Российская академия наук Институт сравнительной политологии
Е.Г. Пантин, И.К. Плимак
ДРАМА РОССИЙСКИХ РЕФОРМ И РЕВОЛЮЦИЙ
(сравнительно-политический анализ)
Издательство
Москва
2000


УДК 32 ББК 61.1(0) П 37
Федеральная программа книгоиздания России Плимак Е.Г., Пантин И.К.
П 37 Драма российских реформ и революций (сравнительно-политический анализ). — М.: Издательство «Весь Мир», 2000. — с. 360. ISBN 5-7777-0082-9
Основная проблема, поставленная авторами, формулируется так: почему генезис, становление капитализма в России, оказался отличным от аналогичных процессов на Западе? Почему освободительная борьба в России, призванная уничтожить самодержавие и крепостничество, приобрела еще и антибуржуазный характер? В чем заключалось объективное содержание, результат вроде бы восторжествовавшей здесь в Октябре 1917 года «социалистической» революции? Каковы наши перспективы после распада СССР в начале 90-х годов XX века?
Отвечая па эти вопросы, авторы книги рассматривают исторический материал, охватывающий период от эпохи Петра I до наших дней.
УДК 32 ББК 61.1 (0)
Редактор Фоменко Л.П.
Технический редактор Колесникова Е.
Оформление обложки Морозов Д.
ЛР№ 064365 от 26.12.95
Подписано в печать 29.02.2000 г. Формат 60x90 7|б Бумага офсетная. Печать офсетная. Гарнитура PetersburgC Уел. печ. л. 22,5. Тираж 2000 экз. Заказ № 546 Изд. № 53/99
Издательство «Весь Мир»
101831, Москва, Колпачный пер., 9а Тел.: (095) 917-87-49,917-80-46, Факс: (095) 917-92-59 E-mail: ozimarin@glasnet.ru; Attp://vesmir.tsx.org
Отпечатано с готовых диапозитивов в ОАО «Можайский полиграфический комбинат» 143200, Можайск, ул. Мира, 93
Качество печати соответствует качеству предоставленных издательством диапозитивов
© Институт сравнительной политологии РАН, 2000 г. © Издательство «Весь Мир», 2000 г.
ISBN 5-7777-0082-9


Соде ржание
ОТ АВТОРОВ 9
ВВЕДЕНИЕ 11
К проблеме «эшелонирования» мирового капитала 12
Феномен Петра Великого 13
Российская «телега» и европейский «паровичок» 16
Российский «кентавр» 18
Революционные перспективы России 22
Бесформенный всепоглощающий Левиафан 24
Опыт прошлого и стратегия будущего 27
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
КРАХ «ЦАРСТВА РАЗУМА» В ЕВРОПЕ И РОССИИ
Очерк первый. «Образец» — Французская революция
1789—1794—1814 годов 32
Его Величество Король и Его Величество Народ 33
Страшное продолжение: идея диктатуры
обретает плоть и кровь 35
«Кровожадный» Марат и его наследники 42
«Революция как Сатурн — она пожирает
собственных детей» 44
Очерк второй. А. Радищев: «дорогу проложить, где не бывало следу» 49
«Просвещенный абсолютизм» или революция? 49
«Нам вольность первый прорицал» 51
«Сей был и есть закон природы» 54
3


«Убийца с палачами» или «сентиментальный тигр» 58
«Один глупец не изменяется» 60
Трагедия личная, она же трагедия всемирно-историческая 63
Бесконечность утопий? 65
Очерк третий. Ученик республиканца Лагарпа на российском престоле 67
«Дней Александровых прекрасное начало» 67
Преобразовательные начинания Негласного Комитета 69
Русский реформатор М.Сперанский 70
«Великие переломы опасны» 74
Дней Александровых бесплоднейший конец 77
Очерк четвертый. «Революция видно не так дурна, как говорят» 82
Российская историческая альтернатива начала XIX в. 83
Опыт Великой Французской революции
в наследии декабристов 85
Карамзин: «См. Историю французской революции» 88
Опричнина Ивана Грозного 91
14 декабря 1825 года 93
Могли ли декабристы «творить историю»
в случае военной удачи? 95
Очерк пятый. «Время наружного рабства и внутреннего
освобождения» 99
Николай I: Апогей российского самодержавия 100
Испытание на «оселке» декабризма 104
«Это был выстрел, раздавшийся в темную ночь» 106
«Славянофилы»: «Нам стыдно было бы
не перегнать Запада» 109
В стане «западников» 111
На пороге грядущих расколов 113
Очерк шестой. Политическая позиция «позднего» Белинского 116
О фактах, давно известных, но обойденных в споре 116
Остался ли Белинский социалистом
и революционером? 118
«Лучшего люди ничего не сделают»? 120
Очерк седьмой. «Духовная драма» Герцена 122
«Этот жалкий 1848 год!» 123
Скептицизм и чувство меры 124
4


Духовное возвращение на родину 127
Европейские революции 1848—1849 годов
и «мрачное семилетие» в России 131
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
«ЭПОХА 1861 ГОДА»: РЕФОРМА ИЛИ РЕВОЛЮЦИЯ? 133
Очерк восьмой. У истоков великого спора 133
Либеральная и демократическая
концепции 1856—1858 годов 133
Вначале было «Слово» 137
Способен ли Александр II стать
«государственным человеком»? 138
Чернышевский в союзе с Кавелиным 139
Первые поправки к тактической линии
«Современника» 141
Очерк девятый. «Хлопоты по опостылому делу» 143
«Полевение» Ростовцева. К вопросу о движущих силах реформы 143
Последний шанс на «полюбовный» исход дела 145
«Колокол» надевает траур 148
Российская демократия в новой ситуации 150
Кульминационный момент борьбы 153
Крестьянская революция — ожидания и действительность 155
Очерк десятый. Школа Шлоссера—Чернышевского 160
«Читай его непременно» 160
Co-бытиё историка с прошлым 161
Закон «цикличности революций» Чернышевского 165
Очерк одиннадцатый. Звал ли Чернышевский к топору? 167
«Весело, но не вполне» 168
«Русская история понятна только в связи
со всеобщею» 169
«И они будут согнаны со сцены» 170
«Дама в трауре» 170
«Особенный человек» 171
«Идиллия нынче не в моде» 172
«Приятно видеть счастливые браки» 174
5


«Антропологический принцип» в беллетристике
Чернышевского 176
«Ему не хотелось бы террора» 178
Очерк двенадцатый. Российская революционная кружковщина 181
«Горестное событие, совершившееся 4 апреля» 182
Нечаев в России и Европе 184
Зерна и плевелы 184
Очерк тринадцатый. Ф. Достоевский против западников
и нигилистов 193
Загадки позиции Достоевского 193
Контрапункт: «Что делать?» — «Идиот» и «Бесы» 194
«Один алмаз полирует другой» 195
«... Прямо объяснить истину...» 196
Непонятая дилогия Достоевского 198
«Красота-загадка» 199
«Да от этой картины у иного вера может пропасть!» 201
«Неуслышанная книга» 203
«Громадная машина новейшего устройства» 204
Очерк четырнадцатый. «Хождение в народ»,
оно же хождение по тюрьмам 205
От «реализма» шестидесятников к «субъективизму» семидесятников 205
Подготовка массового «хождения в народ» 210
«Разделяющая стена между нашим братом и народом» 211
От «хождения в народ» к терроризму 214
Очерк пятнадцатый. Крах народовольческого терроризма 215
«Смерть за смерть» 215
Результаты цареубийства 218
Могло ли самодержавие поступиться
принципом самодержавия ? 220
Очерк шестнадцатый. Российский марксизм 223
Возникновение марксизма в России 223
Практика первых пролетарских революционеров в России 228
Меньшевизм и большевизм: причины разногласий 230
6


Г.В.Плеханов и В.ИЛенин как различные по типу
мыслители 233
Марксизм в судьбах России 239
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
РОССИЙСКИЕ РЕВОЛЮЦИИ НАЧАЛА XX ВЕКА:
ДВИЖЕНИЕ В НЕПРЕДУКАЗАННОЕ 242
Очерк семнадцатый. Реформатор Витте против
реформатора Столыпина 242
Особенности развития российского капитализма 242
Расстрел 9 января 1905 г. в Петербурге и его последствия 247
Деятельность С.Ю.Витте — крупнейшего политика и реформатора 249
Спад революции и законотворчество Витте 254
Судьба четырех Дум в царской России 258
Отставка Витте. Столыпинская реакция 260
Аграрная реформа Витте—Столыпина 262
Ради чего проводил Столыпин аграрную реформу? 266
Очерк восемнадцатый. Парадоксы российского либерализма 269
Российский либерализм как предмет рассмотрения 270
Две тенденции в российской освободительной мысли 275
О предстоящем диалоге с русской либеральной традицией 281
Очерк девятнадцатый. 1917-й: полемика Ленина с Сухановым 284
Было ли «двоевластие» ошибкой Советов? 286
Демократия политическая и демократия социальная 289
Нарастание гражданской войны в стране 291
Упущенная возможность 292
О ленинских «моделях» социализма 295
Очерк двадцатый. 1917-й: полемика Ленина и Каутского 299
Революционная целесообразность
или формальная демократия? 301
Спор вокруг «Диктатуры пролетариата» Каутского 303
Каутский меняет характер полемики 306
О книге Каутского «Терроризм и коммунизм» 309
Отповедь Каутскому или очередной изъян большевизма? 311
Каутский о проблеме фашизма 314
Некоторые важные предупреждения Каутского 316
7


Очерк двадцать первый. Ленинский нэп и сталинская
«революция сверху» 318
Проблема «самотермидоризации» 319
«Три Ленина» или метания Ленина? 322
Несколько слов о «Завещании» Ленина и его исполнении 327
Столбовая дорога к социализму? 332
Система «грубого коммунизма» 336
Очерк двадцать второй. Некоторые исторические параллели 338
Общее и особенное в «1793» и «1917» 338
Нэповская альтернатива Октябрю 342
Крах «перестройки» и ее последствия 345
ЗАКЛЮЧЕНИЕ 350
Предопределено ли будущее России? 350
Мир меняет парадигму развития 356
Сведения об авторах 360


ОТ АВТОРОВ
В этой книге авторы ищут ответ на вопрос, который не может не тревожить в нашей стране думающего и читающего человека. Почему не удались в России за три столетия «догоняющего развития», прошедшие со времен Петра Великого, все проводимые «сверху» крупные социальные реформы? В силу чего не дали исторически обнадеживающего результата произошедшие в XX веке в России три народные революции? Наконец, почему Россия остается в фазе «мнимой цивилизации», а не «подлинной» цивилизации*  1, несмотря на наличие казалось бы всех цивилизационных предпосылок (огромные природные богатства, привыкший к трудностям трудолюбивый народ, технологические прорывы и культурные достижения мирового значения).
Те или иные аспекты этой драмы затрагивались нами в течение нескольких десятилетий в ходе дружеских обсуждений, участниками которых были, помимо нас, А.И. Володин, Н.Я. Эйдельман, В.С. Антонов, Э.А. Павлюченко, Н.М. Пирумова, Ю.Н. Коротков — прекрасные знатоки российской истории XVIII—XX веков. Многими ценными в методологическом отношении идеями обогатили авторов К.Н. Тарновский и М.Я.Гефтер. Памяти тех, кто ушел из жизни— Н.Я.Эйдельмана, М.Я. Гефтера, К.Н. Тарновского, Н.М. Пирумовой, Ю.Н. Короткова, — мы посвящаем эту книгу...
Взявшись за громадную тему «Драма российских реформ и революций», мы, естественно, не могли обрисовать в рамках книги все эпизоды, детали действий и столкновений, оттенки мыслей персонажей прошлого, да и оценить всю громадную историографию темы. Вот почему мы избрали жанр очерков, связанных между собой общей концепцией развития России, как мы ее себе представляем, и общей линией исторического реализма, которому мы старались следовать и в предыдущих публикациях2. Да и сами условия нашего времени,
1 См. Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения. Т. 12, с. 701.
1 См., например, Плимак Е.Г. Радищев и Робеспьер. «Новый мир». 1966. № 6; Карякин Ю.Ф., Плимак Е.Г. Запретная мысль обретает свободу. М., 1966; Пантин И.К.
Социалистическая мысль в России. М., 1973; Володин А.И., Карякин Ю.Ф., Плимак Е.Г. Чернышевский или Нечаев? М., 1976; Пантин И.К., Плимак Е.Г., Хорос В.Г. Революционная традиция в России. М., 1986 и др.
9


избавившие нас от «опеки» цензоров и партийного «указующего перста», позволили нам осветить прежде запретные темы, поднявшись выше «планки» 1917 года.
Разумеется, жанр очерков имеет свои плюсы и минусы. Среди последних— неизбежная, по-видимому фрагментарность повествования, «неравновесность» отдельных разделов книги. В свое оправдание мы можем сказать только, что этот недостаток связан отнюдь не с субъективным предпочтением, оказываемым авторами тем или иным проблемам (соответственно историческим персонажам), которые произвольно выделяются из остальных. Исследователям, стремящимся к познанию «движения целого» (М. Гефтер) — российского исторического процесса, — приходится учитывать, что драматическая, экономическая и политическая незрелость нашего общества перед лицом радикальных перемен порождала глубокие кризисы развития и перерывы культурной традиции. Отсюда трудность написания книги по истории России, которая во всех своих частях отличалась бы гармонической завершенностью композиции и предпочтительность жанра очерков.
Авторы выражают признательность Ю.Ф. Карякину, В.Г. Хоросу,
А.И. Володину за возможность использовать идеи прежних совместных работ. Они благодарят М.Е. Козлову за предоставленные ею данные сравнительного анализа произведений Ф.К. Шлоссера и переводов Н.Г. Чернышевского, а также В.Г. Бушуева и Ю.В. Мочалову за ценные замечания. Отметим также, что очерк «Российский марксизм» написан И.К. Пантиным при поддержке Российского гуманитарного научного фонда.
Наконец, последнее. Все ссылки на труды В.Г. Белинского (ПСС, т.т. I-XIII, М.,1953-1959); А.И.Герцена (Собр.соч. в 30-ти тт. М.,1954— 1965); Ф.М.Достоевского (ПСС, тт. I-XXX, 1972—1990); В.И.Ленина (ПСС, 5-е издание); Д.И.Писарева (Соч. в 4-х тт., М., 1955—1956);
А.Н.Радищева (ПСС, тт. I-III, М.-Л.,1938—1952) ; Н.Г. Чернышевского (ПСС, тт. I-XVI, М., 1939—1953) даются в самом тексте книги. Указаны заглавные буквы фамилий авторов, римская цифра обозначает том, арабская — страницы их сочинений. Фамилия Г.В.Плеханова обозначается буквами: Пл. (Соч. в 25 тт.).
Е.Г.Плимак, И.К.Пантин


Б веде н и е
Ход и исход той или иной реформы или революции в России XVIII—XX веков был обусловлен множественными «своими» причинами, что требует в каждом случае конкретно-исторического и сравнительно-политологического анализа. Но все же попытаемся поначалу обрисовать в этом Введении некоторые константы, действовавшие в стране три столетия кряду и определявшие сложный извилистый путь все еще не завершенной ее модернизации.
Конечно, нам могут возразить: вы пытаетесь придать комплексу исторических явлений определенные очертания еще до того, как проанализированы факты и отношения, связанные с реальной историей России XVIII—XX веков. Но научная работа не детектив, где читатель до самого последнего времени находится в неведении того, что произойдет в финале. Здесь требуется «задать» концепцию сразу же как некое целое, без чего невозможна прорисовка деталей. Да и цель наша — конструирование поисковой модели. Далее, операция отбора и компоновки материала, необходимая для воссоздания любой картины исторического процесса, предполагает все же у ученого предваряющую всякое эмпирическое исследование позицию. Она может быть явной или неявной, осознанной или бессознательной, но она все равно присутствует. Общий наш подход к соотношению теоретической позиции и фактов предвосхитили многие историки, к примеру, Марк Блок, который в известной книге «Апология истории или ремесло историка» писал: «Всегда в начале — пытливый дух... Бывает, конечно, что вопросник остается чисто инстинктивным. Но все равно он есть... Нам, естественно, необходим этот набор вопросов, чрезвычайно гибкий, способный по пути обрастать множеством новых пунктов, открытый для всех неожиданностей — и все же такой, чтобы он мог сразу же служить магнитом для опилок документа. Исследователь знает, что намеченный при отправлении маршрут не будет выдержан с абсолютной точностью. Но без маршрута ему грозит вечно блуждание наугад»3. Учитывая это, мы и займемся анализом маршрута движения России XVIII-XX веков...
3 	Блок Марк. Апология истории или ремесло историка. М., 1973, с. 38.
11


К проблеме «эшелонирования» мирового капитализма
Мировая капиталистическая система в целом складывалась под «цивилизующим» воздействием первоначально возникшего в Западной Европе центра капиталистического развития (Англия и ее соседи) на периферию (Россия, Балканские страны, Индия, Китай, Япония и так далее); под страхом гибели буржуазия передового Запада заставляла «все нации принять буржуазный способ производства»4. Вместе с тем «второй эшелон» развития капитализма, к которому принадлежала Россия, не просто копировал «первый эшелон». Однонаправленные по сравнению с Западом процессы происходили на Востоке в специфической форме, им был, как правило, присущ особый, иной, чем в Западной Европе и ее дочернем ответвлении — США, тип развития.
Идея «эшелонирования» мирового капитализма за последние полстолетия была основательно проработана в нашем востоковедении применительно к Японии, Индии и т. д. Но по отношению к России она принимается с трудом, полагаем из-за отрыва историков, занимающихся Россией, от специалистов по всеобщей истории5. Этот отрыв особенно углубился после позорной ликвидации «мятежного» Института истории АН СССР Трапезниковым и Сусловым в конце 1960-х годов и его разделения на институты «российской» и «всеобщей» истории. Между тем без сравнительного анализа вряд ли вообще возможно разобраться в парадоксах российского развития.
Сегодня, видимо, не надо доказывать ту истину, что «историческая среда», сама вовлеченность России со времен Петра I в систему политического соперничества великих держав, международных экономических связей, обмена товарами и идеями определила начало превращения отсталой евразийской страны в буржуазную. Трудность проблемы в другом: понять, в какой мере и почему сам генезис капитализма в России оказался существенно отличным от соответствующих процессов на Западе; почему, в частности, освободительная борьба, призванная «снять» противоречия между азиатством, крепостничеством и буржуазными элементами прогресса, приобрела сугубо антибуржуазный характер, не сохранив вообще после Октября 1917 года позитивных результатов предыдущих этапов борьбы и достижений Запада. Нако¬
4 Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения. Т. 46, ч. 1, с.387; Т. 4, с.427—428.
5 Удачное исключение — первая часть книги Н. Эйдельмана «Революция сверху» в России», М., 1989.
12


нец, предстоит выяснить, в чем заключается объективное содержание, действительный исторический смысл «Октябрьской социалистической революции», которая, решив ряд задач, недорешенных при царизме (ликвидация помещичьего землевладения, окончательное завершение «первоначального накопления», индустриализация страны, культурная революция), выродилась в систему — пользуемся определением Маркса — «грубого коммунизма»6, не только не превзошедшего капитализм, но и стоящего «ниже» его по ряду важнейших параметров.
Начать анализ безусловно стоит с преобразований Петра I, этого «революционера на троне», заложившего нечто вроде «архетипа» российского исторического развития.
Феномен Петра Великого
Предвестья петровских преобразований исследователь эпохи Петра I С. Соловьев видит уже в попытках Ивана IV вывести Россию к морским рубежам и в правлении первых Романовых, когда на европейский манер стал заводиться «военный строй», начался «вывоз из- за.границы ремесленников, людей способных завести разные промыслы», понадобились услуги европейских ученых и офицеров с их знаниями математики, географии, военного дела и т. д.
Собственные петровские преобразования носили в этом смысле куда более всеобъемлющий характер. Военные победы над шведами «вводили» в систему европейских государств новую могущественную державу с более чем 200-тысячной регулярной армией и современным флотом; строительство основанных на крепостном труде мануфактур (как казенных, так и передаваемых в частные руки) — при резком увеличении податного обложения населения и усилении внеэкономического принуждения — были материальной основой побед Петра. При этом европейский опыт и знания, как подчеркивал Соловьев, были «переплавлены» в самостоятельном оригинальном творчестве царя и деятельности многочисленных «птенцов гнезда Петрова». Единственным поприщем, на котором Петр I потерпел поражение, была «бесплодная борьба со взяточничеством и казнокрадством», пропитавшим все звенья вновь создаваемой военно-бюрократической администрации.
Величайшим достижением петровских реформ К. Маркс считал превращение континентальной России в морскую державу. Отодви¬
6 	См. Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения. Т.42, с.113—127.
13


нув на второй план задачу овладения берегами Каспия, Азовского и Черного морей, Петр Великий все военные силы страны бросил на балтийское направление, на борьбу со шведами, самой воинственной в то время нацией Европы, борьбу на суше и на море. Место, где стоит ныне Санкт-Петербург, было в течение тысячелетия оспариваемо финнами, шведами, русскими. Тысячелетнее соперничество и завершил в пользу русских Петр Великий. Он сломал «сухопутные традиции» славянской расы; «России нужен доступ к воде» было его девизом, писал Маркс. Результатом войны со шведами, которую Петр вел 21 год и привел от первоначальных поражений к победоносному исходу, было создание «русского Ливерпуля» и обеспечение его необходимой прибрежной полосой. Маркс обращает внимание на мало кем оцененный tour de force (сильный ход. — Авт.), которым Петр Великий перенес столицу из глубин страны к ее морской окраине. «Петербург, eccentric centre (здесь: окраинный центр. — Авт.) стал сразу же центром окружности, которую предстояло очертить»7.
Вся жизнь страны, в том числе и «перенимание западничества», была подчинена одному — тем или иным потребностям войны, причем уже не с «хищными ордами» Азии. Одолев их, говорил Соловьев, Петр «смело ринулся на другую сторону, на Запад, и вызвал чародейные силы его цивилизации, чтоб и с ними помериться. Вызов был принят, и страшен был натиск этих чародейных сил; это уже не был материальный натиск татарских полчищ, это был натиск потя- желе, ибо это был натиск духовных сил, натиск нравственный, умственный»8.
Говорить о том, что Петр Великий заботился об «общем благе» * подданных, конечно же, не приходится9. Но он самыми беспощадными и варварскими методами обеспечивал «государственный интерес». Единоборство со Швецией (союзники России — Дания и Польша — были почти сразу же сокрушены Карлом XII) потребовало гигантского напряжения сил нации. При уменьшении на 7—15 % окончательно закрепощенного податного сословия страны (данные историков здесь расходятся) происходит троекратное увеличение податей и доходов государства (примерно с Змлн рублей в 1710 г., до 10 млн рублей в 1725 году); две трети, иногда четыре пятых доходов уходят на войну10! Десятки тысяч бывших крестьян гибнут теперь в баталиях Петра, при
7 	Marx Karl, Engels Frcderik. Collected Works, v.15, МД986, pp.88—92.
* Соловьев C.M. Сочинения. Kii.XVIII, M., 1995, c.48—49. «Период господства мысли» Соловьев считал «высшим» возрастом народной жизни (Там же, с.12—13).
9 См. об этом Павленко Николай. Петр Великий. М., 1998, с.588—636.
10 См. Соловьев С. Указ. соч. с. 141 и далее.
14


возведении северной столицы, работая в мануфактурах и на рудниках. Жесточайшему регламентированию подвергается деятельность купцов и предпринимателей. Поголовно мобилизуется Петром на военную и административную службу дворянство, для чего вводится принудительное обучение всех дворянских отпрысков. Знаменитым «Табелем о рангах» заново регламентируется — уже не по «роду», а по заслугам — сословная значимость дворян. Невиданное развитие получает государственная бюрократия, опутывающая всю страну системой «сыска» и деспотической «опеки».
Преобразования вызывают культурный раскол нации: у
«благородного» теперь короткая одежда, бритое лицо, парик, вызывающие ужас у мужика, да и изъясняться начинает благородное сословие все больше на иностранных языках, сначала немецком, затем французском.
«Реформа пронеслась над народом как тяжелый мираж, всех испугавший и никому не понятный», — писал В.О. Ключевский11. Не случайно же народная молва окрестила Петра-преобразователя «Антихристом», хотя по-крупному народ не перечил царю. По-круп- ному казачество и крестьянство выступит под водительством Пугачева в 1773—1775 гг., в царствование Екатерины Великой, поначалу обещавшей народу всеобщее «блаженство», а закончившей раздачей сотен тысяч крестьян своим бесчисленным фаворитам.
Петр I не просто «прорубил окно в Европу», он создал, на наш взгляд, сам «археотип» или «генотип» развития России, при котором задачей самодержавного абсолютизма становилось прежде всего и помимо всего прочего создание и поддержание военного могущества страны ради обеспечения своих каких угодно: геополитических, панславистских, империалистических, а позже всемирнокоммунистических притязаний. Менялись «формации», системы и режимы, имена и деяния властителей, но сама нацеленность их политики и дипломатии оставалась прежней. «Мы единственно военными упражнениями выступили из тьмы, — пытался наставлять своего злосчастного сына Алексея Петр I, — дали знать о себе другим народам и заставили их уважать себя»12. «Русская идея», идея российского мессионизма, всегда была присуща политике власти, хотя не всегда находились средства ее обеспечения.
С Петра I политика России вполне вписалась во всеобщую систему завоеваний и переделов мира, присущую всем формациям, а дважды — в двух Великих Отечественных войнах — Россия даже спасала Европу от владычества Наполеона Бонапарта и Адольфа Гитлера благодаря своей военной мощи.
" Ключевский В.О. Лекции. Запись Н.Н. Сел ивановской. Б.м. и г., с.201—206.
12 Соловьев С. Указ.соч., с.410—411.
15


Российская «телега» и европейский «паровичок»
Когда мы говорим о приобщении той или иной страны к «цивилизации», то мы имеем в сущности в виду ее буржуазное преобразование. Но Петр, «революционер на троне», сделав невероятно много для вхождения страны в систему западных государств, никакими «буржуазными преобразованиями» не занимался — он любыми способами укреплял военные силы абсолютистско-феодальной России и сделал это столь удачно, что на протяжении более чем столетия она смогла на равных участвовать в западных конфликтах.
Однако парадокс истории России при Петре I состоял в том, что ради оснащения своей регулярной армии он «прихватил» у Запада капиталистический в потенции технологический элемент — мануфак- туру, сочетая ее все более и более не с «наемным трудом», к чему шел Запад, а с трудом крепостных. Тем самым был предопределен целый ряд поражений, которые последуют полтора столетия спустя, когда крепостной мануфактуре придется соперничать уже с капиталистическим производством Запада и она будет бессильна обеспечить былое военное могущество России. Но на первых порах все было иначе...
«В экономике бурный взлет, — пишет Н.Я. Эйдельман, — но суровая статистика констатирует: в немногих мануфактурах, существовавших до Петра, преобладал наемный труд, «зачатки капитализма»; проходят десятилетия — число мануфактур удесятеряется, но почти все они на принудительном труде, конкуренцию с которым в этих условиях вольный найм выдержать не может.
Итак, промышленное производство увеличилось — развитие капи? тализма замедлилось... Капитализм, буржуазия, которые на Западе уже выходят, а кое-где решительно вышли вперед, на Руси как бы незаметны. Но при сем — широчайшая торговля, решительное включение в европейскую экономическую систему, поощрение российских изделий. Рядом с принудительными, палочными, административными способами вышибания продукта и прибыли — рынок, рыночные отношения. Капитализм же, почти выброшенный из крупного производства, уходит в деревню, в мелкие промыслы, к богатым крестьянам, которые нанимают рабочими бедных односельчан; сами же богатеи, обычно крепостные у помещиков, лишь постепенно откупаясь за огромные суммы, становятся знаменитыми буржуями...»и.
Логика капиталистического развития России лежала вне крепостнической мануфактуры, в созданной вне ее частной кустарной  1313 Эйдельман Н. Указ.соч., с.57.
16


промышленности. Здесь с 40-х гг. XIX века начинается промышленный переворот — переход от ручного труда к машинному, он охватывает одну отрасль за другой, в основном за счет продолжающегося ввоза иностранной техники. Особенно впечатляющие успехи наблюдаются в текстильной промышленности, прежде всего в производстве хлопчатобумажных тканей. Втрое возросло за 1825— 1860 годы, число крупных, оснащенных машинами предприятий в обрабатывающей промышленности; в 1860 году лица вольного найма составляли здесь около 80 % — и это в то время, когда в казенной промышленности, прежде всего металлургической, использовался еще на 80 % крепостной труд. Появляются в России первые железные дороги, пароходные линии.
Тем не менее все это было весьма далеким от капитализма. Наблюдается резкий разрыв во времени между техническим обновлением производительных сил и сдвигами в сфере труда (крепостничество в деревне и казенной промышленности, крепостной-сезонник, работающий по найму у станка!). Наблюдается и прогрессирующее отставание России от Запада. Знаменательными вехами подъема и упадка «державной» роли России была ее победа (в коалиции с союзниками) над Наполеоном в 1812—1814 годах и ее поражение в войне с Англией и Францией в 1853—1856 годах. Этот контраст имел экономическую основу. Н.Я. Эйдельман, характеризуя как раз эпоху между 1812 и 1856 годами, констатировал: «Россия и при Николае не стояла на месте: производство примерно удвоилось». Однако во Франции за то же время число паровых двигателей возросло в 5 раз, обороты французского банка «увосьмерились», «объем же английской промышленности вырос за первую половину XIX века более чем в 30 (!) раз». Запряженная государством «телега» российской экономики стала безнадежно отставать от европейского «паровичка»14.
Страны Запада обгоняли Россию по технике производства, видам и качеству продукции, а главное, по производительности труда и объемам производства. Удельный вес России в совокупной выплавке чугуна пятью странами (Англия, США, Германия, Франция, Россия) упал за 1825—1860 гг. с 15 до 5 %. Ее удельный вес в мировом промышленном производстве — при непомерных амбициях российского абсолютизма — составлял в 1860 г. 1,72 % и уступал Франции в 7,2 раза, Германии в 9 раз, Англии в 18 раз. Уровень грамотности русского населения, важнейший критерий «цивилизованности» страны, был просто мизерным — примерно 6%!
Военный конфликт крепостнической России с капиталистическими странами Европы —Англией и Францией — продемонстрировал
Эйдельман Н. Указ.соч.,с.106.
17


всему миру «изжитость» феодально-абсолютистского строя, гибельность дальнейшего отставания страны от буржуазного Запада. В то же время Крымская война разбудила российское общество, стала мощным катализатором обновительных процессов в России;
Российский «кентавр»
Поражение под Севастополем поставило самодержавие перед неотвратимым решением: в самом срочном порядке догонять соперников. В 1857 году Александр II, опираясь на либеральную общественную поддержку и все более — на «либеральную» бюрократию, вынудил дворян приступить к «крестьянской реформе». Все выдвинутые в дворянских комитетах (правда, их роль была постепенно сведена на нет) и редакционных комиссиях проекты объединяло стремление «освободить» крестьян, ни в малейшей степени не покушаясь на дворянское землевладение и — тем более — на российский абсолютизм. Это была, собственно говоря, уже та «антиреформаторская» часть наследия Петра Великого и Екатерины Великой, которая в конечном счете приведет страну к революциям XX века...
Хотя в Манифесте Александра II от 19 февраля 1861 года говорилось о «свободном сельском обывателе», его «свобода» оказалась весьма стесненной. Основная масса крестьян, страдая от малоземелья, разорительной податной системы и выкупных платежей, скованная общинными рамками, оказалась не в состоянии вести хозяйство по- новому. I
Подстегиваемый извне капитализмом процесс втягивания крестьян в товарное обращение резко опережал (масштабом, сроками) переход к товарному производству. Сплошь и рядом, чтобы расплатиться с долгами и платежами, крестьянин вынужден был продавать урожай (в том числе и часть необходимого продукта) за бесценок местному ростовщику, скупщику, кулаку. Что же касается помещичьего хозяйства (увеличившегося за счет «отрезков» от наделов крестьян), то латифундисты держались, как правило, за испытанный способ отработок и испольщины. Крестьянина душил земельный голод и ему приходилось арендовать землю у бывших помещиков и расплачиваться отработками в барских хозяйствах.
Поставим вопрос: удалась ли «Великая реформа» (точнее, реформы 60-х годов?) Ответить на этот вопрос не так-то просто, а уж однозначный ответ невозможен в принципе. Поскольку была отменена крепостная зависимость крестьянина, был дан толчок развитию капиталистической крупной промышленности в городах, стимулировано формиро¬
18


вание общероссийского рынка, была приоткрыта дверь буржуазному прогрессу России. Мы уже не говорим о том, что не менее существенным, чем экономический фактор, являлось возникновение в эпоху 1861 года новых отношений между людьми, пробуждение общественного сознания, культурного движения. Все это в итоге стало составляющими обновления страны и умножения возможностей ее развития. Но поскольку экономическое движение ограничилось определенными рамками (бурно развивалась промышленность, связанная прежде всего с железнодорожным строительством), поскольку произошло обезземеливание крестьян, особым образом приковавшее их к своему наделу, законодательное запрещение выхода мужика из общины и юридический запрет на переселение, постольку реформы 1861—1864 годов не достигли цели — не создали условий для широкого и беспрепятственного развития капитализма в городе и деревне. Другими словами, царизму, обладавшему огромными возможностями проникновения в стихийный процесс экономического развития, перераспределения его ресурсов и плодов, не удалось превратить процесс внедрения и роста «верхушек» капитализма в фактор, преобразующий всю систему общественных отношений. Более того, конфликт буржуазного развития с крепостничеством превращался в конфликт внутри первого, в столкновение разных вариантов самого капитализма, а позже — в 1917 году, — в конфликт разных форм и средств приобщения к европейской цивилизации, завоевания основных предпосылок ее.
Ленин когда-то сказал: «1861-й год породил 1905-й». Сегодня мы можем сказать точнее: «1861 год (хотя не только он) породил Октябрь 1917-го». Элементарное с точки зрения всемирного буржуазного развития освобождение от пережитков крепостничества в отношении средств решения не могло быть элементарным в России начала XX века. В условиях буржуазной эволюции страны и империалистической войны старые и новые диспропорции не могли быть преодолены с помощью ресурсов роста капитализма. Антикапиталистическая окрашенность и направленность всех форм социальной борьбы, в том числе и в деревне, делали невозможным (трудным) преобразование страны в качестве «буржуазной меры» (Ленин). Демократический режим, возникший после Февральской революции 1917 года, продемонстрировал это в полной мере. Аграрный буржуазный переворот стал составной частью пролетарской «социалистической революции».
Не помогла царизму и столыпинская реформа — «вторая чистка земель для капитализма» (Ленин) или «второе раскрепощение» (В.И. Герье). Этот рывок был начат в 1906 году и ставил целью в сущности раскол ликвидируемой общины на зажиточного фермера и многочисленную деревенскую голытьбу — поставщика «свободных» рабочих рук в промышленность города или хозяйство того же фермера.
19


Но мало того, что реформа Витте—Столыпина произошла из-за сопротивления Николая II с громадным запозданием и была прервана убийством Столыпина и начавшейся мировой войной. Важно другое: капиталистические отношения даже в итоге вторичных реформ оказались неспособными охватить все народное хозяйство, а главное, — преобразовать сельскохозяйственное производство во всем его объеме. Они не ликвидировали антагонистичность развития страны. Новые противоречия просто наслоились на старые, ибо помещичье землевладение оставалось снова незатронутым (как и сам абсолютизм, хотя покушение на их целость уже сделала революция 1905— 1907 годов, сломив и сопротивление царя дальнейшему реформированию деревни).
В широком плане российский вариант смены крепостного строя буржуазным был крупнейшей в истории второй половины XIX— начала XX века незавершенной и в принципе неудачной «революцией сверху». Сегодня мы знаем, что она могла иметь место только в эпилоге всей европейской эпохи буржуазных революций.
Рассматривая этот вариант более масштабно, можно сделать вывод: развитие России, Японии, других стран показало, что капиталистическую промышленность, в том числе и крупную, можно «пересаживать» с западноевропейской почвы, где она венчала длительное «органическое» развитие буржуазных отношений, в страны, регионы, принадлежащие к отсталым полуархаичным формациям. Однако на базе этого взаимодействия завязывались новые — в каждой стране свои — узлы противоречий, возникали и международные и национальные конфликты и коллизии; «новое» наслаивалось на «старое», модифицируя, но не всегда устраняя его, да и само подвергалось его воздействиям. Формы и масштабы коллизий, соотношение регресса и прогресса, цивилизации и варварства, революций «сверху» и революций «снизу», их характер — все это варьировалось от страны к стране.
В России общественно-экономический организм, начиная с середины XIX в. обретал контуры уникального «кентавра»: (М.Я. Гефтер): примитивный землевладельческий фундамент и надстраиваемая «сверху», а затем и проникающая в него и разлагающая данный организм буржуазная надстройка — в виде крупной капиталистической промышленности. При этом сам заимствуемый с Запада капитализм подвергался сильнейшему воздействию крепостничества. В «капиталистической» России буржуазия была полностью отстранена от участия во власти, скована узким рынком, что отнюдь не компенсировалось государственными вливаниями в тяжелую промышленность и транспорт, в военное производство, но рождало «рептильного буржуа», получающего не только инвестиции, но и полицейскую защиту в случае конфликтов с рабочими.
20


На наш взгляд, возникновение фабричного производства в России XIX в. свидетельствовало не только о зарождении капитализма. Оно являло собой пример подчинения нового капиталистического в потенции уклада законам чуждой ему общественной среды, пример «регрессии» (Маркс) капитала в его низшие, аномальные формы. Во многих случаях «непосредственному производительному труду» богатство противостояло еще «не как капитал, а как отношение господ-
15
ства» .
Промышленный переворот в стране (40—90-е годы XIX века), ускоривший создание индустриального производства и формирование пролетариата как класса, страдающего от нещадной эксплуатации буржуазии и полицейского режима, осуществлялся к тому же в то время, когда еще не завершился аграрный переворот в деревне, а, тем более — эволюция самодержавия в сторону конституционной монархии с ее «гражданским обществом», то есть не сложились главные компоненты целостной капиталистической формации. Вот почему представляются ошибочными утверждения ряда видных отечественных ученых (В.К. Яцунский, П.Г. Рындзюнский и др.), согласно которым феодализм как господствующая система к 80-м гг. XIX в. уступил место в России капитализму.
Ныне мы не можем не оценить как ошибочный и «установочный» доклад А.Л. Сидорова, прочитанный и обсужденный на совещании историков 24 октября 1957 года. Он-то и задал «идеологему»: поскольку Россия начала XX века достигла «среднего уровня» развития капитализма, то в ней были созданы все предпосылки «Великой Октябрьской социалистической революции». У Ленина можно найти на этот счет самые разные высказывания, нас же устраивает как истинное — отнесение страны к уровню «средне-слабого» развития капитализма, где его «незрелость» компенсировалась развитием субъективного революционного фактора15  16.
Конечно, для многих людей ленинские оценки сегодня потеряли всякую значимость. Но пусть главным критерием истины будет историческая практика. Ввязавшись в первую мировую войну, Россия раньше других — и именно из-за своей отсталости — вошла в фазу катастрофы: гигантская громада корабля самодержавной империи завалилась, пошла ко дну уже на третьем году войны. Гражданская война 1918—1920 годов учетверила людские потери 1914— 1917 годов, окончательно «добила» экономику, отбросив страну
15 Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения. Т.46, ч.1, с.281.
,ь Сидоров АЛ. Исторические предпосылки Великой Октябрьской Социалистической революции. М., 1970, с.58—59, 68, др.; Ленинский сборник, XV, с.425; Ленин В.И. Полн.собр.соч. Т.45, с.378—381.
21


резко назад — с того достигнутого в канун войны рубежа, который и в 1913 году был еще во многом отсталым, докапиталистическим. В 1922—1923 годах Ленин выдвинет в политическом Завещании — повторно — задачу цивилизации страны, отбросив все свои прежние предсказания о скором наступлении социализма и даже коммунизма: «...Нам бы для начала достаточно настоящей буржуазной культуры, нам бы для начала обойтись без особенно махровых типов культур добуржуазного порядка, т. е. культур чиновничьей, или крепостнической и т. п. В вопросах культуры торопливость и размашистость вреднее всего» (Л, XXXXV, 389). Предупреждение не было услышано Сталиным...
Революционные перспективы России
Мы можем констатировать: на неограниченную власть самодержавия и привилегии помещиков не покушался ни один из видных реформаторов второй половины XIX—начала XX веков, будь то С.С. Ланской, Я.И. Ростовцев, Н.А. и Д.А. Милютины, П.А. Столыпин (некоторым исключением был С.Ю. Витте). Из-за своей непоследовательности и бюрократического ведения дел реформаторский путь оказался дискредитированным в глазах оппозиционных сил. Своеволие самодержавия, его неспособность обеспечить интересы не только «низших сословий», но и «государственный интерес», система политических репрессий, господствовавшая в стране, толкали оппозицию на путь революции.
Рождение в России революционных идей и революционного движения мы бы отнесли к самому отдаленному следствию преобразований Петра Великого и поклонницы «просвещенного абсолютизма» в России Екатерины Великой, втолкнувших еще не созревшую для преобразований страну в круг европейских идеалов и дел. Революционные идеи были занесены в Россию с Запада в конце XVIII века (А.Н. Радищев). Революционное движение выросло век спустя после петровских преобразований из патриотического настроя передового русского офицерства, которое во время походов 1813—1814 годов познакомилось с революционными идеями Запада, Американской и Французской революций, а позже — европейских «окраинных» революций конца 1810—начала 1820 годов. Оно-то и поставило сознательной целью освобождение русского народа от ига самодержавия и крепостничества.
Николай I картечью расстрелял 14 декабря 1825 года в Санкт- Петербурге военную «демонстрацию» декабристов, повесил «зачин¬
22


щиков», а остальных отправил на каторгу и на Кавказ. Но через три десятилетия «Колокол» Герцена—Огарева, «Современник» Чернышевского-Некрасова, «Русское слово» Благосветлова—Писарева воспитают новое поколение революционеров — не только из дворян, но и из разночинцев. В борьбу с самодержавием вступила зеленая молодежь, ожидавшая «крестьянскую революцию» и пытавшаяся подготовиться к руководству народным движением. Эту поросль «шестидесятников» к 1863 году выкосили жандармские репрессии. Но осталось идейное наследие Герцена, Чернышевского, Добролюбова, Писарева, которые умели учиться у истории и готовили следовавшие за ними поколения к длительной и упорной борьбе.
Правда, это наследие слабо усвоили деятели народнического периода, да и социал-демократы конца XIX—начала XX веков. У последних все заслонил Маркс.
Уже в «Письмах без адреса» (1862) Н.Г. Чернышевский сделал парадоксальный вывод: из убогой реформы вырастет народная революция, но народ нас «не знает», он — увы! — будет уничтожать всю нашу «цивилизацию» (Ч., XII, 92—94).
Революция 1905—1907 годов была призвана сбросить с пути России гигантский обломок средневековья — самодержавие, передать всю землю крестьянам. Она была подавлена царизмом, но все же сумела вырвать у власти (не без маневров царского стратега и реформатора Витте) начатки конституционных свобод: «либеральный манифест» 17 октября 1905 года, цензовую Думу. Однако после революции Николай II всячески урезал эти начатки, желая и в коллизиях XX века остаться богоданным «хозяином» страны. Думцев-монархистов (!) не подпускали к решению государственных вопросов даже в годы первой мировой войны, казалось бы, требовавшей консолидации всех сил общества!
«Россия, слава богу, не конституционная страна, — наставляла в 1915 году царица Александра своего супруга Николая, — хотя эти твари (думцы! — Авт.) пытаются играть роль и вмешиваются в дела, которых не смеют касаться (таковыми в России заправлял Распутин! — Авт.) Не позволяй им наседать на тебя. Это ужасно, — если им сделать уступку, то они подымут голову... Ах, если б только можно было повесить Гучкова!»17 К слову сказать, царское семейство больше, чем кто-либо другой, сделало для собственной дискредитации в глазах общества и народа (Ходынка, «кровавое воскресенье» 9 января 1905 года, распутинщина, поражения в войне с Японией и первой мировой войне). И демократическая революция Февраля 1917 года смела самодержавие как карточный домик. Образованные круги России
17 Переписка Николая и Александры Романовых. 1914—1915. М.—Пг.,1923, Кн.З, с-244, 295.
23


были возмущены похождениями Распутина при дворе, многомиллионная солдатская (она же крестьянская) масса была по горло сыта войной и добивалась справедливого передела земли в деревне, рабочие в городах, да и солдаты, создавая Советы, следовали традициям революции 1905—1907 годов.
В свою очередь малоискушенная в политических делах и не сумевшая пойти навстречу народным чаяниям «февральская демократия» («чисто» буржуазное и коалиционные правительства кадетов с эсерами и меньшевиками) после восьми месяцев пребывания у власти была уничтожена большевистским переворотом Октября 1917 года, который сразу же придал вошедшей в новую фазу буржуазнодемократической революции не только сугубо антидемократический, но и антивоенный и антибуржуазный характер.
Участие России в мировой войне вскоре сменилось губительной для народа гражданской войной — пока на смену разрушительному «военному коммунизму» большевиков не пришел, как выяснилось ненадолго, ленинско-бухаринский нэп — политика компромисса с элементами капитализма в деревне и отчасти в городе. Ненадолго — потому что новая экономическая политика исключала, по Ленину, допуск небольшевистских сил к власти. После краткого тактического блока с левыми эсерами, не принявшими Брестского мира и продовольственной диктатуры большевиков и поднявшими мятеж в 1918 г., в стране была установлена «диктатура пролетариата» под эгидой РКП(б). С 1928—1929 годов Сталин, узурпировавший всю власть в партии и стране, стал превращать преимущественно крестьянскую страну в индустриальную — сугубо насильственными, кровавыми методами. Средства определили и достигнутую цель. Из нарисованной розовыми красками в ленинской работе «Государство и революция» системы Советов вырос за какие-нибудь два десятилетия кровавый антинародный «грубый коммунизм»; Советы стали его декорацией.
Здесь мы выходим к важной проблеме книги: как и почему из процесса борьбы против самодержавного деспотизма вырос не менее деспотический тоталитарный строй, ныне с величайшим трудом поддающийся «либеральному» реформированию.
Бесформенный всепоглощающий Левиафан
Обозначим один из главных итогов модернизации страны. На российской почве за три столетия, прошедших с реформ Петра I, так и не смогли утвердиться институты гражданского общества: свободные и цивилизованные рыночные отношения в экономике, разделение влас¬
24


тей, свободная политическая деятельность партий и конструктивной оппозиции, независимый суд и гласность. Другими словами, в отличие от Запада в России так и не сложилась система «обратных связей», система коррекции и сдерживания обществом произвольных или даже преступных действий лиц, стоящих у кормила власти.
В этом заключалось глубокое трагическое противоречие русской революции. Чтобы одержать победу, она должна была «идти до конца»: до слома всей старой государственной машины, до уничтожения всего старого мира. Но старый мир не сводился только к учреждениям, олицетворявшим самодержавную власть. За десятилетия, прошедшие с 1861 года, в нем появились институты, которые выражали хотя и в малой степени самостоятельность общества — Дума, земства, суды, свобода печати и т. п.
Революция интернациональна. Но слова «Весь мир насилья мы разрушим, до основанья, а затем...» соответствовали отнюдь не французской действительности, хотя родились там, а именно и прежде всего российской. Сметя «старый порядок» с его жандармами, охранкой, черной сотней революция уничтожила и зачаточные гражданские институты, благодаря чему новая власть — Советы — была сразу обречена на бюрократическое перерождение. Новый аппарат, лишенный «противовесов», пусть даже не очень эффективных, оказался подчиненным исключительно верхним эшелонам власти, а отнюдь не интересам народа. Пирамиду Советской власти замыкал Президиум ЦИК (затем Президиум Верховного Совета), деятельность которого полностью определялась Политбюро правящей Коммунистической партии во главе с Генеральным секретарем.
Кстати, об опасности вырождения «самодержавия» народа снова в самодержавный (бонапартистского типа) режим и обязательно с новым единоличным «хозяином» во главе предупреждал еще в начале 70-х годов XIX века Н.Г. Чернышевский, изложивший свои мысли уходящему из ссылки на свободу В.Н. Шаганову.
«Он говорил нам, — вспоминал Шаганов, — что со времен Руссо во Франции, а затем и в других европейских странах, демократические партии привыкли идеализировать народ, — возлагать на него такие надежды, которые никогда не осуществлялись, а приводили еще к горшему разочарованию. Самодержавие народа вело только к передаче этого самодержавия хоть Наполеону I и, не исправленное этой ошибкой, многократно передавало его плебисцитами Наполеону III (сюжет, отсутствующий у Ленина и Луначарского в 1905 г., когда они печатали в большевистских газетах «Вперед» и «Пролетарий» «Очерки из истории революционной борьбы европейского пролетариата». — Авт.). Всякая партия, на стороне которой есть военная сила, может монополизировать в свою пользу верховные права народа и,
25


благодаря ловкой передержке, стать якобы исключительной представительницей и защитницей нужд народа — партией преимущественных народников (а не таковой ли стала РКП(б) вскоре после Октября 1917 года, оттеснившая от кормила власти и уничтожившая все другие, в том числе и «социалистические» партии? — Лет.).. Он, Чернышевский знает, что центр тяжести лежит именно в народе, в его нуждах, от игнорирования которых погибает и сам народ, как нация или как государство. Но только ни один до сих пор народ не спасал сам себя, и даже в счастливых случаях, приобретая себе самодержавие, передавал его первому пройдохе (в Советской России таким «пройдохой» окажется Сталин. — Авт.). Становясь душеприказчиком самого народа оно именно распоряжается им как мертвым, и с имуществом народа поступает по своему благоусмотрению (вспомним сталинские коллективизацию и индустриализацию. — Авт.). И тогда горе тому, кто захотел бы будить этого мнимоумершего, вмешиваться в его хозяйственные дела! По пути душится и слово и совесть, ибо из этих вещей выходят разные пакости для власти (и слово и совесть стали душиться еще при Ленине, но относилось это в основном к «врагам большевизма», при Сталине же это коснулось и самих большевиков. — Авт.)... Какой тюремщик по доброй воле позволит заключенному делать воззвание к разрушению тюрьмы?».
Но Чернышевский не только анатомирует с пугающей точностью бонапартистского типа режимы, неотвратимо выраставшие из глубинных народных революций. Он намечает и путь выхода из тупика.
«Конечно, — продолжает излагать его мысли Шаганов, — формы (представительные формы правления. — Авт.) вещь ненадежная. Можно при всяких формах выстроить крепкий острог для трудолюбивого земледельца. С другой стороны, быть может и хорошо, что формы ненадежны. При них всегда возможна борьба партий и победа одной партии над другою, и победа на практике всегда прогрессивная. Страшнее — бесформенное чудовище, всепоглощающий Левиафан... Ни одна партия не может не делиться властью ради своего же собстг венного спасения...»18.
Эти громадной значимости предупреждения никогда не цитировалось и не анализировалось в советское время, хотя они великолепно рисуют финал в том числе и «пролетарского» этапа борьбы в России. Единственное, что удалось Г. Оксману, — так это опубликовать тексты Шаганова в саратовском 1939 года издании сборника «Н.Г. Чернышевский в воспоминаниях современников» с «надлежащим» комментарием-предупреждением Г.Ф. Самосюка о неадекватности текстов
,й «Н.Г. Чернышевский в воспоминаниях современников», Т.Н, Саратов,1939, с.134—135,136,119.
26


Шаганова «проблемам отношения Чернышевского к народу и государственной власти»! Но уже в 1982 году поразительные тексты были попросту выброшены (!) из второго, московского издания сборника. И.И. Покусаев и А.А. Демченко видимо побоялись «аллюзий»... Так, во времена советского Бесформенного Всепоглощающего Левиафана перекрывались все пути к познанию его истоков и ео сущности...
Кстати, на данном примере видно, насколько немарксистская теоретическая мысль в России в лице Чернышевского (да и других публицистов) превосходила ленинизм начала XX века. В развитии теории важны ведь не хронология и официальный ярлык, а то, на каком материале и с какой глубиной прорабатываются события истории. Ленин, только к концу жизни, осознав опыт трех российских революций, вышел к проблематике, волновавшей Чернышевского, но уже мало что успел сделать...
Опыт прошлого и стратегия будущего
Догоняющее развитие России — мы видим это на примерах царствования Петра I, Александра II, Николая II и «царствующего» генсека Сталина — было в России вынужденным. Его вызвало к жизни прежде всего отставание страны, к тому же в условиях внешней угрозы с Запада и Востока (Япония). В наши дни положение России существенно иное, рассматриваем ли мы факторы ее внешнего или внутреннего развития.
Ныне все возражают, и по-видимому справедливо, против революционного способа решения проблем. Но история России сложилась таким образом, что в ее освободительной мысли, затем в освободительном движении доминировали в условиях царского репрессивного режима как раз революционные устремления и действия. В 1840-х— 1860-х годах революционно-демократическая составляющая в ее развитии приобретает под влиянием Запада социалистический характер. Вскоре в рабочем движении укореняется социал-демократия. Ленин «отредактировал» марксизм в пролетарско-якобинском духе, благодаря чему большевики лучше других сумели использовать революционную ситуацию в России, созданную мировой войной и назревающей аграрной революцией в России. Они совершили «социалистический» переворот и пришли к власти в Октябре 1917 года. Однако их «социализм» («коммунизм») сразу же приобрел террористический характер. Не только буржуазные партии, но и все социалистические партии России (меньшевики, эсеры, анархисты) были уничтожены за годы гражданской войны, возникло государство «диктатуры пролета¬
27


риата» — господство кучки вождей РКП(б), стоящих над законом и над обществом. Эта диктатура жесточайшим образом пресекала малейшие попытки к созданию гражданского общества (разгон Учредительного собрания, погром церкви, высылка культурной элиты страны за границу, ликвидация независимой прессы и т. п.). Грубо понятый коллектив, а не личность стала центром внимания государства. «Личность» как таковая оказалась под подозрением и не имела никаких прав по отношению к общественным институтам и особенно к РКП(б). Сталинское руководство ухитрилось само строительство «социализма» превратить в перманентную гражданскую войну, оплаченную десятками миллионов жизней, такой «избыточной кровью» (Гефтер), которая крушила всякое рациональное объяснение19.
Большевики продержались у власти более 70 лет благодаря «мобилизационному» типу развития страны (особо жесткая разновидность догоняющего развития), но так и не подошли к выполнению главной своей задачи: превзойти капиталистические страны по производительности труда. Правда, в 30-е—40-е годы усилиями народа, включая узников ГУЛАГА, была создана крупная индустриальная база на востоке страны, позволившая СССР в союзе с западными демократиями сокрушить гитлеровскую Германию. На долю СССР выпала главная тяжесть борьбы и жертв. Но после победы руководство КПСС, превратив ряд освобожденных государств в своих сателлитов, оказалось бессильным создать новый миропорядок.
Развязанная в мировом масштабе «холодная война» между СССР и США привела к невиданной гонке ядерных вооружений, а затем — к крушению восточно-европейской империи, созданной Сталиным. Развал постиг и многонациональный Советский Союз, что нанесло огромный ущерб развитию всего постсоветского пространства (обрыв экономических связей единого хозяйственного организма, падение производства, подрыв обороноспособности, падение престижа государства, обнищание и даже вымирание масс населения при непомерном обогащении «новой полукриминальной буржуазии» и коррумпированного чиновничества).
,а Но Сталии, думается, знал, что делал. «Избыточная кровь» вполне рационально объясняется службой молодого Кобы в дореволюционной царской охранке, воспитавшей в нем знание силы подобных «учреждений», неугасимую ненависть к «чистеньким» болыневикам-лсиинцам и постоянный страх разоблачения, особенно после того, как обладателями его тайны стал маршал Тухачевский н его соратники. Уничтожение 80 % высшего комсостава РККА (и как раз перед войной с гилеровцами) стало кульминацией «ежовщипы». Подробнее об этом см. Плимак Е.Г., Аптонов В.С. Был ли заговор против Сталина? «Октябрь», №3,1994; они же «Тайна» заговора Тухачевского. «Отечественная история» №4, 1998; Был ли Сталии агентом охранки? М.,1999; Сталин и охранка. «Альтернативы» N 1,1998.
28


Правда, положение поначалу не казалось таким безысходным. Были планы сохранения единого экономического и оборонного пространства, планы углубления разделения труда. Но, к сожалению, почти все решения вновь созданного Содружества независимых государств (СНГ) остались в основном на бумаге. Независимость новых стран подтолкнула их к самостоятельному плаванию в море мировой политики, к дистанцированию от России. Развеялась и надежда на то, что «свободный рынок» избавит эти страны от всех бед. Что же касается России, то намерение ввести здесь капитализм за одно-два президентства (вспомним обещание Ельцина с трибуны американского конгресса) оказалось беспочвенной утопией — формации, как известно, создаются десятилетиями, если не веками. Реформы неолибералов длятся уже 9 лет, но они оказались негодными даже для того, чтобы просто вытащить страну из экономической ямы. Между тем мир развивается такими бурными темпами, что нам остается на выздоровление и выполнение насущных стратегических задач всего два-три десятилетия, затем наше отставание станет уже бесповоротным...
Можно ли сменить догоняющее развитие страны, по которому Россия двигалась в течение трех веков, развитием устойчивым, адекватным, направленным не столько на возвращение былой военной мощи, сколько на органическое развитие всего нашего общества и экономики?
Ответить на этот вопрос довольно трудно, ибо ответ зависит не только от нас, россиян, но во многом и от развития международных отношений. Казалось бы, наличие в мире мощного арсенала ядерного оружия кладет конец эпохе крупных разделов и переделов мира. Но ядерное оружие расползается ныне по всему миру, и любой локальный конфликт в этих условиях грозит ядерной катастрофой. Никто сегодня не может утверждать, что Россия собирается угрожать соседям, ближним и дальним. Но «усовершенствование» американцами системы ПРО, хотят они того или не хотят, способно обрушить важнейшие договоренности, на которых в последние десятилетия базировалась система взаимной безопасности...
Все же будем надеяться, что здравомыслие в мире победит. Что же в этом случае нам делать?
Прежде всего, нам предстоит сохранить собственную нишу в многообразном и многополюсном мире, чего мы пока, к сожалению, не Делаем. Россия уже утратила первенство в покорении космоса, а ведь Деградирующий сегодня космический комплекс тянул за собой развитие многих отраслей промышленности. Под угрозой потери достигнутого уровня до самого последнего времени находилась вся сфера высоких технологий, связанная с ВПК (но не с промышленностью в
29


целом!). До сих пор не созданы условия для мелкого и среднего бизнеса, который в большинстве процветающих стран явился мотором экономического прогресса, не преодолен застой в промышленности и сельском хозяйстве, простаивают и разрушаются производственные мощности.
При этом следует иметь в виду, что оздоровление и восстановление российской экономики должно означать не просто восстановление индустрии тридцатилетней давности или ставку на единственно развитый в стране топливно-энергетический комплекс. Реиндустриализация должна означать переход на создание новейших, компактных, материалосберегающих и трудосберегающих, экологически чистых технологий, при всестороннем развитии информатики (здесь мы отстаем от развитых стран на несколько порядков). А для этого предстоит всерьез заняться вложением средств в человека, улучшением качества жизни людей и стимулированием научно-технического труда.
При смене целей развития перед Россией возникнут новые задачи: формирование в нашей стране действительного гражданского общества, совершенствование федерализма, местного самоуправления, развитие судебной системы, преодоление засилья бюрократии в центре и на местах, беспощадная борьба с коррупцией. С точки зрения демократии это элементарные, первичные задачи. Но не забудем, что у нас за ними стоят века догоняющего развития, традиции населения и власти, от которых избавиться нелегко.
Мы полагаем, что в России можно добиться всеобщего обновления страны только с помощью обновленного государства. Без достаточно эффективного гоа/дарственного регулирования невозможно ни создание цивилизованного рынка, ни прекращение деградации культуры, голодания и вымирания малообеспеченных слоев населения. Однако, обновленное государство должно быть сильным, авторитетным, но не авторитарным, государством не для коррумпированной элиты, а для народа и через народ. Для этого нужна прозрачность социальных и политических отношений на всех уровнях, что даст возможность контроля общественности над властными структурами и финансовыми потоками.
Такова, думается, должна быть стратегия нашего развития, если мы не хотим ограничиваться латанием дыр, выпрашиванием «траншей» у кредиторов, а будем заниматься действительным реформированием страны. Адекватной стратегией, другими словами, мы называем поворот лицом к актуальнейшим собственным проблемам страны и решение их с помощью и на основе всесторонней демократизации общества и обновления государства. Надо учиться решать проблемы до того, как они превратятся в источник бескомпромиссных
30


столкновений и кристаллизуются в качестве противоборствующих направлений, развязывать исторические узлы, а не разрубать их. надо критически изучать опыт других стран, а не просто копировать его в российских условиях.
Следствием подобного рода стратегии будет, как нам представляется, стабильное и динамичное общество, которое займет подобающее место среди мировых лидеров. Туда редко попадают, делая именно это самоцелью. Современной России путь догоняющего развития явно противопоказан, что не означает будто нет другого пути.
Россия переживала немало тяжелейших кризисов, когда народу приходилось расплачиваться за действия незадачливых, а то и преступных политиков. Демократия дает принципиальную возможность сделать мирным путем правильный выбор руководства, которое было бы способно оказаться на высоте исторических задач страны, и, опираясь на поддержку и творческие силы народа, могло бы повести страну вперед. Будем надеяться, что эта возможность реализуется не в столь отдаленные времена.


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
КРАХ «ЦАРСТВА РАЗУМА» В ЕВРОПЕ И РОССИИ
Очерк первый
«Образец» — Французская революция 1789—1794—1814 годов
В 1770-1780 годы — под звон «набатного колокола» Американской революции (Маркс) — обостряется в европейской литературе контроверза: «свобода» против «деспотизма». Совершенно четко обозначил «деспотизм», как «главного противника, по которому следует вести прицельный огонь», Жан-Поль Марат, выпустивший в 1774 году книгу «Цепи рабства». В 1776 году выходит труд графа Оноре Габриеля де Ми- рабо, будущего вождя Французской революции, «О деспотизме» — с призывом к «всеобщему сопротивлению» оному, дошедшему до «крайности». Но, думаем, самый мощный удар по «деспотизму» нанесло в Европе и Франции третье, 19-томное издание «Истории обеих Индий» Рейналя и Дидро. Историк Вольпе в XX веке справедливо назовет это издание «машиной войны»20. Удар был двуединым. Беспощадно срывался покров^ с погруженной «во всеобщую летаргию» безграничным «деспотизмом» | нации: «Вокруг деспота людей, служивших ему опорой, его фаворитов#) подданных топчут ногами с той же беспечностью, с которой мы давим | насекомых, кишащих в пыли наших деревень... Нация распадается и впа-' дает в суеверия, ибо рабство ведет к разврату, который дает утешение и никогда не пресекается... Тирания, содержа в своей свите шпионаж и доносы, создает во всех сословиях доносчиков и шпионов, не исключая самых благородных ... Думают мало, говорят еще меньше, боятся доказывать свой взгляд. Философ прячет свою мысль, как богач свое состояние. Незаметная жизнь отшельника становится благоразумной. Недоверие и страх образуют основу всеобщего поведения и Граждане изолируются, и вся Нация впадает в задумчивость, малодушие, тупость и немоту»21.
20 Wolpe Н. Raynal ct sa machine de guerre. «L'Histoire des deux Indes» ct ses perfectionncments. Stanford. Californie, 1957.
21 «L'Histoire philosophique ct politique des Etablisscmcnts et du Commerce des Europcens dans les deux Indes», Geneve, 1781, vol.III, p.515—516.
32


Именно эти слова прочел и учел наш Радищев в начале 1780-х годов, но не только их...
Главное, Рейналь и Дидро дали на примере дореволюционной Англии не просто «анатомию деспотизма». На страницах издания уже рисовались практические пути достижения «свободы», описывалась героическая борьба войск колонистов Вашингтона из Нового Света, одолевших войска Георга III, короля английского из Старого Света. Но что хорошо получается у одной нации, не сразу получается у другой. Отнюдь не столь удачным стал «образец» Французской революции. Почему же ?
Его Величество Король и Его Величество Народ
В грандиозной борьбе «свободы» против «деспотизма», начавшейся во Франции в 1789 году, главными соперниками были, с одной стороны, восставшие Генеральные штаты (затем Национальное Собрание), опиравшиеся на взрывы народного возмущения (а иногда и давившие такие взрывы); реформаторам противостояли действия «партии двора», получавших поддержку «тиранов Европы».
Несколько неясным в этой диспозиции было поначалу место Людовика XVI, ставшего после октября 1789 года королем французов не только «божьей милостью» но и в силу «конституции государства». «Патриоты» упорно пытались превратить монарха в добровольного «отца нации», «аристократы» — в главу контрреволюционных (внутренних и внешних) сил. Но все прояснило неудачное бегство «конституционного короля» из Парижа в июне 1791 года и обнаружение 20 ноября 1792 года его тайной переписки с врагами революции в шкафу, встроенном в одну из стен дворца Тюильри. Именно тогда лозунг «завершения революции» приобрел чеканный вид: короля на плаху, «все злоупотребления будут жить до тех пор, пока будет жив король»22. Но бросившему этот клич мастеру революционного слова и дела якобинцу Сен-Жюсту уже через год с небольшим придется самому сложить голову на плахе, сказав незадолго перед этим: «Сила вещей ведет нас по-видимому к результатам, которые не приходили нам в голову ...»2i
Живая действительность уже с первых дней революции оказалась куда сложнее «ясных представлений» и «чеканных лозунгов» ее вождей. Крестьянская война, развернувшаяся с июля 1789 года, стала угрожать не только дворянам, но и многим буржуа, ставшим в ходе революции зе-  * *~1 Saint-Just. Discours ct rapports. Paris. 1957, p.84.
* Ibid, p.145.
33


мельными собственниками. Голодные санкюлоты восставали не только против аристократов, они громили спекулянтов — торговцев хлебом, сахаром, мылом. Все больше озлоблялись имущие слои, недовольные реквизициями, мобилизациями и всякими ограничениями и опасностями.
Несогласия раздирали Национальное собрание, ставшее из Учредительного Законодательным, затем Конвентом. Они были вызваны уже соперничеством фракций и вождей, по-разному представлявших себе сооружение великого Здания Свободы; но все борющиеся стороны как-то пытались сводить свою борьбу к единственному элементарному противопоставлению: партия «свободы» против партии
«изменников-интриганов». Волнения же народа политики списывали либо за счет «анархии», либо за счет «подстрекателей», разумеется, подкупленных «Питтом» или «Кобленцом»24, что было почти всегда обвинением голословным...
Подчеркнем факт наиважнейший: громадное большинство
«патриотов», вовлеченных в 1789 году в водоворот политической борьбы, не являлись ни сторонниками насилия, ни почитателями террора, их девизом была «всеобщая свобода», не знавшая исключений даже для свергаемых врагов. Гуманистическое Просвещение воспитало будущих вождей революции в убеждении, что камни тюрем, созданных «деспотизмом», не могут идти на закладку «храма свободы». Из радикальных публицистов лишь единицы поначалу настаивали на необходимости террора (скорее, угрозы террора). Это был (парадокс истории!) тот самый Камилл Демулен, который станет в год II вожделенной им Республики ярым обличителем режима всеобщей подозрительности и необузданного терроризма якобинцев. А еще осенью 1789 года будущий автор «Старого Кордельера» выпустил куда менее заметное «Обращение фонарного столба (!) к парижанам», где во, всеуслышание объявлял подозрительность «матерью безопасности»^ Демулену вторил Марат. В начале 1790 года («Призыв к нации») он предупреждал, что разбивший оковы и обретший оружие народ опьянен «ложным торжеством» первых побед и напрасно вложил свою судьбу в руки «низких интриганов» в Национальном собрании. Публицист призывал к его перманентным чисткам...
Но если эти максималистские обращения не встретили особого сочувствия в стане «свободы», то, напротив, вожди роялистского стана сразу же взяли курс на вооруженную расправу и с непокорным Национальным собранием, и с взбунтовавшейся «чернью».
Восстание 14 июля 1789 года, как и последовавшее за ним октябрьское возмущение 1789 года, спасает нацию от грозивших ей контрре¬
24 Уильям Питт Младший — премьер-министр Великобритании, ярый враг Французской революции. Кобленц — центр контрреволюционной эмиграции.
34


волюционных переворотов ценой немногих жертв. Но даже самые решительные из демократов испытывали странную смесь боли и радости при виде кровавых празднеств парижского простого люда.
«Не знаю, с чего начать это письмо, бедная моя женушка.., — сообщает из Парижа в провинцию будущий вождь «Заговора равных» Гракх Бабёф в день взятия Бастилии. — Не веришь своим глазам». Началось восстание 14 июля 1789 года, рассказывает он, с распространившихся по столице слухов о гигантском заговоре графа д’Артуа и других принцев с целью уничтожить «большую часть парижского населения, а остальных обратить в рабство». Желая отомстить «за это коварство», народ не знал пощады. За смертью коменданта Бастилии маркиза де Лоне и «разрушением этой адской тюрьмы» последовала смерть купеческого старшины Флесселя, затем смерть Фулона, который должен был заместить уволенного королем Неккера, затем смерть его зятя Бертье де Совиньи, интенданта Парижа. «Г-н Фулон был арестован, отведен в ратушу и по выходе из нее повешен. Тело его волокли по улицам Парижа, затем растерзали на куски, а его голову воткнули на острие пики, несли до Сен-Мартенского предместья». Там к этой голове под торжественный гром барабанов присоединили голову растерзанного Бертье де Совиньи. «О! Как больно было мне видеть эту радость!» — живописует кровавые сцены народной расправы Бабёф. Примечательны следующие строки: «Я понимаю, что народ мстит за себя, я оправдываю это народное правосудие, когда оно находит удовлетворение в уничтожении преступника, но может ли оно теперь не быть жестоким? Всякого рода казни, четвертование, пытки, колесование, костры, кнут, виселицы, палачи, которых развелось повсюду так много, — все это развратило наши нравы! Наши правители вместо того, чтобы цивилизовать нас, превратили нас в варваров, потому что они сами таковы. Они пожинают и еще будут пожинать то, что посеяли». Все это будет иметь, «по-видимому, страшное продолжение: мы еще только в начале»25.
Страшное продолжение: идея диктатуры обретает плоть и кровь
Множившимся как со стороны аристократии, так и со стороны масс попыткам силой, кровью решать великие проблемы революции «конституционалисты» в Учредительном собрании противопоставят «средний путь» компромиссов, отливая в формулы «законов» итоги
Бабёф Гракх. Сочинения.Т. I. М., 1975, с.231—232.
35


политической борьбы. Впрочем, они тоже применяют силу, но уже ради сохранения «порядка» и «закона» (вспомним хотя бы расстрел солдат-мятежников в Нанси в августе1790 года или разгон роялистских сборищ в Жалесе в феврале 1791 года). Но эти кровопролития пока не нарушают всеобщего национального восторга. Первая годовщина взятия Бастилии была отмечена 14 июля 1790 года грандиозным празднеством на Марсовом поле в Париже. 400 тысяч зрителей любовались шествием федератов — «братьев», прибывших со всех концов страны, а также присягой депутатов Национального собрания на верность нации, закону и королю.
К осени 1791 года «либеральный» цикл революции был близок к завершению. Стоящие у власти круги идут на сделку с монархией. Расстреляв 17 июля 1791 года петиционеров на Марсовом поле, требовавших отречения от власти изменника-короля, они проявляют полную готовность обуздать любую «анархию». И если через год- полтора Франция стала республикой, а король оказался на плахе, то главной причиной тому была незавершенность революционного процесса.
На одном полюсе — растущее возмущение «низов», которым новоявленные «отцы отечества» обещали, но так и не дали «свободу» (три из семи миллионов граждан отстранены от участия в политической жизни; феодальный порядок, «окончательно упраздненный» в августе 1789 года, все еще существует в форме выкупа части повинностей; обостряющийся финансовый кризис бьет по неимущим). На другом полюсе — растущее сопротивление аристократии, у которой отняли верховную политическую власть, ряд сословных привилегий, но не надежду обрести их вновь. У аристократов — поддержка монархов Европы, в их руках командные должности в армии; церковь в лице «неприсягнувших священников» продолжает толкать к монархии массы крестьян. В центре—стремление буржуазных кругов удержать уже добытое: власть, пущенные в распродажу церковные земли, свободу от в делах промышленности, земледелия и т.п.
Что касается инициативы в развязывании гражданской войны, то она шла «справа». Королевская партия делает в 1791—1792 годах все, начиная от организации интервенции, министерских интриг и кончая лицемерной поддержкой внешнеполитических жирондистских авантюр, лишь бы поставить насилие в повестку дня. Но дождалась она ответного революционного насилия...
Начавшаяся революционная война с интервентами— «тиранами» Европы — придавала политической борьбе все более жесткие формы. Первым крупным проявлением терроризма была знаменитая сентябрьская 1792 года «чистка тюрем» в Париже. Она стоила жизни тысяче с лишним заключенным — не только «неприсягнувшим священникам»,
36


аристократам, но и массе мелких уголовников, воров, фальшивомонетчиков и т.п. Даже «крайние» революционеры вроде бы не принимают крайностей ими же развязанных (!) избиений. Марат признавал: «топор поражает без различия всех виновных, смешивая мелких престуцников с крупными злодеями»26. Но те же «крайние» революционеры подчеркивают спасительность сентябрьских убийств: «Этот акт правосудия (!) оказался неизбежным, чтобы сдержать путем террора легионы предателей, скрывающихся в стенах Парижа, в тот момент, когда народ уходил на врага, — гласил циркуляр Дантона. — Мы не сомневаемся, что вся нация после стольких измен, поставивших ее на край гибели, поспешит применить это необходимое средство общественного спасения»27. Марат смотрел дальше, чем Дантон, он уже готовился к народной расправе не только с легионами «заговорщиков», но и с нерешительными, «заседающими в сенате»28.
Резко осложнила ситуацию во Франции война, объявленная «тиранам Европы». Она породила комплекс «национально-патриотических» идей, перевернула всю дипломатию, изменила роль военщины в стране, вызвала нечто вроде пропаганды идей «общеевропейской революции». На пропаганду откликнулись «друзья свободы» — публицисты и клубисты в Бельгии, Германии, Испании. Поскольку же сами по себе они были слабы, то союзы с ними «свободной» Франции пришлось подкреплять оккупационными режимами! Эмигрировавшие же во Францию зарубежные «апостолы свободы» получали там не только права гражданства, но и места в Конвенте, помогая разжиганию революционных страстей (Томас Пейн, Анахарсис Клоотс, Георг Форстер и др.).
Настоящую кровавую вакханалию Франция увидела после двух последовавших друг за другом революций. Революция 10 августа 1792 года учредила во Франции республику и отправила на плаху Людовика XVI. После революции 31 мая—2 июня 1793 года сменились линии противоборства. Теперь уже на первый план вышли распри Жиронды и Горы, затем распри Революционного правительства с вожаками санкюлотов и «снисходительных». Войну с «тиранами Европы» дополнила отныне непрекращающаяся резня в самом «республиканском стане».
Для этих, да и более ранних фаз процесса, характерно появление во Франции вместо прежней «анархии» соперничавших друг с другом многообразных властных структур и лиц. Генералы действующей ар¬
гь Марат Ж-П. Избр. произв. ТЛИ, М., 1956, с.159.
Цит. но: Матьсз А. Французская революция. Т.Н, Жиронда и Гора. М..1929, с.39 (курсив наш.—Авт.)
"* Марат Ж-П. Указ.соч. с.203.
37


мии — Лафайет, Дюмурье, Кюстин, — отличались от Бонапарта 6ез1 дарностью, но предвосхитили его необузданным властолюбием. Лафайет и Дюмурье постоянно вмешивались в парижские распри, а «измена Дюмурье» дала повод для избиения монтаньярами в Конвенте жирондистской фракции Бриссо. Собственно с «измены Дюмурье» обвинения в связях с «врагами народа» стали главным орудием сокрушения любого политического соперника. В 1853 году в полемике с мелкобуржуазными демократами Маркс справедливо напомнит о слепоте так называемого революционного чувства, к которому апеллировали в свое время якобинцы и которое в «момент высшего напряг жения изобрело lois des suspects (закон о подозрительных. — Авт. ) и заподозрило даже таких людей, как Дантон, Камилл Демулен и Ана-^ харсис Клоотс, в том, что они сделаны из «теста» предателей». Энт гельс в 1877 году выделит особое искусство Робеспьера в изобретении разных «врагов народа». Манеру «забрасывания камнями» противников Энгельс прямо поименует робеспьеровской: «этим методом, заимствованным у блаженной памяти Максимилиана Робеспьера, Бакунин владел в совершенстве»29.
Выделим ряд центров, которые правили в стране после революций 10 августа 1792 и 31 мая—2 июня 1793 года. Это Конвент и правительство (сначала Исполнительный комитет, затем Комитеты национального спасения и национальной безопасности). Это повстанческая Коммуна Парижа — главное действующее лицо в революциях 10 августа 1792 и 31 мая—2 июня 1793 годов. Появление Коммуны ознаменовалось смертельной борьбой с нею вождей Жиронды; напротив, вожди Горы — и Марат, и Робеспьер, и Дантон —- опирались главным образом на Коммуну Парижа. Добавим, что «центр» соперничал с «местами». Со времен Конвента широко практиковалась посылка в провинции чрезвычайных комиссаров Конвента, наделяемых обширными полномочиями (контроль за генералами, поддержание революционного духа в войсках, снабжение Парижа и армий, подавление «самовольничающих» департаментов и городов). А поскольку никто не мог предвидеть всего многообразия ситуаций, то начинали играть главную роль интуиция, хватка, решительность комиссаров. Некоторые из них, такие как Сен-Жюст, Барер и другие, проявляли чудеса изобретательности, да и беспощадности. Не забудем, что с первых дней революции Париж наводнили «самоуправляемые» секции, затем в столице и провинции стали расти как грибы народные общества и клубы. К примеру, Якобинский клуб заимел филиалы по всей стране, клуб Кордельеров взял на себя функции революционного надзора: на его бумагах
29 	Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения. Т.9, с.ЗОЗ; т.28, с.242.
38


было изображено «бдительное око», следившее как за проступками избранников народа так и вообще должностных лиц.
Властные структуры обрастали всяческими комиссиями, комитетами надзора, революционными трибуналами. Будучи созданы под влиянием чрезвычайных ситуаций, эти карательные органы то функционировали, то ликвидировались, то воссоздавались вновь по решению тех или иных властей.
Выделим в этой мозаике и такую деталь: после 10 августа 1792 года заметной фигурой на политической арене некоторое время оставался Людовик XVI, интриги вокруг него, которые плели вожди Жиронды, да и Дантон, занимают почетное место в «Историях» революции. Но здесь все преблагополучно завершилось казнью короля на площади Революции 21 января 1793 года. Король был осужден на смерть Конвентом, в зале которого бесновалась возбужденная толпа плебса.
Реальная жизнь проделывала порой злые шутки над творцами новых институтов власти. После 10 августа 1792 года воплотилась в жизнь давняя мечта Робеспьера— стране было даровано всеобщее избирательное право (женщины, правда, в счет не шли). Но увы! «Суверенитет нации» оказался мифом. Республиканцы поспешили отстранить от голосования роялистов. Самое же главное, громадная масса крестьян в голосования почти не участвовала. Навязанная жирондистами двухстепенная система выборов обеспечила поначалу доминирование партии Жиронды в Конвенте. Жиронде обычно приписывают защиту интересов имущей части нации (крупных буржуа, даже аристократов); противостоящую ей партию Горы объявляют выразительницей интересов средней буржуазии, менее состоятельных слоев. Пусть так, но неизвестно как определить по классовому раскладу многочисленный центр Конвента, именуемый то «равниной», то «болотом»? «Болото» во внешнеполитических акциях поддерживало Жиронду, во внутрипартийных склоках — Гору и Коммуну Парижа...
Разумеется, мы говорим о «партиях» условно. Вожди Жиронды были завсегдатаями элитарных салонов, вроде салона жены вождя Жиронды г-жи Ролан или салона г-жи Доден; принятые в «салонном» (потайном) порядке решения затем доводились до сведения жирондистов в Конвенте. Напротив, тот же Якобинский клуб заседал открыто, принимал решения демократично — большинством голосов. Он явно набирал авторитет, а одновременно падал авторитет Жиронды.
Классовый анализ не может «покрыть» всю гамму политических интересов, поскольку не следует забывать об интересах самих «фракций» и «лиц», главенствующих в политике. Как всегда и во все времена каждая из фракций, ее лидеры прежде всего заботились о собственном интересе. Как только те или иные «вожди» захватывали ключевые посты в механизмах власти, они тут же «тащили» за собой
39


своих приближенных или просто собутыльников. Тот же А.Матьез отмечает, что «сотрапезники г-жи Ролан и г-жи Доден» приберегали для друзей все наиболее значительные «места». Это поначалу в об- щем-то «невинное» явление обрело «социологическое измерение», если можно так выразиться, при Бонапарте: возникло «новое дворянство», неотделимое от наполеоновской бюрократии. Около государства «кормился» исследованный Марксом громадный паразитический слой. При бонапартизме вся межпартийная и личная борьба за преобладание «своего» корыстного интереса маскировалась видимостью борьбы за «общее благо»30.
Были, правда, и вполне бескорыстные вожди, вроде незадачливого «Неподкупного». Но и для Робеспьера «общее благо» оказалось в конце концов прикрытием целенаправленного стремления заполучить в свои руки всю власть, дабы иметь возможность навязывать всем «свою» волю, «свое» хотение, «свое» понимание событий, «свои» решения, при физическом устранении соперников!
Сама логика политической борьбы во Франции вела к появлению именно диктатора на сцене истории, хотя в общественном мнении Франции в то время господствовали «антидиктаторские» настроения. Уже в 1792 году Дантон и Марат почти открыто станут защищать принцип диктатуры: надо было бороться и с изменниками вроде Дюмурье и снова сплачивать силы нации на отпор внешнему врагу. Дантон заявит 25 марта 1792 года: «Я считаю, что республика, преследуя диктаторов, не только имеет право, но даже обязана создавать грозную власть (т.е. диктатуру! — Авт.)». Тому же Дантону принадлежит весьма счастливая идея окончательного оформления и расширения прав оставившего по себе такую кровавую память и отправившего его самого на эшафот Революционного трибунала31.
6 апреля 1793 года в речи о создании Комитета общественного спасения, произнесенной в Конвенте, Марат почти прямо провозгласит необходимость диктатуры для борьбы с монархами Европы (собственный был уже обезглавлен!): «Нужно силой установить свободу, и пришло время, когда нужно на мгновение создать деспотизм свободы (!) для того, чтобы покончить с деспотизмом королей». Любопытно в речи Марата не только указание на «временность» данного учреждения, но и выпады против ... «диктаторов-жирондистов». «Вас пугают этим Комитетом, вам говорят, что это диктатура. Но диктатура означает передачу всей полноты власти одному лицу, перед которым безмолвны все законы. Наоборот, этот Комитет вам подчинен и вы
30 Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения. Т. 17, с.522.
31 См. Фридлянд Ц. Дантои.М.,1965, с.163; Революционный трибунал в эпоху Французской революции.4.1. Пг.1918, с.49—52.
40


сохраняете право его роспуска»32. Забегая несколько вперед, отметим, что Марат выявил некоторые из предпосылок грядущего ниспровержения якобинской диктатуры: сыграет роль формальная подчиненность кучки вождей-террористов, «триумвирата» (Робеспьер, Сен- Жюст, Кутон) Конвенту...
Кровавые дела творились не только в политических верхах: в трясину гражданской братоубийственной войны все глубже погружался с 1793 года народ Франции. Восставшие вандейские крестьяне, свидетельствует Матьез, носившие на куртках изображение «сердца Иисусова», истребляли «еретиков» — «патриотов» и «революционных буржуа» — воистину по-христиански. К примеру, «в Машекуле, прежней столице области Рес, бывшим сборщиком податей Сушю были организованы избиения, продолжавшиеся больше месяца и стоившие 545 человеческих жизней. Председателю дистрикта Жуберу отрезали кисти рук, а затем убили его вилами и штыками. Несколько патриотов зарыли живыми в землю. В один день, 23 апреля, 50 буржуа, связанные наподобие четок, были расстреляны на соседнем лугу»33.
Ответный терроризм был не менее беспощадным, он зависел как от размаха мятежей, так и от темперамента комиссаров Конвента. «В Нанте комиссар Конвента Каррье, — сообщает Собуль,— приказывает в декабре и январе (1792—1793. — Лет.) потопить в Луаре без суда и следствия от 2 до 3 тысяч человек — неприсягнувших священников, подозрительных, бандитов и уголовников. В Бордо репрессии возглавляет Тальен. В Провансе — Баррас и Фрерон, которые организуют массовые казни в Тулоне. В Лионе ... 12 октября, по докладу Баре- ра, Конвент решает разрушить город ... Если Кутон удовлетворился разрушением нескольких зданий на площади Белькур, то прибывшие туда 7 ноября Колло д’Эрбуа и Фуше организуют массовые репрессии. Комиссия народной юстиции заменяется — ввиду ее чрезмерной снисходительности — Революционной комиссией, которая выносит 1667 смертных приговоров; слишком медлительная гильотина дополняется расстрелами из ружей и пушек»34.
Важнейший факт: оборотной стороной единства действий «патриотов» с первых же дней революции становится страх. Страх подвергнуться преследованиям возбужденных масс сделал «радикальными» многих из наиумереннейших членов Генеральных штатов, затем Учредительного собрания в 1789 году. Тот же страх царил в стенах и достаточно умеренного Законодательного
32 	Марат Ж.-П.Указ.соч.. с.289.
Матьез А. Французская революция. Т.П, с. 185—186.
м Soboul A. Precis d'histoire de la Revolution fran^aisc. Paris., 1964, p. 283.
41


собрания в 1791—1792 годах. Страх царил впоследствии в стенах чуть полевевшего Конвента 1793 — первой половины 1794 годов. Страх перед разъяренной толпой плебеев заставлял депутатов Конвента отправлять короля или жирондистов на плаху, а членов Революционного трибунала — оправдывать «друга народа» Марата. «Присяжные, — констатирует историк Ф. Шлоссер, — подобно Конвенту, действовали под влиянием ужаса, потому что по закону 26 июня они должны были подавать голоса вслух, следовательно или осуждать других, или подвергать опасности самих себя». Шлоссер поднимается и до выявления подобных «движущих сил» в общенациональном масштабе: «Энтузиазм к возрождению нации или, вернее, страх подвергнуться обвинению в недостатке патриотизма, был так велик, что даже самые рассудительные люди находили нужным принимать тон самой горячей оппозиции»35. Приметим этот момент: «Ужас — Энтузиазм» был фундаментом и нашего сталинизма в его тоталитарной фазе ...
«Кровожадный» Марат и его наследники
Выскажем и некоторые соображения о плебейских вождях.
А.З. Манфред в своем Предисловии к «Избранным произведениям» Марата напомнил, что в дни Французской революции не было другого ее лидера, на которого обрушивался бы такой поток брани, как на самозванного «Друга народа». Затем, добавляет Манфред, манера «хулить и поносить» Марата стала традицией французских, английских, немецких историков вроде Лоренца Штейна, Карлейля, Терно, Тэна, и даже объективного Жоржа Лефевра. Литературу, занимавшуюся «глумлением» над памятью «кровожадного ветеринара»,
А.З. Манфред считает недостойной разбора — «литература подобного рода давно находится за пределами науки». Но мы полагаем, что за «пределами» науки, скорее остаются построения самого Манфреда, просто воспевающего Марата и даже критикующего его ... за недостаток левизны: «В оценке движения «бешеных», отражавшего нужды плебейских масс Парижа, Марат занял совершенно неправильную позицию»36. Но достаточно обратиться к текстам Марата, Жака Ру, чтобы понять, от какой сложной проблемы «ускользнул» наш видный историк...
35 Шлоссер Ф.К. История восемнадцатого столетия...Т.5, СПб.,1859, с.404, 386,197 п др.
:к См.: Марат Ж.-П., Избр.произв. T.I, с.8 — И; т.Ш, с.403.
42


Незадолго перед смертью, нарисовав «портрет Жака» и «его собратьев» Варле и Леклерка, Марат объявил: эти «лжепатриоты более опасны, чем аристократы и монархисты». Пробираясь к руководству секциями или народными обществами, они становятся «самым страшным бичом, с которым мы должны бороться для торжества свободы». Чем вызвано негодование «Друга народа»?
Сведений о Варле Марат практически не имел; нападки на Леклерка смехотворны: он «трижды менял костюм», чтобы производить «большее впечатление» (!) и т.п. Но яростные нападки Марата на Жака Ру основаны на их близком личном знакомстве. «О нем я могу говорить точно», — специально подчеркивает Марат. Он и свидетельствует: «аббат Реноди, так называемый Жак Ру, начал свою революционную карьеру с обмана», присвоив себе имя убитого кюре из Исси, «честного священника», а патриотом стал с целью «получить епископство, как и аббат Фуше», сказав Марату: «Не думайте, что я верю в религию; я знаю, что это сплошная ложь, но это мой заработок, и никто лучше меня не умеет разыгрывать священную комедию». «Эти слова меня ужаснули.., — пишет Марат, — этот человек стал ясен для меня ... »
Не будем решать вопрос, кто прав— Марат ли в обличениях «безнравственного, беспринципного священника», или Жак Ру, ответивший «Другу народа» брошюрой «Жак Ру — Марату», где эта же беседа изложена так: «Говоря об аббате Фуше, я заявил тебе, что он лицемер и роялист, и я не только не говорил, что я, подобно ему, мог бы получить епископство за свой патриотизм, но я, напротив, дал тебе понять, что я хочу отказаться от своего сана».
Оба участника разговора давно мертвы, но вот объективные данные о Ру. Его писания отличает и большая эрудиция, и пламенная страсть. Что же касается его нравственных устоев (как и устоев Леклерка), то сразу же после убийства Марата 13 июля 1793 года жирондисткой Шарлоттой Корде и Ру, и Леклерк, «оклеветанные» Маратом, поспешат присвоить своим газетам ... название его газеты. Кстати, объявился и третий издатель «Публициста Французской республики друга народа» (фамилия не установлена). За этими тремя «друзьями народа», тянувшими песню: «Марат не умер», сорвем маски с «предателей», последовал Эбер. «Между народными газетами началось состязание, — свидетельствует А. Собуль, — часто носившее демагогический характер». Оно «усилило санкюлотовское Движение»37.
17 Собуль А. Парижские санкюлоты во время якобинской диктатуры. М, 1966, с.60, 77,78; см. также Собуль А. Из истории Великой буржуазной революции 1789—1794 годов и революции 1848 года во Франции. М. 1960.
43


Корректный Манфред со «всей дружеской откровенностью и прямотой» правит А.Собуля отбрасывая «спорные» мысли его капитального труда. Но мы позволим себе сделать такое заключение о яростном предсмертном выпаде Марата против «лжепатриотов, более опасных, чем аристократы». «Друг народа» уловил — на примере Жака Ру — сам тип плебейского революционного карьериста, надевающего «патриотическую маску».38
«Революция как Сатурн — она пожирает собственных детей»
Фраза эта, взятая из выступления в Конвенте 13 марта 1793 года жирондиста Бернье, стала крылатой, а великий испанский художник Гойя воплотил ее в своей знаменитой картине. Картину эту не любили в советское время воспроизводить у нас в юбилейных пособиях по Французской революции — героическая, парадная живопись тех куда более интересовала авторов. Но по этой восторженной живописи никак нельзя было почувствовать кровавую, трагическую, страшную сторону процесса, вскрыть измену якобинцев-робеспьеристов завету их учителя Жан-Жака Руссо: «ничто на земле не стоит цены крови человеческой».
Тенденция терроризма стала отчетливо выявляться еще в сентябре 1793 года, когда возмущения «бешеных» казалось вот-вот опрокинут революционный Конвент. Реакция правительства, возглавленного к этому времени Робеспьером, была продиктована стремлением удержать в своих руках власть, направив вместе с тем всю энергию «плебса» (да и более широких слоев «нации») против мятежников, да и внешнего врага. Аграрные преобразования были завершены в первые же дни существования Революционного правительства. Уже с осени стала выкристаллизовываться тактика Робеспьера. Революционное правительство брало на себя выполнение той программы, которая выдвигалась идеологами плебса, — оно пошло (не без колебаний) на введение твердых цен на предметы первой необходимости, приступило к массовой мобилизации населения в армию, поставило революционный террор в повестку дня (А.Матьез считал: именно «общий максимум повлек за собой организацию террора»). Но, приняв эти неотложные меры правительство немедленно приступило к физической ликвидации плебейских вождей (Ру, Леклерка, Варле и др.) и, что еще более существенно, к преследованию массовых организаций, которые оказывали им поддержку. Важнейшим средством осуществле-
38 Марат Ж.-П. Избр. произв. ТЛИ, с.332.
44


ни я и оправдания этих расправ оказалось то самое террористическое законодательство, которого добивались «бешеные»! Весной 1794 года тот же прием Робеспьер и Сен-Жюст применят к наследникам «бешеных» — эбертистам.
Но поскольку якобинское правительство — частично по своей воле, частично против нее — принимало на себя осуществление плебейской программы, постольку в оппозицию к нему становились те имущие слои, интересы которых затрагивала система принудительных мер. Их идеологи — Дантон, Филиппо, Демулен — одобряя расправы с главарями санкюлотов, заключая ради этой цели временные союзы с робеспьеристами, в свою очередь начинают против Робеспьера и Сен- Жюста смертельную борьбу. Отправка «снисходительных» на гильотину становилась такой же неизбежностью, какой ранее была отправка «бешеных». Истинные мотивы расправ маскировались обычно ложными обвинениями. Тягостно читать речи и статьи вождей соперничающих фракций, изобилующие взаимными обвинениями в «измене», «связях» с центром эмиграции Кобленцом, английским премьером Питтом, или вспоминать отвратительную практику якобинских процессов-«амальгам» — предтеч сталинских «амальгам» еще более грандиозных размеров.
Якобинский террор не знал меры и доходил до верха произвола и бессмыслия. Вот распоряжение Робеспьера о расправе с революционером Томасом Пейном (после свержения Робеспьера оно было найдено среди его бумаг). «Потребовать, чтобы в интересах как Америки (!), так и Франции, Томасу Пейну был вынесен обвинительный приговор»39. Один росчерк пера диктатора и человек обрекался на казнь (уцелел он случайно. — Авт.)! Всего во Франции было гильотинировано до 17 тысяч человек, еще 17 тысяч погибли в тюрьмах, томилось в тех же тюрьмах (данные расходятся) от 200 до 500 тысяч «подозрительных».
Нарастанию лавины репрессий способствовала и экономическая политика революционного правительства. Поскольку ему пришлось опереться на поддержку плебейских масс, то его законодательство, революционная практика стала задевать интересы предпринимательских, буржуазных слоев. Жестко регламентируя законами о максимуме сферу товарного обращения, в известном смысле «управляя» рынком, Революционное правительство все же не уничтожило свободу предпринимателя в производственной сфере, денежное обращение.
Но заставить расстаться «свободного» владельца фабрики или крестьянина-собствениика с большей частью произведенного продукту подавить его «частный интерес» вообще нельзя было никаким дру¬
u Приведено в кн.: Пейн Томас. Избр. соч., М, 1958, с. 297.
45


гим способом, кроме террора. «Чтобы проводить законы, нарушающие все частные интересы — пишет Матьез — потребовалось усилить диктатуру центральной власти, систематизировать ее, охватить всю Францию армией полиции и солдатских постоев, уничтожить все свободы, контролировать через Центральную продовольственную комиссию почти все сельскохозяйственное и промышленное производство страны, без конца прибегать к реквизициям, захватить в свои руки транспорт и торговлю. Потребовалось насаждать повсюду новую бюрократию, чтобы пустить в ход громадный аппарат снабжения, ввести нормирование потребления при помощи карточной системы, прибегнуть к помощи домашних обысков, заполнить тюрьмы «подозрительными», заставить гильотину работать перманентно». «Социализм как правительство» (СПб.,1884) — так назовет якобинский режим Ипполит Тэн. «Всепоглощающий Левиафан» — скажет о сменившем якобинизм бонапартизме Н.Г.Чернышевский.
Для понимания исхода якобинского терроризма важен учет сдвигов, которые происходят с осени 1793 года в организации системы репрессивных мер. До этого террор был одновременно и стихийным, и организованным, один подпитывал другого.
Но уже с сентябрьских убийств 1792 года Дантон, а за ним другие вожди Горы начинают все более решительно использовать «народные расправы» для достижения тех или иных правительственных целей. И в то же время террор берется на вооружение правительством, причем массы начинают со временем — чем дальше, тем больше — отстраняться от его проведения и от политики вообще.
Революционное правительство Робеспьера (известный «триумвират»: Робеспьер, Сен-Жюст, Кутон) заседало — новый в революции момент ! — за закрытыми дверями. Покорный же ему Конвент штамповал — после очередной речи того или иного из «триумвиров» — его предложения, издавал все новые и новые обвинительные декреты (Демулен сравнит их в «Старом кордельере» с римскими проскрипциями). Карательные органы становятся чисто правительственными органами, их сотрудники— платными чиновниками. Параллельно шло сужение демократии как в центре, так и на местах. Комитеты освободились на несколько месяцев от стеснявшей их оппозиции. Столь неспокойный прежде Конвент, свидетельствует Матьез, соглашался теперь на все, что ему предлагали... Начиналась настоящая диктатура правительства. Парижские власти были очищены и составлены из «верных людей». Народные общества секций, умножившиеся за лето 1793 года, но заподозренные в том, что состояли из большого числа аристократов (!), исчезли затем под давлением якобинцев. Помимо секционных трибун, открытых два раза в декаду, существовала только одна свободная трибуна, трибуна якобинцев. Но эта трибуна была под
46


надзором и занята большую часть времени чиновниками из Революционного трибунала и различных управлений. А вот самый важный вывод Матьеза: «Новая террористическая бюрократия завладела всеми местами. Злоупотребления властью приняли такие размеры, что Дюбуа-Крансе предложил исключить бюрократию из клубов... Комитеты, особенно Сен-Жюст, видели зло, но были связаны по рукам и ногам. Кто остался бы в клубах, если бы из них изгнали чиновников? Основание режима сужалось по мере его концентрации... «Революция окоченела, — писал Сен-Жюст в предсмертном своем сочинении «Республиканские учреждения», — все принципы ослабли, остались только красные колпаки, прикрывающие интригу. Террор притупил преступление, подобно тому, как крепкие напитки притупляют вкус»40.
В таких условиях любая склока могла оказаться роковой для судеб Революционного правительства. Термидор — при том развитии событий, которому следовали якобинцы, — был неизбежен. Поражает и полное бездействие Робеспьера или Сен-Жюста в роковую ночь с 9 на 10 термидора, они уже не могли обратиться к массам, так как же гильотинировали их вожаков...
Знаем мы и другое: отправив якобинцев на плаху и решив заменить сверхцентрализованную террористическую диктатуру «равновесием властей», термидорианцы вскоре потерпели фиаско в этих начинаниях. Вынужденные избавляться как от угрозы слева, так и справа — от недобитых якобинцев и оживших было роялистов — они снова ухватились за те же авторитарно-террористические меры. Первая, затем вторая Директории наращивают централизацию власти и искореняют остатки народоправства. А затем на почве предельного обострения вражды полярных сил, более или менее «уравновешивающих» друг друга — этой, по Ленину, «классической почве бонапартизма» (Л. XXXIV, 49) — произрастет бонапартизм в классической же его форме. Опираться он будет на армию, ранее не участвовавшую во внутренней борьбе, и на всемогущую бюрократию вместе с «новым дворянством».
Бонапартизм — если брать суть процесса, — был своеобразной трансформацией вовне якобинского «деспотизма свободы». Конечно же, Империя Наполеона 1804—1814 годов — это не робеспьеровская Республика, но тот, кто прочтет превосходную статью И.Верцмана о литературных нравах времен Наполеона («Вопросы литературы», № 12, 1961 г.), будет ошеломлен почти полным совпадением идеологий «робеспьеризма», «бонапартизма» и «сталинизма». Главное же совпадение по сути — это диктаторская форма власти, абсолютное (если брать Наполеона и Сталина) единовластие. Ну, а перенесение
40 	Матьсз А. Французская революция. Террор. Т.Ш,М., 1930, с.159—160.
47


терроризма Наполеоном вовне (за пределы Франции) или систематическое применение его Сталиным внутри для отечественных нужд — это уже детали: история не любит буквальных повторов.
Наполеон рассматривал «государство как самоцель», подчиняя своей воле всю гражданскую жизнь общества, «деспотически подавляя либерализм буржуазного общества», нарушая и ограничивая интересы буржуазии, как только они приходили «в столкновение с его, Наполеона, политическими интересами». Но тот же диктатор укреплял устои буржуазного общества — «беспрепятственное развитие частных интересов», — будь то интересы получившего от революции землю крестьянства (его главная опора) или интересы обогащавшейся в его захватнических войнах буржуазии. Больше того, он удовлетворял «до полного насыщения эгоизм французской нации»41.
Авантюристические захватнические войны погубили Империю. Военное счастье изменило великому полководцу в России, в сущности Бородино открыло дорогу Реставрации и «белому террору» во Франции. Но никакая реакция не могла перечеркнуть основные результаты революции, отнять богатство у новых буржуа и землю у обретших ее крестьян. В сущности, потеряла власть над нацией сама идея «божественного права короля» — Людовик XVIII, по рекомендации Александра I, 2 мая 1814 года «октроировал» «Хартию 1814 года», признав (во многом еще формально) представительную форму правления с двухпалатным парламентом, свободу совести, право на продажу приобретенных имуществ. А еще в период владычества Наполеона I в Европе то же буржуазное право перешагнуло границы Франции — в некоторых германских государствах, Италии и Варшавском герцогстве действовал французский Гражданский кодекс (т.н. «кодекс Наполеона»). Сам Наполеон, уже будучи сослан на остров Святой Елены, раздумывая над содеянным, посчитал: «Моя истинная слава не в сорока сражениях, выигранных мною; Ватерлоо их все зачеркнуло. Но не будет и не может быть забыт Гражданский кодекс»42  *.
Ф.К.Шлоссер отметит, что эпоха Реставрации и Второй Империи Луи Бонапарта 1851—1870 годов перечеркнет большинство завоеваний революции: «Из 2500 законов, изданных Конституционным собранием, до нашего времени (т.е. до середины XIX века. — Авт.) сохранилось едва 25) ...» И все-такн восстанавливались только «пустые формы старины», сущность нового порядка (мы именуем его буржуазным) была уже незыблемой44.
41 См. Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения. Т.2, с.137—138.
42 Цит.но: Манфред А.З. Наполеон Бонапарт. М.,1988, с. 415.
13 Шлоссер Ф.К. История восемнадцатого столетия... Т.5,с.96,388—389.
48


Величие результатов Французской революции ныне общепризнано. Но в исторической науке уже два столетия дебатируются вопросы: а был ли исторически неизбежен тот кровавый путь, которым пошла Франция в 1789 году? Если да, то не слишком ли большую цену заплатила Европа за полученный результат? Какие «разумные уроки» можно вообще извлечь из краха «Века Разума»? Почему люди, возглавлявшие поход «свободы» против деспотизма, сами же сотворили «деспотизм свободы» и были погребены под его обломками? В России на эти вопросы пытались ответить А.Н.Радищев и Н.М.Карамзин.
Очерк второй
А. Радищев: «дорогу проложить, где не бывало следу»
«Радищев — поистине колоссальная фигура», — писал Гр. Гуковский, знаток просветительской литературы, погибший в сталинских застенках (см.: P.,1, III). Он писал о борце редкого мужества, писателе и мыслителе, не уступавшем по силе ума лучшим мыслителям своей эпохи. Всей жизнью Радищев подтвердил верность вписанному в «Путешествие из Петербурга в Москву» кредо: «Истина есть вышшее для нас божество, и если бы всесильный восхотел отменить ея образ, являяся не в нем, лице наше будет от него отвращенно» (Р., I, 390).
«Просвещенный абсолютизм» или революция?
XVIII век принято именовать «Веком Просвещения». Но, принимая это определение, не будем забывать об эволюции просветительских идей, резких их изломах, связанных с переходом мысли в дело, разных направлениях просветительства, наконец, его поразительных превращениях. Просвещение служило не только воспитанию будущих вождей антифеодальных революций. Его идеи пытались использовать Для подновления феодальных порядков монархи Европы: Фридрих II, Иосиф И, Екатерина II, первые министры Португалии, Испании, Италии”.  *См.: Dcr Aufgeklartc Absolutismus. K6ln,1974.
49


Враждебность «просвещенного абсолютизма» «свободе» лучше всего доказала политика Екатерины II. Вывезенная из крохотного германского государства княжна София-Августа-Фредерика Ангальт-Цербская стала императрицей громадной Российской Империи. Она не только не погибла в заговорах двора, но с помощью гвардейских офицеров отправила в 1762 г. на тот свет слабоумного супруга Петра III.
Обладая философским складом ума и громадной начитанностью, Екатерина сделалась настоящим «философом на троне». Она завязала дружескую переписку с величайшими светочами XVIII века — Вольтером, Даламбером, Дидро (последний даже посетит Россию). В Петербурге Екатерина основала Вольное экономическое общество, объявив в 1766 г. Всеевропейский конкурс на тему: «Что полезнее для общества, чтоб крестьянин имел в собственность землю или токмо движимое имение и сколь далеко его права на то или иное имение простираться должны?». Она собрала в конце 1760-х годов Комиссию о сочинении проекта нового Уложения, первый «русский парламент», как назовет его В.Н. Бочкарев45. Для нее Екатерина составила пресловутый «Наказ» — грандиозную компиляцию из трудов Монтескье, Беккариа и других законоведов, подправленную в самодержавном духе. В «Наказе» она провозглашала: «...Боже сохрани, чтобы после окончания сего законодательства был какой народ больше справедлив, и следовательно больше процветающ на земли: намерение законов НАШИХ было бы не исполнено: несчастие, до которого Я дожить не желаю»46.
В 1769 г. Екатерина начинает издавать еженедельный сатирический журнал «Всякая всячина», поощряя русских литераторов следовать ее примеру.
Никаких непосредственных результатов либеральные затеи Екатерины (исключая разве секуляризацию церковных земель) не принесли, все они были оборваны, число крепостных в ее правление росло с каждым годом. Потопленная в крови Крестьянская война, руководимая Пугачевым, лучше всего доказала цену фраз о «блаженстве» страны и народа. Свое правление Екатерина II заканчивала призывами подавить революцию во Франции: «Безначалие есть злейший бич, особливо когда действует под личиною свободы, сего обманчивого призрака (!) народов. Европа скоро погрузится в варварство, если не поспешать ее от онаго предохранить ... Благочестие к се¬
45 Бочкарев В.Н. Вопросы политики в русском парламенте XVIII века...По материалам Законодательной комиссии 1766—1768. Тверь,1923.
46 Наказ императрицы Екатерины И, данный Комиссии о сочинении проекта нового Уложения. СПб., 1907, с. 141.
50


му возбуждает, религия повелевает, человечество призывает и с ними драгоценный и священные права Европы сего требуют»47. Смерть помешала ей выполнить свой призыв ...
И все же случилось и нечто неподвластное императрице: в почву России были брошены семена ее будущих преобразований. Пусть ни одно из либеральных начинаний 1760-х годов не будет выполнено к концу века, о чем напишет Радищев в своем «Путешествии...». Но превосходящий «по широте и определенности» все предшествовавшие проекты XVIII века проект Радищева из главы «Хотилов» его «Путешествия ...» стимулирует аграрно-либеральный поиск в России XIX—начала XX вв., о чем напомнит В.И.Семевский48. Пусть либеральная законодательная деятельность Екатерины заглохнет в 1768 году, но интерес к законотворчеству в стране возродится в 1802 году в конституционных проектах Негласного комитета и М.Сперанского, а после похода русской армии в Европу в 1813—1814 годах он кристаллизуется в конституционных проектах Павла Пестеля и Никиты Муравьева. Этот интерес снова заявит о себе в конституционных мечтах «идеалистов» 40-х и 60-х годов, даже террористов-народовольцев 70-х—80-х годов XIX века, да и в требованиях «либеральной оппозиции» начала XX века. А расцвет русской литературы начнется в век Екатерины в баснях Крылова и прозе Новикова, Фонвизина, Карамзина. В лице же Александра Радищева в России появится первый революционный писатель, автор оды «Вольность» и «Путешествия из Петербурга в Москву» ...
«Нам вольность первый прорицал»»
Американская революция 1775—1783 годов стала «набатным колоколом» не только для Франции. Звук набата донесся и до России. Ускоряющееся ее движение по путям и перепутьям цивилизации — после Петра Великого — нарисует ода «Вольность» Радищева.
Но вместе с тем, буржуазный характер становящейся цивилизации, подмеченный наблюдателями начавшегося промышленного переворота в «мастерской мира» — Англии — уже в конце XVIII— начале XIX веков49, не осознается российским мыслителем. Про¬
17 Грибовский Адриан. Записки об императрице Всликой.М.,1864, с.19.
48 См.: Ссмсвский В.И. Крестьянский вопрос в России в XVIII и первой половине XIX вска.Т.1., СПб., 1888, с.220-222,225.
49 См., наир. Крафт Мэри Уолстон. Рукшина К.С. Роман и публицистика Английского Просвещения (конец ХУШ века) М. 1989 (докторская диссертация).
51


гресс России, начатый Петром I, прогресс Европы, да и мировой прогресс представляется Радищеву в виде противоборства «вольности» и «рабства» (Р., I, 8—11,117, 147—151).
И, однако же, подчеркнем: главные произведения Радищева удивительно содержательны. Так, в «Путешествии...» дано сопоставление двух главных для тех времен типов освободительной практики — «просвещенного абсолютизма» (на примере России) и народных революций (на примерах Англии, Америки, Франции). Это не случайно антиномичное построение. Столкновение противоположностей было главной установкой теоретического мышления Радищева. В философском трактате «О человеке, его смертности и бессмертии» автор собрал поначалу «все возможные и употребительные доводы» за смертность души (школа английского и французского материализма), затем привел «все, что найти можем на подкрепление противного мнения» (школа немецкого идеализма) (Р., 11,39-96, 97-141). Свое мнение о торговле Китая с Россией он выразил в письме к А.Р.Воронцову из Сибири также диалектически «противовеся все выгоды и неудобства» (Р., II, 35, 62,97).
Для сюжета первой в России революционной книги писатель использовал обычную для литературы XVIII века форму «путевых заметок». Поехав по петербургской дороге «вослед Государя» (в 1787 г. было совершено с великой помпой путешествие Екатерины в Крым50), «путешественник» открывает за фасадом «блаженствующего государства» бездну народных страданий.
Положительные персонажи книги разными способами пытаются помочь «себе подобным». Но блюстители «закона» оказываются бесчеловечными «тиранами», просвещение монарха — возможным только «во сне», служба в суде не помогает обиженным и угнетенным. Проекты постепенного смягчения и уничтожения «рабства» и придворного «ласкательства» (созвучные дворянско-либеральным проектам 60-х годов XVIII века) валяются в «грязи» на дороге в главе «Хотилов», они брошены «искренним другом» путешественника. В главе «Медное» вскрыта причина неудач освободительных акций: «Но свобода сельских жителей обидит, как-то говорят, право собственности. А все те, кто бы мог свободе поборствовать, все великие от- чинники, и свободы не от их советов ожидать должно, но от самой тяжести порабощения» ( Р., I, 352); придворное же ласкательство, показывает глава «Выдропуск», неустранимо по самой природе вещей. «Сочетать власть со свободою» можно разве что во «сне» ...
Где-то на полпути «из Петербурга в Москву» разговор об освобождении народа в рамках существующих порядков прекращается. Глава
10 Ковалевский М.Н. Путешествие Екатерины II в Крым. М, 1916.
52


«Торжок» клеймит цензурный деспотизм. В главе «Тверь» (пересказ оды «Вольность») рисуется картина грядущей революции, отправляющей преступного царя на плаху:
Возникнет рать повсюду бранна,
Надежда всех вооружит;
В крови мучителя венчанна Омыть свой стыд уж всяк спешит.
Меч остр, я зрю, везде сверкает;
В различных видах смерть летает,
Над гордою главой паря.
Ликуйте, склепанны народы;
Се право мщенное природы
На плаху возвело царя... (сравни Р., I, 5 и 358)
Екатерина лицемерно писала в «Наказе»: «Какой предлог самодержавного правления? Не тот, чтоб у людей отнять естественную их вольность, но чтобы действия их направить к получению самого болыпаго от всех добра ... Равенство всех граждан состоит в том, чтобы все подвержены были тем же самым законам»51. Именно этим положениям отвечает Радищев в «Путешествии...»: «О законы! премудрость ваша часто бывает только в вашем слоге! Не явное ли се вам посмеяние? Но паче еще того, посмеяние священнаго имени вольности. О! если бы рабы, тяжкими узами отягченные, яряся в отчаянии своем, разбили железом, вольности их препятствующим, главы наши, главы бесчеловечных своих господ, и кровию нашею обагрили нивы свои! что бы тем потеряло государство? Скоро бы из среды их изторг- нулися великие мужи для заступления избитаго племени; но были бы они других о себе мыслей и права угнетения лишенны. — Не мечта сие, но взор проницает густую завесу времени, от очей наших будущее скрывающую; я зрю сквозь целое столетие... » ( Р., I, 368—369).
Отметим, что Радищев не приемлет Крестьянской войны 1773— 1775 годов, когда «глупые крестьяне ... искали правосудия в самозванце!». И он тут же многозначительно напомнит: «Но крестьянин в законе мертв, сказали мы ... Нет, нет, он жив, он жив будет, если того восхочет ...» (Р., I, 305). Будем особенно внимательны, читая эту страницу книги Радищева. За загадочной дилеммой скрывается узел проблем: признание необходимости громадного этапа подготовки революции — просвещения народа «вольным словом». К этой идее писатель возвращается, венчая книгу «Словом о Ломоносове». Сопоставляя знаменитого своего соотечественника, который, следуя обычаю «ласкати царям», льстил Елизавете, и гражданина свободной Америки Франклина, «изторгнувшего гром с небеси
Наказ..., с.4—8.
53


и скиптр из руки царей», писатель делает выбор в пользу последнего. Действующие «в среде народный толщи» великие мужи, восстав на «губительство и всесилие», дадут «первый мах» в том творении, которое преобразует мир: «Вот как понимаю я действие великия души над душами современников или потомков; вот как понимаю действие разума над разумом» (Р., I, 388,391—392).
Приход на русскую землю поколения дворянских революционеров, думаем, был предчувствован автором «Путешествия...» в образах благородных дворян, стремящихся помочь народу ... Выдвинув лозунги революционной борьбы с самодержавием и крепостничеством, Радищев, как он сам писал, следуя в сибирскую ссылку, проложил дорогу, «где не бывало следу» (Р., I, 123). Его лозунги станут магистральными для российского освободительного движения. Но, выявляя этот важнейший факт, наши специалисты обычно игнорируют факт не менее важный: первый русский революционер первым же заговорил о трудностях революционного пути. Включив в «Путешествие...» пересказ оды «Вольность», он горестно-шутливо заметил: «иные почитали стих сей удачным, находя в негладкости стиха изобразительное выражение трудности самаго действия...» (Р., I, 354, курсив наш. — Авт.). Трудности, как мы видели, явила начавшаяся в 1789 году Великая французская революция...
«Сей был и есть закон природы»
Будучи синтезом российского исторического опыта и опыта революций Нового времени, концепция Радищева была пронизана мировыми проблемами. Никчемному реформаторству государей Радищев противопоставил созидательную практику революций. И он же в самом начале 80—х годов начал понимать, что с воплощением принципов «вольности» в революциях Нового времени дела обстояли неважно. Мыслитель увидел пагубную обратимость революционных процессов...
На выведение некоего «закона природы» (простим мыслителю XVIII века натуралистическую форму выражения) его подтолкнуло уже рассмотрение эпохи гражданских войн в Риме, падение республики, вырастание цезарианских имперских режимов. Момент этот отмечен с исключительной точностью — время «принципата Августа», когда при формальном сохранении республиканских учреждений возникло диктаторское единовластие (13 января 27 года, уточняем мы). А вот как описан этот перелом Радищевым в оде «Вольность» (приблизительно 1783 год):
54


Народы мнили — правят сами,
Но Август выю их давил;
Прикрыл хоть зверство добротою,
Вождаем мягкою душою, —
Но царь когда бесстрастен был!...
О вольность, вольность, да скончаешь Со вечностью ты свой полет:
Но корень благ твой истощится,
Свобода в наглость превратится,
И власти под ярмом падет (Р., 1,13-14).
Другой роковой момент в истории: крушение индепендентской республики (1649—1653), утверждение «протектората Кромвеля» в Англии: ■'
Великий муж, коварства полный,
Ханьжа, и льстец, и святотать,
Един ты в свет столь благотворный Пример великий мог подать.
Я чту, Кромвель, в тебе злодея,
Что, власть в руке своей имея,
Ты твердь свободы сокрушил;
Но научил ты в род и роды,
Как могут мстить себя народы,
Ты Карла на суде казнил (Р., I, 7-8).
Разумеется, Радищев не единственный в XVIII веке мыслитель, пользующийся широчайшими аналогиями. У Гельвеция, Руссо, Марата и Робеспьера имя «узурпатора» Кромвеля фигурирует рядом с именами Мария, Суллы, Цезаря. У авторов «Истории обеих Индий» Рейналя и Дидро мы видим и попытки выявить какую-то обратимость общественных процессов Нового времени. Нечто подобное радищевскому «закону природы» мы находим в гётевском «Фаусте», где Мефистофель говорит Гомункулу:
Оставь! Ни слова о веках борьбы!
Противны мне тираны и рабы.
Чуть жизнь переиначат по-другому,
Как снова начинают спор знакомый!
И никому не видно, что людей Морочит тайно демон Асмодей.
Как будто бредят все освобожденьем,
А вечный спор их, говоря точней, —
Порабощенья спор с порабощеньем52.  55' Гёте И.В. Фауст. Перевод Б.Пастернака. М..1960, с.356.
55


Мысль Радищева движется в русле исканий, тревог века, он стоит, пожалуй, ближе всего к Гёте. Но, в отличие от Гёте, он пытается исследовать и сам механизм угасания «вольности»:
Но страсти изощряя злобу
Превращают спокойствие граждан в пагубу
Отца на сына воздвигают,
Союзы брачны раздирают,
И все следствия безмернаго желания властвовати
Описание пагубных следствий вольности. Междоусобий.
Гражданская брань. Марий, Сулла, Август
Тревожну вольность усыпил.
Чугунный скипетр обвил цветами ...
Следствие того порабощение
Таков есть закон природы: из мучительства рождается
вольность, из вольности рабство (Р., I, 361).
К этим рассуждениям из главы «Тверь» можно отнестись по- разному. Можно обойти их смысл, углубившись в анализ словарного запаса оды. Можно выпятить их «примитивизм», «наивность» — этим занимался Г. Шторм. Но можно в этих «наивных» и «примитивных» строках увидеть глубинный смысл — первый подход к труднейшим проблемам революционной борьбы, подход к пониманию «цикличности» революционных процессов.
Историю делают люди, их страсти движут историю; сребролюбие и властолюбие, «пагубные следствия роскоши» — реальные исторические феномены. Этими феноменами вслед за античными историками займутся историки XVIII столетия. С трудом достанется им другая истина: человеческие страсти в истории оказываются включенными в сложнейшие системы общественных отношений, разных в разные эпохи, а потому не всегда сводимых друг к другу.
Социально-экономической сущностью начинавшейся буржуазной революции в Англии было так называемое «первоначальное накопление» — отделение крестьян от земли, с одной стороны, концентрация средств производства в руках капиталистов, с другой, рождение «полюсов» капиталистической системы производства. Затем начиналась «подгонка» к новому «экономическому базису» политических, «надстроечных форм», принимавшая на каком-то этапе видимость «круговорота» свободы и рабства. Совершенно иное мы наблюдаем в Древнем Риме — процесс гибели рабовладельческого строя, выделение собственников, которым противостояла «праздная чернь» (так и не превратившаяся в «рабочую силу»53). Разнились принципиально и гражданские войны Древнего Рима и Новой Англии— эту разницу стали подмечать наблюдательные мыслители —
“ Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения. Т.19, с.121.
56


современники Радищева. «Плодом гражданских войн в Риме было установление рабства, — писал проникновенно Вольтер, — плодом английских мятежей — свобода»54.
Казалось бы, можно сделать заключение: аналогия Радищева «не работает», она (как и у других современников Радищева) антиисторична; Энгельс называл такие «псевдоисторические экскурсы» у просветителей «лишь словесным приемом, позволявшим рациональным образом объяснить возникновение чего-либо ...»55. Однако он не совсем прав — он игнорирует относительную самостоятельность политических процессов, возрождающих на разных «базисах» сходные политические, «прежние» политические формы. «Принципат Августа», «протекторат Кромвеля», «императорство Наполеона Бонапарта», «кровавый бонапартизм Сталина» — это родственные системы. Там, где есть аналогия, всегда скрывается законосообразность (хотя и видоизмененная разными конкретно-историческими условиями).
Выделим в связи с этим такой момент: куда большую, чем у Монтескье, акцентировку Радищевым ненасытной «алчбы власти», которую он наблюдает в Риме сначала в период гражданских войн, затем в эпоху цезарей. О том же писал и Монтескье: «Республика была, наконец уничтожена; в этом исходе не следует обвинять честолюбие отдельных лиц, а человека вообще, который тем более стремится к власти, чем больше он ее имеет, и который обладая многим, желает обладать всем»56. Радищев дополняет эти выводы своими обобщениями в «Песне исторической». Они касаются — всеобщей в истории тенденции к вырождению необузданной политической власти:
Иль се жребий есть всеобщий,
Чтоб возвышенная сила Власть, могущество, блеск славы,
Упадали, были гнусны?..
развращающей роли ничем не обузданного единовластия:
Ах, сколь трудно, восседая Выше всех, и не имея Никаких препон в желаньях Усидеть на пышном троне Без похмелья и без чаду.
закономерности вырождения поначалу кротких правлений в режимы необузданной деспотии и тирании:
Ах, сия ли участь смертных,
Что и казнь тирана люта
Цит. по: Державин К.Н. Вольтер. М., 1946, с.36.
11 Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения. Т. 32, с.319.
Монтескье Ш. Избр.произв. М.,1955, с.95.
57


Не спасает их от бедствий...
То что нужды, кто им правит;
Вождь падет, лицо сменится,
Но ярем, ярем, пребудет.
И, как будто бы в насмешку Роду смертных, тиран новой Будет благ и будет кроток:
Но надолго ль, на мгновенье;
А потом он усугубя Ярость лютости и злобы,
Он изрыгнет ад всем в души (Р., 1,110—111,117,108).
«Голова его над многим чем испытывала свои силы», — говорил Радищев об авторе «Вольности», якобы встреченном путешественником в главе «Тверь» (Р. 1,379). Испытывала не безуспешно, добавим мы.
Интересно отметить, что проблеме, столь волновавшей Радищева, Маркс посвятит классическое свое произведение «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта». В нем он определит тревожившее Радищева «безмерное желание властвовати» как существенное качество низменного, нацеленного на единоличное распоряжение «огромным государственным зданием» авантюриста Луй Бонапарта — качество, позволившее ему в 1848—1851 годах во Франции использовать для своего возвышения противоборство пролетариата и буржуазии, буржуазных и мелкобуржуазных партий, своекорыстие бюрократии и военщины, иллюзии невежественных крестьянских масс. Ленин в своем завещании — так мы называем его предсмертные работы — укажет на бонапартистские замашки Сталина...
Мы не станем отождествлять революционную теорию и практику Древнего Рима и Нового и Новейшего времени. Но качественное различие ситуаций ранних и поздних времен не должно заслонять от нас сущностной преемственной связи между ними, там где она возникала. Радищев (а за ним и Пушкин) явно выходили к коллизиям всемирного революционаризма!
«Убийца с палачами» или «сентиментальный тигр»?
В прощальном «Семнадцатом столетии» Радищев, вернувшийся из своего сибирского заточения домой, писал, как скорбно стекало время в бездонное и безбрежное море вечности:
Но знаменито во веки своею кровавой струею,
С звуками грома течет наше столетье туда;
58


И сокрушил наконец корабль, надежды несущей,
Пристани близок уже, в водоворот поглощен,
Счастие, и добродетель, и вольность пожрал омут ярой,
Зри, восплывают еще страшны обломки в струе.
Нет, ты не будешь забвенно, столетье безумно и мудро...
Но зри, две вознеслися скалы во среде струй кровавых:
Екатерина и Петр, вечности чада! и Росс (Р., 1,127).
Именно эти строки включил Пушкин в свою статью «Александр Радищев», задержанную в 1836 году николаевским министром просвещения С.С. Уваровым, дабы не напоминать о преданном «забвению» писателе. Но для нас важно сейчас другое: отметить надлом в поздних воззрениях Радищева, о чем тот же Пушкин писал: «Глупец один не изменяется, ибо время не приносит ему развития, а опыты для него не существуют. Мог ли чувствительный и пылкий Радищев не содрогнуться при виде того, что происходит во Франции во времена Ужаса, мог ли он без омерзения глубокого слышать некогда любимые свои мысли, проповедоваемые с высоты гильотины при гнусных рукоплесканиях черни? Увлеченный однажды львиным ревом колоссального Мирабо, он уже не хотел сделаться поклонником Робеспьера, этого сентиментального тигра»57.
Действительно, выходя в «Песне исторической» к современной ему эпохе, Радищев уподобляет Робеспьера кровавому римскому диктатору Сулле:
Нет, ничто не уравнится Ему в лютости толикой,
Робеспьер дней наших разве.
Ах, во дни сии ужасны,
Где отец сыновней крови,
Где сыны отцовой жаждут,
Господу где раб предатель,
Средь разврата нагла нравов Может разве самодержец,
Властию венчан всесильной,
Дать устройство, мир — неволи —
Пусть неволи, но отдохнет Человечество от тяжких Ран (Р., 1,97-98).
Чуть ниже идут строки, относящиеся, пожалуй, только и исключительно к Робеспьеру, к загадочности его превращений:
Истина непостижима,
Но то истина, что может
,7 Пушкин А.С. Полн.собр.соч. в 16 томах. Т. 12.,М.,-Л., 1949, с.31,34,36 и др.
59


Во душе, к любленыо нежной,
При вождении рассудка,
Привитать и люто зверство (Р., I, 97).
Кстати, выходя вслед за Радищевым к проблеме робеспьеризма58, Пушкин использует это парадоксальное высказывание Радищева и меняет свое собственное определение Робеспьера как простого «убийцы с палачами»59 (из стихотворения «Андрей Шенье»), на другое — художественно-диалектическое: «сентиментальный тигр», рассмотрев ряд вариантов и оставив только этот60. Как видим, кое-чему учился и Пушкин у Радищева, несмотря на все нападки на идеи революционера, сделанные по всей видимости из цензурных соображений...
«Один глупец не изменяется»
Радищев издавал «Путешествие ...» в радостные для него времена. Начиналась Великая французская революция.
Эта революция сокрушила устои Средневековья во Франции: самодержавную власть, феодальные отношения в деревне, цеховые и иные привилегии в городах. Но, ликвидировав «неразумный» строй, она, вроде бы, не создала строя «разумного». «Государство разума, — писал Энгельс, — потерпело полное крушение. Общественный договор Руссо нашел свое осуществление во времена террора, от которого изверившаяся в своей политической способности буржуазия искала спасения сперва в подкупности Директории, а в конце концов под крылом наполеоновского деспотизма. Обещанный вечный мир превратился в бесконечную вереницу завоевательных войн... Быстрое развитие промышленности на капиталистической основе сделало бедность и страдания трудящихся масс необходимым условием существования общества ... Одним словом, установленные «победой разума» общественные и политические учреждения оказались злой, вызывающей горькое разочарование карикатурой на блестящие обещания просветителей» 61.
Не постигло ли разочарование в итогах Французской революции и Радищева? На этот счет у советских исследователей не было единого
58 Об интересе Пушкина к ключевым фигурам Французской революции говорят и его рисунки 1821—1826 гг. см. Великая французская революция и Россия. М.,1989, с. 230 -234.
VJ См. Пушкин А.С. Сочинения. В 3-х it., T.I, М„ 1985, с.346.
w’ См. Пушкин А.С. Поли. собр. соч. В 16 -ти тт.Т.16, с.334.
,!| Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения. Т.20, .с.267-268.
60


мнения. Одни отстаивали тезис о «духовной драме» Радищева на склоне его жизни. Другие настаивали на «непоколебимости» воззрений революционера.
Согласимся с когда-то высказанным Г.П.Макогоненко мнением: предсмертная «Песнь историческая» Радищева была прямым продолжением его оды «Вольность»62. Но сразу же уточним: продолжала и развивала она только один сюжет оды: превращение «вольности» в «рабство», причем на громадном историческом материале древности. «Вольность» «в век потухла невозвратно» в Древней Греции, затем последовало исчезновение «Зданья Римския свободы» (Р., I, 77—86, 87-122).
Есть и более существенные изменения в концепции Радищева. В оде «Вольность» не было вообще «бесстрастных» царей (См.: Р., I, 13). В предсмертной «Песне исторической» появляется целая вереница добродетельных монархов — Веспасиан, Тит, Нерва, Траян, Антоний, затем «отец» римлян Марк Аврелий. А вот и мораль их появления:
О, властители вселенной,
О, Цари, Цари правдивы!
Власть, вам данная от Неба,
Есть отрада миллионов,
Коль вы правите народом,
Как отцы своим семейством ( Р., 1,111).
И все же к простой морали — надо следовать примерам царей «добрых» и избегать примеров царей «злых» — содержание «Песни...» не сводится. «Добрые» цари, оказывается, ничего не меняли в «погибшем царстве»:
Где чредою скиптр держали Злы тираны, равно гнусны,
Равно злобны, или глупы,
Или бешены, иль паче Расточительны безумно (Р., 1,114).
Что ж, Радищев действительно возвращается к своему «закону природы». Но теперь меняется его трактовка. В оде «Вольность» он звал борющиеся народы блюсти «дар благой природы» (Р., I, 14). В «Песне... », скорбя о кончине Марка Аврелия, он призывает оставить все «благие помышленья о блаженстве рода смертных» (Р., 1,121).
В сугубо пессимистических тонах толкуются теперь Радищевым как все античные примеры «просвещенного абсолютизма», так и античные примеры революционной борьбы. По-прежнему прославляется Брут, положивший «угольный камень Зданью Римския свободы». Но падение этого «Зданья» не предупредила даже смерть тирана:
62 См. Макогонсико Г.П. Радищев и его время. М., 1956, с.554.
61


«Тиран мертв, но где свобода?». Возродить в «превратном Риме» добродетель и равенство не смогли и братья Гракхи:
Пали жертвы вы, достойны Упадающей свободы (Р., 1,87,95,102).
Всего один раз в «Песне...» Радищев выходит к современности, уподобив диктатуру Суллы в Риме диктатуре Робеспьера в Париже. Мотив осуждения гражданских междоусобий — мы в этом убедились — звучит с особой силой.
Правда, написанную на грани веков и в целом пессимистическую элегию «Осмнадцатое столетие» венчает мажорная нота: «свет дня» разгонит «тьму нощи»: Александр I дарует «мир, суд правды, истину, вольность» — сам трон воздвигнут Петром, Екатериной, чтоб «счастлив был Росс». Высказано Радищевым в «Песнях петых на состязаниях в честь древним славянским божествам» убеждение в великом будущем русского народа:
О народ, народ преславной!
Твои поздные потомки Превзойдут тебя во славе Своим мужеством изящным,
Мужеством богоподобным,
Удивленье всей вселенной,
Все преграды, все оплоты Сокрушат рукою сильной,
Победят природу даже, —
И пред их могущим взором,
Пред лицем их озаренным Славою побед огромных
Ниц падут цари и царства,
О потомки! — (Р.,128, 72-75).
Но где в этих мажорных нотах былая революционность? Разумеется, не исключено, что какой-либо революционер — возьмем в пример Буонарроти — над катастрофой «Века Разума» не задумывался, жил прежними представлениями. Но если и был такой исключительный случай, то он требует фактического обоснования, Между тем его нет вообще у сторонников «непоколебимости» Радищева. Не выявляется связь тревог ранних произведений с тревогами поздних. Из безысходной «Песни исторической» вырываются отдельные строфы, после чего доказывается: Радищев использовал «Песнь...» для ...«пропаганды революционных идей». В «Песнях петых на состязаниях ...» битвы новгородцев с кельтскими завоевателями кажутся некоторым чуть ли не борьбой с «чудищем самодержавия и крепостничества»! Но почему-то замалчиваются при этом слова автора:
62


Но се мгла мне взор объемлет,
Скрылось будущее время ... (Р., I, 71)6*.
Хвалебные строки «Семнадцатого столетия» в адрес российских монархов объявляются то «данью» литературному этикету64, а то и вписанными ... чужою рукой65. Придумана и такая легенда: царская водка, в которой сыновья писателя выжигали старые офицерские эполеты, оказывается, не имела цвета. «И мы не можем исключить того, что Радищев принял ее за воду (!)»66.
Мажорные концовки «Семнадцатого столетия» или «Песен, петых на состязаниях ...» показывают нам: Радищев метался в поисках решения, у него возникали какие-то упования на Александра I, особую историческую миссию России. Но надежды на светлое будущее сменяла все та же безысходность: жизнь неумолимо шла к трагической развязке. В середине 1802 года Радищев, горячо взявшийся за работу в Законодательной комиссии царя Александра, услышал от своего начальника, графа П.В.Завадовского, зловещее напоминание: «Сибирь»67. Остался один выход — самому уйти из жизни, как когда-то Катон: «Се сталь, се отрава. — Избавь меня скорьби; избавь землю поносныя тяжести — Будь мой еще сын. — Умри на добродетель» (Р.Д, 296).
Нет, трагедия Радищева не придумана «мнимыми новаторами», как в свое время объявил в журнале «Коммунист» Георгий Шторм68. Она вписана в историю российской освободительной традиции кровью писателя.
Трагедия личная, она же трагедия всемирно-историческая
Личная трагедия Радищева была всего лишь одним из эпизодов трагедии куда более грандиозного масштаба, постигшей на переломе XVIII—XIX веков всю радикально-просветительскую мысль.
Кровавая якобинская вакханалия, завершавшая начатую во имя идей гуманизма революцию, была самым наглядным примером ее антигуманности. Именно в морали Робеспьер вроде бы обрел тот  * **ы Прима Ф.Я. К спорам о Радищеве. «Русская литература»,1980, № 4, с.102—105.
,м Там же, с. 105
Шторм Г. Потаенный Радищев. М.,1974, с. 373—375.
Бабкин Д.С. А.Н.Радищев. Литературно-общественная деятельность. М.-Л., 1966,
с.264.
Биография А.Н.Радищева, написанная его сыновьями. М.-Л., 1959,с.95.
** «Коммунист» 1968, № 10.
63


«компас», который позволял ему ориентироваться среди всякого рода «страстей и интриг». Вечно клянясь нравственностью, но постоянно меняя один галс на другой, Неподкупный «любитель человечества» и приплыл в кровавое болото, убеждая себя и других в том, что «террор — это не что иное как быстрая, строгая, непреклонная справедливость», некая «эманация добродетели»!69
В октябре 1795 года самый последовательный до того революционер Томас Пейн заявит, что в 1793—1794 годах «справедливые и гуманные принципы революции, которые философия распространяла вначале, были оставлены... Нетерпимый дух церковных гонений проник в политику, трибунал, величаемый революционным, занял место инквизиции, а гильотина место костра»70. Это — типичнейшее сужде-i ние уцелевшего практика революции.
Кризис пережила и близкая Просвещению мировая литература. А.И.Герцен, испытавший крах революционных надежд в 1848 году, с полным основанием протянет нити от ранящих строк своей кни-| ги «С того берега» к скорбным строкам письма Н.М.Карамзина «Мелодор к Филалету» от 1794 года: «Конец нашего века почитали мы концом главнейших бедствий человечества ... Где теперь эта утешительная система? Она разрушилась в своем основании;, XVIII век кончается, и несчастный филантроп меряет двумя шагами могилу свою, чтобы лечь в нее с обманутым, растерзанным; сердцем своим и закрыть глаза навеки ... Век просвещения, я не! узнаю тебя; в крови и пламени, среди убийств и разрушений, я не! узнаю тебя»71.
До грандиозного «вселенского» уровня, можно сказать, уровня; всего уходящего тысячелетия поднимет коллизии XVIII столетия Гёте в «Фаусте». К концу жизни Фауст, потушив накал чувственных страстей, наконец-то обретает смысл бытия в радостях борения и созидания, по его планам трудится «народ свободный на земле свободной». Но стук лопат, который слышит ослепший, неведомо что творящий старец— всего-навсего стук лопат лемуров, роющих ему могилу. Смерть Фауста, падение его в яму сопровождается саркастическим возгласом Мефистофеля:
Зачем же созидать? Один ответ:
Чтоб созданное все сводить на нет.
«Все кончено». А было ли начало?
Могло ли быть? Лишь видимость мелькала,
Зато в понятье вечной пустоты
,ы Робеспьер М. Указ. соч. ТЛИ, с.110,112.
Пени Томас. Избр.соч. М.,1959, с. 295,297.
71 Цит. по: Герцен А.И. Собр. соч. в 30-ти it. T.VI. М.,1955, с. 10.
64


Двусмысленности нет и темноты72.
Схожие сюжеты мы находим и в «Семнадцатом столетии» Радищева:
Смертной что зиждет, все то рушится, будет все прах,
Но ты творец было мысли; они ж суть творения бога;
И не погибнут они, хотя бы гибла земля... (Р., 1,127).
Некоторыми мыслями Радищева и пытавшегося вырвать его из мрака забвения Пушкина нам пришлось выше заниматься. Но Пушкин толкает нас и к выходу в современность.
Бесконечность утопий?
А вот теперь самый коварный, «хитрый» вопрос, который поставил Пушкин в статье «Александр Радищев»: прошел, мол, век Радищева, проходит мой век, он сменится грядущими веками, а поклонник Молвы так и будет бросаться от одной несбыточной мечты к другой.
Человеку не дано постичь абсолютную истину, занимаясь таким сложнейшим объектом познания как общество. Поэтому в его сознании во все времена будет — в той или иной мере — присутствовать элемент, незнания, заблуждения, если угодно — утопии. Весь трагизм ситуации на переломе II и III тысячелетий от Рождества Христова состоит в том, что этот элемент относительности, утопизма должен быть сведен к минимуму — иначе конец самой человеческой цивилизации, конец Земле людей...
Протянуть нить от утопий времен Радищева до утопий времен Ленина можно без особого труда. Недаром говорят, что история никого ничему не учит, особенно, если не заниматься — из-за текучки дел — историей ... Молодой пролетарский якобинец Ленин, не изучив толком ни одной революции, до поры до времени трактовал вообще революционность на якобинский манер. Соответственно, в его «основополагающих» трудах мы вообще не найдем ни анализа Века Разума со всеми его коллизиями, ни анализа трагедии Радищева — Гёте. В «социалистической оболочке» Ленин возродил в 1917 году якобинизм и сам чуть не оказался его жертвой, отказался от него только в конце жизни, пережив собственную духовную драму.
Практика большевизма, как до того якобинства, показала еще раз: будучи вовлеченными в глубинную революцию, можно «поуправлять» неуправляемым революционным процессом год-другой — при помощи Сверхцентрализации власти и беспощадного террора, — после чего
Гёте И.В. Фауст. М.Д960, с. 557.
65


на горизонте замаячит Термидор. Во Франции он открыл путь к власти генералу Бонапарту, затем — Реставрации, позже — циклу революций, Ленин попытался совершить перед смертью обходный стратегический маневр; в 1921 году он скажет французскому коммунисту Жаку Саду- лю: «Рабочие-якобинцы более проницательны, более тверды, чем буржуазные якобинцы, и имели мужество и мудрость сами себя термидо- ризировать»73. Но и ленинско-бухаринскую «самотермидоризацию» (нэп) постиг провал: власть, причем абсолютную, «необъятную», обрел русский Бонапарт — Сталин, который под личиной вернейшего ученика Ленина похоронил его наследие, построил в стране ценой миллионов жертв казарменный «грубый коммунизм». После его смерти и смерти первых его наследников мы вошли в обновительные процессы теоретически совершенно неподготовленными, дезориентированными. Мы клеймили теорию «мировой революции» Троцкого и сами спешили поддерживать «революционеров» всего мира. Мы разоблачали всех «устрашенных революцией» зарубежных социологов, так и не создав научной социологии революций, забыв и уроки «Века Разума», и собственные уроки 1917—1953 годов. Наши издательства гнали серии «Жизнь замечательных людей» и «Пламенные революционеры», и хотя жизнь героев часто обрывались одними и теми же датами: 1793—1794: 1918—1921, 1936—1937, никто не внимал предупреждениям самих творцов революции, хотя бы того же Дантона: «Революции разжигают все страсти. Великий народ в революции подобен металлу, кипящему в1 горниле: статуя свободы еще не отлита, металл еще только плавится; если вы не умеете обращаться с плавильной печью, вы все погибнете в пламени»74.
Это сказано более двухсот лет назад. Ныне «погибнуть в пламени» от ультрарадикальных силовых методов может уже весь мир, а не только Франция...
И все же не будем односторонними, не станем на путь простых проклятий революционному пути: революции XVIII века несли народам не одну только кровь, но и свободу..,
В своих «Размышлениях о французской революции» (1790) проницательный английский консерватор Эдмунд Бёрк грозил ей неминуемым крахом. «Метафизические права» революционеров, считал Бёрк, не отражают «громадной запутанности человеческих страстей и интересов», всех их «отражений и преломлений», эти права погубит «простота их первоначального направления»75. В ответном памфлете «Права человека» (1791—1792) революционер-мыслитель Томас Пейн
73 См «Иностранная литература», 1966, № 6, с. 245.
74 Цит. по: Фридлянд Ц. Дантон. М.,1965, с.245.
75 См.Вигсе Е. Reflection on the French Revolution. 1959.
66


будет защищать величие этих прав и историческую неизбежность «полной и всеобщей» революции: «Авгиевы конюшни паразитов и грабителей...нельзя было очистить каким-либо иным способом»76.
В ближайшей перспективе пророком оказался вроде бы Бёрк. Если же брать долговременный исторический отрезок времени, то победу одержал Пейн. Абстрактные «первобытные права человека», как и лозунги «свободы», «равенства», «братства» несли великую ценностную ориентацию, они заставляли поколения реформаторов и революционеров бороться за Конституции и Права человека, все более и более учитывая всю многосложность общественных отношений, все более и более гармонизируя их. Борьба эта пошла ныне по новому кругу в России, ее ныне нельзя только делать по-якобински...
Очерк третий
Ученик республиканца Лагарпа на российском престоле
В конце XVIII века революционная традиция в России оборвалась: «Путешествие ... » Радищева было предано забвению, его попытки заняться законотворчеством в комиссиях «либерального» царя Александра I привели писателя к самоубийству. Но попытки радикального законотворчества попытается вскоре продолжить приближенный к царю «русский реформатор» М.М. Сперанский. Но и он будет удален в ссылку. Следующий приближенный царя, писатель и историк Н.М.Карамзин будет тоже безрезультатно пытаться использовать престол для преобразовательных целей. После смерти Александра I Россия увидит восстание декабристов...
«Дней Александровых прекрасное начало»»
Излюбленной темой Просвещения XVIII века было воспитание «молодого принца»: если одарить его гуманными идеями, он и выполнит эти идеи, используя силу самодержавной власти. В России за примерами ходить было вроде недалеко: Петр Великий, затем Екатерина Великая (в первый период своего царствования) приступали к преобразовательным начинаниям. Уже первый манифест Александ-
7Ь Пейи Томас. Указ.соч.,с.184.
67


pa I заявлял о его желании управлять страной «по законам и сердцу» бабки своей Екатерины (напомним, что его отец Павел I, просидевший до 42 лет в великих князьях всячески изничтожал следы деяний своей матери).
Так отстающая в своем развитии от Европы Россия неожиданно пережила в 1802—1812 годах второе издание «просвещенного абсолютизма» ...
Именно Екатерина еще в свое время пришла к мысли дать внукам Александру и Константину в воспитатели уроженца Швейцарии республиканца Лагарпа (влияние других учителей было менее значительным).
Лагарп был «не только философ в смысле французского просвещения, но настоящий, не теоретический, республиканец» (А.Н.Пыпин). В конце XVIII века ему довелось стать на пару лет правителем Гельветической (Швейцарской) республики, где он уничтожил крепостное право. В России же он вел себя достаточно осторожно — при дворе его и так считали «якобинцем». Но все же он сумел напичкать умы воспитанников текстами Демосфена, Плутарха, Тацита, Локка, Руссо («Эмиль»), Монтескье, Мабли; предметом поучений были и события Французской революции. Видимо Лагарп внушил Александру I достаточно глубокий принцип: «Надо отличать преступления от принципов французской революции»...
Правда, особых практических сведений об окружавшей их жизни Лагарп своим ученикам дать не мог, но жизнь сама вторгалась в бытие великих князей. В конце каждой недели они отправлялись из Зимнего дворца, где они жили при дворе своей бабки Екатерины, в Гатчинский дворец к своему отцу Павлу. Тут Александр вынужден был в ботфортах и прусском мундире играть роль вышколенного плац-парадного офицера, привыкать к фрунтомании — она, как впоследствии и его гатчинский наставник Аракчеев, прочно войдут в его жизнь, как и в жизнь России.
Двойная школа Зимнего и Гатчинского дворцов, «просвещенного абсолютизма» и «военного деспотизма» привьет Александру такие черты как двуличие, умение таить свои истинные мысли, притворство, привычку менять свои намерения.
Вступление Александра I на престол было далеко не безоблачным — он участвовал в заговоре против Павла I и носил всю жизнь клеймо отцеубийцы. Но столица ликовала при его воцарении. Кончились гонения на французские костюмы и круглые шляпы, считавшиеся признаком «якобинства», кончилась возня императора с Мальтийским орденом. Был снова открыт въезд в Россию иностранцев и ввоз иностранных книг, в стране возобновилось «вольное книгопечатанье». Дети дворян могли беспрепятственно учиться за границей. Никто не
68


запрещал употребление неугодных Павлу слов «гражданин» и «отечество». Амнистировал новый царь и до полутораста лиц, осужденных за политические преступления; среди них были Радищев, Ермолов. Уничтожены были виселицы, «украшавшие» города России, была ликвидирована Тайная канцелярия. Солдат освободили от стеснительной немецкой формы с ее косами и буклями. Но частными указами Александр не ограничился...
Преобразовательные начинания Негласного комитета
Сумбурное поведение Павла I заставило его сына задуматься об обуздании в будущем законом «деспотического нашего правительства». Ему помогал т.н. Негласный комитет, включающий его молодых друзей Н.Н.Новосильцева, Адама Чарторыйского, П.А. Строганова,
В.П. Кочубея.
Друзья завели обыкновение обедать за столом молодого императора, а затем удалялись к нему в кабинет, где можно было поговорить по душам о реформировании страны. Впрочем, к ее реформированию в какой-то мере подключались царем и некоторые деятели времен Екатерины...
Об итогах работы можно сказать: Александр не пошел навстречу ни своим «молодым друзьям», мечтавшим о «разделении властей» для России, ни «старым служивцам» Екатерины, желавшим сосредоточить контроль над императорской властью в руках Сената, дворян-, ской олигархии. Правда, император превратил Имперский совет — свой совещательный орган — в Непременный совет (в 1810 г. он будет ненадолго превращен царем в многообещавший и несостоявшийся Государственный совет). Были созданы централизованные и ответственные министерства.
Другой неотложный для России вопрос — крестьянский — почти не сдвинулся с места, хотя и государь и его молодые друзья были горячими поборниками «освобождения». Ограничились— в связи с просьбой графа Сергея Румянцева об освобождении крестьян одного из своих имений — законом от 20 февраля 1803 г. «О свободных хлебопашцах» (!). Была не только удовлетворена просьба Румянцева, но и допущено в принципе освобождение крестьян с землей по доброй воле помещика и за плату. Но результат этого закона был ничтожен: за 22 последующих года правления императора «вольными хлебопашцами» стали 47 тысяч мужских душ или 1 человек из каждых 250 крепостных в России.
Было принято «Положение для поселян Лифляндской губернии», Учитывающее начавшуюся дифференциацию среди крепостных. По¬
69


лучил привилегии зажиточный их слой, были несколько упорядочены повинности крестьян малообеспеченных, крестьян допустили к избранию волостного суда.
Было улучшено дело образования в стране: учрежден ряд универг ситетов и лицеев; университеты получили автономию, право цензуры печатаемой продукции, право назначения преподавателей гимназий и контроля над их деятельностью.
К 1805 году вся эта деятельность Негласного комитета оборвалась — государя все более интересовали вопросы внешней политики, точнее, войны с Наполеоном. Тот нанес русским войскам, выступавшим сначала в союзе с австрийцами, затем —с пруссаками, два сокрушительных поражения: в декабре 1805 году при Аустерлице, в июне 1806 году под Фридляндом. В 1807 году Александр был вынужден заключить с Наполеоном обремерительный для России Тильзитский мир. Доверительные отношения императоров были подчеркнуты на их встрече в Эрфурте в 1808 году. Более того, французские порядки, особенно «Кодекс Наполеона» на какое-то время очаровали Александра I и его нового приближенного реформатора Михаила Сперанского.
Русский реформатор М.Сперанский
Михаил Михайлович Сперанский, выходец из семьи сельского священнослужителя, не пошел дорогой отца, а сделал блистательную карьеру на юридическом поприще. Обладая широким философским и юридическим кругозором, большой начитанностью и оригинальностью воззрений, способностью подлаживаться к любому начальству, громадной работоспособностью, он уже в начале 1800-х годов был привлечен к оформлению документов Негласного комитета своим покровителем Кочубеем. Из-за болезни последнего с 1806 года он стал делать доклады самому государю и исполнять его задания. Своими способностью и знаниями бывший «попович» очаровал монарха и стал его сподвижником.
В дореволюционной литературе и литературе советского периода довольно подробно излагались реформаторские планы Сперанского. Изданы еще в 60-е годы XX века. С.Н.Валком произведения Сперанского77. Но мы обратимся к известным еще в XIX веке выпискам из бумаг Сперанского, которые сделал декабрист Н.И.Тургенев и предал впервые гласности в книге: N.Tourgeneff. La Russie et les Russes. Vol. Ill, Paris, 1847, p.p.430— 432,438—477 (Н.Тургенев. Россия и русские, Париж, 1847).
77 См. Сперанский М.М. Проекты и записки. М.,1961.
70


Когда 17 марта 1812 года Сперанского внезапно постигла опала, и его выслали в Нижний Новгород ( затем он будет «прощен», но удержан до 1821 г. вдали от столицы сначала на посту губернатора Пензенской губернии, а затем генерал-губернатора Сибири ), то часть его рукописей, в том числе и известное «Введение к уложению государственных законов» от 1809 года, была изъята из его кабинета и отправлена лично Александру I. Рукописи же Сперанского, «не следующие никуда к препровождению», были приняты на хранение чиновником Н.И.Тургеневым, будущим декабристом. В дни декабрьского восстания в Петербурге в 1825 году Н.И.Тургенев пребывал за границей, но тем не менее был приговорен Верховным уголовным судом России к ссылке в каторжные работы навечно. Тургеневу пришлось остаться во Франции. Здесь он издал на французском языке упомянутую выше книгу «Россия и русские», поместив в 5-м томе прихваченные им при отъезде за границу выписки из разных работ Сперанского.
Мы используем их. Во-первых, выписки достаточно репрезентативно отражают и суть, и эволюцию всего замысла Сперанского, начиная от работ 1801—1803 гг. и кончая работами 1807—1810 годов. Во-вторых, «в течение полувека они были единственной основой для всех общих характеристик проектов Сперанского»78, то есть были включены в идеологическую борьбу тех лет. Впоследствии выписки в обратном переводе на русский воспроизвел и откомментировал
А.Н.Пыпин в книге «Общественное движение в России при Александре I» (издания третье и четвертое)79.
Н.Г.Чернышевский, выступивший в 1861 году в кн. X «Современника» со статьей «Русский реформатор», был очевидно знаком с изданием Тургенева. Во всяком случае, разбирая книгу барона К.Корфа «Жизнь графа Сперанского» (1861), Чернышевский точно оценил и самого Сперанского и книгу Корфа о нем: Корф, как и другие, судят о Сперанском по тем «обломкам мыслей», которые были осуществлены, в то время как весь колоссальный замысел Сперанского остается вне сферы их внимания. А этот замысел показывает, что враги Сперанского недаром называли его «революционером». «Этот отзыв врагов Сперанского не был совершенно безосновательной клеветою» (Ч., VII, 796,804,1075).
«... Россия, — утверждал Сперанский, — несмотря на свое абсолютное правление, очевидно идет к свободе ... Существующая система правления не соответствует более состоянию общественного
7М См. Валк С.Н. Законодательные проекты Сперанского в печати и рукописях. «Исторические записки». Т. 54. М., 1955, с.464—465.
79 См. Пыпин А.Н. Общественное движение в России при Александре I. СПб., 1908, с-1-2,21-23 и др.
71


мнения и ... пришло время заменить эту систему другою», системой «близкой по времени эпохе 1789 года»!
Сперанский — эволюционист, западник, рассматривающий развитие государственных структур с точки зрения теории «общественного договора». «В детстве общества форма правления может быть только деспотическою». Но, нарушая интересы своих подданных, могущественные «деспоты» нарушили «условия, на которых воля народа основала правление». Потребовались «специальные правила», «основные законы» страны и их целостность — «конституция», дабы определить более строго предмет желаний народа. Так возникли «ограниченные» (конституционные) монархии и республики.
Любую власть Сперанский объявляет производной от воли самого народа. Всякое же «правление абсолютное или произвольное есть правление узурпированное и никогда не может быть законно». И еще: «Если несмотря на все предосторожности, какие найдут нужным принять, власть, глухая к воплю народа и презирающая его гнев (!), доходит до крайностей, какие произвол может себе дозволить в своем безумии, то какие средства представит предлагаемая форма правления, чтобы воспротивиться им? Ответ легкий: какие средства могут человеческие силы противопоставить Тамерлану и другим подобным чудовищам?»
Перед нами блок идей, безусловно созвучный Руссо или Радищеву, и он уже был представлен в документах 1802—1804 годов, например, в записке Сперанского «О коренных законах государства».
Является крайне важным вводимое Сперанским различение «двух форм правления»: «формы внешней» и «формы внутренней». Для первой важны чисто формальные установления, для второй — «такое распределение сил в государстве», чтобы «ни одна не могла получить господство над другими». «Со внешними признаками свободы, законности, народ в действительности может быть рабом». Так обстояло дело в Древнем Риме — формы правления были республиканские, правление — чисто деспотическое. Так обстоит дело в России. Здесь «все установления власти» внешне представляют «ограниченную монархию», но таковой у нас нет. Личность всякого дворянина зависит у нас от «воли абсолютного властителя», а собственники суть только люди, «имеющие эту собственность в своем пользовании». «Я нахожу в России только два сословия: это рабы верховной власти и рабы землевладельцев ... Престол всегда представляется крестьянам как единственный противовес власти их господ». Это — глубокая мысль, если мы вспомним, что «престол» и приступил в России «эпохи 1861 года» к освобождению крестьян.
В этих условиях, считает Сперанский, становится невозможным «действительный успех в просвещении». Оно может быть для народа лишь «средством живее почувствовать бедственность своего положения», быть источником «ужасов безначалия».
72


Интересна констатация Сперанского: безнаказанное господство деспотизма идет, во-первых, от незнания народом своих прав; во-вторых, от различия интересов и недостатка связи между отдельными лицами и сословиями. Каким-то промежуточным выходом из этого положения представляется ему устройство на манер английского майората, когда будут образованы два «больших отдела»: высший класс (обладающий «правом первородства». — Ает.), обязанный блюсти исполнение законов, и низший класс, «отделенный от первого по имени и наружности, но тождественный с ним по своим интересам». Поскольку в документах 1808— 1809 гг. эквивалента этому построению не находим, видимо, надо отнести его к наработкам 1802—1804 годов.
Интересным представляется и пересказанный Тургеневым поздний трактат Сперанского «О духе органических законов». Во главе всех учреждений ставился подотчетный государю Государственный совет — высшее звено всей государственной организации. Ниже следовали Сенат, ведающий судебной частью, министерства, заведующие администрацией, и четырехступенчатая система цензовых выборных Дум (волостных, уездных, губернских, посылающих своих депутатов в высшую Государственную думу). Предусматривалось, что «никакой новый закон не может быть обнародован без участия думы», затем уже он представлялся через Государственный совет императору, причем «закон, отвергнутый большинством голосов в думе, оставался недействительным» ( ! ). Заседания Сената были публичны ( частично он также избирался), его решения печатались. Реорганизованная система министерств также становилась подотчетной Думе, то есть «собранию, составленному из выборных нации»80.
Любопытно и то, что в тургеневских выписках вообще отсутствует тема «О власти и преимуществах императора», присутствующая в позднее опубликованных документах Сперанского (особа императора священна, с восшествием на престол «он восприемлет державную власть во всем пространстве», ему присягают «подданные», он есть «верховный законодатель», «верховный охранитель правосудия», «верховное начало силы исполнительной» и т.д. ).
Эта тема появилась очевидно на завершающей стадии сотрудничества Сперанского с Александром, когда последний стал опасаться, а не ограничит ли его власть Уложение 1809 года?
Из всего грандиозного замысла Сперанского Александром была выполнена на деле только малая, верхушечная часть: создан в 1810 году Государственный совет, где председателем стал Александр I, а его делопроизводителем (статс-секретарем) — сам Сперанский. Но уже при учреждении Сената Сперанский потерпел в 1811 году поражение; натолк-
Пыпин А.Н. Указ соч., с.120—182.
73


нулась на сопротивление министров и реформа министерств. Думы всех уровней вообще созданы не были; ни гражданские, ни политические права различных категорий граждан не обсуждались... к •
Наличие специального документа «О державной власти» и параграфа в Уложении, гласящего, что «все власти изливаются к Государю», Александра I, видимо, не успокоили. Лишний раз подтвердилось то, что случалось и в периоды европейского «просвещенного абсолютизма» XVIII века: самодержавие оказывалось не сочетаемым ни с какой формой конституционного устройства. Вызывавшая бешенство монархистов формула Сперанского: «Вняв мнению Совета, император...» была отброшена и забыта.
Александр I, почуяв нечто неладное, отделался вскоре от «статс- секретаря», сослав его в провинцию, радикальное «реформирование» власти прекратилось. Сперанский — заканчивает главу о нем Пыпйн — «мало был виноват в этом ходе дела. Это была обыкновенная опасливая осторожность имп. Александра, отчасти — прием, наследованный от прежней правительственной практики, которая не хотела позволять обществу са-: мому думать об общественных делах... К сожалению, это прискорбное явление находило себе обильную пищу в существующих нравах: огромное большинство общества и не думало о каких-нибудь гражданских улучшениях, было довольно стариной и не искало никакой свободы. Доказательством был оракул этого большинства, Карамзин»81.
Несколько расширим вывод Пыпина. История Англии XVII века, Франции XVIII века, «просвещенных» монархий 1740—1780 годов в Европе и России доказывает одно: нигде и никогда самодержавие пре-, вращаться в конституционную монархию не собиралось. «Русский реформатор», по меткому замечанию Чернышевского, ошибался в средствах задуманных преобразований — для их осуществления нужна была революция. В России XX века эту истину подтвердит Манифест Николая II от 17 октября 1905 года.
А теперь уделим внимание принципиальному противнику всех реформаторских планов Сперанского — Карамзину...
«Великие переломы опасны»
31 октября 1803 года в России случилось из ряда вон выходящее событие: Николай Михайлович Карамзин, автор «Писем русского путешественника», «Бедной Лизы», «Марфы Посадницы», издатель популярного «Вестника Европы», творец нового литературного русского языка,
Там же, с.182
74


оставляет литературно-издательскую деятельность, избирая долю царского историографа. На долгие годы он углубляется в древнерусские летописи, конечно же, ради волновавших его сегодняшних проблем. Он знает о метаниях Александра I и задумывает сблизиться с ним...
Дадим слово Н.Я.Эйдельману: «Колеблющийся между парадом и просвещением, между самодержавием и конституцией, между союзниками вчерашними ( Англия, Австрия, Пруссия ) и новым другом Наполеоном; никогда не забывающий, какою ценою 12 марта 1801 он получил трон, до конца никому не доверяющий, никогда не улыбающийся император мечтает о верных друзьях ...». Одним из них станет сменивший Сперанского Карамзин, «республиканец в душе», толкающий царя «вправо» и «вправо»! Вот общий смысл его плана: развивать просвещение в самом широком смысле этого слова — но в рамках господствующей самодержавной, естественной— по Карамзину — системы в России. «Довод за естественность, в сущности, один, но сильный: система существует уже много веков и, стало быть, соответствует духу страны, уровню страны, народа. В один день не переменить; нужна длительная просветительская, нравственная подготовка».
Слова Карамзина пришлись по душе Александру I, уже терявшему доверие к Сперанскому, «отозвались и правые ... Аракчеевы радовались ... Реформатор Сперанский в начале 1812-го свергнут, сослан»82.
А теперь, чтобы понять истоки замыслов Карамзина, вспомним его творческую биографию.
Начнем анализ с «Писем русского путешественника» Н.М. Карамзина, публиковавшихся в его «Московском журнале» с января 1791 года до декабря 1792 года, когда журнал прекратил существование. В 1794—1795 гг. Карамзину удалось напечатать в его альманахе «Аглая» два отрывка, но с пропуском всей французской части «Писем». Отдельное издание «Писем» (но тоже без пятой части, французской) было предпринято Карамзиным в 1797 году. И только воцарение Александра I позволит писателю издать полностью текст «Писем» уже в шести частях, но с переработанной тем временем французской частью (Карамзин, как и Радищев, учел страшный опыт якобинства). В дальнейшем «Письма» публиковались в собраниях сочинений писателя в 1803, 1814, 1820 годах, причем автор не прекращал творческой работы над текстом!
Советские литературоведы Г.П.Макогоненко, Ю.МЛотман83 полагают — и не без оснований — что «Письма русского путешественника» являются отнюдь не реальными дневниковыми записями, а своеобразным
*“ Эйдельман Н. Последний летописец. М., 1983, с.66—71.
83 См.: комментарии Г.П. Макогонснко в кп.: Карамзин. Соч. в 2-х тт. Т. 1.Д984, с- 621—627 и гипотезы Ю.М. Лотмана в кн. «Сотворение Карамзина». М., 1987.
75


художественно-публицистическим произведением. Здесь по сравнению е действительной поездкой Карамзина в 1790 году в Европу передвинуты даты, скрыто первое его посещение революционной Франции в июле- августе 1789 года, долговременное его пребывание в Париже в разгар революционных дней 1790 года, когда Карамзин часами не выходил из Национального собрания, слушая дебаты (в тексте «Писем» этому отведен 1 день !). Скрыты его встречи в парижских салонах с такими деятелями революции, как Мирабо, Кондорсе, Робеспьер (к последнему сохранил он свои симпатии и после его гибели). Но зато всячески выпячены Карамзиным в «Письмах» встречи с немецкими знаменитостями— Николаи; Штарке, Кантом, Виландом. Некоторые эпизоды революции рисуются писателем вообще аллегорически, к примеру, восстание в Лионе. К тому же автором использованы не только личные наблюдения, но и обширные литературные источники.
При описании восстания в Лионе весной 1790 года Карамзин рисует плебейскую толпу с ее призывами повесить случайного прохожем го: «А la lanterne!, a la lanterne!»84. Кстати, не по этому ли поводу воскликнет Гоголь в «Невском проспекте»: «Подальше от фонаря!»?
А вот и другая более поздняя вставка: «Народ есть острое железо, которым играть опасно, а революция отверстый гроб для добродетели и — самого злодейства.
Всякое гражданское общество, веками утвержденное, есть святыня для добрых граждан; в самом несовершеннейшем надобно удивляться чудесной гармонии, благоустройству, порядку. Утопия85 будет всегда мечтою доброго сердца или может исполниться неприметным действием времени, посредством медленных, но верных, безопасных успехов разума, просвещения, воспитания, добрых нравов... Всякие же насильственные потрясения гибельны, и каждый бунтовщик готовит себе эшафот... Новые республиканцы с порочными сердцами! Разверните Плутарха и вы услышите от древнего величайшего добродетельного республиканца Катона, что безначалие хуже всякой власти\ »86.
Выход «прагматику» Карамзину, оставшемуся в душе приверженцем Просвещения, приверженцем первого либерального этапа Французской революции и даже республиканцем, мыслится в 1800-х годах применительно к России такой: просветить с помощью самодержца в первую очередь нравственно народ, а затем приступать к преобразованиям.
Сближение Александра I с Карамзиным произошло не сразу. В феврале 1811 года историк читает великой княгине Екатерине Павловне, младшей сестре Александра, проживающей в Твери со своим мужем-
м «На фонарь!, «На фонарь! » — фраиц.
85 Или царство счастия, сочинение Моруса (примечание Карамзина).
86 Карамзин Н.М. Письма русского путешественника. Л., 1984, с.209.
76


губернатором и собравшей вокруг себя антиреформаторов, свою новую работу «Записка о древней и новой России». Княгиня представляет его императору. Ночью, перед отъездом Александр I читает «Записку...». Поначалу он не одобряет ее. Потом приближает Карамзина к своей особе.
Содержание «Записки...» делится на три части. Первую ее часть публикаторы считают чем-то вроде «автореферата» Карамзина. Мы думаем, что это его самооправдание и самоутверждение. Историк еще ничего не представил на суд государя из своих наработок, теперь он знакомит его со своей исторической концепцией, рассказывает о том, как Провидению было угодно составить из разнородных племен, населявших территорию Евразии, «обширнейшее государство в мире» под эгидой самодержавной власти.
Покончив с историческим обоснованием доктрины патриархального самодержавия, Карамзин переходит к осуждению всего новейшего реформаторства Сперанского. Он возражает против самого принципа: поставить «закон выше государя» — но кому дадим право блюсти неприкосновенность этого закона? Законы Божии и законы совести суть ограничения самовластья царей.
Мораль Карамзина проста: «великие переломы опасны». К тому же в двух книгах, созданных Комиссией по составлению гражданского уложения, Карамзин обнаружил «перевод Наполеонова кодекса». (Сперанскому в своем письме Государю уже из ссылки придется оправдываться тем, что любой кодекс черпает «в источнике своем, т.е. в римском праве». Поэтому все уложения «будут сходны»).
Карамзин повторяет суть своей концепции с особой силой в третьей части «Записки»: «Самодержавие есть палладиум России: целость его необходима для ее счастья», государь — «единственный источник власти»87.
Итак, перед нами две противоположные концепции: сила власти заключена в народе (Сперанский), сила власти заключена в самодержце (Карамзин). И конечно же не случайно Александр воспримет концепцию будущего историка...
Дней Александровых бесплоднейший конец
Лев Толстой, открывая третий том эпопеи «Война и мир», пишет о бесчисленности причин, вызвавших войну 1812 года, когда «совершилось противное человеческому разуму и всей человеческой природе событие» — войска Наполеона вторглись в пределы России,
“7 Карамзин Н.М. Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях». М.,1991, с. 16—84,90,105 и др.
77


навязав ей войну. Но историки все же пытаются выделить из множества причинных связей главные. Российская торговля несла до войны огромные убытки от присоединения страны к «континентальной блокаде»; Наполеон, захватывая европейские гавани, прихватил еще и владения герцога Ольденбургского, родственника Александра I, оставив без внимания протесты последнего; Россия стала усматривать угрозу себе от образования Наполеоном герцогства Варшавского, от поддержки им действий балканских славян. Были и маниакальные планы Наполеона — дойти до Индии.
К весне 1813 года наполеоновская армия (вернее, ее жалкие остатки) повернула из захваченной было Москвы обратно на Запад: огромная территория России, необычайная стойкость русских войск у Бородино, жестокие зимние морозы, начавшаяся в России народная (партизанская) война, изнурительные арьергардные бои почти целиком поглотили 600-тысячную армию захватчиков; говорят, что от нее осталось только 4 500 пригодных к строю солдат! , i
Александр I, приехавший в армию в Вильно (до того он мало вмешивался в дела Кутузова), не захотел заключать мир с поверженным врагом. Война была перенесена на поля Европы. Новая антинаполео- новская коалиция наконец добила своего грозного противника, открылся знаменитый Венский конгресс 1815 года для нового передела Европы; главную роль на нем играл Александр I. Он-то и постарался претворить свободолюбивые лозунги времен войны — дать конституцию Франции, куда вернулись Бурбоны; дать ее и Царству Польскому, возникшему под крылом России. Но в основном его обуревали уже идеи мистицизма и легитимизма, которые он воплотил в Священном союзе в том же 1815 году.
Так или иначе миссией созданного в Вене Священного союза (в него вошли Россия, Пруссия, Австрия и была допущена на Аахенском конгрессе 1818 г. Франция) стало сокрушение «гидры революции», в каком бы месте она не пыталась поднять голову, в то время как народы Испании, Италии, самой Франции да и других стран не желали терять свои завоевания военных лет, свою приверженность «свободе». Костяк Священного союза составили, по естественной логике вещей, три крупнейшие монархии Европы. Ведущая роль России в разгроме Наполеона, могущество армии Александра I обеспечили его главенство в европейских делах. Но так было не все время. Если в первом акте Священного союза преобладали еще следы мистицизма русского императора, то в последующих декларациях, а главное в делах, — следы практицизма австрийского министра иностранных дел Меттерниха, истинной религией которого был незыблемый политический консерватизм и легитимизм.
На конгрессах в Троппау (1820) и Лайбахе (1821) Россия, Австрия и Пруссия не только возвели в норму международного права принцип
78


вооруженного вмешательства Священного союза в дела любых европейских государств, «которые во внутреннем своем устройстве подвергались вследствие мятежа изменениям», но и добились санкций на вторжение австрийских войск в революционную Италию. Французская интервенция против революционной Испании была одобрена Веронским (1822) конгрессом.
И впоследствии, когда в силу разъедавших его внутренних противоречий и интриг Англии, игравшей в европейских делах двусмысленную роль, Священный союз стал разваливаться, мрачная тень его обломков нависала над Европой каждый раз, когда на улицах городов Европы занималось пламя революционного пожара. В 1830,1848,1863,1871 годах сразу же начинали воплощаться в жизнь заповеди Священного союза, творцам которого «Бог, наш божественный спаситель Иисус Христос» повелел с «нежнейшим попечением (!) убеждать своих подданных со дня на день утверждаться в правилах и деятельном исполнении обязанностей, в которых наставил нас божественный спаситель... ».
Теми же идеями мистицизма и консерватизма была пропитана в 20-х годах вся деятельность Александра I внутри России. Фаворитом императора, скитавшегося по заграницам, стал фактически правивший страной граф Аракчеев. Режим «аракчеевщины» выразился в подчинении всего общества строжайшему казарменному режиму, проповеди мистицизма, борьбе с либерализмом.
После окончания войны с Францией в России с 1816 года стали создаваться пресловутые «военные поселения». В 6-ти губерниях около 750 000 душ казенных крестьян, разбавленных войсковыми частями, были зачислены по Военному ведомству, — на поселенное положение переводилась примерно треть армии.
Жизнь военизированных крестьян и солдат-поселенцев превратилась в двойное рабство, казарменно-крепостнический ад. Их работа на полях перемежалась с бесконечными строевыми учениями, вводилась жесточайшая военная регламентация всей жизни — от зачисления мальчиков в кантонисты до принудительной женитьбы по указанию начальства. С пытавшимися протестовать крестьянами-солдатами и солдатами-крестьянами расправлялись самым беспощадным образом. «Военные поселения, — обещал государь, — будут во всяком случае, хотя бы пришлось уложить трупами всю дорогу от Петербурга до Чудова». И Аракчеев старался...
Бессмысленная муштра внедрялась и в гвардии, и в армейских частях. Ветераны, исходившие в боях и походах тысячи километров, Должны были без конца отрабатывать стойку, учебный шаг наряду с Молодыми рекрутами. Борьба с «либерализмом» в Преображенском и Семеновском полках кончилась в 1820 году восстанием семеновцев. Узнав об этом в Троппау, Александр I раскассировал полк.
79


Стеснения всякого рода затронули и гражданское общество. В 1818 году были изданы цензурные уставы, воспрещавшие касаться всяких государственных вопросов, выступать за или против «вольности и рабства крестьян» — и это как раз в тот год, когда государь «подарил» октроированную полуфеодальную конституцию Царству Польскому и обещал в своей варшавской речи от 1818 года осчастливить и Россию подобной же конституцией. Таковая разрабатывалась в глубочайшей тайне Новосильцевым в Варшаве (ее обнаружат и опубликуют инсургенты в Польше во время восстания 1831 года; Николай I, получив копию конституции, спрячет ее под сукно). В такой же тайне сам Аракчеев (!) разрабатывал проект освобождения крестьян за выкуп их государством ! При мизерности выделяемых для этого богоугодного дела средств преобразование затянулось бы на два столетия. Но и этот проект не был принят к исполнению...
.Так или иначе в России на переломе 1810—1820-х годов возникла парадоксальная ситуация, хорошо выявленная в книге Н.Я.Эйдель- мана «“Революция сверху” в России». Начиная с 1816 года «около десяти лет тайное реформаторство царя и тайные проекты дворянских революционеров (о них мы будем специально говорить в следующем очерке. — Авт.) соседствуют, сосуществуют. Временами, как мы видели, идеи, планы, даже формулировки совпадают. Кажется, еще чуть, еще немного и верховная власть протянет руку Волконскому, Пестелю, Николаю Тургеневу и сразу же найдется «кем взять» (до того все намеки приближенных вроде Воронцова, Меньшикова, Васильчикова на необходимость «коренных преобразований» наталкивались на мрачный отпор императора: «некем взять». — Лет.)». Пестель в 1825 году даже намеревался явиться к Александру в Таганрог и открыться, «представить в распоряжение царя несколько сот активных революционеров, за которыми десятки тысяч солдат, хотел предложить свою лояльность. Поддержку в обмен на коренные реформы — в общем те самые, которые давно таятся в бумагах царя!».
Сотоварищи nq тайному обществу отговорили Пестеля, он не имел права действовать без их согласия. «Не сбылось, но могло сбыться; но остался важный исторический урок насчет царей, которые выигрывают, находя достаточно широкую, активную, «интеллигентную» опору, и проигрывают, если ее не находят»88. Случилось последнее...
В России в 1820-е годы победила реакция. Наиболее яркое выражение она получила в деятельности министерства народного просвещения во главе с кн. А.Н.Голицыным, преобразованным еще ранее в Министерство духовных дел и народного просвещения. Смысл своей деятельности Голицын видел в том, чтобы добиться согласия между
“ Эйдельман Н. «"Революция сверху» в России. М.,1989, с.89—91.
80


«христианским благочестием, просвещением умов и существованием гражданским». Последовали погромы в университетах Петербургском и Казанском с увольнением и даже отдачей под суд за забвение этого принципа таких профессоров, как философ А.И. Галич, государство- вед А.П. Куницын, статистик К.И. Арсеньев. Отстранили из Казанского аббата Грегуара, голосовавшего ... в 1793 году за казнь Людовика XVI. М.Л. Магницкий, руководивший погромом в Казани, предписал внедрять богословие во все науки без исключения, а провинившихся студентов помещать в карцеры («комнаты уединения») для раскаяния в своих проступках («грехах»). Их поделили на «грешников, кающихся и праведников»!
Особенно отличалось борьбой с либерально-философскими принципами Библейское общество — заимствованная в Англии полурелиги- озная-полуфилантропическая организация. В этом обществе должны были состоять все официальные лица от губернатора до капитан- исправника. Наблюдался и быстрый рост масонских организаций; с 1813 по 1823 год вышло до 60 мистических сочинений. Правда, 1 августа 1822 года последовал рескрипт императора, запрещающий все масонские ложи наряду со всеми прочими «тайными организациями». Закрыты были и отделения Библейского общества и даже... ланкастерские школы, получившие некоторое распространение в России. А.Н. Пыпин пишет по поводу всех этих странных преследований: «На самом деле правительство не могло вынести и той ничтожной доли самодеятельности, которое оно давало обществу в этих учреждениях»89.
Боязнь дать обществу малейшие установления самодеятельности была лишь оборотной стороной неспособности самодержавия к самоограничению, к отказу от самовластья — эта неспособность присуща всем великим революциям XVII—XX веков: Английской, Французской, Российской. И во всех трех революциях, уничтожающих не только корону, но на первых порах и ростки демократии, мы видим вырастание революционно-самодержавных диктатур: протекторат Кромвеля, бонапартизм Наполеона, бонапартизм Сталина.
Итак, мы вышли снова к одному из главных корней той исторической драмы, которую взялись исследовать. К этому сюжету мы специально вернемся в третьей части книги. Сейчас же заключим рассказ о Царствовании Александра I в России первой четверти XIX века, обратившись к дворянской революционной организации и ее попытке переломить злополучный ход вещей. Мы переходим к рассказу о декабризме, который продолжил традиции Радищева, Сперанского, раннего Карамзина. С деталями истории декабризма: отношением декабристов к 1812 году, их просветительскими воззрениями, содержанием «Русской
89 Пыпин А.Н. Указ, соч., с.343.
81


Правды» Пестеля и конституции Никиты Муравьева, военным противостоянием 14 декабря 1825 года читатель может ознакомиться в другой книге (см. И.КПантин, Е.Г.Плимак, В.Г.Хорос. Революционная традиция в России. М. 1986).
Здесь же нас будет интересовать прежде всего отношение декабристов (и Карамзина) к Французской революции XVIII века.
Очерк четвертый
«Революция, видно, не так дурна, как говорят»
Через полтора десятилетия после смерти Радищева в России среди дворян-офицеров возникла первая тайная организация — Союз спасения.
Союз спасения существовал с 1816 по 1818 годы, создателями его были А.Н.Муравьев, С.П.Трубецкой, Н.М.Муравьев, М.И. и С.И. Муравьевы-Апостолы, И.Д. Якушкин. Активнейшую роль играл в нем П.И. Пестель. Состав Союза не превышал трех десятков человек; как «спасти Отечество» от произвола абсолютизма, как ликвидировать крепостное право, члены организации не представляли. Стремление Павла Пестеля и Александра Муравьева придать обществу заговорщический и более деятельный характер встретило сопротивление его. Союз распался...
Сменивший его Союз благоденствия существовал с 1818 по 1821 годы; по сравнению с Союзом спасения он значительно расширил состав — до 200 человек. Формулировавшая цель Союза «Зеленая книга» требовала оказания содействия правительству во внедрении «блага всеобщего во все поры государства». Крах надежд на реформаторство царя Александра I приводит к распаду Союза...
В 1822—1825 годы в России существуют уже две тайные, стремящиеся к координации действий (восстанию посредством подчиненных офицерам войск), но все же обособленные организации: Северное общество в Петербурге и Южное общество на Украине; к последнему присоединяется и созданное в начале 20-х годов низшим офицерством Общество соединенных славян.
Открытое военное противостояние дворян-офицеров со своими частями войскам только что коронованного нового царя Николая I произошло в Петербурге 14 декабря 1825 года. Отсюда название дворянских революционеров — декабристы. Их выступление закончилось поражением. Вслед за этим было подавлено и восстание на Украине. Николай I жестоко расправился с «бунтовщиками». Пять
82


«первых зачинщиков» — Павел Пестель, Кондратий Рылеев, Сергей Муравьев-Апостол, Михаил Бестужев-Рюмин, Петр Каховский — были повешены; свыше 120 бывших офицеров было отправлено на каторгу в Сибирь. Наказаны шпицрутенами 188 солдат, переведено на Кавказ 2740 человек.
Декабризм просуществовал, таким образом, около 10 лет. Как он учел опыт предшествовавшей истории?
Российская историческая альтернатива начала XIX в.
Процесс взаимодействия России и Запада происходил при бедности ее собственного гражданского опыта. «Имея недостаток в своих собственных, мы следуем за политическими происшествиями Европы», — свидетельствует Николай Тургенев90.
Сложность следования, погони за Западом состояла в том, что сами пути развития стран Европы и Америки были неодинаковы. Англия, США, Франция проделали (пусть не везде до конца) свои антифеодальные революции; Испания, Италия, Португалия к ним только- только приступали. Широчайшую гамму политических оттенков — от буржуазно-республиканского законодательства передовых США до полуфеодального законодательства какого-нибудь отсталого Баден- Бадена — представляли и западные конституции. Учтем и чисто национальные моменты декабристских проектов, порой резко модифицирующих западные «образцы».
Наличие республиканских идей фиксируется в декабризме с 1820 года. Правда, до поры до времени вопрос о высшей власти не носил еще принципиального характера — главным было представительное правление. Но вопрос академический принял характер практический после поражений европейских революций начала 20-х годов. Декабристы увидели, что монархи Испании, Неаполя, вроде бы присягнувшие конституции, при первой возможности изменяли обещаниям. Во всяком случае, мнение о «республике и истреблении» (истреблении Царской фамилии. — Авт.) возобладало в Южном обществе, в Северном его стали разделять К.Ф.Рылеев и его друзья.
В аграрных проектах декабристы с трудом поднимались выше идеи безземельного и постепенного освобождения крестьян, причем за выкуп и с сохранением крестьянских повинностей. В Союзе спасения первоначальная мысль об освобождении крестьян «была
“° Декабристы. Поэзия, драматургия, проза, публицистика, литературная критика (далее — Декабристы). М.-Л.Д951, с.459.
83


кратковременна: ибо скоро получили мы убеждение, что нельзя будет к тому Дворянство склонить» (Пестель). Союз благоденствия, расширяя свою деятельность в кругу дворянства, вообще снял из своего устава пункт об освобождении крестьян, и это в период пробуждения эмансипаторских настроений даже в среде петербургских вельмож! Выступления отдельных членов Союза (записки А.Н. Муравьева, Н.И. Тургенева) в пользу освобождения были их личной инициативой.
Правда, в 20-х гг. П.И.Пестель, Н.М.Муравьев в своих проектах категорически потребовали, чтобы дворянство отреклось «от гнусного преимущества обладать другими людьми». Пестель уже догадывался, что без принуждения помещиков дело не обойдется. Но и Муравьев, да и Пестель теряли свою решительность, когда дело заходило о ликвидации дворянского массива земель. Никита Муравьев поначалу вообще не намеревался затрагивать помещичью собственность и лишь позже сделал ничтожную уступку в пользу крестьян в виде двухдесятинного надела. В этом отношении его проект не превзошел даже аракчеевского проекта, о котором мы уже упоминали. Павел Пестель в своих проектах «дележа земель» предлагал безвозмездно отобрать в пользу общества половину земель в поместьях свыше 10 тыс. десятин, за «возмездие» — половину земель в поместьях от 10 до 5 тыс. десятин, оставляя в неприкосновенности, по всей видимости, мелкие дворянские владения.
Что касается способа преобразований, то декабристы покончили с надеждами на реформы «сверху». Но идти на революцию «снизу» они тоже не хотели. Мнение некоторых советских историков о борьбе демократической и либеральной линий в декабризме (В.В.Пугачев,
С.С.Ланда, Ю.М.Лотман) — преувеличение: народа декабристы боялись; лишь единичные вкрапления революционного демократизма фиксируются в песнях Александра Бестужева и Кондратия Рылеева, призывающих народ «силой» отнять у бар «свободу»91.
Вообще говоря, умеренность преобразовательных планов декабристов вряд ли была минусом: они намеревались перевести Россию в русло «свободного» (объективно — буржуазного) развития без резких потрясений. Наличие элементов «прусского» пути в планах дворянских революционеров несомненно (та же цензовая конституционная монархия в Конституции Никиты Муравьева, аграрные проекты декабристов). Но несомненно и то, что только к «прусскому пути» декабристский вариант отнюдь не сводился. Наиболее оригинальным творением была «Русская Правда» Павла Пестеля, предусматривавшая учреждение диктаторского Временного Верховного Правления на переходный период, сильную
91 Декабристы, с.50.
84


власть в центре, непосредственно опирающуюся на «чиноначальство»! Пестель не только предусматривал обеспечение обычных формально- юридических буржуазных прав, но и выступал за ограничение «аристокрации», как феодальной, так и на «богатстве основанной»; он по существу предусматривал разделение всего массива земель на частный и общественный фонды. Мы бы назвали проект Пестеля проектом «русского пути» буржуазной эволюции России...91  92
Как относились декабристы к западному Просвещению? А.В. Семенова убедительно показала в работе «Д.Дидро и декабристы», как целый поток французской просветительской литературы проник в первые годы царствования Александра I в библиотеки дворян, затем в декабристские общества, да и вообще в российскую публику. Отсюда — наличие у Пестеля, Каховского, Бестужева-Рюмина, Якушкина, братьев Борисовых, Горбачевского, их товарищей понятий о «возвышенных обязанностях человека-гражданина», ненависть к «деспотическому правлению», «рабству», неприязнь к разного рода «суевериям», поддерживающим архаический строй. Несомненно, что декабристы учли уроки развития человечества, «снятые» в сочинениях Вольтера, Дидро, Монтескье, Руссо. В начале XIX века знали они и Детю-де-Траси, Б.Констана, И.Бентама93.
Впрочем, как просветители декабристы уже не могли быть целиком похожими на своих предшественников — они должны были усвоить собственные национальные традиции (например, историю Новгородской республики). Наконец, чтобы «в просвещении встать с веком наравне», они должны были учесть и новый практический опыт — прежде всего события, случившиеся во Франции на переломе XVIII—XIX веков...
Опыт Великой Французской революции в наследии декабристов
Французская революция 1789—1794—1814 годов — этот пробный камень классического Просвещения — нанесла ему и роковой удар: принцип «разумности» общественных преобразований пал под лезвием якобинской гильотины, затем наполеоновской шпаги. В конце XVIII века классическое европейское Просвещение эволюциони- зирует либо в буржуазный либерализм, либо в утопический
91 Подробнее о Пестеле см. Паитин И.К., Плимак Е.Г., Хорос В.Г. Революционная
традиция в России. М., 1986, глава IV.
93 См. Великая французская революция и Россия. М.,1989, с.366—373; Эйдельман Натан. Лунин. М.,1970, с.115. .
85


социализм. Но реставрационный период в Европе к тому же обнаружил буржуазную направленность тех социальных изменений, которые принесла с собой Французская революция. Соответственно в общественной мысли Европы возникает сложная дифференциация между либерализмом, радикальным демократизмом pi коммунизмом. Не так было в странах, отставших в своем развитии: передовые мыслители продолжали черпать из классического Просвещения. Черпать, учитывая новые обстоятельства.
Выступая объективно с буржуазных позиций, декабристы начали проявлять и заметное стремление к ограничению не только «аристокрации» феодальной, но и «аристокрации» богатств. Мысли такого порядка мы находим в той же «Русской Правде» Пестеля (Герцен недаром назвал его «социалистом прежде социализма»): Дневники и письма Н.Тургенева в своеобразной форме фиксируют тот же момент: «Новейшие народы идут к щастию грязною дорогою: выгодами эгоизма и корысти».
Как и Радищев, декабристы напряженно бились над проблемами; заданными Французской революцией, прежде всего над несоответствием ее гуманнейших принципов с социальным хаосом, приведшим к террору, контрреволюции, бонапартизму, войнам Наполеона. «Какая ночь последовала за светом!», — горестно восклицает Н.И.Тургенев9\ Однако, в отличие от Радищева декабристы не остановились на разочаровании. Тот же Тургенев, записав мнение одного англичанина о том, что все революции ведут к деспотизму, замечает: «Деспотизм не есть предел сих революций»*  95. П.И. Пестелю, фигуре, пожалуй, главной в декабристском движении, принадлежат принципиальные обобщения по поводу «возвращения Бурбонского Дома на французский престол»: «...Большая часть Коренных Постановлений, введенных Революцией, были при ресторации Монархии сохранены и за благие Вещи признаны, между тем как все возставали против Революции и я сам всегда против нее возставал. От сего суждения породилась мысль, что Революция, видно, не так дурна, как говорят, и что может быть даже весьма полезна, в каковой мысли я укреплялся тем другим еще суждением, что те Государства, в коих не было Революции, продолжа^- ли быть лишенными подобных преимуществ и учреждений». Из этих суждений выросли как «конституционные», так и «революционные идеи», причем предусматривалось «устранение и предупреждение всякого рода безначалия, безпорядка и междоусобия»96.
м Дневники и письма Н.И.Тургеисва за 1816—1824 годы. ТЛИ, с.114,302.
95 Цит. по статье В.В. Пугачева «О специфике дворянской революционности». — Освободительное движение в России, 1,1971, с.26.
ж Восстание декабристов. Т. IV, М., 1954, с.90—92.
86


Думаем, что эти соображения Пестеля можно признать «эпохою» (он их сам так называл) не только в его личном развитии, но и в смысле куда более широком. Декабризм и принадлежал к эпохе изживания острейшего кризиса буржуазного радикализма конца XVIII века, к эпохе разборки наследия Великой французской революции. К такой разборке приступают даже цари, начавшие отличать «преступления» революции от ее «принципов» (возьмем пример Александра I). К такой разборке приступают и буржуазные либералы, вспомнившие о заветах французских конституций 1789 и 1791 годов.
Задача революционеров-декабристов состояла в том, чтобы попытаться овладеть преобразовательным процессом, не допуская неконтролируемых акций («внезапных действий», по определению Пестеля, «сверху» или «снизу»). Декабристы искали решения проблемы на путях военной революции. Среди них Пестель был, пожалуй, единственным человеком, применившим в своей идее временной военной диктатуры опыт Великой французской революции к условиям российской ситуации. Но тем самым он поставил перед декабризмом громадной сложности проблему перерождения революционного правления в кровавое единовластие якобинского типа, затем бонапартизм.
В общих чертах планы Пестеля выглядели так: необходимо Временное Верховное Правление (на срок примерно 10 лет), которое могло бы создать конституционные органы (при республике или конституционном монархе), ликвидировать крепостное право, подавить сопротивление контрреволюционных сил и подготовить условия для передачи власти гражданским лицам. Пестель думал ставить во главе провинций, по примеру Конвента, генеральных комиссаров.
Временная военная диктатура была, по его мнению, необходима для избежания «ужасных происшествий, бывших во Франции во время революции»97. Осуждение «ужасов», «преступлений» Французской революции, неприятие ее «чрезмерно крутых мер» мы находим у того же Н.И.Тургенева, М.Ф.Орлова, братьев Беляевых и других декабристов98.
Конечно, такие высказывания отчасти объясняются спецификой Дворянской революционности, недоверием к «черни», «плебсу», но прежде всего декабристы учитывали трудности революционного процесса, идя здесь «вослед Радищеву».
Кстати, пестелевская идея военной диктатуры вызвала в среде декабристов самые резкие возражения — примеры Кромвеля или Напо¬
а' Там же, с.90.
“ См. Дневники и письма Н.И.Тургенева за 1816—1824 годы, с.241; Довнар- Запольский М.В. Мемуары декабристов. Киев, 1966, с.5; Беляев А.П. Воспоминания Декабриста о пережитом и перечувствован ном.СПб. 1882, с. 160 и др.
87


леона они знали не хуже Радищева. «По вашим словам, — возразил П.И.Борисов (2-й) стороннику пестелевских идей М.П.Бестужеву- Рюмину, — для избежания кровопролития и удержания порядка народ будет вовсе устранен от участия в перевороте, что революция будет совершена военная, что одни военные люди произведут и утвердят ее. Кто же назначит членов Временного правления? Ужели одни военные люди примут в этом участие? По какому праву, с чьего согласия и одобрения будет оно управлять целых десять лет целою Росси- ею? Что составит его силу и какие ограждения представит в том, что один из членов вашего правления, избранный воинством и поддерживаемый штыками, не похитит самовластия?»99 Аналогичные тревоги не были чужды и К.Ф. Рылееву.
В этом интереснейшем споре были правы — каждая по своему —обе стороны. Пестель и его сторонники имели все основания полагать, что без концентрации власти в руках прогрессивно-либеральных военных немыслимо было произвести переворот в России. Но одновременно и оппоненты Пестеля имели свой резон. Почти все прошлые великие революции показали неизбежность перерастания власти военных в ту или иную форму диктатуры. Впрочем, история буржуазных революций Нового времени знала и исключения из правил. Обладавший диктаторскими полномочиями полководец Американской революции Вашингтон добровольно сложил с себя диктаторские полномочия в пользу гражданской власти после окончания войны с английским королем Георгом III100. Исторический опыт России, где не было таких демократических традиций, как в Америке, вообще не давал ответа на этот вопрос. Внес дополнительное смятение в умы декабристов и выход «Истории Государства Российского» Н.М.Карамзина.
Карамзин: «См. Историю Французской Революции»*
Осенью 1815 года Карамзин, подходя в своей работе к страшному в истории России рубежу, пишет А.Тургеневу: «Управляюсь мало- помалу с царем Иваном. Казань уже взята, Астрахань наша, Густав Ваза и орден меченосцев издыхают, но еще много остается дела и тяжелого: надо говорить о злодействах, почти неслыханных. Калигула и Нерон были младенцы в сравнении с Иваном»101.
99 Горбачевский И.И. Записки и письма. М.,1963, с.23.
100 Об этом см. Фурсенко А.А. Американская буржуазная революция XVIII века.
М.-Л., 1960, с.134—135.
101 Цит. по: Эйдельман Н. Последний летописец. М.,1983, с.83.
88


Как перейти 1560 год, приступить к рассказу об опричнине? Принято мудрейшее решение — представить царю-цензору пока восемь томов, и лишь потом посвященный российским ужасам том IX , прервать издание не посмеет тогда даже царь ... Александр I щедро финансирует (60 000 рублей) публикацию восьми томов, два года длится подготовка томов к печати. Они выходят неслыханным для России тиражом в 3 000 экземпляров! Быстро раскупаются. После славных побед над Наполеоном общество хотело знать прошлое своей великой Отчизны. «Древняя Россия, казалось, найдена Карамзиным, как Америка — Колумбом. Несколько времени ни о чем другом не говорили» (Пушкин). Но говорили разное...
Вряд ли у кого могли вызвать протесты уточнения, сделанные Карамзиным в периодизации нашей истории: она делилась отныне «на Древнейшую от Рюрика до Иоанна III, на Среднюю от Иоанна III до Петра I, и Новую от Петра I до Александра I». Но вот обращенные к Государю Императору Александру Павловичу «верноподданного Николая Карамзина» слова: «История народа принадлежит царю»*  102 не вызвали никакого восторга у декабристов, у «молодых якобинцев», как их называл Пушкин. Никита Муравьев прямо ответил Карамзину: «История принадлежит народам». А по поводу заявления Карамзина — «История мирит (простого гражданина) с несовершенством видимого порядка вещей как с обыкновенным явлением во всех веках», — тот же Муравьев заметит: «Не мир, но брань вечная должны существовать между злом и благом... Можно ли любить притеснителей и заклепы? Тацита одушевляло негодование». М.С.Лунин полемизировал с Карамзиным: «не слабостью монголов и не происками князей освободилась Россия от монгольского ига», а «пробуждением духа народного». КФ.Рылеев явно в полемике с Карамзиным написал свои исторические «Думы».
Пушкин поспешил отметить выход творения Карамзина прелестной эпиграммой:
В его «Истории» изящность, простота
Доказывают нам, без всякого пристрастья,
Необходимость самовластья
И прелести кнута.
Но все же Пушкин и его друзья несколько поспешили. Размолвка декабристов и Пушкина с Карамзиным, негодование против него исчезли быстро. Более того, декабристы пришли просто в восторг от IX тома «Истории Государства Российского», вышедшего в начале мая 1821 года. «Ну, Грозный! Ну, Карамзин! Не знаю, чему больше дивиться, таинству ли Иоанна или дарованию нашего Тацита», — таково
'“Карамзин Н.М. История Государства Российского (Репринтное воспроизведение
пятого издания Строева П.М., СПб., 1843 г.), книга первая, стр.УШ.
89


впечатление Рылеева. Это «лучшее творение Карамзина», —отзыв Кюхельбекера103. А вот констатация тем же Н.Эйдельманом объективного значения и звучания IX тома: «В 1825—1826 гг. на процессе декабристов революционеры ссылались на Карамзина как на один из источников вредных мыслей»104.
Чем же «монархист» Карамзин восхитил революционеров? Своим смелым изображением почти невиданных в истории «ужасов неограниченного самовластья», «тонких причуд деспотизма» царя Иоанна Грозного, «мучителя»...
Парадокс александровского времени: историк с «монархическим» уклоном становится обличителем монарха! Но Карамзин оставался в душе республиканцем до конца дней своих. Вот характерный отрывок из его письма И.И.Дмитриеву последних лет его жизни: «Не требую ни Конституции, ни Представителей, но по чувствам останусь республиканцем, и притом верным подданным царя Русского: вот противоречие, но только мнимое»105. Смысл этого противоречия раскрывается просто: в идеале просветитель Карамзин признает республику «лучшей формой государственного правления». Но на практике тактика реалиста Карамзина выглядит так: республика требует «добродетельного народа», надо сделать как раз российское самодержавие его воспитателем. К тому же следует избежать ужасов революции при переходе от самодержавия к новым формам правления.
И недаром описание зверств Иоанновых Карамзин кончает любопытным пассажем и еще более любопытной сноской, вот они: «Изверги вне законов, вне правил и вероятностей рассудка: они ужасные метеоры, сии блуждающие огни властей необузданных озаряют для нас, в пространстве веков, бездну возможного человеческого разврата, да видя содрогнемся! Жизнь тирана есть бедствие для человечества, но его Истог рия всегда полезна, для государей и народов: вселять омерзение ко злу есть вселять любовь к добродетели — и слава Времени, когда вооруженный истиною дееписатель, может в правлении Самодержавия, выставить на позор такого Властителя, да не будет ему впредь подобных!» Через пару строк Карамзин выходит к недавним событиям и делает почти незаметную сноску 762. Сноска 762 лапидарна и не детализируется историком: «См. Историю Французской Революции»106. Что стоит за этой сноской? Оказывается схожесть Французской революции с опричниной Ивана Грозного!
103 Цит.по кн. Эйдельман. Н. Последний летописец. С.104—112.
104 Там же, с. 125.
105 Карамзин Н.М. Письма Н.М.Карамзина к И.И.Дмитриеву. СПб., 1866, с. 248—
249.
,ос Карамзин Н.М. История Государства Российского, т.1Х, стлб.259.
90


Опричнина Ивана Грозного
Итак, провозгласив: в истории России исполнилась «воля Провидения» — «в его руке сердце государей — и довольно», Карамзин к ужасу и для себя и для читателей обнаружил, что власть иных государей и бывала ничем иным, как полнейшим «безначалием».
Историк впервые поведал русскому читателю о «шести эпохах душегубства», когда безумный царь, этот «изверг вне правил и вероятностей рассудка», раз за разом убивал ни в чем не повинных людей, убивал их десятками, сотнями, тысячами — по любой прихоти, по малейшему доносу, убивал с садистским наслаждением, перемежая зловещие расправы с делами государственными, расправы — с буйными кутежами и с невиданным развратом; сменил он не только семь жен, но и бессчетное число наложниц. Иван прикончил к тому же в припадке гнева и собственного сына-наследника. А до того... судили «Иоанн и сын его таким образом: ежедневно представляли им от пяти сот до тысячи и более Новгородцев; били их, мучили, жгли каким-то составом огненным, привязывали головою к саням, влекли на берег Волхова, где сия река не мерзнет зимою, и бросали с моста в воду, целыми семействами, жен с мужьями, матерей с грудными младенцами».
Еще один эпизод тех дней. «Услышав обвинение, увидев доносителя, Воротынский сказал тихо: «Государь! Дед, отец мой учили меня служить ревностно Богу и Царю, а не бесу... Сей клеветник есть мой раб беглый, уличенный в татьбе: не верь злодею». Но Иоанн именно хотел верить. Доселе он щадил жизнь сего последнего из верных друзей Адашева, как бы невольно, как бы для того, чтобы иметь хотя единственного победоносного воеводу на случай чрезвычайной опасности. «Опасность миновала» и шестидесятилетнего героя связанного положили на дерево между двумя огнями: жгли, мучили. Уверяют, что «сам Иоанн кровавым железом своим пригребал пылающие уголья к телу страдальца».
Невозможно без трепета читать в записках современных, пишет Карамзин, о всех адских вымыслах тиранства, о всех способах терзать человечество. «Мы упоминали о сковородах: сверх того были сделаны Для мук особенных печи, железные клещи, острые ногти, длинные иглы; разрезывали людей по составам, перетирали тонкими веревками надвое, сдирали кожу, выкраивали ремни из спины...»107.
Для нас не существенно — прав ли был Иоанн, карая новгородцев за их строптивость, преувеличивал ли Карамзин свидетельства современников той эпохи и т.д. Всего ужаснее — легко устанавливаемая по описаниям Карамзина некая законосообразность в опричнине, напомина¬
107 Там же, стлб. 88,97,156—157 и др.
91


ющая и римские проскрипции, и террор якобинцев. Особенно ужасает готовность целой касты опричников — отнюдь не инородцев! — служить безумному царю-убийце собственной корысти ради, ужасает абсолютная покорность и беззащитность попадавшим в их руки ни в чем не повинных людей и даже их родственников, близких. Естественно, сваливались затем в кровавую мясорубку и многие палачи, — к чему лишние свидетели! И, естественно, появлялась тьма доносчиков с самыми нелепыми обвинениями. Логика террора оказывалась в общем-то той же самой, что в эпоху и Калигулы, и Нерона, и в эпоху Людовика XI, и в эпоху Робеспьера, недаром же Карамзин, приводя имена трех первых изуверов, давал обобщающий пассаж, который гласил: «Могилы бесчувственны; но живые страшатся вечного проклятия в Истории, которая, не исправляя злодеев, предупреждает иногда злодейства, всегда возможные, ибо страсти дикия свирепствуют и в веки гражданского образования, веля уму безмолствовать или рабским гласом оправдывать свои изступления». И сразу же после этих слов вводится сноска 762: «См. Историю Французской Революции»!108
Иными словами, Карамзин давал знать: им схвачена некая всемирно-историческая модель! «Молодых якобинцев» он и предупреждал: этим путем ходить нельзя. «Very dangerous !!!», напишет Герцен в «Колоколе» в 1860 году — «Очень опасно !!!». Мы же можем сказать* что опасения историка насчет того, что не всегда, а только иногда знание истории может предупреждать всегда возможные злодейства, подтвердит и наш XX век. Кстати, известны любопытнейшие суждения «тов. Сталина» об Иване Грозном: тот, оказывается, был виноват тем, что «не дорезал» в свое время бояр!109
Не разрушал ли IX том Карамзина, описывавший царя-«злодея», царя-«изменника», монархическую концепцию историка? В глазах автора — никоим образом: «...Россияне славились тем, чем иноземцы; укоряли их: слепою, неограниченною преданностью к Монаршей воле в самых безрассудных (!) уклонениях от государственных и человеческих законов»; само появление Иоанна Мучителя было испытанием и подтверждением этой их преданности, проверенной историей: «гибли, но спасли для нас могущество России, ибо сила народного повиновения есть сила государственная». Двадцать четыре года Россия сносила губителя, чтобы «в лучшие времена иметь Петра Великого, Екатерину Вторую (История не любит именовать живых)»110. Намек Карамзина касался, естественно, здравствующего императора...
*“ Там же, стлб. 259.
109 Черкасов Н.К. Записки советского актера. М., 1953, с.380.
1,0 Карамзин М.Н. Указ.соч., стлб. 98—161, 258.
92


Сдержанность Карамзина в отношении реформатора Александра I оказалась, кстати, вполне оправданной. За три с половиной месяца до кончины монарха историк имел с императором очередную длительную и абсолютно бесплодную беседу. «В последней моей беседе с ним 28 августа ... я сказал ему как пророк (разговор шел на французском, мы даем перевод. — Авт.): «Государь, Ваши дни сочтены, Вы не можете более ничего откладывать и должны еще столько сделать, чтобы конец Вашего царствования был достоин его прекрасного начала»111.
До конца царствования Александра I Россия так и не увидела прекрасных дел царя. Зато сразу же после его смерти она увидела военную демонстрацию дворянских революционеров в Петербурге.
14 декабря 1825 года
В открытое противоборство с самодержавием декабристы были втянуты в неблагоприятный для них момент. Между Северным и Южным тайными обществами не были ликвидированы разногласия. Северное общество «не имело опоры в старших чинах гвардии» (свидетельство С.Трубецкого)112. И все же почти десятилетний поиск не прошел бесследно— декабристы пошли путем действий «посредством войск», определили вчерне, «для себя» цели восстания: низложение самодержавия, созыв Учредительного собрания, уничтожение сословного строя, введение гражданских свобод, освобождение крестьян, облегчение солдатской службы113. Предусматривался и арест царской семьи.
Общая неразбериха междуцарствия, отказ от престола Константина и нерасположение гвардии к Николаю — все это, безусловно, способствовало заговорщикам. Накануне выступления Трубецкой предложил следующий план: чтобы один неприсягнувший полк «был выведен из казарм и шел с барабанным боем к казармам ближнего полка, поднявши который, оба вместе продолжают шествие далее к другим соседним полкам»114. Таким образом, Гвардейский экипаж, Московский и Лейб-гренадерский полки сумеют поднять еще Измайловский, Финляндский и Егерский полки, а также, возможно, конную артиллерию. Это могло дать внушительную силу. Войска должны бы¬
111 Цит но: Эйдельман Н. Последний русский летописец, с.138.
1.2 Мемуары декабристов. Северное общество. М.,1981, с.73.
1.3 См. Манифест к русскому народу, найденный в бумагах Трубецкого. — Восстание декабристов.Т.1. М.-Л., 1925, с.107—108.
,м Мемуары декабристов. Северное общество, с.74.
93


ли явиться на Сенатскую площадь и «вытребовать» у Сената подготовленный декабристами Манифест. Предполагалось занять Зимний дворец, Арсенал, и Петропавловскую крепость, в которой находился Монетный двор.
План — в первой его части — был отвергнут Рылеевым, который настоял на том, чтобы идти «прямо на площадь»115. Трудно сказать, из каких соображений: то ли из-за закрадывавшихся подозрений в отступничестве Трубецкого, то ли из-за недостаточной компетентности Рылеева в военных делах. Но, так или иначе, серьезная ошибка была совершена. Военную силу, обеспечивающую победу, декабристы так и не обрели, пришлось ограничиться военной демонстрацией. Их каре простояло на морозе и пронизывающем ветру на Сенатской площади, так и не предприняв активных действий. Через несколько часов каре было расстреляно картечью из пушек Николая.
В чем же причина поражения декабристов? Да, у восстания не оказалось решительного руководителя, хотя Трубецкой был поблизости, взвешивая шансы победы. Да, декабристы не хотели опереться на народ. Но винить их не стоит — они опасались «бунта бессмысленного и беспощадного». Сенатская площадь Санкт-Петербурга не была Пале- Роялем Парижа...
Стало быть, данный вариант был для декабристов исключен. Но свершение военной революции— история дает тому немало подтверждений — и не требует обязательного участия масс. Вопрос сводится в конце концов к следующему: почему декабристы не ввели в дело находящиеся в их распоряжении силы? Ответ очевиден: сказался революционный дилетантизм, «ребяческие стороны» движения (И.Д.Якушкин).
Организационная слабость выявилась в решающий день 14 декабря. Г.С.Габаев пишет о происходящем: восставшие роты Московского и Гренадерского полков «успели разобрать патроны, но большая часть рот гвардейского экипажа вышла без них, а когда прислали за ними, почти все оци были испорчены по приказанию командира экипажа. В курки были ввинчены не боевые, а учебные деревянные кремни. Артиллерийская команда экипажа не захватила своих 4-х пушек»116.
В среде дворян-декабристов были постоянные колебания относительно того, можно ли «покуситься на жизнь императора», и Якубович в конце концов дал слово «не предпринимать сего»117. Булатов скажет царю 15 декабря: «Вчера с лишком два часа стоял я в двадцати
1.5 Восстание декабристов.ТЛ, М.-Л., 1925, с.66.
1.6 Габасв Г.С. Гвардия в декабрьские дни 1825 года (военно-историческая справка) — в кн.:Прссияков А.Е. 14 декабря 1825 года. М.-Л., 1926, с.204.
1.7 Довнар-Запольский М.В. Мемуары декабристов, вып.1. Киев, 1906 г., с.52.
94


шагах от вашего величества с заряженными пистолетами и с твердым намерением убить вас, но каждый раз, когда хватался за пистолет, сердце мне отказывало»118. Обычный дворянин не мог выстрелить в первого дворянина империи...
Нерешительность проявилась и на юге страны. Отсюда «медленность и какая-то неопределенность в движениях» Черниговского полка (И.И.Горбачевский)119. Отсюда и предчувствие «погибели», закравшееся в сердце Рылеева и его товарищей перед 14 декабря, которое сильнее декабрьского мороза сковало их на Сенатской площади. Отсюда и пассивность, и тактика обороны, та самая, которая является смертью вооруженного восстания. Восстание в Петербурге свелось к пассивной военной демонстрации.
А ведь в каких-то эпизодах декабристы сумели проявить активность, и тогда локальные успехи, как описывает дело Я. Гордин, сопутствовали восставшим. Но на более масштабные действия они так и не решились120.
И все же будь решительность, твердость в борьбе за власть проявлены в ходе борьбы в день 14 декабря, победа не была исключена. Но в этом-то случае встает вопрос: а что ждало декабристов дальше? Смогли бы они удержать власть? Оказались бы в состоянии «сто прапорщиков» (Грибоедов) сдвинуть Россию с ее исторического места, переломить ход ее движения?
Могли ли декабристы «творить историю» в случае военной удачи?
По данному пункту разошлись мнения таких авторитетов, как Герцен и Плеханов. Первый в письме в 1857 году Александру II (по поводу книги барона Корфа) отвечал на указанные вопросы утвердительно. «Что было бы, если б заговорщики вывели солдат не утром 14-го, а в полночь, и обложили бы Зимний дворец, где ничего не было готового? Что было бы, если б, не строясь в каре, они утром всеми силами напали бы на дворцовый караул, еще шаткий и не уверенный тогда? Много ли сил надо было иметь Елисавете I при воцарении, Екатерине II для того, чтобы свергнуть Петра III?». Далее он ставил вопрос более широко: «Нет правительства, в котором бы легче сменялось лицо главы, как в военном
““ Розен А.Е. Записки декабриста. Иркутск. 1984, с. 135.
119 Горбачевский И.И. Указ.соч., с.89.
120 Гордии Я. Парадокс 14 декабря. «Сибирь», 1975, № 4, с.128.
95


деспотизме, запрещающем народу мешаться в общественные дела, запрещающем всякую гласность. Кто первый овладеет местом, тому и повинуется безмолвная машина...» (Г., XIII, 44).
Тезис Герцена о том, что в авторитарно-деспотических, азиатских или полуазиатских режимах захват верхних рычагов управления практически равнозначен овладению всей государственной машиной, несомненно верен. И все же Герцен смешивает передвижку власти в верхушке деспотически-феодального общества с коренным переворотом всей социально-политической и экономической его структуры, на что необходимы дальнейшие громадные затраты революционных сил, да и определенная степень зрелости общества. А тогдашней России не хватало как того, так и другого.
Правда, в отличие от Неаполя, Пьемонта или Испании революция в такой огромной стране, как Россия не могла быть «прекращена чужеземною силою»121. Но зато в российских условит ях куда более значимой становилась другая, внутренняя сторона проблемы. Как поведет себя вся армия? Поддержит ли вообще дворянство? И главное — какова будет реакция народа? «...Такими ли машинами возможно привести в движение столь великую инертную массу?.. — спрашивал в одном из своих писем М.И.Муравьев-Апостол. — Допустим даже, что легко будет пустить в дело секиру революции; но поручитесь ли вы в том, что сумеете ее остановить?... Нужен прочный фундамент, чтобы построить большое здание, а об этом меньше всего у нас думают»122. Подобные сомнения были характерны для многих декабристов, не исключая и Пестеля, который в последний год деятельности задумывался о возможном уходе из общества и приостановил работу над «Русской Правдой».
А горестные сомнения близкого к декабристам Пушкина, приходившиеся как раз на пик кризиса декабризма — 1823 год:
Свободы сеятель пустынный,
Я вышел рано, до звезды;
Рукою чистой и безвинной В порабощенные бразды Бросал живительное семя —
Но потерял я только время,
Благие мысли и труды...
Паситесь, мирные народы!
Вас не разбудит чести клич,
121 	См. Семевский В.И. Политические и общественные идеи декабристов. СПб., 1909, с.490.
т Цит. по: Эйдельман Н. Лунин. М., 1970, с. 85—86.
96


К чему стадам дары свободы:
Их должно резать или стричь.
Наследство их из рода в роды
Ярмо с гремушками да бич123.
Акцент на кризисе декабристского мышления и движения обусловил всю концепцию Г.В.Плеханова: декабристы «сознательно шли на мученичество», «они мало верили в непосредственный успех своего восстания», они решились «погибнуть для того, чтобы своею гибелью указать путь будущим поколениям»124  125.
Чье же построение — герценовское или плехановское — ближе к истине?
Оценивая в исторической перспективе шансы декабризма на успех, нельзя, видимо, забывать вот о чем. Стремясь следовать примеру передового Запада, декабристы забегали со своими освободительными планами далеко вперед. Осуществление лозунга «свободы» могло означать в тех исторических условиях только свободу развития буржуазных отношений, а для России была как раз характерна недостаточная зрелость формационных буржуазных предпосылок. Гигантскую сложность (это покажет реформа 1861 года) представляла в России развязка векового антагонизма крепостного и помещика. Можно говорить лишь о каких-то минимальных шансах декабристов «творить историю» в случае военной удачи. И все же, думаем, они шли к Сенату не на простое «заклание» ...
Вообще говоря, буржуазный по своей объективной основе переворот в России первой четверти XIX века был мыслим только в форме военно-дворянского или царского, т.е. крайне ограниченного, переворота. Но суммарная масса войск, с которой были связаны декабристы, составляла небольшую часть колоссально разросшейся к 1825 году армии. И все же заметную часть членов тайных обществ составляли офицеры гвардии, на них равнялись остальные армейские офицеры. Офицеры-декабристы были во многих пехот-
125
ных полках .
Хотя сами декабристские общества количественно были немногочисленны (две — три сотни человек), они, несомненно, имели «корни» в дворянской и государственно-бюрократической среде.
Степень «укорененности» декабристов в правительственной и высшей дворянской среде, по-видимому, нуждается в дальнейшем
123 Пушкин А.С. Стихотворения и поэмы. М., 1972, с.117.
124 Плеханов Г.В. Соч. Т. X. М.-Л., 1925, с.367.
125 См. Дьяков В.А. Освободительное движение в России. 1825—1861 гг. М., 1979, с. 46-47.
97


изучении. Но характерен тот круг кандидатов во Временное правительство, который был намечен декабристами: М.М.Сперанский, Н.С.Мордвинов, П.Д.Киселев, А.П.Ермолов и др. Это были люди известные либерализмом и независимостью своих взглядов126.
Словом, декабристов окружал ряд лиц и деятелей, которые вполне могли бы после победоносного переворота так или иначе содействовать декабристам. И даже если бы декабристские проекты, потеряв свой первоначальный радикализм в «околодекабристской» среде, осуществились хотя бы на две трети, наполовину, на одну треть, — все равно это означало бы громадный сдвиг в развитии России.
Если поражения отсталых наций в войнах с нациями передовыми заставляли самодержавие (в Пруссии 1807—1811 гг., в России 1861 г.) приступать к ограниченным «пересадкам» результатов Французской революции в рамки феодальных монархий (прежде всего — к освобождению крестьян), то, спрашивается, почему на такую же «пересадку» не могла пойти в России 1825 года военно-революционная власть в союзе с либеральными дворянами и, главное, при опоре на армию?
Уточним теперь положение о российской «исторической альтернативе» начала XIX века. Если учитывать не только идеи, планы декабристов, но и их реальные возможности, то фактическую альтернативу, судьба которой решалась 14 декабря 1825 года, можно формулировать следующим образом: либо десятилетия «николаевского застоя», либо движение по предельно умеренному варианту буржуазного («русского») пути. Победил 14 декабря 1825 года будущий деспот Николай I.
Поражение декабристов явилось в истории России огромной национальной трагедией. Это факт, еще не осмысленный у нас в полной мере. Дело не только в том, что николаевский сапог раздавил цвет нации, ее лучшие интеллектуальные силы, самые высоконравственные элементы дворянской элиты. Дело еще и в том, что и по своему идейному уровню, и по своим социальным позициям, и по своим военным и политическим возможностям декабризм представлял такую реальную силу, которая единожды в XIX веке могла резко повернуть в сторону общецивилизационного прогресса тяжелое, заржавленное колесо российской истории. Могла, но не сумела...
Восстание декабристов подвело черту под короткой, но чрезвычайно важной эпохой в истории освободительной борьбы в России — эпохой, когда было еще возможно более или менее синхронно с другими европейскими революциями несколько ускорить буржуазные
120 Записки декабриста Д.И.Завалишина. Спб., 1906 г., с.211; см. также: Семенова А.В. Временное революционное правительство в планах декабристов. М.,1982, с.17—60.
98


преобразования в громадной европейской стране. Декабристы с их просветительской ориентацией, объективной (а во многом и субъективной) буржуазной направленностью были для такого дела весьма подходящими фигурами. Разумеется, движение по буржуазному пути — об этом свидетельствует опыт всемирной истории — отнюдь не является процессом бесконфликтным. Но начнись такое развитие в результате 14 декабря 1825 года, Европа уже к началу XX века обрела бы иной облик. Россия, эта страна-колосс, так и не смогла превратиться из «жандарма Европы» в крупнейшую державу, подключившуюся к идущим в Европе преобразованиям.
Впрочем, не будем забывать: случайность того или иного рода может затормозить проявление закономерных тенденций, но отменить их она не может. Царизм, задушивший общественное преобразование в 1825 году, через три с небольшим десятилетия уже вынужден будет сам встать во главе освободительного процесса... Выполнил он свою миссию плохо: 1861 год породил и год 1905 и год 1917 ...
Очерк пятый
«Время наружного рабства и внутреннего освобождения»
Поражение декабристов изменило жизнь России. Если для первой четверти XIX века фиксируется «синхронность» освободительных движений в России и Европе, то для второй четверти XIX века характерен их разрыв. Большинство народов Европы участвовало в революции 1848—1849 годов. Народ же России молчал, пока царские каратели помогали искоренять «крамолу» в Европе. Николаевская Россия «проспала» революционные времена...
Но это не значит, что взаимодействие России с Западом прекратилось. Идейное влияние Европы на Россию (точнее на ее образованный слой) продолжалось, хотя и не было однозначным. Идет и прямое усвоение западного опыта и отталкивание от него, уяснение особенностей исторического положения страны. От чаадаевского «Философического письма» 1836 года до герценовских очерков «С того берега» 1850 года — таков диапазон поиска прогрессивных русских мыслителей.
Этот поиск идет в литературных салонах обеих столиц, в русской журналистике, в литературе вплоть до 1848—1849 гг., когда были разгромлены кружки петрашевцев, и наступила реакция. Но до того люди периода, названного П.В.Анненковым «замечательным десятиле¬
99


тием»127, сумели нейтрализовать влияние казенной «идеологии официальной народности» на общество, смогли наметить все основные направления развития отечественной мысли, что выявилось сразу же после смерти коронованного деспота Николая I.
Николай I: апогей российского самодержавия
Государственная система, во главе которой стоял Николай I, именовалась самодержавием; во времена его царствования оно достигло апогея. Для управления страной царю было мало громадного бюрократического аппарата, существующих законов и уставов. В функционирование правительственной системы Николай I внес недоверие к собственным органам власти, неуважение к силе своего же закона. Отсюда — сосредоточение главных нитей управления в отделениях личной его Императорского Величества канцелярии; отсюда — занятие важнейших государственных постов военными чинами, отсюда — подмена судебных решений собственными произвольными распоряжениями128.
Усиление «личных начал» в самодержавном правлении Николая не следует рассматривать как следствие одного только необузданного властолюбия императора. Рост бюрократии обострил вековой недуг — коррупцию аппаратов власти. Николай I знал про это зло: недаром он допустил к представлению комедию «Ревизор» сам присутствовал 19 апреля 1836 года на премьере спектакля; он пытался и обуздать зло, централизуя правление, проводя бесконечные ревизии.
Политика правящих в то время элит была неотделима от лицемер рия и лжи. В высочайших манифестах по поводу «печальных происшествий» 14 декабря 1825 года цели «злоумышленников» были обозначены так: они искали случая «ниспровергнуть престол и отег чественные законы, прекратить порядок государственный, ввести в безначалие»; главным средством к тому было «убийство». Однако правительству были прекрасно известны законодательные проекты декабристов. Более того, Николай после окончания следствия над ними поручил высочайше учрежденному 6 декабря 1826 года комитету составить для себя «свод показаний членов злоумышленного общества о внутреннем состоянии государства»129, дабы использовать его в своей «преобразовательной» деятельности!
127 Анненков П.В. Литературные воспоминания. М, 1960, с. 133—374.
т Подробнее см. Пресняков А.Е. Апогеи самодержавия. Л.,1925
т См. Декабристы. Отрывки из источников. М.-Л.Д926, с.1—9.
100


Подавлялись Николаем и начальствующими чинами жандармерии Бенкендорфом, Дубельтом и другими любые признаки «своеволия». Осуждение на каторгу, отдача в солдатчину, заключение в крепость или на гауптвахту и даже в дома сумасшедших «для исправления в уме» стали в обществе обыденным делом; только смерть избавила от каземата Петропавловской крепости Белинского в 1848 году.
Государство николаевского типа, свидетельствует Мих. Лемке, не могло не создавать и холопствующих душ, вплоть до воспитания добровольных доносчиков. «Интеллигентных профессий» не было, «общественное мнение» отсутствовало. Никакая книга или статья не могла появиться на свет, если она была в чем-то индивидуальна. Все под ранжир, все под стрижку на николаевском барабане, который аккомпанировал только одной руладе:
Гром победы раздавайся,
Веселися, храбрый рос...130
Но, впрочем, веселиться громами побед «храбрый росс» мог недолго: после войны с Наполеоном страна стала быстро отставать от Запада. Крепостничество тяжелой гирей висело на всей экономике, тормозя развитие внутреннего рынка и промышленности. Тупиковой была и внешняя политика самодержавия, которая сводилась к подавлению революционной крамолы не только в своих владениях, но и в Европе, к защите «христианских» (панславистских) начал в Османской империи, что столкнуло Россию с Англией и Францией.
Весьма важный факт! В общем и целом бесспорная «внеисто- ричность» и «нецивилизованность» России были ясны для идеологов всех направлений. Либеральствующий бюрократ С.С. Уваров, сотворивший «идеологию официальной народности», прямо признавал в одной из своих речей (1835): «Мы, т.е. люди XIX века, в затруднительном положении: мы живем среди бурь и волнений политических. Народы изменяют свой быт, обновляются, волнуются, идут вперед. Но Россия пока еще девственная и не должна вкусить, по крайней мере теперь еще, сих кровавых тревог. Надобно продлить ее юность и тем временем воспитать ее»131. Раньше, судя по «своду показаний» декабристов (пункт I «Воспитание»), само правительство неосторожно питало юношество «млеком» свободомыслия. Теперь же это «млеко» Уваров заменил «идеологией официальной народности» с ее триединой формулой: «православие, самодержавие, народность» (под последней подразумевалась консервация крепостного строя). Эта идеология и ставила целью удержать российский народ от пути евро¬
130 Лемке Мих. Николаевские жандармы и литература 1826—1855 гг.,СПб., 1909, с.ЗО.
131 Цит.по: Никитенко А.В. Дневник. В 3-х тт. Т. I, М., 1952, с.171.
101


пейских народов, которые «не ведают покоя и страдают от разномыс-
132
ЛИЯ» . ;
На «почве» николаевских порядков расцвела казенно-патриотическая литература, взрастали «классические типы» писателей-лакеев типа Н.В.КукольниКа, журналистов-пустомель вроде О.И.Сенковского, публицистов-доносчиков наподобие Ф.В.Булгарина, верноподданные профессоров а 1а М.П.Погодин и С.П.Шевырев с их знаменитым тезисом: «Россия цветет, Запад гниет». По замечанию А.Н.Пыпина, в круге Греча и Булгарина, Воейкова и Сенковского, Кукольника и Бурачку странно соприкасались литература и тайная полиция, романтический задор и восторженная благонамеренность, доходившая до готовности «завтра быть акушером, если прикажут» (Кукольник). Прогрессив^ ные журналы влачили жалкое существование и, как правило, долго не, выживали.
Историки начала XX века нарисуют страшную картину николаевской эпохи — напомним хотя бы описание в книге М.О. Гершензона «Эпоха Николая I» (М., 1911) орудий телесного наказания, коими были безо всякой «смертной казни» отправлены на тот свет тысячи и тысячи людей, или обрисованные в книге А.Е.Преснякова «Апогей самодержавия» (М., 1925) приемы николаевской муштры, преврая щавшей солдата в «разбитую на ноги лошадь». «
Показав изнанку николаевского режима, тот же Мих.Лемке указал и на своеобразный пиетет, который (пусть на время) умел внушить своим «всесилием» и «всезнанием» император даже образованным людям своего времени. Да и Уваров лицемерно обещал сочетать ка^ зенную идеологию с «новейшими достижениями науки Запада». ^
И все же выступление декабристов, несмотря на поражение, было не напрасным. Оно пробудило самосознание нового поколения прон тивников самодержавия и крепостничества. Именно в эпоху николал евщины— с ее разгулом казенного славословия^- были написаны П.Я. Чаадаевым в «Апологии сумасшедшего» гордые слова: « Я не на-i учился любить свою родину с закрытыми глазами, с преклоненной головой, с запертыми устами. Я нахожу, что человек может быть полеп зен своей стране только в том случае, если ясно видит ее; я думаю, что время слепых влюбленностей прошло, что теперь мы прежде веет обязаны родине истиной»132  133.
Разгром декабристов заставил их наследников задуматься о причинах их поражения. Но тяжелые раздумья у людей 30-х годов поя рождали и отнюдь не обнадеживавшие результаты революционной борьбы на Западе. «Бедность сил, неясность целей, — писал об этих
132 Из циркуляра Уварова начальникам учебных округов. ЖМНП, 1834. № I, с.91.
133 Чаадаев П.Я. Статьи и письма. М., 1989, с. 157.
102


годах Герцен, — указывали на необходимость другой работы — предварительной, внутренней» (Г., VIII, 144).
Лучшие умы России приходят к религиозно-философским идеям нравственного воспитания (Н.В.Станкевич); ищут основу и программу жизни в идеях раннего христианства (А.И.Герцен). М.А.Бакунин и
В.Г.Белинский, увлеченные немецкой философией, особенно «философией права» Гегеля, принимают на короткий срок даже идею «примирения с действительностью», уклонения от «политики». П.Я.Чаадаев пытается развить социально-религиозную утопию в своих «Философических письмах». Полный уход в мистицизм мы видим у В.С.Печерина. Характерную оценку дал Н.П. Огарев общему состоянию тогдашней Росссии: «впуганная в раздумье»134.
Правда, к концу 30-х—середине 40-х годов усердно воздвигаемые охранителями «умственные плотины» дали течь. Поредела завеса, скрывающая от российской публики общественные отношения передового Запада. Московскую общественность всколыхнули лекции историка Т.И.Грановского. Привлекли внимание читателей блистательные философские сочинения А.И.Герцена, политэкономические статьи В.А.Милютина. Сказали веское слово писатели. Современников потрясли картины русской жизни, нарисованные Гоголем в «Ревизоре», первом томе «Мертвых душ». Социальным протестом отличались произведения Ф.М.Достоевского, того же А.И.Герцена, Д.В.Григоровича, М.Е.Салтыкова-Щедрина. Началась плодотворная деятельность Н.А.Некрасова. Опираясь на достижения так называемой «натуральной школы», прокляв свое «примирение с действительностью», В.Г.Белинский противопоставляет теории «официальной народности» идею отрицания существующих порядков. «Факты говорят больше любых слов» — таким был его девиз. Впоследствии его принцип разовьет молодой гений Добролюбов — он призовет критиков анализировать не только персонажи художественных произведений, но и породившую их действительность.
Явления эти знаменательны, но преувеличивать их не стоит. В условиях мертвящего режима Николая I антикрепостнические ноты звучат глухо, линии размежевания едва прочерчиваются. В развитии литературы наблюдаются резкие зигзаги. Так, от обличительных идей своих гениальных произведений отрекается Гоголь. И тем не менее среди мыслящей части общества нарастают оппозиционные настроения.
Сдвиг в области передовой теории характеризуется двумя процессами: началом освоения немецкой классической философии (мы от-  * *ш Огарев Н.П. Избр. социально-политич. и философск. произведения. Т. 1, М.,
*952, с.349.
103


сылаем читателя к работам А.И.Володина135), а также формированием в ходе полемики «западников» и «славянофилов» теории «русского социализма».
Испытание на «оселке» декабризма
Идейно-духовные процессы в России 30—40-х годов XIX века могут быть поняты только как реакция на декабризм. «...Молодое поколение, — писал Чаадаев, — мечтало о реформах в стране, о системах управления, подобных тем, какие мы находим в странах Европы... Никто не подозревал, что эти учреждения, возникнув из совершенно чуждого нам общественного строя, не могут иметь ничего общего с потребностями нашей страны»136. А в своем знаменитом «Философическом письме» Чаадаев вынесет декабристскому восстанию несправедливо суровый приговор: «громадное несчастие, отбросившее нас на полвека назад»137. Сходные мысли можно найти у И.В. Киреевского, Н.И.Надеждина, В.Г. Белинского.
Порицая декабристов, видя, что то, против чего они боролись, расцвело еще более пышным цветом, передовые люди не могли не впасть в глубокий пессимизм! «Наше поколение, — восклицал в частном письме 1840 года Белинский, — израильтяне, блуждающие по степи, и которым никогда не суждено узреть обетованной земли» (Б., XI, 528). С той же горечью и болью писали о «нашей общественной жизни», о «нашем поколении» А.С. Пушкин, М.Ю. Лермонтов.
Но глубокий пессимизм порождал и стремление к разрешающему исходу.
Власти довольно быстро заметили новые настроения. «Молодежь, т.е. дворянчики от 17 до 25 лет, — говорилось в докладе Бенкендорфа Николаю I, — составляют в массе самую гангренозную часть империи. Среди этих сумасбродов мы видим зародыши якобинства, революционный и реформаторский дух, выливающийся в разные формы и чаще всего прикрывающийся маской русского патриотизм а»138. Что касается «маски», то доклад искажал дело: критическое отношение к отечественной действительности сочетается у передовых людей той эпохи с искренней любовью к Отече¬
135 См. Володин А.И. Гегель и русская социалистическая мысль XIX века. М.,1973.
136 Сочинения и письма П.Я. Чаадаева. Т. II, М.,1914, с.302—303.
137 Чаадаев П.Я. Статьи и письма. М. 1989, с. 48.
ш «Красный архив» № 46,1929.,с.149.
104


ству, с глубокой верой в его историческое призвание. В условиях развития капитализма на Западе в странах с преобладанием традиционных структур национальное сознание складывалось как сложный симбиоз не только буржуазных, но и докапиталистических и антикапиталистических элементов, как специфический идейнокультурный синтез, призванный преодолеть отсталость страны, быть импульсом ее развития.
Подобные выражения чувств можно обнаружить у многих русских людей 30—40-х годов. Это было общее настроение эпохи. При этом пиетет к Западу сочетается с его обличением.
Социальные контрасты и противоречия нарождающегося капитализма на Западе были видны невооруженным взглядом. В статье «Путешествие из Москвы в Петербург», написанной в форме своеобразного комментария к радищевскому «Путешествию из Петербурга в Москву», А.С.Пушкин, соглашаясь с радищевским протестом против крепостничества в России, неизвестным в «западных землях», замечает одновременно, что положение трудового люда на Западе даже тяжелее положения русского «раба»: «Прочтите жалобы английских фабричных работников: волоса станут дыбом от ужаса. Сколько отвратительных истязаний, непонятных мучений! Какое холодное варварство, с одной стороны, с другой, какая страшная бедность! Вы думаете, что дело идет о строении фараоновых пирамид, о евреях, работающих под бичами египтян. Совсем нет; дело идет о сукнах г-на Смита или об иголках г-на Джаксо-
139
на...» .
«Язва пролетариатства», — это понятие в 30—40-х годов (да и позже) было для русских мыслителей символом несостоятельности европейского прогресса. Русские мыслители фиксировали на Западе гипертрофированное чувство собственничества, погоню за деньгами, индивидуализм и т.д. Сыграла немалую роль и реакция на июльскую революцию 1830 г. во Франции. Как вспоминал позднее Герцен, «в России потеряли веру в политику; там стали подозревать бесплодие либерализма и бессилие конституционализма» (Г., XII, 76).
Итак, переоценка декабристского опыта в смысле невозможности насильственного перенесения западных форм; осознание «неизмеримой» отсталости России, пиетет к развитой Европе и общая критическая настроенность к «буржуазной» цивилизации — таковы были исходные элементы, характерные для идейного климата в русском обществе последекабристского периода. Их надо было как-то объединить в единую концепцию...  139139 	Пушкин А.С. Полн.собр.соч. T.VII, М., 1973, с.199.
105


«Это был выстрел, раздавшийся в темную ночь»
Первая попытка такого рода принадлежит Чаадаеву. В «Философическом письме» он близок к безысходному пессимизму. Автор ощущает себя живущим в Некрополисе, в мертвом и застойном городе, который не имеет ни своего культурно-творческого прошлого, ни какого-либо обещающего будущего, коснеет в глубоком «рабстве». Отторгнутая от западного христианства византийством, Россия оказалась лишенной источника развития. Напротив, Европа сумела достичь расцвета благодаря своим религиозным коллизиям; именно на этом пути она обрела «идеи долга, закона, правды, порядка».
Читая первое «Философическое письмо», удивляешься дерзости, с которой был брошен вызов отечественному традиционализму и николаевской действительности. «У каждого народа, — пишет Чаадаев, — бывает период бурного волнения, страстного беспокойства, деятельности необдуманной и бесцельной. В это время люди становятся скитальцами в мире, физически и духовно. Это — эпоха сильных ощущений, широких замыслов, великих страстей народных. Народы мечутся тогда возбужденно, без видимой причины, но не без пользы для грядущих поколений. Через такой период прошли все общества... Этого периода бурной деятельности, кипучей игры духовных сил народных, у нас не было совсем. Эпоха нашей социальной жизни, соответствующая этому (юному. — Авт.) возрасту, была заполнена тусклым и мрачным существованием, лишенным силы и энергии, которое ничто не оживляло, кроме злодеяний, ничто не смягчало, кроме рабства... Окиньте взглядом все прожитые нами века, все занимаемое нами про-* странство, — вы не найдете ни одного привлекательного воспоминав ния, ни одного почтенного памятника, который властно говорил бы нам о прошлом, который воссоздавал бы его пред вами живо и картинно. Мы живем одним настоящим в самых тесных его пределах, без прошедшего и будущего, среди мертвого застоя... Исторический опыт для нас не существует; поколения и века протекли без пользы для нас ... Одинокие в мире, мы ничего не дали миру, ничему не научили его; мы не внесли ни одной идеи в массу идей человеческих, ничем не содействовали прогрессу человеческого разума, и все, что досталось от этого прогресса, мы исказили». «Западный силлогизм нам не знаком».
«Это был выстрел, раздавшийся в темную ночь, — передает впечатление от чтения «Философического письма» Герцен, — тонуло ли что и возвещало свою гибель, был ли это сигнал, зов на помощь, весть об утре, или о том, что его не будет, — все равно надобно было про^ снуться... Со второй, третьей страницы меня остановил печальносерьезный тон: от каждого слова веяло долгим страданием, уже ох¬
106


лажденным, но еще озлобленным. Эдак пишут только люди, долго думавшие, много думавшие и много испытавшие; жизнью, а не теорией доходят до такого взгляда ... Читаю далее — «Письмо» растет, оно становится мрачным обвинительным актом против России, протестом личности, которая за все вынесенное хочет высказать часть накопившегося на сердце» (Г., IX, 139 — 140).
Кара властей последовала незамедлительно: журнал
«Телескоп» был тотчас запрещен; Надеждин, издатель, сослан в Усть-Сысольск; Болдырев, старик, ректор Московского университета и цензор, был отставлен; Чаадаева Николай приказал объявить сумасшедшим и обязать подпиской ничего не писать. «Всякую субботу приезжал к нему доктор и полицмейстер, они свидетельствовали его и делали донесение, т.е. выдавали за своею подписью пятьдесят два фальшивых свидетельства по высочайшему повелению ... Наказанные, разумеется, были они; Чаадаев с глубоким презрением смотрел на эти шалости в самом деле поврежденного сво- еволья власти... » (Г., IX, 141).
В деталях философскую, социологическую концепцию автора, естественно, нельзя было узнать из одного письма140 — ясно было, что он отвергает «поверхностную» (атеистическую и просветительскую) мысль и противопоставляет ей христианскую философию, причем он постоянно повторяет мысль о том, что осуществить заветы Христа означает построить «царство Божие» на земле; в христианском мире все способствует «установлению совершенного строя на земле», строя, гармонично удовлетворяющего духовные, нравственные, материальные потребности человека. К этому идет Европа при всех ее недостатках, к этому придет весь мир дорогой единства всех церквей, принципом единой веры. Н.Г. Чернышевский, опубликовавший в 1861 г. отрывки из первого «Философического письма» и «Апологии сумасшедшего», считал, впрочем, что в критицизме Чаадаева состоит сущность взгляда автора, а «религиозность составляет единственное облачение его» (Ч., VII, с.595). Мы бы процитировали в подтверждение этому суждение Чаадаева об Английской революции — здесь сливаются воедино и революционность Чаадаева, и его идеал совершенного в социальном смысле общества, и его религиозность. «Народ, — пишет он, — физиономия которого всего резче выражена и учреждения которого всего более проникнуты духом нового времени, — англичане, — собственно говоря, не имеют
140 	Всего Чаадаевым было написано восемь писем, два первых отличались социальным настроем, остальные касались трактовки философско-религиозных принципов.
Филиппов Л.А. Религиозная система П.Я..Чаадаева и опыт ее истолкования, (кандидатская диссертация). М.,1969.
107


другой истории, кроме религиозной. Их последняя революция, которой они обязаны своей свободой и своим благосостоянием, также как и весь ряд событий, приведших к этой революции, начиная с эпохи Генриха VIII, — не что иное как фазис религиозного развития (!)».
Многие современники и потомки воспринимали Чаадаева как «западника», чуть ли не апологета Европы и католицизма. Это верно наполовину: чаадаевский скептицизм по отношению к Отечеству был движим самой горячей любовью к нему, он напряженно искал выхода, способа преодоления национальной отсталости. И выход забрезжил уже в 1835 году. В письмах А.И.Тургеневу Чаадаев начинает с прежних положений о бедности российской цивилизации. Но вывод из этого следует неожиданный: «Поэтому нам незачем бежать за другими; нам следует откровенно оценить себя, понять, что мы такое, выйти из лжи и утвердится в истине. Тогда мы пойдем вперед и пойдем скорее других, потому что мы пришли позднее их, потому что мы имеем весь их опыт и весь труд веков, предшествовавших нам».
Здесь едва ли не впервые высказан тезис, оказавший огромное влияние на всю последующую общественную мысль в России: отсталость есть не только минус, но и огромное преимущество. «Придет день, — говорилось в том же самом письме, — когда мы станем умственным средоточием Европы, как мы уже сейчас являемся ее политическим средоточием, и наше грядущее могущество, основанное на разуме, превысит наше теперешнее могущество, опирающееся на материальную силу». Преимущество отсталости, как можно судить по письмам, состоит в том, что мы можем начать перенимать готовое сразу с высокой фазы развития, достигнутой другими народами. Другое преимущество — мы не удручены «тяжелым прошлым», «мы девственным умом встречаем каждую новую идею», ей покоряются все прошлые верования. В той же «Апологии сумасшедшего», которую мы теперь цитируем, к преимуществам России объявляется даже привычка к повиновению власти, что позволит сделать рывок в своем развитии, «ответить на важнейшие вопросы», какие «занимают человечество»141. Чаадаев один из первых в России продемонстрировал искомый его современниками переход от пессимизма к оптимизму и надежде. Эти идеи вполне оценили современники Чаадаева.
141 	Чаадаев П.Я. Указ.соч., с.42-45,47,52-53, 54,157,237, 240, 242, 243 и др.
108


«Славянофилы»:
«Нам стыдно было бы не перегнать Запада»
В статье Б.И.Сыромятникова «Славянофильство» (1914) поставлена интереснейшая проблема «славянофильства» как отголоска того же краха «царства Разума» XVIII века — «всеобъемлющей идейной реакции», которая включала в себя такие компоненты, как торжество идеалистической философии и мистицизма, победу романтизма над классицизмом, свободного вдохновения (Kraftgenialitet) над правилами рациональной эстетики, смену механического миросозерцания взглядом на мир как на закономерный процесс органического развития вселенной и торжество историзма, преклонение перед <<разумной действительностью» и решительный протест «во имя национальной самобытности народов» (вместо поклонения человечеству как единой «хартии»)142. Вся эта совокупность проблем заслуживает особого рассмотрения, но нас пока будут интересовать проблемы, относящиеся к России.
Если Чаадаев усматривал преимущество России в ее отсталости и с ней связывал шансы будущего, то славянофилы подвергли сомнению сам тезис об отсталости русской цивилизации.
В статье «О старом и новом» (1839) А.С.Хомяков поднимает на щит «прежнюю жизнь России», где существовали и грамотность простых людей, и суд присяжных (в северных областях) и деятельное монастырское духовенство. И хотя Хомяков не закрывает глаза на темные стороны прошлой русской истории, его статья заканчивается оптимистически: «Нам стыдно было бы не перегнать Запада. Англичане, французы, немцы не имеют ничего хорошего за собою (!) ... Западным людям приходится все прежнее отстранять как дурное, и все хорошее в себе создавать; нам довольно воскресить, уяснить старое, привести его в сознание и жизнь. Надежда наша велика на будущее».
В основных установках А.С.Хомякова поддерживает и развивает И.В.Киреевский в статье «В ответ А.С.Хомякову» (1839). Изъяном западной цивилизации он объявляет «торжество рационализма» «над внутренним духовным разумом» — отсюда утрата веры, всеобщий эгоизм, индивидуализм, гипертрофированное собственничество. В России же, наоборот, всегда имел место примат веры над разумом, общности над индивидом143.
142 	Сыромятников Б.И. Славянофильство — Книга для чтения по истории нового времени. T.IV, часть II, М., 1914, с. 291—292.
ш Хомяков А.С. Поли.собр.соч. ТЛИ, М., 1914, с.20; Киреевский И.В. Критика и эстетика. М.,1979, с.145-146,148.
109


Националистическое, черно-белое противопоставление Запада и России доходило у некоторых славянофилов порой до проповеди откровенного культурного изоляционизма, к примеру у П.В.Киреевского, о котором Герцен сказал, что в «его угрюмом национализме было полное, оконченное отчуждение всего западного» (Г., IX, 161). Но было бы односторонне судить о «славянофилах» на основании подобных перегибов. И.В.Киреевский при создании «славянофильства» недаром предупреждал единомышленников: « ...Можно ли без сумасшествия думать, что когда-нибудь ... истребится в России память всего того, что она получила от Европы в продолжении двухсот лет?... Еще меньше можно думать, что 1000-летнее русское может совершенно уничтожиться от влияния всего европейского... Поневоле должны предполагать что-то третье, долженствующее возникнуть из взаимной борьбы двух враждующих начал»144. Необходимости привнесения в Россию технического прогресса, образованности, учреждений Запада «славянофилы» не отрицали.
Как и Чаадаев, они усматривали одно из преимуществ отсталости России в возможности перенимать готовые достижения развитых народов. Но в русском традиционном наследии они видели и позитивные, жизнеспособные элементы. «Община есть одно уцелевшее гражданское учреждение всей русской истории, — писал Хомяков. — Отними его, не останется ничего; из его же развития может развиться целый гражданский мир». В глазах «славянофилов» община была средством предупреждения «язвы пролетариатства», она несла начало коллективизма, которого так не хватало Западу. Иначе говоря, община (в том числе и промышленная) рассматривалась «славянофилами» в свете тех антибуржуазных устремлений, которые возникали у русских мыслителей при анализе тенденций европейской жизни и мыЬ- ли.145 Ю.Ф.Самарин подчеркивал, что многие в Европе начали понимать Россию «как мир общины»146. Кстати, еще в 40-х годах нашего века в содержательной статье С.С.Дмитриева было показано, что рай- нее «славянофильство» было весьма тесно связано с западными уто- пически-социалистическими идеями147. Автор безусловно развивай мысль Герцена, который в работе «О развитии революционных идей в России» писал: «А социализм ... разве не признан он славянофилами так же, как нами? Это мост, на котором мы можем подать друг друГу руку» (Г., VII, 248).
ш Киреевский И.В. Указ.соч., с. 144,292.
145 Хомяков. Полн.собр.соч. т.Ш, с.462,467—468.
ио Самарин Ю.Ф. Сочинения. Т. I. М., 1877, с. 39.
147 	См. Дмитриев С.С. Славянофилы и славянофильство. « Историк-марксист», 1941, №1.
110


Применительно к учению классического «славянофильства», думается, есть основания говорить об элементах дворянско- романтического, религиозного социализма. Даже Белинский, наиболее резко полемизировавший со «славянами» в известной статье «Взгляд на русскую литературу 1846 года», находил в одной из сторон их воззрений «много дельного» (Б., X. 17).
В стане «западников»
Как идейное течение «западники» оформились также в начале 40-х годов XIX века. Мы находим в эти годы уже не одиночку — Чаадаева— а целое антикрепостническое, просветительское направление, объединяющее писателей, публицистов, историков, которые отстаивали возможность и необходимость развития России по пути Европы. Можно привести десятки фактов совместных выступлений Белинского и Герцена с Грановским и Кавелиным, Боткиным против «теории официальной народности», так называемого журнального триумвирата (Греч, Булгарин, Сенковский), против «славянофилов» за «натуральную школу» и т.п. Герцен и Белинский (а впоследствии Чернышевский) высоко ценили лекции «западника» Грановского. Белинский приветствовал статью Кавелина «Взгляд на юридический быт древней России»; во многом одобрял великий русский демократ деятельность Боткина, в частности, его «Письма из Испании».
Автор интересной статьи о «западниках» Ф.Нелидов в 1914 году удачно суммировал основные пункты расхождений «двух враждебно настроенных станов»: «Религиозный фанатизм, заложенный в основу славянофильства, высокая оценка славянофилами византийских влияний, идеализация московской Руси, враждебное отношение к реформе Петра I, равнодушие со стороны славянофилов к дорогому для западников вопросу о судьбе личности, о свободе ее развития и полноте ее прав; усиленные их заботы о самобытности, напрасная боязнь утратить национальные русские черты, отрицательное отношение к европейскому, т.е. общечеловеческому, просвещению и стремление идти каким-то особым путем в дальнейшем развитии народа — все эти и многие другие положения славянофилов, которые не могли быть приняты западниками, вызывали горячие, страстные споры при частых встречах противников в московских дворянских гостиных и салонах».
Нелидов считал «западников» и «славянофилов» в Москве до 1845 года «единым кружком» (что, на наш взгляд, спорно) и справедливо отводил главную роль в борьбе со «славянофильством» Белинскому. Выделял автор и мысль Белинского о вреде слепого подражательства:
111


«Даже и тогда, когда прогресс одного народа совершается через заимствование у другого, он, тем не менее, совершается национально. Иначе нет прогресса. Когда народ поддается напору чуждых ему идей, не имея в себе силы переработать их самостоятельностью собственной национальности в собственную же сущность, тогда он гибнет политически»148. Думаем, над этими словами не грех бы задуматься нашим незадачливым «либеральным» реформаторам...
Правда, в полемике «западников» и «славянофилов» форма спора не всегда была адекватна его содержанию. Поскольку учение «славянофилов» в целом ряде пунктов смыкалось с «теорией официальной народности» (особенно мысли об известной гармонии «земли и власти», восхваление заслуг православной церкви, явная идеализация коснеющего в невежестве народа и др.), «западникам» приходилось соблюдать в полемике осторожность, им с немалым трудом удавалось «бить по мешку, имея в виду осла».
Спор «принужден был, по обыкновению, держаться на литературной, эстетической, философской и частию на археологической аре-, нах, — писал П.В.Анненков, — и притворяться, никого, впрочем, щ обманывая, невинным спором двух различных видов одного и того же русского патриотизма, а иногда даже и пустым разногласием двух школьных партий. В сущности, дело тут шло об определении догматов для нравственности и для верований общества и о создании политической программы для будущего развития государства»149.
Думаем, что в этом примечательном наблюдении не все верно. Дилемма: западный путь или самобытный путь? — была продиктована отнюдь не только стремлением замаскироваться, она встала перед Россией с дней Петра Первого и прошла через XIX и XX века ка$ проблема типа нашего развития. Другое дело: притворяться приход дилось в содержательном раскрытии проблемы — и «западники», и «славянофилы» не могли откровенничать в эпоху Николая.
Далее, если внимательно присмотреться к «единому» в те годы течению «западников», то можно заметить в нем и противоречия. Вряд ли стоит относить к «мелочам» споры среди «западников» 40-х годов о Робеспьере, «буржуази», социализме, а между тем эти споры были предвестием куда более содержательного раскрытия дилеммы «Запад» или «Восток» в грядущем. «Западники» Белинский и Герцен мечтали в начале 40-х годов о русском 1793 годе, «западники» Грановский и Кавелин — о том, как бы его избежать. «Тут нечего объяснять, — писал Белинский о диктатуре якобинцев — дело ясно, что Р[обеспье]р был не ограниченный человек, не интриган, не зло¬
148 Нелидов Ф. «Западники» — Книга для чтения...Т. IV, часть II, с.285,271.
149 Анненков П.В. Указ. соч. с. 215.
112


дей, не ритор и что тысячелетнее царство божие утвердится на земле не сладенькими и восторженными фразами идеальной и прекраснодушной Жиронды, а террористами — обоюдоострым мечом слова и дела Робеспьеров и Сен-Жюстов» (Б., XII, 105). И как раз в защиту Жиронды и против «Робеспьеров и Сен-Жюстов» выступает в эту пору Грановский. «Робеспьер был мелкий дрянной человек, — пишет он Белинскому, — бывший органом и орудием чужой воли ... Жиронда выше его ... Жиронда определила и указала все вопросы, о которых теперь размышляет Европа»150. В этом споре Белинского поддержал Герцен: «Откуда открыл Шепелявый (так прозвали друзья Грановского. — Авт.) личные виды у Максимилиана Петровича, — о котором я совершенно разделяю твое мнение ... Врет Шепелявый! Максимилиан один истинно великий человек революции, все прочие необходимые блестящие явления ее и только»151. Пройдет несколько лет и взгляды Белинского и Герцена изменятся кардинально ... Но в 30—начале 40-х годов они, как и Огарев и Бакунин, явно склоняются к «социализму», в то время как Кавелин и Грановский начинают борьбу за царство «либерализма» с его правами и защитой личности...
Споры и разногласия среди «западников» в начале и середине 40-х годов, разумеется, не стоит преувеличивать. Но они — налицо. Расходятся Белинский с Боткиным и Грановским в оценке философии Конта, Огарев и Герцен с Грановским — по вопросу о материализме, боге и бессмертии души.
Пожалуй, нагляднее всего противоречия проявились в связи с переходом Белинского в «Современник».
На пороге грядущих расколов
В 1846—1847 годах осуществилась мечта Белинского — уйти из «Отечественных записок» Краевского и работать в своем журнале, самому определять его направление. Этим журналом был «Современник», приобретенный Панаевым и Некрасовым. Встала задача сплотить вокруг редакции всех антикрепостнически настроенных «сотрудников и соучастников». Но перетянуть к себе прежних сотрудников из «западнического лагеря» оказалось делом нелегким. Грановский, Кавелин, Боткин организовали своеобразный «заговор» с целью отстаивания своей «независимой» линии!
150 	Т.Н.Граиовский и его переписка,Т.Н, М., 1897, с.439—440.
ы Литературное наследство, т.56. М.,1956, с.80.
113


Оговоримся, что это еще не такой раскол, как спустя 10 лет, когда Толстой, Тургенев выйдут из «Современника». Но одно событие предвосхищает другое...
Каков был результат тогдашних расхождений? «Друзья-враги», как именовал их Белинский, соглашаются на участие в «Современнике», не отказываясь от сотрудничества в «Отечественных записках». Разрыва не было, полного согласия тоже.
А в связи с обсуждением «Писем из Avenue Marigny» Герцена разногласия суммировались и теоретически. Главная линия споров шла между Боткиным, Галаховым, Коршем и др., идеализировавшими социальные порядки Западной Европы, либеральную буржуазию, и Герценом и Белинским, резко критиковавшими последнюю. При этом следует выделить особо позицию Белинского; «... Много верного ... но во многом не согласен», — так оценил он позицию Герцена. Он не спорит с Герценом насчет того, что «владычество капиталистов покрыло современную Францию веч* ным позором», «горе государству, которое в руках капиталистов», — восклицает он. Но он понимает, что «буржуази — явление не случайное, а вызванное историей...», что «она имела свое великое прошедшее ... оказала человечеству величайшие услуги». Дат лее, он различает «буржуази в борьбе и буржуази торжествую* щую». Наконец, оц полагает, что «не на буржуази вообще, а на больших капиталистов надо нападать» (Б., XII, 447-449).
Если Боткин восклицал: «Дай бог, чтобы у нас была буржуази», если Бакунин, усугубивший отрицательную оценку Герцена, провозглашал: «избави бог Россию от буржуази», то Белинский понимал, что Россия вряд ли избежит капитализма. Но для него капиталистическая промышленность была «только последним злом во владычестве капитала, в его тирании над трудом». Окончательное решение вопроса он оставляет открытым, но сама его постановка безупречна: «...Я допускаю, что вопрос о bourgeosie — еще вопрос, и пока никто не решил его окончательно, да и никто не решит — решит его история, этот высший суд над людьми» (Б., XII, 447,452).
Итак, «единое западничество» уже к концу 40-х годов являет по крайней мере два направления. Разумеется, группировки еще находятся в зародышевом состоянии, но это — зародыши политических сил, которые, вызрев, окажут затем громадное воздействие на ход событий в России.
Что же касается «славянофильства», проникнутого религиозномистическими началами, идеей «самобытности» русского пути, с его сомнительным лозунгом: «земле — сила мнения, государству — сила власти» и пр., то оно занимало промежуточное положение между старой феодальной Россией и формирующимся антифео¬
114


дальным лагерем. Его идеологи смыкались — и это доказано «западниками» — с «теорией официальной народности». Но одновременно они тесно соприкасались с «западническим либеральным крылом», выражая общее всем либералам стремление ликвидировать крепостное право без потрясений классовой борьбы. Если вспомнить, что «славянофилы» отличали русскую историю от истории Запада прежде всего тем, что во внутренней жизни России не было, по их мнению, «ни борьбы», «ни вечной войны», и если вспомнить, что «либеральные западники» были отнюдь не в восторге от революции 1789 (не говоря уже о 1793!), то мы поймем, что объединяющие моменты были даже в противостоящих друг другу течениях в те же 40-е годы; на переломе 50—60-х годов либерализм уже четко отмежуется от демократии. «Они были хороши, — вспоминал Чернышевский в 1857 году о «г.г.Боткиных с братиею», — пока их держал в ежовых рукавицах Белинский, умны, — пока он набивал им головы своими мыслями. Теперь они выдохлись... » ( Ч., XIV, 345).
Итак, мы видим: с помощью одних только категорий «западник», «славянофил» нельзя изобразить адекватно даже борьбу основных идейных течений 40-х годов. Правда, была и одна всеопределяющая тенденция, которая перейдет от 40-х к 60-м годам; лучшие люди 40-х годов обозначили ее предельно точно: «...Можно сказать, — подчеркивал Герцен, — что весь русский вопрос, по крайней мере в настоящее время, заключается в вопросе о крепостном праве» (Г., XII, 35). «В моих глазах враг этот имел определенный образ, носил известное имя: враг этот был — крепостное право, — подтверждает это свидетельство Тургенев. — Под этим именем я собрал и сосредоточил все, против чего я решился бороться до конца — с чем я поклялся никогда не примириться ... Это была моя Аннибаловская клятва; и не я один дал ее себе тогда»152. Вражда к крепостному «рабству» не была чужда и «славянофилам». Эта общая платформа позволяла «друзьям- врагам» спорить в том же московском «обществе» вплоть до 1845 года, вызывая протесты петербуржца Белинского. Раскол произошел не без его нажима. И что удивительно — как раз позиция самого Белинского начала претерпевать в 1846—1848 годах серьезнейшие изменения.
Метания от одной крайности к другой были в наибольшей мере присущи Белинскому. Но именно через крайности он пришел к концу 1840-х годов к трезвости и реализму...
152 	Тургенев И.С. Собр.соч. Т.Х, Мм 1956, с.261.
115


Очерк шестой
Политическая позиция «позднего» Белинского
В 70-х—80-х годах XX века все началось с того, что Б.Егоров указал на замалчивание в нашей литературе вопроса о пережитом Белинским в 1846 году «перевороте, по масштабам почти не уступающем отказу от «примирения с действительностью» при переезде в Петербург в 1839 году». Оказывается, Белинский отказался к 1846 году от ожидания скорой революции и широкого народного движения в России; отмежевался он и от былых увлечений утопическим социализмом и перешел к «утопизму» 1846—1848 годов — «отчаянной вере в освобождение крестьян сверху»!153
Б.Егорова поддержали с рядом оговорок и уточнений Н.Гей, М.Поляков, И.Клямкин, Е.Плимак154. С возражениями по адресу новой концепции выступил Ф.Прийма. Его позиция была сугубо ортодоксальна, а заглавия статей прямо-таки уничтожающи; великий критик не сворачивал с «большой дороги», на которую вышел в начале 40-х годов, он по-прежнему «верил» в «широкое народное движение в России»155. Именно новая позиция Белинского помогла стать реалистом в политике Чернышевскому...
О фактах, давно известных, но обойденных в споре
Начнем с основного: осознание необходимости обновления страны проникает постепенно и в правительственные сферы. Еще Бенкендорф предупреждал Николая I: «Крепостное право есть пороховой погреб под государством»156. Правда, хлопоты секретного комитета 6 декабря 1826 года остались втуне. План комитета 1835 года, вырабо-
153 Егоров Б. Перспективы, открытые временем. Изучение революционно- демократической критики сегодня. «Вопросы литературы». 1973, № 3, с. 121—122.
154 См.: Гей Н. Некоторые проблемы изучения Белинского. «Вопросы литературы», 1974, №11; Поляков М. Между историей и современностью. «Вопросы литературы». 1976, № 6; Клямкин И. Чем жива традиция. Наследие революционных демократов и современность. «Литературное обозрение», 1980, №1; Плимак Е. К спору о политической позиции «позднего» Белинского. «История СССР». 1983, № 2.
155 Прийма Ф. «Большая дорога» Белинского и перепутья его исследователей. «Русская литература» 1974, № 1; Новые заплаты па старой концепции. «Русская литература» 1975, № 3.
,5° См. Материалы для истории упразднения крепостного состояния, Берлин. 1860. T.I, с. 76-77.


тайный под руководством генерал-адъютанта П.Д.Киселева, свелся к созданию бюрократической опеки над государственными крестьянами. Наконец, в 1839 году Николай создал очередной сугубо секретный комитет, призванный вторгнуться в самый больной для России вопрос — в сферу отношений между помещиком и крепостным. Вторжение оказалось мизерным, но все же замеченным. Некий дух «реформаторства» начал с середины 40-х годов витать в воздухе.
Напряженное положение в деревне, отметил Белинский, заставляло правительство идти к осознанию принципа: «лучше нам отдать добровольно, нежели допустить, чтобы у нас отняли». В письме Белинского П.В.Анненкову критик сообщал своему адресату о стремлении Николая I узнать, не откажутся ли сами дворяне от крепостного права; главная трудность состояла в том, отдавать ли крестьянам хотя бы часть помещичьей земли (см. Б., XII, 436,438).
Ныне мы знаем, что либеральные правительственные поползновения 1847—1848 годов остались безрезультатными, но предвидеть заранее такой их исход не было дано никому. Белинский подмечает и определенный сдвиг в общественном сознании: «Движение это отразилось, хотя и робко, и в литературе ... Помещики наши проснулись и затолковали. Видно по всему, что патриархально-сонный быт весь изжит и надо взять другую дорогу» (Б., XII, 439).
Подчеркнем, что Белинский в последние свои годы четко выявляет различие задач освободительной борьбы в России и в Европе: «То, что для нас, русских, еще важные вопросы, давно уже решено в Европе... Перенесенные на почву нашей жизни, эти вопросы те же, да не те и требуют другого решения» (Б., X, 32). Эти чуть завуалированные мысли можно истолковать таким образом: до решения вопросов капитализма и социализма Россия еще не доросла, что же касается ликвидации феодализма, то она должна быть произведена у нас иным, чем в Европе путем. Петровского типа реформа ставится в центр внимания Белинского: «Для меня Петр — моя философия, моя религия, мое откровение во всем, что касается России, — писал он в одном из писем КД. Кавелину. Это пример для великих и малых, которые хотят что-нибудь делать, быть чем-нибудь полезными» (Б., XII, 433).
В «Современнике» Белинский также ведет проповедь освобождения крестьян «сверху»: «Путь мирный и спокойный, ручающийся за достижение великой цели общего благосостояния! Петр Великий направил Россию на этот путь и указал ей ее цель; и с тех пор до сей минуты она была верна указанным ей ее Моисеем пути к цели, ведомая достойными потомками великого предка, преемниками его власти и духа... » (Б., X, 366).
Правда, та же переписка свидетельствует о шаткости надежд на «верхи»: «друзья своих интересов и враги общего блага», окружающие государя, «отклонят его внимание от этого вопроса и он останется не¬
117


решенным». «Когда масса спит, делайте что хотите, все будет по- вашему; но когда она проснется — не дремлите сами, а то быть худу...,» (Б., XII, 438,439).
И все же к перспективе массового стихийного движения Белинский относится с крайним скепсисом. Ему в общем-то представляется, что «развитие всегда и везде совершалось через личности» (хотя «личность» и питалась соками народной «почвы»). Последнее письмо Белинского к Анненкову от 15 февраля 1848 года содержит и такие размышления о народе: «Кстати, мой верующий друг (М.А. Бакунин, т-г Авт.) и наши славянофилы сильно помогли мне сбросить с себя мистическое верование в народ. Где и когда народ освободил себя? Всегда и все делалось через личности». Но то же письмо сообщает и о крахе на* дежд на «личность» Николая I: «Дело об освобождении крестьян идет, а вперед не подвигается» (см. Б., XII, 467—468).
Николай I не уподобился Петру I, что, несомненно, обусловило драматизм поиска Белинского. Но «утопизма» у него не было ни грат на. Всего через 7—8 лет Крымская война сделает «крестьянскую реформу» реальностью...
Кстати, отражение той же умеренной программы мы видим и в знаменитом бесцензурном письме Белинского к Гоголю от 15 июля 1847 г. И в этом письме Белинский ставит вопрос только о самом минимальном обновлении «полусонной» России (отмена крепостничества, телесных наказаний, исполнение существующих законов и т.д.), другого орудия обновления — кроме правительства — он не называет и это несмотря на нескрываемую ненависть к правительству (см. Б., Х,213).
Правда, весной 1848 года, после начала революции в Европе, ма+ лейшие надежды на освобождение крестьян «сверху» не могли не угаснуть. Мысль о консолидации правящего класса больше всего заботила Николая I, когда он 21 марта 1848 года на приеме петербургских дворян наотрез отказался от всяких изменений в отношениях помещиков с крестьянами. Но «позднего» Белинского волновал не только «крестьянский вопрос»...
Остался ли Белинский социалистом и революционером?
Поразительно различие в отношении Белинского начала и конца 40-х годов к революции и социализму. В начале 40-х годов — мы это знаем — он безусловно одобрял «террористов французской революции»; сам социализм принимался восторженно и бездумно: «Итак, я теперь в новой крайности — это идея социализма, которая стала для меня идеею идей, бытием бытия, вопросом вопросов, альфою и оме¬
118


гою веры и знания. Все из нее, для нее и к ней». К концу 40-х годов он фиксирует отдаленность якобинства и его последователей от народа: для него эти последователи — «новые мусульмане, у которых Руссо — алла, а Р[обеспье]р пророк его ... Эта партия только шумлива, а в сущности бессильна и ничтожна». Еще более резок Белинский к «социалистам — этим насекомым, вылупившимся из навозу, которым завален задний двор гения Руссо» (Б., XII, 66,105,110,323,342,448 ).
На первый взгляд, Белинский пришел к отказу от революционности и социализма. Однако, если вдуматься глубже, перед нами — начало критики примитивных форм революционности и социализма с позиций какого-то более высокого порядка, эта позиция схватывается понятиями «антиутопизм», «реализм», «историзм».
«Поздний» Белинский, безусловно, остается приверженцем социалистического идеала, он продолжает осторожную пропаганду социализма в печати (см. Б., X, 311). В печати, как и в письме к Гоголю (что у нас раньше скрывалось) «поздний» Белинский делает и ссылки на Христа, который «первым возвестил людям учение свободы, равенства и братства», сам социализм именуется «христианством нашего времени»! И тут же присутствуют резкие выпады против Руссо, против социалистов вроде Луи Блана. Белинский отстаивает мысль (чуждую Руссо и руссоистам) о том, что прогресс человечества был немыслим без выделения средних и высших сословий — с них начиналось образование и просвещение, от них оно шло и идет к народу: «итак, очевидно, что разделение на классы было необходимо и благодетельно для развития всего человечества (!)» (Б., X, 81, 214, 218, 301, 369).
Крайне поучительно сравнить не только взгляды «позднего» и «раннего» Белинского, но и Белинского и Бакунина кануна революции 1848 года. На взгляд поверхностный, Бакунин, вещающий о близости того момента, когда в России «разразится буря, великая и для всех нас очистительная буря», отрицающий что «для России нужен новый Петр Великий», отстаивающий принцип «сам народ должен все для себя сделать», твердящий «избави-де бог Россию от буржуа- зи» выглядит гораздо «революционнее», «социалистичнее» Белинского, который настаивает на необходимости для России не только реформ «сверху», но и целого этапа ее буржуазного развития и прямо именует «наивной аркадской мыслью» надежды Бакунина на «самодеятельность русского народа».
Но идеи Белинского — признак более высокого типа политического мышления, основанного на осознании реальностей тогдашней России (и Европы), в то время как фразерство и прожектерства Бакунина — образчик радикального мышления, оторванного от реальной почвы.
119


К тому же Белинский не только трезво оценивал современность, он заглядывал и в будущее. Так, в начале 1846 года Белинский считал «дух разъединения» в обществе преходящим явлением: «Железные дороги пройдут и под стенами и через стены, туннелями и мостами; усилением промышленности и торговли они переплетут интересы людей всех сословий и классов и заставят их вступить между собою в те живые и тесные отношения, которые невольно сглаживают все резкие и ненужные различия» (Б., IX, 430-432).
Любопытно, что сам Белинский, иронически именуя Бакунина «верующим другом моим», точно обозначил гносеологическую основу их расхождений: «вне религии вера есть никуда негодная вещь... Вера есть поблажка праздным фантазиям или способность все видеть не так, как оно есть на деле* а как нам хочется и нужно, чтобы оно было... Вещь, конечно, невинная, но тем более пошлая». Эти слова можно считать и самокритикой Белинского — сам он делал в начале 40-х годов такого рода признания: «В душе моей есть то, без чего я не могу жить, есть вера, дающая мне ответы на все вопросы. Но это уже не вера, а религиозное знание и сознательная религия» (ср. Б. XII, 114 и 440—441). Какой громадный сдвиг произошел в самих основах мировоззрения великого критика!
«Лучшего люди ничего не сделают»?
Для описания политической позиции Белинского в начале 1840 годов в советское время преобладали восторженные оценки: «критик подошел к осознанию определяющего значения творчесг ких сил народа», «критик находит решение главной проблемы во всепроникающей идее социализма», он наметил «слияние идей социализма с проповедью классовой борьбы», исповедовал как действенный путь к справедливому строю «социальность» и «робеспьеризм» и т.п.157 При этом исследователи не понимают, что «робеспьеризм» был исторически несостоятельным путем утверждения «справедливого строя» и просто обходят молчанием массу высказываний Белинского начала 40-х годов, свидетельствующих о некритическом восприятии критиком якобинизма и утопическое го социализма158.
157 См. Щербина В.Р. Революционно-демократическая критика и современность, Белинский, Чернышевский, Добролюбов. М., 1980, с.67,74,75 и др.
158 Крайне робкие исключения — см.напр.Кулешов В.И. в журнале Научные доклады высшей школы. «Филологические пауки». 1958, № 1, С.74.
120


Белинский этих дней от «оправдания» николаевской действительности — увы! — скатился к «экстреме»! Он объявлял «откровением» труды Луи Блана. Фразы о дикой, бешеной, фанатической любви к «свободе и независимости человеческой личности», перемежаются одобрениями «кровавой любви Марата к свободе», фразами о величии террора: людей «должно исправлять гильотиною». Белинским выдаются и такие сомнительные рецепты: «люди так глупы, что их надо насильно вести к счастью» (Б., XII, с. 51-52, 71, 97,101,105,111,154 и др.). Все это венчается таким выводом о французской революции 1789—1794 годов: «Лучшего люди ничего не сделают»! (Б., XII, 72).
14 декабря 1842 года Герцен охарактеризует Белинского как «всегда увлекающегося через край»: «Фанатик, человек экстремы ... Тип этой породы людей — Робеспьер»159.
Но не будем однако делать однозначных выводов по поводу столь пылких суждений Белинского. Многое объясняет страстность натуры критика, бурно переживавшего свои идейные новации. «Заглянул в строки о французской революции: вижу — много дичи и фраз, — признается он в одном из писем, — но то и другое вылилось от души» (Б., XII, 107). Многое мы просто не знаем160.
Но многое несомненно и теперь. Ясно, что позиция Белинского начала 40-х годов должна оцениваться сугубо критически. Он двигался изломами, менял свои привязанности в философии, эстетике и, как мы видим — в политике! Все это говорит о временной утрате освободительной мыслью России тех зачатков понимания громадной сложности проблем Французской революции, которые пробивались у Радищева, Карамзина, Пушкина, многих декабристов.
К пониманию ограниченного буржуазного характера Французской революции 1789—1794 гг., изменившей, несмотря на все ее «ужасы» «нравы Европы», Белинский приблизится уже в конце 1840-х годов (см.Б., X, 110, 112, XII, 385, 402, 449). Тогда же в одной из рецензий он назовет XIX век веком развития «до последних следствий, каковы бы они ни были», всепожирающего «принципа собственности» (Б., X, 112).
Очень важно подчеркнуть, что и в начале 40-х годов Белинский полагал, что на стороне дикой, грязной, бессмысленной действительности «еще долго будет право силы» (Б., XII, 142). Чувство отдаленности и одновременно неотвратимости перемен еще более окрепло к концу жизни: «Дуб растет медленно, но зато живет века. Человеку сродно желать скорого свершения своих желаний, но ско¬
159 Литературное наследство. М., 1950. Т.56, с.228.
160 См.: Панаев И.И. Литературные воспоминания. Л., 1928, с.391—392. Автор собьет о скудости сведений о Французской революции в его кружке, участником которого был и Белинский.
121


роспелость не надежна: нам, более, чем кому другому, должно убедиться в этой истине» (Б., X, 20).
Подведем некоторые итоги. Позиция Белинского резко изменилась как раз в 1846—1848 годах — это неоспоримо.
Уже в 30-е годы XIX века «примирение» Белинского с николаевским режимом (это подметил еще Плеханов) означало шаг к объективного характера любой действительности. Но в последние годы жизни Белинский ушел в России дальше всех вперед, по пути конкретизации выдвинутого им принципа: «действительность должна же быть мерою цены явлений духовного мира» (Б., XII, 15). Шел он в общем-то к выработке реалистического мировоззрения. Смерть прервала его движение. Но проложенной им «большой дорогой» (Б., XII, 35) пошли дальше продолжатели дела великого критика-публициста. Впоследствии Чернышевский скажет о своем учителе: « ... До самой смерти этот человек шел вперед, и чем далее, тем полнее и точнее вы* ражались его мысли; и, конечно, мы должны принимать в основание своих соображений самое зрелое их выражение» (Ч., 111,226). •j
Очерк седьмой
«Духовная драма» Герцена j
Белинский умер, принимая, по свидетельству Герцена, «зарево» Февральской революции 1848 года за ее «занимающееся утро». Но уехавшим за границу Бакунину и Герцену довелось стать непосредственными свидетелями (первому — даже участником) европейских революций 1848—1849 годов.
Ни поражения парижского пролетариата в июне 1848 года, ни наступление европейской реакции не наводят Бакунина на раздумья.1 Лозунг объединения славянских наций, сыгравший в условиях неразвитости национальных движений двусмысленную роль, и почти мистическая вера во всеспасительность анархии пронизывают его речи и воззвания. « ... Бросьтесь отважно и всецело в объятия революции! В ней — все, — прокламирует он, — ваше пробуждение, ваше воскресение, ваша надежда, ваше спасение, ваша будущность. В ней и только ней! Доверьтесь ей!.. Вам говорят: она снова пала под ударами контрреволюции. Это неправда ... Она одна может создать полноту жизни, дать непоколебимую уверенность, придать силы, творить чудеса ... Верьте революции. Отдайтесь ей вполне и безусловно!»161.
101 Бакунин М.А. Собр.соч. и писем. 1828 -1876. Т.З. М.,1935, с.361—362.
122


Как тяжело — в сравнении с этим — пережил июньское 1848 года поражение пролетариата в Париже, наступление реакции Герцен!
«Этот жалкий 1848 год!»
Формула «Этот жалкий 1848 год!» принадлежит Чернышевскому (Ч., XIII, 218). Но те же события 1848 года породили тяжелейшую драму и у Герцена.
Трагический исход революции, столь удачно начатой парижскими «блузниками»-пролетариями 24 февраля 1848 года и закончившейся свержением короля Луи Филиппа, провозглашением во Франции республики, казалось, еще раз подтвердил бессилие радикальных политических переворотов.
Республика, утвержденная восставшими парижанами в феврале 1848 года, оказалась сооружением недолговечным, а главное, неспособным осуществить начертанные на его фасаде слова: «свобода, равенство, братство».
Попытки парижских масс силой повернуть в свою пользу невыгодное для них развитие событий были сравнительно легко раздавлены объединившейся буржуазной и скрытно монархической реакцией. Этому объединению сил правых противостояло разъединение и соперничество сил левых. Участие Барбеса в травле Бланки или участие республиканцев Ледрю-Роллена и Ламартина в карательных действиях против «социалистов» Альбера и Барбеса — самые яркие тому примеры.
Провал попытки «левого» государственного переворота во время демонстрации 15 мая, ставившей целью отодвинуть невыгодные для левых сил «общенародные» выборы, а самое главное — разгром пролетарских инсургентов в спровоцированной «правыми» июньской бойне знаменует поворотный пункт революции.
В конфликте исполнительной и законодательной властей на заключительном этапе революции побеждает исполнительная власть, племянник Наполеона, избранный французами президентом. В декабре 1851 года «вторая республика» была фактически упразднена; Луи Наполеон, ловкий авантюрист, политический игрок, не брезговавший «низменными» средствами и раздававший любые обещания, становится императором Франции.
Захват власти Луи Наполеоном был, по выражению Маркса, «революцией» крестьянства против республики. «Но Наполеон, — уточняли Ц.Фридлянд и А. Слуцкий, — был кандидатом не только крестьянства. Он обещал покровительство религии, семье и собственности — «партии порядка»; свободу преподавания вместе с защитой авторитета папского престола — католикам; прекращение изгнаний, уменьшение на¬
123


логов, учреждение попечительства для стариков — рабочим; обеспечение бывших военных — армии. Наконец крестьянам — уничтожение ненави*? стного налога на соль, а главное — мир, долгий мир»162.
Трагедия французской революции 1848 года была прелюдией к подавлению германской, итальянской, венгерской революций (в последней акции участвовали русские войска). Как и в эпоху якобинства, были поколеблены революционные теории. «Обрыв, к которому пришло человеческое разумение, который обличился после 1848 года, — писал Герцен в «Колоколе», — сбил с толку умы слабые и обратил сильные умы на внутреннюю работу» 163.
Скептицизм и чувство меры
Герцен покинул родину в 1847 году, и как оказалось, до конца дней своих. Непосредственное знакомство с западноевропейскими порядками убедило его, что совершившиеся здесь ранее революции, в том числе и Июльская 1830 года, не решили главного вопроса жизни народов — вопроса экономического, не обеспечили труженикам и политических прав. Герцен видит резкое противопоставление Парижа, «стоящего за цене», Парижу стоящему «за ценсом» (Г.,У, 29). Герцен многого ждал от надвигавшейся в Париже революции. В то время он верил, что «социализм» рано или поздно заменит «безобразное обще* ственное устройство» (Г.,У, 141). Жизнь разбила эту веру.
У Герцена «духовная драма» приняла особенно резкие формы под впечатлением от поражения парижских «блузников» в июне 1848 года. Стали классическими его слова, которыми он охарактеризовал июньскую бойню в Париже — приведем эти слова и мы: «Либералы всех стран, со времен Реставрации, звали народы на низвержение монархически* феодального устройства во имя равенства... Они опомнились, когда из-за полуразрушенных стен явился — не в книгах, не в парламентской болтовне, не в филантропических разглагольствованиях, а на самом деле — пролетарий, работник с топором и черными руками, голодный и едва одетый рубищем. Этот «несчастный, обделенный брат», о котором столько говорили, которого так жалели, спросил, наконец, где же его доля во всех благах, в чем его свобода, его равенство, его братство. Либералы удивились дерзости и неблагодарности работника, взяли приступом улицы Парижа, покрыли их трупами и спрятались от брата за штыками осадного положения, спасая цивилизацию и порядок» (Г.,VI, 53).
102 Фридлянд Ц. и Слуцкий А. История революционного движения Западной Европы. 1931, с.224.
163 «Колокол», лист 8, декабрь 1857, с.45.
124


Герцен на какое-то время вообще теряет надежду в близкую осуществимость идеалов социализма, отбрасывает он и идею «разумности» истории, теорию прогресса, которую разделял с Грановским. На место оптимистических прогнозов ставятся неразрешимые антиномии.
Герцен объявляет, что «жизнь имеет свою эмбриогению, не совпадающую с диалектикой чистого разума». Он по-прежнему отстаивает идеал социализма и тут же объявляет его «вечным упованием» ... Герцен настаивает на том, что «история принадлежит одной партии — партии движения» и тут же доказывает непредсказуемость путей истории: «...нет причины думать, что мир будет строиться по нашему плану...» . Мыслитель признает, что люди вносят в жизнь постоянные улучшения, и тут же утверждает, что прогресс — в силу его бесконечности — «простая уловка», «цель бесконечно далекая — не цель», каждому поколению надо жить днем сегодняшним. «История импровизируется, — констатирует он, — она пользуется всякой нечаянностью, стучится разом в тысячу ворот.., которые отопрутся,... кто знает?» (Г., VI, 25, 29, 32, 34, 78, 110, 127 и др.). В последнем из этих высказываний — отказ от упрощенных представлений о линейном прогрессе, признание его неопределенности и альтернатив развития — вплоть «до конца истории»! «Смерть одного человека не меньше нелепа, как гибель всего рода человеческого. Кто нам обеспечил вековечность планеты?» (Г.,VI, 37). Мысль о смертности «всего рода человеческого» — это уже историософия XX—XXI веков...
Но в деле отрицания важна мера. Скептицизм, как и всякая разрушительная критическая работа мысли, бывает хорош в определенных дозах. Скептицизм без меры грозил перерасти в отрицание ради отрицания, ликвидацию науки вообще. И надо сказать, что эмигрант Герцен и приехавший к нему в Лондон Огарев не всегда находили нужную меру, нужный рубеж в своем скептицизме. Это сказалось на непосредственной оценке Герценом событий во Франции; это сказалось поначалу и на общей линии «Колокола», который он стал издавать в 1857 году.
Герцен безусловно уловил ту закономерность, что народ в своем революционном порыве вышел во Франции за пределы буржуазной революции: «Политические демократы испугались демократов социалистических, и революция, предоставленная самой себе потерпела поражение» (Г., VI, 188—189).
«Vive la mort! (Да здравствует смерть! — Авт.)», — провозглашает Герцен в одной из глав книги «С того берега» (1847—1850) и в последнем из «Писем из Франции» (1847—1852). «Все кончено — представительная республика и конституционная монархия, свобода книгопечатания и неотъемлемые права человека, публичный суд и Избранный парламент ... Куда ни посмотришь, отовсюду веет варвар-
125


ством: из Парижа и из Петербурга, снизу и сверху, из дворцов и мастерских. Кто покончит, довершит?» (Г., V, 211). н
«И да водружится будущее!,— тут же восклицает Герцен. Будущее** это мир социализма, его утвердит «пролетарий», который, пробив дорогу «через все зигзаги истории», покончит с «цивилизацией меньшинства». Эта цивилизация была оправдана в прошлом, но не имеет будущего.
«Работник не хочет больше работать для другого — вот вам и конец антропофагии, вот предел аристократии, Все дело остановилось те* перь за тем, что работники не сосчитали своих сил, что крестьяне отстали в образовании; когда они протянут друг другу руку, — тогда вы распроститесь с ... вашей цивилизацией...В идее теперь уже кончена эксплуатация человека человеком» (Г.,VI, 57). Здесь прогноз будущее го прочно связывается с социализмом. у ч -
Характерно, что с конца 40-х годов Герцен обращает особое внимание на различие форм коммунизма и социализма, их преходящий характер Он и раньше выделял «коммунизм» как наименее развитую форму социализма. Теперь у него появляется ряд категорий: «коммунизм», «цезарский (т.е. нацеленный на военные авантюры. — Авт.) коммунизму «коммунистический социализм», «социализм». Он объявляет, что именно зловещий, кровавый «коммунизм» будет господствовать в первой фазе будущих революционных событий в Европе, он пронесется как буря над нею, чтобы потом завершиться выработкой более гуманных форм «социализма»; в свою очередь тот «разовьется во всех фазах своих до крайних последствий, до нелепостей», займет место консерватизма «и будет побежден грядущею, неизвестною нам революцией». Черты регламентирования, приверженности к насильственным формам борьбы Гер* цен и раньше видел у Вейтлинга, Бланки, теперь он расширяет границы своего видения: «Утопии французского работника постоянно склоняются к казенной организации работ, к казарменному коммунизму, к 18 брюмера ши 2 декабря социализма». «Всякий неразвитый коммунизм подавляет отдельное лицо» ( Г., V, 215; VI, НО; XII, 109; XVIII, 354 и др.).
Та же линия скептицизма у Герцена и Огарева протянулась к концу 50-х—60-м годов. В «Колоколе» Герцен так воспроизведет суть произошедшего с ним перелома: «Бывало, я это очень помню, при одном слове республика билось сердце, а теперь после 1849, 50, 51 года слово это возбуждает столько же надежды, сколько сомнений»164. Но критическое отношение к плоским республиканским порядкам порой перерастало у Герцена в безразличие в выборе политических форм и даже готовность «ужиться со всяким (!) правительством, лишь бы оно стояло на высоте экономических изменений в государстве»165.
т «Колокол»,;!ист32-33.1 января 1859,с.257.
165 «Колокол», лист 1.1 июля 1857, с.4;
126


Герцен прав, требуя от теоретиков революции большего и даже преимущественного внимания к экономической стороне дела. Но сфера политики, через которую только и возможно разрешение экономических противоречий, превращалась у него порой в сферу несущественную, второстепенную. «...Для нас, — пишет издатель «Колокола», — история о том, как Панин, министр юстиции хотел отжилить чужой дом, важнее теории о «непосредственном правительстве», занимавшей лет пять тому назад западных публицистов»166.
Герцена поддерживал и дополнял Огарев. «...Философия истории, — утверждал он, — становится совершенно проблематической наукой. Там, где объяснение явления совершенно ускользает от теории, естествоиспытатель очень искренно говорит: «не знаю, — поищем!». Совсем иначе политическая наука: наблюдатели, страстно увлеченные потоком наблюдаемого, при быстроте переменных ситуаций, сочетаний, стремятся сохранить религию науки, как бы не противоречила она развитию жизни и сохраняют только печальное status quo»167.
Огарев прав, выявляя разную степень объективности знания естественно-научного и исторического. Он прав, связывая ограниченность последнего с громадной сложностью самого объекта познания политической науки, с гораздо большим воздействием на историков и социологов предвзятых установок. Но, как и у Герцена, проблема меры, граней, границ у Огарева не разрешена, он то и дело скатывается к агностицизму.
Но полбеды, если бы подобные перехлесты касались только сферы общественной теории. Беда в том, что подобные выводы предлагались в качестве практического наставления, тактики (!) для передовых сил России, которые испытывали потребность в четких и ясных Лозунгах политической борьбы. Ясности у «Колокола» — в отличие от «Современника», в котором с 1859 года Чернышевский открыл и возглавил отдел «Политика» — не было. Попытки Герцена разработать в 50-е годы интуитивного метод широчайших исторических аналогий (как «варвары» влили кровь в гибнущий Рим, так гибнущую мещанскую Европу спасет «славянский» социализм, «варварство младенчества» заменит «старческое варварство» и т.п.) были волнующи, но малополезны в практической борьбе (Г., VI, 110 и др.).
Духовное возвращение на родину
Самый ярый антидоктринаризм у Герцена сочетался с доктрина- ризмом, когда он переходил к утверждению собственного идеала для России. В плане личном, правда, этот идеал дал возможность Герцену
,ес «Колокол», лист 37,1 марта 1859, с.311—312. 107 «Колокол», лист 32-33,1 января 1859, с.260.
127


обрести былой оптимизм: «Вера в Россию спасла меня на краю нравственной гибели».
Как отмечает в своем труде З.В.Смирнова, скепсис Герцена, его категорическое утверждение, что история не осуществляет идеалов, выработанных разумом, подвергается некоторой коррекции. Жизнь, по его мнению, «осуществляет ту часть мысли, которая находит себе почву в историческом «бытии народа»168. Именно такой ход мысли вывел Герцена в конце 40-х — начале 50-х гг. к народнической теории «общинного социализма».
Высшее достижение Запада — идея социализма, которая не нашла себе почвы на самом Западе, как показалось Герцену, могла вполне обрести себе почву в России, где существовал крестьянский коллективизм в виде общины.
В своей работе «Россия» Герцен пытается всесторонне оценить эту «общественную единицу». Это —коллективная «нравственная личность», автономная «во всем, что касается ее внутренних дел». Она предоставляет в «пожизненное владение» крестьян принадлежащую общине землю; каждый имеет право на свою долю, которую должен вернуть, порывая с общиной. «Вследствие этого сельский пролетариат в России невозможен». «Староста и его помощники избираются миром», последний и далее не теряет над ними контроль.
Помещичьи права на крестьян — позорный бич, но помещик не вмешивается в общинные дела, В общине нет движения и внутренней борьбы, зато она избавляет крестьянина «от всяких забот (!)» — явное преувеличение автора.
Правда, Петр I внес антагонизм в жизнь общины, но ничто не говорит о том, что она погибнет от цивилизации; напротив, «угнетенные императорским самодержавием, — мы идем навстречу социализму». Гакстгаузен и другие утверждают, что общинник «мало заботится о земле» и ничего не вкладывает в нее, но зато у нас нет обогащения «нескольких фермеров» и изголодавшегося «пролетариата». Русские крестьяне пассивны по отношению к правительству, но зато благодаря общине они находятся «ближе к революции социальной, чем к революции политической». Они вообще ближе к перевороту, чем «усталые народы» Запада!
Любопытно, что в своей апологии общины Герцен все же не забывает свои прежние мысли — о том, что община исключает «развитие и свободу личности» и служит основой чудовищного царского «деспотизма» (Г., VI, 15, 199, 200—206, 220). Поэтому требуется оплодотворение русских общинных форм высшей теорией социализма Запада, сочетание двух наследств — чтобы у свободной личности земля оставалась под ногами и чтобы общинник был совершенно свободное лицо (см. Г., IX, 149).
Смирнова З.В. Социальная философия Герцена. М., 1970, с. 130
128


Создавая свою теорию, Герцен несомненно заимствовал элемент «славянофильской» идеологии, ее веру в «мир», крестьянскую коллективную форму жизни. Герцену, как и Чаадаеву представлялось, что развитая на Западе общественная наука в высшей ее форме даст гарантию того, что Россия сможет сразу, минуя капитализм, перешагнуть от патриархальности к строю подлинного равенства и социальной справедливости. Сердцевиной «общинного социализма» был лозунг аграрного переворота в России — осуществления в полной мере исконного права крестьян на землю.
Оценивая в целом «духовную драму» Герцена и связанную с ней идеализацию общины, мы не можем дать его позиции однозначного определения. Герцен справедливо протестует против революционности абсолютной, теорий, перерастающих в новые формы светской религии, он гениально выделяет тип «Дон-Кихота» революции, родившегося еще в 1789—1794 годы и породившего наследника в 1848 —1849 годах. Но собственной политической науки Герцен с Огаревым не создают. Кстати, посвящая книгу «С того берега» сыну Александру, Герцен напишет: «Не ищи решений в этой книге — их нет в ней, их вообще нет у современного человека ... Религия грядущего общественного пересоздания — одна религия, которую я завещаю тебе» (Г., VI, 7-8).
Герцен справедливо требует засыпать пропасть между теорией и практикой. «Люди увидели, — пишет он, — что общие места и частные события совершенно расходятся со словами и что словами их не примиришь. Громкие фразы и громовые слова с каждым днем теряют больше и больше своего значения». Но, протестуя против науки абсолютной, безусловной, Герцен порой доходит до отказа от всего наличного теоретического знания: «для того, чтобы в самом деле плыть дальше, — заявляет он, — надобно весь груз бросить в море». Или еще: «Мы с киркой в руке и замаранные известью хотим строить, порядком не зная еще что».
Но, впрочем, будем справедливы: Герцен и Огарев преодолевают агностицизм и скептицизм по мере того, как в России становятся более или менее ясными контуры предстоящей реформы, в ее оценке как Огарев, так и Герцен, достаточно реалистичны169. Отметим и удачную общую формулу Герцена о том, что Запад и Россия разни- ми путями пойдут к одно цели: «вы пролетариатом к социализму, мы социализмом к свободе» (Г., XVIII, 469). История, по Герцену, распорядилась диалектически, наделив одни группы стран как своими преимуществами, так и специфическими общественными анта-
109 См. «Колокол», л.27,1 ноября 1858.С.220; л.32/33,1 января 1859. С.302; л. 36, 15 февр.1859, с. 293; л.37,1 марта 1859, с.302; л.38,15 марта 1859, с.310—312 и др.
129


гонизмами, не позволяющим ни тем, ни другим двигаться «гладким» и «одинаковым» путем прогресса. С одной стороны путь развитых стран оказался затрудненным из-за процесса «обуржуазивания», «обмещанивания» трудящегося класса в странах Запада, способности его правящего класса к социальному и политическому реформи-, рованию. А, с другой стороны, переход к социализму в странах более отсталых, хотя и более «легких на подъем», сопряжен с трудностями, вызванными сохранением привычек «рабства», эксплуатации и вообще отношений докапиталистического типа.
Как раз с эпохи 1848 года Герцен начинает своеобразное проникновение в гераклитовский принцип «раздвоения единого и познания противоречивых частей его». Именно по этому принципу строятся «диалогические главы» знаменитой книги Герцена «С того берега», где подвергаются сомнению и взгляды противника автора и самого автора. Это не случайность, а сознательный прием диалектически мыслящего писателя.
А вот и наиболее глубокая, по мнению современного исследователя Герцена А.И.Володина, герценовская трактовка общественного детерминизма: «События столь же создаются людьми, сколько люди событиями; тут не фатализм, а взаимодействие элементов продолжающегося процесса, бессознательную сторону которого может изменить сознание. Историческое дело — только дело живого пониманья существующего. Если десять человек понимают ясно, чего хотят тысячи, чего тысячи темно хотят, тысячи пойдут за ними. Из-за этого еще не следует, что эти десять поведут к добру. Тут-то и начинается вопрос совести» (Г., XIX, 174).
К концу жизни, как свидетельствуют герценовские письма «К старому товарищу» (М.А. Бакунину) Герцен, оставаясь верным своим социалистическим идеям, займет последовательно эволюционистско- реформаторскую позицию. «Насилием и террором, — писал он, — распространяются религии и политики, учреждаются самодержавные империи и нераздельные республики, насильем можно разрушать и расчищать место — не больше. Петрограндизмом социальный переворот дальше каторжного равенства Гракха Бабефа и коммунистической барщины Кабе не пойдет. Новые формы должны все объять и вместить в себе все элементы деятельности и всех человеческих стремлений. Из нашего мира не сделаешь ни Спарту, ни бенедиктинский мо^ настырь. Не душить одни стихии в пользу других следует грядущему перевороту, а все согласовать — к общему благу (как мечтали о страстях фурьеристы)» (Г., XX, кн.2, 578).
Что касается «возвращения на родину», то, создав теорию «общинного социализма», Герцен на два-три десятилетия определит тип российского освободительного движения (1850-е—1870-е годы).
130


Но, неся определенные национальные черты, «русский социализм» одновременно стал составной частью международной социалистической мысли. Это выразилось в контактах народников с I Интернационалом, а впоследствии — в родстве русского народничества с аналогичными популистскими течениями стран запоздалого развития капитализма в «третьем мире».
Европейские революции 1848—1849 годов и «мрачное семилетие» в России
Февральская революция 1848 года в Париже была восторженно встречена русской молодежью, но после июньской бойни наблюдается отказ либеральствующей части молодежи от «крайних» увлечений. Этому способствует и реакция внутри страны...
Николай I вводит в стране чрезвычайное положение, подавляет начавшиеся было волнения в западных частях России. Учрежденному 2 апреля 1848 году бутурлинскому комитету Николай предписывает следить и за прессой и за цензорами (!) , добавляя: «мое уже будет дело расправляться с виновными».
Уходит в отставку в 1849 г. творец обанкротившейся «идеологии официальной народности» С.С.Уваров. Жизнь же людей прогрессивного направления становится просто невыносимой. «Есть от чего сойти с ума, — говорил Грановский в 1850 году, — благо Белинскому,
170
умершему вовремя» .
Через несколько месяцев после начала европейских революций III жандармское отделение выходит на общество петрашевцев, внедряет туда своего агента. К этому времени общество (как и его филиалы в виде некоторых кружков) явно стремится расширить свой состав и обновить деятельность; пропаганда Фурье и т.п. отходит на второй план, на первый выдвигается обсуждение вопросов политики и даже каких-то вариантов подготовки восстания в самой России. Н.А.Спешнев и Р.Черносвитов (мистифицируя друг друга) носятся с замыслами восстания в Сибири и на Урале; за решительные действия выступают Д.Д.Ахшарумов, К.И.Тимковский, В.А. Голвинский, другие*  171. Против всяких неподготовленных действий выступает М.В. Буташевич- Петрашевский.
ьн Цит.по: Корнилов А.А. Теория «официальной народности» и политика Николая I. Книга для чтения по истории нового времени. T.IV, ч.И, М.Д914, с.111—114.
171 	Ссмевский В.И. Сен-симоиисты и фурьеристы в России в царствование Николая I. Там же, с.340-384.
131


Вся эта деятельность прекращается после арестов в ночь с 22 на 23 апреля 1849 года. Наиболее активных петрашевцев ссылают на каторгу, отдают в солдаты. Но их деятельность пустила корни в России —
В.И.Семевский перечисляет десятки фамилий писателей и общественных деятелей, вышедших из этого круга, и оказавших впоследствии заметное влияние на историю России172.
Впрочем, преследовались в эпоху «мрачного семилетья» не только участники тайного «заговора», но даже мало в чем повинные «славянофилы»: был арестован по ничтожному поводу Ю.Ф.Сама- рин; вскоре арестовали и И.С.Аксакова. Весьма точный вывод делает А.Левандовский, автор книги о Грановском и его времени: «...Главной и, пожалуй, единственной их («славянофилов». — Авт.) преследований причиной явилась идейная самостоятельность: они жили независимой от правительственных указов духовной жизнью, они дерзали «рассуждать» вместо того, чтобы безгласно повиноваться, следовательно, были опасны»173.
В Московском университете за Грановским и Кудрявцевым был установлен негласный надзор, а к наиболее «опасному» Грановскому была придумана остроумная «мера пресечения» — его обязали принести свои объяснения обскуранту московскому митрополиту Филарету на предмет того, почему в его курсе истории «Бог» не является первопричиной всего исторического процесса. Только непреклонность Грановского, отстаивавшего право науки на свободу от веры спасла его от наказания — люди 40-х годов все же сделали громадный шаг вперед, загнать их обратно в 30-е годы было невозможно. Несколько более активно вели себя «прогрессисты» в Петербурге, где выделилось направление бюрократов-интеллигентов, будущих участников реформы 50-х—60-х годов; там начинал блистать Кавелин. Но круг «западников» окончательно распался.
Задачу сохранения идейных традиций «замечательного десятилетия» возьмет на себя оказавшийся за границей Герцен.
А вообще говоря, богатство интернациональных связей России с Европой было одним из главных факторов, подтолкнувших российскую освободительную мысль к «социализму» ...
172 Книга для чтения по истории нового времени. T.IV, часть И, с.382—383.
173 Левандовский А.А. Время Грановского. У истоков формирования русской интеллигенции. М.,1990, с.257.
132


ЧАСТЬ ВТОРАЯ
«ЭПОХА 1861 ГОДА»: РЕФОРМА ИЛИ РЕВОЛЮЦИЯ?
Очерк восьмой
У истоков великого спора
К крестьянской реформе Россия приступила вскоре после неожиданной кончины Николая I. Смена царствования не осталась простой сменой лиц, потому что поражение в Крымской войне 1853—1856 гг. расшатало весь государственный организм России. Но несомненно и то, что смерть коронованного деспота ускорила приход преобразований.
Хотя русскую журналистику по-прежнему душит узда цензуры, общество наводняется либеральными записками К.Д.Кавелина, Ю.Ф.Самарина, А.М. Унковского, М.П. Позена (1855—1857 гг), других.
Герцену принадлежит бессмертная заслуга создания Вольной русской типографии в Лондоне. Но Герцен не только сам будил, звал, он дал возможность заговорить стране, онемевшей при Николае. За границей стали печататься материалы из России ...
Именно на страницах герценовских изданий была впервые обнажена суть великого спора о будущем России. Начат был спор в 1856 году. «Письмом к издателю» «русского либерала» (Кавелина и Чичерина).
Либеральная и демократическая концепции 1856—1858 годов
«Значение революций мы понимаем, — заявляли Кавелин и Чичерин, — мы знаем, что там, где господствует упорная охранительная система, не дающая места движению и развитию, там революция является, как неизбежное следствие такой политики. Это вечный закон всемирной истории. Но мы... считаем счастливым народ, который
133


умеет избежать насильственные перевороты... Сделать же из революции политическую доктрину, проповедывать мятеж и насилие, как единственное средство для достижения добра, сделать из ненависти благороднейшее чувство человека, поставить кровавую купель непременным условием возрождения, это, воля ваша, оскорбляет и нравственное чувство и убеждения, созданные наукою». Вы так забыли историю, что «не видите в ней даже закона постепенности, проникающего все явления»174.
В письме ценны идея предпочтительности бескровных форм прогресса, задача их использования.
Чтобы подтвердить, что ничего специфически «либерального» в этих суждениях нет, сошлемся на роман Н.Г.Чернышевского «Пролог». Считая, что мелкое «либральничанье в новом вкусе» рано или поздно породит «бурю» типа 1830 или 1848 гг. в России, автор заявляет: «...Хорошего тут нет ровно ничего. Чем ровнее и спокойнее ход улучшений, тем лучше» (Ч., XIII, 244).
Это странное в устах самого «основательного» из российских революционеров 50-х—60-х годов XIX века утверждение чаще всего вообще замалчивалось в советской литературе, либо объявлялось «отголоском утопических взглядов Чернышевского» (А.П.Скафтымов).
Но в последнем случае не различаются две вещи: абстрактная предпочтительность реформаторского варианта движения, о чем только и говорит Волгин, и наличие условий для подлинно «реформаторского» варианта пути прогресса в России 50-х годов, что Волгин решительно отрицает: «Я не желаю, чтобы делались реформы, когда нет условий, необходимых для того, чтобы реформы производились удовлетворительным образом» (Ч., XIII, 140).
Итак, спор демократической «партии Волгина» с либеральной «партией Рязанцева» шел вовсе не о том, «революция» или «реформа» предпочтительна с точки зрения принципов гуманизма. Спор шел о том, есть ли в России 50-х годов условия для реформаторского движения?
«Русский либерал», утверждая, что после потрясений Крымской войны на сторону «просвещенных и благомыслящих людей в России» может перейти сам царь, видел в таком единстве силу, способную подавить сопротивление крепостников и особенно «алчной, развратной и невежественной бюрократии». Именно это ожидание позволяло Кавелину и Чичерину отвергать «революционные доктрины» в пользу «либеральных»: «Вы сами это поняли и написали к императору Александру II письмо, исполненное благородных чувств и горячей любви к народу»175.
174 ««Голоса из России». Ч. I, Лондон, 1856, с.26—27,31.
175 Там же, с. 13.,19,34.
134


Ссылки на Герцена были в значительной степени оправданы. В 1856—1857 годах он дает положительный ответ на поднятые «русским либералом» вопросы: «Новая жизнь явным образом закипает у нас; само правительство увлечено ею». Вопросы могут быть разрешены «без насильственных потрясений». «Господи! чего нельзя сделать этой весенней оттепелью после николаевской зимы ...» (Г., XII, 424, 432).
Куда радикальнее выглядит в те же годы позиция Чернышевского, и это устанавливается по его «Лессингу» («Современник», конец 1856 — первая половина 1857 гг.). В условиях Германии XVIII века (читай везде: России середины XIX в. — Авт.) с ее сплошным беззаконием, бездарными, погрязшими в разврате правителями, невыносимой жандармской опекой, при бессилии литературы и ничтожестве науки ей мало чем помогло появление добродетельных государей вроде Фридриха Вильгельма и Фридриха II Великого. «...Честная и неутомимая деятельность отдельного человека может, до некоторой степени, давать хорошее направление самому дурному механизму; но как скоро отнимется от этого механизма твердая рука, его двигавшая, он перестает действовать или действует дурно. Прочно только то благо, которое не зависит от случайно являющихся личностей, а основывается на самостоятельных учреждениях и на самостоятельной деятельности нации» (Ч., IV, 37, 38).
Но за конкретной дилеммой: пойдет ли Россия путем реформ «сверху» или ей предстоит пережить свой «1789-й год» — выступала и более общая проблема: соотношение реформы и революции.
Кавелин и Чичерин не видели связи этих форм движения в истории: «Случаются в ней внезапные перевороты, среди которых всплывают наружу самые крайние теории, но это дело временное и успокоившись народ опять-таки возвращается на прежнюю точку и продолжает свое шествие, медленное и постепенное, но зато уже неизбежно достигающее цели»176.
В известной статье «Революция в России» Герцен высказывается за альтернативность форм прогресса: «В то время, как Франция с 1789 года шла огнедышащим путем катаклизмов и потрясений, двигаясь вперед, отступая назад, метаясь в судорожных кризисах и кровавых реакциях, Англия совершала свои огромные перемены и дома, и в Ирландии, и в колониях с обычным флегматическим покоем и в совершенной тишине» (Г., XIII, 21-22).
Нельзя сказать чтобы герценовская постановка отличалась глубиной. В формуле Герцена (Искандера) отсутствует важнейший пункт — зависимость между реформой и революцией. Герцен за¬
,<с Там же, с. 32.
135


бывает, что Англия обучилась эволюционному развитию, только пройдя период радикальной ломки старых устоев, школу революций, которые привели к выработке новых политических форм, позволяющих правящим классам переводить грозные кризисы в эволюционное движение.
Возможности для обсуждения проблемы «революция и реформа» у Чернышевского в «Современнике» почти не было. Но, несмотря на это, он поставил проблему четче, чем Герцен. «Обыкновенный путь к изменению гражданских учреждений нации — исторические события (читай: революции. —Авт.) ...Подобным путем всегда изменялись гражданские учреждения во Франции; до конца XVII века им изменялись они в Англии. Но этот способ слишком дорого обходится государству, и счастлива нация, когда прозорливость ее законодателей предупреждает ход событий». Иным путем, уточняет он, двигалась Англия после XVII века: «В Англии прочный законный порядок, которого никто не осмеливается и никто не желает нарушать, потому, что мирным путем законного требования и прения торжествует всякая сознанная обществом потребность; во Франции этого нет... вот главное различие».
Формулы общи, не развернуты, однако связь «насильственного пути» и «мирного пути» намечена: эволюционное движение мыслится как предпочтительное, но возможное только после того, как общество пройдет фазу революций. Сделаны Чернышевским и оговорки насчет появления и совершенно новых явлений. Так, «возникновение пролетариата произвело много государственных бедствий и в Англии и Франции ... и грозит этим странам новыми смутами, жесточайшими прежних...» (Ч., IV, 495,404,405).
Суть спора и те ответы, которые были даны в ходе его теоретиками русских идейных направлений, были выявлены нами по герценовской бесцензурной печати, доступной узкому кругу читателей, и по журналу «Современник». Но тот практиковал в эти годы и тактику своеоб-? разного «единого» оппозиционного фронта, неоднократно приветствуя в 1856 —1857 гг. проявления литературной деятельности К.Д. Ка* велина, Ю.Ф.Самарина, А.И.Кошелева, М.Н.Каткова, А.В. Дружинина и других приверженцев «реформы сверху», явно прощая им отдельные «грехи неведения» (Ч., III, 633, 642, 643, 710; IV, 686, 730—731, 692, 725).
Сознавая громадную отсталость России, способствуя «созреванию» русского общества для сознательной жизни, Чернышевский до поры до времени «приглушал» свой радикализм (приглушала его и цензура). Время резкого разменевания российских демократов и либералов было еще впереди...
136


Вначале было «Слово»
Начиная с конца 1857 г. события в России стали обретать неожиданный поворот. Рескрипты Александра II Виленскому и петербургскому генерал-губернаторам и известные разъяснения к ним министра внутренних дел С.С.Ланского выявили как будто намерение императора довести до конца обещанное «освобождение сверху».
Но «да» в пользу реформы было произнесено царем невнятно, двусмысленно. Сама неразрешимость задачи, за которую бралась власть, — устранить крепостное право, не устраняя привилегий и всесилия помещиков, а главное, незыблемости самого самодержавного строя, определила двусмысленность постановлений.
Рескрипты царя как будто ставили целью ликвидировать крепостничество, а между тем в них говорилось лишь «об устройстве и улучшении быта помещичьих крестьян». Рескрипты сохраняли за помещиком «право собственности на всю землю», но крестьяне приобретали в собственность посредством выкупа «усадебную оседлость» и сверх того в пользование (за оброк или барщину) надлежащее для «обеспечения их быта и для выполнения их обязанностей перед правительством и помещиком количество земли». Рескрипты загоняли крестьян в «сельские общества», но оставляли за помещиками «вотчинную полицию»177.
Разумеется, правительство не могло порвать тысячи уз, которые связывали его с крепостниками. Но так или иначе, царизм в истории России впервые приступал к практическому осуществлению принципа: «лучше отменить крепостное право сверху, нежели дожидаться того времени, когда оно само собой начнет отменяться снизу» (Александр II). Тем самым правительство входило в противоречие с партией «плантаторов», не желавших вообще никаких реформ.
Напротив, либеральная часть «общества» бурно приветствовала рескрипты: она увидела в них «уничтожение крепостного труда», «гражданскую полноправность» (!) братьев-крестьян и т.п. (речи И.К.Бабста, В.А.Кокорева и др.).
Либеральным иллюзиям на первых порах поддался и «Колокол». В феврале 1858 года А.И.Герцен горячо приветствует «мощного деятеля, открывающего новую эру для России»; царь «работает с нами — для великого будущего», — писал он в статье «Через три года» (Г., XIII, 196).
177 Цит.по кн. Великая реформа 19 февраля 1861 г. Сб.статей А.И. Яковлева, В.И.Семевского, В.Я.Уланова, В.Е. Чешихина-Ветринского. М.Д911, с.100.
137


Куда труднее оказалось найти свое место демократам. Люди, кото? рые видят негодность, половинчатость правительственных документов, писал один из корреспондентов «Колокола», попали в трудную позицию. Они не могут их поддерживать, разъяснял корреспондент, ибо видят, что правила, изложенные в рескриптах, «не удовлетворяют ни помещиков, ни крестьян». И в то же время они лишены возможно? сти их опровергать, да и сами этого не хотят, чтобы не смешаться с «дворянской оппозицией» рескриптам ... Получается какая-то круш? вая порука лжи, «разыгрывается громадная комедия, которой стоит выйти на свет божий, чтобы стать правдой, и которая должна окон7 чится трагедией»178.
Надо сказать, что и «Современник» не сразу дал демократическот му читателю ясный ответ на вопрос «Что делать?».
Способен ли Александр II стать «государственным человеком»?
Первые рескрипты Александра датируются ноябрем—декабрем 1857 года, а уже в январе и марте 1858 года Чернышевский публикует примечательную статью «Кавеньяк». Здесь он принимается за разработку понятия «государственный человек», истинный реформатор.
Для «государственного человека», пишет Чернышевский, недостач точно одних хороших качеств, вполне достаточных для почтенной деятельности в частном кругу. «Он должен верно понимать силы ц стремления каждого из элементов, движущих обществом; должен поя нимать, с какими из них он может вступать в союз для достижений своих добрых целей; должен уметь давать удовлетворение законней шим и сильнейшим из интересов общества как потому, что удовлетвр-i рения им требует справедливость и общественная польза, так и потому, что, только опираясь на эти сильнейшие интересы, он будет имет^( в своих руках власть над событиями» (Ч., V, 7).
У читателей «Современника», естественно, возникал вопрос: применимо ли все это к российскому самодержцу? : i
В начале 50-х годов XIX века Чернышевский отвечал на этот вопрос отрицательно: «...Монарх, и тем более абсолютный монарх, — только завершение аристократической иерархии, душою и телом принадлежащее к ней»; лицо, стоящее на вершине «конуса аристократии», не может и думать о коренной ломке его основания (Ч., I, 356).
178 «Колокол», л. 20,1 августа 1858, с.166 и др.
138


Но в 1858 г. Чернышевский делает упор на относительной самостоятельности абсолютизма. «Мы ставим совершенно различными силами короля и роялистов; точно также мы совершенно различаем народ от либералов». Когда абсолютизм боялся «опереться» на народ, утверждает Чернышевский, он неминуемо сходил в могилу, это вполне доказала история Людовика XVIII и Карла X (см. 4.,V, 261).
Чернышевский, думаем, сознательно преувеличивал степень расхождения интересов самодержавия и феодалов, «забывая» об их единстве. Но тем не менее сама постановка вопроса о возможности подобного расхождения интересов «династии» и «феодалов», выработка предписаний и правил поведения реформатора — все это говорит о том, что Чернышевский в конкретной ситуации 1858 года не исключал какого-то варианта реформационного движения для России.
Чернышевский в «союзе» с Кавелиным
Чернышевский и Кавелин, по определению В.И.Ленина, представители двух противоборствующих— демократической и либеральной — тенденций в русском освободительном движении. По сути дела кавелинский план мирной «развязки» антагонизма помещика и крестьянина (личное освобождение за выкуп, с наделом, при сохранении общины) был близок Манифесту 19 февраля 1861 года.
События русской истории доказали негодность и замысла и исполнения: из реформы вышла «мерзость» (Чернышевский), потребовались революции 1905— 1907 и 1917-х годов, чтобы разрубить узлы противоречий в русской деревне. Первым в России чреватость самодержавного «освобождения» грядущей революцией вскрыл Чернышевский. Расхождение двух тенденций было одним из главных результатов реформы 1861 года. Но почему же в начале 1858 года у обеих тенденций — о чем, кстати, Ленин вообще промолчал — оказались точки соприкосновения?
Публикуя кавелинскую записку, Чернышевский существенно «подправил» ее текст. Указания комментаторов Полного собрания его сочинений о том, что он опускал отдельные либеральномонархические формулировки, не отражают всего характера правки (из записки был исключен и превосходный обличительный материал). Крепостное право Кавелин именовал неиссякаемым источником безнравственности, невежества, тунеядства, доказывал, что оно ведет к деградации нации. Не менее резко звучали нападки Кавелина на бюрократическую манеру ведения правительством крестьян¬
139


ского вопроса: за него брались робко да и «вообще действовали в величайшей тайне», обществу приходилось довольствоваться нелепыми слухами, начиналось волнение умов, и правительство спешилр торжественно отречься «от всяких видов на изменение или отмену крепостного права».
Вряд ли эти разоблачения ушли из публикации по доброй воле Чернышевского. В первоначальном варианте записка Кавелина вызвала замечания цензуры, видимо, отсюда — эти изъятия.
С другой стороны, из записки были исключены — и здесь правы комментаторы — некоторые мысли либерально-монархического и охранительного порядка. В частности, «пропала» охранительная рекомендация насчет того, как подавлять разрозненные крестьянские бунты в период реформы. Оказалась смягченной формулировка Кавелина о том, что правительственная власть не должна затрагивать собственность помещика, и отсечен пункт записки, гласивший, что в случае невозможности приступить к коренной реформе нужны будут хотя бы косвенные меры освобождения.
Однако эти вторжения Чернышевского в текст записки не изменили ее либеральное кредо: «Кто знает Россию, кто понимает ее великое призвание, тот не сомневается, что ей прежде всего необходимы мирные успехи, впрочем, они не только у нас, но и везде вернее и прочнее развития сомнительным и тяжким путем переворотов и смертельных опытов..,». Чернышевский чуть смягчил последнюю фразу — она зазвучала так: « ... которые, впрочем, не только у нас, но и везде вернее й прочнее других»179. г
В целом принятие «партией» Чернышевского кавелинской программы, серьезная уступка его либерализму была платой за такое содержание программы, вернее, отдельных ее пунктов, которые в будущем могли открыть путь к удовлетворению интереса крестьянских масс. Еще во втором номере «Современника» за 1858 года, цитируя консервативного экономиста Тенгоборского: «Наш крестьянин считает поле, которое обрабатывает для себя, своей собственностью или, лучше сказать, собственностью своей общины», — Чернышевский добавлял от себя: «Правда, и этот факт мы должны запомнить как можно тверже...» (Ч., V, 75). Этому главному факту отвечала кавелинская записка.
Содержал кавелинский проект еще один пункт, устраивающий «партию» Чернышевского. Освобождение крестьян должно было производиться в условиях гласности. Сопутствующие этому требова" нию слова либерала Кавелина: «само собой разумеется, в известных пределах», демократ Чернышевский обрезал.
179 Сравни: Кавелин К.Д. Собр. соч. Т.Н, СПб., 1898, стлб. 23, 29, 35—36, 38, 39, 54,62, 76 и Чернышевский Н.Г. Поли.собр.соч. T.V, с.117,118., 120,135 и др.
140


А теперь укажем на объективную роль публикации кавелинской записки Чернышевским — она выявляла истинную позицию «верхов». В связи с «выходкой» «Современника», принявшегося всерьез за обсуждение реформ, а главное, затронувшего вопрос о выкупе полевых наделов, на русские журналы посыпались цензурные предупреждения, и как раз они подтвердили, что правительство по существу отказывается от наделения крестьян землей и от приобретения ими усадеб в собственность без выкупа. Имел «неприятности» и сам автор записки К.Д.Кавелин: его отстранили от должности воспитателя наследника престола.
Первые поправки
к тактической линии «Современника»
Конец весны — лето 1858 года — время успехов «плантаторской партии». Члены Главного комитета генерал Я.И.Ростовцев и министр юстиции В.Н.Панин трудятся над планом перевода России на чрезвычайное положение. В апреле губернским комитетам, предписывается введение срочнообязанного положения и освобождение крестьян без земли.
Позицию Чернышевского в этот период выражает статья «Русский человек на rendez-vous». Повод для нее — появление лирической повести Тургенева «Ася». С легким чувством, пишет Чернышевский, начал я читать едва ли не единственную хорошую новую повесть, отличную от мрачной обличительной литературы. «Вот, думал я, отдохнет и освежиться душа. И действительно, освежилась она этими поэтическими идеалами, пока дошел рассказ до решительной минуты». У Тургенева решительная минута состояла в том, что молодой человек Н.Н. (критик иронически именует его Ромео) испугался слишком быстрого проявления чувств со стороны возлюбленной, оттолкнул ее. Чернышевский язвит, перескакивая от сюжетов обыденной жизни к сюжетам политическим: «Бог с ними, с эротическими вопросами, — не до них читателю нашего времени, занятому вопросами об административных и судебных улучшениях, о финансовых преобразованиях, об освобождении крестьян. Но сцена, сделанная нашим Ромео Асе, как мы заметили, — только симптом болезни, которая точно таким же пошлым образом портит все наши дела... ».
Продолжим чтение «Русского человека на rendez-vous», ставя в скобках свои вопросы: «От многих мы слышали, что повесть вся испорчена этой возмутительной сценой, что характер главного лица (а не был ли главным лицом в событиях зимы 1857—весны 1858 г. Алек¬
141


сандр II? — Авт.) не выдержан, что если этот человек таков, каким представляется в первой половине повести (не намек ли на ноябрьские—декабрьские рескрипты царя? — Авт.), то не мог поступить он с такой пошлой грубостью, если мог так поступить, то он с самого начала должен был представиться нам совершенно дрянным человеком». Затем Чернышевский расширяет рамки обличений: «... характер героя верен нашему обществу».
А вот и обращение Чернышевского к «верхам»: «...мы все еще хотим полагать их способными к пониманию совершающегося вокруг, них и над ними, хотим думать, что они способны последовать мудрому увещанию голоса, желавшего спасти их ... Невозвратен счастливый миг. Не дождаться вам будет, пока повторится благоприятное сочетание обстоятельств ... Постарайтесь кончить тяжбу полюбовной сделкой. Я прошу вас об этом как друг ваш» (Ч., V. 156,166,171-172,173).
Интересно отметить, что в середине 1858 года в «Современнике» (№ 6, 7, 8) печатается статья Н.А.Добролюбова «Первые годы царствования Петра Великого», близкая по направленности статьям Чернышевского180. Mil
К осени 1858 года Чернышевский приходит, казалось бы, к окончат тельному выводу: безнадежно ждать от Александра II — простой mv. рушки в руках «придворной камариллы» — исполнения роли «государственного человека». Правда, оставалось неясным другое: что: делать русским революционным демократам в тогдашней ситуации. «Есть в истории, — писал Чернышевский, — такие положения, из которых нет хорошего выхода... Правда, но что же в таких случаях остан ется делать честному зрителю?... Мы не знаем, что ему делать, но знан ем, чего он по крайней мере не должен делать: не стараться ослеплять других, остерегаться заражать других идеологической язвою, если сам по несчастью подвергся ей, -- оставим надежды ребятам, взрослому' человеку неприлично ожидать виноградных гроздов на терновнике»' (4.,V, 277).
Во Франции 1830 года судьба Бурбонов была решена внезап-j ным вмешательством четвертой силы, на которую до той поры никто не обращал внимания, не рассчитывал, — вмешательством наН рода. В России 1858 года эта сила пребывала в «летаргии». Вот почему надеяться на «глубокую пропашку» общественных отно-i шений Чернышевский тогда не мог... > :
,8Н Добролюбов Н.А. Собр.соч., в 9-ти томах. Т.Ш, М.-Л., 1962, с. 24—27 и др.
142


Очерк девятый
«Хлопоты по опостылому делу»
К концу 1858 г. крепостники берут верх в губернских комитетах — взвинчиваются размеры выкупа и повинностей на срочнообязанный период, появляется (в Черноземье) стремление обезземелить крестьян. Правда ряд комитетов (Тверской и другие) выступают за передачу крестьянам в собственность надела земли, но надел сокращается, за него назначается несоразмерный выкуп.
Позицию сил, взявших на себя защиту крестьянских интересов, Чернышевский изобразил в статье «Критика философских предубеждений против общинного владения» («Современник», № 12 за 1858 г.) Хотя, писал он, большинство литературного мира пришло к высказанному мной принципу сохранения общинного землевладения (в 1858 г. Чернышевский вместе с Герценом защищал именно такой принцип), однако- это не внушает мне особой гордости, напротив, «я стыжусь самого себя». «Кто, кроме глупца, может хлопотать о сохранении собственности в известных руках, не удостоверившись прежде, что собственность достанется в эти руки и достанется на выгодных условиях?». «Лучше пропадай все дело, — обращается он к крестьянам, — приносящее вам только разорение» (4.,V, 358,360,361).
И все же, несмотря на эти самобичевания, Чернышевский будет еще и в 1859 г. продолжать «хлопоты по опостылому делу». Эта непоследовательность была вызвана поворотом в правительственной политике ...
«Полевение» Ростовцева.
К вопросу о движущих силах реформы
В марте 1859 г. «Колокол» запрашивал у читателей: «Дошел до нас слух, что Иаков Ростовцев написал проект освобождения крестьян, который хорошо принят государем... Проект этот, говорят замечателен. Мы бы были очень обязаны, если б нам прислали копию или хоть содержание проекта»181.
Суть запрашиваемого проекта была такова: 1) крестьяне получают личную свободу; 2) в административном отношении крестьяне избирают органы мирского управления; 3) помещик должен иметь дело с миром, а не с личностью крестьянина; 4) крестьянин обеспечивается
«Колокол», л.37,1 марта 1859, с.306.
143


земельным наделом и выкупает его в собственность; правительство оказывает содействие крестьянам путем кредитования; 5) вводится регламентация срочнообязанного положения182  183.
К тому же дело было изъято из рук Главного «плантаторского» комитета и передано редакционным комиссиям. Созданные, по мысли либерального бюрократа Н.А.Милютина, из правительственных чиновников и экспертов-дворян комиссии были послушным орудием в руках государя. Члены их получили доступ к обширной литературе, включая «Колокол» (!), принципом их работы была объявлена «полная гласность» (!).
Современники объясняли поворот конца 1858-начала 1859 годов; изменением душевного настроя у одного из творцов крестьянской реформы — Якова Ростовцева. Летом 1858 года, изучая за границей крестьянское дело, он пришел к мысли о необходимости скорейшей развязки . 1фецрстных отношений. Свои новые идеи он поспешил изложить, в письмах государю, и когда главные действующие лица вернулирь осенью в Петербург, дело пошло на лад, Царь призвал в свой дворец в Гатчине Ростовцева и Ланского, втроем они перехитрили сановников — противников реформы, передав дело «либеральным» редакционным комиссиям.
Разумеется, трудно допустить, чтобы смена настроений у Ростовцева — рабской тени государя — или какие-то ловкие ходы Ланского или Милютина, которые шагу не ступали самостоятельно, могли быть истинной йричиной поворота в крестьянском деле. Правда, поскольку дело происходило в абсолютистском государстве, нельзя отрицать мысль о смене настроений самого Александра как ближайшей причине событий. «Механизм освобождения» приводился в движение или останавливался по его воле. Но сводить суть дела к настроениям царя значило бы тоже остаться на поверхности событий.
Краткая выдержка из политического обозрения III отделения за 1857 год говорит нам четко о причинах обнародования царских рескриптов в конце 1857 года: слухи об «освобождении помещичьих крестьян... изменении их быта, начавшееся тому назад около трех лет, распространились по всей империи и привели в напряженное состояние как помещиков, так и крепостных лю-
U 183
деи... » .
Думаем, что была связь и между летом 1857 года — выходом № 1 «Колокола» с его требованиями: «Освобождение слова от ценсуры!», «Освобождение крестьян от помещиков!», «Освобождение податного
^ «а ет^^йоичковскийПгА.^Отмена крепостного права в России. М., 1968, с.109.
183 С6. документов Крестьянское движение в России в 1857 — мае 1861 гг.. М., 1963, с. 11-12.
144


состояния от побоев!» — и концом 1857 года, когда правительство сдавленным голосом произнесло слово «свобода».
Росла и радикальная оппозиция молодежи в городах; Герцен публиковал доходившие из России призывы к бунту: «Ждите, бедные труженики! Не дождаться вам этого дня: царь, тот самый царь, который в марте 1856 года говорил дворянам в Москве — лучше отменить крепостное право сверху, нежели дожидаться того времени, когда оно само собою начнет отменяться снизу, — тот же царь, теперь, надежду вашу на свободу называет нелепым толком ... На себя только надейтесь, на крепость рук своих: заострите топоры да за дело — отменяйте крепостное право, по словам царя, снизу»184.
Нет, Россия не представляла исключения из общего правила. «Добрая воля» государя оказывалась производной от силы давления противостоящих ему общественных сил. Правда, и крестьянское глухое недовольство, и силы русских журналов были слишком малы, чтобы окончательно переломить, ход событий в пользу народа, Но заметный поворот в политике правительства стал фактом. Повороту могла содействовать и хвала в честь царя-«реформатора», раздававшаяся во всей прессе. Как говорится, noblesse oblige — положение обязывает...
Последний шанс на «полюбовный» исход дела
Так появляются в «Современнике» последние «либеральные статьи» Чернышевского зимы 1858—1859 годов и конца 1859 года. Соглашаясь с комментаторами Полнрго собрания сочинений Н.Г. Чернышевского, утверждающими, что он «в сущности боролся вовсе не за небольшой крестьянский земельный надел и наименьшие выкупные платежи при сохранении помещичьего землевладения, а за полную экспроприацию последнего» (4.,V, 948) , мы должны отметить умолчания комментаторов, поскольку речь идет не об общей позиции Чернышевского в эпоху реформ, а о тактических установках 1859 года. Нам представляются заслуживающими внимания давние выводы тех русских историков начала XX века, которые видели смысл названных статей в доказательстве «необходимости, выгодности для помещиков и полной возможности для государства обязательного выкупа земли в пользу крестьян».
«Книга для чтения...», на которую мы ссылаемся, точно воспроиз- водит суть аргументов Чернышевского: «Противники идеи выкупа,
«Колокол», л.25.1 октября 1858 г., с. 205.
145


тем более обязательного, пугали огромными цифрами стоимости этой операции и отсюда — невозможностью ее. Чернышевский считает эти цифры (около 2-х млрд.рублей. — Авт.) преувеличенными и ни на чем не основанными ... По мнению Чернышевского, большие цифры противников выкупа или, по крайней мере, скептиков происходят от того, что они хотят выкупа всей земли помещика и оценивают ее всю одинаково. Между тем часть земли находилась в личном пользовании крестьян ... а стало быть, и по закону и по справедливости должна остаться за крестьянами»185.
Отметим еще некоторые обстоятельства. По вопросу о выкупе Чернышевский пытается выступить или выступает в ноябре и декабре 1858, январе 1859 и в октябре 1859 года. А теперь напомним, что в октябре 1858 года Главный комитет получил новые указания царя, а 4 декабря 1858 года утвердил новые либеральные принципы реформы; к концу лета были получены первые результаты работы редакционных комиссий — «оболванен», как выражался Ростовцев, предварительный проект реформы. Совпадение в датах вряд ли случайность, особенно если учесть замысел статей Чернышевского: определить ту «крайнюю уступку», далее которой принятие более или менее сносного для крестьян варианта «освобождения сверху» превращалось в откровенный грабеж. Эта «уступка» зимой 1858—1859 и в октябре 1859 года рисуется так: «...сохранение настоящего надела с прибавкою необходимой части леса и других угодий, которыми пользовались крестьяне даром...»
Далее выступает умеренная стоимость выкупа земли. Мы не будем затруднять внимание читателей анализом громадных выкладок Чернышевского, укажем только итог: «Помножая эту среднюю ценность выкупа (49 руб. 05), — пишет Чернышевский, — на все количество крепостных душ в Европейской России (10 844 902...), мы получим 531 942 433 руб. 10 коп... Как далеко от этой цифры до страшных полутора или двух миллиардов рублей серебром, о которых обыкновенно говорят!». В октябре 1859 года выкупную сумму Чернышевский увеличивает до 70-90 с души! (См.: 4.,V, 495, 515, 713, 716, 720, 734— 736,737).
Очень важный факт: условия выкупа, защищаемые в 1859 году «Современником», близки условиям, которые выставлял «Колокол» в статьях Н.П.Огарева186. Важна и близость названных Огаревым цифр тем цифрам, которые защищало левое крыло русских либералов в губернских комитетах и в литературе той поры (проекты А.М. Ун-
,85 Алексеев В. Русское общество и освобождение крестьян. Книга для чтения по истории нового времени, т. V. М., 1917, с.537—538.
180 «Колокол», л.38,1 марта 1859 г., с. 307.
146


ковского, В.А.Кокорева, других). Они называли около 1—1,2 млрд, руб., это чуть больше, чем предел, обозначенный Чернышевским. Отметим, что в статье «Устройство быта помещичьих крестьян, труден ли выкуп земли?» Чернышевский подтвердит и солидарность с публиковавшимся ранее кавелинским проектом (см.: Ч., V, 504).
Итак, и «Современник» и «Колокол» защищают в 1859 году примерно одинаковые и притом вполне реальные цифры выкупа, реальные в том смысле, что сумма эта была близка цифрам проектов определенной части либерально настроенного дворянства. Разумеется, и Огарев и Чернышевский защищали эту сумму вовсе не потому, что хотели вознаградить помещиков. Дело в ином: защитники крестьянских интересов идут на компромисс с либеральной помещичьей партией, испытывают — в условиях недостаточной развитости демократических сил — последний шанс на «полюбовный исход дела».
Не менее важно отметить еще одно обстоятельство — определенный отход редакционных комиссий, «оболванивших» к осени 1859 года проект реформ, от позиции губернских комитетов. Комиссии приняли нормы наделов, более чем вдвое превышающие нормы ряда губернских комитетов, снизили размер повинностей, устанавливаемых на переходный период и размер выкупных платежей. Этот итог «левая» часть редакционных комиссий (Ростовцев — Милютин) продиктовала, оберегая «государственный интерес»: чрезмерно обездоленный крестьянин представлял бы вечный источник беспокойства для государства и дурно бы нес государственную повинность. Но в документах по каждому из пунктов оставались неясности.
Огарев, получив проекты редакционных комиссий, возрадовался их умеренности и заявлению председателя, что решение еще «не окончательное», реформа будет «улучшена при дальнейшем ходе трудов»187.
Но увы! Приняв желаемое за действительное, издатели «Колокола» забыли ту истину, о которой вскоре напомнит им знаменитое письмо, присланное из русской «провинции» за неразгаданной подписью «Русский Человек»: «Надежда в деле политики — золотая цепь, которую легко обратит в кандалы подающий ее»188. Тот же самый Ростовцев откровенно писал императору 23 декабря 1859 года: «Комиссии иногда наклоняли весы на сторону крестьян и делали это потому, что наклонять весы потом от пользы крестьян к пользе помещиков будет ...»189.
Куда трезвее, чем издатели «Колокола», смотрели на события издатели «Современника». Не слишком надеясь на «полюбовный» ис¬
8 «Колокол», л.52,15 сентября 1859 г., с.424.
188 «Колокол», л.64,1 марта 1860 г., с. 535.
189 Цит. но кн.: Покровский М.Н. Крестьянская реформа, Харьков, 1926, с.90.
147


ход дела, они стали исподволь готовить читателя к иному, революционному исходу, заранее зная, сколь тяжким будет и этот исход...
«Колокол» надевает траур
«Колокол» от 15 марта 1860 года имел необыкновенный вид. Траурная рамка окаймляла сообщение: «Невероятная новость о назначении Панина на место Ростовцева подтвердилась. Глава самой дикой, самой тупой реакции — поставлен главою освобождения крестьян»190.
Полученную весть Герцен называет невероятной. Между тем назначение В.Н.Панина лишь подтвердило ту манеру ведения «великой» реформы, о которой сам Герцен в сентябре 1858 года писал: «Все одно и то же». «Хотят каких-то новых порядков и употребляют старых николаевских слуг...» (Г., XIII, 345).
В самом деле, на всех этапах реформы, в органах, занятых ее разработкой император сохранял откровенных противников освобождения. Это позволяло самодержавию эквилибрировать между крепостниками и либералами, соблюдая интерес всего класса помещиков в целом, да и свой собственный правительственный интерес.
При этом, назначая тех или иных исполнителей своей воли, Александр II бдительно следил за тем, чтобы не перетягивало ни одно из плеч этого своеобразного коромысла. Отсюда — включение в состав комиссий либералов типа Милютина, отсюда же — сохранение в комиссиях таких ярых крепостников, как Шувалов, Паскевич. Отсюда — такие своеобразные шахматные ходы: назначение реакционера Панина председателем «либеральных» комиссий и назначение «либерала» великого князя Константина Николаевича председателем «плантаторского» Главного комитета. Но и в этой игре назначение Панина было ходом исключительным.
Если сделать (по мемуарам современников) небольшую сводку качеств этого человека, то получилась бы образцовая анкета административного лица эпохи Николая. Вот главные из них: полное самоуничижение перед «вышестоящими» и необузданный деспотизм по отношению ко всем «нижестоящим»; невероятное пристрастие к бумажной волоките и смертельная боязнь общения с живыми людьми; болезненная подозрительность к любому признаку инакомыслия, неизлечимый формализм в решении любых дел, доходящий до отсутствия здравого смысла. Крепостник среди крепостников — Панин выделялся еще и абсолютным раболепием перед волей ца¬
190 -«Колокол», л.65/66,15 марта 1860, с.539.
148


ря. И если «либерал» Ростовцев выразил свои верноподданнические чувства в известном афоризме: «совесть нужна человеку в частном, домашнем быту, а на службе и в гражданских отношениях ее заменяет высшее начальство»191, то верноподданничество реакционера Панина запечатлели слова еще более весомые: «Если я каким-либо путем, прямо или косвенно, удостоверюсь, что государь смотрит на дело иначе, чем я, я долгом считаю тотчас отступить от своих убеждений и действовать даже наперекор им, с тою и даже большею энергиею, как если бы я руководствовался моими собственными убеждениями»192.
Именно «счастливое» сочетание в Панине дворянской реакционности с раболепием царедворца объясняет нам появление мрачной фигуры николаевских времен во главе «освободительного дела» как раз именно в тот момент, когда появилась заметная трещина в отношениях правительства и губернского дворянства ( мы имеем в виду конфликт депутатов губернских комитетов первого и второго приглашения, созванных в Петербург с комиссиями, а также осуждение действий «петербургской бюрократии» в ряде губернских дворянских сословных выборных собраний в конце 1859-х — начале 1860-х годов).
Назначение Панина ввергло «общество» в своеобразный шок: столица была полна слухов о закрытии Редакционных комиссий и о перемене взгляда государя на «крестьянское дело».
Печальные события второй половины 1859-х — начала 1860-х годов позволили Чернышевскому определить окончательно перспективу реформирования России. Дворянство не желало поступаться своими сословными интересами, его требованиям поддавалось правительство; крепостнический характер предстоящей реформы стал после назначения Панина очевидным.
В конце 1859-х — начале 1860-х годов «Современник» полностью оставляет тактику прощупывания и подталкивания «верхов», отстраняется от всякого участия в обсуждении реформы. «Колокол» после назначения Панина также прощается с надеждами на Александра Второго. «Нас упрекнуть нельзя, — писал Герцен. — Мы держались до последней крайности, до открытой измены, до преступного назначения Панина... Теперь другое дело!». «Прощайте, Александр Николаевич, счастливого пути! — Bon voyage! — Нам сюда» (Г., XIV, 256—257).
Пройдет немногим более года, и после некоторых колебаний (связанных с изданием Манифеста 19 февраля 1861 года) «Колокол» перейдет на рево¬
191 Цит. по: «Колокол», л.20,1 августа 1858 г.,с.161.
192 «Дневник графа Петра Александровича Валуева». «Русская старина», 1891, октябрь, с.149 —150.
149


люционные позиции, выдвинет знаменитый лозунг «Земля и воля» вокруг которого сплотятся противостоящие самодержавию силы.
Российская демократия в новой ситуации
Выработка и проведение в жизнь Манифеста 19 февраля и разъясняющих его положений, означавшие определенный шаг вперед в буржуазном развитии страны, выявили вместе с тем бессилие самодержавия «распутать отношения, созданные веками».
Смысл громаднейшего канцелярского документа, рожденного в недрах редакционных комиссий, проявился во время практического проведения реформы: превращение бывшего крепостного в «свободного сельского обывателя» затянулось на долгие годы, размер выкупа в полтора-два раза превышал стоимость земли, которая отводилась крестьянину в виде надела, от этого надела отрезалась солидная часть в пользу помещика (т.н. «отрезки»), крестьянин был связан рамками общины, над органами сельского и волостного «самоуправления» по-прежнему довлела помещичья и казенно-бюрократическая власть.
Была ли российская демократия подготовлена к такому исходу реформаторских начинаний правительства?
Напомним, что в побежденной союзниками России реформа началась в фазе «тяжелой летаргии» (Чернышевский) крестьянских масс (Ч., V,694), без наличия приметных сил демократии. «Обобщающие» модели Нечкиной, которые характеризовали сложившуюся в конце 50-х гг. в России обстановку как некий кипящий котел («Правительство уже не управляет, а стреляет ... Уж лучше пойти на реформы, открыть клапан»193) были сущей передержкой фактов: не до, а после обнародования Манифеста 19 февраля 1861 году в стране началось заметное крестьянское движение, число волнений сразу подскочило в 10 раз. Иными словами, события развивались по перевернутой схеме: сначала реформа, затем более или менее массовое движение крестьян (кстати, касаясь числа крестьянских волнений П.В.Зайончковский писал, что в советской литературе оно исчислялось при полном отсутствии научной методики подсчетов — единичные выступления валились в одну кучу с массовыми).
Уже к концу 1859 года Чернышевскому становится ясно: реформа обращается в «мерзость», грабеж крестьян. Тактика «Современника» резко меняется: Чернышевский с нескрываемой иронией вспоминает
т См.: Революционная ситуация в России в середине XIX века, М., 1978. с.12.
150


о своих отзвучавших «панегириках» (см. 4.,V, 767). Раскрытие органической неспособности «дурного механизма» — самодержавно- бюрократической системы — провести в интересах народа реформу, проповедь идеи революции становится лейтмотивом пропаганды Чернышевского.
В конце 50-х годов в стране начинается формирование демократического лагеря. Постепенно обостряется полемика Чернышевского и Добролюбова с либералами, что вызывает протест «Колокола». Редакции «Современника» уже с 1859 года пришлось отказаться от ориентации на дворян-беллетристов; в 1860 году с редакцией порывает И.С.Тургенев. Публикация статьи Добролюбова «Литературные мелочи прошлого года» («Современник», 1859, № 1 и №4) и ответ Герцена «Very dangerous !!!» («Крайне опасно!!!»)194, поездка Чернышевского в Лондон явились подтверждением явного кризиса в демократическом лагере.
Что же послужило поводом для столкновения двух органов российской демократии? Несомненно способствовали возникновению острой дискуссии «перехлесты» Добролюбова: он не только начал поход против никчемного либерального обличительства, но и стал перечеркивать заслуги передовых людей 40-х годов, отрицать необходимость союза с ними «молодого поколения».
Но дело отнюдь не в отдельных «перехлестах» молодого публициста. И по статье Добролюбова , и по содержанию переговоров Чернышевского с Герценом в Лондоне видно, что руководителей «Современника» не удовлетворяла недостаточность программных установок «Колокола». Бесспорно, защита знаменитой герценовской про- граммы-минимум: уничтожение цензуры, освобождение крестьян от помещиков, освобождение податного состояния от побоев, — обеспечила «Колоколу» широчайшую поддержку в России. Но «Колокол», по убеждению руководителей .«Современника», не должен был — как орган «вольной» не подцензурной печати — ограничиваться програм- мой-минимум. Он, конечно, обязан был выставить и некую программу-максимум. Герцен же сознательно ограничивал линию «Колокола» обличительством, не бьющим выше министров царя. В подцензурном «Современнике», намекая на недостаточность обличений «Колокола», указывая на мизерный характер обличений российской печати вообще (она не поставила самостоятельно ни одного жизненно важного для России вопроса, рабски следовала за правительственными инициативами) Добролюбов в осторожной форме выдвигал главный упрек тогдашней политической сатире: в ней, как и в обществе «нет инициативы». В конце 1859 г. он выразится в статье «Русская сатира
«Колокол», 1859, л.44,1 июня.
151


екатерининского времени» еще яснее: «никогда почти не добирались сатирики до главного, существенного зла, не разражались грозным обличением того, от чего происходят и развиваются общие народные недостатки и бедствия»195.
«Грозное разоблачение самодержавия» — вот чего в сущности требовал и Чернышевский от Герцена и Огарева и во время встречи с ними в Лондоне.
«Я нападал на Герцена за чисто обличительный характер «Колокола»,— вспоминал он в ссылке. — Если бы, говорю ему, наше правительство было чуточку поумнее, оно благодарило бы вас за ваши обличения; эти обличения дают ему возможность держать своих агентов в уезде в несколько приличном виде, оставляя в то же время государственный строй неприкосновенным, а суть-то дела именно в строе, а не в агентах. Вам следовало бы выставить определенную программу, скажем — конституционную, или республиканскую, или социалистическую; а затем всякое обличение явилось бы подтверждением основных требований вашей программы; вы неустанно повторяли бы свое: ceterum censeo Carthaginem delendam esse»196. (Кроме того, я думаю, что Карфаген необходимо разрушить. — Авт.).
Как видим, в лондонских переговорах Чернышевский продолжал линию «Современника»: он толкал Герцена и Огарева на путь радикальной борьбы с абсолютистско-самодержавным строем. Однако поначалу сделать ему это не удалось. Хотя в «Колоколе» от 1 августа 1859 года и появилось извинение Искандера насчет неудачной «иронической» формы статьи «Very dangerous!!!», кончалось оно утверждением правоты той же статьи по существу, пожеланием, чтоб «наш совет обратил на себя внимание». Не подвергалась существенным изменениям после лондонской встречи Чернышевского и Герцена и «обличительная» линия «Колокола». Не удивительно, что уже 1 марта 1860 года Герцену пришлось напечатать «Письмо из провинции», это настоящее кредо русской революционной демократии 60-х годов, вернее, левого ее крыла. Автор письма, скрывшийся под псевдонимом «Русский Человек» (весьма правдоподобна версия Н.Я.Эй- дельмана, что им был Добролюбов), довел линию «Современника» до логического конца.
«Русский Человек» упрекал Герцена за то, что тот не стал «обличителем царского гнета»: «Посмотрите Александр II скоро покажет николаевские зубы. Не увлекайтесь толками о нашем прогрессе, мы все еще стоим на одном месте... ». Кончалось письмо страстным
195 Добролюбов Н.А. Собр.соч. в 9-ти тт.Т.4. М.-Л., 1962, с.109; Т.5, М.-Л.,1962,с.315.
т Н.Г.Чернышевский в воспоминаниях современников. В 2-х гг. Т.2, Саратов, 1959, с.90-91.
152


призывом к Герцену: «Нет, наше положение ужасно, невыносимо, и только топор может нас избавить, и ничто кроме топора не поможет! Эту мысль уже вам, кажется высказывали, и оно удивительно верно, другого спасения нет. Вы все сделали, что могли, чтобы содействовать мирному решению дела, перемените же тон, и пусть ваш Колокол благовестит не к молебну, а звонит набат! К топору зовите Русь — Прощайте и помните, что сотни лет уже губит Русь вера в добрые намерения царей, не вам ее поддерживать»197.
Появление в 1860 году на страницах «Колокола» письма «Русского Человека» и возражений на него Герцена было бы абсолютно немыслимо, если бы, уже в середине 1859 года, как уверяла М.В.Нечкина, на лондонской встрече Чернышевского и Герцена между редакциями «Современника» и «Колокола» был решен вопрос о революционной организации в России и даже установлении некой «единой линии в предполагаемом революционном взры- ве»(?)198. «Призвавши к топору, — обращался Герцен к «Русскому Человеку», — надобно овладеть движением, надобно иметь организацию, надобно иметь план, силы и готовность лечь костьми, не только схватившись за рукоятку, но схватив за лезвие, когда топор слишком расходится? Есть ли все это у вас?» (Г., XIV, 243). О какой «общей линии» двух органов российской демократии могла в свете этой полемики идти речь? Пройдет год — и «Колокол» начнет склоняться к программе революционных действий ...
Кульминационный момент борьбы
\
После провозглашения реформы и расстрела царскими карателями крестьянских волнений в Бездне, Кандеевке и других деревнях России на страницах «Колокола» началось разоблачение грабительского характера Манифеста 19 февраля 1861 года. Здесь печатается огаревский «Разбор нового крепостного права»; выдвигаются лозунги: «Народ царем обманут!», «В народ! К народу!», «Заводите типографии!», выбирается девиз формирующейся в России революционной организации «Земля и воля». Герцен напишет позднее: «... Не мы выдумали, а народ русский подсказал нам, что надобно ставить на хоругви, наша заслуга только в том, при шуме барабанов, положений, учреждений, освобождений, мертворождений мы уловили их» (Г., XVIII, 103).
197 «Колокол» Л.64,1 марта1860, с.533—535.
т См.:Нечкипа М.В. Встреча двух поколений. М., 1980, с.88,180.
153


Ноябрьская (1861) статья Чернышевского в «Современнике» «Не начало ли перемены?» анализирует новую ситуацию в России. Действительно, после издания Манифеста 19 февраля 1861 года на борьбу за «подлинную» волю стало кое-где подниматься крестьянство. В городах, волновалось студенчество. Признаки недовольства проявляло дворянство, отстраненное царем от обсуждения реформы. На базе теперь уже общей революционной платформы «Современника» и «Колокола» возник зародыш подпольной организации «Земля и воля», стали будоражить российское «общество» революционные прокламации.
Но заглавие статьи Чернышевский — политик трезвый и дальновидный — не случайно сформулировал в виде вопроса. Общее «светлое, радужное и дружное возбуждение», свидетельствует Шел- гунов, охватило сначала всех. «Но уже с первого движения этой волны, с первой минуты начавшегося освобождения, в стремительном потоке наметилась попятная струйка, которой суждено было разрас-, тись и расшириться настолько, что первоначальный поток и сам смешался, наконец, с этим обратным течением»199. К «самостоятельной деятельности» русская нация не пробудилась. Крестьянские восстания — разрозненные и стихийные — были сравнительно легко подавлены, студенчество — утихомирено, клубы и некоторые передовые журналы — закрыты. У появившихся прокламаций, свидетельствует Шелгунов, «не было ни общего центра, ни общего руководства, это были, скорее, партизанские действия неизвестных отдельных кружков, не имевших никакой связи»200. «Вожаки» революционеров были арестованы.
Большой вред принесло распространение в обеих столицах прокламации «Молодая Россия», что совпало с громадными пожарами в Петербурге (вторая половина мая 1862 г.). Старания вспышкопускателя Зайчневского: «нагромоздить» в ней побольше «пороха», чтобы «всем либеральным и реакционным чертям стало тошно»201, дорого обошлись демократической молодежи. Поползли поощряемые III отделением слухи о «поджигателях-студентах», даже либеральная печать начала травлю революционеров. Правительство, в свою очередь, усилило кампанию террора. Резкое изменение общей обстановки (она еще более ухудшилась в связи с Польским восстанием 1863 г.) пагубно отразилось на деятельности русского революционного подполья.
199 Н.Г.Чернышевский в воспоминаниях современников. T.I., с.202.
200 Шелгунов Н.В.,Шелгунова Л.П., Михайлов М.Л. Воспоминания. В 2-х it. T.I., М., 1967.С.158.
201 Из письма П.Г. Зайчневского от 1889 г. Цит. но: Лемкс Мих. Политические процессы в России 1860-х гг. М.— П., 1923, с.ЗЗ.
154


Где-то в середине 1861 года в результате договоренности лиц, имевших непосредственные контакты и с «Колоколом» и с «Современником» (Н.А. и А.А. Серно-Соловьевичи, Н.Н. Обручев, А.А.Слепцов), возник зародыш уже упоминавшегося общества «Земля и воля». Оно приступило к вербовке членов (разбиваемых на «пятерки»), установлению связей с существующими нелегальными и полулегальными организациями на местах, сделав целью своей работы руководство ожидаемым в 1863 году крестьянским восстанием.
Подчеркивая важность этого шага, нельзя вместе с тем не видеть громадных трудностей, которые встали на пути революционеров. На протяжении трех лет (1861—1863) в России идет мучительный процесс борьбы за создание русского революционного подполья. Тайное общество «Земля и воля» организовывалось, как писал впоследствии Утин, «среди разгара правительственной и общественной реакции»202. В этом причина кризиса в его рядах, его самоликвидации в конце 1863 — начале 1864 годов.
Крестьянская революция — ожидания и действительность
Российская революционная демократия вступила в «эпоху 1861 года» на борьбу с самодержавием, но потерпела в ней поражение. И все же она сумела накопить определенный исторический опыт.
Декабристам на Сенатской площади не хватало народа — эту истину передовое общественное сознание уяснило себе из поражения декабристов. Но вопрос о вовлечении народа в историческое движение не был решен ни теоретической мыслью, ни реальной практикой революционеров последующих десятилетий, ни в 1840-х, ни в 1860-х годах...
Герцен скорбно подытожил свои раздумья над народом в 1850-е годы в книге «С того берега»: «Народы, массы — это стихии, океани- ды; их путь — путь природы, они, ее ближайшие преемники, влекутся темным инстинктом, безотчетными страстями, упорно хранят то, чего достигли, хотя бы оно было дурно; ринутые в движение, они неотвратимо увлекают с собой или давят все, что попало по дороге, хотя бы оно было хорошо. Они идут, как известный индийский кумир, все встречные бросаются под его колесницу, и первые раздавленные бывают усерднейшие поклонники идола» (Г.,VI, 80).
Грановский давал оценку народу, которая отодвигала на десятилетия, если не на столетия его освобождение: «Массы, как природа или скандинавский бог Тор, бессмысленно равнодушны. Они коснеют цод
т «Народное дело», Женева, октябрь 1868, № 2—3, с. 33.
155


тяжестью исторических и непосредственных определений, от которых освобождается мыслью отдельная личность. В этом разложении масс мыслью заключается процесс истории»203.
Мы уже писали, с каким скепсисом относился к перспективам массового движения Белинский в «поздний» свой период. Вот его характеристика народа от 1846 года: «Народ вечно ребенок, всегда несо- вершеннолетен. Бывают у него минуты великой силы и великой мудрости в действии, но это минуты увлечения, энтузиазма. Но и в эти редкие минуты он добр и жесток, великодушен и мстителен, человек и зверь ... Это сила природная, естественная, непосредственная, великая и ничтожная, благородная и низкая, мудрая и слепая в ее торжественных проявлениях. Это — море, величественное и в тишине и в буре, но никогда не зависящее от самого себя, никогда не управ^ ляющее само собою: ветер его повелитель...» (Б., X, 368—369). К надеждам Бакунина на историческую самодеятельность русского народа Белинский относился более чем критически: «После этого отчего же не предположить, что живущие в русских лесах волки соединятся в благоустроенное государство, заведут у себя сперва абсолютную монархию, затем конституционную и, наконец, перейдут в республику» (Б., XII, 468).
Но главная заслуга в разработке идеи крестьянской революции принадлежит Чернышевскому. Еще в 1859 году он сформулировал основное условие вовлечения масс в революцию. Его вывод, «очень простой и короткий», относится ко всем партиям, желающим «реформ и свободы»: «...Знайте, что достигнуть ваших целей, победить реакцию и обскурантизм вы можете, только усвоив себе стремления ваших бедных темных соотечественников поселян и городских простолюдин нов. Или примите в ваши программы аграрные перевороты, или вперед знайте, что вы обречены на погибель от реакции» (Ч., VI, 370).
Поражение революций 1848—1849 гг. открыло ему, крестьянскому демократу и социалисту, жестокую истину: повсюду, где разрасталась революционная буря, господствующие классы находили в борьбе против революционеров неожиданную поддержку в массах, близоруком эгоизме городского мещанства, но прежде всего в темноте и забитости крестьян. «Французские поселяне, — с горечью отмечает Чернышевский, — заслужили всесветную репутацию тем, что их тупою силою были задушены все зародыши стремлений к лучшему, являвшиеся в последнее время во Франции. Итальянские поселяне прославились совершенным равнодушием к итальянскому делу. Немецкие мужики в 1848 году почти повсеместно объявляли,
203 Цит. по: Левандовскому А.А. Время Грановского. У истоков формирования русской интеллигенции. М., 1990, с. 155.
156


что не хотят никаких перемен в нынешнем положении Германии. Английские поселяне составляют незыблемую опору торийской партии» (Ч.,VII,875).
Но если даже в передовой Европе середины XIX века социальная революция терпела крах, то что же давало поначалу Чернышевскому повод предполагать, что Россия, возможно, одержит успех? *
Тем experimentum crutius ( решающим экспериментом), который должен был либо подтвердить, либо опровергнуть возможность социальной революции в ее специфически крестьянской форме в России была проводимая здесь «крестьянская реформа». Этот «решающий эксперимент» как раз предстоял России и надо сказать, что к нему готовились господствующие классы. Можно вспомнить характерную резолюцию Александра II на возражения министра внутренних дел
С.С.Ланского по поводуучреждения в России 1858 года временных генерал-губернаторов: «Все это так, пока народ находится в ожидании, но кто может поручиться, что когда новое положение будет приводиться в исполнение и народ увидит, что ожидание его, то есть что свобода, по его разумению, не сбылось; не настанет ли для него минута разочарования? Тогда уже будет поздно посылать отсюда особых лиц для усмирения. Надобно, чтобы они уже были на местах»204. Но и революционеры-разночинцы связывали все свои надежды с тем же самым разочарованием. В статье «Не начало ли перемены?» Чернышевский прямо напоминает об эпохах, когда французские и иные поселяне действовали «очень энергически» (прежде всего в революции 1789—1794 гг.); он говорит и о том «одушевлении, которым увлеклись было немецкие поселяне в начале XVI столетия». Другое дело — в большинстве случаев удача не сопровождала взрывы крестьянского возмущения, а после «оживленных действий» масса народа впадала в «прежнюю пошлую апатию». Но как бы ни был незначителен в свете прошлого опыта шанс на успех, его нельзя было упускать.
«Это все равно, что смирная лошадь (если позволите такое сравнение), — писал в 1861 году Чернышевский нарочито туманя мысль. — Ездит, ездит лошадь смирно и благоразумно — и вдруг встанет на дыбы или заржет и понесет; отчего это с ней приключилось, кто ее разберет: быть может, укусил ее овод, быть может, она испугалась чего- нибудь, быть может, кучер как-нибудь неловко передернул вожжами. Разумеется, эта экстренная деятельность смирной лошади протянется недолго: через пять минут она останавливается и как-то странно смотрит по сторонам, как будто стыдясь за свою выходку. Но все-таки без нескольких таких выходок не обойдется смирная деятельность самой
т Татищев С.С.Император Александр И, его жизнь и царствование. T.I, СПб., 1911, с.304.
157


кроткой лошади. Будет какой-нибудь прок из такой находки, или принесет она только вред, это зависит от того, даст ли ей направление искусная и сильная рука» (4.,VII, 877,881—882).
Не будем преувеличивать значение фразы об «искусной и сильной руке»: мы знаем, что у первой «Земли и воли» (как, впрочем, и у , второй) не было ни сил, ни средств дойти до народа. В революционных прокламациях царил разнобой, главная из них — обращение Чернышевского к крестьянству — вообще не увидела света. К тому же всего через какой-нибудь год Чернышевский начнет пересматривать вопрос о возможностях руководства крестьянской революцией и ее созидательных потенциях. В статье «Письма без адреса» содержатся поистине трагические обобщения: народ «нас» (т.е. революционеров) «не знает даже и по имени». Грядущее восстание крестьг ян неизбежно, его породит половинчатый, грабительский характер реформы, но «народ невежествен, исполнен грубых предрассудков и слепой ненависти ко всем отказавшимся от его диких привычек. Он не делает никакой разницы между людьми, носящими немецкое платье; с ними со всеми он стал бы поступать одинаково. Он не ш> щадит и нашей науки, нашей поэзии, наших искусств; он станет уничтожать всю нашу цивилизацию» (Ч., X, 90, 92). По существу уже в 1862 году Чернышевский отметет неоправданные надежды на «народ», увидит тот тупик, в который народничество зайдет спустя два десятилетия...
Резкое изменение позиций было характерно и для Д.И.Писарева* ставшего после смерти Н.А.Добролюбова и ссылки Н.Г. Чернышевского самым популярным в среде демократической молодежи публш цистом. Еще в годы нарастания революционных настроений в России Писарев сформулировал идеи так называемого русского нигилизма — отрицания прежнего, расчистки пути новому.
«Словом, вот ultimatum нашего лагеря: что можно разбить, то и нужно разбивать; что выдержит удар, то годится, что разлетится вдребезги, то хлам; во всяком случае, бей направо и налево, от этого вреда не будет и не может быть»(!).
При всей парадоксальности и узости писаревского нигилизма никак нельзя не видеть его заостренности против самодержавно-крепостнических порядков, освящающей их идеологии, против либерального соглашательства, ухода в «чистую» науку и «чистое» искусство. Предельного выражения революционность Писарева достигла в его прокламации 1862 года по поводу антигерценовской брошюры Шедо-Ферроти. «Династия Романовых, — писал он, — и петербургская бюрократия должны погибнуть... То, что мертво и гнило, должно само собой свалиться в могилу; нам останется только дать им последний толчок и забросать грязью их смердящие трупы» (П'.Д, 135; И, 126).
158


В годы спада революционных настроений в России ультрарадикализм Писарева сменяется «реализмом». Прежние нигилистические тенденции уже сочетаются здесь с трезвым сознанием того, насколько далека «конечная цель», насколько тяжел путь к ней: «быстрого успеха ожидать невозможно». Писарев пропагандирует идеи социализма, но не отрицает прогрессивного значения «капитала» для развития страны. На первый план выдвигаются пропаганда опытного, естественнонаучного знания, задача увеличения числа «мыслящих людей», приобщения в будущем к «серьезной мысли» и беднейших классов. Путь «умственного развития» не исключает и роли таких двигателей прогресса как революция. Революции вызываются не литературой, а «исключительно действием исторических обстоятельств», они «случаются редко и проходят быстро». Но в любом случае «народное чувство, народный энтузиазм остаются при своих правах; если они могут привести быстро к цели, пускай приводят»; «люди, умеющие мыслить», помогут закрепить успех. В последние год жизни Писарев внимательнейшим образом изучает предпосылки Великой французской революции, деятельность «популяризаторов отрицательных доктрин», сам ход революции («Исторические эскизы»). При ясном сознании того, что «результат не соответствовал наивно преувеличенным ожиданиям народа и его вождей», именно народному возмущению приписывается Писаревым решающая роль в истории: «великий глас народа... рано или поздно, оказывается гласом божиим, то есть определяет своим громко произнесенным приговором течение исторических событий» (см.: П.,П, 364—365; IV, 46, 269-250,400 и др.).
Специфическая крестьянская окраска не была присуща идеям Писарева. Характерно и то, что, говоря об остроте рабочего вопроса для Западной Европы, он отмечал, что вопрос этот «находится у нас в зародыше». Но Писарев вовсе не думает, что «эта чаша пройдет мимо нас»: «Поэтому, глядя на наших западных соседей и вдумываясь в их поучительные ошибки и страдания, мы должны заранее запасать те материалы, которые требуются для удовлетворительного разрешения этого неизбежного и неотвратимого вопроса»205.
Выходя на новые рубежи, Писарев во многом продолжал традиции реализма Чернышевского, герои романа которого «Что делать?», как мы увидим, уже в 1863 году обратятся к «заводским делам»!
ЛЬ Писарев Д.И. Полн.собр. соч. в 6-ти тт. Т.4, СПб,, 1912, стлб. 578—579.
159


Очерк десятый
Школа Шлоссера—Чернышевского
В разнообразной деятельности революционеров-шестидесятников во главе с Чернышевским была одна важнейшая составная, упорно игнорируемая в советской историографии. В самый разгар своих «хлопот по опостыл ому делу», которые искажались, да и скрывались долгое время в нашей литературе (союз с Кавелиным!), Чернышевский и его друзья занялись еще и изданием при журнале «Современник» некой «Исторической библиотеки» — классических сочинений по всеобщей истории в русском переводе. Из названных в проспекте 20—30 авторов удалось сделать перевод пособий только мало кому известного в России немецкого историка Гейдельбергской школы «моралиста» Ф.К.Шлоссера.
Его пособия, правда, были громадны по объему, широте охвата событий: Ф.К.Шлоссер. История восемнадцатого столетия и девятнадцатого до падения Французской империи с особенно подробным изложением хода литературы, тт.1—VIII, СПб., 1858-1860 (далее везде ИВС, римская цифра — том, латинская — страница) и Ф.К. Шлоссер. Всемирная история, тт.1 — XVIII. СПб., 1860—1869 (далее везде ВИ, римская цифра —том, латинская — страница ).
Ради чего предпринимались такие грандиозные усилия? И почему как раз в самый разгар «Великой реформы 1861 года»? Какой смысл могли иметь эти странные затеи «шестидесятников»?
«Читай его непременно»
Попытки одного из авторов данной книги разъяснить эту загадку в статье «Чернышевский и Шлоссер» (принята к публикации журналом «Новый мир» А.Твардовского в 1967 г.) были пресечены Главлитом. Затем против разработки темы «Чернышевский и Шлоссер» стала целенаправленно бороться акад. М.В.Нечкина. Она же на страницах партийного журнала «Коммунист» напечатала в 1978 году юбилейнокритическую статью «Подвиг Чернышевского», ее доводы были повторены в итоговом труде академика «Встреча двух поколений»: «...До сих пор в литературе о Чернышевском встречается неправильная обрисовка линии его «продвижения» в критике хода реформы. Чернышевский будто бы начал с либерального восторга перед рескриптами, и лишь потом, путем трудной, мучительной эволюции, после обучения у либералов и у Шлоссера, наконец-то пришел к правильной
160


оценке реформы, назвав ее «мерзостью»... Это ложное мнение «игнорирует весь документальный материал о формировании взглядов Чернышевского»206. М. Нечкина, что доказывал в свое время Б.П.Козь- мин, была классным специалистом по обработке любого «документального материала»...
Рассказывая о «продвижении» Чернышевского в критике хода реформы, академик умолчала о добром десятке его статей на тему «Труден ли выкуп земли?».
Рассуждая далее о Шлоссере и Чернышевском, М.Нечкина обошла молчанием написанное самим Чернышевским «Предисловие к русскому переводу «Истории восемнадцатого столетия...», где автор именовал Шлоссера Тацитом XIX века и подчеркивал: «...Этот человек занимает первое место между всеми (!) современными нам историками» (Ч., V, 175).
Но и это еще не все! Особенно внимательно М.Нечкина и ее коллеги изучали «комплекс документов», связанных с перепиской Н.Добролюбова и И.Бордюгова — «комплекс» был нужен для исчисления числа революционеров в России. А вот что писал Добролюбов в письме другу от 28 июня 1859 года: «Читай, читай и читай пятый том «Исторической библиотеки», недавно вышедший: там Шлоссер рассказывает о французской революции. Это блаженство — читать его рассказ, Я ничего подобного не читывал. Ни признака азарта, никакого фразерства, так неприятного у Луи Блана и даже Прудона, все спокойно, ровно, уверенно. Прочитаешь его и увидишь, что Николай Гаврилович вышел из его школы...Читай его непременно»207. Так вот с кем на деле боролись Главлит и Милица Васильевна, — с самими Чернышевским и Добролюбовым!
Со-бытиё историка с прошлым
«Шлоссер (Schlosser F. Ch.) Фридрих Кристоф (1776-1861) немецкий буржуазный историк, либерал»208, написано в справочных указателях бывшего Института марксизма-ленинизма, как знает иной «специалист». Но попробуем проверить справку.
Берем указанный Добролюбовым пятый том «Истории восемнадцатого столетия...» Шлоссера, Обычно, полистав любую «Историю
20ъ Нечкина М.В. Встреча двух поколений. М., 1980, с.430.
207 Добролюбов Н.А. Собр.соч. в 9-ти тт.Т.9, М.-Л., 1964, с.371 (курсив Добролюбова. — Авт.).
т См. Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения. Т. 31, с.637.
161


французской революции», можно без труда установить (по оценкам таких событий как взятие Бастилии, казнь Людовика XVI и проч.) какому направлению сочувствует историк. Листая пятый том Шлос- сера, словно попадаешь в лабиринт!
Страница 49-я. Опенка 14 июля 1789 года: «...Разрушение Бастилии должно было служить самым приличным сигналом, чтобы призвать всю Францию к уничтожению средневековых учреждений, и развалины страшной государственной тюрьмы казались славным памятником мужественно завоеванного Парижскими гражданами освобождения от всякого произвола». Шлоссер явно приветствует подвиг народа!
Страница 50-я. Описание деталей штурма Бастилии: «Палеройяль превратился в разбойничий вертеп, где собрались люди, находившие выгоду в уничтожении всякого порядка, и происходили совещания о страшной народной расправе, которая началась 14 числа умерщвлением начальников Бастилии и вскоре стала производиться по всей Франции». От ясности не осталось следа.
Но может быть наши недоумения проистекают от того, что мы только листали, а не изучали, как советовал Добролюбов, пятый том? Да, действительно, его изучение показывает: Шлоссер великолепно выявлял механизм событий 1789—1794, а точнее 1789—1814 годов, во Франции (мы берем оба изданных «шестидесятниками» пособия — Авт.).
Шлоссер показывал, что главной движущей силой революции были «простолюдины», главным рычагом всех преобразований в городе и деревне — удары плебейских, или даже плебейско-уголовных масс. Но Шлоссер постоянно подчеркивал неспособность «так называемого народа» удержать в своих руках плоды победы. Эти плоды постоянно присваивались лицами и фракциями, стоящими во главе «механизмов для произведения восстаний» (хотя кое-что доставалось и народу).
Максимум революционной работы проделали якобинцы. «... Союзники не предчувствовали, что под развалинами и из развалин вырастает новое поколение, исполненное гигантской силы и гигантской дерзости ... Сначала повсюду был беспорядок, хаос, убийства и грабежи. Но скоро цивилизация вступила в свои права; по своему обыкновению, она отвергла все грубое, совершенно непригодное, совершенно неспособное к новой жизни; кто был делен и образован, скоро нашел себе место в новом порядке вещей. Новые администраторы и военные начальники, обязанные своими местами только своим способностям и энергии, делали чудеса, потому что приходились по новому порядку вещей, как он приходился по ним» (ИВС, V, 301).
Иными словами, «либерал»-моралист Шлоссер признавал результативность революционных действий! В сущности массовый «терро- ризм» он и считал тем тараном, который сломал устои феодализма во
162


франции (затем почти во всей Европе!). И все же «терроризм» был обоюдоострым оружием...
Казни Робеспьера, обезглавив и плебс, разрушили тем самым опору якобинства, сделав его вождей бессильными перед интригами людей, «хотевших составить себе карьеру через революцию» (ИВС, V, 55, 60, 198, 248-249, 284, 285, 348, 370, 400). Шлоссер, историк- моралист, выявляет в заключительной фазе революции, когда террор стал все больше перемещаться с улиц и площадей Парижа и других городов в стены Конвента и подобных революционных учреждений, неоспоримый факт: дельцы от революции, смеявшиеся «над мыслью о морали и над демократизмом Руссо», оказались сильнее революцио- неров-энтузиастов Робеспьера, Сен-Жюста, Кутона — «гигантов» 1793—1794 гг. (выражение Шлоссера! — Авт.), ибо освоили науку низменного человековедения, «знали людей и средства ими пользоваться» (ИВС, V,19,62,346,334,412).
Наибольшего искусства в деле узурпации плодов революции достиг Наполеон Бонапарт. Энергия и полнейшая безнравственность сочетались у Наполеона (как до того у Кромвеля) с государственным талантом и неутомимостью действий. Но прежде всего «великая правительственная способность» Бонапарта состояла в том, чтобы «сделать себя центром, около которого группируются эгоистические стремления многих людей» (ИВС., V,307, выделено нами. — Авт.). Бонапарт умел ценить образование и практичность своих ставленников. Но главным критерием при подборе людей, подчеркивает Шлоссер, была личная преданность Бонапарту, «готовность поклоняться ему как восходящему солнцу».
Укрепление режима единоличной власти требовало и целеустремленной перестройки государственной системы. Шлоссер показывает, как годами трудился Бонапарт, переделывая гибкую и сложную госмашину, полученную в наследие от революции, превращая ее в механизм «полного раболепства» (ИВС, VI—VIII).
Пагубная внешняя политика Наполеона открыла в конце концов дорогу Реставрации. Шлоссер, однако, подчеркивает, что восстанавливались только «пустые формы» старины, сущность нового порядка была уже незыблемой (см. ИВС, V, 96—97, 388—389).
В целом «История восемнадцатого столетия...» давала прекрасное описание грандиозных событий конца XVIII — начала XIX вв. (слабее они отражены во «Всемирной истории»). И все же Чернышевского смущали два обстоятельства.
По своим политическим симпатиям Шлоссер явно сочувствовал жирондистам, он одобрял результаты революции, но не те средства, которыми они достигались; «плебейский» (а зачастую и плебейско- уголовный) способ расправы претил ему до глубины души. Далее,
163


Шлоссер был типичнейшим историком-эмпириком, теоретические раздумья были ему чужды. Но Чернышевский нашел способ «подправить» Шлоссера.
Прикрываясь заверениями о «верности» перевода, Чернышевский произвел существеннейшие вторжения в текст пятого, да и других томов «Истории восемнадцатого столетия...». В целом ряде мест Чернышевский смягчает, изменяет или вообще отбрасывает негодующие характеристики Шлоссера по адресу разъяренного плебса и его вождей. Достаточно сказать, что Шлоссер именовал якобинцев «бандой» (V, S 478), Чернышевский называл их («переводил»!) — Горой (ИВС, V, 371). Еще примеры209.
Schlosser F. Bd.V перевод наш — Авт.
перевод Чернышевского
О вождях революции
«...У Камилла (Демулена— Авт.) была такая же каннибальская натура, как у Марата» (S.56—59)
«Камилл имел свирепость Марата» (с.44—47)
Об отправке революционных войск в Вандею
«Россиньол привел с собою отбросы парижской черни, которым дали наименование революционной армии, и отправили в Вандею, как если бы хотели избавиться от саранчи или волков. Париж хотели освободить от дикого войска» (S. 507).
«Революционная армия Россиньола состояла из отчаянных фанатиков, которых посылали в Вандею, чтобы освободить от них Париж» (382).
Общая оценка якобинского «терроризма»
«Господствовавшая с июня система была, судя по ее действиям, самой превосходной, какую только можно представить для того, чтобы непоколебимо прочно утвердить новое поколение людей, новые нравы, учреждения, законы и доставить новой Франции
«Система, господствовавшая во Франции со 2 июня (1793) вполне соответствовала результатам, для произведения которых она и предназначалась: она непоколебимо упрочила
т Подробнее об этом см. Козлова М.Е, Плимак Е.Г. «Явление чрезвычайно важное и любопытное» (Об «Исторической библиотеке» Н.Г.Чериышевского). «История СССР», 1978, №5.
164


владычество над обветшалой и прогнившей Европой, но если рассматривать средства, которые применялись, и людей, которых должны были использовать, то эта система была самой гнусной, какую только знает всемирная история» (S. 510).
владычество нового поколения, новых нравов, учреждений и законов во Франции и доставила новой Франции владычество над обветшалою Европою. Но средства для достижения этих результатов были употреблены беспощадные» (385).
Но отдадим должное Чернышевскому: он оставил описания бесчинств толпы наемников в дни «сентябрьских убийств», разгула черни в зале Конвента во время суда над королем и т.п. — общий уголовно-плебейский облик революции был ( даже в смягченном варианте) обрисован четко. Получился «учебник революции», показывающий сложность ее процессов, их неуправляемость, их кровавость, но не их бесплодность — парижане и поныне танцуют 14 июля на площади Бастилии...
И все же полностью передать свои взгляды на ход и исход событий во Франции 1789—1814 годов Чернышевский редакторской правкой не мог. Отсюда его замысел — дать 3-4 тома дополнительных примечаний к Шлоссеру по окончанию «перевода» (Ч., V, 178)! Осуществить замысел не довелось. Но самое важное по данной теме было сказано на страницах «Современника» в разделе «Политика». Здесь Чернышевский дал и сжатый конспект всех восьми томов Шлоссера, «Истории восемнадцатого столетия...», сам произвел сопоставление революций разных времен и народов...
Закон «цикличности революций» Чернышевского
Анализируя развитие самых передовых в то время наций — Англии и Франции— за полтора-два последних столетий, Чернышевский приходит к выводу о крайней медленности и тяжести прогресса. Но в замедленном ходе истории он вычленял эпохи, когда общество «полгода — год, много — три или четыре года работало над выполнением хотя бы некоторых из тех немногих желаний, которые проникали в него от лучших людей».
Правда, «работа никогда не была успешна» — на половине дела «уже истощалось усердие, изнемогала сила общества, и снова практическая жизнь общества впадала в долгий застой». Значило ли это, что
165


«благородные порывы» были бесплодны? Отнюдь нет: «все-таки девять десятых частей того, в чем состоит прогресс, совершается во время кратких периодов усиленной работы». ;
Эти слова подводят итог великих буржуазных революций. Хотя они и сменялись реакцией, но все же столь основательно ломали устои старого общества, что даже в периоды реставрации становился невозможен возврат к прошлому. А спустя какое-то время общество вновь начинало слушать «лучших людей», «с новым жаром принималось за работу, и опять бросало ее, не кончив, и снова дремало и опять работало» (Ч., VI, 12,13,14, курсив наш. — Лет.).
Это открытие своеобразного закона «цикличности революций» оказалось определяющим для всего последующего творчества Чернышевского. Следы его прослеживаются в его политэкономических трудах «по Миллю» (см: Ч., IX, 252—254), в его романе «Что делать?» (Ч.,Х1, 336, 145), их донесли до нас и мемуары. Шестидесятник Н.Я.Николадзе писал о беседах с Чернышевским: «Он отлично понимал силу народной инерции и знал, что победа прогресса придет не сразу, что будет несколько — и довольно много — волн прилива и отлива. В конечном счете, несомненно победит правда и разум, но это будет нескоро, и не одно поколение — этого он не скрывал от нас, молодежи, — положит свои кости в борьбе за воцарение добра»210.
Мы можем заключить, что Чернышевский бьется над познанием той же закономерности, что и Радищев. (Не исключена, думаем, и прямая преемственность при новом качестве самой идеи «цикличности».) При этом сдвиг налицо: Чернышевский устраняет присущий Радищеву «натурализм». Если Радищев говорил о повторяющихся циклах, то Чернышевский фиксирует ясно восходящий, спиралевидный ход в «общем виде истории» (особенно ясно — в «Что делать?»).
Несомненно и то, что мысль Чернышевского движется параллельно марксистской мысли XIX столетия. Энгельс в 90-х годах писал на основе обобщения опыта трех исторических переворотов — Реформации и Крестьянской войны в Германии шестнадцатого века, Английской революции семнадцатого века, Французской революции восемнадцатого века: «Для того, чтобы буржуазия могла заполучить хотя бы только те плоды победы, которые были уже вполне зрелы для сбора их, — для этого необходимо было довести революцию значительно дальше такой цели ... По-видимому, таков на самом деле один из законов развития буржуазного общества». Доводили каждый из циклов революции до «последнего решительного конца» плебейский и крестьянский элементы211.
2.0 Н.Г.Черпышсвский в воспоминаниях современников. T.I, Саратов, 1958,с.398.
2.1 Маркс К и Энгельс Ф. Сочинения. Т. 22, с.308-309,533—534.
166


Развивая те же мысли, Ленин в XX веке будет говорить о цикле революций, каждая из которых бьет старый режим, «но не добивает его, Не устраняет почвы для следующих буржуазных революций» (Л., XIX, 247; XVII, 46-47).
И все же, занимаясь работами Чернышевского, Ленин так и не вышел на «Историческую библиотеку» журнала «Современник», он с громадным опозданием понял, что закон «цикличности революций» может относиться и к российским революциям XX века, казалось бы, открывающим дорогу социализму...
Главное здесь очевидно в том, что Ленин знал (по работам Маркса и Энгельса прежде всего) только европейскую революцию 1848— 1849 годов, на этом материале он создал свою теорию непрерывной революции. Но классический опыт Французской революции 1789— 1794—1814 годов им проработан не был — во всяком случае мы не знаем никаких его особых работ, его конспектов работ каких-либо историков, разрабатывавших эту тему. И только в 1921—1923 годах на собственном опыте Октября Ленин стал выходить на важнейшую проблему Термидора, возможности отката революции назад: «Термидор»? Трезво, может быть, да? Будет? Увидим. Не хвались едучи на рать» (Л., ХХХХШ, 403).
Есть и другие высказывания, характеризующие начальный период нэпа; нам еще придется остановливаться на них в дальнейшем.
Очерк одиннадцатый
Звап пи Чернышевский к топору?
Еще при жизни Чернышевского родилась легенда о том, что он звал Русь «к топору». В одном из писем в III отделение так и утверждалось: «...Чернышевский — это коновод юношей... Эта бешеная шайка жаждет крови... Избавьте нас от Чернышевского — ради общего спокойствия».
В июле 1862 года начались аресты, в Петропавловскую крепость бросили и Чернышевского. Правда, ему все же разрешили написать и опубликовать в «Современнике» (1863, № 1—3) на невинный «семейный сюжет» — роман. Отклики последовали незамедлительно ...
167


«Весело, но не вполне»
Мало какое творение вызывало такой накал страстей, как созданный в застенках идиллический (!) роман «Что делать?». Одним «идиллия» Чернышевского казалась зловредной, другим — легкомысленной, третьим — утопической и все же вдохновляющей на борьбу...
Не отрицаем: роман идилличен, более того мотив «веселья» пронизывает весь роман. Восклицанием «Ах, как весело!» завершается «Первый сон» Верочки, в котором «невеста»-революция учила ее освобождать других девушек из «подвала». «Дело с невестой на лад идет... Весело заживем», — говорит Лопухов Марье Алексеевне, намекая на скорое освобождение и ее дочери. «Свадьба была веселая», сообщает автор. «Хорошо шла жизнь Лопуховых. Вера Павловна была всегда весела», — таков отзыв о первом ее браке. «Светел и весел» был ход дела в ее мастерских. Сплошь в розовых тонах выдержан «Четвертый сон Веры Павловны», где ей пригрезилось будущее: радостный труд, вечернее застолье в роскошном хрустальном дворце; его участники «веселятся и танцуют», предаются наслаждению любви и снова «легкому веселью».
Радостна картина «зимнего пикника», где какие-то «буйные сани» увлекают в гонку по ухабам «веселые, но небуйные сани» семейств Кирсановых и Бьюмонтов-Лопуховых. В сугубо светлых тонах выдержана и заключительная главка «Перемена декораций», где появляется в коляске некая дама в бело-розовом с неназванным спутником. Впрочем о том, что «дело кончится весело, с бокалами , песнью», автор предупредил в самом начале романа.
Но не утрирует ли романист мотив «веселья»? И поразительна какая-то двойственность описаний. В «веселой» песенке Верочки звучали «слышнее других» какие-то «грустные ноты». Вся «веселая» жизнь с Лопуховым обернулась разладом со своими же чувствами — «борьба была тяжела»... «Веселые разговоры» в среде «новых людей» соседствуют с «серьезными», в центре «веселых» компаний мы различаем фигуру «мрачного чудовища» Рахметова. Он как-то заметил Верочке: «Вообще видишь невеселые вещи; как же тут не будешь мрачным чудовищем?» Под стать ему верховодившая «зимним пикником» некая «дама в трауре» (!), ее метания на каком-то заводе, где она поет как можно «визгливее», производят «расстраивающее впечатление». «Весело, но не вполне, — таинственно сообщает автор. — По крайней мере, дамы раз пять-шесть переглядывались между собою с тяжелой встревоженностью» (Ч., XI, 7—8, 78, 84, 102, 112, 134, 186, 189, 217, 281-283,327-328, 331, 336).
Что за тревоги одолевают героев «идиллического» романа?
168


«Русская история понятна только в связи со всеобщею»*
Писался роман два года спустя после объявления Манифеста 19 февраля 1861 года. Издать манифест царизм заставило поражение в Крымской войне, боязнь новой «пугачевщины». Но движение крестьян в стране было слабым, силы «шестидесятников» — мизерными. Это позволило оставить «свободных сельских обывателей» в кабале у царя и помещиков.
Из убогой реформы, — намекнул между строк автор романа во вводной главе «Дурак», — вырастет революция. Но и после «перемены декораций» в России «веселье» не состоялось бы — «грустные ноты» не зря брали верх во французской песенке «£а ira» («Дело пойдет». — Авт.) в главе «Первое следствие дурацкого дела».
Действительно. В революциях XVIII—XIX веков (возьмем тот же образец 1789—1794 годов) лозунг «свободы» вел массы на борьбу, но в жизнь не спешил воплощаться. Ход революций был катастрофичным, неуправляемым. Свержение «деспота»-монарха оказывалось прелюдией к новому расколу нации. Восставшие «низы» не только громили дома и замки аристократов, но и начинали добиваться «уравнения имуществ», казни богачей, спекулянтов, да и самих «новых тиранов». Сами вожди революции никак не могли договориться между собой о созидании «Здания свободы», революционеры начинали натравливать на более умеренных соперников разъяренные плебейские «низы». Они развивали энергию масс, пока шли к власти, и начинали борьбу с «анархией» масс, как только власть обретали. В результате восходящее движение революции сменялось нисходящим, умеренные отправляли «террористов» на тот же эшафот. А тем временем менялись нравы и порядки обновленного общества. С политической арены сгонялись энтузиасты революции, их сменяли карьеристы и дельцы. Армия из простой защитницы новых порядков превращалась в распорядительницу судеб нации. Все передвижки заканчивались господством буржуа в экономике, диктатом Кромвелей и Бонапартов в политике (пожалуй, лишь Вашингтон, не искавший личной Диктатуры, был исключением).
«Кровавые революции, — предупреждал «Колокол» 1 февраля 1858 года (с.60), —повторяются судорожно и бесплодно, принося вместо гражданской свободы позорный деспотизм, и всегда снова готовы вспыхнуть и потухнуть, не имея силы создать общественную форму, удовлетворяющую народную потребность». «Работа никогда не была успешна»; на половине дела изнемогала сила общества, его практическая жизнь «впадала» в «долгий застой», чуть подправлял «Колокол» «Современник» и так — пока не наступал
169


опять период «благородного порыва» (мы уже приводили выше это место).
А вот та же идея «цикличности революций» в романе «Что делать?».
«И они будут согнаны со сцены»
Процитируем поразительное пророчество о будущем «новых людей» из романа «Что делать?».
Его недавняя жизнь, говорил писатель о типе нового человека, «обречена быть и недолгою жизнью». Победа «новых людей» как будто близка. «Через несколько лет, очень немного лет, к ним будут взывать: «спасите нас!», и, что будут они говорить, будет исполняться всеми... ». Но пройдет «еще немного лет, быть может, и не лет, а месяцев, и станут их проклинать, и они будут согнаны со сцены, ошиканные, страмимые»... «И не останется их на сцене? — Нет. Как же будет без них? — Плохо. Но после них все-таки будет лучше, чем до них».
Затем снова наступит время перемен. «И пройдут года, и скажут люди: «после них стало лучше, но все-таки осталось плохо». И когда скажут это, значит пришло время возродиться этому типу, и он возродится в более многочисленных людях, в лучших формах... И опять та же история в новом виде».
Когда завершится это повторяющееся — на все более высокой основе — движение? Когда люди скажут: «ну, теперь нам хорошо», тогда уж «не будет этого отдельного типа, и с трудом будут понимать, как же это было время, когда он считался особенным типом, а не общею натурою всех людей» (Ч., XI, 145).
Это ключевое место бросает зловещий отсвет на светлую «перемену декораций» в России: декорации на исторической сцене меняются не раз, героям революционного «праздника» — увы! — предстоят тяжкие испытания. Радостная кульминация романа оказывается мнимо радостной...
«Дама в трауре»
Займемся «дамой в трауре», которая верховодила «зимним пикником», а потом, уже в бело-розовом, направлялась в эпилоге в коляске с неким «мужчиной лет тридцати» в Пассаж — место публичных выступлений в Петербурге (Ч., XI, 336).
170


О даме в коляске комментаторы исписали сотни страниц. Одни полагали, что это Ольга Сократовна Чернышевская — «друг», а не только жена автора, встречающая его после слома застенков. Другим казалось, что это — молодая вдова, когда-то спасенная Рахметовым, наконец-то вернувшимся в Россию.
Многолетняя перепалка комментаторов ни к чему путному не привела. Никак не верилось, чтобы писатель, при всей любви к жене, изобразил ее «выдающейся революционеркой». С другой стороны, вряд ли Рахметов, изменив себе, мог стать — в пору революции! — участником «незатейливой любовной интриги».
Нам же думается, что «дама в трауре» (она же разодетая в белорозовое дама в коляске) — иной, символический образ, берущий начало от символического образа княгини Р. «Отцов и детей» Тургенева, погибшей, что не маловажно, как раз в 1848 году...
Это все та же «невеста»-революция, снившаяся Верочке, а затем «в 1865 году!» — наяву прибывающая в Россию. Понятно, почему она верховодит «зимним пикником», отчего подстать ей Рахметов — «вот бы пара с нею»! — с чего она именует себя «старухой», «матерью», чем навеяны приступы нарушающей «веселье» тоски. Революции Нового времени длились не одно столетие, жертвы были громадными, успехи — относительными. Становится ясным, почему Чернышевский так и не написал обещанную А. Пыпину и Н. Некрасову вторую часть романа — даме в «бело-розовом» предстояло вновь надеть траур, уходить из России, чтобы когда-то вернуться сюда вновь— вот она «англичанка, француженка, вот она уж немка, полячка, вот стала и русская, опять англичанка, опять немка, опять русская... » (Ч., XI, 78).
«Особенный человек»
Ключевое место романа позволяет понять и судьбу «особенных людей», таких как Рахметов: героическое оказывается сопредельным ужасному и трагическому!
Образ Рахметова приподнято-гиперболичен. Живым революционерам не приходилось развивать физическую силу, питаясь кровавым бифштексом, тянуть бурлацкую лямку, по несколько суток кряду читать капитальные труды, запрещать себе прикасаться к женщине, тем более — спать на «гвоздях». Но какая правда скрыта за внешним неправдоподобием!
Дело революции («бездна» (!) дел) требовало колоссальных уси- лий и знаний, и Рахметов звал работать и учиться вдесятеро больше °быкновенных людей. Революционное подполье не годилось для
171


удовлетворения потребностей человека, и Рахметов учил, как их надо подавлять. В кружке Лопуховых и Кирсановых о нем сложилось понятие «как о человеке совершенно черством для личных чувств». Ц такое «бессердечие» понятно.
Неумолимая логика «дела» заставляла вождя революции посылать самых близких и дорогих ему людей навстречу опасностям, смерти. Отсюда «навязчивость», «феноменальная грубость» в разговорах с «нужными» людьми, причем ссылался Рахметов на то, что все это «говорится добросовестно, вовсе не с целью оскорбления, а по надобности». И лишь пару раз самому автору (да и Верочке) довелось увидеть в нем не свирепого «ригориста», а человека милого и простого, изнемогавшего под нечеловечески тяжким бременем, которое он на себя взвалил.
В тот год, когда Рахметов решил уйти от возлюбленной, рассказывает автор, он «полюбил меня за то, что я смеялся (наедине с ним) над ним, и в ответ на мои насмешки вырывались у него такого рода слова: «да, жалейте меня, вы правы, жалейте: ведь и я тоже не отвлеченная идея, а человек, которому хотелось бы жить. Ну, да это ничего, пройдет», — прибавлял он, И точно, прошло». А вот еще одно подобное место.
Заметив, что он «встретил до сих пор только восемь образцов» той же «породы», что и Рахметов, Чернышевский продолжал: «Над теми из них, с которыми я был близок, я смеялся, когда бывал с ними наедине; они сердились или не сердились, но тоже смеялись над собою. И действительно, в них было много забавного, все главное в них и было забавно, все то, почему они были людьми особой породы» (Ч., XI, 208, 197, курсив наш. — Авт.). Разве не стоит поразмыслить над главной чертой «особенных людей»?
Смысл смеха сквозь слезы и автора, и его героев ясен: перед юношами, вступающими на рахметовский путь, маячили не хрустальные дворцы «Четвертого сна Веры Павловны», а мрачные казематы, куда заживо погребали очередного «жениха», только что обручившегося с «невестой»-революцией. А после «перемены декораций» Чернышевский сулил соратникам участь Робеспьера, Сен-Жюста, Кутона! Обладая рахметовской «выдержкой подготовления», автор далеко глядел вперед...
«Идиллия нынче не в моде»
Еще одна расхожая басня о Чернышевском: «Коммунизм его носил радостный, праздничный характер». Никак нет! — если судить по публицистике, комментариям Чернышевского к Миллю. Центральная в его социологической концепции — идея медленности, извилистости,
172


тяжести «исторического прогресса»; в обществе доминируют невежество, дурные страсти; «рецидивы» — важная принадлежность всякого важного дела. Хотя ход событий ускорился, «слабая птичка» пока не оперилась, не умела даже толком прыгать, время летать «легко и плавно с веселою песнью» ожидалось «не слишком еще скоро». Критиковал Чернышевский утопии Сен-Симона, Фурье: «они имеют характер энтузиазма, мечтательности», «более походят на поэзию, чем на серьезную науку»; «краски выходили иногда слишком блистательны», подробности — «ошибочными».
И вот — в застенках! — узник сам занялся рисованием «блистательных» картин будущего, расписыванием — с цифрами в руках! — хода дел в мастерских Веры Павловны! И какие благодушные призывы зазвучали в «утопическом» произведении: «Поднимайтесь из вашей трущобы, друзья мои, поднимайтесь, это не так трудно ... и путь легок и заманчив, попробуйте: развитие, развитие, развитие. Наблюдайте, думайте, читайте тех, которые говорят вам о чистом наслаждении жизнью ... Жертв не требуется, лишений не спрашивайте — их не нужно ... Попробуйте: — хорошо!» (Ч., XI, 228, выделено нами. — Авт.).
Все это создавало впечатление близости, доступности коммунизма, Достоевский язвил, что «Хрустальный дворец» выстраивается с «математической точностью» и «в один миг». Критики сочувствующие ударились в осуществление идей кооперации...Читатель обыкновенный не знал, что и подумать...
Восторженных читателей быстро проучила жизнь. Ассоциации не выживали в условиях России. Но тем самым теряли смысл и все описания Верочкиных мастерских. Правда, оставался «Четвертый сон Веры Павловны». О нем еще в первые годы советской власти были высказаны полярные суждения: сон нарисован восторженным писателем, «всегда полным грез о радости всеобщего счастья» (А.Скафтымов) и напротив: все «блаженства» его «коммунизма» описаны «намеренно лубочными красками» (Р.Иванов-Разумник). Та же противоположность оценок сохраняется в более поздние времена...
«Люди будущего не испытывают ни огорчений, ни страданий, они ангелоподобны (!), — уверял Г.Верховский.— Но этот сон видела не только героиня романа. Сам автор «Что делать?» верил в этот «сотворили его соратники и ученики». А вот противоположное мнение: Чернышевский вообще не брал на себя задачу «конкретного описания коммунизма», — аргументировала Н. Наумова. «Перед нами сон, который может осуществляться только в зримых образах... и тем не ме- Нее остается сшш»212.
"u Верховский Г. О романе Н.Г.Чсриышевского «Что делать?». Ярославль, 1959, с-124; Наумова Н. Роман Н.Г.Чернышевского «Что делать?». Л., 1972, с.47,49.
173


Но не исчезла ли в небытие вся коммунистическая концепция «Что делать?»?.. Да нет же, Для характеристики идеала Чернышевского остаются общие идеи , навеявшие «сон» героини: гармония взаимоотношений людей с природой и между собой, свобода личности, освобожденный труд, свободная любовь.
А во «Втором сне» Верочки уже в советское время была найдена замаскированная идея «необходимости классовой борьбы». Соотнося «Второй сон» с комментариями Чернышевского к Миллю, можно уяснить: «злые люди», мешавшие тому, «чтобы люди стали людьми», — это феодалы; «класс, которому выделяется рента, был всегда классом консервативным». «Злые люди», дающие «простор людям становиться людьми», — это относительно прогрессивная буржуазия; в погоне за прибылью она «утверждает форму наемного труда», увеличивает «производство страны». Находится эквивалент и фразе из «Второго сна»: «Теперь мне нельзя без таких злых, которые были бы против других злых». Читаем масштабнейшее обобщение из комментариев к Миллю: «... Интересы ренты противоположны интересам прибыли и рабочей платы вместе...Интерес прибыли противоположен интересу рабочей платы. Как только одерживают в своем союзе верх над получающим ренту классом сословие капиталистов и сословие работников, история страны получает главным своим содержанием борьбу среднего сословия с народом» (Ч., IX, 515—516).
Кстати, никаких признаков «общинного социализма» уже нет в «Что делать?» и в помине! Лопухова занимают «заводские дела» — занятие в заводской конторе «дает влияние на народ целого завода»; «завод служит обыкновенною целью частых загородных прогулок кирсановского и бьюмонтовского кружков»!
Наконец, в романе есть подтверждение того, что его «идиллии» рисовались автором преднамеренно: «Идиллия нынче не в моде, и я сам вовсе не люблю ее». Но «для огромного большинства людей» счастье «должно иметь идиллический характер, и я восклицаю: пусть станет господствовать в жизни над всеми другими характерами жизни идиллия». Доступной же она сделается, став «делом для всех». И то «хорошо, что до завода оставалась одна верста» (Ч., XI, 162—163, 326 и др.). Сколь сложным и даже трагическим оказался «идиллический» роман!
««Приятно видеть счастливые браки»»
Чернышевский прославился и постановкой «женского вопроса» Д России. Темы: любовь и социализм, любовь и революция — сплетены в «Что делать?» воедино, здесь Чернышевским в образах воплощен
174


принцип Фурье: степень эмансипации женщины есть естественное мерило общей эмансипации. Автор прослеживает развитие чувства любви и в плане личном (смена первого, неопытного чувства Верочки к Лопухову чувством более зрелым к Кирсанову), и в плане общечеловеческом (сравнение «царств» Астарты, Афродиты, «Непорочности», грядущей «Царицы любви» в «Четвертом сне Веры Павловны»). Страницы книги привлекают и теплотой чувств автора, и лиричностью. И все же роман отнюдь не «апология нормальной брачной жизни». Недаром же в адрес Чернышевского в 1863 году и позже посыпались обвинения в пропаганде «полигамии», «двоеженства», даже «проституции», недаром же роману «Что делать?» Лев Толстой противопоставит свою пьесу «Живой труп» ...
До того как придумать имитацию самоубийства, Лопухов предлагает Вере Павловне обойти нерасторжимость брака другим путем: съехаться с Кирсановым на одной квартире. Верочка с гневом отвергла это предложение, о чем позже пожалела: это был «самый лучший и легкий для всех способ устраивать дела подобные нашему»! Рахметов, принесший Верочке письмо от Лопухова с заявлением «Я схожу со сцены», — также доказывал Верочке, что Лопухову и Кирсанову следовало просто-напросто жить «втроем» (!); ревность же он считал чувством, недостойным «развитого» человека.
Тема абсолютно «свободной любви» проходит и в описаниях «хрустального дворца»: «он оканчивает фаланстером, борделью — смело», — писал Герцен Огареву в середине 1867 года, прочитав «Что делать?» (Г., XXIX, кн.1,167).
То, что любовные отношения людей становятся со временем все более свободными, сомнений не вызывает. Но человек живет в сложнейшем мире «социума». Издавна присущая человеку нравственность не зря же налагает определенные запреты на сферу любовных отношений. Эти запреты не просто «зло», противоречащее «человеческой натуре», — они имеют самое непосредственное отношение к формированию личности человека, культуры человека, наконец, его творчеству.
Впрочем, об антиномичности «природного» и «социального» в человеке, сверхсложности любовных его отношений (вечная тема литературы!) вечно раздумывал и Николай Гаврилович — Ольга Сократовна давала ему для раздумий достаточно поводов... А вот радикального проповедника идей «свободной любви» (мы говорим о Рахметове!) писатель сделал ригористом, почти совсем не прикасавшимся к женщине. Сам отдаленнейший идеал человечества он весьма тактично поместил в «сон», приснившийся порядком чувственной героине романа. Сказал он и о том, что не видать бы ей счастья с Кирсановым, будь у Лопуховых дети... И в этом вопросе надо разбираться и разбираться...
175


«Антропологический принцип» в беллетристике Чернышевского
Лет тридцать тому назад был сделан вывод: «Чернышевский — крупнейший экономист, философ и политик России 60-х годов, оставался философом и в своем беллетристическом творчестве» (Л.Лотман). Истина верна, но почему мы невидим ее воплощение в конкретном анализе?
Как правило, литературоведы не обращают внимания на наблюдения автора «Что делать?» и «Пролога» о разных степенях «мошенничества» и «негодяйства» в землях европейских и азиатских, на его побасенки о каких-то «плутах», вечно заводивших взявшихся за революционную «работу» людей в «болото». Не видят этих побасенок и историки, хотя толкует писатель о некой «тайне всемирной истории», некой трагической «вечной истории» в ходе освободительной борьбы.
А ведь в побасенках Чернышевского замысловато-насмешливых в «Что делать?», откровенно-трагических в «Прологе», — синтез его изысканий. Если приверженцу «антропологического принципа» Фейербаху и в голову не приходило «исследовать историческую роль морального зла» (Энгельс), то прежде всего этой ролью занимался Чернышевский.
Свой главный вывод Чернышевский выразил в «Что делать?» в замысловатой форме: «Неглупые честные люди в одиночку не обольщаются. Но у них есть другой, такой же вредный вид этой слабости: они подвержены повальному обольщению. Плут не может взять ни одного из них за нос; но носы всех их, как одной компании, постоянно готовы к услугам. А плуты, в одиночку слабые насчет независимости своих носов, компанионально не проводятся за нос. В этом вся тайна всемирной истории» (Ч., XI, 61, выделено нами. — Авт.).
Комментаторы романа обычно проходят мимо этой забавной аллегории. Мы нарушим обычай. «Тайна всемирной истории» — тот факт, что «на ход исторических событий гораздо сильнейшее влияние имели отрицательные качества человека, нежели положительные», — была заключена в тайне отчужденной от народа государственной власти. Используя ее рычаги, «плуты» вроде Меттерниха и Наполеона (Чернышевский принципиально сближал королевский абсолютизм и революционный бонапартизм!) и получали возможность до поры до времени распоряжаться жизнью и судьбами миллионов людей (Ч., V, 221; XI, 61).
Что касается роли реформ в истории, то в «Прологе» писатель сталкивает реформаторов (граф Чаплин, Савелов, Петр Степанович) и революционеров (Волгин, Левицкий). Между ними мечутся прекрас¬
176


нодушные либералы (Рязанцев с компанией «прогрессистов»), к Волгину идут демократы (Соколовский, Нивельзин, Илатонцев). Мастерски выписан в «Прологе» образ «бескорыстного», «безусловно честного» либеральствующего бюрократа Савелова. В сущности же он стремится только к одному: взять власть «по общественной необходимости, во имя реформ и государственного блага». На этом пути он преспокойно предает и продает всех и вся, начиная от собственной жены, своего начальника Петра Степановича и кончая «делом свободы».
Савелов и Петр Степанович практически ведут «дело освобождения». Но они, как говорит Волгин, «больше ничего как писари, которые пишут, что им велят писать». А «велит» граф Чаплин! Способность «графа» осуществить выпавшую на его долю «освободительную миссию» (вспомним о миссии царя-«освободителя»!) такая же, как способность правителей города Глупова обеспечить «разнообразие» своих административных мероприятий; все они, как известно, разнообразно секли, разоряли и истребляли обывателей. Чаплин и выписан в щедринской манере. Он почти не уступает по плотоядию Микалад- зе, затмевает по чревоугодию Фердыщенко, точно следует принципу Органчика: «Не потерплю!» и даже превосходит по неспособности понимать смысл вещей и делать добро людям ужасающего «чистейшего типа идиота» Угрюм-Бурчеева. Лицо Чаплина вообще «не имело никакого человеческого выражения, — ни даже идиотского, потому что и на лице идиота есть какой-нибудь, хоть очень слабый и искаженный отпечаток человеческого смысла; а на этом лице было полнейшее бессмыслие — коровье бессмыслие ... Только мясник, — человек, не смотревший ни на людей, ни на природу, смотревший все лишь на скотов и скотов, мог приобрести такое скотское выражение лица, такой кровяной цвет лица ... Дышать запахом крови, это очень здорово» (Ч., XIII, 167-168).
«Освободителям» Чаплину и Савелову противостоят революционеры Волгин и Левицкий. Они сознают трагизм ситуации в России, знают истинные интересы людей, занятых «освобождением», видят «бессилие общества», которое «не занимается ничем, кроме пустяков». «Жалкая нация, жалкая нация! — Нация рабов, — снизу доверху, все сплошь рабы...», — горестно констатирует Волгин. Выбор между революцией и реформой — это пока еще выбор между двумя негодными способами преобразования: и в 1848 году в Европе, и в 1861 году в России вышла и выходит одна «мерзость».
В уста Волгина писатель вложил и слова, разбивающие призрачные надежды в политике, но приоткрывающие перспективу преобразования страны: «Все вздор перед общим характером национального Устройства», которое охраняло бы «правду и защитников ее» (Ч., XIII, Юб.Ш, 242-243).
177


«Пролог» и «Что делать?» формулируют, мы бы сказали, некие интегральные условия успеха освободительной борьбы. «Пролог» говорит о необходимости коренной переделки социально-политического устройства страны. «Что делать?» — о необходимости одновременной выделки одушевляющего ее человеческого «элемента» —, так решает Чернышевский спорный в литературе вопрос о приоритете внешних условий или внутреннего начала человека в ходе исторического прогресса...
Писатель в романах провел и главные для своего «антропологического принципа» линии размежевания. Волгин и Левицкий противостоят Савеловым, людям, делавшим карьеру на реформе. Рахметов, занятый «делами грядущими», противостоит людям, делавшим карьеру на революции. Урок, полученный от ее душеприказчиков, потребовал от Чернышевского выделения критерия абсолютного бескорыстия вождя революции. «Мы требуем для людей полного наслаждения жизнью, мы должны своей жизнью свидетельствовать, что мы требуем этого не для удовлетворения своим личным страстям; не для себя лично, а для человека вообще, что мы говорим только по принципу, а не по пристрастию, по убеждению, а не по личной надобности» (Ч., XI, 201).
«Ему не хотелось бы террора»-
Но вернемся к главной легенде о Чернышевском ... Откуда «есть пошла» гуляющая по страницам нашей прессы, и иных «академических» работ басня о том, что Чернышевский звал «Русь к топору»? Думаем, что от невежества или лицедейства тех, кто вещает сие.
Позволим себе привести всего лишь один пример из «превосходной академической школы» (так Юрий Карякин оценил школу Людмилы Сараскиной — автора книги «Бесы»: роман-предупреждение» (М., 1990».
Вот как сам Достоевский завязывает сюжет своей дилогии «Идиот» — «Бесы». «О, как мучила его эта книга!» — сказано в «Бесах» о защитнике Красоты Степане Трофимовиче Верховенском. «Что делать?» тут же именуется «катехизисом визжавших» (вспомним визгливый голос соратничка Базарова Ситникова из «Отцов и детей» Тургенева, затем визгливое пение «дамы в трауре» из романа «Что делать?» Чернышевского). Порядком «привизгивают» герои в самих «Бесах», но особенно настойчиво «визжит» некто Ипполит в «Идиоте», Ипполит, по заметкам писателя судя, «главная ось
178


всего романа» (!). В «Бесах» ему на смену и придет Петр Верховен- ский.
Дилогичности «Идиота» и «Бесов» Л. Сараскина вообще не замечает; главный смысловой узел второй из этих книг она «обрабатывает» следующим манером. «На столе (Верховенского- старшего. — Авт.) лежала раскрытая книга. Это был роман «Что делать?» ... В контексте «Бесов» социальная утопия, обещавшая счастье в виде колонн из алюминия и поющих тружеников на тучных полях, является революционной Библией, каноном смуты, ее философской идеей и политической платформой»!
Конкретный анализ наисложнейшего текста «Что делать?» Л. Сараскина на этом заканчивает и переходит к обличениям «подметных листков», практически реализующих идею утопии Чернышевского: «Внешний облик даже самой невинной листовки со стихотворением «Светлая личность» («Еще она с виньеткой, топор сверху нарисован») как бы намеренно однозначно указывает на Чернышевского, автора письма, которое за подписью «Русский Человек» было помещено в лондонском «Колоколе» Герцена от 1 марта 1860 года»; известно, что оно призывало звонить набат: «К топору зовите Русь!». «Студент П.Г. Зайчневский, сочинитель одной из самых кровавых российских прокламаций «Молодая гвардия» (?!) , текст которой используется в «Бесах», горячий сторонник автора социальной утопии, буквально опирается на его письмо в «Колоколе» ....»213. Топор Чернышевского, необузданное якобинство его последователей были в глазах Достоевского одним из истоков грозной смертельной болезни». Но состоятельна ли вообще басня о «топоре» писателя?
Мемуаристы-«шестидесятники» приписывают Чернышевскому эпохи 1861 года авторство прокламации «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон». Но она, растолковав, «какая в исправду-то воля бывает», показав обманный, разорительный характер реформы, не идет дальше предупреждений против всяких неподготовленных действий: «Что толку-то ежели в одном селе булгу поднять, когда в других селах готовности еще нет?». Содержит прокламация совет слушаться «офицеров добрых», искать согласия с крестьянами «государственными и удельными», с солдатами. Никакого призыва «В топоры!» здесь нет (Ч., VII, 517—524).
В статье «Не начало ли перемены?» (1861) есть фраза об «искусной и сильной руке», которая предупредит «вред» от «экстренной» деятельности прежде «кроткой лошади», сообщит «надлежащее направление» народному порыву (Ч., VII, 881—882). Так неужели за этим видится призыв к топору?
2,3 	Сараскина Л. «Бесы»: ромаи-предуиреждепие. М., 1990,с.277—279.
179


В статье «Письма без адреса» (1862) содержится трагическое обобщение: народ «нас», то есть революционеров, «не знает даже и по имени». Грядущее восстание крестьян неизбежно ввиду грабительского характера реформы, но оно будет разрушительным — мы уже приводили текст о том, как «невежественный» народ не пощадит и нашей науки, нашей поэзии, наших искусств; он станет уничтожать всю нашу цивилизацию (см.: Ч.,.Х , 90—92) ... Это горькое предупреждение Чернышевского — тоже призыв к топору?
Но вот что мы должны, однако, уточнить, заканчивая очерк. Еще в июне 1861 года Чернышевский выразил предпочтение «правильной и спокойной развязке» всяких столкновений при парламентской форме правления по сравнению со способами «развязки более первобытной» при абсолютизме (см. 4.,VIII, 519). И все же никакого парламентаризма не было и в помине в России приходилось учитывать и наихудшие варианты борьбы.
Общепризнано, что появившийся в «Колоколе» 1 марта 1860 года призыв «К топору зовите Русь!» вышел из круга «Современника»: Н.Эйдельман доказал, что автором призыва был соратник Чернышевского Добролюбов. Но это отнюдь не означает, что всех российских революционеров надо мерить на один аршин. «Основательный» революционер Чернышевский не разделял чрезмерной пылкости своего молодого соратника. Это точно фиксирует Левицкий (Добролюбов) в «Прологе»: «Но я вижу его (Волгина-Чернышевского) недостатки. Он не верит в народ. По его мнению, народ так же плох и пошл, как общество. Понятно, почему он так думает: ему не хотелось бы террора» (Ч., XIII, 245, подчеркнуто нами. — Авт.) ... Разве не опровергает Сарас- кину этот текст?
Цризыв «В топоры!» — тут спору нет — содержался в прокламации Зайчневского «Молодая Россия». Но мемуары современников говорят об отрицательном отношении большинства демократической молодежи, как и самого Чернышевского, и к заговорщичеству и к данной прокламации. Вся беда в том, что работ Б.Козьмина, изучавшего деяния П. Зайчневского и саму «Молодую Россию» (не «гвардию»!), не читают изучающие «чистого» Достоевского специалисты...
В толще страниц романа «Что делать?» Л. Сараскина, следуя традиции, выделила «колонны из алюминия» и «поющих тружеников на тучных полях». А вот главный завет романа — «в ломке многое теряется, от насилования многое замирает» (Ч.,Х1,233) — она предпочла не заметить. Правда, этот завет упрятан в мало что значащий текст, но ведь надо уметь читать подцензурные произведения! Тогда, глядишь, рухнул бы и главный аргумент Сараскиной насчет того, что утопия Чернышевского звала к «безудержному насилию» (курсив Л. Сарае-
180


киной. — Авт.)ш. Чего не было у Чернышевского, того не было — а йменно призывов к необузданному насилию ...
Так что, думается, литературоведческие усилия в «духе времени» не перечеркнут различия между трезвой, взвешенной и мнимой революционностью. А легенды? Они останутся легендами.
Очерк двенадцатый
Российская революционная кружковщина
После ареста и ссылки Чернышевского, самоликвидации «Земли и воли» теоретический уровень революционного движения резко понизился, его размеры были ничтожны. На первый план выдвинулось заговорщичество.
Как само появление заговорщичества в России, так и его крах были предопределены условиями абсолютистской страны.
В России 60-х—80-х годов XIX века малочисленной прослойке радикальной молодежи противостоял гигантский репрессивный аппарат. Силы были неравны, и слабейшей стороне приходилось изыскивать чрезвычайные средства. Выход виделся в создании тайной организации, которая превосходила бы врага в дисциплине, сплоченности, искусстве борьбы. Нанося удары власти и оставаясь неуязвимой, такая организация смогла бы возглавить ожидаемый порыв народа или даже вызвать его. К созданию «сильной партии» призывал в «Исторических письмах» П.Л.Лавров. П.Н.Ткачев агитировал в журнале «Набат» за «организованное меньшинство революционеров». Даже анархист МАБакунин не мыслил себе «всесокрушающего народного бунта» без водительства «единого комитета», — всезнающего и никому не известного.
Такая организация строилась не по образцу европейских партий. России XIX в. были чужды цивилизованные формы политической борьбы, да и разночинцы-народники были настроены на осуществление сразу же «социальной революции». Во главе ее должна была встать боевая дружина, скрепленная железной дисциплиной и единоначалием. A la guerre, comme a la guerre! (На войне, как на войне!).
Такие попытки действовать предприняли сначала Ишутин, затем Нечаев. Ишутинцы попытались осуществить цареубийство; Нечаев «прославился» убийством своего соратника Иванова.
2,4 	Сараскина Л. «Бесы»: роман-предупреждение, М., 1990, с.278.
181


«Горестное событие, совершившееся 4 апреля»
4 апреля 1866 года бывший студент, 25-летний Дмитрий Каракозов, совершил неудачное покушение на царя Александра И.
Как бы ни оценивать замыслы каракозовцев, выстрел сыграл для России отрицательную роль, им воспользовалась реакция. Были произведены обыски у «неблагонадежных лиц», брошены в тюрьмы лица, подозреваемые в «политическом свободомыслии». Чуть ли не поголовно председатель Особой следственной комиссии М.Н.Муравьев арестовывал членов просветительских кружков, артелей, воскресных школ и т.л. Степняк-Кравчинский свидетельствовал в «Подпольной России», что после выстрела Каракозова «бешенство реакции удвоилось. В несколько месяцев было уничтожено все, что еще носило на себе печать либерализма первых лет царствования»215.
«Горестное событие, совершившееся 4 апреля», было расценено Муравьевым как «последствие полного нравственного разврата нашего молодого поколения»216. Правительство вводит особые правила, чтобы «обуздать» студенчество. Усиливается власть губернаторов, им подчиняются ранее относительно самостоятельные органы местного самоуправления. Закрываются журналы «Современник», «Русское слово».
Тезис «каракозовщина — практический нигилизм» составлял в те времена реакции сущность антиреволюционной пропаганды, которую развернули охранитель, издатель «Русского вестника» М.Н.Катков и его единомышленники. Эта идея получает распространение и в «обществе», на ней стоит остановиться.
Считать, будто выстрел Каракозова не имел никакой связи с революционно-демократической идеологией 60-х годов, было бы неверно. Герцен ошибался, полагая, что его поступок— месть фанатика- одиночки. На самом деле каракозовское покушение было следствием антиправительственной пропаганды, которая велась до реформы и на протяжении пореформенного пятилетия.
«... Государь обманул ожидания народа — дал ему волю не настоящую, не ту, о которой народ мечтал и какая ему нужна», — говорилось в прокламации «К молодому поколению». Идея: «Народ царем обманут» проповедовалась Огаревым в «Колоколе». Ее же в завуалиро^ ванной форме преподносили подцензурные «Современник» и «Русское слово». Еще летом 1862 года прокламация «Молодая Россия» прямо призывала к кровавому суду над «всем домом Романовых». Отсюда — один шаг до цареубийства.
2,5 	Степняк-Кравчинский. Избранное. М., 1972, с.390.
2,и Цит. по: Шилов А.А. Каракозов и покушение 4 апреля 1866 года. Пг. 1919, с.54.
182


В том же направлении эволюционировали и замыслы ишутинцев. К идее решительной борьбы Ишутин пришел к началу 1865 года, когда «начал говорить, что мы занимаемся пустяками и что для достижения нашей цели нужно употреблять самые энергичные меры»21'. В 1865 году происходит перестройка аморфных кружков на началах строгой централизации, создается для подготовки «социальной революции» «Организация» и ее законспирированное ядро «Ад». «Ад», как установила Э.С.Виленская, «мыслился как особый заговорщический центр, стоящий над тайным обществом и применяющий методы террора не только к самодержавию, но ко всему, что может послужить препятствием для революционных планов» (сюда входили и карательные функции по отношению к участникам самого тайного общества). Что касается планов вожаков «Ада», то в условиях безмолвия народа народа и общества они свелись к подготовке цареубийств»*  218.
Исполнить «дело» взялся Каракозов. «Удастся мне мой замысел, — писал он в воззвании, — я умру с мыслью, что смертью своею принес пользу дорогому моему другу, русскому мужику. А не удастся, так все же я верю, что найдутся люди, которые пойдут по моему пути ... Пусть узнает русский народ своего главного могучего врага, будь он Александр второй или Александр третий и так далее ... Справится народ со своим главным врагом, остальные, мелкие его враги — помещики, вельможи, чиновники и другие богатеи — струсят, потому что число их вовсе незначительно. Тогда-то и будет настоящая воля»219.
Ишутинцы считали себя последователями Чернышевского. Эта связь была отмечена и в приговоре по каракозовскому делу: «Роман этого преступника «Что делать?» имел на многих из подсудимых самое гибельное влияние ...»220.
Но члены ишутинской организации были плохими учениками Чернышевского. Из его подцензурных идей они брали то, что лежало на поверхности, да и это толковали вульгарно. Старавшийся, по- видимому, походить на Рахметова Ишутин — в «Организации» его часто величали «генералом» — окружал себя таинственностью «заговорщика» («сейчас только от дела», «сейчас бегу на свидание с одним человеком» и проч.). Ишутинцы считали согласными с принципами Чернышевского не только принципы строгой конспирации и централизации, но и применение любых средств достижения цели.221. И уже
2,7 Покушение Каракозова. Стенографический отчет. Т. II, М.-Л., 1930, с. 366.
218 Виленская Э.С. Революционное подполье в России (60-е годы XIX в.). М., 1965, с- 366 (курсив наш. — Авт.).
219 Покушение Каракозова. Стенографический отчет. Т. I, с. 294.
220 Там же. Т. И, с.345-346.
Там же. Т. I, с. 217; т. II, с.124.
183


полным отступлением от заветов Чернышевского была идея цареубийства, «подталкивающего» все никак не грядущую «народную революцию». Между тем, именно Каракозовым восхищался другой деятель «российской кружковщины» — Нечаев...
Нечаев в России и Европе
Осенью 1868 года в среде петербургского студенчества, затронутого запретительными мерами министра просвещения обскуранта графа Д.А.Толстого, появился некто Сергей Нечаев, учитель закона божия приходского училища и вольнослушатель Петербургского университета. Это был «худенький, небольшого роста, нервный, вечно кусающий свои изъеденные до крови ногти молодой человек, с горячими глазами, с резкими жестами»222. На собраниях он выступал редко, студенческие мелкие заботы его мало занимали. В голове у него склады^ вался грандиозный план — создать в России могучую революционную организацию, в которой тесно связанные друг с другом «пятерки», сходились бы к единому «Комитету», во главе которого будет он, Сергей Нечаев. Эта тайная организация была нужна к февралю 1870 года, когда истекал девятилетний срок временнообязанных отношений между крестьянами и помещиками и крестьянство «должно было» подняться в «топоры».
В этом хилом теле таились громадная энергия, сила воли, настойчивость ... и бесконечные ложь и интрига. Начинает Нечаев с создания вокруг своего имени героического революционного ореола. В начале 1869 года он инсценирует свой «арест» и «побег», а затем скрывается за границу. Оттуда он оповещает соратников о невиданном происшествии — своем «бегстве из промерзлых стен Петропавловской крепости»223. Так Нечаев стал творить легенду о Нечаеве — во имя торжества «всесокрушающей революции», которую следовало вызвать «развитием» бед народа.
Русская революционная эмиграция в Европе должна была придать его имени ореол, необходимый для «руководящей роли» в России. Нечаев является к Бакунину и выдает себя за представителя «широкой» подпольной русской организации. Бакунин снабжает самозванца документом, удостоверяющим, что Нечаев является доверенным лицом Русского отдела «Всемирного революционного союза» (за этим фасадом скрывалась горстка анархистов из «Междуна¬
222 Ралли-Арборе 3. Сергей Геннадиевич Нечаев. «Былое», СПб., 1906, № 7, с.144.
223 «Правительственный вестник» № 165,1871.
184


родного альянса социалистической демократии»). Для придания документу вящей убедительности на нем поставили порядковый Х°2771(!). Нечаев втерся в доверие и к Огареву; тот посвятил ему стихотворение «Студент».
За границей Нечаев закладывает и «теоретические» основы своей будущей деятельности в России. Совместно с Бакуниным он издает серию манифестов и №1 листка «Народная расправа». В них провозглашался план всеобщего разрушения, прежде всего — государства с его «мишурно образованной сволочью»; проповедовался культ невежества (учиться революционному делу «по книгам» могут лишь «революционные бездельники»); превозносилось «дело Каракозова» и возводился поклеп на его «предшественников» — ре- волюционеров-«шестидесятников» (оказывается, они «сидели сложа руки»). Зато причислялись к «миру русской революции» «разбойники в лесах, городах, деревнях» и «разбойники, заключенные в бесчисленных острогах империи». «Яд, нож, петля и т.п., — провозглашали авторы манифестов, — революция все равно освещает»224. Эти шутовские манифесты печатались в Женеве, но на них красовались надписи «Imprime en Russie», «Gedruct in Russland» — отпечатано в России.
В Женеве Нечаев уже единолично разработал и организационное руководство будущего общества «Народная расправа» — пресловутый «Катехизис революционера», который даже Бакунину показался похожим на «катехизис абреков»225. Для «публики» «Катехизис» не предназначался (он был обнародован впервые на так называемом нечаевском процессе в России в 1871 году) .
Если убрать из этого документа несколько фраз насчет грядущей «народной революции», «полнейшего освобождения и счастья народа», то перед нами останется не что иное, как квинтэссенция «нечаевщины» — псевдореволюционности, привносящей в освободительное движение принципы иезуитских уставов.
«Поганое общество» делилось автором на пять категорий. Первые «неотлагаемо» осуждались на смерть; вторым была временно «дарована» жизнь, дабы они «рядом зверских поступков довели народ До неотвратимого бунта» ; третьих — «высокопоставленных скотов» — надлежало использовать для разных «предприятий», овладев их «грязными тайнами»; четвертых — «государственных честолюбцев и либералов с разными оттенками» следовало «скомпрометировать донельзя» и их руками «мутить государство». Наконец, «праздно глаго¬
224 	Бакунин М.А. Речи и воззвания. 1906, б/м, с. 236-240, 250; Историко- Революционная хрестоматия. T.I, М., 1923, с.85-87.
Литературное наследство, т. 96, Герцен и Запад. М.,1985, с.501.
185


лющих в кружках и на бумаге» «доктринеров, конспираторов, революционеров» предписывалось толкать на заявления, «результатом которых будет бесследная гибель большинства и настоящая революционная выработка немногих»!
Полный антидемократизм прикрывался фразами о «доверии к личности». Но вот к чему оно сводилось: «Устраняются всякие вопросы от членов к организатору, не имеющие целью дело кружков подчиненных... Полная откровенность от членов к организатору лежит в основе успешного хода дела». Для возбуждения же их энергии организатор должен был «объяснять сущность дела в превратном (!) виде».
Провозглашалось далее: все «нежные, изнеживающие» чувства родства, дружбы, любви, благодарности и даже чести должны быть задавлены в «революционере». «Революционер» должен разорвать всякую связь с гражданским порядком, образованным миром, его законами, приличиями и нравственностью. «Он знает только одну науку — науку истребления и разрушения»226.
Расцвет «нечаевщины» относится к лету — осени 1869 года, когда
С.Нечаев с мандатом Бакунина и «катехизисом» в руках вернулся в Россию для организации «повсеместного» «беспощадного» истребления и разрушения. Сколачивая общество «Народной расправы», он осуществляет ряд мистификаций. В Москве он уверяет, что в Петербурге существует могущественная революционная организация, в Петербурге же, наоборот, расписывает силу московской организации. Дабы каждый член «Народной расправы» чувствовал на себе око и власть «Главного Комитета», он насаждает систему взаимного шпионажа, говорит о «последних инструкциях», полученных из-за границы, выдает подставных лиц за «инспекторов» мифического Комитета.
Методы С.Г. Нечаева не могли не вызвать сопротивления в среде молодежи. Уже во время студенческих волнений 1868—1869 годов против него выступали М.Ф. Негрескул и М.А. Натансон. Негрескул боролся с ним и за границей, рассказывая «всем и всякому, что Нечаев — шарлатан»227. А.И. Герцен предсказывал, что анархистское бланкистские статьи наделают «страшных бед» (Г., XXX, кн.1, 109). Наконец, против порядков в «Народной расправе» восстал студент Петровской земледельческой академии в Москве И.И. Иванов. Он решил выйти из общества и организовать свой кружок. Нечаеву он заявил: «Комитет всегда решает точь-в-точь так, как вы желаете»228.
ш См. Бакунин М.А. Указ.соч., с. 259—269.
227 Козьмип Б.Я. С.Г. Нечаев и его противники. — Революционное движение 1860-х годов. М., 1932, с. 176-190, 204-216.
т Засулич В. Воспоминания. М., 1931, с.49—50.
186


И здесь выявился второй лик «нечаевщины». Первый — это все- опутывающая ложь. Но когда ложь находится под угрозой разоблачения, остается единственный способ помешать этому — убийство. Нечаев объявляет Иванова предателем, которого надо «убрать». К тому ясе, рассчитывал он, убийство «сцементирует кровью» участников «Народной расправы». 21 ноября 1869 года несколько членов организации заманили Иванова в грот парка академии, где Нечаев застрелил его из пистолета. Труп утопили в близлежащем озере.
Итак, единственным «делом» Нечаева стало уголовное преступление. «Террор» был применен не к «извергам в блестящих мундирах, обрызганных народной кровью», а к честному революционеру.
После этого представитель «Всемирного революционного союза» поспешил скрыться за границу. В январе 1870 года он прибыл в Швейцарию. В № 2 «Народной расправы» он дает объяснения. Оказывается он, Нечаев, был снова пойман жандармами и снова бежал. Продолжая клеветать на Иванова, Нечаев уверяет, что убийство — результат «суровой логики истинных работников дела». Прибрав к своим рукам деньги из бахметьевского фонда, хранившиеся у дочери А.И. Герцена, он издает (снова втянув в свои дела Н.П.Огарева) сумасбродные прокламации, обращенные к дворянству, купечеству, мещанству, сельскому духовенству, пытается возобновить издание «Колокола», ратуя уже за сплочение «честных людей» для ... избежания революции, плетет бесконечные интриги против соратников. Русские революционеры-эмигранты рвут с ним отношения.
Разрывая «интимно-политические» отношения с Нечаевым и все еще предлагая ему союз практический, Бакунин требует теперь «морализовать» и народ и его «генеральный штаб», то есть самих не- чаевцев и бакунистов. «А Вы делаете совершено противное, следуя иезуитской системе — бросает он упрек Нечаеву, — вы систематически убиваете в них всякое человеческое личное чувство ... воспитываете в них ложь, недоверие, шпионство и доносы, рассчитывая гораздо больше на внешние путы, которыми вы их связали, чем на их внутреннюю доблесть». Эти крайности «нечаевщины» Бакунин пытается исправлять системой «двойной морали»: «ложь, хитрость, опутывание» и «насилие» в отношении к «врагам» и «правда, честность, доверие» между членами организации229.
Эта «двойная мораль» лишь запутывала дело. Даже по отношению к врагам революционер должен стремиться свести до минимума насилие, обман, стремится использовать цивилизованные средства борьбы. К тому же в организациях типа нечаевской прохвосты-руководители объявляли «врагами» всех несогласных с ними; грань между «вра¬
”ч Литературное наследство. Т.96, с.510,516.
187


гами» и «друзьями» произвольно стиралась, «насилие» выплескивалось и на «своих» («сталинщина», к которой мы еще вернемся — грандиозный тому пример).
Но похождения Нечаева близились к закономерному финалу. Отвергнутый русской эмиграцией, он скитался некоторое время по Европе, пока один из царских агентов не выдал его швейцарской полиции. Та передала Нечаева в 1872 году царским властям. Он был судим как уголовник и заточен в Петропавловскую крепость.
Таковы вкратце обстоятельства нечаевской «эпопеи». Она воплотила в себе в самой уродливой форме слабость тогдашнего революционного движения. Разночинская среда дала российскому освободительному движению прекрасный человеческий материал — вспомним Чернышевского, Добролюбова, Писарева. Но та же среда заражала это движение и своими отходами — плодами процессов деклассирования в русском обществе. Некоторые выходящие из этой среды протестующие элементы были склонны к авантюризму, беспринципны в убеждениях, проявляли неразборчивость в средствах, говоря о «народной революции» выпячивали в центр ее собственное «Я», испытывали ненависть ко всему, что было связано с культурой, наукой, образованием. «Развитые неизбежно эксплуатируют недоразвитых», наставлял Нечаев своих адептов. Мир знания и культуры ассоциировался у него с «цивилизованной сволочью» !
В странах с буржуазно-демократическим строем подобные элементы не уживались в рядах политических партий, с их принципами гласности, свободы обсуждения, они быстро «переваривались» партиями или отторгались от них. В мертвящих условиях абсолютистского строя этим элементам порой создавалось раздолье, иногда они становились и во главе движения, обрекая его в конечном счете на катастрофические неудачи.
Нечаев — это не кто иной, как классический тип иезуитизма и псевдореволюционности в революционной среде. Он требовал вырабатывать революционные характеры в борьбе и сам же превращал эту борьбу в авантюру, фарс, мистификацию, обман. Он клеймил софизмы «попов-профессоров» и тут же возводил невежество в культ. Он бичевал либеральные переливания из пустого в порожнее и вместе с ними топил социалистические идеи. Он призывал революционеров направлять к цели освобождения народные бунты и сам же сводил движение к разнузданной анархии. Он уверял, что выше всего ставит народ и этот же народ считал простым «мясом» для заговоров. Он говорил об освобождении общества от уз деспотизма и сам же создал в виде общества «Народной расправы» организацию, построенную на деспотизме, шпионаже, рабском подчинении ее членов главарю.
188


Фанатичная ненависть к царизму, проявленная Нечаевым в уголовном суде и в застенках Алексеевского равелина, где его сгноили за 10 лет (отсюда «не убегали»!), не может изменить сугубо отрицательной оценки «нечаевщины». За псевдореволюционным авантюризмом скрывалась контрреволюционная сущность его принципов и дел. То, что сеял Нечаев, как и в случае с Каракозовым, пожинала реакция.
Зерна и плевелы
В июле — августе 1871 года в Петербурге происходит первый в России публичный политический процесс. Раскрыв убийство Иванова, власти арестовывают около 150 человек; 79 из них (пока что без самого «главаря») сели на скамью подсудимых. Имя Нечаева объявляется на процессе синонимом мировой революции. Он прибегал ко лжи и убийству, значит таковы принципы «Интернационалки», как именовала в те годы Международное Товарищество Рабочих русская реакционная печать. Дабы привлечь «благодетельное внимание публики» к процессу, министерство юстиции специально обеспечило в газетах печатание отчетов заседаний суда. Александр II собственноручно начертал на докладе управляющего министерством юстиции Эссена резолюцию: «Дай Бог!».
Как заявил прокурор Половцев, в деле «такого громадного значе- ния» была прежде всего важна роль «предшествовавших явлении» . «Нечаевщина» в документах обвинения объявлялась закономерным результатом проникших в Россию в начале 60-х годов «лжеучений коммунизма и социализма», нити от заговора были протянуты и к русской революционной эмиграции в Европе и к Интернационалу, не только к Каракозову, но и к Чернышевскому. Из факта убийства Иванова обвинители «выжали» все, что только могли: «Насилие над Ивановым и затем смерть его ясно убеждают, что члены общества не признают иного способа уничтожить мнимое или действительное препятствие к достижению своих целей, как только убийством»230  231.
Прекрасную службу реакции сослужил и «Катехизис революционера». «Московские ведомости» Каткова писали: «Вы, господа, снимаете шляпу перед этою русской революцией... Но вот катехизис русского революционера... Послушаем, как русский революционер сам себя понимает. На высоте своего сознания он объявляет себя человеком без убеждений, без правил, без чести. Он должен быть готов на
230 Правительственный вестник 1871, № 163.
231 Там же, № 156.
189


всякую мерзость, подлог, обман, грабеж, убийства и предательство... Жулики лучше и честнее вожаков нашего нигилизма...»232.
В «антинечаевскую кампанию» включилась западная пресса. В «Times» от 1 октября 1871 года появилась, в частности, передовая, где «нечаевщина» фигурировала как своеобразный национальный эталон методов Интернационала: «Русская программа... является в общем и целом программой любого заговора... Мы воистину должны благодарить этих русских революционеров... за произведенную демонстрацию того, что является их (заговоров. — Авт.) естественной тенденцией и логическим выводом...».
Так или иначе, русская демократическая общественность держала в 1871 году трудный экзамен. Ей предстояло отделить зерна от плевел, революционные принципы — от их извращений. Но если некоторые соратники Нечаева не смогли отделить революционную правду от нечаевской лжи (Успенский и во время процесса считал необходимым убийство Иванова), то уже в первые дни процесса это сделала демократически настроенная защита подсудимых. В ходе процесса выяснилось, что на участие в убийстве Иванова Нечаев толкнул своих друзей помимо их воли и желания. Ни один из его соратников и понятия не имел о «Катехизисе революционера». Именно благородные черты членов организации: их честность, бескорыстие, готовность служить народу, с одной стороны, доказывала защита, и узурпация Нечаевым имени народной революции, с другой, объясняет факт непонятной, почти мистической власти Нечаева над товарищами. Служа ему, они искренно верили, что служат делу освобождения народа. Именно на светлых, высоких чувствах молодежи мастерски умел играть Нечаев.
«Этот страшный, роковой человек, где бы он ни останавливался, приносил заразу, смерть, аресты, уничтожение... — говорил на процессе защитник Спасович. — Читались показания студента Енишерлова, который дошел до того, что подозревал, не был ли Нечаев сыщиком. Я далек от этой мысли, но должен сказать, что если бы сыщик с известной целью задался планом как можно больше изловить людей, то он, действительно не мог бы искуснее взяться за дело, чем взялся Нечаев». «Предшествующими защитниками... — заключил адвокат Соколовский, — с Нечаева снят тот ореол, который окружал его — ореол революционера»233. Таков был главный итог процесса. Процесс постепенно превращался в обвинение самого самодержавного строя в России, стенограммы суда в газетах перестали печататься, краткая информация давалась все реже и реже. «...Образ мыслей, лежащих в основе их (подсудимых. — Авт.) действий, — сокрушались «Московские ведомос-
т «Московские ведомости», 1871, № 161.
т «Правительственный вестник», 1871, № 158,163,165,167.
190


тИ» — не только не подвергся отрицанию, но даже прославлен»234. Орган Каткова не ошибся — провалившийся процесс донес до ищущей молодежи важные сведения о «проклятых вопросах». В большинстве случаев источники отмечают двойственное впечатление современников от процесса: их сочувствие и симпатии нечаевцам, их возмущение самим Нечаевым.
В.И.Засулич, О.В.Аптекман, И.С.Джабарди, НАЧарушин, ПЛ.Лав- ров, С.М. Степняк-Кравчинский, Светозар Маркович, Л.Г.Дейч и многие другие революционеры единодушно определяют «нечаевщину» как наглядный пример «отрицательного опыта», как попытку деморализовать движение и «отодвинуть его назад», как «дутую затею, построенную на обмане товарищей». Они подчеркивали контраст между Нечаевым и нечаевцами, заявляли, «что средством для распространения истины не может быть ложь», что нельзя «ни в коем случае строить организацию по типу нечаевской» — это обречет ее на гибель «если не от врага, то от собственного разложения» и т.п.235
Уже у современников Нечаева сложилось впечатление: «неча- евщина» — это порождение не революции, а самого старого строя. «Редакция «Вперед» с самого начала признавала, — писал П.Л. Лавров, — что истина и солидарность нового социального строя не может быть основана на лжи и лицемерии, на эксплуатации одних другими, на овечьем подчинении кружков нескольким руководителям. Ни один из его (журнала «Вперед». — Авт.) главных сотрудников никогда не отступал от убеждения что эта «отрыжка старого общества» не только безнравственна в деятеле нового, но подрывает самые начала, за которые борется социалистическая партия»236.
Впоследствии, когда революции в России XX века охватят миллионные массы, — людей, во многом деклассированных мировой и гражданской войнами, какие-то элементы, схожие с «нечаевщиной», «бакунизмом», «ткачевизмом», могли воспроизводиться в широких масштабах, в том числе и в сверхцентрализованных партийногосударственных структурах, лишенных демократического контроля. Кстати, об опасности заражения нового движения старыми болезнями предупреждал не кто иной, как вождь Первого Интернационала
т Московские ведомости, 1871, №161.
т Подробнее см. Володин А.И., Карякин Ю.Ф., Плимак Е.Г. Чернышевский или Нечаев? О подлинной и мнимой революционности в России 50-х—60-х годов XIX ве- Ка- М., 1976, с.254—284. Впоследствии Ю.Ф.Карякин станет пересматривать свои Взгляды но поводу различия действий Нечаева и Ленина, выразив, правда, и некое с°мнепие насчет своего пересмотра, см. Карякин Ю. Верны ли мои убеждения? Журналист», 1995 №2.
Лавров П.Л. Избр. соч. па социально-иолит. темы в 8 тт. Т.З, М.,1934, с.362 курсив наш. — Авт.).
191


Маркс: «Впрочем, в истории Интернационала повторяется то же самое, что всегда обнаруживается в истории. Устаревшее стремится восстановиться и упрочится в рамках вновь возникших форм»237.
О гигантском зигзаге в советской истории — сползании диктатора Сталина «на позиции нечаевско-робеспьеровского терроризма, причем в наихудшем его варианте» — мы писали еще в 1989 году. В конце 1990-х годов мы обладаем данными о том, что сам диктатор вырос из недр царской охранки — тем самым «отрыжка старого общества» проявила себя в полном блеске при строительстве нового общества238.
Но мы принципиально не приемлем такого «анализа» который попросту отождествляет разнокачественные явления в истории, выискивает прямое влияние шутовских нечаевских документов на Октябрь. Забыв про такие грандиозные явления как империалистическая бойня народов, аграрная революция в России, вызревание в ней революционной ситуации до и после «корниловщины», Е.Руд- ницкая издала в 1997 году под грифом Института российской истории РАН сборник документов и прокламаций под названием «Революционный радикализм в России. Век девятнадцатый», где утверждается следующее: «’’Катехизис революционера” подводил идейную и организационную основу под революцию-авантюру, порождающую деспотию и тоталитаризм. Морально все, что служит революции: прямая интерполяция принципа иезуитизма на дело социального прогресса ляжет в основу нравственной парадигмы русской революции»! В том же сборнике соавтор Рудницкой А.Ю. Минаков уверяет нас: «нечаевско- бакунистские агитационные кампании» и были той «лабораторией», в которой выращивались «зародыши тоталитарной идеологии и политики» большевиков239. Как легко, оказывается, можно объяснить генезис большевизма!
По поводу этих «открытий» мы можем сказать лишь одно: Евгения Львовна Рудницкая десятилетиями помогала «творить» псевдомарк- систские концепции М.В.Нечкиной, ныне она подпирает своим «анализом» самые примитивные антимарксистские спекуляции.
237 Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения, т.ЗЗ, с.279.
238 См.:Плимак Е.. Политическое завещание Ленина. Истоки, сущность, исполнение. М.,1989, с.149; Плимак Е, Антонов В. «Тайна» заговора Тухачевского. «Отечественная история». 1998, № 4.
239 Революционный радикализм в России. Век девятнадцатый, М., 1997, с. 16—17* 201 и др.
192


Очерк тринадцатый
ф. Достоевский против западников и нигилистов1
Мы видели, как «нечаевщина» стала на переломе 60-х—70-х годов в центр общественного внимания в России (отчасти и на Западе). «Нечаевщиной» воспользовались в России власти, стараясь представить ее синонимом революционности, истребить всю «крамолу» в стране. Против «нечаевщины» выступили адвокаты на процессе 1871 года, стремясь лишить Нечаева «ореола» революционера. С «нечаевщиной» боролись сами российские революционеры, дабы устранить «нечисть» в своих собственных рядах. И особую позицию занял в отношении к «нечаевщине» Достоевский; от него пошел сам термин «бесовство», доживший до наших дней. И тем не менее не все обстоит так просто у него с отношением к «нечаевщине» ...
Загадки позиции Достоевского
Ценя труд Ю.Ф.Карякина в области «достоевсковедения»240, мы, к удивлению своему, не обнаружили в нем важнейшей для понимания замысла писателя записи Хроникера из «Бесов». Она касалась посещения поклонника Красоты Степана Трофимовича Верховенского его сынком, главарем «бесов» Петрушей:
«На столе лежала раскрытая книга. Это был роман «Что делать?»». Сказав о намерениях Степана Трофимовича дать «последнюю битву» бесам, Хроникер подчеркнул: «Я догадался, что он достал и изучает роман единственно с тою целью, чтобы в случае несомненного стол- новения с «визжавшими» знать заранее их приемы и аргументы по самому их «катехизису»... О, как мучила его эта книга!» (Д., X, 238).
Юрий Федорович научил нас следить за акцентированными писателем словечками, к примеру : «Воздуху, воздуху, воздуху-с». Мы и обратили сугубое внимание на закавыченные слова «катехизис» и «визжавшие». Догадаться, что роман «Что делать?» Чернышевского Достоевский уподобляет нечаевскому «Катехизису революционера» было несложно — еще в 1960-м году мы с Ю.Ф.Карякиным возобновили в нашей историографии научный разговор о нечаевской «эпопее». Но, как оказалось, немалую смысловую нагрузку несет и  ** Впервые опубликован Е.Г. Плимаком в журнале «Свободная мысль» № 17—18 за 1993 год.
"40 См. Карякин Ю. Достоевский и канун XXI века. М., 1989.
193


слово «визжавшие». Так, напоминая о «визгливом пении» некой «дамы в трауре» из «Что делать?», визжат, привизгивают и даже из- дают «победоносный визг» (!) «бесы» в одноименном романе ... И визжит, словно резаный, некто Ипполит Терентьев в предварившем роман «Бесы» романе «Идиот» Достоевского. А до этого визжал со- ратничек нигилиста Базарова в тургеневских «Отцах и детях» ...
Нашли мы в подготовительных материалах к «Идиоту» (далее ПМ 1 и ПМ 2) запись писателя от 15 сентября 1868 года: «ИППОЛИТ — главная ось всего романа»! Правда, комментаторы наконец-то завершенного Полного собрания сочинений Достоевского поспешили уверить нас: вопреки своему первоначальному замыслу писатель отвел Ипполиту куда более скромное место (Д., IX, 380). Но взглянем на # последние части романа повнимательнее. Вокруг Ипполита здесь завязана — но скрытно! — острая «интрига» романа. И вроде бы различимы в «Идиоте», правда, в шарэ/сированном виде, лексика, образы, интрига «Что делать?» ...
Контрапункт: «Что делать?» — «Идиот» и «Бесы»
В самом деле. В семействе властной наживалы Марьи Алексеевны Розальской из «Что делать?» росла одна будущая нигилистка Верочка. В семействе Епанчиных, где верховодила уже генеральша Лизавета Петровна, нигилисток стало уже три и все ... на А — Аглая, Аделаида, Александра. «Что делать?» венчала главка «Перемена декораций»: в конце 1 части «Идиота» — перед самым началом его драматических сцен — провозглашалось: «Декорация переменяется». Если были порядком запутаны отношения «невест» и «женихов» в «Что делать?» (Верочка, Катя, Лопухов-Бьюмонт, Кирсанов), то в «Идиоте» началась сверхзапутанная тяжба «женихов» и «невест»: князя Мышкина, Рогожина, Гани Иволгина из-за распрекрасной фурии Настасьи Филипповны с ее «фантастической демонической красотой», — при наличии и у князя и у Гани в запасе еще и второй «невесты», прекрасной фурии Аглаи Ивановны («скверный бесенок», назовет ее генеральша).
В «Что делать?» Рахметов почитывал (отвлекаясь от «дел» подпольных) «Замечания о пророчествах Даниила и Апокалипсиса Св. Иоанна». В унисон ему Апокалипсисом займутся в «Идиоте» — сцена на даче — мошенник порядочный, он же «великий философ» некто Лебедев вместе с покидающим мир сей чахоточным бунтарем Ипполитом. На даче же состоится и чтение Ипполитом трактата «Мое необходимое объяснение» с эпиграфом «Apres moi le deluge» — после меня хоть потоп! Засим следовала «жалкая сцена»
194


несостоявшегося самоубийства Ипполита; она, видимо, была противопоставлена и героической смерти Базарова и героически- трагической судьбе Рахметова...
Верочке из «Что делать?» вечно снились «сны» — большей частью таинственно-радостные. Ипполиту же из «Идиота» природа мерещилась в таких отвратных проявлениях, что он возопил: «Нельзя оставаться живым в жизни, которая принимает такие странные, обижающие меня формы». «Дурные сны» одолевали и Мышкина: то «неслыханные общества», то «странные люди», то «убийцы», из коих один обратился ... в женщину!
И, боже правый! Достоевский угнал у Чернышевского даже знаменитую коляску. Превратил ее в «великолепную коляску», заставил разъезжать на ней перед смертью свихнувшуюся Настасью Филипповну сначала с некой спутницей, затем с князем Мышкиным.
«Один алмаз полирует другой»
Случай использования шаржированных идей, образов «Что делать?» в роман «Идиот», будь он подтвержден, стал бы явлением масштабного порядка в истории идейной борьбы в России. Обоснован ли он?
По стенографическим записям Анны Григорьевны Достоевской от 1867 года, письмам Достоевских прослеживаются следующие факты. В середине апреля 1867 года чета Достоевских «на несколько месяцев» (как оказалось на 4 года!) выехала за границу. Занятия четы: диктовка книг и статей писателем, чтение литературы, посещение картинных галерей, музеев, библиотек-чителен; и увы! «рулетка» мужа. Смерть — в трехмесячном возрасте — простудившейся дочки Сонечки. Приобретение — в Швейцарии через Огарева — русской эмигрантской литературы. «Что делать?» Анна Григорьевна не называет, но прямая ссылка на роман (он как раз был переиздан в Веве в 1867 г.) появляется в ПМ 2 к «Идиоту»: МЫСЛЬ ГЛАВНАЯ ПЕРВОГО ОТДЕЛА ВТОРОЙ ЧАСТИ — Князь возвращается, смущенный громадностями новых впечатлений о России, забот, идей, состояния и что делать» (Д., IX, 256 ; выделение и курсив Достоевского. — Авт.).
Думаем, что роман «Что делать?» Чернышевского помог Достоевскому найти нужную акцентировку романа «Идиот». В ПМ1 — муки мученические писателя. Никак не может он очертить ИДИОТА, не Удается найти интригу: «Нехорошо» (запись от 1 ноября 1867 г.). А с 1 марта 1868 года пошли Г1М 2, появляются герои: КНЯЗЬ- ХРИСТОС, НАСТАСЬЯ ФИЛИППОВНА, ИППОЛИТ, ЛЕБЕДЕВ. ГЕНЕРАЛЬША, АГЛАЯ ИВАНОВНА. Писатель на коне — он лю¬
195


бовно обкатывает «сцену двух соперниц», диктует себе: «Об Ипполите сжать и сильно. Сосредоточить на нем всю (!) интригу»; «Evrika с Ганей». «К Рогожину в отчаянии (он зарезал). Позвал князя, Рогожин и князь у трупа (Настасьи Филипповны. — Авт.). Final. Недурно».
Кое-что из ПМ1 перейдет в ПМ2 — проблема отношения к детям и т.п. Но сама таинственность частей II — IV романа, тема «О революции», интриги Ипполита, взбудораженность героев — напоминают о романе Чернышевского. И Ганя, и сестра его Варвара, и Рогожин, и Настасья и Аглая втянуты Ипполитом ...в подпольную деятельность. Она переплетается с деяними прежних вымогателей, соратников Ипполита— Бурдовского, Келлера; со всеми князь наладил отношения. А соперничающие из-за князя Настасья и Аглая тайком общаются (!) между собой, занимаясь «Арифметикой» — не раскольниковской ли?
Тему «О революции» представляла в ПМ 1 некая Ольга Умецкая, 15-летняя девочка. Она четырежды пыталась поджечь свой дом из-за бесчеловечного обращения с ней родителей — помещиков. Персонаж этот, взятый из русской судебной хроники, уверяют комментаторы ПСС Достоевского, отсутствует в последних частях романа. Это не так! В «великолепную коляску» Настасья Филипповна «часто берет» кататься «одну прелестную девочку» и она «хорошо поет» (вспомним о пении «дамы в трауре»!). Но последняя была у Чернышевского «старухою», а прелестной девочке «только что шестнадцать лет» (Д., VIII, 255) . Сие понятно: в 1867 году судили 15-летнюю Умецкую. Последние части романа пишутся в 1868 году и ей как раз 16 лет! Все сходится...
« ... Прямо объяснить истину ...»
Почему же подтекст романа «Идиот», гротескно имитирующего «Что делать?», не замечен «достоевсковедами»? По простой причине: они презирают, не знают «Что делать?». Есть и другая причина.
Отвечая на замечания Страхова, Достоевский признал: «Множество отдельных романов и повестей разом втискиваются у меня в один». Для себя писатель, работавший уже над «Подростком», записал: «Избегнуть ту ошибку в «Идиоте» и «Бесах», что второстепенные происшествия (многие) изображаются в виде недосказанном... вместо того, чтобы прямо объяснить истину» ( Д., XII, 258—259). Вот два-три «недосказанных» места в романе «Идиот».
После одного из визитов князя к Епанчиным к ним же пришел молоденький Коля Иволгин, товарищ Ипполита (вместе с Костей Лебедевым) и принес ежа и топор, купленные у встречного мужика. «Но тут вдруг оказалось, что еж вовсе не их, а принадлежит какому-то
196


мальчику, Петрову, который дал им обоим денег, чтобы купили ему у какого-то четвертого мальчика «Историю» Шлоссера... Они пошли покупать «Историю» Шлоссера, но не утерпели и купили ежа, так что, стало быть, и еж и топор принадлежат тому третьему мальчику, которому они их теперь и несут вместо «Истории» Шлоссера» (Д.,VIII, 423).
В этой аллегории с ежом все ясно: его Аглая пошлет Мышкину в знак с ним разрыва. Но при чем здесь Шлоссер? Не намек ли это на то, что изданный Чернышевским Ф. К. Шлоссер прошел мимо сознания «молодого поколения», жившего в 1861—1863 годах ожиданием «топора»?
Еще пара мест, где появляется историк С.М. Соловьев. В финале романа князь, увидевший в доме Рогожина прирезанную Настасью, в ужасе спрашивает у хозяина: « ... Скажи мне, чем ты ее? Ножом? Тем самым?». Чтобы понять о каком ноже идет речь, надо вернуться на несколько сотен (!) страниц назад, к описанию первого визита князя к Рогожину. У того на столе лежали «две-три книги; одна из них «История» Соловьева, была развернута и заложена отметкой» — ножом. Книгу эту посоветовала прочесть Парфену Рогожину сама Настасья — «наверно нож за мной ожидает», пояснил тот князю. Попытки Мышкина отобрать у Парфена новый садовый нож оканчиваются ничем (Д.,УШ, 505, 172,180).
Так, может быть, историк «западнического» толка Соловьев претил православному почвеннику Достоевскому, и он сделал выросшего из русской «почвы» мужика убийцей европеизированной, взбалмошенной Настасьи, к тому же путавшейся с поджигательницей Умецкой?
А в «Бесах» появляется и АЛоквиль! О последнем писал социолог А. Мигранян: мрачные пророчества Достоевского об оборотной стороне «великих революций», бесовщине, шигалевщине, да и знаменитые откровения Великого Инквизитора из «Братьев Карамазовых» являются в определенной мере художественной интерпретацией идей А. Токвиля, его работ «Старый порядок pi революция», «О демократии в Америке»241. Мы бы углубили этот вывод, В основе построений Достоевского лежит более солидный исторический фундамент, (которого вообще нет у современных «достоевсковедов»): Т.Карлейль, Ф.Шлоссер, Н.Черны- шевский, И. Тэн, С.Соловьев, А.Токвиль, и, очень возможно, А.Ради- Щев. Без знания их не понятны ни откровения Шигалева («Выходя из безграничной свободы, я заключаю безграничным деспотизмом»), ни откровения Великого Инквизитора (народ будет счастлив, именно превратившись в послушное Антихристу стадо)...
их См. «Европа + Америка» 1991, № 1.
197


Непонятая дилогия Достоевского
Связь «Идиота» с «Что делать?» не лежит на поверхности. Связь «Бесов» с «Что делать?» прокламирована писателем открыто. Так, в историографии «Бесов» читаем: «Несколько раз в «Бесах» по разным поводам упоминается роман «Что делать?»: отношения супругов Виргинских пародируют программные ситуации этого романа; либерал 1840-х годов Степан Трофимович специально изучает «Что делать?» для того, чтобы понять дух нигилизма, и, соглашаясь с основной идеей автора ... негодует на форму выражения; новейшие нигилисты относят утопии романа к разряду сказок и благодушных мечтаний, время которых прошло» (Д., XII, 215).
Думается, это краткое упоминание упрощает сюжет «Бесов». Рисуя противоположность «двух поколений» — оторванных от почвы «западников» и поправших их идеалы «нигилистов», — Достоевский ставит грандиозную проблему искажения гуманной идеи, «попавшей на улицу», измаранной «в грязи», проблему перевода идеологии освободительной борьбы из теории в дело. Промежуточное звено — роман «Что делать?», форма которого возмущает Верховенского-старшего и к которому наплевательски относится его сынок.
«Если мы захотим понять, почему этот перевод не был адекватным, — писали авторы книги «Чернышевский или Нечаев?», — мы должны будем принять во внимание одну из важнейших особенностей движения общественной мысли, заключающуюся в несовпадении двух различных форм существования одной и той же идеологии, — то, как она разрабатывается вождями и теоретиками движения и как она понимается массой их последователей, еще не вполне созревших для понимания высказанных идей в их подлинном и полном смысле»242.
Этот тезис можно дополнить, опираясь на ПМ Достоевского к «Бесам». Оказывается и писатель имел самое смутное представление о подлиной позиции Чернышевского. Чернышевский подчеркивал, что революции вызываются «событиями». На первый взгляд автор «Бесов» улавливал эту зависимость с тем, чтобы тут же изобразить ее в виде ультралевого «ВЗГЛЯДА НЕЧАЕВА НА ХОД ВНУТРЕН- НЕЙ ПОЛИТИКИ»: «Все эти реформы нынешнего царствования произвели лишь то, что и надо произвести — волнения ... разрушение для разрушения, а там что угодно ... Мне нет дела, что потом выйдет: главное, чтоб существующее было потрясено, расшатано и лопнуло» (Д., XI, 262, 273, 279). Но что общего с этим бунтарским анархизмом имел Чернышевский?
ш Володин А.И., Карякин Ю.Ф. Плимак Е.Г. Чернышевский или Нечаев? М., 1976, с.224 (курсив наш. — Авт.).
198


Далее, Чернышевский развивал и в публицистике и в романе «Что делать?» идею цикличности революций : не раз и не два «новых людей» будут сгонять со «сцены», но при этом с каждым разом будет все «лучше» — и так до их победы. В ПМ Достоевского к «Бесам» мы замечаем следы раздумий как раз над этим тезисом, но куда они ведут! Верховенский-сын провозглашает: «Пусть; но уж то хорошо, что один мир погибнет. Настанет другой, хоть и с ошибками, устроенный народом, но уж наверно капельку получше. Когда увидят ошибки, мы или последователи наши опять его ниспровергнем, и так далее до тех пор, пока примется наша программа целиком. Но уже и при первом опыте ... принят будет принцип топора и революции» (Д., XI, 104).
Спросим: где у Чернышевского в «Что делать?» провозглашен «принцип топора»?
, Характерный факт! Познакомившись с материалами нечаевского процесса, Достоевский заставил Петра Верховенского заняться саморазоблачением : «Я ведь мошенник, а не социалист, ха-ха!» (Д., X, 324). Но ведь этого важнейшего момента читатель романа в XIX веке не заметил!
«Красота-загадка»
В то время как Сараскина не видит связи «Бесов» с «Идиотом», 10. Карякин уже во Введении к своей книге утверждает дилогичность — в главном! — обоих произведений. Но что за анализ перед нами! Карякин нанизывает один за другим обрывки цитат: «Некрасивость убьет» (из «Бесов» — 1870—1873»); «Красота спасет мир» (из «Идиота — 1867—1868).
Стоп! Во-первых сбита — концепции Карякина ради — хронология. «Бесы» написаны все же не до, а после «Идиота». Но главное, обе цитатки ни в малейшей степени не отражают диалектики борьбы красоты с некрасивостью в романах! Здесь сталкиваются постулаты «красота-загадка», «я нигилист, но люблю красоту», «красота-сила», «что мне во всей этой красоте» и т.д. «Фантастическая, демоническая» (то есть бесовская!) красота присуща Настасье Филипповне, а про «бесенка» Аглаю сообщается: «бесспорная красавица»! Про Ставро- гина сказано: «писаный красавец; а в то же время как будто и отвратителен» и проч. Кстати, «Идиот» и «Бесы» в смысле исхода борьбы красоты с некрасивостью кончаются одинаково: в финале «Идиота» князя Мышкина отправляют обратно в психиатрическую лечебницу
199


Шнейдера, в финале «Бесов» умирает защитник красоты Степан Трофимович! «Некрасивость» побеждает в обоих случаях!
«Что же спасет мир? Красота», — продолжает цитировать Достоевского Карякин. А что мы видим в записи самого Достоевского от 7/8 августа 1874 года? ОН — атеист и коммунист — говорит: «Что же спасет мир? — Красота. — Но всегда с насмешкой» (Д., XVI, 43). Критика сомнительного тезиса оппонентом писателя ... превращена в его защиту!
«Литература красоты одна лишь спасет». Это Карякин цитирует великого писателя. А вот что доказывает тот в данном месте. От Сервантеса, Шекспира, Льва Толстого ушла или уходит вся современная литература! «Романы дела, к сожалению, не удались»; затем «Неправда — правдой». «Проклятые вопросы. А потому не может быть литературы (!)». Даже литераторы, еще верующие в «вековечный порядок» сами «шатающиеся — да, шатание это не временное, не одно русское». «Шекспир еще при Христе, тогда разрешалось. Теперь неразрешимо и вновь выступило» и т.д. (Д., XXIV, 167). Поразительно, в какую банальность превратилась у Карякина грандиозная проблема — ухода литературы от Христа! Да и вообще Христом, надо сказать, Карякин в своей книге почти не занимается. Где у Карякина основная мысль писателя: «Идеал дал Христос»?
«Эстетическое начало, — записано в ПМ к «Бесам», — зависит от религии. Религия от себя самой, откровения и непосредственного вмешательства Бога. Тайна Христова». И еще определение: «Дух святый есть непосредственное понимание красоты, пророческое со- знавание гармонии, а стало быть неуклонное стремление к ней» (Д., XI,.152,154). Как получилось, что эти тексты неведомы исследователю?
А в ПМ 2 к «Идиоту» писатель сделал важнейшее уточнение: «Два образчика красоты» (Д., IX, 222). Первый образчик, как показывает изучение текста «Идиота», «Бесов», — красота нравственная, связанная с заповедями Христа, его Голгофой. Ее воплощением в этом земном мире являются князь-Христос — в «Идиоте» и Хромоножка — в «Бесах». Второй образчик — красота телесная, как-то загадочно обращающаяся у людей, лишенных «добра», связи с «христианством», в красоту демоническую, смертоносную (Настасья и Аглая — в «Идиоте», Ставрогин— в «Бесах»). И, пожалуй, самое главное: красота нравственная не выдерживает на земле единоборства с «красотой демонической», тем более — с «некрасивостью», недаром же гибнут милые сердцу автора герои в обоих романах ...И вот что еще оказывается: надежда на Христа не была у Достоевского твердой...
200


«Да от этой картины у иного вера может пропасть!»
Перечислив — в каком-то пожарном порядке — ряд сюжетов в эпилоге своей книги, Карякин мимоходом упоминает важнейший диалог князя Мышкина и Рогожина:
«О картине Ганса Гольбейна напомню из «Идиота» (копия ее висит у Рогожина: куплена за два целковых):
— А на эту картину я люблю смотреть, — пробормотал, помолчав, Рогожин...
На эту картину! — вскричал вдруг князь, под впечатлением внезапной мысли, — на эту картину! Да от этой картины у иного еще вера может пропасть!
Пропадет и то, неожиданно подтвердил вдруг Рогожин»24'*.
В силу каких-то причин Карякин, как видим, вообще не объяснил, что именно за картина висела у Рогожина, что за «внезапная мысль» осенила князя. А ведь все это требует анализа и его, кстати, дает искусствовед Е. Марченко в статье «Странная картина» Ганса Гольбейна младшего в романе Ф.М. Достоевского «Идиот»243  244. Несколько дополним его статью.
В «Дневнике Анны Григорьевны Достоевской» (М.,1923, с.366) мы находим все данные насчет того, что было на этой картине с Иисусом Христом нарисовано. Обыкновенно Христа изображают после смерти с лицом, искаженным страданием, но вовсе не измученным и истерзанным, как было на Голгофе. Ганс Гольбейн младший же, напротив, представил его израненным, распухшим, посиневшим, с остекленевшим взглядом, начавшим «предаваться гниению», словом, «мертвецом без всякого ореола божественности». От картины веяло такой безнадежностью, что Анне Григорьевне в Базеле хотелось из галереи бежать, но вот Федор Михайлович не мог оторваться от картины!
Эта тленность Христа — мы пересказываем уже роман «Идиот» — и разбила все надежды и верования на Воскресение Христово, саму связь через него с миром Божественным. Перед людьми разверзлось «небытие»...
Атеист Ипполит, видевший «копию» Рогожина делает страшное заключение: «...Тут одна природа, и воистину таков и должен быть труп человека, кто бы им ни был, после таких мук... Природа мерещиться при взгляде на эту картину в виде какого-то огромного, неумолимого и немого зверя или, гораздо вернее сказать, хоть и странно, — в виде какой-нибудь громадной машины новейшего устройства,
243 Карякин Ю. Указ.соч., с. 645.
ш См.: Стиль, образ, время. М. 1991.
201


которая бессмысленно захватила, раздробила и поглотила в себя, глухо и бесчувственно, великое и бесценное существо» (то есть Христа. — Авт.) — такое существо, которое и создавалось-то, «может быть, единственно для одного только появления этого существа!» (Д., VIII, 339).
Почти не разъяснив Явление Христа героям романа, Карякин умалчивает и о «фантастических страницах» в ПМ к «Бесам», а ведь писатель не зря же именовал себя «фантастическим реалистом»!
Гигантский вопрос ставит Достоевский: в чем человеческое «счастье»? Тот же вопрос, что и Чернышевский в «Что делать?». И отвечает: вопрос не решен «цивилизацией». А если к тому же отнять у людей спасение через Христа, через его заповеди, если Евангелие всего лишь сказка ума и чувств, то останется людям медленная агония ... с уничтожением нарастающего числа младенцев, по Мальтусу. И, дабы не растягивать агонию, пусть уж «вселенский» поджог Нечаева будет и ультиматум атеистам поставлен: «или вера, или жечь» (Д., XI, 182,193)!
Пристально перечитывая в 1867-1868 годах когда-то нашумевший роман «Что делать?», Достоевский был, видимо, потрясен и взбудоражен содержанием книги. Безусловно, не о «Степане Трофимовиче», а о себе писал он в «Бесах»: «Он бросал иногда ее (книгу. — Авт.) в отчаянии и, вскочив с места, шагал по комнате почти в исступлении» (Д., X, 238). Так, в муках и рождался замысел: дать в противоположность Чернышевскому свое истолкование проблем «счастья», «новых людей», «красоты». Результатом и стали оба романа.
В.Твардовская в своем исследовании о Достоевском не отмечает совпадения двух дат: окончания работы Достоевского над дилогией и появления в 1873 году заявления Достоевского о Чернышевском: «Можно очень уважать человека, расходясь с ним в мнениях радикально». Но Твардовская смотрит в корень дела, когда отмечает явную недоработку нашего литературоведения: «Как ни странно, но в литературе ни о Чернышевском, ни о Достоевском я не встречала упоминания, что первый и единственный раз это сделал (сказал доброе слово о ссыльном писателе. — Авт.) великий русский писатель, непримиримый противник идеолога революционной демократии»2*’. Только вот вопрос: не совпадал ли идеал Достоевского с идеалом Чернышевского? В 1877 году Достоевский напишет «Сон смешного человечка», не в унисон ли «Четвертому сну Веры Павловны»?  245245 Твардовская В.А. Достоевский в общественной жизни России (1861—1881). М.1990, с. 44,52.
202


«Неуслышанная книга»
Научное и художественное познание — два взаимосвязанных способа постижения действительности. Свои «тенденциозные» романы Достоевский основывал на изучении исторических трудов. Те прозрения, которые присущи этим романам — «бесовство» обойдется миру в «сто», а то и в «двести миллионов» голов, народ будет обращен в «послушное стадо», повсюду будут насаждаться поравнение в «рабстве», «доносы», «шпионство» и проч., — могут поражать только людей, полностью глухих к истории. Так, якобинство, затем бонапартизм с его непрерывными войнами стоили Франции и Европе миллионов голов...
Нам уже приходилось характеризовать сталинщину как тысячекратно воспроизведенную нечаевщину. И это соответствует правде истории. Но в то же время исторический процесс альтернативен и неповторим. Уже на своих начальных фазах Французская революция Робеспьера и Бонапарта «отступила» от образца Американской революции Вашингтона и Джефферсона. В России Чернышевский, Герцен, Писарев, Лавров противостояли Нечаеву. Ленинский «военный коммунизм» не был тождествен нэпу. А сталинщина не имеет ничего общего с марксизмом. Подвести все революционные процессы под категорию «бесовства», а всех революционеров уподобить Петруше Верховенскому не удалось даже Достоевскому. Еще менее способны сделать это его эпигоны ...
«Неуслышанная книга», — напомнила в своем труде В. Твардовская мало известное (но справедливое!) определение «Бесов»24*’. И сам же Ю.Карякин писал о «трагедии гения», чей роман десятилетиями «пытались присвоить, «утилизировать» силы правые и отвергли силы левые»24'.
Корень трагедии обнажается просто: в отличие от «Что делать?» Чернышевского, нашедшего горячий отклик у молодежи, «Бесы» Достоевского вообще не отвечали на вопрос, а что делать с социальной несправедливостью, с азиатско-деспотической властью в России? А теория малых дел, которую отстаивал Достоевский (своим христианским примером — перевоспитаем ближних своих), отказала уже в «Идиоте». И лишь Салтыков-Щедрин отметил, что автор проповедью высочайшей нравственности заглянул на века вперед ...
В истории освободительной борьбы в России «Бесы» так и остались оружием консерваторов, деканденствующей интеллигенции, писателей, не принявших революции. (Ныне роман используют перевертыши всякого рода.) Передовая общественность России не учла и
Там же, с.123.
ш Карякин Ю. Указ. соч. с.221—222
203


того, что Достоевский уже после Нечаевского процесса раскрыл потайной механизм влияния Нечаевых:, это «мошенники очень хитрые и изучившие великодушную сторону души человеческой, чаще всего юной души, чтоб играть на ней как на музыкальном инструменте» (Дм XXI, 129). Как жаль, что эта формула не была воплощена в романе «Бесы» — судьба произведения сложилась бы иначе... А теперь вернемся на некоторое время к Чернышевскому.
«Громадная машина новейшего устройства»
В то время когда Достоевский создавал свои проникнутые моральным максимализмом и вместе с тем компромиссные романы «Идиот», «Бесы», Чернышевский-ссыльный писал роман «Пролог» — о вечной победе «плутов» в истории реформ и революций — и создал так называемые восточные сказания — дилогию «Кормило Кормчему» и «Знамение на кровле». В них он буквально заглянул в наши дни ...
Некий Пожиратель книг, одолевший не одни только книги Иоанновы «за семью печатями» (Чернышевский, впрочем, оперирует не цифрой 7, а 77), придумал для блага людей машину Эвергет. А далее ... «И возьмут чертеж Эвергет и спрячут от всех. И начнут делать три бомбы, каждая в сто миллионов пудов» — «вес Сиона» (один из библейских холмов в Иерусалиме. — Авт.). И сделают «машину Сейсмот Хайдергет», «машину с катапультою», «сильное оружие». Разорятся дотла изготовители бомб — но «горе стране той, на которую та бомба!». «И будут трепетать народы!». Первая бомба разнесет Кавказ, где происходит действие, вторая — Турцию, третья — Австрию. Для России же изготовят особые, четвертую, пятую бомбы — «втрое больше тех», ибо велика Россия- матушка. И состоится истребление Москвы и Петербурга, и будут вокруг них «пустыни в развалинах без живых людей». «И пока не будет правды между людьми, не поможет людям ничто» (Ч., XVI, 338-344, 346, 349, 354, 355 и др.).
«История — борьба, ...в борьбе нежность неуместна», — писал Чернышевский в «Прологе». Но писатель, принимавший бесчеловечную реальность такой, какова она есть, все же настаивал в романе на предпочтительности цивилизованных форм борьбы: «Чем ровнее и спокойнее ход улучшений, тем лучше» (Ч., XIII, 197, 244).
Достоевский, естественно, ничего не ведал об этих сибирских писаниях Чернышевского. Но кто и что мешает нашим литературоведам, нашим историкам, хоть иногда почитывать их? Да и в писаниях Достоевского — без знания Чернышевского, — вряд ли можно толком разобраться...
204


Очерк четырнадцатый
«Хождение в народ», оно же хождение по тюрьмам
В начале 70-х гг. XIX века заметным фактором общественной жизни России становится «действенное народничество», особенно прославившееся такой своеобразной акцией как «хождение в народ» в 1874—1875 годы. Полный крах этого «хождения» и преследования властей заставляют когорту наиболее решительных революционеров броситься в другую крайность — индивидуальный террор «Народной воли» 1879—1881 годов.
Обе эти акции показали, что народные революции не вызываются по воле революционеров, несмотря на их воинственный настрой — его народоволец Желябов выразит так: «История движется ужасно тихо. Надо ее подталкивать»...
, Подталкивала Россию пока совсем другая сила — капитализм с его специфическими особенностями и противоречиями. Вскоре социал- демократы скажут — «подталкивать» историю можно только опираясь на объективные предпосылки, созданные самой действительностью... Но и сами победившие в 1917 году большевики не совладают с историей...
От «реализма» шестидесятников к «субъективизму» семидесятников
Бесспорно, что «действенное народничество» возникло как продолжение исканий 60-х годов. Герцен, Чернышевский, Добролюбов, Писарев воспитали в принципах социализма целое поколение последователей. Социализм вроде бы открывал радикальному сознанию искомую перспективу. Но до 70-х годов XIX века он был скорее фактом общественной мысли, чем фактом практической деятельности. Чтобы стать фактором общественной борьбы, социализм должен был быть сформулирован как практический нравственный принципу как формула непосредственного действия передовой интеллигенции.
Первой ласточкой, повернувшей мысль к практическим задачам, стали опубликованные в 1868—1869 годах в журнале «Неделя» П.Л.Лавровым под псевдонимом «Миртов» популярные социологические этюды — «Исторические письма» (вышли отдельной книгой в 1870 г.). В них он призвал передового читателя выработать из себя «критически мыслящую личность», двигающую вперед прогресс, помогающую «воплотить идеалы истины и справедливости в человеческие
205


отношения»2™. Лозунг эпохи был найден; вслед за П.Л.Лавровым последовали идеологи «действенного народничества» В.В.Берви-Фле- ровский, Н.К.Михайловский, М.А.Бакунин, П.Н.Ткачев.
Радикальные идеи падали в России на достаточно взрыхленную почву. Массовое недовольство общественности в конце 60-х — начале 70-х годов вызвали попытки правительства насадить антидемократический режим в высших учебных заведениях. Примерно в это же время до молодежи и вообще до широкого читателя стали доходить сведения о бедственном положении крестьянства в послереформенной России ( эти бедствия усилил голод 1868 и 1873—74 гг.). Снова встал вопрос: как и чем помочь народу?
Социологи-субъективисты — П.Л.Лавров, В.В.Берви-Флеровский, М.А.Бакунин, П.Н.Ткачев, П.А.Кропоткин, Н.К.Михайловский, — продолжив социалистические традиции своих предшественников 40— 60-х годов, вместе с тем перевели их в практическую плоскость. Социалистическая революция (ее называли в среде народников «социальная революция») выступила благодаря проповеди идеологов как личная задача индивида, за выполнение которой он сам ответственен, которую он должен осознать и принять в качестве внутреннего долга. Такая резкая переориентация на целеполагающую деятельность человека как предпосылку преобразования гнетущей его действительности была шагом вперед в развитии российского освободительного движения, — и она же сопровождалась пропагандой волюнтаристских, субъективистских идей. Предполагалось, что индивид, поскольку он становится носителем нравственного принципа и идеи «служения народу», способен с шансом на успех противопоставить свою волю силе внешних обстоятельств. Если одна из основных методологических заповедей Чернышевского гласила: «Русская история понятна только в связи с всеобщею, объясняется ею и представляет только видоизменение тех же самых сил и явлений, о каких рассказывается во всеобщей истории» (Ч., VII, 268), то идеологи «действенного народничества» 70-х годов вновь поставили во главу угла все ту же герценовскую «самобытность» путей русской истории.
Почвой для их иллюзии относительно того, что только-только вступающее на путь капитализма российское общество сможет свернуть с обозначившегося пути и «избежать» пороков, противоречий и изъянов капитализма, было сохранёиие в структуре ее социальных порядков спасительной «крестьянской общины».
Важным, хотя и не до конца проясненным в нашей литературе моментом было рождение в среде молодежи в середине 70-х годов хили-
218 См. Лавров П.Л. Философия и социология. Избранные произведения в 2-х гг. Т.2, М., 1965, с.5-295.
206


астических надежд и эмоций — идеи «народопоклонства», которая в сущности вполне соответствовала концепции «субъективной философии» идеологов народничества.
«Субъективная философия» исходила из желательного для революционеров развития России в социалистическом направлении, полностью игнорируя при этом объективный (буржуазный) характер экономической эволюции страны. Даже заметив в середине 70-х годов рождение новых классовых буржуазных отношений, идеологи народничества продолжали твердить об изменении — чисто волюнтаристским путем — «неугодного» им характера эволюции страны. Их философия создавала преувеличенное представление о роли и возможностях интеллигенции, ведомой чувством «неоплатного долга» перед народом.
Отметим и такой факт в истории российского освободительного движения. Подметив в начале 70-х годов стремление российской молодежи к сближению с народом, идеологи народничества еще в преддверии начавшегося в 1874 году «хождения в народ» начали активно разрабатывать вопросы тактики. Главную роль здесь сыграли дошедшие до молодежи «Прибавление А» к книге Бакунина «Государственность и анархия» (цюрихское издание от 1873 г.), отчасти статьи П.Л.Лаврова в журнале «Вперед» (того же 1873 г.), в меньшей степени статьи П.Н.Ткачева в журнале «Набат» (1875—1876 гг.). Сохраняя общую для всех народническую основу (вера в самобытный путь развития России, опора на крестьянскую революцию, использование в качестве основной ячейки будущего социализма крестьянской общины), эклектически сочетая эту основу с элементами марксовой теории, идеологи народничества предлагали «семидесятникам» различные варианты действий.
Тактическая платформа М.А.Бакунина вытекала из его анархической доктрины, дополненной его собственным нетерпением. Назревавшую в России «социальную революцию» Бакунин сводил к «всеобщему разрушению» и установлению строя «анархии», ликвидирующему главное историческое «зло» — государство, заменяющему его союзом свободных общин, их вольной федерацией, возникающей «не по указаниям какой-либо ученой теории, а вследствие совсем естественного развития всякого рода потребностей, проявляемых самой жизнью»249. Революционеры не должны учить народ, «народ сам и лучше нас знает, что ему надо», полагал Бакунин, народ потенциально всегда «готов к бунту» и ждет лишь «толчка» со стороны революционеров250. Платформа Бакунина строилась на своеобразном иезуитском
249 Революционное народничество семидесятых годов XIX века. Сб. документов и материалов, В 2-х тт. T.I, М.,1964, с.39.
250 Бакунин М.А. (Сборник) . СПб., 1906, с.238 и др.
207


принципе: чем хуже положение народных масс, тем более они подготовлены к уничтожению эксплуататорского строя. Бакунин надеялся даже на «разбойный элемент», на бунты типа российских бунтов XVII—XVIII веков: «Вот почему разбой (!) составляет важное историческое явление в России — первые бунтовщики, первые революционеры в России, Пугачев и Стенька Разин, были разбойниками»251.
В Европе внутри Первого Интернационала анархист Бакунин вел яростную борьбу с марксизмом и тормозил рост политического сознания пролетариата. В России переделанный на «русский лад» бакунизм (как характеризовал его Плеханов252) играл несколько иную роль: антигосударственная проповедь Бакунина воспринималась молодежью как призыв к свержению самодержавия и к «социалистическому перевороту». Стоит наладить, полагал Бакунин, «живую бунтовскую связь между разъединенными общинами» (правда, такие отрицательные черты общин, как их разъединенность, патриархальность, поглощение лица миром, вера в царя и бога, Бакунин все же признавал), стоит слить «пока еще разрозненные мужицкие взрывы» в общую народную революцию, и идея анархистского социализма будет сама воплощена в жизнь253.
Лавров, уповая на ту же «социальную революцию», выдвинул вроде бы разумный лозунг: «перестройка русского общества должна быть совершена не только с ц е л ь ю народного блага, не только для народа, но и посредством народа». Вместе с тем, полагал он, «рабочий люд» России (для него как и для других идеологов народничества не существовало разницы между городским пролетарием и деревенским бедняком) «не готов» к немедленной революции. «Лишь тогда, — писал Лавров, — когда течение исторических событий укажет само минуту переворота и готовность к нему народа русского, можно считать себя вправе призвать народ к осуществлению этого переворота»254. Идея тщательной подготовки революции, внесения теоретического знания в политику не отменяли, вместе с тем, субъективистских установок Лаврова.
С резкой критикой анархистской платформы Бакунина и пропагандистской платформы Лаврова выступил уже в середине 70-х годов бланкист Ткачев. Наблюдение за эволюцией России заставило его открыто признать факт капиталистического характера этой эволюции. Огонь экономического прогресса, предупреждал Ткачев, уже коснулся «коренных основ нашей жизни», уничтожается сам «принцип общины», этот «краеугольный камень» будущего общественного строя России,
251 Революционное народничество семидесятых годов XIX века. T.I, с.49.
252 Плеханов Г.В. Сочинения. ТЛИ. Л., 1926, с.139.
233 Революционное народничество семидесятых годов XIX века. T.I, с.38—55; Бакунин М.А. (Сборник), с.241.
ы Революционное народничество семидесятых годов XIX века, т.1,с.10,29.
208


нарождаются «формы буржуазной жизни». Но Ткачев призывал исходить не из факта рождения этих новых «форм», а жаждал как можно скорее прервать идущий в стране процесс ее обуржуазивания — путем революции. Собственное нетерпение Ткачев навязывал самой жизни: «Вот почему мы не можем ждать». А дальше начиналась бланкистская ложная утопия: революцию делает не «большинство» народа, а «меньшинство» — организованная когорта революционеров, которая просто-напросто доводит глухое и постоянно присущее народу чувство недовольства до взрыва. Но народ, продолжал излагать свою платформу Ткачев, может поддержать революционеров на этапе активного уничтожения старых порядков, на этапе же созидания новых форм жизни эта поддержка, по всей видимости, прекратится. Отсюда главное — необходимость «захвата власти» во имя «прочных и радикальных изменений». «Только обладая властью, — твердил Ткачев, — меньшинство может заставить большинство... которое не доросло еще до понимания необходимости революции и не уяснило себе ее цели и задачи, — заставить это большинство перестраивать свою жизнь сообразно с его истинными потребностями, сообразно с идеалом наилучшего и наисправедливейшего общежития»255.
Обращение к политике на первый взгляд выгодно отличало Ткачева от Бакунина. Но сама революционная «политика» понималась донельзя легковесно и примитивно (легкость свержения самодержавия, якобы не имеющего «никаких корней» в российской действительности; форсирование революции при сведении ее в сущности к заговору); сама же концепция принудительного «осчастливливания» народа после победы революции оборачивалась диктаторством кучки «всезнающих» революционеров. «Нам незачем коленопреклоняться перед народом... — рубил Ткачев, — напротив,чем строже мы будем относиться к нему... тем более мы докажем ему свою любовь»256.
Откуда эта логика? Чем навеян этот синтез любви и палки? Думается, во многом всей атмосферой тогдашней России, с ее духом приказа свыше, всеобщего послушания, сыска и слежки, полицейского произвола. Кстати, Герцен подметил в среде революционеров «свой национальный, так сказать, аракчеевский элемент, беспощадный, страстно сухой и охотно палачествующий» (Г., X, 320).
Тактические платформы, вырабатывающиеся за рубежом, в конце 60-х начале 70-х годов в той или иной форме достигали России, входили в актив революционного сознания молодежи. Все эти платформы и построения, будучи дополнены и собственными тактическими построениями вроде записки П.А.Кропоткина «Должны ли мы заняться рассмотрением
255 Ткачев П.Н. Сочинения в 2-х тт. Т. II, М.,1976, с.23,147 и др.
256 Ткачев П.Н. Избр.соч. Т. Ill, М., 1933, с.252-253,263,265,267-268 и др.
209


идеала будущего строя?», служившей программой действий общества «чайковцев»257, в самых причудливых сочетаниях и пропорциях, в своеобразной смеси с проникающими в Россию марксистскими идеями образовывали пласт обыденного революционного сознания, не во всем адекватный пласту сознания учителей народничества.
Подготовка массового «хождения в народ»
Конец 60-х — начало 70-х годов отмечены в России нарастающим по своим масштабам «кучкованием» молодежи. Сначала это были общие классы, библиотеки и кухмистерские, затем — кружки самообразования и научно-просветительские общества, студенческие коммуны, которые «служили очень сильным средством для развития общинных склонностей в молодежи и были чем-то вроде школ практического социализма»258. Наконец, формируются кружки, которые приступают к реализации идеи пропаганды социализма в народе — изданию и распространению революционной литературы, активной вербовке сторонников, реализации вызревшей в среде молодежи идеи «хождения в народ». Так, планы изучения «крестьянских мнений» возникли в 1869 году в кружке М.А.Натансона. Г.А.Лопатин и Ф.В.Волховский замысливают «Рублевое общество», союз «странствующих учителей». В 1870 году в Олонецкой губернии вели пропаганду среди крестьян
С.В.Зосимский, В.В.Рейнгардт, Л.Б.Гольденберг, В.П.Ружевский. В
1873 году, так сказать, примерочное «хождение в народ» осуществили члены кружка А.В.Долгушина (Л.А. Дмоховский, Н.А.Плотников, И.И.Папин, Д.И.Гамов, В.Васильев и др.). К числу ранних «хож- денцев» принадлежали «чайковцы» С.Л. Перовская, С.М.Кравчин- ский и Д.М. Рогачев.
Таким образом, поход 1874 года был подготовлен предшествовавшими попытками. Однако он означал резкий скачок — как по массовости движения и его радикальной направленности, так и по последствиям случившегося. Конечно, среди участников развернувшегося весной и летом
1874 г. массового «хождения в народ» были и люди в общем-то случайные, которые «увлеклись новизной дела или желанием порисоваться»25 • И вместе с тем, отмечает современник, «видно было, что народилось что- то важное, серьезное»260.
257 Революционное народничество семидесятых годов XIX века, т.1, с.55—118.
258 Там же, с.208.
259 Лсвенталь Н. Накануне «хождения в парод». М., 1927, с.10.
260 Фроленко М.Ф. Записки семидесятника. М., 1927, с.47.
210


В 1874 году прогрессивно настроенная молодежь двинулась «в народ». Изучив какое-нибудь ремесло, переодевшись в крестьянское платье, вооружившись пропагандистской литературой, молодые борцы уходили в деревню, пытаясь пробудить в крестьянстве дух сопротивления, поднять его на восстание против царя, внушить ему социалистический идеал. Над движением в общем и целом довлела бакунистская идея о том, что осуществить «социальную революцию» легко и просто, причем в ближайшее время. Хожденцам в «народ» был присущ и элемент своеобразного миссионерства, хилиастических надежд и эмоций, продававший всему движению характер «крестового похода» в деревню.
В начале 1980-х годов некоторые исследователи (Ф.Кузнецов, В.Хорос) обратили внимание на массу игнорируемых нашими историками свидетельств религиозного настроя многих участников «действенного народничества», глубокого почитания ими Евангелия и заветов Христа (и как стимула собственных действий и как средства воздействия на крестьянскую массу), черт подвижничества и аскетизма.
И все же мы не стали бы ставить вопрос о «действенном народничестве» как разновидности некоего «евангелического социализма», родственного гуситскому движению XV века или христианско-социалистическому сектантству сен-симонистов XIX века. Многочисленным свидетельствам глубокого воздействия Евангелия на семидесятников можно противопоставить не менее многочисленные свидетельства влияния на них романа «Что делать?» Н.Г.Чернышевского, «Исторических писем» П.Л. Лаврова, атеистических произведений Д.И.Писарева, сочинений Бюхнера и Мо- лешотта и т.д.261. Скорее мы бы приняли точку зрения Е.Б.Рашковского, трактующего народничество как скрытую за секуляристской оболочкой особую разновидность религиозного по своему типу сознания, проявляющегося не столько в теологических верованиях, сколько в благоговейно мифологизирующих представлениях о «народе»262.
«Разделяющая стена между нашим братом и народом»
«Народопоклонство» семидесятников было вызвано рядом причин. Дело не только в том, что крестьянство образовывало наиболее много-
2Ы Атеистические идеи народничества. М.,1989; Итеиберг Б.С. Движение революционного народничества. М, 1965.
202 Рашковский Е.Б. Об одной из социально-психологических предпосылок институционализма в развивающихся странах (еще раз о проблеме «популизма» в странах третьего мира). Общество, элита и бюрократия в развивающихся странах Востока. Кн.1, М., 1974, с.68-70.
211


численный и вместе с тем угнетаемый класс российского общества, или что оно воспринималось в «духе социализма», как хранитель «традиционно-общинных», «небуржуазных» институтов и идеалов263. Стержнем всего народнического восприятия крестьянства являлись аксиологические и этические представления, подчинявшие себе все другие аспекты утопического сознания. Вера в народ исходила, другими словами, не столько из объективных качеств и нужд самого крестьянства (хотя практика вынудила постепенно народников пойти к осознанию этих социальных нужд), сколько из внутреннего нравственного стремления интеллигента-разночинца найти опору своей жизнедеятельности. «Народ» играл роль того «икса», при подстановке которого в «алгебраические формулы» народнического миропонимания, все оно обретало внешнюю стройность и законченность. Именно в понятии «народ» сконцентрировалось все, что искала народническая интеллигенция: потребность в нравственном очищении, в растворении личного в надличном, в служении ближнему, с одной стороны, и глубокая вера в торжество социальной справедливости, начал «общинного» социализма— с другой. Такое личностно-психологическое настроение и поклонение было, естественно, обращено не к реальному, историческому, а к воображаемому народу, который к тому же обожествлялся. Наверное, можно согласиться с бывшим народником Н.А.Морозовым, который писал о «хожденцах в народ»: «Не чувствуя за собой достаточно сил, они обратились за помощью к простому народу... и сделали из крестьянина себе бога»264. Сравнивая концепции начала 70-х годов с предупреждениями насчет идеализации народа, сделанными Чернышевским в 60—70-е годы, мы можем понять, какой невосполнимый урон наносило российскому революционному движению жандармское «изъятие» из его рядов выдающихся мыслителей-революционеров, способных «подправить» неискушенную молодежь.
Надо ли говорить, что сконструированный и обоготворенный народническим сознанием «народ» не откликнулся на обращенные к нему проповеди и призывы? Когда разговор шел о малоземелье, о податях, замечал О.В.Аптекман, народник попадал в точку. «Но стоило только ... пропагандисту перейти на почву социализма, как все совершенно изменялось ... слушали как обыкновенно занятную сказку: не любо — не слушай, а врать не мешай»265.
Не оправдались надежды семидесятников и на общинный эгалитаризм деревни — они увидели, что «хотя идея общего передела зем-
2<а См. Кобытов П.С., Козлов В.А., Литвак Б.Г. Русское крестьянство. Этапы духовного освобождения. М., 1988.
ш Морозов Н.А. Повести моей жизни. Т. I, М., 1965, с.74,75.
205 Цит.по кп.: Богучарский В. Активное народничество семидесятых годов. М., 1912, с.197.
212


ли очень широко распространена в народной массе, но живет она в ней приблизительно так, как у евреев вера в пришествие мессии ... Мессия придет, но когда — никому знать не дано» — скорее всего это будет царская акция, как в эпоху реформы 1861-го года.206. Современные исследователи справедливо отмечают, что сохранение после 1861-го года общины с «круговой порукой» задерживало развитие «свободной индивидуальности» работника, консервировало фео- дально-полуазиатские формы порабощения крестьянина267  *. Как писал один из современников тех событий, «народ, века живший вне всякой политической жизни и шедший пассивно на буксире за бюрократией, отвык рассчитывать на самого себя и все надежды возлагал на царя, который освободит его от гнета и осуществит его pia desirata (благие намерения —лат.)»2Ш.
Отчуждению народников от народа способствовал и их неумелый маскарад — что мог ждать крестьянин от людей, которые никогда не занимались физическим трудом, не знали трудностей крестьянской жизни? Буквально «поразил, смутил, прямо-таки в тупик поставил» народников крайне низкий и почти «первобытный уровень народных потребностей» и какой-то «несокрушимый фатализм», идущий от примитивной религиозности: «Никто как Бог!», «А все Бог!», «Божий промысел!», «Божье указание!», «Предопределение Божие!»... Это философия жизни безнадежная, беспросветная. Здесь нет места индивидуальной и коллективной инициативе ... Нет своего права сказать: «хочу!» или «не хочу!»269.
Объективный же результат «хождения в народ» в 1874 - 1875 годах был таков: «хождение в народ» обернулось «хождением по тюрьмам»; нередко пропагандистов выдавали властям и сами крестьяне. В середине 70-х годов было арестовано (по разным данным) от 4 до 6 тысяч революционеров.
Своей цели — поднять крестьян на «социальную революцию» — народники не добились. Но случилось другое. Организованные правительством процессы (например, «процесс 50-ти») «расколыхали, — по выражению В.К.Дебогория-Мокриевича, — нашу интеллигентскую среду»; преследования народников нанесли сильнейший удар престижу власти; сами же народники завоевали высочайший моральный авторитет. Приведем выразительную оценку «хождения в народ» одной из его участниц, которая рассматривала его как попытку решения
Там же, с. 188-189.
2С7 Кобытов П.С., Козлов В.А., Литвак Б.Г. Указ.соч. с. 35. iG* Попов М.П. Записки землевольца. М., 1933, с.126.
2С0 Аптекман О.В. Общество «Земля п воля» 70-х гг. по личным воспоминаниям. Пг.,1924, с. 152.
213


труднейшей исторической задачи «переброски моста между интеллигенцией и народом»: «Построить мост нам не удалось, мы ввалились в пропасть, но по нашим трупам началось длительное и упорное шествие новых борцов ...»270.
От «хождения в народ» к терроризму
Первый практический опыт контактов революционеров с деревней все же позволил выработать к 1876 году более реалистическую программу новой народнической организации «Земля и воля» (вторая), оставшуюся в сущности неизменной у народников вплоть до трех российских революций XX века. Крестьянин, по меткому замечанию В.Г.Базанова, «отредактировал» политические проспекты и политические книжки народников271. Главным было требование перехода всей земли в руки крестьян и ее равномерное распределение. Землевольцы перешли к практике оседлых поселений революционеров в деревне.
Созданная теперь руководящая организация (ранее вообще отсутствовавшая) была строго законспирирована, построена на принципе жесткого централизма, разделена на отделы, ведавшие различными формами революционной борьбы.
Некоторые успехи не замедлили сказаться. «Земля и воля» (вторая) приобрела всероссийское значение. При поддержке передовых рабочих она провела встряхнувшую общественность политическую демонстрацию в Петербурге у Казанского собора 6 декабря 1876 года (с речью на ней выступил будущий пионер марксизма в России Г.В.Плеханов); организация содействовала выступлениям студенчества, начала издавать свой печатный орган «Земля и воля». Однако деятельность землеволь- цев по-прежнему наталкивалась на пассивность и невежество крестьян, их царистские иллюзии. Власти между тем продолжали политику жестоких репрессий против молодежи. С конца 1877 года часть бывших бунтарей-бакунистов стала отвечать актами мести на деятельность шпионов и жандармов. В январе 1878 года прозвучал потрясший Россию выстрел Веры Засулич в петербургского градоначальника — истязателя Трепова. Вернее, потряс общество не столько сам выстрел, сколько оправдательный приговор, вынесенный Засулич судом присяжных. Чувствуя поддержку общественности, революционеры провели ряд новых террористических актов.
270 Головииа-Юргепсон Н.А. Мои воспоминания. «Каторга и ссылка», 1923, №6, с.30-31.
271 Базанов Вас. Русские революционные демократы и иародозиание. Л., 1974, с.248.
214


Постепенно в рядах «Земли и воли» вызрели два направления: «деревенщиков», настаивающих на продолжении агитации среди крестьян, и «политиков», ставших на путь индивидуального террора. Последние во главе с А.Д.Михайловым провели во второй половине июня 1879 года съезд своих сторонников, на котором были приняты программа и устав новой организации.
В середине августа 1879 года раскол «Земли и воли» стал свершившимся фактом: она распалась на две организации — «Черный передел», члены которого продолжали держаться прежних установок «Земли и воли», и «Народную волю», которая вернулась к традициям заговорщичества и терроризма середины—конца 60- х годов, с той разницей, что теперь террор осуществляли не люмпенские элементы, вроде Ишутина и Нечаева, находящиеся не ладах с моралью, а когорта честнейших и преданных революционному делу единомышленников.
Очерк пятнадцатый
Крах народовольческого терроризма
1 марта 1881 года взрывы бомб на Екатерининском канале в Петербурге явились кульминационным пунктом в беспримерной, изматывающей схватке, которую горстка революционеров вела против громадной военно-политической машины самодержавия. Убийство Александра II народовольцами стало крупным событием в истории России. И тем не менее, итог борьбы ни в малейшей степени не соответствовал приложенным усилиям. Террористический акт 1881 года явился классическим примером несовпадения замыслов его исполнителей с результатом их действий. В чем же был коренной порок их опыта?
«Смерть за смерть»
Характер действий народовольцев предопределила невозможность «хожденцев в народ» поднять крестьянство на борьбу с царизмом. Но и со своей стороны правительство доводило «хожденцев» до исступления: оно «не дозволяло совсем никакой работы ни в деревнях, ни в городах и своими преследованиями вынудило более энергичных и
215


старательных направить свои силы на прямую борьбу с ним»"72. Вера в народ уступает место озлоблению, жажде прямой конфронтации с режимом.
Этот поворот легко понять: репрессии властей были не только мае» совы, жестоки, но и беззаконны. Арестованных годами держали в заключении без предъявления обвинений, а когда таковые появлялись, то они были лишены юридических оснований. Корреспондент лондонской газеты «Times», приехавший на «процесс 193-х», после двух дней заседаний уехал обратно, заявив представителям защиты, что не понимает — почему этот процесс назван политическим: «Я ... слышу пока только, что один прочел Лассаля, другой вез с собою в вагоне «Капитал» Маркса, третий просто передал какую-то книгу своему товарищу, Что же во всем этом политического, угрожающего государственной безопасности?»272  273  *.
От арестов сумели все же скрыться несколько десятков человек, они ушли в глухое подполье. Появился новый тип личности, оказавший огромное влияние на все последующее движение — «профессиональный революционер», «нелегал». Участник революционного движения Л.Г.Дейч отмечал, что «нигде этот слой не играл такой роли в революционных движениях, как в России». «Бродячий образ жизни, — писал он, — неопределенность существования и постоянное ожидание ареста — это и многое другое развили в «нелегальном» привычку к опасностям, полное равнодушие к своему будущему, готовность в любой момент расстаться со своей свободой, а то и с самой жизнью ... Отсюда также вытекало его стремление сделать что-нибудь заметное, крупное, громкое ...»27Л
Разумеется, «нелегал» по-своему продолжал линию жертвенности и служения народу. Но формировался он уже на жестоком противоборстве с преследующими его властями. Отсюда — стремление к единению сил и настоящий культ организации. «Если бы организация приказывала мне мыть чашки, — говорил А.Д. Михайлов, — я принялся бы за эту работу с таким же рвением, как за самый интересный умственный труд. Личность должна подчиниться организации»275  *.
Так или иначе, мотив политической мести сыграл в развитии индивидуального террора громадную роль. Название брошюры одного из первых террористов С.М.Степняка-Кравчинского «Смерть за смерть»2' ’ хорошо передает суть дела. Карательные меры властей — засылка шпи-
272 Дебогорий-Мокриевич Вл. От бунтарства к терроризму, ки.2. М.-Л., 1930, с.52.
273 Понов М.Р. Записки землевольца, М., 1933, с.308.
271 Дейч Л. За полвека. Т.П. Берлин, 1923, с.45—49.
275 Фигнер В. Запечатленный труд. Воспоминания. В 2-х тт. Т.1, М.,1964, с.229; Аптекман О.В. Земля и воля 70-х годов. Пг., 1924, с.217.
270 См. Кравчинский С. Смерть за смерть (Убийство Мезенцева). Пг., 1920.
216


оно в в ряды революционных организаций, безжалостные приговоры, издевательства над заключенными, — все это вызывало противодействие революционеров. Их тактика, говорилось в социальнореволюционном обозрении «Земля и воля» №2, подводившем итоги 1878 года, — «просто тактика воюющей стороны: бьем тех, кто нам опасен, и потому, что он опасен»277. Куда выше целит передовица «Народной воли» от 1 октября 1879 года: «Правительство объявляет нам войну ... Наш прямой расчет — перейти в наступление и сбросить с своего пути это докучливое препятствие ...»278.
Существенная разница в постановке вопроса «Землей и волей» и «Народной волей» не случайна: революционный террор имел определенную логику развития. Те или иные террористические акции «снизу» вызывали ответные террористические акции «сверху». На них революционеры отвечали новыми террористическими акциями. При этом росли ставки в смертельной схватке; борьба с царизмом, по словам А.Д.Михайлова, «в силу централизованности правительственной машины и единого санкционирующего начала — неограниченной власти царя — неминуемо привела к столкновению с этим началом»279. Вместе с тем в среде революционеров (прежде всего Н.А.Морозов, Г.Д. Гольденберг) росло убеждение в том, что террор и есть та форма политической борьбы, которая позволит при ничтожных силах приблизить «последние дни монархизма и насилия», открыть дорогу для «социалистической деятельности в России»280.
Фактическая история терроризма в России общеизвестна. 24 января 1878 года Вера Засулич стреляла в петербургского градоначальника Ф.Ф.Трепова (приказавшего высечь заключенного Боголюбова). Общественная реакция на покушение и последующее оправдание В.Засулич судом присяжных показали революционерам, что им сочувствует общественность. Последовал ряд убийств агентов и чинов жандармерии, а также правительственных чинов в Ростове, Одессе, Харькове, Москве, Петербурге; революционеры стали оказывать при задержании яростное вооруженное сопротивление; был организован ряд дерзких побегов «политических» из тюрем. 2 апреля 1879 года Александр Соловьев стрелял в царя из револьвера в Петербурге, но промахнулся. Не бездействовало и правительство: с августа 1878 по август 1879 года было осуждено на казнь 14 «преступников»281.
Нельзя не отметить: программа народовольцев была довольно гибкой. Их основополагающие документы «Программа Исполнительного Комите¬
277 Революционная журналистика 70-х годов. Ростов-на-Дону, 1907, с. 104.
278 Литература партии «Народная воля». М., 1930, с.4.
279 «Былое», 1906, № 1, январь, с. 299.
280 Морозов Н. Террористическая борьба. Лондой, 1880, с.6—8.
281 Литература партии «Народная воля», с.27.
217


та», «Подготовительная работа партии», «Программа рабочих, членов партии «Народная воля»» предусматривали альтерштивные пути борьбы: как террор, так и переход к свободной деятельности — в случае «самых широких уступок правительства», вплоть до «дарования Конституции»282.
Но на практике все свелось к индивидуальному террору, проводимому в полном отрыве от масс. Исполнительный комитет «Народной воли», в который вошли А.Д. Михайлов, А.И.Желябов, Л.А.Тихомиров, М.Н.Ошанина и др., вынес 26 августа 1879 года смертный приговор Александру II и «забыл» о работе в массах!
19 ноября народовольцы, сделав из купленного ими около Москвы дома 40-метровый подкоп под железную дорогу, взорвали мину под одним из царских поездов. С рельсов сошел поезд со свитой царя. Жертв не было.
5 февраля 1880 года народоволец Степан Халтурин взорвал динамит под столовой царя в Зимнем дворце. Было убито 10 и ранено 33 человека из «нижних чинов» дворцового караула и прислуги. Царь снова остался невредимым.
1 марта 1881 года бомбометалыцики, руководимые Софьей Перовской, подстерегли царя, возвращающегося в Зимний дворец с воскресного развода войск. Первый метательный снаряд, брошенный Николаем Рысаковым, повредил царскую карету, убил двух казаков и оказавшегося на дороге мальчика. Второй, брошенный Игнатием Гриневецким, смертельно ранил и покинувшего карету царя, и самого метальщика.
Результаты цареубийства
Каковы были результаты цареубийства?
Главной целью организации был захват власти — при экстраординарных условиях, которые создаются «народным бунтом, неудачной войной, государственным банкротством, разными усложнениями европейской политики и пр.». Но поскольку ничего «экстраординарного» не происходило, народовольцы начали создавать его сами. «Искусно выполненная система террористических предприятий, одновременно уничтожающая 10-15 человек — столпов современного правительства, — говорилось в их документах, — приведет правительство в панику, лишит его единства действий и в то же время возбудит народные массы, т.е. создаст удобный момент для нападения». Впрочем, предвиделась и возможность того, что «одряхлевшее правительство» пойдет на «самые широкие уступки наро¬
т См. Революционное народничество семидесятых годов XIX века. Т. II, М. -Л., 1965, с. 175—183,190—191.
218


ду». Тогда, отставив свои планы, «Народная воля» должна была перейти к свободной деятельности в народе. В случае дарования конституции без особых уступок следовало «использовать эту ситуацию для лучшей подготовки к восстанию»283.
Каждое из своих покушений на государя Исполнительный комитет сопровождал ультиматумом правительству, обещая сменить террористические формы борьбы на мирные, если государь передаст власть свободно избранному всенародному Учредительному собранию (то же самое требование было повторено и после убийства Александра И)284. Давление «Народной воли» подкреплялось — хотя и слабым — давлением либеральной оппозиции.
Весь мир следил, затаив дыхание за героическим единоборством «Народной воли» с властями. Поначалу правительство было непреклонным, но затем дрогнуло. После взрыва, организованного Степаном Халтуриным в Зимнем дворце, верх взяли «либеральные бюрократы», вся полнота власти сосредоточилась в руках диктатора М.ТЛорис-Меликова.
Известная оценка, данная публицистом Н.К.Михайловским М.Т.Лорис-Меликову: «волчья пасть — лисий хвост» — безусловно верна в первой своей части. Лорис-Меликов всячески усиливал, упорядочивал репрессивный аппарат. Менее точен Михайловский во второй части, поскольку он сводит только к одним жестам и «паллиативам» политику умеренного либерального реформаторства, к которой постепенно переходил диктатор, пытаясь изолировать революционеров от либерального «общества» и тем более — от народа. При Лорис-Меликове был смещен министр просвещения — ретроград ДАТолстой, проведены сенатские ревизии, расширены права земств, смягчен цензурный режим, облегчились условия пропаганды, о чем свидетельствовали М.Е.Салтыков-Щедрин, В.Н.Фигнер. О недостаточной гибкости «Народной воли», не изменившей своих тактических установок, писал историк П.А.Зайончковский285.
28 января 1881 года Лорис-Меликов представил государю своеобразный план продолжения «великой реформы 1861 года» — план предусматривал централизованное участие представителей земств в подготовке реформы местного самоуправления, облегчение участи крестьян (ликвидацию временнообязанного состояния, понижение выкупных платежей). План был согласован с Александром II и ждал одобрения Совета Министров. Но история сделала один из случайных
т См. там же.
ш Там же, с.194—195, 221-222,223-224.
285 Зайоичковский П.А. Кризис самодержавия на рубеже 1870—1880-х годов. М., 1964, с.298—299.
219


зигзагов. Бомба И.И.Гриневецкого не только смертельно ранила царя, но и перечеркнула все реформаторство.
И это был не единственный зигзаг истории. Н.С.Русанов отмечает «странный, казалось бы, парадокс»: «Революционизирующее воздействие террористической партии шло по восходящей лишь до тех пор, пока партия не добилась той ближайшей и осязательной цели, которую она себе поставила: убийство царя ... Пока она лишь грозила правительству ... она собирала словно в фокусе свободолюбивые стремления общества, а в то же время не ударяла в забрало монархических представлений русских». После же 1 марта «проснулись все иррациональные чувства верноподданных»2**6.
Александр III , чувствуя что силы «Народной воли» исчерпаны, резко и надолго повернул правительственный руль вправо. Сами организаторы и исполнители казни Александра II — Желябов, Перовская, Кибальчич, Т.Михайлов и Рысаков — были судимы и повешены 3 апреля 1881 года.
Могло ли самодержавие поступиться принципом самодержавия ?
Конституции в странах Европы были итогом долгой и упорной борьбы между абсолютизмом и обществом, записью итогов борьбы, ибо как свидетельствует история, самодержавие само никогда своим главным принципом не поступалось; оно поступалось только под принуждением масс; нередко царь угождал на эшафот. Примеры Карла X, Людовика XVI, Николая II — достаточно показательны. «Штука в психологической невозможности уступок без принуждения», таков вывод из наблюдения Чернышевского за поведением Людовика XVI в «фатальном» 1792 году (См. Ч., XVI, 607)...
«Принуждение» в России конца 70-х — начала 80-х годов XIX века осуществляла своим террором маленькая кучка революционеров. Она вырвала некоторые уступки у правительства в период «диктатуры сердца», создала в стране революционную ситуацию, но увы! — не классическую, когда «верхи» не могут, «низы» не хотят жить по- старому. «Низы» в общем-то мирились со своим положением. «Стихийный элемент, который сообщает силу движению и дарует победу, — свидетельствует В.Н.Фигнер, — в то время отсутствовал»28'.  * 2872ЙС Русанов Н.С. На родине. 1859-1882. М., 1931, с.269-270.
287 Фигнер В.Н. Полн.собр.соч. в 6-ти тт. Т.4, М., 1929, с.113.
220


С другой стороны, нетрудно показать буквально синхронную зависимость всех фаз кризиса царизма от деятельности революционеров. Так, оправдание Веры Засулич и связанная с этим демонстрация 31 марта 1878 года приводят к созданию Особого совещания министров во главе с П.А.Валуевым «для изобретения средств к большему обеспечению государственной безопасности»288. Убийство С.М. Кравчин- ским 4 августа 1878 года шефа жандармов Н.В. Мезенцова вызвало публикацию 9 августа указа о предании за государственные преступления военному суду. После покушения А. К. Соловьева на Александра II 2 апреля 1879 года правительством 5 апреля был оглашен указ об учреждении (дополнительно к Москве, Киеву и Варшаве) генерал- губернаторов в Петербурге, Харькове, Одессе с наделением новых наместников особыми полномочиями. Взрыв в Зимнем дворце 5 февраля 1881 года толкнул самодержавие от децентрализации чрезвычайной власти к ее централизации: указом 12 февраля учреждается «Верховная распорядительная комиссия» во главе с «субимператором» Л орис-Меликовым.
Точно также были обусловлены актами революционеров и либеральные поползновения властей. Партия либеральной правительственной бюрократии отнюдь не случайно появляется на сцене после покушения Соловьева, но поначалу остается бессильной. «Быть может, для перехода к другому порядку мыслей и дел нужно, чтобы почва под нами еще более заколебалась»289, — прозорливо записал П.А.Валуев 22 января 1880 года Ждать пришлось недолго. После покушения Халтурина в Зимнем дворце правительственный либерализм начинает, хотя и не сразу, обретать практические очертания. Связаны с террористическими акциями и самые значительные реформаторские начинания правительства — доклад Л орис-Меликова царю от 28 января 1881 года был, собственно говоря, переложением проекта царского сановника М.С.Каханова, составленного еще ранее под впечатлением убийства Мезенцова290.
Сказанное не отменяет самой проблемы соотношения «верхов» и «низов» в 1879—1881 годах. Больше всего «верхи» опасались соединения деятельности революционеров с движением народных масс. Поэтому правительство приняло ряд мер, направленных на смягчение положения крестьян и рабочих (понижение выкупных платежей, организация кредита для покупки земли крестьянами, переселения их в богатые землей районы, понижение цен на хлеб в Петербурге, первые
ш Валуев П.А. Дневник. 1877—1884. Пг., 1919, с.26.
т Там же, с.51.
290 	Зайончковский П.А. Кризис самодержавия па рубеже 1870—1880-х годов. М., 1964, с.284.
221


акты фабричного законодательства). Эта «профилактика» отчасти достигла цели.
Теперь мы подходим к интересующей нас проблеме: могло ли российское самодержавие в тот период решиться на коренные политические преобразования, поступиться самим принципом самодержавия?
Актов «принуждения», практикуемых революционерами, оказалось достаточно, чтобы вырвать у самодержавия некоторые уступки. Но уступки эти были мизерными как раз в отношении устройства государственной власти. Как справедливо отмечал В.Я.Богучарский, «действительной конституции тут не было ни одного грана, и, кроме законосовещательного учреждения в три этажа, проект Лорис- Меликова абсолютно ничего другого в себе не содержал»291.
Характерно, что, представляя свой «либеральный» проект царю, Лорис-Меликов специально оговаривается, что таковой «не имеет ничего общего с западными конституционными формами»292. Сам царь, подписывая утром 1 марта 1881 года проект, больше всего опасался превращения созываемых в Петербурге комиссий в российские Генеральные штаты.
В этих условиях заставить царя-«реформатора» и его сановных бюрократов сделать дальнейшие шаги к конституции могло только дальнейшее (и более мощное) давление со стороны антиправительственных сил. Однако в данный период широкие массы спали. Исключена была и активная политическая поддержка либеральных кругов. Оставалась революционная партия. Но «додавить» правительство она не могла в силу своей полной политической изолированности от народа. Поэтому напрашивается вывод: достижение политической свободы в России в ту эпоху было практически исключено, а поворот правительства вправо после 1 марта 1881 года — вполне закономерен.
Очерк шестнадцатый
Российский марксизм
Возникновению в России марксизма как идейного направления предшествовало не только проникновение в страну идей Маркса, но
291 Богучарский В.А. Из истории политической борьбы и 70-х и 80-х гг. XIX века. Партия «Народной воли», ее происхождение, судьба и гибель. М., 1912, с.247.
292 «Былое», 1918, № 10-11, октябрь—ноябрь, с, 165.
222


прежде всего полный противоречий и тупиков практический поиск социалистической интеллигенцией путей к народу (борьба «шестидесятников», «хождение в народ», террор). Этот поиск, как мы видели выше, не только вызвал к жизни кризисную ситуацию в народническом движении, но и сделал ее разрешение необходимостью. Сама логика борьбы за социализм вывела народников в сферу политики, со всей ясностью выявился основной порок исходной доктрины. То, что раньше выступало как различие точек зрения народнических публицистов, народнических фракций, с возникновением народовольчества превращалось во внутреннее противоречие самого революционного движения. Своим героическим, но безнадежным единоборством с самодержавием «Народная воля» поставила проблему социализма и политической борьбы, так сказать, на лезвие ножа. Русские социалисты оказались перед выбором: либо отказ от борьбы, либо, отказ от теории, в которой «политике» (и приобщению к борьбе масс) не находилось места...
Возникновение марксизма в России
Мы уже говорили: придерживаясь бакунистской догмы, народники хотели «сразу же» осуществить социалистический переворот, возлагая все свои надежды на крестьян, которых они считали «прирожденными коммунистами». «Хождение в народ» показало, что русский крестьянин был глух не только к революционным призывам, но и чужд самой идее социализма. Напротив, рабочие крупных промышленных центров, которых народники рассматривали в лучшем случае как некую «подсобную» силу социального переворота, охотно прислушивались к революционной пропаганде. Учение народников гласило, что социальное освобождение может быть делом только самого народа. Между тем, «Народная воля» все более и более увязала в террористической борьбе, которую горсть революционеров в полном отрыве от народа вела против самодержавия.
К числу тех, кто остро почувствовал этот разрыв между доктриной и тактикой революционеров и начал напряженно искать выход из тупика, принадлежали Г.В.Плеханов и его соратники: В.И. Засулич, П.Б.Аксельрод, Л.Г.Дейч, В.И.Игнатов. Все они, в прошлом активные народники, в основном выходцы из «Черного передела», вынуждены были из-за преследований полиции эмигрировать за границу. И чем больше они знакомились с западноевропейским рабочим движением и трудами Маркса и Энгельса, тем очевиднее становилась для них порочность народнических доктрин и ошибоч¬
223


ность народнической тактики. «Мы не сшивали своих взглядов из кусочков чужих теорий, — вспоминал Плеханов, — а последовательно вывели их из своего революционного опыта, освещенного ярким светом учения Маркса» (Пл., XXIV, 113).
Слабость рабочего движения в России не помешала Плеханову постичь значение борьбы пролетариата. В конце 1881 года он начинает повторно переводить на русский язык «Манифест Коммунистической партии» (бакунинско-нечаевский перевод был крайне несовершенен, к тому же издание почти не дошло до России). По признанию самого Плеханова, «Коммунистический манифест» сыграл в формировании его новых взглядов выдающуюся роль (см. Пл., XXIV, 178—179). Встав на позиции «научного коммунизма», Плеханов вроде бы обрел в марксизме выход из лабиринта противоречий народнического движения.
25 сентября 1883 года плехановская группа объявила о том, что бывшие члены «Черного передела» образуют новую группу «Освобождение труда» и начинают издание «Библиотеки современного научного социализма». В объявлении говорилось о необходимости полного разрыва со старыми народническими взглядами.
Считая основной целью революционеров России борьбу с абсолютизмом и организацию рабочего класса в особую партию с собственной социально-политической программой, члены новой группы выдвинули две непосредственные практические задачи: ^распространение идей научного социализма посредством перевода на русский язык важнейших произведений Маркса и Энгельса, публикация и распространение оригинальных сочинений; 2) критика ошибочных взглядов народничества и разработка важнейших вопросов русской общественной жизни с точки зрения научного социализма и в соответствии с интересами трудящегося населения страны.
Всего группой «Освобождение труда» было издано до 1900 года, когда ее литературно-издательская деятельность фактически прекратилась, 82 работы — брошюры, отдельные номера журналов, листовки, 30 произведений Маркса и Энгельса (в том числе и в виде значительных отрывков), — среди них «Наемный труд и капитал», «Развитие социализма от утопии к науке», «Внешняя политика русского царизма», «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии», «О социальном вопросе в России» и «Послесловие» к этому труду, еще одно издание «Манифеста Коммунистической партии» (1898 г.) и др. Некоторые произведения издавались с введениями переводчиков. В 1896—1900 годах та же группа «Освобождение труда» опубликовала семь работ В.И.Ульянова-Ленина.
Деятельность Плеханова и его товарищей проходила в труднейших условиях. Отрыв от Родины, от российского освободительного движения (поначалу их почти не понимала революционная молодежь,
224


восторгавшаяся героями «Народной воли»), материальная нужда и скитания по разным странам Европы, позиция европейских правительств, которые без восторга принимали эмигрантов из России, где революционеры занялись «цареубийством», безденежье, громадные трудности нелегальной переброски издаваемой за рубежом литературы на Родину, личные потери, подорванное здоровье — все это предельно затрудняло задуманное дело пропаганды идей марксизма в России. Лишь постепенно росли влияние и авторитет Плеханова и его соратников как на родине, так и за рубежом, в европейской социал- демократической среде. Этому способствовали литературный талант Плеханова и отчасти Засулич, их стремление к творческому усвоению марксизма.
Из оригинальных работ, изданных членами группы «Освобождение труда», наиболее значительную роль в формировании теоретических взглядов будущей российской социал-демократии сыграли безусловно такие известные работы Плеханова, как «Социализм и политическая борьба» (1883), «Наши разногласия» (1885), «К развитию монистического взгляда на историю» (1895), «К вопросу о роли личности в истории» (1889).
В первой своей работе «Социализм и политическая борьба» Плеханов показывает, что теории «впередовцев» Лаврова, тяготевшие в общем-то к немецкой социал-демократии, «бакунистов», проповедовавших анархизм прудонистско-штирнеровского толка, наконец, бланкистского «Набата», сходились, несмотря на все их различия, в признании «русской самобытности» и «прирожденных коммунистических наклонностей русского народа». В сущности, пишет Плеханов, это была «узкая и безнадежная философия русской истории», которая вела к тому поразительному выводу, что экономическая отсталость России является «надежнейшим союзником революции». «Чтобы сделаться революционерами по существу, а не по названию, русские анархисты, народники и бланкисты должны были прежде всего революционизировать свои собственные головы, а для этого им нужно было научиться понимать ход исторического развития и стать во главе его, а не упрашивать старуху-историю потоптаться на одном месте, пока они проложат для нее новые, более прямые и торные пути» (Пл., II, с.37). Помочь понять ход исторического развития страны, доказывает Плеханов, может только теория Маркса.
Будущее России, делает вывод Плеханов, связано с буржуазным развитием страны, которое, вопреки мнению будущих «легальных марксистов», означает развитие пролетариата, перспективу завоевания им политической власти. Особенности пролетариата, как последовательно революционной силы, имеют решающее значение для сУДеб России. Если все промежуточные классы «размываются» с
225


развитием крупной промышленности, то пролетариат именно ею создается, организуется, превращается в силу, на которую революционеры должны опереться и в борьбе эа политическую свободу, и в грядущей борьбе за социализм. Все дело заключается в сплоченности и организованности рабочего класса и развитии его политического сознания: «революционная, по своему внутреннему содержанию, идея есть своего рода динамит, которого не заменят никакие взрывчатые вещества в мире» (Пл„ II, 71). Одновременно в той же работе Плеханов ясно предсказал, что получится, если революционное меньшинство, ставящее своей целью немедленный «захват власти», станет — при обнаружившейся пассивности народа — осуществлять свои замыслы. Перед «временным правительством» «Народной воли» неизбежно возникнет альтернатива: или оно должно будет оставаться равнодушным зрителем медленного разложения созданного им «экономического равенства», или оно вынуждено будет организовать национальное производство. Решить эту трудную задачу оно вряд ли сможет в духе современного социализма, чему помешают и его собственная непрактичность, и современная ступень развития национального труда и привычки самих трудящихся. Придется искать спасения в идеалах «патриархального и авторитарного коммунизма», внося в эти идеалы лишь то видоизменение, что вместо пе- рувианских «сынов солнца» и их чиновников национальным производством «будет заведовать социалистическая каста» (Пл., 11,81).
Следующую работу «Наши разногласия» Плеханов посвящает спору между народниками и марксистами о судьбах российского капитализма, делая первую в русской литературе попытку марксистского анализа экономической действительности России. Разбирает он также судьбу народнических концепций, оказавшихся в полном противоречии с этой действительностью.
Плеханов отметает попытки народовольца Л.А.Тихомирова обвинить русских марксистов в том, что они «готовы толкать трудящееся население России в железные объятия капитала», что они вступили чуть ли не в «союз с рыцарями первоначального накопления», делая ставку на обездоленного пролетария. Он отвергает вопрос Тихомирова: «где же тогда различие между социалистом и буржуа?». Дело в том, доказывает Плеханов, что, толкуя о «проклятом вопросе», «русские общественные деятели часто не умеют даже ограничить сферу необходимого от сферы желательного», готовы спорить с историей и навязывать ей свои желания, вместо того чтобы опереться на объективные законы движения истории и суметь подчиниться этим законам, комбинируя их, между прочим, «наивыгоднейшим образом» и тем самым ускоряя ход событий.
226


Опираясь на марксистскую методологию, Плеханов обращается к детальному исследованию таких сюжетов, как «капитализм в России» и» «капитализм и наши задачи». Круг источников, которыми оперирует Плеханов, еще узок, но и он позволяет ему зафиксировать «вступления начало» страны в фазу капитализма. На основе анализа тенденций развития внутреннего всероссийского рынка, процессов превращения кустарного производства в капиталистическую систему крупного производства, на основе выявления прогрессирующего разложения общины, Плеханов смог вполне определенно ответить на поставленный в споре народников и марксистов вопрос, точнее, заменить один вопрос другим: «Если после всего сказанного, — подводит он итог своему рассмотрению экономики России, — мы еще раз спросим себя — пройдет ли Россия через школу капитализма, то, не колеблясь, можем ответить новым вопросом — почему же бы ей и не окончить той школы, в которую она уже поступила?» (Пл., II, 270). Особенно убийственным для оппонентов Плеханова был разбор «идеальной общины народников» — он показал реальный процесс быстрого разложения общины, прогрессирующего в ней неравенства.
В 70-х годах Плеханов еще не знает, какова будет политическая линия русской буржуазии. Он ограничивается констатацией противоречия интересов русской буржуазии интересам абсолютизма, делая при этом многозначительное замечание насчет того, что буржуазия умеет извлекать пользу «из существующего режима» и «потому не только поддерживает некоторые его стороны, но и целиком стоит за него в известных своих слоях...» (Пл., И, 203). Однако он не спешит с выводами, не желая по некоторым частным сторонам процесса заключать обо всем его направлении. По мнению Плеханова, русская буржуазия переживает сейчас (т.е. в 80-х г. XIX в.) «важную метаморфозу: у нее развились легкие, которые требуют уже чистого воздуха политического самоуправления, но в то же время у нее не атрофировались еще жабры, с помощью которых она продолжает дышать в мутной воде разлагающегося абсолютизма» (там же).
Не ставит Плеханов и вопроса, каким образом пролетариат сумеет принять участие в буржуазной революции, не таская из печи «каштаны политического освобождения» для буржуазии, — решение этой трудной для революционеров задачи было впереди. В одном он уверен: в предстоящей борьбе социалисты «должны указать рабочим их собственное, рабочее знамя...» (Пл., II, 346).
Характерно, что даже темное, политически неподвижное крестьянство — о которое разбилось революционное народничество, — не пугает Плеханова; как марксист он уверен: промышленные рабочие, поднявшиеся на борьбу с самодержавием, способны сыграть решающую роль в политическом развитии крестьянства. Программа марксистов
227


в России, как ее формулирует Плеханов в 80-х годах, не жертвует деревней в интересах города. Она «ставит своей задачей организацию социал-революционных сил города для вовлечения деревни в русло всемирно-исторического движения» (Пл., II, 353). Правда, насколько далеко пойдет русский крестьянин в своей борьбе против существующего строя, Плеханов знать не мог. Возражая против народнической идеализации крестьянства, он все же не придавал особого значения крестьянскому движению.
Публикация первых работ с указанными выводами не означала, разумеется, конца полемики марксистов с народниками, она продолжалась, по существу, вплоть до начала XX века. Решительный пере- лом в этой полемике приходится на 1894—1898 годы, когда началось повальное увлечение интеллигенции борьбой с народничеством и «хождением» к рабочим, увлечение рабочими стачками. Предпосылки разгрома народничества закладывались именно в лучших работах Плеханова.
Практика первых пролетарских революционеров в России
На первый взгляд, все благоприятствовало победе марксизма в России. Народничество находилось в глубоком идейном кризисе, и только несколько публицистов (Н.Михайловский и Н.Да- ниельсон) еще светили отраженным светом когда-то могучего направления. Проповедь Плеханова и его друзей не прошла даром. Марксизм в среде интеллигенции стал модой. Отныне не только социалисты, но и буржуазные радикалы, вроде Г1.Струве,
С.Булгакова и др., признают его освободительное воздействие на умы и души.
Более того, через создание «Союзов борьбы за освобождение рабочего класса» (Санкт-Петербургского, Московского, Харьковского и т.д.) молодые российские социал-демократы пытаются соединить марксизм с рабочим движением, и хотя попытки оказались не так успешны, как надеялись социалисты — царское правительство сумело быстро обезглавить Союзы и прежде всего Петербургский союз — этот период не прошел без следа для освободительной борьбы рабочего класса России. С одной стороны, социал-демократы страны приобрели необходимый практический опыт конспиративной работы в среде рабочих, с другой — и это, пожалуй, главное — впервые были намечены проблемы, с которыми позже столкнулась пролетарская партия в России.
228


1—3 марта 1898 года на окраине Минска был созван съезд социалистов России, который конституировал Российскую социал- демократическую партию (РСДРП). Манифест, изданный от ее имени провозглашал главной задачей партии борьбу за «политическую свободу». Ближайшей целью ставилось свержение самодержавия, дальнейшей — свержение буржуазии ради осуществления «великой исторической миссии пролетариата: создания такого общественного строя, в котором не будет места эксплуатации человека человеком»*  293.
Главная трудность рабочего движения России состояла в том, что революция ожидалась в стране на фазе восходящего развития капиталистической формации, обремененной таким гигантским остатком средневековья, как самодержавие. Но надежды на революционность российской буржуазии в Манифесте решительно отвергались: «Чем дальше на Восток Европы, тем в политическом отношении слабее, трусливее и подлее становится буржуазия, и тем большие культурные и политические задачи выпадают на долю пролетариата. На своих крепких плечах русский рабочий класс должен вынести дело завоевания политической свободы»293. Кстати, схожие идеи развивал Плеханов в своих трудах.
В «Истории партии» от 1926 года утверждалось: «Первый съезд имел колоссальное значение» в истории социализма в России29'1. Это явное преувеличение. Эмигрантские теоретические силы были по- прежнему оторваны от рабочего движения в России — недаром же написать Манифест съезд попросил «легального марксиста» П. Струве. На съезде не были выработаны ни Программа, ни Устав партии, ряд постановлений были неудачными. Недостаточны были полномочия созданного ЦК РСДРП, выполнение его постановлений оставлялось на усмотрение местных организаций. К тому же члены ЦК партии были тут же арестованы, ряд российских рабочих организаций — разгромлен.
Надо сказать, что российская почва еще плохо подходила для марксистского социализма. Крестьянство, искалеченное веками крепостничества, оставалось в стороне от движения за политическое освобождение страны от самодержавия. Среди рабочих только немногочисленный сознательный авангард был готов воспринять политическую проповедь социалистов. Для большинства же рабочих главный вопрос заключался не в обращении к социализму, а в достижении минимального уровня материального благосостояния. Отсюда пересмотр частью социал-демократов (авторы «Credo») позиций социа¬
т История ВКП(б) (под ред. Ем. Ярославского и др). Т.1, вып. 1, М.-Л., 1926, с.144. Там же.
293 Там же, с. 145.
229


лизма в духе Бернштейна, интерес к практике лейборизма («экономисты»).
В конце концов совместными усилиями «молодых» (В.Ленин, Ю.Мартов, А.Потресов и др.) и «стариков» (Г.Плеханов, П.Аксельрод, В.Засулич и др.) «экономическая» ревизия марксизма была преодолена. На II съезде РСДРП (1903) «экономисты» уже не играли никакой самостоятельной роли — программа партии, выработанная ведущими «политиками» газеты «Искра» — Плехановым и Лениным — целиком базировалась на ортодоксально-марксистском понимании соотношения политической и экономической борьбы.
Однако победа над «экономистами» и фактическое создание партии на II съезде РСДРП стали прологом генерального размежевания в среде российской социал-демократии, а затем и политического раскола. Второстепенное на первый взгляд расхождение по организационному вопросу (кто может считаться членом партии) очень быстро перерастает в разногласия в понимании политической тактики РСДРП в первой русской революции, чтобы затем, в 1914—1917 годы, обернуться непримиримой борьбой большевиков и меньшевиков на всем политическом поле. И когда в результате Октябрьского переворота власть переходит в руки большевиков, бывшие товарищи по партии оттесняются от власти. Гражданская война, преследования большевиков доделывают все остальное, и меньшевики окончательно сходят с российской политической арены.
Меньшевизм и большевизм: причины разногласий
В чем заключался смысл размежевания плехановской и ленинской интерпретаций марксизма? Почему два-три десятилетия спустя после начала работы группы «Освобождение труда» в среде марксистов вроде бы обретших ариаднину нить, избавляющую от блуждений в области теории, станут возникать жесточайшие споры, расколы, закончившиеся полным разрывом меньшевиков и большевиков?
В зарубежной и современной российской литературе происшедший раскол часто связывают с несовместимостью вождей РСДРП, чаще всего — с «диктаторством» Ленина, его «интригантством». Но разногласия коренились гораздо глубже, они шли от разного понимания уровня развития капитализма в России и роли субъективного фактора в предстоящей революции (в ее приходе не сомневались обе образовавшиеся партии) и соответственно разного понимания тактики борьбы. Ленин и большевики,
230


опираясь на теорию непрерывной революции Маркса и Энгельса, считали нужным вносить как революционное сознание, так и организующие начала в ход революционного процесса, Они были за участие во Временном революционном правительстве с целью непосредственного перевода буржуазной революции в социалистическую. Меньшевики упорно боролись с ленинской установкой на гегемонию пролетариата в буржуазной революции, объявленной их Ш съездом в 1905 году. Плеханов говорил на IV (Объединительном) съезде партии: «Никакое народное творчество не изменит основного характера переживаемой нами буржуазной революции. Что такое демократическая республика, к которой мы теперь стремимся? Это буржуазная республика». «Захват власти» обязателен только тогда, когда «мы делаем пролетарскую революцию». Что касается революции мелкобуржуазной, то мы должны отказаться от захвата власти» (Пл. XV, 75—76). Ту же установку Плеханов сохранит и 1917 году, яростно выступив в газете «Единство» против провозглашения Лениным в «Апрельских тезисах» курса на углубление революции. В статье «О тезисах Ленина и о том, почему бред бывает и интересным» («Единство» от 9— 12 апреля) Плеханов дошел до утверждений, что Ленин пребывает в том фантастическом мире, «где нет ни чисел, ни месяцев, а есть черт знает что такое ...». Маркс утверждал, что каждая формация должна до конца развить свои производительные силы. Россия же страдала не от полного развития, а от недостатка развития капитализма. Плеханов вновь предлагал буржуазную республику, союз социалистических партий с буржуазными с целью выработки «цивилизованных отношений» труда и капитала. Непосредственно же он призывал к продолжению войны с Германией «на стороне европейской и мировой демократии».
Решение вопроса, кто прав и кто не прав был в этом споре, усложнялось тем, что сама теория непрерывной революции Маркса—Энгельса подверглась после поражения пролетариата во Франции и Германии в 1848—1849 годах явному пересмотру — основоположники марксизма поначалу вроде бы отказались от идеи непосредственного захвата власти пролетариатом в период мелкобуржуазной революции. Если «водоворот непреодолимой естественной необходимости», писал Энгельс Марксу, заставил бы пролетариат побороться за власть, то обретя ее, пролетарские революционеры были бы лишены возможности отстаивать интересы своего класса, а стали бы защищать интересы общереволюционные, по сути дела буржуазные; либо под давлением своих лозунгов они решатся на коммунистические эксперименты, о которых они сами знают, «насколько они не своевременны». «При этом мы потеряем головы, — надо надеяться, только в физическом смысле, — наступит ре¬
231


акция, и прежде чем мир будет в состоянии дать историческую оценку подобным событиям, нас станут считать не только чудовищами, на что нам наплевать, но и дураками, что уже гораздо хуже. Трудно пред ста- вить себе другую перспективу»296.
Те же по сути дела идеи Энгельс выдвигал в работе «Крестьянская война в Германии», показывая ложное положение вождя левой партии Мюнцера, которому довелось защищать интересы чуждого революционерам класса и «отделываться от своего класса фразами, обещаниями и уверениями в том, что интересы другого класса являются его собственными»297.
Так же оценивал Энгельс опыт преждевременного участия социалистов в февральском правительстве 1848 года во Франции: «Самым худшим из всего, что может предстоять вождю крайней партии, является вынужденная необходимость обладать властью в то время, когда движение еще недостаточно созрело для господства представляемого им класса и для проведения мер, обеспечивающих это господство»298.
Не менее категоричен и К. Маркс в своем выступлении на заседании ЦК от 15 сентября 1850 года: «Мы посвящаем себя партии, которая, к счастью для нее, как раз не может еще прийти к власти. Пролетариат, если бы он пришел к власти, проводил бы не непосредственно пролетарские, а мелкобуржуазные меры. Наша партия может прийти к власти лишь тогда, когда условия позволят проводить в жизнь ее взгляды»299.
Казалось, читая подобные высказывания, можно сделать вывод: Плеханов, а не Ленин стоит в российских революциях на ортодоксальной почве, а Ленин скатывается к Ткачеву, Бакунину и прочим мелкобуржуазным революционерам. Об этом Плеханов не раз заявлял в своих спорах с Лениным — цитаты «классиков марксизма» он знал превосходно. Но он уходил от того факта, что по крайней мере Маркс, ставя проблему опасностей, связанных с забеганием вперед процессов политических по сравнению с процессами экономическими, не остановился на констатациях 1848—1852 годов. Он и 1852 году и позже не исключал и другого варианта событий. Так, в письме Ф.Энгельсу от 16 апреля 1856 года Маркс высказал важнейшую для перспектив «непрерывной революции» мысль: «Все дело в Германии будет зависеть от возможности поддержать пролетарскую революцию каким-либо вторым изданием Крестьянской войны. Тогда дела пой¬
296 Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения. Т.28, с.490—491.
297 Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения. Т. 7, с. 422—423.
298 Там же.
299 Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения. Т.8, с. 584.
232


дут превосходно»300. Ленин, в отличие от Плеханова, работал в русле именно этих соображений, тем более, что «крестьянская война» в России стала обнаруживаться едва ли не с 1902 года, как об этом сообщает нам в последних работах В.П.Данилов301. Да и, вообще говоря, дело было не в поиске тех или иных цитат. Требовалось нечто большее: осмыслить существенно новую перспективу политической и общественной эволюции России в XX веке. Решающий момент новизны — политическая роль рабочего класса и социалистического авангарда в возможном решении во многом «чужих» мелкобуржуазных по своей экономической сущности задач.
Все это делало насущной необходимостью исторический взгляд на марксистскую теорию, преодоление европоцентристской направленности ее основных положений и выводов. Забегая вперед скажем, что ни Плеханов, ни Ленин не сумели встать в диапазон указанной задачи: первый, как ортодоксальный марксист, не смог понять решающей новизны российской ситуации по сравнению с европейской, второй, редактируя в якобинском духе марксову концепцию классовой борьбы, так и не осознал до конца сложнейшей российской альтернативы «классическому» европейскому капитализму — запоздалые прозрения Ленина времен нэпа, к сожалению, не утвердились в жизни. Столкновение марксиста Плеханова с марксистом же Лениным в такой ситуации было неизбежным. Остальное доделали обстоятельства, несхожесть характеров, различие опыта, несовпадение типов мышления. На последнем пункте остановимся специально
Г.В.Плеханов и В.И.Ленин как различные по типу мыслители
Разумеется, немалую роль в расколе российской социал- демократии сыграло различие типов мышления вождей меньшевизма и большевизма.
Плеханов был родоначальником марксизма в России со всеми плюсами и минусами этой исторической роли. Благодаря марксовой теории социализм, казалось, впервые находил свое адекватное обоснование в осознании его исторической необходимости, лежащей за
300 Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения. Т. 29, с.37. Аналогичные мысли характерны и для более раннего периода — Маркс их высказывал в «Восемнадцатом брюмера Луи Бонапарта» (издание 1852 года) см. т.8, с.606—607.
301 Данилов В.П. Нс смей! Все наше! Крестьянская революция в России. 1902—1922 годы. «Россия», 20 июля 1997, с. 15—20.
233


пределами наших симпатий и нашего субъективного одобрения. Социализм как цель оказывался рациональным не потому, что он зиждился (как у народников) на доводах разума, морали, справедливости, а потому что он исходил из объективного рассмотрения общественных процессов развития. Отныне речь шла о том, чтобы признать кроющуюся в повседневном ходе человеческих дел необходимость, которая находилась в большей мере за пределами наших симпатий и нашего субъективного одобрения. Являясь результатом наших действий, нашей воли, в то же время процесс общественного развития неизбежно покорял и подчинял их себе.
Пока совершалось проникновение марксизма во все новые слои демократической интеллигенции, пока плехановская проповедь не выходила за пределы социалистических кружков, до тех пор правомерность этого типа марксистского мышления ни у кого не вызывала сомнений. Оно соответствовало интеллектуальной потребности, обстоятельствам места и времени. Другое дело, когда речь пошла о практической политике российской социал-демократии, о выработке отношения социалистов к другим, непролетарским партиям и движениям. Здесь и сказалась ограниченность Плеханова-политика.
Плеханов судил, вернее, вынужден был судить о российских отношениях с точки зрения западноевропейских исторических образцов. Его главная задача заключалась в том, чтобы доказать вопреки народническим теориям сравнимость российских социальных и экономических условий с теми, которые существовали в передовых странах западной Европы, и, соответственно, правомерность применения марксизма, его политической тактики к русскому историческому процессу. Духовно он опережал ограниченные условия своей родной страны, поскольку предвидел на основании марксистской теории, опыта ушедших вперед стран, буржуазное развитие России, а также те противоречия, которые неизбежно породит оно. Однако горизонт его во всемирно-историческом смысле всё-таки был ограничен. Он ещё вынужден накладывать «классические» схемы капиталистической Европы, почти в неизменном их виде, на российскую ситуацию, существенно отличавшуюся от западноевропейской, не чувствуя потребности развивать марксизм сообразно специфике страны, осуществлявшей модернизацию в новых исторических условиях и при иной группировке социальных сил. Детерминизм Маркса означал для него неизбежность повторения Россией европейского капиталистического пути. Проблемы перевода задач, решенных в свое время Европой и Северной Америкой, на другую почву, изменения группировки классовых сил благодаря движению пролетариата, обогащения идей и средств прежних революций для него не существовало.
234


Представление о предуготованности одного, единственно возможного маршрута исторического движения не давало возможности разглядеть то новое, что российская действительность вносила в действие «общесоциологических законов».
Вот почему политическая перспектива пролетарской партии в России мыслилась как блок с либеральными партиями, прежде всего кадетами, в борьбе против самодержавия и остатков крепостничества. «Вместе бить — врозь идти», — вот лозунг Плеханова. Когда же придет время рабочего социализма, пролетарская партия повернет оружие против вчерашних союзников — либеральной буржуазии, как, впрочем, и мелких буржуа, ибо по отношению к будущей пролетарской социалистической революции враждебны все силы старого общества.
Ни Плеханов, ни его товарищи, конечно, не отрицали роли революционной энергии и страсти, но главное в их понимании марксизма заключалось в другом: иметь выдержку и не пытаться совершить то, что не подготовлено историей. Вот почему большевизм с его проповедью народной революции во главе с пролетариатом, нетерпимостью и недоверием к либеральным партиям, идеями союза с крестьянством и непрерывной революции встретил в лице этих людей решительный отпор. Большевизм выступал для них покушением на основные истины марксистской теории, стиранием границ между пролетарским социализмом и мелкобуржуазным радикализмом.
Было бы неверно, говоря о Ленине, утверждать, что он в борьбе с Плехановым думал и действовал вопреки марксистской теории. Дело обстояло совсем не так. Детерминистской («объективистской») интерпретации марксизма Ленин противопоставил единственное серьезное возражение — диалектику классовой борьбы, точнее, он требовал применения её к каждому особому историческому случаю. Особому не в том смысле, что потеряли значение старые задачи и формы революционного процесса, связанные с европейскими буржуазными революциями, а в том, что они переносились на другую историческую почву, с иной существенно изменившейся по сравнению с XVII—XVIII и даже XIX веками группировкой классовых сил. Главное, что отвергал Ленин в понимании характера русской революции, это не её буржуазный характер, а механическую, роковую повторяемость истории.
Как теоретик марксизма (историк, социолог, философ) Плеханов, несомненно, превосходил Ленина. Но сильной стороной последнего была сфера политики. Как политический мыслитель Ленин стоит выше Плеханова. Человек, связанный с реальностью политики, он прекрасно понимал невозможность непосредственного совпадения
235


развития действительности с теоретическими выкладками и прогнозами: представления о предуготовленности одного, единственно возможного маршрута исторического движения неизменно встречали в нем язвительного и последовательного противника. Как политик он не боялся таких форм революционного вмешательства низших классов в социальную жизнь, которые шли дальше приемлемого для либеральной буржуазии, полагая, что невыявленность интересов, незрелость сознания может быть преодолена только на пути политической борьбы. В противоположность плехановской однолинейной концепции действия (буржуазная революция — соответствующие ей формы борьбы) Ленин выдвинул тезис о превращении российского пролетариата в решающую силу демократического движения, способную открыть перед страной новые возможности исторического развития.
По глубокому замечанию Гефтера, «то, что Плеханов и его единомышленники рассматривали как промежуточное звено от «чужой», буржуазной революции к «своей», социалистической, было для Ленина большим: средой, которую класс-гегемон должен создать для всего народа вместе со всем народом, другой Россией, новой не только в политическом, но и в социальном отношении, а также новой по образу действия, взаимоотношениям между людьми, между классами, между народом и властью» ш.
Здесь мы подходим к коренному источнику непримиримых разногласий между Лениным и большевиками, с одной стороны, и Плехановым и меньшевиками — с другой. Он заключался в принципиально разном понимании объективной природы и характера движущих сил социального переворота в России.
Для Ленина социалистическая революция в России шире и сложнее, чем «просто» разрешение антагонизма между пролетариатом и буржуазией. Вернее, этот антагонизм являлся своеобразным фокусом разнородных конфликтов и социальных войн (например, между крестьянами и помещиками, между империалистическими войнами и борьбой пролетариата за мир), идущих при капитализме. Для судеб социализма в стране, шире — исторической эволюции в целом, далеко не безразлично, кто и как осуществляет неотложные социальные преобразования: пролетариат и его партия, ведущие за собой массы мелкобуржуазного народа, или помещики и буржуазия, направляемые либералами. Коренная идея марксизма — рабочий класс может освободить себя, лишь освободив всё общество — во многом выхолащивалась Плехановым и меньшевиками, поскольку они относили её только к заключительному этапу освободительной борьбы рабочего класса, когда последний перейдет к «своей», социалистической революции. В ленинской же теории рево-  302302 	Историческая наука и некоторые проблемы современности. М., 1969, с.41.
236


люции она направляла каждый шаг социал-демократии на каждом этапе освободительной борьбы рабочего класса.
Естественно, что учет антикапиталистической потенции революционной демократии не мог совершаться одинаково в революциях 1905—1907 годов и 1917 года. В годы первой русской революции — это скорее поиски особого места рабочего класса и его авангарда в создании новой, свободной России. Перспектива перехода к более высокой стадии уже осознается Лениным в это время, но она ещё не определяет непосредственную политическую тактику социал-демократии, находится как бы на втором плане.
Иное дело в 1917 года, когда общенациональный кризис, порождённый империалистической войной и разрухой, поставил Россию на грань катастрофы, из которой не было другого выхода, кроме свержения империалистической буржуазии. Именно в это время Ленин сформулирует и идею, согласно которой «развязать» путаницу российских аграрных отношений можно «не по частям», а сразу, перерубая главный корень отсталости страны, её средневекового земельного строя — господство не только помещика, но и рептильного крупного капитала в экономике и политической жизни страны.
Мы сейчас не беремся определять, кто оказался в конечном счете прав: Плеханов или Ленин. Как показало историческое развитие России в XX веке , в воззрении каждого содержался момент истины и, одновременно, элемент утопии и преувеличения. Основная цель Плеханова заключалась в том, чтобы вывести из марксизма философию социализма, которая согласовывалась бы с признанием объективных законов истории, не впадала бы в крайности субъективизма и волюнтаризма. Его задача — социалистическое просвещение рабочего класса России. Только оно, по его мнению, способно предохранить рабочих от всех и всяких идеологических болезней, включая мелкобуржуазный социализм и мелкобуржуазную «р-р- революционность». Период сталинщины показал, насколько рабочие России, совершившие «социалистическую» революцию, были далеки от понимания выработанного Европой социализма, насколько заражены они предрассудками примитивного уравнительства и слепой верой в вождей.
Ленин и большевики, как известно, одержали победу в 1917 году. Их пролетарско-якобинский способ действия обогнал социально- экономический процесс развития страны, открыл новую, ещё неизведанную «переходную» перспективу.
В условиях глубокой народной революции — буржуазной, если иметь в виду её экономическое содержание, и пролетарской по её целям, движущим силам — Ленин и большевики оказались вынужден¬
237


ными кардинально переосмыслить значение мер, которые признавались в марксизме конечными целями. Эти последние — завоевание пролетариатом политической власти и экспроприация капиталистической буржуазии — превращались из конечных целей борьбы социалистов в простые способы разрешения назревших исторических задач России (индустриализация, преобразование сельского хозяйства, культурная революция и т.п.). Правда, отметим, что победившая контрреволюцию партия большевиков, опиравшаяся на пролетарско- плебейский элемент, оказалась плохо приспособленной к «нормальной» хозяйственной и культурной работе на почве нэповской экономики. В итоге диктатура пролетариата как способ преобразования экономики, общества и страны превращается в самоцель, вырождается в диктаторский режим на базе огосударствления всей хозяйственной и культурной жизни.
В этом нет ничего удивительного. Вспомним, что движение рабочего класса в России становится самостоятельным и приобретает четко выраженный пролетарский характер еще до того, как буржуазия завоевала политическую власть и преобразовала государство согласно своим потребностям. Развитию условий, необходимых для существования сильного, сплоченного и сознательного пролетарского движения в нашей стране, разумеется, способствовал ряд обстоятельств, и не в последнюю очередь — опыт участия рабочего класса в событиях революции 1905—1907 годов, а также опора российской социал- демократии на идейные традиции рабочего движения в передовых странах Западной Европы. Однако не забудем, что в социальном и культурном развитии российский рабочий (недавний крестьянин) значительно отставал от своих братьев по борьбе в странах Запада. Если историческое прошлое народов Западной Европы, особенно Франции, богатое борьбой и уроками, создало тип современного гражданина, который сам относится к себе с известным уважением и которого вследствие этого вынуждены уважать правящие классы, то в России многовековая работа самодержавия по искоренению всяких следов внутренней демократии в народе, чувства собственного достоинства у простолюдина, произвол высших сословий в отношении низших, засилье полиции и чиновничества в повседневной жизни сформировали менталитет трудового человека: рабочего, бедняка, тем более — плебея, маргинала, их характерными чертами стали внутреннее ожесточение, ненависть к «барину», «буржую», слепая озлобленность и желание отомстить богатым. Конечно, существовал и слой развитого промышленного рабочего класса с совсем иными установками и предпочтениями, но не он задавал тон после Октябрьской революции.
238


Марксизм в судьбах России
Суммируя сказанное, мы ещё раз убеждаемся, что идеи не имеют собственной истории. В конечном счете решающую роль играет то, какая часть истин, побуждений может, при использовании какого- либо учения, быть принята массовым движением и воплощена в жизнь. Вне сомнения, социал-демократам России в предреволюционные и особенно революционные годы удалось распространить идеи марксизма, социализма в рабочем движении. Но вопрос в том, как восприняли рабочие, а уже тем более крестьяне, смысл марксистского учения о социализме. Если коротко сформулировать ответ, то он будет гласить: в «социальном» и волюнтаристском смысле. Первое означало призыв к нападению на частную собственность (помещичью или капиталистическую, все равно), второе — оправдание правомерности насилия, социального или индивидуального. Именно это обстоятельство объясняет в конечном счете успех большевистского крыла социал-демократов. Дух «социальной революции», который нёс в себе большевизм, «совпал, — как отмечал М.Гефтер, — с жаждой миллионов крестьян завершить вековой спор с дворянской (и сросшейся с ней буржуазной) Россией — завершить вековой спор уничтожением былых средостений и прежде всего крепостнических перегородок на земле»303. Одновременно утверждение созидательной роли социального насилия давало восставшим в 1917 году низам — рабочим, солдатам, плебейскому элементу — ощущение исторической значимости совершавшегося и совершаемого ими.
Появление марксизма в России оказалось закономерным и, главное, «своевременным». Закономерным в том смысле, что марксизм занял в общественной мысли и освободительном движении ту «нишу», которую до него занимало народничество. В сознании российской интеллигенции он явился наконец-то обретенным целостным видением мира и жизни, научной теорией социализма. Переиначив слова К.Росселли о проникновении марксизма в Италию, мы могли бы сказать, что марксизм привнес в российскую общественную жизнь живое, крамольное эхо европейских проблем и борьбы, ликвидируя, по крайней мере в области идей, мучительный разрыв между Россией и Европой, который существовал в реальной жизни304.
И ещё один фактор, обусловивший судьбу марксизма в России — исторический. Ход развития событий в стране (три русских революции) и в Европе (первая мировая война) дал ему возможность — пусть
303 Гефтср М.Я. Из тех и этих лет. М., 1991, с.413.
304 Россели К. Либеральный социализм. Mondo Operatio. 1987, с.53.
239


на время — стать идеологией пролетарского авангарда народной, ан- тикапиталистической революции. Более того, рабочие и солдаты (крестьяне), находившиеся под влиянием большевиков и левых эсеров, провозгласили свершившийся социальный переворот «социалистическим», что никак не соответствовало политическим и экономическим реалиям России. Это противоречие между устремлениями пролетарского авангарда, рабочих, городской и сельской бедноты к социализму, с одной стороны, и гигантской политической, культурной, экономической отсталостью страны — с другой, определило исторические коллизии и ход событий в нашей стране на протяжении почти всего XX века.
Раздумывая над судьбами России с высоты заканчивающегося XX века можно поставить и такой вопрос: а не доказывает ли ныне возвращение России на рельсы капитализма, что сам прорыв Октября был в общем-то неожиданным (хотя и долговременным) зигзагом в ее истории, в конце концов она вернулась к плехановскому варианту развития событий? Думаем, что дело обстоит сложнее. Сам курс большевиков на резкое вторжение в ход истории (вплоть до перестановки «порядка» и «фаз» исторического развития) предельно заострял субъективную сторону дела — способность руководства партии предупреждать те коллизии, которая вызывала пролетарская революция в мелкокрестьянской стране.
Практически коллизию «либо» — «либо» (капитализм или «социализм» в мелкокрестьянской стране), которая встала перед большевиками в 1921 году, Маркс предвидел еще в середине 70-х годов XIX века, сведя дело в основном к выработке прокрестьянской политики партией пролетариата, которая сможет привлечь крестьян на сторону революции и социализма (хотя оставался громадной проблемой в ходе индустриализации страны разрыв «сращенности» крестьянина с землей).
Ленин вторично пришел к этому решению в ходе выработки политики нэпа и написания Завещания. Но в дело вмешалась историческая случайность: болезнь и смерть. А вскоре у руля партии был уже Сталин со своей политикой «обострения классовой борьбы в годы строительства социализма», точнее «гражданской войны» в мирные годы этого строительства. Вот эта историческая случайность изменит весь ход истории в нашей стране (да и во всем мире) и обусловит те непредвиденные результаты, которые мы наблюдаем сегодня.
В заключительной третьей части книги «Российские революции: движение в непредуказанное» нам придется ответить на непростой вопрос: почему вроде бы «высший» в истории русской революции ее пролетарский этап (кстати, мы рассмотрим все три революции в России начала XX века как вытекающий один из другого этапы единой
240


революции) оказался самым кровавым в истории революций Нового и Новейшего времени. В конце концов он привел не к «социализму», к чему стремились сами творцы Великой Октябрьской «социалистической» революции а к «грубому коммунизму» — строю тоталитарно-деспотического и террористического типа, по многим параметрам уступающим капитализму. В условиях отсутствия «мировой революции», что предвидел еще Л.Д.Троцкий в своей работе «К социализму или капитализму?» (1925), нам удалось «пересесть» с «товарного» поезда истории на «пассажирский», в то время как капитализм пошел «курьерским»...
Мы будем опираться для ответа на этот вопрос на некоторые ключевые определения Маркса насчет общего характера ограниченных форм революционного движения и революционных переворотов.
К.Маркс, исходя из сути материалистического понимания истории, выдвинул тезис: об «эпохе переворота» не судят «по ее сознанию»305. Этот тезис он относил к «предистории человечества» — антагонистическим формациям. Но он адекватен, как мы увидим из 3 части книги и для тех форм «грубого коммунизма», когда наблюдается разрыв лозунга и дела, начинают господствовать иллюзорные элементы общественного сознания. Эти элементы могут быть весьма активными на определенных участках исторического пути, они могут служить мобилизации масс, вдохновлять их на творчество новых форм жизни, вызывать громадный резонанс и даже изменения в окружающем мире. И все же, рано или поздно, обществу приходится отказываться от иллюзий, приводить общественное сознание в соответствие с реалиями окружающей жизни — и внутренними и внешними. Причем этот этап может совпасть с новым общественым катаклизмом — попытками определенных кругов вообще повернуть вспять начатое историческое движение, вернуть общество в уже пройденные фазы общественного развития, начать реставрационные процессы...
Кстати, интереснейший материал для раздумий о сложных путях истории дает опубликованное недавно в «Независимой газете» (№ 8 от 30 ноября 1999 года) Политическое завещание (Последние мысли Г.В. Плеханова). Публикация, при подтверждении ее идентичности, может серьезно изменить наш взгляд на творчество русского мыслителя, особенно в отношении уяснения тенденции к смягчению классовых антагонизмов в конфликтах будущего, вызванное развитием производительных сил и интеллектуализацией всех слоев общества.
ЗИа Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения. Т.13, с.7.
241


ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
РОССИЙСКИЕ РЕВОЛЮЦИИ НАЧАЛА XX ВЕКА: ДВИЖЕНИЕ В НЕПРЕДУКАЗАННОЕ
Очерк семнадцатый
Реформатор Витте против реформатора Столыпина
В наследии Ленина-экономиста есть немало спорного, идущего от подчинения науки политике. Но есть и немало ценных суждений: « ...Что касается вопроса о медленности или быстроте развития капитализма в России, — заключал он труд «Развитие капитализма в России» (1899), — то все зависит от того, с чем сравнивать это развитие. Если сравнивать докапиталистическую эпоху в России с капиталистической, — ...то развитие общественного хозяйства при капитализме придется признать чрезвычайно быстрым. Если же сравнивать быстроту развития с той, которая была бы возможна при современном уровне техники и культуры вообще, то данное развитие капитализма в России придется признать медленным ... Ибо ни в одной капиталистической стране не уцелели в таком обилии учреждения старины, несовместимые с капитализмом, задерживающие его развитие, безмерно ухудшающие положение производителей» (Л., III, 607). Мы и попробуем применить сравнительный анализ в двояком его смысле: взяв развитие капитализма в России самого по себе, и включив его в международный контекст.
Особенности развития российского капитализма
Отмена крепостного права в России в 1861 году (как и реформы — судебная, земская, военная) открыли дорогу развитию капитализма в стране. Шел и стихийный его рост, и дальнейшее насаждение капитализма «сверху».
Своеобразным катализатором этих процессов стало железнодорожное строительство, частное, но тесно переплетенное с казенным. Если в 1861 году в стране было 1 488 верст железных дорог, то к нача¬
242


лу XX века насчитывалось уже 41 714, а в 1906 году рельсовая сеть увеличивается до 61 725 км.306. По абсолютной длине (но не по густоте сети!) Россия даже обогнала Германию, Францию и Англию.
Постройка железных дорог потребовала роста горной и добывающей промышленности, развития металлургии, паровозостроения. Только за 90-е годы XIX века производство чугуна в стране возросло вчетверо. Более трети от общего числа рабочих были заняты на крупных предприятиях с числом рабочих свыше 1000 человек; по этому показателю (но не по производительности труда!) Россия даже обогнала Германию.
Промышленный подъем сопровождался развитием акционерного капитала; к 1900 году было акционировано почти три четверти основных капиталов крупной промышленности, причем львиную их долю отхватили зарубежные банки. Если в 1870 году иностранных капиталов было в России всего 26,5 млн. руб., то к 1900 году — около 911 миллионов. С.Ю. Витте писал в «Воспоминаниях», что в бытность свою министром финансов он один занял не менее трех миллионов рублей иностранных капиталов, «занятые деньги пошли исключительно на цели производительные»307.
На переломе XIX — начала XX вв., во время мирового кризиса, затронувшего и Россию, резко усилилось синдицирование производства: к 1902 году возникли синдикаты «Продмет», «Трубопродажа», было синдицировано производство и продажа железных балок, жести, вил, гвоздей. В конце XIX — начале XX вв. возникли и новые монополистические объединения — тресты, картели; большую роль в их организации сыграли банки; возник финансово-монополистический капитал.
С куда большими трудностями капитализм проникал в деревню. Хотя помещики потеряли к 1905 году (заложили, продали и проч.) до 40% оставшихся у них после реформы 1861 году земель, они продолжали держать в своих руках до 53 млн. десятин земли, т.е. более 60 % всего частного землевладения. При этом 80% всех дворянских владений составляли латифундии размеров от 500 до сотен тысяч десятин. При крестьянском малоземельи (семь десятин на одного земледельца!) антитеза «латифундия»—«надел» не могла уйти в прошлое и после «крестьянской реформы 1861 года» и после «второго раскрепощения»...
При этом по подсчетам Центрального статистического комитета в 1910 г. (!) почти половина важнейших орудий земледелия являлись  * 107ш См. Столыпин П.А. Нам нужна великая Россия... Полн.собр.рсчей в Госдуме и Госсовете. 190G—1911. М., 1991, с.59.
107 Витте С.Ю. Воспоминания, т.2, М., 1960, с.501.
243


отжившими его видами: 43 % всех орудий вспашки составляли сохи, 5% — косули и лишь 52 % — плуги. По переписи 1912 года 31,5% крестьянских хозяйств были безлошадными, 32,1% имели по одной лошади на двор, несколько более 30% — по 2-3 и больше лошадей. Нехватка скота и удобрений давала крайне низкую урожайность полей; если в Бельгии снимали 119 пудов зерна с десятины, во Франции — 80, в Германии — 66, то в России — всего 34,8 пудов308.
Ради фискальных и полицейских соображений царизм до конца 1905 г. сохранял в деревне общину, связав крестьян круговой порукой и властью урядников, сковывая передвижения «беспаспортных» крестьян, отнимая у земледельца из-за систематических переделов земли стимул к поднятию агрикультуры, сужая в стране внутренний рынок. Конечно, в начале XX века и помещичьи, и крестьянские хозяйства эволюционировали в направлении капитализма, «отработки» все чаще заменялись наемным трудом, трехполье — интенсивной культурой, в общине стал намечаться раскол между сельской буржуазией и сельским пролетариатом. Но эти процессы, подстегнутые столыпинской реформой 1906—1915 годов (вторым «крестьянским раскрепощением» — по И.В. Герье), так и не получили завершения; альтернатива «прусского» и «американского» путей развития (последняя — в виде аграрной революции) не была снята с повестки дня.
Мы говорили во Введении: некоторые советские авторы в поисках социально-экономических корней Октябрьской «социалистической» революции пытались доказать, что капитализм в виде целостной системы утвердился в России чуть ли не с 80—90-х годов XIX века. Это не соответствует фактам действительности. Удельный вес промышленности в народном хозяйстве страны составлял к началу XX века немногим более трети и лишь к концу первого десятилетия XX в. достиг 41%. Общероссийский характер носил промышленный подъем 1909—1913 годов, но и он не смог ликвидировать отставания России от развитых стран. По размерам производства чугуна на душу населения в 1911 году страна существенно отставала от ведущих капиталистически х стран: в США — 233 кг., в Германии — 136, в Бельгии — 173, в Англии —105, а в России — всего 25 — разрыв в 5-10 раз. Из-за слабости машиностроения, станкостроения много технического оборудования приходилось закупать за рубежом. В стране до 80% населения оставалось неграмотным, хотя уже в конце XIX века культурная и научная элита России получила всемирное признание.
Мы не говорим уже о таком громадном остатке средневековья как самодержавие, не столько поощрявшего, но во многом сковывавшего
ж Зайцева Л. Аграрная реформа Столыпина в документах и публикациях копна XIX - начала XX века. М., 1995, с.45-46.
244


развитие капитализма и особенно институтов гражданского общества в стране. «Царизм хронически запаздывал с проведением необходимых преобразований, особенно политических, — отмечают современные исследователи — ... Вот почему естественно напрашивается вывод о том, что начавшаяся в январе 1905 года революция была в известном смысле наказанием за косность, неповоротливость и эгоизм правящих российских «верхов»309. Революция и заставила царизм поторопиться с реформами...
Подводя в целом социально-экономические итоги развития российского капитализма к началу первой мировой войны (1913) авторы VI тома многострадального, так и незавершенного 12-томного пособия «История СССР» указывают, что доля России в производстве пяти ведущих стран капиталистического мира составляла всего лишь 4,2%. При равенстве доходов от сельского хозяйства и товарнопромышленного производства 70—75% населения России было занято в аграрном секторе — «таким образом в результате индустриального развития к кануну первой мировой войны Россия стала лишь аграрно- капиталистической страной». Эти данные в корне подрубают вывод авторов Введения к тому же VI тому, которые объявляют Россию страной «среднего уровня» капиталистического развития310. Еще раз повторяем, что более верна не эта, идущая от установочного доклада А.Л.Сидорова и доминировавшая в советской историографии оценка311, а оценки В.И.Ленина, который относил Россию к странам «средне-слабого» капитализма (Ленинский сборник XV, с. 425). А если к этому добавить почти полный развал хозяйства в годы гражданской войны, срезавшей «верхушки» капитализма, вернувшей деревню к натуральному хозяйству, отбросившей страну на добрые 10—15 лет назад, то мы поймем что ни о каких «исторических предпосылках» социализма в России говорить вообще не приходится. «Социалистическим» был всего навсего идеологический вектор, заданный «сверху» в Октябре 1917 года.
Завершая теперь уже давний спор сторонников «равновеликости» России другим великим державам312, и сторонников «многоуклад-
““Тютюкин С.В. Шслохаев В.В. Марксисты в первой русской революции. М., 1996, с. 20.
3.0 См. История СССР с древнейших времен до наших дней, т. VI, М., 1968, с. 10, 331-333.
3.1 Сидоров А.Л. Исторические предпосылки Великой Октябрьской Социалистической революции. М., 1970, с. 58—59, 68.
312 См. Лавсрычев В.Я. Государство и монополии в дореволюционной России. Проблемы вмешательства абсолютистского государства и воздействия монополий па государственный аппарат. М., 1982; Бовыкип И.В. Россия накануне великих свершений. К изучению социально-экономических предпосылок Великой Октябрьской революции.
245


ности» отсталой России (К.Н.Тарновского, М.Я.Гефтера, П.В. Воло- буева, И.Ф.Гиндина, Л.М. Иванова, а также авторов, настоящей книги, применивших концепцию «эшелонов» мирового развития капитализма к России)313 стоит вспомнить, с каким трудом трезвые взгляды пробивались в нашей науке в период хозяйничанья в верхних идеологических эшелонах Сусловых и Трапезниковых. Дело доходило до оргвыводов и прямых запретов изучать сложнейшие проблемы методологии истории ... и уточнять в том числе марксову методологию, «копошиться» в Марксе, по выражению Трапезникова.
Что же касается самого понятия «особый тип» развития капитализма в России, то его еще в 1969 году КН.Тарновский определял так: «Главный результат сравнительно-исторического анализа сводится к выводу о двух типах стран со сходными чертами капиталистической эволюции. К первому из них относятся страны раннего, ко второму — позднего капитализма. Главная особенность капиталистической эволюции стран второго типа заключается в том, что они не знали четко выраженного капитализма «свободной конкуренции». В капиталистическую стадию они вступили при наличии весьма значительных остатков феодализма, тормозивших социально-экономическое развитие; создание системы крупнопромышленного производства происходило с существенными нарушениями «классической последовательности» (мелкотоварное производство — мануфактура — фабрика — паровой железнодорожный и водный транспорт) и более быстрым темпом: последнее обстоятельство объясняется активным вмешательством государства в сферу экономики, с одной стороны, и массовым притоком иностранных капиталов, с другой; наконец, одним из результатов такого складывания системы крупнокапиталистического производства было возникновение весьма значительного государственнокапиталистического сектора в экономике, явления, почти не известного странам первого типа (он сложился здесь только в годы первой мировой войны. — Авт.)»м\
Добавим к этому, что для России был характерен и особый «рептильный» тип капиталиста, зависимого от царской власти и блокировавшегося с помещиком. Характерно, что буржуазные партии в России складывались уже в ходе первой революции и — что очень важно — против нее. До самого Февраля 1917 года экономически раз¬
Мм 1988; см.также: Круглый стол историков Октября 22—23 октября 1988 г., М, с. 74— 84,85-92,182-197.
3,3 См. Вопросы истории капиталистической России: проблема многоукладное!'!!. Свердловск, 1972; Пантин И.К., Плимак Е.Г., Хорос В.Г. Революционная традиция в России М. 1986.
1М Вопросы истории капиталистической России. Проблема мпогоукладиости., с.27; см. также: Пантии И.К., Плимак Е.Г. От смуты к смуте. Россия в тисках «догоняющего развития». «Октябрь», № 1,1993.
246


витый капитал был в России бессилен политически; он находился вне орбиты власти, концентрировавшейся вокруг Николая II.
Расстрел 9 января 1905 г. в Петербурге и его последствия
Уже в дни коронации в Москве в мае 1896 года новый император предварил свое прозвище «Николай Кровавый». 18 мая по нераспорядительности администрации города и полиции на изрытом ямами и балками Ходынском поле, куда огромные толпы народа повалили за праздничным «царским угощением», было затоптано и изувечено несколько тысяч москвичей (официальная цифра одних только погибших — 1389, цифры в прессе — от 4000 до 4800). В день катастрофы царь не удосужился даже изменить церемониал торжеств и танцевал на балу у французского посла Монтебелло — нельзя же было лишать удовольствия 7 000 приглашенных гостей из-за какой-то там давки народа.
«Кровавое воскресенье» 9 января 1905 года в Петербурге, где счет жертв шел также на тысячи, было уже следствием краха «попечительной политики» правительства в «рабочем вопросе».
Положение рабочих в обеих столицах и в провинции вполне соответствовало к 1905 году «манчестерскому периоду» развития капитализма в Англии. Власти (не без влияния бисмарковского «государственного социализма») попытались направить растущее рабочее движение в верноподданническое русло. Начальник московского охранного отделения полиции полковник С.В. Зубатов и занялся с начала 1900-х годов созданием «попечительных» рабочих организаций в Москве и Минске. Переведенный в 1902 году в Петербург, он сделал главным исполнителем своих замыслов священника петербургской пересыльной тюрьмы Георгия Гапона. Батюшка оказался неплохим организатором — он сумел создать среди трудящихся на заводах «Собрание русских фабрично-заводских рабочих города Санкт-Петербурга»; оно насчитывало свыше 10 тысяч человек и имело в городе И отделений. «Собрание...» ставило целью «трезвое» и «разумное» препровождение свободного от работы времени; укрепление среди рабочих «русского национального самосознания»; развитие среди рабочих «разумных взглядов» на свои права и обязанности и даже проявление их самодеятельности в деле «законного улучшения условий труда»! Открытие га- поновского «Собрания...» произошло в феврале 1904 года в присутствии самого петербургского градоначальника И.А.Фулона3‘5.
3,s Подробнее см. Панкратова А.М. Первая русская революция 1905—1907 гг. М., 1951, с.56 и далее.
247


В самом начале января 1905 года гапоновцы оказались втянутыми в забастовку на Путиловском заводе. Забастовка нашла отклик на других заводах Петербурга; к 8 января число бастовавших достигло 150 тыс. человек.
Почувствовав возрастающее недовольство среди рабочих, Гапон предложил устроить их шествие к царскому дворцу, дабы вручить государю петицию с перечнем их нужд. 7 и 8 января петиция обсуждалась на рабочих собраниях, попытки социал-демократов столицы отговорить рабочих от гапоновской затеи не увенчались успехом. Впрочем, социал-демократы содействовали включению в петицию требования 8-ми часового рабочего дня, свободы слова, собраний, стачек, равенства всех перед законом и даже созыва Учредительного собрания!
Готовилось к манифестации рабочих и царское правительство — по всем правилам военного искусства. На совещании у министра внутренних дел П.Д.Святополк-Мирского была утверждена боевая диспозиция войск. Петербург был разбит на восемь боевых участков, в которых были сосредоточены 43 батальона пехоты, 10 эскадронов кавалерии, 17 сотен казаков. Всего, считая полицейские части, власти сконцентрировали на улицах Петербурга армию численностью до 40 000 с лишним человек! Ей ставилась задача пресечь движение рабочих с окраин к центру города, Дворцовой площади, где находился Зимний дворец— резиденция царя. Руководить операцией царь лично назначил своего дядю Владимира, а сам на всякий случай удалился в Царское село. Девиз Владимира был прост: «Лучшее лекарство от народных бедствий — это повесить сотню бунтовщиков»316.
Попытки петербургской интеллигенции (в ее делегацию входил и Максим Горький) предотвратить побоище окончились ничем. П.Д.Святополк-Мирский к делегации не вышел, председатель Комитета министров С.Ю.Витте, зная про распоряжение царя, отказался что-либо предпринимать.
Утром 9 января войска начали разгон 150-тысячного мирного шествия, «вооруженного» трехцветными флагами, хоругвями, иконами, портретами царя. Повсюду раздавались ружейные залпы, на колонны манифестантов рванулись пьяные казаки. Смехотворным данным правительства о жертвах — 98 убитых и 333 раненых, журналисты представили 13 января министру внутренних дел свой подсчет — 4 600 убитых и раненых.
Сам поп Гапон, несший петицию, при первых залпах сбросил рясу и скрылся. Затем он бежал за границу, откуда уже стал призывать народ к восстанию. Через год, его, по указке Азефа, осудили как провокатора,
3,(5 Там же, с. 57-61.
248


поймали и повесили уже в России эсеры... Полиция, действительно, опекала его действия, но агентом охранки он вроде бы не был.
Залпы, прогремевшие в Петербурге, услышала вся страна. Горький, шедший в рядах манифестантов, писал жене о результатах устроенной правительством бойни: «Настроение — растет, престиж царя здесь убит — вот значение дня (9 января 1905 года. — Лет.)»317.
Ленин вспоминал по этому же поводу в 1916 г. в докладе о первой русской революции: «До 22 января (9-го января 1905 г. по ст. ст. — Лет.) революционная партия России состояла из кучки людей ... Однако в течение месяцев картина совершенно изменилась. Сотни революционных социал-демократов «внезапно» выросли в тысячи, тысячи стали вождями от двух до трех миллионов пролетариев» (Л., XXX, 310). Революционные настроения народа усиливали поражения царизма в войне с Японией.
Дело не ограничилось волнами рабочих забастовок и выступлений в Петербурге, затем Екатеринославе, Киеве, Твери, Костроме, Баку, Екатеринбурге, Одессе, Ростове-на-Дону, Самаре, Новороссийске и десятках других городов, созданием в ряде из них Советов. Революционные настроения проникли в армию и флот. Страну взбудоражили восстания моряков на броненосце «Потемкин», крейсере «Очаков». По деревням полыхали, как их называли тогда, «иллюминации» — крестьяне жгли дворянские поместья, разгоралась аграрная революция.
Осенью 1905 года своего апогея достигла Всеобщая политическая стачка, царь оказался блокированным в Петергофе (вблизи держали в готовности яхту для его возможного бегства за границу).
Поспешные и никчемные попытки министра внутренних дел АТ.Булыгина противопоставить движению масс законодательную реформу не увенчались успехом. Манифест от 6 августа 1905 года, обещавший учреждение законосовещательной Думы не успокоил народ. Тогда, в самый критический для царизма момент Николай II назначил председателем вновь учрежденного Совета министров виднейшего своего сановника графа С.Ю.Витте — для вывода страны из «революционного кошмара».
Деятельность С.Ю.Витте — крупнейшего политика и реформатора
Сергей Юльевич Витте стал в России еще во второй половине XIX века живым символом единения промышленников и государства в деле индустриализации страны. Родился Витте в семье крупного чиновника и был воспитан в монархическом духе — он считал что только
3,7 Горький М. Собр.соч. М, 1954, т.28, с.346—347.
249


абсолютизм может удержать в равновесии столь огромную и разноликую державу.
Высшее образование Витте получил в Одесском университете, где окончил физико-математический факультет. Техническое образование получил, уже работая на железных дорогах России и пройдя здесь все ступени службы . Случайное происшествие с царским поездом определило его невероятный взлет при Александре III. Однажды при проезде царского поезда Витте предупредил обычно сопровождавшее царя железнодорожное начальство, что при увеличении скорости перегруженных царских поездов с помощью мощных товарных локомотивов создается угроза крушения. И действительно вблизи станции Борки царский поезд сошел с рельсов. Царь узнал при расследовании о предупреждении знающего путейца. В 1889 году он назначил Витте директором департамента железных дорог, а в августе 1892 года — после отставки И.А. Вышнеградского — министром финансов; ведомство это занималось тогда и вопросами промышленного строительства.
За 10 лет работы (до отставки в 1903 г.) Витте провел масштабные преобразования, укрепившие финансы и промышленность страны: ввел винную монополию, провел денежную реформу на основе золотого обращения, энергично защищал национальные интересы России при заключении торговых договоров с Германией. При узости внутреннего рынка Витте проводил форсированную индустриализацию страны за счет широкого привлечения зарубежного капитала. Расширяя железнодорожное строительство, Витте стал инициатором сооружения Сибирской магистрали, что на время переместило центр стратегических интересов России с Запада на Восток. Но достаточно сдержанную политику Витте в Китае сменила вскоре политика близкой Николаю II т.н. «безобразовской клики», которая втянула Россию в империалистический раздел Китая и войну с Японией в 1904— 1905 годах. Сдача Порт-Артура, поражения русских войск в Маньчжурии, гибель российской эскадры под Цусимой заставили правительство искать достойного мира с японцами. Именно Витте Николай II отправил в Портсмут заключать этот мир. Установив деловой контакт с американской прессой и президентом США Теодором Рузвельтом, Витте сумел выполнить свою миссию, снизив до минимума территориальные уступки японцам, за что получил от Николая графский титул. Именно на Витте царь возложил теперь миссию спасения своего зашатавшегося монархического режима. Октябрь и декабрь
1905 года были месяцами высшего взлета революции и крупнейшего отступления царизма, издавшего Манифест 17 октября.
После отставки с поста Председателя Совета Министров (апрель
1906 года) Витте составит «Справку о манифесте 17 октября 1905 го¬
250


да», из которой выясняются весьма любопытные подробности поведения правящей верхушки России в критические для нее дни.
С 6 по 16 октября 1905 года С.Ю.Витте по настоянию председателя Государственного совета графа Д.М.Сольца провел ряд совещаний с царем и его ближайшим окружением, «запертыми» в Петергофе. Он поставил их перед альтернативой: либо немедленно стать на путь неотложной реформы государственного строя России — чем и расколоть ряды восставших, либо избрать путь диктатуры, «дабы с непоколебимой энергией подавить смуту во всех ее проявлениях». Предложенная военная диктатура была решительно отвергнута главнокомандующим великим князем Николаем Николаевичем «за недостатком войск» (их основной контингент находился все еще в Маньчжурии). И Его Величеству «благоугодно было» «подписать Манифест» и утвердить всеподданнейший доклад графа Витте — также с его опубликованием. Сам Витте не ожидал от перепуганного Государя такой отваги и поначалу думал ограничить все дело лишь одобрением своей собственной Записки ... И8
Манифесту 17 Октября и сопровождающему его докладу Витте в советский период историки не уделяли особого внимания — и думаем, совершенно напрасно: этот классический образец вынужденного «реформаторства» царя заслуживает анализа. Он как бы подводит итог более чем столетней борьбе русских людей за свободу — деятельности Радищева и Сперанского, декабристов, оппозиции 40-х—80-х годов XIX века, явному стремлению российских земств к созыву всероссийского вече. Вводя в России (хотя и урезанные впоследствии) институты гражданского общества и среди них главный — законодательную Думу, гарантируя свободу печати, разрешая существование оппозиционных партий, Витте, думаем, во многом способствовал развенчанию царизма и подготовил победоносный исход революций Февраля и Октября 1917 года. А теперь обратимся к тексту самих документов.
«Высочайший манифест» Божию милостью императора и самодержца всероссийского Николая II обещал следующие права народу:
«1. Даровать населению незыблемый основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов.
2. Не останавливая предначертанных выборов в Государственную Думу, привлечь теперь же к участию в Думе, в мере возможности, соответствующей краткости остающегося до созыва Думы срока, те классы (!) населения, которые ныне совсем лишены избирательных прав, предоставив засим дальнейшее развитие начал общего избирательного права вновь установленному законному порядку.
3,8 См.:Виттс С.Ю. Указ. соч. т.З, с. 10—17.
251


3. Установить как незыблемое правило, чтобы никакой закон не мог восприять силу без одобрения Государственной Думы и чтобы выборным от народа обеспечена была возможность действительного участия в надзоре за закономерностью действий поставленных от нас властей.
Призываем всех верных сынов России вспомнить свой долг перед Родиною, помочь прекращению сей неслыханной смуты и вместе с нами напрячь все силы к возстановлению тишины и мира на родной земле.
Дан в Петергофе в 17 день октября в лето от Рождества Христова тысяча девятьсот пятое...
На подлинном собственную Его Императорского Величества рукою подписано:
НИКОЛАЙ»319.
Этот документ, который сам царь назвал «страшным решением», был составлен Витте чрезвычайно искусно. С одной стороны поражает его словесный радикализм — Россия вроде бы становилась конституционной страной, о чем мечтали и за что боролись на протяжении более чем столетия тысячи людей. Но, с другой стороны, Манифест не давал никаких гарантий того, что после подавления «неслыханной смуты» незыблемые основы гражданской свободы не будут попраны. Совершенно неясным оставалось, кем будут установлены прерогативы деятельности Думы — самой Думой или царем и его окружением? Будет ли Дума сама формировать правительство или же власть останется в руках правящей царской клики? Да и вообще, как «совместятся» Самодержавие, сугубо враждебное конституционализму, с новоявленной «свободой»? Обходил эти важнейшие вопросы и опубликованный вместе с царским Манифестом «Всеподданнейший доклад» самого Витте, объяснявший причины нововведений в России:
«Волнение, охватившее разнообразные слои русского общества, не может быть рассматриваемо как следствие частичных несовершенств государственного и социального устроения, или только как результат организованных крайних партий (!). Корни этого волнения залегают глубже. Они в нарушенном равновесии между идейными стремлениями русского мыслящего общества и внешними формами его жизни. Россия переросла форму существующего строя (!) и стремится к строю правовому на основе гражданской свободы». Не трудно понять, насколько данный стиль и образ мысли был раньше чужд правительственным документам...
319 	Полный сборник Платформ всех Русских Политических Партий с приложением Высочайшего Манифеста 17 октября 1905 г. и всеподданнейшего доклада графа Витте. СПб., 1906, с.5-6.
252


Безбоязненно обнажая корни революции, Витте вместе с тем указывает на печальную несоразмерность «мыслящей части общества» с толщей «народных масс», которые — увы! — вообще не доросли до «свободы», что потребует от правительства особых мер. «Начала правового порядка воплощаются лишь поскольку население получает к ним привычку — гражданский навык. Сразу приготовить страну с 135-миллионным разнородным населением и обширнейшей администрацией, воспитанными на иных началах, к восприятию и усвоению норм правового порядка не под силу никакому правительству. Вот почему правительству далеко недостаточно выступить с одним только лозунгом гражданской свободы. Чтобы водворить в стране порядок, нужны труд и неослабевающая последовательность». Отметив далее, что политика правительства должна обеспечить благо народных масс, Витте не забывает оговориться: «разумеется, с ограждением имущественных и гражданских прав, признаваемых во всех культурных странах».
Эта реалистическая позиция, требующая обучения народа основам «цивилизации», думаем, была куда трезвее ленинских призывов к «перерастанию» первой в России буржуазной революции в социалистическую. Что вообще знали русский рабочий или мужик о «социализме»?
Кончал свой доклад Витте такой констатацией: «Само собой разумеется, осуществление поставленных выше задач возможно лишь при широком и деятельном содействии общества и при соответствующем спокойствии, которое позволило бы направить силы к плодотворной работе. Следует верить в политический такт русского общества, так как немыслимо, чтобы русское общество желало анархии, угрожающей, помимо всех ужасов борьбы, расчленением государства»320.
Заканчивая раздел, отметим, что царь, вроде бы вступивший на конституционный путь, отнюдь не снял с Витте задачи обуздать «анархию», успокоить страну, где «водворился полный революционный кошмар»321. Витте и здесь проявил стратегические способности.
По его личной инициативе прежде всего были подавлены главные центры революции : Петербург и Москва.
Узнав от преданной ему семьи москвичей о всеобщем вооружении рабочих Москвы, Витте прежде всего поторопился арестовать в начале декабря Петербургский Совет, лишив таким образом руководства петербургских рабочих-революционеров. Далее он назначил на пост генерал-губернатора Москвы энергичного адмирала Ф.В.Дубасова. Преодолев возражения великого князя Николая Николаевича, бояв¬
320 Витте С.Ю. Указ.соч. Т.З, с.4-7.
321 Витте С.Ю. Указ.соч.Т.З, с. 135.
253


шегося ослаблять санкт-петербургский гарнизон, Витте настоял на отправке в Москву Семеновского полка под командованием генерала Г.А.Мина, а также кавалерийских частей и артиллерии. Именно прибытие этого подкрепления предопределило поражение Московского вооруженного восстания в решающих декабрьских боях. С ведома и согласия Витте на разблокирование Сибирской магистрали, перерезанной рабочими Советами, были посланы сразу с двух сторон отряды карателей П.К.Ренненкампфа и А.Н.Меллер-Закомельского. Каратели восстановили движение на магистрали, после чего в Европейскую Россию началась «правильная» и «быстрая» переброска войск из Маньчжурии — теперь уже можно было приступать к «успокоению» огромной страны. По отношению к революционерам Витте придерживался принципа: «в случае восстания отвечать силою силе», оставляя в стороне «всякие нежности». «Произвольных репрессий» Витте стремился не допускать, оставаясь на «почве закона»3”, что не всегда соблюдалось в жизни.
Спад революции и законотворчество Витте
Действия правительства в Петербурге заставили активизировать свою деятельность социал-демократов, а также эсеров в Москве. Если в Петербурге доминировали меньшевики, то в Москве активную роль сыграли большевики и эсеры, вышедшие из подполья в конце ноября 1905 года. Они развернули широкую пропагандистскую работу через прессу и открытые трибуны, направили своих агитаторов в полки Московского гарнизона — Несвижский, Перновский, Астраханский. Но 3 декабря солдаты Несвижского и Перновского полка были обезоружены и заперты в казармы, 4 декабря власти подавили попытку восстания в Ростовском полку. Между тем обстановка в Москве обострялась — черносотенцы вместе с полицейскими силами стали концентрироваться на Красной площади, произошли первые стычки их с рабочими дружинами. 7 декабря Московский Комитет РСДРП предложил Совету объявить в городе общеполитическую стачку, «чтобы в ходе борьбы перевести ее в восстание«323. Совет провел в жизнь решение МК, к нему присоединились такие организации, как почтово-телеграфный съезд, конференция железнодорожников. Остановились заводы, был прекращен выпуск всех газет — кроме газеты Совета «Известия». 9—10 декабря в городе началось строительство баррикад, завязалась борьба за овладение Садовым кольцом. Руководство  * 123m Витте С.Ю. Указ.соч. Т.З, с. 155,160 и др.
123 См.: Панкратова А.М. Указ.соч., с.175 и др.
254


большевиков в самый разгар событий заседало на конференции в Таммерфорсе, где обсуждался вопрос об объединении с меньшевиками, и не смогло включиться в борьбу. Но в Москве руководство восставших было укреплено членами ЦК партии Дубровинским (Иннокентий), Шанцером (Марат), Степановым-Скворцовым, Землячкой и другими.
Прибытие в Москву 15 декабря 2000 солдат отборного Семеновского полка и артиллерии из Петербурга (железнодорожники не смогли прервать сообщение между обеими столицами) переломило ситуацию в Москве в пользу правительственных сил. 17—19 декабря дружинники покинули свой последний оплот — район Пресни. Суд над участниками восстания состоялся 29 ноября 1906 года, большинство подсудимых приговорили к каторжным работам. Машинист — эсер А.В.Ухтомский, пытавшийся вывезти дружинников из Москвы, был расстрелян.
Правда, и после подавления Московского вооруженного восстания революционное движение в стране продолжалось — оно перекинулось в Красноярск, Читу, Новороссийск, Сормово. Почину «Потемкина» и «Очакова» на Черном море, последовали моряки Балтики, Кронштадта, Владивостока. Аграрные беспорядки не прекращались. Но успешная ликвидация царизмом двух центров революции — Петербурга и Москвы, переброска в Россию 250 тысячного контингента войск из Маньчжурии по «очищенной» от революционеров Сибирской магистрали решили общий исход борьбы в пользу правительственных сил.
Характерно, что еще в те дни, когда в Москве гремели артиллерийские залпы и свистели пули, Витте — как председатель Совета министров — приступил к выполнению чрезвычайно важной задачи: выработке тех «основных законов», в которых должны быть вроде бы воплощены новые права, дарованные Манифестом 17 октября. Сам Витте напомнил об этом в газетной полемике, которая происходила в 1911 году на страницах «Нового времени» и «Речи»: «Всему миру известно, что новый строй был провозглашен манифестом 17 октября 1905 года и очерчен законами, изданными в согласии с этим Манифестом, когда я стоял во главе императорского правительства»324.
Впрочем, Витте здесь несколько преувеличивает: «новый строй», как показывает содержание «основных законов», почти не отличался от «старого строя». Произошло то же, что хотели сделать с Уложением М.Сперанского — конституцию 1905 года просто «сочетали» с прерогативами власти императора, ничуть не покушаясь на последние...
«Сначала, — вспоминал Витте, — само собой явился вопрос, нужно ли издавать законы до созыва Думы или нет?»325 Ответ был таков: «Отсрочить составление основных законов до созыва Думы и произвес¬
324 Витте С.Ю. Указ. соч. Т. 3, с.606.
зь Витте С.Ю. Указ.соч. Т.З, с.296.
255


ти пересмотр их при ее участии невозможно, что значило бы вместо приступа к деловой, созидательной работе вовлечь впервые собранных представителей населения в опасные и бесплодные прения о пределах их собственных прав и природе их отношений к верховной власти»32*5. Как видим, создатель «нового строя» не очень-то жаждал обсуждения его политических основ в собираемой впервые в России Думе.
Далее Витте начал уточнять те области, в которых «верховная власть осуществляется единолично» — ей были отданы все основные вопросы внешних сношений, верховенство над вооруженными сила- ми, право производить устройство частей государственного управления для ограждения государственной безопасности и порядка, принятие и увольнение всех государственных чиновников и «обеспечение народного благосостояния» (!) . К правам государя были отнесены также чеканка монеты, объявление тех или иных областей на военном положении, право помилования преступников, право устанавливать ограничения в отношении свободы жительства и приобретения имущества в важных в военном отношении местностях, распоряжение имуществом императорского дома и т.д. Думе остались крохи: «право росписи» (утверждение части бюджета) и еще некоторый контроль за министерствами, подчиненными государю. Обещание Манифеста 17 октября не принимать ни одного закона «без одобрения Государственной Думы» было фактически позабыто. «Итак , на деле, — пишут авторы статьи «Кризис власти в России. Реформы и революционный процесс 1905 и 1917 гг.» — самодержавие не думало превращаться в буржуазную монархию, Государственная Дума не стала парламентом. Объединенное правительство, созданное в октябре 1905 г., не стало кабинетом министров в западноевропейском смысле... Остались незавершенными судебная, земская реформы (парадокс состоит в том, что и контрреформаторские проекты, как и реформаторские остались также незавершенными) ... Самодержавие не стало сотрудничать ни с первой, ни со второй Государственными Думами, напряженные до предела отношения сохранялись у Николая II и его окружения с первым Советом Министров и его председателем С.Ю. Витте»*  327.
Можно спросить: почему автор Манифеста 17 октября, столь гордившийся своим творением, ограничился в «Основных законах», да и в жизни квазиконституционализмом? Многие оппоненты обвиняли его в двуличии. Думается, разгадка феномена Витте в другом — он был одновременно и реформатором политического строя России, и убежденным монархистом, считавшим именно Самодержавие гарантом целостности столь огромной и разнородной страны. Да и царь ни¬
320 Витте С.Ю. Указ.соч.Т.З, с. 297.
327 См. Реформы или революция? Сб. СПб., 1992, с. 12.
256


когда бы не простил Витте покушения на его права. Ко всему этому Витте считал народ (и отчасти справедливо) не созревшим до подлинно конституционных преобразований; начинать можно было с самых громких обещаний и самой малости на деле...
Витте в своих «Воспоминаниях» пишет по сему случаю: если бы «государь вторично после 17 октября добровольно, или, вернее, бессознательно ограничил свою власть несравненно ниже власти микадо» или французского или швейцарского президентов, то с такими «основными законами» государство и его правительство было бы «политически кастрировано, находясь под ударами таких сдвинувшихся из равновесия людей, какими являлись в значительном числе депутаты первых Государственных дум». Кто бы оказался виновником усиления смуты? — «Конечно не кто иной, как Витте ...»ш
Вполне естественно, что подобным образом отредактированные «Основные законы» (как и сам замысел издания их до созыва Думы) получили полное одобрение собранного в конце марта или начале апреля специального совещания под председательством самого государя. Некоторые разногласия вызвала статья 35 о «неприкосновенности частной собственности». Будущий кратковременный преемник Витте на посту Председателя Совета министров И.Л.Горемыкин потребовал вообще не допускать Думу до обсуждения вопроса о принудительном отчуждении помещичьих земель (хотя бы и не безвозмездном). Это требование понравилось государю, но вызвало возражение Витте, который не видел причины волноваться в том случае, «если Дума сосредоточится на крестьянском вопросе». Если она и решит «что-либо несоответствующее», то на этот случай Витте еще в 1905 году для выведения России из «революционного кошмара» предлагал поставить между Думой и государем специально Государственный совет, превратив его в высшую палату, «умерявшую» думские притязания*  329.
Умеренность соответственно учрежденной высшей палаты прочно обеспечивалась ее составом. Половина депутатов назначалась царем, другая — избиралась на 9 лет при трехлетней ротации 1/3 членов ее. Так, в годы революции из 98 членов высшей палаты 74 составляли земледельцы — дворяне, 6 — лица духовного звания, было еще 5 академиков и профессоров и 12 предпринимателей. Рабочих или крестьян во второй высшей палате вообще не было ... Тщательно был «просеян» через куриальную систему выборов и состав I и II Дум — для них по указу от 11 декабря 1905 года сохранили булыгинскую схему трех курий: дворянской, городской, крестьянской, добавив еще и рабочую курию. Сами выборы были многостепенными и неравными:
т Витте С.Ю. Указ.соч. Т.З, с.301.
429 См. Былое, 1917 № 3/25, с. 246 и др.
257


один голос помещика приравнивался к трем голосам мещан, 15 голо* сам крестьян и 45 голосам рабочих. Таким образом в числе выборщиков оказались 32% земледельцев, 43% крестьян, 22% горожан и всего 3% рабочих330. Относительно высокий процент крестьян был «запланирован» заранее — предполагалось сделать из них главную опору монархии. Но увы! — оказалось, что крестьян больше всего волновала проблема отчуждения помещичьей земли — это и стало главной причиной недолгой жизни первых двух Дум.
Судьба четырех Дум в царской России
Первая Дума провела всего лишь одну сессию — с 27 апреля по 8 июля 1906 года. Отвечая на крестьянские требования отчуждения помещичьих земель, правительство 20 июня выступило с заявлением об их неприкосновенности, а сама Дума была распущена 8 июля царским манифестом, объявлявшим, что выборные от населения уклонились в «непринадлежащую им область».
Состав Второй Думы оказался к удивлению правительства еще более «левым». Точнее, усилились левый и правый фланги при явном провале кадетской «центристской» фракции. Последняя, ввиду угрозы нового роспуска Думы, выдвинула лозунги «бережения Думы» и «осторожности». Кадеты отказались от своего прежнего лозунга «ответственного перед Государственной думой министерства», с которым они выступали в I Думе, уговорили трудовиков не реагировать никак на правительственный доклад, с которым выступил новый премьер П.А.Столыпин. Они также сняли с обсуждения вопрос о смертной казни, амнистии и т.п. Центральным стал снова крестьянский вопрос: правые защищали политику Столыпина (о его реформе речь пойдет ниже), трудовики по-прежнему требовали отчуждения земли помещиков, эсеры внесли проект социализации земли, меньшевики — ее муниципализации, большевики — национализации. Последние, отказавшись от бойкота Думы, теперь вошли в ее состав и держались тактики левого блока с трудовиками, в то время как меньшевики склонялись к союзу с кадетами. Борьба эта была перенесена на 5-ый съезд РСДРП, где победила большевистская линия.
Тем временем и II Дума доживала свои последние дни. Убедившись, что примирение крестьян с помещиками не состоится, правительство прибегло к прямой провокации. Охранка сфабриковала
330 См.: Черменский Е.Д. История СССР. Период империализма. М., 1974, с.172— 173.
258


«военный заговор» в рядах социал-демократической фракции и потребовало привлечь к следствию ее депутатов и немедленного ареста 16 из них. Государственная Дума создала комиссию — с поручением срочно разобраться с обвинением. Не дожидаясь окончания ее работы, правительство в ночь на 3 июня арестовало и предало суду социал- демократическую фракцию, распустило IIДуму и— в нарушение «Основных законов» — опубликовало новый избирательный закон. Из трех представленных ему новых проектов закона царь выбрал тот, который получил прозвище «бесстыжего». Согласно новому избирательному закону в III Думу прошли в основном консервативные октябристы, которые в зависимости от блока с правыми или с кадетами давали правительству то «правое», то «левое» большинство. Полностью послушная царю III Дума просуществовала все пять положенных ей лет, штампуя, как и предыдущие Думы, ничтожно мелкие проекты, получившие название «законодательной вермишели». В то же время П.А.Столыпин с помощью пресловутой 87 статьи «Основных законов», позволявшей правительству принимать законы в условиях «вакации» (каникул) Думы — иногда ее просто распускали на 2-3 дня! — вел реальную политику (введение военно-полевых судов, земская реформа, национальные отношения), далеко не всегда заботясь об одобрении Думой своих законопроектов.
Эта практика кончилась 1 сентября 1911 года, когда Столыпин был смертельно ранен в Киевском театре, в присутствии императора, по- видимому, агентом охранки анархистом-максималистом Дмитрием Богровым (до этого премьер рьяно защищал в Думе идею внедрения агентов охранки в стан революционеров). Убийство было на руку царю, ничтожному правителю, не терпевшему столь необходимых ему самостоятельных министров; он даже не привлек к ответственности киевских жандармов, впустивших террориста в театр.
Сугубо консервативный состав характеризовал и Четвертую Думу, в период деятельности которой разразилась первая мировая война. Царь и его правительство отказались от опоры на эту Думу, после чего в ней возник антиправительственный «прогрессивный блок», сыгравший определенную роль в разоблачении погрязшего в военных неудачах царизма. В его состав вошли 236 депутатов — прогрессивные националисты, центристы, октябристы, прогрессисты, кадеты. Создание блока было последней попыткой буржуазных партий заставить царизм пойти на политические реформы. Основным было требование создать кабинет, пользующийся «доверием страны». Это требование царизм не принял, в связи с чем Дума была распущена 3 сентября 1915 года на каникулы. 9 февраля 1916 года она возобновила работу и взяла более решительный тон «оппозиции», приступив к обсуждению положения в стране и добившись отставки германофила и распутинца председателя Совета
259


министров Штюрмера. Депутаты «прогрессивного блока» объявили недоверие правительству, к Думе присоединилась и высшая палата (Государственный совет)! Даже придворная камарилья и командующие фронтами отказали Николаю II в поддержке в критические дни февраля 1917 года. Царизм оказался в полной политической изоляции и был без особых усилий сметен революцией.
Кстати, мировая война оборвала и продолжавшуюся до 1915 года аграрную реформу — детище Витте и Столыпина. Об этом существенном реформаторском акте умирающего царского режима — специальный разговор; еще в годы первой русской революции 1905— 1907 гг. царизм, не довольствуясь «конституционной реформой», дополнил ее «аграрной реформой».
Отставка Витте. Столыпинская реакция
Вскоре после принятия акта 17 октября 1905 года, свидетельствует Витте в своих «Воспоминаниях», он стал «предметом травли всего кричащего и пишущего в русском обществе». Революционеры кляли его за то, что он организовал антиреволюционные акции. Правые, особенно имевшие доступ ко двору, обвиняли его в непростительных «уступках» революции.
Незадолго до созыва первой законодательной «виттевской» Думы Витте 14 апреля 1906 года подал царю прошение об отставке. Отставка была принята «благодарным» ему Николаем, а бразды правления вскоре оказались в России в руках П.А.Столыпина, личности до того мало кому известной.
Происходил Петр Аркадьевич Столыпин из именитого дворянского рода, окончил физико-математический факультет Петербургского университета, где преподавались и естественные науки, в том числе агрономия. Вознесли Столыпина на самую вершину правительственной власти поиски царизмом «сильных людей» среди провинциального дворянства, а именно таким проявил себя Столыпин, будучи губернатором в Ковно, Гродно, наконец, в Саратове, где в 1905 году он лично усмирял крестьянские волнения. Помогли, естественно, его назначению премьер-министром (с сохранением поста министра внутренних дел) и связи йри дворе.
В советские времена фигура Столыпина трактовалась сугубо негативно — как главаря «столыпинской реакции». Ныне пишущие о Столыпине повернули на 180 градусов, и, как правило, рисуют «реформатора» одними розовыми красками — полагаем, совершенно напрасно.
«Я уверен, — писал в своих «Воспоминаниях» тот же Витте — что история заклеймит правление императора Николая при Столыпине за
260


то, что правительство до сих пор применяет военные суды, казнит без разбора и взрослых и несовершеннолетних, мужчин и женщин по политическим преступлениям, имевшим место даже два, три и даже пять лет тому еще назад, когда всю Россию свел с ума бывший правительственный режим до 17 октября и безумная война, затеянная императором Николаем»331. А кадету-думцу Родичеву принадлежит изобретение удачной формулировки — «столыпинский галстук», прозвучавшей в его думской речи и оставшейся в назидание потомкам (сам он принес все необходимые «извинения»)332. Казней в эпоху «столыпинщины», действительно, хватало.
В карательной политике П.А.Столыпина, полагаем, был и сильный мотив личной мести. 12 августа 1906 года три эсера-максималиста взорвали дачу Столыпина. Всего было убито 27 человек (в том числе и сами террористы), легко ранен трехлетний сын Столыпина и тяжело — пятнадцатилетняя дочь Наташа, которой раздробило ноги. 19 августа 1906 года Столыпин принял в чрезвычайном порядке по ст. 87 «основных законов» указ о военно-полевых судах, которые уничтожали «преступников» безо всякого судопроизводства в пределах 48 часов; приговор по распоряжению командующего округом исполнялся в 24 часа. Так или иначе, если в 1906 году было казнено 144 человека, то в 1907 — уже 1139, в 1908 — 825, в 1909—717, итого «в среднем ежемесячно 58—59 казней»333.
Но дело здесь не только в числе казнимых без суда и следствия — реакция характеризовала состояние всей страны. По оценке А.Я.Авреха с июля 1904 по июль 1909 года пострадавших от всяческих репрессий, начиная от простого обыска и кончая намыленной веревкой, было не менее полутора миллионов человек; казни же , по выражению В.Г.Короленко, стали «бытовым явлением».
Была придавлена, в сущности, вся политическая жизнь страны, разгромлены многочисленные союзы и организации, в том числе и крестьянские. «Разрешенные» партии находились в состоянии почти полного развала, распадались на враждующие отдельные группки и течения. Были запрещены профессиональные союзы. Всего с 1906 по 1912 годы было закрыто свыше 600 союзов и около 500 получили отказ в регистрации. За небольшой срок было ликвидировано 978 газет и журналов, зато открыто для «вразумления» простого народа 5 500 новых церквей. Страна — при функционирующей Думе — управлялась фактически на основе Положения об усиленной и чрезвычайной охране. Правительственные репрессии сопровождались разгулом тер¬
331 Витте С.Ю. Указ.соч. Т.З, с. 179.
:ш Об этом см. Столыпин П.А. Нам нужна великая Россия, с.109—112.
333 	См. Зырянов П.Н. Петр Столыпин. Политический портрет. М., 1992, с. 34—36.
261


рора и погромов со стороны поощряемых правительством и самим государем черносотенных организаций «Союз русского народа» и «Союз Михаила Архангела» — здесь счет шел на тысячи; самому графу Витте подложили две адские машины в трубы дома, к счастью не- взорвавшиеся! Усиливались процессы идейного ренегатства — от революции окончательно отшатнулись бывшие «легальные марксисты», выпустившие известный сборник «Вехи».
Витте совершенно справедливо говорит, что страна в годы правления Столыпина двигалась в сторону «регресса», элементы «прогресса» если и были, то только в проводимой в те же годы столыпинской аграрной реформе. Впрочем только «столыпинской» ее назвать нельзя...
Аграрная реформа Витте—Столыпина
С начала горбачевской «перестройки», а затем и во времена «либеральной реформы» Ельцина—Гайдара, в газетах и журналах посыпались как из рога изобилия публикации о столыпинской аграрной реформе, многие авторы предлагали взять ее за эталон наших нынешних аграрных преобразований. Но обращение к серьезным работам, таким как книги П.Н.Зырянова «Петр Столыпин. Политический портрет» (М., 1992), Л.Зайцевой «Аграрная реформа П.АСтолыпина в документах и публикациях конца XIX — начала XX века» (М., 1995), И.В.Островского «П.АСтолыпин и его время» (Новосибирск, 1992), «Государственная деятельность П.А.Столыпина» (М., 1994) и другим, не настраивает на особый оптимизм. И.В.Островский справедливо пишет: «Многим публикациям о Столыпине свойственен апломб, который просто удручает. Сам Петр Аркадьевич не раз высказывал сомнение в верности взятого курса. Почему же все ясно нашим авторам? Легкого выхода из того, что Ленин назвал «бесконечно запутанным клубком средневековых противоречий, которые созданы веками русской истории» (Л., XVI, 417—418) в самом деле не существовало» 334. Добавим к этому что наша современная деревня мало чем походит на деревню времен Столыпина... Есть, конечно нечто общее в плане широких аналогий: тогда Столыпин нещадно разрушая полукрепостническую общину, ныне разрушены полукрепостнические колхозы, но значит ли это, что нынешнего земледельца спасет именно столыпинский образец? Прежняя деревня страдала от перенаселенности, нынешняя — вымирает, немногочисленный «фермер» разоряется— его душат непомерные «свободные цены» и т.д.
334 	Островский И.В. П.А. Столыпин и его время. Новосибирск, 1992, с.134.
262


Прежде всего, почему мы пишем об аграрной реформе Витте- Столыпина, а не просто о «столыпинской реформе», как большинство теперешних наших авторов?
С.Ю.Витте в своих «Воспоминаниях» рассказывает о том, как под влиянием профессора-экономиста, затем председателя Комитета министров Николая Христиановича Бунге он сам, уже в бытность министром финансов России превратился из славянофильствующего сторонника общины в ее убежденного противника. Впрочем, сам вопрос о «наделении землей» населения страны Витте называл «актом бесконечной сложности».
Начнем с того, что «Великая реформа 1861 года», на словах сделав из крепостного «свободного сельского обывателя», как раз и лишила его возможности «свободно» заниматься земледелием. «Все было сделано спешно, наскоро, — писал Витте. — При таких условиях самый вопрос об общинном и индивидуальном наделении не был ни по положению ясно и определенно разработан, но еще менее определенно проведен в жизнь. Явилась масса недомолвок и вопросов, висевших и ныне висящих в воздухе»335. Из соображений полицейских (надзор за крестьянством, недопущение его пролетаризации) и фискальных (круговая порука в выплате выкупа за землю) крестьян загнали в общины, где они страдали от чересполосицы, малоземелья, не хотели заботиться — из-за угрозы переделов — об улучшении агрикультуры земледелия. «Мужик» не мог покинуть деревню, ибо жил без паспорта, община связывала его круговой порукой , вновь подчиняла его «миру» и дворянину — земскому начальнику.
Общинное владение, так считал Витте, только стадия известного жития народа, оно должно перейти в «индивидуальную собственность». Если этого своевременно не происходит, если процесс задерживается, то «народ и государство хиреют». «Я» организует и двигает все, полагал Витте. «Принципом индивидуальной собственности ныне слагаются все экономические отношения, на нем держится весь мир»336.
Еще в октябре 1898 года Витте написал государю письмо по данному вопросу, приведя убийственные для России цифры. Насчитывая 130 млн. человек подданных, царская Россия подняла после 1861 года бюджет от 350 до 1 400 млн. руб. «Но уже теперь тяжесть обложения дает себя чувствовать. Между тем, бюджет Франции при 38 миллионах жителей составляет 1260 млн. рублей... Если бы благосостояние наших плательщиков было равносильно благосостоянию плательщиков Франции, то наш бюджет мог бы достигнуть 4200 млн. руб., вместо
335 	Витте С.Ю. Указ. соч. Т.2, с.490—491.
330 Витте С.Ю. Указ. соч.Т.2, с.492.
263


1400 млн. руб., а сравнительно с Австрией мог бы достигнуть 3300 млн. вместо 1 400 млн.рублей. Почему же у нас такая налогоспособность? Главным образом от неустройства крестьян... Нужно прежде всего поднять дух крестьянства, сделать из них свободных и верноподдан-
337
ных сынов ваших» .
Предлагал Витте государю самую малость — созвать из высших сановников, представителей дворян и просто просвещенных людей совещание и поручить им первостепенной важности дело — довести до конца «полное освобождение крестьян». «Хозяин земли русской», как назвал себя Николай II в одной из анкет, поступил просто: положил письмо под сукно. Противники идей Витте вроде министра внутренних дел В.К.Плеве и его товарища А.С. Стишинского могли торжествовать ...
Лишь в 1902 году, после назначения министром внутренних дел Д.С.Сипягина, Витте по его инициативе удалось снова поднять перед императором вопрос о созыве совещания по крестьянскому вопросу. На этот раз император соизволил согласиться. Было создано 82 губернских и областных и 536 уездных и окружных комитетов, куда вошло 12 тыс. (!) человек — все из дворян и чиновников. Председателем совещания был назначен Витте. Вопрос помещичьего землевладения — главного препятствия на пути прогресса российского земледелия — совещание обошло стороной, в остальном пришло к выводу о необходимости для крестьян «перейти от общинного владения землей к индивидуальному». Само уничтожение общины мыслилось не в форме принуждения, а путем снятия препятствий, «которые ныне поставлены законом для сохранения общины». Государь, убедившись, что совещание старается «водворить личную собственность крестьян», 30 марта 1905 года просто-напросто закрыл его. А через полтора года ( «иллюминации» все еще полыхали по стране) он поручил теперь уже новому премьер-министру Столыпину претворить виттев- скую идею «личной собственности крестьян» в жизнь. Столыпин и попытался повести реформу, как выразился Витте, со скоростью «курьерского поезда». Так, из-за царского упрямства и были потеряны те годы, которых не хватило Столыпину для проведения реформы, царь «украл» у реформаторов бесценное время ...
Исходя из вышеизложенных фактов, такие исследователи как А.Л. Сидоров, В.К.Щацилло в общем-то справедливо полагали, что именно Витте является соавтором Столыпина в деле «перехода правительства к буржуазной аграрной политике». Шацилло даже был не прочь назвать всю реформу «виттевской». Но, во-первых, одно дело идеи, проекты и записки, совсем другое дело — проведение их в  337337 Витте С.Ю.Указ. соч. Т.2, с. 523,526.
264


жизнь, чем Витте не успел заняться. Единственное, что он сумел сделать до своей отставки — так это отвергнуть проект принудительного отчуждения помещичьих земель, что предлагал царю перепуганный генерал Д.Ф.Трепов, и добился принципиального согласия царя на объявление о предстоящем сложении с крестьян выкупных платежей, которые они должны были вносить до 1930 года(!), а также расширение деятельности Крестьянского банка (покупка частновладельческих земель — для последующей их продажи крестьянам)338.
Столыпин принял к исполнению виттевскую, по существу, программу, но внес в нее известные ему по личному опыту своего управления западными губерниями положения о выделении крестьян на хутора и отруба (в последнем случае — получение земли в собственность при сохранении прежнего подворья). Неоднократно использовал он для ускорения преобразований воинские команды и иные меры принуждения, что по мнению Витте грозило внести в страну «хаос».
Автор предисловия к «Воспоминаниям» Витте А.Л. Сидоров пишет следующее: «Витте понимал, что Столыпин «обокрал» его, т.е. использовал идеи, убежденным сторонником которых был Витте, для проведения своей политики, а поэтому он не мог писать о Столыпине без чувства личного оскорбления»339.
Но, на наш взгляд, критика Столыпина со стороны отстраненным от власти Витте носила принципиальный характер, а не личностный. Так Витте критиковал в прениях на Госсовете 13 февраля 1910 года вводимые новым законодательством всяческие ограничения в продаже личной собственности и говорил, что указ 6 ноября 1906 года, положивший начало преобразованиям, носит чисто бюрократический характер: «настоящий законопроект представляет собой результат исключительно канцелярской работы ... Он имеет претензию решить 60 статьями крупнейший вопрос бытия Империи по взмаху пера и шаблонно однообразно на всем громадном пространстве Российского государства, например для Херсонской губернии и для Архангельской. Законопроект этот дает в Петербурге императив; относясь свысока к принципиальному крестьянину-обывателю, желают вывести крестьян из общинного владения. Но не снисходят справиться у крестьян, желают ли они этого или нет. Решившись, не спросив их мнения, сделать из них личных собственников, не советуются с ними даже о том, какие законодательные нормы установить для того, чтобы во всяком случае трудная операция совершалась возможно более безболез¬
“ Витте С.Ю.Указ. соч. Т.З, с.324-325.
" Витте С.Ю. Указ.соч. Т. I, с. XXIX.
265


ненно... Предлагаемый законопроект имеет все шансы принести мало пользы и много путаницы и вреда»340.
Кстати, совершенно точно охарактеризовал Витте и смысл столыпинской антиконституционной деятельности, что особенно ярко выразилось в перевороте 3 июня 1907 года: «Столыпин начал фактически уничтожать 17 октября». О том. что Столыпин был в области политики и права антиреформатором, стоило бы помнить его нынешним апологетам. Многое возмущало Витте в деятельности Столыпина: произвольные казни без суда и следствия, пренебрежение к закону, братание Столыпина с черной сотней и правыми, внедрение агентов охранки (вроде Азефа) в ряды революционных партий. «Законы на бумаге существуют сами по себе, — писал Витте,— а жизнь идет сама по себе; то что администрация хочет, то и делается»; Дума ныне (после 3 июня) не «выборная», а «подобранная»341.
А теперь вернемся к целям, содержанию и итогам столыпинской или виттевско-столыпинской аграрной реформы, «второго раскрепощения крестьян» — по определению В.И. Герье.
Ради чего проводил Столыпин аграрную реформу?
Начало аграрной реформы в России было положено указом 6 ноября 1906 года, специально введенным в период между деятельностью I и II Дум по пресловутой статье 87 «Основных законов». Указ носил название какой-то малозначительной поправки к существующему закону: «О дополнении некоторых постановлений действующего закона, касающихся крестьянского землевладения и землепользования», но представлял собой радикальнейший акт, что видно было уже из его первой статьи: «Каждый домохозяин, владеющий надельной землею на общинном праве, может во всякое время требовать укрепления за собою в личную собственность причитающейся ему части из означенной земли»342. Статья определяла вроде бы добровольный характер акции, но это было не совсем так. Одна из статей указа от 14 июня 1910 года гласила, что если две трети общйны, участвующей на сходе, выскажутся за такое требование, то большинству подчиняется и оставшаяся часть крестьян, то есть вся земля разверстывается на индивидуальные участки. Став хозяином земли, крестьянин мог продавать ее лишь лицам, приписанным к сельскому обществу, заклады¬
340 Цит. по: Герье В.И. Второе раскрепощение. М., 1911, с. 102—103.
311 Витте С.Ю. Указ.соч.Т.З, с.291,322 и др.
342 Цит. по: Герье В.И. Указ.соч., с.214,228.
266


вать ее только в Крестьянском банке и завещать по обычному праву, т.е. прямым наследникам. Скупка наделов бедноты имущими крестьянами была ограничена размером не более шести минимальных наделов — дабы не допустить образования нового класса помещиков или буржуазии. Кстати, обсудить указ от 9 ноября 1906 года удалось только на заседании «законопослушной Думы», на котором 5 декабря 1908 года Столыпин приоткрыл истинную цель нового законодательства, сказав, что правительство делает ставку «не на убогих и пьяных, а на крепких и сильных», которые и «станут преградой для развития рево-
343
люционного движения среди крестьян» .
Наконец, по закону 14 июня 1910 года все сельские общества, в которых давно не проводились переделы, объявлялись отныне целиком перешедшими к наследственному (участковому или надворному) владению. А по закону от 29 мая 1911 года о землеустройстве последнее должно производиться независимо от формы землевладения и уже в силу этого факта считаться перешедшим к наследственному участковому владению.
Крестьяне могли выдвигать в Думе свои проекты, иметь свои взгляды на свое будущее, но это было глубоко безразлично творцу реформы. Крестьянское будущее виделось Столыпину преимущественно в форме хуторов или отрубов, либо в форме переселения излишнего элемента в Сибирь и на другие окрайны России. Для хуторского обустройства или переезда требовался известный минимум капитала, Крестьянский банк обирал крестьян но все это мало трогало организаторов акции. Витте был прав насчет «шаблона»: хутора и отрубы объявлялись универсальным типом хозяйства для всех местностей и насаждались даже там, где создавать их было невозможно. Добавим, что, пообещав крестьянам на обустройство 500 млн. рублей, царь потратил львиную долю из этих денег на военные расходы.
В целом надежда правительства разрешить земельный вопрос, не трогая массива помещичьих земель, в сфере одного общинного крестьянского землевладения, перетасовав только надельные земли, была реакционной затеей, не уничтожившей ни разных разрядов землевладельцев, ни различий между ними, ни чересполосицы в деревне. Землевладение в основе осталось прежним, приспособленным к кабале и отработкам, а не к требованиям агрикультуры.
Известная пертурбация, конечно, произошла— но оценить ее довольно трудно, реформаторская работа была прервана покушением на Столыпина и окончательно заглохла во время мировой войны. Основные факты здесь таковы. В 1905 году в Европейской России насчитывалось 12,3 млн. крестьянских дворов, землей на общинном праве владели  343343 См. Столыпин П.А. Нам нужна Великая Россия.., с. 178—179.
267


9,5 млн. дворов (77,1%). Выделилось на личное владение всего до 2 млн. хозяйств (1/6). В динамике мы видим явное угасание процесса выделения — от 508,3 тыс. в 1908 году до 134,6 тыс. в 1913 году. После того как реформой воспользовалась богатая деревенская верхушка (меньшинство) и деревенская беднота (большинство, распродавшее свое хозяйство), значительно усилилась пролетаризация деревни и ее расслоение. В Сибирь уехало в 1906—1909 годах до 2 млн., человек, из них вернулось 168 243. Поток возвращенцев увеличился в 1910—1916 годах. Хутора привились в тех районах, которые примыкали к Прибалтике и белорусским губерниям, а также на юге Украины, где община была размыта капитализмом. В остальном же община устояла — из-за сопротивления крестьян, из-за ограниченности капитала на переустройство, нехватки землеустроителей. От 2/5 до 1/5 деревенских пролетариев поглотил город, большинство осталось в деревне, создавая дальнейшее земельное утеснение и рост аграрного перенаселения, создавая новые противоречия, так и неразрешенные в рамках старого строя.
Как определить общий итог реформы, наличие в ней элементов прогресса и регресса? В статье А.П.Карелина «Социальный вопрос в России в 1906—1914 годах. Столыпинская реформа» содержатся интереснейшие данные, подтверждающие тезис Витте о том, что в свободном крестьянском «Я» таится неисчерпаемый источник развития производительных сил, что освобожденный частный интерес способен преобразовать все земледелие (впоследствии это подтвердит и ленинский нэп!). Карелин пишет о результатах реформы: «Заметно выросли общие сборы сельскохозяйственной продукции, ее товарность, урожайность важнейших культур, потребление машин, удобрений и т.д .Выросли вдвое крестьянские накопления в государственных сберегательных кассах — с 288,5 млн. руб. в 1905 году до 505 млн. в 1914 году. Кредитная кооперация, насчитывающая в 1906 г. 1,7 тыс. учреждений с 704 тыс. членов, в 1915 году уже имела 14,5 тыс. учреждений с 9,5 млн. членов... Концентрация земли в одном месте, приближение ее к усадьбе дали значительную экономию издержек производства, позволили ввести новые системы земледелия, внедрить новые культуры и т.д. ... Увеличилась в среднем на треть доля хозяев, использовавших наемный труд. Заметно на 30—50% повысилась урожайность по сравнению с хозяйствами, оставшимися в общине»,, хотя и возникали трудности с содержанием скота: его поголовье сократилось. «И все же в целом аграрная реформа, — по мнению автора, — в экономическом плане не успела оправдать возлагавшихся на нее задач. В сфере политической она провалилась»344. В чем тут было дело, на наш взгляд хорошо разъяснил
зм Государственная деятельность П.А.Столыпииа. М., 1994, с.97—98.
268


исследователь русского и советского крестьянства В.П.Данилов в статье «Не смей, все наше! Крестьянская революция в России, 1902—1922 годы». Аграрная реформа могла бы существенно изменить ситуацию в России, будь она проведена лет на 20—25 раньше (когда она была предложена Н.Х.Бунге), но после 1905 года было уже слишком поздно. К тому же «столыпинская реформа слишком откровенно была направлена на сохранение помещичьего землевладения ( его экспроприации, как мы помним, требовали трудовики в первых двух Думах. — Авт.), на раскол деревни посредством расчистки крестьянских земель от «слабых» для «сильных»; слишком очевидным был при этом нажим на крестьян. Десятки и сотни тысяч обездоленных выбрасывались из деревни в город, они, как и те, кто остался в деревне в состоянии скрытого аграрного перенаселения, — сыграют активную роль в новой революции и внесут немалую долю насилия в грядущие события»345. К эти событиям мы и перейдем после краткого очерка о российском либерализме.
Очерк восемнадцатый
Парадоксы российского либерализма
Задача данного очерка заключается в том, чтобы уяснить историческую драму либерализма и либеральных идей в России, где на протяжении второй половины XIX — начала XX в. основной исторической и социально-культурной задачей было не столько достижение политической свободы, независимости личности рт государства, сколько создание условий в деревне и городе для элементарного выживания человека. Мы исходим из того — и это скажется в событиях 1917 года— что пока большинству населения вследствие нищеты, равнодушия, вековых лишений, а также тягот постоянных войн недостает чувства своего человеческого достоинства, до тех пор «простому человеку» не до свободы; он будет постоянно колебаться между рабской покорностью и анархическим бунтом. Разумеется, более развитые городские группы — интеллигенция, буржуазия, рабочий класс — ставили проблему политических свобод, однако борьба за них была делом меньшинства и лишь однажды, как мы видели, в октябре 1905 года, поднялась на уровень массового выступления.
345 «Россия», 1997, июль, с.17.
269


Российский либерализм как предмет рассмотрения
Большинство исследователей у нас и за рубежом разделяют мнение, что русский либерализм, как и либерализм вообще, корректнее описывать исторически, нежели логически, поскольку он, как и всякая другая идеология, в ходе развития сущностно менялся, приспособляя свои принципы к моральным, научным и политическим требованиям своего времени. Но предмет нашего очерка не история русского либерализма как таковая, а попытка понять противоречивую историческую судьбу либеральных ценностей и идей в стране (странах), достаточно поздно начавшей приобщаться к европейскому историческому движению. Можно ли в этом случае ограничиться простым описанием истории русского либерализма, не принимая во внимание глубокий раскол внутри освободительного движения, не обращаясь к истокам и причинам фундаментального расхождения сначала либералов и народников, затем кадетов и большевиков, да и к внешним политическим условиям борьбы в абсолютистском государстве? Думается, нельзя.
Короче, вполне осознавая подвижный, меняющийся характер такого явления, как русский либерализм, взаимодействие либеральных идей с меняющимся духовным и политическим контекстом своего времени, мы тем не менее рискнем «логически», точнее теоретически, разобраться, что же стояло в России за идеологией свободы и самостоятельности и почему эта идеология (соответственно, движение) не стала средством осознания характера общественных потребностей страны, развивавшейся, как и европейские страны — но с полувековым отставанием! — в направлении капитализма.
Первое, с чем сталкивается исследователь, стремящийся рассматривать русский либерализм в контексте общественного развития страны, — это антиномичность прогресса вообще, российского в особенности. Россия принадлежала к числу стран, где западная традиция высокой культуры была не только воспринята, но и продолжена, развита благодаря творчеству корифеев литературы, музыки, науки. Но Россия одновременно была самой отсталой из европейских стран по количеству школ, учреждений здравоохранения, социального обеспечения, страной, где задавленность нуждой, материальные лишения делали людей невосприимчивыми к богатствам собственной культуры, не говоря о мировой, к общечеловеческим идеалам добра, свободы, гражданственности.
После 1861 года часть общества устремляется по пути западного экономического развития, насаждает крупную промышленность, прокладывает железные дороги, увеличивает добычу угля, нефти, железной руды. В каком-то смысле страна бурно развивается, естественно,
270


по меркам тогдашнего времени. И в это же время деревня, где проживает основная масса населения, зажата в тиски отсталости, голода, нищеты. Промышленная революция в городах поначалу не только не была дополнена социальным переворотом в деревне, но, напротив, вызвала к жизни уже после «освобождения» 1861 года «псев- дотрадиционный», «неотрадиционный» уклад346, — систему полу крепостнического отработочного хозяйства, ориентированного на рынок. Другими словами, буржуазное обновление страны вылилось для российского мужика в разорение, в выколачивание из него непомерных налогов, в муки голода, в избыточный труд без всяких шансов добиться когда-нибудь успеха. Оно вылилось в необходимость «второго раскрепощения», как его именовал Герье.
Наконец, образованное общество России шаг за шагом двигалось в направлении либеральной политической культуры Запада. Падение крепостного права ускорило этот процесс. Сначала либерально настроенная профессура, затем земцы, техническая интеллигенция, часть предпринимателей доводят дело до формирования либерального движения в стране, хотя сразу же отметим, что формировался русский либерализм как партия с опозданием. Петр Струве сетовал в своем штутгартском журнале «Освобождение»: «...В то время как крайние направления нашей страны организованы, либерально умеренное ядро русского общества пребывает в состоянии почти бесформенном» (№ 1 от 18 июня (1июля) 1902 г.). Фактически буржуазные партии создавались уже в ходе начавшейся помимо их воли буржуазнодемократической революции и против нее. Октябристы — правое крыло русской буржуазии — открыто переходят в лагерь контрреволюции после 17 октября. Всего два-три года потребовалось для того, чтобы окончательно выявилась монархическая, контрреволюционная природа «левой» партии кадетов. В 1905—1907 годах кадеты еще пытались играть на революции. Лавируя между самодержавием и народом, они хотели вырвать у царизма реформы и тут же делали ставку на военную силу царизма, чтобы удержать «в берегах» народный океан.
И что же? Несмотря на электоральные успехи при выборах в Государственные думы, кадетская партия в ходе трех революций уступает свое влияние народническим и социал-демократическим партиям, выступавшим против принципов и идеалов либерализма. Поставим вопрос: почему направление с богатейшей интеллектуальной традицией (Б.Н.Чичерин, К.К.Арсеньев, П.И.Новгородцев, С.И.Гессен и др.), ориентировавшееся на предпринимателей, торговцев, людей свободных профессий, «городскую демократию», либеральных землевла¬
ш Крылов В.В. Капиталистичсски-ориептироваппая форма общественного развития освободившихся стран. -«Рабочий класс и современный мир». 1983, №2, с.24.
271


дельцев и т.п., то есть на развитые и, главное, развивавшиеся слои населения, тем не менее потерпело сокрушительное поражение и было после Октября 1917 года вообще вычеркнуто из политической истории страны?
Ответ на этот вопрос предполагает решение ряда теоретикометодологических проблем. Самое трудное, но, может быть, самое важное при оценке русского либерализма — это нащупать исходную посылку (соответственно, позицию, концепцию), которая позволила бы установить: 1) насколько движение либеральной мысли вообще и либеральных политических идей в частности было соразмерно, соответственно насущным задачам, стоявшим перед Россией во второй половине XIX — начале XX в.; 2) в какой степени, анализируя логику развития русского либерализма, можно ухватить, отрефлектировать некую существенную для российского общества — актуальную вплоть до наших дней — проблему его культурно-исторического значения.
Указанные аспекты проблемы различаются по своему содержанию. Первый аспект связан с рассмотрением политических судеб русского либерализма, причин его поражения как общественного, идейнополитического направления. Второй аспект— с осмыслением «современности» проблем, поставленных отечественной либеральной мыслью.
Русский либерализм, как всякое развитое общественное и умственное направление, включает по меньшей мере три «измерения»: философию и мировоззренческую установку; социальную позицию и политическое поведение; исторически сложившуюся в национальной традиции идеологию347.
Каждое из этих «измерений» требует своих, специфических средств и подходов к исследованию.
Поясним сказанное. Так, при анализе философии и мировоззренческой установки либерализма на первый план выдвигаются черты индивидуально разработанной мысли: облик творца теории во всей его неповторимости является столь же существенным компонентом понимания, как и общая направленность его взглядов. Либерализм на этом этапе представляет собой более или менее критически осмысленное и последовательное мировоззрение, противостоящее другим социально-этическим и культурным позициям. Прокламируя новые ценности и установки, основатели русского либерализма вызывают «политический» сдвиг, но вызывают его с помощью изменения элементов культуры, строя мыслей.
Подчеркнем: как всякая политическая по своему характеру система идей, либерализм ориентирован не просто на решение каких-либо
М7Социалыю-философские аспекты совремемого либерализма. М., 1986, с.5—6.
272


«научных проблем» , но прежде всего на создание действенного мировоззрения, на основе которого можно было бы создать идейный контакт между «рядовыми людьми» и интеллектуалами. Масса людей, приведенная к более или менее единому образу осмысления действительности, — вот чем прежде всего измеряется действенность идеологии. Играет ли при этом роль (и какую) «научная» разработка мировоззрения, зависит от конкретных обстоятельств, в частности от того, в каких условиях происходит усвоение новой идеологии, каков культурный уровень «принимающей» ее общественной группы и т.д.
Переход от общих взглядов и доктрин к выработке конкретных экономических и политических программ, как правило, сопровождается появлением противоречий в мировоззрении, а иногда ведет к существенному преобразованию идеологии. Во всяком случае, взгляды Б.Н.Чичерина по цельности, последовательности резко отличаются от воззрений П.Н.Милюкова. Точка зрения первого являла собой образец классического либерализма XIX века с оттенком консерватизма, второй— политический деятель эпохи русской революции начала XX века — «эпохи империализма» — уже мыслит и действует, сообразуясь непосредственно с новой общественной ситуацией и с новыми задачами классов и партий. Возможно ли правильно оценить систему взглядов Милюкова, забывая о контекстуальном характере политических доктрин и, главное, о задачах либералов в связи с поведением, требованиями масс и классов России, поднявшихся к историческому творчеству? Думается, нет. Политическая жизнь, особенно в эпохи революций, переносит оценку всех направлений на несравненно более высокий уровень, и мы можем сразу же отметить, что Милюков не выдерживает «экзамена». При этом, если Струве в 1904 году начинал еще с «условного патриотизма», обещая поддержать военные усилия царизма, если будет «обновлен» самодержавный строй, то Милюков встречает первую мировую войну безусловной поддержкой царизма, обещая не ставить «условий и требований», заявляя, что осуществление наших национальных задач и главнейшей из них — «приобретение проливов и Константинополя будет своевременно обеспечено как дипломатическими, так и военными средствами»348. Этот курс уже заранее предвещал восстание солдат и рабочих 21 апреля 1917 года, и последующий крах кадетов в России.
Для всякого политического направления момент отождествления теории и практики является критическим актом: оно либо доказывает свою реалистичность, свою способность служить идейным облачением определенных общественных слоев, либо обнаруживает свою несо¬
иь Милюков П. Тактика фракции Народной свободы во время войны. Пг. 1916, с. 6, 7.
273


стоятельность. Либеральная система ценностей нигде и никогда (кроме США, может быть, или первых фаз Великой французской революции) не была принадлежностью широких народных масс, «простолюдинов», а, как правило, культурной установкой «верхних», образованных классов общества. Поэтому и практически, и исторически либерализм оказывался не чем иным, как идеологией прежде всего буржуазии (или дворянства) или буржуазной (дворянской) интеллигенции. Другими словами, всякий либерализм «ненароден», а порой и «антинароден». Однако там, где буржуазия (или часть ее) была в состоянии руководить массами, где она сумела повести за собой более или менее широкий слой индивидуалистических элементов общества, там ценности либерализма овладевают массовым сознанием, становятся — пусть на время — нормой поведения более или менее широких слоев народа.
Надо сказать, что русская буржуазия в большинстве своем не проявила такого интереса к политическим и гражданским свободам, как западноевропейская. В силу особенностей формирования и развития капитализма в стране после 1861 года русские предприниматели были заинтересованы скорее в правительственной поддержке своим начинаниям, чем в свободе от государственного вмешательства. Мы уже не говорим о том, что основная масса русского крестьянства, традиционалистского по своей культуре и психологии, не могла стать опорой либерализма. Русский мужик, как показал опыт II Государственной Думы и Октября 1917 года, говорил и мыслил не по-либеральному, а по-народнически.
Трудно сказать, как бы сложилась судьба русского либерализма, если бы не разразилась Первая мировая война. Вполне возможно, что буржуазное развитие страны дало бы в конце концов массовую базу партиям либерального толка, и Россия пошла бы «нормальным» европейским путем консенсуса и сотрудничества разных, политических сил. Но для этого понадобились бы вся мощь государства и терпение народа, с одной стороны, и способность правительства к нетривиальным (в духе реформ Витте или Столыпина) методам решения аграрного вопроса — с другой. Но получилось так, что война колоссально ослабила царское самодержавие и усилила позиции радикальной партии, за которой стояли якобински настроенный пролетариат и крестьянская армия, что предвещало резкое сужение поля всяких либеральных реформ. К 1917 году аграрный вопрос, как и вопрос о мире, стоял радикально по-иному, чем до начала войны: или власть инициирует «черный передел» земли и заключение мира, или ее свергают, несмотря на угрозу хаоса и анархии. Либеральные, но чуждые реформаторству правительства кн. Г.Е.Львова, А.Ф.Керенского ничего здесь сделать не могли. Революционная катастрофа сделалась неминуемой, и
274


только партия большевиков, способная направить этот взрыв в некое русло, имела шансы взять в свои руки власть.
Две тенденции в российской освободительной мысли
С точки зрения схем западноевропейской истории, разрыв с феодализмом, как правило, предполагает формирование либеральной традиции. Такое следование событий кажется кое-кому само собой разумеющимся. Россия (позже выяснилось, что не только она) представляет в этом отношении явный отход от «нормы»: в ее общественной мысли проявления радикального недовольства крепостничеством с самого начала оказались перегруженными разного рода социалистическими утопиями, ставившими под сомнение ценность либеральных свобод. Социалистические идеи еще до установления капитализма начинают конкурировать с либеральной идеологией. Российские демократы в лице А.И.Герцена и Н.Г.Чернышевского, затем народников, позже большевиков берут за исходный пункт своих размышлений западноевропейскую ситуацию в том ее фазисе, когда мысли о естественной свободе индивида стали вытесняться идеями «социального» освобождения в противовес «просто» политическому. Не последнюю роль в становлении социально (а не либерально) ориентированных течений мысли сыграла такая, уже упомянутая выше, посылка русской народнической мысли, как «общинность», «соборность», отрицание возможности индивидуально освоенной, атомизированной личной свободы.
Вспомним для примера «Письмо к издателю» (1856) либералов КД.Кавелина и Б.Н.Чичерина. «Вы кинулись в объятия западной революционной партии, — обличают они социалиста Герцена, — и вместе с нею мечтаете о низвержении существующего порядка, о разрушении исторически образовавшегося тела, о господстве низших классов народонаселения, призываемых революционной партией к обновлению мира буйною силою. Неужели вы думаете найти между нами сочувствие?»149 Известно, что в то время Герцен еще надеялся на единство всех прогрессивно мыслящих людей в деле борьбы против крепостного права в России. Надеялся не в том смысле, что либерально настроенные прогрессисты признают правоту идей социализма, а в том, что общий враг — крепостничество — необходимо сплачивает всех его противников, даже если они придерживаются существенно разных взглядов.
ш Кавелин К.Д. Чичерин Б.Н. Письмо к издателю. Голоса из России. Сб-ки А.И.Герцена и Н.П.Огарева. Вып.1, М., 1974, с.25.
275


В отличие от Герцена демократ и социалист Чернышевский раньше его идет на размежевание с либералами. Либералы, по Чернышевскому, ограничивают свои цели вещами, которые выгодны людям с независимыми материальными средствами к жизни и с развитыми умственными способностями. Они стремятся прежде всего к политической свободе, которую хотят ввести постепенно, «без всяких по возможности потрясений», заботятся о правах отдельной личности, забывая «о житейском благосостоянии масс, которое одно и дает возможность к реальному осуществлению права». В противовес либерализму программа демократов, подчеркивает Чернышевский, преследует цель «по возможности уничтожить преобладание высших классов над низшими в государственном устройстве», причем каким путем это сделать, «для них почти все равно». Демократ — речь идет о революционном демократе— не остановится и перед тем, чтобы «производить реформы с помощью материальной силы»,— говорил Чернышевский, — он «для реформ готов жертвовать и свободой слова, и конституционными формами» (Ч., V, 216, 218).
Драма российской политической истории, как она видится авторам, заключается в том, что демократический и либеральный импульсы вместо того, чтобы дополнять друг друга, как в США и Западной Европе, вошли в ожесточенное столкновение. Невозможность объединения или хотя бы взаимопонимания этих враждующих в России тенденций деформировала и демократическую, и либеральную идеологию: наши демократы не уставали доказывать ненужность (и даже вредность) либеральных свобод, а либералы из «образованного общества» сторонились крестьянского демократизма, усматривая в нем главную опасность свободе и правам личности. В результате демократизм в России все больше принимал плебейски разрушительный характер, а либерализм вынужден был сближаться с охранительной тенденцией, поддерживая «рациональные» действия правящей элиты. «Вехи» в сущности зафиксировали эту драматическую ситуацию, но их не поняли ни «слева», ни «справа», ни даже в их собственном кругу.
Раздвоение единого ценностного и политического пространства губительно сказалось и на демократах, и на либералах.
Демократы, включая большевиков, во имя демократизма вынуждены были идеализировать крестьянскую, а затем плебейски- пролетарскую массу, приписывая ей, отчасти согласно западноевропейским социалистическим канонам, все мыслимые социальные добродетели (коллективистский дух, революционную самостоятельность, освободительную миссию и т.п.). И все это — в стране, где большинство составляли традиционалистски и царистски настроенные крестьянские массы, едва затронутые буржуазной цивилизацией, где рабочий класс европейского типа был в общей массе городского плебса
276


ничтожно малой величиной, где среди крестьянства господствовала крепостнически-патриархальная культура. В свою очередь, консервативное осуждение масс, боязнь «черни» (т.е. фактически народа) обрекали российских либералов, включая и либералов новой формации начала XX века, на политическую изоляцию, а их идеологию — на утрату освободительного аспекта, на примирение с самодержавием против революционаризма низов. В результате доктрина, служившая на Западе ярким символом свободы и прогресса, долгое время несла на себе в России клеймо охранительной, консервативной идеологии. Конечно, можно восхищаться интеллектуальным мужеством людей, которые не желали раболепствовать перед темной, неразвитой массой, но в политике нежелание, неспособность понять свой народ, каким бы он ни был, грозят крахом.
Как показано в книге, две тенденции в русской освободительной мысли — либеральная и демократическая — обозначались вполне явственно уже накануне падения крепостного права. Реформа 1861 года еще более углубила их размежевание. Отныне речь шла о том, чтобы либо признавать, либо не признавать факт обезземеливания русского крестьянства в результате отмены крепостного права, делая отсюда соответствующие экономические и политические выводы. Но сверх того аграрный вопрос выводил на проблемы более высокого порядка, чем просто крестьянское малоземелье: насколько совместимы зрелые формы «городского» капитализма (промышленность, банки и т.п.) с неразвитостью или даже отсутствием ряда важнейших условий для капитализма, например, свободной конкуренции, особенно в сельском хозяйстве; какое воздействие способно оказать на экономическое и социальное развитие страны несовпадение промышленной революции и социального переворота в деревне; как поведет себя в условиях промышленного переворота крестьянское население, составлявшее большинство населения России, какое воздействие на массу окажут неудачи военого порядка и т.д., и т.п.
Короче, проблем было много, и решить их оказалось делом невозможным ни на пути либерализма с его слишком общей, «европейской» теорией общественной эволюции, ни на пути народничества с его верой в особые, самобытные судьбы отечества.
Так или иначе, непримиримость либерализма и народнической демократии в пореформенную эпоху свидетельствовала о том, что в России еще не образовалось общество, способное придать смысл либеральным концепциям свободы как высшей цели, высшего правила человеческого общежития, превосходящего сословные (классовые) интересы. Реформы 1861—1864 годов, проведенные самодержавной властью, дали, конечно, толчок буржуазному развитию России, но одновременно они поляризовали отношения новых секторов общества
277


с традиционными секторами — соответственно, города, где капиталистическая промышленность росла высокими темпами, и деревни, в которой социальные отношения носили еще полукрепостнический характер. Мы уже не говорим о культурной пропасти, разделявшей «верхние» и «нижние» классы населения. В этих условиях разновекторного, разнонаправленного развития российского общества практически невозможно было выработать более или менее единое для всех (большинства) понимание свободы, гражданской ответственности, равенства, справедливости и т.п. Как мог забитый, темный крестьянин, опутанный сетями сначала крепостнической, а потом полукрепо- стнической зависимости, юридически неполноправный, гнущий спину перед «барином» и «начальством», иметь общее мирочувствование, общее понимание проблем — речь, разумеется, идет о прокрестьянски настроенных элементах интеллигенции, — с либеральным чиновником, профессором, дворянином, предпринимателем и т.д., ценности которых несли в себе гены совершенно чуждой русскому простолюдину западной цивилизации? Как могла либеральная идея европеизации России вместить в себя давнюю мечту русского мужика о земле и воле, мечту, во имя которой он способен был разрушить любые препятствия, даже если среди них окажется вся «господская» цивилизация? Да и формирующемуся — из тех же крестьян — рабочему классу России эта «господская» цивилизация была абсолютно чужда.
Конечно, русский либерализм развивался и идейно, и политически. Как отмечает В.Ф. Пустарнаков, «минимальные требования, фигурировавшие в открытых либеральных программах (речь идет о 80— 90-х годах XIX века — Авт.), не должны закрывать от нас очень крупные идейные и весьма прогрессивные сдвиги, проходившие в эти десятилетия в русском либерализме: оформление настоящего буржуазного либерализма постклассического типа, отодвинувшего на задний план программы дворянских либералов Кавелина и Чичерина, а также дворянский земский либерализм, хотя последний на поверхности явлений продолжал доминировать в русской либеральной мысли» Ы). Но вся проблема заключается в том, что либерализм на рубеже XIX—XX веков должен был не просто видоизменяться, учитывать новые веяния, в частности усиление социалистических тенденций на Западе и в России, но вступить всерьез в диалог с «предысторией» российского общества, и прежде всего наметить контуры решения аграрного вопроса — определяющего свободное, беспрепятственное развитие страны по пути свободы и прогресса.
Слов нет, и законодательное запрещение выхода из общины, юридический запрет на переселение, круговая порука, непосильное бремя  350350 Либерализм в России. М. 1996, с.222.
278


податных платежей — короче, все прямые пережитки внеэкономического принуждения стояли препятствием на пути цивилизации, и постольку основные пункты либеральных программ, скажем, «Вестника Европы», имели важное значение. Но нельзя забывать, что главным источником внеэкономических (крепостнических и полукрепостниче- ских) форм принуждения была сама реформа 1861 года, «обезземелившая крестьян и особым образом приковавшая их к своему наделу»351. Без ее коренного пересмотра даже требование правительственного и земского содействия «к переходу земель во владение крестьян, в особенности там, где они наиболее страдают от малоземелья», выдвинутое Арсеньевым, наиболее дальновидным деятелем русской либеральной оппозиции конца XIX века, повисало в воздухе, превращаясь в доброе пожелание. А коренной пересмотр предполагал историческое действие, столкновение общественных сил, т.е. как раз то, чего боялись, причем не без оснований, русские либералы и чего они из всех сил стремились избежать352.
Дальнейший шаг к пониманию правомерности социализма и демократии делают либеральные идеологи начала XX века Л.И.Новикова, И.Н.Сиземская совершенно правы, указывая, что либерализм в это время («новый либерализм») «сосуществовал и развивался в условиях острой конкурентно-идейной борьбы с набиравшим силу социал- демократическим движением»; соответственно, «отношения полемики, притяжений и отталкиваний не могли не сказаться на формировании его идеологии, стратегии и тактики»353. Не вдаваясь в характеристику взглядов и концепций «новых либералов» (П.И.Новгородцев, И.В.Гессен, Л.И.Петражицкий, Б.А.Кистяковский, С.И.Гессен), отметим главное: старое либеральное понятие «равенства перед законом» трансформируется у них в современное, учитывающее новые условия, понятие «равенства исходных шансов». «Именно во имя охраны свободы, — подчеркивал Новгородцев, — право должно взять на себя заботу о материальных условиях существования; во имя достоинства личности оно должно взять на себя заботу об ограждении права на достойное человеческое существование»354.
Следует признать, что совокупность истин «нового либерализма» приводила теорию в соответствие с новой практикой европейского капитализма и европейского рабочего движения и существенно раз¬
^Гефтср М.Я. Многоукладиость — характеристика целого. В кн.: Вопросы капиталистической России. Проблема многоукладности. Свердловск, 1972, с.88.
352 Это стремление пронизывает всю их деятельность.
353 Либерализм в России.С.293.
354 Новгородцев П.И. Право на достойное человеческое существование. В кн.: Новгородцев П.И.., Покровский И.А. Социально-философские этюды. СПб., М., 1997., с.388.
279


двигала горизонты либерального мировоззрения. И хотя сегодня эти истины представляются само собой разумеющимися (к сожалению, в странах Запада, а не в нынешней России), в свое время это был гигантский шаг вперед, выход либерализма на главную историческую магистраль.
Таким образом, русский либерализм в лице своих лучших представителей сделал прорыв к социалистическим и демократическим идеям XX века. Однако этот прорыв не был доведен до политического завершения. С одной стороны, теоретические позиции отечественного либерализма слишком долго складывались в отрыве от российской политической практики, ориентируясь на европейский уровень; с другой — русским либералам, отталкивавшимся от позиций свободы и права, пришлось сводить в единую концепцию развития такие разнородные факторы общественного прогресса страны, как борьба пролетариата и буржуазии, крестьянские выступления против помещиков, общенародная борьба за политическую свободу против самодержавия, национальные движения на окраинах империи, отношение к империалистической войне и т.д., и т.п.
И все-таки главная слабость российского либерализма коренилась глубже. Конфликт разных путей приобщения к буржуазной цивилизации, завоевания основных ее предпосылок, антикапиталистическая окрашенность и направленность всех форм социальной борьбы, в том числе и в деревне, требовали кардинального обновления средств решения всех, даже самых первичных, элементарных задач355.
Политическая дилемма, которую в числе первых осознал либерал П.Б.Струве, формулировалась так: или истинно либеральная — или якобинская (пролетарски-плебейская) демократия, или вера в возможность преодолеть старые и новые диспропорции с помощью роста российского капитализма — или осознание того, что просто буржуазный прогресс в сельском хозяйстве и в России в целом невозможен в качестве «буржуазной меры» (В.И.Ленин). Чтобы открыть «свободу» капитализму (частной собственности крестьян на помещичью землю), необходимо было уничтожить или, по крайней мере, серьезно ограничить царское самодержавие и подорвать помещичье землевладение, а это могла сделать лишь Россия «мужиков», перестающих быть «мужиками», — сначала на поприще революционного действия при руководстве пролетарских элементов города, а затем — хозяйствования на собственной земле в собственных интересах. Реформистский путь в политике, отстаиваемый русскими либералами, оказался тупи- ковым — пока царское самодержавие было «в силе», оно всей своей  **** См. Гефтср М.Я. Миогоукладность — характеристика целого. В кп.: Вопросы истории капиталистической России. Проблема многоукладное™ С. 96.
280


мощью поддерживало черносотенных помещиков и зависимую от государственных заказов рептильную буржуазию. Свержение же царизма означало неизбежность коренных аграрных преобразований в пользу крестьянства и удар по собственности вообще. Лавируя между этими возможностями, за которыми стояли определенные общественные силы, русский либерализм неизбежно обрекал себя на политическое поражение, тем более, что он не распрощался с империалистическими идеями во внешней политике.
Что касается культуры и общественной морали, то, уничтожив буржуазно-помещичий строй, гегемонию «высших» классов в политике, экономике, Октябрьская революция смела с лица земли и культурную традицию России, связанную с дворянской и разночинной интеллигенцией. Приходится признать, что Октябрь, не переставая быть прогрессом по своему экономическому содержанию, в целом, как эпоха, отнюдь не стал наследником всех результатов прошлого российского развития. Да, он уничтожил вековой антагонизм «барина» и «мужика», «белой» и «черной» кости, вызвал к жизни новые культурные силы, объявил войну войне. Но одновременно революция подорвала предпосылки и условия для продолжения той культурной, идейной традиции, которая поставила Россию на высоту европейской, шире — всемирной истории и удерживала ее на этой высоте в течение десятилетий.
О предстоящем диалоге с русским либерализмом
В статье «Два типа русского либерализма» М.Карпович ставит важный вопрос, от которого, по-видимому, нельзя увернуться добросовестному исследователю. «Зачем, — размышляет Карпович, — придавать большое значение политическому течению, которое оказалось неспособным дать какие-либо положительные результаты и потерпело столь решительное поражение». Ответ его примечателен и по- своему глубок. «Исторический процесс, — подчеркивает Карпович, — не знает никаких «последних результатов», никаких «окончательных» побед и поражений»'*56. В этих словах Карповича заложен глубокий смысл. Русский либерализм как политическое течение дооктябрьской эпохи оказался несостоятельным, во-первых, потому, что не смог выработать адекватный ответ на проблемы, поставленные социальной  356356 Карпович М.М. Два тина русского либерализма. В ки.: Опыт русского либерализма. Антология. М., 1997, с.388.
281


крестьянской революцией, развертывавшейся в новых условиях и на иной исторической почве. Во-вторых, потому, что этому либерализму не удалось оплодотворить идейно-освободительную идеологию и — что важнее — массовое сознание. Несмотря на электоральные успехи при выборах в Государственную думу, либералы оказались не в состоянии инициировать идейно-политический синтез, в котором ценности русского народа сливались бы с ценностями свободы и прав отдельного человека, личности. Скорее всего, это не вина, а беда русских либералов. Но факт остается фактом: русскому либерализму не удалось закрыть зазор между «народным» и «демократическим», «народным» и «либеральным».
Наконец, в-третьих, русские либералы так и не сумели подняться до идеи свержения царского самодержавия — оплота полукрепостни- ческих отношений в стране, господства помещичьей собственности, причины бесправия крестьянского населения, носителя империалистической внешней политики. Кадеты слишком поздно приняли лозунг республики — в это время речь в России уже шла о «социальной революции», до этого они довольствовались ролью «оппозиции его Величества», завершив свою эволюцию такими лозунгами «враги слева» (Милюков) и «лучше реакция, чем революция» (Струве)!
И все же, несмотря на все сказанное, Карпович по существу прав: «окончательных» побед и поражений в истории не существует. Политический крах либерализма в России вовсе не означал краха идей свободы и прав личности. Если брать социокультурное измерение истории нашего отечества, те проблемы и препятствия, на которые наталкивалась и о которые разбивалась воля нации к всестороннему, незадержанному развитию, то именно здесь выявляется прозорливость социальной философии русского либерализма, ее нравственное содержание и импульс к поиску новых путей, наконец, реализм, отдающий себе отчет в обозримых результатах любого исторического действия. Можно сказать определеннее: политика требует выхода за контекстуальные пределы — иначе она вырождается и упирается в тупик. Именно таким выходом за сиюминутную (в историческом смысле, конечно), реальность как раз и была философская позиция и ценностная установка русских либералов. Для них реализм в политике, общественной жизни был синонимичен проблеме исторической ответственности, способности принимать решения от имени всей нации и всей культуры. В этом смысле либералы были принципиальными противниками марксовой теории классовой борьбы, особенно в ее большевистской интерпретации. Они осознавали, что идея господства низших классов в условиях культурной и политической отсталости населения неизбежно примет плебейски-разрушительный характер, а диктатура пролетариата обернется «деспотической» властью. Как пи¬
282


сал еще Чичерин, «равенство бесправия — худший из всех возможных общественных порядков; оно служит опорой самому беззастенчивому деспотизму»357.
И действительно, в 1917—1920 годах народная стихия выйдет за пределы решения социальных вопросов, варваризирует жизнь миллионов, поставит под сомнение не только существование «буржуазной» цивилизации, но и цивилизованность вообще. В условиях гражданской войны и послевоенной разрухи в российском обществе драматическим образом угаснет осознание свободы как важнейшей ценности, что в немалой степени предопределит торжество тоталитаризма.
Мы не собираемся здесь говорить о типе общественного мышления русских либералов, предполагающем просвещенность, прогресс, широту подхода, признание ценности личности, уважение к частной жизни, стремление преодолеть дикость примитивной борьбы за существование, критику иерархического коллективизма и т.п. Для нас русский либерализм как философия, как культурная установка интересен другим — осознанием необходимости для России длительного процесса становления личности. Как никто другой, русские либералы понимали, что основные ценности жизни, как личные, так и общественные, не зависят от простого изменения условий, а требуют для своего укоренения образования, опыта и усилий многих поколений. Более того, эти ценности представляют собой предпосылку изменений среды в направлении формирования современного общества.
Русские либералы справедливо считали, что народы воспитываются в духе свободы не экономическим, а прежде всего политическим опытом. Быть материально обеспеченным отнюдь не означает быть свободным, особенно в России, где всемогущество бюрократического аппарата и бессилие гражданина перед самоуправством чиновника вошло в плоть и кровь общественной жизни. Тоталитарный режим, базировавшийся на марксистской идее приоритета экономики над политикой, представил решающее доказательство в пользу этой истины. Если свобода в любой ее ипостаси начинается с преобразования человека, то в нашей стране она начнется не с материального благосостояния, а с преодоления средствами права бюрократического характера государственной власти, с появления у большинства людей ощущения своих прав, безопасности и сопричастности к делам общества.
Ничто не дается даром. Практическое преодоление пережитков тоталитаризма и отсталых традиций в политической жизни российского общества потребует длительной культурной работы и способности к
Ъ7 Чичерин Б.Н. Конституционный вопрос в России (па правах рукописи).СПб., 1906, с. 63.
283


самоизменению всех и каждого, выработки конструктивной (и либеральной) программы, наконец, принятия всеми общественными силами либеральных методов борьбы. Как показывает история нашей страны, сделать это россиянам не так-то легко. Но другого пути вхождения в XXI век не существует.
Россия сейчас на перепутьи: в ее общественной жизни либо утвердится либеральная культура сближения позиций, компромисса и поиска согласия, либо возобладает традиция прошлого, в соответствии с которой оппонента надо обязательно победить, разгромить, навсегда вывести из игры. Первая, пусть не сразу, но способна поставить нас на уровень проблем начала XXI века, вторая — может отбросить назад, к вырождению социальной практики в привычную систему господства и подчинения. Нелепо подразделять эти тенденции на «рыночную» и «антирыночную», «реформаторскую» или «антиреформаторскую». От рынка России уже не уйти. Проблема в другом: сумеет ли наскоро заимствованный с Запада либерализм в его «экономизированной» форме дать импульс поиску неизведанного пространства российской свободы, или этот поиск потребует обращения к отечественной либеральной традиции. Параметры этого пространства более или менее ясны: индивидуальность, не отождествляемая с индивидуализмом, свобода, не редуцируемая к своеволию, господство права в общественной жизни и уменьшение господства чиновничества, широкая местная автономия в составе единой федерации, консенсус, вбирающий многообразие культур, стилей жизни и мышления, — все это и многое другое способно, как представляется, послужить становлению свободной личности в России. В этом контексте диалог с русской либеральной традицией неизбежен и плодотворен.
Очерк девятнадцатый
1917-й: полемика Ленина с Сухановым
Забежим несколько вперед событий Февраля — Октября 1917 года (в «Очерках» это позволительно). В ночь с 15 на 16, а затем с 22 на 23 декабря 1922 года состояние здоровья Ленина резко ухудшилось. Произошел паралич правой руки и правой ноги. Но больной требует у врачей разрешения работать. 24 декабря врачи по согласованию с ЦК РКП(б) разрешают ему диктовать статьи: ежедневно 5—10 минут. В тот же день Ленин заказывает «Записки о революции» (книги 3 и 4 второго тома) Н.Н. Суханова. Позднее Ленин доводит время диктовок до 30—40 минут в день. 29 декабря больной получает разрешение
284


читать. 16—17 января 1923 года Ленин надиктовывает статью по поводу «Записок» Суханова (в мае ее опубликует «Правда» под заглавием «О нашей революции»). Итак, за две-три недели создано содержательнейшее произведение.
Но на самом деле сделано гораздо больше! Оказывается, за это время больным Лениным подготовлен целый цикл статей и проработано десяток книг. Окончено «Письмо к съезду» и надиктованы два к нему добавления. Закончено письмо «О придании законодательных функций Госплану». Надиктованы письмо «К вопросу о национальностях или об «автономизации», статья «Странички из дневника», завершена статья «О кооперации» в двух частях и подготовлены варианты статьи «Что нам делать с Рабкрином» (при публикации ее назовут «Как нам реорганизовать Рабкрин»). Это почти 4/5 Завещания. А тут еще и Суханов!
Совершенно ясно: пользуясь недосмотром врачей, больной Ленин развивает бешеную энергию и выполняет огромный объем работы!358 И ясно, что прочесть две книги тома II «Записок» Суханова при такой нагрузке Ленин физически не мог, скорее всего прочел десяток- другой страниц — не более того. Попробуем догадаться: каких?
Выборочный заказ на 3 и 4 книги тома II был сделан, видимо, не случайно. Полагаем, что до декабря 1922 года Ленин просмотрел всего Суханова и помнил, что где-то в середине «Записок» ему лично была посвящена глава «Снег на голову». Она, действительно, открывала 3-ю книгу «Записок» Суханова и описывала приезд Ленина в революционный Питер, а также впечатления от первых его докладов о новом «апрельском» курсе большевиков. Именно из этой главы Ленин и берет теперь меньшевистский тезис: «Мы не доросли до социализма» и, принимая это «бесспорное положение», ставит с ног на голову всю проблему отсталости России ! Он пишет о возможности перестановки фаз вхождения России в «цивилизацию»: сначала взятие власти большевиками и с ее помощью — подтягивание России к социализму (Л., XXXXV, 380, 381, 382)359.
А теперь сделаем такое допущение: Ленин заказывает все семь книг сухановских «Записок о революции» и работает над ними не пару дней, а месяц — другой. Думаем, его представление о Суханове от 1917 года — «один из лучших представителей мелкобуржуазной демократии», имеющий «знания и желание разбираться в серьезных вопросах самостоятельно» (Л., XXXIV, с.122), не изменилось бы. И
358 Подробнее см.: Плимак Е. Политическое завещание Лепина. Истоки, сущность, выполнение. М., 1989.
XVJ См. также: Суханов Н.Н. Записки о революции. Т.2, кн. 3—4, М., 1991, с.4—24.
285


вполне вероятно, могло стать несколько иным ленинское представление о характере двух революций в России 1917 года.
Было ли «двоевластие» ошибкой Советов?
Год 1917-й в России дает превосходный материал для сопоставления двух революций: Февраля и Октября. В самом деле — после Февраля Россия стала самой демократической (с некоторой примесью анархизма) страной в воюющей Европе. И другую картину мы наблюдаем в Октябре: большевики почти сразу же расстаются с демократией. Революция — хотя и в растянувшемся на десятилетия варианте — стала повторять под «социалистической» оболочкой те же циклы событий (якобинизм, бонапартизм, реставрация), которые мы видим в истории Франции конца XVIII—начала XIX веков. Было бы ошибкой искать здесь абсолютное тождество: условия XX столетия далеко не те же, что в XVIII—XIX веках. Но и доныне наблюдается сущностное сходство процессов.
Февральская революция 1917 года в России, если отвлечься от ее созидательных моментов и брать чисто разрушительную ее функцию, была безусловно ограниченной, не всеобъемлющей революцией. Она ликвидировала обанкротившуюся и окончательно разложившуюся (чего стоят безобразия «распутинщины»!) самодержавную власть, ее полицейский аппарат, сменила губернаторов. Но в сферу имущественных отношений Февральская революция не вторгалась, на слом государственного аппарата не покушалась, не был решен важнейший для крестьянства России аграрный вопрос.
Развивалась Февральская революция поначалу стихийно: ее вызвали толпы голодающих и измученных женщин в очередях за хлебом в Петрограде. Их сразу же поддержали рабочие на заводах, начавшие вооружаться, выбирать делегатов в Петроградский совет. Благополучный для революции исход борьбы определил переход Петроградского гарнизона на сторону восставшего народа.
Никакие революционные партии, кружки, группы эту революцию не готовили — все они были запрещены; лидеры партий — Г.В. Плеханов, В.И. Ленин, Л.Мартов, В.М. Чернов, П.Б. Аксельрод, Л.Д. Троцкий, Г.Е. Зиновьев находились в эмиграции, менее именитые — в ссылке и тюрьмах. С 1915 года действовал, помимо жалких осколков революционных партий, лишь кадетско-монархический Прогрессивный блок в IV Госдуме, ставивший целью создание ответственного правительства «народного доверия» с целью привести «отечество к победе». Однако революционные действия были чужды попрежнему этой — используем
286


известное определение П.Милюкова— «оппозиции его Величества», дело ограничивалось в лучшем случае резкими антиправительственными речами.
Петроградский совет, напротив, был органом революции, который речами не ограничивался. И хотя в нем не было «знаменитостей», в Исполкоме Совета нашлись люди, способные в первые же дни и недели революции «развязать» сложнейшие узлы борьбы, нашлись творцы известного «двоевластия». В первую очередь назовем Н.Суханова и поддержавших его замысел эсеров, меньшевиков, трудовиков — Ю.Стеклова, Н. Чхеидзе, Н.Соколова, М.Скобелева, Б.Богданова, А.Керенского, В.Громана (часть их была депутатами Думы, известными своими нападками на правительство). Много сил у этих политиков отняли технические вопросы: внесение в бурлящий Петросовет и его Исполком хотя бы начатков организации, налаживание снабжения столицы, формирование народной милиции, организация свободной прессы, прием делегаций и тому подобное.
Но, безусловно, основной задачей Суханова и его сподвижников стало налаживание отношений с буржуазией, точнее, с ее думской верхушкой, которая после некоторых колебаний конституировалась в группу под громоздким названием «Временный комитет членов Государственной Думы для водворения порядка (!) в столице и для сношения с лицами и организациями».
Суханов понимал главное: в буржуазной революции, начавшейся в воюющей самодержавной стране, лидерам демократии предстояло прежде всего наладить контакты с лидерами буржуазно-«империали- стического» толка, попытаться войти с ними в своеобразный союз, дабы оторвать их от монархии, с тем, чтобы бурно нарождающейся демократии противостоял не сплоченный монархически-буржуазный блок, а изолированное от буржуазии самодержавие. И сделать это (после некоторого торга с Временным комитетом Думы) удалось. Членам Временного комитета было предложено создать Временное правительство. На это думцы М.Родзянко, П.Милюков, А.Гучков и другие шли с опаской, но все же 1 марта 1917 года было создано Временное буржуазное правительство. В него поспешил войти в качестве министра юстиции член Исполкома Петросовета А.Керенский.
Последние дни февраля и в первые дни марта (по старому стилю) думцы занимались еще спасением монархии, трансформацией николаевского самодержавия в конституционную монархию. Но эти поползновения удалось пресечь Исполкому Петросовета. Поначалу отрекся в пользу брата Михаила Николай, затем отрекся и Михаил. Царская семья была арестована. В остальном усилия Исполкома свелись к оформлению в стране двоевластия. Совет был реальной силой не только в столице, но и во всей России. И он передавал власть князю
287


Львову, Милюкову и другим членам Временного правительства на четко оговоренных условиях : обеспечение полной политической свободы в стране; амнистия политзаключенным; созыв Учредительного собрания — для установления формы правления в России и проведения неотложных реформ; демократизация порядков в армии (она шла и без Временного правительства — вспомним знаменитый приказ № 1, сотворенный в недрах Таврического дворца самими солдатами!); организация народной милиции; отмена сословных, национальных, религиозных привилегий; неразоружение Петроградского гарнизона и невывод его из столицы.
Как известно, Ленин в «Апрельских тезисах» и первых же речах в Петрограде объявлял создание двоевластия сугубой ошибкой Советов. Но мы полагаем, что вождь Октября в данном случае глубоко ошибался. Именно благодаря двоевластию так и не был создан буржуазно-монархический блок. Благодаря двоевластию командующие фронтами не оказали решающей поддержки Николаю в критический для него момент и высказались за его отречение. Весь генералитет и все офицерство беспрекословно присягнуло Временному правительству. Присягать Петросовету они не стали бы, и страна увидела бы «корниловщину» (притом в куда более грозном виде) уже где-то в марте-апреле, а не в августе 1917-го. Временному правительству безоговорочно подчинился весь госаппарат. Одним словом, двоевластием была обеспечена, о чем справедливо писал Суханов, «легкая и безболезненная ликвидация старого строя на всем необъятном пространст-
'ИЮ
ве страны»* .
Разумеется, двоевластие было не устойчивым состоянием, и Суханов понимал: «Нагие соглашение было уговором об условиях поедин- ка»ш. Рано или поздно буржуазная сторона начала бы борьбу за свое полновластие. Такие попытки, еще слабые, предпринимались в связи с усмирением народных возмущений в Петрограде 20—21 апреля после опубликования ноты Милюкова; более настойчивые — при подавлении выступления солдат и рабочих Петрограда 3—5 июля 1917 года. А в конце августа генерал Л.Корнилов делает попытку вообще ликвидировать Советы, после чего Ленин констатирует «историческую невозможность решительного поворота без новой революции» (Л., XXXIV, 129).
Но вернемся к первым месяцам 1917 года. Приезд в Петроград именитых политических вождей, резкое поправение Советов (точнее, «большинства» во фракциях эсеров и меньшевиков, прняв- шихся спасать буржуазные элементы в рамках «коалиционных пра-
ш Суханов Н.Н. Записки о революции. Т.1, кп.1—2, с.97 и др. ™ Там же, с. 177.
288


вительств»), начавшаяся борьба большевиков против подобного «соглашательства» — все это оттеснило на второй план Суханова с его газетой «Новая жизнь». Но не следует забывать, что именно благодаря Суханову и его соратникам Россия была избавлена от гражданской войны в первые месяцы начавшейся революции, обязана установлением в воюющей стране свободы. Хотя Председателем Совета был Чхеидзе, а лидировал по части самопрославления Керенский, мы бы решились именно Суханова назвать стратегом демократических сил на первом этапе Февральской революции в России. Затем «кадеты (за которыми прятались теперь все правые силы. — Авт.) заняли место монархии. Церетели и Чернов заняли место кадетов. Пролетарская демократия заняла место действительно революционной демократии» (Л., XXXII, 386). Она-то и придет к власти в Октябре.
Демократия политическая и демократия социальная
Говоря о демократии в 1917 году, мы должны в методологическом плане различать понятия демократии чисто политической, которую обеспечил в России Февраль, и демократии социальной, о которой больше всего пеклись большевики на протяжении всего перехода от Февраля к Октябрю 1917 года, настаивая на выполнении, как ее назвал Суханов, «непреложной программы» народа: мира, земли, хлеба.
В небольшом Очерке нет возможности разбирать в деталях деятельность всех «коалиционных» правительств и директории Керенского, ограничившись таким общим выводом: во всех своих вариантах правительственная «коалиция» кадетов, меньшевиков и эсеров не пошла навстречу требованиям народа с его «непреложной программой». «Коалиция» фактически взяла курс на продолжение войны в союзе со странами Антанты, погнав солдат в злосчастное июньское наступление 1917 года, она ограничилась в деревне запретом земельных сделок; подняла монопольные цены на хлеб, ухудшив тем самым положение населения в городах. Характерны в этом отношении и свидетельства современников.
Так, П.Милюков в своих «Воспоминаниях», рассказывая о первом Всероссийском съезде Советов, выражает удивление тому, что «в своих отчетах и докладах перед столичной (?) аудиторией «министры-социалисты» заговорили на съезде ... “по-кадетски”»! «Члены съезда должны были выслушать и одобрить ряд разумных речей». Церетели с Черновым защищали тезис об отсутствии усло¬
289


вий созыва «международной конференции для пересмотра целей войны». Церетели заботило сохранение «боеспособности армии», не исключал он и ее последующего «наступления». Керенский искал «германские влияния» в братаниях на фронте. Скобелев и Чернов доказывали невозможность для государства взять на себя «организацию производства». Чернов говорил о нелепости решения национальных вопросов «путем возбуждения сепаратизмов» и утверждал, что создать классовую власть «значит расчищать путь генералу на белой лошади». Скобелев вскрывал порочность «принудительного займа» за счет «дохода имущих классов». Пешехонов утверждал, что борьба за повышение заработной платы рабочим вызовет рост цен на продукты и что для поднятия производительных сил есть лишь один путь — «усиленный труд, а отобрание доходов у капиталистов есть разрушение самого капитала»362.
Министры-социалисты не только говорили, но и действовали (скорее — бездействовали) «по-кадетски». В своей неопубликованной статье «Страницы политического дневника» Чернов, ссылаясь на собственный опыт, прямо называет коалиционное правительство «суррогатом коалиции», который маскировал, благодаря кадетам, «уход от власти», то есть от решения острейших вопросов страны, и это касалось «всех заключающих коалицию партий». Историк К.Гусев, анализируя этот документ за одним из «круглых столов» по Октябрю, делает такой вывод: «...Временное правительство, и пополнившись социалистами, не спешило встать на путь последовательных демократических преобразований, да и не могло этого сделать, пока во временном правительстве были кадеты, абсолютно в таких преобразованиях не заинтересованные»363.
«Правящие кадетско-корниловские «живые силы», — писал о последней коалиции Суханов, — были живой провокацией народного гнева и неизбежным источником гражданской войны. Но они были и бессильны в любом государственном деле. Они не могли ни вести войну, ни заключить мир. Ни дать хлеба без «государственного вмешательства», ни дать его силами государства. Ни поднять промышленность «частной инициативой», ни избавить ее от разрухи при помощи государственной организации. Ни допустить анархии, ни искоренить ее. Ни разрешить дело с землею, ни обойтись без его разрешения ... Коалиция Керенского и Коновалова ни в одной из насущнейших нужд страны не смогла сделать ни шагу»364.
362 Милюков П.Н. Воспоминания. М., 1991, с.508.
363 «Октябрьская революция. Народ: се творец или заложник?». М., 1992, с. 34—36, 39,40 и др.
364 Суханов Н.Н. Записки о революции. Т. 3, кп. 5—7, с.231.
290


Все проблемы социально-экономического порядка откладывались «коалиционными» правительствами до созыва Учредительного собрания, сам этот созыв подменялся созданием различных «эрзацев» парламента в виде московского Государственного совещания, Демократического совещания, образовавшего Предпарламент в виде Временного Совета республики и т.п. В лучшем случае они годились на то, чтобы расчистить дорогу монархической диктатуре генерала Корнилова или укрепить порядком расшатанную диктатуру Керенского...
Нарастание гражданской войны в стране
В череде событий, последовавших за образованием Временного правительства, следует грозное нарастание кризиса и гражданской войны в стране.
Накануне гражданской войны Россия стояла еще 20—21 апреля (протест против ноты Милюкова) и 3—5 июля в связи с возмущением масс против Временного правительства в Петрограде. В конце августа 1917 года страна пережила заговор генерала Корнилова, не желавшего мириться ни с Советами, ни с Временным правительством Керенского. Но «корниловщина», абсолютно не поддержанная народом, была лишь предвестием походов против Советской власти генералов Колчака, Деникина, Юденича, Врангеля, опиравшихся не только на поддержку интервентов, но и на сочувствие части населения, недовольного политикой большевиков. На переломе 20—21 годов, после разгрома этих походов, Советская власть столкнулась с восстаниями крестьян на Тамбовщине и в других областях России и с мятежом в традиционно «красном» Кронштадте.
Действительно, если посмотреть на главные меры образованной после Октябрьской революции Советской власти, то мы увидим, что в отличие от «сухановской» программы начала 1917 года они перепахивали куда глубже всю социально-экономическую почву России, задевая огромный пласт интересов не только имущих классов, но и промежуточных слоев. Перечислим хотя бы основные слагаемые послеоктябрьской политики большевиков: выход из войны путем сепаратного и притом явно грабительского — со стороны Германии — мира; «экспроприация экспроприаторов» сначала в городе, затем в деревне; почти полная национализация промышленности, ее переход под рабочий контроль; реквизиционная политика в деревне на путях использования ее раскола на кулаков, середняков и бедняков; слом старой госмашины и замена ее Советами; запрет рынка, товарных отношений, которые худо-бедно, но обеспечивали город продовольстви¬
291


ем, деревню — товарами городского производства; трудовая повинность, сначала для представителей имущих классов, затем фактически и для всего населения; осуществление права наций на самоопределение; запрещение всякой неправительственной печати — поначалу кадетской, затем в 1918—1919 годах и всех других партий.
Такая кардинальнейшая ломка системы всех прежних общественных отношений, вызванная отчасти требованиями и нуждами широких масс, отчасти соображениями утопической доктрины большевиков, отчасти давлением обстоятельств (разруха, саботаж, мятежи генералов) абсолютно исключала все надежды на сохранение «демократии», резко увеличивала шансы вползания всей страны в полномасштабную гражданскую войну и сделала ее реальностью. Народу война несла громадные бедствия — и от «белых» и от «красных».
Упущенная возможность
Вообще говоря, избежать гражданской войны после Октября можно было созданием широкого демократического блока всех «социалистических партий», получивших громадное преобладание на выборах в Учредительное собрание (87% против 13% у кадетов), а также проведением не большевистской максималистско-радикальной, а компромиссной осторожно-постепенновской реформаторской программы социальных преобразований.
Но ни большевистские лидеры, ни лидеры «соглашательских» социалистических партий не обнаружили достаточно мудрости для того, чтобы предупредить (или ограничить) гражданскую войну, учтя первые же ее уроки.
Так, после подавления корниловского мятежа в августе 1917 года, когда явный «корниловец» Керенский бросил своего «союзника» и решил опереться на силы советских организаций, допустив создание ими вооруженных отрядов и органов (ВРК, Красная гвардия, вооружение рабочих ,— все это будет вскоре использовано большевиками для захвата власти в октябре), Ленин писал: «Если есть абсолютно бесспорный, абсолютно доказанный фактами урок истории, то только тот, что исключительно союз большевиков с эсерами и меньшевиками, исключительно немедленный переход всей власти к Советам сделал бы гражданскую войну в России невозможной» (Л., XXXIV, 222) .
Это мнение не только Ленина. Суханов также подтверждает, что было в стране на первом плане в дни подавления корниловского мятежа: «На первом плане было то, что было давно утрачено революцией, чего в ней не было уже много месяцев к великому ее ущербу. Это
292


был единый демократический фронт против объединенной буржуазии. В корниловщину — на один только момент — он был восстановлен. Пропасть между пролетарским авангардом и мелкобуржуазной демократией была засыпана Корниловым. Меньшевистско-эсеровская армия — какая ни на есть — оторвалась от плутократии и спаялась для борьбы против нее с пролетариатом, бросив где-то в лабиринте Зимнего дворца (резиденция правительства Керенского. — Авт.) своих официальных вождей... Единый демократический фронт был восстановлен, и этим сказано все. Стало быть, легкая, почти безболезненная победа обеспечена»365. Однако воспользовавшись — во время и после подавления корниловского мятежа — громадной передвижкой и Советов и всей страны влево, победители Корнилова так и не усвоили преподанного им историей урока. Вожди меньшевиков и эсеров продолжали свои бесконечные комбинации с Керенским, не решаясь закончить войну и провести аграрную реформу. Большевики же, точнее говоря, вожди большевиков, организовав и проведя почти бескровно Октябрьский переворот в Петрограде, возомнили, что смогут безо всякой поддержки «демократии» повести страну вперед.
На речи Церетели и Чернова, «этих отживших деятелей, продолжающих нудно выть (!) о прекращении гражданской войны», Ленин отвечал ссылками на законы «классовой борьбы», якобы неизбежно ведущей к гражданской войне, и заверениями, что «террор, который применяли французские революционеры, которые гильотинировали безоружных людей, мы не применяем и, надеюсь, не будем применять, так как за нами сила» (Л., XXXV, 63, 230, 242).
Ленин и Троцкий вообще сняли с повестки дня вопрос о компромиссе и коалиции с «соглашательскими партиями». Правда, они не отвергли идей тактического блока с некоторыми левыми течениями, выраставшими внутри «соглашательских партий». Так, состоялся союз большевиков с «левыми эсерами», и последние вошли в состав Советского правительства. Но этот союз не выдержал изломов революции — Брестского мира и продовольственной политики большевиков. Союз с меныневиками-интернационалистами сорвался из-за полного пренебрежения к такому союзу Троцкого (да и Ленина).
К созданию многопартийной системы можно было прийти еще на первом заседании II съезда Советов, принявшем предложение Мартова обсудить вопрос об образовании «демократической власти из представителей всех советских партий». Но обсуждение утратило «львиную долю смысла» после того, как выступили представители «соглашателей» с осуждением действий большевиков; затем эсеры и меньшевики покинули съезд. Мартов еще пытался развивать свои идеи
365 	Там же, с. 123.
293


«общедемократического правительства», но с ответом ему выступил Троцкий, заявивший, что предложение это делают «жалкие кучки», которые в сущности ушли со съезда. Мартов, в свою очередь, покинул съезд, после чего была принята резолюция Троцкого, в ней объявлялось, что уход соглашателей «не ослабляет, а усиливает Советы, очищая их от примесей контрреволюции»366.
С другой стороны, меньшевики и эсеры, сев после ультиматума Викжеля (Всероссийский исполком профсоюза железнодорожников) за стол переговоров с большевиками, выставили достаточно оскорбительные для последних требования: большевикам предлагалось 5 мест из 18 при невхождении в правительство их вождей — Ленина и Троцкого. Делегация большевиков во главе с Каменевым принялась было обсуждать это «предложение», но переговоры в итоге были сорваны. В партии большевиков переговоры вообще были осуждены под нажимом Ленина и Троцкого: «ЦК РСДРП(б) 1 ноября принял резолюцию, на деле отвергающую соглашение с партиями, входящими в Совет рабочих и солдатских депутатов, для образования социалистического советского правительства»367. После этого Каменев, Зиновьев и некоторые другие большевистские лидеры в знак протеста на время вышли из состава ЦК и правительства, их публично осудил Ленин, представляя большинство в ЦК (Л., XXXV, 44—46, 47—49, 72-76).
Всякие объединительные акции были заранее обречены на неудачу и на собравшемся наконец-то Учредительном собрании (5 (18) января 1918 года). В заранее опубликованных в «Правде» ленинских «Тезисах об Учредительном Собрании» не оно, а республика Советов была объявлена «единственной формой, способной обеспечить наиболее безболезненный переход к социализму». Учредительное же собрание трактовалось как уже не отражающее волю избирателей, сам лозунг «Вся власть Учредительному собранию» был объявлен «лозунгом кадетов и калединцев и их пособников». Депутатам Учредительного собрания предлагалось присоединиться к решению В ЦИК о перевыборах собрания, принять заявление о признании ими Советской власти, ее политики в вопросе о мире, о земле, о рабочем контроле и присоединиться к стану противников «кадетско-калединской контрреволюции». Здесь же была сформулирована основная теоретическая посылка, оправдывающая этот ультиматум : «Всякая попытка, прямая или косвенная, рассматривать вопрос об Учредительном собрании с формально-юридической стороны, в рамках обычной буржуазной демократии, вне учета классовой борьбы и гражданской войны,
366 Там же, с.337.
367 См.: Каменев и Зиновьев в 1917 г. Факты и документы. М.-Л., 1927, с.64.
294


является изменой делу пролетариата и переходом на точку зрения буржуазии» (Л.,XXXV, 162-166).
Ультиматум большевиков был, естественно, отвергнут большинством Учредительного собрания, а само оно, прозаседав с 4 часов пополудни 5 января до 4 часов ночи 6 января, было разогнано охраной Таврического дворца. «Караул устал», — таковы были ставшие историческими слова матроса Железнякова, завершившие все это представление.
Как видим, большевики и левые эсеры, еще раньше покинувшие Учредительное собрание, а затем и давшие команду на его разгон, предпочли сиюминутную революционную целесообразность долгим десятилетиям борьбы на почве формальной демократии, которую они с презрением попрали. Этим был в корне нарушен процесс постепенного углубления социально-экономических (да и политических) преобразований, что в общем-то предлагали партии Каменев и Зиновьев в 1917 году, рекомендуя большевикам поначалу ограничиться конструктивной оппозицией в Учредительном Собрании или какой-либо комбинацией Учредительного Собрания с Советами, то есть нового типа двоевластием368. При установлении через несколько лет господства Сталина эта позиция была объявлена партийным преступлением...
Суть же состояла в том, что Ленин, придя легко в результате октябрьского перворота к власти, предал забвению свои же собственные идеи исторического компромисса, которые он развивал в начале сентября 1917 года. Вернее, эти идеи он вскоре модифицирует в краткий период «преднэпа» (весна 1918 года); он отвергнет всякую идею о «разделе власти», но обратит внимание партии на необходимость «приемов компромисса» в экономике — с культурным госкапитализмом (Л., XXXVI, 305—307). С 1921 года он же провозгласит полуком- промиссный нэп, снова отбросив идею «раздела власти» и допустив буржуазные элементы лишь в экономике.
О ленинских «моделях» социализма
Вот одно из суждений о революционных событиях 1917 года: «Революция, не дав России немедленного социализма, должна была вывести на прямой путь к нему и обеспечить полную победу социалистического строительства». Можно подумать: это слова либо Ленина, либо Троцкого. Но нет — это кредо лучшего представителя «демократии Циммервальда» в России Суханова, который, создавая двое¬
” Там же, с.20,24-25, 35-36.
295


властие в России в феврале-марте 1917-го, верил, что мировая война все же закончится мировой социалистической революцией; последняя, в свою очередь, подтолкнет к социализму и Россию.
В общем-то близкий к меныневикам-интернационалистам (да и к большевикам) Суханов разошелся с Лениным по двум-трем, но очень важным вопросам: нужно ли буржуазно-империалистическое правительство в качестве непосредственного преемника царизма. Далее, Суханов разошелся с Лениным в определении темпов движения России к социализму; он заявляет в своих «Записках», что был против феерического прыжка «в социализм, по щучьему велению, по ленинскому хотению — отсталой, мужицкой, распыленной, разоренной страны ... «. В «Записках» он поставит Ленину, большевикам в вину то, что они, взяв власть, не имели четкой программы преобразований — тут было «несколько фантазий, которые все пошли насмарку при малейшем соприкосновении с действительностью»369.
В этих в целом справедливых оценках все же не учтен сложный поиск Лениным путей к социалистическому строю в России.
На наш взгляд, Ленин сменил в 1917—1923 годах по крайней мере три модели социалистического переустройства России, совсем не мысля поначалу «вводить социализм» в России немедленно; единственное, что он предлагал, — начать делать первые шаги к социализму и распределить тяготы войны между «капиталистами» и большинством населения (см. Л., XXXIV, 131—132).
«Модель» № 1 социализма сложилась у Ленина еще в годы первой мировой войны. Исходил он из методологического принципа марксизма — не «выдумывать» социализм из головы, а искать его предпосылки в самой действительности. Изучение «империализма» Лениным показывало переход монополистического капитализма (более — в Европе, менее — в России) в государственно-монополистический военный капитализм. Соответственно выстраивалась «модель» № 1: если какая-либо страна в Европе первой совершает «социалистическую революцию», то она должна была делать это без оглядки на другие страны — рано или поздно они подтянутся к ней. В странах, совершающих революцию, должно было произойти следующее: посредством решительных действий пролетариата ликвидировалась «верхушка», политическая надстройка военного государственно-монополистического капитализма. Свергнув буржуазию, вырвав у нее власть, пролетариат должен был поставить созданную во время мировой войны государственную монополию, систему всеохватного контроля и учета (да и принуждения населения к военной службе и принудительному
309 Суханов Н.Н. Записки о революции. Т.1, кн. 1—2, с.132; Т.2, ки.З—4, с. 12—14 и др; Т.З, кн.5—6, с.279.
296


труду) на службу всему народу. Предполагалось, что все страны войдут таким образом в «социализм», помогая друг другу, но с той разницей, что у более развитых стран путь к «социализму» будет короче и легче, чем у стран менее развитых.
«Модель» № 1 была, однако, изначально ущербна. Военногосударственный монополистический капитализм, который Ленин принимал за «преддверие» социализма, был военно-казарменной системой, «военной каторгой» для населения, как ее сам же Ленин и именовал (См.: Л., XXXIV, 166,191).
Между тем Ленин вообще не задавался вопросом: а можно ли из «образцов» чрезвычайщины построить что-либо иное, кроме той же чрезвычайщины? Наконец, у автора «модели» № 1 не было гарантии, что все европейские страны начнут совершать «социалистические революции» и потянутся к ним одна за другой. К тому же «модель» № 1 прилагалась к России — отсталой стране с многоукладной экономикой, где мелкокрестьянский господствующий уклад практически не поддавался «контролю и учету». Вся предлагаемая схема перехода России от «капитализма» к «социализму» (подчеркнем еще раз: страна не завершила своего капиталистического развития!) выглядела весьма сомнительной, что и подметил Суханов.
К тому же ко времени VIII съезда большевистской партии (1919 год) Ленин обнаружил чрезвычайной важности процесс: война и разруха и на Западе, но особенно в России, срезали весь пласт империалистических структур , обнажая под ним подпочву «старого капитализма»: «мы из этой мозаичной (многоукладной. — Авт.) действительности не выскочим» (Л., XXXVIII, 154—155). На том же VIII съезде докладчик по земельной политике В.Кураев отмечал явное нарастание недовольства крестьян всей нашей «общей коммунистической (!) политикой в области распределения», хотя, считал оратор, крестьянство, видя «за фронтами» фигуру помещика, пока еще «не окончательно порвало с нами»370.
Кураев не оговорился, назвав «коммунистической» всю политику партии в области распределения. Страна в 1918—1920 годах жила по «модели» № 2 — «военного коммунизма», построенной на своеобразном «продуктообмене» (город дает необходимые деревне товары, деревня снабжает город хлебом, все это осуществляется через механизм кооперации). Но так было только в теории. Национализированная промышленность работала исключительно на оборону. Хлеб же отбирался у крестьян по продразверстке без какого-либо эквивалентного обмена. В распределительных отношениях господствовал не «обмен», а обман, и деревня, а также матросские части в Кронштадте, ответили
370 VIII съезд РКП(б). Март 1919.Протоколы. М., 1959, с. 48-52, 239-240 и др.
297


на него восстанием. В 1921 году на X съезде (о чем нам еще придется специально говорить) большевикам пришлось срочно заменить «военный коммунизм» нэпом, продразверстку — продналогом. Годом позже вождь большевиков признает, что никакого плана социалистического строительства партия не имела. В последней своей речи 20 ноября 1922 года Ленин самокритично скажет: «Мы социализм (точнее, идею социализма. — Авт.) протащили в повседневную жизнь и тут должны разобраться. Вот что составляет задачу нашего дня, вот что составляет задачу нашей эпохи» (Л., XXXXV, 309, курсив наш. — Авт.).
«Разбираться» в социализме тяжелобольному Ленину пришлось уже в 1922-1923 годах, когда он надиктовывал свое Завещание — так мы именуем его последние статьи и заметки. Проблемы индустриализации, нэпа Лениным здесь не прорабатываются, они плохо-хорошо ли разработаны партией до 1922 года. Зато вырисовывается в Завещании нечто вроде «модели» № 3 — кооперативного социализма в деревне, причем ни одного слова не сказано о кулаке или о применении насилия при строительстве социализма. В конце 20-х годов, Сталин отбросит идеи Завещания, выдвинет лозунг «сплошной коллективизации» и «ликвидации кулачества как класса», а затем вообще изобретет «закон обострения классовой борьбы при строительстве социализма».
В стране, скатившейся к сталинскому тоталитаризму, возникнут в результате «великого перелома» конца 20-х—начала 30-х годов XX века как раз те добуржуазные «махрового типа культуры» — крепостнические, бюрократические (и от себя добавим — и террористические), которых Ленин так опасался (Л., XXXXV, 389). Перевод подобной системы в новое цивилизационное русло представляет, как мы теперь знаем, гигантские сложности.
Несколько слов о трагической судьбе Н.Суханова. Порвав с меньшевиками, он в декабре 1923 года подает заявление о вступлении в РКП(б). Ему отказывают. Но он с энтузиазмом работает в советских учреждениях, пишет труды по экономике, занимается литературным творчеством. 20 июня 1930 года его арестовывают по сфабрикованному ОГПУ делу «Союзного бюро ЦК меньшевиков». Следует процесс, приговор: десять лет лишения свободы и поражение в правах на пять лет. 20 марта 1935 года тюремное заключение заменяется ссылкой в Тобольск. В сентябре 1937 года Суханова снова арестовывают в связи с работой за «немецкую (!) разведку» и за «антисоветскую агитацию». 29 июня 1940 года он был расстрелян.
Автор предисловия и комментария к вновь изданным у нас в 1991—1992 годах «Запискам о революции» А.Корников предполагает, что свою роль в расправе с Сухановым сыграла «его оценка
298


И.В.Сталина, данная им в «Записках», как серого пятна, маячившего тускло и бесследно»371. Но это «серое пятно» выросшее, по всей видимости, из недр охранки372, отнюдь не было «бесследным», хотя бы потому, что оно никогда не забывало нанесенных ему оскорблений. Да и вообще автору «Краткого курса», фальсифицировавшему всю историю Февраля и Октября 1917-го, знатоки и свидетели истории, подобные Суханову, стояли поперек горла...
Очерк двадцатый
1917-й: полемика Ленина и Каутского
Деятельность политических фигур, оказавшихся в центре крупных революционных событий, пытавшихся руководить ими, их прогнозы, лозунги, действия, теоретические расхождения имеют исключительный практически-познавательный интерес.
Великие революции являются одновременно великими школа- ми человечества. Масштабы человеческой практики достигают в этих исторических пунктах невиданных размеров; число противоборствующих факторов развития увеличивается во сто крат, те или иные альтернативы развития то появляются, то исчезают вновь; события приобретают взрывчатость, непредсказуемость, победы и неудачи, казалось бы временные, закладывают на десятилетия вперед предпосылки дальнейшей общественой жизни — и все это оплачивается великой кровью.
После культа революционных эпох (он длится в разных странах и разных ситуациях разное время) начинают возникать сомнения: а был ли вообще необходим революционный переворот? Может, целесообразнее было достигнуть тех же (а может и больших !) результатов на путях спокойного эволюционного развития, компромиссов? И мало кто ставит тогда вопрос о том, что в косных самодержавных системах, сам путь эволюции необходимо готовится революционными переворотами, убирающими с пути развития общества — как во Франции конца XVIII века, России и Германии начала XX века — наиболее крупные препятствия в виде тех или иных феодальных и полуфеодальных политических самодержавных структур.
371 См.: Суханов Н.Н. Записки о революции. Т.1, кн.1—2, с.29—31.
372 См.: Плимак Е., Антонов В. Тайна «заговора Тухачевского». «Отечественная история», 1998, № 4; Был ли Сталин агентом охранки? М., 1999.
299


В нашем случае речь пойдет о понимании этих проблем такими политическими деятелями как В.ИЛенин и К.Каутский. Фигуры эти вроде бы несопоставимы: Ленин был вождем Октября 1917-го, Каутский участвовал в Ноябрьской революции 1918 года в Германии, хотя и не занимал руководящих постов. Но он был крупным теоретиком марксизма, а после поражения революции в Германии употребил все свои силы и способности отнюдь не на анализ германской революции, а на то, чтобы раскрыть истинный смысл Октября 1917 в России. Об этом напомнил на конференции, организованной 16. Х.1988 г. Международным институтом социальной истории в Амстердаме и посвященной 50-летию со дня смерти Каутского, Андреа Панацционе: «борьба против большевизма может рассматриваться как известнейшая заслуга старика Каутского». Он «существенно содействовал тому, что в социалистическом движении периода первых лет Советской власти была проведена четкая разграничительная линия по отношению к большевизму»373.
Каутский написал добрый десяток книг и брошюр против Ленина и большевизма, не считая огромного числа небольших статей; мы разберем главные из них...
Правда, в то время как Каутский восхвалял преимущества «демократии» над «диктатурой» и высказывал оптимистические прогнозы насчет предстоящей победы пролетариата в Европе, на Европу уже накатывалась волна фашизма, которую — это надо подчеркнуть он вовремя не распознал. «Каутский прозевал итальянскую увертюру европейского фашизма и видел в восхождении германских национал- социалистов к власти только вариант большевизма», — точно указывал на той же конференции Тилл Шельц-Бранденбург374. Каутский вообще не считал события 1933 года в Германии «существенным поворотом» в истории Европы, да и всего мира, видя в фашизме некий варварский, но преходящий момент в истории восходящего развития человечества. И даже в 1933 году национал-социализм не привлек его особого теоретического внимания; «никакое исследование,— твердил он, — не имеет в настоящее время такого значения как исследование отношений в России»375.
Между тем исторический парадокс, когда тоталитарная диктатура вырастала не только из Советской «диктатуры пролетариата», но и из «демократии» Веймарской республики, заслуживает теоретического осмысления.
373 См. Marxismus und Demokratie. Karl Kautsky’s Bedcutung in dcr sozialistischen Arbeiterbewegung. Frankfurt/New York. 1992.S.312 (курсив наш. — Авт.).
374 Ibid. S.246.
375 Ibid. S.233,246 etc.
300


В.И.Ленин, рано ушедший из жизни, успел ответить на две антибольшевистские книги К.Каутского: «Диктатура пролетариата» и «Терроризм и коммунизм». Принимали в полемике с Каутским участие и соратники Ленина — Л.Троцкий, Н.Бухарин, К.Радек. Но после 1925 года антикаутскианская полемика вождей большевизма замирает — ее окончательно оттесняют в сторону «разборки» между Сталиным и «левыми» и «правыми» в большевизме...
Революционная целесообразность или формальная демократия?
Каутский приветствовал в 1917 году не только Февральскую революцию как «первый луч надежды, который падает с начала войны на эту бедную, обильно политую кровью землю», но и восстание Октября 1917-го. («Первый раз в истории земли пролетариат завоевал государственную власть в целом громадном государстве». Впрочем, добавлял он, надо быть готовым ко всему, «самому плохому и самому хорошему». Но если будут преодолены неимоверные трудности, «тогда начнется нечто неслыханное. Начинается новая эпоха мировой истории» .)
Нечто «не очень хорошее» в России фиксируется 19 (6 по ст. ст.) января 1918 года. Дата говорит о многом. Накануне большевики разогнали собравшееся в Петрограде Учредительное собрание. Откликаясь на это событие (или предвидя его?), Каутский выступает с небольшой работой «Демократия или диктатура». Сам вопрос о диктатуре (как господстве пролетарского большинства над экспуата- торским меньшинством) и демократии (как средстве прихода этого большинства к власти) ставится Каутским вроде бы на историческую почву: между идеями диктатуры и демократии существовало в XIX веке противоречие. Пролетариат уже принимал авангардное участие в революционной борьбе будучи еще в меньшинстве и только к концу XIX века (что отметил Ф.Энгельс) стал превращаться в большинство в развитых странах Европы. В России это большинство еще не сложилось. Так как же поступить большевикам, захватившим власть?
Социал-демократия, заявляет Каутский, «хочет достигнуть своих социальных целей» только «средствами демократии» и только при получении «большинства голосов» в представительном парламентском учреждении. Правда, добавляет он, на практике это трудно применимо, так как в периоды революционного действия всякая полити-  376376 	Цит. но: Liibbe. Kautsky gegen Lenin. Berlin-Bonn, 1981, S. 14.
301


ческая борьба есть «борьба одного меньшинства против другого». Эта ценнейшая для «социологий революции» констатация снимает, как нетрудно понять, с творца Октября все обвинения его в «бланкизме», которые тот же Каутский станет предъявлять Ленину в дальнейшем.
Но происходящие вслед за успешным вооруженным восстанием демократические выборы, продолжает уточнять свою позицию Каутский, должны расставить все по своим местам. И если победители увидят себя в меньшинстве, то это меньшинство «должно изыскать надлежащий путь» к тому, чтобы без потрясения демократического строя очистить место у кормила власти другим демократическим элементам, ведущим за собой народные массы и взять на себя роль силы, толкающей прогресс вперед, стоя на страже уже «достигнутых завоеваний». Таким образом «идея диктатуры пролетариата» должна, согласно Каутскому, отступить «перед идеей демократии», иначе пролетариат сам подпилит тот сук, на котором сидит377.
Ленин не был знаком с советами Каутского. Но что он знал прекрасно по опыту России 1917 года — так то, что эсеры, меньшевики и кадеты, составляющие «большинство» в Учредительном собрании, тотчас сведут «достигнутые завоевания» на нет. Это и проявилось уже в первый (и единственный) день работы российского «парламента». «Большинство» его во главе с самим председательствующим эсером В.М.Черновым отвергло предложения «меньшинства»: признать Советское правительство, утвердить декреты о земле, рабочем контроле, национализации банков, провозгласить права народов России на самоопределение, поддержать курс Советского правительства на скорейшее заключение мира, хотя бы первоначально с Германией (выступления большевика Н.И.Бухарина и левого эсера И.З. Штейн- берга)378.
Учредительное собрание, как мы уже упоминали, собралось в Петрограде в 4 часа пополудни 5 января 1918 года и было распущено в 4 часа ночи после того, как Таврический дворец, где оно заседало, покинули фракции «меньшинства» — большевики и левые эсеры. Протокол зафиксировал — опишем чуть подробнее этот эпизод — слова «Господина матроса» (Виктора Железнякова, начальника охраны дворца, проинструктированного большевиком П.Е.Дыбенко): «Я получил инструкцию ... чтобы все присутствующие покинули зал заседаний... караул устал»379. За аргументами в пользу разгона Учредительного собрания дело тоже не стало — их было в достатке приведено
377 Каутский К. Демократия или диктатура. Харьков, 1918, с.6,7,8,15 и др.
378 См. Всероссийское Учредительное собрание. М.-Л., 1930, с. 9—23, 25—31, 170— 171 и др.
379 Там же, с.110.
302


и в декрете ВЦИК о его роспуске, и в тезисах, написанных В.И.Лениным, о чем мы упоминали в предыдущем очерке380.
Итак, большевики и левые эсеры предпочли сиюминутную целесообразность длящейся десятилетиями борьбе на почве формальной демократии за «большинство». При этом, на что указывал Ленин, революционное «меньшинство» следовало... совету Г.В. Плеханова от 1903 года, когда тот на II съезде РСДРП подменил (под шиканье части делегатов съезда) древнеримский принцип «salus populi suprema lex» (благо народа — высший закон) российским принципом «salus revolutione suprema lex» (благо революции — высший закон). Он откровенно заявил, что готов стоять за удлинение полномочий любого «очень хорошего парламента». Ну, а если тот окажется плохим, «постараться разогнать его не через два года, а если можно, то через две недели»381. Ленин и Троцкий, как видим, превратили плехановские «две недели» в «один день» ...
Спор вокруг «Диктатуры пролетариата» Каутского
Полемику с Лениным и большевиками К.Каутский возобновил в небольшой книжке «Диктатура пролетариата» (издана в Вене в 1918 году, на русский язык не переводилась). Продолжая считать Октябрь 1917-го событием мирового значения, он ставит его в ряде отношений ниже Парижской Коммуны 1871 года.
Если в Париже сотрудничали, несмотря на все разногласия, различные направления социализма, то в России большевики стали изгонять соперников из органов власти. Причина тому — по Каутскому— противоречие «демократического» и «диктаторского» методов действия в революциях.
Каутский отказывается признать «демократию» только временным средством подготовки к борьбе за «социализм». Демократия «первичнее» социализма, она представляет из себя «самоценность» в борьбе за освобождение человечества. А вот социализм без нее не возможен.
Особенно содействует развитию демократии капиталистический способ производства. Ее методы усваиваются и рабочим классом, становящимся «претендентом» на господство в обществе. Он пользуется свободой политических движений, свободой слова, печати, собраний, всеобщим избирательным правом, становится культурнее. Сам же
380 Там же, с.145-146; «Правда» от 26/13 января 1918 года.
381 Второй съезд РСДРП. Протоколы. М., 1959, с. 181—182.
303


парламент, органы самоуправления делают возможным контроль политических партий над исполнительной властью, к чему не способна «хаотическая» масса населения.
Каутский предупреждает: правящие классы могут перейти в наступление на демократию. Но отнюдь не «бесполезность демократии» доказывают такие попытки, а необходимость защищать ее «ногтями и зубами». Следует ожидать, что пролетариат будет защищать ее с таким упорством, что его отпор «превратится в полйтический переворот». Впрочем, полагает Каутский, десятилетия развития демократии уже научили и правящие классы соблюдать правила «демократической игры», само развитие общества «становится спокойнее».
Особо ценным принципом демократии Каутский считает право на «оппозицию», защиту самим «большинством» этого права «меньшинства». Ростки «нового» всегда бывают «слабее старого», «консервативного» и «как ни трудно из вороха предлагаемых новшеств выбрать действительно ценное, эта неотлагаемая работа должна быть произведена, если движение не хочет застыть и быть на высоте своих задач»382.
Выступая затем против систем «диктаторских», Каутский приводит положение Маркса о том, что переходный период между обществом буржуазным и коммунистическим не может быть ничем иным, как диктатурой пролетариата. Но Маркс и Энгельс имели под этим «словечком» (так выразился Каутский на странице 60) не ту или иную форму правления, а всего навсего переходное состояние. Маркс называл диктатурой пролетариата Парижскую Коммуну, а она выросла из демократических выборов. Энгельс также считал демократическую республику диктатурой пролетариата, когда тот завоюет в ней большинство. Другими словами «демократия» отнюдь не противопоказана переходному периоду, она включена в него.
Досталось от Каутского и «Советской системе». Принимая ее как «боевое оружие» против абсолютных монархий не только в России, но и на Западе (!), он однако категорически выступает против замены Лениным парламентаризма системой Советов. Возражает он и против лишения избирательных прав в России представителей бывших правящих классов и против цензовых ограничений для сельского населения по сравнению с городским.
Что противопоставляет Ленин этим положениям в своей брошюре «Пролетарская революция и ренегат Каутский«? Мы начнем ее анализ с Приложения к ней, которое, как правило, не рассматривается в литературе. Ленин критикует в Приложении Э.Вандервельде, представителя II Интернационала, за рассмотрение в его книге «Соци¬
ш Kautsky К. Diktaturdes Proletariats. Wien, 1918, S. 17.
304


ализм и государство» самого государства в двояком смысле этого слова. В «узком смысле» государство — это орган авторитета, господства одного класса над другим и как таковое должно быть уничтожено. В «широком смысле» — это представитель общих интересов общества и должно не «отмереть», но развиваться дальше после победы пролетариата.
Такое (думаем, не лишенное смысла !) различение Ленин объявляет уловкой, призванной предать забвению марксово требование о сломе старой «госмашины». Но самое интересное в другом. Считая Вандервельде «эклектиком» Ленин дает определение диалектики, являющееся своеобразным ключом ко всем его работам 1914—1918 годов. «Диалектика, — пишет Ленин, — отрицает абсолютные истины, выясняя смену противоположностей и значение кризисов в истории» (Л., XXXVII, 336).
Фиксируя соответственно «смену противоположностей» с 1914 года (замена «мирного» периода развития капитализма империалистическим «военным») Ленин и делает ставку на «кризисы» новой эпохи. Поэтому его мало интересует проблема «демократии», поднятая Каутским, — которого он называет «либералом», болтающим о «чистой демократии» вообще (Л., XXXVII, 251—259, 337). Марксист должен ставить вопрос иначе: демократия для какого класса? Демократия для кого и против кого?.
Объявление Каутским «диктатуры пролетариата» «словечком» Ленин считает издевкой над фундаментальнейшим положением марксизма. В остальном же он противопоставляет цитатам из классиков, собранным Каутским, цитаты из тех же классиков, но уже другие. Так,.Энгельс считал революцию самой авторитарной вещью в политике, а ныне эпоха революций наступила. Ссылки Каутского на пример Англии, Америки и возможно Голландии, как стран, идущих путем «мирной революции», по мнению Ленина, просто никуда не годны — в XIX веке там не было «бюрократии и военщины», ныне они там присутствуют. Охрану «прав меньшинства» при демократии Ленин объявляет «сказкой» (!), всеобщие выборы — «показателем зрелости рабочего класса», не больше того. «Никогда, — утверждает он, — иначе как в сладенькой фантазии сладенького дурачка Каутского эксплуататоры не подчинятся решению большинства эксплуатируемых, не испробовав в последней, отчаянной битве, ряде битв, свои преимущества». Эти преимущества они сохранят на «долгое время» даже в случае своего поражения: деньги, движимое имущество, навыки организации и всех ее «тайн», образование, близость к техническому персоналу предприятий, свои международные связи и поддержку неустойчивых слоев населения — крестьян и ремесленников (Л., XXXVII, 252-254, 263-264 и др.).
305


Отстранение буржуазии от участия в выборах и ценз для сельского населения Ленин объявляет «чисто русским вопросом», связанным с особенностью нашей революции. Вроде бы отрицая «абсолютные истины», Ленин без всякого анализа реальных процессов объявляет Советскую власть в«миллион раз» (!) более демократичной, чем парламентаризм, проскальзывают у противника «абсолютных истин» и такие формулировки: большевизм — «образец тактики для всех», «мировой большевизм» и т.п. (Л., XXXVII, 257, 265, 304, 305 и др., выделено нами. — Авт).
Призывая к искренности в политике, Ленин часто обходит неугодные ему факты. В прифронтовой полосе (а вся Россия стала полем яростной гражданской войны!) Советы заменялись разнообразными «ревкомами».В волостях и уездах Советы, правда, принимали участие в создании местных органов ЧК, но подчинялись те исключительно центральному ВЧК. Советы уже переставали быть многопартийными организациями; с 1918—1919 годов стал насаждаться принцип их полного подчинения РКП(б).
Ушел Ленин и от разбора заключительной главы книги Каутского, озаглавленной «Новая теория», где тот доказывал, что большевики предали забвению положение Маркса, гласящее, что нельзя никакими декретами и волевыми решениями перепрыгнуть через фазы естественно-исторического процесса. Здесь же Каутский уличал большевиков в политическом двурушничестве: «Демократия для них — лестница, которая служит для восхождения к правительственному всемогуществу, лестница, которая после взятия ими власти, становится им не нужной и более того, просто отбрасывается ими: как бы ее не использовал кто-либо другой»383. Ленин на этот выпад не ответил...
Каутский меняет характер полемики
Еще при жизни Ленина Каутский выпустил книгу «Пролетарская революция и ее программа» (Берлин, 1922) — до Ленина она не дошла. В этой объемистой книге рассмотрены многие вопросы. Нас будет интересовать только изменение характера полемики Каутского с Лениным: он уже стремится отталкиваться не от цитат классиков, а от реальностей XX века!
Каутский вообще отбрасывает увлекшее воображение Ленина в труде «Государство и революция» непонятное положение Энгельса об «отмирании демократии» при коммунизме. Сам лозунг коммунизма
383 	Kautsky К. Op.cit, S. 50—61.
306


«От каждого по способностям, каждому по потребностям» кажется ему сомнительной фантазией Маркса. Каутский считает ошибкой уничтожение в рамках Советов разделения властей — это противоречит идущим в обществе процессам специализации и является возрождением практики Великой французской революции, когда Конвент посылал своих комиссаров в провинцию — ввиду хаотичного состояния власти на местах и измен генералов.
Но самое главное: Каутский пытается теперь подменить сам основополагающий принцип Маркса, считая его устаревшим — пункт о «диктатуре пролетариата». В «Критике Готской программы» Маркс писал: «Между капиталистическим обществом и коммунистическим обществом лежит период революционного превращения первого во второе. Этому периоду соответствует и политический переходный период, и государство этого периода не может быть ничем иным, кроме как революционной диктатурой пролетариата»384.
А вот что предлагает записать в программе пролетариата вместо этого К.Каутский: «Между чисто буржуазным и чисто пролетарски управляемым государством лежит период превращения одного в другое. Этому соответствует и политически переходный период, правительство которого по правилу будет иметь форму коалиционного правительства».Теперь, после крушения крупных военных монархий в России и на Западе этот мирный демократический путь является «нормальным путем». «Кто и поныне отвергает коалиционную политику, тот слеп к знамению времени, тот не способен справиться с задачами эпохи»385.
Именно эту подмену Н.И.Бухарин объявит позднее «изменой марксизму»386.
Но, на наш взгляд, в самом обращении к опыту XX века не было никакой «измены». Беда Каутского была в другом: он ограничился абстрактным постулатом, не рассмотрев конкретно ни одной коалиции XX века!
Так, в России коалиция меньшевиков и эсеров с буржуазией в период перехода от Февраля к Октябрю 1917 не смогла решить — из за сопротивления буржуазии — ни одной (!) из крупных антимилитаристских и демократических задач революции.
В Германии коалиция «независимцев» с СДПГ оказалась прикрытием прямой связи правых социалистов с военщиной (контакт Эберта с генералом Тренером), свелась к быстрейшему проведению выборов в
384 Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения. Т.19, с.27.
385 Каутский К. Пролетарская революция и ее программа. Берлин, 1922, с.135.
386 Бухарин Н. Международная буржуазия и Карл Каутский ее апостол. М., 1925, с. 34.
307


парламент — во имя восстановления «порядка» в стране, подпавшей в ноябре 1918 года под власть Советов. Проведенные 19 января 1919 года выборы дали перевес буржуазным и юнкерским партиям, возникло колалиционное буржуазно-социалистическое правительство во главе с Эбертом, развязавшее расправу реакции и военщины с Советами.
Поскольку и в России 1917-го и в Германии 1919—1920 годов революции (если отбросить «социалистическую» фразеологию) не выходили за рамки исторических задач буржуазных революций, то естественной была и тактика «углубления» революции, против чего выступил Каутский в брошюре «Углубление революции. Критика Спартака и большевиков» (Баку, 1919; аргументация повторена в книге «Пролетарская революция и ее программа»). При этом Каутский умолчал о том, как в брошюре «Что такое социализация?» (1919, 1920) он сам же призывал к разрыву коалиции социалистов с буржуазией, всячески препятствовавшей «социализации»; или, говоря другими словами, сам же требовал углубления революции!387.
Разница между Россией и Германией была в том, что большевики имели силу для углубления революции и свергли правительство Керенского. Спартаковцы в Германии такой силой не обладали и были раздавлены (вместе с Советами) контрреволюцией — не без попустительства и даже участия СДПГ. Вожди спартаковцев — Роза Люксембург, Карл Либкнехт, Евгений Левине — были расстреляны контрреволюционной военщиной...
Ввиду «самороспуска» политических партий в нацистской Германии в середине 1933 года Каутский в своей ноябрьской статье «Диктатура пролетариата» в журнале «Дер Кампф» распрощается с идеей «коалиции» и вернется к принципам Энгельса — задаче завоевания в стране пролетарского большинства. «Переход от капиталистического к социалистическому обществу, — напишет он, — наступит с полной определенностью лишь тогда, когда пролетариат будет столь многочисленным, столь духовно развитым, столь хорошо организованным, что завоюет свое политическое представительство, представительство социалистической партии, за которым будет стоять абсолютное большинство населения ... Такое большинство будет неодолимым для капиталистов и их защитников, так что его можно будет обозначить как диктатуру пролетариата».
Как видим, Каутский вернулся к прежней позиции, скрыв от читателя свои большие теоретические зигзаги.
м Kautsky К. Was ist Sozialisicrung? Berlin, 1920, S. 24.
308


О книге Каутского «Терроризм и коммунизм»
Перейдем к самому крупному расхождению Каутского с Лениным и большевиками. Советская Россия уступала, по Каутскому, Парижской Коммуне еще в одном отношении: развязывании террора.
Само понятие «терроризм» Каутский рассматривает в самых широких рамках — от первой Парижской Коммуны 1793 года и до большевистского режима 1918—1919 годов. Каутский фиксирует, в частности, рост «стихийного терроризма» масс во Франции XVIII века (к зверским формам борьбы массы приучал сам королевский режим!). Затем «терроризм» становится средством государственной политики якобинцев, которые использовали гильотину для сокрушения соперничавших с ними фракций «снисходительных» и «бешеных», с одной стороны, а с другой — как средство решения экономических задач, поставленных голодающим «плебсом», что оказалось недейственным средством. «Несмотря на весь разгул гильотины создавались новые капиталы ... А голод не уменьшался». В целом «терроризм» XVIII века трактуется как «особая форма революции», которая не должна «повторяться в будущем».
Парижская Коммуна 1871 года (как и весь XIX век) оцениваются Каутским как «ненасильственные», «гуманные» со стороны пролетариата формы борьбы — к террору его заставляли прибегать только сами правящие классы.
Затем в начале XX века начинается мировая война, приучающая солдат к каждодневному зверству, и вновь появляются режимы, не считающиеся с марксовой постановкой проблемы социальной революции: «Снова ни в Москве, ни в Будапеште не ставят себе вопроса, какая политика при данных экономических условиях возможна и необходима», а исходят из того, что раз социализм желателен свирепым, но не разбирающимся в экономических проблемах массам, то социалисты «обязаны везде, где они находятся у власти, вводить немедленно социализм».
Имея в виду практику «военного коммунизма», К.Каутский фиксирует непродуманность действий большевиков: сначала экспроприация, затем организация, сначала управляющие промышленностью диктаторы, затем уже раздумья о способах их избрания и контроля над ними. Этот «шиворот-навыворот» — по Каутскому — был неизбежен с того момента, «когда порешили ввести социализм, опираясь лишь на желания, а не на реальные условия». А вместе с этим неиз-, бежно пришел кровавый террор, как средство самосохранения власти и одновременно — универсальный способ решения встающих перед властью проблем. «Террор» — это «самое отвратительное и отталки¬
309


вающее, то явление, которое вызывает к большевикам наибольшую ненависть»388.
Предрекая большевикам неизбежность Термидора, Каутский советует избежать его, сменив революционные методы на эволюционные. Приводя примеры «гибкости» большевиков, он не исключает их будущего отрезвления. Но считает иллюзорной их надежду на «всемирную революцию» и советует европейским партиям идти испытанным путем демократии, заботясь о том, «чтобы моральная катастрофа одного определенного метода социализма не стала катастрофой социализма вообще»389.
Ленин узнал о содержании книги К. Каутского из радиоперехвата от 13 сентября 1919 года и посвятил ей, вернее, пересказу ее неким Штампфером, статью «Как буржуазия использует ренегатов». В статье он утверждал, что «ни одно революционное правительство без смертной казни не обойдется» и весь вопрос в том, «против какого класса... направляется оружие смертной казни». К тому же в данном случае речь идет не о революции вообще, а о революции, вырастающей «из великой империалистической бойни народов», когда требуется подавление «заговоров и контрреволюционных покушений со стороны десятков и сотен тысяч офицеров, принадлежащих к классу помещиков и буржуазии» (Л., XXXIX, 183—184). Впрочем, некоторые критические суждения Каутского Ленин учел, что видно по его выступлению на VIII Всероссийской конференции РКП(б): «обвинение в терроризме, поскольку оно справедливо, падает не на нас, а на буржуазию. Она навязала нам террор, И мы первые сделаем шаги, чтобы ограничить его минимальнейшим минимумом, как только мы покончим с основным источником терроризма, с нашествием мирового империализма, с военными заговорами и военным давлением мирового империализма на нашу страну» (Л., XXXIX, 355, курсив наш. — Авт.).
Надо сказать, что это свое обещание Ленин не выполнил. В следующем очерке нам придется рассказывать о последовавшем в 1922 году взлете, мы бы сказали, «профилактического» террора в России. Его мы связываем с желанием Ленина обезопасить Советскую власть в период нэпа от потенциальных ее противников, и с тем, что сама проблема «терроризма», выдвинутая Каутским, не была разобрана при жизни Ленина с теоретической стороны. Руководители ВЧК, вроде М.Я. Лациса, обвиняли в контрреволюции целые «эксплуататорские классы», проводя по отношению к ним дискриминационную политику.
ш Каутский К. Терроризм и коммунизм. Берлин, 1919, с. 37—38, 40, 161, 179, 186, 187,204 и др.
389 	Там же, с. 204,210-211.
310


По отчетам ВЧК за первое полугодие 1918 года, когда большевики еще отпускали «под честное слово» не только юнкеров, но и генералов (вспомним пример с генералом Красновым), было расстреляно 22 человека. За второе полугодие 1918 года эта цифра составляла уже свыше 6 000 человек, а всего за три года с 1918 по 1921 год органами ВЧК было расстреляно по всей России 12 733 человека390. Не меньшее число жертв в то время унес террор белый.
Даже если данные Лациса преуменьшены в несколько раз, все это, в общем-то, сопоставимо с якобинским террором во Франции 1793— 1794 гг., где было гильотинировано 17 тысяч человек и умерло в тюрьмах примерно столько же. Октябрьская революция, включая и гражданскую войну, была столь же кровавой как и Великая французская, но террор в России гигантски вырос в СССР при Сталине уже в «мирные времена». Репрессии ОГПУ—НКВД увеличились тысячекратно в соответствии с открытым Сталиным «законом обострения борьбы классов при строительстве социализма» — их сделали средством борьбы с «оппозицией», «ликвидации кулачества как класса», уничтожения 80 % высшего и среднего комсостава РККА, вредителей- «спецов» и т.д. Приходится признать — если брать пролетарский сталинский якобинизм-бонапартизм в целом, — что он оказался куда более кровавым, чем классический французский якобинизм и бонапартизм. Впрочем, это и понятно — он длился целых 30 лет, да и Сталин с его прирожденным провокаторством был для пролетарской революции ценнейшим «подарком» от старого режима...
Отповедь Каутскому или очередной изъян большевизма?
В последний раз критику «педантства всех наших мелкобуржуазных демократов» типа Суханова, всех «героев II Интернационала», включая Каутского, Ленин попытался дать в предсмертной статье «О нашей революции».
Вспоминая, по-видимому, неоднократные упреки Каутского в адрес большевиков, действовавших «шиворот-навыворот», Ленин обвинил Каутского в непонимании самой проблемы исторической закономерности. «При общей закономерности развития, — писал он, — во всей всемирной истории нисколько не исключаются, а, напротив, предполагаются отдельные полосы развития, представляющие своеобразие либо формы, либо порядка этого развития». Применительно к
390 	См.: Лацис М.Я. Два года борьбы на внутреннем фронте. М., 1920; Лацис М.Я. (Сурбрабс). Чрезвычайная комиссия по борьбе с контреволюцией. М., 1921.
311


большевистской России, вроде бы нарушившей Марксов завет: не перескакивать через этапы естественноисторического развития, — что запрещал и Каутский — своеобразие «порядка развития» состояло вот в чем: «Если для создания социализма требуется определенный уровень культуры (хотя никто не может сказать, каков именно этот определенный «уровень культуры», ибо он различен в каждом из западноевропейских государств), то почему нам нельзя начать сначала с завоевания революционным путем предпосылок для этого определенного уровня, а потом уже, на основе рабоче-крестьянской власти и советского строя, двинуться догонять другие народы» (Л., XXXXV, 379, 381).
Но вся загвоздка — если рассматривать последние труды Ленина в целом — состояла в том, что «власть», на основе которой предполагалось продвижение страны к «цивилизации», «рабоче-крестьянской» по существу не была. К 1923 году, если отбросить фразеологию, власть реальная, а не номинальная находилась в руках кучки большевиков, и среди них — что Ленин прекрасно понимал — просматривался претендент на единоличное обладание сверхцентрализованной властью, выросшей из революции и гражданской войны.
На этом моменте остановимся особо, ибо стоит показать реальные процессы, происходившие в РКП(б), в отличие от тех надуманных, которые описывал К.Каутский в своих исторических очерках (напр. «Коммунизм и социал-демократия», 1932 г.) рисуя одну сквозную линию развития партии большевиков от Ленина до Сталина, начало которой лежало в заговорщических кружках кануна революции 1905— 1907 годов, а конец уходил к московским процессам! «Там, где диктатура проникает в партийный организм, — писал Каутский, — он все более обедняется из-за этого, ибо приводит лучшие силы партии к отказы от духовной самостоятельности, либо вообще отторгает их от
391
партии» .
В действительности же внутри партии «диктатура» возобладала уже после смерти Ленина (при нем открыто обсуждались «Апрельские тезисы», «Программа партии», проблема Брестского мира в 1917—1918 годах и др.). Не был Ленин и причастен к «заговорщичеству» — он привел Октябрьскую революцию к победе, когда для этого созрели все условия, да и подготовка к восстанию велась почти открыто. Думаем, основной изъян большевизма состоял в другом — упрощенности взгляда на революцию ...
В 1917 году, конспектируя работу Маркса «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта», Ленин свел суть процессов, протекавших во Франции в революциях XVIII—XIX веков к централизации полити-  391391 	Цит. по: Liibbc Р. Op.cit. S. 163.
312


ческой власти: «Все перевороты усовершенствовали эту машину, вместо того, чтобы сломать ее» (Л., XXXIII, 28). И тот же автор «Государства и революции» полностью игнорировал тогда личностную сторону этих процессов — приемы и методы борьбы субъекта, который был предметом анализа Маркса и даже дал заглавие книге в целом. С развитием революции, показывал Маркс, Луи Бонапарт, следуя примеру своего дяди Наполеона Бонапарта, все «более явно сосредоточивал в своем лице всю исполнительную власть...». «Бонапарт, как сын богемы, как царственный люмпен-пролетарий имел перед буржуазными плутами то преимущество, что мог вести борьбу низкими средствами»ш.
Ленин читал и цитировал «Пролог» Чернышевского, но не придал никакого значения монологам Левицкого о «вечной истории» в истории революционной борьбы: каких-то «плутах», которые неизменно заводили в «болото» честных людей, взявшихся было «за работу». Ленин не раз перечитывал в молодые годы «Что делать?» Чернышевского, но он не воспринял Рахметова как антипода Кромвелям и Бонапартам, людям, «делавшим свою карьеру через революцию» — не воспринял, ибо ничего не знал о «школе Шлоссера—Чернышевского», знакомившей читателей «Исторической библиотеки» Чернышевского с подоплекой революционных процессов Нового времени. Ленин не только не рассмотрел в работе Маркса «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта» деяния главного героя, он упустил написанную в том же 1852 году К.Марксом и Ф.Энгельсом работу «Великие мужи эмиграции», где рассказывалось о каких-то «Макиавелли, Талейранах, Мет- тернихах демократии», ожесточенно сражавшихся друг с другом и водивших «за нос» всю эмигрантскую массу,ш. Проигнорировал Ленин и работу К.Маркса и Ф.Энгельса «Альянс социалистической демократии и Международное товарищество рабочих», разоблачавшую полнейший аморализм Нечаева и Бакунина т.
Короче говоря, Ленин вообще упустил в своей революционной деятельности актуальный для практики и теории государства и революции анропологический аморальный элемент, тот самый, который привлекал внимание Маркса, Энгельса, Чернышевского. Только в 1919 году Ленин начал сознавать изъян в деятельности партии: на местах «нужда в честных отчаянная» (Л.,Ь,295). И только на пороге смерти он стал вносить антропологический элемент в свое Завещание, обратившись к «соображениям личного свойства» — отрицательным чертам вождей, возглавлявшим революцию в России.  392 393 394392 Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения. Т.8, с. 176,181 и др. (курсив наш.— Авт).
393 Там же, с. 115-217, 247-352.
394 Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения, т. 18, с. 323—452.
313


О сверхцентрализме партийного аппарата Ленин говорит дипломатично: «Наш ЦК сложился в группу строго централизованную и высоко авторитетную, но работа этой группы не поставлена в условия, соответствующие ее авторитету. Этому должна помочь предлагаемая мною реформа» В тех же диктовках дается характеристика вождей ЦК и главного из них, творца будущей «ежовщины»: «Тов. Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную (!) власть и я не уверен, сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью»; к тому же он «слишком груб», что нетерпимо в должности генсека. Ясна и просьба Ленина к предстоящему XII съезду партии: «обдумать способ перемещения Сталина с этого места» (Л., XXXXV, 387, 345, 346 и др., курсив наш. — Авт.).
Отсюда и сама ленинская «реформа ЦК» — продумывание системы противовесов в верхушке партии с помощью привлекаемого рабочего и крестьянского актива, реформа, в которую автор ее, видимо, не очень-то верил — иначе зачем бы он ставил вопрос о создании органа контроля «верхов партии», «наркомата наркоматов» — Рабкрина. Задача ЦКК/РКИ — занятия теоретическим осмыслением эволюции всего нашего аппарата в целом, контроль над работой его главных звеньев и над Генсеком и продумывание приемов и способов «ловли (в аппарате! — Е.П.) не скажу мошенников, но вроде того» (Л., XXXXV, 387, 390, 397, 395 и др.). Однако вновь сложившийся «триумвират» (Зиновьев, Каменев, Сталин) свел на XII съезде на нет всю ленинскую реформу, выполнив Завещание чисто формально и к тому же не «переместив» генсека.
Результаты этого известны: Сталин со временем физически уничтожил соратников Ленина; в России выросли не социалистические структуры, а «особенно махровые типы культур добуржуазного порядка, т.е. культур чиновничьей или крепостнической», чего Ленин так опасался (Л., XXXXV, 389, курсив наш. — Авт.).
Каутский о проблеме фашизма
Вернемся еще раз к парадоксу, зафиксированному выше: в России вместо социализма, о чем, собственно говоря, писал Каутский, выросла сталинская тоталитарно-деспотическая система, лишь прикрытая «социалистической» фразеологией, а на деле погрязшая в насилии и терроре против собственных граждан. Но во многом схожая с ней система выросла из каутскианской «чистой демократии», в созидании которой он даже поучаствовал в годы Ноябрьской 1918 года революции в Германии. Из «демократической» Веймарской республики
314


выросла зеркально похожая на сталинскую гитлеровская тоталитарно-деспотическая система, оболванившая немецкий народ и ввергнувшая мир в пучину второй мировой войны.
Каутский и на склоне лет писал много. Но так и не оставил в наследство потомкам труда о фашизме. Несколько абзацев во втором томе его «Материалистического понимания истории» (1927), пара поспешно написанных для журнала «Дер Кампф» статей в 1933 году395. («Некоторые причины и действия немецкого национал социализма» и «Кровавая революция»), отдельные замечания в письмах к друзьям и его автобиографическом труде — вот и вся «продукция». Откуда такое невнимание, пренебрежание к явлению всемирно- исторического порядка?
Причин здесь несколько. О первой мы уже говорили. К концу жизни Каутский бросил все свои силы на решение одной задачи — оградить западную социал-демократию от большевизма, который, по его мнению, подрывал борьбу европейского пролетариата за социализм.
Вторая причина— распространенный среди социал-демократов подход к фашизму, как явлению специфическому лишь для некоторых стран и быстро преходящему. В Италии — по Каутскому — он был прежде всего следствием люмпенизации населения после мировой войны. Тоже самое относилось и к Германии. Последняя к тому же сохранила и после войны националистические и полумилитарист- ские организации. Особенно содействовала взлету нацизма неспособность Веймарской республики, ее парламентской системы справиться с последствиями кризиса 1929—1933 годов, многомиллионной армией безработных в стране. Сыграли нацисты и на ущемлении Версальской системой патриотических чувств немцев. Сказались и несовершенства Веймарской конституции, наделившей непомерной властью президента — старца Гинденбурга. Он-то и сделал после некоторых колебаний в 1933 году Гитлера рейхсканцлером — нацисты объявили это событие «победившей революцией».
Судя по некоторым определениям Каутского, он вообще считал фашизм разновидностью большевизма, той самой «диктатуры», на анализ которой он потратил столько сил. В книге «Большевизм в тупике», видимо исходя из известных утверждений Муссолини о том, что тот создал партию «нового типа» по типу лениниской396, Каутский заметил: «Муссолини — обезьяна Ленина»397. Но с таким успехом можно было сказать: «Гитлер— обезьяна Каутского». Как показал прекрасный историк и аналитик III Рейха Уильям Ширер, молодой
395 См. «Der Kampf>. 1933. Hefte 6,8,9, Wien.
396 Об этом см. Тольятти Пальмиро. Лекция о фашизме. М., 1971, с.79.
397 Каутский К. Большевизм в тупике. Берлин., 1930. С.110.
315


Гитлер в пору своего бродяжничества часами просиживал в библиотеках Линца и Вены, изучая среди прочего социал-демократическую литературу (т.е. писания и Каутского)!
Гитлера уже в ту пору интересовали три момента: принципы построения партийной организации социал-демократии, способы ее пропаганды в массах, методы устрашения ею правящих классов398  399.
Тот же Тольятти отмечал, что в первоначальном виде фашистская идеология «несла на себе отпечаток влияния идеологий, маскировавшихся под марксизм». У.Ширер хорошо описал, как рвавшиеся к власти национал-социалисты охотно рассуждали о необходимости борьбы с международной «еврейско-буржуазной плутократией» и т.п.
Отмечая все эти факты, можно утверждать: Каутский коснулся проблемы явного сходства гитлеровского и сталинского тоталитариз- мов, но систематически эту тему не проработал. Его общее заключение по данной проблеме гласило: «Большевистские методы изучаются усердно капиталистами и реакционерами и находят у них подражание... Они не только нашли подражание, но и были превзойдены на-
399
ционал-социализмом» .
Завершая разговор по данной теме, мы отметим только, что не подлежит сомнению тот факт, о котором пишет К. Каутский в своей работе «Коммунизм и социал-демократия» (1932) — раскольническая деятельность компартий в Европе была на руку национал- социалистам, прокладывая путь к власти Гитлеру400.
Некоторые важные предупреждения Каутского
Заканчивая разговор о Каутском, отметим некоторые интересные его предсказания и мысли. Каутский при жизни не дождался распада СССР, о котором он начал предупреждать едва ли не с 1925 года. Не удалось увидеть ему воплощенной в жизнь свою теорию «социализации» в странах Запада. Но ряду высказанных им по этим проблемам мыслям стоит уделить внимание.
Так, предвещая падение переродившегося большевизма в СССР и настаивая на денационализации созданной в СССР госпромышлен- ности, он призывал ни в коем случае не торопиться с отдачей в частные руки железных дорог, недр страны, крупных предприятий, разгонять колхозы и т.д. Все преобразования экономики в СССР он
ш Ширер У. Взлет и падение III Рейха. М.Т.1,1991 с. 43-44.
399 «Der Kampf». 1933, Hefte 8/9, S. 358.
400 См. LUbbe. Op.cit., S. 173-175.
316


растягивал на десятилетия и мыслил себе в виде «смешанной экономики». На десятилетия же была рассчитана и его программа «социализации» для Запада. И тут и там главным принципом было прежде всего сбережение накопленного производственного потенциала, неторопливость, в противовес поспешным актам ленинской политики «военного коммунизма» — ни в коем случае нельзя резать кур, несущих «золотые яйца». Улучшение материального положения трудящихся на основе всяческого развития производства: и государственного, и кооперативного, и частного — вот что было главной заботой Каутского; без такого улучшения он вообще не признавал никакой «демократии».
А еще в 1918 году он высказал предположение, над которым ломают головы нынешние социалисты: «Социалистический способ производства мы потому выставляем как цель, что при данных технических и экономических условиях он представляется единственным средством достижения нашей цели. Но если бы нам доказали, что мы ошибаемся, что освобождение пролетариата и всего человечества целесообразнее достигнуть только на основе частной собственности на средства производства, как полагал еще Прудон, тогда мы должны были бы выбросить социализм за борт, ни в малейшей степени не предавая нашу конечную цель, мы даже должны были бы сделать это как раз в интересах нашей цели»401.
Последним крупным трудом К.Каутского была книга «Социалисты и война» (Прага, 1937), в которой он писал: «Имеются марксисты, которые верят, что слова «классовая борьба» представляют собой волшебную палочку, которая решит все проблемы человечества. Эти слова или, лучше сказать, мир идей, из которых они возникли, является, конечно громадным обобщением нашего политического и социалистического сознания. Но ни Маркс, ни Энгельс не считали никогда, что у человечества нет других интересов, помимо классовых. Между задачами, которые ставит социальное развитие наших дней, далеко выходящим за пределы чисто классовых интересов и глубочайшим образом затрагивающим все классы, является сохранение мира на земле, ставшее главнейшей из всех задач»402.
Ход истории трудно предсказуем. Кто бы мог предвидеть, что сталинский тоталитаризм в союзе с западной демократией сломает хребет тоталитаризму гитлеровскому, затем поспособствует своими акциями созданию каутскианского «ультраимпериализма» под эгидой США, а затем сам рухнет под бременем «холодной войны» и от разложения правящего режима. Куда, каким путем пойдет Россия далее
401 См. Lubbe. Op.cit., S.30.
402 Kautsky. Sozialisten und Krieg. Prag., 1937, S. 673.
317


сказать трудно: очевидно лишь то, что для преодоления морального и социально-экономического кризиса, порожденного негодными «либеральными» реформами 90-х годов, потребуются десятилетия. Надеемся, что за этот срок изменится и отношение нашего народа к социал- демократии Запада, что слова «социал-демократ», «меньшевик» перестанут быть оскорбительными ярлыками, какими они были в СССР — не без влияния Ленина. В одной только брошюре о «ренегате» Каутском Ленин бросил ему в лицо кучу обвинений и оскорблений: «наш ученейший Иудушка Головлев», «Иудушка Каутский», «сикофант буржуазии», ее прислужник с цивилизованной манерой «ползать на брюхе перед капиталистами и лизать им сапоги» и проч., и проч. Оскорбленный Каутский отвечал адекватно: «С московскими палачами, обагренными пролетарской кровью, никакая партия не может иметь ничего общего». Это было сказано в 1922 г. («Пролетарская революция и ее программа», Берлин, с.4) по поводу процесса над эсерами...
Нынешние «социал-демократы» в России никак не могут преодолеть негативного отношения россиян к социал-демократизму — на выборах в Думу они завоевали мизерное количество голосов. Быть может этот «негативизм» сломает издание у нас интереснейших работ Каутского, Мартова, Дана, да и научный анализ расхождения большевизма и социал-демократизма. Немаловажно, что за организацию российской социал-демократии взялся М.С. Горбачев.
Очерк двадцать первый
Ленинский нэп и сталинская «революция сверху»
Детализируем важнейшую, уже высказанную нами мимоходом мысль. Ход революций XX века в странах восходящего развития капитализма с преобладанием крестьянского населения — России, Китае, Вьетнаме — все же позволил, несмотря на крах «развитого социализма» в СССР, нащупать особый путь модернизации отсталых стран — «новую экономическую политику», разную в разных условиях и при разных режимах.
Теоретически этот путь предугадал еще Маркс в 1874—1875 годах, конспектируя книгу Бакунина «Государственность и анархия». Раздумывая над ходом и исходом пролетарской революции в мелкокрестьянских странах, он писал: там где «крестьянин существует в массовом масштабе как частный собственник» и даже образует «более или менее значительное большинство», там произойдет следующее: «либо кресть-
318


янин станет препятствовать и приведет к крушению всякую рабочую революцию, как он это делал до сих пор во Франции, либо же пролетариат... должен в качестве правительства принимать меры, в результате которых непосредственно улучшится положение крестьянина и которые, следовательно, привлекут его на сторону революции ...»403.
Конспект этот не был известен до публикации его в журнале «Летописи марксизма» (1926, № И), так что всю проблему Ленину и РКП(б) пришлось ставить и решать после Октября заново и самостоятельно (первые наметки ее появились в статьях Ленина в первой половине 1918 года, на практике проблема решалась РКП(б) в 1921 - 1928 годах).
К сожалению рано умершему Ленину не довелось завершить свои разработки, превратить их в цельную теорию, и уж тем более внедрить в практику — а в 1929 году Сталин «отбросит нэп к чорту». К чему это привело Россию всем хорошо известно ...
Проблема «самотермидоризации»
К концу 1920 года стало ясно, что пролетарская революция в России в основном обеспечила победу в жесточайших битвах гражданской войны, сокрушив — и это без поддержки «мировой революции» — армии белых генералов, поддержанных интервентами. Перед РКП(б) встала новая задача величайшей сложности: поднять оставшуюся в международной изоляции Советскую Россию из руин сначала мировой, затем гражданской войны. И не только поднять, но и вывести страну на достойный цивилизации новый уровень.
В докладе ВЦИК и СНК VIII Всероссийскому съезду Советов, который состоялся 22—29 декабря 1920 года, Ленин доложил делегатам о плане электрификации страны, над которым «работали двести наших лучших научных и технических сил» и дал свою знаменитую формулу: «Коммунизм — это есть Советская власть плюс электрификация всей страны». «Только тогда, — разъяснял он смысл этой формулы, — когда страна будет электрифицирована, когда под промышленность, сельское хозяйство и транспорт будет подведена техническая база современной крупной промышленности, только тогда мы победим окончательно» (Л., XXXXII, 159).
Что касается переделки собственно сельского хозяйства, то здесь Ленин в 1920 г. по инерции предлагал опереться на принудительную продразверстку, которая, как ему казалось, начала приносить весомые
403 	Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения. Т.18, с.611—612.
319


плоды. Ленин сообщил IX Всероссийской конференции РКП(б) в конце 1920 года(!) о значительном улучшении продовольственного дела. «Мы приобрели, по сравнению с прошлым твердую экономическую базу. Если в 1917—1918 году мы собрали 30 миллионов пудов хлеба, в 1918-1919 году — 110 миллионов пудов, в 1919 -1920— 260 миллионов пудов, то в будущем мы рассчитываем собрать до 400 миллионов пудов. Это уже не те цифры, в которых мы бились в голодные годы» (Л., XXXXI, 285). На места были спущены плановые задания засева полей, с целью обеспечить город хлебом. Позднее Ленин вспоминал: «Мы решили, что крестьяне по разверстке дадут нужное нам количество хлеба, а мы разверстаем его по заводам и фабрикам, — и выйдет у нас коммунистическое производство и распределение» (Л., XXXXIV, 157).
Однако весь этот расчет 1920 года делался, как говорят, без хозяина. Крестьянин не хотел увеличивать посевы из-за угрозы безвозмездного изъятия его продукта; никакой «эквивалентный продуктообмен» города и деревни был, попросту говоря, невозможен — промышленность находилась в полном упадке.
Никакого «коммунистического крестьянства» в стране не оказалось, зато поднялось крестьянство взбунтовавшееся. Для Советской власти возникла угроза куда большая, чем угроза белогвардейщины. С августа 1920 года в Тамбовской, Воронежской губерниях разгорелся громадный «кулацкий мятеж», возглавленный А.С.Антоновым — на его подавление пришлось бросить более чем сорокатысячную армию М.А.Тухачевского — тех же крестьян, одетых в солдатские шинели404. Очаги сопротивления крестьянства покрыли Украину, Среднее Поволжье, Дон, Кубань; крестьянское восстание на несколько недель отрезало от центра Сибирь. Ко всему этому 1 марта 1921 года вспыхнул и был подавлен мятеж в Кронштадте — этой бывшей цитадели революции. Матросы (те же бывшие крестьяне и рабочие) выдвигали грозный для РКП(б) основной лозунг: «Советы без коммунистов!».
Ленину, волей неволей, пришлось осознать до конца масштабы угрозы. Знаменательно: если на подходе к Октябрю 1917 года Ленина привлекал наступательный порыв французского якобинства (террор, революционный контроль за богачами, быстрота и глубина социальных преобразований) (См: XXXIV, 174—175), то в кризисный 1921 год он (наконец-то!) обратится к негативному опыту того же якобинства, фиксируя его явную неспособность предотвратить Термидор. Мы цитировали уже некоторые из заметок Ленина времен пропаганды перехода от продразверстки к продналогу (март—апрель 1921 года),
404 	См. Ленин В.И. Неизвестные документы. 1891—1922. М., 1999, с.429.
320


приведем их теперь в совокупности — их почему-то мы редко видим у наших специалистов по нэпу...
«1. Общеполитическое значение этого вопросам вопрос о к реешь ян ск о й (мелкобуржуазной) контрреволюции.
Такая контрреволюция стоит уже против нас.
2. Теоретический экскурс
(б) буржуазная или социалистическая революция? Решит 6 о рь- 6 а...».
И еще: «Политическая сторона:
Скинет мелкобуржуазная стихия...
«Образец» французская революция...»»
« 1 7 9 4 versus 19 2 1» (1794 против 1921. — Авт.).
И снова: «Термидор»? Трезво,может быть , да?
Будет? Увидим. Не хвались, едучи на рать» (Л., ХХХХШ, 371, 385, 386,403).
А вот и «перевод» этих аналитических заметок, написанных «для себя», на общедоступный тогдашним рядовым партийцам и рабочим язык: «Если мы ее (мелкобуржуазно-анархическую стихию. — Авт.) не победим, мы скатимся назад, как французская революция. Это неизбежно, и надо смотреть на это, глаз себе не засоряя и фразами не отговариваясь» (из речи на Всероссийском съезде транспортных рабочих 27 марта 1921 года) ( Л., ХХХХШ, 141).
Нэп — замена продразверстки продналогом (затем денежным налогом) и был сознательно проведенным Советским государством отходом от «военного коммунизма», позволившим сразу же резко сузить сферу применения насильственных средств по отношению к трудящимся классам (недовольством были охвачены и массы рабочих) , а главное, сохранить политическую власть в руках большевиков в условиях «несоответствия наших экономических «сил» и силы политической» (Л., ХХХХШ, 216). В результате революционный процесс стал превращаться в 1921 году из неуправляемого, катастрофического процесса в процесс эволюционный, более или менее подвластный правящему революционному режиму. Появился, правда, в России и как раз в это критическое время, непредвиденный природный фактор, превративший всю проблему в сущую национальную трагедию. В результате страшной засухи в районах Поволжья, При- уралья, Кавказа, Крыма, части Украины на грани голодной смерти оказалось около 22 млн. человек. Это окончательно заставило Ленина и РКП(б) заняться улучшением положения прежде всего крестьянства.
Мы уже приводили в очерке о Радищеве слова Ленина, сказанные в том же 1921 году французскому коммунисту Ж. Садулю, слова о том, что пролетарские якобинцы — в отличие от якобинцев буржуаз¬
321


ных— «имели мужество и мудрость сами себя термидоризировать»40'\ С легкой руки М.Я.Гефтера ,«открывшего» письмо Садуля, в исторической науке (и у нас и на Западе) понемногу приживается термин «самотермидоризация», применяемый к анализу эпохи нэпа в России, да и к нынешнему Китаю, Вьетнаму (иногда «неудавшейся само- термидоризацией» именуют «перестройку» М.Горбачева).
«Три Ленина» или метания Ленина?
20—21 января 1999 г. в «Независимой газете», а также в № 12 за 1998 и № 1 за 1999 годы журнала «Октябрь» появились статьи известного нашего публициста Ю.Г. Буртина под интригующим заглавием «Три Ленина». Посвящены они ленинскому нэпу и последним работам Ленина (его Завещанию). Кстати, тексты статей в газете и журнале не вполне совпадают, поэтому ниже мы используем более четкий газетный вариант. Попытаемся выделить и рассмотреть главную мысль автора, тем более, что он сам приглашает к дальнейшему разговору: «Тут многое еще нуждается в дополнительной, в том числе теоретической проработке».
Буртин показывает, как в гибельной обстановке «военного коммунизма» Ленин находит выход из «ужасного кризиса», обратившись в первую очередь к деревне — «безбрежному океану, в котором города выглядели островками». Но для этого потребовался целый «мировоззренческий переворот». «Потребовалось, — отмечает автор, — сочетание трех условий: экстремальности ситуации, поразительного антидогматизма Ленина и его авторитета в партии».
Предложив «начинать с крестьянина», изменив способ изъятия у крестьян государством «излишков», уменьшив объем такого изъятия и разрешив свободно распоряжаться остальным, Ленин позволил умирающему крестьянскому хозяйству встать на ноги, стимулировал его развитие, чем в свою очередь создал условия для оживления промышленности — сначала мелкой, не требующей значительных капиталовложений, а затем, с ее помощью, и крупной. В целом же эта логика, отмечает Буртин, «все глубже погружает автора нэпа в нужды и беды деревни, заставляет воспринимать их конкретнее, острее». «А тем самым ведет к преодолению прежних сугубо пролетарских предпочтений».
Эта смена приоритетов доводится до предельного обострения, тактика превращается в стратегию. Изменяется лексика ленинских ра-  405405 	См. «Иностранная литература» , 1966, № 4, с. 236.
322


бот — исчезают его проклятья в адрес самых грубых, диких эксплуататоров: «кулаков», «пиявок», «вампиров», с которыми мы вступили «в последний решительный бой» (Буртин замечает, что впоследствии эти эпитеты реанимируют Каменев, Сталин). Исчезает у Ленина идея двойственной — одновременно эксплуататорской и трудовой — природы земледельца. Причем, сравнивая крестьянство с городским пролетариатом, Ленин прямо констатирует, что «интересы этих двух классов различны, мелкий земледелец не хочет того, что хочет рабочий» (Л., ХХХХШ, 58). Вместе с тем Ленин признает, что эти несовпадающие интересы «в равной мере заслуживают удовлетворения». В период нэпа «исчезают не только призывы к насилию, но и само это слово исчезает из ленинского обихода», выдвигается «требование большей революционной законности», появляются такие понятия как «компромисс», «уступка», «уступчивость», «постепенновство» и «реформизм». С весны 1921 года на место этого (революционного.— Авт.) подхода ставится «совершенно иной, типа реформистского: не ломать старого общественно-экономического уклада, торговли, мелкого хозяйства, мелкого предпринимательства, капитализма, а оживлять торговлю, мелкое предпринимательство, капитализм ... получая возможность подвергнуть их государственному регулированию лишь в меру их оживления» ( Л., XXXXIV, 222).
«Оживлять капитализм»! — восклицает Буртин. — От одного такого сочетания слов в устах вождя антикапиталистической революции многие из его учеников и последователей должны были, наверное, попросту терять дар речи!». В статьях Ю.Буртина (особенно в журнале «Октябрь») подобная трактовка подается как появление еще в период ленинского нэпа теории и практики конвергентного развития, как модель «двухукладной экономики», своего рода «капиталистического социализма», к чему будет призывать акад. А.Д.Сахаров пятьюдесятью годами позже. Правда, в 1921 году нэп еще трактуется и Лениным и партией как временное «отступление», позже он превращается в необходимую ступень к социализму, и наконец, по Буртину, «понимается как собственно социализм, хотя и в первоначальном и необработанном виде». Октябрь же 1917 года, считает Буртин, сломал один тип доконвергентного общества, чтобы заменить его другим, нисколько не лучшим. Нэп, и особенно статья «О кооперации» из т.н. Завещания Ленина, исправляют эту ошибку, здесь открывается путь того «встречного движения двух социально политических укладов, которое составляет суть нэпа». А в ленинском Завещании даже провозглашена «коренная перемена всей нашей точки зрения на социализм» (Л., XXXXV, 376). Не нужно никаких премудростей для перехода к социализму кроме поголовного кооперирования, внесения «цивилизации», «культуры» в народ, хозяйни¬
323


чания и торговли по-европейски. Предлагаемая Лениным «модель двухукладной экономики, где коммерциализирующийся государственный и кооперируемый частный сектор взаимодействуют между собой, не поглощая один другого», позволяет, по мнению Буртина, считать Ленина зачинателем «плюралистического социализма».
В принципе мы поддерживаем гипотезу Ю.Буртина, но все же дополним ее таким уточнением: предтечей сахаровской теории конвергенции следует считать не Ленина, а скорее Маркса и Энгельса, — ибо они трактовали социализм, как «снятие», «присвоение» и «усвоение» всех позитивных достижений капитализма. В этом смысле рождение после победы пролетарского переворота идей «двухукладной экономики», каких-то «симбиозов» нового со старым вполне естественно и закономерно. Ленин еще в 1918 году признавал родство «социализма» и «госкапитализма» (в смысле постановки «учета и контроля»), желательность сдачи капиталистам концессий с целью подъема хозяйства страны (и учебы у капиталистов) . Но главное, сам Ленин отмечал (и это в годы гражданской войны!) : « ...в нашей революции за три с половиной года мы практически неоднократно соединяли противоположности» (Л., ХХХХН, 211).
И все же дело обстояло не так просто, как излагает его Буртин. В.И.Ленин, твердо усвоивший ложный постулат Маркса о бестоварном социализме и в 1919 и в 1920 гг. яростно отбивался от предложений о переходе от продразверстки к продналогу. А такое предложение содержалось в меньшевистском документе «Что делать?» от 1919 года; его же Троцкий делал еще в феврале 1920 года406 и, получив отказ, перешел к прославлению милитаризованного труда. Такое же предложение делали на VIII съезде Советов меньшевик Ф.И. Дан и представитель партии меньшинства социалистов- революционеров В.К.Вольский407. 22 декабря 1920 года Ленин беседует с крестьянами разных губерний, но пропускает мимо ушей их жалобы: «Палка (для крестьян. — Авт.) — продовольственные реквизиции». Но Ленину все еще кажется, что крестьян больше всего волнует проблема кулака (См. Л., ХХХХН, 382—386).
И только 8 февраля 1921 года — с запозданием на год-другой! — неумолимая логика жизни заставляет Ленина написать черновой набросок, в котором он уже соглашается «удовлетворить желание беспартийного крестьянства о замене разверстки (в смысле изъятия излишков) хлебным налогом» и расширить свободное использование их в местном (пока еще! — Авт.) хозяйственном обороте (Л., ХХХХН,
400 Троцкий Л.Д. К истории русской революции. М., 1990, с.197—198.
407 Подробнее см. Горинов М.М. Цакупов С.В. Ленинская концепция НЭПА: становление и и развитие; «Вопросы истории», 1990, № 4.
324


333). В ряде других мест Ленин по-прежнему уточняет, что продналог в конечном счете приведет к правильному социалистическому продуктообмену (см. напр. Л., ХХХХШ, 243, 275—276)... Но такая наиважнейшая деталь: Ленин вроде бы ни в малейшей степени не сковывает теперь процессы, идущие в деревне (да и в городе), он требует изучать, собирать, суммировать, обобщать местный опыт. А вскоре последуют признание Лениным свободы торговли в общероссийском масштабе, призывы учиться у капиталистов торговать, принятие капиталистических отношений и в промышленности (возникновение хозрасчетных трестов и синдикатов) и проч.
Но остаются и сомнения. Ленин принимает и не раз повторяет формулу Н.Осинского: мы вводим нэп «всерьез и надолго» и тут же уточняет — «не навсегда» (См. Л., ХХХХШ, 317, 329, 330, 340, 409 и др.). А на XI съезде партии 27 марта — 2 апреля 1922 г. уже провозглашена остановка «отступления», причем трудно сказать, выражает ли этим Ленин свое собственное убеждение или же он всего навсего успокаивает партактив, проникнутый ненавистью к «нэпману» (Л., XXXXV, 13,92, 412 и др.).
Ленин постоянно подчеркивает, что «командные посты» в промышленности остаются за пролетарским государством, что «капитализм» допущен лишь в определенной мере, что конечной целью нэповского эксперимента является перевод частного сектора в социалистический. Прощальную свою речь 20 ноября 1922 года он кончает лозунгом: «из России нэповской будет Россия социалистическая» (Л., XXXXV, 309). Так что «конвергенция» у Ленина весьма относительная и односторонняя.
А «насилие» — вопреки утверждениям Буртина — не уходит полностью из тогдашнего ленинского лексикона, оно просто «перемещается» на страницы засекреченных писем, указаний, устных распоряжений. Ленин доводит до сведения наркома Д.И.Курского, что «Наркомюст должен быть ударным органом травли(!) для частной торговли», что надо обеспечить «доликви- дацию (!) меньшевиков и эсеров», он категорически отказывается в переписке с Г. Мясниковым разрешить свободу печати или хотя бы издание дискуссионной газеты — «Мы самоубийством кончать не желаем и потому этого не сделаем» (Л., XXXXIV, 79). Ленин в 1922 году дает указание о высылке неугодных советской власти ученых, философов за границу. Под предлогом сбора ценностей для голодающих Ленин же инициирует настоящий погром церкви. В личной переписке (Л.Б.Каменеву, 3 марта 1922 г.) встречается такое высказывание: «Величайшая ошибка думать, что нэп положил конец террору. Мы еще вернемся к террору и к террору экономическому» (Л., XXXXIV, 428).
325


Наблюдаются явные метания в правительственных действиях. Происходит сужение функций ВЧК, оно становится Главным политическим управлением Наркомата внутренних дел; но почти сразу же ГПУ снова придаются широкие карательные функции. Разрешается выпуск ряда некоммунистических журналов, и тут же разрешение отменяется, хотя уже существует такая контролирующая (и в нужных случаях запрещающая) инстанция как Главлит. Ленин не желает создать даже видимость допуска «десятка-другого бородачей» во ВЦИК, что рекомендует ему Т.С.Сапронов — где уж тут учет «разных
.408
интересов»! .
Перед нами, если брать деятельность Ленина и большевиков в 1921—1923 годах в целом, вынужденная обстоятельствами и накоплением опыта полуреформистская линия поведения правящей революционной партии в условиях непредуказанных ее программой и идеологией. При этом вождь партии не затрагивает политическую надстройку общества; в области чисто политической он скорее контрреформатор, стремящийся рядом репрессивных, авторитарных мер обеспечить в будущем «безмятежное» существование Советской власти — в смысле отсутствия мятежей и серьезных протестов.
И тем не менее, мы, очевидно, должны отличать отдельные зигзаги, метания, репрессивные меры, вызванные общим нестабильным положением в стране от принципиальных, касающихся миллионов людей мер и подходов, которые намечают магистральную дорогу, ведущую от нэпа к социализму. Процитируем одно из таких положений из статьи «К четырехлетней годовщине Октябрьской революции»: «Не на энтузиазме непосредственно, а при помощи энтузиазма, рожденного великой революцией, на личном интересе, на личной заинтересованности, на хозяйственном расчете потрудитесь построить сначала прочные мостки, ведущие в мелкокрестьянской стране через государственный капитализм к социализму; иначе вы не подойдете к коммунизму, иначе вы не подведете десятки и десятки миллионов людей к коммунизму. Так сказала нам жизнь. Так сказал нам объективный ход развития революции» (Л., XXXXIV, 151. Курсив наш. — Авт.). Это подход, думаем, не утративший значение и в сегодняшнее переходное время, — если брать Китай, Вьетнам, может быть, Кубу...  408408 См. Гимпельсон Е.Г. Политическая система и нэп: неадекватность реформ. «Отечественная история», 1993, № 2.
326


Несколько слов о Завещании Ленина и его исполнении
«Другой Ленин», что удивительно, появляется в надиктовках умирающего от тяжелой болезни человека 23 декабря 1922—2 марта 1923 года — здесь, действительно, нет ни слова о «насилии», зато содержатся требующие большого разговора положения о «коренной перемене всей нашей точки зрения на социализм» (Л., XXXXV, 376). Ленин говорит «о нашей революции», о «пересоздании нашего аппарата», о «гигантском, необъятном значении» кооперирования России — ибо здесь найдена «степень соединения» частного интереса с общим (под контролем государства), о «перемещении Сталина» с поста Генсека — он «слишком груб» и «сосредоточил в своих руках необъятную власть», навряд ли он будет пользоваться ею «достаточно осторожно». Говорит он и о «культурничестве» и о подводе «широких масс», «лучших рабочих и крестьян» ко всем преобразованиям.
«Верхи», по Завещанию Ленина, не должны диктовать массам, как им жить по-социалистически, а искать зародыши социализма (та же кооперация!) в самом бытии масс, «низов». При «военном коммунизме» основными движущими силами были государство, организованный пролетариат, принуждающие несознательную массу к социализму и даже «коммунизму». При нэпе, понятной массе форме отношений, предлагаемых пролетарским государством, массы будут стоять на более высокой, чем мелкобуржуазная, позиции, они станут способными самостоятельно делать шаги к социализму, — таков, видимо, взгляд Ленина.
^Содержательность Завещания (См. Л., XXXXV, 341—406) объясняется просто: на полгода-год (1921 и 1922) Ленин освободился из-за болезни от «текучки» и посмотрел на все происходящее «со стороны» (Л., XXXXV, 411), смог пересмотреть, уточнить многие свои принципиальные подходы.
Мы еще раз коснемся мыслей об «аппарате», который, по мнению Ленина, «ровно никуда не годится» — сверхцентрализованной надстройке, «партии-государстве», выросшем из гражданской войны. У Ленина нет самого понятия «партия-государство», но он, к сожалению, исходит в сущности из него, для него партийные дела и механизмы слиты с государственными!
Ленин с первой же диктовки, как говорится, берет быка за рога: «Я советовал бы очень предпринять на этом (двенадцатом. — Лет.) съезде ряд перемен в нашем политическом строе». «Перемены» сводятся вроде бы к паллиативам — обеспечению устойчивости ЦК за счет привлечения рабочих от станка и крестьян от плуга, регулярности его заседаний и т.п. Но мизерность этих мер Ленин понимает — недаром
327


же он предлагает создать из знающих и морально безупречных работников обновленную ЦКК-РКИ, своеобразный «наркомат наркоматов», который и «должен определять собой весь наш госаппарат в целом», занимаясь теорией государства, контролем над его главными органами, контролем над генсеком, выявлением шкурных элементов в эшелонах власти и борьбой с ними (См. Л., XXXXV, 343, 387, 391, 395, 397 и др.).
Мы не случайно вернулись к этим положениям: только радикальное обновление всей политической надстройки — такова внутренняя логика Завещания — позволит осуществить у нас, о чем мы подробно говорили в предыдущем очерке, «инверсированный» (не с того конца!) тип развития общества, строительства социализма. Не столетнее, как у Суханова, Плеханова, Каутского, ожидание «созревания» капиталистически х производительных сил, экономического базиса социализма и на этой основе — обновление в интересах пролетариата политической надстройки, а сначала завоевание революционным пролетариатом власти (плюс ее послереволюционное обновление) и все это — с целью подтягивания с помощью этой власти страны к высотам цивилизации — вот направленность теоретического поиска Ленина.
Беспокоят теперь Ленина и соображения «чисто личного свойства» — не только достоинства, но и недостатки таких членов ЦК как Сталин, Троцкий, Каменев, Зиновьев, Бухарин, Пятаков и в особенности антагонизм Сталина и Троцкого: сумеют ли соперничающие выдающиеся руководители преодолеть «неимоверные трудности» пересадки разоренной страны с «лошади крестьянской, мужицкой, обнищалой» на лошадь «крупной машинной индустрии, электрификации, Волховстроя и т.д.» ( Л., XXXXV, 344—346, 377,405 и др.).
Но, как показала история, было уже слишком поздно. С одной стороны, сверхцентрализованный «аппарат» разбух и диктовал всю политику партии и государства. С другой стороны, Сталин, овладевший этим аппаратом, и не подумал о его реорганизации — аппарат этот его устраивал, он-то и был основой «необъятной власти» генсека. Ставить эту «власть» под чей-то контроль Сталин не помышлял. Правда, ему нужно еще было утвердить свою абсолютную власть, сталкивая друг с другом своих соперников и меняя своих союзников.
Смертельная драка в руководстве партии, действительно, развернулась после смерти Ленина. «В первые десять лет со смерти Ленина (1924—1933),— свидетельствует Л.Шаумян, — состоялось 4 партсъезда, 5 конференций, 43 пленума ЦК, большей частью посвященных борьбе с оппозициями и уклонами»т. Иными словами,  409409 Шаумян Л. Культ личности. Философская энциклопедия, т.З, М., 1964, с.115 (курсив наш. — Авт.).
328


были наговорены (и написаны) тысячи и тысячи страниц обвинений и контробвинений, в основном не носивших никакого продуктивного характера.
В советской историко-партийной литературе борьба с оппозициями в РКП(б), ВКП(б) выдавалась за борьбу с врагами социалистического строительства в стране. Такая трактовка игнорировала два важных факта. Во-первых, думающие политики в партии просто не могли не иметь личных, расходящихся взглядов на проблемы социалистического строительства (ущемление внутрипартийной демократии, те или иные темпы промышленного развития и его источники, принципы планирования пятилеток, отношения СССР с зарубежным миром). Во-вторых, эта борьба— чем дальше, тем больше — выражала личное соперничество в верхушке партии («Триумвират»: Зиновьев, Каменев, Сталин против Троцкого; «дуумвират»: Бухарин и Сталин против Каменева и Зиновьева, затем против «объединенной оппозиции» — Троцкого, Зиновьева, Каменева; Сталин и его подручные против Бухарина, Рыкова, Томского). В выступлениях оппозиционеров, как и полемизировавших с ними сторонников Сталина, было много наносного, личного, стремления собрать на своих противников «компромат». Но иногда в полемике выявлялись и кардинальные проблемы, важнейшие для партии, да и всей нашей страны (выступление Л.Д.Троцкого в защиту внутрипартийной демократии, полемика Е.А.Преображенского с Н.И. Бухариным по поводу «закона первоначального социалистического накопления», указания Л.Б.Каменева на опасность «вождизма» на XIV съезде, выступления Н.И.Бухарина и его соратников против возрождения «чрезвычайщины» в канун «великого перелома» и проч.).
Сталин в борьбе против «левой» и «правой» оппозиций поставил в конце концов на ограничение, а затем и свертывание нэпа, в чем он безусловно отразил настроение большинства партии, так и не понявшего (этого от него никто и не требовал) «коренной перемены всей нашей точки зрения на социализм», не принявшего нэп «всерьез и надолго». Противники Сталина из партийной интеллигенции не нашли поддержки у рядовых членов партии, сформировавшейся как массовая партия в годы революции и военного коммунизма. Разбавленная к тому же «ленинским призывом» и другими кампаниями, слабая и несамостоятельная в идеологическом отношении, партия встала на точку зрения Сталина, выражавшую инерцию ультраякобинского решения проблем, «социализма» в СССР. П.В.Панов в статье «О некоторых противоречиях нэпа» хорошо документирует вывод о том, что на «среднем и особенно низовом уровне управления власть в середине 20-х годов перешла в руки людей менее образованных и более
329


нетерпимых к «классовому врагу»... Им чисто психологически трудно было принять нэп«41(). Да и никакой потребности в «демократизации партии», за что ратовал Троцкий, ни партийная масса, ни ее руководители не ощущали — они привычно шли за «вождем», копируя на низовом и среднем уровнях его приемы политической борьбы .
Таким образом, революционно-якобинская традиция имела все политические «козыри», она была прочйо укоренена в традициях партии и рабочего класса, в расстановке сил в обществе.
Следует отметить, что Сталин встал на путь прямых подтасовок еще в январе 1924 года, предложив XIII партконференции в бескризисной ситуации обнародовать принятый в условиях кризиса антидемократичный (до того «секретный») 7 пункт резолюции X съезда «О единстве партии». Пункт этот затем и стал основным орудием изгнания оппозиционеров из ЦК. О том как генсек и партактив обсуждали теоретические работы, предлагаемые оппозицией, говорят типичные эпизоды 1925—1926 и 1928 годов.
Л.Д.Троцкий в 1925 году напечатал в «Правде» серию статей, озаглавленных «К социализму или капитализму?» (затем они вышли небольшой брошюрой). Здесь рассматривались перспективы строительства социализма в СССР, вопрос о темпах роста нашей промышленности (Троцкий определял их после восстановительного период в 16—18%), перспективы вхождения экономики СССР в мировое хозяйство; при отсутствии «мировой революции» Троцкий даже предрекал стране такую перспективу: без мировой революции мы пересядем с товарного на пассажирский, а капитализм пойдет курьерским...
Но, выступая на XV Всесоюзной конференции ВКП(б) 1 ноября 1926 года с докладом о «социал-демократическом»(?) уклоне Троцкого, Зиновьева, Каменева, Сталин «сокрушил» Троцкого как теоретика. Он вырвал из упомянутой нами книжки выспренное рассуждение Троцкого о «великолепной исторической музыке растущего социализма»; прилепил к нему случайную неудачную фразу из «Нового курса» Троцкого о ленинизме «как мышечном ощущении в физическом труде», приклеил к этим двум «образчикам» стиля Троцкого «горькие и правдивые», как он их характеризовал, слова, когда-то сгоряча сказанные Лениным: «Не все то золото, что блестит. Много блеску и шуму в фразах Троцкого, но содержания в них нет». Весь этот «анализ»-издевку Сталин завершил «содержательным» выводом: «Так обстоит дело с книжкой Троцкого «К социализму или к капитализму?»411!
4.0 См. НЭП: завершающая стадия. Соотношение экономики и политики. М., 1998, с.43-44.
4.1 Сталии И.В. Сочинения. Т.8, с.274—275.
330


Не собирались Сталин и послушное ему большинство Политбюро обсуждать и теоретические аргументы «правых». Примером может служить знаменитая статья Н.И.Бухарина «Заметки экономиста», напечатанная им в «Правде» 30 сентября 1928 года. Не называя своих оппонентов (Сталина и Куйбышева), обрушиваясь на «неотроцкистов», Бухарин с фактами и цифрами в руках предупреждал против авантюризма — поспешной перекройки принятого XV съездом пятилетнего плана в сторону резкого увеличения и концентрации капиталовложений в тяжелую промышленность. При нарушении всех экономических пропорций и потребностей населения это могло, по его мнению, (что и случилось в дальнейшем!) «пагубно отозваться на всем промышленном секторе и в конечном счете снизить темп развития»412. Статья, ставящая важнейшую проблему «культуры управления в сложных условиях реконструктивного периода»41,1 , так и не подвергалась рассмотрению на Политбюро 8 октября, а была просто ... «осуждена за публикацию ее без разрешения ЦК». Для Сталина в это время любые расхождения с ним уже стали преступлением; оппонентов надо было не переубеждать, а изгонять из центральных органов партии, а затем уничтожать — скоро он так и сделает, назвав их «врагами народа». Сокрушив в 1929 году — Бухарина, Рыкова, Томского, Сталин упростил решение хлебозаготовительных проблем; он прибег к выкачке товарного хлеба из деревни с помощью методов того же «военного коммунизма». В стране началась, как он сам ее назвал в «Кратком курсе», «революция сверху»...
Итак, нэп был плодотворным продолжением Октябрьского переворота, он превращал пролетарскую революционность в реалистический, соответствующий конкретным условиям России путь построения современного общества, открывая возможность перехода к более эффективному, сбалансированному развитию экономики и общества в крестьянской стране. Вопрос стоял так: либо нэп, коренное обновление начал Октябрьской революции, либо следование по пути пролетарского якобинства. В первом случае открывалась перспектива общественного устройства, сообразного потребностям XX века (примером может служить реформирование КНР), во втором... Впрочем, об этом речь пойдет ниже.
4.2 Подробнее см.: Коэн Стивен. Бухарин, Политическая биография. 1888—1938, с. 358-359.
4.3 Бухарин Н.И. Избр. произв. М., 1988, с. 417.
331


Столбовая дорога к социализму?
В нашем советском прошлом главные процессы конца 20-х— 30-х годов — индустриализация, коллективизация, культурная революция, взятые в сталинском их толковании— трактовались как «столбовая дорога» к социализму, не только для нашей страны, но и для народов всех стран мира. После XX съезда КПСС мы узнали, что на сталинской «столбовой дороге» происходили волюнтаристические рывки и сбои — как было с якобы досрочно выполненной первой пятилеткой, что на этой дороге (особенно на таких ее отрезках как 1929—1933, 1937—1938 годы) были, попросту говоря, «задавлены» миллионы людей, что сами «коноводы» совершали не просто ошибки, но и тяжкие преступления. Завет Маркса о «сокращении и смягчении мук родов» нового общественного строя414 был попран и отброшен.
«В ломке многое теряется, от насилования многое замирает», предупреждал и Н.Г. Чернышевский в романе «Что делать?» (Ч., XI, 233). Но именно путем «ломки» и «насилования» пошло сталинское руководство на переломе 20-х—30-х годов: ломки ленинских принципов нэпа, ожививших страну, «насилования» крестьянских масс, принудительно загоняемых в крепостнические по типу колхозы, а то и просто «ликвидируемых», как это произошло с «кулачеством» — слоем наиболее рачительных крестьян. Ленинская идея о подводе к социализму крестьянина «путем возможно более простым, легким и доступным для крестьянина» (Л., XXXXV, 370) была предана забвению сталинским руководством в годы «великого перелома». Драконовскими методами насаждалась и дисциплина труда у вставших к станкам миллионов рабочих, все это дополнялось сфабрикованными процессами над спецами-«вредителями».
Иногда говорят: период чрезвычайных мер был необходим для того, чтобы ликвидировать за какое-нибудь десятилетие наше полувековое отставание от Запада. Чтобы создать мощный военноэкономический потенциал, необходимо было, как и в период «военного коммунизма», осуществлять неэквивалентный обмен с деревней, выкачивать хлеб из деревни, выполняя колхозную «первую заповедь» (даже если самому колхозу почти ничего не оставалось), переводить средства из лёгкой промышленности в тяжелую, из гражданской в военную; обречь население на жалкое существование, держа его в постоянном мобилизационном состоянии перед «классовым врагом». Но зато мы выстояли в чудовищной войне с фашизмом, быстро восстановили разграбленную гитлеровцами страну, стали одной
4,4 	См. Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения. Т. 23, с. 10.
332


из двух «сверхдержав» в мире и даже первыми вырвались в космос. В истории вообще не было другого такого взлета.
Рассмотрим этот тезис со всей серьезностью. Говорят, и это совершенно справедливо, что сталинский путь к социализму стоил колоссальных жертв. Но повернем вопрос в другую плоскость: а был ли вообще это путь к социализму? Какие задачи решались на нем?
Во-первых, осуществлялась индустриализация страны и создавался ВПК. Во-вторых, произошло обновление агрикультуры, была обеспечена товарность сельского хозяйства. В третьих, свершилась культурная революция, хотя бы в ее первой фазе. Все это справедливо. Однако следует подчеркнуть, что ничего специфически социалистического в этих задачах не было.
Речь на деле шла о движении по пути «догоняющего» развития с помощью якобинских методов преобразований, совершаемых диктаторским государством, якобы во имя социализма, что и дало благодаря настоящему погрому в деревне миллионы «свободных» рабочих рук для строек народного хозяйства, дополненых рабской рабочей силой в Гулаге. Труднейшая проблема разрыва «сращенности» крестьянина с землей была решена путем насилия.
Почему это грубейшее насилие над народом удалось Сталину? Да потому, что в России после 1917 года не было политических сил, способных контролировать «пролетарское государство», противостоять произволу и насилию. «Эксплуататорские классы» были уничтожены, общество слабо структурировано, рабочий класс политически незрел, неорганизован и опутан лживой пропагандой «социализма» (от его имени и выступала государственная власть). Сопротивление крестьян сломили силой. Интеллигенция была запугана арестами и процессами то «спецов», то «врагов народа»—оппозиционеров, то «разносами», а то и просто кровавыми расправами над проводниками «троцкизма» в партийной науке, «меныпевиствующими идеалистами» в философии, неугодными власти писателями и композиторами и т.п. и т..д.
Сталин — этот Великий Инквизитор, если воспользоваться образом легенды Достоевского из «Братьев Карамазовых», действительно осуществил знаменитую триаду: «чудо, тайна, авторитет». «Чудом» были успехи индустриализации в СССР, на переломе 20-х—30-х годов когда Запад переживал Великую депрессию, или беспримерные победы на фронтах Отечественной войны в 1943—1945 годов. «Тайной» было умолчание о величайшем числе жертв, которыми оплачивались эти успехи в труде и сражениях. «Авторитетом» стала всенародная вера в «великого вождя всех времен и народов». Эту систему, строившуюся на культе личности и крови, пришлось сокрушать партийным последователям Сталина: сначала Н.С.Хрущеву, затем М.С.Горбачеву...
333


Повторим еще раз: избранный Сталиным путь дал, благодаря усилиям народа, определенные экономические и социальные результаты, правда, не в плане строительства социализма. Сама командно- административная система оказалась эффективным «компенсатором» нашей отсталости и средством ее преодоления. Впоследствии эта система поспособствовала сокрушению гитлеровцев в отечественной войне. Можно даже найти историческое оправдание для сосредоточения в Отечественную войну 1941—1945 годов в руках подучившегося у своих маршалов Сталина единоличной власти. Такого рода власть, помноженная на сверхжестокость, обеспечила предельную консолидацию сил в критические периоды, обеспечила победу в войне. Можно даже признать, что на короткое время оказалась эффективной и бесчеловечная коллективизация. При одном и том же урожае зерновых стало возможным сначала вдвое, затем втрое увеличить объем хлебозаготовок, обеспечить и экспортные операции и снабжение быстро растущих городов продуктами сельского хозяйства, обрекая деревню на полуголодное существование, а иногда и просто на голод; в то же время армия беженцев из деревни удвоила и утроила ряды рабочего класса. Иными словами, сплошная коллективизация вроде бы способствовала индустриализации, последняя же дала возможность РККА сокрушить (после крупнейших поражений) фашистский вермахт.
Но прежде всего, никем не доказано, что навязанный Сталиным стране путь был единственным путем спасения страны в 30-е и 40-е годы. Историческая наука в общем-то признает продуктивным предлагавшийся Бухариным путь дальнейшего совершенствования нэпа, поэтапной, «растянутой» коллективизации, устойчивого, без рывков и спадов, развития промышленности, особенно, если бы такие попытки начались в 1925—1926 году, что давало запас времени. При этом следовало сменить и политику Коминтерна, отказаться от пагубной борьбы зарубежных компартий против социал-демократии, квалифицируемой Сталиным и Коминтерном как «социал-фашизм» — эта смена курса помогла бы западным левым силам остановить подлинный фашизм. Далее, абсолютно нет никаких оправданий для развязывания Сталиным и его подручными массовых репрессий в СССР, особенно в 1937—1938 годах, в период так называемой «ежовщины».
Казалось бы, после завершения форсированной индустриализации и сплошной коллективизации возникли условия для устранения «чрезвычайщины», открылись возможности для нормализации и демократизации всей жизни страны. Однако в этих условиях Сталин прибег к искусственному созданию чрезвычайной ситуации в стране, использовав злодейское убийство С.М. Кирова 1 декабря 1934 года. Было ли убийство инспирировано Сталиным или только использовано им как пригодившийся предлог — не суть важно. Важно другое:
334


начался разгул репрессий власти теперь уже не против «умирающих эксплуататоторских классов», а против руководящей партийной прослойки общества с целью ликвидации любых потенциальных противников системы единоличной власти Сталина. Тут сгодились традиции борьбы с «троцкизмом», превращенным в зловещий жупел, средство «перелицовки» своих в чужих. Советский режим был на весь мир опозорен организацией чудовищных процессов-«амальгам» не только над бывшими оппозиционерами, но и над старой ленинской партийной гвардией; пострадали и массы «выдвиженцев» из рабочих, молодежи415.
В стране в ходе этих погромов была уничтожена всякая политическая оппозиция, во многом дезорганизовано хозяйство, создан аракчеевский режим в науке и искусстве. Серьезно была подорвана обороноспособность страны— как раз накануне схватки с фашизмом. Не исключено, что Сталин уничтожал улики — попавшие в руки военных документы охранки о его прошлом провокаторстве416. С этой целью он репрессировал около 43 тыс. человек — до 80% высшего и среднего комсостава РККА; ради этого раздувалась, видимо, и кровая вакханалия «ежовщины».
Маниакальная подозрительность Сталина к «своим» при полной потере бдительности к «чужим» — Гитлеру и его своре — сказалась на начальной фазе Великой Отечественной войны, вызвав почти катастрофические поражения Красной армии в 1941 и 1942 годах (одних пленных гитлеровцы взяли более 5 млн.человек). А всего для победы над фашизмом потребовалось 27—28 млн. жертв, сверх 10— 15 млн. жертв форсированной коллективизации, индустриализации ей 19 млн. 840 тыс. репрессированных с января 1935 по июнь 1941 года (7 млн. из них было расстреляно). Кстати, последние данные были сообщены нам О.Г.Шатуновской, получившей их у КГБ для Н.С.Хрущева и Политбюро. На ХУШ съезде ВКП(б) Сталин сообщил о том, что население СССР составляет 170 млн.чел. — после того как им были расстреляны демографы, давшие по переписи населения реальную цифру 162 млн.человек... Так что цифра 60—70 мли.жертв, которую предъявляет Советской власти Александр Солженицын — далеко не выдумка.
Такова была расплата за выбранный Сталиным путь преодоления нашей отсталости. Наверное, жертв на пути строительства и защиты
415 См.: Роговин Вадим. Была ли альтернатива? «Троцкизм»: взгляд через годы. М., 1992; он же, Власть и оппозиция. М., 1993; он же,Сталинский неонэп. М. 1995; он же, 1937; он же, Партия расстрелянных. М., 1997.
4,6 См, Плимак Е.Г; Антонов В.С. Тайна «заговора Тухачевского». «Отечественная история» 1998, № 4.
335


нового строя было не избежать. Но Сталин и его окружение возвели их число в максимальную степень. Количество перешло в качество: никогда еще мир не видел такой кровавой революции.
Система «грубого коммунизма»
Совершенно неоспорима истина: анализируя сталинскую
«революцию сверху», надо брать процесс в целом, а не только рассматривать его зигзаги, издержки, преступления. В целом было бы неправомерно отрицать обновление жизни страны или преуменьшать свершения народа. В 3,5 —4 раза был поднят к 40-м годам производственный потенциал страны. Был заново создан технический базис сельского хозяйства (хотя крестьян во многом лишили стимулов к труду). Правовое равенство республик подкреплялось равенством экономическим, прежде отсталые национальные окраины поднимались к культуре. Формировалась (хотя и деформированная грубейшим вмешательством «сверху») советская культура, менялся облик простого человека.
Но факты говорят: построить «социализм в одной стране», а тем более перейти к решению задач строительства коммунизма(!) было нельзя за две-три пятилетки (для сравнения напомним, что капиталистическая формация создавалась веками). Реально в СССР в 30-е годы было создано, приобрело законченные и относительно устойчивые формы специфическое, не имеющее аналогов в прежней истории общественное образование, во многом еще досоциалистическое и во многом, причем существенном — антисоциалистическое (наши специалисты именуют его «государственный социализм», «монопольно-авторитарный социализм», «казарменный коммунизм», «тоталитаризм»).
Социализм — это корректировка антагонистического процесса развития буржуазного общества, перестройка его во имя интересов большинства народа. В этом смысле осталось в силе утверждение Ленина о том, что при сохранении (обновленной !) пролетарской власти, при выполнении плана ГОЭЛРО плюс кооперирование крестьянства плюс культурная революция, мы получаем все необходимое для строительства социализма. Но Ленин не учел одного — пролетарское государство при отсутствии политической демократии в стране и демократии в партии (при нем она еще не была искоренена полностью) неизбежно вырождался в диктатуру, не учитывающую все разнообразие интересов разных слоев общества и богатства их потенций. Здесь причина окостенения, а потом и перерождения партии и государства — главной силы социалистического развития, что наиболее ярко
336


продемонстрировал на весь мир сталинизм. Если при нем и был построен «социализм», то социализм казарменный, «грубый коммунизм», по определения Маркса, стоящий — повторим еще раз — ниже буржуазного строя, если и близкий — то фашистскому тоталитаризму.
Этому общественному образованию были присущи отчасти исторически обусловленная, отчасти созданная произвольно гипертрофия государственного начала в жизни страны, огосударствление всей экономической — и шире — всей общественной жизни, диктаторски террористическая (при Сталине) форма абсолютной личной власти, появление неподконтрольной обществу бюрократии — партийной и государственной «номенклатуры», составившей привилегированный «новый класс» (см. работы Джиласа, Восленского).
Что касается народа, то трудящиеся в СССР были отчуждены не только от власти, но и от распоряжения собственностью, при материальном и социальном обеспечении людей господствовал «остаточный принцип». Тоталитарный строй душил культуру, науку, искусство. При отсутствии «прозрачности» общественных отношений, политической демократии, возникли иллюзорные формы общественного сознания, произошла сакрализация власти, идеологии, возник культ «вождя всех времен и народов». Здесь была даже своя Библия или Коран в виде фальсификаторского «Краткого курса».
Огромные возможности бюрократического и деспотического государства, соединенные с азиатским игнорированием прав человеческой личности, дали в руки Сталину и его сатрапам чудовищную, неслыханную силу созидания и разрушения. В этом смысле Сталин — адекватный тип эпохи, ею вызванный к жизни. Но историческую задачу этой эпохи составлял уже не социализм; для этой эпохи государство было все, а человек — ничто. Нещадно клеймя теорию «мировой революции» Троцкого, Сталин и его преемники стремились подчинить державным интересам весь ход мирового освободительного процесса, беззастенчиво вмешиваясь в дела других народов, бездумно расточая богатства собственной страны и накаляя атмосферу во всем мире.
Скажем несколько слов о главном антагонисте диктатуры Сталина — Л.Д. Троцком. Будучи низвергнут с высоты власти, Троцкий недолго числился защитником партийной демократии — его выслали сначала в Алма-Ату, затем в 1929 году, за границу.
Здесь он не переставал пристально следить за всеми процессами, происходящими в СССР, издавал «Вестник оппозиции», объявив себя и своих соратников истинными «ленинцами». Пытался выявить и понять Троцкий сущность феномена «сталинщины» (термин, введенный им в оборот в 1932 году). Он не только писал о полном разрыве Сталина с ленинизмом, но и пришел к достаточно глубоким выводам о том, что дело не в нем одном. «Устранение Сталина лично, — писал
337


он, — означало бы сегодня не что иное, как замену его одним из Кагановичей, которого советская печать в кратчайший срок превратила бы в гениальнейшего из гениальных». В книге «Преданная революция» Троцкий заявил: СССР нужна «вторая, дополнительная революция», не простая замена «одной правящей клики другой», а изменение самих принципов управления экономикой и культурой117.
В 1940 году Троцкий был убит наемником Сталина Меркадером в Мексике. С его смертью закончился и послеоктябрьский период развития страны. Великая Отечественная война заставила КПСС апеллировать уже не к ценностям одного Октября, а к истории российского государства в целом...
Очерк двадцать второй
Некоторые исторические параллели
Общее и особенное в «1793» и «1917»
В многочисленных пособиях типа «История отечества», «Наше Отечество», «Пути России» и т.п. наиболее слабым местом является включение России в мировой контекст, сравнительно-политологический анализ. Приведем пример. В двухтомнике «Наше Отечество» вождь Октября Ленин поименован «большевистским Робеспьером», сталинизм назван «своеобразным симбиозом бонапартизма и цезаризма при опоре на бюрократический, партийный, советский и административный аппарат». И тут же авторы объявляют: «К концу 30-х годов сложился не имеющий аналога в истории тип государства, враждебный интересам свободного и творческого развития человека общественный уклад»*  418. А куда делось несомненное «родство», гитлеровского тоталитаризма со сталинским? Об этом родстве авторы позабыли. А ведь с 1929 по 1953 год (частично исключая период Отечественной войны) в сталинской системе все более проступали тоталитарные черты: шли широчайшие редко прекращающиеся репрессии с их размытым понятием «враг народа», культивировалось поклонение «вождю», тотальное единомыслие; оборотной стороной энтузиазма был всеобщий страх (вкупе с доносительством); практиковался почти откровенный государственный антисемитизм и т.п.
4,7 Подробнее см. Троцкий Л. Преданная революция. М., 1991, с.235-240 и др.
418 Наше Отечество. Опыт политической истории. М., 1991. Т.2, с.281,333.
338


Довольно сомнительные тенденции прослеживаются в литературе, изданной на Западе. Так, в книге А.Авторханова «Ленин в судьбах России» (1990) Октябрь резко противопоставлен всем революциям Нового времени, последние, оказывается, развертывались и набирали собственную динамику «под лозунгами свободы против тирании»419. Но разве — спросим мы — не возникали после непродолжительной фазы борьба за «свободу» с пугающей закономерностью «тиранические» диктатуры в Англии середины XVII века, во Франции конца XVIII— начала XIX веков, во Франции 1851 года, в Германии 1933 года? Лишь через некоторое время «свобода» находила пристанище в этих странах.
Великую французскую буржуазно-демократическую революцию конца XVIII века продолжила вся Европа; ее идеи в XIX веке дали закваску освободительной мысли России, побуждая полемизировать с ними или принимать их, идя дальше. Не так ли обстоит дело и с Великой Октябрьской революцией? Она не оправдала (да и не могла оправдать) тех преувеличенных надежд, которые с нею связывались при ее свершении. Но она стала фактором революционного обновления мира, освобождения его от пут социального и умственного рабства, колониального гнета и национального неравноправия, короче всего того, что исторически сплелось в империализме. Эти последствия выявились с тем большей наглядностью, что государство, рожденное Октябрем, — на него пришелся основной удар гитлеровской Германии — одержало в союзе с демократическими странами всемирно-историческую победу над германским фашизмом и японским милитаризмом. Результатом этой победы, в одних случаях непосредственным, в других — опосредствованным, стало создание «социального государства» в странах Западной Европы, пробуждение народов колоний, крах колониальной системы империализма в ее, так сказать, классическом виде. Правда, зависимость и подчинение остались — но они видоизменились, приняв форму господства транснациональных корпораций над экономикой всего мира, господства «семерки» вырвавшихся вперед государств во всей мировой политике и попыток диктата (причем военного!) со стороны США и их союзников. Все это сочетается с интеграционными процессами в постиндустриальном, а теперь и «информационном» обществе и вспышками националистического сепаратизма на пространствах прежних «империй» — как капиталистических, так и в прошлом «социалистических». Однако, не будем забегать вперед, вернемся к узлу 1917-го...
4,9 Авторханов А. Ленин в судьбах России. Prometeus-Verlag. 1990, с.242.
339


Оказывается, заблуждаться можно и вполне «научно» — по элементарному неведению. В книге М.Малиа «К пониманию русской революции» (1985) заявлено: «...В 1917—1918 происходит нечто странное: русский революционный процесс совершенно искривляется (!). Весьма таинственно он приводит к результату, полностью противоположному тому, какой мы видим у других народов»420. Если б автор не ограничился прочтением одной только книги Ж.Лефевра «89 год» (Париж, 1972), то он быстро убедился бы в том, что «искривление» в ту же сторону, что и в России 1917—1937-ых, происходило и во Франции 1789—1794—1804—1814 годов (разнились, правда, масштабы происходящего там и тут).
И там, и тут выявляется фаза «анархии» (И.Тэн), или, что более точно, фаза «господства так называемого самодержавного народа» (Ф.Шлоссер). Место рухнувшего абсолютизма занимало двоевластие в центре и многовластие на местах. И там, и тут силы, жаждавшие наведения «порядка», терпели неудачу в силу нерешенности социальных и политических задач революции и внешних конфликтов, угрозы интервенции. И там и тут следовало «завоевание»-крестьянских масс якобинским, соответственно большевистским, «меньшинством». Еще И.Тэн, Ф.Шлоссер, А.Кропоткин, А.Олар блестяще вскрыли механизмы, позволявшие такого рода меньшинству навязывать свою волю всей нации, используя давление вооруженных масс (в том числе и плебейски-уголовных) на представительные органы власти для захвата (у большевиков — для разгона) последних. В эпоху неизбежно возникающих гражданских войн и там и тут наблюдалась ясно выраженная тенденция революционной власти, развязывавшей народный террор, заменить его террором правительственным, направленным не только против контрреволюции, но и против соперников в самом революционном стане (у Сталина «робеспьеровского» типа процессы- амальгамы приняли долговременную и чудовищную форму, начиная уже с 1930-х годов). И там, и тут кризисная обстановка, в немалой степени создаваемая угрозой контрреволюции или интервенции, требовала немедленной реакции революционных властей, правительство вмешивалось в экономику, устанавливало государственный контроль над ней, проводило уравнительную политику, реквизиции и проч. Конечно же, «управляемая экономика» (термин А.Матьеза — А.Собуля) во Франции 1793—1794 годов еще не «доросла» до всеобщей национализации промышленности, как это было в 1918—1920-х годах в России, в эпоху «военного коммунизма» до создания сверху властью, колхозов, совхозов. Но Матьез
420 Малиа М. К пониманию русской революции. Лондон, 1985, с.51.
340


свидетельствует: «первый раз в истории нового времени все ресурсы воюющей нации — люди, съестные припасы, товары — находились в распоряжении правительства» (А. Матьез, Французская революция. Т. III. Террор. М., 1930, с. 45). Разве это не «искривление» в ту же сторону, что и в России 1918—1920 гг.?
А тождественность политических тенденций, причем в главном! Мы имеем в виду тенденцию ко всемерной централизации власти, один и тот же переход от абсолютизма феодального к абсолютизму революционно-бонапартистскому, еще худшему! Эту тенденцию описали — и сие неведомо Малиа! — А.Токвиль, И.Тэн, Ф.Шлоссер, Н.Чернышевский, К.Маркс, А.Собуль... Мы уже ссылались в Введении на блестящую обрисовку Чернышевским «всепоглощающего Левиафана», выраставшего из революции. И указан был Чернышевским даже выход из тупика — представительное правление.
И наконец, еще один удивительный пример. Российские издатели прошлого века, публикуя выдержки из известного пятитомника И.Тэна «Происхождение современной Франции», дали своей небольшой книжке в точном соответствии с концепцией историка заглавие «Социализм как правительство» (СПб, 1884). Здесь живописуются усилия якобинских доктринеров и честолюбцев, попытавшихся создать в конце XVIII века деспотию спартанско-эгалитарного типа — и вынужденных практиковать «систематическое убийство во всех направлениях». Предваряя критику тоталитарных систем Хайеком и Фридманом (думаем, что последние нуждаются в более корректном прочтении, чем это делают многие в России: принцип саморегулирования рыночных процессов предполагает государственное регулированине границ самой этой саморегуляции), И.Тэн доказывал, что «если б труд совсем отошел от частных лиц и был предоставлен государству, то при сведении счетов общество оказалось бы в половину в потере»421.
По сути дела, Россия шла все теми же путями Франции, но уже в эпоху промышленного капитализма, и потому по непосредственным результатам, по характеру движущих сил, революция в ней оказалась разнообразнее, шире, сложнее, чем разрешение «тяжбы» между «третьим сословием» и «старым режимом» во Франции. Мы уже не говорим о влиянии на ход событий в России той чересполосицы наций и этносов, многообразия национальных культур религий, чего не было во Франции — мы все же были «евроазиатской» страной. Наблюдались и качественные отличия в действиях буржуазных и пролетарских революционеров... Остановимся еще раз на последнем обстоятельстве специально.
т Тэн И. Социализм как правительство. СПб, 1884, с.42,49 и др.
341


«Нэповская» альтернатива Октябрю
М. Малиа был однако наполовину прав, утверждая: сталинизм — это кульминационная точка того, что началось еще при Ленине, в эпоху «военного коммунизма»422. Правота Малиа в том, что Сталин сознательно и целенаправленно возрождал и «развивал» в 1929— 1933 годах методы «военного коммунизма». Неправота Малиа в том, что он начисто обходит факт пересмотра Лениным в эпоху нэпа «всей нашей точки зрения на социализм», факт его отказа от якобинских методов, по крайней мере в экономике. Сталинизм не есть «кульминация» ленинизма, ибо Ленина обстоятельства заставили отказаться от экономической «чрезвычайщины» в 1921 году, а Сталин в 1929—1933 годах эту «чрезвычайщину» возродил и многократно усугубил. Говоря о Ленине, любой исследователь должен включить в сферу анализа «самотермидоризацию» большевиков, уже заинтересовавшую чутких историков на Западе — мы имеем в виду, например, Э. Хобсбаума (см. его работу «Эхо марсельезы. Взгляд на французскую революцию через двести лет») 423 или Т.Кондратьеву с ее книгой «Большевики-якобинцы и призрак термидора» (перевод с французского, М, 1993).
За исходный пункт анализа мы бы взяли положение о том, что глу^ бинные революции (ввиду тысячекратного умножения взаимодействующих факторов и сил!) превращаются в совершенно неуправляемый процесс, приводящий, как правило, после отчаянных попыток революционеров удержаться у власти с помощью террора, к Термидору — т.е. к насильственному возвращению общества в более или менее «нормальное» (буржуазное) состояние, под эгидой хотя бы Наполеона Бонапарта.
А вот и коренное отличие России 1921 года от Франции 1794 года. Оказавшись к началу 20-х гг. перед массовым взрывом солдатско- крестьянской стихии («антоновщина», Кронштадт и т.п.), большевики под водительством Ленина поспешили перевести неуправлямую революцию в хотя бы отчасти направляемую эволюцию, на путь реформы «сверху» (мы детально описали их меры в предыдущем очерке). Добавим теперь, что совершая в 1921 году стратегический поворот, Ленин вообще не ведал, куда заведет его «сила вещей», та самая, о которой говорил еще Сен-Жюст424.
422 Малиа М. Указ.соч, с.222—227.
423 Хобсбаум Э. Эхо Марсельезы. Дойчер И. Незавершенная революция. М., 1991, с. 81.
424 Saint-Just. Discourt ct rapports. Paris., 1957, p. 145.
342


Для Ленина только одно было бесспорным: страна должна стать «цивилизованной», как это сделать — должны были подсказать практика и теория. В последних своих речах и статьях — об этом говорилось в книге — Ленин делал не только разные, но порой противоположные прикидки: то ли нэп вводится «всерьез и надолго», то ли пора прекращать «отступление», не гнушаясь и «террором экономическим». Ему было ясно только, что выросший из войны «аппарат» был никуда не годен, что назрел «ряд перемен в нашем политическом строе». Но были ли адекватны ситуации предлагаемые им «перемены«? Могли ли десятки или даже сотня новых членов сверхцентрализованного ЦК, взятых от станка или от плуга, предотвратить назревающие распри и расколы в верхушке партии? Могла ли обновленная ЦКК-РКИ превратиться в некий противовес генсеку, подмявшему и Секретариат, и Политбюро? Могла ли вообще ЦКК-РКИ стать неким наркоматом по переделке всего «аппарата», а заодно изучать и теорию государства и готовиться к ловле в нем «не скажу мошенников, но вроде того«? (Л., XXXXV, 397). Были неоднозначны и внешнеполитические прикидки: признание возможности мирного эволюционирования капитализма к «новому строю» и одновременно надежда на победоносное шествие против капитализма многомиллионных народов Востока (Л., XXXXIV, 407; XXXXV, 404).
Мы бы сказали вслед за М.Я. Гефтером: это была оставленная РКП(б) умирающим Лениным открытая модель, поисковая модель, жесткая в политике, более или менее либеральная в экономике. «Самотермидоризация» как ленинский «выбор и выход», «нэповская альтернатива Октябрю, как новая мировая политика» — «это не только заключительный аккорд, но и лейтмотив его (Ленина. — Авт.) прикидок, решений, расхождений и столкновенийт даже с близкими. Мысль, разраставшаяся в одиночестве, предшествующем безмолвию»425.
Бухарин, главный после смерти Ленина теоретик партии, принимая схему действий Ленина, идет дальше. Он признает, что административное руководство крестьянской и иной стихией времен «военного коммунизма» было чистейшим безумием. Он четко выявляет две опасности: во- первых, и на Западе, а в России тем более, пролетариат культурно не созрел для овладения властью. И во-вторых, пролетариат не владел пока экономическими рычагами в промышленности, особенно когда связь промышленности с частным мелкотоварным производством должна была идти через рынок... Но если партийная и экономическая политика станет функцией партаппарата и «спецов», то возникнет угроза создания нового эксплуататорского класса — «нового класса», «номенклатуры», согласно позднейшим дефинициям М.Джиласа, М. Восленского. .
425 	Гефтер М.Я. Из тех и этих лет. М., 1991, с. 252,254.
343


Сработала ли ленинская «самотермидоризация» в России в период 1921—1928 годов? И да и нет. Поскольку нэп дал возможность большевикам удержать власть в руках, идея оказалась верной и своевременной. Но как стратегия постепенного, реформистского продвижения России к социализму идея нэпа не выдержала испытания — «аппарат» развивался и дальше в сторону сверхцентрализации, а форсированные до предела индустриализация и коллективизация оказались несовместимыми с подъемом благосостояния города и деревни. Если не считать правящей элиты и «снабженцев», население с 30-х годов перманентно испытывало недостаток продуктов потребления.
К тому же оказалось, что при нэпе рынок содержит не меньшую многофакторность, неподконтрольность, чем глубинный революционный процесс. И здесь мы прямо отвечаем на спорный у нас вопрос: альтернатива Ленина—Бухарина, могла получить развитие и открыть поиск средств регулирования рынка (хотя бы ограниченного регулирования), но для этого требовалось кардинальное изменение всей нашей внутренней и внешней политики: растягивание темпов индустриализации, получение займов извне, невозможное без налаживания отношений с миром капитала, изменение отношений с социал-демократией Запада, которую Сталин клеймил как «социал-фашизм» и т.д. А с другой стороны, нэп в пределах одной страны едва ли мог быть дополнен и поддержан мировым нэпом — для этого «социализм» в СССР изначально слишком резко бескомпромиссно выступил против «империализма». Вспомним к тому же, что капитализм как раз на переломе 1920—1930-х годов вползал в полосу Великой депрессии и войн, что тоже мало способствовало мировому нэпу.
Сталин же поступил просто — он смял, ликвидировал рыночную «стихию» в деревне и хозрасчетную промышленность в городе. Так рухнула альтернатива Ленина—Бухарина, «Самотермидоризация» была сменена термидоризацией, хотя и в весьма специфической сталинской форме. Используя выражения Маркса и Энгельса426, мы бы так определили тайну побед этого «царственного люмпена»: Сталин имел перед соперниками-оппозиционерами то преимущество, что опирался на сверхцентрализованный аппарат «партии-государства» и особенно такие его структуры, как ОГПУ-НКВД и вел борьбу, не гнушаясь «низкими средствами». Опора на «шайку мерзавцев, обделывавших свои делишки при терроре», кровавая полоса антинародных преступлений, зловещие расправы с бывшими соратниками Ленина и всем руководством РККА с головой выдают почерк давнего
*2й См.: Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения. Т.8, с.176; т. 33, с.45.
344


провокатора, когда-то соперничавшего со своим «другом» Малиновским в недрах охранки427. Кстати, провокаторские акции сопровождали всю его жизнь, всю его деятельность, начиная от выдачи начальству своих сокурсников-семинаристов и кончая делом «врачей- отравителей». Обладание же абсолютной властью придало провока- торству социологически-масштабное измерение, отражаясь на судьбах миллионой людей.
Итак, в общем и целом под оболочкой строительства «социализма в одной стране» были созданы условия — в кровавом и длительном ультраякобинском и ультрабонапартистском варианте — для процессов «первоначального накопления» и промышленной революции, не завершенные в царской России. Правда, процессы эти в России оказались куда более кровавыми, зигзагообразными и растянутыми во времени, чем аналогичные процессы в западных странах, но они тем не менее вписываются в общую историю революций.
Крах «перестройки» и его последствия
Вторая попытка в СССР войти в цивилизацию потерпела крах в условиях куда более благоприятных, чем условия существования Советской власти в 1921—1928 годах (хотя чем-то она напоминала о так и неосуществленной «самотермидоризации»). Но на то были свои причины.
Общество, претендовавшее на развитие под эгидой идеологии «научного коммунизма», не имело (если брать господствующую идеологию) реальных представлений как о мировых тенденциях, так и внутренних условиях своего собственного существования.
Понятие «общий кризис капитализма», разработанное еще во времена академика Варги применительно к эпохе глубоких потрясений буржуазной цивилизации 1920—1930-х годов, было догматически перенесено на послевоенную ситуацию 1960—1980-х годов — она была громогласно объявлена «эпохой перехода от капитализма к социализму», эта формула была повторена в СССР в тысячах лекций, речей, книг, статей. Между тем капитализм бурно прогрессировал и модернизировался в экономике, политике, социальной сфере, культуре, во
427 Зарубежная историография имела возможность на четыре-пять десятилеий раньше пашей науки выйти к этой проблематике. См.: Orlov A. Kremlgeheimnissc. Wuerzburg. O.J. с приложением статьи А.Орлова из журнала «Life» от 23 апреля 1956 г.; E.E.Smith. The Young Stalin. The Early Ears of an Elusive Revolutionary , Boston, 1968; Был ли Сталин агентом Охранки? М. 1999.
345


всей системе своих интернациональных связей. Некоторые издержки его структурной перестройки отнюдь не говорили о его всеобщем кризисе (другое дело — его «вклад» во всеобщий кризис человеческой цивилизации).
В то же время понятием «реальный социализм» наша идеология называла строй, не имеющий, как мы показали, ничего общего с социализмом. Насильственное насаждение казарменных порядков в странах, попавших после разгрома фашизма в орбиту влияния СССР, сопровождалось прямым подавлением сил национального сопротивления в Венгрии, Чехословакии, Польше, ГДР. После убийства «ненадежного» руководителя Амина последовала интервенционистская акция в Афганистане, вызвавшая возмущение во всем мире и бесславную войну советской армии с «моджахедами». К тому же КПСС все более обособлялась от левых сил в Западной Европе: попытки европейских компартий учесть, хотя бы в идеологии, новые мировые реалии КПСС принимала за «ревизионизм», явно осуждая таковые.
Ситуация усложнялась тем, что большевистская модернизация была не просто тотальным регрессом, как подают ее ныне в России «демократы». «Реальный социализм», будучи примитивным, уравнительным для массы населения, по существу означал и развитие индустриально-технологических начал (а, следовательно, и научных знаний), не находящих вместе с тем в стране условий для своего полнокровного развития. Появление завязей коллективистского общественного бытия, новых установок и ценностей, носивших далеко не капиталистический характер, также деформировалось правящей верхушкой.
В 1985 году началась горбачевская «перестройка» в СССР, отличавшаяся от ленинского НЭПа не столько продуманной экономической политикой (таковая практически отсутствовала), сколько «новым мышлением» и «гласностью»428.
Правда, ленинская схема нэпа— жесткость в политике, либерализм в экономике — была уже неприменима при новых обстоятельствах. Запад шел на контакты с СССР при условии прекращения там борьбы с инакомыслием, соблюдения прав человека, коренной демократизации всей политической структуры. Но, пойдя под руководством М.С.Горбачева на подобную демократизацию, ЦК КПСС вообще упустил из виду задачу радикального обновления жестко централизованной государственной машины, а также задачу перестройки партии. Смены требовала старая государственная идеология, требовалась
428 О деталях процесса см.: Боффа Джузеппе. От СССР к России. История неоконченного кризиса 1964—1994. М., 1996.
346


ликвидация организационных пут, не допускавших никакого самостоятельного поиска, многообразия позиций, подходов к преобразованиям в стране и партии. От конструктивных контактов с крепнувшей демократической оппозицией руководство КПСС ушло — исторический шанс предотвратить ее сползание на чисто капиталистические рельсы был упущен. Характерно, что взаимопонимание между государством и оппозицией не наладилось и после введения Горбачевым института президентства. Так, творческий проект новой конституции А.Д.Сахарова, отвечавший изменившейся обстановке, был отброшен Горбачевым безо всякого обсуждения в Верховном Совете СССР. Между тем в стране нарастали сепаратистско-националистические тенденции и национальные конфликты, блокировать их (мы уже не говорим — предупредить) не удалось...
Можно много говорить о стратегических просчетах М.С.Горбачева, Однако ныне, спустя годы после августовских событий 1991-го, следует сказать и об объективных трудностях, вставших на пути партийного реформатора.
Коренные преобразования государства, общества, всей сферы экономики нашей страны стали неизбежны, неустранимы — страну со страшной силой тянули вниз непомерно разросшиеся ВПК, армия, КГБ, которые пожирали сотни и сотни миллиардов рублей во имя химерического противостояния «мировому империализму». Систематическая борьба с инакомыслием выталкивала страну за рамки развитых демократий и вступала в полное противоречие с развивающимся на Западе «информационным обществом». Замедлялись темпы развития промышленности, в постоянной стагнации находилось сельское хозяйство. Дефицит товаров все больше рос. В то же время общественные силы, способные поддержать «реформу» и заинтересованные в ней, оказались к ней не готовыми. Объективная неизбежность модернизации страны коренилась, другими словами, не только и не столько во внутренней логике саморазвития общественных сил, сколько диктовалась поражением СССР в «холодной войне», невозможностью продолжать движение по старому пути. Отсюда и движение по перевернутой схеме: толчки к реформам, идущие «сверху», от части руководства КПСС и Советского государства, но не находящие должной поддержки «снизу».
Такая форма движения, характерная для «догоняющего» развития, как показывает опыт, далеко не оптимальна и таит в себе множество опасностей и противоречий. Главное же она предъявляет предельно высокие требования к самим реформаторам, которым, к сожалению, не отвечало им горбачевское руководство, ни ельцинская оппозиция. Укажем и на ряд других затрудняющих обстоятельств исторического свойства.
347


Необходимость закладки основ политической демократии и современной экономики, попытки повторного вхождения в «цивилизацию» (здесь общая основа двух «самотермидоризации» и «перестройки» в России) совместилась в многонациональной стране с процессами этнической консолидации различных народов. Становление этносов и наций в конце концов сокрушило традиционные экономические и политические связи в СССР, традиционные формы разделения труда и власти.
Другие трудности модернизации заключались в необходимости изменения самого культурно-исторического менталитета россиян. Демократизация общества — вообще дело трудное и долгое. Демократическим учреждениям, демократической практике еще предстоит укорениться в нашем обществе, нащупать свое оригинальное сочетание импульсов «снизу» с импульсами «сверху», что и обеспечивает эффективность преобразований в центре и на местах, адекватность их сложившемуся положению дел. Все это требует усилий, времени, осмысления опыта. А ситуация в стране тем временем резко изменилась под давлением чрезвычайных обстоятельств.
Не секрет, что переход всей власти к «демократам» в августе 1991 года был в большой степени неожиданным и для них самих, и для общества в целом — оно только-только начинало втягиваться в процесс перемен...
Но чем дальше в прошлое уходила эйфория августовских дней, тем явственнее выступал дилетантизм сил, пришедших к власти, и их своекорыстие. Замена «перестройки» почти откровенным, теперь уже «классическим» термидором привела к катастрофическим последствиям, не компенсируемым вхождением в «клуб» развитых государств.
Беловежские соглашения, игнорируя волю народов, населяющих СССР, одним махом развалили на куски СССР. А заодно разорвали все экономические связи единого народно-хозяйственного организма, подорвали стабильность и оборону распавшейся страны. Созданное на развалинах СССР Содружество независимых государств (СНГ) явилось ничем иным, как псевдоконфедеративным устройством, «реализованным» в куче документов, как правило, не выполняемых властями вновь образовавшихся государств — каждое из них тянуло одеяло на себя.
Россия же после нерешительного горбачевского лавирования оказалась сразу же перенесенной в хаос ельцинско-гайдаровской «либеральной» реформы — обвальной, катастрофической ломки старого, разбазаривания накопленного государством богатства, ограбления населения. В сущности она производилась за счет народа в пользу бюрократических и мафиозных структур. В стране в результате девяти¬
348


летнего правления «либералов» стагнирует производство, буксуют структурные реформы, ухудшаются условия труда, вымирает население, пустеют дальние окраины страны. И в то же время за границу уплывают десятки миллиардов долларов, украденных мафией и коррумпированной снизу доверху бюрократией, непомерно обогатившейся во времена т.н. «приватизации», а точнее, разбазаривания госимущества. Разорено и сникло из-за отсутствия помощи со стороны государства, крестьянство — его положение стало хуже, чем было при Сталине или Хрущеве. Наблюдается повальный исход из России в развитые страны научно-технической интеллигенции. «Утечка мозгов», не находящих применения на родине, только подтверждает факт превращения России во второразрядную державу. В плачевном положении находятся здавоохранение и народное образование.
Попытка ввести в России «свободный капитализм» в эпоху совершенно изменившегося капитализма обернулась таким ущербом для страны, для возмещения которого потребуются десятилетия и десятилетия. «Капитализм за одно-два президенства», обещанный Ельциным американскому конгрессу во время его визита в США, оказался ничуть не лучше «социализма за две пятилетки» Сталина. Однако он явно обогнал последний по разгулу «криминала» в России. Мы создали «вороватый» капитализм в России — как-то признался творец «либеральной» реформы Гайдар...
По всей видимости, горбачевская «перестройка», потерпела бесповоротный крах: все, что она доказала, так это абсолютную необходимость самоизменения нашего общественного государственно- бюрократического строя. Возврат к прежнему невозможен. Однако предсказать, каким образом пойдут и дальше перемены, какие силы окажутся способными вывести нас из фазы «дикого капитализма», смогут объединить и направить в созидательное русло здоровые силы общества — сейчас, к сожалению, трудно, почти невозможно. Одно только ясно: выход из тупика, в который страну загнало «догоняющее» развитие, будет связан со сменой этого типа исторического движения России. Опыт трехсот лет должен чему-то научить людей, стоящих у кормила власти.


Заключение
Предопределено ли будущее России?
Россия переживает переломный момент своего развития. Из тоталитарного государства, в котором экстенсивный количественный рост с креном на военно-промышенный комплекс — и в ущерб Человеку — задавал сам тип общественного развития, она превращается в страну, будущее которой еще должно определиться. На сцену истории вышло множество новых хозяйственных, социальных и политических персонажей. Казалось бы, должна была начаться структурная перестройка общества, комплексное, продуманное развитие его экономики, подъем уровня жизни народа. Однако на деле все обернулось по-иному. После развала СССР, однобокий экономический рост России сменился непрекращающимся спадом производства, непрерывным ростом инфляции, обнищанием, деградацией населения, распадом прежней модели жизни. В государствах, возникших на территории бывшего СССР, то там, то здесь вспыхивают военные конфликты. Россия утратила статус (как бы его ни трактовать) «великой державы», она превращается в сырьевой придаток Запада. Любое прогнозирование развития ситуации как вне, так и внутри страны разбивается о непредсказуемость и неопределенность поведения власти.
Конечно, в этих условиях глубочайшего кризиса, вызванного развалом СССР и неудачной «либеральной» реформой, важен смелый и главное, ответственный прагматический подход к происходящему с целью более или менее четкого и адекватного реагирования на нарастающие и обостряющиеся проблемы страны и мира. Однако, будучи без сомнения правомерным, прагматизм таит в себе и опасности. Вместо того чтобы, опираясь на опыт истории, на учет условий современности, все же найти принципиально верный выход из хаоса, он способен свестись к запоздалому разрешению то там, то здесь возникающих проблем своеобразному «латанию дыр». Это, нужно делать, но этого несомненно мало. Нужна еще стратегия развития страны на будущее.
Нам уже приходилось писать о необходимости для российсского общества переоткрытия заново принципов демократического и, естественно, либерального устройства сообразно с историческими традициями, культурой и условиями современного существования. И дело здесь не в «особости» исторического пути России (путь любой страны является в этом смысле «особым»). Дело в другом. Каждый народ
350


выбирает свою дорогу, учитывая характер и траекторию прошлого и предстоящего развития, учитывая новые условия в мире, пройденный страной путь, а у нас — и попытки его коррекции в 20-х и в 80—90-х годах нашего века.
Сразу оговоримся: определить направление движения общества всегда нелегко. И дело не только в том, что в переломную эпоху (а именно ее переживает сегодня Россия) детерминация прошлым задает лишь возможный спектр перемен. Главное в другом — сам этот вектор определяется в историческом движении, а не обнаруживает себя сразу. Его определенность — результат, а не начало длительного исторического процесса и его познания. Он создается, а вернее, прорастает из деятельности людей, руководствующимися разного рода интересами, страстями, из опыта, удачного и неудачного, из огромного множества реакций, приспособленных к разнородным и разнопорядковым ситуациям, как внешних, так и внутренних, — реакций, которые далеко не сразу сходятся, суммируются в некоем общем итоге.
Кризис либерально-демократической модели периода разрушения коммунизма, неудача первых попыток отечественных либералов преобразовать экономику страны на новых началах поставили на повестку дня вопросы о том, что представляет собой или что может представлять из себя наше “посткоммунистическое” строительство, с какими общими историческими параметрами и условиями ему предстоит посчитаться. Речь идет, другими словами, о самоопределении страны в специфических исторических условиях, о способах ее модернизации (то есть осовременивания) с учетом приобретенного опыта, осознанием характера задач, стоящих перед нею в связи с поисками пути в изменившемся, и, главное, изменяющемся историческом универсуме. Избежать этого самоопределения нельзя. Если мы отказываемся от этой работы, то, как правильно подметил С.Б. Чернышев «обстоятельства сами определят нас извне таким образом, что мы можем потерять идентичность, исчезнуть». Наооборот, в случае успеха самоопределение «создает основу, почву, на которой будем стоять мы или наши потомки в дальнейшем процессе самоопределения»429.
Каждый народ, повторим уже сказанное однажды, выбирает свою свободу, отыскивает свою меру соотношения и ограничения разных свобод430. Копирование чужого опыта, чужих методов обновления общественной жизни и экономики ведет, как показала практика 90-х годов, к
т Чернышев С.Б. Русское самоопределение. — Национальная безопасность в поиске приоритетов. Материалы совещаний аналитической группы при Совете Обороны Российской Федерации. М., 1998. с.446.
т Паптин И.К. Посткоммунистическая демократия в России: основания и особенности // Вопросы философии, 1996. N 6. С.6.
351


травматическим последствиям. Но самостоятельность в деле самоопределения дается не сразу: она предполагает политический опыт народа, элиты и способность общества к критической рефлексии.
Среди множества причин, обусловивших неудачу первой попытки наших радикальных реформаторов порвать с прошлым и осуществить «прыжок в современность», почему-то меньше всего привлекает внимание одно — духовно-теоретическая неподготовленность общества к новым, поистине революционным преобразованиям. Надо отдать себе трезвый отчет в том, что в отличие от ряда крупных реформ прошлого, реформам 1990-х гг., означавших резкий разрыв с накопленным россиянами историческим опытом, не предшествовала революция в умах, революция в мышлении. Конечно, 60-е годы и диссидентское движение 70-х-начала 80-х, наконец, горбачевская перестройка внесли некоторые новые идеи и ценности в интеллигентское (но не массовое!) сознание, но в общем и целом сфера представлений о высших целях исторически возможного (и главное должного) оставалась той же самой, что и раньше. Во всяком случае Россия в отличие, скажем, от Франции XVIII века приступила к глубоким преобразованиям, так и не выработав соответствующего мировидения, системы новых идейных ориентиров, которые делали бы понятными для элиты, и главное — широких слоев, новые общественно-политические перемены, соотносили бы их с императивами современности, с ходом предшествующего развития страны, с судьбой «простого человека», наконец, проторяли бы дорогу новому строю ценностей.
А между тем после развала «коммунистического» режима и распада СССР российские реформаторы очутились лицом к лицу с действительностью, учет которой в программах, идеологии, политической практике требовал решительного пересмотра традиционной либерально-демократической парадигмы, введения в демократическое мировоззрение важных исторических составляющих. Оказалось, что между частной собственностью и становлением рыночной экономики, демократическими свободами и формированием новой государственности не существует «естественной» нерушимой связи. Рынок, основывающийся на открытой экономике, на приватизации, а точнее, разбазаривании, громадной части государственных средств производства, если и формируется, то с громадным трудом и уже тем более не становится пока фактором обновления страны. Скорее, наоборот. Мы все знаем, что проведение свободных «рыночных» реформ вызвало экономический хаос, криминализацию общества, сепаратизм, выплеск архаики, центробежные тенденции в управлении страной.
Нельзя, как выяснилось, в одночасье, прыжком преодолеть себя. Мы, россияне, имели длительную, богатую событиями историю, сформировавшую наш характер, отношение к свободе и закону, наши
352


представления о назначении государства, народовластии и многом другом. Освободиться от своей ментальности путем свержения «коммунистического» тоталитаризма, его учреждений нельзя: нужна длительная и упорная работа по изживанию обычаев, нравов, психологии, складывавшими веками. Короче, в очередной раз обнаружилось, что любой народ — повторим слова М.Я. Гефтера — начинает не с нуля, а с начала, последнее же вменяется ему прошлым опытом. Но как раз раздвижение проблемы модернизации до пределов истории, прошлой и настоящей, нам (мы имеем в виду исследователей) дается наиболее трудно.
Казалось бы, все ясно и предельно просто: опыт стран, составляющих авангард в данную эпоху, формирует, в конечном счете, цивилизационную физиономию народов, отставших в своем общественном развитии. И чем скорее последние встанут на дорогу, по которой шел авангард человечества (а сегодня это страны Европы, Запада), тем успешнее они преодолеют свое историческое отставание. К сожалению, подобного рода схема прогресса (Маркс ее тоже не был чужд) не соответствует современной философии истории. Конечно, переработка опыта передовых стран и народов, ушедших вперед, имеет место и значение как никогда в прошлом. Но совершается она прежде всего с потребностями, внутренними условиями, социальными, этнонацио- нальными, наконец, историческими особенностями тех, кто усваивает этот опыт. Сверх того, усвоение происходит в острой социальной и политической борьбе, способной повлиять не только на форму исторического движения данной страны, но, если угодно, и на сам тип его, на пропуск, сокращение одних и на появление ряда других стадий и фаз, которые отсутствовали в прошлом в Западной Европе и Северной Америке.
Короче, не осуществление предуготованного историей, не однолинейный процесс, а равнодействующая множества факторов, интересов и воль, не только внутри страны, но и на внешнеполитической арене, неизбежное изменение порядка и формы развития, различное соотношение прогресса и регресса, «западного» и «своего» — вот картина движения человечества, которая разворачивается перед умственным взором сегодняшнего исследователя. Не признавая принципиальной разновекторности человеческой эволюции, исторического развития как спектра (пучка) возможностей, альтернатив, которые по- разному реализуются в различных ситуациях, мы не поймем характера важнейших событий XX века и нашего собственного исторического развития.
В чем же заключается проблема России на переломе XX и XXI веков, очерчивающая, как представляется, общее направление (и только направление!) развития страны? Это проблема выхода российского, а
353


еще раньше — советского общества, за рамки индустриализма как типа и стадии развития производительных сил и, главное, как специфической цивилизационной модели с характерным для нее типом личности. Станет ли этот выход альтернативой североатлантической, западной цивилизации, или наоборот, Россия пойдет за Западной Европой — сказать трудно, если вообще возможно. Одно ясно: с точки зрения развития в Современности подобного рода выход должен стать альтернативой прежде всего «самобытной нецивилизованнос- ти», из которой мы уже пытались выходить дважды (ленинско- бухаринский НЭП и горбачевская «перестройка») и оба раза — не получив искомого результата.
Либеральные реформаторы начала 90-х годов думали совсем по- большевистски, одним махом, одним движением (вспомним хотя бы «обвальную приватизацию», обратившуюся разбазариванием госи- мущества) пытались отрезать российское общество от всего его прошлого — и самодержавного, и «коммунистического». Разумеется эти надежды оказались иллюзорными. Жизнь показала, что в России (думаем не только в ней) ломать государство означает только одно —. порождать смуту. Лишенное государственной составляющей, государственного регулирования общество остается наедине с собственными паталогиями — коррупцией, преступностью, произволом, безответственностью.
На наш взгляд, предстоит не просто ломать, а лечить российское государство, шаг за шагом превращая его в современный демократический институт, бороться с излишней централизацией, не допуская одновременно своеволия региональных элит; преодолевать шаг за шагом бюрократически-клиентелистский тип управления страной и хозяйством, формировать цивилизованный рынок, не допуская разгула рыночной стихии и помня о соотносительности категорий «цивилизованный рынок» — «социальное государство».
Другими словами, авторы данной книги, как, по-видимому, уже догадался читатель, отрицают запрограммированность, предуготовлен- ность исторического развития России — будь-то «европейский», «евразийский», «китайский» или «бразильский вариант». Как всякое живое общество России должна будет в разных формах и разными путями вбирать и перерабатывать, опыт и достижения стран Запада и Востока, ушедших вперед, в соответствии со своими потребностями и внутренними условиями, историческими особенностями развития, менталитетом.
Мы отдаем себе отчет, что характер народов, наций, или, как сейчас принято говорить, их менталитет, — тема трудная для обсуждения, в нее легко привносится много произвольного и надуманного. И тем не менее сам характер — вещь вполне реальная. В нем подытоживается
354


очень многое: и природные условия, и размеры территории, и историческая судьба народа, и строй его речи, и быт, и традиции и т.д. и т.п. Но, пожалуй, самое главное — укоренившийся способ обращения человека с человеком.
Российская проблема на протяжении всей ее истории — это, главным образом, проблема преодоления произвола в отношениях между людьми. Без преодоления произвола не могло быть законности, духовной независимости, свободы и прав человека, не говоря уже о раскрепощении личности.
Известно высказывание Н.Г. Чернышевского о россиянах: «Нация рабов, — снизу доверху все сплошь рабы». Но мало кто знает, какое глубокое содержание русский мыслитель вкладывал в это признание. Он писал в «Апологии сумасшедшего» (1861), так и не увидевшей свет при жизни автора: «Основное наше понятие, упорнейшее наше предание — то, что мы во все вносим идею произвола. Юридические формы и личные усилия для нас кажутся бессильны и даже смешны, мы ждем всего, мы хотим все сделать силою прихоти, бесконтрольного решения, на самопроизвольную готовность и способность других мы не надеемся... Каждый из нас маленький Наполеон или, лучше сказать, Батый. Но если каждый из нас Батый, то что же происходит с обществом, которое состоит из Батыев?... От одной этой привычки, созданной долгими веками, нам отрешиться едва ли не потруднее, чем западным народам от всех своих привычек и понятий» (Ч., УП, 616).
Думаем, читатель понял, в чем и в каких пределах авторы данной книги не согласны с самыми честными «западниками». Нам, россиянам, предстоит на рубеже веков решать проблему создания современного общества не так, как ее решало на протяжении веков европейское человечество, а учитывая наше прошлое, в особенности недавнее, и императивы Современности.
История отвергла, оставила в прошлом тоталитаризм, и коммунистический, и фашистский. Но проблема модернизации отдельных стран, целых регионов в условиях колоссальной разницы уровней развития не снята с повестки дня. Не снята в двояком смысле. С одной стороны, новые основания международной жизни, новый мировой порядок, базирующийся на животворящей силе различий, не только не сформировались, но и вообще поставлены под вопрос стремлением развитых стран к гегемонии. Натовский способ решения межэтнического конфликта — наглядный тому пример. Новый мировой лидер (разумеется, «либеральный», «демократический»!) пытается сегодня подчинить страны и людей своему контролю, стой навязывает «единственно цивилизованные», «прогрессивные» способы разрешения сложнейших вековых проблем, превращая тем самым любой конфликт в предкатастрофу, способную детонировать мир,
355


поставить человечество на грань самоуничтожения. С другой стороны, как никогда, на переломе тысячелетий становится ясно, что люди не могут повсюду жить на один манер, даже если за подобным «манером» стоят успехи ряда регионов. Существование человечества — не только каким оно было, но и каким ему быть, — это мир своеобразия, специфики, различий, не нивелируемых другими, даже «передовыми», государствами и регионами, но и не противопоставляющих себя универсализму. Ответ на вопрос «что делать?» у каждой страны может быть только своим собственным. Но чтобы ответ этот был сегодняшним, а не вчерашним и позавчерашним, он должен учитывать проблему Завтра, т.е. быть современным.
Мир меняет парадигму развития
Примерно с XVI века на европейском континенте и в ее дочернем ответвлении — Северной Америке — происходило становление и развитие буржуазной экономической формации, придавшеее всему ходу человеческой преобразовательной деятельности на земле универсальные и зловещие характеристики, самоубийственный в целом характер (что отразили, кстати, Гёте, Радищев в своем творчестве). Это невероятный динамизм и глобальный экспансионизм «цивилизаторского» капиталистического центра, породивший гигантские диспропорции в мире, асимметрию его развития, разрывы «центра» и «окраин», метрополий и колоний, благоденствие одних стран и классов, деградацию других, столкновение цивилизаций. Вплоть до конца XX века антагонистические процессы явно преобладали над компромиссными, «срединными», национализм и империализм спровоцировали в конце концов человечество на два мировых побоища, стоившие жизни десяткам миллионов людей. (Даже в канун XXI века агрессию по отношению к Югославии развязало НАТО), «Машинная цивилизация» перевернула весь быт и всю жизнь человека, она же, ее отходы, отбросы, нарушили саму органическую связь Человека с окружающей Природой, средой его обитания. Ка- тастрофизм вселенского масштаба — вот главный признак буржуазной формации в целом, он отнюдь не стал смягчаться в последние годы.
Уточним важный момент: мы не исключаем из рамок данной экономической формации и «реальный социализм», так и не ставший социализмом, и то обстоятельство, что Октябрь 1917-го открыл не только стимулирующе-освободительные, но и агрессивно-разрушительные процессы. Родство Французской революции и революции в России,
356


родство «западных» и «восточных» тоталитарных систем только подтверждает наш вывод.
Перевороты технологические и политические, информационные и биогенетические, войны локальные и мировые, революции против феодализма и капитализма, борьба за раздел колоний или, напротив, их освобождение, столкновения идеологий либерализма и социализма, демократии и тоталитаризма, распад империй и атаки агрессивного национализма и т.п. — этим характеризуется история XVIII— XX веков. Но отметим основное: таковы суть реальные условия людского бытия за последние два-три века, бытия цивилизации, шаг за шагом идущей к пропасти. Ныне это выводы сотен и тысяч авторов, мыслящих политиков.
Мы и раньше знали, что человек смертен, но при этом само собой предполагалось его родовое бессмертие. В XVIII веке возникло, а в XX веке обрело грозные очертания понятие смертности человеческого рода. Соответственно на всех людей Земли легло бремя величайшей ответственности не только за себя, но и за все грядущие поколения. Люди слишком быстро и глубоко проникли в тайны материи, и сама Природа отвечает на их грубое вторжение в ее миропорядок угрозой нашей коллективной смерти.
Люсьен Февр в свое время излил немало желчи по поводу труда Арнольда Тойнби «Постижение историй», и с большинством его замечаний трудно спорить. Но мы не стали бы отбрасывать корневое в концепции Тойнби определение «Challenge and Response» («Вызов и Ответ»). Природа не раз заставляла людей напрягать все свои силы в борьбе с ней, но она же давала убийственный ответ на вызов той или иной цивилизации, стирая ее с лица Земли. Ныне вызов ей бросает все человечество, и ответ может быть несравним по своим роковым последствиям ни с чем в прошлом.
Проблема «общего кризиса человеческой цивилизации» поднята ныне усилиями ученых, публицистов, писателей на теоретически- гуманистистический уровень, но она не стала стержнем мировой политики. Не выработав Этики отношения с Природой (о чем у нас особенно задумывался акад. Н.Н. Моисеев), мы своими бездумными и гибельными вторжениями, катастрофическими «трансформациями» и «перестройками» грозим ныне перечеркнуть все экзистенции от Человека до Человечества включительно, оборвать все наши «трансценсусы», порвать самую связь времен и поколений.
По общему мнению ученых, занятых «социологией рисков», Человечество ныне втягивается в совершенно новую и неизведанную фазу своего развития, фазу мегарисков. Причем западные приверженцы этой теории справедливо подчеркивают, что «риск событий со значительными последствиями», он же «мегариск», «никуда не денется,
357


пока существует современность с ее стремительными социальными и технологическими переменами, вызывающими совершенно непредвиденные последствия» (Э. Гидденс, У. Бэк, О. Лафонтен и др.). Сопутствующим этой угрозе гносеологическим фактором служит, по мнению большинства теоретиков, принципиальная неопределенность всех наших прогнозов в экологии, политике, военном деле, демографии и т.д. (см. труды наших академиков А.Д. Сахарова, Н.Н. Моисеева, М.А. Маркова, В.А. Коптюга и др.). Дело здесь не столько в несовершенстве инструментов познания нашей мысли, сколько в чрезвычайной многофакторности развития общества и невозможности гармонизировать до конца взаимопересекающиеся интересы, ликвидировать присущую современному миру и все более усиливающуюся асимметричность. Неожиданные спады производства и финансовые кризисы даже в «благополучных странах», продолжающийся, зачастую кровавый, развал последних империй, наличие правительств с явно непредсказуемым поведением и агрессивного блока НАТО, игнорирующего принцип ООН, экологические и демографические катастрофы и продолжающееся расползание ядерного оружия по всему миру — все это заставляет ученых утверждать: нынешний перелом в жизни человечества может оказаться куда более сложным, травматическим, нежели известная «неолитическая революция», унесшая девять десятых тогдашних обитателей земли.
Где же выход, как снизить степень риска? До сих пор государства, политика, идеология двигались в рамках противоположностей: капитализм и социализм, гегемонизм и национализм, демократия и авторитаризм, общественное и личное и т.п. Но мы уверены, что время жестких противостояний и противопоставлений проходит, оно должно кануть в Лету, человечество не может позволить себе и дальше руководствоваться какой-то одной всеспасающей моделью, а тем более насаждать ее силой, к чему стремится единственная ныне «супердержава» — США, перейдя от политики «сдерживания» к политике «расширения».
Ни одна из перечисленных моделей не «дотягивает» до уровня самых разнообразных условий и проблем. Пора переходить к более многогранным, более содержательным определениям, по ним строить свою политику. Мы живем ныне, по определению М.Гефтера, в складывающемся «Мире миров» отличных друг от друга и несводимых один к другому. И в то же время все эти миры должны жить сообща, учась друг у друга... Здесь может помочь опыт прежних веков человеческой истории: «революций снизу» и «реформ сверху», тех или иных модернизаций и трансформаций, изучение наследия людей, которые стояли в центре перемен — от Сен-Жюста и Робеспьера до Ленина и Троцкого, от Витте и Столыпина до Бисмарка и Эрхарда, от Рузвельта
358


до Дэн Сяопина. Нельзя отбрасывать мысль А. Сахарова, Н. Моисеева, А. Печчеи и других великих умов о постепенном наделении ООН прерогативами мирового правительства без коэволюции природы и общества в целом выхода нет.
В конце нашего повествования мы скажем: человеческий мир сегодня настолько хрупок, уязвим, что каждое внезапное вторжение в существующий порядок уже чревато предкатастрофой. И если известный лозунг Дантона гласил: «смелость, смелость и еще раз смелость!», то ныне он стал просто опасным (впрочем, его опасность понял в конце жизни сам Дантон). Ныне его следовало бы заменить другим лозунгом: «осторожность, осторожность и еще раз осторожность!». Угроза гибели самого рода Homo sapiens требует прежде всего осознания этого факта во всей его убийственной значимости и одновременно — беспримерного подвига, расширения самих пределов возможного для человека в поиске своего спасения. В этом совместном поиске стремится принять посильное участие и Россия — несмотря на все свои внутренние трудности...
Подлинный историзм должен определять все наши действия, учить находить лучшие варианты движения и отсекать худшие, что особенно актуально для России и ее ближнего Зарубежья. Как писал замечательный наш историк В.О.Ключевский: «почему люди так любят изучать свое прошлое, свою историю? Вероятно, потому же, почему человек, споткнувшись с разбега, любит, поднявшись, оглянуться на место своего падения»431 — чтобы не упасть повторно, добавим мы...
431 Ключевский В.О. Афоризмы. Исторические портреты и этюды. Дневники. М., 1993, с. 33-34.
359


Сведения об авторах
Плимак Евгений Григорьевич (р. 1925) — главный научный сотрудник Института сравнительной политологии Российской Академии Наук, доктор исторических наук. Окончил Философский факультет МГУ им. М.В. Ломоносова. С 1955 по 2000 год Е.Г. Плимаком написано 8 книг и до 120 статей (частично в соавторстве с Л.А. Филипповым, Ю.Ф. Карякиным, А.И. Володиным. Ю.М. Бородаем, В.Ж. Келле, В.Г. Хоросом, И.К. Пантиным, В.С. Антоновым).
Круг научных интересов: сравнительный анализ Великой Французской революции и Великой Октябрьской революций; российская освободительная традиция XVIII—XX веков (с выделением «духовных драм» революционеров); политическая философия и методология марксизма и ленинизма и назревшая их ревизия; разоблачение «сталинщины»; русская классическая литература и русская революция; методология истории (общественная мысль как предмет исторического исследования; норманская проблема, генезис капитализма; «грубый» коммунизм).
Опубликовал записки ветерана «В Советской оккупационной: Германия, 1945—1948» (ж. «Континент» №84 за 1995 г.) и мемуарную статью «С фронтов Отечественной на философский фронт» (ж. «Вопросы философии» N 2 за 2000 г.).
Пантин Игорь Константинович, (р. 1930) — доктор филос. наук, профессор. Область специализации — политическая история России и история политической мысли. В 1954 году окончил философский факультет МГУ им. М.В. Ломоносова. Преподавал философию, занимался редакторской работой. С 1983 года — главный редактор академического журнала «Рабочий класс и современный мир». С 1991 года основал и руководил журналом «Полис» («Политические исследования»). В настоящее время заведует сектором политической философии в Институте философии РАН, является политическим директором журнала «Полис». Основные научные работы «Социалистическая мысль в России: переход от утопии к науке» (1973); «Письма о морали» (1986); «Революционная традиция в России» (1986) — написана в соавторстве с Е.Г. Плимаком и В.Г. Хоросом; «Россия в мире: историческое самоуз- навание» (2000) и другие. Вместе с Е.Г. Плимаком развивает теорию догоняющего или «запоздалого» развития России.
360