/
Author: Твардовская В.А. Сахаров А.Н. Боханов А.Н. Мироненко С.В. Захарова Л.Г. Корелин А.П.
Tags: история российского государства история россии политическая история российская империя самодержавие
ISBN: 5-7133-0638-0
Year: 1993
Text
ББК 63.3(2)
Р76
На форзацах — императрица Екатерина II с внуками
на прогулке в Царскосельском саду. С гравюры Декартре.
© Введение А. П. Корелина,
1993
© А. Н. Боханов, Л. Г. Захарова,
С. В. Мироненко, А. Н. Саха-
0503020300—009 ров, В. А. Твардовская, 1993
Р----------------- КБ-34-11-1992 ©Подготовка к изданию и
003(01)—93 оформление издательства «Ме-
ждународные отношения»,
ISBN 5-7133-0638-0 1993
СОДЕРЖАНИЕ
Введение (А. П, Корелин) ... 4
Александр I (К истории жизни и смерти).
(А. Н. Сахаров)....................... 13
Николай I (С. В. Мироненко) 91
Александр II (Л. Г, Захарова)........... 159
Александр III (В. А. Твардовская) . . . 215
Николай II (А, Н. Боханов) . . . 307
Примечания.............................. 385
ВВЕДЕНИЕ
В 1913 году в России широко, с размахом отмечалось
300-летие царствующего Дома Романовых — династии,
безраздельно правившей страной на протяжении почти
трех веков. Празднование продолжалось едва ли не весь
год. Императорская семья посетила знаменательные для
истории царского рода места — Москву, Кострому, Ниж-
ний Новгород, Ростов Великий... В церквах торжественно
провозглашалось «многие лета», по городам и весям зву-
чали величественные слова гимна: «Сильный, держав-
ный... царствуй на радость нам... царствуй на страх вра-
гам». Ничто, казалось, не предвещало близости той роко-
вой для трона и династии черты, за которой были отрече-
ние Николая II, а затем и гибель царя и его семьи. Все
предвоенное пятилетие было временем наивысшего, по-
следнего взлета Российской империи.
Россия делала отчаянные усилия, стремясь догнать
передовые страны или, по крайней мере, уменьшить раз-
рыв, ликвидировать исторически сложившееся отстава-
ние, грозившее огромной империи потерей статуса вели-
кой державы и переходом в положение второразрядного,
зависимого партнера одной из военно-политических
группировок. Высокими темпами шло развитие промыш-
ленности, почти в полтора раза увеличившей объем про-
изводства. Заметно выросли сборы сельскохозяйственной
продукции. Россия удерживала за собой одно из лиди-
рующих мест на мировом хлебном рынке. Продолжала
формироваться современная инфраструктура — пути
4
сообщения, связь, кредитная система и т. д. Русский
рубль, обеспеченный золотым запасом, был одной из наи-
более надежных мировых валют. Правительство прила-
гало большие усилия, чтобы преодолеть тяжелый недуг
российского общества — низкий уровень грамотности на-
селения. С 1908 года предпринимались попытки ввести
всеобщее начальное образование.
Темпы экономического и культурного развития
страны, структурные изменения в народном хозяйстве
казались столь впечатляющими, что зарубежные наблю-
датели прогнозировали для России блестящие перспек-
тивы в недалеком будущем. Председатель синдикальной
палаты парижских биржевых маклеров М. Вернейль,
приезжавший летом 1913 года в Петербург для выяснения
условий предоставления России очередного займа, пред-
сказывал громадный подъем российской промышлен-
ности в ближайшие 30 лет, сравнимый со сдвигами
в экономике США последней трети XIX века1. К такому
же выводу пришел и французский экономический обоз-
реватель Э. Тэри, по заданию своего правительства знако-
мившийся с состоянием российской экономики. Его
заключение гласило: «Экономическое и финансовое поло-
жение России в настоящий момент превосходно... от
правительства зависит сделать его еще лучше... Если
у большинства европейских народов дела пойдут таким
же образом между 1912 и 1950 годами, как они шли
между 1900 и 1912, то к середине настоящего столетия
Россия будет доминировать в Европе как в политическом,
гак и в экономическом отношении»2. Профессор Бер-
ги некой сельскохозяйственной академии Аухаген, про-
анализировавший в 1912 — 1913 годах ход аграрной
реформы в ряде губерний Центральной России, завершал
свой анализ так: «Я заканчиваю изложение своего мне-
ния о вероятном успехе предпринятого правительством
•юла, соглашаясь с мнением выдающегося сельского
хозяина, уроженца Швейцарии, управляющего около
10 лет одним из крупнейших имений России в Харьков-
• кой губернии, о том, что „еще 25 лет мира и 25 лет
юмлеустройства — тогда Россия сделается совсем дру-
। он страной"»3.
5
Однако история не отвела России необходимых лет
спокойствия и мира — ни внешнего, ни внутреннего. При
высоких темпах развития российское общество пред-
ставляло собой к тому времени клубок противоречий —
экономических, социальных, политических, тормозив-
ших модернизацию страны. Несмотря на высокие темпы
развития, Россия ни по объему промышленного произ-
водства, ни по душевому потреблению так и не прибли-
зилась к ведущим странам Запада. Ввязавшись в миро-
вую войну, старый режим не смог справиться с военным
бременем, а главное — не смог обеспечить внутренний
мир в стране. Монархия пала. Мирное эволюционное
развитие страны в очередной раз — после 1905 года —
сменилось революционными потрясениями, вовлекшими
страну в пучину гражданской войны. Тому было много
причин, анализ которых уже давно занимает исследова-
телей. Несомненно, одним из важнейших факторов, ока-
завших громадное влияние на судьбы России, было
самодержавие, в последние 300 лет олицетворявшееся
представителями царствовавшей Романовской династии.
В обширной литературе, посвященной истории Дома
Романовых и отдельным царствованиям, нет однозначной
трактовки роли самодержцев — преобладают край-
ние, зачастую полярные точки зрения. К тому же совре-
менных серьезных работ на эту тему практически не
было. Однако, как бы ни относиться к Романовской
династии и ее представителям, объективно оценивая наш
исторический путь, следует признать, что именно при
Романовых Россия стала одной из великих держав
мира, с ними связаны ее победы и поражения, взлеты
и падения, достижения и политические и экономические
провалы, обусловленные в значительной мере нарастав-
шим несоответствием общественного строя задачам
времени.
Роль верховной власти в авторитарных политических
системах всегда была весьма велика, и без ее учета не-
возможно понять многие кардинальные повороты нашей
истории. Между тем именно личностный фактор, персо-
нифицирующий довольно отвлеченное понятие — «рос-
сийский абсолютизм», сами личности «обреченных» на
6
царствование представителей династии (особенности
психологии, образования и воспитания монархов, их
ориентация в сложной системе принятия решений, влия-
ние окружения, быт и нравы придворной среды, ментали-
тет общества и т. д.) до сих пор остаются менее всего
изученными. Здесь и более всего издержек в анализе
царствований: с одной стороны, достаточно многочислен-
ная дореволюционная официозная литература и в чем-
то с ней смыкающиеся работы историков эмигрантской
диаспоры с их апологетикой царствовавших особ, а с дру-
гой — историография оппозиционного и революцион-
ного лагерей и близкая к ней послеоктябрьская литера-
тура с ее классово-партийными пристрастиями и сугубо
нигилистическими оценками личностей царей, напрямую
отождествлявшихся с системой самодержавия.
В предлагаемой вниманию читателей книге, задуман-
ной как серия очерков о жизни и деятельности пяти по-
следних российских императоров, авторы стремились по-
казать не только и даже, может быть, не столько роль
монархии в истории российского общества в переломную
эпоху, когда развитие мирового сообщества властно по-
требовало глубоких перемен и от начинавшей заметно
отставать России. Они попытались воссоздать характер-
ные черты и особенности личностей монархов, олице-
творявших в то время верховную власть. Очерки отлича-
ет разность авторских подходов и стиля. В одних больше
внимания уделяется государственной деятельности само-
держцев, в других — их психологии, личностным харак-
теристикам.
В России неограниченное самодержавие играло
огромную роль, ибо, как отмечал еще русский историк
В. О. Ключевский, законом жизни государств, по тем или
иным причинам отставших от вырвавшихся вперед стран-
лидеров, является то, что «нужда реформ назревает
раньше, чем народ созревает для реформ»4. В этих усло-
виях роль верховной власти, личностные особенности
монархов-самодержцев приобретают особую значи-
мость. Да и общее состояние нашей историографии, в ко-
торой частная жизнь царей зачастую либо замалчива-
лась, либо изображалась весьма тенденциозно, требует
7
спокойного, объективного анализа. Исследование этой
стороны жизни царствовавших особ помогает понять
«тайные пружины» их образа мыслей и поступков.
Вместе с тем следует, видимо, отметить, что такой «чело-
вечный» подход не должен влиять на объективную оценку
их государственной деятельности, ибо, как известно, кому
много дано — с того и спрос особый. Однако и авторам
этой книги, видимо, не всегда удается остаться беспри-
страстными. Может быть, в этом сказалось нынешнее
переходное, переломное время, когда приходится пере-
осмысливать и переоценивать столь многое.
Галерею портретов русских царей открывает мяту-
щийся Александр I, этот, по выражению А. И. Герцена,
«коронованный Гамлет», всю жизнь носившийся с идеями
уничтожения крепостного права и введения в России
конституции, но так и не рискнувший ни встать на путь
глубоких преобразований, ни отречься от престола,
несмотря на неоднократные высказывания о своем жела-
нии освободиться от бремени царской власти, сотрудни-
чавший и с либералом-реформатором М. М. Сперан-
ским, и с реакционером А. А. Аракчеевым. Бремя влас-
ти, давившее его всю жизнь, в конце концов выдавило
из него все либеральные начала и стало причиной глубо-
кой личной драмы.
Император Николай I, занявший престол после смер-
ти брата, был деспотичным и жестким правителем. При
нем самодержавие достигло своего апогея. Однако при
всей непреклонности и преданности старому порядку
он вынужден был санкционировать создание тайного
комитета, занимавшегося проблемой ограничения и от-
мены крепостного права, понимая, какой пороховой по-
греб под государством оно собой представляет. Большое
внимание им уделялось кодификации законов, что долж-
но было прикрыть хотя бы видимостью законности гос-
подствовавший в стране беспредел власти. При общей
неготовности общества к радикальным реформам обоих
августейших братьев удерживали от каких-либо практи-
ческих приступов к преобразованиям сопротивление пра-
вящего сословия и страх перед заговорами (убийство их
отца — Павла, восстание декабристов), что драмати-
8
чески замыкало круг обстоятельств и обрекало их на
реформаторское бесплодие.
Обусловленные этим двойственность поведения,
страсть к позе, рисовке были замечены и отмечены наи-
более проницательными современниками. Не случайно
А. С. Пушкин называл Александра I арлекином, а
Ф. И. Тютчев называл Николая I лицедеем. Оба монарха,
тем не менее, сумели справиться с кризисными ситуа-
циями (Отечественная война 1812 г., восстание декаб-
ристов) и обеспечили сохранение самодержавной власти
и крепостного права — двух основных опор старого
строя.
Те же противоречия характерны были и для Алек-
сандра II. Получив от отца тяжелое наследство, приняв,
как выразился на смертном одре Николай I, «команду
не в добром порядке», он был вынужден встать на путь
преобразований. Консерватор по своим ценностным
установкам, не имевший первоначально ни малейшего
желания что-либо менять в утвердившемся порядке,
новый император под давлением ряда обстоятельств,
среди которых едва ли не главную роль сыграло по-
ражение в Крымской войне, решился на фундаменталь-
ные перемены и даже заслужил титул царя-освободи-
теля. Вслед за отменой 19 февраля 1861 г. крепостного
права последовали и другие реформы (земская, город-
ская, судебная, военная и т. д.), подорвавшие социально-
экономический и политический строй, на котором
зижделось самодержавие, и ослабившие те узлы, кото-
рыми Николай I едва не задушил страну.
Но, сделав такой крупный шаг в реформировании
империи, царь, как бы спохватившись, затем сменил
команду министров-реформаторов и начал ограничи-
вать свои собственные начинания. Что здесь сыграло
решающую роль? Нежелание следовать примеру Запада,
где к тому времени обнажились уже несовершенства
тогдашнего буржуазного строя? Внутренние трудности
перестройки, сопротивление реакционной бюрократии и
консервативного дворянства? Несбалансированность и
неготовность к быстрым переменам российской эконо-
мики? Трудно сказать. Скорее, все вместе взятое.
9
Оказали влияние на Александра II и общественные
настроения. Общество, успевшее глотнуть свежего воз-
духа свободы, от которого после долгого периода застоя
немудрено было закружиться головам, не могло мириться
с замедлением преобразований и требовало их расшире-
ния и углубления. В. О. Ключевский вообще пришел
к выводу, что в отношении общества русское правитель-
ство сыграло провокаторскую роль, давая ему «ровно
столько свободы, сколько было нужно, чтобы вызвать
в нем ее проявления, и затем накрывало и карало не-
осторожных простаков... Александр II вступил на путь
первого Александра. Одной рукой он дарил реформы,
возбуждавшие в обществе самые отважные ожидания,
а другой выдвигал и поддерживал слуг, которые их раз-
рушали»5.
Немалую роль сыграло и то обстоятельство, что,
будучи вынужденной заимствовать на Западе необхо-
димые технические новшества, Россия вместе с тем заим-
ствовала и некоторые идейно-теоретические и правовые
установки, входившие в резкое противоречие с россий-
ской действительностью и дававшие импульс новому
общественному недовольству, проявлявшемуся в крайне
радикальных формах. Все это не могло не повлиять на
ужесточение внутренней политики правительства, что
также накаляло ситуацию. После ряда покушений рево-
люционеров Александр II был убит, так и не успев сде-
лать ни шага к введению в той или иной форме представи-
тельного правления.
Александр III, потрясенный насильственной смертью
отца, долго колебался в выборе политического курса.
В конце концов консервативно настроенные лица из его
окружения (К. П. Победоносцев и др.) убедили его в том,
что все зло произошло от преждевременности либераль-
ных реформ благородного, но слишком доверчивого его
родителя, что Россия не дозрела до свободы и что, оче-
видно, у нее должен быть свой собственный путь разви-
тия. Этот довод был принят правительством и царем при
формировании всей внутренней политики, и такая уста-
новка была тем более действенной, что перемены в стра-
не только начинались.
10
Царствование Александра III также отличалось мно-
гими противоречиями. С одной стороны, экономика стра-
ны, получившая мощный импульс для своего развития,
набирала темпы. На последние годы царствования Алек-
сандра III приходится начало мощного промышленного
подъема, в ходе которого, не без помощи правительства,
был заложен фундамент индустриализации страны.
Фактически в это же время началось освоение окраин
империи, давшее значительную прибавку к сельско-
хозяйственным сборам. Император сумел удержать стра-
ну от ввязывания в международные конфликты, заслу-
жив признание как царь-миротворец. С другой стороны,
его политика в социально-политической сфере была про-
диктована стремлением к возврату в прошлое. Любо-
пытно, что манифест о его воцарении от 29 апреля 1881 г.
во многом почти дословно повторял манифест Нико-
лая I от 19 декабря 1825 г. в той части, где речь шла о не-
зыблемости самодержавной власти, данной ему от Бога.
Реформы были еще более урезаны, а на ряде важных
направлений даже были сделаны попятные шаги (вос-
становление ряда дворянских привилегий, укрепление
общины и т. п.). В результате завязались новые узлы,
развязать которые оказалось во сто крат труднее, и его
преемнику пришлось их рубить, чтобы спасти себя и ди-
настию. Александру III удалось не допустить открытых
выступлений и загнать революционеров в глухое под-
полье. Но огонь недовольства не затухал, и, чувствуя это,
император, опасавшийся покушений, обрек себя на изо-
ляцию в Гатчинском дворце.
Николай II сделал все возможное и невозможное,
чтобы остаться самодержцем, «хозяином земли русской»,
как он написал в графе о своем занятии во время все-
российской переписи населения 1897 года. В правитель-
ственных кругах в конце 90-х годов прошлого и начале
нового века шла борьба за определение путей развития
страны и, соответственно, направления правитель-
ственной политики. Несмотря на упорное сопротивление
стронников самобытного пути развития России, в конце
концов победила точка зрения, что России не миновать
капитализма со всеми вытекающими последствиями. Но
лишь под давлением революции 1905—1907 годов импе-
ратор был вынужден пойти на уступки. Призванные им
сначала С. Ю. Витте, а затем П. А. Столыпин немало
сделали для того, чтобы создать условия для по возмож-
ности безболезненной эволюции старого строя и перехода
к конституционной монархии. Но последний император,
настраиваемый своей венценосной супругой и консерва-
тивным окружением, так и не смог отказаться от навяз-
чивой идеи сохранения за собой (а главное — за сыном)
нераздельной власти.
Реформы как из-за непоследовательности Николая,
так и из-за сопротивления реакционных сил продвига-
лись с трудом, новые проблемы наслаивались на старые,
углубляя общественное недовольство. Власти не удалось
выполнить свою главную миссию — умиротворить об-
щество. Видимо, все это и стало одной из главных причин
фатализма Николая II, того внешнего спокойствия, при-
нимавшегося за равнодушие, которое так бросалось
в глаза современникам. Была здесь и другая важная
причина — неизлечимая болезнь наследника, страх за его
судьбу, толкнувший его, как и Александра I, в объятия
мистицизма. Но почва для этого была подготовлена раз-
рывом между реальностью и субъективными настроения-
ми императора. В. О. Ключевский, близко наблюдавший
жизнь императорской семьи в бытность преподавате-
лем у молодого Николая И, считал, что с Александра III
и особенно его детей отчетливо прослеживается вы-
рождение династии, что она «не доживет до своей поли-
тической смерти, вымрет раньше, чем перестанет быть
нужной, и будет прогнана... В этом,— считал он,—
и счастье, и несчастье России и ее народа, притом по-
вторное: ей еще раз грозит безцарствие, смутное
время»6. Предсказания историка сбылись, хотя точка зре-
ния даже такого авторитета, как Ключевский, не всеми
разделяется сегодня в полной мере. По-разному оце-
нивают царствования последних русских императоров и
их самих и авторы этой книги. Но при этом едва ли
может быть оспорен тот факт, что последние Романовы
оказались не в состоянии удержать Россию на пути раз-
вития, альтернативном революции.
12
HRH1PI
К истории жизни и смерти
19 ноября 1825 г. в десять часов пятьдесят минут утра,
во время своего путешествия на юг, вдалеке от столицы,
в заштатном городке Таганроге, скончался император
Александр I. Эта смерть, которая была полной неожидан-
ностью не только для российских верхов, но и для прос-
того люда, который одному ему известными путями быва-
ет весьма досконально и порой безошибочно осведомлен
о событиях, происходящих в самых верхних эшелонах
власти, буквально потрясла страну.
Император умер на 48-м году жизни, полный сил;
до этого он никогда и ничем серьезно не болел и от-
личался отменным здоровьем. Смятение умов вызывалось
и тем, что в последние годы Александр I поражал вообра-
жение окружавших его людей некими странностями:
он все более и более уединялся, держался особняком,
хотя сделать это в его положении и при его обязанностях
было чрезвычайно сложно, близкие к нему люди все чаще
слышали от него мрачные высказывания, пессимисти-
ческие оценки. Он увлекся мистицизмом, практически
перестал с прежней педантичностью вникать в дела
управления государством, передоверив во многом эту
важную часть своих дел всесильному временщику
А. А. Аракчееву.
Его отъезд в Таганрог был неожиданным и стреми-
тельным, к тому же происходил в таинственной и не-
ординарной обстановке, а болезнь, настигшая его
в Крыму, была скоротечной и уничтожающей.
К моменту смерти обнаружилось, что вопрос о пре-
столонаследии Российской империи находится в неясном
14
и противоречивом состоянии в связи с последними
распоряжениями Александра, и это породило неразбери-
ху во дворце и сумятицу в структурах власти.
Последующее воцарение императора Николая Пав-
ловича, третьего по старшинству из четырех сыновей
Павла I, вставшего на престол в обход своего старшего
брата Константина, восстание 14 декабря 1825 г. на Се-
натской площади в Петербурге, арест заговорщиков по
всей России, среди которых были и представители самых
титулованных русских дворянских фамилий, столь же не-
ожиданная для многих быстротечная кончина жены
Александра, умершей через полгода после смерти суп-
руга в Белеве по дороге из Таганрога в Петербург,
дополнили тревожную череду событий, открывшихся
смертью Александра I.
Гроб с телом императора находился еще в Таганроге,
а слухи, один тревожнее и удивительнее другого, уже
ползли от города к городу, от селения к селению. Как
справедливо заметил историк Г. Василич, «молва бежала
впереди гроба Александра»1.
Этому способствовало и то, что тело императора не
было показано народу. Для прощания царской семьи с
покойным, гроб был открыт глухой ночью. Такова была
воля великого князя Николая Павловича, взявшего
после смерти брата все бразды правления страной в свои
руки.
При продвижении траурной процессии к Туле прошел
слух, что фабричные рабочие намереваются вскрыть
гроб. В Москве полиция приняла строгие меры для пре-
дупреждения беспорядков. К Кремлю, где в Архангель-
ском соборе среди гробниц русских царей стоял гроб
с телом Александра, были стянуты войска. Пехотные
части расположились в самом Кремле, а кавалерийская
бригада была дислоцирована поблизости; вечером ворота
Кремля запирались, у входов стояли заряженные ору-
дия.
Сохранилась записка одного из современников о слу-
хах в связи со смертью Александра I, выдержки из
которой помещены в труде Г. Василича. В ней, с одной
стороны, в различных вариациях проводится мысль, что
«император был убит своими верноподданными извер-
гами» и «господами», близкими к нему людьми, с дру-
гой — что он чудесным образом избежал уготованной
ему гибели, а вместо него был убит другой человек,
15
который и положен в гроб. Говорилось, что государь
уплыл «в шлюпке в море», что Александр жив, находит-
ся в России и будет сам встречать «свое тело» на 30-й
версте от Москвы. Называли и человека, который созна-
тельно, спасая своего императора, пошел на подмену:
некий его адъютант, простой солдат Семеновского
полка. Среди тех, кто был похоронен вместо императора,
упоминался и фельдъегерь Масков, доставивший импе-
ратору в Таганрог депеши из Петербурга и погибший
буквально у него на глазах 3 ноября, за шестнадцать
дней до смерти самого Александра, когда коляска, в кото-
рой ехал фельдъегерь вслед за экипажем царя, налетела
на какое-то препятствие и вылетевший из нее Масков
получил перелом позвоночника.
Затем слухи поутихли, но уже с 30—40-х годов
XIX в. вновь стали циркулировать в России. На этот раз
они шли из Сибири, где в 1836 году появился некий таин-
ственный бродяга Федор Кузьмич, которого молва стала
связывать с личностью покойного императора Алек-
сандра I.
В 1837 году с партией ссыльнопоселенцев он был до-
ставлен в Томскую губернию, где и поселился близ города
Ачинска, поражая современников своим величавым
видом, прекрасным образованием, обширными знания-
ми, большой святостью. По описанию, это был человек
примерно одного возраста с Александром I, выше сред-
него роста, с ласковыми голубыми глазами, необыкно-
венно чистым и белым лицом, длинной седой бородой,
с чрезвычайно значительными чертами лица.
С течением времени, в 50-е — начале 60-х годов,
молва стала все чаще отождествлять его с покойным
императором; рассказывали, что находились люди, близ-
ко знавшие Александра I, которые прямо признавали его
в облике старца Федора Кузьмича. Говорили о его
переписке с Петербургом и Киевом. Были отмечены и по-
пытки отдельных лиц вступить в контакт с царской
семьей, с императором Александром II, а затем с Алек-
сандром III, с тем чтобы довести до сведения царской
семьи факты, связанные с жизнью старца Федора Кузь-
мича.
В истории сохранились смутные данные о том, что эти
сведения доходили до царского дворца и там затухали
самым таинственным образом.
20 января 1864 г. в возрасте около 87 лет (напомним,
16
что Александр I родился в 1777 г.) старец Федор Кузь-
мич скончался в своей келье на лесной заимке в несколь-
ких верстах от Томска и был похоронен на кладбище
томского Богородице-Алексеевского мужского мона-
стыря.
На этом, однако, история со старцем не кончилась.
Его могила стала средоточием большого общественного
притяжения и паломничества, бывали здесь и представи-
тели династии Романовых. Будучи наследником престола,
ее посетил и Николай II во время своей поездки по Си-
бири.
Одновременно в семье потомков фельдъегеря Мас-
кова существовало стойкое предание о том, что в соборе
Петропавловской крепости в Петербурге — усыпальнице
русских императоров с XVIII века — вместо Александ-
ра I похоронен именно Масков. Об этом предании по-
дробно рассказано в статье великого князя Николая
Михайловича, который пытается опровергнуть эту семей-
ную легенду Масковых.
Шли годы, но интерес к «загадке Александра I»
не убывал. И в многотомных сочинениях, посвященных
истории его царствования, и в отдельных книгах и
статьях вопрос о таинственной смерти Александра I
в Таганроге неизменно становился предметом дискуссии.
Со временем, однако, направленность этой дискуссии
заметно менялась. Если в 1825 году официальные власти
Москвы и Петербурга стремились противостоять волне
слухов об убийстве императора или его подмене, идущих
из народной среды, то позднее, с появлением легенды
о Федоре Кузьмиче и тождестве его с Александром I,
дискуссия приняла ярко выраженную идеологическую
окраску. Речь шла о династической тайне, о человеке,
который, возможно, резко выбивался из ряда царство-
вавших Романовых, что приобретало особый смысл
в условиях начала XX века, когда дальнейшая судьба
династии стала острейшей общественной проблемой и
едва ли не программной частью почти всех крупных
политических течений страны.
Не случайно, видимо, представитель именно этой
династии — великий князь Николай Михайлович Рома-
нов, видный историк и крупный биограф Александра I,
выступил в 1907 году в «Историческом вестнике» со
специальной статьей «Легенда о кончине императора
Александра I в Сибири в образе старца Федора Кузь-
1 Зак. № 375
17
мича», в которой защищал официальную версию ухода
из жизни своего пращура. При чтении этой статьи трудно
отказаться от впечатления, что титулованный автор вы-
полнял официальный заказ правящего дома, устраняя
возможные нежелательные аллюзии в связи с предпо-
лагаемым уходом от власти одного из наиболее ярких
представителей правящей династии.
После появления этой статьи едва ли проходил год,
чтобы историки, психологи, журналисты не обращались
к этой теме.
Не угас интерес к этому сюжету и после революции.
Правда, интерес этот как бы разделился на два потока:
советский и эмигрантский.
В 20-е годы в Советском Союзе периодически вы-
ходили в свет публикации, посвященные личности Алек-
сандра I, истории его царствования. Мы имеем в виду
книги А. Е. Преснякова «Александр I», К. В. Кудряшова
«Александр Первый и тайна Федора Кузьмича», статью
Н. Н. Фирсова «Александр Первый» и ряд других мате-
риалов.
Все они носили в основном разоблачительный, «не-
гативный» по отношению к Александру I характер.
Именно с этих позиций авторы тех лет полностью отри-
цали какую-либо связь между личностью Александра
и таинственным сибирским отшельником. Чувствова-
лось, что они просто не могли допустить мысли о таком
необычном и высоком движении души человека на троне,
как принятие решения об уходе от власти. Такая задан-
ность, конечно, во многом ограничивала анализ лич-
ности Александра I вообще, даже независимо от при-
частности императора к существующей легенде.
Эта линия была продолжена в советской историогра-
фии и в дальнейшем. В тех случаях, когда советские
авторы обращались к истории царствования Алек-
сандра I, к истории его жизни и смерти, вопросы, связан-
ные с болезнью и смертью императора, проговаривались
скороговоркой и сопровождались, как правило, отсылка-
ми к тем работам, в которых, по общему мнению, была
доказана легендарность всех иных точек зрения по срав-
нению с официальной, правительственной, выраженной
еще в том же 1825 году. Так советские историки в этом
вопросе сомкнулись с династической историографией
Романовых, хотя мотивы их подходов были диаметраль-
но противоположными.
18
Эмигрантские историки, напротив, всячески стре-
мились вдохнуть в легенду о добровольном уходе Алек-
сандра от власти новую жизнь. В эмигрантских журна-
>ах 20—60-х годов неоднократно появлялись публи-
кации, в которых либо поддерживалась, либо отвергалась
и а версия. «Интерес к этой легенде в известных кругах
русской эмиграции,— писал эмигрантский автор Н. Кно-
ринг в статье «По поводу александровской легенды»,—
принял какое-то страстное направление, становится
очень заманчивым иметь среди представителей павшей
династии образ, «осененный лучами святости», явив-
шейся в результате «потрясающего эпилога» драмы,
основным мотивом которой служило бы искупле-
мие“»~.
Сказанное еще раз подтверждает, что сама эта про-
«исма давно уже оторвалась от личности как Алек-
. шара I, так и Федора Кузьмича и приняла самостоя-
н-льное идеологическое звучание.
Но за всеми этими народными легендами, идеологи-
•»<•< кими борениями, политическими расчетами все равно
и именно проступает подлинная личность Александра,
шчиость, отодвинутая в тень, как бы стушеванная народ-
ным примитивным сознанием, дифирамбами и слезли-
нои идеализацией дореволюционной историографии,
г<мбилитирующим причуды императора династическим
ио «лодом, уничтожающей классовой критикой советской
ц« । прической школы.
И все же не только этими весьма односторонними,
*»* • ьма заданными экскурсами в историю жизни Алек-
|||дра I характеризуются посвященные ему публикации.
Их диапазон намного шире, и авторами их являются
• .1мыс разные люди — и историки, и личные друзья
•\ н ki апдра — позднейшие мемуаристы, и близкое к нему
ожсбное» окружение; его облик воссоздается и по
•ши юлярному наследию, дневниковым записям.
Читатель вправе, конечно, задать вопрос: а зачем, соб-
1111-11110, понадобилась еще одна работа, вновь возвра-
II. попы я нас к старым, давно отработанным сюжетам, за-
- 1 1ым сегодня заниматься этой коронованной лич-
"Udo, которой история, кажется, уже вынесла свой
। ||‘|.псльный приговор, многократно прозвучавший
..... чес гвенных учебниках истории, в многочисленных
• ••hoi р.зфиях и статьях? И зачем ворошить какую-то
I < initnio странную легенду о том, что русский царь ушел
19
в отшельники и умер в далекой Сибири под именем Федо-
ра Кузьмича?
Ответим на этот вопрос сразу.
Слухи и легенды, возникшие вокруг жизни и смерти
Александра I, представляют непреходящий интерес по-
тому, что за ними стоит живая историческая личность,
притом личность не рядовая, а один из крупнейших госу-
дарственных деятелей Европы первой четверти XIX
века — эпохи наполеоновских войн, европейских рестав-
раций, революций, эпохи назревания в России масштаб-
ного антиправительственного заговора, вылившегося
в конце концов в восстание 14 декабря 1825 г., эпохи
нарастания кризиса крепостного хозяйства и консоли-
дации дворянства, со страхом и ненавистью воспринимав-
шего всякие разговоры о реформировании государствен-
ного устройства России, ограничении самодержавной
власти, ликвидации крепостного права в стране.
Для нас не столь важно, действительно ли ушел от
власти Александр I и действительно ли он обретался до
конца своих дней под именем старца Федора Кузьмича.
Если такой факт и имел место, если и в самом деле
в Таганроге произошла подмена царя и выздоровевший
государь исчез, с тем чтобы более не возвращаться в свой
старый мир, то опровергнуть его, несмотря на кажущуюся
простоту, весьма трудно: если этот факт действительно
стал династической тайной, то все аргументы «против»,
все эти свидетельства, сопоставления, протоколы призна-
ния и прочее не стоят и ломаного гроша. Романовы умели
хранить свои тайны. Но повторяю: этот вопрос нас вовсе
не занимает. Важно другое: как могло случиться, что
в России — стране с одним из самых устоявшихся абсо-
лютистских режимов, одним из самых мощных репрес-
сивных аппаратов, едва ли не последнем мощном оплоте
европейской реакции — могли возникнуть подобные
слухи и подобная легенда? И в отношении кого? Могу-
чего властелина, государя, сломавшего хребет наполео-
новской военной машине, императора, достигшего пика
власти, находившегося в ореоле громкой всероссийской
и европейской славы.
Особенно удивительно, что с Александром были свя-
заны народные слухи о преследовании его «вернопод-
данными извергами», а это непременно предполагает, что
в народной среде циркулировали какие-то сведения о нем
как о защитнике «униженных и оскорбленных». На пус-
20
том месте подобного рода легенды, как бы фантастичны
они ни были, не возникают. И закономерно, что в каком-
то, пусть и очень преломленном виде, но в них отражают-
ся элементы, осколки вполне реальных исторических
ситуаций.
И вправду, так ли уж часто в русской истории народ-
ная молва связывала имя царя с некими деяниями в поль-
зу народа? При всем напряжении памяти на ум могут
прийти лишь два-три подобных случая, и все они связаны
не только с определенными, порой коренными поворо-
тами в истории именно народных масс, но и с весьма
характерными личностными особенностями государей,
ставших героями народных легенд.
Прежде всего здесь, видимо, следует сказать о вре-
мени — конце XVI — начале XVII века, когда крепост-
ническое законодательство Ивана Грозного — Федора
Ивановича пробудило в народной среде столь яростное
сопротивление, что достаточно было возникнуть самой,
казалось бы, странной фантазии о спасении царевича
Ч.митрия, избежавшего гибели от рук тех же «верно-
подданных извергов», чтобы низы пришли в грозное дви-
кение. И любопытно, что свои надежды они связывали
нс с в общем-то неплохим и незлобивым человеком —
карем Федором Ивановичем, не с Борисом Годуновым,
который, остерегаясь народного взрыва, пошел в начале
XVII века на некоторые послабления в отношении суро-
i4>i\ закрепостительных актов. Нет, все свои надежды
।ирод связал с мальчиком, потом с юношей, не имевшим
никакого отношения ни к правительству Грозного, ни
i правительству Федора— Годунова. Между тем прави-
к hi конца XVI века — Иван Грозный, Федор Иванович
и его всесильный шурин Годунов,— не допуская ни-
• ikiix колебаний или отступлений в своей крепостни-
|< < кой политике, не испытывая никаких нравственных
к Р <аний по этому поводу, не дали молве и единой капли
и । 1сжды, что может наступить какой-то, пусть и незначи-
|« н.ный, просвет в положении народных масс.
Как известно, Иван Грозный умер при весьма зага-
• ..lx обстоятельствах, вслед за ним тихо угас царь
ь к»Р и совсем уж откровенным убийством веет от кон-
iiiiii.i Бориса Годунова, ушедшего из жизни в тот момент,
• । и мятеж Лжедмитрия I набрал полную силу и его
• |н ко двигалось на Москву.
Но народная молва осталась безразличной к каждому
21
из этих правителей, как промолчала она и по поводу
весьма просвещенного царственного юноши, сына Бориса
Годунова — Федора, убитого сторонниками Лжедмитрия
вскоре после смерти отца. И дело здесь объясняется
весьма просто — ей нечего было сказать; ни один из них
ни в малейшей степени не дал повода для каких бы то
ни было народных надежд, народных фантазий, как
не дали для этого повода и десятки других российских
правителей в течение долгой и многострадальной рос-
сийской истории.
Молва выбрала мальчика, на чью жизнь покушались
как раз те, кто принес народу величайшие бедствия, голод
и разруху, а его чудесное спасение, казалось, само по
себе уже было достаточной гарантией того, что удастся
опрокинуть существующий порядок вещей.
Ради этого казаки, крестьяне, холопы, беглые люди,
ярыжки шли под знамена Лжедмитрия, а потом его
«воеводы» Ивана Болотникова; начиналась великая рус-
ская смута, в которой грозный голос народа зазвучал
с огромной силой.
Другая аналогичная ситуация сложилась во второй
половине XVIII века, когда образ убитого высокопостав-
ленными заговорщиками Петра III принял беглый казак,
каторжник Емельян Пугачев. Снова самозванщина,
снова народный бунт, в основе которого был народный
протест против крепостнических законов второй поло-
вины века, решительного наступления дворянства на
права и личность крестьянина, работного человека.
И снова народная молва в свои герои выбрала не
свергнутого и заточенного чуть не с колыбели в Шлис-
сельбургскую крепость, а позднее убитого Ивана Анто-
новича, не разного рода случайных отпрысков высоких
династов, а, кажется, наименее подходящего человека —
Петра III, у которого по сравнению со всеми другими
«конкурентами» в народном представлении было лишь
два преимущества, но таких, которые имели решающий
перевес. В личном плане, как бы его ни чернила екатери-
нинская пропаганда, это был незлобивый человек, слабый
государственный деятель, вовсе не обладавший теми
качествами, которые делают человеком власти: жесто-
костью, необузданным властолюбием, беспринципностью,
лживостью, почти животной приспособляемостью к быст-
ро меняющимся обстоятельствам, сильной волей, умением
переступить через вчерашних союзников и друзей
22
ради достижения своих собственных целей. Петр III
не обладал ни одним из этих качеств, становящихся
ужасающим бичом общества, когда они сконцентриро-
ваны в человеке власти, которая десятикратно, стократно
их усиливает и заостряет. Петр III, пожалуй, не за-
помнился ни одним из перечисленных выше свойств.
Зато ими сполна обладала его жена и соперница —
Екатерина II.
За два года своего правления не запомнился он и
каким-либо антинародным законодательством; в народ-
ном сознании страшный гнет крепостничества второй
половины века не связывался с его именем, зато был
тесно связан с деятельностью устранившей Петра от
власти Екатерины, которую уже тогда называли дворян-
ской царицей. Поэтому не сразу, а в нужный момент
молва подсказала народному негодованию и жертву,
и палача: Петр III стал жертвой, пострадавшей за народ-
ные интересы, за желание освободить крестьян, а Ека-
терина — узурпаторшей, получившей благодаря этой же
молве величайшие народные проклятия. Эту свою не-
ожиданную славу народного заступника Петр III за-
служил кровью. Таковы парадоксы истории.
Последующая пугачевщина, ужаснувшая дворян-
скую Россию, показала удивительную правильность и
с воевременность выбора, сделанного народом, его не-
обычайное чутье в понимании личности, несмотря, кажет-
« я, на глубокую тайну, окутывающую правящий Олимп,
по жуткие антинародные, античеловеческие дела.
Поэтому, говоря о личности и деятельности Алек-
* .шдра I, мы никак не можем абстрагироваться от тех
и рг его характера, привычек, от тех сторон его миро-
« о <ерцания, которые хоть в какой-то мере соответствуют
и.<родной молве. Следует еще и еще раз внимательно вгля-
н-гн'я в некоторые стороны его внутренней политики и
мдать вопрос: а нет ли прямой связи между этой упор-
ной народной молвой и теми или иными действиями
императора, не дал ли он невзначай повод для нее?
В свое время Н. Кноринг прозорливо писал: «В этих
ivxax сквозит определенная социальная тенденция,
>жс хорошо нам знакомая: это дело дворян, боящихся
। < ударя как защитника крестьянства от угнетателей-
ниод»\ Как раз вот эту самую связь между данной
и шальной тенденцией и личностью императора и игно-
рировала отечественная историография по самым раз-
23
ным мотивам, уже отмеченным выше. Ее невыгодно было
вскрывать официальным историкам вроде Шильдера или
Богдановича, неприемлема она была и для титулованного
автора великого князя Николая Михайловича, с негодо-
ванием отвергала ее либеральная историография начала
XX века, и, конечно, никак уж не смогли принять ее
советские историки, для которых личность Алек-
сандра I ассоциировалась прежде всего с деятельностью
реакционного Священного союза, аракчеевщиной с ее
военными поселениями, шпицрутенами, робкими либе-
ральными потугами в начале царствования и махровой
реакцией в конце, со всеми этими зловещими фигурами
Магницкого, Рунича, Фотия, Голицына, что и позволяло
говорить о повороте в политике Александра I в сторону
реакции и мракобесия.
И все же кажется, что ни одна из этих оценок лич-
ности Александра не безупречна именно потому, что они
не связаны с ответом на вопрос, поставленный выше: как
случилось, что именно этот монарх в народном сознании,
причем на долгий период, предстал в ореоле мученика и
народолюбца?
Можно, конечно, уйти от этого вопроса и сделать вид,
что его в истории вовсе не существует и что не следует
заниматься какими-то пустяками по сравнению, скажем,
с реставрацией Бурбонов или жестоким подавлением
восстаний военнопоселенцев. Но вопрос этот есть, причем
вопрос тонкий и щепетильный, затрагивающий, воз-
можно, какую-то непрочувствованную и недостаточно
изученную сторону личности этого человека на троне.
И на него надо отвечать.
В годы юности и первые годы царствования Алек-
сандр I декларировал свои взгляды на жизнь, свою
оценку российской действительности, определил пер-
спективы своего начинающегося правления и собрал
первый урожай своих ранних государственных посевов.
В последние годы жизни царя после бурного водо-
ворота международных событий, в которые с головой
окунулся молодой монарх, история наконец все рас-
ставила по своим местам, воздала каждому по заслугам,
обнажила истинный смысл происходивших событий,
сдернула флер с красивых и пустых слов и поставила
царя один на один с прожитым и переживаемым време-
нем.
Правители, как правило, редко замечают подобные
24
метаморфозы истории и не способны уловить суть диа-
лога с временем. В этом, наверное, таится их определен-
ная видовая защищенность, спасающая от сомнений и
рефлексий; в этом, возможно, и их счастье, которое
прочно базируется на тех их личных качествах, которые
были отмечены выше. И вопрос заключается в том, все ли
люди, стоящие наверху, обладают этим варварским, но
вполне человеческим набором качеств, делающих их не-
уязвимыми и невосприимчивыми к любым движениям
времени.
Александр I, видимо, был в этом смысле некоторым
исключением и поэтому сумел в конце жизни взглянуть
на себя как бы со стороны и таким образом пустить сто-
роннего наблюдателя в свой внутренний мир, хотя
именно этого он, кажется, боялся больше всего на свете.
Судить человека всегда легко, понять — чрезвычай-
но трудно, особенно если это человек, выходящий из
общего ряда. Что касается русских правителей, то здесь
все и того легче: раз царь, то почти что и преступник;
историческая обреченность царизма, его анахронизм на
революционном, быстро демократизирующемся полотне
I вропы стали особенно очевидны с конца XVIII и на
протяжении всего XIX века. Царь как личность, как
человек все более отождествлялся с системой само-
державия. Особенно в этом преуспела все более креп-
нувшая либеральная, а позднее революционная историо-
1 рафия. С ее страниц к читателям как черти из табакерки
выскакивали похожие друг на друга, одинаково отврати-
юльные, ограниченные, жестокие русские самодержцы,
какие-то неистовые злодеи, главная задача которых, как
н системы в целом, заключалась в подавлении и обирании
простого народа. А если система, поддавшись либераль-
ным веяниям, допускала какие-то сбои и самодержцы
1смонстрировали осмотрительность, осторожность в сво-
и необузданной политике и, более того, вдруг проявляли
1 акую-то сердечную слабость (и у изверга существует
кивая душа!), то все это квалифицировалось не иначе,
как очередной маневр все той же системы, все того же
.'.модержца для спасения и этой системы, и его самого.
Возможно, в макроизмерениях эпох, мировых клас-
сных сдвигов, смены формаций подобные глобальные
|одходы и оправданны, но, к сожалению, они преподно-
25
сят нам такую историческую картину, где действуют не
живые люди, а бездушные манекены, и в этом смысле
участь царей разделяют простые смертные — представи-
тели трудящихся классов и их лидеры, просто находив-
шиеся «по ту сторону баррикад»; их человеческие
устремления, их терзания и сомнения, их ошибки и увле-
чения, их размышления о жизни, смерти, вечности
трудно было различить во всполохах классовой борьбы.
Но, во всяком случае, каждый лидер этих масс, находя-
щихся «по ту сторону баррикад», не только в смысле об-
щественных идеалов, устремленных в будущее, но
и в смысле личных, чисто человеческих нравственных
качеств был на голову выше всех этих министров, гене-
ралов, царей, чьи исторические взоры были повернуты
только вспять. И, скажем, Пестель с его идеалами
республики, освобождения крестьян, но и с целью истреб-
ления царской фамилии в нашем классовом сознании
стоял несравнимо выше таких столпов самодержавия,
как Александр I, или даже либеральничавшего и тем
самым спасавшего самодержавие М. М. Сперанского.
Но, несмотря на наши заклинания, люди не пере-
стали быть людьми — и Пестель, и Александр, и Сперан-
ский, и десятки, тысячи, миллионы других из разных эпох
и разных социальных слоев со своими сильными и сла-
быми сторонами, со своими комплексами, привязан-
ностями, заблуждениями и озарениями, странностями
и достоинствами, наконец, со своей долей ума, вложен-
ного в них природой. И все это входило органической
составной частью в деятельность этих людей, определяло
их общественную, человеческую, нравственную позицию
и оказывало во сто крат более сильное влияние на обще-
ственный процесс в том случае, когда та или иная лич-
ность становилась волею судеб во главе огромных масс
людей, слоев, классов.
Эта принадлежность личности к системе, слою, классу
не делала ее просто «хорошей» или «плохой». Она лишь
подчеркивала ее специфические общественные привязан-
ности, которые дополнялись многими, порой противо-
речивыми, личностными факторами, оказывающими
иногда совершенно фантастическое влияние на, казалось
бы, раз и навсегда запрограммированные общественными
условиями действия этой личности...
Александр I как человек складывался, испытывая на
себе многие, порой диаметрально противоположные
26
влияния. Все, кто писал о его детских годах (а они
хорошо отражены в работах М. И. Богдановича,
Н. Н. Фирсова, в воспоминаниях А. Чарторыйского),
отмечают, что при внешнем благополучии, всеобщем обо-
жании он рос в среде, наполненной ненавистью и подо-
зрительностью. Именно ими были пропитаны обостряв-
шиеся с каждым годом отношения между его бабкой —
Екатериной II и отцом — наследником престола Павлом
Петровичем, будущим Павлом I.
Думаем, что ненависть Екатерины к сыну зародилась
еще в то время, когда Елизавета, по существу, отняла
у нее Павла, зародилась из-за небрежения к ней и уни-
жения, в которых находилась Екатерина при дворе
Елизаветы, а позднее — при своем ненавистном супруге,
отце Павла Петре III. Павел активно пестовал это про-
тивоестественное чувство, выказывая матери всю свою
нелюбовь и полное неприятие тех ценностей, которым
поклонялась Екатерина. В конце жизни Екатерины эта
ее ненависть обострилась и потому, что стареющая
царица, просидевшая на русском троне ни много ни
мало 34 года, чувствовала, что Павел, ее законный и един-
ственный наследник, тем ближе к этому трону, чем
старее и немощнее становилась она сама. Для этой прави-
тельницы видеть неодолимость наступления ее сопер-
ника-сына было совершенно невыносимо, и перед этим
чувством могли померкнуть интересы государства, ин-
тересы династии.
Особенно невыносимо было это видеть и понимать,
когда на ее глазах подрастал любимый внук — первенец
Павла, голубоглазый «херувим» Александр.
Неисповедимы пути человеческой психики. Екатери-
на повторила Елизавету; она, по существу, отобрала
сына у родителей, определила ему жить в Царском
( еле, подле себя, вдалеке от родителей, которые обрета-
лись в своих дворцах (в Павловске и Гатчине) и редко
появлялись при «большом дворе».
Практически Александр рос вне семьи, вне материн-
ской ласки, бабкины восторги не могли заменить ему
настоящее семейное гнездо, а это, в свою очередь, не
могло не отразиться на формировании характера буду-
щего императора.
Екатерина боготворила внука; по ее настоянию он был
назван в честь Александра Невского, который был его
< пятым; она усердно занималась его воспитанием, сама
27
составила для него «Азбуку», в которой были не только
даны конкретные указания его воспитателям, но и за-
ложены принципы самого воспитания.
Трудно не признать, что эти принципы были сформу-
лированы проницательным, широким и свободным умом.
Воспитание Александра было основано на принципах
естественности, разумности, свободы человеческой лич-
ности, нормального, здорового быта. И когда в воспи-
тании вольнолюбивых идей Александра I мы отдаем
приоритет влиянию швейцарца Лагарпа, думаем, что
это все-таки не совсем правильно. Познакомьтесь с основ-
ными положениями «бабушкиной Азбуки», и вы почув-
ствуете, что именно с раннего детства Александр рос,
в отличие от своих царственных предшественников,
в вольной, не ограничивающей личность обстановке,
которая была свойственна скорее просвещенным евро-
пейским, нежели российским семьям, где правили домо-
строевские законы, не обходившие и титулованных от-
прысков.
Вот как характеризовал эту необычную «Азбуку»
биограф Александра I М. И. Богданович.
В Наставлении «о сохранении здоровья» царствен-
ных питомцев императрица предписывала, чтобы их
платье было как можно проще и легче, чтобы пища была
простая и, «буде кушать захотят между обедом и ужином,
давать им кусок хлеба». Далее сказано: «чтоб не кушали,
когда сыты, и не пили, не имея жажды, и чтоб, когда
сыты, их не подчивали пищей или питьем; чтобы не
пили холодного вспотевши или когда разгорячены,
а вспотевши, не пили иначе, как скушав наперед кусок
хлеба».
Императрица желала, чтоб юные князья и летом,
и зимой оставались как можно чаще на свежем воздухе,
на солнце и на ветру, а зимой по возможности реже возле
огня и чтоб зимой в их комнатах было не более 13 или 14
градусов по Реомюрову термометру. Далее в Наставлении
сказано: «на загар лица и рук не смотреть... Вспотевши,
не ложиться на мокрой траве».
Императрица желала, чтобы великие князья зимой
и летом ходили в баню через три или четыре недели,
а летом купались, сколько сами захотят. Весьма полез-
ным считала она, чтобы дети учились плавать. Приказано
было им спать «не мягко», а на тюфяках, под легкими
одеялами, летом — ситцевыми, подшитыми простынею,
28
а зимой — стегаными, ложиться и вставать рано. Пред-
писано веселым играм детей не мешать и «малых не-
исправностей при игре не унимать». Государыня полага-
ла, что, «дав детям в игре совершенную свободу, можно
узнать нрав и склонности их». Далее сказано: «не остав-
лять их никогда праздными».
По мнению императрицы, следовало избегать употреб-
ления лекарств и обращаться к помощи врача только
в случае действительной болезни. «Когда дети больны,
приучать их к преодолению страданий терпением, сном
и воздержанием. Каждый человек подвержен голоду,
жажде, усталости, боли от недугов и ран и потому должен
переносить их терпеливо. Помощь в таких случаях не-
обходима, но надлежит подавать ее хладнокровно, без
торопливости».
В особой главе «касательно умонаклонения к добру»
императрица предлагает действовать на мораль детей,
давая им чувствовать при всяком удобном случае, что
прилежание и хорошее поведение награждаются лю-
бовью, добрым именем и славой, а нерадение и дурные
поступки влекут за собой стыд и презрение. «Стараться
при всех случаях вселять в детях человеколюбие и даже
сострадание ко всякой твари...» Обман и неправда и в игре
не должны быть терпимы, как бесчестное и постыдное
дело. «Буде окажут несправедливость или обман, тогда
следует лишить их им принадлежащего, чтобы они по-
чувствовали, какова несправедливость».
По мнению императрицы, «дети обыкновенно плачут
от упрямства либо от болезни, но должно запрещать вся-
кие слезы. В болезни следует употребить необходимые
средства для ее облегчения, не обращая внимания на
слезы и стараясь внушить детям, что плач их не умень-
шает, а усиливает болезнь, и что лучше преодолевать ее
бодростью духа и терпением. Мысли же их стараться от-
влечь на что иное или обратить слезы в шутки... Если
в чем-либо приставники отказали детям, то чтобы криком
и плачем не могли выпросить».
Екатерина пишет «об истинном познании Бога»,
присовокупляя, что, «когда идет речь о Законе (о хри-
стианской вере), тогда неинако отзываться при детях, как
с достодолжным почтением».
По словам императрицы, «телесная сила обнаружи-
вается в преодолении труда, а душевная твердость —
в подчинении своих желаний здравому рассудку, и по-
29
тому с самого детства необходима привычка следовать
указаниям рассудка и справедливости». Должно приучать
воспитанников к беспрекословному повиновению. «Да
будет то,— пишет императрица,— что бабушка приказа-
ла, непрекословно исполнено; что запретила, того от-
нюдь не делать, и чтобы казалось детям столько же труд-
но то нарушить, сколько переменить погоду по их хоте-
нию... Кто с младенчества не поважен повиноваться
приказанию и совету родителей и приставников, тот,
созрев, не в состоянии будет слушать советов здравого
рассудка и справедливости. Чего дети повелительным
голосом требовать будут, того не давать...»
«Кто не слушается,— продолжает Екатерина,— тот
болен, и должно поступать с ним как с больным, лишив
развлечений и забав, свойственных здравому, пока бо-
лезнь его кончится с возвращением здравого рассудка,
т. е. с послушанием и покорностью».
Императрица требовала, чтобы царственные дети не
только не мучили и не убивали животных, например птиц,
бабочек, мух и т. п., но чтобы имели попечение о при-
надлежавших им собаках, птицах, белке и даже о цветах
в горшках, поливая их. Все оставляемое ими без при-
зрения приказывала отбирать от них.
Ложь и обман запрещались как детям, так и пристав-
никам, даже и ради шутки. Приказано было: «если кто
из воспитанников солжет, то в первый раз выказать удив-
ление тому, как поступку странному, неожиданному и не-
приличному; если же опять солжет, то сделать виновному
выговор и обходиться с ним холодно и с презрением,
а буде, паче чаяния, не уймется, то наказать, как за
упрямство и непослушание».
Императрица предписывала: «отдалять от глаз и ушей
их высочеств все худые примеры и чтобы никто при детях
не говорил грубых, непристойных и бранных слов и не
сердился».
«Главное достоинство наставления детей,— продол-
жает Екатерина,— состоять должно в любви к ближ-
нему (не делай другому, чего не хочешь, чтоб тебе сде-
лано было), в общем благоволении к роду человечес-
кому, в доброжелательстве ко всем людям, в ласковом
и снисходительном обращении со всеми, в добронравии,
чистосердечии, в удалении гневной горячности, боязли-
вости и пустого подозрения...»
По словам императрицы, «истинная смелость состоит
30
в том, чтобы пребывать в том, что долг человеку предпи-
сывает».
По ее мнению, надлежало отдалять от детей все то,
что могло бы испугать их, но если они чего боятся, то
приучать к таким предметам исподволь, сперва издали,
а потом, подходя ближе, стараясь рассеять их опасения
доказательствами, доступными детскому понятию, но
«основанными на истине», либо обратить их страх
в шутку. С такой же целью было приказано приставникам
не выказывать опасений при громе, буре и в других слу-
чаях и приучить детей не бояться пауков, мышей, собачь-
его воя, качки кареты или лодки, а также чтобы они виде-
ли, как лягают и топают ногами лошади, и подходили
к ним. Приказано также приучать детей ходить по таким
местам, где они могут споткнуться без опасных послед-
ствий; если кто из них упадет, не спешить без нужды на
помощь и дать время встать самому; в случаях же, когда
нужна помощь, подать ее, не торопясь.
Насчет учтивости императрица полагала, что «она
основана на том, чтобы не иметь худого мнения ни о себе
самом, ни о ближнем... Человеколюбие, уважение ближ-
него, внимание к каждому да послужат основаниями
учтивости».
«Противны учтивости: во-первых, природная грубость
и невнимание к тому, что другим нравится или не нра-
вится; во-вторых, пренебрежение к людям, выказывае-
мое взглядами, словами, поступками и движениями;
в-третьих, насмешки, умышленные споры и противо-
речие; в-четвертых, привязчивость и пересуды. Но и лиш-
няя учтивость несносна в обществе... Приучать детей,
чтобы не перебивали никому речи, не спешили сказывать
свое мнение, не говорили слишком громко или утверди-
тельно, а просто, не возвышая голоса».
Насчет поведения императрица полагала, что оно во
многом зависит от общества, в котором будут дети, и по-
тому следует быть весьма осторожными в выборе окру-
жающих их людей. По мере приближения воспитан-
ников к юношескому возрасту показать им мало-помалу
свет, каков он есть, и стараться внушить им «осторож-
ность от пороков и порочных людей». А чтобы «не быть
обманутым в свете», говорит Екатерина, нужно знать
свет. «Необходимо уменье различать свойства людей
и в каких случаях прилично не обращать на то внима-
ния... В ком нет ни добродетели, ни учтивости, ни доброго
31
поведения, ни знания людей и вещей, тот никогда не будет
достоин почтения».
По мнению императрицы, главное дело приставников
состояло в том, чтобы дать питомцам здравое понятие
о вещах и внушить им правила добродетели, послушание
императрице, почтение к родителям своим, любовь к
истине, благоволение к человечеству, снисхождение
к ближнему, показывать им все, как оно есть и как быть
должно. Учение же должно было служить единственно
к отвращению праздности, к развитию природных спо-
собностей и для привычки к труду. Приказано было
«учить детей в те часы, когда они сами изъявят к тому
охоту, не более получаса сряду* и оканчивать прежде, не-
жели станут скучать. За учение не бранить, но если учит-
ся хорошо — похвалить... страхом научить нельзя, ибо
в душу, объятую страхом, не более вложить можно уче-
ния, как на дрожащей бумаге написать».
Насчет предметов, коим должны были учиться вели-
кие князья, находим в Наставлении следующие правила:
«Языкам учить детей не иначе, как в разговорах, но
чтобы при том не забывали своего языка русского...
К изучению иностранных языков присоединять полез-
ные познания, как, напр., учить минералогию на латин-
ском, ботанику на немецком, зоологию на французском
языке, но не все предметы вдруг, а последовательно
один за другим. Чтение Евангелия на разных языках
и сличение их с русским дает достаточное знание не-
которых в разговоре необычайных (мертвых?) языков,
как, напр., греческого, владея коим, воспитанники могут
приобрести многие полезные сведения».
«Сперва учить: чтению, письму, рисованию, арифме-
тике; не худо учиться и письму под титлами (abreviation).
Затем последуют: география, хронология, астрономия и
математика, но запрещается принуждать детей твердить
много наизусть»**. Далее «история, законы российские,
не узнав коих, невозможно знать и порядки, коими пра-
вится Россия... Русское письмо и язык надлежит ста-
раться, чтобы знали как возможно лучше». Императрица
* Великим князьям в то время было: Александру — семь, а Кон-
стантину — пять лет.
♦* «Весьма замечательно, что для первоначального образования
избраны императрицей большей частью такие предметы, которые
требуют от обучающихся памяти, именно: языки, хронология,
география (примечание Богдановича.— Авт.)».
32
считает желательным, чтобы великие князья прошли
«военную, сухопутную и морскую службу, от перво-
начальных оснований до высшей части их и получили
о них основательное понятие».
Сверх того предполагалось обучать царственных детей
верховой езде, фехтованию, вольтижированию, плава-
нию, ружейным приемам «и всему тому, что телу придает
силу и поворотливость... Доброй походке и наружности
ничем лучше выучиться нельзя, как танцеванием... Если
дети изъявят охоту точить или заниматься каким-либо
другим ремеслом, то не отвращать их от сих занятий».
Великих князей в возрасте от одиннадцати до пятна-
дцати лет «упражнять сведениями, относящимися к изу-
чению России, и в этом должны состоять главные пред-
меты их занятий». К достижению этой цели, по мнению
императрицы, могли служить: карты России и каждой из
российских губерний с описанием почвы, растений,
животных «и главных пунктов народной промышлен-
ности, а также виды замечательнейших мест, городов
и дорог, описание народов, живущих в каждой губернии,
их одежды, нравов и обычаев и проч.». Кроме того,
в числе предметов обучения были указаны: законы и
судопроизводство страны, финансы, образование и со-
держание войск попечение о больных, дряхлых и не-
имущих...
Воспитательный плуг Лагарпа прошелся по уже
хорошо обработанной, облагороженной почве и потому
не нарушил ее естественного развития, а лишь углубил
то, что было заложено в нее прежде. Достаточно ска-
зать, что, судя по предначертанной Екатериной про-
грамме, воспитатели старались гармонически развивать
натуру Александра, воспитывать в нем любовь к позна-
нию, к природе, пробудить высокие человеческие чув-
ства справедливости и добра, а также приучить к терпели-
вости, простоте в обращении с людьми, облагородить его
христианским смирением и скромностью.
Не случайно друг его молодости князь Адам Чарто-
рыйский вспоминал много лет спустя: «Великий князь
восторгался красотами природы; нередко цветок, зелень
растения либо ландшафт какой-либо местности восхи-
щали его. Александр любил смотреть на сельские работы,
на грубую красоту крестьянок; полевые труды, простая
3 Зак. № 375
33
спокойная жизнь в уединении: таковы были мечты его
юности»4. И если мечты Александра об уединенной жизни
могли быть фразой, что и отмечали позднейшие коммен-
таторы этого пассажа, то его любовь к природе, сохра-
ненная на всю жизнь, сомнений не вызывала. Кстати, ни
его брат Константин, бывший на два года моложе его
и воспитывавшийся по тем же канонам, что и Александр,
ни тем более брат Николай, будущий Николай 1, подоб-
ными качествами не отличались. Поэтому здесь прихо-
дится говорить не только о принципах воспитания, но и
о натуре, которая всегда уникальна.
Эти качества, заложенные с детства, остались с ним
на всю жизнь, несмотря на превратности судьбы и жест-
кие коррективы, внесенные в его воспитание и в его
характер системой.
Конечно, огромное влияние оказал на Александра I
швейцарец Фредерик Сезар Лагарп — республиканец,
гуманист, человек высоких нравственных качеств. Удиви-
телен был этот выбор Екатерины. И даже тогда, когда
противники Лагарпа при дворе доказывали императрице
республиканскую приверженность швейцарца, Екатерина
не тронула его, и Лагарп продолжал свои занятия с титу-
лованными учениками.
По существу, через Лагарпа Александр воспринял
идеи французского Просвещения, перелитые позднее
в свободолюбивые лозунги Великой французской рево-
люции, и, думается, эти идеи попали на благодатную
почву и оставили долгий след в душе будущего импе-
ратора.
Известны иронические пассажи на этот счет
Н. Н. Фирсова и позднейших советских историков.
«Лагарп,— писал, например, Н. Н. Фирсов,— сумел
увлечь своего воспитанника хорошими словами на-
столько, что тот выучился их повторять „с чувством,
с толком и расстановкой" »ь. Автор приводит, опять же
с иронией, воспоминания Адама Чарторыйского о юном
Александре. Тот пишет, что мнения юноши Александра,
когда он с ним впервые познакомился, «были мнениями
школьника 1789 года, который желал бы видеть повсюду
республику и считал эту форму правления единственною
сообразною с желаниями и правами человечества».
«Но в действительности,— комментирует Н. Н. Фирсов,—
эти мнения являлись наносными, лишь кажущимися
убеждениями, прочно не сросшимися с душой, убежде-
34
ниями, эмоциональная форма которых обыкновенно не
переживает школьного возраста...»6.
И все же кажется, что и здесь, и во всех иных подоб-
ных оценках мы имеем дело с идеологическим материа-
лом.
Во-первых, трудно отрицать огромное влияние взгля-
дов, сложившихся в юности, на всю последующую жизнь
человека. Во-вторых, поразительно, что семена, брошен-
ные Лагарпом в души своих воспитанников, взошли
лишь в душе Александра. Константин Павлович остался
глух к идеям учителя. Для него, как и для Николая, рес-
публика была синонимом ругательного слова. В-третьих,
имеются и другие многочисленные свидетельства всей
серьезности и глубины свободолюбивых и республикан-
ских чувств Александра.
Кстати, Н. Н. Фирсов неточно цитирует А. Чарторый-
ского, который пишет, что Александр «по своим воз-
зрениям является выучеником 1789 года», а это нечто
совсем другое, нежели «мнение школьника». К тому же
автор обрывает цитату, а ведь князь Чарторыйский далее
отмечал: «Хотя я и сам находился тогда во власти экзаль-
тации, хотя и был рожден и воспитан в республике, где
принципы французской революции были встречены и вос-
приняты с энтузиазмом, тем не менее в наших беседах
я обнаруживал более рассудительности и умерял крайние
мнения великого князя. Он утверждал, между прочим,
что наследственность престола была несправедливым и
бессмысленным установлением, что передача верховной
власти должна зависеть не от случайностей рождения,
<i от голосования народа, который сумеет выбрать наи-
более способного правителя»7.
Далее мы еще не раз убедимся, что эти воззрения
Александр 1 сохранил на всю свою жизнь.
Конечно, можно посчитать, что он всю жизнь кривил
душой, играл в либерала. Но не слишком ли многого мы
хотим от человека?
А вот еще одно свидетельство Адама Чарторыйского:
«Он признался мне, что ненавидит деспотизм везде, в ка-
кой бы форме он ни проявлялся, что любит свободу,
которая, по его мнению, равно должна принадлежать
всем людям, что он чрезвычайно интересовался фран-
цузской революцией; что, не одобряя этих ужасных за-
блуждений, он все же желает успеха республике и раду-
ется ему. Он с большим уважением говорит о своем
35
воспитателе Лагарпе как о человеке высокодоброде-
тельном, истинно мудром, со строгими принципами и
решительным характером. Именно Лагарпу он был обя-
зан всем тем, что было в нем хорошего, всем, что знал,
и в особенности — тем принципам правды и справедли-
вости, которые он счастлив носить в своем сердце и кото-
рые были внушены ему Лагарпом».
Эти строки Адам Чарторыйский написал много лет
спустя, когда Александра уже не было в живых. Между
их юношескими мечтами и этими мемуарами пролегла
целая эпоха, в которой уложились и попытка реализовать
на практике эти идеалы, и полный крах этих попыток,
и глубокое разочарование Чарторыйского в своем венце-
носном друге, и события поистине планетарного харак-
тера — войны, конгрессы, революции. Но Чарторый-
ский, тем не менее, отметил то свойство взглядов Алек-
сандра, которое поразило его больше всего в их первые
встречи в 1796 году, и особенно в этом Царскосельском
парке, в роскошном Екатерининском дворце, в прибли-
жении к тем высотам русской и абсолютистской власти,
откуда исходили, казалось, незыблемые принципы леги-
тимизма и самодержавия, подавлявшие вокруг всё и вся,
в том числе его многострадальную родину.
Его поразило и то, что Александр первый потянулся
к нему и к его брату, двум польским молодым мятежным
душам, двум высокопоставленным шляхтичам из бун-
тующего рода, которые в Петербурге были фактически
на положении заложников. В ту пору Александру было
19 лет, и он был уже далеко не «школьником», не желто-
ротым юнцом, а вполне сложившимся человеком. В этом
возрасте Сен-Жюст уже руководил одной из армий сан-
кюлотов, а декабристы шли на эшафот.
Конечно, сближение Александра с Чарторыйскими
можно трактовать как связанное с очередным его жела-
нием понравиться, «подыграть» партнерам, как об этом
пишут суровые критики Александра, но зачем, с какой
целью? Тем более, что позднее эта привязанность еще
более укрепилась, а мечты и идеалы юности привели
к попытке в рамках Негласного комитета более четко
сформулировать те реформаторские планы, которые, по
мнению молодых друзей Александра, более всего были
нужны России. Об этом в свое время задумывался
и князь Чарторыйский. Так, он писал в своих мемуарах:
«Я часто доказывал его хулителям, что убеждения его
36
были искренними, а не напускными. Впечатление от
первых лет наших отношений не могло изгладиться из
моих мыслей. Конечно, если Александр в девятнадцать
лет говорил мне в страшнейшей тайне, с откровен-
ностью, облегчавшей его, о своих мнениях и чувствах,
которые он скрывал от всех, то, значит, он их испытывал
на самом деле и чувствовал потребность кому-нибудь их
доверить. Какой иной мотив мог он иметь тогда? Кого
хотел обмануть? Без сомнения, он следовал лишь наклон-
ностям своего сердца и высказывал свои истинные
мысли»8.
Видимо, в системе мироощущений Александра было
что-то такое, что постоянно стимулировало его склон-
ность к либеральным, свободолюбивым настроениям, что
побудило его откликнуться на рассуждения Лагарпа.
а позднее на пылкие речи молодого польского аристо-
крата.
Думается, что одним из источников этого вольно-
любия стал его внутренний протест против постоянной
зависимости от Екатерины, взявшей его с малолетства
под свою опеку. Впечатлительный Александр быстро
почувствовал подавляющую властную руку венценосной
бабки, в какие бы бархатные перчатки ни была эта рука
облачена.
Уже позднее, в 1818 году, в одной из задушевных
бесед он скажет: «Екатерина была умная, великая жена,
но, что касается воспитания сердца в духе истинного
благочестия, при петербургском дворе было... как почти
везде. Я чувствовал в себе пустоту, и мою душу томило
какое-то неясное предчувствие»9.
В одном из писем к В. П. Кочубею (также будущему
своему соратнику по Негласному комитету), относящем-
ся к 1796 году, он откровенно продемонстрировал
оппозиционность екатерининскому двору, дал уничто-
жающие оценки людям того времени. «В наших делах,—
писал он,— господствует неимоверный беспорядок, гра-
бят со всех сторон; все части управляются дурно; по-
рядок, кажется, изгнан отовсюду, а империя, несмотря
на то, стремится лишь к расширению пределов»|(1.
Внешне Александр благоговел перед Екатериной;
юкларировал он свою преданность ее времени и при
своем вступлении на престол. Однако позднее начина-
ется его быстрый отход от ее принципов, планов и людей.
В совокупности с тем, о чем рассказывал А. Чарторый-
37
ский, это рисует совсем иную картину отношений внука
и бабки, чем та, которую усердно рисовали они оба
в 80—90-х годах XVIII в.
Если Александра хоть в малейшей мере волновали те
мысли, о которых писал Чарторыйский и которые он сам
поведал Кочубею, то это означает лишь одно: он должен
был тщательно скрывать от Екатерины и свои мечты, и
свои привязанности, должен был терпеть и ненавидеть
давление глубоко эгоистичной, жестокой, властолюбивой
женской натуры, отшлифованной десятилетиями не-
ограниченной власти.
И вместе с тем эта постоянно давившая властная
рука как бы втягивала Александра в лоно высшей власти,
исподволь приучала его к ничем не ограниченной свободе
собственного волеизъявления, формировала, лепила
облик будущего абсолютного монарха.
И это относилось не только к Екатерине, но и ко всему
ее окружению, ко двору с его иерархией, завистью, интри-
гами и интрижками, фаворитизмом, нравственной распу-
щенностью, над которыми возвышалась великая воля
великой государыни.
Прав, наверное, был тот же Н. Н. Фирсов, писавший,
что «незаметному, но едкому влиянию Екатерины, как
ржавчина подтачивавшему героическое содержание бесед
Лагарпа, Александр был обязан тем, что из него вышел
не государственный и социальный реформатор, а просто
«сладенький человек», с доброжелательными и высокими
словами на устах и с камнем на всякий случай за пазухой,
умевший очень мягко стлать, но все-таки так, что спать,
кому он стлал, было очень жестко»11.
Конечно, Екатерина оказывала на внука сильное влия-
ние, стараясь воспитать его на «государственных нача-
лах», но это и вызывало в нем ту сердечную пустоту,
о которой он говорил позднее, потому что вся его натура,
весь стиль воспитания, определенный Лагарпом, тянули
в иную сторону. И не случайно именно в это время
Александр в письме к Лагарпу впервые высказал
желание отказаться от будущего престола. До этого,
как он полагал, было еще очень далеко: была жива
Екатерина, полон сил был и цесаревич Павел Петрович,
но мысль об уходе от власти, пробужденная прикосно-
вением к государственной деятельности, уже мелькает в
его сознании.
Все, кто писал о становлении личности Александра,
38
закономерно ооратили внимание на то, что он находился
как бы между двух огней, которые неистово жгли друг
друга,— между Екатериной («большим двором») и отцом
Павлом Петровичем, Павловском, Гатчиной («двором
малым»). Отец и бабка почти не общались. В Павловске и
в Гатчине шла обособленная от Царского Села и от
Петербурга жизнь. Здесь были свой уклад, свой ритуал,
свои фавориты, возвышения и падения, своя армия,
состоявшая под началом цесаревича, слепо копировав-
шего в ней прусские военные порядки с их бездумной
муштрой, жестокой регламентацией всей армейской жиз-
ни, увлечением внешней стороной службы — парадами,
построениями, разводами.
Отец требовал активного участия старших сыновей,
когда они вошли в возраст, в этой одуряющий ум служ-
бе, и они включились в военный гатчинский бег: они,
мальчишки, командовали пусть небольшими, но армей-
скими подразделениями, участвовали в маневрах и пара-
дах. А. Чарторыйский тонко заметил, что оба они всерьез
увлеклись этой полуигрой, полужизнью, поскольку она
отвечала натуре взрослеющих молодых людей, позволя-
ла им активно проявить себя в «мужском деле», представ-
ляла собой естественную антитезу созерцательной жизни
в Царском Селе с ее лагарповскими проповедями, нраво-
учительными беседами, размеренным, спокойным укла-
дом жизни, устроенной стареющей женщиной по своему
нраву.
Здесь, в Гатчине, судьба впервые свела Александра I
с А. А. Аракчеевым, его будущим всесильным фаворитом,
который, являясь крупным специалистом в области
артиллерии, преподавал ему баллистику, знакомил с осно-
вами артиллерийского дела.
«Императрица,— писал Чарторыйский,— не сумела
ни овладеть воображением своих внуков, ни занять их
какой-нибудь работой, ни разнообразие их время. Отцу
их это удалось, что было большим злом, имевшим печаль-
ные последствия. Молодые великие князья считали себя
в глубине души, и вполне согласно с действительностью,
в гораздо большей степени членами так называемой гат-
чинской, нежели русской армии»12.
В Гатчине Александр впитывал дух военщины,
муштры, парадомании, порядка, педантичности, что так
нс гармонировало с либеральными идеями царскосель-
ского воспитания, приводило его к душевному разладу,
39
к необходимости уже в раннем возрасте примирять
в душе непримиримые вещи.
В Царском Селе он берегся Екатерины, в Павловске
и Гатчине он остерегался отца — искреннего, взбалмош-
ного, эксцентричного, жестокого. Страх перед отцом
омрачал его мальчишеские военные забавы. Отец мог по-
хвалить за военные экзерсисы, но мог разнести в пух
и прах, высмеять, наказать. В отношениях Александра
с отцом создавалась так часто встречающаяся семейная
ситуация: он был для него мужским авторитетом, олице-
творением многого из того, к чему стремился молодой
человек, но он же, обладая деспотическим характером,
несдержанностью, был одновременно источником страха,
все растущей с годами у Александра ненависти, которая
однажды могла выплеснуться наружу.
Ради гатчинских забав Александр сносил насмешки
«большого двора», язвительные уколы бабки. Все это
заставляло его лавировать и в Гатчине, и в Царском
Селе, лавировать между Павлом и Екатериной. Как об-
разно сказал В. О. Ключевский, это вынуждало его
«жить на два ума, держать две парадные физиономии»' \
Большим потрясением для Александра, несомненно,
стала попытка Екатерины передать ему престол в обход
законного наследника Павла Петровича. Эта идея впер-
вые была высказана Екатериной еще в 1787 году, когда
Александру не было и десяти лет. Позднее она приняла
четкие очертания династического кризиса, когда в
1793—1794 годах Екатерина выдвинула в среде своих
советников план лишения Павла престола. Она просила
Лагарпа подготовить к этому Александра1’.
Таким образом, и отец, и сын были осведомлены
о планах Екатерины и противопоставлены друг другу.
Силою обстоятельств Александр впервые в своей жизни
был вынужден сделать важный, возможно, решающий
выбор. Он сообщил о планах Екатерины Павлу, уверил
отца в нежелании принять престол, дал в присутствии
Аракчеева Павлу клятву на верность и назвал его «импе-
раторским величеством»1. Это было первое из той серии
заявлений о желании отречься от престола, которые
Александр делал время от времени в течение почти всей
своей жизни.
Историки, как правило, эти его действия связывают
с боязнью отца, чью злобу и мстительность он уже
прочувствовал на себе в полной мере. Возможно,
40
в 1793—1794 годах так это и было. Но этим же объясня-
ют знакомый лейтмотив в его письмах Лагарпу, Кочубею,
считая, что переписка Александра перлюстрировалась
для Павла.
Но ведь Екатерина умерла осенью 1 796 года, а письма
эти относятся к началу года, когда ее партия еще была
у власти. Ни о какой перлюстрации писем внука в интере-
сах ненавистного сына не могло быть и речи. Значит,
причину этих первых колебаний Александра в отношении
престола, а попросту в отношении того, чтобы взвалить
на себя всю полноту власти в прогнившей империи
(а именно так он оценивал положение дел в стране), надо
искать в другом, а именно в его общих настроениях,
в миросозерцании.
В этом калейдоскопе отмеченных выше и замеченных
историками влияний, отношений, противоречий, дружбы,
любви, ненависти и формировался характер Александра.
Существуют самые разные оценки его характера. Уже сам
этот факт показывает, что натура «загадочного сфинкса»,
как называли Александра, являла собой нечто удивитель-
ное. Мы не будем перечислять все эти оценки, отметим
лишь их некоторую односторонность, обусловленную
опять же скорее идеологическими, нежели научными
м отивами.
Все, кто писал об Александре, о свойствах его натуры,
наклонностях, чертах, выработанных жизнью, отмечали
его хорошие человеческие задатки: мягкость, скром-
ность, любознательность, большую впечатлительность
и восприимчивость, изящество мысли, достаточный ум,
большое личное обаяние; слова «un vrai charmant»
(«сущий прельститель»), сказанные о нем М. М. Сперан-
* ким, как нельзя лучше передают эту его способность
привлекать сердца людей, особенно представительниц
слабого пола. Отмечались его христианское терпение,
набожность и даже мистицизм в конце жизни. М. И. Бог-
шнович, отзывавшийся об Александре восторженно, как
п должно официальному историографу того времени,
писал, что император соединял в себе «христианское
смирение и величавость, беспечность и кипучую дея-
н'льность, доброту и упорство мнений насчет людей,
-сдвергавшихся его неудовольствию»16.
Н. Н. Фирсов, напротив, разобрав наследственные
влияния на Александра, взял из них лишь негативные
черты (противоречивость деда и отца, хитрость и приспо-
41
собляемость Екатерины, холодный эгоизм и рассудоч-
ность матери), но отметил тем не менее, что душевный
облик Александра находился в состоянии равновесия,
хотя и весьма неустойчивого. А. Е. Пресняков подчерки-
вал вслед за историком Пирлингом его эклектизм, пре-
красное самочувствие в условиях смешения принципов
и способность не следовать ни одному из них до конца.
Другие биографы отмечали свойственные Александру
робость и пассивность, праздность и леность мысли,
его нелюбовь к систематическим занятиям, работе, его
мечтательность, способность быстро загораться и быстро
остывать.
Общепринятым суждением о нем стало то, что Алек-
сандр отличался неприятием каких-либо волевых актов,
но проявлял упорство в отстаивании своих эгоистических
интересов. Отмечались его честолюбие и тщеславие,
двуличие, недоверчивость, скрытность, упрямство. А. Чар-
торыйский тонко заметил, что «для совершения удачных
и крупных преобразований в социальном строе надо было
иметь больше подъема, силы, огня, веры в самого
себя»1'.
Специальный экскурс по части характера Александра
сделал врач-психиатр профессор Сикорский в начале
XX века в работе «Вопросы нервно-психической меди-
цины», которая обильно цитируется в книге Г. Василича.
Лейтмотив его оценок — слабая воля и средний ум
Александра при тонком художественном развитии («сла-
бость воли и преобладание чувства»). Разрыв между
этими свойствами характера и стал причиной того, что
на поверхность оказались вынесены такие его качества,
как робость, тщеславие, скрытность, двоедушие, хит-
рость, обидчивость, мечтательность. Чужая воля подав-
ляла его; таким было влияние на него Фотия, Аракче-
ева, других сильных личностей.
В характеристике Александра I, принадлежащей перу
современного историка В. А. Федорова, внимание также
акцентировано на негативных чертах его характера.
Процитированы те авторы, которые отмечали у Алек-
сандра «дух неограниченного самовластия», мститель-
ность, злопамятность, недоверчивость, непостоянство и
склонность к обману, способность строить свои успехи
на чужой доверчивости, беспринципность, умение поль-
зоваться чужими слабостями. Приведено, кстати, любо-
пытное высказывание о нем Наполеона: «Александр умен,
42
приятен, образован, но ему нельзя доверять; он неискре-
нен: это истинный византиец... тонкий, притворный, хит-
рый». Наполеону вторил и шведский посол в России
Лагербильке: «В политике Александр тонок, как кончик
булавки, остер, как бритва, фальшив, как пена морская».
М. М. Сперанский же отозвался о нем так: «Он слишком
слаб, чтобы управлять, и слишком силен, чтобы быть
управляемым»1
Возможно, все эти оценки, даже лишь негативные,
и справедливы, если учитывать конкретные исторические
ситуации, в которых оказывался Александр, конкретные
решения, которые он принимал. И, конечно, логически,
наверное, безупречны пассажи профессора Сикорского,
который основывался, как и историки, на формировании
личности Александра в условиях царскосельско-гатчин-
ского противостояния.
Но, сколько бы эпитетов мы ни подбирали, стремясь
дать всеобъемлющую характеристику крупного истори-
ческого деятеля, они никогда не дадут нам исчерпываю-
щей картины до тех пор, пока мы не ответим на основной
вопрос: какие государственные цели преследовал Алек-
сандр в те или иные периоды своей жизни, в какой среде
эти цели он пытался осуществить и какие средства
в соответствии с этими целями и этой средой он исполь-
зовал? Лишь в этом случае все эти характеристики типа
«хитрый», «скрытный», «двуличный» или, напротив,
«обаятельный», «добрый», «смиренный» и прочие при-
обретают реальный смысл и могут быть адекватны ситуа-
ции, в которой находился Александр.
Для пояснения этой мысли можно привести несколько
примеров.
Мы уже отмечали, что в пору своей юности, разви-
ваясь, с одной стороны, вполне естественно на основе
гуманизма, уважения человеческого достоинства, добро-
порядочности, благородства, приобщения к природе,
с другой стороны, Александр в реальной жизни сталки-
вался совсем с иными явлениями. Для того чтобы вы-
разить себя, «облегчить душу», как писал Чарторыйский,
он вынужден был тщательно скрывать свои мысли и чув-
ства, таиться, притворяться. Известно его признание
о том времени: «Меня обвиняют в недоверчивости, но
известно, что с того времени, когда я начал мыслить, я
видел вокруг себя только несчастье, и все, что я пред-
принял, обернулось против меня несчастьем»19. Итак,
43
недоверчивость, скрытность в такой ситуации — хорошее
это качество или плохое, как оно характеризует чело-
века — позитивно или негативно? А возьмем характе-
ристики, данные ему Наполеоном или Лагербильке. Для
государственного деятеля, каким здесь выступает Алек-
сандр, подобные язвительные оценки — это, на наш
взгляд, несомненный комплимент. Что было бы, если бы
Александр был искренним с Наполеоном или с тем же
шведским посланником, если бы не притворялся и не
хитрил?
Подобные вопросы можно поставить и в десятках
других случаев, рассматривая отношение Александра
к тому или иному конкретному человеку, государствен-
ному деятелю.
Отмечают особенность Александра принимать с раз-
ными людьми разные обличья. Но ведь в его положении
это совершенно естественно и говорит о проницатель-
ности, уме, такте, а главное, о том, что он нередко руко-
водствовался государственным и личным интересами
в этих превращениях. Он не мог быть одним и тем же
с М. М. Сперанским и А. А. Аракчеевым, с А. Чарто-
рыйским, В. П. Кочубеем и С. Фотием, с М. И. Кутузо-
вым и с начальником Главного штаба, близким другом
князем П. М. Волконским. А ведь все они составляли
причудливую ткань российской государственности, рос-
сийского общества. Не он выдумал эту систему, выражен-
ную в действиях сонма людей, в которой ему пришлось
жить и царствовать. Но для того, чтобы жить и царство-
вать, а тем более утвердить себя, он должен был к ней
приспособиться, понять ее; а для того, чтобы проявить
свою сущность, он должен был приспосабливаться к об-
стоятельствам.
И вот тут мы подходим к событию в жизни Алек-
сандра, которое как бы жирной чертой подчеркнуло весь
смысл этой системы, смысл его жизни, неумолимо опре-
делило его горизонты и его возможности. 11 марта 1801 г.
в ходе дворцового переворота был убит его отец
Павел I.
С момента восшествия Павла на престол многое
переменилось в судьбе Александра — из баловня бабки,
который волен был вести достаточно свободную, не обре-
мененную заботами жизнь, он стал наследником престо-
44
ла со всеми вытекающими отсюда обязанностями. Теперь
уже не к детским играм в эфемерной армии привлекает
его отец, а к настоящей изнурительной службе, обреме-
ненной мелочными, типично павловскими обязанностями.
В письмах к Лагарпу Александр жаловался, что он вы-
нужден был терять «все свое время на выполнение обя-
занностей унтер-офицера».
Деспотизм и самодурство Павла увеличивались день
ото дня, и Александр помимо воли становился участ-
ником той мрачной трагедии, которая разыгрывалась на
глазах всей России.
Курс внутренней и внешней политики Павла вызывал
острое недовольство в дворянских кругах, среди лиц,
близких к власти. Постепенно складывалась оппозиция,
зрел очередной дворцовый заговор. Мнительный Павел,
чувствуя недовольство окружающих, начинал подозре-
вать всех и вся. Вспомнилось, что Александр уже был его
потенциальным противником в середине 90-х годов, и не-
известно, куда могла фантазия завести монарха-самодура
в отношении к своему старшему сыну.
Противники Павла уже неоднократно предлагали
Александру силой заставить отца отречься от престола и
передать власть ему, но он, внимательно выслушивая их,
отказывался. Однако содержание этих бесед с лидерами
зреющего заговора — Паниным и Паленом — Александр
отцу не передавал.
Так он фактически вступил на путь борьбы с Павлом,
пока еще пассивной, но с каждым месяцем прини-
мающей все более явные очертания.
В начале 1801 года Павел приказал арестовать более
двух десятков видных вельмож, которых подозревал
в оппозиционных и заговорщицких настроениях, затем
он стал откровенно высказывать угрозы в адрес своей
жены Марии Федоровны и старшего сына Александра.
Он вызвал в столицу попавших ранее в опалу своих
любимцев — бывшего военного губернатора Петербурга
Линдера и Аракчеева. Им, видимо, отводилась ведущая
роль в захвате и заточении царской фамилии.
Павел говорил своему обер-шталмейстеру графу
Кутайсову о том, что императрицу он был намерен от-
править в Холмогоры, Александра заточить в Шлиссель-
бургскую крепость, а Константина засадить в Петро-
павловскую крепость.
Графу Палену, военному губернатору Петербурга,
45
одному из лидеров заговора, как и другим видным заго-
ворщикам, был уготован эшафот.
Над двадцатитрехлетним Александром нависла
реальная угроза провести остаток дней в темнице. В этих
условиях ему пришлось делать второй важный выбор
в своей жизни.
Впоследствии один из современников событий граф
А. Ф. Ланжерон писал в своем дневнике: «Несколько
месяцев после жестокость правления более возрастала.
Г. Пален снова заговорил об этом с в. князем, он нашел
его уже менее прежнего удаленным от тех намерений,
которые он внушал ему, но все еще удерживаемым по-
чтением к отцу своему, которое имело всю личину бо-
лезни к власти этого монарха... Граф Пален повторял
снова свои представления с большими просьбами.
В. князь, вынужденный этими обстоятельствами, наконец
согласился с ним, но с сожалением и прежде получив
обещание не покушаться на жизнь императора, но удо-
вольствоваться его арестом, потребовать от него акт от-
речения и перевезти под крепким караулом в Петро-
павловскую крепость»2".
Если первую угрозу, связанную с возможным кризи-
сом престолонаследия, Александр отвел в 1796 году,
то теперь сделать это, видимо, оказалось гораздо слож-
нее. Павел не без основания считал сына замешанным
в заговоре, и спастись тот мог, лишь пойдя против отца
до конца.
Итак, Александр дал согласие на лишение отца вер-
ховной власти. И другие мемуаристы сообщают, что он
не хотел убийства Павла, но не возражал против его
ареста и препровождения в Петропавловскую крепость.
Предположим, что это было действительно так. что
«робкий», «пассивный», «плывший по течению», «усту-
павший чужой воле» Александр действительно силой
обстоятельств был вынужден пойти на это страшное дело.
Но ведь надо вместе с тем признать, что для подобного
предприятия, особенно при Павле I в России, в условиях
деспотического правления, разгула политических реп-
рессий и полицейского сыска, требовались немалое му-
жество, незаурядная решимость и недюжинная сила воли.
Заметим, что Александр сам настоял на том, чтобы испол-
нение заговора было перенесено с 10 на 11 марта. Дело
в том, что 10-го в карауле Михайловского замка, где
обитала вся царская семья, стоял батальон гвардейского
46
Семеновского полка, которым командовал великий князь
Константин Павлович, преданный Павлу.
Те же мемуаристы высказывают мысль, что Алек-
сандр получил от заговорщиков лишь формальное сло-
весное согласие не покушаться на жизнь отца, что он
не мог не сознавать, чем могло закончиться все дело, чем
оно вообще кончалось в России, тем более что его дед
Петр III был убит заговорщиками — сторонниками
Екатерины спустя всего лишь восемь дней после сверже-
ния с престола.
В момент захвата Павла Александр и Константин со
своими супругами находились здесь же, в замке. Их
апартаменты были расположены как раз под покоями
Павла, и они за полночь, одетые и бодрствующие, ждали
исхода дела, сознавая, что там, над ними, буквально
в двух шагах, вооруженные и хмельные заговорщики
расправляются с их отцом.
В назначенный час, около полуночи, заговорщики
подошли к Михайловскому замку и через сад проникли
в караульное помещение, ведущее в апартаменты царя.
Часовой остановил группу военных, предводительствуе-
мых последним фаворитом Екатерины II князем Плато-
ном Зубовым, генералом Бенингсеном и адъютантом
Павла Аргамаковым. На вопрос, куда и зачем направля-
ются в столь поздний час эти высокопоставленные особы,
Бенингсен ответил ему: «Замолчи, несчастный, ты ви-
дишь, куда мы идем». Напуганный часовой пропустил
заговорщиков. Теперь надо было миновать комнату
камердинера. Оттуда из-за двери также последовал
вопрос о столь позднем визите, и был получен ответ, что
они идут с докладом к государю по делу большой госу-
дарственной важности. Увидев вооруженных военных,
камердинер исчез, и лишь один из караульных гусар
попытался сопротивляться, закричал «Измена!», но тут
же получил сабельный удар по голове. Однако его крик
предупредил императора, и когда заговорщики ворвались
в спальню, то не нашли там Павла. Лишь в результате
тщательного обыска они обнаружили трепещущего импе-
ратора за одной из ширм. Он был настолько растерян,
что не сумел воспользоваться потайным ходом, вызвать
караул.
Граф Николай Зубов, брат Платона, объявил Павлу,
что он арестован по приказу императора Александра.
Так что уже в первые минуты заговора имя Александра
47
Павловича стало знаменем заговорщиков, о чем впослед-
ствии не мог не знать сам Александр.
Павлу зачитали акт отречения и, когда он начал об-
личать заговорщиков в неблагодарности, бросились на
него с кулаками. Николай Зубов переломил императору
правую руку. Ему плевали в лицо, таскали за волосы по
полу, избивали. Затем Аргамаков снял свой шарф и на-
бросил его на шею Павла. Уже хрипя и теряя сознание.
Павел молил о пощаде21.
«Тотчас после совершения своего дела заговорщики
проявили свою радость в оскорбительной, бесстыдной
форме, без всякой меры и приличия,— вспоминал впо-
следствии князь Адам Чарторыйский.— Это было безу-
мие, общее опьянение, не только моральное, но и физи-
ческое, так как погреба во дворце были разбиты, вино
лилось ручьями за здоровье нового императора и героев
переворота. В первые за этим дни пошла мода на причис-
ление себя к участникам заговора; каждый хотел быть
отмеченным, каждый выставлял себя, рассказывая
о своих подвигах, каждый доказывал, что был в той или
другой шайке, шел одним из первых, присутствовал при
фатальной катастрофе.
Среди бесстыдства этого непристойного шумного
веселья император и императорская фамилия не по-
казывались, запершись во дворце в слезах и ужасе».
Наутро все подробности этого жуткого убийства,
конечно же, стали известны в высших эшелонах власти.
Не мог не знать о них и Александр.
В эту ночь Александр фактически произвел двойной
дворцовый переворот: он отодвинул от власти не только
отца, но и мать.
Когда, узнав об убийстве мужа, императрица по-
требовала, чтобы вся полнота власти перешла к ней, за-
говорщики заперли Марию Федоровну в ее покоях. Все
это не могло произойти без ведома Александра. Уже один
этот факт указывает, что он хотел не просто освободить
Россию от власти деспота (такова была официальная
цель заговора), не просто спасти себя, мать и брата от
гибели, но и сам рвался к власти в обход и Павла, и Марии
Федоровны. А. Чарторыйский обратил на это внимание
в своих воспоминаниях: «Я никогда ничего не слышал
о первом свидании матери и сына после совершенного
преступления. Что говорили они друг другу? Какие могли
они дать друг другу объяснения по поводу того, что
48
произошло? Позже они поняли и оправдали друг друга, но
в эти первые страшные минуты император Александр,
уничтоженный угрызениями совести и отчаянием, каза-
лось, был не в состоянии произнести ни одного слова или
о чем бы то ни было подумать. С другой стороны, импе-
ратрица, его мать, была в состоянии исступления от горя
и злобы, лишавших ее всякого чувства меры и способ-
ности рассуждать»22.
Но, проявив мужество, волю и решимость в эту страш-
ную для него минуту, Александр не рассчитал своих
душевных сил. И это был, наверное, главный итог той
мартовской ночи, которая висела над ним дамокловым
мечом в течение всей оставшейся жизни.
Уже в первые часы после убийства отца Александр
испытал на себе весь гнет сознания отцеубийства. За-
метим, что такое случилось впервые в страшной истории
русского правящего дома. Убивали родных и двоюродных
братьев, сажали в темницы и уничтожали сыновей и вну-
ков, свергали с престола и убивали мужей. Но сын по-
кусился на жизнь отца впервые, и это первенство выпало
на долю Александра, который, казалось, вовсе не был
готов к этой страшной миссии.
Гораздо более подходил для этой роли жестокий
и прямолинейный Константин или властолюбивый и
холодный Николай, но Александр с его республикан-
скими замашками, гуманистическими взглядами, не-
навистью к насилию — в этом было что-то противо-
естественное, какой-то знак судьбы. Чувство само-
сохранения и притягательная сила власти, которая мед-
ленно, но неумолимо втягивала его в свое лоно, в конце
концов определили выбор Александра, но он, конечно,
не мог рассчитать последствий этого выбора.
В ту первую ночь своего правления, свидетельство-
вали мемуаристы, он впал в отчаяние. И хотя вера этим
свидетельствам не очень велика и вполне возможно, что
его верные сторонники стремились освободить импера-
тора от страшной тени отцеубийцы, но уже то, что они
все же говорили о случившемся довольно прозрачно,
указывает на некоторые реальные моменты в состоянии
Александра.
Когда Бенингсен, по сведениям Ланжерона, объявил
Александру, какой ценой тот был возведен на престол,
император был потрясен и в величайшей горести говорил:
«Скажут, что я убийца; мне обещали не посягать на его
4 Зак. № 375
49
жизнь; я самый несчастный человек в мире»23. По сви-
детельству А. Чарторыйского, Александр «предался от-
чаянию... Мысль, что он был причиной смерти отца, была
для него ужасна; он чувствовал, словно меч вонзился в его
совесть и черное пятно, казавшееся ему несмываемым,
навсегда связалось с его именем... Целыми часами оста-
вался он один, молча, с угрюмым неподвижным взглядом.
Это повторялось ежедневно, он никого не хотел видеть
подле себя».
И впоследствии, считает Чарторыйский, после того
как миновала военная гроза 1812 года, позади осталось
послевоенное устройство Европы, отвлекшие на время
все силы Александра, он снова и снова возвращался
все к той же «ужасной мысли», «именно благодаря ей он
впал с течением времени в такое уныние, дошел до такого
отвращения к жизни и поддался, быть может, несколько
преувеличенной набожности, которая является един-
ственно возможной и действительной опорой человека
среди мучительных страданий» 4.
Власть надвинулась на Александра сразу, без под-
готовки, в одном из своих самых отвратительных обли-
чий, и для него как человека вопрос состоял в том, сумеет
ли он устоять и достойно противостоять ей, как это он
мнил в пору своих юношеских мечтаний, или она окон-
чательно затянет его в свои жернова, перемелет и выдаст
очередной образец обычного властителя — жестокого,
беспринципного, готового ради удержания ее на все.
Вопрос этот он решал в течение всей своей жизни, так
и не дав на него ответа. И в этом, видимо, состояла драма
и человека, и правителя.
Конечно, никакие высокие цели этой власти, облечен-
ные в пропагандистские клише своего времени и выра-
женные, в частности, в его манифесте по случаю вступ-
ления на престол и последующих многочисленных доку-
ментах эпохи, не могли оправдать его перед самим собой.
Сделать это могло лишь чувство глубокого соответ-
ствия своих внутренних убеждений, всего того, во что он
действительно верил, чему в глубине души поклонялся,
и своих реальных действий как человека и политика.
Только в этом мог он найти хоть малейшее оправдание
страшному человеческому греху, который долгие годы
терзал его душу.
Поэтому, очевидно, всю последующую жизнь Алек-
сандра мы и должны рассматривать сквозь призму его
50
постоянных усилий достичь этого соответствия, что было
чрезвычайно трудно и в плане чисто человеческом, но
особенно в плане государственном, правительственном.
Что касается его чисто человеческих качеств, то он,
несмотря на всю ужасающую жестокость системы, в ко-
торой жил, символом которой волею судеб являлся, всю
жизнь боролся за обретение себя, за возврат к себе
прежнему; это его стремление к постоянному очищению
от скверны власти, и прежде замеченное в нем близкими
к нему людьми, теперь во много крат усилилось чувством
огромной вины, которое с каждым годом становилось
все более острым и гнетущим.
Проявить себя в личном смысле было намного легче,
нежели в сфере государственного правления; здесь он
был, как правило, предоставлен самому себе, а его по-
ступки если и касались кого-то другого, то либо близких
ему людей, либо людей случайных и не имели широкого
общественного резонанса.
Эту свою личную, человеческую линию, несмотря на
весь диктат власти, ее порядков, традиций, соблазнов,
заведомых обманов, пустоты, он вел в течение всей своей
жизни, и порой ему это удавалось, хотя и не без отступ-
лений, уступок, слабостей, которые и давали повод гово-
рить о двуличии, ханжестве, неискренности Александра.
Он сохранил в себе прежнюю юношескую самокри-
тичность, которую демонстрировал в письме к Лагарпу
(«мне бы хотелось высказываться и блестеть на счет
ближнего, потому что я не чувствую в себе нужных сил
для приобретения истинного достоинства»25). Поразите-
лен его весьма скромный образ жизни: ранний подъем,
нелегкая работа с бумагами и людьми, очень ограничен-
ное, почти постоянное окружение, одинокие пешие или
верховые прогулки, мягкое, ровное обращение со слу-
гами. В общении удовольствие получал от посещения
домов приятных ему людей, стремился избегнуть лести.
И все это оставалось доминантой жизни в течение мно-
гих лет, хотя положение требовало и иного — участия
в жизни света, частых отъездов; сохранилось и увлечение
армией, слабость к парадам, ставшая страстью едва ли
не с детства.
Даже бесконечные путешествия Александра, над
которыми так откровенно иронизировали и современ-
ники, и авторы уже XX века, имели какую-то свое-
образную окраску. Надо заметить, что среди тех сотен
4*
51
тысяч верст, которые он покрыл в своей жизни, едва ли
не большая часть приходится на Россию. Достаточно
обозначить его маршруты лишь 1823—1824 годов. По-
ездка 1823 года: Царское Село, Ижорский завод, Кол-
пино, Шлиссельбург, Ладога, Тихвин, Молога, Рыбинск,
Ярославль, Ростов, Переяславль, Москва, Серпухов,
Тула, Мценск, Орел, Карачев, Брянск, Рославль, Черни-
гов, Старый Быхов, Бобруйск, Слоним, Кобрин, Брест-
Литовск, Ковель, Луцк, Дубно, Острог, Заславль, Про-
скуров, Каменец-Подольск, Могилев, Хотин, Черновцы,
Брацлав, Крапивна, Тульчин, Умань, Замостье, Брест,
Сураж, Великие Луки, Царское Село.
Выехал царь из Царского Села 16 августа, а вернулся
3 ноября, пробыв в дороге 2,5 месяца.
Осенняя поездка 1824 года проходила по такому
маршруту: Царское Село, Москва, Тамбов, Чембар, Пен-
за, Симбирск, Ставрополь, Самара, Оренбург, Илецкая-
Защита, Уфа, Златоуст, Миасс, Екатеринбург, Пермь,
Вятка, Царское Село.
Во время своей последней и роковой поездки Алек-
сандр проехал по части Малороссии, по всему Крыму и
вернулся в Таганрог уже тяжело больным.
В этих поездках он не только посещал балы и обеды,
встречался с верхушкой местного дворянства и купе-
чества, устраивал смотры армейским частям, но и
интересовался жизнью всех слоев общества. Так, он
добрался до киргизской степи и побывал в юртах кочев-
ников, посетил златоустовские заводы, спускался в миас-
ские рудники, побывал в татарских семьях в Крыму, по-
сещал госпитали, не брезговал общаться с арестантами
и ссыльнопоселенцами.
Его биографы отмечают, что в дороге ему приходи-
лось сталкиваться с изрядными трудностями: скудно пи-
таться, испытывать различные неудобства, попадать
в неприятные дорожные происшествия, подолгу идти
пешком.
Зато он мог составить личное представление о том, как
жила Россия. И глубокие разочарования, которые постиг-
ли его в конце жизни, вероятно, в известной мере были
вызваны и этой весьма подробной и, увы, весьма тяжелой
информацией, развеявшей у него последние остатки ил-
люзий относительно своих усилий на пользу Отечества.
Мы как-то не обращаем сегодня внимания на много-
численные случаи проявления им сострадания к людям,
52
человеколюбия, помощи, многие из которых носили
порой совершенно спонтанный характер, а в целом ста-
новились для него системой и достаточно отчетливо
говорили о настроении человека. Так, на берегу Немана
император увидел зашибленного лопнувшим канатом
бурлака. Александр вышел из коляски, помог поднять
беднягу, послал за лекарем и продолжил путь, лишь
убедившись, что все возможное для него сделано.
В другом случае он помог привести в чувство уто-
нувшего крестьянина: по настоянию императора его врач
баронет Виллие несколько раз подступался к утоплен-
нику, пускал ему кровь, прежде чем тот ожил. Своим
платком Александр перевязал ему кровоточащую руку.
История сохранила немало подобных случаев из
жизни Александра, говорящих о его непоказном интересе
к людям, человеколюбии, терпимости и смирении.
Наряду с аффектированной набожностью в конце
жизни отмечался и такой момент: после смерти Алек-
сандра в кармане его сюртука был обнаружен конверт
с бумагами, которые он всегда носил с собой и никому
не показывал. Оказалось, что это были молитвы, и сам
этот факт был скрыт от окружающих.
Известно также, что информированный генералом
И. В. Васильчиковым в 1821 году о существовании тай-
ного общества — «Союза благоденствия» и ознакомив-
шийся со списком наиболее активных его членов, Алек-
сандр не дал ему хода. Он бросил список в пылающий
камин и заметил, что не может карать заговорщиков,
так как «в молодости разделял их взгляды»2".
В то же время известны случаи жестоких распоря-
жений Александра 1 относительно восставших солдат
Семеновского полка, военнопоселенцев.
Везде, где он выказывал себя как личность, Алек-
сандр выступал человеком весьма гуманных свойств, там
же, где он проявлял себя как представитель и лидер
системы, там он выступал порой в духе принципов не-
ограниченного самодержавия. Это кажущееся противо-
речие в действительности противоречием не было.
Руководствуясь в делах общегосударственных, в ко-
торых были задействованы десятки, сотни людей, власт-
ные структуры, лишь личными эмоциями, он рисковал
прийти в действительное противоречие с системой. А это
в России, как известно, было чревато даже для самых не-
ограниченных монархов большими неприятностями.
53
Александр прекрасно понимал всю условность своего
(как, впрочем, и всякого другого) самодержавия, рас-
сматривал власть не как свою личную принадлежность,
а как принадлежность общественную. Возможно, это
понимание и спасало его на крутых поворотах истории,
которых было немало в его царствование.
И все же глубоко личный мотив в действиях импера-
тора, мотив, в известной степени обусловленный прин-
ципами, с одной стороны, заложенными и развившимися
в нем с детства, а с другой — вызванными стремлением
к постоянному искуплению своей ужасной вины, звучал
в его душе в течение всей жизни.
Это была жизнь монарха, но это уже не была жизнь
монарха. Слова А. С. Пушкина «я только царство по-
терял» относятся к Александру в полной мере. Получив
после убийства отца царство реальное, он потерял это
царство в своей душе, которая не готова была нести
столь тяжкий крест. И в этом заключался смысл жиз-
ненной драмы Александра.
К тому же необходимо учитывать и то, что вместе
с чувством огромной вины, доводившей его до исступ-
ления и особенно обострившейся после вступления его
в пятый десяток, когда вопросы смысла жизни, бытия,
как правило, неодолимо встают перед каждой челове-
ческой личностью, Александра всю жизнь преследовало
гнетущее чувство страха. Без этого чувства невозможно,
на наш взгляд, понять и его чисто человеческие эмоции,
и его политические шаги. В его уме не мог не выстроиться
короткий, но страшный мартиролог: убитый заговор-
щиками дед Петр П1 и погибший также в ходе дворцового
переворота отец. И в обоих случаях мощные дворянские
группировки, лица, близкие к трону, явились исполните-
лями этих расправ над самодержцами.
Не случайно и он сам, и его брат Константин всю
жизнь носились с мыслью об отречении от престола,
в основе которой, кроме всего прочего, лежал самый
элементарный страх за свою жизнь.
Константин, в начале 20-х годов расторгнув свой
венценосный брак и женившись на польской графине
Иоанне Грудзинской, по существу, отказался от прав на
престол, а позднее и официально оформил свой отказ
письмом на имя Александра. Но было известно, что
и ранее в семейном кругу великий князь неоднократно
говорил о своем нежелании царствовать (напомним, что
54
у Александра не было мужского потомства, а обе дочери
от Елизаветы Алексеевны — Елизавета и Мария —
умерли в раннем детстве — в 1796 и 1806 гг.). «Удушат,
как отца удушили»,— говорил Константин.
Эта же мысль, пусть не в такой грубой форме, по-
стоянно присутствовала и в уме Александра с той ночи
11 марта 1801 г. И она, эта мысль, вовсе не была без-
основательной, потому что в высших правительственных
сферах время от времени появлялись идеи о насиль-
ственном устранении Александра 1, что, конечно, не
могло рано или поздно не становиться ему известным.
Так, вскоре после заключения в 1807 году позорного
для России Тильзитского мира популярность Александра
резко упала. «Всеобщее неудовольствие против импе-
ратора более и более возрастает,— писал шведский посол
Стединг в Стокгольм.— И на этот счет говорят такие
вещи, что страшно слушать»27. Циркулировали слухи
о возможности дворцового переворота и возведения на
престол энергичной и умной сестры Александра I Ека-
терины Павловны. В назревании заговора был убежден и
французский посол в Петербурге герцог Савори28.
Александр внимательно следил за движением общест-
венного мнения. Ответом на эти слухи явилось создание
Комитета общественной безопасности, которому вме-
нялась в обязанность, в частности, и перлюстрация част-
ных писем.
В 1817-м — начале 1818 года в Москве на совещаниях
декабристского общества «Союз спасения» впервые
была высказана мысль о необходимости цареубийства
как неизбежном условии свержения самодержавия и
уничтожения крепостного права. Членом «Союза», кста-
ти, был П. П. Лопухин, флигель-адъютант Александра
и сын первого сановника России — председателя Госу-
дарственного совета и Комитета министров князя
П. В. Лопухина29.
Эта идея уже в начале 1818 года стала известной
Александру, о чем есть свидетельства самого Нико-
лая I. «По некоторым доводам я должен полагать,—
писал он,— что государю еще в 1818 году в Москве
после Богоявления сделались известными замыслы и
вызов Якушкина на цареубийство»30.
И хотя в первом случае опасность заговора исходила
справа, а во втором — слева, результатом и того, и дру-
гого могли быть отстранение монарха от власти и его
55
возможное убийство, как и в 1801 году. И в том, и в дру-
гом случае дворянство, офицерство, гвардия и даже
сановная знать были той средой, где плелись нити этих
заговоров, то есть для Александра, который сам был
в центре подобного заговора и являлся непосредственным
его участником, сомнений быть не могло: ситуация
повторялась, ему грозила самая непосредственная опас-
ность.
В дальнейшем сигналы о существовании тайных
обществ стали поступать один за другим. В 1820 году
Александру, находившемуся за границей, пришло из-
вестие из России о восстании гвардейского Семеновского
полка, всегда бывшего опорой самодержавия. Это
известие поразило Александра. Вопреки своей обычной
скрытности и нежеланию «выносить сор из избы», он
совещался по этому поводу с министром иностранных
дел Австрии Меттернихом. Вот что пишет по этому по-
воду сам Меттерних: «Царь полагает, что должна быть
какая-нибудь причина для того, чтобы три тысячи рус-
ских солдат решились на поступок, так мало согласую-
щийся с народным характером. Он доходит до того, что
воображает, что не кто иной, как радикалы, устроили
все это, чтобы застращать его и принудить вернуться
в Петербург; я не разделяю его мнения. Превосходило бы
всякую меру вероятия, если бы в России радикалы уже
могли располагать целыми полками, но это доказывает,
насколько император изменился»31.
Мы уже упоминали о том, что Александр не захотел
арестовать заговорщиков в 1821 году, когда князь
И. В. Васильчиков представил ему их списки. В этом
можно усмотреть и гуманный акт, и неверие в серьез-
ность их намерений, поскольку народ среди заговорщи-
ков был несановный, молодой. Но возможно и то, что
Александр — ив этом могла быть обнаружена его дей-
ствительная государственная мудрость, которая в по-
добных случаях изменяет многим правителям,— просто
не захотел привлекать внимание к щепетильной проб-
леме, оповещать мир о противостоящей ему оппозиции,
создавать прецедент.
Но, конечно, бесследно для него и этот факт пройти
не мог.
Оставив заговорщиков на свободе, Александр, тем
не менее, принял меры. В августе 1822 года он направил
рескрипт на имя управляющего Министерством внутрен-
56
них дел В. П. Кочубея о запрещении в стране тайных
обществ и масонских лож и о взятии от военных и граж-
данских чинов подписки, что они не связаны с этими
обществами; в гвардии и армии вводится сеть тайной
полиции, усиливается система сыска и слежки, расцве-
тает шпиономания.
К августу 1825 года в руках Александра уже нахо-
дилась обширная информация о заговоре, который охва-
тил многие армейские части. Начальник южных военных
поселений генерал Витт направил ему в Петербург до-
несение, а потом лично докладывал государю в октябре
этого же 1825 года в Таганроге, что тайное общество
«значительно увеличилось», что «18-я пехотная дивизия
в особенности заражена сим духом и в оной играет
главную роль командир Вятского пехотного полка
Пестель».
Будучи уже тяжело больным, Александр постоянно
возвращается к этим сведениям. Они тревожат его, бук-
вально преследуют. Некоторые историки справедливо
полагали, что общее ухудшение состояния здоровья
Александра после 8 ноября как раз и было вызвано по-
следними сообщениями о действиях тайных обществ,
главной целью которых было его физическое устране-
ние33. Император стал чрезвычайно подозрителен, опа-
сался отравления. Когда его личный врач Виллие пред-
лагал ему лекарства, Александр отказывался их прини-
мать, ссылаясь на то, что главная причина его недомога-
ния — это «расстройство нервов». «В настоящее время
есть много причин тому и более, нежели когда-либо»34,—
сказал он врачу. А сам Виллие записал в своем дневнике:
«Уже с 8 ноября я замечаю, что занимает и смущает
его ум что-то другое, чем мысль о выздоровлении.
И будучи уже в бреду, Александр твердил: „Чудовища!
Неблагодарные"» . Все, чем он жил, чему поклонялся,
все его старания на пользу людей, на пользу Отечества,
как он понимал их, все его стремление к великому искуп-
лению своей вины, которым он руководствовался всю
свою жизнь, были теперь перечеркнуты, опрокинуты этим
упорным противостоянием, которое не только пугало его
физически, но и уничтожало духовно.
После смерти в кабинете Александра была найдена
написанная им записка, в которой, в частности, среди
заговорщиков и его противников названы видные санов-
ники страны и военные: А. Ермолов, Н. Раевский, М. Ор-
57
лов, граф Гурьев, Д. Столыпин «и многие другие из
генералов, полковников, полковых командиров; сверх
того большая часть разных штаб- и обер-офицеров».
Александр упоминает, что в заговор вовлечены «обе
армии» и «отдельные корпуса»ль; его родное детище —
армия, которой он уделял столько сил, внимания, любви,
поднималась против своего государя, что не могло не по-
трясти его и не обострить течение болезни.
10 ноября Александр наконец отдал приказ произ-
вести аресты среди членов тайной организации. Тем
самым он в известной степени признал свое жизненное
поражение. Это было его последнее распоряжение.
Таким образом, страх быть убитым заговорщиками и
угрызения совести в связи с убийством отца преследо-
вали Александра, по существу, всю его жизнь,окрашивали
ее в роковые, печальные тона, подвигали его к фата-
лизму и мистицизму.
Поэтому мы полагаем, что ни одно из крупных госу-
дарственных начинаний Александра I нельзя рассмат-
ривать, с одной стороны, вне его стремления оправдать
свое восшествие на престол делами на благо Отечества,
«принести счастье людям», а с другой — не принимая во
внимание постоянного чувства страха за свою жизнь,
которой он мог поплатиться в случае, если бы его по-
литика либо пришла в противоречие с могущественным
консервативным дворянством, либо вызвала возмуще-
ние его радикального крыла. В делах государственных
найти для себя оправдание права на престол, реализа-
цию своих гуманистических идеалов было неимоверно
трудно, если вообще возможно. Но Александр упорно
пытался это сделать.
Прежде всего это выразилось в создании и действиях
так называемого Негласного комитета. Его первые за-
седания прошли в июле 1801 года. В состав комитета
вошли молодые люди, близкие и доверенные друзья
Александра I — князь А. Чарторыйский, граф П. А. Стро-
ганов, Н. Н. Новосильцев и В. П. Кочубей. Они и прежде,
до восшествия на престол Александра I, собирались
в его покоях, вели задушевные беседы, жаркие споры,
мечтали о реформах для России, об обновлении всей ее
жизни. Причем Александр был душой этих бесед, их
инициатором.
По существу, в этих беседах Александр оттачивал
свои мысли, проверял убеждения, корректировал их.
58
Настойчивость, с которой он в тайне от всех, в том числе
и от Павла, проводил эти встречи, показывает, что дело
здесь было не просто в забавах молодости,— мысль
о переустройстве страны постепенно всецело завладевала
его сознанием.
А. Чарторыйский вспоминал: «Каждый нес туда свои
мысли, свои работы, свои сообщения о текущем ходе
правительственных дел и о замеченных злоупотреблениях
власти. Император вполне откровенно раскрывал перед
нами свои мысли и свои истинные чувства. И хотя эти
собрания долгое время представляли собой простое пре-
провождение времени в беседах, не имеющих практи-
ческих результатов, все же надо сказать правду, что
не было ни одного внутреннего улучшения, ни одной
полезной реформы, намеченной или проведенной в Рос-
сии в царствование Александра, которые не зародились
на этих именно тайных совещаниях»3 .
Четыре с лишним года, до сентября 1805 года, про-
ходили эти тайные встречи под председательством
Александра I. И с каждым разом становилось все более
и более ясным, что ни Негласный комитет, ни сам
Александр не были в состоянии реально осуществить
хотя бы малую долю тех планов, которые рождались в его
стенах.
В своих дневниках П. А. Строганов с огорчением
отмечал, что Александр о будущих преобразованиях
высказывался довольно туманно; он вежливо, но упорно
отвергал все предложения сколько-нибудь определенно
сформулировать круг обсуждаемых вопросов. И все же
из этих записей становится очевидным, что основой
реформ, замышляемых Александром, должно было стать
право на свободу и собственность.
Александр предполагал издать законы, «не дающие
возможности менять по произволу существующие уста-
новления», но полагал, что инициатором реформ должен
был выступить он сам38.
Здесь обсуждались и проблемы крепостного права;
выяснилось понимание экономический необходимости
его ликвидации. И все же члены комитета ясно понима-
ли огромную дистанцию между своими планами и реаль-
ной действительностью; у них не было сомнений в том,
что любое покушение на существующую систему цен-
ностей, в первую очередь в решении крестьянского воп-
роса, вызовет острое недовольство помещиков, приведет
59
власть к противостоянию с интересами господствующего
класса.
Особенно остро это чувствовал сам Александр I,
который, по словам Н. Н. Новосильцева, и так уже слыл
человеком, «слишком преданным свободе»39.
В кругах русской аристократии даже эти по сути своей
просто либеральные разговоры получили название собра-
ний «якобинской шайки»40.
Возвращаясь в обыденную жизнь, выполняя свои пов-
седневные обязанности, встречаясь и решая вопросы
с министрами, генерал-губернаторами, сенаторами,
Александр снова попадал в стихию российской действи-
тельности, в стихию крепостничества и консерватизма,
в жесткую и тупую систему, приводимую в движение
сотнями и тысячами помещиков, прочно держащих
власть и в центре, и на местах.
А. Чарторыйский с горечью писал: «Тем временем
настоящее правительство — сенат и министры — про-
должало управлять и вести дела по-своему, потому что
стоило лишь императору покинуть туалетную комнату,
в которой происходили наши собрания, как он снова под-
давался влиянию старых министров и не мог осуществить
ни одного из тех решений, которые принимались нами
в неофициальном комитете». Правительственная рутина
затягивала его в свои сети, и вырваться из них для чело-
века, который в силу своего положения олицетворял
и «возглавлял» эту рутину, было практически невоз-
можно.
Два решающих обстоятельства обрекли на бездея-
тельность и постепенное умирание Негласный комитет:
во-первых, неготовность самого Александра I пойти
на какие-то решающие шаги, его либеральные воз-
зрения не переплавились в практические действия; во-
вторых, потенциальный реформатор лишь чувствами
воспринимал неодолимость грядущих перемен, но умом,
как сын времени и представитель своей среды, он пони-
мал, что их наступление будет означать прежде всего
перемену в его собственном положении неограничен-
ного монарха. Поэтому с такой подозрительностью и не-
одобрением он воспринимал и в Негласном комитете,
и в позднейших реформаторских инициативах своих
подданных хотя бы малейший намек на то, что будет за-
тронуто его право вершить судьбы страны и тем самым
выступать ее благодетелем.
60
Как известно, история практически не знает слу-
чаев, чтобы человек власти отказывался от своих личных
прерогатив и преимуществ ради интересов Отечества,
народа. Все эти так называемые «революции сверху»
были направлены на то, чтобы подновить систему, осво-
бодить ее от наиболее одиозных черт и фигур, успокоив
общественное мнение, и сделать ее более гибкой, живу-
чей и тем самым укрепить общественное и личное поло-
жение человека, стоящего во главе этой системы. Алек-
сандр I не вышел за рамки этого мирового стереотипа,
более того, в этих своих начинаниях он проявил такую
медлительность и нерешительность, которая и послужила
позднее поводом для резкой критики со стороны либе-
ральных современников и позднейших его судей.
При этом они забывали, что кроме системы на дей-
ствия и менталитет Александра оказывал влияние и
такой немаловажный фактор, как панический страх
перед очередным переворотом и возможной гибелью;
он вовсе не хотел быть убитым, как его дед и отец.
Негласный комитет был лишь пробой пера в реформа-
торских сочинениях Александра I, но пробой, которая
в дальнейшем определила весь политический настрой
императора.
Прежде всего это проявилось в подходе к реформам
в целом, когда Александр уже вышел из стен комитета
и понес свои идеи к людям той правительственной рути-
ны, которая воплощала истинную власть.
На роль своего первого помощника Александр опреде-
лил способного и достаточно гибкого, М. М. Сперан-
ского, который не разделял радикальных воззрений
членов Негласного комитета и не пугал императора своей
настойчивостью и нетерпением, как его молодые друзья.
Впоследствии Сперанский писал, что Александр начал
занимать его «постояннее предметами высшего управ-
ления... Отсюда произошел план всеобщего государ-
ственного образования»41. Так явился документ «Введе-
ние к уложению государственных законов», представ-
лявший собой план преобразований. И снова Александр
сам, по собственной инициативе, опираясь на выбран-
ного им же человека, приступил к очередному туру
реформ. Прав был специально занимавшийся этим воп-
росом современный историк С. В. Мироненко, когда
писал: «Очевидно, что самостоятельно, без санкции царя
и его одобрения, Сперанский никогда не решился бы
61
на предложение мер, чрезвычайно радикальных в усло-
виях тогдашней России. Осуществление их означало бы,
без сомнения, решительный шаг на пути превращения
русского крепостнического абсолютизма в буржуазную
монархию»42. Смыслом намечаемых преобразований
являлось введение гражданских и политических прав,
выборного начала, некоторое ограничение самодержав-
ной власти царя. Позднее, уже после своей опалы, Спе-
ранский писал о плане этих преобразований царю: «Они
не были предложены мною, я нашел их вполне образо-
вавшимися в Вашем уме»43.
Свои предложения Сперанский в конце концов пред-
ставил царю, и они были одобрены им в январе 1810 года.
Вскоре было объявлено о создании нового высшего
органа государственной власти — Государственного
совета, и состоялось его первое заседание. Однако в мани-
фесте царя об утверждении Государственного совета
оказалась выхолощенной основная мысль, высказывав-
шаяся ранее и Александром, и Сперанским,— о разделе-
нии законодательной, судебной и исполнительной
властей, действие которых координировал бы Государ-
ственный совет. Теперь ему вменялись в обязанность
лишь законосовещательные функции при императоре.
Но и это не устроило Александра. На деле царь, как
и прежде, единолично решал многие важнейшие вопросы.
Традиции самодержавия продолжали действовать, и царь
оказывался первым, кто их активно поддерживал, про-
водил в жизнь. В иное время, в более обнаженной форме,
в больших масштабах повторилось то, что произошло
в свое время с Негласным комитетом: снова сработала
система, снова человек системы, несмотря на благие
декларации и подталкивание своих сподвижников
к реформам, в решающий момент сделал шаг назад.
И не только потому, что сам он был не готов к реформам,
но и потому, что к ним были не готовы Россия, россий-
ское общество, медленно и тягуче, в соответствии с об-
щим течением жизни, втягивавшееся в новое общест-
венное русло.
Вековая отсталость страны, тяжесть крепостных по-
рядков, консервативность, чванство и тупость основной
массы дворянства неудержимо тянули страну назад. Но
снова мы должны винить в этом не только время, но и са-
мого Александра, постоянно колебавшегося, страшивше-
гося возможного недовольства дворянства. А оно, это не-
62
довольство, уже при первых опытах Александра и Спе-
ранского по государственному переустройству России
грозно дало о себе знать. Бывший одним из рупоров
реакционной части дворянства, попечитель петербургско-
го учебного округа Д. П. Рунич с возмущением писал о
том, что «самодержавие царя сочеталось с мнением Госу-
дарственного совета», «самый недальновидный человек
понимал, что вскоре наступят новые порядки, которые пе-
ревернут вверх дном весь существующий строй. Об этом
уже говорили открыто, не зная еще, в чем состоит угро-
жающая опасность. Богатые помещики, имеющие кре-
постных, теряли голову при мысли, что конституция уни-
чтожит крепостное право и что дворянство должно будет
уступить шаг вперед плебеям. Недовольство высшего
сословия было всеобщее (выделено мною. — Авт.)»44.
Еще не затихло недовольство, связанное с заключе-
нием Тильзитского мира, еще свежа была в памяти дея-
тельность «якобинской шайки» — Негласного комитета,
а на Александра обрушилось новое недовольство пра-
вящих верхов. Оно перекликалось с возмущением, выз-
ванным первыми подступами Александра к реформам и
Тильзитскому миру, и было выражено тогда в так назы-
ваемом письме адмирала Мордвинова к Александру I:
«Если Ваше Величество удостоит обратить свой взор
с пружин правления на их действия, какая ужасная кар-
тина всеобщего расстройства в государстве представит-
ся отеческому Вашему сердцу, моровая язва, приближа-
ющаяся к нашим границам и угрожающая распростра-
ниться даже во внутренности государства, возмущение
народа в Астрахани, прекращение внешней и внутренней
торговли, товары, остановленные в Макарьевской ярмар-
ке, непослушание уральских народов, явное неповинове-
ние работников на железных заводах в Перми; крестья-
не немецкие ожидают лишь первого знака к возмуще-
нию, жиды, притесненные в гражданском их существова-
нии без всякой основательной причины и побуждаемые
внешним влиянием, готовы все предпринять против пра-
вительства, которое с ними одними нарушает правило
терпимости веры, в коем оно дало пример другим на-
циям; польские крестьяне и их господа, ободренные при-
липчивым примером вольности, дарованной смежным со-
отечественником, крымские татары, упоенные фанатиз-
мом, готовые соединиться с турками; необыкновенная
дороговизна в столицах, голод в пограничных губерниях,
63
недостаток рук и скота, похищенных от земледелия
рекрутскими наборами и милицией, и от севера до юга во
всех губерниях все классы подданных, дворяне, духов-
ные, купцы и земледельцы, движимые одинаковым чув-
ством отчаяния и возмущения; финансы, истощенные
двумя несчастными войнами, патриотические пожертво-
вания, истраченные без всякой пользы, чрезмерное умно-
жение ассигнаций без нужды, соблазнительная роскошь
в строении домов в столицах, наругающаяся бедность в
губерниях и источники государственных доходов, исто-
щенные даже и у крестьян не истинными нуждами Оте-
чества, нося удовлетворение ненасытной алчности вся-
кого рода грабителей, явно ободряемых систематической
терпимостью.
Армия потеряла прежний дух свой, огорченная поте-
рей бесполезно пролитой крови, без опытного начальни-
ка, к которому бы могла иметь истинное доверие, пре-
зирая тех, кого одна личная благосклонность монарха
подтверждает против всеобщего мнения; вновь укомплек-
тованная рекрутами, без повиновения, без правил настоя-
щего устройства и, наконец, имея недостаток поперемен-
но в оружии, в военных припасах и в провианте.
Милиция, обманутая в справедливой доверенности и к
торжественным обещаниям монарха, призванная един-
ственно на время войны и употребленная на укомплек-
тование армии, как обыкновенные рекруты.
Морская сила еще в жалостнейшем положении, не-
жели армия! Состоящая в одном Сенявинском флоте и
заслуживающая свое наименование одними бесполезны-
ми и чрезмерными издержками; Сенявин, заслуживший
своим достойным поведением общее одобрение народа,
уважаемый как воспитанник Мордвинова и притесняе-
мый, равно как и он.
Департамент иностранных дел обнаружился миром,
теперь обнародованным, но имея хотя то одно достоин-
ство, что будучи управляем иностранцем, который оста-
вил по крайней мере Отечеству утешение, что не имя
русского покрыто будет вечным посрамлением.
Духовенство навлекло на себя презрение народное не-
навистью и ругательством, которых правительство от не-
го требовало, чтобы оно произносило против врага Оте-
чества, и отринутое самим правительством.
Ежели внутреннее положение России возбуждает
справедливое опасение, равно и внешние отношения ее не
64
представляют ничего утешительного. Она не имеет более
союзников, ибо она их всех обольстила тщетным надея-
нием на свои силы и потом оставила без всякой защиты».
В заключение письмо призывало царя: «Положитесь
более всего на дворянство, на сию твердую подпору
государства, на сие сословие, которое поставляет единым
преимуществом проливать кровь за Отечество, призна-
вать государя своим покровителем и гордиться его дове-
ренностью»45.
Другие предпринятые в течение первых лет правле-
ния реформы государственного переустройства в России,
будучи нерешительными, половинчатыми, не только не
давали никакого эффекта, но, напротив, отягощали стра-
ну новыми неурядицами и трудностями. Они подверга-
лись атакам как справа, так и слева.
Вот лишь два мнения, исходящие, казалось бы, от раз-
ных общественных полюсов. А на деле это были просто
мнения честных и прозорливых людей, независимо от их
общественной позиции. Декабрист А. А. Бестужев гово-
рил на следствии: «В казне, в судах, в комиссариатах,
у губернаторов, у генерал-губернаторов — везде, где за-
мешан интерес, кто мог, тот грабил, кто не смел, тот
крал». А Н. М. Карамзин в своей знаменитой «Записке
о древней и новой России», которая традиционно почему-
то считается чуть ли не верхом русского консерватизма,
с возмущением произнес свои вещие слова, в которых за-
ключалась уничижительная*оценка результатов половин-
чатых и недальновидных александровских преобразова-
ний: «Везде грабят и кто наказан? Ждут доносов, улики,
посылают сенаторов для исследования и ничего не выхо-
дит! Доносят плуты — честные терпят и молчат, ибо лю-
бят покой. Не так легко уличить искусного вора-судью,
особенно с нашим законом, по коему взяткобратель
и взяткодатель равно наказываются. Указывают пальцем
и а грабителей — и дают им чины, ленты, в ожидании, что-
бы кто-нибудь на них подал просьбу. А сии недостойные
чиновники в надежде на своих, подобных им, защитников
в Петербурге беззаконствуют, смело презирая стыд и доб-
рое имя, какого они условно лишились. В два или три го-
да наживают по несколько сот тысяч и, не имев прежде
ничего, покупают деревни»46.
Н. М. Карамзин обрушивается на всю систему пре-
образований первого десятилетия царствования Алек-
сандра I, не оставляя без внимания практически ни одну
5 Зак. № 375
65
из сторон общественной жизни. Особенно он негодует по
поводу нового статуса министерств, которые были постав-
лены в прямую зависимость от монарха, а фактически
были бесконтрольны и насаждали произвол, монополизм,
местничество и коррупцию. Александр не дал хода этой
«Записке», положил ее под сукно, где она пролежала не-
сколько десятилетий (что уже само по себе ставит под
сомнение ее безоговорочно консервативный характер).
Но уже одно то, что он внимательно ознакомился с ней, а
фактически — с мнением наиболее мыслящей части рус-
ского дворянского общества, свидетельствует об осведо-
мленности императора в делах страны и в оценках этих
дел в различных слоях русского общества.
Эти оценки не могли не вызвать разочарования у
Александра, но в делах реформ для него лучше было не-
довольство людей мыслящих, нежели ярость тупой и се-
бялюбивой помещичьей массы, готовой стереть в поро-
шок любого, кто покушался на ее интересы.
В конечном счете Александр не устоял перед натиском
реакционного дворянства, требовавшего убрать «преступ-
ника, изменника и предателя» — М. М. Сперанского.
Человек, с которым Александр замышлял свои первые ре-
формы, был отправлен в ссылку, но у царя хватило му-
жества признаться своему другу А. Н. Голицыну: «Если у
тебя отсекли руку, ты, наверное, кричал бы и жаловался,
что тебе больно. У меня прошлой ночью отняли Спе-
ранского, а он был моей правою рукою»47.
Аналогичная ситуация сложилась с решением кресть-
янского вопроса, который в первые годы XIX века так
жарко обсуждался в Негласном комитете. Несомненно,
что Александр остался верен принципам молодости и
делал попытки сдвинуть крестьянский вопрос с мертвой
точки. Так, встав на престол, он прекратил раздачу
государственных крестьян в частную собственность. А да-
лее началось топтание на месте.
Исследователь данного вопроса С. В. Мироненко объ-
ясняет это следующим: «Убежденный, что крепостное
право есть зло, что отношения помещиков и крестьян не
могут более существовать в прежнем виде, он так и не
смог даже для самого себя определить принципы пере-
v v 48
устройства крепостной деревни» .
Но дело, видимо, не в том, что у Александра не было в
этом отношении четкой программы. Дело как раз в дру-
гом: он всячески, судя по данным С. В. Мироненко,
66
стремился закамуфлировать эту свою программу, хотя ее
контуры, ведущие к ней шаги просматриваются довольно
четко. В его душе постоянно боролись две тенденции: с
одной стороны, он хотел облагодетельствовать страну,
миллионы закрепощенных людей, выступить инициато-
ром крупнейшего поворота Отечества к современной ци-
вилизации, а с другой — обуянный нерешительностью
и животной трусостью, стремился тщательно скрыть эти
свои намерения и переложить инициативу в деле осво-
бождения крестьян на плечи самого дворянства, которое,
увы, в то время ни духовно, ни материально было еще
совершенно не подготовлено к этому.
Появившийся в 1801 году в Петербурге его бывший
наставник Лагарп, который возглавлял ранее Гельвети-
ческую республику в Швейцарии и столкнулся с той же
проблемой — отменой в этой стране крепостного состоя-
ния крестьян, предупреждал Александра, что этот вопрос
«очень легко решают в кабинетах, но с величайшим тру-
дом в действительной жизни». Он советовал императору
проявлять здесь выдержку и постепенность, «а главное —
без малейшего посягательства на права собственности»49.
По существу, именно в либеральном окружении Алек-
сандра зарождается та основная идея решения крестьян-
ского вопроса — осторожность, постепенность, охране-
ние интересов помещиков,— которая так полно в даль-
нейшем вызрела уже в умах деятелей эпохи отмены кре-
постного права в России, получила дальнейшее развитие
в реформах П. А. Столыпина и досталась по наследству
Временному правительству.
Основная общественная и политическая сила России
вплоть до начала XX века — помещичий класс — вовсе
не хотела быть унесенной ветром «аболиционизма», и это
прекрасно понимали не только императоры, но и их
противники: даже декабристы весьма осторожно и про-
ги воречиво подходили к решению этой проблемы.
Александр, видимо, понял это одним из первых среди
государственных деятелей, поскольку именно ему перво-
му пришлось вплотную столкнуться с этой проблемой.
И, тем не менее, он постепенно, с большой оглядкой,
постоянно инициируя дворянство и как бы отстраняясь
о г личного участия в этом вопросе, продвигал его вперед.
В 1803 году был издан указ о «вольных хлебопашцах»,
который разрешал помещикам отпускать своих крестьян
м выкуп на волю.
67
В 1811 году в России была переведена книга польско-
го сенатора В. Стройновского «Об условиях помещиков с
крестьянами», в которой он описал наиболее выгодное
устройство сельского хозяйства, учитывающее ликвида-
цию личной зависимости крестьян от помещиков.
В России книга вызвала дружное негодование крепо-
стников, и один из них, В. В. Попов, обратился с возму-
щенным письмом к Александру. «Государь! — писал ав-
тор.— Благосостояние и сила империи основываются на
твердости связей, все части соединяющих. Внушения о
расторжении их весьма опасны».
Прочитав письмо, Александр пришел в ярость. «Писа-
ние ваше нахожу я совершенно излишним»50,— отвечал
он своему корреспонденту. Но это было личное письмо —
не более, хотя и оно показывало общее настроение
Александра.
Аналогичный случай повторился через три года, когда
государственному секретарю адмиралу Шишкову было
поручено изготовить проект манифеста по случаю победы
России над Наполеоном.
Верный своим реакционным воззрениям, Шишков
восхвалял в проекте крепостное право, патриархальные
отношения крестьян и помещиков: «Существующая меж-
ду ними на обоюдной пользе основанная, русским нравам
и добродетелям свойственная связь... не оставляет
в нас ни малого сомнения, что, с одной стороны,
помещики отеческою о них, яко о чадах своих, заботою,
а с другой — они, яко усердные домочадцы, исполнением
сыновних обязанностей и долга приведут себя в то счаст-
ливое состояние, в коем процветают добронравные и бла-
гополучные семейства»51.
По словам самого Шишкова, Александр, прочитав
проект, вспыхнул, оттолкнул от себя бумаги и сказал:
«Я не могу подписывать того, что противно моей совести
и с чем я нимало не согласен». Затем он вычеркнул слова
«на обоюдной пользе основанная». После этого случая
Шишков пришел к выводу, что у императора сложилось
«несчастное предубеждение против крепостного в Рос-
сии права, против дворянства и против всего прежнего
устройства и порядка»52.
Анализируя этот случай, С. В. Мироненко справедли-
во замечает, что он «не оставляет сомнений в отношении
Александра к крепостному праву»53. Его позитивная
оценка была снята, но общую его характеристику как су-
68
ществующего в России общественного явления Алек-
сандр оставил без изменения. В этом был он весь: все
понимающий, хранящий в глубинах души свои истинные
пристрастия и принципы, осторожный и внимательный
политик.
Невольно вспоминаются оценки, данные ему мемуа-
ристами и историками: «робкий», «двуличный», «пас-
сивный» и т. д. Да о нем ли все это было сказано?
Реальная жизнь показывает нам совсем иное — натуру
целеустремленную, властную, исключительно живую,
способную на чувства и переживания, ум ясный, прозор-
ливый и осторожный, человека гибкого, способного к са-
моограничению, к мимикрии, учитывающего, с какого ро-
да людьми в высших эшелонах российской власти при-
ходится иметь дело.
В это трудное, переходное для России время, в период
тяжкой борьбы с Наполеоном, послевоенного переуст-
ройства Европы, окруженный временами как всеобщим
почитанием, так и всеобщим недовольством, находясь под
постоянным страхом государственного переворота, он
просидел на троне без малого четверть века — одинокий,
всегда закрытый и легко и хорошо чувствовавший
себя, по мнению мемуаристов, лишь с самыми близкими
людьми — сестрой, старыми флигель-адъютантами, слу-
гами — камердинером, парикмахером. С ними он мог
быть самим собой...
Шло время, но Александр по-прежнему осторожно,
но настойчиво подвигал вперед решение крестьянского
вопроса. В 1816 году он поддержал инициативу эстлянд-
ского дворянства, проявившего готовность освободить
крепостных крестьян.
По новому положению, утвержденному императором,
крестьяне получали личную свободу, но лишались права
на землю: знакомый для XIX века мотив впервые доста-
точно громко прозвучал на всю Россию.
Через год Александр попытался подтолкнуть к такой
же инициативе помещиков Малороссии, поручив через
генерал-губернатора князя Н. Г. Репнина предводителю
дворянства Полтавской губернии С. М. Кочубею подать
на этот счет свои предложения. Через год С. М. Кочубей
составил «правила для свободного состояния помещичь-
и х крестьян» и представил их царю. Все дело совершалось
в глубокой тайне34. Кочубей ушел от решения вопроса
об отмене крепостного права и тем вызвал глубокое ра-
69
зочарование царя. Когда же Репнин, инспирированный
Александром, в 1818 году на собрании дворян Полтав-
ской и Черниговской губерний произнес речь, в которой
призвал дворян принести «жертвы для пользы общей»,
это вызвало взрыв негодования крепостников, что вновь
встревожило Александра. (Малороссийское дворянство,
в отличие от помещиков Прибалтики, не желало прояв-
лять подобной инициативы.)
В этом же году, отправляясь в Варшаву, Александр
сказал своему флигель-адъютанту Лопухину, что «он не-
пременно желает освободить и освободит крестьян от за-
висимости помещиков», а когда Лопухин сказал ему о
трудностях в этом деле и возможном сопротивлении,
Александр ответил: «Если дворяне будут противиться,
я уеду со всей своей фамилией в Варшаву и оттуда приш-
лю указ». И снова мы видим знакомую линию: упорное
желание продвинуть вперед дело и страх перед возмож-
ной реакцией российского дворянства.
В 1817 году в Курляндии и в 1819 году в Лифляндии
по просьбе тамошнего дворянства, так же как и в Эстлян-
дии, было отменено крепостное состояние крестьян; пос-
тупила просьба на этот счет и от дворянства Литвы.
В 1819 году Александр заявил по случаю проведения ре-
формы в Лифляндии: «Радуюсь, что лифляндское дво-
рянство оправдало мои ожидания. Ваш пример достоин
подражания. Вы действовали в духе времени и поняли,
что либеральные начала одни могут служить основою
счастью народов»55.
Наконец, на 1818—1819 гг. приходятся еще две по-
пытки Александра осуществить планы решения крестьян-
ского вопроса: он поручает внести предложения на этот
счет А. А. Аракчееву и министру финансов Д.А. Гурьеву.
Уже сам выбор очередных кандидатов в реформато-
ры показывает, насколько серьезно Александр относился
к своей идее об освобождении крестьян. Ни перед тем,
ни перед другим ему не было необходимости кокетни-
чать, играть в либерализм. Оба являлись его доверенными
людьми, оба были беспрекословными исполнителями его
воли, прекрасно улавливали умонастроение монарха; к
тому же и тому, и другому Александр изложил свои
принципы решения вопроса, в основе которых лежала
мысль о невозможности нанести какой-либо ощутимый
урон помещикам.
Вскоре А. А. Аракчеев представил свой проект. Ока-
70
залось, что его автор был одним из первых в России, кто
попытался заложить в свой проект мысль о возможности
выкупа крестьян с землей посредством кредитной опера-
ции, который был положен в основу и реформы 1861 го-
да56. И хотя проект был одобрен Александром, не было
сделано ни малейшей попытки претворить его в жизнь.
Для рассмотрения проекта Д. А. Гурьева был создан
специальный комитет, который и одобрил его. Основной в
нем была мысль о постепенном введении в России «раз-
личных родов собственности» на землю. И отношения
между крестьянами и помещиками должны были стро-
иться на основе соглашения сторон. Здесь предпринима-
лась попытка скопировать в России многовековое разви-
тие деревни в Западной Европе, приведшее к утвер-
ждению в земледелии свободного предприниматель-
ства.
И тот, и другой проекты также разрабатывались в
глубокой тайне. Такова была плата за страх. Законода-
телям — в первую очередь Александру — приходилось
учитывать реальную действительность. И как резуль-
тат — никаких практических движений в этом вопросе.
И все же помещичий класс безошибочным чутьем
определил приближение новых времен и находился, по
словам М. М. Сперанского, «в припадке страха и уны-
ния». «Опасность для помещиков,— писал он в 1818 го-
ду,— состоит в том страхе, который теперь везде раз-
ливается»07. Слухи о готовящемся освобождении кресть-
ян получили широкое распространение. И об этом страхе
и этом унынии не мог не знать Александр, для которого
в самом этом противостоянии дворянства делу освобож-
дения крестьян таилась колоссальная личная опасность.
Этим во многом можно объяснить и все эти секреты,
и нерешительность Александра, и отсутствие реальных
результатов. Но все-таки трудно отрицать, что Александр
неуклонно старался продвинуть свои идеи в среду своих
помощников, осторожно готовил к ним общественное
мнение, не отказывался вплоть до начала 20-х годов от
своих убеждений.
Параллельно с попытками дать ход крестьянскому во-
просу Александр I стремился столь же деликатно и
осторожно прозондировать почву относительно разработ-
ки в России конституции.
Первые подступы к ней начались еще во время довери-
тельных разговоров Александра со своими молодыми дру-
71
зьями в Негласном комитете. Затем идея представитель-
ного правления неоднократно высказывалась Александ-
ром в период выработки под руководством М. М. Спе-
ранского государственных реформ.
Еще в 1811 году, во время бесед, сопровождавших
чтение Н. М. Карамзиным Александру I своей «Истории
государства Российского» в Твери, в доме сестры царя ве-
ликой княгини Екатерины Павловны, император выска-
зывал свои конституционные планы. «Говорил с ним не-
мало,— писал впоследствии Н. М. Карамзин,— и о чем
же — о самодержавии!.. Я не имел счастия быть согласен
с некоторыми его мыслями, но искренне удивлялся его
разуму и скромному красноречию» .
Наконец, четкие очертания конституционного плана
императора проявились в период послевоенного устрой-
ства Европы и решения судьбы бывшего наполеоновского
сателлита — Герцогства Варшавского, большая часть ко-
торого вошла в состав Российской империи под назва-
нием Царства Польского.
Согласно «Дружественному трактату», подписанному
между Россией, Австрией и Пруссией в Вене в апреле
1815 года, поляки, живущие на территориях, отошедших
к этим державам, «будут иметь народных представителей
и национальные государственные учреждения, согласные
с тем образом политического существования, который
каждым из правительств будет признан за полезнейший
и приличнейший для них в кругу его владений»5 '.
Александр выбрал для Польши хоть и ограниченную,
но конституцию. Произошла неслыханная вещь: Россия,
по существу, санкционировала появление в рамках своей
государственности конституционного образования, пусть
и оговоренного словами о традициях Российской импе-
рии. В мае того же года Царству Польскому уже была
высочайше дарована конституция, предоставлено само-
управление, право иметь собственную армию; получили
поляки и свободу печати.
Так впервые в составе России самодержавная власть
была ограничена конституционными нормами.
Но Александр на этом не остановился. Он рассмат-
ривал конституционное устройство Польши «как первый
шаг на пути к конституции русской... Конституция Цар-
ства Польского была для Александра I своеобразным
экспериментом. Польша стала как бы объектом проверки
реальности задуманного императором симбиоза с само-
державной властью»60.
72
В марте 1818 года открылся первый польский сейм,
на который прибыл Александр I, и уже 15 марта в его
стенах он произнес речь, поразившую современников. Вот
что услышали Польша, Россия, Европа: «Образование,
существовавшее в вашем краю, дозволило мне ввести не-
медленно то, которое я вам даровал, руководствуясь пра-
вилами законно-свободных учреждений, бывших непре-
станно предметом моих помышлений и которых спаси-
тельное влияние надеюсь я с помощью Божией распро-
странить и на все страны, Провидением попечению моему
вверенные. Таким образом, вы мне подали средство явить
моему Отечеству то, что я уже с давних лет ему приуго-
товляю (везде выделено мною.— Авт.) и чем оно вос-
пользуется, когда начала столь важного дела достигнут
надлежащей зрелости»61.
Этой речью Александр ясно дал понять, что он давно
привержен конституционным идеям и сознает, что Поль-
ша уже созрела для конституции, а Россия созреет в не-
далеком будущем, ограниченном, по крайней мере, рам-
ками жизни самого Александра.
Его конституционные намерения очень четко накла-
дывались и на планы в области освобождения крестьян-
ства от крепостного права, которые продвинулись быст-
рее в экономически более развитых районах России —
Эстляндии, Лифляндии, Курляндии — и должны были,
как это показывает разработка секретных проектов Арак-
чеева и Гурьева, рано или поздно дойти и до России.
Чуть позднее, как бы развивая мысли, высказанные
весной в Варшаве, император заявил в беседе с прусским
генералом Мезоном буквально следующее: «Наконец, все
народы должны освободиться от самовластия. Вы види-
те, что я делаю в Польше и что я хочу сделать и в
других моих владениях» С2. Эти слова немедленно стали
достоянием публики.
И хотя эта речь, как и всякие публичные выступле-
ния любого властителя, содержала в себе некоторые де-
магогическо-патетические ноты, она, тем не менее, отра-
зила одну любопытную деталь: Александр признал в ней,
что в течение всей своей жизни не расставался с помыс-
лами, появившимися у него еще в юности и много раз
Оговоренными в беседах с Лагарпом, Чарторыйским в
! ктласном комитете.
Его жизненная линия, обозначенная в царскосельской
••Шни, по существу, не прерывалась, как не прерывалось и
73
осознание своей самодержавной власти, внушенное ему с
детства, власти, которая и давала право и возможность
даровать свободы своим подданным.
В этих противоречиях был весь Александр, но надо
понимать, что сами эти противоречия были сотканы си-
стемой и трудно было бы требовать от человека того,
что он не мог совершить. Так, предпринимая шаги, на-
правленные на конституционное переустройство России,
Александр не столь уж отдалялся от трона, крепко дер-
жался за него обеими руками, и эта роковая связь и воз-
вышала, и тяготила, и мучила его.
Как и в случае с колебаниями Александра в крестьян-
ском вопросе, его проконституционные действия в Поль-
ше и заявление о намерении ввести конституционное
правление и в России вызвали восторг передовых лю-
дей и повергли в шок консервативное дворянство.
Будущие декабристы приветствовали эти шаги царя.
Н. М. Карамзин в одном из своих писем к другу отмечал,
что речь Александра «сильно отразилась в молодых серд-
цах: спят и видят конституцию»63. Зато среди крепостни-
чески настроенных слоев дворянства эти действия и эти
заявления царя немедленно были связаны с намерением
освободить крестьян. Не случайно живший в это время в
Пензе и хорошо чувствовавший психологию провин-
циального дворянства Сперанский писал в одном из
своих писем в столицу, что слухи о скором освобожде-
нии крестьян взбудоражили страну — и не только поме-
щиков: существует опасность возникновения «в черном
народе мнения, что правительство не только хочет даро-
вать свободу, но что оно уже ее даровало и что одни
только помещики не допускают или таят ее провозглаше-
ние»64.
Так уже на исходе второго десятилетия XIX века
российская молва связала с именем Александра весьма
радикальные для своего времени, особенно в сравнении
с политикой предшествовавших царствований, намере-
ния.
А Александр продолжал давать пищу для новых слу-
хов и нового недовольства российского дворянства. Там
же, в Варшаве, он поручил группе своих советников во
главе с бывшим членом Негласного комитета, одним из
своих «молодых друзей» Н. Н. Новосильцевым разрабо-
тать проект конституции и для России. Вскоре появился
ее набросок — «Краткое изложение основ», а позднее —
74
проект и самой конституции под названием «Государ-
ственная уставная грамота Российской империи», основ-
ной смысл которой заключался в превращении России
в конституционную монархию.
Этот первый в истории России конституционный про-
ект предусматривал введение в стране двухпалатного пар-
ламента, местных представительных органов — «сей-
мов», разделение законодательной и исполнительной вла-
стей между императором и выборными органами.
Конституция декларировала свободу слова, печати,
свободу вероисповеданий, равенство всех граждан импе-
рии перед законом, неприкосновенность личности.
По поводу собственности в этом документе говори-
лось: «Всякая собственность, на поверхности ли земли
находящаяся или в недрах оной сокровенная, какого бы
рода ни была, в чем бы ни состояла и кому бы ни принад-
лежала, признается священною и неприкосновенною. Ни-
какая власть и ни под каким предлогом посягнуть на нее
не может. Посягающий на чужую собственность осужда-
ется и наказывается как нарушитель общественного спо-
койствия»65.
И хотя «Уставная грамота» сохраняла суверенитет
императорской власти и тем самым лишь несколько под-
крашивала облик самодержавия, оставляла в неприкос-
новенности все дворянские привилегии, она являла собой
значительный шаг по пути к буржуазному праву, к бур-
жуазной монархии.
Таким образом, к 1820 году Александр был весьма
близок к тому, чтобы ввести в России конституционное
правление. Однако этого не произошло. И этот проект,
как и другие благие секретные (прогрессивные в условиях
российской действительности) начинания Александра I,
канул в Лету, что и дало повод его позднейшим критикам
обвинить императора во всех смертных грехах.
За три недели до смерти, в Севастополе, во время бесе-
ды с начальником Главного штаба И. И. Дибичем, Алек-
сандр заметил: «А все-таки, что бы ни говорили обо мне,
я жил и умру республиканцем»66. Барону Дибичу, бу-
дущему палачу Польши, император таких слов мог бы и
не говорить, они, видимо, вызвали у того лишь удивление.
В тот момент, когда казалось, что Александр нако-
нец-то решится на практическое осуществление своих
либеральных начинаний, все дело стало катастрофически
75
быстро останавливаться. Под сукно были положены кон-
ституционные идеи для России; проекты освобождения
крепостных крестьян, уже одобренные Александром, так-
же растворились в тайниках чиновничьих канцелярий.
На поверхности остались лишь словесные либеральные
всплески. На рубеже второго и третьего десятилетий его
царствования начался тот поворот в его действиях, в его
привязанностях и в его душе, который поразил современ-
ников, поставил загадки перед будущими его биографа-
ми, поворот, который, видимо, и привел его к преждевре-
менной смерти.
Этот поворот начался не вдруг и занял, по мнению
его биографов, не один год, но четко обозначился как раз
в то время, когда Александр I находился на пике своей
славы после сокрушения Наполеона и разработки планов
послевоенного устройства Европы.
В основе этого поворота лежал целый комплекс при-
чин, общественных потрясений, личных драм Александра.
Во-первых, надо сказать о глубоком разочаровании
Александра в своих бывших союзниках в связи с их пря-
мым сговором против России и откровенным преда-
тельством. Рухнули надежды Александра на то, что Свя-
щенный союз обеспечит внутренний порядок в странах
Европы, встанет на пути смут и неурядиц, покончит с
революциями и бунтами. Испания, Португалия, Пьемонт,
Неаполь обозначили на карте Европы места мощных на-
родных возмущений. И не случайно во время конгресса в
Троппау (1820 г.) Меттерних заметил в Александре рази-
тельные перемены. Тот в откровенных беседах с ним го-
ворил о том, что сожалеет о своих либеральных увлече-
ниях. Грозная действительность быстро разрушала его
непрочные иллюзии.
Австрия и Англия медленно, но верно отодвигали
Россию от решающего влияния на европейские дела. Все
чаще наиболее принципиальные решения послевоенного
устройства Европы принимались в европейских столицах.
Практически все нити европейской политики держал в
своих руках всесильный австрийский министр иностран-
ных дел Меттерних. И это после тех великих бед, кото-
рые пережила Россия, тех жертв, которые она принесла
на алтарь Европы, после пожара Москвы, после того, как
его, Александра, армия взяла верх в тяжелейшей войне, а
сам он победителем вступил в Париж.
Начиная с Венского конгресса Австрия, Англия и
76
Франция сводили на нет успехи российского оружия,
стремились переделить Европу по своему усмотрению.
3 января 1815 г. эти три державы подписали даже сек-
ретный договор, предусматривавший возможность сов-
местных действий, в том числе военных. Договор был на-
правлен против России и Пруссии. Блеск парадов, балов,
маскарадов, банкетов, которыми была наполнена Вена в
дни конгресса, не мог скрыть развала антифранцузской
коалиции и наступления иного, уже послевоенного ми-
ра, в котором вновь, увы, Европа противостояла России.
Бегство Наполеона с острова Эльбы и последующее с
ним противоборство лишь на время притормозили этот
процесс.
Все более заходили в тупик и внутренние дела. Кон-
ституционные реформы, планы освобождения крестьян
хотя и разрабатывались в глубокой тайне, но становились
известны в обществе, вызывали яростное сопротивление
большинства дворянства. Это порождало в душе импе-
ратора знакомый страх, воскрешало в памяти ужасную
ночь 11 марта 1801 г. Удара со стороны высокопоставлен-
ных заговорщиков можно было ждать в любую минуту.
Под влиянием этого страха ответственность за убий-
ство отца все чаще бередила мысли Александра, не давала
покоя. Искупления благими намерениями и благими для
России делами так и не наступило, а это делало жизнь
бесперспективной.
Временами государственная рутина захватывала его,
но и здесь в последние годы его жизни было больше
неудач, разочарований, нежели светлых минут. Его де-
тище — военные поселения, отнюдь не облегчив положе-
ния крестьян, превратились под действием системы в
>дин из самых мрачных ее символов, а жестокое подавле-
ние недовольства военных поселенцев окрашивало в рез-
ко реакционные тона всю послевоенную внутреннюю по-
литику Александра.
Восстал Семеновский полк, появились сведения о дей-
ствиях тайных обществ в России. Против русского на-
местника в Варшаве Константина Павловича нарастало
недовольство в армии и обществе, периодически прихо-
дили страшные вести о разгаре европейских револю-
ций. Португалия, Испания, Неаполь, Пьемонт, Греция —
везде народ, молодое офицерство брались за оружие, что-
бы силой установить порядки, ввести которые не осмели-
вались власти. Все это связывалось в сознании в единую,
77
непрерывную цепь событий. В результате на конгрессе
Священного союза в Троппау Александр вместе с прус-
ским и австрийским монархами подписал протокол о во-
оруженном вмешательстве в дела других государств в це-
лях борьбы с революцией.
В начале 20-х годов Александр впервые в масштабах
не только России, но и Европы вдруг с абсолютной ясно-
стью понял, какая пропасть лежит между его либераль-
ными мечтами, осторожными конституционными шагами
и бурей народной революции или военного мятежа, гото-
вых эти планы понести на своих крыльях в жизнь. Дохо-
дившие до него слухи о тех надеждах, которые возбуж-
дали в народе, особенно среди крепостных крестьян, вы-
нашиваемые во дворце даже весьма ограниченные проек-
ты общественного переустройства, не могли не ужасать
его. Не в этих ли революционных потрясениях Европы и
нарастании кризиса власти в России еще одна из причин
отступления Александра от своих либеральных начина-
ний? Венценосный свободолюбец, осторожный реформа-
тор вдруг почувствовал реальное дыхание свободы, кото-
рое исходило от народной массы. И этого было вполне
достаточно, чтобы мрачно задуматься над собственными
либеральными планами.
Опасность справа грозила личной гибелью, а опас-
ность слева ставила под вопрос всю систему, которая
взрастила Александра и которой он верно служил всю
свою жизнь, желая лишь привести ее хотя бы в какое-то
соответствие с быстро меняющимися временами.
Думаем, что только этим можно объяснить появление
в начале 20-х годов ряда указов, которые вновь развязали
произвол помещиков в отношении крестьян, позволили
ссылать их «за предерзостные поступки» в Сибирь, за-
претили им жаловаться на помещиков. Одновременно
усилились цензура, гонения на печать67. Причем пресле-
дованиям подвергались те органы печати, которые пыта-
лись пропагандировать конституционные проекты самого
Александра I. В Петербургском и Казанском учебных
округах зверствовали Рунич и Магницкий, дух Аракчеева
мрачно навис над Россией.
Не произведя на свет ничего путного, Александру
пришлось под давлением дворянства и угрозой личной ги-
бели, под страхом народных выступлений быстро свора-
чивать свои либеральные программы. Все это он с горечью
видел, понимал и не мог не испытывать глубокого разо-
78
чарования. «Когда подумаю, как мало еще сделано внутри
государства, то эта мысль ложится мне на сердце как де-
сятипудовая гиря; от этого устаю» 6И,— говорил он одно-
му из своих собеседников в 1824 году, за год до смерти.
Кризисные явления нарастали во всех общественных
сферах России — в экономике, финансах, управлении.
То.««о чем правдиво и резко писал Н. М. Карамзин в сво-
ей «Записке о древней и новой России» еще в 1811 году и
что стало причиной недовольства Александра историком,
теперь, в начале 20-х годов, обнажилось с ужасающей
ясностью.
Один из сенаторов, получив в 1825 году известие о
смерти Александра, как бы обобщая существующее поло-
жение вещей, записал в своем дневнике: «Проследив все
события этого царствования, что мы видим? Полное рас-
стройство внутреннего управления, утрата Россией ее
влияния в сфере международных сношений... Исаакиев-
ская церковь в ее теперешнем разрушенном состоянии*
представляет точное подобие правительства: ее разруши-
ли, намереваясь на старом основании воздвигнуть новый
храм из массы нового материала... это потребовало ог-
ромных затрат, но постройку пришлось приостановить,
когда почувствовали, как опасно воздвигать здание, не
имея строго выработанного плана. Точно так же идут и
государственные дела: нет определенного плана, все де-
лается в виде опыта, на пробу, все блуждают впотьмах»69.
Неурядицы и тупики в общественной жизни соеди-
нялись с личными потрясениями и драмами Александра.
Уже после войны он неоднократно признавался, что на-
шествие французов и пожар Москвы потрясли его вооб-
ражение, поставили перед ним внутренний вопрос: а не
являются ли эти ужасы карой Всевышнего за тот грех,
который лежал на его совести в связи с гибелью отца?
Эти слова могут вызвать скептицизм лишь тех людей,
которые сами никогда не переживали глубоких личных
драм, не оказывались незащищенными перед могучим
укором совести, либо тех, для кого такие понятия, как
совесть и честь, являются весьма приблизительными и
абстрактными. Для Александра они были насыщены жиз-
ненными реалиями и постоянно, по свидетельству близ-
ких к нему людей, тревожили его душу.
* Исаакиевский собор начинал в то время строиться на месте
прежней разрушенной Исаакиевской церкви.
79
Начинается постепенный поворот Александра к рели-
гиозности, позднее — к мистицизму, появляется конверт
с молитвами, который он постоянно носит при себе.
Александр все чаще проводит время в беседах с евро-
пейскими и русскими «пророками» и «пророчицами», бе-
рет под свое покровительство русское Библейское обще-
ство, сближается с его председателем князем А. Н. Го-
лицыным, которого он впоследствии поставит во главе
Министерства духовных дел и народного просвещения,
послушно внимает душеспасительным речам религиозно-
го фанатика архимандрита новгородского Юрьевского
монастыря Фотия.
В этом уходе в религию Александр ищет успокоения
от душевного разлада. Характерно его признание в 1818
году графине С. И. Сологуб: «Призывая к себе на по-
мощь религию, я приобрел то спокойствие, тот мир ду-
шевный, который не променяю ни на какие блаженства
здешнего мира»'°.
В декабре 1818 года после простуды и рожистого вос-
паления скончалась в совсем еще молодом возрасте лю-
бимая сестра Александра I и его близкий друг королева
Вюртембергская Екатерина Павловна. Ее смерть бук-
вально потрясла императора. Затем одно за другим с не-
большими промежутками следуют страшный пожар в его
Царскосельском дворце и печально знаменитое ноябрь-
ское 1824 года наводнение в Петербурге, происходившее
при сильном морозе и принесшее много жертв.
А незадолго до этого Александр пережил еще один
личный удар: в возрасте шестнадцати лет совершенно не-
ожиданно скончалась его любимая дочь Софья (от
долголетней фаворитки М. А. Нарышкиной), его един-
ственный остававшийся в живых ребенок. Поистине рок
преследовал Александра и как государственного деяте-
ля, и как человека.
А тут еще до Петербурга дошел слух о том, что не все
чисто с историей рождения его отца Павла I: он не то
был подменен чуть ли не в колыбели, не то являлся
двойняшкой, а кровный брат Павла был в малолетстве
увезен в неведомые края и теперь обретается в Сибири в
облике некоего Афанасия Петровича, который выдавал
себя за родного дядю царя. Дело это в Петербурге вел
сам Аракчеев. Есть свидетельство о том, что в 1822— 1823
годах на ночные допросы к царю привозили из Петропав-
ловской крепости какого-то старика. Все это также не
80
могло не наложить печати на общее состояние Алек-
сандра.
В последние годы он становился все мрачнее, все ча-
ще уединялся, все чаще старался уехать то за границу,
то в дальние края России, словно убегал от самого себя.
Возможно, в этих его долгих разъездах давал себя знать
и страх перед возможным покушением, тем более что
сведения о создании тайных обществ с намерением убить
царя и истребить царскую фамилию периодически до-
ходили до императора. Возможно, Александр испытывал
безотчетную вину перед народом, который так и не полу-
чил от него вожделенной свободы; отсюда его стремле-
ние дойти во время своих путешествий по стране до
каждого слоя общества, увидеть воочию, как живут кре-
стьяне, казаки, военные поселенцы, жители степи, рабо-
чие рудников и даже арестанты.
Возможно, эти гипотезы покажутся читателю неубе-
дительными — чужая душа, как говорится, потемки, но
нет сомнений, видимо, в том, что это была действи-
тельно живая, мятущаяся душа, которая мучилась, ис-
кала, страдала. Ярким подтверждением этого является
таинственная и запутанная история с вопросом о престо-
лонаследии, возникшая по инициативе и по вине самого
Александра I.
Впервые о нежелании занять трон Александр, как мы
помним, заговорил задолго до смерти и Екатерины, и
Павла. Но будем считать, что тогда им руководил
страх перед отцом, которого Екатерина собиралась ли-
шить престола в пользу внука Александра.
Однако для Александра вопрос этот не был исчерпан.
Идея отказаться от власти, отречься от престола пре-
следовала его всю жизнь, но особенно с того времени,
когда, встав на престол через труп отца, он в полной мере
вкусил, что такое власть, каких она требует жертв от
человека, какие жестокие предъявляет к нему требова-
ния. И, конечно, не в смысле выполнения своего долга
перед народом, Отечеством, как это обязана деклариро-
вать любая власть, а в том самом сокровенном, тайном
понимании, которое и составляет смысл ее существо-
вания: защита интересов своего класса, сословия, клана,
умение любыми путями сохранить ее за собой, подавить
противников, создать когорту сторонников, подчинить
6 Зак. № 375
81
интересы общественные интересам личным и сделать это
так, чтобы все выглядело совсем наоборот, искусство
тонко лавировать и цинично обманывать, притворяться и
жестоко карать, обладание многими другими качествами
этой власти, которые и позволяют человеку власти год
за годом вкушать ее, такую сладкую и такую страшную.
Уже говорилось о том, что с юного возраста в харак-
тере Александра были такие черты, которые ставили его
в особое в отношении власти положение. И хотя ее дур-
ман обволакивал его в течение долгих лет, а связанные
с ней права и обязанности надолго отвлекали его от
обычных человеческих мыслей об эфемерном смысле
этой власти, он вновь и вновь возвращался к этому
поставленному еще в юности вопросу.
Конечно, можно считать, что все его разговоры об от-
речении были лишь тонким камуфляжем для того, чтобы
обмануть противников, вызвать сочувствие друзей, как
об этом пишут многие отечественные историки, но ког-
да эти разговоры ведутся в минуты жизни весьма крити-
ческие, переломные, то приходится думать и о том, что
Александру в этом смысле были присущи какие-то реаль-
ные и достаточно глубокие переживания, сомнения и ко-
лебания.
Второй его порыв в этом направлении последовал в
1796 году, когда в период коронации Павла I он попросил
А. Чарторыйского подготовить проект манифеста по слу-
чаю своего возможного будущего вступления на трон, по-
тому что именно он теперь был прямым наследником
престола. В этом никогда не опубликованном документе
говорилось, что Александр, когда он станет императором,
дарует народу свободу и справедливость, а затем, «испол-
нив эту священную для него обязанность», откажется
от престола «для того, чтобы признанный наиболее
достойным ее носить мог упрочить и усовершенствовать
дело, основания которого он (Александр.— Авт.) поло-
жил»' '. В этом же году он писал В. П. Кочубею: «...я соз-
наю, что не рожден для того сана, который ношу теперь,
и еще менее для предназначенного мне в будущем, от ко-
торого я тал себе клятву отказаться тем или другим спо-
собом...»'2. В письмах к Лагарпу в 1797 году он предпола-
гает, когда придет его время царствовать, сначала дать
России конституцию, а уже потом удалиться от власти.
События первых лет XIX века надолго отвлекли
Александра от его нетрадиционных для самодержавия
82
мыслей, но на исходе второго десятилетия своего царст-
вования, когда отшумела эпоха наполеоновских войн, а
кризисы общественный и его личный приобретали все бо-
лее зримые черты, он все чаще и чаще возвращается к
этой мысли.
Особенно отчетливо она звучит в годы, которые как
раз и отмечены его общим психологическим поворотом.
Совпадение этих сторон его жизни вряд ли является
случайным.
В сентябре 1817 года за обедом в Киеве, по словам
его флигель-адъютанта А. И. Михайловского-Данилев-
ского, Александр произнес слова, которые затем стали
лейтмотивом в его беседе с братьями Константином и
Николаем. «Когда кто-нибудь имеет честь находиться
во главе такого народа, как наш,— заявил император,—
он должен в минуту опасности первый идти ей навстречу.
Он должен оставаться на своем посту только до тех пор,
пока его физические силы ему это позволяют. По про-
шествии этого срока он должен удалиться». При этих
словах, замечает далее А. И. Михайловский-Данилев-
ский в своих дневниковых записях, «на устах государя
явилась улыбка выразительная, и он продолжал: „Что
касается меня, - я пока чувствую себя хорошо, но через
10 или 15 лет, когда мне будет 50 лет../‘»'3. Как извест-
но. Александр ушел из жизни за два года до поставленно-
< о им самим раннего срока.
Через месяц на закладке храма на Воробьевых горах
<»п обмолвился архитектору К. Л. Витбергу, что не наде-
сня «что-либо видеть при себе»74.
В 1818 году во время конгресса Священного союза
it Чахене Александр высказал ту же мысль в беседе с
прусским королем Фридрихом Вильгельмом: «Я перестал
ыо чуждаться насчет благодарности и преданности людей
н потому обратил все мои помышления к Богу» 3.
Решающим в этом смысле, а возможно, и роковым
। гм него стал известный разговор с братом Николаем
Павловичем в 1819 году после смотра под Красным
< i 1ом 2-й бригады 1-й гвардейской пехотной дивизии,
।•<»горой командовал великий князь.
(>гобедав в палатке Николая, Александр завел с ним в
npjh учсгвии его супруги великой княгини Александры
*I><уюровны беседу по поводу престолонаследия. Эту бесе-
i\ впоследствии и записала супруга Николая. «Твое
\ < р1ис и твоя добросовестность, любезный Николай,—
83
сказал император,— радуют меня, тем паче что на тебя
будут возложены впоследствии гораздо важнейшие обя-
занности и ответственность, нежели ты ожидаешь сам».
Далее он подчеркнул, что государю для исполнения ле-
жащих на нем обязанностей необходимы «сверх дру-
гих качеств» еще и отменное здоровье, и физические
силы. «А я чувствую постепенное их ослабление и пред-
вижу, что вскоре не буду в состоянии исполнять эти обя-
занности так, как всегда их понимал, почему считаю за
долг и непреложно решился отказаться от престола,
лишь только замечу по упадку своих сил, что настало к
тому время».
Александр упомянул, что у Константина, как и у него
самого, не было мужского потомства, между тем как у
Николая недавно родился сын. «И так вы должны
знать,— закончил Александр,— что вас ожидает в буду-
щем императорский сан».
Увидев смятение супругов, он успокоил их: «Минута
к тому еще не наступила: быть может, до нее пройдет не-
сколько лет (в дневнике Николая I, вспоминавшего
этот разговор, было сказано о десяти годах.— Авт.). Я
хотел только заблаговременно приучить вас к мысли о не-
преложно и неизбежно ожидающей вас будущности».
И в дальнейшем Александр неоднократно беседовал
на эту тему с Николаем Павловичем.
Так в 1819 году Николай, третий сын Павла, никогда
не помышлявший, по его же собственному дневниково-
му признанию, о престоле, вдруг увидел перед собой бли-
стательную перспективу. Но она могла претвориться в
жизнь лишь в случае либо отречения, либо смерти импе-
ратора Александра.
С этого дня в очередь за Александром встал не Кон-
стантин, а именно Николай — холодный, расчетливый,
невероятно честолюбивый, мстительный, как это показа-
ли последующие события, но особенно восстание 14 де-
кабря 1825 г. и последекабристская пора.
Объективно с этого самого дня Николай всей силой
законов власти должен был быть противопоставлен Алек-
сандру, а над самим Александром повисло это пробуж-
денное им в младшем брате, но глубоко, видимо, затаив-
шееся желание стать первым лицом государства. На эту
сторону отношений царственных братьев как-то не обра-
щали внимания историки, убаюканные формальной ло-
яльностью Николая по отношению к старшему брату, по-
84
стоянно демонстрируемым им чувством любви и уваже-
ния к «ангелу» Александру, как он называл его в письмах.
Между тем события развивались... В том же 1819 году
Александр посетил Варшаву, и Константин уже в кото-
рый раз подтвердил свое намерение отказаться от прав на
русский престол. Цесаревич заявил брату о своем наме-
рении вступить в брак с графиней Иоанной Грудзин-
< кой, что лишало его потомство прав на русский пре-
стол.
Разговор между братьями продолжался и в то время,
когда Константин поехал проводить Александра на его
выезде из Варшавы. Как позднее рассказывал сам цеса-
ревич, император заявил ему буквально следующее:
<...я хочу обдикировать (т. е. отречься от престола.—
\вт.); я устал и не в силах сносить тягость правитель-
ства, я тебя предупреждаю для того, чтобы ты подумал,
что тебе надобно будет делать в этом случае... Когда
придет пора обдикировать, то я тебе дам знать, и ты мыс-
ли мои напиши к матушке»'6.
Вскоре после этого Александр издал манифест. В
нем говорилось: «Если какое лицо из императорской фа-
милии вступит в брачный союз с лицом, не имеющим со-
то вс гственного достоинства, т. е. не принадлежащим ни к
какому царствующему или владетельному дому, в таком
< лучае лицо императорской фамилии не может сообщить
чругому прав, принадлежащих членам императорской фа-
милии, и рождаемые от такого союза дети не имеют пра-
на наследование престола» '. Конечно, имелся в виду
новый брак Константина с красавицей полькой.
)тот манифест, таким образом, еще более укрепил по-
। < ин.иальные права Николая Павловича, у которого к то-
то времени уже был сын Александр, будущий Алек-
Ч1ДР 11.
Какое-то время принятое решение оставалось тайной
। in окружающих, но никакая тайна, если она затраги-
ii.ici интересы многих людей, не может сохраняться
и» но.
Но свидетельству очевидцев, уже в октябре 1820 года
Николая Павловича и его супругу встречали во время
глки в Берлин возгласами: «Да здравствует великий
। ни и», русский наследник!» и в Варшаве, куда позже при-
• I II Николай Павлович, Константин воздал ему такие
!|->чп in, которые не соответствовали его сану и привели
Нико им в замешательство.
85
Наконец 14 января 1822 г. Константин вручил Алек-
сандру I официальное письмо с отказом от прав на рос-
сийский престол. Среди прочего он писал, что не чувст-
вует в себе «ни тех дарований, ни тех сил, ни того духа»,
которые бы соответствовали тому достоинству, на кото-
рое по рождению своему он мог иметь право'8.
Через две недели Александр, после некоторых колеба-
ний, ответил брату, что, посоветовавшись с матерью, он
удовлетворяет просьбу Константина: «Нам обоим остает-
ся, уважив причины, Вами изъясненные, дать полную сво-
боду Вам следовать непоколебимому решению Вашему,
прося всемогущего Бога, дабы он благословил послед-
ствия столь чистейших намерений» ' \
Считается, что Николай не знал об этой переписке
старших братьев, но такая версия выглядит сомнитель-
ной, если учесть, что их мать Мария Федоровна была в
курсе престолонаследных дел и что отношения между
Александром и ею со времени убийства Павла 11 мар-
та 1801 г. и отстранения ее от власти были вовсе не про-
стыми.
Во всяком случае, отречение Константина еще более
повысило шансы Николая, на пути которого к престолу
теперь оставалась лишь жизнь Александра.
1823 год как бы подвел итог всем этим перипетиям с
престолонаследием: Александр наконец решился офи-
циально сделать своим наследником Николая. Он дал
поручение московскому митрополиту Филарету подгото-
вить по этому поводу проект манифеста. Вскоре документ
был написан и одобрен царем. В нем говорилось об отказе
Константина от власти: «Вследствие того, на точном
основании акта о наследовании престола наследником
быть второму брату нашему, великому князю Николаю
Павловичу»80. Далее сказано было, что этот манифест бу-
дет обнародован «в надлежащее время». После этого
текст манифеста в глубокой тайне был положен в храни-
лище московского Успенского собора, а копии с него ото-
сланы в Государственный совет. Синод и Сенат. Хранить
оригинал полагалось «до востребования моего», как напи-
сал собственноручно на конверте Александр. В случае
кончины императора конверты надлежало вскрыть «пре-
жде всего другого действия».
Три человека, три близких и доверенных лица импе-
ратора, знали о содержании манифеста: Филарет, князь
А. Н. Голицын и А. А. Аракчеев.
86
Рассматривая вопрос, почему же Александр не ре-
шился опубликовать манифест, Н. К. Шильдер считал,
что Александр все-таки был намерен отречься от пре-
гола, почему и написал на конверте: «хранить до вос-
требования моего»*1. С. В. Мироненко предполагает, что
в обстановке, когда рушились все мечты Александра о
преобразовании России, когда на него надвинулся тяже-
|ый душевный кризис, обнародование этого документа
без всяких условий означало бы признание Александром
полного краха всех его начинаний. «Это одновременно
’слало очень сомнительной,— пишет исследователь,— и
возможность собственного отречения»82. Оба эти предпо-
чтения вполне логичны, но Александр к тому же не мог
нс понимать, что, сделав манифест достоянием общест-
ва, он тем самым прямо указал бы на своего наследни-
ка — полного сил, честолюбивого, жесткого Николая
Павловича. Вероятно, Александр, этот умнейший «серд-
цевед», знал своего брата лучше, чем кто-либо другой, и
мог небезосновательно считать, что в условиях назре-
вающего в стране общественного кризиса имя Николая
мо|ло быть использовано различными кругами в борьбе
i.i власть.
А колебания Александра относительно возможного
<»!каза от престола продолжались. К 1825 году они
приобрели какой-то маниакальный характер.
В январе 1824 года в беседе с князем Васильчиковым
\ в-ксандр говорил: «Я не был бы недоволен сбросить с
«•ом бремя короны, странно тяготящей меня»81. Весной
I s?5 года в Петербурге в разговоре с принцем Оранским
>н снова поведал о своем желании удалиться от престо-
i.4 и начать частную жизнь. Принц пытался его отго-
И‘»риг1>, но Александр стоял на своем84.
Ряд историков обратили внимание и на характер отъ-
< i.i Александра в Таганрог, где он вскоре и умер.
Xлександр посетил в Павловске мать, погулял в саду и
in к 1 в Розовый павильон, где его в свое время торже-
iiu-HHo чествовали после возвращения с победой из Па-
/н кл. На следующую ночь он побывал в Александров-
. । <и; лавре около могил своих дочерей и оттуда без эс-
। •»1»|.|. в одной коляске, отбыл из Петербурга. Около
и. 1.1вы он приказал остановить коляску и, обернувшись
" I мл, долго и задумчиво смотрел на город.
\’,ке будучи в Крыму, он снова возвратился к своим
-hi. 1ям об уходе в частную жизнь. Так, ознакомившись
87
с Ореандой, Александр заметил, что хотел бы здесь жить
постоянно. Обращаясь к П. М. Волконскому, он сказал:
«Я скоро переселюсь в Крым и буду жить частным че-
ловеком. Я отслужил 25 лет, и солдату в этот срок дают
отставку»80.
Нельзя не вспомнить и о его словах, записанных
позднее супругой Николая I Александрой Федоровной во
время коронационных торжеств в Москве 15 августа
1826 г.: «Наверное, при виде народа я буду думать о
том, как покойный император, говоря нам однажды о
своем отречении, сказал: „Как я буду радоваться, когда
увижу вас проезжающими мимо меня, и я, потерянный
в толпе, буду кричать вам „Ура“»8 ).
Умирая и уже приобщаясь святых таинств, Алек-
сандр не дал никаких указаний относительно престоло-
наследия. Н. К. Шильдер заметил, что он уходил из жиз-
ни не как государь, а как частное лицо.
Сразу же после смерти императора все нити управле-
ния страной оказались в руках Николая, хотя не ему, а
Константину в Варшаву писал о своей болезни Алек-
сандр и просил известить об этом же мать.
Николай писал П. М. Волконскому в Таганрог в свя-
зи с организацией траурного кортежа по России: «...бе-
ру я на себя просить вас войти в сношения со всеми
местными начальствами, с главнокомандующими и с про-
чими местами, с коими нужно будет, довольствуясь пря-
мо мне доносить о принятых уже мерах, разрешая на-
перед все, что найдете приличным... все же сношения,
нужные с местами, здесь находящимися, прошу делать
непосредственно через меня»8'.
Так, официально ничего не зная о сокрытии в Успен-
ском соборе манифеста, не ведая якобы и о переписке
братьев в связи с отречением Константина, Николай
берет на себя всю полноту власти.
А далее события развивались еще более стремитель-
но, и они-то как раз и выявили истинные честолюбивые
притязания Николая, которых, видимо, не мог не остере-
гаться Александр, хотя он и понимал необходимость
упорядочить династический вопрос.
Через несколько дней после смерти императора Нико-
лай уже официально и достоверно узнал и об отречении
Константина, и о переходе к нему престола. Но, когда
он предъявил свои претензии на трон, военный губерна-
тор Петербурга граф Милорадович и группа высших
88
гвардейских офицеров воспротивились этому, на что
обратили внимание в своих работах В. А. Федоров и
С, В. Мироненко. Милорадович заявил, что если бы
Александр хотел оставить престол Николаю, то обнародо-
вал бы манифест при жизни, отречение Константина
также осталось необнародованным и вообще «законы им-
перии не дозволяют располагать престолом по завеща-
нию»88. По существу, военный губернатор взял власть в
свои руки.
До двух часов ночи генералы беседовали с Николаем.
Великий князь доказывал свои права на престол, но Ми-
лорадович стоял на своем. В результате Николай был вы-
нужден присягнуть Константину. Позднее он сказал об
этом старшему брату так: «В тех обстоятельствах, в ко-
торые я был поставлен, мне невозможно было поступать
иначе»89. В руках Милорадовича была гвардия, и за ним,
видимо, стояли те круги, среди которых кандидатура
Николая была непопулярна и неприемлема.
Любопытна и та роль, которую в период династи-
ческого кризиса сыграл любимец царя А. А. Аракчеев.
Заболев в Таганроге, Александр несколько раз вызы-
вал к себе Аракчеева, находившегося тогда в своем
имении Грузино, но тот упорно отказывался приехать,
ссылаясь на тяжкое моральное состояние в связи с убий-
с гном дворовыми людьми его экономки и сожительницы;
он даже самолично сложил с себя полномочия коман-
лующего военными поселениями, чем несказанно удивил
высшие чины России.
Однако, получив известие о смерти Александра, Арак-
чеев тут же вновь взял на себя командование воен-
ными поселениями и прибыл в распоряжение Николая.
Заметим, что и в 1801 году на призыв Павла прибыть в
Петербург он не появился там вовремя и тем самым
P<i шязал руки заговорщикам. Не в этом ли мы должны ус-
-еагривать одну из причин большой привязанности Алек-
лндра I к Аракчееву? Но, предавший в свое время Пав-
он теперь мог предать и Александра, почувствовав
неодолимость прихода к власти Николая.
Милорадович, инициатор очередного «дворцового пе-
I'.-ворота» против Николая в пользу Константина, как
и честно, был убит Каховским на Сенатской площади
!.«' ере м я восстания 14 декабря 1825 г. в момент перего-
норов с восставшими, на которые его послал Николай.
Заканчивая свой труд об Александре I, Н. Н. Шиль-
89
дер писал: «Если бы фантастические догадки и неради-
вые предания могли быть основаны на положительных
данных и перенесены на реальную почву, то установлен-
ная этим путем действительность оставила бы за собою
самые смелые поэтические вымыслы; во всяком случае,
подобная жизнь могла бы послужить канвою для непод-
ражаемой драмы с потрясающим эпилогом, основным мо-
тивом которой служило бы искупление. В этом новом
образе, созданном народным творчеством, император
Александр Павлович, этот «сфинкс, не разгаданный до
гроба», без сомнения, представился бы самым траги-
ческим лицом русской истории, и его тернистый жизнен-
ный путь увенчался бы небывалым загробным апофео-
зом, осененным лучами святости»90.
При всей условности подобного допущения несомнен-
но одно: жизнь и смерть Александра I — это действи-
тельно драматическая страница русской истории; в еще
большей степени — это драма мятущейся человеческой
души, вынужденной сочетать в себе, кажется, столь не-
совместимые начала, как власть и человечность.
НИКОШI
I
21 февраля 1855 г. в русских газетах появилось сооб-
щение, явившееся полной неожиданностью не только для
миллионов российских подданных, но и для всего
остального мира. Это был манифест о кончине императо-
ра Николая I. За 30 лет царствования этого самодержца
понятие «Россия» и его имя настолько слились в сознании
современников, что в реальность происшедшего верилось
с трудом. Тем более, что ничто, казалось, не предвещало
смерти этого еще вполне крепкого и здорового 58-летне-
го мужчины, гордившегося своей физической силой и
мощной фигурой, привыкшего к спартанскому образу
жизни и редко жаловавшегося на болезни. К. Д. Каве-
лин писал Т. Н. Грановскому 4 марта из Петербурга в
Москву: «До сих пор как-то не верится! Думаешь, не-
ужели это не сон, а быль?»1. В те же дни Д. А. Оболен-
ский писал М. П. Погодину: «Хотя я сам сегодня прика-
сался к останкам покойного государя, но признаюсь, до
сих пор не верится, что его уже нет. Воображаю, как
изумлена будет Москва, вся Россия»2.
Ошеломление, вызванное известием о смерти импера-
тора, усугублялось и тем, что до самого последнего
дня болезнь Николая держалась в тайне. Как свидетель-
ствует в своем дневнике фрейлина двора А. Ф. Тютче-
ва, «до 17-го даже петербургское общество ничего о ней
не знало»3. Что же говорить об остальной России?
Официальное сообщение о смерти властителя огром-
ной империи появилось в газетах с опозданием на три
дня (Николай умер 18 февраля). Император был мертв,
а 19 февраля в газетах был опубликован «Бюллетень
92
№ 4», сообщавший только об «угрожающем Его Вели-
честву параличном состоянии легких».
Смерть Николая вызвала в обществе разные чувст-
ва. Были и такие, кто испытывал искреннюю скорбь и
чувство невосполнимой утраты. Но все же подавляющее
большинство почувствовало облегчение.
Сдержанная В. С. Аксакова так писала о смерти Ни-
колая I, выражая, конечно, не только свой личный взгляд,
но и настроения близкой ей славянофильской среды: «Все
говорят о государе Николае Павловиче не только без
раздражения, но даже с участием, желая даже извинить
его во многом. Но между7 тем все невольно чувствуют,
что какой-то камень, какой-то пресс снят с каждого, как-
то легче стало дышать; вдруг возродились небывалые
надежды, безвыходное положение, к сознанию которого
почти с отчаянием пришли наконец все, вдруг предста-
вилось доступным изменению»1. Много резче писал о
смерти Николая I в уже цитировавшемся письме
К. Д. Кавелин: «Калмыцкий полубог, прошедший урага-
ном, и бичом, и катком, и терпугом по русскому госу-
дарству в течение 30-ти лет, вырезавший лица у мысли,
погубивший тысячи характеров и умов, истративший бес-
путно на побрякушки самовластия и тщеславия больше
денег, чем все предыдущие царствования, начиная с
Петра I,— это исчадие мундирного просвещения и гнус-
нейшей стороны русской натуры - околел наконец, и это
сущая правда»0. По свидетельству современников, это
письмо передавалось из рук в руки и «вызывало полное
сочувствие»6. Отчего же блестящее внешне царствование
имело столь печальный итог?
Будущий император Николай I родился в Царском Се-
че 25 июня (6 июля) 1796 г. Он был третьим сыном
великого князя Павла Петровича и его жены Марии Фе-
доровны. О рождении нового великого князя жители Цар-
ского Села узнали по пушечной пальбе и колокольному
июну, в Петербург же с радостным известием был по-
слан нарочный.
Рождение сына у наследника престола в полдень того
же дня было отмечено торжественным молебствием в
царскосельской придворной церкви. Оно было совершено
в присутствии Екатерины II и всего двора. После молеб-
на придворные чины приносили поздравления императри-
93
це и были допущены «к руке». Павел отслужил молебен
еще ранним утром и тогда же принимал поздравления
придворных. В тот же день в Царскосельском дворце
состоялся парадный обед «на 64 куверта», а 29 июня
(10 июля), в день тезоименитства Павла Петровича,
состоялся большой бал с приглашением «особ первых
пяти классов».
Крещение новорожденного было совершено 6 (17)
июля, и он был наречен Николаем — именем, которого не
бывало прежде в русском императорском доме. На это
обратили внимание современники. Воспреемниками при
крещении были старшие брат и сестра младенца — бу-
дущий император Александр I и великая княгиня
Александра Павловна. Перед окончанием литургии на
новорожденного были возложены знаки ордена Андрея
Первозванного, которым при рождении награждались
все великие князья. После обряда крещения состоялся
еще один парадный обед, теперь уже «на 174 особы», а
вечером — придворный бал, продолжавшийся до десяти
часов вечера. На этом торжества по случаю рождения
Николая Павловича окончились.
Воспитание великого князя было поручено статс-даме
Шарлотте Карловне Ливен, управлявшей небольшим
штатом, который положено было иметь каждому члену
императорской фамилии. В раннем детстве особое влия-
ние на мальчика оказала его гувернантка (в сущности,
няня) — шотландка Евгения Васильевна Лайон. Женщи-
на с сильным характером, очень привязанная к своему
воспитаннику, она смогла внушить ему в первые же годы
жизни понятия о долге, чести, о рыцарских добродете-
лях. Но она же, вероятно, передала мальчику и некото-
рые свойственные ей предрассудки. Так, подвергнувшись
опасности в Варшаве во время восстания Костюшко
в 1794 году, Евгения Лайон навсегда возненавидела
поляков и внушила те же чувства маленькому Нико-
лаю.
Как было принято в то время, Николай с колыбели
был записан в военную службу. 7 (18) ноября 1796 г. он
был произведен в полковники и назначен шефом лейб-
гвардии Конного полка. Тогда же он получил свое пер-
вое жалованье — 1105 руб.
Известно, как непросты были отношения Павла I
с его старшим сыном Александром, будущим императо-
ром. Павел ненавидел свою мать, которая отвечала сыну
94
тем же и всю свою любовь перенесла на старшего внука.
Павел не без оснований подозревал, что Екатерина хочет,
минуя его, передать права на российский престол Алек-
сандру. В таких условиях о близости Павла с ним и речи
быть не могло. Иное дело — младшие дети (в 1798 г. у
Павла родился еще один сын — Михаил). Павел страст-
но любил их, отдавая особое предпочтение Николаю. Он
часто играл с детьми, уделяя им немалую долю своего
досуга. Характерно, что первой игрушкой, купленной
Николаю, как это явствует из приходно-расходной книги,
было деревянное ружье, приобретенное в августе 1798 го-
да за 1 руб. 50 коп. Затем купили и четыре деревянных
шпаги. В апреле 1799 года великий князь впервые надел
военный мундир лейб-гвардии Конного полка. Словом,
военный обиход окружал будущего русского императора
с самых первых шагов.
Николаю не было и пяти лет, когда он лишился отца,
убитого 11 марта 1801 г. в результате заговора. Вскоре
после этого воспитание Николая переходит из женских
рук в мужские, а с 1803 года его наставниками стано-
вятся исключительно мужчины. Главный надзор за его
воспитанием был поручен генералу М. И. Ламздорфу.
Вряд ли можно было сделать более неудачный выбор. По
мнению современников, «он не обладал не только ни од-
ною из способностей, необходимых для воспитания
особы царственного дома, призванной иметь влияние
на судьбы своих соотечественников и на историю своего
народа, но даже был чужд и всего того, что нужно для че-
човека, посвящающего себя воспитанию частного лица».
Он старался только о том, чтобы переломить воспитанни-
ка на свой лад и «идти прямо наперекор всем наклон-
ностям, желаниям и способностям» Николая. Его и вос-
питывавшегося вместе с ним Михаила «на каждом шагу
останавливали, исправляли, делали замечания, преследо-
вали моралью или угрозами»7. Будущий император рос
в< пыльчивым, упрямым и непослушным. Но это вряд ли
оправдывает методы воздействия на него Ламздорфа: он
позволял себе бить Николая линейкой и даже ружейны-
ми шомполами. Наказывали великих князей и розгами.
Впрочем, это было известно матери, вдовствующей импе-
рагрице Марии Федоровне, и заносилось на страницы
ежедневного журнала, который вели воспитатели. Как
рассказывал впоследствии сам Николай I своему сыну
А чсксандру, Ламздорф не раз хватал его за грудь или за
95
воротник и так ударял об стену, что он почти лишался
чувств.
Все сыновья Павла I унаследовали от отца страсть к
внешней стороне военного дела: разводам, парадам, смот-
рам. Но особенно отличался Николай, испытывавший
к этому чрезвычайную, иногда просто непреодолимую
тягу. Едва он вставал с постели, как тут же принимался с
братом Михаилом за военные игры. У них были оловян-
ные и фарфоровые солдатики, ружья, алебарды, грена-
дерские шапочки, деревянные лошадки, барабаны, трубы,
зарядные ящики. Страсть к фрунту, преувеличенное вни-
мание к внешней стороне армейской жизни, а не к ее су-
ти, сохранились у Николая на всю жизнь.
28 мая 1800 г. Николай был назначен шефом лейб-
гвардии Измайловского полка и с тех пор носил исклю-
чительно измайловские мундиры. Шили их для него в ка-
ких-то невероятных количествах, что наводит на подозре-
ние касательно честности его воспитателей. В приходно-
расходных книгах значится, что в 1802 году для великого
князя было сшито 16 измайловских мундиров, столько же
в 1803-м, в 1804-м — 12, в 1805-м — 11. В еще больших
количествах шили для него фраки (в 1805 г.— 30), заку-
пали орденские ленты и звезды (в 1806 г. куплено 58
Андреевских звезд).
Страсть Николая ко всему военному настолько выхо-
дила за рамки разумного, что начинала не на шутку
беспокоить императрицу Марию Федоровну. Она неодно-
кратно требовала, чтобы и Николай, и Михаил носили
гражданское платье и занимались больше серьезным уче-
нием, чем военными забавами. Однако ее усилия остава-
лись тщетными.
Хотя среди наставников будущего императора были
такие известные ученые, как экономист А. К. Шторх,
экономист и правовед М. А. Балугьянский, историк
Ф. П. Аделунг, В. Кукольник (отец известного драма-
турга), Николай испытывал отвращение к отвлеченному
знанию и во время занятий оставался совершенно чужд
тем «усыпительным лекциям», которые ему читали. «Я
помню, как нас мучили,— рассказывал он впоследствии
М. А. Корфу,— покойный Балугьянский и Кукольник.
Один толковал нам на смеси всех языков, из которых не
знал хорошенько ни одного, о римских, немецких и Бог
знает каких еще законах, другой — что-то о мнимом «ес-
тественном праве». В прибавку к ним являлся еще Шторх
96
со своими усыпительными лекциями о политической эко-
номии, которые читал нам ио своей печатной француз-
ской книжке, ничем не разнообразя этой монотонии. И
что же выходило? На уроках этих господ мы или дрема-
ли, или рисовали какой-нибудь вздор, иногда собственные
их карикатурные портреты, а потом к экзаменам выучи-
вали кое-что в долбяжку без плода и пользы для будуще-
го. По-моему, лучшая теория права — добрая нравствен-
ность, а она должна быть в сердце, независимо от этих
отвлеченностей, и иметь своим основанием религию». Как
он уверял своего собеседника, «общие предметы или
забываются, или не находят никакого приложения в
практике»8.
Столь откровенное пренебрежение теорией, даже гор-
дость своим неполноценным образованием, звучащая в
этих рассуждениях, дает представление об общем отно-
шении к знаниям, которое сформировалось у Николая в
годы учения и сохранялось всю жизнь (рассказ его отно-
сится к 1847 г.).
Как отличался в этом плане Николай от своего стар-
шего брата Александра, очаровавшего в свое время интел-
лектуальную европейскую элиту именно умением вести
философскую беседу, поддержать самый тонкий и изощ-
ренный разговор! Николай впоследствии также обрел
популярность в Европе, но благодаря совсем иным чер-
там: восхищались великолепием и царственностью манер,
достоинством внешнего облика всевластного монарха.
Восхищались придворные, а не интеллектуалы. Стремле-
ние заземлить все проблемы, сделать их более прими-
тивными, чем они есть на самом деле, а значит, и более
понятными для себя и своего окружения проявилось у
Николая I с особенной силой в годы его правления. Не-
даром ему сразу так понравилась своей простотой и на-
всегда осталась близкой знаменитая уваровская триа-
да — православие, самодержавие, народность.
Формированию подобных представлений во многом
способствовало и то поприще, которое предназначалось
младшим великим князьям,— вряд ли тогда кому-либо
могло прийти в голову, что Николаю предстоит в буду-
щем царствовать. Ведь после принятия в конце XVIII века
'Учреждения об императорской фамилии» престолона-
следие допускалось только по прямой мужской линии.
И Николай, будучи вторым братом царствующего импе-
ратора, практически не имел никаких шансов взойти на
З.»к. No 375
97
престол. Между ним и троном стоял не только Констан-
тин, но и дети, которые могли появиться у обоих стар-
ших братьев. Поэтому в условиях, когда всю Европу
одна за другой сотрясали войны, военная служба, а сле-
довательно, и военное образование казались естествен-
ными и неизбежными для Николая и его младшего брата
Михаила.
Как мы видели, это полностью отвечало желаниям
самого Николая. Приведем здесь еще один любопытный
штрих, свидетельствующий как о складе характера мо-
лодого великого князя, так и о его пристрастиях. В 1810
году его воспитатель Ахвердов, желая внушить мальчику
мысль, что помимо военного поприща есть все-таки и
иные достойные занятия в жизни, задал ему сочинение на
тему: «Доказать, что военная служба не есть единствен-
ная служба дворянина, но что и другие занятия для него
столько же почтенны и полезны». И что же? Николай
просто проигнорировал задание — не написал ни одной
строки и, сколько его ни убеждали, решительно отказы-
вался выполнить требуемое. В конце концов Ахвердов
вынужден был сам продиктовать Николаю это сочинение,
о чем не преминул сообщить Марии Федоровне. Нико-
лаю в это время шел пятнадцатый год.
Военное образование юных великих князей состояло в
основном в усиленном преподавании специальных дис-
циплин: артиллерии, фортификации и проч. Изучались
также общие основы тактики и стратегии. Самыми лю-
бимыми у Николая Павловича были уроки полковника
Джанотти, преподававшего ему инженерную часть. Это
во многом определило его дальнейшую специализацию —
руководство инженерными подразделениями русской
армии. В довершение образования Николай совершил
поездки по внутренним губерниям России и за гра-
ницу.
В 1817 году с женитьбой на прусской принцессе
Шарлотте, будущей императрице Александре Федоровне,
период ученичества для Николая был окончен. Бракосо-
четание состоялось в день рождения Александры Федо-
ровны 1 (13) июля 1817 г. Впоследствии она так вспо-
минала об этом событии: «Я чувствовала себя очень,
очень счастливой, когда наши руки соединились; с пол-
ным доверием отдавала я свою жизнь в руки моего Ни-
колая, и он никогда не обманул этой надежды»9. Хоть и
верны в каком-то смысле эти последние слова, но не впол-
98
tie соответствуют истине. Действительно, на протяжении
их долгой совместной жизни Николай нежно и с под-
черкнутым вниманием относился к жене. Это было сос-
тавной частью создаваемого им образа императора-рыца-
ря, человека благородного и чистого во всех своих по-
мыслах и поступках. Однако это вовсе не мешало ему
иметь сердечные увлечения на стороне. Иные из них при-
нимали характер длительных и постоянных связей, из-
вестных всем в высшем свете. Разумеется, не могла не
шать о них и сама императрица. Такой длительной
привязанностью была, например, фрейлина Варвара Ар-
кадьевна Нелидова, известная красавица, по странному
стечению обстоятельств племянница Е. И. Нелидовой,
фаворитки его отца Павла I.
Однако внешне все было вполне благопристойно —
император Николай никогда не допустил бы и малейше-
|о отступления от приличий. Описывая в 1845 году в
своем дневнике образ жизни царя: «В 9-м часу после
гулянья он пьет кофе, потом в 10-м сходит к императ-
рице, там занимается, в час или 1 l/-j опять навещает ее,
всех детей, больших и малых, и гуляет. В 4 часа садится
кушать, в 6-ть гуляет, в 7 пьет чай со всей семьей, опять
снимается, в десятого половина сходит в собрание, ужи-
нает, гуляет в 11-ть. Около двенадцати ложится ночи-
।’..иь. Почивает с императрицей в одной кровати»,—
О. Смирнова-Россет, близко знавшая быт царской
г чьи, задавала себе недоуменный вопрос: «Когда же
n.ipi» бывает у фрейлины Нелидовой?»10. Способствовало
охранению внешних приличий и поведение самой Нели-
чоной. А. Ф. Тютчева, познакомившаяся с Нелидовой
я » угнее, в начале 50-х годов, писала о ней в своих воспо-
минаниях: «Ее красота, несколько зрелая, тем не менее
нс была в полном своем расцвете. Ей, вероятно, в то
время было около 38 лет. Известно, какое положение
приписывала ей общественная молва, чему, однако, каза-
ки ь, противоречила ее манера держать себя, скромная и
кн ги суровая по сравнению с другими придворными. Она
ипательно скрывала милость, которую обыкновенно вы-
пили ют напоказ женщины, пользующиеся положением,
подобным ее»11.
Как бы то ни было, семейная жизнь Николая проте-
.1 in счастливо. Александра Федоровна боготворила му-
.с и размолвки редко омрачали их семейный быт. Прав-
• она часто хворала, и это накладывало определен-
99
ный отпечаток на уклад жизни великокняжеской четы,
поселившейся в Аничковом дворце.
Сейчас же после женитьбы, 3 (15) июля 1817 г., Ни-
колай Павлович (ему тогда исполнился 21 год) был на-
значен генерал-инспектором по инженерной части и ше-
фом лейб-гвардии Саперного батальона. Этим как бы
окончательно была определена сфера деятельности вели-
кого князя. Сфера государственной деятельности доста-
точно скромная, но вполне соответствующая проявив-
шимся в отрочестве его наклонностям. Наблюдательные
современники уже тогда отмечали как главную черту Ни-
колая его самостоятельность. Упрямство, доставившее
так много неприятностей в детские и юношеские годы
и самому Николаю, и его воспитателям, перешло в
совсем иное качество, весьма пригодившееся ему, когда
он стал императором. А в те годы, как вспоминал
камер-паж Александры Федоровны Дараган, все находи-
лись под обаянием императора Александра, казавшегося
«идеалом совершенства», копировали его жесты, перени-
мали его привычки. «Подражание это у Михаила Павло-
вича выходило немного угловато,— писал Дараган,— не-
натурально, а у Константина Павловича даже утриро-
ванно, карикатурно. По врожденной самостоятельности
характера не увлекался этой модой только один великий
князь Николай Павлович». По словам Дарагана, он «не
походил еще на ту величественную, могучую, статную
личность, которая теперь представляется всякому при
имени императора Николая. Он был очень худощав и
оттого казался еще выше. Облик и черты лица его не име-
ли еще той округлости, законченности красоты, которая
в императоре невольно поражала каждого и напоминала
изображения героев на античных камеях. Осанка и мане-
ры великого князя были свободны, но без малейшей ко-
кетливости или желания нравиться, даже натуральная ве-
селость его, смех как-то не гармонировали со строго клас-
сическими, прекрасными чертами его лица... В павлов-
ском придворном кружке он бывал иногда весел до ша-
лости»'2.
Ничто, как видим, не омрачало тогда счастливой
молодости Николая Павловича, но ничто не предвещало и
ожидавшего его в недалеком будущем поприща. Он мог
позволить себе быть веселым и беззаботным, а античный
профиль его не был еще приведен в гармонию с величием
императорского звания. Время протекало между военны-
100
ми учениями, светской жизнью и обязанностями, по
дворцовому этикету возлагавшимися на великого князя.
Между тем военные учения с течением времени ста-
новились все более далекими от реальной боевой жизни,
а ведь именно в них Николай проводил большую часть
своих знаний, они-то казались ему верхом военного ис-
кусства. Став императором и усиленно насаждая в армии
муштру, шагистику, слепое повиновение, Николай добил-
ся только одного: несмотря на блестящие отчеты военно-
го министерства и внешний блеск армейского строя, ар-
мия стала практически небоеспособной. Один из главных
виновников поражения русских войск в Крымской войне
А. С. Меншиков незадолго до ее начала, после неболь-
ших маневров, проведенных в окрестностях Севастополя,
с горечью записал в своем дневнике: «Увы, какие гене-
ралы и какие штаб-офицеры: ни малейшего не заметно
понятия о военных действиях и расположении войск на
местности, об употреблении стрелков и артиллерии. Не
шй Бог настоящего дела в поле»1 ’.
Но эти горькие итоги были еще далеко впереди, а
пока в великокняжеской семье 17(29) апреля 1818 г.
праздновали рождение первенца Александра — будущего
императора Александра II. Ему было суждено войти в
лес кую историю как царю-реформатору, царствование
г второго включило в себя «эпоху великих реформ».
Летом 1818 года в жизни Николая Павловича прои-
. о еще одно событие, не столь важное, но все же зна-
менательное: он был назначен командиром бригады 1-й
’ вардейской дивизии (лейб-гвардии Измайловский и
। срекий полки) с оставлением прежней должности гене-
' ri инспектора по инженерной части. Великого князя ни-
голько не обидела эта скромная, в сущности, сфера его
••ятельности, закрепленная за ним, казалось, навсегда,
hi получил то, к чему и стремился,— возможность само-
деятельно командовать войсками, проводить учения,
и»тры и т. п.
Однако отношения великого князя с подчиненными
' частями складывались далеко не безоблачно. Он бы-
. резок и несдержан. В гвардии его не любили. Наибо-
р‘?зко это проявилось в столкновении Николая Пав-
!.ча с офицерами лейб-гвардии Егерского полка, про-
шедшем весной 1822 года, во время похода гвардии в
’ । п»ну. Оскорбительный разнос, учиненный командиром
,'Ц'.|ды ротному командиру В. С. Норову за мелкие
101
неисправности в строю, повлек за собой коллективное
требование всех офицеров полка, чтобы он, как написал
сам Николай командиру дивизии И. Ф. Паскевичу, «от-
дал сатисфакцию Норову». Таким образом, офицеры тре-
бовали дуэли. Конечно, дуэль с великим князем была
невозможна, но в знак протеста офицеры также коллек-
тивно подали в отставку. Паскевичу с большим трудом
удалось замять это дело.
Следует сказать, что к этому времени уже произошли
события, резко менявшие положение Николая и откры-
вавшие перед ним перспективы, о каких он не мог и меч-
тать. Летом 1819 года Александр I впервые прямо сооб-
щил младшему брату и его жене, что намерен через не-
которое время отказаться от престола. Николай I и Алек-
сандра Федоровна, в разное время описавшие беседу
Александра с ними на эту тему, изложили ее одинако-
во. Летом 1819 года в Красном Селе шли большие ма-
невры, в которых участвовала и гвардейская бригада
Николая Павловича. Царь присутствовал на маневрах.
За обедом у великокняжеской четы, когда никого, кроме
них троих, за столом не было, Александр сказал брату и
невестке, что намерен отречься от престола, а так как
брат Константин также отказывается царствовать, то на-
следником престола будет Николай. Рассказ об этом раз-
говоре в 1825 году занесла в свой дневник Александра
Федоровна. Очень близко к ее рассказу, но немного под-
робнее, вспоминал об этой беседе в своих мемуарах
Николай 1, писавший их в несколько приемов для своих
детей в 30—40-х годах. Изложив монолог Александра,
он прибавил: «Мы были поражены как громом. В слезах,
в рыданиях от этой ужасной, неожиданной вести мы
молчали». На все возражения Николая, что он не чувст-
вует себя способным управлять столь огромной страной,
Александр отвечал отказом и приводил брату в пример са-
мого себя: он получил страну в «совершенном запуще-
нии», но многое сумел исправить и улучшить, и потому
Николай «найдет все в порядке», который ему останется
только удержать14.
Об отречении Константина и оставлении Александром
манифеста по поводу престолонаследия достаточно под-
робно говорится в первом очерке этой книги. Отметим
здесь лишь то, что повлияло на развитие событий, в
которых главным действующим лицом был уже Николай.
Оставаясь неоглашенным, манифест, как оказалось,
102
не имел никакой юридической силы. Это подтвердилось
впоследствии событиями ноября 1825 года. Дело, на вся-
кий случай, было сделано, но продолжало сохраняться
в тайне. Кроме императора, Константина и их матери о
манифесте в стране знали только три человека: Фила-
рет, А. Н. Голицын, переписывавший документ, и
А. А. Аракчеев1 °. Эта-то тайна и стала тем фактором, ко-
торый создал в 1825 году ситуацию междуцарствия и
спровоцировал восстание 14 декабря. Опубликуй Алек-
сандр еще в 1823 году законным порядком подготов-
ленный манифест, сама эта ситуация не возникла бы
спустя два года.
Могло ли быть все это полностью скрыто от Николая,
как он утверждал потом в своих воспоминаниях? Это
маловероятно. Слухи о том, что в Государственный со-
вет, Сенат и Синод присланы запечатанные император-
ской печатью конверты, содержание которых сохраняет-
i я в тайне, весьма заинтриговали в октябре 1823 года
петербургское общество. По свидетельству М. А. Корфа,
публика, даже высшие сановники ничего не знали: те-
рялись в соображениях, догадках, но не могли остано-
виться ни на чем верном. Долго думали и говорили о за-
। блочных конвертах; наконец, весть о них, покружась в
юроде, была постигнута общею участию: ею перестали
сниматься»и>. Невозможно поверить, что слухи эти не
iotтигли ушей великого князя, а уловить связь между
i .шнственными конвертами и прямо выраженной волей
Александра было, конечно, нетрудно. Однако нет сомне-
ния в том, что документов он не видел и точный их
i мысл действительно оставался ему неизвестен.
Было, впрочем, еще два лица, которых Александр I
। яс । нужным поставить в известность о документальном
оформлении своего намерения сделать Николая наслед-
ником престола. Первым был брат Александры Федоро-
вны, прусский принц Фридрих Вильгельм Людвиг (бу-
ivuinii германский император Вильгельм I), приезжав-
ний в 1823 году в Россию. Он писал впоследствии:
Один я, по особому доверию ко мне императора Алек-
• лндра, знал об отречении великого князя Константина
н пользу Николая. Сообщение это было сделано мне в
I нчине в половине октября 1823 года». Вернувшись в
Берлин, принц «доложил об этом королю, к его, короля,
«и -шчайшему изумлению. Кроме него никто об этом не
и.!шал от меня ни единого слова»1. Вторым был принц
юз
Оранский (впоследствии нидерландский король Виль-
гельм II), посетивший Петербург весной 1825 года.
М. А. Корф писал: «Государь поверил и ему свое желание
сойти с престола. Принц ужаснулся. В порыве пламен-
ного сердца он старался доказать, сперва на словах, по-
том даже письменно, как пагубно было бы для России
осуществление такого намерения. (...) Александр выслу-
шал милостиво все возражения и — остался непрекло-
нен». Интересно, что. по словам Корфа, принц был свя-
зан «особенною дружбою с великим князем Николаем
Павловичем»5*. Несмотря на всю конфиденциальность,
новость эта появилась даже в печатном издании — в
прусском придворном календаре на 1825 год Николай
Павлович был показан наследником российского пре-
стола.
Попробуем теперь представить себе психологическое
состояние Николая Павловича в течение последовавших
двух лет. Ему уже известно, что, вследствие отказа
брата Константина царствовать, он, Николай, должен
в будущем занять российский престол — то ли в резуль-
тате отречения Александра (о котором, заметим, вопрос
более не поднимался), то ли после кончины старшего
брата, еще, скорее всего, весьма отдаленной (заметим
также, что в 1823 г. императору было 45 лет и ничто не
предвещало краткости оставшихся ему лет жизни). Одна-
ко все это продолжает оставаться семейной тайной, и в
глазах общества наследником престола, цесаревичем со
всеми полагающимися регалиями является Константин.
А Николай — по-прежнему всего лишь один из двух
младших великих князей, командир бригады. И это поле
деятельности, так радовавшее его сперва, уже не может
соответствовать его естественным в такой ситуации ам-
бициям. Об этом свидетельствует, в частности, запись в
дневнике А. С. Меншикова от 15 ноября 1823 г., пере-
дающая рассказ А. Ф. Орлова. Когда Орлов сказал Ни-
колаю, своему близкому другу, что «ему хотелось бы отде-
латься от командования бригадой, Николай Павлович
покраснел и воскликнул: „Ты — Алексей Федорович Ор-
лов, а я — Николай Павлович, между нами есть разни-
ца, и ежели тебе тошна бригада, каково же* мне коман-
довать бригадою, имея под своим начальством инженер-
ный корпус с правом утверждать уголовные приговоры
до полковника!44» 9. Но дело, конечно, было не столько в
несоответствии этих двух должностей, сколько в острой
104
реакции на свое положение вообще и скрытой от всех его
двусмысленности.
В феврале 1825 года Николай был наконец назначен
командиром 1-й Гвардейской дивизии. Но это недоста-
точно меняло дело. Он не был даже сделан членом Госу-
дарственного совета. Может быть, такая ситуация отча-
сти объясняет неуравновешенность великого князя, де-
лавшую его все менее и менее популярным в гвардии. Но,
несомненно, причины этой непопулярности были глубже
и коренились в чертах личности. Декабрист В. И. Штей-
нгейль в своих «Записках о восстании» передавал слова
профессора А. Ф. Мерзлякова, выпукло рисующие эти
черты. Когда в Москве начали циркулировать слухи о
устоявшемся отречении Константина и секретном на-
значении наследником престола Николая, Штейнгейль
беседовал на эту тему с Мерзляковым. «Когда разнес-
ся этот слух по Москве,— говорил Алексей Федоро-
вич,— случилось у меня быть Жуковскому; я его спро-
сил: „Скажи, пожалуй, ты близкий человек — чего нам
ждать от этой перемены?44 — „Суди сам,— отвечал Васи-
1ий Андреевич,— я никогда не видал книги в руках; един-
i венное занятие — фрунт и солдаты44». «Вообще в это
время,— пишет дальше Штейнгейль,— вел[икий] князь
не имел приверженцев»20. Профессор Военной академии
1.-нерал А. Э. Циммерман так характеризовал Николая
’ 1авловича: «Главным пороком его, конечно, была шагис-
ика (...), неудержимая детская страсть играть в солда-
тки. Он бывал несправедлив, мелок, придирчив {...), за
какие-нибудь фронтовые ошибки не щадил в таких слу-
;аях ни заслуг, ни лет»21.
Декабрист А. М. Булатов в письме из крепости к Be-
at кому князю Михаилу Павловичу так объяснял непопу-
।яркость его брата Николая в обществе: «На стороне
ныне царствующего императора была весьма малая часть.
Причины нелюбви к государю находили разные: говори-
ли, что он зол, мстителен, скуп; военные недовольны
истыми учениями и неприятностями по службе; более
.с всего боялись, что граф Алексей Андреевич [Арак-
к св] останется в своей силе»22. Очень близок к этому
; ияв другого декабриста. Г. С. Батенькова. Он показы-
i па следствии: «Против особы нынешнего государя я
• vc'1 предубеждение по отзывам молодых офицеров, кои
пггали Его Величество весьма пристрастным к фрунту,
рогим за все мелочи и нрава мстительного»23.
105
Подобная репутация потенциального императора, о
которой он не мог совсем не знать, оказала решающее
влияние на события, развернувшиеся после смерти Алек-
сандра I, и на поведение самого Николая. Как расска-
зывал в своих мемуарах тот же Штейнгейль, «если
прямо не присягнули Николаю Павловичу, то причиною
тому Милорадович, который предупредил великого кня-
зя, что не отвечает за спокойствие столицы по той нена-
висти, какую к нему питает гвардия»24. Перейдем, одна-
ко, к самим этим событиям.
19 ноября 1825 г. вдали от столицы, в Таганроге,
умер Александр 1. Известие, что император умирает,
получили в Петербурге 25 ноября около четырех часов
дня четыре лица. Это были: статс-секретарь вдовствую-
щей императрицы Марии Федоровны Г. И. Вилламов,
председатель Государственного совета князь П. В. Ло-
пухин, петербургский генерал-губернатор граф М. А. Ми-
лорадович и дежурный генерал Главного штаба А. Н. По-
тапов. На состоявшемся вслед за этим совещании Ми-
лорадовича, Потапова, командующего гвардией Воинова
и начальника штаба Гвардейского корпуса генерала
Нейдгардта было решено держать это известие пока в
тайне. Вечером того же дня Милорадович сообщил Ни-
колаю Павловичу о близкой смерти императора. Послед-
ний вспоминал потом: «25-го ноября вечером, часов в
шесть, я играл с детьми, у которых были гости. Как вдруг
пришли мне сказать, что военный генерал-губернатор
граф Милорадович ко мне приехал. Я сейчас пошел к
нему и застал его в приемной комнате, живо ходящим
по комнате с платком в руке и в слезах; взглянув на него,
я ужаснулся и спросил: «Что это, Михаил Андреевич,
что случилось?» Он мне отвечал: «Ужасное известие».
Я ввел его в кабинет, и тут он, зарыдав, отдал мне письмо
от князя Волконского и Дибича, говоря: «Император
умирает, остается лишь слабая надежда». У меня ноги
подкосились; я сел и прочел письмо, где говорилось, что
хотя не потеряна всякая надежда, но что государь
очень плох»25.
Вечером, после описанного разговора, Николай по-
ехал в Зимний дворец, где застал Марию Федоровну
в «ужасных терзаниях». Именно здесь, по его словам, он
впервые узнал, что Константин окончательно отказался
от короны и что существуют официальные акты, пере-
дающие русский престол ему, Николаю.
106
В официальной записке, составленной позже для це-
саревича Константина по приказанию Николая, говори-
лось: «Его Императорское Высочество, граф Милорадо-
вич и генерал Воинов приступили к совещанию, какие бы
нужно принять меры, если бы, чего Боже сохрани, полу-
чено было известие о кончине возлюбленного монарха.
Когда Его Императорское Высочество предложил свое
мнение, дабы в одно время при объявлении о сей неизре-
чимой потере провозгласить и восшедшего на престол им-
ператора, и что он первый присягнет старшему своему
брату, как законному наследнику престола»26.
Однако в действительности вСе было не совсем так, и
эта записка призвана была не столько прояснить истин-
ное положение дел, сколько скрыть его. Ф. П. Опочинин,
бывший адъютант Константина, человек вполне осведом-
ленный, рассказал декабристу С. П. Трубецкому, как на
самом деле протекала эта беседа генералов с великим
князем Николаем Павловичем. Когда последний заявил
Милорадовичу и Воинову о своем праве на престол и
намерении его занять, рассказывал в своих мемуарах
Трубецкой, «граф Милорадович ответил наотрез, что ве-
ликий князь Николай Павлович не может и не должен ни-
как надеяться наследовать брату своему Александру в
случае его смерти; что законы империи не дозволяют
। осударю располагать престолом по завещанию, что при-
том завещание Александра известно только некоторым
лицам и неизвестно в народе; что отречение Константи-
на также не явное и осталось необнародованным; что
император Александр, если хотел, чтобы Николай на-
i ледовая после него престол, должен был обнародовать
при жизни своей волю свою и согласие на нее Констан-
тина; что ни народ, ни войско не поймет отречения и при-
пишет все измене, тем более что ни государя самого, ни
наследника по первородству нет в столице, но оба были в
отсутствии; что, наконец, гвардия решительно откажется
принести Николаю присягу в таких обстоятельствах, и
неминуемым затем последствием будет возмущение. Со-
вещание продолжалось до двух часов ночи. Великий
князь доказывал свои права, но граф Милорадович их
признать не хотел и отказал в своем содействии» . С
»того момента одним из главных действующих лиц меж-
дуцарствия стал М. А. Милорадович.
В томительном ожидании прошло более суток, пока
наконец утром 27 ноября фельдъегерь привез известие о
107
кончине Александра I. В этот момент Николай, его мать
и жена находились в большой церкви Зимнего дворца.
Николай писал потом: «Там дверь в переднюю была сте-
клянная, и мы условились, что, буде приедет курьер из
Таганрога, камердинер сквозь дверь даст мне знать. Толь-
ко что после обедни начался молебен, знак был дан
камердинером Гриммом. Я тихо вышел и в бывшей биб-
лиотеке, комнате короля прусского, нашел гр. Милора-
довича. По лицу его я уже догадался, что роковая весть
пришла. Он мне сказал: «Все кончено, мужайтесь, дайте
пример» — и повел меня под руку. Так мы дошли до пере-
хода, что был за кавалергардской комнатой; тут я
упал на стул, все силы меня оставили»2*.
Дальше все шло так, как того хотел Милорадович.
Известив Марию Федоровну о случившемся, Николай
присягнул новому императору Константину, за ним это
сделали Милорадович и присутствовавшие генералы. За-
тем Николай немедленно привел к присяге внутренний и
главный дворцовые караулы, а начальника штаба Гвар-
дейского корпуса Нейдгардта послал в Александро-Нев-
скую лавру, где собран был для молебна во здравие
Александра гвардейский генералитет во главе с Воино-
вым (собравшиеся еще не знали о кончине императора).
Вскоре полки повсеместно стали присягать Констан-
тину.
Когда Николай сообщил о совершенной присяге им-
ператрице-матери, она в ужасе воскликнула: «Что сде-
лали вы, Николай? Разве вы не знаете, что есть акт,
который объявляет вас наследником?» Петербургский га-
рант завещания покойного императора князь А. Н. Го-
лицын во время присяги оказался в лавре. Услышав о
смерти Александра, он бросился во дворец. «В исступ-
лении, вне себя от горя, но и от вести во дворце, что все
присягнули Константину Павловичу, он начал мне выго-
варивать, зачем я брату присягнул и других сим завлек,
и повторил мне, что слышал от матушки, и требовал,
чтобы я повиновался мне неизвестной воле покойного
государя. Я отверг сие неуместное требование положи-
тельно, и мы расстались с князем, я — очень недоволь-
ный его вмешательством, он — столько же моей неус-
тупчивостию»29,— вспоминал Николай.
После того, как, вопреки закону и традиции, войска
присягнули первыми, надо было организовать присягу
правительственных учреждений, и прежде всего Госу-
I0S
дарственного совета. Поскольку один из экземпляров за-
вещания хранился именно там, то вопрос о престолона-
следии должен был встать в Совете с особой остротой.
Государственный совет собрался в тот же день, 27
ноября. Голицын сообщил о завещании Александра.
Часть членов Совета не склонна была даже знакомиться
с завещанием мертвого императора, которое могло при-
вести их к столкновению с живым. Однако большинство
настояло на том, чтобы выслушать манифест Александра
и письмо Константина. Бумаги были прочитаны, и поло-
жение членов Государственного совета стало весьма дву-
смысленным. Выполняя волю покойного императора, они
противопоставили бы себя генералитету, гвардии, нако-
нец, законному наследнику, который мог и отказаться
от своего прежнего решения. Члены Государственного
совета для разрешения сомнений решили пригласить в
совет Николая. Пошедший за ним Милорадович, вернув-
шись, сообщил, что великий князь, не будучи членом Со-
вета, не считает себя вправе явиться в таковой. Тогда
Совет просил Милорадовича исходатайствовать у велико-
го князя разрешение явиться к нему в полном составе.
Бледный, взволнованный Николай, по свидетельству
государственного секретаря А. Н. Оленина, заявил чле-
нам Совета: «Господа, я вас прошу, я вас убеждаю для
» нокойствия государства немедленно, по примеру моему
и войска, принять присягу на верное подданство госуда-
;»ю императору Константину Павловичу. Я никакого дру-
. ого предложения не приму и ничего другого и слушать не
тану»30. В записке Оленина есть существенный момент:
Николай четко и ясно объявил членам Государственного
овета, что ему известно о содержании манифеста и об
оречении цесаревича. Это убедительно подтверждает
достоверность воспоминаний С. П. Трубецкого.
Тогда же решили не вскрывать пакет с завещанием,
хранящийся в Сенате, и не знакомить с ним сенаторов.
Государственный совет присягнул. Вслед за ним вскоре
присягнул и Сенат.
Через четыре года Николай сказал Константину в
О1ч ной беседе: «В тех обстоятельствах, в которые я был
поставлен, мне невозможно было поступить иначе»31.
Однако Константин был тверд в своем решении ни-
когда не царствовать. Получив известие о смерти Алек-
лндра, он сам присягнул Николаю как российскому им-
ператору и привел к присяге всю Польшу. Не вдаваясь в
109
подробности, отметим лишь, что, отказываясь от престо-
ла, Константин не сделал это с той решительностью и
определенностью, как того требовала ситуация. Он не
только не отправился немедленно в Петербург, чтобы са-
мим своим присутствием лично подтвердить законность
вступления на престол Николая, но даже не послал туда
официального манифеста, который утвердил бы закон-
ность хранившихся в тайне актов. Он ограничился тремя
письмами к матери и Николаю. В одном из них (неофи-
циальном) он писал Николаю: «Перехожу к делу и из-
вещаю тебя, что во исполнение воли покойного нашего
государя я послал к матушке письмо, содержащее в себе
выражение непреложной моей решимости, заранее освя-
щенной как покойным моим повелителем, так и нашею
родительницею»32. В двух других (официальных) пись-
мах к императрице Марии Федоровне и Николаю Кон-
стантин объявил, что уступает брату «право на наследие
императорского всероссийского престола». Письма эти
увез из Варшавы 26 ноября великий князь Михаил Пав-
лович, оказавшийся там совершенно случайно. Понимая
весь драматизм ситуации и двигаясь с максимально
возможной скоростью, он прибыл в Петербург 3 декабря.
А навстречу ему из Петербурга в Варшаву летел в это же
время фельдъегерь, везший письмо Николая к старшему
брату от 27 ноября, где сообщалось о совершенной уже в
столице присяге Константину. Николай писал: «Пред-
стаю перед моим государем с присягою, которою ему
обязан, которую уже и принес ему»33.
Итак, междуцарствие началось. Но ни Николай, ни
Константин не знали еще, что в столице зреет военный
заговор и тайная декабристская организация, сущест-
вующая уже девять лет, готова вот-вот во всеуслышание
заявить о своих намерениях изменить политический и
социальный строй страны.
Выяснение отношений между братьями затягивалось.
Приехав в Петербург, Михаил немедленно отправился
к Марии Федоровне, которая в эти дни стала одной из
самых влиятельных фигур. Вот как описывает эти собы-
тия в своих воспоминаниях сам Николай: «Матушка за-
перлась с Михаилом Павловичем; я ожидал в другом
покое — и точно ожидал решения своей участи. Минута
неизъяснимая. Наконец дверь отперлась, и матушка мне
сказала:
— Ну, Николай, преклонитесь перед вашим братом:
ПО
он заслуживает почтения и высок в своем неизменном
решении предоставить вам трон.
Признаюсь, мне слова сии тяжело было слушать, и я в
том винюсь; но я себя спрашивал, кто большую приносит
из нас двух жертву: тот ли, который отвергал наслед-
ство отцовское под предлогом своей неспособности и
который, раз на сие решившись, повторял только свою
неизменную волю и остался в том положении, которое
сам себе создал сходно всем своим желаниям, или тот,
кто, вовсе не готовившийся на звание, на которое по
порядку природы не имел никакого права, которому воля
братняя была всегда тайной и который неожиданно, в
самое тяжелое время и в ужасных обстоятельствах дол-
жен был жертвовать всем, что ему было дорого, дабы
покориться воле другого? Участь страшная, и смею ду-
мать и ныне, после 10 лет, что жертва моя была в мораль-
ном, в справедливом смысле гораздо тягче.
Я отвечал матушке:
— Прежде чем преклоняться, позвольте мне, матуш-
ка, узнать, почему я это должен сделать, ибо я не знаю,
чья из двух жертв больше: того, кто отказывается от тро-
на, или того, кто принимает его при подобных обстоя-
тельствах»34.
Любопытно, что в императорской семье сразу же
возникли опасения насчет второй присяги. «Зачем ты все
эго делал,— говорил Николаю Михаил Павлович,— ког-
да тебе известны были акты покойного государя и
отречение цесаревича? Что теперь будет при повторной
присяге в отмену прежней и как Бог поможет все это
кончить?» Николай пытался рассеять мрачные предчув-
ствия брата, ссылаясь на то, что присяга Константину
прошла совсем спокойно. Но Михаил стоял на своем:
«Нет, это совсем другое дело: все знают, что брат Кон-
стантин остался между нами старший; народ всякий
день слышал в церквах его имя первым, вслед за госу-
дарем и императрицами, и еще с титулом цесаревича;
все издавна привыкли считать его законным наследником,
и потому вступление его на престол показалось вещью
очень естественною. Когда производят штабс-капитана в
капитаны, это — в порядке и никого не дивит; но совсем
иное дело — перешагнуть через чин и произвесть в капи-
таны поручика. Как тут растолковать каждому в народе
и в войске эти домашние сделки и почему сделалось
гак, а не иначе?»33.
111
Между Петербургом и Варшавой шла оживленная пе-
реписка. Николай настаивал, чтобы Константин признал
себя императором и только потом издал манифест об
отречении и провозгласил его, Николая, наследником.
Кроме того, он считал необходимым личное присутствие
Константина в Петербурге. 5 декабря Михаил Павлович
снова отправился в Варшаву. Однако вечером того же дня
он встретил по дороге едущего оттуда Лазарева, адъютан-
та Николая, везшего решительный отказ Константина от
всех предложений Николая.
Прочтя письмо, Михаил решил, что ему незачем про-
должать свой путь, и остановился на станции Ненналь,
в 300 верстах от столицы, ожидая дальнейших событий.
В Петербург он вернулся только 14 декабря.
Николаю пришлось смириться с обстоятельствами.
Драматизм их усугублялся тем, что за два дня до этого,
10 декабря, будущему императору стало известно о су-
ществовании обширного заговора, расследованием кото-
рого в строжайшей тайне занимались, как оказалось, еще
с августа 1825 года. Первым сообщил ему об этом Арак-
чеев, не знавший, впрочем, многих подробностей, выяс-
нившихся только во время пребывания Александра на
юге. Но и без них Николаю стало ясно, что положение
его значительно более шаткое, чем он предполагал. Он
немедленно известил об этой новости Милорадовича и по-
требовал принять меры. Между тем не замедлила до-
стичь Петербурга и исчерпывающая информация об
этом: 12 декабря из Таганрога прибыл полковник Фре-
дерикс с пакетом от начальника Главного штаба Дибича.
«Пусть изобразят себе, что должно было произойти во
мне,— писал Николай в своих записках,— когда, бросив
глаза на включенное письмо от генерала Дибича, увидел
я, что дело шло о существующем и только что открытом
пространном заговоре, которого отрасли распространя-
лись через всю империю, от Петербурга на Москву и до
второй армии в Бессарабии.
Тогда только почувствовал я в полной мере всю тя-
гость своей участи и с ужасом вспомнил, в каком нахо-
дился положении. Должно было действовать, не теряя ни
минуты, с полною властью, с опытностью, с решимо-
стью — я не имел ни власти, ни права на оную»30.
Но мало этого: в тот же вечер адъютант генерала
Бистрома Яков Ростовцев, член тайного общества, сумел
передать Николаю личное письмо, в котором заклинал
112
великого князя не принимать престола, что повлекло бы
гибельные для России междоусобия. «Противу Вас долж-
нотаиться возмущение,— писал Ростовцев,— оно вспых-
нет при новой присяге»3 . Как ни неопределенна была эта
угроза, но после сообщения Дибича характер предрекае-
мого «возмущения» был совершенно очевиден для Ни-
колая.
По роковому совпадению именно в этот день, как мы
уже сказали, в Петербург были привезены последние
письма Константина, решавшие вопрос о престолонасле-
дии. Положение было катастрофическим, и надо было
действовать. Познакомив Милорадовича, Голицына и
Бенкендорфа с бумагами Дибича и поручив выявить и
арестовать находившихся в Петербурге названных им
членов тайного общества, Николай принял решение о
назначении новой присяги па 14 декабря. До этого не-
обходимо было закончить начатую уже работу над мани-
фестом о восшествии на престол. Первоначальный на-
бросок по указаниям Николая составил его адъютант
Адлерберг, а нац окончательным текстом трудился
сперва Карамзин, ботом, в качестве основного редакто-
ра, Сперанский.
Готовились и декабристы. К вечеру 12 декабря об-
щий план их действий был готов, обязанности руководи-
телей распределены. С неизбежностью перед декабрис-
ами встали болезненные для большинства из них вопро-
ы, связанные с судьбой императорской фамилии, царе-
лэийством. Покушение на Николая должен был совер-
шить Каховский.
Наступил решающий день. И хотя созванный нака-
нуне вечером Государственный совет принял эту пере-
мену монарха совершенно спокойно, у Николая не было
ни малейшей уверенности в благополучном исходе дела.
В шесть часов утра он был уже на ногах. Около семи ча-
сов собрались гвардейские генералы и полковые коман-
диры. Николай произнес небольшую речь, где объяснил
обстоятельства междуцарствия, а потом прочел манифест
о своем восшествии на престол, завещание Александра
н документы об отречении Константина. Закончив чте-
ние, он обратился к присутствующим с вопросом, нет ли
v них каких-либо сомнений. Все единодушно заявили о
своем признании его законным монархом. Тогда Нико-
лай торжественно провозгласил: «После этого вы отвечае-
те мне головою за спокойствие столицы, а что до меня,
S 5 u М. ’.7.S ИЗ
если буду императором хоть на один час, то покажу,
что был того достоин»38. Слова его, а главное, то до-
стоинство и внутренняя сила, с какими они были произ-
несены, оказали на слушателей глубокое впечатление.
Аресты произведены не были, а сам масштаб заговора
среди расположенных в столице войск был неясен. Кро-
ме того, Михаил Павлович, к которому был послан на-
рочный, все еще не вернулся в Петербург, а приступать к
присяге Сената, Синода и войск в отсутствие единствен-
ного члена императорской фамилии, лично видевшегося с
Константином и привезшего подтверждение его отрече-
ния от престола, было нежелательно. Но откладывать бы-
ло тоже нельзя. В заключение аудиенции Николай при-
казал собравшимся у него командирам ехать присягать
в Главный штаб, а оттуда в свои части для приведения
их к присяге. Душевное состояние, владевшее новым им-
ператором в это утро, проясняют слова, сказанные им
ранним утром Бенкендорфу: «Сегодня вечером, может
быть, нас обоих не будет более на свете, но, по крайней
мере, мы умрем, исполнив наш долг»39. Еще до встречи с
гвардейским генералитетом он написал сестре Марии,
герцогине Саксен-Веймарской: «Наш ангел должен быть
доволен, воля его исполнена, как ни тяжела, ни ужасна
она для меня. Молитесь, повторяю, Богу за вашего не-
счастного брата: он нуждается в этом утешении, и пожа-
лейте его»40.
Около восьми часов Николаю сообщили, что церемо-
ния присяги Сената и Синода, начавшаяся в семь часов
двадцать минут, уже совершилась. Затем начали посту-
пать сведения о присяге первых гвардейских частей —
конногвардейцев и первого батальона Преображенского
полка. Вслед за ними стали присягать и другие гвар-
дейские полки. Но видимое это благополучие продол-
жалось еще не более часа.
Готовившееся восстание началось с событий в Мос-
ковском полку, первым отказавшемся присягнуть Нико-
лаю и последовавшем за офицерами-декабристами на
Сенатскую площадь. Хотя Михаил Бестужев и Щепин-
Ростовский с самого утра начали агитировать солдат,
побуждая их к отказу от присяги и выступлению, полк
удалось вывести в почти полном составе только к поло-
вине одиннадцатого. Командир бригады Шеншин, коман-
дир полка Фредерикс и командир одного из батальонов
Хвощинский, пытавшиеся остановить полк, были изби-
114
ты, и это было самым грозным симптомом начавшегося в
гвардии, главной опоре империи, реального бунта.
Московцы с заряженными ружьями и боеприпасами
еще шли к Сенату, когда до Зимнего дворца с этим изве-
стием добрался присутствовавший при столкновении в
Московском полку командир Гвардейского корпуса
Нейдгардт, как писал потом Николай, «в совершенном
расстройстве». «Меня весть сия поразила как громом,—
вспоминал он,— ибо с первой минуты я не видел в сем
первом ослушании действие одного сомнения, которого
всегда опасался, но, зная существование заговора, узнал
в сем первое его доказательство»11.
Несмотря на такой жестокий удар, Николай нашел в
себе силы тут же приступить к действиям. Он приказал
вести к площади присягнувшие полки, а к только что за-
ступившему главному караулу дворца обратился лично,
спросив у солдат, ему ли они присягали и готовы ли уме-
реть за него. Когда солдаты дружно заявили о своей вер-
ности ему, он сам вывел караул к воротам и вышел на
площадь перед дворцом. А на Сенатской площади строи-
лось уже каре Московского полка. Еще до этого он рас-
порядился перевезти своих детей из Аничкова дворца в
Зимний, чтобы, на всякий случай, сосредоточить всю се-
мью в одном месте. На площади, окруженный сбегавшим-
ся со всех концов народом, он начал читать и разъяснять
манифест — нельзя не отдать должное его умению вла-
деть собой в такую грозную минуту. В это время к углу
I лавного штаба подошел первый батальон Преображен-
ского полка и прискакал, появившись впервые в этот
лень, генерал-губернатор столицы Милорадович. Николай
рассказывал в своих воспоминаниях: «Поставя караул
поперек ворот, обратился я к народу, который, меня уви-
1Я, начал сбегаться ко мне и кричать «ура». (...) В то же
время пришел ко мне граф Милорадович и, сказав: «Дело
||юхо, они идут к Сенату, но я буду говорить с ними»,
•дпел, и я более его не видал, как отдавая ему последний
юл г»42.
Однако в действительности Милорадовичу было при-
казано ехать в казармы Конногвардейского полка, чтобы
привести его на площадь. Прежде чем вступать в перего-
воры с восставшим полком, он помчался выполнять при-
ка гание, а Николай в это время начал лично командовать
• ошственной пока имевшейся у него войсковой
•ыстью — батальоном Преображенского полка. Он вывел
115
его к углу Адмиралтейского бульвара, остановил, прика-
зал зарядить ружья и медленно повел их к Сенатской
площади. Там, вокруг уже более часа стоявшего каре
московцев, толпился возбужденный народ, стекавшийся
к Сенату со всех сторон. Восставшие ждали подкрепле-
ний, но они не подходили. На площади не было предус-
мотренного планом декабристов командования — ни
Трубецкого, ни Булатова. Но дело еще не казалось проиг-
ранным, не был уверен в своей победе и сам Николай. Ча-
ши весов склонялись то в одну, то в другую сторону.
В этот момент на площади появился обуреваемый не-
терпением и не дождавшийся поэтому выхода из казарм
Конногвардейского полка Милорадович. Он подъехал к
самому каре и обратился к солдатам с пламенной речью.
Тут-то и раздался выстрел Каховского, смертельно ра-
нивший Милорадовича. За ним последовали разрознен-
ные выстрелы и из рядов солдат. Пролилась первая
кровь.
Около половины первого к площади подошли конно-
гвардейцы. Получив наконец серьезное подкрепление,
Николай начал располагать войска вокруг площади, хотя
их было еще недостаточно для полного ее окружения. Но
подходили к нему и новые силы: еще один батальон
Преображенского полка, Кавалергардский полк и два эс-
кадрона Коннопионерного полка. На этом этапе Николай
рассчитывал еще, окружив своими преобладающими си-
лами каре мятежников и попытавшись убедить их в за-
конности своего права на престол, покончить дело мирно.
Насильственное и неизбежное кровавое подавление вы-
ступления гвардейских частей в начале царствования ни
с какой точки зрения не было для него желательным.
Но к этому же времени к площади наконец по-
дошли и новые восставшие части. Рота лейб-гренадер,
которой командовал декабрист А. Н. Сутгоф, не просто
пришла на площадь, но, что было уже крайне опасным
признаком, беспрепятственно прошла через стоявшие
у набережной конногвардейские и преображенские ча-
сти. Вслед за ней на площадь вступил и разместился
между строившимся собором и каре Московского полка
Гвардейский Морской экипаж. Теперь окружившим пло-
щадь войскам, верным Николаю, противостояла доста-
точно мощная воинская сила восставших. И если до это-
го момента обе стороны не приступали к активным дей-
ствиям, то тут Николай решил, что ждать больше просто
116
нельзя. Он так рассказал об этом в своих записках:
«Выехав на площадь, желал я осмотреть, не будет ли
возможности, окружив толпу, принудить к сдаче без кро-
вопролития. В это время сделали по мне залп, пули про-
свистали мне чрез голову, и, к счастию, никого из нас не
ранило. Рабочие Исаакиевского собора из-за заборов на-
чали кидать в нас поленьями. Надо было решиться
положить сему скорый конец, иначе бунт мог сообщиться
черни, и тогда окруженные ею войска были бы в самом
-рудном положении»13.
Николай приказал начать кавалерийские атаки. Они
были неудачны: лейб-гренадеры и моек овцы отражали их
холостыми зарядами. К двум часам Николаю пришлось
сказаться от новых атак. С помощью подошедших к
'хому времени Измайловского и Семеновского полков
далось завершить окружение восставших войск. Но
положение все еще было настолько неопределенным, что
Николай продолжал испытывать тревогу за безопасность
семьи и, взяв с собой конвой из кавалергардов, поехал
о дворец. Сказав накануне решающего дня жене: «Не-
I честно, что ожидает нас. Обещай мне проявить муже-
< ню и, если придется умереть, умереть с честью»14, Ни-
г <май теперь стремился во что бы ни стало уберечь семью
i подобной угрозы. Приехав во дворец, он распорядился
। ' .иготовить кареты, на которых можно было в сопровож-
; нии охраны из кавалергардов отправить ее в Царское
л о.
Это распоряжение было весьма своевременно: как
•ько Николай направился снова к Сенатской площади,
рсизошел один из самых удивительных эпизодов этого
in. Поручик Панов, которому удалось вывести лейб-гре-
• • н*п, провел их не на Сенатскую площадь, а по Миль-
иной улице к Зимнему дворцу. И не только подошел к
<мрцу, но и прорвался через караул в дворцовый двор.
• »н был на волосок от захвата дворца — последствия
•юг() легко представить. Но там он столкнулся с сапера-
|н и не решился на схватку с ними. Лейб-гренадеры
ч ч'.л вышли на Дворцовую площадь, где их увидел подъ-
глющий в этот момент Николай. Он так вспоминал
»гом драматическом моменте: «Подъехав к ним, ниче-
че подозревая, я хотел остановить людей и выстроить,
• н> на мое: «Стой!» — отвечали мне: «Мы — за Констан-
ii<i.i!> Я указал им на Сенатскую площадь и сказал:
Когда так, то вот вам дорога». И вся сия толпа прошла
II7
мимо меня, сквозь все войска и присоединилась без пре-
пятствия к своим одинако заблужденным товарищам. К
счастью, что сие так было, ибо иначе бы началось крово-
пролитие под окнами дворца и участь бы наша была
более чем сомнительна»13.
Между тем короткий зимний день кончался. В поло-
вине третьего начало смеркаться. Солдаты на Сенатской
площади стояли уже почти пять часов, устали и замерз-
ли. Николай, решившись послать за артиллерией, вернул-
ся на площадь и предпринял последние попытки угово-
рить восставших. Послав дежурного генерала за артил-
лерией, он уговорил петербургского митрополита Сера-
фима и киевского митрополита Евгения поехать к мятеж-
ным частям. Миссия их была крайне неудачна: крики и
угрозы, раздавшиеся из рядов солдат и матросов, застави-
ли их поспешно ретироваться. В это время к восстав-
шим подошла часть лейб-гренадер под командой Пано-
ва и был убит пытавшийся их задержать командир полка
Стюрлер. Тогда Николай послал последнего парламенте-
ра — Михаила Павловича. Однако вместо того, чтобы об-
ратиться к московцам, к полку, шефом которого он был,
великий князь вынужден был остановиться перед колон-
ной моряков, выстроившейся перед каре. Попытки Ми-
хаила убедить солдат тоже не имели никакого успеха.
Время мирных средств миновало, артиллерия под ко-
мандованием генерала Сухозанета шла к Сенату, но Ни-
колай все еще колебался. Картечь, которой так легко
было поразить кучно стоявшие ряды восставших, могла
вывести их из пассивности. Но не было уверенности в
том, не откажутся ли артиллеристы стрелять по своим.
И, прежде чем решиться, он послал с последним преду-
преждением Сухозанета. Но и перед направленными на
них орудиями восставшие были тверды. Тогда наконец
команда была отдана. «Первая пушка грянула,— писал
Николай Бестужев,— картечь рассыпалась, одни пули
ударили в мостовую и подняли рикошетами снег и пыль
столбами, другие вырвали несколько рядов из фрунта,
третьи с визгом пронеслись над головами и нашли своих
жертв в народе, лепившемся между колонн сенатского
дома и на крышах соседних домов. (...) Другой и тре-
тий выстрелы повалили кучу солдат и черни, которая тол-
пами собралась около нашего места»46. Ряды были смяты,
восставшие бежали по набережной, по льду, тонули в
полыньях, разбитых ядрами, пытались скрыться на со-
118
седних улицах. Восстание было разгромлено. Император
одержал победу — но какой ценой?
В тот же день начались аресты членов тайных обществ.
Участие в процессе декабристов стало для Николая I
первым опытом государственного управления. Он лично
отдавал приказания об арестах и распоряжения об усло-
виях содержания декабристов в крепости и на гауптвахте.
Он сам допрашивал и руководил ходом дознания. Наряду
с журналами Следственного комитета, учрежденного для
раскрытия обстоятельств противоправительственного за-
говора и восстания 14 декабря, сохранились специаль-
ные докладные записки, в которых председатель комите-
та, военный министр А. И. Татищев почти ежедневно, а
то и по нескольку раз в день информировал императора
о ходе расследования. Записки эти за первый месяц след-
ствия буквально испещрены резолюциями и указаниями
Николая — настолько глубоко и тщательно вникал он во
все его детали. В этой новой для него деятельности
закладывались основы будущих его методов управления
государством.
Не останавливаясь на подробностях участия Нико-
лая в суде и следствии над декабристами, укажем только
на его решающую роль в вынесении смертного пригово-
ра пяти членам тайного общества. На протяжении всех
шести месяцев, пока длилось следствие, Николай не раз
публично заявлял, что удивит мир своим милосердием.
Однако в душе он, видимо, с самого начала вынашивал
мысль о смертной казни зачинщикам заговора и актив-
ным участникам восстания. Еще 6 июня 1826 г., за три
дня до получения от Верховного уголовного суда его ре-
шения, Николай писал Константину: «В четверг (3 июня)
начался суд со всей подобающей торжественностью.
Заседания идут без перерыва с десяти часов утра до трех
часов дня, и несмотря на это, я еще не знаю, приблизи-
тельно к какому числу может кончиться. Затем пос-
ледует казнь — ужасный день, о котором я не могу ду-
мать без содрогания. Предполагаю произвести ее на эсп-
ланаде крепости»1'.
Это письмо, где речь идет не только о казни как ре-
шенном деле, но и о месте приведения ее в исполнение, не
оставляет сомнений в том, что решение Николая было
принято еще до окончания судебного разбиоательства.
Однако император сделал все возможное, чтобы создать
впечатление, что не он, а суд был инициатором смертной
I ю
казни. В подписанном 10 июня докладе Верховного уго-
ловного суда все подсудимые были разделены на разряды
по степени их вины. Пять декабристов — П. И. Пестеля,
К. Ф. Рылеева, С. И. Муравьева-Апостола, П. Г. Кахов-
ского, М. П. Бестужева-Рюмина — суд поставил вне раз-
рядов, приговорив их к смертной казни четвертованием.
31 декабриста, отнесенного к первому разряду, присудили
к смертной казни через отсечение головы. Получив док-
лад суда, Николай заменил смертную казнь для первого
разряда каторжными работами и несколько смягчил
наказания по другим разрядам. О тех же, кто был постав-
лен вне разрядов, Николай писал в указе, данном Верхов-
ному уголовному суду 10 июня: «Участь преступников
кои по тяжести их злодеяний поставлены вне раз-
рядов и вне сравнения с другими, предаю решению Вер-
ховного уголовного суда и тому окончательному поста-
новлению, какое о них в сем суде состоится»48.
Но в тот же день, когда Николай старался переложить
формальную ответственность за решение о казни пяти де-
кабристов на других, начальник Главного штаба И. И. Ди-
бич по его поручению писал председателю Верховного
уголовного суда П. В. Лопухину:
«Милостивый государь князь Петр Васильевич. В Вы-
сочайшем указе о государственных преступниках на док-
ладе Верховного уголовного суда, в сей день состоявшем-
ся, между прочим в статье 13-й сказано, что преступ-
ники, кои по особенной тяжести их злодеяний не вмеще-
ны в разряды и стоят вне сравнения, предаются решению
Верховного уголовного суда и тому окончательному по-
становлению, какое о них в сем суде состоится.
На случай сомнения о виде казни, какая сим преступ-
никам судом определена быть может, государь император
повелеть соизволил предварить Верховный суд, что Его
Величество никак не соизволяет не только на четвертова-
ние, яко казнь мучительную, но и на расстреляние, как
казнь, одним воинским преступлениям свойственную, ни
даже на простое отсечение головы и, словом, ни на какую
казнь, с пролитием крови сопряженную»4'. Таким обра-
зом, предписание Николая без всяких отклонений пред-
определяло и способ казни. Но пока она не свершилась,
им продолжала владеть тревога. Вот что писал он через
два дня матери:
«Дорогая и добрая матушка, приговор произнесен и
объявлен виновным. Трудно передать то, что во мне про-
120
исходит; у меня прямо какая-то лихорадка, которую я не
могу в точности определить. К этому состоянию приме-
шивается чувство какого-то крайнего ужаса и в то же вре-
мя благодарности Богу за то, что он помог нам довести
этот отвратительный процесс до конца. У меня положи-
тельно голова идет кругом. Если к этому еще добавить,
что меня бомбардируют письмами, из которых одни пол-
ны отчаяния, другие написаны в состоянии умопомеша-
тельства, то уверяю вас, дорогая матушка, что одно лишь
сознание ужаснейшего долга заставляет меня переносить
подобную пытку. Дело это должно совершиться завтра в
три часа утра»’1. Жалобам Николая можно поверить.
Но, несмотря на терзавшую его тревогу, а может быть,
именно вследствие ее. Николай отнесся к предстоящему
трагическому событию с тем же вниманием и педантиз-
мом, с каким он раньше вникал в детали следствия.
Об этом говорит сохранившийся собственноручный текст
разработанного им обряда казни и экзекуции над осталь-
ными декабристами.
Наконец казнь свершилась. Приговор над остальны-
ми декабристами начал приводиться в исполнение. Пора
было заняться государственными делами. Вступая на пре-
< гол, Николай по вполне понятным причинам не имел
и ного и определенного представления, какой бы он хотел
видеть Российскую империю. Принципы николаевской
< истемы складывались исподволь, постепенно.
Однако, прежде чем, хотя бы в самых общих чертах,
»ать читателю представление о правлении Николая, по-
пытаемся увидеть тогдашнее придворное общество глаза-
ми хорошо знавших его современников.
После унылых и мрачных последних лет царствова-
ния Александра I воцарение тридцатилетнего Николая
внесло явное оживление в жизнь страны. Довольно скоро
И Ч1ЫЙ император сумел завоевать симпатии светского об-
• цсства. Да и не только его. Достаточно напомнить хотя
<ы знаменитые «Стансы» Пушкина:
В надежде славы и добра
Гляжу вперед я без боязни:
Начало славных дней Петра
Мрачили мятежи и казни. (...)
Семейным сходством будь же горд;
Во всем будь пращуру подобен:
Как он, неутомим и тверд,
И памятью, как он, незлобен.
121
Сравнивая Николая I с Петром, Пушкин выразил
настроения, которые явственно ощущались в тогдашнем
обществе, и отнюдь не только в консервативной его
части. Несмотря на репутацию ограниченного солдафо-
на, которую Николай заслужил, будучи великим князем,
представление о нем как о новом Петре было достаточно
широко распространено в первые годы его царствования.
Этому во многом способствовало стремление нового
императора оживить государственную жизнь, ликвиди-
ровать злоупотребления, которые достались ему в наслед-
ство от прежнего правления, восстановить законность и
порядок, провести реформы. Его благородная манера
поведения, пусть и показная, производила, несмотря ни
на что, весьма сильное впечатление. Импонировала об-
ществу и внешность императора.
Николай с молодости выделялся отменной фигурой и
статью, был высок ростом и красив, хотя красота его
всегда отличалась какой-то холодностью. Вполне соот-
ветствует портрету молодого великого князя, помещен-
ному в этой книге, описание английского придворного
врача барона Стокмара, впервые увидевшего Николая
во время его визита в Англию в 1816 году. У Николая,
свидетельствовал Стокмар, были удивительно правиль-
ные черты лица, лицо открытое с твердо обрисованными
бровями, прекрасный профиль, небольшой рот и выточен-
ный подбородок. Это был необыкновенно красивый юно-
ша высокого роста, не особенно худой и прямой, как
сосна. Английские леди наперебой уверяли, что со вре-
менем Николай будет «красивейшим мужчиною в Ев-
ропе»’1. Познакомившийся с ним 20 лет спустя француз
маркиз де Кюстин так описывал внешность Николая:
«Император на полголовы выше обыкновенного челове-
ческого роста. Его фигура благородна, хотя и несколько
тяжеловата. (...) У императора Николая греческий про-
филь. высокий, но несколько вдавленный лоб, прямой и
правильной формы нос, очень красивый рог, благород-
ное овальное, несколько продолговатое лицо, военный и
скорее немецкий, чем славянский вид. Его походка, его
манера держать себя непринужденно внушительны. Он
всегда уверен, что привлекает к себе общие взоры, и ни-
когда ни на минуту не забывает, что на него все смотрят.
Мало того, невольно кажется, что он именно хочет, чтобы
все взоры были обращены на него одного. Ему слишком
часто повторяли, что он красив и что он с успехом может
122
являть себя как друзьям, так и недругам России»’’.
Величественность, так поражавшую современников,
Николай сохранял на протяжении всей своей жизни. Его
облик, манера поведения вполне соответствовали образу
неограниченного повелителя 50 миллионов подданных.
Он легко и быстро вписался в государственную систему,
которую создавал три десятилетия, сам являясь ее на-
глядным воплощением. Проницательная А. Ф. Тютчева
вспоминала: «Никто лучше, как он, не был создан для
роли самодержца. Он обладал для того и наружностью, и
необходимыми нравственными свойствами. Его внуши-
тельная и величественная красота, величавая осанка,
строгая правильность олимпийского профиля, властный
взгляд — все, кончая его улыбкой снисходящего Юпите-
ра, все дышало в нем земным божеством, всемогущим
повелителем, все отражало его незыблемое убеждение в
своем призвании. Никогда этот человек не испытал тени
сомнения в своей власти или в законности ее. Он верил в
нее со слепой верою фанатика, а ту безусловную пас-
сивную покорность, которой требовал он от своего наро-
да, он первый сам проявлял по отношению к идеалу, кото-
рый считал себя призванным воплотить в своей личности,
идеалу избранника Божьей власти, носителем которой он
себя считал на земле. Его самодержавие милостию Бо-
жией было для него догматом и предметом поклонения,
и он с глубоким убеждением и верою совмещал в своем
лице роль кумира и великого жреца этой религии...»’3.
Немаловажно и то, что Николай, как человек незау-
рядный и достигший вершин власти, обладал неотрази-
мым обаянием. Под его воздействие попадали даже лю-
ди, хорошо осознававшие природу этого обаяния и от-
нюдь не разделявшие политических убеждений импе-
ратора. Та же Тютчева признавалась, что хотя она «по
своим убеждениям и оставалась решительно враждебной
ему», но сердце ее «было им пленено»1.
Николай стремился подражать тем чертам личности
Негра, которые к тому времени сложились уже в проч-
ную легенду. Он поклонялся знаменитому предку, с юнос-
ти бывшему его кумиром. «Государь (...) питал чувство
некоторого обожания к Петру,— вспоминала хорошо
шавшая его А. О. Смирнова-Россет.— Образ Петра, с
которым он никогда не расставался, был с ним под Пол-
тавой, этот образ был в серебряном окладе, всегда в ком-
нате императора до его смерти» ’ ’.
123
Сближала с Петром нового императора и полная не-
прихотливость в быту. Николай предпочитал спать на
простой походной кровати, укрываясь шинелью. Во время
многочисленных поездок по России он не брезговал
спать и на набитом сеном матрасе (как уже делал это во
время упомянутого путешествия в Англию). Николай был
умерен в еде и, в отличие от своего пращура, почти не
употреблял спиртного. В последние годы жизни он зани-
мал в Зимнем дворце одну комнату на первом этаже,
окнами на Адмиралтейство. «Комната эта была неболь-
шая,— вспоминала баронесса Фредерикс,— стены окле-
ены простыми бумажными обоями, на стенах несколько
картин. На камине большие часы в деревянной отделке,
над часами большой бюст графа Бенкендорфа. Тут стоя-
ли: вторая походная кровать государя, над ней неболь-
шой образ и портрет великой княгини Ольги Николаев-
ны (...), вольтеровское кресло, небольшой диван, пись-
менный рабочий стол, на нем портреты императрицы и
его детей и незатейливое убранство; несколько простых
стульев; мебель вся красного дерева, обтянута темно-зе-
леным сафьяном, большое трюмо, около коего стояли его
сабли, шпаги и ружье, на приделанных к рамке трюмо
полочках стояли склянка духов щетка и гребенка.
Тут он одевался и работал... тут же он и скончался»36.
Однако личная непритязательность Николая отнюдь
не помешала ему создать один из самых блистательных
и роскошных дворов в Европе. Пышность и торжествен-
ность дворцовых празднеств, требовавших огромных за-
трат, были для Николая важной составной частью образа
великой монархии, которую он с такой тщательностью и
последовательностью создавал все 30 лет своего правле-
ния. И надо признать, во внешнем блеске русский двор
не имел себе равных. Придворные балы всегда потрясали
воображение иностранцев. Маркиз де Кюстин свидетель-
ствовал: «Я видел Венский конгресс, но я не припомню
ни одного торжественного раута, который по богатству
драгоценностей, нарядов, по разнообразию и роскоши
мундиров, по величию и гармонии общего ансамбля мог
бы сравниться с праздником, данным императором в день
свадьбы своей дочери в Зимнем дворце, год назад сгорев-
шем и теперь восставшем из пепла по мановению одного
человека. Да, Петр Великий не умер. Его моральная
сила живет и продолжает властвовать. Николай — един-
ственный властелин, которого имела Россия после смер-
124
ти основателя ее столицы»5', (Обратим внимание, что и
здесь Николай сравнивается с Петром.)
Любопытно» что красочность, живописность петер-
бургских придворных церемоний во многом создавались
не только богатыми украшениями дам, но и блеском воен-
ных мундиров, которые господствовали во дворцах. Воен-
но-бюрократический характер государства находил в
этом свое внешнее проявление. В Западной. JEepone к
этому времени уже господствовали черные фраки.
Наряду с официальными церемониями в Петербурге
николаевского времени устраивалось множество менее
торжественных балов, в которых с удовольствием участ-
вовал сам император. Это также способствовало росту его
популярности. Особенно веселились в менее чопорном,
чем Зимний, Аничковом дворце. В первые 20 лет царст-
вования Николай не пропускал там почти ни одного рож-
дественского маскарада, с удовольствием танцевал, уха-
живал за дамами. Рассказывали анекдот, что однажды
на маскараде он сильно увлекся одной из масок, оказывал
ей всяческие знаки внимания и наконец пригласил в свою
карету. Каково же было изумление императора, когда,
сняв маску, он узнал в своей избраннице великую
княжну Марию Николаевну, таким образом подшутив-
шую над отцом. Было ли так на самом деле или нет, не
столь уж важно. Интереснее другое — подобные анекдо-
ты вполне укладывались в тогдашние представления об
императоре. А. О. Смирнова-Россет свидетельствовала,
что одной из самых «блистательных» была зима 1845 го-
«Государыня была еще хороша, прекрасные ее плечи и
руки были еще пышные и полные, и при свечах, на бале,
танцуя, она еще затмевала первых красавиц. В Аничков-
ком дворце танцевали всякую неделю в белой гостиной;
не приглашалось более ста персон. Государь занимался
в особенности бар. Крюднер, но кокетствовал, как мо-
юденькая бабенка, со всеми и радовался соперничест-
вом Бутурлиной и Крюднер»58.
Образ величественного императора, не чуждого про-
стым радостям и развлечениям, с самого начала в пред-
< гавлении придворного общества стал соединяться с об-
разом человека, полного высокого благородства. Конеч-
но, жестокая расправа с декабристами, казнь пяти из них
после обещаний удивить Европу своим милосердием
i ильно повредили репутации Николая и никогда не могли
выть забыты. Но со временем иные поступки в глазах
125
многих способствовали формированию образа идеально-
го государя.
Например, знали о том, что Николай прощал всех аре-
стованных и осужденных за публичное оскорбление его
достоинства. Известен, в частности, такой случай. 22 ян-
варя 1826 г. Государственный совет приговорил одного
государственного крестьянина за произнесение в разгово-
ре со своим братом бранных слов в адрес государя к нака-
занию кнутом и «по поставлении штемпельных знаков»
(т. е. выжиганию каленым железом на лице знаков, сви-
детельствующих о том, что он каторжник) к ссылке на-
всегда в каторжную работу. На мемории Государствен-
ного совета, представленной на утверждение, Николай
наложил резолюцию: «Простить»'’9. И затем на протяже-
нии всего своего царствования Николай ни разу не изме-
нил этому раз и навсегда принятому правилу.
Укреплению образа благородного и всепснимающего
правителя, бесспорно, служил известный эпизод с ау-
диенцией, которую Николай дал Пушкину, опальному
поэту, в Москве 8 сентября 1826 г., вернув его из михай-
ловской ссылки. Сохранился рассказ об этом самого Ни-
колая, записанный в 1848 году М. А. Корфом.
«— Что сделали бы вы, если бы 14 декабря были в
Петербурге? — спросил я его между прочим.
— Стал бы в ряды мятежников,— отвечал он».
Император стал спрашивать, изменился ли с тех пор
образ мыслей Пушкина и может ли тот дать ему слово
«думать и действовать иначе», если будет отпущен на
волю. Пушкин, по словам Николая, «очень долго коле-
бался прямым ответом и только после длинного молча-
ния протянул руку с обещанием сделаться другим». Тог-
да же император предложил Пушкину быть его цензо-
ром, то есть освободил формально от официальной цен-
зуры. Хорошо известно, каким цензором оказался царь
и сколько унижений и разочарований пришлось пережить
впоследствии великому поэту. И, тем не менее, было не-
мало людей, которые восприняли жест Николая в отно-
шении Пушкина как проявление монаршей милости.
Создавая образ великодушного монарха, Николай не
брезговал и дешевыми приемами. Вернее, они также были
неотъемлемой частью этого образа. Рассказывали (опять
же оставим в стороне, насколько достоверна приводимая
далее история), что во время смотров Николай наказал
одного из офицеров за упущения по службе. Через не-
126
которое время выяснилось, что Николай был неправ. При
первой же возможности император на другом смотре пуб-
лично попросил извинения у напрасно обиженного
офицера: он остановил движение войск, подал команду:
«Львов (так звали офицера.— Авт.), ко мне» — и, когда
тот подошел, во всеуслышание сказал: «Львов, прости
меня». Театральность этой сцены очевидна. Но такого
рода истории, передававшиеся из уст в уста, добавляли
еще один важный штрих к образу величественного по-
велителя России: он выступал в роли близкого и простого
отца-командира, но уже распространявшего свою отече-
скую заботу и справедливость на всю страну.
В первые годы царствования Николая казалось, что
молодой император, еще полный сил и энергии, сможет
серьезно заняться реформированием России. И для этого
были вполне реальные основания. В манифесте 13 июля
1826 г., изданном по завершении процесса декабристов,
Николай не только осуждал «дерзостные мечтания, всег-
да разрушительные», но и признавал необходимость по-
степенного усовершенствования «отечественных уста-
новлений»60. В конце 1826 года из виднейших сановни-
ков империи был создан Секретный комитет, который
впоследствии стали называть Комитетом 6 декабря
1826 г. (дата его создания). Его целью было изучение
найденных в кабинете покойного императора Александ-
ра I многочисленных проектов, 'касавшихся изменений в
различных частях государственного управления и вы-
работки на их основе проектов реформ. Членами Коми-
тета стали крупнейшие государственные деятели нико-
лаевской эпохи: В. П. Кочубей (председатель Государ-
ственного совета), И. В. Васильчиков (впоследствии так-
же председатель Государственного совета), М. М. Спе-
ранский, Д. Н. Блудов и другие. Сам Николай, всем своим
существом отвергавший идеи декабристов, тем не менее с
вниманием отнесся к критике самодержавной системы,
которая содержалась в их показаниях на следствии.
Доказательством тому служит свод показаний, состав-
ленный по прямому распоряжению Николая правите-
лем дел Следственного комитета А. Д. Боровковым. В нем
говорилось о пагубном влиянии на Россию крепостного
права и обосновывалась необходимость его уничтожения,
шла речь о беззаконии и повсеместном распространении
взяточничества, изображались беспорядки в администра-
ции и хаос в законодательстве. В феврале 1827 года свод
127
был передан Николаю I. «Государь,— говорил В. П. Ко-
чубей Боровкову,— часто просматривает ваш любопыт-
ный свод и черпает из него много дельного; да и я часто к
нему прибегаю»61. Комитет интенсивно работал на про-
тяжении трех лет, однако его деятельность завершилась
вполне безрезультатно. Ни один из подготовленных про-
ектов не был реализован.
Свою основную задачу Комитет видел в подготовке
закона о состояниях, то есть в создании свода правил,
определяющих права и обязанности основных сословий
государства. Выработанный проект закона сохранял в не-
зыблемости крепостное право, но все же делал определен-
ные шаги в сторону его смягчения: запрещал перевод
крестьян в дворовые и продажу крепостных без земли.
Предлагалось также создать новое сословие вольноотпу-
щенных земледельцев, которое должны были образовать
крестьяне, добровольно отпущенные на волю помещи-
ками с землей или без земли. Обеспокоенные размы-
ванием потомственного дворянства выходцами из непри-
вилегированных сословий, члены Комитета предлагали
принять меры к тому, чтобы прекратить этот процесс.
Ведь в соответствии с петровской Табелью о рангах лю-
бой чиновник, дослужившийся до VIII класса и получив-
ший чин коллежского асессора, или офицер, получив-
ший первый обер-офицерский чин, приобретали права по
томственного дворянства. Комитет предлагал уничто-
жить такой порядок и сохранить возможность приобре-
тения прав дворянства либо по рождению, либо в силу
высочайшего пожалования. Николаю предлагалось при-
нять меры к консолидации дворянства, для чего запре-
тить раздроблять имения при продаже, залоге и насле-
довании. Для поощрения чиновников-недворян и купцов
планировалось создать три новых сословия: «чиновных
граждан», «именитых граждан» и «почетных граждан».
Все три категории освобождались от подушной пода-
ти, рекрутского набора и телесных наказаний.
Кроме того, при активном участии М. М. Сперанского
были разработаны проекты преобразования центральных
и местных государственных учреждений. Предполага-
лось осуществление буржуазного принципа разделения
властей. Государственный совет должен был стать орга-
ном для обсуждения законов. Сенат разделялся на «пра-
вительствующий», состоящий из министров и представ-
ляющий собой исполнительную власть, и «судебный». Тем
128
же принципом разделения властей предлагалось прони-
зать систему местных учреждений62.
Все эти предложения получили предварительное одоб-
рение Николая I, который время от времени совершал
инспекционные осмотры высших государственных орга-
нов и лично убеждался в их недееспособности. Так,
10 (22) августа 1827 г. Николай неожиданно в десять ча-
сов утра появился в Сенате. Начав осмотр в уголовном
департаменте, Николай, не застав там никого, перешел во
2-й, но и там никого не оказалось. Только в 3-м департа-
менте Николай обнаружил сенатора П. Г. Дивова. «Его
Величество подал мне руку и пожал мою,— записал в
своем дневнике Дивов.— Я повел его из департамента в
департамент. Он сказал мне сначала на ухо: «Это кабак»,
затем повторил это слово очень громко»63.
Однако одобрение императора не имело ровно ника-
кого результата. Из всех подготовленных в Комитете
6 декабря 1826 г. проектов в Государственном совете
обсуждался только проект закона о состояниях, да и тот
был сперва отложен из-за резко отрицательного отзыва
великого князя Константина Павловича, а затем и вовсе
забыт. Остальные проекты даже не обсуждались, и Ко-
митет незаметно прекратил свое существование — для
этого не потребовалось никакого специального указа
императора. Он просто однажды прекратил свои заседа-
ния, и его члены больше никогда не собирались вместе.
К 1831 году выяснилось, что реформы не столь уж не-
обходимы и России, и ее новому императору.
Более успешно дело обстояло там, где, как казалось,
не требовалось решительных преобразований, а необхо-
димо было навести элементарный порядок. Читатель, на-
верное, удивится, узнав, что в первой трети XIX века в
России продолжал существовать свод законов, принятый
еще в XVII веке,— Соборное уложение 1649 года. Как
ни парадоксально, это вполне достоверный факт. Все
попытки на протяжении последней трети XVIII века и в
начале XIX века создать нормативное уголовное и граж-
шнское законодательство ни к чему ни приводили. Поэ-
юму одной из первых забот Николая стала организа-
ция работ в области кодификации.
Работа по кодификации законов была возложена на
изданное указом 31 января 1826 г. Второе отделение
обственной Его Императорского Величества канцеля-
рии. Последовавшие за этим другие преобразования (соз-
N<- 375
129
дание Третьего и других отделений) завершили, в сущ-
ности, процесс превращения личной канцелярии импе-
ратора в одно из высших государственных учреждений.
Первое отделение, как стала именоваться отныне бывшая
канцелярия, стало связующим звеном между императо-
ром и остальными высшими и центральными органами
власти. Сюда стекались все бумаги, отсюда рассылались
указы и повеления.
Во главе Второго отделения Николай поставил своего
бывшего учителя М. А. Балугьянского. Но фактически
его возглавлял и был душою всего дела М. М. Сперан-
ский — один из самых крупных государственных деяте-
лей России за всю ее многовековую историю. Сперан-
ский предложил Николаю разбить работу на три этапа.
На первом собрать все законы, изданные после Уложе-
ния 1649 года (что было уже в значительной степени
сделано), и расположить их в хронологическом порядке,
затем на этой основе составить свод действующих зако-
нов, разбив их на тома по сферам применения, и, нако-
нец, подготовить окончательный текст нового уложе-
ния, отбросив устаревшие нормы и пополнив законы
новыми статьями, более соответствующими духу вре-
мени.
Рассмотрев предложения Сперанского, Николай
утвердил только два первых, отвергнув идею создания
нового законодательства. Сперанский вынужден был под-
чиниться. К 1830 году гигантская работа по подготов-
ке Полного собрания законов Российской империи была
завершена. Чтобы представить ее масштабы, приведем
воспоминания одного из сенатских чинов о том, на
основании каких законов отправлялось правосудие в пер-
вой четверти XIX века. Сенатский чиновник И. В. Се-
ливанов писал: «При неимении не только Свода, но
даже простого собрания законов уголовные палаты про-
водили в своих решениях такие законы, которые никогда
издаваемы не были. (...) Высочайшие указы по получении
подшивались один под другим, и из этого к концу года
составлялась книжища страшной толщины, в которой,
чтобы отыскать что-нибудь, надо было перелистать всю
книжищу от первого листа до последнего. А как таких
книжищ, чтобы найти что-нибудь, надо было пересмот-
реть целые десятки, то, право, откажешься от всякой
поверки, махнешь рукой и скажешь: вероятно, верно, еже-
ли написано»64. Понятно, каким титаническим должен
130
был быть труд приведения всего этого хотя бы в относи-
тельный порядок.
Полное собрание законов состояло из 45 томов, куда
вошло более 30 тысяч законодательных актов с 1 649 года
по 3 декабря 1825 г. Печатание всех томов заняло без
малого два года и было окончено 1 апреля 1830 г. Ти-
паж издания составил 6 тысяч экземпляров. Одновре-
менно были подготовлены и вскоре же напечатаны
шесть томов продолжения65.
К 1833 году было подготовлено 15 томов Свода
законов. 17 января 1833 г. состоялось общее собрание
Государственного совета, которое признало Свод законов
единственным основанием для решения всех дел и уста-
новило, что он вводится в действие с 1 января 1835 г.
Выступая на заседании, Николай специально подчеркнул,
но устройство правосудия было главной его заботой
после вступления на престол. «Я еще смолоду,— говорил
император,— слышал о недостатках у нас по этой части,
<» ябеде, о лихоимстве, о несуществовании полных на
нее законов или о смешении их от чрезвычайного мно-
жества указов, нередко между собой противуречивых».
Но правительство ничего не могло с этим сделать. Глав-
ней) причину неудач Николай видел в том, что «всегда
обращались к сочинению новых законов, тогда как надо
сперва основать старые на твердых началах». И как
• олько это было сделано, дело пошло быстрым ходом.
Вместо сочинения новых законов,— продолжал Нико-
i.iii,— я велел собрать сперва вполне и привести в поря-
юк те, которые уже существуют, а самое дело по его
h i кности взял в непосредственное мое руководство»06.
Заседание закончилось торжественным апофеозом
«•нершенно в духе Николая I. Он подозвал к себе Сперан-
м»го и, обняв в присутствии всех, надел на него снятую
< спя Андреевскую звезду — высшую награду империи,
’и картина была впоследствии запечатлена на одном из
« 1ырех барельефов клодтовского памятника Николаю I
и.1 Исаакиевской площади.
Вообще, если вдуматься, торжество самодержавия
। января 1833 г. было в то же время трагедией
। и ши великого русского реформатора. Трагедией, кото-
। \ н» он, видимо, сам никогда до конца не осознал. В Сво-
। мконов центральное место занимало подготовленное
М М. Сперанским собрание законов и постановлений
\ v III - начала XIX века об основах государственного
131
строя России, получившее название «Основные законы
Российской империи». Первая статья «Основных зако-
нов» определяла форму правления в России: «Импера-
тор Российский есть монарх самодержавный и неограни-
ченный. Повиноваться верховной власти не только за
страх, но и за совесть сам Бог повелевает». Остальные
статьи развивали и дополняли основную мысль. И созда-
ние такого документа выпало на долю человека, который
был совершенно убежден в необходимости буржуазных
реформ в России, который в царствование Александра I
готовил грандиозные планы преобразования страны по
западному образцу, мечтал о народном представительст-
ве и парламенте, понимал необходимость и неизбеж-
ность разделения властей. За это ему грозили арест, мно-
голетняя ссылка. Но стоило ему употребить свой талант
и знания на законодательное оформление противополож-
ных начал и принципов, как он был осыпан милостями
и обласкан властями. В 1839 году Николай I, узнав о
смерти Сперанского, говорил М. А. Корфу: «Михайла
Михайловича не все понимали и не все умели довольно
ценить; сперва я и сам в этом более всех, может статься,
против него грешил. Мне столько было наговорено о
его превратных идеях, о его замыслах; клевета осме-
лилась коснуться его даже и по случаю истории 14-го де-
кабря! Но потом время и опыт уничтожили во мне дей-
ствие всех этих наговоров. Я нашел в нем самого верного
и ревностного слугу, с огромными сведениями, с огром-
ною опытностью, с неустававшею никогда деятельностию.
Теперь все знают, чем я, чем Россия ему обязаны, и
клеветники давно замолчали»6‘.
Столкнувшись в первые же годы своего царствования
с повседневным пренебрежением к нормам закона, Ни-
колай принялся упорно и постоянно это пресекать.
Характерны его резолюции на мемориях Государствен-
ного совета по поводу случаев применения пыток поли-
цией и судебными органами. Так, случай, когда частный
пристав отдал приказ приковать цепью к стулу взятого
для допроса в съезжий дом бывшего рядового, Совет
квалифицировал как пытку, строго запрещенную зако-
ном, и предложил передать этот факт на рассмотрение
местного губернского начальства. Это вызвало следую-
щую резолюцию Николая I: «Согласен, но министру
юстиции предписать наистрожайше всем прокурорам
осмотреть, есть ли подобные стулья и проч, с цепями,
132
и истребить со строжайшим повелением не изобретать
ничего подобного»68.
Еще выразительнее эмоциональная резолюция импе-
ратора на мемории Государственного совета о смерти
некоего Климова, посаженного станичным начальством
«в неподвижную колоду», где он бился, «кричал и через
несколько часов умер». Николай написал на мемории:
«Из дела видно, что человек от последствий пытки
умер. Дело ужасное и доказывающее совершенное небре-
жение начальства. (...) Я предписываю заготовить указ
С енату, дабы оным наистрожайше подтверждено было,
чтобы никто и нигде не осмеливался выдумывать осо-
бых способов наказания или содержания под предлогом
безопасности»69. Отвращение к жестокости, к самой воз-
можности пытки, очевидное в этих словах императора,
вызывает уважение. Однако может показаться необъяс-
нимым, почему Николай так ужасается гибели одного
человека под пыткой и совершенно хладнокровно вос-
принимает смерть сотен солдат, засеченных шпицрутена-
ми во время подавления волнений 1831 года в Новгород-
• ких военных поселениях. Все дело в том, что шпиц-
рутены были предусмотрены законом, воинским уставом.
\ стул с цепями и неподвижная колода были незакон-
ны. Об этом говорит и сам конец возмущенной резо-
иоции Николая, и требование запретить выдумывание
особых способов наказания».
Восстание на Сенатской площади, как мы уже видели,
-казало мощное воздействие на образ мыслей и действий
Николая. Законодательное оформление принципов не-
। раниченного самодержавия шло рука об руку с робки-
ми попытками подготовки отдельных реформ. Но был и
- тс один не менее важный и чрезвычайно пагубный
। in России урок, извлеченный Николаем из декабрьских
<>бытий 1825 года. Восстание явилось для него исход-
ным пунктом решительного отрицания западного пути,
и* сущего в себе дух революционной «заразы». В то время
• .*к в большинстве западных государств политический
• рой преобразовывался, принимая новые конституци-
нные формы, в России происходило укрепление край-
них форм самодержавия, которым придавался ярко вы-
с 1женный националистический характер. Именно во вре-
। на Николая I Россию и Европу впервые стали противо-
н<н га вл ять друг другу, как два разных мира, основанных
h i совершенно различных принципах, формирующих
133
политический, национальный и религиозный быт наро-
дов. «Царствование Николая I,— писал А. Е. Пресня-
ков,— золотой век русского национализма»70. Первый
шаг в этом направлении был сделан в одном из мани-
фестов, изданных сразу после восстания 14 декабря.
В нем специально подчеркивалась необходимость «очис-
тить Русь святую от (...) заразы, извне к нам нанесен-
ной»' \ В манифесте, изданном по завершении следствия
над декабристами, было сказано, что подавление восста-
ния «очистило Отечество от следствий заразы, столько
лет среди его таившейся». Утверждалось, что зараза эта
пришла с Запада, так как «не в свойствах, не во нравах
русских был сей умысел». Для упрочения государствен-
ной власти предлагалось насаждать «отечественное,
природное, не чужеземное воспитание»72.
В 1831 году убеждение, что западное воспитание
подрывает основы русской жизни и что с этим необхо-
димо как можно скорее покончить, приобрело по жела-
нию Николая I законодательные очертания. На рассмот-
рение Государственного совета по его распоряжению
была внесена записка «О некоторых правилах для вос-
питания русских молодых людей и о запрещении воспи-
тывать их за границей». Посылая записку в Совет,
Николай писал, что «заключающееся в ней постановле-
ние о предпочтительном воспитании молодых людей в
России весьма полезно». Члены Совета полностью разде-
ляли мнение и автора записки, и самого императора.
Более того, во время обсуждения было высказано пред-
ложение брать с отъезжающих за границу подписку, что
они не будут обучать своих детей вне России. Предложе-
ние понравилось Николаю I, и на представленном ему
журнале заседания департамента законов от 5 февраля
1831 г. он написал: «Подписки же брать с отъезжающих
за границу может быть полезно при выдаче паспортов;
исключения зависеть будут единственно от меня по одним
самым важным причинам» 3.
В том же 1831 году, летом, произошли события,
которые оказались как бы проверкой твердости характе-
ра Николая I и силы его натуры. Начавшаяся еще в
предыдущем году эпидемия холеры, вызвавшая тогда
несколько волнений, вспыхнула теперь с новой силой.
С 14 (26) июня холера открылась в Петербурге и через
несколько дней приобрела угрожающие размеры. 17 (29)
июня в Петербурге было получено известие о кончине
134
от холеры великого князя Константина Павловича. В те
же дни холерой заболел А. X. Бенкендорф, что обнару-
жилось сразу же после того, как он покинул царский
кабинет. «Тотчас взяты были всевозможные меры пре-
досторожности,— вспоминал впоследствии Бенкен-
дорф,— для охранения царского жилища от привезенной
мною заразы. Но государь в ту же ночь навестил меня
и потом в течение с лишком трех недель каждый день
удостаивал меня своим посещением и продолжитель-
ною беседою»74.
Тем временем в городе начались волнения. Распро-
странялись слухи, что эпидемия — результат предна-
меренного отравления. На Сенной площади толпа раз-
громила больницу, изранила и выкинула на улицу боль-
ных, были убиты несколько докторов. Полиция ничего
не могла поделать с многотысячной толпой. Лишь вмеша-
тельство командующего гвардией И. В. Васильчикова,
приведшего под гром барабанов на Сенную батальоны
Семеновского полка, заставило толпу несколько рас-
сеяться. Но волнения не утихали.
На следующий день, 23 июня (5 июля), о бунте на
Сенной площади стало известно Николаю I. Он тотчас же
отправился за батальоном Преображенского полка и
вместе с ним поспешил на площадь, где опять скопи-
лось около 5 тысяч человек, Николай бесстрашно въехал
в толпу и, встав в коляске, обратился к народу с
речью: «Вчера учинены были злодейства, общий порядок
был нарушен. Стыдно народу русскому, забыв веру отцов
своих, подражать буйству французов и поляков, они вас
подучают, ловите их, представляйте подозрительных
начальству, но здесь учинено злодейство, здесь прогнева-
ли мы Бога, обратимся к церкви. На колени, и просите
у Всемогущего прощения». После этих слов вся площадь
замерла, опустившись вместе с императором на колени.
Картина, безусловно, впечатляющая. Одержав, таким об-
разом, нравственную победу над толпой, Николай продол-
жал наступать уже более уверенно. «До кого вы добирае-
юсь,— теперь уже грозно вопрошал император,— кого
вы хотите, меня ли? Я никого не страшусь, вот я». По
словам очевидца, князя А. С. Меншикова, народ после
п’ого пришел в совершенный восторг и со слезами на
• «азах кричал «ура». Николай поцеловал одного старика
из толпы и с торжеством удалился в Петергоф75.
Однако холера продолжала косить людей, унося
135
в Петербурге до 600 жизней в день. Волнения распростра-
нились на Новгородские военные поселения. В Старой
Руссе было разгромлено здание, занимаемое полицией,
убит городничий, разграблены питейные дома. Николай,
убедившийся в собственной силе, рискнул появиться и
среди восставших военных поселян. Тут его опять ждал
успех. Восстание было усмирено, а его участники жестоко
наказаны. Правда, восстание окончательно убедило Ни-
колая, что затея Александра I и Аракчеева решить
вопрос содержания армии путем содания военных посе-
лений совершенно провалилась. 8 (20) ноября 1831 г.
Новгородские военные поселения были ликвидированы, а
военные поселяне превращены в пехотных солдат, от-
бывавших рекрутскую повинность на общих основаниях.
В 1836 году были уничтожены военные поселения в
Белоруссии.
Вообще 1830—1831 годы принесли Николаю много
волнений. В первую очередь это было связано с подъемом
революционного движения в Западной Европе, револю-
цией 1830 года во Франции, а также с польским
восстанием 1830—1831 годов. Революционная «зараза»,
которую он стремился не допустить в Россию, вновь
стояла на ее пороге. Особенно тревожным было положе-
ние в Польше. Вспыхнувшее в ноябре 1830 года в Вар-
шаве восстание привело к бегству оттуда великого
князя Константина Павловича и выводу всех русских
войск. Более того, решением сейма Николай был лишен
польской короны и получил требование восстановить
Польшу в границах 1772 года, гарантировав соблюдение
конституции 1815 года. В ответ Николай сформировал
специальную армию под командованием фельдмаршала
И. И. Дибича и, потребовав от поляков безоговорочной
капитуляции, двинул войска на Варшаву. Однако быстрой
победы добиться не удалось. Два сражения зимой и
весной 1831 года не привели к разгрому поляков,
хотя русская армия и имела значительный перевес.
Николай был встревожен. «Теперь поляки будут иметь
достаточно времени, чтобы восполнить свои потери, укре-
пить, что им нужно, одним словом, изгладить все следы
своего поражения»76,— с горечью писал Николай Дибичу.
Так оно и случилось. Лишь осенью 1831 года, после того,
как умершего от холеры Дибича сменил И. Ф. Паске-
вич, русской армии удалось взять штурмом Варшаву и
подавить восстание. Относительная самостоятельность
136
Польши была ликвидирована, конституция 1815 года от-
менена, а Царство Польское провозглашено неотъемле-
мой частью Российской империи («Органический статут
1832 года»).
События 1830—1831 годов стимулировали оформле-
ние теории так называемой «официальной народности»,
появление которой связано с именем николаевского
министра народного просвещения С. С. Уварова. Еще
будучи товарищем министра, Уваров представил Нико-
лаю I отчет о ревизии Московского университета, где
впервые сформулировал основные положения своей зна-
менитой триады — православие, самодержавие, народ-
ность. Именно они, по мнению Уварова, в наиболее
концентрированном виде представляли собой живитель-
ные источники силы и могущества России, «последний
якорь спасения» и «вернейший залог силы и вели-
чия»77. На этих-то началах и предлагал Уваров Нико-
чаю построить все воспитание подрастающего поколе-
ния, внедрять их в качестве основополагающих прин-
ципов отечественной литературы, искусства, науки и про-
свещения. Как справедливо писал С. М. Соловьев, Ува-
лов внушил Николаю «мысль, что он, Николай, творец
какого-то нового образования, основанного на новых на-
чалах, и придумал эти начала, т. е. слова: православие,
амодержавие и народность; православие — будучи без-
божником, не веруя в Христа, даже и по-протестант-
ки; самодержавие — будучи либералом; народность —
че прочитав в свою жизнь ни одной русской книги, пи-
авши постоянно по-французски или по-немецки»'8.
В принципе в этой идеологической триаде Уварова
«с было ничего нового. Уже Н. М. Карамзин в записке
О древней и новой России» писал, что самодержа-
вие есть «палладиум» России. И он же утверждал
мысль о нерасторжимом единстве православия с само-
(Сржавием, а того и другого—с Россией. У Карамзи-
на не было только идеи о том, что государство должно
. 1ять на себя функции активного насаждения этих посту-
ки ов. Николай же, глубоко поверив в них, принял их
» <1к свою программу и начал добиваться ее реализации.
\ способов борьбы за свои цели у самодержца было
.»олее чем достаточно: от поддержки (моральной, а глав-
1кч‘, материальной) адептов угодных правительству воз-
<рений до прямого насилия над своими идейными оппо-
нентами. Квасной патриотизм нашел благодатную почву
137
на страницах официозной газеты «Северная пчела», изда-
вавшейся Ф. В. Булгариным и Н. И. Гречем. М. П. По-
годин в своих исторических сочинениях, исследуя проб-
лему возникновения государства в России и на Западе,
приходил к выводу, что у нас в основе этого процесса
лежало призвание, а не завоевание. А это, в свою очередь,
определяло особый вид «патриархального» самодержа-
вия, основанного на «единении» царя с народом. В Рос-
сии. писал Погодин, «управление государством учрежда-
ется на всеобщем и исключительном попечении власти о
благе народа». Именно такие сочинения удостаивались
одобрения и поддержки правительства.
Совсем иначе действовало оно по отношению к лю-
бой попытке высказать гласно иные воззрения. Хресто-
матийной стала история публикации «Философического
письма» П. Я. Чаадаева и последовавших репрессий.
Высказанный им пессимистический взгляд на прошлое
и настоящее России и на роль православия в истории
Отечества, составлявший суть этого сочинения, появив-
шегося в 1836 году в пятнадцатой книжке журнала
«Телескоп», не мог быть оставлен Николаем без послед-
ствий. Журнал был закрыт, его редактор Н. И. Надеждин
сослан, цензор отстранен от должности, а сам Чаадаев
по личному распоряжению Николая признан «умалишен-
ным». А. X. Бенкендорф писал московскому генерал-
губернатору: «Государю императору угодно, чтобы ваше
сиятельство по долгу звания вашего приняли надлежа-
щие меры к оказанию г. Чаадаеву всевозможных попе-
чений и медицинских пособий. Его величество повелева-
ет, дабы вы поручили лечение его искусному медику, вме-
нив сему последнему в обязанность непременно каждое
утро посещать г. Чаадаева, и чтоб сделано было распо-
ряжение, дабы г. Чаадаев не подвергал себя вредному
влиянию нынешнего сырого и холодного воздуха; одним
словом, чтобы были употреблены все средства к восста-
новлению его здоровья»79. Распоряжения эти выполня-
лись неукоснительно, и, как писал в одном из писем
А. И. Тургенев, друзья боялись, «чтобы он и в самом деле
не помешался»80.
Здесь уместно заметить, что Николай твердо верил
во всесилие государства. Пытаясь во всем подражать
Петру, он смотрел на государство как на инструмент,
который способен изменять мир. Однако, в отличие от
своего великого предка, Николай на самом деле вовсе не
138
стремился к изменению окружающего мира. Ему было
достаточно того, что бюрократический аппарат позволяет
регулировать и держать под контролем жизнь общества.
Взгляды Николая I на предназначение государства
и государственной власти окончательно сложились к кон-
цу 40-х годов. Их суть очень удачно сформулировал один
из самых близких к императору людей — уже знакомый
читателям Я. И. Ростовцев, ставший к тому времени
крупным бюрократом. В написанном им «Наставлении
для образования воспитанников военно-учебных заве-
дений» государственная власть определялась как «совесть
общественная», имеющая такое же значение, как личная
совесть для деятельности человека. «Закон совести,
закон нравственный обязателен человеку как правило
для его частной воли; закон верховной власти, закон
положительный обязателен ему как правило для его
общественных отношений»,— писал Ростовцев. Для него,
как и для Николая, и воля отдельного человека, и воля
целого общества есть элемент анархический, который и
призвана подавлять государственная власть, «чтобы охра-
нить общество от разрушения и утвердить в нем порядок
нравственный». «В этом проявляется закон верховной
власти», основа которого, с одной стороны, «ничем не
ограниченная преданность» воле огца небесного, с дру-
гой — «покорность земной власти, как данной свыше».
Опираясь на подобное понимание отношений общества
и государства, Николай, как справедливо писал
А. Е. Пресняков, «пытался свести государственную власть
к личному самодержавию «отца-командира», на манер
военного командования, окрашенного в духе всего быта
эпохи патриархально-владельческим, крепостническим
пониманием всех отношений властвования и управле-
ния»81.
Николай хорошо понимал, что в этих условиях функ-
ционирование государственной машины в значительной
степени зависит от контроля и характера наказаний за
упущения по службе. С этой точки зрения очень пока-
зательна полемика, развернувшаяся в 1829 году между
Николаем I и Государственным советом. Обсуждая сис-
тему взысканий с низших чиновников, Совет высказался
против замены денежных штрафов арестами. Николай
не согласился с мнением Совета, считая, что нельзя
наказывать арестом только городничих, с остальных же
«пени... взыскивать есть только побуждать их к неправед-
139
ному любостяжанию, ибо у кого нет почти чем жить, с
того взыскивать нечего»82. В 1830 году полемика про-
должилась: Государственный совет считал, что самая
эффективная мера воздействия на гражданских чинов-
ников — денежный штраф. Николай снова возразил:
«С сим мнением Государственного совета я никак согла-
ситься не могу; при ограниченных наших окладах пени
денежные есть вещь не только невозможная, но, смело
сказать можно, пагубная, есть побуждение ко взяткам и
другим злоупотреблениям; воздухом жить нельзя, а у то-
го, кто 150 рублей получает в год, имеет жену и детей,
вычесть треть жалованья есть вещь несбыточная и про-
тивная здравому рассудку»83.
Общей тенденцией перестройки государственного
управления при Николае I была военизация государствен-
ного аппарата. Если некоторые ведомства были пол-
ностью военизированы (горное, лесное, путей сообще-
ния), то и обычное гражданское управление постепенно
превращалось в управление военное. К концу царство-
вания во главе 41 губернии из 53 существовавших
стояли военные губернаторы84. Вся бюрократическая
система достигла предельной централизации и должна
была действовать, по мысли Николая, с тою же строй-
ностью и дисциплиной, как хорошая армия, которая
представлялась ему идеальным образцом для устройства
всего общества. «Здесь порядок, строгая безусловная
законность, никакого всезнайства и противоречия, все
вытекает одно из другого,— говорил Николай.— Я смот-
рю на человеческую жизнь только как на службу, так
как каждый служит»80.
Именно поэтому он с такой тщательностью вникал
во все, что касалось мундиров, формы, чинов, входя во все
мелочи. Он считал нужным самому определять и цвет
обшлагов, и расположение шитья, и отличия мундира
председателя Государственного совета от мундира члена
Совета. Изумительна резолюция Николая на докладной
записке государственного секретаря от 29 апреля 1826 г.
с ходатайством перед Государственным советом о назна-
чении ему особого мундира: «Мундир иметь всем членам
не военным зеленый с красным воротником и обшла-
гами, с шитьем по классам по воротнику, обшлагам и
карманам, а председателю и по швам, а пуговицы с
гербами. Вседневный мундир тот же, но с одним верхним
кантом по воротнику, обшлагам и карманам»86.
140
На протяжении 30 лет царствования в центре внима-
ния Николая I был крестьянский вопрос. Свидетельство
тому — девять созданных им Секретных комитетов по
крестьянскому делу, безуспешно пытавшихся решить, как
лучше приступить к постепенному освобождению кре-
постных крестьян. Поэтому трудно согласиться с реши-
тельным утверждением Н. Я. Эйдельмана, будто Нико-
лай I всю жизнь не сомневался, что «отмена крепостного
права большее зло, чем само крепостное право»87. Хотя
практические результаты деятельности комитетов были
ничтожны, но сам факт постоянного возвращения к этому
вопросу доказывает: император понимал, что крепостное
право если и не совсем отжило, то, несомненно, отживает
свой век.
Но как его упразднить? Этого Николай не знал.
И путь, избранный им для решения этой кардинальной
проблемы русской жизни, в сущности, обрекал на неудачу
любые попытки сдвинуть дело с мертвой точки. Отдавая
разработку реформы высшим чиновникам империи, из
которых неизменно составлялись Секретные комитеты,
император сам связывал себе руки.
Самодержавный властелин, действительно обладав-
ший неограниченной властью, оказывался бессильным
перед крепостническими убеждениями высших сановни-
ков. Вся сила его зиждилась на подчинении законам
системы и сразу иссякала, как только требовалось
выйти за их пределы. Но именно это и было необхо-
димо для решения крестьянского вопроса.
Конечно, речь идет вовсе не о поражении прогрес-
сивного монарха в борьбе с реакционным окружением.
Ведь Николай сам избрал для управления подвластной
ему огромной империей тех своих ближайших сотруд-
ников, которым он и поручал заседать в Секретных ко-
митетах. Однако тот факт, что царь вновь и вновь воз-
вращался к попыткам решения крестьянской проблемы,
и создание им все новых Секретных комитетов говорят
о том, что Николай I был более сложной политической
фигурой, чем принято было считать в советской историо-
графии на протяжении десятилетий. Серьезность намере-
ний Николая I приступить к выработке основ освобож-
дения крестьян проявилась к середине 30-х годов.
Человеком, которому император доверял свои сокро-
венные мысли по этому вопросу, был П. Д. Киселев.
Еще в 1834 году император, как вспоминал позднее Кисе-
141
лев, сказал ему, что, занимаясь рассмотрением трудней-
ших дел, «он во главе их признает необходимейшим пре-
образование крепостного права, которое в настоящем его
положении оставаться не может»88. Тесные отношения
царя с Киселевым еще более укрепились в результате
успешного проведения последним реформы государствен-
ных крестьян. В бумагах Киселева сохранилась запись
его беседы с императором 17 февраля 1836 г. На этот
раз речь шла о необходимости начать разработку
проекта реформы и о намерении Николая поручить это
Киселеву под своим личным руководством. Именно в этот
день император сказал Киселеву фразу, ставшую широко
известной: «Ты будешь мой начальник штаба по кресть-
янской части», смысл которой был, конечно, шире рефор-
мы только государственных крестьян, о которой тогда
шла речь89.
Обе приведенные беседы императора с Киселевым
в полной мере проясняют, во-первых, отношение Нико-
лая I к проблеме освобождения крестьян в целом, вы-
раженное не в официальной речи или манифесте, а в
частной беседе с глазу на глаз, смысл которой, что осо-
бенно важно, носил программный характер, и, во-вторых,
взгляды по этому же вопросу Киселева, которого импе-
ратор, конечно, не случайно избрал своим конфидентом.
Реформа государственной деревни, общая числен-
ность крестьян в которой лишь немногим уступала
численности помещичьих крестьян, явилась реализацией
идей, возникших в ходе работы Секретного комитета
1835 года. Исходя из того, что реформа крепостных
отношений может быть проведена для основных катего-
рий крепостного крестьянства одновременно, Комитет
предложил план так называемой «двуединой реформы»,
которая в равной мере коснулась бы и помещичьей, и
государственной деревни. Предполагалось рядом мер
подготовить слияние государственных и частновладель-
ческих крестьян. Не вдаваясь в детали проекта, отметим
только, что поскольку государственные крестьяне были
лично свободны, то уравнивание прав этих двух основных
сословий крепостного крестьянства в глазах современни-
ков было не чем иным, как ликвидацией права поме-
щика распоряжаться личностью крестьянина.
Однако заниматься одновременно и государственной,
и помещичьей деревней Николай признал неудобным, и
было решено начать с подготовки реформы государ-
142
ственных крестьян. Для этого было создано специальное
Пятое отделение собственной Его Императорского Вели-
личества канцелярии, во главе которого был поставлен
П. Д. Киселев. Внутри этого отделения при активном
содействии М. М. Сперанского была создана новая
система управления государственными имениями. 26 де-
кабря 1837 г. Николай подписал указ о создании
Министерства государственных имуществ. Как видим, ни-
какого принципиального изменения в положении госу-
дарственных крестьян не произошло — речь шла только
о реорганизации управления ими. Вновь и вновь про-
водилась в жизнь мысль Николая о том, что государство,
ничего решительно и принципиально не меняя, в состоя-
нии решать любые проблемы одними структурными пре-
образованиями.
Министерство государственных имуществ, по мысли
авторов проекта, должно было следить за экономиче-
ским благосостоянием крестьян, собирать с них подати и
налоги, гарантировать их гражданские права, оказывать
им врачебную помощь, заботиться о распространении
грамотности и т. п. Для этого создавался мощный
бюрократический аппарат как в центре, так и на местах.
Вершиной аппарата стало Министерство государст-
венных имуществ, в губерниях были созданы палаты
государственных имуществ, ставшие местными органами
министерства. Каждая губерния делилась на несколько
округов, во главе которых стояли окружные начальники
и их помощники, каждый округ — на несколько волостей,
которые управлялись уже на выборной основе, волости —
на сельские общества, где избирались сельские стар-
шины, сельские старосты, сборщики податей, смотри-
тели хлебных магазинов, сотские, десятские и, наконец,
члены сельских судебных расправ.
Возник большой и дорогостоящий бюрократический
аппарат, в котором чиновник играл ту же роль, что и по-
мещик в частновладельческой деревне. Сохранение в
неизменности прежних крепостнических принципов да-
вало многим современникам законное основание считать,
что гнет чиновников не столь уж сильно отличается
от гнета помещиков. Нельзя не признать, однако, что
положение государственных крестьян всегда было лучше
положения крестьян в деревне помещичьей. Новая же
система управления позволила еще несколько улучшить
их положение. Местные и центральные органы занима-
143
лись увеличением наделов там, где они были меньше
установленных норм, переселением государственных
крестьян из центров аграрного перенаселения на окраи-
ны, где еще хватало свободных земель, улучшалась и ре-
гулировалась оброчная система, министерство стреми-
лось перевести все натуральные повинности в денежные и
и тем самым стимулировало развитие рыночных отноше-
ний, строились школы, больницы, ветеринарные пункты,
внедрялись прогрессивные формы ведения хозяйства.
Таким образом, хотя реформа и не внесла принци-
пиальных изменений в положение государственных крес-
тьян, но все же она принадлежит к немногим удав-
шимся мероприятиям николаевского царствования.
А П. Д. Киселев за свою деятельность в министерстве
прочно завоевал в консервативной и реакционной части
общества репутацию «красного».
Успех первой части «двуединой реформы» побудил
Николая вскоре учредить еще один Секретный коми-
тет — на этот раз с целью подготовки реформы поме-
щичьей деревни. Комитет был создан в 1839 году.
К тому времени крупные политические деятели первой
четверти XIX века сошли уже в могилу, и в новом Ко-
митете на первый план вышли деятели нынешнего цар-
ствования. Председателем Комитета был назначен
И. В. Васильчиков, но было ясно, что не ему, а П. Д. Ки-
селеву предназначена в нем ведущая роль. Назначение
И. В. Васильчикова определялось не только его положе-
нием председателя Государственного совета и Комитета
министров и предшествовавшей совместной работой с
Киселевым в Комитете, готовившем реформу государ-
ственных крестьян. Немалую роль играли его личные дру-
жеские отношения с императором. Он, как вспоминал
М. А. Корф, был «человек, которого император Нико-
лай не только любил, но и чтил, как никого другого...
которого он считал и называл своим другом»90. Кроме
Киселева и Васильчикова в Комитет были включены:
министр юстиции Д. Н. Блудов, управляющий Мини-
стерством внутренних дел А. Г. Строганов, глава Пер-
вого отделения собственной Его Императорского Величе-
ства канцелярии А. С. Танеев, чиновник этого отделе-
ния В. Я. Ханыков и два члена Государственного сове-
та — А. Ф. Орлов и П. А. Тучков.
«Высочайшее повеление» о создании Комитета возла-
гало на него достаточно определенные задачи. Комитету
144
поручалось «сделать безотлагательно пересмотр закона
об увольнении в вольные хлебопашцы» (закона 1803 г.,
не имевшего никаких практических результатов). Еще
конкретнее — наметить такие новые условия, на которых
помещики могли бы освобождать своих крестьян, «не
стесняясь нынешним положением о свободных хлебо-
пашцах, которое новым положением изменится»91.
Очевидно, что Комитет, по мысли Николая I, должен
был заложить основы постепенно реализуемой рефор-
мы — теперь уже помещичьей деревни. Единственным
условием, поставленным императором, была неприкосно-
венность помещичьей земельной собственности. И, конеч-
но, дело должно было вестись в строжайшей секретности.
Однако отчетливо выраженное намерение Николая I
наметить спасительный для империи и вместе с тем не
нарушающий экономических выгод помещиков путь осво-
бождения крестьян и на этот раз не достигло успеха.
Вся деятельность Комитета 1839—1842 годов — это
история того, как консервативное большинство его чле-
нов, пользуясь тактикой пассивного сопротивления, кри-
тикой без позитивных предложений, сводило на нет лю-
бую программу, а вместе с ней и саму идею реформы.
Но вместе с тем это и история того, как император,
столь решительно поддержавший сначала проекты Кисе-
лева, шаг за шагом отступал от них, как только наталки-
вался на сопротивление им самим подобранной бюрокра-
тической элиты.
Основой для обсуждения в Комитете стала подго-
товленная Киселевым записка с критикой указа о воль-
ных хлебопашцах 1803 года, с предложениями по сущест-
ву порученных Комитету вопросов. Работая над ней,
Киселев опирался на тесный личный контакт с импе-
ратором. Еще не закончив работу над своей запиской,
Киселев представил Николаю 1 (13) февраля 1840 г. ее
программу, озаглавленную «О мерах правительства в
отношении к крепостному состоянию». Составленная в
достаточно общих выражениях, программа эта позволяла
наполнить их потом любым содержанием. Можно не со-
мневаться, что, прежде чем развернуть эту программу в
свой проект, Киселев обсуждал будущее его содержание
с царем. Это подтверждает, в частности, следующий
факт. Завершив в марте 1840 года работу над проектом,
Киселев сперва представил его при особом докладе царю,
объясняя, что желает убедиться, имел ли он «счастие вы-
10 Зак. № 375
145
разить вполне высочайшие намерения». Видимо, Киселев
действительно считал необходимым повторно согласо-
вать свой проект с Николаем I, и смысловое ударение
на том, вполне ли удалось ему выразить мысли императо-
ра, не случайно.
Доклад Киселева царю от 18 марта 1840 г. позволяет
понять предлагавшийся им механизм решения крестьян-
ского вопроса. Он исходил из трезвого понимания кре-
постнических позиций основной массы помещиков и не-
возможности рассчитывать на их содействие постепенной
ликвидации крепостного права. Поэтому предлагалось
следующее: личное освобождение крестьян должно было
проводиться при регламентации верховной властью но-
вых взаимоотношений крестьян с помещиками; стержнем
его стало бы предоставление крестьянам земли за опре-
деленные повинности; предлагалась и целая система
мер, которые стимулирорали бы постепенный перевод
большей части крестьян в свободные хлебопашцы.
Естественно было бы предположить, что все идеи Ки-
селева, сформулированные и в программе будущей
записки, и в докладе царю, найдут развернутое выраже-
ние в самой записке, представленной Николаю I вместе
с докладом. Это, однако, было не так. План действий
верховной власти, предложенный Киселевым, оставался
известным лишь его автору и императору.
Какой же проект реформы был предложен Киселевым
Комитету? Проанализировав историю крепостного права
в России и опыт освобождения крестьян в других
странах, он предложил способ освобождения, подобный
использованному в Австрии и Дунайских княжествах.
Принципами проекта были: отчуждение помещиками час-
ти их земельной собственности в пользование крестья-
нам и обязанность последних компенсировать это труда-
ми или денежным оброком, личная свобода крестьян,
право на движимую собственность и право, выполнив
обязанности в отношении помещика, «переходить в дру-
гое состояние или переселяться на другие свободные
владельческие земли».
Главное значение проекта Киселева состояло в том,
что государство не оставляло более на волю помещиков
определение ни размеров крестьянского надела, ни фор-
мы и объема повинностей и создавало такие условия, ко-
торые принуждали помещиков следовать этому новому
порядку. Однажды добровольно заключенные помещиком
146
с крестьянами условия, и в том числе передача им
большей части своей земли, не могли быть потом пере-
смотрены, так как земля поступала в пользование кресть-
янской общины. Таким образом, будь этот проект реали-
зован, предлагаемый порядок стал бы основой переходно-
го этапа к освобождению крестьян с землей.
18 марта записка и доклад Киселева были отправ-
лены царю. «Читал с особенным вниманием и полным
удовольствием,— писал Николай I, возвращая их в тот же
день Киселеву,— начала, на коих основан проект, мне
кажется, весьма справедливы и основательны. Я не нашел
сделать ни одного замечания и разрешаю внесть в Ко-
митет»92. Естественно было бы ожидать, что Киселев,
представляя записку в Комитет, ознакомит его и со своим
докладом царю, и с его одобрительной резолюцией.
Ведь это сразу подорвало бы позиции его противников.
Но он этого не сделал. Тактика Киселева была слож-
нее.
В документе, предназначенном для Секретного коми-
тета, он развертывал свою программу далеко не пол-
ностью. Идеи о мерах, которыми следовало заставить
помещиков пойти по новому пути, и о самом механизме
действия верховной власти Киселев развивал только пе-
ред царем, надеясь на его дальнейшую поддержку.
Таким образом возникал еще один уровень секретности.
Поразительный, чисто российский парадокс! Обра-
тившись к одному из самых жгучих вопросов русской
щйствительности. правительство делало это втайне от
общества, создав Секретный комитет. Но и этому узкому
комитету, состоявшему из высших сановников империи,
не следовало знать об истинных планах царя и его бли-
жайшего советника. Тактика Киселева состояла в том,
чтобы на каждом уровне приоткрывать лишь определен-
ную часть своей программы, в полном объеме согласо-
вывая ее лишь с царем. Его одобрение было получено
и на проект, и на способ его реализации. Комитету был
представлен только проект, а механизм его осуществле-
ния был утаен. В проекте же Комитету предлагалось
утаить от общества подлинный смысл готовящегося
закона, выдав его просто за частичное развитие и допол-
нение указа 1803 года.
Изучение записки Киселева членами Комитета про-
должалось без малого полгода, и Комитет, естественно,
не заседал. Однако имевшие, по-видимому, место лич-
но
147
ные беседы Киселева с его членами, а также представ-
ленные частью из них письменные возражения заставили
Киселева переработать проект, пойдя на значительные
уступки консервативному большинству Комитета. Во-
первых, ограничивалось право лично свободного
крестьянина покинуть своего владельца, выполнив обяза-
тельства перед ним: по новому варианту для этого требо-
валось согласие помещика; во-вторых, вместо термина
«вольные хлебопашцы», подразумевавшего владение хле-
бопашца землей, вводился термин «обязанные крестья-
не»; наконец, перспектива личного освобождения всех
помещичьих крестьян, пусть и в отдаленном будущем,
составлявшая важный компонент программы, согласо-
ванной Киселевым с царем, была теперь исключена из
проекта.
Представив в ноябре 1840 года этот новый вариант
проекта, Киселев теперь уже надеялся достичь успеха
ценою незначительных уступок. Между тем он принял не-
которые организационные меры к сосредоточению в сво-
их руках дальнейшей работы над готовящимся законо-
дательным актом. Все делопроизводство Секретного ко-
митета было передано в Пятое отделение собственной
Его Императорского Величества канцелярии, которым
руководил сам Киселев. Очевидно, что это могло прои-
зойти только с согласия Николая 1, и это доказывает,
что он еще продолжал поддерживать программу Киселе-
ва, создавая благоприятные условия для ее успеха в
Комитете.
Но консервативные сановники пункт за пунктом
устраняли из проекта Киселева на каждом этапе обсуж-
дения все, что могло бы поставить реформу помещичьей
деревни на практическую почву, настаивая на предостав-
лении помещику всех условий перевода крепостных кре-
стьян в обязанные. Тем самым бесплодность будущего
законодательного акта была предопределена.
Тактика пассивного сопротивления, примененная ими
уже на следующем заседании 10 января, не дала принять
решения. Было решено только представить письменные
мнения о главной статье проекта — о крестьянских наде-
лах, правах и повинностях.
Итак, Киселеву не удалось добиться быстрого одоб-
рения своей программы. Его противники, напротив, убе-
дились, что могут сопротивляться его проекту. Как видно
из дальнейших событий, убедился в этом и Николай.
148
В представленных письменных мнениях члены Коми-
тета единодушно возражали против регламентации пра-
вительством земельных наделов и повинностей крестьян.
Но главную роль в изменении ситуации сыграла записка
морского министра А. С. Меншикова, представлявшая од-
но из «мнений». Она содержала альтернативный проект.
С этого момента одним принципам будущей реформы
(наделение крестьян землей и определение властями
обьема их повинностей, общинное землепользование)
были противопоставлены совсем другие (личное осво-
бождение крестьян без земли и возможность для поме-
щика договариваться с крестьянами без вмешательства
правительства).
В сложившейся ситуации для Киселева возможны бы-
ли два пути: либо добиваться одобрения своей програм-
мы, борясь и с позицией остальных членов Комитета, и с
планом Меншикова, либо подчиниться большинству и, от-
стояв все, что возможно, общими силами покончить с
гибельным, по его мнению, планом Меншикова. Первый
путь, однако, был реален, если бы Николай решился ока-
зать открытое давление на Комитет. Такой поддержки
не последовало, и Киселеву пришлось встать на путь
дальнейших уступок. В таком духе был составлен им в
феврале 1841 года еще один, компромиссный, вариант
проекта. Но к заседанию 28 февраля был подготовлен
неожиданный сюрприз: И. В. Васильчиков огласил новое
«высочайшее повеление». Оно явно противоречило «пове-
лению» 1839 года. Если тогда император призывал Ко-
митет искать пути решения крестьянского вопроса, «не
/тесняясь нынешним положением о свободных хлебо-
пашцах», то теперь, наоборот, подчеркивал, что поручен-
ные Комитету «занятия истекают из существа указа
1803 года». В «повелении» было ясно заявлено, что импе-
ратор «как прежде не имел, так и ныне не имеет наме-
рения дать когда-либо предполагаемому дополнению ука-
за 1803 года силу обязательного закона» и «собственное
желание помещиков» должно лечь в основу дополне-
ния.
Это был решительный поворот в позиции Николая.
Такая гласная декларация царя имела двойной смысл. Ее
прямое назначение заключалось в том, чтобы дать гаран-
тии, которых добивались крепостники, а формулировки
шевеления», предписывающие Комитету держаться су-
щества указа 1803 года, позволяли большинству исполь-
149
зовать его для дальнейшего урезания преобразований.
С другой стороны, «повеление» демонстрировало ограни-
ченность поддержки Киселева императором.
Вынужденный при дальнейшем обсуждении вносить в
документ изменения, уводившие его все дальше и дальше
от первоначальной программы освобождения крестьян,
Киселев попытался закрепить за правительством хотя бы
контроль за содержанием добровольных соглашений
крестьян с помещиками, утвердив его за своим ведом-
ством. Внеся в марте такое предложение в Комитет,
Киселев одновременно представил царю «экстракт» из
него, где гораздо яснее выражено недоверие к дворян-
ству и обоснована необходимость не допустить тяжелых
для крестьян условий, которые, несомненно, будут ста-
вить помещики.
Откровенные формулировки в «экстракте» свидетель-
ствуют о том, что Николай I продолжал оставаться в
курсе тактики Киселева. Не находя уже возможным
открыто его поддерживать вопреки позиции большин-
ства членов Комитета и всякий раз отступая перед ним,
император вместе с тем не препятствовал попыткам
Киселева удержать в готовящемся указе все, что возмож-
но, из прежнего своего плана. Но сама эта двойствен-
ность, неопределенность поведения Николая предрешали
победу реакционного большинства Комитета.
В итоге, завершая свою работу и готовясь представить
царю проект указа и всеподданнейший доклад, Комитет
сделал последний шаг к полному уничтожению первона-
чальных проектов (напомним — горячо одобренных Ни-
колаем): столь долго обсуждавшийся документ решено
было превратить в министерскую инструкцию, совершен-
но необязательную даже как развитие указа 1803 года.
Ясно, что к этому времени Киселев прекратил борьбу
за осуществление своих намерений. Перед ним был еди-
нодушный Комитет, за ним — ничего.
Представляя императору подготовленные Комитетом
документы, Васильчиков предлагал внести их на рассмот-
рение Государственного совета. Проект указа поступил
в Совет 13 марта 1842 г. Примечательно, что, готовясь
к обсуждению в последней инстанции указа даже в том
резко измененном виде, до какого его довели в Секрет-
ном комитете, верховная власть не была уверена в бес-
препятственном его утверждении. Поэтому Николай I
счел нужным лично выступить на заседании 30 марта
150
1842 г. и официально заявить о своем отношении к
проблеме.
Признав, что крепостное право есть очевидное зло,
царь, тем не менее, тут же заявил, что «прикасаться
к нему теперь было бы делом еще более гибельным» и
даже помысел об этом «в настоящую эпоху» был бы
просто «преступным посягательством на общественное
спокойствие и на благо государства». Успокоив таким
образом преобладавших в Совете консерваторов, Нико-
лай перешел к аргументам в пользу предложенного ука-
за, который он рассматривал как «дорогу к переходному
состоянию».
Главные достоинства указа, по его мнению, состояли
в том, что он продолжал прежнее законодательство,
исключал отчуждение в пользу крестьян земли и не-
двусмысленно заявлял, что «земля есть собственность
не крестьян, которые на ней поселены, а помещиков».
Для крестьян же «выгода» состояла в том, что они
оставались «крепкими земле» и им не угрожало превра-
щение в безземельных батраков93.
Отражала ли эта речь Николая его истинные взгляды
на крестьянский вопрос? Может быть, за время работы
Комитета они действительно изменились? Вряд ли это
так. В этом проявилась лишь раз и навсегда избранная
им линия поведения. Ведь и ранее, ведя далеко идущие
интимные беседы с Киселевым, император в своих офи-
циальных заявлениях был крайне осторожен и ни в какой
мере не связывал себя результатами этих частных бесед.
Столкнувшись же с полным неприятием сановной бюро-
кратией разработанных Киселевым планов решения
крестьянского вопроса, он решительно примкнул к ее
позиции. А так как, несмотря на всю секретность, слухи
о каком-то готовящемся преобразовании все же разлете-
лись по стране, тревожа крепостническое большинство
помещиков, то Николай, прекрасно помнивший о роли
дворянства в решении вопроса о российском престоле
в XVIII и начале XIX века, отступил вполне созна-
тельно.
Заметим, однако, что прямого отказа от перспективы
изменений в помещичьей деревне в речи императора тоже
не было. И если учесть, что вплоть до 1848 года возникали
новые Секретные комитеты, по частям занимавшиеся
проблемой крепостного права, то можно утверждать, что
Николай только в последние свои годы окончательно
151
оставил мысль об изменении положения крепостных
крестьян.
Что же представляла собой тогда Россия, под власт-
ной рукой Николая превратившаяся в военно-бюрократи-
ческую империю? Современники оставили множество
свидетельств об этом. Но, пожалуй, самую яркую картину
нарисовал не наш соотечественник, а наблюдательный
иностранец. В 1839 году в России побывал французский
аристократ, известный путешественник и писатель
маркиз де Кюстин. Его книга «Россия в 1839 году»,
вышедшая в свет четырьмя годами позднее, стала сен-
сацией. Успех ее в Западной Европе был ошеломляю-
щим.
К 1854 году тираж многочисленных изданий этой
книги на разных языках достиг почти 200 тысяч экземп-
ляров. В России книга де Кюстина была запрещена. По
словам Герцена, автор «оскорбительно много видел». Гер-
цен справедливо считал, что сочинение де Кюстина —
«самая замечательная и умная книга, написанная о Рос-
сии иностранцем».
Едва де Кюстин пересек русскую границу, первое же
столкновение с российскими чиновниками сразу дало ему
представление и о характере строя не известной ему
до тех пор страны, и о царящих в ней нравах. У де
Кюстина отобрали книги — почти все, без разбора, без
смысла.
«Столько мельчайших предосторожностей,— писал
де Кюстин,— которые считались здесь, очевидно, необхо-
димыми и которые нигде более не встречались, ясно
свидетельствовали о том, что мы вступаем в империю,
объятую одним лишь чувством страха, а страх ведь
неразрывно связан с печалью». У де Кюстина требовали
ответов на вопросы, на которые он уже давал раньше
письменные ответы, и чиновник никак не мог поверить,
что можно ехать в Россию без всякой корыстной
цели.
«— Значит, вы путешествуете исключительно из
одной любознательности?
- Да.
— Но почему вы направились для этого именно в Рос-
сию?
— Не знаю...»
Кажется, мелочь, но она превращалась в символ
огромной и бессмысленной бюрократической машины, во
152
власти которой, как довольно скоро уловил де Кюстин,
находится вся страна. «Россией управляет класс чинов-
ников,— уверенно заявлял он, немного оглядевшись и
вкусив первые плоды петербургской жизни.— Из недр
своих канцелярий эти невидимые деспоты, эти пигмеи-
тираны безнаказанно угнетают страну». Сложившаяся
система настолько могущественна, проницательно заме-
чает де Кюстин, что даже сам император в значительной
степени находится в руках бюрократов. «И, как это ни
парадоксально звучит, самодержец всероссийский часто
замечает, что он вовсе не так всесилен, как говорят, и с
удивлением, в котором он боится сам себе признаться, ви-
дит, что власть его имеет предел. Этот предел положен
ему бюрократией, силой страшной повсюду, потому что
злоупотребление ею именуется любовью к порядку, но
особенно страшной в России». Можно только удивляться
прозорливости де Кюстина, не знавшего, конечно, всех
перипетий только что рассмотренной нами неудачной
попытки решения крестьянского вопроса, но чутко уло-
вившего одну из главных черт николаевской системы —
всесилие бюрократии.
Другой основополагающий элемент системы, точно и
беспощадно подмеченный де Кюстином,— отсутствие в
России эпохи Николая I свободы. «Все здесь есть,—
саркастически восклицал он,— не хватает только свобо-
ды, т. е. жизни». Но можно ли говорить о свободе в
стране, больше похожей на казарму, чем на нормальное
место для жизни? «Русский государственный строй,—
подводил итог своим наблюдениям де Кюстин,— это
строгая военная дисциплина вместо гражданского управ-
ления, это перманентное военное положение, ставшее
нормальным состоянием государства». Его не могли об-
мануть рассказы крепостников о благодетельности кре-
постного права для русских крестьян. «Не верьте медо-
точивым господам,— писал он,— уверяющим вас, что
русские крепостные — счастливейшие крестьяне на све-
те, не верьте им, они вас обманывают. Много крестьян
в отдаленных губерниях голодают, многие погибают от
нищеты и жестокого обращения. Все страдают в Рос-
сии, но люди, которыми торгуют, как вещами, страдают
больше всех».
Но во имя чего, спрашивал себя де Кюстин, при-
носятся все эти жертвы? Отказ от свободы, преимущест-
ва которой перед деспотизмом были столь очевидны, мог
153
диктоваться только какой-то скрытой целью. Такой
целью, как полагал де Кюстин, было стремление к миро-
вому господству. «Русский народ,— писал он,— теперь
ни к чему не способен, кроме покорения мира. Мысль
моя постоянно возвращается к этому, потому что никакой
другой целью нельзя объяснить безмерные жертвы, при-
носимые государством и отдельными членами общества.
Очевидно, народ пожертвовал своей свободой во имя
победы. Без этой задней мысли, которой люди повинуют-
ся, быть может, бессознательно, история России пред-
ставлялась бы неразрешимой загадкой».
Отвращение к увиденному в николаевской России,
абсолютное неприятие самодержавия во всех его прояв-
лениях были столь велики, что, заканчивая книгу, де
Кюстин обращался к своим соотечественникам: «Когда
ваши дети вздумают роптать на Францию, прошу вас,
воспользуйтесь моим рецептом, скажите им: поезжайте
в Россию!.. Каждый, близко познакомившийся с царской
Россией, будет рад жить в какой угодно другой стране.
Всегда полезно знать, что существует на свете государ-
ство, в котором немыслимо счастье, ибо по самой своей
природе человек не может быть счастлив без свободы»94.
Горькие, но очень справедливые слова.
Но де Кюстин был неправ в том, что касалось стрем-
ления России времен Николая I к мировому господ-
ству. Этого не было. Роль жандарма Европы, которую
пытался играть российский император, отнюдь не тож-
дественна роли властелина мира. Но система действи-
тельно зиждилась на рабстве и насилии.
Мир менялся. В России же стремились только закре-
пить и упрочить то, что было. И действительно, в этом
Николай много преуспел. Особенно если брать внешнюю
сторону дела.
Бюрократический механизм отлично работал: нико-
лаевское делопроизводство не сравнить с делопроизвод-
ством прежних времен. Бумаги исправно переходили из
канцелярии в канцелярию. Армия блистала на смотрах.
Огромный чиновничий аппарат располагался в новых,
специально построенных лучшими архитекторами прави-
тельственных зданиях.
Но чем дальше, тем яснее становилась современ-
никам бесплодность действий императора. В 40-х годах
его уже не сравнивали с Петром. Ясно, что Россия не
получила нового великого реформатора. «Что за стран-
154
ный этот правитель,— писала о нем жена министра
иностранных дел графиня М. Д. Нессельроде,— он
вспахивает свое обширное государство и никакими пло-
доносными семенами его не засевает»95. С годами уста-
лость и разочарование стал ощущать и сам Николай.
А. О. Смирнова-Россет записала в своем дневнике 5 мар-
та 1845 г.: «Государь без императрицы, которой на зиму
врачи рекомендуют уезжать в Италию, грустит и одинок.
Занимается один по целым часам. Это все имеет влия-
ние на других. Государь сказал мне: „Вот скоро двадцать
лет, как я сижу на этом прекрасном местечке. Часто
удаются такие дни, что я, смотря на небо, говорю: зачем
я не там? Я так устал...“»96. Он работал все больше
и больше, а результаты были все плачевнее и плачев-
нее.
По словам А. Ф. Тютчевой, Николай «проводил за
работой восемнадцать часов в сутки из двадцати четы-
рех, трудился до поздней ночи, вставал на заре, спал на
твердом ложе, ел с величайшим воздержанием, ничем не
жертвовал ради удовольствия и всем ради долга и прини-
мал на себя больше труда и забот, чем последний поден-
щик из его подданных. Он чистосердечно и искренне
верил, что в состоянии все видеть своими глазами, все
слышать своими ушами, все регламентировать по своему
разумению, все преобразовать своею волею. В результате
он лишь нагромоздил вокруг своей бесконтрольной влас-
ти груду колоссальных злоупотреблений, тем более пагуб-
ных, что извне они прикрывались официальной закон-
ностью и что ни общественное мнение, ни частная
инициатива не имели ни права на них указывать, ни воз-
можности с ними бороться»97.
Таким его застала революция 1848 года. Началось
последнее, «мрачное», семилетие царствования Николая.
В полном великолепии и действенности проявилась его
роль жандарма Европы. Сначала в западные губернии
была стянута 300-тысячная армия, которая в любой мо-
мент была готова двинуться на подавление революции
в Пруссию, Австрию или Францию. В 1849 году этому
суждено было осуществиться — русские войска соверши-
ли венгерский поход, подавив революцию в Венгрии и
обеспечив династии Габсбургов существование еще на
60 с лишним лет.
Угроза революционного взрыва заставила Николая
открыто встать на путь реакции. Теперь он уже публично
155
отрекается от своих прежних намерений постепенно идти
к освобождению крестьян. Принимая дворянство одной
из губерний, Николай счел нужным заявить: «Неко-
торые лица приписывали мне по сему предмету самые
нелепые и безрассудные мысли и намерения. Я их отвер-
гаю с негодованием»98.
Цензурный гнет достигает в эти годы своего апогея.
Россия решительно отгораживается от всего цивилизо-
ванного мира. Создается чрезвычайный орган, так
называемый Бутурлинский комитет, который просматри-
вает уже пропущенные цензурой издания. Проносятся
слухи о возможном закрытии университетов, и даже
скромную статью С. С. Уварова в защиту универси-
тетского образования Николай объявил «неприличной»,
отправив министра в отставку. «Варварство торжествует
там дикую победу над умом человеческим»99,— записал
о тогдашнем состоянии России в своем дневнике из-
вестный либеральный цензор А. В. Никитенко.
Но долго так продолжаться не могло. Крах системы
с особенной силой проявился в поражении России в
Крымской войне. Сама эта война была не чем иным, как
попыткой уверенного в своем могуществе Николая I
воспользоваться слабостью Турции, захватить стратеги-
чески важные для России территории и утвердить свое
господство над Черноморскими проливами.
На стороне Турции выступили тогда Англия и Фран-
ция, что не оставило России никаких шансов на успех.
За всю историю нового и новейшего времени Россия не
терпела столь крупного и постыдного поражения. Огром-
ная страна, обладавшая самой крупной в Европе армией,
не смогла справиться с 60-тысячным экспедиционным
корпусом, высадившимся в Крыму. А ведь всего за
несколько лет до этого, в 1850 году, с небывалой
пышностью праздновалось 25-летие «благополучного
царствования».
В представленных по этому случаю всеподданнейших
отчетах всех основных министерств и ведомств доказыва-
лось, что «положение России и ее монарха никогда еще,
с самого 1841 года, не было более славно и могущест-
венно». На бумаге система выглядела безупречной.
В действительности же, как писал П. А. Валуев в 1855 го-
ду в записке «Дума русского», передававшейся из рук в
руки всей читающей Россией, оказалось, что «сверху
блеск, а снизу гниль».
156
События Крымской войны стали тяжелейшим испыта-
нием для самого Николая. Он искренне верил, что создан-
ная им система идеальна и приносит России только бла-
го. Когда же выяснилось, что ни армия, которой он
так гордился, ни флот не в состоянии защитить Отече-
ство от неприятеля, он просто не смог перенести оче-
видного краха.
«Угнетение, которое он оказывал, не было угнетением
произвола, каприза, страсти; это был самый худший вид
угнетения,— писала А. Ф. Тютчева,— угнетение система-
тическое, обдуманное, самодовлеющее, убежденное в том,
что оно может и должно распространяться не только
на внешние формы управления страной, но и на частную
жизнь народа, на его мысль, его совесть и что оно
имеет право из великой нации сделать автомат, механизм
которого находился бы в руках владыки. (...) И вот
когда наступил час испытания, вся блестящая фантасма-
гория этого величественного царствования рассеялась
как дым. (...) В короткий срок полутора лет несчаст-
ный император увидел, как под ним рушились подмостки
того иллюзорного величия, на которые он воображал,
что поднял Россию»100.
Даже железное здоровье Николая не могло выдер-
жать свалившейся на него беды, и 18 февраля 1855 г.
после двухнедельной болезни он скончался. Александр
Николаевич записал в этот день в своем дневнике:
«Мандт (лейб-медик Николая.— Авт.) за мной. Государь
спросил Бажанова. Причастился при нас всех. Голова
совсем свежая. Удушье. Сильные мучения. Прощается со
всеми — с детьми, с прочими. Я на коленях, держу
руку. Жал ее. К концу чувствуется холод. В 1 /1 1-го все
кончено. Последние ужасные мучения»1'1. «Незадолго пе-
ред концом к императору вернулась речь,— передавала
Тютчева рассказ жены наследника,— которая, казалось,
совершенно покинула его, и одна из его последних
фраз, обращенных к наследнику, была: «Держи все —
держи все». Эти слова сопровождались энергичным
жестом руки, обозначавшим, что держать нужно креп-
ко»102.
По Петербургу вскоре поползли слухи, что импера-
тор покончил с собой. Трудно сказать, имели ли они
под собой какое-либо основание. Скорее всего, нет.
Записи в дневнике Александра показывают, что зимой
1855 года в Петербурге была сильная эпидемия гриппа.
157
Болели, и тяжело, почти все в окружении Николая. Вер-
нее всего, что грипп, перешедший в воспаление легких,
и стал причиной его смерти.
Умирая, Николай говорил своему наследнику: «Сдаю
тебе мою команду, к сожалению, не в том порядке, как
желал, оставляя много хлопот и забот». Таким горьким
признанием завершилось его тридцатилетнее царство-
вание.
«WII
18 февраля 1855 г. после непродолжительной болезни
в присутствии всей семьи в полном сознании скончался
Николай I, в течение 30 лет державший в страхе и повино-
вении Россию, монарх, с именем которого связано по-
давление первого революционного выступления в Рос-
сии — декабристов, установление военно-полицейского
режима в стране. 19 февраля Государственный совет при-
нес в Зимнем дворце присягу на верность подданства
императору Александру II и наследнику — цесаревичу
Николаю Александровичу.
За 20 лет до этого, 30 июля 1835 г., в минуту душев-
ного смятения и тревоги Николай 1, уезжая в Пруссию
навестить больного тестя — короля Фридриха Вильгель-
ма III, составил письмо-завещание сыну своему «любез-
ному Саше» на случай «исполнения злых умыслов»
врагов (видимо, покушения). Он предупреждал Алек-
сандра о возможном повторении печального опыта своего
воцарения — событиях 14 декабря 1825 г.: «Если, что
Боже сохрани, случилось какое-либо движение или бес-
порядок (при вступлении на престол.— Авт.), садись сей-
час на коня и смело явись там, где нужно будет, призвав,
ежели потребно, войско, и усмиряй, буде можно без про-
лития крови. Но в случае упорства мятежников не щади,
ибо, жертвуя несколькими, спасешь Россию»1. Опасения
отца оказались излишними. Вступление Александра II на
престол свершилось мирно, ему не пришлось казнями
возвестить народ о своем восшествии. В противо-
положность трагично памятной дате воцарения Нико-
лая I, день провозглашения Александра II императо-
160
ром — 19 февраля — и само его царствование стали ассо-
циироваться с освобождением крестьян от крепостного
права, свершившимся через шесть лет.
Однако насколько легко прошел акт воцарения Алек-
сандра II, настолько трудными были сопутствовавшие
ему внутри- и внешнеполитические обстоятельства. Па-
дение Севастополя в августе 1855 года подвело черту под
созданной Николаем I системой. Из Крымской войны
Россия вышла изнуренная неравной борьбой, с истощен-
ными финансами и подорванным денежным обраще-
нием. Постоянно увеличивавшийся в последнее десяти-
летие дефицит бюджета (в 1845 г.— 14,5 млн., в 1856 г.—
307,5 млн. руб.) поставил страну на грань финансового
кризиса. Война обнажила многие недостатки админи-
страции, военной и гражданской, она показала, что
«колосс» стоит на глиняных ногах. Великая держава
лишилась того первенствующего положения, которое за-
нимала в Европе со времен Венских договоров 1815 года,
оформивших завершение наполеоновских войн. Священ-
ный союз фактически распался еще до Крымской
войны. Россия оказалась в изоляции. Следствием этого
было падение авторитета побежденной страны за грани-
цей, а внутри империи — недоверие к силе и способ-
ности правительства. Призыв властей к созданию мор-
ского и сухопутного ополчения всколыхнул в крестьян-
стве надежду на освобождение и вызвал перемещение
масс населения, угрожавшее «порядку и спокойствию»,
«Озлобление против порядков до 1855 года беспре-
дельное и всеобщее»,— записал в своем дневнике 17 но-
ября 1855 г. П. А. Валуев, видный чиновник, сам служив-
ший этой системе (он был курляндским губернатором, а
впоследствии министром Александра II). В своей «Думе
русского», известной читающей России в рукописи, Ва-
луев выявил «всеобщую официальную ложь» как основ-
ной порок «нашего государственного управления», при-
ведший к кризису. Он писал: «Взгляните на годовые
отчеты,— везде сделано все возможное, везде приобрете-
ны успехи, везде водворяется... должный порядок; взгля-
ни те на дело, отделите сущность от бумажной оболочки...
правду от неправды или полуправды, и редко где окажет-
ся прочное — плодотворная польза. Сверху блеск,
внизу гниль. В творениях нашего официального много-
словия нет места для истины»2.
«Прежняя система отжила свой век» — таков общий
।: о, v 161
приговор одного из идеологов этой системы, историка
М. П. Погодина, произнесенный им через три месяца
после смерти Николая I. А в начале 1856 года Погодин
призывает Александра П искать выход из кризиса на
новых путях. «Свобода! Вот слово, которое должно
раздаться на высоте русского престола!»5 — провозгла-
шает он. Сам этот призыв был откровением, означал пе-
реворот в сознании тех, кто правил Россией или близко
стоял к «верхам». И Александр 11 знал это лучше других.
Секретный комитет 1846 года по крестьянскому вопросу,
председателем которого он был, признал недопустимым
при решении этого вопроса употреблять само слово
«свобода» — «тут именно слово страшнее дела»4. Через
10 лет слово «свобода» уже представлялось магиче-
ским — ключом к новой жизни. «Медлить нечего... Надо
приниматься вдруг за все: за дороги, казенные и камен-
ные, за оружейные, пушечные и пороховые заводы, за
медицинские факультеты и госпитали, за кадетские кор-
пуса и торговлю, за крестьян, чиновников, дворян, духо-
венство, за воспитание высшего сословия, да и прочие не
лучше, за взятки, роскошь, пенсии, аренды, деньги, за
финансы, за все, за все...». Эти страстные призывы Пого-
дин заключает идеей освободительной миссии Алексан-
дра II, которому предстоит завоевать общественное мне-
ние России и Европы".
В 1846 году ситуация была прямо противополож-
ной — в том же Секретном комитете говорилось о ненуж-
ности при решении крестьянского вопроса «шумной и
громкой славы» и «внимания всей Европы»6. Теперь это
стало необходимо. В 1855—1856 годах перед правитель-
ством и самодержцем стояла задача вывести страну из
кризиса, отстоять ее пошатнувшийся авторитет в циви-
лизованном европейском мире, не бороться с влиянием
Европы, а учитывать ее исторический опыт в предстоя-
щих преобразованиях.
Политические и исторические интересы страны лома-
ли идеологические установки и рамки прежнего прави-
тельственного режима, насущные потребности внутрен-
ней и внешней политики пришли в столкновение с иде-
ологическими основами николаевской системы. «Если бы
правительство после Крымской войны и пожелало воз-
вратиться к традициям последних времен, то оно встрети-
ло бы непреодолимые препятствия если не в открытом,
то. по крайней мере, в пассивном противодействии,
162
которое со временем могло бы даже поколебать предан-
!ость народа,— широкое основание, на котором зиждет-
ся в России монархическое начало» ,— говорилось в до-
кладе министра финансов М. X. Рейтерна Александру II.
Столкновение старых традиций и новых требований
ставило Россию перед неизбежностью радикальных ре-
• пений. В силу особенностей государственного устройст-
ва и особенностей жизненного уклада России движение
.шеред было возможно лишь при содействии монарха.
Александр II мог выбирать только между вариантами
реформирования строя, но не между старой, Николаев-
кой. системой и новым порядком. Реформы и составили
уть его царствования.
Как самодержавный монарх великой державы Алек-
сандр II интересен и в новом измерении — европейском
н даже всемирном. Современник Наполеона III, Виль-
;ельма I, Авраама Линкольна, он жил и правил в эпоху
крупномасштабных, всемирно значимых событий —
I ражданской войны в США, Франко-прусской войны,
Парижской коммуны, создания Германской империи.
Позиция Александра II в международных делах оказы-
н.ыа немалое влияние на баланс сил на мировой
;рсне.
♦ * ♦
Первенец великокняжеской семьи, Николая Павлови-
। > и Александры Федоровны, родился 17 апреля 1818 г.
ч Московском Кремле. Император Александр I находился
ют день в Варшаве, где проходил первый сейм вос-
। .мювлениого им Царства Польского. Наследником пре-
ю ia Александр Николаевич был объявлен высочайшим
' «нифестом 12 декабря 1825 г., а через два дня, 14 де-
। .юря, < тал свидетелем исторического события — восста-
ния декабристов. Николай I вынес его на руках, чтобы
•катать солдатам лейб-гвардии Саперного батальона,
нчпииим на большом дворе Зимнего дворца. Таково
но из первых впечатлений мальчика семи с половиной
г. которому через 30 лет предстояло решать судьбы
I ’< • < ИИ.
I . ли рождение Александра I приветствовал Г. Р. Дер-
। .iKiiii, то рождение Александра II — В. А. Жуковский,
। К1вший ему в числе разных добродетелей особенно
ini. гуманным человеком («...Да встретит он обильный
ЮЗ
честью век! Да славного участник славный будет! Да на
чреде высокой не забудет Святейшего из званий: чело-
век»).
Через несколько дней после появления на свет Алек-
сандр был назначен шефом лейб-гвардии гусарского
полка, в день исполнения семи лет пожалован чином
корнета и далее, еще в детском и отроческом возрасте,
чинами подпоручика, поручика, штаб-ротмистра, рот-
мистра. Военные традиции Дома Романовых не замедли-
ли проявиться. В шесть лет воспитание Александра
было поручено человеку сугубо военному — капитану
К. К. Мердеру. Выбор воспитателя, сделанный Николаем
Павловичем, был одобрен императором Александром I.
Боевой офицер, награжденный за храбрость, проявлен-
ную под Аустерлицем, участник всех битв кампании
1806— 1807 годов, неоднократно раненный, Мердер с
1809 года в течение 15 лет служил дежурным офицером
в 1-м Кадетском корпусе, где сам ранее воспитывался.
Современники единодушны в оценке Мердера как чело-
века высоконравственного, доброго, обладавшего ясным
и любознательным умом и твердой волей (что подтверж-
дает и его собственный дневник). Твердость и строгость
характера сочетались в нем с гуманностью. Путешест-
вуя на Валдай с воспитанником-цесаревичем, он не
прельщается торжественностью и пышностью приемов
и в своем дневнике отмечает совсем иное: «...и что всего
ужаснее — бедные развалившиеся хижины несчастных
крестьян», 4 октября 1831 г., констатируя в своем вос-
питаннике недостаток сострадания к бедным и желания
им помочь, пишет: «Буду считать себя весьма несчастным,
если не достигну того, что он будет считать единственным
истинным наслаждением — помогать несчастным»". Око-
ло 10 лет Мердер провел неотлучно со своим воспитан-
ником, с июля 1824 года до своей смерти в 1834 году.
Тотчас по воцарении Николай I озаботился общим
образованием наследника (воспитание старшего сына во-
обще являлось постоянной заботой императора) и избрал
ему в наставники В. А. Жуковского. Не исключено, что
восторженные стихи поэта на рождение Александра
расположили к нему родительское сердце Николая I, но
существовали и иные, более веские соображения. Жу-
ковский был хорошо известен царской семье как человек
просвещенный, гуманный, обладавший педагогическими
способностями и опытом. В 1817—1820 годах он пре-
164
подавал Александре Федоровне, тогда еще великой
княгине, русский язык по рекомендации императрицы-
матери Марии Федоровны (вдовы Павла I), при которой
состоял чтецом1. Доверительные отношения с обеими
императрицами (бабушкой и матерью Александра)
сыграли свою роль в этом назначении, и, заняв место
наставника, Жуковский часто и много писал им о своем
воспитаннике. В течение полугода он составил специаль-
ный «План учения», рассчитанный на 12 лет и одобрен-
ный Николаем I. Этот педагогический трактат, не поте-
рявший интереса к себе и сегодня, представляет подроб-
нейшую программу нравственного воспитания и умствен-
ного развития наследника престола. Целью воспитания и
обучения Жуковский провозгласил «образование для
юбродетели». Он писал: «Его Высочеству нужно быть не
\ченым, а просвещенным. Просвещение должно познако-
мить его со всем тем, что в его время необходимо для
общего блага и, в бла! с общем, для его собственного.
Просвещение в истинном смысле есть многообъемлющее
шание, соединенное с нравственностью»11.
Религиозное воспитание наследника, полностью соот-
ис।ствовавшее общеобразовательной программе и согла-
сна иное с Жуковским и Мердером, было поручено зако-
ноучителю Г. Г. Павскому, так что усилия всех троих бы-
||| направлены к единой цели.
В результате наследник престола получил довольно
и • иг стороннее образование. Набор предметов обширен:
1’\сский язык, история, география, статистика, этногра-
фия. логика, философия, математика, естествознание,
• 'нника, минералогия, геология и др., языки —- француз-
кий. немецкий, английский, польский. В отдельную
।;л।шу выделялись предметы и занятия, направленные на
। шитие природных дарований: рисование, музыка, гим-
н.кчика, фехтование, плавание и другие вилы спорта,
: ручная работа, чтение-декламация. Особое вни-
кшие уделялось истории. Жуковский считал, что «исто-
114 из всех наук самая важнейшая, важнее философии,
мм» в ней заложена лучшая философия, то есть практи-
• к<1я, следовательно, полезная»11, что «сокровищница
। вощения царского есть история, наставляющая опы-
1>н1 прошедшего или объясняющая настоящее и пред-
। • <ы кающая будущее. Она знакомит Государя с нужда-
in его страны и его века. Она должна быть главною
>|.|\| ою наследника престола»12. Преподавалась всеобщая
165
и отечественная история с древнейших времен до совре-
менности; читался специальный курс на французском
языке Ф. И. Л ипмана «Введение в историю революции»
(1789 г. во Франции). И сам ученик выделял историю
среди других предметов, любил ее. Николай 1 часто
дарил сыну в день рождения или по другому поводу
книги по истории, что доставляло ему особенную ра-
дость13.
Гармоничная, просвещенная программа воспитания
и образования наследника престола с самого начала на-
толкнулась на чуждую ей традицию императорского
двора и установку отца-самодержца. С удивительной
прозорливостью Жуковский, только что приступив к
обязанностям воспитателя (завершая составление «Пла-
на учения»), понял грозящую его делу и его питомцу
опасность и излил свою тревогу и смятение в письме к
императрице-матери. Письмо это от 2 (14) октября
1826 г. из Дрездена столь замечательно, что стоит
привести его полностью. «Я в газетах прочитал описание
развода, на котором наш маленький великий князь явился
верхом и пр. (Александру тогда было восемь с полови-
ной лет.— Авт.) Эпизод, государыня, совершенно из-
лишний в прекрасной поэме, над которой мы трудимся.
Ради Бога, чтобы в будущем не было подобных сцен.
Конечно, зрители должны восхититься появлением пре-
лестного младенца: но какое же ощущение произвело по-
добное явление на его разум? Не понуждают ли его
этим выйти преждевременно из круга детства? Не под-
вергается ли он опасности почитать себя уже человеком?
Все равно, если бы восьмилетнюю девочку стали обучать
всем хитростям кокетства! К тому же эти воинственные
игрушки не испортят ли в нем того, что должно быть
первым его назначением? Должен ли он быть только
военным, действовать в сжатом горизонте генерала?
Когда же будут у нас законодатели? Когда будем смот-
реть с уважением на истинные ну «кды народа, на законы,
просвещение, нравственность? Государыня, простите
моим восклицаниям; но страсть к военному ремеслу стес-
нит его душу: он привыкнет видеть в народе только
полк, в Отечестве — казарму. Мы видели плоды этого:
армии не составляют могущества государства. Если царь
занят одним устройством войска, то оно годится только
166
на то, чтобы произвести 14 декабря. (В скобках не-
лишне отметить, как часто будет всплывать эта дата в
жизни Александра II.— Авт.) Не думайте, государыня,
что я говорю лишнее, восставая с таким жаром против
незначащего, по-видимому, события. Нет, государыня, не
лишнее! Никакие правила, проповедуемые учителями в
классах, не могут уравновеситься в силе с впечатления-
ми ежедневной жизни»1 ‘.Ив «Плане учения» Жуковский
провозгласил: «Истинное могущество государя не в числе
его воинов, а в благоденствии народа»'
Спустя три года и военный воспитатель наследника
Мердер подтвердит тревоги Жуковского. «Желал бы убе-
диться,— отметит он в своих «Записках»,— что частые
появления Его Высочества на парадах, видя, что из пара-
да делают государственное дело, не будут иметь на нею
дурных последствий: легко может ему приити мысль, что
это действительно дело государственное, и он может ему
поверить»11’. Но развитие наследника убеждало в другом.
Александр с детства полюбил бесконечные смотры,
парады, военные праздники, военные игры со сверстни-
ками, в которых часто принимали участие Николай I
и его близкие, и пронес увлечение это через всю жизнь.
И если Николай I иногда проявлял тревогу по поводу
излишнего увлечения сына парадной стороной военного
дела, то по совершенно иным мотивам, чем его воспи-
татели. В 1832 году он выговаривал Мердеру: «Я заме-
тил, что Александр показывает вообще мало усердия к
военным наукам; я хочу, чтобы он знал, что я буду
непреклонен, если замечу в нем нерадивость по этим
предметам; он должен быть военным в душе, без чего
он будет потерян в нашем веке: мне казалось.--
продолжал государь,— что он любит одни только мелоч-
ные подробности военного дела»1'.
Понятно поэтому, что попытка Жуковского с самого
начала ограничить время занятий военным делом шестью
неделями в году (в летние месяцы) не удалась. Невоз-
можно было противостоять военной направленности мо-
гущественного российского самодержца и его двора. Из
бойкого в военной игре подростка выходил молодце-
ватый, ловкий офицер. Еще восьмилетним мальчиком в
церемониальном марше он мог лихо проскакать пол-
фланга кавалерийской колонны, в 1 1 лет командовал
ротой, в 14 — в первый раз командовал взводом за
офицера во время учений 1-го Кадетского корпуса. Он
167
любил Марсово поле, с удовольствием красовался на
парадах, вызывая восторг окружающих и неумолчные
крики «ура». Формулярный список наследника престола,
а позже императора тщательно фиксирует по дням час-
тые, постоянно сменяющие друг друга военные меро-
приятия, будничные и праздничные, но регулярные.
Естественно, формировался человек военный по своим
склонностям, вкусам, привычкам, выправке, мироощуще-
нию.
Воспитательные усилия Николая 1 были направлены
также на внушение наследнику идеи незыблемости
самодержавия в России. Характерен один из таких
«уроков», данный двенадцати летнему подростку в связи
с известием, что французский король Карл X отрекся
от престола в страхе перед революцией. Николай I
сказал по этому поводу: «Сын мой! Будет время,
когда ты заменишь меня на престоле Петра 1-го,
Александра 1 -го. Тогда ты иол жен будешь выполнять
высокие обязанности свои, как отец и государь своих
подданных, всего себя посвящая доставлению им благо-
получия, общего благосостояния и славы Отечеству...
Помни всегда, что Государь в своем высоком сане,
получив от Провидения скипетр и меч, не должен ни-
когда убегать от возмущения... Глава монархического
правительства теряет и позорит себя, уступив и на один
шаг воссганию! Его обязанность поддерживать силою
права свои и предшественников. Его долг пасть, если
суждено, но... на ступенях трока...»1
Обстановка и атмосфера, в которой рос наследник,
отличались доброжелательное! ью, искренностью в отно-
шениях между членами большой семьи Николая 1, а
также между учителями и наставниками и их воспитан-
никами. Ему не грозила раздвоенность, свойственная
Александру 1. Он был любим и сам горячо любил своих
родных, близких, друзей, учителей. Записи Мердера пест-
рят примерами проявления сердечной привязанности и
чувствительности в ребенке и подростке. «Нежное чув-
ство к родителям -- одно из прекрасных качеств велико-
го князя»,- заключает он. И так же привязан Александр
к сестрам и братьям, для которых устраивает фейерверки
и другие забавы, делает подарки, в случае разлуки
пишет письма. Вообще он очень любит свой дом. Воз-
168
вращаясь в 1828 году из первой поездки за границу к
деду — прусскому королю, при виде Царского Села «был
вне себя от радости». Восторженно реагирует на красоту
природы: «услышав в поле пение жаворонков, прыгал
от радости», на утренней прогулке в саду в пять-шесть
часов утра «восхищался пением птичек и сам от радости
прыгал» (это об одиннадцати-двенадцатилетнем подрост-
ке). Даже свое ученическое сочинение по истории об
Александре Невском начинает с описания красоты при-
воды'
Воспитатели отмечали в нем сердечность, чувстви-
!спьность (Жуковский: «за сердце Ваше мы все отвечаем
• мело»), веселый нрав (Мердер: «милая веселость, ему
одному свойственная»), любезность, общительность и
естественность поведения среди множества людей, хоро-
шие манеры, храбрость, красивую внешность.
Очевидны были для окружающих и умственные спо-
собности наследника, однако при отсутствии усердия,
' .|>бокого внутреннего интереса к чтению, занятиям, да-
кс любимой истории и военным наукам. Неизменно
юброжелательный, любящий, но взыскательный и стро-
пи Мердер дает такую характеристику десятилетнему
мальчику: «Великий князь, от природы готовый на все
' мрошее, одаренный щедрою рукою природы всеми спо-
рностями необыкновенно здраво! о ума (это свойство,
как и отличную память, отмечали все.— Ант.), борется
ivnepb со склонностью, до сих пор его одолевавшею,
••«••горая при встрече малейшей трудности, малейшего
:оепятствия приводит его в некоторый род усыпления
бездействия». Даже после удачно сданных зимой
•<?8 года годовых экзаменов, которыми остался дово-
н Николай I, в своем отчете он заключает, что это
:• “ зультат не столько собственного труда ученика, сколь-
' чеилий учителей и репетиторов, что великому князю
«остает «постоянной деятельности», что слишком час-
> его приходится «понуждать» к вниманию и работе21’.
•ом же тревожится и Жуковский, увещевая своего
иитанныка завоевать уважение учителей, для чего есть
ню средство: «владейте собою, любите труд, будьте
ятелыпч». К. И. Арсеньев, известный ученый, статис-
прочитав сочинение своего ученика по истории
сии, «захотел плакать с досады», так как «начало
-1.Ю сделано хорошее, но остальное с величайшим
оа. гением».
169
После этих замечаний наследник престола дает сло-
во исправиться и на какое-то время становится прилеж-
ным, иногда же с отчаянием говорит своему воспитате-
лю, что не хотел бы родиться великим князем, признает-
ся, что «ему случается весьма часто не на шутку сер-
диться на тех, которые ему напоминают его долг». В кон-
це концов Мердер приходит к заключению, что «лень у
Александра Николаевича есть главный недостаток, от ко-
торого проистекают все прочие»: самоуверенность, от-
сутствие сильных желаний, настойчивости и постоянст-
ва, временами повторяющиеся периоды апатии, недоста-
ток воли. Стимулом для усердия и энергичной деятель-
ности часто является не внутренняя потребность, а
тщеславие, стремление угодить отцу, заслужить похвалу
родителей и учителей, получить отметки не ниже своих
товарищей по учебе (Иосифа Виельгорского и Александ-
ра Паткулея, с которыми он воспитывался и учился)21.
Это отмечают учителя, в этом признается и сам на-
следник престола в своих искренних дневниковых за-
писях. 11 сентября 1831 г. тринадцатилетний Александр
пишет: «Не мог похвалить в себе чувство, которое за-
ставляет меня менее заботиться о том, чтобы вперед не
делать во французском правописании ошибок, нежели я
забочусь об ошибках, делаемых Паткулеем» -. Лейт-
мотивом в дневниковых записях проходит мысль о необ-
ходимости преодолеть свой главный недостаток — лень,
отсутствие твердой воли, чтобы хорошо, как требуют учи-
теля и родители, выполнять свою «обязанность» и завое-
вать уважение окружающих.
Несмотря на исключительность своего происхожде-
ния и предназначения, наследник престола рос не изо-
лированно от своих сверстников. Досуг, праздники, дни
рождения он проводил с друзьями, среди которых сы-
новья воспитателя Мердера, дети высшей знати и санов-
ников из ближайшего окружения Николая I — братья
Адлерберги. Фредериксы, воспитанники кадетских кор-
пусов. Иногда в эту компанию подростков приглашались
и девочки в равном с мальчиками числе. Наслед-
ник воспитывался вполне светским человеком. С 10—11
лет иногда приглашался к большому столу родителей,
умел вести себя со взрослыми, вызывая похвалы, а со сто-
роны женщин и восхищение. Даже придирчивый Мердер
всегда оставался доволен светскими манерами и пове-
дением своего воспитанника. Общительность, любовь к
170
светской жизни и развлечениям будут присущи ему и в
зрелые годы, и после воцарения.
Так формировалась личность наследника престола в
детские и отроческие годы, под благотворным влиянием
воспитателей и учителей, в большой и дружной импе-
раторской семье, но вместе с тем и в атмосфере,
складывавшейся в стране после поражения восстания де-
кабристов, в годы становления николаевской системы
царствования, военно-полицейского режима.
17 апреля 1834 г., в день совершеннолетия (16 лет),
Александр произнес «клятвенное обещание в лице на-
следника престола» в большой церкви Зимнего дворца и
в Георгиевском зале при торжественном собрании по
случаю вступления в действительную службу. К присяге
по поручению Николая 1 его готовил М. М. Сперанский.
Сообщая об этом «важном дне»Мердеру, которого считал
«вторым отцом», Александр Николаевич помимо вос-
торженного описания торжества и самого текста присяги
не забыл перечислить в письме и полученные подарки:
«От папа коллекцию российских исторических медалей и
две турецкие сабли, от мама — большущий надувающий-
ся глобус... часы — узнавать время на всей земле... Кос-
тя подарил мне разные охотничьи вещи, а сестрицы свои
портреты, сделанные Брюлловым»23.
День этот был отмечен неожиданным и памятным
событием. Финский минералог Н. Норденшильд 17 апре-
ля 1834 г. открыл на Урале неизвестный ранее драго-
ценный минерал и назвал его в честь совершеннолетия
наследника александритом. Позднее некоторые мемуа-
ристы увидели в этом факте опасное предзнаменование.
Изменчивый цвет камня — от синевато-зеленоватого при
солнечном освещении до малиново-красноватого при ис-
кусственном — ассоциировался со светлыми надеждами
начала царствования и его кровавым финалом. Если же
говорить о конкретных событиях жизни наследника, то
совершеннолетие означало ответственные назначения по
гражданской и военной службе и приобщение к государ-
ственной деятельности: в 1834 году - присутствующий
в Сенате, в 1835-м — член Синода, в 1836-м — генерал-
майор с причислением к свите Николая I.
Эти годы явились и «окончательным периодом уче-
ния», когда высшие государственные сановники читали
171
будущему императору курсы практического характера.
Сам Сперанский в течение полутора лет вел «беседы о
законах». И хотя знаменитый автор «Плана государст-
венных преобразований» (1809 г.), некогда почитаемый
декабристами за конституционные идеи, пройдя тернис-
тый жизненный путь, давно отошел от своих радикальных
замыслов и стал вполне благонамеренным сторонником
«чистой монархии», он все же пытался внушить своему
ученику уважение к закону, проводил границу между
самодержавием и самовластием, подчеркивал «пределы
власти» монарха-самодержца. Читались еще три курса:
министр финансов, известный русский финансист
Е. Ф. Канкрин вел «краткое обозрение русских финан-
сов», советник Министерства иностранных дел барон
Ф. И. Брунов знакомил с основными принципами внеш-
ней политики России с царствования Екатерины II. Ге-
нерал А. Жомини, военный историк и теоретик, пре-
подавал на французском языке военную политику России
и стратегические отношения с соседними государствами.
На этом программа образования была завершена весной
1837 года. Наследнику престола оставалось еще совер-
шить путешествия для ознакомления с Россией и Евро-
пой.
Путешествие по России длилось с мая по декабрь
1837 года, согласно личной инструкции Николая 1, вместе
с наставниками, воспитателями и свитой. По выражению
Жуковского, состоялось «всенародное обручение наслед-
ника с Россией». Посетили 29 губерний европейской
России, главным образом центральные, Северный Кавказ,
Закавказье, Крым, Западную Сибирь до Тобольска. При
отсутствии железных дорог такое путешествие представ-
ляло мало возможностей для глубоких наблюдений, осо-
бенно учитывая множество торжественных встреч, все-
возможных смотров, увеселений. И все же наследник
увидел страну, получил 16 тысяч просьб, в Сибири, в
Ялуторовском Кургане, видел декабристов и, проникшись
состраданием, ходатайствовал перед отцом о смягчении
их участи.
Путешествие в «чужие края» длилось дольше, со 2 мая
1838 г. до 23 июня 1839 г. Сначала наследник посетил
вместе с Николаем I Берлин и Стокгольм, затем по
«наставлению» отца — Швецию, Данию, Ганноверское
королевство, Пруссию, Баварию, Неаполь, Сардинию, Ав-
стрию, Голландию, Англию и др. В маршруте путешест-
172
вия отсутствовала Франция, и в то же время наследник
объехал многочисленные итальянские и особенно немец-
кие государства (объединение Италии и деятельность
Бисмарка по объединению Германии были еще впере-
ди). За время путешествия наследник российского пре-
стола получил немало орденов и дипломов (почетного
члена датской Академии изящных художеств, римской
Академии итальянской литературы, диплом доктора прав
Оксфордского университета и др.). Это дополнило список
российских почестей (канцлер Александровского уни-
верситета в Финляндии с 1825 г., почетный член Импе-
раторской Академии наук с 1837 г., почетный член уни-
верситетов— Петербургского с 1841 г. и Московского
с 1851 г.).
Заграничное путешествие решило личную судьбу
Александра. Он пылко увлекся 15-летней принцессой
Марией Гессен-Дармштадтской, увидев ее в театре, о чем
на следующий день оповестил письмом отца. Родители
вынуждены были согласиться с его выбором. В марте
1840 года состоялась помолвка, а 16 апреля 1841 г. вен-
чание (будущая императрица наречена в России Марией
Александровной). Династические связи с немецкими ко-
ролевскими домами были в традиции Дома Романовых.
В этом браке Александр И имел шесть сыновей и дочь21.
Настроение и чувства Александра той поры живо отраже-
ны в его письмах к самому близкому другу Александру
Адлербергу (в дальнейшем, в 1870—1881 годах, министр
императорского двора и уделов); ему он писал с семи лет
и до конца жизни. Очень непосредственные, теплые пись-
ма к «милому Саше» вскоре после женитьбы («язык
чешется, давно не с кем было поболтать») полны вос-
торженных восклицаний. Молодой супруг счастлив и
склоняет своего друга к женитьбе («когда-то увижу я те-
бя, любезный Саша, также женатым?»). И одновременно
в тех же письмах восторженное описание красавиц,
которыми, видимо, оба увлекались прежде, изобилующее
тонкими и меткими наблюдениями ценителя и любителя
женщин. Так что свидетельства современников о свет-
ских успехах и связях Александра, который часто увле-
кался и пользовался успехом у женщин, вполне под-
тверждаются его собственными письмами.
Другой предмет интересов этих лет, который сам ав-
тор писем называет «серьезным»,— это военные заня-
тия: смотры, маневры, посещение лагерей. Молодцева-
173
тым, жизнерадостным, вовсе не лишенным человеческой
симпатии, однако не обременяющим себя серьезными
государственными трудами выглядит будущий самодер-
жец в этих письмах ’.
И хотя сам Александр не проявлял большого инте-
реса и рвения к делам гражданским, он постепенно
втягивался в них. По возвращении в 1839 году Александр
Николаевич назначается присутствующим в Государст-
венный совет, в следующем году — в Комитет минист-
ров, а в 1841—1842 годах — членом этих высших госу-
дарственных органов. В 1842 году по случаю двухмесяч-
ного отъезда Николая I из столицы на Александра
Николаевича впервые возлагается решение всех государ-
ственных дел по Комите ту министров. Государственному
совету, министерствам. В последующие годы это стано-
вится правилом. Наследнику поручаются все более важ-
ные дела, среди которых особое значение имел крестьян-
ский вопрос.
Назначенный председателем Секретного комитета по
крестьянскому делу 1846 года (члены: председатель
Государственного совета И. В. Васильчиков, шеф жан-
дармов А. Ф. Орлов, министр внутренних дел Л. А. Пе-
ровский), наследник престола в возрасте 28 лет проявил
полную приверженность крепостничеству. В журнале
(имевшем характер протокола) Комитета отмечалось:
«Доколе Россия, по непредвиденным судьбам, не утратит
своего единства и могущества, дотоле другие державы не
могут служить ей примером. Колосс сей требует иного
основания и иных понятий о свободе не только крестьян,
но и всех состояний. Основанием России было и должно
быть самодержавие, без него она не может существо-
вать в настоящем своем величии. Свобода в ней должна
состоять в ограждении каждого и лично, и по имуществу
от притеснений другого и в повиновении всех законам,
исходящим от одного высшего источника»20.
Крепостное право оставалось незыблемым еще десять
лет, пока внешние обстоятельства не поставили под удар
могущество державы (слова документа в этом отношении
оказались пророческими). Также безрезультатно окон-
чилась и деятельность другого Секретного комитета о
дворовых людях (1848 г.) под председательством Алек-
сандра. И тогда же, в 1848 году, в связи с усилением
реакции в ответ на революционные события в Европе
он проявил себя крайним поборником ужесточения цен-
174
зуры — сторонником учреждения секретного Бутурлин-
ского комитета (цензуры над цензурой). Настаивая на
участии в нем барона хМ. А. Корфа, он говорил: «Речь
идет о том, чтобы завязать ожесточенный бой (с лите-
ратурой, прессой.— Авт.),., а Вы внезапно ретируетесь с
поля сражения»2'. Возможно, в его позиции больше, чем
убеждение, проявлялись зависимость от отца, несамо-
стоятельность. Несомненным, однако, остается факт, что
никакого стремления к освобождению крестьян у него
не было, и никаких попыток в этом направлении до
своего воцарения он не предпринимал и никакой склон-
ности к либерализму не обнаруживал, в отличие от
своего брата, великого князя Константина Николаевича.
И только вынужденный объективными обстоятельствами,
он позднее откажется от определенных традицион-
ных представлений и пересмотрит традиционную поли-
тику.
Гражданские дела не занимали первостепенного
места в государственной деятельности Александра Нико-
лаевича. По-прежнему основное внимание и интерес были
сосредоточены на армии. Он продолжал подниматься в
военных чинах, званиях и должностях: в 1844 году
получил «полного генерала», в 1849-м, после смерти
дяди, великого князя Михаила Павловича, сменил его на
посту главного начальника военно-учебных заведений,
принял командование Гвардейским корпусом по случаю
предстоящего гвардейским войскам выступления для по-
давления революции в Венгрии. В 1852 году произведен в
главнокомандующие Гвардейским и Гренадерским корпу-
сами. Николай I не раз объявлял сыну в рескриптах
свою «душевную благодарность* за службу в армии. В од-
ном из них, в 1851 году, он писал: «Вообще родитель-
скому моему сердцу отрадно видеть, до какой степени
Вы постигли звание военного начальника, и я за Ваши
неусыпные заботы о войске, столь искренне мною люби-
мом, благодарю Вас от всей полноты души»2л. Эти
слова характеризуют не только сына, но и отца. Оба были
военными до мозга костей. Во время Крымской войны
21 февраля 1854 г., когда Петербургская губерния
«при появлении англо-французского флота в виду Крон-
штадта» была объявлена на военном положении, наслед-
ник престола, будучи главнокомандующим армией, на-
чальствовал над всеми войсками, направленными для
обороны в Петербург24. В этой роли он подойдет к решаю-
щему рубежу своей жизни — восшествию на престол.
175
Александр II вступил на престол в возрасте 36 лет,
вполне сложившимся человеком, знакомым с государ-
ственной деятельностью, будучи главой большого семей-
ства, достаточно умудренным жизнью. Внешний облик
его в это время запечатлел американский дипломат, сек-
ретарь посла в 1854—1855 годах А. Уайт: «Он был
высок, как все Романовы, красив и держался с большим
достоинством, но у него было гораздо меньше величест-
венности и полностью отсутствовала неуместная суро-
вость его отца»3'; Приятную внешность Александра II
отмечали все писавшие о нем. Однако многие при этом
критиковали его холодные и сдержанные манеры или
стремление походить на отца, что создавало впечатле-
ние «плохой копии» или «безжизненной маски».
Из множества характеристик Александра II особен-
ной глубиной и проницательностью отличаются при-
надлежащие фрейлине императрицы Марии Александ-
ровны А. Ф. Тютчевой, дочери известного поэта, кото-
рая в течение нескольких лет в ежедневном близком
общении наблюдала императорскую (а до того — велико-
княжескую) семью. В январе 1856 года, во время на-
чавшихся переговоров о мире между странами — участ-
ницами Крымской войны, когда русское общество с
предельным напряжением следило за политикой
«верхов» и действиями нового императора, Тютчева
делает несколько записей, поразительных по меткости и
предвидению. 1 1 января: «Император — лучший из лю-
дей. Он был бы прекрасным государем в хорошо орга-
низованной стране и в мирное время, где приходилось
бы только охранять. Но ему недостает темперамента
преобразователя. У императрицы тоже нет инициативы,
она, быть может, будет святой, но никогда не будет
великой государыней. Ее сфера — моральный мир, а не
развращенный мир земной действительности. Они слиш-
ком добры, слишком чисты, чтобы понимать людей и
властвовать над ними. В них нет той мощи, того порыва,
которые овладевают событиями и направляют их по своей
воле; им недостает струнки увлечения... Моя душа груст-
на, я вижу перед собой будущее печальное и мрачное».
Через несколько дней она повторяет: «А будущее,
будущее. Ах, как я боюсь за него!» И 21 января об
императоре: «Мне невыразимо жаль его, когда я вижу,
что, сам того не ведая, он вовлечен в борьбу с могучими
силами и страшными стихиями, которых он не понима-
176
ет. Прежде у меня были иллюзии, которых теперь
у меня больше уже нет... Они (императорская чета.—
Авт.) не знают, куда идут»3'. И дальше, на протяже-
нии всего дневника, вплоть до трагической кончины
императора, она возвращается к этим мыслям в разных
обстоятельствах снова и снова, изливая свою тревогу и
мрачные предчувствия.
Первые меры императора Александра II утверждали
политику Николая I. Не только в речи 19 февраля 1855 г.
в Государственном совете, где новый самодержец призна-
вал себя продолжателем «желаний и видов» своих
«августейших предшественников» — «Петра, Екатерины,
Александра Благословенного и незабвенного нашего
родителя», но и на приеме дипломатического корпуса в
Зимнем дворце 23 февраля он заявил на французском
языке, что будет «настойчиво придерживаться» политиче-
ских принципов отца и дяди — «это принципы Священ-
ного союза»3 . А после падения Севастополя сам отпра-
вился в Николаев, лично наблюдал за возведением
укреплений, ездил осмотреть крепость Очаков, укрепле-
ния в Одессе, посетил главную квартиру Крымской
армии в Бахчисарае. Но эти усилия уже были напрас-
ны. Россия не могла продолжать войну. На между-
народной арене она оказалась изолированной, внутрен-
ние силы ее были подорваны, недовольство охватило все
слои общества. Обладая здравым и трезвым умом,
определенной гибкостью, совсем не склонный к фана-
тизму, Александр II под давлением обстоятельств,
при участии компетентных сановников начал эмпири-
чески, не имея никакой общей программы, принимать
новые решения, не укладывавшиеся в старую систему и
даже прямо противоположные ей.
Александр 11 встал на путь освободительных реформ
не в силу своих убеждений, а как военный человек на
троне, осознавший «уроки» Крымской войны, как импе-
ратор и самодержец, для которого превыше всего
были престиж и величие державы.
Заключение Парижского мира и Манифест о нем
19 марта 1856 г., ознаменовавшие конец бесславной
Крымской войны, свидетельствовали о важных сдвигах во
внешней и внутренней политике Александра II. Тра-
диционная ставка на Священный союз трех императоров
12 Зак. № 375
177
оказалась несостоятельной, в Европе складывалась новая
расстановка сил. Венская система, подводившая черту
под эпохой наполеоновских войн, изжила себя. Роль
Франции на континенте усилилась, с чем предстояло
считаться русской дипломатии. Престарелый канцлер
К. В. Нессельроде, прослуживший при Николае I все
его тридцатилетнее царствование и олицетворявший ста-
рую систему, был сменен человеком иной формации и
иной ориентации — А. М. Горчаковым.
Объявляя об условиях заключенного мира, Алек-
сандр II в конце Манифеста обозначил внутриполитиче-
ские задачи, стоящие перед Россией: «...да утверждается
и совершенствуется ее внутреннее благоустройство; прав-
да и милость да царствуют в судах ее; да развивается
повсюду и с новой силой стремление к просвещению и
всякой полезной деятельности, и каждый под сенью зако-
нов, для всех равно справедливых, всем равно покрови-
тельствующих, да наслаждается в мире плодами трудов
невинных».
Этого осторожного намека на предстоящие реформы
хватило, чтобы насторожилось и взволновалось дворян-
ство. Зная о его настроениях, Александр II в речи перед
предводителями дворянства в Москве 30 марта 1856 г.
сказал: «Слухи носятся, что я хочу объявить (в неко-
торых списках: «сделать») освобождение крепостного
состояния. Это несправедливо... Вы можете это сказать
всем направо и налево. Я говорил то же самое пред-
водителям, бывшим у меня в Петербурге. Но не скажу
вам, чтобы я был совершенно против этого, мы живем
в таком веке, что со временем это должно случиться.
Я думаю, что и вы одного мнения со мною; следова-
тельно, гораздо лучше, чтобы это произошло свыше, чем
снизу»33.
Симптоматична и важна в этих первых заявках
Александра II на реформы связь грядущих преобразо-
ваний в России с внешнеполитической обстановкой, с
общим направлением развития века (невозможность
изолироваться от него), связь, которая многое объясняет
в формировании нового внутриполитического курса рос-
сийского самодержца, нареченного еще при жизни осво-
бодителем.
Контуры этого курса постепенно вырисовывались.
3 декабря 1855 г. был закрыт Высший цензурный
комитет (Бутурлинский). Александр II отказался от
178
. коей прежней позиции насаждения «цензурного терро-
ра» и согласился с председателем Комитета М. А. Кор-
фом, который доказывал в своей докладной записке,
что деятельность его «приводит иногда до цели противо-
положной, распространяется рукописная литература,
। ораздо более опасная, ибо она читается с жадностью и
против нее бессильны все полицейские меры»34.
Запрет, наложенный Николаем I на печатное слово, был
сметен — так велика была потребность общества выго-
вориться. То, что Александр II и его правительство
окрыли Комитет, было лишь адекватной реакцией на его
фактическую бездейственность. Чутко уловив ситуацию,
Л. И. Герцен основал Вольную типографию в Лондоне
(1X53 г.). «Полярная звезда» (1855 г.), «Голоса из Рос-
< ии» (1856 г.), «Колокол» (1857 г.) —издания, извест-
ные всей читающей России, не исключая царя и царицы.
И в самой России «как грибы после дождя» (по выраже-
нию Л. Н. Толстого, вернувшегося из Севастополя)
вошикли новые издания — «Русский вестник», «Русская
н(\ еда», «Сельское благоустройство» и др. «Севасто-
||<» и» ударил по застоявшимся умам», и после «мертвен-
in >( о оцепенения, в которое до сих пор была погружена
арапа» (В. О. Ключевский), свободное слово как выра-
жение внутреннего раскрепощения превратилось в обще-
< । венную силу, оттеснившую страх. Гласность стала пер-
вым проявлением оттепели*, наступившей вскоре после
воцарения Александра II.
В ряду первых мер, выразивших новое направ-
н пне политики Александра II, были уничтожение стес-
...ни, введенных в университетах после 1848 года,
нра мнение Витебского и Харьковского генерал-губер-
II.:юретв (семь губерний), разрешение свободной выдачи
« и циничных паспортов, создание акционерных обществ и
। омнаний, содействие российским подданным в упроче-
нии горговых связей с иностранными государствами и
।днмс।ковании сделанных в последнее время в Европе
совершенствований в науке» и др. И, что особенно
и I । ио, к коронации в августе 1856 года помимо обычных
'|||р.|Д, раздач чинов и званий была объявлена
ошпетия политическим заключенным — оставшимся в
* i.iметим, что мы не привносим слова «гласность» и «оттепель»
и середину XIX века из современного политического лексикона.
II ни да они были в ходу.
179
живых декабристам, петрашевцам, участникам польского
восстания 1830—1831 годов; 9 тысяч человек освобожда-
лись от полицейского надзора30. Отец начинал царство-
вать с казни и ссылки декабристов, сын — с помилования
узников отца. Контраст был очевиден для современников.
И он был в пользу сына в глазах России и Европы.
26 августа 1856 г. в Успенском соборе Московского
Кремля свершился обряд коронования на царство. При-
сутствовавшие тогда же отметили, что французский по-
сол граф Ш. де Морни еще задолго до приближения
к Успенскому собору первым среди представителей
дипломатических миссий покинул свою карету и с непо-
крытой головой проделал оставшийся путь, демонстрируя
особое почтение и расположение французского прави-
тельства к Александру II. И действительно, Франция и
Россия пошли на сближение, освобождаясь от груза ста-
рых конфликтов, в поисках взаимопонимания и контак-
тов. Уже в январе 1857 года Александр конфиденци-
ально сообщает брату Константину: «...я вижу в союзе
с Францией залог будущего спокойствия Европы»36.
Коронационные торжества продолжались долго: с 14 ав-
густа по 22 сентября шли беспрерывные празднества,
но не только. Здесь, в первопрестольной столице, куда
съехались наиболее знатные представители дворянства
и высшие чины администрации (включая местную) со
всех концов России, осторожно нащупывались возмож-
ные пути решения поставленных самой жизнью проб-
лем. В первую очередь главной из них — крестьянского
вопроса.
Не без ведома Александра II министр внутренних
дел, незадолго до того назначенный С. С. Ланской (в мо-
лодости причастный к движению декабристов), вел пере-
говоры с предводителями дворянства ряда губерний на
предмет возбуждения в высшем сословии инициативы в
деле освобождения крестьян — подачи адресов на имя
царя. Александр II, часто поступавший как самовласт-
ный самодержец, в этом «деликатном» и одновременно
«страшном» (как говорили в «верхах») вопросе хотел
во что бы то ни стало добиться не только поддержки
дворянства, но и его почина. Первый дворянин империи,
каким считал и осознавал себя Александр II, хотел
правового обоснования своих действий в деле, затра-
гивавшем устои государства и общества.
Это подтвердится в его речи в Государственном
180
совете 28 января 1861 г. Торопя Совет с безотлагатель-
ным принятием крестьянской реформы, он обратил его
внимание на два обстоятельства: что «всякое дальней-
шее промедление может быть пагубно для государства»
(опасность крестьянских волнений) и что «приступ к де-
iv сделан был по вызову самого дворянства»3‘. Одна-
ко дворянство в 1856 году не спешило с эмансипацией.
И только один виленский генерал-губернатор В. И. На-
химов, личный друг Александра II из его военного
"кружения, откликнулся на предложение центральной
власти и обещал склонить дворянство своих губерний
к выступлению с нужной правительству инициативой.
()п сдержит слово, и через год именно с этих северо-
шпадных губерний (Виленская, Ковенская, Гроднен-
। кая) начнется подготовка крестьянской реформы.
Александр II был осторожен и действовал осмот-
рительно. В ожидании «инициатив» дворянства он не
предпринимал решительных шагов, хотя конкретные ва-
рианты отмены крепостного права были ему известны,
например проект освобождения крестьян в имении его
очки, великой княгини Елены Павловны — селе Карлов-
| | Полтавской губернии, являвшийся как бы моделью
। «я предстоящей общей реформы. Проект был состав-
it н директором Хозяйственного департамента Минис-
к рсгва внутренних дел, лидером либеральной бюрокра-
И1И Н. А. Милютиным, но не подписан им, а подан от
имени Елены Павловны, чтобы избежать раздражения и
ирицательной реакции Александра II, который считал
Ми нотина «красным». Усыпить бдительность Александра
in- удалось. Он разгадал и авторство Милютина, и его
ммысел дать прообраз будущей реформы для России в
н< him. Отметив в резолюции, что записка составлена,
•ш-iifMO, «одним из директоров департаментов», царь
i.ik почил: «Не могу ныне положительно указать общих
новаций для руководства вашего в сем случае», не
• (всргая одновременно частной инициативы великой кня-
1 ннн совместно с полтавскими помещиками составить
проект освобождения своих крестьян. «Я выжидаю,
11 >оы благомыслящие владельцы населенных имений ea-
rn высказали, в какой степени полагают они возмож-
ным улучшить участь своих крестьян»,— разъяснял он
по позицию.
В записке об отмене крепостного права в имении
и- iiiKoii княгини Елены Павловны либеральная бюро-
181
кратия в содружестве с либеральными общественными
деятелями в лице А. А. Абазы и др. предлагала
вариант освобождения крестьян с землей за выкуп, пре-
вращение крестьян в мелких земельных собственников
при сохранении и помещичьего крупного землевладения.
Огромное значение придавалось государственной власти,
которая выступала с инициативой преобразований и дол-
жна была опираться на либеральное («просвещенное»)
дворянство — идея «инициативной монархии», осущест-
вляющей прогрессивные реформы34.
Этот либеральный путь отмены крепостного права
Александр отверг 26 октября 1856 г. Он вернется к нему
два года спустя, в октябре — ноябре 1858 года, под
давлением новых обстоятельств и новой расстановки
сил в политической жизни страны. Однако на исходе
1856 года Александр II в нерешительности и ожидании
адресов от дворянства начал с того, что лично ему уже
было знакомо по опыту,— с учреждения 3 января
1857 г. очередного Секретного комитета по крестьян-
скому делу, вполне в традициях николаевского режима.
Недавнее прошлое еще цепко держало его. Но унасле-
дованная им система уже теряла свою монолитность.
Первая брешь в этой системе — прорыв от секрет-
ности к гласности. Как ни парадоксально, на своем
втором заседании в январе 1 857 года новый Секретный
комитет (сформированный, как и все предшествовав-
шие, из высших сановников, в большинстве явных
крепостников, во главе с А. Ф. Орловым) заговорил
о необходимости публикации правительственного указа
по крестьянскому вопросу. Стремление «придать заня-
тиям Комитета некоторую гласность» имело целью
«успокоить умы и крестьян, и помещиков»39. Секрет-
ный комитет, озабоченный гласностью,— это штрих но-
вой эпохи, хотя попытка тогда не удалась. Останови-
лись, осознав, что у правительства нет программы,
которая бы сняла общественное возбуждение. Только
год спустя Комитет перестанет быть секретным, опуб-
ликовав первую правительственную программу в истории
подготовки отмены крепостного права — рескрипт от
20 ноября 1857 г., а затем станет Главным комитетом.
В этот решающий и переломный момент Алек-
сандр II сыграл свою роль со всей определенностью и
твердостью, как это будет неоднократно в истории отмены
крепостного права.
182
О непоколебимой решимости Александра II, который
с лета 1857 года предпринимает энергичные усилия,
с тем чтобы подтолкнуть Секретный комитет к кон-
кретным действиям в крестьянском вопросе, свидетель-
ствуют и его собственные поступки, и рассказы мемуа-
ристов. Находясь с семьей на отдыхе за границей, он
встречается и беседует о крестьянском вопросе в России
с видными государственными и общественными деятеля-
ми, отечественными и зарубежными, с графом П. Д. Ки-
селевым, тогда русским послом во Франции, а в прошлом
видным сановником и министром Николая I (называвше-
го его своим «начальником штаба» по крестьянскому
делу), который настаивает на освобождении крестьян
с землей, с великой княгиней Еленой Павловной, с баро-
ном А. Гакстгаузеном, известным немецким ученым,
шатоком аграрного вопроса, посетившим Россию в на-
чале 40-х годов и написавшим исследование о русской
общине (его консерватизм и монархизм сочетались с
уверенностью в неизбежности отмены крепостного
нрава), и др. Он знакомится с первыми, только что вы-
шедшими, номерами «Колокола», начавшего обличать
российское правительство перед всей Россией и Европой.
Он срочно требует прислать из Петербурга бумаги Сек-
ретного комитета, конкретные заключения его членов
и председательствующего. Он назначает членом Секрет-
ного комитета своего брата, великого князя Константина
Николаевича, известного либеральными взглядами и де-
1.1МИ, сторонника реформ и покровителя либеральной
бюрократии. Он назначает воспитателем наследника пре-
< гола великого князя Николая Александровича недавно
еще опального видного либерального общественного
деятеля профессора права К. Д. Кавелина, автора одной
и 1 первых записок об освобождении крестьян в царство-
вание Александра II. Из письма Александра II к папе
римскому Пию IX видно, что именно в этот период вопрос
<> необходимости отмены крепостного права был пред-
метом обсуждения с французским императором Напо-
чеоном III. По прибытии в Петербург он торопит Секрет-
ный комитет с принятием решений. Подоспевший к этому
моменту В. И. Назимов, с которым Александр встре-
чался по пути следования на отдых, доставляет в столицу
юножданную «инициативу» дворянства своих губер-
ний - всеподданнейший адрес с просьбой об освобожде-
нии крестьян (правда, без земли). Но условия, огово-
183
ренные дворянством, не интересовали самодержца. Ва-
жен был сам факт наличия адреса.
Александр II требует немедленных решений Секрет-
ного комитета. Неспособный сопротивляться своему
монарху, Комитет принимает рескрипт на имя Вилен-
ского генерал губернатора Назимова, хотя заложенная в
этом важнейшем правительственном документе програм-
ма составлялась вне его стен. Более того, в растерян-
ности Секретный комитет дает согласие министру внут-
ренних дел на рассылку его всем начальникам губерний
(что затем предопределило и решение о публикации).
И хотя на утро следующего дня Комитет пытается
исправить свою «ошибку», ему это не удается. Поезд
мчит 100 экземпляров рескрипта, отпечатанных ночью
в типографии Министерства внутренних дел, по единст-
венной в России Николаевской железной дороге. Глас-
ность решения вопроса делает невозможным отступле-
ние. Фактически вопреки воле петербургского и москов-
ского дворянства столичным губерниям были навяза-
ны аналогичные рескрипты (формально со ссылкой на
их адреса). Начало делу освобождения крестьян от веко-
вого крепостного ига было положено. Именно по этом)
поводу Герцен скажет об Александре II: «Ты победил,
Галилеянин!»
Пройдет четыре года после этого первого решительно-
го шага до провозглашения отмены крепостного права
в феврале 1861 года. И все это время Александр II
будет идти к поставленной цели, хотя и колеблясь, а
иногда и уступая натиску крепостников. Не будучи
либералом по убеждениям, мировоззрению, по всей прош-
лой своей государственной деятельности, Александр II,
признав необходимость отмены крепостного права в госу-
дарственных интересах России, встал на путь либераль-
ных преобразований. Это случилось не сразу, не без
внутренней борьбы и метаний, которые особенно харак-
терны для Александра II в 1858 году, после принятия
и публикации в официальной отечественной и зарубеж-
ной прессе первых рескриптов о начале подготовки
крестьянской реформы.
Открытие в 46 губерниях европейской России дворян-
ских комитетов для обсуждения проектов реформы вы-
явит наличие в дворянстве крепостнического большинст-
ва и либерального меньшинства, что поставит Алек-
сандра II перед необходимостью выбора, определения
184
своей позиции. С другой стороны, он должен был учиты-
вать поступавшую со всех сторон информацию о напря-
женном ожидании крестьянством освобождения. Осо-
бенно сильное впечатление на него произвело известие о
массовых волнениях крестьян Эстляндской губернии
(соседствующей с Петербургской), вызванных неприяти-
ем местной реформы, не обеспечивающей крестьян зем-
лей. Попытка Александра II подтолкнуть помещиков к
ускорению подготовки реформы собственным примером
(издание 20 июня 1858 г. указа об освобождении
удельных крестьян без земли) оказалась неудачной. Ука-
зом воспользовались единицы. Крестьянство, принад-
лежавшее императорской фамилии, двору, не приняло
освобождения без земли. И не требовалось большой
дальновидности, чтобы прогнозировать аналогичное от-
ношение и помещичьего крестьянства.
Личные наблюдения Александра II во время путеше-
v 1вия по России свидетельствовали о том, что крестьян-
< । во связывает свои надежды с монархом. Вернувшись
из поездки в Вологду и на Север, он писал А. И. Баря-
тинскому 7 июля 1858 г.: «Меня очень порадовало то
доброжелательство, которое я встретил везде. Связь, ко-
юрая существует у нас между государем и народом,—
по наша сила, и не дай Бог, чтобы успели это испортить
нам...»40. Это убеждение склоняло его к признанию
необходимости проведения освободительной реформы.
Значительное влияние на Александра II оказал и его
ближайший друг генерал-адъютант Я. И. Ростовцев,
признавший к тому времени либеральное требование
• н зобождения крестьян с землей за выкуп. Четыре
всеподданнейших письма Ростовцева о предстоящей
крестьянской реформе Александр II передал в Главный
(бывший Секретный) комитет, выразив тем самым и свое
и юбрение. Под сильным нажимом Александра II (можно
< казать, по его требованию) Главный комитет принял но-
вую, либеральную правительственную программу реше-
ния крестьянского вопроса, основная цель которой за-
। почалась в освобождении крестьян с землей на
\- ювиях выкупа.
'Го, что было отвергнуто в октябре 1856 года, факти-
ич ки принято Александром II в октябре — ноябре
IS.>8 года. А это означало признание программных
гановок и разработок либеральной бюрократии, что
совсем недавно было невозможно. Александр II
185
даже смирился на время с Н. А. Милютиным, дав
свое согласие (после двукратного отказа) в марте
1859 года на назначение его временно исполняющим
должность товарища министра внутренних дел. И одно-
временно он утвердил состав нового, нетрадиционного
государственного органа для подготовки проектов
крестьянской реформы — Редакционных комиссий, в ко-
торых либеральная бюрократия и либеральные обще-
ственные деятели составили сплоченное большинство
(факт в истории дореволюционной российской государ-
ственности небывалый).
Идейным вдохновителем комиссий стал Н. А. Милю-
тин, а председателем — Ростовцев. Созданные здесь и
кодифицированные проекты реформы легли в основу
«Положений 19 февраля 1861 г.». И хотя при обсужде-
нии проектов в Главном комитете и Государственном
совете в них и были внесены поправки под натиском
реакционных и консервативных сил, тем не менее либе-
ральная концепция отмены крепостного права в законо-
дательстве, провозглашенном с высоты престола, сохра-
нилась. Александр II подписал этот исторический акт
вопреки мнению большинства Государственного совета,
но с чувством глубокого нравственного удовлетворения.
23 марта (7 апреля) 1861 г. он писал королю прусскому
Вильгельму, своему дяде: «У меня сознание, что я выпол-
нил великий долг»41. Это главное дело царствования
Александра II дало основание современникам назвать
его царем-освободителем. У потомков, в том числе исто-
риков, нет причин ставить под сомнение правомерность
этого «титула», единственного в галерее российских
самодержцев и императоров. Но есть потребность по-
нять истинные мотивы и побуждения царя-освободителя,
его подлинные цели и намерения. Такую возможность
дают нам письма Александра II брату и ближайшему
помощнику в государственных делах, великому князю
Константину Николаевичу. Братья были прочно связаны
семейными узами и дружбой, и их письма друг другу —
доверительные, искренние.
Государственные заботы, многочисленные и разно-
образные, подчинены в сознании Александра II одной
цели, всепоглощающей, над всем доминирующей,— вос-
становить престиж и величие «дорогой нашей России»
после бесславного поражения. Это величие понимается
им как дальнейшее расширение империи, укрепление
186
ее могущества, ее позиций на международной арене.
Александр II выражает глубокое удовлетворение успе-
хами русской дипломатии на Дальнем Востоке — новыми
приобретениями по реке Амур. С неподдельной радостью
и подъемом сообщает он брату о победах русского
оружия на Кавказе, о пленении Шамиля летом 1859 го-
да. Он сохраняет в 1861 году в распоряжении намест-
ника Кавказа князя А. И. Барятинского все бывшие под
его началом военные силы и средства. И это при кри-
тическом положении финансов, при крайней обремени-
тельности расходов казны на Кавказ, составляющих
’/б бюджета страны. Более того, Александр II готов
к активным действиям в Малой Азии в случае войны
или падения турецкого владычества в Европе41.
Тональность сообщений о внутренних делах, о финан-
сах и крестьянском вопросе иная — сдержанность, крат-
кая информативность, отсутствие яркой личностной и
эмоциональной окраски, характерной для описания дел
военных и внешнеполитических. Остается впечатление о
приоритете имперских интересов в заботах царя-осво-
бодителя. Не «улучшение быта» бывших крепостных, как
это официально провозглашалось, а дальнейшее расши-
рение и усиление империи было целью политики Алек-
сандра II. Иначе нельзя объяснить тот факт, что государ-
ство не вложило в крестьянскую реформу ни одного
рубля, что при этом более 1 /3 бюджета шло на воен-
ные расходы, что выкупная операция, разорительная для
крестьян, была выгодна для государства. Кажется, ста-
рания Николая I воспитать в сыне человека «военного
в душе» дали свои плоды.
Характерна реакция Александра II на недовольство
крестьян экономическими условиями реформы — умень-
шение наделов и высокие повинности и выкупные пла-
тежи за них. Выступая 15 августа 1861 г. в Полтаве
перед крестьянскими старостами, он категорично выска-
зал свое отношение: «Ко мне доходят слухи, что вы
ожидаете другой воли. Никакой другой воли не будет,
как та, которую я вам дал. Исполняйте, чего требуют
закон и Положение. Трудитесь и работайте. Будьте
послушны властям и помещикам». 15 месяцев спустя
самодержец произнес похожую речь на собрании кресть-
янских представителей, которая затем была прочитана
во всех уездах и, по сообщению главы Третьего отделе-
ния собственной Его Императорского Величества кан-
187
целярии, «положила конец ложным надеждам»43. Не
насторожило Александра II и беспокойство министра
финансов М. X. Рейтерна, который неоднократно до-
кладывал о тяжести выкупных платежей для крестьян
и о том, каким бременем для бюджета являются
непроизводительные расходы, в первую очередь во-
енные.
Так, во всеподданнейшем докладе 16 сентября 1866 г.
Рейтерн отмечал: «Затруднение, с которым поступают
выкупные платежи в некоторых, по крайней мере, слу-
чаях, происходит оттого, что эти платежи превышают
средства крестьян...»44.
Никакой реакции не последовало, меры приняты не
были. Жесткость позиции монарха уживалась с патри-
архально-сентиментальным отношением к народу: «Вы
мои дети, а я вам отец и молю Бога за вас, так же
как и за всех, которые, как и вы, близки моему серд-
цу»4"’,— говорил он 17 апреля 1863 г. в речи перед
депутацией старообрядцев, обратившихся с адресом к
царю-освободителю. Великий акт отмены крепостного
права не поколебал традиционного отношения россий-
ских самодержцев к народу, видевших в нем источник
сил и средств для усиления монархии, укрепления и
расширения империи.
Генетическая связь царя-освободителя со своими
предшественниками на российском престоле проявляется
и в представлении о незыблемости, неограниченности
самодержавной власти в России. Даже родные братья
остаются «верноподданными». В письме к великому кня-
зю Константину Николаевичу 18(30) марта 1859 г. Алек-
сандр II выговаривал по поводу случившейся служебной
размолвки: «Ты и брат Николай, вы оба служите мне,
и ваше дело состоит в том, чтобы друг другу помогать,
а не ссориться. Аминь»4Ь. После назначения в 1862 году
великого князя Константина Николаевича наместником
Царства Польского в письмах напоминал ему: «Не забы-
вай, что, будучи моим наместником...», и далее следует
перечень обязанностей. Более того: «Служа мне верою и
правдою в Польше, тебя должна постоянно руководить
мысль, что ты служишь России». Монарх и Россия сли-
ваются в его понимании4'.
Либерализм Александра II в крестьянском вопросе
накануне отмены крепостного права сочетается с са-
модержавной неприязнью к нарождающейся гласности,
188
к инакомыслию, с готовностью «положить узду» на рус-
скую литературу (считает, что это давно пора сделать).
И это не было вспышкой минутного раздражения. Внут-
реннее неприятие либерализма пробивается наружу,
когда он дает себе волю. Наставляя брата на самостоя-
тельность действий в качестве наместника Польши, он
требует «не обращать внимания на критику заграничных
журналов и наших собственных либералов и мнимых
прогрессистов»48.
Неограниченность самодержавной власти Александ-
ра II в полной мере проявляется в годы подготовки
и проведения основных реформ его царствования. На
пути к осуществлению общегосударственной задачи —
отмене крепостного права — он своей волей, своим само-
державным словом вынуждал к принятию необходимых
решений Секретный и Главный комитеты, подавляя оппо-
зицию крепостников. Но точно так же, как полно-
властный самодержец, он закрыл либеральные Редакци-
онные комиссии неожиданно для их членов, собрав-
шихся на свое очередное заседание. Более того,
иногородним было предложено покинуть Петербург. Он
дал отставку главному деятелю крестьянской реформы
Н. А. Милютину спустя полтора месяца после про-
возглашения отмены крепостного права, передав Мини-
стерство внутренних дел (а следовательно, и реализа-
цию крестьянской реформы и подготовку земской)
главному его оппоненту, автору контрпроекта на труды
Редакционных комиссий — П. А. Валуеву.
В год отмены крепостного права он сделал неожи-
данные назначения и в Министерстве народного про-
свещения. Новый министр адмирал Путятин и попечи-
тель Петербургского учебного округа боевой генерал
Филиппсон за несколько месяцев своего не только реак-
ционного, но и нелепого управления фактически вызвали
студенческое движение. Созданный Александром II в но-
ябре 1857 года, одновременно с началом гласной под-
готовки отмены крепостного права, Совет министров вов-
се не стал кабинетом. Полностью послушный своему
председателю-монарху, он созывался только по его рас-
поряжению, в его кабинете, заседания не протоколирова-
лись, нередко прерывались, если Александр II уставал
или ему становилось неинтересно. По меткому выраже-
нию Валуева, Александр II придерживался в своей
деятельности политики «немыслимых диагоналей», то
189
есть был непоследователен, что приводило к противо-
речивости и грозило опасными последствиями.
Считая предрешенным путь продолжения и развития
реформ (в связи с отменой крепостного права) в области
местного — земского и городского — самоуправления,
суда и судопроизводства, цензуры и школы, которые
вводили новые начала всесословности, выборности,
представительства, создавали основы правового государ-
ства, Александр II не сомневался в верноподданстве
многомиллионного народа, всех сословий. Высочайшее
повеление Александра II в январе 1862 года приступить
к разработке судебной реформы «согласно указаниям
науки и опыта европейских государств» стало вехой в
истории не только правосудия, но и русской полити-
ческой культуры. Однако в его представлении сов-
ременное судоустройство цивилизованных стран вполне
сочеталось с самодержавной системой правления. Во-
прос о конституции реально встал перед ним в эти годы
интенсивного реформирования и обновления страны.
Он ставился русским дворянством, стремившимся ком-
пенсировать свои потери в крестьянской реформе,
отдельными общественными и государственными деяте-
лями, освободительным движением Польши и Финлян-
дии. И Александр выражал свое отношение к консти-
туции неоднократно и очень определенно.
Александр II был убежден, что самодержавная мо-
нархия — это лучшая и наиболее органичная для рус-
ского народа форма правления. Тому есть много сви-
детельств. В упоминавшемся выше письме папе Пию IX
Александр II с укором и сожалением отзывается о ко-
роле прусском (родном дяде по матери): «Он боялся
конституции, которую имел слабость допустить». Осенью
того же 1859 года Александр II с гневом и раздражением
реагирует на всеподданнейшие адреса дворянства, будь
то от либералов или реакционеров, если там речь идет о
политических правах. Особенно ярко его взгляд на
конституцию выражен в беседе с прусским послом О. Бис-
марком в Петербурге 10 ноября 1861 г. На его вопрос
о возможности в России конституции и либеральных
учреждений Александр II ответил: «Во всей стране
народ видит в монархе посланника Бога, отеческого и
всевластного господина. Это чувство, которое имеет
силу почти религиозного чувства, неотделимо от личной
зависимости от меня, и я охотно думаю, что я не оши-
190
баюсь. Чувство власти, которое дает мне корона, если
им поступиться, образует бреши в нимбе, которым
владеет нация. Глубокое уважение, которым русский на-
род издревле, в силу прирожденного чувства, окружает
трон своего царя, невозможно устранить. Я без всякой
компенсации сократил бы авторитарность правительства,
если бы хотел ввести туда представителей дворянства или
нации. Бог знает, куда мы вообще придем в деле крестьян
и помещиков, если авторитет царя будет недостаточно
полным, чтобы оказывать решающее воздействие»49.
Спустя два года, в 1863 году, в беседе с Н. А. Милюти-
ным накануне его отправки в Польшу, Александр II
высказал аналогичный взгляд: для того, чтобы «восста-
новить у поляков сейм и конституционную хартию, он
обязан созвать Земский собор в Москве или Петербурге»,
а между тем он находит, что «русский народ еще не
созрел для подобной перемены». Причем Александр II
относил это не только к «простому народу» (он считал
его «самым надежным оплотом порядка в России»), но и
к высшим классам русского общества, которые «не
приобрели еще той степени образованности, которая
необходима для представительного правления»>(|. Те же
доводы он повторил предводителю дворянства Д. П. Го-
лохвастову в 1865 году.
В этих высказываниях есть здравые мысли. Дей-
ствительно, личная неограниченная власть монарха
способствовала отмене крепостного права и осуществле-
нию других либеральных реформ. Но не только и не
столько этими соображениями руководствовался Алек-
сандр II, упорно отвергая в течение 25 лет саму воз-
можность конституции в России. Он был органически
связан с устойчивой государственной традицией авто-
ритарно-патриархальной власти самодержавия. Он вырос
и был воспитан в этой системе; его интеллект, харак-
тер, психологический и душевный склад сформировались
под бдительным оком и личным влиянием Николая 1,
в эпоху апогея самодержавия. Его здравый и практич-
ный ум, по-видимому, не обладал глубиной и прозорли-
востью. В отличие от наиболее дальновидных государ-
ственных деятелей, он не понял, что «дерево (крепост-
ное право.— Авт.) пустило далеко корень: оно осеняет
и Церковь, и Престол», что внезапное упразднение
крепостного права может расшатать монолитность
империи, «здание Петра I поколеблется», «могут отойти
191
даже части — Остзейские провинции, сама Польша»
(это мнение С. С. Уварова, высказанное М. П. Погодину
в 1847 Г.)5'.
Когда такая опасность действительно возникла, Алек-
сандр II, сообразуясь с силой, масштабом и характе-
ром освободительного движения, пошел на уступки.
В Финляндии под натиском широкой, организованной
мирной оппозиции он восстановил сейм, не собирав-
шийся полвека, лично открыл его в Борго 18 сентября
1863 г. и произнес речь на французском языке, в кото-
рой дважды упомянул о конституционной монархии.
В Польше и Северо-Западном крае развитие событий
оказалось драматичным. Выступая в Варшаве в 1856 го-
ду, Александр II произнес слова «Point de reveries»
(«никаких мечтаний»). И это было сказано полякам,
лишенным Николаем I всякой автономии после восста-
ния 1830—1831 годов и подчиненным жесткой регламен-
тации, и это в год оттепели, когда «начала свободно
дышать Россия», в год политической амнистии, в
частности для участников польского восстания. Когда же
спустя пять лет был принят указ от 14(26) марта
1861 г. о реформах, направленных на восстановление
«автономной администрации» Польши, время оказалось
упущенным. Не помогло и назначение наместником
Царства Польского великого князя Константина Ни-
колаевича, известного своим либерализмом и привер-
женностью к реформам. Но освободительное движение в
Польше не удовлетворилось этими уступками, тем более
что военное положение сохранялось.
Охватившее всю Польшу и перекинувшееся в Севе-
ро-Западный край восстание 1863 года поставило Алек-
сандра II перед необходимостью решительных действий.
Он остался неколебим, еще ранее определив свою пози-
цию как неприятие любого мнения, которое «не будет
согласно с общим правительственным монархическим на-
правлением и будет противно интересам империи»02. Он
категорически отверг возможность восстановления сей-
ма, решил положить конец системе, введенной еще
Александром I, к которой склонялся великий князь
Константин Николаевич. Он сделал свой выбор —
путь радикальных аграрных реформ. Для чего снова по-
надобился Н. А. Милютин, возвращенный из длительного
заграничного отпуска и посланный вместе со своими
ближайшими соратниками Ю. Ф. Самариным, В. А. Чер-
192
касским, В. А. Арцимовичем, Я. А. Соловьевым (все —
деятели реформы 1861 г.) в Польшу. Аграрные ре-
формы 1864 года, давшие польским крестьянам землю
в собственность за символическую плату, фактически
носили революционный характер. Таким образом, кресть-
янство было оторвано от восстания. Но конституцию
Польше Александр II не собирался давать, о чем и пре-
дупредил Н. А. Милютина, направляя его с ответствен-
ной миссией в мятежный край (при всей разнице полити-
ческих убеждений в этом вопросе их взгляды не расхо-
дились) .
В Северо-Западном крае крестьянская реформа
(здесь она и начиналась в 1857 г.) получила законода-
тельное завершение в признании обязательности выкупа
полевой земли крестьянами в собственность. Решив
крестьянский вопрос, Александр II жестоко подавил в
крови восстание. Кризис в связи с польским вопро-
сом был, таким образом, ликвидирован. Но послед-
ствия восстания 1863 года для России в целом, его влия-
ние на усиление конфронтации общественно-политиче-
ских сил в стране в первые годы обновления и реформи-
рования России были очень значительны.
Александр II, очевидно, не мог не заметить обостре-
ния политической ситуации в первые же годы отмены
крепостного права. Но вряд ли он понял возможные
последствия и опасность для государственной власти
возникшей в обществе конфронтации политических сил.
Во всяком случае, его не насторожили протест и выход
в отставку либеральной профессуры Петербургского уни-
верситета в ответ на реакционные меры Министерства
народного просвещения осенью 1861 года, гонения на
либеральную администрацию Калужской губернии, при-
теснения либеральных мировых посредников новым
министром внутренних дел Валуевым. Он санкциониро-
вал арест и заключение в Петропавловскую крепость
в 1862 году либеральных мировых посредников Твер-
ской губернии во главе с А. М. Унковским, подвергших
критике ограниченность «Положений 19 февраля 1861 г.».
С большим опозданием он отреагировал на развитие на-
ционально-освободительного движения в Польше. Одним
росчерком пера устранял либеральных министров и го-
сударственных деятелей с постов, одновременно пользу-
ясь их программами и проектами. Он действовал исходя
не из своих убеждений, а из постоянно менявшегося
13 Зак. № 375
193
соотношения политических сил в высших эшелонах вла-
сти и в обществе.
Но если говорить о главном направлении политики
Александра II в первые годы после отмены крепостного
права, то неоспоримым остается факт, что либеральные
реформы интенсивно продолжались: в 1863 году — отме-
на телесных наказаний (17 апреля — в день рождения
императора), новый университетский устав, в 1864-м —
земская и судебная реформы, в 1862-м — государствен-
ный бюджет становится достоянием гласности. Началась
подготовка военной реформы, и во главе Военного
министерства был поставлен сторонник преобразований
Д. А. Милютин.
Исключая прерогативы самодержавного монарха и
высшие органы государственной власти, преобразования
шли во всех сферах жизни государства и общества.
Тревоги главного деятеля крестьянской реформы
Н. А. Милютина (отстраненного самодержавной волей от
ее реализации) и его соратников, вызванные слабостью
гарантий принятого либерального курса, их утверждения
о необходимости партии середины (le centre) для под-
держки начатой в государстве перестройки были чужды
Александру II. В поляризации политических сил, в уси-
лении реакции и революционного экстремизма, в ослаб-
лении либералов он не увидел, не осознал угрозы делу
реформ и ему лично. 4 апреля 1866 г. у ворот Летнего
сада грянул выстрел Д. Каракозова — первый предвест-
ник трагического конца, настигшего царя-освободителя
через 15 лет.
На вершине славы, осуществивший за десять первых
лет царствования отмену крепостного права и реформы,
которые заложили начала «новой гражданственности» в
России, Александр II оказался мишенью для террора,
развязанного революционерами. Человек храбрый, не раз
доказывавший свое бесстрашие, он был потрясен этим
первым покушением. И главным было вовсе не чувство
страха за собственную жизнь. Более всего его поразило
то, что стрелял в монарха России, в «помазанника Бо-
жия» русский человек, а не поляк, как ему сначала
показалось.
Спустя десять дней после покушения Каракозова
Александр II поддержал предложение Святейшего сино-
194
да об «учреждении ежегодного повсеместного соверше-
ния в 4-й день апреля крестного хода на городские площа-
ди... с целодневным звоном». Митрополит Московский
Филарет тогда же высказал обер-прокурору Святейшего
синода свое удивление: «Надобно ли каждый год торже-
ственно напоминать народу, что возможно восстание про-
тив царя, которое он прежде почитал невозможным?»53.
Здесь стоит напомнить, что Николай I ежегодно 14 декаб-
ря в Аничковом дворце собирал преданных ему гене-
ралов, подавивших выступление декабристов. Его сын
Александр II на одиннадцатом году своего царствования
также сделал день первого покушения на него памятной
датой, но отмечалась она уже не в узком кругу, а все-
народно.
С этого времени в политике определился поворот к
реакции, противники реформ небезуспешно старались
запугать Александра II.
На умонастроениях царя сказались и личные пере-
живания. В 1865 году в 22-летнем возрасте умер от
туберкулеза старший сын и наследник престола великий
князь Николай Александрович (в семье—Никс),
воспитанник Кавелина, по общим отзывам, мягкий, гу-
манный, либеральный. Расшаталось здоровье императ-
рицы Марии Александровны. После длительных колеба-
ний, мучительной внутренней борьбы Александр II
дал волю своим чувствам к юной княжне Екатерине
Михайловне Долгорукой, и начался роман, прервавшийся
только со смертью императора54. Роман этот ничем не
походил на прежние мимолетные увлечения и много-
численные связи императора, к которым привыкли все, не
исключая императрицы. То была любовь 48-летнего
зрелого мужчины к 18-летней девушке, неотразимой в
своей женственности и чувственной красоте. Она ответи-
ла ему тем же. Попытка расстаться на полгода, чтобы
избежать скандала и остудить чувства, не удалась и
никогда больше не предпринималась.
Пережитое в связи с покушением потрясение, раз-
двоенность в личной жизни и страсть, поглощавшая
душевные и физические силы, отразились на внутреннем
состоянии Александра II, его мировосприятии. Совре-
менники замечали, что император чаще, чем раньше, бы-
вал задумчив, а иногда апатичен; врачи в начале
70-х годов говорили об истощении сил и предписывали
лечение. Очевидно, эти обстоятельства не могли не ска-
13*
195
заться на отношении к делам, энергия и интерес поуба-
вились, зато возникли сомнения в правильности взятого
курса. Пытаясь противодействовать этим колебаниям
и натиску всколыхнувшейся в «верхах» реакции,
Д. А. Милютин подал Александру II записку «О ниги-
лизме и мерах против него необходимых», написанную
Кавелиным. В ней доказывалось, что только последова-
тельные реформы могут остановить в России революци-
онное движение. Александр оставил записку без внима-
ния. Он склонялся к охранительным силам, к реакции.
В рескрипте от 13 мая 1866 г. на имя председателя
Комитета министров П. П. Гагарина Александр II объя-
вил своей задачей «охранять русский народ от тех заро-
дышей вредных лжеучений, которые со временем могли
поколебать общественное благоустройство». Вопрос о
дальнейших реформах замалчивался, провозглашались
чисто охранительные цели, сформулированные шефом
жандармов П. А. Шуваловым. Валуев очень точно вы-
разил в дневнике свое впечатление от рескрипта и
намеченного в нем курса: «У нас теперь принцип
и идея тождественны. Они состоят в ограждении власти.
Положение оборонительное. Власть рассматривается не
как средство, но как цель, как право или имущество...
Мы требуем повиновения, но во имя чего мы его требуем?
Только во имя обязанности повиноваться и права пове-
левать»а'\
Окружение царя-освободителя стало меняться. Роль
Третьего отделения, несмотря на гласность и развитие
процесса европеизации страны, освобожденной от кре-
постного права, не только не ослабла, но с 1866 года,
после покушения Каракозова, усилилась. Вновь назна-
ченный главноуправляющий Третьего отделения и шеф
жандармов П. А. Шувалов приобрел решающее влияние
в «верхах» и лично на Александра II. Реакционно
настроенные деятели в окружении царя пользовались
свойственным ему недостатком воли, который в эти годы
стал особенно заметен. Вплоть до отставки в 1874 году
Шувалов сосредоточивал в своих руках непомерную
власть и играл роль, близкую временщику. Это о нем
известная эпиграмма: «Над Россией распростертой встал
внезапною грозой Петр по произвищу четвертый, Арак-
чеев же второй», а правительственную политику совре-
менники стали именовать «шуваловщиной». А. Ф. Кони
считал правление Шувалова «властительством над судь-
196
бами русской внутренней политики и над душою напу-
ганного покушением Каракозова Государя»36.
Смена лиц коснулась многих ключевых постов. Ми-
нистром народного просвещения был назначен обер-
прокурор Святейшего синода Д. А. Толстой, поборник
реакции, откровенный противник либеральных преобра-
зований своего предшественника Головнина. Два других
назначения — в том же роде: вместо либерального
Д. Н. Замятина министром юстиции стал К. И. Пален,
министром внутренних дел — А. Е. Тимашев, поддержан-
ные Шуваловым. Д. А. Милютин, теряя надежду про-
тивостоять всесилию Шувалова, не раз был готов выйти
в отставку. Так называемые «новеллы» к реформам 60-х
годов вносили реакционные коррективы в недавно при-
нятые законодательные акты. Административная власть
повсеместно усилилась, контроль за земским самоуправ-
лением, за печатным словом ужесточился, начальная
школа была подчинена прямому надзору министерских
чиновников, независимые судьи подвергались давлению
администрации.
Но и в изменившейся обстановке, характеризовавшей-
ся возвратом к охранительным принципам в правитель-
ственной политике, Александр II все же продолжал
реформы, хотя и вяло, без прежних напористости и
воодушевления. В 1870 году было принято законода-
тельство о городском самоуправлении (спустя шесть лет
после земского). Военные реформы растянулись более
чем на десятилетие, охватив различные сферы — орга-
низацию и управление, создание военных округов, отме-
ну наиболее тяжелых видов телесных наказаний, и
завершились в 1874 году, когда наконец был сделан реши-
тельный шаг к модернизации армии — принят закон о
всеобщей воинской повинности. Причем толчком к реше-
нию Александра II дать согласие на важнейшую из
военных реформ послужило внешнеполитическое собы-
тие— Франко-прусская война 1870 года, продемонстри-
ровавшая преимущества современных организации и
оснащения армии.
Александр II и правительство постепенно, но совер-
шенно очевидно утрачивали инициативу в проведении
крупномасштабных преобразований, начатых с отменой
крепостного права. И вместе с тем усиливались репрес-
сивные меры борьбы не только с революционным, но и
с либеральным общественным движением. Д. А. Милю-
197
тин, занимавший пост военного министра в течение
20 лет (1861 —1881), прекрасно знавший Александра II
и правительственную политику, говорил о периоде, после-
довавшем после 1866 года: «...в последние 14 лет застоя
и реакции все строгости полицейские не только не пода-
вили крамолу, но, напротив того, создали массу недо-
вольных, среди которых злонамеренные люди набирают
своих новобранцев». Он говорил об этом (уже после
убийства Александра II) на совещании министров у
Александра III 21 апреля 1881 г., где решался вопрос
о дальнейшей политике и программе действий правитель-
ства. «Я доказывал,— передает он далее в своем дневни-
ке,— что недоконченность начатых реформ и отсутствие
общего плана привели к тому, что по всем частям госу-
дарственного организма ощущается полный хаос»0'. Это
мнение разделяли не только многие из тех, кто осущест-
влял и поддерживал реформы, но и их оппоненты.
Внимание Александра II в этот период его царствова-
ния было сосредоточено не столько на законодательной
деятельности, сколько на решении имперских задач —
приобретении новых территорий, особенно в Средней
Азии, урегулировании пограничных проблем, на европей-
ской политике и пересмотре условий тягостного для Рос-
сии Парижского мира.
На 1866 год приходятся пик развития дружественных
отношений между Россией и США и решение о продаже
Русской Америки. В этом решении отразилась давняя
идея о континентальном, а не морском будущем Рос-
сии (отказ от приобретения далеких заморских террито-
рий обозначился еще в 1818 г., когда Александр I и
К. В. Нессельроде отклонили предложение о принятии
в русское подданство Гавайских островов). В вопросе о
продаже Аляски и всемерном укреплении отношений с
США Александр II придерживался вполне определенной
позиции, и она не была неожиданной. Еще во время
кровопролитной Гражданской войны между северными и
южными штатами посылка русских эскадр в Америку
под командованием контр-адмирала С. С. Лесовского и
их пребывание в Нью-Йорке, Филадельфии, Бостоне в
1863—1864 годах превратились в демонстрацию откры-
той поддержки Россией Федерального Союза.
И хотя непосредственная цель экспедиции заключа-
лась в организации крейсерства в случае возможной
войны Англии и Франции против России в связи с поль-
198
ским восстанием 1863 года (что было известно президен-
ту Линкольну и государственному секретарю США
Сьюарду), тем не менее заинтересованность двух великих
держав в сближении была несомненна. В связи с покуше-
нием Каракозова на Александра II правительство США
не ограничилось обычным в таких случаях дипломати-
ческим заявлением. Конгресс единогласно принял резо-
люцию, в которой приветствовал царя. Для торжествен-
ного ее вручения императору было отправлено в Рос-
сию чрезвычайное посольство во главе с заместителем
морского министра Г. В. Фоксом. Когда Александру II
было об этом доложено, он распорядился «принять с
русским радушием» посланников «заокеанической» дер-
жавы.
Известный исследователь русско-американских от-
ношений Н. Н. Болховитинов считает, что «миссия
Фокса, ставшая кульминацией русско-американского
сближения, во многом способствовала распространению
мнения о существовании естественного союза между
Россией и Соединенными Штатами» и «именно это об-
стоятельство... окажет существенное, если не решающее
влияние при обсуждении вопроса о продаже русских
владений в Америке». Это не снимает вопроса о других
причинах, в том числе финансовых (хотя 7,2 млн. долл,
не могли быть решающим подспорьем для бюджета
России). Главным, стратегическим основанием этой
акции русского правительства было стремление устранить
очаг возможных противоречий в будущем и укрепить
фактический союз двух великих держав08.
Спустя несколько лет был решен другой важный
вопрос пограничного размежевания, на этот раз с Япо-
нией. После успешных мирных договоренностей с Китаем
о присоединении к России Уссурийского края (Пекин-
ский договор от 2 ноября 1860 г.) значение Сахалина
для дальневосточных территорий империи возросло. Од-
нако вопрос о принадлежности Южного Сахалина был
камнем преткновения в затянувшихся переговорах с Япо-
нией. Наконец 25 апреля 1875 г. в Петербурге был за-
ключен русско-японский договор об обмене северных
островов Курильской гряды, принадлежащих России, на
Южный Сахалин59.
В этот второй период своего царствования Алек-
сандр II придавал большое значение завоеванию Средней
Азии, где интересы России сталкивались с интересами
199
Англии. В представлении значительной части россий-
ских правящих кругов и общества продвижение в этом
регионе, развитие экономических связей с другими
странами Востока давали возможность восстановить
пошатнувшийся военно-политический престиж России
и создать предпосылки для нажима на основного со-
перника — Великобританию. Особенно энергичную по-
зицию занимали Военное министерство, администрация
на окраинах — наместник Кавказа, генерал-губернаторы
Оренбургского края, Западной Сибири, более сдержан-
ную — Министерство иностранных дел, опасавшееся
международных осложнений, и Министерство финансов,
оберегавшее бюджет. Александр II с неизменным интере-
сом и вниманием относился к этому направлению внеш-
ней политики и, разделяя в целом идею продвижения
в Среднюю Азию, вместе с тем удерживал слишком
горячие головы от неосмотрительных или поспешных
действий, а также предостерегал против химерических
планов похода на Индию — оплот колониальных владе-
ний Англии.
Благоприятный для России исход Кавказской войны
актуализировал среднеазиатское направление в импер-
ской политике Александра II, и с середины 60-х годов
началось систематическое продвижение войск в этом ре-
гионе. В 1864 году были взяты с согласия правительства
Туркестан и Чимкент, в 1865-м, по собственной ини-
циативе генерала М. Г. Черняева,— Ташкент, о чем Валу-
ев записал в своем дневнике 20 июля 1865 г.: «Ташкент
взят ген. Черняевым. Никто не знает, почему и для
чего... Есть нечто эротическое во всем, что у нас дела-
ется на отдаленной периферии империи»60. И хотя
военный министр Д. А. Милютин в письме от 1 ноября
1866 г. к оренбургскому генерал-губернатору сообщал,
что «царь не желает никаких новых завоеваний», но на-
значение вскоре в Среднюю Азию с самыми широкими
полномочиями генерала К. П. Кауфмана, близкого к
Александру II и военному министру, предвещало актив-
ные действия самодержавия в этом регионе. Действи-
тельно, в конце 1867 года была оформлена организация
Туркестанского края во главе с генерал-губернатором
Кауфманом. В письме к Д. А. Милютину от 18 ноября
1867 г. он утверждал, что необходимо временно приоста-
новить наступление, чтобы заняться устройством управ-
ления краем, но затем необходимо дальше двигаться
200
против бухарского эмира. «Совершенно одобряю»61 —
такова была реакция Александра II.
Царь поддерживал наступательную стратегию Воен-
ного министерства и Кауфмана, критически оценивав-
шуюся скептиками из Министерства иностранных дел и
Министерства финансов. В 1868 году Кауфман завоевал
Самарканд, подписал соглашение с бухарским эмиром,
фактически означавшее его вассальную зависимость от
России. В 1869 году согласно личному распоряжению
Александра II был занят Красноводск, что должно было
способствовать дальнейшей экспансии России в Средней
Азии и укреплению ее позиций на восточном побережье
Каспийского моря. Сообщая это распоряжение монарха
Кауфману, директор Азиатского департамента МИД
П. Н. Стремоухое вместе с тем счел нужным высказать
свое личное убеждение в том, что «новое расширение
пределов было бы самым решительным вредом для наше-
го Отечества». А генерал Свистунов, руководивший дей-
ствиями Красноводского отряда, характеризовал прави-
тельственную политику как «вредное увлечение погре-
мушками дешевых лавров»62.
Продвижение продолжалось в казахские степи, на
Хиву, Коканд. В 1873 году была занята Хива, и ханство
оказалось в вассальной зависимости, а в 1876 году
ликвидировано Кокандское ханство и образована Фер-
ганская область в составе Туркестанского генерал-
губернаторства. Дальнейшее продвижение временно было
приостановлено в связи с активизацией европейской
политики России и надвигавшейся Русско-турецкой вой-
ной. Однако к этому времени Россия уже успела укре-
питься в Среднеазиатском регионе и решить многие
проблемы по освоению этого края.
В имперских притязаниях Александр II не во всем
руководствовался наставлениями Николая I, который
в завещании 1835 года предупреждал сына: «С иност-
ранными державами сохраняй доброе согласие. Не в но-
вых завоеваниях, но в устройстве ее [России] областей
отныне должна быть вся твоя забота». Совет отца не
был учтен, а скорее, просто забыт. Границы империи в
царствование Александра II существенно раздвинулись
на Дальнем Востоке, в Средней Азии, на Кавказе. Од-
нако, несмотря на эти успехи и приобретения в азиат-
ских регионах страны, «Петербург продолжал относиться
к положению в Европе с неизменно большим интересом
201
и вниманием, чем к ситуации на всех остальных кон-
тинентах, взятых вместе,— справедливо отмечает иссле-
дователь внешней политики России А. Н. Халфин.—
И это было естественно. Именно в Европе лежали жиз-
ненно важные центры империи»63.
Внешняя политика Александра II в Европе ,не оста-
лась без изменения в этот период его царствования.
Сближение с Францией на рубеже 50—60-х годов оказа-
лось недолговечным. Охлаждение в отношениях между
двумя державами и их властителями, обострившееся
в связи с польским вопросом в начале 60-х годов, в даль-
нейшем стало еще более очевидным. В значительной
степени это объяснялось усилившейся пропрусской ори-
ентацией Александра II. Его любовь, почтение и глубокая
симпатия к родному дяде — прусскому королю сыграли
не последнюю роль в сближении России и Пруссии.
Милитаризация и усиление Пруссии под руководством
Бисмарка и даже ее очевидное стремление к гегемонии
в Европе не насторожили Александра II. Попытки Гор-
чакова наладить отношения с Францией не увенчались
успехом. Визит Александра II в Париж летом 1867 года
не оправдал надежд. Встреча во французской столице
3 июня была холодной, в толпе кричали «Vive la Pologne!»
А 6 июня поляк А. И. Березовский стрелял в Александ-
ра II64, возвращавшегося с парада в открытом экипаже
вместе с Наполеоном III. Александр II не был ранен, но
все знаки сожаления и симпатии, все старания фран-
цузского императора и особенно красавицы императрицы
Евгении не смогли рассеять его дурного настроения.
Эта отрицательная реакция Александра II усугублялась
из-за упорного противодействия Франции всем попыткам
русской дипломатии добиться отмены ограничительных
статей Парижского мира, согласно которым России за-
прещалось держать флот на Черном море.
В 1870 году Александр останется глух ко всем обра-
щениям французского правительства, взывавшего о по-
мощи и заступничестве. Он не скрывал своих симпатий к
Пруссии, хотя значительная часть русского общества
и правящей бюрократии не разделяла их. Отчасти это
отношение Александра II к Пруссии можно объяснить его
надеждами с самого начала Франко-прусской войны
добиться отмены наиболее тяжелых, «черноморских»,
статей Парижского мира. В расчете на поддержку
Пруссии он предложил в Совете министров план одно-
202
стороннего отказа России от статей, ограничивающих ее
права на Черном море. Тютчева отмечает инициативу
Александра II в этом деле и, напротив, сдержанность
почти всех министров65. Циркулярная нота Горчакова
от 31 (19) октября 1870 г. достигла цели: Бисмарк, хотя
и недовольный этой акцией, предложил созвать Лондон-
скую конференцию заинтересованных держав, которая
и приняла конвенцию 13 марта 1871 г. об отмене этих
статей Парижского мира, что означало большую дипло-
матическую победу. Расчеты Александра II оправдались,
однако было бы ошибкой только этим объяснять его
отношение к Пруссии. Большое значение имели личные
чувства и симпатии российского монарха, традиционные
семейные связи.
Д. А. Милютин неоднократно писал, что Александр II
не скрывал своей радости при получении каждой теле-
граммы о победе германских войск: немедленно посылал
королю Вильгельму поздравительные телеграммы, а
временами Георгиевские кресты, притом в таком боль-
шом количестве, что щедрость эта возбуждала в петер-
бургском обществе недовольство и насмешки. О явном
сочувствии Пруссии свидетельствовало и то, что, не-
смотря на нейтралитет, в германской армии были рус-
ские офицеры, врачи, работали русские лазареты. Даже
после седанской победы немцев, несмотря на возникшие
уже у Александра II опасения возможных последствий
столь стремительных успехов Пруссии, позиция его не
изменилась. 6 ноября 1870 г. он писал великой княгине
Елене Павловне: «Я, как и Вы, оплакиваю новые потери
славной прусской гвардии»66.
Тьер, прибывший в Петербург с важной миссией
склонить Россию к поддержке Франции, уехал, не добив-
шись результата. Когда побежденная Франция во время
мирных переговоров всячески старалась заручиться со-
действием России против непомерных притязаний Прус-
сии, Александр II остался неприступен. Французский
посол в Петербурге маркиз Ж. де Габриак, которому
выпала трудная задача бороться с этим пруссофильст-
вом, так определил ситуацию в телеграмме, направленной
министру иностранных дел Жюлю Фавру 19 февраля
1871 г.: «Вы могли убедиться из обмена телеграммами
между прусским королем и императором Александ-
ром — обмена, который даже здесь произвел скверное
впечатление,— что нам нечего ждать от России... Россия
203
нейтральна, но ее нейтралитет дружествен Франции; им-
ператор нейтрален, но его нейтралитет благоприятен
Пруссии. Ну а император Александр управляет страной,
лишенной инициативы, еще привыкшей к абсолютизму.
Страна может устраивать заговоры, когда ее доводят до
крайности, но не способна к открытому воздействию на
власть»67.
Об этом «благоприятном» Пруссии нейтралитете
российского императора очень выразительно говорят
его пометки на дипломатических документах — теле-
граммах и докладах русских послов, а также переписка
между французским послом и его министром, которая
перехватывалась и расшифровывалась в Петербурге.
Некоторые из этих заметок очень непосредственны,
почти наивны и отражают истинные чувства Александ-
ра II. Например, когда французское правительство
заявило 2 января 1871 г. из Бордо протест против бом-
бардировки немцами Парижа, указывая, что «эта бомбар-
дировка является возвращением к варварству, которое
должно вызвать общее негодование со стороны цивили-
зованных правительств и народов», Александр написал на
перехваченной депеше: «А Кремль, который они взорва-
ли!»68.
Память, как всегда, не изменила Александру II, что
никак нельзя сказать о его дальновидности. Он в полной
мере не осознал и не почувствовал угрозы в образовании
Германской империи, в опасном для России соседстве
сильной милитаризованной державы. Он не понял, что
Франкфуртский мир, перекроивший границы в центре
Европы, чреват политической нестабильностью и в пер-
спективе общеевропейской войной, что предвидели мно-
гие политики и дипломаты того времени. Александр II
так и не уступил всем отчаянным просьбам фран-
цузского правительства «порекомендовать умеренность
своему дяде» в территориальных притязаниях к
Франции.
Только в одном случае он отрешится от позиции
равнодушного созерцания в отношении к делам Фран-
ции — когда осознает общеевропейскую опасность
коммунистического движения. После падения Париж-
ской коммуны Александр II был солидарен с требо-
ванием французского правительства о выдаче комму-
наров, укрывавшихся за границей. Свою точку зрения он
выразил в резолюции на докладе управляющего Ми-
204
нистерством иностранных дел В. И. Вестмана, заменяв-
шего Горчакова: «Я рассматриваю этот вопрос как
вопрос самой большой важности для будущего всех
правительств. По моему приказу министр юстиции
составил по этому поводу докладную записку, которую
я сам передал в Берлине императору-королю, желая,
чтобы инициатива исходила не от меня, а от Пруссии.
Теперь я ожидаю результатов»69. Он считал вполне
целесообразным организовать международную борьбу с
революционным движением, с Интернационалом.
Еще до Парижской коммуны Бисмарк под впечат-
лением революционных событий во Франции в сентябре
1870 года, приведших к свержению Второй империи
и провозглашению республики, обратился к Александ-
ру II через прусского посла Рейсса с предложением
организовать совместную борьбу против социалистиче-
ского движения. 24 сентября Рейсс сообщил ответ
российского императора: он «настоятельно желает
создания ассоциации монархических элементов против
революции» 0. Так что в этом вопросе — борьбы с ре-
волюцией — позиция Александра II была последователь-
ной и твердой.
В рассматриваемый период Александр II проводил
линию не только на укрепление отношений с Герма-
нией, но и на сближение с Австро-Венгрией. В 1872 году
он принял приглашение прибыть в Берлин, когда там
находился император Франц Иосиф, а затем в 1873 году
впервые после Крымской войны посетил Вену. В ок-
тябре того же года сложился Союз трех императоров —
России, Пруссии, Австрии. Александр II вернулся к тому,
от чего отказался в начале своего царствования; наме-
тившаяся тогда новая линия — на сближение с Фран-
цией — так и не была развита в его правление. Проти-
водействие Александра II в 1875 году новым притязаниям
Германии к Франции сгладило прежние обиды францу-
зов, но не изменило общей ситуации. Хотя Союз трех
императоров и не был возрождением Священного союза,
сошедшего со сцены вместе с венской системой, но
несомненно, что Александр в новых международных
условиях предпочел соглашение с прежними партнерами
решительным переменам в дипломатии, предпочел, как он
говорил, «традиционный союз», несмотря на опасения
Горчакова, на мнение прессы, почти единодушно выска-
зывавшейся за сближение с Францией. К тому же союз
205
с Германией и Австро-Венгрией облегчил осуществле-
ние имперских планов Александра II.
Активная внешняя политика и масштабность импер-
ских планов требовали очень значительных сил и боль-
шого напряжения финансов. Численность армии и расхо-
ды на нее были непомерно велики. Военная направлен-
ность бюджета страны отражена в Государственной
росписи, которая, кстати, впервые стала публиковаться
после отмены крепостного права. Военные расходы
составляли в 60—70-х годах '/з бюджета. И это в то
время, когда на осуществление выкупной операции
крестьянской реформы государство вовсе не тратило
бюджетных средств. Более того, оно получило значи-
тельную прибыль к 1881 году, а крестьяне продолжали
платить до 1906 года1. М. X. Рейтерн, бывший минист-
ром финансов с 1862 по 1878 год, с самого начала своего
пребывания на этом посту убеждал Александра II в том,
что бюджет слишком обременен непроизводительными
расходами, и в необходимости денежно-валютной ре-
формы и обеспечения рубля золотым запасом для
успешного развития реформ и обновления России. Но
имперская политика и традиционное имперское мышле-
ние победили. Решающим событием оказалась Русско-
турецкая война в конце царствования Александра II.
Прошло всего 20 лет после Крымской войны и два года
после принятия закона о всеобщей воинской повинности.
Александр II не без колебаний решился на объяв-
ление войны. Еще в августе 1876 года, перед отъездом
на отдых в Ливадию, в разговоре с министром финансов
М. X. Рейтерном о политических делах «он, как и прежде,
весьма сильно выражал решимость не давать Россию
завлечь в войну. Он,— вспоминал Рейтерн,— не без
горечи говорил об агитации славянофильской — о же-
лании некоторых лиц выставить не его представителем
интересов России». Действительно, давление обществен-
ного мнения, славянских комитетов, выступавших в за-
щиту единоверных славянских народов, томящихся под
турецким игом, было сильным, и Александр II нс смог
противостоять ему.
Спустя месяц настроения императора изменились.
В начале октября между ним и Рейтерном, вызванным
в Ливадию, произошло драматическое объяснение, в ко-
тором окончательно определилась позиция Александ-
ра II. Он требовал от министра финансов средств для
206
предстоящей войны. Рейтерн, со своей стороны, предпри-
нял отчаянную попытку противостоять влиянию на царя
военных и всех сторонников разрешения ближневосточ-
ного кризиса военным путем. Он подал Александру II
записку, в которой доказывал, что «война остановит
правильное развитие гражданских и экономических на-
чинаний (великих реформ), составляющих славу царст-
вования Его Величества; она причинит России неиспра-
вимое разорение и приведет ее в положение финансового
и экономического расстройства, представляющего приго-
товленную почву для революционной и социалистической
пропаганды, к которой наш век и без того уже слишком
склонен». Рейтерн убеждал, что европейские державы не
позволят России в полной мере воспользоваться плодами
побед, что огромные затраты на войну сорвут подготов-
ленную финансовую реформу, что политические послед-
ствия непредсказуемы. Александр II с раздражением и
неприязнью вернул записку, не обсудив ее с другими
министрами, и, как пересказывает Рейтерн, упрекнул его
в том, что он вовсе не указывает на средства для ведения
войны и предлагает «унизить Россию». Было сказано,
что «этого ни он, ни сын его не допустят»72.
Александр пренебрег здравыми доводами своего ми-
нистра. Денежно-валютная реформа, подготовленная
Рейтерном, в которой так нуждалась страна, находив-
шаяся в процессе крупномасштабных внутренних преоб-
разований, оказалась сорванной. Александр II дал
приказ о мобилизации армии, а в апреле 1877 года
подписал Манифест о начале военных действий. Рейтерн
тогда же решил выйти в отставку после окончания
войны.
21 мая, на 60-м году жизни, Александр II выехал из
Петербурга в действующую армию и покинул ее только
3 декабря 1877 г.— после падения Плевны, предрешив-
шего исход войны. Он считал своим долгом находиться
в тылу армии, там, где были раненые. Он говорил, по-
кидая столицу: «Я еду братом милосердия». Он терпеливо
переносил трудности походного быта, плохие дороги,
сохранял строгий режим дня, вставал в семь-восемь
часов утра, даже если приходилось накануне лечь глу-
бокой ночью. Он обходил палаты раненых, иногда захо-
дил в операционную, утешал отчаявшихся, награждал
отличившихся, всех подбадривал; глаза его часто увлаж-
нялись слезами. В человечности и милосердии отказать
207
Александру II нельзя. Но, к великому огорчению воен-
ного министра Милютина, попытки самодержца вме-
шаться в руководство военными делами и порывы «при-
нять участие в бою» вносили только напряжение и
сумятицу.
В судьбах народов южнославянского мира война
сыграла огромную освободительную, прогрессивную роль.
Для России последствия этой победоносной войны были
не однозначны. Несомненно, военные успехи и приобре-
тения повысили престиж России и оттеснили мучитель-
ную для россиян память о крымском поражении. Но
война потребовала 1 113 348 517 руб. (при общем
бюджете в 1878 г. в 600 398 425 руб.), курс рубля пони-
зился с 86 коп. золотом в 1875 году до 63 коп. в 1878—
1880 годах. Денежно-валютная реформа была сорвана.
Рейтерн подал в отставку, признав полное поражение
своих планов и своей политики, продолжавших курс
великих реформ.
Завершение войны сначала Сан-Стефанским миром, а
затем решениями Берлинского конгресса, сильно урезав-
шими его, оставило в обществе горечь разочарования
и в итогах победы, стоившей народу многочисленных
человеческих жертв, и в возможностях и способностях
правительства. Сам канцлер Горчаков, представлявший
Россию на конгрессе, в записке Александру II отмечал:
«Берлинский конгресс есть самая черная страница в моей
служебной карьере». Император пометил: «И в моей
также»'3.
Дипломатическое поражение России было очевидно и
для власти, и для общества. Это не способствовало
умиротворению общественно-политической ситуации в
стране, как рассчитывало правительство, начиная войну.
Напротив, конфронтация усилилась. Патриотический
подъем, вызванный войной за освобождение славян,
только на короткое время приглушил деятельность
революционного народничества, но затем она активизи-
ровалась с новой силой. Террор стал основным средством
борьбы, а главной мишенью ее — сам император. Одно
за другим следовали покушения на Александра II: со-
вершенное А. К. Соловьевым 2 апреля 1879 г., а также
взрыв царского поезда осенью, взрыв в Зимнем дворце
5 февраля 1880 г., стоивший многих человеческих жиз-
ней. Два последних покушения были совершены уже
после вынесения смертного приговора Александру II
208
Исполнительным комитетом «Народной воли» 26 августа
1879 г.
Наступили последние, самые драматические, годы его
жизни. По настоянию охраны он меняет маршрут своих
перемещений, отказывается от прогулок пешком и заме-
няет их прогулками в саду Аничкова дворца, куда от-
правляется в открытой карете, окруженный казаками.
Он все больше погружается в личную жизнь, тоже пол-
ную переживаний. Теперь под одной крышей в Зимнем
дворце живут больная, снедаемая чахоткой, императрица
Мария Александровна и молодая, красивая Екатерина
Михайловна Долгорукая, без которой император уже не
может провести ни дня, с которой создана новая семья
с тремя детьми (две дочери — Ольга и Екатерина и
сын Георгий, второй мальчик умер). Императрица скон-
чалась в конце мая 1880 года, и Александр П, едва
прошло 40 дней после ее смерти, 18 июля вступил в
морганатический брак с княжной Долгорукой. Князь
В. Барятинский, брат мужа младшей дочери Александ-
ра II — княгини Екатерины Александровны Юрьевской,
в своих воспоминаниях пишет, что в день свадьбы Алек-
сандр II сказал: «Четырнадцать лет я ожидал этого дня,
я боюсь моего счастья! Только бы Бог не лишил меня его
слишком рано»'4.
В тот же день он издал указ Правительствующему
сенату, в котором, объявляя о свершившемся, предписы-
вал дать Екатерине Михайловне Долгорукой титул и фа-
милию светлейшей княгини Юрьевской (по имени Юрия
Долгорукова, к которому восходил ее род), так же как
и их трем детям, и присвоить им права законных детей.
Указ этот был тайной, как вначале и сам брак, о кото-
ром знали только несколько доверенных лиц, присутство-
вавших на церемонии обручения. Спустя некоторое время
первым после них, кто узнал из уст самого императора
о бракосочетании, был М. Т. Лорис-Меликов, вторым —
наследник цесаревич Александр Александрович, другие
сыновья узнали позже, а дочь, жившая в Англии,—
только в ноябре. Брак Александра II произвел удручаю-
щее впечатление на семью императора, на лиц, близких
к ней, и вообще на многих представителей «верхов». Не-
которые мемуаристы считают, что княгиня Юрьевская
надеялась стать императрицей и искала в этом содейст-
вия у нового могущественного правителя М. Т. Лорис-
Меликова.
14 Зак. № 375
209
Назначенный после очередного покушения на Алек-
сандра II (взрыва 5 февраля 1880 г. в Зимнем дворце)
сначала председателем Верховной распорядительной
комиссии, а потом министром внутренних дел, бывший
харьковский генерал-губернатор, герой последней Рус-
ско-турецкой войны, завоеватель Карса, М. Т. Лорис-
Меликов стал чем-то вроде диктатора. Умный, энергич-
ный и вместе с тем гибкий, либеральный Лорис-Меликов
увидел корень зла в разладе между неограниченной само-
державной властью и просвещенной частью общества.
Его политика «волчьей пасти и лисьего хвоста», направ-
ленная на решительное подавление революционного дви-
жения, одновременно намечала продолжение начатых
Александром II реформ: расширение местного самоуп-
равления, смягчение цензурных притеснений печати,
завершение крестьянской реформы обязательным выку-
пом, отставку реакционного министра народного просве-
щения Д. А. Толстого и т. д. Но главным в его планах
был проект очень ограниченного представительства от
земского и городского самоуправления при Государст-
венном совете и отчасти в нем, связанный в определенной
степени с опытом Редакционных комиссий 1859—1860
годов. Проект Лорис-Меликова сводился к учреждению
Общей комиссии, в которую кроме назначенных прави-
тельством лиц входили бы представители от земств и
городов. Эта комиссия должна была рассматривать все
проекты преобразований. Наряду с ней должны были
действовать две подкомиссии: финансовая и хозяйствен-
но-административная. После рассмотрения законода-
тельных проектов комиссиями они должны были вно-
ситься на окончательное обсуждение Государственного
совета, в который Лорис-Меликов предлагал послать
представителей органов земского и городского самоуп-
равления.
Зная упорное нежелание Александра II дать стране
конституцию, Лорис-Меликов осторожно искал подход к
самодержцу. Возможно, в этом он надеялся на содейст-
вие княгини Юрьевской и, со* своей стороны, обещал под-
держку в возведении ее в императорское достоинство73.
Барятинский рассказывал, что «в Ливадии Лорис-Мели-
ков вел долгие беседы с Государем в присутствии его
супруги о политических делах и о новых реформах.
Иногда, вскользь, во время разговора, он делал смутные
намеки на то, что народ был бы счастлив иметь цари-
210
цу — русскую по крови». Делая эти намеки, он созна-
вал, что сказанное им отвечает сокровенному желанию
Александра и что таким образом он все более завоевы-
вает себе расположение царя, необходимое для проведе-
ния реформ.
Александр II мечтал короновать княгиню Екатерину
Михайловну императрицей Всероссийской, выполнить
намеченные государственные преобразования, а затем
отречься от престола в пользу цесаревича и уехать с же-
ной и детьми в Ниццу1’. Источник этих сведений — пре-
дания семьи княгини Юрьевской, но они требуют под-
тверждений и проверки. Однако несомненно, что две
«диктатуры сердца» (любимой женщины и сильного
правителя) соединились в последний год жизни Алек-
сандра II и властвовали над ним. По-прежнему влюб-
ленный, погруженный в свою личную жизнь, занятый
мельчайшими подробностями ее устройства после
бракосочетания с княгиней Юрьевской, но уставший от
бремени государственных дел, от конфронтации в обще-
стве, преследуемый террористами, Александр II склоня-
ется к решению, которое категорически отвергал все
годы своего царствования.
Вот что поведал великий князь Владимир Александро-
вич (третий сын Александра II) Д. А. Милютину об
этом последнем акте государственной деятельности импе-
ратора спустя два месяца: «...в самое утро злополуч-
ного дня 1-го марта покойный император, утвердив
своей подписью представленный доклад Секретной ко-
миссии и выждав выхода Лорис-Меликова из кабинета,
обратился к присутствовавшим великим князьям с таки-
ми словами: „Я дал свое согласие на это представление,
хотя и не скрываю от себя, что мы идем по пути к кон-
ституции“»77. Однако до опубликования правительст-
венного сообщения Александр II решил рассмотреть
проект 4 марта в Совете министров.
Террористический акт 1 марта сорвал этот план. Марк
Алданов пишет, что княгиня Юрьевская очень просила
Александра II не ездить в этот день на развод войск,
поостеречься возможных покушений. Но он, уходя, без-
работно ответил ей, что гадалка предсказала ему смерть
при седьмом покушении, а теперь если и будет, то только
шестое. Спустя немного времени на Екатерининском ка-
нале прозвучало два взрыва. Организаторами покушения
1 марта были народовольцы А. И. Желябов — крестья-
14*
211
нин по происхождению и С. Л. Перовская — предста-
вительница аристократического рода, дочь графа
Л. Н. Перовского. Первая бомба, брошенная Н. Рысако-
вым, разорвалась рядом с каретой, и сам Александр II
остался невредим.
В отсчитанные судьбой последние минуты жизни
очень характерно проявилась его натура. «Несмотря на
настоятельные убеждения кучера не выходить из каре-
ты...— писал П. А. Кропоткин,— Александр II все-таки
вышел. Он чувствовал, что военное достоинство требует
посмотреть на раненых черкесов и сказать им несколь-
ко слов... Я мог заглянуть в глубь его сложной души...
и понять этого человека, обладавшего храбростью солда-
та, но лишенного мужества государственного деятеля»'8.
Вторая бомба, брошенная И. И. Гриневицким, достигла
цели. Вскоре, доставленный в Зимний дворец, в три часа
тридцать минут пополудни он скончался от потери
крови. Умирал Александр II на солдатской кровати, по-
крытой старой военной шинелью, которая служила ему
домашним халатом. Эта сцена еще раз воскрешает
слова Николая I, который хотел видеть в своем наслед-
нике «военного в душе».
1 марта трагически пресекло и государственные пре-
образования, призванные увенчать великие реформы, и
романтические мечты монарха о личном счастье.
Накануне перемещения останков Александра II из
Зимнего дворца в Петропавловский собор княгиня
Юрьевская остригла свои великолепные волосы и поло-
жила их к рукам усопшего супруга79. По настоянию
Александра III она с детьми вскоре покинула Петербург
и Россию, взяв с собой на память из личных вещей
Александра II все, что относилось к трагедии 1 марта,
включая нательный крест, бывший на нем, и его семейные
иконы. За границей она жила в Париже и Ницце, где
для нее были куплены дома. О средствах к жизни позабо-
тился заблаговременно Александр II: он перевел на ее
имя за два месяца до смерти 3,3 млн. руб. из своего
капитала, составлявшего более 14,6 млн. руб.80 Княгиня
Юрьевская уМерла в Ницце 15 февраля 1922 г. на 75-м
году жизни, оставшись до конца дней верной своей
любви, как пишут мемуаристы. В 1931 году реликвии,
принадлежавшие ей и вывезенные из России, включая
маску, снятую с Александра II 3 марта 1881 г., попали
на аукционы в Париже и Лондоне и были проданы.
212
Столь же трагичным, как личная судьба Александ-
ра II, был и исход его последнего государственного дея-
ния. Как свидетельствуют очевидцы, настроение в Зим-
нем дворце изменилось поразительно быстро — сразу
же в день смерти Александра II: «Чувствовалось, что все
сподвижники покойного императора уже если не в
опале, то недолго будут продолжать вести государ-
ственные дела»81. Лорис-Меликова открыто упрекали
в случившемся. Заседание, назначенное Александ-
ром II на 4 марта, состоялось в присутствии Алек-
сандра III 8 марта. Драматичность столкновения сто-
ронников проекта Лорис-Меликова (великий князь
Константин Николаевич, Д. А. Милютин, А. А. Абаза,
Валуев) и оппозиции, особенно ярко проявившаяся в
мрачно-обличительной речи К. П. Победоносцева, хоро-
шо известна. Заседание не приняло решения, но факти-
чески оно было предопределено. 29 апреля, неожиданно
для большинства, появился Манифест, составленный
Победоносцевым, провозгласивший волю императора со-
хранять незыблемыми устои самодержавия. Лорис-
Меликов, Милютин, Абаза, Сабуров вышли в отставку, а
великий князь Константин Николаевич был уволен с пос-
та генерал-адмирала и председателя Государственного
совета и главы Морского ведомства. Мирный путь движе-
ния к правовому государству и конституции был исчер-
пан.
1'pare ди я царя-освободителя обернулась трагедией
России. «Грустно действительное положение России» и
«страшно подумать о том, что ожидает ее в будущем»82,—
записал в своем дневнике в июне 1881 года Д. А. Милю-
тин, навсегда покинувший Петербург и поселившийся в
Крыму, как и опальный брат Александра II, великий
князь Константин Николаевич. Что так страшило одного
из самых ярких деятелей великих реформ и всего царст-
вования Александра II? «Какова же будет их програм-
ма?» — задавался вопросом Милютин, оценивая Побе-
доносцева, его компанию, наступление нового правления.
И отвечал уже через две недели после трагедии 1 марта:
«Реакция под маскою народности и православия — это
верный путь к гибели для государства»' \
По своему мировоззрению, характеру, темпераменту
Александр II не был реформатором. Он стал им в силу
213
обстоятельств, не обладая способностями и достоинства-
ми крупного государственного деятеля. В главном деле
своего царствования — отмене крепостного права и ре-
формах 60—70-х годов — он вынужденно, оказавшись
перед фактом жестокого поражения в войне и всеоб-
щего недовольства в стране, взял за основу либеральную
программу, либеральную концепцию крупномасштабного
реформирования страны, ее общей перестройки, но, не
будучи сам либералом по убеждениям, в конечном
счете подчинил проведенные преобразования интересам
сохранения самодержавия, ошибочно отождествляя их с
интересами России.
Общественный подъем, вера в возможность высшей
власти вывести страну на новые рубежи ее исторического
развития, сотрудничество интеллигенции с властью, ха-
рактерные для первых, предреформенных, лет царство-
вания Александра II, сменились в дальнейшем противо-
стоянием и отчуждением. В судьбе Александра II отра-
зилась судьба управляемой им страны.
От 1 марта 1881 г. тянется кровавый след. Здесь
обрывается взятый с реформами курс на мирное строи-
тельство правового государства. В 1911 году, через 30 лет
после убийства царя-освободителя, П. А. Столыпин, при-
ехавший в Киев для участия в церемонии открытия его
памятника (1 сентября 1911 г.), был здесь смертельно
ранен. Так закончилась жизнь i осударственного деяте-
ля, пытавшегося продолжить великие реформы. Трагиче-
ская развязка российской истории уже XX века стреми-
тельно приближалась.
VW III
Александр HI вступил на престол в драматический
момент истории России. Смертный приговор, вынесенный
народовольцами его отцу, был исполнен: I марта 1881 г.
«грянул взрыв с Екатеринина канала,// Россию облаком
покрыв». Переживаемый страной кризис, казалось,
достиг кульминации. 2 марта Александр Александрович
Романов получил царский скипетр вместе с другими ре-
галиями самодержца российского и неограниченную
власть над страной, в которой все переворотилось и не
хотело укладываться. Раздираемая внутренней междо-
усобицей, Россия жила, по выражению Достоевского,
«колеблясь над бездной».
Цареубийство не стало началом государственного
переворота, не послужило сигналом к народному вос-
станию, как рассчитывала «Народная воля». Протестуя
против террористических замыслов, зарождавшихся в
революционной среде, Г. В. Плеханов безуспешно дока-
зывал, что с их осуществлением к имени царя лишь
прибавятся три палочки вместо двух.
И вот «уж Александр II в могиле, // На троне —
новый Александр». Сама смена лиц на престоле — при
неизменности политической системы — означала многое.
С новым царем порой наступала совсем новая полоса
в жизни страны, а то и новая эпоха. Черты личности
монарха — его ум и образованность, нравственность и
способности — влияли на политический курс не меньше,
чем настроения масс или борьба общественных группиро-
вок.
Принцип самодержавия, оставаясь незыблемым, пре-
216
творялся при каждом царе по-разному: то жестко и
круто, то смягчаясь уступками и «послаблениями». И в
мартовские дни 1881 года русское общество жадно об-
суждало все, что было известно о человеке, вставшем на
самой вершине общественной пирамиды. Сведения были
противоречивы. Одни уверяли в либеральных симпатиях
нового царя, не подтверждая, впрочем, это достаточно
убедительными фактами. Другие считали его консервато-
ром.
Ко времени вступления на престол тридцатишести-
летний Александр Александрович Романов вполне сфор-
мировался как личность. Почти полтора десятилетия он
в качестве наследника престола участвует в государствен-
ной и политической жизни. Стоит оглянуться на этот
отрезок его жизненного пути и посмотреть, как проявил
себя будущий император до прихода к власти, каковы
были его политические склонности, его позиция в столь
важный в жизни страны период.
Великий князь Александр Александрович, не будучи
старшим сыном царя, не являлся наследником престола
изначально — его объявили таковым в 1865 году, после
смерти старшего брата Николая Александровича. Лишь с
этого времени Александр Александрович, которому уже
минуло 20 лет, стал получать соответствующее его новой
исторической роли образование. Учителей подбирал
руководивший образованием наследника граф С. Г. Стро-
ганов, человек весьма консервативных взглядов. Среди
них — профессора Московского и Петербургского уни-
верситетов К. П. Победоносцев, С. М. Соловьев,
Ф. И. Буслаев, Я. К. Грот; военное дело преподавал на-
следнику генерал М. И. Драгомиров.
Отношения цесаревича с профессурой были, разуме-
ется, особого рода. Он мог по своей воле перенести или
вовсе отменить лекцию, ссылаясь на свои высокие обя-
занности. Мог — с той же ссылкой, а то и без объяс-
нений — не выполнить задание. «Я прошу Вас сегодня ко
мне не заходить, так как я решительно не успел приго-
товить к сегодняшнему дню»1,— сообщал он К. П. Побе-
доносцеву, и тому ничего не оставалось, как принять
это к сведению. С Константином Петровичем Победо-
носцевым, преподававшим гражданское право, у наслед-
ника установились отношения близкие и доверительные.
И дело не только в том, что правоведение занимало
особо важное место в образовании будущего императора.
217
Умный, тактичный профессор-цивилист умел «разгово-
рить» ученика, ненавязчиво, незаметно многое ему под-
сказать, посоветовать. Он в значительной мере руководил
выбором его чтения, приобщая Александра к русской
истории и литературе. Уже тогда Победоносцев факти-
чески берет на себя обязанности своеобразного секре-
таря наследника, подготавливая для него официальные
письма и заявления. Основой их сближения явились
консервативные симпатии обоих, растущая неприязнь к
преобразованиям, проводимым Александром II.
Александр Александрович по-своему привязался к на-
ставнику, уважал и ценил его, не подозревая, сколь не-
высоко ставил его способности и усердие профессор-
правовед. В свое время Константина Петровича раздра-
жали «склонность к либеральным фразам» цесаревича
Николая, его возражения «в либеральном духе» во время
занятий, его вопросы о конституции. Александр Алек-
сандрович ничего подобного себе не позволял. В нем
не было любознательности старшего брата, особым рве-
нием к наукам также не отличавшегося. «Сегодня,— за-
писал Победоносцев в дневнике в декабре 1865 года
после первых занятий с цесаревичем Александром,—
я пробовал спрашивать вел. кн. о пройденном, чтобы
посмотреть, что у него в голове осталось. Не осталось
ничего — и бедность сведений, или, лучше сказать, бед-
ность идей, удивительная»2.
Эта оценка со временем мало изменилась у Победо-
носцева и, по-видимому, была довольно объективной, по-
скольку он был достаточно расположен к своему ученику.
Но именно то, на что сетовал умный и образованный
Победоносцев,— «бедность идей» Александра Александ-
ровича — впоследствии облегчило бывшему профессору
воздействие на ставшего императором ученика. Но об
этом — впереди. А сейчас стоит отметить, что сближение
с наследником сопровождалось для Победоносцева весь-
ма успешным развитием карьеры. В 1865 году он остав-
ляет Московский университет, в котором преподавал с
1859 года, и целиком сосредоточивается на обучении
цесаревича. Вскоре он получает орден, ценные подарки,
титул тайного советника, назначение в Сенат, для уни-
верситетского профессора немыслимое.
Надо сказать, что Александр Александрович унасле-
довал от покойного цесаревича Николая не только
учителей, но и невесту. Юная принцесса Дании (на два
218
года моложе Александра) Дагмара, обручившись с ним
в 1865 году, осенью 1866 года становится его женой,
приняв имя Марии Федоровны. В обществе поговари-
вали, что, потеряв столь блестящего жениха, датская
принцесса стала тут же «ловить в свои сети» нового
наследника российского престола, не желая расстаться
с мечтой о царской короне. Однако, как все династи-
ческие браки, этот брак был заблаговременно продуман и
тщательно подготовлен. Он, по сути, был предрешен,
даже если бы между молодыми и не возникло взаимной
симпатии: заинтересованность в нем правящих династий
России и Дании была обоюдной. Датский королевский
дом имел родственные связи со многими крупными
европейскими дворами и династиями, в том числе Англии,
Германии, Греции, Норвегии. Союз Александра Алек-
сандровича с принцессой Дагмарой укреплял и рас-
ширял династические связи Романовых в Европе, усили-
вая тем самым их влияние.
Быстро овладев русским языком, Мария Федоровна
сохранила небольшой акцент, придававший ее речи свое-
образную прелесть. Жизнелюбивая, жизнерадостная,
она казалась многим царедворцам легкомысленной. Но ей
скорее были присущи, особенно в первые годы после
замужества, естественность и искренность, столь редкие
в придворной среде. Ее влюбленность в первого наре-
ченного жениха по молодости лет оказалась довольно
хрупкой. Чувство к Александру Александровичу, явно
уступавшему брату в красоте и живости характера,
было менее романтичным. Но цесаревич был так трога-
тельно влюблен, с таким обожанием относился к «краса-
вице Минни», что она ответила ему прочной привязан-
ностью и искренней преданностью. Один за другим в
семье наследника появляются красивые и здоровые дети:
Николай (1868), Александр (1869), Георгий (1871), Ми-
хаил (1878), Ксения (1875), Ольга (1882). Их двор-
цовое детство было радостным и безоблачным: не только
дорогие игрушки, выписанные из Европы бонны и гувер-
неры, преданные слуги, но и тепло родительской любви.
Ни Александр Александрович, ни Мария Федоровна не
могли предвидеть, сколь драматично сложатся судьбы их
сыновей и дочерей, которым будет суждено дожить до
революции (Александр умер в младенчестве, Георгий — в
1902 г.).
Родительские заботы и радости все больше скрепля-
219
ли семью наследника. Жизнь ее протекала налаженно и
по-своему гармонично, являя собой контраст частной
жизни императора Александра II. Его открытая связь с
Екатериной Михайловной Долгорукой (с 1880 г. светлей-
шей княгиней Юрьевской), несомненно, способствовала
тяжелому заболеванию императрицы Марии Александ-
ровны и порицалась даже близкими царю людьми. Рос-
сийский император мог иметь увлечения, мимолетные
связи, но не две семьи: это создавало угрозу для правящей
династии. Личная жизнь императора слишком тесно
переплеталась с политикой, чтобы быть только его лич-
ной жизнью.
Роман императора с Е. М. Долгорукой уязвлял
наследника, доставляя ему немало горьких пережива-
ний. Он был оскорблен за мать, покинутую, по сути
преданную в тяжелый для нее период жизни. Но, воспи-
танный в патриархальном духе, он чтил отца, не смея
осуждать его открыто. Главное же состояло в том, что
отец был императором и всякая семейная распря оказы-
валась чреватой непредсказуемыми последствиями для
династии. Отношения с отцом на протяжении всего его
романа у Александра Александровича оставались доста-
точно ровными. Он стремился лояльно относиться к
Е. М. Долгорукой, и отец ценил это. Если верить свет-
лейшей княгине Юрьевской, то именно ему, наследнику,
поручил Александр II заботу о ней в случае своей кон-
чины. Несколько опережая события, скажем, что эта
отцовская воля не была исполнена Александром Алек-
сандровичем, как и некоторые другие его заветы.
Согласно статусу наследника, Александр Александро-
вич приобщается к государственной деятельности —
участвует в заседаниях Государственного совета и Коми-
тета министров. Его первая должность — председатель
Особого комитета по сбору и распределению пособий
голодающим — связана с голодом, наступившим в 1868
году в ряде губерний (особенно Смоленской) вследствие
неурожая. В России всегда ценили милосердие, почитали
благотворительность, и это назначение сразу же обес-
печило наследнику общественные симпатии. Поэт
А. Н. Майков сообщал Ф. М. Достоевскому, находивше-
муся за границей, что наследник «входит в большую по-
пулярность». У его резиденции, Аничкова дворца, была
220
выставлена кружка для пожертвований, из которой еже-
дневно вынимали по 3—4 тыс. руб., а в день рождения
Александра Александровича (26 февраля) извлекли
около 6 тыс.3
«Как я рад, что наследник в таком добром и велича-
вом виде появился перед Россией,— откликнулся на эти
сообщения Достоевский,— и что Россия так свиде-
тельствует о своих надеждах на него и своей любви к
нему. Да хоть бы половина той любви, как к отцу, и того
было бы довольно»^.
С охотой занимаясь благотворительностью и в более
поздние годы, что поощряла и Мария Федоровна, на-
следник среди других своих занятий особую склонность
питал к военному делу. С детства военным наукам он
отдавался с большим увлечением, чем каким-либо иным.
Пристально и пристрастно следил за преобразованиями в
армии, проводимыми способным и знающим военным
министром Д. А. Милютиным, постоянно вмешивался
в деятельность Военного министерства, не всегда будучи
достаточно компетентным5.
В январе 1869 года Александр Александрович запи-
сывает в дневнике о своем присутствии («вместе с папа»)
на докладе военного министра, которому он горячо
доказывал, что ему — цесаревичу — «мешают, вместо
того чтобы помогать». «Я решился идти теперь напролом
и не останавливаться ни перед кем»6,— заключает
наследник, резко выступивший против Милютина.
Несколько ранее произошло событие, подтверждаю-
щее способность Александра Александровича «идти на-
пролом». П. А. Кропоткин рассказывает в своих воспоми-
наниях о столкновении наследника с офицером, команди-
рованным Милютиным в США, чтобы заказать ружья
для русской армии. Имени его он не называет, но, судя
по всему, имелся в виду К. И. Гуниус. Именно он, рус-
ский офицер, швед по происхождению, вместе с подпол-
ковником Горловым был отправлен в США за образцами
стрелкового оружия. Их выбор наследнику пришелся не
по вкусу, он раскритиковал привезенные ружья. «Во
время аудиенции,— рассказывает Кропоткин,— цесаре-
вич дал полный простор своему характеру и стал грубо
говорить с офицером. Тот, вероятно, ответил с достоин-
ством. Тогда великий князь пришел в настоящее бе-
шенство и обругал офицера скверными словами». Офи-
цер немедленно ушел и прислал Александру Александро-
221
вичу письмо, в котором требовал, чтобы великий князь
извинился. Он прибавлял, что если через 24 часа не
получит извинения, то застрелится. «Я видел его,—
свидетельствует Кропоткин,— у моего близкого друга в
тот день, когда он ежеминутно ждал, что прибудет из-
винение. На другой день его не было в живых».
Александр II, рассердившийся на сына, приказал ему
идти за гробом до могилы. Но «даже этот страшный
урок», по словам Кропоткина, «не излечил молодого че-
ловека от романовской надменности и запальчивости»7.
Да, по-видимому, дело было не столько в жестокости
Александра Александровича, сколько в отмеченных ме-
муаристом чертах, в той Нравственной глухоте, которую
он, и став императором, проявлял в отношениях с зави-
симыми от него людьми. Наследник не так часто стал-
кивался в своем окружении с развитым чувством досто-
инства, с глубокими понятиями о чести — он более при-
вык к угодничеству и лести, потому и не принял всерьез
угрозу К. И. Гуниуса, не смог понять и мотива его тра-
гической гибели, она не стала для него потрясением.
Жизнь наследника, все больше заполнявшаяся госу-
дарственными делами и семейными заботами, включала в
себя и то, что было связано с его увлечениями и развле-
чениями. Он в те годы проявлял интерес к русской ис-
тории и даже возглавил Императорское историческое
общество, основанию которого с воодушевлением содей-
ствовал. Его прекрасная историческая библиотека непре-
рывно пополнялась. Все выходившие в свет исторические
труды, как правило, подносились наследнику авторами —
и маститыми, и начинающими. Читал ли он их, трудно
сказать. Судя по высказываниям Александра Александ-
ровича и его записям, он постигал русскую историю в ос-
новном по романам Загоскина и Лажечникова, а не по
С. М. Соловьеву (читавшему наследнику ее курс) или
Н. М. Карамзину.
Начитанностью будущий император не отличался.
Составленный им в 1879 году список прочитанных книг,
оставшийся, правда, незавершенным, поражает скудо-
стью. Пушкин представлен здесь «Борисом Годуновым» и
«Евгением Онегиным». Среди произведений Гоголя не
названы «Мертвые души». Из Тургенева указаны лишь
«Записки охотника» и «Отцы и дети», из Гончарова —
«Фрегат ,,Паллада“» и «Обломов». «Преступление и нака-
зание» — единственное произведение Достоевского, упо-
222
мянутое наследником. А ведь писатель преподнес ему
и своих «Бесов», сопроводив книгу письмом с авторскими
комментариями. Но в списке прочитанного значится
лишь антинигилистический роман «Марево» (Клюшнико-
ва) — грубая карикатура на революционеров. Читал це-
саревич и «Что делать?» Чернышевского, но героев его
так и не запомнил. Уже будучи императором, встретив
имена Лопухова и Кирсанова в одном из следственных
дел народовольцев, оставил на полях вопрос: «Кто
такие?»
Судя по дневниковым записям, Александр Александ-
рович знакомился и с нелегальной печатью. В марте
1867 года, в частности, он «с интересом читал № «Коло-
кола», где разбирались министры»*.
К обличениям и разоблачениям администрации в
вольной печати и наследник, и император проявляли
своего рода любопытство: именно из нее многое впервые
узнавали о злоупотреблениях высших чиновников.
Обычными, почти еженедельными, для цесаревича и
его супруги были посещения театров — драматического и
музыкальных. Любя оперу и балет, Александр Александ-
рович не гнушался и опереттой, которую посещал без
Марии Федоровны. В Аничковом дворце играла свои
спектакли любительская труппа — из обитателей и гос-
тей дворца — под руководством профессионалов. Здесь
часто давали концерты. Музицировал и сам наследник на
валторне и «басу». Размеренная, продуманно планируе-
мая и в труде, и в отдыхе жизнь Аничкова дворца была
прервана Русско-турецкой войной.
Манифест об объявлении войны Турции Александр II
подписал в апреле 1877 года, но приближение войны
ощущалось в русском обществе задолго до этого. В Анич-
ковом дворце, как и повсюду, с сочувствием следили за
борьбой славянских народов против ига Османской
империи, в которой участвовали русские добровольцы.
В окружении наследника заинтересованно и пристрастно
обсуждались события на Балканах и их возможное раз-
витие. Генерал Р. А. Фадеев познакомил Александра
Александровича с записками, представленными им в Ми-
нистерство иностранных дел и военному министру. До-
казывая необходимость активной помощи славянским
народам, Фадеев рассматривал ее с точки зрения ре-
шения ключевого вопроса внешней политики России —
восточного. Он считал, что, поддержав борьбу славян за
223
независимость, Россия сможет утвердиться в проливах
Босфор и Дарданеллы, обрести свободный выход в
Средиземное море, без которого она «похожа на птицу с
одним крылом». Наследник полностью разделял эту по-
зицию, готовясь участвовать в военных действиях.
Проходивший военную службу командиром гвардей-
ского корпуса цесаревич был назначен командующим
Рущукским сорокатысячным отрядом, созданным для
охраны тыла действующей армии. Назначение это вызва-
ло у него не только разочарование, но и обиду. Он рас-
считывал на большее, сбитая себя пригодным для роли
более значительной и серьезной.
Здесь, на войне, Александр Александрович яснее,
чем из Аничкова дворца, разглядел многие недостатки и
просчеты управления армией, организации ее снабжения.
Сумбур и неразбериха, «отсутствие всяких распоряже-
ний» приводили его порой в отчаяние. Резко критиковал
он действия главнокомандующего — великого князя
Николая Николаевича («дяди Низи»), находя полное
понимание И. И. Воронцова-Дашкова. Начальник кавале-
рии Рущукского отряда граф Илларион Иванович Во-
ронцов-Дашков — неизменный участник приемов в
Аничковом дворце и царской охоты — становится осо-
бенно близок наследнику с этих военных лет.
Откровенен наследник и в письмах к К. П. Победоносце-
ву, с которым неизменно делится горькими наблюдения-
ми военной жизни. «В последнее время на Вас одного
возлагали надежду... из числа главных начальников,
одно Ваше имя поминалось с похвалой»,— сообщал ему
из столицы Константин Петрович. «Ваша добрая слава
растет,— повторяет он в другом письме, добавляя мно-
гозначительно:— Ах, это большая сила на будущее»9.
Ужасаясь огромным потерям русской армии, на-
следник с удовлетворением отмечал, что его отряд ли-
шился всего трех тысяч солдат. Но, принимая во вни-
мание, что эта потеря понесена не в боях, а в их ожи-
дании, ее надо признать немалой. Судя по письмам
наследника, «ожидание решительной атаки» длилось
около шести месяцев, но в непосредственных боевых
действиях Рущукскому отряду так и не привелось уча-
ствовать. Особого следа в истории войны он не оставил,
хотя официальная историография и прославляла его «ве-
ликую стратегическую задачу». В стихах воспел «святое
молчанье» рати цесаревича князь В. П. Мещерский,
224
друг его юности. Александр Александрович переписал в
записную книжку (куда заносил полюбившиеся цыган-
ские романсы) строки Мещерского о том, как Русь,
«затаив дыханье», следила за Рущукским отрядом, «как
будто из всех своих ратей // Та рать ей невольно ми-
лей».
И все же, несмотря на этот весьма ограниченный
военный опыт, трудно переоценить значение Русско-
турецкой войны в судьбе будущего императора. Здесь, в
местечке Берестовец, в долине реки Янтры, он, впервые
увидев войну лицом к лицу, постигал ее как «страшный
кошмар». Места расположения Рущукского отряда по
заказу наследника в 1878 году запечатлел в серии кар-
тин художник Д. Н. Поленов. Александр Александрович
уже никогда не смог забыть пережитое здесь — забыть
ту «жизнь и смерть солдата // Под неприятельским
огнем, // Ночей для многих без рассвета, // Холодную
немую твердь, // Подстерегающую где-то и настигаю-
щую смерть, // Болезнь, усталость, боль и голод, // Свист
пуль, тоскливый вой ядра, // Зальдевших ложементов
холод, // Негреющий огонь костра».
Может быть, именно здесь, в маленьком болгарском
селе, зародилось то отвращение к войнам, которое во
многом определило миротворческую внешнюю политику
Александра III, оберегавшего Россию от вмешательства
в международные конфликты, не допустившего втягива-
ния ее в какие-либо военные действия.
Еще высились в столице триумфальные арки, воздвиг-
нутые в честь победоносного русского воинства, возвра-
тившегося на родную землю, а военные события уже
оттеснились иными тревогами и заботами. В после-
военной России все как-то разом сдвинулось, смеша-
лось, пришло в движение, устремившись из, казалось бы,
устоявшейся, на века определившейся жизни к другой,
новой. Жажда перемен была всеобщей. В деревне рас-
ползались слухи о грядущем «черном переделе» поме-
щичьей земли и прирезке к наделу. Начались стачки
рабочих в Петербурге и Москве — пролетариат не хотел
мириться с существующими условиями труда. Поднимала
голову либерально-земская оппозиция. В адресах-хода-
тайствах к Александру II от ряда земств робко намека-
лось на необходимость участия в управлении обществен-
15 Зак. № 375
225
ных представителей. Студенческие беспорядки в универ-
ситетских городах усиливали впечатление общего бро-
жения. На глазах менялся характер революционных
действий: от пропаганды народники переходили к терро-
ру, выдвинув требования демократических свобод. В газе-
тах замелькали сообщения о покушениях на представи-
телей власти.
Разобраться в этих событиях, дать им оценку, выра-
ботать свою позицию великому князю Александру Алек-
сандровичу было нелегко, и помог ему в этом прежде
всего К. П. Победоносцев. Братья цесаревича — великие
князья Владимир, Сергей и Павел политикой не увлека-
лись и еще менее, чем он сам, были способны анализи-
ровать происходящее. От отца наследник отдалился до-
статочно сильно, чтобы поверять ему свои сомнения.
И. И. Воронцов-Дашков пребывал то за границей, то в
своем тамбовском имении. С В. П. Мещерским отношения
разладились — выяснилась растрата им сумм, пожертво-
ванных во время войны Красному Кресту. А Констан-
тин Петрович был рядом, и переписка и встречи с ним
участились.
Их письма не обнаруживают стремления разобраться
в реальных корнях происходящего, понять истоки всеоб-
щего недовольства, задуматься над «проклятыми» рус-
скими вопросами, столь занимавшими либералов, славя-
нофилов и демократов. Не затрагивались в письмах
наследника и Победоносцева нужды деревни — пробле-
мы малоземелья крестьян, недостаточности надела для
прокормления крестьянской семьи как будто и не сущест-
вовало. Не возникал в их переписке и вопрос о рез-
ком вздорожании жизни после войны, коснувшемся
прежде всего трудовых слоев. Вся печать обсуждала эти
проблемы, Победоносцев же писал цесаревичу о «поль-
ской интриге», орудием которой служат все заполнив-
шие, все подточившие «жиды». И ни единым словом ни-
когда Александр Александрович не выразил своего
несогласия с этой «концепцией» причин кризисного
состояния страны. Он принимал подобные рассуждения
бывшего профессора как нечто само собой разумею-
щееся.
Ему, как и Победоносцеву, был близок пафос пе-
редовых статей М. Н. Каткова в «Московских ведомо-
стях», клеймивших бессилие власти, призывавших ее
явить себя во всеоружии и «карающим мечом» искоре-
226
нить крамолу. Наследник разделял убеждение этих идео-
логов самодержавия в «наносности» конституционных
идей, якобы не имеющих почвы в России, разделял
взгляд на необходимость жесткой репрессивной полити-
ки, которая решительно покончила бы с чуждыми тен-
денциями.
Отношения великого князя Александра Александро-
вича с Победоносцевым становятся все теснее и теплее.
Их связывают не только общие воспоминания, но и общ-
ность восприятия положения в стране, его опасности для
самодержавной власти. Они сходятся в отрицательной
оценке реформ 60-х годов как нарушивших нормальное,
спокойное течение русской жизни, подорвавших ее веко-
вые устои. Александр Александрович с годами стал
сомневаться даже в правомерности и целесообразности
крестьянской реформы, задаваясь вопросом, «с уничто-
жением крепостного права не ослабла ли народная
сила»10.
Стремясь найти выход в мерах бескомпромиссных,
единомышленники отвергают уступки общественным тре-
бованиям. Константин Петрович с радостью замечает,
что цесаревич «стал в последнее время свободнее в раз-
говорах и суждениях». «Иногда сижу у него,— делится
он наблюдениями со своим другом — дочерью поэта
Е. Ф. Тютчевой,— не испытывая того напряжения и ощу-
щения, что чем скорее уйдешь, тем приятнее будет хо-
зяину освободиться. Боже, как бы в нем мысль и воля
окрепли».
Победоносцев не только возносит к небу свои молит-
вы, но и сам стремится активно воздействовать на «мысль
и волю» наследника. Твердая и четкая позиция Алек-
сандра Александровича после взрыва в Зимнем дворце,
организованного народовольцами, определилась не без
участия и поддержки его наставника.
«Утро провел у папа,— заносит цесаревич в дневник
7 февраля 1880 г., через день после взрыва,— много
толковали о мерах, которые нужно же наконец принять,
самые решительные и необыкновенные, но сегодня не
пришли к результату»11. 8 февраля, выступая на созван-
ном царем совещании, Александр Александрович пред-
лагает создать Верховную следственную комиссию с
чрезвычайными полномочиями. Присутствующие —
председатель Комитета министров П. А. Валуев, министр
внутренних дел Л. С. Маков, военный министр Д. А. Ми-
15*
227
лютин, шеф жандармов А. Р. Дрентельн, министр двора
А. В. Адлерберг — идею не поддержали. Александр II
явно колебался, но так и не принял предложение на-
следника. Но Александр Александрович без промедления,
сразу после совещания, вновь обращается к отцу с пись-
мом, в котором продолжает настаивать на своем пред-
ложении. И 9 февраля император решается на создание
Верховной распорядительной комиссии с целью «поло-
жить предел действиям злоумышленников — поколебать
в России государственный и общественный порядок». Во
главе ее был поставлен генерал М. Т. Лорис-Меликов,
наделенный неограниченными полномочиями. Идея
диктатуры с неизбежностью вызревала в «верхах» в
этот кризисный для власти период. У самодержавия не
было иного пути, оно не ведало иных средств борьбы.
Мера, которая представлялась Александру Александро-
вичу «самой решительной и необыкновенной», оказыва-
лась как раз обыкновенной для авторитарного режима.
Ее предлагали разные приверженцы самодержавия, пре-
тендуя одновременно с Александром Александровичем
на авторство. Еще в апреле 1879 года (после покушения
на Александра II землевольца А. К. Соловьева)
М. Н. Катков в своих «Московских ведомостях» отстаи-
вал необходимость в борьбе с крамолой исключитель-
ных, опирающихся не на закон, а на насилие, мер.
В разгар правительственного кризиса, в пору крайней
поляризации общественных сил Александр Александро-
вич становится важной политической фигурой в раз-
вернувшейся борьбе, своего рода козырной картой,
которую мечтают заполучить и непреклонные сторонники
самодержавия, и представители либеральной бюрокра-
тии. Ставка делалась, по сути, не на государственные
способности наследника, а на его близость к импера-
тору, возможность непосредственно влиять на него, а
также на решения Государственного совета и Комитета
министров. Едва ли не первым почувствовал усиление
роли наследника К. П. Победоносцев. Побывав 26 фев-
раля 1880 г. в Аничковом дворце на праздновании 25-ле-
тия царствования Александра II (накануне, 25 февраля,
пышно отмечавшегося в Зимнем), Константин Петрович
пишет своему верному конфиденту Е. Ф. Тютчевой о
необычайно многолюдном для этой резиденции приеме.
228
«Или люди чуют уже восхождение нового солнца?»12 —
задавался вопросом Победоносцев, уже ставший опыт-
ным царедворцем.
Новоявленный диктатор М. Т. Лорис-Меликов уси-
ленно «обхаживает» наследника. Он способствует его
сближению с отцом, отношения с которым, как уже
говорилось, у Александра Александровича несколько
расстроились из-за Е. М. Долгорукой. Лорис-Меликов
вхож и к ней, что еще более укрепило доверие к нему
императора. Однако граф посещает и больную, уми-
рающую императрицу, чем располагает к себе наследни-
ка. Его-то интересы Лорис-Меликов постоянно учитыва-
ет. Он вводит в Верховную распорядительную комиссию
помимо самого Александра Александровича близких ему
генерала П. А. Черевина и К. П. Победоносцева. В апреле
1880 года последний назначается обер-прокурором Сино-
да, а в октябре — членом Комитета министров, хотя
статус обер-прокурора этого и не предусматривал.
Сколько раз в письмах к наследнику Победоносцев
заверял его в своем бескорыстии, в том, что не ищет
ни должностей, ни наград. Но наследник, по-видимому,
неплохо разбирался в людях. В «смиренном христианине»
он разглядел незаурядное честолюбие и властолюбие и
постарался удовлетворить их: Победоносцев был ему
нужен. Гордые заявления обер-прокурора Синода о том,
что он довольствуется лишь «нравственной властью» и не
стремится к иной, оставались фразой. Власть над иерар-
хами церкви в самодержавном государстве по сути была
политической, и особую силу ей придавала близость к
наследнику.
Заинтересованность диктатора в этом последнем была
велика. Лорис-Меликов заявил цесаревичу, что «дал себе
обет действовать не иначе», как в одинаковом с ним
направлении, находя, что от этого зависит успех по-
рученного ему дела13.
11 апреля начальник Верховной распорядительной
комиссии представил царю доклад, в котором излагалась
в общих чертах программа деятельности. Намечая
меры общественного успокоения, диктатор имел в виду
не только репрессии. Он ставит вопрос о привлечении
представителей дворянства, земства и городов к обсуж-
дению местных нужд. Еще до представления доклада
царю, 9 апреля, диктатор знакомит с ним наследника.
Тот не оказывает противодействия. Но в январе 1881 го-
229
да, когда царь решил предварить рассмотрение плана
М. Т. Лорис-Меликова обсуждением проектов общест-
венного управления, предложенных П. А. Валуевым и
великим князем Константином Николаевичем, наследник
высказался вполне определенно. Он выступил против
идеи представительства вообще.
28 января Лорис-Меликов передал царю доклад, в
котором вопрос о созыве общественных представителей
получил еще более радикальное решение. Предусмат-
ривалось участие в Государственном совете 10—15 вы-
борных от них при рассмотрении законопроектов, ка-
сающихся подготовленных преобразований. На созван-
ных царем Особых совещаниях, проходивших в Аничко-
вом дворце 9 и 14 февраля, последовало общее одобре-
ние проекта Лорис-Меликова (он получил вскоре неофи-
циальное название «лорис-меликовской конституции»).
С горечью рассказывал К. П. Победоносцев Е. Ф. Тютче-
вой о том, что обсуждение конституционных планов было
от него сокрыто. Он потрясен тем, что «все (!) согла-
сились на сей раз, что это дело невинное и благодея-
ние для России, коего Россия ждет»14. Восклицательный
знак после слова «все» в этой ядовитой фразе о мно-
гом говорит. Ведь Победоносцев хорошо знал неприязнь
наследника к «конституционным затеям».
Свою роль в таком исходе обсуждения сыграло, по-
видимому, то, что тонкий политик Лорис-Меликов пре-
подносил свой проект как антиконституционный. Он
обрушивался в своей записке на «лжеучения», пропа-
гандирующие конституционные формы. Он отмежевы-
вался от западного парламента и Земского собора,
утверждая, что для России они не подходят, что только
самодержавие выведет страну из кризиса. Если он и не
успокоил этими заверениями наследника, не усыпил его
бдительность, то, во всяком случае, затруднил возмож-
ности для возражений. Главное же, что определило
поддержку наследником проекта Лорис-Меликова,—
могущество всесильного тогда диктатора, пользовавшего-
ся безграничным доверием императора.
Александр II посчитал, что по важности дела оно
должно быть обсуждено в Комитете министров. Великий
князь Константин Николаевич не преминул при этом
вспомнить, что в состав Комитета уже входит Победо-
носцев, предвидя оппозицию Лорис-Меликову с его сто-
роны. «Что за беда,— откликнулся цесаревич,— тем луч-
230
ше. Разные взгляды могут только способствовать разъ-
яснению вопроса»15.
Итак, великий князь Александр Александрович в ка-
нун 1 марта 1881 г. не считал вопрос о представительстве
разъясненным. Не считал после стольких заседаний, где
проект Лорис-Меликова был единогласно, в том числе
им самим, поддержан, а затем одобрен императором.
В условиях, когда либеральная бюрократия получила
явный перевес, цесаревич заявил себя «плюралистом».
Он ждал продолжения борьбы, в которой у него были
надежные союзники. Но продолжение последовало, когда
он принял бразды правления, став самодержцем.
Первое официальное заявление нового императора,
сделанное им 2 марта перед членами Государственного
совета и высшими чинами двора, приносившими ему
присягу, мало что проясняло в его намерениях. «Я при-
нимаю венец с решимостью,— сказал Александр Алек-
сандрович, ставший Александром III.— Буду пытаться
следовать отцу моему и закончить дело, начатое им».
Но начатое Александром II дело преобразований велось
без должной твердости и последовательности. Во второй
половине царствования оно было им же самим свернуто,
по сути предано. Заявление нового императора порожда-
ло надежды и у либералов, и у консерваторов, но одновре-
менно и опасения тех и других.
«Что-то теперь будет, спаси нас Господи. Неужели
все пойдет по-прежнему?» — вопрошал К. П. Победонос-
цев в письме, написанном в ночь с 1 на 2 марта. «Что
будет с нами? Богу одному известно!»,ь — продолжал он
восклицать 3 марта. И вопрос этот, исполненный тре-
воги и смятения, вырывался в те мартовские дни 1881 го-
да у многих подданных империи — и у тех, кого назы-
вали простолюдинами, и у тех, кто причислялся к ари-
стократии. Им задавались представители «верхов» и
разночинской интеллигенции. Он слышится в дневниках
министров П. А. Валуева и Д. А. Милютина, в пись-
мах Л. Н. Толстого и М. Е. Салтыкова-Щедрина. Этот
же вопрос — что теперь будет, пойдет ли все по-прежне-
му или по-иному? — стоял и перед самим императором,
потрясенным первомартовской катастрофой, опасавшим-
ся других революционных акций, пытавшимся разобрать-
ся в обстановке.
231
Ему предстояло завершить обсуждение проекта Ло-
рис-Меликова (им самим формально поддержанного),
назначенное покойным императором на 4 марта. 6 марта
М. Т. Лорис-Меликов вручил Александру III «всепод-
даннейший доклад» и проект правительственного сооб-
щения о предстоящих изменениях в системе управле-
ния. Слухи о «лорис-меликовской конституции» уже про-
никли в общество. В тот же день, 6 марта 1881 г., импе-
ратор получил письмо Победоносцева, уже имевшего
возможность ознакомиться с докладом Л орис-Меликова.
Заявляя, что «час страшный и время не терпит», По-
бедоносцев выдвигает альтернативу «или теперь спасать
Россию, или никогда». Умоляя царя не слушать либе-
ральных призывов, обер-прокурор Синода доказывает,
что разрыв с политикой Лорис-Меликова должен быть
заявлен немедленно и решительно.
Император, по-видимому, и сам это понимал. Отноше-
ния с министром внутренних дел к концу царствова-
ния отца разладились. Чем сильнее отклонялся курс дик-
татора от чисто репрессивной программы, отстаиваемой
наследником, тем с большей настороженностью и недове-
рием относился Александр Александрович к Лорису,
назначение которого встретил с энтузиазмом.
Расхождения с Михаилом Тариэловичем Лорис-
Меликовым осложнялись и личными мотивами. Впрочем,
как уже говорилось, ничего личного у наследника пре-
стола быть не могло, все в его жизни, в том числе и
семейной, становилось фактом политическим. Стремясь
упрочить свое положение, диктатор активно поддержива-
ет план императора короновать светлейшую княгиню
Юрьевскую. Именно «конституция» должна была дать ос-
нования для беспрецедентной в истории династии Рома-
новых коронации морганатической супруги императора.
Александр Александрович был шокирован этими из-
вестиями едва ли не больше, чем самим морганати-
ческим браком, состоявшимся вскоре после смерти импе-
ратрицы. Из дневника Александра Александровича
видно, насколько болезненно он и Мария Федоровна
воспринимали «легализацию» в качестве новой жены
отца княгини Юрьевской, осуществлявшуюся при под-
держке Лорис-Меликова. Ее публичные появления с
детьми на семейных обедах во дворце или в дворцовой
церкви, по мнению наследника, ставили его в фальши-
вое положение1 \ С кончиной отца опасность, нависшая,
232
казалось, над семьей цесаревича, исчезла. Та, заботу о
которой поручил ему отец, была незамедлительно удале-
на из дворца и отторгнута от императорской семьи.
Но о роли Лорис-Меликова в этом семейном деле Алек-
сандр Александрович не забыл.
Ровно через неделю после первомартовской катаст-
рофы, в воскресный же день 8 марта в два часа попо-
лудни, в Зимнем дворце собрались великие князья,
министры, обер-прокурор Синода. Приглашен был
С. Г. Строганов — консервативнейший член Государст-
венного совета. Накануне, 7 марта, Победоносцев имел
часовую беседу с императором. По-видимому, они хоро-
шо подготовились к заседанию. Заявив, что собрал
присутствующих для обсуждения предложения Лорис-
Меликова о необходимости созыва представителей от
земств и городов, царь заключил: «Предваряю вас, что
вопрос не следует считать предрешенным, так как и
покойный батюшка хотел прежде окончательного ут-
верждения проекта созвать для рассмотрения его Совет
министров». Это было своеобразным ответом на слова
Лорис-Меликова в проекте правительственного сообще-
ния для печати о решимости нового императора «испол-
нить в точности родительский завет». Это было и пригла-
шением к дискуссии|х.
Некоторые основания для дискредитации утвержде-
ния Лорис-Меликова имелись — твердой, решительной
воли относительно изменения в системе управления
Александр II так до конца и не высказал. Останься
он жив, трудно предсказать, чем закончилось бы засе-
дание Совета министров под его председательством, на-
значенное на 4 марта. Консервативная группировка была
достаточно сильна и агрессивна, чтобы поколебать (в
который раз!) непоследовательного императора.
И на этом совещании в Зимнем, и на последующем
(21 марта) в Гатчине речь шла не столько о проекте
Лорис-Меликова, сколько о дальнейшем пути России —
продолжать ли ей реформы или оберегать незыбле-
мость самодержавия. Противники преобразований ока-
зались в явном меньшинстве. Против созыва общест-
венных представителей высказались К. П. Победоносцев,
С. Г. Строганов, Л. С. Маков и К. Н. Посьет. Уме-
ренные консерваторы (князья С. Н. Урусов и А. А. Ливен,
принц Ольденбургский) воздержались от оценки доклада
Лорис-Меликова, предложив вернуться еще раз к его
233
обсуждению. Лорис-Меликова поддержали не только его
соратники (Д. А. Милютин, А. А. Абаза, П. А. Сабуров,
Д. М. Сольский, Д. Н. Набоков), но и великие князья
Константин Николаевич и Владимир Александрович.
И если первый давно числился главой «либеральной
партии» в правящих «верхах», то своего брата Владимира
Александр III имел все основания считать единомыш-
ленником.
Такая расстановка сил в правительстве во многом
отражала общий «ход идей и ход вещей». Записки, пись-
ма, адреса, поступавшие к новому царю, прорвавшиеся
сквозь цензуру голоса в печати свидетельствовали о
назревшей в обществе потребности в преобразованиях, в
участии в управлении. Мысль о необходимости усту-
пок — хотя бы частичных — проникла и в высший
эшелон власти. В этой обстановке Александру III труд-
но было решиться на волеизъявление, которое бы шло
вразрез с этими настроениями. Император воздерживал-
ся и от четких оценок планов Лорис-Меликова, и от
объявления манифеста о вступлении на престол, в ко-
тором должен был быть определен курс нового царство-
вания. Александр III выжидал, а обе группировки про-
должали борьбу. Несмотря на численный перевес сто-
ронников либеральных преобразований, они не ощущали
себя победителями. Позиция их была достаточно уяз-
вимой и противоречивой: они доказывали необходимость
конституционных преобразований как средства укрепле-
ния самодержавия. Но интуиция, здравый смысл и опыт
подсказывали императору, насколько опасны эти преоб-
разования для власти, претендующей на то, чтобы быть
всеобъемлющей и монопольной. На упомянутых совеща-
ниях ему было «невыносимо и странно» слушать «умных
людей, которые могут серьезно говорить о представи-
тельном начале в России, точно заученные фразы, вы-
читанные ими из нашей паршивой журналистики и бюро-
кратического либерализма»19. Под «паршивой журна-
листикой» имелась в виду либеральная и демократи-
ческая печать, пытавшаяся и после 1 марта 1881 г.
намеками, эзоповским языком отстаивать идею привле-
чения общества к управлению. Но все громче звучали
другие голоса. М. Н. Катков, открыто называвший
себя «сторожевым псом самодержавия», утверждал в те
же дни: «Более всего требуется, чтобы показала себя
государственная власть в России во всей непоколебимой
234
силе своей, ничем не смущенная, не расстроенная, вполне
в себе уверенная»20.
Эти же чувства твердости и решимости стремился
пробудить в императоре и Победоносцев. Ему не надо
было убеждать своего бывшего ученика в пагубности
либеральных начинаний. Константин Петрович знал, что
они одинаково смотрят на «конституционные затеи».
Но он ждал от нового самодержца прямых и недву-
смысленных заявлений на этот счет перед лицом всей
страны. И промедление Александра III расценивал как
слабоволие. «Воли не видно»,— сетует он по поводу пози-
ции, занятой императором, в письмах к Е. Ф. Тютчевой,
предельно откровенных и потому отправляемых только с
верной оказией — не по почте. «Нет воли определенной,
нет твердой руки и ясного разумения»21,— повторяет он,
характеризуя поведение монарха в начале апреля.
И день за днем Победоносцев стремится побудить
императора к решительным действиям. «Вам достается
Россия смятенная, расшатанная, сбитая с толку, жаж-
дущая, чтобы повели ее твердой рукой, чтобы правя-
щая власть видела ясно и знала твердо, чего она хочет
и чего не хочет и не допустит никак» — так писал обер-
прокурор Синода 1 марта 1881 г. Эта же мысль постоянно
присутствовала в его последующих письмах. «Не упус-
кайте случая заявлять свою решительную волю, прямо
от Вас исходящую» (3 марта). «Новую политику надоб-
но заявить немедленно и решительно» (6 марта).
Однако, с точки зрения Победоносцева, Александр III
не проявлял должной активности. И после упомяну-
того совещания в Гатчине 21 апреля, которое явно
ободрило либеральную группировку, обер-прокурор Си-
нода предпринимает шаг столь же решительный, сколь
и рискованный. По своей инициативе он составляет
редакцию манифеста, с которым царь должен безотла-
гательно обратиться к народу «для успокоения умов в на-
стоящую минуту» («первый манифест был слишком кра-
ток и неопределен»), и посылает его на утверждение.
Победоносцеву не раз случалось писать официальные
документы для Александра III — еще во времена, когда
он был наследником, но всегда, разумеется, по его по-
ручению, а не по собственной инициативе. Однако его
не только не одернули, но, напротив, император, ка-
залось, ждал «подобного толчка». Получив 26 апреля
проект «высочайшего манифеста», он телеграфировал из
235
Гатчины 27 апреля: «Одобряю вполне и во всем редакцию
проекта»22. 29 апреля манифест был опубликован.
«Посреди великой нашей скорби глас Божий повеле-
вает нам стать бодро на дело правления, в уповании на
Божественный промысел, с верой в силу и истину само-
державной власти, которую мы призваны утверждать и
охранять, для блага народного, от всяких на нее по-
ползновений»23.
«Нежданно-негаданно явился манифест...— записал
в дневнике 30 апреля 1881 г. генерал А. А. Киреев, адъю-
тант великого князя Константина Николаевича.— Он
должен был явиться 2 марта. Явился очень кстати,
ибо идеи конституционные и раздражающие о них толки
слишком начали укрепляться»24. «Как манны небесной
народное чувство ждало этого царственного слова. В нем
наше спасение: оно возвращает русскому народу русского
царя самодержавного»2' — так велеречиво оценивал
смысл манифеста М. Н. Катков в посвященной ему
передовой.
В обществе авторство манифеста поначалу и приписы-
вали редактору «Московских ведомостей»: ведь именно
он наиболее яростно защищал самодержавную власть
«от всяких на нее поползновений». Однако Победоносцев
не скрывал своей роли в появлении манифеста, как
и того, что за образец им был взят манифест Нико-
лая I от 19 декабря 1825 г. На все царствие Александ-
ра III ложится отныне тень его деда — императора Нико-
лая Павловича.
В литературе первые месяцы после восшествия на
престол Александра III характеризуются как период ко-
лебаний нового царя в выборе политического курса. Дей-
ствительно, император был нерешителен и растерян. Хотя
«все издалека предвещало, что час свершится роковой, //
Что выпадет такая карта». Казнь Александра II в центре
столицы империи, средь бела дня, оказалась огромным
и страшным потрясением для его сына. Оплакивая отца,
он не мог не чувствовать, сколь подрывает народоволь-
ческая террористическая акция авторитет царской
власти, призванной быть всемогущей и недосягаемой.
Его сыновнее горе только усиливалось от подобных
тяжких дум, от вставших перед ним вопросов, казав-
шихся неразрешимыми.
236
Победоносцеву Александр III в те мартовские и ап-
рельские дни 1881 года напоминал «бедного больного
ошеломленного ребенка». Но Александр Александрович
Романов, с 20 лет готовившийся занять престол и в
36 получивший царский скипетр, не собирался отказы-
ваться от власти. Он шел к ней осторожно и неспешно,
готовясь к борьбе, изучая и тех, на кого мог опереться, и
своих противников, и его нерешительность сказывалась в
выборе скорее тактики, нежели политического курса, ко-
торый он давно и без колебаний определил для себя
как единственно возможный. Курс на поддержание ста-
тус-кво самодержавия, на отказ от новшеств диктовался
не только сложившимся типом мышления, привержен-
ностью к исторической традиции, но и пережитым опы-
том. Кончина отца-реформатора являлась как бы гроз-
ным предупреждением о том, что бывает с тем, кто
попытается изменить веками сложившийся порядок.
В потоке писем, которые получал Александр III, ог-
ромное впечатление на него произвела анонимная
записка, которую он переслал для ознакомления Побе-
доносцеву. «Отец твой не мученик и не святой,—
обращался к императору неизвестный автор,— потому
что пострадал не за церковь, не за крест, не за хри-
стианскую веру, не за православие, а за то единственно,
что распустил народ, и этот распущенный народ убил
его» .
Выжидая и присматриваясь, Александр III колебался
не в выборе пути. Новый царь пытался сориентиро-
ваться в расстановке общественных сил, определить
возможное противодействие своему политическому курсу
и потому не спешил заявлять о нем.
Только сила общественного натиска способна была
заставить самодержца сойти с намеченного пути. Но в
то время как все приверженцы старого порядка сплоти-
лись под лозунгом «теперь или никогда», либеральная
оппозиция и демократическая интеллигенция оказались
дезорганизованными. Задуманная в либеральных газе-
тах («Страна», «Порядок», «Молва», «Земство») кампа-
ния в пользу «лорис-меликовской конституции», в кото-
рой должны были участвовать и демократические пуб-
лицисты, так и не смогла состояться. Выступления в
легальной печати в защиту представительного правления
были тут же пресечены министром внутренних дел Лорис-
Меликовым. Либеральные и демократические силы, каза-
237
лось бы, могли объединиться вокруг' лозунгов созыва Уч-
редительного собрания и демократических свобод, выдви-
нутых «Народной волей». Но либеральную интеллиген-
цию отталкивали не только социалистические идеи и
террористическая тактика народовольцев. В своих тре-
бованиях либералы не шли так далеко, предлагая лишь
созыв законосовещательного органа и не помышляя об
ограничении самодержавия. Демократические и социа-
листические идеи народовольцев были дискредитированы
террором и в глазах разночинской интеллигенции.
Демократы и либералы так и не смогли столковаться,
соединиться в дружном натиске на самодержавие, хотя
бы на основе общего требования Земского собора и
введения некоторых гражданских свобод (слова, печати,
совести). Более того, каждое из этих течений в решаю-
щий момент развития страны оказалось раздробленным
на группировки, действовавшие вразброд.
Император, между тем, ожидал противостояния. Да-
же провозгласив незыблемость самодержавия, Александр
оставлял себе путь к отступлению, как будто не до конца
уверенный в том, как встретит «царское слово» общество.
Обещание царя служить «к водворению порядка и правды
в действии учреждений, дарованных России благодетелем
ее, возлюбленным нашим родителем», должно было ус-
покоить сторонников реформ. Но оно плохо согласовы-
валось с главным постулатом «ананасного манифеста»
(так с горькой иронией прозвали его в обществе, имея
в виду нарушавшую торжественно-велеречивый стиль
формулировку: «а на нас возложить священный долг
самодержавного правления»).
Все, казалось, извещало императора, что общество
будет сопротивляться возвращению к старым порядкам.
Его огромная почта, изобилующая предложениями пре-
образований, доносами, угрозами и советами, как убе-
речься от супостатов, не в меньшей степени, чем легаль-
ная печать, свидетельствовала о непопулярности само-
державия, о сохраняющихся надеждах на политическое
переустройство. Одни еще уповали, что оно возможно
«сверху», другие верили, что только «снизу».
Среди писем, полученных новым царем в первые
мартовские дни, было послание и от тех, кто вынес его
отцу смертный приговор и свершил его. Отпечатанное на
веленевой бумаге специально для императора, оно одно-
временно распространялось по стране в виде прокла-
238
мации обычным для народовольческих газет тиражом
(2—3 тыс.).
«Ваше Величество! — обращался к Александру III Ис-
полнительный комитет «Народной воли».— Вполне по-
нимая то тягостное настроение, которое Вы испыты-
ваете в настоящие минуты, Исполнительный комитет не
считает, однако, себя вправе поддаваться чувству естест-
венной деликатности, требующей, может быть, для ниже-
следующего объяснения выждать некоторое время». И К
«Народной воли» заявлял, что не ставит условий: «Усло-
вия, необходимые для того, чтобы революционное движе-
ние заменилось мирной работой, созданы не нами, а ис-
торией». Народовольцы напоминали их, называя общую
амнистию по всем политическим преступлениям прошло-
го и созыв представителей от всего русского народа для
пересмотра существующих форм государственной и об-
щественной жизни и переделки их согласно народным
желаниям. В виде временной меры, впредь до решения
Народного собрания, правительство должно допустить
свободу слова, печати, сходок и избирательных программ.
Письмо не содержало социалистических требований. На-
родовольцы обещали подчиниться воле Народного
собрания. «Итак, Ваше Величество, решайте»,— призы-
вали революционеры, доказывая, что если политика
правительства не изменится, если император не примет во
внимание растущее недовольство, назревшие обществен-
ные потребности, то «страшный взрыв, кровавая пере-
тасовка, судорожное революционное потрясение всей
России» завершат процесс разрушения старого порядка2'.
Царь не ответил на письмо тех, кого считал «госу-
дарственными преступниками». Но он игнорировал и
вполне умеренные требования тех, кто действовал в
рамках легальности. Нельзя было не увидеть, что при
всем различии устремлений и «нигилисты», и земская
оппозиция, и либеральная бюрократия сближались в
признании необходимости привлечения к делу управле-
ния общества, народа.
Весна 1881 года дала новые доказательства того, что
самодержавие отвергает любые посягательства на свои
прерогативы, что вести переговоры с этой властью можно
только с позиции силы. Но такой силы в России не
оказалось. И дело, разумеется, не в том, что у народо-
вольцев не хватило ресурсов продолжать борьбу. Новые
покушения на царя только бы оттолкнули общество,
239
уставшее от подкопов, выстрелов, динамитных взрывов.
Террор, устрашавший самодержавие на фоне всеобщего
недовольства и общественного подъема, сам по себе не
был способен вынудить на серьезные уступки.
Только мощная, единая антисамодержавная коалиция
могла заставить власть капитулировать — не террор, не
бунты, не попытки заговоров. Это хорошо понимал
Н. Г. Чернышевский. Устами своего героя Волгина из
романа «Пролог» великий мыслитель как бы обращался к
революционерам последующих поколений из своего за-
точения: «А чего было соваться? Если бы было довольно
силы, чтобы выиграть, то и сражаться-то было бы нечего:
преспокойно получили бы уступки одну за другой, дошли
бы и до власти с согласия самих противников. Когда
видят силу, то не будут вызывать на бой,— смирятся
самым любезным манером. Ох, нетерпение! Ох, иллюзии!
Ох, экзальтация!»
Силы, сплотившей всех недовольных существующим
режимом, всех ненавидящих самодержавие, жаждущих
общественных перемен, в России не оказалось. Народ-
ническая демократия не объединилась с либеральной
интеллигенцией, хотя бы вокруг лозунга гражданских
свобод, близкого всем недовольным существующим режи-
мом. Либеральная бюрократия не захотела воспользо-
ваться поддержкой легальной — либеральной и демокра-
тической печати. Разъединявшее всех тех, кто бы мог
составить поистине могучую антисамодержавную коали-
цию, пожалуй, оказалось значительнее того, что их
объединяло. Зато у тех, кто выступал самым решитель-
ным и последовательным противником старого строя, в
избытке было и нетерпения, и иллюзий, и экзальта-
ции. Все это в конечном счете и определило возмож-
ность «возвращения самодержавия», которое после мани-
феста 29 апреля провозгласила охранительная печать.
Это возвращение сопровождалось массовыми ареста-
ми, высылками, репрессиями, полностью обескровивши-
ми «Народную волю». Александр III верил в действен-
ность террора не меньше, чем его враги — народоволь-
цы. Но насилие могло породить только насилие. Пре-
рвать эту цепную реакцию, проявить добрую волю, отка-
заться от возмездия призвал императора в первые же дни
его прихода к власти великий русский писатель, слава ко-
торого давно перешагнула пределы России. Граф
Л. Н. Толстой в искреннем душевном порыве обратил-
240
ся к Александру III с письмом, где призывал его к ми-
лосердию. Сторонник непротивления злу насилием, он не
сочувствовал террористам и не оправдывал их. Думая о
судьбах России, переполненной враждой и насилием,
писатель просил царя отказаться от казни тех, кто по
законам Российской империи ее заслужил. Только
милосердие, по мнению Л. Н. Толстого, способно было
оздоровить обстановку, заставить общество всмотреться
в себя, вдуматься в происходящее без ненависти и злобы.
«Убивая, уничтожая их», нельзя бороться с революцио-
нерами, снова и снова повторял писатель28. Несколько
позднее тот же призыв к царю прозвучал в публичной
лекции философа В. С. Соловьева. «Пусть царь и са-
модержец заявит на деле, что он прежде всего христиа-
нин. Он не может не простить их! Он должен простить
их!»29. В зале, где собрались студенты, курсистки, интел-
лигенция, эти слова были встречены аплодисментами.
Лишь несколько офицеров и дам в знак протеста поки-
нули лекцию. По-видимому, не только Л. Толстой и
В. Соловьев хотели остановить руку монарха, готовую
подписать смертный приговор первомартовцам.
30 марта 1881 г., в день, когда состоялась лекция
Соловьева, Победоносцев, встревоженный и озабоченный,
пишет Александру III: «Люди так развратились в мыслях,
что иные считают возможным избавить осужденных
преступников от смертной казни». Ссылаясь на мнение
народа, которое ему, «живущему среди народа», хоро-
шо известно, Победоносцев требовал возмездия. Счи-
тавший себя истинным христианином, а Толстого и Со-
ловьева — еретиками, обер-прокурор Синода любил при
случае сообщить, что герой последнего романа Ф. М. До-
стоевского — Зосима был задуман по его, Победоносце-
ва, указаниям. Однако поучения старца Зосимы «любить
человека во грехе», «побеждать зло смиренной любовью»
оказались непригодными, когда речь зашла о престиже
власти и ее интересах. И царь был полностью солида-
рен с тем, кто возглавлял все русское духовенство.
«Будьте спокойны,— ответил он Победоносцеву, доно-
сившему о просьбах о помиловании,— с подобными
предложениями ко мне не посмеет прийти никто, и что
все шестеро будут повешены, за это я ручаюсь»30.
Повешенных оказалось пять — А. И. Желябов,
С. Л. Перовская, Н. И. Кибальчич, Т. М. Михайлов,
Н. И. Рысаков. Г. М. Гельфман смертная казнь была
16 Зак. № 375
241
отсрочена ввиду ее беременности. Она умерла после того,
как родившуюся в тюрьме девочку у нее отняли и унесли
неизвестно куда.
Есть какая-то символика в этих пяти виселицах,
ознаменовавших начало царствования Александра III,
подобно тому, как пятью казнями декабристов был от-
мечен приход к власти Николая I. Но, в отличие от
своего деда, Александр III, подобно отцу, чувствует
себя не только охотником, но и дичью. Преследуя ре-
волюционеров, искореняя крамолу, он сам ощущает
себя преследуемым. Он вынужден скрываться от внутрен-
них врагов, объявивших ему войну, принимать меры
предосторожности против покушений на свою жизнь.
Чтобы представить атмосферу, в которой жил император
в первые дни царствования, достаточно привести одно из
писем Победоносцева, искренне тревожившегося за царя:
«Когда собираетесь ко сну, извольте запирать дверь за со-
бою не только в спальне, но и во всех следующих ком-
натах, вплоть до выходной». Константин Петрович сове-
тует проверить перед сном исправность замков и звон-
ков, осмотреть мебель, заглянуть под диваны и кресла.
Подобные наставления свидетельствовали, что вера в
могущество и неприступность власти помазанника Божия
на земле была сильно поколеблена даже у самых ярых
ее защитников. Царь, ищущий злоумышленников у себя
под кроватью,— фигура, отнюдь не способная увеличить
авторитет самодержавия.
Паническим настроениям в окружении Александра III
способствовал недостаток информации о положении дел
в революционном подполье. Поначалу император был
склонен преувеличивать силы народовольцев. Некоторые
подследственные намеренно сообщали явно завышенные
данные о резервах и ресурсах «Народной воли». Но
и среди приближенных самодержца находились такие,
кто намеренно преувеличивал опасность, его подстере-
гающую, чтобы подчеркнуть свою роль спасителей и охра-
нителей царя. Таким оказался Н. М. Баранов, назна-
ченный петербургским градоначальником. Он не останав-
ливался перед прямым враньем, выдумывая несуществую-
щие заговоры, обнаруживая злоумышленников и в Зим-
нем дворце, и на подступах к Гатчине, и в неожидан-
ных местах столицы — роющих подкопы, закладываю-
щих мины, готовящих покушения. Таким образом
Баранов, вскоре разоблаченный, пытался показать, что
242
его способности и энергия в деле искоренения крамолы не
имеют себе равных.
Александр [II не был трусом, но постоянное ожидание
опасности развило в нем мнительность. Напряженная
готовность к внезапному нападению привела к тому, что
Александр III невольно стал виновником смерти одного
из офицеров дворцовой стражи (барона Рейтерна,
родственника министра финансов). При неожиданном
появлении царя в дежурной комнате офицер, куривший
папиросу, стал прятать ее за спину. Заподозрив, что тот
прячет оружие, Александр III выстрелил31.
Основным местопребыванием императора становится
Гатчина. Современники называли его «гатчинским плен-
ником». Пленение было, конечно, условным — царь
подолгу живал и в Петергофе, и в Царском Селе (осо-
бенно летом и осенью), и в Аничковом дворце. Зимний
он не любил, помня, что там чуть не погиб его отец от
взрыва, устроенного народовольцами. Все перемещения
царя совершались под усиленной охраной и всегда вне-
запно — без заранее определенного времени отъезда.
Царский выезд, изображенный Блоком в поэме «Воз-
мездие», с толпящимся у дворца народом, собравшимся
поглазеть на Александра III, стал возможен лишь в 90-е
годы. Только тогда и можно было наблюдать эту кар-
тину: «...В медалях кучер у дверей // Тяжелых горячил
коней, // Городовые на панели // Сгоняли публику...
«Ура» // Заводит кто-то голосистый. //И царь — огром-
ный, водянистый //С семейством едет со двора...»
А в начале 80-х годов выезд «со двора» совершался
как можно скромнее и незаметнее.
Давно прошли времена, когда русские цари, появля-
ясь на праздничных гуляньях, вступали в непосредст-
венное общение с народом. И совсем в вечность канули
те годы, когда императора — не только со свитой, но и
одного — можно было увидеть гуляющим по столице.
Современникам Александра III трудно было бы поверить,
что его можно повстречать в Летнем саду, как Маша
Миронова повстречала Екатерину II. Изоляция Алек-
сандра III, его отчужденность от народа были особенно
ощутимы.
Особая привязанность Александра III к Гатчинскому
дворцу вызывала у современников невольные ассоциации
I6* 243
между ним и Павлом I. Судьбу Павла I предсказывали
ему такие разные писатели, как Н. С. Лесков и П. А. Кро-
поткин. Несмотря на полное несходство внешности и
характеров двух императоров, многие в окружении Алек-
сандра III говорили о какой-то неуловимой близости
их. Загнанный в Гатчинский дворец, преследуемый в
собственном царстве, Александр Александрович чем-то
напоминал Павла I, обреченно ожидавшего своей страш-
ной участи в этом же дворце.
У Александра III, казавшегося многим современни-
кам самым простоватым и прямолинейным из Рома-
новых, обнаруживается необъяснимое тяготение к эпохе
Павла I, к личности этого едва ли не самого загадочного
из русских царей. Когда княгиня М. А. Мещерская
(урожденная Панина) прислала ему документы заговора
против Павла I с целью опровергнуть участие Н. П. Па-
нина в заговоре, император захотел оставить их у себя32.
Примечательно также, что царице, искавшей Александру
Александровичу подарок на елку, А. А. Половцев, знав-
ший о пристрастии императора, посоветовал приобрести
мраморный барельеф Павла33.
Кабинет Павла в Гатчинском дворце сохранялся в
неприкосновенности. Его украшал портрет императора в
облачении гроссмейстера Мальтийского ордена, писан-
ный во весь рост, кисти Тончи. На отдельном столике
на куске алого штофа лежало принадлежавшее Павлу
Священное писание. Как рассказывали впоследствии
дворцовые слуги, Александр III приходил сюда мо-
литься.
Построенный Ринальди для фаворита Екатерины II
Г. Орлова Гатчинский дворец имел все, чему положено
быть во дворце,— бальные залы, картинную галерею, биб-
лиотеку, роскошные апартаменты бельэтажа. Но семья
Александра III занимала комнатки с низкими потолка-
ми, предназначавшиеся скорее для гостей, если не для
прислуги. Их в свое время облюбовал и Павел I. Дворец
был одновременно и крепостью. Расположенный на ле-
систой возвышенности, окруженной озерами — Белым,
Черным, Серебристым, он был защищен рвами со сторо-
жевыми башнями, откуда потайные лестницы вели в цар-
ский кабинет. Здесь были подземная тюрьма и подземный
ход к озерам. В этом средневековом замке Александр III
чувствовал себя увереннее, чем в других своих дворцах.
Гатчинская резиденция — это тоже своеобразный сим-
244
вол александровской монархии, стремящейся искать
опору в прошлом, удержать прошлое в его историче-
ских реалиях, укрыться в нем от живой жизни.
Манифест 29 апреля, возвестивший о незыблемости
самодержавия, послужил сигналом к смене правительст-
ва и перегруппировке сил в «верхах». Уже 30 апреля
подал в отставку М. Т. Лорис-Меликов, вслед за ним
ушли министр финансов А. А. Абаза и военный ми-
нистр Д. А. Милютин. А. П. Сабуров несколько ранее
был смещен с должности министра просвещения, а ве-
ликий князь Константин Николаевич удален не только с
поста главы Морского ведомства (его сменил младший
брат царя Алексей), но и от двора вообще.
Вместе с «возвращением русского царя России»,
которое возвещал М. Н. Катков, уходила надежда на
преобразования, а вместе с ней — блестящая плеяда
государственных деятелей, призванных к перестройке
старой России на новый лад. Людей широко образован-
ных, талантливых, мыслящих по-государственному сме-
няли твердые сторонники самодержавной власти значи-
тельно меньших способностей и дарований, готовые не
столько служить, сколько прислуживаться, озабоченные
больше собственной карьерой, чем судьбами страны. Сам
царь признавал, что генерал П. С. Ванновский (началь-
ник штаба Рущукского отряда), поставленный во главе
Военного министерства, не был сколько-нибудь достой-
ной заменой Д. А. Милютину, но он, в отличие от бывшего
военного министра, не страдал, по выражению К. П. По-
бедоносцева, «конституционными галлюцинациями».
Знаниями и опытом среди вновь назначенных выделялся
Н. X. Бунге — новый министр финансов, из-за своей
независимости вскоре причисленный к «либеральной пар-
тии». Еще пребывал на посту министра просвещения
А. П. Николаи. Назначенный в апреле 1881 года, он
продержался на этом посту до марта 1882-го, когда был
заменен верным учеником Каткова И. Д. Деляновым.
Пестрое по составу правительство соответствовало пере-
ходному характеру начала царствования Александра III.
Оставались на своих постах те, кто заявил о поддерж-
ке манифеста 29 апреля. «Сегодня утром был у меня На-
боков,— пишет 30 апреля Александр III Победоносце-
ву,— который вовсе не находит ничего обидного для
245
себя в манифесте и вполне разделяет сущность мани-
феста»34. Так же как министра юстиции, не смутил
манифест и государственного контролера Д. М. Сольско-
го, хотя оба они примыкали к группировке Лорис-Мели-
кова, поддерживая до поры до времени его начинания.
Уже 30 апреля Александр III, сообщая об отставке
министра внутренних дел, называет кандидатуру на этот
пост — графа Н. П. Игнатьева. Имя это появилось в
переписке царя с Победоносцевым еще в первые дни мар-
та. Советуя царю скорее удалить Лориса, Победоносцев
рекомендует на его место Игнатьева с характерной ого-
воркой: «Возьмите его на первый раз». По-видимому,
и царю назначение Игнатьева представлялось временным.
Граф сделал карьеру на дипломатическом поприще,
приобретя популярность своим содействием заключению
удачного для России Сан-Стефанского мирного договора.
Александр III узнал его еще в бытность наследником,
когда тот был русским послом в Турции. Именно тогда
при дворе заговорили о патриотизме этого, по выражению
царя, «истинно русского человека». Тяготея к славяно-
филам, Игнатьев не имел твердых убеждений и принци-
пов: в политике склонялся на сторону силы и потому одно
время поддерживал Лорис-Меликова, в правление кото-
рого был министром государственных имуществ. Но царя,
как и Победоносцева, не смущала зыбкость нравствен-
ных устоев Игнатьева, его склонность к интригам и лжи:
им пришлись по душе рассуждения графа о единстве на-
рода и царя, о жидах и поляках как виновниках смуты.
Подобные сентенции и заставили увидеть в Николае
Павловиче человека, на которого можно «вполне на-
деяться». Патриотизм графа, сказывавшийся в отвраще-
нии ко всему европейскому и почитании русских истори-
ческих традиций, связанных с самодержавием и право-
славием, в глазах царя искупал очевидные изъяны
нового фаворита.
«Граф Игнатьев,— откровенничал Победоносцев в
письмах к Е. Ф. Тютчевой,— человек не из чистого ме-
талла, напротив, весь из лигатуры, но в нем звенит сереб-
ро русского инстинкта, если бы не оно, эту монету надо
бы выбросить далеко-далеко»50.
Победоносцев пытался держать министра внутренних
дел под контролем, руководить им. И граф Игнатьев счел
вполне правомерным такое отношение к себе со стороны
обер-прокурора Синода. К нему обращался он за совета-
240
ми и рекомендациями, от него получал инструкции и на-
ставления. Управляя Игнатьевым, Победоносцев порой
приходил в ужас от лжи и изворотливости царского ми-
нистра. Но, сознавая, что «он весь сплетен из интриги
и лжет и болтает невероятно», Победоносцев считал,
«что кроме его выставить в настоящую минуту некого».
Поистине для самодержавия наступили времена, когда,
по признанию Константина Петровича, исполнилось про-
рочество Исайи: «десятеро ухватятся за одного негодяя».
Положение же самого обер-прокурора Синода еще
более упрочилось после выхода манифеста 29 апреля.
Его усиливавшееся влияние основывалось на общем с
царем миропонимании и сходстве в оценках текущих
событий. Часто чуткому Победоносцеву оставалось лишь
сформулировать то, что уже созрело в душе и уме импе-
ратора. «Это, правда, странно, как мы сходимся мыс-
лью»,— вырывалось у Александра III, получавшего оче-
редной совет Константина Петровича. Победоносцев
становился не просто приближенным императора, а
ближайшим ему советником. Уверенный в преданности
своего бывшего наставника, Александр III ценит его ум,
образованность и, конечно же, твердость убеждений.
Таких цельных, не затронутых новыми веяниями лю-
дей около него все меньше. Но и царь, высказавший
«твердую волю», становится ближе и роднее апостолу
самодержавия. «Что бы ни было, нельзя не любить этого
человека,— изливает Константин Петрович душу
Е. Ф. Тютчевой после очередной поездки в Гатчину.—
Чистота и ясность его взгляда и намерений — понять
простые чувства русского человека. О, когда бы ради это-
го и по великой милости Господь охранил и спас его»зь.
Намерения императора, выступившего с решительным
«царским словом» 29 апреля, уволившего либеральных
министров, казалось, были предельно ясны. Однако в
обществе продолжали сохраняться иллюзии на его счет.
Мучительно трудно оказалось расстаться с надеждами на
изменение существующего порядка безболезненно, без
потрясений — «сверху», волею царя. Царистские иллю-
зии, вера в честного, доброго и разумного монарха свой-
ственны были отнюдь не только крестьянству, как это
порой можно понять из нашей исторической литературы.
Ими были заражены и другие общественные слои, в том
247
числе интеллигенция. Да и могло ли быть иначе в стране,
где традиции самодержавной власти были давними и
прочными, а к правопорядку делались лишь робкие,
непоследовательные шаги?
Потребность в следующем шаге к преобразованиям
была настолько сильна, что подданные империи готовы
были принять желаемое за действительное, поверив слу-
хам о новом повороте политики Александра III. Слухи
эти циркулировали и летом 1881 года. Так, по дороге из
Петербурга в Висбаден начальник Медико-хирургической
академии профессор Н. И. Козлов рассказывал редакто-
ру демократического журнала «Отечественные записки»
М. Е. Салтыкову-Щедрину, что «царь очень жалеет, что
так легко решился и расстался с Лорисом, а в особеннос-
ти с Милютиным, и что это якобы только вопрос времени,
что Лорис вновь будет у дела». И Щедрин, с его прони-
цательностью и скептицизмом, почти верит этому! Он не
только спешит поделиться полученными сведениями с
другими, ему уже чудится, что Лорис в преддверии
своего возвращения к власти сторонится его, опального
редактора3'.
Но для политического курса Александра III нужны
были совсем иные люди, чем Лорис-Меликов и его мини-
стры. Думая о выходе из кризисной ситуации, Александр
Александрович не предполагал принимать никаких ради-
кальных мер, ведь источник кризиса он искал не в со-
циально-экономическом положении и не в отсталости
власти от задач времени, а в ложных, занесенных с За-
пада идеях, помутивших общественное сознание. Свою
задачу император видел прежде всего в укреплении вер-
ховной власти и ее пошатнувшегося авторитета. В сен-
тябре 1881 года вступило в действие «Положение о мерах
к охранению государственного порядка и общественного
спокойствия». На территориях, объявленных на «исклю-
чительном положении», оно вводило чрезвычайные меры:
генерал-губернаторам и градоначальникам давались осо-
бые полномочия. «Положение об охране» подтверждало
неспособность самодержавия управлять на основе собст-
венных же законов. Объявленное как временная мера,
оно, бесконечно продлевая свое действие, просущество-
вало вплоть до 1917 года.
Административные высылки без суда, военные суды,
закрытые судебные процессы — все эти исключительные
меры, к которым имели теперь право прибегать местные
248
власти, становились, по сути, нормой авторитарного го-
сударства, все более сближавшегося с тоталитарным
в области карательной политики.
После издания «Положения об охране» император
решается наконец распустить «Священную дружину»,
добровольную тайную организацию, созданную в марте
1881 года как некий карающий орден для защиты царя.
Во главе ее встал великий князь Владимир Александро-
вич, в числе руководителей — представители придворной
аристократии — граф И. И. Воронцов-Дашков, князь
А. А. Щербатов, князь П. П. Демидов-Сан-Донато. Дру-
жина имела список лиц, подлежащих уничтожению, куда
заносились не только видные русские, но и европейские
революционеры и социалисты. Она создала целую сеть
шпионов и провокаторов. Если ставкой в борьбе наро-
довольцев была их собственная жизнь, то члены «Свя-
щенной дружины» предпочитали собой не рисковать.
Одним из методов действия был наем специальных бре-
теров, вызывавших на дуэль намеченные жертвы. С ко-
дексом дворянской чести это плохо согласовывалось,
но зато было безопасно.
Не без помощи Победоносцева и Каткова Алек-
сандр III понял опасность этой организации, взявшей
на себя функции карательного органа, но действовавшей
вне закона и по-своему подрывавшей авторитет влас-
ти, ее монополию на репрессии.
Манифест 29 апреля, несомненно, ударил по консти-
туционным стремлениям — они, по меткому выражению
Н. П. Игнатьева в одном из докладов императору, «стали
замирать». И все же отзвуки их доходили до царя и его
министра, свидетельствуя о несоответствии правительст-
венного курса общественным настроениям. Мысль о
необходимости общественного представительства выра-
жалась порой в самых верноподданнических записках
и проектах. Ее высказывал либерал Б. Н. Чичерин,
считавший, что только с помощью представительного
законосовещательного органа можно по-настоящему ук-
репить и оздоровить самодержавие. Да и многие кон-
серваторы понимали необходимость некоторых, пусть и
чисто внешних, перемен в управлении. В книге графа
И. И. Воронцова-Дашкова и генерала Р. А. Фадеева
«Письма о современном состоянии России» (составлен-
249
ной из писем к Александру III и разрешенной им к изда-
нию за границей) выход из кризиса видится в созыве
Земского собора. Играя роль чисто ритуальную, он дол-
жен был санкционировать самодержавие, тем самым ук-
репив его политические и нравственные позиции.
Продолжали и после апрельского манифеста 1881
года поступать адреса от земств, призывавшие царя
«войти в непосредственное общение с землей» через
земских депутатов. Такие просьбы исходили от Новго-
родского, Черниговского и Тверского земств, но царь
догадывался, что они не исключение, а скорее лишь бо-
лее смелые выразители общих земских настроений.
В январе 1882 года к Н. П. Игнатьеву обратился идео-
лог столь близкого ему славянофильства И. С. Аксаков.
Он предложил министру план, «способный посрамить
все конституции в мире, нечто шире и либеральнее их и
в то же время удерживающее Россию на ее исторической,
политической и национальной основе». Речь шла о Зем-
ском соборе с прямыми выборами от сословий на основе
имущественного ценза, обеспечивающего первенство
крупных землевладельцев. Из 4 тысяч выборных 1 тысяча
предполагалась от крестьян. «Всенародное» подтвержде-
ние собором необходимости самодержавия заставило
бы «замолкнуть всякие конституционные вожделения»38.
Поводом к его созыву должна была стать предстоящая
коронация императора. Честолюбивый, ищущий популяр-
ности Н. П. Игнатьев взялся подготовить манифест по
поводу коронации и созыва Земского собора, вознамерив-
шись легко получить одобрение императора. Его расчеты
подкреплялись воспоминаниями о встречах с наследни-
ком в Крыму в 1876 году, когда тот высказывал симпатию
к Земскому собору как атрибуту русской старины. Он
знал о приверженности императора к казовой, ритуаль-
ной стороне самодержавного правления. В начале марта
1882 года, узнав, что коронация вновь откладывается
(под предлогом беременности императрицы, а на самом
деле из-за нестабильности обстановки), Игнатьев заго-
ворил с царем о соборе, созыв которого сделает корона-
цию особо праздничной и исполненной глубокого смысла.
«Я напомнил Его Величеству мои беседы с ним о зем-
ских соборах и сказал, что самое благоприятное время
для возобновления исторического предания — день ко-
ронации». В явно предназначенной для Александра III за-
писке Игнатьев доказывал, что, созывая собор, самодер-
250
жец ничего не уступает из своей власти, а лишь находит
«верное средство узнать истинные нужды страны и дей-
ствия своих собственных слуг». К этим же доводам воз-
вращался министр внутренних дел, вновь и вновь загова-
ривая о Земском соборе после обычных «всеподдан-
нейших докладов» императору. Уверенность в сочувствии
и благосклонности к его затее со стороны Александра III
у Игнатьева не уменьшалась, и он все решительнее зани-
мался ее реализацией. Но действовал неуклюже: ни даль-
новидности, ни опыта, ни тактических способностей Ло-
рис-Меликова у Николая Павловича не было.
Подготовку манифеста решено было вести конфи-
денциально. Консультантами у Игнатьева были И. С. Ак-
саков и рекомендованный им как специалист по Земским
соборам П. Д. Голохвастов. В то время как сообщники
переписывались с помощью условного шифра, в Минис-
терстве внутренних дел (куда был зачислен чиновником
особых поручений Голохвастов) о проекте манифеста
вскоре прознали многие. Катков, у которого в министер-
стве были осведомители, первым поднял тревогу, узнав о
готовящейся акции. В дело, разумеется, активно вмешал-
ся Победоносцев. Несмотря на запрет обсуждать вопрос
о Земском соборе в печати, Катков разразился рядом
передовиц, где высмеивал либеральные иллюзии, веру в
то, что созыв соборов «положит конец нашему нравст-
венному неустройству», «пересоздаст русскую землю»,
«изведет самодержавную власть из плена бюрократии».
«Если речь идет о Земских соборах в смысле старого
времени, то и учреждать нечего, потому что их никто не
отменял»,— заявлял он. «Русский царь имеет несомнен-
ное право призывать и созывать, когда окажется надоб-
ность, людей разных сословий по тому или иному вопро-
су». Если же подразумевается другое учреждение, гроз-
но предостерегал московский публицист, то это будет уже
нечто новое и с самодержавием несогласуемое39.
А в «Русском вестнике», в очерках Н. А. Любимова,
начатых еще до первомартовской катастрофы, снова и
снова анализировался опыт французской революции — с
точки зрения гибельности всякого представительства для
абсолютной монархии: «Когда в стране от тех или других
причин распространено недовольство существующим по-
рядком, а власть в то же время слаба, то для правитель-
ства нет ничего опаснее представительных собраний и нет
ничего выгоднее для революции»40.
251
Не надеясь только на публицистику своих изданий,
Катков тогда же, в мае 1882 года, обращается с пись-
мом непосредственно к Александру III, доказывая
рискованность затеи с Земским собором для самодержца.
«При государственном маразме всякая интрига, всякое
враждебное дело могут иметь успех»41,— запугивал
он царя, не заботясь о том, чтобы выразиться подели-
катнее.
Но царь и сам уже понимал, что дело зашло слишком
далеко. Тревожные мысли — не без влияния Каткова и
Любимова — появились, по-видимому, и у императрицы.
Игнатьеву пришлось успокаивать Марию Федоровну, за-
веряя, что судьба Марии-Антуанетты ей не угрожает42.
«Я все более и более убеждаюсь, что гр. Игнатьев
совершенно сбился с пути и не знает, как идти и куда
идти; так продолжаться далее не может. Оставаться ему
министром трудно и нежелательно»43,— пишет Алек-
сандр III Победоносцеву 15 мая 1882 г.
27 мая в Петергофе на созванном царем совещании
Н. П. Игнатьеву было предложено зачитать заготовлен-
ные им проекты манифеста и рескрипта на имя министра
внутренних дел с объявлением о созыве Земского собо-
ра (Александр III вынул их из своего стола). Документы
эти подверглись сокрушительной критике присутствовав-
ших: К. П. Победоносцева, председателя Комитета ми-
нистров М. X. Рейтерна, министра просвещения И. Д. Де-
лянова, министра государственных имуществ М. Н. Ост-
ровского. Напрасно Игнатьев пытался оправдаться, дока-
зывая, что принимаемая мера была чисто успокоитель-
ного характера и ни на что большее не претендовала.
«Государь перебил меня,— рассказывает он в своих вос-
поминаниях,— с неудовольствием и в раздраженном тоне
сказал, что доверие его ко мне было полное и неограни-
ченное до моего возбуждения вопроса о соборе, который
я преследую с непонятной настойчивостью». Здесь же
император во всеуслышание заявил, что «согласия своего
на созыв собора он не дает»44.
Но так ли уж был обманут Александр III в своем
доверии к министру? Когда в начале марта 1882 года
Игнатьев познакомил его со своим планом впервые, он
отнесся к нему благожелательно. Одобрил царь, по сло-
вам министра, и текст манифеста, представленный ему
12 апреля. «Государь благодарил меня,— вспоминал Иг-
натьев,— сказав, что в изложении манифеста я отгадал
252
его мысли и выразил как раз то, что ему хотелось бы
сказать созванным на собор»40.
Склонный ко лжи, Николай Павлович мог и здесь
многое присочинить, преувеличить степень сочувствия
проекту манифеста в восприятии царя, мог для красного
словца от себя добавить то, что Александр III был растро-
ган до слез проникновенным текстом манифеста. Но ни-
когда бы его фантазия не разыгралась так бурно, если
бы он ощутил хотя бы долю того неприятия своей за-
теи, какое обнаружил император на совещании 27 мая.
Лишенный гибкости Лорис-Меликова, угодливый и не-
смелый Игнатьев был все же достаточно чуток к настрое-
нию царя, своеобразному политическому барометру, ко-
торым он руководствовался. Он гораздо раньше отказал-
ся бы от своих планов, если бы мог предвидеть, что царь
их отвергнет. Он не пошел бы против желания импера-
тора, так как думал прежде всего о своей карьере и вовсе
не готовился в борцы или герои. Но до времени Алек-
сандр III своего истинного отношения к идее созыва Зем-
ского собора не показал. Он даже несколько подыгры-
вал своему министру в той не совсем спокойной и не во
всем понятной для него обстановке. Игра в приготовле-
ние к собору и должна была во многом эту обстановку
прояснить, но зашла слишком далеко. И царь, испугав-
шись, предал своего министра, отрекшись от всякой при-
частности к его замыслам, а министр, в свою очередь,
столь же решительно от них отказался.
Отворачиваясь от преобразований, Александр III все
менее боялся серьезного противодействия. Его высказы-
вания о неколебимости самодержавия становятся все бо-
лее категоричными. Он уже не считает вопрос о пред-
ставительном правлении «непредрешенным». Алек-
сандр III решает его жестко, определенно и, по его мне-
нию, навсегда. «Я слишком глубоко убежден в безобра-
зии выборного представительного начала, чтобы когда-
либо допустить его в России в том виде, как оно сущест-
вует по всей Европе»46,— заявил император, давая по-
нять, что переходный период его правления закончил-
ся вместе с отставкой Н. П. Игнатьева. Началось цар-
ствование Александра III.
Назначение нового министра внутренних дел — гра-
фа Д. А. Толстого было, пожалуй, более определенным
и весомым заявлением о разрыве с политикой преобра-
зований и укреплении неограниченной монархии, чем
253
манифест 29 апреля 1881 г. «Имя гр. Толстого само
по себе уже есть манифест, программа»47,— метко выра-
зился Катков, приветствуя новое назначение. «Имя его
служит знаменем известного направления»48,— вторил
Победоносцев, подразумевая нового избранника царя.
Граф Дмитрий Андреевич Толстой был обскурантом
не только в глазах либералов. Его отставки с поста
министра просвещения и обер-прокурора Синода, кото-
рой радовались самые широкие круги общества, Лорис-
Меликову нелегко было добиться. Своеобразной уступкой
консервативным силам вкупе с наследником, отстаивав-
шим министра просвещения, было назначение на пост
обер-прокурора Синода К. П. Победоносцева. Тогда, в
апреле 1880 года, казалось, что карьера Толстого как
государственного деятеля закончена. Но вот на новом
витке истории российского самодержавия он вновь при-
знан и призван царем.
Александр III, неплохо разбиравшийся в людях, всту-
пив на престол, сетовал на недостаток личностей чест-
ных, правдивых и светлых, считая их теперь «огром-
ной редкостью». «А, пожалуй, и есть,— иронизировал
он,— да из ложного стыда скрываются»49. И сам царь,
и кто-либо из его окружения затруднились бы увидеть
в Д. А. Толстом личность светлую. «Человек неглу-
пый, с твердым характером, но бюрократ до мозга кос-
тей, узкий и упорный, не видавший ничего кроме петер-
бургских сфер, ненавидевший всякое независимое дви-
жение, всякое явление свободы, при этом лишенный
всех нравственных побуждений, лживый, алчный, злой,
мстительный, коварный, готовый на все для достиже-
ния личных целей, а вместе доводящий раболепство
и угодничество до тех крайних пределов, которые обык-
новенно нравятся царям, но во всех порядочных людях
возбуждают омерзение»50 — так характеризовал Толсто-
го хорошо знавший его Б. Н. Чичерин.
Соглашаясь с Победоносцевым в том, что у Толстого
«громадные недостатки», царь остановил свой выбор на
нем, имея в виду главное — пригодность его к проведе-
нию жесткого, бескомпромиссного курса на укрепление
самодержавия. Здесь нужен был тот, кто «тверд в мнении
и решителен в мерах». Посчитав Толстого таковым,
император не разочаровался. И надо сказать, что при
всем своекорыстии граф Толстой руководствовался преж-
де всего интересами той власти, которая его призвала.
254
Это была по-своему цельная личность, на фоне бли-
жайшего окружения императора казавшаяся крупной и
значительной. Смерть министра внутренних дел в 1889
году император воспринял тяжело. «Потеря гр. Толсто-
го для меня страшный удар, и я глубоко скорблю и рас-
строен»,— делился он переживаниями с Победоносце-
вым. И то же записал в дневнике: «Скончался бедный
гр. Толстой. Страшная потеря. Грустно»51.
Именно с этим министром, ставшим надежной опо-
рой царю, верным и твердым исполнителем его замыс-
лов, удалось повести наступление на реформы 60-х го-
дов, внесшие противоречия в само существование само-
державной империи.
Назначенный на место Д. А. Толстого И. Н. Дурново
уступал ему и в уме, и в образовании. Решающим
при выборе его кандидатуры оказалось именно то, что,
занимая при Толстом должность товарища министра, он
прошел его школу и выучку. Но Дурново лишь продол-
жал и доделывал начатое Толстым — в этом смысле ему
было легче.
Завершив борьбу с либеральной оппозицией, призвав
к управлению ортодоксального приверженца самодержа-
вия, можно было наконец осуществить столь долго от-
кладывавшуюся коронацию. Манифест, назначивший ее
на май 1883 года, был объявлен 1 января. Дальше мед-
лить было нельзя: в истории царской династии правле-
ние некоронованного самодержца в течение более чем
двух лет по восшествии на престол — случай беспре-
цедентный, также своего рода свидетельство глубокого
кризиса власти.
В конце 1882-го — начале 1883 года правительство
через посредников предпринимает переговоры с «Народ-
ной волей», дабы обеспечить безопасное и спокойное
течение предстоящих торжеств. Оказывается, что можно
договориться и с «государственными преступниками»,
пообещав выполнить их требования и одновременно по-
ставив им свои условия. Однако в результате массовых
арестов и «откровенных показаний» ряда революционе-
ров становится ясно, что народовольцы не в состоянии
продолжать борьбу на прежнем уровне, и переговоры
с ними прерываются. В феврале 1883 года была схвачена
полицией В. Н. Фигнер— последний член ИК «Народ-
ной воли» первого состава. «Слава Богу! Эта ужасная
женщина арестована!» — воскликнул царь при известии
255
об этом. Рассматривая фотографию выдающейся народо-
волки, ее красивые черты, гордое и горькое выражение
значительного лица, Александр III уже знал, что в рево-
люционной организации не осталось ни деятелей подоб-
ного масштаба, ни прежнего энтузиазма и решимости
в единоборстве с властью.
Предстоящей коронации придавалось огромное значе-
ние — перед лицом всего мира она была призвана про-
демонстрировать поддержку народом самодержавия, а в
глазах самого народа укрепить пошатнувшийся автори-
тет верховной власти. Но в то время, как «Московские
ведомости» умилялись «единению царя и народа», в пер-
вопрестольной столице, куда прибыл царь на церемонию
коронования, были приняты полицейские меры предосто-
рожности — «и самые мелкие, и самые крайние, но до-
статочно маскированные». Догадывался ли император,
что «массы народа» в Кремле большей частью набраны
были полицией? Во всяком случае, «обожаемый само-
держец» ехал на коронацию, тщательно скрывая от под-
данных время выезда и «ощетинив свой путь часовыми»52.
К. П. Победоносцев в письме к А. Г. Достоевской,
вдове писателя, назвал эти майские дни 1883 года «поэ-
мой коронования». С упоением описывал он проявления
«всенародной любви» к императору, выказываемые на
московских улицах53. Стоит отметить, что грандиозное
шествие, в которое превратились похороны Ф. М. Досто-
евского, в восприятии Победоносцева было «толпой»,
оскорблявшей его в самых святых чувствах. А вот толпу,
заполнившую московские улицы в дни пребывания царя,
он именовал народом, выражавшим «истинно националь-
ные свои черты». Действительно, на улицах первопре-
стольной столицы Александра III приветствовал народ,
как народом были и люди, прощавшиеся со своим вели-
ким писателем.
Энтузиазм москвичей, принадлежавших к разным со-
циальным слоям, был столь же неподделен, сколь мало
свидетельствовал о глубоком, серьезном и сознательном
выборе в пользу самодержавия. В те весенние дни людей
влекли на улицы не только ожидание праздника, жажда
зрелищ, даровые угощения. Каждый народ в основе своей
консервативен — он тяготеет к прочности, устойчивости
бытия и уже потому чтит традиции. Такой традицией
была на Руси царская власть. В массе народа царь вос-
принимался как некая изначальная принадлежность рус-
256
ской действительности — почти как природное явление.
Пословицы и присловья, вошедшие в жизнь многих
поколений, по-своему свидетельствуют об этом. «Без Бо-
га свет не стоит, без царя земля не правится», «Без
царя земля вдова», «Народ — тело, царь — голова»
и т. д.
Празднества в Москве прошли спокойно — даже на
Ходынке, где собралось до 300 тысяч гуляющих из го-
рода и окрестных сел, обошлось без происшествий.
Решись тогда, в первые лета своего царствования,
Александр III на созыв Земского собора, депутаты,
скорее всего, санкционировали бы монархию, хотя, воз-
можно, и не абсолютную. Не только Ф. М. Достоевский,
много и мучительно размышлявший над проблемой «царь
и народ», был в этом убежден. Самые ярые противники
самодержавия — народовольцы предвидели возможность
именно такого волеизъявления Учредительного собра-
ния, соглашаясь ему подчиниться, оставив за собой право
агитации за свою программу. Однако российские само-
держцы своего народа боялись, и Александр III не был
исключением. Он так и не решился предстать перед депу-
татами, даже не избранными всенародно, а хотя бы влас-
тями назначенными. Самодержавие, чтобы оставаться са-
мим собой, должно было быть властью для народа недо-
сягаемой, ни с кем неделимой.
Но в те майские дни 1883 года Александр III впервые
предоставил народу возможность созерцать и приветство-
вать себя в непосредственной близости. Разумеется, до-
пуск на саму церемонию в Успенский собор в Кремле
был очень ограничен. Даже верой и правдой служившему
монархии М. Н. Каткову пришлось униженно добиваться
в письме к царю «этой милости», доказывая, что «досто-
инство знамени», которому он служит, побуждает его
присутствовать на «священном короновании». А между
тем Министерство двора отказало ему в приглашении —
защитнику сословных привилегий и поборнику аристо-
кратии ввиду его происхождения и социального положе-
ния не полагалось присутствовать среди родовой знати
царской свиты и иностранных послов.
Казалось, сама капризная майская погода благопри-
ятствовала состоявшейся 15 мая 1883 г. коронации.
«Когда появлялся царь, перед народом являлось и солнце
во всем облике своих лучей, скрывался царь из глаз на-
рода, небо покрывалось облаками и шел дождь. Когда
17 Зак. № 375
257
выстрелы орудий известили о свершении таинства, обла-
ка мгновенно разошлись»,— рассказывал Катков в своей
газете. И государственный секретарь А. А. Половцев,
и граф П. А. Валуев зафиксировали в дневниках нечто
подобное, отметив, что дождь прекратился и солнце за-
блистало, когда процессия во главе с царем направилась
в Успенский собор54. Окруженный представителями древ-
них дворянских фамилий — Голицыных, Гагариных, Ме-
щерских, Апраксиных, Уваровых, Юсуповых — импера-
тор принял царский венец и миропомазание. Читая ус-
тавную молитву, он казался взволнованным.
О чем думал коленопреклоненный император, ощу-
тив на голове бриллиантовый клобук в форме короны?
О многотрудном пути к этой торжественной минуте?
О предстоящей борьбе за подлинное, не обрядное, утвер-
ждение своей власти? Присутствовавшие заметили сле-
зы на его лице...
Торжество, по выражению П. А. Валуева, явилось
«поистине торжественным». Александр III был как бы
создан для подобного рода ритуала. Огромного роста,
к концу своего царствования он казался тучным, гро-
моздким. Но в 1883-м, когда ему не было еще сорока, от
его исполинской фигуры веяло силой и мощью. «Что-то
грандиозное в нем было»,— выразил свое впечатление от
царя В. И. Суриков, присутствовавший в Успенском
соборе, где, по его словам, Александр III оказался «выше
всех головой». Русоволосый, русобородый, с голубыми
глазами, взгляд которых казался светлым, Александр
Александрович в восприятии художника явился «истин-
ным представителем народа»05.
Действительно, в облике царя было нечто мужицкое,
что подчеркивалось его костюмом. Он был лишен ари-
стократизма, присущего его деду и отчасти отцу. Алек-
сандра III трудно вообразить в лосинах и ботфортах —
одеянии Николая I и Александра II. На портретах он
если не в мундире, русском или датском, то в неизмен-
ных солдатских сапогах с заправленными в них по-
простецки штанами. На коронации привычная одежда
царя скрывалась парчовой мантией, эффектно развевав-
шейся от его широкого шага.
Обрядовая сторона монархии с ее торжественным и
впечатляющим ритуалом коронации сохранилась в ряде
стран, где монархи царствуют, но не правят. Сохрани-
лась как некий символ разумного консерватизма, как
258
связующее звено между прошлым и настоящим. Так мог-
ло быть и в России, если бы революционные события
пошли по иному пути.
18 мая 1883 г. состоялось освящение только что по-
строенного храма Христа Спасителя, по случаю чего
Александр III, присутствовавший на церемонии, издал
манифест. Задуманный как памятник воинам-победите-
лям в войне 1812 года, он должен был остаться «памят-
ником мира после жестокой брани, предпринятой не для
завоевания, но для защиты Отечества от угрожавшего
завоевателя». Предполагалось, что будет он стоять «мно-
гие века в знак благодарности до позднейших родов
вместе с любовию и подражанием идеалам предков»М).
Храм простоял не намного больше, чем самодержавие,—
полстолетия с лишним.
Коронация, как водится, сопровождалась раздачей
царских милостей — наград, титулов, орденов, ценных
подарков. Были прощены недоимки, сложены штрафы.
Политической амнистии, хотя бы частичной, которой
ждали в обществе, так и не последовало. Правда, в
1883 году Н. Г. Чернышевский был переведен из Ви-
люйского острога на поселение в Астрахань. Лишь в 1889
году ему было разрешено жить на родине, в Саратове.
Щедрость императора изливалась главным образом на
приближенных царедворцев — одних бриллиантов было
роздано на 120 тыс. руб. Раздавались эти награды,
разумеется, не из личных средств царя, а из казны. Уна-
следовав громадное состояние отца, Александр III ос-
тавался самым богатым человеком в Российской импе-
рии. Драгоценности царской семьи оценивались пример-
но в 160 млн. руб. Важным источником дохода остава-
лись земли и владения удельного ведомства, оценивав-
шиеся в 100 млн. золотом; около 200 млн. руб. Алек-
сандр II оставил в заграничных банках. Каждому но-
ворожденному в царской семье выделялся из казны капи-
тал в 1 млн. руб. Каждый из достигших совершенноле-
тия великих князей получал ежегодную ренту в 200 тыс.
руб. Более 3 млн. руб. было передано Александром II
княгине Юрьевской17. Рачительный и бережливый хо-
зяин, Александр III приумножил несметные богатства
отца. Его довольно широкая благотворительность
осуществлялась не за счет личных средств — он обычно
предписывал выдать ту или иную сумму из казны.
Одним из видов приумножения богатств было коллек-
17*
259
ционирование императором предметов искусства, и осо-
бенно живописи. Гатчинский замок при Александре III
превратился буквально в склад бесценных сокровищ.
Приобретения императора — картины, предметы искус-
ства, скульптура, ковры и т. п.— уже не помещались в
галереях Зимнего, Аничкова и других дворцов. Собра-
ние живописи не сохранило отпечатка индивидуального
вкуса Александра III. Здесь есть и нелюбимые им перед-
вижники, и третируемый им за антихудожественность
И. Репин. По-видимому, к коллекционированию Алек-
сандр III относился скорее как к выгодному помещению
капитала, нежели источнику эстетического наслаждения.
Здесь, в отличие от дел государственных, он чутко
прислушивался к мнению истинных знатоков. В двор-
цовом собрании оказались представленными работы всех
сколько-нибудь выдающихся русских художников — и
старых, и едва заявивших о себе: Д. Левицкого, В. Бо-
ровиковского, В. Т|эопинина, А. Венецианова, С. Щедри-
на, И. Айвазовского, К. Верещагина, Ф. Бруни, К. Ма-
ковского, Н. Крамского, К. Савицкого и многих других.
Случалось, их картины покупались за ничтожную даже по
тем временам цену (40—50 руб. за полотно). В числе
самых дорогих, судя по каталогу,— картины И. Айва-
зовского, К. Брюллова, П. Федотова08. Заметную часть
царского собрания составила коллекция золотопромыш-
ленника В. А. Кокорева, приобретенная Александром III
в 70-е годы за 40 тыс. руб.
Западная живопись в коллекции императора менее
интересна и значительна. Он приобретал полотна мно-
гих модных художников, не оставивших серьезного
следа в истории искусства.
Сам Александр с особым пристрастием относился к
батальной живописи, любил портретную и пейзажную
и был равнодушен к жанровой. Но особенно увлекался
иконописью. Понимавший в ней толк и обладавший тон-
ким вкусом К. П. Победоносцев доставлял императору —
чаще всего в подарок от безвестных мастеров — подлин-
ные шедевры. Многие сокровища искусства приобрета-
лись через подставных лиц — царю пришлось бы пла-
тить дороже. Любил Александр III принимать худо-
жественные ценности в дар. За подношением обычно сле-
довала аудиенция, на которой даритель мог изложить
свою просьбу. Некоторые дарители лишь стремились за-
ручиться расположением царя на будущее — Алек-
260
сандр III не забывал оказанных ему услуг. Никто, в том
числе и Победоносцев, обличитель взяточничества и кор-
рупции в «верхах», не считал такого рода подношений
формой подкупа высшей власти. Царь был не только гла-
вой государства — он провозглашался отцом своих под-
данных, а с точки зрения этих патриархальных отноше-
ний всякого рода дары ему как главе огромного семейст-
ва «от его детей» вполне допускались.
Но та же официальная идеология, как и официаль-
ная религия, случалось, заставляла царя и отвергать
подносимые ему самые щедрые дары. Так, в 1891 году,
во время поездки наследника Николая Александровича
в Японию через Дальний Восток, буряты-ламаиты воз-
намерились, дабы умилостивить верховную власть и за-
служить возможность следовать своей вере, подарить
царской семье одного золотого и восемь серебряных
(позолоченных) идолов в две четверти аршина ростом.
Наверное, этого подношения в голодном 1891 году хва-
тило бы на нужды голодающих. Но Победоносцев уже
предупреждал об опасности его принятия: благосклон-
ность императора к иноверцам могла быть истолкована
в том смысле, что «их вера так же уважаема верховной
властью, как православная»^9. Дары бурятов не были при-
няты.
Александр III был одним из самых набожных монар-
хов. Его вера — искренняя, неформальная — была выра-
жением естественной тяги к опоре, которая казалась
единственно твердой. Усиливать самодержавие без помо-
щи религии в последней четверти XIX века было попрос-
ту невозможно. Объяснять целесообразность существо-
вания власти, изжившей себя, давней исторической тра-
дицией, самобытностью «русского пути», обращением к
отрицательному опыту европейских государств оказыва-
лось уже недостаточным. Для обоснования незыбле-
мости абсолютизма в пореформенной России требова-
лось нечто иррациональное. Провиденциализм в офици-
альной идеологии при Александре III получает явное
преобладание: идея царя, помазанника Божьего на зем-
ле, первенствует в провозглашении самодержавия не-
изменной принадлежностью русской истории и вершиной
российской государственности. Русский царь — не толь-
ко наследник династии, но и преемник кесарей. Боже-
261
ственное происхождение его власти, Божественный про-
мысел как основа его политики противопоставляются
всем покушениям на неограниченную монархию, как
кощунственным и еретическим.
Ссылки на Божью волю, упование на милость Божью
мелькают не только в дневнике и письмах императора.
Ими пестрят манифесты, рескрипты, указы царя. Мани-
фест по поводу совершеннолетия наследника и принятия
им присяги на верность престолу с этой точки зрения
типичен. «Благодаря Всевышнего за великую его милость
и благоговея перед промыслом его о судьбах царя и
царства, возвещаем о сем радостном событии всем вер-
ным нашим подданным, уповаем, что вся Россия соеди-
нится с нами в общей молитве, да утвердит Господь
юную душу первенца и наследника нашего в обетах ве-
ликого служения, волей Божьей ему предназначенно-
го...»60.
Важнейшей обязанностью почитал Александр III
исполнение церковных обрядов. Наиболее важные бого-
служения (например, великопостные, на Страстной не-
деле) он посещал в Исаакиевском, Петропавловском со-
борах, в Александро-Невской лавре, отстаивая их до
конца, истово молясь и наслаждаясь церковными песно-
пениями. Духовную музыку любил больше, чем свет-
скую. Не менее торжественно проходили службы и в
дворцовых церквах — придворная капелла состояла из
музыкантов высшего класса и излюбленные царем
грандиозные сочинения Бортнянского «Чертог твой»,
«Вкусите и видите» исполняла не хуже, чем в главных
церковных храмах столицы. Но и простые обедни,
справляемые одним священником, будь то в Ливадии,
Царском Селе или Петергофе, Александр посещал не-
укоснительно.
Он требовал точности в исполнении церковных
обрядов и в ритуалах. Его не менее, чем иная госу-
дарственная проблема, занимал вопрос, где священник
должен носить орден — на рясе или на ризе. Вторгаясь
в сферу деятельности Синода, император предписывал
именно первое. Не застав при посещении Александро-
Невской лавры дежурного монаха у святых мощей, им-
ператор негодует едва ли не сильнее, чем обнаружив
злоупотребление среди чиновников государственного ап-
парата. «Требую, чтобы этого больше не было — непро-
стительно. Пора, кажется, привести эту орду в лавру»61.
262
В этом гневном окрике столь же мало уважения к
священнослужителям, сколь велико сознание их подчи-
ненной по отношению к самодержцу роли.
Обвинения Александра III в клерикализме, встре-
чающиеся в литературе, явно не обоснованы. Импера-
тор и не думал усиливать политические позиции духо-
венства: руками церковников он хотел укрепить свою
власть. Только такая церковь нужна была ему — зависи-
мая от верховной власти, являвшаяся по сути частью
государственной системы. Когда киевский митрополит
Филофей, уподобляясь Иоанну Златоусту, обличавшему
царей, в записке своей к императору упрекнул его за
отдаление от народа, Александр III предложил осви-
детельствовать его умственные способности. Самодер-
жец при всей своей набожности не терпел критики даже
от отцов церкви.
Надо ли говорить, что идея церковноприходских
школ (начальных школ, отданных в введение церкви)
нашла полное одобрение у царя. Более, чем знания,
Александр III ценил веру, разделяя мысль своего первого
публициста — М. Н. Каткова, что «только через горнило
церкви должны прийти к народу знания». Закон 1884 го-
да, разрешавший наряду с земскими школами создание
церковноприходских, по объяснению Каткова, был «пер-
вым проблеском того серьезного попечения, которое пра-
вительство намерено уделить столь важному государст-
венному делу, как народное образование»6". Лишь от-
сутствие средств, которых у правительства всегда не хва-
тало на народное образование,— в отличие от земств,
открывавших новые школы,— помешало форсировать
это «важное государственное дело».
Вера Александра III не отягчалась сомнениями: он
изначально, как аксиому, принял догматы религии.
Вопросы, над разрешением которых бились и изнашива-
лись русские умы,— доказательства бытия Божия, бес-
смертие души — не занимали его. Однозначные ответы
на них он усвоил раз и навсегда вместе с детской
молитвой. Веру его можно было бы назвать детски-
простодушной, наивной, если бы не прагматичный под-
ход императора к религии, которая впрямую использо-
валась в государственных целях. Считавший себя истин-
ным христианином, император не только не руковод-
ствовался в политике христианской моралью, но как раз
сами принципы этой морали способен был подчинять
263
политическим требованиям. Не случайно обращавшиеся
к нему с призывом о милосердии как христианину
Л. Толстой и В. Соловьев нашли в нем только самодерж-
ца, беспощадного к врагам. Личностное отношение к
противникам самодержавия у Александра III было, по-
жалуй, сильнее, чем у его отца. В тех, кто покушался
на существующий порядок, он видел не только государ-
ственных преступников, но и своих собственных врагов.
Он никогда не пытался понять их идеи и стремления.
Следственные дела революционеров читал, чтобы больше
узнать об их планах, намерениях, способах борьбы.
Его скупые пометки на полях: «подлец», «негодяй»,
«мерзавец» — говорят, что они вовсе не были для него
заблудшими душами, которые следовало спасать. Неда-
ром императора так возмутила картина Н. Н. Ге «Что
есть истина?». Христос изображен здесь пытающимся
объяснить Пилату свое осознание истины: он видит в
Пилате пусть и заблудшего, но человека, хочет быть
понятым им. Ревнители православия — царь и обер-
прокурор Синода узрели в этой картине, которой вос-
хищался Л. Н. Толстой, разрушение образа Христа
и запретили ее выставлять. По-видимому, у императора
был свой Христос — тот, с помощью которого только и
можно было удержать власть,— нетерпимый к инакомы-
слящим, взывавший не к прощению и покаянию, а к
отмщению и преследованию.
Александр III охотно жертвует на монастыри, на
поддержание христианских общин, на постройку новых
храмов и восстановление древних. Но он же настойчиво
преследует иноверцев, разгоняет секты раскольников,
насильственно утверждая православие.
Вера у императора сочеталась с самыми темными
суевериями, которые при нем получили широкое рас-
пространение. Л. Толстой обвинял правительство Алек-
сандра III в том, что оно «довело народ дикими суеве-
риями православия до одурения»63. «Чудо, тайна и авто-
ритет», на которых основал общество Великий Инквизи-
тор в последнем романе Достоевского, обретают особую
значимость и для самодержавия последней четверти
XIX века в его отношениях с подданными. Апеллируя
к Божественному промыслу, власть ссылается на Боже-
ственные знамения, на знаки Божьего благоволения, на
высшие силы, которые не только помогают ей во всех на-
чинаниях, но и подсказывают их.
264
В октябре 1888 года царский поезд, идущий с юга,
потерпел крушение в 50 километрах от Харькова. Семь
вагонов оказались разбитыми вдребезги, было много
жертв, но царская семья осталась цела и невредима.
Крушение это, по выражению одного из царедворцев,
стало весьма счастливым в политическом смысле64.
В специальном царском манифесте это событие оцени-
валось как знак Божьего благодарения. «Неисповедимы-
ми путями Божественного промысла совершилось над
нами чудо милости Божьей,— возвещал царь народу.—
Там, где не было никакой надежды на спасение челове-
ческое, Господу Богу угодно было дивным образом со-
хранить жизнь мне, императрице, цесаревичу, всем де-
тям моим»6л. О ранениях, полученных царскими деть-
ми, из которых особенно пострадала Ксения, оставшаяся
горбатенькой, нигде не сообщалось — дабы не повредить
восприятию случившегося как чуда, ниспосланного свы-
ше.
«Праздник крушения» — так окрестили обыватели
торжества по случаю благополучного возвращения цар-
ской семьи в столицу — длился несколько дней66. В цер-
квах служили благодарственные молебны, воспитанники
учебных заведений были освобождены от занятий, тол-
пы людей вышли на улицы посмотреть на торжествен-
ную процессию во главе с императором, его семьей и
свитой. В общем хоре славословий как-то потонуло,
утратилось сознание того, что для многих людей и их
семей случившееся было подлинной катастрофой, а не
благодатью: 20 человек были убиты, 17, и среди них два
офицера, тяжело ранены67. Об этих жертвах не упоми-
нали, по-видимому, чтобы не испортить «праздник кру-
шения». Характерна и картинка, изданная генералом
Богдановичем для народа: обломки царского поезда, гру-
да тел убитых и раненых, а поодаль, в стороне сам царь с
семьей в сиянии льющегося с небес света.
Министр путей сообщения К. Н. Посьет вынужден
был уйти в отставку, но в обществе упорно держался
слух, что причиной аварии были не гнилые шпалы, а
тщательно подготовленное очередное покушение на царя.
В замиренной стране ощущалось ожидание продол-
жения борьбы, казалось бы, завершенной. Связанные с
этим слухи вспыхивали в обществе по всякому поводу
и без повода. Зимой 1883 года император, выпав на ходу
из саней, поранил руку. Подробности падения в печати
265
не сообщались, чтобы не повредить авторитету короно-
ванной особы, глухо говорилось лишь о болезни импера-
тора. Это тотчас же породило слухи о новом покушении
на него. Победоносцев потребовал от министра внут-
ренних дел Д. А. Толстого соответствующих успо-
коительных бюллетеней в печати о здоровье Александ-
ра III. Но общественное настроение вполне проявилось
и в этом эпизоде.
Время от времени агенты полиции доносили о новых
готовящихся покушениях. Донесения оказывались лож-
ными, но царь вынужден был с ними считаться. Поступа-
ло немало анонимных доносов и предупреждений от вся-
кого рода авантюристов, жаждущих легкой наживы.
Ощущение нависшей опасности, по-видимому, не по-
кидало императора, с годами все более уверенно чувст-
вовавшего себя на троне. Н. А. Бенуа, встретив импе-
ратора в 1889 году в Мариинском театре, навсегда
запомнил случайно перехваченный им взгляд Александ-
ра III, в котором было что-то грозное и тревожное одно-
временно: взгляд человека, ежесекундно опасающегося
«за свою жизнь и за жизнь своих близких»68.
Характерна помета, сделанная Александром III на по-
лях следственного дела новых первомартовцев (А. И.
Ульянова и его товарищей), схваченных накануне подго-
товленного ими покушения 1 марта 1887 г.: «На этот
раз Бог спас, но надолго ли?»69.
Но, уповая на Бога, царь и сам немало делал для
своего спасения, путь к которому видел во всемерном
укреплении самодержавия, в искоренении всего, что слу-
жит источником крамолы.
Граф П. А. Валуев передавал со слов Д. А. Толстого
разговор его с царем при назначении министром внут-
ренних дел. Граф Толстой сказал будто бы тогда Алек-
сандру III, что не признает «крестьянской России»,
и добавил: «Ваши предки создали Россию, но они на-
шими руками ее создали». По словам Толстого, государь
«покраснел и отвечал, что он этого не забывает»'0.
О роли дворянства напоминал и идеолог самодер-
жавия Катков, утверждавший, что это наиболее твердая
опора самодержавной власти и его историческая роль
еще далеко не завершена. Ему вторил князь В. П. Ме-
щерский, лично близкий императору, повторявший, что
266
«Россия без дворянства не может иметь политической
будущности»71. Министр внутренних дел стал последо-
вательным и твердым проводником «дворянской поли-
тики». Ориентацию на нее Александр III обнаружил с
начала своего царствования.
В мае 1883 года, находясь в Москве, Александр III
на собрании волостных старшин обратился к ним с при-
зывом во всем подчиняться «своим предводителям дво-
рянства». Многим показалась подобная формулировка
обмолвкой, столь характерной для нескладной речи им-
ператора. Однако он выразил именно то, что хотел,—
присущее ему понимание главенствующей роли дворян-
ства на местах. Думая о завоевании самодержавием
уступленных им рубежей, царь неизбежно должен был
озаботиться возрождением оскудевшего и захиревшего
в пореформенные годы дворянства, интересы которого
полностью сливались с интересами монархии. 100-летие
со дня издания прабабкой императора Екатериной 11
Жалованной грамоты дворянству было использовано
для подтверждения ведущей роли «благородного сосло-
вия» в русском обществе. Манифест Александра III воз-
вещал, что и «ныне, как и в прежнее время, потребно,
чтобы дворяне сохраняли первое место, указанное им
историей и волей монархов, в предводительстве ратном,
в службе государственной, в делах местного управле-
ния и суда, в бескорыстном попечении о нуждах мест-
ного населения»72.
В том же 1885 году был учрежден Дворянский по-
земельный банк, призванный поддержать ссудами на
льготных условиях дворянское землевладение, гибнув-
шее в условиях растущего капитализма. Помещичье зем-
левладение являлось в глазах императора таким же оп-
лотом экономической жизни, каким в политической мыс-
лилось опорой престола поместное дворянство. Думая о
будущем России, он видел ее страной аграрной, земле-
дельческой, где главное богатство — хлеб. Но так же
ясно Александр III понимал, что сохранить статус
великой державы Россия сможет лишь развивая про-
мышленность. Только высокий уровень промышленного
развития мог обеспечить военную мощь, утверждение на
мировом рынке и сохранение целостности империи.
Всемирная промышленная выставка 1882 года пока-
зала отсталость России во всех областях индустрии.
Темпы промышленного и железнодорожного строитель-
267
ства, обнаружившие спад в конце 70-х годов, в царство-
вание Александра III вновь возрастают. Государствен-
ный протекционизм, выступая под флагом защиты наци-
ональных интересов, противопоставлялся космополитиз-
му под любимым девизом Александра III — «Россия для
русских». Расширение внутреннего рынка мыслилось не
за счет увеличения покупательной способности масс
(весьма низкой в России), а путем ликвидации иностран-
ной конкуренции. Таможенное обложение при Александ-
ре III возрастает почти вдвое. Особо высокие пошлины
были установлены на привоз чугуна и железа и на вывоз
нефти, что должно было служить поощрению отечествен-
ной тяжелой промышленности. В результате резко вы-
рос торговый баланс. Если вывоз в 1880 году достигал
492 084 тыс. руб., то в 1893-м — 594 688 тыс. руб. Привоз
в 1880 году составил 589 776 тыс. руб., а в 1893-м —
421 956 тыс. руб.'3
Общий пересмотр таможенного тарифа в 1891 году
способствовал его централизации в руках государства —
постепенному уничтожению местных тарифов. Напрасно
либеральная печать пыталась доказать, что «националь-
ная политика» должна состоять не в искусственном
ограждении высоким тарифом русской промышленности
от конкуренции иностранной, а в подъеме производства,
ведущем к удешевлению цены на внутреннем рынке. Им-
ператор считал протекционизм самым действенным
средством подъема производительных сил, формой ре-
гулирования экономического развития, государственного
контроля над ним и, наконец, своеобразной формой
планирования.
Стремление самодержавия занять ключевые позиции
в экономике обнаруживается при Александре III и в об-
ласти железнодорожного строительства. Резкое увеличе-
ние казенных железных дорог достигалось благодаря
не только выкупу в казну линий несостоятельных вла-
дельцев, но и строительству новых за счет казны. Если
в 1881 году протяженность казенных железных дорог
составила 161 версту, то в 1894-м — 18 776. Протяжен-
ность частных линий, составлявшая 21 064 версты, за тот
же период уменьшилась почти вдвое74.
Император проникся сознанием не только хозяйст-
венного, но и стратегического их значения и разделял
мысль о необходимости сосредоточить основные магист-
рали в руках государства. М. Н. Катков и С. Ю. Витте
268
(в ту пору один из директоров Юго-Западной дороги)
доказывали это еще Александру II, но при нем казенное
железнодорожное хозяйство не выросло.
Поощряя промышленное развитие, Александр III с
тревогой думал о его социальных последствиях, чре-
ватых, как показывал опыт Запада, противоречиями
и конфликтами, которых в России и без того хватало.
Пытаясь упредить обострение ситуации, он берет на себя
роль посредника в отношениях между капиталом и тру-
дом. Его политику в решении рабочего вопроса с полным
основанием можно назвать попечительной. В пору, когда
фабричное законодательство еще не было разработано,
такая посредническая роль императора, пытавшегося
умерить притязания фабрикантов и по возможности, не
ущемляя их интересов, удовлетворить требования рабо-
чих, была достаточно велика. С первых же лет правле-
ния Александр III держит в поле зрения рабочий вопрос,
предпринимая отдельные, частные меры по его урегули-
рованию, способствуя тем самым разработке законов о
труде.
Издав в 1882 году закон об ограничении работы
малолетних, император вводит для надзора за его испол-
нением фабричную инспекцию. Впервые в России стал
осуществляться контроль за условиями труда и эксплу-
атации рабочих. В 1885 году последовало воспрещение
ночного труда женщин и детей, а в 1886-м — закон
об определении условий найма и порядка расторжения
договоров рабочих с предпринимателями. Обязанности
фабричной инспекции были расширены. Несомненно, что
эти последние меры — начало фабричного законода-
тельства, сдерживающего хищнические инстинкты моло-
дого российского капитализма,— были осуществлены
под влиянием крупнейшей для того времени Моро-
зовской стачки на Иваново-Вознесенской мануфактуре
(1885). Она проходила под пристальным наблюдением
царя, которому ежедневно докладывали о ее ходе. Ха-
рактерны резолюции Александра III на этих докладах
министра внутренних дел. Царь стремится занять посред-
ническую позицию: требуя быстрой расправы с зачин-
щиками, он вместе с тем интересуется, что конкретно
предпринято фабрикантом Морозовым для удовлетворе-
ния требований рабочих и тем самым для предотвра-
щения беспорядков в будущем. Император высказывает
недовольство расплывчатыми ответами управления фаб-
269
рики, побуждая ее хозяина к более серьезным уступ-
кам75.
Черпая информацию из ежедневных докладов ми-
нистра внутренних дел, император внимательно следит за
всеми крупными стачками, которые тогда еще не стали
обыденным явлением, а воспринимались как нечто чрез-
вычайное. «Это при скверно и весьма печально»,—
заключает он (пользуясь собственной орфографией),
узнав о причинах стачки в Юзовке в 1892 году. Усло-
вия труда и оплаты на угольных шахтах действительно
были прескверные, и, зная, что император следит за раз-
витием стачки и необходимыми «облегчениями», хозяева
пошли на уступки'6.
Роль примирителя, объективного посредника, пекуще-
гося о соблюдении интересов обеих сторон, Алек-
сандр III играл с охотой. Но права на проведение стачек
и организацию рабочих союзов, как и другие свободы, ко-
торыми пользовались граждане западных стран, давать
не собирался. На примере реформ 60-х годов император
уже убедился, что даже зачатки демократии, зародыши
этих свобод несовместимы с неограниченной властью
самодержца.
Александр III унаследовал страну, находившуюся
в тяжелейшем экономическом состоянии. Бедственное
положение масс, ухудшившееся после Русско-турецкой
войны, голод в Поволжье в 1880 году свидетельствовали
о глубоком социальном неблагополучии. Оно явилось и
условием, и слагаемым развития в стране революцион-
ного кризиса. Ближайшей задачей Александр III поста-
вил избавление экономики от хронического дефицита.
Хотя к концу царствования, в 1893 году, государственные
расходы возросли по сравнению с 1880 годом на 36%,
доходы за то же время увеличились на 60%. Превыше-
ние доходов над расходами к 1893 году исчислялось в
98 730 455 руб. Наряду с бездефицитным бюджетом
официальная статистика видела достижение царствова-
ния Александра III в резко возросших суммах вкладов
в сберегательные банки — 329 064 748 руб. в 1894 году
(в 1881-м — 9 995 225 руб.)'7. Однако согласиться с тем,
что эти цифры свидетельствовали о возросшем благосос-
тоянии населения, вряд ли можно. Положение масс ос-
тавалось тяжелым, процветала плутократия. Высокие
темпы промышленного и железнодорожного строитель-
ства, финансовые успехи были достигнуты за счет чрез-
270
вычайного напряжения производительных сил, истоще-
ния народных сбережений, оскудения деревни, оттока из
нее населения в город.
Первый министр финансов Александра III Н. X. Бун-
ге как раз пытался решить задачу подъема хозяйства
и производительных сил страны комплексно — путем
расширения внутреннего рынка, подъема промышленнос-
ти и сельского хозяйства одновременно, упрочения по-
ложения средних слоев. Бывший профессор Университе-
та Св. Владимира (Киев), сотрудник изданий Каткова
в 70-х годах, он в 80-х был ими же травим как либераль-
ный политик. Несмотря на эту травлю, Бунге продержал-
ся на своем посту до 1887 года, а затем, при великом
возмущении «партии порядка», был назначен председате-
лем Комитета министров. По-видимому, Александр III,
хотя и обвинял Бунге в неспособности избавиться от
бюджетного дефицита, доверял ему и уважал его знания
и опыт. Сменивший Н. X. Бунге профессор И. А. Вышне-
градский решал задачу «финансового оздоровления»
страны, в отличие от своего предшественника, в фи-
нансовой же сфере — путем накопления денежных масс
и повышения курса рубля. Но средством для этого слу-
жил не подъем хозяйства в разных его областях, а
финансовые и биржевые операции. Несмотря на внешние
успехи, о которых говорилось, экономическая политика
Александра III как раз и подтверждает невозможность
радикального улучшения экономики путем использова-
ния финансов как главного рычага ее подъема — без
соответствующих мер в области промышленности и сель-
ского хозяйства, от состояния которых зависят сами
финансы. Выявившийся еще в первые пореформенные
десятилетия разрыв между развитой, монополизирую-
щейся промышленностью и разоряющейся, опутанной
крепостническими пережитками деревней еще более уси-
лился.
Вступив на престол, Александр III с ходу отверг
крестьянские притязания на землю, назвав слухи о при-
резке к наделу за счет помещичьих земель «вредными».
Успокоив дворян-помещиков и отняв надежду у крестьян,
он дал понять, что вполне разделяет выводы охрани-
тельной и славянофильской печати о достаточности
крестьянского надела для прожиточного минимума при
соответствующих приработках у того же помещика.
Проблемы крестьянского малоземелья, тщательно изу-
271
ценной демократическими и либеральными публициста-
ми на основе экономических и социологических данных
земской статистики, для императора, гю-видимому, не су-
ществовало. Вслед за охранительными изданиями он ви-
дел выход из нужды в труде и бережливости, в береж-
ливости и труде.
Меры, принятые для облегчения положения кресть-
янских масс, которыми так гордятся официальные ис-
ториографы царствования Александра III,— понижение
(довольно незначительное) выкупных платежей, отмена
подушной подати, организация крестьянских переселе-
ний на свободные земли — были подготовлены еще при
Александре II. По инициативе Александра III был учреж-
ден лишь Крестьянский банк, который льготными ссуда-
ми должен был облегчить приобретение крестьянами
земельных участков. Ликвидировать земельную нужду в
деревне эта мера не могла, но рекламировалась как
самая серьезная помощь крестьянину-земледельцу. На
картинке, изданной для народа в миллионах экземпля-
ров уже упомянутым генералом Богдановичем, был изо-
бражен мужичок, идущий с сохой за своей лошадкой.
Осеняя себя крестным знамением, он устремлял свой
взор ввысь, где красовался государственный россий-
ский герб. Слащаво-умильные стихи под картинкой
говорили о ревностной заботе царя-батюшки о хлебо-
пашцах.
Не иначе как одолеваемый заботами о деревне,
Александр III пересматривает наметившиеся при его от-
це меры к ослаблению общинных пут, мешавших свобод-
ному передвижению крестьян, их хозяйственной иници-
ативе. Закон 1893 года о переделах крестьянских земель
и неотчуждаемости крестьянских наделов затруднял
распоряжение надельной землей. Контрреформы в облас-
ти общинной политики ставили целью приостановить
естественный процесс перераспределения земельной соб-
ственности, а также растущую подвижность сельского
населения. Недавние противники общинного землевла-
дения — М. Н. Катков и К. П. Победоносцев, видев-
шие в нем тормоз развития хозяйственной жизни, с нача-
ла 80-х годов доказывают благотворное влияние общины
как опоры порядка и оседлости деревенского населения.
Если при Александре II общинный уклад насильст-
венно консервируется, то при его сыне он подвергается
столь же насильственной ломке. Община под властью
272
российских самодержцев так и не смогла развиваться
сколько-нибудь свободно и неутесненно, выявляя свои
достоинства и устраняя изъяны.
Голод, разразившийся в 1891 году и повторившийся
в 1892—1893 годах, не заставил императора всерьез и
глубоко заняться нуждами крестьянства. Поразительно,
но и в эти голодные годы ни в письмах, ни в дневнике
императора нет следов тревоги о деревне. Давний
друг граф И. И. Воронцов-Дашков в 1891 году советовал
объявить, что «при высочайшем дворе не будет ни балов,
ни больших обедов, а деньги, на это обыкновенно истра-
чиваемые, Вы жертвуете как первую лепту в фонд коми-
тета для продовольствия»78. Но в печати не осталось и
следа сведений о пожертвованиях императора — видимо,
«лепта» так и не была внесена. Продолжались и балы —
царский двор жил прежней жизнью. Меню царских
обедов, оформленное художником Васнецовым, свиде-
тельствовало, что они не стали скромнее. Граф И. И. Во-
ронцов, как и прежде, был непременным их участником.
Из окон дворцов плохо было видно, что творилось в стра-
не. А здесь снова становился явью сон Мити Карамазо-
ва. Снова, как в этом сне и как это было в 1868, 1873 и
1880 годах, выходили на проезжую дорогу бабы с темны-
ми от горя липами, с плачущими детьми на руках —
просили милостыню. Снова вставал один из вековечных
русских вопросов, которым из поколения в поколение
терзалась разночинская интеллигенция: что делать, «что-
бы не плакало дитё. чтобы не плакала черная иссохшая
мать дити»?
Похоже, что Александр Александрович не задавался
подобными вопросами. Едва ли не самый грозный из
них, прозванный со времен братьев Гракхов аграрным,
не был им признан безотлагательным даже в годы,
когда богатейшая страна голодала. Но великий этот
вопрос предрекал и великие потрясения.
Уже в самом начале царствования Александра III
можно говорить о существовании у него общего плана
контрреформ, то есть преобразований, призванных устра-
нить противоречия, внесенные в самодержавную монар-
хию учреждениями и установлениями 60-х годов. Конту-
ры этого плана вырисовываются еще в дебатах вокруг
«конституции Лорис-Меликова», когда и консерваторы, и
18 Зак. № 375
273
сам царь отмечали пагубное влияние на русскую жизнь
нововведений Александра II. «Сверхзадачей» императора,
если так можно выразиться, его стратегической целью
в будущем становилась ликвидация всех общественных
завоеваний, достигнутых в прошлое царствование (зем-
ская, судебная и университетская реформы).
Благосклонно прислушиваясь к требованиям реакци-
онной печати уничтожить «чужеродные» установления,
император, однако, отдавал себе отчет в невозможности
разом осуществить свою программу-максимум. Понимали
это и в его ближайшем окружении. «Законодательством
минувшего 25-летия до того перепутали все прежние
учреждения и все отношения властей, внесено в них
столько начал ложных, не соответственных с внутрен-
ней экономикой русского быта и земли нашей, что надоб-
но особливое искусство, дабы разобраться в этой пута-
нице. Узел этот разрубить невозможно. Необходимо раз-
вязать его, и притом не вдруг, а постепенно»79. Обраща-
ясь к царю с подобными сентенциями, К. П. Победонос-
цев бил Александру III «челом, его же добром». Алек-
сандр Александрович никогда не был любителем «раз-
рубать узлы». Он и не пытался идти напролом: изучал
предстоящий путь со всеми его препятствиями, чтобы оп-
ределить, как и куда сделать следующий шаг.
Первой последовала университетская реформа 1884
года — по сути контрреформа, поскольку она пересмат-
ривала университетский устав 1863 года. Подготовлен-
ная еще при Александре II министром просвещения
Д. А. Толстым при участии М. Н. Каткова и его «правой
руки» — профессора Н. А. Любимова, она была отложена
в связи с отставкой Толстого. В первые же дни правления
Александра III Катков обращается к нему с письмом,
в котором объясняет «крайнюю необходимость и неот-
ложность реформы университетов», заявляя о полной го-
товности ее проекта.
Новый устав ставил целью ликвидировать автономию
университетов, предусматривая полное их «огосударст-
вление». Введение государственных экзаменов ставило
под контроль государства учебный процесс, не только
студентов, но и профессуру. Ректор и декан должны
были назначаться Министерством просвещения, а не из-
бираться самими преподавателями из их же среды, как
это было по уставу 1863 года. В конечном счете универ-
ситетская реформа должна была способствовать форми-
274
рованию нужных самодержавию научных и чиновничьих
кадров, казенной интеллигенции. Какой властитель не
мечтает об интеллигенции послушной, думающей в
унисон с властью, живущей ее, а не народа заботами.
Заменить «паршивую» разночинскую интеллигенцию,
рассадник общественного недовольства, на благомысля-
щую, управляемую «сверху», стремился и Александр III—
он не был исключением среди власть предержащих.
Ратуя в печати за пересмотр устава 1863 года,
М. Н. Катков усилил нападки на университетскую автоно-
мию, определяя ее как «опыт конституционного режи-
ма» в самодержавном государстве. Он связывал с уни-
верситетским самоуправлением и рост нигилизма, и сту-
денческие беспорядки, и расшатанность умов, и нездо-
ровые, то есть оппозиционные, настроения в обществе.
Но для сторонников контрреформы ее подготовка не
ограничивалась идейным обоснованием. Особое, если не
решающее, значение приобретала та закулисная борь-
ба — интриги и сговоры,— которая должна была обеспе-
чить ей влиятельных сторонников. Борьба шла не за
большинство в Государственном совете— при его зако-
носовещательном характере количество поданных голо-
сов не решало исход дела. Более важным становилось
привлечение на свою сторону лиц, способных повлиять
на царя, держать под контролем его позицию: великих
князей, близких императору царедворцев. И в этой борь-
бе сам царь принимал вполне определенное участие,
изучая расстановку сил и доводы обеих сторон.
Катков любил напоминать слова Н. М. Карамзина:
«Государь внемлет мудрости, где находит ее, но в само-
державии и не надобно никакого одобрения для зако-
нов, кроме подписи государя». Однако век был иной, не
карамзинский, и волеизъявление монарха уже нуждалось
если не в опоре на общественное мнение, то хотя бы в
подкреплении мнением ближайших сановников. А Госу-
дарственный совет начала 80-х годов, вобравший в себя
отставных министров-«шестидесятников», оказался по-
своему строптивым. Ряд его членов, не примыкавших
непосредственно к либеральной оппозиции, поддержива-
ли реформы прошлого царствования. Среди них —
А. В. Головнин, Д. Н. Набоков, Н. X. Бунге, К. К. Грот,
Д. Н. Замятин, Н. И. Стояновский.
Вопреки статусу этого органа и традициям Алек-
сандр III стал назначать его членами верных и послуш-
IS* 275
ных своих ставленников, никогда не бывших министрами.
В 1883 году он вводит в Государственный совет москов-
ского предводителя дворянства графа А. В. Бобринско-
го и полтавского уездного предводителя дворянства
П. Г. Галагана, в 1886-м — И. А. Вышнеградского,
тогда еще не министра, а лишь члена совета, министра
просвещения. В начале 90-х годов Александр III опре-
деляет в Государственный совет губернаторов А. А. Та-
тищева (пензенского) и А. К. Афанасьева (чернигов-
ского), прославившихся употреблением розог.
Верным и послушным должен был быть и министр
просвещения, руками которого надлежало провести уни-
верситетскую контрреформу. Барон А. П. Николаи явно
не годился для этой роли. Будучи на посту товарища
министра А. В. Головнина, он участвовал в выработке
устава 1863 года и сохранил приверженность к нему.
«Я положительно расхожусь во многом с Николаи,—
писал царь Победоносцеву,— и не могу одобрить многие
из его действий,— а главное, что его подкладка — это
Головнин, сей злосчастный гений и друг в. кн. Констан-
тина Николаевича, и я знаю из верных источников,
что они оба работают и пихают Николаи идти против
желаний правительства»80.
И. Д. Делянов, назначенный вместо барона А. П. Ни-
колаи, был не из тех, кто способен «идти против желаний
правительства». Ставленник Каткова и Д. А. Толстого,
их соратник по подготовке учебной реформы 1871 года,
утвердившей систему классического образования, он пол-
ностью подчинялся их указаниям, ничего по своей воле
не меняя в подготовленном ими проекте университет-
ского устава.
К моменту внесения Деляновым проекта в Государ-
ственный совет (май 1884 г.) обстановка здесь оказа-
лась достаточно сложной. К оппозиции контрреформе
причисляли не только бывших «либеральных» минист-
ров — Д. А. Милютина, А. А. Абазу, графа М. Т. Ло-
рис-Меликова, а также бывших министров просвещения
Е. П. Ковалевского, А. В. Головнина, А. П. Николаи,
но и Н. X. Бунге, влиятельного государственного секре-
таря А. А. Половцева и даже самого К. П. Победоносце-
ва.
Противник университетской реформы 1863 года, Кон-
стантин Петрович с сомнением отнесся к роли, которая
отводилась новым уставом науке. Признавая необходи-
276
мость подчинения ее государственным интересам, быв-
ший университетский профессор все же испугался столь
полного принесения ее в жертву политическим целям —
испугался, имея в виду интересы того же самодержа-
вия. Благонадежность как первостепенный критерий
оценки преподавания полностью заслонила для творца
устава научный уровень преподавателей. Поистине, хра-
мы науки, по выражению П. А. Валуева, превращались
в «высшие полицейско-учебные заведения». Победонос-
цев, в частности, выступал против государственных экза-
менов, считая, что принимать их должны не назначенные
Министерством просвещения чиновники (как мыслилось
в проекте устава), а сами преподаватели. Отделение
преподавания от экзаменов, по его мнению, грозило
снизить его качество.
При обсуждении в Государственном совете на фоне
блестящих выступлений защитников университетской ав-
тономии сторонники нового устава (И. Д. Делянов,
М. Н. Островский, П. П. Шувалов, Т. И. Филиппов)
выглядели довольно жалко и получили явное меньшин-
ство голосов. Царь, отложив поначалу решение вопроса
до осени, все же созывает совещание в августе, желая,
по-видимому, ввести новый устав в предстоящем
1884/85 учебном году. Вместе с представителями мень-
шинства в Ропшу (под Петербургом) приглашен и Побе-
доносцев.
Позиция Александра III свидетельствует о том, что
влияние Константина Петровича не было столь всемо-
гущим, как казалось многим современникам, а затем ис-
торикам. Царь охотно следовал советам обер-прокурора
Синода, если они совпадали с его собственными стрем-
лениями, но оставался глух к ним, если склонялся к ино-
му решению. Доводы «вице-императора», как уже называ-
ли Победоносцева в придворных кругах, об опасности
падения уровня образования не казались императору
столь уж важными. Гораздо ближе и понятнее ему были
соображения о том, что университеты — дело государст-
венное, профессора — должностные лица, находящиеся
на коронной службе, и потому должны не выбираться,
а назначаться правительством. Да и сам принцип выбор-
ности был настолько ненавистен царю, что уже одно это
предрешало его мнение. Император принял сторону мень-
шинства. В ходе обсуждения присоединился к меньшин-
ству и Победоносцев. Он умел стоять один против всех,
277
ощущая поддержку царя. Но пойти против самодержца,
даже вместе с подавляющим большинством, не решился.
Впрочем, вопрос, который волновал Победоносцева
особенно,— об отделении преподавания от экзаменов,
о приеме их государственными комиссиями — был
решен половинчато. Наряду с государственными вводи-
лись и факультативные экзамены, которые принимали
профессора. Университетский устав 1884 года резко
ограничивал автономию университетов, усилив власть над
ними попечителей учебных округов и Министерства про-
свещения. Почти вдвое возросла плата за обучение.
Повысилась она и в гимназиях. Стремясь ограничить
доступ к образованию малоимущих слоев населения,
Александр III не заботился и о расширении сети учебных
заведений, особенно высших. При нем вновь открылись
лишь Томский университет и Технологический институт
в Харькове.
Правительственный публицист, особо ценимый Алек-
сандром III, горячо приветствовал новый универси-
тетский устав — «первый органический закон нового
царствования», значение которого далеко выходит за
рамки учебного дела. По словам М. Н. Каткова, если
устав 1863 года был «началом системы упразднения
государственной власти», то устав 1884 года знамено-
вал ее возрождение. «Итак, господа,— злорадно и тор-
жествующе обращался идеолог самодержавия к тем, чьи
надежды на либерализацию не сбылись,— встаньте,—
правительство идет, правительство возвращается!»81.
Одновременно с подготовкой университетской контр-
реформы министр внутренних дел Д. А. Толстой, выпол-
няя царский заказ, разработал проект земской контр-
реформы. Независимость и самостоятельность зем-
ских учреждений как общественных организаций унич-
тожались — они полностью вводились в систему госу-
дарственных учреждений как некий их придаток. Лик-
видировались выборность земских органов и их всесо-
словный характер.
Проект, несомненно, отвечал заветным чаяниям им-
ператора, ненавидевшего «земский парламент». Однако
с осуществлением его Александр III не спешил. Прави-
тель канцелярии министра внутренних дел А. Д. Пазу-
хин, готовивший проект, жаловался Каткову на импера-
278
тора, который, по его словам, мало занимается земской
реформой, «даже не прочел всеподданнейшей записки
о ней»82. Катков не только развернул наступление на
земства в печати, но и, как всегда в ответственный
момент, обратился к царю с письмом, в котором с боль-
шей, чем в своей газете, резкостью раскрывал несов-
местимость земства с самодержавием в существующем
виде, вредоносность его для монархии83. Александр III
целиком разделял мысли о чужеродности принципов
выборности и всесословности для своей власти. И он
всей душой хотел бы «очистить земства от недворян-
ских элементов». «Нерадивость» царя к контрреформе,
на которую жаловались ее сторонники, объяснялась
пониманием невозможности осуществить ее разом в том
виде, как он ее задумал. Противник ломки, он сознает,
что земские учреждения прочно вошли в жизнь, стали
общественным достоянием и искоренять их так, как пред-
лагалось в проекте Толстого, было бы опасно: процесс
их ликвидации поневоле должен был быть постепенным
и многоступенчатым.
Важным шагом в осуществлении земской контрре-
формы явилось Положение о земских начальниках
(1889). Назначавшиеся губернаторами из среды местно-
го дворянства земские начальники сосредоточивали от-
ныне власть на местах. Поставленные над крестьян-
ским и волостными управлениями, они унаследовали и
функции мирового суда, по этому Положению отменяв-
шегося. Закон о земских начальниках решал сразу
несколько важных для самодержавия задач. Подчиняя
крестьянское самоуправление земским начальникам, он
укреплял на местах позиции правительства и создавал
возможности для престижной службы дворянам. Власть
земских начальников становилась своеобразным эквива-
лентом вотчинной власти помещиков, об исчезновении
которой так тосковали реакционеры. Крестьяне, по сути,
были поставлены в личную зависимость от земских
начальников, получивших право без всякого судопроиз-
водства подвергать их взысканиям.
При обсуждении в Государственном совете против
подготовленного Д. А. Толстым проекта законов о зем-
ских начальниках высказалось подавляющее большинст-
во (39 голосов против 13). Александр III не только присо-
единился к меньшинству, но и по-своему дополнил
проект. «Соглашаясь с мнением 13 членов, желаю, чтобы
279
мировые судьи в уездах были упразднены» — такова бы-
ла его резолюция на мемории Государственного совета,
представленной на утверждение. Но император не под-
держал задуманную Толстым ликвидацию принципов
выборности и всесословное ти, хотя и выступил за их
ограничение. Проект Д. А. Толстого, вводивший земства
в строй государственных установлений, подчинявший
их контролю губернаторов, так и не был полностью
реализован. Внесенный в Государственный совет уже
И. Н. Дурново, он не получил поддержки. Если Дурново
и имел приказ Александра III «не уступать», как свиде-
тельствовал А. А. Половцев, то, увидев единодушное
неприятие Государственным советом проекта, сам царь
отступил: как уже говорилось, он не любил идти напро-
лом, умел выжидать. В 1890 году Александр III думал,
что впереди у него еще много времени. Да и налицо было
пусть и медленное, но очевидное продвижение к наме-
ченной цели. «Положение о земских учреждениях»
(1890) серьезно ограничивало независимость земства,
подчиняя местное самоуправление контролю бюрокра-
тии. При сохранении принципа выборности и здесь были
свои изъятия: крестьяне лишались права избирать глас-
ных. Отныне они назначались губернатором из выбран-
ных от крестьян представителей. Резко усилилось в зем-
ских органах представительство дворянства.
Русское общество, которое после реформ 60-х го-
дов, казалось, начинало расставаться с сословными при-
вилегиями, Александр III поворачивал вспять, углубляя
различия между сословиями. Основная производитель-
ная сила страны — крестьянство, которое Ф. М. Досто-
евский называл «ведущим сословием» («кто обрабаты-
вает землю, тот и ведет за собой»),— оставалась са-
мой бесправной.
Еще более длительным и трудным оказалось наступ-
ление Александра III на новые суды. Судебная реформа
60-х годов — самая последовательная из всех проведен-
ных его отцом — пользовалась и наибольшей популяр-
ностью. «Зародыш новой России» видел в судебных
установлениях 1864 года Ф. И. Тютчев. «Трибуна наших
новых правовых судов — решительная нравственная
школа нашего общества»*4,— писал Ф. М. Достоевский.
Но судебная реформа, вводившая независимый от пра-
вительства, гласный, состязательный суд присяжных
заседателей, избиравшихся из всех сословий, была осо-
280
бенно ненавистна правоверным сторонникам неограни-
ченной монархии. Ненависть эта буквально захлесты-
вает страницы изданий Каткова и Мещерского. Катков
еще в 70-е годы начал доказывать, насколько опасно
существование «судебной республики» в самодержавном
государстве. При Александре III он это делал с особой
резкостью и настойчивостью: «Государственная власть,
правительство в высшем значении этого слова, не изме-
няя себе, не отрекаясь от самого себя, не может спокой-
но оставлять управляемый им народ на произвол и безот-
ветственные распоряжения корпораций, самовольно воз-
никших или государством уже созданных, но действую-
щих самоуправно и бесконтрольно и не чувствуя ника-
кой зависимости от высшей государственной власти».
Вторил Каткову и вхожий к императору князь
В. П. Мещерский, также утверждавший, что, терпя неза-
висимый и несменяемый суд присяжных, верховная
власть «отдает все свои исторические, святые, крепкие
и здоровые прерогативы»85.
Александр III целиком проникся подобным воспри-
ятием новых судебных учреждений. Неприязнь к ним,
раздражение, порой переходящее в ярость, выразились
и в письмах его — официальных и конфиденциальных.
Обращая внимание министра внутренних дел Д. А. Тол-
стого на один из «образчиков безобразия наших су-
дов», он гневно, со свойственной ему нескладностью
выражает свою позицию по отношению к их независи-
мости: «Правительство не должно, а преступно оставлять
подобные безобразия безнаказанно»86.
И, верный своему пониманию долга, император не
собирался оставлять суд таким, каким он был создан ре-
формой 1864 года. Отказавшись от фронтального наступ-
ления на судебные учреждения, он последовательно
ограничивает поле их деятельности, изымая из их веде-
ния ряд делопроизводств. Ущемляет принципы нового
суда (независимость, несменяемость, гласность) не ра-
зом, а в продуманной очередности. Постепенность на-
ступления на судебные уставы 1864 года в понимании
Александра III вовсе не означала медлительности, а
осторожность — нерешительности. Предпринимая атаку
на то или иное звено судопроизводства или отдель-
ные его принципы, император как раз требовал опера-
тивности и бескомпромиссности.
Министр юстиции Д. Н. Набоков (оставленный после
281
ухода М. Т. Лорис-Меликова) с точки зрения этих тре-
бований не удовлетворял царя. Подготовленная Набо-
ковым попытка ликвидации несменяемости судей, а зна-
чит, и их независимости не увенчалась успехом. Хотя
учрежденное законом 20 мая 1885 г. Высшее дисципли-
нарное присутствие из сенаторов получало право уволь-
нять и перемещать судей по своему усмотрению, об-
ставлено это право было столькими оговорками (не без
содействия министра), что практического значения мера
эта не имела.
Сменивший в ноябре 1885 года Набокова А. Н. Мана-
сеин был более консервативен и еще менее стоек перед
натиском реакционных сил, чем его предшественник.
Но и при новом министре император по-прежнему
оставался недоволен тем, что судебные уставы 1864 года
исправлялись «не довольно скоро». Лишь в конце 80-х
годов в них были внесены серьезные изменения. Огра-
ничивался принцип гласности введением закрытого су-
допроизводства — «там, где оно целесообразно» (1887).
Повышался имущественный и образовательный ценз
присяжных заседателей, что было прямо направлено
против демократизации их состава. Из их ведомства
изымалась значительная категория дел (1889). Новому
суду был нанесен серьезный удар, но он уцелел — за-
думанной контрреформы целиком провести не удалось.
Надо сказать, что все упомянутые ограничения бы-
ли введены, по сути, волеизъявлением императора: в Го-
сударственном совете они большинства голосов так и не
получили. Царь неизменно присоединялся к мнению
меньшинства, возглавляемого К. П. Победоносцевым,
ярым противником судебной реформы 1864 года. Среди
этого меньшинства, как правило, оказывались великий
князь Владимир Александрович, министр государствен-
ных имуществ М. Н. Островский, товарищ министра
внутренних дел И. Н. Дурново, профессор И. А. Выш-
неградский; председатель Государственного совета вели-
кий князь Михаил Николаевич чаще занимал нейтраль-
ную позицию.
Незадолго до своей кончины Александр III назна-
чил на пост министра юстиции Н. В. Муравьева,
который должен был осуществить то, что так и не удалось
его предшественникам. Сотрудник изданий Каткова,
главный прокурор на основных политических процес-
сах, Н. В. Муравьев действительно подходил для завер-
282
шения судебной контрреформы. Но после смерти Алек-
сандра III обстановка в стране быстро менялась, и пла-
ны реакционеров были отложены.
Вынужденный до поры до времени терпеть действую-
щие уставы 1864 года, Александр Александрович по-
стоянно вмешивался в судопроизводство, направляя его,
предрешая или самочинно изменяя приговоры, особенно
по политическим делам. Здесь он отдавал предпочтение
военным судам из-за быстроты следствия и большей тя-
гости наказания. Оно особенно ужесточилось, когда им-
ператор в мае 1885 года высочайше повелел записать
в Военно-судебный устав, что в случае признания «умень-
шающих вину обстоятельств... суд не смягчает собствен-
ной властью следуемого подсудимому наказания, а вхо-
- 87
дит с ходатайством о смягчении перед царем» .
Избегая беспокоить царя, военные суды стали обходить-
ся без «смягчения» наказания.
В карательной политике Александра III обнаружи-
вается явное нарастание форм внесудебного произ-
вола, олицетворением которого, в частности, явилось
непрерывное продление принятого в первый год царст-
вования «Положения о мерах к охранению государствен-
ной безопасности и общественного спокойствия».
Александр III был способен царствовать не под сенью
собственных же законов, а только под защитой чрезвы-
чайных мер. Политический режим при нем неуклонно
приближался к тоталитарному, обнаруживая сходство
не столько в степени жестокости репрессивной полити-
ки, сколько в некоторых ее исходных принципах.
Самодержавное государство, авторитарное по своей при-
роде, как и тоталитарная система, нетерпимо к инако-
мыслию, которое искореняет исключительно насилием.
При неограниченной монархии, как и при диктатуре
пролетариата, личность преследуется не только за проти-
воправные действия, но и за сам образ мыслей, не соот-
ветствующий официальной идеологии.
Дела административно высланных без суда (по
«Положению об усиленной и чрезвычайной охране»)
в период с начала 80-х по начало 90-х годов свидетель-
ствуют, что мотивами высылки служили не только анти-
правительственная пропаганда, распространение и хра-
нение запрещенной литературы, укрывательство, недоно-
сительство, жительство по фальшивому виду, но и «вред-
ный образ мыслей», «вредное влияние на окружающих»,
283
«неблагонадежное поведение», «сомнительные знаком-
ства», «сомнительное поведение», «сомнительная благо-
надежность», «принадлежность к вредному семейству»
(т. е. к такому, где имелись разыскиваемые полицией
лица). В ссылку попадали за участие в стачках и демон-
страциях. Так, студенты, в знак протеста против универ-
ситетского устава 1884 года устроившие под окнами
Каткова на Страстном бульваре в Москве «кошачий
концерт», поплатились за эту акцию высылкой.
И все же, подавляя личность, унижая и угнетая ее,
авторитарный режим не уничтожал ее полностью, как
это происходило при тоталитаризме. Самодержавие
превращало своих врагов в людей, «лишенных всех прав
состояния», но не в «лагерную пыль». Заключенные и
ссыльные могли жаловаться на условия своего содержа-
ния, на несправедливость приговора властям и самому
императору. Своей волей Александр III неоднократно
заменял смертный приговор на пожизненное заключение
в Шлиссельбурге. Правда, большинство революционеров
предпочли бы именно смертную казнь медленному
умиранию в «государевой тюрьме». Наверное, Алек-
сандр III догадывался об этом. Прочитав сотни томов
следственных дел, он основательно познакомился с пси-
хологией своих противников, жаждавших, по выражению
Достоевского, «скорого подвига». И, подписывая очеред-
ной акт помилования, мог испытывать двойное удов-
летворение.
Александр Александрович считал свое правление
просвещенным и гуманным. Он, например, искренне воз-
мущался произволом, царившим при Николае I, при всем
том, что многое у своего деда сознательно или бессозна-
тельно заимствовал. И цифры, характеризующие кара-
тельную политику его царствования, казалось бы, должны
были убедить в сравнительной мягкости режима алексан-
дровской монархии. За 1883—1890 годы царские суды
вынесли 58 смертных приговоров, из которых только
12 были приведены в исполнение. В 1879—1882 годах
казней было 2988. Цифры эти кажутся ничтожными
по сравнению с теми, в которых будут выражаться репрес-
сии в послереволюционном обществе при диктатуре про-
летариата. Но современники, не ведая о грядущем, срав-
нивали александровскую монархию с правовыми евро-
пейскими государствами. Да и в истории династии
Романовых правление предпоследнего российского само-
284
держца мягкостью не выделяется. Исследователь царских
тюрем в 1762—1917 годах М. Н. Гернет пришел к выводу,
что каторжный режим для политических был самым
тяжелым при Александре III, особенно с 1884 года,
когда открылась в Шлиссельбурге «государева тюрь-
ма»89.
Весь мир облетела весть о трагедии на Карийской
каторге. Народоволка Н. К. Сигида за «оскорбление
власти» (пощечина коменданту) подверглась наказанию
розгами и в тот же день покончила с собой. В знак про-
теста несколько ее товарищей по заключению приняли
яд. По словам И. Н. Дурново, именно Александр III по-
требовал такого наказания каторжанке, наложив резолю-
цию: «Дать ей сто розог»90. «Постыдная деятельность
виселиц, розог, гонений»,— говорил о политике Алек-
сандра III Л. Н. Толстой, имея в виду отнюдь не только
репрессии против революционеров.
Император вмешивался не только в дела государ-
ственных преступников, бывшие всегда у него под контро-
лем. Он «корректировал» приговоры и по уголовным
процессам. Главный военный прокурор светлейший
князь А. К. Имеретинский жаловался генералу А. А. Ки-
рееву на несообразные с точки зрения юстиции царские
поправки к решениям суда. Так, император «простил»
офицера В. А. Жеребкова, застрелившего в ссоре това-
рища, «простил» корнета А. Бартенева, убившего актрису
Висновскую91. Руководствовался при этом Александр III
скорее личными впечатлениями и оценками, нежели
материалами следствия.
Судьба А. Бартенева, послужившая позднее И. А. Бу-
нину для создания пронзительного по силе рассказа
«Дело корнета Елагина», по-видимому, затронула какие-
то струны в душе Александра Александровича. Русский
офицер, дворянин, полюбивший актрису Варшавского
драматического театра, Бартенев не решился жениться
на ней — полька, католичка, женщина достаточно лег-
кого поведения. Но и разлюбить не сумел — был, как и
сам император, из породы однолюбов. Возможно, подей-
ствовало на Александра III и красноречие знаменитого
адвоката Ф. Н. Плевако, защищавшего подсудимого.
И вот единым росчерком пера царь круто изменил при-
говор — вместо 8 лет каторги Бартенев оказался лишь
разжалованным в рядовые. Милосердие царя вроде бы
говорило в его пользу, но оно довольно грубо нарушало
285
юридические нормы. И надо признать, что «государствен-
ные преступники» подобных милостей никогда от
Александра III не имели — к ним он был неизменно
беспощаден.
Он по-своему стремился быть справедливым, понимая,
насколько важно, чтобы подданные считали его таковым.
И, случалось, поступал по совести, невзирая на лица.
Когда вскрылись серьезные злоупотребления бывшего
министра внутренних дел Л. С. Макова, Александр III,
объявивший войну взяточничеству и коррупции, приказал
предать суду его и ряд высокопоставленных чиновников
министерства. И настолько страшен оказался именно
этот, царский суд, что некоторые из обвиняемых и не
стали дожидаться иного исхода: Маков застрелился,
правитель канцелярии министра внутренних дел Пер-
фильев покушался на самоубийство.
Столь же нелицеприятной была позиция Алек-
сандра III в так называемом «логишинском деле», полу-
чившем в середине 80-х годов громкую огласку. Мин-
ский губернатор В. С. Токарев, ярый проводник политики
русификации, незаконно за бесценок (как казенную)
приобрел землю, принадлежавшую крестьянам села
Логишино Пинского уезда. Через своего покровителя в
Министерстве внутренних дел генерала Лошкарева
тайный советник Токарев добился, чтобы искавшие
правды крестьяне были подвергнуты массовой порке.
Дело это даже в истории российского судопроизводства
выделялось беззастенчивым попранием существующих
норм закона. По воле императора и Токарев, и Лошка-
рев были отданы под суд, который закончился рассмот-
рением дела в Государственном совете. Подсудимые были
уволены со своих должностей с запрещением впредь
поступать на государственную службу. Великий князь
Михаил Николаевич ходатайствовал за Токарева в целях
«поддержания власти». Однако Александр III правильно
понял, что именно ее престиж и требует наказания
виновных92.
Но бывало, что, руководствуясь личными симпатиями,
император на глазах у подданных нарушал закон,
оскорблял чувство справедливости. В 1881 году возникло
дело о злоупотреблениях на Петербургской сухопутной
таможне. Тесть К. П. Победоносцева А. Энгельгардт
наряду с другими чиновниками был уличен в незаконных
махинациях, нанесших убыток казне. Однако по личному
286
повелению императора дело было прекращено, а Энгель-
гардт отдан Победоносцеву на поруки под залог в 50 тыс.
руб., которые тот так и не заплатил. Слух о вмешатель-
стве Александра III в дело Энгельгардта распространился
в обществе, как бы подтверждая, что законы в самодер-
жавной монархии пишутся не для всех. Александр III
не раз представлял своим подданным подобного рода
подтверждения как доказательства того, что независимо-
го суда при самодержавии быть не может, что неограни-
ченная власть, даже при самых добрых ее побуждениях,
неотделима от произвола, а произвол несовместим с
правопорядком.
Укреплять самодержавную власть, отнимая одно за
другим уже завоеванное обществом, идя наперекор
общественным стремлениям и надеждам, можно было
только подавив печать, лишив ее полностью возможности
высказать свое отношение к правительственной политике
представителей всех течений русской мысли, кроме
«охранительного».
Временные правила о печати, подготовленные еще
при Игнатьеве и принятые (в дополненном виде) при
Д. А. Толстом, ставили прессу под жесткий контроль
администрации, усиливая цензурный гнет. Демократи-
ческая и либеральная журналистика, оживившаяся при
Лорис-Меликове, допустившем некоторые «послабле-
ния», чахла на глазах под «административным воздей-
ствием на печать», предусмотренным Временными
правилами. Одно за другим гибнут либеральные изда-
ния — «Молва», «Порядок», «Земство», «Страна».
В 1884 году закрывается лучший демократический
журнал «Отечественные записки». Журнал «Дело» после
разгона редакции и арестов среди сотрудников теряет
свой передовой характер и вместе с тем подписчиков.
Высылаются видные деятели народнической журна-
листики — Н. К. Михайловский, С. Н. Кривенко,
К. М. Станюкович. Легальные публицисты загоняются,
по сути, в подполье — многие наблюдения о русской
действительности можно было напечатать только в бес-
цензурной прессе. Но и она при Александре III оскудела.
Понизились тиражи подпольных изданий, и они почти
не имели распространения из-за полицейских пресле-
дований. «Народная воля» выпустила последний номер
своей газеты в октябре 1885 года.
Император Александр III целеустремленно добивался
287
единомыслия в печати. Во главе цензуры в 1883 году
был поставлен Е. М. Феоктистов, сотрудник изданий
М. Н. Каткова, его давний соратник. Начальник Главного
управления по делам печати направлял работу своего
ведомства, руководствуясь намерениями и пожеланиями,
вкусами и оценками Александра III, о которых его ре-
гулярно информировал Победоносцев. Наряду с общими
установлениями и Временными правилами о печати в
царствование Александра III выходило множество
специальных циркуляров с отдельными распоряжениями
и запретами по частным вопросам. Они резко ограничива-
ли круг тем, разрешенных для освещения в текущей пе-
риодике93.
Обсуждение правительственной деятельности вообще
изымалось из печати, а отдельными циркулярами пред-
писывалось «воздерживаться» от сообщений о земских
и думских постановлениях, крестьянском вопросе, поло-
жении дел в учебных заведениях. Циркуляры 1882 года
запрещали затрагивать отношение крестьян к помещи-
кам, упоминать о слухах о переделе земли. А циркуляр
1883 года изымал из печати и тему о крестьянских пере-
селениях. Накануне 25-летия отмены крепостного права
специальным циркуляром было запрещено упоминать
об этой дате в газетах и журналах, не говоря уже о том,
чтобы праздновать юбилей.
Подобные меры не менее, чем контрреформы, помо-
гают понять, насколько устойчивым и последователь-
ным было стремление императора вернуться к порядкам
дореформенной России. Отечественную «паршивую
журналистику» он постоянно ощущал как досадную
помеху на пути к своей цели. Периодические издания
продолжают закрываться: в середине 80-х годов пре-
кращают выходить либеральные газеты «Московский
телеграф», «Голос», «Русский курьер». Получить разре-
шение на новое издание становится чрезвычайно трудно,
поскольку Главное управление по делам печати усилило
препятствия для возникновения новых органов.
Царь не оставлял вниманием и книгоиздательство.
Отпечаток его вкусов, и пристрастий лежит на многих
запретах. Запрещается том VI собрания сочинений
Н. С. Лескова, выходившего в 1889—1892 годах. «Мелочи
архиерейской жизни» признаны цензурой «дерзким
памфлетом на церковное управление в России и на
растленные нравы низшего духовенства». Автор, которого
288
наследнику рекомендовал Победоносцев как достойного
внимания, признан злонамеренным в пору самого
расцвета его таланта. Запрещается «Крейцерова соната»
Л. Н. Толстого, которую царь посчитал «циничной».
Правда, после усиленных хлопот С. А. Толстой, вняв
ее просьбе, Александр III разрешает включить поко-
робившее его произведение в собрание сочинений писа-
теля. Но по отношению к публицистике Толстого импе-
ратор занимает самую непримиримую позицию. Похоже,
что он предвосхитил точку зрения на Льва Николаевича
как на «великого художника», который «жалок как
философ». «В чем моя вера» Толстого и его «Исповедь»
становятся запретными, за их чтение и распространение
преследуют. Но, карая читателей, автора «Войны и мира»
царь трогать не велит.
Цензура Александра III запрещает и другую испо-
ведь — старца Зосимы из романа Достоевского «Братья
Карамазовы». Отрывок из романа с размышлениями
этого героя о глубоком социальном неблагополучии в
стране, с его мечтой о времени, когда «самый развра-
щенный богач устыдится богатства своего перед бедным»,
был признан вредным, «несогласным с существующими
порядками государственной и общественной жизни»94.
Политика Александра III в области печати резко
понизила уровень ее развития. По удачному выражению
либерального публициста, она усиливала «влияние мне-
ний, процветающих во мраке, опирающихся на молча-
ние»95. Процветала при Александре III «охранительная»
журналистика — издания Каткова, Мещерского и другие
официальные и официозные. И именно в эпоху Алек-
сандра III, по словам В. И. Ленина, «всего интенсивнее
работала русская революционная мысль, создав основы
социал-демократического миросозерцания»96.
Не встречая сопротивления, Александр III все более
входил в роль неограниченного властителя. Он не слышал
в свой адрес не только критики, но даже сомнений в
правильности взятого им курса. Л. Н. Толстой в письмах
этого периода справедливо высказывал возмущение
либеральной печатью, которая славословила в адрес
царя, почти как казенная. Единственный протестующий
голос, раздавшийся в усыпленной или, по выражению
Блока, «заспанной» стране, принадлежал не выдающему-
ся политику или мыслителю, а рядовой общественной
деятельнице и публицистке Марии Константиновне
19 Зак. № 375 289
Цебриковой. Она обратилась к царю с открытым пись-
мом, которое напечатала в Женеве и на себе, под одеж-
дой, перевезла через границу.
Цебрикова призывала царя с высоты трона вглядеться
в страну, которой управляет, в ее беды и нужды народа.
Она говорила о том, что, ничего не дав обществу, царь
отнял у него многое из того, что уже стало его достояни-
ем. Цебрикова обращала особое внимание на ту травлю,
которой подвергается в империи Александра III интел-
лигенция, считая, что гонения на нее всегда были симпто-
мом отчуждения власти от интересов своей страны,
народа. Открытое письмо императору Александру III
предупреждало об опасности, которая таится в его
политике, подводящей страну к новым бедам и потря-
сениям.
Ответом царя была высылка М. К. Цебриковой в Воло-
годскую губернию. Дочь генерала, мать семейства, она
подлежала изоляции за то, что возвысила голос на
властителя, который даже отцам церкви не позволял
себя критиковать.
История внешней политики России при Алек-
сандре III, не изобилуя событиями, заслуживает само-
стоятельного рассмотрения — так много в ней поучитель-
ного. И хотя это отдельная тема, стоит сказать о ней
хотя бы кратко, без этого характеристика императора
будет неполной.
Продолжая миролюбивую политику своего отца,
Александр III действовал более осторожно и взвешенно,
не давая втянуть страну ни в один из намечавшихся в
Европе конфликтов. Свою роль играли при этом и природ-
ные свойства его натуры, отнюдь не агрессивной, имел
значение и опыт пребывания в действующей армии.
После смерти престарелого А. М. Горчакова в 1882
году министром иностранных дел становится исполняв-
ший должность товарища министра Н. К. Гире, уступав-
ший Горчакову и в дипломатических способностях, и в
образованности. А между тем положение России после
Берлинского конгресса, который свел на нет завоевания
Сан-Стефанского мирного договора, было трудным.
Грозили конфликтом отношения с Англией — из-за
завоеваний империи в Средней Азии (граница российских
владений, после взятия Геок-Тепе, вплотную придвину-
290
лась к Афганистану). После столкновения с афганцами
на реке Кушке в 1885 году, когда были присоединены
к России пограничные с Афганистаном территории, война
казалась неизбежной. В архиве Александра III сохрани-
лась записка, представленная ему графом Кутайсовым,
о необходимости подготовки России к возможной войне
с Англией97. Но царь не спешил проводить военные
приготовления.
Не менее напряженной была обстановка и на Балка-
нах, где слабело русское влияние и усиливались позиции
Австрии. Стремление освободиться от влияния России,
от всяких обязательств в отношениях с ней обнаружил
и правитель Болгарии — князь Баттенбергский. Ставлен-
ник России, воевавшей за освобождение Болгарии, род-
ственник Александра III (племянник вдовствующей
императрицы Марии Александровны), князь Александр,
не согласовав своих действий с российским императо-
ром, не упредив его даже, присоединил к Болгарии
Восточную Румелию (автономную провинцию Турции).
Александр III был разгневан — он вычеркнул князя
Баттенберге кого из списков русской армии и отозвал
русских офицеров из армии болгарской. Но от военного
вмешательства, которого как неминуемого ждала вся
Европа, отказался. Император тайно содействовал госу-
дарственному перевороту в Болгарии: пригодилась здесь
мощная сеть заграничных агентов царской полиции98.
Изгнанный из Болгарии князь Баттенбергский был
вскоре вновь призван на болгарский престол и просил
императора о поддержке. Но Александр III отказал —
он не прощал предательства.
Пожалуй, именно во внешней политике склонность
Александра Александровича к консерватизму, нелюбовь
к переменам и тяга к стабильности сыграли вполне поло-
жительную роль. Александр III не только избегал риско-
ванных ситуаций, чреватых войной, он сумел повлиять
на общую обстановку в Европе, способствуя смягчению
напряженности в отношениях Германии и Франции.
Отказавшись после некоторых колебаний вступить в
Тройственный союз, в котором место России рядом с
Австрией и Германией заняла Италия, Александр III
склонялся ко все большему сближению с Францией.
В 1891 году император почтил посещением Французскую
промышленную выставку в Москве и приветствовал
визит французской эскадры в Кронштадт. Газеты мира
19*
291
напечатали сообщение о том, как российский самодер-
жец стоя выслушал государственный гимн Франции —
Марсельезу и предложил тост за президента республики
Карно.
По-видимому, на антигерманские настроения Алек-
сандра III повлияла и Мария Федоровна. Неприязнь к
Германии, воевавшей с ее родной Данией и отторгнув-
шей в пользу Пруссии Шлезвиг и Голштинию, она сохра-
няла всю жизнь и в какой-то мере заразила ею импе-
ратора.
В дипломатических делах Александр Александрович
был по своему обычаю немногословен и обходился без
общих фраз, предпочитая словам поступки. Когда в
1887 году Вильгельм I сосредоточил под видом маневров
большое количество войск на французской границе,
Александр III без особого шума стабилизировал обста-
новку путем приватных переговоров с германским импе-
ратором. Он не любил и не делал заверений в миролюбии
России, он проявлял его на деле. Когда Победоносцев
указал императору на необходимость сделать подобное
заявление перед европейскими дипломатами, царь откло-
нил его совет. «Я вам очень благодарен за доброе наме-
рение,— ответил он,— но никогда русские государи не
обращались к представителям иностранных государств
с объяснениями и заверениями. Я не намерен вводить
этот обычай у нас, из года в год повторять банальные
фразы о мире и дружбе ко всем странам, которые
Европа выслушивает и проглатывает ежегодно, зная
хорошо, что все это одни только пустые фразы, ровно
ничего не доказывающие» .
Не только Россия, но и Европа, к которой он не захо-
тел в очередной раз обращаться со словами о мире и
дружбе, признала его миротворцем. Этот «титул» он
действительно заслужил своей внешней политикой.
Но назвать его, как это делали официальные историо-
графы, Александром Ill-миротворцем, имея в виду его
государственную деятельность в целом, многое мешает.
Решившись на сближение с Французской Республикой,
написавшей на своем знамени девиз «Свобода, равенство,
братство», царь и не пытался пойти на какое-либо
согласие с оппозиционной интеллигенцией своей страны,
понять, выслушать ее представителей, пекущихся не о
собственных интересах. Всех, кто покушался на огра-
ничение его власти, он считал врагами и объявлял им
292
войну, в которой был беспощаден. На своей земле,
которую оберегал от внешних войн, он не был миротвор-
цем, и в подготовку той братоубийственной бойни, что
развернулась при его сыне, Александр III внес свою
лепту.
В мае 1884 года по случаю совершеннолетия наслед-
ника Николая Александровича и принятия им присяги
на верность престолу М. Н. Катков разразился специаль-
ной передовой. Он призывал будущего императора не
следовать пожеланию поэта: «быть на троне человеком».
Идеолог самодержавия поучал, по-видимому, не только
цесаревича, но и царя, утверждая, что «все побуждения
и требования человеческой природы» должны умолкнуть,
подчинившись государственным обязанностям. Величие
царского призвания несовместимо с человеческими чув-
ствами, доказывал он, и был по-своему прав.
Царствование Александра дает пищу для размышле-
ния о взаимодействии «человеческого» и «государствен-
ного» в монархе. Александр III — натура незаурядная,
характер крупный, и достоинства и недостатки имел
далеко не мелкие. Уже его семейная жизнь, на всем
своем протяжении исполненная мира, согласия и любви,
выгодно отличала его от предшествующих монархов,
давая современникам надежду на то «человеческое», что
так хотелось видеть в царе.
Со своей Минни (Марией Федоровной) он был нераз-
лучен — императрица сопутствовала ему не только на
балах и раутах, выездах в театр и на концерты, в поездках
по святым местам и на военных парадах. С годами он
все более считался с ее мнением. Мария Федоровна
этим не пользовалась, в государственные дела не вме-
шивалась, не пытаясь оказывать на них своего влияния.
Противница женской эмансипации, она видела свое
назначение в том, чтобы заниматься воспитанием детей
и теми делами, которые в дворцовой жизни лишь условно
можно назвать домашними. Но многие справедливо
рассчитывали, что путь к царю лежит через расположение
царицы. Учел это и С. К. Джевецкий, талантливый
инженер-изобретатель, подводной лодкой которого
заинтересовалось Военно-инженерное ведомство. Одна-
ко решающее слово было за царем. Лодка, привезенная
в Гатчину, была спущена в самое прозрачное — Се-
293
ребристое озеро. Царь с царицей в шлюпке наблюдали
за ее маневрированием. Когда они вышли на берег,
Джевецкий тут же причалил к пристани, всплыв как бы
внезапно. Преклонив колена, он подал императрице
букет великолепнейших орхидей, ее любимых цветов,
«в дар от Нептуна». Мария Федоровна пришла в восторг,
доволен был и царь. Военному министру П. С. Ваннов-
скому было приказано заняться спешной постройкой
50 подводных лодок с выплатой С. К. Джевецкому
100 тыс. руб. Изобретатель не смог бы с уверенностью
сказать, что сильнее способствовало такому решению —
успешное испытание лодки или радость, доставленная
им императрице100.
Александру Александровичу в полной мере были
ведомы и отцовские чувства, столь непривычные в рос-
сийских самодержцах. Скупой на выражение чувств, в
письмах и дневнике он посвящает детям наиболее
яркие эмоциональные строки. Воспитывать их он ста-
рался по-современному — приучая к занятиям спортом,
закаляя. За здоровьем мальчиков следил их гувернер
англичанин Альберт Хис. С какой отцовской гордостью
писал Александр III о своих детях — здоровых, хорошо
развивавшихся, закаленных. Как радовался их успехам
в верховой езде, купаниям в прохладных балтийских
водах (сам он принимал теплые ванны с целебными
грязями — недуги обнаружились уже вскоре после
сорока).
Он не просто «отдыхал» в кругу семьи — по его
словам, он «наслаждался семейной жизнью», общением
с женой и детьми, будь то в Гатчине, Ливадии или во
Фреденсборге — в Дании. Когда император пишет о
детях, обычное косноязычие, свойственное его офи-
циальным письмам, исчезает — речь становится выра-
зительной, передавая искренность и полноту чувства
отцовства, осознававшегося им как совершенно особое,
не похожее ни на какое другое101.
Из детей, пожалуй, сильнее всех была привязана к
отцу старшая дочь Ксения. Именно она сызмальства
брала на себя роль «семейного летописца», посылая ему
во время недолгих разлук обстоятельные отчеты о заня-
тиях и времяпрепровождении братьев и сестер и своих
собственных. Особое внимание уделялось Ники, а также
Мимишкину-Пипишкину-Какашкину. Так шутливо про-
звали в семье Михаила, в 1917 году, после отречения в
294
его пользу Николая II, оказавшегося кандидатом на
российский престол.
Образованию детей уделялось явно недостаточное
внимание. Сам не страдавший избытком знаний, царь,
видно, не считал их столь важными и для своего наслед-
ника. В наставниках у него снова оказался К. П. Побе-
доносцев. Но если в 60-х годах его консерватизм был
умеренным, то к началу занятий с Николаем Александро-
вичем юриспруденцией Константин Петрович стал
одним из самых мрачных ретроградов в России.
Художник А. Н. Бенуа, близко наблюдавший уклад
царской семьи, воспитание наследника, считал его не
соответствующим будущей «сверхчеловеческой роли
самодержца». Оно, по его мнению, было не более чем
обычное домашнее воспитание в состоятельных семьях.
Особую роль при наследнике играл князь В. П. Ме-
щерский, писавший для него специальные заметки в
форме дневника, где рассуждал о вопросах общих и
злободневных, например, весьма занимавшем его вопросе
о розгах и их назначении в жизни народа.
Наверное, Александр III, будучи любящим отцом,
не исключал при воспитании и наказания. Но невозможно
себе представить, чтобы его мысль при этом обратилась
к розгам. Однако он признавал, что в народе без розог
наступят страшная распущенность, разрушение автори-
тета отца в семье, пьянство. Эти истины в дневнике
В. П. Мещерского царь-отец посчитал бесспорными и
нужными для наследника102.
Черты верного мужа и любящего отца, столь редкие
в российских самодержцах, «утепляли» образ Алек-
сандра III в глазах подданных империи. А у Николая
Александровича тяга к семейным радостям и заботам
выразилась еще сильнее. И есть в этом растущем тяго-
тении последних Романовых к частной, семейной жизни
нечто символическое. Трудно представить одержимого
идеей преобразования страны царя-реформатора столь
погруженным в семейный быт. Но последним царям
государственная деятельность доставляет больше тревог
и волнений, нежели удовлетворения. Будучи не в состоя-
нии отказаться хотя бы от частицы власти, они находят
своеобразную форму ухода от «проклятых вопросов»
действительности в частной жизни, в семье.
Однако император, испытавший в такой полноте
295
чувства мужа, отца, семьянина, проявлял поразительную
глухоту к подобным чувствам своих подданных. Речь
идет не только об остававшихся без ответа просьбах
отцов, матерей, братьев и сестер тех, кто в глазах царя
являлся «государственными преступниками». Разъеди-
нение, разорение, а часто и полное крушение их семей
его не удручали. Но Александр III позволял себе грубо
вторгаться в семейные дела и верноподданных империи.
История семьи Хилковых, которая потрясла Л. Н. Тол-
стого, показательна в этом смысле. Д. А. Хилков —
гвардейский офицер, ставший последователем Толстого,
в браке со своей женой Ц. В. Винер не состоял, а мало-
летние их дети не были крещены. Мать Хилкова через
Победоносцева добилась «высочайшего повеления»
Александра III передать ей для «усыновления» детей
сына. Отняв их с помощью пристава у отца и матери,
она увезла их, разбив тем самым семью. «Грустно за
мать и за всех, кто участвует в этом грехе»103,— писал
Л. Н. Толстой, имея в виду и императора.
От природы Александр III не был ни злым, ни жесто-
ким (во всяком случае, не выделялся этими чертами
среди других самодержцев). Напротив, в нем довольно
легко было пробудить сострадание и готовность помочь.
Победоносцев, также человек незлой, спешивший делать
добрые дела, легко растрогал императора историей Оли
Ушаковой — девочки, с детства прикованной к постели,
дочери бедной классной дамы из Смольного института.
Щедрой рукой царь выделил Оле на летний отдых сумму
по тем временам немалую — 500 руб. Но нет никаких
свидетельств, что он поинтересовался дальнейшей судь-
бой девочки.
Он никогда не отказывал Константину Петровичу
да и другим в подобных просьбах. Особого размаха
не проявляя, давал точно просимую сумму — из казны.
Доброта ему, по сути, ничего не стоила — он ни в чем
не ущемлял свою семью. Но думал ли он о тех бедствую-
щих, которые не попадали в его поле зрения? Нет ника-
ких признаков того, что «детская тема», столь связанная
с семейной, задевала его серьезно. Сведения в печати о
детской смертности в деревне, о беспризорных детях
(«выбросках общества»), о нищих («детях с ручкой»)
по-своему даже раздражали. В согласии с Победоносце-
вым император считал, что печать специально раздувает
общественное недовольство.
Так был ли Александр III добрым?
296
Ближайшее окружение императора составляли вели-
кие князья, отпрыски боковых ветвей династии — братья
родные и двоюродные, дядья и другие представители
могущественного и разросшегося клана Романовых.
Здесь были люди с разной степенью способностей,
образованности, культуры, но всем им были уготованы
высшие должности в государстве и, независимо от них,
высокие доходы, обеспеченные специальной рентой.
Далеко не все оказались пригодны к исполнению обязан-
ностей, определенных им Александром III. Поставленный
во главе Государственного совета великий князь Михаил
Николаевич, председательствуя на его заседаниях, не
мог ни направить их в нужное императору русло, ни
обобщить итоги прений. Неспособность великого князя
Алексея Александровича (младшего брата царя) ока-
залась иного рода — он попросту развалил порученное
ему дело. Назначенный главой Военно-морского ведом-
ства вместо смещенного великого князя Константина
Николаевича, генерал-адмирал Романов способствовал
упадку флота, столь явно сказавшемуся в русско-япон-
ской войне. Сергей Александрович, поставленный в
1891 году генерал-губернатором Москвы, вызвал не-
приязнь в самых разных слоях населения жестокостью
карательных мер и повсеместной мелочной регламен-
тацией.
Наиболее образованным и умным среди великих
князей признавался Владимир Александрович, с 1881 го-
да ставший президентом Российской Академии наук.
Его личный вклад в развитие культуры и науки опре-
делить затруднительно. Едва ли не самым значительным
в его деятельности было создание ценнейшей личной
коллекции живописи и предметов искусства, уступав-
шей, разумеется, собранию Александра III.
Великие князья, в отличие от Александра III с его
относительной скромностью и простотой в быту, тяготели
к роскоши, увлекались заграничными вояжами, тратили
огромные средства на кутежи и любовные приключения.
Владимир Александрович отличался ленью и обжор-
ством, громкими дебошами в столичных ресторанах.
Алексей, уир и бонвиван, также прославился своими
кутежами. Пороки Сергея Александровича сделали бы
невозможным пребывание его на государственном посту
в любой цивилизованной стране.
Набожный и добропорядочный семьянин, Алек-
297
сандр III бывало сердился, раздражался, а иногда и силь-
но гневался на проступки своих братьев. Однако никто
из великих князей никогда не пострадал за взяточничест-
во, казнокрадство, расхищение казенных земель — пре-
ступления, о которых говорили в обществе и сообщала
бесцензурная печать104. Никто из них не поплатился
за ресторанные дебоши, которые кончались иногда вме-
шательством петербургского полицмейстера. Единствен-
ный, кого наказали серьезно, был великий князь Николай
Константинович: он был сослан в Туркестанский край
за кражу семейных бриллиантов.
Похоже, что глава большой патриархальной царской
семьи Александр III стоял не на страже ее чести и доброй
славы, а охранял лишь ее замкнутость, препятствуя
проникновению в нее чужеродных элементов. Он запре-
тил великому князю Николаю Николаевичу жениться,
поскольку избранницей племянника была неродовитая и
разведенная дворянка Буренина. Это, по мнению царя,
нанесло бы больший ущерб царской фамилии, нежели
безнравственные проказы и похождения великих князей.
Он наложил запрет на брак Михаила Михайловича:
его избранница также не соответствовала династическим
требованиям. Когда великий князь запрет нарушил, то
был фактически отлучен от царской семьи и лишен всех
должностей и званий.
В громадном клане Романовых были свои противо-
речия, соперничество, распри. Но всех его представи-
телей объединяла и сплачивала преданность идее само-
державия — власти, вне которой они теряли свои высо-
кие посты, привилегии, богатую ренту. И, несмотря на
внутрисемейные раздоры, они дружно поддерживали
существовавший режим и лично самого императора.
Чужаком оказывался лишь тот, кто, как великий князь
Константин Николаевич, ставил под сомнение неизмен-
ность форм абсолютистской власти, пытался говорить о
ее модернизации, хотя бы внешней.
Поистине Александр III был далеко не худшим пред-
ставителем династии. Ведь место покойного цесаревича
Николая Александровича мог занять и великий князь
Сергей Александрович, будь он старшим. Но в обществе
так и сохранилась легенда о прекрасном, воспитанном
в либеральных понятиях юноше, с которым Россия упус-
тила шанс иметь просвещенного и гуманного монарха.
Однако цесаревич Николай Александрович слишком
298
мало проявил себя как личность, чтобы можно было в
это поверить. Своим учителям он казался даровитым и
многообещающим, но Победоносцев, неплохо разбирав-
шийся в людях, заметил в цесаревиче «склонность к
либеральным фразам». Возможно, М. М. Стасюлевич и
П. А. Плетнев принимали желаемое за действительное,
когда считали, что затронули своего ученика передовыми
идеями. По словам П. А. Кропоткина, знавшего вели-
кого князя Николая Александровича в бытность свою
камер-пажом, учился он лениво и без охоты, слыл эгоис-
том, неспособным на серьезные привязанности.
Никто сейчас не смог бы ответить на вопрос, был
бы Николай Александрович на престоле лучшим для
России правителем, нежели его брат. Можно только
повторить, что Александр III оказался далеко не худшей
из возможных кандидатур.
Считая его именно таковым, народовольцы справед-
ливо обращали внимание на то, как самодержавие с его
переходящей по наследству династической властью
ставит судьбы 85 млн. подданных в зависимость от
таких «случайностей», как природные способности мо-
нарха, черты его характера и склонности105.
В пестром, время от времени менявшемся окружении
Александра III оставались и фигуры более или менее
постоянные — длительные привязанности императора.
К таким можно отнести министра двора и удельного
ведомства графа И. И. Воронцова-Дашкова, гоф-маршала
князя В. С. Оболенского (его смерть в 1891 г. царь пере-
жил как горькую потерю), князя В. П. Мещерского
(тесные, хотя и неровные, отношения с ним завязались
в ранней молодости). С генералом П. А. Черевиным,
начальником царской охраны, Александр III любил
охотиться, рыбачить, играть в карты, иногда и выпить.
Последним, впрочем, вопреки воспоминаниям Черевина,
император не увлекался.
Все эти люди были скорее приближенными, чем близ-
кими друзьями. Не были ими и те, кого Александр III
особенно ценил как советников и соратников,—
Д. А. Толстой, К. П. Победоносцев, М. Н. Катков, столь
значимые фигуры его царствования.
Да и мог ли помазанник Божий, поставленный надо
всеми и наделенный всеобъемлющей властью, рассчиты-
вать на подлинную дружбу?
299
С Победоносцевым и деловые отношения ослабевают
в середине 80-х годов. Ходили слухи, что всесильный
обер-прокурор Синода впал в немилость из-за того, что
царю стали известны нелестные отзывы о нем Констан-
тина Петровича в письмах к адмиралу Шестакову. Но,
нуждаясь в Победоносцеве столь же сильно, как в
начале царствования, Александр Александрович вряд
ли придал бы этому обстоятельству значение. Однако
чем увереннее чувствовал он себя на троне, тем менее
ощущал надобность в наставнике, роль которого про-
должал играть Победоносцев. Александр III даже начал
тяготиться его «опекой». Активно не любила обер-
прокурора Синода и Мария Федоровна. Присутствие
в Аничковом дворце на концерте или приеме сухого
аскета, противника земных радостей, наводило на нее
тоску. Взгляд его с осуждением останавливался на
роскошных туалетах придворных дам: некоторые платья,
как жаловался он Е. Ф. Тютчевой, стоили годичного
жалованья чиновников его ведомства.
Император вообще относился к людям чисто утили-
тарно: те, кого он считал в данный момент полезными,
ощущали его благосклонность. Но он быстро забывал о
человеке за ненадобностью.
Уж на что император ценил Михаила Никифоровича
Каткова — своего первого публициста. Право, дарован-
ное редактору «Московских ведомостей» еще Александ-
ром II,— обращаться непосредственно к царю в особо
важных случаях — Александр III сохранил и в свое
царствование, он отчетливо понимал, что заменить
Каткова некем: охранительная журналистика была скуд-
на способными публицистами. Но когда Катков смер-
тельно заболел и голос «громовержца со Страстного
бульвара» затих, царь потерял всякий интерес к тому,
кто называл себя «сторожевым псом самодержавия».
Правда, после смерти издателя «Московских ведо-
мостей» его вдове была назначена крупная пенсия,
какой не удостоилась, к примеру, вдова Ф. М. Достоев-
ского. Александр III умел вознаграждать своих предан-
ных слуг.
С князем В. П. Мещерским отношения то налажива-
лись, то прерывались по причинам случавшихся с ним
общественных скандалов. В начале 1880 года репутация
В. П. Мещерского была уже столь скверной, что отноше-
ния с ним Александра становятся полуконспиративны-
300
ми — тайком поддерживаются при посредничестве Побе-
доносцева. Вскоре и Победоносцев порывает с Владими-
ром Петровичем, от которого отвернулись все родствен-
ники. Однако к царю он был по-прежнему вхож.
В 1887 году Александр III субсидирует возобновившийся
ультраконсервативный журнал «Гражданин», которому
он и в 70-х годах, будучи наследником, выхлопотал субси-
дию. На этот раз 100 тыс. руб. Мещерскому на его изда-
ние были выданы из сумм, предназначенных на женское
образование,— и царь, и редактор-издатель считали его
ненужной блажью1 . Сыграло свою роль и то, что в том
же 1887 году охранительная печать лишилась Каткова.
Император же считал Мещерского даровитым писателем,
имея в виду не столько его романы из жизни большого
света, сколько публицистику.
Сколько раз Александр III упрекал князя Владимира
Петровича в нахальстве, навязчивости, попрошайни-
честве, бесцеремонности! И Мещерский не отрицал, что
черты эти ему свойственны. И как ни парадоксально,
но они по-своему привлекали императора, придавая его
отношениям с Мещерским ту иллюзию простоты и ра-
венства, которой не хватало ему в общении с другими.
Мещерский по своей недалекости временами как бы
терял ощущение дистанции, соблюдавшейся императо-
ром со всеми. И фамильярность князя странным образом
привлекала Александра III, будучи не менее нужной,
чем лесть и угодничество. Негодуя на Мещерского, он все
же тянулся к нему. Их прочно связывала и общность
взглядов на кардинальные вопросы русской действи-
тельности.
Все в ближайшем окружении Александра III были
едины в приверженности идее самодержавия. К самому
же самодержцу многие относились более чем критически.
Сенатор В. Н. Ламздорф запечатлел в дневнике отзыв
об Александре III преданного ему военного министра
П. С. Банковского: «Это был Петр со своей дубинкой.
Нет, это одна дубина без Великого Петра, чтобы быть
точным»1 °7.
Однако глупым и тупым, каким его рисовали некото-
рые мемуаристы, Александр III не был. Но трудно согла-
ситься и с мнением С. Ю. Витте, находившего у импе-
ратора «громадный, выдающийся ум сердца»108.
При недостаточной образованности Александр III,
безусловно, обладал природным умом — практическим,
301
здравым, хотя и неразвитым и довольно ограниченным.
Ум императора был сосредоточен на защите интересов
самодержавия и императорского дома, которые Алек-
сандр III отождествлял с интересами страны, народа.
Изначально уверовав в их нераздельность, он не подвер-
гал ее сомнению. «Сомненья дух» был так же неведом
царю, как и самым ярым и последовательным врагам
его — народовольцам Уже поэтому трудно согласиться
с тем, что он обладал «умом сердца» — для этого ему
не хватало ни широты, ни терпимости.
Жесткой, прямолинейной была политика Алек-
сандра III в национально-религиозной области, где как
раз требовались особая осторожность, чуткость и тон-
кость. «Смешение принципов национального и религиоз-
ного достигло последних пределов уродства,— отмечал
в своих воспоминаниях князь С. М. Волконский, говоря
о «политически-умственных трафаретах» александров-
ской политики.— Только православный считался истинно
русским, и только русский мог быть истинно православ-
ным. Вероисповедной принадлежностью человека изме-
рялась его политическая благонадежность»109.
В империи с одинаковым упорством преследовали
духоборов, пашковцев, штундистов, толстовцев. Их
книги, а часто и бесценные древние рукописи религиоз-
ных сектантов конфисковывались без всякого возмеще-
ния, детей отнимали у родителей.
Под лозунгом «Россия для русских» ущемлялись
права «инородцев» в поступлении на государственную
службу и ведении хозяйственной деятельности. Одержи-
мый вслед за Победоносцевым мыслью, что «жиды всюду
проникли, все подточили», Александр III дает полную
волю своим антисемитским настроениям.
Резко сокращается черта оседлости, подлежат все
новым изъятиям места, где разрешено селиться евреям.
В 1891 году из Москвы было выселено около 17 тыс.
ремесленников-евреев в связи с запретом селиться там.
Этой меры потребовал вновь назначенный генерал-губер-
натор великий князь Сергей Александрович.
Оголтелый национализм и шовинизм, проповедуемые
с высоты трона, призванные отвлечь общественное
внимание от острых социально-экономических и поли-
тических проблем, разжигали самые низменные страсти.
Накопившееся недовольство масс направлялось в нужное
правительству русло. Александр III искренне верил, что
302
национальная и религиозная общность может сплотить
страну, раздираемую социальными и политическими про-
тиворечиями. Национализм при нем становится одним из
ведущих принципов политики самодержавия, вызывая
все новые неразрешимые для многонациональной импе-
рии противоречия.
Сознавал ли сам император, сколь грозные конфликты
назревают в управляемом им уверенной рукой государ-
стве? По дневникам и письмам предпоследнего царя
трудно судить о его внутреннем мире. Дневник импера-
тора фиксирует, как правило, лишь внешние события
его окольнего мира: обеды, ужины, домашние дела,
занятия, прогулки, охота, рыбная ловля. На его страни-
цах нет размышлений, совсем мало оценок текущих
событий. Это некая беглая хроника жизни царской
семьи и двора. И при всей пестроте, насыщенности и
блеске этой жизни она все же создает впечатление
некоторой скудости духовного мира «хроникера».
А между тем императорская чета могла показаться
покровительницей искусства и литературы.
Во дворцах по установившейся традиции играли
любительские спектакли, давали домашние концерты,
приглашали артистов и музыкантов. Императрица любила
Шопена и Моцарта. Из русских композиторов предпоч-
тение отдавалось Чайковскому и Глинке. Почти ежене-
дельно Александр III бывал в театре вместе с Марией
Федоровной. Не пропуская сколько-нибудь значительных
премьер, они неоднократно посещали полюбившийся
спектакль. Так (судя по дневнику императора 1891 г.),
они несколько раз за сезон прослушали оперу «Фи де л ио»
Бетховена и «Ромео и Джульетту» Гуно; не единожды
побывали в драматическом театре на «Женитьбе Бе-
лугина».
Император не любил «грубого реализма» ни в живо-
писи, ни в литературе, но отнюдь не был сторонником
«чистого искусства», подходя к нему с утилитарными
требованиями. Идейность и тенденциозность он призна-
вал более важными, чем художественность. Запрещая
для представлений «Власть тьмы» Л. Толстого, император
признавал, что пьеса «написана мастерски и интересно»,
однако идеи ее посчитал вредными; запрещая выстав-
лять полотна И. Репина и Н. Ге, он учитывал не столько
303
эстетическое, сколько идейное их воздействие. Рос-
сийский самодержец по-своему во многом предвосхитил
требования, предъявляемые к искусству тоталитарной
системой.
В упомянутых многотрудных заботах о литературе
и просвещении, финансах и промышленности протекали
дни Александра III, считавшегося среди российских
самодержцев самым трудолюбивым. Слушание докладов
министров, чтение бумаг, представленных на высочайшую
подпись, прерывались посещением учреждений и бого-
угодных, учебных, военных заведений, находившихся под
покровительством императорской семьи. Так, в январе
1891 года, судя по дневниковым записям, Александр III
вместе с Марией Федоровной посетили Пажеский корпус,
Смольный институт, Николаевский институт, Александ-
ровское училище, Педагогические курсы, Конногвардей-
ский корпус, Александровскую барачную больницу,
Дом для престарелых, Вдовий дом.
Спать император ложился не ранее двух-трех
часов ночи. Правда, всегда днем имел несколько часов
отдыха и сна (перед ужином). Свободное от работы
время посвящалось семье и увлечениям, среди которых
едва ли не главными были охота и рыбная ловля.
На охоте человек раскрывается не менее ярко, чем
в политике. Может быть, поэтому в том, как охотились
всякого рода диктаторы, монархи, генсеки, так много
сходства. Любимым местом охоты Александра III была
Беловежская пуща. Царю не надо было выслеживать
зверя, подвергаясь опасности,— опытные егеря наблюда-
ли, чтобы специально выращиваемые и сберегаемые
животные находились на досягаемом расстоянии от
царя и притом ничем ему не угрожали. Трофеи царской
охоты подавляют численностью. Поштучно забивались
лишь медведи и зубры. Счет кабанов, оленей, лис шел
на десятки, а зайцев убивали сотнями*1 °. И, по-видимому,
те же чувства удовлетворения и самоутверждения испы-
тывал царь, вылавливая из гатчинских озер, где спе-
циально для него разводили ценные породы рыб, по
60—80 форелей зараз.
♦ * *
Царь Александр III скончался 20 октября 1894 г.
в Ливадии, не дожив до 50-летия. В могилу его свела
304
давняя болезнь почек — нефрит, осложнившийся после
перенесенной инфлюэнцы. Император почил в Ливадий-
ском дворце, окруженный семьей, преданными слугами и
царедворцами, после исповеди и причастия. Как рази-
тельно непохожа его благостная кончина на страшную,
мученическую смерть его наследника.
Среди тех, кто искренне пожалел умирающего, был
тот, кого Александр Александрович считал «безбожником
и нигилистом»,— Л. Н. Толстой. Писатель признавался
брату, что ему «совершенно неожиданно жалко» находив-
шегося на смертном одре государя111. В больном, уми-
рающем царе, которому Толстой неизменно предъявлял
самый суровый счет, он увидел человека страдающего,
немощного и потому достойного сожаления. Был ли
сам Александр III способен на подобные чувства?
Толстой боялся, что императору — как человеку,
сотворившему много зла,— будет тяжело умирать. Но
царь уходил из жизни умиротворенным. «Чувствую
конец, будь спокойна, я совершенно спокоен» — были
его последние слова, обращенные к императрице. Он
умирал с чувством исполненного долга, не сомневаясь,
что служил благу страны и народа.
Похороны царя были пышными и многолюдными.
Гроб с телом Александра III был провезен из Крыма
через Севастополь, Спасов Скит (место крушения цар-
ского поезда в 1888 г.), Харьков, Орел и Москву. Жители
этих городов могли проститься с императором. Скорбели
по несбывшимся надеждам, неоправдавшимся ожида-
ниям. Испытывали привычное в таких случаях для под-
данных империи чувство тревоги и страха перед будущим:
как бы с новым царем не стало хуже. С Александром III
уходила целая эпоха российской истории, и мно-
гие, прощаясь с ним, сознательно или бессознательно
прощались с уходящим в безвозвратное прошлое
миром.
Россия не помнила столь долгого и торжественного
прощания с царем — как будто страна предчувствовала,
что хоронить Романовых больше не придется. И могила
Александра III в царской усыпальнице Петропавлов-
ского собора — это последняя могила российских
самодержцев. У наследника Александра III — Николая
Александровича Романова уже не будет ни похорон,
ни могилы.
20 Зак. № 375
305
Царствование Александра III как будто было призвано
убедить подданных империи в том, что любые завоеван-
ные при самодержавии уступки непрочны, поскольку
зависят от воли очередного монарха. Его деятельность
во многом способствовала краху надежд на мирное,
эволюционное развитие страны, осуществление реформ
«сверху». Весной 1881 года у России был шанс сделать
новые шаги к правовому гражданскому обществу, но
Александр III не воспользовался им. Его государственную
деятельность Л. Н. Толстой справедливо определил как
«разрушившую все то доброе, что стало входить в жизнь
при Александре II, и пытавшуюся вернуть Россию к вар-
варству времен начала нынешнего столетия»112. Можно с
уверенностью сказать, что за время его правления Россия
еще более приблизилась к революции.
Страна казалась успокоенной и окончательно зами-
ренной. Революционное движение ушло в глубокое
подполье. Либеральная оппозиция затихла. Деревня
разорялась и пролетаризировалась почти без волнений и
бунтов. Отдельные стачки рабочих с появлением фабрич-
ного законодательства уже не выглядели устрашающими.
Казалось, кровавая и дымящаяся русская история
остановилась в своем драматическом развитии — как бы
перед новым рывком.
В обществе не исчезало ощущение тяжести и расту-
щей тревоги. Вряд ли стоит повторять привычные
для советской литературы оценки александровского
царствования как периода «невиданного гнета» и «жесто-
чайшей реакции», имея в виду дальнейший ход нашей
истории. Но современникам, пережившим общественный
подъем на рубеже 70—80-х годов с его надеждами на
радикальные перемены, время правления Александра III
должно было казаться мрачным и беспросветным. По
выражению А. Белого, далекого от революционной
среды, «неизменная косность», казалось, водворилась
в стране «во веки веков». «Сумеречным» назвал он этот
период российской истории113. Но в сумерках александ-
ровского царствования вершилась та подспудная работа,
которая готовила крах правящей династии: «Раскинулась
необозримо//Уже кровавая заря,//Грозя Артуром и
Цусимой,//Грозя Девятым 'января».
Такую Россию оставил Александр III своему наслед-
нику — сыну Николаю.
НИКОЛАЙ II
Через несколько часов после отречения от престола
Николай Александрович Романов, превратившись из
Николая II в «бывшего императора», записал в дневнике:
«Кругом измена и трусость и обман»1. По замечанию
русского мыслителя и провидца Н. А. Бердяева, «мо-
нархия в России пала сама, ее никто не защищал, она
не имела сторонников»2. Как случилось, что правивший
более 20 лет самодержец, на верность которому присяга-
ло бесчисленное множество военных и гражданских чи-
нов всех рангов, оказался брошенным на произвол судьбы
и практически в полном одиночестве? Почему в огромной,
существовавшей века империи ни у кого не нашлось ни
желания, ни воли встать на защиту, как казалось, освя-
щенных Божественным Провидением исконных идеалов
монархизма? Любые однозначные ответы на подобные
вопросы не могут быть убедительными. Для объяснения
феномена февраля 1917 года необходимо принимать в
расчет множество самых разных факторов, в том числе
и личность последнего царя. Однако этому важнейшему
фактору в политизированной отечественной историогра-
фии никогда не уделялось должного внимания.
Чтобы понять любой исторический персонаж и судить
о нем, мало знать какие-то конкретные эпизоды и собы-
тия, с ним связанные; необходимо установить глубинные
нравственно-психологические причины и импульсы, обус-
ловливавшие поведение и поступки, то есть следует
понять прежде всего самого человека, а уж затем рас-
сматривать его в политическом действии. Эта простая
формула познания давно уже стала аксиомой, но только
308
не в пределах нашего Отечества, где в исторических
сочинениях вывод, оценка, а то и просто политический
ярлык десятилетиями предваряли анализ, который в
силу этого собственно анализом и назвать-то часто
нельзя. Действительно, что же изучать и реконструиро-
вать, если царь «полоумный», а царица «психопатка»?
При таком подходе надлежало лишь клеймить и разобла-
чать монархическую власть и воспевать тех, кто спас
страну от ее «ига», что с удивительным энтузиазмом и
делалось весь послеоктябрьский период. В данном очерке
не ставится цель описать длительную и бурную историю
царствования Николая II (подобная задача вряд ли
вообще может быть решена одним исследователем).
Это лишь опыт воссоздания человеческого облика по-
следнего монарха в реальных обстоятельствах времени
и места без какой-либо политико-смысловой заданности.
Император Николай II вступил на престол 20 октября
1894 г. и до 2 марта 1917 г. олицетворял высшую власть
в Российском государстве, неся политическую и мораль-
ную ответственность за многое из того, что творилось
в крупнейшей мировой империи, протянувшейся от бере-
гов реки Вислы на Западе до Алеутских островов на
Востоке. В конце XIX — начале XX века на этих необоз-
римых просторах происходили огромные изменения.
Россия быстро превращалась в мощное индустриальное
государство. Росли города, возникали во множестве
заводы и фабрики (по темпам прироста промышленной
продукции в конце XIX в. страна занимала первое место
в мире), строились железные дороги, открывались уни-
верситеты, школы, училища, музеи, библиотеки, театры.
Однако, несмотря на очевидные процессы модернизации,
Российская империя уступала ряду ведущих западных
стран по уровню и качеству жизни основной массы
населения, хотя этот разрыв постоянно сокращался.
Новое в стране соседствовало и причудливо перепле-
талось со старым, которое с большим трудом сдавало
свои позиции. Традиции, амбиции, привычки и привиле-
гии одних вызывали неудовольствие и возмущение дру-
гих. И к началу XX века Российская империя во многом
сохраняла черты огромной дворянской вотчины, где
представители «благородного сословия», особенно его
высшей, аристократической части, находились по сравне-
309
нию со всеми остальными подданными в преимуществен-
ном положении, охраняемом и защищаемом всей силой
государственной системы. Человеком этой среды, впи-
тавшим в себя многие ее представления и предрассудки,
и был император Николай II, принявший монарший
скипетр в двадцатишестилетнем возрасте. Судьбы вен-
ценосца он не искал. Жребий пал на него по праву
рождения, как на старшего сына императора (отец его
стал монархом, когда Николаю было почти тринадцать
лет). В легитимной династической преемственности
власти всегда таилась серьезная опасность: огромные
прерогативы правителя переходили к старшему сыну
вне зависимости от его одаренности, кругозора, нрав-
ственной зрелости и политических способностей.
Общественные и государственные демократические
институты (парламент, независимый суд, свободная от
цензуры пресса и т. п.), способные, исходя из реальных
исторических и политических задач, корректировать
деятельность монарха, возникнув в России, так и не
смогли реально воздействовать на высшую власть.
Конечно, облик системы менялся: была учреждена Госу-
дарственная дума, и император обязался править в
согласии с волей народных избранников. Однако консти-
туционной монархией Россия так и не стала, а деятель-
ность и решения монарха практически не регулировались
законодательно-правовыми нормами.
За весь довольно продолжительный период правления
Николая II лишь несколько первых лет можно назвать
относительно спокойными, хотя и в это время происходи-
ли трагически-зловещие события, например ходынская
катастрофа, когда в результате образовавшейся давки
на коронационных торжествах в Москве в 1896 году
погибли сотни людей. Большая же часть царствования —
постоянные потрясения, бесконечные смуты, войны. По
различным причинам недовольство охватывало все новые
и новые круги общества, и на закате империи к числу
недовольных относилось едва ли не все политически
сознательное население страны. Убеждение в том, что
Россией управляют «не так», стало всеобщим, а утвер-
ждения о том, что «хуже быть не может» и «так больше
жить нельзя», сделались расхожими. Многие боялись и
не хотели революции, помня трагические кровавые
уроки 1905 года, но перемен желали если и не все, то
очень и очень многие.
310
Начавшаяся в 1914 году первая мировая война выз-
вала вначале кратковременный патриотический подъем.
Однако по мере осложнения дел на фронте и исчезно-
вения надежд на ее победоносное и скорое завершение
общественные настроения стали меняться, окрашиваясь
в мрачные тона. На высшее руководство страны, и в
первую очередь на императора и его ближайшее окруже-
ние, стали возлагать ответственность за неблагоприят-
ное течение дел. Пиетет и уважение к царской особе,
в значительной степени под влиянием нелегальной и
полулегальной антиромановской агитации, постепенно
заменялись в общественном сознании критической оцен-
кой. Как заметил последний царский министр внутрен-
них дел А. Д. Протопопов, «верховная власть перестала
быть источником власти и света»3.
Многие стороны личной жизни и мировоззрения
императора Николая II трудно реконструировать и
проанализировать. Скрытный по натуре и в силу полу-
ченного воспитания, он обладал способностью сохра-
нять хладнокровие и не выказывал свои чувства и в
самые критические моменты. Его невозмутимость и
замкнутость давали обильную пищу для различного рода
критических умозаключений. Высказываний и суждений
о последнем Романове существует великое множество.
Большая часть их носит негативный характер и представ-
ляет его как человека ограниченных интеллектуальных
способностей, как мелкого интригана, патологически
упрямого и вероломного, слабовольного и беспринцип-
ного человека, подверженного различным влияниям и,
ставшего в конечном счете орудием в руках своей жены,
императрицы Александры Федоровны, и ее ментора
Григория Распутина.
Подобные категорические выводы, как правило,
строились (и строятся) на распространенных стереоти-
пах восприятия действительности современниками собы-
тий, которые лично Николая II или не знали совсем, или
знали весьма поверхностно. Один из лидеров российского
либерализма, известный общественный и политический
деятель А. И. Гучков, например, считал, что Николай II —
«не царственная натура»4. Петербургская богемная
львица 3. Н. Гиппиус, коротая свои эмигрантские будни
и размышляя о прошлом, пришла к выводу, что «царя —
не было» и что «от Николая Романова ушли, как от
пустого места»5. Утверждения о том, что Николай II был
311
«не тот царь», что он не слушал умных и обеспокоенных
за судьбу России «общественных деятелей», постоянно
фигурируют на страницах многочисленных сочинений
«этуалей» тогдашнего либерального мира.
После падения монархии о Николае, за исключением
буквально нескольких человек, никто не пожалел.
В кругах так называемого образованного общества
очень долго, на протяжении нескольких поколений,
накапливалось скептическое отношение к самодержавной
системе, и когда эта, по распространенному убеждению,
деспотическая власть рухнула, то искренний восторг
охватил различные слои общества. Даже некоторые
члены династии Романовых приветствовали Февральскую
революцию. Понадобилось время, чтобы эйфория стала
исчезать и началось осознание той горькой истины, что
на смену «проклятому прошлому» не пришла «луче-
зарная действительность».
Только левосоциалистические деятели, правильно
уловив настроения в стране, сумели возглавить и, как
теперь сказали бы, канализировать общественное движе-
ние в необходимом для них направлении и надолго
завладели властью. Участь всех остальных была незавид-
ной. Голод, холод, другие лишения, преждевременная
естественная и насильственная смерть. Многим удалось
различными путями эмигрировать. Осев на дальних и
ближних от России «чужих берегах», бывшие сановники,
офицеры, адвокаты, журналисты «со стойкой либераль-
ной репутацией», обнищавшие «финансовые гении»,
носители громких аристократических фамилий и, конеч-
но же, многочисленные борцы за «Великую Россию» из
числа обанкротившихся политических деятелей всех
мастей в течение нескольких десятилетий яростно дока-
зывали себе и другим, что вот они и их политические
партии или группы делали все правильно и, если бы им,
честным и умным, не мешали, катастрофы бы не случи-
лось. В бесчисленном множестве подобных мемуарных
реминисценций последний царь и его министры всегда в
центре внимания. Тезис о том, что у кормила власти
стояли «не те люди», делавшие «не ту политику», был
довольно быстро канонизирован, и в этом пункте, по сути
дела, не было и нет разногласий у авторов сочинений,
стоящих на диаметрально противоположных мировоз-
зренческих позициях.
Здесь нет возможности долго муссировать эту тему,
312
однако один аспект ее требует к себе внимательного
отношения. Как надо было управлять необозримой
империей, чтобы внести успокоение в сердца и души ее
жителей, чтобы прекратились волнения и возмущения
различных племен и народов, чтобы внутренняя и внеш-
няя политика находились в органическом взаимодей-
ствии, встречавшем понимание и одобрение российских
подданных? Как показала история, весь трагический
опыт нашего века, ответов на эти вопросы не знали ни
коронованные особы и их министры, ни либеральные и
радикальные критики системы самодержавной власти,
хотя лидеры оппозиции обладали удивительной самона-
деянностью и постоянно декларировали, что им ведома
истина в последней инстанции.
В конце XIX — начале XX века Россия походила на
огромный корабль, плывущий не по воле стоявшей у
штурвала команды, а в соответствии с непредсказуемыми
течениями, определявшими и менявшими курс. Были
потеряны исторические цели, и в результате мощная
иерархическая государственная машина работала часто
на холостом ходу. Уже к концу XIX века отчетливо
обозначились признаки того, что принято называть кри-
зисом власти. Особенности личности монарха могли
усугублять подобное положение, но не инициировали его.
Этот принципиальный момент необходимо учитывать при
анализе той достаточно тупиковой общественно-полити-
ческой ситуации, в которой оказалась «историческая
власть», когда Николай Романов надел корону.
Самодержавие существовало века и способствовало
организации и укреплению империи. Однако такая форма
правления отвечала историческим задачам тогда, когда
общество было достаточно простым и поступательное
развитие можно было обеспечивать указаниями и ди-
рективами из единого центра. Когда же внутренняя
структура общества усложнилась, а задачи времени
потребовали перехода от административных методов
управления к демократическим, к развитию полицентриз-
ма во всех сферах жизни, к передаче власти и ответ-
ственности новым свободно возникающим структурам,
то выяснилось, что этот традиционный для европейских
стран эволюционный путь в силу разнообразных причин
не может быть скопирован в России.
Государственная самодержавная власть была цемен-
тирующим началом, и ее ослабление или отбрасывание
313
неизбежно вело к ослаблению или даже распаду много-
ликой империи, волею исторических обстоятельств
соединившей часто несоединимое. Колониальные окраи-
ны и метрополия развивались в рамках единой террито-
рии, новейшие достижения цивилизации и культуры
сочетались с невежеством и отсталостью, а роскошь и
изысканность соседствовали с нищетой и дикостью.
Когда размышляешь об этом противоречивом и неве-
роятно сложном феномене, называемом Российской
империей, невольно возникает в памяти хрестоматийное
четверостишие:
Умом Россию не понять,
Аршином общим не измерить:
У ней особенная стать —
В Россию можно только верить.
Приведенные строки Федора Ивановича Тютчева —
более чем яркая поэтическая метафора, эмблематически
рисующая отношение к России. Это как бы и квинтэссен-
ция определенного мировоззрения, где вера и чувство
доминируют над рассудком и трезвым расчетом.
Именно такие качества отличали последнего царя, в
чем была скорее беда России, чем вина конкретных
носителей власти. Воспитанный в духе безусловного
уважения прошлого России и государственно-идеологи-
ческих принципов, на которых она зиждилась, Николай
с юных лет был убежден, что императорская власть есть
благо для страны, а историческое предназначение
монарха состоит в том, чтобы, опираясь на свою волю
и чувство, править в согласии с волею Божьей для бла-
гополучия своих подданных. В одном из писем П. А. Сто-
лыпину в 1907 году царь заметил: «Я имею всегда одну
цель перед собой: благо Родины; перед этим меркнут в
моих глазах мелочные чувства отдельных личностей»6.
Самодержавие и Россия, по его мнению, были вещи
неразрывные. В опросном листе первой (и последней)
дореволюционной общеимперской переписи населения
1897 года на вопрос о роде занятий царь ответил:
«Хозяин земли русской»7. Этого важнейшего мировоз-
зренческого принципа, глубоко укоренившегося в душе
с ранних лет, он придерживался всю жизнь. Вскоре
после воцарения Николай заявил: «Да поможет мне
Господь служить горячо любимой Родине так же, как
служил ей мой покойный отец, и вести ее по указанному
314
им светлому и лучезарному пути»8. Взгляд назад —
таков был исходный пункт его политического кредо.
Он целиком разделял точку зрения ревностного охра-
нителя незыблемых основ исторической власти князя
В. М. Мещерского, в 1914 году писавшего: «Как в себе
ни зажигай конституционализма, ему в России мешает
сама Россия, ибо с первым днем конституции начнется
конец единодержавия, а конец самодержавия есть конец
России»9.
Двигаться же в будущее, руководствуясь установками
прошлого, невозможно. А у убежденных сторонников
неограниченной, или «исконной», монархии в России не
было никаких новых идей, реализация которых могла бы
осовременить государственный организм. Сформулиро-
ванный еще в первой половине XIX века теоретический
постулат: православие, самодержавие, народность —
служил лишь для декоративного украшения фасада
«исторической власти» и в силу своей отвлеченности и
неопределенности не мог быть реализован на практике.
Николай II был фактически заложником унаследованных
им структуры и принципов власти, отход от которых он
воспринимал как предательство интересов России, как
надругательство над священными основами, завещан-
ными предками. Ему были чужды амбиции правителя,
и властолюбием он никогда не отличался. Однако ему
не было и не могло быть безразлично будущее страны,
высшая власть в которой со временем должна была
перейти к любимому больше всех на свете сыну
Алексею.
С большим интересом и вниманием Николай с ран-
них пор изучал жизнь и дела великих полководцев и
правителей прошлого; в истории России наиболее почитал
среди царей Алексея Михайловича и отца — Алексан-
дра III, хотя ни характером, ни цельностью натуры ни
одного из них не обладал. По складу личности, по своей,
как раньше говорили, душевной организации он во мно-
гом напоминал далекого предка — императора Алек-
сандра I. И тот, и другой ощущали власть как бремя,
и к ним в полной мере можно отнести известное цар-
ское восклицание из пушкинского «Бориса Годунова»:
«Ох, тяжела ты, шапка Мономаха!» Власть — это тяже-
лая обязанность, это долг, которому необходимо сле-
довать вопреки желаниям и настроениям. Так Николай II
видел себя и свое место в этом мире.
315
Первые годы после воцарения большое влияние
при дворе продолжали сохранять те же лица, которые
играли ведущие роли и при правлении отца, царя-мирот-
ворца Александра III. Это такие известные деятели
консервативного лагеря, сторонники неограниченной
дворянско-чиновной монархии, как возглавлявший с
1880 года ведомство Святейшего синода обер-прокурор
К. П. Победоносцев; издатель правого журнала «Гражда-
нин», неустанный критик всех истинных и мнимых
либеральных поползновений государственной власти
князь В. П. Мещерский (внук историка Н. М. Карам-
зина); представитель родовитейшего российского барства
министр императорского двора граф И. И. Воронцов-
Дашков и некоторые другие.
В состоявшем почти исключительно из сановно-
аристократических персон чванливом петербургском
свете сначала были убеждены, что царь молод и неопы-
тен, а потому ему нужен умный и вполне благонадежный
наставник в государственных делах, естественно, из
числа тех, кто по праву своего рождения или служебного
положения принадлежал к высшему обществу. В богатых
столичных гостиных внимательно следили и заинтересо-
ванно обсуждали каждый шаг нового правителя, каждый
реальный или намечавшийся «извив» политики. Позднее
в этих кругах возобладало мнение: император «слишком
слаб», чтобы железной рукой навести порядок в стране,
покончить с беспрестанной «революционной смутой», а в
своей деятельности он руководствуется советами «не
тех людей». Невдомек было всем этим владельцам особ-
няков и дворцов с родовыми гербами на фасадах, что
жизнь дня них становится неспокойной и непредсказуе-
мой не столько из-за плохого царя, сколько оттого, что
время спокойного существования старой России, их
время прошло.
С позиций исторического знания очевидно, что шанс
на спасение российской монархии давало осуществление
реформ экономических и социальных институтов и
структур, предложенных председателем Совета минист-
ров П. А. Столыпиным. Обращаясь к царю, этот предан-
ный делу монархии, широко мысливший человек писал
летом 1906 года: «Жизнь моя принадлежит Вам, Госу-
дарь; все помыслы, стремления мои — благо России;
молитва только Всевышнему — даровать мне высшее
счастье: помочь Вашему Величеству вывести нашу не-
316
счастную Родину на путь законности, спокойствия и по-
рядка»10. Однако курс перемен, предложенный «сильным
премьером» с полного одобрения Николая II, встретили
улюлюканьем и резкими нападками в первую очередь те,
на спасение которых он был рассчитан,— остатки спе-
сивого российского барства, не принимавшего никаких
изменений и никоим образом не желавшего поступиться
ни толикой своих, часто призрачных, привилегий и
благополучия. Двигаться же вперед, ничего не меняя, уже
было нельзя. Это осознавали практически все. Полумеры
и паллиативные решения, которыми так богата история
последнего царствования, были результатом попыток
найти компромисс между привычным существованием
и прагматизмом, причем последний часто терпел по-
ражение.
Приведем несколько высказываний хозяйки влиятель-
ного петербургского салона, убежденной монархистки
генеральши А. В. Богданович, фиксировавшей в своем
дневнике различные факты, а также разнообразные
слухи и сплетни на протяжении нескольких десятиле-
тий. Ее наблюдения и умозаключения во многом отра-
жают настроения и воззрения высших кругов России.
Эти свидетельства показывают также, насколько при-
близительными были представления о жизни и харак-
тере членов императорской фамилии даже у тех, кто
принадлежал к аристократическому кругу.
Внимание к Николаю проявлялось еще в бытность его
цесаревичем. Так, в 1889 году А. В. Богданович зафик-
сировала: «Он любим в Преображенском и Гусарском
полках, где он служил, но в нем нет грации, он неловок,
не умеет вставать, говорит не очень приветливо и раз-
вивается физически, но не умственно». В 1894 году
занесла в свой дневник: «Цесаревич ведет очень несерь-
езную жизнь... не желает царствовать, не желает
жениться». И далее: «...датская королева (бабка Ни-
колая.— Авт.) хотела устроить свадьбу наследника на
Алисе Гессенской, но цесаревич не захотел, так как она
на целую голову выше наследника». Или вот запись,
относящаяся к началу 1894 года: «Цесаревич очень
упрям, воздействия и советов не терпит» и т. д.
Интерес невероятно возрос после превращения Ни-
колая Александровича в царя. Здесь уже никаких
мелочей стоустая молва не оставляла без внимания.
Все обсуждалось и на все лады спрягалось. В 1899 году
317
хозяйка роскошного особняка на Исаакиевской площади
заключает: «Общее мнение о царе, что у него нет своего
мнения, всякий, кто последний с ним говорил, тот и прав
в его глазах». Через год продолжала: «При разговоре с
царем о великих князьях и людях, которым он доверяет,
если говорится о негодности этих людей, лицо царя
делается каменным, он упорно смотрит в окно и прекра-
щает аудиенцию». И, наконец, в начале 1912 года выно-
сит вердикт: «В данное время всякое уважение к царю
пропало»1 *.
Приведенные суждения показывают, насколько мало
симпатии питали правые сторонники монархической идеи
к Николаю II. Либеральные же и особенно радикальные
критики постоянно и настойчиво обвиняли его в том, что
царь идет на поводу исключительно у «политических
зубров», что именно самые консервативные элементы
«правят бал» при дворе, что так называемая камарилья во
главе с коронованным Романовым управляет страной
в интересах узкой кучки помещиков-латифундистов.
Подобные «модели» господствовали и в послереволю-
ционной отечественной историографии, когда все явления
и процессы в общественном развитии однозначно
объяснялись примитивными классово-корыстными инте-
ресами.
Конечно, Николай был подвержен сторонним влия-
ниям, о чем так много говорили, но что само по себе не
может служить поводом для нападок. Значительно
важнее понять, что это были за влияния и в какой степе-
ни они определяли курс внешней и внутренней полити-
ки. Это специальная тема, требующая отдельного раз-
говора. Заметим лишь, что Николай почти всегда
находился в «зоне тяготения» прошлого России. Люди
и представления вчерашнего дня были ему близки и
понятны, именно они олицетворяли для него истинные
непреходящие ценности и, как казалось, действовали на
благо империи и династии. С другой стороны, попробуем
представить, каким политическим богам он должен был
молиться, чтобы все были довольны, и могло ли быть
вообще достигнуто всеобщее согласие в стране, полной
контрастов и противоречий? Не существовало универ-
сального рецепта, который мог удовлетворить всех и вся.
Например, либеральная фронда, популярные и слово-
охотливые ее лидеры, шумная и влиятельная пресса
хотели видеть в России надежную парламентскую мо-
318
нархию, строй наподобие существующего в Англии, где
монарх царствует, а делами управления занимаются
облеченные доверием народа деятели. Однако английская
политическая система вызревала и формировалась столе-
тия, в то время как России судьба такого срока не от-
пустила и двигалась она вс времени другими путями.
Зачатки гражданского общества здесь стали появляться
только в XIX веке, в то время как во многих европейских
странах и в США существовали уже развитые парла-
ментские системы. Надо было быть невероятно увле-
ченными людьми, заменить реальную действительность
книжными представлениями о ней, чтобы надеяться,
скажем, на то, что всеобщее избирательное право может
привести к созданию демократических институтов евро-
пейского типа.
Если царь правил, образно говоря, с головой, повер-
нутой в прошлое, то, как показало дальнейшее, и поли-
тические воззрения большинства народных радетелей и
спасителей России всех оттенков оказались в итоге
несостоятельными. Уже через несколько недель после
падения монархии управляющий делами Временного пра-
вительства, видный деятель кадетской партии В. Д. На-
боков сетовал на то, что от революции они «совсем не
то ожидали»12. Подобные прозрения стали постепенно
чуть ли не всеобщими для «революционеров в белых
манишках», не имевших сколько-нибудь широкой базы
в стране. Это показали, например, достаточно свободные
выборы в конце 1917 года в Учредительное собрание,
где все партии «европейцев и джентльменов» вместе не
набрали и 10% голосов.
Российские либералы деятельно участвовали в «рас-
качивании лодки» и пошли на дно вместе с теми, кто
был у руля. По справедливому замечанию Н. А. Бердяева,
самый большой «парадокс в судьбе России и русской
революции в том, что либеральные идеи, идеи права, как
и идеи социального реформизма, оказались в России
утопическими. Большевизм же оказался наименее утопи-
ческим и наиболее реалистическим, наиболее соответ-
ствующим всей ситуации, как она сложилась в России
в 1917 году, и наиболее верным некоторым исконным
русским традициям, и русским исканиям универсальной
социальной правды, понятой максималистически, и рус-
ским методам управления и властвования насилием»13.
Как глава государства, имевший огромные полно-
319
мочия, Николай II обязан был стоять на страже порядка
для спокойствия и благополучия своих подданных.
Консерватизм же политических убеждений отнюдь не
означал, что монарх изначально, раз и навсегда, был про-
тивником всяких новаций, изменений и преобразова-
ний,— если он убеждался, что та или иная акция будет
способствовать укреплению силы и престижа империи,
то почти всегда ее поддерживал. Он не мог не видеть,
что улучшения нужны в различных областях жизни, но
в то же время до самого конца был уверен, что важней-
ший и основополагающий принцип — самодержавие —
является непременным для российской государствен-
ности. Никакие реформы не должны были касаться этой
Богом данной власти.
В иных же случаях отношение его было совершенно
другим. Он, например, однозначно поддерживал рефор-
маторские усилия министра финансов С. Ю. Витте, про-
водившего в 90-е годы серию экономических преобра-
зований, нацеленных на индустриальную модернизацию
страны. Введение же золотого рубля, этого краеугольного
камня программы Витте, стало возможным лишь благо-
даря участию в этом Николая II. Стабилизация нацио-
нальной денежной единицы, без чего нельзя было
оздоровить народнохозяйственный организм, способство-
вала притоку иностранных капиталов в российскую про-
мышленность и ускорила индустриализацию. Вместе с
тем превращение рубля в твердую валюту означало
удорожание российского экспорта, главными статьями
которого исстари были продукты сельского хозяйства,
что существенно затрагивало интересы крупнейших
дворян-аграриев, давно занимавших влиятельные пози-
ции в императорских коридорах власти. Эти мощные
силы старались торпедировать предложения министра
финансов, и, скажем, Государственный совет несколько
раз отвергал их. В данном случае превращение проек-
тов в законы произошло исключительно благодаря вме-
шательству императора, издавшего серию именных
высочайших указов, что обеспечило и успех всего начи-
нания, и лавры С. Ю. Витте как удачливого реформа-
тора.
В «Воспоминаниях», написанных этим сановником
уже после отлучения его от власти и имевших целью воз-
величить себя и отомстить многочисленным врагам и
недоброжелателям (к числу последних он относил и
320
Николая II), этот умный, язвительный и амбициозный
человек вынужден был признать, что тогда он «имел за
собой доверие Его Величества и благодаря его твердости
и поддержке» ему «удалось совершить эту величайшую
реформу. Это одна из реформ, которые несомненно будут
служить украшением царствования императора Ни-
колая II»14.
Что же касается политических нововведений, то
здесь симпатии последнего самодержца всегда были на
стороне традиции. С первых дней правления он знал
(об этом постоянно докладывали приближенные), что
все проявления недовольства исходят от немногих, от
тех, кто или являлся убежденным врагом России, или
действовал по недомыслию, под влиянием враждебных
державе людей и идей. Если власть будет честной и
твердой, то она сможет решать назревшие обществен-
ные задачи. В этом у самодержца сомнений не было.
Никакое насилие и принуждение никогда не заставят его
уступить. Весной 1901 года в письме к своему дяде
Сергею Александровичу, московскому генерал-губерна-
тору, говоря о беспорядках в московских учебных заве-
дениях, писал: «По-моему, действительно сильное пра-
вительство именно сильно тем, что оно, открыто сознавая
свои ошибки или промахи, тут же приступает к исправ-
лению их, нисколько не смущаясь тем, что подумают или
скажут... Меня,— продолжал царь,— всего более огор-
чило из твоего письма то, что ты высказал желание,
когда наступит спокойное время, просить об увольнении
тебя от обязанности генерал-губернаторской должности.
Извини меня, друг мой, но разве это — поступать
справедливо и по долгу? Служба вещь тяжелая, я это
первый знаю, и она не всегда обставлена удобствами
и приятностями, благодарностями и наградами только!»
И в конце, оставив назидательный тон, выражал надежду:
«Даст Бог, теперешние черные дни пройдут ведь когда-
нибудь. Я всегда себя утешаю мыслью: что значат эти
беспорядки и проявления неудовольствия известной
среды в городах в сравнении со спокойствием нашей
необъятной России»1'".
Однако «черные дни» не проходили. Неприятности и
трагические для власти события происходили все чаще.
Набирал силу революционный террор. Самодержец ни-
когда не забывал участь своего деда императора Алек-
сандра II — эхо первомартовского взрыва 1881 года
21 Зак. № 375 321
навсегда «осталось в памяти». Скорбный мартиролог
жертв постоянно пополнялся, и хотя императору Алек-
сандру III удалось, приняв энергичные и жесткие меры,
положить конец кровавым терактам, но с начала XX
века эта безумная вакханалия возродилась с новой
силой. Покушения постоянно угрожали царю и многим
«царевым слугам». В 1902 году эсером С. В. Балмашевым
был убит, например, министр внутренних дел Д. С. Си-
пягин, человек, к которому Николай II относился с
большой симпатией. Через несколько дней после убий-
ства, 4 апреля, император писал матери в Данию: «Посы-
лаю тебе первые подробности, полученные мною из
Министерства юстиции в тот же день. Мерзавец ничего
не хочет говорить, сегодня уже третий день, и он все
молчит. Ему 21 год! Для меня это очень тяжелая потеря,
потому что из всех министров ему я доверял больше
всего, а также любил его как друга. Что он исполнял
свой долг честно и открыто, это все признают, даже его
враги. Минута теперь серьезная, надо действовать без
малейшего колебания... Душою я совершенно спокоен
и уверен в себе, разумеется, всецело приписывая это
состояние особой милости Божией. Господь поставил
меня на трудное место, и я твердо верю, что Он поэтому
не оставит меня без своего благословения и помощи»’6.
Пережив на своем веку множество разочарований, потря-
сений и драм, Николай II ни разу не проявил чувства
страха за свою жизнь. В огромной массе документов,
отражающих его мысли и дела, каких-либо свидетельств
подобных опасений нет.
Взгляд на свою роль самодержца последний импе-
ратор излагал редко и лишь самым близким людям.
Осенью 1902 года он писал матери: «Я несу страшную
ответственность перед Богом и готов дать Ему отчет
ежеминутно, но пока я жив, я буду поступать убежденно,
как велит мне моя совесть. Я не говорю, что я всегда
прав, ибо всякий человек ошибается, но мой разум
говорит мне, что я должен так вести дело». И далее,
прося у своей матушки поддержки, заметил, что неви-
димая рука Господа направляет его «тяжелый земной
путь»17.
Последний царь был деликатным, учтивым человеком;
слушал всех довольно внимательно, очень редко кому
возражал. За всю свою жизнь государственного деятеля
он не позволил себе ни разу сорваться, никогда не повы-
322
шал голоса на собеседника, хотя часто общался, превоз-
могая себя. Воспитанную в детстве выдержанность и
природную незлобивость последнего царя многие окру-
жавшие его люди, сформировавшиеся в душной атмос-
фере чинопочитания и сословно-иерархического хамства,
воспринимали как безволие и слабохарактерность. Были
и такие, кто придерживался иного мнения. В 1911 году
С. Ю. Витте заметил, что «отличительные черты Ни-
колая II заключаются в том, что он человек очень добрый
и чрезвычайно воспитанный. Я могу сказать, что я в своей
жизни не встречал человека более воспитанного, нежели
ныне царствующий император»18.
Во внешней невозмутимости отражались особенности
мировоззрения императора. Однако на ведении дел это
не отражалось. Николай был педантичным человеком
и свои обязанности выполнял тщательно, с большой
пунктуальностью. Даже в самые тяжелые минуты он не
позволял себе расслабиться и жил в соответствии с
установленным для правителя распорядком дня, очень
редко его меняя. Личное недомогание, серьезная болезнь
члена семьи, какие-то другие неприятности лишь в
исключительных случаях могли заставить Николая
отменить прием министра, отложить ознакомление с
очередными деловыми бумагами или отказать в назначен-
ной аудиенции.
С детских лет и буквально до последних дней своей
жизни он систематически вел дневник, и сохранились
десятки тетрадей, содержащих лапидарные ежедневные
записи. Николай считал, что ведение дневника приучает
к аккуратности и помогает кратко излагать свои мысли.
В его семье дневники вели все: жена, четыре дочери
и даже маленький Алексей. Царь не преследовал цель
оставить потомкам свидетельство величия своих мыслей
и поступков. Он писал потому, что «так надо», и эти
тетрадки не предназначались для посторонних. На про-
тяжении десятилетий стиль изложения и набор описы-
ваемых вещей почти не менялся: самочувствие, погода,
приемы, встречи с родственниками, прогулки, семейное
времяпрепровождение. О своем «царевом деле» упоми-
наний очень мало, что не было случайным, а являлось
следствием непреложного правила: каждому занятию
свое время.
Он не любил и не одобрял разговоров на темы госу-
дарственного управления вне времени официальных заня-
21* 323
тий и не с людьми, исполняющими соответствующие
должностные функции и компетентными. И если,
скажем, на представительной семейной трапезе у вдов-
ствующей императрицы в Аничковом дворце кто-то из
большого числа родственников позволял сделать заме-
чание о каком-нибудь министре или другом должностном
лице или затронуть тот или иной аспект государственной
политики, то Николай II такие разговоры никогда не
поддерживал, а свое неодобрение начинал проявлять
подчеркнутым безразличием к нарушителю этикета.
Исключение не делалось даже для самих близких из
Романовых. Об этом свойстве императора царедворцы и
родственники были прекрасно осведомлены и, если пы-
тались добиться от царя каких-то реакций и решений,
старались встречаться с ним с глазу на глаз.
Дневниковые записи больше говорят о личности
самого Николая, чем о времени или о государственной
политике. Иногда в его дневнике можно встретить
необычный всплеск эмоций. Например, октябрь 1905 года:
революционная волна набирает силу, достигнув уже
уровня «десятого вала», судьба монархии висит на во-
лоске. Царь под воздействием событий и своего ближай-
шего окружения соглашается пойти на уступки рево-
люции и подписывает манифест «Об усовершенствовании
государственного порядка», что было крупным шагом
на пути превращения России в конституционную монар-
хию. Этот «росчерк пера» дался царю тяжело. Пришлось
превозмочь себя, переступить через принципы и согла-
ситься на то, что всегда считал неприемлемым для стра-
ны. Вот запись, относящаяся к 17 октября: «Подписал
манифест в 5 часов. После такого дня голова сделалась
тяжелою и мысли стали путаться. Господи, помоги нам,
спаси и умири Россию!» Однако уже на следующий день
настроение стало близким к обычному, и записи приобре-
тают традиционный характер: «Сегодня состояние духа
улучшилось, так как решение уже состоялось и пережито.
Утро было солнечное и радостное — хорошее предзна-
менование. Принимал все время до завтрака. Гуляли
вдвоем. Читал весь вечер. Получил много телеграмм.
Стана (великая княгиня Анастасия Николаевна.—
Авт.) обедала у нас»19.
Манифест 17 октября 1905 г. явился важнейшим
переломным рубежом последнего царствования. Прошло
лишь одиннадцать лет со дня смерти Александра III,
324
и его сын, клявшийся перед Богом сохранить в непри-
косновенности оставленную ему в наследство власть,
пошел на немыслимые отступления от исконных основ и
принципов. Манифест содержал обещания даровать
народу «незыблемые основы гражданской свободы» —
неприкосновенность личности, свободу совести, слова,
собраний и союзов; привлечь к выборам в Государствен-
ную думу все слои населения; признать Думу зако-
нодательным органом, без одобрения которого никакой
закон не может войти в силу. Этот акт был прямым
следствием революционного движения в стране. Разрас-
тание хаоса, анархии и бесконечные кровавые эксцессы
заставили монарха искать политические пути преодоле-
ния государственного кризиса. Николай II отошел от
собственных представлений, подписав указанную либе-
ральную декларацию, составленную по инициативе главы
кабинета министров С. Ю. Витте. Сохранился интересный
документ, отражающий взгляды императора на события и
его отношение к ним. Это письмо-исповедь, адресован-
ное матери и датированное 19 октября. Приведем из него
обширные выдержки.
«Я не знаю, как начать это письмо. Мне кажется,
что я тебе написал последний раз год тому назад, столько
мы пережили тяжелых и незабываемых впечатлений.
Ты, конечно, помнишь январские дни, которые мы про-
вели вместе в Царском,— они были неприятны, не правда
ли? Но они ничто в сравнении с теперешними днями!..
В Москве были разные съезды, которые неизвестно по-
чему были разрешены Дурново. Они там подготовляли
все для забастовок железных дорог, которые и начались
вокруг Москвы и затем сразу охватили всю Россию.
Петербург и Москва оказались отрезанными от внутрен-
них губерний. Сегодня неделя, что Балтийская дорога не
действует. Единственное сообщение с городом морем —
как это удобно в такое время? После железных дорог
стачка перешла на фабрики и заводы, а также даже в
городские учреждения и в департамент железных дорог
Министерства путей сообщения. Подумай, какой стыд!..
Тошно стало читать агентские телеграммы, только и были
сведения о забастовках в учебных заведениях, аптеках
и пр., об убийствах городовых, казаков, солдат, о разных
беспорядках, волнениях и возмущениях... Наступили
грозные тихие дни, именно тихие, а каждый знал, что
готовится что-то,— войска ждали сигнала, а те не начи-
325
нали. Чувство было, как бывает летом перед грозой!
Нервы у всех были натянуты до невозможности, и,
конечно, такое положение не могло продолжаться долго.
В течение этих ужасных дней я виделся с Витте постоян-
но; наши разговоры начинались утром и кончались вече-
ром при темноте. Представлялось избрать один из двух
путей: назначить энергичного военного человека и всеми
силами постараться раздавить крамолу; затем была бы
передышка, и снова пришлось бы через несколько ме-
сяцев действовать силою, но это стоило бы потоков
крови и в конце концов привело бы неминуемо к тепе-
решнему положению, т. е. авторитет власти был бы пока-
зан, но результат оставался бы тот же самый и реформы
не могли осуществляться бы. Другой путь— предоставле-
ние гражданских прав населению: свободы слова, печати,
собраний и союзов и неприкосновенности личности;
кроме того, обязательство проводить всякий законо-
проект через Государственную Думу — это, в сущности,
и есть конституция. Витте горячо отстаивал этот путь,
говоря, что хотя он и рискованный, тем не менее един-
ственный в настоящий момент. Почти все, к кому я ни
обращался с вопросом, отвечали мне так же, как Витте,
и находили, что другого выхода кроме этого нет... Мани-
фест был составлен им и Алексеем Оболенским. Мы
обсуждали его два дня, и наконец, помолившись, я его
подписал. Милая моя мама, сколько перемучился до
этого, ты себе представить не можешь! Я не мог телег-
раммой объяснить тебе все обстоятельства, приведшие
меня к этому страшному решению, которое тем не менее
я принял совершенно сознательно. Со всей России только
об этом и кричали и писали и просили... Исхода другого
не оставалось, как перекреститься и дать то, что все
просят. Единственное утешение — это надежда, что
такова воля Божья, что это тяжелое решение выведет
дорогую Россию из того невыносимого хаотического
состояния, в каком она находится почти год... Мы
находимся в полной революции при дезорганизации
всего управления страною; в том главная опасность.
Но милосердный Бог нам поможет; я чувствую в себе
Его поддержку, какую-то силу, которая меня подбадри-
вает и не дает пасть духом! Уверяю тебя, что мы прожили
здесь года, а не дни, столько было мучений, сомнений,
борьбы»20.
Приведенные высказывания достаточно наглядно
326
демонстрируют взгляды человека и политика: раз это
нужно России, если только таким путем можно добиться
мира и согласия в стране, то он готов переступить через
собственное «я» и принять ему чуждое. Менее чем через
12 лет в сходной критической ситуации подобные же
представления заставят его отречься от престола.
Во многих своих проявлениях авторитарная система
замыкалась на высшей власти: всякое сколько-нибудь
значительное решение почти на любом уровне требовало
ее одобрения. От различных должностных лиц, общест-
венных и частных организаций и от отдельных под-
данных на имя царя шел огромный поток докладов,
памятных записок, прошений, ходатайств и другой
корреспонденции по самым различным вопросам. Вся
эта лавина оседала в Императорской канцелярии и раз-
личных управлениях дворцового ведомства. Определен-
ная часть попадала к Николаю II. Все, что к нему
поступало, он читал очень внимательно, и это занятие
практически ежедневно отнимало у него несколько
часов. Удивительное усердие в ознакомлении с деловыми
бумагами просто поражает, особенно если учесть, что
эти занятия никогда ему радости не доставляли.
Почти каждый день бывали министры, крупные
военные чины, родственники, занимавшие различные
должности в госаппарате, русские и иностранные послы
и многие другие. И каждый нес «свой вопрос», ставил
какую-то проблему, которую надо было решать, и очень
часто незамедлительно. Если за этим приходили крупные,
широко мыслящие и деятельные сановники (С. Ю. Вит-
те, П. А. Столыпин, А. В. Кривошеин и некоторые другие),
то принятие решений упрощалось, так как эти люди почти
всегда знали, что и как надо было делать. Им требовалась
лишь санкция. Однако в иных ситуациях именно импе-
ратору приходилось формулировать решения по широ-
кому диапазону проблем: от поиска места под строитель-
ство царскосельской оранжереи до формы и времени
объявления войны. Уклоняться от своего «Божественного
предназначения» было нельзя, но знаний не всегда хва-
тало и, чтобы избежать болезненных ошибок, требовался
совет. Однако в большинстве случаев принимались в
расчет лишь рекомендации, соответствовавшие его соб-
ственным представлениям.
Достаточно точное суждение о Николае II при-
надлежит У. Черчиллю, заметившему: «Он не был ни
327
великим полководцем, ни великим монархом. Он был
только верным, простым человеком средних способнос-
тей, доброжелательного характера, опиравшимся в своей
жизни на веру и Бога»21.
Вот это качество — вера в Бога, простая и глубокая,—
очень многое объясняет в жизни человека и правителя.
Это, по сути дела, своеобразный ключ к пониманию его
душевных состояний и поступков. Мир верующему чело-
веку представляется иным, чем приверженцу атеисти-
ческого мировоззрения. Здесь своя шкала ценностей и
особое мироощущение, основанное на глубоком чувстве,
не поддающемся простому рациональному объяснению.
Бог олицетворял для Николая Высшую Правду, знание
которой только и делает жизнь истинной, в чем он уве-
рился еще в юности. В 1894 году цесаревич Николай
писал матери: «Во всем волен Бог один, он делает все
для нашего блага, и нужно с молитвой покориться Его
святой воле! Это верно, но иногда чрезвычайно тяже-
ло!»22. Тему веры последний император часто затрагивал
в письмах близким людям. Вот, например, из его письма
матери летом 1898 года: «Я с покорностью и уверен-
ностью смотрю в будущее, известное только Господу
Богу. Он всегда все устраивает для нашего блага, хотя
иногда Его испытания и кажутся нам тяжелыми; поэтому
надо с верою повторять: „Да будет воля Твоя"»23.
Любая искренняя вера достойна уважения. Однако
нельзя забывать, что политический деятель должен быть
человеком, твердо стоящим на земле в реальном мире, а
именно прагматизма Николаю II часто и не хватало.
Вера же наполняла жизнь царя глубоким содержанием,
помогала пережить многочисленные невзгоды, а все
житейское часто приобретало для него характер малозна-
чительных эпизодов, не задевавших душу. Она освобож-
дала от внешнего гнета, от рабства земных обстоятельств.
Русский философ Г. П. Федотов очень метко назвал
Николая II «православным романтиком»21.
Погруженность в религиозное миросозерцание и боль-
шое личное самообладание часто превращали царя в
человека, как бы отрешенного от мирских забот. Совре-
менников это возмущало, они беспрестанно судачили о
бездушии императора, о его неспособности проявить
волю, о его безразличии к судьбам России. Питавший
большую личную симпатию к Николаю его двоюродный
дядя, известный в свое время поэт и драматург, великий
328
князь Константин Константинович записал в 1912 году
в своем дневнике, что «твердость не есть отличительная
черта государя»25.
Повседневные заботы и неудачи постепенно превра-
тили Николая в фаталиста, руководствовавшегося прин-
ципом: «Все в руках Господа». За несколько недель до
крушения империи, отвечая на сетования некоторых
родственников о положении дел в стране, с какой-то
уже обреченностью царь заметил: «На все воля Божья.
Я родился 6 мая, в день поминовения многострадального
Иова. Я готов принять мою судьбу»26. При таких на-
строениях поражение монархической власти становилось
неизбежным.
По словам хорошо знавшего царя протопресвитера
(священника) армии Г. И. Щавельского, он «принадле-
жал к числу тех счастливых натур, которые веруют, не
мудрствуя и не увлекаясь, без экзальтации, как и без
сомнения. Религия давала ему то, что он более всего
искал,— успокоение. И он дорожил этим и пользовался
религией как чудодейственным бальзамом, который под-
крепляет душу в трудные минуты и всегда будит в ней
светлые надежды»27. Теряя все больше и больше возмож-
ность влиять на ход событий в государстве, Николай
одновременно терял и желание делать это.
Для иллюстрации внутренней отстраненности Нико-
лая от происходящих событий приведем его дневни-
ковую запись, относящуюся к 27 апреля 1906 г., дню
открытия первой Государственной думы. Возникновение
этого законодательного учреждения, деятельность
которого была вне юрисдикции монарха, меняло весь
вековой уклад жизни России. Нарождался новый центр
власти, что царь решительно не одобрял и чему про-
тивился до последней возможности. Но вот все сверши-
лось. И что же император? «Знаменательный день приема
Гос. Совета и Госуд. Думы и начала официального
существования последней. Мама приехала в 8 час. из
Гатчины и отправилась с нами морем в Петербург
(из Петергофа.— Авт.). Погода была летняя и штиль.
На «Петергофе» пошли к крепости и оттуда на нем к
Зимнему. Завтракали в И1/?. В час и 3/4 начался выход
в Георгиевскую залу. После молебна я прочел привет-
ственное слово. Государственный Совет справа, а Дума —
слева от престола. Вернулись тем же порядком в Мала-
хитовую. В 3 часа сели на паровой катер и, перейдя на
329
«Александрию», пошли обратно. Приехали домой в
4’/2. Занимался долго, но с облегченным сердцем, после
благополучного окончания бывшего торжества. Вечером
покатались»28. В подобных записях, относящихся к
каким-то переломным моментам царствования, поража-
ют незлобивость царя и его стоическое спокойствие при
любых поворотах судьбы, удивительное смирение, являю-
щееся уделом лишь истинно верующих людей.
Здесь уместно подробнее остановиться на этом эпи-
зоде, связанном со столь эпохальным событием. Вообще
к числу способных ораторов Николай не относился. Его
выступления, большей частью прочитанные по бумажке,
не производили ни на кого яркого впечатления, о чем
он и сам знал и не заблуждался на сей счет. Необходи-
мость публичных заявлений всегда расценивал как
неприятную обязанность, к которой относился довольно
безразлично. Но было несколько исключений, одно из
них и датируется 27 апреля 1906 г. Речь к этому дню он
довольно долго готовил, и в ней сфокусировались его
принципиальные мировоззренческие позиции. Приведем
ее полностью:
«Всевышним Промыслом врученное Мне попечение
о благе Отечества побудило Меня призвать к содействию
в законодательной работе выборных от народа.
С пламенной верой в светлое будущее России, Я при-
ветствую в лице вашем тех лучших людей, которых
Я повелел возлюбленным моим подданным выбрать от
себя. Трудные и сложные работы предстоят вам. Верю,
что любовь к Родине, горячее желание послужить ей
воодушевят и сплотят вас.
Я же буду охранять непоколебимые установления,
Мною дарованные, с твердой уверенностью, что вы отда-
дите все свои силы на самоотверженное служение
Отечеству, для выяснения нужд столь близкого Моему
сердцу крестьянства, просвещения народа и развития
благосостояния, памятуя, что для духовного величия
и благоденствия Государства необходима не одна сво-
бода, необходим цорядок на основе права.
Да исполнятся горячие Мои пожелания видеть народ
Мой счастливым и передать сыну Моему в наследие
Государство крепкое, благоустроенное и просвещенное.
Господь да благословит труды, предстоящие Мне в
единении с Государственным Советом и Государствен-
ною Думою, и да знаменуется день сей отныне днем
330
обновления нравственного облика Земли Русской, днем
возрождения ее лучших сил.
Приступите с благоговением к работе, на которую Я
вас призвал, и оправдайте достойно доверие царя и на-
рода.
Бог в помощь Мне и вам»29.
Все эти цветистые обороты, обычные для стиля офи-
циальных документов, не могут скрыть того факта, что
царь не сумел отрешиться от старых представлений.
Он говорит с думскими депутатами как «хозяин земли
русской», хотя весь смысл осуществлявшихся ново-
введений состоял как раз в том, чтобы Дума разделила с
императором ответственность за судьбы страны. Но
осознать эту истину венценосцу так до конца и не уда-
лось, хотя он никогда не стремился покончить с Госу-
дарственной думой навсегда, к чему его много раз
призывали ретивые блюстители чистоты монархической
идеи.
В повседневной жизни, в своих привычках и наклон-
ностях царь был простым и бесхитростным. Неприхот-
ливость в одежде и еде всегда отличала его, как и почти
полное безразличие к роскоши и комфорту. Старался
жить всегда по определенному распорядку, ложился
спать и вставал почти в одно и то же время и практически
ежедневно в любую погоду совершал довольно продол-
жительные пешие прогулки, преодолевая расстояния в
несколько километров. В молодости любил плавать на
байдарке, затем увлекся теннисом и бильярдом. Послед-
ние годы с удовольствием коротал свободное время за
игрой в карты или домино. Всю жизнь любил охоту,
которую считал настоящим мужским занятием, «осве-
жающим душу». Выезжал на охоту часто и всегда с
большой радостью. Хотя он выкуривал по несколько
папирос в день и любил выпить рюмку-другую водки,
но до конца своих дней отличался физической крепостью
и лишь один раз серьезно болел — брюшным тифом
в 1900 году. Кстати, утверждение о том, что Николай II
был подвержен неумеренным алкогольным возлияниям,
получившее широкое хождение в литературе, не имеет
под собой никаких оснований. В состоянии сильного
опьянения его никогда никто не видел.
Среди разнообразных обязанностей и занятий особую
331
тягу и любовь Николай питал к военному делу. Смотры,
парады, учения никогда его не утомляли, и он безропотно
переносил неудобства армейских будней на лагерных
сборах или маневрах. Последний император был, что
называется, прирожденным офицером; традиции офи-
церской среды и воинские уставы он неукоснительно
соблюдал, чего требовал и от других. Любой командир,
запятнавший недостойным поведением мундир офицера,
для него переставал существовать. По отношению к
солдатам чувствовал себя покровителем-наставником
и не чурался общаться с ними, а в пасхальные дни
обязательно христосовался со служащими конвоя.
По старой имперской традиции Николай был шефом
основных частей гвардии. Военная «карьера» началась
рано. В семилетием возрасте, в 1875 году, он был зачислен
в лейб-гвардейский Эриванский полк и в том же году
произведен в прапорщики, а через пять лет получил
поручика. В день совершеннолетия, 6 мая 1884 г., как
сказано в послужном списке, «произнес клятвенное
обещание в лице наследника всероссийского престола в
большой церкви императорского Зимнего дворца и при
торжественном собрании, бывшем в Георгиевском зале,
принял воинскую присягу под штандартом лейб-гвар-
дии Атаманского имени Его Императорского Величества
полка по случаю вступления в действительную службу»30.
В 1887 году последовало производство в штабс-капитаны,
в 1891-м — в капитаны, и, наконец, 6 августа 1892 г. он
получил звание полковника. На этом офицерское про-
изводство закончилось, и в чине полковника он оставался
до конца, даже тогда, когда отказался от престола. Он
имел множество наград и воинских званий чуть ли не
всех государств Европы, а в годы первой мировой войны
удостоился высшего воинского звания Великобритании.
«Вообрази,— писал он с чувством удивления и восхи-
щения жене в декабре 1915 года,— Джорджи (король
Англии Георг V, двоюродный брат Николая.— Авт.)
произвел меня в фельдмаршалы британской армии»31.
О том, какие радостные чувства вызывала у Николая
воинская служба, свидетельствует множество докумен-
тов. Процитируем его письмо другу юности и конфиденту,
великому князю Александру Михайловичу (Сандро).
Оно относится к 1887 году, ко времени вступления в
лейб-гвардии Преображенский полк — самое известное и
наиболее престижное подразделение императорской
332
гвардии: «Это лето буду служить в Преображенском
полку под командою дяди Сергея, который теперь полу-
чил его. Ты себе не можешь представить мою радость;
я уже давно мечтал об этом и однажды зимой объявил
Папа, и он мне позволил служить. Разумеется, я буду
все время жить в лагере и иногда приезжать в Петергоф;
я буду командовать полуротой и справлять все обязан-
ности субалтерн-офицера. Ура!!!»32.
О службе наследника в Преображенском полку сохра-
нилось свидетельство полкового командира (с 1891 г.),
двоюродного дяди Николая, великого князя Константина
Константиновича, записавшего в своем дневнике 6 янва-
ря 1894 г.: «Ники держит себя в полку с удивительной
ровностью; ни один офицер не может похвастаться, что
был приближен к цесаревичу более другого. Ники со все-
ми одинаково учтив, любезен и приветлив; сдержан-
ность, которая у него в нраве, выручает его»33.
Юношей Николай много и напряженно занимался, и
почти ежедневно были или занятия, или самоподготовка
по различным предметам: математике, физике, химии,
географии, русской словесности, иностранным языкам,
астрономии, русской и иностранной истории, политиче-
ской экономии, фортификации, черчению и т. п. Это был
усердный ученик, что отмечалось всеми преподавателями,
и, хотя звезд с неба не хватал, имел неплохие знания по
всем предметам. Прекрасно владел немецким, француз-
ским и английским языками (датский знал хуже), очень
грамотно писал по-русски. Кроме того, в молодости
неплохо играл на фортепиано, рисовал, обучался игре на
скрипке. Усидчивость и аккуратность — эти важные чер-
ты характера сформировались под неусыпным влиянием
«дорогих папа и мама».
Николай вырос в атмосфере роскошного император-
ского двора, но в строгой и, можно сказать, почти спар-
танской обстановке. Отец и мать принципиально не
допускали никаких слабостей и сантиментов в деле вос-
питания детей. Для них всегда устанавливался жесткий
распорядок дня, с обязательными ежедневными уроками,
посещениями церковных служб, непременными визита-
ми к родственникам, обязательным участием в много-
численных официальных церемониях.
Отец, Александр Александрович, в 1866 году женился
на датской принцессе Дагмаре, принявшей в православии
имя Марии Федоровны (1847—1928). В этой семье, как
333
уже говорилось в очерке об Александре III, родилось еще
пятеро детей: Александр (1869—1870), Георгий (1871 —
1899), Ксения (1875—1960), Михаил (1878—1918) и
Ольга (1882—1960). Дети воспитывались в духе уваже-
ния к старшим и беспрекословного послушания. Патриар-
хальность нравов родителей унаследовала и семья
последнего самодержца. Какие-либо экстравагантные вы-
ходки, пустые траты или праздное времяпрепровожде-
ние не только не поощрялись матерью и отцом, но и
всегда осуждались.
Приведем выдержку из письма, посланного пят-
надцатилетним цесаревичем великому князю Александру
Михайловичу из Дании, где Николай с родителями почти
каждое лето гостил у своих деда и бабки (первый раз его
вывезли туда в двухлетнем возрасте). «Вот описание дня,
который мы проводим здесь,— писал наследник русского
престола.— Встаем позже, чем в Петергофе, в четверть
восьмого; в восемь пьем кофе у себя; затем берем первый
урок; в половине десятого идем в комнату тети Аликс,
и здесь все семейство кушает утренний завтрак; от 10 до
11 — наш второй урок; иногда от 11 — половины две-
надцатого имеем урок датского языка; третий урок — от
половины двенадцатого до половины первого; в час все
завтракают; в три — гуляют, ездят в коляске, а мы
пятеро, три английских, одна греческая двоюродные
сестры и я, катаемся на маленьком пони; в шесть обедаем
в большой средней зале, после обеда начинается страш-
ная возня, в половине десятого мы в постели. Вот и весь
день»34.
К числу чувствительных и слезливых натур Николай
не относился. Открытое проявление обычных человече-
ских слабостей ему не было присуще с детства. Скажем,
на людях он всего несколько раз плакал, причем почти
все эти случаи связаны со смертью «дорогого папа»,
которая его просто потрясла. «Боже мой, Боже мой, что
за день! — с горечью восклицает он на страницах днев-
ника.— Господь отозвал к себе нашего обожаемого доро-
гого горячо любимого Папа. Голова кругом идет... Гос-
поди, помоги нам в эти тяжелые дни!»35. Уже будучи
императором, Николай писал матери в октябре 1895 года:
«Вчера на прогулке вместе с дядей Сергеем мы только и
разговаривали о Ливадии и воспоминали все наши надеж-
ды и отчаяния с мельчайшими подробностями, я не
мог удержаться от слез, сразу начавших душить меня!»36
334
20 октября навсегда осталось в памяти Николая чер-
ным днем.
Вообще его отношение к родителям — пример
искренней сыновней любви. Всегда он сохранял светлую
память об отце и нежное отношение к матери. В его
жизни было всего несколько, условно говоря, адресов
постоянной любви: жена, дети и, конечно же, на все
времена — мать. «Моя дорогая душка — Мама» и «наве-
ки любящий тебя твой Ники» — эти строки его много-
численных писем к матери не были лишь традиционными
оборотами. К ней он всегда относился как к близкому
человеку, надежному советчику, с которым у него было
полное взаимопонимание. Правда, со временем появилась
тема, которая была изъята из обсуждения,— Распутин,
но это все пришло уже в конце.
Царствующая, а после смерти мужа вдовствующая
императрица Мария Федоровна была сильной личностью,
женщиной властной, пользовавшейся авторитетом и ува-
жением среди большинства многочисленных представи-
телей Дома Романовых. Помимо характера ее отличал и
темперамент, и за глаза некоторые родственники назы-
вали ее «гневной». Всех своих детей она ценила и люби-
ла, и те платили ей взаимностью. Она испытала все
горести, которые можно себе только вообразить: мужа и
двух сыновей, Александра и Георгия, похоронила в Рос-
сии, а двоих, Николая и Михаила, и пятерых внуков
оплакивала почти десять лет в изгнании.
Трудно сказать, кого она особенно любила. Несколь-
ко лет неотступно находилась при больном Георгии (пос-
ле воцарения Николая — наследник престола), умирав-
шем мучительной смертью от чахотки. Жалела и со-
чувствовала младшему, Михаилу, который вел рассеян-
ный образ жизни, ничем серьезно не занимался и не
думал о престиже династии, хотя и был пять лет (с 1899
по 1904 г.) цесаревичем. В 1912 году он «ранил сердце
матери», женившись на женщине «низкого происхожде-
ния и весьма сомнительной репутации». Позднее Марии
Федоровне пришлось, превозмогая себя, признать этот
мезальянс и даже принимать невестку, дважды разве-
денную новоиспеченную «графиню Брасову» (урожден-
ная Шереметьевская Наталья Сергеевна; по первому бра-
ку Мамонтова, по второму — Вульферт).
К своему старшему сыну вдовствующая императрица
относилась всегда с ровной симпатией, которая с годами,
335
под влиянием происходивших событий, обрушивавшихся
постоянно на «бедного Ники», стала даже усиливаться.
Старалась морально поддерживать его и избегала разго-
воров на различные неприятные для царя темы, хотя мно-
гое из того, что происходило при дворе в последние годы
монархии, у нее одобрения не вызывало. Царь платил ей
взаимностью, и, невзирая на то, что его жена, мягко гово-
ря, свекровь не любила и исподволь старалась отвра-
тить царя от частого общения с «гневной», Николай не
изменял своему сыновнему долгу и нежные чувства к ма-
тери сохранял всегда.
Откуда в стране столько ненависти? Этот вопрос мно-
го раз возникал перед Николаем, и часто приходил на ум
один и тот же ответ, который ему постоянно подсказы-
вали «знающие люди» из ближайшего окружения. Это
заговор кучки социалистов, масонов, евреев, которые,
укрывшись в разных заграничных центрах, инспирирова-
ли оттуда смуты и волнения. Как было бы все просто,
если бы было именно так! Причины лежали внутри
страны, они коренились во всем строе российской жиз-
ни, в многочисленных напластованиях несуразности и
несправедливости, которыми была так богата действи-
тельность России. Еще летом 1906 года, анализируя
неудачу проправительственных сил на выборах в первую
Государственную думу, П. А. Столыпин писал царю:
«У нас нет прочно сложившегося мелкого землевладе-
ния, которое является на Западе опорой общественности
и имущественного консерватизма; крестьянство в боль-
шинстве не знает еще частной собственности на землю и,
освоившись в условиях своего быта с переделом общин-
ной земли, весьма восприимчиво к мысли о распрост-
ранении этого начала и на частное землевладение. Нет у
нас и тех консервативных общественных сил, которые
имеют такое значение в Западной Европе и оказывают
там свое могучее влияние на массы, которые, например,
в католических частях Германии сковывают в одну тес-
ную политическую партию самые разнообразные по поли-
тическим интересам разряды населения: и крестьян, и
рабочих, и крупных землевладельцев, и представителей
промышленности; у нас нет ни прочной и влиятель-
ной на местах аристократии, как в Англии, ни много-
численной зажиточной буржуазии, столь упорно отстаи-
336
вающей свои имущественные интересы во Франции и
Германии. При таких данных в России открывается
широкий простор проявлению социальных стремлений, не
встречающих того отпора, который дает им прочно сло-
жившийся строй на Западе, и не без основания пред-
ставители международного социализма рассматривают
иногда Россию как страну, совмещающую наиболее
благоприятные условия для проведения в умы и жизнь их
учений»37.
Николай II был убежден, что «простой народ», благо-
честивый и богобоязненный русский крестьянин, чтит
Бога и своего государя. Он не рассматривал крестьян-
ские волнения как выступления против всей системы и
венценосного верховного правителя. Эту веру в искрен-
нюю народную любовь Николай сохранял всю свою
жизнь и не избавился от этой иллюзии даже после
отречения.
В то же время взаимосвязь между общественным
недовольством и неудовлетворительным экономическим
положением широких слоев населения Николай II пре-
красно осознавал. После 9 января 1905 г., о кровавых
событиях которого он горько сожалел, принимая рабочую
депутацию, заявил: «Знаю, что не легка жизнь рабо-
чего. Много надо улучшать и упорядочить, но имейте
терпение»38.
Особенно его занимало неблагополучие многомил-
лионной крестьянской массы, страдавшей от малоземе-
лья. Он считал этот вопрос первостепенным и несрав-
нимо более существенным, «чем те гражданские сво-
боды, которые на днях дарованы России (речь идет
о Манифесте 17 октября.— Авт.). Правильное и посте-
пенное устройство крестьянства на земле обеспечит дей-
ствительное спокойствие внутри на много десятков лет»39.
Однако категорически возражал против всех форм на-
сильственного отчуждения помещичьей земли, считая,
что «частная собственность должна оставаться неприкос-
новенной»40. Это был важнейший его мировоззренческий
принцип, которым он не мог поступиться.
Вместе с тем в 1905 году стало уже окончательно
ясно, что для укрепления основ власти нужны преобразо-
вания в области крестьянского землевладения и земле-
пользования. Николай II одобрил и поддержал курс сто-
лыпинских аграрных реформ, направленных на развитие
и укрепление индивидуальных крестьянских хозяйств на
22 Зак. No 375
337
свободных землях. О поддержке царем столыпинских
преобразований почти никогда не говорят, хотя само их
возникновение и осуществление без этого было бы
невозможно. О Петре Аркадьевиче царь был очень
высокого мнения, считал его крупным государственным
деятелем. «Я тебе не могу сказать, как я его полюбил
и уважаю»11,— писал он в конце 1906 года о нем
матери.
Царь всегда находился в эпицентре, где перекрещива-
лись интересы многих и многих персонажей из числа
или тех, кто действительно играл историческую роль,
или тех, кто не был различим на политическом небо-
склоне, но так или иначе оказался у подножия трона.
В почти двадцатитрехлетней истории царствования Нико-
лая II обращает на себя внимание одна черта, которая
не была характерна для правления ни отца, ни деда, ни
прадеда, высвечивающая самым неожиданным образом
малоприметные, но весьма существенные стороны лич-
ности императора и окружавшей его среды. С первого
дня воцарения и буквально до последнего мгновения
приближенные всех уровней часто считали возможным
использовать свое положение для воздействия на вен-
ценосца. Делалось это иногда довольно беззастенчиво.
Мотивы и методы были различны: «наставить на путь
истинный», «открыть глаза», «предупредить об опас-
ности», «засвидетельствовать свою преданность», «до-
биться милости» и т. д., но суть всегда оставалась
одна — получить от царя угодное отдельным лицам или
группам решение. Трудно найти в истории России другой
пример подобного натиска на верховную власть.
Шумную и порой довольно надоедливую компанию,
от общения с которой царь не мог уклониться, пред-
ставляли те, кто по праву рождения был вхож в импера-
торские апартаменты: многочисленные члены Дома Ро-
мановых. Здесь необходимо сделать небольшой экскурс в
историю и объяснить некоторые важные элементы систе-
мы классификации родовых преимуществ родственников
императора. Еще в 1797 году, при императоре Павле,
был принят законодательный акт о правах и обязан-
ностях лиц императорской фамилии. Были установлены
титулы: для старшего сына — наследник престола, цеса-
ревич, а дети, внуки, правнуки, праправнуки императо-
ра, как и их жены, получали титулы великих князей и
именовались императорскими высочествами. Последую-
338
щие поколения получали звания князей императорской
крови и титуловались высочествами. Закон определенно
устанавливал, что право на трон переходило только по
прямой линии и по мужскому колену. В связи с ростом
численности императорской фамилии и значительным
увеличением расходов на ее содержание при Александ-
ре III в 1886 году вводятся новые градации. Право
титулования великими князьями и получения в этом
качестве особого содержания и звания императорских
высочеств предоставлялось только сыновьям и внукам
императора. Правнуки же становились князьями импера-
торской крови и получали титул просто высочеств. Все
великие князья награждались при рождении орденами
Андрея Первозванного, Александра Невского. Белого
Орла и первыми степенями Анны и Станислава. Князья
императорской крови получали эти отличия при совер-
шеннолетии42.
Николай вступил на престол, когда здравствовали
четыре влиятельных брата отца: Владимир (1847— 1909),
Алексей (1850—1908), Сергей (1857—1905), Павел
(1860—1919) и двоюродный дед Михаил Николаевич
(1832—1909). Кроме Павла, все остальные имели вид-
ные должности в государственном управлении. Владимир
с 1884 по 1905 год занимал посты главнокомандую-
щего гвардией и командующего войсками Петербургского
военного округа. Алексей в 1890—1905 годах являлся
главным начальником флота и Морского ведомства;
Сергей с 1891 по 1905 год был московским генерал-
губернатором и командующим войсками Московского
военного округа, а Михаил Николаевич (сын Николая I)
с 1881 по 1905 год исполнял обязанности председа-
теля Государственного совета.
Воспитанный в правилах почитания старших, Нико-
лай первые годы во многом находился под их влиянием,
хотя далеко не всегда внутренне одобрял буквально
навязывавшиеся ему решения, но боялся отказом оби-
деть дорогих родственников. Недоразумения начались
сразу же после воцарения. Уже 22 октября 1894 г. моло-
дой император записал в дневнике: «Происходило броже-
ние умов по вопросу о том, где устроить мою свадьбу.
Мама, некоторые другие и я находим, что все же лучше
сделать ее здесь спокойно, пока еще дорогой Папа под
крышей дома; а все дяди против этого и говорят, что мне
следует жениться в Питере. Это мне кажется совершенно
22*
339
неудобным»43. Однако мнение молодого царя не сыграло
решающей роли.
Дяди, особенно Владимир и Алексей, беззастенчиво
использовали уступчивость молодого императора в угоду
своему самолюбию и амбициям и часто в определенно
корыстных интересах. Безумное и абсурдное кровавое
воскресенье 9 января 1905 г.— во многом результат
деятельности первого, а в позорных поражениях русского
флота в годы Русско-японской войны — большая доля
«усилий» второго. С первых дней правления царь пони-
мал аномальность положения, при котором он, глава
императорского дома, не пользовался должным автори-
тетом среди родственников и его просьбы, а по сути дела
приказания, нередко, особенно в первые годы, игнориро-
вались. Несколько раз происходили неприятные объясне-
ния. Например, в ноябре 1896 года он писал великому
князю Владимиру Александровичу об одном из таких
фактов: «Во всем этом инциденте виновата моя добро-
та; да, я на этом настаиваю: моя глупая доброта. Чтобы
только не ссориться и не портить отношений, я постоянно
уступаю и в конце концов остаюсь болваном, без воли и
без характера. Теперь я тебя не только прошу, но пред-
писываю исполнить мою прежнюю волю (речь шла о
назначении командира корпуса.— Авг.)»44.
Со временем Николай II преодолел свою неспособ-
ность противостоять домогательствам даже ближайших
родственников, однако их попытки воздействовать на
«милого Ники» не прекращались до самого конца.
В XX веке в составе императорской фамилии имелось
несколько параллельных родственных линий, степень ро-
довитости которых определялась их близостью к правя-
щим Александровичам. Были еще Владимировичи, Пав-
ловичи, Николаевичи, Константиновичи и Михайловичи
(последние три ветви — от сыновей Николая I).
К 1917 году российский императорский дом насчиты-
вал более шестидесяти человек. Наивысший статус родо-
витости имели великие князья, которых насчитывалось
пятнадцать. Приведем полный их состав: Михаил Алек-
сандрович (брат царя), Кирилл, Борис, Андрей Владими-
ровичи (двоюродные братья Николая II), Павел Алек-
сандрович (дядя Николая II), Дмитрий Павлович (двою-
родный брат царя), Николай и Дмитрий Константино-
340
вичи, Петр и Николай Николаевичи, Николай, Михаил,
Георгий, Александр и Сергей Михайловичи (двоюродные
дяди царя). Из всех перечисленных лиц лишь семеро
великих князей умерли своей смертью в эмиграции, а
остальные были убиты созидателями нового общества.
В их судьбе сбылось мрачное пророчество императора
Николая I, много раз повторявшего своим детям, что они
только своей жизнью смогут искупить великокняжеское
происхождение45.
Различные представители императорской фамилии
были связаны матримониальными связями со многими
владетельными монархическими домами Европы. В прав-
ление Николая II эти узы были столь многочисленны
и запутанны, что в них не всегда бывает просто разо-
браться. Отметим несколько случаев. Женой Владимира
и матерью пятерых Владимировичей была принцесса Ма-
рия Мекленбург-Шверинская (1854—1920), принявшая в
России имя Марии Павловны («старшая»); дядя Нико-
лая, Сергей, состоял в браке с сестрой императрицы
Елизаветой Гессенской, в православии — Елизавета Фе-
доровна (1864—1918); Павел был мужем греческой прин-
цессы Александры Георгиевны (1870—1891) и т. д.
Число кузенов, кузин, племянников, племянниц, не
говоря уже о более дальних степенях родства, у послед-
него императора исчислялось десятками человек. В их
числе было лишь несколько близких по духу, тех, с кем
император и императрица общались в интимной обста-
новке. Хотя состав этих особо приближенных лиц и ме-
нялся со временем, было несколько человек родствен-
ников-друзей, остававшихся в числе приближенных дли-
тельное время. Это дядя Сергей (убитый в феврале
1905 г.), дядя Павел, двоюродный дядя Александр
Михайлович (Сандро) и великая княгиня Елизавета
Федоровна. Очень тесные и теплые отношения Нико-
лай II поддерживал со своими родными сестрами и бра-
том Михаилом. Последнего, наряду с Павлом, Николай
считал верным себе до конца, в то время как в лояль-
ности большинства остальных Романовых стал сомне-
ваться.
Отношения с родственниками отнимали много време-
ни и сил. Без понимания специфического характера этих
связей и их большого места в жизни Николая II трудно
представить окружение императора. Здесь существовали
строгие нормы, своя шкала ценностей; ближайшим род-
341
ственникам надлежало вступать в брак с представителя-
ми владетельных домов, хотя и здесь бывали исключе-
ния. Сестра Ксения после нескольких лет сложных пере-
говоров в 1894 году стала женой великого князя Алек-
сандра Михайловича. Николай, тогда еще цесаревич, при-
нимал ближайшее участие в устроении их семейных дел
и, будучи тогда убежденным сторонником брака по
любви, радостно приветствовал «счастье Ксении», питав-
шей глубокое чувство к своему будущему мужу, платив-
шему ей взаимностью. Со временем Николай стал в
таких делах руководствоваться исключительно династи-
ческими интересами и никакие сентиментальности в этих
вопросах уже не одобрял.
Отношения с родней были непременной рутинной
обязанностью, вызывавшей отнюдь не только положи-
тельные эмоции. Судьба представителей правящей фами-
лии не всегда была счастливой, и им из соображений
династического величия сплошь и рядом приходилось
переступать через свои желания, симпатии, наклонности
и приносить в жертву политическим интересам личное
благополучие. Однако постепенно нравы в среде импера-
торской родни начали меняться под сильным натиском
нового времени, несшего с собой более простые и искрен-
ние отношения.
Различные брачно-семейные неурядицы с конца
XIX века стали обычным явлением в Доме Романовых.
Николай, его жена и мать всегда очень серьезно отно-
сились к таким историям, внимательно обсуждали каж-
дый случай и непременно выступали на стороне тради-
ции и престижа власти. Обязательно порицались те, кто
личные интересы ставил на первый план. Однако осужде-
ние монархами адюльтеров, разводов и мезальянсов
ничего не меняло: волна подобных скандалов в царском
окружении постоянно нарастала.
Еще когда Николай был наследником, его двоюрод-
ный дядя, великий князь Михаил Михайлович (1861 —
1929) позволил себе недопустимое: влюбился и женился
по любви в 1891 году на внучке А. С. Пушкина графине
С. Н. Меренберг, что вызвало гнев его кузена, импера-
тора Александра III, заявившего: «Этот брак, заключен-
ный наперекор законам нашей страны, требующим моего
предварительного согласия, будет рассматриваться в
России как недействительный и не имеющий места»46.
Возмущенные таким решением, супруги навсегда посели-
342
лись в Англии, и, хотя через десять лет Николай II
их простил, в Россию они уже не вернулись.
Много неприятностей доставляли последнему царю
семейные дела брата Михаила и сестры Ольги. О выборе
первого вскользь уже говорилось выше. Николай был
солидарен с матерью в неприятии этого выбора, который,
как они были убеждены, умалял достоинство высшей
власти. После получения известия о тайном венчании
брата в Вене царь писал матери 7 ноября 1912 г.: «Я соби-
рался написать Тебе по поводу нового горя, случившегося
в нашей семье, и вот Ты уже узнала об этой отвратитель-
ной новости... Между мною и им сейчас все кончено,
потому что он нарушил свое слово. Сколько раз он сам
мне говорил, не я его просил, а он сам давал слово, что на
ней не женится. И я ему безгранично верил!.. Ему дела
нет ни до Твоего горя, ни до нашего горя, ни до скандала,
который это событие произведет в России. И в то же
время, когда все говорят о войне, за несколько месяцев
до юбилея дома Романовых!!! Стыдно становится и
тяжело»4'. Михаилу был воспрещен въезд в Россию, он
был уволен со службы, лишен званий, а над его имуще-
ством была учреждена опека. Доброта и отходчивость
натуры Николая в этой истории довольно быстро дали
о себе знать. После начала первой мировой войны брат
императора был прощен и вернулся в Россию.
Сестра Николая, «порфирородная» Ольга (она появи-
лась на свет, когда ее отец был уже императором) в
1901 году стала женой принца П. А. Ольденбургского.
Один из крупнейших сановников, сенатор и член Госу-
дарственного совета А. А. Половцев после свадебной це-
ремонии летом 1901 года в Гатчине записал в своем
дневнике: «Великая княгиня некрасивая, ее вздернутый
нос и вообще монгольский тип лица выкупается лишь
прекрасными по выражению глазами, глазами добрыми и
умными, прямо на вас смотрящими. Желая жить в Рос-
сии, она остановила свой выбор на сыне принца Алек-
сандра Петровича Ольденбургского... Очевидно, сообра-
жения, чуждые успешности супружеского сожития, были
поставлены здесь на первый план, о чем едва ли не
придется со временем пожалеть»48. Автор этих слов ока-
зался прав. Семейного счастья здесь не было, и после
пятнадцатилетних фальшиво-обязательных отношений
сестра царя в 1916 году, к неудовольствию Николая II
и его супруги, развелась с принцем и по любви вышла
343
замуж за адъютанта своего бывшего мужа, ротмистра
лейб-гвардии кирасирского полка Н. А. Куликовского.
Отметим еще один случай, имевший в свое время
большой резонанс и сильно занимавший последнего
самодержца. В 1905 году высшие круги России помимо
революционных потрясений волновала и интересовала
еще одна тема — брак кузена Николая II, великого князя
Кирилла Владимировича (1876—1938), женившегося в
том же году без разрешения на своей двоюродной
сестре Виктории Федоровне (1876—1936), урожденной
принцессе Саксен-Кобург-Готской, которая в 1894 году
вышла замуж за брата царицы Эрнеста-Людейга Гес-
сенского, а в 1901 году развелась с ним. Бравый морской
офицер, участник войны с Японией, Кирилл Владими-
рович в октябре 1905 года был лишен звания флигель-
адъютанта (звание члена императорской свиты), исклю-
чен со службы, и ему было приказано в 24 часа покинуть
Россию. Царь и царица были настолько возмущены
поступком родственника, что Николай даже неофициаль-
но обсуждал вопрос о лишении его великокняжеского
достоинства. Правда, через два года император сменил
гнев на милость. Кирилл был прощен, восстановлен на
службе, ему были возвращены звания и должности, его
с женой стали принимать при дворе (после революции,
находясь в эмиграции, этот великий князь провозгласил
себя императором).
Приведенные истории, как и ряд других, волновали
придворные круги и так или иначе затрагивали династи-
ческие интересы, о соблюдении которых проявлял боль-
шую заботу последний царь. Чувство долга и обязанность
стоять на страже престижа власти были для него превы-
ше всего, и здесь личные симпатии не играли определяю-
щей роли. Будучи примерным семьянином и образцовым
отцом, он и в душе не одобрял, как казалось, легкомыс-
ленного отношения к супружеским узам и считал такое
поведение предосудительным. Николай был искренне сча-
стлив в своей семейной жизни, и, хотя вокруг импе-
раторского дома носилось множество сплетен и слухов,
значительная часть которых беззастенчиво фабрикова-
лась «приличными господами» из либеральной среды, он
никогда не позволял себе ничего, что могло бы бросить
хотя бы тень на добропорядочный образ его как мужа
и отца.
Ранее, в своем молодом холостяцтве, Николай вел
344
жизнь, обычную для столичных гвардейских офицеров,
большая часть которых происходила из известных дво-
рянских семей. Здесь были и пирушки в дружеском кругу,
и посещения различных зрелищ, и непременные роман-
тические увлечения. Он любил театр, особенно музыкаль-
ный, и его искренне восхищала музыка П. И. Чай-
ковского, почитателем которой он оставался всегда. Лю-
бимые оперы — «Пиковая дама», «Евгений Онегин» и
«Иоланта», а балеты — «Спящая красавица», «Щелкун-
чик». Эти спектакли он смотрел много раз и всегда с
радостным чувством. Интерес к балету сохранил на всю
жизнь. В молодости этот интерес носил особый характер:
в начале 90-х годов он испытал серьезное увлечение
прима-балериной Императорского Мариинского театра
Матильдой Феликсовной Кшесинской (1872—1971).
Это был серьезный роман в жизни цесаревича. Про-
должался он около двух лет и довольно долго служил
темой оживленных пересудов в столичном обществе.
Хотя встречались возлюбленные скрытно, большей час-
тью на частной квартире «великолепной Матильды», но
сохранить эти встречи в тайне не смогли. На публике,
за кулисами после спектакля или на светском рауте,
например у своего дяди, великого князя Алексея, обще-
известного любителя «муз и граций», Николай никаких
симпатий не выказывал, сохранял ровно-спокойное
отношение. Но поздним вечером, особенно зимой
1892/93 года, бывал у своей сердечной привязанности
чуть ли не ежедневно, часто оставался на всю ночь.
Дневник Николая позволяет довольно точно устано-
вить «хронологию» любовного увлечения молодого на-
следника престола. Здесь постоянно встречаются записи
такого рода: «В 12 час. отправился к М. К., у которой
оставался до 4 час. Хорошо поболтали, посмеялись и
повозились»; «Отправился к М. К.; провел чудесных
три часа с ней»; «Закусывали в 7 1 /2 час., как раз в то
время начиналась «Спящая красавица», и думы мои были
там, так как главным действующим лицом являлась
М. К.»; «Посетил мою М. К., где оставался до 6 часов»;
«Провел большую часть вечера у М. К.»; «Отправился
к М. К., где ужинал по обыкновению и провел прекрасно
время»49 и т, д.
Об увлечении старшего сына скоро узнали родители.
Но какое-то время Александр III и Мария Федоровна
смотрели на них как на обычные «шалости» молодого
345
человека и не придавали им особого значения. Однако
по мере роста сплетен и слухов царь и особенно царица
стали проявлять признаки беспокойства. Состоялось не-
сколько неприятных объяснений, после которых Николай
прекращал свои визиты и все как будто успокаивалось.
Однако через какое-то время отношения цесаревича с
танцовщицей, приобретшие скандальный характер,
возобновлялись. Окончательный разрыв наступил лишь
в самом конце 1893 года после категорического тре-
бования родителей и их согласия на брак сына по его
выбору.
Николай женился по любви в двадцатишестилетнем
возрасте, причем руки своей избранницы, Алисы Гессен-
ской, добивался долго, преодолевая множество препятст-
вий, в том числе и стойкое отсутствие интереса у отца
с матерью к этой партии. Симпатии двух молодых людей
развивались «крещендо» десять лет. Познакомились они
на свадьбе Сергея Александровича и старшей сестры Али-
сы, Эллы, в 1884 году. Через пять лет уже возникли
разговоры о помолвке, которая тогда не состоялась.
Характеризуя тогда свое состояние, цесаревич писал
своему «дорогому Сандро»: «Ты, разумеется, слышал, что
моя помолвка с Аликс Гессенской будто состоялась, но
это сущая неправда, это вымысел из ряда городских и
газетных сплетен. Я никогда так внутренне не страдал,
как эту зиму; даже раньше, чем они приехали в город,
стали ходить слухи об этом, подумай, какое было мое
положение перед всеми на вечерах, в особенности, когда
приходилось танцевать вместе. Она мне чрезвычайно
понравилась, такая милая и простая, очень возмужала,
если можно так выразиться...» .
В течение последующих нескольких лет циркулирова-
ли всевозможные предположения о невесте для Николая.
Назывались и обсуждались потенциальные претендентки
чуть ли не из всех владетельных домов Европы (одно
время, например, настойчиво говорили о Маргарите Гер-
манской, сестре императора Вильгельма). Брак наслед-
ника российской короны — это было крупное полити-
ческое событие, затрагивавшее интересы не только Рос-
сии, но и многих других стран, и оно могло внести коррек-
тивы в расстановку сил на мировой арене. Сам цесаревич
был готов к браку и признался Сандро в 1891 году:
«Я знаю, что мне пора жениться, так как я невольно все
чаще и чаще начинаю засматриваться на красивенькие
346
лица. Притом мне самому ужасно хочется жениться, ощу-
щается потребность свить и устроить свое гнездышко»31.
Однако всех претенденток отвергал, кроме той, с кото-
рой был уже так давно знаком. Отец и мать в конце кон-
цов уступили. В апреле 1894 года Николай поехал в
Германию, в Кобург, на свадьбу герцогини Саксен-
Кобург-Готской (той самой, которая потом стала женой
великого князя Кирилла Владимировича), и здесь 8 апре-
ля состоялась помолвка с Алисой Гессен-Дармштадт-
ской. Это было для Николая настоящей радостью, и он
писал матери: «Милая Мама, я тебе сказать не могу, как я
счастлив и также как я грустен, что не с вами и не могу
обнять Тебя и дорогого милого Папа в эту минуту.
Для меня весь свет перевернулся, все, природа, люди, все
кажется милым, добрым, отрадным. Я не мог совсем
писать, руки тряслись... хотелось страшно посидеть в
уголку одному с моей милой невестой. Она совсем стала
другой: веселою и смешной, и разговорчивой, и нежной.
Я не знаю, как благодарить Бога за такое его благодея-
ние»52.
Свою избранницу Николай всю жизнь любил и ценил
и всегда считал свой брак великим счастьем. Не может
не вызвать восхищения то ровное восторженно-любов-
ное чувство, которое Николай II питал к жене на
протяжении всего супружества. Через десять дней после
свадьбы записал: «Каждый день, что проходит, я благо-
словляю Господа и благодарю его от глубины души за то
счастье, каким Он меня наградил! Большего или луч-
шего благополучия на этой земле человек не вправе же-
лать. Моя любовь и почитание к дорогой Аликс растет
постоянно»53.
Прошло два десятка лет, но тональность дневнико-
вых признаний не изменилась: «Не верится, что сегодня
двадцатилетие нашей свадьбы! Редким семейным счасть-
ем Господь благословил нас; лишь бы суметь в течение
оставшейся жизни оказаться достойным столь великой
Его милости»54. Брак принес четырех дочерей и долго-
жданного сына Алексея, которого Николай просто бого-
творил. После женитьбы у Николая стали меняться
привычки: из любителя шумных встреч и продолжитель-
ных дружеских застолий он постепенно превратился в
человека, для которого семья и Бог составляли главное
содержание жизни, ее истинный смысл. Остальные дела и
заботы его глубоко и надолго не трогали, а душевный
347
покой он обретал в общении с «милой Аликс» и детьми.
С трепетным ожиданием Николай встречал появление
своего первенца, под знаком рождения которого прошел
почти весь первый год царствования. Алиса и Николай
решили: если будет мальчик, то назовут Павлом, а если
девочка — Ольгой. Этот выбор имен был согласован с
«дорогой мама», которая его одобрила. Мы не знаем,
какое состояние духа было у царицы накануне родов,
но в душе молодого императора в это время перемешива-
лись тревога и радость. И наконец 3 ноября 1894 г. в
Царском Селе в императорской семье появилась на свет
девочка. Вот как описал это событие счастливый отец:
«Вечно памятный для меня день, в течение которого я
много, много выстрадал! — писал он в дневнике.— Еще
в час ночи у милой Аликс начались боли, которые не
давали ей спать. Весь день она пролежала в кровати в
сильных мучениях — бедная! Я не мог равнодушно смот-
реть на нее. Около 2 час. дорогая Мама приехала из
Гатчины; втроем с ней и Эллой находились неотступно
при Аликс. В 9 час. ровно услышали детский писк, и все
мы вздохнули свободно! Богом нам посланную дочку при
молитве мы назвали Ольгой (имя трижды подчеркну-
то.— Авт.). Когда все волнения прошли и ужасы кончи-
лись, началось просто блаженное состояние при сознании
о случившемся! Слава Богу, Аликс пережила рождение
хорошо и чувствовала себя вечером бодрою»50.
Рождению следующих дочерей Николай всегда радо-
вался, но реагировал на эти события уже значительно
спокойнее. И лишь появление пятого ребенка, сына
Алексея, опять стало для Николая радостным потрясе-
нием. «Незабвенный великий день для нас, в который
так явно посетила нас милость Божья,— свидетельство-
вал царь 30 июля 1904 г. в дневнике.— В 1 1/4 дня у
Аликс родился сын, которого при молитве нарекли
Алексеем. Все произошло замечательно скоро, для меня,
по крайней мере. Утром побывал, как всегда, у Мама,
затем принял доклад Коковцева и раненного при Вафан-
гоу арт. офицера Клепикова. Она уже была наверху, и
полчаса спустя произошло это счастливое событие. Нет
слов, чтобы суметь отблагодарить Бога за ниспосланное
Им утешение в эту годину трудных испытаний! Дорогая
Аликс чувствовала себя очень хорошо. Мама приехала в
2 часа и долго просидела со мною, до первого свидания
с новым внуком. В 5 час. поехал к молебну с детьми,
348
к которому собралось все семейство. Писал массу теле-
грамм»56. Легко догадаться, что эта радость была вызвана
не только естественным чувством отца, получившего изве-
стие о рождении сына. На свет появился наследник
престола, человек, к которому должно перейти вековое
«семейное дело Романовых» — управление великой им-
перией.
По существующей традиции Алексея с малолетства
приобщали к государственным занятиям монархов, и
цесаревич присутствовал на приемах, парадах, смотрах,
еще не научившись говорить и ходить. В годы мировой
войны он уже неоднократно сопровождал отца в Ставку и
выезжал в различные действующие воинские подразделе-
ния. В октябре 1915 года, как сказано в приказе, «за
посещение армий Юго-Западного фронта вблизи боевых
позиций» ему даже была пожалована Георгиевская ме-
даль 4-й степени. В мае 1916 года цесаревич получил
свой первый и последний воинский чин — был произве-
ден в ефрейторы. Общение с Алексеем всегда доставляло
Николаю радость. Хотя этот ребенок и рос болезненным,
но не был капризным и отличался живым умом, непосед-
ливостью, упрямством и шаловливостью. Родители боро-
лись с двумя последними качествами, но в душе, особенно
Николай, всегда радовались проделкам и забавам сына и
относились к ним снисходительно.
Маленький принц был ласковым сыном, которого
очень любили родители и сестры. Все были обеспокоены
его здоровьем и считали необходимым заниматься его
воспитанием, что мальчика часто тяготило. Особенно он
любил общаться с отцом. Вместе они ловили рыбу,
катались на лодке, пекли на костре картошку и яблоки,
зимой обязательно строили в Царскосельском парке ле-
дяную башню, как и вообще занимались многими други-
ми, такими интересными и приятными для Алексея
вещами. Когда с отцом бывали в разлуке, а в годы миро-
вой войны это происходило много раз, он очень скучал
и почти каждый день писал. Приведем несколько его пи-
сем (уже с десяти лет наследник хорошо писал по-
русски и по-французски).
«Дорогой Папа. Сегодня я долго катался на моторе и
много правил. Я очень хочу видеть Тебя. Да хранит Тебя
Бог. Любящий Тебя Алексей» (24 сентября 1914 г.).
«Милый Душка Папа. Очень я обрадовался, когда узнал,
что мы победили. Я чувствую себя хорошо. Как Ты
349
поживаешь? Пиши! Да хранит Тебя Бог! Целую тебя.
Алексей» (25 октября 1914 г.). «Дорогой мой Папа! У нас
погода поганая. Холод такой, что вода вся замерзла.
Изредка идет снег. Башня цела, но свод уже растаял.
Вчера получил интересный подарок: мне прислал один
офицер из действующей армии стальную стрелу. Я теперь
читаю очень интересную книгу про Петра Великого,
которую мне подарила Мама. Все, слава Богу, здоровы.
Да хранит Тебя Бог. Любящий тебя Алексей» (16 апре-
ля 1915 г.). «Дорогой Папа! Башня еще больше обвали-
лась. Грязи много. Вчера я с Мама и сестрами был у
Ани (Вырубовой.— Авт.). Там были два акробата — отец
с сыном, две девочки, которые играли на ксилофоне, и
фокусник. Еще пела одна дама, а потом играли на бала-
лайках раненые. Это все продолжалось полтора часа. На-
деюсь, что приедешь к Пасхе! Кланяйся всем и, если
дедушка там (министр двора В. В. Фредерикс.— Авт.), то
и ему. Да хранит Тебя Господь Бог. Любящий Тебя и
целующий Тебя Твой покорный сын Алексей» (22 марта
1916 г.)57.
В приведенных строках нельзя не заметить глубокого
религиозного чувства, присущего Алексею, что было ха-
рактерно и для других членов царской семьи. Их также
отличали удивительная человеческая симпатия и уваже-
ние друг к другу, и не существует никаких свидетельств
того, что этот мир хоть единожды был нарушен ссорой
или размолвкой. В этой атмосфере взаимного согласия и
покоя Николай всегда отдыхал душой и черпал здесь
силы для государственных дел. Обязательным элементом
жизни в Царском стали продолжительные прогулки
главы семейства с кем-нибудь из дочерей по живописным
паркам и совместные посещения с детьми театров, выста-
вок и т. п. Когда же выдавался семейный вечер, то
они проводили его, как правило, все вместе за чтением
вслух (в большинстве случаев читал сам Николай) худо-
жественной или религиозно-духовной литературы, с не-
пременным обсуждением прочитанного.
Цари жили уединенно, последние годы почти исклю-
чительно в сравнительно небольшом и непарадном Алек-
сандровском дворце Царского Села. И чем меньше о них
знали, тем больше это разогревало воображение свет-
ских обывателей и «знатоков» придворной жизни всех
мастей, постоянно рождавших предположения и «прове-
ренные сведения» одно нелепее другого. Такова характер-
350
ная особенность недемократических систем, где власть
находится вне поля зрения общественности и вне ее конт-
роля, в силу чего сплетни и слухи приобретают немыс-
лимые масштабы. Наглядно это проявилось как раз в
России. Императорская власть здесь пала, окутанная
плотной паутиной инсинуаций, уверенно выдававшихся
многими за факты (некоторые из них дожили до наших
дней). К числу особо распространенных относились ут-
верждения об интимной близости царицы и Распутина,
о предательстве царицы, якобы работавшей в пользу Гер-
мании, о слабоумии царя, подпавшего под чары рас-
путинской шайки, и т. д. и т. п.
Последнюю императрицу не любили с первого дня.
И здесь каждое лыко ставили в строку. Амбициозный
С. Ю. Витте, увидев ее первый раз, нашел, что она краси-
ва, но успел разглядеть «нечто сердитое в складке губ»58.
Генеральша А. В. Богданович, наслушавшись разговоров
сановников, записала в дневнике: «Новую царицу тоже
не хвалят, находят, что у нее злое выражение лица и
смотрит она исподлобья»'4, а 3. Н. Гиппиус заметила:
«Царица никому не нравилась и тогда давно, когда
была юною невестой наследника. Не нравилось ее острое
лицо, красивое, но злое и унылое, с тонкими поджатыми
губами, не нравилась немецкая угловатая рослость»60.
Александра Федоровна, с детства испытав и много-
кратно пережив одиночество и нелюбовь окружающих,
встречала подобное отношение и в России, к чему относи-
лась с пренебрежительным безразличием и почти до
самого конца не стремилась изменить это положение.
Выполняя многочисленные церемониально-династиче-
ские обязанности, она смотрела на окружающий при-
дворно-аристократический мир с холодным отчуждением,
прекрасно сознавая всю фальшь и враждебность его.
«Дорогой Ники» заполнял ее жизнь, и она старалась
поддерживать и утешать родного человека, несшего тяже-
лое бремя верховной власти. Уже через несколько меся-
цев после замужества она писала своей немецкой прия-
тельнице: «Я чувствую, что все, кто окружает моего мужа,
неискренни, и никто не исполняет своего долга ради
долга и ради России. Все служат ему из-за карьеры и
личной выгоды, и я мучаюсь и плачу целыми днями, так
как чувствую, что мой муж очень молод и неопытен, чем
все пользуются»61.
Она много страдала в России, и в частности из-за
351
того, что ход событий не давал покоя императору, кото-
рому часто, под давлением неумолимого времени, прихо-
дилось поступать вопреки своим желаниям и убеждени-
ям. Она горько рыдала в октябре 1905 года в Петергофе,
когда Николай в соседнем зале обсуждал и подписывал
Манифест. Проведя большую часть своей юности в конс-
титуционной Англии, Александра Федоровна вслед за
мужем стала рьяной сторонницей самодержавия, причем
в самых крайних его формах. Она до конца была убеж-
дена, что такая форма правления является наилучшей
для страны. Власть царя в России она воспринимала как
абсолютно свободную от каких-либо ограничений, как
беспредельное право монарха жить и действовать лишь
в соответствии с собственными взглядами и представ-
лениями, как его неотъемлемое право «казнить и мило-
вать», не считаясь ни с кем и ни с чем. Она была убеждена,
что в силу «Божественной природы» монархии в этой ог-
ромной империи все обязаны беспрекословно подчинять-
ся воле самодержца.
Это было одно из главных и роковых заблужде-
ний императрицы. К началу XX века у исторических
прерогатив самодержца были известные пределы, не
имевшие законодательного оформления, но очерченные
традицией и политическими возможностями времени.
Любое значительное государственное решение почти
всегда являлось выражением коллективной воли, было
результатом определенных совместных усилий большего
или меньшего числа лиц, но никак не прихотью или
капризом одного венценосца. Появление Государствен-
ной думы внесло в это положение и законодательно-
правовой элемент регламентирования пределов власти.
Александра Федоровна всех этих политических нова-
ций не одобряла и всегда придерживалась взгляда, что
народу конституция не нужна, что все усилия по созда-
нию в России правового государства исходят от тех
представителей высшего общества, которых она, платя им
взаимностью, всегда не любила, презрительно называя
«бриджистами». Она считала, что боголюбивый и трудо-
любивый русский крестьянин всегда видел в императоре
право, справедливость, достоинство и величие и не нуж-
дался ни в каких законодательных палатах. Все же
попытки ограничить самодержавие вели к разрушению
России. В этом принципиальном мировоззренческом
пункте они с мужем были всегда едины, но если Нико-
352
лай вынужден был уступать, сообразуясь с политиче-
ской ситуацией момента, и довольно быстро принимал
новые реальности, то царица никогда до конца не
могла согласиться с тем, что не отвечало ее представ-
лениям.
Воля монарха есть воля России. В этом у Александры
Федоровны сомнений не было. Власть ее обожаемого
мужа опирается на Божественное Провидение, и перед
ней все должны склонять головы и трепетать, а деяния
его не подлежали обсуждению простых смертных. Труд-
но сказать, что явилось источником таких взглядов, но
уже к моменту воцарения Алиса-Александра была убеж-
денной сторонницей данной, как ей казалось, истины и
на этой позиции осталась навсегда. «Не позволяй другим
быть первым и обходить Тебя»; «Выяви свою волю и не
позволяй другим забывать, кто Ты»62,—вписала она в
дневник Николая еще в 1894 году.
Последние годы царствования эти постулаты она
повторяла в своих письмах Николаю постоянно. «Никто
не имеет права перед Богом и людьми узурпировать
Твои права» (22 января 1915 г.); «Будь более решитель-
ным и уверенным в Себе, Ты отлично знаешь, что пра-
вильно, и когда Ты прав и не согласен с остальными,
настой на своем мнении и заставь остальных его при-
нять... Монарх должен проявить свою волю. Будь уверен в
Себе и действуй» (4 апреля 1915 г.); «Помни, что Ты
император и никто не может брать столько на Себя»
(4 мая 1915 г.); «Они (т. е. министры.— Авт.) должны
научиться дрожать перед Тобой» (10 июня 1915 г.);
«Будь более самодержавным, покажи свою волю» (14 ию-
ня 1915 г.) и т. д.
Или вот, например, пассаж из ее письма от 24 июня
1915 г.: «Моего любимца всегда надо подталкивать и
напоминать ему, что он император и может делать все,
что ему вздумается. Ты никогда этим не пользуешься»63.
Представление о том, что ее муж может делать «все, что
вздумается», свидетельствовало о глубоком непонимании
Александрой Федоровной окружавшей действительности,
игнорировании ею того обстоятельства, что самодержа-
вие времен Петра I (которого она очень ценила) и
самодержавие Николая II — это во многом, очень во
многом были уже по сути разные институты. Однако ее
натуру всегда отличали качества, сослужившие ей недоб-
рую службу: неизменность убеждений и самоуверенное
23 Зак. № 375
353
упрямство. В этом она очень походила на мужа, но и
превосходила его.
Почти все первые десять лет супружества радость и
счастье Александры Федоровны были неполными. Ее все
больше мучило чувство вины перед «дорогим Ники» и
перед страной за то, что она не может подарить им
наследника. Мы не знаем и, наверное, никогда уже не
узнаем, сколько времени она провела в молитвах, как
просила Всевышнего смилостивиться и послать ей и
Николаю сына. Однако только этим она не ограничива-
лась. Веря с детства в силу различных примет, про-
рочеств, знамений и чудес, она уверовала в чудодействен-
ные свойства личности одного хироманта и целителя из
города Лиона, француза месье Филиппа (1849—1905),
ставшего своего рода предтечей Распутина. Он ей пред-
сказал рождение сына, и она всегда вспоминала имя
этого человека с глубоким почтением.
С ним в биографии Александры Федоровны связан
один удивительный эпизод, раскрывающий поразитель-
ную грань характера этой женщины и относящийся к
1902 году. Способность к самовнушению проявилась
самым неожиданным образом в том, что под воздейст-
вием предсказаний лионского чародея тридцатилетняя
императрица, мать четверых детей уверовала в то, что она
беременна, о чем сразу же стало широко известно.
Знаток закулисной придворной жизни статс-секретарь
А. А. Половцев рассказывал, что в середине августа
«царица призвала лейб-акушера Отта лишь для того, что-
бы посоветоваться о том, что она внезапно стала худеть.
Отт тотчас заявил ей, что она ничуть не беременна.
Объявление об этом было сделано в «Правительствен-
ном вестнике» весьма бестолково, так что во всех классах
населения распространились самые нелепые слухи, на-
пример, что императрица родила урода с рогами, которого
пришлось придушить, и т. д. Такой эпизод не поколебал
доверия императорской четы к Филиппу, который про-
должает в глазах их быть превосходным и вдохновен-
ным человеком»64.
И все же терпение и настойчивость были вознаграж-
дены. Летом 1904 года в Петергофе, в самый разгар
бесславной Русско-японской войны и почти через десять
лет после замужества, она родила сына. Однако безмер-
ная радость матери скоро была омрачена: выяснилось,
что долгожданный наследник страдает роковым недугом
354
гессенских герцогов — гемофилией. Эта семейная драма
послужила важнейшей причиной утверждения у подно-
жия трона мрачной фигуры Григория Распутина, став-
шего радостью и надеждой последних монархов и одно-
временно их проклятием. Обойти стороной эту тему
нельзя, хотя проанализировать всю распутинскую исто-
рию в данном случае не представляется возможным.
Существуют большие расхождения в определении
времени первой встречи Григория с царской четой: назы-
ваются и 1905-й, и 1906-й, и 1907 годы. В этот вопрос
можно внести полную ясность. Это произошло 1 ноября
1905 г. в Петергофе. В дневнике Николая за этот день
читаем: «Пили чай с Милицей и Станой. Познакоми-
лись с человеком Божиим — Григорием из Тобольской
губернии»65. Царь и царица находились в подавленном
состоянии духа. Общее положение дел в стране было
для них безрадостным. Несмотря на Манифест 17 октяб-
ря, умиротворения не наступило. Отовсюду шли сигналы
о беспорядках и насилиях. В такой мрачной атмосфере
и появился тот, кто утешил их беседой, предсказав
благоприятное и скорое завершение смут и волнений.
Никаких особых потрясений от первого общения с
Распутиным царь не испытал; беседы с «Божьими
людьми» давно были для него обычным делом, и некото-
рые встречи глубоко западали в душу. Он, например,
навсегда запомнил пророчества юродивой Паши из Са-
ровской пустыни (обители), предсказавшей ему при
встрече в 1903 году и войну с Японией, и убийство дяди
Сергея. Исполнялись и другие пророчества. Причем в
памяти оставалось почти исключительно то, что сбыва-
лось. Об этом всегда много говорили, припоминая различ-
ные детали и раскрашивая случившееся богатыми под-
робностями.
Первые год-два после знакомства Распутин еще не
стал для царя и царицы тем «дорогим Григорием», для
которого были открыты их души. Они с радостью встре-
чались и охотно слушали других носителей «высшей
правды». «В 4 часа к нам пришел человек Божий Дмит-
рий из Козельска около Оптиной пустыни,— записал
Николай 14 января 1906 г.— Он принес образ, напи-
санный согласно видению, которое он недавно имел.
Разговаривали с ним около полтора часа». С позиций
рационалистического XX века может возникнуть недо-
уменный вопрос: что могло связывать правителя огром-
23*
355
ной державы и каких-то безграмотных странников и
юродивых, с которыми он и жена разговаривали часа-
ми?! Этот вопрос уместен лишь в том случае, если отнять
у Николая и Александры право на душевную радость и
успокоение, которые давало верующему прикосновение к
Божественному откровению. Им, как и всем верующим
людям, нужны были совет, наставление в повседневной
жизни, которые обычные смертные дать не могли. Драма
последнего монарха во многом объяснялась тем, что
благочестивый христианин вряд ли вообще мог быть удач-
ливым правителем в новейшее время. Если родоначаль-
ник романовской династии, Михаил, в первой половине
XVII века имел возможность править, опираясь на веру и
молитву, находя в пророчествах и предсказаниях ответы
на многие вопросы, то через 300 лет требовалась уже
совсем другая опора.
До конца 1907 года встречи императорской четы со
«старцем Григорием» были случайными и довольно ред-
кими. Вторая встреча произошла через много месяцев
после первой, летом 1906 года, когда, посетив усадьбу
Анастасии Николаевны, там «видели Григория». Но ра-
дость от общения, как всегда в таких случаях, возникла.
Вот, например, запись Николая от 19 июня 1907 г.: «В 3
часа поехали с Аликс в ее двуколке на Знаменку... Встре-
тили Стану на террасе перед дворцом, вошли в него и
имели радость увидеть Григория. Побеседовали около ча-
са и вернулись к себе»66.
Между тем, слава сибирского молитвенника и пред-
сказателя постепенно росла в Петербурге. Даже
П. А. Столыпин, человек, далекий от мистических наст-
роений, летом 1906 года приглашал его помолиться у
постели его дочери, тяжело раненной террористами при
покушении на отца. Однако до широкой известности
Григория, той, можно сказать, шумной популярности,
окружившей его в последние годы монархии, было еще
очень далеко. В свете же он мало-помалу становился
экзотической фигурой, которой стали «угощать» гостей в
дорогих гостиных.
В 1908—1909 годах в высшем обществе шепотом
стали передавать друг другу сенсационную новость: в
царской семье появился советник, родом из Сибири,
какой-то мужик. Говорили, что раньше он был конокра-
дом, а потом стал сектантом-хлыстом. Слухи были неоп-
ределенные, никто толком ничего не знал, но это, тем не
356
менее, стало вызывать озабоченность в первую очередь
у тех, кто искренне стоял на страже самодержавия.
Дворцовый комендант В. А. Дедюлин счел своим долгом
сообщить начальнику петербургского охранного отделе-
ния генералу А. В. Герасимову, что у «Вырубовой появил-
ся мужик, по всей вероятности переодетый револю-
ционер», который бывает там в присутствии царя и
царицы67. Довольно быстро удалось установить, что к
революционной среде Распутин отношения не имеет и
что у него уже в это время существовала известная
духовная близость с самодержцем.
Последнее обстоятельство стало беспокоить минист-
ра внутренних дел и премьера П. А. Столыпина, пору-
чившего товарищу министра внутренних дел и шефу кор-
пуса жандармов генералу П. Г. Курлову установить за
Распутиным наблюдение. Собранные сведения (до нас
они не дошли) были неутешительными. Многие страни-
цы биографии этой личности не только не вызывали
никаких симпатий, но и производили отталкивающее
впечатление. Петр Аркадьевич прекрасно понимал, что
нахождение около венценосца человека с сомнительной
репутацией неизбежно будет дискредитировать его, тем
более что об этом рано или поздно станет широко из-
вестно. Враги трона и династии получат еще один козырь
в свои руки.
Имевшуюся информацию премьер решил представить
царю. Это была первая серьезная попытка «раскрыть
глаза государю» на облик человека, к которому монархи
питали такое расположение. Объяснение произошло ран-
ней весной 1911 года. Николай все выслушал, как всегда,
очень внимательно, поблагодарил и в конце заявил:
«Я знаю и верю, Петр Аркадьевич, что вы мне искренне
преданы. Быть может, все, что вы мне говорите,— прав-
да. Но я прошу вас никогда больше мне о Распутине не
говорить. Я все равно сделать ничего не могу»68. Точная
дата этого разговора неизвестна, но 4 июня, за три ме-
сяца до трагической гибели «сильного премьера», царь
записал: «После обеда имели радость видеть Григория
по возвращении из Иерусалима и с Афона»69.
«Радость видеть» император редко при встрече с
кем-либо испытывал. И уж если этой эмоции нашлось
место среди лапидарных и сухих ежедневных дневнико-
вых записей, то, надо думать, состояние духа у него было
действительно приподнятым. Что же произошло? Под
357
воздействием каких чар находился самодержец? Неуже-
ли только хорошее знание Священного писания, о кото-
ром говорили, могло так покорить сердце царя? Конеч-
но же, нет! Знатоков священных текстов было много.
Хватало и предсказателей. Распутин появился в числе
многих, а остался единственным не только по этим
причинам, которые не были определяющими. Как заме-
тила А. А. Вырубова, царь и царица «верили ему,
как отцу Иоанну Кронштадтскому, страшно ему верили;
и когда у них горе было, когда, например, наследник был
болен, обращались к нему с просьбою помолиться»70.
Роковой цепью, связавшей, как оказалось, навсегда,
семью последнего монарха и пресловутого старца, была
болезнь цесаревича Алексея. По имеющимся данным,
именно в конце 1907 года Г. Е. Распутин оказался
рядом с заболевшим наследником, «сотворил молитву» —
и положение ребенка улучшилось. О том, что вмешатель-
ство Распутина неоднократно изменяло в лучшую сторо-
ну течение болезни наследника, сохранилось довольно
много различных упоминаний, но конкретных, подлинно
документированных данных почти нет. Кто-то что-то
слышал, кто-то что-то знал от кого-то, но никто из
числа людей, оставивших письменные свидетельства,
ничего сам не видел.
Болезнь Алексея мать и отец никогда не делали темой
разговоров и уж тем более в случаях нездоровья никого
не подпускали к сыну. Только несколько самых-самых
«своих людей», от которых практически не было тайн,
могли стать свидетелями. Когда же к кровати цесаревича
подходил с молитвой-заклинанием Григорий Распутин,
такое имели возможность узреть лишь два-три лица из
ближайшего окружения, но никто из них описаний
происходившего не оставил. Слухов в этой области всегда
было больше, чем надежных фактов. Но одно можно
все-таки констатировать вполне определенно: Распутину
действительно удивительным образом неоднократно уда-
валось оказывать помощь маленькому принцу. Анализ
природы подобных воздействий находится за пределами
возможностей историка. Тут требуются серьезные и
объективные исследования медиков, которых пока нет, а
существующие «пробы пера» нельзя признать убедитель-
ными.
Николай И, лишенный амбициозных претензий на
гениальность, при принятии любых сколько-нибудь важ-
358
ных политических решений был склонен слушать умных
и знающих людей, тех самых «специалистов», мнением
которых постоянно интересовался. Правда, решения при-
нимались исходя из высшей^ часто только ему с Алисой
известной целесообразности. Но таково всегда было пра-
во самодержцев в России. Он прекрасно помнил, что
этой прерогативой пользовались и дед, и «дорогой папа»,
и никаких возражений тогда ни у кого это не вызы-
вало. При нем же, когда он по доброй воле, в интересах
дела выслушивал многих, только со всех сторон и было
слышно: «Ваше Величество! Такое решение опасно»;
«Ваше Величество! Этот человек, ставший министром,—
враг династии»; «Ваше Величество! Подобный шаг соз-
дает угрозу трону!» и т. д. и т. п. Любые распо-
ряжения самодержца, сделанные на основании реко-
мендаций одних, почти сразу же рождали возражения и
неудовольствие других. Находить решения, которые еди-
нодушно одобрило бы даже ближайшее окружение, не
удавалось. Вот, например, Совет министров. Все клялись в
верности своему государю, а даже в годы мировой войны
многие министры были заняты лишь взаимными интри-
гами и своим непосредственным обязанностям уделяли
недостаточно внимания. Некоторые были озабочены
больше тем, как бы понравиться либеральной фронде,
чем честно служить царю и Отечеству. «Поведение ми-
нистров злит меня» — подобные фразы неоднократно
можно встретить на страницах его писем.
Деятельность многих сановников часто доставляла
Николаю переживания. Это относится и к С. Ю. Витте,
умершему в феврале 1915 года. Известие о его кончине
император, этот верующий христианин, встретил чуть ли
не с радостью. Николай получил Витте «в наследство»
от отца, сделавшего безвестного человека еще в 1892 году
министром — сначала путей сообщения, а затем финан-
сов. Он ему так доверял! Не без его влияния Нико-
лай II пошел в 1905 году на столь трудное, казавшееся
ему невозможным решение: подписал Манифест 17 ок-
тября. Оказал такое доверие, сделал премьером. А тот,
уверявший, что демократические свободы принесут мир и
процветание, был занят больше удовлетворением своего
безудержного честолюбия и не смог воспрепятствовать
распространению кровавого насилия в конце 1905-го —
начале 1906 года. Кроме того, он постоянно плодил
сплетни, которые так или иначе задевали царскую семью.
359
После отставки Витте в апреле 1906 года Николай
не мог спокойно слышать имя «этого интригана». В нояб-
ре 1906 года писал матери: «Сюда вернулся на-днях, к
сожалению, гр. Витте. Гораздо умнее и удобнее было
бы ему жить за границей, потому что сейчас около
него делается атмосфера всяких слухов, сплетен и инси-
нуаций... Нет, никогда, пока я жив, не поручу я этому
человеку самого маленького дела»71. Свое обещание Ни-
колай сдержал, хотя за опального экс-премьера просили
многие, в том числе и Распутин, но он оставался не-
преклонен. В этом его всегда поддерживала и императри-
ца, платившая С. Ю. Витте взаимной ненавистью.
Николай и Александра последние годы были все
время озабочены поиском людей, достойных назначения
на должности в государственном и церковном управле-
нии. Критерием отбора вначале служили знания, опыт,
лояльность к царской семье. Постепенно, по мере роста
антиромановских слухов и настроений, самодержец и его
порфироносная советчица на первое место при оценке
конкретного человека стали ставить преданность трону, а
точнее, им лично. Говорят, что французский король
Людовик XIV любил повторять сочиненный им афо-
ризм: «Государство — это я». Взгляды последних рус-
ских монархов были близки к представлениям «короля-
солнца», с той лишь разницей, что в романовской форму-
ле вместо местоимения «я» стояло «мы».
Если человек бескорыстно предан императорской се-
мье, стоит на страже ее доброго имени и борется со
всякими инсинуациями, безропотно выполняет царскую
волю, то этот человек достоин быть призванным на
коронную, то бишь государственную, службу. Компетент-
ность и интересы дела подменила угодливость отдель-
ным людям. Такой принцип не мог быть оправдан в
делах государственных, но, тем не менее, именно он часто
определял назначения на высшие посты. Трудно сомне-
ваться в том, что императорская чета действительно
хотела блага стране — ведь она должна была передать
ее своему Алексею. Но созидала это благо в меру
своего разумения и прибегала к мерам, которые часто
ничего изменить к лучшему не могли.
Исходя из своего опыта, венценосцы считали, что
правил для управления Россией не существует, что этой
необозримой империей можно управлять, лишь опираясь
на Божественное Провидение. «Господи! Спаси! Укрепи!
360
Сохрани!» — на эти призывы и мольбы они последние
годы и уповали. «Все должно хорошо пойти, и так оно и
будет,— только нужно иметь терпение и уповать на
Господа Бога!»72 — делала вывод императрица. Казалось,
главное — распознать и привлечь к делу хороших, пре-
данных престолу людей, а все остальное должно полу-
читься само собой. Иллюзии рождали оптимизм, кото-
рый помогал жить. Александра Федоровна, считая себя
человеком проницательным, в чем не сомневался и муж,
уверилась, что рекомендация надежных людей — ее долг
перед Ники и перед Россией. Когда предлагали дру-
гие — она в этом много раз убеждалась,— то за этим поч-
ти всегда стоял скрытый личный интерес. Уж о чем, о
чем, а о неприглядной изнанке сановно-аристократиче-
ского мира царица хорошо была осведомлена. Она же,
любя царя больше жизни, могла рекомендовать лишь
тех, кто находил отклик в ее сердце, и, конечно же,
кроме общего блага у нее никаких иных побуждений не
было! В возвышенной чистоте ее помыслов не сомневался
и император.
Круг лиц, которых лично знала императрица, был
очень ограничен, и при всем ее самомнении она пони-
мала, что этого знания недостаточно. Старалась прини-
мать к сведению все то, что говорили те, кому она дове-
ряла. Но все равно, как только возникала потребность
нового назначения, неизбежно вставал вопрос: кого?
Иногда, правда, должности подбирались под конкретных
кандидатов, но такое случалось реже. Несмотря на
бесконечные раздумья и обсуждения, один неудачный
выбор сменял другой. «Где у нас люди? — сетовала
царица в сентябре 1915 года.— Я всегда тебя спраши-
ваю и прямо не могу понять, как в такой огромной стране,
за небольшим исключением, совсем нет подходящих
людей». На эту тему она много размышляла всегда, но
особенно весной 1916 года, после скандальной истории с
ее выдвиженцем на пост министра внутренних дел
А. Н. Хвостова, кандидатура которого была поддержана и
Распутиным и который (о ужас!), будучи министром,
вознамерился убить Григория. Было отчего впасть в
отчаяние. «Дорогой мой, как не везет! — восклицала
она в письме к мужу в марте 1916 года.— Нет настоя-
щих «джентльменов» — вот в чем беда. Ни у кого нет
приличного воспитания, внутреннего развития и принци-
пов, на которые можно было бы положиться. Горько
361
разочаровываться в русском народе — такой он отста-
лый; мы стольких знаем, а когда приходится выбирать
министра, нет ни одного человека, годного на такой
пост».
Императрицу интересовали не знания, опыт, адми-
нистративные навыки, а такие нравственные и этические
характеристики, как доброта, честность, смирение и
желание действовать наперекор всем и всему для испол-
нения воли монарха. Вот, например, ее оценка И. Л. Горе-
мыкина: «С ним я могу быть вполне откровенной, я его
знаю с тех пор, как замужем; он безгранично тебе пре-
дан»73. Царица считала, что этого достаточно для того,
чтобы он мог занять ведущий пост. Надежной опорой
являлся «дорогой Григорий», который был рядом с венце-
носцами. Чем сложнее становилась обстановка в стране,
тем нужнее было Николаю общество старца-проповед-
ника, тихим, вкрадчивым голосом говорившего о мире и о
любви, о надежде и благодати. Он нес с собой то, чего
все время, а в последние годы особенно, не хватало
венценосцам,— покой.
Духовная беседа — это важная, но только часть жиз-
ни монарха. (Кстати, этот вид досуга был широко рас-
пространен во многих русских благочестивых семьях.)
Они разговаривали, затем молились перед сном, а утром
жизнь царя шла своим чередом. Утренняя краткая мо-
литва, а потом бесконечные встречи, приемы, поездки,
доклады, бумаги. Из того, что Николай с семьей любил
беседы о добре и зле, о любви и смирении, о смысле
жизни, никоим образом нельзя делать вывод, что он
любил слушать разговоры «дорогого Григория» и
на другие, в первую очередь на государственно-полити-
ческие, темы. И уж тем более констатацией лишь самого
факта таких встреч нельзя подтверждать расхожий те-
зис о безусловном воздействии Распутина на царя. Не-
смотря на очевидную душевную близость Распутина к
царям, он признался генералу П. Г. Курлову, что «иногда
целый год приходится упрашивать государя и императри-
цу для удовлетворения какого-нибудь ходатайства»74.
В представлении императрицы мир людей разделялся
на два полюса: небольшой кружок «своих» и основную
массу «чужих». Видение же «своих» и реакция на них у
Николая и Александры не совсем совпадали. Это тот
редкий случай, когда они не были «одним целым». Импе-
ратор, как более выдержанный человек, относился ко
362
многим «чужим» спокойно, а иногда и сохранял друже-
ское расположение. У царицы все было более резким,
крайним. Она не желала такого человека ни видеть, ни
знать и тем более не хотела, чтобы он занимал сколько-
нибудь значительный государственный пост. «Разгони
всех, назначь Горемыкину новых министров, и Бог благо-
словит тебя и их работу»75,— неистовствовала она в пись-
ме. Поступить таким безответственным образом царь не
мог, хотя имел полное право назначать на любую долж-
ность любое лицо исключительно по своему усмотрению.
Это было действительно право монарха, и здесь Николай
никаких существовавших законов и традиций не нарушал.
Другое дело, что в политике часто поступают вопреки
букве нормативных положений; политическая стратегия
не может замыкаться в рамках существующих установ-
лений. К тому же издавна уже повелось, что в России,
где было мало законов и они были несовершенны, а
механизмы их реализации не отработаны, часто пренеб-
регали юридическими нормами.
Призывы императрицы «разогнать всех» демонстри-
руют, насколько она была далека от того, чтобы по-
пытаться прислушаться к недовольным голосам и поста-
раться хоть как-то завоевать общественные симпатии.
Но уж если она не уважала или не любила каких-то
людей, то с мнением их не желала вообще считаться.
Это относилось и к петербургским светским «сферам»,
и к думским кругам. Там же, в свою очередь, уже через
несколько месяцев после начала мировой войны были
убеждены, что царица — орудие в руках Распутина. Со-
гласно этим же «проверенным данным», императрица сов-
сем прибрала к рукам «бедного государя», не имевшего
сил противостоять ее волевому напору. На самом же деле
все было не совсем так, а чаще и совсем не так. Император
вынужден был считаться со многими обстоятельствами,
о которых царица в своем узком царскосельском мире
не знала или которым не придавала должного значения.
Рекомендации «дорогой Аликс» и мнение Григория для
Николая имели значение, но их желания и просьбы да-
леко не всегда становились волей монарха.
Показателен с точки зрения степени, характера и воз-
можностей распутинского влияния эпизод, относящийся
к 1915 году. В июне царица сообщила Николаю, что из
села Покровского пришла телеграмма, в которой Распу-
тин уведомлял, что собираются призвать в армию единст-
363
венного его сына Дмитрия. «Любимый мой,— писала
Александра,— что можно для него сделать? Кого это
касается? Нельзя брать его единственного сына». Письмо
царицы датировано 20 июня. В написанных затем не-
скольких посланиях Николая просьба «дорогого Григо-
рия» обойдена молчанием. Никаких попыток помочь ему
сделано не было, но не от жестокосердия, а потому,
что это противоречило бы долгу, святой обязанности
каждого взрослого мужчины встать на защиту Отечества.
В конце августа Распутин прислал телеграмму «своей
Аннушке», и Вырубова через царицу довела ее до сведе-
ния императора: «Первое объявление ратников вести,
узнайте тщательно, когда губерния пойдет наша. Воля
Божия это последние крохи всего мира, многомилостли-
вец Никола творящий чудеса». Еще раньше им было
передано прошение на имя царя, содержащее ходатайст-
во об отсрочке призыва сына. Императрица считала,
что «эту просьбу вполне можно удовлетворить».
Однако на все эти обращения Николай не реагировал.
Через несколько дней Александра Федоровна опять обра-
тилась к этой теме: «Наш Друг в отчаянии, что его сына
призывают,— это его единственный сын, который в от-
сутствие отца ведет все хозяйство». Реакции на это
жалостливое обращение опять не последовало. Было над
чем призадуматься Распутину. Вот она, царская милость!
Другом называют, совета спрашивают, он за их благо-
получие денно и нощно молится, а они? Единственного
сына от солдатчины защитить не могут. Да скажи госу-
дарь хоть одно слово за него — и никто бы не посмел тро-
нуть. Но царь не вмешивался.
Через несколько дней, уже в середине сентября,
тема помощи «нашему Другу» опять всплывает в перепис-
ке, и императрица довольно меланхолично по этому пово-
ду замечает: «Гр. (Григорий.— Авт.) прислал отчаянные
телеграммы о своем сыне, просит принять его в Свод-
ный полк (военное подразделение, составленное из пред-
ставителей всех полков гвардии и предназначенное для
охраны царя.— Авт.). Мы сказали, что это невозможно.
А. (Вырубова.— Авт.) просила Воейкова что-нибудь для
него сделать, как он уже прежде обещал, а он ответил,
что не может. Я понимаю, что мальчик должен быть
призван, но он мог бы устроить его санитаром в поезде
или чем-нибудь вроде этого. Он всегда ходил за лошадьми
в деревне; он единственный сын, конечно, это ужасно
364
тяжело. Хочется помочь и отцу и сыну. Какие чудные
телеграммы он опять прислал»76. В конце концов распу-
тинского сына все-таки призвали, и единственное благо-
деяние монаршее для него состояло в том, что его опреде-
лили в санитарный поезд императрицы, доставлявший с
передовой раненых в царскосельские госпитали. И все это
происходило тогда, когда в обществе уже уверенно гово-
рили «о всемогуществе этого временщика». Приведенная
история не может не поставить под сомнение широко
распространенные взгляды о всесилии Распутина.
Последние два с половиной года царствования Ни-
колая II были временем жестоких военных потрясений.
Россия втянулась в войну, которой никто не хотел и
которой все боялись. Цели ее были отвлеченными, до-
ступными пониманию лишь ограниченного круга лиц, и
призывы отстоять престиж империи, завоевать Черно-
морские проливы и водрузить крест на соборе Святой
Софии в Константинополе (Стамбуле) вызвать глубокого
отклика в народе не могли. Подавляющая часть насе-
ления даже не представляла, где находится Австро-
Венгрия или Германия и почему с ними надо воевать.
Русскому крестьянину были неведомы никакие Дарда-
неллы, и он не мог понять, почему надо за них идти на
войну и смерть. Но авторитарная власть живет по своим
законам. Она не спрашивает у «низов», она им лишь
«ниспосылает» свои решения, которые надлежит неукос-
нительно выполнять. Такая война убивала и калечила не
только физически, но и нравственно, так как чем дальше,
тем больше бессмысленное насилие и кровь ее во мно-
жестве ковали людей «железной воли» и «неколебимых
принципов», которые стали вскоре созидателями неви-
данного и грандиозного общества коллективного счастья.
1917 год очень во многом был результатом 1914-го.
Война все довела до предела, обострила конфликты,
усугубила отчуждение и изоляцию высших носителей
власти, способствовала разложению и деформированию
морали, так как утверждала в сознании многих людей
представления о возможности насилия для достижения
политических целей. Война была неудачной для России,
но иной она вряд ли вообще могла стать.
Николай II не хотел войны. После горького урока
русско-японской кампании он прекрасно осознавал, что
365
любой вооруженный конфликт неизбежно принесет стра-
дания, лишения, смерть. В глубине души он всегда был
противником насилия, а когда ему приходилось так или
иначе к нему прикоснуться, то неизбежно испытывал
сожаление, а часто и раскаяние. Понимал он и то, что
любая неудачная война таила в себе угрозу революцион-
ного взрыва, повторения всего того кошмара, который
они пережили с Аликс в 1905—1906 годах. Знал он и
то, что на пути победоносной и быстрой военной кампа-
нии много различных препятствий, связанных и с тем,
что начатое незадолго до того перевооружение русской
армии было еще в полном разгаре. Ее техническая осна-
щенность и огневая мощь существенно уступали герман-
ским. Все это Николай понимал. Однако он не хотел и не
имел права пойти на предательство, совершить, по его
мнению, такой аморальный поступок, бросив на растер-
зание дружественную страну (Сербию). Кроме того, это
означало бы потерю престижа и в России, и в мире.
Встать на защиту славян и России — в этом был его долг,
а монарший долг — святая обязанность, это угодное Богу
дело. Как же можно уклониться от него? Безысходность
диктовала военный выбор, и он был сделан.
Великий князь Константин Константинович со слов
Николая II описал в своем дневнике события, пред-
шествовавшие войне. Приведем выдержку из этого доку-
мента, относящуюся к кульминационному моменту —
дню принятия окончательных решений. «19 июля, в день
Святого Серафима, столь почитаемого Государем, выхо-
дя от всенощной, он узнал от графа Фредерикса (ми-
нистр императорского двора.— Авт.), с которым для ско-
рости говорил по телефону Сазонов (министр иностран-
ных дел.— Авт.), что у последнего был Пурталес (по-
сол Германии.— Авт.) с объявлением войны России Гер-
манией. При этом Пурталес вручил Сазонову бумагу,
в которой содержались оба ответа германского прави-
тельства на случай как благоприятного, так и неблаго-
приятного ответа России относительно прекращения мо-
билизации. Не знаю, что руководило послом, растерян-
ность или рассеянность. Итак, нам была объявлена
война. Государь вызвал к себе английского посла Бьюке-
нена и работал с ним с 11 вечера до 1 час. ночи. Государь
совершенно свободно, как сам он выразился мне, пишет
по-английски; но должны были встретиться некоторые
технические термины, в которых он не был уверен.
366
Бьюкенен тяжкодум и медлителен. С ним сообща Госу-
дарь сочинил длиннейшую телеграмму английскому коро-
лю. Усталый, во 2-м часу ночи зашел он к ждавшей его
Императрице выпить чаю; потом разделся, принял ванну
и пошел в опочивальню. Рука его уже была на ручке
двери, когда нагнал его камердинер Тетерятников с
телеграммой. Она была от императора Вильгельма; он
еще раз (уже сам объявив нам войну) взывал к миролю-
бию Государя, прося о прекращении военных действий.
Ответа ему не последовало»77.
Во главе армии был поставлен двоюродный дядя Ни-
колай Николаевич (внук Николая I), который был давно
приставлен к военному делу: в 1895—1905 годах состоял
генерал-инспектором кавалерии, с 1905 по 1908 год
возглавлял Совет государственной обороны, а затем стал
командующим войсками гвардии и Петербургского воен-
ного округа. Этот Романов был хорошо известен в вой-
сках, пользовался в офицерской среде авторитетом, что
и определило назначение его на пост главнокомандую-
щего всеми вооруженными силами России.
Война изменила облик страны, уклад жизни людей и
семей, в том числе и императорской. Все теперь должно
было работать на победу. Для Николая, Александры и
их детей служить России было обязанностью, ради
чего приходилось отказываться от многих приятных
привычек. За победу они молились, к ней были направ-
лены все их помыслы. Она непременно должна была
скоро наступить — ведь справедливость и благословение
Божие на стороне России! Коварная и жестокая Герма-
ния должна была быть повержена!
Алиса-Александра, будучи наполовину немкой, ника-
ких прогерманских настроений не имела, хотя в Германии
оставалось несколько близких родственников. Во время
войны высказывала антигерманские мысли в своих
письмах мужу, перед которым всегда была абсолютно
откровенна, и уже в сентябре 1914 года заметила, что
поведение немцев унизительно и позорно78. Однако
по поводу ее якобы германофильства было много предпо-
ложений и утверждений, но никаких фактов в пользу
этого никогда не приводилось. Между тем, именно слухи
о предательстве царицы очень способствовали распрост-
ранению антиромановских настроений в стране и в армии.
В течение первых месяцев войны порочащих власть
сплетен и слухов было мало. Всех объединил единый
367
патриотический порыв. Царица и ее старшие дочери по-
шли работать медсестрами в царскосельские лазареты.
В конце октября 1914 года Александра сообщала мужу:
«В первый раз побрила солдату ногу возле и кругом
раны. Я сегодня все время работала одна». В госпитале не
чуралась самой сложной и неприятной работы. Вот,
например, ее отчет о медицинской службе за 20 ноября
1914 г.: «Сегодня утром мы присутствовали (я, по обык-
новению, помогала подавать инструменты, Ольга проде-
вала нитки в иголки) при нашей первой ампутации
(рука была отнята у самого плеча). Затем мы все зани-
мались перевязками (в нашем маленьком лазарете), а
позже очень сложные перевязки в большом лазарете.
Мне пришлось перевязывать несчастных с ужасными
ранами... они едва ли останутся мужчинами в будущем,
так все пронизано пулями... страшно смотреть,— я все
промыла, почистила, помазала иодином, покрыла вазели-
ном, подвязала,— все это вышло вполне удачно,— мне
приятнее делать подобные вещи самой под руководством
врача»79.
Вера в Бога, любовь к ненаглядному Ники и его
России, обожание своего Алексея — «солнечного луча» и
нежность к милым дочерям — все это было с ней всегда.
Война добавила иные заботы и новые переживания. Как
там дела на фронте? Когда же кончится весь этот ужас-
ный кровавый кошмар? Извещения о гибели близких
стали получать и придворные, что огорчало императрицу,
которая всегда находила для них слова утешения и со-
чувствия. В царской семье никогда и раньше не были при-
няты шумные развлечения, а после начала войны уклад
жизни стал еще более аскетичным. Работа в госпита-
лях, беседы с ранеными, подготовка вещей для санитар-
ных поездов, встречи с фронтовыми офицерами и, конеч-
но же, ежедневная молитва заполняли большую часть
времени. В феврале 1915 года она сообщала мужу:
«Я ненадолго пойду в церковь, это так облегчает,— это
да работа и уход за этими славными молодцами —
вот вся моя утеха»80.
В силу повышенной эмоциональности Александре не
всегда удавалось сохранять самообладание, а окружав-
шее ее горе угнетало: «Я иногда мечтаю заснуть и про-
снуться, только когда все кончится и водворится повсюду
мир — внутренний и внешний»81. Эта ее мечта не осу-
ществилась; ей не суждено было уже больше жить в
368
спокойном мире. Но свой долг женщины-христианки она
выполняла с честью и до конца. Как бы ни относиться
к последней императрице, нельзя не признать, что ее
«госпитальная служба», ее удивительное сострадание
простым солдатам и офицерам являлись беспрецедент-
ными в русской истории. Много в прошлом страны
было войн, много было крови и страданий, но никогда
ни до, ни после жена никакого правителя в нашем Оте-
честве не сделала лично так много для простых ране-
ных. Через ее руки прошли сотни человек, она успокоила
и утешила множество измученных болью, искалеченных
людей, но никто ни разу не написал об этом.
В семье Романовых все понимали, что главные тяготы
суровых военных испытаний несет император Николай.
Он оставался верховным правителем в стране, вступив-
шей в жесточайшую военную схватку. Экономическая,
общественная, административная сферы жизни огром-
ной империи начинали перестраиваться в соответствии
с условиями и потребностями времени. Приходилось
спешно решать множество проблем самого различного
характера. Но царь всегда особо интересовался военными
вопросами, а после 19 июля (1 августа) этот интерес
стал всепоглощающим, и положение дел на двух основ-
ных фронтах — Северо-Западном (против Германии) и
Юго-Западном (против Австро-Венгрии) — было все
время в поле его зрения (к концу года открылся еще и
Кавказский фронт против Турции).
Военная кампания началась блестящим прорывом
русских войск в Восточной Пруссии, но успешно начатое
наступление через две недели закончилось разгромом.
Николай II записал 18 августа: «Получил тяжелое изве-
стие из 2-й армии, что германцы обрушились с подав-
ляющими силами на 13-й и 15-й корпуса и обстрелом
тяжелой артиллерии почти уничтожили их. Ген. Самсо-
нов (Александр Васильевич, генерал от кавалерии, коман-
дующий армией.— Авт.) и многие другие погибли». Не-
смотря на все свое самообладание и кажущуюся душев-
ную отстраненность, Николай II остро переживал самсо-
новскую катастрофу и, как позднее признавался, тогда
впервые ощутил «свое старое сердце»82. На галицийском
направлении против Австро-Венгрии дела разворачива-
лись значительно успешнее, что по-настоящему радовало.
«Днем получил радостную весть о взятии Львова и Га-
лича! Слава Богу! Погода тоже стояла светлая... Неверо-
24 Зак. № 375
369
ятно счастлив этой победе и радуюсь торжеству нашей
дорогой армии»83.
Первый свой визит в Ставку и поездку в прифронто-
вую полосу Николай II осуществил почти через два меся-
ца после начала военных действий. Император со свитой
выехал 20 сентября. Пребывание в Ставке было непро-
должительным, и 26 сентября император, по его словам,
«вернулся в лоно дорогой семьи». Однако все более про-
должительные разлуки с «возлюбленной душкой-женой»
(как он ее называл в письмах) и детьми становились
неизбежными, и с этим приходилось мириться. Алиса-
Александра каждое расставание воспринимала чуть
ли не как драму; не успевал Николай еще доехать до
места, а вслед ему уже летел крик отчаяния: «Мой не-
наглядный! Как ужасно чувствовать одиночество после
твоего отъезда, хоть со мной и остались наши дорогие
дети,— с тобой уходит часть моей жизни,— мы с тобой
одно!»; «Снова пишу тебе письмо. Ты прочтешь его завт-
ра в поезде, которой умчит тебя от нас. Эта разлука не
будет долговременной, и все же она так тяжела, но я не
стану жаловаться...»; «Так грустно было видеть тебя
уезжающим в одиночестве, сердце кровью обливалось»84.
В начале 1916 года Николай II писал жене: «Ты очень
верно выразилась в одном из своих последних писем,
что наша разлука является нашей собственной личной
жертвой, которую мы приносим нашей стране в это
тяжелое время. И эта мысль облегчает мне ее пере-
носить»85.
Второй раз он поехал в Барановичи в конце октября.
Вплоть до лета 1915 года он будет посещать этот не-
большой городок, где разместился «мозговой центр воен-
ной России», регулярно, в интервале трех-четырех недель.
Прибывая в Ставку к «Николаше», царь выслушивал
доклады, гулял, принимал участие в совещаниях, но
старался не вмешиваться в текущие оперативные дела
командования. Он ездил на позиции, осматривал поля
сражений, военные укрепления и дислокации войск, при-
нимал парады и смотры, встречался с офицерами, наг-
раждал медалями, орденами и памятным оружием, но
свои суждения и представления о ведении войны не навя-
зывал, считая, как всегда, что разработкой конкретных
планов должны заниматься специалисты в лице команд-
ного состава.
Но нужды армии ему были хорошо известны, и Ни-
370
колай II как глава государства старался разрешить
возникшие проблемы и помочь удовлетворению настоя-
тельных нужд армии. «Единственным большим и серьез-
ным затруднением для наших армий является то, что у
нас опять не хватает снарядов,— писал он 19 ноября
1914 г.— Поэтому во время сражений нашим войскам
приходится соблюдать осторожность и экономию, а это
значит, что вся тяжесть боев падает на пехоту; благодаря
этому потери сразу сделались колоссальны. Некоторые
армейские корпуса превратились в дивизии; бригады рас-
таяли в полки и т. д. Пополнения прибывают хорошо,
но у половины нет винтовок, потому что войска теряют
массу оружия»86. Основные трудности в этой области
совместными усилиями государственных ведомств и об-
щественных организаций удалось в основном устранить
лишь к концу 1916 года.
В первый год войны царь посещал не только Барано-
вичи и близлежащие фронты, но и многие другие
районы. Назовем лишь некоторые пункты и территории,
где он побывал в первые месяцы 1915 года. Они подроб-
но перечислены в камер-фурьерских журналах. Январь:
Киев, Полтава, Севастополь, Екатеринослав; февраль:
Гельсингфорс (Хельсинки); март — апрель: Львов, Пере-
мышль, Каменец-Подольский, Броды и другие места Га-
лиции, а также Николаев, Одесса, Севастополь, Тверь
и т. д. Он знакомился с положением дел на месте, вы-
слушивал рапорты должностных лиц, совершал объезды
различных территорий, осматривал хозяйственные и
военные объекты.
В первой половине 1915 года на театре военных
действий разворачивались важные события. Год начался
удачными операциями русской армии на Юго-Западном
фронте, и к марту австрийская армия понесла серьезные
поражения и уступила всю Галицию. Возникла вероят-
ность скорого выхода Австро-Венгрии из войны. Гер-
мания, стремясь изменить подобный ход событий и
воспользовавшись затишьем на всем Западном фронте,
бросила против России большие военные силы, оснащен-
ные мощной артиллерией. Весной и летом 1915 года
русская армия приняла участие в серии кровопролит-
ных сражений, в которых понесла огромные потери, глав-
ным образом из-за нехватки вооружений и боеприпасов.
С конца апреля события развивались не в пользу Рос-
сии, хотя в сражениях были задействованы лучшие
24*
371
войска и даже цвет армии и опора монархии — гвар-
дейские части.
Император был удручен. Надежда на окончание войны
в скором будущем исчезала. Оставалась же с ним вера в
милость Всевышнего, и 21 июня он писал матери: «И Ты
и Мы все здесь живем, очевидно, одними чувствами,
одними мыслями. Больно отдавать то, что было взято
с таким трудом и с огромными потерями в прошлом
году. Теперь к германцам и австрийцам подошли под-
крепления, но и нашим войскам также посланы свежие
корпуса, в том числе и гвардейский; так что надо ожидать
скоро большое сражение. Помог бы Господь нашим
героям остановить их! Все от Бога, и потому надо верить
в его милость!»*'.
Натиск «прок.1ятых тевтонов» принудил русскую ар-
мию отойти на восток, оставив Галицию, Польшу и не-
которые другие районы. Пришлось срочно эвакуировать и
Ставку главнокомандующего из Барановичей. В августе
она была перенесена в город Могилёв. События лета
1915 года по всему походили на огромную военную
катастрофу, и командование какое-то время было просто
деморализовано военными поражениями. Еще в мае, ког-
да только разворачивалось наступление немцев, Николай
приехал в Ставку и застал там картину полного уны-
ния. «Бедный Н. (великий князь Николай Никола-
евич.— Авт.), рассказывая мне все это, плакал в моем
кабинете и даже спросил меня, не думаю ли я заме-
нить его более способным человеком. Он нисколько не
был возбужден, я чувствовал, что он говорит именно то,
что думает. Он все принимался меня благодарить за то,
что я остался здесь, потому что мое присутствие
успокаивало его лично»88.
Лето 1915 года — время многих окончательных реше-
ний Николая II. Груз проблем нарастал, а изменений к
лучшему не происходило. Страну все явственнее охваты-
вала волна всеобщего недовольства. Критические оценки
и суждения о положении дел в России делались как бы
общепринятыми; их уже не боялись высказывать не толь-
ко думские депутаты и различные общественно-пар-
тийные деятели, но и простые «подданные Его Вели-
чества», как бы теперь сказали, люди с улицы. Эти раз-
говоры и настроения создавали особенно напряженную
атмосферу вокруг не только собственно военных неудач,
но и усугублявшихся экономических трудностей. Не хва-
372
тало сырья и энергии, росла дороговизна, оказалась
расстроенной транспортная система, свертывалось произ-
водство в ряде секторов хозяйства, что влекло рост без-
работицы.
Требовались новые неимоверные усилия для улучше-
ния ситуации, и Николай П надеялся на понимание и
поддержку со стороны общественных кругов. Но его ожи-
дания не оправдались. Кредит доверия был исчерпан.
На думской сессии летом 1915 года большинство депу-
татов, «сомкнув ряды», выступили против самодержав-
ной власти с требованиями создать «кабинет обществен-
ного доверия». Все это угнетало и нервировало царя.
Николай в этот период, разумеется, понимал, что серьез-
ные реформы государственного управления неизбежны.
Но в то же время он не сомневался, что проводить их во
время войны — безумие. Прекрасно император осознавал
и то, что именно война обострила все старые проблемы
и постоянно рождала новые. Срок ее окончания, а внача-
ле у всех была уверенность, что она будет скоротечной,
постоянно отодвигался; с лета 1915 года он стал вообще
неразличим. Император постоянно думал о том, что же
сделать, чтобы переломить ход войны в пользу России и
добиться победоносного мира. В конце концов в августе
он сделал то, к чему давно подталкивала императрица
со своим «духовным поводырем»: принял на себя коман-
дование армией.
Смысл этого поступка был довольно простым и объ-
яснялся во многом представлениями венценосца о без-
граничной любви народа к царю. Ему казалось, что если
во главе войск встанет помазанник Божий, то простые
солдаты, воодушевленные его предводительством, вос-
прянут духом и сокрушат врага. Несомненно, сам факт
принятия командования в период тяжелых неудач гово-
рит о большом личном мужестве монарха. Николай II
всегда считал, что в дни военных испытаний обязан нахо-
диться на поле сражений. Раз армии плохо, император
тем более должен быть с ней. К тому же великий князь
Николай Николаевич не мог оправиться от шока пораже-
ний и просил об отставке. Николай и Александра подроб-
но обсуждали этот шаг и окончательно убедились в его
необходимости в конце июля 1915 года (царица давно
уже не сомневалась в благотворности подобной акции).
Время же работало против Романовых. Положение на
фронтах коренным образом не менялось: отдельные удач-
373
ные локальные операции сменяли длительные периоды
позиционного затишья. Отсутствие надежды на скорое
окончание войны и вызванная ею дестабилизация жизни
страны рождали отчаяние и возмущение. К 1916 году пат-
риотические восторги уже давно были в прошлом, а в
обществе царило глубокое брожение. Постоянно стали
звучать утверждения о шпионах и предательстве. Кто же
мог быть виноват во всех бедах и неудачах? Конечно же,
агенты Германии, засевшие на ключевых постах в госу-
дарстве и стремившиеся погубить Россию! Объяснять
собственные неудачи интригами и происками других —
такой подход был традиционен для русского националь-
ного сознания. Жестокая война лишь добавила к этому
новые штрихи в виде шпиономании. В обществе постоян-
но говорили об антигосударственной деятельности шпио-
нов, и многие верили в их страшную и роковую силу.
Под подозрение попадали и обычные лавочники, профес-
сора университетов и даже члены правящей династии,
особенно Александра Федоровна. Распутина же вообще
иногда представляли главой некоей шпионской шайки.
Постоянно пересказывавшиеся сначала неясные, а за-
тем все более отчетливые предположения приобретали
характер утверждений, и общественность в конце концов
уверовала в то, что императрица Александра работала на
Германию. Никаких доводов в пользу такой сокруши-
тельной версии не приводилось, кроме одного: она ведь
немка! (О том, что она наполовину англичанка, никто и
не вспоминал.) Как власть должна была самоизолиро-
ваться от общества и как это самое общество должно
было оторваться от власти, чтобы подобный абсурд мог
завладеть сознанием людей! Уже после падения монар-
хии А. Ф. Керенский не стеснялся задавать бывшей
царице вопросы на эту тему, хотя подобный разговор
доставлял ей огромную и очевидную муку.
Царь ощущал внутренний раскол страны и понимал
таившуюся здесь опасность. Несмотря на весь свой фата-
лизм, игнорировать эту трагическую разобщенность он не
мог. Но принимаемые решения ничего, в сущности,
решить не могли. Все и вся в административном эше-
лоне России находились в состоянии оцепенения, ожидая
дальнейшего развития событий — кто со страхом, кто с
надеждой. Любимец Николая II министр А. Д. Прото-
попов, говоря о периоде заката монархии, заметил:
«Всюду было будто бы начальство, которое распоряжа-
374
лось, и этого начальства было много, но общей воли,
плана, системы не было и быть не могло при общей розни
среди исполнительной власти и при отсутствии законо-
дательной работы и деятельного контроля за работой ми-
нистров»89.
Когда-то П. А. Столыпин писал Николаю II, что «для
государственного человека нет большего проступка и
большего греха, чем малодушие»90. Стойкости и реши-
тельности императору действительно не хватало, но не от-
того, что не было желания «правильно править», а от
отсутствия представления о том, как и, что называется,
куда править. Радикалы хотели загнать страну в «царство
труда»; либералы мечтали оказаться со своими имениями,
особняками, гонорарами и социальным положением в
стране, где бы царили английские порядки; «правиль-
ные монархисты» желали вернуться во времена
Александра III, а еще лучше — Николая I. Все гово-
рили о справедливости, об исторических корнях и вели-
чии России, о своих правах и чужих обязанностях, но в
этой какофонии искренних мыслей, амбиций, наивных
политических порывов, корыстных устремлений, эгоизма,
заблуждений, ненависти и отчаяния трудно было отде-
лить «зерна от плевел» и понять свою судьбу и судьбу
страны. Никто не знал будущего, но очень многим каза-
лось, что они его предвидят. Император не заблуж-
дался насчет собственных провидческих способностей.
Он верил, что грядущее ведает один лишь Всевышний,
как и то, кто чего стоит на земле. Смертным не дано такое
разуметь. Николаю были понятны и близки размышле-
ния Распутина, наставлявшего: «Узнаешь себя, когда
умрешь, а кто при жизни себя хочет узнать, тот глуп. Ког-
да умрем, тогда дела наши нас покажут. Никто сам
себя не узнает — всего себя никогда не узнаешь. Когда
бы мы себя знали— мы были бы Боги, а ведь Господь
Бог наш»91.
Отстраненность монарха от сложных политических
проблем не делала их менее острыми. В 1916 году уже
стало очевидным, что у власти нет будущего. Это была
трагедия системы и людей, которых она производила.
В исторической запрограммированности крушения мо-
нархии таилась причина того, что последние сановники и
царедворцы не блистали талантами. Хотя при истори-
ческой оценке их необходим сбалансированный подход.
Следует отметить, что и в числе победителей было слиш
375
ком мало фигур, сумевших в памяти потомков сохранить
на сколько-нибудь длительный период монументальность
облика, либерального или революционного. Разве не было
трагедией России, что на смену дворянско-чиновным
«рамоли» революция вытолкнула на политическую аван-
сцену таких деятелей, как П. Н. Милюков и А. Ф. Керен-
ский, которые умели произносить яркие речи на банкетах
и собраниях единомышленников, но не поняли время, не
могли и не сумели стать национальными лидерами, хотя
и претендовали на это?
Беспокойство охватывало и императорскую фамилию.
Царь всегда в России был выше суждений толпы; прежде
она никогда не смела публично обсуждать его действия,
а уж тем более касаться семейной жизни императора.
И уж коль до этого дошло, то, значит, дело плохо. Если
бы об этом говорили только в салонах, было бы еще пол-
беды, но ведь это стало темой разговоров у простолюди-
нов и в армии, и в тылу. Престиж власти и сила вла-
сти — вещи неразрывные. Как этого не понимает Ники?
Может быть, правду говорят, что он загипнотизирован
этим Распутиным? Или его действительно опоили каки-
ми-то страшными бадмаевскими порошками и он потерял
волю, подпав под влияние своей Алисы? Вопросы возни-
кали, но ответов не было. Непонятное, как казалось, пове-
дение императора не могли объяснить даже многие его
родственники.
На протяжении 1916 года некоторые члены Дома Ро-
мановых предпринимали попытки «раскрыть глаза» само-
держцу на опасность сложившейся ситуации. Неизменно
возникала при этом довольно щекотливая тема — Распу-
тин.
Сестра царицы, княгиня Элла, будучи чрезвычайно
благочестивой верующей, чутко относившейся к неспра-
ведливости и не принимавшей светской лжи молчания,
сочла неуместным оставаться в стороне. Несколько раз
она заговаривала с Николаем. Император, имея боль-
шую душевную симпатию к свояченице, всегда отшучи-
вался и прерывал выспренние монологи Эллы каким-
нибудь шутливым замечанием. Серьезного разговора не
получалось. Последнее объяснение состоялось в конце
1916 года, и, как позже заметила сама великая княгиня,
тогда она сказала, что «Распутин раздражает общество и,
компрометируя царскую семью, ведет династию к гибе-
ли». В ответ она услышала от Алисы, что Распутин —
376
великий молитвенник, что все слухи — клевета, и ее по-
просили «не касаться более этого вопроса»92.
В середине ноября 1916 года муж графини Сони
Меренберг, проживавший вместе с ней в Лондоне вели-
кий князь Михаил Михайлович, близкий к английскому
двору, прислал письмо царю, в котором писал: «Я только
что возвратился из Бэкингемского дворца. Жоржи (анг-
лийский король Георг.— Авт.) очень огорчен политиче-
ским положением в России. Агенты Интеллидженс Сер-
вис, обычно очень хорошо осведомленные, предсказы-
вают в России революцию. Я искренне надеюсь, Ники,
что ты найдешь возможным удовлетворить справедливые
требования народа, пока еще не поздно»93.
Однако наиболее резкое послание отправил царю из-
вестный историк, председатель Императорского истори-
ческого общества великий князь Николай Михайлович, в
письме которого были такие строки: «Неоднократно ты
мне сказывал, что тебе некому верить, что тебя обманы-
вают. Если это так, то же явление должно повторяться
и с твоей супругой, горячо тебя любящей, но заблуждаю-
щейся, благодаря злостному, сплошному обману окру-
жающей ее среды. Ты веришь Александре Федоровне.
Оно и понятно. Но что исходит из ее уст — есть результат
ловкой подтасовки, а не действительной правды. Если ты
не властен отстранить от нее это влияние, то, по крайней
мере, огради себя от постоянных, систематических
вмешательств этих нашептываний через любимую тобой
супругу... Если бы тебе удалось устранить это постоян-
ное вторгательство во все дела темных сил, сразу нача-
лось бы возрождение России и вернулось бы утраченное
тобой доверие громадного большинства твоих поддан-
44
ных» .
Царь испытывал глубокие сомнения, только усилив-
шиеся после посещения им дорогой матушки в конце
октября в Киеве, где она жила последние месяцы почти
безвыездно. Она тоже просила его обратить внимание
на настроение общества. Но почему все кругом недоволь-
ны? Этот вопрос не давал покоя. Что-то надо было
делать, но что? Мысли были безрадостные. Великим
князьям легко давать советы; они не несут ни за что от-
ветственности. Положение монарха совсем другое. Он
отвечает перед Богом, Россией и перед своим сыном,
наконец! А все эти думские болтуны, с которыми заигры-
вали некоторые родственники, тот же Николай Михай-
377
лович, они перед кем в ответе? Ведь до чего дошло: стали
обсуждать их с Алисой семейную жизнь! Как они не
могут понять, что молитвы Распутина охраняют жизнь
наследника, и, если бы не его заступничество перед
Всевышним, неизвестно, могла бы Россия до сих пор
иметь законного цесаревича или нет. Разве этим можно
пренебречь? Наверное, слишком мягок он всегда был со
своей родней, а ведь еще когда-то П. А. Столыпин призы-
вал его не давать воли великим князьям, непременно
держать их в узде! Николай был убежден, что их с Аликс
благополучие охраняет Господь. Ведь сколько было вся-
ких потрясений за 22 года царствования, а ничего, все
обходилось в конце концов. Если Бог будет милостив,
все обойдется и на этот раз. В таком фаталисти-
чески-обреченном состоянии пребывал самодержец в
последние месяцы своего правления.
Николай II до конца не оставлял надежды изыскать
приемлемую форму взаимопонимания с общественными
кругами. Хотя, казалось бы, чего проще: запрети эту
думскую агрессивную говорильню до конца войны, как
предлагали некоторые, вышли из столицы несколько
десятков этих думских клеветников — и дело с концом!
Но любой шаг, связанный с применением силы против
своих подданных, был уже неприемлем для Николая.
Царь всегда переживал, когда возникали братоубийствен-
ные беспорядки и кровавые эксцессы в стране, но в
последние годы своего правления внутреннее неприятие
императором насилия чрезвычайно усилилось. Это оче-
видное раздвоение личности: с одной стороны, прави-
тель, обязанный для защиты авторитарной системы дей-
ствовать вопреки гуманным принципам, а с другой —
христианин, стремившийся к праведной жизни, пости-
гающий истинный смысл бытия в смирении и любви.
Эта вторая, важнейшая ипостась личности все больше и
больше определяла мирские поступки. В эпоху хаоса и
всеобщего озлобления такой политик не мог не проиграть
свою партию. Этот проигрыш был запрограммирован
историей давно, а незлобивость и внутреннее благородст-
во (принимавшиеся часто за малодушие) лишь ускорили
развязку.
Религиозное мировоззрение отстраняло внутренне
Николая от повседневной политической суеты, делало его
больше созерцателем, чем активным участником развора-
чивавшихся событий. Все будет так, как угодно Богу,—
378
такая установка означала бездействие и неизбежный
конец. За четыре дня до открытия сессии Думы, 10 фев-
раля 1917 г., император имел беседу с председателем
Думы М. В. Родзянко и потребовал от него, чтобы,
во-первых, Дума корректно относилась к правительству
вообще и к отдельным министрам, а во-вторых, чтобы
работа концентрировалась не в области демагогии и
неосуществимых лозунгов, а в сфере разработки серьез-
ных законодательных мер, направленных на улучшение
дела в стране, особенно на решение продовольственного
вопроса.
В последний миг самодержавной России, в оставав-
шиеся еще у императора несколько дней, события сменя-
лись с калейдоскопической быстротой. Николай (верхов-
ный главнокомандующий с августа 1915 г.) выехал
в Ставку 22 февраля, куда и прибыл благополучно на
следующий день. В день приезда Николая в Ставку,
23 февраля, в Петрограде начались волнения и беспо-
рядки, вызванные первоначально нехваткой хлеба и муки.
Они становились все масштабнее и все больше приобре-
тали характер политического движения против власти.
Вялая реакция правительства, сначала не придававшего
должного значения событиям, а потом растерявшегося
перед их масштабом, привела к тому, что они, все более
расширяясь, охватили практически всю имперскую сто-
лицу, и к 27 февраля здесь уже фактически не было
власти царя.
В оцепенении находилось не только самодержавие, но
и так называемые общественные круги, которые своими
нападками давно разжигали в стране ненависть и анти-
монархические настроения, а когда стало разгораться
«пламя народного гнева», то многие из них потеряли
способность к действию и впали в состояние простра-
ции. Сохранившиеся свидетельства той поры донесли до
нас атмосферу ужаса, в которой находились многие либе-
ральные думские деятели несколько дней. Вначале
они буквально тряслись от страха в ожидании кары со
стороны властей, но затем, когда стало ясно, что отсюда
угрозы нет, они стали замирать от ужаса перед револю-
ционной толпой, которая сама к ним пришла и сказала:
ведите нас! Думцам осталось только попытаться встать
во главе движения. Так 27 февраля возник Временный
комитет Государственной думы, преобразованный 1 мар-
та, по соглашению с образовавшимся Петроградским
379
Советом рабочих и солдатских депутатов, во Временное
правительство.
Царь в Могилёве получал сведения о положении в
столице как от Аликс, так и от должностных лиц и 27 фев-
раля записал: «В Петрограде начались беспорядки не-
сколько дней тому назад; к прискорбию, в них стали
принимать участие и войска. Отвратительное чувство
быть так далеко и получать отрывочные нехорошие изве-
стия». На следующий день, рано утром, он отбыл в Цар-
ское. Дальнейший ход событий кратко отражен в дневни-
ках императора. Приведем целиком эти записи за два ро-
ковых дня в начале марта 1917 года.
«1 марта. Среда. Ночью повернули с М. Вишеры
назад, т. к. Любань и Тосно оказались занятыми вос-
ставшими. Поехали на Валдай, Дно и Псков, где остано-
вился на ночь. Видел Рузского (Николай Владимиро-
вич, генерал от инфантерии, командующий армиями Се-
веро-Западного и Северного фронтов.— Авт.), Он, Дани-
лов (очевидно, Георгий Никифорович, начальник штаба
Северного фронта.— Авт.) и Саввич (Сергей Сергеевич,
генерал от инфантерии, начальник штаба армий Северо-
Западного фронта.— Авт.) обедали. Гатчина и Луга тоже
оказались занятыми. Стыд и позор! Доехать до Царского
не удалось. А мысли и чувства все время там! Как бед-
ной Аликс должно быть тягостно одной переживать
все эти события! Помоги нам Господь!»
«2 марта. Четверг. Утром пришел Рузский и прочел
свой длиннейший разговор по аппарату с Родзянко. По
его словам, положение в Петрограде таково, что теперь
министерство из Думы бессильно что-либо сделать, т. к. с
ним борется соц. дем. партия в лице рабочего комитета.
Нужно мое отречение. Рузский передал этот разговор в
Ставку, а Алексеев всем главнокомандующим. К 2 1/2 ч.
пришли ответы от всех. Суть та, что во имя спасения
России и удержания армии на фронте в спокойствии
нужно решиться на этот шаг. Я согласился. Из Ставки
прислали проект манифеста. Вечером из Петрограда
прибыли Гучков и Шульгин, с которыми я переговорил и
передал им подписанный и переделанный манифест.
В час ночи уехал из Пскова с тяжелым чувством пере-
житого. Кругом измена и трусость и обман»9’.
Теперь уже бывший царь уехал в Могилёв, где оста-
вался до 8 марта. Прибывшая сюда из Киева Мария Фе-
доровна несколько дней находилась рядом со своим «бед-
380
ним Ники». 8 марта они простились, не подозревая, что
уже навсегда.
Происшедшее событие в описании отрекшегося царя
выглядит обыденно. В общем-то так и было в жизни.
Никакой патетики: раз это нужно России, значит, необхо-
димо сделать такой шаг. Сколько в этом поступке Нико-
лая, если смотреть на него непредвзято, истинного вели-
чия. Он не боролся за себя, а думал о стране, и, раз ей
без него лучше, так тому и быть. Конечно, это было
потрясение для него, но не то, которое способно пере-
черкнуть жизнь. Ведь она сама по себе дар Божий.
Потеряв трон, он сохранил главное для него — дорогую
Аликс, милых детей и Бога. Видевшие его в первые часы
после отречения поражались удивительному самообла-
данию этого человека, которое вызывало непонимание и,
естественно, критические замечания. Не так жил, не так
правил и даже, как представлялось многим, не так отрек-
ся. Бывшему царю готовы были бы простить душераз-
дирающие сцены с воплями и стонами, но уж никак не
отрешенность. Дело было в том, что внутренний мир Ни-
колая очень плохо знало даже ближайшее окружение,
не понимавшее, что ему были ведомы более высокие
ценности, чем обладание властью и вообще все атрибуты
монархии.
9 марта с семьей воссоединился отец и муж. Теперь
это маленькое сообщество связанных родственными уза-
ми и любовью людей, некогда обитавших на недосягаемой
высоте, превратилось в арестантов, содержавшихся под
охраной в том самом дорогом им дворце, который когда-
то построила для своего любимого внука Александра
императрица Екатерина II. Здесь начался их крестный
путь на Голгофу. До августа 1917 года, почти пять
месяцев, они находились в своем уютном обиталище,
объединенные любовью, молитвой и покорностью судьбе.
Бывший император не проявлял никакого жестокосердия
к новой власти, принимал происходившее спокойно и по-
стоянно молился за благополучие России и русской
армии.
Революция пока была «мягкой», деятелей бывшего
режима еще не расстреливали направо и налево; пока их
лишь только «изолировали». Царскую семью Временное
правительство сначала намеревалось отправить в Англию,
но затем, под влиянием ряда обстоятельств, в том числе
и под воздействием атмосферы прогрессировавшей не-
381
нависти в стране, вопрос о судьбе отрекшегося импера-
тора приобрел острый характер и стал темой разнуздан-
ных политических спекуляций. Проявить благородство и
великодушие никто не хотел. Этими качествами револю-
ция не отличалась. Сделался популярным лозунг совсем
другого рода: «Смерть тиранам!» Он стал кличем приоб-
ретавших все больший вес леворадикальных кругов, опо-
ру которых составляли агрессивные и довольно много-
численные деклассированные и антиобщественные эле-
менты как в военной, так и в гражданской одежде. При
всей беспринципности ведущих деятелей Временного
правительства, при очевидном их «левом крене» в полити-
ке и идеологии нельзя не констатировать, что беззакон-
ной расправы над поверженными монархами никто из
них не хотел. Они стремились сохранить свое «истори-
ческое лицо».
В августе 1917 года семья бывшего царя была отправ-
лена под усиленной охраной в ссылку в Тобольск. Не-
задолго до отъезда миновал последний день рождения
младшего Романова, и Николай записал 30 июля: «Се-
годня дорогому Алексею минуло 13 лет. Да даст ему Гос-
подь здоровья, терпение, крепость духа и тела в нынеш-
ние тяжелые времена»96. В Тобольск прибыли 6 августа
и за день до того с палубы парохода «Русь» видели роди-
ну Распутина — село Покровское. Все молча смотрели на
это поселение, среди серых построек которого выделялся
дом, принадлежавший их другу и наставнику, когда-то
предсказавшему императрице, что она непременно перед
смертью побывает здесь. О чем они думали, какие мысли
их обуревали в тот момент, какие молитвы они читали
в тот день, мы не знаем и уже не узнаем. Свои чувства
они никогда на суд публики не выносили, и даже тогда,
когда волею обстоятельств их судьба практически сли-
лась с судьбой нескольких верных приближенных, они
не обременяли никого своими сетованиями. Свой крест
все члены семьи несли с потрясающим смирением и уди-
вительным достоинством. Спасения же на земле огром-
ной державы, которой император Николай так долго
управлял, у этой семьи уже не было. Претерпев множест-
во новых лишений и унижений, Романовы и их прибли-
женные, всего одиннадцать человек, были уничтожены в
ночь с 16 на 17 июля 1918 г. в Екатеринбурге.
382
♦ * *
Россия под главенством последнего монарха не была
некоей землей обетованной. В этом пункте должна быть
полная определенность. Однако и воспринимать «послед-
нее время России», те реальности и общественно-полити-
ческие коллизии глазами участника революционных сра-
жений той поры уже больше нельзя. Знание последую-
щего, весь трагический опыт минувших десятилетий отри-
цают «баррикадное мышление» и двухцветное видение
мира. В истории все может познаваться только в срав-
нении и взаимосвязи. Этот единственно возможный под-
ход к поиску сбалансированных оценок и аргументиро-
ванных суждений невольно приводит к малоутешитель-
ным для наших современников выводам. С учетом всей
отсталости (в прагматическом, европейском понимании
этой категории), вопиющих противоречий и многочис-
ленных несвобод, в цепи событий и явлений, именуемых
российской историей XX века, нельзя не признать, что
если и были у нашей страны какие-то благословенные го-
ды, то именно те несколько лет накануне первой мировой
войны, когда Россия вышла на старт и приготовилась
к прыжку в будущее. Но все катастрофически оборва-
лось. Сначала беспощадная война, потом крушение мо-
нархии, а затем и распад всего остального, что склады-
валось и создавалось веками русской истории.
Падение монархии и гибель России — эту взаимо-
связь убедительно обрисовал в свое время русский фило-
соф Семен Франк, писавший: «Подлинным фундаментом
русской государственности был не общественно-сослов-
ный слой и не господствовавшая бытовая культура, а
была ее политическая форма — монархия. Замечатель-
ной, в сущности, общеизвестной, но во всем своем значе-
нии не оцененной особенностью русского общественно-
государственного строя было то, что в народном сознании
и народной вере была непосредственно укреплена только
сама верховная власть — власть царя; все же осталь-
ное — сословные отношения, местное самоуправление,
суд, администрация, крупная промышленность, банки,
вся утонченная культура образованных классов, литера-
тура и искусство, университеты, консерватории, акаде-
мии — все это в том или ином отношении держалось
лишь косвенно, силою царской власти, и не имело непо-
средственных корней в народном сознании. Глубоко в
383
недрах исторической почвы, в последних религиозных
глубинах народной души было укреплено корнями —
казалось, незыблемо — могучее древо монархии; все
остальное, что было в России,— вся правовая, общест-
венная, бытовая и духовная культура произрастала из
ее ствола и держалась только им... Неудивительно, что с
крушением монархии рухнуло сразу и все остальное —
вся русская общественность и культура,— ибо мужицкой
России она была непонятна, чужда и — по его созна-
нию — не нужна»97.
Только медленная эволюция экономических структур
и политических институтов власти могла дать России
надежду на будущее. Но история распорядилась так, что
возможности такого пути уже не существовало. Не-
сомненно, что Николай II разделяет ответственность за
драму России. Однако роль его не была столь демони-
ческой и фатальной, как о том часто говорили. Особен-
ность того времени канунов состояла в том, что все были
виновны и все оказались жертвами. И те, кто восседал на
троне, и те, кто словом и делом способствовал их паде-
нию, и те, кто с безразличием или с восторженным
интересом наблюдал за этим. В этой трагической взаимо-
связи был рок России, ее великая обреченность. Крест-
ный путь царя и его близких высветил эту драматическую
закономерность, окрасив ее в кровавые цвета.
Великий князь Александр Павлович в юности. С портрета Лампы
Императрица Екатерина II в 1794 году. С портрета Шубина
Император Павел I. С портрета Боровиковского
Император Александр I. С гравюры Тардъе,
сделанной с портрета Кюгельхена
Великий князь Николай Павлович в юности. С гравюры Жоно,
сделанной с портрета Беннера
Император Николай I
Императрица Александра Федоровна с детьми — великим князем
цесаревичем Александром и великой княжною Марией
Император Александр II
Императрица Мария Александровна
Светлейшая княгиня Юрьевская
Император Александр III (1894 г.)
Гатчинский дворец в конце XVII! столетия. С гравюры Ухтомского,
сделанной по рисунку Щедрина
Александр III с семьей
Император Николай II
Цесаревич Николай и принцесса Алиса Гессенская после помолвки.
Кобург, 1894 год
Николай II с семьей (Р>13 г.)
ПРИМЕЧАНИЯ
Введение
1 Цит. по Ананьич Б. В. Россия и международный капитал. 1897—
1914 гг.—Л., 1970.— С. 272.
2 Тэри Эдмон. Россия в 1914 г. Экономический обзор.— Париж,
1986.— С. 13, 157.
3 Аухаген. Критика русской земельной реформы.— СПб., 1914.—
С. 32.
4 Ключевский В. О. Литературные портреты.— М., 1991.— С. 442.
5 Там же.— С. 438—439.
6 Там же.— С. 453.
Александр I
(К истории жизни и смерти)
1 Василич Г. Император Александр I и старец Федор Кузьмич (по
2 воспоминаниям современников и документам).— Б. г.— С. 89.
Кноринг Н. По поводу александровской легенды // Голос минув-
шего на чужой стороне.— Кн. 4 (XVII).— Париж, 1926.— С. 241.
См. также Айвазовский. Тайна смерти императора Александра I
(Новые данные) // Возрождение.— 1956.— № 8; Андоленко С. П.
Иностранцы о России александровских времен // Возрождение.—
1968.— № 93 и др.
3 Кноринг Н. Указ, соч.— С. 251.
4 Мемуары князя Адама Чаргорыйского.— Т. I.— М., 1912.— С. 92.
5 Фирсов Н. Н. Александр Первый. Личная характеристика //
Былое.— 1922.— № 23.— С 8—9.
6 Там же.— С. 6.
7 Мемуары князя Адама Чаргорыйского.— Т. I.— С. 91.
8 Там же.— С. 93.
9 Богданович М. И. История царствования императора Александра I
и Россия в его время.— Т. I.— СПб., 1869.— С. 18—19.
10 Фирсов Н. Н. Указ, соч.—С. 13—14.
11 Там же.— С. 9.
12 Мемуары князя Адама Чаргорыйского.— Т. I.— С. 96.
13 Ключевский В. О. Соч.— Т. 5.— М., 1989.— С. 14.
14 Фирсов Н. Н. Указ. соч.— С. 15; Федоров В. А. Александр I //
Вопросы истории.— 1990.— № 1.— С. 51.
15 Довнар-Запольский М. В. Обзор новейшей истории России.— Т. I.—
М., 1912.— С. 30.
26 Зак. № 375
385
16 Богданович М. И. Указ, соч.— С. 22.
17 Мемуары князя Адама Чарторыйского.— Т. I.
18 Федоров В. А. Указ. соч.— С. 55—56.
19 Исторический сборник Вольной русской типографии в Лондоне
А. И. Герцена и Н. П. Огарева.— Кн. 2.— М., 1971.— С. 107.
20 Там же.— Кн. I.— М., 1971.— С. 48.
21 Там же.— С. 56—57.
22 Мемуары князя Адама Чарторыйского.— Т. I.— С. 226.
23 Смерть императора Павла I // Исторический сборник Вольной рус-
ской типографии в Лондоне А. И. Герцена и Н. П. Огарева.— Кн. 1.—
С. 57.
21 Мемуары князя Адама Чарторыйского.— Т. I.— С. 228—229.
25 Фирсов Н. Н. Указ, соч.—С. 12.
26 Федоров В. А. Указ. соч.— С. 67.
2' Шильдер Н. К. Император Александр I. Его жизнь и царство-
вание.— Т. 2.— СПб., 1904.— С. 210.
28 См. Федоров В. А. Указ. соч.— С. 62.
29 См. Мироненко С В. Самодержавие и реформы. Политическая
борьба в России в начале XIX в.— iM., 1989.— С. 84—85.
30 Там же.— С. 92.
31 Василич Г. Указ, соч.— С. 11 — 12.
32 Мироненко С. В. Страницы тайной истории самодержавия.— М.,
1990.- - С. 94-95.
33 См., например, Кудряшов К. В. Александр Первый и тайна Федора
Кузьмича.— Пб., 1923.— С. 73.
34 Богданович М. И. Указ, соч.— Т. 4.— СПб., 1871.— С. 518—519.
Зэ Шильдер Н. К. Император Александр I. Его жизнь и царство-
вание.— Т. IV.— СПб., 1904.— С. 34.
Зь Мироненко С. В. Страницы тайной истории самодержавия.— С. 95.
37 Мемуары князя Адама Чарторыйского.— Т. I.— С. 235.
38 См. Вел. кн. Николай Михайлович, Граф Павел Александрович
Строганов (1774—1817). Ист. исследование эпохи имп. Алек-
сандра I.— Т. 2.— СПб., 1903.— С. 28.
39 Цит. по Мироненко С. В. Самодержавие и реформы.— С. 71.
40 См. Федоров В. А. Указ, соч.— С. 58.
41 Мироненко С. В. Самодержавие и реформы.— С. 29.
42 Там же.
43 См. Шильдер Н. К. Указ. соч.— Т. 3.— СПб., 1897.— С. 45.
44 Цит. по Мироненко С. В. Самодержавие и реформы,— С. 36.
45 Исторический сборник Вольной русской типографии в Лондоне.
А. И. Герцена и Н. П. Огарева.— Кн. I.— С. 12—16.
46 Карамзин Н. М. Записка о древней и новой России.— СПб.,
1914.— С. 121.
17 Цит. по Федоров В. А. Указ. соч.— С. 61.
Мироненко С. В. Самодержавие и реформы.— С. 66.
49 Там же.— С. 68.
50 Там же.— С. 74—75.
51 Там же.— С. 63.
52 Шишков А. С. Записки, мнения и переписка адмирала А. С. Шиш-
кова.— Т. I.— Берлин, 1870.— С. 308—309.
53 Мироненко С. В. Самодержавие и реформы.— С. 64.
54 Там же.— С. 74—80.
55 Там же.— С. 117.
56 Там же.—С. 102—103.
57 Там же.— С. 113.
386
°* Карамзин Н. М. Записка о древней и новой России.— С. IV —V.
59 Цит. по Мироненко С. В. Самодержавие и реформы.— С. 149.
00 Там же.— С. 163, 155.
61 Там же.—С. 157.
ь2 Цит. по Федоров В. А. Указ. соч.— С. 65.
63 Карамзин Н. М. Письма к И. И. Дмитриеву.— СПб., 1866.—
С 236.
64 Цит. по Мироненко С. В. Самодержавие и реформы.— С. 160.
65 Там же.— С. 196.
ь6 Цит. по Богданович М. И. Указ, соч.— Т. VI.— С. 516.
67 Федоров В. А. Указ. соч.— С. 68.
6в Цит. по Пресняков А. Е. Александр I.— Пг., 1924.— С. 175.
69 Там же.— С. 181.
70 Цит. по Василич Г. Указ, соч.— С. 14.
71 Цит. по Федоров В. А. Указ. соч.— С. 52.
72 Цит. по Мироненко С. В. Страницы тайной истории самодержа-
вия.— С. 77.
73 Цит. по Барятинский В. В. Царственный мистик.— М., 1913.— С. 41.
74 Там же.
75 Богданович М. И. Указ, соч.— Т VI.— СПб., 1871- С. 349.
76 Исторический сборник Вольной русской типографии в Лондоне
А. И. Герцена и Н. П. Огарева.— Кн. II.— G 115.
77 Цит. по Василич Г. Указ, соч.— С. 10.
78 См. Богданович М. И. Указ, соч.— Т. VI.— С. 355.
79 Там же__С. 356.
30 Там же.— С. 359.
" Шильдер Н. К. Указ, соч. — Т. IV СПб., 1898.— С. 349.
82 Мироненко С. В. Страницы тайной истории самодержавия.— С. 87.
83 Цит. по Барятинский В. В. Указ. соч.— С. 71.
84 Шильдер Н. К. Указ, соч.— Т. IV.— С. 349.
35 Исторический сборник Вольной русской типографии в Лондоне
А. И. Герцена и Н. П. Огарева.—Кн. II.—С. 114.
86 Цит. по Барятинский В. В. Указ, соч.— С. 110.
87 Цит. по Василич Г. Указ. соч.— С. 71—72.
88 Мироненко С. В. Страницы тайной истории самодержавия.— С. 89.
89 Там же.— С. 82.
90 Шильдер Н. К. Указ, соч.— Т. IV.- С. 448.
Николай I
1 Литературное наследство.— Т. 67.— М., 1959.— С. 607.
2 Барсуков Н. П. Жизнь и труды М. П. Погодина.— Т. 13.— СПб.,
1899.— С. 395.
3 Тютчева А. Ф. При дворе двух императоров.— М., 1990.— С. 81.
4 Аксакова В. С. Дневник.— СПб., 1913.— С. 66.
J Литературное наследство.— Т. 67.— С. 607.
6 Феоктистов Е. М. За кулисами политики и литературы. 1848—
1896.—Л., 1929.- С. 89.
7 Корф М. А. Материалы и черты к биографии императора Нико-
лая I и к истории его царствования. Рождение и первые двадцать
лет жизни (1796—1817 гг.) // Сборник императорского Русского
исторического общества.— Т. 98.— СПб., 1896.— С. 26.
8 Там же.— С. 30.
9 Шильдер П. К. Император Николай Первый. Его жизнь и царство-
вание.— Т. 1.- СПб., 1903.— С. 92.
26* 387
10 Смирнова-Россет А. О. Дневник. Воспоминания. М., 1989.—
С. 7.
11 Тютчева А. Ф. Указ. соч.— С. 28.
12 Шильдер Н. К. Указ. соч.— С. 96—98.
13 Там же.— С. 102.
14 Междуцарствие 1825 года и восстание декабристов в переписке
и мемуарах членов царской семьи.— М.—Л., 1926.— С. 13—14.
15 Эйдельман Н. Я. Последний летописец.— М., 1983.— С. 118.
16 Корф М. А. Восшествие на престол императора Николая I.—
СПб., 1857.— С. 32.
17 Татищев С. С. Император Николай и иностранные дворы. Исто-
рические очерки.— СПб., 1889.— С. 399.
18 Корф М. А. Восшествие на престол...— С. 35—36.
19 Шильдер Н. К. Указ, соч.— С. 123—124.
20 Штейнгейль В. И. Записки о восстании // Сочинения и письма.—
Т. 1.— Иркутск, 1985.— С. 147.
21 Цит. по Зайончковский П. А. Правительственный аппарат само-
державной России в XIX в.— М., 1978.— С. 107.
22 Восстание декабристов. Документы.— Т. XVIII.— М., 1984.—
С. 288.
23 Восстание декабристов. Документы.— Т. XIV.— М., 1976.— С. 102.
24 Штейнгейль В. И. Записки о восстании // Указ. соч.— С. 134.
25 Междуцарствие 1825 года и восстание декабристов в переписке
и мемуарах членов царской семьи.— С. 37.
26 Цит. по Шильдер Н. К. Император Александр I. Его жизнь и царст-
вование.— Т. 4.— СПб., 1898.— С. 402.
27 Трубецкой С. П. Материалы о жизни и революционной деятель-
ности.— Т. I. Идеологические документы, воспоминания, письма,
заметки.— Иркутск, 1983.— С. 313—314.
28 Междуцарствие 1825 года и восстание декабристов в переписке
и мемуарах членов царской семьи.— С. 38.
29 Там же.— С. 39.
30 Сборник императорского Русского исторического общества.—
Т. 19.—СПб., 1876.— С. 508.
31 Шильдер Н. К. Император Николай Первый.— Т. 1.— С. 203.
32 Там же.— С. 49.
33 Там же.— С. 70.
34 Междуцарствие 1825 года и восстание декабристов в переписке
и мемуарах членов царской семьи.— С. 17.
35 Там же.— С. 55.
36 Там же.— С. 19.
37 Корф М. А. Указ, соч.— С. 114.
38 Там же.— С. 137—138.
39 Там же,— С. 137.
40 Междуцарствие 1825 года и восстание декабристов в переписке
и мемуарах членов царской семьи.— С. 164.
41 Там же.— С. 22.
42 Там же.— С. 23.
43 Там же.— С. 27.
44 Там же.— С. 88.
45 Там же.— С. 25.
46 Воспоминания Бестужевых.— М.— Л., 1951.— С. 41—42.
47 Междуцарствие 1825 года и восстание декабристов в переписке и
мемуарах членов царской семьи.— С. 196.
388
48 Восстание декабристов. Документы.— Т. XVII.— М., 1980.—
С. 245—246.
49 Там же.— С. 246.
50 Междуцарствие 1825 года и восстание декабристов в переписке
и мемуарах членов царской семьи.— С. 208.
01 Татищев G С. Император Николай и иностранные дворы. Исто-
рические очерки.— СПб., 1889.— С. 7—8.
52 Маркиз Астольф де Кюстин. Николаевская Россия.— М., 1990.—
С 96—97.
53 Тютчева А. Ф. Указ, соч.— С. 34—35.
54 Там же.— С. 39—40.
55 Смирнова-Россет А. О. Указ, соч.— С. 199.
56 Эпоха Николая I./Под ред. М. Гершензона.— М., 1911.— С. 10—11.
57 Маркиз Астольф де Кюстин. Указ, соч.— С. 119—120.
58 Смирнова-Россет А. О. Указ, соч.— С. 8.
59 Государственный архив Российской Федерации, ф. 728, on. 1, ч. 2,
д. 2271, разд. II, т. I, л. 16 (далее: ГА РФ).
60 Государственные преступления в России в XIX веке.— Т. I (1825—
1876).—СПб., 1906.— С. 48—49.
61 Шильдер Н К. Указ, соч.— Т. II.— С. 31.
62 Сборник императорского Русского исторического общества.— СПб.,
1891.— Т. 74.
63 Цит. по Шильдер Н. К. Указ, соч.— Т. II.— С. 36.
64 Русская старина.— 1882.— Т. 33.— С. 630—631.
6э Ерошкин Н. П. Крепостническое самодержавие и его политиче-
ские институты (первая половина XIX в.).— М., 1981.— С. 149.
66 Корф М. А. Жизнь графа Сперанского.— Т. 2.— СПб., 1861.—
С. 300.
67 Там же.— С. 307—308.
68 ГА РФ, ф. 728, on. 1, ч. 2, д. 2271, разд. II, т. I, л. 18 об.
69 Там же, л. 36—37.
70 Пресняков А. Е. Апогей самодержавия. Николай I.— Л., 1925.—
С. 15.
71 Государственные преступления в России...— С. 48—49.
72 Шильдер Н. К. Указ, соч.— Т. I.— С. 705.
73 ГА РФ, ф. 728, on. 1, ч. 2, д. 2271, разд. II, т. II, л. 9 об.
74 Шильдер Н. К. Указ. соч. — Т. II.— С. 362.
75 Там же.— С. 365.
76 Там же.— С. 354.
77 Барсуков Н. П. Указ, соч.— Кн. 4.— СПб., 1891.— С. 85.
78 Записки Сергея Михайловича Соловьева.— Пг., б. г.— С. 58—59.
79 Лемке М. К. Николаевские жандармы и литература 1826—1855 го-
дов.— Б. м., 1908.— С. 414.
80 Остафьевский архив князей Вяземских.— Т. III.— СПб., 1899.—
С. 352.
81 Пресняков А. Е. Указ. соч.— С. 13, 57.
82 ГА РФ, ф. 728, on. 1, ч. 2, д. 2271, разд. II, т. II, л. 100.
83 Там же, л. 111—111 об.
84 Ерошкин Н. П. Указ, соч.— С. 44—45.
85 Шильдер Н. К. Указ, соч.— Т. I.— С. 147.
86 ГА РФ, ф. 728, on. 1, ч. 2, д. 2271, разд. II, т. I, л. 24.
87 Эйдельман Н. Я. Герцен против самодержавия.— М., 1984.— С. 10.
88 ГБЛ, ф. 129 (Киселевых), 5.10, л. 73. Ср. Заблоцкий-Десятов-
ский А. П. Граф П. Д. Киселев и его время.— Т. 2.— СПб., 1882.—
С. 208.
389
б- ’ Заблоцкий-Десятовский А. П. Указ. соч. - С. 12—13.
90 Корф М. А. Из записок // Русская старина.— 1900.— № 2.—
С. 335.
91 Российский государственный исторический архив, ф. 1180, on. I
(т. 15), д. 145, л. 2—8 об. (далее: РГИА). Более подробно о деятель-
ности Секретного комитета в 1839—1842 годах и ее результа-
тах см. Мироненко С. В, Страницы тайной истории самодер-
жавия. Политическая история России первой половины XIX столе-
тия.— М., 1990.— С. 100—195.
92 Семевский В. И. Крестьянский вопрос в XVIII и первой половине
XIX века.— Т. 2.— СПб., 1888.- - С. 33; РГИА, ф. 958, on. 1, д. 647,
л. 1.
93 Сборник императорского Русского исторического общества.—
Т. 98.— СПб., 1896.— С. 107—122.
94 Маркиз Астольф де Кюстин. Указ. соч.— С. 316, 61, 67—68 и др.
'5 Окунь С. Б. Очерки по истории СССР. Вторая четверть XIX века.—
Л., 1957.— С. 195.
96 Смирнова-Россет А. О. Указ. соч.— С. 7.
97 Тютчева А. Ф. Указ. соч.— С. 36.
98 Семевский В. И. Указ, соч.— Т. 2.— С. 189.
99 Никитенко А. В. Дневник.—Т. 1.—Л., 1955.— С. 315.
11, 0 Тютчева А. Ф. Указ, соч.—С. 36—37.
101 ГА РФ, ф. 679, on. 1, д. 309.
102 ТЮтчева А. Ф. Указ, соч.— С. 88.
Александр II
1 Красный архив.— 1922.— Кн. 3.— С. 292—293.
2 Русская старина_1891.— Кн. 5.— С. 343, 354.
3 Погодин М. П. Историко-политические письма и записки в про-
должении Крымской войны.— М., 1874.— С. 315, 317.
' РГИА, ф. 1180, оп. т. XV, д. 148, л. 19.
5 Си. Погодин М. П. Указ, соч.— С. 335—338.
6 РГИА, ф. 1180, oil т. XV, д. 148, л. 29.
РГИА, ф. 560, оп. 14, д. 294 (всеподданнейший доклад министра
финансов М. X. Рейтерна Александру II 16 сентября 1866 г.), л. 1.
н Мердер К. К. Записки воспитателя цесаревича Александра Ни-
колаевича. 1826—1832 (далее: Мердер К. К. Записки)//Рус -
ская старина.— 1885.— Кн. 2.— С. 343; кн. 6.— С. 507.
9 Жуковский преподавал русский язык с 1823 года (также по реко-
мендации императрицы Марии Федоровны) невесте, а затем жене ве-
ликого князя Михаила Павловича великой княгине Елене Павловне.
В 18^0—1860 годах она стала известна своим покровительством
либеральной бюрократии и делу реформ в царствование Алек-
сандра П, а также участием в судьбах писателей, художников,
прогрессивных общественных деятелей.
! 0 Жуковский В. А. Соч.— Изд. 8-е.—Т. VI.—СПб., 1885.— С. 348.
11 Годы учения Его Императорского Высочества наследника цесаре-
вича Александра Николаевича, ныне благополучно царствующего
государя императора. 1826—1838.— Т. 1.—СПб., 1880.—С. Ill
(далее: Годы учения...).
12 Жуковский В А. Соч.— Изд. 8-е.— Т. VI.— СПб., 1885.— С. 348.
13 Мердер К. К. Записки // Русская старина.— 1885.— Кн. 2.— С. 538;
кн. 7.—С. 42.
14 Жуковский В. А. Соч. — Изд. 8-е.—Т. VI.--С. 261—262.
390
15 Там же.— С. 349.
16 Мердер К. К. Записки // Русская старина.— 1885.— Кн. 3.—
С. 553.
17 Там же.— Кн. 12.— С. 514.
18 Семейная жизнь и царствование Александра II.— М.. 1882.—
С. 70—71.
19 См. Мердер К. К. Записки// Русская старина.— 1885.— Кн. 2.—
С. 256, 273,356; кн. 4.— С. 88; кн. 6.— С. 298, 496; Годы учения... -
Т. I.
20 Мердер К. К. Записки // Русская старина.— 1885.— Кн. 2.— С. 358;
кн. 6.— С. 489; кн. 3.— С. 537.
21 Мердер К. К. Записки // Русская старина.— 1885.— Кн. 5.— С. 504;
кн. 8.— С. 238.
22 ГА РФ, ф. 678, on. 1, д. 276, л. 6.
23 Русская старина.— 1886,— Кн. 2. — С. 405.
24 Николай (1843—1865); Александр (1845— 1894) — будущий импе-
ратор Александр III; Владимир (1847—1909) (его внук великий
князь Владимир Кириллович скончался в преклонном возрасте во
Франции в апреле 1992 г.); Алексей (1850—1908); Мария (1853—
1920), вышедшая замуж за младшего сына английской королевы
Виктории принца Эдинбургского; Сергей (1857—1905), будущий
московский генерал-губернатор, убитый эсером И. Каляевым; Павел
(1860—1919), расстрелянный в Петропавловской крепости боль-
шевиками. (Первый ребенок — дочь Александра умерла еще в мла-
денчестве.)
25 РГИА, ф. 523, on. 1, д. 2149, л. 18—21.
26 РГИА, ф. 1180, on. XV, д. 148, л. 39.
27 ГА РФ, ф. 728, сп. 1, д. 1817, ч. XI, л. 180—181. Запись в Дневнике
М. А. Корфа 8 апреля 1848 г.
28 РГИА, ф. 523, on. 1, д. 2149, л. 32.
29 РГИА, ф. 523, on. 1, д. 2149, л. 40; д. 2222, л. 12.
30 White A. Autobiography.— V. I.— L., 1905.— Р. 470.
31 Тютчева А. Ф. При дворе двух императоров. Дневник 1855—1882.—
М., 1929.—С. 105—107.
32 ГА РФ, ф. 728, оп. 5, д. 2265, л. 4; РГИА, ф. 1101, оп. 2, д. 394, л. 1.
33 Голос минувшего.— 1916.— № 5—6.— С. 393.
34 ГА РФ, ф. 728, on. 1, ч. 2, д. 2479, л. 7—8.
35 РГИА, ф. 1284, оп. 66, 1857 г., д. Па (Всеподданнейший отчет
министра внутренних дел за 185о г.), л. 3—4.
36 ГА РФ, ф. 722, on. 1, д. 681, л. 62 об. (Письмо от 20 января /
1 февраля 1857 г.).
37 Журналы и мемории общего собрания Государственного совета по
крестьянскому делу с 28 января по 14 марта 1861 г.— Пг., 1915.—
С. 3—5.
38 См. Захарова Л. Г. Записка Н. А. Милютина об освобождении
крестьян (1856 г.) // Вопросы истории России XIX — начала
XX века.—Л., 1983.— С. 24—33.
39 Журналы Секретного и Главного комитетов по крестьянскому
делу.— Т. I.— Пг., 1915.— С. И.
40 The Politics of Autocracy. Letters of Alexander II to
Prince A. I. Bariatinskii. 1857—1864 I Ed. with a Historical
Essay by Alfred J. Rieber.— P., 1908.— P. 120.
41 Голос минувшего.— 1917.— № 5.— С. 6.
42 ГА РФ, ф. 722, д. 681, л. 117--118 об. (Письмо Александра II
в. к. Константину Николаевичу от 8/12 августа); ОР ГБЛ, ф. 169,
391
карт. 61, 1859 г., ед. 25, л. 32 (Письмо А. В. Головнина Д. А. Ми-
лютину от 14 марта 1858 г. из Петербурга на Кавказ).
43 Сборник правительственных распоряжений по устройству быта
крестьян, вышедших из крепостной зависимости.— Т. II, ч. 2.—
СПб., 1861.— С. 46—47; Крестьянское движение в России в
1861—1869 гг.— М., 1964.— С. 553; Татищев С. С. Указ, соч.—
Т. II.— СПб., 1903.— С. 407; Крестьянское движение в России в
1827—1869 гг.— М., 1931.— С. 27.
44 РГИА, ф. 560, оп. 14, д. 294, л. 6—8, 28.
45 Русский архив.— 1889.— Кн. 5.— С. 159.
46 ГА РФ, ф. 722, д. 681, л. 107—108.
47 Дела и дни.— Пг., 1920.— С. 123.
48 Там же.— С. 124.
49 Die Politischen Berichte des Airften Bismarks dur Peterburg
und Paris (1859—1862).— B., 1920.— S. 130.
50 Leroy-Beaulieu A. Un homme d’Etat Russe (Nicolas Milutine).—
P„ 1884.— P. 163, 168—169.
51 Барсуков H Жизнь и труды M. П. Погодина.— Кн. IX.— СПб.,
1896.— С. 305—308.
52 Дела и дни.— С. 124.
53 Атеистические чтения.— 1990.— № 20.— С. 104.
54 См. Палеолог Морис. Роман Императора. Александр II и княгиня
Юрьевская.— М., 1990.
55 Дневник П. А. Валуева, министра внутренних дел.— Т. II.— М.,
1961.— С. 140—141.
56 Кони А. Ф. Собр. соч.— Т. 5.— М., 1968.— С. 287.
57 Дневник Д. А. Милотина.— Т. 4.— 1881 — 1882.— М., 1950.— С. 57.
Болховитшов Н. Н. Русско-американские отношения и продажа
Аляски. 1834—1867.— М., 1990.— С 183, 202.
59 См. Файнберг Э. Я. Русско-японские отношения в 1697—1875 гг.—
М., 1965. В относительно недавней публикации исследователей К. Сар-
кисова и К. Черевко документально доказано, что в 1853 году, к
моменту размежевания на Курилах, России принадлежала не вся
гряда — острова южнее острова Уруп являлись владением Японии
(см. Известия.— 1991.— 4 окт.).
60 Дневник П. А. Валуева, министра внутренних дел.— Т. II. 1865—
1876 гг.— М., 1961.— С. 60—61.
61 Цит. по Павлов А. Л. Из истории завоевания Средней Азии // Исто-
рические записки.— Т. 9.— М., 1940.— С. 213—216.
62 Там же.— С. 225, 229.
63 Халфин Н. А. Присоединение Средней Азии к России (60—90-е
годы XIX в.) — М., 1965.—С. 126.
64 На суде Березовский заявил, что это был акт мести за угнетение
Польши и жестокое подавление Польского восстания 1863 года.
Он был приговорен к пожизненной каторге.
65 Тютчева А. Ф. Дневник.— С 204.
66 ГА РФ, ф. 647 (вел. кн. Елена Павловна), on. 1, д. 674, л. 63.
67 Царская дипломатия и Парижская коммуна 1871 года.— М.,
1933.— С 64.
68 Там же.— С. 33.
69 Там же.— С. 176.
70 См. Оболенская С. В. Франко-прусская война и общественное
мнение Германии и России.— М., 1977.— С. 34.
71 Общая государственная роспись доходов и расходов на 1862 г.—
СПб., 1863 и за последующие годы.
392
'2 Рейтерн М. X. Биографический очерк. Составлен А. Н. Куломзи-
ным и гр. В. Г. Рейтерн — бар. Нолькен. С приложениями из по-
смертных записок М. X. Рейтерна.— СПб., 1910.— С. 158—159, 180.
73 См. История СССР с древнейших времен до наших дней.— Т. V.—
М., 1968.— С. 266.
74 Барятинский В., кн. Любовь и престол. Роман Императора //
Новое русское слово.— 1976.— 25 дек.
75 Русская мысль.— 1963.— 18 июля; 1956.— 13 марта и др.
76 Новое русское слово.— 1976.— 25 дек.
77 Дневник Д. А. Милютина.— Т. IV.— С. 62.
78 Кропоткин П. А. Записки революционера.— М., 1988.— С. 417—418.
79 Новое русское слово.— 1976.— 25 дек.
80 РГИА, ф. 1614, on. 1, д. 105, л. 1, 12 об.
81 Русская мысль.— 1956.— 13 марта.
82 Дневник Д. А. Милютина.— Т. IV.— С. 87.
83 Там же.— С. 41.
Александр III
1 К. П. Победоносцев и его корреспонденты. Письма и записки.—
Т. I.— М.— Пг., 1925.— С. 1003.
2 РГИА, ф. 1574 Канц. обер-прокурора Синода, on. 1, 1865, д. 1, л. 98.
3 См. Достоевский. Материалы и исследования.— Вып. 2.— Л.,
1976.— С. 348.
4 Достоевский ф. М. Собр. соч. в 30-ти томах.— Т. 28, кн. 2.— М.,
1985.— С. 282.
5 Ои. Зайончковский П. А. Военные реформы.— М., 1952.— С. 170
и сл.
8 ГА РФ, ф. Александра III. 677, д. 74, л. 201.
' Кропоткин П. А. Записки революционера.— М., 1990.—С. 145 —
146.
8 ГА РФ, ф. 677, on. 1, 1879, д. 253. Памятная книжка Александра
Александровича. 1879 г.
9 Письма К. П. Победоносцева к Александру IIL— Т. I.— М., 1925.—
С. 84.
10 ГА РФ, ф. 677, on. 1, д. 895, л. 221. Письма В. П. Мещерского
Александру III. В письме 24 сентября 1871 г. Мещерский приводит
эти слова как сказанные самим Александром Александровичем.
11 ГА РФ, ф. 677, д. 307, л. 321.
12 ОР РПБ, ф. 230, к. 4403, д. 2.
13 См. Красный архив.— 1925.— Кн. 1.— С. 113.
14 Письмо К. П. Победоносцева Е. Ф. Тютчевой 3 марта 1881 г. //
Русский архив.— 1907,— Кн. 2.— С. 90.
>ь Дневник Е. А. Перетца, государственного секретаря (1880—
1883 гг.).— М.—Л., 1927.— С. 23 (далее: Дневник Е. А. Перетца...).
16 ОР РПБ, ф. 230, к. 4409, д. 2, л. 69.
17 См. ГА РФ, ф. 677, on. 1, д. 308, л. 108 и сл.
18 См. подробнее: Зайончковский П. А. Кризис самодержавия на
рубеже 1870—1880-х годов.— М., 1964.— С. 292 и сл.
19 К. П. Победоносцев и его корреспонденты.— Т. I.— С 328.
20 Московские ведомости.— 1881.— 1 мая.
21 ОР РПБ, ф. 230, к. 4410, д. 1, л. 42.
22 К. П. Победоносцев и его корреспонденты.— Т. I.— С 50.
23 ПСЗ-Ш.— Т. I.— № 118.
393
24 Дневник А. А. Киреева // ОР РПБ, ф. 126 (Киреевых), к. 2, д. 8,
л. 234 об.
25 Московские ведомости.— 1881.— 30 апр.
26 ОР РПБ, ф. 230, к. 4410, д. 1, л. 49.
27 См. Литература партии «Народная воля».— М., 1930.— С. 316—317.
24 См. Толстой Л. Н. Собр. соч. в 22-х тт.— Т. 18.— М., 1984.—
С. 879.
29 Былое.— 1906,— № 3; 1907.— № 3.— С. 306—307.
30 К. П. Победоносцев и его корреспонденты.— Т. I.— С 48.
31 См. Степняк-Кравчинский С. М. Царь-чурбан, царь-цапля.— Пг.,
1921,— С. 13.
32 См. К. П. Победоносцев и его корреспонденты.— Т. 2.— С. 903—
904.
33 См. Дневник государственного секретаря А. А. Половцева.— Т. 2.—
М., 1966.— С. 101.
34 К. П. Победоносцев и его корреспонденты.— Т. I.— С 63.
35 ОР РПБ, ф. 230, к. 4410, д. 1. л. 69.
38 Там же, л. 96. Письмо 17 окт. 1881 г.
37 См. Письмо М. Б. Салтыкова-Щедрина Н. А. Белоголовому 11/
23 июня 1881 г. // Салтыков-Щедрин М. Е. Собр. соч. в 20-ти то-
мах.- Т. 19, кн. 2.— М., 1977.— С. 12.
38 Переписка П. Д. Голохвастова с И. С. Аксаковым о «Земском
соборе»// Русский архив.— 1913.— № 1.— С 108. и сл.
39 Московские ведомости.— 1882,— 23 мая.
4и Кочнев Варфоломей (Н. А. Любимов). Против течения // Русский
вестник.— 1881.— № 10.— С. 651.
41 ОР РПБ, ф. 120 (Каткова М. Н.), кн. 47, л. 68.
42 См. Зайончковский П. А. Указ, соч.— С. 461.
43 П. К. Победоносцев и его корреспонденты.—Т. I.— G 241.
44 ГА РФ, ф. 730 (Н. П. Игнатьева), д. 161, л. 73—74.
45 Там же.
46 См. К. П. Победоносцев и его корреспонденты,— Т. I.— С. 302.
47 Московские ведомости.— 1882.— 3 июня.
48 Воспоминания Е. М. Феоктистова. За кулисами политики и лите-
ратуры.— М., 1929. - С. 212.
49 К. П. Победоносцев и его корреспонденты.— Т. I.— С. 243.
50 Воспоминания Б. Н. Чичерина.— М., 1929.— С. 192.
51 ГА РФ, ф. 677, д. 286. л. 5.
52 Валуев П. А. Дневник 1881 — 1884 гг.//О минувшем.— СПб.,
1907.— С. 457.
53 ОР РПБ, ф. 120, кн. 47, л. 23.
54 См. Московские ведомости.— 1883.— 16 мая; Дневник государст-
венного секретаря А. А. Половцева.— Т. И.— С. 93; Валуев П. А.
Указ. соч.— С. 459.
Волошин М. А. Лики творчества.— М., 1887.— С. 343.
56 К. П. Победоносцев и его корреспонденты.— Т. 2.— С. 312.
5 См. Кризис самодержавия в России 1895—1917.—Л., 1984.—
С. 22.
58 См. ГА РФ, ф. 677, on. 1, д. 112.
59 К. П. Победоносцев и его корреспонденты.— Т. 2.— С. 947, 949.
60 Там же.— С. 448, 449.
61 Там же. — С. 820.
62 Московские ведомости.—1884.—№ 347, № 348.
63 Толстой Л. Н. Собр. соч.— Т. 19.— М., 1984.— С. 370.
394
64 См. Дневник государственного секретаря А. А. Половцева.— С. 101.
65 К. П. Победоносцев и его корреспонденты.— Т. 2.— С. 830.
68 См. Добужинский М. В. Воспоминания.— М., 1987.— С. 85.
67 См. К. И. Победоносцев и его корреспонденты.— Т. 2.— С. 841.
ь8 Бенуа А. Н. Воспоминания.— Т. 2.— М., 1981.— С. 590—592.
69 Сб. 1 марта 1887 г.— М.— Л., 1927.— С. 362.
70 Валуев П. А. Указ. соч.— С. 446.
71 Московские ведомости.— 1885.— 21 апр.; Мещерский В. П. Речи
консерватора.— СПб., 1876.— С. 117.
72 К. П. Победоносцев и его корреспонденты.— Т. 2.— С. 522—523.
73 См. Московские ведомости.— 1894.— 12 дек.
74 Там же.
75 См. Рабочее движение в России в XIX в.— Т. 3, ч. 2.— М„ 1952.—
С. 135.
76 Там же.— С. 207.
77 См. Московские ведомости.— 1894.— 12 дек.
78 ГА РФ, ф. 677, on. 1, д. 741, л. 112.
79 Письма К. П. Победоносцева к Александру III.— Т. 2.— М., 1926.—
G 105.
80 К. П. Победоносцев и его корреспонденты.— Т. 1.— С. 240.
81 Московские ведомости,— 1884.— 29 авг.
82 ОР РПБ, ф. 120, кн. 19, л. 205.
83 Письмо А, Д. Пазухина М. Н. Каткову // Там же, л. 198.
84 Достоевский Ф. М. Соч.— Т. 23.— С. 160.
85 Московские ведомости.— *882.— № 94; Гражданин.— 1882.—
№ 94.
86 См. Зайончковский П. А. Российское самодержавие в конце
XIX столетия.— М., 1970.— С. 235.
87 ПСЗ-Ш,— Т. 5.— С. 217.
88 См. Троицкий Н. А, «Народная воля» перед царским судом. 1880—
1891 гг.— Саратов, 1971.— С. 118.
89 Гернет Н. М. История царской тюрьмы.— Т. 3.— М., 1961.— С. 109.
90 Зайончковский П. А. Российское самодержавие в конце XIX сто-
летия.— С. 43.
91 См. Дневник Киреева А. А^ л. 332.
92 См. Дневник государственного секретаря А. А. Половцева.— Т. I.—
С. 278.
93 См. подробнее: Зайончковский П. А. Российское самодержавие в
конце XIX столетия.— С. 264 и сл.
94 Русская литература,— 1970.— № 2,— С. 124- 125.
95 Вестник Европы.— 1882.— № 10.— С. 792.
96 Ленин В. И. Соч., изд. 3-е.— Т. 9.— С. 127.
97 ГА РФ, ф. 677, on. 1, д. 454.
98 См. подробнее: Авантюры русского царизма в Болгарии.— М., 1935.
99 К. П. Победоносцев и его корреспонденты,— Т. 2.— С. 1008.
100 Крылов А. Н. Мои воспоминания.— М., 1945.— С. 96—97.
101 К. П. Победоносцев и его корреспонденты,— Т. 2.— С. 1008.
102 ГА РФ, ф. 677, on. 1, д. 114, л. 52.
103 Толстой Л. Н. Соч.— Т. 19.— С. 273.
104 См. Литература партии «Народная воля».— С. 31.
105 Там же,— С. 132.
106 См. Дневник Киреева А. А« л. 19.
107 Ламздорф В. Н. Дневник 1891 —1892 гг.— М., 1935.— С. 342.
108 Витте С. Ю. Воспоминания.— Т. 1.— М., 1960.— С. 408.
109 Волконский С, М. Мои воспоминания.— М., 1992.— Т. 2.— С. 55.
395
110 См. Списки участников охоты и количество убитой дичи
при охоте Александра III в Беловежской пуще. 1889—1895 //ГА
РФ, ф. 677, on. 1, д. 1171.
111 СМ. Толстой Л. Н. Соч.— Т. 19.— G 305.
112 ТЬм же.— С. 392.
113 Белый А. На рубеже двух столетий.— Т. 1.— М., 1987.— С. 107—
108.
Николай II
1 Дневник Николая Романова // Красный архив.— 1927.— № 1.—
G 137.
2 Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма.— М., 1990.—
G 109.
3 Падение царского режима.— Т. IV.— Л., 1926.— С. 22.
4 ГА РФ, ф. 5868, on. 1, д. 117.
5 Гиппиус 3. Н. Живые лица.— Прага, 1925.— С. 134.
6 Переписка Н. А. Романова и П. А. Столыпина // Красный архив.—
1924.— № 5.— С. 115.
7 ГА РФ, ф. 601, on. 1, д. 2, л. 1 об.
8 ГА РФ, д. 823, л. 1.
9 ГА РФ, д. 987, л. 3.
10 ГА РФ, д, 1353, л. 2.
11 Дневник А. В. Богданович//Три последних самодержца.— М.—
Пг., 1924.— С. 104, 169, 178, 240, 250, 495.
12 Из дневника A. FL Куропаткина//Красный архив.— 1927.—
№ 1.— С. 67.
13 Бердяев Н. А. Указ, соч.— С. 93.
14 ВИтте С. Ю. Воспоминания— Т. 2.— М., 1960.— С. 93.
15 ГА РФ, ф. 648, on. 1, д. 71, л. 55 об.— 58.
16 ГА РФ, ф. 642, on. 1, д. 2327, л. 42 об.— 43.
17 Там же, л. 62.
18 Витте С. Ю. Указ, соч.— Т. 2.— С. 15.
19 ГА РФ, ф. 601, on. 1, д. 249, л. 62.
20 ГА РФ, ф. 642, on. 1, д. 2328, л. 11 — 14 об.
21 Цит. по Пушкарев С. Николай и Александра // Новый журнал
(Нью-Йорк).— 1986.— № 93.— С. 309.
22 ГА РФ, ф. 642, on. 1, д. 2322, л. 18.
23 ГА РФ, ф. 642, on. 1, д. 2325, л. 24.
24 Федотов Г. П. Трагедия интеллигенции //О России и русской
философской культуре.— М., 1990.— С. 424.
25 ГА РФ, ф. 660, on. 1, д. 64, л. 32 об.
26 Великий князь Александр Михайлович. Книга воспоминаний.—
Т. 2.— Париж, 1933.— С. 188.
27 Щавельский Г. Николай II в ставке // Новый журнал (Нью-
Йорк).— 1953.— № 34.— С. 185—186.
28 ГА РФ, ф. 601, on. 1, д. 249, л. 192—193.
29 ГА РФ, ф. 601, on. 1, д. 1, л. 110—111.
30 Там же, л. 5.
31 Переписка Николая и Александры Романовых.— Т. 3. 1914—
1915.— М.,— Пг., 1925.— С. 503 (далее: Переписка).
32 ГА РФ, ф. 645, on. 1, д. 102, л. 50.
33 ГА РФ, ф. 660, on. 1, д. 41, л. 6.
34 ГА РФ, ф. 645, on. 1, д. 102, л. 23.
35 ГА РФ, ф. 601, on. 1, д. 233, л. 115.
396
36 ГА РФ, ф. 642, on. 1, д. 2322, л. 81 об.
37 ГА РФ, ф. 601, on. 1, д. 912, л. 17 об.— 18.
38 ГА РФ, ф. 1001, on. 1, д. 139, л. 2.
39 Совет мшистров Российской империи. 1905—1906 гг. Документы
и материалы.— Л., 1990.— С. 32.
40 ГА РФ, ф. 1467, on. 1, д. 49, л. 9.
41 Переписка Николая II и Марии Федоровны // Красный архив.—
1927.— № 3.— С. 204.
42 Полное собрание законов Российской империи. Собрание 3-е.—
Т. 6.— Ст. 3851.
43 ГА РФ, ф. 601, on. 1, д. 233, л. 118.
44 ГА РФ, ф. 652, on. 1, д. 619, л. 55.
45 ГА РФ, ф. 670, on. 1, д. 132, л. 3.
46 Дневник Государственного секретаря А. А. Половцева.— Т. 2.—
М., 1966.— С. 355.
47 ГА РФ, ф. 642, on. 1, д. 2332, л. 24 об., 25, 27.
48 Дневник А. А. Половцева//Красный архив.— 1923.—Т. 3.—
G 101.
49 ГА РФ, ф. 601, on. 1, д. 230, л. 5, 8, 9, 17, 24, 36.
50 ГА РФ, ф. 645, on. 1, д. 102, л. 54—54 об.
51 ГА РФ, л. 95 об.
52 ГА РФ, ф. 642, on. 1, д. 2322, л. 4 об.
53 ГА РФ, ф. 601, on. 1, д. 233, л. 150.
54 ГА РФ, д. 262, л. 61.
55 ГА РФ, ф. 601, on. 1, д. 235, л. 46.
56 ГА РФ, д. 1247, л. 156—157.
э/ ГА РФ, ф. 601, оп. 1, д. 1153, л. 10, 20, 51, 51 об., 52, НО, ПО об., 111.
58 Вйтте С. Ю. Указ. соч.— Т. 2.— С. 4.
59 Богданович А. В. Указ, соч.— С. 184.
60 Гиппиус 3. Н. Указ, соч.— С. 208.
61 Воспоминания товарища обер-прокурора Св. Синода князя
Н. Д. Жевахова— Мюнхен, 1923.— С. 303.
62 Гурко В. И. Царь и царица.— Париж, б/д.— С. 41.
63 Переписка.— Т. 3.— С. НО, 143, 183, 199, 213, 243.
64 Дневник А. А. Половцева.— Т. 2.— С. 153.
65 ГА РФ, ф. 601, on. 1, д. 249, л. 71.
ГА РФ, д. 250, л. 57; д. 251, л. 83.
67 Падение царского режима.— Т. 3.— С. 12.
68 Гурко В. И. Указ. соч.— G 90.
69 ГА РФ, ф. 601, on. 1, д. 257, л. 10.
70 ГА РФ, ф. 1467, on. 1, д. 891, л. 9.
71 Переписка Николая II и Марии Федоровны.— С. 208.
72 Переписка.— Т. 3.— С. 301.
73 Там же.— Т. 4.— С. 116, 220, 226, 326.
74 Курлов П. Г. Гибель императорской России.— Берлин, 1923.—
G 151.
75 Переписка.— Т. 3.— С. 326.
76 Там же.— С. 232, 285, 293, 337.
77 ГА РФ, ф. 660, on. 1, д. 65, л. 9 об.— 10.
78 Переписка.— Т. 3.— С. 8.
79 Там же.— С. 56.
80 ТЬм же,— С. 117.
81 Там же.— С. 238.
82 Там же.— С. 205.
83 ГА РФ, ф. 601, on. 1, д. 261, л. 187.
397
«4
85
86
87
88
89
90
9 J
92
93
94
95
96
97
Переписка.— T. 3.— С. 46, 93, 117.
Там же,— Т, 4.— С. 16.
Там же.— Т. 3.— С. 53.
ГА РФ, ф. 642, on. 1, д. 2332, л. 72—72 об.
Переписка.— Т. 3.— С. 196.
Падение царского режима,— Т. 4.— С. 21—22.
ГА РФ, ф. 601, on. 1, д. 1353, л. И.
ГА РФ, ф. 651, on. 1, д. 27, л. 57—57 об.
ГА РФ, ф. 1467, on. 1, д. 479, л. 24 об.
Великий князь Александр Михайлович. Книга воспоминаний.—
Т. 3.— С. 187.
Николай II и великие князья.— Л.--М., 1925.— С. 146.
ГА РФ, ф. 601, on. 1, д. 265, л. 64—67.
ГА РФ, л. 171.
Франк С. Л. По ту сторону «правого» и «левого» // Новый мир.—
1990.— № 4.— С. 213.
Монография
Боханов Александр Николаевич,
Захарова Лариса Георгиевна,
Мироненко Сергей Владимирович,
Сахаров Андрей Николаевич,
Твардовская Валентина Александровна
РОССИЙСКИЕ САМОДЕРЖЦЫ
(1801—1917)
Редактор Н. М. Маслова
Оформление художника Ю. Г. Ворончихина
Художественный редактор С. С. Водчиц
Технический редактор Т. С. Орешкова
Корректор Л. Ф. Крылова
ИБ № 1963
Сдано в набор 18.08.92. Подписано в печать 30.12.92. Формат 84Х 108* /з?. Бумага
книжно-журнальная. Гарнитура «Таймс». Печать офсетная. Усл. печ. л. 21,004-0,84 вкл.
на мелованной бумаге. Усл. кр.-отт. 22,26. Уч.-изд. л. 23,22. Тираж 10 000 экз. Заказ
№ 375. Изд. № 20-и/92. Издательство «Международные отношения». 107078, Москва,
Садовая-Спасская, 20. Тульская типография, 300600, г. Тула, пр. Ленина, 109.
Российские самодержцы (1801 —1917) / Отв.
Р 76 ред. А. П. Корелин.— М.: Междунар. отношения,
1993.— 400 с.
ISBN 5-7133-0638-0
Роль верховных правителей в авторитарной системе всегда была
велика, и без учета «венценосного» фактора невозможно понять
многие важные события и явления в отечественной истории. Давая
портреты последних пяти российских императоров — от Алек-
сандра I до Николая II,— авторы стремились прежде всего раскрыть
особенности их мировоззрения, психологии, черты характера, влия-
ние окружающей среды. Написанные на богатом документальном
(в основном архивном) материале, очерки современных историков
позволяют полнее представить тех, кто стоял у руля огромной империи,
а также лучше понять время смут, войн и революций, когда стала
очевидной необходимость радикальных реформ. Книга иллюстриро-
вана.
Для всех интересующихся отечественной историей.
0503020300—009
р------------------КБ-34-11-1992
003(01)—93
ББК 633(2)