Author: Виноградов Ю.А.   Вахтина М.Ю.   Зуев В.Ю.   Раев Б.А.  

Tags: история   археология   древний и античный мир   скифская эпоха   археологические материалы   боспорское царство  

Year: 1989

Similar

Античный мир и варвары на юге России и Украины: Ольвия. Скифия. Боспор

Боспор и Рим

Боспорские города (Уступчатые склепы. Эллинистическая усадьба. Илурат)

Международное (XVI Уральское) археологическое совещание: Материалы международной научной конференции 6-10 октября 2003 г

Text 
                    АКАДЕМИЯ НАУК СССР
ИНСТИТУТ АРХЕОЛОГИИ
ЛЕНИНГРАДСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ
МИНИСТЕРСТВО КУЛЬТУРЫ РСФСР
МУЗЕИ ИСТОРИИ ДОНСКОГО КАЗАЧЕСТВА
СКИФИЯ И БОСПОР
Археологические материалы к конференции
памяти академика М. И. Ростовцева
Новочеркасск
1989


M. И. Ростовцев
(1870—1952)

АКАДЕМИЯ НАУК СССР
ИНСТИТУТ АРХЕОЛОГИИ
ЛЕНИНГРАДСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ
МИНИСТЕРСТВО КУЛЬТУРЫ РСФСР
МУЗЕИ ИСТОРИИ ДОНСКОГО КАЗАЧЕСТВА
СКИФИЯ И БОСГЮР
Археологические материалы к конференции
памяти академика М. И. Ростовцева
(Ленинград, 14 —17 марта 1989 года)
Новс-чоркасск
1989

ОТ РЕДАКЦИИ
Семьдесят лет назад выдающимся русским ученым-антиковедом
академиком М. И. Ростовцевым (1870—1952) было создано «Исследо-
вание по истории Скифии и Боспорского царства» («Скифия и Бос-
пор»), в котором впервые в истории науки была обобщена и проанали-
зирована вся совокупность письменных и археологических источников
по истории античного периода юга России.
Проводимая конференция посвящена этому знаменательному собы-
тию в истории мировой науки.
Редакторы
М. Ю. Вахтина, к. и. н. (отв. редактор), Ю. А. Виноградов, к. и. н.,
В. Ю. Зуев, Б. А. Раев, к. и. н.
Новочеркасский музей истории донского казачества

Д. А. Мачинский
СКИФИЯ И БОСПОР
Название классической работы М. И. Ростовцева явля-
ется формулой, точно выражающей неразрывную сопря-
женность и, в плане историко-культурном и социально-по-
литическом, известную равпозначимость двух географо-
политических реальностей, столь различных по размеру
территорий и по военному потенциалу. В предлагаемом сооб-
щении вновь осмысляется взаимосвязанная история Ски-
фии и Боспора, однако географическое и историко-культур-
ное содержание этих терминов определяется, как в про-
странстве, так и во времени, несколько шире, чем это
принято в науке, что связано со сложившейся у автора об-
щей концепцией истории Евразии (Мачинский, 1988, с. 115
— 126).
В соответствии с географической реальностью и учи-
тывая концепции великих античных географов представля-
ется продуктивным при широких историко-культурных ис-
следованиях принимать следующее членение континента
Евразии: I. Субконтинент Европа (в узком смысле) или
Кельтика охватывает огромный Европейский полуостров,
ограниченный на востоке линией, соединяющей Балтику и
Черное море в месте их наибольшего сближения между
устьями Вислы и Днестра, где проходит ряд климатических,
ботанических и этнополитических рубежей. К Кельтике от-
носятся также прилегающие острова и южная часть Скан-
динавского полуострова. II. Система субконтинентов Азия
(в узком смысле), или Персо-Индия,— южная часть Евразии,
ограниченная на севере по 40°—41° сев. шир. Понтом, Кав-
казом, Каспием, пустынями, Памиром, Тибетом и Великой
Китайской стеной. Эта область зарождения древнейших
цивилизаций делится на ряд субконтинентов: Передний Во-
сток, Индостан, Юго-Восточная Азия. III. К востоку от
Кельтики и к северу от Персо-Индии лежит гигантский
5

субконтинент Скифия, отличающийся монолитностью тер-
ритории, суровым континентальным климатом, широтным
расположением природных зон. В Скифии позднее, чем в
других частях Евразии, возникли стабильные государства,
но зато ее природная целостность нашла себе социально-по-
литическое воплощение в XVII—XIX вв. в лице Российской
империи, ядро которой зародилось в VIII—XI вв. в запад-
ной, европейской части Скифии. В историко-культурном
плане наиболее важным представляется членение Скифии
на: Ша. Азиатскую Скифию к востоку от Боспора Кимме-
рийского и Танаиса; Шб. Европейскую Скифию западнее
Танаиса, расположенную в бассейне сближающихся вер-
ховьями рек, текущих в контролируемые жителями Кельти-
ки (европейцами) Черное и Балтийское моря, являющиеся
соответственно восточными частями: IV. Эллинского Среди-
земноморья (обретшего историко-культурную целостность с
эпохи Великой греческой колонизации VIII—VI вв. до н. э.)
и V. Скандинавского Средиземноморья (система Северного
моря и Балтики, обретшая историческую целостность с эпо-
хи викингов конца VIII—XI вв.).
Под Боспорским регионом в контексте темы понимаются
не только Керченский и Таманский полуострова, составляв-
шие ядро Боспорского царства, но также Крым, Нижнее
Прикубанье, Восточное Приазовье, Нижнее Подонье и побе-
режье Таганрогского залива, входившие в разные периоды
в состав Боспорского царства. Боспорский регион географи-
чески находится на пограничье Европейской и Азиатской
Скифий, переднеазиатской части Персо-Индии (Азии), Эл-
линского Средиземноморья и, учитывая доминирование на
нем европейцев, также и Кельтики (Европы). Собственно
Боспор Киммерийский был точкой пересечения и прелом-
ления разнообразных природных, сакрально-культурных и
социально - экономических импульсов. Столица Боспора
(Пантикапей, позднее Тмутаракань) представляется как бы
скрепляющим гвоздем, вбитым в точке пересечения путей,
идущих с СЗ на ЮВ и с ЮЗ на СВ.
Особо важной была роль Боспора в передаче средиземно-
морско-европейских и переднеазиатских импульсов в глубь
территории Скифии в период времени от эпохи великих ду-
ховных откровений и этно-социо-экономических новаций
(VIII—V вв. до н. э.), охватившей всю Евразию, до оконча-
тельного сложения европейской христианской феодализиру-
ющейся культурно-политической общности (XI в.).

В первый период своей истории (VII — нач. VI вв. до н. э.)
Боспор служит дорогой мощных миграций киммерийцев и
скифов по линии СЗ — ЮВ (и обратно), в итоге которых, под
влиянием заимствований и впечатлений, полученных на
Переднем Востоке, у скифов Северного Причерноморья
складывается первое на территории субконтинента Скифия
варварское протогосударство. Одновременно через Боспор
прокладываются ведущие с ЮЗ на СВ (и обратно), из Эгеиды
и Пропонтиды через Боспор Фракийский сакральные пути
в приуральскую часть Азиатской Скифии (Аристей Проко-
несский, посольства гипербореев на Делос) и торгово-про-
мыслово-колонизационные пути в Приазовье и Нижнее По-
донье (появление здесь карийцев и клазоменцев, возникно-
вение во втор. пол. VII в. до н. э. Таганрогского эмпория
(Кариа?) и, вероятно, Кремн, греческий импорт в Нижнее
Подонье, где зарождается сарматский этпосоциум, и, воз-
можно, связи эллинов с Бельским городищем — Гелоном).
В это же время у устий Днепра и 10. Буга возникает второй
центр освоения эллинами побережий Скифии — Березанское
поселение и Ольвия.
Во второй период (ок. 580 — 309 гг. до н. э.) ионийская
колонизация Боспора приводит к возникновению ряда по-
лисов, которые в условиях существования на выгодном и
опасном перекрестке вынуждены создать жесткую форму
объединения, в результате чего возникает боспорская тира-
ния Спартокидов (438/37 гг. до и. э.), по своим «двуликим»
формам предвосхищающая системы организации власти в
Скифии в IX—XX вв. н. э. (Русское государство).
При Спартокидах устанавливаются интенсивные двусто-
ронние связи Боспора с Афинами и скифским государством
в Поднепровье, переживающими апогей своего могущества.
Боспор также развивает политическую и торгово-культур-
ную экспансию в Восточном Приазовье, Прикубанье и Пред-
кавказье. Продолжаются экономические и политические
связи с Подопьем (где возникает центр савроматского объ-
единения — Елизаветовское городище) и Гелоном, а сакраль-
но-торговые контакты достигают Среднего Дона и Юго-За-
падного Приуралья. Боспор играет как роль передатчика и
трансформатора различных импульсов, так и роль самостоя-
тельно воспринимающего и посылающего импульсы центра.
Политические и культурные связи в 438—309 гг. до н. э. по
сравнению с предшествующим смещаются к западу. В конце
7

периода в Приазовье усиливается экспансия сарматов и
влияние последних на политическую ситуацию на Боспоре.
В третий период (308—8 гг. до н. э.) Боспор ориенти-
руется на связи с новыми хозяевами степей — сарматами,
живущими в Азиатской Скифии и на пограничье ее с Евро-
пейской (Подонье). Для торговых контактов с Подоньем в
нач. III в. до н. э. создается город Танаис. Слабеющий Бос-
пор попадает в зависимость от Понтийского царства. Пред-
восхищающие будущее планы Митридата VI Евпатора под-
нять против Рима все варварские «народы» от Боспора до
Альп. Утверждение на Боспоре переднеазиатской понтий-
ской династии. Присоединение к Боспору всей территории
Крыма. Включение Боспора в орбиту римской политики.
В четвертый период (8 г. до н. э. — 250-е гг. н. э.) вновь
усиливающийся Боспор управляется самостоятельной мест-
ной династией, опирающейся на контакты с сарматами и
аланами Подонья. Боспор прочно входит в систему зависи-
мых от Рима государств, при этом сохраняет самостоятель-
ность и (единственное из государств Средиземноморья) не
превращается в Римскую провинцию. Включение в систему
Римского Средиземноморья приводит в первые века н. э. к
проникновению на Боспор иудаизма, синкретического моно-
теизма и христианства. Начало функционирования пути,
ведущего из Прибалтики через земли славян (ставани, ве-
неды) к аланам Подонья.
Основным содержанием пятого периода (250-е гг. — ру-
беж IV—V вв. н. э.) является контакт Боспора с возглавляе-
мым пришедшими из Прибалтики готами союзом племен,
охватывающим частично степную и почти целиком лесостеп-
ную часть Европейской Скифии. Походы боранов, герулов,
готов из Меотиды и Боспора в Черное и Эгейское моря в
255—275 гг. Контролирование готами Балтийско-Черномор-
ского пути, проходящего через земли славян. Римское и
эллинское культурное влияние на территории готского со-
юза (черняховская культура). Проникновение через Боспор
к остроготам ортодоксального христианства (в отличие от
арианства везиготов). Отражение «черноморского периода»
в истории готов и герулов в скандинавской религии и эпосе.
Гуннский удар по готам и Боспору в конце IV в. «Великое
переселение народов» от Причерноморья до Рима и Африки.
Формирование в IV в. на Боспоре полихромного стиля, ло-
жащегося в основу раннеередневекового стиля варваризиро-
8

ванной Европы. Роль «черноморского периода» готской ис-
тории в последующей истории Кельтики (Европы) и Евро-
пейской Скифии.
Шестой, темный период (V — сер. VIII в. н. э.) характе-
ризуется борьбой за обладание Боспором между гуннами,
Византией, болгарами, аланами, Хазарией.
В рамках седьмого периода (кон. VIII—XI вв.) Боспор-
ский регион играет важную роль в распространении госу-
дарственной религии Хазарского каганата — иудаизма, в
формировании Русского государства, в принятии Русью хри-
стианства. Через восточные области Боспора пролегает тор-
говый Кавказско-Донецко-Донской путь из исламского Пе-
реднего Востока в Прибалтику, контролируемый в северной
и центральной части русами. Решающее значение Донецко-
Донского пути для торговых связей Скандинавского Среди-
земноморья и Северной Руси с Халифатом и Византией в
кон. VIII —сер. IX вв. Набеги Руси на Боспор. Боспор —
вероятный исходный район морского похода русов на Кон-
стантинополь в 860 г. Пребывание в Крыму Константина
Философа, изучение им здесь еврейского языка и знаком-
ство с евангелием, написанным «русскими письменами».
Роль Боспорского региона в Херсонесской акции Владимира
и принятии христианства Русью в 988—89 гг. Русское Тму-
тараканское княжество X—XI вв. Перенесение Мстиславом
Тмутараканским в 1020-х гг. столицы княжества из Тму-
таракани в Чернигов и победа Боспора над объединенными
силами Руси, возглавляемыми Ярославом. Эти события —
конец самостоятельной истории Боспора и символическое
включение его потенциала в систему стабильного Русского
государства, складывающегося в лесной части Европейской
Скифии. Роль Боспора в возникновении Чернигова и Рязани,
возникающих на линиях продолжения Донецкого и Донско-
го пути в Прибалтику, Поднепровье и Поволжье, Новгород
и Тмутаракань. Победа Днепровской оси (путь «из варяг в
греки»), ведущей к Боспору Фракийскому (Царьграду) и
становящейся хребтом древнерусского государства X—XI вв.
Смещение центра Русской государственности в XII в. на се-
веро-восток и возникновение Москвы на перекрестке двух
путей из Поднепровья на северо-восток и из Тмутаракани и
Подонья на северо-запад.
Попытка Петра «прорубить окно» в Средиземноморье
через Боспор (Азовский поход). Присоединение Крыма к
9

России. Последний рефлекс политической самостоятельно-
сти Боопорского региона — эфемерная государственность
Белого движения в 1918—20 гг. в Подонье, Крыму и на Ку-
бани. Остатки этого образования отступают на берега Бос-
пора Фракийского, откуда некогда пришел первый среди-
земномбрско-европейский социально-культурный импульс,
и огромная Евразийская Скифия остается окончательно
предоставленной самой себе.
Э. Д. Фролов
М. И. РОСТОВЦЕВ И ЕГО МЕСТО В НАУКЕ
ОБ АНТИЧНОСТИ: СУДЬБА УЧЕНОГО
В истории русской науки об античности с именем
М. И. Ростовцева связано формирование нового и в высшей
степени перспективного направления — социально-экономи-
ческого по преимуществу, — которому суждено было стать
заглавным в науке XX века. В самом деле, дореволюцион-
ное отечественное антиковедение, в лице, в первую очередь,
Петербургской исторической школы, обладало собственной
внутренней логикой развития. Начав с общего осмысления
античности, в особенности ее политических и идеологиче-
ских достижений (М. С. Куторга), русское антиковедение за-
тем в порядке своеобразной реакции на преждевременные
широкие обобщения обратилось к скрупулезной реконструк-
ции исторических фактов (Ф. Ф. Соколов и его школа, эпи-
графическое направление) с тем, однако, чтобы в конце кон-
цов вновь углубиться в постижение главных процессов исто-
рического развития, но теперь уже на более надежном осно-
вании и во всеоружии отточенного историко-филологическо-
го метода. В ряду ученых, формировавших новое направле-
ние, фигура М. И. Ростовцева является наиболее крупной и
впечатляющей.
Деятельность М. И. Ростовцева как исследователя антич-
ности была исключительно разнообразной и плодотворной.
История Римской империи, эллинизм, взаимоотношения ан-
тичного и варварского миров в Причерноморье — вот, одна-
ко, те главные разделы древней истории, которые привлека-
ли его особенное внимание. И в каждом из этих разделов
10

он вскрыл своими исследованиями существенные, глубин-
ные пласты социально-экономической жизни, знание кото-
рых является непременным условием адекватного постиже-
ния античной цивилизации. В римской истории М. И. Рос-
товцев вскрыл и исследовал важнейший нерв государствен-
ной жизни — финансовую, откупную систему, проследил
истоки и показал существо важной социальной новации —
колоната, наконец, попытался дать истолкование — пусть
спорное и тенденциозное — имперскому кризису III века и
последующему крушению античного мира. В истории элли-
низма, куда его увело стремление познать истоки универ-
сального периода классической древности, М. И. Ростовцев
не только исследовал отдельные структурообразующие эле-
менты, такие, например, как крупное поместье, но и опреде-
лил общие контуры социально-экономической системы, сде-
лав возможным дальнейшее результативное изучение раз-
личных аспектов эллинизма. Наконец, в истории античного
Причерноморья, области, особенно дорогой отечественному
антиковедению, М. И. Ростовцев досконально разработал
тему взаимоотношений античности с миром окружающих
варваров, подчеркнув результативность этого взаимодейст-
вия, оригинальность и значимость вклада контрагента обос-
новавшихся на побережье эллинов — скифо-сарматского
(«иранского») материка. При этом во всех указанных разде-
лах М. И. Ростовцев резко расширил источниковую базу,
открыл новые возможности интерпретации: тессер — для
реконструкции римской экономической жизни и быта, па-
пирусов — для изучения экономической системы эллиниз-
ма, памятников изобразительного искусства — для воссоз-
дания живого облика античности как в классических, цент-
ральных ее регионах, так и в Причерноморье. Но и в работе
с традиционными видами исторических материалов — с па-
мятниками литературными и эпиграфическими — он пока-
зывал замечательные примеры. Его «Скифия и Боспор» —
кладезь драгоценных мыслей, проливающих свет не только
на значение тех или иных исторических данных, но и на
идеализацию варваров в греческой литературе, начиная с
Эфора.
Велико было значение М. И. Ростовцева как учителя
науки. Таким он выступал не только в своих ученых тру-
дах, но и в непосредственных занятиях с учениками в каче-
стве профессора в Петербургском университете и на Бесту-
жевских курсах. Его преподавательская деятельность отли-
11

чалась широтою воззрений на задачи классического образо-
вания, практическим мастерством в чтении лекций, ведении
семинарских занятий и руководстве работою начинающих
исследователей.
Личность М. И. Ростовцева замечательна не одною толь-
ко ученою стороною. Его жизнь в большой степени отража-
ет те испытания, которые выпали на долю русской интелли-
генции в начале XX века. Древнее изречение гласит: «Кни-
ги имеют свою судьбу». Мы используем его парафраз: «Пи-
сатели имеют свою судьбу». Приятно сознавать, что имя
М. И. Ростовцева, трудами которого мы никогда не переста-
вали пользоваться, теперь в полном объеме возвращено
отечественной науке об античности.
И. Л. Тихонов
ЗАГРАНИЧНЫЕ КОМАНДИРОВКИ 1893—1898 гг.
М. И. РОСТОВЦЕВА: СТАНОВЛЕНИЕ АРХЕОЛОГА
М. И. Ростовцев в 1890 г. перевелся из Киевского уни-
верситета на историко-филологический факультет С.-Петер-
бургского университета, где стал заниматься под руковод-
ством Ф. Ф. Зелинского и Н. П. Кондакова. Сам Ростовцев
впоследствии писал, что об археологии впервые услышал
в лекциях Кондакова.
В 1892 г., получив диплом, М. И. Ростовцев был остав-
лен при университете для приготовления к профессорскому
званию и стал преподавать в Царскосельской гимназии.
Летом 1893 г. совершил путешествие в Италию, где главным
образом знакомился с раскопками Помпей.
В марте 1895 г. Ростовцев получает от университета на-
учную командировку за границу сроком на один год, кото-
рая затем была продлена до 'сентября 1898 г. Согласно про-
грамме, составленной Ф. Ф. Зелинским, Ростовцев, осмот-
рев музеи Константинополя, прибывает в Афины, где
начинает заниматься топографией древнего города, особен-
но интересуясь раскопками на западном склоне Акрополя
по поискам святилища Диониса.
В конце мая — нач. июня 1895 г. Ростовцев принимает
участие в «островном путешествии», организованном Гер-
12

минским археологическим институтом, под руководством
Дерпфельда. Началось путешествие с острова Эгина, затем
переехали на о. Парос, где познакомились с раскопками
шведов храма Посейдона. Далее маршрутами поездки были
Суний, Эорик, Ороп, Эретрея и др. В Делосе Ростовцев изу-
чал конструкцию частных домов. Он пришел к выводу, что
они чрезвычайно напоминают помпеянские, отличаясь толь-
ко устройством атриума, а декорировки их следует относить
к первому помпеянскому стилю, считая делосские дома бо-
лее древней формой первого стиля и датируя их концом или
серединой II века.
Важнейшим пунктом путешествия стали города Малой
Азии: Ассос и Троя. В первом пункте Ростовцев подробно
описал театр необычайной конструкции, раскопанный аме-
риканской экспедицией. Однако наиболее важной частью
поездки сам Ростовцев считал посещение Трои и лекции
Дерпфельда по ее стратиграфии. Описывая 6-й слой Трои,
Ростовцев отмечал, что он является уникальным памятни-
ком микенской культуры.
Возвратившись в Афины, Ростовцев слушал лекции
проф. Вольтерса в афинских музеях об античной скульптуре
и вазовой живописи. В июле 1895 г. он вместе с Я. И. Смир-
новым и Е. М. Придиком совершил большое путешествие
по Пелопоннесу, посетив Коринф, Спарту, Тиринф, Микены,
Олимпию, Пилос, Эпидавр и другие места, везде прежде все-
го интересуясь археологическими раскопками.
В августе 1895 г. Ростовцев переехал в Италию, где про-
должил изучение раскопок в Помпеях. В конце года, нахо-
дясь в Вене, Ростовцев встретился с Н. П. Кондаковым и
Я. И. Смирновым и вместе с ними отправился в Испанию.
Тогда же во время заграничной командировки 1895 —
1898 гг. Ростовцев начал собирать материал о римских свин-
цовых тессерах, позднее ставший основой его докторской
диссертации. Он изучал собрания музеев Рима, Берлина,
Лондона, Вены и др. и частные коллекции, участвовал в из-
дании парижской коллекции тессер.
Таким образом, впервые заинтересовавшись археологией
и вещественными памятниками древности в С.-Петербург-
ском университете, Ростовцев, находясь в заграничной ко-
мандировке, основное внимание уделял изучению археоло-
гических раскопок, знакомясь с передовой европейской
методикой и основными результатами исследований в Сре-
13

Диземноморье. Эти знания послужили базой для дальней-
ших исследований М. И. Ростовцева по античной культуре
в Северном Причерноморье и в значительной степени опре-
делили «археологическую» направленность его работ.
А.	К. Гаврилов
ИЗБРАНИЕ М. И. РОСТОВЦЕВА
В БЕРЛИНСКУЮ АКАДЕМИЮ НАУК
Инициатор всестороннего и теперь уже международного
изучения жизни и творчества У. Виламовица-Меллендорфа
(1848 —1931) как ключевой фигуры славной эпохи в исто-
рии антиковедения, американский ученый У. Колдер сооб-
щил о подготовке им к изданию четырех относящихся к
1926—1930 гг. писем Виламовица к М. И. Ростовцеву и по-
будил нас поискать в ленинградских архивах письма, отно-
сящиеся к более раннему времени. Личное знакомство
У. Виламовица и М. И. Ростовцева состоялось в Риме в
1903 г. В той части архива М. И. Ростовцева, которая в на-
стоящее время хранится в ЦГИА, имеются три письма Ви-
ламовица к Ростовцеву (ф. 1041-1-128). Все три относятся
к первой пол. 1914 г. и связаны с избранием русского уче-
ного чл.-корр. Берлинской Академии наук, увенчавшимся
успехом 8.VI.1914 г.
Как определенно свидетельствует составленная перед
избранием М. И. Ростовцева записка Эд. Мейера, подписан-
ная рядом других берлинских академиков и недавно опуб-
ликованная, труды Ростовцева давно были известны немец-
ким коллегам. Однако письма 1914 г. делают очевидным,
что роль Виламовица в почетном для русской науки реше-
нии Берлинской АН не ограничивалась подписью под запис-
кой Эд. Мейера. Выясняется и то, что непосредственным
поводом для избрания был труд Ростовцева «Античная де-
коративная живопись на юге России» (СПб., 1913 —1914).
Кроме нескольких обстоятельств, касающихся деятель-
ности обоих ученых, письма Виламовица свидетельствуют
не только о щедром признании заслуг младшего коллеги,
но и о точном определении стиля работы М. И. Ростовцева,
которое особенно подойдет к тем важнейшим трудам послед-
14

него, что еще не были созданы, но, как показывает любопыт-
ная реплика Виламовица, затевались уже в 1914 г.
Письма У. Виламовица к М. И. Ростовцеву (публикацию
известных теперь семи писем с комментарием Э. Гюнтер
Шмидт собирается соединить в одном номере редактируемо-
го им журнала) показывают примечательный эпизод в исто-
рии антиковедения как науки международной и много вы-
гадывающей от международного сотрудничества.
В.	П. Яйленко
ЗАМЕТКА В. В. ЛАТЫШЕВА ОБ УЧЕНОЙ
ДЕЯТЕЛЬНОСТИ М. И. РОСТОВЦЕВА
Эта записка была составлена В. В. Латышевым в связи
с баллотировкой М. И. Ростовцева в действительные члены
Российской Академии наук зимой 1917 г. В. В. Латышев
проследил творческий путь М. И. Ростовцева по 1916 г., т. е.
почти весь русский период его деятельности, завершившийся
в 1918 г. сдачей в печать эпохального труда «Скифия и Бос-
пор» и отъездом за границу.
В. В. Латышев начинает свою записку биографическими
сведениями о М. И. Ростовцеве, характеризует основные ве-
хи становления его как ученого. «Научные интересы Ми-
хаила Ивановича необычайно широки и разнообразны, его
учено-литературная деятельность изумительна по своей ин-
тенсивности», — считает В. Латышев. Он дает характеристи-
ку деятельности М. И. Ростовцева, выделив основные об-
ласти его научных интересов. «В начальную пору своей
ученой деятельности Михаил Иванович занимался главным
образом исследованием эпохи эллинизма и Римской импе-
рии, преимущественно в области истории экономической,
социальной и культурной» (монографии об истории государ-
ственного откупа в Римской империи, о римском колонате,
каталог тессер Парижской национальной библиотеки и ряд
статей). Далее В. В. Латышев отмечает, что «второю об-
ластью, неоднократно и надолго привлекавшею к себе вни-
мание исследователя, были Помпеи с их разнообразнейши-
15

ми бытовыми памятниками и в частности — помпейская
декоративная живопись» (монография «Эллинистическо-
римский архитектурный пейзаж», изданная также по-немец-
ки). Ряд статей М. И. Ростовцева был результатом его науч-
ных поездок в страны Ближнего Востока и Египет. В. В. Ла-
тышев пишет, что «одновременно и параллельно с этими
исследованиями Михаил Иванович не переставал работать
как в области специально римской эпиграфики, папироло-
гии и источниковедения, так и над изучением отдельных
вопросов из истории республиканского и императорского
Рима».
«Обратимся теперь к той области, которою Михаил Ива-
нович интересовался уже и в начале своей научной деятель-
ности, которая в последние годы с особенною силою прико-
вала к себе его любознательность. Это — древняя политиче-
ская и культурная история нашего Юга. Уже в настоящее
время вклад, сделанный в изучение этой истории Михаилом
Ивановичем, является в высшей степени ценным», — пола-
гает В. В. Латышев. Главный труд его в этой области —
«Античная декоративная живопись на юге России». Другие
работы его посвящены разнообразнейшим вопросам исто-
рии, археологии, культуры, религии, эпиграфики Северного
Причерноморья. В. В. Латышев считает, что «все эти работы
обнаруживают необыкновенно широкое знакомство с пред-
метом, отличаются увлекательностью изложения, логич-
ностью выводов и остроумием комбинаций».
В заключение В. В. Латышев отмечает глубокую предан-
ность М. И. Ростовцева науке, его необычайно широкие на-
учные интересы, кипучую энергию, инициативность и не-
обычайную интенсивность его работы.
Отзыв В. В. Латышева о трудах М. И. Ростовцева, осо-
бенно посвященных Северному Причерноморью, ценен своей
объективностью и особенно тем, что высокая похвала
дана ученым, посвятившим почти все свое научное творче-
ство изучению юга России. В. В. Латышев и М. И. Ростов-
цев — это два гиганта отечественной историографии древней
истории юга нашей страны. Между ними не было и тени
соперничества, напротив, они оказывали поучительное для
позднейшей научной публики содействие друг другу. В част-
ности, В. В. Латышев отмечает в записке, что М. И. Ростов-
цев взял на себя обработку латинских надписей в корпусе.
16

И. В. Тункина
НЕИЗДАННАЯ РАБОТА М. И. РОСТОВЦЕВА
В ЛО Архива АН СССР хранится рукопись неизданной
статьи М. И. Ростовцева «Классические и скифские древно-
сти северного побережья Черного моря». Этот очерк (объ-
ем 1,5 а. л.) написан, вероятно, в нач. 1918 г. и представляет
собой характеристику достижений отечественной классиче-
ской и скифской археологии с конца XVIII в. вплоть до
1917 г. Широкая эрудиция, прекрасное знание источников,
критический стиль мышления, повышенная чувствитель-
ность к проблемным ситуациям позволили М. И. Ростовце-
ву выработать научно-исследовательскую программу, четко
сформулированную в этой работе.
Ближайшими задачами полевых исследований ученый
считал: 1) расширение систематических раскопок не толь-
ко крупных и средних городов, но и начало планомерных
раскопок на Гераклейском полуострове, поселений южного,
западного берегов, внутренней части Крыма, побережья
Азовского моря, Северо-Западного Причерноморья; 2) «уг-
лубленное расследование догреческих поселений на местах,
позднее занятых греками» ; 3) поиски и раскопки руин древ-
них храмов, находившихся вне городов; 4) определение
признаков и исследование варварских городищ по течению
рек; 5) «сплошное расследование с определенными науч-
ными задачами» греческих некрополей и варварских мо-
гильников; 6) доследование больших курганов, частью раз-
грабленных кладоискателями, частью недокопанных архео-
логами; 7) ведение раскопок «при содействии опытных тех-
ников с широким применением фотографии и с составлением
точных топографических и детальных планов и чертежей,
с обращением особого внимания на структуру и характер
погребального или иного расследуемого сооружения»;
8) «сохранение всего добытого при раскопках... материала».
Касаясь издания вещей, Ростовцев отметил необходи-
мость: 1) публикации научных каталогов собраний музеев;
2) систематического издания погребального инвентаря из
раскопок больших курганов и групп курганов, отдельных
крупных находок; 3) систематических публикаций мате-
17

риалов некрополей греческих городов; 4) издания и разбора
отдельных серий вещей, характерных для Северного При-
черноморья, например, резных саркофагов, остатков тек-
стильного производства, серий керамики, стекла, ювелир-
ных изделий и торевтики; создания сводного каталога мо-
нет греческих центров Северного Причерноморья; издания
свода граффити на предметах обихода (керамика, оружие,
ювелирные изделия и т. п.), составления каталога керами-
ческих клейм; сводной публикации надписей «на местном
языке, написанных местными письменами, до сих пор не
разобранными знаками».
К нач. XX в. было точно известно местоположение круп-
ных греческих центров, однако координаты малых городов
и населенных пунктов предстояло выяснить. Автор под-
черкнул необходимость определить значение Боспорского
царства, Херсонеса, Ольвии для истории античности вооб-
ще, констатировал отсутствие серьезных трудов со «связной
и полной» историей Северного Причерноморья, неразрабо-
танность вопросов истории культуры, религии и быта, вклю-
чая характеристику культурных связей региона в эпохи
архаики и эллинизма, отметил также неизученность монет
с историко-художественной точки зрения.
Ростовцев констатировал нерешенность основных вопро-
сов исторической географии Геродотовой Скифии. Причины
этого он видел, во-первых, в малой изученности текста Ге-
родота как источника и, во-вторых, в отсутствии планомер-
ного изучения топографии бассейнов рек. Отмечалось также
и отсутствие работ по истории киммерийцев, «хорошей на-
учной трактовки истории, государственности и быта ски-
фов». По мнению ученого, мало было сделано в области
«сравнительного изучения скифских древностей», для выяс-
нения происхождения и характерных особенностей зверино-
го стиля.
Эта программа, отразившая насущные задачи отечест-
венного антиковедения и скифологии, закономерно получила
продолжение в исследованиях ученых последующих поко-
лений. Однако очевиден и тот факт, что, несмотря на про-
шедшие 70 лет, решены отнюдь не все поставленные в ней
вопросы.
18

О. А. Грива
М. И. РОСТОВЦЕВ — ПЕРВООТКРЫВАТЕЛЬ
ПАРФЯНСКОГО ИСКУССТВА
Парфия являлась одним из крупнейших и важнейших
государств древнего мира. Для своего времени по значению
ее можно сравнить с Римской империей. Наиболее сложный
вопрос в истории парфянской культуры составляет взаимо-
отношение в ней греческого и восточного элементов. Остро-
та его в полной мере проявилась при исследовании парфян-
ского искусства.
Первые исследователи парфянской культуры — М. Дье-
лафуа и Э. Герцфельд были склонны видеть в ней лишь де-
градировавшее греческое начало. М. И. Ростовцев занимал-
ся изучением парфянской культуры в 20—30-х годах. По
его предложению и под его руководством Йельский универ-
ситет в 1928—1937 годах вел раскопки в Дура-Европос. Со-
брав и обобщив весь материал по этому городу и парфян-
ской культуре, исследователь в работах конца 30-х гг. выра-
ботал новую концепцию парфянской культуры, уделив при
этом главное внимание искусству.
М. И. Ростовцев был хорошо подготовлен к занятиям
парфянским искусством, так как еще в студенческие годы
исследовал помпейскую живопись, а затем долгие годы по-
святил изучению южнорусской. Поэтому ученый постоянно
сопоставлял боспорское искусство с парфянским, находя у
них много общего. Ему удалось проследить в парфянском
искусстве его основные идеи и черты, а также определить
историческое место этого искусства. Большинство ученых —
и зарубежных (Шлюмберже, Вилл, Уэллес), и отечественных
(Кошеленко) следовали по пути, проложенному М. И. Рос-
товцевым.
Ф. Кумонт, публикуя материалы из раскопок Дура-Ев-
ропос, определил дурский стиль как греко-сирийский, а
М. И. Ростовцев утверждал, что он месопотамский, синтези-
ровавший целый ряд элементов: греческих, семитских, иран-
ских. В направлении исследования истории конкретных на-
родов и ведется сейчас работа по изучению культуры Пар-
фии (Кошеленко, 1966).
19

М. И. Ростовцев выделил основные черты дурского ис-
кусства: фронтальность, спиритуализм, иерархизм, веризм,
линеарность, примитивизм в группировке, сглаженность
линий тела, изображение в двух измерениях, отсутствие
жизни в чертах и скованность движений. При этом он раз-
граничивал восточное и греческое начало. Общим для всего
Востока были религиозный энтузиазм, веризм, сглаживание
черт, примитивизм в группировке. Другие же принципы, на-
пример, фронтальность, по мнению исследователя, с Восто-
ком не связаны.
Важной особенностью искусства Парфии было то, что
подавляющая часть живописи и скульптур имела культовое
назначение. Существовало и светское искусство, но оно поль-
зовалось теми же приемами и методами, что и религиозное.
М. И. Ростовцев определил парфянское искусство как
ветвь ближневосточного искусства позднеэллинистического
и раннеримского периодов. Последнее же считалось более
простодушным и варваризованным вариантом тщательно
разработанного и утонченного греческого искусства элли-
нистического времени. Он подчеркивал, что парфянское ис-
кусство стало «предтечей» ранневизантийского и христиан-
ского.
М. И. Ростовцев делал свои выводы о парфянском искус-
стве на основании результатов раскопок в Дура-Европое.
В то время еще не были известны материалы из коренных
областей Парфии (Южной Туркмении). Ученый был лишен
возможности ознакомления с истинно парфянским искус-
ством, чем и обусловлены неточности и некоторая умозри-
тельность его заключений.
Н. И. Винокуров
КОНЦЕПЦИЯ БОСПОРО-РИМСКИХ
ВЗАИМООТНОШЕНИЙ В РАБОТАХ
М. И. РОСТОВЦЕВА
М. И. Ростовцев в своих работах уделял большое внима-
ние изучению взаимоотношений Боспорского царства и
Римского государства. Он — первый ученый, который спе-
циально занимался разработкой этой темы. В работе «Рим-
20

ские гарнизоны на Таврическом полуострове и Ай-Тодор-
ская крепость» М. И. Ростовцев делает вывод о том, что
Боспор вошел в сферу влияния римской политики случай-
но, из-за войн римлян с Митридатом Евпатором, и не стоял
в тесной связи ни с одним комплексом подчиненных Риму
провинций, ни с малоазийской серией, ни с дунайской. Ру-
ководящим принципом римской политики по отношению к
Боспору М. И. Ростовцев считает, исходя из позитивистской
теории, принцип «действенной защиты и охраны греко-ла-
тинского культурного мира от воздействия извне» со сторо-
ны варваров. Рим при этом играет важную прогрессивную
роль по отношению к Боспору: защищает боспорское эллин-
ство от варварства. Способы и методы римской политики не
были однообразными, но менялись в зависимости от тех или
иных исторических обстоятельств, как правило, случайным
образом.
М. И. Ростовцев отмечает, что преобладающим влиянием
в военно-политической сфере пользуется на Боспоре, Кав-
казе и Херсонесе в большей степени провинция Мезия, чем
Каппадокия, и что центр влияния в Таврике при Нероне и
Веспасиане переходит из Боспора в Херсонес. Рим освобож-
дает Херсонес от Боспорской опеки, но ставит его в прямую
от себя зависимость. В отличие от Боспора Херсонес окку-
пируется римскими войсками и сам, за счет своих граждан,
вынужден оплачивать их содержание (на Боспоре же рим-
ские подразделения содержались за счет субсидий римских
императоров боспорским царям). Боспор, по М. И. Ростов-
цеву, свободен, имеет собственные вооруженные силы. Рим-
ские отряды и флот используются только для совместного
отражения натисков варваров, а не для подчинения Боспо-
ра Риму.
В последующих работах М. И. Ростовцев продолжает
разрабатывать следующие проблемы: 1) была ли вообще
оккупация Римом Боспорского царства; 2) роль Рима в про-
тивостоянии эллинства и иранства; 3) причины взаимной
заинтересованности Рима и Боспора в дружественных вза-
имоотношениях друг с другом; 4) связь кризиса Римской
империи с гибелью Боспорского государства; 5) влияние по-
литической жизни римского общества на политику Боспор-
ского царства и др. (Работы «Эллинство и Иранство на юге
России»; «Понт, Вифиния, Боспор».)
По мнению Ростовцева, римские попытки превращения
Боспорского царства в провинцию оказались безуспешными
21

из-за сильного сопротивления боспорян. Хотя при Нероне
Боспор оказался в сильной зависимости от Рима, но поли-
тической самостоятельности не потерял. Риму нужно было
не порабощенное государство, а «вассальное», связанное с
ним союзническими обязательствами и проводящее прорим-
скую политику. Но постепенно с ослаблением Римской им-
перии к III веку сфера политического влияния римлян су-
живается и старая греко-иранская жизнь на юге России все
более увядает. На Боспоре происходит общегосударствен-
ный кризис, который привел к разгрому готами Боспорско-
го государства.
В целом концепция боспорско-римского взаимодействия
М. И. Ростовцева является наиболее разработанной и после-
довательной в дореволюционной историографии боспоро-
римского вопроса.
М. В. Скржинская
ИСТОЧНИКОВЕДЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ
М. И. РОСТОВЦЕВА В КНИГЕ «СКИФИЯ и БОСПОР»
И ИХ РАЗВИТИЕ В СОВЕТСКОЙ ИСТОРИОГРАФИИ
Значительная часть книги М. И. Ростовцева «Скифия и
Боспор» посвящена критическому анализу античной лите-
ратуры о Северном Причерноморье. В отечественной исто-
риографии это был первый опыт подобного исследования,
до сих пор остающийся единственным. Большинство оценок
Ростовцевым достоверности того или иного источника, его
тенденциозности и зависимости от предшественников пол-
ностью разделяются современными исследователями.
По-иному оцениваются теперь лишь немногие авторы,
например, псевдо-Гиппократ и псевдо-Скимн. Подвергается
сомнению исключительная ценность сведений первого о
Скифии, а умолчание второго об Ольвии не свидетельствует,
как считал Ростовцев, о выпадении этого полиса из круга
торговых и политических интересов Афин первой пол. IV в.
до н. э. В то же время в ряде случаев оказываются несостоя-
тельными попытки последних лет пересмотреть взгляды Ро-
стовцева, например, его оценку литературной традиции о
киммерийцах.
22

Общая концепция взглядов Ростовцева на литературу
греков и римлян о Северном Причерноморье была критиче-
ски рассмотрена лишь в статье Д. П. Каллистова, написан-
ной в 1945 г. Справедливо поставив под сомнение одно из
общих положений Ростовцева — существование единого на-
правления в сочинениях ионийских авторов VI—V вв., —
Каллистов показал, сколь разнороден был подход к описа-
нию северного края ойкумены у Аристея, Гекатея, Геллани-
ка и Геродота.
Немногочисленные специальные исследования советских
источниковедов посвящены отдельным выдающимся писа-
телям античности: Геродоту (Жебелев, 1953), псевдо-Гиппо-
крату (Куклина, 1970), Плинию (Скржинская, 1977), Ови-
дию (Подосинов, 1984) и Страбону (Грацианская, 1988). Опи-
сание Северного Причерноморья в этих работах интерпре-
тируется на фоне всего творчества того или иного писателя
и литературы той эпохи. Из многих десятков античных ав-
торов, писавших о прошлом нашей страны, тщательно про-
комментированы и заново переведены только тексты Геро-
дота (Доватур, Каллистов, Шишова, 1982) и Овидия (Подоси-
нов, 1985).
Даты перечисленных работ показывают, что за послед-
ние два десятилетия в отечественной историографии ожи-
вился интерес к источниковедческому анализу античной
литературы. Это позволяет надеяться на появление обобща-
ющих трудов о письменных источниках, освещающих исто-
рию и культуру Северного Причерноморья античного пе-
риода. В них, без сомнения, будут развиты принципы иссле-
дования, заложенные М. И. Ростовцевым.
В. Ю. Зуев
АКАДЕМИК М. И. РОСТОВЦЕВ И ГЕРОДОТ
(анализ критики литературного источника)
Семьдесят лет отделяет нас от момента создания акаде-
миком М. И. Ростовцевым капитального «Исследования по
истории Скифии и Боспорского царства» (по С. А. Жебеле-
ву—«Скифия и Боспор»), За прошедшее время определи-
лось общее отношение всех исследователей и специалистов
23

к этой книге как к фундаментальной, несмотря на то, что
до сих пор известен только первый ее том.
Вместе с тем историография дает нам множество приме-
ров отрицания в целом как общей ростовцевской концепции
источниковедения истории Скифии, так и отдельных ее мо-
ментов. При этом главным недостатком научных построений
М. И. Ростовцева называется якобы имевшее место невни-
мание автора книги к «Истории» Геродота. Это мнение проч-
но бытует в отечественной литературе (Жебелев, 1925,
1953; Каллистов, 1945, 1949; Граков, 1947; Нейхардт,
1982 и др.).
Однако, вопреки этому, можно констатировать, что в
1917 —1918 гг. М. И. Ростовцев создал своеобразную кон-
цепцию понимания геродотовских текстов. Анализ его взгля-
дов был долгое время невозможен из-за историографической
тайны, окружавшей судьбу «Исследования по истории Ски-
фии и Боспорского царства». Обнаруженные мной главы
второго (неопубликованного) тома этой книги позволяют су-
щественно продвинуться в понимании ростовцевской трак-
товки произведения Геродота (см.: гл. V, «Государство, ре-
лигия и культура скифов и сарматов» —ВДИ, 1989, № 1).
В отличие от широко распространенного идеализирован-
ного восприятия Геродота чуть ли не как реального «отца
истории» (в т. ч. и скифов — см.: Рыбаков, 1979), он для
М. И. Ростовцева был прежде всего одним из наиболее со-
хранившихся звеньев единой цепи писателей, составляю-
щих ионийскую литературную традицию. Без общего пони-
мания этой традиции М. И. Ростовцев просто не мыслил до-
стоверной трактовки сведений Геродота. Сопоставление тру-
да Геродота с произведениями его предшественников при
разборе античной литературной традиции о Северном При-
черноморье привело М. И. Ростовцева к выводу о том, что
текст Геродота — это прежде всего источник, сохранивший
в себе частицы той ионийской литературы, которая наибо-
лее полно за все время существования античной цивилиза-
ции отразила в себе историю и культуру Скифии. Причину
внимания греческой литературы VII—V вв. до н. э. к жизни
Скифии Ростовцев усматривал в той роли, которую играла
эта страна в политической жизни древнего мира. По его
мнению, греки, осваивающие Средиземноморье, столкнулись
на севере от Понта с особым очень развитым и сложным
миром культурной, экономической и политической жизни
24

целого ряда народов, населяющих огромную часть конти-
нента, пределы которого были для греков загадочны. По-
скольку в этой стране у греков и специально ионийцев по-
явились свои интересы, знакомство их литературы с жизнью
Скифии представлялось Ростовцеву вполне закономерным
и оправданным явлением. Геродот же, как представитель
продолжавшей развиваться греческой литературы, жил уже
в эпоху, когда древний мир был потрясен борьбой за само-
стоятельность и индивидуальность культурных укладов В
и 3, С и Ю. В ходе этой борьбы родилось качественно новое
сознание единства мира в его противоположностях, и эта
идея в полной мере нашла свое выражение в произведении
Геродота. Для характеристики противоборствовавших сил
Геродот, по мнению Ростовцева, обратился прежде всего к
материалам предшествующей литературы. Ими он дополнил
свои личные впечатления. При этом он невольно соединял
знания прошлого с качественно изменившейся действитель-
ностью его времени. В этом, по мнению Ростовцева, была
заключена главная специфика произведения Геродота как
исторического источника. Так, при составлении Скифского
рассказа Геродот, по Ростовцеву, сопрягал более широкие
и географически и хронологически данные своих предшест-
венников с «узким кругозором» ольвийских греков, которые
знали Скифию уже качественно изменившуюся, хотя бы по
сравнению с эпохой скифо-персидских войн.
Исходя из этого, сущность ростовцевского подхода к ис-
пользованию текстов Геродота заключалась в попытке рас-
членить все повествование на разные пласты (восходящие
к ранней ионийской традиции, к старшим и младшим лого-
графам, к кругу ольвийских источников) и использовании
по ним сведений Геродота для освещения разных аспектов
культурной истории скифов и припонтийских греков. Такой
аналитический подход к тексту Геродота давал, по мнению
М. И. Ростовцева, во-первых, возможность вычленить хроно-
логически и предметно единые фрагменты знаний по древ-
ней истории Скифии, а во-вторых, сочетать эти системати-
зированные сведения «отца истории» с данными археологи-
ческих источников. Как он писал в V главе второго тома,
«действовать здесь тем механическим путем соединения
археологических дат со сведениями Геродота, как это сде-
лали в свое время Лаппо-Данилевский и Забелин, по пути
которых пошел и Миннз, вряд ли правильно и целесообраз-
но. Помимо того, что сам Геродот должен быть расчленен
25

на отдельные составные части, надо считаться еще со слож-
ной картиной археологического материала... Иначе мы мо-
жем оказаться в положении Эфора и вместо реальной кар-
тины Скифии VI—III вв. до Р. Хр. дать картину быта коче-
вых степняков вообще, на которую сбивается и часто реаль-
ная или преследующая реальные цели картина Геродота».
Воссозданная таким образом ростовцевская концепция
понимания Геродота, во-первых, опровергает существующее
мнение о том, что этот ученый проигнорировал труд Геро-
дота как источник, а во-вторых, открывает большие пер-
спективы в постижении истории развития скифской, причер-
номорской (местной) и греческой культур на территории
нашей страны, что имеет огромное значение для историче-
ской науки и археологии в целом.
А. В. Подосинов
СКИФИЯ И БОСПОР В РИМСКОЙ
ХОРОГРАФИЧЕСКОЙ ТРАДИЦИИ
(исследования М. И. Ростовцева в свете
современного источниковедения)
В книге «Скифия и Боспор» выдающегося русского исто-
рика М. И. Ростовцева немало страниц посвящено истории
Северного Причерноморья в римской хорографической тра-
диции до III в. н. э. Автор подробно исследовал возникнове-
ние и развитие этой традиции в трудах Марка Випсания
Агриппы, Помпония Мелы, Плиния, Лукиана, Валерия
Флакка, Арриана, Птолемея, Аммиана Марцеллина и др.
В главном и целом картина, нарисованная М. И. Ростовце-
вым, сохраняет свою ценность и актуальность и в наши дни.
Вместе с тем достижения современного источниковеде-
ния позволяют в ряде случаев внести в эту картину некото-
рые коррективы и дополнения.
В частности, представляется необходимым полнее учесть
географическую литературу III—V вв. н. э., в которой, на-
ряду с репликами еще августовского, а иногда и более ран-
него времени, зафиксированы важные изменения в этниче-
ской истории Северного Причерноморья.
26

Анализ этих произведений («Имена всех провинций» в
двух редакциях, «Космография» Юлия Гонория, географи-
ческий экскурс в «Истории» Павла Оросия, «Список почет-
ных должностей», трактат Вибия Секвестра «О реках, ис-
точниках...», Певтингерова карта и др.) дает возможность,
с одной стороны, уточнить и обогатить наши представления
о географии Ранней империи, с другой — внести корректи-
вы в актуальную диатезу северочерноморских племен позд-
неримского периода.
В. И. Кац
К ВОПРОСУ О ПУБЛИКАЦИИ III ТОМА IPE
Крупным достижением русской школы эпиграфистов
стало составление Свода греческих надписей Северного При-
черноморья. Раздел Свода, посвященный лапидарным па-
мятникам, был издан в конце прошлого столетия. Подготов-
ка же III тома, куда должны были войти надписи на кера-
мических изделиях, начатая В. В. Латышевым и продол-
женная Е. М. Придиком, была завершена лишь к середине
50-х гг. Б. Н. Граковым. Однако окончательная редакция
этого уникального Корпуса керамических клейм, включаю-
щего более 35 тысяч экземпляров, из-за ряда технических
трудностей так и не была опубликована.
Вместе с тем даже в рукописи Корпус в последние деся-
тилетия стал популярным справочным изданием, к которо-
му обращаются не только исследователи, занимающиеся
керамической эпиграфикой, но археологи и историки Север-
ного Причерноморья.
Неоднократно поднимался вопрос о необходимости из-
дания, хотя бы по частям, III тома. При этом, однако, не
учитывается ряд факторов, оказавших негативное влияние
на доброкачественность приведенного в нем материала:
присутствие большого числа слабоаргументированных, а
зачастую и явно ошибочных восстановлений надписей в по-
врежденных клеймах (особенно из дореволюционных нахо-
док, включенных Е. М. Придиком); наличие дублетов (сре-
ди клейм, происходящих с Боспора и из Херсонеса).
Поэтому публикация Корпуса возможна лишь после
проведения тщательной сверки всего входящего в него ма-
27

териала и пополнения его клеймами, обнаруженными в по-
следние десятилетия. Хотя история создания Корпуса по-
казала, что подобная трудоемкая работа может занять не
одно десятилетие, но без ее осуществления издание вряд ли
рационально.
В настоящее время к рукописи Корпуса обращаются
главным образом при выяснении вопросов, связанных с про-
исхождением вновь обнаруженных клейм и восстановлени-
ем легенд в поврежденных экземплярах. Между тем для
этих целей Корпус мало приспособлен. Отсюда многочис-
ленные ошибочные локализации и восстановления, встре-
чаемые практически во всех публикациях клейменого кера-
мического материала. В связи с этим первоочередной зада-
чей, как нам кажется, является подготовка и издание
определителей клейм отдельных центров (в первую очередь
причерноморских), которые должны содержать таблицы
прописей и фотографий клейм, выполненных всеми извест-
ными на сегодняшний день штампами.
Осуществление этой задачи позволит не только получить
надежный справочный материал для полевых археологов,
но и значительно продвинуть вперед работу по созданию
полного Корпуса керамических надписей Северного При-
черноморья.
Ю. В. Андреев
ГРЕЧЕСКАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ В СИСТЕМЕ
ВАРВАРСКИХ КУЛЬТУР ЕВРАЗИИ I ТЫС. ДО Н. Э.
В течение ряда столетий (с XII до VIII в. до и. э.) раз-
витие греческой культуры шло в целом «в унисон» с разви-
тием варварских культур Евразии, о чем свидетельствуют
прежде всего дошедшие от этого времени произведения гре-
ческого искусства, в особенности вазовая живопись геомет-
рического стиля. В VII—VI вв. начинается процесс разме-
жевания и «самоопределения» основных культурных ареалов
Евразийского континента, основой которого, по всей види-
мости, может считаться обновление технологического бази-
са варварских обществ (в связи с переходом от индустрии
бронзы к индустрии железа), а также изменение их соци-
28

альных структур и форм политической организации (обра-
зование ранних государств или вождеств). Это был период
формирования культур нового типа с ярко выраженным ин-
дивидуальным обликом. Наиболее известны среди них, по-
мимо греческой, гальштаттская культура Центральной и
Западной Европы, несколько позже, в V в., трансформиро-
вавшая в кельтскую латенскую культуру, скифская куль-
тура степной и лесостепной зоны Восточной Европы и Сиби-
ри, фракийская культура Подула вья и Северобалканского
региона, этрусская культура Апеннинского полуострова и
некоторые другие.
Показательно, что ни одна из этих культур, за исклю-
чением этрусской, несмотря на большую продолжитель-
ность периода их самостоятельного развития, так и не до-
стигла уровня настоящей цивилизации. Из всех народов
древней Европы этот важный исторический рубеж удалось
преодолеть только грекам и находившимся под их непосред-
ственным влиянием этрускам и римлянам. В Азии цивили-
зации вторичного типа были созданы персами и индоария-
ми, обосновавшимися в районах с древними, но еще до-
статочно живучими культурными традициями. В своем
подавляющем большинстве варварские культуры Евразии,
сложившиеся в I тыс. до н. э., рано или поздно впадали в
состояние стагнации, деградировали и теряли первоначаль-
но присущие им черты своеобразия.
Историческая специфика греческого пути развития со-
стоит в том, что вызревание классового общества нового,
более прогрессивного типа в сравнении как с древнейшими
социальными системами Ближнего Востока, так и с ранне-
классовыми обществами варварского мира в этом случае
оказалось возможным даже в рамках очень небольшого и
по занимаемой им территории, и по численности населения
социума, каким был типичный греческий полис. Необычай-
ная внутренняя пластичность полисной общины при отно-
сительной простоте ее социальной и политической структу-
ры создала оптимальные условия для развития частной
инициативы в сфере экономики, так же как и для индиви-
дуальных творческих поисков в сфере культуры. Полисные
государства сравнительно легко передвигались с места на
место и так же легко делились на самостоятельные сегмен-
29

ты, что было одной из важнейших предпосылок широкой
территориальной экспансии греческой народности в эпоху
Великой колонизации и еще позже, в эпоху эллинизма. В ре-
зультате колонизационного движения значительная часть
варварского мира или то, что принято называть «ближней
периферией мира античных полисов», стало объектом их
всесторонней эксплуатации и таким образом превратилось
в ту питательную почву, на которой вырос единственный в
своем роде феномен классической греческой цивилизации.
А.	С. Русяева
ПОНТИЙСКИЕ ЛЕГЕНДЫ КАК ИСТОРИЧЕСКИЙ
ИСТОЧНИК
В современной науке наметилась перспективная тенден-
ция исследования отдельных исторических реалий по дан-
ным мифопоэтической традиции в сопоставлении с археоло-
гическими и эпиграфическими источниками. М. И. Ростовцев
в начале своей книги «Скифия и Боспор» выделил три мо-
мента, которые не следовало бы забывать при изучении ми-
фов, касающихся Северного Причерноморья: а) возникнове-
ние всех основных мифов в их привязке к местностям этого
региона относится к VII—VI вв. до н. э. — «эпохе повышен-
ного интереса греческой науки и литературы к нашему
югу», времени не только колонизации этого края, но и пер-
вого знакомства ионийских греков с северной ойкуменой;
б) их создание в этот период истории не было случайным
явлением, поэтому для его выяснения весьма важно «разо-
браться в том, как возникли отдельные указанные мифоло-
гические циклы, как и почему они связывались с югом Рос-
сии» ; в) немаловажным является и тот общеизвестный
факт, что практически все персонажи мифов воплотились
«в вечные художественные образы в греческой литературе
и греческом искусстве, навсегда, на всю эпоху существова-
ния античной культуры, ввели Черноморское побережье и
Кавказ в кругозор мышления и фантазии каждого образо-
ванного грека и римлянина».
30

Действительно, отдельные мифологические произведения
представляют несомненный интерес не столько с точки зре-
ния мифа и религиозных воззрений, сколько для понима-
ния отдельных аспектов истории греческой колонизации.
В этом плане наибольший интерес представляют понтий-
ские легенды об амазонках в их привязке к Меотиде; Ге-
ракле, гигантах и Афродите — к Боспору; Геракле и Ехид-
не — к Гилее. В широком контексте они находят свое место
в кругу обширных памятников античной мифологии, при-
вязаны в основной своей части к наиболее популярным сре-
ди греческих колонистов мифам, что явилось общей тради-
цией для отдельных потоков переселенцев как в западном,
так и северном направлении. В частности, особенно Геракл
явно предстает как сакрально-мифологический предшест-
венник колонизации побережий Понта Евксинского и запад-
ных земель в Средиземноморье.
Каждая из вышеназванных легенд с точки зрения совре-
менного знания древнегреческой истории и мифологии со-
стоит из трех структурно-хронологических частей. Их вы-
членение путем сопоставления с широким кругом разнооб-
разных источников дает возможность установить не только
древнейшее ядро мифа, но и все последующие его напласто-
вания, а также, что особенно важно, место и время его пер-
воначального приурочивания к определенной области, исто-
рию и этнокультурные особенности которой необходимо
тоже учитывать при исследовании каждого конкретного
мифа.
В понтийских легендах прослеживается процесс разло-
жения собственно мифа, присутствует определенная целе-
направленность вымысла, в них нашли отражение первона-
чальные эмпирические знания о природе и реальных этни-
ческих общностях, обитавших на известных эллинам зем-
лях, проявились знания первых философских учений. Сам
факт создания легенд необходимо считать идеологическим
и политическим актом, служившим для пропагандистских
целей колонистов. В «сакральном овладении землями» в
период греческой колонизации, «движении мифов» в раз-
личные регионы ойкумены большую роль играли святили-
ща Аполлона в Дельфах, Дидимах, на Делосе.
31

В.	А. Коршунков
КУЛЬТ АХИЛЛА В СЕВЕРНОМ ПРИЧЕРНОМОРЬЕ
И ХВОЙНЫЕ РАСТЕНИЯ
В 1885 г. у западного берега Кинбурнской косы был най-
ден алтарь с надписью: „То 7.s5pov“ —это плод растения. Од-
ни понимали название как кедровую шишку (а в фондах
Одесского музея нашлась шишка из обожженной глины,
найденная вместе с другими посвятительными дарами Ахил-
лу на Левке еще в 1840-х годах). Другие, рассудив, что в тех
краях кедр не растет, и приняв в расчет иное, переносное
значение этого слова у Фотия, толковали его как «благово-
ние», «фимиам».
Однако словом этим греки обозначали различные хвой-
ные растения в зависимости от конкретной местности: в Па-
лестине кедр, в Малой Азии можжевельник. Поэтому пра-
вильнее перевести слово как «шишка хвойного растения».
Приводимое же Фотием значение этого слова находит под-
тверждение в культовой практике древних греков: хвойные
растения сжигались для получения благовонного дыма. Во
всяком случае и надпись на алтаре, и обнаруженная на Лев-
ке шишка из глины определенно указывают на какую-то
роль хвойных растений в культе Ахилла.
Хвойные растения у древних греков, как и у других на-
родов, явственно ассоциировались со смертью, погребением,
загробным миром. Кипарисом украшали дом, где находил-
ся покойник. Кипарисом, сосной, елью обсаживали могилы.
Белый кипарис помещали рядом с источниками в царстве
Аида. Хвойные растения связывались со хтоническими бо-
жествами. Очень важное место занимали они в культе Дио-
ниса и в дионисийских мифах. Учитывая это, уместно об-
судить вопрос о, так сказать, «дионисийских» чертах в куль-
те Ахилла. В мифологии же эти черты проявляются вполне
отчетливо. X. Хоммель убедительно отождествил Ахилла
и Тоанта, показав, что это две стороны одного древнего обра-
за. А Тоант (царь Лемноса, позже фигурирует как царь Тав-
рики) — сын Диониса и вообще персонаж дионисийской
мифологии. Едва ли можно возводить «дионисийские» чер-
ты Ахилла на Левке к влиянию на него (с соседнего побе-
32

режья) образа «фракийского всадника», с которым, как
предполагал М. И. Ростовцев, греки могли сравнить своего
героя. Если это фракийское влияние и было, то оно осуще-
ствлялось задолго до появления Ахилла на черноморской
Левке: связь с Дионисом присуща и древнему лемносскому
Тоанту. Кстати, Лемнос, как и Левка, тоже расположен у
фракийских берегов.
Отчетливо выделяется группа преимущественно жен-
ских малоазиатских божеств земли и плодородия, тоже свя-
занных с хвойными растениями. Э. Диль в 1924 г. писал,
что наше посвящение Ахиллу, возможно, является древней-
шим свидетельством культа Кибелы в Северном Причерно-
морье. Это так, только нужно иметь в виду не одну лишь
Кибелу. Кипарисы-«девушки» у могилы героя Алкмеона,
сына Амфиарая; миф о дочерях Этеокла, упавших в коло-
дец и превращенных в кипарисы; ручьи и речки в Лидии,
названные по хвойным растениям; белые кипарисы у источ-
ников в загробном мире; культы Артемиды Кипариссии и
Артемиды Кедреатиды и пр. — все это, очевидно, указывает
на древнее культовое предание, в котором девы источников
связывались с хвойными деревьями в общем хтоническом
контексте. Эта связь заставляет по-новому взглянуть на ми-
фы о божественных супругах Ахилла. На Левке их по край-
ней мере три: Ифигения, Медея, Елена. Исследователи дав-
но пытаются определить время приурочения каждой к Ахил-
лу и Левке, причем большинство считает это приурочение
поздним. Все эти фигуры близки к образу Артемиды-Гека-
ты — богини плодородия, связанной с загробным миром,
которая особенно почиталась в Малой Азии. Именно на Кин-
бурнской косе располагалась священная роща Гекаты. С ней
совпадала или соседствовала роща Ахилла. Ясно, что бли-
зость эта не только топографическая, но и мифологическая,
и культовая. Видимо, Ахилл издревле, еще в Эгеиде, был
связан с женским божеством (божественной девой?), а все
его супруги в конечном счете восходят к единому образу.
Северное устье Дуная, находящееся как раз напротив
Левки, носило примечательное в сравнении с другими устья-
ми наименование Соснового или Священного. В дельте Ду-
ная был и остров Левка. Название Священное издавна объ-
ясняют соседством со «священной Левкой». Теперь можно
предположить, что и второе название — Сосновое — тоже
связано с Ахиллом.
33

Итак, хвойные растения в культе Ахилла определенно
указывают на хтонические черты его облика. Намечается
также очень древняя связь Ахилла как с женскими боже-
ствами плодородия, так и с родниками-речками, а следова-
тельно, нужно обратить особое внимание на те женские
образы, которые фигурируют рядом с Ахиллом в культе и
в мифе.
Ф. В. Шелов-Коведяев
ЗАМЕТКИ О ТИТУЛАТУРЕ СПАРТОКИДОВ
В науке довольно распространена точка зрения, что в
титулатуре поздних Спартокидов нет никакой системы. Од-
нако более обоснованным представляется мнение, что после
некоторого периода ее колебания в нач. III в. дохристиан-
ской эры наступил период значительной стабильности титу-
латуры боспорских правителей, продолжавшийся вплоть до
второй пол. II в. до н. э. Думается, что все известные в это
время отклонения от нормы имеют каждое свою мотиви-
ровку.
Иногда высказывается и суждение, что и при ранних
Спартокидах их титулатура была неустойчивой и могла
произвольно или включать, или не включать в себя те или
иные элементы. Такая позиция представляется в корне не-
верной. Динамика развития титулатуры правителей Боспо-
ра IV в. дохристианской эры отражает, как на это неодно-
кратно указывали многие исследователи, реальное расши-
рение (или сокращение) границ государства и власти тира-
нов. Особо хочется подчеркнуть, что связь определенного
потестарного термина, входящего в титул правителя, с со-
относимой с ним подвластной территорией не может счи-
таться случайной, и изменение потестарного термина в каж-
дом подобном случае отражает изменение статуса подчинен-
ного объекта. Кроме же этого, в титулатуре ранних Спар-
токидов известны лишь общепонятные стилистические ва-
риации.
34

Е. А. Молев
К ВОПРОСУ О ХРОНОЛОГИИ ПРАВЛЕНИЯ
ПОСЛЕДНИХ СПАРТОКИДОВ
Пересмотр датировки ряда памятников нумизматики и
эпиграфики, относимых ранее к последним Спартокидам,
заставляет еще раз обратиться к вопросу о последовательно-
сти и хронологии правления представителей этой династии
в пределах II в. до н. э.
Первым среди них стоит Спарток V (ок. 200—180 гг. до
н. э.). Не вызывающие сомнений в его существовании источ-
ники— это надпись боспорского фиаса (КБН, 75) и проксе-
нический декрет из Дельф (ВСН, 1966, 90, 2, с. 442). Следует
отметить, что царем он назван только в дельфийском декре-
те, в котором имя Камасарии восстанавливается лишь по
двум буквам, а имя отца ее — по трем первым, т. е. полной
уверенности, что в данном случае мы имеем дело с Камаса-
рией, нет, а следовательно, есть сомнения и в царском проис-
хождении ее отца, так как в надписи боспорского фиаса он
царем не назван.
По мнению В. А. Анохина, ему же принадлежат две се-
ребряные дидрахмы с именем этого царя.
Далее следует Перисад III (180—170 гг. до н. э.), муж
Камасарии, известный по той же надписи боспорских фиаси-
тов, надписи неопределенного типа из Пантикапея (КБН,
825) и надписи из Дидим. По мнению К. В. Голенко, разде-
ляемому П. О. Карышковским, ему принадлежит статер из
коллекции князя Сибирского. В. А. Анохин относит к нему
статеры Перисадов из коллекции Эрмитажа и серебряную
тетрадрахму, которую прочие исследователи считают под-
делкой. Даты правления Перисада III предложены Ю. Г. Ви-
ноградовым и отличаются от ранее принятых.
Перисад IV (170—150 гг. до н. э.), сын предыдущего пра-
вителя и Камасарии, известен из уже упоминавшегося по-
священия фиаситов, посвятительной надписи из Гермонас-
сы (КБН, 1044). П. О. Карышковский относит к нему стате-
ры Перисадов из коллекций Парижа, Глазго, Стокгольма,
Нью-Йорка и Строганова. Анохин относит к нему еще ста-
тер из ГМИИ. По мнению В. Ф. Гайдукевича, этому царю
35

Принадлежат клейма на черепице с его именем, но посколь-
ку на них нет царского титула, мы не будем брать их в ка-
честве источника.
За Перисадом IV, по мнению К. В. Голенко, разделяемо-
му Ю. Г. Виноградовым, следует Спарток VI (150—140 гг.
до н. э.), которому принадлежат отмеченные выше серебря-
ные дидрахмы. В. А. Анохин отрицает существование этого
правителя и относит дидрахмы к Спартоку V. Отсутствие
других источников об этом правителе делает проблематич-
ным его существование.
Последний правитель династии Спартокидов Перисад V
(140—111 гг. до н. э.) известен по Страбону, декрету в честь
Диофанта, вотивной надписи из Пантикапея (ВДИ, 1987,
№ 1, с. 55—58) и статерам с именем Перисада из Северского
кургана, коллекций ГМИИ и Эрмитажа, В. А. Анохин отно-
сит к нему еще статер из коллекции Лондона.
Отметим, что вотивная надпись из Пантикапея может
быть отнесена к Перисаду V, исходя из восстановления
«трижды Перисад». Судя же по упоминанию в ней Скилура,
Перисада, сына Перисада, она могла принадлежать и Пе-
рисаду IV.
Таким образом, мы имем наиболее достоверные источни-
ки о правлении на Боспоре во II в. до н. э. трех Перисадов.
Однако хронология их правления также требует уточнения.
С.	Ю. Сапрыкин
ПРОИСХОЖДЕНИЕ ДИНАСТИИ МИТРИДАТИДОВ
По данным античной письменной традиции, понтийские
цари из династии Митридатидов вели происхождение от од-
ного из семи персов, убивших мага Гаумату, и от Ахеме-
нидских царей Дария I и Кира. Свидетельства древних ав-
торов об этом восходят к Иерониму из Кардии, но относи-
тельно того, кто был истинным основателем Понтийской
державы, мнения у них различные. Аппиан и псевдо-Луки-
ан считают, что Митридат I Ктист (Основатель) — это Мит-
ридат Киосский, сын сатрапа Геллеспонтской Фригии Арио-
барзана; Диодор и Плутарх считают, что Ктистом являлся
сын этого правителя, также Митридат, которого Диодор на-
зывает сыном Митридата, а Плутарх — сыном Ариобарзана.

Разночтения в показаниях античных писателей послу-
жили причиной путаницы во мнениях у новейших исследо-
вателей. В науке нет твердо устоявшегося мнения относи-
тельно генеалогии Митридатидов и точного определения,
кого считать Ктистом. Выдвигались предположения, что это
либо Митридат, правитель Киоса (336—302 гг. до н. э.), ли-
бо его сын Митридат, бежавший от Антигона Одноглазого
после убийства отца за измену; исследователи предполага-
ли также, что Митридат Киосский являлся сыном Митри-
дата, сатрапа Каппадокии и Ликаонии, хотя существовала
и другая версия, что правитель Киоса был сыном сатрапа
Ариобарзана, а Плутарх и псевдо-Лукиан в своих показа-
ниях спутали сына и отца. Так что плюрализм мнений не
означает, что данный вопрос решен в пользу той или иной
точки зрения, как не решен он и в том, что касается проис-
хождения царей и того, кто был их предком, и почему они
связаны с Ахеменидами.
Вопрос во многом проясняется, если установить причину
принятия понтийскими царями в III—II вв. до н. э. царской
эры, ведущей начало с 336 г. до н. э., что засвидетельство-
вано в договоре Херсонеса и Фарнака I Понтийского от
179 г. до н. э. (попытки передатировки договора, предприня-
тые в последнее время, несостоятельны).
Означенная эра ведет свое происхождение с года вос-
шествия на престол в Персии Дария III Кодоманна, который
был из рода Отана, одного из семи, убивших Мага. Этот
знатный родственник Ахеменидов играл выдающуюся роль
в заговоре, за что получил от Дария I наследственные вла-
дения в Каппадокии и право первородства с Ахеменидски-
ми царями посредством браков. Есть основания предпола-
гать, что сатрап Каппадокии и Ликаонии Митридат, друг
Кира Младшего и современник Ксенофонта, был одним из
потомков Отана.
Потомками Отанидов, согласно древней традиции, счи-
тали себя Ариаратиды, цари Каппадокии. Поскольку Мит-
ридатиды оспаривали у них право на власть над Каппадо-
кией, то принятие эры, возводимой к Дарию III и Ахемени-
дам, должно было подчеркнуть их законные притязания на
единоличную власть в Северной Анатолии, родовой вотчине
Отанидов. Так что понтийская царская эра не является до-
казательством того, что Митридат, правитель Киоса с
337/6 г. до н. э., являлся, как полагают, основателем Пон-
37

тайского царства. Таковым следует считать его сына Мит*
ридата, бежавшего в Понт от преследований Антигона в
302 г. до н. э. и провозгласившего там себя царем в 297 г.
до н. э.
Отказ от эры с начальным годом 336 г. и введение эры
с начальным годом 297 г., принятой впоследствии в Понтий-
ском и Боспорском царствах, связаны с деятельностью Мит-
ридата V Евергета и предприняты из дипломатических сооб-
ражений. Признав законными притязания на престол в Кап-
падокии Ариарата VI, Евергет выдал за него свою дочь и
тем самым юридически закрепил свой протекторат над стра-
ной. Тем самым он отказался от открытых притязаний на
власть в Каппадокии, что делали его предшественники, и
потому вынужден был изменить царскую эру. Это делало
его в глазах других, и прежде всего римлян, лояльным пра-
вителем, каким и старался представить себя сам Евергет.
Ю. А. Виноградов
О КУРГАНАХ ВАРВАРСКОЙ ЗНАТИ V—III ВВ.
ДО Н. Э. В РАЙОНЕ БОСПОРА КИММЕРИЙСКОГО
Знаменитые боспорские курганы, открытые в основном
еще в XIX в., хорошо известны в научной литературе. Од-
нако можно с уверенностью сказать, что до настоящего
времени они не стали полновесным источником для изуче-
ния истории Боспора. И дело здесь не только в том, что
большинство этих памятников еще специально не изучено и
даже полностью не опубликовано. Как представляется, и
на современном уровне изученности информационные воз-
можности курганных комплексов используются далеко не
в полной мере. Так, вывод о смешанном этническом составе
боспорской аристократии, который обычно приводится по-
сле перечисления курганов, вряд ли можно считать дости-
жением современной археологической науки.
Настоящая работа базируется на двух основных харак-
теристиках — топографии и хронологии курганов, которые,
разумеется, далеко не исчерпывают всех возможных под-
ходов к их изучению. Имеющиеся материалы позволяют на
рассматриваемом хронологическом отрезке выделить три
основных периода.
38

1.	Первая пол. V — нач. IV вв. до н. э.
На европейской стороне курганы варварской знати со-
средоточены в окрестностях двух античных центров: Ним-
фея (8 комплексов) и Пантикапея (Ак-Бурун, 1862 г.; по-
гребение № 83 на Темир-Горе; раннее погребение в кургане
у с. Баксы). В азиатской части Боспора к V в. до н. э. можно
относить курган № 2, раскопанный под Фанагорией в 1852 г.,
и курган на мысе Тузла, раскопанный в том же 1852 г. Два
последних памятника известны только на основании опи-
саний.
Возникновение традиции совершения захоронений тузем-
ной знати вблизи от греческих городов является важной
особенностью развития греко-варварских взаимоотношений
на Боспоре. В принципе, курганы племенной аристократии
позволяют судить о контактах данного античного центра с
теми или иными варварскими племенами, так сказать, на
самом высоком уровне. Иными словами, с их помощью
представляется возможным предполагать о независимости
политики этого античного центра по крайней мере по отно-
шению к местным племенам. Основываясь на перечислен-
ных выше памятниках, можно констатировать независи-
мость Пантикапея, Нимфея, Фанагории и, возможно, Гермо-
нассы.
В отношении изложенного весьма дискуссионной пред-
ставляется трактовка объединения Археанактидов, как еди-
ного государства или даже державы. Более согласуется с
имеющимися материалами его понимание как оборонитель-
ного союза-симмахии, направленного на отражение скиф-
ского натиска.
2.	IV в. до н. э.
В это время на европейской стороне почти все курганы
варварской знати сосредоточены в окрестностях Пантикапея
(Куль-Оба, Патиниоти, позднее погребение в кургане у
с. Баксы, курган Кекуватского, Второй Змеиный и, возмож-
но, Острый). На азиатской стороне к рассматриваемому пе-
риоду относится Б. Близница и курган № 1, раскопанный
под Фанагорией в 1852 г.
В отличие от предшествующего периода названные кур-
ганные комплексы соответствуют структуре единого Боепор-
кого государства, сложившегося при ранних Спартокидах.
Все нити политических связей с туземными племенами бы-
ли сосредоточень! в столице государства — Пантикапее. При
39

этом главенствующее место в системе взаимоотношении
Боспора с варварским миром, как следует полагать, в это
время принадлежало скифам или, точнее, скифам-кочевни-
кам царским.
3.	III в. до н. э.
В европейской части Боспора к рассматриваемому пе-
риоду относится всего один курган — Ак-Бурун (1875 г.), да-
тирующийся при этом приблизительно рубежом IV—III вв.
до н. э. На азиатской стороне их больше: Зеленской курган,
комплексы Васюринской горы, возможно, Буерова могила
и М. Близница.
Перечисленные памятники, сохраняя традиции погре-
бальной обрядности синдо-меотской знати, содержат и ряд
новых, явно сарматских особенностей. Особенно показате-
лен в этом плане курган Ак-Бурун, расположенный в евро-
пейской части, но в отношении культурных влияний явно
тяготеющий к Азиатскому Боспору. Можно считать, что на
данном этапе для развития связей с варварскими племена-
ми особое значение имели центры именно азиатской части
Боспора. Данная картина соответствует новой военно-поли-
тической обстановке, сложившейся в регионе после сармат-
ского передвижения и крушения Великой Скифии. Ведущее
место в системе связей Боспора с местными племенами те-
перь принадлежало новым владыкам северопричерномор-
ских и предкавказских степей.
В. П. Толстиков
НЕКОТОРЫЕ ПУТИ ИЗУЧЕНИЯ ЦЕНТРАЛЬНОЙ
ЧАСТИ ПАНТИКАПЕЯ И ПРОБЛЕМА ЭЛЛИНО-
СКИФСКИХ ОТНОШЕНИЙ НА БОСПОРЕ
В VI—V вв. ДО Н. Э.
Проблема взаимоотношений ионийских апойкий с «вар-
варскими» народами, прежде всего со скифами, является
одной из важнейших в истории Северного Причерноморья и,
в частности, Боспора античного периода. Именно поэтому
она была и остается в центре внимания исследователей, в
ряду которых одно из первых мест по праву принадлежит
крупнейшему русскому историку М. И. Ростовцеву.
40

Последнее десятилетие отмечено новым прогрессом й
деле изучения различных аспектов данной проблематики,
что в значительной мере стало возможным благодаря широ-
ким планомерным раскопкам в Ольвии, Нижнем Побужье
и на Боспоре.
Предлагаемый доклад посвящен некоторым итогам но-
вейших исследований Боспорской экспедиции ГМИИ им.
А. С. Пушкина в центральной части Пантикапея, на плато
к западу от Первого кресла горы Митридат (раскоп Цент-
ральный). Полученные материалы и сделанные в ходе рас-
копок наблюдения позволяют существенно уточнить и де-
тализировать бывшую до сих пор схематичной картину ста-
новления и развития раннего Пантикапея.
Впервые удалось выявить и исследовать наиболее ран-
ние жилые и хозяйственные постройки, которые могут быть
отнесены к первому этапу существования поселения, когда
даже центральный его район, примыкавший непосредствен-
но к верхнему плато холма, не имел архитектурно-планиро-
вочного оформления, характерного для античного города.
Речь идет о нескольких землянках и полуземлянках округ-
лой в плане формы, в которых прослежены такие конструк-
тивные элементы, как глинобитная обмазка стенок и полов,
гнезда для вертикальных опор кровли, ступенчатые входы.
В заполнении землянок и расположенных рядом хозяйст-
венных ям обнаружен весьма показательный материал, дав-
ший позднюю дату этих построек и позволивший датиро-
вать время их бытования 2-й четвертью — серединой VI в.
до н. э. Среди керамического материала, происходящего из
ионийских центров, и фрагментов расписной чернофигурной
керамики аттического производства обнаружены и облом-
ки лепной керамики «скифского» и «кизил-кобинского» ти-
пов. Этот факт следует рассматривать как еще одно свиде-
тельство присутствия в составе ионийского населения апой-
кии уже на первом этапе ее существования определенного
контингента жителей туземного происхождения, по-видимо-
му, скифов.
Последняя четверть VI — первая четверть V вв. харак-
теризуются прогрессивным развитием застройки, появлени-
ем сначала наземных однокамерных домов, а затем и более
сложных многокамерных структур. В центральной части
плато открыт целый архитектурный комплекс с круглой в
плане постройкой типа толоса.
41

На рубеже 1-й и 2-й четверти V в. нормальный, поступа-
тельный процесс формирования городской застройки центра
Пантикапея прерывается: на смену наземным, монумен-
тальным постройкам снова приходят более примитивные
земляночные структуры, на этот раз прямоугольной в пла-
не формы. Одна из таких землянок имеет стенки сплошь
облицованные каменной кладкой, стенки других обмазаны
глиной. Признаки временного регресса в развитии застрой-
ки центра города могут служить еще одним аргументом в
пользу гипотезы о дестабилизации военно-политической си-
туации на Боспоре в 80-е — 60-е гг. V в. в связи с экспан-
сией скифов против боспорских полисов, вынужденных
сплотиться для отпора под эгидой Археанактидов: отвлече-
ние сил и средств на нужды войны должно было сказаться
на развитии жилой застройки Пантикапея.
М. Ю. Вахтина
ОБ ОДНОМ ИЗ АСПЕКТОВ ГРЕКО-ВАРВАРСКИХ
КОНТАКТОВ В ЭПОХУ АРХАИКИ
Как принято считать в настоящее время, активное воз-
действие греческого искусства на художественно-стилисти-
ческую эволюцию скифского звериного стиля началось на
рубеже VI—V вв. до н. э. (Хазанов, Шкурко, 1978). Однако
еще М. И. Ростовцев отмечал, что «разработки мотивов из
жизни зверей, типичные для Ионии», входят в тесный кон-
такт со скифским звериным стилем не по «родству духа, а
по формальной близости мотивов» (1925).
Насколько мы можем судить на основании изучения
археологического материала, древнейшей категорией антич-
ного импорта в туземную среду Северного Причерноморья
являлась греческая художественная керамика. Самый ран-
ний известный нам сосуд, обнаруженный в местном погре-
бальном комплексе — ойнохоя третьей четв. VII в. до н. э.
из кургана на Темир-Горе — у крапин двумя фризами: цент-
ральными персонажами верхнего являются бык и пантера;
рядом с ними изображены горный козел и лиса. На нижнем
фризе — сцена преследования зайцев собаками. Напомним,
что ойнохоя была найдена в одном комплексе с древнейши-
42

ми вещами в зверином стиле из степной зоны Северного При-
черноморья — вырезанными из кости головой грифона и
свернувшейся «пантерой».
Изображения животных, которыми были украшены ро-
досско-ионийские сосуды, имели эквиваленты в скифском
искусстве архаической и классической эпох. Возможно, что
изображения, представленные на греческих изделиях, по-
падавших в туземный мир, рассматривались его населением
как существа, входившие в местную систему религиозных
представлений. Как нам представляется, к кругу греческих
вещей, которые могли цениться варварским населением не
только в качестве предметов роскоши, но и за их смысловую
нагрузку, можно отнести сосуды из курганов у с. Филатов-
ка, на р. Калитва, р. Цуцкан, зеркало с ручкой-подставкой
в виде задрапированной женской фигуры, окруженной изо-
бражениями животных, из кургана близ Херсона. Для зоны
лесостепи в качестве примеров возможного переосмысления
греческих изображений в инокультурной среде могут слу-
жить находки фрагмента греческой ойнохои в кургане у
с. Болтышка и греческого килика с изображением утки в так
называемом культовом комплексе Трахтемировского городи-
ща, обнаруженного вместе с уникальным лепным птице-
образным сосудом.
Примечательно, что мы не можем проследить подобного
явления распространения греческих художественных изде-
лий в районе Западного Причерноморья. Так, например, ро-
досско-ионийская расписная керамика, широко распростра-
ненная в древнейших слоях существовавших здесь греческих
поселений, не фиксируется широко за их пределами. Причи-
ну этого «неприятия», возможно, следует видеть в существо-
вании иных религиозно-эстетических представлений в мест-
ной среде, отразившихся в господстве геометрических мо-
тивов.
Подводя итоги всему изложенному выше, мы вполне мо-
жем допустить, что изображения на греческой керамике и
изделиях из металла, которые сбывались варварам Север-
ного Причерноморья в VII—VI вв. до н. э., имели эквива-
ленты в искусстве этого региона и могли осмысляться его
населением на основе собственной идеологии. Бытование гре-
ческих художественных вещей в туземной среде могло спо-
собствовать развитию и утверждению здесь так называемого
скифского звериного стиля.
43

Н. Л. Грач
К ВОПРОСУ О ПОЛИТИЧЕСКИХ КОНТАКТАХ
БОСПОРА С ЕГИПТОМ В III в. ДО Н. Э.
М. И. Ростовцев был одним из первых исследователей,
который осветил проблему политических взаимоотношений
Боспорского государства с Египтом в эпоху эллинизма. Глав-
ным поводом для этого, как известно, послужили сведения,
обнаруженные в папирусах «архива Зенона». В них говори-
лось о том, что в 254 г. до н. э. в Египет, скорее всего, в Алек-
сандрию — к царскому двору Птолемея II Филадельфа,
должно было прибыть посольство боспорского царя Периса-
да II. Эти сведения легли в основу выдвинутой М. И. Ростов-
цевым исторической версии о существовании боспоро-еги-
петской конкуренции в хлебной торговле на рынках Среди-
земноморья и Черноморья. Данная версия была поддержана
и развита многими учеными (Жебелев, Гайдукевич, Блават-
ский) и длительное время была господствующей в нашей ли-
тературе. Впоследствии рядом исследователей такая точка
зрения оспаривалась и корректировалась (Трофимова, Ше-
лов).
В настоящее время благодаря изученности археологиче-
ских материалов, происходящих из раскопок боспорских го-
родов и их некрополей, интерпретация этой проблемы зна-
чительно изменилась. Стало очевидным, в частности, что
уже в первой пол. III в. до н. э. между Египтом и Боспором
существовали не только интенсивные торговые (Шургая, Не-
веров), но и тесные политические контакты (Трейстер).
Существенный вклад в этот вопрос вносит находка элли-
нистической фрески с изображением корабля «Изида», обна-
руженная в 1982 году при раскопках боспорского города
Нимфея. Публикация этого памятника вызвала отклики спе-
циалистов по древнему морскому делу и судостроению (Баш,
Хокманн). Так например, Л. Баш, приняв нашу интерпрета-
цию нимфейского судна как посланца с политической мис-
сией из Птолемеевского Египта на Боспор, предложил еще
ряд важных характеристик, с которыми нельзя не согласить-
ся. В частности, исследователь полагает, что это крупный
«суперкорабль», который мог быть только в составе морско-
го флота Птолемея II Филадельфа, и датирует его в преде-
лах между 290—258 гг. до н. э.
44

Изучение сопутствующего фреске материала, а также со-
держания некоторых надписей, в свою очередь, позволяют
нам удревнить предлагаемую ранее дату корабля «Изида».
Его изображение на стене нимфейского святилища появи-
лось не во второй четв. III в. до н. э., а, скорее всего, еще в
80-е годы этого столетия.
Таким образом, сегодня мы располагаем, по крайней ме-
ре, двумя источниками («архив Зенона» и нимфейский ко-
рабль «Изида»), которые свидетельствуют о существовании
непосредственных политических контактов между Боспором
и Египтом в первой пол. III в. до н. э., а точнее, во время цар-
ствования двух монархов — Перисада II на Боспоре и Птоле-
мея II Филадельфа в Египте.
Э. В. Яковенко
К ИСТОРИИ ИССЛЕДОВАНИЯ БОСПОРСКИХ
РАСПИСНЫХ СКЛЕПОВ
Научная информация о расписных боспорских склепах
появляется в отечественном антиковедении вскоре после
присоединения Крыма к России. Их выявляли, как прави-
ло, при земляных работах на южном и северном склонах го-
ры Митридат. Внимание специалистов привлекли конструк-
тивные особенности и система живописного декорц склепов.
Планомерного исследования этих памятников не велось;
обычно историки-краеведы и археологи попадали в склепы
при случайных обстоятельствах, иногда при помощи «счаст-
ливчиков». В 1914 г. всю доступную на тот момент инфор-
мацию о боспорских склепах, в том числе и расписных, со-
брал и прокомментировал М. И. Ростовцев в монографии
«Античная декоративная живопись на юге России». К за-
слуге М. И. Ростовцева следует отнести разработку хроноло-
гии и классификации боспорских склепов, а также публика-
цию живописных композиций их декора в объемном альбо-
ме. Это издание до сих пор поражает значительностью
осуществленного замысла и научной основательностью
обобщений и выводов, хотя сам автор подчеркнул их пред-
варительный характер.
45

История исследования погребальных сооружений Боспо-
ра в послеоктябрьский период объективно сложилась таким
образом, что расписные склепы практически не изучались,
а часть уже открытых до 1917 г. по разным причинам была
утрачена. Этот процесс наглядно демонстрирует и специаль-
ная литература — тема' боспорских расписных склепов по-
степенно исчезает со страниц антиковедческих исследова-
ний. Особо яркой иллюстрацией этому является античный
том Археологии СССР (М., 1984), где в разделе о боспорских
расписных склепах дана лишь краткая информация, почерп-
нутая, в основном, из монографии М. И. Ростовцева (приме-
чательно, что самой монографии нет в библиографическом
разделе тома).
С таким состоянием ценнейшего источника по социаль-
ной истории, строительству и архитектуре, идеологии и жи-
вописи Боспора нельзя дальше мириться. Боспорские склепы
(по данным 1914 г. их около тысячи) ждут своих исследова-
телей. Эта научно-исследовательская проблема приобретает
острую актуальность в наши дни, когда склонам горы Мит-
ридат грозит современная застройка с предварительным тер-
расированием. Необходима организация планомерных ис-
следований той части грунтовых склепов, в том числе и рас-
писных, которые доступны сейчас. Сведения М. И. Ростов-
цева 75-летней давности нуждаются в дополнениях и кор-
ректировке на уровне современных достижений отечествен-
ной археологии.
О. Д. Чевелев
НОВЫЕ РАСПИСНЫЕ СКЛЕПЫ
НЕКРОПОЛЯ ПАНТИКАПЕЯ
Основополагающей работой для изучения живописи Бос-
пора продолжает оставаться капитальная монография
М. И. Ростовцева (т. I, СПб, 1914; атлас, СПб, 1913). Позд-
нейшие исследования (Блаватский, Гайдукевич) подтверж-
дают в целом его датировки и др. выводы. К ним присоеди-
няемся и мы, рассматривая материалы вновь открытых
расписных склепов.
46

В 1987—88 гг. на ул. Кирова в районе, известном до ре-
волюции как «площадь между тюрьмой и бойней» (Шкор-
пил), при строительных работах обнаружены два монумен-
тальных каменных склепа с остатками росписи. При изуче-
нии росписи были применены методы ее реконструкции,
впервые опробованные М. И. Ростовцевым в росписи склепа
Фельдштейна II в. н. э. Частичная реконструкция росписей
(художник Бажанов) позволила наглядно представить их
стиль и определить им место в погребальной живописи Бос-
пора первых веков н. э.
Склеп II 1987 г. двухкамерный, дромосом ориентирован
на запад. Представилось возможным частично реконструи-
ровать роспись основной погребальной камеры (3,80X4,80 м).
Этот склеп отнесен к ряду склепов с псевдоисодомной систе-
мой росписи II—I вв. до н. э. — сер. I в. н. э. Роспись нане-
сена на стены следующим образом: цоколь красного цвета,
выше идут 4 ряда рустованных квадров (2 узких и 2 широ-
ких), затем фриз и дентикулярный карниз общей высоты
ок. 2,0 м. Фриз заполнен изображениями венков; на плоско-
сти верхнего узкого ряда квадров также нанесены изобра-
жения венков или повязок, держащихся на крючках. Бли-
жайшая аналогия — роспись грунтового склепа 1891 г. на
ул. Нагорной (АДЖ, т. 2, т. 53, 54). Дата та же: пер. пол.—
сер. I в. н. э.
Склеп III 1988 г. однокамерный, дромосом ориентирован
на юг. Вдоль продольных и торцевой стен погребальной ка-
меры (2,45 X 3,50 м) на подставках установлены широкие
лежанки. Оштукатуренные пол, лежанки и стены до узкого
живописного карниза черного цвета покрыты красной крас-
кой. Стены украшены «колоннами» белого цвета без баз и
капителей, отделенными от красного фона широкими поло-
сами черного цвета. Свод широкими полосами охристого
цвета был разделен на квадраты (ок. 0,50 X 0,50 м), которые,
в свою очередь, узкими черными линиями делились на
квадраты и треугольники красного, белого и зеленого цвета.
Инкрустационный стиль росписи датирует склеп I—II вв. н. э.
В архитектуре склепов прослеживается отход от основ-
ных принципов ордерной тектоники (Блаватский, 1964). Ряд
деталей сближает их с архитектурой, более свойственной
грунтовым склепам 1-х вв. н. э. Найденные склепы — яркие
образцы архитектуры и живописи Боспора I—II вв. н. э.
47

В. Ф. Столба
МОНЕТЫ НИМФЕЯ В СИСТЕМЕ БОСПОРСКОЙ
ЧЕКАНКИ ВТОРОЙ ПОЛ. V В. ДО Н. Э.
Монетная эмиссия Нимфея характеризуется всего одной
серией серебра с одинаковыми типами во всех номиналах:
Л. С. Голова Нимфы (?) влево; О. С. Виноградная гроздь в
углубленном квадрате, легенда NYN (Зограф, т. XXXIX,
6—8). Время выпуска этой серии определялось последней
четв. V в. до н. э. на основе фактурно-стилистической близо-
сти первой группе пантикапейских монет типа: голова льва
анфас — голова барана в углубленном квадрате и отсутствия
в нимфейском выпуске медной монеты, появляющейся на
Боспоре лишь в нач. IV в. (Зограф, 1951). Более поздние ра-
боты, затрагивавшие этот вопрос (Шелов, 1956; Анохин,
1986) не внесли серьезных изменений в указанную схему.
Следует отметить, однако, что предложенные в качестве хро-
нологического репера пантикапейские монеты сами не могут
считаться окончательно и надежно датированными.
С другой стороны, наличие в нимфейской серии серебря-
ной мелочи и отсутствие меди устанавливают лишь верхнюю
дату. Не дает ничего для абсолютной датировки и присут-
ствие нимфейского серебра совместно с пантикапейским в
составе первого Эльтегенского клада. Уточнение времени вы-
пуска монет Нимфея возможно, как кажется, лишь в связи
с разбором вопроса о членстве города в Афинском морском
союзе и анализом политической ситуации, сложившейся на
Боспоре во второй пол. V в. до н. э.
Следует отметить, что интересующие нас монеты не несут
на себе никаких следов афинского влияния, в то время как
псефизма Клеарха предписывала переход на аттическую си-
стему мер, весов и денежного обращения. Принимая во вни-
мание то обстоятельство, что афинское владычество в Ним-
фее сразу же сменилось спартокидовским, остается предпо-
лагать, что выпуск нимфейской монеты, а следовательно, и
период городской автономии предшествовали афинскому
господству, наиболее вероятным временем установления ко-
торого следует считать 20-е гг. V в. до н. э. (Карышковский,
1960).
48

Едва ли можно согласиться с мнением, что начало монет-
ной чеканки большинством второстепенных городов Боспора
во второй пол. V в. до н. э. было обусловлено их быстрым
экономическим ростом, связанным с укреплением и расши-
рением их торговли с Грецией, и прежде всего с Афинами
(Шелов, 1956). Вследствие неравномерного экономического
развития боспорских апойкий отсутствие их автономных мо-
нет в первой пол. V в. и фактически синхронное начало го-
родских эмиссий сразу в нескольких центрах во второй поло-
вине правильнее будет ставить в зависимость от причин
политического характера. Членство городов в археанакти-
довском союзе было связано с отказом от выпуска собствен-
ной монеты и принятием федеративного денежного эквива-
лента. Исчезновение федеративной монеты с АПОЛ и появ-
ление вслед за этим целой серии городских эмиссий, а
соответственно, и синхронное обретение автономии целым
рядом колоний, следует, вероятно, связывать с прекраще-
нием существования, по крайней мере в прежнем виде, быв-
шего боспорского государственного образования. Такие пере-
мены в жизни боспорских греков возможно сопоставить, по-
видимому, лишь с событиями 438/437 г. до н. э. и приходом
к власти Спартокидов. Именно в этот период, после 438/437 г.
и до 20-х гт. V в., следует скорее всего ожидать появления
монет Нимфея. Временем вскоре после 438 г. датируется,
очевидно, и начало эмиссий таких центров, как Феодосия
и Синдская Гавань.
М. Ю. Трейстер
МАТРИЦЫ В ТОРЕВТИКЕ ПАНТИКАПЕЯ IV В. ДО Н. Э.
В 1978 г. при раскопках на западном плато Первого крес-
ла г. Митридат был найден фрагмент матрицы, вырезанной
из серо-зеленого слоистого камня типа сланца (хранится в
ГМИИ им. А. С. Пушкина). Матрица служила для изготов-
ления из золотой фольги рельефов, состоящих из трех фри-
зов : центральный — в виде побегов аканфа с различными
цветками — обрамлен полосами орнамента в виде «бегущей
волны». Общая высота фриза 7,8 см, реконструируемая дли-
на основания, имеющего слабую курватуру, — ок. 57 см. Су-
дя по форме и размерам, предмет, для которого была выре-
49

зана матрица, мог быть золотой пластиной калафа типа
найденного в кургане Большая Близница. На основании
ближайших аналогий орнаменту пантикапейской матрицы
датируем ее кон. IV — нач. III в. до н. э.
Известна еще одна матрица из Пантикапея, дважды слу-
жившая предметом публикации американских археологов.
Бронзовая матрица с фронтальным изображением головы
львиноголового грифона из Археологической коллекции
Университета Джона Хопкинса (США) ранее хранилась в со-
браниях Робинзона и Рицоса. Греческий коллекционер при-
обрел ее у русского эмигранта, который в свою очередь на-
шел ее в могиле в Керчи. По справедливому замечанию
Д. м. Робинзона, изображение стилистически близко сюже-
там на золотых статерах Пантикапея, что позволяет датиро-
вать матрицу IV в. до н. э. Эта точка зрения представляется
предпочтительной мнению Э. Р. Вильямс, относившей мат-
рицу к I или II в. н. э. Однако Вильямс обоснованно опре-
делила предмет как матрицу, а не весовую гирю, как это
сделал Робинзон. Матрица служила для набивки металличе-
ских рельефов, украшавших птериги панцирей.
Публикуя матрицы из Пантикапея, нельзя не обратить
внимания и на бронзовую матрицу для штамповки бляшек,
большинство аналогий которым известно в Северном При-
черноморье, из собрания Государственных музеев Берлина
(ГДР). Матрицу датируют первой пол. IV в. до н. э.
Введение в научный оборот матриц пантикапейских то-
ревтов IV в. до н. э. дает нам право вернуться к неоднократ-
но дебатировавшемуся вопросу о центрах античной торев-
тики и месте производства известных находок из скифских
курганов Северного Причерноморья. Исследование матриц
подкрепляет гипотезу о том, что пантикапейские монетарии
и торевты могли быть объединены в одну мастерскую, при-
надлежавшую боспорским правителям. Представляется, что
в IV в. до н. э. в Северном Причерноморье существовало не-
сколько центров торевтики. Надо полагать, что штампы,
найденные на территории Скифии и в Прикубанье, были из-
готовлены местными мастерами. Вероятно, такие местные
центры торевтики удовлетворяли потребности населения в
простых золотых украшениях, зачастую упрощенно копиру-
ющих привозные образцы, используя в основном бронзовые
штампы. Пантикапей же поставлял скифам, возможно в ка-
честве даров Спартокидов, высокохудожественные изделия,
50

выполненные в так называемом «греко-скифском стиле»;
при этом широко употреблялись матрицы. В пользу этого
помимо соображений, высказанных приверженцами панти-
капейского производства предметов северопричерноморской
торевтики, свидетельствуют следующие моменты. При всей
редкости предметов IV в. до н. э., выполненных при помощи
матриц, значительное их число происходит из Северного
Причерноморья. При исключительной редкости матриц IV в.
до н. э., Пантикапей дал самую представительную их кол-
лекцию. Эти аргументы оставляют мало шансов сторонни-
кам иных гипотез.
И. Ю. Шауб
АМАЗОНКИ НА БОСПОРЕ
Одним из наиболее распространенных иконографических
сюжетов на Боспоре является изображение амазонок. Осо-
бенно популярны их изображения (амазономахия, голова
амазонки вместе с протомами грифона и коня и др.) на «бос-
порских пеликах», служивших неизменным компонентом
погребального инвентаря могил греко-варварского населе-
ния Боспора в IV в. до н. э.
Справедливо критикуя крайности гипотезы В. Леонхарда
об амазонках-хеттах, М. И. Ростовцев показал, что легенды
об этих женщинах-воительницах связаны с теми областями,
где существовал культ Великой богини.
В духе гипотезы М. И. Ростовцева о наличии этого куль-
та на Боспоре К. Шефольд предположил, что голова амазон-
ки на пеликах представляет собой изображение Великой бо-
гини в ее загробном аспекте. Однако, вопреки мнению швей-
царского исследователя, полагавшего, что амазонки в борьбе
с грифонами появляются случайно под влиянием изображе-
ний амазономахии, можно думать, что амазонки выступа-
ют здесь в качестве служительниц Великой богини.
Кроме яркого хтонизма (связь с могилами, загробным
миром, конем), обусловленного, прежде всего, вероятно, тем,
что Мать-земля не только породительница, но и поглотитель-
ница, характернейшая черта амазонок — андрогинизм (за-
нятия мужскими делами, мужская одежда). Эти особенно-
сти отличают ближневосточные культы плодородия.
51

Перенесение греками представлений об амазонках на
реальные припонтийские племена производилось, несомнен-
но, не только по социально-бытовым, но прежде всего, по
культовым признакам. Вероятно, прав Л. А. Ельиицкий,
полагающий, что амазонские топонимы на Тамани были
обусловлены наличием там святилища Афродиты Апату-
ры — одной из ипостасей Великой богини.
Для выявления семантики амазонок на Боспоре очень
важны исследования аналогичных изображений на южно-
италийских вазах, а также материалы об амазонках в Этру-
рии, изученные Е. В. Мавлеевым.
А. В. Сазанов
ВАРВАРСКИЕ КУЛЬТЫ БОСПОРА РИМСКОГО
ВРЕМЕНИ
Согласно принятой в настоящее время концепции, сло-
жившейся в 1950—1960 гг., в римское время на Боспоре до-
минируют культы местных (автохтонных) божеств и приш-
лые сарматские. Греческие культовые сюжеты перерабаты-
ваются на местной основе так, что постепенно теряют свое
значение (В. Ф. Гайдукевич, С. И. Калошина, В. И. Денисо-
ва, А. П. Иванова).
Конкретными памятниками, изображающими варварские
божества, считаются: штемпель из Илурата, боспорские ри-
туальные терракоты класса верховного женского божества,
антропоморфные статуэтки из пос. Семеновка.
Илуратский штемпель был атрибутирован В. Ф. Гайду-
кевичем как изображение местной богини, связанной с або-
ригенной этнической средой. Однако такую иконографию
имеет Артемида в варианте Потнии Терон, когда богиня вы-
ступает как покровительница диких зверей и растительного
мира, что связано с древнейшими пластами в культе Арте-
миды. Аналогичную илуратской иконографию имеет Арте-
мида на рельефе из Филипп, синхронном штемпелю. Это не
подтверждает атрибуцию памятника как варварского.
Боспорские ритуальные терракоты класса верховного
женского божества связаны не с местной автохтонной осно-
вой (М. И. Ростовцев), а с поздним вариантом Элевсинских
мистерий. Анализ иконографии богини и мистов приводит к
52

выводу о связи данного культа с культом Деметры и Кибе-
лы. В целом речь должна идти об обычном синкретическом
позднеантичном культе, а не варварском.
Антропоморфные статуэтки из пос. Семеновка И. Т. Круг-
ликова связывала с пришлыми сарматскими и варварскими
племенами. Основанием для этого послужило визуальное
сходство с терракотами Средней Азии и Афганистана. Одна-
ко в Средней Азии они появляются позже, чем на Боспоре,
в V—VII вв. н. э., к тому же ни одна из них не происходит
из сарматского погребения. Аналогии им не ограничивают-
ся территориями Средней Азии и Афганистана. Такие же
статуэтки обнаружены в Селевкии на Тигре, где они син-
хронны боспорским. Находки статуэток в диаметрально про-
тивоположных местах при разном характере глины ста-
туэток не позволяют говорить о едином источнике их про-
исхождения. Здесь мы, видимо, имеем случай независимого
появления близкой группы вещей на разных территориях.
Следует согласиться с Ван Ингеном, считающим статуэтки
из Селевкии апотропеями.
Подводя итог, отметим, что ни один из конкретных па-
мятников, рассмотренных выше, нельзя отнести к варварско-
му пласту в религии Боспора римского времени. Существу-
ющая в литературе точка зрения о преобладании варварских
элементов в религии Боспора римского времени нуждается
в пересмотре.
С. Ю. Монахов
АМФОРЫ КОЛОФОНА
Колофон — один из значительных ионийских центров в
Лидии. Период его расцвета, согласно нарративным источ-
никам, приходится на VII—VI вв. до н. э. После неоднократ-
ных лидийских захватов, а затем и персидского завоевания
значение его упало, а часть населения даже переселилась в
Южную Италию и Фракию. Однако и в дальнейшем Коло-
фон оставался одним из активных торговых контрагентов
в Восточном Средиземноморье.
Редчайшие находки амфорных клейм с упоминанием
названия города позволяют предполагать, что в раннеэлли-
нистическое время Колофон поставлял на международный
53

рынок определенные объемы товарного вина или оливкового
масла. Однако судить о размахе или удельном весе коло-
фонского экспорта в другие центры было невозможно, по-
скольку до недавнего времени было известно всего 5 амфор-
ных клейм. К сожалению, эти находки не позволяли судить
и о форме колофонских амфор. Только в отношении хроно-
логии клейм можно было сделать определенные выводы. По
палеографии надписей Б. Н. Граков высказал предполо-
жение, что все известные колофонские клейма должны дати-
роваться кон. III или нач. II в. до н. э.
Все эти клейма двустрочны и оттиснуты двумя штампа-
ми, в которых этникон сочетается с именем Аполлония или
Хегекрата. Клейма найдены в Египте (3 экз.) и в Северном
Причерноморье (3 экз.). Особый интерес представляет по-
следняя находка фрагментированной колофонской амфоры,
у которой сохранилось горло с венцом и ручками, на одной
из которых оказалось клеймо Аполлония уже известного
штампа. Сравнительный анализ морфологических признаков
и глины клейменого экземпляра позволил выявить среди
огромного массива амфор неустановленных центров произ-
водства две целые неклейменые колофонские амфоры. Пер-
вая из них происходит из раскопок М. Эберта у с. Аджигол
в округе Ольвии, вторая из усадьбы № 6 поселения Пан-
ское I. В свое время И. Б. Зеест отнесла аджигольскую амфо-
ру к типу «усть-лабинских».
Оба сосуда практически идентичны и характеризуются
следующим набором признаков: Н = 51—53 см, Но = 45 —
48 см, Hi = 20—22 см, Н3 (горла) = 12—13 см, д = 8 см,
Д1 = 10 см, емкость 9,2 литра. Тулово конической формы с
резкими переломами в районе плеча и при переходе к ци-
линдрическому горлу. Венец трапециевидный с горизонталь-
ной площадкой сверху. Ручки двуствольные с довольно рез-
ким переломом. Ножка так называемой «кубаревидной»
формы с сильным перехватом и небольшим углублением на
подошве. Весьма специфична глина как клейменого, так и
неклейменого сосудов — плотная красно-коричневая с обиль-
ной примесью мелкого некварцевого слабоокатанного песка.
Прочие включения отсутствуют.
Хронология неклейменых амфор Колофона устанавли-
вается достаточно надежно. В помещении 13 V. 6 поселения
Панское I вместе с колофонской обнаружена серия херсонес-
ских амфор, в том числе и клейменых, которые датируют
54

весь склад первой третью III в. до н. э. Аджигольская амфо-
ра найдена в комплексе с чернолаковым киликом скорее
всего второй пол. IV в. до н. э. Клейменый экземпляр, к со-
жалению, происходит из мешаных слоев не позднее IV в.
до н. э. Таким образом, есть основания определять время вы-
пуска колофонских амфор данного типа кон. IV — нач. III вв.
до н. э. Впрочем, это не исключает того, что амфоры других
типов производились в городе и в иное время.
Характерные двуствольные ручки, кубаревидная ножка
специфической формы в сочетании с запоминающейся гли-
ной позволяют если не оценивать колофонский экспорт в
различные районы Причерноморья, то по крайней мере фик-
сировать его присутствие. Беглый обзор доступных материа-
лов позволяет прибавить к единственному пункту Причер-
номорья, где этот импорт зафиксирован (Ольвия), ряд других
районов: Нижнее Подонье (Елизаветовское городище), Севе-
ро-Западный Крым (Панское I), Западное Причерноморье
(Севтополь) и др.
М. И. Золотарев
О ПОЛИТИЧЕСКОЙ СИТУАЦИИ В КРЫМУ
В III В. ДО Н. Э.
Новейшие археологические исследования памятников хо-
ры Херсонеса на Гераклейском полуострове показали, что
вскоре после размежевания земель полуострова на наделы
в последней четв. IV в. до н. э. здесь возникают усадебные
постройки. В конце первой трети III в. до н. э. в связи с из-
менением общей этнополитической ситуации в Причерно-
морье усадьбы прекращают свое существование. Около по-
следней четв. III в. до н. э. на Гераклейском полуострове
после почти полувекового запустения вновь возникают более
мощные усадьбы, существующие, очевидно, до середины —
второй пол. II в. до н. э. Аналогичной, видимо, была и хро-
нология сельских поселений Боспора этого времени.
Начавшийся в последней четв. III в. до н. э. новый этап
эксплуатации хоры греческими полисами Крыма наступает
тогда, когда стабилизируется, пусть и временно, вся ситуа-
ция на полуострове. Для Херсонесского государства харак-
терна ориентация на сарматские племена, что привело к во-
65

енно-политическому союзу, направленному против скифов.
Существование этого союза давало возможность Херсонесу
восстановить контроль над территорией хоры и на этой
основе добиться кратковременного подъема экономики. На-
тиску сарматских племен Боспор противопоставил нормали-
зацию взаимоотношений со скифами. Сложившийся скифо-
боспорский союз закрепляется традиционными браками
между представителями Боспорского и Скифского двора.
Начавшееся в конце первой трети III века до н. э. движе-
ние сарматских племен привело в дижение скифский мир.
Под натиском скифов разрушается хора Херсонеса и Боспо-
ра и происходит временный упадок экономики обоих поли-
сов. Преодоление этого кризиса в Херсонесе и на Боспоре
было достигнуто разными путями и привело к созданию в
Крыму двух, вероятно, противостоящих друг другу полити-
ческих союзов — херсонеситов и сарматов, боспорян и ски-
фов. Образование двух различных военно-политических со-
юзов было гарантом временной стабилизации жизни в ре-
гионе. В условиях политического равновесия сил в послед-
ней четв. III в. до н. э. реанимируется хора Херсонеса и
Боспора и возрождается, пусть и не на продолжительное
время, их экономика.
Е. П. Бунятян, С. С. Бессонова
ОБ ЭТНИЧЕСКОМ ПРОЦЕССЕ НА ЕВРОПЕЙСКОЙ
ЧАСТИ БОСПОРА В СКИФСКОЕ ВРЕМЯ
Проблема взаимодействия Скифии и Боспора и шире —
местного населения с греческими государствами Северного
Причерноморья, нашедшая столь многогранное освещение
в трудах М. И. Ростовцева, сложна и требует комплексного
подхода. Последний возможен при условии решения ряда
частных проблем, в том числе определения динамики, на-
правления и результатов этнического взаимодействия.
Отправными посылками нашего исследования выступа-
ют следующие моменты : 1) исходным пунктом (VI в. до н. э.)
этнического процесса на Европейской части Боспора явля-
ется соседство здесь, в пределах достаточно узкой террито-
рии Керченского полуострова, трех этносов: местного земле-
дельческого, скорее всего, доскифского, кочевого скифского
56

и греческого; 2) конечным итогом (II в. до н. э.) было обра-
зование единого этноса — боспорских греков, или боспорян
(Масленников, Корпусова). Ставится задача исследования
динамики этнического процесса и в данном регионе. Выводы
строятся преимущественно на археологических данных.
Этнические процессы в конечном итоге зависят от соци-
ально-экономических и политических условий существова-
ния этносов. В данном случае общность территории обитания
этносов сочетается на ранних этапах с полным отсутствием
социально-экономического единства: этносы отличались не
только уровнем развития, но и принадлежностью к различ-
ным ХКТ. Указанная социально-экономическая ситуация
определяла цели и интересы различных сторон, активность
и направление контактов.
Оседлые (греки и земледельческое население) и кочевая
системы на первых порах, специализируясь в различных
формах деятельности и не выступая конкурирующими, в
пределах близкого соседства могли успешно развиваться и
дополнять друг друга. При этом скифы выступали не только
ближайшей периферией, но через них осуществлялся кон-
такт и с дальней, внешней периферией. С появлением греков
скифская верхушка приобретает функцию организатора
связи с этой периферией, а в силу кочевого образа жизни —
и ставки в греческих городах. Кочевой образ жизни скифов
имел своим следствием то, что здесь не было четкого обособ-
ления греческого и скифского этносов, которое возможно в
условиях соседства двух оседлых этносов. Это же обстоя-
тельство было причиной того, что процесс взаимодействия
Боспора с местным населением на Европейской части проис-
ходил иначе, чем на Азиатской. Взаимодействие двух осед-
лых систем (греки, оседлое местное население) нужно рас-
сматривать сквозь призму гегемонии скифов. В целом для
контактной зоны Керченского полуострова для VI—V вв.
до н. э. мы можем говорить о различной степени активности
взаимодействия трех этносов. Хотя этническая специфика
каждого из них нарушена обменом и заимствованиями, этни-
ческая обособленность их сохраняется: каждый этнос сохра-
няет свой способ производства, образ жизни, территорию и
культуру. Это позволяет сделать вывод, что процесс этниче-
ской консолидации находился на начальной стадии.
Возвышение Боспора в конце V в. до н. э., его активное
участие во внешнеторговых операциях и заинтересованность
скифской верхушки в этих операциях привели, наряду с дру-
57

гими факторами, к переориентации хозяйственной деятель-
ности и оседанию скифов. Седентаризационный процесс в
условиях Керченского полуострова произошел быстро, скач-
кообразно. Катализатором этого процесса было Боспорское
государство. Смена образа жизни рассматривается исследова-
телями как фактор превращения старой этнической общно-
сти в новую. В данных условиях это дополнялось тем, что
этническая обособленность обеих групп местного населения,
возможная ранее в силу принадлежности их к разным ХКТ,
не может сохраняться в условиях тесного соседства двух
земледельческих обществ. Общность территории, условий
жизни и хозяйственной деятельности привела к смешению
двух этносов. На основе этого начинается формирование но-
вого этноса. Материальным выражением этого процесса яв-
ляется не только возникновение широкой сети поселений, но
и новый погребальный обряд, который по ряду черт отлича-
ется от традиционного скифского и имеет много сходных с
погребальным обрядом земледельческого населения.
Казалось бы, что для IV в. до н. э. мы можем сделать
вывод о соседстве на указанной территории двух этносов —
местного земледельческого и греческого. Но такое заклю-
чение осложняется тем, что оседание скифов сопровожда-
лось «раздвоением» скифского этноса на два ХКТ, соответ-
ствующих социальному и имущественному состоянию: ко-
чевой элемент — аристократия, земледельческий — рядовые
общинники. Материалы поселений и могильников дают фак-
ты их пространственного размежевания. Седентаризация со-
провождалась превращением ближней периферии во внут-
реннюю, что привело к постепенной интеграции ее в состав
Боспорского государства и этнической консолидации мест-
ного и греческого населения. Конкретное содержание этого
процесса в III в. до н. э. требует специального рассмотрения.
Н. Ф. Федосеев
ЭКОНОМИЧЕСКАЯ СИТУАЦИЯ НА ЕВРОПЕЙСКОМ
БОСПОРЕ В ЭЛЛИНИСТИЧЕСКИЙ ПЕРИОД
Данные керамической эпиграфики позволяют проанали-
зировать экономическую ситуацию периода эллинизма и
сравнить импорт различных центров на хору и города Евро-
пейского Боспора.
58

Основная масса клейм (ок. 60%) приходится на столицу
Боспора — Пантикапей. Клейма всех остальных городов Ев-
ропейского Боспора составляют 30%. Около 7% находок про-
исходит из сельских поселений Азовского побережья, а
остальные приходятся на южное побережье.
Ранние фасосские клейма относятся к самому нач. IV в.
до н. э., однако основной импорт начинается с 70-х годов
IV в. Пик приходится на 340—330 гг. до н. э., затем следует
спад, а во второй четв. III в. до н. э. фасосские клейма встре-
чаются в единичных экземплярах.
Ранние гераклейские клейма на Боспоре представлены
в значительно меньших размерах, чем клейма с двумя име-
нами, которые доминируют среди гераклейских клейм.
Импорт из Синопы на Боспор доминирует над поставками
из других центров. Пик торговли приходится на конец III хро-
нологической группы и является следствием известной по-
литики Евмела. Небольшой по времени спад в торговле на-
ступает в первых десятилетиях IV в. до н. э. Синопа в это
время переориентировала свою торговлю на Западный Понт.
С середины III в. до н. э. синопский экспорт постепенно усту-
пает свои позиции другим центрам, но с Боспором Синопу
связывают традиционно крепкие экономические связи.
Торговля Европейского Боспора с Херсонесом весьма не-
значительна, основная масса товара прекращает свое поступ-
ление на рубеже первой и второй четв. III в. до н. э., хотя в
более позднее время встречаются следы торговой деятель-
ности Херсонеса.
Родосские ранние клейма появляются на Боспоре около
середины III в. до н. э., однако пик родосского экспорта при-
ходится на рубеж III—II вв. до н. э.
Сравнение экономических ситуаций северного и южного
побережий Европейского Боспора показывает, что они име-
ют существенные различия, хотя в целом и сопоставимы с
импортом в города Боспора. Импорт на поселения южного
побережья полностью повторяет импорт в близлежащие го-
рода, а комплексы поселений Азовского побережья характе-
ризует экспорт, идущий на Меотиду.
Накопление нового материала и уточнение хронологиче-
ских классификаций керамических клейм позволит в зна-
чительной мере детализировать экономическую ситуацию и
выйти на новый уровень исследования.
59

Я. М. Паромов
К ВОПРОСУ О ХОЗЯЙСТВЕННОМ
И ЭКОНОМИЧЕСКОМ ПОТЕНЦИАЛЕ АЗИАТСКОГО
БОСПОРА В ЭЛЛИНИСТИЧЕСКИЙ ПЕРИОД
Поднятый вопрос приобретает особую актуальность в
связи с общей проблемой северопонтийской торговли хле-
бом, пересматриваемой в настоящее время А. Н. Щегловым
в свете новых данных по земельному фонду Херсонеса Тав-
рического. Остроумная попытка разрешения вынесенного в
заголовок вопроса, а также расчет численности населения
Азиатского Боспора были предприняты В. Д. Блаватским в
книге об античном земледелии в Северном Причерноморье,
вышедшей в 1953 г. Следует отметить, что для реального
подхода к этим вопросам в те годы еще, к сожалению, не
было достаточных предпосылок.
Исследования последних лет позволили выявить основ-
ные этапы эволюции системы расселения на Таманском по-
луострове в античную эпоху. По данным этих исследований,
система расселения на данной территории начала склады-
ваться в VI в. до н. э. — 17 поселений; в кон. VI — нач. V вв.
она развивалась чрезвычайно интенсивно, охватив практиче-
ски всю территорию полуострова, — 62 поселения. В V в.
число поселений достигло 102. Первоначальные этапы освое-
ния рассматриваемой территории неразрывно связаны с ши-
рокой греческой колонизацией всего Северного Причерно-
морья. Следующий этап развития системы относится к IV в.,
когда число поселений достигло 186. На протяжении элли-
нистического периода система расселения достигла макси-
мума своего развития — 200 поселений. В широком смысле
эти этапы связаны с отмеченным в науке расцветом сель-
ских поселений в Северном Причерноморье. Для рассматри-
ваемой территории причиной этого расцвета является, воз-
можно, возникновение и усиление Боспорского царства, а
также освоение плодородных земель низовьев Кубани.
Помимо количественного выявления памятников, иссле-
дования последних лет дали существенные качественные
характеристики — границы и площади поселений, плотность
застройки, площадь размежеванной территории и т. д., опи-
раясь на которые стало возможным сделать некоторые пред-
60

положения демографического и экономического характера.
Здесь необходимо отметить близость этих характеристик
тем данным по поселенческим основам хоры Ольвии, кото-
рые опубликованы в последнее время.
Основываясь на данных по общей площади размежеван-
ной территории на Таманском полуострове в эллинистиче-
ский период, прослеженной по аэрофотосъемке — 52500 га,
а также на общей площади поселений — 3000 га и данных
по плотности застройки, мы можем предположить, что чис-
ленность сельского населения в рассматриваемый период
составляла здесь от 50 до 70 тыс. человек. Совместно с город-
ским населением (20—30 тыс. по данным В. Д. Блаватского)
на рассматриваемой территории, следовательно, могло про-
живать от 70 до 100 тыс. человек.
При средней урожайности 12 центнеров с га и с учетом
севооборота, возделанные земли Таманского полуострова в
эллинистический период были способны производить ежегод-
но 31—32 тыс. т пшеницы. За вычетом 20 тыс. т, необходи-
мых для внутреннего потребления, хора Таманского п-ва
могла поставлять на внешний рынок 11—12 тыс. т зерна
ежегодно. Эта цифра составляет более половины зафиксиро-
ванного письменным источником ежегодного вывоза боспор-
ского хлеба в Афины (16,7 тыс. т).
Г. Р. Цецхладзе
К ВОПРОСУ ОБ ОДНОЙ СТАТЬЕ ЭКСПОРТА
ИЗ БОСПОРА В КОЛХИДУ
В научной литературе неоднократно затрагивался вопрос
о колхо-боспорских экономических связях в античное время
(В. Ф. Гайдукевич, И. Б. Зеест, Н. И. Сокольский, О. Д. Лорд-
кипанидзе, М. П. Инадзе и др.). Однако все исследователи
говорят только об импорте из Колхиды на Боспор, статьи же
экспорта из боспорских городов в Восточное Причерноморье
остаются вне поля зрения ученых.
Находки ножек пантикапейских амфор из городищ Кол-
хиды позволяют высказать некоторые соображения об одной
статье экспорта из Боспора в Восточный Понт.
Природные условия Колхиды (заболоченность, влажный
климат), описания которых сохранились в письменных ис-
61

точниках, не давали возможности выращивать здесь шиенй-
цу. Как показывают археологические и этнографические
материалы, основной зерновой культурой в Колхиде было
просо, чем и питались местные жители. Греки, жившие в
Восточном Причерноморье, нуждались в привозном хлебе.
Боспор был расположен географически близко к Восточно-
му Причерноморью, имел тесные торговые связи с Колхидой
и мог обеспечить хлебом ее греческое население, а возмож-
но, и представителей местной знати.
Следует отметить, что ввоз боспорского хлеба в Колхиду
был ограниченным, на что указывает небольшое количество
пантикапейских амфор в городах Восточного Причерно-
морья.
А.	Е. Пуздровский
НЕАПОЛЬ СКИФСКИЙ И БОСПОР
Городище Керменчик в черте современного Симферопо-
ля принято отождествлять с Неаполем, известным в херсо-
несском декрете в честь Диофанта и у Страбона. М. И. Рос-
товцев считал, что здесь находилась резиденция скифских
царей, а сам город он называл «греко-скифским». Связи это-
го центра с Боспором фиксируются начиная со II—I вв. до
н. э. (Шульц, 1957), особенно после поражения скифов в вой-
не с объединенными силами Митридата VI и Херсонеса.
В погребениях мавзолея Неаполя прослеживаются эле-
менты сарматского и греческого погребального обряда, что
наряду со сходством инвентаря синхронных боспорских и
сарматских погребений (Погребова, 1961) может свидетель-
ствовать о довольно раннем проникновении эллинизирован-
ных сарматов Боспора в среду скифской знати.
Следующий этап боспорского влияния приходится на I в.
н. э. В это время на Неаполе появляются вырубные склепы.
Традиция вырубать погребальные сооружения в толще ска-
лы, очевидно, была принесена в Крым малоазийскими пере-
селенцами на рубеже н. э. (Зубарь, 1982; Савостина, 1984).
Наличие росписей на стенах, барельефов, каменной пласти-
ки, небольших ниш, архитектурного оформления дромосов,
сопровождающих конских захоронений сближает неаполь-
ские склепы с боспорскими, хотя есть и отличия. Скорее
всего, в вырубных склепах Неаполя прослеживается процесс
62

слияния греческих и скифо-сарматских традиций в сакраль-
ной архитектуре. Боспорское влияние заметно и в росписи
склепа № 9 (Шульц, 1947; Блаватский, 1947), датируемого
I в. н. э. Росписи в склепах II—III вв. н. э. с геометризацией
фигур, сарматскими знаками, сюжетами магического харак-
тера и др. напоминают схематизированный стиль некоторых
изображений в склепах Керчи (Ростовцев, 1914; Шульц,
1947).
Появление подбойных могил и распространение восточ-
ной ориентировки в погребениях грунтового некрополя свя-
зывается Д. С. Раевским с проникновением в Неаполь зна-
чительного контингента эллинизированных сармато-меотов
вскоре после победы Аспурга над скифами (Раевский, 1971).
Однако увеличение захоронений в подбойных могилах отно-
сится лишь ко второй пол. I — нач. II в. н. э. и, очевидно,
связано с другими политическими событиями.
Близким временем датируется роспись общественного
здания А, выполненная в традициях боспорских декориро-
вок (Яценко, 1960). Среди граффити из этого дома (на шту-
катурке) много сарматских знаков, хорошо ивестных на
Боспоре (Дашевская, 1962). Похожие тамги обнаружены и
на других предметах из Неаполя.
Активизация торговли Неаполя с Боспором относится ко
II—III вв. до н. э. В этот период город уже утратил свой пер-
воначальный облик столицы и царской ставки, превратив-
шись в городище с ярко выраженными чертами рустифи-
кации.
Политический аспект связей Неаполя Скифского с Бос-
пором нашел отражение в ряде работ (Соломоник, 1952;
Яценко, 1962; Шульц, 1957; Раевский, 1973; Высотская,
1979). Очевидно, в первые века н. э. позднескифское объеди-
нение, включавшее в себя разнородные в этническом плане
элементы, играло роль своеобразного «буфера» между Бос-
пором, Херсонесом, Ольвией и Римом, используя их проти-
воречия.
Продвижение сарматских племен на запад привело к
слиянию их культуры с боспорской (Ростовцев, 1925). В свою
очередь, эллинизированные сарматы оказали свое воздей-
ствие на жителей Неаполя. Новые волны сарматов во II—
III вв. н. э. хорошо фиксируются по погребениям аланских
воинов с богатым набором инвентаря и оружия (Карасев,
1951; Бабенчиков, 1949; Высотская, 1979), имеющих близ-
кие аналогии на Боспоре.
63

К. М. Панайотова
ПОГРЕБАЛЬНЫЙ ОБРЯД В НЕКРОПОЛЯХ
ГРЕЧЕСКИХ КОЛОНИЙ НА БЕРЕГУ ЧЕРНОГО МОРЯ
БОЛГАРИИ В ЭЛЛИНИСТИЧЕСКУЮ ЭПОХУ
Погребальный обряд представляет собой специфический
источник для изучения взаимоотношения между греческими
колонистами и местным фракийским населением. Это явля-
ется одним из важнейших вопросов в исследовании истории
и культуры греческих колоний по берегу Черного моря.
В результате проведенных раскопок на территории ны-
нешних городов Созопол, Несебър и Варна были обнаружены
некрополи греческих колоний Аполлонии, Месамбрии и Оде-
соса. Большинство могильников располагаются в непосред-
ственной близости от городов, на протяжении античных до-
рог. Наряду с грунтовыми могилами они включают и кур-
ганы.
Основным способом погребения является трупоположе-
ние в простых могильных ямах, плитовых или черепичных
гробницах. Иногда покойного хоронили в деревянных гро-
бах, деревянных или керамических саркофагах. Дети хоро-
нились в амфорах или пифосах. Погребенные лежали вытя-
нуто на спине с протянутыми вдоль корпуса руками и ори-
ентированы в большинстве случаев головой на В, включая
СВ и ЮВ.
Грунтовые ямы содержат преимущественно одиночные
захоронения. Повторное или многократное использование
могилы характерно для некоторых из плитовых гробниц.
В погребальной практике населения греческих колоний
на территории Болгарии существовало и трупосожжение,
которое совершалось на стороне. Остатки сожженных хоро-
нили в урнах. В редких случаях население Аполлонии осу-
ществляло перезахоронения костей скелета, а еще более ред-
ким является обычай сооружения пустой могилы — кено-
тафа.
Обычно умерших сопровождали сосуды, предметы, свя-
занные с прижизненными занятиями, туалетные и палестри-
ческие принадлежности, обрядовые предметы: монеты —
«обол Харона», погребальные венки, светильники, террако-
64

ты, изредка орудия труда и предметы вооружения. В боль-
шинстве могил вещей относительно немного, хотя и богатые
захоронения встречаются.
На грунтовых могилах обычно ставили надгробные сте-
лы с рельефами и надписями.
Расположенные одиночно или в группах, курганы окру-
жают все города, но особенно их много вблизи Аполлонии
и Одесоса. Курганные захоронения характеризуются соору-
жением тех же конструкций могил и такими же чертами об-
ряда, что и в грунтовом некрополе. В курганах одесосского
некрополя сооружались склепы с полуцилиндрическими
сводами. В них обнаружены остатки деревянных саркофагов
с инкрустациями из кости или с терракотовыми апплика-
циями.
Захоронения совершались по способу трупоположения и
трупосожжения. Покойного снабжали предметами, употреб-
ляемыми при жизни, иногда напутственной пищей.
Анализ погребального обряда в некрополях греческих
колоний по берегу Черного моря на территории Болгарии
позволяет сделать вывод, что их население приобщилось к
культуре Средиземноморья и только реминисценции древних
времен намечают присутствие автохтонного населения.
С. Б. Буйских
К ПРОБЛЕМЕ ТАВРИЧЕСКОГО ЛИМЕСА
Среди многочисленных проблем истории Боспора и Се-
верного Причерноморья в целом, занимавших М. И. Ростов-
цева, была и разработка вопроса о взаимоотношении Рима с
Северным Причерноморьем, выяснении роли его отдельных
центров в качестве римских форпостов, времени появления
и местах дислокации римских войск (1900; 1902; 1911;
1913). Им, в частности, был выдвинут тезис о создании в
Таврике лимеса, подобного Рейнскому, Дунайскому, Британ-
скому и Сирийскому.
Наиболее последовательно эту мысль развивал в дальней-
шем в советской историографии В. Н. Дьяков (1930, 1941;
1942), считавший, что в Таврике римляне осуществили
устройство лимеса в его классической форме еще раньше,
чем в Мезии. В настоящее время по этому поводу существу-
65

lor две точки зрения: 1) Таврический лимес не существовал
(Шелов, 1981). 2) На рубеже и в первые вв. н. э. в Северном
Причерноморье, в частности, на Боспоре, существовали стра-
тегические линии оборонительных укреплений, созданных
римлянами ил!и по римскому образцу (Цветаева, 1979).
Исследования последних лет в Нижнем Побужье позво-
лили снова вернуться к возможности подтверждения указан-
ного тезиса М. И. Ростовцева. Установлено, что в кон. I в. до
н. э. — нач. I в. н. э. вокруг Ольвии создается единая оборо-
нительная система. В организации этой системы прослежи-
ваются принципы, использовавшиеся при устройстве двух
ведущих типов лимеса, применявшихся в римских провин-
циях, — естественного, когда русла рек заменяют валы и
рвы, а вдоль их течения располагается цепь крепостей, и
искусственного, с земляным валом и расположенными вдоль
его трассы крепостями. Характер ольвийской стратегиче-
ской системы во многом соответствует лимесным образова-
ниям и позволяет, на наш взгляд, ставить вопрос, если не
о самостоятельном лимесе, призванном обеспечивать при-
крытие Дунайской границы Империи, то о его составной
части, относившейся к Таврическому лимесу.
В этой связи укажем, что вокруг Херсонеса также пред-
полагается наличие синхронной с нижнебугской системы
обороны, прикрывавшей его владения со стороны степи
(Щеглов, 1965). Центром системы укреплений был Харакс
(Ростовцев, 1900; Дьяков, 1942). Система укреплений, рас-
положенных на расстоянии световой связи, в кон. I в. до
н. э. — нач. I в. н. э. формируется на Боспоре (Сокольский,
1976; Толстиков, 1981). От Танаиса в низовья Дона шла си-
стема укрепленных городищ, расположенных по лимесному
образцу (Цветаева, 1979). Цепь укреплений-крепостей, пред-
ставляющая своеобразный «Понтийский лимес», открыта в
Закавказье (Леквинадзе, 1969).
Эти оборонительные системы, в частности Танаисская,
Фанталовская и Ольвийская, в определенной степени созда-
вались по принципу устройства пограничных зон Империи.
Они охватили все Северное Причерноморье и в каждом кон-
кретном случае являлись именно системами. Было бы стран-
ным, если бы территория Северного Причерноморья как при
сухопутном продвижении из Дунайского лимеса в Восточное
Причерноморье, так и при морских сообщениях, выпала бы
из общей и частной систем обороны и не была бы в той или
иной степени использована римлянами для создания здесь
66

необходимых звеньев в общей цепи припонтийских укрепле-
ний, защищавших римские границы от усиливавшегося в
первые вв. н. э. натиска варварских племен.
Соглашаясь с тем, что создание лимеса в Северном При-
черноморье требует дальнейших изысканий и доказательств,
которые могут принести целенаправленные раскопки и раз-
ведки, подчеркнем в заключение, что тезис М. И. Ростовцева
о Таврическом лимесе, несмотря на свою давность и отчасти
теоретический характер, в настоящее время получает свое
конкретное воплощение.
В.	Г. Зубарев
СОИЗМЕРИМОСТЬ ГЕОГРАФИЧЕСКИХ КООРДИНАТ
И ДЛИНА СТАДИЯ КЛАВДИЯ ПТОЛЕМЕЯ
ДЛЯ СЕВЕРНОГО ПРИЧЕРНОМОРЬЯ
Сведения Клавдия Птолемея сами по себе реальны и от-
носительно точны. Но это в том случае, если их рассматри-
вать внутри его собственной системы координат. При сопо-
ставлении же с современными данными часто возникает пу-
таница и серьезные расхождения. Найти выход из этого по-
ложения позволяет анализ допущенных Клавдием Птоле-
меем ошибок и искажений и их всесторонний учет при пе-
реносе на современную карту.
Точные астрономические данные имелись в то время
лишь для очень ограниченного числа центров. Большинство
же координат, в том числе и для Северного Причерноморья,
устанавливалось с помощью пересчета расстояний, приве-
денных в периегестрах и периплах. Следовательно, если
учесть все допущенные Клавдием Птолемеем искажения и
проделать работу обратную той, которую выполнил он, мож-
но получить исходные расстояния в стадиях.
При пересчете данных, содержащихся в «Географическом
руководстве», необходимо учитывать длину стадия. Но раз-
мер колеблется от 148 до 210 метров, и разница расстояний
при локализации в этом интервале будет весьма ощутимой
и может привести к ошибочным выводам. Кроме этого,
Клавдий Птолемей пользовался разными источниками, в ко-
торых могла быть и разная величина стадия. Данными же
67

о том, что в «Географическом руководстве» все сведено к
единому знаменателю, одной длине стадия, мы не распола-
гаем.
Учитывая все эти моменты, определим величину стадия
для отдельных районов Северного Причерноморья. В каче-
стве примера возьмем почти не подвергшийся искажению
район Северо-Западного Причерноморья и Крымский полу-
остров (Херсонес Таврический Клавдия Птолемея), искажен-
ный весьма существенно. Оба эти района включены Птоле-
меем в VIII карту Европы и, следовательно, имеют одинако-
вое отношение параллели к меридиану. В основу расчетов
положим расстояния между достаточно точно локализуемы-
ми пунктами, такими, как Тира, Ольвия, Херсонес, Панти-
капей, Нимфей, и другими.
Определив расстояние в стадиях между этими пунктами
и зная соответствующие им современные расстояния в кило-
метрах, получаем длину одного стадия. Для Северо-Западно-
го побережья Черного моря эта длина — примерно 148 мет-
ров, а для Херсонеса Таврического в среднем составляет
37 метров. Однако с учетом искаженности полуострова в сто-
рону увеличения расстояния в среднем в 4 раза получаем,
что и для этого района длина стадия равна 148 метров.
Т. Н. Смекалова, А. А. Масленников,
А.	В. Мельников
КОМПЛЕКСНЫЕ ФИЗИКО-АРХЕОЛОГИЧЕСКИЕ
ИССЛЕДОВАНИЯ АНТИЧНЫХ ПАМЯТНИКОВ
Высокий уровень цивилизации, принесенной греками на
берега Черного и Азовского морей в результате колониза-
ционного процесса, определил многочисленные материаль-
ные его эквиваленты в различных областях человеческой
деятельности. Античные общества оставили нам города и по-
селения с правильной планировкой и применением других
достижений градостроительного искусства, системы разме-
жевания полей, ремесленные мастерские, прекрасного каче-
68

бтва гончарную керамику и многое другое. По сравнению с
некоторой аморфностью материальных остатков местных
культур, античные археологические памятники в большин-
стве случаев характеризуются четко выраженной структу-
рой, упорядоченностью, развитием однотипности и стандар-
тизации в массовом строительстве, керамическом ремесле и
производственных отраслях. Соответственно имеются и боль-
шие возможности в изучении античных памятников метода-
ми естественных наук. Так, появляется запас надежности
при картировании геофизическими методами поселений, по-
скольку дома приобретают четкую планировку, а их разме-
щение на местности подчиняется регулярному принципу,
что, естественно, отражается в физических полях над объ-
ектами. Из-за высокой степени стандартизации керамиче-
ской тары оказывается реальным выделять такие физиче-
ские или химические свойства керамики, по которым можно
было бы производить датировку или судить о принадлежно-
сти керамического черепка к тому или иному типу. Обшир-
ные по площади системы размежевания полей эффективно
исследуются с воздуха по аэро- и космическим снимкам.
Для решения картировочных задач на античных поселе-
ниях используются методы электро- и магниторазведки, ко-
торые, как показывает опыт работ на эллинистическом посе-
лении Панское I в Северо-Западном Крыму, дают дублиру-
ющие результаты. Магниторазведка, однако, имеет те пре-
имущества, что она более информативна, не требует больших
затрат времени и средств, а также менее чувствительна к
погодным факторам. Электроразведку можно считать допол-
нительным методом для исследования античных сельских
поселений и рекомендовать для проведения ограниченных
по площади измерений с целью, например, определения точ-
ного положения оси стены или в тех случаях, когда магнито-
разведка неприменима из-за сильных магнитных помех. Вы-
сказанные положения иллюстрируются примерами при изу-
чении античных сельских поселений Керченского При-
азовья, где в течение ряда лет ведется интенсивная работа по
составлению каталога геофизических карт и интерпретаци-
онных планов поселений.
Сравнительно недавно для лабораторных исследований
античных памятников начали применяться методы ядерного
и электронного парамагнитного резонанса (ЯМР и ЭПР), од-
нако к настоящему времени уже вполне обозначились те

перспективные направления, на которых получаются наибо-
лее обнадеживающие результаты. Так, спектроскопия
ЯМР13 С с успехом начала применяться для структурных ис-
следований погребенных органических материалов, которые
позволяют установить древние источники сырья и места про-
изводства, осуществить относительную датировку объектов,
определить степень их сохранности при реставрационных
работах. Круг задач метода ЭПР частично аналогичен ука-
занному выше для ЯМР. Появляются также возможности
абсолютной датировки объектов, изучения их термообработ-
ки в древности, а также исследования такого распространен-
ного в античные времена материала, как мрамор, с целью,
например, соотнесения разрозненных обломков одной
скульптуры или датировки.
Комплексный физико-археологический подход к реше-
нию задач в области античной археологии в благоприятных
случаях позволяет не только ускорить и облегчить полевые
работы, но и обеспечить повышение количественного и каче-
ственного содержания получаемой исторической инфор-
мации.
Н. В. Молева
О КУЛЬТОВОЙ ПРИНАДЛЕЖНОСТИ
КИТЕЙСКОГО ЗОЛЬНИКА
В итоге 17-летних исследований боспорского города Ки-
тея вскрыто 327 м2 площади зольника — большого холма
площадью около 5000 м2 (в настоящее время сохранилось
около 3750 м2). Мощность культурных слоев зольника от 4
до 12 м. Они образованы золой, насыщенной печиной, кам-
кой, костями животных, створками раковин мидий и улиток,
а также многочисленными фрагментами керамики (преоб-
ладают амфоры, столовая посуда, светильники). Среди нахо-
док следует отметить и вотивные предметы, выполненные
из камня, глины, кости, и монеты. Время функционирования
китейского зольника — поел. четв. V в. до н. э. — IV в. н. э.—
совпадает со всем периодом жизни города.
70

Ё. Ф. Гайдукевич еще в 1965 г. определил подобные Па-
мятники как эсхары, представляющие собой места жертво-
приношений богам, и привел примеры их существования на
Боспоре: Мирмекий, Китей. В настоящее время такие соору-
жения обнаружены на мысе Такиль (Восточный Крым) и в
окрестностях Ольвии. Диапазон их существования с VI в. до
н. э. по IV в. н. э. Материалы, полученные при раскопках
этого мощного культового сооружения, позволяют полнее
представить особенности духовной культуры и религиозных
воззрений боспорян в различные периоды истории. Самыми
яркими и полными источниками в этом плане являются тер-
ракоты и граффити.
Всего в Китее обнаружено 56 терракот и их фрагментов.
41 из них происходит из зольника. Граффити распределяют-
ся соответственно как 163 и 134. Находки терракот в толще
культурного слоя распределены неравномерно. Около 40%
их обнаружено в слое IV в. до н. э. Остальные в слое II—I вв.
до н. э. Немногие статуэтки, найденные на городище, рас-
пределяются по слоям так же.
В коропластике IV в. до н. э. преобладают изображения
богинь, несущих идею плодородия. Они предстают в мо-
нументальных позах, со строгим лицом, в массивных голов-
ных уборах. Граффити того времени содержат упоминания
Матери богов, Деметры, Кибелы, Артемиды, Зевса, Апол-
лона.
Во II—I вв. до н. э. самыми популярными божествами
становятся Афродита и ее спутники, Геракл, Дионис и его
спутники. Встречаются также изображения Деметры и Ки-
белы, но они редки. Следует отметить находки вотивных
глиняных хлебцев. В граффити этих слоев преобладают по-
священия Гераклу, Дионису, Афродите.
Среди терракот зольника, как в IV в. до н. э., так и в
позднеэллинистический период, встречаются изображения,
связанные, вероятно, с мольбами о врачевании и исцелении:
так называемые «примитивы», отдельно выполненные части
человеческого тела, фигурка барсука.
Таким образом, вотивные находки, в первую очередь,
терракотовые статуэтки и граффити, позволяют определить
характер зольника как комплексного святилища, где в раз-
ные периоды приносились жертвы многим богам, и в пер-
вую очередь, олицетворявшим идеи плодородия и исцеления.
71

В.	К. Голенко
ИССЛЕДОВАНИЯ НА ПОСЕЛЕНИИ ПОЛЯНКА
В ходе работы Восточно-Крымской археологической экс-
педиции в 1984—1987 гг. было обнаружено и частично рас-
копано на уровне слоя пожара I в. до н. э. поселение Полян-
ка, расположенное на Азовском побережье Керченского
полуострова в 5 км к западу от м. Зюк. Поселение распола-
гается на поляне, образованной двумя скалистыми образо-
ваниями, окаймляющими поселение с севера, востока и за-
пада и создающими естественный оборонительный рубеж.
Остатки поселения имели слабовыраженный микрорельеф,
легкие следы террасирования и зольного холма в С-3 части
поляны. Проведенный в апреле 1984 г. геофизический зон-
даж площади поселения не дал положительного результата.
В ходе работ на поселении были выявлены 4 жилых комп-
лекса единой планировки, воздвигнутые одновременно в
единой строительной технике на рубеже II—I вв. до н. э. на
снивелированных строительных остатках III—II вв. до н. э.
Поселение, своеобразное по облику и характеру находок, бы-
товало сравнительно недолго и было разрушено пожаром в
сер. I в. до н. э. Часть построек чуть ранее была частично
повреждена землетрясением и подверглась частичной рекон-
струкции (сложение дополнительных подпорных стен).
При создании комплексов строителями был учтен есте-
ственный рельеф местности: два комплекса были ориентиро-
ваны по линии В—3 на двух террасах, одна из которых име-
ет следы подпорной насыпи. Третий комплекс располагался
на ровном уступе, ориентированном по линии С—Ю, а поме-
щения четвертого — располагались ступенями по склону
восточного скального останца.
Все комплексы имели идентичную планировку — блок
из двух жилых помещений и небольшой внутренний хозяй-
ственный дворик, в одном из которых был обнаружен отвод
для дождевых вод. Все помещения имели земляной пол и
вымощенное каменными плитами возвышение (от 0,10 до
0,25 м) в одной из частей помещения (до 50% площади).
В углах помещений располагались лари-загородки из
поставленных вертикально плит. В одном из помещений
было вскрыто два очага (один с заполнением — лепной гор-
шок) и обнаружены две зернотерки, разбросанные по камням
72

вымостки. Обращает на себя внимание отсутствие иных хо-
зяйственных остатков (зерновых ям, врытых пифосов, ци-
стерн) и иных находок, характеризующих хозяйственное
назначение поселения. Среди находок преобладают фраг-
менты светлоглиняной амфорной тары, красноглиняной по-
суды и лепной кухонной посуды.
В одном из помещений было обнаружено сельское святи-
лище— при расчистке заполнения помещения 11 на уровне
земляного пола было обнаружено скопление целых и фраг-
ментированных терракотовых статуэток Геракла, Амура и
Психеи, Эрота, Митры, Аттиса, Силена, масок Диониса и
культовых сосудов светло-оранжевой глины на бокалообраз-
ной ножке. Сосуды и часть статуэток сохранили следы рас-
краски. С юга к скоплению терракот примыкал развал со-
судов — культовых приношений. Здесь были обнаружены
фрагментированные чернолощеные блюда, красноглиняные
кувшины, ойнохои, миски, лутерии, амфористки и флаконы,
жаровни, а также разнообразная лепная посуда и развал
светлоглиняной амфоры с двуствольными ручками.
В двух примыкающих с севера к святилищу помещениях
на полу были обнаружены два клада монет. Первый, обнару-
женный среди развала лепного горшочка, содержал 32 обола
(Дионис — горит, Аполлон — орел на молнии) и 34 тетра-
халка чекана Пантикапея, Горгиппии, Херсонеса, городов
Понта и архонта Асандра. Второй, обнаруженный в остатках
светлоглиняной амфоры с двуствольными ручками, врытой
в земляной пол, состоял из 1180 оболов. Из них большая
часть принадлежит времени правления Фарнака и частично
перечеканена на анонимных боспорских оболах. В кладе
также представлены сами анонимные боспорские оболы и
оболы городов Понта (Амис, Амастрия, Синопа).
Поселение не подвергалось разграблению и погибло в по-
жаре, вероятно, в ходе противоборства Асандра и Фарнака
в 47 г. до н. э. К поселению также принадлежит полностью
разрушенный «акрополь» на мысу, выдающемся в море, а
также остатки сооружений оборонительного характера воз-
ле двух естественных проходов в скальных останцах. После
разрушения поселение не восстанавливалось. Характер пла-
нировки и характер находок позволяет предполагать, что
поселение предназначалось для посаженных на землю наем-
ников, выполнявших на территории хоры охранные
функции.
73

А. С. Островерхое, С. Б. Охотников
СТЕКЛЯННЫЕ ФИАЛЫ ЭЛЛИНИСТИЧЕСКОГО
ВРЕМЕНИ ИЗ СЕВЕРНОГО ПРИЧЕРНОМОРЬЯ
И КАВКАЗА
Среди различного инвентаря, встречающегося в погре-
бальных комплексах на юге Восточной Европы, выделяются
своей редкостью стеклянные фиалы с лепестковым орнамен-
том, изготовленные из прозрачного стекла различной то-
нальности. Коллекция таких ваз, представленная до недав-
него времени двумя образцами из погребения в Алгети (Гру-
зия) и из Курджипского кургана в Прикубанье, пополнилась
находками в Скифии. Это фрагменты сосудов из Толстой
Могилы в Приднепровье и фиала из насыпи кургана близ
античной Тиры (Нижнее Поднестровье).
Для определения химико-технологических характеристик
стекол из Толстой Могилы и Поднестровья сделан их коли-
чественный спектральный анализ (Лаборатория ЛОИА,
В. А. Галибин), который показал, что стекла эти однотипны
и относятся к группе античных натриево-кальциево-кремне-
земных. Специфическая черта этих стекол заключается в
том, что с целью нейтрализации красящих свойств железа,
попавшего в шихту вместе с сырьем, в них введена сурьма.
Применение сурьмы для осветления стеклянной массы яв-
ляется одной из особенностей античного стеклоделия начи-
ная с кон. VI в. до н. э. Что касается техники изготовления
таких чаш, то наиболее вероятным представляется способ
прессования в формах.
По мнению ряда исследователей (Фоссинг, Салдерн, Га-
ланин, Гагошидзе, Сагинашвили), прототипами для стеклян-
ных фиал с лепестковым орнаментом послужили ахеменид-
ские металлические изделия. Это обстоятельство, а также
локализация находок чаш в основном на Переднем Востоке
послужили основанием для предположения о том, что цент-
ры фабрикации такой продукции находились именно там.
На основании химического анализа стекол из Курджипского
кургана Ю. Л. Щапова отнесла фиалы к работе финикий-
ских мастеров, а Л. К. Галанина в этой же связи предполо-
жила, что они поступали в Прикубанье по торговым путям
через Кавказ. Однако, на фоне имеющихся у нас данных,
74

эти точки зрения теряют свое абсолютное значение. Так, ме-
таллические чаши, внешне напоминающие ахеменидские,
известны среди фракийских и скифских древностей. Часть
этой металлической посуды Н. А. Онайко считает про-
дукцией Боспора. Поэтому нельзя исключить возможности
проникновения в Причерноморье подобных вещей, в т. ч.
и стелянных ваз, через посредничество фракийцев или их
изготовление по заказу скифской знати, наподобие шедев-
ров ювелирного искусства, в эллинских колониях. Широкий
ареал стеклянных чаш с лепестковым орнаментом, специфи-
ка их декора, а в особенности различный химический состав
стекол, применявшихся при их изготовлении, заставляют
решать вопрос о месте их производства в каждом конкрет-
ном случае отдельно.
В. А. Горончаровский
ВОДОСНАБЖЕНИЕ В СИСТЕМЕ ОБОРОНЫ ИЛУРАТА
Боспорский городнкрепость Илурат исследуется с неболь-
пиши перерывами начиная с 1948 г. За это время были
вскрыты большие площади в различных районах городища.
Вплоть до 1981 г. оставался неисследованным только С-В
склон его. Между тем еще П. Дюбрюкс, составивший первое
описание городища в 20-е годы прошлого столетия, отмечал
здесь длинное канавообразное углубление, спускающееся по
склону холма и завершающееся огромной воронкообразной
впадиной. Дюбрюкс полагал, что оно связано с потайным хо-
дом, через который защитники крепости могли выходить из
нее и возвращаться назад. Наличие такого сооружения имен-
но в этом месте объяснялось местоположением источников
воды в ложбине у подножия северного угла городища.
В. Ф. Гайдукевич также считал, что на месте воронкообраз-
ной впадины был выход из туннеля, вырубленного в скале
холма.
Действительно, при строительстве крепости были учтены
выгодные топографические условия, которые обеспечивало
скалистое плато, ограниченное с двух сторон, С-В и С-3,
крутыми склонами, переходящими в балку, по которой про-
ходит русло ручья. Единственным недостатком являлось
только одно обстоятельство: отсутствие источников воды на
территории, окруженной оборонительными стенами, что в
76

случае осады должно было поставить обитателей крепостй
в весьма тяжелое положение.
Когда в 1981 г. на месте воронкообразной впадины у под-
ножия С-В склона городища был заложен раскоп, высказы-
валось предположение, что в данном месте подземный ход
не имел выхода на поверхность, а вел в потайной осадный
колодец. Это подтвердилось последующими исследования-
ми, когда на глубине около 2,5 м от современной поверхно-
сти было обнаружено устье колодца, внутренние размеры
которого составляют 1,85 X 1,80 м. При сооружении колодца
в материковой глине была пробита шахта диаметром ок. 3 м,
в которую впущена кладка колодца из тщательно подогнан-
ных, одинаковых по высоте квадров известняка, сложенных
на известковом растворе с примесью песка. Высота рядов
кладки от 45 до 67 см. Особая тщательность ее указывает
на значение, которое придавалось этому сооружению. Зна-
чительные внутренние размеры колодца должны были обес-
печить эффективную систему сбора воды, поступающей по
водоносным пластам.
В кладке колодца отмечены интересные технологические
детали: три линии пазов, заранее выпиленных в блоках и
расположенных по всему периметру колодца выше или ни-
же щелей шириной 7 см на стыке рядов кладки. Пазы, нахо-
дящиеся на противоположных стенах, соответствуют друг
другу. Расстояние по высоте между линиями пазов в одном
случае равно 2,05 м, в другом — 2,20 м. Видимо, эти пазы,
подготовленные заранее, в процессе сооружения колодца
использовались для крепления балок, образовывавших жест-
кую решетку для настила, с уровня которого выводили сле-
дующие ряды кладки. В дальнейшем, при эксплуатации
колодца, пазы и щели могли служить для создания свое-
образных этажей, связанных лестницами, по которым спу-
скались к урезу воды.
Общая глубина колодца от устья составила 7,85 м, из
них 3,10 м были пройдены под водой с помощью аквалан-
гистов. Большая высота зеркала воды объясняется подъемом
уровня моря и соответственно уровня воды в ручье, что в
свою очередь повлияло на уровень воды в водоносном
пласте.
Каменная конструкция, перекрывавшая колодец, не со-
хранилась. По-видимому, к ней относятся блоки пиленого
известняка размерами 70 X 22 см и их обломки, общее чис-
76

ло которых достигает 142. Скорее всего, для перекрытий
использовались также деревянные балки, так как в некото-
рых блоках сохранились прямоугольные пазы.
Раскопки колодца дали очень мало датирующего мате-
риала, который все же дает основание заключить, что соору-
жение его относится к I в. н. э.
Исследование подземного хода, спускающегося к колод-
цу несколькими маршами, показало, что большая часть его
представляет собой траншею, вырубленную в материковой
глине. Стенки ее укреплены кладками из грубо обработан-
ных кусков известняка, наибольшая сохранность которых
составляет 1,60 м. Ширина подземного хода— 1,40 м. В за-
полнении его найдены три каменные плиты длиной от 1,05
до 1,10 м, которые, по-видимому, служили перекрытием.
В таком случае конструкция перекрытий подземного хода
должна была включать один-два уступа, замыкающихся
массивными плитами.
В. Л. Мыц
ПОЗДНЕАНТИЧНЫЕ ПАМЯТНИКИ
АЛУШТИНСКОМ ДОЛИНЫ
До конца 70-х гг. XX в. сведения о позднеантичных па-
мятниках Алуштинской долины ограничивались информа-
цией В. Лашкова об одиночном женском погребении V в.
н. э., открытом у Кутузовского фонтана (1877 г.), и сообще-
нием В. Н. Дьякова о том, что Н. Л. Эрнст в 1927 г. в Алуш-
те, возле старого маяка, раскопал 7 готских погребений
III—IV вв. н. э.
Начиная с 1978 г. Отделом археологии Крыма ИА АН
УССР в районе Алушты проводятся археологические развед-
ки и раскопки разновременных памятников. В ходе этих
работ открыто 12 ранее не известных поселений и некропо-
лей II—V вв. н. э. Поселения располагаются: 1) на вершине
г. Ай-Йори (св. Георгий); 2) на восточном склоне г. Урага
в 2 км к 3 от Алушты; 3) у подножия г. Чунгур-Кая; 4) в
1,5 км к СВ от с. Розовое; 5) в 0,5 км к В от с. Изобильное;
6) в 0,5 км к ЮВ от с. Лаванда-1; 7) в 1 км к СВ от с. Верх-
няя Кутузовка на левом берегу р. Демерджи; 8) у крепости
77

Фуна; 9) в 0,5 км к В от с. Лучистое; 10) у пос. Подсобное
выявлено поселение и некрополь III—V вв. н. э.; 11) на Лу-
чистинском могильнике открыты погребения IV—V вв. н. э.
(раскопки А. И. Айбабина); 12) на территории Алуштинской
крепости в ходе раскопок последних лет обнаружены фраг-
менты керамики II—III вв. н. э. и медная монета Рескупо-
рида IV (242/3—276/7). Вероятно, во II—III вв. н. э. на Кре-
постной горе существовало поселение или римский стороже-
вой пост. Отметим, что большая часть позднеантичных па-
мятников Алуштинской долины расположена не в прибреж-
ной зоне, а на высоте 500—650 м над уровнем моря, в
2—6 км от побережья. Кроме того, на восточном склоне Ча-
тырдага, у скалы Лагань, прослежена дорога шириной 4,5 —
6 м, на которой собраны фрагменты краснолаковой керами-
ки и амфор II—III вв. н. э. Отдельные участки этой дороги
видны ниже по водоразделу у с. Верхняя Кутузовка и у
с. Изобильное. Находки позднеантичной керамики позволя-
ют отнести сооружение и эксплуатацию этой дороги к позд-
неримскому времени.
Особый интерес среди этих памятников представляет мо-
гильник III—V вв. н. э., открытый на восточном склоне
г. Чатырдаг у пос. Подсобное и исследовавшийся автором в
1980 и 1982 гг. Здесь было раскопано 11 погребений с трупо-
сожжениями. Чатырдагский могильник по погребальному
обряду и комплексам вещей аналогичен другим крымским
биритуальным некрополям III—V вв. н. э. Анализ его погре-
бального обряда и инвентаря позволяет заключить, что на-
селение, оставившее его, по своему этническому составу от-
носилось к группе германских племен.
Открытие Чатырдагского могильника подтверждает пред-
положение А. А. Васильева о том, что первоначально готы-
трапезиты были расселены на склонах горы, упоминаемой
Страбоном и отождествляемой с Чатырдагом. Где-то в этом
районе, видимо, располагался и город Трапезунт (примыка-
ющее к некрополю поселение II—V вв. н. э. площадью
ок. 8 га). Могильник и поселение позволяют достаточно точ-
но определить время пребывания готов-трапезитов в Алуш-
тинской долине — вторая пол. III—V вв. н. э. Остаются неяс-
ными причины ухода из Алуштинской долины на Керчен-
ский п-ов готов в V в., где они встретились с гуннами-утигу-
рами и переселились с ними на Таманский п-ов. Вероятно,
готы-трапезиты, обосновавшись на Тамани, создали там но-
вое поселение (город) Трапезунт, упоминаемый Иорданом и
78

Равенским Географом (VI—VII вв. н. э.). В оставленной го-
тами Алуштинской долине закрепляются византийцы, кото-
рые в сер. VI в. у моря строят крепость Алустон.
Все вышесказанное позволяет говорить о том, что в пер-
вые века н. э. Алуштинская долина была густо заселена.
Открытые здесь поселения подразделяются на две хроноло-
гические группы: 1) памятники II — первой пол. III в. н. э.
и 2) памятники второй пол. III—V вв. н. э. Судя по всему,
поселения первой группы прекратили свое существование
с появлением в этом районе в сер. III в. н. э. готов и их союз-
ников алан. Обращает на себя внимание и то, что поздне-
скифские поселения долины р. Салгир также погибают в
сер. III в. н. э. Возможно, продвигаясь к морю по долине
р. Салгир, гото-аланы разрушили располагавшиеся здесь го-
родища и селища: Неаполь скифский, Джалман, Дружное,
Кизил-Коба и др. Но готы могли проникнуть в Алуштин-
скую долину и морем, а уже отсюда совершать походы в
районы предгорного и горного Крыма.
Н. А. Боковенко
К ВОПРОСУ О ВОСТОЧНЫХ ИМПУЛЬСАХ
В РАННЕСКИФСКОЙ КУЛЬТУРЕ
СЕВЕРНОГО ПРИЧЕРНОМОРЬЯ
Двоякое толкование Геродотом происхождения скифов
неоднократно обсуждалось многими поколениями исследова-
телей в зависимости от состояния археологических источни-
ков по этой проблематике. В настоящее время существуют
три гипотезы их происхождения: автохтонное, переднеази-
атское и центральноазиатское. Такое разногласие связано,
видимо, прежде всего с различными представлениями о
культуре скифов и неоднозначным пониманием термина как
этнонима.
Наиболее перспективным в устранении несоответствия
между этническим пониманием культур Северного Причер-
номорья VII—VI вв. до н. э. как раннескифских и их много-
ликостью материального выражения является на первом эта-
пе отказ от интерпретации их как киммерийских, скифских
и т. д., то есть следует понимать под «скифскими» хронологи-
ческое деление материала.
79

Существующая для Северного Причерноморья периоди-
зация культур, на наш взгляд, не соответствует требовани-
ям диалектического членения материала. Общеизвестно, что
при выделении этапов археологический материал группиру-
ется таким образом, чтобы по всем составляющим призна-
кам он был значительно сильнее связан внутри этапа, чем
с памятниками других этапов (эпох). Срубная культура эпо-
хи поздней бронзы Северного Причерноморья подразделяет-
ся на три хронологических этапа: белозерский, черногоров-
ский и новочеркасский. Однако материалы черногоровского
и новочеркасского этапов значительно сильнее связаны со
скифской эпохой, чем с эпохой бронзы (всаднический харак-
тер культуры, погребальный обряд, керамический комплекс).
Поэтому скифский (всадническо-кочевнический) облик поз-
воляет относить памятники этих этапов к раннескифскому
времени (VIII—VII вв. до н. э.).
Анализ северопричерноморских и азиатских материалов
позволяет наметить следующие этапы проникновения восточ-
ных элементов:
I этап — ок. X—IX вв. до н. э. — проникновение сибир-
ских материалов (Субботово, клад 1955 г., р-н Киева, Залев-
кинский клад). Импульс одноактный, скорее всего связан
с проникновением населения.
II этап — VIII в. до н. э. — сибирско-казахстанский —
клады и впускные захоронения Новочеркасской группы па-
мятников (Новочеркасский клад, Бесштау и др.).
III этап — нач. VII в. до н. э. — сибирско-казахстанский
импульс (памятники Посулья, Тясмина, р. Рось — Лесосте-
пи, Северного Кавказа, Дона), характеризующий проникно-
вение конных воинов с соответствующей культурой и погре-
бальным обрядом.
Необходимо отметить, что во всех случаях фиксируется
приход населения, на первом этапе, видимо, не очень значи-
тельного, растворившегося в местной среде, на остальных —
более крупных групп, оставивших заметный след в местной
культуре. Миграции были скорее всего поэтапные, с утратой
исконных и приобретением новых элементов культуры. Для
I этапа пока фиксируется северный путь проникновения —
вдоль лесостепи Западной Сибири, Южного Приуралья, По-
волжья, лесостепи Северного Причерноморья. В VIII—VII вв.
до н. э. наряду с северным путем фиксируется и южный —
Южный Казахстан, Средняя Азия, Иран, через Закавказье
на Северный Кавказ и Подонье.
80

Р. Б. Исмагилов
ДВА ЭТЮДА О СКИФСКИХ БОЖЕСТВАХ
1. Скифский Гойтосир, его предтеча и преемник
В числе семи божеств скифского пантеона Геродотом
(IV, 59) назван Гойтосир, греческим аналогом которого, по
Геродоту же, является бог мудрости и небесного света
Аполлон.
Согласно широко распространенной в античном мире
литературной традиции, Аполлон был высочайшим покрови-
телем страны блаженных. Последнюю, не позднее чем со
времен Аристея Проконнесского, было принято помещать к
северу от Рипейских гор, на побережье Восточного (оно же
Северное и т. д.) моря и на острове посреди этого моря. Пред-
полагается, что в начале античной эпохи произошло взаимо-
наложение и слияние до того самостоятельных легенд — гре-
ческой и скифской — о счастливой стране, бессмертные жи-
тели которой, не ведая забот, болезней и войн, пребывали
в состоянии вечной безмятежности и служения богам. Не
считая нужным углубляться здесь в детали, сошлюсь на
свои последние работы, в которых доказывается, что под
Восточным морем индо-арийцы и скифы, а под озером Во-
урукаша древние иранцы имели в виду оз. Байкал, разме-
щая обитель блаженных на его южном побережье и на
о. Ольхон.
Сопоставление функций божеств зороастрийского и осе-
тинского пантеонов позволяет сблизить между собой соот-
ветственно Хшатра-Ваирйу и Уастырджи. Первый, являясь
эманацией верховного бога Ахура-Мазды, главы Амэша-
Спэнта, был также владыкой небес и покровителем мужчин,
воинов в особенности. Отправление части этих функций было
возложено и на Уастырджи. Лапидарность данных о Гойто-
сире не позволяет однозначно решать вопрос о функциональ-
ной связи между ним и двумя остальными богами. Тем не
менее возможность такой связи вполне допустима, имея в
виду соотнесенность далекого эквивалента скифского боже-
ства, греческого Аполлона, с небом (небесный свет как
часть, момент неба).
Наконец, инкорпорированность двух из названных бо-
жеств в сакральные семерки верховных богов соответству-
ющих систем делает понятным и несомненное, на мой
81

взгляд, сходство имён зороастрийского Хшатры, скифского
Гойтосира и осетинского Уастырджи.
2. Феномен Тагимасада
В уже отмеченном выше пассаже Геродота (IV, 59) име-
ется чрезвычайно любопытная ремарка о том, что только
царские скифы из среды прочих скифов поклоняются мор-
скому божеству, Тагимасаду.
Единственная более или менее хотя бы внешне удовле-
творительная попытка осмысления этого факта принадле-
жит С. А. Жебелеву, ставившему обожествление морской
стихии именно скифами царскими в связь с их обитанием
возле Меотиды. Умозрительный характер подобного допу-
щения совершенно очевиден, поскольку и другие скифские
племена отнюдь не были скованы в своих возможностях ши-
рокого знакомства с Понтом.
Еще меньше оснований связывать возникновение такого
божества у части скифского населения неадекватностью вос-
приятия греческой традицией характера скифского культа
речных вод. К недостаткам предыдущей версии, в полной
мере разделяемой и этой точкой зрения, здесь добавляется
необоснованное подозрение в плохом знании греками, так
сказать, существа предмета.
Ключ к пониманию феномена Тагимасада, возможно, со-
держится в нартовском эпосе осетин, характерным для ко-
торого как раз является неразрывная, органическая слит-
ность мизансцен, разворачивающихся как на суше, так и в
морских пучинах.
Исследователи мало обращали внимания на то, что под
великим морем нартов в эпосе отнюдь не всегда выступает
Черное или Каспийское море, как этого следовало бы апри-
ори ожидать, исходя из хорошо известных фактов расселе-
ния скифов, сарматов и осетин в исторический период. Го-
раздо чаще здесь речь идет о Восточном море, известном,
кстати, и Геродоту (IV, 100).
Подведем краткие итоги. Гипотеза о восточном, централь-
ноазиатском происхождении скифов (вероятно, некоторой
их части, таких, как скифы царские), обоснованная в отече-
ственной историографии М. И. Ростовцевым, находит в по-
следние годы все большее подтверждение в различных видах
источников. Это в полной мере относится и к области рели-
гиозных верований причерноморских скифов.
82

Т. В. Мирошина
ИСТОРИЧЕСКАЯ ПОДОСНОВА МИФА
ОБ АМАЗОНКАХ
«Важно было бы серьезно
разобраться в предании об
амазонках...».
(Ростовцев, 1925, с. 13)
Миф об амазонках — женщинах-воительницах, был ши-
роко распространен в античной историографии с VIII в. до
н. э. (с Гомера) и продолжал пользоваться популярностью у
средневековых авторов. Разбирая фрагменты эпических поэм
VIII—VI вв. до н. э. «Эфиопида», «Амазоника», «Тезеида»
и др. (у Пиндара, Оросия, Диодора, Юстина, Аполлодора
и т. д.) о борьбе Геракла и Тезея с амазонками, а также при-
влекая некоторые археологические находки, можно предпо-
ложительно связать создание мифа об амазонках с нашест-
вием племен культур Ноа-Сабатиновка (в числе «народов
моря») из Северного Причерноморья в XIII—XII вв. до н. э.
Широкое распространение миф об амазонках получил в ан-
тичной традиции в VIII—VII вв. до н. э. в связи с инвазией
киммерийцев и скифов в Малую Азию.
Гомер, Эфор, Страбон, Диодор и др. упоминают о походах
и стране амазонок на западе Малой Азии, где находились
их города-эпонимы — Смирна, Мирина и т. д. Не исключено,
что эти сведения связаны с известными нам походами ким-
мерийцев на эту территорию и несколькими археологиче-
скими реалиями. Чаще всего античные авторы размещают
страну амазонок на северо-востоке Малой Азии, в восточной
Каппадокии, на р. Термодонт. Ассирийские источники и
средневековая армянская традиция знают страну киммерий-
цев Гиммира или Гамирк на этой территории. Это подтверж-
дает отождествление амазонок и киммерийцев.
Направление походов амазонок, известных по Диодору
и Арриану, в Египет, Сирию, Малую Азию, Вавилон, совпа-
дает с упоминаемыми в источниках походами киммерийцев
и скифов VIII—VII вв. до н. э. Следовательно, амазонок это-
го периода можно отождествить с киммерийцами и скифа-
83

ми. Исходя из идентификации амазонок с ираноязычными
киммерийцами и скифами, а также мнения Ж. Дюмезиля
(Гиршман, 1984) о скифских именах амазонок (Санапе и Ли-
тида), можно предположить, что амазонки говорили на иран-
ском языке. Поэтому представляется наиболее правильной
этимология этнонима «амазонки» из иранского языка, что
подтверждается глоссой Гесихия.
Р. С. Минасян
КАВКАЗСКАЯ, АНТИЧНАЯ И СКИФСКАЯ
ХУДОЖЕСТВЕННАЯ МЕТАЛЛООБРАБОТКА
В ЭПОХУ РАННЕГО ЖЕЛЕЗА
За каждым приемом изготовления вещей стоят опреде-
ленные операции и инструменты, которые, в большинстве
случаев, фиксируются следами обработки. Итоги изучения
способов изготовления различных категорий вещей позво-
ляют охарактеризовать и сравнить кавказское, античное и
скифское производства.
Художественная металлообработка Кавказа ориентиро-
валась на индивидуальное изготовление вещей. В литье это
проявлялось в ручном изготовлении моделей и отливке ве-
щей в неразъемных формах. Из обработки металлов холод-
ными способами здесь наиболее популярны чеканка и выко-
лотка. Тиснение и токарная обработка применяются редко.
Осваивается сварка бронзы кузнечным способом. Аналоги
кавказского производства прослеживаются в странах Перед-
ней и Малой Азии, откуда генерируются технические идеи,
которые, распространяясь на север, постепенно ослабевают
и за пределами Северного Кавказа обрываются, не заходя
в степь.
Античная металлообработка характеризуется обилием и
гибкостью технических решений, оснащенностью оборудова-
нием мастерских, высоким качеством исполнения. Литейное
производство держится не только на индивидуально изго-
товленных плавких моделях, причем хорошего исполнения,
но и на дублированных в формах. Античные мастерские
ориентировались на массовый выпуск продукции. Основная
нагрузка в холодной обработке металлов падает на басму
84

и тиснение, осуществляемые с помощью литых бронзовых
матриц. Активно применялись токарная обработка и фасон-
ный прокат в вальцах. Особое место занимает микротехнй-
ка, основанная на точном литье, тиснении, инкрустации
зернью и эмалями, отличной пайке и механической сборке
деталей.
Скифская металлообработка, в сравнении с кавказской
и античной, находилась на значительно более низком уровне
развития. Литейное производство — высокопроизводитель-
ное, но металлоемкое, ориентировалось на серийный выпуск.
Его характерной особенностью является практика дублиро-
вания составных литейных форм для разовых отливок с по-
мощью резных деревянных шаблонов и восковых моделей
и широкое использование форм для дублирования восковых
моделей. Скифским литейщикам знакомо и литье по инди-
видуально изготовленным восковым моделям, но это не было
правилом. Разительны отличия в скифской технике холод-
ной обработки металлов. Здесь наиболее популярны метал-
лопластика и басма по резной деревянной матрице. Осталь-
ные виды холодной металлообработки в скифском производ-
стве не получили развития. Это свидетельствует о том, что
скифская холодная обработка металлов — явление позднее,
не имеющее общих истоков происхождения с кавказским,
передневосточным, малоазийским и античным производства-
ми. То же самое относится и к художественному литью.
Серийный выпуск изделий — стратегия китайского про-
изводства эпохи бронзы и раннего железа, в сферу влияния
которого вовлекалось широкое окружение, в том числе и
скифское.
Рассмотренные три направления художественной метал-
лообработки развивались, с технической точки зрения, прак-
тически не скрещиваясь, сохраняя свою самобытность не
только в эпоху раннего железа, но и в более позднее время.
А. Ю. Алексеев
ВЕЛИКАЯ СКИФИЯ ИЛИ ДВЕ СКИФИИ!
Вопрос об единстве Скифии обычно рассматривается
лишь в географическом аспекте, прежде всего как соотноше-
ние памятников Степи и Лесостепи. Развитие же скифской
причерноморской культуры во времени традиционно, еще с
работ М. И. Ростовцева, представляется процессом, проте-
85

кавшим непрерывно с VII по IV вв. до н. э., хотя и не впол-
не плавным, но не сопровождавшимся значительными эко-
номическими и социальными изменениями. Что касается
тех отличий, которые исследователями отмечаются, то они
объясняются чаще всего усилением контактов с соседями-
греками и общими изменениями культуры кочевников Евра-
зии. Сама же основа скифской европейской общности при-
знается неизменной.
Тем не менее, представляется, что весь набор признаков,
которыми можно описать причерноморскую культуру кочев-
ников с VII по IV вв., распадается на две почти дискретные
группы (в общем хорошо известные скифологам), отличаю-
щиеся своими хронологическими рамками: VII—VI и V—
IV вв. до н. э. Ранние памятники, памятники архаической
Скифии (погребальные сооружения преимущественно с де-
ревянными конструкциями, неглубокими подбойными моги-
лами, западная ориентировка в степи, стремячковидные уди-
ла, трехдырчатые петельчатые псалии, двух-трехлопастные
наконечники стрел, в зверином стиле преобладают мотивы
оленя, кошачьего хищника, головы хищной птицы и др.)
малочисленны в степи, но широко распространены в лесосте-
пи (Приднепровье, Сев. Кавказ). С V в. до н. э. вторая груп-
па памятников — классическая Скифия (могилы с подбоем и
катакомбы, западная, восточная и южная ориентировка, пе-
тельчатые удила, двудырчатые псалии, бронзовые детали
конских масок, трехгранные базисные и другие разновид-
ности наконечников стрел; в прикладном искусстве — мотив
лося, оленя, волчьего хищника, хищной птицы и др.) зани-
мает степную зону Причерноморья, что не может не быть
отражением иной экономической основы и политического
положения этого общества. Причем эти изменения, что осо-
бенно важно, происходят в весьма короткие сроки — в тече-
ние нескольких десятилетий с кон. VI по нач. V вв. Таким
образом, можно предполагать существование в рамках четы-
рех столетий двух археологических культур скифов Причер-
номорья.
Представление о Великой Скифии, идущее от античной
традиции, оказывается в некоторых аспектах неточным.
Так, например, скифский поход Дария I в кон. VI в., исходя
из новейшего анализа (Куклина, 1985; Полин, 1987; Гарди-
нер-Гарден, 1987), оказывается не связанным со степным
Причерноморьем. Династийная история скифских царей,
известная из Геродота, как бы разрывается на рубеже VI—

V вв. (династии Спаргапифа и Ариапифа), что хорошо со-
гласуется с археологическими данными о прерывности раз-
вития скифской культуры.
В то же время некоторые характерные категории изделий
европейских скифов могут свидетельствовать (несмотря на
существенные отличия в ранних и поздних памятниках) об
определенной преемственности культур двух Скифий; в этой
связи оппоненты высказанной точки зрения называют на-
вершия, котлы. Частичное формальное сходство можно объ-
яснить (с отличиями дело обстоит проще) лишь тем, что, ве-
роятно, полной смены населения не произошло (и культура
архаической Скифии оказалась неким субстратом, приобрет-
шим новое качество), а соседи скифов сохранили из-за тес-
ных производственных контактов с ними ранние традиции.
Становление классической Скифии (V—IV вв.) может
быть связано с определенным импульсом из восточной зоны
евразийских степей (Алексеев, 1987) и, может быть, Сев.
Кавказа, фиксирующимся пока лучше всего на предметах
торевтики. В кон. VI в. в приграничных кочевнических рай-
онах Персидской империи складывается нестабильная ситуа-
ция, связанная с военной деятельностью Кира II и Дария I.
Для некоторых восточных районов в качестве последствий
этих событий известны изменения облика археологических
культур (Членова, 1967). События в Северном Причерно-
морье также могли оказаться следствием давления персид-
ской империи на кочевнический мир.
Представление о двух, а не одной Скифии: архаической
(VII—VI вв.) и классической (V—IV вв.), с различными эко-
номическими и политическими тенденциями, могло бы ока-
заться принципиально важным элементом реконструкции
процесса исторического развития Сев. Причерноморья в
скифскую эпоху.
С. В. Махортых
К ЭТНОКУЛЬТУРНОЙ ХАРАКТЕРИСТИКЕ
БОЛЬШИХ КУБАНСКИХ КУРГАНОВ
Начало изучения скифских древностей на Северном Кав-
казе, впрочем как и многих других вопросов скифской исто-
рии, связано с именем М. И. Ростовцева. Исследователем
была выделена Кубанская группа памятников. Среди них
Келермесские, Ульские, Костромской курганы. Большинство
87

археологов разделяет точку зрения М. И. Ростовцева об их
скифской принадлежности (Крупнов; Ильинская; Теренож-
кин и др.), однако ряд авторов считает эти курганы меотски-
ми (Анфимов; Шилов).
При этнокультурной интерпретации подкурганных захо-
ронений Прикубанья основное внимание должно быть уде-
лено погребальному обряду, который является наиболее на-
дежным этническим показателем. Определяющее значение
погребального обряда объясняется тем, что скифы, как и
другие иранские племена, при переселениях и походах не
несли с собой полного культурного комплекса, а многое (ке-
рамику, отдельные виды оружия и украшений) заимствовали
у местного населения (Грантовский; Погребова). Основное
внимание в этих условиях должно быть уделено наиболее
устойчивым признакам этносоциального порядка, о кото-
рых мы можем судить, главным образом, по данным погре-
бального обряда.
В Келермесских курганах захоронения были совершены
в деревянных столбовых гробницах, устроенных внутри об-
ширных грунтовых ям. Еще М. И. Ростовцев и А. А. Спицын
указывали на их близость с памятниками лесостепного По-
днепровья, где разнообразные деревянные сооружения в
ямах бытовали с предскифского времени. На их сходство
указывают и уступы, являющиеся конструктивной особен-
ностью келермесских ям. На эти уступы укладывалось де-
ревянное перекрытие, что подтверждается материалами тяс-
минских и посульских курганов. Появление же этой тради-
ции относится к более раннему времени и, вероятно, связано
со степной зоной Северного Причерноморья.
В Ульских курганах погребения устроены на уровне
древнего горизонта, в деревянных гробницах (курганы 1898
и 1909 гг.) или земельно-деревянной конструкции (курган
1982 г.). Отличительной особенностью этих, а также других
скифских памятников Предкавказья являются найденные
там многочисленные конские захоронения.
В Костромском кургане выявлено комбинированное по-
гребальное сооружение, состоящее из двух частей: наземной
и подземной, где и было совершено основное погребение.
Каждое из них представлено самостоятельным погребаль-
ным сооружением: деревянной шатровой гробницей и ката-
комбой. Соответствующие аналогии как всему сооружению
в целом, так и отдельным его частям известны в скифских
памятниках Причерноморья VII—IV вв. до н. э.
88

На скифскую принадлежность рассматриваемых погре-
бальных памятников указывают и другие черты погребаль-
ного обряда, в частности, положение и ориентация костяков.
Об этом же свидетельствует и сопровождающий их погре-
бальный инвентарь, который, несмотря на смешанный об-
лик, содержит целый ряд собственно скифских культурных
элементов.
В. ▲. Кисель
О СЕРЕБРЯНОМ ЗЕРКАЛЕ ИЗ КЕЛЕРМЕСА
Богато орнаментированное серебряное зеркало, происхо-
дящее из раскопок раннескифского кургана близ ст. Келер-
месской, давно привлекает внимание исследователей. В
1954 г. появилась хорошо известная работа М. И. Максимо-
вой, специально посвященная этому предмету. Однако с те-
чением времени в литературе все чаще стали появляться
высказывания (Артамонов, 1968; Копейкина, 1981; Ильин-
ская, Тереножкин, 1983; Бессонова, 1983) о неправомочно-
сти ряда основных выводов автора. Проведенный провероч-
ный анализ дал возможность по-новому взглянуть на келер-
месскую находку.
Зеркало отливалось с учетом последующего прикрепле-
ния электровой обкладки, о чем свидетельствует выступ у
основания бортика на тыльной стороне предмета. Под вы-
ступ были заправлены пластины и закреплены путем его
прочеканки сверху. Кроме того, вокруг остатков столбиков
центральной ручки имеются следы от шайб, предназначав-
шихся для дополнительного крепления пластин на диске.
Наличие на зеркале обкладки, выступа у бортика и шайб
выделяет его из ряда типологически сходных с ним зеркал
скифо-сибирского мира. Поэтому вряд ли мы имеем здесь
дело с изделием скифского мастера.
Стилистический анализ изображений на обкладке пока-
зывает, что близкие аналогии им находятся на памятниках
различного вида прикладного искусства (вазопись, торев-
тика, глиптика, скульптурные рельефы), связывающихся со
многими художественными традициями.
Так, фигуры сфинксов (сегменты 3, 7 по нумерации Мак-
симовой), грифонов (5, 7), пантер (1, 4), безоарового козла (8),
89

Шакала (6) имеют параллели в восточно-ионийском искус-
стве. Изображения крылатой богини (1) и быка (2) представ-
ляют собой смешение восточно-ионийских и сиро-финикий-
ских черт, с явным преобладанием первых. На образах
антропоморфных существ, борющихся с грифоном (5), и
львов (2, 8) сказывается влияние восточно-ионийского, хетт-
ского, возможно, сиро-финикийского и ассирийского искус-
ства. Фигуры кабана (2), «пантеры» (3) и барана (4) несут
на себе печать скифского звериного стиля (позы животных,
выемка на бедре и выступ на спине, образованный плечом).
Но если изображения кабана и барана имеют черты восточ-
но-ионийского и сиро-финикийского искусства, то «пантера»
является прямой копией «скребущих» скифских пантер.
В целом же декорировка зеркала выполнена в стиле, ко-
торый вслед за В. Г. Лукониным можно назвать «стилем
цитат» (1977).
На основании сравнительных материалов зеркало следу-
ет датировать второй пол. VII в. до н. э. и связывать его про-
исхождение с Малой Азией, возможно с Лидией.
Г. Н. Курочкин
ОБРАЗ БОГИНИ С ЗЕРКАЛОМ В СКИФСКОМ
ИСКУССТВЕ И ЕГО ИКОНОГРАФИЧЕСКИЕ
ПРОТОТИПЫ
На золотых бляшках из Куль-Обы, I Мордвиновского,
Мелитопольского, IV Носачевского курганов, бокового по-
гребения Огуза, а также на известном перстне Скила и пла-
стине из Сахновки изображена сидящая на троне богиня с
зеркалом. Обычно перед богиней находится герой, пьющий
из ритона: на бляшках — стоящий юноша, на Сахновской
пластине—коленопреклоненный бородатый мужчина. Бляш-
ки типа куль-обинской датируются IV в. до н. э., но они не-
сут стереотипные изображения; выбивающаяся из этого
канона Сахновская пластина либо датируется более ранним
временем, либо копирует более древнее произведение искус-
ства (существует предположение, что пластина воспроизво-
дит рельефный фриз сосуда).
90

В I кургане Келермеса имеются изготовленные в едином
стиле серебряные ритоны и зеркало, т. е. предметы, харак-
терные для персонажей на бляшках и Сахновской пластине.
Зеркало и ритон из Келермеса связаны общим изображен-
ным на них женским божеством. В качестве партнера этой
богини можно представить погребенного в этом кургане вла-
дельца обоих предметов. Аналогичная трактовка предложе-
на Д. С. Раевским в отношении перстня Скила, где мужской
персонаж отсутствует, но как бы подразумевается в лице
обладателя перстня.
М. И. Ростовцев, а за ним М. И. Артамонов и Б. Н. Гра-
ков видели в сцене, где перед женщиной с зеркалом стоит
персонаж с сосудом, акт приобщения царя богине. По Г. Ви-
денгрену, данная композиция содержит изображение души
умершего, причащающегося перед богиней напитком бес-
смертия. Д. С. Раевский пришел к выводу, что этот сюжет
связан с индоиранской свадебной обрядностью. С. С. Бессо-
нова объединила версии Д. С. Раевского и Г. Виденгрена,
указав, что у индоиранцев «обряды смотрения в зеркало и
вкушения специального напитка равно характерны для об-
рядов брака и смерти».
Высказано предположение, что прототипы образа богини
с зеркалом следует искать в античной иконографии (Бессо-
нова). Однако, во-первых, в искусстве Древней Греции фигу-
ра богини с зеркалом не встречается в сочетании со сценой
возлияния; во-вторых, греческие изображения богини с зер-
калом примерно синхронны скифским. В иранском мире су-
ществовала собственная традиция в изображении данного
сюжета, в частности, на бактрийском сосуде со сценой брач-
ного пира изображены сидящие визави женщина с зеркалом
и мужчина с сосудом. На золотой чаще рубежа II—I тыс.
до н. э. из Хасанлу (Иран) имеется аналогичная компози-
ция — сидящая на льве женщина с зеркалом и перед ней
мужчина с сосудом в коленопреклоненной позе и с бородой,
как на Сахновской пластине. Изображения богини с зерка-
лом появляются во второй пол. II тыс. до н. э. в глиптике
государства Митанни, где одновременно в письменных ис-
точниках засвидетельствованы индоиранские имена. Не-
обычно по форме зеркало, которое держит сидящая богиня
с противостоящим персонажем на печати из Нузи; оно име-
ет ручку в виде женской фигуры, поднявшей руки вверх.
Точно такое зеркало найдено в Северном Иране. Прототипы
таких зеркал обнаружены в памятниках эпохи бронзы Аф-
91

Ганистана. Изображения на чаше из Хасанлу также генети-
чески связаны с искусством эпохи бронзы Восточного Ирана
и Афганистана, где в свете новых историко-лингвистических
реконструкций очень рано локализуются индоиранцы (Дья-
конов; Барроу; Иванов; Гамкрелидзе).
Таким образом, не только семантика, но и иконография
данного сюжета уходит своими корнями в глубокую древ-
ность и может быть увязана с этнической историей скифов
как одного из народов индоиранского происхождения.
Е. А. Савостина
СЮЖЕТ И КОМПОЗИЦИЯ РЕЛЬЕФА
ИЗ ТРЕХБРАТНЕГО КУРГАНА
Характеризуя «сложную, не чисто греческую культурную
физиономию» населения Боспора и говоря о задачах буду-
щих исследований, М. И. Ростовцев подчеркивал особую
важность изучения двух групп материальных источников
юга России: гробниц и надгробий. Являясь разновидностя-
ми местного искусства, они развивают традиции периферий-
ной, «неклассической» античности с ее особым художествен-
ным мышлением, специфическим образным языком. Не зная
их, невозможно понять ни существа сложившейся культу-
ры, ни ее эволюции.
Среди изделий боспорских мастерских особое место зани-
мает рельеф из Трехбратнего кургана (IV—III вв., Керчен-
ский музей). Почти трехметровой высоты, вырезанный в мо-
нолитной плите известняка, он имеет сложную многофигур-
ную композицию. Смысл ее и расстановка фигур в сюжете
истолковывается неоднозначно (Кирилин; Бессонова и Ки-
рилин), чтение памятника затрудняют особенности его изо-
бразительных приемов. Проявляющиеся в таких соотноше-
ниях, как изображение и фон, форма и масштаб фигур, по-
нимание и построение пространства, они являются теми про-
тиворечащими «классической» античности признаками, ко-
торые характеризуют иную традицию художественного
мышления, как бы влившуюся в античность, но обладаю-
щую своей внутренней логикой.
92

Видимо, согласно этой логике, два главных персонажа
рельефа изображены на дальнем плане — женщина и всад-
ник. Бесспорно, женщина представлена сидящей, всадник
подъехал к ней: совершающаяся в сцене передача невоз-
можна, если бы двигались оба (Бессонова). За этой парой в
низком рельефе изображены столб с горитом и расположен-
ный сразу над женщиной портик. Вместе с оградкой они
обозначают некое сооружение. На фоне его в меньшем масш-
табе показана фигура слуги. Часть ее перекрывает занимаю-
щая весь первый план четверка лошадей. Особенно важны
детали: поверхность рельефа между приподнятой рукой слу-
ги и головой лошади всадника непроработана, заметны спе-
циально вырезанные пазы, допускающие крепление наклад-
ного бронзового элемента — узды (ср. рельеф Палака). Слуга
держит поводья коня всадника и, вероятно, четверки лоша-
дей и не может одновременно быть возничим (если это ко-
лесница). Ясно, что эти лошади принадлежат всаднику, а
не женщине. Однако, как показывает смысл изображения,
предназначены они именно ей. Перед нами одно из ранних
воплощений темы загробного выезда, чрезвычайно харак-
терной для искусства и Скифии, и Боспора.
Предстоящий богине всадник находится у пределов за-
гробного мира, куда привел его долгий путь. Еще не выпив
священного напитка (Лурье), что, несомненно, подает ему
женщина, он лишь на пороге нового бытия. Столб-колонна,
разделитель миров, символизирует предел реальной жизни,
который готовится преступить всадник. Его последующее
бессмертие гарантируется и контактом с божеством, и при-
несением ему жертвы — залога возрождения. Здесь это —
сопровождающие всадника кони. Особая значимость в свер-
шающемся акте объясняет размещение их на переднем
плане.
Логика композиционной структуры рельефа из Трех-
братнего кургана явно отличается от античной: сюжет рас-
крывается не в обычной (слева направо) последовательной
композиции, а передаваемый многими пространственными
планами, как бы исходит из глубины. Демонстрируя особый
(схожий только с амазономахией из «Юбилейного») тип про-
странственного мышления, данный памятник является клас-
сическим образцом «неклассической» культуры Боспора.
93

Ф. Р. Балонов
МРАМОРНАЯ ТАБЛИЧКА ИЗ МЕЗИИ:
ПРОБЛЕМЫ ИНТЕРПРЕТАЦИИ
В 1912 г. болгарский ученый Г. Кацаров опубликовал
найденную в местечке Арчар (округ Ратиариа) мраморную
табличку размером 18 X 30 X 2 см, на поверхность которой
был нанесен рельефный рисунок, разделенный на два пояса.
В верхнем поясе представлены два конника, рыба на алтаре,
человеческая фигура под конем одного из всадников, не-
сколько других изображений. В нижнем поясе — три муж-
ские фигуры: в хитонах и обнаженная, здесь же — женская
фигура и лев. Двое стоящих мужчин в одежде держат четы-
рехугольную шкуру перед третьим — обнаженным. Рядом с
левой мужской фигурой помещен вертикально некий пред-
мет, названный Г. Кацаровым амфорой.
Эту интерпретацию, не подвергая ее сомнению, принял и
повторил М. И. Ростовцев в своей работе «Представление о
монархической власти в Скифии и на Боспоре» (1913). Его,
впрочем, более интересовали изображения верхнего пояса
арчарской таблички — всадники, ибо именно эти фигуры он
сопоставлял с изображениями на карагодеуашхском ритоне,
отвечавшими его концепции о верховных правителях —
представителях всаднического сословия.
Более полувека арчарская табличка не привлекала вни-
мания исследователей, пока Б. Н. Мозолевский не привлек
ее в качестве аналога к изображениям на пекторали из Тол-
стой Могилы (1979). Согласно Мозолевскому, на нижнем
поясе этой таблички изображен некий обряд, связанный с
одеванием миста в «рубаху» с вывернутой наружу шерстью
(или сниманием этого одеяния). Предмет, помещенный слева
от одного из участников обряда, Б. Н. Мозолевский, вслед
за Г. Кацаровым и М. И. Ростовцевым, трактует как врытую
в землю амфору. Так же, как у них, у Б. Н. Мозолевского
этот предмет никак не участвует в обряде.
Помимо отмеченного обстоятельства («бездействия» пред-
мета, имеющего отношение к изображенному обряду), ни-
кого из трех названных исследователей по непонятным при-
чинам не насторожили еще две несообразности: а) нам не
известны обряды того времени, которым датируется арчар-
ская табличка (III в. н. э.), где бы применялась врытая в

землю амфора или другая посуда близкой формы; б) изо-
браженный предмет менее всего похож на амфору, с которой
его роднят только такие признаки, как узкая верхняя часть
(«шейка») и расширение под ней («плечики»). Ручки у этой
«амфоры» отсутствуют. Более же всего этот предмет похо-
дит на меч типа акинака с выделенным прямоугольным на-
вершием, узкой рукоятью без перекрестья и резко сужаю-
щимся книзу клинком.
Если принять этот предмет за меч, тогда ему легко нахо-
дится место в обряде. Несмотря на позднюю датировку, этот
обряд может быть поставлен в ряд соответствий, созвучных
описанию Геродотом (IV, 62) жертвоприношений скифскому
Аресу (Балонов, 1981, 1987). Начальным звеном этого ряда
следует признать рельеф из Язылыкая, где изображен бог-
меч, воткнутый вертикально (с небольшим наклоном) в зем-
лю. Следующее звено — упомянутое описание Геродота. За-
тем — археологические находки скифских акинаков на вер-
шинах насыпей, датируемые постгеродотовым временем
(раскопки В. С. Ольховского на Украине). Более всего, хотя
и не вполне однозначно, описанию Геродота соответствует
картина, выявленная при раскопках I Уляпского кургана в
Адыгее в 1981 г., трактованная мною как святилище «Арё-
са» по сочетанию здесь находки меча-акинака в центре вы-
сокоподнятой площадки на сооружении, выполненном с
применением хвороста, и правой руки, отделенной от тела
принесенного в жертву человека (правая плечевая кость най-
дена в нерасчлененном состоянии вместе с правой ключицей
и лопаточной костью), лежавшей на краю площадки святи-
лища. Следующим по времени звеном являются сообщения
античных авторов о почитании меча, подобно скифам, сар-
матами. Замыкающим этот обрядовый перечень звеном и
является арчарская табличка.
А. Н, Щеглов
ГДЕ НАХОДИЛСЯ КУРГАН КАРА-МЕРКИТ
(АК-МЕЧЕТСКИЙ)?
Местоположение этого известного крымского кургана с
впускным погребением V в. до н. э. в сводках скифских по-
гребальных памятников, специальных и научно-популярных
работах о скифских древностях и на сводных картах при-
95

черноморских курганов, прилагаемых к этим работам, при-
вязано непосредственно к Черноморской (Узкой, бывш. Ак-
Мечетской) бухте (Рау, 1929; Артамонов, 1966; Брашин-
ский, 1967; Цветаева, 1968 и др.), что косвенно или прямо
(Троицкая, 1951) указывает на его принадлежность курган-
ному некрополю Черноморского городища, которое отожде-
ствляется с греческим городом Калос Лимен. Только на двух
картах (Толстой и Кондаков, 1889; Черненко, 1968) курган
помещен северо-восточнее Черноморской бухты, ближе к Пе-
рекопскому перешейку, примерно в районе пос. Раздольное
(бывш. Ак-Шейх) — с. Борисовка.
Хотя уже отмечалось (Щеглов, 1978), что локализация
кургана Кара-Меркит у Ак-Мечетской (Черноморской) бух-
ты есть результат недоразумения, в новейших сводках и на
приложенных к ним картах этот курган по-прежнему поме-
щается у названной бухты, фактически на некрополе Калос
Лимена (Ильинская и Тереножкин, 1983; Мурзин, 1984;
Пиотровский, Галанина, Грач, 1986; Скифские погребаль-
ные памятники.., 1986). Это заставляет еще раз вернуться
к уточнению местоположения кургана и истокам бытующей
ошибки.
В первом сообщении о вещах из погребения указано, что
они были найдены в 1885 г. в кургане «при деревне Кара-
Меркит в Евпаторийском уезде» (ОАК за 1882 —1888). Пуб-
ликуя золотые пластинки, Толстой и Кондаков (1889) отме-
тили, что курган находился «близ Ак-Мечетской бухты».
В опубликованном отчете Кондакова (1901), озаглавленном
«Раскопки 1885 г. близ Ак-Мечетской бухты», дано краткое
описание этого и других курганов, которые находились в
имении Ракова в деревне Кара-Меркит (ср.: Спицын, 1918).
Употребленные первыми издателями слова «близ Ак-Ме-
четской бухты» привели к тому, что последующие авторы
без необходимой сверки с топографической картой смело
стали помещать курган Кара-Меркит на ее берегу. А это в
свою очередь позволило считать (Троицкая), что он входил
в состав некрополя Калос Лимена, и это мнение молчаливо
принимается.
Между тем в окрестностях Черноморской (Ак-Мечетской)
бухты имения Ракова никогда не существовало; земли здесь
принадлежали Воронцовым-Дашковым. Не было в ближай-
ших окрестностях бухты, равно как и в прибрежной полосе
ближе к Перекопу, и деревни Кара-Меркит. На могильнике
возле Черноморского городища (Калос Лимен) не зафикси-
96

рованы следы раскопок курганов, производившихся ранее
раскопок Моисеева в 1929 г. Наконец, описание группы кур-
ганов Кондаковым не совпадает с топографией некрополй
Калос Лимена.
Деревня с названием Кара-Меркит, где находилось име-
ние Ракова, это современное с. Каштановка Раздольненско-
го р-на. Оно лежит в глубине степного Северо-Западного
Крыма, восточнее Тарханкутского п-ова. Именно в его окре-
стностях и была расположена цепь из 9 курганов, в которую
входил курган с богатым погребением V в. до н. э., получив-
ший название Ак-Мечетский, или Кара-Меркитский. Курган
в действительности стоял в 50 км к ВСВ от Черноморской
(Ак-Мечетской) бухты, в 18 км от берега Каркинитского за-
лива к ЮВ от восточного основания Бакальской косы в рай-
оне пос. “Стерегущий (бывш. Верхний Бакал) и в 13 км от се-
верного конца оз. Донузлав, между с. Каштановка и Бере-
зовка (бывш. Тавкель-Нейман, затем Смидович). Остатки
этого недокопанного кургана нанесены на старые крупно-
масштабные топографические карты, начиная с масштаба
1 ЛОО ООО, и не исключено, что они сохранились до сих пор.
Ю. В. Болтрик, Е. Е. Фиалко
КУРГАН ОГУЗ И СКЛЕПЫ БОСПОРСКИХ КУРГАНОВ
IV в. ДО Н. Э.
Одним из первых на сходство склепа кургана Огуз с бос-
порскими склепами с уступчатым перекрытием обратил вни-
мание М. И. Ростовцев. Однако, если ранее для сравнения
использовался лишь склеп Огуза, то после окончательных
раскопок этого памятника появилась возможность сравни-
вать весь комплекс. Комплекс вещей Огуза состоит из фра-
кийских, боспорских и собственно скифских элементов, что
характерно для больших скифских курганов Приднепровья.
Однако лишь в Огузе да еще в Желтокаменке открыты ка-
менные склепы, вносящие элемент эклектизма в систему
погребальных сооружений Степной Скифии.
Курган Огуз в прямом и переносном смысле стоит между
массивом больших скифских курганов и боспорскими кур-
ганами. Во-первых, географически Огуз самый южный в
97

ряду скифских курганов-гигантов; во-вторых, в Огузе ярко
присутствуют элементы скифского погребального обряда
(сложные подземелья, конские могилы, кольцевой ров и др.)
и элементы погребальной традиции Боспора (каменный
склеп, длинный дромос, деревянные саркофаги).
Хотя все Центральное погребальное сооружение Огуза
опущено под землю, схема его близка наземным склепу и
дромосу Царского кургана как размерами, так и ориенти-
ровкой. Дромос Центрального погребального сооружения
Огуза вырезан в материковой породе, но длинотл и шириной
почти соответствует дромосу Царского кургана. Склеп Огуза
был сооружен на материковой «подушке» и «каменном по-
мосте» и находился выше пола дромоса, что присуще боспор-
ским курганам. Прием использования свинцовых скреп в
закладе Царского кургана (по-видимому, не только в закла-
де) применялся и в креплении сводчатой части огузского
склепа, а основания портальных колонн (по Веселовскому)
были залиты свинцом. Помимо боспорских черт в Цент-
ральном погребальном сооружении Огуза присутствуют ха-
рактерные детали скифского погребального сооружения —
входная яма с четырьмя нишами и слепым ходом, три ниш
с погребениями слуг в котловане Центрального погребаль-
ного сооружения, ритуальная проем-дорожка в насыпи кур-
гана и конская могила на ней, и могилы двух стражников,
как бы замыкавшие с внешней стороны погребальную до-
рожку. По-видимому, в сооружении Огуза принимали учас-
тие боспорские мастера-каменотесы под руководством скиф-
ского жреца-распорядителя.
Во впускной Северной могиле Огуза, сооруженной в
типично скифской манере, находились следы античного де-
ревянного саркофага, ближайшими аналогиями которому
являются саркофаги из Куль-Обы, Большой Близницы, пя-
того кургана группы Юз-Оба. Они позволяют считать сарко-
фаг из Огуза работой боспорских мастеров. Присутствие в
могиле уникального для степной Скифии саркофага в извест-
ной мере компенсировало отсутствие трудоемкого склепа,
а возможно, и социальный статус погребенной не требовал
столь значительных затрат.
Окончательное оформление насыпи было завершено со-
оружением вокруг кургана земляного вала. Подобный же
кольцевой вал, но из камней, обнаружил Люценко на Цар-
ском кургане, этот признак, пожалуй, следует считать скиф-
ским.
98

Объяснение «боспорских черт» кургана Огуз следует?,
видимо, искать в наивысшем экономическом и культурном
подъеме Боспорского царства и соответствующем по времени
расцвете Скифии.
А. Ю. Алексеев, В. Ю. Мурзин, Р. Ролле
О ПЛАНИРОВКЕ ЦЕНТРАЛЬНОЙ ГРОБНИЦЫ
ЧЕРТОМЛЫЦКОГО КУРГАНА
Когда мы говорим о М. И. Ростовцеве как основополож-
нике современного скифоведения, мы подразумеваем не
только его огромные заслуги в деле создания цельной кон-
цепции исторического развития Скифии, но и его усилия по
изучению, систематизации и критическому осмыслению
всей совокупности источников по скифской проблеме, на-
копленных к началу нынешнего столетия. Фундаменталь-
ным итогом этой работы явилась публикация монографии
«Скифия и Боспор».
Включив в эту обобщающую работу описание кургана
Чертомлык, М. И. Ростовцев одним из первых поставил во-
прос о соотношении исследованных И. Е. Забелиным погре-
бальных сооружений. При этом он считал, что в центре кур-
гана было открыто два захоронения — основное и впускное,
конструкция которых была не понята И. Е. Забелиным. На-
чатая М. И. Ростовцевым дискуссия по данному вопросу
длится до сих пор.
Определенную ясность в этот спор может внести прове-
денное нами подробное изучение материалов И. Е. Забелина
относительно раскопок Чертомлыка, а также данные, полу-
ченные в ходе доисследования этого кургана, выполненного
Институтом археологии АН УССР и Немецким научно-ис-
следовательским обществом в Бонне. В этой связи необходи-
мо также отметить, что именно М. И. Ростовцевым было вы-
двинуто и обосновано положение о необходимости полного,
а не частичного (траншеей в центральной части насыпи) ис-
следования каждого скифского кургана.

Йак выяснилось, пропорции всех подземных сооружений,
открытых И. Е. Забелиным, соотносятся друг с другом и вос-
ходят к пропорциям исследованной им входной ямы.
Никаких следов второй входной ямы в ходе доисследова-
ния кургана обнаружено не было. Стратиграфическое описа-
ние, оставленное И. Е. Забелиным, также не подтверждает
ее существование.
Зафиксированная в результате современных раскопок
часть выкида из центральной гробницы позволила уточнить
объем всего выкида, который, как оказалось, примерно ра-
вен суммарному объему всех открытых И. Е. Забелиным под-
земных сооружений.
Конские могилы, расположенные симметрично относи-
тельно входной шахты, были сооружены от нее на расстоя-
нии, соответствующем общей протяженности 4-й и 5-й каме-
ры. Это условие (расстояние до конских могил не может
быть меньше длины подземных камер, над которыми эти
могилы вырыты) соблюдалось и в других скифских «царских
курганах» со сходной структурой погребальных сооружений
(Толстая Могила, Цимбалка, Козел).
Уточнение характера стыка между камерами 4 и 5 позво-
лило установить, что они были соединены между собой до-
статочно высоким — не менее 2 м проходом, а не «узкой
лазейкой», как отмечалось в ряде работ. Это позволяет счи-
тать помещения 4 и 5 единой погребальной камерой, частич-
но разделенной узкой перемычкой. Наличие такого «пере-
хвата» в значительной степени способствовало устойчивости
свода этого обширного (не менее 12 м в длину) подземелья.
Сейчас мы абсолютно уверены, что многокамерную цент-
ральную гробницу Чертомлыка, сложная конструкция ко-
торой пока не находит прямых аналогий в других погре-
бальных памятниках степной Скифии, необходимо рассмат-
ривать как единое погребальное сооружение (ср.: Алексеев,
1982), созданное для захоронения скифского царя, останки
которого были выявлены И. Е. Забелиным в камере 5. В та-
ком случае все захоронения в угловых камерах-нишах, в
том числе и захоронение «царицы» в 4-й камере, являются
сопровождающими, а по богатству и роскоши погребального
инвентаря эта поистине царская усыпальница не имеет себе
равных среди других погребений Скифии.
100

Е. В. Черненко
О ВОЕННОЙ СИСТЕМЕ СКИФОВ
Велик вклад М. И. Ростовцева в изучение скифского во-
оружения. Именно он первым обратил внимание на вопросы
происхождения этого комплекса, связав его с иранским.
И несмотря на то, что его общая концепция по этому вопро-
су не выдержала испытания временем, она стимулировала
интерес к рассмотрению особенностей сложения всего комп-
лекса скифского наступательного и оборонительного ору-
жия. Выяснилось, что он складывался из различных источ-
ников и собственно иранских (а в более широком плане —
переднеазиатских) черт в нем намного меньше, чем других.
Комплекс скифского вооружения был одним из наиболее
совершенных в древнем мире. Он полностью обеспечивал
возможность успешного ведения всех форм боя, в нем гар-
монично сочетались совершенные для той эпохи средства
защиты и нападения, он позволял поражать противника, га-
рантируя определенный уровень личной защиты воина.
Ассортимент вооружения, сложившийся в скифскую эпо-
ху, не претерпел существенных изменений вплоть до появ-
ления огнестрельного оружия. В последующее время в набор
защитного оружия лишь вошла кольчуга, а в набор наступа-
тельного — сабля. Существенные новшества произошли в
средствах управления боевым конем за счет включения
жесткого седла, стремян и шпор.
Несмотря на относительно небольшую связь комплекса
скифского вооружения с передневосточным (она выразилась
в использовании скифами самого принципа изготовления
наборного защитного вооружения), сама военная система
скифов, в значительной мере определенная составом их
вооружения, имеет четко выраженную связь с передне-
восточной, в более широком смысле — азиатской военной
системой.
Сформировавшаяся на Переднем Востоке своеобразная
«...азиатская военная система... впервые появляется у пер-
сов» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 29, с. 154). Создание этой
системы приходится на время царствования Ксеркса и Да-
рия. Как убедительно свидетельствуют скифские материалы,
одновременно с персидской (может быть, и несколько опе-
режая ее) вырабатывается комплекс скифского вооружения

и их военная система в целом. На протяжении всей своей
истории военное дело скифов четко проявляет черты, род-
нящие его с военным делом Древнего Востока, Азии.
Чертами азиатской военной системы, проявившимися в
военном деле скифов, являются: военная организация их
общества, формирование армии по племенному и территори-
альному принципу; выделение «касты» профессиональных
воинов-дружинников; ведущая роль конницы, как основного
рода войск, значительное развитие тяжеловооруженной
конницы; определенная общность происхождения и разви-
тия комплекса наступательного и защитного оружия: лук
и стрелы — основное оружие; близость стратегии, сходство
основных принципов тактики и построения боевых порядков.
В. С. Ольховский
СКИФСКИЙ ГОРИТ
(по изображениям на антропоморфных изваяниях)
Важный элемент скифского воинского набора — горит —
анализировался в работах ряда исследователей с привлече-
нием не только археологических данных, но и изобразитель-
ных материалов; среди последних особенно интересны
антропоморфные изваяния. Материалы изваяний обычно
привлекались для иллюстрации и подкрепления тех или
иных выводов исследователей, не рассматривался однако,
в качестве самостоятельного источника. Данное обстоятель-
ство, а также существенное расширение источниковедческой
базы вследствие обнаружения в последние годы значитель-
ного числа изваяний заставляют вернуться к затронутой
теме.
Ценность изваяний как исторического источника опре-
деляется прежде всего точностью отражения этнографиче-
ской реальности, так как основная масса изваяний изготов-
лена самими скифами. Возможность датирования изваяний
дает принципиальную возможность наметить этапы разви-
тия горита как элемента материальной культуры.
Исследуемый массив изображений горитов (41 извая-
ние) территориально и хронологически распределяется не-
равномерно. К рубежу VII—VI и к VI вв. до н. э. относится
7 изваяний, к VI—V вв. — 2, к V в. — 16, к V—IV вв. — 3 и
102

к IV—III вв. до н. э. — 13 изваяний. Антропоморфы ранней
группы (VII—VI вв. до н. э.) зафиксированы на обширной
территории от Румынии до Предкавказья, концентрируясь
между Доном и Кавказом. Изваяния V в. до н. э. с изобра-
жениями горитов встречены почти исключительно в Север-
ном Причерноморье и в Крыму, а IV—III вв. до н. э. — пре-
имущественно в Крыму и в Прикубанье, что, очевидно, отра-
жает реальную историческую ситуацию — перемещение
основной массы скифского населения в течение VI—III вв.
до н. э.
Налучия архаической группы (кон. VII—VI вв. до н. э.)
формой близки прямоугольнику со скругленными углами.
«Окошек» и видимых карманов для стрел они не имеют, что
позволяет рассматривать большинство их как налучия (соб-
ственно гориты в данное время, судя по другим источникам,
уже входят в употребление, но на изваяних не изображают-
ся). Выделяются две размерные разновидности налучия —
большое и малое. Большое предназначалось для большого
узкого лука, достигавшего 1 м в длину (Зеленчукское извая-
ние), а малое — для небольшого сигмообразного лука длиной
около 60 см (изваяние из ст. Манычской). Манычское извая-
ние уникально наличием на передней грани горита изобра-
жения припавшей к земле пантеры, очевидно, воспроизво-
дящего реальную металлическую накладку (возможно, в
качестве подобных накладок использовались известные пла-
стины — келермесская пантера, куль-обский и костром-
ской олени). Верхняя часть луков показана обобщенно —
контуром, вероятно, воспроизводящим кожаный накидной
чехол. Для закрепления накидного чехла могли использо-
ваться и некоторые из известных в комплексах VI—V вв.
до н. э. «колчанных» застежек.
Налучия на изваяниях V в. до н. э. сохраняют прежнюю
подпрямоугольную форму, но с некоторой модификацией:
утлы их (особенно нижний правый) более скруглены, левая
боковая грань их иногда имеет волнообразный изгиб. Веро-
ятно, в кон. V в. до н. э. появляется «лопасть» отделения
для лука и «окошко» для стрел. Луки показаны преимуще-
ственно без накидного чехла (видны тетива, основа, наконеч-
ник лука). Большие луки и налучья почти исчезают.
Гориты на изваяниях IV—III вв. до н. э. отличаются на-
личием обязательной лопасти отделения для лука, большим
накладным магазином с «окошком» для стрел, полусфери-
ческим умбоном на передней грани.
103

Процесс развития скифского налучия, длившийся более
двух веков, в основном завершился к рубежу V—IV вв. до
н. э. выработкой устойчивой формы комбинированного фут-
ляра для небольшого лука и запаса стрел.
Т. М. Кузнецова
ЗЕРКАЛА КАК ИСТОРИЧЕСКИЙ ИСТОЧНИК
В результате исследования предметов, получивших в ар-
хеологической литературе название «зеркала», выявилось,
что Этим термином охватывается как минимум три катего-
рии: зеркала; зеркала-фиалы (патеры); фиалы. Все эти ка-
тегории являются чужеродными элементами в культуре на-
селения Северного Причерноморья и появляются в этом ре-
гионе как в связи с освоением его греками, так и с приходом
народа, который греки называли скифами.
Зеркала появляются в памятниках Северопричерномор-
ской степи и лесостепи с началом контактов местного насе-
ления с греками, которые, вероятно, носили торговый харак-
тер. В первую категорию пока условно включены и «зеркала
с бортиком и центральной ручкой-петелькой», хотя доказать
их принадлежность к категории зеркал пока не представ-
ляется возможным. Эти «зеркала» фиксируют пути переме-
щения населения в Евразийском регионе и, вероятно, явля-
ются скифским этническим элементом.
Зеркала-фиалы (патеры), так называемые «ольвийские»
или «скифские» зеркала, фиксируют не столько торговые,
сколько «священные пути» распространения культов грече-
ских божеств Аполлона и Диониса. Их появление в Северо-
причерноморском регионе связано с колонизацией этого
района греками.
Фиалы (так называемые зеркала с бортиком и централь-
ной ручкой в виде двух столбиков, перекрытых бляшкой)
могли появиться в Северном Причерноморье как в связи
с возвращением скифов из переднеазиатских походов, так и
в результате контактов местного населения с греками.
Не выявилось данных, позволяющих говорить о суще-
ствовании мастерских по изготовлению зеркал как в степи
и лесостепи, так и в античных городах. Вероятно, навыком
производства зеркал обладали лишь отдельные греческие
104

йастера-бронзолитейщики, деятельность которых носила
бродяжнический характер, и работать они могли как в ан-
тичных центрах, так и в лесостепных городищах.
Внимательное и систематичное изучение предметов, объ-
единенных термином «зеркала», таким образом, позволило
выявить их высокую значимость как источника историче-
ской информации.
С. А. Скорый
ОБ ОДНОМ ЛОКАЛЬНОМ ВАРИАНТЕ «СКИФСКОЙ»
КУЛЬТУРЫ УКРАИНСКОЙ ПРАВОБЕРЕЖНОЙ
ЛЕСОСТЕПИ
Выделение локальных вариантов скифской культуры на
территории Украинской лесостепи, и на Правобережье в
частности — одно из несомненных достижений отечествен-
ного скифоведения, позволившее вплотную подойти к реше-
нию ряда вопросов этнокультурной истории указанного ре-
гиона, определению его места в этногеографии Скифии. Бла-
годаря работам А. А. Спицына (1918), М. И. Ростовцева
(1925), И. В. Фабрициус (1951), Б. Н. Гракова и А. И. Мелю-
ковой (1954) и др. исследователей к началу 60-х гг. на терри-
тории Правобережной Лесостепи были выделены Киевская
(Киево-Черкасская), Восточноподольская и Западноподоль-
ская группы памятников, каждая из которых обладает ха-
рактерными особенностями.
В первой половине 60-х гг. А. И. Тереножкин на северной
окраине Правобережной Лесостепи и в южной части Укра-
инского Полесья выделил еще одну локальную группу скиф-
ской культуры — Волынскую (1961, 1965). Следуя предло-
женной им этнокарте расселения племен, упомянутых Геро-
дотом, А. И. Тереножкин поместил на территории Волын-
ской группы скифов-пахарей, локализуя в целом их место-
положение достаточно широко — в лесостепной полосе меж-
дуречья Днепра и Днестра. Впоследствии тезис о существо-
вании на территории Волыни локального варианта скифской
культуры прочно вошел в науку, найдя отражение в ряде
обобщающих работ (Археолопя УРСР, 1971, т. 2; 1986, т. 2;
Ильинская, Тереножкин, 1983).
105

В 70-х гг. памятники раннего железного века Восточной
Волыни становятся объектом пристального внимания
Л. И. Крушельницкой, посвятившей им ряд работ (1974;
1974 а; 1976; 1985) и предложившей назвать их «памятни-
ками могилянской группы» (от грунтового некрополя с тру-
посожжениями в с. Могиляны). В отличие от А. И. Теренож-
кина, Л. И. Крушельницкая считает, что древности моги-
лянской группы лишь в определенной степени родственны
памятникам Днепровской лесостепной зоны, но обладают
выразительными локальными особенностями, обусловленны-
ми генетической преемственностью от местных культур эпо-
хи бронзы. Исследовательница не связывает древности ран-
него железного века указанной территории напрямую со
скифской культурой, но полагает, что наличие отдельных
подкурганных захоронений, выполненных по обряду трупо-
положения (типа погребения в кургане у с. Сивки Ровенской
обл.), свидетельствует о проникновении в этот регион в сере-
дине или конце VII в. до н. э. какой-то небольшой группы
населения «со скифообразной культурой» из Лесостепного
Поднепровья.
На наш взгляд, выделение древностей раннего железного
века Восточной Волыни в локальный вариант скифской
культуры или отнесение части их к памятникам скифообраз-
ной культуры не является достаточно обоснованным. Следу-
ет подчеркнуть, что памятники этого региона кардинально
отличаются от древностей скифского времени иных терри-
торий Лесостепи, и Правобережья в частности, по целому
ряду признаков. Так, здесь отсутствуют городища, хорошо
известные на территории иных локальных групп Лесостепи.
Поселения представлены небольшими селищами, вероятнее
всего, родовыми поселками (Ильинская, Тереножкин, 1983).
Преобладал обряд трупосожжения с помещением праха кре-
мированных в урны в грунтовых могилах. По всей видимо-
сти, он связан с чернолесским похоронным ритуалом и вос-
ходит к местной погребальной практике эпохи бронзы. По-
явление немногочисленных курганов (типа исследованного
в Сивках) вряд ли можно связывать с передвижением насе-
ления со скифообразной культурой из Лесостепного Подне-
провья. Захоронение, открытое в Сивках, по конструкции
могилы и характеру погребального инвентаря находит до-
статочно близкие аналогии в памятниках раннескифского
времени Поднестровья. Как известно, в Лесостепи, и на Пра-
вобережье в частности, целиком доминировал курганный
106

обряд захоронения, известны могильники, насчитывающие
сотни насыпей. Однако самое главное отличие рассматрива-
емой территории заключается в практически полном отсут-
ствии здесь скифского культурного комплекса как таково-
го, т. е. именно того, что прекрасно представлено в иных
регионах Правобережной Лесостепи — Поднепровье, По-
бужье, Поднестровье — и что (наряду с иными признаками)
позволило выделить там варианты скифской культуры. По-
нятно, что отдельные случайные находки предметов воору-
жения скифского типа, рассеянных на территории Волыни,
не могут являться основанием для выделения этого региона
в зону распространения скифской культуры.
Все сказанное позволяет существенным образом изме-
нить представления о северной границе Правобережной Ле-
состепной Скифии.
Н. А. Гавр и люк, Г. А. Пашкевич
ЗЕМЛЕДЕЛИЕ НА ТЕРРИТОРИИ СЕВЕРНОГО
ПРИЧЕРНОМОРЬЯ В V в. ДО Н. Э. — III в. Н. Э.
Комплексные исследования земледельческих орудий и
палеоботанических находок на скифских и античных па-
мятниках дают основание выделить две системы земледелия,
развивающиеся на ранних этапах (V—IV вв. до н. э.) неза-
висимо одна от другой, а позже (с III в. до н. э.) приобрета-
ющие большое сходство, — степную скифскую и античную.
Для земледелия Степной Скифии V—IV вв. до н. э. ха-
рактерны переложная система землепользования и преобла-
дание в агрокультуре пленчатого многорядного ячменя, про-
са обыкновенного и в меньшей мере — пшеницы двузернян-
ки. Предпосылки развития данной системы и использование
этой агрокультуры складывались в недрах кочевого общест-
ва, что было обусловлено не только потребностями в пище
и в кормах на зимний период, но и характерными особенно-
стями способа их производства. Преобладающие в ассорти-
менте ячмень пленчатый и просо — наиболее подходящие
зерновые культуры для удовлетворения этих потребностей.
Земледелие античных городов Северного Причерноморья
характеризуется плужной обработкой земли, двухпольной
ш

бистемой землепользования, применением удобрений, пре-
обладанием в агрокультуре популяции голозерной пшени-
цы — карликовой и мягкой, пленчатого ячменя и бобовых
растений.
В III в. до н. э. — III в. н. э. возрастает роль земледелия
в экономике степной зоны Северного Причерноморья, что
было вызвано в значительной мере богатыми традициями
торговых связей между греческими колониями и скифским
населением. Отмечается большое сходство в ассортименте
выращивающихся растений на скифских городищах Нижне-
го Поднепровья и в античных городах.
На территории Северного Причерноморья, заселенной
скифами и греческими колонистами, преобладающими куль-
турами были популяции голозерной пшеницы карликовой
и мягкой. Наряду с ними выращивались пленчатый много-
рядный ячмень и бобовые растения. С греческой колониза-
цией Северного Причерноморья связано введение виногра-
дарства (Янушевич, 1986). Наличие ржи предполагает рас-
пространение озимых посевов. Возможно, что основным ус-
ловием выращивания голозерных пшениц в Крыму было
орошаемое земледелие.
Различие между античным и скифским земледелием вы-
является по наличию в ассортименте выращивающихся
культур проса обыкновенного — традиционной культуры
скифов.
В. П. Копылов
М. И. РОСТОВЦЕВ И ПРОБЛЕМА ДИНАМИКИ
НАСЕЛЕНИЯ ДЕЛЬТЫ ДОНА В VI—III вв. ДО Н. Э.
Первая попытка обобщить все известные данные, полу-
ченные в ходе раскопок в Подонье, и в первую очередь Ели-
заветовского курганного могильника, проанализировать их
и сравнить с материалами синхронных памятников Северно-
го Причерноморья, была предпринята в фундаментальном
труде М. И. Ростовцева «Скифия и Боспор», написанном в
1918 г. Отмечая, что Елизаветовское поселение не может
претендовать на роль древнего Танаиса, М. И. Ростовцев
указывал, что «курганный некрополь его дает картину, ти-
пичную для некрополей около городищ Киевщины, Полтав-
109

щины и Подолья, и даже не картину некрополя смешанно-
го». При переиздании книги в 1931 г. Ростовцев видел в
населении, оставившем елизаветовские курганы, скифов, а
одноименное поселение определял как «полугреческое-полу-
скифское». Включая часть Придонья в состав державы ски-
фов, М. И. Ростовцев склонен был считать население этого
района исконно оседлым. Раскопки последних лет в районе
дельты Дона позволяют подтвердить и дополнить многие
выводы М. И. Ростовцева. Ему не были известны погребения
VI в. до н. э., хотя он был уверен в их существовании в рай-
оне дельты (открыто уже более 30). Выделение характерных
черт, общих для комплексов VI в. до н. э. правобережного
и левобережного районов дельты Дона, позволяет определить
их принадлежность к единому этническому массиву и отне-
сти эти погребения к группе памятников скифской культуры.
Однако на островной части дельты, которая археологически
наиболее хорошо исследована, погребальных комплексов
времени ранее конца первой четв. V в. до н. э. не обнаруже-
но. Сопоставление комплексов VI в. до н. э., открытых в дру-
гих районах дельты, с ранними комплексами островной ча-
сти и прежде всего Елизаветовского могильника свидетель-
ствует, что погребения островной части дельты, очевидно,
связаны с новой волной населения скифского типа, которое
в конце первой четв. V в. до н. э. подчиняет себе весь район
дельты. С появлением нового населения в этом районе, воз-
можно, связано прекращение жизни в греческой апойкии на
берегу Таганрогского залива (Житников, 1987). Отмеченные
изменения хорошо согласуются по времени с «периодом пе-
ремен и нестабильности» во всем Северном Причерноморье
(Даманский, 1981). Вся совокупность данных и особенно на-
личие в ранних комплексах Елизаветовского могильника
лощеной керамики сближает их с памятниками Днепров-
ского лесостепного левобережья. В этой связи следует еще
раз обратить внимание на довольно сильные оседлые тради-
ции населения, оставившего елизаветовские курганы (Копы-
лов, 1983; Копылов, Марченко, 1986).
Присутствие в наиболее ранних погребальных комплек-
сах островной части дельты греческой импортной керамики,
которая занимает в могилах строго определенное ей ритуа-
лом место, позволяет утверждать, что она выступает как
устоявшаяся деталь сложившегося погребального обряда.
Очевидно, до своего прихода в район дельты Дона это насе-
ление поддерживало с греческими центрами Северного При-
109

черноморья столь тесные связи, что греческие сосуды стали
неотъемлемой частью погребального инвентаря. Уже со сло-
жившимся погребальным обрядом это население появляется
в низовьях Танаиса, где с конца первой четв. V в. до н. э.
начинает складываться первый родовой могильник степной
Скифии. Неизменность погребального обряда Елизаветовско-
го могильника свидетельствует о стабильном населении,
контролировавшем этот важный район в течение V и всего
IV в. до н. э. В конце IV в. это население покидает район
дельты Дона и на месте скифского торгового центра появля-
ется греческий «город», который в конце первой трети Шв.
до н. э. гибнет. Нам представляется возможным увязать эти
события с военно-политической ситуацией, сложившейся на
Боспоре и в степях Северного Причерноморья в кон. IV —
нач. III в. до н. э. (Копылов, 1987).
В. Е. Еременко, В. Ю. Зуев
М. И. РОСТОВЦЕВ И ПРОБЛЕМА
КЕЛЬТО-СКИФСКИХ КУЛЬТУРНЫХ КОНТАКТОВ
В концепции скифской истории М. И. Ростовцева важное
место занимает проблема культурных взаимодействий наро-
дов Северного Причерноморья в античную эпоху. Рассматри-
вая археологию Скифии как сложный синтез местной (лесо-
степной) и пришлых — скифской и греческой культур,
М. И. Ростовцев в своем «Исследовании по истории Скифии
и Боспорского царства» затронул также тему взаимосвязи
сложного мира с культурами Центральной Европы, Фракии
и Македонии. При разборе античной литературной тради-
ции о Северном Причерноморье он уделил большое внимание
характеру сведений о народах, живших к 3 от скифов, осо-
бенно когда их этнонимы являются составными. Считая
такие этнонимы творчеством древних авторов, М. И. Ростов-
цев в случае с «кельто-скифами» Посидония счел необходи-
мым высказаться в пользу существования особых скифо-
кельтских контактов, сложившихся на базе культурного
взаимодействия кельтов, оставивших латенские памятники
Центральной Европы, с местным населением лесостепного
Причерноморья, зависимого от скифо-кочевников и их дер-
жавы.
110

Обнаруженные после создания книги М. И. Ростовцева
археологические данные не только подтверждают эту гипо-
тезу, но и позволяют высказаться о характере кельто-скиф-
ских взаимоотношений на рубеже IV—III вв. до н. э. На тер-
ритории Гетики и Скифии в их расширительном понимании
латенские импорты IV—III вв. до н. э. обнаружены более
чем в 80 пунктах. Причем один из них — кельтское погре-
бение в Залесье — расположено в самом сердце скифоидного
круга культур. Время начала массового появления кельт-
ских импортов к В от Карпат определяется финальной ста-
дией существования стадии Духцов-Мюнзинген, что, по
В. Круте, соответствует 320—280 гг. до н. э. Их распростра-
нение на В не выходит за пределы бассейна Днепра и, воз-
можно, очерчивает границы державы Атея или же всей Ски-
фии второй пол. IV — нач. III вв. до н. э.
Одним из объяснений большого количества латенских
импортов в Скифии и Гетике может служить идея М. И. Рос-
товцева о консолидации варваров на границах могуществен-
ной Македонии Филиппа и Александра. Возможно, в по-
исках союзников в борьбе с Македонией, кельты и скифы
обратили внимание друг на друга. Судя по тому, что походы
македонян на С в 339, 335, 331 и 313 и 292 гг. до н. э. были
направлены не только против скифов, но и против гетов,
складывается впечатление, что наряду с южной антимаке-
донской коалицией, в которую входили Спарта и Фракия,
существовала и менее четко организованная коалиция север-
ных варваров, против которой и были направлены повто-
рявшиеся с завидной периодичностью походы македонских
стратегов. «Дружественная» позиция кельтов по Отношению
к Македонии, выразившаяся в посылке посольств 335 и
324 гг. до н. э., как показали дальнейшие события, была
лишь дипломатическим прикрытием подготовки прорыва на
Балканы. В сложившейся политической обстановке под-
держка антимакедонских настроений скифов и гетов кель-
тами выглядит более чем естественно. Она не могла не при-
вести к расширению взаимных культурных контактов.
Время совпадения «балканских эпизодов» истории кель-
тов и скифов, то есть вторая пол. IV — первые десятилетия
III вв. до н. э. (латен В2а по европейской хронологии) явля-
ется временем наиболее массового попадания ранних латен-
ских импортов на территории Гетики и Скифии. Количество
латенских импортов после этого периода резко сокращается.
111

В первые десятилетия III в. до н. э. характер скифо-кельт-
ских контактов резко меняется. Столкновение скифов с
вторгнувшимися с В сарматами на самом рубеже IV—III вв.
до н. э. и начало активной кельтской экспансии в 280-х гг.
на ЮВ прервали непосредственные контакты кельтских и
скифских племен. Вслед за крушением скифской державы
исчезли и предпосылки существования варварского альянса:
после смерти Александра началась длительная полоса войн
диадохов, и македонским правителям было уже не до устра-
шения северных варваров. Контакт трех культур был пре-
рван, не успев стать сколько-нибудь всеобъемлющим. Рас-
пространение отдельных раннелатенских типов вещей в Ски-
фии, Гетике и лесной полосе Восточной Европы оказывается
локальным и не очень значительным эпизодом культурной
истории восточноевропейского населения. Но именно из та-
ких мелких эпизодов и складывается вся история племен
Северного Причерноморья, где один политический союз сме-
няется другим, один грозный правитель побеждает другого,
а вся этнокультурная ситуация изменяется очень быстро.
М. А. Очир-Горяева
САВРОМАТЫ И САВРОМАТСКАЯ КУЛЬТУРА
В настоящее время сложилась парадоксальная ситуация,
когда частично не совпадает ареал так называемой савро-
матской археологической культуры и ареал памятников,
отождествляемых с собственно савроматами. С савроматами
идентифицируются памятники скифского времени Нижнего
Дона и Волги, а савроматская археологическая культура, по
мнению ряда исследователей, объединяет в одно целое те же
памятники Нижней Волги и памятники Южного Приуралья,
связываемые с другими этносами (исседоны, дахи). В резуль-
тате с именем савроматов так или иначе связывается огром-
ная территория от дельты Дона на Западе до верховьев ре-
ки Урал на Востоке. Это стало возможным вследствие того,
что большинство исследователей разделяет высказанное
впервые К. Ф. Смирновым мнение, что савроматов можно
понимать как конфедерацию или «группу различных, в ос-
новном кочевых племен», так как «иного общего названия
для восточных соседей скифов античная литературная тра-
диция не знала вплоть до III—II вв. до н. э.».
112

Однако даже простой обзор свидетельств древних авто-
ров показывает, что в них нет и намека на существование
союза или конфедерацию савроматских племен, распростра-
нявших свое влияние далеко на восток. Более того, при вни-
мательном изучении обнаруживается, что античные авторы
вполне недвусмысленно и, что самое главное, единодушно
располагают савроматов в непосредственной близости к Пон-
ту, Меотиде и Танаису. Это явно противоречит господству-
ющей точке зрения о комплексах Нижнего Поволжья как
эталонных памятниках савроматов. В связи с этим правиль-
нее будет отказаться от названия «савроматская» для куль-
туры скифского времени Нижнего Поволжья и Южного
Приуралья.
Анализ погребального обряда и наиболее распространен-
ных категорий инвентаря — оружия и керамики, а также
предметов звериного стиля (Чежина, 1984) убеждает в том,
что памятники этих регионов не могут рассматриваться в
рамках одной культуры. Основное и принципиальное разли-
чие южноуральских и нижневолжских памятников прояв-
ляется в тенденции или направлении их развития. В послед-
ние годы становится совершенно очевидным правильность
решения вопроса о происхождении раннесарматской прохо-
ровской культуры М. Г. Мошковой и К. Ф. Смирновым. Рас-
копки последних лет (Пшеничнюк, 1983) показали, что в во-
сточных районах Южного Приуралья выделяется целая
группа памятников конца VI—III вв. до н. э., сочетающая
в себе черты «савроматской» и прохоровской культур. В
Нижнем же Поволжье прохоровская культура археологиче-
ски фиксируется с III в. до н. э. (Скрипкин, 1987). Причем
распространение ее связано с миграцией населения из Юж-
ного Приуралья и, возможно, даже завоеванием. Поскольку,
согласно античной литературной традиции, савроматы про-
живали в степях даже западнее Нижнего Поволжья, необ-
ходимо, по-видимому, отказаться от привычных представ-
лений о савроматах как о сарматах, только ранних и вер-
нуться к взглядам, высказанным М. И. Ростовцевым в нача-
ле века. М. И. Ростовцев считал сарматов новой волной
кочевников из восточных районов и никогда не связывал их
и савроматов генетическим родством. Более того, он отрицал
эту связь и приводил соответствующие аргументы, дополнен-
ные вслед за ним Д. А. Мачинским (1971). Савроматов
М. И. Ростовцев, основываясь на данных письменных источ-
113

ййков, понимал как отдельное племя скифской эпохи, Лока-
лизовавшееся вблизи Азовского моря и Дона, которое в ре-
зультате экспансии сармат исчезло с исторической арены.
Е. Ф. Чежина
ЗВЕРИНЫЙ СТИЛЬ СКИФСКОЙ ЭПОХИ
НИЖНЕГО ПОВОЛЖЬЯ И ЮЖНОГО ПРИУРАЛЬЯ
В КОНЦЕПЦИИ М. И. РОСТОВЦЕВА
М. И. Ростовцев — исследователь чрезвычайно широкого
диапазона, выделивший основные узлы проблем историче-
ского развития юга Евразии и определивший его тенденции.
Концепция М. И. Ростовцева не оставалась неизменной и
корректировалась самим исследователем. Многие вопросы,
суть которых он определил, по признанию самого М. И. Рос-
товцева (1918), не изучались им в деталях, и в настоящее
время вновь требуют самого пристального внимания, допол-
нительной разработки и аргументированного подтверждения
или опровержения.
М. И. Ростовцевым предпринята первая попытка научно
обобщить и определить хронологическую позицию археоло-
гических памятников Нижнего Поволжья и Южного При-
уралья в системе памятников скифской эпохи. Им выделен
своеобразный вариант скифской культуры и, в частности,
звериного стиля VI—IV вв. до н. э. Он указал на существен-
ные отличия оренбургских памятников от причерноморских,
отметив разницу в погребальном обряде, оружии и зверином
стиле (1925).
М. И. Ростовцев охарактеризовал черты скифского зве-
риного стиля и выделил особенности оренбургских художест-
венных изделий с зооморфными изображениями, подчерк-
нув их определенное своеобразие.
Думается, что мнение М. И. Ростовцева о том, что «стиль
этот здесь представлен слабо, гораздо слабее, чем в степях
юга России, развивается менее пышно и менее сложно, чем
там» (1918), спорно, поскольку восточные регионы скифско-
го мира дают прекрасные образцы и сложных зооморфных
114

Композиций, и насыщенного многообразными элементами
графического решения звериных изображений.
Заслуживает особого внимания подмеченная исследова-
телем близость поволжско-уральского стиля V в. до н. э. со
звериными изображениями этого времени Западной Сибири,
которая, вероятно, фиксирует определенную тенденцию в
связях этих регионов.
Выбор зооморфных мотивов, отдельные композиционные
черты и принципы размещения изображений на предмете
позволяют видеть близкие параллели в художественных из-
делиях обоих регионов.
Изображения ушастой птицы с очень длинным клювом,
в котором показан ряд зубов, часто встречающиеся на орна-
ментированных кабаньих клыках и их бронзовых имита-
циях, широко представленных в искусстве Нижнего По-
волжья и Южного Приуралья, находят свои ближайшие
аналогии в минусинских бронзах. Некоторые композицион-
ные схемы зооморфной орнаментики полностью совпадают
в художественных изделиях поволжско-уральского региона
и Сибири и не имеют аналогий на других территориях рас-
пространения звериного стиля скифской эпохи (протома оле-
ня с ветвистым рогом, развернутым вертикально, на Кали-
новском клыке и на рукоятке сибирского бронзового кин-
жала).
Некоторые образы, представленные на приуральских изо-
бражениях, вероятно, могут быть сопоставлены с образами,
известными в торевтике Ордоса (зверь внутри фигуры мед-
ведя на ложке из Биш-Обы и ордосская бляшка). Изображе-
ния хищников в обоих районах вытянутостью пропорций,
манерой передачи оскаленной пасти и прижатого уха, позой
также несомненно близки друг другу.
Следует отметить, что в стилистическом отношении к си-
бирским вещам, пожалуй, ближе приуральские, чем поволж-
ские образцы.
115

Б. А. Раев
АЛАНЫ В ЕВРАЗИЙСКИХ СТЕПЯХ:
ВОСТОК —ЗАПАД
Пятьдесят лет назад М. И. Ростовцев, анализируя такую
сложную часть скифо-сарматской материальной культуры,
как звериный стиль, с присущей ему блестящей эрудицией
и даром предвидения определил общие черты в вещах, най-
денных в противоположных концах Евразии — в Китае,
Средней Азии и в Причерноморье. Его наблюдения и выводы
тем более оригинальны, что к моменту написания работы
(1929) еще не были раскопаны Большие Алтайские курганы,
большинство известных сейчас образцов савроматского зве-
риного стиля, звериного стиля кочевников первых вв. н. э.
также еще не были найдены. Накопленный материал требует
переосмысления и сопоставления с концепцией М. И. Рос-
товцева.
Около десяти лет назад мною, при изучении курганов
кочевнической знати первых вв. н. э. в Нижнем Подонье,
было высказано предположение об их аланской принадлеж-
ности. Основанием для этого послужили уточненная дати-
ровка памятников, ранняя дата которых совпала со временем
появления алан в степях к СВ от Черного моря, и пришлый
характер культуры этого времени.
Самым поразительным, пожалуй, является то, что мате-
риальная культура, представленная в курганах знати конца
I—III вв. н. э., появляется в Причерноморье в уже сложив-
шемся виде. На юге Восточной Европы в сарматских памят-
никах предшествующего времени нет никаких исходных
форм для таких отличительных ее черт, как звериный стиль
(не очень удачно, но точно называемый иногда «бирюзово-
золотым»): бронзовые литые котлы с зооморфными ручка-
ми, повозки с большими колескми со спицами, форма мо-
гильной ямы (большая квадратная со срубной конструкцией,
фиксирующейся, впрочем, крайне редко из-за ограбления).
В это же время в степном Причерноморье появляется волна
восточных импортов — зеркала и оружие (Китай), серебря-
ная, бронзовая и стеклянная посуда (Парфия, Ближний
Восток).
116

Йе так давно автором (1983) было обращено внимание
отчетливое сходство многих черт материальной культуры и
погребального обряда Больших Алтайских курганов л «Хох-
лача». То же можно сказать и о других Причерноморских
курганах, интерпретируемых как аланские: все перечислен-
ные выше особенности уходят корнями на восток. Часть их
фиксируется в погребениях предшествующего времени в Се-
верном Афганистане, а конечным звеном этой цепи являют-
ся Большие Алтайские курганы.
Парадоксальное предположение о древней прародине
алан на Алтае кажется таковым только на первый взгляд.
Аланы под другими наименованиями упоминаются в китай-
ских письменных источниках, отмечавших их передвиже-
ние на запад через территорию Кушанского царства. Топо-
нимика, никогда ранее не привлекавшаяся для решения этой
проблемы, свидетельствует о существовании до нашего вре-
мени иранских топонимов на Алтае (Малолетко, 1987). При
этом иранские топонимы концентрируются вокруг Пазырык-
ских курганов (!).
В этом случае непонятно, как могли аланские племена,
передвинувшиеся на 5 тыс. км с V—IV вв. до н. э. (принятая
датировка Пазырыкских курганов) по конец I в. н. э. (время
появления алан в Причерноморье), в течение более чем пяти-
сот лет сохранить в почти неизменном виде все детали куль-
туры, включая обряд погребения и религиозные представ-
ления. Представляется возможным пересмотреть датировки
Пазырыкских курганов в сторону омоложения.
Если принять центральноазиатскую теорию происхожде-
ния скифов (а более убедительной теории, кажется, нет),
становится понятным замечание Аммиана Марцеллина об
аланах, как о «бывших скифах»; аланская материальная
культура первых вв. н. э. обнаруживает много общего со
скифской культурой в ее классическом варианте.
А. В. Симоненко
О ПЕРИОДИЗАЦИИ САРМАТСКОЙ КУЛЬТУРЫ
В круг широких научных интересов М. И. Ростовцева
входила и сарматская проблематика. Им, в частности, про-
делан первый опыт периодизации сарматских древностей.
М. И. Ростовцев выделил два хронологических этапа в раз-
117

витии культуры: покровский (V в. до н. э.) и прохоровскии
(VII—II вв. до н. э.). На материалах раскопок в Поволжье
эту схему детализировал П. Рау, связав памятники VI—
IV вв. до н. э. с савроматами Геродота, выделив группу па-
мятников IV—II вв. до н. э. и разделив более поздние памят-
ники на две «стадии» — Stufe А (I—II вв. н. э.) и Stufe В
(III—IV вв. н. э.). К. Ф. Смирнов на основании изучения па-
мятников Кубани удревнил хронологию П. Рау, отнеся на-
чало сарматской стадии к концу II—I в. до н. э., а поздне-
сарматской — ко II в. н. э. Дальнейшая разработка периоди-
зации сарматской культуры связана с именем Б. Н. Гракова,
подытожившего работы предшественников и выделившего
четыре культуры: савроматскую, или блюменфельдскую
(VI—IV вв. до н. э.), савромато-сарматскую, или прохоров-
скую (III—II вв. до н. э.), сарматскую, или сусловскую (I в.
до н. э. — I в. н. э.) и аланскую, или шиповскую (II—
IV в. н. э.).
В целом периодизация Б. Н. Гракова принята и сегодня.
Исследования продолжающего поступать материала лишь
уточнили некоторые ее детали. Так, М. Г. Мошкова полагает,
что начало сложения прохоровской культуры следует отно-
сить к концу IV в. до н. э. И. П. Засецкая установила гунн-
скую принадлежность погребений у ст. Шипово и справед-
ливо отрицает возможность наименования позднесарматской
культуры шиповской. В. П. Шилов и А. С. Скрипкин удрев-
няют начало поэднесарматской культуры до рубежа I—II вв.
н. э., а Т. Сулимирский относит его еще к середине I в. н. э.
В последние годы в изучении сарматской культуры наме-
тился качественно новый этап. Начало ему положили
А. С. Скрипкин и С. В. Полин, независимо друг от друга
предложившие считать верхней датой прохоровской культу-
ры рубеж н. э. К этому выводу приводит уточнение хроно-
логии некоторых диагностирующих прохоровских вещей и
элементов погребального обряда, доживающих до указанной
даты на широкой территории от Поволжья до Поднепровья.
Среди них погребения в узких ямах, с подбоями, в катаком-
бах II типа по К. Ф. Смирнову, фибулы среднелатенской
схемы, мечи с серповидным навершием, сосуществующие в
определенное время с оружием с кольцевым навершием.
Еще одним достижением современного сарматоведения
является установление Б. А. Раевым, А. С. Скрипкиным,
М. Б. Щукиным и автором практически единовременного
появления в сарматской культуре Поволжья, Подонья, При-
118

кубанья и Северного Причерноморья ряда инноваций, имею-
щих восточное происхождение. К ним относятся диагональ-
ные погребения в квадратных ямах, помещение на горизонте
или выкиде заупокойных даров, новые типы оружия и до-
спехов, украшений, распространение «бирюзово-золотого»
звериного стиля. Античные импорты, также широко распро-
страняющиеся на данном этапе, датируют появление этих
элементов второй половиной I в. н. э. Они однозначно связы-
ваются с приходом новых сарматских племен, связанных
происхождением со Средней Азией, — алан. Прохоровское
население Поволжья — Подонья связывается, согласно ис-
точникам, с аорсами, Прикубанья — с сираками, Северного
Причерноморья — с роксоланами.
Характерно, что до появления перечисленных инноваций
общий облик сарматской культуры от Дона до Днепра прак-
тически единообразен. А. М. Ждановский, исследовавший
памятники Прикубанья, объединил часть их в одну куль-
турную группу (I, по его классификации), датировав ее кон-
цом III в. до н. э. — серединой I в. н. э. и констатировав, та-
ким образом, непрерывность существования культуры в этих
хронологических рамках. Ведущееся сейчас исследование
памятников Северного Причерноморья показывает, что в
пределах II в. до н. э. (более ранних здесь просто нет) — се-
редина I в. н. э. они также не отличаются друг от друга по
обряду и составляют одну культурную группу. Насколько
мне известно, памятники других территорий еще не рассмат-
ривались в подобном ключе, но не исключено, что резуль-
тат будет тот же. Позднепрохоровское население, скорее все-
го, доживает до времени прихода алан, принесших новую
материальную культуру и новый этнос.
Иными словами, не является ли сусловская культура
искусственным образованием, не имеющим никакого исто-
рического содержания? Если эта гипотеза верна, то периоди-
зация собственно сарматской культуры может принять сле-
дующий вид: раннесарматский (III в. до н. э. — середина I в.
н. э.) и позднесарматский (вторая половина I—IV вв. н. э.)
периоды с возможным подразделением их на этапы
внутри каждого. Для последнего такая работа проделана
А. С. Скрипкиным, выделившим 4 этапа в истории поздне-
сарматской культуры. Нижняя дата первого из них (рубеж
I—II вв. н. э.), судя по диагностирующим вещам, должна быть
удревлена до второй половины I в. н. э. Раннесарматский
119

Яёриод может быть разделен на ранний (III — середина II вв.
до н. э.) и поздний (середина II в. до н. э. — середина I в.
н. э.) этапы. Именно в этих пределах наблюдается единообра-
зие культуры на каждом из них.
Е. И. Беспалый
ДЕРЕВЯННАЯ ПОСУДА В КУРГАНАХ
I—III вв. Н. Э. НА НИЖНЕМ ДОНУ
В курганных погребениях деревянная посуда появляется
еще в эпоху средней бронзы. Обычно это миски с остатками
напутственной пищи, изредка имеющие следы ремонта брон-
зовой проволочкой или бронзовыми пластинами. В скифское
время в погребениях наряду с мисками и блюдами появля-
ются новые формы деревянной посуды — кубки. В это же
время широкое распространение получает обычай украшать
деревянную посуду золотыми накладками, часто зооморф-
ными. Для стягивания трещин применяются золотые прово-
лочки или узкие пластины, которые, помимо функциональ-
ной, несут еще и декоративную нагрузку.
Несколько иную картину можно наблюдать в погребе-
ниях I—III вв. н. э. Типы деревянной посуды остаются те
же, что и в скифское время: блюда, миски, кубки (или ча-
ши для питья). Коренным образом меняется внешнее оформ-
ление посуды. Исчезают золотые зооморфные и иные на-
кладки для ремонта. Вместо золотых проволочек применяет-
ся бронзовая или серебряная, причем способы совмещения
функциональной и декоративной нагрузки становятся раз-
нообразнее.
Появляются пластинчатые накладки из бронзы или се-
ребра, фиксирующие трещины на венчике; иногда эти на-
кладки имитируют следы ремонта.
Пожалуй, самой главной отличительной чертой кубков
этого времени является наличие ручек в виде фигурок жи-
вотных. Видовой состав их таков: кошачьи хищники, лось,
дикий кабан. Во всех прослеженных случаях кубки изготов-
лялись из одного куска древесины (кленовый кап, ясень).
В одном случае фигурка хищника имела серебряный плас-
тинчатый ошейник с отходящим от него налобником.
120

В каких же погребениях встречается деревянная посуда?
Из 200 погребений I—III вв. н. э., раскопанных в последние
годы на Нижнем Дону, деревянная посуда встречена в 30,
что составляет 15% от их общего числа. Как правило, кубки
и чаши для питья встречаются только в социально престиж-
ных погребениях, причем независимо от половой принадлеж-
ности умершего. Конечно, эти данные далеко не полны:
из-за плохой сохранности древесины и большого процента
ограбленных богатых погребений до нас доходят, как прави-
ло, лишь детали ремонта посуды. Но вряд ли можно допу-
стить, что в рядовых погребениях находились целые сосуды,
а в социально престижных — только со следами ремонта.
Можно предположить, что деревянные кубки с ручками
в виде фигурок животных являлись необходимым атрибу-
том в погребальном инвентаре богатых могил. Вероятно,
именно поэтому деревянные кубки послужили образцами
для переднеазиатских мастеров при изготовлении таких се-
ребряных сосудов, как кубки из «Хохлача», ст. Мигулин-
ской, Высочино VII. Эти серебряные сосуды сделаны по за-
казу кочевнической знати из более долговечного, чем дере-
во, материала.
С. В. Полин
М. И. РОСТОВЦЕВ О САРМАТСКОМ ЗАВОЕВАНИИ
СЕВЕРНОГО ПРИЧЕРНОМОРЬЯ И СОВРЕМЕННОЕ
СОСТОЯНИЕ ПРОБЛЕМЫ
М. И. Ростовцеву принадлежит первая научно обоснован-
ная гипотеза завоевания Северного Причерноморья, отлича-
ющаяся комплексностью подхода. На основе традиционного
сравнительного анализа письменных источников начало
продвижения сарматов в Скифию он отнес к кон. IV в. до
н. э. В отличие от савроматов, родственных скифам, в сарма-
тах М. И. Ростовцев видел переселенцев с востока, впервые
вышедших на историческую арену в это время. Продвиже-
ние сарматов вызвало при Атее отход скифов на запад, не
остановленный поражением Атея в 339 г. В III в. до н. э. силь-
ное фракийское государство Лисимаха, продвижение кель-
тов на восток ограничили район действия скифов в Поду-
121

навье Добруджей. Здесь до римской оккупации существова-
ла Малая Скифия, пережившая распад Причерноморской и
упадок Крымской Малой Скифий. Продвижение к Черному
морю германских племен, начавшееся, по М. И. Ростовцеву,
в III в. до н. э., отсекло от Скифии лесостепь.
Сарматы в III в. заняли Кубань, Тамань, продвинулись
в Нижнее Поднепровье и во II в. до н. э. становятся единст-
венной реальной политической и военной силой в Днепро-
Донском междуречье. Междуречье Дуная и Днепра в III—
I вв. последовательно находилось в сфере влияния кельтов,
германцев и гетов. Еще в I в. до н. э. западная граница Сар-
матии проходила по Днепру. В то же время совершенно но-
вую ситуацию расселения сарматских племен между Доном
и Дунаем, описанную Страбоном, М. И. Ростовцев датировал
II в. до н. э., вопреки явному противоречию сказанному.
М. И. Ростовцев впервые привлек к интерпретации сар-
матского завоевания археологическую аргументацию. Ему
принадлежит приоритет в выделении сарматских памятни-
ков по материалам Оренбургских курганов. Отмечая их не-
сколько восточный облик, он всячески подчеркивал их род-
ственность памятникам так называемого «переходного пе-
риода» III—II вв. до н. э. Кубани, Тамани, Каневской и позд-
ней Полтавской групп скифских памятников лесостепного
Поднепровья. На основании предполагаемого родства Орен-
бургских памятников прохоровского типа с лесостепными
Приднепровскими он отнес к кон. IV—III вв. появление сар-
матов в лесостепном Поднепровье, ко второй пол. III в. — в
Прикубанье и на Тамани. На Нижнем Днепре сарматы по-
явились также во второй пол. III в., после исчезновения позд-
нейших скифских памятников (по М. И. Ростовцеву — пер-
вая пол. III в. до н. э.).
М. И. Ростовцев не систематизировал свои взгляды по
этой проблеме. Отдельные положения содержатся в разных
работах, высказаны в различной связи, что проявилось в
противоречиях в некоторых моментах: в датировках памят-
ников и их отдельных групп, несовпадениях и нестыковках
этих датировок. Все памятники Кубани и Тамани «переход-
ного периода» этой группы и примыкающая к ним группа
погребений и кладов юга России датированы не ранее II—
I вв. до н. э. Круг прямых аналогий из Буеровой Могилы и
Ахтанизовки, наряду с параллелями VI—V вв., относится
ко II—I вв. до н. э. Тем не менее, эти серьезные недочеты не
могут обесценить вклад ученого в разработку проблемы.
122

Впервые была создана стройная теория, охватившая всю
сумму имевшихся археологических фактов. Методологиче-
ский подход М. И. Ростовцева представляется единственно
верным.
На сегодня установлена принадлежность памятников
Каневской и Полтавской групп, отнесенных М. И. Ростовце-
вым к III—II вв., к периоду скифской архаики, а также от-
сутствие в лесостепи памятников позднее нач. III в. до н. э.
Уточнение датировок скифских курганов степного Причер-
номорья позволяет и здесь констатировать отсутствие памят-
ников позднее нач. III в.
Удревнение возраста позднейших скифских курганов вы-
звало попытки удревнения завоевания Северного Причерно-
морья на основании письменных (Мачинский, 1971) и архео-
логических источников (Костенко, 1981; Смирнов, 1984).
Среди сарматских памятников, привлеченных для подтверж-
дения завоевания в III—II вв., многие не имеют отношения
к сарматским, а возраст остальных не ранее II—I вв. до н. э.
(Полин, 1986). Дата появления сарматов в Северном Причер-
номорье, определенная М. П. Абрамовой, — II—I вв. — оста-
ется верной.
На сегодняшний день отчетливо фиксируется временной
разрыв между упадком Причерноморской Скифии в нач.
III в. и появлением сарматов в этом регионе во II—I вв.
до н. э.
Н. Ю. Лимберис, И. И. Марченко
СИРАКСКИЙ СОЮЗ ПЛЕМЕН И БОСПОР
Анализ археологических материалов, накопленных в по-
следнее десятилетие, позволяет значительно дополнить све-
дения письменных источников по истории взаимоотношений
сарматов Прикубанья и Боспора. Выделение сарматских
курганных погребений второй пол. IV в. до н. э. в степях
Правобережья Кубани, которые отождествляются по погре-
бальному обряду с памятниками сираков Страбона, снимает
главный аргумент против локализации в этом районе сирак-
ских племен в конце IV в. до н. э. и принятия конъектуры
«Арифарн — царь сираков». Уже в кон. IV в. до н. э. сираки
принимают активное участие в междоусобной борьбе за бос-
123

порский престол. Победа Евмела в этой борьбе (310/309 гг.
до н. э.), союзниками которого были сираки, способствовала
их укреплению в Прикубанье и явилась начальным этапом
военной экспансии против меотских племен.
К середине III в. до н. э. сложился сирако-меотский союз
племен, который противостоял экспансии Боспора в При-
кубанье. С этого времени отмечается сокращение амфорной
тары на грунтовых меотских могильниках. Судя по увели-
чению количества красноглиняных сосудов в сарматских
погребениях в кон. III в. до н. э. происходит переориентация
торговых связей Боспора на кочевые племена.
Во второй пол. III в. до н. э. возрастает активность пле-
мен сиракского союза. Находки «кубанских» удил с кресто-
видными псалиями (тип II, 1а), которые в Прикубанье дати-
руются второй-третьей четв. III в. до н. э., позволяют уточ-
нить даты комплексов в Северо-Западном Причерноморье и
поставить вопрос об их этнической атрибуции. Из всех из-
вестных здесь сарматских находок этого времени этниче-
скую «окраску» имеют лишь удила с крестовидными пса-
лиями, кубанское происхождение которых не вызывает
сомнения. В связи с этим можно предположить, что продви-
жение части сарматских племен сиракского союза в Северо-
Западное Причерноморье нашло отражение в декрете в честь
Протогена, дата которого может быть уточнена — третья
четв. III в. до н. э.
Находки кельтских шлемов и малоазийских стеклянных
канфаров в сарматских комплексах Прикубанья второй
четв. — сер. II в. до н. э. и их отсутствие на Боспоре позво-
ляют говорить о прямых контактах сарматских племен При-
кубанья с кельтами в Малюй Азии. Анализ сообщения По-
либия о войне Фарнака I Понтийского (183—179 гг. до н. э.)
и археологических источников делает возможным отожде-
ствление сарматов царя Гатала с сираками Прикубанья.
Участие сираков в этих событиях укрепило их могущество.
В сер. II в. до н. э. начинается активизация военной полити-
ки сиракского союза на Азиатском Боспоре (разрушение Та-
манского толоса).
Следующий период внешнеполитической истории сирак-
ского союза связан с деятельностью Митридата VI Евпато-
ра. В археологическом плане участие племен сиракского
союза в митридатовых войнах отразилось в появлении вто-
рой «волны» стеклянных канфаров и бронзовой посуды в
Прикубанье. Неудача задуманного похода на Рим не отра-
124

зилась на судьбе союзников Митридата — сираках. Измене-
ния в этнокарте Прикубанья, сокращение кочевого населе-
ния в степях Правобережья Кубани и перемещение центра
богатых погребений в междуречье Лабы и Кубани отме-
чаются с сер. I в. до н. э.
Такая ситуация объясняется неудачей Фарнака Боспор-
ского и его союзников-сарматов и приходом к власти на Бое-
поре Асандра, его активной деятельностью по укреплению
Таманского полуострова. С этого времени меняется направ-
ление внешней политики сиракского союза. Анализ импорта
из погребений зубовско-воздвиженской группы свидетель-
ствует об их закавказско-малоазийском происхождении.
Восстановление отношений с Боспором, очевидно, связа-
но с приходом к власти царя Аспурга, который был связан
родством с местной сарматской знатью. В археологическом
материале это отразилось в резком увеличении импортов в
меото-сарматских грунтовых могильниках.
Последний этап боспоро-сиракских отношений связан с
участием племен сиракского союза на стороне Митрида-
та VIII в войне 49 г. н. э. В результате поражения сираки
теряют контроль над степями, что подтверждается датой
прекращения функционирования сарматских курганных мо-
гильников в степях Правобережья Кубани и появлением но-
вого типа памятников— «Золотого кладбища».
М. Б. Щукин
О ГАЛАТАХ И ДАТЕ ДЕКРЕТА ПРОТОГЕНА
В литературе вопроса утвердилось мнение о датировке
декрета рубежом III—II вв. до н. э., установленной Т. Н. Кни-
пович и П. О. Карышковским по палеографии надписи.
С упомянутыми в декрете галатами Д. А. Мачинский связал
распространение на землях к востоку от Карпат серии слу-
чайных находок вещей латенской культуры.
За последние годы, однако, в системе хронологии Латена
произошли изменения и датировки латенских вещей пере-
стали соответствовать времени Протогена, что было подме-
чено В. Е. Еременко.
Рассмотрение хронологии латенских находок на основе
вновь складывающейся системы приводит к заключению,
125

что значительная часть их соответствует ступеням Вга и ВгВ
Латена, т. е. время их бытования охватывает период между
330/320—240/220 гг. до н. э. Рубеж между упомянутыми
ступенями приходится на 280/270 гг. до н. э., что совпадает
с пиком кельтской экспансии на восток, как на юге, так и
на севере; ко второй трети III в. до н. э. кельты достигают
территории Советского Закарпатья. Группа находок ступе-
ни Ci, синхронная принятой дате декрета, значительно менее
репрезентативна.
Ранее времени декрета оказывается распространение в
античной зоне Северного Причерноморья изображений щи-
тов типа «тюерос» — монеты Левкона II (240—220 гг. до
н. э.), корабль «Изис» (ок. 254 г. до н. э.), терракоты, надгро-
бия, что считается свидетельством присутствия здесь групп
галатов-наемников.
По логике событий появление галатов под стенами Оль-
вии следовало бы ожидать в период их «исторической экс-
пансии» на ступени Вг, а не позже, когда на ступени Ci про-
изошла перестройка кельтского общества и оно стало «торго-
во-промышленным». Смущает и отсутствие в номенклатуре
племен, перечисленных декретом, имени бастарнов, весьма
активных в это время. Их появление в районах, примыкаю-
щих к Нижнему Подунавью, фиксируется около 216 г. до н. э.
Все сказанное заставляет поставить вопрос перед специа-
листами по античной эпиграфике о возможностях пересмот-
ра даты декрета. От их решения будет зависеть, с какой из
групп латенских находок можно с большим основанием свя-
зывать галатский эпизод в истории Северного Причерно-
морья.
В. К. Гугуев
КОБЯКОВСКАЯ ДИАДЕМА (реконструкция
и семантика композиции)
В 1987 г. отряд археологической лаборатории РГУ
(Т. А. Прохорова, В. К. Гугуев) исследовал неразграбленное
женское погребение рубежа I—II вв. н. э. Среди разнообраз-
ного инвентаря были найдены остатки головного убора —
венца из кожи с деталями фигурной аппликации, вырезан-
ными из золотой фольги. Реконструкция орнаментальной
126

композиции диадемы и анализ семантики изображений со-
ставляет тему предложенного доклада.
Анализ качественного и количественного состава укра-
шений венца и их местоположения позволяет реконструиро-
вать орнаментальный фриз диадемы следующим образом.
В центре помещалось изображение «древа жизни». По обе
стороны от верхней части «древа» располагались, по 2 с
каждой стороны, фигурки 4 орлов, повернутые головами
в сторону от «древа». У подножия «древа», по 3 с каждой сто-
роны, находились фигурки 6 оленей, обращенных к «древу».
Круглые фестоны-диски, вероятно, обрамляли всю компози-
цию, хотя возможны и другие варианты расположения. Де-
тали, украшавшие венец, крепились на коже с помощью
клейкой массы, остатки которой имелись на оборотной сто-
роне золотых пластин.
Анализ композиции головного убора позволяет поставить
его в один ряд с близкими по времени и стилистике диаде-
мами из курганов «Хохлач» и № 46 Усть-Лабинского мо-
гильника. Схема, представленная на Кобяковской диадеме,
принадлежит к числу так называемых зеркальных горизон-
тально-симметричных композиций, иллюстирующих космо-
гонические представления древнего населения Евразии. От-
дельные ее детали указывают конкретно на иранские па-
раллели.
Показательно, что наборы золотых нашивных укра-
шений одежды в виде тиснёных бляшек, обнаруженные в по-
гребениях сарматской знати на Нижнем Дону («Хохлач»,
Алитуб, к. 26), и диадемы сарматских «цариц» имеют один
и тот же набор основных элементов: стилизованное «древо
жизни», олень, хищная птица (орёл?). Очевидно, семантиче-
ский пучок, связанный с данным набором изображений, вос-
ходящий к «основному мифу» индоевропейцев, дублировался
и другими кодами, в частности сценами терзания и борьбы
на полихромных золотых украшениях, выполненных в так
называемом «сарматском зверином стиле», происходящих
из курганов кочевой знати I в. н. э. — первой пол. II в. н. э.
Диадема в кургане 10 Кобяковского могильника соответ-
ствует всему комплексу погребального инвентаря: золотой
гривне с мифологическим или эпическим сюжетом, брасле-
там, выполненным в зверином стиле, костюму погребенной,
расшитому золотыми бляшками разных типов, набору ку-
рильниц и апотропеев. Инвентарь погребения вместе с комп-
лексом специфических деталей погребального обряда (боль-
127

Шие квадратные или прямоугольные ямы, обширные До-
щатые ящики, перекрытия из луба и камыша, остатки
приношений на древнем горизонте и т. п.) свидетельствует
о принадлежности захоронения к разряду так называемых
погребений жриц, представляющих яркое явление в контек-
сте среднесарматской культуры.
Анализ семантики композиции Кобяковской диадемы
позволяет видеть в погребенной жрицу, связанную с куль-
том солнца и плодородия, постоянного возобновления жиз-
ненного цикла. Украшения диадемы, выполненные из тон-
кой фольги в довольно примитивной манере, резко контра-
стируют с остальными ювелирными изделиями. Представля-
ется бесспорным местное происхождение головного убора.
Очевидно, диадема была не столько символом богатства и
власти, сколько маркировала посредническую роль погре-
бенной между небесной и земной сферами. Вероятно, Кобя-
ковскую диадему, равно как и другие аналогичные предме-
ты, следует рассматривать в первую очередь как сакральные
символы теократической власти. В то же время, в условиях
значительных пережитков матриархата у сарматов, жрица
плодородия, олицетворяя земную ипостась божества, могла
осуществлять и высшую «светскую» власть. Нерасчленен-
ность понятий царь — первосвященник обычна в древнеиран-
ских обществах.
Большая концентрация погребений высшей сарматской
знати, в том числе жриц, в сравнительно узком хронологи-
ческом диапазоне в треугольнике: Новочеркасск — Азов —
Танаис — наводит на мысль о существовании здесь в I—II вв.
н. э. политического центра (ставки) какого-то сарматского
племени, возможно алан.
А- И. Анисимов
О ПРОДВИЖЕНИИ ПЛЕМЕН ГОТСКОГО СОЮЗА
В СЕВЕРО-ВОСТОЧНОЕ ПРИЧЕРНОМОРЬЕ
В СЕРЕДИНЕ III в. Н. Э. (по нумизматическим данным)
До недавнего времени наиболее поздней датированной
монетой, происходящей из раскопок Танаиса, считался ста-
тер Ининфимея 238 г. — последнего года чеканки этого ца-
ря. Статеров Рескупорида V (242—276 гг.) не было найдено,
128

хотя статеры первого периода правления этого царя выпу-
скались на Боспоре в очень больших количествах. Его же
медные монеты сначала не выделялись исследователями
среди монет Рескупорида IV (233—234 гг.). Опираясь на эпи-
графический материал Недвиговского городища, в частности
на надпись танаисского фиаса 244 г., Д. Б. Шелов сделал вы-
вод о разрушении и гибели города в середине 40-х гг. III в.
Недавние находки статеров Рескупорида V в слое пожара
позволяют пересмотреть эту точку зрения. Первый статер
249 г., отодвинувший дату разгрома сразу на 5 лет, был об-
наружен в 1976 г. на XIV раскопе. В 1982 г. в пом. КА на
р. VI последовала находка статера 250 г. А в 1988 г. в
пом. ЕН (р. XIV) было найдено 17 статеров, большинство
которых принадлежало чеканке Рескупорида V. Из-за пло-
хой сохранности монет удалось установить дату выпуска
лишь нескольких, среди которых также имелся статер 250 г.
Кроме того, среди находок предыдущих лет удалось выявить
не менее 5 бронзовых монет этого царя, первоначально дати-
рованных правлением Рескупорида IV. Таким образом, на
денежный рынок Танаиса монета поступала регулярно до
самого разгрома города, который произошел, вероятнее все-
го, вскоре после 250/251 гг. н. э.
В связи с новой датировкой танаисского пожара интерес-
но отметить гипотезу В. Ф. Гайдукевича, считавшего винов-
никами разгрома Танаиса боранов, в которых он видел, впро-
чем, тех же готов. Он считал, что древние авторы свиде-
тельствуют о продвижении германцев-боранов к берегам
Азовского моря и Дона. Единственный древний автор, упо-
минавший боранов, Зосим, связывает их с готами, карпами
и уругундами, прямо указывая, что все эти племена жили
около Истра. Он, правда, рассказывает далее, что бораны
переправились через Боспор в Азию при помощи жителей
Боспора, предоставивших им суда. Д. Б. Шелов (1972) от-
клонял предположение Гайдукевича, так как сомневался в
возможности охвата продвижением боранов СВ угла Меотй-
ды и видел временной разрыв между разрушением Танаиса,
как считалось, в 40-х гг. III в. и миграцией боранов. Зосим
прямо говорит, что бораны получили возможность перепра-
виться в Азию, когда на Боспоре «во главе правления стали
недостойные и презренные люди» (1, 31). В последнее время
в исторической литературе утвердилось мнение (Кругликова,
1966), что в этих «недостойных людях» надо видеть узурпа-
129

тора Фарсанза, чеканившего монеты в 253—254 гг., то есть
во время танаисского разгрома или вскоре после него. За-
манчиво связать нашествие боранов и находки кладов этого
времени по обе стороны Керченского пролива (3-й Патрэй-
ский клад 1970 г. — позднейшие монеты 251г.; клад из
ст. Таманской 1970 г. — позднейшие монеты 252 г., клады
из Керчи 1871, 1964 и 1988 гг. — позднейшие монеты 253—
254 гг.).
Таким образом, нам представляется возможным прочно
связать разгром Танаиса в 251—254 гг. (а также сокрытие
кладов этого времени на Боспоре) и многочисленные следы
разрушений с пожарами на городищах с продвижением пер-
вой волны племен готского союза, захлестнувших Боспор-
ское царство и еще долгое время игравших важную роль в
судьбе Боспора.
130

СОДЕРЖАНИЕ
Д. А. Мачи некий. Скифия и Боспор	5
Э. Д. Фролов. М. И. Ростовцев и его место в науке об антич-
ности: судьба ученого	10
И. Л. Тихонов. Заграничные командировки 1893—1898 гг.
М. И. Ростовцева: становление археолога	12
А.	К. Гаврилов. Избрание М. И. Ростовцева в Берлинскую
Академию наук	14
В.	П. Я й л е н к о. Заметка В. В. Латышева об ученой деятель-
ности М. И. Ростовцева	15
И. В. Тун кина. Неизданная работа М. И. Ростовцева	17
О. А. Грива. М. И. Ростовцев — первооткрыватель парфян-
ского искусства	19
Н. И. Винокуров. Концепция боспоро-римских взаимоотно-
шений в работах М. И. Ростовцева	20
М. В. С к р ж и и с к а я. Источниковедческие исследования М. И.
Ростовцева в книге «Скифия и Боспор» и их развитие в со-
ветской историографии	22
В. Ю. Зуев. Академик М. И. Ростовцев и Геродот (анализ кри-
тики литературного источника)	23
А.	Н. По дос и нов. Скифия и Боспор в римской хорографи-
ческой традиции (исследования М. И. Ростовцева в свете
современного источниковедения)	26
В.	И. Кац. К вопросу о публикации III тома IPE	27
Ю. В. Андреев. Греческая цивилизация в системе варварских
культур Евразии I тыс. до и. э.	28
А.	С. Русяева. Понтийские легенды как исторический ис-
точник	30
В.	А. Коршунков. Культ Ахилла в Северном Причерно-
морье и хвойные растения	32
Ф. В. Ш е л о в - К о в	е д я е в.	Заметки о титулатуре Спартокидов	34
Е. А. Мол ев. К вопросу о	хронологии правления последних
Спартокидов	35
С.	Ю. Сапрыкин.	Происхождение династии Митридатидов	36
Ю. А. В и н о г р а д о в. О курганах варварской знати V —III вв.
до н. э. в районе Боспора Киммерийского	38
В. П. Толстиков. Некоторые пути изучения центральной ча-
сти Пантикапея и проблема эллино-скифских отношений в
VI — V вв. до н. э.	40
М. Ю. Вахтина. Об одном из аспектов греко-варварских кон-
тактов в эпоху архаики	42
Н. Л. Грач. К вопросу о политических контактах Боспора с
Египтом в III в. до и. э.	44
Э. В. Я к о в е и к о. К истории исследования боспорских распис-
ных склепов	45
О. Д. Ч ев ел ев. Новые расписные склепы некрополя Паити-
капея
В. Ф. Столба. Монеты Нимфея в системе боспорской чекан-
ки второй пол. V в. до н. э.	48
М. Ю. Трейстер. Матрицы в торевтике Пантикапея IV в.
до н. э.	49
И. Ю. Шауб. Амазонки на Боспоре	51
131

А. В. Сазанов. Варварские культы Боспора римского времени 52
С. Ю. Монахов. Амфоры Колофона	53
М. И. Золотарев. О политической ситуации в Крыму в III в.
до н. э.	’	55
Е. П. Б у н я т я н, С. С. Б е с с о н о в а. Об этническом процесс
се на Европейской части Боспора в скифское время	56
Н. Ф. Федосеев. Экономическая ситуация на Европейском
Боспоре в эллинистический период	58
Я. М. П а р о м о в. К вопросу о хозяйственном и экономическом
потенциале Азиатского Боспора в эллинистический период 60
Г. Р. Ц е ц х л а д з е. К вопросу об одной статье экспорта из Бос-
пора в Колхиду	61
А. Е. Пу зд ров с кий. Неаполь Скифский и Боспор	62
К. М. II а н а й о т о в а. Погребальный обряд в некрополях гре-
ческих колоний на берегу Черного моря Болгарии в эллини-
стическую эпоху	64
С. Б. Б у й с к и х. К проблеме Таврического лимеса	65
В. Г. Зубарев. Соизмеримость географических координат и
длина стадия Клавдия Птолемея для Северного Причер-
номорья	67
Т. Н. Смекалова, А. А. Масленников, А. В. Мель-
ников. Комплексные физико-археологические исследо-
вания античных памятников	68
Н. В. М о л е в а. О культовой принадлежности Китейского золь-
ника	70
В. К. Голенко. Исследования	на поселении Полянка	72
А. С. Островерхое, С. Б. Охотников. Стеклянные фиа-
лы эллинистического времени из Северного Причерноморья
и Кавказа	74
В. А. Горончаровский. Водоснабжение в системе оборо-
ны Илурата	75
В. Л. М ыц. Позднеантичные памятники Алуштинской долины	77
Н. А. Боковенко. К вопросу о восточных импульсах в ран-
нескифской культуре Северного Причерноморья	79
Р. Б. Исмагилов. Два этюда о скифских божествах	81
Т. В. Мирошина. Историческая подоснова мифа об амазонках	83
Р. С. Минасян. Кавказская, античная и скифская художест-
венная металлообработка в эпоху раннего железа	84
А.	Ю. Алексеев. Великая Скифия или две Скифии?	85
С. В. Мах орт ых. К этнокультурной характеристике Больших
Кубанских курганов	87
В.	А. Кисель. О серебряном зеркале из Келермеса	89
Г. Н. Курочкин. Образ богини с зеркалом в скифском искус-
стве и его иконографические прототипы	90
Е. А. Савостина. Сюжет и композиция рельефа из Трех-
братнего кургана	92
Ф. Р. Балонов. Мраморная табличка из Мезии: проблемы ин-
терпретации	94
А. Н. Щеглов. Где находился курган Кара-Меркит (Ак-Ме-
четский)?	95
Ю. В. Б о л т р и к, Е. Е. Ф и а л к о. Курган Огуз и склепы бос-
порских курганов IV в. до н. э.	97
132

А. Ю. Алексеев, В. Ю. Мурзин, Р. Ролле. О плани-
ровке центральной гробницы Чертом л ыцкого кургана 99
Е. В. Ч ерненко. О военной системе скифов	Ю1
В. С. Ольховский. Скифский горит (по изображениям на
антропоморфных изваяниях)	102
Т.	М. Кузнецова.' Зеркала как исторический источник	104
С. А. Скорый. Об одном локальном варианте «скифской>
культуры Украинской Правобережной Лесостепи	105
Н. А. Га ври лю к, Г. А. Пашкевич. Земледелие на терри-
тории Северного Причерноморья в V в. до н. э. —> III в. н. э. 107
В. П. Копылов. М; И. Ростовцев и проблема динамики насе-
ления дельты Дона в VI—III вв. до н. э.	108
В. Е. Е р е м е н к о, В. Ю. 3 у е в. М. И. Ростовцев и проблема
кельто-скифских культурных контактов	110
М. А. Очир-Горяева. Савроматы и савроматская культура 112
Е. Ф. Ч е ж и н а. Звериный стиль скифской эпохи Нижнего По-
волжья и Южного Приуралья в концепции М. И. Ростовцева 114
Б. А. Раев. Аланы в Евразийских степях: восток — запад	116
А.	В. Симоненко. О периодизации сарматской культуры	117
Е. И. Беспал ый^. Деревянная посуда в курганах I—III вв.
н. э. на Нижнем Дону	120
С. В. Полин. М. И. Ростовцев о сарматском завоевании Се-
верного Причерноморья и современное состояние проблемы 121
Н. Ю. Лимберис, И. И. Марченко. Сиракский союз пле-\
мен и Боспор	123
М. Б. Щукин. О галатах и дате декрета Протогена	125
В.	К. Г угу ев. Кобяковская диадема (реконструкция и семан-
тика композиции)	126
|а. И. Анисимов.| О продвижении племен готского союза
в Северо-Восточное Причерноморье в середине III в. н. э.((по
нумизматическим дацным)	*28
Сдано в набор 12.06.89. Подписано в печать 28.06.89. Формат 60x84/16.
Бумага писчая. Печать высокая. Гарнитура школьная. Усл. печ. л. 8,5.
Уч.-изд. л. 7,3. Тираж 300 экз. Заказ 3542. Цена 1 р.
Типография «Красное знамяэ. Ростоа-на-Дону.