о  твоем  наряде.
 —  Две  заботы  разом  плеч  долой,  —  сказал  Ляссе,
когда  они  снова  возвращались  в  коровник.  —  А  ты  заметил,
как  я  ловко  подсказал  ей,  что  тебе  пора  конфирмоваться?
Вышло  так,  будто  она  сама  догадалась.  Теперь  ты  будешь
 297

франтом,  не  хуже  чем  подручный  лавочника;  такие  люди,
как  наши  хозяева,  знают,  что  и  как  сделать,  раз  уж  раско¬
шелятся.  Я  им  все  выложил  напрямик.  Ну,  да  какого
чорта  —  они  ведь  и  сами  люди.  Надо  только  итти  всегда
напрямик.  —  Ляссе  никак  не  мог  забыть  свою  удачу.
 Пелле  не  мешал  старику  похваляться.
 —  А  как  ты  думаешь?  Они  и  кожаные  башмаки  мне
подарят?  —  спросил  он.
 —  Ну,  конечно  подарят!  А  пожалуй,  и  пир  зададут  в
честь  тебя.  Я  говорю  «они»,  но  дело-то  все  в  ней  одной,
на  наше  счастье.  Ты  заметил,  как  она  все  говорит:  мы?..
Мы,  мол,  сделаем  —  и.  тому  подобное!  Она  ловкая,  а  он
лежит  себе  да  жрет;  пусть,  мол,  она  всем  распоряжается.
Хорошо  ему  живется:  она,  видно,  готова  в  огонь  и  в  воду,
только  чтобы  угодить  ему.  Но  командует  всем  она!..  Да,  да,
не  след,  конечно,  нам  осуждать  других.  Д  к  тебе  она  отно¬
сится  не  хуже  родной  матери...
 Хозяйка  никому  ничего  не  сказала  о  результатах  своей
поездки  к  пастору,  —  у  нее  не  было  привычки  распростра¬
нять  сплетни.  Но  Ляссе  и  Пелле  опять  почувствовали  твер¬
дую  почву  под  ногами;  уж  раз  она  бралась  за  дело,  можно
было  заранее  сказать,  что  все  будет  в  порядке.
 Однажды  утром,  на  той  же  неделе,  явился  в  усадьбу
хромой  портной  с  ножницами,  сантиметром  и  утюгом.  Пелле
позвали  в  людскую,  и  там  с  него  сняли  мерку  и  вдоль  и
поперек,  словно  с  быка,  которого  на  выставку  посылают.
До  сих  пор  ему  всегда  шили  на-глазок.
 Появление  в  Каменном  дворе  странствующего  портного
тоже  было  новшеством,  —  со  времени  водворения  Конг¬
струпа  в  усадьбе  в  людской  не  появлялись  ни  порт¬
ные,  ни  сапожники.  Возвращение  к  добрым  старинным  кре¬
стьянским  обычаям  снова  ставило  Каменный  двор  в  ряд
с  прочими  крестьянскими  хуторами.  Люди  все  были  до¬
вольны  этим  и  при  всяком  удобном  случае  заглядывали  в
людскую  узнать  о  свежих  новостях,  послушать  побасенок.
 —  Это  все  барыниных  рук  дело!  —  говорили  они  друг
другу.  —  В  ней  течет  крестьянская  кровь,  и  она  опять  все
повернула  так,  как  было  в  доброе  старое  время.
 Пелле  расхаживал  по  людской  с  видом  важного  бари¬
на,  —  его  по  нескольку  раз  в  день  звали  туда  на  примерку.
 298

Примерять  ему  пришлось  сразу  два  костюма,  —  один  из
них  предназначался  для  Руда,  которому  тоже  пора  было
конфирмоваться.  Это  было  последнее  подаяние  из  Камен¬
ного  двора  Руду  и  его  матери.  Жена  Конгструпа  добилась
того,  что  им  было  приказано  к  маю  выселиться  из  их  хи¬
жины.  В  усадьбу  они  давно  уже  не  смели  показаться.  Хо¬
зяйка  сама  заботилась  о  том,  чтобы  им  выдавалось  что  сле¬
довало,  но  наличными  деньгами,  где  было  можно  обойтись
без  этого,  она  не  расплачивалась.
 Пелле  и  Руд  старались  не  встречаться  друг  с  другом;
лишь-  изредка  им  случалось  ходить  вместе  к  пастору.  Пелле
первый  начал  избегать  Руда,  ему  надоело  постоянно  быть
на-чеку,  остерегаясь  его  вечных  каверз.  Пелле  был  сильнее
и  выше  ростом,  чем  Руд,  и  по  характеру  прямее  и  откровен¬
нее,  —  может  быть,  как  раз  в  силу  своего  физического  пре¬
восходства  над  другими.  По  способности  схватывать  и  запо¬
минать  наизусть  Руд  тоже  уступал  Пелле;  зато  он  всегда
надуЕал  его  и  других  мальчиков,  когда  требовалась  про¬
стая  смекалка.
 В  торжественный  день  Карл  Иохан  повез  Пелле  и  Ляссе
в  одноколке.
 —  Мы  с  тобой  сегодня  катаемся  по-господски,  —  сказал
сыну  сияющий  Ляссе.  Он  был  совсем  как  хмельной,  хоть
еще  и  не  пробовал  ничего  крепкого.  В  сундучке  у  него  была,
правда,  припрятана  бутылка  водки  для  угощения  работни¬
ков  по  окончании  священной  церемонии,  но  Ляссе  был
не  из  тех,  кто  льет  в  себя  спиртное  раньше,  чем  побывает
в  церкви.  Пелле  же  поехал  вовсе  натощак,  —  тогда  слово
божие  легче  усваивается.
 Пелле  сиял,  несмотря  на  пост.  Он  был  в  новеньком  ко¬
стюме  из  грубошерстного  крестьянского  сукна,  до  того  но¬
вом,  что  он  даже  шуршал  при  каждом  движении  Пелле.  На
ногах  красовались  штиблеты  на  кожаной  подошве,  принад¬
лежавшие  самому  Конгструпу.  Они  были  здорово  велики
мальчику,  но,  как  говорил  Ляссе,  «длинную  колбасу  всегда
укоротить  можно»!  В  штиблеты  вложили  толстые  стельки^
напихали  в  носки  бумаги,  да  еще  Пелле  надел  две  пары
чулок,  —  и  штиблеты  сидели  как  влитые.  На  голову  Пелле
надел  синюю  фуражку,  выбранную  им  самолично  в  деревен¬
ской  лавке.  Она  была  куплена  «на  рост»  и  съезжала  на  его
оттопыренные  уши,  которые  по  случаю  торжества  алели,  как
 299

розы.  Тулью  обвивала  широкая  лента,  затканная  рисунком
с  граблями,  косами  и  цепами,  переплетавшимися  со  сно¬
пами.
 —  Хорошо,  что  ты  со  мной,  —  сказал  Пелле,  когда  они
подкатили  к  церкви  и  очутились  в  толпе  народа.
 Дело  в  том,  что  Ляссе  чуть  было  не  пришлось  остаться
дома:  работник,  который  должен  был  заменить  его  сегодня,
в  последнюю  минуту  был  послан  к  ветеринару.  Но  тут
неожиданно  пришла  Карна  и  пообещала  им  напоить  и  на¬
кормить  скот,  хотя  оба  они,  признаться,  вели  себя  с  ней
не  так,  как  бы  следовало.
 —  А  ты  не  забыл  взять  с  собой  ту  вещь?—шепнул
Ляссе,  когда  они  уже  вошли  в  церковь.  Пелле  пощупал  в
кармане  и  кивнул:  там  у  него  лежала  круглая  чурка  из  «же¬
лезного»  дерева,  которая  должна  была  помочь  ему  пре¬
одолеть  все  предстоявшие  ему  сегодня  Трудности.
 —  Отвечай  громко  и  смело,—  добавил  шопотом  Ляссе  и
пробрался  на  одну  из  задних  скамеек.
 Пелле  смело  отвечал  на  вопросы,  голос  его  звонко  разда¬
вался  на  всю  церковь,  как  показалось  Ляссе.  Не  было  и
речи  о  том,  чтобы  пастор  сделал  попытку  как-нибудь  ото¬
мстить  мальчику  за  прошлое;  он  обошелся  с  Пелле  так  же
ласково,  как  и  со  всеми  остальными.  В  самый  торжествен¬
ный  момент  обряда  Ляссе  вспомнил  Карну  с  ее  трогатель¬
ною  преданностью  и,  вполголоса  пристыдив  себя  самого,
дал  себе  торжественное  обещание:  довольно  ей  ходить  да
вздыхать  понапрасну!
 Ляссе  в  сущности  уже  целый  месяц  подумывал  о  Карне,
то  мысленно  одобряя,  то  отвергая  свой  план.  Но  в  эту  тор¬
жественную  минуту,  когда  Пелле  одной  ногой  уже  готовился
шагнуть  в  будущее,  а  сам  Ляссе  был  так  растроган,  предан¬
ность  Карны  вторглась  в  его  душу  с  силою  песни  об  отверг¬
нутой  любви,  которая,  наконец,  обретала  свою  награду.
 Ляссе  пожал  руку  Пелле.
 —  Поздравляю  с  божиим  благословением,  —  произнес
он  дрожащим  голосом.  Одновременно  поздравлял  он  и  са¬
мого  себя  и  чуть  не  проболтался  о  своем  решении.
 —Поздравляем  с  божиим  благословением,  —  раздава¬
лось  со  всех  сторон.
 Пелле  обошел  всех  своих  товарищей  и  пожал  им  руки.
А  потом  они  поехали  домой.
 3J0

—  У  тебя  все  сошло  благополучно!—гордо  сказал
Ляссе.  —  Вот  ты  и  взрослый!
 —  Да,  пора  тебе  присмотреть  себе  невесту!  —  заметил
Карл  Иохан.
 Пелле  только  улыбался.
 После  обеда  они  были  свободны.  Пелле  прежде  всего
надо  было  сходить  к  господам  —  поблагодарить  за  костюм
и  принять  поздравления.  Хозяйка  угостила  смородиновкой
и  печеньем,  а  Конгструп  подарил  ему  монету  в  две  кроны.
 А  потом  они  с  отцом  пошли  к  Калле  за  каменоломню.
Пелле  надо  было  показаться  всем  в  своем  новом  костюме
да  кстати  и,  попрощаться,  —  первое  мая  было  уже  не  за
горами.  А  Ляссе  хотел  воспользоваться  случаем,  чтобы  вы¬
ведать  по  секрету  кое-что  про  домик,  продававшийся  в  вере¬
сковой  пустоши.
 XXIV
 Они  толковали  об  этом  постоянно,  все  те  немногие  дни,
которые  им  еще  оставалось  провести  вместе!  Ляссе,  который
постоянно  порывался  все  бросить  и  уйти  и  держался  на
месте  все  эти  годы  только  ради  сына,  теперь,  когда  ничто
его  не  удерживало,  оставался  по  привычке.  Но  с  Пелле  рас¬
ставься  ему  очень  не  хотелось,  и  он  всячески  пытался  удер¬
жать  мальчика  при  себе.  Пуститься  снова  по  белу  свету  он
уже  никак  не  решался.
 —-  Оставайся  здесь,  —  уговаривал  он  сына.  —  Мы  по¬
толкуем  с  барыней,  и  она,  наверное,  согласится  положить
тебе  настоящую  плату.  Силой  и  ловкостью  ты  не  обижен,
вдобавок  она  всегда  к  тебе  благоволила.
 Но  Пелле  не  хотел  батрачить  у  крестьян  —  и  почета
мало,  и  будущего  никакого.  Ему  хотелось  подняться  по¬
выше,  а  в  деревне  не  за  что  было  ухватиться;  тут  весь  век
проходишь  за  коровьими  хвостами!  Он  отправится  в  город,
может  быть  даже  за  море,  в  самый  Копенгаген!
 —  Отправимся  вместе!  —  говорил  он  отцу.  —  Там  мы
живо  разбогатеем  и  купим  себе  большой  хутор!
 —  Да,  да,  —  медленно  кивал  Ляссе,  —  твоими  бы  уста¬
ми  да  мед  пить!  Но  хорошо  поёшь,  а  где-то  сядешь!  Мы
с  тобой  можем  оказаться  на  мели.  Неизвестно,  что  сулит
нам  будущее.
 301

—  Ну,  я  своего  добьюсь!..  —  самоуверенно  мотал  голо¬
вой  Пелле.  —  Разве  я  не  могу  взяться  за  любое  дело?
 —  И  потом  я  ведь  не  отказался  в  положенный  срок,  —
оправдывался  Аяссе.
 —  Так  удери  тайком!
 Но  на  это  Ляссе  не  соглашался.
 —  Нет,  я  уж  лучше  останусь  и  пригляжу  себе  что-ни¬
будь  подходящее  поблизости,  —  уклончиво  говорил  он.  —
И  тебе  будет  приятно  иметь  дом  и  семью,  где  бы  ты  мог
погостить  иногда.  А  если  тебе  придется  совсем  плохо  в  чу¬
жом  месте,  тебе  будет  куда  вернуться.  Ты  можешь  заболеть,
или  еще  что-нибудь  такое  стрясется.  На  свете  все  бывает!
Надо  ко  всему  быть  готовым.
 Пелле  не  отвечал.  Упоминание  о  доме  и  семье  было  при¬
ятно,  и  он  понимал,  что  Карна  в  этом  случае  перевешивала
чашу  весов.  Но  она  так  внимательно  пересмотрела  и  пере¬
чинила  всю  его  одежду  перед  отъездом,  да  и  всегда  была
такая  славная,  что  он  ничего  не  имел  против  нее.
 Конечно,  тяжело  будет  жить  в  разлуке  с  батей  Ляссе...
Но  Пелле  во  что  бы  то  ни  стало  хотел  выбраться  отсюда.
«Прочь,  прочь  отсюда!»—словно  насвистывал  ему  в  уши
весенний  ветер.
 Здесь  в  округе  он  знал  каждый  камень,  каждое  дерево,
даже  каждую  веТку  на  дереве,  здесь  уже  не  оставалось  ни¬
чего  любопытного  для  его  голубых  глаз  и  оттопыренных
ушей,  тут  ему  нечем  было  насытить  свою  жажду  познания.
 Накануне  первого  мая  они  вдвоем  укладывали  пожитки
Пелле.  Ляссе  стоял  на  коленях  перед  зеленым  сундучком;
каждая  вещь  аккуратно  складывалась  и  с  надлежащими  на¬
ставлениями  опускалась  в  холщовый  мешок,  который  дол¬
жен  был  заменить  Пелле  чемодан.
 —  Смотри,  чулки  не  занашивай,  штопай  во-время!  —
приговаривал  Ляссе,  откладывая  в  сторону  моток  штопки.—
Починишь  прореху  во  благовременье  —  убежишь  от  лиш¬
него  труда  и  стыда  в  безвременье.
 —  Я  постараюсь  не  забывать  этого,  —  тихо  сказал
Пелле.
 Ляссе  между  тем  взвешивал  на  руке  аккуратно  сложен¬
ную  рубаху.
 —  Ты  только  что  надел  чистую,  —  задумчиво  сказал
он.  —  Но  я  не  знаю  —  двумя  рубахами,  ты,  пожалуй,  не
 302

обойдешься  на  чужбине.  Я  дам  тебе  еще  и  свою.  Я  тут  успею
справить  себе  новую  к  тому  времени,  как  надо  будет  сменить
белье.  А  ты,  смотри,  больше  двух  недель  рубаху  не  носи!
Ты  молод  и  здоров,  и  тебе  легко  обовшиветь,  —  тогда  тебя
засмеет  весь  город.  Тому,  кто  хочет  пробиться  повыше,
этого  не  простят.  В  случае  нужды  устрой  сам  постирушку,
сбегай  вечерком  на  берег  моря  или  еще  как-нибудь  устройся,
 —  А  что,  в  городе  носят  деревянные  башмаки?  —  спро¬
сил  Пелле.
 —  Только  не  тот,  кто  хочет  добиться  чего-нибудь!  Ты
лучше  оставь  мне  свои  деревянные  башмаки  и  возьми  вза¬
мен  мои  сапоги,  они  еще  ничего,  годятся,  хоть  и  здорово
поношены.  Ты  их  надень  завтра  в  дорогу  и  побереги  свои
нарядные  штиблеты.
 Новую  одежду  уложили  в  мешок  с  самого  верху,  завер¬
нув  в  старую  блузу,  чтобы  одежда  не  пропылилась.
 —  Теперь,  кажется,  все  уложили,  —  сказал  Ляссе  и
бросил  испытующий  взгляд  в  зеленый  сундучок:  в  нем  уже
немного  осталось.  —  Ну  что  ж,  с  бегом,  завяжем  и  помо¬
лимся,  чтобы  ты  благополучно  достиг  того,  что  тебе  угото¬
вано!—  Ляссе  увязал  мешок,  ему  было  совсем  невесело.
 —  Смотри,  со  всеми  хорошенько  попрощайся  в  усадьбе,
чтобы  мне  потом  никто  не  колол  глаз!  —  помолчав,  добавил
Ляссе.  —  Особенно  прошу  тебя  поблагодарить  Карну  за  то,
что  она  все  так  хорошо  перечинила.  Не  всякая  стала  бы
так  утруждать  себя.
 —  Ладно,  я  все  сделаю,  —  тихо  сказал  Пелле;  голос
что-то  плохо  слушался  его  сегодня.
 С  рассветом  Пелле  был  уже  на  ногах.  Над  морем  стлался
туман,  предвещая  хорошую  погоду.  Вымытый  и  приглажен¬
ный,  расхаживал  Пелле  вокруг,  засунув  руки  в  карманы  и
окидывая  все  в  последний  раз  долгим  взглядом.  На  нем  был
его  синий  грубошерстный  костюм,  в  котором  он  ходил  на
занятия  к;  пастору;  костюм  выстирали  и  выгладили,  и  Пелле
выглядел  в  нем  очень  нарядным.  А  ушки  старых  отцовских
сапог,  которые  знавали  лучшие  дни,  торчали  так  же,  как  и
его  собственные  уши.
 Он  простился  и  поблагодарил  за  все  хорошее  всех  и  каж¬
дого  в  отдельности,  не  забыв  и  беднягу  Эрика.  На  прощанье
 303

его  угостили  хорошим  куском  свинины.  Потом  он  пошел  в
коровник,  потрогал  быка  за  рога  и  дал  телятам  пососать
свои  пальцы,  —  это  тоже  было  своего  рода  прощанием!  Ко¬
ровы  тыкались  в  него  мордами  и  протяжно  вздыхали  от
сытости,  когда  он  проходил  мимо.  Бык  игриво  боднул  его
рогами.  А  по  пятам  за  ним  семенил  Ляссе,  он  не  тратил
слов,  но  все  старался  держаться  поблизости  от  мальчика.
 Тут  было  так  славно,  уютно,  и  у  Пелле  теплело  в  груди
всякий  раз,  когда  какая-нибудь  из  коров  облизывала  себя
языком  или  в  нос  ему  било  запахом  свежего  навоза.  Каждый
звук  здесь  матерински  ласкал  его  слух,  всякая  вещь  тут
была  для  него  хорошо  знакомой  игрушкой,  свидетелем  его
детских  фантазий.  Все  столбы  вокруг  были  покрыты  выре¬
занными  им  рисунками,  которые  Ляссе  опять  замазал  наво¬
зом,  —  из  боязни,  как  бы  хозяин,  увидав,  не  обиделся  на
них  за  то,  что  они  у  него  все  так  перепортили.
 Пелле  бродил  вокруг  без  определенных  целей  и  мыслей,
обрывки  воспоминаний  обвевали  теплом  его  детскую  душу.
Он  вытащил  ножик  и  схватил  быка  за  рога,  словно  наме¬
реваясь  отрезать  себе  кусочек  от  них  на  память.
 —  Это  ему  вряд  ли  будет  по  нраву,  —  сказал  Ляссе
удивленно.—Ты  лучше  отрежь  у  одного  из  волов.
 Но  Пелле  сунул  ножик  обратно  в  карман,  —  он  ровно
ничего  не  собирался  резать.  Он  просто  так  слонялся  тут  по
настилу.  Ляссе  подошел  и  взял  его  за  руку.
 —  Остался  бы  ты  с  нами  еще  хоть  не  надолго,  —  сказал
он.  —  У  нас  здесь  так  славно!
 Но  тут  Пелле  оживился.  Он  пристально  посмотрел  на
отца  и  молча  прошел  в  каморку.
 Ляссе  последовал  за  ним.
 —  Ну,  что  ж,  с  богом,  —  если  нельзя  иначе!  —  тихо  про¬
молвил  он  и  помог  Пелле  взвалить  мешок  на  спину.
 Пелле  протянул  ему  руку.
 —  Прощай  и  спасибо  за  все  хорошее,  отец!  —  мягко  ска¬
зал  он.
 —  Ну  что  ж,  ну  что  ж,  —  произнес  Ляссе,  покачивая
головой,  не  в  силах  сказать  ничего  больше.
 Он  проводил  сына  мимо  всех  пристроек  и  там  остано¬
вился,  а  Пелле  пошел  с  мешком  за  плечами  дальше  вдоль
плотин,  направляясь  к  большой  дороге.  На  ходу  он  несколь¬
ко  раз  оборачивался  и  кивал.  Ляссе  стоял  понурившись,
 304

заслонив  рукой  глаза,  и  смотрел  вслед,  —  никогда  еще  он
не  казался  таким  старым.
 По  пахотным  полям  двигался  культиватор,  —  нынче  Ка¬
менный  двор  сеял  рано.  Конгструп  с  женой  шли  под  руку
около  придорожной  канавы,  часто  останавливались,  и  она
на  что-то  указывала  ему  рукой,  —  видно,  они  толковали  про
сев.  Она  прижималась  к  нему  на  ходу.  Наконец-то  она  по-
настоящему  успокоилась  в  своей  любви!
 Вот  Аяссе  повернулся  и  пошел  к  себе.  Каким  одиноким
он  казался!..  Пелле  вдруг  страстно  захотелось  сбросить  свой
мешок,  подбежать  к  отцу  и  приласкаться.  Но  это  мимолет¬
ное  чувство  быстро  развеял  свежий  утренний  ветерок.  Ноги
так  и  «если  Пелле  по  дороге,  все  дальше  и  дальше.
 По  гребню  одного  из  холмов  шел  управитель,  меряя  ша¬
гами  пашню,  за  ним  по  пятам  следовал  Эрик,  повторяя  все
его  движения.
 Наверху,  где  начинались  скалы,  Пелле  вышел  на  боль¬
шую  дорогу.  Он  знал,  что  с  этого  места  он  еще  раз  может
посмотреть  на  Каменный  двор  с  его  пашнями  и  лугами,
и  сбросил  с  плеч  мешок.  Там,  у  моря,  виднелись  дюны
с  четко  выступавшими  верхушками  деревьев,  вон  виднеется
сосна,  на  которой  всегда  свивала  себе  гнездо  овсянка.  Река
была  молочно-белого  цвета  после  весеннего  половодья,
а  луга  покрывались  первой  зеленью.  Но  могильный  курган
исчез,  —  добрые  люди  тайком  срыли  его.  Нильс  Келлер
ведь  утонул,  а  девушка  вот-вот  должна  была  вернуться
с  каторги.
 В  утреннем  воздухе  отчетливо  вырисовывалась  вся  усадь¬
ба  —  с  белым  жилым  домом,  длинным  рядом  служб  и  вся¬
кими  пристройками.  Каждая  мелочь  там  была  так  хорошо
знакома  Пелле.  Все  дурное  было  теперь  забыто  или  вспо¬
миналось  только  добром.
 Детство  Пелле  было  счастливым,  несмотря  ни  на  что,
хотя  вместе  с  радостью  в  гимне  жизни  звучали  и  слезы.
М  плач  и  ликование  звучат  издалека,  как  песня.  И  когда
Пелле  теперь  оглядывался  на  мир,  где  прошло  его  детство,
перед  ним  вставали  одни  светлые,  радостные  воспоминания.
Все  остальное  пропало,  словно  и  не  существовало  никогда.
 Он  видел  много  зла  и  несчастий,  но  все  это  лишь  скольз¬
нуло  по  нему,  не  задев  его  глубоко.  С  детской  жадностью
он  глотал  все  без  разбору,  и  все  пошло  ему  впрок.  И  вот
 20 	Нехсг, 	т. 	/

теперь  он  стоит  тут,  сильный  и  здоровый,  с  багажом  школь¬
ной  мудрости:  со  всеми  этими  пророками,  судиями,  апосто¬
лами,  заповедями  и  ста  двадцатью  псалмами...  И  высоко
держит  голову,  вступая  в  новый  мир  завоевателем.
 Перед  ним  расстилалась  земля,  круто  спускавшаяся
к  югу,  окруженная  со  всех  сторон  морем.  Далеко  внизу
поднимались  две  высокие  черные  трубы,  а  еще  дальше  к  югу
находился  город.  Оттуда  морские  пути  вели  в  Швецию  и  в
Копенгаген.  Там  начинался  мир  —  огромный,  необъятный
мир.
 Пелле  вдруг  почувствовал  страшный  голод  при  виде  этой
обширной  земли.  Он  тотчас  же  уселся  на  гребне  холма,
откуда  виден  был  весь  остров,  и  уничтожил  все  съестное,
что  дала  ему  Карна  в  дорогу  на  весь  дневной  путь.  Зато
желудок  успокоился.
 Пелле  поднялся  с  места  в  отлично?^  настроении,  вскинул
мешок  на  спину  и  пошел  завоевывать  мир,  во  все  горло  рас¬
певая  песню  навстречу  ясному  дню:
 Пусть  буду  чужаком  я
Средь  англичан  чужих;
 Средь  африканских  негров  —
 Я  был  среди  своих!
 Еще  есть  португальцы,
 Привет  пошлю  свой  им!
 Есть  много  разных  наций
Под  небом  голубым!..

КНИГА  ВТОРАЯ
 ГОДЫ  УЧЕНИЯ

Перевод
С.  Г.  ЗАЙМОВСКОГО

I
 В  тот  же  самый  светлый  майский  день,  когда  Пелле  впер¬
вые  вылетел  из  родного  гнезда,  решающую  роль  в  жизни
мальчика  сыграло  одно  обстоятельство:  его  догнала  те¬
лега,  на  которой  старый  Клаус  Херман  ехал  в  город  за
удобрением.  Таким  образом,  больше  не  надо  было  решать
вопроса:  кем  будет  Пелле  в  жизни.
 Сам  Пелле,  впрочем,  не  задавал  себе  этого  вопроса,  —
он  просто  с  открытой  душой  шел  вперед,  навстречу  свет¬
лому  миру.  Кем  он  сделается,  когда'  придет  «туда»,  —  это
было  столь  непостижимо,  что  глупо  было  гадать  заранее!
Поэтому  он  шел  да  шел  себе  вперед.
 Он  добрался  до  края  взгорья  и  улегся  в  канаве,  отдыхая
после  долгой  ходьбы,  усталый^  и  голодный,  но  в  превосход¬
ном  расположении  духа.  Всего  в  полумиле  от  него,  внизу,
лежал  город:  он  празднично  сиял,  из  сотен  печных  труб
поднимался  в  голубое  небо  дым  от  очагов,  красные  кровли
лукаво  улыбались  радостному  дню.  Пелле  тотчас  же  при¬
нялся  считать  дома;  сначала,  из  боязни  преувеличения,  он
определил  их  количество  не  больше  чем  в  миллион,  а  пока
насчитал  только  около  сотни.
 Но  в  процессе  этого  подсчета  у  него  мелькнула  мысль:
а  что  там  дают  на  обед?  Живут  они,  вероятно,  хорошо.  Счи¬
тается  ли  там  приличным  сидеть,  пока  не  наешься  доотвала,
или  же  полагается,  не  поев  досыта,  отложить  лонжу  в  сто¬
рону,  —  как  у  хозяина,  когда  тот  устраивал  пир?  Для  челове¬
ка  постоянно  недоедавшего  это  был  очень  серьезный  вопрос
Движение  на  дороге  было  большое;  люди  проезжали
мимо  или  шли  пешком  —  одни  с  сундуками  на  задке  телеги,
 309

другие  просто  несли  свои  -пожитки  на  спине  в  мешке,  как
и  Пелле.  Некоторых  Пелле  знал  и  приветливо  кивал  им  го¬
ловой;  он  о  каждом  мог  что-нибудь  рассказать.  Одни  спе¬
шили  в  город  —  его  город.  Другие  собирались  за  море  —
в  Америку,  или  же  на  военную  службу;  последних  легко  было
узнать  по  выправке,  да  и  по  вытянутым  физиономиям.
А  иные  шли  в  город  не  надолго  —  спустить  заработанные
гроши  и  отпраздновать  передышку  перед  новой  работой;
эти  шли  с  песнями,  целыми  толпами,  размахивая  руками
и  отпуская  нескромные  шутки.  Но  настоящими  странниками
были  те,  что  везли  свои  сундуки  на  тачке  или  тащили  их
вдвоем,  взявшись  каждый  за  ручку.  У  них  горели  щеки,
движения  были  лихорадочны:  это  были  люди,  которые  рас¬
прощались  со  своей  родиной  и  привычным  образом  жизни
и  избрали  местожительством  город,  как  и  Пелле.
 Вот  плетется  хусман  с  зеленым  сундучком  на  ручной
тачке;  сундук  с  широким  дном  и  размалеван  пестрыми  цве¬
тами  доморощенным  художником.  Рядом  с  крестьянином
шагает  дочь;  щеки  ее  горят,  и  взор  устремлен  куда-то  в  про¬
странство.  Отец  ей  что-то  говорит,  но  она  вряд  ли  его
слышит.
 —  Ну  вот,  ты  начинаешь  жить  за  собственный  страх;
помни  об  этом  и  береги  себя!  Город  неплох  для  тех,  кто
хочет  пробиться  и  понимает  свою  выгоду;  но  он  мало  печа¬
лится,  если  кого  и  растопчут.  Так  ты,  смотри,  никому  не
верь,  —  горожане  мастера  соблазнять  девушек.  Будь  любез¬
ной  и  приветливой!
 Дочь  не  отвечает:  она  больше  озабочена  тем,  как  бы
не  сбить  каблуки  у  новых  башмаков.
 Поток  людей  направляется  и  в  обратную  сторону;  все
утро  навстречу  Пелле  попадались  шведы,  прибывшие  утрен¬
ним  пароходом  и  ехавшие  теперь  в  деревню  искать  работу.
Тут  были  и  потрепанные  жизнью  старики,  и  мальчики,  и  де¬
вушки  —  прелестные,  как  Беленькая  Мари,  и  молодые,  коре¬
настые,  с  крепкими  мускулами  батраки.  Это  сама  жизнь
прогнала  их  на  чужбину,  чтобы  занять  здесь  место  устре¬
мившихся  в  город  людей.  Но  Пелле  это  мало  трогало,  —
еще  семь  лет  назад  он  пережил  все  то,  что  теперь  искажало
эти  лица  тревогой,  —  путь,  который  они  только  теперь  на¬
чинали,  он  уже  оставил  за  собою.  Оглядываться  было  не
на  что.
 310

Но  вот  показался  бывший  старший  работник  усадьбы
Косе,  совсем  уже  снарядившийся  для  путешествия  в  Аме¬
рику,  с  саквояжем  и  шелковым  платком  вокруг  шеи;  вну¬
тренние  карманы  его  распахнутого  пальто  оттопыривались
от  бумаг.  Итак,  он,  наконец,  решился  и  едет  за  невестой,
живущей  в  Америке  уже  три  года.
 —  Алло!  —  крикнул  Пелле.  —  Пришло-таки  времечко?
 Косе  приблизился  и  поставил  саквояж  у  края  канавы.
 —  Да,  теперь  уж  пора,  —  сказал  он,  —  Лаура  не  хочет
больше  дожидаться  меня.  Пусть  старики  устраиваются  как-
нибудь  без  сына.  Три  года  работал  я  на  них!  Только  бы
они  как-нибудь  управились.
 —  Устроятся!—с  видом  знатока  промолвил  Пелле.—
А  не  то  так  принаймут  кого.  Дома  для  молодого  человека
нет  будущности!  —  Он  слышал  эту  фразу  от  взрослых  и  те¬
перь  повторял  ее,  с  независимым  видом  ударяя  по  траве
палкой.
 —-  Да  и  Лаура  не  хочет  быть  женой  крестьянина...  Ну,
прощай!  —  Косе  протянул  Пелле  руку  и  попытался  изобра¬
зить  на  лице  улыбку,  но  тщетно,  —  получалось  что-то  на¬
тянутое.  С  минуту  он  постоял,  глядя  йа  свои  сапоги;  про¬
вел  большим  пальцем  по  лицу,  словно  хотел  смахнуть
него  мучительную  боль,  потом  взял  свой  саквояж  и  пошел.
Видно,  парню  было  не  по  себе.
 —  Я  готов  взять  у  тебя  и  билет  и  невесту!  —расшалив¬
шись,  крикнул  Пелле  и  выпрямился,  как  взрослый;  он  при¬
шел  в  чертовски  хорошее  настроение!
 В  таком  же  приподнятом  настроении,  как  и  Пелле,  шла
сегодня  вся  молодежь  —  парии,  полные  задора,  хорошенькие
девчонки...  На  дороге  ни  на  минуту  не  прекращалось  дви¬
жение,  это  был  какой-то  всеобщий  разъезд.  Все  стремились
вперед,  в  манящую  неизвестность,  подальше  от  тех  мест,  где
они  родились,  —  и  где,  как  они  знали,  им  суждено  умереть.
Кирпичные  домишки,  разбросанные  по  окраине  города  или
выстроившиеся  в  две  шеренги  там,  где  в  город  вливались
дороги,  —  все  это  были  деревенские  лачужки,  оторвавшиеся
от  привычной  им  крестьянской  земли,  принявшие  городской
вид  и  обосновавшиеся  здесь.  А  подальше,  у  берега,  дома
стояли,  скучившись  вокруг  церкви;  казалось,  там  нельзя
было  и  протиснуться,  так  плотно  они  были  сбиты  вместе.
 3/7

Это  были  полчища,  гонимые  стремлением  вдаль,  —  и  только
море  остановило  их.
 Сам  П  елле  отнюдь  не  намерен  был  останавливаться  пе¬
ред  чем  бы  то  ни  было!  Быть  может,  ему  не  понравится
город,  и  он  отправится  за  море.  Когда-нибудь  причалит
он  к  берегу,  который  придется  ему  по  душе,  и  там  зай¬
мется  добыванием  золота.  Девушки  ходят  там  голыми,
вместо  одежды  у  них  татуировка;  но  у  Пелле  есть  дома  не¬
веста,  которая  преданно  ждет  его  возвращения.  Она  прекрас¬
нее  Бодиль  и  Беленькой  Мари  вместе  взятых,  за  нею  всегда
ходят  толпы;  но  она  верна  Пелле,  сидит  дома  и  поет  лю¬
бовную  жалобу:
 Кого  я  любила,  тот  тоже  исчез:
 Унесло  его  бурное  море;
 Три  года  как  нет  его,  писем  не  шлет...
 О  горе,  о  горькое  горе!
 Но  не  успеет  она  допеть,  как  вот  оно,  письмо,  —  пришло!
А  из  каждого  письма,  получаемого  Ляссе,  будет  выпадать  по
кредитке  в  десять  крон;  в  одном  письме  даже  окажутся  про¬
ездные  билеты  для  обоих.  Дальше  песня  не  годилась,  по¬
тому  что  в  ней  отец  и  невеста  погибали  при  переезде,
а  несчастный  юноша  простаивал  остаток  дней  своих  у
взморья,  пытаясь  в  мрачном  отчаянии  разглядеть  желанный
парус.  Но,  само  собою,  Ляссе  и  невеста  приплывут  —  после
многих  злоключений!  И  Пелле  будет  стоять  на  берегу  и
встречать  их.  Он  только  нарядится  дикарем  и  сделает  вид,
что  хочет  их  съесть,  —  а  потом  уж  откроется  им.
 Гоп!  Пелле  вскочил  на  ноги.  На  дороге  послышался  лязг,
словно  по  меньшей  мере  тысяча  кос  сцепились  между  собой,
и  медленно  стала  приближаться  телега,  влекомая  парой
таких  уродливых  кляч,  каких  Пелле  еще  никогда  не  видал.
В  ней  восседал  старик  крестьянин,  того  и  гляди  готовый
рассыпаться.  Сама  ли  телега  производила  этот  страшный
шум  или  же  две  лошадиные  шкуры,  набитые  костями,  Пелле
так  и  не  мог  решить.  Но  когда,  наконец,  колесница  прибли¬
зилась  к  нему  и  старик  крестьянин  остановил  ее,  Пелле  не
нашел  в  себе  сил  отказаться  от  приглашения  и  полез  в
телегу-  У  него  болели  плечи  от  мешка.
 —  Так  'ты,  .выходит,  в  город?  —спросил  старый  Клаус,
ткнув  пальцем  в  яюжитки  Пелле.

—  Ну,  разумеется  в  город!  —  Пелле  словно  кто  толк¬
нул  в  переполненное  чувствами  сердце;  и  не  успел  он  по¬
думать,  как  уже  излил  перед  старым  крестьянином  всю  свою
душу  и  гордые  мечты  о  будущем.
 —  Да,  да...  ну  конечно  же...  (как  же  иначе!  —  поддаки¬
вал,  кивая  головою,  Клаус,  а  Пелле  все  продолжал  гово¬
рить.  —  Это  само  собой  разумеется.  На  меньшем  никак
нельзя  помириться...  И  чем  же  ты  намерен  кончить  —  уезд¬
ным  начальником  или  королем?  —  Клаус  неторопливо  под¬
нял  голову.  —  Да,  в  город  по  этой  дорожке  идут  все,  счи¬
тающие  себя  призванными  к  чему-нибудь.  Как  только
у  щенка  заиграют  силенки  или  заведется  грош  .в  кармане,
он  уж  норовит  в  город,  никак  не  меньше!  А  что  дает  город?
Навоз,  и  больше  ничего!  Большего  я'  никогда  не  мог  до¬
биться,  а  ведь  мне  уже  шестьдесят  пять  лет.  Но  что  пользы
в  речах?  Не  больше,  чем  выставить  зад  против  ветра.
На  таящих  вот  людей  -  это  находит,  как  резь  на  телят,  и  уж
тут  они  —  фью!  фью!  —  срываются  с  места  и  мчатся  в  город
за  великими  делами!  А  потом  пусть  старый  Клаус  Херман
трусит  за  ними.  А  у  самих  ни  родни,  ни  приюта,  где  бы
голову  склонить.  Но  ждут  их  только  знаменитые  дела,  уж
это  обязательно!  Ведь  там  кровати  расставлены  прямо  на
улице,  а  водосточные  канавы  доверху  набиты  харчами  н
деньгами.  А  как  ты  себе  представлял  это  дело?  Ну-ка,  по¬
слушаем  !
 Пелле  густо  покраснел.  Он  еще  и  к  началу  не  приступил,
а  его  уже  поддели,  кате  дурака...
 —  Ну,  ну,  ладно,  —  добродушно  сказал  Клаус,  —  ты
не  глупее  иных  прочих!  Но  если  хочешь  послушать  моего
совета,  то  поступай  на  выучку  к  сапожнику  Йеппе  Кофоду;
я  как  раз  к  нему  еду  за  удобрением,  и  я  знаю,  что  о  я
ищет  ученика.  Тебе  не  придется  искать  неизвестного,  и  под¬
везу  тебя  прямо  к  дверям  —  словно  барина.
 Пелле  передернуло  —  меньше  всего  он  мог  представить
себя  в  будущем  именно  сапожником!  Даже  в  деревне,  где
ремесленников  ценили,  часто  говорили  про  неспособных
парней;  «Ну,  сапожником  или  портным  даже  такая  дрянь
всегда  может  сделаться!»  Но  Пелле  не  калека,  которому
нужно  искать  сидячих  занятий,  чтобы  просуществовать,  —
он  и  сильный,  и  рослый.  Кем  он  станет?..  Ну,  это  зависит
 3/3

от  удачи,  —  ко  он  чувствовал,  что  из  него  выйдет  настоя¬
щий  человек!  И  он  во  всяком  случае  хорошо  знает,  кем  он
не  хочет  быть!
 Но  когда  они  ехали  по  городу  и  Пелле  —  в  угоду  боль¬
шому  свету  —  перед  каждым  встречным  сдергивал  шапку,
не  получая  в  ответ  даже  кивка,  он  пал  духом,  и  сознание
своего  ничтожества  проснулось  в  нем.  Этому  немало  спо¬
собствовала  уродливая  телега,  на  которую  горожане  со  сме¬
хом  указывали  пальцами.
 —  Стоит  ломать  шапку  перед  такой  дрянью!  —  ворчал
Клаус.  —  Ишь,  как  важничают!  А  ведь  все,  что  у  них  есть,
украдено  у  нас.  Или,  ты  думаешь,  они  уже  посеяли  яро¬
вые?  —  Он  окинул  улицу  презрительным  взглядом.
 Нет,  на  каменной  мостовой  ничего  не  росло,  и  все  эти
домишки,  словно  выталкивавшие  друг  дружку  из  рядов,
мало-помалу  поглотили  внимание  Пелле.  Здесь  х:или  тысячи
людей,  а  это  не  шутка!  И  слепая  вера  Пелле  в  город  должна
была  уступить  место  простому  вопросу:  где  же  добывают
эти  люди  пропитание?  Выходит,  Пелле  опять  попал  в  зна¬
комый,  домашний,  убогий  мир,  где  недостаточно  одной
мечты,  чтобы  добыть  себе  пару  носков.  Пелле  сразу  как-то
присмирел  и  пенял,  что  ему  может  прийтись  очень  трудно,
чтобы  заработать  себе  на  хлеб  среди  этих  камней,  где  его
не  добывают  из  земли  естественным  способом.  Но  каким  же
тогда?
 Улицы  кишели  людьми.  Служанки  кучками  стояли,
обняв  друг  дружку  за  талию,  и  разгоревшимися  глазами
рассматривали  выставленные  в  витринах  ситцы;  девушки
легонько  покачивались,  ничего  не  замечая  вокруг.  Паренек,
одного  с  Пелле  возраста,  весь  в  красных  прыщах,  шел  по
самой  середине  улицы  и  ел  большую  пшеничную  булку,  дер¬
жа  ее  обеими  руками;  уши  его  были  в  струпьях,  а  руки  рас¬
пухли  от  холода.  Батраки  плелись  по  улице  с  красными  узел¬
ками  в  руках,  и  полы  верхней  одежды  хлестали  их  по  икрам.
Они  вдруг  останавливались  на  перекрестках,  с  опаской
озирались  по  сторонам  и  опрометью  кидались  в  переулок.
 Торговцы  без  шапок  расхаживали  перед  своими  лавками
взад  и  вперед;  когда  кто-нибудь  останавливался  перед  их
витриной,  они  преучтиво  зазывали  покупателя  в  лавку
и  украдкой  перемигивались  через  улицу  с  другими  тор¬
говцами.
 34

—  Нынче  купцы  ловко  разложили  свои  товары,  —  за¬
метил  Пелле.
 Клаус  кивнул.
 —  Да,  да,  нынче  они  выставили  все,  чего  не  могут  сбыть
в  другие  дни,  —  ведь  сегодня  на  рынок  съехались  дурни!
Вон  там  засели  кабатчики,  —  он  указал  пальцем  на  пере¬
улки,  —  они  с  вожделением  посматривают  вокруг,  —  но  их
черед  еще  придет!  Дождись  вечера,  походи-ка  здесь  кругом
и  спроси  у  любого:  много  ли  у  него  осталось  от  прошлогод¬
него  заработка?  Да,  город  славное  местечко—тьфу  на
него!  —  И  Клаус  с  отвращением  плюнул.
 Пелле  лишился  последних  остатков  своего  оптимизма.
Он  не  видеЛ  здесь  никого,  кто  бы  занимался  тем,  чем  он
сам  рассчитывал  добывать  себе  пропитание.  И  как  Пелле
ни  хотелось  принадлежать  к  этому  новому  миру,  он  не  смог
бы  решиться  на  поступок,  благодаря  которому  он  невольно
причинил  бы  ущерб  своим  прежним  товарищам.  Чувствуя,
что  здесь  обесценились  все  его  дарования,  с  тягостным  со¬
знанием,  что  здесь  ничего  не  стоит  даже  единственное  его
богатство  —  руки,  Пелле  безвольно  дал  довести  себя  до  ма¬
стерской  сапожного  мастера  Йеппе  Кофода.
 II
 Выходившая  в  переулок  дверь  мастерской  была  по¬
стоянно  открыта,  и  можно  было  видеть,  как  мимо  проходил
народ:  мадам  Расмуссен  —  вечно  второпях,  старый  шкипер
Эллебю,  служанка  контролера  в  белом  чепчике,  старые  кре¬
стьяне,  передавшие  свое  имущество  наследникам,  получав¬
шие  пожизненную  ренту  со  своей  прежней  усадьбы  и  здесь
проедавшие  ее,  подагрические  шкиперы,  распрощавшиеся
с  морем.
 Воробьи  поднимали  страшную  возню  на  неровных  кам¬
нях  мостовой,  садились,  распустив  крылышки,  на  конский
навоз,  дрались  так,  что  пыль  поднималась  столбом,  и
неумолчно  чирикали.
 В  мастерскую  можно  было  попасть  и  со  двора.  Все  че¬
тыре  окна  были  распахнуты  настежь,  зеленый  свет  проникал
внутрь  и  ложился  на  лица  обитателей.  Но  все  это  мало  по¬
 3/5

могало:  ни  малейшего  ветерка,  а  кроме  того,  Пелле  было
жарко  от  внутреннего  огня.  Ои  потел  от  страха.
 Впрочем,  он  добросовестно  размешивал  вар,  —  если  не
считать  моментов,  когда  что-нибудь  извне  привлекало  его
измученную  душу  и  манило  на  солнце.
 А  снаружи  все  буквально  купалось  в  солнечном  свете;
изнутри,  из  темной  мастерской,  солнечный  свет  казался
золотой  рекой,  текущей  между  рядами  домов,  всегда  в  од¬
ном  и  том  же  направлении  —  к  морю.  Какой-то  белый  пух
плавал  в  этом  сиянии,  и  беловато-серые  хлопья  черто¬
полоха,  и  целые  полчища  комаров,  и  кружащийся  большой
и  толстый  шмель.  Как  будто  светлый  вихрь  проносился
мимо  открытой  двери,  словно  все  торопились  куда-то,  при¬
влекаемые  несчастным:  происшествием,  или,  может  быть,
отправлялись  на  праздник.
 —  Ты  что,  заснул,  олух?  —  грубо  спросил  подмастерье.
Пелле  вздрогнул  и  вновь  занялся  варом  —  опустил  его  в  го¬
рячую  воду  и  принялся  месить.
 У  булочника  —  брата  старого,  мастера  —  поднимали
мешки  с  мукой.  Ворот  жалобно  визжал,  но  сквозь  этот  визг
слышно  было,  как  ругал  мастер  Иорген  Кофод  своего  сына
Сэрена,  выкрикивая  пронзительным  фальцетом:
 —  Ты  баран,  Сэ.рен,  пень  несчастный!  Что  с  тобой  бу¬
дет?  Ты  думаешь,  у  нас  нет  других  забот,  как  бегать
по  будням  на  молитву?  Может  быть,  она  тебе  хлеб  дает?
Ты  останешься  дома  —  иначе,  прости  меня,  господи,  я  изу¬
вечу  тебя!
 В  перебранку  вмешалась  жена,  и  все  сразу  смолкло.
А  вскоре  после  этого  Сэрен  тенью  скользнул  вдоль  сосед¬
ней  стены  с  молитвенником  в  руках.  У  него  был  плаксивый
вид,  он  крался  по  стенке,  и  у  него  дрожали  поджилки,  когда
кто-нибудь  пристально  взглядывал  на  него.  Ему  было  два¬
дцать  пять  лет,  но  он  принимал  отцовские  тумаки  не  пикнув.
Однако  когда  дело  касалось  молитвенных  собраний,  он  не
обращал  внимания  ни  на  сплетни,  ни  на  тумаки,'  ни  на  от¬
цовский  гнев.
 —  Спишь,  дубина?  Вот  я  подбодрю  тебя!
 Больше  никто  не  разговаривал  в  мастерской:  подмастерье
молчит,  значит  и  прочие  должны  держать  язык  за  зубами.
Каждый  сидел,  склонившись  над  своею  работой,  а  Пелле
приготовлял  вар,  пока  хватало  сил,  смешивал  его  с  салом
 376

и  опять  тянул.  Мимо  мастерской  пробегал  по  озаренной
солнцем  улице  то  один  уличный  мальчишка,  то  другой.
Завидев  Пелле,  они  приставляли  к  носу  кулак,  многообе¬
щающе  кивали  головой  и  пели:
 Чем  чаще  сапожник  свой  нос  утирает,
 Тем  больше  себя  он  смолой  украшает.
 Пелле  делал  вид,  что  не  смотрит  на  них,  но  украдкой
каждого  брал  на  заметку.  Он  искренне  намеревался  стереть
их  с  лица  земли,  всех  до  единого.
 Вдруг  они  пускались  бежать  вверх  по  улице,  где  разда¬
вался  и  монотонно  несся  волнами  чей-то  могучий  голос.  Это
был  сумасшедший  часовщик,  стоявший  на  своем  высоком
крыльце  и  изрыгавший  проклятия  всем  и  каждому.
 Пелле  хорошо  знал,  что  часовщик  помешан:  в  словах,
которые  тот  торжественно  выкрикивал,  не  было  ни  малей¬
шего  смысла.  Тем  не  менее  Пелле  прислушивался  к  ним,
и  особенно  «испытание  смолою»  казалось  ему  каким-то  при¬
говором  Страшного  суда.  Пелле  невольно  начинал  дрожать,
заслышав  этот  предостерегающий  голос,  изрекавший  такие
страшные,  но  'лишенные  всякого  смысла  слова,  —  наподобие
грозных  изречений  библии.  Это  был  просто  ужасающий
глас,  который  мог  прозвучать  только  с  небес  и  от  которого
должны  были  дрожать  поджилки  и  у  Моисея,  и  у  Павла;
роковой  глас  в  день  Страшного  суда,  каким  его  представлял
себе  Пелле  во  мраке  Каменного  двора.
 Только  мысль  о  шпандыре  Маленького  Никаса  удержи¬
вала  Пелле  от  того,  чтобы  высоко  подскочить  и  рухнуть  на
землю,  как  это  случилось  с  апостолом  Павлом.  Это  было
единственной  реальностью  во  всех  его  фантазиях;  за  два
месяца  шпандырь  успел  научить  Пелле  всегда  помнить,  кто
он  и  где  находится.  Он  и  сейчас  взял  себя  в  руки  и  ограни¬
чился  тем,  что  усердно  приготовлял  вар,  хотя  так  соблазни¬
тельно  было  уподобить  его  адской  смоле,  в  которой  Пелле
предстояло  мучиться!  Но  вот  он  услышал  со  двора  звонкий
голос  молодого  мастера,  и  все  исчезло.  Испытание  это
не  могло  быть  очень  опасным,  раз  другие  его  выдержали,  —
в  свое  время  он  видел  и  более  дюжих  парней.
 Йенс  сидел,  потупив  голову,  словно  ожидал  поминутно
удара,  —  проклятие  его  родни  постоянно  висело  над  ним.
Он  работал  так  медленно,  что  Пелле  мог  уже  догнать  его
 ЗГ7

в  работе;  что-то  мешало  Йенсу,  словно  он  был  околдован.
.Но  Петер  и  Эмиль  были  славные  ребята,  только  они  любили
драться.
 Под  яблонями  сверкало  лучами  раннее  лето,  а  здесь,
под  самыми  окнами  мастерской,  стояла  свинья  и  чавкала
над  корытом.  Этот  звук  успокаивал  сердце  Пелле,  точно
его  окутывало  теплом;  с  того  дня,  как  Клаус  Херман  вы¬
тряхнул  из  мешка  визжащего  поросенка,  Пелле  начал  пу¬
скать  здесь  корни;  как  тоскливо  ни  визжал  первое  время
поросенок,  все  же  Пелле  казалось,  что  теперь  он  не  так
одинок.  Поросенок  визжал  потому  только,  что  его  отврати¬
тельно  кормили,  и  Пелле  этим  возмущался:  ведь  поросенок
прибавит  в  весе  только  при  хорошей  кормежке!  Разве  можно
бегать  и  подкладывать  ему  корм  каждые  пять  минут?  Когда
зной  усилится,  у  поросенка  вспучит  брюхо.  Но  горожане
не  понимают  самых  простых  вещей.
 —  Ты  работаешь,  дубина?  Мне  кажется,  ты  храпишь!
 В  комнату  вошел,  ковыляя,  молодой  мастер;  он  глотнул
из  бутылки  и  углубился  в  книгу.  Читая,  он  посвистывал
в  такт  ударам  молотков.  Маленький  Никас  тоже  стал  под¬
свистывать,  а  двое  старших  работников,  колотивших  кожу,
пристукивали  в  лад  через  удар,  так  что  получался  звук,  как
будто  палкой  проводят  по  вертящемуся  колесу.  Рулады
подмастерья  становились  все  замысловатее,  о  дна  сливалась
с  другою,  так  что  поспеть  за  ним  было  трудно,  даже  мастер
Андрес  поднял  голову,  оторвавшись  от  книги,  и  стал  при¬
слушиваться.  Он  смотрел  в  пространство  перед  собой,  взгляд
его  был  еще  отуманен  видениями  того,  о  чем  он  читал.
И  вдруг  он  поднялся  и  очутился  среди  мальчиков,  глаза  его
плутовски  заиграли;  он  стал  на  ноги,  подпирая  костылем
больное  бедро,  руки  его  безвольно  болтались,  голова  и  все
туловище  нелепо  покачивались,  бессильные  противостоять
ритму  молотков.
 Руки  мастера  плясали  над  закройным  ножом,  заставляя
звенеть  острое  лезвие;  он  склонил  голову  набок  и  закрыл
глаза,  прислушиваясь  к  чему-то  происходившему  в  его  душе.
И  внезапно  лицо  его  просветлело  от  блаженства,  вся  его
фигура  изогнулась  в  бессмысленном  восторге,  одна  нога
судорожно  задергалась  в  воздухе,  словно  он  заиграл  на  арфе
пальцами  ног,  —  мастер  Андрес,  ничего  не  понимая  в  му¬
зыке,  был  музыкальным  клоуном.  Трах  —  и  ножик  лежит
 318

на  полу,  а  в  руках  Андреса  большая  жестяная  крышка  —
чим-да-да-да,  чим-да-да-да!  Флейта  каким-то  волшебством
превратилась  в  барабан  и  тарелки!
 Пелле  хохотал  так,  что  чуть  не  лопнул,  со  страхом
оглядывался  на  шпандырь  и  опять  заливался  смехом;  но  на
него  никто  не  смотрел.  Пальцы  и  руки  Андреса  выплясы¬
вали  на  жестяной  крышке  сатанинский  танец,  потом  запля¬
сал  и  локоть  и  ударился  о  крышку  так,  что  та  с  быстротой
молнии  отскочила  к  колену  мастера,  ударилась  в  торчавший
деревянный  каблук,  потом  в  голову  Пелле  и  не  переставала
прыгать  в  самых  .невозможных  направлениях,  словно  взбе¬
силась  от  свиста  подмастерья.  Тут  уж  все  разошлись!
Ученик  начал  дерзко  подсвистывать  —  сперва  с  опаской,  но
потом,  видя,  что  ему  ничего  не  летит  в  голову,  еще  громче;
следующий  по  возрасту  работник,  Йенс,  —  «чорт  от  му¬
зыки»,  как  его  прозвал  мастер  за  то,  что  под  его  пальцами
все  превращалось  в  звуки,  —  так  ухватил  дратву  и  так  ее
натянул,  что  она  зазвенела  и  начала  плясать,  меняя  звук
на  две-три  ноты  выше  или  ниже,  что  походило  на  благо¬
душное  ворчанье.  А  на  дворе  собирались  на  яблонях  птицы,
попрыгивая  на  ветках;  они  с  любопытством  склоняли  на¬
бок  головки,  весело  топорщили  перышки  и  предавались
ликованию,  —  и  причиной  всему  этому  было  яркосинее  небо
Но  тут  молодого  мастера  одолел  приступ  кашля,  и  все  само
собой  утихло.
 Пелле  пыхтел,  размешивая  вар  и  подбавляя  сала.  Когда
черная  масса  готова  была  затвердеть,  он  опускал  руки
в  такую  горячую  воду,  что  у  него  трескалась  кожа  на  кон¬
чиках  пальцев.  С  улицы  вошел,  семеня  ногами,  старый
Йеппе;  мастер  Андрес  мгновенно  прикрыл  книгу  закройной
доской  и  стал  усердно  точить  свой  нож.
 —  Это  правильно,  —  сказал  Йеппе,  —  смолу  в  теплое  —
вязче  будет.
 Пелле  скатал  вар  в  шарики,  побросал  их  в  мягчильный
чан  и  теперь  стоял,  молча;  у  него  нехватало  мужества  самому
объявить,  что,  мол,  готово.  Прочие  лепили  из  пробы  вара
какие-то  чудовищные  фигуры;  из  этой  загадочной  массы
вырастали  все  ужасы,  которые  теперь  ожидали  его;  и  если  бьг
он  в  глубине  души  не  сознавал  себя  способным  малым,  то
наплевал  бы  на  все.  Но  теперь  он  хотел  испить  свою  чашу,
как  бы  там  плохо  ни  вышло,  —  лишь  бы  успеть  проглотить,
 319

Ведь  он  совершенно  отошел  от  крестьянской  работы,  и  ему
было  открыто  ремесло  с  его  песнями,  бродячей  жизнью  и  на¬
рядной  городской  одеждой.  Эта  мастерская  была  в  сущности
душной  дырой,  где  люди  сидели  и  возились  с  сырыми  сапо¬
гами,  провонявшими  ворванью;  но  Пелле  понимал,  что  через
все  это  нужно  пройти,  чтобы  выбраться  на  вольный  свет,
где  подмастерья  разгуливают  в  лакированных  башмаках
даже  по  будням,  а  обувь  шьют  на  самого  короля.  В  городе
Пелле  начал  понимать,  что  мир  почти  необъятен;  и  эта
мысль  только  усилила  нетерпение  Пелле.  Он  намерен  был
все  преодолеть!
 —  Ну,  у  меня  готово,  —  вымолвил  он  с  твердостью;  те¬
перь  решится,  подошли  ли  они  друг  к  другу  —  он  и  ремесло.
 —  Так  можешь  заняться  дратвой,—она  тянется,  как
плохой  год!  —  сказал  подмастерье.
 Старый  мастер  разошелся.  Он  ходил  и  наблюдал  за
Пелле;  казалось,  он  совсем  помолодел  и  стал  распростра¬
няться  о  своем  собственном  ученичестве,  лет  шестьдесят
тому  назад,  в  королевской  столице  Копенгагене.  Вот  это
были  времена!  В  ту  пору  работники  не  дрыхли  до  шести
часов  утра  и  не  бросали  работу,  как  только  пробьет
восемь,  —  просто  для  того,  чтобы  выскочить  и  побеситься.
Нет,  они  с  четырех  утра  были  уж  на  ногах  и  сидели  за  рабо¬
той,  пока  не  заканчивали  ее!  В  ту  пору  люди  умели  рабо¬
тать  —  да  и  научились  кое-чему;  наставления  давались
только  раз,  и  чуть  что—шпандырем!  Зато  уж  и  ремесло
было  в  почете,  в  ту  пору  и  королей  учили  ручному  труду.
Не  то,  что  нынче  —  кропанье,  дешевка,  отлыниванье  от
работы!
 Ребята  подмигивали  друг  дружке,  мастер  Андрес  и  под¬
мастерье  помалкивали:  стоит  ссориться  со  швейной  машин¬
кой  из-за  того,  что  она  жужжит!  Йеппе  дали  излить  душу
до  конца.
 —  Так  ты  хорошо  управляешься  с  варом?  —  проговорил
маленький  Никас.  —  Делается  исключительно  для  свиной
кожи!
 Прочие  засмеялись,  а  Пелле  продолжал  лощить  дратву
с  таким  чувством,  словно  строил  себе  эшафот.
 —  Ну,  я  готов,  —  произнес  он  чуть  слышным  голосом.
 С  полки  сняли  пару  самых  крупных  мужских  колодок,
 привязали  их  к  одному  концу  дратвы  и  все  это  вынесли  на
 320

тротуар.  На  тротуаре  толпился  народ,  все  останавливались
и  глазели.  Пелле  должен  был  встать  на  подоконник  и  сильно
нагнуться  вперед;  Эмиль,  как  старший  из  мальчиков,  пере¬
кинул  дратву  ему  через  Голову.  Все  стояли  и  смотрели,
кроме  молодого  мастера;  он  не  принял  участия  в  этой  забаве.
 —  Тяни  же!—скомандовал  подмастерье,  заправлявший
торжественным  действом.  —  Вот  так,  к  ногам!
 Пелле  потянул,  и  тяжелые  колодки  запрыгали  по  камню;
вдруг  он  остановился  вздрогнув,  —  дратва  жгла  ему  заты¬
лок.  Он  стоял,  переминаясь,  как  скотина,  которую  пинают,
а  она  не  поним'ает,  в  чем  дело;  Пелле  осторожно  поднимал
ноги  и  с  тоскою  смотрел  на  них.
 —  Тяни,  тяни!—приказал 	Йеппе.  —  Да  поскорее,
иначе  она  прилипнет!  —  Но  было  уже  поздно.  Вар
затвердел  на  тонких  волосках  затылка,  —  батя  Ляссе  назы¬
вал  их  «счастливыми»  и  предрекал  по  ним  сыну  великое
будущее,  —  и  вот  Пелле  стоит  и  не  может  стащить  дратву
с  места,  как  ни  старается.  От  боли  он  корчил  отчаянные
гримасы,  слюна  бежала  у  него  изо  рта.
 —  Э,  да  он  не  умеет  управиться  даже  с  парой  коло¬
док!—  с  издевкой  проговорил  Йеппе.  —  Лучше  ему  вер¬
нуться  в  деревню  и  опять  подтирать  зады  коровам!
 Пелле,  закрыв  глаза  и  замотав  головой,  яростно  рва¬
нул  —  и  дратва  отлипла.  Вместе  с  дратвой  в  его  руках  очу¬
тилось  еще  что-то  клейкое  —  это  были  окровавленные  во¬
лосы;  а  на  затылке  дратва  оставила  след  в  виде  желобка,
полного  сукровицы  и  растаявшего  вара.  Пелле  уже  не  обра¬
щал  внимания  на  боль,  в  душе  его  лишь  кипело  бешенство,
он  ощущал  смутное  желание  схватить  молоток  и  всех  ухло¬
пать,  выбежать  на  улицу  и  бить  по  голове  всех,  кто  под¬
вернется  под  руку.  Но  вот  подмастерье  взял  у  него  колодки,
Пелле  снова  почувствовал  боль  и  стал  жалким-прежалким.
Он  слышал  раскатистый  хохот  Йеппе  и  видел  молодого
мастера,  который  сидел,  наклонившись,  не  смея  высказать
своего  мнения.  Пелле  вдруг  стало  жаль  себя.
 —  Это  правильно,  —  ворчал  Йеппе,  —  сапожник  не  дол¬
жен  бояться  при  смолить  себе  немножко  кожу.  Что  это?
Никак  выдавило  у  тебя  водичку  из  глаз?  Нет,  когда  я  был
мальчишкой,  так  это  было  впрямь  «испытанье  смолой»,  —
мы  должны  были  дважды  обернуть  дратву  вокруг  шеи,
и  только  потом  нам  позволяли  ее  тянуть!  Голова  висела,  как
 21 	Нексе, 	т. 	I
 321

на  тонкой  ниточке,  и  болталась,  когда  испытание  кончалось.
Вот  какие  были  времена!
 Пелле  переминался  с  ноги  на  ногу,  силясь  подавить  под¬
ступающие  рыдания;  но  тут  он  невольно  хихикнул  —  от  зло¬
радства,  при  мысли  о  болтающейся  голове  Йеппе.
 —  А  теперь  попробуем,  может  ли  он  устоять  в  драке,  —
сказал  подмастерье  и  стал  в  боевую  позицию.
 —  Ну,  с  этим  мы  подождем,  пока  не  заслужит,  —  по¬
спешил  вмешаться  мастер  Андрес.  —  Повод  найдется!
 —  С  варом-то  он  справился,  —  сказал  Йеппе.  —  Но
умеет  ли  он  сидеть  на  одном  месте?  Есть  такие,  что  никак
не  научатся  этому  искусству.
 —  Это  надо  проверить,  а  потом  уж  признавать  его  год¬
ным,  —  с  мрачной  серьезностью  ответил  Маленький  Никас.
 —:  Скоро  вы  перестанете  дурака  валять?  —  гневно  спро¬
сил  молодой  мастер  и  ушел.
 Но  Йеппе  оседлал  своего  конька;  голова  его  была  полна
воспоминаний  о  молодости  —  целая  цепь  мелких  дьявольских
выдумок,  направленных  к  тому,  чтобы  возможно  торжествен¬
нее  обставить  посвящение  новичка.  В  ту  пору  в  них  нещадно
вколачивали  любовь  к  ремеслу,  они  никогда  не  увиливали
от  него  и  уважали  его  до  последнего  своего  вздоха.  Теперь
времена  менее  суровые,  все  капризничают,  один  не  выносит
того,  другой  другого;  пошла  сыпь  от  постоянной  возни
с  кожей,  болезни  от  сидячей  жизни  и  еще  бог  весть  что.
Через  день  приносят  справку,  что  у  них  вскочили  чирьи  от
долгого  сиденья,  и  начинай  музыку  сначала.  «Нет,  в  наше
время  мы  действовали  иначе!  Растянем,  бывало,  ученика
голым  на  табурете,  а  двое  работают  шпандырем!  Тут  уж
нашла  кожа  на  кожу,  и  мы,  небось,  выучились  терпеть  и
сидеть  на  одном  месте».
 Подмастерье  сделал  знак.
 —  Ну,  теперь  тебе  прочли  лекцию  насчет  сиденья  на
табурете,  ты  можешь  итти  и  садиться!
 Пелле  медленно  двинулся  и  сел  на,  указанное  место,  —
теперь  ему  было  все  равно.  Но  тут  же  вскочил  с  криком
ужаса  и,  схватив  молоток,  стал  злобно  озираться.  Но  моло¬
ток  выпал  у  него  из  рук,  и  он  заплакал  навзрыд.
 —  Что  вы  с  ним  делаете,  чорт  бы  вас  драл?  —  выскочил
молодой  мастер  из  закройной.  —  Какую  еще  подлость  вы
выдумали?  —  Он  ощупал  руками  сиденье  табурета  —  оно
 322

было  утыкано  отломанными  кончиками  шильев.  —  Черти,
варвары  вы!  Можно  подумать,  что  живешь  среди  дикарей!
 —  Ишь,  какой  неженка!  —  огрызнулся  Йеппе.  —  Нынче
не  позволяют  даже  взять  мальчишку  в  ученье  и  сделать
ему  прививку  от  вередов!  Что  же,  мазать  их  медом  и  спереди
и  сзади,  как  царей  израильских!  Да  ты,  чего  доброго,  сво¬
бодомыслящий  ?
 —  Уходи,  отец!  —  вскричал  мастер  Андрес,  вне  себя  от
ярости.  —  Уходи,  отец!  —  Он  дрожал,  лицо  его  побелело.
И  старый  мастер  поплелся  вон,  даже  не  ударив  Пелле  по
плечу  и  не  посвятив  еуо  в  ремесленники.
 Пелле  сидел,  погруженный  в  свои  мысли,  —  он  как-то
весь  обмяк.  Из  всех  этих  неясных  намеков  выступало  что-то
страшное,  но  и  внушительное.  Он  представлял  себе  «испы¬
тание»  чем-то  таким,  что  проводит  в  жизни  некую  межу,
по  другую  сторону  которой  человек  выходит  совсем  преоб¬
раженным;  чем-то  вроде  таинственного  библейского  обреза¬
ния,  посвящением  в  нечто  новое.  А  это  была  просто  злобная
пытка!
 Молодой  мастер  кинул  Пелле  пару  детских  башмаков,
к  которым  надо  было  подбить  подметши;  стало  быть,  он  при¬
нят  в  цех  и  ему  больше  не  придется  тянуть  для  других
дратву!  Но  это  обстоятельство  не  вызвало  в  нем  радости.
Он  сидел,  борясь  с  чем-то  бессмысленным,  поднимавшимся
из  глубины  его  существа;  когда  никто  не  смотрел  на  него,
он  слюнявил  себе  пальцы  и  проводил  ими  по  затыл¬
ку.  Он  чувствовал  себя,  как  кошка,  которую  хотели  уто¬
пить,  а  она  сумела  спастись  и  зализывала  свою  мокрую
шерсть.
 На  дворе  под  яблонями  солнце  лилось  золотисто-зеленым
каскадом,  и  дальше  —  в  саду  шкипера  —  бегали  и  играли
три  девочки,  одетые  в  светлое;  они  были  похожи  на  существа
из  иного  мира:  «Баловни  счастья  на  взморье,  залитом  сол¬
нечным  светом»  —  как  поется  в  песне.  Время  от  времени  из
свинарника  выбегала  крыса,  она  шумно  возилась  в  большой
куче  черепков.  А  поросенок  пожирал  гнилой  картофель  с
противным  чавканьем,  нарушавшим  все  гордые  мечты
Пелле  о  будущем  и  заставлявшим  его  томиться,  —  томиться
ужасной  тоской!
 В  тот  момент,  когда  Пелле  в  сущности  должен  был  чув¬
ствовать  себя  победителем,  на  него  сразу  свалились  все
 21*
 323

невзгоды  испытательного  срока  в  мастерской  —  уличные
мальчишки,  соученики,  не  желавшие  признавать  его,  воспо¬
минания  о  родных  местах,  неотступно  преследовавшие  его
здесь,  на  чужбине;  и  сама  эта  темная  мастерская,  куда  ни¬
когда  не  проникал  луч  солнца...  и  где  никто  не  хотел  счи¬
таться  с  Пелле.
 Когда  мастера  отсутствовали,  Маленький  Никле  снисхо¬
дил  иногда  до  болтовни  со  старшими  мальчиками.  При
этом,  случалось,  произносились  слова,  открывавшие  перед
•Пелле  новые  горизонты,  —  и  он  начинал  расспрашивать;
или  же  говорили  о  деревне,  которую  Пелле  знал  лучше  их
всех  вместе  взятых,  —  и  он  выскакивал  с  поправками.
Бац!—влетала  оплеуха,  и  Пелле  откатывался  в  угол:  он
должен  держать  язык  за  зубами,  пока  к  нему  не  обратятся!
Но  Пелле,  у  которого  были  хорошйгзрение  и  слух  и  который
привык  болтать  с  батей  Ляссе  обо  всем  на  свете,  не  мог
заставить  себя  держать  язык  за  зубами.
 Жесткой  рукой  вколачивал  в  него  каждый  свою  порцию
уважения  —  все,  от  мальчиков  до  старого  мастера,  который
как  бы  весь  раздулся  от  ремесленного  чванства;  один  лишь
Пелле  не  притязал  ни  на  что,  зато  он  обязан  был  почитать
'их  всех.  Только  молодой  мастер  не  омрачал  душу  мальчика.
Мастер  был  очень  чутким  человеком  и,  не  обращая  внимания
на  подмастерьев  и  на  все  окружающее,  ласково  присажи¬
вался  возле  Пелле  в  такую  минуту,  когда  тот  чувствовал
себя  особенно  несчастным.
 На  воле  солнце  причудливо  бросало  свои  лучи  на  листву
деревьев,  птицы  начинали  чирикать  особенным  образом,  —
приближался  час,  когда  коровы  вставали  после  дневной
жвачки.  Из-за  елочек  выходил  мальчик,  он  во  все  горло
распевал  песню  и  весело  хлопал  бичом  —  начальник  всей
этой  благодати,  мальчуган  Пелле,  над  которым  никто  не
командовал.  А  фигура,  ковылявшая  по  полю,  чтобы  пере¬
гнать  стадо,  —  это  был  Ляссе.
 Да,  батя  Ляссе!
 Пелле  не  мог  ничего  с  собой  поделать,  из  его  груди
вырвалось  рыдание,  —  это  вышло  так  глупо.
 —  Заткнись!  —  с  угрозой  рявкнул  подмастерье.
 Тут  Пелле  не  выдержал,  даже  не  сделал  попытки  удер¬
жаться.
 314

Молодой  мастер  подошел  и  что-то  достал  с  полки  над
головой  Пелле,  доверчиво  опираясь  на  его  плечо.  Больная
нога  Андреса  повисла  над  полом  качаясь.  Он  постоял,  по¬
смотрел  в  пространство,  помедлил;  и  теплая  рука,  легшая
на  плечо  мальчику,  успокоила  его.
 Но  не  могло  быть  и  речи  о  чем-то  радостном;  теперь
Пелле  отчетливо  понимал,  что  все  дело  было  в  бате  Ляссе,  —
так  страшно  истосковался  он  по  нему.  Он  не  видел  отца
с  того  светлого  утра,,  когда  сам  ушел,  оставив  старика  про¬
зябать  в  одиночестве;  и  ничего  с  тех  пор  не  слышал  о  Ляс¬
се,  едва  ли  даже  думал  о  нем.  Ему  самому  нужно  было
прожить  как-нибудь  день,  спасая  свою  шкуру,  нужно  было
приспосабливаться;  перед  ним  был  новый  мир,  который
надо  было  исследовать,  в  котором  нужно  было  уметь
устроиться.  У  Пелле  просто  не  было  времени;  город  за¬
сосал  его.
 Но  в  этот  миг  это  показалось  ему  величайшим  веролом¬
ством,  какое  только  знал  мир.  А  затьглок  болел  попреж¬
нему...  Нужно  уйти  куда-нибудь,  где  никто  его  не  увидит.
Пелле  выдумал  себе  какое-то  дело  во  дворе,  и  здесь,  за  пра¬
чечной,  у  колодца,  прикорнул  у  поленницы  дров.
 Там  он  лежал  в  мрачном  отчаянии  и  грыз  себя  за  то,  что
так  позорно  покинул  отца  ради  этой  новой  и  чуждой  жизни.
Да  и  тогда,  когда  они  жили  вместе,  он  был  не  так  ласков,
не  так  заботлив,  как  ему  следовало  бы!  Скорей  выходило,
что  Ляссе  —  такой  уж  старый!  —  приносил  себя  в  жертву
ради  Пелле,  облегчал  его  труд  и  брал  на  себя  все  бремя,
хотя  у  Пелле  были  молодые  плечи.  И  немножко  жестоко  по¬
ступил  он,  когда  эта  история  с  мадам  Ольсен  обрушилась
на  отца,  —  как  плохо  принял  он  в  ту  пору  его  добродушное
старческое  сумасбродство;  а  теперь  отдал  бы  всю  свою
жизнь  и  все  благополучие,  только  бы  услышать  его  голос.
Необычайно  отчетливо  вспомнил  теперь  Пелле  все  это  и  тот
случай,  когда  он  накричал  на  отца,  а  тот  лишь  вздохнул,
и  не  огрызнулся  в  ответ,  а  только  молчал  и  грустно
смотрел.
 Нет,  как  это  ужасно!  Пелле  утратил  всю  свою  храбрость
и  предался  отчаянию.  Зачем  он  здесь,  когда  старый  Ляссе
живет  одиноко  среди  чужих  и  не  может  постоять  за  себя!
Пелле  был  безутешен,  он  ревел  от  сознания  своего  веролом¬
ства.  И  в  то  время  как  он  лежал,  рвал  на  себе  одежду  и
 325

исходил  плачем,  в  груди  его  созрело  мужественное  решение:
он  должен  отказаться  от  всего  личного  —  от  будущности,
от  вольного  света,  решительно  от  всего  —  и  посвятить  свою
жизнь  одной  цели  —  создать  старику  уют.  Нужно  вернуться
домой,  в  Каменный  двор!  Пелле  забыл,  что  он  всего  лишь
ребенок  и  мог  заработать  лишь  на  свое  пропитание.  Огра¬
дить  старого,  хилого  батю  Ляссе  от  всего  неприятного  и
облегчить  ему  жизнь,  —  (вот  что  он  хочет  сделать!  А  Пелле
не  таков,  чтобы  усомниться  в  своих  силах.  В  разгар  своего
поражения  он  принял  на  себя  все  обязанности  сильного
мужчины.
 Покуда  он  лежал,  мрачно  забавляясь  какими-то  щепоч¬
ками,  ветки  бузины,  росшей  у  колодца,  раздвинулись,  И  чьи-
то  большие  глаза  удивленно  уставились  на  него.  Это  была
Манна!
 —  Тебя  поколотили?  Или  ты  плачешь  по  другой  при¬
чине?  —  спросила  она  серьезным  тоном.
 Пелле  отвернулся.
 Манна  тряхнула  кудрями  и  пристально  посмотрела  на
него.
 —  Что  тебе  сделали?  Что  с  тобой?  Я  сейчас  пойду  туда
и  разругаю  их.
 —  А  тебе  что  за  печаль?
 —  Так  не  отвечают  —  это  невоспитанность.
 —  Ах,  замолчи!
 Его  оставили  в  покое,  но  в  глубине  сада  Манна  и  ее  две
младшие  сестры  лазали  по  деревьям,  висли  на  них  и  неот¬
ступно  глядели  на  него.  Но  что  ему  до  этого!  Он  не  хочет,
чтоб  его  жалели  юбки,  не  хочет  их  заступничества.  Они
дерзкие  девчонки,  хотя  отец  их  и  побывал  во  всех  портах
мира  и  зашибает  деньгу.  Попади  они  сюда,  он  бы  задал
им  трепку!  Пока  он  удовольствовался  тем,  что  показал  им
язык.
 Он  слышал  их  испуганный  крик,  —  но  что  за  беда!  Он
не  будет  больше  перелезать  к  ним  в  сад  и  играть  крупными
раковинами  и  ветками  кораллов.  Он  вернется  в  деревню
и  будет  заботиться  о  своем  старом  отце.  А  потом,  когда  все
устроится,  он  сам  поплывет  за  этими  штуками  и  привезет
их  полные  корабли.
 Пелле  окликнули  из  окна  мастерской:  «Куда  запропа¬
стилась  эта  бестия?»  Пелле  встрепенулся,  —  он  было  совсем
 326

позабыл,  что  находится  в  ученье  у  сапожника,  —  вскочил'
и  побежал  в  дом.
 По  окончании  работы  Пелле  быстро  убрал  мастерскую.
Все  ушли  гулять,  он  один  остался  в  своей  каморке  на  чер¬
даке,  собирая  пожитки  в  мешок.  Это  была  целая  коллекция
драгоценностей: 	жестяные 	пароходы,  железнодорожные
 поезда  и  лошади,  пустые  внутри,  —  все,  что  он  мог  при¬
обрести  из  непреодолимо  соблазнительных  чудес  города  за
целых  пять  крон  наличными.  Все  это  он  завернул  в  белье,
чтобы  не  помять,  а  мешок  спустил  через  слуховое  окно
по  узкому  жолобу.  Теперь  оставалось  лишь  самому  про¬
шмыгнуть  через  кухню  так,  чтобы  старуха  Йеппе  не  запо¬
дозрила  неладного;  глаза  у  нее  были,  как  у  ведьмы,
а  Пелле  казалось,  что  каждый  увидит  по  его  лицу,  что  он
затеял.
 Но  все  шло  как  по  маслу.  Он  как  можно  более  хладно¬
кровно  добрел  до  ближайшего  перекрестка:  пусть  думают,
что  он  несет  белье.  А  потом  пустился  бежать  со  всех  ног,  —
так  его  тянуло  дамой.  Несколько  уличных  мальчишек  за¬
улюлюкали  и  стали  бросать  в  него  камнями,  но  Пелле  было
наплевать  на  это,  лишь  бы  поскорее  удрать.  Ко  всему
остальному  он  был  нечувствителен;  гнев  и  тоска  безраз¬
дельно  заполняли  его  душу.
 Было  уже  за  полночь,  когда  он,  запыхавшись,  с  екающим
сердцем,  остановился  у  окраинных  домишек  Каменного
двора;  он  прислонился  к  разрушенной  кузнице  и  закрыл
глаза,  чтобы  немного  успокоиться.  Отдышавшись,  он  про¬
брался  задами  в  коровник  и  вошел  в  каморку  скотника.
Деревянный  настил  казался  ногам  таким  знакомым!  Вот  в
темноте  Пелле  прошел  мимо  здоровенного  быка,  тот  обнюхал
его  и  протяжно  выдохнул  воздух.  Неужели  он  узнал  Пелле?..
Но  в  каморке  стоял  какой-то  неприятный  запах.  «Неужели
батя  Ляссе  стал  таким  неаккуратным?»  —  подумал  Пелле
и  снял  перину  с  головы  спящего.  Чей-то  чужой  голос  начал
ругаться.
 —  Так  это,  значит,  не  Ляссе?  —  проговорил  Пелле;
у  него  подогнулись  колени.
 —  Ляссе?  —  вскричал  новый  скотник,  поднявшись  на
постели.  —  Ляссе,  говоришь  ты?  Ты  что  —  дьявол,  послан¬
ный  за  божьим  чадом?  За  ним  уже  приходили  из  пре¬
исподней,  его  повели  туда  живехоньким,  —  он,  вишь,  слиш¬
 327

ком  хорош  был  для  мира  сего!  Сам  дедушка  сатана  был
здесь  и  снял  с  него  мерку  для  гроба,  так  что  ищи  его  сам.
Ты  только  доберись  до  чортовой  бабушки,  а  там  уже  спро¬
сишь  про  самого  лохматого!
 Пелле  постоял  в  нижнем  дворе,  крепко  задумавшись.
Так  батя  Ляссе,  стало  быть,  съехал!  И,  должно  быть,  же¬
нится,  или  уже...  И  на  Карне,  так  надо  понять!
 Пелле  стоял,  предаваясь  сладостному  чувству;  огромный
двор  был  весь  залит  лунным  светом  и  дремал;  а  вокруг  все
вызывало  приятные  воспоминания  детства  —  о  ласковом
мурлыканье  котят,  которые  слали  на  его  подушке  и  к  мяг¬
ким,  дрожащим  тельцам  которых  так  сладко  было  прижи¬
маться  щекой.
 У  Пелле  была  прекрасная  память  на  ощущения.
Однажды  у  дяди  Калле  он  залез  в  огромную  колыбель  для
близнецов  и  велел  детям  укачивать  себя,  —  ему  в  ту  пору
было  около  девяти  лет.  И  когда  его  покачали  немного,  он  со¬
вершенно  свыкся  с  непривычным  положением,  над  его  головой
высоко-высоко  закачались  закоптелые  потолочные  балки,  —
но  только  не  избы  Калле;  и  ему  почудилось,  что  у  его  изго¬
ловья  тенью  сидит  закутанная  пожилая  женщина  и  качает
колыбель.  Колыбель  качалась  сильными  рывками,  и  каждый
раз,  когда  нога  соскальзывала  с  полоза,  она  ударялась  о  пол
со  звуком  треснувшего  деревянного  башмака.  Пелле  спрыг¬
нул.  «Да  ведь  оиа  хромает!»  —сказал  он  в  смущении.  Калле,
смеясь,  заглянул  под  полозья.  «В  самом  деле?  Тебе  на¬
верное  приснилось».
 —  Хромает,  —  сказал  Ляссе,  —  значит,  это  на  тебя  сде¬
лано!  Когда  ты  был  еще  маленький,  ты  не  мог  заснуть
в  колыбели,  если  она  не  хромала,  —  нам  пришлось  еде-,
лать  полозья  совсем  четырехугольными,  на  них  почти  невоз¬
можно  было  поставить  ногу.  Бенгта  расколола  немало
хороших  деревянных  башмаков,  потворствуя  твоим  ка¬
призам...
 Теперь  и  усадьба  была  для  него  чем-то  вроде  огромной
колыбели,  которая  как  будто  качалась  в  неверном  лунном
сиянии,  и  стоило  только  Пелле  отдаться  этому’впечатлению,
как  бесчисленные  воспоминания  детских  лет  нахлынули  на
него.  Вся  его  жизнь  закачалась  над  его  головой,  как  в  тот
раз,  а  земля  повсюду,  где  только  лежало  пятно  тени,  раз¬
верзалась  пропастью.  И  вот  полились  горькие  слезы,  зато¬
 328

пившие  все,  так  что  Конгструп  кинулся  прочь,  как  ошпарен¬
ная  собака,  а  прочие  кувыркались  и  корчились  бессильно.
А  Ляссе...  где  же  батя  Ляссе?
 Пелле  одним  прыжком  очутился  у  пивоварни  и  принялся
стучать  в  комнату  служанок.
 —  Это  ты,  Андерс?  —  послышался  за  дверью  шопот;
дверь  отворилась,  теплые  руки  обвили  его  и  втащили
внутрь.
 Пелле  оттолкнул  кого-то  от  себя,  его  руки  уперлись  з
обнаженную  грудь...  ’Да  ведь  это  Беленькая  Мари!
 —  Карна  еще  здесь?—спросил  он.  —  Могу  я  погово¬
рить  с  ней?
 Ему  обрадовались;  Беленькая  Мари  ласково  взяла  его
за  щеки,  она  чуть-чуть  не  расцеловала  его.  Карна  же  не
могла  притти  в  себя  от  изумления,  такой  у  него  был  город¬
ской  вид.
 —  Так  ты  теперь  сапожник  в  самой  большой  мастерской
города?  Да,  мы  спрашивали  о  тебе,  мясник  Йенсен  все
разузнал  на  рынке.  И  какой  ты  стал  большой,  и  настоящий
горожанин!  —  Карна  стала  одеваться.
 —  Где  батя  Ляссе?  —только  и  спросил  Пелле;  какой-то
комок  стал  у  него  в  горле,  когда  он  назвал  отца.
 —  Да,  да,  дай  мне  время,  я  тебя  провожу.  Какой  же  ты
стал  молодец  в  этом  платье,  я  бы,  право,  не  узнала  тебя.
Как  ты  думаешь,  Мари?
 —  Он  милый  парнишка,  он  всегда  был  таким,  —  ска¬
зала  Мари  и  толкнула  Пелле  голой  ногой,  —  она  успела  сно¬
ва  улечься  в  постель.
 —  Это  тот  же  костюм,  который  я  всегда  носил,  —  про¬
говорил  Пелле.
 —  Да,  да,  но  теперь  ты  его  носишь  иначе,  —  там  они  все
похожи  на  графов.  Пойдем,  что  ли?
 Пелле  ласково  попрощался  с  Беленькой  Мари,  он  вспо¬
мнил,  что  многим  обязан  ей.  Она  как-то  странно  посмотрела
на  него  и  хотела  втащить  его  руку  к  себе  под  одеяло.
 —  Что  же  с  отцом  ?  —  нетерпеливо  спросил  Пелле,  как
только  очутился  на  дворе.
 Да,  Ляссе  сбежал.  Он  не  мог  вынести  ухода  Пелле,  да  и
работа  была  чересчур  тяжела  для  одного.  Где  он  сейчас
находится,  Карна  не  знала,
 329

—  Он  то  там,  то  здесь  кружит,  приискивает  землю,  —
сказала  она  с  гордостью.  —  Может  быть,  он  как-нибудь
навестит  тебя  в  городе,
 —  А  как  тут  дела?  —спросил  Пелле.
 —  Ну,  к  Эрику  вернулась  речь,  и  он  понемножку  стано¬
вится  опять  человеком,  уже  умеет  объясняться.  А  Конг¬
струп  с  барыней  пьянствуют  наперегонки.
 —  Пьянствуют  вдвоем,  говоришь  ты?  Как  сапожник
со  своей  бабой!
 —  Да  так,  что  порою  оба  лежат  и  плавают  в  винных
парах,  не  видя  друг  дружки.  Здесь  все  теперь  идет  паршиво,
понимаешь  ты.  Без  хозяина  и  дом  сирота,  как  говорит  ста¬
рая  пословица.  Но  что  толковать  об  этом,  ничего  хорошего
здесь  нет.  И  нечего  ждать.  Но  мне  все  равно;  как  только
Ляссе  подыщет  себе  что-нибудь,  я  уеду!
 Это  Пелле  хорошо  понимал,  —  против  этого  он  не
возражал.
 Карна  с  любопытством  оглядывала  его  с  ног  до  головы,
пока  они  шли.
 —  Там  вы,  наверное,  живете  богато?
 —  Да,  кислая  похлебка  и  прогорклое  сало,  —  тут  мне
жилось  много  лучше.
 Она  не  хотела  верить,  —1  очень  уж  это  было  странно.
 —  Ну,  а  как  же  все  эти  лавки  со  снедью,  с  печеньем
и  разными  сластями,  —  куда  все  это  девается?
 —  Этого  я  не  знаю,  —  хмуро  ответил  Пелле;  он  сам  за¬
думывался  над  этим  вопросом.  —  Я  получаю  столько,
сколько  могу  съесть;  но  о  белье  и  одеже  должен  сам  забо¬
титься.
 Карна  никак  не  могла  оправиться  от  своего  испуга,  —
вряд  ли  она  испугалась  больше,  если  бы  Пелле  живым  был
взят  на  небо.
 —  Так,  стало  быть,  тебе  приходится  круто?  —  произ¬
несла  она  с  огорчением.  —  Да,  да,  как  только  мы  в  состоя¬
нии  будем  стать  на  ноги,  мы  поможем  тебе,  чем  будем
в  силах.
 У  большой  дороги  они  расстались,  и  Пелле,  утомленный
и  пришибленный,  отправился  в  обратный  путь.  Почти  на
рассвете  вернулся  он  домой;  он  прокрался  в  свою  постель
так,  что  никто  не  заметил  его  попытки  к  бегству.
 330

Ill
 Маленький  Никас  стер  сажу  с  лица  и  надел  свой  лучший
костюм;  он  собирался  на  рынок  с  узлом  белья,  который  дол¬
жен  был  отвезти  домой  к  его  матери  мясник  из  Окера,
а  Пелле  шел  за  ним  и  нес  узел.  Маленький  Никас  то  и  дело
раскланивался  с  хорошенькими  служанками  из  соседних
домов,  и  Пелле  находил,  что  было  бы  гораздо  занятней
итти  рядом  с  ним,  чем  позади,  —  ведь  они  вышли  вместе.
Но  каждый  раз,  как  он  хотел  поравняться  с  подмастерьем,
тот  сталкивал  его  в  канаву.  В  конце  концов  Пелле  упал,
споткнувшись  о  камень,  и  оставил  эту  затею.
 На  одной  из  улиц,  на  краю  высокого  крыльца,  стоял
сумасшедший  часовщик  и  раскачивал  гирю;  та  висела  на
длинном  шнурке,  и  он  шевелил  пальцами  в  такт  качанию
этого  маятника,  словно  отсчитывал  время.  Это  было  очень
занятное  зрелище,  но  Пелле  боялся,  что  подмастерье  не
заметит  его.
 —  А  часовщик  все  опыты  производит,  —  оживленно
промолвил  Пелле.
 —  Заткнись,  —  отрезал  Маленький  Никас.
 Тут  Пелле  вспомнил,  что  он  не  должен  пускаться  в  раз¬
говоры,  и  больше  не  открывал  рта.
 Пелле  шел,  ощупывая  узел,  и  старался  угадать,  что  в  нем
находится,  а  глазами  стрелял  во  все  окна  и  в  переулки;
каждую  минуту  он  подносил  ко  рту  ладонь,  словно  прикры¬
вая  зевок,  —  и  проглатывал  кусок  черного  хлеба,  который
захватил  из  кухни.  Подтяжки  его  были  порваны,  и  ему
нужно  было  все  время  выпячивать  живот;  приходилось  обра¬
щать  внимание  на  массу  разных  вещей,  —  в  том  числе  и
на  собаку  угольщика,  которой  надо  было  дать  пинка
ногой  сзади,  пока  пес  смирно  стоял,  обнюхивая  тротуарную
 тумбу.
 Навстречу  им  двигалась  похоронная  процессия;  подма¬
стерье  прошел  мимо,  обнажив  голову,  и  Пелле  последовал  его
примеру.  Последним  в  процессии  шел  портной  Бьерреграз
на  костылях;  он  ходил  на  все  похороны  и  всегда  позади
всех,  так  как  его  походка  требовала  простора.  Он  останав¬
ливался  и  ждал,  понурив  голову,  пока  прочие  не  удалятся
на  несколько  шагов,  потом  выбрасывал  вперед  костыли,  де¬
лал  несколько  шагов  и  опять  останавливался.  Так  он  и
 33/

передвигался  на  своих  больных  ногах  —  останавливаясь,
поглядывая  на  прочих  и  время  от  времени  делая  шаг;  он
смахивал  на  медленно  движущийся  циркуль,  измеряющий
путь  других.
 Но  всего  забавнее  было  то,  что  он  забыл  застегнуть  кла¬
пан  на  своих  черных  парадных  брюках,  и  тот  висел  над
его  коленями,  как  передник.  Пелле  не  совсем  был  уверен,  что
подмастерье  заметил  это.
 —  Бьерреграв  забыл...
 —  Заткнись!  —  Маленький  Никас  обернулся,  но  Пелле
нагнул  голову  и  крепко  прижал  руку  ко  рту.
 Между  тем  на  Стальной  улице  раздавались  крики:  огром¬
ная  толстая  баба  ссорилась  с  двумя  матросами.  Она  была
в  ночном  чепчике  и  юбке.  Пелле  узнал  ее.
 —  Это  Супоросая,  —  весело  выговорил  он,  —  настоя¬
щая  трещотка.  У  нас  в  Каменном  дворе...
 Маленький  Никас  проворно  отвесил  ему  затрещину.
Пелле  так  и  сел  у  крыльца  резчика  по  дереву.
 —  Раз,  два,  три,  четыре—марш!  —  Никас  отсчитал
десять  шагов  и  двинулся  дальше.  —  Смотри,  не  забывай  со¬
блюдать  расстояние!
 Пелле  честно  держал  расстояние;  он  был  задет  этим  и
скоро  обнаружил,  что  у  Маленького  Никаса,  как  и  у  старого
Йеппе,  непомерно  широкий  зад.  Конечно,  это  от  постоянно¬
го  сиденья  —  искривляются  позвонки.  Пелле  отставил  зад,
сделал  на  куртке  складку  над  ляжками,  кокетливо  поднялся
на  цыпочки  и  загарцовал  вперед,  положив  руку  на  грудь.
Когда  подмастерье  чесался,  почесывался  и  Пелле,  и  так  же
лихо  раскачивал  тело;  щеки  его  разгорелись,  и  он  был  до¬
волен  собой.
 Как  только  Пелле  освободился,  он  разыскал  мясников  из
деревни,  чтобы  расспросить  хорошенько  о  Ляссе.  Но  никто
ничего  не  знал  о  нем,  и  Пелле  переходил  с  расспросами  от
телеги  к  телеге.
 —  Ляссе  Карлсон?—сказал  один.  —  Да  ведь  он  был
скотником  в  Каменном  дворе.  —  Он  кликнул  другого  и
спросил  о  Ляссе  —  о  старом  скотнике  из  Каменного  двора.
А  тот  кликнул  третьего;  все  собрались  к  одному  возу  и  ста  лги
обсуждать  вопрос.  Это  были  люди,  вечно  рыскавшие  по
острову  и  закупавшие  скотину;  они  знали  всех  и  вся,  а  вот
о  Ляссе  ничего  не  могли  сообщить.
 332

—  Стало  быть,  его  уже  нет  в  деревне,  —  решительно
вымолвил  первый.  —  Тебе,  паренек,  надо  раздобывать  себе
другого  отца!
 Но  Пелле  не  расположен  был  к  шуткам  и  отошел  от  во¬
зов.  Да  и  вообще  ему  пора  было  домой  на  работу;  хозяй¬
чики,  вертевшиеся  среди  возов  и  щупавшие  мясо,  уже  начали
коситься  на  него.  Они  держались  друг  за  друга,  как  прутья
в  венике,  когда  дело  шло  о  том,  чтобы  надрать  уши  маль¬
чишке,  —  вообще  же  были  завистливы.
 Костыли  Бьарреграва  стояли  за  дверью,  сам  же  он  сидел
на  подоконнике  в  чопорнейшем  траурном  наряде,  держа  в
сложенных  руках  белый  носовой  платок  и  часто  утирая  им
глаза.
 —  Покойник  был  родич,  что  ли,  Бьерреграву?  —  лукаво
спросил  молодой  мастер.
 —  Нет,  но  жалко  тех,  кто  остался,  —  жену  и  детей.
Всегда  кто-нибудь  остается,  кто  горюет,  кто  понес  утрату.
Невесело  живется  людям,  Андрес.
 —  Да,  Бьерреграв,  и  картофель  нынче  уродился  плохо.
 Сосед  'Йорген  загородил  собой  весь  просвет  в  дверях.
 —  Э,  да  тут  блаженный  Бьерреграв!  —  воскликнул
он.  —  Да  еще  в  полном  параде.  Что  с  тобой  нынче,  не  сва¬
таешься  ли  ты?
 —  Я  провожал,  —  негромко  ответил  Бьерреграв.
 Здоровенный  пекарь  сделал  непроизвольное  движение:
 он  не  любил,  когда  при  нем  ненароком  упоминали  о  смерти.
 —  Тебе  бы  следовало  быть  погребальным  возницей,
Бьерреграв,  —  ты  бы  не  трудился  тогда  напрасно!
 —  Если  тут  покойник,  то  это  еще  не  значит  «напрас¬
но»,  —  заикаясь  ответил  Бьерреграв.  —  Я,  несчастный,  мало
на  что  гожусь,  и  близких  у  меня  тоже  нет.  Никто  из  живых
ничего  не  теряет,  если  я  провожаю  покойников.  К  тому  же
я  всех  знаю  и  мысленно  слежу  за  всеми  с  самого  дня  их
рождения,  —  добавил  он,  как  бы  извиняясь.
 —  Хоть  бы  тебя  пригласили  на  поминки  и  ты  поел  бы
всласть  —  это  я  еще  мог  бы  понять!  —  не  отставал  от  него
пекарь.
 —  Объедать  несчастную  вдову,  которая  осталась  с  че¬
тырьмя  детьми  и  не  знает,  где  взять  для  них  хлеба?  Нет,
этого  я  никогда  не  сделаю!  Ей  пришлось  занять  триста  крон,
чтобы  устроить  мужу  приличные  поминки.
 333

—  Это  следовало  бы  запретить  законом,  —  сказал  ма¬
стер  Андрес.  —  Женщина  с  малыми  детьми  не  имеет  праза
тратить  деньги  зря  на  покойника.
 —  Она  оказывает  своему  мужу  последнюю  почесть,  —
наставительно  промолвил  Йеппе.  —  Это  долг  каждой  поря¬
дочной  жены.
 —  Без  сомнения  так,  —  откликнулся  мастер  Андрес,  —
что-нибудь  нужно  же  сделать.  Вот,  например,  на  той  стороне
земного  шара,  когда  муж  умирает  и  его  предают  огню,  жена
бросается  в  костер.
 Пекарь  Йоргеи  потер  себе  ляжки  и  осклабился:
 —  Ты  здорово  врешь,  Андрес!  Таких  женщин  не  бы¬
вает,  насколько  я  их  знаю!
 Но  Бьерреграв  знал,  что  молодой  мастер  не  солгал,  и  он
протянул  вперед  свои  тощие  руки,  словно  хотел  отпихнуть
от  себя  что-то  невидимое.
 —  Слава  богу,  что  я  увидел  свет  на  этом  острове,  —
тихо  вымолвил  он.  —  Здесь  случаются  только  обычные  дела,
как  бы  они  ни  были  плохи.
 —  Любопытно  знать,  где  она  достала  деньги,  —  сказал
пекарь.
 —  Заняла,  разумеется,  —  ответил  Бьерреграв  таким  то¬
ном,  словно  хотел  прекратить  разговор  на  эту  тему.
 Йеппе  насмешливо  фыркнул:
 —  Кто  станет  ссужать  бедной  женщине  триста  крон?
Ведь  это  все  равно,  что  бросить  свои  денежки  в  море!
 Но  пекарь  Йорген  пристал  к  Бьерреграву,  как  с  ножом
к  горлу.
 —  Это  ты  дал  их  ей,  другого  такого  осла  не  сы¬
щешь,  —  с  угрозой  произнес  он.
 —  Оставь  меня  в  покое,  —  пролепетал  Бьерреграв.  —
Я  ничего  дурного  не  сделал.  А  у  нее  хоть  немного  радости
будет...  —  У  него  дрожали  руки.
 —  Ты  болван,  —  отрезал  Йеппе.
 —  Что  думает  Бьерреграв,  когда  стоит  у  могилы  и  смо¬
трит  в  нее?—опросил  молодой  мастер,  чтобы  переменить
тему.
 —  Я  думаю:  вот  ты  и  уходишь  туда,  где  тебе  лучше
будет,  чем  здесь,  —простодушно  вымолвил  старый  портной.
 —  Да,  ведь  Бьерреграв  провожает  только  бедняков,  —
насмешливо  проговорил  Йеппе.
 334

—  Я  не  могу  отделаться  от  мысли,  а  что,  если  он  обма¬
нывается?  —  продолжал  мастер  Андрес.  —  Что,  если  прово¬
жает  и  даже  немножко  радуется,  —  а  там  ничего  нет  ?  Вот
почему  я  не  люблю  смотреть  на  покойников.
 —  Да,  в  этом-то  и  вся  штука!  А  что,  если  там  ничего
нет?—и  пекарь  Й  ар  ген  изогнулся  всем  своим  тучным  те¬
лом.  —  Ведь  тут  мы  живем  и  воображаем  себе  то  да  се;
ну,  а  если  все  это  враки?
 —  Это 	дух  неверия,  —  сказал 	Йеппе  и  топнул 	ногой.
 —  Огради  господь  мои  уста 	от  суесловия,  — 	ответил
 Йорген  и  степенно  погладил  себя  по  лицу,  —  но  от
мыслей  все  равно  не  отделаешься.  А  что  мы  видим  вокруг
себя?  Болезни,  да  смерть,  да  «вечную  память».  Мы  живем
да  живем,  скажу  я  тебе,  братец  Йеппе,  —  а  живем  мы  для
того,  чтобы  жить.  Вот  я  и  говорю:  да  сжалится  господь  над
теМ|И  несчастными,  которые  еще  не  родились!
 И  он  задумался,  как  всегда,  о  маленьком  Йоргене,  кото¬
рый  никак 	не  желал  явиться  на  свет,  унаследовать 	его  имя
 и 	подобие 	и  передать  их  дальше 	своим  потомкам. 	В  этом
 была  его  вера,  тут  уж  ничего  не  поделаешь.  И  прочие  про¬
должали  беседу  вполголоса,  чтобы  не  нарушить  его  набож¬
ного  настроения
 Пелле  занимало  решительно  все  на  свете,  и  он  настора¬
живал  свои  торчащие  уши  при  всяком  разговоре;  но  когда
речь  зашла  о  смерти,  он  начал  зевать.  Сам  он  ни  разу
не  болел  серьезно;  и  после  того  как  скончалась  матушка
Бенгта,  смерть  не  врывалась  более  в  его  мирок,  —  к  счастью
для  него,  ибо  это  могло  лишить  его  последнего,  что  у  Пелле
оставалось,  —  бати  Ляссе.  Для  Пелле  как  бы  вовсе  не  суще¬
ствовало  смерти  с  костлявой  рукой,  он  не  мог  понять,  как
это  люди  умирали,  задрав  нос  вверх,  когда  так  много  де¬
ла,  —  город  задавал  немало  хлопот!
 Еще  в  первый  вечер  он  выбежал  из  дому  и  пошел  искать
других  мальчиков  —  именно  там,  где  толпа  была  гуще  всего.
Долго  ждать  не  пришлось.  Пелле  привык  брать  быка  за
рога,  и  ему  не  терпелось  показать  свое  превосходство.
 —  Это  что  за  прыщ?  —  сказали  они,  обступив  его.
 —  Я  —  Пелле,  —  произнес  он,  крепко  упираясь  ногами
в  землю  среди  всей  ватаги  и  оглядывая  всех.  —  Я  жил  в
 335

Каменном  дворе  с  восьми  лет,  а  это  самая,  большая  усадьба
в  Нордланде!  —  Засунув  руки  в  карманы,  он  равнодушно
сплюнул,  ибо  это  были  пустяки  в  сравнении  с  тем,  что  у  него
было  в  запасе.
 —  Значит,  ты  мужик?—сказал  один,  а  прочие  засмея¬
лись.  Среди  них  был  и  Руд.
 —  Да,  —  сказал  Пелле,  —  и  я  пробовал  пахать  плугом
и  готовить  сечку  телятам!
 Те  перемигнулись.
 —  Значит,  ты  и  впрямь  мужик?
 —  Ну,  понятно,  —  отвечал  Пелле  смутившись,  —  он
только  теперь  заметил,  как  они  подчеркивают  это  слово.
 Тут  все  залились  смехом.
 —  Он  сам  сознался  в  этом!  И  он  из  самого  большого
хутора,  —  значит,  он  самый  большой  мужик  во  всем  краю!
 —  Нет,  хозяина  звали  Конгструп,  —  скромно  сказал
Пелле,  —  я  был  только  подпаском.
 Все  так  и  грохнули  смехом.
 —  Он  не  понимает  этого,  —  он  действительно  самый
большой  деревенский  олух!
 Пелле  не  растерялся,  у  него  имелась  в  запасе  тяжелая
артиллерия,  и  он  решил  нанести  последний  удар.
 —  Ив  той  усадьбе  был  работник,  которого  звали  Эрик.
Он  был  так  силен,  что  мог  отколотить  трех  мужчин;  но
управляющий  был  еще  сильнее,  потому  что  он  до  одури
избил  Эрика.
 —  Скажи  ты,  как  же  он  это  устраивал?  Разве  мужика
можно  избить  до  одури?  Кто  же  тебя  превратил  в  иди¬
ота?  —  Вопросы  сыпались  градом.
 Пелле  вплотную  придвинулся  к  тому,  который  задал
последний  вопрос,  и  впился  взором  в  его  глаза.  Но  маль¬
чишка  подался  назад.
 —  Побереги  свой  чистенький  костюмчик,  —  произнес  он
со  смехом,  —  и  не  мни  манжет!
 На  Пелле  была  под  курткой  свежая  синяя  рубашка,
отвороты  которой  на  шее  и  рукавах  играли  роль  воротника
и  манжет;  он  хорошо  знал,  что  одет  чисто  и  нарядно.  И  над
этим  они  смеются!
 —  И  что  на  нем  за  корабли,  Иисусе  Христе!  Ведь  ими
можно  закрыть  половину  портовой  площади!  —  Это  были
 336

башмаки  Конгструпа;  Пелле  решился  надеть  их  ради  сво¬
бодного  вечера.
 —  А  когда  ты  устроил  пир,  прощаясь  с  прежней  служ¬
бой?—  спросил  третий;  это  уже  был  намек  на  толстые,
румяные  щеки  Пелле.
 Тут  Пелле  вышел,  наконец,  из  себя;  он  оглядывался
кругом,  ища  орудия  для  драки:  ведь  биться  пришлось  бы
со  всей  ватагой.  Да,  все  были  против  Пелле.
 Но  тут  какой-то  длинный,  тощий  паренек  выступил
вперед.
 —  Есть  у  тебя  хорошенькая  сестра?—спросил  он.
 —  У  меня  нет  ни  братьев,  ни  сестер,  —  отрезал  Пелле.
 —  Этак  скучно.  В  прятки  играть  умеешь?
 Это  Пелле,  разумеется,  умел.
 —  Ну,  так  стой  на  месте!  —  Верзила  надвинул  ему
шапку  на  глаза  и  повернул  лицом  к  дощатому  забору.  —
Считай  до  сотни;  да  смотри  не  мошенничай!
 Нет,  Пелле  не  станет  мошенничать  —  оглядываться  или
бежать  за  ними;1  ведь  от  хорошего  начала  многое  зависело.
Но  он  дал  себе  слово  ее  жалеть  ног  и  переловить  их  всех
до  единого.  Окончи®  счет,  он  сдернул  шапку  —  тишина.
 —  Ау!  —крикнул  о;н.  Никто  не  отозвался.  И  Пелле
битых  полчаса  искал  ребят  среди  досок  и  сараев,  а  потом
прокрался  домой  и  лег  спать.  Но  ночью  ему  'Приснилось,
что  он  переловил  их  всех  и  оаи  выбрали  его  коноводом  на
все  будущие  времена.
 Город  не  раскрыл  ему  широких  объятий,  в  которые
Пелле  мог  бы  кинуться  с  детской  доверчивостью.  Хорошие
поступки,  которые  в  другом  месте  могли  бы  помочь  чело¬
веку  преуспеть  в  жизни,  —  здесь  вызывали  лишь  издевки
и  смех.  Пелле  ввдовь  и  вновь  пытался  выступить  с  чем-ни¬
будь,  всегда  с  чем-нибудь  новым.  Но  он  слышал  один  ответ:'
мужик!  Все  его  маленькое  существо  было  полно  доброже¬
лательства,  —  а  люди  безжалостно  отталкивали  Пелле.
 Пелле  скоро  убедился,  что  он  постепенно  утрачивал  все
то,  что  приобрел  раньше;  все  уважение,  которого  он  до¬
бился  там,  на  хуторе,  и  на  работе  своей  смелостью  и  добро¬
душием,  —  здесь  было  <не  в  ходу.  Здесь  ценились  другие,
дела,  царил  иной  жаргон;  и  одевались-то  иначе,  и  нош
ставили  по-иному  при  ходьбе.  Все,  что  Пелле  высоко  ценил,
здесь  высмеивалось  —  вплоть  до  красивой  фуражки  с  вы¬
 22  Нексе,  т.  I
 337

шитыми  на  ней  снопами  и  сельскохозяйственными  ору¬
диями.  Он  явился  сюда  таким  уверенным  в  себе  и  сделал
 печальное  открытие,  что  он  смешон.  Каждый  раз,  когда
он  хотел  принять  в  чем-нибудь  участие,  его  отталкивали
прочь;  он  не  имел  права  вмешиваться  в  общий  разговор  —-
будьте  любезны,  в  задние  ряды!
 Ничего  не  оставалось,  как  бить  отбой  по  всей  линии,
пока  не  спустишься  на  самое  дно.  И  как  это  ни  было  тя¬
жело  для  способного  мальчика,  горевшего  желанием  уча¬
ствовать  во  всем,  Пелле  отступил,  твердо  надеясь  вновь
начать  наступление.  Как  бы  плохо  с  ним  ни  обращались,
он  всегда  сохранял  упорно  владевшее  им  чувство  собствен¬
ного  достоинства;  этого  никто  не  мог  отнять  у  него.
 Пелле  был  твердо  убежден,  что  не  в  нем  самом  следует
искать  причину,  а  что  вокруг  него  не  все  было  в  порядке;
и  поэтому  его  мозг  непрестанно  работал  над  тем,  как
осмыслить  жизнь  по-новому  и  начать  решите  льну  то  борьбу
с  самим  собой.  После  каждого  поражения  он  неутомимо
собирал  свои  силы,  и  каждый  вечер,  обогащенный  новым
опытом,  выступал  снова  —-  и  снова  терпел  поражение.  Он
хотел  победить,  каких  бы  это  жертв  ни  стоило.  Он  не  пред¬
ставлял  себе  ничего  восхитительнее  победоносного  марша
по  улицам  в  брюках,  заправленных  в  голенища  старых
сапог  Ляссе,—  это  было  для  него  олицетворением  мужества.
 Но  он  был  достаточно  сильным,  чтобы  отказаться  и  от
этого,  раз  это  считается  мужицким.  .Трудней  было  убить
в  себе  прошлое:  оно  так  нераздельно  связано  было  с  батей
Ляссе,  что  разрыв  с  ним  ощущался  как  измена.  Но  выхода
не  было;  если  он  хочет  выйти  в  люди,  он  должен  вывернуть
■наизн-анку  и  свои  убеждения  и  свои  предрассудки.  Зато
он  поклялся  хорошенько  припомнить  это  всем,  когда  до¬
бьется  своей  цели.
 Больше  всего  угнетало  Пелле  то,  что  его  ремесло  не
было  в  почете.  Сколько  бы  он  ни  старался,  сапожник  был
и  останется  в  конце  концов  жалким  существом  с  выпачкан¬
ным  в  смоле  рылом  и  с  непомерно  большим  задом.  Здесь
не  помогут  никакие  старания,  нужно  как  можно  скорее  за¬
няться  чем-либо  другим.
 Но  все  же  Пелле  жил  в  городе  и  стал  городским  жи¬
телем,  этого  уж  никак  нельзя  было  отрицать.  А  город
действовал  на  него  ободряюще  и  радостно,  хотя  и  не  оправ-
 338

д-ьшал  тех  сказочных  представлений,  которые  составились
о  «ем  у  Пелле  в  ту  пору,  когда  они  с  отцом  .высадились  на
этом  острове.  Большинство  горожан  ходило  по  будням  в
воскресной  одежде,  многие  зарабатывали  неизвестно  каким
образом  большие  деньги.  Здесь  сходились  все  дороги,  го¬
род  всасывал  все  —  свиней,  зерно  и  людей,  —  рано  или
поздно  .все  туда  попадало.  Здесь  жила  Супоросая  с  Рудом,
который  был  в  ученье  у  маляра;  и  близнецы  были  тут.
А  однажды  Пелле  увидел  рослого  мальчугана,  который
стоял  у  ворот,  закрыв  лицо  руками,  и  ревел,  пока  несколько
малышей  били  его.  Это  был  Рёва-Пер,  он  плавал  поваренком
на  паруснике.  Сюда  тянулось  все.
 Но  здесь  ее  было  бати  Ляссе!
 IV
 Жизнь  в  городе  отличалась  тем,  что  здесь  было  трудно
рано  лечь  спать  и  еще  труднее  —  рано  вставать.  Над  го¬
родом  не  раскидывалась  всепробуждающая  заря,  тут  дома
закрывали  собой  утренний  рассвет.  А  уходящий  день  на¬
полнял  тело  вечерней  истомой,  не  загоняя  людей  в  постель.
Здесь  жизнь  шла  навыворот,  люди  только  к  ночи
оживлялись.
 В  половине  шестого  утра  мастер,  спавший  внизу,  стучал.'
в  потолок  палкой.  Пелле,  считавшийся  дежурным,  маши¬
нально  вскакивал,  барабанил  кулаком  в  край  кровати  и
валился  онова  в  постель,  продолжая  опать.  Спустя  немного
Бремени  стук  (Повторялся.  В  конце  концов  мастер  терял
терпение.
 —  Сатана  вас  возьми!  Да  встанете  ли  вы  нынче?  —
ревел  он.  —  Может,  прикажете  мне  подать  вам  кофею
в  постель?
 Пелле  впросонках  соскакивал  на  пол.  «Вставать!  Вста¬
вать!»—-  кричал  он,  расталкивая  товарищей.  Йенс  быстро
поднимался  с  постели,  он  всегда  просыпался  с  выражением
страха  На  лице  и  закрывал  голову  руками;  но  подростков
Эмиля  и  Петера  не  так-то  легко  было  растолкать.
 Пелле  спускался  вниз  и  убирал  мастерскую,  наполнял
водою  мягчильный  чан  и  насыпал  кучу  песку  на  лежанку,
чтобы  хозяину  было  куда  плевать.  Он  уже  не  удивлялся
 22*
 339

другим:  по  утрам  от  сам  находился  в  кислом  настроении;
в  те  дни,  когда  ему  приходилось  сразу  же  садиться  на  свой
табурет,  не  побегав  предварительно  по  хозяйским  поруче¬
ниям,  ему  требовалось  много  времени,  чтобы  притти  в  себя.
 Он  проверял,  поставил  ли  накануне  вечером  на  видных
местах  кресты  мелом,  —  это  значило,  что  непременно
нужно  было  что-нибудь  вспомнить.  Запоминать  было
трудно,  поэтому  он  и  прибег  к  такой  гениальной  выдумке:
нужно  было  только  не  забывать,  для  чего  поставлены
кресты,  —  иначе  ничего  не  получалось.
 Убрав  мастерскую,  он  бежал  по  поручению  хозяйки  за
сдобным  хлебом  «для  самих».  К  завтраку  он  получал
плюшку  и  выпивал  кофе  в  кухне,  покуда  старуха  ходила
по  дому  и  ворчала.  Она  была  тоща,  как  мумия,  и  двига¬
лась,  сильно  нагнувшись  вперед,  а  когда  руки  у  нее  были
заняты,  она  одну  из  них  прижимала  к  груди.  Всем  она
была  недовольна  и  без  конца  говорила  о  смерти.  «Мои
двое  старших  за  морем  —  один  в  Америке,  другой
в  Австралии;  их  уж  я  никогда  не  увижу.  А  тут,  дома,  двое
мужчин  расхаживают  и  пыжатся,  —  ни  черта  не  делают,
а  им  все  подавай!  Несчастный  Андрес  болен;  а  Йеппе  уже
ни  на  что  не  годен,  он  даже  в  постели  не  может  согреться.
Но  командовать  они  умеют  и  заставляют  меня  топтаться
весь  день  и  работать,  все  приходится  делать  самой.  Воз¬
благодарю  же  я  бога,  когда  буду  в  могиле,  —  истинно  так!
А  ты  что  стоишь  разиня  рот?  Марш  отсюда  сию  минуту!»
 И  Пелле  уносил  свой  кофе  с  солодовым  сахаром  к  окну
в  мастерской.
 По  утрам,  пока  не  появлялся  хозяин,  все  работали  не¬
охотно.  Все  были  заспанны,  а  впереди  предстоял  долгий,
томительный  день.  Подмастерье  не  подгонял  их  с  рабо¬
той,  —  он  заботился  о  том,  чтобы  и  на  его  долю  что-ни¬
будь  оставалось.  Одни  сидели  перемогаясь,  время  от  вре¬
мени  для  виду  стучали  молотком,  в  то  время  как  другие
дремали  над  верстаком.  Все  приходили  в  себя,  только
когда  раздавалось  три  условных  удара  в  стенку,  относив¬
шихся  к  Пелле.
 —  Чем  вы  там  заняты?  Можно  подумать,  что  вы  все
вымерли!  —  спрашивал  мастер  и  подозрительно  косился  на
Пелле.  Но  Пелле  успевал  заметить,  что  у  кого  находится
в  руках,  и  называл  вид  работы.
 340

—  Что  у  нас  нынче,  четверг?  Царица  небесная,  скажи
Йенсу,  чтобы  немедленно  бросил  чинить  галоши  Манны
и  взялся  за  сапоги  лоцмана;  ведь  мы  обещали  ему  сделать
к  понедельнику!  —  Мастер  печально  вздыхал.  —  Ах,  я  про¬
вел  плохую  ночь,  Пелле,  просто  отвратительную  ночь;
у  меня  был  жар  и  шум  в  ушах.  Новая  кровь  чертовски
необузданна,  она  застаивается  в  моей  голове  и  кипит  бес¬
престанно,  как  содовая  вода.  Но  это  счастье,  что  она  все-
таки  есть,  не  то,  чорт  побери,  я  бы  скоро  подох!  Ты  ве¬
ришь  в  существование,  ада?  Небо  —  сущий  вздор!  Чего
же  нам  ждать  хорошего  в  других  местах,  когда  нам  даже
здесь  паршиво?  Но  ты  веришь  в  ад?  Мне  приснилось,  что
я  выхаркнул  последний  остаток  легкого  и  попал  в  пекло.
«Какого  тебе  чорт  а  надобно,  Андрес?  —  спросили  меня
там.  —  Ведь  сердце  у  тебя  еще  здоровое!»  Они  не  хотели
впускать  меня.  Но  что  толку  в  этом?  Ведь  сердцем  я  не
могу  дышать  и  все  равно  подохну.  И  что  со  мной  будет,
можешь  ты  мне  сказать?  Вот  говорят,  что  можно  снова
вернуться  в  чрево  своей  матери.  Если  б  это  в  самом  деле
можно  было  сделать  и  потом  появиться  на  свет  новым  че¬
ловеком,  на  здоровых  ногах!  Вот  тогда  бы  ты  увидел,  как
я  в  ту  же  минуту  подался  бы  за  море  —  фьюить!—  а  не
жил  и  не  корпел  бы  здесь.  А  смотрел  ты  нынче  на  свой
пупок?  Ты  смеешься,  дурак,  а  ведь  я  всерьез  спросил!  Для
тебя  многое  складывалось  бы  иначе,  если  бы  ты  начинал
день  с  того,  что  смотрел  бы  на  свой  пупок!
 Мастер  говорил  то  серьезно,  то  шутя.
 —  Ну,  так  достань  мне  портвейну,  он  стоит  на  полке
за  ящиком  со  шнурками,  меня  что-то  знобит!
 Пелле  пошел  за  вином,  но  вернулся  с  пустой  бутылкой.
Мастер  нежно  поглядел  на  нее.
 —  Ну,  так  раздобудь  другую!  Но  у  меня  нет  денег;
скажи  им,  придумай  сам  что-нибудь,  ты  ведь  не  глупый
малый!
 Мастер  бросил  на  него  один  из  тех  взглядов,  которые
хватали  за  сердце,  иногда  Пелле  готов  был  расплакаться
от  жалости.  Мирок  Пелле  был  ровен,  как  большая  дорога,
он  не  понимал  этой  смеси  шутки  с  горем,  веселого  лукав¬
ства  со  смертельной  грустью.  Но  у  него  была  добрая  душа,
в  нем;зашевелилось  какое-то  теплое  чувство,  и  он  готов  был'
отдать  жизнь  за  Андреса.
 241

В  сырую  погоду  мастеру  трудно  было  подниматься  с
постели,  холод  угнетал  его.  Умывшись  и  придя  в  мастерскую
с  мокрыми  волосами,  он  становился  у  ««топленной  печки
и  начинал  стучать  зубами.
 —  У  меня  сейчас  мало  крови,  —  говорил  он,  —  но  но¬
вая  кровь  образуется,  она  шумит  у  меня  в  ушах  каждую
ночь.  —  И  начинал  кашлять.  —  Вот,  смотри,  еще  кусочек
легкого,  —говорил  он,  показывая  студенистый  сгусток
Пелле,  который  стоял  у  печки  и  чистил  башмаки  щеткой.  —
Но  «овое  еще  отрастет!
 —  Ведь  вам,  мастер,  скоро  тридцать  лет,  —говорил
подмастерье.  —  Значит,  опасный  возраст  уже  миновал.
 —  Да,  сколько  времени,  чорт  дери,  я  могу  еще  протя¬
нуть!  Всего  только  полгода,  —  с  беспокойством  говорил
мастер  и  бросал  взгляд  на  Пелле,  словно  это  зависело  от
него,  —  всего  только  шесть  месяцев!  Тогда  все  мое  тело
обновится  —  новые  легкие,  все  новое.  Но  новых  ног,  чорт
бы  побрал,  я  уж  никогда  не  дождусь.
 Между  Пелле  и  мастером  установилось  какое-то  свое¬
образное  взаимопонимание,  подтверждавшееся  не  словами
и  «е  высказываниями,  но  чувствовавшееся  во  взглядах,
в  тоне  и  во  всей  повадке.  Когда  Пелле  стоял  за  спиной
мастера,  ему  казалось,  что  даже  его  меховая  ку.ртка  излу¬
чала  сердечное  тепло.  Пелле  всюду  искал  глазами  мастера,
который  обращался  с  ним  совсем  иначе,  чем  с  другими.
 Как  только  Пелле,  выполнив  поручение,  заворачивал
за  угол  мастерской,  его  взор  с  радостью  встречал  молодого
мастера,  стоявшего  на  крыльце:  поставив  больную  ногу  в
удобное  положение  и  крепко  опершись  руками  о  палку,  он
тоскливо  блуждал  глазами  по  сторонам.  Это  было  его  лю¬
бимое  место  в  те  минуты,  когда  он  не  сидел  в  мастерской
и  не  читал  приключенческих  книг.  Но  Пелле  хотелось,  что¬
бы  он  всегда  стоял  здесь.  И,  пробегая  мимо  мастера  в  та¬
кие  минуты,  мальчик  застенчиво  нагибался.  Ибо  нередко
случалось,  что  мастер  мял  .руками  плечо  Пелле  так,  что
того  в  пот  бросало,  тряс  его  и  произносил  задушевно:
 —  Ах  ты,  бесенок!
 Это  была  единственная,  выпадавшая  на  долю  Пелле
ласка,  и  она  согревала  его.
 Пелле  не  понимал  мастера,  он  не  мог  постичь  его.
Андрес  никогда  «е  выходил  из  дому,  только  один  (раз,  со-
 342

бравшись  с  силами,  он  проковылял  к  пивной  Хансена,  что¬
бы  развлечься  игрой;  вообще  же  он  не  ходил  никуда
дальше  крыльца.  Здесь  он  стоял,  .осматриваясь,  и  порой
возвращался  в  мрачную  мастерскую,  полный  такого  зара¬
зительного  веселья,  что  мастерская  как  бы  превращалась
в  рощу,  где  щебетали  птички.  На  воле  он  никогда  не  бы¬
вал,  да  и  потребности  в  этом  не  чувствовал;  но  вольный
свет  все-таки  жил  во  всем  его  существе  и  речах,  так  что
Пелле  порою  до  боли  разбирало  желание  повидать  свет.
Андрес  ничего  не  требовал  для  себя  от  будущего,  кроме
здоровья,  и  весь  был  овеян  каким-то  сказочным  ореолом;
впечатление  получалось  такое,  словно  счастье  должно  было
откуда-то  спуститься  и  осенить  его.  Пелле  обожал  мастера,
но  не  понимал  его.  Андрес,  Который  мог  подтрунивать
над  своей  хромой  ногой  и  через  минуту  забывал  даже  об-
ее  существовании,  или  лукаво  подсмеивался  над  собствен¬
ной  бедностью,  словно  золота  у  него  куры  не  клевали,  —
это  было  непостижимо!  Пелле  ничего  не  понимал  и  тогда,
когда  украдкой  заглядывал  в  книги,  от  которых  у  мастера
Андреса  захватывало  дыханье;  он,  Пелле,  удовольствовался
бы  и  чем-нибудь  поменьше  Северного  полюса  и  недр  зем¬
ного  шара,  если  бы  только  имел  возможность  побывать  там.
 Пелле  не  давали  посидеть  спокойно  и  помечтать,  каж¬
дую  минуту  раздавалось:  «Пелле,  сбегай».  Все  покупалось
по  мелочам,  хотя  забиралось  в  кредит.  «Тогда  счет  не  так
заметно  растет»,  —  говаривал  Йепце;  мастеру  же  Андресу
было  все  равно.
 Вот  прибежала  служанка  от  подрядчика;  ей  немедленно
подай  башмаки  для  ее  барышни,  они  были  обещаны  к  по¬
недельнику.  Мастер  совершенно  забыл  о  них.
 —  Они  в  работе,  —  говорит  он  нахально.  —  Йенс,  са¬
тана  !
 И  Йенс  проворно  начинает  набивать  башмаки  на  ко¬
лодки,  пока  мастер  Андрес  провожает  девушку  и  шутит  с
ней  в  коридоре,  чтобы  умаслить  ее.
 —  Сколоти  наскоро,  чтобы  только  держались,  —  гово¬
рил  мастер  Йенсу.  А  потом  приказывал:—Пелле,  беги  с
ними—одна  нога  здесь,  другая  там!  Скажи,  что  завтра
раным-рано  мы  их  заберем  и  приведем  в  полный  порядок.
Но  беги  так,  будто  сам  чорт  гонится  за  тобой  по  пятам!
 343

Пелле  бежал,  а  когда  возвращался  домой  и  снова  на¬
девал  рабочий  фартук,  опять  надо  было  куда-нибудь  итти.
 —  Пелле,  беги  туда-то  и  займи  медных  гвоздей,  —
тогда  не  надо  будет  нынче  покупать.  Иди  к  Клаусену...  нет,
Лучше  к  Блому;  у  Клаусена  ты  ведь  уже  был  утром.
 —  Блом  злится  на  нас  за  тиски,—отвечал  Пелле.
 —  Ах,  чорт  его  побери,  надо  их  исправить  и  вернуть;
не  забудь  отнести  их  к  кузнецу.  Что  же  нам  делать?  —
Молодой  мастер  беспомощно  переводил  взор  с  одного
своего  помощника  на  другого.
 —  Сапожник  Маркер,  —  предложил  Маленький  Никас.
 —  У  Маркера  не  разживешься,  —  мастер  наморщил
лоб,  —  он  паршивец.  Маркер  отбил  у  нас  одного  из  ста¬
рейших  наших  заказчиков.  У  него  для  нас  щепотки  соли  не
найдется.
 —  Как  же  быть?  —нетерпеливо  спросил  Пелле.
 Мастер  посидел,  помолчал.
 —  Ну,  возьми,  —  рявкнул  он  Пелле,  швырнув  ему
крону.  —  Ты  не  успокоишься,  пока  у  меня  хоть  грош  будет
в  кармане,  разбойник!  Купи  коробку  и  отдай  Клаусенам
и  Бломам  то,  что  мы  у  них  занимали.
 —  Этак  они  узнают,  что  у  нас  есть  целая  коробка,  —
промолвил  Пелле,  который  не  лишен  был  соображения.  —■
Да  и  во  обще-то  они  должны  нам  много  кой-чего  другого.
 —  Какой  плут!  —  проговорил  мастер,  принимаясь  за
чтение.  —  Создатель,  какой  плутяга!  —  Но  вид  у  него  был
очень  довольный.
 А  немного  спустя  опять  повторялось:
 —  Пелле,  сбегай...
 День  уходил  на  побегушки,  и  Пелле  не  торопился  воз¬
вращаться,  —его  не  тянуло  в  мрачную  дыру  мастерской
с  ее  трехногими  табуретами.  Ему  так  много  нужно  было  ис¬
следовать,  он  считал  почти  своим  долгом  побывать  всюду,
где  у  него  даже  не  было  никакого  дела:  он  слонялся,  как  ще¬
нок,  и  всюду  совал,  свой  любопытный  нос.  Теперь  город  уже
не  представлялся  ему  таинственным.
 Пелле  охвачен  был  честным  стремлением  покорить  себе
все.  Но  до  ©их  пор  приходилось  отмечать  одни  лишь  пора¬
жения:  пока  он  только  жертвовал  да  жертвовал  тем  немно¬
гим,  что  принес  с  собою,  не  получая  ничего  взамен.  Он  по¬
давлял  в  себе  застенчивость  и  недоверчивость  там,  где  он
 344

мог  быть  вполне  откровенным;  он  готов  был  принести  в  дар
городу  свои  лучшие  качества,  которые  здесь  считались  му¬
жицкими.  Но  чем  меньше  прикрытия  у  него  было,  тем  сме¬
лее  бросался  он  вперед,  —  город  надо  было  завоевать.
Жизнь  заставила  Пелле  вылезти  из  крепкой  скорлупы,  и  те¬
перь  его  нетрудно  погубить.
 Город  выбил  Пелле  из  надежного  убежища,  а  впрочем,
он  все  тот  же  славный  малый,  —  многие  даже  не  заметят  в
нем  особой  перемены,  кроме  разве  той,  что  он  очень  вытя¬
нулся.  Но  батя  Ляссе,  наверное,  заплакал  бы  кровавыми  сле¬
зами,  если  бы  сейчас  увидел,  как  его  мальчик  бегает  по  ули¬
цам,  растерянный,  жаждущий  походить  на  других  людей,—
в  лучшем  своем  пиджаке  он  имел  все  же  неопрятный  вид.
 Вот  он  идет  и  размахивает  парой  сапог,  держа  их  паль¬
цами  за  ушки,  и  ухарски  посвистывает.  Время  от  времени  он
корчит  гримасу  и  начинает  шагать  осторожнее  —  это  когда
штаны  прикасаются  к  рубцам  от  побоев.
 Нынче  выпал  жаркий  денек,  —  и  только  потому,  что
утром  Пелле  проходил  мимо  кузницы  и  его  остановило  ве¬
ликолепное  зрелище  яркого  пламени,  раздуваемого  мехами.
Пламя  и  звон  металла,  весь  процесс  работы  захватили  его;
он  решил  войти  и  спросить,  не  требуется  ли  им  подручный.
Он  не  так  был  глуп,  чтобы  признаться,  где  он  работает;  но
когда  пришел  домой,  Йеппе  уже  знал  обо  всем  и...  Ну,  те¬
перь  все  забыто,  разве  что  когда  штаны  касаются  ляжек.
Потом  он  вспоминает,  что  все  в  жизни  дается  с  трудом;
если  отдался  чему-нибудь,  так  терпи,  —  вот  как  мальчик  в
сказке.  Но  и  эта  истина  не  является  для  «его  абсолютно  но¬
вой.
 Пелле,  как  всегда,  выбрал  самый  дальний  окольный
путь;  он  заглядывал  во  все  дворы  и  переулки,  где  было  что-
нибудь  интересное,  и  вот  он  заскочил  на  минутку  к  Альби-
нусу,  служившему  в  работниках  у  купца.  С  Альбинусом
было  скучно.  Тому  в  сущности  нечего  было  делать,  и  он
обычно  шлялся  по  складу  бестолку,  а  то  занимал  себя  тем,
что  ставил  короткую  лестницу  вертикально  и  старался  взо¬
браться  по  ней  так,  чтобы  она  оставалась  в  равновесии.
Когда  он  был  увлечен  этим  делом,  из  него  клещами  нельзя
было  вытянуть  слово;  поэтому  Пелле  стащил  только  горсть
изюму  и  дал  тягу.
 345

На  пристани  он  взобрался  на  шведскую  баржу,  только
что  прибывшую  с  грузом  клепки.
 —  Не  надо  ли  вам  чинить  обувь?  —кричит  он,  прикры¬
вая  сзади  рукой  дыру  в  брюках.
 —  Только  что  тут  был  мальчик  Клаусена  и  получил  ра¬
боту,  —  отвечает  шкипер.
 —  Это  глупо,  вы  должны  были  предоставить  ее  нам.
А  есть  у  вас  лишняя  пенковая  трубка?
 —  Есть,  иди  сюда!  —  Шкипер  хватает  конец  каната,
но  Пелле  спасается  на  сушу.  —  А  ну-ка,  попробуй!  —
кричит  он  пронзительным  голосом.
 —  Ты  получишь  трубку,  если  принесешь  жевательного
табаку  на  пять  эре,  но  не  мелкого.
 —  А  что  она  стоит?  —  простодушно  опрашивает  Пелле.
Шкипер  хватается  за  конец,  но  мальчик  уже  сглылся.
 —  На  пять  эре  среднего  жевательного  с  длинным  волок¬
ном,  —  кричит  он,  еще  не  войдя  в  дверь  лавки.  —  Но  толь¬
ко  самого  лучшего,  это  для  больного!—Он  швыряет  мо¬
нетку  на  стол  с  нахально-независимым  видом.
 Старый  шкипер  Лау  поднимается  на  своих  костылях  -и
протягивает  ему  табак,  его  челюсти  ходят,  как  на  шарнирах,
все  его  члены  сведены  подагрой.
 —  Может  быть,  это  для  роженицы?  —  лукаво  спраши¬
вает  1  он.
 Пелле  разбирает  трубку,  чтобы  она  не  сломалась  в  кар¬
мане,  забирается  на  спасательный  пароход  и  исчезает  в  но¬
совой  его  части.  Вскоре  он  показывается  под  навесом  рубки
с  парой  огромных  .морских  сапог  и  куском  жевательного  та¬
баку  «Негритянский  десерт».  За  палубной  надстройкой  он
отхватывает  изрядный  кус  коричневого  прессованного  та¬
баку  и  храбро  принимается  жевать,  —  его  так  и  распирает  от
мужской  гордости.  Но  подальше,  у  камбуза,  где  сходятся
корабельные  доски,  он  останавливается,  и  его  рвет;  ему  вы¬
ворачивает  все  внутренности  наизнанку,  словно  им  захоте¬
лось  во  что  бы  то  ни  стало  испытать,  что  из  этого  получит¬
ся.  Пелле  плетется  дальше  совершенно  больной,  кровь  сту¬
чит  у  него  в  висках;  но  все  же  где-то  в  глубине  его  суще¬
ства  имелось  достаточно  внутренней  силы,  чтобы  преодо¬
леть  и  худшие  последствия  и  повести  его  на  новые  подвиги.
 Вообще  гавань  со  штабелями  досок  и  судами  на  эллин¬
гах  так  же  захватывающе  интересна;  как  в  ту  пору,  когда
 346

Пелле  ползал  среди  стружек  и  стерег  мешок  Ляссе.  Черный
человек  с  двумя  лающими  псами  попрежнему  торчит  на  кры¬
ше  портового  сарая,  —  непонятно,  как  это  Пелле  мог  когда-
то  бояться  его!
 Пелле  некогда.  Он  делает  несколько  шагов!..  Но  тут,
у  старого  причала,  он  непременно  должен  остановиться,  ибо
там  стоит  Сила,  загорелый  и  обветренный,  и  обтесывает
гранитные  глыбы,  в  его  красивых  черных  волосах  застря¬
ли  осколки  камня;  на  нем  только  парусиновые  штаны  и  ру¬
башка,  она  сползла  с  могучей  груди,  но  спину  облегает  плот¬
но,  показывая  игру  мышц.  Когда  он  наносит  удар,  в  воздухе
раздается  резкий  звук,  который  отзывается  в  штабелях  и
портовых  сооружениях.  Сбегаются  люди,  останавливаются
на  расстоянии  и  глазеют  на  работающего.  Всегда  тут  стоит
кучка  народу,  постоянно  сменяющегося,  как  у  клетки  со
львом.  Тут  может  произойти  что-нибудь,  —один  из  тех  вне¬
запных  взрывов,  которые  все  потрясают  и  нагоняют  страх
на  добрых  людей.
 Пелле  смело  идет  вперед,  ведь  Сила  —  отец  Йенса,  вто¬
рого  по  старшинству  мальчика  в  мастерской.  «Добрый
день»,  —  говорит  он  весело  и  идет  прямо  на  тень  великана.
Но  каменотес  отталкивает  Пелле  в  сторону,  даже  не  глядя
па  него,  и  продолжает  работать.
 —  Уж  порядочно  времени,  как  он  тут  старается,  —  го¬
ворит  какой-то  старик  горожанин.  —  Не  пора  ли  ему  отдох¬
нуть?
 —  Когда-нибудь  должен  же  он  выбиться  из  сил,  —  го¬
ворит  другой.  —  Городу  надо  бы  позаботиться  о  том,  чтобы
стало,  наконец,  тихо.
 С  этими  словами  они  уходят,  и  Пелле  тоже  уходит  куда-
нибудь  в  такое  место,  где  его  никто  не  увидит.
 Сапожник,  сапожничек,  каша  в  вару!
 Подставишь  мне  спину  —  сейчас  отдеру,  —
 это  поют  паршивые  уличные  мальчишки.  Их  трое.  Пелле
сейчас  не  в  драчливом  настроении  и  делает  вид,  что  не  слы¬
шит  их.  Но  они  идут  за  ним  следом  и  наступают  ему  на  пят¬
ки:  «Фу-ты,  ну-ты,  ножки  гнуты!»  И  не  успел  он  опомнить¬
ся,  как;  уже  сам  вцепился  им  в  волосы.  Это  он  обнаруживает
лишь  в  тот  момент,  когда  лежит  навзничь  в  канаве  под  все¬
ми  тремя.  Он  растянулся  на  дне  канавы  и  не  может  шевель¬
 347

нуться,  да  и  ослабел  после  проклятой  табачной  жвачки;  двое
мальчишек  постарше  распялили  его  руки  по  камням,  а  млад¬
шему  предоставили  честь  колотить  его  по  физиономии.  Утон¬
ченное  издевательство;  но  все,  что  Пелле  в  состоянии  делать,
это  лишь  вертеть  головой,  уклоняясь  от  ударов  по  пухлым
щекам,  за  эти  щеки  мальчишки  его  постоянно  дразнили.
 И  в  этой  беде  перед  ним  предстает  ослепительное  зрели¬
ще:  в  воротах  стоит  весь  в  белом  парнишка  из  пекарни  и
веселится  по-царски.  Это  Нилен  —  тот  самый  чудесный,  ма¬
ленький,  необузданный  Нилен  школьной  поры,  который  ки¬
дался  на  всех,  как  такса-крысолов,  и  всегда  выходил  сухим
из  воды.  Пелле  закрывает  глаза,  ему  стыдно,  хотя  он  хоро¬
шо  знает,  что  это  только  видение.
 Но  тут  происходит  чудо:  «видение»  спускается  к  нему  в
канаву,  отшвыривает  мальчишек  в  сторону  и  ставит  Пелле
на  ноги.  Пелле  знакома  мертвая  хватка  этих  пальцев,  еще
в  школе  казавшихся  ему  железными  когтями.
 И  вот  они  сидят  за  печью  на  грязной  постели  Нилена.
 —  Стало  быть,  ты  сделался  учеником  у  сапожника?  —•
то  и  дело  говорит  тот  с  состраданием.  У  самого  же  у  него,
чорт  возьми,  такой  щеголеватый  вид  —  во  всем  белом,  с  го¬
лыми  руками,  скрещенными  на  обнаженной  груди!
 Пелле  чувствует  себя  великолепно,  он  съел  пирожное
«наполеон»,  и  ему  кажется,  что  мир  становится  все  интерес¬
нее.  Нилен  по-мужски  жует  и  выплевывает  на  пол  что-то
черное.
 —  Жуешь  табак?—спрашивает  Пелле  и  спешит  уго¬
стить  Нилена  прессованным  табаком.
 —  Да,  мы  все  этим  занимаемся.  Это  необходимо,  когда
работаешь  по  ночам.
 Пелле  не  может  понять,  как  это  человек  способен  пре¬
вратить  ночь  в  день.
 —  Так  работают  все  пекари  в  Копенгагене,  чтобы  у  лю¬
дей  был  утром  свежий  хлеб.  А  теперь  хозяин  хочет  завести
такой  порядок  и  здесь.  Но  это  не  всякий  может.  Требуется
перестройка  всего  организма.  Хуже  всего  бывает  около  по¬
луночи,  когда  всему  поворот.  Тут  уж  надо  следить  за  ча¬
сами.  И  как  только  пробьет  двенадцать,  мы  все  задержива¬
ем  дыхание,  —  этак  в  тебя  ничего  не  войдет  и  не  выйдет.
Сам  хозяин  не  выносит  ночного  бдения  —  у  него  во  рту
 348

скисает  табак,  и  ему  приходится  выкладывать  его  на  стол.
Когда  он  потом  приходит  в  себя,  ему  кажется,  что  это  изюм,
и  он  бросает  табак  в  тесто.
 —  Как  зовут  твою  девчонку?
 Пелле  на  минуту  вспоминает  о  трех  девочках  шкипера,
но  не  решается  принести  их  в  жертву.  Нет,  у  него  нет  дев¬
чонки!
 —  Ну,  знаешь  что,  ведь  это  ни  на  что  не  похоже.  Да,  я
немножко  позабавился  тут  с  дочерью  хозяина,  она  очень
мила,  и,  знаешь,  у  нее  формы  совсем  как  у  взрослой  де¬
вушки!  Но  приходится  остерегаться  старика.
 —  Стало  быть,  ты  женишься,  когда  будешь  подмастерь¬
ем?  —  спрашивает,  Пелле  с  интересом.
 —  Возиться  с  женой  и  детьми?  Дуралей  ты,  Пелле!  Но
ты  на  это  не  обижайся.  Нет,  женщины  хороши  только  ску¬
ки  ради,  понимаешь  ты?  —  Он  потянулся  и  зевнул.
 Нилен  стал  красивым  парнем,  но  немного  грубоватым;
он  сидит  и  посматривает  на  Пелле,  глаза  его  как-то  особен^
но  блестят.
 —  Сапожник,  —  говорит  он  едко  и  подпирает  языком
щеку.  Пелле  не  отвечает:  он  знает,  что  не  может  поколотить
Нилена.
 Нилен  закуривает  трубку,  ложится  на  постель,  прямо  в
грязных  башмаках,  и  продолжает  болтать.
 —  Какой  у  вас  подмастерье?  Наш  —  напыщенный  ду¬
рак!  Вчерашний  день  мне  пришлось  дать  ему  затрещину,  так
он  важничал.  Теперь  я  научился  драться  по-копенгагенски:
этак  легче  управиться.  Но  для  этого  нужен  крепкий  лоб.
 Ну  и  паренек!  Пелле  чувствовал  себя  совсем  ничтож¬
ным.
 Но  вдруг  Нилен  поспешно  вскочил:  в  пекарне  раздался
чей-то  резкий  голос.
 —  Скачи  в  окно,  чорт!  —  зашипел  Нилен.  —  Это  под¬
мастерье!
 И  Пелле  пришлось  выпрыгнуть  в  окно;  вслед  за  ним  по¬
летели  сапоги.  Удирая,  Пелле  услышал  знакомый  звук  гром¬
кой  оплеухи.
 Из  своего  похода  Пелле  вернулся  страшно  усталым.
Мрачная  мастерская  не  привлекала  его  к  себе,  к  тому  же  он
был  смущен,  ибо  часы  в  окне  часовщика  показывали,  что  он
пробыл  в  отлучке  три  часа.  Это  было  просто  невероятно!
 349

У  входной  двери  стоял  молодой  мастер  в  меховой  курт¬
ке  и  фартуке  зеленого  сукна,  глядя  вдоль  улицы  и  посви¬
стывая;  он  смахивал  на  подросшего  птенЦа,  который  не  ре¬
шается  выпорхнуть  из  гнезда.
 В  его  любознательном  взгляде  можно  было  прочесть  ог¬
ромное  удивление.
 —  Ты  опять  был  на  пристани,  чертенок?  —спросил  он
и  ткнул  Пелле  пальцем.
 —  Да!  —Пелле  было  очень  стыдно.
 —  Ну,  как  там,  что  нового?
 И  Пелле  пришлось,  стоя  на  крыльце,  рассказывать:  о
шведском  лесовозе;  о  жене  шкипера,  которая  родила  в  от¬
крытом  море,  и  коку  пришлось  принимать  у  нее;  о  русском
корабле,  вошедшем  в  порт  с  восставшей  командой  на  бор¬
ту,  —  и  мало  ли  еще  о  чем!  В  этот  день  в  работу  шли  только
сапоги.  Это  со  спасательного  парохода,  к  ним  надо  подки¬
нуть  подметки.
 —  Ну...  —  Мастер  окинул  сапоги  равнодушным  взгля¬
дом.—  Готова  ли  к  выходу  шхуна  «Андреас»?
 Но  этого  Пелле  не  знал.
 —  Какой  же  ты  олух!  Где  у  тебя  глаза  были?..  Ну,  при¬
неси  мне  три  бутылки  баварского  пива!  Да  смотри,  спрячь
их  под  рубашку,  чтобы  отец  не  увидал.  Чудище!  —Мастер
был  отходчив.
 Пелле  надел  передник  и  прикрепил  к  колену  шпандырь.
Каждый  занимался  своим  делом,  а  мастер  Андрес  читал;
слышен  был  только  стук  молотков,  да  время  от  времени  разг
давалось  негромкое  замечание  подмастерья.
 К  пяти  часам  вечера,  ровно  через  день,  дверь  мастерской
приоткрывалась,  и  чья-то  голая,  выпачканная  мукой  рука
просовывалась  с  газетой  и  клала  ее  на  стол.  Это  был  Сэрен,
сын  пекаря,  но  сам  он  не  показывался;  он  всегда  вел  себя,
как  тать  в  нощи.  Мастер  раза  два  втаскивал  его  в  мастер¬
скую,  но,  очутившись  здесь,  Сэрен  походил  на  испуганного
лешего,  заблудившегося  в  чаще;  стоял  понурив  голову,  по¬
тупив  взгляд,  и  от  него  нельзя  было  добиться  ни  словечка.
И  при  первой  возможности  он  норовил  улизнуть.
 Появление  газеты  вносило  в  работу  разнообразие.  Ког¬
да,  мастер  был  в  духе,  он  читал  газету  вслух  —  о  двухголо¬
вом  и  восьминогом  теленке,  о  тыкве  в  пятьдесят  фунтов  ве¬
сом,  о  самом  толстом  человеке  в  мире,  о  нечаянном  убийстве
 ?5Э

шальной  пулей  и  о  змеях  на  Мартинике.  Яркие  чудеса  зем¬
ного  шара  стекались  сюда  и  наполняли  темную  мастерскую;;
политические  же  новости  мастер  считал  чепухой.  Когда  же  он
находился  в  мрачном  настроении,  то  читал  невероятные  ве¬
щи:  о  том  что  сгорел  Атлантический  океан  и  народ  до  смер¬
ти  объелся  жареной  треской,  или  о  том,  что  над  Америкой
треснуло  небо,  так  что  ангелы  начали  падать  людям  прямо
в  тарелки  с  супом.  Все  это  была  очевидная  ложь  и  богопро¬
тивный  вздор,  который  мог  когда-нибудь  навлечь  на  него
кару.  Браниться  мастер  не  любил,  —  он  заболевал,  когда  на¬
чинались  ссоры.  Но  он  все  же  как-то  умел  внушать  к  себе
уважение;  во  время  чтения  он  вдруг  делал  выговор  то  од¬
ному,  то  другому,  так  что  тот  вздрагивал,  думая,  что  обо
всех  его  провинностях  напечатано  в  газете.
 Под  вечер  всегда  работалось  веселей.  Долгий  рабочий
день  подходил  к  концу,  мысли  отвлекались  от  дневной  уста¬
лости  и  невзгод  и  стремились  вдаль  —  к  холмистому
взморью  или  к  рощам,  к  веселью,  к  радости.  Заходил  кто-
нибудь  из  соседей  и  скрашивал  работу  своей  болтовней  о
том,  что  случилось  за  день,  и  мастер  Андрес,  как  умный
человек,  должен  был  высказать  об  этом  свое  мнение.
 Звуки,  не  проникавшие  днем  в  глубь  мастерской,  теперь
легко  доходили  сюда  и  как  бы  приобщали  всех  в  ней  рабо¬
тавших  к  жизни  города,  —  словно  стены  мастерской  разда¬
вались  в  стороны.
 Часам  к  семи  на  улице  нарастал  какой-то  особенный
шум  —  нарастал  и  медленно  падал;  это  было  какое-то  глу¬
хое  топанье,  с  двумя  прищелкиваниями;  казалось,  ступает
какая-то  огромная  нога,  закутанная  в  тряпки,  —  и  снова  —
щелк,  щелк.  Это  шел  старый  Бьерреграв,  пробиравшийся  к
мастерской  на  своих  костылях.  Бьерреграв,  передвигавшийся
медленнее  других,  а  приходивший  на  место  скорее  всех.
Когда  мастер  Андрес  бывал  в  дурном  расположении  духа,
он  уходил  к  себе,  чтобы  не  находиться  в  одной  комнате  с
калекой;  но  вообще  он  хорошо  относился  к  Бьерреграву.
 —  Что  это  за  редкая  птица?  —  восклицал  оп,  когда
Бьерреграв,  держась  за  перила,  бочком  взбирался  на  крыль¬
цо;  и  старик  улыбался,  —  он  в  течение  многих  лет  каждый
день  заходил  сюда.  Впрочем,  мастер  мало  обращал  на  него
внимания  и  продолжал  свое  чтение,  а  Бьерреграв  впадал  в
 351

задумчивость  и  безмолвствовал;  его  прозрачные  руки  ощу¬
пывали  то  один,  то  другой  предмет,  словно  он  не  знал  самых
обыденных  вещей.  Он  так  по-детски  все  воспринимал,  что
окружавшие  только  улыбались,  не  мешая  ему  сидеть  и  за¬
бавляться,  как  ребенку,  каким  он  в  сущности  и  был.  Поддер¬
живать  с  ним  беседу  не  было  никакой  возможности,  ибо  если
он  в  конце  концов  и  бросал  какое-нибудь  замечание,  то  оно
было  ни  к  селу  ни  к  городу;  чаще  всего  Бьерреграв  отмечал
обстоятельства,  которых  никто  другой  не  замечал  или  не
хотел  на  них  останавливаться.
 Когда  он  сидел  так,  задумчиво  вертя  в  руках  какой-ни¬
будь  обыкновеннейший  предмет,  люди  говорили:  «Ну,  те¬
перь  Бьерреграв  пойдет  спрашивать!»  И  он  действительно
любил  задавать  вопросы,  —  он  обращался  с  ними  к  ветру*  к
погоде,  даже  к  пище,  которую  ел.  Он  мог  спрашивать  о  са¬
мых  смехотворных  вещах,  которые  и  так  были  каждому  по¬
нятны,  —  например,  почему  камень  тверд,  почему  вода  ту¬
шит  огонь.  В  таких  случаях  присутствующие  ему  не  отве¬
чали,  а  лишь  снисходительно  пожимали  плечами.  «Он  до¬
вольно  неглуп,  —  говорили  люди,.—  голова  у  него  в  по¬
рядке,  но  она  работает  как-то  шиворот-навыворот».
 Молодой  мастер  отрывался  от  книги  и  поднимал  голову.
 —  Не  унаследую  ли  я  капиталов  Бьерреграва?  —спра¬
шивал  он  смеясь.
 —  Нет,  ты  мне  никогда  не  делал  ничего,  кроме  хороше¬
го,  и  я  не  хочу  тебя  обижать.
 —  Со  мной,  наверное,  могут  случиться  и  худшие  бедст¬
вия,  —  как  думает  Бьерреграв?
 —  Нет,  потому  что  ты  и  так  неплохо  устроен.  На  боль¬
шее  никто  не  имеет  права,  когда  многие  терпят  нужду.
 —  Но  кое  у  кого  имеются  деньжонки  в  сундуке,  —  с  яв¬
ным  намеком  говорил  мастер  Андрес.
 —  Нет,  это  кончилось,  —весело  отвечал  старик.  —  Я  те¬
перь  такой  же  богач,  как  и  ты.
 —  Что  за  чорт!  Неужели  Бьерреграв  спустил  все  до  ни¬
точки?  —  Мастер  Андрес  быстро  повернулся  на  своем  стуле.
 —  Ступайте  вы  с  вашим  «спустил»!  Вечно  вы  меня  су¬
дите  и  вините.  Я  не  знаю  за  собой  ничего  плохого,  но  верно
то,  что  нужда  усиливается  с  каждой  зимою.  Знаешь,  Андрес,
деньги  становятся  в  тягость,  когда  вокруг  тебя  люди  голо¬
дают;  а  когда  ты  помогаешь,  то  приносишь  только  вред.
 352

Все  ведь  так  говорят,  —  значит,  это  правда.  А  теперь  я  пе¬
редал  деньги  благотворительному  обществу,  и  уж  они  попа¬
дут  кому  следует.
 —  Пять  тысяч  крон!  —  мечтательно  говорил  мастер.  —
Беднякам  зимой  будет  радость.
 —  Ну,  прямо  на  еду  и  топливо  они  им  не  пойдут,  —  от¬
вечал  Бьерреграв,  —  но  они  принесут  им  пользу  в  другом
виде.  Когда  я  сделал  обществу  свое  предложение,  ко  мне  при¬
шел  председатель  —  ты  его  знаешь,  это  судовладелец  Мон-
сен  —  и  попросил  ссудить  ему  эти  деньги  на  год.  Ему  гро¬
зило  банкротство,  если  бы  он  не  достал  денег,  —  и  он  чув¬
ствовал  себя  несчастным  при  мысли  обо  всех,  кто  остался  бы
без  хлеба,  если  бы  его  предприятие  лопнуло.  Стало  быть,
ответственность  падала  на  меня.  Но  деньги  в  надежных  ру¬
ках  и,  таким  образам,  дважды  попадут  к  беднякам.
 Мастер  Андрес  качал  головой:
 —  Как  бы  только  Бьерреграв  не  сел  в  калошу.
 —  А  -что  такое?  Что  я  сделал  неправильного?  —  с  испу¬
гом  спросил  старик.
 —  Ему,  чорт  возьми,  вовсе  не  грозит  банкротство,  —  он
жулик,  —  пробормотал  мастер.  —  Обеспечил  ли  ты  себя,
Бьерреграв,  документом?
 Старик  кивнул,  гордясь  своей  предусмотрительностью.
 —  А  сколько  процентов  —  пять?
 —  Нет,  процентов  я  не  оговорил.  Терпеть  не  могу,  что¬
бы  деньга  растила  деньгу.  Где  высасываются  проценты,  там
это  тоже  делается  за  счет  бедноты.  Знаешь,  Андрес,  про¬
центы  —  это  кровавая  лихва,  это  новомодная  выдумка.
В  дни  моей  молодости  люди  не  умели  наживать  процен¬
тами  деньги.
 —  Да,  да.  «Кто  отдает  свое  и  побирается,  того  бьют  так,
что  он  валяется»,  —  промолвил  мастер  и  продолжал  свое
чтение.
 Бьерреграв  сидел,  погруженный  в  размышления.  Вдруг
он  вскочил.
 —  Ты  так  начитан,  не  можешь  ли  сказать  мне,  чем  дер¬
жится  луна  на  небе?  Нынче  я  всю  ночь  не  мог  спать,  все  ду¬
мал  об  этом.  Она  все  ходит  да  ходит;  а  всякому  видно,  что
под  ней  ничего  нет,  кроме  воздуха.
 —  Этого  и  чорт  не  знает,  —  отвечал  мастер  Андрес,  по¬
думав.—  Понятно,  она  держится  так,  собственной  силой.
 23 	Нексе, 	т. 	I
 353

—  Я  сам  так  думал,  а  вовсе  не  потому,  что  она  обязана
ходить  по  небу.  Вот  и  мы  ходим  да  ходим  по  воле  судьбы,
зато  у  пас  есть  опора,  земля...  А  ты  все  учишься.  Скоро  ты,
пожалуй,  прочитаешь  все  книги,  какие  есть  на  земле.  —
Бьерреграв  взял  книгу  мастера  в  руки  и  внимательно  ее
осмотрел.  —  Это  хорошая  книга,  —  сказал  он,  щелкнул  ко¬
стяшкой  пальца  по  переплету  и  поднес  книгу  к  уху,  словно
прислушиваясь.  —  Занятная  она.  Эго  выдумки  или  истори¬
ческая  книга?
 —  Это  путешествия.  Люди  попали  к  Северному  полюсу
и  мерзнут,  не  зная  даже,  веонутся  ли  они  живыми.
 —  Но  ведь  это  страшно.  Чего  только  люди  ни  выдума¬
ют!  Я  часто  размышляю  над  тем,  что  может  находиться
там,  на  краю  света;  но  поехать  самому  и  посмотреть  —  на
это  я  никогда  не  решился  бы.  Покинуть  навсегда  родные  ме¬
ста  ?!  —  Бьерреграв  обвел  всех  страдальческим  взором.
 —  И  у  них  бывает  аитонов  огонь,  так  что  приходится  ре¬
зать  пальцы  напрочь,  а  у  иных  и  всю  ногу.
 —  Да  замолчи  же  наконец!  Они  ведь  становятся  кале¬
ками,  бедняги;  я  не  хочу  больше  слышать  об  этом.  —  Старик
сидел  и  покачивался  из  стороны  в  сторону,  словно  ему  са¬
мому  было  больно.  —  Неужели  король  посылает  их  туда  вое¬
вать?  —  с  любопытством  спросил  он  немного  погодя.
 —  Нет,  они  ездят  в  поисках  райской  жизни.  Один  из
тех,  кто  изучает  священное  писание,  открыл,  что  рай  должен
находиться  за  льдами,  —  торжественно  возвестил  мастер.
 —  Сад  Эдема  также  называется  раем.  Но  ведь  он  нахо¬
дился  там,  где  две  реки  впадают  в  третью,  на  Востоке.  Так
и  написано.  Стало  быть,  то,  ^то  ты  читаешь,  —  лжеучение!
 —  Нет,  он,  наверное,  находился  у  Северного  полюса,  —
говорил  мастер,  питавший  склонность  к  вольнодумству.  —
Без  сомнения  так.  А  все  прочее  —  глупое  суеверие!
 Бьерреграв,  расстроенный,  молчал.  Он  сидел  насупив¬
шись  и  уносился  мыслями  в  заоблачные  выси,  недоступные
для  других.
 —  Да,  да,  —говорил  он  тихо,  —  каждый  выдумывает
что-нибудь  новое,  лишь  бы  отличиться,  «о  смерть  ни  с  чем
не  считается.
 Мастер  Андрес  нетерпеливо  ерзал  на  своем  стуле;  на¬
строение  у  него  так  же  быстро-менялось,  как  у  женщины.
Даже  присутствие  Бьерреграва  угнетало  его.

—  А  я  научился  вызывать  духов.  Хочешь  попробовать,
Бьерреграв?—произнес  он  вдруг.
 —  Еще  бы  не  хотеть!  —  И  старик  робко  улыбнулся.
 Мастер  направил  два  пальца  на  егс  моргающие  гла¬
за  и  вперил  в  «его  свой  взор.
 —  Во  имя  крови,  во  имя  соков,  во  имя  всех  жидкостей
как  дурных,  так  и  хороших,  а  также  морских,  —  забормотал
он,  выгибаясь,  как  кошка.
 —  Брось,  говорят  тебе!  Брось!  Не  надо!  —  Бьерреграв
поднялся  в  смятении  и  закачался  на  своих  костылях;  он  ко¬
сился  на  дверь,  но  не  мог  стряхнуть  с  себя  чар.  Потом  с  от¬
чаянием  ударил  мастера  по  колдующей  руке  и,  воспользовав¬
шись  перерывом  в  «чародействе»,  ушел,
 Мастер  сидел  и  дул  на  руку.
 —  Он-таки  отбился!  —  воскликнул  он  удивленно  и  по¬
казал  свою  покрасневшую  руку.
 Маленький  Никас  ничего  не  ответил.  Он  не  был  суеверен,
но  не  любил  шуток  над  таинственными  вещами.
 —  Что  мне  сейчас  делать?  —  спросил  Петер.
 —  Готовы  сапоги  штурмана  Йенсена?  —  Мастер  посмо¬
трел  на  часы.  —  Ну,  так  можешь  сосать  свою  лапу.
 Пора  было  кончать  работу.  Мастер  взял  шляпу  "и  ко¬
стыль  и  отправился  в  пивную  Хансена  сыграть  партию  в
бильярд,  подмастерье  принарядился  и  ушел;  старшие  маль¬
чики  умывались,  —  они  собирались  пойти  поразвлечься.
 Пелле  долго  глядел  им  вслед.  Он  испытывал  страстное
желание  тоже  стряхнуть  с  себя  бремя  томительного  дня  и
пошляться;  но  чулки  у  него  были  дыра  на  дыре,  нужно  бы¬
ло  выстирать  блузу,  и  она  могла  просохнуть  лишь  к  утру.
А  нижняя  сорочка...  —  Пелле  покраснел  до  ушей.  Когда  он
ее  менял?  Две  недели  тому  назад  или  четыре?  Ах,  как  его
обманывает  время!  Всего  два  вечера  он  откладывал  непри¬
ятную  стирку  —  и  вот  уже  прошли  целых  две  недели.  По
телу  так  неприятно  ползали  мурашки,  —  неужели  это  уже
кара  за  то,  что  он  был  глух  к  голосу  своей  совести  и  прене¬
брег  словами  бати  Ляссе  о  позоре,  который  ждет  каждого,
кто  недостаточно  следит  за  собой?
 Нет,  благодарение  богу!  Но  Пелле  не  на  шутку  испугал¬
ся;  у  него  еще  горели  уши,  когда  он  стирал  свою  блузу  и  со¬
рочку  во  дворе.  Все-таки  нужно  смотреть  на  это,  как  на  пре¬
достережение  свыше!
 23*
 355

Вот  сорочка  и  блуза  уже  висят,  распяленные  на  й'згороди,
словно  они  готовы  обнять  небо  от  радости,  что  стали  чи¬
стенькими.  Пелле  же  сидит  угрюмо  наверху  в  каморке  маль¬
чиков  у  окна  и  портняжит,  высунув,  однако,  одну  ногу  на¬
ружу,  чтобы  быть  на  воздухе.  Искусной  штопки,  которой
его  учил  отец,  он  здесь  не  применяет,  —ведь  можно  просто
вырезать  лоскут  и  им  закрыть  прореху.  Пелле  шьет  —  да
так,  что  батя  Ляссе  сквозь  землю  провалился  бы  от  стыда.
Потом  он  вылезает  на  крышу;  внизу,  в  саду  шкипера,  ле¬
ниво  расхаживают  три  девочки;  они  поглядывают  в  сторону
мастерской  и  томятся  от  скуки.
 Но  вот  девочки  увидели  Пелле  и  сразу  преобразились.
Маяна  приблизилась,  нетерпеливо  уперлась  животом  в  ка¬
менный  забор  и  зашевелила  губами,  обращаясь  к  Пелле.  Она
сердито  мотала  головой  и  топала  ножкой,  но  звук  не  доле¬
тал.  Другие  две  девочки  давились  еле  сдерживаемым  сме¬
хом.
 Пелле  отлично  понимал  смысл  немых  речей,  но  в  течение
некоторого  времени  храбро  крепился.  В  конце  концов  он  не
выдержал,  бросил  свою  работу  и  спустился  к  девочкам  вниз.
 Все  мечты  Пелле  и  смутные  желания  сосредоточивались
вокруг  мужских  дел;  ничего  нет  смешнее  беготни  за  юбками.
Женщины  были  для  него  почти  что  презренными  существа¬
ми,  они  были  слабосильны,  умом  не  блистали  и  только  и  зна¬
ли,  что  кривлялись.  Но  Манна  и  ее  сестры  были  исключе¬
нием;  Пелле  был  еще  в  достаточной  мере  ребенком,  чтобы
любить  игры,  а  девочки  были  отличными  товарищами  в
играх.
 Манна  —  «Сорванец»  —ничего  не  боялась;  с  косичками,
в  коротких  юбчонках,  она  своей  припрыгивающей  поход¬
кой  напоминала  веселую  любопытную  птичку  —  то  выскочит
из  кустов,  то  опять  скроется.  Она  лазала,  как  мальчишка,  и
ей  не  тяжело  было  катать  Пелле  на  спине  по  всему  саду;  то,
что  она  носила  юбки,  казалось  просто  недоразумением.  Вещи
на  ней  так  и  горели;  каждую  минуту  врывалась  она  в  мастер¬
скую  и  просила  починить  разорванную  обувь.  Там  она  все
переворачивала  вверх  дном,  отнимала  у  мастера  костыль,  так
что  Андрес  не  мог  тронуться  с  места,  и  завладевала  даже
новыми  американскими  инструментами  подмастерья.
 На  Пелле  она  набросилась  в  первый  же  день.
 356

—  Это  что  за  новичок?  —сказала  она  и  ударила  маль¬
чика  по  спине.
 А  Пелле  смеялся  и  без  стеснения  смотрел  на  нее  —  с  той
естественной  свободой,  которая  составляет  тайну  молодости.
Между  ними  не  было  и  следов  отчужденности,  они  всегда
знали  друг  дружку  и  всегда  могли  начать  игру  с  того  момен¬
та,  на  котором  прервали  ее  в  последний  раз.  По  вечерам  Пел¬
ле  останавливался  у  забора  н  смотрел  на  девочек,  а  через  ми¬
нуту  перелезал  в  сад  и  принимал  участие  в  играх.
 Манна  не  была  плаксой  по  натуре,  она  не  ревела  по  вся¬
кому  поводу  и,  ввязавшись  в  драку,  уж  не  просила  пощады,
как  бы  больно  ее  ни  колотили.  Кое  в  чем  Пелле  уступал  ей,
как  девочке.  Но  все  же  нельзя  было  отрицать,  что  Манне
следовало  бы  быть  немножко  сильней!
 Зато  мужества  у  нее  было  достаточно,  и  Пелле  по-прия¬
тельски  давал  ей  сдачи,  —  но  только  не  в  мастерской,  где  его
дразнили:  «Ты  деревенщина!»  Когда  Манна  подкрадыва¬
лась  сзади  и  засовывала  ему  что-нибудь  за  ворот  или  сталки¬
вала  его  с  табурета,  Пелле  сдерживался  и  ограничивался
тем,  что  молча  приводил  себя  в  порядок.
 Все  его  радости  сосредоточивались  в  саду  шкипера;  это
был  чудесный  мирок,  державший  его  помыслы  в  плену.  У  де¬
вочек  были  заморские  имена,  привезенные  их  отцом  из  даль¬
них  странствий:  Айна,  Долорес,  Шерманна!  На  шее  и  в
ушах  у  них  красовались  тяжелые  красные  кораллы.  А  по
всему  саду  были  разбросаны  огромные  раковины,  в  которых
слышался  шум  самого  океана,  панцыри  черепах,  огромных,
как  полупудовый  хлеб,  и  тяжелые  глыбы  коралла.
 Все  это  было  ново,  но  Пелле  увлекался  другими  вещами.
Он  очень  скоро  приобщил  все  к  своему  привычному  миру,
оставив  за  собой  право  во  всякое  время  встретить  нечто  еще
более  крупное  и  значительное.
 Он  не  раз  огорчал  своих  приятельниц,  отправляясь  по  ве¬
черам  в  город,  где  шла  настоящая  жизнь,  —  на  приморские
холмы  и  в  гавань.  Тогда  девочки  простаивали  у  забора,  ску¬
чая  и  ссорясь.  Но  по  воскресеньям  Пелле  неизменно  являлся
к  ним,  как  только  кончал  работу  в  мастерской,  и  дети  .игра¬
ли  с  увлечением,  зная,  что  целый  день  у  них  впереди.  Игр
было  множество,  и  Пелле  являлся  центром  всех  их;  он  годил¬
ся  на  все  роли:  и  супруга,  и  людоеда,  и  невольника.  В  руках
девочек  он  был  ручным  медведем;  они  ездили  на  нем,  топ¬
 357

тали  его,  иногда  набрасывались  на  него  всей  тройкой  и  «уби¬
вали»  его.  А  он  должен  был  лежать  смирно  и  терпеть,  пока
его  хоронили  и  потом  «уничтожали  следы».  Для  полного
правдоподобия  требовалось,  чтобы  он  весь  был  засыпан  зем¬
лей,  только  лицо  оставалось  открытым,  —  без  этого  никак
нельзя  было  обойтись;  для  этого  приходилось  использовать
сухие  листья.  Если  Пелле  расстраивался  потом,  видя  гряз¬
ным  свой  нарядный,  сшитый  к  конфирмации  костюм,  то  де¬
вочки  очень  старательно  собственноручно  чистили  его.
А  если  и  это  ие  утешало  Пелле,  тогда  они  целовали  его  все
трое.  Между  собой  они  его  иначе  не  называли,  как  мужем
Манны.
 Так  текли  его  дни.  Пелле  был  скорее  беззаботен,  чем
жизнерадостен,  —  он  ведь  и  сам  смутно  сознавал,  что  от¬
стает  в  развитии  и  что  опоры  у  него  нет  никакой.  Но  он  не¬
устрашимо  продолжал  бороться  с  городом,  не  забывал  это¬
го  ни  днем,  ни  ночью,  дрался  с  ним  даже,  во  сне.
 —  На  случай,  если  что  стрясется,  у  тебя  ведь  есть  Аль¬
фред  и  Альбинуе,  уж  они  помогут  тебе!  —  сказал  дядя  Кал¬
ле,  когда  Пелле  пришел  к  нему  прощаться.  И  мальчик  не  за¬
медлил  разыскать  их.  Но  близнецы  оказались  такими  же
осторожными,  неразговорчивыми  парнями,  как,  бывало,  на.
пастбище,  —  они  не  любили  рисковать  своей  шкурой  ни
для  себя,  ни  для  других.
 В  общем  они  не  плохо  преуспели.  Они  пришли  сюда  из
деревни  с  намерением  выбиться  в  люди  и  начали  с  работы  в
услужении,  пока  не  скопили  вдвоем  столько,  что  могли  за¬
няться  более  значительными  делами.  Альбинуе  не  имел
склонности  к  ремеслу.  Это  был  добрый  парень,  охотно  раз¬
решавший  другим  все,  лишь  бы  ему  не  мешали  зани¬
маться  излюбленными  им  акробатическими  номерами.  Он
вечно  жонглировал  чем-нибудь  и  непременно  норовил
уравновесить  вещь  в  самом  немыслимом  положении.  Не
имея  ни  малейшего  представления  о  законах  физики,  он
придавал  своему  телу  самые  невероятные  изгибы  и  позы.
И  когда  подбрасывал  вверх  какой-нибудь  предмет,  то
добивался,  чтобы  тот  сохранял  свое  положение  до  тех
пор,  пока  он  проделывает  какую-нибудь  фигуру.  «Вещи
должны  поддаваться  дрессировке  совершенно  так  же,  как
животные»,  —  говорил  он  и  невозмутимо  продолжал  свои
 358

упражнения.  Пелле  смеялся.  Альбинуе  ему  нравился,  но  по¬
ложиться  на  него  он  не  мог.
 Альфред  избрал  совсем  другое  поприще.  Он  не  зани¬
мался  головоломными  прыжками,  ходил  чинио,  как  пола¬
гается,  постоянно  поправляя  воротничок  и  манжеты  и  дрожа
за  целость  своего  костюма.  Теперь  он  находился  в  ученье
у  маляра,  но  носил  пробор  от  самого  лба,  как  приказчик  из
магазина,  и  покупал  помаду  для  волос.  Когда  Пелле  подхо¬
дил  к  нему  на  улице,  Альфред  всегда  находил  предлог,  что¬
бы  избавиться  от  него;  всего  охотнее  он  вращался  среди  мо¬
лодых  приказчиков  и  то  и  дело  кланялся  направо  и  налево
людям,  хотя  бы  на  ступеньку  стоявшим  выше  него.  Альфред
был  просто-напросто  хлыщ,  задавака.  Пелле  его  когда-
нибудь  вздует!
 Близнецы  походили  друг  на  друга  лишь  тем,  что  от  них
не  приходилось  ждать  никакой  помощи.  Они  охотно  позво¬
ляли  подтрунивать  над  собою,  а  если  кто  издевался  над
Пелле,  они  также  принимали  в  этом  участие.
 Нелегко  было  ему  пробиваться!  Все  деревенское  Пелле
стряхнул  с  себя  окончательно,  но  теперь  его  угнетала  про¬
сто  бедность.  Он  необдуманно  пошел  в  ученики  за  пропита¬
ние;  немного  одежды  у  него  было,  а  других  потребностей  он
не  представлял  себе  у  юнца,  который  не  пьянствует  и  не  бе¬
гает  за  девчонками.  Но  жизнь  в  городе  потребовала,  чтобы
он  изменился.  В  городе  его  праздничное  платье  не  было
нарядным  даже  для  будней;  Пелле  пришлось  обзавестись
гуттаперчевым  воротничком,  представлявшим,  ту  выгоду,  что
его  можно  было  мыть  самому,  а  пределом  его  мечтаний  были
манжеты.  Для  этого  нужны  были  деньги,  а  огромную  сумму
в  пять  крон,  с  которою  Пелле  кинулся  на  штурм,  чтобы  за¬
воевать  все  или,  на  худой  конец,  купить  все,  город  выманил
у  него  прежде,  чем  он  успел  оглянуться.
 До  сих  пор  батя  Ляссе  заботился  о  нем,  теперь  же  Пел¬
ле  пришлось  решать  самому  все  вопросы.  Он  очутился  ли¬
цом  к  лицу  с  жизнью;  и  вполне  справлялся  с  ней,  как  и
можно  было  от  него  ожидать!
 Но  временами  он  чувствовал,  что  изнемогает.  Все  это
задерживало  его  нормальное  развитие.
 В  мастерской  он  сумел  стать  полезным  работником  и
старался  быть  со  всеми  в  хороших  отношениях.  Он  покорил
Маленького  Никаса  тем,  что  срисовал  с  фотографии  в  уве-
 359

■личенном  размере  портрет  его  невесты.  Лицо  вышло  не
совсем  удачно,  оно  имело  такой  вид,  словно  кто-то  ходил  по
нему,  но  платье  и  брошка  вышли  великолепно!  Портрет
висел  в  мастерской  целую  неделю  и  пользовался  большим
успехом.  Карлсен,  служивший  посыльным  в  каменотесной
мастерской,  заказал  увеличить  карточку  свою  и  своей  жены,
по  двадцать  пять  эре  за  штуку.
 —  Но  ты  должен  немножко  завить  мне  волосы,  —  ска¬
зал  Карлсен,  —  моей  матери  всегда  так  хотелось,  чтобы
у  меня  вились  волосы!
 Пелле  обещал  сдать  портреты  лишь  через  несколько  ме¬
сяцев,  —  работа  требовала  долгого  сидения  над  нею,  если
сделать  все  как  следует.
 —  Ну  что  ж,  раньше  у  меня  все  равно  не  будет  денег
для  уплаты.  В  этом  месяце  надо  платить  за  лотерейные  би¬
леты,  в  следующем  —  квартирная  плата  на  носу...
 Пелле  понимал  это:  ведь  Карлсен  зарабатывал  во¬
семь  крон  в  неделю,  а  у  него  было  девять  душ  ребят.  Но
Пелле  также  казалось,  что  он  не  может  сбавить  цену.
 И  в  самом  деле,  деньги  отнюдь  не  текли  к  нему  рекой.
А  если  попадал  в  руки  грош,  то  случалось  так,  что  он  вы¬
скальзывал  у  него  под  самым  носом  в  тот  именно  момент,
когда  Пелле  ломал-себе  голову,  как  бы  израсходовать  его
с  наибольшей  пользой,  —  как  в  тот  раз,  когда  он  увидел
в  окне  мелочной  лавки  совершенно  неотразимую  трубку
в  форме  сапога.
 Когда  три  девочки  звали  Пелле  из-за  забора,  его  детская
душа  вступала  в  свои  права;  на  время  он  забывал  все  свои
заботы  и  невзгоды.  Он  немножко  стеснялся  лазить  туда  при
свидетелях:  Пелле  не  чувствовал  себя  польщенным  знат¬
ным  обществом,  —ведь  это  все-таки  были  юбки!  Ему
просто  было  необычайно  приятно  проводить  время  там,
где  он  мог  играть  редчайшими  предметами  —  китайскими
чашками,  оружием  с  островов  Южного  океана.  У  Манны
было  ожерелье  из  белых  зубов,  остроконечных  и  бугрова-
тых;  она  утверждала,  что  это  человечьи  зубы,  и  не  боялась
носить  их  на  голой  шее.  Самый  сад  полон  был  удивитель¬
нейших  растений,  —  там  росли  кукуруза,  табак  и  много
чего  другого,  что  растет  в  иных  местах  земного  шара  так  же
густо,  как  здесь  рожь.
 360

Девочки  отличались  от  остальных  людей  тем,  что  они
были  более  знатного  рода  и  от  них  пахло  ароматами  ред¬
чайших  уголков  земли.  И  вот  с  такими-то  девочками  играл
Пелле;  они  с  восхищением  смотрели  на  него,  зашивали  его
одежду,  когда-  она  рвалась,  отводили  ему  главную  роль  во
всех  своих  играх,  —  даже  когда  его  не  было  с  ними.  Это
давало  ему  тайное  удовлетворение,  хотя  он  принимал  все
это  как  нечто  само  собою  разумевшееся;  ведь  это  было
только  частью  'всего  того,  что  ему  было  предначертано
судьбой,  небольшим  задатком  в  счет-  предстоящих  ему
в  жизни  сказочных  возможностей.  Он  требовал  от  них
безусловного  подчинения;  когда  же  девочки  настаивали  на
своем,  Пелле  приходил  в  ярость,  и  тем  приходилось  усту¬
пать.  Он  хорошо  знал,  что  каждый  настоящий  мужчина
подчиняет  себе  женщину!
 Так  прошла  первая  часть  лета,  приблизился  мертвый
сезон.  Горожане  еще  на  троице  запаслись  всем,  что  было
нужно  на  лето,  а  в  деревнях  было  слишком  много  дела,
чтобы  таскаться  в  город  с  заказами  для  ремесленников:
приближающаяся  уборка  урожая  занимала  все  умы.  Всюду,
даже  в  таких  углах,  где  до  крестьян  не  было  никакого  дела,
чувствовалось,  до  какой  степени  маленький  городок  зависел
от  деревни.  Город  как  бы  сразу  забыл  о  своем  превосход¬
стве;  ремесленники  уже  не  смотрели  на  деревню  свысока,
но,  глядя  вдаль  на  поля,  говорили  о  погоде  и  видах  на  уро¬
жай  и  совершенно  утрачивали  интерес  .ко  всему  городскому.
Если  крестьянской  телеге  —  и  то  редко  —  случалось  пока¬
заться  на  улице,  горожане  подбегали  к  окнам  и  смотрели
во  все  глаза.  А  когда  подошла  жатва,  горожанами  как  бы
завладели  воспоминания  прошлого,  и  все  они  встрепену¬
лись,  —  каждый,  кто  только  имел  возможность,  покидал
город  и  уходил  в  деревню  на  полевые  работы.  Из  мастер¬
ской  ушли  и  подмастерье  и  два  старших  мальчика,  —  Йенс
и  Пелле  могли  одни  отлично  справиться  с  работой.
 А  Пелле  не  замечал,  как  жизнь  замирала  кругом,  —  он
слишком  был  занят  тем,  что  на  все  лады  оберегал  свою
шкуру  и  брал  от  жизни  все,  что  было  можно.  Нужно  было
собирать  воедино  и  сравнивать  тысячи  противоречивых  впе¬
чатлений,  дурных  и  хороших,  собирать  в  одно  замечательное
целое  город,  —  Пелле  так  и  не  знал,  благословлять  ли  его,
 361

или  проклинать,  ибо  он  вечно  держал  мальчика  в  состоянии
неуверенности.
 Как  ни  был  Пелле  занят,  перед  ним  все  чаще  вставал
образ  Ляссе,  —  и  тогда  он  чувствовал  себя  одиноким
в  жизни.  Где  запропастился  батя  Ляссе?  Неужели  он  ни¬
когда  о  нем  ничего  не  узнает?
 Каждый  день  Пелле  ждал,  положась  на  слова  Карны,
что  вот-вот  он  покажется  в  дверях;  и  когда  кто-нибудь  гре¬
мел  щеколдой,  он  был  уверен,  что  это  отец.  Мысль  об  отце
ложилась  тяжелым  бременем  на  его  детскую  душу  и  накла¬
дывала  отпечаток  на  все,  за  что  бы  он  ни  брался.
 V
 В  одну  субботу,  когда  Пёлле  бежал  по  Восточной  улице,
в  город  въезжал,  покачиваясь,  деревенский  воз  с  разными
пожитками.  Пелле  было  некогда,  но  все  же  он  счел  своим
долгом  задержаться;  возница  сидел  «а  передке  телега,  прямо
между  конями;  это  был  рослый,  краснощекий  мужчина,
старательно  закутанный,  несмотря  на  жа,ркую  погоду.  Да
ведь  это  же  свояк  Дуэ,  зять  Калле!  А  среди  рухляди  сидит,
покачиваясь,  Анна  с  детьми.
 —  Алло!—Пелле  замахал  шапкой,  одним  прыжком
вскочил  на  ступицу  и  уселся  рядом  с  Дуэ,  который  радост¬
но  осклабился  при  этой  встрече.
 —  Ну,  нам  надоела  деревня,  и  мы  хотим  попробовать,
не  удастся  ли  здесь  устроиться  лучше,  —  тихо,  со  свойствен¬
ной  ему  манерой,  произнес  Дуэ.  —  А  ты  тут,  как  видно,
совсем  уж  освоился!  —  В  голосе  его  слышалось  изумление.
 Анна  переползла  на  передок  телеги,  улыбаясь  им  обоим.
 —  Знаете  вы  что-нибудь  о  бате  Ляссе?  —  спросил  ее
Пелле.  С  этим  неизменным  вопросом  он  обращался  ко  всем
знакомым.
 —  Да,  мы  слыхали  о  нем.  Он  собирается  купить  хутор
на  пустоши.  Да  угомонишься  ли  ты,  дьяволенок!—крик¬
нула  Анна,  повертываясь  назад;  ребенок  заплакал.  Анна
пересела  на  прежнее  место.  —  Поклон  тебе  от  отца  и  ма¬
тери  и  от  всех  наших!
 Но  Пелле  мало  интересовался  дядей  Калле.
 362

—  Это  хутор  близ  Каменного  двора?  —  допыты¬
вался  он.
 —  Нет,  это  подальше  к  востоку,  у  Трольстуэ,  —  сказал
Дуэ.  —  Большой  участок,  почти  сплошь  камень.  Лишь  бы
Ляссе  не  прогорел  на  нем,—там  двое  уже  разорились  до
него.  А  он  поселился  вместе  с  Ка,рной.
 -—  Дядя  Ляссе  знает,  что  делает,  —  сказала  Анна.  —
Конечно,  это  Карна  выложила  деньги,  у  нее  было  кое-что
s  кубышке.
 Пелле  хотелось  уйти,  —  сердце  у  «его  запрыгало  от  этих
вестей.  Конец  неизвестности  и  всем  страхам!  Он  обрел
вновь  своего  отца!  Исполнилась  мечта  всей  жизни  Ляссе,—
он  теперь  твердо  стоит  на  йогах!  И  главное,  его  можно  на¬
звать  хуторянином,  если  не  придираться  к  слову;  а  сам
Пелле  —  сын  хуторянина!
 К  девяти  часам  вечера  Пелле  покончил  с  делами  и  мог
отправиться  в  путь;  кровь  стучала  у  него  в  висках  от  вол¬
нения.  Есть  ли  там  лошади?  Ну  конечно!  Но  держит  ли
отец  работников?  Стал  ли  Ляссе  хозяином,  который  выпла¬
чивает  жалованье  в  положенный  срок  и  по  субботам  ездит
в  город,  зарывшись  с  ушами  в  меховой  воротник?  Пелле
мысленно  видел,  как  батраки  поднимаются  на  крыльцо
один  за  другим,  снимают  деревянные  башмаки  и
стучатся  в  дверь  конторы,  —  наверное,  хотят  попросить  впе¬
ред  в  счет  жалованья.  А  Ляссе  чешет  себе  зат.ылок,  задум¬
чиво  смотрит  на  них  и  говорит:  «Нет,  не  дам;  вы  ведь  про¬
пьете!»  Но  в  конце  концов  всё-таки  выдает  деньги.  «Ну,
не  глупо  ли  быть  таким  добрым?»  —  говорит  он  Пелле.
 Сам  Пелле  в  один  прекрасный  день  бросает  сапожное
ремесло  и  возвращается  домой,  как  подобает  сыну  хуто¬
рянина!  В  сущности  это  он  управляет  всем,  —  об  этом  не
надо  только  говорить.
 А  на  святочных  вечеринках  он  кружит  в  танце  пышных
дочек  хуторян!  По  углам  перешептываются,  когда  Пелле
входит  в  дом;  но  он  смело  шагает  по  полу,  приглашает  дочь
пастора  и  так  вертит  ее  в  танце,  что  у  той  дух  захватывает,
и  дело  доходит  даже  до  того,  что  она  предлагает  ему  немед¬
ленно  жениться  на  ней...
 Пелле  бежал,  предаваясь  мечтам;  тоска  по  дому  гнала
его  вперед.  И  не  успел  он  опомниться,  как  уже  прошел  не¬
сколько  миль  большаком.  Проселочная  дорога,  на  которую
 363

он  затем  свернул,  шла  через  холмы,  заросшие  вереском,  и
через  хвойный  лес;  домишки  попадались  все  реже  и  реже
и  на  большом  расстоянии  друг  от  друга.
 Пелле  по  догадке  свернул  на  боковую  дорогу  и  побежал,
напрягая  зрение  и  слух.  Летняя  ночь  скрадывала  размеры
предметов,  но  в  общем  дорога  была  ему  так  же  хорошо  зна¬
кома,  как  заплаты  на  спине  жилета  бати  Ляссе,  хотя  Пелле
еще  никогда  здесь  не  бывал.  Убогий  пейзаж  говорил  с  ним
на  одном  языке:  не  было  в  мире  места  уютнее,  чем  здесь,
между  этими  глинобитными  хижинами,  где  беднякам  при¬
ходилось  с  трудом  одолевать  камень,  чтобы  заполучить  кло¬
чок  удобной  земли.  На  протяжении  многих  поколений  все
это  было  его  достоянием,  вплоть  до  тряпок  в  оконных
рамах  и  старого  хлама,  которым  заваливали  соломенную
крышу,  чтобы  она  не  развалилась.  Здесь  не  над  чем  было
лсмать  себе  голову,  как  в  других  местах  на  земном  шаре,  —
здесь  люди  спокойно  ложились  спать;  но  жить  такой
жизнью  он  бы  уже  не  хотел.  От  этого  он  отвык  точно  так
же,  как  отвыкают  от  материнской  юбки.
 Проселочная  дорога  превратилась  мало-помалу  в  глубо¬
кий  след  от  колес,  извивавшийся  между  скалами  и  болотами.
Пелле  знал,  что  нужно  держать  направление  на  восток,  но
колея  сворачивала  то  на  юг,  то  на  север.  Ему  это  надоело,
он  старательно  определил  нужное  направление  и  пошел  пря¬
миком,  без  дороги.  Пробираться  вперед  было  трудно,  лун¬
ный  свет  обманывал  глаз,  так  что  Пелле  оступался  и  прова¬
ливался  в  ямы;  вереск  и  можжевельник  доходили  ему  до
пояса  и  мешали  движениям.  Но  он  был  упрям,  не  хотел  воз¬
вращаться  на  проезжую  дорогу  и  пробирался  неуклонно
вперед,  обливаясь  потом;  он  взлезал  на  покатые  утесы,
скользкие  от  росы,  пропитавшей  мох,  и  часто  падал.  Но
вдруг  он  почувствовал  под  собой  бездну;  холод  пробежал
у  него  по  животу,  и  мальчик  дико  рванулся  вверх,  ища
опоры.  «Батя  Ляссе!»  —  жалобно  произнес  он,  и  в  то  же
мгновение  был;  подхвачен  огромными  колючками  ежевики
и  медленно  начал  спускаться  по  этой  сетке,  каждая  петля
которой  впивалась  в  него  тысячью  когтей  и  неохотно  пере¬
давала  его  дальше.  И  вот,  наконец,  он  был  бережно  поло¬
жен  внизу,  -на  дне  ущелья,  между  острыми  камнями,  и  с  тре¬
петом  возблагодарил  свою  счастливую  судьбу  за  эти  тернии,
которые  милосердно  содрали  с  него  шкуру,  но  не  дали  раз¬
 364

бить  ему  черепа.  Пришлось  искать  пути  ощупью,  в  темно¬
те,  под  плеск  журчащей  внизу  воды,  пока  Пелле  не  наткнул¬
ся  на  дерево  и  не  .взобрался  наверх.
 Теперь  направление  было  потеряно,  и  когда  Пелле
понял  это,  то  растерялся.  От  его  уверенности  в  себе  ничего
не  осталось,  и  он  вслепую  побежал  вперед,  лишь  бы  до¬
браться  до  взгорья.  А  когда,  наконец,  влез  на  вершину
холма,  чтобы  осмотреться  среди  скал,  земля  вдруг  трес¬
нула  и  сомкнулась  над  ним  с  страшным  грохотом;  в
воздухе  потемнело,  как  в  ненастье,  Пелле  ничего  не  видел
даже  на  расстоянии  одного  шага.  Это  был  словно  исполин¬
ский  взрыв,  вызванный  его  радостным  топотом  по  утесу;
земля  взлетела  в  воздух  и  растаяла  в  черном  мраке,  и  самый
мрак  кричал  в  ужасе  и  клубился  вихрем.  Сердце  Пелле  за¬
дрожало  от  страха,  и  он  лишился  последних  остатков  рас¬
судка;  мальчик  побежал  в  невероятном  страхе,  завопив,  как
бесноватый.  Над  его  головой  носились  какие-то  черные
крылья,  так  что  ему  приходилось  нагибаться,  светящиеся
пробелы  то  возникали,  то  исчезали;  вверху  шумел  как  бы
прибой  и  стоял  несмолкаемый  вопль,  —  тут  царил  сущий  ад
звуков!  И  вдруг  эта  туча  метнулась  в  сторону,  потянула
к  северу  и  пропала.  Пелле  понял,  что  он  потревожил  ночлег
грачей!
 Он  очутился  за  большим  камнем.  Как  Пелле  сюда  попал,
он  и  сам  не  знал,  но  чувствовал  себя  великим  олухом:  как
легко  ему  было  уложить  с  полсотни  грачей,  просто  бросив
в  воздух  несколько  камней!
 Пелле  двинулся  по  гребню  горы,  полный  мужественной
решимости,  но  ноги  еле  держали  его.  Поодаль  на  утесе  си¬
дела  лисица  и  тоскливо  лаяла  на  луну,  а  еще  дальше,  и  на
севере  и  на  юге,  мерцало  море.  Здесь  же,  под  землей,  оби¬
тали  гномы;  когда  он  ступал  по  скале,  слышался  гул,  как
в  пустоте.  Пелле  замедлил  шаг.
 На  юге,  в  излучине,  серебром  поблескивало  море;  но
когда  Пелле  вторично  бросил  взгляд  в  эту  сторону,  оно
исчезло;  вся  низменность  потонула  в  белом  тумане,  во  всех
направлениях  земля  отступала.  Пелле  с  изумлением  наблю¬
дал,  как  море  медленно  поднималось  и  заполняло  все  впа¬
дины  суши.  Оно  проглатывало  и  холмики  —  по  одному  за¬
раз—  и  залило  длинный  горный  гребень  на  востоке,  так  что
видны  были  лишь  торчавшие  вершины  елей.  Погибшим
 365

Пелле  еще  себя  не  считал:  за  всеми  его  трусливыми  мыс¬
лями  стояло  смутное  представление  о  горе  Арарат,  поддер¬
живавшее  в  нем  мужество.  Но  вдруг  стало  очеиь  холодно,
штаны  словно  прилипли  к  телу.  «Это  хляби  морские»,  —
подумал  он  и  начал  озираться  с  тоской:  гора  превратилась
в  островок,  плававший  вместе  с  ним  в  океане.
 Пелле  был  маленьким  стойким  реалистом,  видавшим
виды.  Но  теперь  страх  проонизал  его  до  самого  мозга  костей,
и  он  без  всяких  возражений  примирился  со  сверхъестествен¬
ным.  Земля  просто-таки  проваливалась  под  ним,  и  его  несло
в  страшно  холодное  мировое  пространство!  Батя  Ляссе  и
мастерская,  Манна  и  блестящие  глаза  молодого  мастера  —
всему  этому  пришел  конец.  Он  не  горевал,  но  чувствовал
себя  страшно  одиноким.  Куда  его  несет?  И  не  смерть  ли
это?  Может  быть,  он  убился  насмерть  тогда,  когда  полетел
с  утеса,  —  и  теперь  плывет  в  страну  блаженства?  Или  же
это  светопреставление,  о  котором  ему  всегда  рассказывали
с  таким  ужасом  с  тех  самых,  пор,  как  он  себя  помнит?  Он
плавает,  может  быть,  на  последнем  обломке,  и  только  он
один  уцелел?  Пелле  не  удивило  бы,  если  бы  он  всплыл
наверх  там,  где  все  другие  шли  ко  дну;  даже  в  этот  момент
отчаяния  он  в  душе  счел  бы  это  вполне  естественным.
 Он  стоял  тихо,  не  дыша,  и  прислушивался  к  звукам  бес¬
конечности;  он  слышал  биение  крови  в  своих  жилах,  так
обострился  его  слух.  И  еще  нечто  услышал  он:  там  вдали,
в  певучих  волнах,  бьющихся  в  его  ушах,  он  уловил  намек
на  звук  —  шуршащий  звук  чего-то  живого.  Как  ни  тонок
и  как  ни  бесконечно  далек  был  он,  Пелле  услышал  его,  и
все  задрожало  в  нем.  Это  была  корова,  побрякивавшая
цепью;  он  слышал,  как  она  мотает  головою  и  трется  шеей
о  столб!
 Он  кинулся  бежать  по  камням,  упал,  вскочил  на  ноги  —-
и  побежал  дальше;  туман  поглотил  его,  хотя  Пелле  этого  не
замечал.  Вот  он  очутился  внизу  на  целине,  под  ногами  у  себя
он  увидел  какие-то  знакомые  полосы  —  земля,  когда-то
вспаханная  и  теперь  опять  заросшая  вереском!  Звук  нара¬
стал  и  превратился  в  родные  для  Пелле  ночные  звуки  от¬
крытого  коровьего  хлева,  —и  из  тумана  вынырнула  полу¬
разрушенная  крестьянская  изба.  Это  было  не  то,  чего  искал
Пелле,  —  у  бати  Ляссе  должны  быть  четыре  флигеля,  на¬
стоящий  хутор!  Но  он  все  же  вошел  в  эту  избу.
 366

В  деревне  нет  обычая  боязливо  запираться  от  всех,  как
в  городе,  —  Пелле  мог  беспрепятственно  войти.  И  едва  он
отворил  дверь  избы,  как  буйная  радость  охватила  его.  Его
встретил  самый  милый  запах,  какой  он  только  знал,  знако¬
мый  ему  запах  бати  Ляссе!
 В  избе  было  темно,  свет  луня-ой  ночи  не  мог  пробиться
в  низенькие  окна.  Пелле  слышал  глубокое  дыхание  спящих
и  знал,  что  они  не  проснулись,  —  стало  быть,  полночь  еще
не  наступила.
 —  Добрый  вечер!  —проговорил  он.
 Чья-то  .рука  начала  нащупывать  спички.
 —  Кто  тут?  —  спросил  заспанный  женский  голос.
 —  Добрый  вечер!  —  воскликнул  он  снова  и  шагнул
в  избу.  —  Это  я  —  Пелле!  —  Он  выкрикнул  свое  имя  на¬
распев.
 —  Вот  как,  это  ты,  мальчик?  —Голос  Ляссе  задрожал,
а  руки  никак  не  могли  нащупать  спичек;  но  Пелле  пошел  на
голос  и  схватил  отца  за  руку.  ■—  И  как  ты  нашел  нас  в  пу¬
стыне,  да  еще  в  ночное  время?  Да,  да,  я  сейчас  встану!  —
повторил  Ляссе  и  стал,  кряхтя,  подниматься.
 —  Нет,  ты  лежи,  я  встану,  —  произнесла  Карна,  ле¬
жавшая  у  стенки,—она  молчала,  пока  говорили  муж¬
чины.—  У  него  болит  поясница  ко  всему  впридачу!—ска¬
зала  она,  спрыгивая  на  пол.
 —  Да,  я  хватил  немного  через  край.  Вообще-то  дело
идет  легко,  когда  оно  свое  собственное,  —неудобно  оста¬
навливаться,  раз  уже  начал.  Но  это  наладится,  надо  только
раскачаться,  —  работа  лучше  всякой  мазн  для  поясницы!
Ну,  а  ты  как  живешь?  Я  уж  думал,  ты  там  погиб!
 Пелле  присел  на  край  кровати  и  все  рассказал  о  го¬
роде—  о  мастерской,  о  хромой  ноге  мастера  и  о  прочем.  Но
о  своих  неудачах  он  промолчал:  не  мужское  это  было  дело—
останавливаться  на  таких  пустяках.
 —  Выходит,  что  преуспел  на  чужбине,  —  восхищенно
промолвил  Ляссе.  —  И,  конечно,  пользуешься  почетом?
 —  Ммм...  да,  —  протянул  Пелле.  Пока,  впрочем,  почет
был  не  главным  из  его  достижений;  но  зачем  петь  лазаря?  —
Да,  молодой  хозяин  любит  меня;  он  часто  беседует  со  мной
через  голову  самого  подмастерья!
 —  Да,  да,  понимаем!  Я  и  то  часто  думаю,  как-то  там
тебе  живется,  и  не  получим  ли  мы  о  тебе  скоро  радостных
 367

вестей.  Но  все  требует,  разумеется,  времени!  И  у  меня,  как
ты  видишь,  много  перемен.
 —  Да,  ты  теперь  стал  хуторянином!  —сказал  Пелле  и
засмеялся.
 —  В  этом,  чорт  возьми,  должен  признаться!—Ляссе
улыбнулся,  но  тут  же  жалобно  поморщился:  заныла  пояс¬
ница.  —  Днем,  когда  работаешь,  еще  туда  сюда;  но  как
только-лягу  —  начинается!  И  дьявольская  же  это  штука  —
словно  по  моей  пояснице  ездит  взад-вперед  тяжело  гружен^
ный  воз  или  еще  что-нибудь  в  этом  роде.  Ну,  да  быть
хозяином  во  всяком  случае  занятно!  Такой  уж  я  чудак,  что
черствый  хлеб  на  собственном  столе  мне  вкуснее,  чем  —
ну,  ей  же  богу,  —  жареный  цыпленок  на  чужом  столе!  А  к
тому  же  ты  стоишь  на  собственной  своей  землице  и  можешь
плюнуть  на  все  четыре  стороны,  не  спрашивая  ни  у  кого  по¬
зволения!  Да  и  земля-то  здесь  со'бственно  не  плохая,  хотя
большая  часть  ее  еще  не  пробовала  руки  человека;  она
тут  лежит  и  накопляет  себе  плодородие  с  первых  дней  сотво¬
рения  мира...  Ну,  а  как  горожане,  очень  они  задирают  нос?
 Нет,  Пелле  не  на  что  пожаловаться.
 —  Когда  вы  поженились?  —  спросил  он  вдруг.
 —  Видишь  ли...  —  заикаясь  начал  Ляссе;  он  сам  ждал
от  своего  мальчика  этого  вопроса.  —  Настоящим  манером
мы  не  поженились,  ведь  это  требует  денег,  а  хозяйство  —
на  первом  плане.  Но,  разумеется,  мы  намерены...  как  только
будут  средства  и  возможность!  —  Про  себя  Ляссе  думал,
что  вообще  можно  обойтись  и  без  этого  расхода;  во  всяком
случае  до  тех  пор,  пока  не  появятся  дети  и  не  потребуют,
чтобы  их  узаконили.  Но  по  лицу  Пелле  он  видел,  что  тому
это  не  нравится;  мальчик  все  тот  же  щепетильный  чертенок,
когда  дело  касается  нравственности!  —  Как  только  к  нам
в  избу  заявится  урожай,  мы  позовем  тебя  на  великий
пир!  —  решительно  вымолвил  Ляссе.
 Пелле  одобрительно  кивнул.  Теперь  он  сын  хуторянина
и  может  утереть  нос  чванным  городским  мальчишкам!  Но
нельзя,  чтобы  ему  кололи  глаза  тем,  что  его  отец  без  венца
живет  с  женщиной.
 Тут  вошла  с  угощением  Карна  и  так  ласково  взглянула
■на  мальчика!
 —  Сделай  милость,  не  побрезгуй  нашей  убогой  едой,
сынок,  —  сказала  она  добродушно,  тронув  его  за  плечо.
 368

Пелле  с  аппетитом  принялся  за  еду.  Ляссе,  высунув¬
шись  наполовину  из  кровати,  смотрел  на  него  и  радовался.
 —  Аппетита  ты  там  не  потерял!  —  произнес  он.  —
Сносно  ли  там  вас  кормят?  Карна  говорит,  что  дают  мало.
 —  Ничего,  сносно,  —  упрямо  отвечал  Пелле.  Он  теперь
жалел,  что  проболтался  Карне  в  тот  вечер,  когда  немного
приуныл.
 Захотелось  есть  и  Ляссе,  и  он  понемножку  начал'выпол¬
зать  из  кровати.
 —  Тебе  не  скучно  сидеть  одному?  —  промолвил  он,  при¬
саживаясь  к  столу  в  ночном  колпаке  и  нижнем  белье.  Ляссе
обзавелся  вязаным  ночным  колпаком,  конец  которого  лихо
спадал  ему  на  ухо.  Старик  походил  теперь  на  заправского
хуторянина,  у  каких  бывают  спрятаны  деньги  в  соломен¬
ном  матраце.  А  Карна  с  круглым  пухленьким  животам,
держа  большой  хлебный  нож  в  руках,  хлопотала,  пока  муж¬
чины  ели.  Она  выглядела  гостеприимной  хуторянкой.
 Пелле  постелили  на  широкой  лавке.  Он  погасил  огарок
перед  тем  как  раздеться,  а  свое  нижнее  белье  сунул  под
изголовье.
 Проснулся  он  поздно,  когда  солнце  уже  ушло  с  восточ¬
ной  окраины  неба.  В  избе  превкусно  пахло  кофе.  Пелле
быстро  вскочил,  чтобы  одеться  раньше,  чем  Карна  войдет
и  увидит  его  неодетым;  сунул  руку  под  изголовье  —  ру¬
башка  исчезла!  А  рядом  на  стуле  лежат  чулки,  уже  зашто¬
панные.
 Когда  вошла  Карна,  он  лежал  неподвижно,  сильно  раз¬
досадованный;  не  ответил*  на  приветствие  и  не  отводил
глаз  от  стенного  шкафа.  Как  она  смеет  совать  нос  в  его
вещи!
 —  Я  взяла  твою  рубашку  и  выстирала  ее,  —  спокойно
проговорила  Карна,  —  но  ты  получишь  ее  вечером.  А  пока
не  возьмешь  ли  ты  эту?  —  И  она  положила  перед  ним  на
перину  одну  из  рубах  Ляссе.
 Пелле  молчал  некоторое  время,  словно  ничего  не  слы¬
шал,  потом  приподнялся  и  потянул  к  себе  рубаху.
 —  Нет,  ты  не  вставай,  а  выпей  кофе  в  постели,  —1  ска¬
зала  Карна,  когда  мальчик  хотел  подняться,  и  накрыла  для
него  на  стуле.  И  вот  Пелле  напился  кофе  в  постели,  о  чем
лишь  мечтал  в  ожидании  женитьбы  отца;  дурное  настроение
его  рассеялось.  Но  стыд  жег  его,  и  он  был  неразговорчив.
 24  Нехсе,  т.  I
 369

Ближе  к  полудню  Ляссе  пошел  с  Пелле  обозревать  вла¬
дения.
 —  Не  лучше  ли  нам  обойти  все  кругом,  чтобы  ты  видел,
как  идет  межа?  —  сказал  Ляссе,  знавший,  что  главным  его
козырем  были  размеры  земельного  участка.  Итти  пришлось
через  вереск,  ивняк  я  терновник,  по  болотам  и  крутым  ска¬
лам.  Обход  владений  занял  несколько  часов.
 —  Да  ведь  это  же  страшная  уйма  земли!—то  и  дело
говорил  Пелле.
 И  Ляссе  гордо  подхватывал:
 —  Еще  бы!  Тут  десятка  два  гектаров  земли,  но  жаль,
что  одна  целина!
 Непаханая  земля  поросла  вереском  и  можжевельником,
которые  перемежались  кустами  ежевики  и  жимолости.  С  от¬
весных  стен  утесов  свешивались  ветви  ясеня  и  диких  вишен,
цеплявшихся  за  голые  стены  корнями,  походившими  на  изу¬
родованные  руки.  Лесные  яблони,  терновник  и  шиповник  об¬
разовали  непроходимые  заросли,  уже  носившие  на  себе
следы  топора  Ляссе.  И  вдруг  среди  всей  этой  буйной  расти¬
тельности  огромный  камень  так  высоко  вздымался  над  зем¬
лей  гранитным  лбом,  что  солнце  выжигало  на  нем  всю
растительность.
 —  Это  сущий  маленький  рай,  —  говорил'  Ляссе,  —
нельзя  никуда  поставить  ногу,  чтобы  не  раздавить  какой-
нибудь  ягоды!  Но  участок  нужно  расчистить,,  чтобы  можно
было  на  нем  прокормиться.
 —  Может,  земля  тут  неважная?  —  сказал  Пелле.
 —  Неважная,  когда  все  так  буйно  растет  и  цветет?  —
Ляссе  ткнул  пальцем  вдаль,  где  никем  не  посаженные  осины
и  березы  весело  шевелили  зелеными  листьями  при  малей¬
шем  ветерке.  —  Нет!  Но  обработать  ее  будет  чертовски
трудно;  я  жалею,  что  ты  не  живешь  сейчас  дома.
 Ляссе  несколько  раз  наводил  разговор  на  эту  тему,  но
Пелле  делал  вид,  что  не  слышит.  Это  было  совсем  не  то,
что  он  представлял  себе;  жить  в  качестве  сына  землевла¬
дельца  на  таком  хуторе  у  него  не  было  никакой  охоты.
 —  Тут  трудно  будет  добыть  себе  пропитание,  —  заме¬
тил  он  по  стариковски-рассудительно,  к  изумлению  отца.
 —  Ну,  пропитание-то  здесь  нетрудно  добыть,  хотя,
быть  может,  и  не  каждый  день  придется  обедать  по.-празд-
ничному,  —  обиженно  вымолвил  Ляссе.  —  Но  тут  можно
 370

разогнуть  спину  и  не  ждать,  что  тебя  облает  управляющий;
даже  если  я  и  работаю  здесь  доупаду,  то  все  же  избавлен  от
рабства!  И  не  забывай  еще  о  том,  какая  радость  видеть  изо
дня  в  день,  как  земля  подчиняется  тебе  и  начинает  прино¬
сить  пользу,  вместо  того  чтобы  лежать  втуне!  Ведь  важней¬
шее  назначение  человека—покорять  себе  землю  и  застав¬
лять  ее  приносить  плоды;  лучшего  в  жизни  я  не  знаю!  Но
ты,  наверное,  забыл  земледелие  там,  в  городе,  а?
 Пелле  не  ответил.  Если  очень  важно  и  необходимо
надрываться  на  работе  на  пустоши  только  затем,  чтобы  на
ней  со  временем  выросло  кое-что,  то  Пелле  рад,  что  ему  не
приходится  заниматься  земледелием!
 —  И  мой  отец,  и  дед,  и  все  из  нашего  рода,  кого  я
только  знаю,  считали  своим  долгом  обрабатывать  землю,
не  думая  о  собственном  удовольствии.  Но  никому  из  них,
наверное,  не  приходило  в  голову,  что  нам  доведется  когда-
нибудь  услышать  об  этом  дурное  мнение  —  да  еще  от  род¬
ного  человека!—Ляссе  говорил  это,  отвернувшись  в  сто¬
рону,  как  господь  бог,  когда  он  гневался  на  свой  народ;  и
Пелле  почувствовал  себя  гнусным  перебежчиком,  отщепен¬
цем,  способным  на  все  дурное.  Но  сдаваться  он  все-таки
не  хотел.
 —  Я,  наверное,  не  пригодился  бы  здесь,  —  сказал  он
извиняющимся  тоном  и  посмотрел  в  сторону  моря.—Уве¬
рен,  что  нет!
 —  Нет,  ты  от  всего  отрекся  сам,  —  с  горечью  молвил
Ляссе.  —  Но,  может  быть,  ты  еще  в  этом  раскаешься  —
житье  среди  чужих  связано  не  только  со  славой  и  радо¬
стями!
 Пелле  ничего  не  ответил;  в  этот  момент  он  сумел  сдер¬
жать  себя  и  не  стал  препираться.  Он  решил  выждать,  и  они
молча  шагали  дальше.
 —  Конечно,  это  не  помещичье  имение,  —  вдруг  произ¬
нес  Ляссе,  чтобы  предотвратить  дальнейшую  критику.  А
Пелле  молчал  да  молчал.
 Вокруг  избы  земля  была  вспахана,  а  за  пашней  могучие
заросли  вереска  покрывали  следы  бывших  борозд  и  колей.
 —  Тут,  верно,  было  когда-нибудь  ржаное  поле,  —  заме¬
тил  Пелле.
 —  Эге,  да  ты  и  такие  вещи  замечаешь!—воскликнул
Ляссе  не  то  с  насмешкой,  не  то  с  восхищением.  —  У  тебя
 24*
 371

чертовски  зоркий  глаз,  я  бы  сам,  наверное,  не  заметил  ни¬
чего  особенного  в  этом  'вереске,  если  бы  не  знал  наверняка!
Да,  поле  подвергалось  обработке,  но  вереск  все  заглушил.
Это  дела  моего  предшественника,  —  он  взял  на  себя  боль¬
ше,  чем  мог  одолеть,  и  на  этом  прогорел.  Здесь,  как  ви¬
дишь,  кое-кто  умеет  справляться  с  делом!  —  Ляссе  ука¬
зал  на  участок,  засеянный  рожью,  и  Пелле  должен  был  со¬
гласиться,  что  посевы  всходят  хорошо.
 Через  поле,  во  всю  его  длину,  шли  высокие  гряды  битого
камня,  напоминая  о  том,  какого  страшного  труда  требует
эта  земля,  чтобы  приносить  урожай.  За  ржаным  полем  тя¬
нулась  поднятая  целина,  —  она  походила  на  торосистый
лед,  по  которому  прошелся  плуг,  искрошив  его.  Пелле  смот¬
рел  на  все  это  и  огорчался  за  отца.
 Сам  же  Ляссе  оставался  непоколебим.
 —  Вот  какое  дело  —  нам  приходится  вдвоем  ходить  за
плугом!  Правда,  Карна  довольно  сильна,  но  все  же,  когда
плуг  врезается  в  землю,  кажется,  что  руки  у  тебя  вот-вот
оторвутся!  И  чаще  всего  землю  приходится  обрабатывать
киркой  и  ломом,  а  время  от  времени  земле  не  мешает  не¬
множко  и  чихнуть!  Я  пользуюсь  динамитом:  хотя  он  опас¬
нее  пороха,  зато  лучше  разбивает  почву!  —  проговорил
Ляссе  с  гордостью.
 —  Сколько  сейчас  обработанной  земли?  —  спросил
Пелле.
 —  С  лугом  и  садом  почти  пять  гектаров;  но  до  конца
года  прибавится  еще.
 —  И  на  этих  пяти  гектарах  погибло  две  семьи,  —  ска¬
зала  Карна,  вышедшая  звать  мужчин  к  обеду.
 —  Боже,  будь  милостив  к  ним!  Их  труды  нам  теперь
помогают  стать  на  ноги.  Общине  не  придется  брать  уча¬
сток  на  себя  после  нас.  —  Ляссе  проговорил  это  с  большим
достоинством;  таким  уверенным  в  себе  Пелле  его  еще  ни¬
когда  не  видел.
 —  Не  могу  сказать,  чтоб  я  была  вполне  довольна,  —
продолжала  Карна.  —  Все  кажется,  что  возделываешь  клад¬
бищенскую  землю.  Говорят,  первый,  кого  сюда  посадила
община,  повесился.
 —  Да,  у  него  был  шалаш  там,  где  и  сейчас  еще  вид¬
неются  доски;  он  потом  развалился.  Я  рад,  что  это  произо¬
шло  не  в  избе.  —  Ляссе  вздрогнул  и  поежился.  —  Говорят,
 372

он  появляется,  когда  его  преемника  ожидает  какая-нибудь
беда...
 —  Этот  дом  был  выстроен  после  того?  —  смущенно
спросил  Пелле;  изба  показалась  ему  такой  жалкой.
 —  Да,  его  построил  мой  предшественник.  Он  получил
участок  от  прихода  бесплатно  на  двадцать  лет,  на  усло¬
виях  ежегодной  расчистки  и  вспашки  полгектара  земли.
И  это  были  не  такие  уж  плохие  условия,  но  он  слишком
много  взял  на  себя  с  первого  раза;  он  был  из  той  породы
людей,  что  принимаются  за  работу  горячо  с  утра,  а  к  полу¬
дню  уже  выбиваются  из  сил.  Дом  же  он  построил  хорошо,  —
Ляссе  прислонился  к  тонким  глинобитным  стенам,  —  и  лес
поставил  первого  сорта.  Я  думаю  зимой  набить  щебня;
камень  ведь  все  равно  надо  будет  убрать,  а  зашибить  не¬
сколько  сотен  крон  не  лишнее.  Так  что  годика  в  два-три
мы  в  старом  доме  устроим  р'игу  и  выстроим  себе  новый,
каменный  дом.  Слышишь,  Карна?  Пожалуй,  даже  с  погре¬
бом  внизу  и  с  высоким  крыльцом,  как  в  Каменном  дворе.  Он
будет  из  нетесаного  гранита,  а  стены  я  сам  сумею  сложить.
 Карна  сияла  от  радости,  «о  Пелле  никак  не  мог  зара¬
зиться  ее  настроением.  Он  был  разочарован;  слишком  ве¬
лика  была  пропасть  между  фантазией  и  действительно¬
стью.  И  в  нем  зарождался  какой-то  протест  против  этого
нескончаемого  труда  на  земле,  тупое  озлобление,  передав¬
шееся  ему,  как  ни  -неопытен  был  он  сам,  через  десять  или
двадцать  поколений.  Сам  он  не  знал  тяжкой  борьбы  с  зем¬
лею,  «о  с  той  поры,  как  .начал  ползать,  он  инстинктом  пони¬
мал  все,  что  сопряжено  было  с  обработкой  земли;  каждое
земледельческое  орудие  само  давалось  ему  в  руки.  Только
любви  к  земле  не  унаследовал  он;  мысли  его  получили  новое
направление!  И  бесконечный  труд  на  земле  врос  в  него  за¬
старелой  враждою  к  ней,  это  и  помогло  ему  постичь  то,  чего
не  умел  понять  Ляссе.  Пелле  рассуждал  трезво,  не  прихо¬
дил  в  восторг  от  участка  земли,  но  ставил  вопрос:  на  что
она  годна?  Он  этого  не  сознавал  отчетливо,  но  все  его
существо  восставало  против  затраты  сил  на  такой  неблаго¬
дарный  труд.  И  выражал  он  это  так  рассудительно,  что
скорей  его  можно  было  принять  за  отца,  а  не  Ляссе.
 —  Не  лучше  ли  было  купить  тебе  дом  и  несколько  гек¬
таров  земли,  но  зато  обработанной?  —сказал  он.
 Ляссе  дернулся  нетерпеливо:

—  Да,  а  потом  копить  и  скаредничать  всю  1жизнь  без
всякого  толку,  резать  полы  опереди,  чтобы  залатать  зад,  и
в  лучшем  случае  съедать  в  два  приема  каждый  кусок?  Чорт
побери,  лучше  уж  было  бы  остаться  в  прежнем  положении!
Тут,  конечно,  больше  труда  и  забот,  да  зато  есть  будущее!
Когда  я,  наконец,  поставлю  дело  как  следует,  так  это  будет
такой  хутор,  что  перещеголяет  все  другие!  —  Ляссе  гордо
оглядел  свои  владения;  в  своем  воображении  он  видел  уже
поля  густой  ржи  и  стада  тучной  скотины.
 —  Шесть  лошадей  и  два  десятка  коров  вполне  могут
здесь  прокормиться!—громко  произнес  он.—А  ведь  это
значит  —  благоденствовать!  Как  ты  думаешь,  Карна?
 —  Я  думаю,  что  обед  простынет,  —  сказала  она  с  улыб¬
кой.  Она  была  очень  счастлива.
 За  столом  Ляссе  предложил  Пелле  присылать  белье
домой  для  стирки  и  починки.
 —  У  тебя,  наверно,  и  без  того  немало  забот,  —  осто¬
рожно  сказал  он.  —  Мясник  Йенсен  каждую  субботу  ездит
на  базар;  если  ты  попросишь  его  брать  белье  с  собою  и
оставлять  у  церкви,  то  всегда  найдется  кто-нибудь  из  здеш¬
них  жителей,  бывающих  в  церкви  по  воскресеньям,  он  и
доставит  белье  нам.
 Но  Пелле  вдруг  заупрямился  и  ничего  не  ответил.
 —  Я  просто  подумал,  что  тебе,  может,  хлопотно  самому
стирать  и  чинить,  —  мягко  продолжал  Ляссе.  —  В  городе
и  без  того  есть  о  чем  подумать,  а  для  мужчины  стирка  не¬
подходящее  дело!
 —  Я  сам  справляюсь,  —  пробормотал  Пелле  уклончиво.
Теперь  он  хотел  показать  им,  что  умеет  и  сам  устроиться.
Это  была  месть  самому  себе  за  легкомыслие,  с  которым  он
отверг  предложение.
 —  Ну  что  ж,  —  кротко  повторил  Ляссе,  —  я  ведь
только  спросил.  Надеюсь,  ты  не  обиделся?
 Как  ни  готова  была  Карна  помогать  мужу  во  всем  и
как  крепка  она  ни  была,  Ляссе  все  же  сильно  нуждался
в  мужской  помощи.  Работы  накопилось  на  двоих,  и  Пелле
охотно  взялся  помогать.  Большая  часть  дня  ушла  на  отвалку
и  удаление  с  участка  огромных  камней;  Ляссе  смастерил
волокушу,  в  которую  и  запрягли  обеих  кляч.
 —  Ну,  ты  не  очень-то  к  ним  присматривайся,  —  сказал
он,  ласково  поглаживая  костлявых  лошадок.  —  Вот  пройдет
 374

несколько  месяцев  —  тогда  на  них  погляди!  Да  и  сейчас
прыти  у  них  хоть  отбавляй!
 Работы  было  немало,  и  пот  лил  с  обоих,  но  настроение
было  приподнятое.  Ляссе  только  диву  давался  —  сколько
в  мальчике  силы!  Наконец-то  явилась  помощь!  С  двумя-
тремя  такими  парнями  он  перевернул  бы  всю  пустошь!  Не
раз  пришлось  ему  вздохнуть  о  том,  что  сын  не  живет  с  ним
дома;  но  к  этому  Пелле  оставался  глух.  Не  успели  они  огля¬
нуться,  как  опять  пришла  Карна  и  позвала  их  ужинать.
 —  Я  думаю,  надо  запрячь  лошадей  и  подвезти  Пелле
хоть  до  половины  дороги  к  городу  —  в  уплату  за  работу,  —
непринужденно  сказал  Ляссе.  —  Да  и  нам  обоим  не  грех
устроить  себе  увеселительную  поездку.  —  И  кляч  запрягли
в  таратайку.
 Весело  было  смотреть  на  Ляссе,  какой  он  умелый  воз¬
ница,  и  со  стороны  могло  показаться,  что  он  правит  парой
чистокровных  рысаков.  Когда  кто-нибудь  попадался  на¬
встречу,  он  осторожно  подбирал  вожжи,  чтобы  сдержать
коней,  если  они  испугаются.  «Они  легко  могут  понести!»  —
говорил  он  торжественно.  А  если  ему  удавалось  перевести
их  на  легкую  рысь,  он  приходил  в  восторг.
 —  Их  и  не  удержишь!  —приговаривал  он  и  делал  вид,
что  ему  очень  трудно  сдерживать  лошадей.  —  Чорт  возьми,
пожалуй  придется  завести  им  мундштук!  —  Он  упирался
обеими  ногами  в  перекладину  дышла  и  натягивал  вожжи
то  с  одной,  то  с  другой  стороны.
 Проехав  полдороги,  Ляссе  пожелал  прокатиться  еще
немножко,  потом  еще  немножко,  а  там  —  да  что  там,  давай
прямо  ко  двору!  Он  совсем  забыл  о  завтрашнем  дне  с  тяж¬
кими  трудами  для  него  самого  и  лошадей!  Наконец  Пелле
слез.
 —  Не  устроить  ли  нам  все-таки  с  бельишком,  как  я  го¬
ворил?  —  спросил  снова  Ляссе.
 —  Нет!  —  Пелле  отвернулся.  Пора  уже,  наконец,  пере¬
стать  !
 —  Ну  что  ж,  прощай,  мальчик!  Спасибо  тебе  за  под¬
могу.  Ты,  конечно,  заглянешь  домой,  как  только  сможешь?
 Пелле  улыбнулся  обоим,  но  промолчал;  он  боялся  от¬
крыть  рот,  чтобы  не  расчувствоваться;  какой-то  кокок
подступил  ему  к  горлу.  Он  молча  попрощался  за  руку  и  бе¬
гом  пустился  к  городу.
 375

VI
 Многие  ученики  зарабатывали  себе  на  одежду  тем,  что
в  свободное  время  брали  работу  лично  для  себя,  которую
получали  у  товарищей,  а  иногда  перехватывали  заказчиков
у  хозяина,  потихоньку  предлагая  им  выполнить  заказ  за
более  сходную  цену.  Полученные  для  себя  заказы  они  пря¬
тали  под  прилавком;  когда  мастера  не  было  дома,  они  до¬
ставали  эту  обувь  и  усердно  чинили  ее.
 —  Вечером  я  иду  гулять,  у  меня  назначена  встреча
с  девчонкой!  —  говорили  они  со  смехом.  Маленький  Никас
не  говорил,  ничего.
 У  Пелле  не  было  товарищей,  которые  давали  бы  ему
работу,  он  еще  плохо  знал  ремесло.  А  когда  другие  торо¬
пились  к  концу  дня  закончить  свои  дела  или  в  воскресные
дни  просили  Пелле  помочь  им,  то  это  почти  ничего'  ему  не
приносило.  Так  пришлось  ему  чинить  башмаки  Нилену  —
по  знакомству.
 Когда  Пелле  ""нанимался,  Йеппе  много  распространялся
насчет  чаевых;  горожане  часто  говорили  о  «чаях»  как  об
обременительной  статье  расхода  и  в  сильных  выражениях
требовали  урезки  или  полной  отмены  этого  излишнего  «на¬
лога».  Но  это  они  взяли  лишь  из  газет,  чтобы  не  отстать
от  столицы!  Они,  правда,  всегда  произносили  это  слово,
когда  Пелле  приходил  с  починенной  обувью,  и  начинали
рыться  в  кошельке;  если  там  попадался  грош,  они  прикры¬
вали  его  пальцем  и  корчили  жалкую  физиономию  —  пусть
лучше  Пелле  сам  напомнит  им  в  следующий  раз!  Первое
время  он  и  впрямь  напоминал  о  чаевых,  —  ведь  его  об  этом
просили;  но  Йеппе  намекнули,  что  его  новому  ученику  не
мешало  бы  отвыкнуть  от  попрошайничества.  Пелле  ничего
не  понимал;  но  в  нем  росло  чувство  неприязни  к  этим  лю¬
дям,  прибегавшим  к  таким  постыдным  уловкам,  чтобы  при¬
карманить  каких-нибудь  десять  эре,  за  которые  им  даже  и
отчитываться  ни  перед  кем  не  нужно  было!
 Пелле,  думавшему,  что  он  достаточно  испытал  нищеты  и
теперь  должен  подняться  на  более  высокую  ступень,  при¬
шлось  еще  раз  рассчитывать  на  бедняков,  и  он  радовался
каждой  паре  пролетарских  башмаков,  которые  его  хозяин
проклинал  за  то,  что  они  так  изношены.  Бедняки  не  боя¬
лись  дать  грош,  если  только  он  у  них  имелся;  Пелле  просто
 37J'

больно  было  смотреть,  как  они  из-за  нескольких  эре  рылись
по  всем  углам  и  опустошали  детские  копилки,  в  то  время
как  дети  молча  стояли  тут  же  и  смотрели  грустными  гла¬
зами.  А  когда  он  говорил:  «Нет,  спасибо,  не  надо»,  —  они
обижались.  Теми  крохами,  какие  он  имел,  он  обязан  был
точно  таким  же  беднякам,  каким  был  сам!
 Здесь,  в  низах,  деньги  не  были  безразличными  круг¬
ляками,  из  которых  в  высших  слоях  общества  складывались
целые  столбики.  Каждый  грош  обозначал  здесь  какую-то
меру  горя  или  радости;  грязная  монетка  могла  вместить  в
себя  и  буйную  ярость  мужчины  и  отчаянный  плач  голод¬
ного  ребенка.  Когда  вдова  Хэст  давала  ему  десять  эре,
Пелле  думал:  она  лишила  себя  обеда  на  два  дня!
 Однажды,  когда  он  проходил  мимо  жалких  лачужек
у  северных  холмов  взморья,  из  дверей  вышла  бедная  моло¬
дая  'женщина  и  окликнула  его;  в  руках  ее  были  какие-то
опорки.
 —  Слушай,  парень,  не  сможешь  ли  ты  починить  их
немножко?—обратилась  она  к  Пелле  с  мольбой.  —  Как-
нибудь  прихватить  их  дратвой,  чтобы  они  хоть  вечер  про¬
держались  на  нотах?  Каменотесы  устраивают  в  четверг  свой
праздник,  и  мне  так  хочется  пойти!
 Пелле  посмотрел  на  башмаки,  —  они  уже  никуда  не  го¬
дились;  тем  не  менее  он  взял  их  и  починил  в  свободное
время.  От  Йенса  он  узнал,  что  эта  женщина  была  вдовой
каменотеса,  погибшего  при  взрыве  тотчас  же  после  своей
женитьбы.  Башмаки  имели  вполне  приличный  вид,  когда  он
принес  их.
 —  Денег  у  меня  нет,  но  большое  тебе  спасибо!—ска¬
зала  она,  восхищенно  глядя  на  башмаки.  —  Какие  они  стали
хорошие!  За  это  благословит  тебя  бог.
 —  На  одной  благодарности  далеко  не  уедешь,  —  со  сме¬
хом  ответил  Пелле,  заразившийся  ее  радостью.
 —  Да,  но  благословение  божие  там,  где  два  бедня¬
ка  разделяют  постель,  —  шутливо  ответила  молодая  жен¬
щина.  —  Во  всяком  случае,  желаю  тебе  всякого  добра,  —
теперь  я  смогу  поплясать!
 Пелле  ушел  от  нее  весьма  довольный  собой.  Но  через  два
дома  его  ждала  другая  женщина;  она,  видимо,  прослышала
про  удачу  той,  первой,  и  держала  пару  грязных  детских
башмачков,  умильно  прося  Пелле  взять  их  в  починку.  Он
 377

взял  башмачки  и  привел  их  в  порядок,  хотя  от  этого  не  стал
богаче;  но  Пелле  слишком  хорошо  был  знаком  с  нуждой,
чтобы  отказать.  В  городе  это  случилось  с  ним  в  первый
 раз,  впервые  его  признали  без  околичностей,  с  первого
 взгляда  сочли  своим.  Пелле  этому  немножко  удивился;  он
не  знал  еще,  что  бедность  интернациональна.
 Выходя  из  дому  после  дневных  трудов,  он  держался
в  сторонке,  водился  с  беднейшими  мальчиками  и  старался
быть  незаметным.  Но  иногда  на  него  находило  озорство,
и  тогда  он  отличался  подвигами,  от  которых  старый  Ляссе
заплакал  бы.  Однажды  он,  например,  вызывающе  уселся
на  только  что  осмоленную  швартовую  сваю,  благодаря
чему  стад  героем  вечера;  но  как  только  остался  один,  спря¬
тался  за  штабель  досок  и  со  смущением  снял  штаны,  чтобы
установить  размеры  повреждений.  Днем  он  бегал  с  пору¬
чениями  в  лучшем  своем  костюме.  Это  была  не  шутка!
Ляссе  постоянно  приучал  Пелле  к  бережливости  и  акку¬
ратному  отношению  к  вещам.  Но  Пелле  чувствовал  себя
покинутым  всеми  богами  и  теперь  бросал  им  вызов.
 На  улице  только  бедные  женщины  обращали  на  него
внимание.
 —  Смотрите,  мальчишка  бегает  по  будням  в  своем  во¬
скресном  костюме!  —  говорили  они,  подозвав  Пелле  к  себе,
чтобы  задать  ему  головомойку,  а  кончали  тем,  что  чинили
и  штопали  его  вещи.  Но  Пелле  оставался  к  этому  равно¬
душным,  —  он  поступал,  как  и  горожане,  когда  выворачи¬
вал  лучшее  свое  платье  наизнанку.  Ведь  была  же  на  нем
рубаха,  хотя  и  грубая!  Новый  парикмахерский  подмастерье,
щеголявший  в  модном  пальто  и  цилиндре  и  бывший  идеалом
всех  учеников,  даже  не  носил  сорочки,  —  Пелле  подметил
это,  когда  парикмахер  однажды  качал  на  качелях  каких-то
дам.  Дома,  в  деревне,  где  о  человеке  судили  по  количеству
его  рубах,  это  было  бы  немыслимо!  Но  здесь  к  жизни  от¬
носились  проще.
 Теперь  он  уже  не  возмущался  всеми  теми  —  притом
степенными  —  людьми,  которые  не  имели  постоянного  дела
в  одном  каком-нибудь  месте  и  круглый  год  меняли  одну
работу  на  другую  самым  беспорядочным  образом.  И  тем
не  менее  у  них  был  довольный  вид,  у  них  были  жены  и
дети;  по  воскресеньям  они  уходили  из  дому  и  развлекались.
Неужели  надо  держать  себя  так,  словно  весь  свет  погибает,
 378

только  потому,  что  у  тебя  не  припасено  бочки  с  солониной
и  картофеля  на  зиму?  В  конце  концов  и  у  Пелле  беззабот¬
ность  была  оборонительным  оружием;  когда  все  надежды
на  светлое  будущее  казались  погибшими,  сказка  начина¬
лась  сызнова  и  придавала  интерес  неприглядной  бедности.
В  самой  голодухе  было  нечто  загадочное:  умрешь  ты  от  нее
или  не  умрешь?
 Пелле  был  очень  беден,  но  будущее  сулило  ему  реши¬
тельно  все;  он  обладал  превосходным,  неунывающим  ха¬
рактером  бедняка.  Огромный  мир  и  вера  в  светлое  будущее
помогали  ему  заполнить  пустоту  его  теперешней  жизни;  это
составляло  основной  его  жизненный  тон,  никогда  не  исче¬
завший,  но  только  иногда  заглушаемый  беспечностью  и  за¬
ботами.  Он  хорошо  знал,  что  такое  мир:  это  было  нечто  не¬
объятно  огромное,  замыкавшееся  в  себе;  в  восемьдесят  дней
его  можно  было  объехать  кругом,  дойти  до  места,  где  люди
ходят  вниз  головой,  и  вернуться  назад,  перевидав  все  чу¬
деса.  Он  сам  отправился  в  это  необъятное  —  и  пристал  в
этом  городишке,  где  для  голодной  фантазии  не  нашлось  ни
малейшей  пищи,  хоть  с  воробьиную  порцию,  а  только  мел¬
кие  заботы  и  огорчения.  Тут  он  чувствовал  только  холод¬
ные  сквозняки  и  головокружение;  получив  газетку,  мел¬
кие  ремесленники  с  очками  на  носу  взволнованно  носились
по  улицам  и  со  смешными  ужимками  обсуждали  происше¬
ствия  во  внешнем  мире.  «Китай!  —  повторяли  они,  —  Аме¬
рика!»—  и  воображали  себя  в  самом  центре  мировых  со¬
бытий.  Но  Пелле  страстно  хотелось,  чтобы  хоть  какие-ни¬
будь  крупные  события  произошли  здесь,  —  раз  он  сидит
тут  как  прикованный.  Было  бы  так  интересно  почувство¬
вать  хоть  маленькое  землетрясение,  чтобы  дома  закача¬
лись;  или  если  бы  случилось  какое-нибудь  небольшое  на¬
воднение,  чтобы  суда  поплыли  по  городу  и  пришвартова¬
лись  к  флюгеру  церковного  шпиля!  Ему  безумно  хотелось,
чтобы  произошло  что-нибудь  в  этом  роде,  кровь  разлива¬
лась  в  нем  горячей  волной,  и  волосы  становились  дыбом.
Впрочем,  у  него  и  без  того  достаточно  было  забот;  мир  мо¬
жет  подождать  до  лучших  времен!
 Со  сказкой  трудней  было  расстаться,  сказки  ему  на¬
певала  в  уши  сама  бедность,  они  были  навеяны  ему  дрожа¬
щим  голосом  Ляссе.  «Бывает,  что  и  у  бедной  женщины  ро¬
дится  удачливое  дитя»,  —  любил  говорить  отец,  когда
 379

гадал  о  будущем  сына,  и  эти  слова  запомнились  мальчику,
как  припев.  Но  Пелле  все-таки  понимал,  что  нет  такого
слона,  на  спине  у  которого  мог  бы  разъезжать,  сидя  бочком,
лихой  паренек  и  давить  насмерть  титра  в  тот  самый  момент,
когда  тот  готов  уже  растерзать  царя  Гималаев!  —  и,  ко¬
нечно,  герой  должен  получить  потом  за  свой  подвиг  цар¬
скую  дочь  и  полцарства!
 Пелле  часто  болтался  в  порту,  но  ни  разу  не  случилось,
чтобы  нарядная  девочка  упала  в  воду,  а  он  спас  ей  жизнь
и  потом,  когда  она  станет  взрослой,  женился  бы  на  ней!
А  если  бы  это  и  случилось,  то  теперь  он  уже  знал,
что  родители  девочки  непременно  зажулят  у  него  награду!
Перестал  Пелле  также  ожидать  и  золотую  карету,  которая
сшибет  его  с  ног,  а  потом  две  перепуганные  дамы  в  трауре
посадят  его  в  карету  и  отвезут  в  замок  с  шестью  залами.
И,  конечно,  дамы  навсегда  оставляли  Пелле  у  себя  вместо
сына,  утраченного  ими,  которому  было  —  вот  что  замеча¬
тельно!  —  совершенно  столько  же  лет.  Но  в  здешнем  го¬
роде  не  было  никаких  золотых  карет!
 Там,  в  огромном  мире,  перед  самым  бедным  мальчиком
открывались  широчайшие  перспективы;  все,  что  рассказы¬
валось  в  книгах  о  великих  людях,  касалось  бедных  маль¬
чиков,  таких,  как  он  сам,  пробившихся  наверх  благодаря
удаче  или  собственной  отваге.  Но  те,  кто  чем-нибудь  вла¬
дел  в  этом  городе,  добились  своего  благополучия  только
потому,  что  отказывали  себе  во  всем  и  выжимали  соки  из
бедноты.  Они  сиднем  сидели  на  одном  месте,  скаредничали
и  не  выбрасывали  ничего,  что  мог  бы  подхватить  счастли¬
вец,  и  не  выкладывали  на  дорогу  никакого  добра,  чтобы
мог  явиться  какой-нибудь  бедняк  мальчик  и  подобрать  его.
Никто  из  них  не  гнушался  тем,  чтобы,  откопав  между  кам¬
нями  мостовой  какую-нибудь  старую  брючную  пуговицу,
еще  раз  использовать  ее.
 Однажды  вечером  Пелле  бежал  за  полфунтом  табачку
для  Йеппе.  У  лавки  угольщика  на  него,  как  всегда,  кину¬
лась  огромная  собака,  и  он  выронил  монетку  в  двадцать
пять  эре...  Когда  он  искал  ее  на  земле,  к  нему  подошел  по¬
жилой  мужчина.  Пелле  хорошо  его  знал,  это  был  судовла¬
делец  Монсен,  первый  в  городе  богач.
 —  Потерял  что-нибудь,  мальчик?  —  спросил  он  и  тоже
принялся  искать  на  земле.
 380

«Теперь  он  меня  станет  расспрашивать,  —  подумал
Пелле.  —  Я  смело  буду  отвечать  ему,  он  внимательно  по¬
смотрит  на  меня  и  скажет...»
 Пелле  не  переставал  надеяться  на  таинственную  руку,
которая  невзначай  подхватит  бойкого  парнишку  да  и  воз¬
несет  его  к  счастью.
 Но  судовладелец  ни  о  чем  подобном  его  не  спросил,
а  только  усердно  искал  да  приговаривал:
 —  Ты  где  шел?  Здесь,  что  ли?  Ты  в  этом  уверен?
 «Во  всяком  случае,  он  даст  мне  другие  двадцать  пять
 эре,  —  подумал  Пелле.  —  Странно,  однако,  что  он  так
усердствует!»
 Пелле  уже  надоели  поиски,  но  он  не  мог  прекратить
их  первым.
 —  Ну,  ладно,  —  проговорил,  наконец,  судовладелец,  —
с  монеткой  распростись  теперь!  Какой  же  ты,  однако,  ра¬
зиня!  —  И  он  ушел.  Пелле  поглядел  ему  вслед,  и  ему  при¬
шлось  восполнить  потерю  из  собственного  кармана.
 Когда  он  несколько  позже  проходил  мимо  того  же  места,
какой-то  человек  ходил,  нагибаясь  над  мостовой,  и  чиркал
спичками.  Это  был  судовладелец!
 У  Пелле  даже  защемило  под  ложечкой.
 —-  Вы  что-нибудь  обронили?  —  спросил  он  с  ехидством,
приготовившись,  однако,  пуститься  наутек,  чтобы  не  нале¬
теть  на  подзатыльник.
 —  Да,  да,  двадцать  пять  эре,  —  простонал  судовладе¬
лец,  не  расправляя  спины.  —  Не  можешь  ли  ты  мне  помочь
отыскать,  мальчик?
 Впрочем,  Пелле  и  раньше  знал,  что  Монсен  стал  бога¬
тейшим  человеком  в  городе  благодаря  тому,  что  снабжал
гнилым  провиантом  суда  и  оснащал  пришедшие  в  негод¬
ность  корабли,  которые  страховал  в  крупных  суммах.  Он
знал  также,  кто  вор,  а  кто  злостный  банкрот,  и  что  купец
Лау  водится  только  с  мелкими  хозяевами  потому,  что  с
дочкой  его  случился  грех.  Пелле  знал  тайную  знаменитость
города,  девицу  «Галеру»,  олицетворявшую  собой  весь  сто¬
личный  соблазн,  знал  двух  главных  жуликов  и  консула  с
дурной  болезнью.  Мальчику  из  низов  эти  сведения  давали
некоторое  удовлетворение.
 Он  уже  больше  не  приписывал  городу  всех  тех  чудес,
которыми  наделял  его  когда-то;  в  своих  постоянных
 381

скитаниях  он  узнавал  его  настоящую  сущность.  Дома  кра¬
сиво  тянулись  вдоль  улиц,  то  выступая,  то  отступая  от
тротуара;  в  них  вели  затейливые  старинные  двери,  и  во
всех  окнах  стояли  цветы;  дома  блестели  свежей  смолой  в
пазах  бревен,  а  стены  повсюду  были  заново  выкрашены
в  желтую  или  ослепительно  белую,  в  зеленую  —  цвета  мор¬
ской  волны,  или  небесно-голубую  краску.  В  солнечные  дни
дома  были  какие-то  праздничные,  точно  расцвеченные  фла¬
гами.  Но  Пелле  знал  и  изнанку  каждого  дома;  там  были
водостоки  с  осклизлыми  от  помоев  стенками,  вонючие  ко¬
рыта  для  свиней  и  огромный  мусорный  ящик  с  чахлой
бузиной  над  ним.  Мощеные  дворы  были  усеяны  селедоч¬
ной  чешуей  и  объедками,  стены  внизу  были  покрыты  зе¬
леным  мхом.
 Переплетчик  и  жена  ходили  на  молитвенные  собрания,
держась  за  руку,  но  дома  дрались.  А  когда  сидели  в  молит¬
венном  доме  и  пели,  глядя  в  один  молитвенник,  то  щипали
друг  другу  ноги.  «Смотрите,  какая  славная  парочка!»  —
говорили  люди.  Город  ничего  не  мог  скрыть  от  Пелле,  —  он
знал  всю  его  подноготную.  Если  бы  он  так  же  хорошо  знал,
как  можно  разжиться  новой  блузой!
 Одно  только  не  потеряло  своего  ореола  и  оно  продол¬
жало  сохранять  в  себе  нечто  сказочное  —  кредит!  Вначале
Пелле  сильно  озадачивало,  что  горожане  все,  что  им  нужно,
получают  без  денег.  «Запишите,  пожалуйста!»  —  говорили
люди,  когда  им  приносили  заказанную  обувь.  «Это  за¬
пишите!»—  говорил  и  сам  Пелле,  делая  покупку  для  хо¬
зяина.  Все  произносили  одно  и  то  же  волшебное  слово,
и  Пелле  приходил  на  ум  батя  Ляссе,  который  двадцать  раз
пересчитывал  свои  гроши,  прежде  чем  решался  истратить
их  на  что-нибудь.  Для  Пелле  это  было  вначале  много¬
обещающим  открытием,  он  намеревался  широко  использо¬
вать  это  волшебное  слово,  когда  у  него  истощатся
средства.
 Теперь,  разумеется,  он  стал  умнее.  Он  убедился,  что
как  раз  самые  бедные  и  вынуждены  всегда  выкладывать
наличные  деньги.  Впрочем,  и  для  других  наступит  день
расчета!  Хозяин  уже  со  страхом  поговаривал  о  новом  годе:
дело  страдало  оттого,  что  он  находился  в  кабале  у  кожев¬
ника  и  не  мог  покупать  материал  там,  где  тот  был  всего
дешевле.  Все  мелкие  хозяева  страдали  от  этого.
 ?82

Но  сказочное  этим  не  исчерпывалось,  —  все-таки  был
способ  поймать  счастье,  заставлявшее  ждать  себя,  и  бу¬
дущее  могло  оплатить  все  векселя.
 Кредит  был  непостижимой  загадкой  во  всем  этом  крохо-
борстве,  кругом  копошились  люди,  бедные,  как  церковная
мышь,  и  все  же  корчившие  из  себя  богачей.  Таким  счастлив¬
чиком  был  Альфред;  он  не  зарабатывал  и  медной  полушки,
но  ходил  нарядный,  как  приказчик,  и  ни  в  чем  себе  не  от¬
казывал.  Если  ему  чего-нибудь  хотелось,  он  просто  шел
и  брал  в  кредит,  никогда  не  встречая  отказа.  Товарищи
завидовали  ему  и  глядели  на  него  снизу  вверх,  как  на
счастливого  принца.
 Пелле  тоже  решил  попытать  счастья.  Однажды  он  раз¬
вязно  вошел  в  лавку  купить  себе  кое-что  из  белья.  Когда
он  потребовал  отпуска  в  кредит,  на  него  посмотрели,  как
на  сумасшедшего,  —  пришлось  уйти  не  солоно  хлебавши.
«Должно  быть,  тут  есть  какой-то  секрет,  которого  я  не
знаю»,  —  подумал  Пелле;  в  нем  воскресло  туманное  воспо¬
минание  о  мальчике  из  сказки,  который  также  не  мог  за¬
ставить  горшок  сварить  ему  кашу  или  столик  накрыться,  —
потому  что  не  знал  нужного  слова.  Он  немедленно  отпра¬
вился  к  Альфреду  узнать,  в  чем  дело.
 Альфред  стоя  завязывал  новый  галстук;  на  нем  были
новые  патентованные  подтяжки,  а  ноги  обуты  в  туфли  с
меховой  оторочкой,  напоминавшие  нахохлившихся  голубей.
 —  Это  я  получил  от  одной  хозяйской  дочки,  —  сказал
он,  кокетливо  выставляя  ноги,  —  она  просто  без  ума  от
меня!  Впрочем,  она  премиленькая,  но...  без  денег!
 Пелле  рассказал  ему  о  своей  беде.
 —  Рубашки!  Рубашки?  —  воскликнул  весело  Альфред
и  постучал  себе  по  лбу.  —  Да  ведь  это  умора!  Он  хочет
купить  рубашки  в  кредит!  И  хоть  бы  еще  рубашки  с  манже¬
тами!  —  Он  чуть  не  помирал  со  смеху.
 Пелле  не  отставал  от  него.  Как  крестьянин,  каким  он  в
сущности  был,  он  прежде  всего  подумал  о  рубахах;  но  те¬
перь  ему  захотелось  приобрести  себе  летнее  пальто  и  гутта¬
перчевые  манжеты.
 —  Зачем  тебе  кредит?  —  протяжно  спросил  торговец.—
Ты  ждешь  откуда-нибудь  денег?  Или  за  тебя  есть  кому
замолвить  словечко?
 Нет,  Пелле  сам  заплатит;  у  него  только  сейчас  нет  денег.
 383

—  Ну  подожди,  пока  они  у  тебя  появятся,  —  пробрюз¬
жал  торговец.  —  Мы  обычно  не  экипируем  бедных  мальчи¬
ков!
 И  Пелле,  как  побитая  собака,  поплелся  вон.
 —  Ты  болван,  —  кратко  заметил  Альфред.  —  Ты'  по¬
хож  на  Альбинуса  —  тот  тоже  не  может  выучиться  этому
делу.
 —  Как  же  ты  действуешь?—тихо  спросил  Пелле,
 Как  действовать!..  Как  действовать!..  Альфред  и  сам
 не  сумел  бы  объяснить,  как  надо  действовать.  Это  выходило
у  него  само  собой.
 —  Просто  я  не  говорю,  что  я  беден.  Знаешь,  лучше
брось  эту  затею,—у  тебя  ничего  не  выйдет!
 —  Зачем  ты  щиплешь  себя  за  губу?  —угрюмо  опросил
Пелле.
 —  Щиплю!  Я  кручу  себе  ус,  дуралей  ты  этакий!
 VII
 В  субботу  после  обеда  Пелле  подметал"  улицу.  Дело
было  к  вечеру,  в  домишках  уже  горел  огонь  в  очагах;
шипенье  сковород  слышалось  и.  у  каменщика  Расмуссена,
и  у  шведа  Андерса;  запах  жареной  сельди  носился  по  улице.
Женщины  готовили  обед  получше,  чем  в  обычные  дни,  что¬
бы  попотчевать  мужей,  когда  те  вернутся  домой  с  недель¬
ной  получкой.  Они  бегали  к  бакалейщику  за  водкой  или
пивом,  оставляя  двери  открытыми,  —  нельзя  было  терять
и  полминуты,  пока  селедка  поджариваете^  с  одной  стороны!
Но  вот  Пелле  издали  услышал,  как  мадам  Расмуссен  раз¬
говорилась  с  бакалейщиком.
 —  Мадам  Расмуссен,  у  вас  селедка  подгорела!  —  пропи¬
щал  чей-то  голос;  она  кинулась  бежать,  смущенно  вертя
головой  во  все  стороны,  пробежала  по  улице  и  ринулась  в
свой  дом.  Голубой  дымок  спускался  между  домами,  солнце
садилось  и  наполняло  улицу  золотой  пылью.
 Пекарь  Йорген,  прачка  и  служанка  контролера  мели
мостовую.  Тяжелые  ветви  шелковицы  свешивались  через
забор  на  другой  стороне  улицы  и  искушали  всех  проходив¬
ших  мимо  своими  спелыми  ягодами.  За  забором  возился
в  своем  саду  богач  Ханс  Кэбман  —  тот  самый,  который
 384

женился  на  няньке.  Он  никогда  не  выходил  из  дому,  и  но¬
сились  слухи,  что  жена  и  ее  родня  держат  его  взаперти.
Пелле  приникал  ухом  к  забору  и  слышал  лепечущий
старческий  голос,  без  конца  повторявший  одни  и  те  же
ласкательны©  слова,  звучавшие,  как  одна  из  тех  любовных
песенок,  которые  никогда  не  кончаются.  И  когда  Пелле  в
сумерки  высовывался  из  своего  чердачного  оконца  или  вы¬
лезал  на  крышу  поглядеть  с  высоты  на  вольный  свет,  то
видел  седого  старичка,  разгуливавшего  по  саду  и  обнимав¬
шего  за  талию  молодую  женщину.  Они  были  похожи  на
молодых,  беззаботных  людей  и  каждую  минуту  останавли¬
вались,  чтобы  поцеловаться.  О  купце  и  его  деньгах  ходи¬
ли  смутные  слухи,  —  начало  состоянию  было  некогда  поло¬
жено  пачкой  булавок,  а  теперь  было  так  велико,  что,  навер¬
ное,  на  нем  лежало  заклятие.
 От  булочника  вышел  Сэрен  с  молитвенником  в  руке;
он  тотчас  же  прокрался  к  забору  и  помчался  вдоль  него.
Старый  Йорген  стоял  и  хихикал  ему  вслед,  обхватив  рука¬
ми  метлу.
 —  Ну  и  мужчина!  —крикнул  он  Йеппе,  сидевшему
перед  окном  и  брившемуся  над  миской  из-под  молока.  —
Смотри,  как  улепетывает.  Теперь  будет  вымаливать  у  бога
прощение  за  сватовство!
 Йеппе  высунулся  из  окна  и  зашикал  на  него,  —  фальцет
брата  'Йоргена  слышался  по  всей  улице.
 —  Так  он  сватался?  Как  ты  добился  того,  что  он  так
осмелел?  —оживляясь,  спросил  Йеппе.
 —  Да  это  случилось,  когда  мы  сидели  за  едой.  На  меня
напала  тоска,  когда  я  подумал  о  маленьком  Йоргене.  Ни¬
когда  у  тебя  не  будет  маленького  Йоргена,  который  про¬
должит  твой  род,  сказал  я  себе,  потому  что  Сэрен  тряпка,
а  больше  не  на  кого  надеяться!  А  ведь  каждый  день  можно
ноги  протянуть  —  и  тогда  все  прахом  пойдет!  Ты  сам  по¬
нимаешь,  о  чем  человек  думает,  когда  приходит  такая
минута.  Я  сижу  и  этак  хмуро  поглядываю  на  Сэрена:  ведь
вот  прямо  перед  ним  сидит  такая  славная  женщина,  а  он
даже  не  глядит  на  нее!  Вот  стукнул  я  кулаком  по  столу
и  говорю:  «Ну,  Сэрен,  бери  Марию  за  бока  и  спрашивай,
согласна  ли  она  быть  твоей  женой,  —  я,  наконец,  акелаю
знать,  на  что  ты  годишься!»  Сэрен  съежился  и  протянул
руку  вперед,  а  Мария  не  сплошала.  «Согласна!»—говорит
 25
 Hexes,  т,  I
 385

она,  и  хвать  его  за  руку  прежде,  чём  он  успеЛ  опомниться.
И  теперь  у  нас  скоро  свадебка.
 —  Только  бы  он  не  подкачал,  —  промолвил  'Йеппе.
 —  Ну,  у  нее  пылу  хватит!  Она  из  такого  теста,  что
его  разогреет!  Бабы  на  это  мастера,  —  небось,  не  даст  за¬
мерзнуть  в  постели!  —  Старый  Йорген  удовлетворенно
хихикнул  и  вернулся  к  своей  работе.  —  Да,  они  и  мертвого
расшевелят!  —  повторил  он  на  всю  улицу.
 Другие  уходили  из  дому,  разрядившись  впух  и  впрах,
но  у  Пелле  не  было  к  этому  охоты.  Он  был  невесел  в  эту
пору,  —  ему  не  удавалось  выполнить  своего  решения:  пока¬
зать,  что  и  он  умеет  устраиваться;  и  сознание  своего  пора¬
жения  грызло  его.  И  эти  дырки  на  чулках  —  такие  огром¬
ные,  что  их  и  штопать  больше  нельзя!  Из-за  этих  дыр  бо¬
тинки  ужасно  натирали  ноги.
 А  молодежь  разгулялась!  В  конце  улицы  виднелся  ку¬
сочек  моря;  оно  было  гладко,  как  зеркало,  и  отливало  всеми
красками  солнечного  заката.  Молодежь  тянулась  к  морю
или  к  прибрежным  холмам  и  затевала  пляски  среди  зелени,
а  иногда  и  драки  из-за  девушек.  А  мальчики  возраста
Пелле  играли  «в  разбойников»  в  ельнике!  Но  он  не  позво¬
лит  гнать  себя  прочь  от  компании,  как  паршивую  собаку,
ему  наплевать  на  всех!
 Пелле  сорвал  с  себя  фартук  и  уселся  на  пивную  бочку
перед  калиткой.  На  скамейках  сидели  старики  со  всей
улицы  и  курили  трубки,  калякая  о  том  о  сем.  Но  вот  по¬
слышался  праздничный  благовест,  мадам  Расмуссен  отшле¬
пала  своего  ребенка,  поругивая  его  в  такт  перезвону  коло¬
колов.  Вдруг  все  оборвалось,  и  детский  плач  зазвучал  как
тихая  вечерняя  песня.
 Йеппе  упомянул  Малагу:  «В  ту  пору  я  ходил  в  Ма¬
лагу»;  но  пекарь  Йорген  все  еще  сокрушался  о  своей  беден
вздыхал:  «Да,  да  —  кто  может  заглянуть  в  -будущее?»
И  вдруг  заговорил  о  мормонах  *.
 —■  А  не  мешало  бы  послушать,  что  они  проповедуют,  —
сказал  он.
 —  Да  я  думаю,  дядя  Йорген,  ты  на  деле  давно  мор¬
мон!  —  сказал  мастер  Андрес.
 Старик  засмеялся.
 1  Мо  р  м  о  н  ы  —  члены  религиозной  секты.
 386

—  Да,  каждый  из  нас  кое-что  может  порассказать!
 На  улице  часовщик  стоял  на  своем  каменном  крыльце,
 задрав  голову  вверх,  и  выкрикивал  безумные  фразы.
 —  Новые  времена!  Я  спрашиваю  о  новых  временах,
отче  небесный!  —твердил  он.
 Прошли  два  усталых  портовых  рабочих.
 —  Он  хочет  уничтожить  на  земле  бедность  и  создать
для  нас  новую  жизнь,  —  вот  на  чем  он  помешался,  —  про¬
говорил  один  из  них  ухмыльнувшись.
 —  Верно,  у  него  в  голове  засело  воскрешение  мерт¬
вых!  —  отозвался  другой.
 —  Нет,  он  просто  лает  на  луну,  —  оказал  им  вдогонку
старый  Йорген.  —  Наверное,  к  перемене  погоды!
 —  Нехорошо  ему  сейчас,  бедняге,  —  сказал,  зябко  по¬
еживаясь,  Бьерреграв.  —  Как  раз  в  такое  время  года  он
лишился  рассудка!
 Что-то  шевельнулось  у  Пелле  в  глубине  души:  не  сиди
тут  сложа  руки,  ступай  приведи  в  порядок  свою  одежду!
Но  он  не  мог  заставить  себя  сделать  это,  —  так-таки  не
мог  решиться.  Нынче  утром  Манна  и  другие  девочки  звали
его,  а  он  не  мог  перелезть  к  ним  через  забор,  и  они  что-то
начали  теперь  недовольно  морщить  носики.  Он  хорошо  по¬
нял,  в  чем  дело:  он  стал  отщепенцем,  человеком,  который
ленится  даже  умыться  как  следует!  Но  к  чему  все  это?
Не  может  же  он  продолжать  борьбу  с  непреодолимым!
В  свое  время  никто  не  предостерег  Пелле,  а  теперь  город
завертел  его,  предоставив  ему  самому  выпутываться  как
сумеет!  Он  должен  был  сам  отбрыкиваться  от  жизни!
 Ни  одна  живая  душа  не  думает  о  нем!  Когда  в  доме
стирали,  хозяйке  никогда  не  приходило  в  голову  взять  у
него  что-нибудь  в  стирку,  а  Пелле  был  не  таков,  чтобы
самому  попросить.  Прачка  была  более  внимательна,  но
могла  постирать,  только  когда  у  нее  бывала  удобная  минута,
хотя  это  прибавляло  ей  работы.  Ну,  она  ведь  сама  была
бедна,  а  прочие  норовили  только  использовать  его!  Здесь
не  было  ни  одного  человека,  который  бескорыстно  подумал
бы  об  его  благе  или  захотел  бы  раскрыть  рот,  чтобы  ска¬
зать  ему  правду.  От  такой  мысли  у  любого  человека  могли
подогнуться  колени,  —  даже  если  бы  ему  было  только  пят¬
надцать  лет  и  он  отваживался  выступать  против  самого
бешеного  быка!  Больше  всего  Пелле  тяготило  чувство  оди¬
 25*
 387

ночества.  Среди  этих  людей  он  был  беспомощно  одинок,  он
был  ребенком,  которому  предоставлялось  —  лишь  бы  он
приносил  пользу!  —  самому  отбиваться  от  всего,  что  да¬
вило  на  него  со  всех  сторон.
 Так  он  сидел,  дав  полную  волю  своей  печали,  а  сам  не¬
вольно  прислушивался  к  жизни,  кипевшей  вокруг  него.  И
вдруг  нащупал  что-то  в  кармане  жилета  —  деньги!  Он
испытал  огромное  облегчение,  но  не  кинулся  бежать,  а  про¬
крался  к  калитке  и  пересчитал  их.  Оказалось  полторы
кроны!  Пелле  готов  был  усмотреть  в  этом  дар  свыше,  нечто
такое,  что  господь  в  своем  милосердии  подкинул  ему,  и  тут
же  вспомнил,  что  это  хозяйские  деньги:  он  получил  их
вчера  за  пару  дамских  подметок  и  забыл  сдать,  а  хозяин  —
удивительное  дело!  —  забыл  спросить  о  них.
 Пелле  опустил  голову  в  лохань  у  колодца  и  скреб  себя
докрасна.  Затем  принарядился,  надев  башмаки  на  босу
ногу,  чтобы  не  испытывать  неприятного  ощущения  от  дырок
на  чулках.  К  рубашке  он  пристегнул  —  в  последний  раз  —
гуттаперчевый  воротничок.  Спустя  немного  времени  он  уже
стоял  в  лавке  и  рассматривал  большие  галстуки,  только  что
поступившие  в  продажу,  их  можно  было  выворачивать  че¬
тырьмя  способами;  они  закрывали  всю  грудь,  так  что  ру¬
башки  под  ними  не  было  видно.  Теперь  конец  издеватель¬
ствам!  Пелле  прошелся  взад-вперед,  отдышался,  бегом  пу¬
стился  к  прибрежным  холмам,  где  молодежь  проводила  в
играх  летнюю  ночь  у  слегка  поблескивавшего  моря.
 Ведь  это  был  всего  только  заем!  Пелле  взял  для  по¬
чинки  пару  башмаков  у  мальчика  из  пекарни,  работавшего
вместе  с  Ниленом;  как  только  они  будут  готовы,  он  вернет
эти  деньги.  Деньги  можно  будет  положить  в  комнате  хо¬
зяина,  под  закройную  доску;  там  хозяин  найдет  их,  посмо¬
трит  на  них  с  удивленным  видом  и  скажет:  «Что  за  чорт!»,
потом  постучит  в  стенку,  понесет  всякую  дребедень  о  своих
чародейских  талантах  и  радостно  отправит  ПеЛле  за  пол¬
бутылкой  портвейна.
 Но  Пелле  не  получил  денег  за  починку;  половину  ему
дали  вперед  на  покупку  кожи,  а  остальные  приходилось
ждать  да  ждать,  —  пекарский  мальчишка  оказался  негод¬
ником.  Но  в  своей  собственной  честности  Пелле  не  сомие-
 388

вался,  —  хозяин  может  быть  так  же  спокоен  за  свои  деньги,
как  если  бы  они  лежали  в  банке!  Еще  несколько  ,раз  Пелле
забывал  сдать  мелкие  суммы,  —  когда  та  или  иная  покупка
казалась  ему  неотложной.  Все  это  были  займы,  —  впредь
до  наступления  золотых  дней.  А  они  были  не  за  горами!
 Однажды,  когда  Пелле  возвращался  домой,  молодой
мастер  стоял  у  входной  двери,  глядя  на  бегущие  облака;
он  ласково  ухватил  Пелле  рукой  за  плечо:
 —  Как  это  случилось,  что  у  казначея  вчера  «е  запла¬
тили  за  башмаки?
 Пелле  весь  запылал,  его  рука  потянулась  к  жилетному
карману.
 —  Я  забыл  об  этом,  —  тихо  промолвил  он.
 —  Ну,  ладно,  ладно,  —  добродушно  потрепал  его  ма¬
стер,  —  я  не  потому,  что  не  доверяю  тебе.  Но  надо  знать
порядок.
 Сердце  у  Пелле  бурно  колотилось:  он  как  раз  собирался
истратить  деньги  на  пару  чулок.  Как  же  теперь  быть?
А  мастер  ему  доверяет!  И  его  позорное  поведение  сразу
предстало  перед  ним  во  всей  своей  неприглядности;  он  был
вне  себя,  так  он  разволновался.  До  этой  минуты  он  всячески
поддерживал  чувство  собственного  достоинства,  теперь  оно
умерло;  нельзя  представить  себе  человека  гнуснее  его  на
земле!  После  этого  никто,  конечно,  не  сможет  ему  доверять,
да  и  сам  он  не  посмеет  никому  смотреть  прямо  в  глаза,  —
разве  что  немедленно  пойти  к  хозяину,  признаться  в  своем
позоре  и  сдаться  на  его  милость.  Он  знал,  что  иного  очи¬
щения  души  быть  не  может.
 Но  он  не  был  уверен  в  том,  что  хозяин  великодушно
отнесется  к  его  проступку  и  дело  кончится  по-хорошему,  —
в  сказки  Пелле  уже  не  верил.  Его  просто  выгонят  вон,  мо¬
жет  быть  даже  выпорют  в  ратуше,  —  и  он  погиб!
 Пелле  решил  сохранить  тайну;  много  дней  ходил  он,
страдая  от  сознания  своей  мерзости.  Но  вот  нужда  ухва¬
тила  его  за  горло  и  все  повернула  в  другую  сторону;  для
того  чтобы  добыть  себе  необходимое,  он  прибегал  к  опас¬
ной  уловке  —  просил  «записать»  даже  тогда,  когда  хозяин
давал  ему  наличные  деньги  на  ту  или  иную  покупку.
 И  вот  в  один  прекрасный  день  над  ним  разразилась
беда.  В  доме  поднялась  страшная  кутерьма,  пожитки  Пелле
вышвырнули  из  каморки,  а  самого  его  обругали  грязной
 38)

скотиной.  Пелле  плакал,  он  твердо  уверен  был,  что  виноват
не  о«,  а  Петер,  который  всегда  якшался  с  самыми  грязными
бабами,  —  но  его  и  слушать  ее  хотели.  И  он  выбежал  вон,
решив  никогда  больше  сюда  не  возвращаться.
 У  прибрежных  холмов  его  нагнали  Эмиль  и  Петер,  ко¬
торых  старый  Йеппе  послал  за  ним  из  страха,  как  бы  он
не  учинил  чего-нибудь  над  собою.  Пелле  не  хотел  возвра¬
щаться,  и  мальчики  сбили  его  с  ног  и  понесли,  держа  его
один  за  голову,  другой  за  ноги.  Люди  выбегали  из  дверей,
смеялись  и  спрашивали,  в  чем  дело;  мальчики  объясняли,
Пелле  сгорал  от  стыда.
 Кончилось  тем,  что  он  заболел.  Он  лежал  под  черепич¬
ной  крышей,  куда  вышвырнули  его  постель,  в  жару  и
бредил.
 —  Что  же  он  не  встает?—с  удивлением  спросил
Йеппе,  войдя  в  мастерскую.
 —  Э,  встанет,  как  проголодается!
 Не  такие  были  нравы,  чтобы  приносить  больным  маль¬
чикам  еду  в  постель.  Но  Пелле  не  сошел  вниз.
 В  конце  концов  молодой  мастер  нарушил  обычай  и  по¬
нес  Пелле  поесть.
 —  Не  валяй  дурака,  —  зашипел  на  него  Йеппе,  —  та¬
ким  способом  ты  никогда  не  удержишь  работника!
 Хозяйка  тоже  бранилась.  Но  мастер  Андрес  только  по¬
свистывал.
 Мальчик  Пелле  лежал  и  бредил  о  чем-то  веселом.  Его
детский  мозг  не  мог  выдержать  стольких  волнений;  фанта¬
зия  Пелле  упивалась  всем,  чего  ему  нехватало  в  жизни.
 Молодой  мастер  посидел  около  него  и  кое-что  понял.
Он  не  настолько  был  расторопен,  чтобы  самому  предпри¬
нять  что-нибудь,  но  настоял  на  том,  чтобы  белье  Пелле
стиралось  дома,  и  распорядился  известить  Ляссе.
 VIII
 Родней  Йеппе  приходилась  чуть  ли  не  половина  жите¬
лей  островка,  но  он  не  всегда  с  одинаковой  охотой  вспоми¬
нал  о  своих  родственниках.  Ему  нетрудно  было  начать  с
праотца  и  проследить  родословную  за  двести  лет,  следовать
за  родом  из  деревни  в  город,  за  море  и  обратно  и  доказы-
 393

вать,  что  Андрес  и  городской  судья  приходятся  друг  другу
троюродными  братьями.  Но  когда  какая-нибудь  мелкая
сошка  говорила: 	«А  что,  не  были  ли  мой  отец  и  мастер
 Йеппе  двоюродными?»,  то  Йеппе  отвечал  кратко:  «Очень
может  быть,  но  только  родство...  ведь  оно  мало-помалу  вы¬
дыхается».
 —  Стало  быть,  и  вы  и  я,  слава  богу,  двоюродные
братья,  —  и  вы  тоже  в  родстве  с  городским  судьей!  —  го¬
ворил  мастер  Андрес,  любивший  доставить  ближнему  удо¬
вольствие.  'Бедняки  бросали  ему  благодарный  взгляд  и
находили,  что  у  него  предобрые  глаза,  —  жаль  только,  что
он  не  жилец  «а  этом  свете.
 Йеппе  был  старейшим  ремесленником  в  городке,
а  среди  сапожников  —  владельцем  самой  большой  мастер¬
ской.  Он  в  молодости  прекрасно  изучил  свое  ремесло,
в  совершенстве  знал  все  тонкости  старинного  мастерства,
особенно  в  сапожных  работах.  При  нынешнем  развитии
ремесла  это  уже  излишне  или  устранено  с  помощью  какого-
нибудь  изобретения,  тяжелая  кожаная  обувь  и  башмаки  с
ластиком  вытеснили  валяние,  —  но  старинное  мастерство
еще  пользовалось  славой.  И  когда  какой-нибудь  старикашка
приходил  к  мастерам  и  требовал  смазные  полусапожки  без
новомодных  штучек,  те  обращались  к  Йеппе,  —  никто  не
умел  так  хорошо  обработать  подъем,  как  он.  Олять-таки,
когда  требовалось  превратить  юфтовые  сапоги  в  непромо¬
каемые  морские,  и  тут  дело  не  обходилось  без  Йеппе.  Он
 был,  кроме  того,  человек  стойкий  и  упрямо  отказывался
от  всех  новшеств,  которыми  соблазнялись  другие.  Это  еще
больше  подчеркивало  его  приверженность  старине,  и  он
пользовался  большим  уважением.
 Только  мальчики  не  уважали  его;  в  отместку  за  его  тя¬
желую  руку  они  всячески  старались  отравить  ему  жизнь.
Все  делалось  так,  чтобы  раздражать  его,  самые  простые
операции  они  выполняли  шиворот-навыворот,  только  бы
озадачить  старого  Йеппе;  а  когда  тот  выслеживал  их  и
ловил  на  чем-нибудь,  что  оказывалось  пустяком,  для  них
это  было  великим  торжеством.
 —  Это  что?  Ты  куда  без  спросу?  —спрашивал  Йеппе,
когда  кто-нибудь  из  них  вставал,  чтобы  выйти  на  двор;  он
совершенно  забывал,  что  времена  уже  не  те.  Мальчики
не  отвечали,  и  он  тотчас  ощетинивался.
 391

—  Требую  уважения!  —вопил  он  и  так  топал  ногами,
что,  казалось,  вот-вот  рассыплется  прахом.  Мастер  Андрес
медленно  поднимал  голову.
 —  Что  там  опять  случилось,  отец?  —  устало  спраши¬
вал  он.
 Йзппе,  постепенно  успокаиваясь,  начинал  ворчать  на
новые  времена.
 Когда  мастера  Андреса  и  подмастерья  не  было  дома,
мальчишки  забавлялись1  тем,  что  выводили  из  себя  старика;
это  было  нетрудно,  так  как  он  во  всем  усматривал  бунт.
В  конце  концов  он  хватал  шпандырь  и  начинал  им  лупить
провинившегося,  а  тот  корчил  жалостнейшие  рожи  и  ис¬
пускал  какие-то  клохчущие  звуки.
 —  Вот,  получай!  Хотя  мне  и  жалко  прибегать  к  жесто¬
ким  мерам,  —  задыхаясь  приговаривал  Йеппе.  —  Получай!
Получай!  Так  нужно,  иначе  ремесло  сгинет!
 Потом  он  отвешивал  мальчишке  нечто  весьма  слабо
напоминавшее  пинок,  останавливался  и  глубоко  перево¬
дил  дух.
 -—  Тяжелый  ты  парень,  понимаешь?
 —  Да,  мамаша  каждый  день  в  куски  ломала  на  мне
палку  от  метлы,  —  отвечал  плут  Петер  и  фыркал.
 —  Оно  и  видно!  Но  ты  еще  можешь  исправиться,
основа  у  тебя  хорошая!—Йеппе,  заложив  руки  за  спину,
начинал  шагать  взад  и  вперед.  Потом  весь  день  он  был
в  приподнятом  настроении  и  старался  чем-нибудь  смягчить
горечь  наказания.
 —  Это  делается  для  твоей  же  пользы,  —  примирительно
повторял  он.
 Йеппе  был  двоюродным  братом  помешанного  Анкера,
но  об  этом  помалкивал;  раз  уж  тот  сумасшедший  —  это  его
дело;  он  не  стыдится  торговать  в  городе  песком  в  разнос,
хотя  он  человек  ученый!  Каждый  день  на  улице  можно  было
видеть  долговязую  тощую  фигуру  Анкера  с  мешком  песку
на  плоской  спине;  он  ходил  в  синем  костюме  и  белых  шер¬
стяных  чулках,  лицо  у  него  было,  как  у  мертвеца,  —  кожа
да  кости.  «Это  бывает  у  того,  кто  много  думает,  —  гово¬
рили  люди.  —  Посмотрите-ка  на  этого  «ученого»!
 В  мастерскую  он  никогда  не  показывался  со  своим  меш¬
ком,  —■  побаиваясь  Йеппе,  который  теперь  был  старшим  в
роду.  Вообще  же  он  заходил  во  все  дома,  стуча  деревян-
 392

ньши  башмаками;  и  у  него  покупали,  потому  что  песок  все
равно  «ужен  для  пола,  а  у  него  он  был  нисколько  не  хуже,
чем  у  других.  Анкер  почти  ничего  не  тратил  на  свое  питание.
Люди  утверждали,  что  он  никогда  и  не  ест,  а  питается
внутренней  пищей.  На  полученные  гроши  он  покупал  раз¬
ные  принадлежности,  нужные  ему  для  «новых  времен»,
а  если  что  оставалось  у  него  лишнего,  в  минуты  благодуш¬
ного  настроения  бросал  со  своего  высокого  крыльца.  Когда
разносилась  весть,  что  на  него  опять  нашло  затмение  с  «но¬
выми  временами»,  мальчишки  немедленно  сбегались  к  «ему
со  всех  сторон.
 Он  и  Бьерреграв  смолоду  были  неразлучными  друзьями,
и  ни  тот,  ни  другой  не  захотел  исполнить  свой  гражданский
долг  —  жениться,  хотя  оба  имели  достаточно  средств,  что¬
бы  прокормить  жену  и  детей.  В  там  возрасте,  когда  другие
увиваются  за  бабами,  эти  двое  забивали  себе  голову  вся¬
ким  вздором:  свободой,  прогрессом  и  разной  другой  чертов¬
щиной,  от  которой  у  людей  ум  за  разум  заходит.  В  ту  пору
жил  у  брата  Бьерреграва  один  гнусный  крамольник,  он
много  лет  сидел  в  тюрьме  на  острове  Кристиана,  но  потом
правительство  разрешило  ему  отбыть  здесь  остаток  срока
тюремного  заключения.  Йеппе  знал  его  во  времена  своего
ученичества  в  столице.  Его  звали  Дампе,  он  поставил  себе
цель  ниспровергнуть  бога  и  короля.  В  ту  пору  это  не  уда¬
лось,  ибо  Дампе  сам  потерпел  поражение,  как  второй  Лю¬
цифер,  и  только  по  милосердию  закона  сохранил  голову  на
плечах.  К  нему-то  и  привязались  оба  юнца;  он  кружил  им
головы  своими  ядовитыми  речами,  так  что  они  начали  раз¬
мышлять  о  вещах,  от  которых  обыкновенным  людям  лучше
держаться  подальше.  Бьерреграву  как-то  удалось  сохранить
свою  шкуру,  но  Анжеру  пришлось  поплатиться  рассудком.
Хотя  у  обоих  были  порядочные  средства,  они,  однако,  раз¬
мышляли  главным  образом  о  бедности,  —  как  будто  бед¬
ность  кому-то  интересна!
 Все,  что  рассказывалось,  происходило  лет  сорок  тому
назад,  в  те  времена,  когда  все  были  помешаны  на  свободе;
во  многих  странах  тогда  происходили  бунты  и  братоубий¬
ственные  войны.  Здесь-то,  положим,  дело  до  такого  безумия
не  доходило,  ибо  ни  Анкер,  ни  Бьерреграв  не  отличалась
большой  воинственностью;  но  все  же  каждому  видно  было,
что  и  этот  город  не  отстает  от  других  городов  мира.  Вос-
 393

поминание  об  этом  льстило  мастеру  Йеппе,  тщеславному,
как  все  горожане,  хотя  вообще  он  с  осуждением  относился
ко  всяким  такого  рода  делам.  И  теперь,  случалось,  он  готов
был  вцепиться  в  волосы  Бьерреграву,  когда  речь  заходила
о  несчастье  Анкера.
 —  Да,  Дампе,  —  с  раздражением  говорил  Йеппе,  —  это
он  вам  обоим  вскружил  голову!
 —  А  вот  и  врешь,  —  отвечал,  заикаясь,  Бьерреграв.  —
Анкер  свихнулся  позднее  —  после  того,  как  король  Фреде¬
рик  даровал  нам  свободу  *.  И  если  со  средствами  дело  стало
хуже,  то  все  же  я  сохранил  свой  рассудок,  слава  и  благо¬
дарение  господу!—Бьерреграв  торжественно  подносил
пальцы  правой  руки  к  губам,  что  смахивало  на  полузабы¬
тое  воспоминание  о  крестном  знамении.
 —  Рассудок!  —  презрительно  фыркнул  Йеппе.  —  Не  ты
ли  швыряешь  деньги  первому  попавшемуся  бродяге  и  за¬
щищаешь  гнусного  бунтовщика,  который  даже  не  показы¬
вался  днем,  как  прочие  люди,  а  орудовал  по  ночам?
 —  Да,  потому  что  ему  было  стыдно  за  людей;  он  хотел
сделать  мир  прекраснее!  —  и,  сказав  это,  Бьерреграв  по¬
краснел  от  смущения.
 Но  Йеппе  с  презрением  ответил:
 —  Ну-ну!  Так,  значит,  кандидаты  в  арестантские  роты
должны  стыдиться  нас,  порядочных  людей?  Вот  отчего  он
совершал  свои  ночные  прогулки?  Да,  мир,  наверное,  станет
прекрасным,  если  населить  его  таким  народом,  как  ты
и  Дампе!
 Всего  печальнее  было  то,  что  Анкер  был  талантливым,
ремесленником.  Часовое  мастерство  он  унаследовал  от
своего  отца  и  деда,  и  его  борнхольмские  часы  с  боем  слави¬
лись  по  всему  свету;  ему  присылали  заказы  как  с  острова
Фюн,  так  и  из  столицы.  В  те  дни,  когда  была  дарована
конституция,  он  вел  себя,  как  дитя,  —  словно  здесь,  на
острове,  никогда  не  знали  свободы!  «Пришли  новые  вре¬
мена»,  —  говорил  он  и  в  безумном  восторге  своем  вздумал
смастерить  в  их  честь  часы,  которые  показывали  бы  фазы
луны,  число,  год  и  месяц.  Он  был  талантлив,  и  дело  у  него,
вероятно,  пошло  бы  на  лад,  —  но  он  решил,  что  часы
 1  Имеется  в  виду  король  Фредерик  VII,  в  правление  которого,
в  1849  году,  была  обнародована  датская  конституция.
 394

должны  показывать  и  погоду!  Подобно  многим  другим,  по¬
лучившим  от  господа  таланты,  он  чересчур  осмелел  и  взду¬
мал  тягаться  с  самим  господом  богом.  Но  на  том  он  и  за¬
стрял,  —  дальше  дело  не  пошло.  Он  долго  огорчался  этим,
но  все-таки  рад  был,  когда  довел  затею  до  конца.  За  эту
искусную  работу  ему  предлагали  большие  деньги,  и  Йеппе
советовал  согласиться;  но  спятивший  с  ума  мастер  отвечал:
«Этого  деньгами  не  окупишь!  Все  другое,  что  я  делаю,
можно  купить  за  деньги,  но  только  не  это!  Может,  кто  и
меня  захочет  купить?»
 Долго  колебался  он  насчет  того,  как  ему  поступить  со
своим  изобретением,  но  в  один  прекрасный  день  пришел
к  Йеппе  и  сказал:
 —  Теперь  я  знаю:  лучше  всего  будет  послать  их  ко¬
ролю.  Он  даровал  нам  новое  время,  показывать  которое
и  должны  эти  часы!  —  Анкер  отослал  часы,  а  спустя  не¬
которое  время  окружное  казначейство  выплатило  ему  двести
далеров.
 Даже  за  такую  работу  это  была  огромная  сумма,  но
Анкер  остался  недоволен,  —  он,  вишь,  ожидал  от  короля
собственноручного  благодарственного  письма!  Старик  стал
обнаруживать  странности,  все  видел  в  превратном  свете,
•и  мало-помалу  безумие  овладело  им.  Деньги  он  роздал  бед¬
някам,  а  сам  все  скорбел  о  том,  что  новые  времена  все  еще
не  наступили.  Так  он  все  больше  и  больше  впадал  в
безумие,  и  сколько  Йеппе  ни  стыдил  его,  сколько  ни  уго¬
варивал  —  ничего  не  помогало.  В  конце  концов  он  дошел
до  того,  что  вообразил  себе,  будто  именно  он  должен  со¬
здать  новое  время,  —  и  тогда  опять  повеселел.
 Нашлись  в  городе  три-четыре  семейства  из  последних
бедняков,  так  обнищавших,  что  даже  религиозные  секты
не  хотели  иметь  с  ними  дела;  они  сплотились  вокруг  Ан¬
кера,  и  в  его  воплях  им  слышался  глас  божий.  «Они  ничего
не  теряют,  собираясь  около  сумасшедшего»,—  презрительно
говорил  по  этому  поводу  Йеппе.  Сам  Анкер  ничего  не  за¬
мечал—  он  шел  своим  путем.  То  воображал  себя  переоде¬
тым  принцем  и  обручался  со  старшей  дочерью  короля  —
тогда  наступит  новое  время!  Или  же,  когда  на  него  находил
тихий  час,  сидел  и  работал  над  часами  с  точным  ходом,
которые  будут  не  только  показывать  время,  а  сами  будут
временем  —  новым  временем!
 395

Иногда  он  являлся  в  мастерскую  показать  Андресу,
как  его  изобретение  подвигается  вперед;  он  слепо  привя¬
зался  к  мастеру.  К  каждому  новогоднему  празднику  моло¬
дой  мастер  должен  был  писать  за  него  письмо  королю  с
предложением  отдать  за  Анкера  старшую  дочь  и  позабо¬
титься  о  том,  чтобы  письмо  было  передано  в  верные  руки.
Анкер  то  и  дело  прибегал  за  ответом,  и  под  Новый  год
опять  отправлялось  очередное  письмо  с  предложением  руки.
Все  эти  письма  лежали  у  мастера  Андреса.
 Однажды  вечером,  после  конца  работы,  в  дверь  мастер¬
ской  громко  постучались,  в  сенях  раздался  шум  шагов.
 —  Отоприте!  —торжественно  возгласил  чей-то  голос.—
Принц  явился!
 —  Пелле,  беги  открой  дверь!—сказал  мастер.
 Пелле  настежь  распахнул  дверь,  и  в  комнату  вошел  Ан¬
кер.  На  нем  была  бумажная  шляпа  с  болтающейся  кисточ¬
кой  и  эполеты  из  бумажной  бахромы;  лицо  его  сияло,  и,
приложив  руку  к  шляпе,  он  остановился.  Молодой  мастер
весело  поднялся  и  сделал  костылем  на-караул.
 —  Ваше  королевское  величество,  —  проговорил  он,  —
как  дела  с  новым  временем?
 —  Дело,  к  сожалению,  не  двигается,  —  отвечал  Анкер
и  стал  серьезным.  —  Мне  нехватает  гирек,  чтобы  машина
пошла.
 Он  стоял,  уставившись  глазами  в  пол;  его  мозг,  по-
видимому,  лихорадочно  работал.
 —  Они,  конечно,  должны  быть  из  золота?  —  В  глазах
мастера  мелькнул  лукавый  огонек,  но  он  сохранял  полную
серьезность.
 —  Они  должны  быть  из  «вечнарода»*  —  с  неохотой  от¬
ветил  Анкер,  —  а  его  еще  нужно  изобрести!
 Он  долго  стоял,  тупо  уставившись  перед  собою  серыми
глазами  и  не  произнося  ни  слова.  Он  не  шевелился,  только
его  голова  попрежнему  была  забита  чем-то,  что,  как  червь,
точило  голову  и  никак  не  могло  вырваться  наружу.  Всем  в
конце  концов  стало  жутко,  безмолвие  Анкера  словно  об¬
волакивало  жизнь  каким-то  зраком;  у  Пелле  даже  началось
сердцебиение.
 Но  вот  помешанный  подошел  к  молодому  мастеру  и  на¬
клонился  к  его  уху.
 396

—  Ответ  от  короля  пришел?  —  спросил  он  отчетливым
топотом.
 —  Нет  еще,  но  я  жду  ето  со  дня  «а  день.  Анкер  может
быть  совершенно  спокоен,  —  шепнул  в  ответ  мастер.
 Анкер  постоял  с  минуту,  —  казалось,  он  тоже  что-то
обдумывал,  но  на  свой  лад,  —  потом  сделал  налево  кругом
и  промаршировал  к  выходу.
 —  Пойди  эа  «им,  Пелле,  и  последи,  чтобы  слн  благо¬
получно  дошел  домой,  —  сказал  мастер;  голос  его  звучал
теперь  грустно.  Пелле  последовал  за  часовщиком  на  улицу.
 Это  было  вечером  в  субботу,  рабочие  расходились  по
домам  из  больших  каменоломен  и  глиняных  карьеров,  на¬
ходившихся  в  полумиле  от  города.  Они  шли  густыми  тол¬
пами,  с  котомками  для  провизии  на  спине  и  бутылкой  пива
спереди  —  для  сохранения  равновесия;  палки  тяжело  сту¬
чали  по  камням  мостовой,  а  железные  подковки  деревянных
башмаков  выбивали  искры.  Пелле  хорошо  знал  эту  усталую
походку:  словно  вся  усталость  и  тяжесть  камня  навалива¬
лись  на  город.  И  ему  знакомы  были  звуки,  вырывавшиеся
иногда  из  безмолвных  рядов,  —  ворчание,  когда  кто-нибудь
делал  непроизвольное  движение  одеревеневшими  членами,
или  стоны  от  боли.  Но  в  этот  вечер  рабочие  перебрасыва¬
лись  замечаниями,  и  нечто  вроде  улыбки  прорывалось
сквозь  каменную  пыль,  лежавшую  корой  на  их  лицах,  —
это  был  отблеск  девяти  новеньких  крон,  лежавших  в  кар¬
манах  и  полученных  за  неделю  тяжелого  труда.  Кое  у  кого
были  дела  на  почте,  —  надо  было  переписать  бланк  или
попросить  об  отсрочке;  кое-кому  хотелось  завернуть  в  трак¬
тир,  но  в  последний  момент  рабочего  перехватывала  жен¬
щина  с  ребенком  на  руках.
 Анкер  смирно  стоял  на  тротуаре,  глядя  на  проходящих.
Он  обнажил  голову,  огромный  султан  из  перьев  свеши¬
вался  к  земле;  старик  казался  взволнованным,  в  нем
бурлило  какое-то  чувство,  не  находя  исхода  в  словах,  слы¬
шались  только  отдельные  невнятные  звуки.  Все  грустно  по¬
качивали  головами,  шагая  мимо;  какой-то  паренек  отпустил
ехидное  замечание.  «Надень  шляпу,  это  ведь  не  похо¬
роны!»  —  воскликнул  он.
 На  спуске  к  гавани  показалось  несколько  матросов  с
иностранных  судов,  они  зигзагами  бродили  по  улице  взад  и
вперед,  плевали  на  все  парадные  двери  и  грубо  смеялись
 397

при  этом.  Один  из  них  подошел  с  вытянутой  рукой,  вырвал
шляпу  у  Анкера  и  продолжал  итти,  подняв  руку,  как  ни
в  чем  не  бывало.  Но  вдруг  повернулся  на  каблуках:  «Ты
что,  задаваться?»  —  сказал  он  и  направился  прямо  к  по¬
мешанному,  который  в  испуге  заслонился  руками.  Потом
подбежал  другой  матрос  и  ударил  Анкера  под  коленки  так,
что  тот  упал.  Анкер  лежал,  вопя  и  брыкаясь,  и  вся  ватага
накинулась  на  него.
 Мальчишки  рассыпались  во  все  стороны,  чтобы  набрать
камней  и  притти  на  помощь  Анкеру;  Пелле  стоял,  дрожа
всем  телом,  словно  на  него  напала  былая  порча;  не  раз
срывался  он  с  места,  но  внутри  его  что-то  обмякло,  —бо¬
лезнь  лишила  его  прежнего  бессознательного  мужества.
 Нашелся  бледный,  тощий  паренек,  который  не  устра¬
шился  матросов.  Он  затесался  в  их  кучу,  чтобы  оттащить
их  от  помешанного,  который  совершенно  обессилел,  лежа
под  ними.
 «Ведь  он  безумный!»  —  крикнул  паренек,  но  был  от¬
брошен  в  сторону  с  окровавленной  физиономией.  Это  был
Мортен,  брат  Йенса,  работавшего  в  мастерской.  Он  так
рассвирепел,  что  заплакал  со  злости.
 Из  темноты  вынырнул,  пошатываясь,  рослый  муж¬
чина,—  он  на  ходу  разговаривал  сам  с  собой.  «Ура!
закричали  мальчишки.  —  Вот  идет  Сила!»  Но  тот  ничего
не  слышал,  он  остановился  возле  дерущихся  и  что-то  бор¬
мотал;  его  гигантская  фигура  покачивалась.  «Отец,  помоги
ему!»  —  крикнул  Мортен.  Тот  глупо  ухмыльнулся  и  начал
медленно  стягивать  с  себя  куртку.  «Да  помоги  же  ему!»  —
заревел  мальчик,  вне  себя  от  гнева,  и  рванул  отца  за  рукав.
Йоргенсен  протянул  руку,  чтобы  погладить  сына  по  щеке,
и  тут  заметил,  что  у  мальчика  лицо  в  крови.  «Бей  их!»'—■
закричал  Мортен,  как  одержимый.  По  великану  пробежала
дрожь,  точно  большая  масса  пришла  в  движение;  он,  по¬
шатываясь,  нагнулся  и  начал  раскидывать  матросов  во  все
стороны.  Парни  поднимались  один  за  другим,  мгновение
стояли,  ощупывая  места,  где  их  коснулась  его  рука,  и  потом
пускались  наутек,  вниз  к  гавани.
 Йоргенсен  поставил  помешанного  на  ноги  и  повел  домой.
Пелле  и  Мортен,  держась  за  руки,  следовали  за  ними.
Пелле  весь  наполнен  был  чувством  удовлетворения:  он  ви¬
дел  самого  Силу  и  приобрел  товарища!
 398

С  этого  дня  они  стали  неразлучны.  Их  дружбе  не  тре¬
бовалось  времени,  она  была  реальностью  и  согревала  их.
Было  что-то  в  красивом  бледном  лице  Мортена,  от  чего  у
Пелле  начинало  биться  сердце;  да  и  все  люди  смягчали  го¬
лос,  когда  обращались  к  Мортону.  По  совести,  Пелле  не
постигал,  что  было  привлекательного  в  мальчике,  но  купался
в  этой  дружбе,  пролившейся  благодатным  дождем  на  его
истерзанную  душу.
 Мортен  являлся  в  мастерскую,  когда  там  кончали  ра¬
боту,  а  не  то  становился  на  углу  и  ждал;  они  всегда  бежали
друг  другу  навстречу  при  свидании.  Когда  же.  Пелле  нельзя
было  бросить  работу,  Мортен  не  уходил,  а  сидел  в  мастер¬
ской,  болтая  с  ним.  Он  любил  читать  и  рассказывал  Пелле
содержание  книг.
 Благодаря  Мортену  Пелле  ближе  узнал  также  жизнь
Йенса  и  сделал  открытие,  что,  несмотря  на  внешнюю  за¬
битость,  у  того  было  немало  хороших  качеств.  Йенс  был
робким,  надломленным  существом,  из  числа  тех  детей,  кото¬
рые  инстинктивно  чуют  неладное  в  домашней  обстановке.
Пелле'даже  пришло  в  голову:  не  получают  ли  они  пособия
из  попечительства  о  бедных?  Он  не  понимал,  как  может
мальчик  страдать  оттого,  что  его  отец  —  богатырь,  наводя¬
щий  страх  на  весь  город!  У  Йенса  была  широкая  перено¬
сица,  и  он  казался  глуховатым,  когда  с  ним  заговаривали.
 —  Он  столько  получил  тумаков  от  отца,  —  говорил
Мортен,  —  отец  не  выносит  его  за  глупость.
 Умом  он  действительно  не  отличался,  но  умел  насви¬
стывать  удивительнейшие  песни,  так  что  люди  стояли,  при¬
тихнув,  и  слушали  его.
 После  болезни  Пелле  стал  по-особенному  прислуши¬
ваться  ко  всему;  он  уже  не  смотрел  равнодушно,  как  ребе¬
нок,  на  то,  что  житейские  волны  перекатываются  через
него,  но  сам  обладал  даром  выбора  и  настойчиво  искал.
Для  него  все  складывалось  слишком  просто,  слишком  наив¬
ными  были  его  мечты  о  счастье,  и  они  каждый  раз  легко
разбивались,  а  за  ними  ничего  реального  не  оказывалось.
Теперь  ему  необходимо  было  обосноваться  прочнее,  ему
нужна  была  более  сложная  духовная  пища,  и  душа  его
 399

отважно  рвалась  вперед;  он  как  бы  закидывал  в  неизведан¬
ное  свои  щупальцы,  ища  опоры.  Цель  его  стремлений  теперь
бесконечно  удалялась,  его  страх  брал  свое  начало  в  мисти¬
ческой  и  далекой  неизвестности  —  там,  где  скрывались
смутные  очертания  загадочного  божьего  лика.
 Бог  библии  и  сектантов  был  для  Пелле  просто  челове¬
ком  с  бородой,  справедливым,  милосердным  и  прочее;  он
был  неплох,  но  Сила  мог  показать  еще  большую  мощь!
До  этой  поры  Пелле  не  нуждался  ни  в  каком  боге,  но
смутно  чувствовал  себя  причастным  к  всеобъемлющей  люб¬
ви,  причастным  к  безумным  мечтам  обнищавших  людей,  ко¬
торые  в  тысяче  горьких  лишений  видят  путь,  ведущий  их  в
землю  обетованную.  Но  теперь  он  искал  неизреченного;  слова
«тысячелетнее  царство»  как-то  особенно  звучали  для  его
слуха.
 Анкер,  конечно,  безумен,  раз  другие  говорят  так;  когда
другие  смеялись,  смеялся  с  ними  и  Пелле,  —  но  после  этого
у  него  оставался  какой-то  тяжелый  осадок,  и  прежде  всего—
раскаяние  в  своем  смехе.  Пелле  сам  был  готов  бросать  день¬
ги  горстями  с  высокого  крыльца,  когда  он  разбогатеет;  и
если  Анкер  чудачески  бредил  о  каком-то  счастливом  времени
для  всех  бедняков,  то  и  вздохи  бати  Ляссе  говорили  о  том
же,  насколько  Пелле  об  этом  помнил.  Все  существо  мальчи¬
ка  трепетало  тем  же  священным  трепетом,  который  запре¬
щал  Ляссе  и  другим  жителям  деревни  смеяться  над  умали¬
шенными,  —  ведь  их  коснулся  перст  божий,  их  душа  блу¬
ждает  в  обители,  куда  никто  другой  не  может  проникнуть!
Пелле  чувствовал,  что  лик  неведомого  бога  глядит  на  него
из  туманной  мглы.
 После  болезни  он  переменился,  движения  его  стали  об¬
думаннее,  на  круглом  лице  проступили  новые,  резкие  черты.
Двухнедельное  пребывание  в  постели  избавило  его  от  мно¬
гих  огорчений,  но  болезнь  оставила  резкий  след  в  нем
самом,  —  он  стал  серьезнее.  Ходил  он  тихо  и  с  какой-то  на¬
стойчивостью  присматривался  к  молодому  мастеру.  У  него
создалось  впечатление,  что  хозяин  испытывает  его  в  чем-то,
и  это  было  ему  обидно.  Он  знал,  что  все,  что  было  до  болез¬
ни,  больше  никогда  не  повторится,  и  сильно  страдал  от  по¬
дозрений.
 Но  однажды  ему  стало  невмоготу.  Он  взял  десять  крон,
которые  Ляссе  дал  ему  на  покупку  подержанного  пальто,  во¬
 400

шел  в  закройную  и  положил  их  на  стол.  Хозяин  повернул  к
нему  свое  удивленное  лицо,  и  глаза  его  оживились.
 —  Что  за  чорт  ?  —  протяжно  спросил  он.
 —  Это  хозяйские  деньги,  —  сказал  Пелле  отвернув¬
шись.
 Мастер  Андрес  остановил  на  нем  свой  мечтательный
взгляд,  —  он  был  уже  как  бы  не  от  мира  сего.  И  в  одно
мгновение  Пелле  понял  то,  о  чем  все  вокруг  него  говорили:
молодой  мастер  должен  умереть.  И  он  залился  слезами.
 Но  мастер  не  понял  причины  их.
 —  Что  за  чорт!  Да  ведь  это  пустяки,  слышишь?  —ска¬
зал  он,  потрясая  кредиткой.  —  Господь  вседержитель!
Столько  деньжищ!  Да  тебя  дешево  не  купишь!  —  Он  встал
и  не  знал,  что  ему  делать,  рука  его  легла  на  плечо  Пелле.
 —  Это  верно,  —  прошептал  Пелле,  —  я  точно  высчитал.
И  вы,  хозяин,  не  должны  подозревать  меня,  я  больше  ни¬
когда...
 Мастер  Андрес  стал  отмахиваться;  он  хотел  что-то  ска¬
зать,  но  тут  же  закашлялся.
 —  Чертенок!  —  простонал  он  и  тяжело  навалился  на
Пелле,  лицо  у  него  побагровело.  Потом  его  стошнило,  капли
пота  выступили  на  лбу.  Он  постоял,  (понемногу  пришел  в
себя,  сунул  Пелле  кредитку  обратно  и  вытолкал  его  за
дверь.
 Пелле  был  смущен:  справедливость  не  восторжествова¬
ла,  а  из  духовного  возрождения  ничего  не  вышло.  Он  очень
обрадовался  тому,  что  позор  с  него  теперь  снят.  Но  под  ве¬
чер  хозяин  позвал  его  к  себе  в  закройную.
 —  Слушай,  Пелле,  —  дружелюбно  сказал  он,  —  мне
нужно  переписать  вексель,  но  у  меня  нет  денег;  не  можешь
Ли  ты  ссудить  мне  на  недельку  твои  десять  крон?
 Так  что  вышло  все-таки  одно  на  одно:  ведь  Пелле  был
намерен  смыть  с  себя  позор.
 Йенс  и  Мортен  помогли  ему  в  этом;  теперь  их  было  трое,
и  Пелле  чувствовал  себя  так,  словно  за  его  спиной  стояла
целая  армия.  Свет  не  стал  меньше  за  последнее  время  или
менее  заманчив  оттого,  что  в  прошедшем  году  Пелле  терпел
бесконечные  поражения.  Пелле  знал  этот  мир  хорошо  сверху
донизу,  —  и  знание  это  было  горько.  Внизу  не  было  ничего,
скрытого  от  него  туманом,  а  пузыри,  которые  там  и  сям
вскакивали  на  поверхности  и  лопались,  не  рождали  в  нем
 26 	Нексе, 	т. 	I
 401

никакого  мистического  удивления  перед  бездной.  Но  Пелле
не  чувствовал  себя  угнетенным  тем,  что  все  оставалось  та¬
ким,  каким  оно  должно  было  быть.  А  над  ним  высился  ла¬
зурный  купол  неба,  и  вновь  звучала  бодрящая  песнь:  вперед!
 IX
 В  своем  одиночестве  Пелле  часто  навещал  маленький  до¬
мик  у  кладбища,  где  жила  семья  Дуэ  в  двух  крохотных  ка¬
морках.  Всегда  было  так  отрадно  видеть  вокруг  себя  знако¬
мые  лица!  Конечно,  друзья  ничем  не  могли  ему  помочь;  Дуэ
был  славный  малый,  но  Анна  думала  только  о  себе  и  о  том,
как  бы  выбиться  из  нужды.  Дуэ  служил  кучером  у  содер-
гкателя  извозного  двора,  и  они,  повидимому,  не  нуждались.
 —  Мы  не  хотим  вечно  погонять  чужих  лошадей,  —  го¬
ворила  Анна,  —но  приходится  ползать,  прежде  чем  на¬
учишься  ходить!
 По  деревне  она  не  скучала.
 —  Там  нечего  ждать  маленьким  людям,  которым  хочет¬
ся  чего-нибудь  большего,  чем  каша  на  обед  да  тряпка,  что¬
бы  прикрыть  свое  тело.  Смотрят  на  тебя,  как  на  грязь,  ко¬
торую  ты  топчешь,  а  будущего  —  никакого!  Никогда  я  не
стану  жалеть,  что  покинула  деревню!
 Дуэ  же,  напротив,  тосковал  по  деревенскому  простору.
Он  привык,  чтобы  от  ближайшего  соседа  его  отделяла  чет¬
верть  мили,  а  тут  через  тонкую  перегородку  слышно  было,
как  соседи  целовались,  дрались  или  считали  свои  гроши.
 —  Здесь  такая  теснота,  и  мне  нехватает  настоящей  зем¬
ли;  каменная  мостовая  очень  тверда!  —  говорил  он.
 —  Ему  нехватает  навоза,  которого  там  полно  даже  в
избе,  —безжалостно  говорила  Анна,  —  ведь  это  единствен¬
ное,  чего  в  деревне  много.  А  здесь  детям  лучше;  в  деревне
дети  бедняков  не  могут  учиться  и  выходить  в  люди,  потому
что  должны  помогать  старшим  по  дому.  Быть  бедняком  в
деревне  —  последнее  дело!
 —  Тут,  конечно,  хуже,  —  с  горечью  промолвил  Пел¬
ле,  —  потому  что  здесь  в  ггочете  только  те,  кто  хорошо  одет.
 —  Но  здесь  столько  способов  заработать;  если  не  уда¬
лось  одно,  можно  испробовать  другое.  Многие  пришли  в  го¬
род  голоштанниками,  а  теперь  они  уважаемые  люди.  Только
 402

была  бы  охота  и  настойчивость.  Мне  думается,  наших  обоих
мальчиков  надо  будет  отдать  в  платную  школу,  когда  они
подрастут;  знаниями  никогда  не  надо  пренебрегать.
 —  А  как  же  Мари?  —спросил  Пелле.
 —  Учить  ее?  Вздор!  Она,  наверное,  ничему  не  научится.
Ведь  она  же  баба!
 Анна  далеко  метила,  как  и  ее  брат  Альфред!  У  нее  бле¬
стели  глаза,  когда  она  говорила  о  будущем;  и  она,  конечно,
не  собиралась  отступать.  Она  была  с  характером,  всегда
верховодила,  и  последнее  слово  оставалось  за  нею.  Дуэ  же
только  сидел  да  посмеивался  добродушно.  Но  рассказывали,
что  сам-то  он  хорошо  знает,  чего  ему  нужно.  Он  никогда  не
бражничал  и  с  работы  шел  прямо  домой;  вечером  любил  во¬
зиться  со  всеми  тремя  детьми  и  катал  их  на  себе,  не  делая
никакого  различия  между  собственными  двумя  мальчиками
и  шестилетней  Мари,  полученной  в  приданое  за  Анной.
 Пелле  тоже  любил  маленькую  Мари,  которая  малюткой
цвела  у  чадолюбивых  деда  и  бабки,  а  теперь  была  худень¬
кая,  отставала  в  росте,  и  глаза  ее  были  не  по-детски  серьез¬
ны.  Она  смотрела  на  людей,  как  несчастная  мать,  вечно  об¬
ремененная  заботами;  и  Пелле  жалел  ее,  если  мать  сурово
обращалась  с  девочкой;  ему  всегда  вспоминался  тот  вечер  на
святках,  когда  он  впервые  был  у  Калле  и  Анна  пришла  до¬
мой  пристыженная  и  заплаканная,  —  она  была  в  положе¬
нии.  Маленькая  Анна,  так  любившая  детей  и  привлекавшая
к  себе  всеобщую  любовь...  Куда  все  это  девалось?
 Однажды  вечером,  когда  Мортен  был  занят,  Пелле  по¬
бежал  к  Дуэ.  Он  хотел  постучаться,  но  услышал  голос
Анны,  бушевавшей  в  доме;  дверь  неожиданно  распах¬
нулась,  и  маленькая  Мари  вылетела  кубарем  в  прихожую.
Ребенок  горько  плакал.
 —  Что  случилось?  —  бодрым  голосом  спросил  Пелле.
 —  Что  случилось?..  Случилось  то,  что  девчонка  обнаг¬
лела  и  не  хочет  есть  только  потому,  что  ей  не  дают  того  же
самого,  что  другим!  А  ты  тут  старайся  да  по  мерке  от¬
режь  для  такой  девчонки,  иначе  она  капризничает  и  не
желает  прикасаться  к  еде!  Да  разве  ей  пристало  получать
то,  что  дают  другим?  Разве  ей  можно  равняться  с  ними?
Она  была  и  будет  всегда  незаконнорожденной,  как  этого
ни  скрывай!
 26*
 403

—  Этого  она  не  может  изменить,  —  гневно  проговорил
Пелле.
 —  Изменить!..  Так  я,  может  быть,  могу  это  изменить?
Моя  ли  вина,  что  она  «е  стала  дочерью  хуторянина,  а  долж¬
на  довольствоваться  положением  незаконнорожденной?  Мо¬
жешь  мне  поверить  —  соседки  и  то  допекают  меня  ею:  у  нее,
мол,  не  такие  глаза,  как  у  отца,  говорят  они,  да  так  притвор¬
но-участливо!  Так  что  же,  мне  всю  жизнь  казниться  за  то,
что  мне  хотелось  выбиться  в  люди  и  я  дала  заманить  себя
на  дорогу,  которая  никуда  не  привела?  У,  ты,  маленькое  чу¬
довище!  —  и  она  погрозила  кулаками  в  сторону  сеней,  от¬
куда  неумолчно  доносился  детский  плач.  —  Тут  бьешься
без  конца,  чтобы  содержать  дом  в  чистоте  и  жить,  как  по¬
рядочные  люди,  а  никто  и  в  грош  тебя  не  ставит,  только
потому,  что  ты  однажды  была  чересчур  доверчива!—Анна
была  вне  себя  от  гнева.
 —  Если  ты  не  будешь  обращаться  как  следует  с  малень¬
кой  Мари,  я  расскажу  об  этом  дяде  Калле!—угрожающе
произнес  Пелле.
 Она  презрительно  фыркнула:
 —  Расскажи,  ради  бога,  расскажи!  Тогда  он,  может
быть,  приедет  и  заберет  ее;  я  только  буду  рада!
 У  входной  двери  послышались  тяжелые  шаги  —  это  был’
Дуэ.  Он  вошел  в  комнату,  ведя  малютку  и  утешая  ее,  и  бро¬
сил  жене  предостерегающий  взгляд,  но  не  сказал  ничего.
 —  Ну,  ну,  перестань,  —  твердил  он,  успокаивая  сопев¬
шую  девочку,  и  вытер  грязные  следы  слез  с  ее  щечек  своей
огромной  ладонью.
 Анна  хмуро  поставила  перед  ним  еду  и  продолжала  в
кухне  ворчать  вполголоса.  Покуда  он  поглощал  свой  ужин  —
холодную  свинину  с  ржаным  хлебом,  —  ребенок  стоял  меж¬
ду  его  коленями  и  глядел  на  него  большими  глазами.
 —  Наездника,—оказала  девочка  улыбаясь.
 Дуэ  положил  ломтик  свинины  на  кусок  хлеба  и  запел,
приближая  ломтик  ко  рту  девочки:
 Как  на  белой  на  кобыле
Ехал  всадник,  гоп,  гоп,  гоп!
 —  А  потом  что?
 —  Потом—гам!—подъехал  он  к  дверям!—сказала
крошка,  отправляя  в  рот  и  кобылу  и  наездника.
 404

Прожевывая  ггищу,  она  неотступно  смотрела  на  Дуэ  с
тоскливой  серьезностью,  вызывавшей  жалость.  Но  изредка
наездник,  подскакав  к  ее  губам,  вдруг  поворачивался  и  бы¬
стрым  галопом  исчезал  между  белыми  зубами  Дуэ.  Тогда
она  заливалась  смехом.
 —  Зачем  крошить  хлеб  зря?  —проговорила  Анна,  вно¬
ся  кофе,  сваренный  ради  гостя.  —  Она  получает  столько,
сколько  может  съесть,  она  не  голодает.
 —  А  все-таки  она  голодна,  —  пробурчал  Дуэ.
 —  Потому  что  п  рив  ер  е  $н  и  чает!  Ей  не  нравится  наша
убогая  еда.  Она  пошла  в;  отцовскую  породу,  если  хочешь
знать.  И  если  она  еще  не  испортилась,  так  испортится,  ког¬
да  заметит,  что  ей  потакают.
 Дуэ  не  отвечал  ей.
 —  Ну,  ты  теперь  здоров?  —  обратился  он  к  Пелле.
 —  Куда  ты  нынче  ходил?  —  спросила  Анна,  набивая
длинную  трубку  для  мужа.
 —  Я  был.  «а  пустоши  с  лесоводом  и  получил  на  чай  пол¬
торы  кроны.
 —  Подавай-ка  их  сюда!
 Дуэ  протянул  ей  деньги,  и  Анна  опустила  их  в  старую
жестянку  из-под  кофе.
 —  Вечером  тебе  надо  наработать  у  инспектора,  —  сказа¬
ла  она.
 Дуэ  устало  поежился.
 —  Я  с  половины  четвертого  утра  на  ногах,  —  прогово¬
рил  он.
 —  Но  я  твердо  обещала  ему,  так  что  иди  обязательно.
И  потом,  я  думала,  что  ты  сделаешь  им  осеннюю  посадку:
нынче  ночь  лунная,  тебе  будет  видно;  а  не  то  можно  и-  в  вос¬
кресный  день.  Если  мы  не  возьмем  этой  работы,  ее  по¬
лучит  другой,  —  а  они  хорошо  платят.
 Дуэ  промолчал.
 —  Через  год  или  два,  думаю  я,  у  тебя  самого  будут  ло¬
шади  и  тебе  не  придется  зарабатывать  хлеб  у  чужих  лю¬
дей,  —  продолжала  Анна,  положив  руку  на  плечо  мужа.  —
Может,  пойдешь  и  поможешь  сейчас  же?  Хоть  одна  забота
с  плеч  долой!  Да  еще  надо  наколоть  щепок,  до  того  как
ты  ляжешь  спать.
 Дуэ  сидел,  с  усилием  моргая  глазами,  его  разморило
после  еды.  Он  плохо  видел  предметы,  так  его  одолевала  сон¬
 405

ливость.  Мари  подала  ему  шапку.  И  он  встал,  наконец,
и  вышел  вместе  с  Пелле.
 Домик,  в  котором  жила  семья  Дуэ,  находился  в  верхнем
конце  длинной  улички,  довольно  круто  спускавшейся  к
морю.  Здесь  было  пересохшее  ложе  ручья,  и  в  сильный
дождь  вода  и  по«ыне  бежала  речкой  между  лачугами.
 Внизу  на  тропинке,  ведущей  к  набережной,  они  встре¬
тили  толпу  людей  с  фонарями,  вооруженных  толстыми  пал¬
ками;  у  одного  была  в  руках  палица  с  гвоздями,  а  на  голове
старая  кожаная  шляпа,  —  это  был  ночной  сторож.  Он  шел
впереди  всех,  а  позади  процессии  шествовал  новый  «днев¬
ной»  полицейский,  Пиль,  в  блестящей  форме;  он  держался
поодаль  от  прочих,  боясь  испачкать  мундир,  и  следил  за
тем,  чтобы  никто  из  понятых  не  вздумал  дать  тягу.  Все  они
подвыпили,  каждый  раз,  когда  им  попадался  кто-нибудь
навстречу,  останавливались  и  начинали  пространно  рас¬
сказывать,  по  какому  поводу  вышли  в  поход.
 Работу  опять  задал  им  Сила:  он  пьянствовал  весь  день,
и  городской  судья  отдал  приказ  следить  за  ним.  И  действи¬
тельно,  в  хмелю  о«  встретил  около  церкви  судовладельца
Монсена  и  начал  осыпать  его  бранью  и  тумаками:  «Так  это
ты  вырываешь  у  вдовицы  кусок  хлеба  изо  рта,  а?  Это  ты
рассказываешь  ей,  что  «Три  сестры»  потерпели  аварию,  и
чуть  не  даром  приобретаешь  ее  акции?  Ты  это  делаешь  про¬
сто  из  сострадания  —  не  так  ли,  мошенник?  А  с  кораблем
только  та  беда,  что  он  совершил  слишком  выгодный  рейс  и
должен  дать  большую  прибыль.  Так  вот  ты  чем  услужил
бедной  женщине,  а?»
 Он  называл  его  мошенником  и  каждый  свой  вопрос  со¬
провождал  таким  тумаком,  что  судовладелец  летел  кувыр¬
ком.
 —  Мы  все  были  этому  свидетелями,  и  теперь  он  сядет
в  каталажку.  Нельзя  допускать,  чтобы  какой-нибудь  обо¬
рванец  каменотес  чинил  у  нас  суд  и  расправу!  Пойдем
с  нами,  Дуэ,  и  помоги  забрать  его,  —ведь  ты  сильный
человек.
 —  Я  с  ним  не  ссорился,  —  отвечал  Дуэ.
 —  Лучше  держись  подальше  от  этого  дела,  —  колко
сказал  кто-то  из  толпы,  —  не  то  долго  будешь  помнить
потом  его  лапы!  —  И  они  пошли  дальше,  продолжая  хо¬
хотать.
 406

—  Они  не  очень-то  рады  поручению,  которое  им  да¬
ли,  —  засмеялся  Дуэ,  —  и  поэтому  хлебнули  водки  для  ку¬
ражу.  Сила  —  свинья,  но  я  не  хотел  бы  подвернуться  ему
под  руку.
 —  Только  бы  они  его  не  схватили!  —  живо  проговорил
Пелле.
 Дуэ  расхохотался
 —  Будь  спокоен,  они  постараются  быть  там,  где  его
нет!..  Но  пора  бы  ему  заняться  делом  и  бросить  свои  вы¬
ходки!  Пусть  бы  пил,  да  просыпал  хмель  дома,  —  ведь  он
бедняк  и  мог  бы  предоставить  богатым  выкидывать  разные
дурацкие  штуки.
 Пелле  иначе  глядел  на  это  дело.  Ведь  бедняк  робко  хо¬
дит  по  улице  и  ломает  шапку  перед  всеми  мастарами-оди-
ночками  и  им  подобными;  и  если  кто  ему  поклонится,  так  он
гордится  и  рассказывает  об  этом,  как  о  важном  событии,
своей  жене,  когда  ложится  спать:  сам,  мол,  писарь  снял  пе¬
редо  мной  нынче  шапку,  ей-богу!  Но  каменотес  Йоргенсен
не  глядит  по  сторонам,  когда  он  трезв,  —  а  во  хмелю  смело
наступает  людям  на  ноги  и  на  все  ему  наплевать!
 Пелле  не  дорожил  общественным  мнением  города.  Там,
откуда  он  пришел,  все  решала  сила,  а  тут  человек  мог  схва¬
тить  силача  Эрика  и  упрятать  его  в  свой  карман.  Пелле  тай¬
ком  от  всех  пробовал  свои  мускулы,  поднимал  непосильные
тяжести,  —  он  был  бы  непрочь  стать  таким,  как  Сила.  Это
был  единственный  человек,  державший  город  в  страхе,  ког¬
да  бушевал  или  лежал  мертвецки  пьяным.  Пелле  радовался
тому,  что  Йенс  и  Мортен  —  его  товарищи,  и  не  понимал,
как  они  могли  так  считаться  с  мнением  города:  над  ними
издевались  не  потому,  что  они  получают  пособие  от  попе¬
чительства  о  бедных,  а  только  потому,  что  их  отец  силач.
Йенса  мучило  то,  что  имя  его  отца  постоянно  бывало  у  всех
на  устах,  и  он  избегал  смотреть  людям  в  глаза,  а  в  откры¬
том  взгляде  Мортена  можно  было  прочесть  страдание.
 Однажды  вечером,  в  тяжелую  минуту,  мальчики  приве¬
ли  Пелле  к  себе  домой.  Они  жили  в  восточной  части  горо¬
да,  возле  большого  оврага,  куда  свозились  городские  отбро¬
сы.  Мать  грела  ужин,  в  углу  у  печки  сидела  сморщенная
старуха  и  вязала  на  спицах.  Жили  они  очень  бедно.
 407

—  Я  думала,  это  отец,  —  сказала,  вздрогнув,  женщи¬
на.—  Вы  ничего  не  слыхали  о  нем?
 Мальчики  рассказали  о  том,  что  слышали;  одни  видели
его  в  одном  месте,  другие  в  другом.
 —  Жители  так  и  спешат  осведомить  нас!  —  с  горечью
произнес  Йенс.
 —  Вот  уже  четвертый  вечер,  как  я  напрасно  прею  для
него  ужин,  —  продолжала  мать.  —  Вообще  он  заглядывает
домой  изредка,  даже  когда  ему  очень  плохо...  но  он  еще  мо¬
жет  притги.  —  Она  попыталась  бодро  улыбнуться,  но  вдруг
закрыла  глаза  передником  и  разрыдалась.
 Йенс  расхаживал  в  мрачном  настроении,  не  зная,  что
с  собой  делать;  Мортен  обнял  мать  за  поникшие  плечи  и
тихо  приговаривал:
 —  Полно,  полно,  ведь  сейчас  ему  не  хуже,  чем  быва¬
ло!  —  И  он  гладил  мать  по  худой  спине.
 —  А  я-то  радовалась,  что  все  миновало!  Скоро  год,  как
он  ни  во  что  не  вмешивается,  молча  съедает  обед,  приходя
с  работы  домой,  и  потом  залезает  в  постель.  За  все  это  вре¬
мя  он  ничего  не  разбил,  а  только  все  спал  да  спал.  Я  уж  на¬
чала  думать,  что  он  впал  в  слабоумие,  и  радовалась  за  него:
наконец-то  он  отдохнет  от  своих  страшных  мыслей!  Я  ду¬
мала,  он  успокоился  после  всех  своих  неудач  и  хочет  принять
жизнь  такою,  какова  она  есть,  —  как  и  все  люди  в  его  поло*
жении.  А  теперь  он  опять  восстал  в  своей  гордыне,  и  все  на¬
чинается  сызнова.  —  И  она  горько  заплакала.
 Старуха  переводила  пытливый  взгляд  с  одного  на  дру¬
гого,  похожая  на  умную  хищную  птицу,  сидящую  в  клетке.
Но  вот  она  заговорила  бесстрастным,  монотонным  голосом:
 —  Ты  сущая  дура,  что  четвертый  вечер  подряд  гото¬
вишь  яичницу  пьянице;  тебе  достаточно  одних  поцелуев  да
объятий!  Я,  небось,  не  подслащивала  бы  сна  своему  му¬
женьку,  когда  б  он  так  позорно  вел  себя;  не  пивши,  не
евши  ложился  бы  он  у  меня  и  вставал,  —  тогда  бы  он  знал
порядок!  Но  с  тобой  ведь  не  столкуешься,  вот  в  чем  штука!
.Ты  принимаешь  его  слова  за  чистую  монету.
 —  Если  и  я  начну  вставлять  палки  ему  в  колеса  —  кто
же  пожалеет  его,  когда  ему  захочется  склонить  свою  бедную
голову,  чтобы  отдохнуть?  Вы,  мамаша,  должны  понимать,
как  он  нуждается  в  человеке,  который  бы  верил  в  него.  А
другого  ничего  я  не  могу  ему  дать.
 408

:—  Да,  да,  ты  только  работай  и  надрывайся,  чтобы  ©му
было  что  громить,  когда  на  него  найдет  злой  стих!..  Пора
тебе  прилечь;  я  уж  сама  встречу  Петера  и  дам  ему  поесть,
если  о'я  придет;  ведь  ты  из  сил  выбилась1,  бедная.
 —  Старая  поговорка  говорит,  что  свекровь  неласкова
с  невесткой,  но  к  вам  это  не  относится,  бабушка,  —  кротко
сказала  мать.  —  Вы  всегда  принимаете  мою  сторону,  хотя
в  этом  нет  надобности.  Но  ложитесь-ка  лучше  в  постель,
вам  давно  уже  пора  спать;  а  я  дождусь  Петера.  Он  смирен,
когда  видит,  что  есть  человек,  который  хочет  ему  добра.
 Старуха  пропустила  эти  слова  мимо  ушей  и  продолжа¬
ла  вязать.  Мальчики  вшомгаили,  что  у  них  есть  кое-что  в
кармане,  —  это  был  пакетик  с  кофе,  леденцами  и  несколь¬
кими  булочками.
 —  Вечно  вы  тратите  свои  трудовые  гроши  на  меня,  —
со  вздохом  вымолвила  мать  и  поставила  вскипятить  воды
для  кофе;  лицо  ее  просияло  от  радости.
 —  У  них  еще  нет  зазнобы,  на  которую  надо  было  бы
тратиться,  —  сухо  заметила  старуха.
 —■  Бабушка  сегодня  не  в  духе,  —  заметил  Мортен;  он
снял  с  нее  очки  и  с  улыбкой  заглянул  в  ее  серые  глаза.
 —  Еще  бы!  Ну  и  времечко  наступило,  скажу  я  тебе!  Си¬
дишь  на  краю  могилы  и  ждешь,  не  выбьется  ли  в  люди  твое
собственное  детище,  не  сделает  ли  чего  знаменитого?  Но
ничего  не  получается.  Силы  растрачиваются  и  уходят,  как
ручей  в  море;  уходят  годы...  Или  я,  может,  лгу?  Все  норо¬
вят  в  господа,  никто  не  хочет  мешки  таскать;  все  барахтают¬
ся  и  лезут  друг  на  друга,  чтобы  хоть  чуточку  подняться  по¬
выше  других  и  чтоб  в  доме  было  все  как  следует.  А  кругом-
то  свинство  да  бедность  в  каждом  углу!  Я  думаю,  господу
богу  это  скоро  надоест.  Часу  нет  такого,  когда  бы  я
не  проклинала  дня,  в  который  дала  себя  выманить  из  дерев¬
ни;  там  ведь  хлеб  рос  из  земли  и  для  бедняка,  не  ленись
только  подбирать!  А  тут  выкладывай  грош  даже  за  пучок
зелени  для  похлебки.  Есть  деньги  —  получай;  нет  денег  —
так  ступай.  Вот  какие  здесь  порядки!  Но  нет,  отправляйся
в  город  —  приобщиться  к  Петерову  счастью!  Так  все  кра¬
сиво  расписали;  а  я-то,  старая  дура,  возмечтала  о  том,  чтобы
увидеть  свое  детище  впереди  всех!  Что  ж,  вот  и  сижу,  слов¬
но  какая-нибудь  нищая  принцесса;  достигла  я  многого,  —
ведь  я  мать  величайшего  в  городе  пропойцы!
 409

—  Не  надо  так  говорить,  бабушка!  —сказала  мать.
 —  Верно,  верно,  устала  я  от  всего  и  не  смею  даже  по¬
мечтать  о  смерти!  Как  я  могу  уйти  на  покой?  Кто  же  удер¬
жит  тогда  Петера-Силу?—насмешливо  выговорила  она.
 —  Вы  можете  спокойно  лечь,  бабушка;  я  легко  справ¬
ляюсь  с  Петером,  когда  бываю  с  ним  одна,  —  сказала  жен¬
щина.  Но  старуха  даже  не  шевельнулась.
 —  Уговори  ее  лечь,  Мортен,  —  шепнула  мать,  —  она
только  тебя  одного  и  слушается!
 Мортен  так  долго  болтал  со  старухой,  что,  наконец,  уго¬
ворил  ее  итти  спать,  но  ему  пришлось  пообещать,  что  он  пой¬
дет  с  нею  и  укутает  ей  ноги.
 —  Ну,  хоть  с  нею  управились!  —  облегченно  вздохнула
мать.  —  Я  так  боюсь,  что  ваш  отец  когда-нибудь  забудет,
что  она  ему  приходится  матерью.  Он  ведь  ничего  не  сознает
во  хмелю,  а  она  ни  за  что  не  хочет  уступить,  —  находит  коса
на  камень!  Но  вы  бы  лучше  пошли  к  молодежи;  что  вам  тут
сидсть  повеся  нос.
 —  Мы  подождем  отца,  —  объявил  Мортен.
 —  Ну,  не  выдумывай,  —  с  отцом  можно  повидаться  и
в  другое  время.  Ступайте,  слышите?  Отцу  приятнее  видеть
меня  одну,  когда  он  приходит  в  духе.  Может  быть,  он  возь¬
мет  меня  на  руки  и  покачает,  —  он  такой  сильный,  у  меня
даже  голова  начинает  кружиться,  как  у  молоденькой  девуш¬
ки.  «Гой-да,  девчонка,  вот  он,  Сила!»  —  говорит  он  и  гром¬
ко  смеется,  как  в  дни  своей  буйной  молодости.  Да,  это  часто
случается,  когда  у  него  голова  в  порядке,  и  он  опять  стано¬
вится  веселым  и  здоровым,  как  в  пору  расцвета  своих  оил.
Я  так  радуюсь  этому,  хоть  все  это  и  мимолетно;  но  вам  при
этом  быть  не  годится,  лучше  бы  вы  ушли.
 Она  умоляюще  посмотрела  на  мальчиков  и  вдруг  вздрог¬
нула:  кто-то  взялся  за  дверь.  Погода  на  дворе  была  ужас¬
ная.
 Это  вернулась  с  работы  младшенькая.  Ей  можно  было
дать  лет  десять  —  одиннадцать,  она  была  мала  ростом,  но
казалась  старше  своих  лет;  голос  у  нее  был  сухой  и  ломаю¬
щийся,  маленькое  тельце  уже  загрубело,  спина  искривилась
от  непосильного  труда.  В  ней  не  было  детской  живости,
она  походила  на  какое-то  неземное  создание,  заблу¬
дившееся  на  поверхности  земли.  Вялой  походкой  она  дрошла
 410

по  комнате  и  упала  на  бабушкин  стул;  сидела  она  как-то
свернувшись  на  сторону,  и  по  лицу  ее  пробегали  судороги.
 —  У  нее  поврежден  позвоночник,  —  оказала  мать  и
стала  гладить  ее  редкие  спутанные  волосы.  —  Это  она  на¬
жила  себе,  таская  докторского  мальчишку,  —  он  такой  рос¬
лый  и  толстый!  Но  раз  сам  доктор  ничего  не  говорит,  значит
опасности  нет.  Ты  рано  пошла  в  люди,  дитя  мое,  но  зато
тебя  хорошо  кормят  и  ты  учишься  хорошему  обхождению...
И  какой  она  молодец:  одна  присматривает  за  тремя  доктор¬
скими  детьми!  Старший  в  одних  летах  с  нею,  но  она  его
и  раздевает  и  одевает.  Ведь  такие  бары  не  умеют  обходиться
без  чужой  помощи.
 Пелле  с  любопытством  уставился  на  девочку.  Он  сам
бывал  в  переделках;  но  калечить  себя,  таская  детей,  которые,
пожалуй,  сильнее  его  самого,  —  нет,  этого  никто  не  посмеет
заставить  его  делать!
 —  Зачем  же  она  таскает  раскормленных  ребят?  —ска¬
зал  он.
 —  Смотреть  же  за  ними  надо?  —  отвечала  мать.  —
А  у  матери,  которой  следовало  бы  заниматься  этим,  нет
охоты  возиться  с  детьми.  Вот  за  это  и  платят!
 —  Будь  я  на  ег  месте,  я  нарочно  бы  уронил  ребенка,  —
право,  уронил  бы!  —  задорно  промолвил  Пелле.
 Девочка  медленно  повела  на  него  глазами,  —  в  них  про¬
мелькнул  какой-то  интерес.  Но  лицо  хранило  все  то  же
деревянное  равнодушие;  невозможно  было  угадать,  о  чем
она  думала;  а  суровое  выражение  ее  лица  говорило  об  ее
жизненном  опыте.
 —  Ты  не  учи  ее  дурному,  —  сказала  мать,  —  ей  много
приходится  скосить,  она  и  так  ожесточилась.  Ну,  ложись
спать,  Карен!  —  И  мать  еще  раз  ласково  погладила  ее.  —
Отцу  неприятно  будет  видеть  тебя,  если  он  придет  не  в  духе.
Он  так  любит  тебя,  —  растерянно  добавила  она.
 Не  меняя  выражения  лица,  Карен  отстранилась  от  мате¬
ри  и  молча  пошла  на  чердак,  где  была  ее  постель;  ни  одного
звука  не  проронила  девочка.
 —  Такая  она  всегда,  —  сказала  мать  поеживаясь,  —  хоть
бы  «спокойной  ночи»  сказала!  Ничто  на  нее  больше  не  дей¬
ствует  —  ни  доброе,  ни  злое,  она  слишком  рано  состарилась
душою.  А  мне  приходится  следить  за  тем,  чтобы  она  не
попадалась  отцу  на  глаза,  когда  на  него  найдет  дурной  стих.
 411

Он  становится  диким  зверем,  когда  видит,  как  она  изму¬
чена.  —  Она  взволновашю  взглянула  на  часы.  —  Да  ухо¬
дите  же,  слышите?  Вы  доставите  мне  большое  удовольствие,
если  уйдете!  —  Она  чуть  не  плакала.
 Мортен  нехотя  встал,  прочие  последовали  его  примеру.
 —  Поднимите  воротники  и  —  бегом!—сказала  мать  и
застегнула  им  пальтишки;  октябрьская  буря  сотрясала
домик,  и  в  окна  хлестал  сильный  дождь.
 Не  успели  они  попрощаться,  как  снаружи  опять  послы¬
шался  шум,  входная  дверь  распахнулась  с  такой  силой,  что
ударилась  о  стену,  ветер  ворвался  в  сени.
 —  Ах,  теперь  уже  поздно!  —  укоризненно  простонала
мать.  —  Зачем  вы  не  ушли  раньше?  —  До  них  донеслось
какое-то  пыхтение,  славно  огромный  зверь  обнюхивал  двер¬
ные  щели  и  нащупывал  щеколду  своей  мокрой  лапой.  Йенс
кинулся  было  открывать  дверь.
 —  Нет!  Не  надо!  —  отчаянно  вскрикнула  мать,  отодви¬
нула  засов  и  выпрямилась,  дрожа  всем  телом.  Пелле  тоже
затрясся;  ему  почудилось,  будто  буря  залегла  в  сенях  огром¬
ным  бесформенным  существом,  которое,  тяжко  пыхтя  от
удовольствия,  лежит  там  и  облизывает  шерсть,  поджидая  их.
 Женщина  стояла,  наклонившись  вперед  всем  телом  и
прислушиваясь  в  безумном  волнении.
 —  Что  он  затеял?  —  бормотала  она  растерянно.  —  Он
такой  озорник!  —  Напряжение  разрешилось  слезами.
О  мальчиках  она,  очевидно,  забыла  в  эту  минуту.
 И  вот  у  двери  что-то  загрохотало,  чудовище,  хлюпая,
стало  на  четвереньки,  начало  что-то  выкрикивать  и  друже¬
любно  ворчало.  Женщину  сводили  судороги  от  страха,  она
замахала  руками  и  потом  закрыла  ими  лицо.  Но  вот  испо¬
линский  зверь  начал  терять  терпение;  он  коротко  стукнул
в  дверь  и  предостерегающе  зарычал.  Женщина  съежилась,
словно  и  она  хотела  упасть  на  четвереньки:  «Ой,  нет,  нет!»—■
простонала  она  и  умолкла.  Дверь  раскрылась  от  страшного
удара,  медведь  тяжело  перевалился  через  порог  и  напра¬
вился  к  женщине  неуклюжею  поступью;  он  слегка  откинул'
голову,  словно  удивляясь  тому,  что  к  нему  не  кидаются  на¬
встречу.
 —  Петер,  Петер,  мальчик!  —  прошептала  жена  и  накло¬
нилась  к  нему,  а  он  опрокинул  ее  и  накрыл  своей  тяжелой
лапищей.  Она  вырвалась  и  упала  на  стул.
 412

—  Кто  я  таков?  —  спросил  он  ее  страшным  голосом  и
встал  перед  нею.
 —  Великая  сила!  —  Женщина  невольно  улыбнулась,  так
толст  и  мрачен  он  был.
 —  А  ты  кто?
 —  Счастливейшая  на  свете!  —  Но  тут  голос  ее  дрогнул
и  перешел  в  плач.
 —  А  где  же  Сила  будет  отдыхать  эту  ночь?  —  И  он
схватил  жену  за  грудь.
 Она  вскочила,  засверкав  глазами.
 —  Скотина!  Ах  ты,  скотина!—закричала  она  и  стала
бить  его  по  физиономии,  багровая  от  стыда.
 Сила  лишь  удивленно  вытирал  рукой  лицо  после  каждой
затрещины.
 —  Мы  ведь  только  шутим,  —  сказал  он.  Тут  он  вздрог¬
нул,  увидев  мальчиков,  забившихся  в  угол.
 —  Ну,  что  вы  там  стоите?  —  сказал  он  и  захохотал.  —
Мы  с  матерью  немножко  дурачимся!  Не  правда  ли,  мать?
 Но  женщина  выбежала  из  дома;  она  остановилась  под
скатом  крыши  и  громко  рыдала.
 Йоргенсен  беспокойно  шагал  взад  и  вперед.
 —  Теперь  она.  плачет,  —  бормотал  он.  —  Нет  в  ней  ни¬
какого  размаха!  Ей  нужно  было  выйти  за  мужика.  Что  за
дьявол,  когда  это  кончится?  Вот  сидит  и  давит  мозг,  как
тисками!  Сгинь,  Сила!  Сгинь  только  —  и  ты  успокоишься,
говорю  я  себе  каждый  день.  Да,  оставь,  говорю  я,  ты  дол¬
жен  сдерживаться,  не  то  она  плачет.  А  от  нее  ты  никогда
ничего  не  видел,  кроме  добра.  Но,  чорт  возьми,  когда  ж
это  кончится?  Ложишься  в  постель  и  говоришь:  «Слава
богу,  день  прошел!»  И  еще,  и  еще  день!  Они  стоят  и  гла¬
зеют  —  и  ждут;  но  пусть  ждут,  ничего  не  случится,  —  теперь
Сила  взял  себя  в  руки.  А  тут  кто-то  так  и  шепчет  сзади:
«Бей!  В  самую  гущу!  В  преисподнюю  эту  сволочь!»  Что  ж,
поневоле  запьешь,  —  просто  чтоб  обуздать  свою  силу...  Ну,
а  вы  все  еще  сидите  тут?  Не  может  ли  кто  из  вас  одолжить
мне  крону?
 —  Я  не  могу,  —:  отвечал  Йенс.
 —  Куда  тебе!  Нужно  быть  совсем  дураком,  чтобы  чего-
нибудь  ожидать  от  тебя!  Не  я  ли  всегда  говорил:  «Он  пошел
в  плохую  родню,  похож  на  свою  мать».  Сердце  у  вас  обоих
есть,  но  талантов  —  никаких!  Ну,  куда  ты  годишься,  Йенс?
 413

Дождешься  ли  ты  хорошего  платья  от  своего  хозяина,  и  ста¬
нет  ли  он  с  тобой  обращаться,  как  с  сыном,  —  а  может,  кон¬
чится  тем,  что  ты  наследуешь  дело,  сделавшись  зятем
хозяина?  А  почему  бы  и  нет,  смею  спросить?  Твоего  отца
так  же  уважают,  как  и  отца  Мортена.
 —  И  Мортен  не  сделается  зятем,  раз  у  его  хозяина  нет
дочери,  —  пробормотал  Йенс.
 —  Нету?  Но  ведь  у  него  могла  бы  быть  дочь,  разве
не  так?  Вот  ты  и  выдал  себя  этим  самым  ответом,—тебе
нехватает  тонкости  обращения.  Вот  у  Мортена  она  есть!  —
Он  провел  рукой  по  лбу.
 —  Ты  бы  лучше  перестал  бить  меня  по  голове,  —
угрюмо  отозвался  Йенс.
 —  По  голове  —  это  так!  Но  ведь  рассудок  сидит  в  го¬
лове;  там  его  и  надо  искать.  Что  толку,  скажем,  если  ты
делаешь  глупость  головой,  а  я  бью  тебя  по  заднице?  Но  ведь
оно  и  помогло,  —  ты  стал  много  умнее!  Например,  не  глупо
сказано:  «Ты  бы  лучше  перестал  бить  меня  по  голове».  —
Он  одобрительно  кивнул.  —  Но  вот  голова,  которая  может
наделать  хлопот.  Что  это,  шишки  ума  на  чурбане,  а?  —
Мальчикам  пришлось  ощупать  его  голову.
 Он  стоял,  раскачиваясь,  как  дерево,  и  с  тревожным  ви¬
дом  прислушивался  к  замирающим  всхлипываниям  жены;
теперь  та  сидела  на  плите  около  двери.
 —  А  она  все  плачет,  —  участливо  вымолвил  он,  —■
нынче  у  женщин  такая  манера  развлекаться.  Жизнь  наша
тяжело  сложилась,  а  ей,  бедняжке,  не  под  силу  превратности
судьбы.  Когда  я  говорю,  что  мне  хочется  разнести  вдребезги
печку,  —  он  поднял  тяжелый  стул  и  стал  размахивать  им,  —■
так  она  сейчас  же  начинает  реветь.  От  всего  она  плачет.
Но  когда  я  выбьюсь  в  люди,  я  возьму  себе  жену  другую  —
представительную.  А  эта  —  дрянь!  Может  она,  например,
принять  благородных  гостей  и  разговаривать  по-благород¬
ному?  Куда  там!  На  кой  чорт  мне  тогда  вытаскивать  вас
из  грязи?  Ну,  я  ухожу  —  невесело  тут  у  вас!
 Жена  быстро  вошла  в  комнату.
 —  Ох,  не  уходи,  Петер!  Останься  дома!  —  взмоли¬
лась  она.
 —  Что  ж  мне  тут  делать?  Слушать  твой  рев,  что  ли?  —■
ответил  он  ворчливо  и  пожал  плечами.  Он  был  похож  на
 414

здоровенного  добродушного  мальчугана,  на  которого  нашло
упрямство.
 —  Да  ведь  я  не  плачу...  я  так  рада...  останься  только
дома!  —  Она  прильнула  к  нему,  улыбаясь  сквозь  слезы.  —
Посмотри  на  меня,  —  разве  я  не  рада  тебе?  Останься  со
мной,  Сила,  —  горячо  зашептала  она  ему  на  ухо.  Она
стряхнула  с  себя  заботу  и  выпрямилась,  она  была  даже
красива  в  своем  волнении.
 Сила  влюбленным  взглядом  посмотрел  на  нее,  глупо  рас¬
хохотался,  словно  его  щекотали,  и  стал  раскачиваться  всем
телом  взад  и  вперед;  он  передразнивал  ее  шопот  и  был  благо¬
душно  настроен.  Потом  лукаво  приблизил  свои  губы  к  ее
уху,  и  когда  жена  насторожилась,  вдруг  затрубил  над
ее  головой  так,  что  та  вскрикнула,  вздрогнув.
 —  Да  сиди  же  дома,  большой  ребенок!—сказала  она
засмеявшись.  —  Ты  не  смеешь  уйти,  ведь  я  еще  могу  тебя
удержать!  —  Но  он  со  смехом  вырвался  от  нее  и  без  шапки
выбежал  вон.
 Одно  мгновение  казалось,  что  вот-вот  она  кинется  вслед
за  ним,  но  она  уронила  руки  и  вся  как-то  смякла.
 —  Пусть  уходит,  —  устало  вымолвила  она,  —  пусть  бу¬
дет,  что  будет!  Тут  ничего  не  поделаешь,  таким  мертвецки
пьяным  я  никогда  еще  его  не  видела.  Вы  смотрите  на  меня
с  удивлением,  —  но  помните,  он  переносит  хмель  иначе,  чем
другие;  все  у  него  особенное!  —  Последние  слова  она  про¬
говорила  даже  с  какой-то  гордостью.  —  И  он  наложил  ка¬
рающую  руку  на  судовладельца  —  на  судовладельца,  кото¬
рого  даже  судья  не  смеет  тронуть!  Сам  господь  не  мог  бы
быть  справедливее!
 X
 Наступили  темные  вечера  с  бесконечной  работой  при  све¬
чах.  Подмастерье  уходил  с  наступлением  сумерек  —  у  него
было  мало  работы.  К  ноябрю  кончал  свое  ученье  старший
ученик.  Его  устроили  особняком  в  хозяйской  комнате,  и  он
там  сидел  целую  неделю  и  работал  над  выпускным  заданием:
шил  пару  непромокаемых  сапог.  К  нему  никого  не  допускали,
и  все  это  было  страшно  интересно.  После  того  как  сапоги
были  готовы  и  осмотрены  несколькими  мастерами,  их  доверху
налили  водой  и  повесили  на  чердаке;  там  они  висели  двое
 415

суток  —  в  доказательство  того,  что  они  не  промокают.
После  этого  Эмиль  был  торжественно  произведен  в  под¬
мастерья  и  должен  был  угостить  всю  мастерскую.  Он  выпил
на  «ты»  с  Маленьким  Никасом,  а  вечером  пошел  гулять
и  ставить  магарыч  другим  подмастерьям  городка  —  и  вер¬
нулся  домой  пьяный  как  стелька.  Все  делалось  так,  как  того
требовал  обычай.
 На  следующий  день  Йеппе  вошел  в  мастерскую.
 —  Ну,  Эмиль,  теперь  ты  подмастерье;  что  ты  думаешь
с  собой  делать?  Ты,  конечно,  хочешь  уехать?  Новоиспечен¬
ному  подмастерью  полезно  поездить  по  белому  свету,  огля¬
деться  и  поучиться  чему-нибудь.
 Эмиль  ничего  не  ответил  и  начал  собирать  свои  пожитки.
 —  Ну,  ну,  это  ведь  не  вопрос  жизни  и  смерти,  мы  тебя
не  выгоняем.  Ты  можешь  ходить  в  мастерскую  и  пользо¬
ваться  здесь  теплом  и  светом,  пока  не  найдешь  себе  чего-
нибудь  другого,  —  это  хорошие  условия,  так  я  понимаю.
Нет,  когда  я  кончал  ученичество,  было  иначе:  пинок  под  зад,
и,  сделай  милость,  убирайся!  А  для  молодежи  это  хорошо!
Право,  не  плохо!
 Йеппе  мог,  не  выходя  из  мастерской,  перечислить  всех
мастеров  на  острове,  державших  подмастерьев.  Но  это  гра¬
ничило  с  шуткой:  никогда  не  случалось,  чтобы  на  работу
принимали  нового  подмастерья.  Наоборот,  Йеппе  и  все  дру¬
гие  досконально  знали,  сколько  новоиспеченных  подма¬
стерьев  было  этой  осенью  выставлено  за  дверь.
 Эмиль  не  унывал.  Дня  через  два  его  провожали  на  паро¬
ход,  уходящий  в  Копенгаген.
 —  Там  найдется  работа!  —  говорил  Эмиль,  сияя  от
восторга.
 —  Обещай  написать  мне  через  год,  —  сказал  Петер,  уче¬
ничество  которого  кончалось  к  тому  времени.
 Да,  Эмиль,  понятно,  напишет!
 Но  не  прошло  и  месяца,  как  в  мастерской  узнали,  что
Эмиль  вернулся.  Ему,  верно,  было  стыдно  показаться,
и  однажды  утром  он,  конфузясь,  вошел  в  мастерскую.  Да,
у  него  была  работа  во  многих  местах,  но  его  тотчас  же
увольняли.  «Я  ведь  ничему  не  научился»,  —  угрюмо  сказал
он.  Он  слонялся  без  дела  некоторое  время,  пользовался
в  мастерской  светом  и  теплом  и  получил  разрешение  зани¬
маться  там  мелкими  починками,  какие  ему  удавалось  раз¬
 4/6

добыть  себе.  Так  он  тянул  до  рождества,  но  потом  все  бро¬
сил  и  опозорил  свой  цех,  занявшись  поденной  работой
в  порту.
 —  Я  погубил  пять  лет  своей  жизни,  —  обычно  говорил
он,  когда  встречался  с  приятелями.  —  Уходите,  пока  не
поздно.  Не  то  с  вами  будет  то  же,  что  оо  мной.
 В  мастерскую  он  не  показывался,  побаиваясь  Йеппе,
который  гневался  на  него  за  то,  что  он  «опозорил  цех».
 Когда  мрак  глядел'  в  ничем  не  занавешенные  черные  окна,
а  в  печке  трещал  огонь,  в  мастерской  становилось  уютно.
Верстак  отодвигали  от  окна,  чтобы  вокруг  него  можно  было
сидеть  всем  четверым  —  и  мастеру  с  книгой,  и  трем  маль¬
чикам,  починявшим  обувь.  Над  верстаком,  над  самой  се¬
рединой  его,  чадила  висячая  лампа,  она  мало  разгоняла
мрак.  Слабый  свет,  который  она  давала,  поглощался  боль¬
шими  стеклянными  шарами,  отбрасывавшими  его  на  вер¬
стак.  Лампа  слегка  покачивалась,  пятно  света  плавало  взад
и  вперед,  как  медуза,  так  что  ежеминутно  работа  погружа¬
лась  во  мрак.  Мастер  ругался  и  страдальчески  смотрел  на
огонь.
 У  других  утомлялись  только  глаза,  но  мастер  положи¬
тельно  не  переносил  темноты.  Каждое  мгновение  он  выпрям¬
лялся  и  вздрагивал.
 —  Чорт  бы  его  драл,  как  тут  темно!  Кажется,  что  ле¬
жишь  в  собственной  могиле!  Что  ж,  лампа  нынче  совсем
не  будет  светить?
 Пелле  оправлял  лампу,  но  светлей  от  этого  не  станови¬
лось.
 Когда  в  мастерскую  входил,  семеня  ногами,  старый
Йеппе,  мастер  Андрес  поднимал  голову,  даже  не  пытаясь
спрятать  книгу;  он  был.  настроен  воинственно.
 —  Кто  там?—спросил  он,  напряженно  вглядываясь
во  мрак.  —  А,  это  отец!
 —  Что  у  тебя,  глаз  нет?  —едко  говорил  старик.  —  Хо¬
чешь  глазной  примочки?
 —  Отцовской  примочки?  Благодарю  покорно!  Но  что
за  дьявольское  освещение,  ведь  собственной  руки  не  видишь.
 —  А  ты  зевни  разок,  так  зубы  посветят,  —  свирепо
рычал  Йеппе.  Они  вечно  ссорились  из-за  освещения.
 —  Ей-богу,  на  острове  нет  никого,  кроме  нас,  кто  рабо¬
тал  бы  при  таком  скудном  свете,  —  и  ты  это  знаешь,  отец!
 27
 Hex  se,  т.  1
 417

—  В  свое  время  я  никогда  не  слыхал  жалоб  на  лампы,  —
отвечал  Йеппе.  —  И  при  стеклянных  шарах  мы  работали
лучше,  чем  теперь  с  разными  выдумками.  Но  ведь  надо  тра¬
титься!  Молодежь  в  наше  время  ие  знает  большего  удоволь¬
ствия,  чем  швырять  деньги  на  разную  модную  дрянь!
 —  Еще  бы,  в  отцовское  время...  тогда  все  было  так  ве¬
ликолепно!  —  говорил  мастер  Андрес.  —  Ведь  в  те  времена
ангелы  летали  с  белыми  колышками  в  зубах!..
 В  течение  вечера  в  мастерскую  заглядывал  то  один,  то
другой  из  соседей  спросить,  что  новенького,  или  рассказать
о  чем-нибудь.  И  когда  молодой  мастер  бывал  в  хорошем  рас¬
положении  духа,  гости  долго  не  уходили.  Он  был  душой
всякой  беседы,  как  говорил  старый  Бьерреграв,  и  благо¬
даря  книгам,  прочитанным  им,  мог  дать  объяснение  многим
загадкам.
 Свет  ослеплял  Пелле,  когда  он  отрывал  глаза  от  работы.
На  полу  мастерской,  где  сидели  и  болтали  пекарь  Йорген  и
прочие,  он  видел  танцующие  блики  света,  на  верстаке  свою
работу,  у  товарищей  же  он  мог  разглядеть  только  колени.
Но  в  стеклянном  шаре  свет  бегал,  как  пляшущий  огонек;
там  вмещался  целый  мир,  вечно  меняющийся.
 —  Ну,  нынче  она  светит  отлично,  —  говорил  Йеппе,
когда  кто-нибудь  взглядывал  на  лампу.
 —  Ах,  разве?  —  обиженно  отзывался  мастер  Андрес.
 Но  все  же  однажды  работник  торговца  скобяным  това¬
ром  принес  в  большой  корзине  висячую  лампу  с  круглой  го¬
релкой,  а  в  сумерки  пришел  сам  торговец,  чтобы  в  первый
раз  зажечь  лампу,  и  показал  Пелле,  как  надо  обращаться
с  этим  чудом.  Он  приступил  к  делу  с  большой  осторож¬
ностью.
 —  Понимаешь,  она  может  взорваться,  —  сказал  он,  —
если  неумело  обращаться  с  прибором.  Если  же  обращаться
с  умом  и  осторожностью,  опасности  нет  никакой.
 Пелле  стоял  возле,  держа  стекло,  но  другие  отвернулись
от  верстака,  а  молодой  мастер  поднялся  со  стула  и  стоял,
переминаясь  с  ноги  на  ногу.
 —  Упаси  бог,  я  не  желаю  живым  вознестись  на  небо!  —
сказал  он  с  присущим  ему  комическим  выражением  лица.  —•
Как  это  ты  решился,  Пелле?  Ты  храбрый  парень!  —  И  он
уставился  на  него  своими  большими  удивленными  глазами,
в  которых  светились  и  смех  и  настороженность.
 418

Наконец  лампа  стала  излучать  свет,  при  котором  в  самых
отдаленных  углах  под  потолком  можно  было  легко  сосчитать
все  колодки.
 —  Да  это  настоящее  солнце!  —  оказал  молодой  мастер  и
потрогал  свои  щеки.  —  Ей-богу,  она,  кажется,  нагревает  воз¬
дух!  —  Он  разрумянился,  глаза  его  заблестели.
 Йеппе  держался  поодаль,  пока  торговец  не  удалился,
а  потом  подбежал  к  столу.
 —  Неужели  вы  еще  не  взлетели  на  воздух?  —  опросил
он  с  изумлением.  —  Какой  она  дает  отвратительный  свет,
ужасно  противный  свет!  Она  не  светит  как  следует,  а  только
ест  глаза.  Ладно,  ладно,  можете  портить  себе  зрение!
 Но  зато  мастеру  Андресу  лампа  словно  открыла  доступ
в  новую  жизнь;  он  купался  в  ее  лучах  и  походил  на  опьянен¬
ную  солнцем  птицу;  он  не  мог  усидеть  смирно  на  месте,  так
его  распирал  восторг.  А  соседям,  приходившим  посмотреть
на  лампу  и  посудачить  насчет  ее  качеств,  он  читал  длинные
лекции,  так  что  она  казалась  им  еще  во  много  раз  прекрас¬
нее.  Они  приходили  чаще  и  засиживались  охотнее.  Мастер
сиял,  сияла  лампа,  все,  как  мотыльки,  тянулись  к  свету  —
к  чудесному  свету!
 Двадцать  раз  на  день  молодой  мастер  подходил  к  две¬
рям  в  сенях,  но  тотчас  же  возвращался  и  садился  читать
на  лежанку,  поставив  за  спину  сапог.  Андрес  часто  отпле¬
вывался,  и  Пелле  приходилось  ежедневно  менять  для  него
песок.
 —  В  тебе,  наверное,  сидит  какой-нибудь  зверь  и  точит
тебе  грудь,  —>  говорил  дядя  Йорген,  когда  у  Андреса  начи¬
нался  приступ  кашля.  —  А  вообще  у  тебя  бодрый  вид.
Не  успеем  мы  оглянуться,  как  ты  поп.равишься!
 —  Дай-то  бог!  —  И  мастер  улыбался  между  двумя  при¬
ступами  кашля.
 —  А  ты  хорошенько  возьмись  за  зверя,  —  он  скорее
издохнет.  Тебе  скоро  тридцать,  теперь  его  легко  уничтожить,
даже  если  ты  дашь  ему  коньяку!
 Йорген  Кофод  обычно  вваливался  в  мастерскую  в  своих
деревянных  башмаках,  и  Йеппе  начинал  злиться.
 —  Ты,  видно,  забыл,  что  брат  у  тебя  сапожник,  —  ядо¬
вито  говорил  он,  —  а  мы-то  черный  хлеб  всегда  покупаем
у  вас!
 419

—  Что  ж,  если  я  не  могу  согреть  ноги  в  этой  проклятой
кожаной  обуви?  А  меня  одолела  подагра  —  такая  беда!  —*
Огромный  пекарь  конфузливо  ежился.
 —  А  поганая,  верно,  штука  —  подагра,  —  говорил  Бьер¬
реграв,  —г  у  меня  ее  никогда  не  было.
 —  Да,  у  портных  не  бывает  подагры,  —  надменно  отве¬
чал  пекарь.  —  В  теле  портного  слишком  мало  места  для  нее.
Насколько  мне  известно,  портных  идет  дюжина  на  фунт!
 Бьерреграв  ничего  не  ответил.
 —  Жизнь  у  портных  совсем  иначе  складывается,  —  про¬
должал  пекарь,  —  я  и  не  смею  сравнивать  их  с  собою.  Увеч¬
ный  портной  —  да  ведь  он  еще  может  работать  в  полную
силу!
 —  Ну,  портные  всегда  занимали  такое  же  высокое  поло¬
жение,  как  пекари  черного  хлеба,  —  с  живостью  бормотал
Бьерреграв.  —  Печь  ржаной  хлеб  каждая  крестьянка  умеет.
 —  Да,  высокое  положение  —  чарта  с  два!  Когда  портной
шьет  Шапку,  у  него  остается  от  прикроя  на  пару  штанов
для  себя;  оттого-то  портные  всегда  ходят  щеголями!
 Пекарь  говорил,  «о  никто  его  не  слушал.
 —  Да,  уж  пекари  и  мельники  знают  толк  в  жульниче¬
стве!  —  обратился  старый  Бьерреграв  к  мастеру  Андресу,
трясясь  от  злости.  Но  молодой  мастер  весело  поглядывал
то  на  одного,  то  на  другого,  слегка  покачивая  хромой  ногой.
 —  «Портному  ничего  не  сделается  —  я  слишком  ве¬
лик!»  —  сказал  раз  портной,  подавившись  горошиной.  А  еще
говорят:  больше  одного  портного  в  преисподнюю  не  влезет.
Вот  какие  они  люди!  Мы  все  знаем  про  случай  с  одной  жен¬
щиной,  которая  произвела  на  свет  взрослого  портного,  даже
не  почувствовав,  что  она  рожает.
 Йеппе  рассмеялся.
 —  Ну,  пора  перестать.  Оба  вы  ничего  нового  друг  другу
не  скажете!
 —  Что  ж,  у  меня  нет  желания  топтать  насмерть  порт¬
ного,  если  этого  можно  избегнуть,  —  но  его  ведь  довольно
трудно  заметить.  —  Пекарь  Йорген  осторожно  приподнимал
свои  ноги  в  деревянных  башмаках.  —  Портные  даже  не
люди...  разве  есть  здесь  в  городе  какой-нибудь  портной,  по¬
бывавший  за  морем?  Когда  появился  первый  портной,  муж¬
чина  не  принимал  в  этом  никакого  участия,  —  просто  жен¬
щина  постояла  в  сенях  на  сквозняке  и  понесла  портного!
 420

‘Начав  кого-нибудь  язвить,  пекарь  уже  не  мог  остано¬
виться;  женив  Сэрена,  он  опять  обрел  свое  веселое  на¬
строение.
 Бьерреграв  не  сумел  отпарировать  нападения.
 —  Говори  о  портных,  что  хочешь,  —  ввернул  он,  нако¬
нец,  и  свое  слово,  —  но  пекарей  ржаного  хлеба  не  считают
ремесленниками,  как  и  прачек.  А  портные  и  сапожники  —
заправский  цех,  с  цеховыми  испытаниями  и  тому  подобным.
 —  Ну,  сапожники  это  опять-таки  особая  статья!  —  за¬
метил  Йеппе.
 —  Однако  о  вас  сложено  ровно  столько  же  поговорок,
как  и  о  нас,  —  и  Бьерреграв  быстро  заморгал.
 —  Неужели?  Да  ведь  не  далее  как  в  прошлом  году  ма¬
стер  Клаусен  женился  на  дочери  столяра.  А  кого  же  прихо¬
дится  брать  в  жены  портному?  Свою  собственную  слу¬
жанку?
 —  Ну  что  ты  городишь,  отец,  —  промолвил  мастер
Андрес  со  вздохом.  —  Все  люди  одинаковы.
 —  Ну,  ты  всегда  все  перетолкуешь.  Я  требую,  чтобы  мое
ремесло  уважали.  Теперь  разные  бродячие  агенты,  торговцы
шерстью  и  прочая  шваль  поселяются  в  городе  и  задают
тон,-а  в  старые  времена  ремесленники  были  мозгом  страны.
В  ту  пору  даже  короли  обязательно  изучали  какое-нибудь
ремесло.  Я  проходил  ученичество  в  самой  столице,  и  в  той  же
мастерской  изучал  ремесло  один  принц.  Но,  право  же,  я
никогда  не  слыхал,  чтобы  какой-нибудь  король  занимался
портняжным  делом!
 Они  могли  спорить  еще  до  бесконечности,  но  в  самый
разгар  ссоры  дверь  распахнулась  —  ввалился  Ларсен-Де¬
ревянная  нога,  и  в  мастерскую  вместе  с  ним  ворвался  све¬
жий  воздух.  Ларсен  был  в  зюйдвестке  и  матросской  блузе.
 —  Добрый  вечер,  ребята!  —  весело  воскликнул  он  и  бро¬
сил  на  верстак  кучу  кожаных  футляров  и  непарных  сапог.
 Все  оживились.
 —  Вот  и  музыкант!  Поздравляем  с  возвращением!  Как
глето  прошло?
 Йеппе  внимательно  осмотрел  один  за  другим  пять  сапог
на  правую  ногу,  выворачивая  голенища  и  поднося  к  глазам
каблук  и  подметку.
 —  Какой  мазилка  тут  мастерил?  —  проворчал  он  и  на¬
чал  прилаживать  футляр  к  деревянной  ноге.  —  Что,  пом  о-
 421

гает  войлочная  прокладка?  —  У  Ларсена  мерзла  ампутиро¬
ванная  нога.
 —  Я  больше  не  замечаю,  чтобы  нога  мерзла.
 —  Нога  мерзла?—Пекарь  хлопнул  себя  по  ляжкам  и
рассмеялся.
 —  Говори,  что  хочешь,  но  стоит  мне  только  промочить
деревянную  ногу  —  и  у  меня  делается  насморк!
 —  Это  чортовы  штучки!  —  воскликнул  Йорген,  повер¬
нувшись,  как  бегемот,  своим  огромным  туловищем.  —  Вот
чудеса!
 —  Много  на  этом  свете  чудесного,  —  сказал  заикаясь
Бьерреграв.  —  Когда  умирал  мой  брат,  у  меня  остановились
в  тот  самый  миг  часы.  Это  был  его  подарок.
 Ларсен-Деревянная  нога  побывал  во  всем  королевстве
с  шарманкой,  и  ему  пришлось  рассказывать  о  железнодорож¬
ных  поездах,  бегущих  с  такой  быстротой,  что  поля  бешено
кружатся,  об  огромных  столичных  магазинах,  об  увесели¬
тельных  местах.
 —  Что  бы  ни  случилось,  но  летом  я  поеду  в  Копенгаген
и  стану  там  работать,  —  объявил  мастер  Андрес.
 —  Ютландия  —  там  столько  бывает  крушений!—ска¬
зал  пекарь.  —  Значит,  все  это  правда:  я  слыхал,  что  земля
передвигается  к  востоку,  —  прямо  у  них  под  ногами.
А  правда  ли,  что  там  есть  столб,  о  который  нужно  поче¬
саться,  перед  тем  как  тебе  позволят  сесть?
 —  У  моей  сестры  есть  сын,  который  женился  и  посе¬
лился  на  жительство  у  ютландцев,  —  сказал  Бьерреграв.  —
Ты  его,  конечно,  не  видел?
 Пекарь  засмеялся.
 —  Портные  важничают  и  думают,  что  у  них  весь  мир
в  жилетном  кармане.  А  как  остров  Фюн,  —  ты,  конечно,
и  там  побывал?  Вот  где,  говорят,  женщины  не  скупы  на
ласку!  Я  однажды  стоял  перед  Свенборгом  и  брал  пресную
воду,  но  сойти  на  берег  не  было  времени.  —  Он  выговорил
это  почти  со  вздохом.
 —  И  как  ты  можешь  так  много  ходить?  —  озабоченно
спросил  Бьерреграв.
 Ларсен-Деревянная  нога  презрительно  посмотрел  на  ноги
Бьерреграва,  косолапого  от  рождения,  —  сам  он  лишился
ноги  под  Гельголандом,  от  пули.
 422

—  Когда  у  человека  есть  силы...  —  сказал  Ларсен  и
сплюнул  через  верстак...
 Потом  пошли  рассказы  о  том,  что  произошло  здесь  за
лето,  о  финской  барке,  выброшенной  на  берег  к  северу  от
города,  и  о  Силе,  который  совсем  распоясался.
 —  Но  теперь  он  сидит  под  замком!
 Бьерреграв  привязался  к  этому  имени  и  назвал  его
богохульным:
 —  Сила  только  одна,  как  сказано  в  писании,  и  горе  нам,
бедным,  если  она  обрушится  на  наши  головы!
 Ларсен-Деревянная  нога  высказал  мнение,  что  у  Силы
нет  ничего  общего  с  богом;  он  —  земная  персть;  в  других
местах  такими  пользуются,  чтобы  они  тянули  машины
вместо  лошадей.
 —  А  я  бы  сказал,  что  сила  —  это  женщины,  —  заметил
пекарь  Йорген,  —  ибо  они  управляют  миром.  И  спаси  нас,
боже,  когда  они  обрушиваются  на  нас!  Ну  а  что  ты,  Андрес,
думаешь?  Ведь  ты  же  человек  книжный!
 —  Сила  —  это  солнце,  —  сказал  мастер  Андрес.  —  Оно
царит  над  всей  жизнью,  и  наука  открыла,  что  всякая  сила
исходит  от  солнца.  Если  бы  оно  упало  в  море  и  остыло,  то
вся  земля  превратилась  бы  в  ледяную  глыбу.
 —  Да,  ибо  море  —  вот  где  сила!  —  безапелляционным
тоном  заявил  Йеппе.  —  Знаете  ли  вы  что-нибудь  такое,  что
могло  бы  все  разрушать  и  уносить  с  собой,  как  море?  И  от
моря  мы  всё  получаем.  Когда  я  плавал  на  «Малаге»...
 —  Да,  это,  пожалуй,  правда,  —  сказал  Бьерреграв,  —  по¬
тому  что  большая  часть  людей  находит  свое  пропитание  в
море;  а  многие  —  и  смерть.  И  богачи,  живущие  здесь  у  нас,
нажили  свои  деньги  тоже  благодаря  морю.
 Йеппе  выпрямился,  блеснув  очками:
 —  Море  может  нести  на  себе  все,  что  ему  вздумается,
камень  и  железо,  хотя  само  оно  мягкое.  Самые  огромные
тяжести  плавают  по  морю.  И  вдруг,  в  один  миг,  оно  засасы¬
вает  в  себя  все.  Я  видел,  как  корабли  зарывались  носом  в
волны  и  пропадали,  когда  наступал  их  час.
 —  Хотел  бы  я  знать,  плавает  ли  суша,  или  же  прочно
стоит  на  морском  дне.  Ты  не  знаешь,  Андрес?  —спросил
Бьерреграв.
 Мастер  Андрес  полагал,  что  она  стоит  на  морском  дне,
но  дядя  Йорген  был  иного  мнения.
 423

—  Ведь  море  так  велико!  —сказал  он.
 —  Да,  оно  велико,  ведь  я  объездил  весь  остров,  —  ока¬
зал  Бьерреграв  самодовольно,  —  и  не  нашел  местечка,  откуда
нельзя  было  бы  увидеть  моря.  Все  приходы  Борнхольма  гра¬
ничат  с  морем!  Но  над  крестьянами  оно,  конечно,  не  имеет
никакой  власти,  ибо  они  принадлежат  земле.
 —  Море  имеет  власть  над  всеми  нами,  —  сказал  Лар¬
сен.  —  Иных,  которые  плавали  по  морю  много  лет,  око  гонит
от  себя;  на  старости  лет  они  вдруг  заболевают  морской  бо¬
лезнью,  —  это  им  знамение.  Вот  почему  шкипер  Андерсен
переселился  на  твердую  землю.  А  других  оно  притягивает
к  себе  —  например,  крестьян!  Я  плавал  по  морю  с  такими
людьми,  которые  всю  свою  жизнь  жили  на  суше  и  только
посматривали  на  море,  но  никогда  не  бывали  на  нем.  И  вдруг
в  них  точно  бес  вселялся:  они  бросали  плуг,  убегали  к  морю
и  нанимались  на  корабль.  И  были  не  плохими  моряками!
 —  Да,  —  произнес  пекарь  Йорген,  —  все  мы,  <  здешние
жители,  плавали  по  морю;  борнхольмцы  плавают  по  всем
морям  и  в  далекие  страны.  Я  встречал  и  таких,  кто  никогда
раньше  не  бывал  на  море,  а  теперь  чувствует  себя  на  нем,
как  дома.  Был  у  меня  такой  юнга,  когда  я  водил  бриг
«Клару»  вместо  шкипера  Андерсена.  Он  до  того  ни  разу
не  купался  в  море;  но  однажды,  когда  мы  стояли  на  якоре,
а  матросы  решили  поплавать,  он,  прости  меня  господи,  тоже
бросился  в  море,  точно  в  материнские  объятия,  —  думал,  что
сразу  поплывет.  Разумеется,  тотчас  же  пошел  ко  дну,  —■
еле  жив  был,  когда  мы  его  вытащили.
 —  Один  чорт  поймет  это  море!  —  выпалил  вдруг  мастер
Андрес.  —  Оно  постоянно  изгибается  дугой,  а  может  стать
на  дыбы  и  стоять  стеной,  хоть  вода  и  текуча!  Я  даже  читал
в  одной  книге,  будто  в  море  столько  серебра,  что  каждый  из
жителей  земли  мог  бы  стать  зажиточным  человеком.
 —  Боже  милосердный,  —воскликнул  Бьерреграв,  —  ну,
я,  кажется,  догадался!  Не  ведет  ли  это  свое  начало  от  всех
погибших?  Да,  море...  это,  чорт  возьми,  сила!
 —  Десять  часов,  —  сказал  Йеппе,  —  и  лампа  догорает,
вот  чертовщина!
 Все  быстро  разошлись.  Пелле  погасил  лампу.
 Но  долго  еще  после  того,  как  он  опустил  на  подушку  го¬
лову,  она  у  него  кружилась.  Он  впитывал  в  себя  все,  о  чем
 424

говорилось,  и  представления  копошились  в  его  мозгу,  как
птенцы  в  тесном  гнезде,  толкаясь  и  возясь  в  поисках
свободного  местечка,  чтобы  успокоиться.  Море  было  могу¬
щественно;  даже  сейчас,  в  зимнее  время,  его  рокот  у-  скали¬
стого  берега  неумолчно  гудел  в  ушах.  Но  Пелле  не  был  уве¬
рен,  что  он  сойдет  ради  моря  со  своего  пути!  Ему  бессозна¬
тельно  претило  ставить  себе  границы,  и  сила,  из-за  которой
только  что  вздорили,  в  конце  концов  была  глубоко  скрыта
в  нем  самом,  как  яркое  ощущение  собственной  непобеди¬
мости,  наперекор  всем  неудачам.
 Иногда  это  чувство  особенно  сильно  давало  себя  знать.
Однажды  в  полдень  все  сидели  за  работой,  проглотив,  как
обычно,  свою  еду  в  каких-нибудь  пять  минут;  один  лишь
подмастерье  разрешил  себе  небольшой  послеобеденный  отдых
и  читал  газету.  Вдруг  он  поднял  голову  и  с  удивлением
взглянул  на  Пелле:
 —  Что  такое?  Ляссе  Карлсон  —  ведь  это  твой  отец?
 —  Да,  —г  глухо  отозвался  Пелле,  и  кровь  прихлыну¬
ла  к  его  щекам:  неужели  о  бате  Ляссе  уже  печатают  в  га¬
зетах?  Неужели  в  связи  с  какой-нибудь  бедой?  Он,  воз¬
можно,  выдвинулся  чем-нибудь  в  сельском  хозяйстве?
Пелле  задыхался  от  волнения,  но  не  решался  спросить,
а  Маленький  Никас  скрытничал,  усвоив  себе  манеру  мо¬
лодого  мастера.
 Но  вот  он  громко  прочел:
 —  «Пропала  вошь  с  тремя  хвостиками.  Просят  доста¬
вить  за  хорошее  вознаграждение  помещику  Ляссе  Карлсону,
хутор  Запустелый.  Там  же  покупают  подержанный  ржаной
хлеб!»
 Присутствующие  разразились  хохотом;  но  лицо  Пелле
стало  пепельно-серым.  В  одно  мгновение  он  перемахнул  через
верстак  и  подмял  под  себя  Маленького  Никаса.  Лежа  на
полу,  он  сдавил  пальцами  шею  'подмастерья,  норовя  заду¬
шить  его,  —  но  тут  Пелле  скрутили.  Потом  Эмиль  и  Петер
держали  его,  пока  шпандырь  делал  свое  дело.
 И  все-таки  .Пелле  испытывал  чувство  гордости:  что  зна¬
чат  несколько  тумаков  перед  сознанием,  что  он  сбил  подма¬
стерья  с  ног  и  этим  нарушил  царившее  до  него  подобостра¬
стие!  Пустыка  они  еще  раз  попробуют  делать  лживые  на-
меки  или  же  подшучивать  над  батей  Ляссе!  Пелле  не  намерен
пробираться  вперед  ползком!
 425

И  обстоятельства  показали,  что  ом  прав.  С  Пелле  стали
 больше  считаться  на  будущее  время,  никому  не  хотелось
 получить  чем-нибудь  по  голове  или  попасть  Пелле  под  руку,
хотя  бы  его  и  можно  было  отколотить  потом.
 XI
 В  саду  шкипера  было  пустынно,  кусты  и  деревья  стояли
без  листьев  и  из  мастерской  сад  был  виден  на  всем  своем
протяжении  —  до  других  садов,  до  задних  стен  домов  на
Эстергаде.  Игры  в  саду  прекратились,  аллеи  покрылись
инеем  и  грязью;  ветки  кораллов  и  большие  раковины,  свои¬
ми  розовыми  отверстиями  и  зазубринками  так  красноречиво
повествовавшие  о  великих  морях,  были  на  зиму  перене¬
сены  в  дом.
 Пелле  видел  Манну  довольно  часто.  Она  прибегала  в
мастерскую  то  со  школьной  сумкой  —  пуговица  отскочила,
то  с  коньками  —  конек  своротил  совсем  каблук.  От  ее  щек  и
волос  веяло  свежестью,  она  вся  раскраснелась  от  мороза.
 —  Вот  это  кровь!  —  говорил  молодой  мастер  и  весело
смотрел  на  девочку;  с  ее  приходом  он  начинал  шутить  и
смеяться.  Но  Манна  хваталась  за  плечо  Пелле  и  ставила
ногу  ему  на  колени,  чтобы  он  застегнул  ей  ботинок;  иногда
украдкой  щипала  мальчика,  корча  гримасы:  она  ревновала
его  к  Мортену.  Но  Пелле  этого  не  понимал:  умный  и  крот¬
кий  нравом  Мортен  совершенно  подчинил  его  себе  и  коман¬
довал  им.  Когда  у  Пелле  выдавался  свободный  часок,  .а  Мор¬
тена  с  ним  не  было,  он  чувствовал  себя  несчастным.  Сломя
голову  бежал  он  разыскивать  его;  все  остальное  ему  было
безразлично.
 В  одно  воскресное  утро,  когда  он  разметал  снег  во  дворе,
девочки  тоже  оказались  там:  они  лепили  снежную  бабу.
 —  А,  Пелле!  —  закричали  они  и  захлопали  руками  в
варежках.  —  Иди  к  нам!  Помоги  нам  строить  снежную  хи¬
жину.  Мы  замуруем  вход  и  зажжем  елочные  свечи,  —  у  нас
есть  огарки.  Да  иди  же!
 —  Пусть  и  Мортен  играет  с  нами,  он  скоро  должен
притти.
 Манна  сморщила  носик.
 —  Нет,  Мортена  мы  не  хотим!
 426

—  Отчего  же?  Он  очень  славный!  —  обиделся  Пелле.
 —  Да,  но  его  отец  такой  противный,  все  его  боятся.  Он
и  в  тюрьме  сидел!
 —  Да,  за  драку  —  это  не  так  уж  важно.  Мой  отец  тоже
сидел  в  молодости.  Это  ничего  не  значит,  только  бы  не  за
воровство!
 Но  Манна  посмотрела  на  него  с  тем  выражением,  которое
появлялось  у  Йеппе,  когда  тот  о  ком-нибудь  судил  с  мещан¬
ской  точки  зрения.
 —  Но,  Пелле,  неужели  ты  не  стыдишься?  Так  думают
только  самые  последние  бедняки,  лишенные  всякого  стыда!
 Пелле  покраснел  за  свои  наивные  мысли.
 —  Мортен  не  виноват  в  том,  что  у  него  такой  отец,  —
смиренно  возразил  он.
 —  Нет,  мы  не  желаем  водиться  с  Мортеном,  нам  мама
не  позволяет.  Она  говорит,  что  еще  с  тобой  —  это  куда
ни  шло,  но  и  хватит.  Ведь  мы  очень  знатные,  —  назида¬
тельно  прибавила  она.
 —  У  моего  отца  большой  хутор,  —  это  во  всяком  случае
не  хуже,  чем  какая-нибудь  гнилая  барка!  —  надменно  возра¬
зил  Пелле.
 —  Отцовский  корабль  вовсе  не  гнилой,  —  оскорбилась
Манна.  —  Он  лучший  в  здешнем  порту,  и  у  него  три  мачты!
 —  Ты  просто  пустая  девчонка!—Пелле  плюнул  через
забор.
 —  А  ты  швед!  —  Манна  с  торжеством  заморгала;  До¬
лорес  и  Анна  стояли  сзади,  показывая  Пелле  языки.
 Пелле  очень  хотелось  перескочить  через  забор  и  задать
им  трепку,  но  тут  хозяйка  позвала  его,  и  он  вернулся  и
работе.
 После  рождества  работы  в  сущности  не  было,  люди
меньше  трепали  подметки,  так  как  ходили  в  деревянных
башмаках.  Маленький  Никас  редко  заглядывал  в  мастер¬
скую  —  приходил  обедать  и  тотчас  же  уходил;  на  нем  всегда
был  нарядный  костюм.
 —  Ему  легко  достается  хлеб,  —  говорил  Йеппе.  —  За  мо¬
рем  не  кормят  работников  по  зимам,  а  поддают  им  коленкой,
когда  работы  нет.
 Несколько  ра[з  в  день  Пелле  посылали  в  гавань  для
обхода  судов.  Мастера,  подвязав  передники,  собирались  там,
обсуждали  вопросы  мореплавания  или  же  бегали  доуг
 427

к  дружке  посудачить;  по  старой  привычке,  у  каждого  был'
в  руках  какой-нибудь  инструмент.
 Повсюду  люди  голодали,  «святые»  каждый  день  устраи¬
вали  собрания  верующих,  свободного  времени  у  людей  было
хоть  отбавляй.  Теперь  город  имел  случай  убедиться,  на  ка¬
ком  шатком  основании  все  было  построено;  не  то,  что  в  де¬
ревне,  где  можно  благодушествовать  в  убеждении,  что  земля
за  тебя  работает.  Здесь  же  всем  приходилось  сокращаться
и  по  одежке  протягивать  ножки,  чтобы  как-нибудь  пережить
мертвый  сезон.
 По  мастерским  сидели  мальчики,  тачая  дешевую  обувь  на
склад:  каждую  весну  сапожники  сообща  нанимали  шхуну  и
отправляли  обувь  в  Исландию,  —  зто  давало  кое-какой  за¬
работок.
 —  Валяй  на  живую  нитку,  —  то  и  дело  подгонял
мастер,  —  тут  много  не  выручишь!
 Застой  в  делах  рождал  ряд  серьезных  вопросов.  Многие
рабочие  уже  бедствовали,  и  было  ясно,  что  попечительству
о  бедных  трудно  будет  помочь  всем  обращающимся  за  по¬
мощью.  Благотворительные  общества  развили  оживленную
деятельность.
 —  И  все-таки  это  пустяки  по  сравнению  с  тем,  что  де¬
лается  за  морем.  Безработных  там  не  один  десяток  тысяч,
слыхал  я,  —  рассказывал  пекарь  Йоргея.
 —  Чем  же  живут  все  эти  тысячи  несчастных,  раз  безра¬
ботица  так  велика?  ■—  спрашивал  Бьерреграв.  —  Даже  и  тут
нужда  ужасна,  хотя  у  нас  все  же  каждый  хозяин  заботится
о  пропитании  своих  работников.
 —  Здесь  никто  не  терпит  нужды,  если  только  сам  не  хо¬
чет  этого,  —  оказал  Йеппе.  —  У  нас  хорошо  устроено  попе¬
чительство  о  бедных.
 —  Да  ты  стал  социалистом,  Йеппе!  —  сказал  пекарь
Йорген.  —  Ты  все  хочешь  взвалить  на  попечительство
о  бедных!
 Ларсен-Деревянная  нога  засмеялся:
 —  Это  уж  что-то  новое!
 —  Чего  же  им  нужно?  Ведь  они  Hie  не  масоны.  Говорят,
они  там  опять  подняли  головы.
 —  О,  это  все  приходит  и  уходит  вместе  с  безработи¬
цей,  —  сказал  Йеппе.  —  Людям  нужно  же  чем-нибудь  за¬
няться.  Прошлой  зимой  вернулся  домой  один  из  сыновей
 428

парусного  мастера.  Вернулся-то  он  тайно,  —  но  родители  в
этом  не  хотели  признаться,  да  и  он  сам  был  настолько  благо¬
разумен,  что  решил  убраться  во-свояси.
 —  Будь  он  моим  сыном,  я  бы  задал  ему  перцу!  —ска¬
зал  Йорген.
 —  Может  быть,  это  из  тех,  кто  готовится  к  тысячелет¬
нему  царству?  Ведь  у  нас  здесь  тоже  есть  такие,  —  смиренно
заметил  Бьерреграв.
 —  Ты  говоришь  о  жалких  существах,  уверовавших  в  ча¬
совщика  и  его  «новое  время»?  Что  ж,  может  оно  и  так,—
насмешливо  промолвил  Йеппе.  —  Но  я  слыхал,  что  они  зате¬
вают  злое  дело.  Скорей  всего  это  антихрист,  о  котором  по¬
вествует  и  священное  писание.
 —  Но  чего  ж  они  хотят?—спросил  Йорген.  —  В  чем
состоит  их  безумство?
 —  Чего  они  хотят...  —  Ларсен-Деревянная  нога  приоса¬
нился.  —  Я  видел  немало  народу  в  столице...  насколько  я  по¬
нимаю,  они  хотят  отнять  у  короны  право  делать  деньги  и
предоставить  его  всем  и  каждому.  И  вообще  ниспровергнуть
все,  уж  это  само  собою.
 —  Ну,  то,  чего  они  хотят,  —  вмешался  мастер  Андрес,  —
вовсе  не  плохо,  только  они  этого  никогда  не  добьются!  Я  ведь
немножко  знаю  о  них  по  рассказам  Гарибальди.
 —  Чего  же  они  хотят,  если  не  собираются  ниспровергать
мир?
 —  Чего  они  хотят?..  Да,  чего  они  хотят?..  Ну,  чтобы
у  всех  было  поровну,  —  неуверенно  выговорил  мастер
Андрес.
 —  Стало  быть,  корабельный  юнга  должен  будет  полу¬
чать  столько  же,  сколько  капитан?  Нет,  уж  это  дудки!  —
пекарь  хлопнул  себя  по  ляжкам  и  захохотал.
 —  Они  хотят  еще  прогнать  короля!  —  живо  добавил
Ларсен-Деревянная  нога.
 —  Кто  же,  чорт  возьми,  будет  тогда  править  нами?  Ведь
этак  в  ту  же  минуту  нахлынет  немец!  Это  уж  последнее
дело,  чтобы  отдать  свою  родину  врагам!  Не  понимаю,  как
их  не  расстреливают  без  суда  и  следствия.  Сюда,  на  Борн¬
хольм,  им  никогда  не  проникнуть.
 —  Как  знать!  —  рассмеялся  молодой  мастер.
 —  Нет,  чорта  с  два!  Мы  станем  на  берегу  и  будем  па¬
лить  в  них.  Живыми  им  никогда  не  попасть  на  сушу!
 429

—  Да  и  все  они  нищая  сволочь!  —сказал  Йеппе.  —  Хо¬
тел  бы  я  знать:  есть  ли  среди  них  хоть  один  порядочный
человек?
 —  Да  ведь  только  бедные  и  жалуются  на  нищету,  —  ска¬
зал  Бьерреграв,  —  поэтому  и  не  видно  ей  конца.
 Пекарь  Йорген  был  единственным,  у  кого  дело  не  за¬
глохло,  —  уж  очень  должно  было  стать  плохо,  чтобы  люди
перестали  покупать  ржаной  хлеб.  Пожалуй,  дела  у  него  даже
улучшились:  чем  больше  люди  отказывают  себе  в  мясе  и
прочем,  тем  больше  они  едят  хлеба.  Он  нередко  «занимал»
у  Йеппе  мальчиков  помогать  в  булочной  месить  тесто.
 Но  настроение  у  него  не  улучшалось.  Он  постоянно
грызся,  не  скрываясь  от  людей,  со  своим  сыном  Сэреном,
который  не  хотел  жить  с  молодой  и  бойкой  женой.  Старый
Йорген  собственноручно  притаскивал  его  и  укладывал  к  ней
в  кровать,  но  Сэрен  с  плачем  отбивался  и  трясся,  как  но¬
ворожденный  теленок.
 —  Уж  не  околдован  ли  он?  —  спрашивал  старик  мастера
Андреса.  —  Она  молода  и  хороша  собой,  упрекнуть  ее
нельзя  ни  в  чем,  и  его  мы  кормили  яйцами  всю  зиму.  А  она
все  ходит  повесив  голову  и  никак  не  может  затяжелеть.
«Мария,  Сэрен!—кричу  я,  чтобы  подбавить  им  огня,—
он  должен  стать  таким  же  бесом,  каким  был  я,  —слышите?»
Она  смеется  и  краснеет,  а  Сэрен  только  прячется.  Ведь  это
просто  грех  —  она  так  мила!  Таких  вещей  не  бывало  в
наши  молодые  годы,  право!
 —  Дядя  Йорген  и  сейчас  еще  молод!  —  смеялся  мастер
Андрес.
 —  Да,  можно  дойти  и  до  этого,  когда  на  твоих  глазах
творится  такое  великое  беззаконие.  Понимаешь  ты,  Андрес,
если  я  и  вел  себя  в  некоторых  отношениях,  как  свинья,  то
все  же  был  веселым  парнем;  меня  все  на  корабле  любили.
Сил  у  меня  хватало  и  на  попойку,  и  на  девчонок,  и  на  тя¬
желый  труд  в  непогоду.  Жизнь,  которую  я  вел,  вовсе  не
была  плохой,  —  я  с  удовольствием  прожил  бы  ее  сначала!
А  что  такое  Сэрен?  Несчастный  дохляк,  ни  на  что  не  год¬
ный!  Ты  бы  попробовал  поговорить  с  ним,  —  ты  можешь
на  него  повлиять.
 —  Ну  что  ж,  попробую.
 —  Спасибо.  Кстати,  за  мной  остался  должок,  —  уходя,
Йорген  вынул  десять  крон  и  положил  их  на  стол.
 430

—  Пелле,  чертенок,  не  сбегаешь  ли  ты  для  меня  кой-
куда?  —  Молодой  мастер  заковылял  в  закройную,  по  пятам
сопровождаемый  Пелле.
 Сотни  раз  молодой  мастер  подходил  к  выходной  двери,
но  тотчас  же  возвращался  в  мастерскую,  —  он  не  выносил
холода.  Перед  его  мечтательным  взором  проносились  иные
края,  с  мягким  климатом;  он  много  рассказывал  о  своих  двух
братьях:  один  пропал  без  вести  в  Южной  Америке  —  на¬
верное,  убит;  другой  жил  в  Австралии  и  пас  там  овец;  он
зарабатывал  больше,  чем  здешний  судья  получает  жало¬
ванья,  и  в  той  местности  считался  лучшим  боксером.  При
этом  мастер  сплетал  пальцы  своих  бескровных  рук  и  с  силой
опускал  их  на  спину  Пелле.
 —  Это  бокс!  —  гордо  говорил  он.  —  Брат  Мартин  мо¬
жет  изувечить  человека  одним  ударом.  И  за  это  ему  пла¬
тят  —  вот  чертовщина!  —  Мастер  судорожно  передер¬
нулся.  —  Брат  несколько  раз  предлагал  выслать  мне  билет
на  проезд,  —  но  куда  же  поедешь  с  этой  чортовой  ногой!
Скажи  мне,  Пелле,  ну  чем  бы  я  мог  там  заняться,  скажи?
 Пелле  приходилось  каждый  день  таскать  Андресу  книги
из  платной  библиотеки,  и  он  скоро  узнал,  какие  писатели
пишут  занятнее.  Он  и  сам  пробовал  читать,  но  не  дочитывал
до  конца,  —  гораздо  интереснее  было  стоять  и  мерзнуть
у  катка  да  смотреть,  как  другие  носятся  по  льду.  У  Мор¬
тена  он  узнавал  об  интересных  книгах  и  приносил  их  ма¬
стеру—  например,  «Летучего  Голландца».
 —  Вот  это  поэма,  боже  великий!  —  воскликнул  мастер  и
рассказал  содержание  книги  Бьерреграву,  который  все  при¬
нял  за  действительность.
 —  Тебе,  Андрес,  следовало  бы  поездить  по  белому
свету,  —  я  ил  и  так  довольно  послужил  отечеству,  оставаясь
дома.  Но  тебе  Это  суждено,  —так  я  понимаю!
 —  По  белому  свету!  —  фыркал  мастер.  Раз  сам  он  не  мог
участвовать  в  его  делах,  мир  не  казался  ему  чересчур  огром¬
ным.  —  Если  бы  я  пустился  в  путь,  то  поехал  бы  искать
доступа  во  внутренность  земли:  в  Исландии  есть  такие  лазы.
Неплохо  было  бы  также  съездить  на  луну...  Но  это,  конечно,
сущие  бредни!
 В  начале  нового  года  опять  пришел  сумасшедший  Анкер
и  продиктовал  мастеру  письмо  к  старшей  дочери  короля
с  предложением  руки  и  сердца.
 431

—  В  нынешнем  году  король  уж  непременно  должен
ответить,  —  сказал  он  мечтательно.  —  Время  идет,  а  счастье
уходит  и  немногим  дается  в  руки,  —  пора,  пора  настать  но¬
вому  времени!
 —  Это  верно,  —  отвечал  мастер  Андрес,  —  но  на  худой
конец,  если  король  не  захочет,  ты,  Анкер,  тот  человек,  ко¬
торый  один  может  выполнить  это!
 Плохо  складывались  у  всех  дела.  В  самый  тяжелый  мо¬
мент  сапожник  Бон  взял  да  и  открыл  лавочку  на  рынке.
Он  прожил  год  в  столице  и  изучил  там  разные  модные
штучки,  —  в  окне  его  лавки  стояла  только  пара  сапог,  и  это
были  его  собственные  воскресные  сапоги.  Каждый  понедель¬
ник  их  чистили  и  снова  выставляли,  —  просто  для  собствен¬
ного  удовольствия.  Когда  сам  он  сидел  в  лавке  и  разговари¬
вал  с  людьми,  жена  его  сидела  в  задней  каморке  и  стучала
молотком  по  сапогу,  чтобы  казалось,  что  в  мастерской  у  него
есть  работники.
 Но  перед  масленицей  к  Йеппе  привалила  работа.  Одна¬
жды  мастер  Андрес  пришел  сильно  навеселе  из  пивного
погребка  Хансена,  там  он  познакомился  с  несколькими  акте¬
рами  только  что  прибывшей  труппы.
 —  Вот  это  люди!  —  сказал  он,  хлопнув  себя  по
щеке.  —  Они  постоянно  переезжают  с  места  на  место  и  вы¬
ступают  на  сцене,  —  вот  эти  видят  свет!  —  Он  не  мог  уси¬
деть  спокойно.
 На  следующий  день  актеры  ввалились  в  мастер  жую  и  на¬
полнили  ее  шумом  и  гамом:  «Подметки  и  набойки!»  —
«Задники,  и  чтоб  не  стерлись!»  —  «Латка  на  задник  и  две
спереди».
 Так  и  пошло,  они  вытаскивали  целую  кучу  обуви  из-под
плащей  или  доставали  ее  из  бездонных  карманов  и  навали¬
вали  горой  на  верстак  с  каким-нибудь  потешным  присловьем.
Башмаки  они  называли  «подпорками»,  коверкали  и  иска¬
жали  каждое  слово  и  перебрасывались  ими,  как  мячами,
пока  слова  не  теряли,  наконец,  всякий  смысл.
 Мальчики  забыли  обо  всем  на  свете  и  только  покатыва¬
лись  со  смеху.  Молодой  мастер  острил,  никому  не  уступая
в  шутках.  Теперь  видно  было,  что  его  успех  у  женщин  —
не  ложь  и  не  похвальба.  Молодая  актриса  с  волосами,  как
самый  светлый  лен,  не  сводила  с  него  глаз,  хотя  все  прочие
явно  увивались  за  нею;  она  делала  своим  спутникам  знаки,
 432

обращая  их  внимание  на  роскошные  усы  мастера.  Мастер,
забыв  о  своей  больной  ноге  и  отбросив  костыль,  стал  на  ко¬
лени  и  снимал  мерку  с  ноги  актрисы,  —  ей  нужны  были  вы¬
сокие  сапоги  с  лакированными  отворотами  и  голенищами
гармоникой.  У  дамы  была  дырка  на  пятке  чулка,  но  она  не
смущалась  и  только  хохотала;  один  из  актеров  сказал:
«Яичница-глазунья»,  —  и  все  так  и  покатились  со  смеху.
 Прибежал  и  старик  Йеппе,  привлеченный  весельем.
Светловолосая  назвала  его  дедушкой  и  вздумала  танцовать
с  ним;  Йеппе  забыл  свою  важность  и  хохотал  вместе
со  всеми.
 —  Да,  когда,  хотят  приобрести  что-нибудь  порядочное,
так  приходят  сюда!  —  сказал  он  с  гордостью.  —  Я  ведь  про¬
ходил  свою  выучку  в  королевском  граде  Копенгагене  и  не
к  одному  коменданту  бегал  с  обувью.  Мы  шили  на  весь
театр;  барышня  Пэтгес,  которая  так  выдвинулась  впослед¬
ствии,  свои  первые  балетные  туфли  шила  у  нас.
 —  Вот  это  люди!  —сказал  мастер  Андрес,  когда  актеры
с  гамом  удалились.  —  Чорт  побери,  еот  это  люди!
 Йеппе  не  мог  понять,  как  актеры  попали  сюда,  а  мастер
Андрес  не  рассказывал,  что  был  в  кабаке.
 —  Может  быть,  им  указала  на  меня  барышня  Пэтгес?—
сказал  Йеппе  и  устремил  глаза  куда-то  вдаль.  —  Должно
быть,  она  навела  обо  мне  справки!
 Контрамарки  раздавались  щедро,  молодой  мастер  каж¬
дый  день  бывал  в  театре.  Пелле  получал  билет  на  галерку
каждый  раз,  кш  приносил  актерам  пару  обуви.  Он  не  дол¬
жен  был  ничего  им  говорить  —  цена  была  обозначена  мелом
на  подметке.
 —  Получил  деньги?—нервно  спрашивал  мастер.  Он
стоял  на  каменной  ступеньке  крыльца  в  ожидании.  Нет,
Пелле  поручено  кланяться  и  передать,  что  они  сами  придут
рассчитаться.
 —*■  Ну,  таким  людям  можно  верить!  —  говорил  мастер.
 Однажды,  в  самый  разгар  этих  событий,  в  мастерскую,
топая  ногами,  ввалился  Ляссе  —  как  настоящий  хуторянин,
в  шубе  с  Меховым  воротником,  закрывавшим  уши.  Он  при¬
вез  с  собой  мешок  картофеля;  это  был  подарок  мастеру  за
то,  что  мальчик  хорошо  успевает.  Пелле  отпустили,  и  он
поехал  с  отцом.  По  дороге  то  и  дело  он  косился  на  меховой
воротник  отца,  наконец  не  выдержал  и  с  любопытством
 28 	Нексе 	• 	т. 	I
 433

приподнял  воротник  —  и  опять  опустил  его  с  разочарован¬
ным  видом.
 —  Ну,  понятно,  —  он  только  пристегнут  к  дорожном?
балахону!  Так  он  имеет  приличный  вид  и  ушам  тепло.  А  ты
думал,  что  я  уже  поспешил  обзавестись  настоящей  шубой,
подбитой  мехом?  Нет,  на  это  еще  нехватает  средств;  но  в
свое  время  и  это  будет!  И  я  могу  назвать  тебе  многих  бога¬
тых  крестьян,  у  которых  шуба  такая  же,  как  на  мне.
 Да,  Пелле  был  несколько  разочарован.  Но  должен  был
согласиться,  что  с  внешней  стороны  не  было  большой  раз¬
ницы  между  этим  балахоном  и  настоящей  медвежьей  шубой.
 —  А  как  дела  вообще  —  хороши?  —спросил  он.
 —  Разумеется!  Сейчас  я  бью  щебень.  Мне  надо  набить
двадцать  кубов,  чтобы  расплатиться  с  долгами  к  чортовым
именинам  —  к  одиннадцатому  декабря.  Только  бы  у  нас  с
Карной  сохранились  силы  и  здоровье...
 Они  заехали  на  постоялый  двор  одного  купца  и  оставили
там  лошадей.  Пелле  что-то  не  заметил,  чтобы  купцы  увива¬
лись  за  Ляссе,  как  за  заправским  хуторянином.  Но  ведь
Ляссе  так  заносчив!  Он  ввалился  в  контору  купца,  совер¬
шенно  как  все  прочие;  набил  свою  трубку  из  бочки  с  та¬
баком  и  налил  себе  водки.  Пар  так  и  валил  от  него,  когда
он  ходил  от  телеги  в  трактир  и  обратно  в  расстегнутом
балахоне,  грузно  шагая,  словно  был  важным  барином.
 Потом  они  отправились  к  Дуэ.  Ляссе  не  терпелось  узнать,
как  им  живется.
 —  Нелегко  это,  когда  одна  из  сторон  получает  к  любви
бесплатное  приложение!
 Пелле  рассказал  ему,  как  обстоит  дело.
 —  Скажи  дяде  Калле,  чтобы  они  забрали  к  себе  малень¬
кую  Мари.  Анна  дурно  с  ней  обращается.  Вообще  же  они
устроились  не  плохо;  собираются  купить  лошадей  и  телегу
и  самостоятельно  заняться  извозным  промыслом.
 —  Значит,  ей  живется  хорошо?  Да,  у  кого  нет  сердца,
тот  легко  устраивается!  —  И  Ляссе  вздохнул.
 —  Слушай,  отец,  —  вдруг  вымолвил  Пелле,  —  здесь  те¬
перь  театр,  и  я  знаком  со  всеми  актерами,  —  я  бегаю  к  ним
с  обувыо.  Они  каждый  вечер  дают  мне  билеты.  Я  все  пере¬
видал,  право...
 —  Ты  не  врешь?  —Ляссе  даже  остановился,  чтобы  за¬
глянуть  хорошенько  сыну  в  лицо.  —  Так  ты  был  в  настоя¬
 434

щем  театре?  Чорт  их  побери,  горожан!  Они  умнее  нашего
брата,  мужиков,  —  ко  всему  умеют  примазаться!
 —  Хочешь  нынче  вечером  в  театр?  Я  достану  билет.
 Ляссе  почесал  затылок.  Желание-то  у  него  было,  но...
 очень  уж  дело  было  необыкновенное!  Порешили,  что  Ляссе
переночует  у  Дуэ,  а  вечером  они  с  Пелле  пойдут  в  театр.
 —  Это  здесь?—удивленно  спросил  Ляосе,  когда  они
подошли  к  огромному  здаиию  склада,  около  которого
толкалось  много  народу.  Но  внутри  было  нарядно,  они  си¬
дели  позади,  как  на  пригорке,  и  им  все  было  видно.  Далеко
впереди  сидело  несколько  дам,  совершенно  раздетых,  как
это  показалось  Ляссе.
 —  Это,  конечно,  актрисы?—спросил  он.
 Пелле  рассмеялся.
 —  Нет,  это  самые  именитые  дамы  города,  докторша,
бургомистрова  жена  и  инспекторша  —  все  они  тут.
 —  Стало  быть,  они  так  знатны,  что  им  даже  не  во  что
одеться?  —  выпалил  Ляссе.  —  У  нас  это  называется  бед¬
ностью.  А  где  же  те,  которые  представляют?
 —  Они  там,  за  занавесом.
 —  Разве  еще  не  началось?
 —  Нет,  ты  сам  увидишь  —  сперва  поднимется  занавес.
 В  занавесе  была  дырочка,  в  нее  просунулся  палец  и  на¬
чал  вертеться,  тыча  в  зрителей;  Ляссе  рассмеялся.
 —  Ну  и  потеха,  чорт  возьми!—сказал  он  и  хлопнул
себя  по  ляжкам,  когда  это  повторилось  еще  раз.
 —  Они  еще  не  начали,  —  кратко  молвил  Пелле.
 —  У?’  ладно!  —Ляссе  успокоился.
 Но  вот  люстра  начала  вдруг  подниматься  в  большое
отверстие  в  потолке;  там,  на  чердаке,  стояло  на  коленях  не¬
сколько  мальчиков,  которые  и  погасили  лампы.  Взвился  за¬
навес,  открыв  большой  светлый  зал,  где  расхаживало  не¬
сколько  красивых  молодых  девушек  в  удивительнейших
костюмах,  и  они  разговаривали.  Ляссе  страшно  изумился,
что  он  понимает  все,  что  говорится,  —  таким  чуждым
казалось  еглу  все  па  сцене;  похоже  было,  что  он  заглянул
в  царство  грез.  Одна  из  девушек  сидела  в  стороне  от
остальных  и  пряла,  она  была  прелестнее  всех.
 —  Вот  это.  знатная  дама!—сказал  Ляссе.
 Но  Пелле  шепнул  ему,  что  это  бедная  дочь  лесника,  ко¬
торую  похитил  владелец  замка  и  хочет  сделать  своей  любов-
 435

Н'ицей.  Все  прочие  усиленно  хлопотали  около  нее,  .расчесы*'
вали  ей  золотистые  волосы  и  становились  перед  ней  на  ко¬
лени;  но  вид  у  девушки  попрежнему  был  несчастный.  Ми*
нутами  ей  делалось  до  того  грустно,  что  она  раскрывала
свои  прелестные  уста  и  изливала  свое  горе  в  песне,  застав¬
лявшей  Ляссе  испускать  глубокие  вздохи.
 Потом  ввалился  с  топотом  рослый  мужчина  с  огромной
рыжей  бородой;  Ляссе  показалось,  что  он  одет,  как  человек,
только  что  вернувшийся  с  карнавала.
 —  Это  тот  самый,  который  заказывал  у  нас  барские
сапоги,  —  шепнул  Пелле,  —  он  в/лделец  замка  и  хочет
обольстить  девушку.
 —  Фу,  чорт,  какой  он  бз-зебразный!—сказал  Ляссе  и
сплюнул.  —  Ведь  перед  ним  владелец  Каменного  двора  —■
чисто  ангел!
 Пелле  зашикал  на  отца.
 Владелец  замка  выгнал  всех  женщин  вон  и  быстро  заша¬
гал  взад  и  вперед,  он  косился  на  дочь  лесника  и  закатывал
глаза,  показывая  белки.
 —■  Ну  что  ж,  ты  решилась?,—  взревел  он  и  потянул  в
себя  воздух,  как  бешеный  бык.  И  вдруг  кинулся  на  нее,  на¬
мереваясь  взять  ее  силой.
 Но  дочь  лесника  стояла,  выпрямившись  во  весь  рост,
с  блестящим  кинжалом  в  руке.
 —  Не  прикасайся  ко  мне,  —  вскричала  она,  —  или,  кля¬
нусь  богом  живым,  я  всажу  этот  кинжал  себе  в  сердце!  Ты
думаешь,  если  я  бедна,  то  ты  можешь  купить  мою  невин¬
ность?  Но  честь  бедняка  не  покупается  золотом!
 —  Вот  уж  что  правда,  то  правда!  —  громко  проговорил
Ляссе.
 Владелец  замка  расхохотался  и  дернул  себя  за  ры¬
жую  бороду;  он  раскатисто  выговаривал  «р».
 —  Рразве  мое  пррредложение  недостаточно  щедррро?
Пррроведи  со  мною  ночь  —  и  ты  получишь  хутор  и  десять
голов  скота,  так  что  завтра  сможешь  пойти  к  алтарю
со  своим  егерем!
 —  Заткни  свою  пасть,  похабник!  —  рассвирепев,  гаркнул
Ляссе.
 Кругом  зашикали,  а  кое-кто  даже  толкнул  его  в  бок.
 —  Да  тут  и  рта  не  дают  раскрыть,  —  обиженно  обра¬
тился  Ляссе  к  Пелле.  —  Я  не  поп;  но  раз  девушка  не  хочет,
 436

он  должен  отпустить  ее..  И  не  смеет  безнаказанно  обнаружи¬
вать  свою  похоть  в  присутствии  сотен  л.юдей  —  этакий  не¬
годяй!  —  Ляссе  говорил  громко,  и,  кажется,  его  слова  ока¬
зали  свое  действие  на  рыжего.  Он  постоял  немножко  нахму¬
рясь,  потом  позвал  слугу  и  велел  ему  отвести  девушку
обратно  в  лес.
 Ляссе  вздохнул  с  облегчением,  когда  занавес  опустился
и  мальчики  на  чердаке  опять  зажгли  люстру  с  лампами  и
спустили  ее  вниз.
 —  Пока  она  отделалась  от  беды,  —  сказал  отец  Пелле,  —
но  я  не  доверяю  этому  барину,  он  хитер!  —  Ляссе  весь  вспо¬
тел,  но  особого  восхищения  не  испытывал.
 Затем  на  сцене  каким-то  волшебством  появился  лес.  Он
был  восхитителен  с  кустами  герани  в  глубине  и  родником,
бившим  из  чего-то  зеленого.  «Это  прикрытый  пивной  бочо¬
нок»,  —  шепнул  Пелле;  и  тогда  Ляссе  тоже  разглядел  кран;
но  родник  казался  совсем  настоящим.  Далеко  позади  вид¬
нелся  замок  на  скале,  а  на  переднем  плане  лежал  пова¬
ленный  ствол;  два.  егеря  в  зеленом  сидели  верхом  на  нем,
строя  преступные  планы.  Ляссе  кивнул  головой,  —  у  него
был  опыт  по  части  людского  коварства.
 Но  вот  они  что-то  услышали,  слезли  с  дерева  и  спрята¬
лись  за  ним,  с  ножами  в  руках.  С  минуту  царило  безмолвие,
потом  на  лесной  тропинке  показалась  дочь  лесника  со  своим
дружком-егерем;  ничего  не  подозревая,  они  шли  рука  об
руку.  У  родника  они  стали  прощаться  так  нежно,  так  за¬
душевно;  потом  егерь  быстро  зашагал  вперед,  навстречу
верной  смерти.
 Тут  больше  нельзя  было  сдержаться,  и  Ляссе  вскочил;
 —  Берегись!  —  закричал  он  приглушенным  голосом.  —
Берегись!  —  Сидевшие  сзади  потянули  его  за  рукав  и  стали
ругаться.  —  Нет,  чорта  с  два,  тут  уж  я  не  смолчу!  —  сказал
Ляссе  и  стал  отбиваться  от  соседей.  Он  весь  перегнулся
вперед.  —  Берегись,  слышишь?  Твоя  жизнь  в  опасности!
Они  лежат  за  деревом!  —  Егерь  остановился  и  уставился
вперед,  притаившиеся  убийцы  приподнялись  и  смотрели  на
него,  из-за  кулис  вышли  актеры  и  актрисы,  они  смеялись  и
смотрели  в  зрительный  зал.  Ляссе  хорошо  видел,  что  жертва
спасена,  но  самому  ему  непоздоровилось,  ибо  сторожа  хо¬
тели  выгнать  его  вон.  —  Я  сам  могу  уйти,  —  сказал  он,  —-
в  такой  компании  честные  люди  излишки!

На  улице  Ляссе  громко  разговаривал  сам  с  собой;  он
был  очень  взволнован.
 —  Да  ведь  это  ж  только  комедия,  —  сказал  вполголоса
Пелле;  ему  было  стыдно  за  отца.
 —  Ты  меня  не  учи!  Я  хорошо  знаю,  что  все  это  давно
миновало,  и  я  не  могу  тут  помешать,  даже  если  бы  стал  на
голову!  Но  как  они  могут  воскрешать  такие  гнусные  по¬
ступки?  Если  бы  другие  думали  так  же,  как  я,  то  мы,  ко¬
нечно,  схватили  бы  рыжего  и  избили  его  до  смерти,  пусть
даже  с  опозданием  на  сотню  лет!
 —  Он...  это  есдь  был  актер  Вест,  который  бывает  у  нас
в  мастерской  ежедневно.
 —  Вот  как,  актер  Вест?  Ну,  так  ты,  значит,  актер  Олух,
если  даешь  убедить  себя  в  этом.  Я  уже  встречал  людей,  спо¬
собных  падать  замертво  и  вызывать  вместо  себя  давно  умер¬
ших,  —  хотя,  разумеется,  не  так  натурально,  как  здесь.
Если  бы  ты  был  там,  сзади,  то  увидел  бы,  что  этот  Вест
лежит  замертво,  а  тот  другой  —  дьявол!  —  .вселился  в  него.
Я  ни  за  что  не  хотел  бы  обладать  таким  даром,  это  опасные
игрушки.  Если,  скажем,  те,  другие,  позабудут  слово,  кото¬
рым  надо  вызвать  Веста  опять  к  жизни,  так  он  пропал,
а  другой  будет  жить  вместо  него!
 —  Это  пустое  суеверие!  Я  же  очень  хорошо  знаю,  что
играл  Вест,  —  я,  батя,  сразу  узнал  его.
 —  Ну  конечно,  ты  умнее  всех!  Ты  можешь  хоть  сейчас
пуститься  в  спор  с  самим  чортом.  Так  это,  значит,  было
просто  представление?  А  как  он  закатывал  глаза  от  неисто¬
вой  похоти!  Можешь  быть  уверен,  что  если  бы  у  девушки
не  было  ножа,  так  он  бы  набросился  на  нее  у  всех  на
глазах!  Потому  что,  когда  изображают  прошедшие  времена,
действие  должно  итти  своим  чередом,  сколько  бы  тут  лю¬
дей  ни  смотрело  на  него.  Но  чтобы  такое  показывали  за
деньги  —  фу,  мерзость!  Ну,  я  домой!—Ляссе  не  желал
больше  ничего  слушать  и  начал  запрягать.
 —  Лучше  бы  ты  перестал  ходить  туда,  —  сказал  он  про¬
щаясь.  —  Но  если  не  можешь  совладать  с  собой,  так  по
крайней  мере  носи  с  собой  в  кармане  кресало!  А  белье  мы
тебе  пришлем  с  мясником  Йенсе  ном  в  одну  из  ближайших
суббот...
 Пелле  продолжал  ходить  в  театр,  он  хорошо  понимал,
что  все  это  комедия,  игра.  Но  было  в  этом  нечто  таинствен-
 438

мое;  люди,  умевшие  ежевечерне  сбрасывать  свое  «я»  и  цели¬
ком  перевоплощаться  в  человека,  которого  они  изображали,
должны  были  обладать  каким-то  сверхъестественным  даром.
Пелле  решил  даже  сам  сделаться  актером,  когда  он  выбьется
в  люди.
 Актеры  всполошили  весь  город;  когда  они  бродили  по
улицам  в  своих  развевающихся  одеждах  и  необычайных  го¬
ловных  уборах,  люди  подбегали  к  окнам,  чтобы  взглянуть  на
них,  а  старики  плевали  им  вслед.  Город  был  выбит  из  колеи,
пока  они  находились  здесь;  все  немножко  посходили  с  ума.
Девушки  вскрикивали  во  сне  и  мечтали  о  похищениях,  они
даже  начали  оставлять  свои  окна  приотворенными,  а  каждый
парень  собирался  сбежать  вместе  с  труппой.  Те  же,  кто  не
был  увлечен  театром,  устраивали  молитвенные  собрания
для  борьбы  с  этим  злом.
 В  один  прекрасный  день  актеры  исчезли  так  же,  как
появились,  оставив  после  себя  уйму  долгов.
 —  Чортова  сволочь!—сказал  мастер  смущснно.—  Они
и  нас  подвели.  Но  все  же  это  замечательные  люди  в  своем
роде.  И  они  повидали  свет!
 После  этой  истории  его  начало  сильно  лихорадить;  он
слег  и  чуть  не  месяц  пролежал  в  постели.
 XII
 Уютно  бывает  в  такие  зимние  вечера,  когда  сидишь
дома,  в  мастерской,  и  бездельничаешь,  потому  что  на  дворе
темно  и  холодно  и  тебе  некуда  пойти.  Пелле  надоело  стоять
на  катке  и  тоскливо  смотреть,  как  другие  катаются,  шататься
взад  и  вперед  по  улицам  —  на  север  и  обратно,  на  юг  и
обратно,  взад  и  вперед  на  одном  и  том  же  месте,  пока  не
пробьет  десять  часов.  Нет  никакого  интереса  шататься,  если
ты  легко  одет  и  у  тебя  нет  девчонки,  которую  ты  можешь
держать  под  руку.  Да  и  Мортен  небольшой  охотник  до  све¬
жего  воздуха;  он  зябнет  и  норовит  назад  в  тепло.
 Вот  они  и  пробираются  потихоньку  в  мастерскую,  как
только  смеркнется;  ключ  вынимают  и  вешают  на  гвоздь  в
сенях,  чтобы  ввести  в  заблуждение  Йеппе,  потихоньку  за¬
тапливают  печку  и  загораживают  ее  ширмой,  чтобы  Йеппе
не  заметил  света,  когда  будет  проходить  дозором  мимо  окон
 459

мастерской.  Они  забираются  на  лежанку  у  печки,  обняв
друг  друга  за  плечи,  и  Мортен  начинает  рассказывать,  о  чем
он  читал  в  книгах.
 —  Зачем  ты  читаешь  эти  глупые  книги?  —  говорит
Пелле,  послушав  немного.
   Потому  ЧТО  хочу  узнать  ХОТЬ  что-нибудь  О  /КИВКИ  и
 о  мире,  —  отвечает  Мортен  из  потемок.
 —  О  мире!  —  говорит  Пелле  и  насмешливо  фыркает.—
Нет,  я  намерен  поездить  по  свету  и  посмотреть  кое-что,  а  на¬
писанное  в  книгах  —  одни  выдумки,  не.  иначе.  Ну,  что  там
дальше?
 И  Мартен  добродушно  продолжает  рассказывать.  Среди
повествования  он  что-то  вспоминает  и  достает  из  нагрудного
кармана  что-то  завернутое  в  бумажку.
 —  Это  шоколад  от  Бодиль,  —  говорит  он  и  ломает
плитку  пополам.
 —  Куда  она  его  положила?—спрашивает  Пелле.
 —  Под  простыню  —  я  почувствовал  под  спиной  что-то
твердое,  когда  ложился.
 Мальчики  грызут  шоколад  и  смеются.  Вдруг  Пелле
говорит:
 —  Бодиль  —  да  ведь  она  соблазняет  детей!  Это  она  сма¬
нила  и  увела  с  собой  Ханса  Петера  из  Каменного  двора,  —
а  ему  было  всего  пятнадцать  лет!
 Мортен  ничего  не  отвечает.  Но  вот  он  кладет  голову  на
плечо  Пелле,  и  по  его  телу  пробегает  дрожь.
 —  Ведь  тебе  семнадцать  лет,  —  утешает  его  Пелле.  —
Все-таки  это  глупо;  она  годилась  бы  тебе  в  матери,  будь
она  хоть  немного  постарше.  —  И  они  оба  смеются.
 Еще  уютнее  бывали  будничные  вечера.  Тогда  огонь
открыто  горит  в  опечке  и  после  восьми  часов  светит  лампа,
и  Мортен  тут  же.  Со  всех  сторон  приходят  люди,  и  резкий
холод  вызывает  в  них  массу  воспоминаний,  —  словно  целый
мир  собрался  в  теплой  мастерской.  Йеппе  вспоминает  годы
своего  ученичества  в  столице  и  рассказывает  о  великом  бан¬
кротстве;  он  возвращает  слушателей  к  началу  столетия,  ве¬
дет  их  за  собою  в  удивительную  древнюю  столицу,  где
старики  ходили  в  париках,  где  всегда  висела  в  мастерской
плетка,  а  ученики  перебивались  тем,  что  по  воскресеньям
попрошайничали  у  дверей  горожан.  Вот  какие  были  време¬
на!  Он  возвращается  домой  и  хочет  устроиться  мастером,

но  цех  »е  разрешает  ему  этого,  —  он  слишком  молод.  И  вот
он  отправляется  в  плавание  коком  и  приплывает  в  края,  где
солнце  так  сильно  печет,  что  смола  кипит  в  пазах  между
досками  и  палуба  жжет  подошвы  ног.  Веселая  это  была  ва¬
тага,  и  Йеппе,  как  он  ни  был  мал,  не  отставал  от  прочих.
В  Малаге  они  штурмовали  один  трактир,  повыбросили  всех
испанцев  в  окно  и  стали  забавляться  с  девушками,  —  пока
против  них  не  ополчился  весь  город  и  им  не  пришлось  бежать
к  лодке.  Йеппе  не  поспел  за  товарищами,  а  лодка  уже  отча¬
лила;  ему  пришлось  броситься  в  воду  и  догонять  лодку
вплавь.  Вокруг  него  с  плеском  падают  в  воду  ножи,  и  один
со  звоном  вонзается  ему  в  лопатку.  Когда  Йеппе  доходит  в
своем  рассказе  до  этого  места,  он  всегда  начинает  стаскивать
с  себя  одежду,  чтобы  показать  шрам;  мастер  Андрес  ост  л  -
навлтавает  его.  Пелле  и  Мортен  не  раз  слышали  эту  историю,
но  они  готовы  слушать  ее  сколько  угодно.
 А  пекарь  Йорген,  большую  часть  своей  жизни  прослу¬
живший  боцманом  на  больших  кораблях,  плававших  в  север¬
ных  и  южных  морях,  начинен  рассказами  о  гандшпугах,  бе¬
лых  медведях  и  чернокожих  девушках  Вест-Индии.  Но  вот
боцман  отдает  команду,  и  огромный  трехмачтовый  корабль
оставляет  рейд  Гаваны,  и  все  слушатели  вторят  песне:
 Бодрее,  ребята.
 Мы  в  море  идем!
 Пусть  девушки  плачут,
 А  мы  запоем!
 И  двенадцать  человек  начинают  ходить  кругом,  крепко
налегая  грудью  ка  тяжелые  вымбовки  *;  якорь  поднимается,
паруса  надуваются  ветром,  и  кажется,  что  певец  вспоминает
о  своих  возлюбленных  в  каждом  порту.
 Бьерреграв  знай  только  крестится,  —  он  ничего  в  своей
жизни  не  совершил,  разве  что  жалел  бедняков;  но  в  глазах
молодого  мастера  все  кружится—  вокруг  света,  вокруг  света!
А  Ларсен-Деревянная  нога,  который  зиму  живет  зажиточ¬
ным  рантье  и  ходит  в  синей  матроске  и  меховой  шапке,
а  каждую  весну  покидает  свой  нарядный  домишко  на  камен¬
ном  фундаменте  и  бродит  по  свету  убогим  шарманщиком,  —
тот  рассказывает  о  загородном  парке,  о  веселых  кабачках
 1  Вымбовка  —  рычаг  (морской  термин).
 т

на  Хольменсгаде  и  о  странных  существах,  питающихся  из
мусорных  ящиков  на  задворках  столицы.
 В  теле  Пелле  снова  что-то  похрустывает  при  каждом  дви¬
жении,  кости  укрепляются,  рождая  желание  потянуться;
во  всем  организме  чувствуется  боль  роста  и  какое-то  беспо¬
койство.  Его  впервые  начинает  волновать  весна;  в  нем  про¬
сыпается  какое-то  желание  посмотреть,  каков  он  сам  из  себя.
Раньше  Пелле  никогда  не  задавал  себе  этого  вопроса,  а  оско¬
лок  зеркала,  который  он  выпросил  себе  у  стекольщика,  по¬
купая  битое  стекло  для  шлифовки,  ничего  не  отражал  тол¬
ком.  В  глубине  души  у  Пелле  было  ощущение,  что  он,  ве¬
роятно,  уродлив.
 Он  замечает,  что  другие  обращают  внимание  на  его  на¬
ружность,  —  то  одна,  то  другая  девушка  заглядывается  на
него,  но  щеки  его  уже  не  так  пухлы,  чтобы  на  их  счет  можно
было  отпускать  шуточки.  Белокурые  волосы  курчавятся,
маленький  Еихор  на  лбу  все  еще  смахивает  на  непокорный
локон,  уши  все  еще  непомерно  велики,  и  мало  помогает  делу
то,  что  Пелле  нахлобучивает  шапку  на  самые  уши,  чтобы
прижать  их  к  голове.  Но  он  хорошего  роста  для  своих  лет,
воздух  мастерской  не  убил  его  свежести;,  и  он  решительно
ничего  не  боится  —  особенно  когда  разозлен.  Он  выдумы¬
вает  сотни  .разных  физических  упражнений,  которых  требует
его  организм,  но  это  ни  к  чему  не  приводит;  стоит  только
ему  нагнуться  с  молотком,  как  это  отзывается  во  всех
суставах.
 Но  вот,  наконец,  трогается  лед  и  уплывает  в  море,
суда  оснащиваются,  забирают  провиант  и  уходят,  а  горо¬
жане  просыпаются  с  мыслями  о  новой  жизни  и  начинают
подумывать  о  зеленеющих  рощах  и  летних  нарядах.
 Вскоре  появляются  и  лодки!  Они  быстро  несутся  по
морю  из  Хеллавика,  Ногесунда  и  других  мест  шведского
побережья,  смело  режут  воду,  поставив  причудливые  латин¬
ские  паруса  наискось,  —  как  голодные  морские  птицы,  кото¬
рые  в  полете  чертят  морскую  поверхность  острием  крыла  в
погоне  за  добычей.  В  миле  от  берега  городские  рыбаки
встречают  гостей  ружейными  выстрелами;  они  не  имеют
права  стоять  у  пароходной  пристани,  но  должны  арендо¬
вать  места  в  старом  корабельном  порту,  а  свои  рыболов¬
ные  снасти  развешивать  для  просушки  еще  севернее.  Ре¬
месленники  сбегаются  и  обмениваются  мыслями  об  этих
 442

чужеземных  разбойниках,  приплывающих  из  бедного  крап
и  вырывающих  кусок  хлеба  изо  рта  у  жителей  города.  Зака¬
ленные  эти  люди  —  не  боятся  выходить  в  море  в  Любую  по¬
году,  они  всегда  с  уловом!  Это  повторяется  каждую  весну;
и  когда  горожанам  нужна  сельдь,  они  покупают  ее  у  шведов,
продающих  рыбу  гораздо  дешевле,  чем  местные  рыбаки.
 —  Уж  не  думаете  ли  вы,  что  наши  рыбаки  носят  кожа¬
ную  обувь?  —спрашивает  Йеопе.  —  Они  преспокойно  щего¬
ляют  в  деревянных  башмаках,  вот  что!  Так  пусть  же  у  них
покупают  рыбу  мастера  деревянных  башмаков,  а  я  покупаю
там,  где  дешевле!
 Кажется,  сама  весна  вселилась  в  эти  сухопарые,  жили¬
стые  фигуры,  с  пением  расхаживающие  по  улицам  и  вызы¬
вающие  мелкую  злобу  горожан.  Каждая  лодка  привезла
женщин  для  чистки  рыбы  и  починки  снастей,  и  они  гурьбой
проходят  мимо  мастерской  на  старые  свои  квартиры,  рас¬
положенные  в  квартале  бедноты,  где  живет  Сила.  Сердце
Пелле  начинает  биться  при  виде  этих  молодых  женщин  в
нарядных  туфлях  на  ногах,  в  черных  платках,  обрамляю¬
щих  овальные  лица,  и  в  ярких  платьях.  В  его  душе  всплы¬
вает  много  —  неясные  воспоминания  детства,  почти  совсем
изгладившиеся  смутные  образы  пережитых  событий,  кото¬
рые  он  никак  не  может  вспомнить,  —  все  это  овевает  его,
как  теплое  дыхание  другого,  неизвестного  мира.
 Когда  случается,  что  приезжая  женщина  нянчит  мла¬
денца,  город  получает  новую  пищу  для  толков.  Не  прича¬
стен  ли  к  этому  делу  купец  Лунд,  как  и  в  прошлом  году,  —
тот,  которого  потом  иначе  и  не  звали,  как  сельдяным  опто¬
виком?  Или  же  это  шестнадцатилетиий  ученик  —  на  стыд
и  позор  пастору  и  учителю,  не  прибравшим  его  к  рукам?
 Вот  Йенс  уходит  со  своей  гармошкой,  Пелле  тоже  спешит
улизнуть;  и  они  с  Мортеном,  взявшись  за  руки,  мчатся  стре¬
лой  к  Хальгебаккену  —  «Висельничному  пригорку»,  хотя
Мортону  и  трудно  бегать  так  быстро.  Вся  молодежь  городка
там;  но  шведские  девушки  впереди  всех.  В  пляске  они
быстры,  как  огонь,  вертятся  так,  что  туфли  слетают  у  нт'х
с  ног;  из-за  них  завязываются  маленькие  сражения.  По
субботам  же  рыбаки  не  выходят  в  море,  и  тогда  являются
мужчины-шведы,  сверкая  глазами  из-под  нахмуренных  бро¬
вей,  и  зовут  своих  женщин;  тут  происходят  настоящие
побоища.
 443

Пелле  с  головой  отдается  этому,  —  здесь  он  весь  в  дви¬
жении,  которого  так  нехватает  ему  при  его  сидячей  про¬
фессии.  Его  охватывает  неутолимая  жажда  подвигов,  и  он
так  близко  лезет  к  дерущимся,  что  получает  затрещину  и
на  свою  долю.  Он  пускается  в  пляс  с  Мортеном  и  даже  на¬
бирается  смелости  пригласить  какую-то  девушку,  но  конфу¬
зится  и  во  время  танца  неуклюже  скачет  козлом,  путает
па  и  вдруг  покидает  свою  даму.  «Чортова  обезьяна!»  —
говорят  взрослые  и  смеются  над  ним.  Пелле  по-своему
умеет  быть  беспечным,  что  дает  ему  возможность  отдаваться
жизни,  не  заботясь  о  завтрашнем  дне  и  о  следующем  годе.
Когда  какая-нибудь  задорная  женщина  намеревается  при¬
влечь  его  к  себе,  он  отбрыкивается  и  уносится  прочь  шалов¬
ливыми  скачками.  Но  Пелле  умеет  и  задушевно  подпевать,
когда  мужчины  и  женщины  возвращаются  домой  тесными
кучками,  а  они  с  Мортоном  идут  сзади  обнявшись.  Луна
стелет  свою  дорогу  по  морю;  в  хвойном  лесу,  где  белый
туман  колышется  над  вершинами  деревьев,  песня  несется
со  всех  тропинок,  где  бродят  влюбленные  парочки;  песня
печальна  по  своему  содержанию,  но  поется  с  душой,  —  как
раз  такая  песня,  в  которой  только  и  изливать  свои  чувства:
 Повяжи,  повяжи  волос  свой  золотистый
 Сына  родишь  ты,  не  кончится  год.
 Не  помогут  ни  слезы,  НИ  плач  ГОЛОСИСТЫЙ1
Сорок  недель  пролетят  в  свой  черед  —
 Снова  приду  я  взглянуть  на  тебя.
 Минули  быстро  все  сорок  недель,  —
 Тут  начала  моя  девушка  плакать...
 И  так  они  идут  через  весь  город,  пара  за  парой,  все
с  мил-дружком.  Тихие  кривые  улички  оглашаются  песнями
о  любви  и  смерти,  так  что  старикам  приходится  поднимать
голову  с  подушек,  сдвигать  набок  ночной  колпак  и  укориз¬
ненно  покачивать  головой,  порицая  такое  легкомыслие.  Но
молодежь  ничему  не  внемлет,  а  только  шумит  и  с  жаром
отдается  любви.  Но  старики  оказываются  правы:  кровь  уже
остыла,  и  вот  стоят  влюбленные,  а  рядом  с  ними  плоды
любви,  требующие  признания  и  помощи.  «А  что  мы  гово¬
рили?»—  ворчат  старики;  и  молодые  склоняют  головы  и
видят  перед  собой  в  перспективе  долгую  искалеченную
жизнь  —  с  поспешной  свадьбой  или  постоянной  выплатой
 <44

денег  чужой  женщине,  с  вечным  клеймом  унижения  и  на¬
смешек,  с  женой  и  компанией  себе  ке  по  плечу.  Они  уже
не  заговаривают  больше  о  том,  чтобы  пуститься  в  стран¬
ствование  по  белу  свету  и  пробить  себе  дорогу;  постояв  на
задних  лапках  перед  стариками  и  потребовав  местечка  для
своей  молодости,  они  теперь  покорно,  понурив  голову,  за¬
прягаются  в  лямку,  стыдясь  своего  мимолетного  порыва.
А  те,  кто  не  в  силах  вынести  этого,  покидают  родину  ночью
или  же  под  присягой  отрицают  свою  вину.
 Молодой  мастер  наслаждается  на  свой  лад.  Он  не  уча¬
ствует  в  угощении  девушек,  но  когда  солнце  хорошенько
пригреет,  садится  перед  окном  мастерской  и  предоставляет
солнцу  печь  ему  спину.  «О,  как  чудесно!  —  говорит  он
поеживаясь;  Пелле  должен  щупать  его  меховую  куртку,
чтобы  убедиться,  какой  мощи  уже  достигло  солнце.  —  Вот
это,  благодарение  богу,  весна!»
 В  мастерской  работающие  поют  и  посвистывают  в  такт
ударам  молотков;  в  иные  минуты  мрачная  комната  напоми¬
нает  лавку  торговца  певчими  птицами.
 —  Ну,  теперь,  ей-богу,  настала  весна!  —  то  и  дело  произ¬
носит  мастер  Андрес.  —  Но  «вестник  весны»  в  этом  году,
пожалуй,  не  явится.
 —  Может  быть,  он  умер?  —  говорит  Маленький  Никас.
 —  Гарибальди  умер?  Он  никогда  не  умрет!  Все  годы,
сколько  я  помню,  он  выглядел  так  же,  как  теперь,  и  так  же
сильно  пил.  Сколько  этот  человек  выпил  в  свое  время  —
великий  боже!  Впрочем,  с  сапожниками  никто  на  свете
не  может  сравняться  в  этом  отношении!
 Однажды  утром,  вскоре  после  прибытия  парохода,  в  две¬
рях  мастерской  внезапно  появился  высокий,  с  костлявыми
плечами  мужчина.  У  него  сизое  лицо  и  багровые  руки  от
утренней  стужи,  щеки  слегка  отвисли,  но  в  глазах  горит
искра  бессмертия.
 —  Доброе  утро,  товарищи!  —  говорит  он  и  лихо  хлопает
руками.  —  Ну,  как  живем-можем?  Мастер  здоров?  —  Он
вытанцовывает  по  полу,  крепко  зажав  шапку  подмышкой.
Штаны  и  куртка  свободно  болтаются  на  его  теле,  свидетель¬
ствуя  о  том,  что  под  ними  ничего  нет;  он  в  башмаках  на
босу  ногу,  а  вокруг  шеи  у  него  толстый  платок.  Но  такой
осанки  и  повадок  Пелле  никогда  не  видал  у  ремесленни¬
ков,  —  один  уж  голос  Гарибальди  чего  стоит]
 А45

—  Ну,  сынок,  —  говорит  он,  похлопывая  Пелле  по
плечу,  —  не  можешь  ли  достать  косушку?  Но  только  в  один
момент,  потому  что  я  умираю  от  жажды!  Мастер  ведь  поль¬
зуется  кредитом.  Стой,  возьмем  полкварты,  чтобы  тебе  не
пришлось  бегать  два  раза.
 Пелле  помчался.  Через  полминуты  мальчик  возвра¬
щается,  —  Гарибальди  умеет  поддать  жару  всякому;  он  у.же
надел  передник  и  начал  знакомиться  с  работой  мастерской.
Гарибальди  берет  у  Пелле  бутылку,  перебрасывает  ее  через
плечо,  подхватывает  другой  рукой  и,  отметив  ногтем  се¬
редину,  пьет.  Потом  показывает  окружающим,  —как  раз
у  самого  ногтя:
 —  Ну,  что?
 —  Лихо  выпито!  —  говорит  Маленький  Никас.
 —  Произвожу  без  ошибки  в  полной  темноте!  —  Гари¬
бальди  высокомерно  взмахивает  рукой.  —  А  старик  Йеппе
жив?..  Молодец!
 Мастер  Андрес  стучит  в  стенку.
 —  Он  уже  пришел,  он  тут!  —  говорит  Андрес,  блестя
глазами.  Немного  спустя  Йеппе  уже  одет  и  входит  в  мастер¬
скую,  он  весело  болтает;  но  Гарибальди  сохраняет  свое  до¬
стоинство,  —  он  еще  не  разгулялся.
 Всеми  овладевает  какая-то  лихорадка,  какой-то  страх,
что  они  могут  что-нибудь  упустить.  Серые  будни  отступили,
каждый  напрягает  все  свои  умственные  способности.  Гари¬
бальди  явился  из  вольного  мира,  и,  несмотря  на  бедную
одежду,  его  окружал  своеобразный  ореол  скитальческой
жизни,  полной  приключений.  «Хоть  бы  он  скорей  начал  рас¬
сказывать»,  —  шепчет  Пелле  Йенсу  и  не  может  спокойно
усидеть  на  месте.  Они  ловят  каждое  движение  его  губ;  если
Гарибальди  молчит,  то,  значит,  такова  его  воля.  Сам
мастер  не  пристает  к  нему  и  мирится  с  его  неразговор¬
чивостью,  а  Маленький  Никас  уже  привык,  что  его  трети¬
руют,  как  ученика.
 Гарибальди  поднимает  голову.
 —  Ну,  не  для  того  же  я  пришел,  чтобы  сидеть  повеся
нос!  —  весело  восклицает  он.  —  Есть  работа,  хозяин?
 —  Работы  немного,  но  для  тебя  всегда  найдется,  —
отвечает  мастер  Андрес.  —  Между  прочим,  у  нас  есть  заказ
на  пару  подвенечных  туфель  —  белый  атлас  с  желтой  строч¬
 446

кой;  но  мы  не  решаемся  взяться  за  них.  —  Он  косится  на
Маленького  Нккаса.
 —  Что  ты,  мастер!  Желтая  строчка  на  белом  атласе?
Разумеется,  белый  шелк  и  белые  прошвы!
 —  Это  теперь  в  Париже  так  принято?  —  живо  спраши¬
вает  мастер  Андрес.
 Га  'рмбальди  пожимает  плечами:
 —  Какое  нам  дело  до  Парижа,  мастер  Андрес?  У  нас
нет  ни  кожи,  ни  инструментов  для  шитья  парижской  обуви,
да  и  ног  таких  нет,  чтобы  были  достойны  носить  парижскую
обувь!
 —  Ах,  чорт  возьми,  неужели  там  дамы  такие  ладные?
 —  Уж  именно  ладные!  Ножка  взрослой  парижанки  уме¬
щается  целиком  на  моей  ладони.  А  когда  они  ходят,  то,
ей-богу,  не  прикасаются  к  мостовой!  Парижской  девчонке
можно  делать  башмаки  из  взбитых  сливок,  —  п  они  выдер¬
жат!  Но  дай  ей  пару  обыкновенных  датских  бабьих  шлепан¬
цев,  —  она  тут  же  бросится  с  ними  в  канал!
 —  Ах,  чорт  побери!—Мастер  принялся  раскраивать
кожу.  —  Ну,  и  чертовщина!
 Никто  еще,  кажется,  не  брался  за  дело  с  такой  легкостью;
Гарибальди  пододвинул  к  верстаку  табуретку  —  и  работа
закипела.  Он  не-  ша.рит  руками,  отыскивая  инструмент,  рука
сама  тянется  прямо  к  нему,  словно  между  нею  и
инструментом  протянулись  невидимые  нити.  Эти  руки  легко
со  всем  справляются  неторопливо,  мягкими  движениями,
в  то  время  как  взгляд  устремлен  совсем  в  другую  сторону:
в  сад,  па  работу  подмастерья,  на  молодого  хозяина.  Это  ка¬
жется  истинным  чудом  для  Пелле  и  остальных,  которым
приходится  всякую  вещь  рассматривать  с  десяти  различных
сторон.  И  не  успевают  они  опомниться,  как  Гарибальди  все
уже  кончил  и  сидит,  смотрит  на  мастера,  который  нынче
строчит  сам.
 Тут  врывается  Йеппе,  взбешенный  тем,  что  никто  не
известил  его  о  прибытии  Гарибальди.
 —  Здорово,  хозяин!  Здорово,  старшина!—говорит  Га¬
рибальди,  вставая  с  места  и  кланяясь.
 —  Да,—  с  достоинством  говорит  Йеппе,—  если  бы  еще
где-нибудь  существовал  староста,  так  им  был  бы  я!  Но
с  ремеслом  в  наши  дни  дело  обстоит  паршиво;  уважения
 447

тебе  ни  на  грош;  да  и  откуда  ему  взяться,  когда  люди
не  умеют  сами  себя  уважать!
 —  Это,  надо  полагать,  в  огород  молодого  мастера?  —
говорит  Гарибальди  со  смехом.  —  Но  времена  изменились,
мастер  Йеппе,  теперь  на  шпандыре  и  одном  почитании  да¬
леко  не  уедешь,  как  бывало.  Начинают  в  семь,  шабашат
в  шесть  —  и  кончено!  Вот  как  теперь  обстоит  дело  в  боль¬
ших  городах.
 —  Это,  верно,  по  «социлизму»  так?  —презрительно
говорят  Йеппе.
 —  Мне  наплевать,  по  какой  причине!  Гарибальди  начи¬
нает  и  кончает,  когда  хочет;  и  если  хочет  получать  больше
за  свою  работу  —  сделайте  милость!  А  нет  —  прощай,  хо¬
зяин!  Девчонок  сколько  угодно,  как  сказал  один  паренек,
когда  остался  без  хлеба!
 Прочие  немного  наработали,  —  им  хотелось  присмот¬
реться  к  тому,  как  работает  Гарибальди.  Он  осушил  бу¬
тылку,  и  язык  у  него  развязался,  —  молодой  мастер  умеет
расспрашивать,  а  Гарибальди  рассказывает  с  увлечением,
жестикулируя.  И  ни  разу  руки  его  не  замешкались  в  работе,
она  быстро  идет  вперед,  как  бы  по  вдохновению,  словно
сама  по  себе.  Гарибальди  внимательно  следит  за  работой
других,  то  и  дело  вмешивается  в  нужный  момент,  поправляет
их  рабочие  приемы  и  вносит  в  работу  последний  штрих,
придающий  красоту  подъему  и  каблуку.  Он  словно  чув¬
ствует,  когда  работники,  собираются  сделать  что-нибудь  не¬
правильно,  —  дух  его  вездесущ.  «Смотрите,  вот  как  рабо¬
тают  в  Париже!  —  говорит  он.  —  А  вот  это  нюрнбергский
фасон!»  Он  говорит  о  Вене  и  Греции  так  непринужденно,
словно  они  находятся  вот  тут,  под  деревьями  сада  шкипера
Эллебю.  В  Афинах  он  свой  человек  и  здоровается  с  грече¬
ским  королем  за  руку,  потому  что  на  чужбине  земляки
всегда  должны  держаться  вместе.  «Н-да,  король  был  очень
мил  ко  мне,  но,  правда,  успел  уже  позавтракать.  Паршивая,
впрочем,  страна  для  пешеходов,  потому  что  там  нет  сапож¬
ников.  Не  так  в  Италии:  там  есть  сапожники,  но  нет  ника¬
кой  работы,  —  зато  можно  спокойно  христарадничать,  ша¬
таясь  с  места  на  место.  Итальянцы  не  то,  что  трудолюбивые
немцы,  которые,  когда  у  них  просишь,  говорят:  «Сделай
милость,  получай  работу».  И  спать  там  тепло  даже  на  голой
гемле.  Вино  течет  по  всем  водосточным  канавам,  —  впрочем,
 4<8

это  шутка!»  —  Гарибальди  высоко  поднимает  пустую  бу¬
тылку  и  с  удивлением  заглядывает  под  донышко;  молодой
мастер  подмигивает  Пелле,  и  тот  вихрем  мчится  за  пол¬
бутылкой.
 В  ушах  Пелле  шумит  горячая  кровь.  Вон  отсюда,  поско¬
рей  вон!  Он  должен  уйти  отсюда  и  странствовать,  как  Гари¬
бальди,  прятаться  в  виноградниках  от  жандармов  и  таскать
окорока  из  дымоходов,  пока  хозяева  в  поле!  В  него  и  прочих
вселился  дух  —  дух  ремесла;  инструмент  и  кожа  любовно
встречаются  с  пальцами,  когда  они  их  хватают;  каждая
вещь  приобретает  свою  интимную  окраску,  о  чем-то  говоря¬
щую.  Все  запыленные  и  надоевшие  предметы  как  помелом
вымело  из  мастерской;  на  полках  стоят  вещи,  возбуждаю¬
щие  интерес,  в  самых  скучных  предметах  трепещет  и
искрится  жизнь.
 Мир  представляется  каким-то  чудесным  серебристым  ша¬
ром,  испещренным  бесконечными  большими  дорогами
с  густой  белой  пылью,  и  Гарибальди  исходил  их  все.  Он  про¬
дал  свой  паспорт  товарищу  за  кусок  съестного  и  остался  без
документов;  германские  жандармы  устраивают  на  него
облаву,  Гарибальди  две  недели  ползает  на  четвереньках  в
виноградниках,  питается  одним  виноградом  и  заболевает
сильнейшей  холериной.  Наконец  в  одежде  у  него  шевелится
столько  насекомых,  что  самому  ему  двигаться  уже  не  прихо¬
дится,  он  лежит  тихонько,  дает  увезти  себя  из  этого
места  и  прибывает  в  какой-то  городишко.  «Странноприим¬
ный  дом?»  —опрашивает  Гарибальди.  Да,  там  есть  странно¬
приимный  дом.  Тогда  Гарибальди  сочиняет  историю  об
ограблении,  добрые  люди  кладут  его  в  постель  и  затапли¬
вают  печь,  чтобы  просушить  его  одежду.  Гарибальди  храпит
и  подталкивает  стул  все  ближе  к  печи,  храпит  себе  и  под¬
талкивает  еще  немножко,  а  когда  платье  загорается  ярким
пламенем,  поднимает  крик,  бранится,  плачет  и  не  может  уте¬
шиться.  И  вот  Гарибальди  получает  новый  чистый  костюм  и
новые  документы  и  опять  выходит  на  большую  дорогу;
борьба  начинается  сызнова.  Горы  вырастают  перед  ним  и
исчезают  позади,  выплывают  большие  города  у  широких
рек.  Есть  города,  где  странствующий  подмастерье  не  может
получить  денег,  но  должен  работать,  —  проклятые  города;
и  немецкие  странноприимные  дома,  где  с  тобой  обращаются,
как  с  арестантом,  где  в  длинном  коридоре  приходится  сни¬
 29
 Нехсе,  т.  I
 449

мать  с  себя  всю  одежду,  вплоть  до  рубаки;  двое-трое  служи¬
телей  осматривают  ее  и  забирают  на  хранение.  Тридцать—
сорок  голых  мужчин  одного  за  другим  впускают  в  большое
спальное  помещение.
 Париж!  У  каждого  над  ухом  словно  лопнул  пузырь!  Га¬
рибальди  работал  там  два  года,  раз  двадцать  бывал  он  там
проездом.  Париж  —  это  собранная  воедино  роскошь  всего
мира,  и  там  разумные  установления  всего  света  поставлены
вверх  ногами.  Здесь  у  нас  ни  один  порядочный  мастер  не
станет  шить  для  проститутки  «Галеры»  башмаков  на  резин¬
ках.  «Галера»  ходит  в  башмаках  со  стоптанными  каблуками,
а  если  дела  у  моряков  плохи,  то  она  довольствуется  и  дере¬
вянными  башмаками.  А  там  есть  женщины,  позволяющие
себе  носить  башмаки  в  пятьсот  франков  за  пару;  они  ведут
себя  как  королевы,  зарабатывают  по  миллиону  в  год,  а  ведь
они  —  просто-напросто  шлюхи.  Миллион!  Если  бы  это  ска¬
зал  кто  другой,  а  не  Гарибальди,  все  колодки  полетели  бы
ему  в  голову.
 Пелле  не  слышит,  что  говорит  ему  мастер.  Йенс  усердно
возится  с  варом,  —  он  запорол  верх,  подкидывая  подметки.
Все  теперь  невменяемы,  они  помешаны  на  этом  изумитель¬
ном  существе,  продолжающем  тянуть  водку,  этот  проклятый
напиток,  который  помогает  ему  видеть  мир  в  радужном
свете  и  выполнять  работу,  представляющую  само  чудо.
 Слух  о  Гарибальди  уже  разнесся,  и  люди  сбегаются
со  веек  сторон,  чтобы  взглянуть  на  него,  а  может  быть,  и  по¬
жать  ему  руку.  Клаусену  нужно  занять  гвоздей,  а  Маркер,
отбросив  в  сторону  всякий  стыд,  самолично  явился  занять
большие  мужские  колодки.  Старый  сапожник  Дрейер
скромно  стоит  в  уголку  и  только  поддакивает  чужим  речам.
Гарибальди  поздоровался  с  ним  за  руку,  и  теперь  он  может
итти  домой  в  свою  темную  лачугу,  к  грязной  обуви,  к  стари¬
ковскому  одиночеству.  Гений  цеха  коснулся  Дрейера  и  оза¬
рил  светом  его  убогую  работу  до  конца  дней,  —  он
обменялся  рукопожатием  с  человеком,  который  шил  пробко¬
вые  сапоги  на  самого  императора  Германии,  когда  тот  шел
походом  на  французов  и  побил  их.  Сумасшедший  Анкер
тоже  здесь,  —  но  он  не  входит  в  комнату,  он  робеет  перед
чужими.  Он  расхаживает  взад  и  вперед  по  двору  перед
окнами  мастерской  и  заглядывает  внутрь.  Гарибальди  при¬
кладывает  палец  ко  лбу  и  кивает  в  ответ;  Анкер  трясется  от
 450

внутреннего  смеха,  радуясь  остроумной  шутке,  и  кидается
прочь,  как  ребенок,  который  убегает  в  угол,  чтобы  там  пре¬
даться  своей  радости.
 Пекарь  Йорген  стоит  согнувшись,  упершись  руками  в
бока  и  разинув  рот.  «О  господи,  —  то  и  дело  вырывается
у  него,  —  вот  умора!»  Он  видит,  как  белый  шелк  прошивает
подметку  и  ложится  вдоль  ранта  отливающими  серебром
жемчужинами.  Руки  Гарибальди  взметнулись,  он  хлопнул
пекаря  по  ляжке.  «Я  не  мешаю?  —  спрашивает  старый
Йорген.  «Боже  упаси!  Оставайтесь  на  своем  месте».  Опять
взметнулись  руки,  ручка  шила  с  треском  ударила  пекаря.
«Я,  наверное,  мешаю»,  —  говорит  Йорген  снова  и  немножко
отодвигается.  «Нисколько!»  —  отвечает  Гарибальди  и  вты¬
кает  иглу.  Потом  он  вытягивает  нитку  и  на  этот  раз  обра¬
щает  шило  острием  к  пекарю.  «Ну,  теперь  я  вижу,  что  ме¬
шаю»,  —говорит  пекарь  и  трет  себе  зад.  «Да  нисколько
же!  —учтиво  возражает  Гарибальди  и  делает  рукой  пригла¬
сительный  жест:  —  Не  угодно  ли  Йоргену  Кофоду?..»  —
«Нет,  спасибо,  спасибо!»  —  Старый  Йорген,  кисло  улы¬
баясь,  кряхтит  и  ковыляет  прочь  от  верстака.
 Вообще  же  Гарибальди  позволяет  людям  приходить,  гла¬
зеть  и  уходить  сколько  угодно.  Что  ему  до  того,  что  он  вели¬
кан,  замечательная  особа;  он  без  стеснения  прикладывается
к  фляжке  и  тянет  водку,  пока  не  утолит  жажду.  Он  безза¬
ботно  поигрывает  кожей,  ножом  и  шелком,  словно  оидел
здесь,  на  этом  табурете,  всю  свою  жизнь,  а  не  свалился  как
с  луны  несколько  часов  тому  назад.  И  после  обеда  налицо
бесподобнейший  результат  всего  этого: 	пара  прелестных
 атласных  туфель,  гибких,  как  воловий  язык,  ослепительных
в  своей  белизне,  славно  они  вышли  прямо  из  сказки  и  ждут
ножек  принцессы.
 —  Посмотри-ка,  что  за  работа,  чорт  возьми!  —  говорит
мастер,  протягивая  туфли  Маленькому  Никасу,  который
пускает  их  вкруговую.  Гарибальди  вздергивает  коротко
остриженную,  тронутую  сединой  голову.
 —  Нет  надобности  рассказывать,  кто  их  делал,  —  это
и  так  каждому  видно.  Скажем,  туфли  попадут  в  Ютландию,
там  будут  изношены  и  угодят  в  мусорную  свалку.  В  один
прекрасный  день,  через  несколько  лет,  пройдет  там  кто-ни-
будь  с  плугом,  из  земли  появится  остаток  задника;  и  какой-
нибудь  странствующий  подмастерье,  полдничающий  на  краю
 457

канавы,  подцепит  этот  задник  своей  палкой.  «Задник,  —
скажет  он,  —  бывший,  прах  меня  побери,  на  туфле,  шитой
Гарибальди!  Унеси  меня  нечистая  сила,  если  это  не  так!»
Подмастерье  может  оказаться  родом  из  Нюрнберга,  или
Гамбурга,  или  Парижа  —  все  равно.  Понимаете?  Или,  может,
я  лгу,  хозяин?
 Нет,  мастер  Андрес  может  засвидетельствовать,  что  это
не  ложь;  он  с  малых  лет  жил  вместе  с  Гарибальди  на  боль¬
ших  дорогах  и  в  больших  городах,  следовал  за  ним  на  своей
хромой  ноге  так  упорно,  что  помнит  подвиги  Гарибальди
лучше  его  самого.
 —  Но  теперь  ты  должен  остаться  здесь,  —  говорит  он
умильно.  —  Мы  пойдем  в  гору,  —  нам  достанется  вся  тон¬
кая  работа  со  всего  острова!
 Гарибальди  ничего  не  имеет  против  этого,  он  устал  ша¬
таться  по  белу  свету.
 Клаусену  очень  хочется  быть  с  ними  в  компании;  у  всех
в  глазах  зажигается  какой-то  огонек  —  мечта  о  том,  чтобы
снова  поднять  цех  на  высоту  и  возвеличить  его,  может  быть
даже  устроить  конкуренцию  самой  столице.
 —  Сколько  ты  оставил  после  себя  медалей?  —  говорит
Йеппе,  держа  в  руках  большой  диплом,  оправленный  в  раму.
 Гарибальди  пожимает  плечами.
 —  Разве  старшине  неизвестно:  человек  стареет,  и  рука
его  теряет  твердость.  Но  что  это  значит?  Разве  мастер
Йеппе  получил  серебряную  медаль?
 Йеппе  смеется:
 —  Да,  благодаря  бродяге,  которого  зовут  Гарибальди.
Он  был  здесь  четыре  года  тому  назад  и  добыл  мне  серебря¬
ную  медаль.  Ах,  Гарибальди  забыл  об  этом?  Медали  рас¬
сыпаны  повсюду,  где  он  околачивался!
 —  Да,  мастеров  сто  сидит,  и  каждый  хвастается  своими
отличиями.  Мастерская  первого  разряда,  как  вы  сами  мо¬
жете  видеть,  —  серебряная  медаль.  Но  тот,  кто  выполнил
работу,  получил  поденную  плату  и  лишнюю  косушку,  а  там—
прощай,  Гарибальди!  Какая  же  от  этого  прибыль,  мастер
Йеппе?  Деревьев-то  хватит,  чтобы  за  ними  перемениться,  —
да  рубаха-то  где,  мастер  ?  —  На  Гарибальди  нападает  минут¬
ная  грусть.  —  Лорэн  в  Париже  дал  мне  двести  франков  за
золотую  медаль,  которую  я  для  него  заработал;  но  вообще
бывало  так:  «Поищи-ка  мелочь  в  моем  жилетном  кармане!»
 452

Или:  «У  меня  есть  для  тебя  пара  старых  брюк,  Гарибальди!»
Но  топе,рь  с  этим  кончено,  так  .и  знайте,  Гарибальди  больше
не  будет  лить  воду  на  хозяйские  мельницы,  ибо  теперь  он
«социлист»!  —  Он  так  треснул  кулаком  по  верстаку,  что
осколки  стекла,  лежавшие  на  нем,  подпрыгнули.  —  Послед¬
ним  был  Франц  в  Кельне  —  мужские  сапоги  с  пробочными
стельками..  Он  слишком  скупился,  и  это  обозлило  Гари¬
бальди.  «Я  боюсь,  что  у  нас  тут  не  выйдет  на  медаль,  ма¬
стер,  —  говорю  я,  —  слишком  как-то  тревожно  в  воздухе».
Тогда  он  прибавил  мне,  и  еще  прибавил;  а  я  только  говорю:
«Этого,  чорт  возьми,  нехватит  на  медаль!»  В  конце  концов
посылает  он  свою  мадам  за  кофе  я  сдобными  булочками,  —
чтобы  умаслить  меня,  понимаете;  вообще  же  это  была  дама,
выезжавшая  с  лакеем  на  козлах.  Но  бывает  же  и  так,  что
■вспылишь!  Ну,  тут  благодаря  мадаме  мы  договорились  как
следует.
 —  А  много  у  него  было  подмастерьев?—спрашивает
Йеппе.
 —  О,  наверное  душ  тридцать—сорок!
 —  Ну,  так  он  кой-чего  стоил,  —  наставительно  замечает
Йеппе.
 —  Кой-чего...  плут  он  был,  вот  что!  Что  мне  до  того,  что
у  него  много  подмастерьев,  —  я  ведь  не  стану  обжуливать  их
на  заработной  плате!
 Гарибальди  вне  себя  от  злости  снимает  передник,  наде¬
вает  шапку  набекрень  и  уходит  в  город.
 —  Теперь  он  пошел  искать  себе  кралю,  —  говорит  мо¬
лодой  мастер.  —  У  него  в  каждом  городе  по  крале.
 К  восьми  часам  Гарибальди  вваливается  в  мастерскую.
 —  Как,  вы  все  еще  сидите  здесь?  —  говорит  он  мальчи¬
кам.  —  Повсюду  в  других  местах  уже  два  часа,  как  пошаба¬
шили.  Что  вы  за  рабы?  Сидите  и  жуете  жвачку  четырна¬
дцать  часов  подряд!  Бастуйте,  черти!
 Те  глупо  переглядываются.  Бастовать  —  что  это  за
штука  ?
 Тут  входит  молодой  мастер.
 —  Теперь  хорошо  бы  малость  вздремнуть,  —  говорит
Гарибальди.
 —  Тебе  уж  постлано  в  закройной,  —  отвечает  мастер.
 Но  Гарибальди  свертывает  куртку  и  кладет  ее  себе  под
 голову,  растянувшись  на  лежанке.
 453

—  Если  я  захраплю,  потяни  меня  за  нос,  —  обращается
он  к  Пелле  и  тут  же  засыпает.
 На  другой  день  он  шьет  две  пары  шевровых  башмаков
с  желтой  строчкой,  —  это  заняло  бы  у  Маленького  Никаса
три  дня.  Мастер  Андрес  обдумал  все  планы:  Гарибальди
будет  участником  в  деле.  «Мы  высадим  часть  стены  и  сде¬
лаем  большую  витрину!»  Гарибальди  согласен,  —  в  конце
концов  человеку  нужно  пристанище.
 —  Но  зачем  же  такой  большой  размах?  —  говорит  он.  —-
Ведь  это  не  Париж!  —  Он  еще  немного  вышпзает  и  разгова¬
ривает  неохотно;  взор  его  устремлен  к  небу  и  следит  за
бегущими  облаками.
 А  на  третий  день  Гарибальди  начинает  показывать  свои
штуки.  Работает  он  уже  не  так  усердно;  но  вдруг  ломает
тяжелую  палку,  сильно  взмахнув  ею  по  воздуху,  и  прыгает
через  палку,  держа  ее  обеими  руками.
 —  Человеку  нужен  моцион!  —говорит  он  как-то  беспо¬
койно.  Балансирует  гвоздем  на  плоскости  молотка  и  заби¬
вает  его  потом  в  дырку  в  подошве.
 И  вдруг  отшвыривает  от  себя  работу.
 —  Ссуди  меня  десятью  кронами,  мастер,  —  говорит
он,  —  мне  нужно  пойти  купить  себе  чего-нибудь  поприличнее
И'З  одежды.  Теперь  я  оседлый  человек  и  участник  в  деле,
не  подобает  мне  ходить  по-свински  одетым.
 —  Ну,  теперь  уж  вы  кончайте,  —  вполголоса  говорит
мастер  и  кладет  работу  Гарибальди  перед  Маленьким  Ни-
касом.  —  Его  мы  больше  не  увидим!
 Пелле  слушает,  —  последний  номер,  пожалуй,  замечатель¬
нее  всего!  Вот  это  авантюра:  пойти  в  город  с  благим  наме¬
рением  сделать  кое-какие  покупки  —и  вихрем,  очертя  го¬
лову,  устремиться  на  вольный  свет,  в  неизведанную  даль!
 —  Теперь  он,  пожалуй,  уже  на  пути  в  Германию  с  каким-
нибудь  шкипером!  —  говорит  мастер.
 —  Но  ведь  он  даже  не  попрощался?
 Мастер  только  пожимает  плечами.
 Промелькнул,  как  метеор!
 Но  Пелле  и  другим  это  дало  много  нового,  за  эти  три
дня  они  научились  большему,  чем  за  все  время  учения.
И  их  ремесло  предстало  перед  ними  в  более  выгодном  свете;
оно  уже  не  казалось  им  каким-то  никчемным  делом;
вместе  с  Гарибальди  оно  кочевало  по  всей  чудесной  земле;
 454

кровь  Пелле  горела  жаждой  скитаний;  теперь  он  знал,  чего
ему  хочется:  стать  таким  же  искусным,  как  Гарибальди,—
самим  гением  —  и  вступать  в  большие  города  с  посохом
и  ранцем  под  звуки  фанфар.
 Мимолетное  посещение  Гарибальди  во  всех  оставило  глу¬
бокий  след.  Внезапно  в  их  душе  что-то  пробудилась;  хватка
их  стала  смелей  и  свободней,  и  ремесло  явилось  им  как  некое
великое  искусство,  «а  миг  мелькнувшее  перед  ними.  Шум  от
полета  большой  птицы  долго  слышался  над  маленькой
мастерской.
 Этот  свежий  порыв  ветра,  ворвавшийся  сюда,  был  духом
ремесла.  Ои  пронесся  над  головой,  несомый  двумя  мощными
крыльями:  гением  и  личностью.
 Но  одно  осталось  в  памяти  Пелле  лишенным  смысла  —
слово  «бастовать».
 XIII
 Здесь  нельзя  было  быть  вполне  довольным  и  беспечным,
как  у  себя  дома,  в  деревне;  что-то  постоянно  точило  и  грызло
душу,  мешая  отдаваться  переживаниям  целиком.  Большин¬
ство  жителей  городка  прибыло  сюда  в  поисках  счастья;  это
была  беднота,  утратившая  способность  мириться  со  своей
участью,  это  были  люди,  которым  надоело  ждать  и  которые
решили  взять  судьбу  в  собственные  руки.  И  они  остались
здесь,  быстро  впав  в  нищету.  Выбиться  из  нее  им  никак
не  удавалось,  они  только  глубже  погрязали  в  нее.  Но  они
продолжали  барахтаться,  пока  трясина  не  засасывала  их
целиком  и  силы  их  окончательно  не  покидали.
 Пелле  не  раз  дивился  тому,  сколько  здесь  бедняков.  По¬
чему  бы  им  не  сделаться  зажиточными?  Правда,  все  они
что-нибудь  предпринимали  в  этом  направлении,  но  только
из  этого  ничего  не  выходило.  Почему  же?  Они  сами  не  по¬
нимали  этого,  но  покорно  склоняли  голову,  точно  изнемогая
под  бременем  проклятия.  А  если  и  подымали  ее,  то  лишь
для  того,  чтобы  поискать  утехи  бедняка  —  водки  или  всту¬
пить  в  секту  «святых».
 Пелле  и  этого  не  мог  понять.  Он  смутно  чувствовал
безумную  радость,  возникающую  в  самой  тяжелой  нужде
как  неясная,  но  могучая  греза  о  светлом;  не  понимал  он  и
того,  почему  она  не  сбывается,  но  сам  постоянно  чувствовал,
 455

что  необходимо  следовать  этом^у  внутреннему  стремлению  и
преодолеть  все  трудности.  Вообще  же  Пелле  знал  очень  мно¬
гое;  заткнутое  тряпьем  стекло  в  окне,  детская  головка  в
струпьях  открывали  для  него  вход  в  мир  ада  и  нищеты,  ко¬
торый  он  знал  от  рождения  настолько  хорошо,  что  мог  сво¬
бодно  передвигаться  там  с  завязанными  глазами.  Он  не  при¬
давал  этому  особенного  значения,  ио  именно  в  этом  направ¬
лении  расширялись  его  знания;  с  бедняком  он  с  первого  же
слова  переходил  на  «ты»  и  знал  печальную  повесть  каждой
лачуги.  И  все,  что  он  видел  и  слышал,  было  для  него  беско¬
нечной  песней  о  тех  же  вечных  стремлениях  и  о  тех  же
поражениях.  Он  не  вдавался  в  размышления  на  этот  счет,
но  это  оседало  в  его  крови,  лишало  заносчивости  и
веселого  возбуждения.  Когда  он  опускал  голову  на  подушку
и  засыпал,  биение  крови  в  его  ушах  превращалось  для  него
в  бесконечный  топот  усталых  толп,  безостановочно  ходивших
по  кругу  и  слепо  нащупывавших  пути  к  свету  и  к  счастью.
Сознанием  он  этого  не  улавливал,  но  день  его  был  этим
отравлен.
 Мир  городских  обывателей  был  ему  чужд.  Большинство
горожан  были  бедны,  как  церковные  крысы,  но  искусно
скрывали  это  и  не  стремились  ни  к  чему  другому,  как  только
сохранить  внешний  блеск.  «Деньги?  —  говаривал  мастер
Андрес.  —  На  всех  мастеров  города  имеется  единственная
бумажка  в  десять  крон,  и  она  переходит  из  рук  в  руки!
Когда  она  у  кого-нибудь  задерживается,  мы  все  оказываемся
на  мели!»  Недостаток  оборотных  средств  проклятием  висел
над  горожанами;  но  они  любили  хвастать  деньгами  судо¬
владельца  Монсена,  —  все-таки  есть  в  городе  богачи!
Вообще  же  каждый  жил  своим:  один  отправлял  обувь  в
Вест-Индию,  другой  делал  брачную  кровать  для  дочери
самого  бургомистра;  они  вели  себя  как  особая  каста,  с  пре¬
зрением  взиравшая  на  простонародье.
 Пелле  честно  и  добросовестно  хотел  итти  тем  же  путем,
улыбаться  тому,  кто  повыше,  обращаться  с  суровым  осужде¬
нием  к  тем,  кто  пониже,  извиваться  ужом,  как  Альфред.  Но
в  глубине  его  существа  силы  действовали  в  ином  направле¬
нии  и  то  и  дело  толкали  его  назад,  в  его  родную  среду.  Его
борьба  с  уличными  мальчишками  прекратилась  сама  собой,
она  не  имела  никакого  смысла,  —  он  бывал  у  них  дома,
 456

й  мальчишки  постепенно,  по  мере  приближения  дня  кон¬
фирмации,  становились  его  товарищами.
 Уличные  мальчишки  вели  непримиримую  войну  с  теми,
кто  посещал  платную  школу;  они  их  называли  «поросятами»
за  ранец  в  виде  корыта,  который  те  носили  на  спине.  Пелле
попал  между  двух  огней,  но  сносил  насмешки  и  презрение
со  стороны  «поросят»  с  хладнокровием,  унаследованным  от
Ляссе,  как  нечто  неизбежное.  «Одни  рождены  повелевать,
другие  повиноваться»,  как  говорил  Ляссе.
 Но  однажды  Пелле  расправился  с  одним  из  них.  И  когда
он  разделался  с  почтмейстерским  сыном,  не  оставив  на  -  нем
живого  места,  он  открыл,  что  у  него  есть  свои  счеты  со  всеми
барскими  сынками,  независимо  от  того,  издевались  ли  они
над  ним,  или  нет.  В  руках  появлялся  какой-то  зуд,  когда
можно  было  дать  по  физиономии  этакому  молодчику;  он
испытывал  какое-то  особое  удовлетворение  в  том,  чтобы
испортить  ему  приличный  костюм.  Поколотив  какого-нибудь
«поросенка»,  Пелле  всегда  приходил  в  хорошее  настроение
и  смеялся  при  мысли  о  том,  как  испуганно  крестился  бы
батя  Ляссе.
 Однажды  он  повстречался  с  тремя  учениками  реального
училища;  те  тотчас  же  накинулись  на  него  и  начали  дуба¬
сить  своими  школьными  принадлежностями;  в  каждом  уда¬
ре  было  желание  расквитаться  за  прежнее.  Пелле  присло¬
нился  спиной  к  стене  и  защищался  ремешком  от  брюк,  но
не  мог  справиться;  тогда  он  изо  всей  силы  пнул  самого
рослого  из  мальчиков  ногою  под  ложечку  и  вырвался.
Школьник  с  криком  упал  на  землю;  с  другого  конца
улицы  Пелле  видел,  как  двое  других  возились  с  упавшим,
помогая  ему  встать.  Сам  же  Пелле  получил  фонарь  под
глазом.
 —  Опять  ты  дрался,  чертенок?—спросил  его  молодой
мастер.
 Нет!  Пелле  просто  упал  и  расшибся^.
 Вечером  он  отправился  в  гавань  проводить  уходящий
пароход  и  попрощаться  с  Петером.  Он  был  в  дурном  на¬
строении,  его  давило  предчувствие  какой-то  беды.
 У  парохода  толпилось  много  людей;  через  поручни  пе¬
регнулась  целая  ватага  новоиспеченных  подмастерьев  —  все,
 457

кто  посмелее;  остальные  уже  успели  переменить  занятие,  сде¬
лались  сельскими  письмоносцами  или  батраками  в  хуторах.
«В  нас  ремесло  не  нуждается»,  —  уныло  говорили  они,
опускаясь  все  ниже.  Сбыли  с  рук  подмастерьев  —  и  до  сви¬
данья!  Повсюду  набор  новых  учеников.  Но  эти  рвались  в
столицу,  чтобы  там  продолжать  работу  по  специальности.
Сотни  учеников  городка  находились  тут  же  и  поминутно
кричали  «ура»,  ведь  это  были  герои,  отплывавшие  завоевы¬
вать  страну  счастья  им  веем.
 —  Мы  приедем  следом!—кричали  они.  —  Устрой  мне
местечко,  слышишь?  Устрой  меня  на  место!
 Эмиль  стоял  у  сарая  среда  прочих  портовых  рабочих  и
смотрел  на  отъезжающих,  —  его  черед  давно  миновал.  Стар¬
ший  ученик  не  решился  уехать,  он  ходил  теперь  с  сельской
почтой  по  Сюдланду,  а  по  ночам  сапожничал,  чтобы  прокор¬
миться.  И  вот  на  палубе  стоит  Петер,  а  Йенс  и  Пелле  стоят
внизу  и  с  восторгом  смотрят  на  него.
 —  Прощай,  Пелле!  —  кричит  Петер.  —  Кланяйся  Йеппе,
скажи  ему,  что  он  может  поцеловать  меня  в  одно  место!
 То  тот,  то  другой  мастер  прогуливается  в  толпе  на  при¬
стани,  следя  за  тем,  чтобы  никто  из  учеников  городка  не
сбежал.
 Йенс  мысленно  уже  видел  момент,  когда  он  сам  очутится
на  мели.
 —  Сообщи  мне  твой  адрес,  —  говорит  он.  —  И  устрой
мне  что-нибудь.
 —  И  мне  тоже!  —  говорит  Пелле.
 Петер  сплевывает:
 ■—  Тьфу,  вот  вам  кислая  похлебка,  —  можете  взять
с  собой  и  поблагодарить  Йеппе  за  харчи!  Но  мастеру
Андресу  добрый  привет!  И  вы  приезжайте,  когда  я  на¬
пишу,  —  в  нашей  дыре  глазеть  не  на  что!
 —  Смотрите,  чтоб  вас  не  съели  социлисты!  —  несутся
крики  вслед  отъезжающим.  В  эти  дни  слово  «социалист»
было  у  всех  на  устах,  но  никто  не  знал,  что  оно  означает,  —
и  им  пользовались  как  ругательством.
 —  Пусть  они  только  сунутся  ко  мне  со  своими  шту¬
ками,  —  живо  получат  по  морде!  —  весело  отвечает  Петер.
 И  вот  пароход  отчалил,  с  крайнего  мола  доносится  по¬
следнее  «ура».  Пелле  готов  броситься  в  море,  —  так  ему
стало  тоскливо.
 458

И  вот  он  пошел,  увлекаемый  общим  потоком,  через  порто¬
вую  площадь  к  цирковому  балагану.  По  дороге  он  уловил
несколько  слов  из  чужого  разговора,  от  которых  у  иего  ушн
начали  гореть.  Это  беседовали  два  горожанина.
 —  Его,  конечно,  так  вздуют,  что  он  будет  харкать
кровью!  —сказал  один.
 —  Да,  с  этой  сволочью  просто  беда!  Будем  надеяться,
что  невежу  проучат  как  следует!
 Пелле  -пригнулся  и  проскользнул  по  задней  стене  палатки
к  отверстию,  у  которого  он  проводил  все  вечера,  впитывая
в  себя  запахи  цирка.  Денег  на  билет  у  него  не  было,  но
можно  было  все-таки  разглядеть  частицу  великолепия,  когда
занавеска  отодвигалась  в  сторону,  чтобы  впустить  опоздав¬
ших.  Альбинуе  приходил  и  уходил  с  полной  непринужден¬
ностью,  —как  всегда,  когда  в  городке  появлялись  циркачи,
он  завязывал  с  ними  знакомство  как  только  они  приезжали.
Увидев  какую-нибудь  виртуозную  штуку,  он  вылезал  из-
под  брезента,  чтобы  показать  товарищам,  что  он  тоже  мо¬
жет  это  сделать.  Он  был  положительно  в  своей  стихии,  хо¬
дил  на  руках  по  узким  сходням  на  пристани  и  держал  тело
на  весу  над  водою.
 Пелле  очень  хотелось  пойти  домой  и  выспаться  после
всего;  но  тут  к  нему  подошла  счастливая  пара:  какая-то
женщина  шла  танцующей  походкой  и  крепко  держала  под
руку  молодого  сконфуженного  рабочего.
 —  Слушай,  Ханс,  —  сказала  она,  —  вот  Пелле,  по  ми¬
лости  которого  мы  принадлежим  друг  другу!
 Она  громко  и  весело  рассмеялась,  а  Ханс  с  улыбкой  про¬
тянул  Пелле  руку.
 —  Спасибо,  —  сказал  он.
 —  Да,  это  случилось  на  танцах,  —  продолжала  она.  —
Если  бы  мои  туфли  не  были  починены,  так  Ханс
улетел  бы  с  другою.  Понял?  —  И  она  пожала  Пелле  руку.
Потом  они  ушли,  счастливые  и  довольные  друг  другом,
приведя  Пелле  в  хорошее  настроение.  Значит,  и  он  тоже  мог
выкинуть  какую-нибудь  штуку!
 На  другой  день  Пелле  послали  к  пекарю  Йоргену  помочь
месить  тесто:  пекарь  получил  срочный  и  крупный  заказ  на
галеты  для  «Трех  сестер».
 —  Пошевеливайтесь!  —  поминутно  кричал  он  двум  маль¬
чикам,  которые,  сняв  чулки,  топтались  в  огромном  месиль¬
 459

ном  чану,  держась  руками  за  планку  у  потолочных  балок.
Потолок  был  черен  от  гнили;  чад,  пыль  и  грязное  тесто
налипли  на  стенки  чана  какой-то  слизистой  массой.  Когда
мальчики  слишком  долго  висели  на  планке,  пекарь  кричал:
 —  Налегай  всей  тяжестью!  В  тесто  до  самого  дна  —
тогда  у  вас  будут  ноги,  как  у  хорошеньких  барышень!  Когда
кончим,  мозолей  останется  немного!
 Сэрен,  как  всегда,  слонялся  одиноко  с  понуренной  голо¬
вой,  испуская  время  от  времени  вздохи.  Старый  Йорген  под¬
талкивал  Мари,  и  оба  смеялись.  Они  стояли  вплотную  друг
к  дружке,  и  когда  раскатывали  тесто,  их  руки  встречались;
они  хохотали  и  дурачились  непрерывно.  Но  молодой  на  них
совершенно  не  смотрел.
 —  Разве  ты  не  видишь?  —  шепнула  ему  мать,  сильно
толкнув  его  в  бок;  она  не  сводила  своих  сердитых  глаз  с  тех
двух.
 —  Ах,  оставь  меня  в  покое,  —  сказал  только  сын  и
отодвинулся  немного  от  нее.  Но  мать  не  отставала:
 —  Ступай  же  и  приголубь  ее,  она  ждет  этого!  Как  ты
думаешь,  почему  она  так  мучается?  Иди  к  ней,  слышишь?
Пусть  ее  тело  почувствует  твои  руки,  отпихни  старика!
 —  Ах,  оставь  меня  в  покое!  —  говорил  Сэрен  и  отходил
устало.
 —  Прости  господи,  да  ведь  ты  вводишь  отца  в  грех!
Ты  знаешь,  что  он  за  человек!  И  она  не  сможет  очень  уж
долго  сдерживаться,  раз  так  нуждается  в  своей  доле.  Ты  хо¬
чешь,  чтоб  все  это  пало  на  твою  голову?  Ступай  же  обними
ее!  Побей  ее,  если  не  любишь,  —  но  дай  же  ей  почувствовать,
что  ты  мужчина!
 —  Ну,  что  ж  вы  не  работаете?  —  крикнул  старый  Йор¬
ген,  отвернув  свое  улыбающееся  лицо  от  Мари.  —  Топчи¬
тесь  же,  тесто  вытягивает  из  тела  всякую  хворь!  Слушай,
Сэрен,  расшевелись  и  ты!
 —  Да  расшевелись  же,  что  ты  стоишь  как  пень!  —  повто¬
рила  мать.
 —  Ах,  оставьте  меня  в  покое!  Я  никому  ничего  не  сде¬
лал,  так  оставьте  меня  в  покое!
 —  Тьфу!  —  Старуха  сплюнула  в  его  сторону.—Разве
ты  мужчина?  Позволяешь  другим  перехватывать  у  себя
жену!  А  та  готова  уцепиться  хоть  за  старого  подагрика,
тьфу!  Но,  может  быть,  ты  сам  женщина?  Однажды  я  ро-
 460

'дила  девочку,  —  правда,  она  умерла,  —  но,  может  быть,  это
ты  и  есть?  Ну,  что  вы  уши  развесили!  —  крикнула  она
мальчикам.  —  Того,  что  тут  делается,  вы  в  жизни  своей
не  видали!  Вот  сын,  который  сваливает  на  старика  отца  всю
свою  работу!
 —  Ну,  что  вы  там  делаете?  —  весело  крикнул  старый
Йорген.  —  Неужто  мать  кружит  головы  молодым  па¬
ренькам?
 Мари  звонко  .расхохоталась.
 Пришел  Йеппе  и  увел  Пелле.
 —  Ступай  сейчас  в  ратушу,  там  тебя  будут  пороть!  —
сказал  он,  когда  они  вошли  в  мастерскую.
 Лицо  Пелле  сразу  позеленело.
 —  Что  ты  там  опять  натворил?  —  сказал  мастер  Андрес
и  с  грустью  взглянул  на  него.
 —  Да  вдобавок  еще  с  нашим  заказчиком,  —  сказал
Йеппе.  —  Ну  что  ж,  получит  по  заслугам!
 —  Не  можешь  ли  ты,  отец,  сделать  что-нибудь,  чтобы
помешать  порке?  —  спросил  молодой  мастер.
 —  Я  предложил  задать  Пелле  хорошую  взбучку  здесь,
в  мастерской,  в  присутствии  самого  адъюнкта  и  его  сына.
Но  адъюнкт  отказался.  Он  хочет,  чтобы  все  было,  как  пола¬
гается  по  закону.
 Пелле  упал  духом.  Он  знал,  что  это  значит,  когда  маль¬
чик  бедняк  попадает  в  ратушу  и  получает  клеймо  на  всю
жизнь.  Его  мозг  лихорадочно  искал  выхода.  Был  только
один  выход  —  смерть!  Он  может  спрятать  шпандырь  под
рубашку,  уйти  в  сарай  и  там  повеситься.  До  слуха  его  доно¬
силось  монотонное  жужжание:  это  Йеппе  читал  ему  нотацию,
но  слов  Пелле  не  разбирал,  —  душа  его  уже  была  в  объятиях
смерти.  Когда  звуки  умолкли,  он  тихонько  поднялся.
 —  Куда?  Куда  ты?  —встрепенулся  Йеппе.
 —  Во  двор...  —  Пелле  говорил,  как  сомнамбула.
 —  Зачем  тебе  там  нужен  шпандырь?  —  Йеппе  и  молодой
мастер  обменялись  многозначительными  взглядами.  Затем
мастер  Андрес  подошел  к  Пелле.
 —  В  своем  ли  ты  уме?  —  сказал  он  и  глз^боко  заглянул
ему  в  глаза.  Потом  оделся  и  ушел  в  город.
 —  Пелле,  чертенок!  —сказал  он,  вернувшись  домой.  —
Пришлось  мне  побегать  от  Понтия  к  Пилату,  но  я  уладил
дело  так,  что  ты  отделаешься  одним  извинением.  К  часу  дня
 461

отправляйся  в  гимназию.  Но  обдумай  заранее,  что  ты  бу¬
дешь  говорить,  ибо  при  этом  будет  присутствовать  весь
класс.
 —  Я  не  буду  просить  прощения,  —  вырвался  у  Пелле
вопль.
 Мастер  внимательно  посмотрел  на  мальчика.
 —  В  этом  нет  ничего  постыдного,  если  ты  поступил  не¬
правильно.
 —  Я  не  поступал  неправильно.  Они  первые  качали  и
долго  колотили  меня!
 —  Но  ты  ударил,  Пелле,  а  этого  нельзя  делать  с  барами;
у  них  есть  свидетельство  врача,  которое  тебя  может  погу¬
бить.  Быть  может,  твой  отец  приятель  судье,  а?  Они  могут
обесчестить  тебя  на  всю  жизнь,  —  я  думаю,  что  из  двух  зол
ты  должен  выбрать  меньшее.
 Нет,  Пелле  не  может.
 —  Пусть  уж  лучше  меня  выпорют!  —  проговорил  он
сквозь  зубы.
 —  Ну,  значит,  к  трем  часам  в  ратушу,  —  кратко  молвил
мастер,  и  веки  у  него  покраснели.
 Пелле  вдруг  почувствовал,  как  его  упрямство  должно
обижать  молодого  мастера,  который,  несмотря  на  свою  хро¬
моту  и  болезнь,  избегал  весь  город  ради  него.
 —  Ну,  я  извинюсь,  —  сказал  он,  —  я  извинюсь!
 —  Да,  да,  —  тихо  ответил  мастер  Андрес,  —  это  в  твоих
интересах.  А  теперь,  я  думаю,  тебе  пора  собираться.
 Пелле  поплелся;  он  не  намерен  был  просить  прощения,
поэтому  времени  у  него  было  достаточно.  Он  шел  как  во  сне,
все  в  нем  умерло.  Его  интерес  вызывали  лишь  самые  незна¬
чительные  предметы,  и  он  старался  подольше  задерживать
на  них  свое  внимание,  как  будто  этим  он  мог  оттянуть  то,
что  его  ожидало.  Сумасшедший  часовщик  шел  по  улице
с  мешком  песку  на  спине,  тонкие  ноги  подгибались  под  ним.
«Нужно  бы  помочь  ему  снести!  —  смиренно  подумал  Пелле,
проходя  мимо.  —  Нужно  бы  помочь  ему  снести!»
 По  улице  прогуливался  Альфред  со  щегольской  тросточ¬
кой  и  в  перчатках,  хотя  рабочий  день  был  в  разгаре.  «Как
только  он  увидит  меня,  сейчас  же  свернет  за  угол  возле
угольщика,  —  подумал  Пелле  с  горечью.  —  Не  попросить  ли
его  пойти  со  мной  и  заступиться  за  меня?  Он  так  влиятелен.
И  должен  м.не  за  па,ру  подметок!»
 i62

Но  Альфред  шел  прямо  на  него.
 —  Не  видал  ли  ты  Альбинуса?  Он  куда-то  исчез,  —
сказал  он;  казалось,  на  его  прилизанной  физиономии  что-то
шевельнулось.  Он  стоял,  посасывая  усики,  как  делают  бары,
когда  задумываются  о  чем-нибудь.
 —  Я  иду  в  ратушу,  —  ответил  Пелле.
 —  Да,  знаю;  тебя  там  будут  пороть.  Но  ты  ничего
не  знаешь  об  Альбинусе?  —  И  Альфред  увлек  его  за  собою
под  ворота  к  угольщику,  чтобы  его  не  увидали  в  обществе
Пелле.
 —  Да,  Альбинуе,  Альбинуе...  —  Что-то  смутно  возникло
в  уме  Пелле:  ведь  так  звали...  —  Постой,  —  сказал  он,  —  он,
наверное,  сбежал  вместе  с  цирком.  Так  мне  это  кажется.
 Тут  Альфред  повернулся  налево  кругом  и  опрометью
кинулся  бежать  в  своем  нарядном  костюме!
 Альбинуе,  наверное,  сбежал.  Пелле  отлично  понимал,  как
это  случилось.  Альбинуе  еще  с  вечера  прокрался  на  яхту
Оле  Хансена,  которая  ночью  должна  была  перевезти  цирка¬
чей  в  Швецию,  и  теперь,  наверное,  ведет  чудесную  жизнь
в  той  обстановке,  к  которой  он  так  стремился.  Бегство  было
единственным  свободным  выходом  в  жизнь!  Не  успел  Пелле
оглянуться,  как  уже  стоял  на  пристани  и  смотрел  на  какой-
то  корабль,  предназначенный  на  слом.  Следуя  непреодоли¬
мому  побуждению,  он  обошел  гавань,  справляясь  об  отплы¬
вающих  судах;  но  таких  не  оказалось.
 Пелле  присел  у  самой  воды  и  начал  играть  щепкой.  Это
был  корабль  с  полной  оснасткой,  и  Пелле  стал  нагружать
его;  но  каждый  раз,  как  корабль  должен  был  отчалить  от
берега,  он  опрокидывался,  и  погрузку  приходилось  начинать
сызнова.  Кругом  работали  плотники  и  каменщики,  строя
новый  порт,  а  среди  них,  несколько  в  стороне,  стоял  Сила  и
работал,  окруженный,  как  всегда,  несколькими  ротозеями;
они  глазели  на  него  в  напряженном  ожидании  какого-нибудь
происшествия.  Пелле  самому  казалось  это  чем-то  роковым;
а  пока  он  хлюпал  в  воде,  стараясь  сдвинуть  корабль  с  места.
Если  бы  Йоргенсен  начал  бесноваться  на  его  глазах,  он
воспринял  бы  это  как  вполне  естественное  проявление  зако¬
нов  жизни.
 Но  каменщик  отложил  молот  только  для  того,  чтобы
вытянуть  из-под  камня  фляжку  с  водкой  и  глотнуть  разок;
вообще  же  он  возвышался  над  гранитом  столь  непоколебимо,
 463

словно  в  мире  не  было  иных  сил,  кроме  этого  гранита  и  его
самого.  Он  не  смотрел  на  людей,  стоявших  разинув  рот,  го¬
товых  навострить  лыжи  и  пуститься  наутек  при  малейшем
движении  со  стороны  Силы.  Он  бил  молотом  так,  что  в  воз¬
духе  свистело,  и  когда  выпрямлялся,  то  взгляд  его  скользил
мимо  людей.  Мало-помалу  все  упования  Пелле  сосредоточи¬
лись  на  этом  одном  человеке,  который,  не  сморгнув  глазом,
терпел  ненависть  целого  города  и  мирился  со  всеми  ее
проявлениями.  Для  воображения  мальчика  он  стал  какой-то
заряженной  миной:  стоишь  и  не  знаешь,  зажжен  фитиль  или
нет;  в  одно  мгновение  все  может  взлететь  на  воздух!  Он  был
вулканом,  и  только  по  ©го  милости  город  жил  изо  дня  в  день.
И  иногда  Пелле  хотелось,  чтобы  вулкан  слегка  пришел  в
движение  и  весь  город  зашатался.
 К  тому  же  теперь  между  ними  возникла  некая  тайная
связь:  Сила  тоже  понес  наказание  за  посягательство  на  бар!
Пелле  не  замедлил  сделать  из  этого  надлежащий  вывод,  —
разве  не  стоит  уже  около  какой-то  горожанин  и  не  следит
за  его  игрой?!  Пелле  тоже  стал  чем-то  вроде  пугала  для
общества.  Может  быть,  он  примкнет  к  Силе,  и  тогда  от  го¬
рода  останется  не  очень-то  много!  Днем  они  будут  прятаться
в  скалах,  а  ночью  станут  выходить  и  грабить  город.  Они
будут  истреблять  только  тех,  кто  присваивал  себе  чужое;
заслышав,  что  Пелле  и  Сила  двинулись  в  поход,  люди  будут
прятаться  на  чердаках  и  в  погребах;  богатый  судопромыш¬
ленник  Монсен  будет  висеть  на  церковном  штиле  и  бол¬
таться  там  на  устрашение  и  в  назидание  всем.  Но  бедняки
придут  доверчиво,  как  агнцы,  и  будут  есть  из  их  рук.  Они
получат  все,  что  пожелают,  и  таким  образом  нищета  будет
изгнана  с  земли,  а  Пелле  сможет  с  чистой  совестью  вер¬
нуться  опять  к  своему  светлому  пути.
 Взгляд  его  упал  на  часы  портовой  караулки,  время  бли¬
зилось  к  трем.  Он  вскочил  на  нош  и  с  отчаянием  стал  ози¬
раться  кругом,  ища  помощи  и  над  морем  и  в  глубокой  воде
порта.  Манна  и  ее  сестры  с  презрением  повернутся  спиной
к  опозоренному  Пелле  и  никогда  уже  не  бросят  на  него
взгляда.  А  люди  станут  указывать  пальцами  или  же  просто
думать  при  виде  его:  «Вот  идет  тот,  которого  выпороли  в
ратуше!»  Куда  он  ни  направит  свои  шаги,  повсюду  будет
следовать  за  ним  тенью  то,  что  его  в  детстве  выпороли;  ведь
это  незаметно  прилипает  к  человеку!  Он  знавал  и  девушек,
 464

и  парней,  и  неразговорчивых  стариков,  являвшихся  в  Ка¬
менный  двор  из  местностей,  где  никто  другой  не  бывал.
Они  могли  быть  совершенно  безвестными,  но  если  в  их
прошлом  было  пятно,  оно  все  равно  следовало  за  ними,
и  о  нем  рассказывалось  шопотом  из  уст  в  уста.
 Он  бродил  кругом  в  отчаянии,  чувствуя  свою  беспомощ¬
ность,  и  в  конце  концов  очутился  около  каменотеса  Йорген¬
сена.
 -  Ну,  —  произнес  Сила  и  положил  молот,  —  ты  поссо¬
рился  с  барами?  Как  ты  думаешь,  ты  это  выдержишь?  —
И  он  снова  взялся  за  молот.  Но  Пелле  уже  принял  решение
и,  задыхаясь,  побежал  к  ратуше.
 XIV
 Само  по  себе  наказание  оказалось  пустячным,  просто
смех!  Тюремный  сторож,  даже  не  заставив  раздеться,
несколько  раз  ударил  его  палкой;  Пелле  случалось  подвер¬
гаться  и  более  серьезной  взбучке.  Его  считали  опозоренным,
но  только  не  бедняки:  он  замечал  это  по  участливым  минам
заказчиков,  приходивших  за  обувью.  «Господи  боже,  такой
славный  мальчик,  и  до  чего  он  дошел!»  —  говорил  их
взгляд.  Все  смотрели  как  будто  только  на  него,  и  когда  он
шел  по  улице,  то  на  всех  физиономиях  ясно  читалось:  «Вот
идет  ученик  сапожника,  тот,  которого...»  Лишь  один  молодой
мастер  обращался  с  ним  попрежнему,  и  Пелле  платил  ему
за  это  безграничной  преданностью.  Он  доставал  ему  товар
в  кредит  и  старался  ограждать  его  от  всех  неприятностей.
Если  случалось,  что  молодой  мастер  по  своему  легкомыслию
обещал  выполнить  заказ  и  забывал,  Пелле  сидел  и  ра¬
ботал,  хотя  бы  это  было  в  неурочное  время.
 —  Да  какое  нам  дело  до  этого?  —  говорил  Йенс;  но
Пелле  не  мог  допустить,  чтобы  заказчики  приходили  и  ру¬
гали  мастера  Андреса  или  чтобы  тот  испытывал  нужду
в  том,  что  его  поддерживало.
 Пелле  еще  больше  привязался  к  Йенсу  и  Мортену,  —
ведь  у  них  было  общее  горе,  и  часто  провожал  их  домой,
хотя  было  мало  радости  сидеть  в  их  убогой  лачуге.  Они
были  из  самых  последних  бедняков;  хотя  вся  семья  работала,
на  жизнь  им  нехватало.
 30 	Нексе, 	I
 465

-—  Все  это  без  пользы,  —  говорил  сам  Сила,  когда  на
него  нападала  словоохотливость.  —  Бедность  —  как  решето,
все  через  него  проходит.  Заткнешь  одну  дырку,  так  прой¬
дет  через  десять  других.  Говорят,  я  свинья,  —  а  как  же  мне
не  быть  свиньей?  Я  работаю  за  троих,.—  но  разве  получаю
тройную  плату?  Я  получаю  заработную  плату,  а  остальное
идет  в  карман  тому,  кто  нанимает  меня.  И  даже  если  бы  я
вел  себя  прилично,  чего  бы  мы  этим  достигли?  Полу¬
чила  ли  бы  моя  семья  приличное  жилье,  приличную  еду  и
приличную  одежду  за  девять  крон  в  неделю?  Есть  ли  у  ра¬
бочего  средства,  чтобы  селиться  в  ином  месте,  а  не  у  свалок,
где  вообще  могут  жить  только  свиньи?  Как  же  я  могу  жить
как  свинья  —  и  не  быть  свиньей?  Есть  ли  в  этом  какой-
нибудь  смысл?  Смогу  ли  я  избавить  свою  жену  и  детей  от
необходимости  тоже  работать,  если  я  захочу  жить  немного
приличней?  И  могу  ли  я  жить  прилично,  если  жене  и  детям
приходится  ходить  на  поденку  в  чужие  дома?  Нет,  косушка
водки  все  улаживает,  а  если  ее  нехватает,  так  пол-литра!  —
Вот  какие  речи  он  заводил,  когда  у  него  немножко  шумело
в  голове;  вообще  же  он  был  молчаливым.
 Пелле  знал  теперь  всю  историю  Силы  из  разговоров
обывателей,  и  его  судьба  казалась  ему  печальнее,  чем  у  всех
других;  это  была  какая-то  сказка  о  счастье,  поверженном
Епрах.
 Из  гнусных  сплетен,  постоянно  ходивших  о  каменотесе
Йоргенсене  и  никогда  не  прекращавшихся,  можно  было  за¬
ключить,  что  он  в  молодости  пришел  с  гор  в  латаных  хол¬
щовых  штанах  и  разбитых  деревянных  башмаках,  но  с  вы¬
соко  поднятой  головой,  словно  весь  мир  уже  принадлежал
ему.  Водки  он  в  рот  не  брал  и  мог  найти  лучшее  применение
своим  силам,  говорил  он.  Он  был  высокого  мнения  о  себе
самом  и  не  хотел  мириться  с  общепринятыми  мнениями.
И  у  него  были  большие  способности,  совершенно  непригод¬
ные  в  положении  бедняка.
 Он  хотел  сейчас  же  начать  с  полной  переоценки  всех
понятий.  Только  потому,  что  он  вырос  среди  скал,  в  семье
старого,  измочаленного  работой  каменотеса,  Петер  повел
себя  сразу  как  владыка  камня,  —  отверг  прежний,  оправдав¬
ший  себя  опыт  и  придумал  собственные  приемы  работы.  Ка¬
мень  в  его  руках  казался  заколдованным;  стоило  только  по¬
ложить  перед  Петером  рисунок,  как  он  вытесывал  и  чортову
 466

голову,  и  домового,  и  большого  морского  змея  —  все,  что
вообще  было  по  силам  лишь  столичным  художникам.  Ста¬
рые,  заслуженные  каменотесы  вдруг  оказывались  оттеснен¬
ными  на  задний  план  и  должны  были  довольствоваться
битьем  щебня;  молодой,  нивесть  откуда  взявшийся  рабочий
перескочил  через  весь  их  многолетний  опыт.  И  вот  они  пре-
беглн  к  древнейшему  из  всех  способов  вразумления  моло¬
кососов;  но  и  тут  потерпели  фиаско:  Петер  Йоргенсен  обла¬
дал  силою  трех  мужчин,  а  мужеством  десятерых.  Не  стоило
связываться  с  человеком,  получившим  дарование  от  самого
бога  и  находившимся,  чего  доброго,  в  сношениях  с  дьяво¬
лом.  Поэтому  старики  покорились,  ограничившись  тем,  что
прозвали  Петера  Силой  и  возложили  свои  упования  на  не¬
счастный  случай.
 Следовать  его  путем  —  значило  отваживаться  на  голово¬
ломные  затеи,  и  сколько  раз  примерные  обыватели  ни  подра¬
жали  ему,  всегда  дело  кончалось  ничем.  По  ночам  он  сидел
и  занимался  черчением  и  вычислениями,  так  что  никто  не  по¬
нимал,  когда  он  успевает  спать;  а  по  воскресным  дням,  когда
порядочные  люди  шли  в  церковь,  вытесывал  из  камня  за¬
нятные  вещи,  не  получая  за  это  ни  гроша.  Это  было  в  ту
пору,  когда  всемирно  известный  скульптор  из  самой  столицы
Германии  приезжал  высекать  из  гранита  огромного  льва
в  честь  какой-то  там  свободы!  Но  он  ничего  не  мог  сделать
своими  игрушечными  инструментами,  —  камень  был  слиш¬
ком  тверд  для  человека,  привыкшего  ковырять  мрамор.
А  если  ему  и  удавалось  в  конце  концов  отколоть  кусок,  так
не  в  том  месте,  где  нужно  было!
 И  вот  явился  Сила  и  взялся  вытесать  льва  по  модели  из
глины,  которую  тот,  другой,  наляпал!  Все  были  уверены,
что  Петер  провалится  с  этой  работой,  но  он  был  так  дерзок
в  своем  даровании,  что  выполнил  работу  к  общему  удовле¬
творению.  За  это  он  получил  изрядную  сумму  денег,  но
этого  ему  было  мало,  —  он  хотел  половины  славы  и  чтобы
о  нем  говорили  в  газетах,  как  о  самом  художнике!  И  так  как
из  этого  ничего  не  вышло,  он  бросил  инструмент  и  отказался
работать  на  других.
 —  Зачем  же  я  буду  делать  работу,  а  почет  достанется
другим?—сказал  он  и  отправился  на  торги,  чтобы  взять
подряд  на  выполнение  работ.  В  своем  необузданном  высоко¬
мерии  он  хотел  отпихнуть  в  сторону  тех,  кто  рожден  был  для
 30*
 467

того,  чтобы  стоять  во  главе.  Но  высокомерие  предшествует
падению,  —  кара  уже  подстерегала  его.
 Он  предложил  выполнить  работы  на  Южном  мосту  де¬
шевле  других  и  получил  согласие.  Но  ему  начали  чинить
всяческие  препятствия,  переманивали  от  него  рабочих  и  ме¬
шали  приобретать  материал.  Городской  судья,  участво¬
вавший  в  заговоре,  требовал  выполнения  контракта.  И
Силе  пришлось  с  оставшимися  людьми  работать  день  и
ночь  для  окончания  подряда  в  срок.  Более  красивого  моста
никто  никогда  не  видал.  Но  Петеру  пришлось  снять  с
себя  последнюю  рубашку,  чтобы  выполнить  свои  обяза¬
тельства.
 В  ту  пору  он  жил  в  хорошеньком  собственном  домике.
Домик  стоял  на  Восточном  шоссе  и  украшен  был  шпилем  на
крыше  мансарды  —  Мортен  и  Йенс  жили  там  в  своем  ран¬
нем  детстве.  Перед  домиком  был  садик  с  чистенькими  дорож¬
ками  и  гротом,  походившим  на  настоящую  пещеру.  Все  это
Йоргенсен  устроил  сам.  У  него  отняли  и  дом  и  сад;  семье
пришлось  переселиться  в  квартал  бедноты,  где  ей  и  подобало
жить,  и  снять  там  жилье.  И  это  не  сломило  Петера;  он
сохранил  жизнерадостность  и  стал  еще  заносчивей  прежнего.
Его  не  так-то  легко  было  сразить!
 Он  принял  участие  в  новых  торгах.  Можно  было  отка¬
зать  ему  в  доверии,  так  как  у  него  не  было  капитала;  но  те¬
перь  надо  было  его  сокрушить  окончательно.  Он  получил
кредит  в  сберегательной  кассе,  чтобы  двинуть  дело  вперед,
материал  же  и  рабочие  были  в  его  распоряжении.  И  вот
повторилась  та  же  история;  на  этот  раз  Петер  должен  был
свернуть  себе  шею,  —  весь  город,  и  бедные  и  богатые,
объединился  против  него.  У  него  потребовали  поручитель¬
ство  обратно:  порядок,  установленный  самим  богом  для
богатых  и  бедных,  для  низов  и  для  знати,  должен  соблю¬
даться.  Сила  был  самого  низменного  происхождения,  так
пусть  преспокойно  останется  тем,  кем  родился.
 Петер  прогорел;  строитель,  на  стороне  которого  был  за¬
кон,  получил  значительную  часть  подряда  за  гроши,  а  ка¬
менотес  Йоргенсен  остался  с  парой  расколотых  деревянных
башмаков  и  с  долгам,  которого  никогда  не  смог  бы  выпла¬
тить.  Все  радовались,  видя,  что  о.н  снова  ведет  жизнь  поден¬
щика;  но  он  не  мог  примириться  с  этим,  начал  пить  и  время
от  времени  словно  с  цепи  срывался  и  куролесил,  как  сам
 ■468

сатана.  Но  никто  с  ним  окончательно  не  расквитался,  он
лежал  у  всех  на  душе  тяжелым  камнем.  Даже  когда  он  спо¬
койно  занимался  своим  делом,  люди  не  спускали  с  него  глаз.
В  таком  состоянии  он  проел  последние  крохи  и  переселился
с  семьей  в  лачугу  у  свалок,  где  никто  другой  не  смог  бы
жить.
 Он  совсем  переменился,  когда  прошли  ассигнования  на
постройку  порта.  Он  теперь  в  рот  не  брал  хмельного;  когда
Пелле  приходил  к  ним,  Петер  обычно  сидел  под  окном  и
возился  с  чертежами  и  вычислениями.  Жена  ходила,  всхли¬
пывая,  старуха  мать  бранилась;  но  Йоргенсен  поворачивал
к  ним  свою  широкую  спину  и  молча  делал  свое.  Ничто  не
могло  поколебать  его  самоуверенности.
 Мать  уводила  мальчиков  в  кухню,  когда  они  шумно  вва¬
ливались  в  комнату.
 —  Не  шумите,  отец  все  считает  да  считает,  бедняга!  Ни¬
когда  не  дает  отдыха  своей  голове  с  той  минуты,  как  дело
с  портом  приняло  серьезный  оборот;  мысль  его  все  время
работает:  «Это  будет  так!—говорит  он.  —  А  это  так!»
Хоть  бы  он  успокоился  на  работе  с  равными  себе,  а  бары
пусть  бы  делали  свое.
 Однажды,  в  воскресный  солнечный  день,  Петер  сидел
у  окна  и  производил  какие-то  сложные  расчеты;  он  говорил
сам  с  собой  полушопотом  и  водил  по  столбцам  цифр  потре¬
скавшимся  указательным  пальцем,  первый  сустав  которого
у  него  оторвало  взрывом.  И  вот  он  хлопнул  рукой  по  столу.
«Ах,  как  плохо  тому,  кто  не  учился!»  —  простонал  он.
Солнце  играло  в  его  темной  бороде,  тяжкий  труд  не  смог
согнуть  его,  пьянство  не  причинило  ему  никакого  вреда,  —
он  сидел  как  воплощение  самой  силы.  Огромный  лоб  и  шея
были  красны  от  загара.
 —  А  ну-ка,  Мортен,  —  сказал  он  вдруг  и  направился
к  мальчикам,  —  посмотри-ка  этот  расчет.
 —  Что  это,  отец?
 —  Что  это?  Наш  заработок  за  последнюю  неделю.  Сам
можешь  видеть,  что  цифра  большая.
 —  Нет,  что  же  это?  —  Мортен  запустил  свои  тонкие
пальцы  в  бороду  отцу.
 Взгляд  Силы  смягчился  от  этой  ласки.
 469

—  Это  проект  изменений.  Они  хотят  оставить  вход  на
старом  месте,  а  это  неверно:  при  ветре  с  моря  в  порт  нельзя
будет  войти.  Вход  должен  быть  здесь,  а  внешний  мол  дол¬
жен  загибаться  вот  так...  —  и  он  показал  свои  чертежи.  —
Каждый  рыбак  и  моряк  согласится  со  мной,  —  но  высокие
господа  инженеры,  видно,  умнее  всех!
 —  Значит,  ты  опять  хочешь  внести...  предложение?  —
Мортен  с  ужасом  смотрел  на  отца.
 Отец  ответил  кивком.
 —  Но  ведь  они  не  примут  тебя  всерьез,  ты  же  знаешь.
Они  только  высмеют  тебя.
 —  На  этот  раз  смеяться  буду  я!  —  ответил  Йоргенсен,
немного  омрачившись  при  воспоминании  обо  всех  унижениях,
перенесенных  им.
 —  Конечно,  насмеются  над  ним,  —  сказала  старуха  из
своего  угла  у  печки,  повернув  к  сыну  голову,  похожую  на
голову  хищной  птицы.  —  Но  у  него  будет  по  крайней  мере
игрушка!  Петер  будет  играть  в  барина!
 Сын  ничего  не  ответил  ей.
 —  У  тебя,  говорят,  способности  к  рисованию,  Пелле,  —
спокойно  продолжал  он.  —  Не  можешь  ли  ты  немножко  под¬
править  здесь?  Вот  это  волнорез,  если  представить  его  себе
без  воды,  а  это  бассейн  —  в  разрезе,  понимаешь  ты?  Но  я
не  могу  изобразить  их  натурально.  Размеры-то  правильные.
Здесь  над  линией  уровня  воды  должны  находиться  большие
каменные  упоры,  а  ниже  —  поверхность  удара  волн.
 Пелле  взялся  за  работу,  но  делал  ее  слишком  тщательно.
 —  Зачем  так  точно,  —  сказал  Йоргенсен,  —  делай  в  са¬
мых  общих  чертах.
 —  Да,  только  в  общих  чертах,  —  повторила  старуха.
 Так  Петер  сидел  всегда,  когда  приходили  мальчики.  От
 его  жены  они  узнали,  что  он  все-таки  не  подал  никакого
заявления,  но  хотел  пойти  со  своими  планами  к  тому,  кто
взял  подряд,  и  предложить  ему  войти  с  ним  в  компанию.
Теперь  она  окончательно  утратила  веру  в  его  планы  и  всегда
беспокоилась.
 —  Он  такой  странный,  вечно  занят  только  этим,  —  го¬
ворила  жена  с  дрожью.  —  Он  теперь  не  пьет  и  не  бушует,
как  прежде.
 —  Но  ведь  это  же  лучше!—успокаивающим  тоном  за¬
метил  Мортен.
 470

—  Да,  тебе  легко  говорить!  Что  ты  в  этом  понимаешь?
Когда  он  занимается  своей  обычной  работой,  всякий  видит,
что  с  ним  такое;  но  вот  так,  как  теперь...  Я  боюсь  возврата
прежнего,  если  он  потерпит  неудачу!  Не  думай,  что  он  изме¬
нился,  —  в  нем  старое  только  дремлет.  С  Карен  он  такой  же,
как  всегда,  он  не  выносит  ее  уродства,  —  оно  напоминает  ему
о  многом,  сложившемся  не  так,  как  это  следовало  бы.  Она
не  должна  ходить  на  работу,  говорит  он;  но  как  же  мы  мо¬
жем  обойтись  без  ее  помощи?  Ведь  жить-то  нам  надо!  Я  ста¬
раюсь,  чтобы  она  не  попадалась  ему  на  глаза.  Понятно,
сердится-то  он  на  себя  самого,  но  ребенок  страдает  от  этого;
только  его  одного  девочка  и  любит.
 За  последние  несколько  лет  Карен  не  выросла,  но  стала
еще  уродливее,  голос  у  нее  был  очень  сухой  и  резкий,  словно
доносился  из  пустынной  и  морозной  дали.  Она  любила
смотреть  на  Пелле  и  слушать  его  речи;  когда  он,  по  ее  расче¬
там,  должен  был  притти  вечером,  она  торопилась  домой  с  ра¬
боты.  Но  никогда  не  вмешивалась  в  разговоры  и  не  прини¬
мала  ни  в  чем  участия;  никто  не  знал,  что  происходит  в  ее
душе.  Иногда,  взглянув  на  нее,  мать  внезапно  вздрагивала
и  заливалась  слезами.
 —  Ей  надо  было  бы  бросить  это  место,  —  часто  говори¬
ла  мать.  —  Но  жена  доктора  опять  в  положении,  и  они  так
настоятельно  просят  ее  побыть  еще  полгодика.  Они  очень
дорожат  ею,  потому  что  ей  смело  можно  доверить  детей.
 —  Да,  будь  это  Пелле,  он,  наверное,  потерял  бы  их!  —
Карен  засмеялась  дребезжащим  смехом.  Больше  она  ничего
не  сказала;  она  никогда  не  просила  освободить  ее  от  работы
и  никогда  не  жаловалась.  Ее  молчание  действовало  как  без¬
молвное  обвинение,  и  в  ее  присутствии  всем  делалось
не  по  себе.
 Но  однажды  вечером  она  пришла  домой  и  швырнула  на
стол  какую-то  мелочь.
 —  Теперь  мне  больше  не  надо  ходить  к  докторше,  —■
сказала  она.
 —  Почему  так?  Ты  там  набедокурила?  —спросила  мать
в  испуге.
 —  Доктор  дал  мне  зат.рещину  за  то,  что  я  Tie  перенесла
Анну  через  канаву,  —  она  такая  тяжелая!
 —  Тебя  ведь  не  прогнали,  хотя  он  и  побил  тебя?  Ты,
наверное,  стала  с  ним  спорить,  —  у  тебя  такой  крутой  нрав!
 471

—  Нет,  но  я  нечаянно  опрокинула  колясочку  с  малень¬
ким  Эриком,  так  что  о.н  выпал  и  голова  у  него  раскваси¬
лась...  —  Ока  произнесла  это  с  полным  безразличием.
 Мать  разрыдалась.
 —  Как  могла  ты  дойти  до  этОго,  дитя  мое!
 Карен  вызывающе  смотрела  на  мать,  —  и  та  вдруг  схва¬
тила  ее  за  плечи:
 —  Ты  ведь  не  нарочно  сделала  это,  Карен?  Не
правда  ли?
 Карен  резко  отвернулась  от  нее  и,  не  пожелав  покойной
ночи,  пошла  на  чердак.  Мать  хотела  кинуться  ей  вслед.
 —  Оставь  ее  в  покое!  —  глухо  сказала  старуха.  —  Ее  ни¬
чем  не  исправишь.  Она  и  зародилась-то  в  минуту  ожесто¬
чения.
 XV
 Всю  зиму  мазал  Йенс  верхнюю  губу  куриным  пометом,
и  наконец  у  него  стали  расти  усы,  объявилась  и  зазноба,
она  служила  в  няньках  у  консула.
 —  Это  страх  как  забавно,  говорил  он.  —  Ты  тоже
 должен  завести  себе  кралю.  Когда  она  целуется,  то  высовы¬
вает  язык,  как  ребенок.
 Но  Пелле  знать  не  хотел  никаких  кралей,  —  хотя  бы  по¬
тому,  что  никто  не  хотел  его,  заклейменного  позором;  да
и  без  того  у  него  было  немало  забот.
 Поднимая  голову  от  работы  и  поглядывая  через  помойку
ти  свинарник,  он  видел  под  яблонями  зеленую  тень,  распола¬
гавшую  к  мечтам.  Это  был  некий  заколдованный  мир  с  зе¬
леными  тенями  и  беспрестанным  движением;  бесчисленное
множество  желтых  гусениц  висело,  раскачиваясь  взад  и  впе¬
ред,  каждая  на  своей  тонкой'  ниточке;  овсянки  и  зяблики
беспрестракно  перепрыгивали  с  ветки  на  ветку  и  при  каждом
прыжке  хватали  по  гусенице,  но  тех  не  убавлялось-  Они
безостановочным  потоком  скатывались  с  ветвей,  соблазни¬
тельно  висели,  желтея,  и  покачивались  в  мягкой  дымке  дня,
дожидаясь  своей  очереди  быть  съеденными.
 А  еще  глубже  в  светлой  зелени  —  как  на  дне  водоема  —
играли  три  одетых  в  светлые  платья  девочки.  Две  младшие
иной  раз  косились  в  сторону  Пелле,  но  тотчас  же  отводили
взор,  когда  замечали,  что  Пелле  смотрит  на  них;  Манна  рас¬
 472

хаживала  с  таким  взрослым  и  уверенным  видом,  словно
Пелле  совсем  не  существовало.
 Манна  давно  уже  была  конфирмована,  носила  довольно
длинное  платье  и  степенно  гуляла  по  улицам  под  ручку
с  подругами.  Она  больше  не  принимала  участия  в  играх:
:Давно  у  нее,  как  у  полувзрослой,  появилось  сознание,  что
это  уже  неприлично.
 В  несколько  дней  она  перескочила  из  общества  Пелле  в
лагерь  взрослых  людей;  в  мастерской  она  уже  не  обращалась
:К  нему,  и  когда  он  здоровался  с  ней  на  улице,  она  смотрела
в  другую  сторону.
 Манна  уже  не  врывалась  в  дом,  как  дикая  кошка,  не
стаскивала  Пелле  с  табурета,  когда  ей  нужно  было  что-ни¬
будь  починить,  а  с  башмаками,  завернутыми  в  бумагу,  сте¬
пенно  шла  к  месту  молодого  мастера.  Но  иногда  узнавала
товарища  своих  игр,  могла  еще,  проходя  мимо  с  закушен¬
ными  губами,  крепко  ущипнуть  его  за  руку,  когда  никто
не  смотрел  на  них.
 Но  Пелле  был  слишком  туг  на  соображение,  чтобы
осмыслить  происшедшую  в  ней  перемену,  и  еще  слишком  ре¬
бенок,  чтобы  понять  застенчивость  Манны.
 Он  пребывал  в  своем  одиночестве  и  напрягал  ум,  ста¬
раясь  понять  новое  положение  вещей.
 Впрочем,  теперь  Манна  и  украдкой  не  узнавала  его
больше,  —  он  для  нее  просто  не  существовал.  И  Долорес
с  Айной  с  ним  больше  не  водились;  когда  он  выглядывал  в
сад,  они  отворачивались  в  другую  сторону  и  пожимали  пле¬
чами.  Фи!  Они  стыдились  того,  что  когда-то  могли  иметь
дело  с  таким  субъектом.  Пелле  хорошо  знал  почему.
 Было  своеобразное  наслаждение  в  том,  что  к  нему  при¬
касались  такие  нежные,  ласковые  ручки,  —у  Пелле  осталось
от  этого  времени  много  приятных  воспоминаний.  Как  за¬
бавно  было  сидеть  с  раскрытым  ртом,  который  все  три  де¬
вочки  наполняли  лакомствами  так,  что  Пелле  чуть  не  задох¬
нулся!  Он  не  смел  их  съесть,  им  хотелось  знать,  сколько
в  него  может  войти;  и  они  смеялись  и  кружились  вокруг
него,  и  пухлые  ручки  девочек  со  всех  сторон  обнимали  Пелле
за  голову  и  старались  закрыть  его  набитый  рот.  Пелле  мало-
помалу  стал  больше  разбираться  во  всем,  что  касалось  обще¬
ственного  положения  людей;  он  хорошо  знал,  что  сделан  из
более  простого  теста,  чем  эти  девочки,  и  что  их  дружбе  дол¬
 475

жен  был  наступить  конец,  —  даже  если  бы  случай  в  ратуше
не  имел  вовсе  места.
 Но  все  же  от  этого  было  больно,  выходило  так,  будто  он
был  обманут  и  ничего  не  должен  был  принимать  от  них.
Ведь  Манна—разве  она  в  конце  концов  не  была  его  милой?
Он  только  над  этим  никогда  не  задумывался!  Это  были
любовные  муки,  —  значит,  вот  они  каковы!  Разве  не  то  же
самое  чувство  испытывают  те,  кто  расстается  с  жизнью  из-за
несчастной  любви?  Впрочем,  горе  Пелле  было  не  так  уж  ве¬
лико;  когда  молодой  мастер  отпускал  остроту  или  отчаянно
бранился,  Пелле  смеялся  от  души.  Больше  всего  сн  страдал
от  мысли  о  перенесенном  позоре.
 —  Ты  должен  завести  себе  милую!  —  говорил  Йенс.  —
Они  мягкие,  как  птенчики,  и  греют  через  платье,  и  все
такое!
 Но  у  Пелле  было  иное  на  уме,  —  он  хотел  научиться  пла¬
вать.  Он  хотел  уметь  делать  все,  что  делают  городские  маль¬
чики,  и  отвоевать  себе  снова  место  среди  них.  О  предводи¬
тельстве  над  ними  он  больше  не  мечтал.  И  вот  он  смеши¬
вался  с  их  толпой,  отходил  немного  в  сторону,  когда  они
задевали  его,  и  вновь  возвращался;  в  конце  концов  они
к  нему  привыкли.
 Каждый  вечер  он  убегал  в  гавань.  К  югу  от  большого
бассейна,  из  которого  теперь  выкачивали  воду,  в  сумерки
всегда  собиралась  толпа  учеников;  они  прыгали  нагишом
среди  камней  и  болтливыми  стаями  уплывали  на  запад,  где
небо  еще  рдело  солнечным  закатом.  Далеко  в  море  был  под¬
водный  камень,  который  можно  было  достать  ногами,  там
мальчики  отдыхали,  перед  тем  как  поплыть  обратно;  их  тем¬
ные  головы  на  фоне  освещенной  красными  лучами  воды  на¬
поминали  морских  птиц.
 Пелле  плыл  вместе  с  ними,  чтобы  привыкнуть  к  глубине,
которая  все  еще  норовила  цапнуть  его  за  ноги.  Когда  море
расцвечивалось,  ему  казалось,  что  он  плывет  среди  роз;
слизистая  масса  от  цветения  глубинных  растений  всплывала
на  поверхность,  горела  в  вечернем  свете  и  мягко  скользила
по  плечам  Пелле,  а  далеко  на  западе  вставала  счастливая
страна  огромной  светлой  аркой  или  же  уходила  в  бесконеч¬
ность  золотыми  равнинами.  Она  сияла,  как-то  особенно  при¬
тягивая  к  себе,  так  что  Пелле  забывал  об  ограниченности
своих  возможностей  и  заплывал  дальше,  чем  ему  позволяли
 474

силы.  И  когда  он  оборачивался  и  сильными  ударами  рук
отгонял  от  себя  слой  цветущих  растений,  вода  глядела  на
него  чернотой,  и,  страх  бездны  охватывал  его.
 Как-то  вечером  мальчики  издевались  над  Пелле,  и  один
из  них  стал  утверждать,  что  на  спине  Пелле  еще  видны
следы  порки.
 —  Пелле  никогда  не  пороли!  —  возмущенно  крикнул
Мортен.  Сам  Пелле  ничего  не  ответил,  а  продолжал  плыть
за  «эскадрой»;  все  его  существо  было  как  бы  сковано.
 Море  слегка  волновалось,  и  это,  может  быть,  сбило  плов¬
цов  с  пути,  а  может  быть,  прилив  был  несколько  выше
обыкновенного,  —  только  они  не  могли  нащупать  камня,  на
котором  отдыхали.  Некоторое  время  они  плескались  в  воде,
разыскивая  повсюду  камень  и  тратя  на  это  силы,  потом  по¬
вернули  назад.  Пелле  взглянул  на  них  каким-то  странным
взглядом.
 —  Ляг  на  спину  и  отдохни!—кричали  они,  проплывая
мимо;  они  продолжали  плыть  обратно,  всеми  овладела  не¬
большая  паника.  Пелле  сделал  попытку  отдохнуть,  но  у  него
в  этом  не  было  опыта,  волны  заливали  ему  лицо,  и  он
изо  всех  сил  старался  плыть  за  мальчиками.  На  берегу  под¬
нялась  суматоха,  Пелле  недоумевал,  что  бы  там  могло  слу¬
читься;  Мортен,  никогда  не  принимавший  участия  в  ку¬
панье,  вскочил  на  камень  и  что-то  кричал  оттуда.
 Первые  пловцы  были  уже  вне  опасности.
 —  Тут  ты  можешь  достать  дно!  —  кричали  они,  стоя  в
воде  по  шею  и  подняв  руки  вверх.  Пелле  усиленно  работал
руками,  но  чувствовал,  что  это  бесцельно;  он  еле-еле  подви¬
гался  вперед,  погружаясь  в  воду  все  глубже  и  глубже.
Каждый  миг  его  захлестывала  волна,  и  он  захлебывался.
Самые  смелые  из  мальчиков  поплыли  опять  к  нему  и  пла¬
вали  вокруг  Пелле,  пытаясь  помочь  ему,  но  получалось
только  хуже.  Он  видел,  как  Мортен  с  криком  кинулся  в  воду
в  одежде,  и  это  придало  ему  силы.  Но  тут  руки  отказались
действовать,  он  завертелся  на  одном  месте  и  погрузился
в  воду  до  самых  глаз.
 Пелле  часто  летал  во  сне,  и  всегда  при  этом  что-то  дер¬
жало  его  за  ноги  и  мешало  полету.  Но  тут  была  действитель¬
ность  —  он  висел  в  голубом  воздухе  и  парил  на  распростер¬
тых  крыльях.  А  из  мрака,  снизу,  доносился  до  него  голос:
«Пелле,  —  звал  он,  —Пелле,  мальчик  мой!»  —  «Да,  батя
 475

Ляссе!»  —  ответил  он  и  с  облегчением  сложил  свои  усталые
крылья;  он  быстро  стал  погружаться,  и  в  ушах  у  него  за¬
бурлило.
 Вдруг  он  почувствовал  сильную  боль  в  голени,  и  руки  его
уцепились  за  пучок  водорослей;  он  мгновенно  стал  на  ноги,
свет  и  воздух  хлынули  на  него,  как  бы  из  новой  жизни.
По  берегу  бегали  мальчики,  с  перепугу  натянув  лишь  одну
штанину,  а  сам  Пелле  стоял  на  подводном  камне,  по  грудь
в  воде,  и  струей  выблевывал  морскую  воду.  Вокруг  него
суетились  пловцы,  они  плескались  и  уже  собирались  нырять,
чтобы  достать  Пелле  со  дна.  Все  это  теперь  казалось  за¬
бавным;  Пелле  высоко  поднял  руки  над  головой,  привет¬
ствуя  жизнь,  и  снова  бросился  в  море  головой  вперед.
Проплыв  под  водой  порядочное  расстояние,  он  выныр-нул
и  шаловливыми  прыжками  стал  резать  волны,  как  дельфин.
На  берегу  он  заснул  в  чем  мать  родила,  успев  только  на¬
тянуть  один  чулок.
 С  этого  дня  мальчики  снова  стали  дружить  с  ним.  Он
в  сущности  не  совершил  никакого  подвига,  но  судьба  мило¬
стиво  отнеслась  к  нему,  —  и  этого  было  достаточно.  Пелле
после  этого  случая  всегда  брал  с  собою  свою  чурку  из  «же¬
лезного»  дерева  и  клал  ее  на  берег  острым  концом  в  сто¬
рону  суши,  —  ему  все-таки  хотелось  пожить  еще  немножко..
Вообще  же  он  ничего  не  боялся  и  всегда  лез  напролом.
 Когда  на  море  бушевала  буря  и  эа  линию  прибоя  нельзя
было  выплыть,  мальчики  валялись  на  берегу  и  барахтались
в  набегавших  волнах.  Все  море  в  бешеном  беге  неслось
с  запада,  чтобы  обрушиться  на  них;  казалось,  оно  гонит
перед  собой  целые  табуны  диких  коней  с  развевающимися
седыми  гривами..  Они  налетали  вихрем,  взметая  море  бе¬
лыми  хвостами,  дико  били  по  воздуху  копытами  и  ныряли
вглубь.  Иные  перепрыгивали  через  мальчиков  сомкнутым
строем,  распластывались  по  воде  и  мчались  дальше.  Буря
срывала  с  их  морд  белую  пену  и  несла  ее  к  берегу,  где  она
раскидывалась  клочьями  на  кустах  и,  поблестев,  исчезала.
Но  вот  они  ударялись  о  берег  и  падали  мертвыми.  За  ними
спешили  новые  табуны,  словно  хотели  унести  с  собою  всю
землю;  они  становились  на  дыбы,  лягались  и  бешено  пры¬
гали,  дрожа  и  фыркая  в  воздухе,  и  разбегались  в  панике,  —
и  этому  не  было  конца.  Далеко,  далеко,  в  багровом,  как
пожар,  зареве,  садилось  солнце,  над  ним  протянулись  поло-
 476

сатьге  облака,  уходившие  в  бесконечную  даль.  Словно  ярким
степным  пожаром  охвачен  горизонт,  он-то  и  гонит  перед
собой  в  паническом  ужасе  табуны;  а  на  берегу  бушует  нагой
ребячий  народ.  Мальчики  бегают  взад  и  вперед,  раскинув
руки,  и  с  криком  гонят  диких  коней  обратно  в  -море.
 XVI
 Дома  у  мальчиков  дела  шли  неладно.  Из  планов  Йорген¬
сена  ничего  не  вышло;  все  решительно,  кроме  него  самого,
наперед  знали,  что  это  так  и  будет!  Люди  знали  и  о  том,
что  инженер  предлагал  Петеру  сто  крон  за  его  планы,  ко
так  как  Петер  не  захотел  взять  деньги  и  потребовал  доли
в  руководстве  и  в  почете,  то  ему  указали  на  дверь.
 Раньше  он  никогда  не  принимал  случавшегося  так  спо¬
койно;  он  не  бранился,  не  устраивал  скандала,  но  взял  про¬
стую  поденную  работу  в  порту,  как  всякий  другой  рабочий.
О  своем  поражении  он  не  заговаривал  и  никому  не  позволял
касаться  этого,  перед  женой  держал  себя  как  ни  в  чем  не  бы¬
вало.  Но  она  видела,  что  он  снова  замыкается  в  молчании,
и  не  знала,  что  с  ним  творится;  предчувствовала  всякие
ужасы  и  жаловалась  на  свою  беду  мальчикам.  Сцен  он  ни¬
когда  не  устраивал,  хотя  иногда  напивался;  молча  съедал
свой  обед  и  уходил  спать;  а  когда  не  работал,  то  тоже  спал.
 Но  когда  планы  развернулись  настолько,  что  стали
известны  всем  и  каждому,  его  работе  пришел  конец.  Инже¬
нер  взял  из  планов  Петера  все,  что  ему  нужно  было,  каждый
мог  это  видеть;  и  вот  Сила  остался  с  пустыми  руками,  —
только  потому,  что  зачерпнул  ложкой  больше,  чем  мог  про¬
глотить.  Большинство  считало  это  правильным  и  немало  вре¬
мени  тратило  на  обсуждение  этой  истории;  город  привык
пренебрегать  своими  собственными  делами,  чтобы  взвалить
груз  на  эту  упрямую  шею.  Но  теперь,  когда  Силу  втоптали
в  грязь,  все  ходили  в  гавань  смотреть,  как  он  возит  на  тачке
землю,  словно  простой  поденщик.  Дивились  только  тому,
как  спокойно  он  это  воспринял;  все  были  немного  разоча¬
рованы  тем,  что  Петер  не  сломился  под  смертною  ношей
и  не  беснуется  в  своем  бессилии.
 Он  ограничился  тем,  что  стал  пить,  но  зато  пил  без
всякой  меры;  он  жил  в  каком-то  вечном  хмельном  угаре
 477

и  работал  лишь  столько,  сколько  нужно  было,  чтобы  под¬
держивать  в  себе  опьянение.
 —  Раньше  он  таким  никогда  не  бывал,  —  с  плачем  гово¬
рила  его  жена.  —  Он  не  выходит  из  себя,  не  бушует,  но
всегда  такой  злой,  что  мочи  нет  быть  с  ним!  Он  всех  мучит
своей  злостью,  а  несчастную  Карен  так  преследует,  что
просто  грех!  Никого  он  не  уважает,  кроме  старухи  матери,
и  бог  один  знает,  долго  ли  это  будет  продолжаться.  Он
не  работает  больше,  а  только  пьет;  тяжко  заработанные
мной  гроши  таскает  из  кармана  моей  юбки  и  покупает  себе
спиртное;  он  потерял  всякий  стыд,—а  какой  раньше  был
самолюбивый!  И  хмеля-то  он  уже  не  может  выносить,  как
прежде,  а  валится  с  ног;  на-днях  пришел  домой  весь  в  крови
и  с  разбитой  головой!  Что  мы  тебе  сделали,  господи,  что  ты
покарал  нас  так  жестоко?
 Старуха  ничего  не  говорила,  но  переводила  свой  колючий
взгляд  с  одного  на  другого  и  думала  свою  думу.
 Так  шла  неделя  за  неделей.  Мальчикам  надоедало  слу¬
шать  нытье  матери,  и  они  старались  пореже  бывать
дома.
 Однажды  Карен,  посланная  куда-то  матерью,  не  верну¬
лась  домой.  Не  вернулась  она  и  на  следующий  день.  Пелле
узнал  об  этом  в  лодочной  гавани,  где  ее  видели  в  последний
раз.  Ее  искали  драгами,  но  никто  не  решился  сказать  об  этом
Йоргенсену.  После  обеда  ее  пронесли  мимо  мастерской;
Пелле  догадался,  в  чем  дело,  когда  услышал  на  улице  топот
множества  тяжелых  ног.  Она  лежала  на  носилках,  которые
несли  двое;  осенний  ветер  гнал  перед  нею  первые  опавшие
листья,  и  ее  тонкие  руки  свешивались  к  мостовой,  славно
хотели  уцепиться  за  нее;  спутанные  волосы  тоже  свешива¬
лись  вниз,  с  них  стекала  вода;  за  носилками  шел  мертвецки
пьяный  Сила.  Он  закрывал  рукой  глаза,  что-то  бормотал,
как  на  молитве,  и  то  и  дело  поднимал  вверх  указательный
палец.
 —  Она  обрела  мир!  —  говорил  он  густым  басом  и  делал
благочестивую  мину.  —  Мир,  который  превосходит...  —  он
не  мог  подобрать  слова.
 Йенс  и  Пелле  сменили  людей  у  носилок  и  понесли  Карен
домой;  они  страшились  того,  что  им  предстояло  увидеть.
 Но  мать  стояла  в  дверях  и  тихо  встретила  их,  словно
ждала  этого,  —  она  только  вся  побелела  в  лице.
 478

—  Карен  »е  могла  этого  вынести,  —  лишь  шепнула  о«а
им,  опускаясь  перед  ребенком  на  колени.
 Мать  легла  головой  на  истощенное  тельце  и  что-то  не¬
внятно  шептала,  зажимая  себе  рот  пальчиками  ребенка,
чтобы  заглушить  свои  рыдания.
 —  А  ты  должна  была  исполнить  поручение  матеря,  —
говорила  она,  улыбаясь  и  качая  головой,  —  ты  славная  де-
Еочка,  а  не  сумела  даже  купить  двух  мотков  ниток.  А  деньги,
которые  ты  взяла  с  собой,—их  ты,  конечно,  бросила?  —
Слова  ее  мешались  с  плачем  и  смехом,  и  казалось,  что  жен¬
щина  напевает  вполголоса.  —  Ты  их  обронила?  Это  ничего,
ты  ведь  в  этом  не  виновата.  Девчурка,  девчурка  моя  !  —Но
тут  в  ней  словно  что-то  прорвалось,  ее  стиюнутые  губы  рас¬
крылись  и  снова  сжались,  она  продолжала  напевать,  качая
головой,  а  руки  ее  лихорадочно  шарили  в  кармане  ребенка.—
Так  ты  не  пошла  по  поручению  матери?—иричинала  она;
ей  нужно  было  найти  хоть  в  чем-нибудь  подтверждение
всему  этому,  —  только  бы  опереться,  все  равно  на  что,  и  она
рылась  в  кошельке.  В  нем  оказалось  несколько  эре  и  клочок
бумаги.
 Вдруг  женщина  порывисто  встала,  лицо  ее  приняло
жесткое  выражение,  и  она  обратилась  к  мужу,  который
стоял  у  стены  пошатываясь.
 —  Петер!  —  крикнула  она  с  тоской.  —  Петер!  Ты  пони¬
маешь,  что  ты  наделал?  «Прости,  мама»,  —  написано  здесь,
а  четыре  эре  из  тринадцати  она  потратила  на  покупку  леден¬
цов  для  себя!  Смотри,  у  нее  рука  еще  совсем  липкая!—  Мать
разжала  стиснутые  пальчики  дочери,  которые  обхватывали
какую-то  липкую  бумажку.  —  О  несчастная,  затравленная
крсшка,  ей  так  хотелось  усладить  свое  существование!  Ку¬
пила  на  четыре  эре  леденцов  —  и  сейчас  же  в  воду!  Столько
радости  было  в  нашем  доме  ребенку!  «Прости,  мама»,  —
пишет  она,  словно  совершила  какое-то  преступление,  —  и  все,
что  сна  делала,  было  неладно!  Пошла  она  и  тут  своей  до¬
рогой!  Карен,  Карен,  я  ведь  не  сержусь  на  тебя,  ты  имела
полное  право,  —  что  в  них,  в  нескольких  грошах?  Я  ведь
совсем  не  этими  грошами  попрекала  тебя  за  то,  что  ты
оставила  работу.  Но  я  не  знала,  как  добыть  пропитание,  он
ведь  его  помаленьку  пропивал  —  вот  этот!—Она  повер¬
нула  личико  покойницы  к  отцу  и  указала  на  него  пальцем.
 479

Впервые  в  жизни  жена  Силы  бросила  ему  обвинение,
но  он  не  понял  этого.
 —  Она  обрела  покой,  —  пробормотал  он  и  попробовал
немного  выпрямиться,  —  покой,  который...
 Но  тут  поднялась  в  своем  углу  старуха,  —  до  этой  ми¬
нуты  она  даже  не  шевельнулась.
 —  Ты  молчи!  —  жестко  произнесла  она  и  ткнула  сына
в  грудь  своим  посохом.  —  Не  то  твоя  старая  мать  проклянет
день,  в  который  она  произвела  тебя  на  свет!
 Петер  тупо  уставился  на  нее,  словно  туман,  заволакивав¬
ший  ему  глаза,  рассеялся.  С  минуту  он  стоял  и  не  мог  от¬
вести  взора  от  трупа;  казалось,  ему  хотелось  упасть  .рядом
с  женой,  которая  опять  склонилась  над  мертвой  и  что-то
шептала.  Сгорбившись,  он  поплелся  наверх  и  улегся.
 XVII
 В  мастерской  работать  уже  кончили,  когда  Пелле  вер¬
нулся  домой;  но  у  него  не  было  охоты  бежать  на  берег
купаться.  Его  преследовал  образ  утонувшей  девочки;  он
впервые  встретился  со  смертью,  и  ему  невольно  приходил
на  ум  вопрос:  зачем?  Он  не  находил  на  него  ответа  и,  за¬
нятый  другими  делами,  постепенно  забыл  об  этом.  Но  жуть
осталась  в  его  душе  и  пугала  его  без  причины,  так  что  Пелле
начал  бояться  даже  сумерек.  Таинственны©  силы,  устрем¬
ляющиеся  с  неба  и  поднимающиеся  от  земли,  когда  свет
встречается  с  мраком,  наполняли  его  каким-то  тайным  бес¬
покойством;  тревожно  бросался  он  от  одного  к  другому,
словно  ему  нужно  было  быть  везде,  чтобы  встретить  то
непостижимое,  что  с  угрозой  таилось  позади  всего.  Впервые
почувствовал  он  беспощадную  неумолимость  тех  или  иных
совершенных  им  проступков;  никогда  еще  самая  жизнь  не
пригнетала  его  так  своей  тяжестью.
 Пелле  чудилось,  что  его  кто-то  зовет,  но  он  не  мог  дать
себе  отчета  —  откуда.  Он  вылезал  из  окна  на-  крышу,
а  оттуда  на  самый  конек,  —  быть  может,  это  зов  мира?
Сотни  черепичных  крыш  городка  лежали  перед  ним  и  впи¬
тывали  в  себя  пурпур  вечернего  неба,  голубые  дымки  подни¬
мались  вверх,  и  из  знойного  мрака  у  домов  доносились  го¬
лоса.  Ему  слышен  был  также  вопль  сумасшедшего  Анкера,
 480

это  вечное  предостережение  о  чем-то  бессмысленном  звучало
жалобой  больного  зверя!  Море  вдали  и  густые  хвойные  леса
на  севере  и  юге  —  <все  это  давно  было  знакомо  ему.
 То  у  него  звенело  в  ушах;  то  он  слышал  зван  вдали;
кто-то  становился  сзади  и  горячо  дышал  ему  в  затылок.
Он  медленно  оборачивался,  темноты  он  уже  не  боялся  и  знал
наперед,  что  за  ним  никого  нет.  В  дни  душевной  ясности
врывались  сумерки  с  загадочной  суетой  невидимых  созданий,
которых  нельзя  было  уловить  никакими  чувствами.
 Он  спускался,  во  двор  и  бродил  там,  везде  царил  глубо¬
кий  покой.  Кот  Перс  сидел  на  бочке  с  дождевой  водой  и
отчаянно  мяукал,  зарясь  на  воробья,  опустившегося  на
бельевую  веревку;  молодой  мастер  кашлял  в  своей  каморке,
он  уже  лежал  в  постели.  Пелле  перегнулся  через  сруб  ко¬
лодца  и  тупо  смотрел  вдаль,  поверх  садов;  ему  было  жарко,
голова  кружилась,  но  от  колодца  шел  холод,  приятно  об¬
вевавший  голову.  Летучие  мыши  призраками  носились  в  воз¬
духе  и  так  близко  пролетали  около  его  лица,  что  Пелле
ощущал  дуновение  от  их  крыльев.  Он  чувствовал  непреодо¬
лимую  потребность  поплакать.
 Что-то  зашевелилось  в  кустах  смородины,  и  показалась
голова  фрекен  Шерманны.  Манна  шла,  осторожно  огляды¬
ваясь,  и,  увидев  Пелле,  поспешила  к  нему.
 —  Добрый  вечер,  —  шепнула  она.
 —  Добрый  вечер!  —  громко  ответил  он,  восхищенный
тем,  что  встретил  человека.
 —  Тише!  Не  надо  так  кричать!  —  сказала  она  повели¬
тельно.
 —  Почему  же?  —  Теперь  и  Пелле  шептал:  он  испугался.
 —  Потому  что  не  надо,  дубина!  Ступай  сюда,  я  тебе
что-то  шепну...  нет,  еще  ближе!
 Пелле  ткнулся  физиономией  в  куст  бузины.  Неожидан¬
но  Манна  взяла  его  обеими  руками  за  голову,  крепко  по¬
целовала  и  отпихнула  от  себя.  Ошеломленный,  он  искал
опоры  для  ног,  а  Манна  смеялась,  лицо  ее  белело  во
мраке.
 —  Да  ты  не  расслышал,  —  проговорила  она  шопотом,  —
подойди,  я  повторю  тебе.
 На  этот  раз  он  весь  просиял  и  кинулся  в  бузину.  Но  в
то  же  мгновение  получил  удар  кулаком  по  лицу,  а  Манна
презрительно  расхохоталась.
 31 	Нексе, 	I
 481

Пелле  застыл  на  месте,  словно  парализованный;  губы
его  были  вытянуты  вперед,  словно  он  все  еще  ждал  поцелуя.
 —  Чего  ты  дерешься?  —  спросил  он,  глядя  на  нее
неподвижным  взором.
 —  Потому  что  терпеть  тебя  не  могу!  Ты  препротивный,
настоящий  простофиля!
 —  Я  же  ничего  дурного  тебе  не  сделал!
 —  Вот  как?  Ну,  так  поделом  тебе  —  не  надо  было  меня
целовать!
 Пелле  беспомощно  переминался  с  ноги  на  ногу,  весь  на¬
копленный  им  опыт  рушился!
 —  Да  ведь...  это  не  я!  —  выговорил  он  наконец;  вид
у  него  был  невероятно  глупый.
 Манна  передразнила  его:
 —  Бэ-мэ!  Смотри  не  примерзни  к  земле  и  не  превратись
в  фонарный  столб!  Здесь  у  забора  нет  ничего,  что  могло  бы
прояснить  твои  мозги.
 В  одно  мгновение  Пелле  перемахнул  через  забор.  Манна
быстро  схватила  его  за  руку  и  потащила  в  кусты.
 —  Сейчас  придут  Айна  и  Долорес,  и  мы  будем
играть!  —  объявила  она.
 —  Я  не  думал,  что  им  можно  выходить  по  вечерам,  —
сказал  Пелле  и  покорно  дал  увести  себя.
 Она  не  ответила,  но  стала  озираться  кругом,  чтобы  уго¬
стить  Пелле  чем-нибудь,  как  бывало.  Не  найдя  ничего,  она
сорвала  горсть  листьев  смородины  и  запихала  их  ему  в  рот.
 —  Возьми  и  молчи!—  Она  была  опять  прежней  Манной,
и  Пелле  смеялся.
 Они  пришли  в  беседку,  Манна  стала  натирать  его  рас¬
пухшую  щеку  мокрой  землей,  пока  они  сидели  там,  ожи¬
дая  девочек.
 —  Что,  очень  было  больно?—участливо  спросила  она,
положив  руку  на  плечо  Пелле.
 —  Пустяки!  Подумаешь,  затрещина!  —  мужественно  от¬
ветил  он.
 —  Я  не  об  этом  говорю.  Ты  сам  знаешь...  очень  было
больно?
 Пелле  ошалело  глядел  на  Манну,  а  у  нее  на  лице  было
написано  любопытство.
 —  Вот  здесь,  —  сказала  она,  скользнув  рукой  вниз  по
его  спине.
 482

Он  молча  поднялся,  чтобы  уйти,  но  она  схватила  его  за
руку.
 —  Прости  меня!  —  шепнула  она.
 —  Они  не  скоро  придут?  —  жестко  спросил  Пелле;  он
хотел  прикинуться  рассерженным,  как  в  былые  дни.
 —  Нет,  они  совсем  не  придут,  —  я  обманула  тебя!  Я  хо¬
тела  поговорить  с  тобой!  —  Дыхание  Манны  стало  преры¬
вистым.
 —  Я  не  думал,  что  ты  захочешь  еще  когда-нибудь  во¬
диться  со  мной.
 —  Я  и  не  хочу.  Я  хотела  только...  —  она  не  могла  найти
подходящего  слова  и  гневно  топнула  ногой.  Потом  выгово¬
рила  медленно  и  веско,  со  всей  серьезностью  ребенка:  —
Знаешь,  что  я  думаю?  Я  думаю,  что  люблю  тебя,  вот  что!
 —  Тогда  мы  можем  пожениться,  когда  подрастем!  —
радостно  подхватил  Пелле.
 Она  смерила  его  взглядом.  «Ратуша,  розги!»  —  поду¬
малось  Пелле;  он  бы>л  уверен,  что  теперь  угадал.  Но  Манна
расхохоталась.
 —  Ах,  какой  же  ты  смешной  простофиля!—прогово¬
рила  она  и,  словно  по  рассеянности,  сунула  ему  за  ворот
горсть  мокрой  земли.
 Пелле  недолго  думал  о  возмездии  и  проказливо  запустил
руку  Манне  за  пазуху;  рука  попала  во  что-то  мягкое,  вызвав
странное,  изумительное  ощущение.  Какое-то  новое  чувство
охватило  Пелле,  побудив  его  крепко  обнять  девушку.
 Та  со  страхом  взглянула  на  него,  мягко  пытаясь  отвести
его  руку,  но  уже  было  поздно.  Мальчик  одним  прыжком
перешагнул  расстояние,  разделявшее  их.
 Крадясь  домой,  Пелле  был  подавлен  новыми  чувствами,
но  радости  не  испытывал.  Сердце  его  бурно  колотилось,
в  мозгу  царил  хаос.
 Совершенно  инстинктивно  он  шел  очень  тихо.  В  постели
Пелле  долго  лежал,  ворочаясь  с  боку  на  бок,  и  не  мог  за¬
снуть;  душа  его  постигла  загадку,  и  его  кровь  кипела.  Она
напевала  ему  в  уши  свою  песню,  приливала  к  щекам  и  сердцу
и  отливала  от  них,  говорила  о  чем-то  бесчисленными  бие¬
ниями  пульса,  и  он  вздрагивал  всем  телом.  Что-то  могучее
и  таинственное  совершалось  во  всем  его  организме,  наполняя
его  жарким,  глубоким  изумлением.  Никогда  еще  он  не  ис¬
пытывал  ничего  подобного.

Отныне  кровь  стала  его  тайным  соучастником  во  всем;
он  ощущал  ее  как  ласку,  когда  она  наполняла  его  тело,
создавая,  ощущение  какой-то  силы  в  мышцах  шеи  и  в  кистях
рук.  Теперь  у  него  была  своя  тайна,  но  он  не  выдавал  ни
одной  чертой  лица,  что  знал  когда-нибудь  Шерманну.
Его  светлые  дни  разом  превратились  в  светлые  ночи.  Но
он  еще  не  перестал  быть  ребенком  и  тосковал  о  прежнем
времени,  об  обычных  дневных  играх;  однако  что-то  застав¬
ляло  его  прислушиваться  к  будущему  и  стремиться  всей
душой  к  таинственному.  Ночь  сделала  его  сопричастным
своим  таинствам.
 С  Манной  после  этого  ему  не  случалось  больше  говорить.
В  сад  она  никогда  не  выходила,  а  если  Пелле  попадался  ей
навстречу,  она  сворачивала  в  боковую  улицу.  На  ее  лице
рдел  яркий  пламень,  который  с  ток  поры,  казалось,  не  исче¬
зал.  Вскоре  она  уехала  в  имение  в  Остланде,  где  жил  ее  дядя.
 Но  Пелле  ничего  не  замечал  и  ничем  не  огорчался.
Он  жил  в  каком-то  полусне  и  смотрел  на  все  как  через
какую-то  пелену;  он  был  ошеломлен  тем,  что  происходило
в  его  душе.  Там’  шла  оживленная  работа  во  всех  уголках;
представления  слишком  хрупкие  ломались,  а  прочные  под¬
нимались,  формируя  мужчину.  Тело  крепло,  мускулы  твер¬
дели,  как  сталь,  в  груди  рождалось  ощущение  какой-то  шири
и  приглушенной  мощи.  Порой  Пелле  с  изумлением  про¬
буждался  от  дремоты  на  миг,  —  он  чувствовал,  что  стано¬
вится  мужчиной.  Так,  однажды  он  услышал  свой  собствен¬
ный  голос.  Голос  приобрел  глубокий  звук  и  казался  ему
чужим;  Пелле  прислушивался  к  нему,  словно  это  говорил
кто-то  другой,  а  не  он  сам.
 XVIII
 Мастерская  приходила  в  упадок,  и  Пелле  начал  с  этим
бороться.  Туда  поступил  новый  мальчик,  но  все  трудные
работы  выполнял  попрежнему  Пелле  —  он  улаживал  дела
с  займами  и  доставал  товар  в  кредит,  ходил  к  нетерпели¬
вым  заказчикам  и  успокаивал  их.  Он  много  двигался,  но
мало  чему  учился.
 —  Сбегай-ка  немедленно  в  гавань,  —  говорил,  бывало,
хозяин.  —  Может  быть,  там  удастся  разжиться  работой.  —
 484

Но  мастер  больше  интересовался  новостями,  которые  Пелле
узнавал  в  парту.
 Пелле  ходил  туда  и  без  поручений.  В  гавань  каждый
житель  городка  заглядывал  всякий  раз,  когда  выходил
из  дому;  это  было  сердце  города,  все  было  связано  с  га¬
ванью  —  деньги,  мечты  и  удовольствия.  Каждый  побывал
на  море,  у  каждого  хранились  о  нем  самые  лучшие  и  самые
тяжелые  переживания.  Море  владело  их  мечтами,  притяги¬
вало  к  себе  —  и  молодых,  которым  хотелось  уехать,  чтобы
развернуться  как  следует,  и  стариков,  живших  воспомина¬
ниями.  Оно  жило  у  всех  в  душе,  как  песня,  как  бог  в  серд¬
цах  людей;  избыток  жизни  устремлялся  в  эту  сторону,  ко
всему  непостижимому  и  мистическому.  Море  выпивало  кровь
тысяч  людей,  не  изменяя  своей  окраски,  загадка  жизни
таилась  в  его  беспокойных  водах.
 Со  дна  бездны  поднимался  рок  и  быстро  выбирал  себе
жертву;  она  могла  спасаться  на  суше,  как  пекарь  Йорген,
который  никогда  больше  не  выходил  в  море  после  того,  как
оно  дало  ему  острастку;  или  в  сонном  состоянии  шагать
через  борт  корабля,  как  это  сделал  боцман  Йенсен.  Там,
где  обитали  утопленники,  —  тонули  корабли,  чтобы  доста¬
вить  им  то,  в  чем  они  нуждались;  бескровные  дети  моря
время  от  времени  выходили  на  берег  играть  с  детьми,  родив¬
шимися  в  воскресенье,  и  приносили  им  счастье  или  смерть.
 Три  раза  в  неделю  прибывал  пароход,  привозивший
вести  из  королевской  столицы  Копенгагена.  Приплывали
совершенно  обледеневшие  суда,  на  некоторых  из  них  не¬
престанно  откачивали  воду.  Приставали  и  большие  шхуны,
плававшие  в  теплых  морях  и  имевшие  среди  экипажа  на¬
стоящих  негров.
 На  пристани  стояли  старики,  расставшиеся  с  морем,
и  целые  дни  напролет  смотрели  на  арену  своих  подвигов
в  пору  молодости,  пока  смерть  не  забирала  их.  Море
наградило  их  тела  ревматизмом,  скрючило  их,  искривило,
и  зимними  ночами  слышно  было,  как  они,  словно  дикие
звери,  выли  от  боли.  Здесь  околачивались  все  человеческие
отбросы  —  инвалиды,  хилые,  лентяи.  А  кто  был  побойчее,
те  шныряли  взад  и  вперед  по  гавани  с  развевающимися
фалдами,  в  поисках  барышей.
 Молодежь  всегда  толкалась  здесь,  —  играть  у  открытого
моря  было  почти  то  же,  что  итти  навстречу  своему  буду¬
 485

щему.  Некоторые  дальше  этого  так  и  не  шли;  но  многие
поддавались  соблазну  и  пускались  в  водоворот  неизвестно¬
сти,  —  как  Нилен,  например.  Когда  началась  оснастка  судов,
он  не  мог  больше  выдержать,  —  пожертвовал  двумя  годами
ученья  и  удрал  на  корабле  дальнего  плавания.  Теперь  он
плавал  где-то  далеко  под  пассатами  —  на  пути  в  Южную
Америку  за  красным  деревом.
 И  с  каждым  пароходом  уезжало  несколько  человек.
Девушки  особенно  отважно  пускались  в  путь,  они  смело  сры¬
вались  с  места,  оставляя  за  собой  тяжелых  на  подъем,
но  крепко  влюбленных  мужчин.  Стремились  уехать  и  муж¬
чины  —  в  поисках  занятия,  которое  дало  бы  больший  зара¬
боток,  чем  дома.
 Пелле  сам  уже  испытал  все  это  —  то  же  самое  томление,
ту  же  тягу  вдаль.  Там,  в  деревне,  всеми  бедняками  владела
мечта  вырваться  в  город,  и  наиболее  смелые  отваживались
на  это,  разрумянившись  от  волнения,  но  старики  говорили
о  пагубе  городской  жизни  и  о  том,  что  там  надо  держать
ухо  востро.  А  здесь  властно  царила  мечта  о  столице,  —
Копенгаген  был  воплощением  счастья!  Те,  кто  посмелее,
в  один  прекрасный  день  оказывались  на  борту  парохода  и
посылали  прощальные  приветы  с  тем  неуверенным  выраже¬
нием  в  глазах,  какое  бывает  у  игрока,  ведущего  большую
игру;  там  ведь  придется  потягаться  с  самыми  даровитыми!
А  старики  качали  головой  и  говорили  о  пагубных  соблаз¬
нах  столицы.
 Время  от  времени  кто-нибудь  возвращался  домой  и  со¬
глашался  со  стариками.  Тогда  те  удовлетворенно  ходили  из
дома  в  дом,  —  «а  что  мы  говорили?»  Но  некоторые  при¬
езжали  домой  только  на  праздники  и  держались  с  такой
важностью,  что  конца  не  было  толкам.  И  случалось,  какой-
нибудь  девушке  так  везло,  что  приходилось  запрашивать
на  этот  счет  мнение  у  Ларсена-Деревянной  ноги.
 Те,  кто  женились  в  столице,  иногда  недурно  пристраи¬
вались.  После  многих  лет  разлуки  они  возвращались  домой
к  родителям  на  палубе  для  скота,  но  давали  горничной
пятьдесят  эре  эа  то,  чтобы  в  газете  о  них  упомянули  как  о
каютных  пассажирах.  Одежда  у  них  была,  конечно,  наряд¬
ная,  но  исхудалые  лица  сами  говорили  за  себя.
 —  Там  не  на  всех  хватает  еды,  —  говорили  старухи.
 Но  Пелле  не  интересовали  возвращающиеся,  все  его
 486

мысли  были  с  теми,  кто  уезжал;  сердце  больно  сжималось
у  него  в  груди,  так  хотелось  и  ему  улететь.  Море  —  все
равно,  бурлило  оно  или  лениво  дышало  —  постоянно  напол¬
няло  его  голову  шумом  внешнего  мира  —  какой-то  глухой,
смутной  песнью  о  счастье.
 Однажды,  направляясь  к  морю,  он  встретил  старого
кровельщика  Хольма  из  Каменного  двора.  Хольм  шел,
оглядывая  дома  сверху  донизу,  он  высоко  поднимал  ноги  и
в  изумлении  что-то  бормотал  про  себя.  На  руке  у  него  ви¬
села  плетеная  корзинка  с  полдником,  водкой  и  пивом.
 —  Ну  вот,  наконец,  и  знакомый!  —  сказал  он,  пожав
руку  Пелле.  —  А  я  как  раз  иду  и  думаю,  куда  это  дева¬
лись  все  те,  что  уходят  в  город  каждый  год,  и  добились  ли
они  чего-нибудь.  Мы  со  старухой  частенько  говорим  о  том,
что  любопытно  было  бы  знать,  как  сложилась  у  того  или
другого  жизнь.  И  вот  нынче  утром  мать  и  говорит,  что
лучше  бы  мне  побывать  в  городе,  пока  я  еще  не  совсем  по¬
забыл  улицы.  Я  ведь  не  был  здесь  уже  лет  десять!  Ну,
судя  по  тому,  что  я  видел  здесь  покуда,  мне  и  старухе  не
приходится  жалеть  о  том,  что  мы  остались  дома;  здесь  ни¬
чего  не  растет,  кроме  фонарных  столбов,  а  их  моя  старуха
наверняка  не  умеет  выращивать.  Не  видал  я  здесь  и  соло¬
менных  кровель,  —  конечно,  тут  жалеют  дать  заработать
кровельщику  кусок  хлеба!  Но  я  хочу  посмотреть  порт,  а  по¬
том  уж  уеду.
 —  Тогда  пойдем  вместе,  —  сказал  Пелле.  Встретив  зем¬
ляка,  он  пришел  в  хорошее  расположение  духа.  Он  всегда
считал  окрестности  Каменного  двора,  где  он  провел  дет¬
ство,  своими  родными  местами.  Пелле  разговорился  и  стал
показывать  земляку  город.
 —  Да  я  ведь  и  раньше  бывал  в  гавани  два-три  раза,  —
сказал  Хольм.  —  Но  парохода  мне  ни  разу  не  случалось
ей  деть.  А  о  них  много  рассказывают!  Будто  бы  все  наши
продукты  теперь  возят  в  столицу  на  пароходах.
 —  Один  пароход  стоит  сегодня  в  порту,  —  живо  про¬
говорил  Пелле.  —  Он  уходит  вечером.
 У  Хольма  даже  глаза  заблестели.
 —  Значит,  я,  наконец,  увижу  эту  посудину!  Дымок  над
морем  я,  конечно,  частенько  видал  и  с  наших  пригорков,
и  он  наводил  меня  на  разные  мысли.  Говорят,  они  строятся
 487

из  железа  и  жрут  уголь...  —  И  он  с  сомнением  поглядел  на
Пелле.
 Хольма  сильно  интересовал  огромный  осушенный  пор¬
товый  бассейн,  в  котором  работало  несколько  сот  человек.
Пелле  указал  на  Силу,  который  теперь  трудился,  как  авто¬
мат,  позволяя  товарищам  сваливать  на  него  самую  тяжелую
работу.
 —  Так  вот  он  какой!—воскликнул  Хольм.  —  Я  зна¬
вал  его  отца.  Это  был  человек,  которому  хотелось  сделать
что-нибудь  незаурядное,  но  только  он  ничего  не  достиг.
А  как  поживает  твой  отец?  Кажется,  неважно,  так  я  слы¬
шал.
 Пелле  не  так  давно  побывал  дома;  дела  там  шли  плохо¬
вато,  но  об  этом  он  не  стал  распространяться.
 —  Карна  все  прихварывает,  —  вот  все,  что  он  сказал.  —
Она  слишком  много  работала  и  надорвалась!
 —  Говорят,  им  очень  трудно  изворачиваться,  они  слиш¬
ком  много  взяли  на  себя,  —  продолжал  Хольм.
 Пелле  ничего  не  ответил;  а  потом  пароход  поглотил  все
внимание  Хольма,  —  он  забыл  даже,  что  у  него  есть  язык,
хотя  вообще  был  большим  говоруном.
 Там  как  раз  грузили  штучный  товар,  у  обоих  люков
свистели  паровые  лебедки,  поворачиваясь  со  скрипом.  Холь¬
ма  так  и  подмывало  дать  тягу,  он  стоял  как  на  иголках;
когда  стрела  лебедки  повисала  над  набережной  и  цепь  на¬
чинала  быстро  спускаться,  он  убегал  под  навес  пакгауза.
Пелле  собирался  повести  его  на  борт,  но  Хольм  и  слышать
об  этом  не  хотел.
 —  Да  ведь  это  какой-то  злой  зверь,—  сказал  Хольм,—
как  он  фыркает  и  мечется!
 На  набережной  перед  носовым  люком  лежала  груда
беспорядочно  набросанного  убогого  скарба.  Тут  же  стоял
какой-то  мужчина,  державший  в  объятиях  зеркало  в  раме
красного  дерева,  единственную  свою  ценность;  выражение
лица  его  было  мрачно,  иногда  он  сморкался  —  суставом,
а  не  пальцами;  казалось,  он  затеял  что-то  необычное.  Он  не
отрывал  взгляда  от  убогих  пожитков  и  беспокойно  прово¬
жал  глазами  каждый  жалкий  предмет  на  его  пути  вверх  и
затем  в  чрево  парохода.  Жена  и  дети  сидели  на  парапете
пристани  и  ели,  доставая  пищу  из  корзины.  Они,  наверное,
сидели  здесь  уже  не  первый  час,  у  заплаканных  детей  вид
 488

был  усталый:.  Мать  уговаривала  их,  укладывая  спать  прямо
на  камнях.
 —  Разве  мы  не  скоро  поедем?  —  то  и  дело  спрашивали
они  хныкая.
 —  Да,  корабль  скоро  пойдет,  но  вы  будьте  паиньки,  а  то
он  не  возьмет  вас  с  собой.  А  потом  вы  приедете  в  столицу,
где  едят  белые  булки  и  ходят  всегда  в  кожаных  башмаках.
Там  живет  сам  король,  и  в  тамошних  лавках  все,  все  имеет¬
ся!  —  Она  положила  им  под  головы  свою  шаль.
 —  Да  ведь  это  же  сын  Пера  Анкера  из  Блохольта!  —
воскликнул  Хольм,  вглядевшись  в  мужчину.  —  Как,  не¬
ужели  ты  покидаешь  наши  края?
 —  Да,  так  я  решил,  —  негромко  ответил  тот,  проведя
рукой  по  лицу.
 —  Я  думал,  ты  устроился  хорошо.  Не  ты  ли  поселился
в  Остланде  и  взял  там  в  аренду  гостиницу?
 —  Да,  меня  туда  заманили,  а  теперь  я  все  просадил!
 —  Надо  было  быть  осторожнее,  а  теперь  хлопот  не  обе¬
решься!
 —  А  если  они  представили:  мне  фальшивые  книги,  по¬
казывавшие  больший  доход,  чем  на  самом  деле?  Разумеется,
за  всем  этим  стоял  судопромышленник  Монсен  вместе
с  пивоваром  из  столицы,  который  и  взял  отель  за  долги.
 —  Но  как  удалось  богачам  околпачить  тебя?  —  Хольм
почесал  затылок,  он  ничего  не  понимал.
 —  Ну,  они,  наверное,  прослышали  о  десяти  тысячах,
которые  я  получил  в  наследство  от  отца,  —  на  такие  при¬
манки  они  всегда  раскидывают  свои  сети!  И  в  один  пре¬
красный  день  подослали  ко  мне  комиссионера.  Десяти  ты¬
сяч  как  раз  хватило  на  уплату,  —  а  теперь  они  забрали
отель!  Из  сострадания  позволили  мне  взять  вот  этот  хлам;
но  я  все-таки  рад,  что  отделался!  —  Он  вдруг  отвернулся  и
заплакал.  Тут  к  нему  подбежала  жена.
 Хольм  потянул  за  собой  Пелле.
 —  Лучше  оставим  их  в  покое,  —  сказал  он  вполголоса.
 Пока  они  шли  вдоль  мола,  Хольм  продолжал  болтать
 о  печальной  участи  бедняги,  но  Пелле  его  не  слушал.  Он
завидел  небольшую  шхуну,  крейсировавшую  в  море,  и  стал
все  больше  и  больше  тревожиться.
 —  Мне  кажется,  это  исландская  шхуна,  —  сказал  он
наконец,  —  тогда  мне  надо  домой.
 489

—  Ну,  так  беги,  —  промолвил  Хольм,  —  и  спасибо  тебе
эа  хлопоты.  Да  кланяйся  Ляссе  и  Карне!
 На  холме  Пелле  встретил  мастера  Йеппе,  а  еще  дальше
Дрейера,  Клаусена  и  Блома.  Шкипер  из  Исландии  заста¬
вил  себя  ждать  много  месяцев;  уже  разнесся  слух,  что
он  подплывает,  и  все  городские  сапожники  сорвались  со
своих  мест,  чтобы,  еще  прежде  чем  поставят  сходни,  узнать,
хорошо  ли  он  торговал.
 —  Вот  и  исландский  шкипер  тут!  —  говорили  купец  и
торговец  кожей,  видя,  как  люди  бегут  к  пристани.  —  Надо
скорей  выписывать  счета,  сапожники  будут  теперь  при  день¬
гах!
 Но  шкипер  привез  назад  большую  часть  обуви  и  страш¬
ную  весть,  что  уже  нельзя  больше  сбывать  обувь  в  Ислан¬
дии.  Зимний  сезон  был  для  сапожников  погублен.
 —  Что  это  значит?  —  ожесточенно  спрашивал  Йеппе.—
У  тебя  ведь  было  для  этого  достаточно  времени.  Не  появи¬
лось  ли  у  тебя  каких  новых  интересов?  Ведь  в  прошлые
годы  ты  сбывал  все  дочиста.
 —  Я  сделал  все,  что  мог,  —  мрачно  отвечал  шкипер,  —
предлагал  торговцам  товар  крупными  партиями  и  торговал
в  розницу  с  борта.  Я  объездил  весь  западный  берег,  —  но
там  больше  нечего  делать!
 —  Да  как  же  это  так?—ужаснулся  Йеппе.  —  Что  ж,
исландцы  думают  ходить  босиком?
 —  Фабрики!  —  отвечал  шкипер.
 —  Фабрики,  фабрики!—Йеппе  захохотал  презритель¬
но,  но  с  оттенком  неуверенности  в  голосе.  —  И  ты  хочешь,
пожалуй,  уверить  меня,  что  они  умеют  шить  башмаки  ма¬
шинами,  —  кроить,  тачать,  набивать  на  колодку,  пришивать
подошву  и  все  прочее?  Нет,  это,  чорт  побери,  могут  делать
только  человеческие  руки,  руководимые  человеческим  разу¬
мом,  —  шить  обувь  могут  только  люди!  Чтобы  меня  да  за¬
менила  машина  —  пара  колес,  которые  вертятся  да  жужжат?
Я  знаю,  что  машина  мертва  и  не  может  думать,  не  может
заботиться:  «вот  здесь  ноге  будет  больно,  потому  что  паль¬
цы  чувствительны!»  Или:  «тут  крои  осторожно,  не  то  поре¬
жешь  верх!»  Или:  «здесь  я  выкрою  стельку  ровнее,  так  вый¬
дет  наряднее!»
 —  Есть  машины,  которые  могут  шить  обувь  и  шьют  ее
дешевле,  чем  вы;  стало  быть...  —  отрезал  шкипер.
 490

—  Вот  это  бы  я  посмотрел!  Может  быть,  ты  покажешь
мне  башмак,  сделанный  не  человеческой  рукою?  —  Йеппе
язвительно  засмеялся.  —  Нет,  за  этим  кроется  что-то  дру¬
гое:  кому-то  хочется  вытеснить  нас!
 Шкипер  обиделся  и  ушел.
 Йеппе  стоял  на  своем,  что  тут  кроются  какие-то  плутни,
но  весть  о  машинах  все-таки  испугала  его,  —  он  то  и  дело
возвращался  к  этому.
 —  Скоро,  наверное,  и  людей  начнут  делать  машина¬
ми!  —  злобно  выкрикивал  он.
 —  Нет,  я  думаю,  здесь  старый  способ  удержится,  —
сказал  пекарь  Йорген.
 Однажды  шкипер  вошел  в  мастерскую,  швырнул  на  ле¬
жанку  пару  башмаков  и  вышел;  башмаки  были  куплены  в
Англии  и  принадлежали  штурману  баркаса,  только  что  во¬
шедшего  в  порт.  Молодой  мастер  смотрел  на  них,  вертел  в
руках  и  опять  осматривал;  потом  позвал  Йеппе.
 —  Башмаки  были  прострочены.  Башмаки  на  взрослого—
и  прострочены!  И  вдобавок  внутри  на  заднике  стояло  фаб¬
ричное  клеймо.
 Йеппе  пренебрежительно  отнесся  к  башмакам,  но  к  са¬
мому  факту  не  мог  остаться  равнодушным.
 —  Стало  быть,  мы  теперь  лишние,  —  сказал  он  дрожа¬
щим  голосом,  всю  его  заносчивость  как  ветром  сдуло.  —  По¬
тому  что  если  на  машине  можно  сделать  одно,  так  можно  и
другое!  Стало  быть,  цех  приговорен  к  смерти,  и  все  мы  в
один  прекрасный  день  останемся  без  куска  хлеба.  Ну,  мне-
то,  слава  богу,  жить  остается  недолго!  —  Впервые  Йеппе
заговорил  о  своей  смерти.
 Каждый  раз,  входя  в  мастерскую,  он  заводил  речь  о  том
же  предмете  и  вертел  в  руках  ненавистную  фабричную
обувь.  Потом  начинал  критиковать:
 —  Нам  придется  работать  старательнее  будущей  зимою!
 —  Ты,  отец,  забываешь,  что  скоро  нам  капут,  —  устало
отвечал  молодой  мастер.
 Старик  умолкал  и  уходил,  ковыляя,  но  вскоре  опять
возвращался  и  начинал  щупать  башмаки,  выискивая  в  них
недостатки.  Мысли  его  постоянно  были  сосредоточены  на
этом  новшестве,  он  уже  больше  не  пел  никаких  дифи¬
рамбов  своему  ремеслу.  Если  молодые  мастера  обраща¬
лись  к  нему  за  помощью  в  затруднительных  случаях,  он
 491

отказывал  им;  у  него  не  было  желания  торжествовать
над  молодежью,  прибегая  к  приемам  старины;  он  пал
духом.
 —  Куда  годится  теперь  все,  что  мы  так  высоко  цени¬
ли?—  спрашивал  он,  например.  —  Ведь  машины,  наверное,
не  вырабатывают  шедевров  и  не  получают  медалей  за  ра¬
боту?  Что  же  теперь  будет  с  талантами?
 Молодой  мастер  так  далеко  не  заглядывал;  он  думал
больше  о  деньгах,  которые  нужны  были  теперь,  но  которых
не  было.
 —  Чорт  возьми,  как  мы  теперь  разделаемся  с  долгами,
Пелле?  —  спрашивал  он  печально.
 Маленькому  Никасу  пришлось  искать  себе  подходящую
работу:  у  мастера  не  было  средств  держать  подмастерья.
И  вот  Никас  решил  жениться  и  устроиться  мастером  подаль¬
ше  к  северу.  Тут  как  раз  у  баптистов  умер  сапожник,  и  Ни¬
кас  мог  бы  заручиться  клиентами,  перейдя  в  эту  секту,—
он  уже  бегал  на  их  собрания.
 —  Но  будь  осторожен!—говорил  Йеппе.  —  Иначе  не
выйдет  толку.
 Это  был  тяжелый  удар  для  всех  сапожников.  Клаусен
разорился  и  вынужден  был  взять  работу  возле  нового  пор¬
та;  Блом  сбежал,  оставив  на  произвол  судьбы  детей  и  жену,
которой  пришлось  возвратиться  к  родителям.
 В  мастерской  давно  уже  дела  клонились  к  упадку,  те¬
перь  это  бросалось  в  глаза  всем  и  каждому.  Но  молодой
мастер  не  хотел  ничего  замечать.
 —  Я  скоро  выздоровлю,  —  говорил  он,  —  и  постараюсь
опять  поставить  дело  на  ноги,  вот  увидите!  —  Он  все  боль¬
ше  лежал  в  постели  и  стал  очень  чувствителен  к  погоде.
Все  заботы  пали  на  плечи  Пелле.
 —  Сбегай  займи!—кратко  говорил  мастер.  А  когда
Пелле  возвращался  с  отказом,  устремлял  на  него  свои  боль¬
шие  изумленные  глаза.  Вот  сквалыжники!  —  восклицал
он.  —  Ну  что  ж,  приколотим  подошвы  гвоздями!
 —  С  дамскими  лакированными  башмаками  этого  нельзя
делать,  —  решительно  заявлял  Пелле.
 —  Ничего,  сойдет  —  заделаем  следы  черным  воском!
 Но  когда  черный  воск  стирался,  в  мастерскую  прихо¬
дили  фрекен  Лунд  и  другие  и  гневались,  —  они  не  привыкли
носить  башмаки  на  гвоздях.
 492

—  Произошло  недоразумение,  —  говорил  мастер,  и  свет¬
лые  капли  пота  выступали  у  него  на  лбу;  или  же  прятался
и  высылал  к  клиентам  Пелле.  Когда  гроза  проходила,  он
отдувался  в  изнеможении  и  тянулся  к  полке.
 —  Не  раздобудешь  ли  мне  чего-нибудь,  Пелле?  —  шеп¬
тал  он.
 Однажды,  когда  они  остались  одни,  Пелле  набрался
смелости  и  сказал,  что  мастеру,  наверное,  вредно  пить  хмель¬
ное,  —  его  так  часто  рвет.
 —  Вредно?  —оказал  мастер.  —  Конечно,  нездорово;  но
ведь  звери  внутри  требуют  этого!  Вначале  я  и  капли  не  мог
взять  в  рот  —  особенно  пива,  но  теперь  привык.  Если  я  не
буду  поить  их,  они  набросятся  на  меня  и  сожрут!
 —  Разве  они  это  потребляют?
 —  Еще  бы!  Едят,  сколько  им  ни  дашь.  Разве  ты  когда-
нибудь  видел  меня  пьяным?  Я  совершенно  не  могу  опья¬
неть,  —  все  забирают  себе  бациллы,  и  это  для  них  сущий  яд.
В  тот  день,  когда  я  захмелею,  я  возблагодарю  господа  бога,
ибо  это  будет  значить,  что  звери  издохли  и  спирт  опять
может  действовать  на  меня.  Все  дело  только  в  том,  чтобы
во-время  перестать,  а  иначе  ума  можно  решиться!..
 Питание  стало  еще  хуже  с  тех  пор,  как  подмастерье
уехал;  у  хозяев  не  было  средств  купить  весной  поросят,  по¬
этому  все  остатки  приходилось  съедать  самим.  Мастер
Андрес  никогда  не  выходил  к  столу,  он  почти  не  принимал
пищи;  несколько  кусочков  хлеба  с  маслом  время  от  вре¬
мени  —  и  это  все.  Утренний  завтрак  в  половине  восьмого
они  съедали  в  одиночку,  —  он  состоял  из  копченой  селедки,
хлеба  со  смальцем  и  похлебки.  Похлебка  готовилась  из  все¬
возможных  остатков  хлеба  и  каши  с  грошовым  пивом,  она
была  кисла  и  неудобоварима.  Что  оставалось  от  завтрака,
попадало  в  большой  кувшин,  стоявший  В  углу  на  кухонном
полу,  и  разогревалось  на  следующий  день  с  прибавлением
небольшого  количества  свежего  пива;  так  это  шло  круглый
'год.  Содержимое  кувшина  обновлялось  лишь  в  том  случае,
если  кому-нибудь  случалось  расколотить  его.  Мальчики  на¬
легали  на  селедку  и  хлеб  со  смальцем,  а  в  похлебку  лезли
руками.  Они  забавлялись  тем,  что  бросали  в  кувшин  какой-
нибудь  предмет,  чтобы  выловить  его  через  полгода.
 Йеппе  продолжал  спать,  в  мочиом  колпаке,  надетом
набекрень  и  закрывавшем  один  глаз.  Даже  в  сонном
 493

виде  его  не  покидало  комичное  выражение  самодовольства.
В  комнате  стоял  туман  от  испарений,  старик  дышал  как-
то  особенно  —  втягивал  воздух  продолжительным  всхра¬
пом  и  с  клокотанием  пропускал  его  через  себя.  Если  уж
очень  становилось  противно,  мальчики  поднимали  шум;  он
просыпался  и  начинал  браниться.
 Они  страшно  томились  в  ожидании  обеда;  и  как  только
Йеппе  провозглашал  в  дверях:  «Обедать!»  —  бросали  все,
что  было  у  них  в  руках,  выстраивались  по  порядку  и  шли
вслед  за  ним,  держа  друг  друга  за  куртки  и  молча  строя
гримасы.  Йеппе  в  ермолке  занимал  за  столом  главное  место
и  старался  поддерживать  чинность  обеда;  никто  не  смел
начинать  еду  до  хозяина  или  продолжать  есть,  когда  он  за¬
канчивал.  Ученики  брались  за  ложку,  роняли  ее  с  испуган¬
ным  взглядом,  но  сами  чуть  не  лопались  от  сдерживаемого
смеха.
 —  Да,  я  очень  голоден  нынче,  но  это  не  ваша  забота,  —
предостерегающе  говорил  Йеппе,  когда  мальчики  принима¬
лись  за  еду  как  следует.  Пелле  подмигивал  прочим,  и  те  все
ели  да  ели,  опоражнивая  тарелку  за  тарелкой.
 —  Никакого  от  вас  почтения!  —  гремел  Йеппе,  стуча  по
столу.  Но  когда  он  рыгал,  ученики  вдруг  вспоминали  о  ди¬
сциплине  и  тоже  рыгали  все  по  очереди.  Мастеру  Андресу
иногда  приходилось  придумывать  себе  какое-нибудь  дело
в  другой  комнате,  когда  они,  бывало,  очень  уж  расша¬
лятся.
 Длинный  рабочий  день,  плохая  еда  и  испорченный  воз¬
дух  мастерской  оставили  свой  след  на  Пелле.  Его  привязан¬
ность  к  мастеру  Андресу  не  знала  границ,  он  мог  работать
безвозмездно  до  полуночи,  когда  нужно  было  сделать  что-
нибудь  спешно.  Но,  впрочем,  и  Пелле  незаметно  втянулся
в  общее  разгильдяйство  и  научился  смотреть  на  свою  ра¬
боту  с  отвращением,  стараясь  от  нее  отделаться.  Отсутствие
заказов  заставило  их  работать  с  половинной  нагрузкой,  и
Пелле  стал  вял  в  движениях,  вообще  менее  проворен  в  ра¬
боте,  более  задумчив.  От  полумрака  в  лишенной  солнечного
света  мастерской  цвет  лица  Пелле  побледнел,  и  ум  его  был
полон  нездоровых  фантазий.
 Зарабатывая  немного,  он  научился  жить  на  малые  сред¬
ства.  Каждый  раз,  как  ему  попадала  в  руки  монетка  в  де¬
сять  эре,  он  покупал  марку  сберегательной  кассы  и  таким
 494

образом  накоплял  гроши,  чтобы  получилась  потом  порядоч¬
ная  сумма.  Время  от  времени  он  получал  также  небольшую
помощь  от  Ляссе,  которому,  впрочем,  все  трудней  и  трудней
было  урывать  у  себя  что-нибудь.  Вообще  Пелле  научился
спокойно  переносить  свою  бедность.
 XIX
 Сумасшедший  часовщик  распахнул  дверь  в  мастерскую.
 —  Бьерреграв  скончался!—  торжественно  объявил  он.—
Теперь  остался  только  я  один  скорбеть  о  злобе  мирской!
 И  он  отправился  дальше,  сообщить  ту  же  весть  пекарю
Йоргену;  слышно  было,  как  он  ходит  по  всей  улице  из
дома  в  дом.
 Бьерреграв  скончался?  Да  ведь  еще  вчера  сидел  он
здесь  на  стуле  перед  лежанкой,  а  его  костыли  стояли  в  углу
Еозле  двери!  Он  пришел  и,  по  своей  наивной  манере,  обо¬
шел  всех  с  рукопожатием,  протягивая  свою  чересчур  мяг¬
кую  руку;  всем  было  неприятно  до  нее  дотрагиваться,  —
каждому  казалось,  будто  он  прикоснулся  невзначай  к  обна¬
женному  телу.  Пелле  невольно  вспоминал  батю  Ляссе,  ко¬
торый  тоже  никогда  не  умел  постоять  за  себя  и  оста¬
вался  все  тем  же  доверчивым  и  добрым  человеком,  которого
ме  мог  ожесточить  никакой  горький  опыт.
 Огромный  пекарь,  как  всегда,  обрушился  на  него,  —  он
грубел  при  соприкосновении  с  этим  дряблым  существом,
изливавшим  всю  свою  душу  в  рукопожатии.
 —  Ну  что  ж,  Бьерреграв,  испробовал  ли  ты  —  сам  зна¬
ешь  что,  —  после  того  как  мы  в  последний  раз  виделись?  —
спрашивал  он  его,  подмигивая  окружающим.
 Бьерреграв  густо  краснел.
 —  Я  доволен  тем  испытанием,  который  господь  пред¬
назначил  мне,  —  отвечал  он,  моргая  глазами.
 —  Вы  не  поверите!  Ему  уже  перевалило  за  седьмой  де¬
сяток,  а  он  все  еще  не  знает,  как  устроена  женщина!
 —  Да  ведь  я  всегда  лучше  чувствовал  себя  в  одиноче¬
стве;  и  к  тому  же  у  меня  косолапость.
 —  Так  вот  почему  он  расспрашивает  о  всевозможных
вещах,  известных  каждому  ребенку!  —  резко  говорил  Йеп¬
пе.—  Бьерреграв  никогда  не  терял  детской  наивности!
 495

Даже  когда  Бьерреграв  шел  домой  и  ПелЛе  помогал  ему
перебираться  через  канаву,  он  не  переставал  задавать  недо¬
уменные  вопросы.
 —  Что  это  может  быть  за  звезда?  —  говорил  он.  —  Она
иначе  светит,  чем  прочие.  Она  мне  кажется  очень  красной,—
не  предстоит  ли  уж  нам  суровая  зима  с  промерзшей  землей
и  дорогим  топливом  для  бедняков?—  Бьерреграв  вздыхал.—
Не  засматривайся  подолгу  на  луну;  вот  шкипер  Андерсен
спятил  только  оттого,  что  спал  на  палубе  лицом  к  луне.
Теперь  он  полоумный!
 Вчера  лишь  он  был  таким,  как  всегда,  —  и  вдруг  умер!
И  никто  об  этом  не  знал,  никто  не  подумал,  чтобы  хоть
напоследок  быть  с  ним  поласковей.  Он  умер  в  своей  постели,
сохранив  в  памяти  их  насмешки,  и  никто  не  догадался  по¬
слать  к  нему  хоть  кого-нибудь,  чтобы  передать:  «Не  огор¬
чайся  этим,  Бьерреграв,  мы  не  хотели  тебя  обидеть!»  Кто
знает,  не  отравило  ли  это  Бьерреграву  его  последние  часы;
во  всяком  случае  Йеппе  и  его  брат  Йорген  не  могли  теперь
смотреть  друг  другу  в  глаза,  так  непоправимо  тяжело  было
у  них  на  душе.
 И  как-то  пусто  стало,  словно  часы  остановились  в  ком¬
нате!  Привычный  стук  его  костылей  уже  не  раздастся  вече¬
ром  близ  мастерской,  часов  около  шести.  В  этот  час  моло¬
дой  мастер  начинал  как-то  волноваться,  —  он  не  мог  при¬
мириться  с  мыслью  о  том,  что  Бьерреграва  нет.
 —  Смерть  ужасна!  —  сказал  он,  когда  осмыслил,  нако¬
нец,  случившееся.  —  Это  нечто  гнусное,  отвратительное!
Зачем  человеку  исчезать,  не  оставляя  после  себя  ничего!
Вот  я  прислушиваюсь,  не  раздастся  ли  стук  костылей  Бьер¬
реграва,  а  слух  мой  не  улавливает  ничего;  пройдет  еще  не¬
много  времени  —  и  я  перестану  ждать  его.  Он  будет  забыт,
и,  может  быть,  еще  кто-нибудь  за  ним  последует.  И  так
всегда.  Чорт  возьми,  какой  смысл  во  всем  этом?  Скажи
мне,  Пелле.  Толкуют  о  небесах,  но  очень  мне  надо  сидеть
на  облаке  и  петь  аллилуйю!  Я  бы  охотней  сошел  на  землю
и  кутнул,  —  особенно,  ©ели  бы  обе  мои  ноги  были  здоровы!
 От  мастерской  провожали  Бьерреграва  до  могилы  маль¬
чики,  —  на  этом  настоял  Йеппе,  чтобы  загладить  учинен¬
ную  покойнику  несправедливость.  Йеппе  и  пекарь  Йорген
шли  вслед  за  гробом  в  цилиндрах,  а  вообще  покойника  про¬
вожали  только  бедные,  женщины  и  дети,  примкнувшие  к
 496

процессии  из  любопытства.  Кучер  Дуэ  правил  погребаль¬
ными  дрогами;  теперь  у  него  была  собственная  пара  лоша¬
дей,  и  это  был  его  первый  парадный  выезд.
 В  остальном  жизнь  текла  вяло  и  без  особых  событий;
опять  настала  зима  с  застоем  в  делах,  а  сбыт  обуви  в  Ис¬
ландию  был  совершенно  безнадежным  делом.  Сапожники
уже  больше  не  работали  при  лампе:  работы  нехватало,  что¬
бы  покрыть  расходы  на  керосин.  И  вот  висячую  лампу
убрали,  а  старая  жестяная  лампа  была  водворена  на  свое  ме¬
сто,  —  при  ней  отлично  можно  было  сидеть  и  точить  лясы.
Соседи,  ближние  и  дальние,  охотно  приходили  в  сумерки;
когда  мастер  Андрес  ложился  в  постель,  они  потихоньку
расходились,  вообще  же  околачивались  в  мастерской,  пока
Йеппе  не  заявлял,  что  пора  спать.  Пелле  опять  начал  зани¬
маться  резьбой,  он  садился  как  можно  ближе  к  лампе  и
слушал  разговоры,  корпя  над  какой-нибудь  костяной  пуго¬
вицей,  которую  нужно  было  вырезать  величиной  не  больше
монетки  в  двадцать  пять  эре.  Она  нужна  была  Мортену  для
булавки  в  галстук.
 Разговор  велся  о  погоде—  «счастье  еще,  что  не  ударили
морозы  и  ке  остановили  больших  работ  в  порту».  Затем  раз¬
говор  легко  перешел  на  Силу,  от  него  к  сумасшедшему
Анкеру,  а  потом  к  нищете  и  недовольству.  Социалисты
из-за  моря  давно  уже  занимали  умы,  все  лето  приходили
тревожные  вести;  ясно  было,  что  социалисты  преуспевают,—
но  в  чем?  Хорошего  во  всяком  случае  ждать  было  нечего.
 —  Это  уж  самые  распоследние  бедняки  бунтуют,  —  го¬
ворил  Ларсен-Деревянная  нога,  —  так  что  число  их  должно
быть  велико!
 Где-то  на  горизонте  слышался  словно  отдаленный  гро¬
хот,  а  что  там  делалось  —неизвестно.  Отголоски  брожения
в  низах  доходили  сюда  совершенно  искаженными:  здесь  по¬
нимали  лишь  то,  что  низы  хотят  поставить  вверх  дном
установленный  богом  порядок,  чтобы  самим  сесть  наверху,  —
и  невольно  косились  на  местных  бедняков.  Но  те  коснели
в  своей  обычной  дремоте,  трудились,  когда  была  работа,
и  вообще  терпеливо  сносили  все.
 —  Недоставало  только,  —  говорил  Йеппе,  —  чтобы
здесь,  где  призрение  бедных  так  упорядочено...
 Пекарь  Йорген  был  самым  рьяным,  —  он  каждый  день
сообщал  что-нибудь  новое:.
 32 	Нексг, 	т.  I
 497

—  Теперь  они  угрожают  жизни  самого  короля!  И  уже
вызваны  войска!
 —  Войска!—  фыркнул  молодой  мастер...  —  Много  это
поможет  делу!  Стоит  им  только  метнуть  в  войска  гор¬
сточку  динамиту,  так  не  останется  и  пуговицы  от  штанов!
Нет,  они  захватят  столицу!  —  Щеки  его  разгорелись,  он
уже  мысленно  переживал  события.
 —  Что  же,  потом  они  разграбят  королевскую  казну?
 —  Потом?..  Нет,  они  явятся  сюда  всем  скопом!
 —  Сюда?  Ну,  это  чорта  с  два!  Мы  созовем  ополчение
и  будем  расстреливать  их  с  берега.  Я  уже  почистил  ружье!
 Однажды  прибежал  Маркер.
 —  Кондитер  на  площади  выписал  себе  из  столицы  но¬
вого  подмастерья,  —  а  тот  социалист!—прокричал  он  за¬
дыхаясь.  —  Он  приехал  с  пароходом  вчера  вечером.
 Пекарь  Йорген  тоже  слышал  об  этом.
 —  Ну,  теперь  ждите  их  сюда!  —  зловеще  вымолвил
Йеппе.  —  Все  вы  увлекались  этим  новым  «духом  времени».
Впрочем,  это  обрадовало  бы  Бьерреграва,  —  он  был  так  по¬
мешан  на  своей  жалости  к  бедным!
 —  Оставь  портного  спокойно  лежать  в  могиле,  —  при¬
мирительно  проговорил  Аарсен-Деревяюная  нога,  —  он
не  может  отвечать  за  злые  силы,  которые  могут  таиться  в
новом  времени.  Он  ведь  хотел  только  добра!  А  может  быть,
и  эти  хотят  добра?
 —  Добра?..  —  с  невыразимым  презрением  сказал  Йеп¬
пе.  —  Они  хотят  ниспровергнуть  закон  и  порядок  и  продать
отечество  немцу!  Говорят,  уже  и  деньги  отсчитаны,  и  все
такое.
 —  Говорят,  немцев  впустят  в  столицу  ночью,  когда
наши  будут  спать,  —  заметил  Маркер.
 —  Да,  —  торжественно  произнес  мастер  Андрес,  —  они
успели  выдать,  дьяволята,  где  хранятся  ключи!
 Пекарь  Йорген  так  и  прыснул;  он  наполнял  всю  мастер¬
скую  своим  хохотом,  —  стоило  ему  только  начать.
 Начали  гадать,  что  за  человек  этот  новый  подмастерье;
его  еще  никто  не  видел.
 —  У  него,  наверное,  рыжие  волосы  и  борода,  —  решил
пекарь  Йорген:  —  у  господа  такой  уж  обычай  —  метить  лю¬
дей,  продавших  душу  нечистому.
 498

—  Бог  ведает,  зачем  он  понадобился  кондитеру!  —  ска¬
зал  Йеппе.  —  Этого  сорта  люди  ничего  не  умеют  делать,
а  только  предъявляют  требования.  Я  слыхал,  что  по  боль¬
шей  части  они  вольнодумцы.
 —  Чортова  комедия!  —  Молодой  мастер  с  довольным
видом  пожал  плечами.  —  Он  у  нас  наверняка  не  состарится.
 —  Состарится?  —Пекарь  поднялся  во  весь  свой  огром¬
ный  рост.  —  Завтра  как  пить  дать  я  пойду  к  кондитеру  и
потребую,  чтобы  он  его  выгнал  вон!  Я  начальник  ополчен¬
ской  дружины  и  знаю,  что  все  горожане  будут  одного  со
мной  мнения!
 Дрейер  высказался  в  том  смысле,  что  следовало  бы  от¬
служить  молебен  —  вот  как  во  время  чумы  или  в  тяжелые
годы  нашествия  полевых  мышей.
 На  следующее  утро  Йорген  Кофод  отправился  к  конди¬
теру,  н&дев  старый  ополченский  мундир;  у  пояса  его  висел
кожаный  мешок,  в  котором  много-много  лет  тому  назад
носили  кремни  для  ружейного  замка.  В  этом  одеянии  Йор¬
ген  имел  преавантажиый  вид,  но,  однако,  вернулся  не  со¬
лоно  хлебавши:  кондитер  расхвалил  своего  нокого  подма¬
стерья  превыше  всякой  меры  и  слышать  не  хотел  о  том,
чтобы  расстаться  с  ним.
 —  Он  совсем  околдован.  Но  давайте  не  будем  больше
покупать  у  него,  —  этого  все  мы  должны  строго  придержи¬
ваться.  И  ни  одно  порядочное  семейство  не  должно  впредь
общаться  с  ним,  с  этим  изменником!
 —  А  вы  видели  подмастерья,  дядя  Йорген?  —  с  любо¬
пытством  спросил  молодой  мастер.
 —  Разумеется,  видел  —  на  расстоянии,  само  собой!
У  него  скверный,  пронзительный  взгляд.  Но  меня  он  не
околдует  этим  змеиным  взглядом!
 Вечером  Пелле  и  другие  мальчики  отправились  на  пло¬
щадь  взглянуть  на  нового  подмастерья;  там  было  много
народу,  пришедшего  с  той  же  целью.  Однако  подмастерье
так  и  не  показался.
 Но  однажды  вечером  хозяин  приковылял  в  мастерскую.
 —  Торопитесь  же,  черти!  —  крикнул  он  запыхавшись.  —
Он  идет  мимо!
 Ученики  побросали  все  и  кинулись  по  коридору  в  чи¬
стую  горницу,  куда  вообще  входить  не  разрешалось.  Под¬
мастерье  был  высокий  крепкий  мужчина  с  полными  ще¬
 32*
 499

ками  и  большими  залихватскими  усами,  как  у  мастера.
Иоздри  у  него  раздувались,  и  он  сильно  выпячивал
грудь;  сюртук  и  жилетка  были  расстегнуты,  словно  ему
трудно  было  дышать.  За  ним  брели  уличные  мальчишки,
в  надежде  на  какое-нибудь  происшествие;  они  утратили
свою  обычную  проказливость  и  вели  себя  смирно.
 —  Он  ходит  с  таким  видом,  словно  весь  город  уже  при¬
надлежит  ему,  —  насмешливо  произнес  Йеппе.  —  Но  тут
с  него  скоро  соскочит  спесь!
 XX
 По  улице  мимо  мастерской  пробежал  человек,  потом
еще  один,  и,  наконец,  затопало  множество  ног.  Молодой  ма¬
стер  постучал  в  стенку:
 —  Что  там  творится,  Пелле?  —  Он  не  собирался  вста¬
вать  в  этот  день.
 Пелле  побежал  на  разведку.
 —  Это  у  Йенсова  отца  началась  белая  горячка,—сказал’
он.  —  Сила  взбудоражил  всю  гавань  и  угрожает  убить  всех!
 Мастер  приподнял  голову.
 —  Честное  слово,  мне,  кажется,  придется  встать!  —  и
глаза  Андреса  заблестели.
 Вскоре  после  этого  он  уже  был  одет  и  ушел  прихрамы¬
вая,  —  мальчикам  слышно  было,  как  он  надрывался  от
кашля  на  холоде.
 Старик  Йеппе,  перед  тем  как  выйти,  сунул  в  карман
шапочку  понятого,  —  может  статься,  будет  призвана  на  по¬
мощь  власть.  Мальчики  переглядывались  и  посматривали
на  дверь,  потом  и  они  повскакали  с  мест.
 На  улице  царило  смятение,  носились  самые  дикие  слухи
о  том,  что  уже  успел  натворить  каменотес  Йоргенсен.  Воз¬
буждение  не  могло  бы  быть  большим,  если  бы  какая-нибудь
неприятельская  эскадра  встала  здесь  на  якорь  и  стала  об¬
стреливать  город.  Каждый  бросал  то,  что  находилось  у  него
в  руках,  и  опрометью  бежал  в  гавань.  Переулочки  кишели
детьми,  женщинами,  ремесленниками,  не  успевшими  даже
сбросить  кожаных  передников;  древние,  скрюченные  от
ревматизма  моряки  выползали  из  своих  стариковских  бер¬
 500

лог  и  пускались  в  путь,  поглаживая  поясницу  и  гримасни¬
чая  от  боли.
 Футти,  футти,  футти,  фей,
 Рыло  варом  смажь  скорей!
 Несколько  уличных  мальчишек  разрешили  себе  эту  ма>
ленькую  дерзость,  когда  Пелле  с  товарищами  промчался
мимо;  вообще  же  внимание  всех  было  поглощено  одним:
Сила  опять  сорвался  с  цепи!
 На  лицах  бежавших  людей  было  какое-то  торжественное
выражение,  радостное  ожидание  чего-то.  О  каменотесе  дав¬
но  ничего  не  слышно  было;  он  трудился,  как  исполинское
животное,  испитой  и  мертвенно-бледный,  работал  как  вол
и  приносил  домой  каждый  день  заработанные  две  кроны.
Смотреть  на  это  было  как-то  даже  неловко;  и  публика
хранила  разочарованное  молчание.  И  вдруг  все  это  он
взорвал  на  воздух,  да  так,  что  у  каждого  сердце  екнуло!
 Ему  здорово  перемывали  косточки,  пока  бежали  в  порт.
Каждый  предвидел,  что  этим  и  кончится;  Йоргенсен  давно
собирался  с  силами,  замышляя  недоброе;  скорей  надо  было
удивляться,  что  это  не  случилось  раньше.  По  закону,  таких
людей  не  следовало  бы  оставлять  на  свободе,  а  надо  запи¬
рать  в  каталажку  на  всю  жизнь!  И  в  сотый  раз  обыватели
пережевывали  биографию  Силы  с  того  дня,  когда  он,  моло¬
дой  и  смелый,  в  лохмотьях  явился  сюда,  чтобы  испробовать
здесь  свои  силы,  и  до  того,  как  он  загнал  собственное  дитя
в  море  и  тихо  помешался.
 В  порту  было  много  народу:  все,  кто  только  мог  итти
или  ползти,  явились  сюда.  Люди  были  в  хорошем  настрое¬
нии,  несмотря  на  холод  и  плохие  дела;  обыватели  бодро
притопывали  ногами  и  отпускали  остроты;  городок  как-то
разом  стряхнул  с  себя  зимнюю  спячку.  Люди  влезали  на
тесаные  глыбы  камня  и  облепили  сколоченные  из  дерева
кессоны,  которые  предстояло  опустить  на  дно  в  основание
мола;  они  нервно  вздрагивали  и  вытягивали  шеи,  словно
ожидали  какого-нибудь  сюрприза.  Йенс  и  Мортен  тоже  на¬
ходились  здесь;  они  стояли  в  сторонке,  прижавшись  друг  к
другу,  и  их  робкие  вытянувшиеся  лица  выражали  грусть.
А  там,  на  откосе,  толпились  рабочие;  они  подтягивали
штаны,  томясь  бездействием,  в  недоумении  косились  друг
на  дружку  и  перебранивались.
 501

Но  внизу,  на  дне  огромного  бассейна,  безраздельно  ца¬
рил  Сила.  Он,  повидимому,  не  замечал  окружающего,  как
ребенок,  увлекшийся  своей  игрой;  у  него  была  какая-то
цель,  но  какая  именно  —  никто  не  мог  бы  сказать.  В  одной
руке  он  держал  пачку  динамитных  патронов,  а  другою  опи¬
рался  на  тяжелый  железный  лом;  он  двигался  медленно  и
размеренно,  как  неповоротливый  медведь.  Когда  он  выпрям¬
лялся,  товарищи  по  работе  злобно  кричали  ему,  что  они
готовы  спуститься  и  растерзать  его  в  клочья,  вспороть  ему
брюхо,  чтобы  он  подавился  своими  кишками,  исполосовать
его  длинными  ножами  и  прижечь  раны  адским  камнем,  —
если  он  не  бросит  своего  оружия  и  не  даст  им  снова  при¬
няться  за  работу.
 Сила  не  удостаивал  их  ответом;  может  быть,  даже  не
слышал  их.  Когда  он  поднимал  голову,  взор  его,  отягченный
какой-то  странной,  нечеловеческой  тоской,  устремлялся
вдаль.  Страшное,  смертельно-усталое  лицо  говорило  о
чем-то  таком,  что  не  могло  быть  доступно  пониманию  дру¬
гих.  «Он  не  в  своем  уме,  —  шептались  в  толпе,  —  господь
отнял  у  него  рассудок!»  Но  Сила  вновь  принимался  за  свою
работу,  которая  заключалась,  кажется,  в  том,  чтобы  зало¬
жить  пагрэны  под  большой  мол  —  тот  самый,  проект  ко¬
торого  он  же  составил!  Он  вытаскивал  патроны  из  всех  кар¬
манов,—  недаром  они  так  странно  оттопыривались  у  него!
 —  Что  он  замышляет,  этот  дьявол?  Уж  не  взорвать  ли
мол?  —  говорили  рабочие  и  пытались  незаметно  спуститься
вниз,  чтобы  обойти  его  с  тылу.  Но  Сила  был  на-чеку;  при
малейшем  движении  с  их  стороны  он  бросался  к  ним  со
своим  ломом!
 Вся  работа  остановилась!  Двести  человек  стояли  без
всякого  дела  час  за  часом;  ворчали,  грозили  смертью,  су¬
лили  чертей,  но  не  решались  выступить.  Десятники  расте¬
рянно  метались  с  места  на  место,  и  сам  инженер  потерял
голову,  —  царил  настоящий  хаос!  Судья,  в  полной  форме,
шагал  с  непроницаемым  видом  взад  и  вперед;  уже  одно  его
присутствие  действовало  успокаивающим  образом,  но  и  он
ничего  не  предпринимал.
 Поступали  самые  дикие  предложения,  одно  нелепее  дру¬
гого:  построить  огромный  щит  и  двигать  его  перед  собою
или  же  сделать  огромные  клещи  из  длинных  балок  и  изло¬
вить  ими  Силу.  Но  никто  не  пытался  провести  эти  проекты
 502,

в  жизнь;  спасибо,  что  Сила  вообще  позволял  людям  стоять
там,  где  они  стояли.  Ведь  он  мог  метнуть  динамитный  пат¬
рон  с  такой  силой,  что  тот  взорвался  бы  и  смел  все  кругом!
 —  Вагонетки!  —  завопил  кто-то.  В  этом,  наконец,  был
какой-то  смысл;  в  один  миг  вагонетки  наполнились  воору¬
женными  рабочими,  и  подпорки  были  сбиты.  Но  вагонетки
не  двинулись  с  места,  Сила  с  дьявольской  сообразительно¬
стью  опередил  всех:  бесконечная  цепь  не  действовала,  он
заклепал  ее;  а  потом  выбил  вкладыши  у  нескольких  под¬
порок,  так  что  вагонетки  нельзя  было  опрокинуть  на  него
даже  вручную!
 Это  был  не  горячечный  бред,  —  во  всяком  случае,  никто
никогда  еще  не  видел,  чтобы  белая  горячка  так  проявля¬
лась.  И  к  хмельному  Сила  не  прикасался  с  того  дня,  как
ему  принесла  его  дочь.  Нет,  это  было  осуществление?/!
хладнокровнейшего  замысла;  когда  рабочие  после  завтрака
двинулись  к  волоку,  Сила  уже  стоял  там  наготове  с  ломом
в  руке  и  спокойно  попросил  их  убраться  прочь,  —  порт  при¬
надлежит  ему!  Раздалась  одна-две  затрещины,  прежде  чем
рабочие  поняли,  что  это  не  шутка;  но  больших  повреждений
Сила  не  наносил,  —  видно  было,  что  ему  неприятно  бить
своего  ближнего.  Ведь  это  дьявол  в  нем  действовал  —  про¬
тив  его  воли!
 Но  чем  бы  это  ни  объяснялось,  пора  было  кончать!
Большой  портовый  колокол  прозвонил  на  обед.  Этот  звон
прозвучал  какой-то  насмешкой  над  честными  людьми,  кото¬
рые  ничего  иного  не  хотели,  как  только  взяться  скорей  за
работу.  У  них  не  было  ни  малейшего  желания  тратить  зря
целый  день  или  же  рисковать  жизнью  и  здоровьем  ради
безумных  выходок  сумасшедшего;  даже  сильный  Берген  даль
нынче  оставил  дома  свое  презрение  к  смерти  и  ограничи¬
вался  тем,  что  шумел  вместе  с  прочими.
 —  Надо  пробить  отверстие  в  дамбе,  —  сказал  он.  —
Пусть  этот  зверь  погибнет  в  волнах!
 Рабочие  немедленно  взялись  за  инструменты,  чтобы  по¬
следовать  этому  совету.  Инженер  грозил  им  судом  и  на¬
казанием:  ведь  снова  осушить  порт  будет  стоить  не  один
десяток  тысяч!  Они  не  слушали  его;  какое  им  до  него  дело,
когда  он  даже  не  может  обеспечить  им  спокойную  работ}’!
 Рабочие  бросились  к  дамбе  с  кирками  и  ломами,  чтобы
пробить  в  ней  отверстие;  инженера  и  его  подчиненных  от¬

пихнули  в  сторону.  Теперь  дело  заключалось  уже  не  в  ра¬
боте,  —  вопрос  шел  о  том,  до  каких  же  пор  двести  человек
будут  позволять  сумасшедшему  дьяволу  измываться  над  со¬
бой.  Теперь  сатану  выкурят!  Сила  должен  будет  вылезть
наверх  —  или  же  погибнуть  в  волнах!
 —  Вам  выплатят  полностью  поденную  плату!  —  кричал
инженер,  пытаясь  удержать  рабочих,  но  те  и  слушать  ни¬
чего  не  хотели.  Когда  они  подошли,  Сила  уже  стоял  у
основания  дамбы  и  так  размахивал  киркой,  что  от  стен
бассейна  шел  гул.  При  каждом  ударе  он  сиял  от  удоволь¬
ствия;  он  расширял  слабые  места,  где  вода  начала  про¬
сачиваться,  и  собравшиеся  с  ужасом  видели,  что  его  работа
успешно  подвигается  вперед.  Сила  совершенно  обезумел.
 —  Да  ведь  он,  дьявол,  зальет  гавань  водой!  —  завопили
рабочие  и  стали  бросать  ему  в  голову  камни.  —  А  сколько
понадобилось  работы,  чтобы  осушить  бассейн!
 Сила  укрылся  за  сваей  и  продолжал  рубить.
 Итак,  ничего  иного  не  оставалось,  как  только  пристре-
'лить  его,  пока  он  не  успел  выполнить  своего  намерения;  хотя
бы  просто  выстрелить  ему.  в  ноги  дробью,  чтобы  обезвре¬
дить.  Судья  не  мог  принять  решения,  но  Ларсен-Деревянная
нога  побежал  уже  домой  за  ружьем.  И  вот  он  приковылял
обратно  в  окружении  целого  полчища  мальчишек.
 —  Я  зарядил  ружье  крупной  солью,  —  сказал  он  на¬
столько  громко,  чтобы  судья  мог  услышать.
 —  Теперь  тебя  застрелят!  —  крикнули  рабочие  в  яму.
 Сила  в  ответ  так  всадил  кирку  в  основание  дамбы,  что
 плотно  убитая  глина  чавкнула  и  влага  брызнула  рабочим
под  ноги;  продолжительный  треск  возвестил,  что  первая
доска  высажена  вон.
 Решение  сложилось  само  собой,  все  говорили  о  расстреле,
как  о  каком-то  уже  вынесенном  приговоре,  и  только  ждали
его  исполнения.  Стоявшего  внизу  ненавидели  скрытою  не¬
навистью,  не  требовавшей  никаких  объяснений;  его  упор¬
ство  и  необузданность  были  пощечиной  всем,  они  с  наслаж¬
дением  растоптали  бы  его  каблуками,  если  бы  только  могли.
 Его  осыпали  бранью,  напоминали  ему  о  семье,  которую
он  погубил  своей  заносчивостью,  о  дочери,  которую  он  во¬
гнал  в  гроб,  и  о  грубом  нападении  на  благодетеля  города,
богатого  судовладельца  Монсена!  На  некоторое  время  все
стряхнули  с  себя  свою  апатию,  чтобы  участвовать  в  убий¬
 5С4

стве  Силы.  И  сделать  это  нужно  теперь  же.  Надо,
наконец,  избавиться  от  этого  человека,  который  не  может
молча  нести  свои-  оковы,  но  умышленно  бренчит  ими,  на¬
поминая  о  нищете  и  пнете!
 Судья  пробрался,  балансируя  руками,  на  самый  край
пристани,  чтобы  объявить  приговор  Силе,  —  надо  было  про¬
возгласить  его  три  раза,  чтобы  Сила  мог  опомниться.  Судья
был  бледен  как  смерть  и  после  второго  предостережения
затрясся  всем  телом.  Но  Сила  не  метнул  в  него  динамитного
патрона,  а  только  поднес  руку  к  голове,  словно  хотел  отдать
честь,  и  сделал  в  воздухе  несколько  движений  двумя  паль¬
цами,  приставленными  ко  лбу,  как  рожки.  Там,  где  стоял
аптекарь,  в  кругу  благородных  дам,  послышался  заглушен¬
ный  смех;  все  лица  повернулись  к  жене  бургомистра,  высо¬
кой  и  полной,  стоявшей  на  камне;  но  та  неотступно  глядела
на  Силу,  словно  видела  его  впервые  в  жизни.
 На  бургомистра  этот  жест  подействовал,  как  взрыв.
 —  Стреляйте  в  него!  —  завопил  он,  побагровев,  и  яро¬
стно  кинулся  через  мол.  —  Стреляйте  же,  Ларсен!
 Но  никто  не  обратил  внимания  на  его  крик:  все  устре¬
мились  к  спуску,  где  какая-то  сморщенная  старушка  соби¬
ралась  спуститься  по  откосу  на  дно  бассейна.
 —  Это  мать  Силы,  —  пронеслось  из  уст  в  уста.  —  Но
какая  же  она  старая,  какая  маленькая!  Просто  не  верится,
что  она  могла  произвести  на  свет  такого  великана!
 Затаив  дыхание,  все  следили  взором,  как  она  пробира¬
лась  по  взрытому  дну  бассейна,  напоминавшему  своими  не¬
ровностями  ледяные  торосы;  она  медленно  подвигалась  впе¬
ред,  и  казалось,  вот-вот  сломает  себе  ноги.  Но  старушка,
такая  скрюченная  и  высохшая,  все  же  шла,  всматриваясь
вперед  своими  близорукими  глазами.
 И  вот  она  завидела  сына,  размахивавшего  ломом.
 —  Брось  палку,  Петер!  —  крикнула  она  пронзительным
голосом,  и  Сила  машинально  уронил  лом.  .Он  медленно  стал
отступать  перед  нею,  пока  она  не  прижала  его  в  угол  и  хо¬
тела  схватить;  тогда  он  осторожно  отпихнул  ее  в  сторону,
как  что-то  мешавшее  ему.
 В  толпе  пронесся  вздох,  облетевший  всю  гавань,  как  ше¬
лест.  «Он  бьет  родную  мать,  —  с  дрожью  говорили  в  тол¬
пе,—  он,  наверное,  помешался!»
 Но  старуха  тотчас  же  встала  на  ноги.
 505

—  Что  ты,  Петер,  бить  родную  мать?  —  воскликнула
она  с  невыразимым  удивлением  в  голосе  и  потянулась  к  уху
сына.  Она  не  могла  дотянуться  до  уха,  но  Сила  наклонился,
словно  его  пригнула  огромная  тяжесть,  и  дал  матери  ухва¬
тить  себя.  И  так  она  потащила  его  за  собой  через  камни  и
бревна  вверх  по  наклонному  спуску,  где  народ  стоял  стеной.
Сила  шел,  низко  пригнувшись  к  земле,  и  походил  на  огром¬
ного  зверя  в  руках  маленькой  женщины.
 Наверху  стояла  полиция,  готовая  броситься  на  него
с  веревками,  но  старуха  разозлилась,  поняв  намерение  поли¬
цейских.
 —  Убирайтесь  прочь,  или  я  опять  выпущу  его  на  вас!—
завизжала  она.  —  Разве  вы  не  видете,  что  он  лишился  рас¬
судка?  Вы  хотите  напасть  на  того,  кого  поразил  господь?
 —  Да,  он  сошел  с  ума,  —  послышались  в  толпе  прими¬
рительные  голоса.  —  Пусть  мать  накажет  его,  —  ведь  это
ближе  всего  касается  ее!
 XXI
 Пелле  и  младший  из  учеников  остались  теперь  одни  из
всего  прежнего  состава;  в  ноябре  Йенс  кончил  свою  выучку
и  был  тотчас  же  рассчитан.  У  него  нехватило  мужества  по¬
пытать  счастья  за  морем,  и  он  снял  комнату  в  квартале  бед¬
ноты,  куда  и  переехал  со  своей  девчонкой.  Обвенчаться  они
не  могли,  потому  что  ему  было  всего  девятнадцать  лет.
Когда  у  Пелле  случались  дела  в  северной  части  города,  он
охотно  заходил  к  Йенсу.  Верстак  стоял  между  окном  и  кро¬
ватью,  за  ним  сидел  Йенс  и  возился  с  какой-нибудь  почин¬
кой  для  бедняков.  Когда  у  него  была  работа,  жена  стояла
над  ним,  с  нетерпением  ожидая,  когда  он  кончит,  чтобы
немедленно  купить  чего-нибудь  поесть;  потом  варила  обед
в  печке,  а  Йенс  смотрел  на  нее  жадными  глазами,  пока  опять
не  перепадала  работенка.  Он  исхудал  и  отрастил  жиденькую
остроконечную  бородку;  недоедание  сказывалось  и  на  нем,
и  на  его  жене.  Но  они  любили  друг  друга  и  во  всем  помо¬
гали  друг  дружке  —  неумело,  как  двое  детей,  играющих  в
папу  и  маму.
 Выбрали  они  самый  убогий  квартал;  переулок,  в  кото¬
ром  они  жили,  круто  спускался  к  морю  и  весь  был  усеян
отбросами;  шелудивые  псы  и  коты  бегали  повсюду,  эатаски-
 5С6

ваЛи  на  ступеньки  лестниц  рыбьи  внутренности  и  там  остав¬
ляли  их.  У  каждой  двери  копались  в  земле  грязные  ребя¬
тишки.  Как-то  в  воскресное  утро,  идя  к  приятелю,  Пелле
услышал  у  одной  лачужки  крики  и  грохот  опрокидываемых
стульев  и  остановился  в  недоумении.
 —  Это  Однс>глазый  Иохан  колотит  свою  бабу,  —  ска¬
зала  какая-то  восьмилетняя  девочка,  —  он  ее  бьет  почти  что
каждый  день.
 У  входа  сидел  на  стуле  старик,  глядя  неподвижным  взо¬
ром  на  мальчугана,  который  не  переставая  кружился.  Вдруг
ребенок  остановился,  положил  ручонки  на  колени  старика
и  восхищенно  промолвил:  «Папа  бегает  вокруг  стола,  мама
бегает  вокруг  стола.  Папа  бьет  маму,  мама  бегает  вокруг
стола  —  плачет!»  Он  передразнил,  как  она  плачет,  улыбаясь
всем  своим  глупеньким  личиком  и  пуская  слюни.  «Ну  и  по¬
нятно»,  —  только  и  сказал  старик.  У  мальчика  не  было  бро¬
вей,  лоб  был  вдавлен  над  глазами.  Он  снова  забегал  в  ео-
сторге,  топая  ножками  и  изображая  домашние  скандалы.
«Ну  и  понятно,  —  непоколебимо  повторил  старик,  —  ну  и
понятно!»
 Перед  окном  в  одной  из  лачуг  сидела  женщина,  прижав¬
шись  лбом  к  оконному  переплету,  и  задумчиво  глядела  в
пространство.  Пелле  знал  ее  и  весело  ей  поклонился.  Она
кивком  пригласила  его  подойти  к  двери.  Грудь  ее  была
еще  полной,  но  лицо  ее  подурнело.
 —  Послушай,  Ханс,  —  неуверенным  тоном  воскликнула
она,  —  здесь  Пелле,  он  виноват  в  том,  что  мы  сошлись  с  то¬
бой!
 Молодой  рабочий  вбежал  в  комнату.
 —  Так  пусть  он  убирается  прочь,  и  чем  скорее,  тем
лучше!  —  угрожающе  сказал  он.
 Мастер  Андрес,  несмотря  на  мягкую  зиму,  почти  не  по¬
кидал  постели.  Пелле  приходилось  со  всем  справляться  са¬
мому  и  заменять  хозяина  по  мере  возможности;  заказов
на  пошивку  новой  обуви  больше  не  поступало,  а  были  только
починки.  Каждую  минуту  молодой  мастер  стучал  в  стенку,
чтобы  Пелле  пришел  с  ним  поболтать.
 —  Завтра  я  встану,  —  говорил  он,  и  глаза  его  блесте¬
ли,  —  ты  увидишь,  Пелле!  Чтобы  завтра  мне  было  солнце,
 507

слышишь,  чертенок?  Сейчас  зима  повернула  на  лето,  и  во
мне  природа  тоже  меняется.  Когда  все  пройдет,  я  выздо¬
ровлю.  Я  чувствую,  как  во  мне  бушует  кровь,  ведь  теперь
у  нас  война  врукопашную,  —  но  хорошие  соки  победят!  Вот
увидишь!  Только  бы  заведение  стало  опять  на  ноги,  а  сей¬
час  дела  дрянь.  Ты  не  забудешь,  конечно,  раздобыть  мне
таблицу  выигрышей?
 Он  не  хотел  сознаться  в  этом,  но  дело  быстро  при¬
ближалось  к  развязке.  Он  не  трунил  больше  над  попами,
и  однажды  Йеппе  послал  потихоньку  за  пастором.  Когда
пастор  ушел,  мастер  Андрес  постучал  в  стенку.
 —  Странное,  чорт  возьми,  дело,  —  сказал  он.  —  А  что,
если  все  же  что-то  такое  существует?  И  он  ведь  старик,
пастор-то,  приходится  ему  и  о  себе  самом  подумать!  —  Ма¬
стер  задумчиво  уставился  в  потолок.  Так  он  мог  лежать  це¬
лые  дни  напролет,  к  чтению  у  него  уже  пропала  охота.
 —  Йенс  был  в  сущности  славным  парнем,  —  вдруг  ни
с  того  ни  с  сего  говорил  он.  —  Я  всегда  терпеть  его  не  мог,
но  у  него,  наверное,  была  добрая  душа.  Как  ты  думаешь,
стану  я  опять  человеком?
 —  Да,  с  наступлением  весны,  —  отвечал  Пелле.
 Время  от  времени  приходил  помешанный  Анкер  и  спра¬
влялся  о  мастере  Андресе,  тогда  мастер  стучал  в  стену.
 —  Пусть  он,  наконец,  войдет,  —  говорил  он  Пелле,  —
мне  дьявольски  скучно!
 Анкер  окончательно  оставил  мысль  о  женитьбе  на  стар¬
шей  дочери  короля  и  взялся  за  дело.  Теперь  он  работал
над  часами,  которые  должны  были  быть  самым  «новым
временем»  и  итти  в  такт  народному  счастью.  Он  при¬
носил  с  собою  зубчатые  колеса,  пружины  —  словом,  весь
механизм  —  и  объяснял  его  устройство,  переводя  свои  бе¬
гающие  серые  глаза  с  предмета  на  предмет,  —  взор  его  ни¬
когда  не  останавливался  на  том,  что  он  сам  показывал.  Как
все  другие,  он  питал  к  молодому  мастеру  слепое  доверие  и
пространно  объяснял  ему.  Часы  должны  были  быть  устрое¬
ны  так,  чтобы  показывать  время  лишь  в  том  случае,  когда
все  до  последнего  жители  страны  будут  иметь  все,  что  им
нужно.  Таким  образом  всегда  можно  будет  видеть,  терпит
ли  кто  нужду,  и  никакие  отговорки  тут  не  помогут!  Ибо
время  идет  да  идет,  а  хлеба  все  нет;  и  вот,  наконец,  пробьет
их  час,  и  они  сойдут  в  могилу  голодными.  В  его  висках  би¬
 5(6

лось  что-то,  казавшееся  Пелле  толчками  неугомонной  души,
которая  была  заперта  внутри,  а  серые  глаза  с  их  неописуе¬
мым  выражением  так  и  бегали.
 Мастер  проявлял  ко  всему  живейшее  участие,  пока  велся
разговор.  Но  как  только  дверь  за  Анкером  закрывалась,  он
отметал  от  себя  всю  эту  чепуху.
 —  Да  ведь  это  же  бред  сумасшедшего!  —  говорил  он,
удивляясь  самому  себе.
 И  вот  Анкер  опять  пришел  показать  что-то.  Это  была
кукушка,  которая  должна  была  появляться  на  часах  раз
в  десять  тысяч  лет  и  куковать.  Часы  должны  были  показы¬
вать  уже  не  время,  но  долгие,  долгие  промежутки  его,  ко¬
торым  нет  конца,  —  вечность!  Мастер  растерянно  смотрел
на  него.
 —  Уведи  его  прочь,  Пелле,  —  шепнул  он,  отирая  со  лба
светлые  капли  пота,  —  у  меня  голова  кружится.
 —  Я  сам  начинаю  сходить  с  ума  от  его  болтовни.
 Собственно  говоря,  Пелле  должен  был  провести  рож¬
дество  дома,  но  мастер  не  хотел  расставаться  с  ним.
 —  Кто  же  будет  тогда  разговаривать  со  мной  и  вести
все  дела?  —  сказал  он.
 Да  и  Пелле  не  особенно  рвался  домой,  радости  там
было  мало.  Карна  прихварывала,  и  бате  Ляссе  стоило
немалого  труда  поддерживать  в  ней  хорошее  настроение.
Сам  он  еще  крепился,  но  от  внимания  Пелле  не  могло
ускользнуть,  что  Ляссе  все  больше  и  больше  запутывался
в  делах.  Арендную  плату  ему  не  удалось  внести  в  срок,
а  зимние  заготовки  щебня,  которые  из  года  в  год  помо¬
гали  ему  пережить  особенно  трудные  моменты,  стали  при¬
носить  очень  мало;  нехватало  больше  сил  справляться  со
всем,  что  наваливалось  на  него.  Но  он  не  терял  мужества.
 —  Какое  имеет  значение  долг  в  две-три  сотни  крон,  если
я  улучшил  свое  владение  на  несколько  тысяч?—говорил  он.
 Пелле  пришлось  согласиться  с  ним.
 —  Займи  денег,  —  сказал  он.
 Ляссе  пытался  сделать  и  это;  как  только  ему  случалось
быть  в  городе,  он  ходил  к  адвокатам  и  по  сберегательным
кассам.  Но  под  хозяйство  не  мог  получить  никаких  денег,
так  как  на  бумаге  земля  принадлежала  общине  до  тех  пор,
пока  он  в  течение  известного  срока  не  покроет  своих  обя¬
зательств.
 509

На  масленице  он  опять  приезжал,  —  но  уже  в  скверном
настроении.
 —  Ну,  скоро  нам,  пожалуй,  придется  закрывать  лавоч¬
ку,  —  сказал  он  уныло,  —  потому  что  Оле  Йенсен  подал
знак,  —  знаешь,  тот,  который  до  меня  арендовал  землю  и
повесился,  когда  не  смог  выполнить  своих  обязательств.
Этой  ночью  он  являлся  Карне.
 —  Вздор,—  сказал  Пелле,—  не  верь  таким  пустякам!—-
Впрочем,  сам  Пелле  тоже  не  совсем  был  уверен  в  том,  что
это  пустяки.
 —г  Ты  так  думаешь?  Но  ведь  ты  же  сам  видишь,  что
нам  все  трудней  и  трудней  изворачиваться  —  и  как  раз  те¬
перь,  когда  мы  улучшили  хозяйство  и  должны  были  бы  вку¬
сить  от  плодов  своего  труда.  А  Карна  все  никак  не  попра¬
вится.  —  Ляссе  совсем  пал  духом.  —  Чорт  его  знает,  мо¬
жет  быть  действительно  это  все  суеверие?  —  неожиданно
вырвалось  у  него;  он  мужественно  решил  попробовать  еще
раз.
 Мастер  Андрес  не  покидал  постели,  но  вел  себя  молод¬
цом;  чем  больше  здоровье  его  шло  под  гору,  тем  шутливее
и  веселее  становились  его  речи.  Странно  было  слышать
бодрые  слова  и  видеть  изможденного  и  прикованного  к  по¬
стели  человека,  который  мог  каждую  минуту  умереть!
 В  конце  февраля  установилась  такая  мягкая  погода,  что
все  понемножку  уже  начали  посматривать,  нет  ли  первых
вестников  весны;  но  однажды  ночью  с  севера  подул  ветер  и
нагнал  массу  льда.  Если  смотреть  с  берега,  море  имело  такой
вид,  словно  парусники  всего  мира  обзавелись  новыми  бело¬
снежными  парусами  и  плыли  к  Борнхольму,  чтобы  распро¬
щаться  с  островом  перед  своим  уходом  на  зимний  отдых  в
далекие  края.  Но  долго  радоваться  не  пришлось:  за  одни
сутки  остров  оказался  закованным  в  льды  со  всех  сторон
так,  что  не  осталось  ни  одного  клочка  свободного  водного
пространства.
 Потом  началась  снежная  метель.
 —  А  мы  уже  стали  полегоньку  подумывать  о  том,  ме
взяться  ли  нам  за  пахоту,  —  говорили  люди;  но  они  при¬
мирились  с  этим  —  времени  еще  было  достаточно.  Они  за¬
нялись  борьбой  со  снегом  и  приведением  в  порядок  саней,  —
санного  пути  не  было  всю  зиму.  И  вот  снег  уже  лежал  по
самую  лодыжку,  санный  путь  установился;  теперь  снегопад
 510

мог  бы  прекратиться,  а  снег  полежать  недельку-другую,
чтобы  можно  было  покататься  по-настоящему  на  санях.
 Но  снег  продолжал  падать,  он  доходил  уже  до  колен,  до
пояса;  когда  люди  шли  вечером  с  работы,  они  с  трудом  про¬
бивались  в  сугробах.  А  кому  не  нужно  было  вставать
рассветом,  тех  никак  нельзя  было  заставить  подняться  с  по¬
стели,  потому  что  ночью  бушевала  метель,  и  на  следующее
утро  сугробы  доходили  до  самой  крыши,  а  все  окошки  за¬
носило.  Слышно  было,  как  вьюга  бушевала  в  печных  тру¬
бах,  но  в  домах  было  довольно  уютно.  Мальчикам  прихо¬
дилось  ходить  через  хозяйские  комнаты,  чтобы  попасть  в
мастерскую,  —  снег  заносил  все  выходы.
 —  Что  за  чертовщина?  —  спрашивал  мастер  Андрес,  со
страхом  глядя  на  Пелле.  —  Уж  не  настало  ли  светопрестав¬
ление?
 Да,  может  быть,  оно  уже  и  началось!  Со  двора  не  доно¬
силось  ни  единого  звука,  и  никто  не  знал,  живы  ли  его
ближние,  или  же  они  все  умерли.  Весь  день  жгли  свечи;
но  уголь  был  на  исходе,  и  пришлось  итти  в  сарай.  Со¬
единенными  силами  всех  мужчин  удалось  настолько  приот¬
ворить  верхнюю  половинку  кухонной  двери,  что  Пелле  смог
вылезть  наружу;  но  дальше  он  не  мог  двинуться  и  шагу,  а
просто  увяз  в  снежных  сугробах.  Пришлось  устроить  пере¬
ходы  к  колодцу  и  сараю,  а  с  едой  обходиться,  как  бог
послал.
 Около  полудня  показалось  дневное  светило  и  так  расто¬
пило  снег  на  южной  стороне,  что  у  верхнего  края  окошек
образовались  небольшие  просветы.  Сквозь  снег  начал  про¬
никать  слабый  молочно-белый  свет.  Но  никаких  признаков
внешней  жизни  не  видно  было.
 —  Пожалуй,  мы  умрем  с  голоду,  как  полярные  путеше¬
ственники!  —  сказал  мастер,  поворачиваясь  с  боку  на  бок
от  волнения.  Глаза  его  горели,  как  свечи,  ведь  он  был  уча¬
стником  настоящего  приключения.
 За  вечер  прокопали  в  снегу  половину  пути  до  пекаря
Йоргена;  надо  было  обеспечить  себе  хотя  бы  доступ  к  хле¬
бу.  Йеппе  отправился  с  фонарем.
 —  Смотрите,  чтобы  вас  не  завалило  снегом!  —  то  и  дело
остерегал  он.  Свет  сверкал  на  снегу,  и  мальчики  веселились.
 Молодой  мастер  лежал  в  постели  и  кричал,  отзываясь
на  каждый  звук,  который  доносился  до  него,  так  что  потом
 57/

страшно  раскашлялся;  но  он  не  мог  обуздать  свое  любопыт¬
ство.
 —  Я,  ей-богу,  встану  посмотреть  на  ваш  разбойничий
поход!  —  твердил  он.  Йеппе  бранился,  но  это  не  помогло.
Андрес  добился  своего  и  надел  штаны  и  меховую  куртку;
кроме  того,  его  укутали  в  одеяло.  Но  он  не  в  силах  был
стать  на  ноги  и  упал  на  постель  с  отчаянным  воплем.
 Пелле  смотрел  на  Андреса,  пока  у  него  не  заныло  в  гру¬
ди,  потом  взял  мастера  на  руки  и  бережно  понес  его  к  сне¬
говому  проходу.
 —  Какой  же  ты  сильный  —  всемогущий  боже!  —  Ма¬
стер  судорожно  обхватил  шею  Пелле  одной  рукой,  но  дру¬
гой  размахивал  вызывающе,  как  силачи  в  цирке,  —  гип!
гип!  —он  заразился  силой  от  Пелле.  Он  осторожно  дотра¬
гивался  до  стенок  искрящегося  свода,  глаза  его  сверкали,
как  ледяные  кристаллы.  Но  в  тощем  его  теле  бушевал  по¬
жар.  Пелле  сквозь  все  одежды  чувствовал  пожиравший  Ан¬
дреса  огонь.
 На  следующий  день  они  довели  ход  до  самого  крыльца
пекаря  Йоргена,  и  сообщение  с  внешним  миром  было  вос¬
становлено.  Там  за  последние  сутки  произошли  большие
события;  Мари  так  испугалась  при  мысли,  что,  может  быть,
настало  светопреставление,  что  поспешила  произвести  на
свет  маленького  Йоргена.  Старый  Йорген  был  на  седьмом
небе,  ему  не  терпелось  сейчас  же  выйти  из  дому  и  всем  об
этом  рассказать.
 —  Такой  чертенок,  похож  на  меня  как  две  капли  воды!
 —  Я  думаю!  —  воскликнул  мастер  Андрес  и  засмеял¬
ся.  —  Значит,  дядя  Йорген  доволен!
 Но  Йеппе  встретил  это  сообщение  довольно  холодно,  —
ему  не  нравились  дела,  какие  творились  у  брата.
 —  А  Сэрен  рад  мальчику?  —  осторожно  спросил  он.
 —  Сэрен?—Пекарь  расхохотался.  —  Он  думает  толь¬
ко  о  Страшном  суде  и  молится  богу,  вот  чем  он  занят!
 Среди  дня  послышался  лязг  лопат  —  пришли  рабо¬
чие.  Они  расчистили  лишь  тротуар,  чтобы  можно  было  хо¬
дить,  а  проезжая  дорога  шла  на  уровне  крыши.
 В  конце  концов  удалось  пробраться  в  гавань,  —  это  было
все  равно,  что  перевести  дух  после  припадка  удушья!  На¬
сколько  глаз  хватал,  повсюду  лежал  лед,  плотно  сбитый,
с  длинными  гребнями  там,  где  обычно  бывал  прибой.  Ветер
 512

дул  с  силою  урагана.  «Слава  богу,  —  говорили  старые  мо¬
ряки,—  теперь  лед  взломает!»  Но  лед  не  тронулся.'Пови-
димому,  все  море  замерзло,  свободного  пространства  не
оставалось  даже  со  стол  величиной,  и  шторму  не  за  что
было  уцепиться.  Но  какое  было  удивительное  зрелище  —
смотреть  на  мертвое,  безжизненное  море,  превратившееся  в
ледяную  пустыню  под  бушевавшим  штормом.
 И  вот  как-то  пришел  первый  крестьянин  и  принес  вести
из  деревни.  Хутора  были  занесены  снегом,  пришлось  рыть
проходы  к  полям  и  выводить  туда  лошадей  по  одной.  Но
никаких  несчастных  случаев,  повидимому,  не  произошло.
 Все  предприятия  остановились,  никто  не  мог  заставить
себя  взяться  за  дело;  да  и  экономить  было  необходимо,  осо¬
бенно  уголь  и  керосин,  запас  которых  грозил  истощиться.
Торговцы  предупредили  об  этом  еще  в  начале  второй  не¬
дели.  Тогда  народ  занялся  разными  бесцельными  делами  —
например,  сооружением  всяких  забавных  фигур  из  снега
или  хождением  по  льду  из  городка  в  городок.  И  в  один  пре¬
красный  день  десяток  смельчаков  решили  съездить  на  буере
в  Швецию  за  почтой:  сидеть  без  вестей  из  внешнего  мира
становилось  уж  невмоготу.  На  острове  Кристиана  поднят
был  сигнал  бедствия;  собрали  припасов  немного  здесь,  не¬
много  там  и  стали  снаряжать  туда  экспедицию.
 Повсюду  бродила  нужда,  вызванная  тем,  что  земля  была
скована,  и  это  являлось  единственной  темой  для  разгово¬
ров.  Те,  у  кого  было  что-нибудь  в  кубышке,  только  о  нужде
и  говорили;  нуждающиеся  же  молчали.  Обратились  к  обще¬
ственной  благотворительности,  ведь  в  кассе  еще  имелись
пять  тысяч  крон  Бьерреграва.  Но  их  там  не  оказалось,  судо¬
владелец  Монсен  утверждал,  что  Бьерреграв  взял  их  на
время  обратно,  а  в  документах,  оставленных  Бьеррегравом,
не  нашлось  никаких  доказательств  противного.  Люди  же
ничего  определенного  не  знали,  а  это  всегда  дает  обильную
пищу  толкам.  Но  как  бы  там  ни  было,  Монсен,  как  и  всег¬
да,  оказался  великим  человеком,  —  он  дал  нуждающимся  из
своего  собственного  кармана  тысячу  крон.
 Много  глаз  устремлялось  за  море,  но  люди,  ушедшие  на
буере,  не  вернулись,  их  поглотила  таинственная  даль.  Каза¬
лось,  весь  мир  провалился  в  море;  за  исковерканной  ледя¬
ной  равниной,  тянувшейся  до  самого  горизонта,  лежала
ныне  бездна.
 33
 Нексе,  т.  I
 513

Только  «святые»  развивали  усиленную  деятельность;
они  устраивали  многолюдные  собрания  по  случаю  свето¬
преставления.  Все  прочее  замерло.  Кого  могло  заботить
будущее  при  таких  обстоятельствах?  В  мастерской  все  си¬
дели  в  верхней  одежде  и  шапках  и  мерзли,  —  остаток  угля
нужно  было  беречь  для  мастера.  Пелле  часто  заходил
к  нему.  Андрес  уже  почти  не  разговаривал,  он  лежал  и
метался,  устремив  глаза  в  потолок;  но  стоило  только
Пелле  уйти,  как  он  тут  же  начинал  опять  стучать  в  стенку.
 —  Как  дела?—устало  спрашивал  он.  —  Сбегай  в  га¬
вань  и  посмотри,  скоро  ли  тронется  лед,  —  он  наносит
столько  холоду.  Этак  вся  земля  превратится  в  ледяную
глыбу.  Нынче  вечером,  наверное,  устраивается  собрание
насчет  Страшного  суда.  Сбегай  туда,  послушай.
 Пелле  бегал  и  наводил  справки,  но  к  его  возвращению
мастер  часто  забывал,  зачем  его  посылал.  Иногда  Пелле
приносил  весть,  что  далеко-далеко  во  льдах  виднеется  море,
отливая  голубым  блеском;  тогда  у  мастера  сияли  глаза.  Но
при  следующем  сообщении  лед  опять  оказывался  сплошным.
 —  Море  разъедает  лед,—равнодушно  говорил  мастер.—-
Но  ему,  по;калуй,  трудно  одолеть  такую  силу.  Холод  опять
возьмет  свое  —  и  тогда  нам  конец.
 Но  однажды  утром  льдины  на  море  двинулись,  и  сотни
людей  начали  динамитом  очищать  от  льда  подходы  к  при¬
стани.  Уже  три  недели  не  было  почты  из  внешнего  мира,
и  в  Швецию  вышел  за  новостями  пароход.  Его  затерло
льдами  и  повернуло  на  юг;  из  порта  видно  было,  как  его
в  течение  нескольких  дней  носило  ледяным  дрейфом  то  на
юг,  то  на  север.
 Наконец  тяжелые  оковы  окончательно  распались;  но
и  земле,  и  людям  трудно  было  опять  оправиться.  Мастер
никак  не  мог  перенести  переход  от  резкого  мороза  к  теп¬
лому  воздуху;  когда  кашель  переставал  душить  его,  он  ле¬
жал  без  движения  и  притихший.
 —  Ах,  я  так  ужасно  страдаю,  Пелле,  —  жаловался  он
шопотом.  —Боли  я  не  испытываю,  но  как  я  страдаю!
 Однажды  утром  он  проснулся  в  хорошем  настроении.
 —  Ну,  теперь  я  у  поворота,  —  произнес  он  слабым,  но
торжественным  голосом,  —  ты  увидишь,  как  я  поправлюсь!
Какой  у  нас  нынче  день?  Четверг?  Гром  и  молния!  Ведь
надо  переписать  мой  вексель.  Я  стал  таким  легким!  Всю
 514

ночь  я  парил  в  воздухе,  и  стоит  мне  закрыть  глаза,  как
я  опять  летаю.  Это  сила  переливается  в  свежей  крови,  по¬
нимаешь?  К  лету  я  буду  здоров.  Тогда  я  поеду  взглянуть
на  белый  свет.  Но  лучшего,  чорт  возьми,  никогда  не  удаст¬
ся  увидеть  —  мировое  пространство,  звезды  и  тому  подоб¬
ное!  Для  этого  нужно  уметь  летать.  И  ночью  я  летал.
 Он  закашлялся,  Пелле  пришлось  приподнять  его;  в  гор¬
ле  у  Андреса  клокотало  что-то  при  каждом  его  движении.
Одну  руку  он  держал  на  плече  Пелле,  а  лбом  упирался
в  его  грудь.  Вдруг  кашель  прекратился,  белая  костлявая
рука  судорожно  стиснула  плечо  Пелле.
 —  Пелле,  Пелле!  —  простонал  мастер  и  в  неописуемом
страхе  обратил  к  нему  помутневшие  глаза.
 «Что  он  видит  теперь?»  —  задрожав,  подумал  Пелле  и
положил  его  снова  на  постель,
 XXII
 Не  раз  приходилось  Пелле  пожалеть,  что  он  запрягся
в  учебу  на  пять  лет.  За  свое  ученичество  он  перевидал  доб¬
рую  сотню  или  две  учеников,  которые  дослуживались  до
подмастерья  и  после  этого  оказывались  без  работы  на  улице,
причем  их  место  немедленно  занимали  новые  мальчики  из
деревень  или  торговых  местечек.  Им  приходилось  устраи¬
ваться  за  собственный  риск  и  страх;  в  большинстве  случаев
они  ничему  дельному  не  учились,  а  только  отрабатывали
мастеру  свое  пропитание;  теперь  же  они  неожиданно  должны
были  отвечать  за  самое  ремесло.  Эмиль  бедствовал.  Петер
служил  сельским  почтальоном  и  зарабатывал  крону  в  день
за  то,  что  отмеривал  концы  по  пяти  миль;  возвращаясь
домой,  он  садился  за  шило  и  дратву  и  ночной  работой  до¬
рабатывал  себе  на  хлеб.  Многие  совсем  бросили  сапожное
ремесло,  впустую  потратив  лучшие  дни  своей  молодости.
 Йенсу  повезло  не  больше,  чем  всем  прочим;  он  кое-как
перебивался  на  правах  самостоятельного  мелкого  мастера  и
все  равно  голодал  вместе  с  женой.  Она  только  что  сделала
себе  аборт,  и  в  доме  не  было  ни  крошки  хлеба.  Когда  Пелле
приходил  к  ним,  они  обычно  сидели,  глядя  друг  на  друга
покрасневшими  глазами:  бедняги  все  время  боялись  по¬
явления  полиции,  потому  что  они  были  не  венчаны.
 S3*
 5/5

—  Если  бы  я  смыслил  что-нибудь  в  земледелии,  —  гово¬
рил  Йенс,  —  я  бы  ушел  в  деревню,  работать  у  крестьян.
 При  всей  своей  беззаботности,  Пелле  ые  мог  не  видеть
своей  собственной  судьбы  в  судьбе  товарищей;  только  при¬
вязанность  к  мастеру  Андресу  мешала  ему  дать  тягу  и  по¬
искать  себе  где-нибудь  другого  занятия.
 Но  вот  вопрос  неожиданно  разрешился  сам  собою.  Ста¬
рый  Йеппе  продал  свое  дело  —  с  учениками  и  со  всем  про¬
чим.  Пелле  не  пожелал  быть  проданным  и,  раз  подвернулся
такой  случай,  считал  себя  вправе  покончить  с  этим  делом
навсегда.
 —  Ты  не  уйдешь,  —  с  угрозой  говорил  Йеппе,  —  у  тебя
еще  остался  год  ученья!  Я  донесу  на  тебя  властям,  —  ты
ведь  уже  нюхал,  чем  это  пахнет!
 Но  Пелле  все-таки  ушел.  Пусть  Йеппе  бегает  по  на¬
чальству  сколько  ему  угодно!  С  веселой  и  легкой  душою
.нанял  он  себе  чердачную  комнатку  на  Портовом  холме  и
перетащил  туда  свои  пожитки.  У  него  было  такое  чувство,
словно  он  расправил  спину  после  долголетней  неволи,  —
нет  над  ним  никакого  хозяина,  нет  тягот,  нет  никаких  обя¬
занностей!  Он  долгие  годы  боролся,  не  желая  опускаться;
его  молодое  мужество  отнюдь  не  укреплялось  оттого,  что
он  изо  дня  в  день  тщетно  напрягал  свои  силы,  чтобы  задер¬
жать  неуклонный  упадок  дел  в  мастерской.  Он  мог  только
слегка  замедлить  этот  ход,  но  вместе  с  тем  сам  скользил
вниз.  Порядочная  порция  покорности  судьбе  и,  пожалуй,
чересчур  большое  для  его  восемнадцати  лет  терпение  —  вот
каковы  на  данный  момент  были  результаты.
 Теперь  со  всем  этим  было  покончено,  Пелле  мог  забыть
обо  всем  пережитом  и  —  с  чистой  совестью  и  несколько
омраченной  радостью...  от  избытка  свободы  —  привести
себя  немного  в  порядок.  Денег  на  отъезд  у  него  не  было,
одежда  была  в  плохом  состоянии;  но  пока  это  его  мало
тревожило.  Пелле  просто  переводил  дух  и  выжидал.  Смерть
мастера  оставила  в  его  душе  большую  пустоту.  Пелле
недоставало  задушевного  взгляда  Андреса,  который  вы¬
зывал  в  нем  такое  чувство,  словно  его  работа  была  посвя¬
щена  какой-то  идее;  окружающий  мир  казался  ему  совсем
лишенным  бога  с  той  минуты,  как  мастер  перестал  глядеть
на  него  своим  ясным  и  в  то  же  время  загадочным  взглядом.
А  этот  голос,  всегда  проникавший  в  самое  сердце  Пелле,  —-
 516

и  когда  мастер  сердился,  и  когда  шутил  или  проявлял
необычайную  нежность!  Там,  где  раньше  раздавался  голос
мастера,  теперь  пустые  стены  окружали  Пелле.
 Пелле  ничего  не  предпринимал,  чтобы  подыскать  себе
работу,  а  просто  бездельничал.  То  тот,  то  другой  мастер
звали  его  к  себе,  зная,  что  он  хороший  и  честный  работник,
и  готовы  были  платить  ему  крону  в  неделю  и  кормить  его.
Но  Пелле  не  шел  на  это,  он  чувствовал,  что  такая  будущ¬
ность  не  для  него.  Только  в  этом  он  был  твердо  уверен
и  чего-то  ждал,  хотя  и  не  представлял  себе  ясно,  во  что
именно  это  выльется.  Он  был  выбит  из  своей  привычной
колеи,  но  не  чувствовал  никакой  потребности  снова  войти
в  нее.  Из  своего  окна  он  видел  гавань;  после  суровой  зимы
огромное  строительство  снова  шло  полным  ходом.  До  Пелле
доносился  шум  работ,  —  там  копали,  бурили,  взрывали
землю,  вагонетки  длинными  вереницами  бегали  по  рель¬
сам,  сбрасывали  свое  содержимое  у  среза  берега  и  возвра¬
щались  обратно.  Тело  его  тосковало  по  физической  работе
с  киркой  и  лопатой,  но  ум  подсказывал  ему,  что  не  в  этом
следует  искать  выхода.
 Когда  он  проходил  по  улице,  добродетельные  горожане
поворачивали  головы  в  его  сторону,  обмениваясь  замеча¬
ниями,  достаточно  громкими,  чтобы  Пелле  мог  их  расслы¬
шать.  «Вот  ходит  и  бьет  баклуши  ученик  мастера  Йеппе,—
говорили  они  друг  другу,  —  он  молод  и  здоров,  но  работать
ему  лень!  Вот  увидите,  мы  еще  с  ним  наплачемся!»  —  «Да
не  его  ли  это  высекли  в  ратуше  за  грубое  поведение?  Чего
же  еще  ожидать  от  такого!»
 Поэтому  Пелле  больше  сидел  дома.  Он  получал  кое-
какую  работенку  у  товарищей  и  знакомых  бедняков,  чинил
и  латал,  обходясь  без  сапожных  принадлежностей,  а  когда
дело  не  клеилось,  шел  к  Йенсу.  У  Йенса  было  несколько
пар  колодок  и  гладильные  ножи.  Вообще  же  Пелле  сидел
у  окошка,  мерз  и  глазел  на  гавань  и  на  море.  Он  видел,  как
оснащались  и  выходили  в  море  суда,  и  с  каждым  кораблем,
плавно  выходившим  из  порта  и  скрывавшимся  за  горизон¬
том,  от  него  как  бы  уходила  последняя  возможность,  —  так
он  это  воспринимал,  но  и  это  его  не  волновало.  Он  совер¬
шенно  отдалился  от  Мортена  и  не  искал  встречи  с  другими
людьми,  —  ему  стыдно  было  шататься  без  дела,  когда  все
другие  трудятся.
 5/7

О  еде  он  заботился  мало,  покупал  только  молоко  и  хлеб,
на  что  тратил  несколько  эре  в  день.  Таким  образом,  он  огра¬
дил  себя  от  наиболее  острого  голода,  но  топлива  не  на  что
было  покупать.  Когда  он  бездельничал,  чувство  стыда  не¬
сколько  отравляло  ему  отдых;  вообще  же  его  мало  что
трогало.
 Солнечными  утрами  он  вставал  рано  и  уходил  из  города.
Весь  день  он  бродил  по  большим  хвойным  лесам  или  же
лежал  на  береговых  камнях  и  в  полудремоте  прислушивался
к  рокоту  моря.  Питался  он,  как  собака,  ел  все,  что  попада¬
лось  съедобного,  не  думая,  из  чего  оно  состоит.  Солнечные
блики  на  воде,  крепкий  аромат  хвои  и  весеннее  движение
соков  в  деревьях  опьяняли  его  и  рождали  в  его  мозгу  фан¬
тастические  представления.  Животные  не  боялись  его,  они
лишь  останавливались  на  мгновение,  нюхая  воздух;  и  вся
их  повседневная  жизнь  проходила  у  Пелле  на  глазах.  Это
не  нарушало  его  полудремы.  Но  когда  к  нему  приближались
человеческие  существа,  он  сворачивал  с  дороги  и  прятался,
испытывая  чувство  вражды,  почти  ненависти.  Здесь  он  пе¬
реживал  какое-то  блаженство;  нередко  совсем  покидал  свое
городское  жилье  и  забирался  спать  под  какую-нибудь  ель.
 Домой  он  возвращался  лишь  с  наступлением  темноты,
не  раздеваясь  бросался  на  кровать  и  лежал.  Он  рассеянно
слушал,  как  его  сосед,  водолаз  Стрем,  поднимался  невер¬
ными  шагами  на  чердак  и  начинал  возиться  со  стряпней.
Чад  от  приготовляемой  пищи,  смешанный  с  табачным  ды¬
мом  и  запахом  непроветренной  комнаты,  всегда  проникав¬
ший  через  тонкую  перегородку  и  висевший  жирным,  тош¬
нотным  облаком  над  головой  Пелле,  теперь  усиливался;
у  него  прямо  слюнки  текли.  Пелле  закрывал  глаза  и  ста¬
рался  думать  о  чем-нибудь  постороннем,  чтобы  заглушить
чувство  голода.  Потом  на  чердачной  лестнице  раздавались
знакомые  легкие  шаги  —  это  был  Мортен.
 —  Ты  дома,  Пелле?  —  спрашивал  он.  Но  Пелле  не  ше¬
велился.
 Слышно  было  как  Стрем  откусывал  еду  большими
кусками  и  чавкал.  Жевание  вдруг  прерывалось  каким-то
странным  звуком,  каким-то  заглушенным  ревом,  прекра¬
щавшимся  с  каждым  новым  куском,  который  водолаз  клал
в  рот,  —  так  дети  иногда  едят  и  плачут  одновременно.  Со¬
знание,  что  его  ближний  плачет,  растапливало  что-то  в
 518

сердце  Пелле  и  несколько  трогало  его;  он  приподнимался,
опираясь  на  локоть,  и  слушал.  Озноб  то  и  дело  пробегал
по  его  телу,  но  он  все  лежал  и  слушал,  как  Стрем  сра¬
жается  с  чем-то  страшным.
 Рассказывали,  что  Стрем  попал  сюда  из-за  какого-то
проступка,  совершенного  им  в  молодости  у  себя  на  родине;
и  Пелле  забывал  о  своих  мыслях  и  прислушивался,  застыв
от  ужаса,  к  этой  борьбе  со  злыми  силами,  которая  начина¬
лась  с  того,  что  Стрем  терпеливо,  со  слезами  в  басистом
голосе,  обращал  слова  библии  против  кишащих  вокруг  него
бесенят.  «Вот  теперь  уже  вам  придется  поджать  хвосты!»  —
восклицал  он,  прочитав  какой-нибудь  отрывок.  Его  голос
звучал  спокойнее,  ему  хотелось  достичь  примирения.  «Так
вот  как!  —  восклицал  он  немного  погодя.  —  Вам  еще  хо¬
чется,  чортовы  вы  дети?  А  на  это  что  вы  скажете?  —
Я,  господь  бог  твой,  бог  Авраама,  Исаака  и  Иакова...»
Стрем  выкрикивал  слова,  злость  прорывалась  в  его  голосе.
И  вдруг  он  терял  терпение,  хватал  книгу  и  швырял  ее  на
пол.  «Так  пусть  же  вас  чорт  возьмет!»  —  кричал  он  и  на¬
чинал  сражаться  с  предметами  в  комнате.
 Пелле  в  пот  бросало  от  этой  отчаянной  борьбы;  он  испы¬
тывал  чувство  облегчения,  когда  слышал,  что  Стрем  распа¬
хивает  окошко  и  выгоняет  бесов  на  крышу.  Эту  последнюю
часть  борьбы  водолаз  выполнял  не  без  юмора,  —  он  обхо¬
дил  углы  каморки  и  льстивым,  заискивающим  голосом  го¬
ворил:  «Ах,  чертенок,  какой  у  тебя  мягкий  мех!  Нельзя  ли
Стрему  немножко  погладить  тебя?  Ах,  так!  Ты  этого  не
ожидал,  это  не  по  твоему  умишку?  Ты  что,  кусаться,  дья¬
воленок?  Ну,  смотри,  не  расшиби  себе  лба!»  И  Стрем  за¬
хлопывал  окно  с  довольным  хихиканьем.
 В  течение  некоторого  времени  он  продолжал  упиваться
победой.  «Стрем  такой  человек,  что  может  вычистить  даже
преисподнюю»,  —  говорил  он  самодовольно.
 Пелле  слышал,  как  он  ложился  спать,  и  сам  уклады¬
вался.  Но  однажды  ночыо  проснулся  оттого,  что  Стрем
колотился  головой  о  перегородку  и  с  плачем  пел  «На  реках
Вавилонских».
 Вдруг  Стрем  умолк  и  поднялся  с  постели.  Пелле  слы¬
шал,  как  он  ощупью  движется  по  комнате  и  идет  на  чердак.
В  страшном  испуге  Пелле  соскочил  с  постели  и  зажег  свечу.
На  чердаке  стоял  Стрем  и  привязывал  веревку  к  балке.
 519

—  Что  тебе  нужно?  —  злобно  проговорил  он.  —  Неуже¬
ли  и  ты  не  можешь  оставить  меня  в  покое?
 —  Из-за  чего  ты  хочешь  наложить  на  себя  руки?  —
спросил  Пелле  грустно.
 —  Женщина  и  маленький  ребенок  проплакали  мне  все
уши,  я  не  могу  этого  больше  выносить!  —  ответил  Стрем,
продолжая  прилаживать  веревку.
 —  Тогда  подумай  о  ребенке!  —строго  проговорил  Пел¬
ле  и  сдернул  веревку.  После  этого  Стрем  безвольно  дал
увести  себя  в  каморку  и  лег  в  постель.  Но  Пелле  пришлось
остаться  с  ним,  —  он  боялся  погасить  свет  и  лежать  один.
 —  Что  это,  бесы?  —спросил  Пелле.
 —  Какие  бесы?  —  Стрем  не  знал  никаких  бесов.  —  Нет,
это  угрызения  совести,  —  отвечал  он.  —  Ребенок  и  мать
вечно  обвиняют  меня  в  измене!
 Но  уже  в  следующее  мгновение  он  вскочил  с  кровати  и
начал  подсвистывать,  словно  подзывая  собаку.  Быстрым
рывком  он  схватил  что-то  за  шиворот,  раскрыл  окно  и  вы¬
бросил  вон.
 —  Смотри,  это  был  он,  —  сказал  Стрем  с  облегче¬
нием.—  Теперь  больше  не  осталось  бесенят.  —  И  он  потя¬
нулся  за  штофом  с  водкой.
 —  Пусть  стоит,  —  сказал  Пелле  и  отнял  у  него  штоф;
несчастье  другого  сделало  его  решительным.
 Стрем  опять  лег  в  постель;  он  метался,  стучал  зубами.
 —  Дай  хоть  один  глоточек,  —  умолял  он.  —  От  этого
ничего  не  будет,  ведь  только  одно  это  и  помогает.  Зачем
мучиться  и  корчить  святошу,  когда  такой  недорогой  ценой
можно  купить  душевный  покой?  Дай  же,  дай  мне  глотнуть!
 Пелле  протянул  ему  штоф.
 —  Ты  и  сам  выпей,  это  помогает!  Думаешь,  я  не  вижу,
что  и  ты  тоже  потерпел  крушение?  Бедняк  легко  садится  на
мель,  под  килем  у  него  так  мало  воды!  А  как  ты  думаешь,
кто  снимет  его  с  мели,  если  он  бросит  за  борт  своего  един¬
ственного  друга?  Хлебни  и  ты  глоток,  это  подбодрит  тебя
и  скрасит  тебе  жизнь.
 Но  Пелле  не  хочется  пить,  он  хочет  спать.
 —  Да  зачем  тебе  уходить?  Оставайся  здесь,  тут  нам  так
уютно.  Расскажи  мне  что-нибудь,  может  быть  это  хоть  не¬
много  заглушит  в  моих  ушах  этот  проклятый  стон.  Молодая
женщина  с  ребенком  прожужжали  мне  все  уши!
 520

Пелле  остался  и  всячески  старался  развлечь  водолаза.
Он  рылся  в  своей  опустошенной  душе  и,  не  зная,  что  при¬
думать,  рассказывал  о  бате  Ляссе  и  их  жизни  в  Каменном
дворе  —  бессвязно,  так,  как  ему  случайно  вспоминалось.
Но  когда  он  рассказывал,  воспо  мимами  я  все  ярче  возникали
в  нем  и  так  сильно  подействовали  на  него,  что  он  очнулся
от  оцепенения.  Вдруг  ему  стало  так  жалко  самого  себя,  что
он  разразился  беспомощным  плачем.
 —  Это  что?  —  спросил  Стрем  и  поднял  голову.  —  Не
твой  ли  черед  наступил?  Может,  и  тебе  приходится  каяться
в  подлостях?  Что  с  тобою?
 —  Я  сам  не  знаю.
 —  Не  знаешь?  Точно  так  плачут  женщины  —  это  у  них
одно  из  развлечений!  Но  Стрем  не  слюнтяй;  он  мог  бы
во-всю  веселиться,  если  бы  на  него  не  смотрели  с  укором
детские  глазки  и  он  не  слышал  бы  упреков  молодой  жен¬
щины.  Они  сидят  там  дома,  в  Смолянде,  и  ломают  себе
руки,  не  имея  черствой  корки  хлеба,  а  здесь  их  кормилец
шатается  по  кабакам  и  пропивает  свой  заработок;  может
быть,  они  уже  умерли,  потому  что  он  оставил  их?  Это,  ви¬
дишь,  взаправдашнее  горе,  это  не  ребячье  нытье!  Но  водки
тебе  все-таки  не  мешало  бы  выпить.
 Пелле  не  слушал  его,  тупо  глядя  в  пространство  перед
собою.  И  вдруг  стул  под  ним  закачался,  мальчик  едва  не
упал  в  обморок  от  голода.
 —  Ну,  дай  мне  водки;  у  меня  нынче  ни  крохи  не  было
во  рту!  —■  Он  стыдливо  улыбнулся,  сделав  это  признание.
 Стрем  одним  скачком  выпрыгнул  из  кровати.
 —  Э,  да  тебе  надо  поесть!  —живо  проговорил  он  и  вы¬
тащил  разную  еду.  —  Видали  ли  вы  когда-нибудь  такого
отчаянного  человека  —  пить  водку  на  пустой  желудок!  Сей¬
час  поешь,  а  напиться  успеешь  в  другом  месте.  У  Стрема
и  без  того  много  на  совести,  —  он  и  сам  выпьет  свою  водку.
Так  ты,  стало  быть,  ревел  с  голодухи?  Мне  и  то  показалось,
что  это  детский  плач!
 Таких  ночей  Пелле  провёл  немало,  они  углубили  его
познание  мрачных  сторон  жизни.  Когда  он  возвращался
домой  поздно  и  ощупью  пробирался  по  чердаку,  то  двигался
с  тайным  страхом  наткнуться  на  труп  Стрема  и  свободно
 521

переводил  дух  лишь  тогда,  когда  слышал,  как  тот  храпит
или  возится  у  себя  в  каморке.  Пелле  охотно  заходил  к  нему,
перед  тем  как  улечься  спать.
 Стрем  всегда  был  рад  Пелле  и  предлагал  ему  поесть,  но
водки  ни  за  что  не  хотел  давать.
 —  Это  не  дело  для  таких  молоденьких,  как  ты,  —  гово¬
рил  он.  —  Ты,  чего  доброго,  мало-помалу  привыкнешь  к  ней.
 —  Да  ведь  ты  сам  пьешь?  —  протестовал  Пелле.
 —  Пью,  конечно,  но  ведь  только  для  того,  чтобы  за¬
глушить  тоску.  А  у  тебя  нет  в  этом  нужды.
 —  Ах,  в  душе  у  меня  такая  пустота,  —  говорил  Пел¬
ле,  —  может  быть,  водка  хоть  чем-нибудь  наполнит  душу!
Я  кажусь  себе  не  живым  человеком,  а  какой-то  бездушной
вещью,  вроде  стола,  например.
 —  Ты  должен  найти  себе  занятие,  —  не  то  из  тебя  вый¬
дет  бездельник.  Я  видел  многих  из  нашего  брата,  которые
таким  образом  гибли;  у  нас  нет  сил  сопротивляться.
 —  А  мне  все  равно,  что  из  меня  выйдет,  —  равно¬
душно  отвечал  Пелле.  —  Мне  наплевать  на  все!
 XXIII
 День  был  воскресный,  и  Пелле  захотелось  чего-нибудь
необыкновенного.  Прежде  всего  он  пошел  к  Йенсу,  но  суп¬
руги  повздорили  из-за  чего-то  и  сердились  друг  на  дружку.
Жена  случайно  опрокинула  в  ошнь  сковородку  с  обедом,
и  Йенс  дал  ей  подзатыльника;  она  была  еще  бледна  и
плохо  себя  чувствовала  после  аборта.  Теперь  они  сидели
по  разным  углам  и  дулись  друг  на  друга,  как  маленькие
дети;  оба  раскаивались  в  своем  поведении,  ко  никто  не  хотел
заговорить  первым.  Пелле  помирил  их,  и  они  потребовали,
чтобы  он  остался  обедать  с  ними.
 —  У  нас  еще  есть  картофель  и  соль,  —  сказал  Йенс,  —
а  косушку  можно  взять  взаймы  у  соседей.  —  Но  Пелле  ушел,
ему  неприятно  было  смотреть,  как  они,  чуть  не  плача,
виснут  друг  на  дружке,  без  конца  лижутся  и  просят  про¬
щения.
 И  вот  он  направился  к  семье  Дуэ.  Они  переехали  во  двор
к  одному  старому  купцу,  где  нашлось  место  для  упряжки
лошадей,  и,  повидимому,  дела  у  них  шли  хорошо.  По  слухам,
 522

старый  консул  принял  в  Дуэ  участие  и  помог  ему  выбиться
в  люди.  Пелле  никогда  не  заходил  в  комнаты,  а  шел
прямо  к  Дуэ  в  конюшню,  и  если  не  заставал  его  дома,  то
уходил,  —  Анна  недолюбливала  его.  Сам  Дуэ  всегда  встре¬
чал  его  ласково.  Когда  Дуэ  не  бывал  в  разъездах,  то  боль¬
ше  находился  в  конюшне  и  хлопотал  там  около  лошадей;
он  не  любил  своих  комнат.  Пелле  помогал  ему,  готовил
сечку  или  делал  что-нибудь  другое,  а  потом  они  шли  в  ком¬
наты.  Дуэ  как  бы  преображался,  когда  с  ним  бывал  Пел¬
ле,  —  он  даже  увереннее  ступал  по  половицам.  Анна  все
больше  и  больше  командовала  им.  Она  была  все  так  же
ловка  и  деловита  и  содержала  дом  в  полном  порядке.  Ма¬
ленькой  Мари  уже  не  было  при  ней,  своих  же  двух  мальчи¬
ков  она  хорошо  одевала  и  отдала  их  в  платную  школу  для
малышей.  Собой  она  была  миловидна  и  умела  одеваться,
но  характер  у  нее  был  плохой.  Пелле  был  для  нее  недоста¬
точно  важен,  ее  коробил  его  простой  костюм.  Чтобы  под¬
дразнить  его,  она  всегда  начинала  говорить  об  удачной
помолвке  Альфреда  с  дочерью  купца  Лау.  «Он  не  слоняется
без  дела  и  не  простаивает  у  чужих  дверей  в  надежде  полу¬
чить  обед»,  —  говаривала  она.  Пелле  только  усмехался;  его
уже  больше  ничем  нельзя  было  уязвить.
 Мальчики  бродили  по  двору  в  своих  щегольских  костюм¬
чиках,  томясь  скукой;  им  не  позволяли  ни  играть  с  бедными
уличными  детьми,  ни  пачкаться.
 —  Поиграй  с  нами,  дядя  Пелле,  —  просили  они  и  жа¬
лись  к  нему.  —  А  ты  нам  в  самом  деле  дядя?  Мама  говорит,
что  нет.  Она  хочет,  чтобы  мы  звали  дядей  консула,  а  мы
убегаем  от  него.  У  него  такой  противный  красный  нос!
 —  А  консул  бывает  у  вас?  —  спросил  Пелле.
 —  Да,  бывает,  —  он  и  сейчас  тут.
 Пелле  заглянул  во  двор,  нарядной  коляски  не  было  на
месте.
 —  Отец  уехал  в  Окиркебю,  —  сообщили  мальчики.
 И  Пелле  побрел  домой.  Попользовавшись  тайком
у  Стрема,  которого  не  было  дома,  кусочком  хлеба  и  глотком
водки,  он  бросился  на  постель.
 С  наступлением  темноты  он  вышел  на  улицу  и  болтался,
озябший,  на  перекрестках,  испытывая  смутную  потребность
каким-нибудь  образом  приобщиться  к  жизни.  По  улице
взад  и  вперед  гуляли  нарядные  люди,  кое-кто  из  его  зна¬
 523

комых  вел  под  ручку  девицу;  он  избегал  кланяться  им,  но
слух  его  улавливал  брошенные  вполголоса  замечания  и  смех.
Как  ни  был  он  теперь  апатичен,  все  же  настороженность
слуха  никогда  не  покидала  его,  —  это  началось  еще  с  тех
пор,  как  он  был  опозорен  в  ратуше.  Люди  любили  обмени¬
ваться  замечаниями  на  его  счет,  когда  он  проходил  мимо,
и,  услышав  их  смех,  он  испытывал  в  ногах  неприятное  ощу¬
щение,  подмывающее  его  бежать.
 Пелле  свернул  в  переулок;  тонкая  курточка  была  на  нем
застегнута  на  все  пуговицы,  воротник  поднят.  В  полумраке
ворот  стояли,  нежно  перешептываясь,  девушки  и  парни;  от
девушек  исходило  какое-то  тепло,  их  нарядные  передники
белели  во  мраке.  Пелле  озяб  и  совершенно  не  знал,  что
предпринять;  он  начал  фантазировать  о  том,  как  он  сам
заведет  себе  милую.
 На  рыночной  площади  он  встретил  Альфреда  рука  об
руку  с  барышней  Лау;  на  нем  были  щегольские  ботинки,
коричневые  перчатки  и  цилиндр.  «Подлец,  должен  мне  две
с  половиной  кроны;  я  их,  наверное,  никогда  не  получу»,  —
подумал  Пелле,  и  на  мгновение  у  него  родилось  сильнейшее
желание  броситься  на  франта  и  измазать  его  шикарный  ко¬
стюм  грязью.  Альфред  отвернулся  в  другую  сторону.  «Он
узнает  меня  только  тогда,  когда  ему  нужна  моя  помощь
и  когда  у  него  нет  денег»,  —  с  горечью  подумал  Пелле.
 Он  брел  по  улицам,  чтобы  согреться,  и  на  ходу  загля¬
дывал  в  окна.  Вот  сидит  переплетчик  и  распевает  псалмы;
он  и  дома  держит  голову  набок,  это  ясно  вырисовывается
на  оконной  шторе.  А  у  торговца  шерстяными  тканями  на¬
крывают  стол  к  ужину.
 Дальше,  у  Супоросой,  шел,  как  всегда,  дым  коромыслом,
из  открытых  окон  слышался  шум,  валил  чад.  Она  содер¬
жала  притон  для  безработных  матросов  и  зашибала  хоро¬
шую  деньгу.  Пелле  часто  получал  приглашение  навестить
ее,  но  всегда  воздерживался,  —  он  не  переваривал  Руда.
В  этот  же  вечер  он  вспомнил  о  приглашении  и  с  жадностью
ухватился  за  него,  —  авось  перепадет  кусок  съестного.
 За  круглым  столом  сидели  несколько  подвыпивших
матросов  и,  перебивая  друг  друга,  оглушительно  орали.  Су¬
поросая  сидела  на  коленях  у  какого-то  молодого  паренька,
навалившись  чуть  не  всем  телом  на  стол,  и  размазывала
пальцем  пролитое  пиво;  время  от  времени  она  что-то  кри¬
 524

чала  в  лицо  самому  горластому  крикуну.  За  минувшие  годы
дородности  в  ней  не  убавилось.
 —  Скажи  на  милость,  Пелле!  Неужели  это  ты?!  —  вос¬
кликнула  она  и  встала,  протягивая  ему  руку;  она  была
не  совсем  трезва  и  никак  не  могла  поймать  его  руки.  —  Как
это  мило,  что  ты  зашел  сюда!  Мне  уже  казалось,  что  ты
нами  брезгуешь.  Садись  же  и  выпей  чего-нибудь,  я  тебя
угощаю!  —  Ока  заставила  Пелле  сесть.
 Матросы  умолкли,  они  тупо  глазели  на  Пелле,  беспо¬
мощно  мотая  отяжелевшими  головами.
 —  Это,  может  быть,  новый  клиент?  —  спросил  один  из
них;  прочие  захохотали.
 Супоросая  тоже  захохотала,  но  вдруг  стала  серьезной.
 —  Его  вы  оставьте  в  покое,  —  сказала  она,  —  потому
что  он  слишком  хорош,  чтобы  его  впутывать  во  что-нибудь!
Так  и  знайте!  —  Она  опустилась  на  стул  возле  Пелле  и  гля¬
дела  на  него,  водя  рукой  по  своему  жирному  лицу.  —  Как
ты  вырос  и  какой  стал  стройный,  но  одежа  на  тебе  неваж¬
ная.  Видно,  что  ты  не  ешь  вдоволь.  Я  ведь  помню  тебя  еще
с  той  поры,  когда  ты  с  отцом  прибыл  сюда,  ты  был  совсем
маленький  парнишка,  —  Ляссе  привез  мне  псалтырь  от  моей
матери!  —  Она  вдруг  замолчала,  и  веки  у  нее  набухли.
 Один  из  матросов  шепнул  что-то  товарищам,  и  все  при¬
нялись  смеяться.
 —  Перестаньте  смеяться,  свиньи!  —  с  яростью  крикну  ля
она.  —  Его  не  смейте  задевать,  он  для  меня  воспоминание
о  тех  днях,  когда  я  была  порядочной.  Его  отец  —  единствен¬
ный  из  живых  людей,  который  может  засвидетельствовать,
что  и  я  была  когда-то  красивой  и  невинной  девушкой,  с  ко^
торой  подло  поступили.  Он  брал  меня  на  колеии,  когда  я
была  маленькой,  и  пел  мне  детские  песенки.  —  Она  вызы¬
вающе  взглянула  на  матросов,,  ее  багровое  лицо  так  и
тряслось  от  злобы.
 —  В  ту  пору  ты,  наверное,  весила  меньше,  чем  те¬
перь?  —  сказал  один  и  облапил  ее.
 —  Не  дразни  малютку,  —  воскликнул  другой,  —  разве
ты  не  видишь,  что  она  плачет?  Лучше  посади  ее  на  колени
и  спой  ей  колыбельную  песню.  Ей  и  покажется,  что  это
Ляссе-Бассе!
 Рассвирепев,  она  схватила  бутылку.
 525

■—  Прекратите  ваши  шутки,  —  вскричала  она,  —  не  то
получите  по  башке  вот  этим!  —  Ее  жирное  лицо  было  в
слезах.
 Они  оставили  ее  в  покое,  и  она  засопела,  закрыв  лицо
руками.
 —  Что,  жив  твой  отец?  —спросила  она.  —  Так  кланяй¬
ся  ему  от  меня,  —  только  передай  ему  поклон  от  Супоросой,
так  именно  и  скажи:  от  Супоросой!  И  скажи  еще,  что  он
единственный  человек  на  земле,  которому  я  кое-чем  обязана.
Он  был  обо  мне  хорошего  мнения  и  привез  мне  прощаль¬
ный  привет  от  моей  умирающей  матери.
 Пелле  напряженно,  с  ничего  не  говорящей  улыбкой  слу¬
шал  ее  слезливые  речи.  У  него  сводило  желудок  от  голода,
а  пиво  ударило  в  голову.  Пелле  вспомнились  все  подробно¬
сти  того  дня  в  Каменном  дворе,  когда  он  впервые  увидел
эту  женщину  и  батя  Ляссе  воскресил  в  ней  воспоминания
о  родине  и  временах  детства.  .Но  ничего  особенного  у  него
с  этим  не  связывалось.  Это  было  так  давно...  и...  «Неужели
она  не  даст  мне  чего-нибудь  поесть?»  —  думал  он,  слушая
ее  всхлипыванья.
 Захмелевшие  матросы  напряженно  смотрели  на  нее  и
хранили  торжественное  молчание.  Они  походили  на  пьяных
людей,  обступивших  могилу.
 —  Ну,  будет  тебе  поливать  палубу,  дай  нам  выпить
чего-нибудь!  —  сказал,  наконец,  один  немолодой  моряк.  -
Бывает,  что  и  на  других  находят  воспоминания  о  невинном
детстве,  и  я  говорю  —  честь  и  слава  этим  воспоминаниям,
которые  посещают  тебя  в  старости!  Но  вода  пускай  остает¬
ся  за  бортом,  говорю  я!  Чем  больше  скребешь  старую  по¬
судину,  тем  больше  в  ней  открываешь  изъянов.  Налейте
еще  по  кружке,  мадам,  и  дайте  карты.
 Она  встала  и  налила  им.  Душевное  волнение  у  нее  улег¬
лось,  но  она  все  еще  нетвердо  держалась  на  ногах.
 —  Вот  спасибо!  И  так  как  нынче  день  воскресный,  то
мы  хотим  увидеть  представление.  Ну,  показывайте  ваши
штучки,  мадам!
 —  Вы  же  знаете,  ©то  стоит  крону,  —  отвечала  та  со
смехом.
 Матросы  сложились  на  крону,  и  Супоросая  ушла  за  при¬
лавок,  где  и  разделась.  Она  вышла  в  одной  сорочке,  держа
в  руке  зажженную  свечу.  Пелле  тупо  смотрел,  как  тряслось
 526

ее  жирное  тело  под  грязным  бельем,  и  слышал  хриплые
крики  и  смех  матросов;  какой-то  звон  стоял  в  его  левом
ухе,  кровь  стучала  молотком.  Какой-то  непонятный  шум
наполнял  его  голову  и  лишал  равновесия,  ему  пришлось
ухватиться  за  стол,  чтобы  не  упасть.  Отчужденно  и  без¬
участно  смотрел  он,  как  Супоросая  взобралась  на  стул  и
задрала  рубашку  сзади.  Один  из  матросов  поднес  к  ее
спине  свечу,  и  Супоросая  показала,  как  ветры  горят  голу¬
боватым  огоньком.
 Воспользовавшись  тем,  что  все  были  поглощены  этим
зрелищем,  Пелле  выскользнул  вон.  У  него  кружилась  голова
от  голода,  омерзения  и  глухого  стыда,  он  бежал  куда  глаза
глядят  и  не  знал,  что  делать  с  собою.  Только  одно  чувство
испытывал  он  —  чувство  полнейшего  равнодушия  ко  всему.
Пойдут  ли  дела  так  или  этак,  будет  ли  он  в  дальнейшем
жить  честным  трудом,  или  в  грязи  и  пьянстве,  или  погиб¬
нет—  все  равно!  Какое  значение  имеет  все  это,  когда  никто
об  этом  не  печалится,  даже  он  сам!  Ни  одна  душа  не  прольет
слезинки,  если  он  отправится  ко  всем  чертям,  —  разве  что
Ляссе,  старый  батя  Ляссе!  Но  теперь  заявиться  домой  и
показать  свое  убожество,  —  а  они  так  слепо  ждали  от  него
многого!  —  нет,  этого  он  не  может  допустить!  При  одной
мысли  об  этом  в  нем  пробудились  последние  проблески
стыда.  А  работать...  зачем?  Мечта  умерла,  и  он  смутно  чув¬
ствовал  близость  пропасти,  оказавшейся  роковой  для  всех,
кто  там  очутился.  Год  за  годом  он  удерживался  на  поверх¬
ности  ценой  никогда  не  ослабевавшего  напряжения,  наивно
думая,  что  дела  его  пойдут  в  гору.  Теперь  он  чувствовал,
что  почти  скатился  на  дно  пропасти  и  очень  устал.  По¬
чему  не  покориться  судьбе  и  не  сделать  еще  один  шаг  вниз?
Как  сладок  будет  отдых  после  такой  бесполезной  борьбы
с  внешними  силами.
 Он  немного  опомнился,  услышав  пение  псалмов.  Оказа¬
лось,  Пелле  забрел  в  узкий  переулок  и  очутился  перед
большим  просторным  домом  с  фронтоном  и  крестом  наверху.
Сотни  голосов  заманивали  его  сюда  в  свое  время,  но  Пелле
не  нуждался  в  них  в  своей  гордыне,  —  что  может  найти
здесь  дерзкий  мальчишка?  И  вот  в  конце  концов  он  все-
таки  очутился  у  этой  пристани!  Он  испытывал  потребность
хоть  в  самом  небольшом  внимании,  ему  казалось,  что  его
привела  сюда  чья-то  невидимая  рука.
 527

Зал  был  переполнен,  много  бедных  людей  сидело  на
скамьях,  как-то  тесно  скучившись,  каждая  семья  отдельно;
мужчины  в  большинстве  спали,  женщины  были  заняты  тем,
что  уговаривали  детей  сидеть  смирно,  паиньками  и  не  бол¬
тать  ногами.  Это  были  люди,  пришедшие  за  даровым  теп¬
лом  и  светом,  которых  они  были  лишены  в  своей  жалкой
жизни;  хотя  бы  один  раз  по  воскресеньям,  думалось  им,
они  имеют  право  требовать  этого.  Здесь  собрались  самые
последние  бедняки  города,  искавшие  прибежища  там,  где
их  не  осуждали,  но  обещали  им  вечное  блаженство.  Пелле
знал  их  всех;  и  у  тех,  кого  он  видал  раньше,  и  у  других  на
лицах  было  одно  и  то  же  унылое  выражение.  Он  сразу
почувствовал  себя  как  дома  среди  всех  этих  взъерошенных
пташек,  которые  позволили  ветру  унести  себя  за  море  и  ко¬
торых  теперь  прибило  волнами  к  берегу.
 Со  скамьи  поднялся  рослый  мужчина  с  окладистой  бо¬
родой  и  добрыми  детскими  глазами  и  предложил  спеть,  —
это  был  кузнец  Дам.  Он  был  запевалой  и  отбивал  такт,
хлопая  ладонью  по  коленям;  все  остальные  подхватили  дро¬
жащими  голосами;  каждый  на  свой  лад  пел  о  том,  что  его
угнетало.  Звуки  с  трудом  вырывались  из  пересохших  на¬
дорванных  глоток,  как  будто  это  пение  исходило  из  ржа¬
вых,  разбитых  и  хриплых  инструментов,  но  тут  же  стихало,
испугавшись  своего  появления  на  свет.  Как  на  невидимых
хрупких  крыльях,  медленно  слетали  с  дрожащих  уст  эти
звуки  и  подымались  вверх.  Они  встречались  в  пространстве
с  сотнями  им  подобных  звуков  и  утрачивали  свое  убоже¬
ство.  Там  они  превращались  в  мощное  ликование,  возвещав¬
шее  им,  что  невидимая  страна  блаженства  уже  близка.
Пелле  казалось,  будто  множество  мотыльков  парит  в  воз¬
духе  в  солнечных  лучах.
 Стократ  счастлива  будет  наша  встреча,
 Когда  от  всех  забот  очистится  душа,
 Вкушать  блаженство  будем  мы  извечно
С  Христом  в  отчизне  светлой  —  небесах.
 —  Мама,  есть  хочу!  —  произнес  детский  голос,  когда
пение  смолкло.  Мать,  истощенная  женщина,  испуганно  за¬
шикала  на  ребенка  и  с  удивлением  озиралась  кругом:  что
за  нелепая  выдумка!
 —  Ты  ведь  недавно  ел,  —  сказала  она  громче,  чем  тре¬
бовалось.
 528

Но  ребенок  разревелся:
 —  Мама,  дай  поесть!
 Тут  подошел  Сэрен,  сын  пекаря  Йоргена,  и  дал  малютке
булочку,  —  три  нем  была  целая  корзина  с  булочными  изде¬
лиями.  «Есть  здесь  еще  голодные  дети?»—громко  спросил
он.  Он  прямо  смотрел  всем  в  глаза  и  был  совсем  не  таким,
каж  дома.  Здесь  никто  не  смеялся  над  ним,  что  он  стал
братом  собственному  сыну.
 В  конце  зала  на  кафедру  поднялся  седобородый  старик.
«Это  он,  это  он  сам»,  —  пошел  шопот  по  залу,  и  собрав¬
шиеся  начали  усердно  откашливаться  и  торопили  детей
кончать  с  едой.  Оратор  начал  свою  проповедь  со  слов,  ко¬
торые  произнес  заплакавший  ребенок:  «Мама,  есть  хочу!»
В  уста  ребенка  вложен  глас  мира,  великий,  страшный  вопль.
Оратор  не  знает  никого,  кто  не  согнулся  бы  под  этим
воплем  своего  ближнего,  кто,  страшась  услышать  его  вновь,
не  стремился  бы  обеспечить  себя  хлебом  на  всю  жизнь  —  и
не  отступал  бы  назад.  Они  просто  не  видят  руки  божией,
когда  он  с  любовью  превращает  неприкрытый  голод  в  жаж¬
ду  -блаженства.  Ведь  они  —  беднота,  а  бедняки  —  богом
избранный  народ!  Поэтому  они  должны  скитаться  в  пустыне
и  только  спрашивать  —  где  страна  обетованная?  Но  светоч,
за  которым  они  неизменно  следуют,  ведет  к  счастью  на
земле.  Сам  господь  водит  их  все  кругом  и  крутом,  пока  их
голод  не  очистится,  превратившись  в  истинный  голод  —
тоску  души  по  вечному  блаженству.
 Собравшиеся  плохо  понимали,  что  говорил  проповедник;
но  его  слова  как-то  облегчили  их,  так  что  они  оживленно
заговорили  о  мелких  будничных  делах.  Но  вдруг  гомон
прекратился,  какой-то  маленький  горбатый  человечек  вска¬
рабкался  на  скамью  и  оглядел  собрание  блестящими  гла¬
зами.  Это  был  Сорт,  бродячий  сапожник  из  Бювангена.
 —  Мы  будем  радоваться,  —  сказал  он,  скорчив  умори¬
тельную  рожу.  —  Чада  божьи  всегда  радуются,  с  каким  бы
злом  им  ни  приходилось  бороться;  и  их  не  может  смутить
никакая  беда,  ибо  бог  есть  радость!  —  Он  начал  смеяться,
неудержимо,  как  ребенок;  и  все  смеялись  с  ним,  заражая
смехом  друг  друга.  Они  не  владели  собой;  казалось,  все
собрание  предается  какой-то  небывалой  потехе.  Дети  смот¬
рели  на  взрослых  и  прямо  задыхались  от  смеха,  так  что
даже  раскашлялись.
 34 	Некса, 	/
 529

—  Он  сущий  клоун,  —  говорили  мужчины  своим  женам,
улыбаясь  во  весь  рот,  —но  сердце  у  него  доброе!
 На  скамье  рядом  с  Пелле  сидело  какое-то  тихое  семей¬
ство,  состоявшее  из  мужа,  жены  и  троих  детей,  чинно  ды¬
шавших  мокрыми  носиками.  Родители  были  люди  малень¬
кие,  и  было  что-то  в  их  повадке,  словно  они  старались  стать
еще  незаметнее.  Пелле  немного  знал  их  и  заговорил  с  ними;
муж  был  гончар,  они  жили  в  одной  из  жалких  лачуг  на
окраине,  возле  Силы.
 —  Да,  это  правда  —  насчет  блаженства,  —  сказала  жен¬
щина.  —  Одно  время  и  мы  мечтали  хоть  немножко  вы¬
биться  в  люди,  чтобы  не  бояться  за  завтрашний  день;  с  по¬
мощью  займов  сколотили  мы  небольшие  деньги  и  открыли
маленькую  лавчонку,  в  которой  я  торговала,  пока  отец  хо¬
дил  на  работу.  Но  дело  не  пошло,  никто  не  хотел  поддер¬
жать  нас;  мы  получали  плохой  товар,  потому  что  были
бедны,  да  и  кому  охота  покупать  у  бедняков.  И  остались
мы  при  одних  долгах,  которые  до  сих  пор  выплачиваем  —
пятьдесят  эре  каждую  неделю!  И  так  это  и  будет  до  конца
наших  дней,  потому  что  проценты  все  нарастают  да  нара¬
стают.  Но  мы  все-таки  честные  люди,  благодарение  богу!  —
сказала  она  в  заключение.
 Муж  ее  не  принял  никакого  участия  в  беседе.
 Последнее  ее  замечание,  вероятно,  было  вызвано  появле¬
нием  человека,  который  вошел  потихоньку  и  присел  на
скамью  в  задних  рядах,  —  ибо  он  не  был  честным  челове¬
ком,  он  сидел  в  тюрьме  за  воровство.  Это  был  Вороватый
Яков,  тот,  который  лет  десять  тому  назад  выдавил  стекло  в
парадной  комнате  мастера  Йеппе  и  украл  пару  лаковых  бо¬
тинок  для  своей  жены.  Он  слышал  о  «благородном»  чело¬
веке,  который  подарил  такие  башмаки  своей  милой;  и  вот
ему  захотелось  испытать,  что  получится,  если  он  сделает
хоть  один  раз  настоящий  подарок  —  подарок,  стоящий
двухнедельного  заработка,  —  так  объяснил  он  дело  на  суде.
 —  Олух,  —  говорил  всегда  Йеппе,  когда  касался  этого
случая,  —  вдруг  на  паршивого  дурака  нападает  мания  вели¬
чия,  и  ему  хочется  делать  дорогие  подарки!  Ну,  хоть  бы
еще  подружке,  —  а  то  жене!  Но  он  был  примерно  наказан,
несмотря  на  просьбы  Андреса.
 Да,  наказан  о«  был  чувствительно:  никто,  даже  здесь,
не  желал  сидеть  с  н;им  рядом!  Пелле  смотрел  на  него,  у  див-
 530

ляясь  тому,  как  сам  он  дешево  отделался.  Только  по  гла¬
зам  людей,  когда  они  разговаривали  с  ним,  он  видел,  что
они  помнят  о  его  позоре.  Но  вот  подошел  кузнец  Дам  и  сел
рядом  с  Вороватым  Яковом,  они  стали  перешептываться,
держа  друг  друга  за  руки.
 А  поодаль  сидела  женщина,  приветливо  кивавшая
Пелле,  —  это  ей  он  починил  когда-то  туфли.  Молодой
человек  опять  бросил  ее,  и  теперь  она  нашла  здесь  при-,
стань;  она  уже  отплясала  свое.  Но  она  была  благодарна
Пелле,  —  у  нес  просияло  лицо,  когда  она  его  увидела;  о  том
же  говорило  выражение  ее  глаз  и  губ.
 Пелле  сам  смягчился  здесь  сердцем,  как  будто  в  нем
что-то  оттаяло;  смутное  ощущение  тихого  блаженства  за¬
полнило  его  сердце.  Наконец  нашелся  человек,  считавший
себя  в  долгу  перед  ним,  хотя  у  нее  самой  все  пошло  прахом!
 Когда  в  половине  десятого  собравшиеся  стали  расхо¬
диться,  Пелле  снова  увидел  ее:  она  беседовала  на  улице
с  какой-то  женщиной,  а  потом  подошла  к  нему  и  пожала
ему  руку.
 —  Не  пройдемся  ли  вместе?  —  предложила  она,  видимо
зная,  в  каком  положении  он  находится;  в  ее  взгляде  он  чи¬
тал  сочувствие.
 —  Пойдем  ко  мне  домой,  —  сказала  она,  когда  они  до¬
шли  до  перекреста  а.  —  У  меня  есть  свиные  сосиски,  которые
необходимо  поскорее  съесть;  мы  ведь  оба  с  тобой  одиноки.
 Пелле  неохотно  последовал  за  нею,  настроившись  не¬
сколько  враждебно  к  этому  новому  и  неведомому  приключе¬
нию;  но,  очутившись  в  ее  крохотной  комнатке,  он  уже  не  чув¬
ствовал  никакого  стеснения.  Белая  и  чистая  постель  стояла
у  стены;  женщина  стала  жарить  сосиски  в  печке,  продолжая
вести  с  Пелле  непринужденную  и  сердечную  беседу.
 «Ну,  она-то  не  так  легко  даст  разбить  свою  жизнь»,  —
подумал  Пелле,  с  удовольствием  разглядывая  хозяйку.
 Они  вкусно  поели,  и  Пелле  в  порыве  благодарности  хо¬
тел  обнять  ее,  но  она  отвела  его  руки.
 —  Брось  это,  —  сказала  она  с  улыбкой,  —  я  вдова,
почти  старуха,  а  ты  ведь  еще  ребенок.  Если  хочешь  доста¬
вить  мне  радость,  то  постарайся  стать  опять  человеком.
Просто  грех  смотреть,  как  ты  ходишь  без  дела,  такой  мо¬
лодой  и  славный!  А  теперь  тебе  пора  итти  домой,  ведь
мне  надо  рано  утром  на  работу...
 34*
 531

Пелле  стал  бывать  у  нее  почти  каждый  вечер.  Она  пи*
лила  его  за  безделье,  но  зато  ободряюще  действовала,  на
него  своим  ровным  характером  и  спокойной  манерой,,  с  ка¬
кой  бралась  за  все.  Она  раздобывала  ему  то  одну,  то:  другую
починку  и  всегда  с  радостью  делила  с  ним  свою,  убогую  еду
 —  Таким,  как  я,  хочется  иногда  видеть  мужчину  за  обе¬
денным  столом,  —  говорила  она.  —  Но,  пожалуйста,  не  нуж¬
но  ласк,  —  не  считай  себя  в  долгу  передо  мной.
 Она  раскритиковала  также  его  одежду.
 —  Платье  скоро  все  развалится  на  тебе,  почему  тьг  не
наденешь  что-нибудь  другое  я  не  дашь  мне  починить,  старое^
 —  У  меня  только  это  и  есть,  —  ответил  Пелле,  опять
смутившись.
 В  субботу  вечером;  ему  пришлось  снять  с  себя  все  и
голым  залезть  в  постель  хозяйки,  —  не  помогли  никакие
отговорки.  Она  взяла  его  сорочку  и  прочее,  положила  в:  ко¬
рыто  с  водой  и  до  полночи  возилась  с  бельем:.  Пелле  лежал
в  постели,  закрывшись  периной  по  самый  подбородок,  и
смотрел  на  нее;  странное  испытывал  он  чувство.  Женщина
повесила  белье  сушиться  возле  печи,  а  себе  постелила  на
стульях.  Когда  Пелле  утром  проснулся;  она  сидела  у  окна
и  чинила  его  одежду.
 —  Как  тебе  спалось,  ночью  ?  —  немного  огорченно  енро-
сил  Пелле.
 —  Превосходно!  Знаешь,  что  я  придумала;  утром:?'  Ты
должен  бросить  свою  комнату  и  пожить  здесь,  пока  не
устроишься,  —  когда-нибудь  надо  же  тебе  хорошенько  от¬
дохнуть!—  сказала  она  засмеявшись.  —  Расход  на  комнату
совершенно  лишний,,  здесь,  как  ты  сам  видишь*  хватит
места  двоим.
 Но  этого  Пелле  не  желал,  он  и  слышать  не  хотел  о  том,
чтобы  его  содержала  женщина!
 —  Ведь  этак  люди  подумают,  что  между  нами  что-ни¬
будь  есть,  и  будут  злословить,  —  сказал  он.
 —  И  пусть  их!  —ответила  она,  весело  рассмеявшись.—
Когда  у  меня  все  в  порядке,  мне  нет  дела  до  других..
 Болтая  таким  образом,  она  усердно  возилась  с  его  бельем
и  бросала  ему  вещь  за  вещью.  Потом  выгладила  его  костюм.
 —  Теперь  ты  настоящий  франт,  —  сказала,  она,  когда
Пелле  облачился  в  свое  одеяние,  и  ласково  оглядела  его.  —
Ты  словно  стал  совсем  новым  человеком!  Я  бы  даже  с  удо-
 532

вольетвием  -прошлась  с  тобой  по  улице  под  ручку,  будь  я
лет  на  десять—пятнадцать  моложе  Но  поцеловать  ты  меня
все-таки  должен,  —  я  ведь  за  тобой  ухаживала,  как  за  своим
собственным  ребенком,!  —  Она  торопливо  поцеловала  Пелле
и  отвернулась  к  печке.
 —  А  сейчас  я  не  вижу  ничего  лучшего,  как  пообедать
нам  с  тобой  всухомятку  и  затем  пойти  каждому  по.  своим
делам,  —  продолжала  она,  отвернувшись.—Все  мои  дрова
ушли  в  эту  ночь  на  сушку  белья,  —  что  ж  нам  сидеть  здесь
в  холоде.  У  меня  найдется  к  кому  зайти,  так  что  этот  день
незаметно  пройдет.  Да  и  ты,  наверное,  найдешь  себе  приют.
 —  Мне  решительно  все  равна,  где  ни  быть,  —  равно¬
душно  вымолвил  Пелле.
 Она  посмотрела  на  него  со  странной  улыбкой-
 —  Уж  не  задумал  ли  ты  дать  тягу?  —  спросила  она.  —
Ведь  вы,  мужчины,  удивительная  публика:  что-нибудь  не  по
вас,  так  вы  уже  готовы  запить  или  заняться  другим:  грязным
делом.  Рассудка  у  вас  не  больше,  чем  у  грудных  детей.
А  другой  пусть  работает,  что  бы  у  него  ни  творилось  в  душе!
 Она  стояла  в  пальто  и  нерешительно  проговорила:
 —  Вот  тебе  двадцать  пять  эре.  Это  хватит  на  чашку
кофе,  чтобы  согреться.
 Пелле  не  хотел  брать  денег.
 —  На  что  мне  твои  деньги?  пробормотал  он.  —  Ос¬
тавь  их.  при  себе.
 —  Да  бери  же,  бери!  Я  знаю,  что  это  очень  мало,  но
у  меня  больше  нет.  И  нечего  нам  с  тобой  стесняться  друг
друга.  —  Она  сунула  монетку  в  карман  его  куртки  и  то¬
ропливо  ушла.
 Пелле  же  пошел  бродить  по  лесам.  Итти  домой  у  него
не  было  ни  малейшего  желания;  что  толку  в  бесцельных
препирательствах  со  Стремом!  Он  бродил  по  пустынным
тропинкам  и  с  чувством,  близким  к  радости,  наблюдал,  как
весна  вступает  в  свои  права.  Под  старыми  мшистыми  елями
еще  лежал  снег,  но  из-под  устилавшей  землю  хвои  уже  лезли
шляпки  сморчков,  а  по  земле  было  мягко,  ступать,  как  по
пышному  тесту.
 Он  поймал  себя  ка  мыслях  о  самом  себе  —  и.  вдруг  как
бы  очнулся  от  полудремоты.  Ему  пришла  в  голову  радост¬
ная  мысль:  все-таки  перебраться  к  ней  и  последовать  при¬
меру  Йенса.  Он  раздобудет  себе  колодки,  будет  сидеть  дома
 533

и  работать,  —  тогда  можно  будет  продержаться  до  лучших
времен.  Она  ведь  тоже  кое-что  зарабатывает,  и  у  нее  доб¬
рое  сердце.
 Но  когда  он  хорошенько  подумал,  положение  предста¬
вилось  ему  в  неблаговидном  свете.  Ведь  он  эксплоатирует
ее  нищету  и  доброту  душевную,  он  отнял  у  нее  последнюю
щепку,  и  теперь  ей  придется  унижаться  ради  тепла  и  ужина.
Ему  стало  неловко  с'  первой  же  минуты,  как  он  уразумел
это.  Неприятное  чувство  не  оставило  его  и  дома  в  постели.
Несмотря  на  всю  ее  доброту,  он  чувствовал  ее  презрение
к  себе  за  то,  что  не  боролся  со  своим  бедственным  положе¬
нием  и  не  стремился  работать...  как  всякий  порядочный
человек.
 На  следующее  утро  Пелле  проснулся  очень  рано  и  стал
на  работу  в  порту.  Собственно  говоря,  он  не  видел  в  этом
необходимости,  —  но  ему  не  хотелось  больше  быть  чем-
нибудь  обязанным  женщине.  В  субботу  он  возвратит  ей  все
потраченные  на  него  деньги,
 XXIV
 Пелле  стоял  на  дне  портового  бассейна  и  грузил  бут  в
вагонетки.  Нагрузив  вагонетку,  они  с  подручным  подтал¬
кивали  ее  на  главную  колею,  а  потом  цеплялись  за  опорож¬
ненную  вагонетку  и  катили  ее  обратно.  Время  от  времени
другие  рабочие  опускали  инструменты  и  поглядывали  на
Пелле:  он  хорошо  работал,  хоть  и  не  был  грузчиком,  камень
крепко  держался  в  его  руках.  Когда  нужно  было  погрузить
большую  глыбу,  Пелле  сперва  поднимал  ее  на  колено,  по¬
том,  ругаясь,  выталкивал  вверх  всем  телом,  после  чего
утирал  со  лба  пот  и  выпивал  глоток  водки  или  пива,  —
ничего,  он  ни  от  кого  не  отстанет!
 Размышлениям  он  не  предавался  и,  махнув  на  все  рукой,
просто  наслаждался  трудом  и  здоровой  усталостью;  тяже¬
лая  работа  пошла  ему  впрок  и  наполнила  его  тело  чисто
физическим  ощущением  блаженства.  «Хватит  ли  у  меня
пива  до  вечера?»  —  об  этом  он  еще  в  состоянии  был  думать,
но  дальше  не  заглядывал.  Для  него  не  существовало
завтрашнего  дня,  не  было  также  и  огорчения  оттого,  что  его
не  будет;  сожалений  о  чем-нибудь  упущенном  или  забытом
 534

он  тоже  не  испытывал  никаких,  —  все  уносила  с  собою
усталость.  Существовали  только  еот  этот  камень,  который
надо  было  убрать  с  дороги,  а  потом  следующий!  Вот  эта
вагонетка,  которую  надо  было  наполнить,  —  и  затем  сле¬
дующая!  Когда  камень  не  поддавался  первому  усилию,  Пелле
скрежетал  зубами;  он  одержим  был  работой.  «Он  еще  молод
ходить  в  упряжке,  —  говорили  про  него  другие  рабочие,  —
еще  угомонится!»  Но  Пелле  хотел  показать  свою  силу,  для
него  это  было  вопросом  честолюбия.  Подручный  предоста¬
влял  ему  надсаживаться,  а  сам  работал  с  прохладцей;  время
от  времени  он  похваливал  Пелле,  чтобы  тот  еще  поднажал.
 В  порту  это  была  самая  черная  работа,  ее  мог  выполнять
всякий  без  малейшего  навыка.  Большинство  товарищей
Пелле  были  людьми,  прекратившими  борьбу  с  жизнью  и
отдавшимися  на  волю  течения,  и  он  чувствовал  себя  среди
них  не  плохо.  Сюда,  на  дно,  не  доходили  никакие  слова,  ко¬
торые  могли  бы  разбудить  умершие  представления  о  жизни
или  хотя  бы  просто  померещиться  опустошенному  мозгу;
перед  будущим  был  спущен  железный  занавес,  и  счастье
лежало  так  близко,  что  о  него  можно  было  споткнуться,  —
дневной  труд  легко  было  превратить  в  веселое  времяпро¬
вождение!
 Свое  свободное  время  Пелле  проводил  вместе  с  товари¬
щами  по  работе.  Это  были  люди  опустившиеся,  привлечен¬
ные  сюда  слухами  о  крупных  работах,  большей  частью  хо¬
лостяки;  у  некоторых,  правда,  были  где-то  жены  и  дети,
но  об  этом  они  помалкивали  или  перестали  вспоминать.  На¬
стоящего  жилья  у  них  не  было,  они  ютились  в  заброшенном
сарае  извозчика  Келлера,  вблизи  порта.  Они  никогда  не
раздевались,  спали  на  соломе  и  умывались  водой  из  ведра,
редко  менявшейся;  питались  они  чаще  всего  лепешками  и
яичницей-глазуньей,  которую  пекли  на  очаге,  устроенном
между  двумя  камнями.
 Пелле  находил  удовольствие  в  такой  жизни  и  охотно  во¬
дился  с  этими  людьми.  Воскресный  день  они  проводили  в
том,  что  попеременно  ели  и  пили,  валялись  в  закопченном
от  дыма  сарае,  зарывшись  в  солому,  и  рассказывали  друг
другу  страшные  истории,  трагические  повести.  О  младших
сыновьях,  убивавших  топором  отца,  мать  и  всех  братьев  и
сестер  за  то,  что  их  обошли  в  завещании.  О  девушках,
которые  ходили  на  конфирмацию,  влюблялись,  беремене¬
 535

ли  —и  могли  лишиться  за  это  головы.  И  о  женщинах,  ко¬
торые  не  хотели  рожать  детей,-как  полагается,  и  за  это  ка¬
рались  бесплодием.
 С  той  поры,  как  Пелле  устроился  здесь,  он  не  был  ни
разу  у  Мари  Нильсен.  «Она  играет  тобою,  —  говорили  ему
товарищи,  когда  он  рассказал  им  о  ней,  —  она  прикиды¬
вается  добродетельной,  чтобы  ты  клюнул  на  эту  удочку.
У  женщин  всегда  есть  задняя  мысль,  —  и  тут  надо  держать
ухо  востро!  Оии  охотней  берут  себе  двух,  чем  одного,  а  мо¬
лодые  вдовы  хуже  всех  по  этой  части.  Перед  ними  разве
только  чорт  устоит!»
 Но  Пелле  мужчина  и  не  позволит  водить  себя  за  нос
никакой  женщине!  Или  мы  друзья  и  не  чиним  друг  другу
никаких  затруднений  —  или  нет!  Это  он  скажет  ей  в  суб¬
боту  вечером  и  бросит  на  стол  десять  крон,  —  тогда  они
будут  квиты!  А  если  она  заупрямится,  так  ей  можно  дать
и  по  затылку.  Он  не  мог  простить  ей  истории  с  дровами,
кончившейся  тем,  что  Мари  пришлось  провести  воскресенье
на  улице,  —  воспоминание  об  этом  глубоко  засело  в  нем  и
жгло,  как  раскаленный  уголек.  Мари  сделалась  мученицей
по  его  вине!
 Однажды  в  полдень  Пелле  стоял  у  спуска  вместе  с  под¬
рывниками;  они  с  Эмилем  только  что  пришли  из  сарая,  где
слегка  закусили,  отказавшись  от  послеобеденного  сна,  чтобы
присутствовать  при  большом  взрыве,  который  должен  был
произойти  в  обеденный  перерыв,  когда  порт  обычно  пустел.
Опасную  площадку  очистили  от  посторонних,  обитатели
близлежащих  домов  пооткрывали  окна,  чтобы  от  воздушной
волны  не  полопались  стекла.  Фитиль  подожгли;  рабочие
укрылись  за  лесным  складом  и  болтали  в  ожидании  взрыва.
Тут  был  и  Сила;  он  всегда  околачивался  поблизости  и  тупо
пялил  на  все  глаза,  не  принимая  ни  в  чем  участия.  Его  не
трогали,  предоставляя  ему  делать,  что  он  хочет.
 —  Спрячься  лучше,  Пелле,  —  сказал  Эмиль,  —  сейчас
взорвется!
 —  А  где  Ольсен  и  Стрем?  —  спросил  кто-то  вдруг.
 Все  растерянно  переглянулись.
 —  Наверное,  отсыпаются  после  обеда,—сказал  Эмиль.—
Утром  они  порядочно  выпили.
 —  Где  они  легли?  —  заревел  десятник,  выскочив  из-за
прикрытия.  Рабочие  поняли,  в  чем  дело,  но  никому  не  хо¬
 536

телось  говорить.  По  рядам  пробежало  какое-то  волнение,
словно  люди  хотели  что-то  предпринять,  но  никто  не  дви¬
нулся  с  места.
 —  Господи  Исусе!  —  произнес  Бергендаль,  хлопнув  ру¬
кой  по  стенке  карьера.  —  Господи  Исусе!
 Сила  выскочил  из-за  прикрытия  и  кинулся  вниз  по
спуску;  он  бежал  по  дну  котлована  длинными  прыжками,
перепрыгивая  с  камня  на  камень,  его  огромные  деревянные
башмаки  громко  стучали.  «Он  хочет  выдернуть  фитиль!  —
закричал  Бергендаль.  —  Он  не  успеет  добежать,  фитиль  уж,
наверное,  выгорел!»  Раздался  -вопль  ужаса,  но  он  не  доле¬
тел  до  тех,  которые  должны  были  услышать  его.  Люди,
затаив  дыхание,  следили  за  бегом  Силы,  выйдя  совсем  из-
за  прикрытия.  Пелле  почувствовал,  как  какая-то  непонятная
сила  толкает  его  вперед,  ко  его  схватили  за  шиворот.  «До¬
вольно  и  одного!»  —  сказал  Бергендаль  и  отшвырнул  маль¬
чика  назад.
 Сила  был  уже  на  месте  и  протянул  было  руку,  чтобы
схватить...  Вдруг  невидимая  сила  откинула  его  от  фитиля,
мягко  подняла  на  воздух,  пронесла  по  воздуху,  как  рези¬
новую  куклу,  и  бросила  навзничь  на  землю.  Все  исчезло
в  грохоте  взрыва.
 Когда  упали  последние  обломки,  .рабочие  бросились  бе¬
жать  вниз.  Сила  лежал,  распростершись  на  спине,  и  спо¬
койно  смотрел  в  небо;  в  углах  .рта  у  него  выступило  немного
крови,  и  кровь  сочилась  из  небольшого  отверстия  за  ухом.
Оба  спавшие  пьяницы  не  потерпели  никакого  вреда;  слегка
ошеломленные,  они  поднялись  на  ноги,  в  двух  шагах  от
места  взрыва.  Силу  отнесли  в  сарай;  пока  кто-то  бегал  за
доктором,  Эмиль  оторвал  лоскут  от  своей  блузы,  смочил  его
водкой  и  положил  за  ухо  раненому.
 Сила  открыл  глаза  и  посмотрел  на  окружающих;  его
глаза  светились  таким  пониманием,  что  всем  стало  ясно:
песня  Силы  спета.
 —  Здесь  пахнет  водкой,  —  проговорил  он.  —  Кто  даст
мне  глоток?
 Эмиль  протянул  ему  фляжку,  и  Сила  осушил  ее.
 —  Все-таки  вкусно,  —  сказал  он.  —  Я  не  брал  в  рот
водки  бог  знает  -сколько  времени,  —  но  что  пользы  ог
этого?  Бедняк  должен  пить  водку,  иначе  он  никуда  не  будет
 537

годиться;  ведь  это  не  шутка  —  быть  бедняком!  Ему  нет
иного  спасения,  —  это  вы  видели  на  примере  Стрема  и  Оль¬
сена:  пьяным  все  сходит  с  рук.  Они  целы?  —  Сила  пытался
поднять  голову.
 Стрем  подошел  ближе.
 —  Мы  оба  здесь,  —  сказал  он  глухим  от  волнения  го¬
лосом.  —  Но  я  бы  дорого  дал,  чтобы  мы  оба  угодили  в  пре¬
исподнюю  раньше,  чем  все  это  случилось!  Никто  из  нас
не  хотел  тебе  зла,  знай  это!  —  Он  протянул  ему  руку.
 Но  Сила  не  мог  уже  поднять  своей  руки;  он  лежал,
пристально  глядя  на  дырявую  соломенную  крышу.
 —  Тяжело  было  жить  бедняком,  —  сказал  он,  —  и  хо¬
рошо,  что  это  уже  кончилось.  Но  меня  вам  не  за  что  благода¬
рить.  Как  мог  я  оставить  вас  на  произвол  судьбы,  чтобы
самому  забрать  все?  Разве  это  подобает  Силе?  Правда,
план  был  мой,  но  разве  я  мог  бы  выполнить  его  один?  Нет,
оставьте  себе  все  деньги,  вы  честно  их  заработали.  Сила  не
возьмет  больше  другого,  когда  мы  все  одинаково  усердно
работаем!  —  Он  с  трудом  поднял  pj'Ky  и  сделал  ею  вели¬
чественный  жест.
 —  Он  воображает  себя  начальником  портового  строи¬
тельства,  —  сказал  Стрем,  —  он  бредит.  Положить  бы  ему
чего-нибудь  холодного  на  голову,  может  это  поможет.
 Эмиль  взял  ведро  и  побежал  за  свежей  водой.  Сила
лежал  с  закрытыми  глазами,  слабо  улыбаясь;  он  походил
на  слепого,  который  прислушивается  к  окружающему.
 —  Помните  ли  вы,  —  произнес  он,  не  открывая  глаз,  —
как  мы  трудились,  трудились  —  и  едва  могли  заработать
себе  на  пропитание?  Бары  съедали  все,  что  мы  добывали,
когда  же  мы  откладывали  в  сторону  свои  рабочие  инстру¬
менты  и  хотели  утолить  голод,  для  нас  ничего  не  остава¬
лось.  Они  крали  наши  мысли;  а  если  случалось,  что  у  нас
была  хорошенькая  невеста  или  дочь,  так  они  и  тех  отни¬
мали.  Они  не  брезговали  даже  нашими  калеками!  Но  теперь
это  кончилось;  возрадуемтесь  же,  что  мы  дожили  до  этого;
ведь  могло  пройти  еще  больше  времени!  Мать  не  хотела
перить,  когда  я  говорил  ей,  что  плохие  дни  скоро  минуют,  —
и  вот,  смотрите  теперь!  Разве  я  за  свой  труд  не  получаю
столько  же,  сколько  доктор  за  свой,  и  не  могу  одевать  при¬
лично  жену  и  дочерей,  покупать  книги  и  пианино,  как  док¬
тор?  И  разве  работать  руками  не  так  же  почетно?  Карен
 538

учится  музыке:  мне  всегда  этого  хотелось,  ведь  она  слабень¬
кая  и  не  выносит  тяжелой  работы.  Вот  приходите  послу¬
шайте,  как  она  играет,  —  она  очень  способная!  У  бедняков
дети  тоже  даровиты,  только  раньше  этого  никто  не  замечал.
 —  Господи,  что  он  несет!—с  плачем  выговорил  Стрем.—
Похоже,  что  у  него  белая  горячка.
 Пелле  склонился  над  Силой.
 —  Иу,  будь  же  благоразумен,  помолчи,  —  сказал  он  п
положил  ему  на  лоб  мокрую  тряпку.  Кровь  сочилась  из
раны  за  ухом.
 —  Пусть  говорит,  —  сказал  Ольсен.  —  Он  словечка  но
вымолвил  который  уже  месяц,  и  ему  надо  облегчить  душу.
Долго  он  во  всяком  случае  не  протянет...
 Теперь  Сила  лишь  слабо  шевелил  губами.  Жизнь  посте¬
пенно  покидала  его.
 —  Ты  промокла,  малютка  Карен?  —  бормотал  он.  —  Ну
ничего,  просохнет!  А  теперь  тебе  стало  лучше,  не  надо  жа¬
ловаться!  Что,  приятно  быть  барышней,  а?  Скажи  только,
чего  ты  желаешь,  нечего  скромничать,  —  мы  и  так  долго
скромничали.  Перчатки  на  натертые  ручки?  Хорошо!  Но
ты  должна  поиграть  мне  немного.  Сыграй  эту  прекрасную
песню...  о  радостном  странствии  по  земному  царству.
О  стране  блаженства!  —  Он  прииялся  тихонько  напевать,
и  так  как  не  мог  качать  головою  в  такт,  то  моргал  гла¬
зами;  иногда  его  бормотанье  переходило  во  внятную  речь.
 Какая-то  сила  непреклонно  заставила  окружающих  под¬
хватить  песню,  —  может  быть,  это  был  псалом.  Пелле  запе¬
вал  споим  звонким  голосом,  он  и  слова  знал  наизусть  лучше
всех:
 Прекрасна  земля,
 Дивио  синее  небо,
 И  странствие  душ  чудесно!
 Через  роскошные
Царства  земные
 В  рай  идем  мы  с  песней.
 Сила  пел  все  громче,  словно  хотел  заглушить  Пелле;
одна  его  нога  пришла  в  движение,  отбивая  такт.  Сила  лежал
с  закрытыми  глазами  и  мерно  качал  головой,  походя  на
человека,  который  в  пьяной  оргии,  уже  сползая  под  стол,
хочет,  чтобы  последнее  слово  осталось  за  ним.  Из  углов
его  рта  текла  кровавая  слюна.
 539

Время  приходит,
 Время  уходит,
 Исчезнет  за  родом  род.
 Господу  славу
Петь  не  устанет
 Радостных  душ  хоровод.
 Сила  умолк,  голова  его  свесилась  набок.  Все.  сразу
остановились.  Рабочие  сидели  на  соломе,  пристально  глядя
на  мертвого;  его  последние  слова  еще  звучали  в  их  ушах
нелепой  мечтой,  которая  странно  сливалась  с  победными
звуками  псалма.  Все  одинаково  ощущали  немой  укор  мерт¬
веца  и  в  эту  страшную  минуту  относили  его  к  себе;
 —  Да,  кто  знает,  до  чего  можно  довести  человека-!  —
проговорил  один  оборванец,  задумчиво  жуя  соломинку.
 —  Из  меня  никогда  ничего  не  выйдет  путного,  —  уныло
сказал  Эмиль»  —  вечно  мне  не  везет.  Я  был  в  учении,,  а  когда
стал  подмастерьем,  меня  турнули  вон;  я  погубил  пять  лет
жизни  и  ничего  не  умею.  Но  вот  Пелле  еще  выдвинется!
 Пелле  с  удивлением  поднял  голову  и  посмотрел  на  него
непонимающим  взглядом.
 —  Какой  толк  бедняку  пытаться  выдвинуться?  Его
опять  собьют  с  ног!  —  проговорил  Ольсен.  —  Посмотрите
на  Силу,  —  у  кого  еще  было  больше  оснований  выдви¬
нуться?  Нет,  бары,  никогда  не  позволят  нам  подняться!
 —  А  может,  мы  сами*.  не  позволяем?  —  пробормотал
Стрем.  —  Мы  боимся,  как  бы  кто  из.  наших:  не:  обскакал  нас!
 —  Я  не  могу  понять,  почему  бедняки  не  держатся  друг
за  друга,  —  ведь  беда  у  нас  общая,  —  оказал  Бергендаль.  —
Если  бы  все  мы  сплотились  да  прекратили  всякие  дела
с  теми,  например,  кто  желает  нам  зла,  так  стало  бы  видно,
что  бедняки  взятые  вместе  и  создают  благополучие  про¬
чих.  Эти'М-то  и  занимаются,  слышал  я,  те  —  из  столицы.
 —  Никогда  и  ни  в  чем  мы  не  будем  заодно!  —  грустно
вымолвил  один  старый  каменотес.
 —  Ну  да!  Стоит  только  одному  из  бар  цапнуть  нас  как
следует  за  шиворот,  так  мы  сейчас  же  падаем  ему  в  ноги
и  даем  измываться  над  собою.  А  будь  мы  все—как  Сила,
так,  пожалуй,  все  выглядело  бы  иначе!
 Они  умолкли  и  только  посматривали:  на  покойника;
у  всех  был  такой  вид,  словно  они  в  чем-то  виноваты  перед
Силой.
 540

—  Да,  поздненько  люди  спохватываются,  —  проговорил
Стрем  со  вздохом.  Он  порылся  рукою  в  соломе  и  нащупал
бутылку.
 Все;  продолжали  сидеть*  думая  о  чем-то  невысказанном;
но  вот  пришел  доктор  и  прервал  их  размышления.  Взяв
бутылки  с  пивом,  люди  пошли  опять  на  работу.
 Пелле,  тихо  собрав  свои  пожитки,  отправился  к  десят¬
нику  и  попросил  расчета.
 —  С  чего  это  ты  вдруг?  —  спросил  десятник.  —  Ты  уже
так  хорошо  себя  зарекомендовал.  Куда  же  ты  теперь^
 —  Просто  хочу  расчета,  —  отвечал  Пелле.  Почему,  он
и  сам  не  знал.
 Он  пошел  домой  и  привел  в  порядок  свою  комнату.  Она
смахивала  на  свинарник,  Пелле  не  понимал,  как  он  мог  вы^*
носить  такой  беспорядок.  Мысль  eFO  неумело  искала  выхода
из  положения.  Возиться  со  щебнем;  и  думать,  что  ниже  этого
уже  нельзя  пасть,  было  очень  просто,  но  ведь  остались  же
еще  какие-нибудь  иные  возможности!  Эмиль  проронила  глу¬
пые  слова:  «Пелле  еще  выдвинется!»  Что  он  хотел  этим
выразить?  Но  что  понимает  Эмиль  в  чужой  беде?  Довольно
ему  и  своей  собственной!
 Пелле  сошел  вниз  купить  себе  немного  молока,  а  потом
собрался  лечь  спать,  —  ему  нужно  было  заглушить  все  то,
что  с  новой  силой  зашевелилось  в  его  голове;
 На  улице  он  наскочил  на  странствующего  сапожника
Сорта.
 —  Ага,  попался!  —  воскликнул  Сорт.  —  А  я  как  раз
иду  и  думаю,  как  бы  мне  поймать  тебя  для  беседы?  Я  хо¬
тел  только  сказать  тебе,  что  завтра  я  начинаю  поход,  —
если  хочешь,  пойдем  вместе.  Теперь,  весенней  порой,  чу¬
десно  живется  по  хуторам;  а  этак  ты  пропадешь,  если  бу¬
дешь  продолжать  жить  попрежнему.  Ты  сам  это  знаешь
и  сам  должен  решать.  Я  выхожу  в  шесть  часов.  Больше
не  стану  откладывать!
 Сорт  обратил  внимание  на  Пелле  еще  в  тот  вечер,  когда
был  в  молитвенном:  доме,  и  раза  два  беседовал  с  ним,  ста¬
раясь  расшевелить  его.  «Стало  быть,  он  из-за  меня  откла¬
дывал  свой  поход  в  течение  двух  недель!»  —  подумал  Пелле
не  без  самодовольства.  Но  он  не  пойдет  шататься  по  хуто¬
рам  и  выпрашивать  работу!  Пелле  обучался  б  мастерской
и  пренебрежительно;  смотрел  на  странствующих  сапожников,
 541

которые  скитались,  как  нищие,  получали  кожу  и  дратву  от
заказчиков  и  ели  из  одной  чашки  с  прислугой.  Столько  це¬
ховой  гордости  все  же  в  нем  сохранилось!  Он  еще  в  мастер¬
ской  привык  считать  Сорта  жалким  осколком  прошлого,  пе¬
режитком  времен  крепостничества.
 «Ты  пропадешь!»  —  сказал  Сорт.  То  же  самое  думала
и  Мари  Нильсен,  выражая  это  разными  прозрачными
намеками.  Что  ж  из  того?  Может,  он  уже  пропал  —  раз  не
было  другого  исхода!  Но  сейчас  ему  хотелось  спать  и  за¬
быть  обо  всем!
 Он  выпил  молоко,  съел  немного  хлеба  и  лег  в  постель.
Слышно  было,  как  пробили  часы  на  колокольне,  было
еще  светло,  и  гаогода  стояла  чудесная.  Но  Пелле  так  хоте¬
лось  спать,  только  спать!  Голова  его  была  точно  свинцом
налита.
 На  другое  утро  он  проснулся  рано  и  одним  прыжком  со¬
скочил  с  кровати;  солнечный  свет  заливал  каморку,  чувство
силы  и  здоровья  переполняло  Пелле.  Он  быстро  оделся,  —
ему  предстояло  сделать  так  много!  Он  распахнул  окошко
и  жадно  вдыхал  весенний  воздух;  чувство  глубокой  ра¬
дости  наполнило  все  его  тело.  С  моря  в  гавань  шли  лодки;
утреннее  солнце  озаряло  обвисшие  паруса,  и  они  рдели  ба¬
грянцем;  на  лодках  гребцы  тяжело  работали  веслами.
Пелле  до  самого  утра  спал  точно  убитый,  и  сон  этот
лег  пропастью  между  вчерашним  и  нынешним  днем.  Напе¬
вая  песенку,  он  уложил  свои  вещи  и  вышел  на  дорогу  с  ма¬
леньким  узелком  подмышкой.  Он  направился  к  церкви  —
посмотреть,  который  час;  часы  показывали  пять  с  неболь¬
шим.  И  вог  Пелле  зашагал  к  предместью  бодро  и  весело,
словно  шел  навстречу  своему  счастью.
 XXV
 Из  лесу  вынырнули  двое  мужчин  и  пересекли  дорогу.
Один  был  маленький  и  горбатый,  на  спине  у  него  был  при¬
вязан  сапожный  верстак;  край  его  упирался  в  горб,  и  под
него  подсунута  подушка,  чтобы  не  натирало.  Другой  был
молод  и  крепок,  несколько  сухощав,  но  со  здоровым  цветом
лица.  На  спине  у  него  была  большая  связка  колодок,
уравновешенная  висевшим  спереди  сундучком,  в  котором,
 542

если  судить  по  стуку,  лежали  инструменты.  Молодой  сбро¬
сил  свою  ношу  на  обочине  дороги  и  отвязал  верстак,  кото¬
рый  нес  горбатый.  Оба  бросились  в  траву  и  стали  глядеть
в  голубое  небо.  Утро  было  чудесное,  птицы  щебетали,
в  росистом  клевере  ходили  коровы,  оставляя  за  собой  длин¬
ные  полосы  примятой  травы.
 —  И  ты  все-таки  доволен  ?  —  спросил  Пелле.  Сорт
только  что  рассказал  ему  грустную  повесть  о  своем  детстве.
 —  Видишь  ли,  часто  меня  и  самого  элит,  что  я  так  легко
ко  всему  отношусь.  Но  что  же  мне  делать,  если  я  не  знаю,
о  чем  мне  горевать!  Хорошенько  подумав,  я  всегда  нахожу
что-нибудь,  что  меня  еще  больше  радует,  —  как,  например,
сейчас  твое  общество.  Ты  молод,  здоровье  так  и  прет  из
тебя,  девушки  сразу  добреют,  куда  бы  мы  ни  пришли,  —
выходит,  словно  я  сам  причина  их  радости.
 —  Откуда  у  тебя  вся  эта  премудрость?  —  спросил
Пелле.
 —  Ты  думаешь,  я  так  уж  много  знаю?—Сорт  весело
рассмеялся.  —  Я  ведь  повсюду  скитаюсь,  вижу  много  раз¬
ных  домов;  вижу,  где  муж  с  женой  ладят  и  где  они  живут,
как  кошка  с  собакой;  прихожу  в  соприкосновение  с  разного
рода  людьми.  О  многом  я  узнаю  еще  и  потому,  что  природа
создала  меня  не  таким,  как  других  людей,  —  не  одна  де¬
вушка  доверяла  мне  свои  печали,  если  хочешь  знать!  Вот
я  и  думаю  о  всяких  вещах  зимой,  когда  сижу  в  одиночестве;
да  и  из  библии  тоже  можно  почерпнуть  знание.  Так  п  при¬
учаешься  смотреть  в  корень  вещей.  А  раз  ты  узнал,  что  все
имеет  свою  оборотную  сторону,  так  уж  научишься  шевелить
мозгами!  Ты  можешь  смотреть  в  корень  чего  угодно,  и  все
ведет  к  одному  —  к  богу;  и  от  него  же  все  исходит.  Вот
какова  связь,  имей  в  виду.  И  кто  до  этого  дошел,  тот  всегда
счастлив!  Было  бы  забавно  проследить  дальнейшее  разви¬
тие  вещей  —  и  показать,  что  в  конце  концов  они  все-таки
опять  все  приводят  к  богу.  Но  этого  мне  не  охватить.
 —  Ну,  пора  двигаться  дальше,  —  зевнул  Пелле  и  за¬
шевелился.
 —  Зачем?  Ведь  нам  здесь  хорошо;  а  дойти,  куда  нуж¬
но,  и  так  дойдем.  Если  же  заваляется  где-нибудь  пара  са¬
пог,  которых  Сорту  и  Пелле  не  удастся  заполучить  по¬
чинку  до  самой  своей  смерти,  так  они  достанутся  кому-
нибудь  другому.
 543

Пелле  опять  откинулся  на  спину  и  надвинул  шапку  на
глаза,  ему  спешить  было  некуда.  Вот  уж  скоро  месяц,  как
он  странствует  с  Сортом,  и  на  дорогах  провел  почти
столько  же  времени,  сколько  и  за  верстаком.  Сорт  был
непоседлив;  проведя  где-нибудь  двое  суток,  он  уже  рвался
дальше.  Он  любил  опушки  лесов  и  придорожные  канавы
и  мог  проводить  там  чуть  ли  не  полдня.  Да  и  Пелле  не
приходилось  приучаться  к  этой  жизни  на  чистом  воздухе,
ведь  все  его  детство  протекло  так.  Он  мог  валяться  ча¬
сами,  пожевывая  былинку,  —  терпеливо,  как  выздоравли¬
вающий,  —  пока  солнце  и  воздух  оказывали  на  него  свое
действие.
 —  Почему  ты  мне  никогда  не  проповедуешь?  —  спро¬
сил  он  вдруг  и  вызывающе  глянул  из-под  шапки.
 —  А  зачем  мне  проповедовать?  Потому  лишь,  что  я
«святой»?  Да  и  ты  такой  же;  каждый,  кто  весел  и  дово¬
лен,  —  святой!
 —  Я  вовсе  не  доволен,  —  отвечал  Пелле  и  перевернулся
на  спину,  задрав  вверх  руки  и  ноги.  —  Но  ты...  я  просто
не  понимаю,  почему  ты  не  заведешь  себе  паствы?  Ведь  ты
владеешь  словом!
 —  Да,  если  б  я  был  создан  таким,  как  ты,  то,  навер¬
ное,  занялся  бы  этим.  Но  я  ведь  горбат.
 —  Так  что  же?  Ты  ведь  все  равно  не  интересуешься
женщинами.
 —  Да,  но  без  них  нельзя  ничего  устроить.  Ведь  это
они  тянут  за  собой  мужчин  и  детей.  Странно,  что  эта
задача  досталась  именно  им,  —  ведь  женщинам  нет  ника¬
кого  дела  до  бога.  Они  совершенно  неспособны  постиг¬
нуть  корень  вещей  и  судят  только  по  внешности.  Они
норовят  все  навесить  на  себя,  как  наряды,  —  даже  и  му¬
жей.  Да  и  господа  бога  кстати,  —  им  все  годится!
 Пелле  некоторое  время  лежал,  мысленно  обозревая
свой  скудный  жизненный  опыт.
 —  Мари  Нильсен  была  не  такая,  —  проговорил  он  за¬
думчиво.  —  Она  охотно  отдавала  свою  последнюю  рубашку
и  ничего  не  требовала  для  себя.  Я  вероломно  поступил  с
нею!  Даже  не  попрощался  перед  уходом.
 —  В  таком  случае  ты  должен  разыскать  ее  и  загладить
свой  грех,  когда  мы  придем  в  город.  Стало  быть,  вы  не
были  любовниками?
 544

—  Она  смотрела  на  меня,  как  на  ребенка;  я  ведь  уже
говорил  тебе  это.
 Сорт  усмехнулся.
 —  Что  ж,  если  ты  примешь  участие,  так  давай  орга¬
низуем  общину.  По  глазам  женщин  вижу,  что  ты  мог  бы
влиять  на  них,  если  бы  захотел,  —  вот,  например,  как  было
с  дочкой  хуторянина  в  Пилегоре.  Мы  навербуем  их  ты¬
сячи!
 Пелле  не  ответил,  мысли  его  пытливо  возвращались  к
Пилегору,  где  они  с  Сортом  работали  в  последнее  время;
он  снова  увидел  себя  в  сырой  комнате  с  непомерно  боль¬
шой  кроватью,  в  подушках  которой  почти  тонуло  бледное
девичье  лицо.  Девушка  лежала,  держа  в  прозрачной  руке
свою  толстую  косу,  и  смотрела  на  него;  а  за  ним  тихонько
заперлась  дверь.
 —  Это  была  странная  выдумка,  —  сказал  Пелле,  глу¬
боко  вздохнув,  —  человек,  которого  она  никогда  в  глаза
не  видала!  Я  готов  плакать,  когда  думаю  об  этом.
 —  Родители  рассказали  ей,  что  мы  здесь,  и  спросили,
не  хочет  ли  она,  чтобы  я  сказал  ей  божье  слово,  —  они,
мол,  «святые».  Но  она  пожелала  видеть  тебя.  Отец  разгне¬
вался  и  не  хотел  позволить  этого.  «Раньше  она  и  в  мыслях
не  держала  молодых  мужчин,  —  сказал  он,  —  она  должна
непорочной  предстать  перед  престолом  бога  и  агнца!»  Но
я  сказал:  «Уверен  ли  ты,  Оле  Йенсен,  что  господь  инте¬
ресуется  тем,  что  ты  называешь  непорочностью?  Пусть  же
они  встретятся,  если  только  это  может  дать  ей  радость!»
Вот  мы  и  заперли  двери  за  вами.  Ну,  и  что  же  было?  —
Сорт  повернулся  к  Пелле.
 —  Ты  ведь  знаешь,  —  с  досадой  ответил  Пелле,  —  что
она  просто  лежала  и  глядела  на  меня,  словно  думала:  так
вот  он  какой,  —  а  до  чего  опустился!  Я  по  ее  глазам  ви¬
дел,  что  вы  рассказывали  ей  обо  мне  и  она  все  знала  о  моем
позоре.
 Сорт  кивнул  головой.
 —  Потом  она  протянула  мне  руку.  «Как  она  уж  стала
походить  на  божьего  ангела,  —  думал  я,  —  и  особенно  жаль
ее  потому,  что  она  так  молода!»  И  вот  я  подошел  и  взял  ее
за  руку.
 —  Ну,  а  дальше  что?  —  Сорт  придвинулся  ближе  и
выжидающе  впился  взором  в  губы  Пелле.
 35
 Нексе,  т.  I
 545

—  Потом  она  немножко  выпятила  губы.  И  в  тот  же  миг
я  забыл,  что  на  мне  пятно,—и,  представь  себе,  поцело¬
вал  ее!
 —  И  она  при  этом  ничего  тебе  не  сказала,  ни  одного
слова  ?
 —  Она  только  непонимающе  смотрела  на  меня.  А  я
не  знал,  что  мне  делать  дальше,  —  и  поскорее  удрал.
 —  А  ты  не  боялся,  что  она  нашлет  на  тебя  смерть?
 —  Нет,  почему  же?  Об  этом  я  вовсе  не  думал.  Ни  о  чем
подобном  она  не  могла  и  помыслить,  она  была  сущим  ре¬
бенком.
 Довольно  долго  они  лежали,  не  говоря  ни  слова.
 —  Есть  в  тебе  что-то  такое,  что  сильно  действует  на
женщин,  —  проговорил,  наконец,  Сорт.  —  Если  бы  ты
только  согласился...  слово  я  взял  бы  на  себя.
 Пелле  лениво  потянулся,  —  у  него  не  было  ни  малейшей
охоты  создавать  новые  религии.
 —  Нет,  я  хочу  странствовать,  —  сказал  он.  —  Должны
же  быть  на  свете  такие  места,  где  уже  начали  крошить
бар,  —  вот  туда  я  и  хочу!
 —  С  помощью  нечистого  ничего  хорошего  не  достиг¬
нешь.  Оставайся-ка  лучше  с  нами.  Здесь  ты  знаешь,  что  у
тебя  есть,  и  если  бы  мы  взялись  за  дело  вместе...
 —  Нет,  тут  ничего  не  достичь  бедняку;  если  я  буду
здесь  околачиваться  без  дела,  то  опять  опущусь.  Я,  знаешь,
хочу  своей  доли,  если  бы  даже  мне  пришлось  для  этого
уложить  насмерть  какого-нибудь  кровопийцу,  —  вряд  ли
это  очень  уж  большой  грех!  Но  неужели  мы  не  пойдем
куда-нибудь  подальше?  Вот  уже  месяц,  как  мы  вортимся
все  вокруг  южных  хуторов,  а  ты  постоянно  обещаешь,  что
мы  выйдем  к  отцовскому  хутору.  Я  ничего  не  слыхал  о
бате  Ляссе  и  Карне  вот  уже  несколько  месяцев;  когда  дела
мои  пошли  под  гору,  я  совсем,  кажется,  забыл  о  них.
 Сорт  проворно  встал  на  ноги.
 —  Хорошо,  что  у  тебя  в  мыслях  не  только  одни  убий¬
ства  кровососов.  А  далеко  ли  до  отцовского  хутора?
 —  Будет  с  добрую  милю  пути.
 —  Так  идем  же  туда  немедленно.  У  меня  все  равно
нынче  нет  никакой  охоты  работать.
 Они  взвалили  пожитки  на  плечи  и  тронулись  в  путь,
непринужденно  болтая.  Сорт  рисовал  встречу  с  Ляссе,
 546

—  Я  войду  первый  и  спрошу,  нет  ли  у  них  старой  обуви
или  сбруи  для  починки;  а  там  и  ты  ввалишься.
 Пелле  рассмеялся.
 —  Не  понести  ли  мне  за  тебя  верстак?  Его  легко  при¬
вязать  сверху.
 —  Не  хочешь  ли  попотеть  за  меня?  —  со  смехом  отве¬
чал  Сорт.—А  то  уж  лучше  скинь  штаны!
 Они  устали  от  разговоров  и  дальше  брели  в  молчании.
Пелле  шагал  беззаботно,  наслаждаясь  хорошей  погодой.
Ощущение  избытка  сил  доставляло  ему  наслаждение;  он
ни  о  чем  не  думал  сейчас,  а  просто  бессознательно  радо¬
вался  тому,  что  увидит  близких.  Постоянно  приходилось
замедлять  шаг,  чтобы  Сорт  не  отставал.
 —  О  чем  ты  теперь  задумался?  —  спросил  он  вдруг.
 Его  раздражало,  что  Сорт  всегда  задумывался,  как
 только  умолкал;  никак  нельзя  было  знать  наперед,  в  каком
месте  он  снова  вынырнет.
 —  Совершенно  так  же  задают  вопросы  дети,  —  ответил
Сорт  смеясь.  —  Им  хочется  знать,  что  там  внутри.
 —  Ну,  так  скажи  мне,  ты  можешь  ведь  сказать!
 —  Сейчас  я  думал  о  жизни.  Вот  ты  шагаешь  рядом  со
мною,  сильный  и  уверенный  в  победе,  как  молодой  Давид,
а  месяц  тому  назад  ты  был  отребьем!
 —  Да,  это  в  самом  деле  странно,  —  сказал  Пелле  и  за¬
думался.
 —  Но  как  же  ты  дошел  до  этого?  Ведь  у  тебя  была
возможность  извернуться,  стоило  лишь  захотеть.
 —  Право,  я  и  сам  не  понимаю.  Я  сказал  бы  —  это  вроде
того,  как  если  бы  тебя  ударили  вдруг  чем-нибудь  по
голове,  и  ты  не  знаешь,  что  с  собой  делать.  Да  оно
и  не  так  опасно,  как  хорошенько  подумаешь.  Работают,  на¬
пиваются  допьяна  —  и  бьют  друг  друга  бутылками  по
башкам!
 —  Ты  так  весело  рассказываешь  об  этом,  —  ты  не  смот¬
ришь  в  корень  вещей,  вот  в  чем  дело.  Я  многих  видел,  ко¬
торые  таким  манером  шли  ко  дну;  стоит  бедняку  только
немножко  сбиться  с  пути,  как  он  уже  пошел  ко  всем  чер¬
тям,  —  а  сам  считает  себя  ух  каким  молодцом!  Хорошо  все-
таки,  что  ты  выбрался  из  этой  тины.  Лишь  бы  угрызения
совести  не  отравляли  людям  существования.
 —  А  если  они  и  появляются,  —  так  на  что  же  водка?  —
 35*
 547

тоном  бывалого  человека  проговорил  Пелле.  —  Она  спо¬
собна  все  прогнать  с  души!
 —  Значит,  в  известном  отношении  и  это  было  непло¬
хо,  —  помогало  выжидать  время.
 —  А  ты  в  самом  деле  думаешь,  что  наступит  блажен¬
ство  и  благоденствие  для  всех  —  и  бедняков  и  уродов?
 Сорт  кивнул  головой.
 —  Господь  обещал  это,  —  его  слову  мы  обязаны  верить.
Наверное,  что-нибудь  в  этом  роде  готовится  там,  за  морем;
я  только  не  знаю,  то  ли  именно,  что  нужно!
 Они  прибавили  шагу.  Дорога  была  каменистая,  неров¬
ная,  по  сторонам  начали  показываться  скалы  с  жалкой
растительностью,  выпиравшей  из  земли,  перед  ними  под¬
нимался  голубоватый  скалистый  пейзаж  вересковой  пустоши.
 —  Вот  только  побываю  дома  и  уеду.  Я  хочу  за  море  —
посмотреть,  что  там  делается,  —  сказал  Пелле.
 —  Я  не  имею  никакого  права  удерживать  тебя,  —  тихо
ответил  Сорт,  —  но  мне  будет  тоскливо  скитаться  одному.
Всегда  мне  будет  казаться,  что  меня  покинул  мой  сын.  Ну,
понятно,  у  тебя  будут  другие  заботы  и  некогда  будет
думать  о  несчастном  горбуне.  Перед  тобою  открыт  весь
мир,  и  когда  ты  хорошо  устроишься,  ты,  конечно,  не  вспом¬
нишь  о  маленьком  Сорте!
 —  Я  буду  тебя  помнить,  —  отвечал  Пелле.  —  И  как
только  устроюсь,  приеду  домой  и  повидаюсь  с  тобой,  —  но
не  раньше.  Отец,  понятно,  воспротивится  моему  отъезду,
ему  хочется,  чтобы  я  занялся  после  него  хутором,  —  но  ты
станешь  на  мою  сторону.  У  меня  нет  никакого  желания
к  ресть  янствов  ать.
 —  Это  я  сделаю.
 —  Ты  подумай  только:  камень  на  камне  да  вереск  и  ко¬
лючий  кустарник!  Таким  был  хутор  на  пустоши  всего  че¬
тыре  года  тому  назад,  —  а  теперь  это  целое  имение,  и  не¬
плохое.  Все  это  сини  сделали  вдвоем.
 —  Вы  вылеплены  из  хорошего  теста!  —  сказал  Сорт.  —
Но  что  за  старичина  вон  там,  на  гребне  холма?  На  спине
у  него  большой  мешок,  а  идет  он  так,  словно  вот-вот  упадет.
 —  Старичина?..  Да  ведь  это  батя  Аяссе!  Эй!—Пелле
замахал  шапкой.
 Ляссе  заковылял  к  ним,  сбросил  на  землю  мешок  и  про¬
тянул  им  руку  не  глядя.
 548

—  Ты  сюда  идешь?—весело  воскликнул  Пелле.—
А  мы  как  раз  надумали  навестить  вас!
 —  Напрасно  трудился.  Раньше  ты  жалел  свои  ноги,  —■
так  побереги  их  и  теперь,  —  монотонно  проговорил  Ляссе.
 Пелле  выпучил  глаза.
 —  Что  такое?  Вы  переселились?
 —  Да,  мы  переселились.  —  Ляссе  тупо  усмехнулся.  —
Переселились?  Да,  да,  мы  переселились...  и  пошли  каждый
своей  дорогой.  Карна  теперь  там,  где  нет  ни  забот,  ни
воздыханий...  а  вот  здесь  Ляссе  и  все  его  достояние!  —  Он
ткнул  в  мешок  ногой  и  продолжал  стоять,  отвернувшись
и  глядя  в  землю.
 Кровь  отлила  от  лица  Пелле;  он  с  ужасом  уставился
на  отца  и  шевелил  губами,  но  не  мог  произнести  ни  слова.
 —  И  довелось  же  мне  наткнуться  на  собственного  сына
среди  дичи  и  глуши!  А  сколько  я  ни  расспрашивал  о  тебе,
никто  не  мог  ничего  сказать  толком.  «Собственная  плоть
и  кровь  отвернулась  от  меня»,  —  подумал  я;  но  Карне
вынужден  был  сказать,  что  ты  болен.  Она  так  ждала  тебя,
перед  тем  как  скончаться.  «Смотри  же,  передай  ему  мой1
привет,  —  говорила  она,  —  дай  бог,  чтобы  ему  жилось  хоро¬
шо!»  Она  больше  думала  о  тебе,  чем  иная  мать.  Плохо  же  ты
отблагодарил  ее!  Вот  уже  год,  как  твоей  ноги  не  было  у  нас.
 Пелле  все  еще  не  произнес  ни  слова;  он  стоял  пошаты¬
ваясь,  каждое  слово  обрушивалось  на  него,  как  удар  дубины.
 —  Не  суди  его  так  строго,  —  сказал  Сорт.  —  Он  не  ви¬
новат;  Еедь  он  тяжело  болел.
 —  Ах,  вот  как,  и  тебе  пришлось  круто?  Ну,  так  я,  как
отец,  последним  стану  нападать  на  тебя!  —  Ляссе  погла¬
дил  Пелле  по  рукаву,  и  Пелле  весь  растаял  от  этой  ласки.  —
Выплачься  же  хорошенько,  сынок,  это  облегчает  душу.
У  меня  давно  иссякли  слезы,  так  что  на  мою  долю  остались
одни  страдания.  Тяжелое  для  меня  настало  время,  как  ты
сам  можешь  понять;  много  ночей  просидел  я  над  Карной,
не  зная,  что  делать,  —  я  не  мог  ведь  оставить  ее,  чтоб  что-
нибудь  предпринять,  и  все  у  нас  пошло  вкривь  и  вкось.
Поэтому  я  готов  был  даже  озлобиться  на  тебя:  ведь  ты-то
должен  был  пожалеть  нас!  И  уж  весточку-то  во  всяком
случае  мог  прислать.  Но  теперь  всему  конец.
 —  Так  ты  хочешь,  отец,  покинуть  хутор?—тихо  спро¬
сил  Пелле.
 549

—  Да  ведь  его  же  у  меня  отняли!  —  жалобно  промол¬
вил  Ляссе.  —  При  таких  обстоятельствах  я  не  мог  уплатить
в  срок  аренды,  и  они  потеряли  терпение.  Мне  уж  просто  из
милости  разрешили  оставаться  здесь,  пока  Карна  не  от¬
страдает  и  не  будет  похоронена,  —  всякому  видно  было,
что  это  не  затянется  надолго.
 —  Если  дело  только  в  уплате  процентов,  —  сказал
Сорт,  —  так  у  меня  есть  несколько  сот  крон,  которые  я  при¬
берег  себе  на  старость.
 —  Теперь  поздно,  участок  уже  передается  другому.
А  если  бы  даже  и  было  время,  то  что  мне  делать  без
Карны?  Я  уж  никуда  не  гожусь.
 —  Мы  вместе  уедем,  отец,  —  сказал  Пелле  и  поднял
голову.
 —  Нет,  я  вряд  ли  куда  отсюда  поеду,  разве  только  па
кладбище.  Я  уж  ничего  теперь  не  стою.  Хутор  у  меня  от¬
няли,  Карна  заработалась  на  нем  до  смерти,  и  сам  я  поло¬
жил  здесь  последние  свои  силы.  И  вот  землю  отняли!
 —  Я  буду  работать  за  нас  обоих.  Тебе  будет  хорошо,
ты  будешь  отдыхать  на  старости  лет.  —  Пелле  видел  перед
собой  светлое  будущее.
 Ляссе  замотал  головой.
 —  Я  уж  ничего  не  могу  из  себя  выжать,  не  могу  уйти,
махнув  на  все  рукой.
 —  Я  предлагаю  всем  нам  отправиться  в  город,  —  сказал
Сорт.  —  У  церкви  мы,  наверное,  найдем  кого-нибудь,  кто
нас  подвезет.
 Они  собрали  пожитки  и  двинулись  в  путь;  Ляссе  дер¬
жался  пюзади;  он  шел,  бормоча  что-то,  и  время  от  времени
громко  жаловался.  Пелле  подошел  к  нему  и  взял  за  руку.
 —  Нет  живой  души,  которая  интересовалась  бы  нами
и  дала  бы  нам  добрый  совет.  Напротив,  им  приятно,  когда
мы  рискуем  своей  жизнью  и  счастьем,  —  только  бы  им  за¬
шибить  на  этом  пару  грошей!  Даже  власти  не  интересуются
бедняком;  он  существует  только  для  того,  чтобы  всякий  мог
клюнуть  его  и  улететь  со  своей  добычей.  Что  им  до  того,
что  человек  обречен  на  муки,  бедствия  и  гибель,  —  только
бы  им  получать  свои  налоги  и  проценты!  Я  бы  хладно¬
кровно  всадил  нож  в  горло  любому  из  них!
 Он  все  говорил  и  никак  не  мог  остановиться,  пока  сразу
не  обессилел,  как  ребенок.
 550

XXVI
 Они  жили  у  Сорта,  владевшего  в  предместье  домишком;
маленький  бродячий  сапожник  всячески  старался  помогать
им.  Ляссе  большую  часть  времени  бесцельно  шатался  кру¬
гом;  он  не  мог  успокоиться  и  притти  в  себя  и  то  и  дело
заливался  плачем.  Старик  совсем  одряхлел  и  не  мог  донести
ложки  до  рта,  чтобы  не  расплескать  ее.  Когда  его  хотели
развлечь  чем-нибудь,  он  отказывался.
 —  Надо  бы  забрать  твои  вещи,  —  говаривали  ему  не
раз.  —  Нет  смысла  награждать  приход  твоим  добром!
 Но  Ляссе  не  хотел.
 —  Раз  меня  ограбили  начисто,  так  пусть  отнимают  уж
все!  —  говорил  он.  —  Я  не  желаю  больше  показываться
туда,  чтобы  меня  все  жалели.
 —  Но  ведь  ты  останешься  ни  с  чем!  —  говорил  Сорт.
 —  Они  этого  добивались,  —  так  пусть  же  будет  по-их-
нему!  Все  равно  им  когда-нибудь  придется  ответить  за  это.
 Пелле  раздобыл  повозку  и  отправился  сам  за  вещами;
их  набрался  целый  воз.  Зеленый  сундук  матушки  Бенгты
Пелле  разыскал  на  чердаке,  —  сундук  был  набит  клубками
ниток.  Странно  было  увидеть  его  вновь,  —  за  много  лет
Пелле  ни  разу  не  вспомнил  о  матери.  «Это  будет  мой  до¬
рожный  сундук»,  —  подумал  он  и  забрал  его  с  собой.
 Ляссе  стоял  на  улице,  когда  Пелле  подъехал.
 —  Смотри,  что  я  привез  тебе,  отец!  —  воскликнул  он,
весело  хлопнув  бичом,  но  Ляссе  вошел  в  дом,  не  промолвив
ки  слова.  Когда  Пелле  снял  вещи  и  пошел  вслед  за  Ляссе,
тот  лежал  в  постели,  отвернувшись  лицом  к  стене,  и  не
желал  разговаривать.
 Чтобы  хоть  немного  расшевелить  его,  Пелле  стал  рас¬
сказывать  новости:
 —  Приход  передал  хутор  одному  крестьянину  за  пять
тысяч  крон,  это  считают  выгодным  для  него  делом,  —  те¬
перь  участок  стоит  вдвое  больше.  Покупатель  сам  будет
жить  там,  а  сына  оставляет  хозяйничать  на  старом  месте.
 Ляссе  слегка  повернул  голову.
 —  Да,  теперь  есть  урожай,  теперь  можно  пожинать  ты¬
сячи  и  стать  настоящим  землевладельцем,  —  произнес  он  с
горечью.  —  Земля  там  хорошо  удобрена!  Карна  надорва¬
лась  и  умерла...  А  -мы  так  хорошо  с  ней  сработались;  ее  ты¬
 557

сяча  крон  ушла  туда  же.  Теперь  я  жалкая  развалина.  Всё
ухлопано  на  каменистую  пустошь,  чтобы  она  превратилась
в  хорошую  и  плодородную  землю.  И  вот  теперь  туда  въез¬
жает  крестьянин  и  соглашается  жить  там,  —  мы,  ничтожная
дрянь,  расчистили  ему  путь!  Разве  не  в  этом  наше  назначе¬
ние?  Дураки  те,  кто  хочет  упразднить  такой  порядок  ве¬
щей...  Но  как  я  полюбил  это  местечко!  —  Ляссе  вдруг  за¬
лился  слезами.
 —  Ну,  образумься  же,  ободрись!  —уговаривал  Сорт.  —
Тяжелые  для  бедняков  времена  скоро  минуют,  настанет
время,  когда  никто  не  будет  работать  на  других,  но  каждый
будет  пожинать  то,  что  сам  сеял!  И  какой  же  ты  потерпел
убыток?  Ты  ведь  оправдал  свои  труды  и  можешь  рассчи¬
тывать  не  на  одну  тысячу  крон.  Было  бы  много  хуже,  если
бы  на  тебе  остались  долги.
 —  Я,  наверное,  не  доживу  до  этих  времен,  —  сказал
Ляссе,  приподымаясь  на  локте.
 —  Мы  с  тобой,  может,  и  не  доживем,  ибо  кто  нахо¬
дится  в  странствиях,  тот  умирает  в  пустыне.  Но  все  же  мы,
бедняки,  —  избранный  богом  народ!  И  уж  Пелле-то  увидит
землю  обетованную!
 —  Пойдем-ка  в  комнату,  отец,  посмотри,  как  мы  тебя
устроили,  —  сказал  Пелле.
 Ляссе  с  трудом  поднялся  и  пошел  за  Пелле.  Они  с  Сор¬
том  обставили  одну  из  пустовавших  комнат  привезенными
вещами,  и  она  стала  совсем  уютной.
 —  Вот  тут  ты  и  будешь  жить,  пока  Пелле  не  выбьется
в  люди,  —  сказал  Сорт.  —  Нет,  можешь  не  благодарить;
ты  сам  понимаешь,  как  я  рад  вам!
 —  Господь  воздаст  тебе  за  это,  —  проговорил  Ляссе
дрожащим  голосом.  —  Больше  нам,  несчастным,  надеяться
ведь  не  на  кого!
 Пелле  совершенно  лишился  покоя,  он  не  мог  уж  больше
отвлечь  свои  мысли  от  жадного  стремления  к  странствиям.
 —  Если  ты  дашь  мне  на  билет  за  ту  помощь,  которую
я  тебе  оказывал,  —  обратился  он  к  Сорту,  —  так  я  уеду
нынче  же  вечером.
 Сорт  дал  ему  тридцать  крон.
 —  Это  половина  того,  что  мы  заработали,  столько  мне
не  причитается,  —  сказал  Пелле.  —  К  тому  же  ты  хозяин,
все  было  твое  —  и  харчи,  и  инструмент.
 552

—  Я  не  стану  жить  чужой  работой,  а  только  своей  соб¬
ственной,  —  возразил  Сорт  и  заставил  его  взять  деньги.  —
Значит,  ты  хочешь  ехать  в  том,  что  на  тебе  надето?
 —  Да  ведь  теперь  у  меня  куча  денег!  —  радостно  ска¬
зал  Пелле.  —  Такой  суммы  сразу  у  меня  никогда  не  бывало
в  руках!  На  такие  деньги  можно  купить  много  одежды.
 —  Но  ты  не  должен  их  трогать.  Можешь  истратить
пять  крон  на  дорогу,  а  остальное  прибереги  на  будущее.
 —  В  Копенгагене  я,  пожалуй,  заработаю  порядочно
денег.
 —  Он  никогда  не  знал  толку  в  деньгах,  —  огорченно
заметил  Ляссе.  —  У  него  было  пять  крон  в  тот  раз,  когда
он  пошел  в  город  поступать  в  ученье,  и  он  не  мог  хоро¬
шенько  объяснить,  куда  они  разошлись.
 Сорт  рассмеялся.
 —  Так  я  поеду  в  том,  что  на  мне  сейчас,  —  решительно
заявил  Пелле.
 Но  это  было  нелепо.  На  такую  комбинацию  старики  не
могли  согласиться,  —  они  раскудахтались,  как  всполошив¬
шиеся  куры.
 Белья  вполне  хватило,  когда  Ляссе  вспомнил  о  своих  за¬
пасах,  —  Карна  позаботилась  обо  всем.
 —  Но  оно  будет  коротко  на  твой  рост.  Теперь  не  то:
когда  ты  уходил  из  Каменного  двора,  нам  пришлось  делать
складки  на  моих  сорочках.
 С  обувью  дело  тоже  обстояло  плохо;  сапожному  под¬
мастерью  не  подобает  щеголять  в  таких  башмаках,  когда  он
ищет  работы.  Сорту  и  Пелле  пришлось  взяться  за  пошивку
пары  приличных  сапог.
 —  На  это  нельзя  жалеть  времени,  —  сказал  Сорт,  —
помни:  о  них  будет  судить  столица.
 Пелле  не  терпелось  засесть  немедленно  за  работу.  Оста¬
валось  лишь  подумать  о  новом  костюме.
 —  Купи  себе  готовый  в  рассрочку,  —  сказал  Сорт.  —
Кажется,  мы  с  Ляссе  еще  не  вышли  из  доверия  и  можем
взять  костюм  на  выплату.
 Вечером,  накануне  отъезда,  Пелле  вместе  с  Ляссе  пошел
попрощаться  с  семьей  Дуэ;  они  выбрали  это  время  для
того,  чтобы  наверняка  застать  дома  самого  Дуэ,  Анна
обоих  мало  интересовала.  Подходя  к  их  дому,  они  увидели
 553

старого,  нарядно  одетого  господина,  входившего  в  дом  с.па¬
радного  крыльца.
 —  Это  консул,  —  сказал  Пелле,  —  тот,  который  помог
им  выбиться  в  люди.  Стало  быть,  Дуэ  сейчас  в  долгой  от¬
лучке,  и  нам,  наверное,  не  обрадуются.
 —  Так  вот  оно  как!  —  воскликнул  Ляссе,  застыв  на
месте.  —  Жаль  мне  Дуэ!  Что  будет,  когда  он  поймет,  в  чем
тут  дело?  Он,  наверное,  решит,  что  слишком  дорого  запла¬
тил  за  свою  самостоятельность.  Да,  дорого  она  достается
тем,  кто  хочет  выдвинуться.  Дай  бог,  чтобы  тебе  повезло
ма  чужбине,  мой  мальчик!
 Они  прошли  к  церкви.  Перед  нею  стояла  телега  с  зеле¬
ными  растениями,  два  работника  вносили  их  в  притвор.
 —  Что  тут  будет  за  торжество?  —  спросил  Пелле.
 —  Завтра  здесь  будет  шикарная  свадьба,  —  ответил
один  из  работников.  —  Дочь  купца  Лау  венчается  с  этим
хлыщом  Карлсеном,  —  так,  кажется,  его  фамилия.  Такой  же
бедняк,  как  и  все  мы,  грешные.  Но,  думаешь,  он  похож  на
нас?  Когда  из  грязи  попадают  в  князи,  то  нивесть  как
задаются!  Теперь  он  и  компаньоном  в  деле  будет!
 —  На  этой  свадьбе  хотелось  бы  и  мне  побывать,  —
оживленно  заговорил  Ляссе,  когда  они  побрели  дальше.  —
Забавно  ведь  видеть,  что  кто-то  из  нашего  рода  выходит
в  люди!  —  Пелле  понял  это  как  намек,  но  ничего  не  ответил.
 —  Не  спуститься  ли  нам  поглядеть  на  новый  порт?  —
спросил  он.
 —  Нет,  солнце  заходит,  и  мне  уже  хочется  домой,  в  по¬
стель.  Я  ведь  стар  стал!  А  ты  иди,  я  и  сам  найду  дорогу.
 Пелле  пошел  вниз,  но  потом  повернул  и  направился  к
северу:  ему  хотелось  зайти  попрощаться  с  Мари  Нильсен.
Он  чувствовал  свою  вину  перед  ней  и  должен  был  сказать
ей  ласковое  слово  за  всю  ее  доброту;  да  и  ей,  наверное,
будет  приятно  увидеть  его  хоть  раз  прилично  одетым.  Мари
только  что  пришла  с  работы  и  собиралась  готовить  себе
ужин.
 —  Смотри  ж  ты!  Это  он!  —  радостно  воскликнула
она.  —  И  какой  ты  стал  нарядный  —  словно  принц!
 Пелле  пришлось  остаться  и  поужинать  с  нею.
 —  Я  пришел  только  поблагодарить  тебя  за  твою  доб¬
роту  и  попрощаться!  Завтра  я  уезжаю  в  Копенгаген.
 —  Так  ты  должен  радоваться  этому!
 554

Пелле  пришлось  рассказать  Мари,  что  он  пережил  за
время  разлуки  с  нею.  Он  благодарным  взором  оглядывал
убогую,  но  чистенькую  комнату,  где  кровать  так  целомуд¬
ренно  стояла  у  стены,  прикрытая  белоснежным  одеялом.
Этот  запах  щелока  и  чистоты  и  бодрый,  ровный  характер
Мари  мальчик  никогда  не  мог  забыть.  Здесь  она  приютила
его  в  самый  жестокий  для  него  час  и  не  побрезговала
пустить  его  в  свою  чистую  постель,  пока  сама  соскабливала
с  него  грязь.  Когда  он  приедет  в  столицу,  он  сфотографи¬
руется  и  пошлет  Мари  свою  карточку.
 —  Как  же  тебе  живется?  —  ласково  спросил  он.
 —  Так  же,  как  в  последний  раз,  когда  ты  видел  меня,
но  только  более  одиноко,  —  ответила  она  серьезно.
 Пелле  пора  было  уходить.
 —  Прощай,  от  души  желаю  тебе  всего  хорошего,  —  ска¬
зал  он,  тряся  ей  руку,  —  и  спасибо  тебе  за  все!
 Мари  стояла,  молча  глядя  на  него  со  странной  усмешкой.
 —  О  боже,  ведь  я  тоже  только  человек!  —  неожиданно
вырвалось  у  нее,  и  она  жарко  обняла  Пелле.
 И  вот  наступил  великий  день!  Пелле  проснулся  вместе
с  солнцем,  уложил  зеленый  сундук  до  прихода  стариков,
а  потом  не  знал,  куда  девать  себя,  —  так  он  полон  был  тре¬
воги  и  нетерпения.  На  вопросы  отвечал  невпопад,  взор  его
блуждал  в  царстве  светлых  грез.  Утром  они  с  Ляссе  от¬
несли  сундук  на  пароход,  чтобы  развязать  себе  руки  на
вечер;  из  порта  они  отправились  в  церковь  на  свадьбу  Аль¬
фреда.  Пелле  охотно  отказался  бы  от  этого,  —  он  поглощен
был  своими  заботами,  и  его  мало  интересовали  дела  Аль¬
фреда;  но  Ляссе  настоял  на  своем.
 Солнце  припекало  кривые  улицы,  деревянные  стены
строений  источали  смолу,  а  сточные  канавы  испускали  зло¬
воние;  с  пристани  доносились  крики  барабанщика,  изве¬
щавшего  о  продаже  сельди  с  аукциона.  Народ  валом  ва¬
лил  в  церковь  и  наперебой  болтал  о  счастливчике  Аль¬
фреде,  который  так  ловко  устроился.
 Церковь  была  полна  народу.  Ее  празднично  разукра¬
сили,  а  у  органа  стояли  восемь  девушек  в  белом,  —  они
должны  были  петь  «Гряди,  голубица».  Ляссе  никогда  в
жизни  не  видал  такой  свадьбы.
 555

—  Знаешь,  я  начинаю  гордиться  I  —  заявил  он.
 —  Он  человек  легкомысленный*  —  возразил  Пелле,  —;
женится  только,  чтобы  спасти  ее  честь.
 Но  вот  врачующиеся  приблизились  к  алтарю.
 —  Что  за  безобразие,  как  Альфред  напомадил  себе  го¬
лову,  —  шепнул  Ляссе,  —  он  смахивает  на  облизанного
теленка.  Но  она  хорошенькая!  Удивляюсь  только,  почему
на  нее  не  надели  миртового  венка,  —  разве  с  ней  не  все  в
порядке?
 —  Она  беременна,  —  шопотом  ответил  Пелле,  —  иначе
бы  ему  ни  за  что  не  получить  ее.
 —  Так  вот  оно  что!  Во  всяком  случае,  ловко  он  под¬
цепил  барышню!
 Запели  девушки,  —  казалось,  это  были  ангелы,  освя¬
щавшие  брачный  союз  с  небес.
 —  Надо  стать  так,  чтобы  мы  могли  его  поздравить,  —
сказал  Ляссе  и  хотел  протолкаться  к  выходу,  но  Пелле  удер¬
жал  его.
 —  Боюсь,  что  нынче  он  нас  не  узнает...  Но  что  это?
Ведь  здесь  дядя  Калле!
 Калле  стоял,  притиснутый  к  самой  задней  скамье,  и  не
мог  двинуться  с  места,  пока  все  не  вышли.
 —  Да,  мне  тоже  пришлось  принять  участие  в  этом  ве¬
ликом  торжестве,  —  сказал  он.  —  Мне  хотелось  захватить
и  старуху,  но  у  нее,  вишь,  не  оказалось  приличного  платья.
 Калле  был  в  новом  сером  костюме  из  домотканной  шер¬
сти;  за  последние  годы  он  стал  еще  меньше  ростом  и  еще
больше  ссутулился.
 —  Зачем  ты  залез  в  угол,  откуда  ничего  не  видно?  Тебе
надо  было  бы  сесть  на  передней  скамье,  как  отцу  жениха!  —
сказал  Ляссе.
 —  Я  там  и  сидел,  —  разве  ты  меня  не  видел  рядом  с
купцом  Лау?  Мы  даже  читали  по  одному  молитвеннику.
Сюда  меня  просто  оттеснили  в  толкотне.  Теперь  мне  нужно
было  бы  пойти  туда  на  пир,  я  получил  торжественное  при¬
глашение  в  гости,  но  не  знаю,  итти  ли?  —  Он  оглядел  себя.
И  вдруг  как-то  дернулся  и  отчаянно  расхохотался,  по  своей'
обычной  манере.  —  Какого  чорта  я  рассказываю  сказки  тем,
кто  все  равно  не  поверит  брехне!  Нет,  свиней  не  пускают
в  контору!  Я,  видите,  могу  насмердеть...  Ведь  наш  брат
не  умеет  потеть  духами.
 556

—  Так  вот  как!  Он  слишком  шикарен,  чтоб  знаться
с  собственным  своим  отцом?  Тьфу  ты,  чорт!  Пойдем  лучше
к  нам,  перекусишь  чего-нибудь.
 —  Нет,  я  так  набит  жарким,  вином  и  пирогами,  что
в  меня  уж  больше  не  лезет;  пойду  домой  и  расскажу  старухе
обо  всем  этом  великолепии.  К  тому  же  мне  итти  три  мили.
 —  Так  ты  пешком  сюда  приплелся?  Шесть  миль,  по¬
жалуй,  многовато  для  твоих  лет!
 —  Я  ведь  рассчитывал  заночевать  здесь.  Я  не  думал,
что...  да  ну  их  к  богу!  Неужели  твои  собственные  дети  мо¬
гут  так  высоко  залететь,  что  и  отца  родного  больше  не  при¬
знают?  Анна  тоже  пролезает  в  бары.  Удивительно,  как  это
еще  я  сам  себя  узнаю?  Фу  ты,  чорт:  я,  Калле  Карлсон  —
член  знатной  семьи,  понимаешь?  Ну,  прощайте!
 Он  устало  пустился  в  обратный  путь  и  таким  жалким
казался  в  своем  разочаровании.
 —  Более  несчастного  человека  я  в  жизни  не  видел,  —
проговорил  Ляссе,  глядя  брату  вслед.  —  Видно,  брата  Калле
доняли-таки,  если  он  так  сдал!
 Вечером  они  шли  через  город  к  пароходу.  Пелле  выша¬
гивал  большими,  степенными  шагами;  какое-то  особенно
торжественное  настроение  заставляло  его  молчать.  Ляссе
семенил  около  него  сгорбившись;  он  опять  начал  хныкать.
 —  Ну,  а  ты  не  забудешь  своего  старика  отца,  не  прав¬
да  ли?  —  повторял  он.
 —  Незачем  этого  бояться,  —  отвечал  Сорт.
 Пелле  ничего  не  слышал,  всеми  своими  помыслами  он
был  уже  в  пути.
 Синий  дымок  вырывался  из  труб  и  вился  над  узкими
уличками.  Старики  сидели  на  крылечках,  обсуждая  новости
дня.  Лучи  заходящего  солнца  ударяли  им  прямо  в  стекла
очков,  так  что  на  их  морщинистых  лицах  сияли  огромные
огненные  глаза.  На  улице  царила  вечерняя  тишина;  но  ря¬
дом,  из  мрачных  переулочков,  все  время  слышался  какой-то
глухой  шум,  как  будто  там  без  конца  ворочался  большой
зверь  и  никак  не  мог  угомониться.  Изредка  раздавался  ка-
кой-Н'ибудь  крик  или  детский  плач  и  затем  повторялся  с  ре¬
гулярностью  замедленного  вдоха  и  выдоха.  Пелле  был
хорошо  знаком  с  этими  таинственными  звуками,  прису¬
щими  тем  местам,  где  ютилась  беднота.  Ночной  воздух,  ка¬
залось,  был  пропитан  заботами  бедняков  и  навевал  им  тре¬
 557

вожные  сны.  Этот  мир  бедноты,  так  незаметно  исходивший
кровью  в  тиши,  теперь  замирал  в  его  душе  грустной
песнью,  —  и  Пелле  устремлял  свой  взор  на  море,  розовев¬
шее  в  конце  улицы.  Наконец-то  он  узнает  белый  свет!
 Сумасшедший  Анкер  стоял  на  своем  высоком  крыльце.
 —  Прощай!  —  крикнул  Пелле.  Но  Анкер  ничего  не
слыхал,  он  обратил  лицо  к  небу  и  воссылал  к  нему  свои
жалобные  вопли.
 Пелле  бросил  последний  взгляд  на  мастерскую.  «Здесь
я  провел  немало  хороших  часов»,  —  подумал  он  и  вспомнил
молодого  мастера.  Старый  Йорген  стоял  у  окна  и  играл  с
маленьким  Йоргеном,  сидевшим  на  подоконнике.  «Ку-ку,
крошка!»  —  восклицал  он  тоненькой  фистулой,  прятался  и
опять  выскакивал.  Молодая  женщина  придерживала  ре¬
бенка,  разрумянясь  от  материнского  счастья.
 —  Ты  напишешь,  конечно?—еще  раз  спросил  Ляссе,
когда  Пелле  перегнулся  через  поручни.  —  Смотри  же,  не  за¬
бывай  старика  отца!  —  Он  совсем  растерялся  от  горя.
 —  Я  непременно  напишу  тебе,  как  только  устроюсь,  —
чуть  не  в  двадцатый  раз  отвечал  Пелле.  —  Ты  только
не  беспокойся!  —  Он  самоуверенно  улыбнулся  старику.  Но
они  больше  стояли  молча,  глядя  друг  на  друга.
 Наконец  пароход  отчалил.
 —  Прощай  же!  —  крикнул  Пелле  в  последний  раз,  когда
они  огибали  портовый  мол,  и  махал  фуражкой  до  тех  пор,
пока  не  потерял  отца  из  виду.  А  потом  прошел  на  нос  и
сел  там  на  канатный  круг.
 Пелле  забыл  обо  всем,  что  осталось  позади,  и  неотступно
глядел  вперед,  —  словно  перед  форштевнем  парохода  вот-
вот  должен  был  вынырнуть  большой  мир.  Его  не  беспо¬
коила  мысль  о  том,  что  с  ним  будет  и  как  он  наладит
жизнь,  —  он  только  отдавался  мечтам.

СОДЕРЖАНИЕ
 Жизнь  и  творчество  Мартина  Андерсена  Нексе.
 И.  Крымова  и  В.  Нсустроев 	5
 КНИГА  ПЕРВАЯ
Детство.  Перевод  А.  В.  Ганзен 	33
 КНИГА  ВТОРАЯ
Годы  учения.  Перевод  С.  Г.  Займовского 	309

Оформление  художника
Я.  Д.  Егорова
 Реактор  А.  И.  Миронова
Технический  редактор  И.  М.  Сутина
Корргкторы  А.  В.  Иванова  и  Т.  Н,  Роу±ина
 Сдано  в  набор  16/1—51  г.
 Подписано  к  печати  29/III—51  г.
 Тираж  75  000.  А00356
Бумага  82ХЮ81/з2=8>75  бум.  л.
 28,7  печ.  л.,  29,7  уч.-над.  л.  Цена  11  р.
 3-я  типография  «Красный  пролетарий!)
 Г  лавполнграфпздата
при  Совзте  Милистров  СССР.
 Москва,  Краснопролетарская,  16»