Author: Жданко О.  

Tags: литература   литературоведение   мировая литература   драматургия   биографии  

ISBN: 5-85220-555-9

Year: 1998

Similar

Поэты - лауреаты Нобелевской премии

Лауреаты Нобелевской премии. Энциклопедия М-Я

Лауреаты Нобелевской премии. Энциклопедия А-Л

Лауреат Нобелевской премии В.С. Найпол: жизнь, творчество, судьба

Text 
                    ДРАМАТУРГИ
лауреаты
Нобелевской премии


Библиотека
«ЛАУРЕАТЫ НОБЕЛЕВСКОЙ ПРЕМИИ»
Издается под эгидой ЮНЕСКО


ДРАМАТУРГИ-
лауреаты
Нобелевской премии
Хосе Эчегарай-и-Эйсагирре
Герхарт Гауптман
Хасинто Бенавенте-и-Мартинес
Юджин О'Нил
Сэмюэль Беккет
Воле Шойинка
Дарио Фо
МОСКВА
«ПАНОРАМА»
1998


ББК 84(0)-6
Д72
УДК 82(100-87)-2
Составление О. Жданко
Художественное оформление А. Музанова
© Составление. О.Г. Жданко, 1998
© Художественное оформление.
ISBN 5-85220-555-9 Издательство «Панорама», 1998


ХОСЕ
ЭЧЕГАРАЙ-и-
ЭЙСАГИРРЕ
(1832 - 1916)
Испанский драматург,
Нобелевский лауреат
1904 года
ВЕЛИКИЙ ГАЛЕОТТО
Драма в трех действиях с прологом
Всему свету
посвящается эта драма, так как всеобщему доб-
рому расположению, а не личным заслугам я
обязан ее успехом. Да, всем: публике, которая
с первой же минуты интуитивно поняла идею
моего произведения и благосклонно взяла его
под свое покровительство; прессе, которая от-
неслась ко мне внимательно и снисходитель-
но, чего я никогда не забуду; исполнителям,
которые силою таланта и высокого вдохнове-
ния, то с тонкой нюансировкой и глубоким чув-
ством, то с энергией и силой, прибегая к ко-
мизму, достойному великих представителей дра-
матического искусства, но избегая шаржа и со-
храняя чувство меры, воплотили на сцене моих
персонажей.
Я обязан всем и в этих строках всем приношу
скромную, но искреннюю дань своей глубокой
признательности.
Хосе Эчегарай
5


ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Теодора.
Дон Хулиан.
Донья Мерседес.
Дон Северо.
Пепито.
Эрнесто.
Руэда.
Два лакея.
Современная эпоха: 18.. год.
Действие происходит в Мадриде.
ПРОЛОГ
Кабинет. Налево балкон; направо дверь. Приблизительно
посреди комнаты стол с бумагами, книгами и зажженной
лампой. Справа диван. Ночь.
Эрнесто сидит за столом, собираясь писать.
Эрнесто. Нет!.. Невозможно!.. Тщетные усилия! За-
мысел ясен мне, образы теснятся в мозгу. Я слышу крики
страдания, вздохи, насмешливый хохот... Передо мной це-
лый мир страстей! Они рвутся на волю, окружают меня, и
тогда я говорю: «пришла минута», берусь за перо, устрем-
ляю взор в пространство, напрягаю слух, сдерживаю бие-
ние сердца, наклоняюсь над бумагой... но увы! Очертания
стушевываются, видение расплывается, крики и вздохи за-
мирают... И вокруг меня нет ничего, ничего... Кругом пус-
то! Мысль ускользнула! Перо неподвижно, а лист по-пре-
жнему бел. Как многолико Ничто! Эта черная, немая без-
дна неодолима! В ней полотна без красок, глыбы мрамора,
невнятные отголоски... И я ничего не могу поделать с этим
пером (берет перо) — и чистой страницей. Коварные сви-
детели моих честолюбивых замыслов и вечного унижения,
раз я не могу справиться с вами, я уничтожу вас! (Разрыва-
ет бумагу на мелкие кусочки. Пауза.) Ну, и что же? Счастье,
что меня никто не видел; эта ярость смешна и безрассудна.
Нет... я все-таки попытаюсь. Нет, не сдамся ни за что. Мо-
жет, попробовать так?..
Дон Хулиан появляется справа. Он во фраке, пальто на руке.
Дон Хулиан (останавливается в дверях). Эрнесто.
Эрнесто. Дон Хулиан!
Дон Хулиан. Не помешал?
Эрнесто (встает). Что вы, дон Хулиан! Прошу вас! А
где же Теодора?
Дон Хулиан входит.
Дон Хулиан. Мы только что вернулись из театра.
Она пошла с Мерседес наверх, а я направился к себе, но
6


увидел свет в твоей комнате и решил пожелать тебе покой-
ной ночи.
Э р н е с т о. Театр был полон?
Дон Хулиан. Как всегда. Все спрашивали о тебе,
удивлялись, что тебя нет.
Э р н е с т о. Что это вдруг?
Дон Хулиан. Почему вдруг? Это естественно. А ты
хорошо провел эти часы в уединении?
Э р н е с т о. Уединение было, а вдохновение — не при-
шло, хотя я страстно его призывал!
Дон Хулиан. Как же так?
Э р н е с т о. Уже в который раз! Но зато я сделал полез-
ное открытие.
Дон Хулиан. Какое?
Эрнест о. Я неудачник.
Дон Хулиан. Вот так открытие!
Э р н е с т о. Представьте себе!
Дон Хулиан. Почему же ты усомнился в своих си-
лах? У тебя не выходит драма, о которой ты мне говорил?
Э р н е с т о. Именно так. Пока только я выхожу из себя.
Дон Хулиан. Почему же, милый Эрнесто, тебе из-
менило вдохновение?
Эрнесто. Я думал, что мою идею легко воплотить в
драматическую форму, но получается что-то тяжеловесное,
неуклюжее.
Дон Хулиан.В чем же дело? Расскажи. (Садится на
диван.)
Эрнесто. Попробуйте представить себе вот что: глав-
ное действующее лицо, та сила, которая двигает сюжет,
вызывает катастрофу, упивается и наслаждается ею, — не
может появиться на сцене.
Дон Хулиан. Потому что слишком безобразна?
Эрнесто. Нет. Не безобразнее нас с вами. Ее нельзя
назвать ни дурной, ни хорошей. Отталкивающего в ней
тоже ничего нет.
Дон Хулиан. Так в чем же дело?
Эрнесто. Ав том, что эта сила, это действующее лицо
физически не поместится на сцене.
Дон Хулиан. Господь с тобой! Неужели ты пишешь
мифологическую драму с титанами?
Эрнесто. Пожалуй.
Дон Хулиан. Так расскажи!
Эрнесто. Это действующее лицо... весь мир! Величи-
на изрядная!
7


Дон Хулиан. Весь мир! Тогда ты, конечно, прав. Мир
не поместится в театре. Эта истина бесспорная.
Э р н е с т о. Вот видите, я прав!
Дон Хулиан. Не совсем. Весь мир сводится к ряду
типов, характеров. Я мало в этом понимаю, но знаю, что
есть такой прием.
Э р н е с т о. Совершенно верно. Однако в моей драме
это невозможно.
Дон Хулиан. Почему?
Э р н е с т о. По многим причинам.
Дон Хулиан. Укажи хоть некоторые!
Э р н е с т о. Видите ли, каждый из тех, кто составляет
толпу, каждая голова стоглавого чудовища, этого совре-
менного титана, которого я называю весь мир, появляется
в моей драме на один миг. И произносит одно слово, бро-
сает один взгляд, или просто улыбнется, или сделает что-
нибудь не из злобы, а просто так равнодушно, рассеянно.
Дон Хулиан. И что же?
Э р н е с т о. Эти случайные слова, беглые взгляды, рав-
нодушные улыбки, тихий шепот, ничтожные придирки со-
бираются в фокусе, и происходит пожар, взрыв, катастро-
фа. Если я изображу толпу несколькими типами, то мне
придется придать каждому те черты, которые на самом деле
распределены между многими, а это совсем другое дело.
На сцену выйдут типы отталкивающие, неестественные,
злобные без всяких на то причин. Подумают еще, будто я
изображаю дурное, испорченное, жестокое общество. Между
тем я хочу только показать, что всякий, хотя бы самый
незначительный поступок значителен, и когда жизнь сум-
мирует их, возможны весьма серьезные последствия.
Дон Хулиан. Погоди! Слишком много метафизики!
И луч истины теряется среди туч. Впрочем, тебе виднее.
Мое дело — векселя, платежи, учет, бухгалтерия.
Э р н е с т о. Неправда! В вас так много чуткости, а это
главное.
Дон Хулиан. Спасибо на добром слове, Эрнесто!
Э р н е с т о. Теперь вы понимаете, что я прав?
Дон Хулиан. Вовсе нет. Трудности преодолимы.
Эрнесто. Если бы только это!
Дон Хулиан. А что еще?
Эрнесто. Скажите, что, по-вашему, создает драмати-
ческую напряженность?
Дон X у л и а н. Я не знаю, что ты называешь драмати-
ческой напряженностью; но мне нравятся драмы, в кото-
8


рых говорится о любви и, в особенности, о несчастной
любви, счастливую я вижу каждый день у себя дома.
Э р н е с т о. Прекрасно! Но в моей драме почти нет лю-
бовной интриги.
Дон Хулиан. Вот это плохо, из рук вон плохо! В
таком случае твоя пьеса никого не заинтересует.
Эрнест о. Я же говорил вам! Впрочем, можно вста-
вить любовь и даже ревность.
Дон Хулиан. Если так, то при хорошо разработан-
ной интриге, каком-нибудь эффектном повороте событий...
Э р н е с т о. Нет! Все должно быть просто, обыденно...
Ведь драма не проявляется внешним образом. Она разыг-
рывается в думах персонажей, развивается медленно; се-
годня завладевает мыслью, завтра — частицей сердца и мало-
помалу подтачивает волю.
Дон Хулиан. Как же это проявляется? Как выража-
ется внутреннее разрушение? Как зритель узнает о нем?
Может, ему придется целый вечер улавливать то взгляд, то
вздох, то случайную фразу? Если так, это неинтересно.
Чтобы это оценить, надо быть философом.
Э р н е с т о. Вот именно. Вы повторяете мои мысли.
Дон Хулиан.Я вовсе не хочу тебя обескураживать.
Ты сам знаешь что делать. И пусть пьеса поначалу кажется
скучной, неинтересной... ведь в конце концов случится ка-
тастрофа... взрыв...
Э р н е с т о. Пожалуй... когда опустится занавес.
Дон Хулиан. Значит, настоящая драма начнется, ког-
да твоя пьеса закончится?
Э р н е с т о. Почти что так.
Дон Хулиан. Тогда тебе нужно написать еще одну
драму, которая начнется, когда кончится первая. Судя по
твоим объяснениям, первая не стоит труда, ты зря муча-
ешься.
Э р н е с т о. Наверно.
Дон Хулиан. Значит, твоя идея — одно дело, а логи-
ка твоей идеи — другое! Как ты назовешь пьесу?
Эрнесто. У нее не может быть заглавия.
Дон Хулиан. Неужели? Не может быть названия?
Эрнесто. Да. Разве что греческое, чтоб было яснее.
Дон Хулиан. Да ты, Эрнесто, видно, спал, когда я
пришел, и видел во сне какую-то чушь, а теперь мне ее
рассказываешь!
Эрнесто. Сон?.. Да. Чушь? Конечно. Вы угадали!
Дон Хулиан. Угадать не мудрено. Драма, в которой
Q


главное действующее лицо не появляется на сцене, в кото-
рой почти нет любовной интриги, в которой представлено
то, что случается каждый день; которая начинается, когда
опускается занавес; у которой нет названия... Не представ-
ляю себе, как можно это написать, как ставить, кто станет
ее смотреть!
Э р н е с т о. Все-таки это драма! Надо только суметь ее
воплотить!
Дон Хулиан. Послушайся моего совета.
Э р н е с т о. Вашего совета? Мой друг, мой покровитель,
мой второй отец!
Дон Хулиан. Полно, Эрнесто. Не будем разыгры-
вать сцену из пьесы, которую только что сочли невозмож-
ной! Так хочешь последовать моему совету?
Эрнесто. Я ответил: хочу.
Дон Хулиан. Ну, так оставь это. Ложись, отдохни, а
завтра поезжай со мной на охоту. Постреляешь куропаток
и утешишься. А то еще убьет тебя публика прямо на пре-
мьере! Так что — оставь!
Эрнесто. Вот уж нет. Драму я напишу.
Дон Хулиан. О, несчастный!
Эрнесто. Пусть несчастный! Но я не могу — драма
уже живет в моем воображении, она просит жизни, и я
помогу ей родиться!
Дон Хулиан. Поищи лучше другой сюжет!
Эрнесто. А как быть с этой идеей?
Дон Хулиан. Пошли ее к черту!
Эрнесто. Ах, дон Хулиан! Неужели вы думаете, что
идею можно выбить из головы? Я и хотел бы задумать дру-
гую драму, но эта, пока я не произведу ее на свет, не даст
мне покоя.
Дон Хулиан. Если так... Дай тебе Боже счастливо
разрешиться. А потом... (таинственным шепотом). А не мог
бы ты подкинуть ее в приют для анонимных произведе-
ний?
Эрнесто. Нет, дон Хулиан, я честный человек. Мои
дети — хороши они или нет — будут носить мое имя.
Дон Хулиан (собираясь уходить). Что ж! Полагаю,
самое главное уже написано.
Эрнесто. Если б так! Но, если не я, кто-нибудь дру-
гой все равно напишет об этом.
Дон Хулиан. Тогда за работу, чтобы никто тебя не
опередил.
Теодора (за дверью). Хулиан! Хулиан!
ю


Дон Хулиан. Это Теодора.
Теодора. Ты здесь, Хулиан?
Дон Хулиан (идет к двери). Здесь. Входи!
Теодора (входит). Добрый вечер, Эрнесто.
Э р н е с т о. Добрый вечер, Теодора. Спектакль прошел
с успехом?
Теодора. Да, как всегда. А вы хорошо поработали?
Эрнесто. Нет, тоже как всегда!
Теодора. Лучше бы поехали с нами. Все мои при-
ятельницы спрашивали о вас.
Эрнесто. Кажется, весь свет мною интересуется!
Дон Хулиан. Еще бы! Ты же собираешься сделать
весь свет главным действующим лицом своей драмы, вот
он тобой и интересуется.
Теодора (слюбопытством). Вы пишете драму?
Дон Хулиан. Тсс. Это секрет... Не расспрашивай
ни о действующих лицах, ни о развязке... Покойной ночи,
Эрнесто. Идем, Теодора.
Эрнесто. Прощайте, дон Хулиан.
Т е о д о р а. До завтра.
Эрнесто. Спокойной ночи!
Теодора (мужу). Что-то Мерседес сегодня озабоче-
на.
Дон Хулиан. Да, кажется. Зато Пепито весел.
Теодора. Он всегда весел. И всегда злословит.
Дон Хулиан. Прямо-таки персонаж из драмы Эрне-
сто.
Теодора и дон Хулиан уходят направо.
Эрнесто. Что бы ни говорил дон Хулиан, я своего
замысла не оставлю! Это малодушие. И не отступлю. (Вста-
ет и в возбуждении шагает по комнате, потом подходит к
балкону.) О ночь, пусть во мраке меня осенит вдохновение.
А ты, город, сбрось крыши домов! Ты уже сбрасывал их
однажды для хромого бесенка, так сделай это и для меня.
Я увижу, как развлекаются дамы и кавалеры. Я услышу,
как они расспрашивают обо мне Хулиана и Теодору. По-
добно тому, как лучи света, соединившись на прозрачном
стекле, порождают огонь; как тени переливаются в сумра-
ке; как из песчинок растут горы, а из капель — моря, так
из ваших фраз, улыбок, любопытных взоров, из пошлос-
тей, сказанных в ресторанах, театрах, на балах сложится
моя драма. У нее нет даже названия... Но вот передо мной...
бессмертное творение флорентийского поэта, где сказано
по-итальянски то, что прозвучало бы на моем родном язы-
ке недопустимой дерзостью. Франческа и Паоло, да осе-
11


нит меня ваша любовь! (Садится за стол.) За дело! Драма
начинается! Первая страница уж не пуста... Я пишу на ней
название (лихорадочно пишет!) — «Великий Галеотто».
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Гостиная в доме дона Хулиана. В глубине большая стеклянная дверь; за
нею коридор, а напротив дверь столовой, закрытая почти до конца дей-
ствия. Слева от зрителя на первом плане балкон, на втором дверь. Спра-
ва две двери. На первом плане с правой стороны диван; с левой малень-
кий столик и широкое низкое кресло. Обстановка роскошная и изящ-
ная. День клонится к вечеру.
Теодора стоит у балкона. Дон Хулиан сидит на диване в задумчи-
вой позе.
Теодора. Великолепный закат! Какой чудный свет,
какое небо, облака! Может быть, где-то в лазури уже обо-
значено грядущее, как говорят поэты, как верили наши
отцы? Если же на сапфировом своде яркими звездами и
вправду записана тайна людских судеб и если в этот вечер
открылась именно наша страничка... какое счастливое бу-
дущее ждет нас! Правда, Хулиан? (Оборачивается к нему.)
О чем ты задумался? Иди сюда, посмотри! Да ты не слуша-
ешь меня!
Дон Хулиан (рассеянно). Что?
Теодора. Ты меня не слушаешь! (Подходит к нему.)
Дон Хулиан. Мысли мои всегда с тобою, Теодора,
но иногда меня одолевают заботы, хлопоты, дела...
Теодора. Ненавижу твои дела! Они отнимают у меня
твое внимание, может быть, даже твою любовь. Но что с
тобой, Хулиан? (С большой нежностью.) Ты озабочен, ве-
роятно, чем-то серьезным. Ты ведь редко бываешь так мол-
чалив. Что случилось, милый? Скажи. Если ты счастлив
моим счастьем, позволь мне разделить твою печаль.
Дон Хулиан. Какая печаль, когда вся моя радость в
тебе, Теодора? На лице твоем играет румянец, признак здо-
ровья, в голубых глазах горит огонь, отражение твоей души.
Я знаю, что я — властелин твоих дум. И разве заботы могут
помешать мне считать себя счастливейшим из смертных?
Теодора. У тебя денежные неприятности?
Дон Хулиан. Из-за денег я не теряю ни аппетита,
ни сна. К деньгам я питаю даже не отвращение, а презре-
ние, но они покорно текут в мои сундуки. Я богат. И до
конца своих дней Хулиан де Гарагарса, благодарный Богу
и судьбе, будет слыть от Мадрида до Кадиса и Опорто если
не самым богатым, то самым надежным банкиром.
12


Теодора. Так чем же ты озабочен?
Дон Хулиан. Я думал об одном хорошем деле.
Теодора (ласково). Конечно, не о дурном, ты на это
не способен!!
Дон X у л и а н. Ты ко мне пристрастна!
Теодора. Скажи, о чем же?
Дон Хулиан. Я обдумывал, как бы сделать...
Теодора. Новую фабрику?
Дон Хулиан. Нет, это не фабрика.
Теодора. А что же?
Дон Хулиан. Это — дело милосердия, старинный,
священный долг.
Теодора. (Словно вдруг обрадовавшись.) Я знаю!
Дон Хулиан. Да?
Теодора. Ты думаешь об Эрнесто.
Дон Хулиан. Совершенно верно.
Теодора. Бедный мальчик! Ты прав. Он добрый, бла-
городный, великодушный!
Дон Хулиан. Весь в отца. Олицетворенная честность
и благородство.
Теодора. И такой способный! Ему двадцать шесть
лет, а он столько знает!.. Просто поразительно!
Дон Хулиан. Я боюсь, что, витая в облаках, он не
сумеет приспособиться к прозе жизни. А тонкость ума,
обыкновенно, оценивают лет через триста после смерти.
Теодора. Но ведь ты ему поможешь, Хулиан?..
Дон Хулиан. Конечно! Было бы черной неблагодар-
ностью забыть, чем я обязан его отцу. Ради меня дон Хуан
де Аседо пожертвовал именем, состоянием, может быть,
даже жизнью. И если его сыну понадобится моя жизнь — я
отдам свою кровь до последней капли, чтобы уплатить долг
чести.
Теодора. Браво, Хулиан! Как это на тебя похоже!
Дон Хулиан. Помнишь, год назад мне сообщили,
что дон Хуан умер, а сын его остался без средств. И я чуть
не насильно привез его сюда и здесь, в этой комнате, ска-
зал ему: «Ты хозяин моего имущества, оно — твое, ибо я
всем обязан твоему отцу. Распоряжайся всем в доме и смот-
ри на меня, как на второго отца, хоть я не могу сравняться
в достоинствах с твоим родным отцом. А чья любовь к тебе
сильнее... это мы еще увидим».
Теодора. Да, так ты и сказал. А он разрыдался, как
ребенок, и бросился тебе на шею.
Дон Хулиан. Он еще ребенок, и мы должны поза-
13


ботиться о его будущности. Об этом я и задумался. Я думал
о том, что могу сделать для него. И как раз тогда ты позва-
ла меня смотреть на облака, на солнце, которое мне не
мило с тех пор, как на моем небосклоне сияют два ясных
светила!
Теодора. Я не совсем понимаю. Ты хочешь что-то
еще сделать для Эрнесто?
Дон Хулиан. Разумеется.
Теодора. Можно ли сделать больше, чем ты уже сде-
лал? Уже год он живет с нами, как член семьи. Будь он
твоим сыном или моим братом, и то мы не могли бы отно-
ситься к нему нежнее.
Дон Хулиан. Да, но этого мало...
Теодора. Мало? Я думаю...
Дон X у л и а н. Ты думаешь о настоящем, а я о буду-
щем.
Теодора. О будущем? Но я представляю себе буду-
щее Эрнесто. Он будет жить в нашем доме, сколько захо-
чет, много-много лет, пока, наконец, не влюбится. И мы
его женим! Ты выделишь для него долю из капитала. Он и
она из церкви отправятся к себе домой. Недаром говорит-
ся — и я с этим согласна, — что женатому нужен свой дом.
Они будут жить не с нами, но мы их не разлюбим. Они
будут счастливы — мы, разумеется, тоже. У них будут дети,
у нас тоже. У нас обязательно родится (нежно) дочь. Она и
сын Эрнесто влюбятся друг в друга, и мы их поженим.
Искусству исполнительницы предоставляется оттенить эту шутливую
реплику.
Дон Хулиан. Вот куда ты заглянула! (Смеется.)
Теодора. Ты говорил о будущем и я о том же. Друго-
го будущего я не хочу.
Дон Хулиан. Я согласен, Теодора, но...
Теодора. Какое «но»?
Дон Хулиан. Видишь ли, мы только исполняем свой
долг, относясь к несчастному юноше по-родственному. Но
к этому долгу теперь присоединилась любовь, которую зас-
лужил Эрнесто. Теодора, у всякой медали есть две сторо-
ны. Оказывать покровительство и принимать — разные
вещи. Боюсь, что его, в сущности, унижают мои благодея-
ния. Он самолюбив, даже горд, и надо помочь ему выйти
из ложного положения. Сделаем для него все возможное,
но так, чтобы он не знал.
Теодора. Как это?
Дон Хулиан. Увидишь. (Смотрит в глубину сцены.)
А вот и он!
14


Теодора. Тогда тише!
Входит Э р н е с т о.
Дон Хулиан. Добро пожаловать!
Э р н е с т о. Дон Хулиан... Теодора... (Кланяется как-то
рассеянно, садится к столу и задумывается.)
Дон Хулиан. Что с тобой? (Подходит к нему.)
Э р н е с т о. Ничего.
Дон Хулиан. Я вижу, ты взволнован.
Э р н е с т о. Ничуть не бывало.
Дон Хулиан. У тебя неприятности?
Э р н е с т о. Никаких.
Дон Хулиан. Может, я докучаю тебе своими рас-
спросами?
Э р н е с т о. Вы? (Встает и порывисто оборачивается к
нему.) Нет. Дружба дает вам все права. Вы читаете у меня в
душе. Правда, я озабочен, но я вам все расскажу. Прости-
те, дон Хулиан. (К Теодоре.) И вы, сеньора! Я неблагодар-
ный мальчишка. В сущности, я не заслуживаю ни вашей
доброты, ни ласки. С таким отцом и такой сестрой я дол-
жен бы чувствовать себя счастливым и не думать о завт-
рашнем дне, а между тем... Вы понимаете, что я в ложном
положении? Я здесь живу из милости!
Теодора. Эти слова...
Э р н е с т о. Теодора!
Теодора. Нас обижают.
Э р н е с т о. Но это так.
Дон Хулиан. Ая говорю, нет. Если в доме кто жи-
вет из милости, так это не ты, а я.
Эрнест о. Я знаю историю двух верных друзей. Мое-
му отцу его благородный поступок делает честь, но я за-
пятнал бы ее, если бы принял то, что он отдал. Я молод,
дон Хулиан, и должен сам зарабатывать себе на хлеб. Разве
это гордость или безумие? Не знаю. Но я помню, как отец
мне говаривал: «Что сам можешь сделать, того не поручай
никому, что сам можешь заработать, того ни у кого не бери».
Дон Хулиан. Значит, мои заботы тебя унижают? И
друзей ты считаешь несносными кредиторами?
Те о д о р а. Вас сбивает с толку голос рассудка. Но по-
верьте, в этих делах лучший советчик — сердце.
Дон Хулиан. Мой отец не был так высокомерен с
твоим, как ты со мной.
Теодора. В те времена дружба была иная.
Э р н е с т о. Теодора!
Теодора (указывая на мужа). Его можно понять!
15


Эрнесто. Я неблагодарный! (С глубоким волнением.)
Простите меня, дон Хулиан.
Дон Хулиан (обращаясь к Теодоре). Что за сумбур у
него в голове?
Теодора (к дону Хулиану). Он совсем запутался.
Дон Хулиан. Это верно. И мудрец может утонуть в
луже воды.
Эрнесто (печально). Я не знаю жизни и не нашел еще
своего пути. Но я его угадываю... и трепещу. Да, я могу
утонуть в луже, даже скорее, чем в море. Ведь с морскими
волнами можно бороться, а как одолеть стоячую затхлую
воду? Если мне суждено потерпеть поражение, то мое един-
ственное желание, единственная мечта — не знать униже-
ния. Пусть в последнюю минуту я увижу перед собой мор-
скую бездну, и пусть она поглотит меня, пусть я увижу
шпагу, которая меня пронзит, скалу, которая меня разда-
вит. Я хотел бы встать лицом к лицу с противником и уме-
реть, презирая его. Все что угодно, но лишь бы не дышать
ядом, разлитым в воздухе!
Дон Хулиан (Теодоре). Говорю тебе: он с ума сошел!
Теодора. О чем вы, Эрнесто?
Дон Хулиан. Какое отношение это имеет к нашему
разговору?
Эрнесто. Я знаю, что думают люди, глядя, как я живу
у вас без хлопот и забот. Когда я утром проезжаю по ули-
цам с вами, с Теодорой или с Мерседес, когда я сижу в
театре рядом с вами, езжу на охоту в ваше имение, ежед-
невно обедаю за вашим столом, всякий так или иначе за-
дает себе вопрос: кто он? Родственник? Нет. Секретарь?
Нет. Компаньон? Пожалуй, но в худшем смысле слова. Вот
о чем перешептываются люди.
Дон Хулиан. Нет, не может быть!
Эрнесто. Это так!
Дон Хулиан. Назови хоть одно имя.
Эрнесто. Но...
Дон Хулиан. Хоть одно!
Эрнесто. Хорошо, не надо далеко ходить...
Дон Хулиан. Говори яснее.
Эрнесто. Дон Северо.
Дон Хулиан. Мой брат?
Эрнесто. Да, ваш брат. И донья Мерседес, его благо-
родная супруга. Угодно еще? Пепито. Так что вы скажете
теперь?
Дон Хулиан (гневно). Скажу, что брат мой не прав,
что жена его болтлива, а о сыне их и говорить не стоит.
Эрнесто. Они повторяют, что слышали.
16


Дон Хулиан. Порядочные люди не считаются с мне-
мисм толпы. Чем яростнее сплетни, тем сильнее надо их
презирать.
Эрнесто. Так чувствует благородный человек. Но я
iiiaio, что слова, сказанные с умыслом или без умысла,
сначала принимают за ложь, а потом могут принять за прав-
ду. Обнаруживают ли пересуды скрытое зло или дают ему
начало? Кладут позорное клеймо на виноватого или толка-
ют невинного на проступок? Уста сплетника коварны или
строги? А сам он — соучастник или судья? Палач или ис-
куситель? И осуждает он ради справедливости или ради
собственного удовольствия? Не знаю, дон Хулиан. Но вре-
мя и обстоятельства покажут.
Дон Хулиан. Я ничего не понял из твоих рассужде-
ний. Думаю, это бред разгоряченного воображения. Но не
стану бранить тебя. Ты хочешь независимости, не так ли?
Эрнесто. Дон Хулиан!..
Дон Хулиан. Отвечай.
Эрнесто (радостно). Да!
Дон Хулиан. Как раз представляется случай. У меня
нет секретаря, я собрался было выписать его из Лондона.
Но мне милее всех был бы чудак, который предпочитает
жить в бедности и служить на жалованье, а не считаться
сыном того (с нежным упреком), кто хочет быть его отцом.
Эрнесто. Дон Хулиан!..
Дон Хулиан (с комической серьезностью). Я человек
требовательный и деловой и денег даром не плачу. Я буду
беспощадно эксплуатировать тебя и заставлю работать не
покладая рук, десять часов в день ты будешь просиживать
за письменным столом: вставать придется на рассвете, и я
с тобою буду строже, чем сам Севере В глазах света ты
будешь жертвой моего эгоизма. Но все же, Эрнесто... (Не
может подавить волнения, меняет тон и раскрывает объя-
тия.) В душе моей ты будешь занимать по-прежнему место
сына!
Эрнесто. Дон Хулиан! (Обнимает его.)
Дон X у л и а н. Ты согласен?
Эрнесто. Да. Делайте со мнол что хотите.
Теодора (дону Хулиану). Наконец-то зверь укрощен!
Эрнесто (дону Хулиану). Для вас я на все готов.
Дон Хулиан. Итак, решено. (Идет к первой двери
направо.) Я сейчас же напишу в Лондон, поблагодарю за
хлопоты, но откажусь от услуг англичанина, которого мне
рекомендовали, потому что у меня уже есть секретарь. Воз-
17


вращается обратно и говорит с таинственным видом.) Это
на первых порах... А придет время, и ты станешь моим
компаньоном.
Теодора. Ради Бога! Разве ты не видишь, что пуга-
ешь его!
Дон Хулиан уходит направо, добродушно улыбаясь и поглядывая
наЭрнесто.К концу диалога начинает смеркаться.
Э р н е с т о. Меня подавляет его доброта. Чем я могу
отплатить? (В волнении опускается на диван. Теодора подхо-
дит и останавливается около него.)
Теодора. Чем? Помнить, что мы питали, питаем и
будем питать к вам искреннее расположение, что Хулиан
считает вас сыном, а я братом.
Мерседес и дон Северо появляются в глубине сцены и останав-
ливаются. В гостиной темно. На балконе, куда направляются Теодора
и Эрнесто, чуть светлее.
Э р н е с т о. Как вы добры!
Теодора. Ребенок! Больше вы не должны печалить-
ся!
Эрнесто. Никогда!
Мерседес (издали тихо). Как темно!
Дон Северо (также). Идем, Мерседес!
Мерседес (переступает порог). Никого!
Дон Северо (удерживая ее). Нет, кто-то есть.
Они останавливаются и присматриваются.
Эрнесто. Теодора, тысячу жизней я с радостью отдал
бы за счастье, которое мне выпало. Не сердитесь на меня.
Я не высказываю своих чувств, но, поверьте, умею любить
и ненавидеть.
Мерседес (мужу). Что они говорят?
Дон Северо. Странные вещи!
Теодора и Эрнесто продолжают тихо разговаривать на балконе.
Мерседес. Это, кажется, Эрнесто?
Дон Северо. Понятное дело! Опять вместе! И такой
разговор!
Мерседес. Правда, Северо, дело серьезное. Люди дав-
но говорят.
Дон Северо (делает шаг вперед). Сегодня же объяс-
нюсь с Хулианом начистоту.
Мерседес. Какое бесстыдство!
Дон Северо. Даю обет его святому и ее святой!
Мерседес. Несчастная! Еще так молода!
Теодора. Вы хотите уехать, покинуть нас? Нет, Ху-
лиан не согласится.
18


Дон Севером/с Мерседес). Ты слышала? (Громко.) Те-
одора! Разве так принимают гостей?
Теодора (входит с балкона). Дон Северо!.. Очень рада!..
Мерседес. Вы еще не обедали? Давно пора!
Т е о д о р а. А, Мерседес!
Мерседес. Да, это мы, Теодора.
Дон Северо^? сторону). Как притворяется!
Теодора. Я велю зажечь свет.
Звонит в колокольчик, стоящий на столе.
Дон Северо. Конечно. Люди не должны блуждать
во мраке.
Лакей (входит). Что угодно?
Теодора. Свету, Хенаро. (Лакей уходит.)
Дон Северо. Кто честно исполняет свой долг и хра-
нит верность, не смущается при самом ярком свете.
Входят слуги со свечами. Гостиная ярко освещается.
Теодора (после маленькой паузы, весело и естествен-
но). Вы совершенно правы. (Идет навстречу Мерседес.)
Мерседес. Он прав!
Дон Северо (язвительно). Дон Эрнесто, что вы де-
лали здесь с Теодорой?
Эрнесто (холодно). Я любовался видом.
Дон Северо. Но в сумерках ничего не видно! (Под-
ходит, подает ему руку и пристально смотрит на него. Тео-
дора и Мерседес разговаривают в стороне. В сторону.) Он не
в себе, почти плачет, а плачут только дети и влюбленные.
(Громко.) Где же Хулиан?
Теодора. Пишет письма.
Эрнесто (# сторону). Однако он испытывает мое тер-
пение!
Дон Северо. Я пойду к нему. Обед как обычно?
Теодора. Чуть позже.
Дон Северо (потирает руки, глядя на Эрнесто и Те-
одору. Про себя). Ну, приступим к делу! (Вслух.) Прощайте!
Теодора. Прощайте!
Дон Северо (^ сторону). Будь не я, если... (Уходя,
бросает взгляд украдкой.)
Дамы сидят на диване. Эрнесто стоит.
Мерседес (к Эрнесто). Вы к нам сегодня не заходи-
ли?
Эрнесто. Нет.
Мерседес. Ик Пепито тоже?
Эрнесто. Ик Пепито не заходил.
19


Мерседес. А он там один.
Эрнестов сторону). И пускай!
Мерседес (Теодоре таинственно и серьезно). Мне нуж-
но с тобой поговорить наедине...
Теодора. Наедине?
Мерседес (так же, как и раньше). Да, об очень серь-
езных вещах.
Теодора. Так говори.
Мерседес. Это не простой разговор.
Теодора (тихо). Не понимаю.
Мерседес^ сторону). Смелее! (Нежно пожимает ей
руку. Теодора смотрит на нее с недоумением.) Вели ему уйти.
Теодора. Изволь. (Громко.) Эрнесто, окажите мне ус-
лугу.
Эрнест о. С величайшим удовольствием!
Мерседес^ сторону). Более чем с удовольствием.
Теодора. Зайдите к Пепито... Но может быть, я вас
затрудняю своим поручением?
Эрнесто. Ничуть.
Мерседес (в сторону). Какая готовность!
Теодора. Спросите... возобновил ли он абонемент на
нашу ложу в Королевском театре.
Эрнесто. Я иду.
Теодора. Благодарю вас, Эрнесто.
Эрнесто. Не стоит! (Идет в глубину сцены.)
Теодора. Прощайте! (Эрнесто уходит.) Какое-то важ-
ное дело? Я встревожена, Мерседес. Эта таинственность...
Что случилось?
Мерседес. Нечто серьезное.
Теодора. Кого же это касается?
Мерседес. Вас.
Теодора. Нас?
Мерседес. Хулиана, Эрнесто и тебя.
Теодора. Всех троих?
Мерседес. Да, всех троих. (Теодора изумленно смот-
рит на Мерседес. Пауза.)
Теодора. Ну, говори скорее!
Мерседес (про себя). Наживешь неприятности!.. Но
надо взять себя в руки, хотя положение щекотливое. (Вслух.)
Видишь ли, Теодора, наши мужья — братья. Мы все носим
одну фамилию и должны помогать друг другу делом и со-
ветом... Это понятно. Сегодня я предлагаю тебе поддерж-
ку, а завтра, если понадобится, мы прибегнем к вашей.
Теодора. На это можешь всегда рассчитывать, Мер-
седес. А теперь говори.
20


Мерседес. До сих пор, Теодора, я не решалась, но
1чтодня Северо сказал мне: «Так не может продолжаться.
1,|дста честь моего брата, которая мне так же дорога, как
моя собственная, и мне тяжело. Я слышу намеки, вижу
улыбочки, опущенные взоры. Надо положить этому конец.
( л ухи повергают меня в отчаяние!»
Теодора. Дальше!
Мерседес. Я продолжаю. (Пауза. Мерседес присталь-
но смотрит на Теодору.)
Теодора. Что за слухи?
Мерседес. Знаешь, нет дыма без огня.
Теодора. Есть или нет — не знаю. Но я с ума схожу...
Мерседес^ сторону). Бедняжка! Мне ее жаль. (Вслух.)
Неужели ты еще не поняла?
Теодора. Нет.
Мерседес (в сторону). Как недогадлива. (Громко и
выразительно.) Он сделался посмешищем.
Теодора. Кто?
Мерседес. Твой муж!
Теодора (порывисто вскакивает). Хулиан? Чушь! И
негодяй тот, кто это говорит.
Мерседес (успокаивает ее и снова усаживает рядом с
собой). Значит, в Мадриде много негодяев. Все так говорят!
Теодора. Это клевета! Но почему? Почему об этом
говорят?
Мерседес. Тебя это тревожит?
Теодора. Конечно. Я не понимаю...
Мерседес. Теодора, ты очень молода. В твои годы
легко оступиться. А после приходится каяться. Ты все еще
не понимаешь? Неужели?
Теодора. Нет. Да и как понять, когда речь не обо
мне.
Мерседес. Речь идет об одном негодяе и об одной
даме.
Теодора (тревожно). Как ее зовут?
Мерседес. Ее зовут...
Теодора (останавливает). Впрочем, что нам до ее име-
ни?
Теодора отодвигается от Мерседес, а Мерседес придвигается к ней.
Следует подчеркнуть чувство отвращения у Теодоры и назойливое по-
кровительство Мерседес.
Мерседес. Мужчина — негодяй и изменник, он тре-
бует, чтобы женщина из-за часа блаженства разбила всю
свою жизнь. Позор мужа, несчастье семьи, всеобщее пре-
21


зрение... А Бог карает голосом совести! (Они уже на проти-
воположном конце дивана. Теодора избегает прикосновения
Мерседес, отклоняется всем телом и закрывает лицо рука-
ми: она наконец поняла.) Позволь мне обнять тебя, Теодора.
(В сторону.) Бедняжка. Как ее жаль! (Вслух.) Этот человек
недостоин тебя.
Теодора. О чем ты? О чем ты говоришь? Кто этот
мужчина? Неужели...
Мерседес. Эрнесто.
Теодора. Ах! (Пауза.) А женщина — я? Не так ли?
(Мерседес утвердительно кивает головой. Теодора встает.)
Выслушай меня, хоть ты и гневаешься. Я не знаю, кто хуже:
свет, сочинивший сплетню, или ты, передавшая ее мне. Да
будут прокляты уста, изрыгающие клевету! Да будет про-
клят негодяй, который ее измыслил! Ложь так гнусна и
позорна, что я должна сейчас же забыть о том, что слыша-
ла! Господи, я и вообразить не могла! Я видела, что он
несчастен, и полюбила его, как брата. Хулиан был его по-
кровителем... (Останавливается, смотрит на Мерседес и от-
ворачивается. В сторону.) Как она смотрит! Нет, я буду хва-
лить при ней Эрнесто. Боже мой, я должна притворяться!
(Волнуется.)
Мерседес. Полно, успокойся!
Теодора (вслух). В душе моей тревога, отчаяние... хо-
лод... Я опозорена в мнении света!
Рыдая, опускается на кресло. Мерседес старается ее утешить.
Мерседес. Яи не предполагала... Прости, не плачь...
Ведь я не думала... Я знаю, твое прошлое безупречно... Но
ты должна признать, что вы с Хулианом неосторожны —
вы дали повод так думать. Тебе двадцать, Хулиану под со-
рок; Эрнесто фантазер, твой супруг погружен в дела, что
ни день, то удобный случай... Люди видят вас вместе на
гулянье, в театре... Конечно, дурно так думать, но, право,
Теодора, вы дали повод! Позволь тебе сказать, что совре-
менное общество строже всего судит дерзкую неосторож-
ность.
Теодора (оборачивается к Мерседес, но не слушает ее).
И ты говоришь, что Хулиан...
Мерседес. Да, он стал посмешищем. А ты...
Теодора. Не обо мне речь! Но Хулиан! Такой доб-
рый, великодушный! Если б он узнал...
Мерседес. Он знает — сейчас с ним говорит Северо.
Теодора. Да?
Дон Хулиан (зя дверью). Довольно!
22


Теодора. Боже мой!
Дон Хулиан. Оставь меня!
Теодора. Уйдем скорее!
Мерседес (заглядывает в первую дверь направо). Да,
г корее! (Теодора и Мерседес идут налево.)
Теодора (останавливается). Но почему? Ведь я ни в
чем не виновата. Клевета не только грязнит, но и унижает
людей, она внушает угрызения совести. И вот мое серце
сжимается от страха! (Из передней двери справа выходит дон
Хулиан, за ним дон Северо.) Хулиан!
Дон Хулиан. Теодора! Подбегает к ней и обнимает.
Иди ко мне!
Действующие лица стоят в таком порядке слева направо: Мерседес,
Теодора, дон Хулиан, дон Северо. Теодора и дон Хулиан, так и стоят
обнявшись.
Дон Хулиан. На первый раз прощаю, но если кто-
то когда-нибудь заставит ее плакать... (указывая на Теодо-
ру) тот — клянусь! — не переступит больше порог моего
дома. Хоть бы это был мой родной брат.
Пауза. Дон Хулиан утешает Теодору.
Дон Северо. Я передал лишь то, что люди говорят.
Дон Хулиан. Клевета!
Дон Северо. Может быть.
Дон Хулиан. Не «может быть», а точно.
Дон Северо. Дай мне сказать то, что весь свет знает.
Дон Хулиан. Сплетня, ложь, мерзость!
Дон Северо. Дай повторить...
Дон Хулиан. Нет! (Пауза.)
Дон Северо. Ты не прав.
Дон Хулиан. Более чем прав. Недостает, чтобы ты
носил грязь с улицы ко мне в гостиную.
Дон Северо. Придется.
Дон Хулиан. Нет.
Дон Северо. У нас одно имя и одна честь.
Дон Хулиан. Теперь уже нет.
Дон Северо. Вспомни о чести!
Дон Хулиан.Ая тебе вынужден напомнить, что ты
находишься в присутствии моей жены. (Пауза.)
Дон Северо (брату тихо). Если б наш отец тебя ви-
дел!
Дон Хулиан. Северо, что это значит?
Мерседес. Тише, идет Эрнесто.
Теодора (в сторону). Что, если он узнает!
Теодора отворачивается и опускает голову. Дон Хулиан пристально смот-
рит на нее.
23


Порядок действующих лиц слева направо: Мерседес, Пепито, Теодора,
дон Хулиан, Эрнесто, дон Северо. Эрнесто и Пепито входят один
за другим, а затем первый направляется к дону Хулиану, второй — к
Теодоре.
Эрнесто (наблюдает за Теодорой и доном Хулианом. В
сторону). Он и она... Сомнений нет. Неужели произошло
то, чего я опасался? Этот болван сказал мне... (Кивает в
сторону входящего Пепито.) Значит, не он один!
Пепито (с удивлением оглядывается). Здравствуйте и
приятного аппетита! Близится обеденный час. Вот вам би-
лет, Теодора. Дон Хулиан...
Теодора. Благодарю вас, Пепито. (Машинально берет
билет.)
Эрнесто (тихо спрашивает дона Хулиана). Что с Тео-
дорой?
Дон Хулиан. Ничего.
Эрнесто (также). Она бледна и, кажется, плакала.
Дон Хулиан (не в силах сдерживаться). Что тебе за
дело до моей жены? (Пауза. Дон Хулиан и Эрнесто обмени-
ваются взглядами.)
Эрнесто^ сторону). Негодяи!
Пепито (матери тихо, указывая на Эрнесто). Пора вме-
шаться. Сегодня я при нем подшутил над Теодорой, так он
чуть не убил меня.
Эрнесто (печально, но решительно). Дон Хулиан, я об-
думал ваше любезное предложение... Я не нахожу слов... я
знаю, что обязан оценить вашу доброту и ценю ее... но все
же я должен отказаться от должности, которую вы мне пред-
ложили.
Дон Хулиан. Почему?
Эрнесто. От природы я поэт и мечтатель. Даже отец
не сумел сделать из меня дельца. У меня беспокойный и
упрямый характер. Мне нужны путешествия, приключе-
ния. Скажите, дон Северо, разве я не прав?
Дон Северо. Вы совершенно правы. Я давно об этом
подумывал.
Дон Хулиан. Откуда вдруг страсть к путешествиям?
Ты хочешь нас бросить? И на что ты собираешься путеше-
ствовать? На какие деньги?
Дон Северо. Он... отправится... куда ему заблаго-
рассудится. (Дону Хулиану.) А ты должен дать ему сколько
нужно, чтобы он ни в чем не нуждался.
Эрнесто (дону Северо). Я не приму милостыню. (Па-
уза.) Но уехать я должен. Грустно прощаться, быть может,
нам больше не придется свидеться. (Дону Хулиану.) Давай-
24


к* же обнимемся. (С глубоким волнением.) И порвем эти
v и>1. Простите меня, я эгоист!
Дон Северов сторону). Как они смотрят друг на
друга!
Теодора (в сторону). Какая душа!
Эрнесто. Дон Хулиан... Ведь это последнее прости!
(Идет к нему, протянув руки. Дон Хулиан заключает его в
объятия.)
Дон Хулиан. Нет, не последнее, это просто искрен-
пий привет двух порядочных людей. Я не хочу больше слы-
шать ни о каком путешествии.
Дон Севере Значит, он не уедет?
Дон Хулиан. Никогда. Я не меняю своих решений
из-за ребяческих капризов. Но еще глупее сообразовывать
свои поступки со сплетнями.
Дон Севере Хулиан...
Дон Хулиан. Довольно, идемте обедать.
Эрнесто. Отец мой!.. Я не могу.
Дон Хулиан. Ты сможешь. Неужели тебя тяготит
моя опека?
Эрнесто. Что вы!
Дон Хулиан. Идем, пора обедать. (Обращаясь к Эр-
несто.) Подай руку Теодоре.
Эрнесто. Теодоре? (Смотрит на нее и отступает.)
Теодора (также). Эрнесто.
Дон X у л и а н. Ну да, как всегда. (Минутное колеба-
ние. Наконец Эрнесто подходит, Теодора берет его под руку
и они идут — смущенные, взволнованные, не глядя друг на
друга. Обращаясь к Пепито.) А ты подай руку матери. (Пе-
пито ведет Мерседес.) Я пойду рядом с братом... Пусть за
семейным обедом зазвенят бокалы и воцарится веселье. Кто
посмеет нас осудить? Пускай говорят, пускай кричат. Мне
все равно. Я хотел бы, чтобы стены моего дома были стек-
лянными — пусть все видят нашу жизнь. И пусть знают,
что меня мало трогает клевета. На себя бы посмотрели!
Входит лакей во фраке и белом галстуке.
Лакей. Кушать подано. (Открывает дверь в столовую.
Видны стол, стулья, люстра, роскошная сервировка).
Дон Хулиан. Идемте! (Жестом приглашает присут-
ствующих.)
Теодора. Мерседес...
Мерседес. Теодора...
Теодора. Прошу вас...
Мерседес. Пожалуйте вы...
25


Теодора. Нет, сначала вы.
Мерседес и Пепито проходят вперед и медленно направляются в сто-
ловую. Теодора и Эрнесто стоят неподвижно, словно задумавшись.
Эрнесто не сводит с нее глаз.
Дон Хулиан f<? сторону). Он смотрит на нее, а она
почти плачет. (Теодора и Эрнесто идут вслед за первой па-
рой. Теодора пошатывается и вытирает слезы. Дону Севе-
ро.) Они, кажется, шепчутся?
Дон Севере Может быть.
Эрнесто и Теодора на минуту останавливаются, украдкой оглядывают-
ся и идут дальше.
Дон Хулиан. Они оглянулись! Почему?
Дон С е в е р о. Ты взялся за ум!
Дон Хулиан. Нет, я схожу с ума! Клевета поражает
метко: в самое сердце! (Идет с братом в столовую.)
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Маленькая, скромная, почти что убогая комната. Дверь в глубине сце-
ны; справа от зрителя еще одна, слева балкон. Сосновый шкаф с книга-
ми, стол, кресло. Стол стоит слева. На столе небольшой портрет дона
Хулиана в рамке; другая такая же рамка пустая. На столе лампа, «Боже-
ственная комедия» Данте, раскрытая на истории Франчески да Римини,
обгорелый лист бумаги, разбросанные листы рукописи. Несколько сту-
льев. Обстановка бедная. День.
Дон Хулиан. Дон Севере Лакей . Все входят в среднюю дверь.
Дон Севере Дон Эрнесто дома?
Лакей. Нет, он сегодня рано ушел.
Дон Севере Ничего, мы подождем. Он скоро вер-
нется?
Лакей. Наверно. Он всегда точен.
Дон Север о. Хорошо. Ступай.
Лакей. Если что понадобится, я буду в передней. (Ухо-
дит.)
Дон Северо (осматривает комнату). Как скромно
живет!
Дон Хулиан. Скажи лучше, убого!
Дон Северо (заглядывает в двери, направо и посреди-
не). Ну и квартира; спальня, передняя, кабинет — и все.
Дон Хулиан. Неблагодарность, злоба, низкие страс-
ти, подлая клевета, всего не перечесть!
Дон Северо. Это дело случая.
Дон Хулиан. Нет, брат. Я знаю, чьих рук это дело.
Дон Северо. Уж не моих ли?
Дон Хулиан. И твоих. А началось со сплетни, по-
26


юрившей мою честь. И я трус, ревнивец, негодяй, подлец,
позволил этому юноше уйти из моего дома! Он оказался
порядочным человеком, а я — неблагодарным. Да, небла-
i одарным! Ты знаешь, я живу в роскоши, я богат, но по-
мнишь ли ты, откуда мое богатство?
Дон Север о. Нет, не помню.
Дон Хулиан. Вот она, награда за великодушный по-
ступок, за высокий порыв, который побудил человека без
лишних слов спасти своего друга.
Дон Северо. Но ведь ты из благодарности чуть не
пожертвовал своей честью и счастьем. Чего еще можно тре-
бовать? Всему есть предел: и добру, и злу. Он гордый...
заупрямился... и хотя ты противился, он ушел, поселился в
>той конуре. Кто мог этому воспрепятствовать?
Дон Хулиан. Да все, если б занимались своими де-
лами, а не болтали языками и не тыкали пальцем. Скажи,
какое им дело до того, что я, исполняя священный долг,
относился к Эрнесто как к своему сыну, а она считала его
братом? Неужели только потому, что на прогулке и в теат-
ре стройный юноша появлялся рядом с моей молодой же-
ной, можно было заподозрить их в низости? Неужели только
греховная любовь соединяет мужчину и женщину? И нет
ни дружбы, ни благодарности? Но даже если так, почему
кто-то другой должен мстить за мою поруганную честь,
когда у меня есть руки и оружие?
Дон Северо. Ты прав, посторонние не должны вме-
шиваться, но я твой родной брат, носящий то же имя, раз-
ве я мог молчать?
Дон Хулиан. Нет! Но ты должен был осторожно,
мне одному сказать, а не устраивать бурю в моем доме.
Дон Северо. Я был слишком взволнован. Сознаю
свою вину. Каюсь! (Подходит к нему с выражением участия
и нежности.) Но ты, Хулиан, ты не виноват.
Дон Хулиан. Нет, виноват! Я с негодованием отвер-
гаю клевету, вслух говорю «ложь», но сам думаю: «а если
нет, а если правда?» Я сам себя извожу. Борюсь сам с со-
бою. Сомнение гложет истерзанное сердце!
Дон Северо. Ты бредишь!
Дон Хулиан. Нет, я лишь исповедуюсь тебе, брат.
Ты думаешь, Эрнесто все равно ушел бы, что я не сумел бы
его удержать? Он ушел потому, что внутренний голос ве-
лел мне не удерживать его и, когда он уйдет, покрепче
запереть дверь. Я говорил одно, а думал другое. Я говорил:
«Вернись, Эрнесто», а думал: «Не возвращайся!» Он был
27


искренен, а я лицемерил. Нет, Северо, честный человек
так не поступает! (В изнеможении падает на кресло.)
Дон Северо. Так поступает всякий, кто любит свою
молодую жену! А раз она так романтична...
Дон Хулиан. Не говори о моей Теодоре! Подходя к
зеркалу слишком близко, мы можем осквернить его своим
дыханием, а в нем должно отражаться лазурное небо, а не
змеиное жало.
Дон Северо. Наверно, так.
Дон Хулиан. Внутренняя борьба, о которой я тебе
рассказал, изменила меня. Теперь я всегда грустен, сдер-
жан. Я не тот, каким был. И жена, видя, как я переменил-
ся, наверно, думает: «Что с Хулианом? Что с моим супру-
гом? Почему я утратила его доверие? Какие черные мысли
тревожат его?» Между нами встала стена. Она нас разлуча-
ет! Мы уже не ведем доверительных бесед, исчезли улыб-
ки, в голосах звучит горечь. Я таю в душе несправедливые
подозрения. Теодора таит печаль. Я оскорблен, но и она
оскорблена, оскорблено ее женское достоинство. Вот до
чего мы дошли!
Дон Северо. Это путь к гибели. Надо спасать поло-
жение.
Дон Хулиан. Все усилия тщетны. Я знаю, что ее
подозревать не в чем. Но может быть, подозревая ее, я
уронил себя в ее глазах и не сегодня-завтра мои подозре-
ния оправдаются? (Хватает дона Северо за руку и говорит
горячо, с плохо скрываемой ревностью.) Я — ревнивец, я —
злодей, я — тиран, а он — благороден и великодушен, кро-
ток, покорен. Над ним ореол мученика! Да, он невольно
приобрел все, что я потерял. А тут еще сплетни! Сейчас
они вполне искренно говорят: «Мы ведь не влюблены!»
Но, может быть, пока они будут отрицать, все изменится!
Дон Северо. Если так, Хулиан, то пускай он уезжа-
ет!
Дон Хулиан. Ая хочу этому помешать.
Дон Северо. И напрасно. Он едет в Буэнос-Айрес?
Скатертью дорога!
Дон Хулиан. Он уедет, а я останусь в глазах Теодо-
ры жалким ревнивцем? Нельзя допустить, чтобы жена пре-
зирала мужа. Нельзя, чтобы она в мыслях оставалась с ним,
следовала за несчастным изгнанником! (С глухой яростью.)
Пойми, если я увижу на ее лице следы слез, то буду ду-
мать, что она плакала о нем, и задушу ее собственными
руками.
28


Дон Север о. Так что же делать?
Дон Хулиан. Терпеть. Пускай развязкой мы будем
обязаны тем, кто оклеветал нас.
Дон Север о. Кажется, сюда идут. (Направляется в
глубину сцены.)
Входит Пепито.
Дон С е в е р о. И ты здесь?
Пепито^ сторону). Неужели они знают! (Вслух.) Вот
мы и собрались. Здравствуй, дядя. Здравствуй, папа. Вы
ждете Эрнесто?
Дон Севере А то кого же?
Дон Хулиан. Ты знаешь, что этот безумец затеял?
Пепито. Кое-что слышал...
Дон Северо. Завтра в котором часу?
Пепито. Завтра он собирается уезжать, а это случится
сегодня.
Дон Хулиан (удивленно). О чем ты?
Пепито. Как о чем? О том, что мне сказал Пепе Усе-
да, секундант виконта Небреды... Вы разве не знаете?
Дон Хулиан (твердо, предупреждая брата). Знаем.
Дон Северо. Мы...
Дон Хулиан (тихо). Молчи, Северо. (Вслух.) Мы зна-
ем, что завтра он уезжает, а сегодня... рискует жизнью. И
мы пришли предотвратить и дуэль, и отъезд.
Дон Хулиан, желая выпытать подробности, делает вид, что знает о дуэ-
ли, но ясно, что он пришел только из-за отъезда Эрнесто. Оттенки диа-
лога предоставляются таланту исполнителя.
Дон Северо (тихо брату). Какая дуэль?
Дон X у л и а н. Не знаю, но обязательно узнаю. (Гром-
ко.) Мы знаем от верного человека, что виконт... вызвал
Эрнесто на дуэль. Говорят, дело серьезное. (Пепито утвер-
дительно кивает.) Скандальная ссора и при свидетелях. (Пе-
пито снова кивает.) «Лжешь!» «Я лгу?» И началось!
Пепито (перебивает с торжеством более осведомлен-
ного человека). Пощечину влепил, да еще какую!
Дон Северо. Кто кому?
Пепито. Эрнесто — обидчику.
Дон Хулиан (брату). Вот именно! Виконт вывел его
из себя. И... бедный юноша вспылил.
П е п и т о. Да еще как!
Дон Хулиан. Нам так и сказали. (С плохо скрывае-
мой тревогой.) А дуэль серьезная?
Пепито. Очень. Тяжело об этом говорить, но скрыть
от вас не могу.
29


Дон Хулиан. На каких же условиях? (С тревогой под-
ходит к Пепито, тот, выдержав паузу, говорит так, будто
сообщает дурную весть.)
Пепито. Драться до смерти. (Смотрит на собеседни-
ков с торжеством.) Виконт не струсит и не отступит. Он
замечательно владеет шпагой.
Дон Хулиан. Из-за чего же ссора? Я слышал, что
виноват Небреда...
Пепито. Ссоры-то почти и не было... Я расскажу по
порядку. (Пауза. Братья в волнении подходят к Пепито.)
Эрнесто собрался уехать завтра из Мадрида, чтобы вовре-
мя поспеть в Кадис. Луис Алкарас обещал дать ему реко-
мендательное письмо, и бедняга пошел за письмом в кафе.
Луиса еще не было. Эрнесто решил ждать. Там его никто
не знал. За столом Алкараса люди перемывали чужие кос-
точки, так словно они собрались не за бокалом вина, а в
анатомическом театре. Еще бокал, еще один взмах скаль-
пеля — и погублена репутация еще одной женщины. И так
без конца. Вот что рассказал мне Эрнесто.
Дон Хулиан. Продолжай!
Пепито. Между прочим, было названо одно имя... И
Эрнесто не стерпел. «Кто смеет позорить честного челове-
ка?» воскликнул он. Ему ответили «дама» и назвали имя.
Он побагровел и кинулся на Небреду. Произошла стычка.
В итоге: сегодня они дерутся на шпагах. Где — не знаю.
Дон Хулиан (яростно хватает его за руку). Человек,
о котором говорили, — я?
Пепито. Да.
Дон Хулиан. А дама — Теодора? Как только не треп-
лют мое имя и мою любовь! (Опускается на кресло и закры-
вает лицо руками.)
Дон Северо (вполголоса сыну). Зачем ты ему сказал?
Пепито. Разве он не знал?
Дон Хулиан. Какой позор!
Дон Северо (с нежностью). Хулиан!
Дон Хулиан. Нужно сохранять спокойствие... Но я
теряю мужество. (Волнуясь, берет брата за руку.) Почему
нас унижают? Зачем выставляют на поругание? Но я ис-
полню свой долг! Могу я на тебя рассчитывать, Северо?
Дон Северо. Всегда!
Обмениваются крепким рукопожатием.
Дон Хулиан (Пепито). Когда дуэль?
Пепито. В три часа.
30


Дон Хулиан (про себя). Я убью его! Убью! (Дону Се-
ш'/ю.) Идем!
Дон Север о. Куда?
Дон Хулиан. Искать виконта.
Дон Севере Неужели ты...
Дон Хулиан. Сделаю, что могу: отомщу и спасу жизнь
* ыну Хуана Аседо. (Пепито.) Кто секунданты?
П е п и т о. Алкарас и Руэда.
Дон Хулиан.Я их знаю. (Обращаясь к Пепито.) Если
иернется Эрнесто... разузнай, где назначена дуэль.
Дон Север о. Понял?
Дон Хулиан. Идем.
Дон Север о. Хулиан, что с тобой?
Дон Хулиан. Я радуюсь, а я так давно не радовался!
(Нервно сжимает ему руку.)
Дон Север о. Ты в уме? Чему ты рад?
Дон Хулиан. Тому, что встречусь с виконтом. До
сих пор клевета была неуловима, я не видел ее лица. Но
iсмерь она приняла человеческий облик — у нее лицо ви-
конта. Три месяца я глотал желчь, а теперь наконец я встре-
чусь с клеветой лицом к лицу!
Дон Хулиан и дон Северо уходят.
П е п и т о.Что бы там ни говорил дядюшка, было безу-
мием поселить под одним кровом такую красавицу, как
Теодора, и этого юношу с пылкой, романтической душой.
Он клялся, что между ними ничего нет, что он любит ее,
как сестру, а дядю, как отца. Но меня не проведешь. Я
хоть и молод, но не верю в братские чувства между моло-
дой женщиной и молодым мужчиной. Я что, должен обо
псех думать хорошо? Но разве их не видели вместе в теат-
ре, на катанье, в парке? «Нет! — говорил мне Эрнесто, —
мы там редко бывали». Но все-таки бывали! И как раз тог-
да их увидали сто человек, а это все равно что ходить туда
сто дней подряд! Не устраивать же очные ставки, чтобы
выяснить, сколько раз они прогуливались вместе! Это же
просто смешно! «Я их видел однажды». — «Я тоже». «Ви-
дел и я». — Вот уже три, а там четыре и пять. Глаза на то и
даны, чтобы смотреть. И всякий пускай сам позаботится о
своей чести! (Пауза.) Так я и поверил в неземную любовь!
Понятно, что жить в одном доме с Теодорой и не полю-
бить ее трудно. Пусть он ученый, философ, математик,
физик, но он же мужчина, а она — женщина. Если бы эти
стены заговорили! Если бы тайные помыслы Эрнесто, ви-
31


тающие здесь, воплотились в слово. Вот, например, порт-
рет дона Хулиана, а другая рамка пуста. Прежде здесь был
портрет Теодоры. Отчего же теперь его нет? Во избежание
искушения? (Садится за стол.) Плохо, если так. А еще хуже,
если из этой рамки она переселилась в сердце хозяина дома.
(Осматривает стол и находит «Ад» Данте.) Странно: вся-
кий раз я вижу на столе у Эрнесто эту великолепную кни-
гу. (Читает.) Данте «Божественная комедия», его люби-
мая книга. (Рассматривает.) И всегда она раскрыта на ис-
тории Франчески. Здесь могут быть два объяснения: или
Эрнесто вовсе не читает Данте, или читает всегда одно и то
же. Но я вижу пятнышко, — словно от слез. А что это?
Полуобгоревший лист? (Поднимает листок с пола.)
Идет к балкону, пытаясь прочесть написанное. Тем временем входит
Эрнесто и останавливается, наблюдая за ним.
Эрнесто. Что ты нашел?
П е п и т о. Ба, Эрнесто!.. Так, какая-то бумажка!..
Эрнесто (берет бумажку, бегло взглядывает и возвра-
щает). Не помню, что это.
П е п и т о. Стихи. (Читает, разбирая с трудом.) «Пламя
испепелит меня скоро». (В сторону.) Рифма, конечно, Тео-
дора.
Эрнесто. Пустяки!
П е п и т о (перестает читать). Понятно.
Эрнесто. Наша жизнь — как этот листок. Стон, вздох,
крик — и кучка пепла.
П е п и т о. Это стихи?
Эрнесто. Да. Иногда я даю волю перу... Вот и сегод-
ня ночью...
П е п и т о. Ты искал вдохновения в книге великого учи-
теля?
Эрнесто. Мне кажется...
П е п и т о. Что и говорить! Великая книга! (Указывает
на книгу.) А история Франчески...
Эрнесто (с иронией и нетерпением). Ты только сегод-
ня понял, что великая?
П е п и т о. Ну, не совсем. Однако на этой странице я
кое-чего не понимаю. Объясни мне. Здесь сказано, что,
читая любовную повесть, Франческа и Паоло дошли до
того места, где автор — видно не дурак! — превозносит
любовь Ланселота и королевы Джиневры. Это подлило мас-
ла в огонь. В книге описан поцелуй, и, дочитав до этого
места, влюбленный юноша поцеловал Франческу в уста.
Данте заключает эпизод словами: «И книга стала нашим
32


Галеоттом». При чем тут Галеотто? Кто он такой? Ты, на-
верное, знаешь, тем более что это имя вынесено в назва-
ние пьесы, которая должна прославить тебя. (Перелисты-
вает рукопись.)
Э р н е с т о. Галеотто был посредником между короле-
вой и Ланселотом. Поэтому его имя можно счесть нарица-
тельным для третьего в любви.
П е п и т о. Я понял! Но разве в нашем языке нет подхо-
дящего слова?
Эрыесто. Есть подходящее и даже весьма выразитель-
ное. Есть люди, которые играют другими из корысти, и я
знаю, как их называют. (Вырывает у него рукопись и броса-
ет на стол.) Всегда есть свой Галеотто, но иногда его роль
исполняют все. Худшего Галеотто нельзя и выдумать! Жи-
вут себе на свете счастливо и спокойно мужчина и женщи-
на, не помышляя ни о чем дурном. Но однажды они узна-
ют, что их заподозрили в позорном поступке. А людей, как
известно, нельзя разубедить, для них нет ничего святого,
причем ужаснее всего то, что если вначале люди были не
правы, то потом... Ты только представь: оклеветанных осуж-
дают, клеймят — и они незаметно сближаются и постепен-
но понимают, что любят друг друга. Клевета надругалась
над добродетелью, заставила забыть о долге. Клевета — вот
он, Галеотто!
П е п и т о (в сторону). Если и Теодора так рассуждает,
то храни Господь дона Хулиана! (Вслух.) Не об этом ли
твои стихи?
Э р н е с т о. Об этом.
П е п и т о. Не понимаю, почему ты спокоен — ведь тебе
предстоит скрестить шпаги с Небредой. А он прекрасный
фехтовальщик. Не благоразумнее ли было бы подготовить-
ся к дуэли? А ты занят рифмами. Или ты не считаешь его
серьезным противником?
Э р н е с т о. Если я его убью, выиграет свет; если он
меня, то я.
П е п и т о. Что ж!
Эрнесто. Не будем больше говорить об этом.
Пепито^ сторону). Надо у него выспросить... (Под-
ходит и говорит, понизив голос.) Значит, сегодня?
Эрнесто. Да, сегодня.
П е п и т о. За городом?
Эрнесто. Нет.
П е п и т о. Значит, в доме?
Эрнесто. Да.
2 Зах.3704
33


П е п и т о. Где?
Эрнесто. Недалеко отсюда. (Холодно и равнодушно.)
Квартира пустая; большой зал; боковой свет. Никто не ус-
лышит.
П е п и т о. За чем же дело стало?
Эрнесто. За оружием.
П е п и т о. Я слышу голоса! (Указывает на дверь.) Кто-
то пришел. (Вопросительно.) Секунданты?
Эрнесто. Наверно.
П е п и т о. Кажется, женский голос... (Подходит к две-
ри.)
Эрнесто. Так почему не впускают? (Также идет к
двери.)
Л а к е й (к Эрнесто, с некоторою таинственностью). Вас
спрашивают.
П е п и т о. Кто?
Лакей. Дама.
Эрнесто. Странно.
П е п и т о (лакею тихо). Требует, чтобы впустили?
Лакей (так же). Плачет.
П е п и т о (громко). Молодая?
Лакей. Правду сказать, не знаю. В передней темно, а
лицо у дамы закрыто. И говорит она так тихо, что и рас-
слышать нельзя.
Эрнесто. Кто это может быть?
П е п и т о. Кто-то хочет тебя повидать.
Эрнесто. Понятия не имею, кто.
П е п и т о (в сторону). Он смущен. (Обнимает Эрнесто
и берется за шляпу.) Не буду мешать. Желаю удачи.
Лакей. Прикажете принять?
П е п и т о. Надо быть подогадливее! А как войдет, больше
никого не впускай.
Лакей. Значит, просить?
Эрнесто. Да. (К Пепито, который стоит в двери.) Про-
щай.
П е п и т о. Прощай, Эрнесто. (Уходит с лакеем в сред-
нюю дверь.)
Эрнесто. Дама?.. Ко мне? Зачем?.. (Пауза. В дверях
показыватся Теодора под густой вуалью.) А вот и она.
Теодора в глубине сцены, не решается приблизиться; Эрнесто на пер-
вом плане, оборачивается к ней.
Э р н е с т о. Вы желали со мною говорить, сеньора? (Же-
стом приглашает ее войти.)
Теодора (откидывает вуаль). Простите, Эрнесто.
34


Э р н е с т о. Теодора!
Теодора. Это дурно с моей стороны...
Эрнест о (бормочет в смущении). Я... не знаю... чем
обязан... такая честь! Но что я говорю? Здесь в доме вы
найдете безграничное уважение! (Возбужденно.) Зачем же
бояться, что вы поступаете дурно?
Теодора. Незачем... И было время, да прошло, — когда
я ни в чем не сомневалась, когда я шла рядом с вами, не
краснея и не стыдясь... Говорят, что завтра вы уезжаете в
Америку... Иногда люди уезжают и не возвращаются... так
теряешь друга... Прежде я и при Хулиане нимало не сму-
щаясь... сама обняла бы вас на прощанье.
Эрнесто (делает движение, но тотчас же останавли-
вается). Ах, Теодора!
Теодора. Но теперь... Теперь между нами пропасть.
Эрнесто. Вы правы, сеньора. Мы уже не смеем отно-
ситься друг к другу по-братски, не смеем подать руки. Мы
должны друг друга ненавидеть.
Теодора (наивно и встревоженно). Ненавидеть? По-
чему?
Эрнесто. Боже мой! Ненавидеть?! Как я мог это ска-
чать?
Теодора. Вы это сказали.
Эрнесто (страстно). Забудьте! И если вам понадо-
бится моя жизнь, возьмите ее, Теодора... отдать за вас жизнь,
)то... (Сдержавшись, меняет тон.) Это значит исполнить
долг. (Пауза.) Если я заговорил о ненависти, то лишь по-
тому, что подумал о том зле, которое невольно причинил
вам... вы сделали мне столько добра! Теодора, вы должны
ненавидеть меня. А я... не могу.
Теодора (с грустью). Мне, и правда, пришлось про-
лить из-за вас много слез... (с большой нежностью), но вас,
Эрнесто, я ни в чем не виню. И никто не смеет вас осуж-
дать. Разве вы виноваты, что свет оклеветал нас? Разве вы
виноваты в том, что Хулиан поверил клевете? В том, что
он оскорбил меня подозрением?
Эрнесто. Этого я не понимаю! (С глубоким негодова-
нием.) Нет прощения человеку, который усомнился в та-
кой женщине, как вы.
Теодора. Хулиан дорогой ценой расплачивается за
сомнения.
Эрнесто (спешит оправдать дона Хулиана и загладить
впечатление.) Он сомневается, как сомневался бы всякий
на его месте, всякий, кто любит всей душой. Нет любви
35


без ревности. И люди сомневаются даже в Боге. Тот, кто
владеет сокровищем, боится за него. (С возрастающим вол-
нением.) И если бы мне каким-то чудом довелось стать ва-
шим мужем, я бы усомнился... даже в собственном брате.
(Замечает, что впал в другую крайность. Теодора, услышав
голоса, идет ко входной двери. В сторону.) О, сердце, что
таится в твоей глубине! Я говорю, что это клевета, а сам...
Теодора. Кто-то пришел.
Э р н е с т о. Еще рано. (Идет к двери.) Неужели секун-
данты?
Теодора (с испугом). Это голос Хулиана!.. (Хочет уйти
в правую дверь. Эрнесто почтительно, но энергично ее удер-
живает.)
Эрнесто. Если это он, то честность нам порукой. Если
это те... что сомневаются в нас, то (указывая на дверь) и
подавно нельзя... прятаться.
Теодора. Как бьется сердце!
Эрнесто. Видно, ушли. А может, нам померещилось?
Ради Бога, Теодора...
Теодора.Я хотела поговорить с вами, Эрнесто, а время
летит...
Эрнесто. Так стремительно! Простите, Теодора... я
вас перебил. Не благоразумнее ли... Если придут люди... а
они придут...
Теодора. Я здесь, чтобы не допустить...
Эрнесто. Чего?
Теодора. Я все знаю, и мне невыносима мысль, что
вы хотите из-за меня драться.
Эрнесто. Я должен убить виконта, чтобы стереть по-
зорное пятно. Он хотел забрызгать вас грязью? А сам будет
забрызган кровью.
Теодора (сужасом). Значит, смерть?
Эрнесто. Да. Вы можете сделать со мною, что угод-
но, за одним лишь исключением: вы не должны требовать,
чтобы после такого оскорбления я простил Небреду.
Теодора (со слезами и мольбой). Но ради меня!
Эрнесто. Ради вас?
Теодора. Да. Ведь это скандал!
Эрнесто. Возможно.
Теодора. Вы говорите «возможно» и не хотите пре-
дотвратить скандал!
Эрнесто. Предотвратить уже нельзя, можно только
наказать негодяя. И я отомщу.
Теодора (подходит к нему и говорит шепотом, словно
сама боится услышать свои слова). А Хулиан?
36


Э р н е с т о. Что Хулиан?
Теодора. Вдруг он узнает?
Эрнесто. Он узнает.
Теодора. И что он подумает?
Эрнесто. Что он может подумать?
Теодора. Он подумает, что тот, кто взялся меня за-
щищать, любит меня, хоть он мне и не муж.
Эрнесто. Защищать даму обязан всякий, в ком есть
хоть капля чести. Не нужно состоять с нею в родстве, быть
се другом или возлюбленным. Если в его присутствии ос-
корбили женщину... Отчего я иду на дуэль? Отчего я всту-
пился за вас? Я слышал клевету — и этого довольно.
Теодора (выслушав со вниманием, горячо пожимает ему
руку). Это благородно и достойно вас, Эрнесто. (Отступа-
ет и говорит грустно, но твердо.) Но Хулиана ваш посту-
пок унижает.
Эрнесто. Унижает?
Теодора. Конечно.
Эрнесто. Но почему?
Теодора. Не знаю, но это так. Когда люди узнают,
что меня оскорбили и не муж проучил оскорбителя, а вы
(пониэюает голос и опускает голову, чтобы не встретиться
взглядом с Эрнесто), разразится еще один скандал.
Эрнесто (чувствует справедливость ее доводов, но не
соглашается). Если мы станем считаться со всем, что ска-
жут люди, нельзя будет и шагу ступить.
Теодора. Но скандал разразится.
Эрнесто. Это ужасно!
Теодора. Отступитесь же!
Эрнесто. Невозможно.
Теодора. Умоляю вас!
Эрнесто. Нет, будь что будет, но я встречусь с ви-
контом. Этот негодяй Небреда умеет драться.
Теодора (задетая его словами). Мой муж не трус.
Эрнесто. Вы меня не так поняли. Мне ли не знать
его отваги! Но, поверьте, никогда нельзя знать наперед,
чем кончится поединок. (Задушевно и печально.) И если Не-
бреде суждено победить, то пусть лучше погибну я, а не
Хулиан.
Теодора (с глубокой тоской). Вы? Нет...
Эрнесто. Почему, если это судьба? Никого не огор-
чит моя смерть, и меня самого в том числе.
Теодора (едва сдерживает рыдания). Не говорите так,
ради Бога!
37


Э р н е с т о. Что я оставлю на земле? Дружбу, любовь?
Нет. Никто не будет оплакивать меня!
Теодора (не в силах подавить слез). Всю ночь сегод-
ня... я за вас молилась... А вы говорите, никто... (Порывис-
то.) Я не хочу вашей смерти. .
Э р н е с т о (страстно). Молиться можно за кого угод-
но! Оплакивают единственного.
Теодора (судивлением). Эрнесто!
Э р н е с т о (робко опускает голову и старается не смот-
реть на Теодору): Я безумен. Не слушайте.мёня!
Пауза. Оба в смущении молчат, не смея взглянуть; друг на друга.
Теодора. Кажется, сюда идут. (Указывает на дверь в
глубине сцены.)
Эрнесто. Да, за дверью кто-то есть.
Теодора (приближается к двери и прислушивается).
Сейчас войдут!
Эрнесто. Сюда, Теодора! (Указывает на дверь спаль-
ни.)
Теодора. Защитой мне моя честь!
Эрнесто. Но это не ваш муж.
Теодора. Не Хулиан?
Эрнесто. Нет. (Ведет ее направо.)
Теодора. Ая надеялась... (Останавливается на пороге
и говорит с мольбою.) Откажитесь от дуэли!
Эрнесто. Но я дал ему пощечину...
Теодора. Я не знала! (С отчаянием, понимая, что угово-
ры бесполезны.) Так бегите!
Эрнесто. Бежать?
Теодора. Ради меня, ради себя, ради Бога!
Эрнесто (с отчаянием). Вы могли бы ненавидеть
меня... я это допускаю! Но презирать?!
Теодора. Это пришли за вами?
Эрнесто. Еще не время.
Пе пит о (за сценой). Мне необходимо его видеть...
Эрнесто. Скорее!
Теодора. Да. (Уходит направо.)
Tit пито (за сценой). Почему меня не пускают?
Эрнесто. Когда правит бал клевета, нельзя говорить
правду!
П е п и т о (в глубине сцены, без шляпы, сильно взволно-
ванный). Ну, наконец-то! Эрнесто! Эрнесто!
Эрнесто. Что такое?
П е п и т о. Не знаю, как тебе сказать...
Эрнесто. Говори!
18


П е п и т о. У меня голова кругом идет! Боже мой, кто
мог подумать!
Э р н е с т о. Что случилось?
П е п и т о. Несчастье. (Скороговоркой.) Дон Хулиан уз-
нал о дуэли, пришел сюда, а тебя не застал. Тогда он от-
правился к твоим секундантам и они все вместе пошли к
виконту.
Эрнест о. К виконту? Зачем?
П е п и т о. А ты не понимаешь? Дон Хулиан хотел со-
блюсти все приличия...
Э р н е с т о. Говори же!
П е п и т о (отступает в глубину сцены). Вот они!
Э р н е с т о. Кто?
П е п и т о. (Выглядывает в дверь.) Его несут сюда!
Э р н е с т о. Боже мой!
П е п и т о. Он требовал, чтобы виконт дрался с ним,
виконт же сказал, что сначала будет драться с тобой. Дон
Хулиан пошел сюда. Лакей его не пустил, сказал, что у
тебя дама и ты никого не принимаешь...
Э р н е с т о. Продолжай!
П е п и т о. Дон Хулиан вышел, сказав: «тем лучше». И
они все вместе отправились к месту дуэли.
Э р н е с т о (перебивая). Они дрались?
П е п и т о. Яростно, не зная жалости!
Эрнест о. И дон Хулиан? Не может быть!
П е п и т о. Они здесь.
Э р н е с т о. Но кто, кто? Скажи мне, только тихо!
П е п и т о. Сейчас увидишь.
В глубине показываются дон Северо и Руэда. Они ведут под
руки тяжело раненного дона Хулиана.
Э р н е с т о. Дон Хулиан! Благодетель! Друг! Отец! (Со
слезами бросается ему навстречу.)
Дон Хулиан (слабым голосом). Эрнесто!
Э р н е с т о. Горе мне!
Дон Северо. Скорее.
Эрнесто. Отец!
Дон Северо. Он жестоко страдает.
Эрнесто. Из-за меня!
Дон Хулиан. Возможно.
Эрнесто. Из-за меня! Простите! (Подходит к дону Ху-
лиану с правой стороны, хватает его за руку и встает на
колени.)
Дон Хулиан. Не надо. Ты исполнил свой долг, а я
свой.
39


Дон Север о. Ему надо лечь. (Оставляет дона Хулиа-
на; его сменяет Пепито.)
П е п и т о (указывая на дверь справа). Ведите сюда.
Э р н е с т о (угрожающим тоном). Я должен убить Не-
бреду! (Бросается к выходу.) Я убыо его! Это мое право!
Дон Север о. Несите его в спальню.
Эрнесто (в ужасе останавливается). Куда?
Дон Север о. В спальню.
Пепито. Конечно, в спальню! А куда же еще?
Эрнесто. Нет. (Подбегает к двери и загораживает ее.
Сопровоэ/сдающие дона Хулиана, который вот-вот лишится
чувств, в изумлении останавливаются.)
Дон Север о. Ты запрещаешь?
П е п и т о. Да ты с ума сошел!
Дон Север о. Не видишь разве? Он умирает.
Дон Хулиан. Он не позволяет? (Выпрямляется и смот-
рит на Эрнесто с удивлением и ужасом.)
Р у э д а. Не понимаю.
П е п и т о. Я тоже.
Эрнесто. Он умирает!.. И сомневается... Отец!
Дон Север о. Идем! (За спиною Эрнесто открывает-
ся дверь. Показывается Теодора.)
Эрнесто. Боже!
Дон Северо и Пепито. Она здесь!
Р у э д а. Это она.
Теодора. Хулиан! (Бросается и обнимает его.)
Дон Хулиан (отстраняет ее, чтобы лучше разгля-
деть, встает из последних сил). Кто это? Теодора! (Падает
без чувств.)
ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
Декорация первого действия, но вместо дивана низкое кресло. Ночь.
Горит лампа.
Пепито (прислушивается у двери справа на втором пла\
не, потом выходит на середину сцены). Наконец-то насту-1
пил кризис. Бедный дон Хулиан! Его положение очень ce-j
рьезно. На одной чаше весов — смерть, на другой — тоже
смерть, смерть чести. Две бездны. Однако я, кажется, сам
стал романтиком под стать Эрнесто. Да и как не стать]
когда перед глазами круговорот дуэлей, смертей, измен и
подлостей! Господи, что за день и что за ночь! А что еще
будет! (Пауза.) Конечно, нельзя было его переносить до-
мой! Но и оставить нельзя! Дядюшка прав — ни один по-]
рядочный человек не останется в доме предателя. А тем
40


более Хулиан — такая благородная душа! Кто там?.. (Идет
а глубину сцены.) Кажется, мать.
Входит Мерседес.
Мерседес. Где Северо?
П е п и т о. Он с братом. Я знал, что он его любит, но не
думал, что так сильно.!. Я опасаюсь, что...
Мерседес. Как Хулиан?
Пепито. Страдает и молчит. Иногда измученным хрип-
лым голосом зовет Теодору; иногда вдруг скажет: «Эрнес-
то» и мечется на постели. Или лежит неподвижно, словно
статуя, устремив взор в пространство, а на лбу у него хо-
лодный пот выступает, как перед смертью. Потом начина-
ется жар; он мечется, словно вслушивается, что-то гово-
рит, хочет встать! Отец его успокаивает, но тщетно — в
сердце его кипит гнев, мозг пламенеет. Тяжело видеть горь-
кую складку его губ, судорожно сжатые пальцы, расши-
ренные зрачки. Кажется, ему мерещатся какие-то тени!
Мерседес. Что говорит твой отец?
Пепито. Клянется отомстить. И тоже воклицает: «Те-
одора! Эрнесто!». Не дай Бог, они встретятся! Кто тогда
удержит его?
Мерседес. Твой отец добр!..
Пепито. Добр, но...
Мерседес. Он редко выходит из себя, но если терпе-
ние его истощится!
Пепито. Он страшен в гневе.
Мерседес. Однако он всегда сохраняет самооблада-
ние.
Пепито. Боюсь, что сейчас это ему не удастся. А Те-
одора?
Мерседес. Она наверху. Хотела прийти сюда. И пла-
кала... Как Магдалина!
Пепито. Кающаяся?
Мерседес. Не говори так! Она совсем еще девочка!
Пепито. Невинная, непорочная, кроткая, чистая де-
вочка убивает дона Хулиана! Если она еще девочка, что же
из нее вырастет? Страшно подумать.
Мерседес. Она не виновата. Это все твой приятель —
поэт, мечтатель, негодяй! Он виноват.
Пепито. Не спорю.
Мерседес. Где его носит?
Пепито. Именно носит. Бродит по улицам без вся-
кой цели, пытается заглушить голос совести.
Мерседес. Ау него есть совесть?
41


П е п и т о. Наверно!
Мерседес. Бедный Хулиан!
П е п и т о. Злая судьба!
Входит лакей.
Лакей. Дон Эрнесто.
Мерседес. Он смеет...
П е п и т о. Какая дерзость.
Л а ке й. Я думал...
П е п и т о. Сомневаюсь, что думал!
Лакей. Он велел кучеру ждать.
П е п и т о (совещается с матерью). Что будем делать?
Мерседес. Пусть войдет. (Лакейуходит.)
П е п и т о. Я его выпровожу.
Мерседес. Но не грубо.
Мерседес сидит в кресле, около нее стоит Пепито. Входит Эрнесто,
ему не отвечают на поклон.
Эрнесто (в сторону). Презрение, враждебное молча-
ние; немое изумление. Отныне я, без вины виноватый, в
их глазах стал олицетворением порока и бесстыдства... Все
меня презирают!
Пепито (резким тоном). Хочу тебя попросить...
Эрнесто. Убраться отсюда!
Пепито (меняя тон). Ну, что ты! Я хотел спросить
(ищет слова). Правда ли, будто потом... ты... виконта...
Эрнесто (опустив голову, глухим голосом). Да.
Пепито. Как это случилось?
Эрнесто. Я выскочил как сумасшедший... Мы под-
нялись этажом выше... Двое мужчин... два свидетеля... две
шпаги... Скрестились клинки... Удар!.. Стон... Кровь... И
все кончено.
Пепито. Здорово, черт возьми! Слышишь, мама?
Мерседес. Опять кровопролитие!
Пепито. Небреда получил свое.
Эрнесто (подходит ближе). Мерседес, сжальтесь!..
Одно слово! Что дон Хулиан? Если б вы знали... в каком я
горе!.. Что говорят врачи?
Мерседес. Его рана смертельна. Вам лучше уйти.
Эрнесто. Я хочу его видеть.
Мерседес. Уйдите!
Эрнесто. Не могу.
Пепито. Какое бесстыдство!
Эрнесто (обращаясь к Пепито). А чего вы ждали? (К
Мерседес.) Простите, сеньора. Я такой, каким меня хотят
видеть.
42


Мерседес. Ради Бога, Эрнесто!
Э р н е с т о. Когда человека топчут ногами, объявляют
мерзавцем и толкают на преступление, бессмысленно бо-
роться... Но я не отступлюсь в жестокой борьбе с незри-
мыми силами, я уже потерял честь и любовь. Мне нечего
больше терять, лишь самое жизнь, а что в ней, когда она
так безрадостна? Я пришел узнать, есть ли надежда... Толь-
ко и всего! Только и всего! Отчего же мне отказывают в
этом утешении? Одно слово!
Мерседес. Извольте. Говорят, что... ему лучше.
Эрнесто. Правда? Вы не обманываете меня? Это так?..
О как вы добры! Неужели правда? Правда? Господи, спаси
его! Пусть он снова будет счастлив! Пусть простит меня!
Господи, дай мне его увидеть! (Опускается в кресло и рыда-
ет, закрыв лицо руками. Пауза.)
Мерседес (встает, обращаясь к сыну). Если твой отец
услышит... если войдет... (Вместе с сыном подходит к Эрне-
сто.) Успокойтесь! Мужайтесь!
Пепито. Пристало ли плакать мужчине? (В сторону.)
Беда с этими романтиками: то плачут, то кидаются уби-
вать.
Эрнесто. Да, я плачу как ребенок, как женщина, но
я плачу не о себе. Я горюю о нем, о ней! Об их утраченном
счастье, об их запятнанном имени, о позоре, который я
невольно навлек на них — в благодарность за любовь и
ласку! Не свою горькую судьбу я оплакиваю! Если б слезы
могли смыть прошлое, клянусь, вся моя кровь обратилась
бы в слезы.
Мерседес. Довольно.
Пепито. После поговорим о слезах!
Эрнесто. Все говорят, почему я должен молчать? Три
имени запятнаны клеветой, три человека заклеймены пре-
зрением. Погублена их будущность, их доброе имя и честь!
Мерседес. Успокойся, Эрнесто.
Эрнесто. Нет! Больше нельзя молчать! Все знают о
том, что произошло, все берутся судить. Но странное дело —
правды никто не знает и не хочет знать. (Эрнесто стоит.
Возле него Мерседес и Пепито — им интересно знать, что
говорят в городе.) Одни говорят, что муж застал у меня
Теодору, а я в припадке ярости кинулся на него и нанес
смертельную рану. Другие (должно быть, они лучше отно-
сятся ко мне и потому не считают простым убийцей), дру-
гие уверяют, что мы дрались на дуэли! Самые осведомлен-
ные говорят, что дон Хулиан вместо меня дрался с Небре-
43


дой, а я намеренно опоздал то ли из трусости, то ли пото-
му, что в тот час принимал у себя... Нет! Я не стану повто-
рять эти мерзости! Все худшее, что было в душах людей,
вся грязь выплеснулась на ни в чем не повинную женщину
и на двоих мужчин, не совершивших никакого преступле-
ния!
Мерседес. Это очень прискорбно, но дыма без огня
не бывает.
П е п и т о. Теодора все-таки была у тебя в спальне...
Э р н е с т о. Она пришла, чтобы помешать дуэли.
П е п и т о. Зачем же тогда она пряталась?
Э р н е с т о. Мы испугались, что ее присутствие будет
превратно истолковано.
Пепито. С трудом верится! Напрашивается другое
объяснение!
Э р н е с т о. Не объяснение — приговор!
Пепито. Возможно, Теодора поступила... неосмотри-
тельно.
Эрнесто. Невинный всегда неосмотрителен, зато пре-
ступник осторожен и все предусматривает заранее.
Пепито. Люди — не ангелы. Всякий может оступиться.
Эрнесто. Что такое клевета? Просто грязь. Грязь — и
только. Но хуже всего, что мерзкие слова проникают в душу,
и мы постепенно привыкаем к мысли о том, чего не совер-
шили, и почти жалеем о несовершенном.
Пепито (матери). Так это правда.
Мерседес^ сторону). Он проговорился.
Пепито^ сторону). Признался!
Мерседес (вслух). Уходите, Эрнесто.
Эрнесто. Нет. Я не могу, я должен быть с Хулианом.
Мерседес. А если вас увидит Северо?
Эрнесто. Ну и что? Пускай! Спасается бегством только
тот, кто боится, а боится тот, кто лжет. Мне нечего бояться.
Пепито (прислушиваясь). Я слышу шаги.
Мерседес. Это он!
Пепито^ глубине сцены). Нет, Теодора.
Эрнесто. Теодора! Я должен ее увидеть.
Мерседес (строго). Эрнесто!
Пепито. Эрнесто!
Эрнесто. Я должен вымолить у нее прощение.
Мерседес. Вы не понимаете, что говорите.
Э р н е с т о. Я понимаю! Я отдал бы за нее жизнь, честь,
совесть!.. Но между нами кровавый туман! (Уходит нале-
во.)
44


Мерседес. Оставь меня наедине с нею, а сам иди к
отцу. Я хочу разобраться во всем до конца!
Пепито. Иду.
Мерседес. Прощай.
Пепито. Прощай. (Уходит во вторую дверь направо.)
Мерседес. Итак, за дело.
Теодора входит, она в замешательстве. Останавливается около две-
ри дона Хулиана — второй направо — с тревогой прислушивает-
ся и вытирает слезы.
Мерседес. Теодора!
Теодора (идет ей навстречу). Это ты?..
Мерседес. Мужайся! Слезами горю не поможешь.
Теодора. Как ему? Скажи правду!
Мерседес. Гораздо лучше.
Теодора. Он выживет?
Мерседес. Надеюсь.
Теодора. Господи! Возьми взамен мою жизнь!
Мерседес (выводит ее на авансцену). Я надеюсь на
твою рассудительность. Ты плачешь — значит, ты раскаи-
ваешься.
Теодора. Да. (Мерседес удовлетворенно кивает голо-
вой.) Я дурно поступила. (Мерседес разочарована — она
ожидала другого.) Вчера ты рассказала мне о дуэли. И я
благодарна тебе, но ты не подозреваешь, как горько мне
было это слышать. (Заламывает руки.) Гнев Хулиана!.. По-
зор!.. Кровь!.. Поединок!.. Несчастный Эрнесто, он был
готов умереть, защищая мою честь. Почему ты так смот-
ришь? Разве я сделала что-то дурное? Ты мне не веришь?
Мерседес (сухо). Уж очень ты была встревожена опас-
ностью, грозившей Эрнесто!
Теодора. Но ведь Небреда умелый фехтовальщик!
Мерседес. В конце концов Хулиан отомщен, а Не-
бреда убит. Так что Господь услышал твои молитвы.
Теодора (с интересом). Значит, Эрнесто?..
Мерседес. Да!
Теодора. Убил виконта?..
Мерседес. Да!
Теодора (не в силах сдерэк:аться). Какое благородство
и мужество!
Мерседес. Теодора!
Теодора. Что?
Мерседес (строго). Я читаю твои мысли.
Теодора. Мои мысли?
Мерседес. Да.
Теодора. Какие?
45


Мерседес. Сама знаешь!
Теодора. Наверно, дурно радоваться при известии о
смерти, но я не сумела сдержаться.
Мерседес. Вот именно!
Теодора. О чем ты?
Мерседес (подчеркивая). Ты им восхищаешься!
Теодора. Да, восхищаюсь...
Мерседес. Мужеством этого юноши...
Теодора. И его благородством!
Мерседес. С этого и начинается!
Теодора. Вздор!
Мерседес. Совсем нет!
Теодора. Ты все о том же! Пойми, я жалею...
Мерседес. Кого?
Теодора. Как кого?
Мерседес. Ты жалеешь, значит, не можешь забыть о
нем навсегда.
Теодора. Ради Бога, ради всего святого, замолчи.
Мерседес. Я только хочу тебе объяснить, что с тобой
происходит.
Пауза.
Теодора. Я тебя слушаю — и понимаю, что со мной
говорит не мать, не сестра, не подруга, а сам Сатана. Ты
убеждаешь меня, что моя любовь к мужу слабеет, что в
моей душе живет другая, греховная любовь. Люблю ли я
Хулиана, как прежде? Да всю мою кровь до капли я отдала
бы за один только проблеск жизни у Хулиана! (Указывая на
комнату дона Хулиана.) А меня с ним разлучили! Если б
Северо впустил меня к нему, я, обливаясь слезами, сжала
бы Хулиана в объятиях с такой нежностью, что все его
сомнения растаяли бы. Но если я люблю Хулиана, почему
я должна ненавидеть доброго, благородного юношу, кото-
рый ради меня рисковал жизнью? Разве то, что я не питаю
к нему ненависти, означает, что я его люблю? На меня
обрушилась клевета, люди говорят обо мне бог знает что, и
я иногда спрашиваю себя: может быть, они правы? Вдруг
во мне действительно живет эта преступная страсть и ког-
да-нибудь это позорное пламя вырвется на волю?!
М е р с е д е с. Ты говоришь правду?
Теодора. Правду ли я говорю!
Мерседес. Так ты его не любишь?
Теодора. Как убедить тебя, Мерседес! Прежде я воз-
мутилась бы, услышав такой вопрос, а сейчас рассуждаю,
честна я или нет. Я заслужила свой позор: тот, кто смирил-
46


ся с унижением, получил по заслугам. (Закрывает лицо ру-
ками и опускается в кресло справа.)
Мерседес. Не плачь! Я верю тебе. Не плачь, Теодо-
ра... Скажу тебе только, что Эрнесто не заслуживает твоего
доверия.
Теодора. Он благороден!
Мерседес. Нет.
Теодора. Он любит Хулиана.
Мерседес. Нет!
Теодора. Боже мой. Снова все то же!
Мерседес. Я не говорю, что вы любите друг друга, я
говорю, что он любит тебя.
Теодора (вскакивает в испуге). Меня?
Мерседес. Всем это известно. Только что здесь... Если
б ты знала!
Теодора (с тревогой). Говори же!
Мерседес. Он признался. Он клялся, что отдаст за
тебя жизнь, честь, душу и совесть. Он хотел тебя видеть, я
едва его удержала. Я так боялась, что Северо увидит его и
разгневается!
Теодора (слушает со смешанным чувством удивления и
испуга). Боже мой, неужели он пал так низко! А я питала к
нему дружеское расположение.
Мерседес. Ты плачешь?
Теодора. Такой благородный, чистый человек... И он
унижен... Ты говоришь, он здесь... Эрнесто! Послушай, Мер-
седес! Мерседес! Пусть он уйдет!
Мерседес (с искренней радостью). Да, конечно. (Го-
рячо обнимает ее.) Прости! Теперь я тебе верю.
Теодора. А раньше? (Исполнительница должна при-
дать этой фразе особое значение.)
Мерседес. Тсс... Он идет сюда.
Теодора (порывисто). Мне незачем его видеть! Меня
ждет Хулиан! (Идет направо.)
Мерседес (удерживает ее). Но он не послушает меня.
Как я рада, что и ты встретишь его презрением.
Теодора. Позволь мне уйти!
Эрнесто (останавливается в дверях). Теодора!
Мерседес (Теодоре тихо). Поздно. Исполни свой долг.
(Вслух, Эрнесто.) Я просила вас уйти, теперь то же самое
вам скажет Теодора.
Теодора (тихо, Мерседес). Не оставляй меня!
Мерседес (так же Теодоре). Ты боишься его?
Теодора. Я? Нет! (Делает ей знак, чтобы она удали-
лась. Мерседес уходит во вторую дверь направо.)
47


Эрнесто. Мне приказано было... удалиться. (Пауза.
Оба молчат, не смея взглянуть друг на друга.) Вы тоже гони-
те меня? (Теодора утвердительно кивает, не поднимая взора.
Эрнесто говорит печально и почтительно.) Не беспокойтесь,
Теодора, я уйду. (Покорно.) От вас я готов стерпеть и эту
обиду.
Теодора (не глядя на него, смущенно). Обиду? Нет! Я
не хотела вас обидеть!
Эрнесто. Нет? (Пауза.)
Теодора (не оборачиваясь). Прощайте... Желаю вам
счастья!
Эрнесто. Прощайте, Теодора. (Теодора не оборачива-
ется, не протягивает ему руки. Он делает несколько шагов,
но потом вдруг возвращается. Теодора слышит его шаги и
вздрагивает, однако по-прежнему не оборачивается.) Если
бы зло, которое я невольно причинил, можно было испра-
вить смертью, я бы не колебался и уже никогда бы не уви-
дел ни этого прекрасного бледного лица (Теодора поднима-
ет голову и смотрит на него почти с ужасом), ни этих слез
(Теодора подавляет рыдание).
Теодора (в сторону, отдаляясь от Эрнесто). Мерсе-
дес права! Как я недогадлива...
Эрнесто. Простите меня! И прощайте!
Теодора. Прощайте... Я простила вам то зло, которое
вы нам причинили.
Э р н е сто. Я?
Теодора. Вы сами сказали.
Эрнесто. Боже мой! Какой холодный тон!
Теодора. Довольно, Эрнесто!
Эрнесто. Вы гоните меня?
Теодора. Я хочу положить этому конец.
Эрнесто. Какой презрительный взгляд!
Теодора (резко, указывая на дверь). Уйдите!
Эрнесто. Уйти...
Теодора. Мой муж умирает... (Пошатывается и хва-
тается за спинку стула, чтобы не упасть.)
Эрнесто. Теодора! (Хочет ее поддержать.)
Теодора. Не прикасайтесь! (Отталкивает его. Пау-
за.) Мне лучше. (Пытается сделать несколько шагов, но силы
изменяют ей. Эрнесто снова хочет ее поддержать, но она его
отстраняет.)
Эрнесто. Позвольте вам помочь!
Теодора (сурово). Ваше прикосновение позорит.
Эрнесто. Позорит?
ля


Теодора. Разумеется.
Э р н е с т о. (Пауза.) Господи! И она тоже!.. Это невы-
носимо! Теодора! Одно слово, умоляю! Одно слово проще-
ния или сожаления! Я уеду и никогда больше не увижу вас,
л это все равно что не видеть белого света. Но пусть там, в
изгнании, мне послужит утешением хотя бы то, что вы про-
стили меня, что вы верите мне, верите, что я был с вами
честен. В мыслях у меня не было вас унизить! Мне нет дела
■[о мнения света, я презираю его приговор, но вы, Теодора!
Та, за кого я отдал бы жизнь и даже, если б заслужил, то и
ночное блаженство. Вы думаете, я способен на измену, что
у меня нет души? (С глубоким волнением, тоской и отчаяни-
ем в голосе.) Теодора!
Теодора (с возрастающей тревогой). Расстанемся, Эр-
иесто.
Эрнесто. Так расстаться невозможно.
Теодора. Умоляю вас!... Хулиан... страдает... (Указы-
вает на комнату мужа.)
Эрнесто. Да.
Теодора. Он страдает.
Эрнесто. Ия тоже страдаю.
Теодора. Вы, Эрнесто? Отчего?
Эрнесто. От того, что вы меня презираете.
Теодора. Это не так.
Эрнесто. Вы сами сказали.
Теодора. Я не так сказала.
Эрнесто. Так! (Пауза). Может, Хулиану даже легче,
чем мне. У него болит рана, у меня адские муки терпит
душа.
Теодора. Довольно, Эрнесто! Пожалейте!
Эрнесто. Я сам прошу жалости.
Теодора. Жалости?
Эрнесто. Да, жалости!
Теодора. Простите, если я вас обидела.
Эрнесто. Обидели — нет! Умоляю вас, скажите мне
правду! (Падает на колени перед Теодорой и берет ее за руки.
В эту минуту дверь из комнаты дона Хулиана открывает-
ся — появляется дон Северо.)
Дон Северо^ сторону). Негодяи!
Теодора. Дон Северо!
Эрнесто отходит налево, дон Северо встает между ним и Теодорой.
Дон Северо (тихо, Эрнесто, так, чтобы не слышал
дон Хулиан). У меня нет слов, чтобы выразить свое возму-
щение. Подлец!.. Убирайтесь!
49


Э р н е с т о (так же). Из уважения к Теодоре, к этому
дому и страданиям больного я отвечу вам... молчанием.
Дон Северо (думая, что он уходит, с иронией). Мол-
чать и повиноваться — самое благоразумное.
Э р н е с т о. Вы не поняли: я молчу, но не повинуюсь.
Дон С е в е р о. Вы остаетесь?
Э р н е с т о. Если Теодора не прогонит меня, я оста-
нусь. Да, я хотел было уйти навсегда, но Бог или дьявол
меня остановил.
Дон Северо. Я позову слуг!
Э р н е с т о. Попробуйте! (С угрожающим видом делает
шаг вперед. Теодора бросается между ним и доном Северо.)
Теодора. Эрнесто! (Обернувшись, дону Северо.) Вы, ве-
роятно, забыли, что вы в моем доме. И никто — кроме
меня и моего мужа — не вправе выгнать его отсюда. (Эрне-
сто, мягко.) Ради меня, ради сострадания к моему горю...
Эрнесто (не может скрыть радости, вызванной тем,
что Теодора его защищает). Теодора, вы защищаете меня!
Теодора. Я прошу вас... (Эрнесто почтительно скло-
няется и идет к двери.)
Дон Северо. Меня поражает и возмущает твоя дер-
зость еще больше, чем его. (Эрнесто, сделав несколько ша-
гов, останавливается, потом делает над собою усилие и идет
дальше.) Ты смеешь, несчастная, перечить мне. (Эрнесто
оборачивается.) Ты, такая робкая, вдруг заговорила, чтобы
его защитить? Да, страсть красноречива! (Эрнесто оста-
навливается.) А ты забыла, что это я велел тебе покинуть
дом, который ты обагрила кровью Хулиана? И ты посмела
вернуться! (Грубо хватает ее за локоть.)
Эрнесто. Нет! (Бросается разнять их.) Прочь, него-
дяй!
Дон Северо. Ты все еще здесь?
Эрнесто (перестает владеть собой). Да! Я еще жив, и
я слышу, что ты оскорбляешь Теодору, значит, я должен
проучить наглеца!
Дон Северо. Ты обо мне?
Эрнесто. О тебе.
Теодора. Нет!
Эрнесто. Я видел, как он поднял руку (Теодоре) на
вас! (С силой хватает дона Северо за локоть.)
Дон Северо. Негодяй!
Эрнесто. Скажите, вы уважали свою мать? Я тре-
бую, чтобы вы так же точно уважали Теодору! Она чище и
достойнее вашей матери.
Дон Северо. Это он говорит... мне!
50


Эрнесто. Я еще не кончил.
Дон С е в е р о. Ты поплатишься жизнью!
Эрнесто. Пускай. (Теодора хочет разнять их, но он
одной рукой тихонько отстраняет ее, а другой продолжает
удерживать дона Северо.) Вы ведь верите в Бога? Верите?
Так вот: как вы преклоняете колени пред алтарем, точно
так же, вы преклоните колени перед Теодорой.
Теодора. Пощадите!
Эрнесто. На колени! (Заставляет его стать на коле-
ни перед Теодорой.)
Теодора. Довольно, Эрнесто.
Дон Северо. Проклятие!
Эрнесто. К ее ногам!
Теодора. Умоляю вас! (В ужасе указывает на дверь в
комнату дона Хулиана. Эрнесто выпускает свою жертву. Дон
Северо встает и отходит направо. Теодора уводит Эрнесто
в глубину сцены.)
Дон Хулиан (за сценой). Пусти меня!
Мерседес (там же). Нет, ради Бога!
Дон Хул и а н. Это она... Идем!
Теодора (уводя Эрнесто). Уходите!
Дон Северо f/с Эрнесто). Вы должны дать мне удов-
летворение.
Эрнесто. Конечно.
Входит дон Хулиан. Он бледен как смерть. Его поддерживает Мер-
седес. Когда он появляется, дон Северо стоит справа на первом пла-
не, а Теодора и Эрнесто образут группу в глубине.
Дон Хулиан. Они вместе?.. Предатели! (Хочет ки-
нуться к ним, но силы ему изменяют.)
Дон Северо (спешит поддержать его). Нет!
Дон Хулиан. Северо, они мне лгали!.. Негодяи! (Мер-
седес и дон Северо усаживают его в кресло справа.) Вот! По-
любуйтесь!... Вдвоем... она и Эрнесто!
ТеодораиЭрнесто (отстраняются друг от друга).
Нет!
Дон Хулиан. Теодора!
Теодора (протягивает руки, но не двигается с места).
Хулиан!
Дон Хулиан. Приди ко мне! (Теодора бросается к
нему в объятия; он крепко прижимает ее к себе. Пауза.) Вот
видишь, видишь! (Брату.) Я знаю, она обманывает меня. Я
должен убить ее... а я... я смотрю на нее, глажу по голове...
Теодора. Хулиан!
Дон Хулиан. А он?.. (Указывает на Эрнесто.)
Эрнесто. Сеньор!
Дон Хулиан. Ия его любил!.. Молчи и подойди сюда.
51


(Эрнесто подходит. Теодоре.) Ты все еще принадлежишь
мне?
Теодора. Ты мой повелитель.
Дон Хулиан. Это правда?
Мерседес (старается его успокоить). Ради Бога!
Дон Севере Хулиан!
Дон Хулиан. Молчите! (Теодоре.) Я знаю, ты его лю-
бишь. (Теодора и Эрнесто хотят возразить, но он не позво-
ляет.) Весь Мадрид это знает!
Эрнесто. Это неправда, отец.
Теодора. Неправда!
Дон Хулиан. Они отрицают! Отрицают, когда это
ясно как день.
Эрнесто. Ваше подозрение несправедливо. Выслушай-
те меня, сеньор.
Дон X у л и а н. Ты будешь лгать.
Эрнесто (указывая на Теодору). Она невинна.
Дон Хулиан. Нет! Я не верю тебе!
Эрнесто. Клянусь памятью отца!..
Дон X у л и а н. Не оскорбляй его памяти!
Эрнесто. Клянусь последним поцелуем матери!
Дон Хулиан. Не кощунствуй!
Эрнесто. Я поклянусь чем хотите, отец мой!
Дон Хулиан. Не надо ни клятв, ни уверений...
Эрнесто. Чего же вы хотите?
Дон Хулиан. Правды!
Теодора. Что делать? Что делать, Эрнесто?
Дон Хулиан (следит за ними лихорадочным взором с
инстинктивным недоверием). А! Собираетесь сговориться!
Я вижу!
Теодора. Видите не вы, а ваша болезнь!
Дон Хулиан. Да, болезнь помогла мне — я прозрел!
Они переглянулись! Эрнесто! Подойди сюда. Ближе! Еще...
(Заставляет его подойти, наклонить голову и, наконец, стать
на колени. Таким образом дон Хулиан оказывается между
Теодорой и Эрнесто. Теодора стоит, Эрнесто на коленях.)
Эрнесто. Простите!
Дон Хулиан. Просишь простить — значит, призна-
ешь свою вину?
Эрнесто. Нет.
Дон Хулиан. Не признает.
Эрнесто. Дон Хулиан!
Дон Хулиан. Посмотрите в глаза друг другу!
Дон Севере Хулиан!
Дон Хулиан (обращаясь к Теодоре и Эрнесто). Бои-
тесь? Разве вы не любите друга друга по-братски? Так до-
52


> iжите. Глаза — зеркало души. Я сумею понять, чем озаре-
||| наши глаза — светом дружбы или пламенем любви. По-
пидите... Ближе! (Заставляет и Теодору стать на колени и
•:;>ннуждает их взглянуть друг на друга.)
Г е о д о р а (отстраняясь). Ах, нет!
Э р н е с т о (пытается встать, но дон Хулиан его удер-
т-нвает). Не могу!
Дон Хулиан. Вы любите друг друга... Любите!.. Я
пжу! (Эрнесто.) Ты заплатишь жизнью!
) рнесто.Я готов.
Теодора. Хулиан!
Дон Хулиан. Ты его защищаешь? Защищаешь?
Дон Север о. Ради Бога!
Дон Хулиан (брату). Молчи. (Эрнесто.) Хороший
ipyr! Хороший сын!
Эрнесто. Отец!
Дон X у л и а н. Бесчестный... предатель!
Эрнесто. Нет, отец.
Дон Хулиан. Я нанесу тебе удар сегодня — слабой
рукою... а после — шпагой! (Собравшись с силами, дает ему
пощечину.)
Эрнесто (страшно вскрикнув, встает и отходит на-
ичю, закрывая лицо руками). Ах!
Дон Северо (указывая рукою на Эрнесто). Вот оно,
г.озмездие!
Теодора. Господи! (Закрывает лицо руками и падает
■■■ аресло справа.)
Мерседес (Эрнесто, как бы извиняясь за дона Хулиа-
на). Он болен!
Пес четыре восклицания быстро следуют одно за другим. Дон Хулиан
искакивает, не сводя глаз с Эрнесто. Мерседес и дон Северо его удер-
живают.
Дон Хулиан. Болен? Он получил по заслугам.
Мерседес. Успокойся!
Дон Северо. Пойдем, Хулиан.
Дон Хулиан. Иду! (Медленно направляется к своей
>!вери, опираясь на дона Северо и Мерседес, но вдруг останав-
твается, чтобы еше раз взглянуть на Теодору и Эрнесто.)
Мерседес. Уведи его, Северо.
Дон Хулиан. Посмотрите на них!.. Негодяи!
Дон Северо. Ради Бога, Хулиан...
Дон Хулиан (обнимает его). Ты... ты один любил
меня.
Дон Северо. Ты же мне брат!
Дон X у л и а н (идет дальше, но около двери опять ос-
53


танавливается и оглядывается). Она плачет о нем... не смот-
рит на меня... я умираю... умираю...
Дон Северо. Хулиан!
Дон Хулиан (останавливается на пороге). Прощай,
Эрнесто!
Дон Хулиан, дон Северо и Мерседес уходят во вторую дверь направо.
Эрнесто садится на стул у стола, Теодора стоит справа. Пауза.
Эрнесто (в сторону). Я был честен — и что же?
Теодора. Я исполняла свой долг — и что?
Эрнесто. Жестокая судьба!
Теодора. Горькая судьба!
Эрнесто. Бедная, бедная!
Теодора. Бедный Эрнесто!
Дон С е в е р о (из комнаты). Брат! (Слышны горестные
крики.)
Мерседес. Помогите!
П е п и т о. Скорее!
Эрнесто и Теодора вскакивают и подходят друг к другу.
Теодора. Он страдает!
Эрнесто. Неужели конец?
Теодора. Идем!
Эрнесто. Куда?
Теодора. К нему.
Эрнесто (удерживает ее). Нам нельзя.
Теодора. Нельзя! (С тоскою.) Я хочу, чтобы он жил!
Эрнесто. И я! Но я не могу ему помочь!
Эрнесто стоит посреди комнаты, Теодора у двери дона Хулиана, дон
Северо, выходя вслед за Пепито, загораживает ей дорогу.
П е п и т о. Куда?
Теодора (с отчаянной тревогой). Я хочу его видеть.
Пепито. Нет!
Дон Северо. Вход воспрещен! (Сыну.) Здесь не мес-
то этой женщине! Пусть она покинет мой дом!
Эрнесто. Что он говорит?
Теодора. Яс ума схожу!
Дон Северо. Пусть плачет... (Сглухим гневом.) Или
я ее убью...
Теодора. Это воля Хулиана?
Дон Северо. Да, Хулиана.
Эрнесто. Не может быть!
Теодора. Я хочу видеть его!
Дон Северо. Но потом ты уйдешь.
54


Пепито (заступаясь). Отец!
Дон Северо (отталкивает Пепито). Оставь.
Теодора. Неужели он...
Дон Северо. Да, Теодора... Вот! (Подводит ее к две-
ри в комнату дона Хулиана и поднимает портьеру.)
Теодора (отступает). Хулиан! Умер! (Падает без
чувств.)
Дон Северо (сыну, указывая на Теодору). Вышвырни ее!
Э р н е с т о (встает возле Теодоры). Какая жестокость!
Пепито (колеблясь). Сеньор!..
Дон Северо (сыну). Такова моя воля. Ты не можешь
решиться?
Э р н е с т о. Пощадите!
Дон Северо. Пощадить? А она его (указывая на ком-
нату) пощадила?!
Эрнест о. Я уеду в Америку.
Дон Северо. Что толку?
Эрнест о. Я умру там.
Дон Северо. Все мы смертны.
Э р н е с т о. Увидеть его в последний раз...
Дон Северо. Нет.
Э р н е с т о. Она неповинна. Клянусь.
Пепито (как бы вступаясь). Отец!
Дон Северо (сыну, указывая на Эрнесто). Он лжет.
Э р н е с т о. Ты выгнал ее? Но я ее не оставлю.
Дон Северо. Напрасный труд. {Хочет подойти к Те-
одоре.)
Пепито (удерживая его). Отец!
Эрнесто. Нет! (Пауза.) Не смей к ней прикасаться!
Она моя. Все вы этого хотели, весь свет. И я подчинился.
Это клевета привела ее в мои объятия. Идем, Теодора. (Под-
нимает ее и заключает в объятия.)
Дон Северо. Негодяй!
Пепито. Подлец!
Эрнесто. Теперь вы правы!.. Вы говорили о безум-
ной любви? Да, я люблю ее безумно. Выдумывайте, ну же,
выдумывайте, а я помогу лжи превратиться в правду. (С
вызывающим видом продолжает обнимать Теодору. Потря-
сенные дон Северо и Пепито стоят на авансцене.) Но если
вас спросят: сводничали? Смело отвечайте: да! Все спле-
тавшие небылицы сводничали. Идем, Теодора! Отныне
никто нас не разлучит. И пусть Бог рассудит нас и людей!
Занавес
55


АЛГЕБРА И ГАРМОНИЯ
Хосе Эчегарай-и-Эйсагирре был ведущей фигурой в испанс-
ком театре последней трети XIX века — первого десятилетия века
нынешнего. Его пьесы пользовались успехом не только хна роди-
не, но и за ее пределами, их ставили в Германии, Франции, Ита-
лии, Великобритании, Швеции и других странах. В 1904 году он —
первый из соотечественников — стал обладателем Нобелевской
премии «за многочисленные гениальные произведения, в кото-
рых в независимой и оригинальной манере воскрешены великие
традиции испанского театра». Но его творениям — а он создал
около семидесяти пьес — не суждено было пережить время, они
остались лишь фактом истории национальной драматургии.
Хосе Эчегарай родился 19 апреля 1832 года в Мадриде, раннее
детство провел в старом квартале, где некогда жили Сервантес и
Лопе де Вега, а дом, который занимала семья, два века назад
принадлежал Франсиско Кеведо. Когда мальчику было пять лет,
его отец, врач по профессии, получил место преподавателя в
Мурсии, куда семья и перебралась. В 14 лет Хосе, став бакалав-
ром, вернулся в Мадрид, чтобы продолжить образование в Шко-
ле инженеров-путейцев. При всем многообразии интересов — ли-
тература, философия — у юноши было главное увлечение — ма-
тематика. А еще он сделался завзятым театралом и раз в неделю
непременно посещал спектакли, покупая билеты на дешевые
места. В 20 лет он получает диплом и занимается строительством
дорог, мостов, туннелей, а в 1854 году начинает преподавательс-
кую деятельность в том учебном заведении, которое окончил. Он
читает курсы гидравлики, дифференциального и интегрального
исчисления, прикладной механики, пишет научные труды, попу-
лярные статьи и получает признание как выдающийся математик
своего времени. В 1864 году его избирают членом Испанской ко-
ролевской академии по отделению точных наук.
Энтузиаст-просветитель, которому близка философия «гармо-
нического рационализма», Эчегарай не может оставаться в сто-
роне от общественной жизни. Видя экономическую, социальную
и культурную отсталость страны, ее полную неспособность дви-
гаться вперед по пути прогресса, он выступает сторонником ре-
формистско-просветительской «постепеновщины». Он сближается
©Л. Бурмистрова, 1998.
56


<■ либеральной интеллигенцией, с 1859 года выступает перед ней
с лекциями, обнаружив незаурядный ораторский дар. В этот пе-
риод он занимается изучением политической экономии, пропа-
гандирует теорию свободного обмена, становится одним из веду-
щих экономистов страны, видным политическим деятелем.Буду-
чи противником всякого догматизма и зашоренности, он отстаи-
вает свободу совести в Учредительных кортесах, где был депута-
том, выступает за прогрессивные реформы в экономике и прово-
дит их на практике, становясь несколько раз обладателем мини-
стерского портфеля, а позже выступает за свободу различных те-
чений и концепций в литературном творчестве. Он стремится
служить благополучию нации, но не обладает ни расчетливым
эгоизмом, ни ярко выраженными бойцовскими качествами, а
главное, он начисто лишен всепоглощающего стремления к вла-
сти.
Находясь в эмиграции в Париже после восстановления в Ис-
пании династии Бурбонов, Эчегарай, которому уже было за со-
рок, создает свое первое драматическое произведение — коме-
дию «Чековая книжка». В ней затрагивались проблемы совре-
менной семьи, решенные в духе традиционного любовного треу-
гольника: подозрительная и ревнивая жена, легкомысленный муж,
коварный и неверный друг. Вернувшись в 1874 году на родину,
Эчегарай прибегает к мистификации и предлагает пьесу в театр,
скрывшись за псевдонимом Хорхе Айясека, и спектакль встреча-
ет восторженный прием у публики. Но тайна авторства вскоре
раскрыта, и, желая прекратить пересуды, Эчегарай делает свой
выбор: он без сожаления оставляет пост министра финансов и
отныне полностью посвящает себя театру. В том же 1874 году
успех начинающего драматурга закрепляет трагедия «Жена мсти-
теля», где тема чести решена в традициях Кальдерона. К слову
сказать, Эчегарай, которого современники впоследствии называ-
ли «вторым Кальдероном», чрезвычайно гордился этим обстоя-
тельством и всю жизнь вдохновлялся творчеством великого клас-
сика. Прямой перекличкой с его пьесой «Жизнь есть сон» стала
пьеса Эчегарая «Умереть, чтобы не проснуться» (1879), где жизнь
и смерть, явь и сон также образуют для героя странное, непости-
жимое единство.
Ко временам правления Карла V обращается автор в трагедии
«В рукоятке шпаги» (1875), а затем создает целый ряд пьес на
исторические сюжеты — «Гладиатор из Равенны» (1876), «На стол-
бе и на кресте» (1878), «Под сенью смерти» (1879), «Смерть на
устах» (1880), «Сын живой и из железа» (1888) и др. Перенося
действие то в далекое средневековье, то в эпоху Реформации, то
в период борьбы Нидерландов против испанского господства, Эче-
гарай в духе постромантизма создает на сцене мир иллюзии и
условности. Перегружая свои произведения событиями, он ис-
пользует прямолинейное «контрастное» построение интриги,
57


насыщает происходящее на сцене поразительной энергией, эмо-
циональной патетикой, мелодраматическими, бьющими по чув-
ствам, акцентированными выразительными средствами. Образ-
цом так называемой тенденциозной драмы явилась пьеса «Безу-
мие или святость» (1877), действие которой разворачивается в
современности и где подвергается сомнению незыблемость авто-
ритета родовой аристократии, предпринимается попытка разру-
шить гипноз громкого имени, определяющего социальный ста-
тус личности. Когда в 1895 году Бернард Шоу познакомился с
этим произведением Эчегарая, переведенным на английский язык,
он с похвалой отозвался о нем, выделяя «колоритность, истин-
ный трагизм, борьбу красоты и героизма со слепой судьбой либо
с неукротимым идеализмом».
С годами Эчегарай все больше оттачивает свое мастерство.
Его аналитический склад ума приводит к тому, что творчество
становится для него исследованием и экспериментом. Он изуча-
ет классическую драму «золотого века», произведения романти-
ков, опыт европейских писателей — Дюма, Ибсена, Метерлинка,
Бьёрнсона, Зудермана, постигая законы построения драматичес-
кого действия, разработанные эффекты драматического языка,
подчиняющего зрителя. Каждое новое произведение — расчетли-
вый поиск адекватной драматической формы, стремление обес-
печить крепко завязанный «драматический узел», рельефное и
энергичное нарастание действия, впечатляющие концовки. Эче-
гарай твердо знает, что сценичность драмы есть непременное ус-
ловие театрального успеха. В эти годы он вырабатывает формулу,
которой будет следовать всегда: традиционализм в содержании
произведения, использование выразительных средств мелодрамы
в форме произведения, и два таких важных фактора, как зрители
и актеры. Именно это помогает ему найти отчетливую собствен-
ную траекторию в драматическом искусстве. Традиционны раз-
рабатываемые им конфликты — любовь, долг, честь, ревность,
религиозный фанатизм, мистическая предопределенность и др.
Обращение к возможностям мелодрамы обеспечивает гипертро-
фию внешней интриги, эмоциональное сгущение характеристик
героев, эффектные сценические положения рождаются из столк-
новения добра и зла, порока и добродетели, причем в их крайнем
выражении. Эчегарай стремится достичь эмоционального сопе-
реживания зрителя герою, действующему на сцене; необходимо
поразить, заинтриговать, устрашить и растрогать зрителя, доби-
ваться очищающего его душу художественного потрясения.
Свою эстетическую программу Эчегарай изложит в 1894 году,
произнося речь при вступлении в Королевскую академию, куда
на этот раз он избран уже как литератор. Его доклад назывался
«Размышления о критике и литературном творчестве», и автор
дал в нем продуманную и осознанную концепцию литературного
процесса и объявил критику своеобразной наукой, призванной
наблюдать эстетические феномены и открывать средства воздей-
58


ствия произведения надушу человека. Эчегарай убежден, что пьеса
должна пробуждать эстетические эмоции зрителя, говорит об «эс-
тетической энергии», вводит понятие «динамичной эстетики»,
построенной на действии и конфликте. Но это будет значительно
позже, а пока он ведет «лабораторные исследования» в поисках
способов оказания сильнейшего, гипнотизирующего эффекта на
■фителя. Не случайно уже в нашем столетии его называли одним
из предтеч «массовой культуры». Его пьесы не оставляли публику
равнодушной — они поражали, восхищали, вызывали у некото-
рых зрителей яростное неприятие.
Одна из составных его формулы — ставка на крупнейших ис-
панских актеров, для которых он и писал роли в своих произве-
дениях. В 70 — 80-е годы XIX века это Антонио Вико, Рафаэль и
Рикардо Кальво, Элиса Мендоса. В 1890 году происходит зна-
комство Эчегарая с изумительной Марией Герреро, и отныне он
ориентируется на нее и на Фернандо Диаса.
Триумф сопровождает постановку в 1881 году программной
пьесы Эчегарая «Великий Галеотто», которая обходит затем по-
чти все европейские сцены и считается образцом натуралисти-
ческой драмы. Автор рассматривает в ней «таинственное влияние
современной жизни, которое, суммируя мелкие поступки, может
привести к крупным последствиям», а главным героем становит-
ся пошлая толпа, не допускающая отклонения от принятых норм
поведения и строго карающая отступников.
Теодору, супругу почтенного и уважаемого дона Хулиана, об-
виняют в тайной любовной связи с Эрнесто, другом семьи. Мо-
лодые люди не помышляют ни о чем дурном, но светские сплет-
ни поставляют все новые подробности. Благочестивый дон Хули-
ан вначале противится слухам, вызывает на дуэль одного из са-
мых злостных клеветников, но все напрасно. Смертельно ранен-
ный, он умирает в полной уверенности, что его предали два са-
мых дорогих ему существа — жена и тот, кого он почитал за сына.
Оклеветанную, отвергнутую обществом, изгнанную из дома род-
ственниками мужа Теодору берет под защиту Эрнесто, который
только теперь и понял, что давно и тайно любил ее.
Имя Галеотто, ставшее синонимом сводника, отсылает нас к
рыцарским романам и заставляет вспомнить слугу королевы Джи-
невры, который свел ее с рыцарем Ланселотом. В пьесе Эчегарая
«великим Галеотто», толкнувшим молодых героев в объятия друг
другу, становятся ханжеское общество, лживая молва.
Хорошо построенная и занимательная интрига, внезапные
повороты действия, неожиданные встречи, узнавания, несчаст-
ная любовь, ужасная катастрофа под занавес — все это присут-
ствует в пьесе «Мариана» (1891), героиня которой подобно дону
Лоренсо, главному действующему лицу пьесы «Безумие или свя-
тость», встает перед неразрешимой проблемой: что лучше — спо-
койная, спящая совесть или честь. И так же, как и дону Лоренсо,
этот выбор стоит ей жизни.
59


Известная драма Ибсена «Привидения» вызвала появление
пьесы Эчегарая «Сын дона Хуана» (1892), главный герой кото-
рой — стареющий распутник — бесконечно любит своего умного
и высоконравственного сына, но и побаивается его, сознает вину
перед ним, но не в силах задуматься о своей жизни, ни тем более
изменить ее.
В последнее десятилетие XIX века меняются основные акцен-
ты в творчестве Эчегарая; если в прежних его произведениях че-
ловеком движет страсть: любовь к женщине, защита оскорблен-
ной чести, восстановление справедливости, то теперь драматург
изображает сокрушительное бремя низменных интересов, обру-
шивающихся на мир, охваченный повседневной борьбой за бо-
гатство и респектабельность. Так, циничный герой-выскочка дра-
мы «Страсть к разрушению» (1905) всеми правдами и неправда-
ми стремится достичь привилегированного положения в обще-
стве.
Эчегарай переводил пьесы своего современника, каталонско-
го драматурга Анжела Гимера, обеспечивая ему продвижение на
мадридскую сцену и во многом способствуя успеху его произве-
дений у столичной публики.
В 1904 году Эчегараю была присуждена Нобелевская премия,
которую он разделил с провансальским поэтом Фредериком Ми-
стралем. По состоянию здоровья драматург не смог приехать в
Стокгольм, и торжественная церемония вручения ему премии
состоялась в марте 1905 года в Мадриде. В канун чествования
Эчегарая некоторые представители испанской интеллигенции
выступили с коллективным протестом, критикуя искусственность
и нарочитость творческой манеры драматурга, которая по суще-
ству превратилась в барьер на пути действительного познания
жизни, не была адекватна повседневной системе человеческих и
социальных отношений. Манифест подписали Асорин, Валье-Ин-
клан, Унамуно, братья Антонио и Мануэль Мачадо, Рамиро Маэ-
сту и др. Имя Эчегарая стало для молодого поколения символом
той Испании, которую оно яростно отрицало. Утверждалось, что
его творчество, консервативное по своей сути, оторвано от на-
сущных социальных запросов народа. Молодых литераторов раз-
дражало, что скептик Эчегарай неизменно внушал зрителям мысль
о бессмысленности бунта персонажей пьес против обществен-
ных норм.
В 1908 году Эчегарай создает пьесу «Избранник и толпа» и
несколько небольших драматических набросков, названных им
монологами: «Современный Эндимион», «Почти пьеса, почти
сказка», «Песнь Сирены», а затем отходит от творческой деятель-
ности. В 1912 году испанское правительство наградило его орде-
ном Золотого руна. Умер драматург в Мадриде 16 сентября 1916
года.
Л. Бурмистрова


ГЕРХАРТ
ГАУПТМАН
(1862 - 1946)
Немецкий драматург,
Нобелевский лауреат
1912 года
ПЕРЕД ЗАХОДОМ СОЛНЦА
Драма в пяти действиях
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Маттиас Клаузен — холеный господин, 70 лет, тайный коммерции
советник.
Вольфганг Клаузен — его сын, около 42 лет, профессор филоло-
гии. Суховат, тип немецкого профессора.
Эгмонт Клаузен (дома зовут Э г е р т ) — младший сын тайного
советника, 20 лет, строен, красив, спортсмен.
Беттина Клаузен — дочь тайного советника, 36 лет. Слегка криво-
бока. Скорее сентиментальна, чем умна.
Оттилия —дочь тайного советника, 27 лет, по мужу Кламрот; хоро-
шенькая, привлекательная женщина, ничем не выделяющаяся.
Эрих К л а м рот — муж Оттилии, 37 лет. Директор предприятий Клау-
зена. Неотесан, деловит, провинциален.
Паула Клотильда Клаузен — урожденная фон Рюбзамсн, 35 лет.
У нее резкие, неприятные черты лица, длинная шея, как у стервят-
ника. Грубая, явно чувственная внешность.
Штейниц — санитарный советник, около 50 лет. Домашний врач и
друг семьи Клаузен. Холост; состоятелен, сократил свою практику.
Ганефельдт — советник юстиции, гибкий человек, 44 лет.
И м м о о с — пастор.
Гейгер — профессор Кембриджского университета. Старый друг тай-
ного советника Клаузена.
Доктор Вуттке —личный секретарь Клаузена. Маленький, круглень-
кий, в очках.
61


Э б и ш — садовник, за 50 лет.
Фрау Петере, урожденная Эбиш, — сестра садовника,
Инкен Петере — ее дочь. Тип северянки.
Винтер — личный слуга тайного советника Клаузена.
Обер-бургомистр.
Председатель муниципалитета.
Члены муниципалитета.
Муниципальные советники.
Место действия — большой немецкий город.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Библиотека и кабинет тайного советника Маттиаса Клаузена в его го-
родском доме. Слева над камином портрет красивой молодой девушки
кисти Фридриха Августа Каульбаха. По стенам до потолка книги. В углу
бронзовый бюст императора Марка Аврелия. Две двери — одна против
другой, ведущие в другие помещения дома, открыты, так же как и широ-
кая стеклянная дверь в задней стене, выходящая на каменный балкон.
На полу стоят несколько больших глобусов; на одном из столиков —
микроскоп. За балконом виднеются верхушки деревьев парка, из парка
доносятся звуки джаза.
Жаркий июльский день. Время — около часа.
Входит Беттина Клаузен;ее сопровождает профессор Гейгер.
Гейгер. Вот уже три года, как умерла ваша мать, и я с
тех пор здесь не был.
Беттина. С отцом было очень трудно, особенно пер-
вый год. Он никак не мог прийти в себя.
Гейгер. Ваши письма, дорогая Беттина, часто внуша-!
ли мне тревогу. Почти не верилось в его выздоровление.
Беттина. Ая непоколебимо верила, и потому, что
верила, так и случилось! (С мечтательно просветленным ли-
цом.) Правда, я исполняла последнюю волю мамы; она бук^
вально передала отца мне, буквально возложила на меня
ответственность за его судьбу, буквально умоляла меня за-
ботиться о нем. За два дня до смерти.мама сказала: «У
такого человека еще много дела на земле; его нужно сохра-
нить надолго, и ты, Беттина, позаботься об этом. С той
минуты, как я закрою глаза, начнутся твои обязанности».
Гейгер. Эти трудные обязанности вы с честью вы-
полнили.
Беттина. Они были одновременно и трудны и легки.
Вы — лучший друг отца, господин профессор, вы знали
его задолго до меня и лучше меня; мне только в последние
годы было дано по-настоящему понять его и приблизиться
к нему. Вы представляете себе, какое значение имело для
около 45 лет.
62


меня это время! И наконец такое счастье, такая награда за
псе сделанное мной.
Гейгер. Он стал теперь совсем прежним.
Б е т т и н а. После смерти матери он словно ослеп. И
должен был медленно, почти ощупью возвращаться к жиз-
ни! Он сам мне в этом признался.
Гейгер (подходит к открытой двери балкона, смотрит
в сад, откуда доносятся звуки джаза). И вот в доме снова
жизнь — в саду праздник: вино, прохладительные напит-
ки... как бывало в прежние, счастливые времена.
Б е т т и н а. Да, он вернулся к жизни.
Разговаривая и, видимо, направляясь в сад, они выходят в противо-
положную дверь. Из той двери, откуда они раньше вошли, появляются
профессор Вольфганг Клаузен и его супруга Паул а Клотильда.
Вольфганг. Только что отцу преподнесли грамоту
почетного гражданина нашего города.
Паула Клотильда (с притворным равнодушием). Об
этом намерении уже давно болтают... Что тут особенного?
Вольфганг. Вечером от двух до трех тысяч человек —
представители разных партий — устраивают в его честь фа-
кельное шествие.
Паула Клотильда. Что ж, это придется вытерпеть.
Вольфганг. Придется вытерпеть? Что ты этим хо-
чешь сказать?
Паула Клотильда. В конце концов, что такое фа-
кельное шествие? Моему отцу, когда он был корпусным
командиром, то и дело приходилось выносить подобные
забавы. Дошло до того, что он почти не вставал из-за сто-
ла...
Вольфганг (слегка раздраженный). Конечно, твой отец
привык к таким вещам. Но для папы это нечто новое, это
доказательство, что его любят. Его это очень порадует.
Паула Клотильда. Я ничего не понимаю во всей
этой истории. Сперва ваш отец забивается в нору, прячет-
ся, ни с кем не хочет говорить. И вдруг приводится в дви-
жение весь этот балаган. За этим что-то кроется.
Вольфганг. Папа уступил нашим просьбам: моей, От-
тилии, Беттины — и не уехал в день рождения. По мнению
зятя Кламрота и нашему, отцу, как человеку, связанному с
жизнью города, это было необходимо. Отец не должен от-
талкивать от себя широкие общественные круги.
Паула Клотильда. К сожалению, раньше он это
часто делал.
Вольфганг. Что ты, собственно говоря, хочешь этим
63


сказать, Паула? Быть может, тебе не нравятся почести, ко-
торые ему в избытке оказывает весь город?
Паула Клотильда. Нравятся или не нравятся —
какое это имеет значение? Какие могут быть у меня, обед-J
невшей дворянки, претензии? В конце концов, через трид-
цать или сорок лет твои студенты и тебе устроят факельное
шествие. (Вышла на балкон и смотрит в лорнет.) С кем это
кружится зять Кламрот? Что за белобрысая жердь?
Вольфганг (подходит к ней). Эта долговязая блон-
динка? Не знаю. Я почти не знаю наших служащих.
Паула Клотильда. А я, Вольфганг, знаю, кто она.
Мать ее — вдова. Они живут в Бройхе. Дядя — садовник
при замке. Зовут ее Инкен Петере или что-то в этом роде.
За всем надо иметь глаз!..
Вольфганг. Откуда у тебя эти сведения?
Паула Клотильда. Они идут от советника юсти-*
ции Ганефельдта. Он управляет имением в Бройхе. Кста-
ти, говорят, ваш отец там иногда бывает.
Вольфганг. Отчего же нет? Зачем ты это мне рас-
сказываешь?
Супруги уходят. Входит санитарный советник доктор Штейниц и лич-
ный секретарь Клаузена доктор Вуттке.
Штейниц (глядя вслед Клотильде). Зубастая дама!
Вуттке (притворяясь непонимающим). О какой даме вы
говорите?
Штейниц. О некой особе, которой, как говорится,
пальца в рот не клади.
Вуттке. Какой же это особе пальца в рот не клади?
Штейниц. Я говорю о небезызвестной вам Пауле Кло-
тильде, урожденной фон Рюбзамен; или вы считаете, что
ей можно положить палец в рот?
Вуттке (смеется). Нет, этого никто не станет утверж-
дать. О вкусах не спорят, но оба эти брака — Вольфганга и
Оттилии Клаузен — мне непонятны. Славный Вольфганг
и эта заноза... Избалованное, тепличное растение Отти-
лия, бросающаяся на шею настоящему ломовому извозчику...
Из противоположной двери несколько торопливо входит директор Эрих
Кламрот.
Кламрот (вытирая пот со лба). Дикая жара! Вы жену
мою не видали?
Вуттке. Нет. Но ваш шурин Вольфганг и его жена
только что были здесь.
Кламрот. Вольфик с урожденной фон Рюбзамен! Эта
женщина воображает, что она всем управляет.
64


В у т т к е. Если она еще не управляет, то не по своей
кипе.
К л а м р о т. Между прочим, это, может быть, и по моей
миме. Кстати, наш патрон держится прекрасно. Говорят,
ему собираются преподнести грамоту почетного граждани-
на. Мне кажется, все идет как по маслу. А где сейчас пре-
бывает виновник торжества? Я не хотел бы пропустить эту
церемонию.
Ш т е й н и ц. Если у вас было такое намерение, следо-
вало прийти раньше.
К л а м р о т (побагровев). Что? (К Вуттке.) Послушайте,
иы! Вам следовало предупредить меня! Разве это не входит
и ваши обязанности?
Вуттке. Нет, это не моя обязанность.
К л а м р о т. Ваша лаконичность иногда раздражает.
Вуттке. Без всякого намерения с моей стороны.
Кламрот. Но нельзя отрицать, что это так. Кстати,
что у вас в портфеле?
Вуттке. Кое-что для юбиляра.
Кламрот. Не важничайте, Вуттке. Я и без вас узнаю
все, решительно все, что мне надо узнать!
Вуттке. Не смею в этом сомневаться.
Кламрот. Стрелку часов вам не повернуть назад! (Бы-
стро уходит.)
Штейниц. У милейшего Кламрота бывают странные
вспышки.
Вуттке (вслед Кламроту). Плевать мне на вас, госпо-
дин директор!
Штейниц. «Стрелку часов вам не повернуть назад».
Вуттке. Что он сказал?
Штейниц. Стрелку часов вам не повернуть назад.
Вуттке. Разве я собираюсь вертеть часовые стрелки?
Штейниц. По-видимому, он имел в виду нас обоих:
меня — потому что я в конце концов поставил нашего пат-
рона на ноги; вас — потому что вы тоже преданы тайному
советнику и не перешли с развернутыми знаменами в ла-
герь Кламрота.
Вуттке. Пока я жив, никто не вырвет из рук тайного
советника бразды правления.
Входит Эгмонт Клаузен.У него быстрые и непринужденные дви-
жения. Он кладет одну руку на правое плечо Штейница, другую — на
левое плечо Вуттке и просовывает сзади между их головами свою.
Эгмонт. Ага! Это называется: одной хлопушкой — двух
мух... Знаете, господа, почему я так говорю?
3 Зак.3704
65


Ш т е й н и ц. Нет. Не собираетесь ли вы прикончить
нас? Вы — хлопушка!
В у т т к е. Я тоже ничего не понимаю. Хлопушка!
Эгмонт. Должен ли я стать перед вами, господа, или
вы думаете, что отсюда я скорее достигну цели?
В у т т к е. Смотря по тому, предпочитаете ли вы дуэль
или убийство из-за угла.
Ш т е й н и ц. Карманники достигают цели, подкрады-
ваясь сзади.
Эгмонт (выходит вперед, но сейчас же хватает обоих
за руки). Око за око, зуб за зуб! Только одна просьба, гос-
пода: выслушайте мое стихотворение ко дню рождения
папы.
Ш т е й н и ц. Прошу. Валяйте!
Эгмонт (значительно, патетично и несколько таин-
ственно).
Я философию постиг,
Я стал юристом, стал врачом,
Увы; с усердьем и трудом
И в богословье я проник.
Но все ж глупцом остался. Ах!
И, как майор, кругом в долгах.
Штейн и ц и Вуттке невольно смеются.
Ш т е й н и ц. Лучше не читайте этого вашему отцу, до-
рогой Эгерт! Это горькая пилюля, да еще с оскорблением
Гёте; ваш отец этого не перенесет.
Эгмонт. Поэтому мне и нужна ваша протекция: ис-
целите меня, доктор! Замолвите за меня словечко перед
этим всемогущим мужем с портфелем!
Вуттке. Я, как всегда, посмотрю, что можно для вас
сделать. Но ведь вы мне твердо обещали подождать с об-
меном автомобиля до весны. Помните?
Эгмонт. Помню, конечно, помню. И я сдержал бы
слово, если бы не заманчивый случай. Но случай есть слу-
чай. Он сбил все мои расчеты. И потом папа недавно сам
сказал, что мне следовало бы ознакомиться с Испанией, а
моя старая разбитая кастрюля, в которой я до сих пор ез-
дил, для этого совсем не годится. Итак, доктор, когда мне
рассчитывать на ответ?
Вуттке. Через несколько дней. Конечно, не сегодня.
Ни одной капли горечи сегодня в его вино.
Входят тайный советник Маттиас Клаузен,за ним — о б е р -
бургомистр, председатель муниципалитета, профессор
Гей гер , профессор В о л ьф га н г Клаузен,Эрих Кламрот,
66


В с т т и н а , которая льнет к отцу, Паула Клотильда К л а у -
зен, Оттилия Кламрот и советник юстиции Ганефельдт.
Эгмонт (быстро поворачивается и подходит к отцу).
Поздравляю тебя, папа, со званием почетного гражданина!
(Непринужденно целует отца в лоб.)
К л а у з е н. Да, дорогой Эгерт, эти господа действитель-
но удостоили меня величайшего отличия, какое существу-
ет в нашем городском самоуправлении. Сознание ничтож-
ности моих заслуг все еще протестует против этого. Будь я
моложе, я бы мог, ваше превосходительство и уважаемые
господа, надеяться постепенно оправдать ваше необосно-
ванно высокое мнение обо мне. Но, к сожалению, этот
радостный праздник только подчеркивает мою старость.
Уходящие силы, уходящие годы заставляют меня стремиться
совсем к другому, чем то, чего требует в наше тревожное,
трудное время натиск молодых сил. Здесь потребуются со-
всем другие кормчие.
Обер-бургомистр. Вы остались юным, господин
тайный советник!
К л а у з е н. Этот комплимент по праву относится к мо-
ему другу Гейгеру. Он специально приехал из Кембриджа
ко дню моего рождения.
Гейгер (благодушно). Чур меня! Чур! Не сглазь!
Обер-бургомистр (оглядываясь). Не верится, что
мы в кабинете делового человека. Скорее, это комната уче-
ного.
К л а у з е н. Признаюсь, у меня слабости, которых обыч-
но не прощают деловому человеку. Я собираю автографы,
первоиздания и тому подобное. У меня есть, например,
старинное издание Библии Фуста, «Лаокоон», написанный
рукой самого Лессинга. Вы знакомы с моими детьми? (Ука-
зывая на Вольфганга.) Он достиг в жизни большего, чем я.
Этот мальчишка — уже профессор.
Паула Клотильда (вполголоса, Ганефельдту). «Маль-
чишка». Ну и скажет! Как это вам нравится?
Клаузен.А вот это Эгмонт. Мы его зовем Эгерт. Ему
двадцать лет, и он еще не вполне осознал серьезность жиз-
ни. Но пока что я за него не беспокоюсь. Для каждого из
нас приходит час прозрения.
Обер-бургомистр. Без вашего сына картина жиз-
ни нашего города была бы неполной. Мы всегда с удоволь-
ствием наблюдаем, как он проносится на своем «мерседесе».
Один из членов муниципалитета. И, кста-^
ти, многие наши дамы свернули себе шею, вытягивая ее
вслед вашему сыну.
67


Эгмонт. Иу меня бывают мрачные минуты, но я не
выношу нашей серой послевоенной эпохи и хватаюсь за
кусочек живой жизни всюду, где только возможно.
Один из членов муниципалитета.«Радость —
дочь благого неба».
Гейгер. О, конечно! «Радость — искра божества».
Обер-бургомистр. Без дочери благого неба мо-
лодым людям, конечно, не обойтись. (Сдержанный смех.)
К л а у з е н. Возможно, мы не правы, когда в открытых
дискуссиях обходим психологические моменты. Раньше фи-
лософы говорили о блаженстве и счастье, а теперь только о
готовых товарах, полуфабрикатах и сырье... А вот моя дочь
Беттина...
Один из членов муниципалитета. ...хоро-
шо известная в благотворительных кругах.
Клаузе н. У моей Беттины доброе сердце. Часто она и
мне приходила на помощь в тяжелые минуты. А это моя
младшая дочь Оттилия. В детстве она доставляла много
забот своей матери и мне, — зато как много радости при-
несла она нам в дальнейшие годы. А вот ее муж — мой
зять. Господина Кламрота, надеюсь, мне нечего вам пред-
ставлять.
Кламрот (слегка раздраженно, но стараясь быть лю-
безным). Как мужа своей жены — конечно, нет.
Оттилия испуганно хватает мужа за руку.
В чем дело? Ведь я говорю правду, Оттилия.
К л а у з е н. Вы всегда это делаете.
Обер-бургомистр. Сердечная прямота господина
директора Кламрота известна всему городу.
Один из членов муниципалитета. Но у вас
есть большой недостаток, господин Кламрот. Несмотря на
наши настоятельные просьбы, вы отказываетесь войти в
состав магистрата.
Кламрот. Терпение, господин муниципальный совет-
ник, поживем — увидим.
Обер-бургомистр. Какой чудесный портрет ви-
сит у вас на стене, господин тайный советник!
К л а у з е н. Разве вы никогда не были в этой комнате?
Это портрет моей покойной жены, когда она была девуш-
кой. Его написал Фридрих Август Каульбах.
Гейгер. Это была самая красивая молодая дама, ка-
кую я когда-либо видел в своей жизни.
Беттина. Посмотрите, господа, вот справа, на этой
длинной шведской перчатке, бабочка; художник сказал
68


маме, что это — он сам, и он будет таким образом сопро-
вождать ее всю жизнь...
Клаузен. Не угодно ли дорогим гостям окунуться в
праздничный водоворот! Спустимся в сад.
Обер-бургомистр (на балконе, смотрит в сад). Этот
сад в самом центре города — настоящее чудо. Тишина, как
в деревне, не слышно автомобильных гудков. Я каждый
раз заново этому поражаюсь.
В у т т к е (подходит к Клаузену). Господин тайный со-
ветник, разрешите вас на секунду.
Клаузен. В чем дело?
В у т т к е (умоляюще). Только одна подпись.
К л а у з е н (со вздохом). Мой настоящий крест этот док-
тор Вуттке! (Подписывает и уходит вместе с гостями в сад.)
Остаются Вуттке и доктор Штейниц. Вуттке кладет подписанную бума-
гу в портфель.
Вуттке. Будьте здоровы. Я ухожу. Что это у вас в руке?
Штейниц (показывает мазок на стекле). Капли крови.
Вуттке. Надеюсь, реакция Вассермана отрицательная?
Штейниц. Только хлороз, очень просто.
В у т т к е. А, малокровие? Кто этот счастливец?
Штейниц. Это не он, а она. Инкен Петере, родом из
Хузума или Итцегоэ. Она завоевала сердце нашего старого
хозяина.
В у т т к е. Да ну! И он тут же требует анализа крови?
Штейниц. Нет, это была моя мысль. Тайный совет-
ник поручил мне наблюдение за ее здоровьем.
Вуттке. Как вы относитесь ко всей этой истории?
Штейниц. Маленький каприз — не больше. Его мож-
но простить человеку, вновь почувствовавшему себя здо-
ровым.
Вуттке. Однако этот каприз начинает уже кое-кого
беспокоить.
Штейниц. Неужели? Только потому, что тайный со-
ветник иногда бывает в Бройхе? И привозит детям шоко-
лад. Инкен, или, вернее, ее мать, руководит детским са-
дом. Чего только не вынюхают ищейки.
Вуттке. Во всяком случае, я далек от этого. Мне об
этом ничего не известно. Мне до этого нет дела. (Кивает и
быстро уходит.)
Штейниц подходит к балюстраде балкона и смотрит в сад. Не замечая
его, входит Инкен Петере, за ней — ее мать.
Инкен (смущается, оглядывается). Скажи, мама, где мы?
Фрау Петере. Не спеши так. За тобой едва поспе-
ешь.
69


И н к е н. Как будто все уже расходятся, мама.
Фрау Петере. Мчишься, словно за тобой гонятся.
И вообще немного странно: как только тайный советник,
окруженный свитой, выходит в сад, ты убегаешь.
Инкен. Там и без меня достаточно молодых дам, ко-
торые делают ему придворные реверансы. Что мне тайный
советник, если он окружен стеной?
Фрау Петере. Наша обязанность поздравить его, а
так, ни с того ни с сего, удирать — неприлично. По край-
ней мере с фрейлен Беттиной ты должна была проститься.
Она так долго и сердечно говорила с тобой.
Инкен. Мне ничего не оставалось, как отвечать ей на
бесконечные вопросы. Точно на экзамене. Я даже отметки
получала. Меня хвалили за то, что я решительная и дель-
ная: и машинистка, и швея, и детей умею воспитывать.
Каждая новая специальность — новая похвала, но прият-
ней от этого мне не стало.
Фрау Петере. Опять твои причуды, Инкен.
И н к е н. А как этот господин директор Кламрот снис-
ходит до того, чтобы танцевать! Противно! Чего он только
не нашептывает на ухо!.. А его жена ничего не подозревает
и молится на него. Единственный человек, с которым можно
потанцевать и поговорить, — это Эгмонт Клаузен. Скажи,
где здесь выход? Я почувствую себя хорошо только на ули-
це. (Пытается бежать наугад, в первую попавшуюся дверь,
наталкивается на Паулу Клотильду Клаузен в сопровожде-
нии советника юстиции Ганефельдта.)
Ганефельдт. Куда спешите, прелестное дитя?
И н к е н. О, господин советник юстиции Ганефельдт! Я
и не знала, что вы тоже на празднике.
Ганефельдт. Весь город на празднике. К тому же
мои отношения с семьей Клаузен давнишние и многооб-
разные. (Пауле Клотильде.) Возможно, сударыня, вы и не
знаете: вот в этой комнате я играл в детстве с вашим суп-
ругом. (Обращается к Инкен.) Вам было весело?
Паула Клотильда (лорнируя Инкен). Ну, наверно!
Вы бойко пляшете. Я наблюдала за вами с интересом.
И н к е н. Я танцую кое-как... по-домашнему.
Ганефельдт. Вы знаете, перед кем вы стоите, Ин-
кен? Это супруга профессора — доктора Вольфганга, неве-
стка господина тайного советника. Тетка фрау Паулы Кло-
тильды когда-то владела имением Бройх, где вы теперь
нашли себе пристанище и которым я управляю.
Паула Клотильда. В моем отце было слишком
много от генерала. Он наделал много непростительных
70


ошибок, особенно в старости. Иначе мы бы и сейчас вла-
дели этим имением... За стариками надо следить в оба!..
Ганефельдт (Клотильде). Разрешите представить вам
эту малютку: Инкен Петере, прилежная, порядочная де-
вушка. Смело берется за любую работу, которая ей попада-
ется. А это ее уважаемая матушка.
Паула Клотильда. Да, теперь так: жри, пташка,
что дают, или подыхай! Кто в наше время хочет быть раз-
борчивым, тому крышка!
Ганефельдт. Ну как же не хвалить семью Клаузен?
Господа Клаузен снова показали свою исключительную доб-
рожелательность и сердечность.
Фрау Петере. Выше всяких похвал, господин уп-
равляющий.
Ганефельдт (к фрау Петере). Вы довольны празд-
ником?
Фрау Петере. Чудесный праздник! О нем будут вспо-
минать много лет.
Паула Клотильда f/c фрау Петере). Где работает
ваша дочь?
Инкен. Мама, я избавлю тебя от ответа. Если вам,
сударыня, угодно знать, я сейчас нигде не служу. Но бла-
годаря поддержке управляющего, господина Ганефельдта,
мы с мамой устроили детский сад в большой пустой оран-
жерее. Мой дядюшка — садовник в Бройхе.
Паула Клотильда. Значит, вы руководительница
детского сада?
Инкен. Да. Я сдала для этого необходимый экзамен.
Паула Клотильда. Сколько вы зарабатываете?
Инкен (улыбается, но с еле заметным раздражением).
Шестнадцать дурачков — по две марки в неделю за каждого.
Ганефельдт. Вы сегодня очень нетерпеливы, дитя
мое.
Инкен. Разрешите мне проститься. (Слегка поклонив-
шись, хочет уйти.)
Внезапно в дверях появляется Эгмонт и преграждает ей путь.
Эгмонт. Ни в коем случае! Пока вы не станцуете со
мной еще это танго!
Инкен (смеется). Иди, мама, подожди меня у подъез-
да. Я в плену.
Инкен и Эгмонт уходят.
Ганефельдт. Как она вам понравилась?
Паула Клотильда. В конце концов, это безраз-
лично! Нет! Она мне не нравится.
71


Ганефельдт. Что же вам, Паула, в ней не нравится?
Паула Клотильда. Прежде всего, она неженствен-
на.
Г а н е ф е л ь д т. Вы находите малютку неженственной?
А ведь она умеет быть нежной и женственной, как никто.
Паула Клотильда. Вам это известно по собствен-
ному опыту?
Ганефельдт. Да, но, разумеется, не в том смысле,
какой подразумеваете вы. Ее поведение безупречно во всем.
Сегодня она, правда, чем-то раздражена. Обычно, когда
находишься в ее обществе, она производит впечатление све-
жести, прямоты и в то же время большой приветливости.
Паула Клотильда. А все-таки она себе на уме.
Ганефельдт. Вы, быть может, хотите сказать, что
она не глупа. Вы правы, Паула. Кстати, бедная девушка не
знает, какой роковой удар постиг ее семью. Отец Инкен во
время следствия покончил с собой в тюрьме из-за тяготев-
шего над ним подозрения.
Штейииц (который все время оставался в комнате
незамеченным). Несчастный глупец! Впоследствии его не-
виновность была доказана на девяносто процентов.
Ганефельдт (только сейчас увидев Штейница). Ах,
вы здесь?
Штейниц. Я был занят своим делом.
Паула Клотильда^ ужасе). Покончил с собой в
тюрьме?! Значит, по-видимому, было мерзкое дело! Как
вы думаете, свекор знает об этом? Если нет, необходимо
ему сообщить.
Штейниц. А мне это не кажется важным.
Входят тайный советник Клаузе н с Бетти ной , которая, как и рань-
ше, льнет к отцу, профессор Гейгер, профессор Вольфганг Кла-
узе н, Эгмонт Клаузен,Кламротсо своей женой Оттилией.
Вольфганг ведет за руку восьмилетнего сына. Оттилия несет на ру-
ках полуторагодовалого сына и ведет за руку четырехлетнюю дочку.
Позади — старый слуга Винтер.
К л а у з е н. Благодарю вас всех, благодарю всех — до-
рогие друзья, дорогие дети и внуки — за этот очень удав-
шийся праздник.
Б е т т и н а (растроганно, достаточно громко, чтобы все
слышали, но обращаясь только к отцу). Я уверена, что мама
взирает на нас с небес.
Оттилия (подходит вплотную к отцу). Ленхен, дай
дедушке лапку и скажи: «поздравляю». Только ясно.
Клаузен. Будем считать, Оттилия, что она уже доста-
вила мне это удовольствие.
Девочка подходит к Гейгеру.
72


Л е н х е н. Поздравляю тебя с днем рождения, дорогой
дедушка!
Гейгер. Вот тебе на! А я и не знал — оказывается, я
твой дедушка! (Весело смеется.) Я вообще еще не дедушка.
Почему ты так решила? Все уверяют, что я выгляжу как
юноша.
Оттилия. Ленхен, что с тобой? Разве ты не узнала
дедушку?
К л а у з е н. Она поступает как умеет, дорогой Гейгер.
Гейгер. Малютка смутила меня. Твоя величественная
роль патриарха мне не подходит.
Ганефельдт. Как сказано в Библии: «Я сделаю тебя
великим народом земли!»
Паула Клотильда (злобно на ухо Ганефельдту). Ос-
тается еще прибавить: «Я умножу семя твое, как песок на
морском берегу»!..
Клаузен. Итак, еще раз спасибо, спасибо, спасибо!
Увидимся все за ужином.
Бенина. Прости, папа, но сегодня вечером банкет в
ратуше.
Клаузен. Верно! Значит, встретимся в другой раз.
Бенина. А теперь я принесу тебе лимонад.
Клаузен. Нет, милая Беттина, сегодня я обойдусь без
лимонада. — Винтер, сервируйте красиво и уютно стол,
поставьте две бутылки поммери, и мы поболтаем с тобой,
милый Гейгер, о добром старом времени. — До свидания,
до свидания, мои дорогие дети!
Волей-неволей всем приходится уйти; Гейгер и Беттина остались. Вин-
тер накрывает на стол.
Беттина (смущенно). Я только хотела спросить: я не
помешаю?
Клаузен. Ты знаешь, что никогда не мешаешь, Бет-
тина. Но, боюсь, тебе будет скучно слушать воспоминания
двух старых университетских товарищей.
Беттии а. Нет-иет, папа, я этого не боюсь.
Клаузен. Итак, спокойно оставь нас вдвоем на пол-
часа. Отдыхаешь, когда можешь поболтать с глазу на глаз о
том о сем.
Беттина. Тебе ничего не нужно, отец?
Клаузе н. Сейчас абсолютно ничего.
Беттина. Если понадоблюсь — я рядом, в музыкаль-
ной комнате. (Уходит.)
В доме вес затихло. Чувствуется, что праздник в саду окончился. Замолк
джаз. По сцене прошли несколько уходящих гостей. Среди них музы-
кант с инструментом. Винтер подает шампанское.
73


К л а у з е н. Винтер, закройте все двери, а перед одной,
которая останется открытой, встаньте цербером.
Винтер. В доме осталось только несколько музыкан-
тов.
К л а у з е н (улыбаясь). Несколько хороших и несколько
плохих.
Гейгер. Такие торжества всегда устраиваются больше
для гостей, чем для юбиляра... Твоя библиотека очень раз-
рослась, Маттиас.
К л а у з е н. Наверху, на втором этаже, помещается ос-
новная масса книг. Я даже держу библиотекаря. Сейчас он
в Арт-Гольдау. Поехал навестить мать; он — швейцарец.
Гейгер (рассматривает большую фотографию). Кон-
ная статуя Марка Аврелия...
Клаузен. Да, эта самая прекрасная в мире конная
статуя. Она в Риме, на Капитолии. On revient toujours a ses
premiers amours*. Итак, сядем, дорогой Гейгер.
Гейгер. Бургомистр прав: если не знать, что ты осно-
ватель и глава крупного предприятия, действительно мож-
но подумать, что это жилище ученого.
Клаузен. Бывали люди, в которых уживалось и то и
другое. Шлиман и Грот были одновременно крупными ком-
мерсантами. Я, к сожалению, этим похвастаться не могу.
Г е й г е р. О, прошу тебя, Маттиас, не говори так. Твои
статьи в журналах составили бы несколько томов... Какая
изумительная шахматная доска, Маттиас!
Клаузен. Это подарок моих редакторов. Мне даже
было неловко. При иных обстоятельствах это доставило бы
мне большую радость.
Гейгер (указывая на шахматную доску с расставлен-
ными фигурами). Чудесная старинная вещь. Наверно, пер-
сидская. Не правда ли? Поля из перламутра и ляпис-лазу-
ри, фигуры из серебра и золота. Настоящие произведения
искусства!
Клаузен. Такой вещи, пожалуй, не найдешь во всей
Европе. Мои редакторы знали, что я иногда люблю сыг-
рать партию.
Винтер подал шампанское, Клаузен и Гейгер садятся. Винтер напол-
няет бокалы. Тайный советник поднимает бокал.
Благодарю тебя за то, что приехал.
Гейгер. О, благодарить тут не за что. Все очень удач-
но сложилось. Я всегда с радостью возвращаюсь на роди-
ну... Тем более по такому счастливому поводу.
* Старая любовь не ржавеет (франц.).
74


Винтер подносит Гейгеру спичку. Он закуривает.
Ты все еще не предался этому прекрасному пороку?
Клаузен. Нет. Зато я щедро наделен другими поро-
ками.
Оба некоторое время молчат.
Гейгер. Твоя дочь — жемчужина.
Клаузен. Я привык с тобой соглашаться. Твое слово
подобно печати, которую прикладывают к истине.
Гейгер. Беттина тебя боготворит.
Клаузен. Это, пожалуй, верно, но иногда меня это
страшит.
Гейгер. Дочери почти всегда преклоняются перед от-
цами, и я даже позволяю своей дочери, когда это забавляет
ее, называть меня Зевсом или Вотаном.
Клаузен. В таких восторгах кроются опасности, из-
вестные психологам и которые могут вредить обеим сторо-
нам. А в общем, я действительно многим обязан Беттине и
благодарен ей. Она милый и добрый ребенок. Кстати, твоя
дочь рассказывает тебе когда-нибудь свои сны?
Гейгер. Нет. У моей Алисы слишком практический
ум. В лучшем случае она говорит о гимнастике, гребном
спорте и преподавании.
Клаузен. А моя дочь рассказывает мне свои сны, и в
этих снах я почти всегда участвую в качестве какого-то
высшего существа! Иногда — вместе с покойной женой.
Гейгер. Ну да, ведь Беттина религиозна. Смерть ма-
тери сильно повлияла на нее.
Клаузен. Она говорит, что наш брак ни на минуту не
прерывался, что мы — я и моя покойная жена — неразрыв-
но связаны даже теперь.
Гейгер. Этим, я думаю, она пыталась смягчить для
тебя боль утраты.
Клаузен. Первое время я принимал это и даже нахо-
дил в этом некоторое утешение. Не то чтобы я был согла-
сен с Беттиной, а просто ее детские вымыслы невольно
трогали меня. Но потом вера в мою связь с покойной же-
ной приобрела у нее такие формы, от которых отвернулось
все мое здоровое естество. У меня нет склонности к ок-
культизму. И хотя я не останавливал Беттину, чтобы не
оскорблять ее, когда она говорила о моей связи с потусто-
ронним миром, это становилось мне все более неприятно.
Гейгер. Душевная жизнь стареющей девушки, кото-
рая к тому же физически неполноценна, распускается
иногда странным цветом, но отец может не обращать на
это внимания.
75


Клаузен. Гейгер, ты голос нашей здоровой юности,
который так долго молчал во мне. Теперь он снова звучит
во мне. Я его слышу! Поэтому твой приезд — дар провиде-
ния. Выпьем за нашу юность!
Гейгер. О, отчего же нет? Хотя сейчас тщетно искать
на моей голове черный волос, как некогда — седой.
Чокаются и пьют.
Клаузен. Я думаю, что должен тебе поведать о том
кризисе, который я пережил в этом пустом доме, в этом,
сказал бы я, пустом мире после того, как похоронил жену.
Гейгер. Говорят, тебе было плохо.
Клаузен. Это правда. Утрата жены привела меня в
какое-то странное состояние. Врата смерти, через которые
она ушла из жизни, казалось, не могли сомкнуться. Мне
чудился в этом какой-то скрытый смысл; с другой сторо-
ны, нужно сказать... жизнь потеряла для меня всякий смысл.
И вдруг я увидел — или подумал, что вижу, — вокруг себя
отчужденность, бесполезность и безнадежность. Мои близ-
кие, конечно, делали все, чтобы вернуть меня к бытию, но
манящие голоса моих ранее ушедших друзей не умолкали.
Почему бы мне не последовать за ними? Эта мысль со-
блазняла меня. В ней было облегчение, покой и несомнен-
ное наслаждение... Право, Гейгер, если бы не мои дети, я,
вероятно, решился бы на этот последний путь... Я говорю
это не из сентиментальных побуждений. Простая забота о
детях, об их существовании, их благе удерживала меня. Я
хотел продержаться хотя бы до тех пор, пока их будущ-
ность будет обеспечена, насколько только это возможно в
пределах человеческого предвидения. В этом — нельзя за-
бывать — была немалая заслуга и моего настойчивого до-
машнего врача Штейница и доктора Вуттке. Всеми прав-
дами и неправдами они добились того, что я наконец от-
вратил свой взор от черных дум, к которым постоянно воз-
вращался, и снова стал человеком среди людей!
Гейгер. Итак, ты, слава Богу, выкарабкался!
Клаузен.Я должен ответить на это и да и нет. Я все
еще не совсем принадлежу жизни. Иногда я оглядываюсь
вокруг, и мне кажется, будто все это меня не касается.
К этому присоединяется, — конечно, не сейчас, когда ты
здесь, — чувство одиночества и покинутости.
Гейгер. Одиночества? Странная мысль: ведь только
что ты был центром всей этой праздничной шумливой су-
еты.
Клаузен. Ты, милый Гейгер, уничтожаешь мое оди-
ночество, а не праздничная суета. Она проникает ко мне,
76


как сквозь обитую войлоком дверь. Поистине верный друг —
это «исцеление жизни», как говорил бесконечно мудрый
Иисус Сирах. Но сейчас мне значительно лучше, несмотря
на довольно коварные рецидивы. Тогда во мне поднимает-
ся отвращение, тогда я вижу лишь крутящийся в пляске
смерти сброд, беспощадно и бесконечно гонимый в вихре
некоей машиной, и тогда моя рука снова тянется к извес-
тной мне двери, ручку которой легко нажать, чтобы молча
уйти от жизни. Но довольно психологической метафизи-
ки! Поговорим о действительности. Как тебе нравится мой
зять?
Гейгер. Бизнесмен с головы до пят.
К л а у з е н. Так это, значит, бизнесмен? Раньше таких
людей называли коммивояжерами. Мне он не нравится.
Но я признаю, что для благополучного хода дел он необхо-
дим.
Гейгер. У тебя есть разногласия с зятем?
Клаузе н. О нет, мы прекрасно ладим. Но я вижу яс-
нее ясного, как прекрасное и высокое дело всей моей жиз-
ни в его цепких руках превращается в мерзкое торгаше-
ство.
Гейгер. Да, в самом деле, в наше время все чаще ста-
вят своей единственной целью грубую наживу.
Клаузен. Будь последователен и добавь, что такой
зять, как Кламрот, перед которым отцы города уже мечут
бисер, — счастливое приобретение для меня и моей семьи.
Гейгер. В известной мере! Я не отрицаю.
Клаузен. Можешь ли ты сказать еще что-нибудь в
его пользу?
Гейгер. Только спросить: довольна ли Оттилия своим
браком?
Клаузен. Как это ни удивительно, довольна. Чувстви-
тельная маленькая Оттилия, которая менялась в лице от
каждого громкого слова, наша хрупкая фарфоровая кукол-
ка, которую нужно было оберегать от малейшего дунове-
ния ветерка, обожает этого неуклюжего молодчика, хотя
каждый его шаг и каждое его слово должны были бы ежед-
невно, ежечасно ее оскорблять. И он еще обманывает ее.
Гейгер. Ничего не поделаешь. Нужно мириться, ког-
да наши дочери отдают себя во власть мужской грубости.
Клаузен. С потерей дочери примириться можно, но,
странно, стоит мне хотя бы мельком подумать о моем зяте,
как я вижу направленное на меня оружие.
Гейгер. Ты мне не нравишься, дорогой Маттиас! Я
77


согласен, что каждый должен ежедневно, ежечасно защи-
щать место, которое он занимает в жизни. Но как это ты,
всеми уважаемый и всеми любимый человек, вообразил,
что кто-то из круга твоей семьи направляет на тебя ору-
жие? Я полагаю, ты должен отказаться от этой мысли.
К л а у з е н. Нет, я не откажусь. Поговорим лучше о чем-
нибудь другом. (Кладет руку на стоящую поблизости шах-
матную доску.) Взгляни на эту шахматную доску, подарок
моих редакторов. Меня поразило как электрическим то-
ком, когда я увидел ее! Я был так потрясен, что едва мог
поблагодарить их. Мне чудился в этом подарке какой-то
скрытый смысл: лучшего символа моей деятельности нельзя
придумать. Вся моя жизнь была шахматной игрой, я играл
с раннего утра до поздней ночи, даже во сне. Вот эти сло-
ны, кони, пешки — произведения искусства; но разве в
этом дело? А там фигуры и доску, в сущности, держишь в
уме. Самые трудные партии, иногда с полдюжины зараз,
приходится разыгрывать мысленно; шахматные фигуры —
это живые существа, живые люди.
Гейгер. В этом можно тебе поверить, Маттиас.
К л а у з е н. Да. Но вот постепенно приближается моя
заключительная партия. Противник, быть может, еще не
смерть, но это уже не здоровая, брызжущая соками жизнь.
Тогда фигуры превращаются в демонов. Как раз теперь я
разыгрываю такую партию; она день и ночь держит меня
словно в тисках и терзает своими сложными задачами.
Гейгер. Как обычно, ты выйдешь победителем.
К л а у з е н. Что-то в этой партии вселяет в меня ужас:
черные — у них у всех такие знакомые лица — неумолимо
наступают на меня, они все больше и больше закрывают
мне выходы и безжалостно угрожают сделать мат, как только
я перестаю напрягать усталые глаза. Тысячу раз, даже в
повторяющихся каждую ночь кошмарах, я принужден от-
скакивать от доски.
Гейгер. Просто опрокинь эти фигуры, если они тебя
мучают. Эту призрачную шахматную партию тебе незачем
доигрывать.
К л а у з е н (изменившись, встает, решительно). Да, так
и будет, Гейгер! Я опрокину их!.. И зачеркну этим всю мою
прежнюю жизнь. Я сделаю из нее tabula rasa.
Гейгер. Tabula rasa из твоей жизни, которая была од-
ной из плодотворнейших в мире?
К л а у з е н. Но ты же сам говоришь — была! Верь мне,
все, что сейчас происходило, и все, что меня окружает:
дети, картины, ковры, столы, стулья, да и все мое про-
78


шлое, — для меня хлам. Все для меня мертво, и я хочу
передать его тем, для кого в этом — жизнь.
Гейгер. Значит, ты хочешь от всего отойти?
Клаузен. Я только окончу партию с призраками. Я
не хочу, чтобы мои близкие постепенно, хотя бы даже толь-
ко в душе, превращались в моих убийц и с нетерпением
ждали моей смерти. Ведь то, чем они так страстно стре-
мятся завладеть, для меня теперь — ничто!
Гейгер. Ради Бога, дорогой друг, отрешись от этих
гнетущих мыслей. Нет отца, которого бы так уважали его
дети, как тебя!
Клаузен. Я не говорю ни да ни нет. Прав я или не
прав, мой друг, я решил обрубить канат, который привя-
зывает меня к старому кораблю, к его прежнему курсу. Либо
так, либо вовсе не жить! Как ни странно, но совсем не
легко отринуть то, чего в действительности уже нет, осво-
бодиться от него. Для этого нужны суровые упражнения
воли. Но кое-чего я уже достиг: в моей психологии появи-
лось что-то новое. А теперь, когда я становлюсь как бы
человеком без прошлого...
Гейгер (все еще шутливо). Значит, ты просто не жил?
Ты ведешь себя так, словно только что родился.
Клаузен. Так оно и есть. В этом есть своя правда.
(Встает, словно испытывая облегчение, глубоко дышит, хо-
дит взад и вперед по комнате, потом пристально смотрит
на портрет своей жены, когда она была еще его невестой.)
Вот здесь, на стене, моя вечно молодая прекрасная невес-
та. Если существует не только потусторонняя жизнь, но и
божественное понимание, то я уверен, ты меня поймешь,
поймешь мою vita nova*, которая теперь началась. Я не
должен оправдываться перед тобой, — но мои мысли дол-
жны остаться неизвестными для моей семьи. Я должен
скрывать их даже от Беттины.
Гейгер. Я хочу знать больше. Твое поведение меня
удивляет. Оно кажется мне странным и загадочным.
Клаузен. Удачнее нельзя определить мое состояние.
Во мне бродит чудесное... Я окружен загадками.
Гейгер. Извини меня за глупый вопрос. Скажи, в этом,
как ты называешь, освобождении, в этом сознании избав-
ления играют роль внешние обстоятельства, или же все это
связано только с твоим душевным состоянием?
Клаузен. На это не так легко ответить. Внешние об-
стоятельства? Возможно. Но все-таки главная причина внут-
* Новая жизнь (лат.).
79


ри меня. Впрочем, тут можно было бы обойтись без оби-
няков. На вопрос я мог бы ответить вопросом. Я бы спро-
сил: скажи, на празднике в толпе там, в саду, не привлекло
ли твоего особенного внимания одно женское лицо?
Гейгер. О, конечно, лицо миловидной блондинки!
К л а у з е н (останавливается перед Гейгером). Сегодня я
тебе больше ничего не скажу. Но завтра мы с тобой поедем
на моей машине за город, в садоводство при маленьком
пустующем замке. Ты сам все увидишь и поймешь, какое
для меня связано с этим переживание...
Г е й г е р. О, я догадываюсь. Об этом идет молва...
Занавес
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Пять недель спустя. Конец августа. Парк в замке Бройх. Небольшой
домик садовника с отдельным входом, пристроенный к высокой оран-
жерее. Заросшая плющом беседка, бочка для дождевой воды, садовые
инструменты и т. п. Справа — оранжерея. Слева наискось тянется стена
с калиткой. Вдали виднеется колокольня деревенской церкви.
Садовник Э б и ш сидит в беседке. Сквозь ворота оранжереи видны
питомцы детского сада, занятые какой-то игрой. В начале сцены
фрау Петере расхаживает взад и вперед между оранжереей и бесед-
кой. В руках у нее вязанье.
Фрау Петере (обращаясь в сторону беседки, перед ко-
торой она остановилась). Если Инкен скоро не вернется,
тебе придется присмотреть за детьми, Лауридс.
Э б и ш. Это мне не впервой. Послушай-ка, Анна, я по-
лучил какое-то странное письмо от управляющего Гане-
фельдта.
Фрау Петере. Что за письмо?
Э б и ш. Он хочет перевести меня отсюда.
Фрау Петере. Управляющий хочет перевести тебя?
Куда же он хочет перевести тебя, Лауридс?
Э б и ш. В какое-то имение. В Польшу... Жалованье бу-
дет больше, работа легче, жилье лучше, — пишет он.
Фрау Петере. Ну, а ты, Лауридс?
Э б и ш. А я не хочу. Я бы здесь остался. Что мне там
делать у поляков, у черта на куличках? Я было собирался
ему сразу ответить, да он сам приедет договориться со
мной, — так он пишет.
Фрау Петере. И чего это управляющему взбрело в
голову?
Эбиш.Я сам себя об этом спрашиваю, никак не пой-
му.
80


)биш встает и исчезает в воротах оранжереи. Фрау Петере, продолжая
низать, медленно подходит к оранжерее. Ребятишки, которые до сих пор
держались тихо, окружают фрау Петере и обращаются со всякими просьба-
ми. Пока она их успокаивает, через калитку в стене входят пастор
Иммоос в облачении и Бетти на К л аузен. Она в летнем костю-
ме. Оба идут вдоль стены. Пастор Иммоос заглядывает в беседку — она
пуста.
Пастор (Беттине). Я слышу детские голоса: значит,
либо мать, либо дочь где-то здесь.
Б е т т и н а. Здесь, кажется, очень тихий уголок, госпо-
дин пастор.
Пастор. Не правда ли? Легко можно понять, почему
человек, замученный светской жизнью, любит иногда уда-
литься сюда. Да вот и фрау Петере! Доброе утро!
Фрау Петере (оборачивается). Благодарю вас, да бла-
гословит вас Бог, господин пастор. (Прикладывает руку к
глазам и с удивлением узнает Беттину.) Возможно ли это?
Какая честь видеть у нас фрейлейн Беттину Клаузен!
Беттина. Я приехала по делу к пастору Иммоосу. Гос-
подин пастор предложил проводить меня через парк; это
самый короткий путь до шоссе, где меня ждет автомобиль.
Фрау Петере. Значит, просить вас присесть излиш-
не?
Беттина. Да, к сожалению, я и так опоздала.
Пастор. Фрау Петере, я сейчас вернусь. (Уходит с Бет-
тиной через калитку.)
Садовник Эбиш вновь появляется и глядит вслед уходящим.
Фрау Петере (Эбишу). Ты знаешь, кто эта дама, ко-
торую пастор Иммоос провожает через парк?
Эбиш. Нет, не знаю. Откуда мне знать?
Фрау Петере. Это старшая дочь тайного советника
Клаузена.
Эбиш. Что ей здесь надо?
Фрау Петере. Видишь ли, Лауридс, я и сама этого
не знаю.
Эбиш занялся своим делом. Он то входит, то выходит. Фрау Петере, все
еще с вязаньем в руках, подходит к детям.
Дети (окружают ее). Где тетя Инкен?
Фрау Петере. Тетя Инкен в городе. Она скоро вер-
нется и что-то вам привезет.
Пастор Иммоос возвращается и слышит последние слова.
Пастор. Ваша дочь уехала в город?
Фрау Петере (оборачивается, узнает пастора). Да,
господин пастор, она в городе.
81


Пастор. Давно я не беседовал с ней. Раньше, бывало,
у моей бывшей конфирмантки находилось четверть часика
для меня, а теперь Инкен как будто совсем забыла своего
старого духовного отца.
Фрау Петере. Что вы, господин пастор, на мою Ин-
кен это не похоже!
Пастор. Разрешите на минуту присесть? (Садится.)
Посидите со мной, фрау Петере, у меня есть время, пока
не зазвонили колокола. На двенадцать назначены крести-
ны у Либманов из Гейнрихсруэ.
Фрау Петере тоже садится за грубо сколоченный садовый стол око-
ло дождевой бочки.
Фрау Петере. У них третий ребенок — дочь. Дай
Бог, чтобы на этот раз бедным родителям удалось сохра-
нить ее.
Пастор (после небольшой паузы). Эта Беттина Клау-
зен, насколько я помню, всегда была моей любимой уче-
ницей.
Фрау Петере. Говорят, она очень набожна.
Пастор. Она, по милости Божьей, обладает скром-
ным, истинно сердечным благочестием, а это, фрау Пе-
тере, в том суетном светском кругу, где она выросла, что-
нибудь да значит. Но у бедной девушки большие заботы...
она плакала.
Фрау Петере. Так и с моей Инкен бывает, госпо-
дин пастор... Но фрейлейн Беттину я много лет не видала
в вашем обществе.
Пастор. Я сам часто бывал у нее — это было связано
с нездоровьем тайного советника. После смерти супруги
он был в очень опасном состоянии, его и теперь еще вся-
чески оберегают. Он иногда бывает у вас, фрау Петере?
Фрау Петере. Да, иногда он оказывает нам эту честь,
господин пастор.
Пастор. Беттина живет только для своего отца. Соб-
ственно говоря, ничего другого для нее в жизни не суще-
ствует. Если бы с ним что-нибудь случилось, думаю, она
бы этого не пережила.
Фрау Петере. Что же может с ним случиться, раз-
решите спросить?
Пастор. Не скажу, чтобы я проник во все извилины
его душевного состояния. Болезнь коварна; говорят, он с
трудом сохраняет душевное равновесие. Все время боятся
повторного приступа.
Фрау Петере. Когда тайный советник бывает у нас,
мы не замечаем у него угнетенного настроения.
82


Пастор. Вот как? Я сообщу об этом фрейлейн Бетти-
не. Убежден, что это ее обрадует. А как вы относитесь к
слухам?
Фрау Петере. К слухам, господин пастор? Я ничего
о них не знаю.
Пастор. Так часто бывает с теми, кого они больше
всего касаются.
Фрау Петере. Ради Христа, что это значит?
Пастор (после короткой паузы). В моем распоряже-
нии не более двух минут. Но я, фрау Петере, хочу их по
возможности использовать. Я знаю вас как разумную жен-
щину, которая доказала, что у нее всегда здоровые сужде-
ния по всем жизненным вопросам. Визиты тайного совет-
ника к вам вызывают некоторое беспокойство как у Бетти -
ны, так и у всей семьи Клаузен.
Фрау Петере. Беспокойство? О чем, собственно?
Пастор. Насколько я понял Беттину, с некоторого вре-
мени его состояние снова ухудшилось. Возможно даже, что
его визиты к вам не причина, а следствие этого ухудшения.
Сам я об этом судить не могу: у меня не было случая для
наблюдений. Может быть, вы могли бы что-нибудь сказать
мне об этом?
Фрау Петере. Говорили о какой-то болезни тайно-
го советника; будто бы он медленно и с большим трудом
преодолел ее. Когда он бывает со мной и с Инкен, мы
никакой болезни не замечаем. Для своих семидесяти лет
он еще очень моложав.
Пастор. Не слишком ли моложав?
Фрау Петере. Господин пастор, вы намекаете на
Инкен? У меня нет никаких данных, чтобы вынести то
разумное суждение, на которое вы считаете меня способ-
ной, господин пастор. С внешней стороны отношения тай-
ного советника с моей дочерью кажутся совершенно не-
винными. Они даже не говорят друг другу «ты»...
Пастор. Это с внешней стороны. А с внутренней?
Фрау Петере. Ну, да не влезешь же людям в душу!
Пастор. Носятся нелепые слухи, будто тайный совет-
ник намерен жениться на Инкен. Не удивительно, что се-
мья Клаузен вне себя.
Фрау Петере. Я, как мать, не могу смотреть на это
глазами Клаузенов.
Пастор (встает). Ну, а теперь я хочу немного сосре-
доточиться перед святым обрядом. (Делает несколько ша-
гов, колеблется и возвращается.) Я думаю, что поступлю
правильно, если хотя бы в одном облегчу перед вами свою
83


душу. Для такой разумной женщины, как вы, это послу-
жит предупреждением.
Фрау Петере. Я буду вам очень благодарна, госпо-
дин пастор.
Пастор. Семья Клаузен владеет старинными фамиль-
ными драгоценностями, к которым присоединились и дра-
гоценности покойной тайной советницы; для детей эти
вещи — святыня! Скажите мне, — конечно, я этому не
верю, — но неужели что-нибудь из этих вещей перешло в
собственность вашей дочери?
Фрау Петере. Едва ли я стала бы говорить об этом,
даже если бы Инкен мне и рассказала. Но, клянусь, мне
ничего не известно.
Пастор. Слава Богу! Теперь я спокоен и хочу в зак-
лючение дать вам совет: повлияйте на Инкен, пусть она
никогда не принимает таких подарков. При нынешнем ду-
шевном состоянии тайного советника это было бы непро-
стительной ошибкой.
В церковке звонят колокола.
Пастор. Будьте здоровы, фрау Петере, меня зовут ко-
локола: младенца несут в церковь.
Пастор Иммоос уходит через калитку в стене. Фрау Петере нервно
вяжет. К ней подходит Э б и ш .
Э б и ш. Чего хотел от тебя пастор Иммоос, Анна?
Фрау Петере. Чего он хотел? Он, верно, и сам это-
го не знает.
Э б и ш. Ах, черт, вот и управляющий!
Появляется Ганефельдт, элегантный, в летнем костюме.
Ганефельдт. Я проезжал мимо и задержал на мину-
ту автомобиль. Добрый день, милый Эбиш. Что нового?
Только один вопрос: вы получили мое письмо?
Эбиш. Да, получил.
Ганефельдт. Тут нет ничего спешного, но как вы к
этому относитесь?
Эбиш. Господин управляющий, я предпочел бы ос-
таться здесь.
Ганефельдт. Ах так! Вас не прельщает больший ок-
лад?
Э б и ш. Я привык к этому месту, и мы сводим концы с
концами.
Ганефельдт. А вот и ваша сестра. — Доброе утро,
фрау Петере. — Вот что, дорогой мой, ваше решение мне
теперь ясно. (Указывает на фрау Петере.) Вы не оставите
нас на пять минут вдвоем?
84


Э б и ш. Отчего же нет, господин управляющий. (Быст-
ро уходит.)
Ганефельдт. Во-первых, вопрос: знаете ли вы о моем
предложении перевести вашего брата?
Фрау Петере.Я узнала об этом только четверть часа
тому назад.
Ганефельдт. Присядьте. Поговорим.
Фрау Петере. У нас поспели прекрасные ренклоды
и персики, господин управляющий.
Ганефельдт. Благодарю, благодарю. Мне сейчас ни-
чего не надо. У меня мало времени, а нам каждую минуту
могут помешать. Дело это не терпит огласки.
Фрау Петере. Вы меня пугаете, господин управля-
ющий.
Ганефельдт. Для этого у вас нет никаких основа-
ний, фрау Петере, пока еще дело поправимо. Вы догады-
ваетесь, вероятно, с чем связана моя миссия?
Фрау Петере. Нет, не догадываюсь.
Ганефельдт. Я встретил вашу Инкен в городе. Ви-
дел ее, проезжая в автомобиле. И это одна из причин мое-
го приезда к вам. Хотя то, о чем мы будем говорить, и
касается вашей дочери, лучше, чтобы ее при этом не было.
Фрау Петере. Но ведь вы знаете, Инкен такая са-
мостоятельная.
Ганефельдт. Именно поэтому долг матери иногда
действовать через голову дочери, если это нужно для ее же
блага. Скажите, отчего умер ваш муж?
Фрау Петере. Он умер в тюрьме, наложил на себя
руки. После этого начинаешь бояться всяких переездов.
Его переводили на службу в другое место, и в фургоне с
нашим имуществом вспыхнул пожар. Сказали, будто мой
муж сам поджег фургон, чтобы получить страховую пре-
мию. Это была подлая ложь!
Ганефельдт. Простите, я не хотел бередить вашу
рану. Теперь я вспоминаю, только сразу как-то не пришло
в голову.
Фрау Петере. Ничего. Я сама при каждом удобном
случае всем говорю об этом. Наша совесть чиста! Стыд и
позор падает на убийц в судейских мантиях.
Ганефельдт. Судьи тоже люди, и они могут оши-
баться. Разрешите спросить: вы тоже против перевода ва-
шего брата на лучшее место?
Фрау Петере. Да, против. Тогда нам пришлось бы
расстаться с ним. Мы с Инкен скорее всего остались бы
здесь.
85


Ганефельдт. Здесь? Вы имеете в виду этот дом?
Фрау Петере. Конечно, нет. Но где-нибудь побли-
зости...
Ганефельдт. А вы с дочерью не покинете нашу ме-
стность, даже если вам предложат крупную сумму? (Берет
фрау Петере за руку.) Вашу руку! Я требую полного молча-
ния.
Фрау Петере. Что я обещаю, то выполняю.
Ганефельдт. Итак, еще раз: будете ли вы упорство-
вать и останетесь ли в этой местности, если за ваше исчез-
новение с Инкен будет предложена сумма в сорок тысяч
марок?
Фрау Петере. Что все это значит, господин совет-
ник юстиции?
Ганефельдт. Выслушайте меня.
Фрау Петере. Так вот до чего дошло! Хотят изба-
виться от Инкен? Бог свидетель: тайный советник может
этого добиться и дешевле.
Ганефельдт (решительно). Тайный советник об этом
ничего не знает.
Фрау Петере. Вы хотите сказать, что он об этом
ничего не хочет знать! Он прячется, подсылает других, как
это всегда делается у больших господ.
Ганефельдт. Тайный советник ровно ничего не знает
об этом деле и, добавлю, ничего не должен знать.
Фрау Петере. Тайному советнику достаточно пре-
кратить свои посещения. Он должен настолько знать мою
Инкен, чтобы понимать, что она не станет бегать за ним.
Ганефельдт. Вы, как мать, не должны так относиться
к этому делу. Повторяю в третий раз: тайный советник об
этом ничего не знает.
Фрау Петере. Откуда же деньги, если не от него?
Ганефельдт. Вы обещаете мне, что нерушимо со-
храните тайну?
Фрау Петере. Не трубят же на всех перекрестках,
когда получают пинок ногой.
Ганефельдт. Деньги дают некоторые члены семьи
Клаузен. В случае необходимости они готовы на все. Они
хотят покончить с этой историей раз и навсегда.
Фрау Петере. С какой историей?
Ганефельдт. Нет никакой истории? Тем лучше для
вас. В таком случае Инкен, дай Бог каждому, за одну ночь
становится богатой невестой. Вас не принуждают сегодня
же сказать да или нет. Но ведь все мы люди, фрау Петере.
86


Подумайте! Деньги — это деньги, а случай — это случай:
он не повторится. Не упускайте его, не будьте слепой!
Фрау Петере. Если моя дочь об этом узнает, она
будет вне себя.
Ганефельдт. Вашей дочери не нужно ничего знать.
Фрау Петере. Это нельзя скрывать без конца. Если
она узнает, то плюнет мне в лицо.
Ганефельдт. Еще раз повторяю: ей совершенно не-
зачем знать об этом.
Фрау Петере. А как ей объяснить, откуда у меня
эти деньги?
Ганефельдт. Вы получили наследство... Договори-
тесь об этом с вашим братом.
Фрау Петере. Знаете, что она мне на это скажет:
«Мать, ты что, меня в девки записала?»
Ганефельдт. Я не считаю Инкен способной на та-
кие слова.
Фрау Петере. Ая считаю ее способной еще на худ-
шее. Она может и в воду броситься: в вопросах чести она
так же щепетильна, как ее отец.
Ганефельдт. Так вот, фрау Петере, я сказал все. Вы
прекрасно знаете, кто такой господин Кламрот. С профессо-
ром Вольфгангом Клаузеном я сидел в школе за одной
партой; его жене — пальца в рот не клади!.. Нечего та-
ить — над вами собираются черные тучи.
Фрау Петере. Так это идет не от тайного советни-
ка? Они думают, что он расстанется с Инкен?
Ганефельдт. Весь вопрос в том, кто сильнее... А вот
и ваша Инкен. До свидания. Действуйте так, как вы найде-
те нужным.
Ганефельдт уходит. С противоположной стороны появляется Инкен,
в летнем платье. Она медленно приближается и, останавливаясь через
каждые несколько шагов, склоняет лицо над большой коробкой конфет,
берет их оттуда одну за другой, кладет в рот и снова делает несколь-
ко шагов, осматривается каким-то отсутствующим взглядом; по-видимо-
му, она совершенно забыла обо всем окружающем. Внезапно ее заме-
чают ребятишки, окружают и просят конфет. Инкен высоко поднимает
коробку и отбивается от малышей.
Инкен. Нет, нет, нет! Они горькие, несъедобные. А
вы плохо ведете себя...
Фрау Петере. Слушаться! Марш в оранжерею! (Про-
гоняет детей.)
Инкен. Не могу же я раздать им такие чудесные кон-
феты. Раз-два-три — мигом очистят коробку.
Фрау Петере. Откуда у тебя такие дорогие конфе-
ты? Где ты была? Ты опоздала.
87


Инкен. Да, немного. Попробуй, мама. (Протягивает
коробку.)
Фрау Петере. Откуда они у тебя? Ты, детка, не мог-
ла купить их сама!
Инкен. Два кило. Они стоят кучу денег, мама.
Фрау Петере. А кто заплатил за них?
Инкен. Эгмонт Клаузен, младший сын тайного совет-
ника. Он встретил меня около кондитерской. Право, он
очень милый мальчик.
Фрау Петере. Лучше, если ты не будешь принимать
подарки. Я всегда тебе об этом твердила.
Инкен. Ты говорила — от тайного советника.
Фрау Петере. И от тайного советника и от всей его
семьи.
И н к е н. А я тебе уже не раз объясняла: у тебя нет ни
малейших причин для беспокойства. Милый тайный со-
ветник боится даже заикнуться об этом. А мне бы очень
хотелось получить хороший подарок!
Фрау Петере. Подойди-ка, присядь на минутку, Ин-
кен!
Инкен. Ах, мама, если ты опять прожужжишь мне все
уши об этом знаменитом деле, за которое я никак не могу
отвечать, то лучше я не сяду. Поступай как найдешь нуж-
ным, я ничего не могу поделать.
Фрау Петере. Что ты, собственно говоря, думаешь
обо всей этой истории, Инкен?
Инкен. Разное. Там видно будет, верно ли это.
Фрау Петере. По сравнению с ним ты ребенок, —
ему за семьдесят.
И н к е н. Но я тем не менее вижу: он нисколько не огор-
чается, что я моложе.
Фрау Петере. Он? Еще бы он огорчался! Ты, право,
наивна, дитя мое. Но для общества, для всех более или
менее разумных людей будет иметь значение, что семиде-
сятилетний старик заглядывается на подростка.
Инкен. Подростка? Дорогая мама, ты ошибаешься во
мне.
Фрау Петере. Возможно. Я тебя действительно не
понимаю. Ты знакома со многими молодыми людьми, тебе
делали предложения молодые врачи, юристы и инженеры.
Не станешь же ты внушать мне, что в твоем возрасте мож-
но предпочесть старого, извини меня, чопорного господи-
на.
Инкен. Вот как! Если он не станет моим мужем, я
застрелюсь.
88


Фрау Петере (в ужасе отмахиваясь). Раз и навсегда,
Инкен, избавь меня от таких преувеличений.
И н к е н. Это правда, а не преувеличения!
Фрау Петере. Это болезненные, отчаянные фанта-
зии, с которыми надо бороться всеми способами. (После
паузы.) Не думай, Инкен, что я говорю так потому, что
хоть на миг могу поверить, будто тайный советник сделает
тебе предложение. Это просто немыслимо! Скорее, он же-
нится на принцессе, чем на тебе. Прости меня, но ты ведь
что-то вроде няньки при детях.
И н к е н. В таком случае, значит, он увлекается нянь-
ками.
Фрау Петере. Да, увлекается: он просто хочет заве-
сти с тобой шашни. Ты еще будешь меня учить, что пред-
ставляют собой такие старые греховодники! Я могла бы
тебе многое порассказать, как бывает в жизни! Ты слиш-
ком дорога мне, и я не допущу, чтобы ты служила лако-
мым кусочком для пресыщенного светского человека. Из-
вестно, к чему их приводят порочные наклонности...
Инкен (серьезно). Мама, давай поговорим серьезно.
Ты меня не знаешь. А главное, не знаешь тайного советни-
ка, иначе ты бы не говорила о нем таких вещей. Госпо-
ди, — нянька!.. Что я до сих пор знала? Тайный советник
переродил меня. Доживи я до девяноста лет, я и тогда его
не забуду! Я никогда не утрачу того, что он мне дал.
Фрау Петере. Что же он тебе такое дал?
Инкен. Этого не положишь на стол, как селедку или
камбалу.
Фрау Петере (пожимаяплечами). Мне кажется, Ин-
кен, мы хотели говорить серьезно.
Инкен. Сегодня мне повезло с Клаузенами, мама. Сна-
чала в городе я встретила Эгмонта и получила конфеты.
Когда я шла сюда, мимо меня в открытом автомобиле про-
ехала бедная кривобокая Беттина. Я знаю — она мой враг.
И мне совершенно ясно — почему. Она знает, какой
прекрасный, достойный любви, замечательный человек ее
отец, и боится потерять его из-за меня.
Фрау Петере. Ты страдаешь манией величия, дитя
мое.
Инкен. Верь или нет, от этого все равно положение
вещей не изменится.
Фрау Петере. Фрейлейн Беттина завидует тебе? Лю-
бимая дочь тайного советника ревнует к тебе, маленькой,
ничего не значащей девчонке?
Инкен. Да, мама, этим ты меня не сломишь. И скажу
89


тебе откровенно: твоя дочь стала настолько взрослой, что
вышла из-под твоей власти.
Фрау Петере (видимо, взволнована, однако сдержи-
вается и говорит с неестественным спокойствием). Прошу
тебя, Инкен, скажи мне по чистой совести: ты что-нибудь
от меня скрываешь?
Инкен. Конечно. И не только «что-нибудь», но и го-
раздо большее. Это мое право, потому что это мое личное
дело.
Фрау Петере. Но могут возникнуть обстоятельства,
которые столкнут нас с правосудием. Не захочешь же ты
втянуть нас в судебное дело? Может быть, ты и подарки
получила? Скажи, не подарил ли тебе тайный советник
бриллиантовое колье, не надел ли тебе на палец кольцо с
драгоценным камнем?
И н к е н. Ты меня поражаешь! Я буквально остолбене-
ла! (Громко смеется.) Ну что ж клянусь! Я получила от тай-
ного советника столько рубинов, смарагдов, бриллиантов,
бериллов, хризопразов и как они еще там называются, —
сколько ты видишь на моих поднятых для клятвы пальцах!
Фрау Петере. Тем лучше для меня и для тебя, доро-
гая Инкен. Теперь скажи мне: не заговаривал ли с тобой
тайный советник о браке?
Инкен. Нет, потому что это вовсе не нужно. Кстати,
после шоколада мне захотелось есть. Пойду отрежу себе
кусок хлеба. (Входит в беседку, берет со стола хлеб, прижи-
мает к груди и отрезает ножом ломоть.) Скажи, мама, мой
отец умер в тюрьме?
Фрау Петере. Ты, видно, не в своем уме, детка?
Инкен. Он умер в предварительном заключении?
Фрау Петере. Как ты можешь это говорить, Ин-
кен?
Инкен. Он лишил себя жизни из-за того, что его об-
винили в попытке незаконно получить страховую премию.
Фрау Петере. Кто все это тебе наплел? Откуда ты
это знаешь?
Инкен. Ты, по-видимому, все еще считаешь меня ре-
бенком, дорогая мама. Но не волнуйся! Я давно об этом
догадывалась. Я принимаю все так, как оно есть.
Фрау Петере (закрывает лицо руками). Что это зна-
чит? Это ужасно.
Инкен. Мама, а разве ты этого не знала?
Фрау Петере. Я просто сквозь землю провалюсь,
Инкен. У кого хватило подлости...
Инкен (очень спокойно). Началось вот с чего. Я по-
90


лучила эту открытку. (Вынимает из сумочки открытку и
протягивает ее матери.)
Фрау Петере. Открытка? Чья подпись?
И н к е н. Автор, по-видимому, счел подпись излишней.
Прочитай спокойно. Стало будто бы известно, какая мы
почтенная семейка! Нам следует как можно скорее убрать-
ся отсюда куда-нибудь, где нас никто не знает. Может быть,
там еще найдутся люди, которые настолько слепы, чтобы
доверить шайке преступников воспитание своих детей...
Фрау Петере. Ложь! Ты это взяла с потолка, Ин-
кен. Нет, такая низость невозможна! Когда-нибудь я рас-
скажу тебе, какое несчастье много лет тому назад в один
зловещий день разразилось над нами. Но твой отец был
совершенно невиновен...
И н к е н. Знаю. Я показала открытку доктору Штейни-
цу. Я была сегодня утром у него на приеме. Он сказал мне
то же самое.
Фрау Петере. Да, доктор Штейниц знал твоего отца.
И все, кто соприкасался с твоим отцом, — у меня в ящике
сохранилась пачка писем к нему, — все знали, что он не-
способен на подобное преступление. Ты думаешь, тайному
советнику известно об этом?
И н к е н. Штейниц утверждает, что известно. Я нароч-
но спросила его; иначе моим долгом было бы довести об
этом до сведения тайного советника.
Снова раздается звон маленького колокола в церковке; оттуда выносят
младенца. По ту сторону стены видна часть процессии. Опять выбега-
ют дети; они окружают Инкен, просят хлеба. Фрау Петере взволнован-
но ходит взад и вперед.
Инкен (кричит через головы детей). Это даже хорошо,
мама, что между нами теперь нет ничего недосказанного.
Неужели я не вижу все так же ясно, как и ты? Теперь, если
у тебя будет в этом потребность, ты можешь откровенно
говорить со мной.
Фрау Петере (хватается за голову, бежит в дом).
Инкен, мы окружены врагами.
Инкен режет хлеб и раздает его детям. Через калитку, незамеченный,
входит Клаузен в летнем костюме, видит происходящую сцену. Ос-
танавливается в умилении. Затем подходит ближе к оживленной группе
и снова останавливается. Инкен замечает его.
Инкен (прикладывает руку к глазам). Господин тай-
ный советник? Вы? Или это только мое воображение?
Клаузен. Слава Богу... или к сожалению. Но действи-
тельно это я. Рады вы мне или я напугал вас?
Инкен. Если это испуг, то только радостный! — Сту-
91


пайте, дети! Ступайте по местам. (Зовет.) Мама, присмот-
ри, пожалуйста, за детьми. (Отсылает детей в оранжерею.)
Мне некогда: пришел господин тайный советник... — Итак,
это в самом деле вы! А я было приготовилась к нескольким
дням поста...
К л а у з е н. На пост это не похоже...
И н к е н. Я была в городе и только что вернулась; после
этого всегда волчий аппетит. А сейчас его точно ветром
сдуло.
Клаузен. Да, Инкен, я хотел пропустить три дня...
даже гораздо больше... Но получилось так, как часто быва-
ет с добрыми намерениями... Я снова здесь, и вы, наверно,
думаете: даже на каких-нибудь жалких два-три дня нельзя
отделаться от этого семидесятилетнего мучителя.
Инкен (любезно). Однако вы не сильны в чтении мыс-
лей. (Смахивает пыль со стола и скамьи.) Вы снова здесь, и
это самое главное!
Клаузен (кладет пальто, цилиндр, перчатки и трость
на стол). Это похоже и на мое ощущение. Последнее вре-
мя я немного хандрил, — не говоря уже о ежедневных не-
приятностях. Но как только под моими ногами зашуршал
гравий вашего садика, мне стало значительно лучше на душе.
Я все еще очень завишу от вас.
Инкен. И вас это мучает? Вы этого не хотите?
Клаузен. Я этого хочу, но не должен был бы хотеть.
Инкен. Это плохая рекомендация для вашего белоку-
рого товарища, как вы меня иногда называете. (Берет себя
в руки.) Будем веселы! В такое утро, как сегодня, хандрить
не годится.
Клаузен (садится). Вы совершенно правы, Инкен.
Здесь рядом даже свадьбу справляют.
Инкен. Крестины, что куда веселее. Вот несут мла-
денца из церкви.
Клаузен. Колокола оповещают небо о появлении но-
вого гражданина на земле.
Инкен. Может быть... Это красивая мысль.
Клаузен. Романтика исчезла из мира; а вокруг вас,
Инкен, она все еще в полном цвету.
Инкен. Вы часто так говорите, но, к сожалению, это
мне не помогает.
Клаузен.И поэтому вы объявляете меня просто ник-
чемным.
Инкен. Напротив, это я чувствую себя никчемной.
Так бывает всегда, когда не хватает сил помочь тому, к
кому хорошо относишься. Вот тогда-то и чувствуешь себя
лишним.
92


К л а у з е н (через стол протягивает ей руку). Дитя, будьте
со мной терпеливы... Ну хоть еще немного.
И н к е н. Терпеливой! Ах, если бы дело было только в
этом...
К л а у з е н. Все дело в этом: терпение, терпение!..
И н к е н. Пока не разверзнется земля или мне не будет
произнесен приговор и не замкнется за мной дверь тюрь-
мы?..
К л а у з е н (вздыхает). Ах, Инкен, человек так ужасно
двойствен.
Инкен (после продолжительной паузы). Я с первого
взгляда поняла, что с вами что-то случилось. Вы хотите
скрыть это от меня?
К л а у з е н. Вы правы. При наших отношениях я не дол-
жен скрывать это от вас.
Инкен. Итак, коротко и ясно, моя настойчивая
просьба.
К л а у з е н. Короче говоря, если бы у меня хватило силы,
я не поддался бы слабости и не пришел бы сюда. Будь мне
все ясно, не требовалось бы никаких объяснений. Однако
настает час, который мы оба должны встретить сильными.
(После длительной паузы.) Возможны разные выходы: один
из них — тот, который избрал Сенека и защищал Марк
Аврелий. Древние называли его стоическим; кончаешь не
только с каким-нибудь делом, а добровольно со всей жиз-
нью.
Инкен. Этот выход многое облегчает.
Клаузен. Что ты говоришь? Инкен, не греши! Кто
смеет пренебрежительно отбросить молодость, полную на-
дежд, полную радости, полную сил, приносящих близким
счастье? То, что для человека семидесяти лет — законное
право, для такой девушки, как ты, — преступление.
Инке н. Разница возраста здесь ни о чем не говорит.
Клаузен. Дайте мне слово, Инкен... Инкен, ради моей
любви к вам: не преграждайте мне этот выход! Поклянись
оставить меня одного! Если бы мне пришлось опасаться,
что ты пойдешь по моему пути, я и в могиле не нашел бы
себе покоя.
Инкен (в слезах). Я все время слышу, что должна ос-
тавить вас одного, не закрывать вам выход, не идти с вами
по одному пути, не нарушать вашего покоя... Если это се-
рьезно — быть может, я найду в себе достаточно воли...
Клаузен. Инкен, вы не хотите меня понять! Я не имею
права связывать вас с моей судьбой. Но я обещаю, если
обещаете и вы, что не воспользуюсь этим выходом. Имен-
но с вами я не должен был говорить об этом.
93


Инкен. Это потому, что мой отец так необдуманно
пошел по такому пути?
К л а у з е н. Оставим эту тему, Инкен. Будь я молод, я
создал бы вокруг тебя новую жизнь. Ты бы забыла о смер-
ти, Инкен! А так, слава Богу, есть другой выход из моего
конфликта, назовем его отказом от счастья из чувства
долга.
Инкен. По-моему, это было бы убийством души, пре-
ступлением худшим, чем убийство физическое.
Клаузен (с мукой в голосе). Разве это возможно? Та-
кой ребенок, как вы, и я вам дорог, Инкен?
Инкен. Нет, что вы?! Я не выношу вас.
Клаузен (встает, глубоко взволнованный, ходит взад и
вперед, сбивая тростью головки лилий. Останавливается пе-
ред Инкен). Я должен сказать теперь всю правду. Может
быть, она покажется тебе туманной, Инкен. Во мне сменя-
ются день и ночь... «Сияние рая чередуется с глубоким,
страшным мраком». Почему мне не процитировать Гёте, —
он так метко сказал. Когда меня озаряет райский свет, я
вижу синее небо и тебя, красные лилии и тебя, золотые
звезды и тебя, голубые швейцарские озера и тебя, замок на
высокой горе с зубцами и знаменами и в нем тебя, солнце
и тебя, месяц и тебя. Одним словом, Инкен, тебя; я вижу
тебя! Тебя! Но вот подкрадывается зловещая ночь, и появ-
ляется известный всем с детства дракон, который все это
пожирает. После Ормузда властвует Ариман. Тогда я спус-
каюсь в мрачное подземелье Аримана, где пахнет горелым
мясом и раскаленным железом. Там, внизу, я истекаю по-
том и кровью. Там, внизу, обитают привидения, подобные
вампирам. Там, внизу, становятся вампирами те, что на-
верху были ангелами.
Инкен (бросается ему на шею и не отпускает его). Но
тогда и там ты видишь меня, меня, меня... И дьявольское
наваждение исчезает.
Долгое безмолвное объятие. Пастор Иммоос проходит за стеной,
заглядывает в сад и удаляется. Отпрянув друг от друга, Инкен и Клаузен
опускаются на скамью у стола.
Инкен. Слава Богу, наконец! А я всегда испытывала к
тебе ужасающее почтение.
Клаузен (после некоторой паузы). То ли это, что я
искал? Что же дальше? Приказывай! Ибо твоя воля стала
моей волей, Инкен! Я пришел сюда, так сказать, pour pren-
dre conge*. И вот Бог двинул бровью — и все рухнуло, по-
* Подать в отставку (франц.).
94


летело. И вокруг нас воздвигся совершенно преображен-
ный мир!
И н к е н. И как крепко мы в нем утвердимся, люби-
мый.
К л а у з е н. Да, моя любимая, утвердимся. Того, что уже
рухнуло, нечего больше бояться. Послушай меня: я расска-
жу тебе, какое внешнее событие предшествовало этому
повороту судьбы, какому обстоятельству мы должны быть
благодарны. У меня сегодня утром впервые было тяжелое
и бурное объяснение с Беттиной. Она забыла об уважении
к отцу и осыпала меня упреками. Она зашла так далеко,
что злоупотребила именем моей покойной жены. Она как
бы взывала к ней против меня. Мне больно, меня волнует,
когда такое дитя, как Беттина, которая всю жизнь обожала
меня, поступает подобным образом. Это обиженное судь-
бой существо всегда было олицетворением послушания и
самопожертвования. После смерти матери она, словно
Антигона, водила меня, как слепого. А теперь, любимая, я
вверяю тебе искалеченного человека, все, что от меня ос-
талось.
И н к е н. Ты ведь хотел рассказать о Беттине?
Клаузе н. Я не привык из всего делать тайну. Вот по-
чему наши отношения стали известны. Правда, молва да-
леко опередила факты, но сейчас она уже соответствует
истине... В наших отношенях нет ничего нерешенного. В
знак этого, Инкен, прими это кольцо. (Надевает ей на па-
лец кольцо, которое она целует.) Этого кольца Беттина не
нашла в шкатулке своей матери, с этого и началась ссора.
Пусть оно неразрывно соединит нас. (Встает.) Инкен, мне
так хорошо и свободно на душе, как не было еще никогда
в жизни. И так — до конца. Будем стоять друг за друга!
Занавес
ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
Та же большая комната, что и в первом действии. В одной ее части
накрыт стол к завтраку на девять приборов. Поздняя осень. Начало
октября.
Входят санитарный советник Штей н и ц и фрау Петере . Он в ви-
зитке, она — в черном костюме.
Фрау Петере (глубоко опечаленная). Я-то хотела, что-
бы брат согласился с предложением хозяев на перевод его
в польское поместье.
Ш т е й н и ц. Не угодно ли вам раздеться, фрау Петере?
95


Фрау Петере. Нет, я уже сказала тайному советни-
ку. Ведь я сначала думала, что мы будем одни. Я боюсь
этого семейного завтрака. Инкен согласилась со мной.
Шофер ждет; он отвезет меня домой.
Штейниц. Пожалуй, этот завтрак не доставил бы вам
большого удовольствия...
Фрау Петере. Я еще хочу вам кое-что показать, чтобы
вы видели, как меня исподтишка преследуют и позорят.
(Вытаскивает из сумочки открытку и протягивает Штей-
ницу.) Это анонимная открытка.
Штейниц (с открыткой в руках). Не нужно быть гра-
фологом, чтобы узнать почерк. Открытка написана той же
рукой, что и первая, полученная Инкен несколько недель
назад.
Фрау Петере. Это непостижимо! В открытом пись-
ме... Подумайте, в чем меня обвиняют: будто это я при
переезде облила керосином фургон с нашим имуществом.
И якобы есть доказательства. Мне грозят судебным про-
цессом...
Штейниц. Оставьте мне этот документ. «Что за пре-
имущество гнусным сокрушаться, — говорит кумир этого
дома, — гнусность есть могущество, надо в нем признать-
ся». (Кладет открытку в карман.) Но вы не должны прида-
вать этому никакого значения. Я провожу вас до автомо-
биля, фрау Петере.
Оба уходят. Тихо входит Винтер, осматривает стол и раскладывает
салфетки. Через некоторое время так же на цыпочках входит Эрих.
Кламрот.
К л а м р о т. Винтер!
Винтер. Слушаю, господин директор.
Кламрот. Кто в кабинете у тайного советника?
Винтер. Кажется, доктор Вуттке.
Кламрот. Вуттке выходил из дома, когда мы с женой
подъехали в автомобиле. И к тому же я слышал женский
голос.
Винтер. Быть может, это фрейлейн Беттина зашла к
отцу.
К л а м р о т. Да вы с ума сошли! Я прекрасно знаю пис-
кливый голосок Беттины.
Винтер. Простите, господин директор, в таком слу-
чае я не знаю, кто находится у господина тайного советни-
ка.
К л а м р о т. Вы не знаете? Так я вам и поверил! Стоит в
этом доме блохе чихнуть, и то вы будете знать.
Винтер. Это слишком большая честь для моего слуха.
96


К л а м р о т. Только что Штейниц посадил в автомо-
биль какую-то даму в черном. Ее повез шофер тайного со-
ветника. Кто эта дама, вы тоже не знаете?
В и н т е р. Во всяком случае, не могу вам точно сказать.
К л а м р о т. Что это значит — да или нет? При такой
изворотливости вы могли бы стать посланником. Тогда я
вам скажу, кто она. Эта была мать Инкен Петере.
Винтер. Это, конечно, возможно.
Кламрот. А сама Инкен Петере у тайного советника
в кабинете. Ну, теперь без обиняков: сколько раз в неделю
приходит сюда эта швейка?
Винтер. Если она приходит, то без моего ведома. В
последний раз я видел ее в день семидесятилетия господи-
на тайного советника.
К л а м р о т. И вы не знаете, она ли в его кабинете?
Винтер. Возможно. Если господин директор так счи-
тает, не смею спорить. (Уходит.)
Кламрот (кричит ему вслед). Эй вы, человек-змея! При
всей вашей изворотливости стрелку часов вам не повер-
нуть назад. (Несколько раз проходит по комнате, затем ос-
танавливается у стола и пальцем считает приборы. Покон-
чив с этим, обдумывает, снова считает, изумленно качает
головой, как человек, которому что-то непонятно.)
Входят под руку Бетти на и Оттилия.
Беттина. Я очень рада, что мы все собрались здесь. Я
не случайно настаивала перед папой на том, чтобы возоб-
новить эти ежемесячные семейные завтраки...
Кламрот (быстро поворачивается и подходит к сест-
рам). Вы знаете, в кабинете вашего отца, кажется, сидит
Инкен Петере.
Беттина (бледнея). Кто это сказал? Я не могу этому
поверить.
Кламрот. Я узнал ее по голосу. Когда я проходил
мимо, дверь из коридора была неплотно закрыта.
Беттина. Инкен Петере ни разу не была здесь со дня
рождения отца. Что это может значить? Как раз сегодня, в
день нашего семейного завтрака...
Кламрот. Это может означать многое... о чем и поду-
мать страшно.
Беттина. Извините, я пойду за Винтером. (Уходит.)
Кламрот. Оттилия, будь любезна, подойди. (Подво-
дит ее к столу.) Сколько приборов ты здесь видишь?
Оттилия (считает). Один, два, три... девять прибо-
ров.
Кламрот. Сколько человек в нашей семье?
4 Чае Т7ПД
Q7


Оттилия (как бы рассаживая всех за столом). Отец,
Беттина, ты и я — четверо... Эгерт, Вольфганг и его Кло-
тильда — это семь. Здесь сидит «брюзга», как папа называ-
ет Штейница, но без него папа никак не может обойтись.
К л а м р о т. Черт с ним, с «брюзгой»! Кого будут кор-
мить здесь, за девятым прибором?
Оттилия. Не знаю.
К л а м р о т. Знаешь, но не хочешь этого знать, Отти-
лия.
Оттилия. Нет, клянусь тебе, Эрих, отец нас так не
оскорбит!
К л а м р о т. Что мне от твоих клятв, Оттилия? А впро-
чем, я просто не буду присутствовать. У меня и так нет
лишнего времени. Застольная философия вашего отца и
профессорские разглагольствования Вольфганга меня не ин-
тересуют. У вас я всегда опрокидываю бокал за бокалом
потому, что от скуки чуть не валюсь со стула. Лучшие кус-
ки не лезут в глотку, будто их в песке вываляли.
Оттилия (боязливо). Ты ведь сам говорил, что в инте-
ресах семьи хочешь присутствовать на этом завтраке.
К л а м р о т. Да. Я должен присутствовать, потому что
мрачно смотрю на будущее. Я должен знать все, что здесь
творится, чтобы предупредить хотя бы худшее! Фантазии и
сентиментальные бредни Клаузена постепенно становятся
опасными для жизни.
О т т и л и я. Ты только не волнуйся, Эрих.
К л а м р о т. Вы не понимаете духа времени. Все витае-
те в облаках, а на нашего брата смотрите свысока.
Оттилия. Никто не смотрит на тебя свысока. Просто
нашей семье свойствен некоторый идеализм...
Кламрот. Ты думаешь, это объясняет, почему твой
отец тратит сумасшедшие деньги на шелковые рубашки и
кальсоны? И делает себя и вас общим посмешищем?
Оттилия. Как так? Что все это значит, Эрих?
Кламрот. Над этим потешается весь город. Ну, мне
здесь слишком душно! Пойду в сад. (Уходит.)
Оттилия. Эрих, не убегай! Прошу тебя!
Возвращается Беттина.
Беттина. Не верится, но у отца действительно какая-
то дама. Пойдем со мной. Я закроюсь у себя в комнате.
Если твой муж прав, меня сегодня напрасно будут ждать к
завтраку. (Уходит, уводя с собой Оттилию. Обе взволнованы.)
Снова появляется Винтер: возится у стола. Прислушивается к далеким
голосам. Немного погодя входят Штейниц и Инкен. Винтер ведет
себя так, будто он увидел привидение, и в страхе удаляется. Инкен этого
не замечает, но Штейниц весело смеется.
98


И н к е н. Что с вами, господин Штейниц?
Ш т е й н и ц. Мне вспомнилось кое-что смешное. Так
вот, это библиотека, фрейлейн Инкен...
Инкен. Где я уже раз была.
Штейниц. А вот портрет покойной фрау Клаузен...
Когда она была молодой, невинной девушкой.
И н к е н. Я боюсь этой женщины, доктор.
Ш т е й н и ц. Ее больше нет, чего же вам бояться? Прав-
да, она была важная дама. Так же как и обе ее сестры. Одна
сумела стать настоящей английской леди, другая играла
первую скрипку в Бохуме. Они сумели выбрать себе супру-
гов. Их мужья были тихие, тонко мыслящие люди, кото-
рые имели все данные для большой карьеры. Они ее и сде-
лали. Наша тайная советница была душой города. Сюда
съезжалось столько гостей, что тайному советнику иногда
приходилось искать себе ночлег в отеле. Музыканты, ху-
дожники, крупные ученые и государственные деятели —
все прошли через ее дом.
Инкен. После этого кажешься себе особенно ничтож-
ной.
Штейниц и Инкен идут в соседнюю комнату.
Штейниц. А тут был ее будуар. Как видите, здесь
много ценных вещей. Не только супруг, — все осыпали ее
подарками.
Оба уходят. Снова входит Винтер, продолжает сервировать стол. Затем
появляются Бетти на, Оттилия , профессор Вол ьфганг Клау-
зен, Паула Клотильда, урожденная фон Рюбзамен. Паула Кло-
тильда большими шагами направляется к камину и ставит под портре-
том покойной фрау Клаузен пышный и безвкусный букет цветов.
Паула Клотильда. Первым долгом почтим память
моей превосходной незабвенной свекрови.
Б е т т и н а. Как ты меня тронула, моя добрая Паула!
Паула Клотильда (поднимая глаза к портрету). Будь
с нами! Будь с нами! Пусть твой дух сплотит нас воедино.
Оттилия. И Эрих говорит: «Мы должны решительно
держаться вместе, не обращая ни на что внимания и без
сентиментальностей».
Б е т т и н а (прикладывает платок к глазам). О, если бы
это не было так тяжело! Ах, как мне тяжело! (Плачет.)
Паула Клотильда. Успокойся, дорогая, все будет
хорошо.
Вольфганг. Что случилось? Почему ты так печаль-
на, Беттина?
Б е т т и н а. Ничего, ровно ничего, Вольфганг! Ничего
не случилось.
99


Вольфганг. Для меня здесь слишком много волне-
ний. Лучше бы я сюда не приезжал. Такая напряженная
атмосфера не соответствует тихой жизни ученого.
ПаулаКлотильда. Иначе нельзя было. Ты должен
был приехать.
Б е т т и н а. Так бесконечно жаль отца. Я теряю в нем
больше, чем вы все. Этот возвышенный, чистый человек,
на которого я взирала с изумлением!.. Нет, такого разоча-
рования я не перенесу!..
Вольфганг. Разве отец все еще не образумился?
Оттилия. Нас ждет еще одно неслыханное оскорбле-
ние. Не угодно ли вам будет взглянуть на этот стол и ска-
зать, кто будет сидеть за этим лишним прибором?
Входит Винтер.
Вольфганг. Вот и Винтер! Можете вы сказать нам,
кого еще ждут кроме доктора и нас?
Винтер. Нет, господин профессор, этого я не могу
вам сказать. Сначала было накрыто на десять персон, по-
том тайный советник велел один прибор убрать. Я сказал
господину тайному советнику: «Простите, но все еще один
прибор лишний». Тогда господин тайный советник набро-
сился на меня: «Ничего нет лишнего! Замолчи!» (Проходит
по комнате и удаляется.)
Паула Клотильда (стремительно ходит взад и впе-
ред). Сесть с этой швейкой за один стол?!
Вольфганг. С дочерями каторжников обычно за стол
не садятся. Это может стоить мне служебного положения.
Б е т т и н а. Нет, нет и еще раз нет! Я не поверю, чтобы
отец мог от нас этого потребовать.
Входит Эгмонт.
Эгмонт. Что случилось? Что здесь происходит, гос-
пода! Вы похожи на потревоженных ос... Эрих Кламрот
как одержимый носится по саду, да и вы здесь наверху
словно с ума сошли.
Вольфганг. Да, бывают вещи, превышающие меру
терпения даже почтительного сына.
Оттилия. Тебе известно, зачем здесь девятый при-
бор?
Эгмонт. Думаю, придет Инкен Петере. Может быть,
она уже в доме.
Паула Клотильда. Ты так просто говоришь об этом,
дорогой Эгерт.
Эгмонт. Да, я говорю об этом просто.
Паула Клотильда. Ты не понимаешь всего значе-
ния этого шага. Страшные времена наступят, мой милый
100


мальчик, когда ты должен будешь назвать эту продавщицу
мамой.
Э г м о н т. У тебя фантазия, поистине достойная Данте.
Мой совет тебе — не преувеличивай.
Паула Клотильда. А ты, Эгмонт, не понимаешь,
что говоришь! Нужно взять в оборот старую Петере. Эта
ведьма знает, чего хочет. Ей предлагали целое состояние,
лишь бы она убралась отсюда вместе со своей дочкой. На-
отрез отказалась. Дочь — ее капитал, и она через нее наде-
ется выручить гораздо больше.
Эгмонт. Паула, ты всюду видишь утонченную хит-
рость, на которую эти простые люди не способны. При-
смотрись к ним поближе. О деньгах я ничего не знаю. Но
Инкен такой прямодушный и скромный человек, что за
нее я готов ответить головой! Мы с папой и Инкен были
втроем в зоологическом саду и чудесно провели там полча-
са!..
Паула Клотильда. Возможно, дочь еще не так ис-
порчена. Но у матери Инкен многое на совести.
Б е т т и н а. Что ты говоришь? На что ты намекаешь?
Паула Клотильда. Муж старой Петере умер в след-
ственной тюрьме. Как известно, он покончил с собой. Не-
давно Ганефельдт ознакомился с материалами судебного
следствия. Этого человека — железнодорожного инспекто-
ра — обвиняли в поджоге собственного имущества при
переезде семьи. Но говорят, что это дело ее рук. Подозре-
ние все больше и больше падает на Петере. Вероятно, ее
присудили бы к каторжным работам, если бы не окочурил-
ся единственный свидетель — ее муж.
Э г м о н т. Я верю больше Штейницу, чем Ганефельдту.
А Штейниц не допускает и мысли о виновности фрау Пе-
тере.
Паула Клотильда. Она марионетка в его руках.
Он в этом заинтересован. И хорошо знает, почему это де-
лает. А у нас совсем другие сведения.
Входит Штейниц.
Штейниц. Прошу вас спокойно указать мне на дверь,
если я здесь лишний.
Эгмонт. Вы пришли как раз вовремя, доктор. Моя
уважаемая невестка только что прошлась по адресу фрау
Петере.
Паула Клотильда. Я говорила только о том, что
написано в документах и уже доказано...
Штейниц. Что же написано в документах? Что дока-
зано?
101


Вольфганг. Паула, не будем касаться таких вопро-
сов.
Эгмонт. Моя невестка считает, что фрау Петере ви-
новна в поджоге! А муж ее в тюрьме покончил с собой
будто бы для того, чтобы спасти жену.
Ш т е й н и ц. Такими утверждениями в последнее вре-
мя стали запугивать почтенную фрау Петере даже посред-
ством анонимных писем, составленных в самых площад-
ных выражениях. Одно из этих писем она мне показала. Я
собираю подобные документы человеческой подлости. Ка-
жется, открытка при мне. (Достает открытку из кармана и
протягивает ее Пауле Клотильде.) Да вот она, если кому-
нибудь интересно.
Паула Клотильда (немного растерявшись, так как
открытка написана ею). Мне неинтересно. Почему это мо-
жет меня интересовать?
Штейниц. Я думал, что открытка вас заинтересует;
автор этой недостойной мазни высказывает то же мнение,
что и вы.
Паула Клотильда. Как так «мазни»? Кто мог на-
писать эту анонимную открытку?
Штейниц. Не знаю, — ведь она анонимная.
Вольфганг (Штейницу). Надеюсь, вы не хотели этим
сказать, что образ мыслей моей жены совпадает с образом
мыслей анонимного автора?
Штейниц. Разумеется, нет. Я, конечно, далек от это-
го.
Паула Клотильда. Подобные вещи просто швы-
ряют в камин. (Пытается это сделать, но открытка пада-
ет на пол.)
Штейниц. Я хотел бы, чтобы вы так же поступили с
вашим ошибочным мнением о фрау Петере. А открытку я
должен сохранить. (Поднимает ее.) Возможно, она еще
пригодится фрау Петере для защиты.
Паула Клотильда. Пригодится или нет — мне без-
различно.
Во время этой сцены профессор Вольфганг Клаузен и Беттина под руку
прогуливаются по комнате и оживленно шепчутся. У Беттины на глазах
слезы. Вольфганг останавливается и пристально смотрит на Беттину.
Вольфганг. То, что ты говоришь, невозможно.
Беттина. Клянусь Богом, чистая правда, Вольфганг!
Вольфганг. Это было бы расхищением самого доро-
гого, самого священного, что у нас осталось.
Беттина. Я прошу тебя, Вольфганг, молчи!
Оттилия. Можно узнать, о чем вы говорите?
102


Б е т т и н а. Прошу тебя, не спрашивай. Пусть об этом
знаю я одна.
Вольфганг. Оттилия — наша сестра, Беттина. Даже
хорошо, чтобы она узнала. Отец взял и отдал этой девушке
кольца и драгоценности покойной мамы! Следовало бы
завесить портрет матери, если вы переживаете это так же,
как я.
Оттилия. О Господи! Мне это так же тяжело, как
тебе!
ПаулаКлотильда (сильно встревоженная тем, что
Штейниц подозревает в ней автора анонимной открытки).
Вольфганг, пожалуйста, возьми меня под руку. Я с утра
плохо себя чувствую. Пожалуй, лучше было бы остаться
дома.
Вольфганг (берет жену под руку и водит ее взад и
вперед по комнате). Тебе часто помогает рюмка коньяку,
Паула. Да, впрочем, я тебе уже говорил: драгоценности на-
шей матери постепенно переходят к любовнице отца.
ПаулаКлотильда. Вздор! Это совершенно невоз-
можно! Ты меня не уверишь в этом, Вольфганг! Какой скан-
дал!..
Эгмонт (Оттилии). Ради Бога, не поднимайте шума
из-за пустяков! Пусть маленькая Инкен позавтракает с нами,
всем хватит!..
Оттилия. Ты слыхал? Теперь я окончательно боюсь
за рассудок папы!
Эгмонт. Что еще я должен был слышать?
Оттилия. Отец разбазаривает драгоценности покой-
ной мамы. Эта Инкен уже носит ее кольца, браслеты, брош-
ки... Если я скажу мужу, Эрих будет вне себя. (Быстро ухо-
дит искать мужа.)
Вольфганг. Скажите откровенно, доктор, верны ли
слухи, будто отец купил на Цугском озере старый замок и
поручил берлинскому архитектору реставрировать его?
Штейниц. Я знаю только, что подобные планы у тай-
ного советника были. Он не раз говорил, что хочет на ста-
рости лет иметь уединенный уголок.
Эгмонт (обнимает за плечи доктора). Дядя Штейниц,
ведь вы не можете одобрить, если отец действительно да-
рит Инкен наши и мамины фамильные драгоценности?
Наверно, и вам это кажется непонятным.
Штейниц. Все это нисколько меня не касается. Вы
давно знаете, что я не вмешиваюсь в интимную жизнь се-
мьи Клаузен.
Эгмонт. Тогда нужно завесить портрет мамы. (Подхо-
103


дит к Беттине.) Ты слышала, Беттина, что произошло с
мамиными драгоценностями?
Беттина. Ради всего святого, не говори об этом! Я
доверилась Вольфгангу, а он, к сожалению, не скрыл от
Оттилии.
Эгмонт. Сомнений нет — отец безумный!
Беттина. Эгерт, умоляю тебя, не говори так! Это тер-
зает мне душу. Я не могу выдержать! Только бы Оттилия
не сообщила Кламроту. Я не выношу его манеру говорить
об отце. Оставь меня, я ненадолго пойду к себе. (Уходит.)
Входят Кламрот и Оттилия.
К л а м р о т. Это уж слишком! Он еще начал раздавать
фамильные драгоценности!
Оттилия. Говорят, от них осталась только половина.
К л а м р о т. Быть может, еще хуже другие дела, в кото-
рые он пускается. Я говорю о бессмысленных затратах, уг-
рожающих всему его состоянию! Он уже не может всего
охватить; у него неполная или пониженная вменяемость.
Вольфганг (Штейницу). Скажите, нельзя ли анну-
лировать покупку замка, если она действительно состоя-
лась?
К л а м р о т (вмешиваясь в разговор). Я был у юстиции
советника Ганефельдта. Закон не дает нам таких прав. Или
должно произойти нечто невероятное!
Вольфганг. Я уже считаю отца невменяемым.
ПаулаКлотильда^ стола). Я сдерживаюсь, а то я
бы вышвырнула с балкона этот прибор. Мне хочется зак-
ричать: «К черту! К черту!»
Входит Винтер.
Вольфганг. Ты права. Винтер, уберите эти тарелки,
эту салфетку, эти вилки и ножи! За семейным столом нас
только восемь.
Винтер. Простите, но мне строго приказано...
Вольфганг. Если вы не хотите, я сделаю сам. Будете
упрямиться, придет время — я вам припомню.
Винтер убирает прибор.
Паула Клотильда. Надо стремиться вверх, а не
опускаться.
Эгмонт (хватается за голову). Я начинаю думать, что
каждая семья — это замаскированный сумасшедший дом!
Кламрот. Тише, немыслимое, кажется, свершается!
Клаузен вводит Инкен Петере.
К л а у з е н (принужденно весело). Доброе утро! Потеря-
ли терпение? Наверно, проголодались? Который час? Я при-
104


Бел к вам Инкен Петере. Мы с ней и с Эгертом побывали
в зоологическом саду. Доставили себе это детское удоволь-
ствие. — Очень мило, что ты пришел, Вольфганг! — С доб-
рым утром, милая невестка! (Обращаясь к Вольфгангу.) Кста-
ти, какие у тебя дела с советником юстиции Ганефельд-
том? Говорят, он встречал тебя на вокзале?
Вольфганг. Как ты знаешь, мы друзья детства.
Клаузен. Значит, как я и Гейгер. Это чрезвычайно
редкий случай — молодость и дружба исчезают одновре-
менно. Итак, сядем. (Замечает отсутствие Беттины.) Где
Беттина? Пора уже начать завтрак. Эгерт, милый, скажи
Беттине, что мы все в сборе.
Эгмонт уходит.
Какие новости ты привез из Фрейбурга, дорогой Вольф-
ганг?
Вольфганг. Там все как всегда —• ровно ничего но-
вого.
Клаузен (Кламроту). Хорошо ли работает новая ро-
тационная машина? Но об этом поговорим после завтрака.
Если Беттина не придет, давайте сядем за стол.
Вольфганг. Мне все же хотелось бы подождать Бет-
тину.
Возвращается Эгмонт.
Эгмонт. Беттина просила передать, что ей сегодня не
по себе. Просит начать без нее.
Клаузен (подчеркнуто, Штейницу). Я прошу Беттину
прийти... Ведь она должна заменять хозяйку дома. Доро-
гой Штейниц, надеюсь, вы скажете мне, что с ней случи-
лось?
Штейниц уходит.
Эгмонт. Думаю, обычная мигрень.
Инкен. Господин тайный советник, вы не очень рас-
сердитесь, если я попрошу вас отпустить меня? Вы помни-
те, я уже просила вас об этом. Меня ждет дома мама. У нее
срочные дела. С детьми останется только дядя.
Клаузен. В садоводстве есть телефон. Эгерт, будь добр,
позвони фрау Петере.
Инкен. Я ведь сказала: мама должна уйти, у мамы
срочные дела.
К л а у з е н. Ах да, у фрау Петере срочные дела... (Блед-
неет, тяжело дышит, хочет говорить, многозначительно
смотрит то на одного, то на другого, собираясь что-то ска-
зать, но сдерживается, с возрастающим нетерпением молча
ходит взад и вперед. Внезапно останавливается перед Вольф-
гангом.) Ты, собственно, знаком с фрейлейн Инкен?
105


Вольфганг. Нет. В день твоего рождения фрейлейн
не была представлена мне.
Клаузен (с ударением). Тебя не представили даме?
Итак, я хочу тебя представить: это мой сын Вольфганг,
фрейлейн Инкен.
Входят доктор Штейниц и Беттина.
Ш т е й н и ц. Господин тайный советник, я привел вам
исцеленную.
Беттина. Прости, папа, я охотно пришла бы, но только
думала, что я больше здесь не нужна.
Клаузен. Почему ты так думала?
Беттина. Почему? На это трудно ответить.
Клаузен. Прошу к столу. (Беттине.) Об этом после.
Все садятся. Инкен остается без места. Клаузен замечает это и бы-
стро вскакивает.
Клаузен. Что это значит? Пожалуйста, сюда, на мое
место, Инкен!
Винтер. Прошу прощения, я сначала накрыл на де-
вять приборов, и...
Клаузен. И что же?.. Куда он делся? Я спрашиваю о
девятом приборе.
Винтер. По приказу господина профессора Вольф-
ганга я...
Тяжелая пауза.
Клаузен (ударяет кулаком по столу так, что падают
бокалы). Черт возьми! Подать его сюда!
Инкен поспешно ускользает.
Штейниц. Успокойтесь, ради Бога, дорогой тайный
советник.
Клаузен (приходит в себя, замечает отсутствие Ин-
кен). Куда исчезла фрейлейн Инкен?
Эгмонт. Ничего удивительного, если она сбежала от
такой гостеприимной семьи.
Клаузен (с глубоким негодованием, угрожающе). Ско-
рее вы все, один за другим, покинете мой дом, чем оттол-
кнете ее от этого порога! (Идет за Инкен, чтобы вернуть ее.)
Общее волнение и смятение.
Штейниц. Итак, чего вы добились, господа?
Вольфганг. Никто не может требовать от меня, что-
бы здесь, перед портретом покойной матери, я подавлял в
себе чувство возмущения и отвращения.
К л а м р о т. Могу только сказать, что в этом есть и хо-
рошее. Мы теперь все ясно слышали, какая судьба нас ожи-
дает.
106


Ш т е й н и ц. Да, вы это слышали ясно. И было бы
большой ошибкой сомневаться в значении слов, сказан-
ных таким человеком, как тайный советник.
Б е т т и н а (хватается за голову). Я больше ничего не
понимаю! Я как безумная!..
Вольфганг. Этого понять нельзя. Или, может быть,
вы, доктор, объясните мне, как уста нашего отца, который
выше всего на свете ставил свою семью, могли произнести
такую угрозу?
Ш т е й н и ц. Его тягчайшим образом оскорбили. Он
раздражен.
Эгмонт. И все же — это слишком! Он грозит выгнать
из родного дома всех своих детей.
Ш т е й н и ц (прислушивается). Петере уехала — тай-
ный советник возвращается один.
Вольфганг. Я решился — я ему отвечу!
Все ждут страшного взрыва гнева. Однако тайный советник входит
совершенно изменившийся, спокойный и непринужденный, будто ни-
чего не произошло.
К л а у з е н. Мы опоздали, сядем.
Все садятся вокруг стола. Винтер и второй лакей начинают пода-
вать. Некоторое время едят молча. Наконец тайный советник начинает.
Что нового в Женеве, господин Кламрот?
Кламрот. В Женеве... в данную минуту... я, право, не
знаю.
К л а у з е н. Оттилия, у твоего младшего ребенка была
свинка? Надеюсь, он выздоровел?
Оттилия. Уже давно, папочка! Уже восемь дней, как
он играет в песке.
К л а у з е н. Вольфганг, ты читал прекрасную статью док-
тора Августа Вейсмана? Он, кажется, был профессором у
вас в Фрейбурге?
Вольфганг. Чтобы ответить, я должен знать, о чем
эта статья!
Клаузе н. О чем? О жизни и смерти.
Вольфганг. Это тема вообще всей литературы.
К л а у з е н. Вейсман, однако, утверждает, что существует
только жизнь.
Вольфганг. Что, конечно, несколько преувеличено.
Клаузен. Он отрицает смерть. Он отрицает, что
смерть — необходимый перерыв для продолжения и об-
новления жизни.
Вольфганг. Для молодых смерть — возможность, для
стариков — неизбежность.
Клаузен.Я вижу, ты ровно ничего в этом не понима-
ешь. — Надеюсь, ты теперь совершенно здорова, Беттина?
107


Б е т т и н а. Ты знаешь, у меня бывают приступы слабо-
сти.
К л а у з е н (сдерживая волнение, отрывисто). Головная
боль, сердцебиение, тошнота... Рад, что ты снова в поряд-
ке. Послушай, Эгерт, тебе неплохо было бы совершить пу-
тешествие по следам Фильхнера или Свена Гедина. В пус-
тыне Гоби есть блуждающее озеро... оно называется Лоб-
Нор. За несколько десятилетий оно перешло с крайнего
севера пустыни на крайний юг и снова тем же загадочным
путем вернулось на крайний север.
Ш т е й н и ц. Свен Гедин писал об этом.
К л а у з е н (Кламроту). Объясните, почему эту хорошую
статью мы не поместили в наших газетах?
Кламрот. Я не могу за всем усмотреть.
К л а у з е н. Этого и не нужно. В конечном счете, общее
руководство за мной. Пусть только каждый будет на своем
месте.
Кламрот. Хочу думать, я на своем.
К л а у з е н. Продолжается, Беттина?
Бенина^ недоумении). Что ты хочешь этим сказать?
К л а у з е н. Твое хорошее самочувствие продолжается?
Беттина (борется с волнением). Ты, может быть, ду-
маешь, что я притворялась? Я только человек, отец. Жизнь
иногда ставит нелегкие задачи. Ты этого не будешь отри-
цать.
К л а у з е н. Конечно, не буду. Но, кстати, вопрос, Бет-
тина: как по-твоему, соблюдение приличий, самых про-
стых, обычных приличий... ты считаешь тяжелой или лег-
кой задачей?
Беттина. Соблюдение приличий для воспитанных лю-
дей вовсе не задача, это нечто само собой разумеющееся.
К л а у з е н. А вы все воспитанны, Беттина?
Беттина. Я думаю, ты не можешь отказать в воспита-
нии нашему кругу.
Клаузен. Слишком немецком воспитании: в образ-
цовой детской комнате; хотя кое-кто из вас сидит накло-
нив стул и при этом еще кладет локти на стол.
Кламрот, который сидит именно таким образом, медленно убирает лок-
ти со стола и выпрямляет стул.
Нет, в воспитании я вам не отказываю, но в нем, как и в
ваших манерах, есть некоторые пробелы. Поговорим луч-
ше о другом. Одно время у меня была мысль совершенно
уйти от дел. Как бы вы к этому отнеслись, уважаемый зять?
Кламрот. Если бы это случилось, то какое имело бы
ко мне отношение? В лучшем случае это коснулось бы От-
тилии.
108


К л а у з е н. Что если я, как тот безумный старый ко-
роль, раздам все свое имущество? Кто из вас окажется Кор-
делией?
Э г м о н т. Я вижу, папа, ты склонен заниматься остро-
тами.
К л а у з е н. Предположим, я ушел от дел...
Вольфганг. Ты не должен уходить, дорогой отец.
К л а у з е н. Твое мнение, что я не должен?
Вольфганг. Я ничего не понимаю в делах. До сих
пор среди нас нет никого, у кого хватило бы сил тебя заме-
нить.
Клаузе н. К сожалению, я должен это полностью под-
твердить.
Б е т т и н а (взволнованно). Я бы хотела, чтобы ты загля-
нул в наши души, отец, и увидел, что без тебя мы совер-
шенно не мыслим жизни. Ты не знаешь, как трепещет за
тебя мое сердце. Ты — наше самое большое сокровище, и
мы не хотим лишиться его.
Вольфганг. Мы хотим только успокоения. Рассей
волнующие нас страхи. Ты можешь это сделать одним лас-
ковым словом. Я женат, у меня дети, у Оттилии дети. Мы
боимся за наше существование; нам кажется, будто мы стали
для тебя чужими.
К л а у з е н. А позвольте спросить вас всех: кто возьмет
на себя заботу о моем существовании?
К л а м р о т. Времена тяжелые, господин тайный совет-
ник. Однако нет никаких оснований для серьезных беспо-
койств за нашу добрую, старую фирму. Возможно, моя де-
ятельность не всегда вполне соответствует вашей точке зре-
ния, но в общем я могу нести полную ответственность.
Кроме того, я знаю, что мне делать. Мои идеи, мои по-
ступки, мое влияние на все предприятие — в этом нет ни-
каких сомнений — основаны на моей непоколебимой воле.
Клаузен. Я понимаю все значение этого заявления,
уважаемый зять. Значит, вы пригласили уже своих пове-
ренных?
К л а м р о т (вытирает рот салфеткой, взволнованно вска-
кивает, шагает по комнате). Довольно! Я больше не хочу
этого слушать. Прикажете проглотить и это ваше оскорби-
тельное подозрение?
Б е т т и н а (примирительно). Не надо так волноваться,
Эрих. Ведь речь идет только о том, сохранилось ли у отца
прежнее отношение к нам, можем ли мы по-прежнему рас-
считывать на отцовскую любовь? Может быть, он скажет,
как он представляет наше будущее. Конечно, в духе согла-
сия и любви.
109


К л а у з е н. Это ты, дитя, говоришь о согласии и люб-
ви?
Кламрот. Ая коснулся только деловых вопросов. В
делах, Беттина, властвует реальное; одним согласием и лю-
бовью тут ничего не сделаешь.
К л а у з е н. Принимаю к сведению ваш боевой вызов,
господин Кламрот. Но он не беспокоит меня.
Кламрот. Я пока еще очень далек от боевого вызова,
господин тайный советник.
К л а у з е н. Вношу в протокол также ваше «пока».
Эгмонт. Ради самого неба, между нами ведь нет борь-
бы! Мы все уверены, что ты по-прежнему питаешь к нам
самые лучшие отеческие чувства.
К л а у з е н. Ты оказываешь мне такую же честь, как если
бы выдал свидетельство, что я не кабан, пожирающий сво-
их детенышей.
Вольфганг. Мы не можем больше бродить в потем-
ках. Мы хотим одного — доверия.
Клаузен. Оно было бы оказано вам давным-давно,
но я не чувствую в этом потребности.
Вольфганг. Значит, ты считаешь нас недостойными
твоего доверия? Такой обиды никто из нас не заслужил.
Паула Клотильда. Этим заявлением отец указы-
вает, что наше место в людской.
Клаузен (встает бледнея, в припадке яростного гне-
ва). Да, да и да, именно в людской! Там ваше место после
того, как вы обошлись с этой ни в чем не повинной девуш-
кой и с вашим отцом! Там вам место! Что дает вам право
так бесстыдно вести себя? Не то ли, что вы избалованные,
вскормленные трудами и заботами ваших родителей, жад-
ные эгоисты? Вы хотите вывернуть наизнанку четвертую
заповедь и заменить ее словами: «Обесчести мать и отца
своих!» Ибо во мне вы обесчестили и вашу мать. Разве я
ваше создание? Ваша вещь? Ваша собственность? Разве я
не свободный человек с правом свободного решения? Раз-
ве по отношению ко мне вы имеете права инквизиции или
наказания? Разве вы имеете право направлять мои шаги,
пускать по моему следу ищеек и тайком устанавливать надо
мной наблюдение, как над преступником? Или вы вообра-
жаете, что я все это стерплю? Что я позволю вам распоря-
жаться жизнью и смертью вашего отца?
Кламрот. Мы не претендуем на право жизни и смер-
ти, но мы не можем спокойно смотреть...
Беттина. Отец, отец, взгляни на портрет матери!
Клаузен. Не злоупотребляй тем, что свято!
Вольфганг. Ая считаю злоупотреблением, когда через
по


этот священный для нас порог приводят дочь человека,
покончившего с собой в тюрьме!
Б е т т и н а. Папа, у меня разрывается сердце! Подумай
о маминых драгоценностях!
К л а у з е н (сжимая кулаки). Вон! Сию минуту вон! Все,
все!
Эгмонт. Но, дорогой отец...
Вольфганг. Если так, то в тысячу раз лучше нищета!
Лучше уйти с женой и детьми куда глаза глядят, чем тер-
петь такое обращение!
К л а м р о т. Да, в тысячу раз лучше уйти и терпеть нужду!
Впрочем, у меня найдется достаточно сил, чтобы оградить
от нее себя и свою семью. Этим вам не повернуть часовой
стрелки назад. Зачем мне тратить силы, служа на тонущем
корабле?
Клаузен. Этого и не требуется. Вон, вон! Я лишаю
вас всех полномочий. Забирайте свои пожитки! Забирайте
свои пожитки! Вон, вон!
Все уходят. Остается только доктор Штейниц.
Ш т е й н и ц. Мой дорогой, мой старый уважаемый
друг...
Клаузен (кладя руки ему на плечи). Я никому не по-
зволю погасить свет моей жизни.
Занавес
ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ
Первая половина ноября. Та же декорация, что в первом и третьем
действиях. Около одиннадцати часов утра. Горит электричество. Гей-
гер завтракает. Входит Штейниц.
Штейниц. Очень прошу извинить меня. Я и не по-
дозревал, что вы здесь.
Г е й г е р. О да, я приехал вчера вечером.
Штейниц. Я только знал, что тайный советник ожи-
дает вас с большим нетерпением.
Гейгер (весело). Он написал, что хочет поговорить со
мной.
Штейниц. Разрешите хоть пожать вам руку...
Гейгер. О, рад вас видеть. Вы можете мне сказать,
почему я до сих пор не встретил в доме ни Беттины, ни
Эгерта, никого из семьи? С Маттиасом я вчера говорил
только мимоходом.
Штейниц. Как вы нашли тайного советника?
ill


Гейгер. Я видел его только минуту. Он выглянул из
спальни. Мне он показался таким, как всегда.
Ш т е й н и ц. Тайный советник, правда, немного сдал,
но это меня не так беспокоит... у меня есть заботы посерь-
езнее.
Гейгер (слегка улыбаясь). Вы имеете в виду фатальное
положение вещей?
Штейниц. К этому положению вещей уже привыкли.
Гейгер. Неужели правда, что малютка живет здесь в
доме?
Штейниц. Да, фрейлейн Петере действительно уже
несколько недель здесь.
Гейгер (весело). Вот как? Все же ситуация... не нахо-
дите ли вы, несколько щекотливая?
Штейниц. Ситуация необычная.
Гейгер (смотрит на него широко раскрытыми от удив-
ления глазами, по-прежнему весело). Мы оба согласны, что
это необычно. Ладно, на этом и остановимся. Для нас обо-
их совершенно ясно, что положение необычное. Или вы
находите его обычным? Я живу в Англии, где подобное
совершенно необычно.
Штейниц. Для нас это тоже необычно. Уже несколь-
ко недель в городе только отсюда и черпают темы для спле-
тен и пересудов.
Гейгер (так же, как раньше). И это необычно. Но,
доктор, не можете ли вы мне намекнуть, чего от меня ждут?
Я бесконечно неловок в таких делах, — имеете ли вы поня-
тие, в чем должна заключаться моя роль в этой неприят-
ной истории?
Штейниц. Тайному советнику нужен союзник: в кон-
це концов, ведь он порвал почти со всем, что до сих пор
составляло его жизнь.
Гейгер. С кем же он, например, порвал? Я несведущ
как ребенок.
Штейниц. Прежде всего со своими детьми.
Гейгер. Но все же не с Беттиной?
Штейниц. Беттина сама порвала с отцом. Они не ви-
дятся, он не говорит о ней.
Гейгер. Понимаю, поведение Беттины объясняется
ее тактом. Но почему мой старый друг Клаузен не избежал
этого двусмысленного шага, что легко было сделать; зачем
напрасно бросать вызов общественному мнению?
Штейниц. Вот это ему и надо было. Он не мог не
бросить этого вызова. Тайный советник во всех своих по-
ступках проявляет исключительную решительность.
112


Гейгер. Зачем он это делает? Какие его планы?
Ш т е й н и ц. Мне кажется, он хочет показать своему
зятю, которого он отстранил от дел, кто хозяин, и, кроме
того, до своего ухода на покой собирается объясниться с
обществом начистоту.
Гейгер. Бросая перчатку обществу, он хочет иметь во
мне союзника? Пожалуй, я для этого неподходящий чело-
век.
Ш т е й н и ц. Тайный советник недооценивает своих
противников: его зять готов на все, а дети, считая себя
отверженными, целиком идут на поводу у Кламрота.
Гейгер. Маттиас никогда не доверял Кламроту, это я
могу подтвердить. Поэтому он его и отстранил.
Штейниц. Слишком поздно. Ему не удалось вывести
этого человека из строя.
Гейгер. Мой друг решил во что бы то ни стало же-
ниться на этой девушке?
Штейниц. Насколько мне известно, это его твердое
намерение.
Гейгер. Тогда незачем медлить. Протесты и интриги
бессильны перед совершившимся фактом.
Штейниц. Учтите, противники еще не решились на
последний ход.
Гейгер. Какой же это ход?
Штейниц. Я не знаю. То, о чем шепчут, просто страш-
но вымолвить.
Гейгер. Все-та ки было бы хорошо, если бы вы осве-
домили меня.
Штейниц. Пс непроверенным слухам, над ним со-
бираются учредить опеку, чтобы этим обезвредить его.
Гейгер. Но слухи — это только слухи! Наверно, вы и
сами серьезно не верите в такую бессмыслицу?
Штейниц. И верю и не верю. Во всяком случае, та-
кая попытка может быть сделана.
Гейгер. Мой друг Маттиас под опекой! Да он так же
здоров и вменяем, как мы с вами. Нет, для этого нужно
привести основания.
Штейниц. Где нет оснований, могут быть утвержде-
ния.
Гейгер. Ради Бога, что же утверждают?
Штейниц. По шаблону: когда дело идет о семидеся-
тилетнем, помогают предвзятые суждения, например об ос-
лаблении умственных способностей, как следствии преклон-
ного возраста, и тому подобное.
из


Гейгер. Ну, тут уж Маттиас им покажет! Значит, если
пожилой человек решил еще раз жениться и это невыгод-
но наследникам, его просто объявляют слабоумным? В та-
ком случае будь проклято состояние, которое наживаешь
для детей!
Ш т е й н и ц. Тут дело не только в женитьбе. Он ездил с
девушкой в Швейцарию и приобрел там в Арте, возле Голь-
дау, поместье.
Гейгер. Черт побери, пусть бы он сразу там и остался!
Ш т е й н и ц. Кое-что другое еще больше портит им
кровь. Тайный советник — коллекционер картин; около
двух дюжин лучших полотен голландской школы, которые
по каким-то причинам он не хотел показывать, — они сто-
яли нераспакованными в подвале, — недавно он отправил
в Швейцарию.
Гейгер. Почему Маттиасу не иметь поместья в Швей-
царии? Почему ему не украшать свое новое жилище кар-
тинами? Средства ему это позволяют.
Ш т е й н и ц. Кроме того, его упрекают в расхищении
фамильных драгоценностей. Есть еще третье обстоятель-
ство, которое особенно возмущает семью. Дело в том, что
он ведет с одним концерном переговоры о продаже всей
фирмы.
Гейгер. Разве это преступление? Разве это не его пра-
во? По-видимому, он считает это своевременным.
Ш т е й н и ц. По-моему, при таком потомстве это един-
ственно правильное решение.
Гейгер. Но как же они хотят взять его под опеку?
Ш т е й н и ц. Это им едва ли удастся. Плохо только то,
что всякий, против кого только возбуждено такое дело, пока
ведется обследование, уже фактически недееспособен. Та-
кого удара тайный советник не перенесет.
Гейгер.А он даже не подозревает об этом?
Ш т е й н и ц. Он безмерно далек от этой мысли. Вот
тайный советник. Извините меня. (Быстро уходит.)
Входит Клаузен быстрой, эластичной походкой.
К л а у з е н. Прости, я заставил тебя ждать. Когда при-
водишь в порядок дела, нужно бесконечно многое обду-
мать. Добро пожаловать, мой дорогой друг. Мне нужен твой
совет по многим вопросам.
Гейгер. Я слыхал, ты хочешь переселиться в Швей-
царию?
Клаузен. Скажи лучше, друг мой, на другую планету!
114


Гейгер (смеется). Может быть, при помощи ракеты?
Ты приобрел в Арте недвижимость?
Клаузен. Да. Старый швейцарский особняк, — мы
его перестраиваем, — с прекрасным парком у озера; Ин-
кен совершенно счастлива.
Гейгер. Яс радостью вижу, что ты так уверенно смот-
ришь вперед.
Клаузен. А почему мне робеть?
Гейгер. Ты точно жених. Ты хочешь жениться?
Клаузен. В моем новом лексиконе отсутствует ба-
нальное слово «жениться», но в действительности я хочу
вскоре узаконить отношения с моей подругой.
Гейгер. Почему ты так медлишь с этим?
Клаузен. Подумай, при таком сложном существова-
нии, как у меня, надо сначала многое распутать и привес-
ти в ясность.
Гейгер. Разумеется, разумеется! Ты, конечно, прав.
Твои дети согласны?
Клаузен. Вопрос, согласны они или нет, меня мало
интересует. Для себя я этот вопрос решил. Кстати сказать,
со дня рождения моих детей я старался служить им. Я ни-
когда, собственно говоря, ничего не ожидал от своих де-
тей, но меньше всего — того, что случилось. А теперь я
познакомлю тебя с Инкен Петере! Инкен, пожалуйста,
подойди сюда!
Гейгер. Мы уже познакомились, правда, мельком.
Клаузен. Верно, в Бройхе. Я совсем забыл.
Входит Инкен.
Инкен. Вы помните меня, господин профессор, по
Бройху? Мы счастливы, что вы приехали.
Гейгер (весело). О, правда? Как же это я вдруг стал
так необходим!
Инкен. Для этого есть веские основания, господин
профессор; перед вами большое дитя, подверженное вся-
ким переменам настроения. (Слегка обнимает Клаузена.)
Клаузен. Садись, Инкен. Надеюсь, тебе удалось ча-
сок вздремнуть? (Гейгеру.) Когда я здесь страдаю от бес-
сонницы, Инкен считает своей обязанностью непременно
читать мне вслух.
Инкен. Как только Маттиас попадает в Швейцарию,
он спит там как медведь. В маленькой гостинице у Цугско-
го озера, откуда мы наблюдаем за перестройкой нашего
дома, Маттиас совсем другой человек. Здесь он снова под-
вержен своим обычным припадкам.
115


Гейгер. Не так просто выкорчевать дерево из той по-
чвы, в которой оно пустило корни сорок пять лет тому
назад.
К л а у з е н. Ты должен, дорогой Гейгер, поехать с нами
в Арт! Более восхитительного уголка, чем наше поместье
на Цугском озере, не существует. Мы провели там незабы-
ваемые дни...
И н к е н. ...в реальность которых почти не веришь, ког-
да проживешь хотя бы неделю здесь.
К л а у з е н. Дорогой Гейгер, ты должен был видеть Ин-
кен на Цугском озере: как она вытаскивает рукой лягушку
из бочки с дождевой водой, как выпускает за завтраком
ежа гулять по столу, как работает в саду; сеет, сажает, по-
лет; как она ведет по озеру старую рыбачью лодку...
Инкен. А еще, господин профессор, вам надо было
видеть Маттиаса на Цугском озере!
К л а у з е н. Да, там я совсем другой... Поэтому день и
ночь я рвусь туда.
Гейгер. Сможешь ли ты выдержать тишину, отрезан-
ный от привычной кипучей деятельности своего прежнего
мира?
К л а у з е н (показывая на шахматную доску). Ты име-
ешь в виду слонов, коней и пешек моего шахматного ада?
Я просто сошлюсь на наш разговор во время твоего после-
днего приезда. Нет, едва ли меня снова прельстит эта борьба
всех против всех. Один старый мудрец сказал: в человечес-
кой душе заложены две силы — действенная и созерца-
тельная. Первая двигает тебя вперед, но к цели тебя при-
водит вторая.
Г е й г е р. А навещать тебя в Швейцарии можно?
Клаузен. Тебе, дорогой Гейгер, конечно, другим —
нельзя: мои прежние знакомые для меня теперь не суще-
ствуют. Я даже не узнал бы их. Природа, искусство, фило-
софия и Инкен — этого мне достаточно. Инкен меня лю-
бит, — можешь ты представить себе невозможное?
Гейгер. Незачем и представлять: это красноречиво под-
тверждает ее вид.
Клаузен. Она дарит мне взгляд своих глаз, свои юные
годы, свою свежесть, свои магнетические флюиды и здо-
ровое дыхание, которым я дышу. Все это делает меня лег-
ким и свободным. И я чувствую себя как дома на чистом,
свободном от миазмов горном воздухе. Гейгер, милый, ты
можешь меня поздравить!
Г е й г е р. От всего сердца и, не скрываю, даже с легким
налетом зависти.
116


К л а у з е н. Да, мне можно позавидовать.
Входит Вуттке.
Простите, я на минуту. (Подходит к Вуттке, берет у него
бумагу.)
Оба удаляются. Инкен и Гейгер одни.
Гейгер. Маттиас произвел на меня неожиданно хоро-
шее впечатление. У меня прямо камень с души свалился.
Инкен. Почему это вас так поразило?
Г е й г е р. О, я это сказал между прочим. Но ведь Мат-
тиас втянут в какие-то раздоры?
Инкен. Вы на нашей стороне, господин профессор?
Гейгер. Я полагаю, мой друг Маттиас может не со-
мневаться в этом.
Инкен. Тогда помогите мне увезти его из этого окру-
жения. Оно плохо влияет на него.
Гейгер. Мне думается, что вы правы.
Инкен. Там или здесь, я всюду принадлежу Маттиасу.
Но эти стены, эти старые лепные потолки, эта красная
камчатная обивка, эта пыльная мертвечина и все, что за
этим кроется, — все это и мне не дает дышать.
Гейгер. Вы не любите этот старый дом?
Инкен. Я ненавижу этот дом, и этот дом ненавидит
меня.
Гейгер. У вас есть сведения о детях?
Инкен. Нет. Разумеется, нет. Но, конечно, их следует
опасаться.
Появляется Винтер, несет на подносе письмо.
Что это?
В и н т е р. От управляющего Ганефельдта. Письмо только
что принес посыльный.
Инкен. Дайте мне! Я передам сама.
Винтер подходит, она берет письмо с подноса.
(Гейгеру.) Вы знаете советника юстиции Ганефельдта? У
меня мурашки проходят по телу, когда я вижу эти письма.
Гейгер. Ганефельдт — управляющий имением в Брой-
хе, где вы с матерью жили? Не так ли?
Инкен разглядывает письмо и вертит его в руках.
Винтер. Собственно говоря, посыльному приказали
вручить его лично.
Инкен. Собственно говоря или не собственно гово-
ря — никто мне не помешает вскрыть письмо, если у меня
подозрение, что в нем содержится что-то неприятное для
Маттиаса.
117


Винтер. Значит, фрейлейн, вы сами отдадите пись-
мо?
И н к е н. Конечно, господин Винтер, отдам.
Гейгер. Если не ошибаюсь, этот Ганефельдт на сто-
роне детей Маттиаса?
Винтер (разрешает себе очень многозначительно кив-
нуть головой). Всецело и целиком на их стороне, господин
профессор. И кто знает, какой ужасный яд в этом конвер-
те! Ах, господин профессор, если бы вы приехали раньше!
Гейгер. Почему?
В и н т е р. Вы — единственный, кто может повлиять на
фрейлейн Беттину и господина Вольфганга.
И н к е н (встает). Что это, в конце концов? Здесь каж-
дый день, каждый час видишь привидения.
Инкен уходит, чтобы отдать письмо. Гейгер и Винтер остаются вдвоем.
Гейгер встает и ходит взад и вперед по комнате, борясь с каким-то
решением.
Гейгер (внезапно обращается к Винтеру). Не скажете
ли вы мне, где можно найти фрейлейн Беттину?
Винтер. В поместье тетки, примерно в полутора ча-
сах езды на машине.
Гейгер. Есть свободный автомобиль? Можно туда съез-
дить?
Винтер (смотрит пристально на профессора, краснеет
до корней волос. Тихо). Боюсь, что уже поздно, господин
профессор!
Гейгер. Боитесь, господин Винтер? А разве вы знае-
те, что я намерен сделать?
Винтер. Думаю, что да. Еще неделю назад спасение
было возможно.
Гейгер. Спасение? Что за странное слово, господин
Винтер?
Винтер. Вам угодно, чтобы я замолчал, господин про-
фессор, или доверил то, что дошло до моих ушей?
Гейгер. Конечно, доверьте. Для того чтобы помочь,
мне надо все знать.
Винтер. Господин директор Кламрот снова хозяйни-
чает в издательстве.
Гейгер. Зять? Откуда вы это знаете?
Винтер. От посыльного, который только что принес
письмо советника юстиции Ганефельдта. Он, как говорят,
получил полномочия от суда.
Гейгер. Наверно, это только пустые слухи, господин
Винтер!
Винтер. Нет. Я немедленно подошел к телефону, со-
единился с бывшим кабинетом тайного советника. И тут,
118


к сожалению, получил подтверждение. «У телефона дирек-
тор Кламрот! Кто говорит?» — услышал я знакомый голос.
Гейгер. Какой же вывод вы сделали из этой странной
истории?
Винтер. Какое сделать заключение, я и сам не знаю.
Гейгер. Во всяком случае, тут нет ничего хорошего
для тайного советника.
Винтер. Знать бы только, как далеко все зашло! Одно
лишь можно сказать: хорошо, что она (жест в сторону пор-
трета покойной жены Клаузена) не дожила до этого. (Ухо-
дит.)
Входит Клаузен в сопровождении Ин кен и Вуттке.
К л а у з е н. Просто, мой дорогой, не дают в себя прий-
ти. Появляется некий советник юстиции Ганефельдт, ко-
торого, по-видимому, концерн натравливает на меня. Он
торопится. Полагаю, что перед окончательным решением
вопроса они попытаются пустить мне кровь. Люди упор-
ные. Но они глубоко ошибаются, считая меня глупцом.
Если мы не придем к соглашению, — ну что ж, мне это не
к спеху.
Гейгер. Неужели нет никакой возможности прийти к
соглашению с твоими детьми? Конечно, так, чтобы сохра-
нить свое имущество.
Клаузен. Повара готовят клецки, но эти клецки ни
за что не отвечают. Впрочем, мои дети способны вообра-
зить, что они обладают качествами, необходимыми для ру-
ководства таким предприятием, как мое, но им, однако, не
удастся сделать ничего другого, как выдать себя с головой
Кламроту. А я знаю этого человека. Несмотря на урожден-
ную фон Рюбзамен, он унизит моих сыновей и дочерей до
положения получающих милостыню.
Входит Винтер, приносит визитную карточку.
(Читает карточку.) Ганефельдт. Проси. Пожалуйста, ос-
тавьте меня на пять минут.
И н к е н (собирается удалиться с Гейгером и Вуттке, но
под влиянием внезапного предчувствия поворачивается и бе-
рет Клаузена за руку). Маттиас, не лучше ли мне остаться?
Клаузен. Зачем? Что с тобой?
И н к е н. Тогда обещай, что бы он ни требовал от тебя,
оставайся самим собой, высоко держи голову!
Клаузен. Разве ты видела меня другим?
Инкен, Гейгер и Вуттке уходят. Клаузен в ожидании ходит взад и
вперед. Входит Ганефельдт.
(Направляется к нему.) Чему обязан честью вашего посе-
щения? Будьте любезны, садитесь. (Оба садятся.) Курите?
119


Ганефельдт. Иногда, но, простите, не сейчас.
Клаузе н. А я, как вы знаете, вообще не курю. Могу я
спросить, зачем вы пришли сюда?
Ганефельдт. Разрешите мне изложить последова-
тельно.
Клаузен. У нас есть время, я вас не тороплю.
Ганефельдт (вытирая лоб). Извините, я опоздал. За-
держался в суде. Я мог бы, конечно, позвонить по телефо-
ну, но приехал сам потому, что в ваших же интересах не
хотел затягивать дело. Когда стоишь перед затруднением,
лучше смело идти навстречу ему, чтобы скорее его преодо-
леть.
К л а у з е н. Всецело разделяю это мнение. Вы возбуж-
даете мое любопытство.
Ганефельдт. Вы догадываетесь, почему я пришел?
(Пристальным взглядом как бы пытается прочесть мысли
Клаузена.)
К л а у з е н. Вы были когда-нибудь судебным следова-
телем? Взгляд, который вы мне подарили, господин совет-
ник юстиции, подсказал мне этот вопрос. Если ваши глаза
действительно так проницательны, вы не будете сомневать-
ся, что я в полном неведении о цели вашего визита.
Ганефельдт. Неужели? Никак не могу себе этого
представить.
Клаузен. Что поделаешь! Придется вам ознакомить
меня.
Ганефельдт. Я не хотел бы вас огорошить.
Клаузен. Что значит — огорошить? Вы ведь знаете,
для чего вы сюда пришли. Скажите мне просто. Итак, это
затруднение? К затруднениям я привык. Ваш совет был
хорош — пойдем им прямо навстречу.
Ганефельдт. Я согласился взять на себя это дело,
потому что сказал себе — оно будет в хороших руках. Я
долго проверял себя и пришел к заключению, что никто
лучше меня не сможет быть... ну, так сказать... доверен-
ным обеих сторон. В этом смысле, я полагаю, вы и приме-
те эту мою нелегкую миссию.
Клаузен. Возможно, что в последний момент мои кон-
трагенты привлекли вас к делу о передаче моих предприя-
тий. Но я сказал свое последнее слово, и все иное не будет
иметь значения.
Ганефельдт. Вопрос идет не о передаче ваших пред-
приятий, а о ваших разногласиях с детьми.
Клаузен (бледнеет и волнуется). Разногласий между
мной и моими детьми нет. Мои дети ведут себя неприс-
120


тойно, и я сделал из этого свои выводы. Вот и все, что
можно сказать.
Ганефельдт. Никто более меня не сожалеет, что дело
зашло так далеко. Вы известны как человек миролюбивый.
В деле с детьми тоже нетрудно прийти к полюбовному со-
глашению, если вы проявите здесь свое прославленное ми-
ролюбие. Но оно, видимо, вами утеряно.
К л а у з е н. Если вы уполномочены выкинуть белый флаг
и принести мне их повинную, я готов к немедленному при-
мирению.
Ганефельдт. Я не размахиваю белым флагом. На-
верно, мне было бы тогда гораздо легче. Одно только могу
сказать: при некоторых уступках с вашей стороны не ис-
ключена возможность отмены некоего мероприятия, кото-
рое ваши дети считали необходимым.
К л а у з е н. Что считали мои дети необходимым? Какая
возможность исключена... не исключена? Какое меропри-
ятие? Не корчите передо мной шута!.. (Невольно вскакива-
ет, но ему удается немедленно сдержаться.) Нет-нет, это у
меня только так вырвалось. Прошу вас. Забудьте то, что я
сказал. (Ходит по комнате, останавливается перед Ганефель-
дтом.) Прежде всего мероприятие, о котором вы упомяну-
ли, меня не интересует. Не интересовало и интересовать
никогда не будет! Оно меня так же мало интересует, как
если бы меня обвинили в том, что я еще не оплатил расхо-
дов по постройке Кёльнского собора! Но это было бы по
крайней мере оригинально. Что ж, расскажите об этом ва-
шем мероприятии.
Ганефельдт. Не пугайтесь, господин тайный совет-
ник: суд назначил меня временно вашим советником, по-
мощником. Итак, я был и буду в вашем распоряжении.
К л а у з е н. Повторите мне эти слова, я буду вам очень
благодарен.
Ганефельдт. Я этого не хочу делать, пока вы не свык-
нетесь с фактически существующим положением. Прошу
иметь в виду, что я выступаю не в качестве вашего против-
ника, а в качестве преданного друга и помощника.
К л а у з е н. Если вы не хотите, чтобы моя черепная ко-
робка разлетелась на куски, говорите ясно и без обиняков.
Ганефельдт. В таком случае извольте: возбуждено
дело об учреждении над вами опеки.
Клаузен. Какая подлая шутка! Как вы смеете меня
этим угощать?
Ганефельдт. Это совершенно серьезно! Голый факт!
Клаузен. Говорите, продолжайте! Быть может, раз-
разилось землетрясение, обрушились горы или еще что-
121


нибудь такое, что еще не дошло до моих пяти чувств? Быть
может, повсюду произошло что-то небывалое, чего раньше
и представить себе было нельзя? Вы, кажется, утверждаете,
что меня хотят взять под судебную опеку?
Ганефельдт. Совершенно верно. Именно этого и
хотят.
К л а у з е н. Решение уже вынесено или дело только на-
чато?..
Ганефельдт. Дело только начато. Но вы знаете, что,
пока оно длится и еще не решено в вашу пользу, вы теря-
ете свои гражданские права.
Клаузен. Вы хотите сказать, на это время я недеес-
пособен и, значит, при таком положении вы мой опекун?
Ганефельдт. Скажите лучше — ваш лучший друг.
Клаузен (со зловещей холодностью). Но вы очень хо-
рошо должны понимать, что этот факт — если он действи-
тельно имел место — означает для человека моего склада и
общественного положения, для меня лично и для внешне-
го мира?
Ганефельдт. Все еще может кончиться для вас бла-
гополучно.
Клаузен. Достаточно хотя бы месяца гражданской
смерти, чтобы потом никогда не отделаться от трупного
запаха.
Ганефельдт. Такого исхода еще можно избежать.
Клаузен. Господин советник юстиции, вы ребенком
играли с моим сыном Вольфгангом у этого камина. Вы
ездили верхом на моих коленях. Я показывал вам книжки
с картинками. Когда вам исполнилось одиннадцать лет, я,
помните, подарил вам золотые часы.
Ганефельдт. Я до сих пор храню их как реликвию.
Клаузен. А теперь я хотел бы услышать, кто совер-
шил это противоестественное преступление? От кого ис-
ходит ходатайство, если оно действительно подано? Кто,
спрашиваю я, дерзко и бесстыдно взял перо и поставил
свою мерзкую подпись под этим позорным документом?
Ганефельдт. Господин тайный советник, ваши дети
склонны к примирению.
Клаузен. Итак, этот подлейший документ подписали
мой сын Вольфганг, моя дочь Беттина, моя дочь Оттилия
и... и еще...
Ганефельдт. Нет, Эгерт не подписал.
Клаузен. Ах, наконец-то в этой смрадной берлоге ду-
новение свежего воздуха! Хорошо... Так вот венец моей
жизни! А я представлял себе его несколько иным... Знаете
122


что? Таким я представляю себе то мгновение, когда после
распятия Христа разорвалась завеса в храме.
Ганефельдт. Господин тайный советник, ваши дети
тоже глубоко потрясены. Они сами не представляли себе
всех последствий этого дела. Они здесь, в доме, они хотят
видеть своего отца! Они ищут путь к его сердцу. Они умоля-
ют понять их и, если можно, просят прощения, отпущения
грехов. Господин тайный советник, послушайтесь голоса
вашего сердца.
К л а у з е н (придвигает стул к камину, над которым ви-
сит портрет жены, берет нож, становится на стул, разре-
зает портрет крест-накрест). Дети! Где мои дети? Я ни-
когда не был женат! У меня никогда не было ни жены, ни
детей. Разве только Эгерт? Нет, он не может быть сыном
той же матери, которая родила остальных! Мне семьдесят
лет, и я опять холост! (Соскакивает со стула.) Гей-гей! Ура!
Будьте здоровы, господин опекун! (Отвешивает Ганефелъ-
дту поклон и уходит.)
Входят взволнованные Бетти на и Оттилия, за ними следом — Воль-
фганг. Они как будто только что подслушивали за дверью. Беттина
заплакана, Оттилия держится мрачно, твердо, с несколько искусствен-
ной решимостью. Вольфганг смертельно бледен и кажется несколько
растерянным.
Беттина. Как отец это принял?
Ганефельдт. Спросите лучше, как даже я — чело-
век незаинтересованный — мог все это вынести? Камень
покатился, кто его теперь остановит?
Беттина. Лучше бы все это отменить. Я ведь не по-
нимала, какие тяжелые последствия может повлечь за со-
бой сделанный нами шаг.
Оттилия. Господи, но это было необходимо!
Вольфганг. Я ничего не знаю, кроме того, что в этом
была горькая необходимость... Разве ты не согласна? Отец
должен понять.
Ганефельдт. Тот, кто поражен таким ударом, ниче-
го не может понять. Если бы, милый Вольфганг, мы могли
рассчитывать на некоторое понимание, то, безусловно,
нельзя было допускать того, что сейчас произошло. (Пьет
воду.) Простите меня, я должен прийти в себя.
Вольфганг. Собственно говоря, мы только искали
основу для соглашения.
Ганефельдт. Я не сторонник такой основы.
Из других комнат доносится звон разбитого вдребезги фарфора.
Вольфганг. Что это значит?
Ганефельдт. Не знаю.
123


Б е т т и н а. Это самый страшный час моей жизни! Я
этого не перенесу!
Входит Гейгер.
Гейгер. Надо звать на помощь. Он бушует! У меня
самые страшные опасения, хотя при нем доктор. Он унич-
тожает семейные портреты, топчет ваши детские фотогра-
фии. Что, собственно, так вывело его из себя?
Б е т т и н а (плачет, ломает руки). Что же мы наделали?
Ты, Оттилия, говорила мне, и твой муж говорил, что это
необходимо! (Вольфгангу.) И ты говорил мне, что это необ-
ходимо! И твоя жена уговаривала меня. Я-то ведь всего
этого не знаю, не понимаю!
Оттилия. Ты делаешь вид, что ничего не знала! Ты
лжешь! Не лги, Беттина!
Вольфганг. Дорогой Ганефельдт, разве я не закли-
нал тебя нашей детской дружбой, не спрашивал, является
ли этот путь единственным решением?
Ганефельдт. Сейчас это уже не важно. Впереди у
нас неотложное обязательство. Соберите все свои силы. На-
ступают самые тяжелые минуты вашей жизни: вы должны
объясниться с отцом. Должны отвечать за все, что про-
изойдет.
Поддерживаемый с двух сторон В у тт к е и доктором Штейницем,
входит Клаузен.Он сперва обходит комнату. Тайный советник словно
не видит детей, затем внезапно высвобождается и подходит к ним.
К л а у з е н. Где мой гроб?
Беттина. Мой дорогой папа!..
К л а у з е н (резко оборачивается к ней). Я хочу видеть
свой гроб! Где гроб? Вы ведь принесли его с собой? (Воль-
фгангу.) А как ты, ветрогон? Помнишь, я звал тебя ветро-
гоном? Как ты поживаешь, милый ветрогон, и что поделы-
вает твой покойный отец?
Вольфганг. Это рок! Я и сам не знаю, как могло до
этого дойти?
К л а у з е н. Что вы только что сказали, господин про-
фессор?
Вольфганг. Еще неизвестно, отец, кто из нас двоих
более несчастен.
К л а у з е н. Знаете ли вы, господин профессор, что, когда
вы рождались на свет, я двадцать четыре часа не отходил
от постели вашей матери? Когда вы появились на свет,
ваша головка имела неправильную форму. Я заботливо
выправил ее — она была еще мягкой. Я немало помог вам
при рождении. Но теперь ваша голова весьма отвердела,
она не так легко поддается новой лепке.
124


Вольфганг. Отец, это все такое далекое... Я только
хочу сказать тебе...
Клаузен. Позвольте, вы ведь профессор, может ли
наша философия логически объяснить, почему при вашем
рождении я так заботился о вас? И почему мы оба — я и
наша мать — плакали от радости, когда я укачивал вас на
руках? Почему я был так слеп и не разглядел, что прижи-
маю к сердцу своего убийцу?
Вольфганг. Что я могу ответить на этот ужасный и
несправедливый упрек?
Клаузен. Не надо ответа! Нет ответа! Я советую вам
только молчать, как молчат пойманные с поличным пре-
ступники!
Вольфганг. Я никогда не был преступником и сей-
час я — не преступник!
Клаузен. Разумеется, нет, если отцеубийство — не
преступление!
Ганефельдт. Господин тайный советник, ведь дело
может быть прекращено!
Б е т т и н а. Папа, мы откажемся от всего. Нам каза-
лось, что это для тебя же лучше; никто не застрахован от
болезни, но хороший уход, думали мы, вылечит тебя. Ведь
ты здоров! Ты душевно крепок. Это может завтра же выяс-
ниться.
Клаузен. Для меня уже нечего выяснять. Все выяс-
нилось. Не войте и не хнычьте, не выдавливайте крокоди-
ловых слез! Женщина родила на свет кошек, псов, лисиц и
волков. Они десятилетиями бегали по моему дому в образе
детей, в человеческом образе. Почти целую жизнь ползали
они вокруг меня, лизали мне руки и ноги и внезапно ра-
зорвали меня клыками.
Оттилия. Ты несправедлив к нам! Мы можем делать
ошибки, но мы верили, что поступаем правильно. И у тебя
были промахи. Мы стремились только наладить отноше-
ния. Если это удастся, то сегодня же или завтра все пойдет
по-старому.
Клаузен. Сударыня, кланяйтесь вашему суфлеру!
Б е т т и н а. Отец, отец! (Пытается припасть к его ру-
кам.)
Клаузен. Прочь, мегера! Не брызгай на меня своей
слюной!
Гейгер (очень просто и решительно). Вы своего доби-
лись... Я предложил бы вам лучше уйти. Сейчас неподхо-
дящий момент для примирения.
Тайному советнику становится дурно. Быстро входит И н кен , за ней
Винтер, неся на серебряном подносе графин с коньяком.
125


Ш т е й н и ц. Сердце, сердце!..
И н к е н (наполняет фужер коньяком). Это ему много
раз помогало.
Ш т е й н и ц. Слава Богу, что вы образец спокойствия,
фрейлейн Инкен.
И н к е н (чрезвычайно бледная, спокойно). Остается толь-
ко действовать!
Вуттке и профессор Гейгер мягко удаляют дочерей и сына Клаузе-
на из комнаты.
Занавес
ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ
В квартире садовника Эбиша и его сестры. Низкая комната; потолок
с изъеденными червями потемневшими балками. Справа на переднем
плане обыкновенный клеенчатый диван; над ним на стене фотогра-
фии, семейные портреты в рамках. Перед диваном стол, покрытый про-
стой скатертью. Висячая лампа тускло освещает комнату, обставленную
мебелью первой половины XIX века. Старая горка наполнена всякими
сувенирами: стаканчиками с курортов, сахарницами и т.п. На стене
несколько олеографий, два гипсовых барельефа — копии со скульптур
Торвальдсена, какие можно купить у разносчика. Дверь слева ведет
в небольшую прихожую, дверь справа — в спальню. В задней стене
два небольших окна. На подоконниках много растений в горшках, на
полу лоскутные коврики. В комнате несколько птичьих чучел: кукушки,
дятла, зимородка.
Фрау Петере иЭбиш сидят за столом. Она с вязаньем, он углублен
в чтение. На дворе темная ночь. Буря. Часы прокуковали одиннадцать.
Фрау Петере. Уже одиннадцать. Пора спать, Лау-
ридс.
Э б и ш. Только бы погода опять не натворила беды. Все-
гда свалят все на садовника.
Фрау Петере. Служишь — подставляй спину! Пус-
кай говорят, а ты, Лауридс, не обращай внимания!
Э б и ш (подходит к окну). Ишь как пляшут сухие лис-
тья! Бум! Слыхала? Это, наверно, опять ветер выбил дю-
жину стекол в большой оранжерее. (Слышен звук разбитого
стекла.) А дождь! Дождь! Слышишь, как льется по желобу?
Опять погреб зальет. Только обсушили. Когда же он пере-
станет? Опять во всем доме заведется плесень.
Фрау Петере. Собака воет. Не впустить ли ее в дом?
Э б и ш. Зачем? Конура не протекает... А у пастора еще
свет. Верно, готовит на завтра проповедь.
Фрау Петере. Пойду-ка завтра в церковь, Лауридс!
Э б и ш. А я нет, у меня там ноги мерзнут. Уж больно
126


долго тянет он проповедь. Ну и дождь: на метр вверх брыз-
ги летят.
Фрау Петере. Мало радости тому, у кого нет кры-
ши над головой.
Эбиш. Мало радости, это правда... Ты сегодня полу-
чила письмо от Инкен?
Фрау Петере. Они вернулись из Швейцарии. Пока
исе идет своим чередом.
Эбиш. Вот уж привалило счастье девчонке!
Фрау Петере. Счастье ли это, не знаю. Нужно спо-
койно обождать.
Эбиш. Ну, насчет завещания — ты ведь сама говори-
ла...
Фрау Петере. По крайней мере доктор Вуттке ска-
зал, что тайный советник на случай своей кончины отка-
зал Инкен свое имущество в Швейцарии и наличность.
Эбиш. Эх, может, и правда! Я ей желаю... И с тем,
спокойной ночи!
Фрау Петере. Спокойной ночи!
Эбиш направляется в спальню.
Послушай, Лауридс, опять собака воет.
Эбиш. Боится. Шум-то какой в оранжереях...
Фрау Петере. Нет, Лауридс. Кажется, кто-то хочет
войти...
Эбиш. Калитка открыта. Пускай входит. Может, по-
чтальон, как намедни.
Фрау Петере. Лауридс, собака из себя выходит.
Эбиш. Чего там! Верно, кошка пробежала. Пускай лает.
Ну, доброй ночи!
Фрау Петере. Что, если тайный советник еще раз
предложит переехать к ним в Арт, в Швейцарию? Согла-
сишься?
Эбиш. Нет... не годится. Племянница будет верхом ез-
дить, а дядя для нее в конюшне коней скрести.
Фрау Петере. Там кто-то есть, Лауридс. Надо по-
смотреть... Слышишь, собака беснуется. Я не лягу, пока не
буду знать, что все в порядке.
Эбиш. Тогда дай мне кожанку и шапку.
Фрау Петере. И захвати с собой револьвер, Лау-
ридс. А то ночь — словно нарочно для грабителей!
Эбиш. Пока в доме светло, воры не полезут.
В то время как Эбиш, накинув кожанку, собирается надеть шапку,
раздается резкое дребезжание колокольчика в сенях.
Фрау Петере (подскочив от испуга, тихо). Видишь, Лау-
ридс! Я так и знала!
127


Э б и ш (открывает дверь в сени, и сейчас же кто-то еще
яростнее дергает звонок). Эй-эй! Не обрывайте звонок! Не
можете подождать, что ли, пока откроют?
В третий раз резкий звонок.
Фрау Петере. Лауридс, возьми револьвер!
Э б и ш. Не смейте так шуметь! Здесь не глухие живут!
(Исчезает в сенях, откуда слышен его голос.) Кто здесь? Кто
хочет войти? Назовите себя.
Фрау Петере (у открытой двери). Никого не впус-
кай, пока не узнаешь, кто там. Страшные бывают дела.
Погляди сперва в боковое окошечко.
Э б и ш (несколько секунд молчит, затем снова появляет-
ся). Анна, там какой-то человек, он совсем промок, без
шляпы, а одет неплохо.
Фрау Петере. Не оставлять же его за дверью! Узна-
ем, что ему надо. Я чуть приоткрою дверь, а ты с револьве-
ром стань сзади.
Оба выходят, слышен поворот ключа в замке и лязг щеколды.
Фрау Петере (за сценой). Что вам надо? Кто вы?
Незнакомый голос. Мне кажется, вы меня знае-
те, фрау Петере.
Фрау Петере (за сценой). Как я могу вас знать? Вы
для меня чужой.
Г о л о с. Я сам для себя чужой, и все-таки я себя знаю.
Фрау Петере (все еще за сценой). О Господи! Где
были мои глаза? Неужели это вправду вы? Или я ошиба-
юсь?
Голос. Вы не .ошиблись. Это я, фрау Петере.
Фрау Петере. В такую погоду. Ради Бога, входите
скорей в сухое помещение!
Слышно, как кто-то входит и с шумом вытирает ноги.
Голос. Разверзлись хляби небесные, фрау Петере!
Фрау Петере. Сюда, сюда! Раздевайтесь! — Под-
брось-ка еще дров в печку, Лауридс!
Входит мужчина в сопровождении Эбиша и фрау Петере. Он
одет в летнее пальто; без шляпы. Одежда испачкана, промокла. По-ви-
димому, он не раз спотыкался и падал на дороге. Лишь постепенно в
нем можно узнать тайного советника Клаузена.
К л а у з е н (очень возбужденный). Наверно, вы очень
удивлены, фрау Петере, но это нашло на меня внезапно.
Мне кажется, сегодня ровно год, как я впервые постучался
в вашу дверь. Этот день был для меня решающим. Меня
потянуло сюда. Сопротивляться было бесполезно, я дол-
жен был отпраздновать эту годовщину.
128


Фрау Петере. Это, конечно, делает нам честь, гос-
подин тайный советник. У вас снова, как и тогда, случи-
лась авария? Не пешком же вы к нам добирались?
Клаузен. Пешком! Юноше иначе не подобает. Най-
дется у вас что-нибудь выпить, господин Эбиш?
Фрау Петере. Господин тайный советник, мне ка-
жется, вам надо переодеться. С вами приключилось несча-
стье? На ваш автомобиль напали грабители?
Клаузен (весело смеется). Нет, на меня никто не на-
падал. И аварии не было. Я просто бодрым, легким шагом
добрался сюда. Меня непреодолимо влекло сюда, фрау
Петере. Я просто иначе не мог... Ну, а теперь сварим пунш...
Эбиш. Тут и спорить нечего. Господину тайному со-
ветнику в таком состоянии глоток чего-нибудь горячего
будет только на пользу.
Клаузен. Как понимать — в таком состоянии?
Эбиш. Только — что господин тайный советник про-
мок до костей.
Клаузен (без стеснения роется на одной из полочек).
Здесь у вас всегда стояли ликеры...
Фрау Петере. Не беспокойтесь, я принесу все, что
нужно. Слава Богу, огонь еще не погас. Через две минуты
будет горячая вода.
Клаузен. Поручите это Инкен. Скажите, фрау Пе-
тере, где, собственно говоря, Инкен?
Фрау Петере. Инкен? Вы спрашиваете меня, где
она?
Клаузен. Ведь ради нее я сюда и пришел.
Фрау Петере (Эбишу, шепотом). Беги скорей кпас-
тору, У него еще светло. Пускай сию минуту придет...
Э б и ш. Я не могу оставить тебя с ним.
Фрау Петере. Тогда я приведу пастора, а ты оста-
вайся здесь.
Эбиш. Мне с ним страшно одному.
Клаузен. Вот как? Инкен уже легла спать?
Фрау Петере. Инкен здесь давно нет. Вы же знае-
те... Она давно переехала к вам.
Клаузен. Переехала? (Напряженно задумывается.) Об
этом я забыл... Нет, на меня никто не нападал, и с моей
машиной не было аварии... как в тот раз, когда я впервые
попал к вам в дом. Или на меня все-таки напали?.. Пра-
вильно. У меня тогда была авария, и я зашел к вам позво-
нить по телефону. Но ваш колокольчик, фрау Петере, я
узнаю среди тысячи других. Можно мне еще раз дернуть за
звонок? (Выходит, дергает колокольчик и тотчас же воз-
5 Зак.3704
129


вращается.) Поверите ли, я всю дорогу по-воровски радо-
вался, ожидая, когда задребезжит ваш колокольчик... И
Инкен открыла мне дверь...
Фрау Петере (взволнованно шепчет Эбишу). Беги, Ла-
уридс, беги! Зови пастора!
Эбиш быстро уходит.
Клаузен (показывает фрау Петере нож). И так как
мы с вами одни, фрау Петере, взгляните на этот нож. Если
этим ножом кого-нибудь зарезать, крови не будет...
Фрау Петере. Ради Бога, что это значит?
Клаузен. Этим ножом можно убивать мертвых, мож-
но убивать и молодых девушек, умерших старухами...
Фрау Петере (заломивруки). Господин тайный со-
ветник, не хотите же вы сказать, что с моей Инкен что-то
случилось?
Клаузен. Нет, не бойтесь, с ней ничего не случи-
лось.
Фрау Петере. Ас кем же?
Клаузен. Только с одной покойной. Не важно, что
Инкен нет. Мы спокойно обсудим мои дела. Есть у вас все
для пунша? Жаль, что я не принес.
Возвращается Эбиш.
Эбиш (тихо). Пастор сейчас придет.
Клаузен. Где же грог? Я чувствую себя здесь в безо-
пасности, господин Эбиш. Надеюсь, вы меня не выставите
за дверь? Правда, тут нужно некоторое гражданское муже-
ство; с моими преследователями лучше не связываться! Но,
прошу вас, обдумайте: за одну ночь безопасного убежища
вы получите столько золота, сколько вы сами весите... зав-
тра оно мне больше не понадобится.
Э б и ш. Не обижайтесь, господин тайный советник, но
ни без золота, ни за золото я на неправое дело не пойду.
Клаузен.Я обдумаю. Посмотрим, что можно пред-
принять.
В передней появляется пастор Иммоос,онв халате. Ставит в угол
зонтик. Некоторое время наблюдает. Клаузен не замечает его при-
хода. Фрау Петере и Эбиш хотят заговорить с пастором, но он жестом
останавливает их.
Кстати, я открыл одну тайну. Если смотришь на мир стоя
вниз головой, то оказывается, что у людей когти и клыки.
Вы улыбаетесь, фрау Петере, вы этому не верите...
Фрау Петере. Меня трясет. Смеяться над тем, что
вы говорите, мне и в голову не приходит.
Пастор (решительным шагом подходит к Клаузену).
130


Позвольте пожелать вам доброго вечера! Вы узнаете меня,
господин тайный советник?
Клаузен. Разве можно не узнать господина пастора
Иммооса!
Пастор. Ну вот видите! Тогда разрешите спросить,
чем вызван ваш визит в этот ночной час?
Клаузен. Пожалуйста. Я свободен как птица, госпо-
дин пастор. Меня больше ничто не связывает. Я и решил
немедленно воспользоваться своей свободой. Моя граж-
данская смерть позволяет мне делать все, что я хочу. Я
могу пищать, как кукла, мяукать, как кот, рассыпать опил-
ки, как огородное пугало, — никто не удивится. Я могу
удить птиц в воде и стрелять карпов в небе, и никто в этом
не увидит ничего плохого.
Пастор. Насколько я помню, господин тайный со-
ветник всегда любил хорошо острить...
Клаузен. Я и теперь не перестаю смеяться! Когда я
вызываю к себе моего директора, он не является. Когда я
повышаю оклад кому-нибудь из моих служащих, он этой
прибавки не получает. Когда я прошу денег у моего касси-
ра, он их мне не дает... Когда я подписываю договор, его
объявляют недействительным. Когда я высказываю свое
мнение, его не слушают. Это как будто совсем не те остро-
ты, которые были обычны для Клаузенов.
Пастор (шепотом, Эбишу). Позвоните-ка сейчас на го-
родскую квартиру тайного советника. Произошло что-то
ужасное...
Эбиш выходит в прихожую; слышно, как он возится у телефона. Пас-
тор продолжает, обращаясь к фрау Петере, в то время как Клаузен ходит
взад и вперед по комнате.
Я боюсь, свершилось то, что предсказывала Беттина. (Гром-
ко.) Фрау Петере, не приготовите ли вы нам горячего чаю.
(Клаузену.) Я бы попросил вас к себе, но, к сожалению,
мои все уже спят.
Фрау Петере (деловито снует, то уходя в спальню,
то возвращаясь). Господин тайный советник, я приготови-
ла вам рубашку и платье брата. Вам надо сбросить мокрую
одежду. Я на этом настаиваю. Вам необходимо переодеть-
ся...
Клаузен. Охотно. (Пастору.) Нет-нет, покинуть это
убежище и перейти к вам, господин пастор, — это значило
бы отказаться от последней надежды...
Пастор. У меня просто мелькнула такая мысль.
131


Клаузен. Я решил бежать, не отрицаю. Я только хо-
тел проститься...
П а с т о р. Я вам до сих пор не противоречил, господин
тайный советник. Но мне кажется, что вы сегодня чем-то
взволнованы. Поэтому и мир, и людей, да и самого себя вы
видите в слишком мрачном свете.
Клаузен. Да, я чем-то взволнован. Так вы сказали,
если не ошибаюсь, господин пастор? Да-да, чем-то взвол-
нован! Это так. (Задумывается.) Неизвестно чем, а все-таки,
оказывается, взволнован. Вы это верно подметили, госпо-
дин пастор... Быть может, впоследствии выяснится... что
меня взволновало.
Фрау Петере. Господин тайный советник, вы хоте-
ли переодеться.
Клаузен. Охотно. Хотя это не нужно.
Клаузен в сопровождении фрау Петере уходит в спальню.
Пастор (шагает взад и вперед по комнате, ломая руки).
И это конец, конец такого человека, как Маттиас Клаузен.
О Боже! Боже!
Фрау Петере (возвращается, осторожно и плотно
прикрывает за собой дверь). Он переоделся. Успокоился, даже
прилег.
Пастор. Бедная Беттина! Бедные дети!
Фрау Петере. И бедная моя Инкен, если вы разре-
шите добавить, господин пастор.
П а с т о р. Я ведь ничего хорошего и не предвидел, вы,
верно, помните, фрау Петере? Но в нашей жестокой жиз-
ни скрыты такие ужасные возможности, которых нельзя
предугадать...
Входит Э б и ш .
Э б и ш. Я соединился. У телефона доктор Штейниц —
он хочет поговорить с господином пастором.
Пастор выходит.
Фрау Петере. Ты говорил с господином Штейни-
цем? Что там произошло?
Э б и ш. Да он говорит, всякое было. Будто тайный со-
ветник сильно перепугался и был сам не свой. Тогда по-
звали одного известного доктора, а тот приставил к нему
санитаров и уложил его пока что в постель. А потом по-
стель нашли пустой. Обыскали весь дом. Дали знать в по-
лицию, потому что нигде не могли его найти. Думали, он с
собой порешил. Понятно, что все семейство взвыло, и у
них до сих пор зуб на зуб не попадает.
132


Пастор возвращается.
Пастор. Случилось нечто ужасное. Я говорил со Штей-
п идем и управляющим Ганефельдтом. На него была воз-
ложена тяжелая обязанность сообщить тайному советнику,
что он, Ганефельдт, назначен его опекуном, так как дети
ходатайствовали об учреждении опеки. Что из этого полу-
чилось — меня нисколько не удивляет, когда это касается
человека, привыкшего к власти, как тайный советник. Я
отговорил бы детей от такого шага.
Фрау Петере. А что с Инкен?
Пастор. Говорят, ваша дочь несколько часов назад
покинула дом с каким-то профессором, не то Швейгером,
не то с Гейгером. Они разыскивают тайного советника.
Можно себе представить, в каком она состоянии!
Фрау Петере. Если он погибнет, — не станет и ее.
Только бы разыскать Инкен, чтобы она застала его в жи-
вых!
Пастор. У вас действительно такие опасения?
Фрау Петере. Да, они возникли, как только я его
увидела, в то же мгновение.
Пастор. Хорошо, что мы ждем господина Ганефельд-
та и господина Штейница. До их приезда необходимо за-
держать тайного советника. А пока я немного приведу себя
в порядок и разбужу жену. Боюсь, нам предстоит тревож-
ная ночь. (Уходит.)
Э б и ш (у окна). На дворе стало потише.
Автомобильные гудки.
Так скоро господин управляющий? Не может быть.
Фрау Петере. Это на дороге и как будто мимо. (При-
слушивается у двери в спальню.) Дышит спокойно — кажет-
ся, спит.
Э б и ш. Пусть спит! Если бы он совсем не проснулся,
было бы, пожалуй, для него лучше. (На окна падает яркий
свет автомобильных фар.) А это что такое? Фонари автомо-
биля.
Резкий автомобильный гудок, которым, по-видимому, хотят привлечь
внимание.
Фрау Петере. Ну да, Лауридс! Это к нам. Пойди
посмотри, кто там, и возвращайся.
Эбиш уходит в прихожую, затем возвращается с Гейгером.
Г е й г е р. О, вы не спите? Счастливая случайность сре-
ди всех несчастий, которые на нас обрушились. Вы меня,
вероятно, не узнаете, хотя я однажды был у вас. Я — друг
133


тайного советника Клаузена. Кажется, вы — дядя фрей-
лейн Инкен. Она ждет меня в автомобиле.
Фрау Петере, не произнеся ни слова, выбегает на улицу.
Э б и ш. Та, что сейчас побежала, — моя сестра, мать
Инкен.
Гейгер. Хорошо, что я застал ее. Я, собственно гово-
ря, за тем и приехал, чтобы передать бедную девушку на
попечение матери. Произошли ужасные события. Мой друг
тайный советник исчез. Можно опасаться какого-нибудь
акта отчаяния. Наши поиски оказались безуспешными.
Э б и ш (указывает на дверь спальни). Тайный советник
пожаловал сюда.
Гейгер. Правда? Он жив? Он здесь? На это я совсем
не надеялся.
Э б и ш. Совершенно верно. Он здесь. Только уж не спра-
шивайте, в каком состоянии.
Г е й г е р. Не будем спешить с выводами, господин Эбиш.
Что же тут удивительного, если этот бедный затравленный
человек опять свалился у вас. Но, пока он жив, все еще
может обойтись. Того же мнения ваша племянница Ин-
кен.
Эбиш. Господи Боже мой, как это может обойтись?
Возвращается фрау Петере.
Фрау Петере. Она не слушает меня, не хочет вхо-
дить. Я ей говорю — тайный советник здесь, а она будто
оглохла, не слышит.
Гейгер. Я — профессор Гейгер, фрау Петере. Собы-
тия так развернулись, что я с трудом владею собой... Я не
могу быть простым зрителем и бездействовать, хотя я вов-
лечен во все это вопреки моим намерениям; более не-
подходящего человека для таких дел трудно найти. Итак,
мы собираемся увезти моего бедного друга. Мы должны
спасти Клаузена от его врагов, иначе его судьба предреше-
на. (Выходит.)
Бьют часы.
Фрау Петере. Немало горя пережила я с мужем и
справилась с этим, Лауридс. Все-таки, думала я, у меня от
него осталась дочь Инкен. А теперь она-то и навлекла на
нас все это. Бог свидетель, я ее предостерегала!
Входят Инкен в дорожном пальто и Гейгер. Немного спустя вхо-
дит Винтер, нагруженный пледами и одеждой.
Инкен (вне себя). Так это верно? Вы знаете что-ни-
будь о Маттиасе?
134


Гейгер. Это, конечно, только предположения.
И н к е н. Не задерживай нас, мама.
Фрау Петере. Перенесешь ли ты, если я тебе ска-
жу, где он?
И н к е н. Он умер? Не пытай меня!
Фрау Петере. Он еще жив, но, может быть, это хуже
смерти.
Инкен (почтирыдая). Где? Где? Умоляю!
Фрау Петере. Что ты будешь делать, когда увидишь
его?
Инкен. Мы возьмем его с собой, — надо бежать, мама!
Фрау Петере. Этим ты подвергнешь себя большой
опасности. Я тебе помогать не стану.
Г е й г е р. Я помогу, фрау Петере: то, что я видел, слы-
шал, пережил, дало мне твердую решимость. Я приму бой
за Маттиаса и за вашу Инкен.
Инкен (матери). Ты не можешь даже вообразить, что
мы пережили. Это даже нельзя себе представить. Еще до
того, как Маттиас исчез, я выдержала самую отвратитель-
ную борьбу с этим человеком, с этим Кламротом. Я давно
бы бросила все, не будь поддержки господина профессора.
Когда меня разлучили с Клаузеном и он, разбитый, беспо-
мощный, остался под охраной двух служителей, этот мо-
лодчик накинулся на меня. Он указал мне на дверь; если я
сию же минуту не уберусь ко всем чертям, он силой выш-
вырнет меня вон! А на каком жаргоне он говорил, мама!
Какие выражения употреблял! А потом, когда Клаузен ис-
чез и Кламрот увидел перед собой вытянутые физиономии
служителей, он оробел: несчастная жертва была уже вне
его власти. Маттиас нашел свое спасение в бегстве. Я взвыла
от боли, но в то же время торжествовала, мама. А теперь
скажи мне, если ты знаешь, где он?
Фрау Петере. Я не скажу, пока ты не возьмешь себя
в руки и не успокоишься.
Инкен. Ради Бога, не тяни! Ты нас всех погубишь,
мама!
Фрау Петере. Оборванный, как бродяга, он недав-
но явился сюда. Боже, на него страшно было смотреть!
Инкен. Где же он сейчас?
Фрау Петере. Здесь, в спальне.
Инкен бросается туда, но мать ее удерживает.
Если он спит, его не надо будить.
Инкен. Мы должны бежать. Его придется разбудить.
Фрау Петере. Сомневаюсь, уговоришь ли ты его
бежать.
135


И н к е н. Винтер, несите скорее вещи! Мы привезли с
собой пледы, теплую одежду и шубу... Если он устал, то
поспит в автомобиле. Завтра в это время он будет в безо-
пасности, по ту сторону швейцарской границы. Там через
несколько часов забудет весь этот черный кошмар.
Фрау Петере. Инкен, ты, по-видимому, не пони-
маешь всей серьезности его состояния. Я даже не уверена,
в полном ли он сознании. Ему мерещится, что за ним кто-
то гонится.
Инкен. Гонится? А разве это не так?
Гейгер. Многое в жизни я переносил легче. Никогда
не забуду молящего взгляда, который бросил на меня Мат-
тиас во время припадка. Его дело стало моим делом! —
Фрау Петере, помогите нам! Так или иначе, мы должны
бороться до конца!
Фрау Петере. Он нас услышал... Он ходит по спаль-
не.
Дверь из спальни приоткрывается. Женщины замолкают. Входит
Клаузен.
Инкен. Маттиас!
Выражение лица Клаузена не меняется. Инкен тянет его в комнату и
привлекает к себе, потом окликает громче: «Маттиас!» И в третий раз,
как бы желая встряхнуть его: «Маттиас!» На лице Клаузена появляется
улыбка, словно при пробуждении.
Клаузен (шепнет, словно перед ним призрак). Инкен...
Инкен (делает знак. Все удаляются, оставляя Клаузе-
на и Инкен одних). Ну, говори! Мы теперь одни, Маттиас...
Клаузен (сильно бледнеет, говорит с трудом). Слиш-
ком поздно: моя душа мертва, Инкен...
Инкен. Не удивительно, что тебе сейчас так кажется.
Всякий сон — это смерть души, Маттиас, но я тебя воскре-
шу.
Клаузен. Я вижу, это ты, Инкен, но по-настоящему
не чувствую этого...
Инкен. Это легко объяснить тем чудовищным, что ты
пережил.
Клаузен. Ты хочешь сказать, что меня сломила вся
эта мерзость?
Инкен. Теперь ты опять на свежем воздухе. Все уте-
рянное вернется, Маттиас...
Клаузен. Я смотрю на тебя, что-то ищу, но никак не
могу найти. Я волочу мертвую душу в еще живом теле.
Инкен. Говори все, не щади меня, Маттиас!
Клаузен. Я боюсь, что твоя власть кончена: никому
не дано воскресить мертвую душу.
136


И н к е н. Тебе не надо меня любить, не люби меня! Моей
любви хватит для нас обоих, Маттиас.
К л а у з е н. Тогда скажи мне, Инкен, где я?
И н к е н. В Бройхе, где ты часто бывал.
Клаузен. Инкен, у тебя хорошая мать, но как это
случилось, что я здесь, у твоей матери? Разве мы не были
вместе в Швейцарии?
Инкен. Да, Маттиас. Мы были в Арте.
Клаузен. Я хочу вернуться в Арт. Едем в Арт!
Инкен. Автомобиль у ворот, он готов в путь. Мы мо-
жем сейчас же уехать. Винтер сядет с шофером. С нами
Гейгер.
Клаузен. Правда? И нет никаких препятствий?
Инкен. Никаких, если мы не будем терять времени.
Если тебе что-нибудь неясно — старайся об этом не ду-
мать. Положись во всем на меня, пока к тебе не вернутся
прежние силы. Бери все у меня. Ведь я — это ты!
Клаузен. О да, ты, наверно, лучший опекун, чем Га-
нефельдт.
Инкен. Не опекун, Маттиас, — я твой посох, твоя
опора. Я твое творение, твоя собственность, твое второе
«я»! На это ты рассчитывай, это ты должен твердо помнить.
Клаузен. Скажи мне только, как случилось, что я по-
пал в дом твоей матери?
Инкен. Не думай сейчас об этом. В городе, наверно,
уже знают, где ты. Идем, Маттиас! Может быть, через ка-
ких-нибудь четверть часа наше бегство, наше освобожде-
ние уже станет невозможным.
Клаузен. Может наконец кто-нибудь сказать мне, что
произошло? Мне кажется, упал канделябр. Я испугался и
лег в постель. Возможно, я потом во сне поднялся... Со
времени смерти моей незабвенной жены это, говорят, со
мной случалось. В таком состоянии меня могло и сюда
занести.
Инкен. Ты рассказал все почти без пропусков, Мат-
тиас.
Клаузен. Почти — говоришь ты. Этим ты огражда-
ешь себя от лжи. Теперь только я припоминаю все яснее и
яснее...
Инкен. Ты мне это расскажешь потом, в машине, Мат-
тиас! Как нам будет хорошо, когда мы выберемся на шос-
се! Ты откинешься на подушки, и, если я увижу, что ты
вдруг тяжело дышишь, что тебя мучает кошмар, я разбужу
тебя, Маттиас! Зачем же я тогда рядом с тобой? Только
137


несколько дней будь как дитя. Я буду о тебе заботиться,
как о своем ребенке.
К л а у з е н. Знаешь ли ты, какая это бездна —- семьде-
сят лет жизни? Без головокружения никому не заглянуть в
нее.
И н к е н. Маттиас, стрелка часов отмечает невозврати-
мые золотые минуты. Нас ждет автомобиль. Идем, Матти-
ас! Нехорошо, что ты всегда говоришь о бездне. Когда нам
снова будет светить солнце, мы будем смотреть вперед, а
не в бездну...
К л а у з е н. Ты посланница того мира, Инкен! (Опуска-
ется на диван.) Дай мне спокойно во всем разобраться. (Зак-
рывает глаза.) Когда твои благословенные руки обнимают
меня, мне хорошо, хотя я не вижу их, хотя я не вижу тебя.
Когда я закрываю глаза, я чувствую так ясно и просто, что
на свете есть вечная благодать.
Входит Гейгер.
Гейгер. Прости, Маттиас, что я вхожу незваный...
К л а у з е н. Для меня ты всегда званый.
Гейгер. Да, в известной степени званый. Когда я в
Кембридже получил твое письмо, я понял, что это призыв.
К л а у з е н. Но тогда нам обоим было непонятно, зачем
я тебя зову.
Г е й г е р. Я понял твой призыв в прямом смысле слова.
Но об этом мы пофилософствуем позже. Шофер уже за-
пасся горючим, мотор остынет. Пора садиться.
К л а у з е н. Ваш портфель с собой, доктор Вуттке?
Гейгер. Ты меня не узнаешь, я твой старый друг Гей-
гер.
К л а у з е н. Мое завещание в безопасности? Можно на
вас положиться, Вуттке? Если кто-нибудь начнет оспари-
вать его, будете вы, подобно льву, защищать мою Инкен?
Гейгер. Бог свидетель, я к этому готов! На этот воп-
рос я могу ответить только «да»!
Инкен. Маттиас, все это теперь безразлично. То, что
ты пережил, выше сил человеческих. Будь я сильнее, я
унесла бы тебя на руках. Я умоляю тебя: соберись с сила-
ми!
К л а у з е н. Скажи мне: твой отец, кажется, был крайне
щепетилен в вопросах чести?
Инкен. Возможно, но сейчас не время об этом гово-
рить.
Клаузе н. Я не против самоубийства... Но меня оно
138


не устраивает... Впрочем, когда уже и так стоишь за поро-
гом жизни...
И н к е н. Завтра тебя снова будет окружать жизнь.
Клаузен. Кстати, известна ли вам, дитя мое, судьба
некоего тайного советника Клаузена? Это был один из са-
мых уважаемых людей; теперь общество его выплюнуло,
он — только плевок, который растаптывают ногами.
И н к е н. Ничего не помогает. Нужно действовать! Вин-
тер!
Винтер входит с одеждой и шубой.
Клаузен. Винтер, вы как-то выросли за это время!
Поверьте мне, вы — бог! Да-да! Несчастье открывает чело-
веку глаза. Вы не должны ради меня утруждать себя, Вин-
тер. Меня ограбили, раздели, духовно убили и физически
обесчестили! А потом бросили на улицу под копыта, коле-
са и подошвы! По сравнению с вами я — ничтожество,
грязь, а ваше место, Винтер, среди богов!
И н к е н. Маттиас, Маттиас, возьми себя в руки! Мы
добьемся для тебя полного удовлетворения.
Клаузен глубоко вздыхает, откидывает назад голову и впадает в забытье.
Надо побороть эту слабость. (Подошедшим Эбишу и фрау
Петере.) Дядя, где у тебя коньяк? — Принеси чай, мама!
Мне уже чудится сирена автомобиля Ганефельдта. Нельзя
выдавать его врагам!
Фрау Петере и Эбиш быстро уходят, чтобы принести требуемое.
Гейгер (вглядываясь в Клаузена). Вряд ли он вообще
может ехать в таком состоянии.
Слышен автомобильный гудок.
И н к е н (вне себя). Это преследователи! Это ищейки!
(Хватает лежащий на комоде револьвер Эбиша.) Видит Бог!
Пока я жива, пока во мне теплится дыхание, они не пере-
ступят порога!
В дверях появляется пастор Иммооси преграждает дорогу Инкен.
Пастор. Во имя Иисуса Христа, Инкен: немедленно
положи оружие!
И н к е н. А если надвигается бесчеловечная банда, гос-
подин пастор?
П а с т о р. В твоем положении преувеличение прощает-
ся. Я говорю тебе «ты», потому что ты моя конфирмантка.
Надеюсь, ты этого не забыла?
Инкен (приподнимает оружие). Назад! Посторонитесь!
Я вас не слушаю! Я вас не знаю!
139


Пастор отступает. Инкен следует за ним наружу с револьвером в пра-
вой руке.
Гейгер. Фрейлейн Петере, не делайте глупостей. Есть
другие возможности, хотя бы пришлось временно капиту-
лировать.
Гейгер спешит вслед за Инкен. Перед домом нарастает шум: слыш-
ны автомобильные гудки, громкий разговор. Винтер остается один
возле Клаузена, который лежит в углу дивана и тяжело дышит. Винтер
кладет на стул вещи, присаживается на краешек стула и наблюдает
за Клаузеном.
К л а у з е н. Послушай, Винтер, откуда это пение? Оно
мешает спать.
В и н т е р. Я ничего не слышу, господин тайный совет-
ник.
К л а у з е н. Кто этого не слышит, тот глух, мой милый
Винтер! Хоры, хоры поют! Ужасно! Стынет кровь.
Винтер. Может быть, это орган в церкви?
К л а у з е н. Верно, церковь рядом. Кажется, со мной
говорил пастор Иммоос.
Винтер. Может быть, говорил, я не знаю, господин
тайный советник.
Клаузен. Я должен был отправиться в дом пастора.
Он хотел, чтобы я пошел к нему. А что мне делать в доме
пастора? Ведь мое место в соборе вселенной. Да-да, Вин-
тер, в центре вселенной.
В и н т е р. Я позову фрейлейн Инкен.
К л а у з е н. Налей мне стакан воды, Винтер!
Винтер находит графин, наполняет стакан и подает его Клаузену.
Благодарю! Весь мой век эти руки приходили мне на по-
мощь! Сколько услуг оказали они мне — не счесть! И эта
последняя услуга не так уж плоха: она навсегда избавит от
жажды твоего старого мучителя... Винтер, поверни-ка ключ
в замке.
Винтер (с полным стаканом в руке). Следует ли это
делать? Ведь сюда входят и выходят люди.
К л а у з е н. Тише, Винтер! (Напряженно прислушивает-
ся.) Фуга, может, или оратория?... Химера — это зверь с
телом козы, хвостом дракона и пастью льва. Эта пасть из-
вергает ядовитый огонь...
Винтер. Что сказал господин тайный советник?
Клаузе н. Я жажду... Я жажду заката...
В и н т е р. Я бы хотел доложить профессору Гейгеру.
Клаузен. Я жажду, я жажду заката... Кровь стынет в
жилах... Это фуга, это кантата... это — оратория... (Шарит
в карманах и вынимает пробирку с белым порошком. Дает ее
140


Винтеру.) Насыпь мне сахару в воду, Винтер... Сахар успо-
каивает, у меня тяжелая голова.
Винтер исполняет приказание.
Ты слышишь фугу, кантату, ораторию? А теперь отдай мне
пробирку, Винтер. (Поспешно и тщательно прячет ее.) Я
жажду... я жажду... заката! Да, я жажду... я жажду заката...
Я жажду... Я жажду... (Выпивает залпом.) Брр! (Вздрагива-
ет.) Это был в самом деле сахар, Винтер? Укрой меня,
если найдется под рукой что-нибудь теплое.
Винтер прикрывает его шубой. Клаузен натягивает ее до половины лица.
Я жажду... я жажду... заката... (На мгновение затихает, за-
тем начинает тяжело дышать.)
Наблюдая за Клаузеном, Винтер все больше беспокоится. Идет к двери,
встречается с фрау Петере.
Фрау Петере. Если ему пригодится, вот осталось
немного вишневки.
Винтер. Он только что выпил воды, фрау Петере, но
я не знаю, что с ним...
Фрау Петере (поглядев на Клаузена). Он спит, гос-
подин Винтер. Слава Богу, пусть отдыхает.
Винтер. Как обошлись с таким человеком!.. Это ужас-
но, прямо ужасно, фрау Петере!
Фрау Петере. Все собрались у пастора. Там Бетти-
на, Вольфганг и фрау Кламрот. У ворот парка ждет сани-
тарная карета. Его отвезут в больницу. Штейниц проти-
вится изо всех сил, но управляющий Ганефельдт настаива-
ет, он-де несет ответственность за господина тайного со-
ветника.
Возвращается И н кен , очень взволнованная.
И н к е н. Они все собрались у пастора. Почему не раз-
верзнутся недра земные и не поглотят эту подлую банду?
И этот злодей Ганефельдт, он послал за полицией. Будем,
говорит он, действовать силой! Увидим, кто сильней!
Возвращается Гейгер.
Гейгер. Нам сейчас не устоять против такого переве-
са сил. Но если существуют еще на земле правда и спра-
ведливость, мы в конце концов победим.
Клаузен громко хрипит.
И н к е н. Маттиас, Маттиас, что с тобой, Маттиас?
Клаузен хочет что-то сказать, но не может.
(Оправляет шубу, которой покрыт Клаузен.) Скажи, что ты
хочешь, Маттиас...
141


Фрау Петере. Он хочет говорить, но не может. (Гей-
геру.) Подойдите к нему, он смотрит то на вас, то на Ин-
кен.
И н к е н. Ты не можешь говорить, Маттиас?
Фрау Петере. Сейчас он заговорит — у него дрожат
губы.
Входит Штейниц.
Сам Господь Бог послал вас, господин доктор.
Штейниц. Я раньше не мог: там, в доме пастора, ве-
ликое смятение. Каждый хочет свалить свою вину на дру-
гого!
И н к е н (припав ухом к губам Клаузена). Говори, Мат-
тиас. Скажи, что у тебя на душе? Пусть слова твои будут
одним слабым дыханием. Говори, я все пойму.
Штейниц. Уступите-ка мне место, Инкен.
Э б и ш . Это с ним вроде удара?
Фрау Петере. Говори тише, Лауридс: перед смер-
тью обостряется слух.
Штейниц (откидывает с умирающего шубу, испытую-
ще в него вглядывается). Произошло изменение.
Гейгер (тихо, к фрау Петере). Уведите, пожалуйста,
дочь.
Штейниц. Я попрошу оставить меня с пациентом на-
едине. Вы, Винтер, и профессор Гейгер, останьтесь здесь —
ваша помощь может понадобиться.
Эбиш и фрау Петере берут с обеих сторон Инкен, собираясь ее увести.
Инкен (как оглушенная). Маттиас умирает? Ты дума-
ешь, он умирает, мама?
Ее уводят.
Штейниц (берет пустой стакан, оставшийся на сто-
ле, и нюхает). Что это за стакан, Винтер?
Винтер. Тайный советник потребовал пить. Он дал
мне сахар в стеклянной трубочке и велел растворить в воде.
Штейниц (все еще нюхает стакан). Сахарная вода? А
где трубочка?
Винтер. Он потребовал ее обратно и спрятал в кар-
ман.
Штейниц осторожно вынимает из верхнего кармана Клаузена носовой
платок и вместе с ним пробирку. Испытующе разглядывает ее под лам-
пой. Дыхание Клаузена учащается. Штейниц смотрит поочередно — на
пациента, на Винтера и затем на Гейгера. Последнего он взглядом под-
зывает к себе.
Гейгер (значительно). Что это у вас за пробирка?
142


Ш т е й н и ц. Сахар с запахом горького миндаля.
Гейгер. Значит, все-таки по стопам Марка Аврелия?
Ш т е й н и ц. Нет сомнения: его судьба свершилась.
Клаузен испускает глубокий последний вздох.
Гейгер (после длительного тяжелого молчания). Не по-
пробовать ли противоядие? Какие-нибудь средства?
Ш т е й н и ц. Против чего? Или против кого? Это смерть,
господин профессор...
Услышав шум, вбегает И н к е н .
И н к е н. Он мертв! Я знаю — его больше нет!..
Ш т е й н и ц. Соберитесь с силами!
И н к е н. Не нужно. Я совершенно спокойна, господин
Штейниц. (Судорожно сжав руки, делает несколько шагов и
смотрит, сжав губы, на Клаузена.)
Гейгер (тихо, Штейницу). У меня такое чувство, буд-
то я вижу жертву, сраженную из-за угла.
Штейниц. Конечно, он — жертва. А погиб ли он от
яда, или от...
Некоторое время царит глубокое молчание. Затем тихо входят
Ганефельдт и пастор.
Ганефельдт. Как обстоят дела? Там очень беспоко-
ятся.
Штейниц. Ваша санитарная карета может вернуться
обратно пустая. Ваше опекунство оказалось довольно крат-
ковременным.
Ганефельдт. Я только был вынужден выполнять этот
тяжелый, очень печальный долг в интересах наследников
Клаузена. Как друг семьи, я не уклонился, но это была
неблагодарная задача. Как ни прискорбен исход, я могу
сказать, что у меня были самые чистые и самые лучшие
намерения.
Штейниц. Простите, господин советник юстиции, но
я никак не могу с этим согласиться.
Ганефельдт. На это я отвечу вам в другом месте.
Входят фрау Петере и Эбиш.
Пастор (подходит к покойнику). Ради Христа, не до-
пускайте только сюда семью Клаузен.
Гейгер. Почему же, господин пастор? Они получили
то, чего хотели.
Занавес
143


ПРИМЕЧАНИЯ
Гауптман говорил, что тема этой драмы занимала его еще в 1910 году.
Он вернулся к ней в 1928 году и завершил работу над пьесой в ноябре
1931 года в швейцарском городе Локарно. Вероятно, отсюда и появились
в пьесе планы отъезда героев в Швейцарию в поисках убежища от пре-
следователей и от жизненных тревог. Основной образ пьесы подсказан
Гауптману его другом Максом Пинкусом, издателем и коллекционером
книг и картин, который также, будучи стариком, влюбился в молодую
девушку и вступил при этом в конфликт со своими детьми, боявшимися
упустить богатое наследство.
Премьера пьесы «Перед заходом солнца» состоялась в Берлине, в
Немецком театре, 16 февраля 1932 года.
В Советском Союзе незадолго до Великой Отечественной войны в
Ленинградском Новом театре ее поставил Б.М. Сушкевич, выступивший
в роли Маттиаса Клаузена. Роль Инкен Петере играла К.В. Куракина. В
Москве пьесу ставили театр им. Евг. Вахтангова и Малый театр.
С. 61. Тайный коммерции советник — титул, которым награждались в
Германии выдающиеся деятели торговли и промышленности.
Вольфганг Клаузен и др. — имена детей Маттиаса Клаузена выдают его
страстное увлечение Гёте: Вольфганг — имя Гёте; Эгмонт — герой одно-
именной драмы Гёте; Оттилия — героиня романа Гёте «Избирательное
сродство»; Беттина — имя Беттины фон Арним (1788 — 1859), выпустив-
шей известную книгу «Переписка Гёте с ребенком» (1835).
Советник юстиции — почетный титул, которым наделяли адвокатов.
С. 62. Фридрих Август Каульбах (1850 — 1920) — немецкий живопи-
сец и директор Мюнхенской академии художеств, работавший в области
портретной и жанровой живописи.
Марк Аврелий Антонин (121 — 180) — римский император (161 —
180), философ, автор книги «К самому себе», проповедовавший отрече-
ние от внешнего мира и обращение к субъективному миру внутренних
переживаний индивида.
С. 66. Я философию постиг... — первые четыре строки взяты из пер-
вой сцены «Фауста» Гёте (перевод Н.Я. Холодковского). Последующие
же являются пародийной переделкой.
С. 67.... старинное издание Библии Фуста. — Иоганн Фуст (ок. 1400 —
ок. 1466) — книгопечатник и книготорговец. В 1450 году он дал денег
для организации типографии изобретателю книгопечатания Иоганну
Гутенбергу (ок. 1400 — 1468) под залог его печатного станка. Через пять
лет Гутенберг не смог уплатить долг, и его типография перешла к Фусту.
В настоящее время издания Фуста представляют собой исключительную
ценность.
«Лаокоон», точнее, «Лаокоон, или О границах живописи и поэзии»
(1766), — эстетический трактат немецкого просветителя Готгольда Эф-
раима Лессинга (1729 — 1781), посвященный вопросу о специфической
природе отдельных искусств.
144


С. 68. «Радость — дочь благого неба...» — цитата из стихотворения
Ф. Шиллера «Песня радости». (Перевод А. Струговщикова.)
Шведские перчатки — особый сорт перчаток, отличающийся тем, что
наружу у них обращена та сторона кожи, которая соприкасается с мыш-
цами, а не с шерстью.
С. 69. Реакция Вассермана — способ исследования крови для распоз-
навания сифилиса, предложенный в 1906 году немецким микробиоло-
гом А. Вассерманом (1866 — 1925).
Хлороз — бледная немочь, один из видов анемии, встречающийся у
молодых девушек.
Хузум — город в Северной Германии.
Итцегоэ — город в Северной Германии.
С. 73. «Я сделаю тебя великим народом земли!» — В Библии Бог гово-
рит мифическому родоначальнику еврейского народа Аврааму: «Я про-
изведу от тебя великий народ, и благословлю тебя, и возвеличу имя твое».
Поммери — сорт вина.
С. 74. Цербер — в греческой мифологии трехглавый пес, сторожив-
ший вход в подземное царство.
Арт-Гольдау — небольшой городок в Швейцарии.
Конная статуя Марка Аврелия. — После смерти Марка Аврелия ему
была воздвигнута в Риме колонна, украшенная рельефными изображе-
ниями его военных подвигов, и позолоченная бронзовая конная статуя.
Капитолий — один из холмов, на которых расположен Рим; религи-
озный и административный центр Древнего Рима. После реконструкции
Капитолия по проекту Микеланджело конная статуя Марка Аврелия
перенесена в центр его главной площади.
Шлиман Генрих (1822 — 1890) — немецкий археолог, его раскопки
помогли открыть воспетую Гомером Древнюю Трою.
Грот Джордж (1794 — 1871) — английский историк, автор «Истории
Греции», идеализировавший афинскую демократию.
С. 75. Зевс — верховное божество у древних греков.
Вотан — верховное божество у древних германцев.
Оккультизм — антинаучное мистическое учение о способности чело-
века установить связь со «сверхъестественным миром», с духами умер-
ших и т.п.
С. 77. Иисус Сирах (точнее, Иисус, сын Сираха) — мифический автор
книги изречений, составившей один из разделов Библии («Книга пре-
мудрости Иисуса, сына Сираха»).
С. 78. Tabula rasa — чистая доска (лат.). — Греки и римляне писали
на дощечках, покрытых воском. На такой доске можно было стереть
написанное и на «чистой доске» писать новый текст.
145


С. 79. Vita nova — новая жизнь (лат.) — так назвал свою первую
книгу Данте. Ему, как и Маттиасу Клаузену, эту «новую жизнь» откры-
вает любовь.
С. 82. ...у моей бывшей конфирмантки... — У католиков и протестан-
тов прием подростков в общину верующих сопровождается особым об-
рядом — конфирмацией. Пастор Иммоос напоминает, что конфирмация
Инкен проходила под его руководством.
С. 90. Смарагды, бериллы, хризопразы — драгоценные камни.
С. 91. Инкен режет хлеб и раздает его детям. — Эта сцена должна
напомнить сцену из «Страданий молодого Вертера» Гёте, где Вертер лю-
буется Шарлоттой, которая кормит своих младших братьев и сестер.
С. 93. ...тот [выход], который избрал Сенека и защищал Марк Аврелий.
Древние называли его стоическим — самоубийство. Сенека Луций Анней
(род. между 6 и 3 годами до н.э. — ум. в 65 г. н.э.) — римский философ,
воспитатель императора Нерона, один из виднейших представителей сто-
ической философии, учивший, что человек всецело находится в руках
судьбы. Мудрец признает ее власть и покоряется ей, а неразумного она
все равно влечет в необходимом направлении, хотя и против его воли.
Когда Нерон, подозревая его в заговоре, приказал ему покончить жизнь
самоубийством, Сенека выполнил это с полной твердостью духа и боль-
шим достоинством.
С. 94. «Сияние рая чередуется с глубоким, страшным мраком» — цитата
из «Фауста» Гёте («Пролог на небесах»).
Ормузд и Ариман — бог добра и бог зла в древнеперсидской религии.
С. 95. Антигона — героиня трагедий древнегреческого драматурга Со-
фокла «Эдип в Колоне» и «Антигона». В «Эдипе в Колоне» Антигона
сопровождает слепого отца в его странствиях.
С. 96. «Что за преимущество гнусным сокрушаться...» — цитата из
стихотворения Гёте «Душевный покой странника». (Перевод СВ. Шер-
винского.)
С. 99. Бохум — город в Германии, один из крупных угольно-метал-
лургических центров Рура.
С. 101. У тебя фантазия, поистине достойная Данте. — Имеется в
виду искусство изображать ужасы.
С. 103. Цугское озеро — живописное озеро в Швейцарии между кантонами
Швиц, Цуг и Люцерн.
С. 107. Фрейбург — университетский город в Германии.
Вейсман Август (1834 — 1914) — немецкий биолог.
С. 108. Филъхнер Вильгельм (род. 1877) — немецкий географ, исследова-
тель Центральной Азии (Тибет, малоизвестные районы Китая), а также руко-
водитель одной из ранних экспедиций в Антарктиду (1911 — 1912).
Гедин Свен (1865 — 1952) — шведский географ, исследователь Азии. В од-
ной из его книг описано озеро Лоб-Нор.
С. 109....как тот безумный старый король, раздам все свое имущество?Кто
из вас окажется Корделией? — Намек на шекспировского короля Лира, при
146


жизни раздавшего свое царство двум дочерям, которые отплатили ему черной
неблагодарностью. Корделия — третья дочь Лира, бескорыстно любившая сво-
его отца.
С. 113. Опека — учреждается над несовершеннолетними или над душевно-
больными людьми с целью охраны их личных и имущественных прав и инте-
ресов. В данном случае дети Маттиаса Клаузена хотят объявить его сла-
боумным и учредить над ним опеку, чтобы лишить его права распоря-
жаться своим имуществом.
С. 114. Полотна голландской школы — картины голландских художни-
ков эпохи Возрождения.
С. 116. Магнетические флюиды — нервные психические токи, якобы
исходящие из человеческого тела. По мнению современных мистиков,
эти токи позволяют человеку подчинять других людей своему влиянию.
С. 117. Камчатная обивка — обивка из «камки» — шелковой китайс-
кой ткани с разводами.
С. 120. Мои контрагенты — люди, с которыми Маттиас собирается
заключить сделку о продаже фирмы.
С. 121. ...как если бы меня обвинили в том, что я еще не оплатил
расходов по постройке Кёльнского собора. — Кёльнский собор строился
свыше шестисот лет (1248 — 1880). Завершение его постройки в XIX в.
стоило огромных средств.
С. 126. Торвальдсен Бертель (1768 — 1844) — датский скульптор.
С. 128. Разверзлись хляби небесные — фраза из библейского рассказа о
всемирном потопе.
С. 140. Фуга — многоголосное музыкальное произведение, основан-
ное на последовательном вступлении двух — пяти и больше голосов, по-
вторяющих, а затем варьирующих начальную тему.
Оратория — музыкальное произведение для пения и оркестра, напи-
санное на драматический сюжет. В данном случае речь идет о торже-
ственной музыке — траурный аккомпанемент к событиям на сцене.
Химера — в древнегреческой мифологии огнедышащее чудовище с
львиной пастью, телом козы и хвостом дракона.
Кантата — торжественная вокальная пьеса для хорового исполне-
ния.
С. 143. Значит, все-таки по стопам Марка Аврелия?— См. примеча-
ние к с. 93.


ТРАГЕДИЯ ГУМАНИСТИЧЕСКОГО СОЗНАНИЯ
Герхарт Гауптман (1862 — 1946) прожил детство и юность в
глубокой провинции, в силезском поселке, в тех самых местах,
где его дед был участником знаменитого восстания силезских
ткачей. Именно памяти своего деда Гауптман посвятил впослед-
ствии свою драму «Ткачи» (1892), с которой, собственно, и нача-
лась его всемирная слава. Драма была написана в двух вариантах,
сначала на силезском диалекте, а затем уже — на немецком лите-
ратурном языке. И содержание, и форма «Ткачей» хорошо отра-
жают особенности далекой от нас общественной и литературной
эпохи, одним из наиболее ярких художественных воплощений
которой стало творчество Герхарта Гауптмана.
Награжденный в 1912 г. Нобелевской премией, пятидесяти-
летний писатель являлся, по существу, уже национальным клас-
сиком, и премия была знаком международного признания его
«плодотворной, разнообразной и выдающейся деятельности в об-
ласти драматургического искусства». На церемонии вручения пре-
мии представитель Шведской академии Ханс Хильдебранд под-
черкнул способность Гауптмана «проникать в глубины челове-
ческого духа... Реализм в его пьесах неизбежно ведет к мечте о
новой и лучшей жизни, к претворению этой мечты в жизнь».
Поблагодарив Нобелевский комитет в краткой речи, Гаупт-
ман отдал должное «тем идеалам, которым служит Нобелевский
фонд». «Я имею в виду, — сказал он, — идеал всеобщего мира, к
которому в конечном счете стремятся искусство и наука».
И в годы Веймарской Республики (1919 — 1933) Гауптман
оставался самым авторитетным национальным писателем, отве-
чая своими новыми произведениями на новые запросы времени.
По длительности живого и непосредственного присутствия в ли-
тературе Гауптман сопоставим разве что с Гёте — это сравнение
довольно рано возникло в критике и литературоведении и сохра-
няется до сих пор, хотя сегодняшний массовый читатель этому,
возможно, уже и не верит. Но останемся на исторической почве
и попытаемся понять феномен необыкновенной популярности
этого писателя на фоне его эпохи.
Сам Гауптман в последние годы жизни подчеркивал, что его
эпоха «началась 1870-м годом и закончилась поджогом рейхста-
га», то есть он осознавал некую скрытую связь между объедине-
нием Германии в 1871 г., символом которого стал «железный кан-
цлер» Бисмарк, и «третьим рейхом» во главе с рейхсканцлером
Адольфом Гитлером. И Бисмарк и Гитлер начинали с вытесне-
© А. Гугнин, 1998.
148


ния демократических элементов из системы государственного
управления и усиления принципа авторитарности. Но то, что так
и не удалось сделать Бисмарку, полностью осуществил Гитлер,
сосредоточивший в своих руках уже в 1933 г. абсолютную и ни-
чем не ограниченную власть. Что произошло за эти шесть деся-
тилетий с Германией, с ее людьми, с ее столетиями нарабатывав-
шейся культурой? По существу, все творчество Гауптмана, вклю-
чающее в себя 50 завершенных пьес, почти столько же прозаи-
ческих произведений различных жанров и обширное поэтичес-
кое наследие, дает развернутый в тысячах живых художествен-
ных образах ответ на этот вопрос. Ответ, именно сегодня пора-
жающий своей масштабностью и неопровержимой конкретнос-
тью, ответ писателя, шедшего в ногу со своим временем, но об-
ладавшего удивительным чувством реальности, которое не по-
зволяло ему попадаться на «крючки» умозрительных теорий, пре-
краснодушных иллюзий и партийных влияний, как это случалось
порой даже с такими его друзьями, как Т.Манн, Р.Роллан и
М.Горький. С позиции конца XX века совершенно очевидно, на-
сколько прав был Гауптман, отказываясь видеть в классовой борьбе
и социальном переустройстве общества панацею от всех бед и
показывая более глубокие основания неизбежных общественных
катаклизмов. Попробуем обозначить хотя бы некоторые из худо-
жественных идей писателя, сохраняющих актуальность для на-
шего времени.
В 1887 —- 1892 гг. были опубликованы первые рассказы и дра-
мы Гауптмана, которые сразу же вывели его на авансцену лите-
ратурной и театральной жизни Германии и обеспечили ему по-
зицию общепризнанного лидера немецкого натурализма. Круп-
нейший немецкий писатель этого периода Теодор Фонтане, про-
читав «социальную драму» «Перед восходом солнца» (1889), на-
ходит в Гауптмане «реалиста с ног до головы», наконец-то «осу-
ществившегося Ибсена». По крайней мере два ранних рассказа,
«Карнавал» и «Железнодорожный сторож Тиль», остаются не толь-
ко классикой натурализма, но и входят в число абсолютных ше-
девров немецкой новеллистики. Уже в первых рассказах и драмах
Гауптман художественно выразил проблему, ставшую во многом
основополагающей для искусства, философии и психологии XX
века: он обнаружил взаимодействие рациональных и иррацио-
нальных мотивов в человеческом поведении или, — употребляя
терминологию 3. Фрейда, — сознательных и бессознательных им-
пульсов, определяющих человеческую психику и его поступки.
Гауптман, как и многие другие натуралисты, тщательно изучал
естественно-научные открытия своего времени, но он к тому же
еще и опережал их*. К примеру, в драме «Перед восходом солн-
ца» физическая и нравственная деградация семейства Краузе изоб-
ражается одновременно как социальный и как естественно-при-
родный процесс, который так же не поддается регулированию,
как извержение вулкана или землетрясение. В драме изображен
* Подробный анализ прозы Гауптмана в обозначенном здесь ракурсе
см.: Гугнин А.А. Герхарт Гауптман и его проза//Проблемы истории лите-
ратуры. Выпуск первый. М., 1996. С. 79 — 89.
149


также социалист Лот, который сначала вызывает определенную
симпатию, но по его напыщенным речам постепенно видно, что
он прежде всего — догматик, начетчик и рационалист, неспособ-
ный на действительно глубокое чувство, с помощью которого толь-
ко и можно разорвать путы безжизненных схем. В своем патоло-
гическом догматизме он даже не понимает, что окончательно гу-
бит безответственно соблазненную им Елену — единственную
светлую личность в этой безотрадной драме. Многие критики до
сих пор упрекают Гауптмана за то, что образ Лота страдает схема-
тизмом, но ведь история всех реально существовавших коммуни-
стических партий до сих пор продолжает подтверждать художе-
ственную прозорливость молодого драматурга, а не его критиков!
На самом деле Гауптман пророчески нарисовал потрясающе прав-
дивый образ, а не соблазнился на создание безжизненной иде-
альной схемы.
Изображенную им эпоху бесповоротного крушения идеалов
классического буржуазного гуманизма Гауптман разместил меж-
ду двумя драмами, символика которых по-настоящему раскрыва-
ется только при их взаимосоотнесении. Названная выше драма
«Перед восходом солнца» была издана после отставки Бисмарка
и за год до отмены запретительного «закона о социалистах» (1890).
Если не содержанием драмы, то хотя бы названием ее Гауптман
давал понять, что он не слеп и не глух, видит возрастающую со-
циальную активность народных масс и не исключает полностью
каких-то возможностей продуктивного выхода из назревающего
тупика. Драма «Перед заходом солнца» (1932), написанная и по-
ставленная за год до прихода к власти Гитлера, подводит уже
окончательный и бесповоротный итог всей исследованной и изоб-
раженной писателем эпохи. В образе тайного коммерции совет-
ника Маттиаса Клаузена Гауптман возводит нетленный памят-
ник классическому буржуазному гуманизму и в то же время по-
казывает его полное бессилие перед наступающим умопомраче-
нием, полной нравственной деградацией почти всей социальной
среды вокруг советника, включая, в первую очередь, членов его
семьи. Пьеса эта удивительно многослойна, в нее, как ручьи в
большую реку, вливаются многие мотивы из прежних произведе-
ний Гауптмана, как драматических, так и прозаических. Один из
важных мотивов, например, это — соотношение различных форм
человеческого сознания, уяснение причин практической слабос-
ти и даже нежизнеспособности традиционного гуманистическо-
го сознания. Но Гауптман не останавливается на простых и оче-
видных ответах, к которым пришли, например, Г.Манн в дило-
гии о Генрихе IV или Г. Гессе в «Игре в бисер»: гуманистическое
сознание должно быть действенным, не должно отрываться от
реальной жизни. Как настоящий художник, он лишь изображает,
предоставляя все выводы своему читателю и зрителю. Он вовсе
не исключает возможности и даже необходимости социальной и
нравственной активизации сил добра и гуманизма. Но, как реа-
лист, он видит, что определенный исторический цикл завершил-
ся полным крахом традиционных гуманистических ценностей, и
в создавшихся условиях трогательно-прекрасный Маттиас Клау-
зен может разве что покончить с собой в знак протеста против
150


торжествующей бесчеловечности. С точки зрения исторической
правды и даже психологического эффекта конец этот — гораздо
более действенный, чем если бы писатель изобразил счастливый
побег советника с его идеальной возлюбленной.
В России в 1910 — 1912 гг. было выпущено собрание сочине-
ний Г. Гауптмана в четырнадцати томах, да и позднее его нео-
днократно издавали. Немецкий драматург, испытавший в начале
творческого пути заметное воздействие Г. Ибсена и Л. Толстого
(«Власть тьмы»), впоследствии сам оказал огромное влияние на
развитие мировой драматургии и театра. Его пьесы в России ста-
вили К.С. Станиславский, Вс. Мейерхольд, Е.Б. Вахтангов и дру-
гие известные режиссеры, его произведения переводили поэты
Ю. Балтрушайтис и К. Бальмонт, переводчики 3. Венгерова и
В.И. Нейштадт; его творчеством активно интересовались Л.Н. Тол-
стой, А.П. Чехов, М. Горький, Л. Андреев, М. Волошин, Д. Ме-
режковский, В. Брюсов и многие другие писатели и деятели рус-
ской культуры.
Гауптман и сегодня остается великим писателем, который —
несмотря на всю его огромную прижизненную славу — открылся
своим читателям и зрителям пока еще далеко не полностью. Из-
за нарочитой актуальности и даже злободневности многих про-
изведений, вызывавших при своем появлении, как правило, очень
острые дискуссии, прожектор воспринимающего сознания (чи-
тателей, зрителей и критиков) выхватывал из творчества Гаупт-
мана то, что наиболее отчетливо бросалось в глаза и легко подда-
валось модному определению. Так, единое по своему внутренне-
му стержню творчество писателя было довольно четко распреде-
лено по нескольким распространенным с конца XIX в. течениям:
большинство ранних пьес отнесли к натурализму («Перед восхо-
дом солнца», 1889; «Одинокие», 1891), пьесы, где проходила тема
социального бесправия народа, — к социальному реализму («Тка-
чи», 1892; «Возчик Геншель», 1898; «Роза Бернд», 1903), пьесы, в
основу которых положены сказочные, фольклорные или мифо-
логические сюжеты, — к символизму или даже к декадансу: «Воз-
несение Ганнеле» (1893), «Потонувший колокол» (1896), «Бед-
ный Генрих» (1902), «Эльга» (1905) и др. Вникать же во внутрен-
нюю логику духовного развития писателя в эпоху быстро сменя-
ющих друг друга «измов» было просто недосуг.
Вульгарно-социологический подход к творчеству Гауптмана,
сложившийся уже в дореволюционной марксистской критике, по
существу до сих пор сохраняется в немногочисленных отечествен-
ных работах о нем. Наша современная ситуация в сфере культу-
ры пока не способствует активизации издательского интереса к
писателям социально-критического направления, к которому не-
редко относили почти все творчество Гауптмана. Но произведе-
ния этого писателя, отразившие философский и эстетический
опыт целой исторической эпохи социальных потрясений и аван-
тюристических общественных экспериментов, не укладываются
целиком ни в одно литературное течение и по-прежнему откры-
ты для непредвзятого и глубокого прочтения. А, значит, дело лишь
за читателем...
А.А. Гугнин


ХАСИНТО
БЕНАВЕНТЕ-и-
МАРТИНЕС
(1866 - 1954)
Испанский драматург,
Нобелевский лауреат
1922 года
ИГРА ИНТЕРЕСОВ
Кукольная комедия в трех действиях
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Леандр.
Криспин.
Полишинель.
Донья Полишинель, его жена.
Сильвия, их дочь.
Донья Сирена.
Коломбина.
Лаура.
Рисела.
Доктор из Болоньи.
Панталон.
Арлекин.
Капитан.
Трактирщик.
Секретарь.
Слуги в гостинице.
Два альгвасила.
Действие происходит в несуществующей стране в начале XVII века.
ПРОЛОГ
Пролог произносит перед занавесом актер, играющий роль Криспина.
152


Перед вами обломок старинного фарса, который на деревенс-
ких постоялых дворах веселил усталых бродяг-коробейников, за-
бавлял невзыскательных горожан на площадях захолустных селе-
ний, а в больших городах привлекал самую разношерстную тол-
пу. Так, в Париже, на Новом Мосту, когда Табарэн со своих под-
мостков зазывал прохожих, вокруг них собирался народ: тут и
почтенный доктор, остановивший на минутку свою ученую ло-
шадь, чтобы хоть немножко разгладились морщины на челе, все-
гда отягощенном размышлениями, и услышать остроумную реп-
лику площадного забавника; и проказливый шалопай, который
часами не отрывает глаз от веселого зрелища, обманывая голод
смехом, здесь и духовная особа, и знатная барыня, и важный
господин в карете, и веселая служанка, и солдат, и торговец, и
студент. Людей всех сословий, которые никогда не собрались бы
имеете, здесь объединяет веселое зрелище, и часто они смеются
не столько над фарсом, сколько над чужим смехом: суровый че-
ловек улыбается, видя, как смеется весельчак; умный забавляет
смехом глупца; бедняк хохочет, глядя на смех важного господи-
на, а знатные господа успокаивают себя мыслью, что вот, мол,
бедняки — и те веселятся... Ничто так не сближает людей, как
смех!
Бывало, что фарс, по прихоти королей и прочих высоких особ,
проникал и во дворцы; но и там он оставался свободным и безза-
ботным. Он подбирал в народе шутки, прибаутки и меткие по-
словицы, — образчики народной философии, в которой вопло-
тилось страдание, смягченное покорностью судьбе, ведь унижен-
ные люди уже ничего не ждут от мира и потому умеют смеяться
над ним без злобы и горечи...
Позже плебейское происхождение фарса прикрыли блестя-
щим плащом таланта Лопе де Руэда, Шекспир и Мольер. Как
влюбленные принцы из волшебной сказки, они возвели эту За-
марашку-Золушку на самый высокий трон поэзии и искусства.
Предлагаемый вашему вниманию фарс, созданный современ-
ным поэтом по капризу его беспокойного ума, не притязает на
столь славное родство. Это просто кукольная комедия, в которой
нет ничего «настоящего». Вы скоро убедитесь, что в этой коме-
дии происходит то, чего на самом деле никогда не случается, и
что ее действующие лица вовсе не похожи на настоящих мужчин
и женщин. Это всего лишь куклы на веревочках. Веревочки же
можно разглядеть даже в полумраке. Это причудливые маски ста-
ринной итальянской комедии, только не такие веселые, потому
что с тех пор прошло много времени и им пришлось поразмыс-
лить... Автор осознает, что такое зрелище недостойно образован-
ной публики нашего времени и потому просит снисхождения.
Автор просит вас настроить ваш ум на детский лад. Ведь мир
состарился и потихоньку впадает в детство, а искусство не ми-
рится со старостью и, чтобы помолодеть, обращается к детскому
лепету... И вот сегодня вы увидите, как стародавние шуты поза-
бавят вас своими детскими выходками.
153


ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Площадь в городе. На первом плане фасад дома с дверью, у которой
висит большой молоток.
Над дверью вывеска: «Гостиница».
ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ
Леандр и Криспин выходят из второй кулисы справа.
Л е а н д р. А это, должно быть, большой город, Крис-
пин! Повсюду приметы знатности и богатства.
Криспин. Здесь, брат, два города. Дай нам Бог по-
пасть в тот, который лучше.
Леандр. Два города? Ах да, понимаю: старый и но-
вый, один на этом берегу реки, другой — на том.
Криспин. Что нам за дело до реки, до старины или
новизны! Я говорю о другом, здесь два города, как и в
любом городе: один — для тех, кто приезжает с деньгами,
другой — для тех, кто приходит на своих двоих, как мы с
тобой.
Леандр. Слава Богу, обошлось без неприятностей с
полицией. Мне бы очень хотелось остаться здесь хоть не-
надолго: надоело шататься по свету.
Криспин. А мне — нет. Ведь члены свободного со-
юза пройдох, к которому я имею честь принадлежать, ниг-
де надолго не задерживаются, разве только угодят на гале-
ры. Но раз уж мы здесь, в городе, — то есть в крепости
неприятеля, то нам, как умным полководцам, следует со-
образить, каким манером эту крепость взять.
Леандр. Войско-то наше, братец, слабовато.
Криспин. Друг мой, мы люди, и дело нам придется
иметь с людьми.
Леандр. Да ведь у нас ничего нет! Можно было бы
продать одежду и раздобыть хоть немножко деньжонок, да
ты не хочешь.
Криспин. Да я скорее ноги лишусь, чем приличного
платья. Ведь по платью встречают.
Леандр. Так что же нам делать, голубчик? Я от голода
и усталости совсем раскис и плохо соображаю.
Криспин. Ума и нахальства, без которого и ум ни
гроша не стоит, нам с тобой не занимать. Слушай, что я
придумал. Ты будешь изображать знатного господина, а я
стану твоим лакеем. Разрешаю тебе даже при случае
раз-другой пнуть меня. А когда тебя спросят о чем-нибудь,
154


отвечай уклончиво; если же сам заговоришь, то так, будто
отдаешь приказания. Ты молод, недурен собой, представи-
телен; до сих пор от всего этого толку не было, а зря.
Доверься мне. Когда около тебя вертится человек, превоз-
носящий твои достоинства, их трудно не заметить. Скром-
ность — большая глупость, но ведь самому себя хвалить
не пристало. Хотя человек тот же товар: и цена его зависит
от умения продавца расхвалить свой товар. Так что
не сомневайся, будь ты даже стекляшкой, я уж тебя всучу
но цене бриллианта. Так что давай-ка сунемся в гости-
ницу — в бой еще рано кидаться, надо сначала стать лаге-
рем.
Л е а н д р. В гостиницу? А чем платить?
К р и с п и н. Фи, какая мелочность! Если тебе боязно
идти в гостиницу, давай поищем богадельню или ночлеж-
ку, смиренная твоя душа. А если ты такой храбрый, то дви-
немся на большую дорогу, да и пограбим от души. Вот и
выбирай!
Л е а н д р. У меня есть рекомендательные письма к знат-
ным сеньорам, живущим в этом городе...
Криспин. К черту эти дурацкие письма! Ты только
пообрази — приходит бедняк с письмом. Хороша рекомен-
дация, нечего сказать! В первый раз примут с распростер-
тыми объятиями; во второй раз скажут, что хозяев нет дома;
а в третий раз и на порог не пустят. Милый мой, запомни
главное правило: мир держится на купле-продаже: ты —
мне, я — тебе.
Л е а н д р. Да чем же мне торговать, когда у меня ниче-
го нет?
Криспин. Ты недооцениваешь себя, друг мой! Разве
мужчина сам по себе ничего не стоит? Ведь солдат решает
судьбу сражения; любовник или муж способен исцелить
тоскующую знатную даму или девицу из хорошей семьи;
наконец, слуга может стать доверенным лицом важного се-
ньора, да мало ли что еще может случиться? Всего не пе-
речтешь. А чтобы подняться, всякая лестница годится.
Л е а н д р. Да нет же у нас никакой лестницы!
Криспин. Как нет? Вот тебе мои плечи: взберись на
них — и поднимешься.
Л е а н д р. А если мы оба свалимся?
Криспин. Бог даст, не разобьемся. (Стучит молот-
ком в дверь гостиницы.) Эй, вы там! Заснули? Черт вас по-
бери! Почему никто не отвечает? Что за дом такой дурац-
кий?
Л е а н д р. Что ты ругаешься, ты же только что посту-
чал?
155


К р и с п и н. Глупо ждать молча. (Стучит громче.) Эй,
люди! Эй, слуги! Черт вас возьми! Эй!
Трактирщик (изнутри). Кто там? Что за крик? Ми-
нутки подождать не могут!
К р и с п и н. Давно ждем. Недаром нам говорили, что
эта гостиница не для порядочных людей.
ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ
Те же. Трактирщик и двое слуг выходят из гостиницы.
Трактирщик. Потише, потише, господа! Здесь не
постоялый двор, а гостиница. У нас останавливаются знат-
ные господа.
К р и с п и н. Хотел бы я поглядеть на этих знатных гос-
под! Да и слуги у вас никуда не годятся, стоят, как истука-
ны, вместо того, чтобы нам услужить.
Трактирщик. Вы слишком требовательны!
Л е а н д р. Мой слуга никому не дает спуску. Но так уж
и быть — остановимся у вас ненадолго. Приготовьте ком-
нату для меня и каморку для слуги.
Трактирщик. Прошу прощения, сеньор! Правду го-
ворят, господин не то, что слуга.
К р и с п и н. Да уж, хозяин мой на все согласен, но я-то
знаю, что ему нужно, и прослежу, чтоб все было, как поло-
жено. Ведите нас в комнаты!
Трактирщик. Вы без багажа?
К р и с п и н. Вы что же, думаете, что мы его на себе
будем тащить? Все восемь повозок?! Нет уж! Хозяин мой
намерен быстро покончить с одним секретным делом...
Л е а н д р. Да замолчи ты, негодяй! Ты что, хочешь, чтобы
все узнали?.. (Выхватывает шпагу и бросается на Криспи-
на.)
К р и с п и н. Ай, ай, помогите! Он меня убьет!
Трактирщик (становится между Леандром и Крис-
пином). Осторожней, сеньор!
Л е а н д р. Но я должен его наказать, чтоб не смел бол-
тать!
Трактирщик. Помилосердствуйте!
Л е а н Д р. Я его проучу! (Бросается на Криспина, тот
прячется за трактирщика и удары достаются последнему.)
К р и с п и н. Ой, ой, ой!
Трактирщик. Ой, ой, ой!
Л е а н д Р- Видишь, негодяй, кому вместо тебя доста-
лись побои! Проси у него прощения!
156


Трактирщик. Не стоит беспокоиться, сеньор, — я
его простил. (Слугам.) Что вы стоите разинув рот? Ступай-
те, приготовьте комнаты, в которых обычно останавлива-
ется мантуанский принц. И обед, да поскорее!
К р и с п и н. Постойте-ка, я пойду с вами! Знайте кому
служите: по нашей милости вам то ли счастье большое, то
ли несчастье привалило.
Трактирщик (Леандру). Смею ли спросить ваше имя,
откуда изволили приехать и по какой надобности?
Л е а н д р (указывая на Криспина). Мой слуга скажет вам
все, что нужно. И не докучайте мне вопросами! (Уходит в
гостиницу.)
К р и с п и н. Да как вы посмели допрашивать моего гос-
подина? Если вы хотите, чтобы он остался здесь хоть на
час, не смейте его беспокоить.
Трактирщик. Простите, на этот счет имеются стро-
жайшие предписания полиции.
Криспин. Да вы с ума сошли! Вы не знаете, кого
имеете счастье принимать, а если б узнали, так не посмели
бы приставать!
Трактирщик. Но я же не знаю...
Криспин. Черт возьми! Не прикажете ли позвать сюда
моего хозяина, чтобы он вам объяснил что к чему? Поза-
ботьтесь-ка лучше о том, чтоб все было как следует! (Тол-
кает его в дверь и сам уходит вслед за ним.)
ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ
Арлекин и капитан выходят из второй кулисы слева.
Арлекин. Все-таки мы вышли к гостинице! Человек —
раб своих привычек. А самая скверная из привычек — каж-
дый день есть.
Капитан. Музыка ваших стихов отвлекла меня от гру-
стных мыслей. Вот преимущество поэтов!
Арлекин. Которое, однако, не мешает им терпеть нуж-
ду. Иду и боюсь: не знаю, дадут ли нам сегодня в долг? Да
поможет нам ваша шпага, капитан.
Капитан. Моя шпага? Моя шпага, как и ваша лира,
ничего не стоят здесь, в городе торгашей. Плохи наши дела.
Арлекин. Вы правы, ничего не стоит высокая по-
эзия, воспевающая подвиги; незачем принуждать свой ум
и талант прославлять сильных мира или осмеивать их: они
157


не заметят ни лести, ни хулы. Сам Аретино * в наше время
умер бы с голоду.
Капитан. А мы, солдаты? Войну мы проиграли не
столько врагу: нас победили торгаши, это они управляют
нами и посылают защищать их интересы. А ведь никто не
обязан сражаться за чужие идеалы. Они не шлют на войну
своих сыновей, они дают в долг только под грабительские
проценты. Они рады бы распустить войско, да боятся вос-
станий. Но горе им, если мы встанем на защиту правды и
справедливости!
Арлекин. И тогда я буду с вами!
Капитан. На вас, поэтов, нельзя положиться. Сегод-
ня вы восторгаетесь одним, завтра другим, да вечно стена-
ете, ноете, льете слезы. Вечерняя заря вам милее утренней.
Арлекин. Неправда! Не раз мне случалось встречать
рассвет, когда не знал я, куда приклонить свою бедную
голову. Так с какой стати буду я воспевать наступающий
день, когда для меня он начинается так печально?.. И все-
таки давайте попытаем счастья!
Капитан. Попробуем. Что-то скажет наш добрый трак-
тирщик?
Арлекин (стучится в гостиницу). Эй!
ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ
Те же и Трактирщик. Затем появляются слуги, Леандр и Крис-
пин. Они выходят из гостиницы.
Трактирщик. Это вы? Простите великодушно, ни-
чем не могу быть вам полезен.
Капитан. Это почему?
Трактирщик. Странный вопрос! Вы полагаете, что
и впредь будете брать у меня в долг?
Капитан. Так вот в чем дело! Не хотите кормить нас
в долг?
Трактирщик. Не хочу. Не верю я, что вы сможете
расплатиться, и ничего вам не дам. Нечего вам здесь де-
лать.
Арлекин. Неужели вы думаете, что все в этом мире
ценится только на деньги? Неужели вы ни во что не стави-
те похвалы, которые мы расточали вашей гостинице? Я
посвятил вашим тушеным куропаткам и заячьим паштетам
сонет! А что касается сеньора капитана, то можете быть
уверены, он один защитит вас от целого войска. И это ни-
чего не стоит? И вы осмеливаетесь требовать с нас деньги?
* Аретино Пьетро (1492 — 1556) — итальянский писатель.
158


Трактирщик. Мне не до шуток. На что мне ваш
сонет и ваша шпага? Какой от них толк?
Капитан. Черт возьми! Я расправлюсь с наглецом!
(Бросается на трактирщика.)
Трактирщик. Помогите!
Арлекин (удерживая капитана). Вы нас погубите!
Капитан. Но я должен наказать его!
Трактирщик. На помощь!
Слуги (выбегают из гостиницы). Хозяина бьют! Кара-
ул!
Трактирщик. На помощь!
Капитан. Ни с места!
Трактирщик. Караул!
Л е а н д р (выходит с Криспином). Что такое? Что за шум?
К р и с п и н. Как вы смеете шуметь, когда хозяин отды-
хает? Я позову полицию!
Трактирщи к.Тише! У меня поселился...
Арлекин. Кто такой?
Трактирщик. И не спрашивайте!
Капитан. Простите, сеньор, если мы нарушили ваш
покой; но этот негодный трактирщик...
Трактирщик. Виноват не я, сударь, а эти бессты-
жие...
Капитан. Что ты сказал?
Криспин. Успокойтесь, господин капитан, мы раз-
беремся!
Трактирщик. Целый месяц они ходят сюда обедать
и не платят. А сегодня я им отказал, так они на меня на-
бросились!
Арлекин. Это не я!
Капитан. Он смеет не верить честному слову солда-
та?!
Арлекин. И не ценит сонет, сочиненный в честь его
тушеных куропаток и заячьих паштетов! А сочинил я его
тоже в долг, потому что кормил он нас похлебкой да кар-
тошкой.
Криспин. Сеньоры правы! Так поступать с поэтом и
солдатом недостойно порядочного человека.
Арлекин. Как вы великодушны!
К р и с п и н. Я? Вовсе нет! Однако мой господин высо-
ко ценит поэтический талант и солдатскую доблесть.
Л е а н д р. Это правда.
Криспин. И пока он здесь, вы ни в чем не будете
нуждаться!
Л е а н д р. Совершенно верно.
Криспин. Хозяин позаботится обо всем!
159


Трактирщик. Помилуйте!
Криспин. И не скупись! Нельзя допустить неспра-
ведливости! Великий поэт должен видеть куропатку у себя
на тарелке, а не во сне.
Арлекин. Как? Вы знаете мое имя?
К р и с п и н. Я? Нет! Но мой сеньор знает великих по-
этов по именам!
Л е а н д р. Разумеется.
Криспин. А вы, сеньор Арлекин, первый в этом спис-
ке. И если здесь вам не выкажут уважения...
Трактирщик. Раз вы, сеньор, за них ручаетесь...
Капитан. Если вам понадобится моя помощь!..
Криспин. Что помощь! Я счастлив, что познакомил-
ся с вами! Это честь для меня! Славный воин, вы достойны
того, чтобы вас воспел поэт!
Арлекин. Неужели вы читали мои стихи?
Криспин. Конечно! Разве не вы написали этот чу-
десный сонет:
«Та милая рука, что лаской убивает...»?
Арлекин. Как вы сказали?
Криспин. «Та милая рука, что лаской убивает...»
Арлекин. Нет, это не я.
Криспин. Но он под стать вашим. А подвиги, капи-
тана? Кто о них не слыхал? Разве не он с двумя десятками
солдат взял крепость Пеньяс Рохас в знаменитом бою при
Кампос Негрос?
Капитан. Как? Вы знаете?
Криспин. Еще бы не знать! Хозяин рассказывал мне
и восторгался! Двадцать человек, вы — впереди. Бросае-
тесь на штурм — бум! Бум! Бум! Стрельба, кипящая смола,
дьявольский огонь! Бум! Бум! Бум! А барабаны грохочут!
Трубы — трубят!.. У вас в руках шпага, вы рветесь в бой, вы
крушите врагов. (Бьет шпагой, плашмя, трактирщика и слуг.)
Слуги. Ай, ай, ай!
Трактирщик. Смотрите-ка, будто сам воевал.
Криспин. Ая воин в душе!
Капитан. Без сомненья!
Криспин. Сеньор рассказывал мне об этом бое. И
такого воина, героя Пеньяс Рохас и Кампо Негро, здесь не
встретили должным образом! Хорошо, что моего сеньора
привело в этот город важное дело и он вступился за вас.
Достойнейшие люди! Великий поэт, славный воин! (Слу-
гам.) Ну, живей! Что стоите, как чурбаны? Тащите сюда
160


все самое лучшее, и прежде всего — бутылку лучшего вина:
мой хозяин почтет за честь выпить вместе с героем и по-
этом! Пошевеливайтесь!
Трактирщик. Сию минуту! (Уходит со слугами в го-
стиницу.)
Арлекин. Как нам благодарить вас?
Капитан. Чем отплатить вам?
К р и с п и н. Не произносите это противное, это мерз-
кое слово: «платить». Мой господин гордится знакомством
с вами, хотя сиживал за одним столом с принцами крови.
Л е а н д р. Бывало и это.
К р и с п и н. Мой господин не любит упоминать...
Арлекин. По всему видно — благородный человек!
К а п и т а н. Вы не можете себе представить, как мы сча-
стливы, что судьба свела нас!
К р и с п и н. Мой сеньор и впредь не оставит вас своим
вниманием!
Л е а н д р (тихо Криспину). Знай меру!
К р и с п и н. Мой господин обходится без лишних слов.
Но раз сказал — сделает.
Трактирщик (идет впереди слуг, которые выносят
накрытый стол). Вот вино и кушанья.
Криспин. Пейте, ешьте и не думайте о деньгах, раз
мой господин взял вас под свое покровительство.
Трактирщик. Однако расходы...
К р и с п и н. Да помолчите.
Капитан. Ваше здоровье!
Л е а н д р. Ваше здоровье, господа! За великого поэта и
славного воина!
Арлекин. Здоровье благородного сеньора!
Капитан. И великодушного благодетеля!
Криспин.Я тоже осмелюсь предложить тост: за этот
день, за встречу поэта, воина, благородного сеньора и пре-
данного слуги! Но позвольте откланяться: дело, ради кото-
рого он сюда прибыл, не терпит отлагательства.
Л е а н д р. Совершенно верно.
Криспин. Вы, конечно, и завтра появитесь здесь? И
послезавтра?
Арлекин. Конечно! И приведу приятелей, поэтов и
музыкантов, они будут приветствовать вас музыкой и пес-
нями.
Капитан.Ая приведу свою роту, с факелами и фона-
рями!
Л е а н д р. Пощадите мою скромность...
6 Зак.3704
161


К р и с п и н. Ну, а теперь прошу за стол. Эй, слуги! По-
давайте скорее! (Отводит капитана в сторону.) Между нами:
денег у вас, конечно, нет?
Капитан. К сожалению...
К р и с п и н. Ясно. (Трактирщику). Эй, подите-ка сюда!
Выдайте этим господам сорок или пятьдесят скуди в счет
моего хозяина. Исполняйте приказ.
Трактирщик. Как вы сказали: сорок или пятьдесят?
К р и с п и н. Шестьдесят. Ваше здоровье, господа!
Капитан. Да здравствует наш благодетель!
А р л е к и н. Да здравствует наш покровитель!
К р и с п и н. Слава поэту! Слава воину!
Все. Слава!
Л е а н д р (тихо Криспину). Ты с ума сошел, Криспин!
Как мы выпутаемся из этой истории?
К р и с п и н. Да так же, как впутались. Поэзия и армия
за нас! Вперед! Мы покорим мир!
Все друг друга приветствуют, чокаются, пьют. Леандр и Криспин уходят.
Капитан и Арлекин усердно принимаются за жаркое. Трактирщик и слу-
ги им прислуживают.
Занавес
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Сад. На первом плане беседка. Вечер.
ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ
Донья Сирена и Коломбина выходят из беседки.
Сирена. Есть от чего с ума сойти, Коломбина! Пре-
зренная, невежественная чернь... Как ты посмела сказать
мне...
Коломбина. Но вы же сами послали меня!
Сирена. И все они ответили отказом?
Коломбина. Все до единого! Портной сказал, что
платья не будет, пока не отдадите долг.
Сирена. Грубиян! Разбойник! Разве не мне он обязан
славой? Пока я не стала заказывать у него платья, он поня-
тия не имел о том, как одеваются дамы из общества.
Коломбина. И повар, и музыкант, и официанты все
сказали, что пока не заплатите долг...
Сирена. Подлецы! Мерзавцы! Какая наглость! Да разве
плата только в деньгах бывает? Разве только деньги имеют
цену? А как же быть женщине, у которой нет ни мужа, ни
162


родителей? Неужели одинокая благородная женщина об-
речена на нищету? Проклятое время!
Коломбина. Вы так расстроены, сеньора. А прежде
выпутывались и не из таких историй.
С и р е н а. То было прежде, Коломбина. Прежде у меня
были могучие союзники — молодость и красота. Моей бла-
госклонности искали принцы крови...
Коломбина. Зато теперь вы опытнее и знаете лю-
дей. А что касается красоты, то вам и сейчас не на что
жаловаться.
Сирена. Полно льстить. Будь мне двадцать лет...
Коломбина. А мне еще нет двадцати!
С и р е н а. А толку-то! Когда я брала тебя в услужение,
я думала ты лучше соображаешь. Ну, скажи, что тебе за
охота любезничать с Арлекином, который ни на что, кро-
ме стихов, не годен? Если б подороже ценила свою моло-
дость, мы бы не бедствовали.
Коломбина. Что делать? Я еще молода, и мне его
любовь по душе. Все равно когда-нибудь и мне придется
страдать из-за любви... Я же не настолько глупа, чтобы
выйти замуж за Арлекина.
С и р е н а. Я тебе не верю! Ты фантазерка. Давай лучше
подумаем, как нам выбраться из беды. Скоро приедут гос-
ти, а главное — Полишинель с женой и дочкой. У меня в
доме бывают молодые люди из самых знатных семей, знат-
ных, но обедневших. И все они не прочь позолотить свои
гербы. А дочка Полишинеля, богатая невеста, богатая на-
следница, — лакомый кусочек, все они на нее зарятся. Вот
я и обещала им помочь, раз я в дружбе с Полишинелем. За
кого бы дочка ни вышла, придется счастливчику меня от-
благодарить: не зря же я у каждого взяла расписку... Что
делать, раз нет другой возможности поправить свои дела! А
если бы богатый купец влюбился в тебя, кто знает? — мо-
жет быть, мой дом опять, как в прежнее время... Но если
сегодня из-за проклятых кредиторов я не сумею устроить
бал, то... я совершенно разорюсь!
Коломбина. Не беспокойтесь — найдется, чем уго-
стить гостей. А что до музыкантов, их приведет Арлекин:
вы же знаете, поэт влюблен в меня. У него много прияте-
лей, они для него сделают все, что попросит. Вот увидите,
у нас ни в чем не будет недостатка; гости будут довольны.
Сирена. Ах, Коломбина, если бы бал удался! Как я
была бы счастлива! Ступай же скорее к поэту, время доро-
го, не теряй его понапрасну.
163


Коломбина. К поэту? Да он, наверное, шатается где-
нибудь поблизости.
Сирена. Я, пожалуй, удалюсь — не могу же я уни-
зиться до просьбы! Сама этим займись. Если бы бал удал-
ся! Дела должны наладиться. А не наладятся, значит, я не
Сирена.
Коломбина. Не беспокойтесь, все уладится.
Донья Сирена уходит в беседку.
ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ
Коломбина. Крис пи н выходит из второй кулисы справа.
Коломбина (идет ко второй кулисе направо и зовет).
Арлекин! Арлекин! (Увидя входящего Криспина). Ах, это не
он!
К р и с п и н. Не пугайтесь, прелестная Коломбина, воз-
любленная гениального поэта, который при всем своем по-
этическом таланте не сумел воплотить в строфы очарова-
ние вашей красоты.
Коломбина. А вы тоже поэт или всего-навсего
льстец?
Криспин. Я друг вашего возлюбленного, Арлекина.
Я недавно с ним познакомился, но уже успел доказать ему
свою дружбу. И тотчас же воспылал желанием приветство-
вать вас! Конечно, искушение влюбиться в вас велико, но
я друг Арлекину...
Коломбина. Арлекин верит и мне, а не только вам.
Не ставьте все в заслугу только себе!
Криспин. Теперь я вижу, что вы не так опасны для
тех, кто вас видит, как для тех, кто вас слышит.
Коломбина. Простите, но я должна еще поговорить
с Арлекином о бале.
Криспин.Я именно за этим пришел. Меня прислали
Арлекин и мой господин, который целует ваши ручки.
Коломбина. А кто он?
Криспин. Благородный сеньор... Позвольте, однако,
до поры не называть его имени. Вы скоро сами узнаете.
Мой господин сам представится сеньоре Сирене. Сегодня
он будет присутствовать на балу.
Коломбина. На балу? Но вы не знаете...
Криспин. Я все знаю. Моя обязанность — все знать.
Я знаю, что бал мог бы не состояться, но теперь беспоко-
иться не о чем. Могу вас уверить, ни в чем не будет недо-
статка. Угощение, иллюминация, фейерверк, музыканты,
певцы. Одним словом, бал будет на славу.
164


К о л о м б и н а. Да вы просто волшебник!
К р и с п и н. Скажу только одно: раз судьба свела нас с
вами, можете ни о чем не беспокоиться. Мой господин
знает, что на балу будет господин Полишинель со своей
дочерью Сршьвией, самой лучшей невестой в городе. Мой
господин намерен в нее влюбиться; и, естественно, же-
ниться на ней — разумеется, он щедро вознаградит донью
Сирену и вас, если вам будет угодно ему помочь.
Коломбина. Что вы такое говорите! Это дерзость!
К р и с п и н. Оставим условности — у нас нет на них
времени.
Коломбина. Если судить о господине по слуге...
К р и с п и н. Не стоит труда. Мой господин — учтивый
кавалер. Моя наглость лишь оттеняет его застенчивость.
Хотя случается и благородному сеньору заниматься не сво-
им делом, да и благородная дама может оказаться в стес-
ненных обстоятельствах. Мой господин и я в сущности одно
целое. Ведь в душе каждого из нас живет благородный се-
ньор, помышляющий о великом и прекрасном, а рядом с
ним найдется место и слуге, который на все способен, на
любую низость. И не надо их путать. Случись какая-ни-
будь подлость, господин мой скажет: «Это не я! Это слуга».
И не уронит себя в собственных глазах. Знайте, мой госпо-
дин: это — благородный, возвышенный человек. А я —
подлец. И все же во мне есть крупица, которая и оправдает
и возвысит меня в собственных глазах. Я верно служу мо-
ему господину, ради него я пойду на любое унижение, толь-
ко бы дать ему возможность не уронить своего благород-
ства.
Слышна музыка.
Коломбина. Что это?
К р и с п и н. Это музыканты, которых мой господин ве-
дет на бал. А за ними его пажи и слуги, целая свита поэтов
и певцов под предводительством Арлекина и целый бата-
льон солдат во главе с капитаном.
Коломбина. Да кто же такой, ваш хозяин, если он
может все это сделать? Побегу скажу сеньоре...
К р и с п и н. Не надо, она идет сюда.
ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ
Те же. Донья Сирена выходит из беседки.
Сирена. Что это? Кто привел музыкантов? Что за люди
идут к нам?
165


Коломбина. Ах, сеньора! Сегодня в город приехал
какой-то знатный господин; он решил помочь вам устро-
ить бал. Вот его слуга, он вам все объяснит, а я же так и не
поняла, сумасшедший он или пройдоха. Но, как бы то ни
было, человек он необыкновенный.
Сирена. Так, стало быть, не Арлекин...
Коломбина. Ах, не говорите! Как в сказке!
К р и с п и н. Донья Сирена, мой господин просит по-
зволения расцеловать ваши ручки. Столь знатная дама и
такое значительное лицо, как мой сеньор, конечно, не ста-
нут вести разговор о мелочах. Поэтому прежде, чем он явит-
ся вас приветствовать, я вам кое-что поясню. Мне многое
известно, и если бы я решился напомнить вам кое-что из
прошлого, то, наверное, мы бы вспомнили друг друга... Но
с моей стороны это была бы дерзость. Вот документ (пода-
ет бумагу), в котором мой господин своею подписью под-
тверждает обязательство, которое непременно исполнит,
если вы в свою очередь исполните его просьбу.
Сирена. Что за документ? Что за обязательство? (Чи-
тает про себя.) Как? Что такое? Сто тысяч скуди сейчас же
и столько же после смерти Полишинеля, если ваш сеньор
женится на его дочери? Как можно обращаться с таким
предложением к благородной даме! Знаешь ли ты, с кем
говоришь?
К р и с п и н. Благороднейшая госпожа, смените гнев на
милость. Вы, конечно, достойны большего, но спрячьте
эту бумажку и не станем больше о ней говорить. Мой гос-
подин никогда бы не обратился к вам с недостойным пред-
ложением, потому что вы его не примете. Если кто ему и
может помочь, то разве что случай и любовь. Это я, слуга
его, надоумил его искать вашей помощи, а хозяин мой —
ни при чем. И вы тоже ни при чем. Сегодня вы встретитесь
на балу, поговорите о чем-нибудь приятном, гости ваши
будут гулять по саду и восхищаться красотою дам, прелес-
тью их костюмов, роскошным угощением, приятной му-
зыкой и изяществом танцев. Все будет именно так! Музы-
ка всегда помогает что-нибудь скрыть — так уж жизнь ус-
троена: пускай же звучит музыка, пусть звенит смех, а ужин
будет отменно вкусен! А вот и мой господин!
ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ
Те же. Л еан др, Арлеки н и капитан выходят из второй кулисы
справа.
Л е а н д р. Донья Сирена, целую ваши ручки.
Сирена. Сеньор...
166


Л е а н д р. Мой слуга, вероятно, уже передал вам мое
поручение.
Криспин. Мой хозяин, как всякое значительное лицо,
не многословен. Он восхищается вами безмолвно.
Арлекин. Но он всегда восхищается...
Капитан. ...подлинными заслугами...
Арлекин. ...истинным достоинством...
Капитан. ...несравненным искусством поэзии...
Арлекин. ...благородными военными подвигами.
Капитан. Его величие очевидно.
Арлекин. Это благороднейший человек! Я посвящу
ему прекрасные стихи.
Криспин. Довольно, господа! Вы раните природную
скромность моего господина. Он готов провалиться сквозь
землю.
Сирена. Нет надобности говорить о себе тому, кого
хвалят другие. (После взаимных приветствий и поклонов все,
кроме Сирены и Коломбины, уходят в первую кулису направо.)
Ну, Коломбина, что ты об этом думаешь?
Коломбина. Я думаю, что сеньор великолепен, а слуга
наглец.
Сирена. Нам это на руку. Или я совсем ничего не
смыслю, или сегодня к нам пришла удача.
Коломбина. Конечно, удача! Уж вы-то знаете свет
как свои пять пальцев, а уж мужчин...
Сирена. Пойди открой — там Рисела и Лаура. Они
всегда первые.
Коломбина. Сейчас! (Уходит в первую правую ку-
лису.)
ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ
Донья Сирена. Лаура и Рисела выходят из второй кулисы справа.
Сирена. Ах, мои дорогие! А я уж начала беспокоить-
ся, что вас нет.
Лаура. Разве мы опоздали?
Сирена. Чем раньше, тем лучше.
Рисела. Мы не пошли на другие балы, только чтобы
не пропустить ваш!
Лаура. Хотя говорили, что бала не будет, что вы не-
здоровы.
С и р е н а. Да если б я даже умирала, то и тогда сдержа-
ла бы слово!
Рисела. И мы хоть бы и умирали, все равно бы при-
шли.
167


Лаура. Слыхали новость?
Р и с е л а. Все говорят!..
Лаура. Будто приехал какой-то важный господин. Одни
уверяют, что он — тайный посланник не то из Венеции, не
то из Франции...
Р и с е л а. ...а другие говорят, что ему велено подыскать
невесту для султана.
Лаура. Уверяют, будто он красив, как Адонис...
Р и с е л а. Вот бы познакомиться! Вам следовало бы при-
гласить его на бал.
Сирена. Дорогие мои, он сам только что прислал ко
мне слугу с просьбой позволить ему прийти. Вы скоро его
увидите сами.
Лаура. Неужели? Как хорошо, что мы отказались от
других приглашений и пришли к вам.
Рисела. Нам все станут завидовать!
Лаура. Все просто горят нетерпением с ним познако-
миться!
Сирена. У меня и в мыслях не было его звать. Но
когда он узнал о моем бале...
Рисела. С вами всегда так: как только в наш город
приезжает какой-нибудь замечательный человек, так сей-
час же является к вам с визитом.
Лаура. Ах, мне так хочется увидеть его поскорее! Пой-
демте же!
Рисела. Да, да, пойдемте!
Сирена. Погодите, скоро приедет Полишинель с же-
ной и дочерью. Впрочем, идите без меня.
Р и с е л а. Да, да, идем, Лаура.
Лаура. Идем, Рисела, пока народу еще не много, а то
к нему не подступишься. (Уходят в первую кулису направо.)
ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ
Донья Сирена. Полишинель, донья Полишинель и Силь-
вия выходят из второй кулисы справа.
Сирена. Ах, господин Полишинель, а я уж боялась,
что вы не приедете. Ведь без вас — какой же бал?
Полишинель. Я опоздал, но не виноват — это жена
виновата: она все никак не могла выбрать, какое ей платье
надеть — штук сорок перемерила.
Донья Полишинель. Он думает, что выбрать пла-
тье — пустяк. А я так измучилась! Вот видите — задыхаюсь.
Полишинель. А ведь и половины своих бриллиан-
тов не надела — уж больно тяжелы.
168


Сирена. Вы вправе гордиться тем, что супруга носит
драгоценности, нажитые честным трудом!
ДоньяПолишинель. Конечно! Но я ему хочу втол-
ковать, что пора распорядиться своим богатством. Пред-
ставьте себе, он хочет выдать нашу дочь за какого-то купца!
Сирена. Помилуйте, сеньора! Разве такой жених ну-
жен вашей дочери? Пусть выйдет замуж по любви, а не по
расчету. Что ты на это скажешь, Сильвия?
Полишинель. Ну, ей-то, разумеется, больше по вкусу
какой-нибудь писаный красавчик, недаром же романы да
стихи читает.
Сильвия. Я выполню отцовскую волю! Разве что ма-
тушка воспротивится, или если мне самой жених не по-
нравится...
Сирена. Вот это — умная речь.
ДоньяПолишинель. Твой отец думает, что счас-
тье в деньгах.
Полишинель. Без денег ничего не добьешься, а на
деньги все купишь.
Сирена. Господь с вами! А доблесть? А знания? А
благородство?
Полишинель. У всего этого есть своя цена. Уж я-то
знаю, покупал, и не втридорога.
Сирена. Ах, сеньор Полишинель, вы, конечно, шу-
тите! Вы отлично знаете, что не все покупается, и, если
ваша дочь полюбит благородного человека, вы же не ста-
нете ей мешать. У вас такое чувствительное сердце...
Полишинель. Это правда. Я для дочери готов на все.
Сирена. Даже готовы пожертвовать состоянием?
Полишинель. Ну, зачем же? Это не обязательно. Я
хотел сказать, что ради нее готов ограбить кого-нибудь или
убить!
Сирена. Ая думаю, что даже если б вы разорились,
то все равно бы разбогатели. Но о чем мы? Бал уже начал-
ся. Пойдем, Сильвия. Я нашла тебе кавалера, ты станешь
царицей бала. (Все идут к первой кулисе направо. Но Поли-
шинеля останавливает Криспин, выходящий из второй кули-
сы справа.)
ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ
Криспин и Полишинель.
Криспин. Сеньор Полишинель, позвольте...
Полишинель. Кто вы? Что вам угодно?
Криспин. Вы меня не узнаете? Не удивительно: вре-
169


мя стирает из памяти многое, особенно — неприятное, и
укутывает прошлое туманом, так что ничего и не разгля-
дишь — никаких грехов. Ах, сеньор Полишинель, когда мы
с вами познакомились, тумана еще и в помине не было.
Полишинель. Да кто же ты такой?
Криспин. Я был тогда мальчишкой в отличие от тебя.
Неужели ты позабыл славные подвиги? Ведь мы своими
руками способствовали победе над турками! Помнишь?
Когда ворочали весла на галере?
Полишинель. Замолчи! Или...
Криспин. Или ты поступишь со мною так же, как с
первым своим хозяином в Неаполе, первой женой в Боло-
нье, с тем венецианским купцом-евреем.
Полишинель. Замолчи! Кто ты? Ты слишком мно-
го знаешь!
Криспин. Кто я? Я — то, чем был ты; а теперь хочу
сравняться с тобой. И будь уверен — я этого добьюсь. Ина-
че, чем ты — времена уж не те: убивают одни дураки да
еще грабители на большой дороге, короче — висельники.
Полишинель. Чего ты хочешь? Денег?
Криспин. Нет, не денег. Я хочу снова стать твоим
другом, как в прежние времена.
Полишинель. Чем я могу тебе помочь?
Криспин. Не ты мне, а я — тебе. Для начала я хочу
тебя предостеречь (показывает на первую кулису направо).
Поди сюда, погляди-ка на свою дочку: танцует с кавале-
ром и улыбается, и вся зарделась. Так знай: этот кавалер —
мой господин.
Полишинель. Так ты, стало быть, слуга? А он —
искатель приключений или разбойник вроде...
Криспин. Вроде нас с тобой? Нет, дружище, он опас-
нее, потому что красив, взгляд его нежен, а его сладкий
голос проникает в самое сердце. Разве этого мало? Как тут
не влюбиться? Поторопись, побереги дочь, не позволяй ей
ни танцевать с ним, ни слушать его речи.
Полишинель. Так-то ты служишь своему господину?
Криспин. А ты забыл, как сам был слугой? Я, по
крайней мере, хоть убивать его не собираюсь.
Полишинель. Ты прав: слуга всегда ненавидит сво-
его хозяина. Но с какой стати ты мне решил помочь?
Криспин. Хочу бросить якорь у хорошей пристани.
Помнишь, как ты мне говорил: «Ты сильнее, погреби-ка за
меня». Ну, а теперь ты сильней, твоя очередь — погреби за
меня, друга прежних лет. Моя жизнь — тяжелая галера, и
я, право, выбился из сил. (Уходит во вторую кулису напра-
во.)
170


ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ
Полишинель. Донья Полишинель, донья Сирена, Рисела
и Лаура выходят из первой кулисы направо.
Лаура. Только у доньи Сирены бывают такие балы!
Рисела. И нынешний удался на славу.
Сирена. Этим мы обязаны нашему лучшему кавалеру.
Полишинель. А Сильвия? Где Сильвия?
Сирена. Успокойтесь, сеньор Полишинель: ваша дочь
беседует с благородным кавалером.
Р и с е л а. Он с нее глаз не сводит.
Лаура. Ей одной — все его внимание...
Рисела. ...и все его вздохи...
Полишинель. Что еще за кавалер? Пойду разберусь!
Сирена. Сеньор Полишинель!..
Полишинель. Я знаю что делаю. (Уходит в первую
кулису направо.)
Сирена. Что это с ним? Отчего вдруг такая перемена?
Донья Полишинель. Видите, что за человек? Он
груб. Вбил себе в голову, что дочь непременно надо выдать
за купца, а о том, что она будет несчастна, и не думает.
Сирена. Но вы же мать, вы не допустите!
Донья Полишинель. Что он делает? Наверное,
нагрубил благородному сеньору!
Лаура. Сеньор Полишинель тащит дочь за руку!
Сирена. Тиран!
Рисела. Сеньора Полишинель, видно, нелегко вам
приходится, хоть вы и богаты.
Донья Полишинель. Муж даже бьет меня иног-
да!
Лаура. Не может быть!
Донья Полишинель. Правда, потом старается заг-
ладить свою вину подарками.
Сирена. Уже неплохо: другие и не думают о подар-
ках. (Все уходят в первую кулису направо.)
ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ
Леандр и Криспин выходят из второй кулисы справа.
Криспин. Что с тобой? Гляди веселей!
Леандр. Я и был весел, а сейчас вдруг испугался...
Бежим, Криспин, бежим отсюда, пока не узнали, кто мы.
Криспин. Если убежим, тогда-то и поймут, кто мы,
и уж наверняка догонят. Да и невежливо уходить, не по-
прощавшись!
171


Л е а н д р. Ты все шутишь, Криспин, а я в отчаянии.
Криспин. В отчаянии, когда мы на пути к победе?
Л е а н д р. Какая победа? Ты велел мне представиться
влюбленным, а я и этого не сумел...
Криспин. Как так?
Л е а н д р. Очень просто: я влюбился, влюбился на са-
мом деле.
Криспин. В Сильвию? И прекрасно!
Леандр. Яине думал, что способен влюбиться. Всю
жизнь я бродяжничал, видел вокруг себя только врагов,
свет божий был мне не мил. Конечно, ворованный кусок
сладок, а звезды манят. И вот в эту ночь на балу... Я понял,
что жизнь моя переменилась... Я мечтал... Я забыл, кто я!
Но ненадолго — мы должны бежать, за нами пошлют по-
гоню. И я не хочу, чтобы Сильвия стала свидетельницей
моего позора.
Криспин. А мне показалось, что тебя приняли здесь
весьма любезно, и я о том позаботился, и донья Сирена, и
капитан, и поэт — все тебя расхваливали на разные лады.
А жена Полишинеля, которая спит и видит, как бы пород-
ниться со знатью, готова выдать за тебя дочь. Что же каса-
ется Полишинеля...
Леандр. Он нас подозревает! Он знает...
Криспин. Совершенно точно! Полишинеля не так-
то легко провести. Но и старую лису можно обмануть. По-
тому я его сам предупредил.
Леандр. Что?
Криспин. Да! Он меня знает как облупленного. Я
сказал ему, что ты мой хозяин; а каков слуга — таков и
хозяин. И чтобы заручиться его доверием, я ему присове-
товал ни под каким видом не позволять своей дочери раз-
говаривать с тобой.
Леандр. Что же мне теперь делать?
Криспин. Ровным счетом ничего. Полишинель сам
все сделает. А для начала запретит дочке с тобой видеться.
Леандр. И что же?
Криспин. Стало быть, станет лучшим нашим союз-
ником: ведь мать тут же кинется защищать дочку, а дочка в
тебя по уши влюбилась. А ты и понятия не имеешь, на что
способна избалованная девица! Пойди помешай ей — как
бы не так! Будь уверен, сегодня же ночью она обманет отца
и назначит тебе свидание.
172


Л е а н д р. Какое мне дело до Полишинеля! Что мне весь
мир! Она — единственная на всем свете! Ей одной я не
хочу лгать.
Криспин. Ну, хватит. Отступать поздно. Подумай,
что нас ждет, если мы не пойдем на приступ. Ты влюбил-
ся? Не беда: настоящая любовь нам тоже на руку. Люби
себе на здоровье! Это даже хорошо. Влюбленный робок, он
трепещет, боится — и тогда женщина сама берется за дело.
Если сомневаешься, вот тебе доказательство: Сильвия идет
сюда только затем, чтобы встретиться с тобой. Так что я
удаляюсь.
Л е а н д р. Как? Сильвия?
Криспин. Тише! Ты спугнешь птичку. И пожалуй-
ста, будь поскромнее, говори тихонько и как можно мень-
ше! Обожай ее, любуйся ею, удивляйся ей, но пусть за
тебя говорит очарование этой лазурной ночи, покровитель-
ницы влюбленных, и эта музыка, замирающая в листве де-
ревьев!
Л е а н д р. Криспин, не шути моей любовью!
Криспин. Ая не шучу. Я знаю, что иногда полез-
но витать в облаках. Так что лети! А я погляжу, и не бойся,
мы возьмем эту крепость! (Уходит во вторую кулису налево.)
ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ
Леандр. Сильвия выходит из первой кулисы справа.
В конце действия появляется Криспин.
Леандр. Сильвия!
Сильвия. Ах, это вы? Простите: я не думала застать
вас здесь...
Леандр. Я здесь укрылся. Веселье наводит на меня
тоску.
Сильвия. И на вас тоже?
Леандр. Вы говорите: «тоже»? Значит, и вам невесело
на балу?
Сильвия. Отец рассердился. Он еще никогда не был
со мной так груб. И с вами! Вы простите его?
Леандр. Конечно. Не огорчайте его, раз ему неприят-
но видеть меня рядом с вами... Возвращайтесь, танцуйте!
Сильвия. Вернемся вместе!
Леандр. Нет! Я уйду потихоньку. Я должен ехать, и
как можно дальше!
Сильвия. Как? Разве у вас нет здесь важных дел? Разве
вы не останетесь?
173


Леандр. Нет! Ни единого дня!
Сильвия. Так, значит... Вы мне солгали?
Леандр. Нет! Это чудный сон — единственная прав-
да, что я знаю. И я не хочу просыпаться! (Издалека доно-
сится музыка. Она слышна до самого конца действия.)
Сильвия. Арлекин поет. Да что с вами? Вы плачете?
Музыка вызывает у вас слезы? Отчего вы так печальны?
Леандр. Отчего? Пусть вам расскажет эта песня: слу-
шайте!
Сильвия. Слышно только музыку — слов не разоб-
рать. Нет, слышны и слова. Вы знаете слова? Эта песня
называется «Царство душ».
Леандр. Прочтите!
Сильвия (декламирует).
Как брачный балдахин над парами влюбленных
Раскинулася ночь, полна любви чудес,
И бриллиантами светил воспламененных
Усыпала она высокий свод небес.
И в этой темноте таинственно-прелестной
Невидимых цветов разнесся аромат,
Любовью, негою, поэзией чудесной
Весь очарованный, затих зеленый сад.
Ни звука! Все молчит. Средь ночи сей священной
Нет места для певца, нет голоса для слов,
И даже самый вздох кощунством дерзновенным
Ворвался б в тишину любви блаженных снов.
Святая тишина! Твои сияют очи
В мерцаньи трепетном звезды далекой той,
Что нежно там дрожит на темном небе ночи
Восторженной любви безмолвною слезой.
Леандр.
Душа души моей! Верь, никого на свете
Так страстно, искренно, еще я не любил,
Что взор твоих очей, как в небе звезды эти,
Для жизни всей моей единым светом был!
Умолкают, обнимаясь и глядя в глаза друг другу.
К р и с п и н (появляясь из второй кулисы слева, в сторону).
О, ночь поэзии, безумство увлеченья!
Победу верную теперь ты нам готовь.
Так двинемся вперед, без страха и сомненья.
Кто одолеет нас, когда за нас — любовь?
Сильвия и Леандр, обнявшись, медленно идут к первой кулисе направо.
Криспин крадется за ними.
Занавес медленно опускается
174


ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ
Комната Леандра в гостинице
ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ
Криспин, капитан и Арлеки н выходят из второй двери справа,
за которой виден коридор.
Криспин. Пожалуйте сюда, господа, будьте как дома.
Сейчас я велю подать... Эй, кто там? Эй!
Капитан. Пожалуйста, не беспокойтесь: нам ничего
не надо.
Арлекин. Мы пришли, чтобы предложить твоему гос-
подину свои услуги!
Капитан. Какое предательство! Это нельзя спустить
безнаказанно! Ну, Полишинель, только попадись мне в
руки!
Арлекин. А мне он уже попался: поэтом быть легче!
Я могу сочинить сатиру! Старый негодяй! Старый злодей!
Капитан. Так ты говоришь, что хозяин твой даже не
ранен?
Криспин. Нет! Но его могли убить. Ведь на него неж-
данно-негаданно напала дюжина наемных убийц, и только
благодаря его храбрости и моим крикам...
Арлекин. Это случилось, когда твой хозяин разгова-
ривал с Сильвией у садовой решетки?
Криспин. Он, наверное, подозревал... Но его ведь
ничем не запугаешь.
Капитан. Он должен был нас предупредить.
Арлекин. Надо было предупредить капитана, он по-
шел бы с ним!
Криспин. Вы же знаете хозяина: он всегда полагает-
ся только на самого себя.
Капитан. Ты говоришь, что схватил за горло одного
из этих негодяев? И он признался, что его нанял Полиши-
нель?
Криспин. А то кто же? Его дочь влюблена в моего
господина, а отец хочет выбрать ей жениха по своему вку-
су; мой хозяин расстроил его замысел, а Полишинель тоже
не промах. Вспомните, как быстро он овдовел, причем
дважды! Разве не унаследовал он богатство, да еще и не
раз! Все его родственники, и молодые и старые, вдруг пе-
ремерли! Это все знают. Потому-то его богатство и ос-
корбляет людей. Это — позор!
Арлекин. Славно сказано! Я в своей сатире так и на-
пишу... Конечно, имени не назову, поэту не следует...
175


К р и с п и н. Плевал он на вашу сатиру!
Капитан. Предоставьте, это мне. Попадись он мне в
руки... Но ведь не попадется.
Криспин. Да и мой хозяин не захочет, чтобы Поли-
шинеля обидели, как-никак он отец Сильвии. Хорошо бы,
все в городе узнали, что моего хозяина чуть было не убили
по приказу Полишинеля, которому не по душе выбор до-
чери.
Арлекин. А ведь любовь превыше всего!
Криспин. А мой хозяин — не какой-нибудь прохо-
димец. Полишинель должен бы гордиться, что мой госпо-
дин пожелал стать его зятем. Мой хозяин мог жениться на
какой угодно красавице-аристократке! Из-за него сходили
с ума принцессы... (Смотрит в дверь.) Кто там? Коломби-
на? Пожалуйте сюда, милая Коломбина, не бойтесь, здесь
все свои.
ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ
Те же и Коломбина.
Коломбина. Донья Сирена послала меня справить-
ся о твоем господине. Сегодня утром к нам пришла Силь-
вия. Говорит, что не вернется к отцу и прямо от нас соби-
рается идти венчаться с Леандром.
К р и с п и н. Да ну?! Благородная девушка! Какое сердце!
Арлекин. Какую эпиталаму я сочиню!
Коломбина. Сильвия думает, что Леандр ранен. Она
слышала с балкона удары шпаг и твои крики о помощи,
лишилась чувств и пришла в себя только на рассвете. Ска-
жите же мне, что с Леандром? Барышня просто помирает
от тревоги, да и донья Сирена беспокоится!
Криспин. Скажи им, что моего господина спасла лю-
бовь, хотя именно любовь и нанесла ему рану! Скажи...
Впрочем, вот он сам...
ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ
Те же и Л е а н д р.
Капитан (обнимая его). Друг мой!
Арлекин (так же). Друг мой!
Коломбина. Ах, господин Леандр! Вы живы и здо-
ровы! Какая радость!
Леандр. Вы знаете о том, что случилось?
176


Коломбина. Весь город знает! И все возмущены под-
лостью Полишинеля.
Л е а н д р. Неужели?
Капитан. Он посмел злоумышлять против вас.
Арлекин. Кто посмел восстать против вашей любви!
Коломбина. Но все напрасно. Сильвия ждет вас у
моей госпожи. Она готова стать вашей женой.
Л е а н д р. Сильвия у доньи Сирены? А Полишинель?
Коломбина. Пусть трепещет!
Капитан. Он думал, что, раз богат, ему все ни по
чем!
Арлекин. Он осмелился...
Коломбина. Задумать подлое убийство!
К р и с п и н. Нанял дюжину убийц! Целую дюжину! Я
считал.
Леандр. Ая видел троих...
К р и с п и н. Вы еще скажите, что и вовсе не подверга-
лись опасности! Какое хладнокровие, какая храбрость. Но
я-то все видел! Дюжина! Двенадцать вооруженных с голо-
вы до ног головорезов! Как он их расшвырял — ума не
приложу!
Коломбина. Побегу, успокою Сильвию!
К р и с п и н. Послушай, Коломбина, а может, пока не
говорить Сильвии?
Коломбина. Предоставим это донье Сирене. Силь-
вия думает, что твой хозяин при смерти, и рвется к нему.
К р и с п и н. Не надо!
Капитан. Ну, друг, пойдем. У нас есть дела. Надо
направить народ на Полишинеля.
Арлекин. Забр осаем его дом камнями! Пусть он уз-
нает, что такое толпа!
Коломбина. Да он на коленях приползет просить
вас жениться на его дочери!
К р и с п и н. Да, друзья мои, идите! Жизнь моего гос-
подина все еще в опасности. Если Полишинель задумал
его убить, он ни перед чем не остановится! До свидания!
Арлекин. До свидания, дорогой друг!
Коломбина. До свидания, господин Леандр!
Леандр. Благодарю вас, верные мои друзья!
Все, кроме Леандра и Криспина, уходят.
ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ
Леандр и Криспин.
Леандр. Что ты выдумал, Криспин? И ты считаешь, я
177


поверю? Я же знаю: ты нанял эту дюжину убийц! Да если б
они действительно на меня напали, разве бы я отбился?
К р и с п и н. Так ты не понимаешь, зачем я это сделал?
Л е а н д р. Нет, Криспин. Я люблю Сильвию и не хочу
ее обманывать.
Криспин. Сильвия не поблагодарит тебя за правду!
Л е а н д р. Но в конце концов она узнает, кто я такой!
Криспин. И Бога ради! Но тогда ты будешь уже ее
мужем — любимым, честным, благородным, точь-в-точь
таким, каким тебе хочется быть, а ей хочется тебя видеть.
Впрочем, получив ее руку... ну, и ее приданое, ты и вправ-
ду станешь лучшим из дворян! Полишинель при всем сво-
ем богатстве не может позволить себе только одного —
быть честным. Плутовство — его вторая натура. А для тебя
это печальная необходимость. Если бы не я, ты давно бы
умер с голоду— слишком совестлив! Да если б не это, я бы
втянул тебя в политику, и мы овладели бы целым миром!
Но ты не честолюбив!
Л е а н д р. Ты не понимаешь, чем это кончится? Если б
я лгал Сильвии и домогался приданого, это значило бы,
что я ее не люблю. А если я ее люблю, то не могу ей лгать!
Криспин. И не лги. Люби ее всем сердцем, горячо,
страстно, но защищай свою любовь. Умалчивать о том, что
может нас унизить в глазах любимой, вовсе не значит лгать.
Л е а н д р. Все это отговорки, Криспин.
Криспин. О которых тебе давно следовало бы поза-
ботиться. Ведь и любовь — тоже хитроумная выдумка: по-
неволе приходится кого-нибудь обманывать — других или
себя.
Л е а н д р. Я себя не обманываю. Я не из тех, кто прода-
ет совесть, а с нею разум.
Криспин. Потому ты и не годишься для политики.
Ты прав. Разум ищет истину, и тот, кто потерял его изол-
гавшись, теряет и себя.
Л е а н д р. Да ты философ, Криспин!
Криспин. Я много думал на галерах. Там разум ви-
нил меня не столько в плутовстве, сколько в лени. Будь я
настоящим плутом, я не сидел бы за веслом на галере, а
отправлял бы на галеры других. Тогда я и поклялся, что
никогда больше туда не попаду. И теперь, хоть ты мне и
мешаешь, я полон решимости сдержать эту клятву.
Л е а н д р. О чем ты?
Криспин. Пойми, наше положение ужасно, доверие
исчерпано. Хозяин гостиницы, где мы живем, ни в чем
178


тебе не отказывая, надеется, что ты вот-вот получишь день-
ги. Панталон поверил хозяину гостиницы и дал нам ссуду.
Купцы, ослепленные нашей знатностью, чего только не
отпускали нам в долг. Наконец, даже донья Сирена, кото-
рая так усердно помогала тебе... Все они живут надеждой
на вознаграждение, и мы не можем требовать от них еще
чего-то. Золотыми буквами начертано у меня в сердце имя
этого славного города — он мне словно родной отец. Но,
если ты не забыл, нас разыскивают! А знаменитое болонс-
кое дело? Ведь в нем было уже три тысячи листов, когда
мы сбежали. Разве с тех пор обвинение не стало еще тол-
ще, благо ученейший юрист, болонский доктор, самолич-
но взялся за дело? Уж, конечно, от его заключения нам не
поздоровится. И ты все еще сомневаешься? Ты все еще
упрекаешь меня?
Л е а н д р. Надо бежать!
К р и с п и н. Нет, голубчик! Хватит, набегались! Сегод-
ня решается наша судьба. Я дал тебе возможность полю-
бить, так не мешай мне бороться за жизнь.
Л е а н д р. Как же спастись? Что делать? Говори.
Криспин. Ничего не надо делать. Надо брать, что
дают. Мы затеяли такую игру интересов и втянули в нее
столько народу, что по сути дела весь город заинтересован
в том, чтобы нас спасти.
ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ
Тежеидонья Сирена, выходит из второй двери справа.
Сирена. Вы позволите, господин Леандр?
Л е а н д р. Донья Сирена? Вы здесь?
Сирена. Видите, как я рискую, отдавая себя на рас-
терзание злым языкам. Ведь приходя к одинокому молодо-
му человеку...
Криспин. Мой хозяин заставит злые языки замол-
чать. И если кто-нибудь посмеет...
Сирена. Твой хозяин? Не верю. Мужчины хвастливы!
Но я во что бы то ни стало окажу вам услугу. А правда, что
нынче ночью вас чуть не убили? Весь город об этом гово-
рит... А Сильвия! Бедняжка! Как она вас любит! Хотела бы
я знать, как вам удалось ее очаровать?
Криспин. Сеньор обязан этим исключительно вам.
Сирена. Это правда. Я неустанно его превозносила.
И если вы не исполните обещания...
179


К р и с п и н. Вы сомневаетесь? Разве у вас нет его соб-
ственноручной расписки?
Сирена. И расписка есть и подпись. Я знаю, Леандр
надежный человек. Но если бы вы знали, какой сегодня
для меня несчастный день! Я готова отказаться от полови-
ны обещанного мне, если бы получила половину немед-
ленно.
К р и с п и н. Сегодня?
Сирена. Ужасный день! А к тому же сегодня испол-
нилось ровно двадцать лет с тех пор, как я лишилась вто-
рого мужа, моей первой и единственной любви!
К р и с п и н. Прекрасное надгробное слово первому суп-
ругу.
Сирена. Его мне навязал отец. Я его не любила, но
была ему верной женой.
К р и с п и н. Вы замечательная женщина, донья Сирена!
Сирена. Оставим воспоминания, они слишком вол-
нуют. Поговорим о будущем. Знаете, Сильвия хотела прийти
сюда вместе со мной.
Леандр. Прийти сюда?
Сирена. Именно. Подумайте, что сказал бы Поли-
шинель! Ведь и так на него ополчился весь город. У него
нет выхода — он отдаст вам дочь.
Леандр. Нет, нет!
Криспин. Вы, конечно, понимаете, что мой госпо-
дин говорит не то, что чувствует.
Сирена. Конечно, понимаю. Он отдал бы все, лишь
бы Сильвия была рядом!
К р и с п и н. Он бы щедро за это расплатился!
Сирена. Правда?
Криспин. Ах, донья Сирена! Если мой сеньор сегод-
ня женится на Сильвии, то тут же выполнит обещание.
С и р е н а. А если не женится?
Криспин. Ну, тогда, значит, не выполнит. Вот и ре-
шайте.
Леандр. Замолчи, Криспин! Довольно! Я не хочу, что-
бы моей любовью торговали. Идите, донья Сирена, и ска-
жите Сильвии, пусть возвращается к отцу. Пусть забудет
меня. А мне надо бежать, бежать туда, где никто не знает
моего имени... Да, полно, есть ли еще у меня имя?
Криспин. Замолчи же!
Сирена. Что вы говорите? Что за безумие! Придите в
себя! Отказаться от своего счастья! Впрочем, дело не толь-
ко в вас. Есть люди, которые доверились вам и связаны с
180


вами. Наконец, нельзя так поступать с благородной дамой,
которая, рискуя многим, заботилась о вашем счастье. Вы
должны жениться на Сильвии, а не женитесь, так найдутся
люди, которые призовут вас к ответу. Я не так одинока,
как вы, может быть, думаете, господин Леандр.
К р и с п и н. Донья Сирена права. Но поверьте, суда-
рыня, просто сеньору показалось обидным ваше недоверие.
С и р е н а. Не в этом дело! Полишинель не из тех, кого
можно провести. Еще до того как вы раззвонили по всему
городу про тех, кто якобы покушался...
К р и с п и н. Якобы?
Сирена. Да полно! Мы друг друга видим насквозь.
Один из мнимых убийц — мой родственник, а другие —
мои хорошие знакомые. Так вот: Полишинеля это даже не
взволновало, поговаривают, что он успел донести на вас
властям, а из Болоньи сегодня прислали какое-то дело...
К р и с п и н. Три тысячи девятьсот листов. Черт бы по-
брал этого доктора!
Сирена. Весь город уже об этом знает. Нельзя терять
ни минуты.
К р и с п и н. Вот и не теряйте. Идите домой и скажите
Сильвии...
Сирена. Сильвия пришла со мной под видом горнич-
ной. Она тут, в передней. Я ей сказала, что Леандр опасно
ранен...
Леандр. Милая Сильвия!
Сирена. Она думала о том, что вы умираете, и не
подумала, чем рискует. Теперь скажите, разве я вам не друг?
Криспин. Вы просто удивительная женщина! (Леан-
дру.) Поскорее ложись, представься больным и не возра-
жай, а то я и в самом деле вышибу из тебя дух.
Леандр. Да, я ваш сообщник, но не Сильвия — нет! Я
хочу ее видеть; скажите ей, пусть придет, и я спасу ее на-
перекор вам, наперекор всем, наперекор ей самой!
Криспин. Вы, конечно, понимаете, что сеньор гово-
рит не то, что чувствует.
Сирена. Естественно! Он же не дурак и не сумасшед-
ший. Идем!
Уходит вместе с Криспином.
ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ
Леандр. Сильвия выходит из второй двери справа.
Леандр. Сильвия! Милая Сильвия!
181


Сильвия. Ты не ранен?
Л е а н д р. Как видишь, нет... Это был обман, чтобы за-
манить тебя сюда. Но ты не бойся: сейчас придет твой отец,
заберет тебя, и меня не в чем будет упрекнуть... Может,
только в том, что я смутил твою душу призраком любви...
Но и эта любовь скоро станет для тебя лишь воспоминани-
ем.
Сильвия. Что ты говоришь, Леандр? Твоя любовь была
обманом?
Леандр. Моя любовь — нет. Здесь нет обмана, но все
же уходи скорее, чтобы никто не узнал, что ты была у меня.
Сильвия. Чего ты боишься? Разве у тебя я в опасно-
сти? Я не побоялась прийти: чего мне опасаться, когда я с
тобой?
Леандр. Конечно, тебе нечего бояться: моя любовь
защитит тебя даже от тебя самой.
Сильвия. Я не вернусь к отцу!
Леандр. Сильвия, не вини отца. Всему виной опять
же обман. Беги, забудь несчастного искателя приключе-
ний! Забудь несчастную добычу правосудия.
Сильвия. Нет, нет! Только не это! Я знаю, во всем
виноват отец, и теперь я недостойна твоей любви. Я пони-
маю. Горе мне!
Леандр. Сильвия! Милая Сильвия! Ты не знаешь жиз-
ни и еще не сталкивалась со злом. Ты не понимаешь, как
тяжело мне слышать твои слова!
ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ
Те же и Криспин
К р и с п и н. Сеньор, сеньор! Сюда идет господин По-
лишинель!
Сильвия. Отец!
Леандр. Ну и пусть! Я возвращу тебя отцу.
Сильвия. Но он не один, с ним целая куча народу и
полиция.
Леандр. Если они увидят тебя здесь, у меня... Крис-
пин, это ты позвал их? Признайся. Но все равно вы ничего
не добьетесь!
Сильвия. Я? Избави Боже! Сказать по правде, я бо-
юсь, что нам теперь не спастись.
Леандр. Нам? Я о себе не думаю. Надо спасти Силь-
вию! Ты должна спрятаться.
Сильвия. А ты?
182


Л е а н д р. Не бойся! Скорее, они близко! (Прянет Силь-
вию в соседней комнате и говорит Криспину.) Встречай их!
И не пускай никуда. Я скоро вернусь (идет к окну).
К р и с п и н. Леандр! Не бери греха на душу!
Л е а н д р. Не бойся! Я не собираюсь кидаться в окно,
да и бежать не собираюсь. Хочу ее спасти. (Вылезает в окно,
карабкается вверх и исчезает.)
Криспин. Ну, слава Богу! Я думал, что он хочет
броситься вниз, а он лезет наверх. Видно, хочет летать...
Там ему и место — наверху. А мое место здесь. Я должен
крепко стоять на земле. (Спокойно усаживается в кресло.)
ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ
Криспин, Полишинель, трактирщик, Панталон, капи-
тан, Арлекин, доктор, секретарь и два альгвасила* с
огромными связками бумаг.
Полишинель (обращаясь к оставшимся за дверями).
Встаньте у дверей и никого не выпускайте: ни мужчину,
ни женщину, ни собаку, ни кошку!
Трактирщик. Где они? Где разбойники, убийцы?
Панталон. Караул! Мои деньги! Мои деньги!
Доктор и Секретарь садятся к столу и вынимают письменные принад-
лежности. Альгвасилы с бумагами встают рядом.
Капитан. Криспин, что это такое?
Арлекин. Как это могло случиться?
Панталон. Караул! Караул! Мои деньги! Мои день-
ги!
Трактирщик. Схватить их! Арестовать их!
Панталон. Держите их!
Криспин. Что это значит? Как можно врываться к
благородному кавалеру? Сеньора здесь нет.
Панталон. Замолчи! Ты с ним заодно, и с ним вме-
сте поплатишься!
Трактирщик. Разумеется, заодно! Он такой же мо-
шенник, как и его господин. Это он меня обманул.
Капитан. Что это значит, Криспин?
Арлекин. Неужели правда?
Полишинель. Ну, что скажешь, Криспин? Кто вы-
думал, что я злоумышлял против него, кто говорил, что я
старый скряга и готов принести в жертву собственную дочь?
Кто взбаламутил весь город?
* Альгвасил — судейский, а также полицейский чин.
183


Панталон. Хватит, сеньор Полишинель. В конце кон-
цов, вы не пострадали. А я им без всяких гарантий отдал
все свои деньги! Я разорен!
Трактирщик. А я? Я предоставил им такие апарта-
менты! Я служил этому мошеннику, как знатному госпо-
дину.
Капитан. Да и мы были жестоко обмануты. Теперь
обо мне скажут, что я служил искателю приключений.
Арлекин. А я? Я посвящал ему сонеты словно благо-
роднейшему сеньору.
Полишинель. Ха, ха, ха!
Панталон. Да, смейтесь, смейтесь, вы же ничего не
потеряли!
Трактирщик. А нас ограбили.
П а н т а л о н. А где же сам мошенник?
Трактирщик. Описывайте имущество, а уж до него
мы доберемся.
Криспин. Стойте! Кто посмеет сделать хоть шаг... (Вы-
нимает шпагу.)
Панталон. Как? Ты смеешь угрожать?
Трактирщик. Полиция!
Доктор. Господа! Послушайте меня, а то мы ни до
чего не договоримся. Никто не может указывать правосу-
дию. Правосудие есть мудрость; а мудрость значит поря-
док; порядок значит разум; разум значит последователь-
ность; а последовательность — это логика. Потрудитесь
изложить свои притязания, и я присоединю их к этому
делу.
Криспин. Боже мой, наше дельце стало еще толще!
Доктор. Здесь перечислены преступления этих лю-
дей, так пусть к прежним обвинениям присоединятся и
ваши. Я же буду судить. Будьте уверены, правосудие свер-
шится. Пишите, господин секретарь, а истцы пусть изла-
гают свои претензии.
Панталон. Избавьте нас от этой процедуры! Мы зна-
ем, чего стоит ваше правосудие.
Трактирщик. Все судейские — мастера представить
черное белым, а в конце концов мы останемся без денег, а
мошенники на свободе.
Панталон. Деньги, деньги мои верните! А правосу-
дие потом.
Доктор. Непросвещенные, невежественные, грубые
люди! Какого вы мнения о правосудии? Вы утверждаете,
что вам причинен убыток. Надо еще доказать, что имелось
намерение причинить его; ведь обман и мошенничество —
184


не одно и то же, хотя их часто путают. Так вот, да будет
вам известно, что в первом случае...
Панталон. Хватит! А то мы же и окажемся винова-
тыми.
Доктор. Как вы можете отрицать истину?
Трактирщик. Нас ограбили — вот истина, и боль-
ше ни до чего нам нет дела!
Доктор. Да будет вам известно, что грабеж и воров-
ство точно так же, как обман и мошенничество, не одно и
то же. Со времен Юстиниана, Трибониана, Эмилиана и
Трибериана...
Панталон. Нас грабили и продолжают грабить.
Полишинель. Господин доктор совершенно прав.
Пусть приступает к процедуре.
Доктор. Пишите, господин секретарь.
К р и с п и н. Желаете выслушать мои показания?
Панталон. Молчи, мошенник! Бесстыжие твои глаза!
Трактирщик. Сначала надо выслушать нас.
Доктор. Он даст показания в свое время. Суд выслу-
шает всех. Итак, пишите, в таком-то городе... Такого-то
числа... И прежде всего следует описать все, что имеется
здесь...
К р и с п и н. Неймется ему!
Доктор. ...и принять залоги от истцов, дабы удосто-
вериться в правомочности иска. Я полагаю, что две тысячи
будет достаточно и, само собой разумеется, обеспечением
иска послужит все достояние истцов.
Панталон. Как? С нас взыщут две тысячи?
Доктор. Следовало бы восемь; но мне достаточно
знать, что вы располагаете состоянием и, принимая это в
соображение, я могу рассчитывать, что мои труды будут
вознаграждены.
Трактирщик. Довольно! Больше ничего не пишите!
Мы не согласны!
Доктор. Что? Вы не уважаете суд? Тогда придется на-
чать другое дело — о насильственном сопротивлении слу-
жителю правосудия при исполнении им служебных обя-
занностей!
Панталон. Да этот доктор нас погубит!
Трактирщик. Он сумасшедший!
Доктор. Вы сказали «сумасшедший»? Пишите, гос-
подин секретарь, что они нанесли нам оскорбление сло-
вом!
К р и с п и н. Это вам за то, что не позволили мне ска-
зать.
Панталон. Ладно, говори!
185


К р и с п и н. Остановите его — иначе он нагромоздит
еще кучу страниц.
Панталон. И правда, хватит!
Трактирщик. Брось перо!
Доктор. Здесь никто не смеет распоряжаться.
К р и с п и н. Сеньор капитан, пустите в ход свою шпа-
гу, это тоже своего рода правосудие.
Капитан (подходит к столу и бьет шпагой по бума-
гам). Сделайте милость, перестаньте писать.
Доктор. Вот, видите, когда соблюдают правила веж-
ливости, я соглашаюсь. Приостановим судебные действия
до выяснения некоторых вопросов. Пусть стороны перего-
ворят между собою. А мы между тем приступим к состав-
лению описи имущества.
Панталон. Нет, нет!
Доктор. Это неизбежная формальность.
К р и с п и н. Успеете описать! А пока позвольте мне пе-
реговорить с этими почтенными господами.
Доктор. Если вы полагаете нужным записать то, что
вами будет сказано...
К р и с п и н. Ни в коем случае!
Капитан. Дайте же ему сказать!
К р и с п и н. Давайте выясним, что случилось. Вы поте-
ряли деньги? И хотите вернуть их.
Панталон. Вот именно!
Трактирщик. Да, наши деньги!
К р и с п и н. Так слушайте! Вы не вернете деньги, если
арестуете моего хозяина и не позволите ему жениться на
дочери Полишинеля! Я, слава Богу, знаю, что куда лучше
иметь дело с плутом, чем с дураком. Вот и подумайте, что
выйдет, если вы обратитесь в суд. Да, нас пошлют на гале-
ры, а разве вы покроете убытки? Разве, погубив нас, вы
разбогатеете? Подумайте! Если же оставите нас в покое, то
вскоре получите назад свои денежки с процентами! Я свое
слово сказал, а вы поступайте как знаете.
Доктор. Слушание откладывается.
Капитан. Я все-таки не могу поверить, что они мо-
шенники.
Полишинель. Чего доброго, Криспин их уговорит.
Панталон (Трактирщику). Ну, что скажешь? Ведь если
подумать хорошенько...
Трактирщик. А вы что скажете?
Панталон (Криспину). Так ты говоришь, что твой се-
ньор уже сегодня обвенчался бы с дочерью Полишинеля?
А если отец не согласен?
Криспин. И ладно! Дочь-то сбежала с моим сеньо-
186


ром, и все об этом знают. И Полишинелю придется со-
блюсти приличия.
Панталон. Гм... ну, коли так... (Трактирщику.) Что
скажете?
Трактирщик. Скажу, что плут всегда вывернется.
Панталон. Ваша правда. А я ему чуть было не пове-
рил. В полицию! В суд!
Криспин. Да уразумейте же — вы потеряете деньги!
Панталон. Это мы еще посмотрим. Господин Поли-
шинель, на два слова.
Полишинель. Что вам угодно?
Панталон. Предположим, у нас нет оснований по-
давать жалобу. Предположим, что господин Леандр в са-
мом деле благородный сеньор, неспособный на низкий по-
ступок...
Полишинель. И что же?
Панталон. Предположим, ваша дочь влюбилась в него
до безумия и решилась бежать с ним.
Полишинель. Какой негодяй сказал вам это?
Панталон. Да не гневайтесь, это только предполо-
жение.
Полишинель. Я не допускаю таких предположений!
Панталон. Выслушайте меня. Предположим, все это
так. Согласились бы вы в этом случае выдать за него дочь?
П о л и ш и н е л ь. Да я бы скорее ее убил! Но ваше пред-
положение просто глупо. Вы задаете мне этот вопрос из
корыстных соображений. Вы такой же мошенник!
Панталон. Я на вашем месте поостерегся бы поми-
нать о мошенничестве. В доме повешенного не говорят о
веревке.
Трактирщик. Вот именно!
Полишинель. Мошенники! Все сговорились меня
ограбить! Но этому не бывать!
Доктор. Уж не думаете ли вы, сеньор Полишинель,
что я прекращу дело, если истцы заберут назад иски? Не-
ужели вы думаете, что из судебных бумаг можно что-ни-
будь вычеркнуть? Из бумаг, в которых запечатлено пятьде-
сят два преступных деяния — и это только доказанных! —
и столько же деяний, не требующих доказательств?
Панталон. Ну, Криспин, что ты теперь скажешь?
Криспин. Скажу, что все эти деяния, если их и в
самом деле столько, похожи как близнецы. Всегда дело идет
о потерянных деньгах, которые вам никто не вернет, если
у нас их не будет.
Доктор. Ну, нет! Я-то во всяком случае получу, что
мне причитается.
187


Криспин. С истцов, а не с нас.
Доктор. Права суда священны, и ради их удовлетво-
рения следует наложить арест на все, что находится в этом
доме.
Панталон. Как? А нам ничего не достанется?
Трактирщик. Вот именно...
Доктор. Записывайте, господин секретарь.
Панталон и Трактирщик. Нет, не надо писать!
Криспин. Послушайте, господин доктор. А что, если
вам заплатят, а писать вы не будете? Если вам заплатят,
так сказать, жалованье?
Доктор. Точнее — судебные издержки.
Криспин. Совершенно верно — издержки.
Доктор. В таком случае...
Криспин. Мой господин сегодня же станет богат, если
господин Полишинель выдаст за него дочь. Подумайте...
Доктор. Об этом стоит подумать!
Панталон. Вот видите!
Трактирщик. Так что решили?
Доктор. Дайте сообразить. Этот малый не глуп. Вид-
но, он знаком с судебной практикой. Если принять во вни-
мание, что обида, вам причиненная, имеет характер ис-
ключительно имущественный и что всякое имущественное
правонарушение, которое может быть исправлено путем
равноценного вознаграждения, уже самим этим вознаграж-
дением справедливо возмещается, если далее, принимая во
внимание, что даже варварский первобытный закон гласит
«око за око, зуб за зуб», а не «зуб за око» или «око за зуб»,
то ввиду вышеизложенного в данном случае можно сказать
«деньги за деньги». Ибо раз он отнял у вас не жизнь, вы не
можете требовать, чтобы он поплатился жизнью. Он не
нанес оскорбления ни вашей личности, ни чести, ни доб-
рому имени; стало быть, вы можете требовать лишь равно-
ценного возмещения. Высшее правосудие требует равно-
ценности! Equitas justicia magna est. И со времен Пандект
до Трибониана и Эмилиана...
Панталон. Уже слыхали! Если же он заплатит...
Трактирщик. И вернет деньги...
Полишинель. Что за чушь! Он не может заплатить!
Нечем!
Криспин. Почему же? Все заинтересованы в спасе-
нии моего господина, спасти его всем выгодно. И вам при-
дется уступить. И господину доктору тоже, иначе он ли-
шится той суммы, в какую оценил свою высочайшую пре-
мудрость. И господину капитану — потому, что все знают
188


о его дружбе с моим сеньором, и если скажут, что его друг —
проходимец, достоинство господина капитана пострадает.
И вам, господин Арлекин, — потому, что грош цена ва-
шим поэтическим дифирамбам, если окажется, что они по-
священы человеку недостойному; и наконец, вам, госпо-
дин Полишинель, мой старинный друг, — потому, что ваша
дочь уже стала супругой Леандра перед Богом и людьми.
П о л и ш и н е л ь. Ты лжешь, негодяй!
К р и с п и н. Теперь можете описывать имущество. Пи-
шите, пусть эти господа станут свидетелями. Начнем от-
сюда. (Отдергивает занавес на задней двери. За занавесом
скрывались Сильвия, Леандр, донья Сирена, Коломбина и до-
нья Полишинель.)
ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ
Те же. Си л ьвия, Леандр, донья Сирена, Коломбина и до-
нья Полишинель выходят на авансцену.
Панталон и Трактирщик. Сильвия!
Капитан и Арлекин. Они вместе!
Полишинель. Так это правда? Значит, все против
меня? И жена? И дочь? Все сговорились! Все хотят меня
ограбить! Схватить его и заодно женщин. Арестовать об-
манщика!
Панталон. Да вы с ума сошли, господин Полиши-
нель!
Леандр (выступая вперед). Ваша дочь пришла сюда с
доньей Сиреной, думая, что я ранен. А я отправился за
вашей супругой и привел ее сюда. Сильвия знает обо мне
все, так что от ее любви, я думаю, не осталось и следа. Вот
ваша дочь, а я готов предстать перед судом.
Полишинель. Дочь я накажу, а его схватить!
Сильвия. Отец! Спаси его или я умру! Я люблю его и
всегда буду любить, а теперь люблю больше, чем когда-
либо — у него такое благородное сердце. Он мог обманом
жениться на мне, но открыл мне правду.
Полишинель. Молчи, бесстыдница! Вот чему на-
учила тебя мать! Вот они — последствия дурацкого чтения
дурацких романов и музыки при лунном свете!
Донья Полишинель. По-твоему, моя дочь долж-
на выйти за кого-нибудь вроде тебя и мучиться, как я? На
что мне богатство?!
Сирена. Хорошо сказано, сеньора! Деньги ничего не
стоят, когда нет любви.
Коломбина. Любовь без денег тоже не сахар.
189


Доктор. Господин Полишинель, вам остается одно —
обвенчать их.
Панталон. Иначе весь город вас осудит.
Трактирщик. Я тоже так считаю.
Капитан. Нельзя допустить бесчестья вашей дочери.
Доктор. На суде будет объявлено, что она была здесь
с Леандром.
Кр и с п и н. Самый большой недостаток моего сеньо-
ра — это то, что у него не было и нет денег; но он благо-
родный человек... И ваши внуки будут благородными людь-
ми, если, конечно, не пойдут в дедушку.
Все. Венчаться, сейчас же венчаться!
Панталон. Иначе плохи ваши дела!
Трактирщик. Мы всех оповестим!
А р л е к и н. И вы ничего не добьетесь.
Сирена. Прошу вас — ради любви, столь редкой в
наше время!
Коломбина. Их любовь так возвышенна...
Все. Венчаться, венчаться!
Полишинель. Черт с ними, пусть венчаются. Но я
не дам ей приданого и лишу наследства.
Доктор. Вы этого не сделаете!
Полишинель. Это еще почему?
Трактирщик. Потому что не посмеете!
Арлекин. Подумайте, что скажут люди!
Капитан. Мы не допустим!
Сильвия. Отец, мне ничего не надо. Я разделю его
судьбу, потому что люблю его.
Л е а н д р. Раз ты бедна, я принимаю твою любовь. (Все
подбегают к Сильвии и Леандру.)
Доктор. Они с ума сошли!
Панталон. Нельзя этого допустить!
Трактирщик. И приданое должно быть...
Арлекин. И свадьба!
ДоньяПолишинель. Что? Моя дочь будет жить в
нищете? Да ты палач, ты лишаешь жизни своего ребенка!
Сирена. Подумайте: любовь — нежный цветок, и в
нищете она увянет.
Доктор. Господин Полишинель сейчас же подпишет
щедрую дарственную, как подобает человеку столь состоя-
тельному и любящему родителю. Пишите, господин сек-
ретарь!
Все (кроме Полишинеля). Пишите!
Доктор. А вы, влюбленные молодые люди, примите
190


богатство, которое передается вам в дар, и не сомневайтесь
и своем праве на него.
Панталон (Криспину). Значит, нам вернут долг?
К р и с п и н. Естественно, если вы заявите, что госпо-
дин Леандр вас никогда не обманывал. Он же приносит
себя в жертву ради вас — он принимает богатство, которое
противно его душе!
Панталон. Мы всегда знали, что он благороден!
Трактирщик. Всегда!
Арлекин. Мы были уверены!
Капитан. И всем расскажем!
К р и с п и н. Ну, а теперь, доктор, не пора ли похоро-
нить это злосчастное судебное дело?
Доктор. Предусмотрительность заставила меня осо-
бым образом расставить знаки препинания в постановле-
нии суда. Здесь говорится: «По изъясненным основаниям
суд постановляет, имея в виду, что упомянутое правонару-
шение невозможно оставить без последствий и дело сие
прекратить...» После слова «невозможно» поставим запя-
тую. И получим следующее: «Суд постановляет, имея в виду,
что упомянутое правонарушение невозможно, оставить без
последствий и дело сие прекратить».
К р и с п и н. Чудодейственная запятая! Гений правосу-
дия! Оракул закона! Перл юриспруденции!
Доктор. Теперь я совершенно уверен в благородстве
твоего господина.
К р и с п и н. Естественно! Кто лучше вас знает, что день-
ги делают с человеком.
Секретарь. А ведь запятую-то поставил я!
К р и с п и н. Вот вам для начала золотая цепочка.
Секретарь. С пробой? Как и полагается по закону?
К р и с п и н. Полагаю, закон вы сами опробуете.
Полишинель. Будь по-вашему. Но я ставлю усло-
вие: этот плут не останется твоим слугой.
К р и с п и н. Нет надобности этого требовать, господин
Полишинель. Неужели вы думаете, что я, подобно Леанд-
ру, не честолюбив?
Леандр. Ты хочешь меня покинуть, Криспин? Мне
жаль!
Криспин. Не огорчайся, тебе от меня теперь мало
проку. Покидая меня, ты меняешь кожу, рождаешься за-
ново. Вспомни, разве я не говорил тебе, что тебя вытащат
из беды. Вот в чем суть. Поверь, лучше играть на интере-
сах, чем на чувствах. И толку больше.
Леандр. Ты ошибаешься: только любовь Сильвии спас-
ла меня.
191


К р и с п и н. Любовь — тоже своего рода интерес. Я все-
гда отдавал должное идеалам. Но всему свое время. Пора
заканчивать этот фарс!
Сильвия (публике). В нем, как и в других житейских
фарсах, вы увидели, что и куклами, и настоящими людьми
управляют, дергая за веревочки, сплетенные из интересов,
страстишек, обманов и жалких случайностей. Одних вере-
вочки заставляют делать неверные шаги, других — махать
руками, драться, бороться, убивать... Но есть и совсем то-
ненькая веревочка — не такая, как эти. Иногда с неба пря-
мо к сердцу протягивается чуть заметная ниточка, похожая
на солнечный луч, — ниточка любви. Она преображает лю-
дей, окрыляет их, озаряет лица. И мы чувствуем: не вся
наша жизнь — фарс, есть и в ней что-то высокое, истин-
ное, вечное. То, что остается, когда кончается фарс.
Занавес


У ИСТОКОВ «МЫЛЬНОЙ ОПЕРЫ»
Имя Хасинто Бенавенте-и-Мартинеса (1866 — 1954), испанс-
кого драматурга, получившего Нобелевскую премию в 1922 году,
сегодня прочно забыто. Разве что историк театра вспомнит ког-
да-то гремевшее по всей Европе название «Игра интересов».
Вспомнит только его, хотя Бенавенте никогда не считался авто-
ром единственного шедевра. «Игра интересов» (1907) и вправду
намного интереснее остальных ста семидесяти пьес, но, если вчи-
тываться в нее сегодня, стряхнув архивную пыль, неизбежно не-
доумение — за что же Нобелевская? Пьеса действительно ладно
скроена, как и все, сделанное Бенавенте; ее приятно играть и
понятно, как ставить. Но, казалось бы, совершенно необязатель-
но присуждать премию такого уровня всего лишь мастеровитому
и плодовитому драматургу, тем более что современниками его
были Гарсиа Лорка и Валье-Инклан. Видимо, когда речь идет о
драматургии, премию присуждают все-таки не за драматургию
как таковую, а, скорее, за театральный резонанс, который тем
проблематичнее, чем необычнее пьеса. К наследию Лорки театр
еще только подступается, даже не догадываясь пока, как ставить
«Йерму» и «Кровавую свадьбу», трагедии в точном значении сло-
ва, без примеси иных жанров. Попытки справиться с инкланов-
скими трагифарсами-эсперпенто, в которых, как оказалось, на-
мечены все пути театрального обновления века, тоже пока не
удаются. Ясно одно: Инклану, как и Брехту, нужна принципи-
ально новая режиссура, и это пока дело будущего. А Бенавенте
изначально не ставил перед режиссерами непосильных задач.
Современники справедливо считали его репертуарным дра-
матургом, обреченным на успех. «Полвека в нашем театре дли-
лась диктатура Бенавенте», — констатировал впоследствии один
из критиков. И действительно, начав писать пьесы в 1894 году,
Бенавенте до самой смерти заполнял ими испанские подмостки,
не зная провалов, хотя его манера за эти годы не изменилась ни
на йоту — ей оказались нипочем идеологические перевороты, ху-
дожественные открытия и три войны — две мировые и граждан-
ская. Пьесы Бенавенте шли и при монархии, и при республике, и
при двух диктатурах, неизменно вызывая благосклонное, если не
восторженное внимание самой широкой публики.
И не только. Ему отдавали должное и те, кого мы сегодня по
праву именуем классиками, ибо Бенавенте, их единомышленник
и соратник, положил начало решительному обновлению отече-
ственной драматургии. Унамуно, Валье-Инклан, Асорин и Баро-
© Н. Малиновская, 1998.
7 Зак.3704
193


ха считали, что Бенавенте открыл новую — европейскую — стра-
ницу испанского театра. Сейчас, спустя почти век, их оценка ка-
жется преувеличенной, но, если вспомнить, что шло в ту пору в
театрах Испании, станет понятнее энтузиазм, охвативший пуб-
лику и критику буквально с первой же постановки пьесы Бена-
венте «Чужое гнездо» (1894).
К концу девятнадцатого века испанский театр производил
впечатление безнадежного анахронизма. «Второй Кальдерон» —
Эчегарай и легион его верных эпигонов прочно утвердились на
испанских подмостках. Ежевечерне в столице и в провинции,
представляя очередную драму в стихах, актеры изображали буй-
ные страсти, хватались то за сердце, то за кинжал, узнавали в
собственноручно убиенном оскорбителе родного сына (отца, брата,
дядю), утраченного в незапамятные времена при таинственных
обстоятельствах, рыдали над дорогим трупом, клялись отомстить
всему свету и осыпали упреками злокозненную Судьбу. Рифмо-
ванные монологи уже не одно десятилетие исправно тарахтели с
подмостков всей Европы — от Севильи до Жмеринки, — успев
приучить зрителя к стиху, произносимому с выпученными глаза-
ми, потокам крови и слез, орошающим сцену, и самым нелепым
сюжетным несообразностям.
А когда персонажи Бенавенте спокойно заговорили со сцены
обычным человеческим языком, когда зритель без труда узнал в
герое себя, а в злодее — соседа, когда в конце третьего акта никто
не лишался жизни и здоровья, публика облегченно вздохнула и к
своему изумлению вдруг ощутила, что ей снова стало интересно в
театре. На сцене были «просто люди, обыкновенные мужчины и
женщины», как любил характеризовать своих персонажей Бена-
венте. Причем вполне европейские люди, чем он, знаток и почи-
татель французского и немецкого театра, явно гордился. Неда-
ром Бенавенте с готовностью признавал, что, как драматург, ис-
пытал сильное влияние французских авторов. Искать же его на-
циональные корни (которых нет и в помине) никому даже в го-
лову не приходило и не приходит, настолько неиспанским пока-
зался он зрителям и критикам с самого начала. Неиспанскими были
и персонажи, неспособные на действие, и сюжет, вязнущий в
пустопорожней болтовне, и камерный жанр светской хроники, к
которому явственно тяготела драматургия Бенавенте.
Герои его пьес «Известные люди» (1896), «Осенние розы»
(1905), «Последнее письмо» (1941), «Титания» (1945) не озабоче-
ны мыслями о хлебе насущном и не заняты делом. Они живут
какой-то ненастоящей жизнью, скорее, проводят время. Всегда
безукоризненно элегантные и учтивые, они знают толк в прави-
лах хорошего тона, знают что сказать, когда и кому, блестяще
владеют искусством намеков и недомолвок, но уцелела ли в них
хотя бы тень истинного человеческого чувства, не ведомо даже
им самим. А если уцелела, расплата не заставит себя ждать. Бена-
венте, человек искушенный и, несомненно, светский, ведет свои
театральные репортажи из салонов и гостиных то с пафосом, то с
иронией, не скрывая, что понимает своих героев и в конечном
итоге разделяет их жизненную позицию. Он — плоть от плоти
этого общества, защитник его ценностей и глашатай той морали,
194


что принято именовать буржуазной. Ему несмешно и негорько,
когда право частной собственности с придыханием именуют «свя-
щенным». Этот лексикон вкупе с сопутствующей демагогией его
персонажи впитали с молоком матери и обязательно пустят в ход,
когда понадобится. А до того, не тратя времени на рассуждения о
чести и не хватаясь за шпагу, они ловко выпутываются из сомни-
тельных историй, заботясь прежде всего о сохранении благопри-
стойности, а не о чистоте рук, простят другим (а себе и подавно)
обман, мошенничество, даже предательство, и, зачеркнув про-
шлое, начнут жизнь с новой страницы.
Театр Бенавенте по первому впечатлению несравненно прав-
доподобнее эчегараевского (чем по контрасту и завоевал публи-
ку), но, если приглядеться, жизненной правды в нем не намного
больше, тем более что в жанре, избранном Бенавенте, играют
хоть и иначе — приглушеннее, мягче, но почти по тем же прави-
лам, что и у Эчегарая, да и пафос его, вылившийся, по сути, в
панегирик буржуазии (хоть и с оговорками), сродни поздним эче-
гараевским замыслам.
Не зря Бенавенте принял от него в наследство столь широкую
публику и вскоре стал кумиром потенциальных зрителей «мыль-
ных опер», нашедших в его пьесах все слагаемые бессмертного
жанра. В любой пьесе Бенавенте найдется и страдающая герои-
ня, наделенная сверх меры добродетелями, равно как прочими
достоинствами, и непутевый герой, и коварный злодей (или по-
разительно изобретательная злодейка), и, конечно же, любимый,
старый, как мир, сюжет, расцвеченный удивительным стечением
обстоятельств, умело раскинутой сетью интриг, не слишком прав-
доподобным, но умилительным концом, всенепременно увенчан-
ным моралью, которую герои Бенавенте никогда не забудут вы-
вести под занавес. Короче, у него есть все излюбленные слагае-
мые Эчегарая, но нет риторических перехлестов, траченных мо-
лью костюмов позапрошлого века, арсеналов холодного оружия
и прочих надоевших атрибутов нео- (или, если угодно, псевдо-)
романтической драмы.
Их сменили изящные, иногда ироничные зарисовки столич-
ной или провинциальной жизни: привычная обстановка, знако-
мые интонации, узнаваемые характеры и типы, остроумные реп-
лики на злобу дня. Все это создавало иллюзию зеркала, и фраза
«На сцене мы увидели нашу жизнь» кочевала из рецензии в ре-
цензию. Положим, что так, хоть и сомнительно, если вспомнить
«горестную и жалкую испанскую жизнь» тех же времен, запечат-
ленную в романах Барохи и Асорина. Но не станем требовать от
Бенавенте глубины, раз она не числилась в законах, им над собой
признанных. Вспомним, как он сформулировал свое кредо: «Толь-
ко не углубляйтесь! А то, не дай Бог, белое окажется черным и
все полетит в тартарары». Лучше отдадим должное вкусу и мас-
терству драматурга, признаем, что от предшественников и от сце-
наристов «мыльных опер», занявших впоследствии его нишу,
Бенавенте отличает чувство меры, тонкий психологизм и легкий,
изящный, воистину рожденный для сцены диалог.
Бенавенте мастерски владел театральной техникой и, видимо,
отчетливо понимал, что ему дано, а что нет. Должно быть, поэто-
му он даже не пытался заставить своих персонажей действовать
на глазах у публики. Все, что в его пьесах происходит, неизменно
195


происходит за сценой или в промежутках между актами, а на
сцене тем временем разговаривают, даже не вставая с кресел, —
всю пьесу говорят — и только. Одни плетут словесные кружева —
ведут изысканную и совершенно пустую беседу ни о чем (по пье-
сам Бенавенте можно учиться искусству светской, ни к чему не
обязывающей болтовни). Другие, как и положено вестникам еще
со времен античного театра, сообщают зрителю о том, что стряс-
лось только что или когда-то. Третьи исповедуются, упоенно по-
вествуя о своих злоключениях и душевных страданиях. Причем
перемена костюмов и декораций совершенно не существенна. И
в великосветской гостиной среди мраморных статуй, орхидей и
брабантских кружев, и в деревенском доме, где за предмет роско-
ши может сойти разве что расписная тарелка на стене, говорят об
одном и том же и сплетничают с тем же азартом. Меняются лишь
регистр, склад речи и, соответственно, доля словесных реверан-
сов на единицу информации. И там, и здесь героиня, к примеру,
слезно страдает при вести об очередной победе донжуанствую-
щего мужа (втайне гордясь его неотразимостью) и так же в итоге
обретает утешение, усмотрев наконец «высочайший смысл в узах
законного супружества» (цитируем великосветский вариант) и
возрадовавшись тому, что именно ей оказал предпочтение «тот,
перед кем не могла устоять ни одна женщина». Описанный сю-
жет Бенавенте неустанно варьирует в самых разных жанровых
обрамлениях.
Помимо деревенских, великосветских и детских пьес — вари-
аций на темы сказок, у него есть пьесы символического плана
(по авторскому определению). В них сюжеты традиционного для
Бенавенте круга разворачиваются «в неведомой стране в неведо-
мое время», а точнее говоря, в вымышленном государстве. Век не
обозначен, но ясно, что средневековье давно миновало, а XX век
наступит еще не скоро. В символических пьесах наряду с героя-
ми действуют, свидетельствуя неизменность человеческой при-
роды, маски комедии дель арте. Но, оказывается, что и люди, и
маски в равной мере марионетки в руках кукольника — Судьбы,
которую применительно к Бенавенте не стоит называть ни фату-
мом, ни роком. Это, скорее, гнет обстоятельств, сила порядка
вещей. И на деле гнет обыденности не легче, если не хуже гнета
Судьбы. Человек, сломленный им, не гибнет, но поступается
слишком многим и ему, почитавшему себя героем трагедии, горько
оказаться статистом и примириться с новым амплуа. В руках дру-
гого драматурга этот сюжет лег бы в основу действительно серь-
езной пьесы, но мера таланта диктовала Бенавенте художествен-
ные принципы мелководья.
Самая известная пьеса Бенавенте — «Игра интересов» — от-
носится как раз к символическому циклу с масками. История о
том, как два мошенника морочат весь город, выдавая себя за важ-
ного господина со слугой, кончается женитьбой молодого плута
на богатой наследнице. В этой пьесе не было бы ничего особен-
ного, если бы жульё, как ему и полагается, всласть дурачило до-
верчивых людей — и только. Но нет — к третьему действию все
прекрасно понимают, с кем имеют дело, однако всячески спо-
собствуют женитьбе проходимца, который в таких обстоятель-
ствах может позволить себе роскошь влюбиться по-настоящему,
раскаяться и даже повести себя как благородный человек. Робкая
196


попытка изменить себе пресечена в корне — по сути дела, его
заставляют жениться, ибо жизненные интересы всех и каждого в
городе успели накрепко сплестись с плутовской игрой. Герои этой
пьесы вновь, спустя годы, появятся в «Городе веселом и беспеч-
ном» (1916), но обаяние «Игры» во второй части дилогии исчез-
нет.
Бенавенте всю жизнь старался отвечать потребностям време-
ни и, видимо, поэтому в 1932 году вступил в Общество друзей
СССР. Наша страна была для Испании в ту пору далекой экзоти-
кой, и вступительный взнос Бенавенте — пьесу «Святая Русь»,
написанную с самыми благими намерениями, всерьез воспри-
нять невозможно. Действие ее происходит в самом начале века в
Лондоне, в эмигрантском кругу. Герои ведут философские спо-
ры, говорят о религии, революции, жертвенности и перспекти-
вах, открывшихся человечеству, причем конечную истину неиз-
менно изрекает некто Уладимиро Илиитч. Для колорита конспи-
раторы играют то на гармошке, то на балалайке, а в конце распе-
вают «Интернационал». Под занавес по знаку Илиитча неведомо
чьи дети, маршируя, вносят знамя...
Тридцать лет из тех пятидесяти, что длилась диктатура Бена-
венте в испанском театре, он продержался на инерции славы. К
1922 году, увенчанный Нобелевской премией*, он, по сути дела,
завершил свою обновленческую миссию. И хотя пьесы продол-
жали сыпаться, как из рога изобилия, интерес к премьерам неук-
лонно угасал: все сценические ходы зритель уже знал наизусть,
равно как и конечную мораль, ставшую к сороковым годам не-
выносимо навязчивой. Под старость Бенавенте изменили и вкус,
и чувство меры — он извлек из пьес «нравственные афоризмы» и
опубликовал их отдельной книжкой под названием «Мысли». Но
это, может статься, не самая горестная его потеря. Воспев победу
Франко и новый режим, Бенавенте утратил лучшее, что в нем
было, — то немногое, что роднило его с поколением 98-го года, с
теми, у кого «болела Испания». Последние десять лет патриарх
испанского театра жаловался: «У нас в стране практически не
осталось серьезных проблем, а значит, и конфликтов, так что дра-
матургу приходится нелегко». Фраза знакомая и комментария не
требует.
Еще только начиная свой путь, Бенавенте заметил, рассуждая
о современном театре: «Когда наша публика хочет выразить вос-
хищение, она говорит: «Какая миленькая пьеса!» А ведь настоя-
щее искусство миленьким не бывает. В настоящем искусстве все-
гда есть дерзость, попрание правил, шероховатости, несообраз-
ности и даже промахи, но все окупается мощью. У Шекспира вы
не найдете ни одной миленькой вещи».
Всё так. Но, как ни грустно, сказано это и о себе: пьесы Бена-
венте обычно хорошо сделаны, сценичны, соразмерны; одним
словом, милы. И этот эпитет, пожалуй, исчерпывающе их харак-
теризует.
Наталья Малиновская
*На официальной церемонии вручения премии Бенавенте отсутство-
вал, и премия была передана испанскому послу в Швеции.


ЮДЖИН
онил
(1888 - 1953)
Американский драматург,
Нобелевский лауреат
1936 года
АЛЧБА ПОД ВЯЗАМИ
Пьеса в трех частях
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА*
Эфраим Кэбот.
Симеон
Питер его сыновья.
Ибен
Эбби Патнэм.
Девушка; два фермера; скрипач; шериф;
люди с окрестных ферм.
Действие пьесы происходит в Новой Англии, в 1850 году, на ферме
Кэбота: или в доме, или около него. Напротив южной стены дома —
каменная ограда, посередине ее деревянные ворота, выходящие на про-
селочную дорогу. Дом в хорошем состоянии, но краска на нем полиняла.
Стены его — болезненно-серого цвета, зеленые ставни пожухли. По сто-
ронам дома — два громадных вяза. Они склоняют стелющиеся ветви
низко над крышей, как бы охраняя и в то же время подавляя; в их
виде — некое зловещее материнство, сокрушительная, ревностная со-
средоточенность. Когда ветер не колышет их, от близости к людской
жизни в них сквозит нечто ужасающе человеческое. Они гнетуще заду-
*Все имена произносятся с ударением на первом слоге.
© Перевод. В. Рогов, 1998.
198


мались, склоняясь над домом. Они подобны изможденным женщинам,
простершим на крыше обвислые груди, руки и волосы, а когда идет
дождь, их слезы монотонно капают и застаиваются на кровельных дран-
ках.
От ворот вокруг правого угла дома к парадному ведет тропка. С этой
стороны расположено узкое крыльцо. У стены, видной нам, два окна на
верхнем этаже и два, больших размером, — на нижнем. Верхние окна —
в спальне отца и спальне братьев. На первом этаже слева — кухня, спра-
ва — гостиная, в которой всегда опущены шторы.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
СЦЕНА ПЕРВАЯ
У дома. Начало лета. Закат. Ветра нет, все тихо. Небо над крышей ярко
расцвечено, зелень вязов светится, но дом — в тени и по контрасту
кажется бледным и выцветшим.
Дверь отворяется, на крыльцо выходит Ибен Кэбот, останавливается
и смотрит вправо вдоль дороги. В руке у него большой колокольчик,
который он машинально трясет, поднимая оглушительный звон. Потом
кладет руки на бедра и смотрит в небо. Недоумевающий и потрясенный,
он вздыхает и, запинаясь, восторженно выпаливает.
Ибен. Ишь ты! Красота-то какая!
Опускает глаза и хмуро озирается. Ему двадцать пять лет, он высок и
жилист. У него красивое лицо с хорошими чертами, но выражение лица
недовольное и недоброжелательное. Его полные вызова темные глаза
напоминают глаза дикого зверя в неволе. Каждый день для него — клет-
ка, в которую его заперли, но внутренне он не смирился. В нем затаена
бешеная, но подавленная энергия. У него черные волосы, усы, ред-
кая курчавая бородка. Одет грубо, по-деревенски.
Ибен с крайним отвращением плюет на землю, поворачивается и
возвращается в дом.
Симеон и Питер идут к дому с полевых работ. Оба высокие, гораз-
до старше единокровного брата (Симеону тридцать девять лет, Питеру —
тридцать семь), коренастее, грубее и грузнее его, их лица более тупы и
некрасивы, они более проницательны и более практичны. От многолет-
ней работы в поле слегка сутулятся. Они тяжело топают неуклюжими
сапогами с толстыми подметками, облепленными землей. Их одежда, их
лица, голые руки и шеи — в земле. Они пахнут землею. На миг они
одновременно останавливаются перед домом и, как бы единым поры-
вом, тупо смотрят в небо, опершись на мотыги. Когда они смотрят ввысь,
напряженное, недовольное выражение их лиц смягчается.
Симеон (неохотно). Красиво.
Питер. Ага.
Симеон (неожиданно). Восемнадцать лет назад.
Питер. Чевой?
Симеон. Дженн. Баба моя. Померла.
Питер. Аяи позабыл.
199


Симеон. Ая вспоминаю — иногда. Скучно одному.
Волосы у ей были длиннее конского хвоста, а желтые, что
твое золото!
Питер (равнодушно, тоном, не терпящим возражений).
Ну, и нету ее. (После паузы.) Золото — оно, Сим, на Западе.
Симеон (все еще под впечатлением заката — неопре-
деленно). В небе?
Питер. Нну... можно и так сказать... вроде бы обеща-
ние. (Волнуясь.) Золото в небе — на Западе — Золотые Во-
рота — Калифорния! Золотой Запад! Золотые прииски!
Симеон (тоже волнуется). Там богатство прямо-таки
на земле валяется! Говорят, что твои копи Соломона!
Какое-то время они еще смотрят в небо, затем опускают глаза.
Питеру горьким сарказмом). А тут на земле — камни,
на камнях — камни, стены ложим из камня — год за го-
дом — он да ты, да я, да еще Ибен — и ложим каменные
стены, чтобы ему нас отсюда никуда не выпустить!
Симеон. Мы работали. Силы свои тратили. Годы тра-
тили. В пашню их втоптали (топает ногой — это бунт) —
и гниют они там, хлеба ему удобряют! (Пауза.) Нну — для
здешних мест ферма доходная.
Питер. А коли пахать бы нам в Калифорнии, так мы
бы в бороздах самородки находили!..
Симеон. Калифорния — она, почитай, на другом конце
земли. Почти. Прикинуть надо...
Питер (после паузы). Да и мне тяжело бросать все, что
мы нашим потом заработали.
Пауза. Из окна столовой высовывается И б е н и слушает.
Симеон. Ага. (Пауза.) А может... А может, он помрет
скоро.
П и т е р (с сомнением). Может.
С и м е о н. А почем нам знать, может, он и сейчас помер.
П и т е р. А попробуй докажи...
Симеон. Два месяца, как сгинул, и ни слуху ни духу.
Питер. В такой же вечер, вроде этого, пропал, пока
мы в поле были. Запрёг телегу и ходу на запад. Ни на что
это не похоже. С тех пор, как он женился на мамаше Ибе-
на, он тридцать лет, а то и больше, с фермы ни ногой,
кроме как в село. (После паузы, проницательно.) Сдается
мне, можно добиться, чтобы суд объявил его тронутым.
Симеон. Больно уж он их всех надувал. Всех облапо-
шил. Не поверят, будто он тронутый. (Пауза.) Ждать нам
надо, пока не закопают его.
200


И б е н (с сардоническим смешком). Чти отца твоего!
Они испуганно поворачиваются и тупо смотрят на него. Он ухмыляется,
а затем злобно оскаливается.
Я молюсь, чтобы он помер.
Они смотрят на него. Он небрежно продолжает.
Ужин ГОТОВ.
СимеониПитер (вместе). Ага.
Ибен (смотрит на небо). А красиво солнце заходит!
СимеониПитер (вместе). Ага. Золото на Западе.
Ибен. Ага. (Показывает.) То бишь на том пастбище,
что на холме?
СимеониПитер (вместе). В Калифорнии!
И б е н. А? (Секунду равнодушно смотрит на них, затем
протяжно говорит.) Нну — ужин стынет. (Поворачивается
к кухне.)
Симеон (ошеломлен — чмокает губами). А и оголодал
же я!
Питер (принюхивается). Грудинкой пахнет!
Симеон (с предвкушением). Грудинка — это здорово!
Питер (тем же тоном). Грудинка — это грудинка!
Поворачиваются плечом к плечу, торопясь к ужину, толкаются и трутся
друг о друга, похожие на добродушных быков. Скрываются за правым
углом, и слышно, как они входят в дверь.
Занавес
СЦЕНА ВТОРАЯ
Небо поблекло. Смеркается. Теперь видна внутренность кухни. Посере-
дине — сосновый стол, в правом заднем углу — кухонная плита, четыре
грубых деревянных стула, на столе — сальная свеча. На середине задней
стены висит рекламный плакат, на котором изображено судно с развер-
нутыми парусами и крупными буквами написано: «КАЛИФОРНИЯ».
На гвоздях развешена кухонная посуда. Все опрятно и в порядке, но чув-
ствуется атмосфера, скорее, походной кухни, а не жилого дома.
Стол накрыт на троих. Ибен снимает с плиты грудинку и вареную
картошку и ставит на стол, а затем — каравай хлеба и кувшин с водой.
Вваливаются Симеон и Питер и, ни слова не говоря, бухаются на
стулья. Ибен тоже садится. Какое-то время все трое едят молча, двое
старших — со скотской непринужденностью, Ибен же — вяло, без аппе-
тита, смотря на братьев со снисходительной неприязнью.
Симеон (внезапно поворачивается к Ибену). Слышь-
ка! Не след бы тебе такое говорить.
Питер. Грех.
Ибен. Чевой-то?
Симеон. Ты молился, чтобы он помер.
201


И б е н. Нну — а вы-то не молитесь?
Пауза.
Питер. Он нам отец.
И б е н (свирепо). А мне — не отец!
Симеон (сухо). Другому ты бы сказать этакое про свою
мамашу не позволил! Ха! (Издает один отрывистый сарка-
стический смешок.)
Питер (ухмыляется).
И б е н (очень бледен). Я не про то... Я не его... Я на его
не похожий... Он — не я...
Питер (сухо). Доживи-ка до его годов!
И б е н (напряженно). Я в маманю — кажной каплей кро-
ви.
Пауза. Они смотрят на него с равнодушным любопытством.
Питер (вспоминая). Она ко мне с Симом добрая была.
Добрую мачеху редко встретишь.
Симеон. Она ко всем добрая была.
И б е н (крайне растроганный, встает и неуклюже кланя-
ется каждому. Говорит, запинаясь). Большое вам спасибо.
Я ейный. Ейный наследник. (Садится смущенный.)
Питер (после паузы, тоном приговора). Она даже к нему
добрая была.
И б е н (свирепо). А он за это ее убил.
Симеон (после паузы). Никто никого не убивает. Не
кто-то убивает, а что-то. Вот в чем соль.
И б е н. А не заставлял он маманю работать до смерти?
Питер. Он и сам работал до смерти. Он и Сима, и
меня, и тебя заставил работать до смерти, только никто из
нас не помер — пока.
Симеон. Что-то его гонит... и нас...
И б е н. Ну, а я так его не прощу! (Презрительно.) Что-
то! А что именно?
Симеон. Не знаю.
И б е н (язвительно). Может, то самое, что вас в Кали-
форни-ю гонит?
Они изумленно смотрят на него.
Да слышал я, что вы говорили! (После паузы.) Только при-
исков вам не видать!
Питер (утвердительно). Может, и увидим!
И б е н. А денег откудова добудете?
Питер. Пёхом допрем. Далеко она, Калифорния, но
коли сосчитать все шаги, что мы тут, на ферме, сделали,
так до луны дойтить можно!
202


И б е н. Индейцы в прериях скальпы с вас посымают.
Симеон (с мрачным юмором). А может, мы сами их
платить заставим — волосок за волосок!
И б е н (тоном, не допускающим возражений). Да не в
том дело. Никогда вы не отправитесь, потому как тут буде-
те свою долю наследства ждать да думать, что он скоро
помрет.
И б е н (после паузы). У нас есть права.
Питер. Две трети — наши.
И б е н (вскакивает). Нету у вас никаких правов! Не ва-
шей матерью она была! Это ейная ферма! Нешто он не у
нее ферму отобрал? Она померла. Ферма — моя.
Симеон (язвительно). Ты это папане скажи, когда он
возвернется! Ставлю доллар об заклад, что он смеяться бу-
дет — первый раз в жизни! (И смеется сам: издает един-
ственный невеселый смешок.) Ха!
Питер (ему тоже смешно, он вторит брату). Ха!
Симеон (после паузы). Ты что-то против нас держишь,
Ибен. Я вот уж много лет примечаю. По глазам видать.
Питер. Ага.
Ибен. Ага. Что-то держу. (Неожиданно взрывается.) А
чевой-то вы ни разу не заступились за маманю, покудова
он в гроб ее вгонял, не отплатили ей за доброту?
Долгая пауза. Они смотрят на него в изумлении.
Симеон. Нну... Надо было скотину поить.
П и т е р. Дрова рубить.
Симеон. Пахать.
Питер. Косить.
Симеон. Навоз возить.
Питер. Полоть.
Симеон. Ветки подрезать.
Питер. Коров доить.
Ибен (резко перебивает их). И стены ложить — камень
за камнем. А там и сердце у вас каменным заделалось!
Симеон (легко). Недосуг нам было встревать.
Питер (Ибену). Когда твоя мамаша померла, тебе пят-
надцать стукнуло. Ты-то почему ничего не сделал?
Ибен (грубо). А работа? (После паузы, медленно.) Заду-
мался я только после того, как она померла. Я заместо ее
работал — стряпал, — тогда-то и понял, что она вынесла,
сам выношу, а она и нынче приходит помочь: картошку
варить, грудинку жарить, лепешки печь — ее всю сведет, а
она приходит, вся скорченная, огонь раздувает да золу выно-
203


сит, а сама плачет, и глаза у ей красные от дыма да золы,
совсем, как у живой. До сих пор она приходит — стоит
вечерами вон там у плиты — ненаученная она спать да
отдыхать. Не привыкши она к свободе, даже в могиле.
Симеон. Она ведь не жалилась.
И б е н. Чересчур устала. Чересчур привыкла к тому, что
устала. Вот что он сделал. (Страстно и мстительно.) А я
встряну — рано или поздно. Все ему выложу, что тогда не
посмел! Во всю глотку заору. Я уж позабочусь, чтобы ма-
маня хоть в могиле отдохнула да поспала!
Снова садится и погружается в задумчивое молчание. Братья смотрят на
него со странным, безучастным любопытством.
Питер (после паузы). Сим, а куда, по-твоему, его не-
легкая понесла?
Симеон. Кто же его знает. Вырядился он, едет на та-
ратайке, кобыла вычищена, аж лоснится вся, а он знай язы-
ком щелкает да кнутом машет. Я хорошо помню. Я только
пахать кончал, была весна, май, закат, золото на Западе, а
он-то к золоту и поехал. Я как заору: «Ты куда, папаня?», а
он у каменной стены чуток замешкался. Глаза евоные га-
дючьи на закате сверкают, ровно бы он цельный кувшин
вылакал. Ухмыльнулся по-ослиному да и говорит: «Смот-
ри, покудова я не возвернусь, не сбегай!»
Питер. Неужто же он знал, что мы в Калифорнию
собираемся?
Симеон. Может, и знал. Я стою себе, молчу, а у него
вид чудной, вроде бы захворал он. И говорит он: «Цель-
ный день я слухал, как петухи кукарекают да куры квохчут,
будь они неладны. Слухал я, как скотина мычит да брыка-
ется, ну и невмоготу мне стало. Сейчас, — говорит, — вес-
на, и погано мне стало, вроде бы я — старая голая ореши-
на, какая только, — говорит, — в печь и годится». И ви-
дать, в глазах у меня надежда какая-то мелькнула, потому
как он мне говорит, да как еще злобно: «Только не задуряй
себе башку и не думай, будто я мертвяк. Я клятву дал до
ста лет прожить — и проживу, хотя бы вам, жадюгам эта-
ким, назло! А таперя поеду услыхать, что мне Бог по весне
прикажет — так старопрежние пророки делали. А ты сту-
пай паши», — говорит. И поехал, а сам горланит псалом. Я
думал, пьяный он, а то бы не пустил его.
И б е н (презрительно). Ты бы не пустил! Да ты его бо-
ишься. Он сильнее — внутрях — чем вы оба вместе!
Питер (ехидно). А ты кто — Самсон?
И б е н. А я все сильнее делаюсь. Чую, как сила во мне
растет — все растет и растет —■ меня прямо-таки распирает!
204


Встает, надевает куртку и шляпу. Братья следят за ним и понемногу
начинают ухмыляться. Ибен смущен и старается не смотреть им в глаза.
Ибен. Пойду чуток пройдусь по дороге.
П и т е р. В деревню?
Симеон. К Минни?
Ибен (вызывающе). Ага!
Питер (издевательски). К Блуднице вавилонской!
Симеон. Знаем, от чего тебя распирает!
Ибен. Нну... она красивая!
Питер. Двадцать лет красивая!
Симеон. Свежая краска и сорокалетнюю молодень-
кой телушкой сделает.
И б е н. Да нет ей сорока!
Питер. Стало быть, скоро будет.
И б е н (в отчаянии). А что ты знаешь?
Питер. Все... Сим ее знал... А потом — я...
Симеон. И папаня тебе тоже кое-что может расска-
зать! Он первый был!
И б е н. То есть как? Он...
Симеон (ухмыляется). Ага! Мы во всем его наследни-
ки!
Ибен. Этого еще не хватало! Везде он! Я прямо-таки
лопну! (Бешено.) Я ей морду разобью! (Бешено распахивает
дверь в задней стене.)
Симеон (подмигивает Питеру и говорит нараспев). Мо-
жет, и разобьешь... Только ночка-то нынче теплая, краси-
вая — покудова ты дойдешь до нее, так, может, тебе скорее
целоваться захочется!
Питер. Так оно и есть!
Оба ржут. Ибен вылетает наружу и хлопает дверью, затем слышно, как
хлопает входная дверь. Он появляется из-за угла, становится у ворот и
смотрит в небо.
Симеон (смотря ему вслед). Весь в папаню!
Питер. Две капли воды!
Симеон. Пущай собаку собака и сожрет!
Питер. Ага. (После паузы, с вожделением.) А может,
через год мы будем в Калифорнии.
Симеон. Ага.
Пауза. Оба зевают.
Пошли-ка спать. (Задувает свечу.)
Симеон и Питер выходят через дверь в задней стене.
Ибен (простирает руки к небу — мятежно). Нну — вон
звезда, а он где-то шатается, а я тут, а выше по дороге —
Мин, и всё в одну ночь. Целоваться? Ну, так что ж! Она
205


сама, как ночь, такая мягкая и теплая, и мигает, как звезда,
а губы у ей теплые, и руки теплые, и пахнет она, ровно
теплое вспаханное поле, и такая-то она красивая... Ага! Ей-
Богу, она красивая, и плевать я хотел, сколько раз она до
меня грешила и с кем грешила, потому как грех мой ничем
не хуже никакого прочего!
Быстрыми, широкими шагами Ибен уходит по дороге влево.
СЦЕНА ТРЕТЬЯ
Кромешная предрассветная тьма. Ибен входит слева и идет на ощупь
к крыльцу. Он сердито посмеивается и вполголоса ругается.
Ибен. Чертов старый скряга!
Слышно, как он входит в парадную дверь. Пока он идет наверх, все
тихо, затем в дверь спальни братьев раздается громкий стук.
Эй, вставайте!
Симеон (ошеломленно). Ктой-то?
Ибен распахивает дверь и входит, держа горящую свечу. Видна спальня
братьев. Это комната с косым потолком, образованным крышей. Выпря-
миться во весь рост можно только став у стены, делящей верхний этаж
пополам. Симеон и Питер спят в двуспальной кровати на переднем
плане. Койка Ибена — на заднем.
Ибен (то ли глупо ухмыляется, то ли злобно скалится).
Я!
П и т е р. Да какого черта...
И б е н. У меня новости! (Издает единственный отрыви-
стый, ехидный и грубый смешок.) Ха!
Симеон (сердито). А ты не мог обождать, покудова
мы не проснемся?
Ибен. Сейчас рассветет. (Яростно.) А он взял да сыз-
нова женился!
СимеониПитер (потрясены). Папаня?
Ибен. Окрутился с какой-то бабой лет тридцати пяти —
говорят, красивая...
Симеон (в ужасе). Вранье!
Питер. Кто сказал?
Симеон. Надули тебя.
Ибен. За дурня меня считаете, да? Вся деревня гово-
рит. Это проповедник из Нью-Довера приехал, нашему про-
поведнику рассказал — а в Нью-Довере наш хрыч и окру-
тился — из ума, знать, выжил — там эта баба и жила...
Питер (больше не сомневается — ошеломлен). Ннну!..
Симеон (так же). Ннну!..
Ибен (садится на кровать, говорит с бешеной ненавис-
206


тью). Ну, не чертово ли он исчадье? Ведь это нам назло —
проклятый старый осел!
Питер (после паузы). Теперь все к ей отойдет.
Симеон. Ага. (После паузы, подавленно.) Нну... дело
сделано...
Питер. Дело-то сделано, а вот мы-то уделаны. (После
паузы принимается убеждать.) Есть еще золото в Калифор-
нии, Сим. Нечего нам тут больше оставаться.
Симеон. Я сам об этом подумал. (Решительно.) Так
тому и быть! Давай нынче же утром смоемся.
П и т е р. Я согласный.
И б е н. Видать, любите вы пешком ходить.
Симеон (язвительно). А ты скажи, как нам крылья
отрастить — полетим!
И б е н. А по морю вам больше бы подошло? (Лезет в
карман и достает лист гербовой бумаги.) Ну-к что ж, ежели
вы тут подпишете, можете отправляться морем. Я давно
это выправил на случай, ежели бы вы решили уехать. Тут
сказано, что вы оба согласные уступить мне свои доли фер-
мы за триста долларов каждому.
Они подозрительно смотрят на бумагу. Пауза.
Симеон. Но коли он опять окрутился...
П и т е р. А где ты такие деньги достал?
И бен (хитро). Я знаю, где они спрятаны. Я ждал...
Маманя мне сказала. Это ейные деньги — те, что он выжал
из ее фермы и спрятал от мамани. А теперь они по праву
мои.
Питер. Где они спрятанные?
И б е н (хитро). Там, где без меня вам не сыскать. Ма-
маня за им подглядела, а то так бы ей и не узнать.
Пауза. Они подозрительно смотрят на него, а он — на них.
Нну, по рукам?
Симеон. Не знаю.
Питер. Не знаю.
Симеон (смотрит в окно). Светает.
Питер. Раздуй-ка огонь, Ибен.
С и м е о н. Да сообрази чего-нибудь поесть.
Ибен. Ага. (С неискренней бодростью и веселостью.) Уж
я вас покормлю, как следовает. Ежели вы думаете пёхом до
Калифорнии переться, то надо вам на ребрах мяса нагу-
лять. (Поворачивается к двери и многозначительно добавля-
ет.) А ежели согласитесь, так можете и морем.
Останавливается у двери и замолкает. Они уставились на него.
207


Симеон (подозрительно). А где ты всю ночь пропа-
дал?
И б е н (вызывающе). У Мин. (Медленно.) Иду я туда, и
охота мне целовать ее; а потом подумал я, что вы сказыва-
ли про его да про ее, и говорю себе: да я ей за это кровь
носом пущу. А там дошел я до села да услышал вести, ну, и
обозлился, как черт, и всю дорогу до Мин бегом бежал и
сам не знал, что сделаю... (После паузы говорит смущенно;
но еще более вызывающе.) Нну... как увидал ее, так бить не
стал, целовать — тоже, а как заору, что твой бык, да как
забранюсь — до того я был злой, — она перепужалась, а
я — цап, да и взял ее! (Гордо.) Да-с, взял. Может, она была
евоная, да и ваша, а таперя — моя!
Симеон (сухо). Влюбился?
И б е н (высокомерно и презрительно). Влюбился! Боль-
но-то мне надобно!
Питер (подмигивает Симеону). Может, Ибен тоже ду-
мает жениться.
С и м е о н. Из Мин выйдет верная подруга — для цель-
ной армии!
Хихикают.
И б е н. Да на кой она мне, кроме того, что она пухля-
вая да теплая? В том дело, что она была евоная, а таперя
моя! (Идет к двери, потом оборачивается. Мятежно.) А
Минни-то не такая уж плохая. Похуже ее сыщутся! Пого-
дите, вот поглядим, с какой такой коровой старый хрыч
окрутится! Сдается мне, что она даст Минни сто очков
вперед! (Собирается уходить.)
Симеон (внезапно). Может, и ее попробуешь?
Питер. Ха! (От такой идеи он в восторге.)
Ибен (с отвращением плюет). Ее — здесь — а она бу-
дет с ним спать, оттягает маманину ферму! Да уж лучше
вонючку ласкать или с гадюкой целоваться!
Ибен уходит. Братья подозрительно смотрят ему вслед. Пауза. Они слу-
шают, как затихают его шаги.
Питер. Огонь раздувает.
С и м е о н. По морю-то в Калифорнию лучше ... да толь-
ко...
Питер. Может, это Мин его подучила.
С и м е о н. А может, и наврали, будто папаня женился.
Уж лучше обождать да поглядеть на ее.
П и т е р. А покамест ничего не подписывать...
Симеон. Да проверить, что деньги настоящие! (Ух-
мыляется.) А коли папаня и вправду окрутился, так ведь
мы продадим Ибену то, что нам все равно нипочем не до-
станется!
208


Питер. Поживем — увидим. (С внезапным мститель-
ным гневом.) А пока он не приедет, давай совсем бросим
работать, пущай Ибен работает, коли ему охота, а мы да-
вай только спать, да жрать, да пьянствовать, и гори она,
эта чертова ферма!
Симеон (взволнованно). Господи, да ведь мы отдых
заслужили. Давай покудова барствовать. А я так не вылезу
из постели, пока завтрак не поспеет.
П и т е р. И не будет на столе!
Симеон (после паузы, в раздумье). А какая она, по-
твоему, будет, наша новая мамаша? Такая, как Ибен пола-
гает?
Питер. Оченно может быть.
Симеон (злорадно). Ну, так пущай она чертовкой ока-
жется, пущай он от ее ради тишины и спокоя в пекло к
нечистому запросится!
Питер (горячо). Аминь!
Симеон (передразнивает отца). «Таперя я еду услы-
хать, что мне Бог по весне прикажет — так старопрежние
пророки делали», — говорит. Да голову на отсечение даю:
он и тогда понимал, что по бабам пойдет, ханжа вонючий!
СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ
Обстановка сцены второй. Кухня. На столе горящая свеча. Серый рас-
свет. Симеон и Питер заканчивают завтрак. Ибен сидит перед не-
тронутой тарелкой. Он угрюм и задумчив.
Питер (смотрит на Ибена с некоторым раздражени-
ем). Хмурься не хмурься — проку никакого.
Симеон (ехидно). Скорбит о грехах плоти своея.
Питер (осклабился). Она у тебя первая?
Ибен (сердито). Не твое дело. (Пауза). Я про него
думаю. Вот чую, что он близко, что скоро тут будет — т£к
чуешь, что вот-вот тебя лихоманка скрутит.
Питер. Рано еще.
Симеон. Как сказать. Он бы рад застать нас в посте-
ли, чтобы лишний раз придраться да облаять.
Питер автоматически встает, Симеон — тоже.
Питер. Нну, пора на работу.
Оба автоматически идут к двери. Потом спохватываются и разом оста-
навливаются.
Симеон (ухмыляется). Дурачина же ты, Пит, а я и того
пуще! Надобно показать ему, что у нас с им все покончено.
Опять садятся. Ибен изумленно смотрит то на того, то на другого.
209


Симеон (ухмыляется Ибену). Мы таперя, что твои пти-
цы небесные.
Питер. Не сеем, не жнем!
Симеон. Таперя ты единственный владелец — пока
он не возвернется — ты ведь этого хотел. Но ты же и един-
ственный работник.
И б е н (с волнением и восторгом). Стало быть, подпише-
те?
Симеон (сухо). Может, и подпишем.
Питер. Может, подпишем.
Симеон. Мы думаем. (Тоном приказа.) Шел бы ты ра-
ботать.
И б е н (странно взволнован). Это опять маманина фер-
ма! Она моя! Коровы мои! Я моих коров доить буду, пока
пальцы не отвалятся!
Уходит в дверь в задней стене, братья равнодушно смотрят ему вслед.
Симеон. Весь в папаню.
Питер. Две капли воды!
Симеон. Пущай собаку собака и сожрет!
Ибен выходит через парадную дверь и огибает угол дома. Брезжит рас-
свет. Ибен становится у ворот и осматривает все горящим взором об-
ладателя. Взглядом, полным вожделения, он как бы вбирает в себя всю
ферму.
Ибен. Красота-то какая! Красота-то! И все — мое! (Вне-
запно смелым рывком откидывает голову и смотрит в небо
жестким, вызывающим взглядом.) Мое, слышишь ты? Мое!
Поворачивается и уходит в сторону сарая. Братья закуривают трубки.
Симеон (кладет ноги в грязных сапогах на стол, кача-
ется на стуле и вызывающе попыхивает трубкой). Нну, хоть
разик пороскошествуем.
Питер. Ага. (Следует его примеру.)
Пауза. Оба бессознательно вздыхают.
Симеон (неожиданно). А ведь Ибен не умеет доить,
как следовает.
Питер (фыркает). У него не руки, а копыта!
Симеон. Достань-ка оттудова кувшинчик! Давай тяп-
нем. А то чтой-то скучно.
Питер. Это да!
Достает кувшин и два стакана, они разливают виски.
За золото в Калифорнии!
Симеон. И чтоб нам его сыскать!
Они пьют, дымят, потом вздыхают и снимают ноги со стола.
210


Питер. Чтой-то не пьется.
Симеон. Не привыкши с утра-то.
Пауза. Ими овладевает сильное беспокойство.
Питер. Чтой-то душно в кухне.
Симеон (С крайним облегчением.) Пошли подышим
воздухом.
Быстро встают, выходят через дверь и, обогнув дом, останавливаются у
ворот. С немым восхищением смотрят на небо.
Питер. Красиво!
Симеон. Ага. Таперя золото — на востоке.
Питер. Солнышко-то вместе с нами на Золотой Запад
пойдет.
Симеон (оглядывает ферму, сжимает губы, не в силах
скрыть чувство). Нну... Может это наше последнее утро тут.
Питер (так же). Ага.
Симеон (топает ногой о землю и с отчаянием говорит
земле). Нну, я тридцать лет моих в тебе закопал, в тебя
покидал — кровь и плоть и пот, все сгнило, пуще всякого
навоза тебя удобряло! Вот кем, черт подери, я для тебя
был!
Питер. Ага! Я тоже!
Симеон. И ты тоже, Питер. (Вздыхает, затем плю-
ет.) Нну, чего тужить, назад не возвернешь.
Питер. А на Западе золото — может, и воля. А тут
мы — рабы каменных стен.
Симеон (вызывающе). Больше не рабы — и никогда
рабами не будем. (После паузы, с беспокойством.) К слову о
рабах, как-то Ибен там управляется?
Питер. Видать, управляется.
Симеон. Может, пособить ему — один-то раз?
П и т е р. А что ж. Коровы нас знают.
С и м е о>н. И любят. А его мало знают.
Питер. И лошади, и свиньи, и куры. Они его мало
знают.
Симеон. А нас-то знают и любят — мы им, ровно
братья родные! (Гордо.) Нешто не мы их растили да холи-
ли?
П и т е р. А таперя бросаем.
Симеон (уныло). А я и позабыл. (Решительно.) Ну-ка,
давай пособим Ибену, сон и пройдет.
Питер. Это можно.
Собираются идти в коровник, когда с той стороны быстро вбегает взвол-
нованный Ибен .
211


И б е н (задыхаясь). Нну, они тут! Старый осел с бабой!
Я из сарая видел. Они внизу у поворота.
Питер. Как ты разглядел? Далеко ведь.
И б е н. Нешто же я не вижу так же хорошо, как он —
плохо? Нешто не признаю таратайку да кобылу, да то, что
сидят там двое? Кто же еще? Да ведь я говорил вам, что
чуял это! (Его передергивает, как от зуда.)
Питер (сердится). Нну, пущай сам и распрягает!
Симеон (тоже сердится). Давай-как поторопимся, со-
берем барахло да и дадим ходу, потому как он близко. После
того, как он возвернется, я и шагу на порог ступить не
желаю.
Идут за угол дома, Ибен — за ними.
И б е н (нетерпеливо). А подпишете?
Питер. Попервоначалу покажи деньги старого скря-
ги, а там и подпишем.
Братья, топая, идут наверх укладываться. Ибен появляется в кухне, бе-
жит к окну, выглядывает, возвращается и поднимает половицу под пли-
той, откуда вынимает брезентовый мешочек, который кладет на стол, и
возвращает половицу на место. Через мгновение появляются братья. Они
несут старые ковровые саквояжи.
Ибен (начеку, кладет руку на мешочек). Подписали?
Симеон (показывает бумагу). Ага. (Жадно.) Деньги тут?
Ибен (высыпает кучку двадцатидолларовых золотых).
Ага. Золотые двадцатки, всего тридцать штук. Сочтите-ка.
Питер (считает, складывая столбики по пять монет).
Шесть сотен. (Кладет монеты в мешочек и тщательно пря-
чет его за пазуху.)
Симеон (протягивает Ибену бумагу). На.
Ибен (бросает на бумагу взгляд, аккуратно складывает
ее и прячет за пазуху; говорит признательно). Спасибо.
Питер. И тебе спасибо.
Симеон. Мы тебе к Рождеству самородок пришлем.
Пауза. Они смотрят друг на друга.
Питер (неловко). Нну... Мы пошли.
Симеон. Выйдешь во двор?
Ибен. Нет. Я тут чуток погожу.
Новая пауза. Братья неуклюже подвигаются к двери, затем поворачива-
ются и застывают.
Симеон. Нну... Прощевай.
Питер. Прощевай.
Ибен. Прощевайте.
Они выходят. Ибен садится к столу, лицом к плите, и достает бумагу.
Смотрит то на бумагу, то на плиту. На его лице, озаренном через окно
212


тонким лучом солнца, застыло выражение транса. Губы его шевелятся.
Братья подходят к воротам.
Питер (смотрит в сторону сарая). А вон он — распря-
гает.
Симеон (посмеиваясь). Ух, и взъерепенится!
П и т е р. А вон и она.
Симеон. Давай обождем да поглядим, что у нас за
новая мамаша.
Питер (осклабился). И облаем его на прощанье!
Симеон (ухмыляясь). Пошутковать охота. В голове лег-
ко и в ногах легко.
П и т е р. И у меня. Ржать охота, покудова животики не
надорвешь.
Симеон. От выпивки, что ли?
Питер. Не-а. Ноги так и зудят, охота идти да идти, да
прыгать да еще...
Симеон. Плясать? (Пауза.)
Питер (недоумевая). Ни на что не похоже.
Симеон (его осенило). Видать, это потому как заняти-
ям конец. Каникулы в школе. Первый раз мы свободные!
Питер (ошеломлен). Свободные?
Симеон. Уздечка порвалась, хомут лопнул, забор сло-
мался, каменные стены полетели! А таперя-то мы ка-ак
припустим по дороге!
Питер (сделав глубокий вдох, говорит тоном оратора).
А кто захочет эту вонючую ферму, пущай берет на здоро-
вье. А нам ее не надобно!
Симеон (снимает ворота с петель, берет створки под
мышку). И нету больше ворот — ни открытых, ни закры-
тых, никаких!
Питер. Возьмем их на счастье да и пустим плыть по
какой-нибудь реке!
Симеон (услышав голоса слева). Они!
Братья застывают и превращаются в два неподвижных, мрачных извая-
ния. Входят Э ф р a\i м КэботиЭбби Патнэм. Кэботу семьдесят
пять лет, он высокий, мосластый, полный огромной сконцентрирован-
ной силы, но согбенный трудом. Лицо у него жесткое, как бы вытесан-
ное из валуна, но есть в нем и слабость, и мелочная кичливость своей
ограниченной силой. У него маленькие, близко посаженные глазки, он
очень близорук и постоянно моргает, взгляд его напряжен и как бы
направлен внутрь. Одет он в унылый черный воскресный костюм. Эбби
тридцать пять лет, она полная, живая. Ее миловидное круглое лицо
портит налет довольно грубой чувственности. В ее челюсти сила
и упрямство, в глазах — жесткая решимость, а во всем ее облике — то
же отчаянное, неуемное, неприкаянное начало, которое так очевидно в
Ибене.
213


К э б о т (входя, со странной сдавленной эмоцией в сухом,
резком голосе). Вот мы и дома, Эбби.
Э б б и (жадно). Дома! (Ее взор алчно обнимает дом, она
как будто не замечает две застывшие фигуры у ворот.) Кра-
сиво — красиво! Аш не верится, что он и вправду мой.
К э б о т (резко). Твой? Мой!
Пристально смотрит на нее, она так же пристально — на него. Он, как
бы отступая, добавляет.
Ну, скажем, наш! Уж оченно долго я тосковал. По весне
совсем старым себя чуйствовал. Дому нельзя без женщи-
ны.
Эбби (в ее голосе — жажда обладания). А женщине —
без дома!
К э б о т (неуверенно кивает). Ага. (И сразу же, раздра-
женно.) А где все? Работают — или что?
Эбби (замечает братьев. С любопытством отвечает на
их взгляды, полные холодного, оценивающего презрения. Гово-
рит медленно). А вон два мужика торчат у ворот и ничего-
шеньки не делают, знай себе глазеют на меня, ровно два
заблудших борова.
К э б о т (напрягая взор). Вижу, да не разгляжу.
С и м е о н. Я Симеон.
П и т е р. Я Питер.
К э б о т (взрывается). Так какого же черта вы не на ра-
боте?
Симеон (сухо). Тебя поджидали, чтобы с тобой по-
здоровкаться — с тобой да с хозяюшкой!
К э б о т (растерянно). М? Нну, так вот вам новая мать,
ребята.
Она пристально смотрит на них, они — на нее.
Симеон (отворачивается и презрительно сплевывает).
Вижу!
Питер (тоже сплевывает). И я вижу!
Э б б и (с сознательным превосходством победительницы).
Пойти поглядеть на мой дом. (Медленно идет к крыльцу.)
Симеон (фыркнув). Ейный дом!
Питер (кричит ей вслед). Там внутрях Ибен. Лучше не
сказывай ему, что это твой дом.
Эбби (как бы пробуя имя на вкус). Ибен. (И тихо.) Я
скажу Ибену.
К э б о т (презрительно скривился). Да плюнь ты на Ибе-
на. Ибен — сущий дурень, весь в мамашу, простофиля да
слюнтяй!
214


Симеон^со взрывом саркастического смеха). Ха! Ибен
весь в тебя — две капли воды — жесткий да горький, что
твоя орешина! Собака собаку сожрет. И он тебя сожрет,
старикан!
К э б о т (командует). А ну, марш работать!
Эбби скрывается в доме.
Симеон (подмигивает Питеру, говорит издеваясь). Так
это наша новая мамаша? И где только ты этакую откопал?
Питер. Ха! Ты бы лучше в хлев ее загнал, к другим
свиньям! (Оба бешено хохочут, хлопая себя по бедрам.)
К э б о т (настолько поражен их наглостью, что расте-
рялся и говорит, заикаясь). Симеон! Питер! Да вы что? Пья-
ные, что ли?
Симеон. Свободные мы, старый хрыч, — и от тебя, и
от фермы этой поганой свободные!
Они делаются все веселее и взвинченнее.
Питер. И собираемся мы в Калифорнию, золото на-
мывать!
С и м е о н. А ферму эту можешь запалить с четырех сто-
рон!
Питер. А что от нее останется — в землю закопай!
Симеон. Мы, старик, свободные! (Откалывает ко-
ленце.)
Питер. Свободные! (Делает антраша.)
Симеон (исступленно). Ух ты!
П и т е р. Ух ты!
Пляшут вокруг старика нелепый индейский воинственный танец, а тот
окаменел: в нем борются гнев и опасение, что они сошли с ума.
Симеон. Мы свободные, что твои индейцы! Скажи
спасибо, что скальп с тебя не сымем!
Питер. Сарай не спалим да скотину не перебьем!
Симеон. Да бабу твою новую не снасильничаем! Ух ты!
Они останавливаются и качаются от дикого хохота, держась за бока.
К э б о т. Жадность к золоту, к легкому, греховному зо-
лоту Калифорнии. Вот что вас с ума свело!
Симеон (издевательски). А ты бы не хотел, чтобы мы
тебе этого самого греховного золота прислали, старый ты
греховодник?
Питер. Золото не только в Калифорнии сыщется! (Вы-
ходит из поля зрения старика, достает мешочек с золотыми
и, смеясь, размахивает им над головой.)
Симеон. А это золото еще греховней!
Питер. Мы по морю поплывем! Ух ты! (Прыгает.)
215


Симеон. Свободные будем! Ух ты! (Тоже прыгает.)
К э б о т (вдруг яростно взревел). Проклинаю!
Симеон. А мы — тебя! Ух ты!
К э б о т. Да я вас на цепь в желтый дом посажу!
Питер. Старый ты скряга! Прощевай!
Симеон. Старый ты кровосос! Прощевай!
К э б о т. Проваливайте, не то...
Питер. Ух ты!
Поднимает камень, Симеон тоже.
Симеон. А мамаша-то в гостиной.
Питер. Ага! Раз! Два!
К э б о т (перепуган). Да вы что?..
Питер. Три!
Они бросают камни, которые разбивают в гостиной окна и прорывают
шторы.
Симеон. Ух ты!
Питер. Ух ты!
К э б о т (к этому времени пришел в ярость, кидается на
них). Да я вам все кости переломаю!
Но они, приплясывая, отходят от него, причем Симеон все еще держит
под мышкой створки ворот. Симеон и Питер уходят. Кэбот возвращает-
ся, задыхаясь от бессильной ярости. Слышно, как братья запевают пес-
ню золотоискателей на старый мотив «О, Сюзанна!»:
Я плыл под парусами
Над пенною волной,
И очень грустно было мне
Припомнить дом родной!
Ох, Калифорния,
То-то благодать:
Я еду в Калифорнию
Золотишко намывать!
Тем временем отворяется правое окно верхнего этажа, и оттуда выгляды-
вает Эбби. Она смотрит на Кэбота и с облегчением вздыхает.
Эбби. Нну — убрались они, что ли? (Ответа нет. Она
продолжает тоном хозяйки.) А хорошая тут спальня, Эфра-
им. И кровать хорошая. Это моя комната, Эфраим?
Кэбот (угрюмо, не поднимая глаз). Наша!
Эбби, не в силах сдержать гримасу отвращения, медленно убирает голо-
ву и затворяет окно. Внезапно Кэбота осеняет ужасная мысль.
Чтой-то они сотворили! Может... может, скотину потрави-
ли или еще что!
Почти бегом Кэбот устремляется к сараю. Через мгновение дверь в кух-
ню отворяется и входит Эбби. Какой-то момент она стоит и смотрит на
Ибена. Вначале он ее не замечает. Она проницательно продолжает
смотреть на него, оценивая его силу. Но помимо этого в ней пробужда-
216


стся неясное вожделение, вызванное его молодостью и красотой. Вне-
запно он замечает ее присутствие и поднимает глаза. Их взгляды встре-
чаются.
Он вскакивает на ноги, молча и сердито смотрит на нее.
Э б б и (самым обольстительным тоном — и так на про-
тяжении всей этой сцены). Это ты будешь Ибен? А я Эбби...
(Смеется.) То бишь твоя новая мать.
Ибен (злобно). Ни черта подобного!
Эбби (как будто не расслышав — со странной улыбкой).
Папаша твой много про тебя сказывал...
Ибен. Ха!
Э б б и. Да ты не обижайся. Он старый.
Долгая пауза. Они пристально смотрят друг на друга.
Я не хочу корчить твою мать, Ибен. (Любуется им.) Больно
ты для этого сильный да большой. Хочу я с тобой в дружбе
жить. Может, тогда тебе здесь лучше будет. И, может, я и с
им у тебя все улажу. (Спрезрительным сознанием силы) Он
для меня, почитай, все сделает.
И б е н (со злобным презрением). Ха!
Они снова смотрят друг на друга. Ибен чувствует смутное волнение,
физическое влечение к ней и говорит вымученно и напыщенно.
Иди ты к черту!
Эбби (спокойно). Ежели тебе от ругани легче станет,
ругайся, сколько влезет. Понимаю, что будешь зуб на меня
точить — сперва, я к этому готовая. Я на тебя не обижа-
юсь. И я бы то же чуйствовала, ежели какая чужая на место
моей матушки пришла.
Его передергивает. Она внимательно следит за ним.
Ты, видать, очень матушку свою любил, так ведь? А моя
преставилась, когда я совсем маленькая была. Я и не по-
мню ее. (Пауза.) Но ты долго злиться на меня не будешь,
Ибен. Бывают и хуже моего, а мы с тобой друг на дружку
похожие, это сразу видать. И мне тоже ох до чего круто
пришлось: беды всякой море разливанное, а взамен только
знай работай да работай. Я рано осиротела, и пришлось
мне работать на чужих людей да в чужих домах. Там я и
замуж вышла, а муж-то мой оказался забулдыгой да пьяни-
цей, и оттого пришлось ему тоже работать на чужих, и я
опять же в чужие дома пошла, а там ребеночек наш помер,
и муж мой захворал да помер, а я рада была: ну, говорю,
наконец-то я теперь свободная, только свободная-то я ста-
ла, чтобы опять работать в чужих домах на чужих людей, и
совсем уж было я отчаялась, думаю, не придется мне ког-
да-либо работать на себя да в собственном доме, а тут па-
паша твой и появись...
217


Кэбот возвращается из сарая. Он подходит к воротам и смотрит вслед
ушедшим братьям. Еле слышится песня: «Ох, Калифорния, то-то благо-
дать!» Он стоит, сжимая кулаки, перекошенный от ярости.
Ибен (сопротивляясь возникающей симпатии, резко). И
купил тебя, как потаскуху!
Она оскорблена, вспыхивает: она сама была искренне растрогана расска-
зом о своих бедствиях. Он яростно добавляет:
А ценой тебе эта ферма была, мамани моей ферма, чтоб
тебе пусто было! А таперя она моя!
Э б б и (с холодным, уверенным смешком). Твоя? Ну, это
мы еще посмотрим! (С силой.) Ну, а ежели мне дом ну-
жен — что из того? Еще-то на кой мне за старика выхо-
дить?
Ибен (злорадно). Это я ему скажу!
Э б б и (улыбаясь). А я ему скажу, что ты нарочно врал —
он тебя и прогонит!
Ибен. Стерва!
Э б б и (вызывающе). Это моя ферма — мой дом — моя
кухня!..
Ибен (разъярен, готов на нее броситься). Заткнись, черт
тебя дери!
Э б б и (подходит к нему — ее лицо и тело полны стран-
ным, грубым влечением. Говорит медленно). А наверху — моя
спальня... И моя постель!
Он пристально смотрит ей в глаза. Он ужасно смущен, его раздирают
противоречивые чувства. Она мягко добавляет:
Я ведь не плохая, не злая, кроме как с недругами, но при-
ходится мне драться за все, что я могу в жизни получить.
(Кладет ему руку на плечо, говорит, обольщая.) Давай дру-
жить, Ибен.
Ибен (тупо, как бы загипнотизированный). Ага. (Затем
в бешенстве отбрасывает ее руку.) Нет, ведьма ты этакая!
Видеть тебя не могу!
Выбегает.
Э б б и (смотрит ему вслед с довольной улыбкой, затем
раздельно говорит почти про себя.) А Ибен славный. (Гордо,
смотря на стол.) А теперь надо перемыть мою посуду.
Ибен появляется снаружи, хлопая за собой дверью. Он огибает угол,
останавливается, видя отца, и неотрывно, с ненавистью на него смотрит.
Кэбот (простирает руки к небу в ярости, которую бо-
лее не в силах сдерживать). Господи Всемогущий, порази
нерадивых сынов моих горшим проклятием Твоим!
Ибен (бешено перебивает). Да ну тебя с твоим Богом!
Все-то ты проклинаешь да изводишь!
218


К э б о т (не обращает на него внимания и говорит, как бы
заклиная). Боже престарелых! Боже одиноких!
И б е н (издевательски). Ко греху понуждающий пасо-
мых Твоих!
Кэбот поворачивается. Они с Ибеном злобно смотрят друг на друга.
К э б о т (резко). Ах, стало быть, это ты! (Грозит ему паль-
цем.) Кощун безмозглый! (Быстро.) А чевой ты не работа-
ешь?
И б е н. А ты? Они ушли. А я в одиночку не могу.
Кэбот (презрительно). Где уж тебе! Я десятка таких,
как ты, стою, даром что старик! А ты недоделанным так и
останешься! (И вскользь.) Нну, пошли в коровник.
Ибен и Кэбот уходят. Последний раз издалека доносятся звуки песни
«Калифорния». Эбби моет посуду.
Занавес
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
СЦЕНА ПЕРВАЯ
У дома, как в части первой. Жаркий воскресный день два месяца спустя.
Эбби , в лучшем своем наряде, сидит на крыльце в кресле-качалке. Раз-
моренная жарой, она вяло качается и тупо водит перед собой скучающи-
ми, полузакрытыми глазами.
Ибен высовывает голову из окна спальни. Он настороженно оглядыва-
ется, пытаясь увидеть или расслышать, есть ли кто на крыльце, но, хотя
он всячески старается не шуметь, Эбби почуяла его дмижения. Она пере-
стает качаться, лицо ее делается оживленным, исполненным вожделени-
ем, она сосредоточенно ждет. Ибен как будто ощущает ее присутствие;
отгоняя мысли о ней, он делает злое лицо и плюет с преувеличенным
презрением — а затем скрывается в комнате. Эбби ждет, затаив дыхание,
и со страстным нетерпением прислушивается ко всем звукам внутри дома.
Ибен выходит наружу. Их взгляды встречаются. Он отводит глаза, сму-
щенно отворачивается и с негодованием захлопывает дверь. При этом
жесте Эбби дразняще смеется: ей забавно, однако в то же время она
задета и раздражена. Злобно оскалясь, он широкими шагами сходит с
крыльца на дорожку и, проходя мимо Эбби, подчеркнуто ее игнорирует.
На нем праздничный костюм, он при полном параде, умытое с мылом
лицо лоснится. Эбби в качалке подается вперед, глаза ее стали жесткими
и сердитыми, и когда он проходит мимо нее, она издает ехидный, глум-
ливый смешок.
Ибен (свирепо к ней поворачивается, он задет). Ты че-
вой-то кудахчешь?
Эбби (торжествующе). Над тобой.
И б е н. А что во мне такого?
219


Э б б и. Уж больно ты гладкий — совсем как премиро-
ванный бык.
И б е н (презрительно). Сама-то не ахти какая красуля.
Они смотрят друг другу в глаза, не отрываясь, он — сам того не желая,
она — с жаркой властностью. Их физическое влечение делается осязае-
мым началом, трепещущим в горячем воздухе.
Э б б и (мягко). Ты не хочешь это сказать, Ибен. Может,
полагаешь, будто хочешь, но это не так. Да ты и не мо-
жешь. Это супротив естества, Ибен. А ты с естеством тво-
им сражаешься с того самого дня, как я сюда приехала —
все хочешь уговорить себя, что я, по-твоему, некрасивая.
(Издает тихий, влажный смешок, не отводя взора от его
глаз. Пауза; ее тело чувственно извивается, говорит она еле
слышно, полная истомы.) А до чего же солнце припекает.
Ну, так вот и чуешь, как оно в землю вжигается... Есте-
ство... От него все из земли и растет... делается все больше
да больше... и внутри у тебя горит, и самой охота расти,
пока чем-нибудь иным не сделаешься... пока ты с ним од-
ним не сделаешься... и оно — твое... но и ты — его... и оно
тебя делает больше да больше... на манер дерева... на ма-
нер вот этих вязов...
Она снова смеется — мягко, не отводя взора от его глаз. Вопреки себе,
он делает шаг в ее сторону.
Естество тебя одолеет, Ибен. Уж лучше тебе это признать —
раз и навсегда.
Ибен (смятенно, пытаясь стряхнуть с себя ее чары).
Услыхал бы тебя папаня... (Возмущенно). Да ты из его, чер-
та старого, такого идиёта сделала!..
Э б б и (смеется). Нну — а нешто не легче тебе стало
после того, как он умягчился?
Ибен (с вызовом). Нет. Я с ним борюсь — и с тобой
борюсь — ради маманиных правов на ейный дом! (И это
разрушило ее чары. Он смотрит на нее со злобой.) И я тебя
раскусил. Ты меня и на самую малость не околпачишь. Ты
все тут нацелилась пожрать, присвоить. Нну, так увидишь —
велик я для тебя кус, не прожуешь! (С презрительной ух-
мылкой отворачивается от нее.)
Э б б и (пытаясь вернуть свою власть, говорит обольсти-
тельно). Ибен!
Ибен. Отвяжись! (Собирается уходить.)
Э б б и (более повелительно). Ибен!
Ибен (остановился, говорит с неприязнью). Нну, чего
тебе?
Э б б и (пытается скрыть растущее ъолнение). Ты куда?
220


И б е н (со злонамеренной небрежностью). Да так — про-
гуляться чуток по дороге.
Э б б и. В село?
И б е н (легко). Может, и в село.
Эбби (взволнованно). К этой самой Мин?
И б е н. Может, и к ней.
Эбби (слабо). Чего это ради ты на нее время тратишь?
И б е н (мстительно ухмыляясь). Ты ведь сама сказала,
что супротив естества не попрешь! (Смеется и опять на-
правляется прочь.)
Эбби (взрывается). Она старая уродина!
И б е н (издевательски). Уж покрасивше тебя!
Э б б и. Да с ней каждый негодный пьянчужка в округе...
И б е н (желая оскорбить). Может, оно и так — да она
все ж таки лучше тебя. По крайности, ничего не скрывает.
Эбби (разъяренно). Да как ты смеешь сравнивать...
И б е н. Она хоша бы не юлит, не старается мое добро
присвоить.
Эбби (исступленно старается посильнее уязвить его).
Твое? То бишь мою ферму?
И б е н. То бишь ферму, за которую ты продалась, как
все шлюхи непотребные продаются — мою ферму!
Эбби (задета за живое — свирепо). Не доживешь ты до
того дня, когда тебе на ней хоть один вонючий сорняк
достанется! (Истошно заорала.) Пошел с глаз моих долой!
Ступай к своей паскуде, позорь отца своего и меня! Да он
тебя отсюда кнутом прогонит, стбит мне только захотеть!
Ты и живешь-то здесь только потому, что я тебя терплю!
Пошел! Видеть тебя не хочу! (Задыхается и злобно смотрит
на него.)
И б е н (смотрит на нее так же злобно). А я — тебя!
Ибен поворачивается и размашистыми шагами уходит по дороге. Со сто-
роны коровника появляется старый Кэбот. Жесткое, угрюмое выраже-
ние лица его изменилось. Каким-то странным образом он словно смяг-
чился, подобрел. Глаза его обрели странную, несвойственную ему мечта-
тельность. И при этом в нем нет и намека на физическую слабость —
напротив, он как будто поздоровел и помолодел. Эбби видит его и с
нескрываемым омерзением отворачивается.
Кэбот (мягко). Опять с Ибеном полаялись?
Эбби (кратко). Нет.
Кэбот. Уж больно вы громко разговаривали. (Садится
на краю крыльца.)
Эбби (огрызается). А слышал, так нечего и спрашивать.
К э б о т. Да слов-то я не расслышал.
Эбби (с облегчением). Нну... да в общем, так, чепуха.
221


К э б о т (после паузы). А Ибен — чудной.
Э б б и (с горечью). Весь в тебя!
К э б о т (странно заинтересован). Ты так полагаешь,
Эбби? (После паузы, в раздумье.) Мы с Ибеном все время
ссорились. Терпеть его не могу. Ужастенно он слабый — в
мамашу.
Эбби (презрительно). Вот именно: слабый — вроде тебя!
К э б о т (как будто не слышал). Может, я с ним чересчур
круто обходился.
Эбби (глумливо). Нну... теперь ты сам слабодушным
делаешься — мякиш да и только. Ибен это и говорил.
К э б о т (лицо его мгновенно делается угрюмым и злове-
щим). Ибен говорил? Нну, лучше ему не испытывать меня,
а то скоро узнает...
Пауза. Эбби сидит, по-прежнему отвернувшись. Он постепенно смягча-
ется, смотрит в небо.
Красиво, правда?
Эбби (резко). Не вижу ничего красивого.
К э б о т. Я про небо. Там вроде бы поле, а земля на ём
теплая.
Эбби (саркастически). И там собираешься недвижи-
мость купить? (Презрительно хихикает.)
К э б о т (странно). А хотел бы я там обзавестись жиль-
ем. (Пауза.) Я, Эбби, старею. Созрел, ровно плод на ветке.
Пауза. Она в недоумении смотрит на него. Он продолжает:
А в доме завсегда тоскливо и холодно — даже ежели снару-
жи страшенная жара. Ты это приметила?
Эбби. Нет.
К э б о т. Зато в коровнике тепло — приятно пахнет и
тепло — с коровами. (Пауза.) А коровы — чудные.
Эбби. Вроде тебя?
К э б о т. Вроде Ибена. (Пауза.) Я вроде бы с Ибеном
примиряюсь — вот как с матерью евоной примирился. И
слабость евоную начинаю переносить, совсем как с ею. Я
бы его, почитай, полюбил — не будь он таким дурындой!
(Пауза.) Видать, это старость.
Эбби (равнодушно). Нну — ты ведь еще не помер.
К э б о т (взвился). Нет уж, будь уверена, не помер —
черта с два — я здоровый, крепкий, что твоя орешина! (За-
тем говорит расстроенно.) Но после того, как пойдет
восьмой десяток, Господь Бог упреждает, чтобы ты гото-
вился. (Пауза.) Потому у меня Ибен из головы и не выхо-
дит. Таперя, когда евоные грешники-братцы отправились
прямиком в преисподнюю, у меня один Ибен и остался.
222


Э б б и (обиженно). А я? (Взволнованно.) С чего бы это
И бен тебе вдруг полюбился? И почему ты про меня не
говоришь? Нешто я тебе не законная жена?
К э б о т (просто). Ага. Жена. (Пауза. Он с вожделением
смотрит на нее, глаза его делаются алчными — и внезапно он
хватает ее за руки, крепко их сжимает и странно, как бро-
дячий проповедник, декламирует.) Ты — мой нарцисс Са-
ронский! О, ты прекрасна, глаза твои голубиные, как лента
алая — губы твои, два сосца твои, как двойня молодой
серны, живот твой — круглая чаша, чрево твое — ворох
пшеницы...
Осыпает ей руку поцелуями. Она как будто это не замечает, смотрит
прямо перед собой жесткими и гневными глазами, а затем рывком вы-
дергивает руки.
Э б б и (резко). Стало быть, ферму ты оставишь Ибену?
К э б о т (поражен). Оставлю? (Враждебно и угрюмо.) Ни-
кому я ее не отдам!
Э б б и (безжалостно). С собой не возьмешь.
К э б о т (на миг задумался, а потом с неохотой говорит).
Пожалуй, что и не возьмешь. (После паузы, по-странному
страстно.) Но кабы я мог, то, клянусь Предвечным, взял
бы! И кабы мог, то когда стал бы помирать, поджег бы ее
да поглядел бы, как она гореть будет: и дом этот, и кажный
колос пшеницы, и кажное дерево — все, до последнего
клочка сена! Сидел бы я и знал, что все это вместе со мной
помирает и никому ни крохи моего не достанется — того,
что я из ничего сотворил моими потом-кровью! (Пауза,
после которой он говорит со странной нежностью.) Только
не коров. Их я отпустил бы.
Э б б и (резко). А меня?
К э б о т (со странной улыбкой). И тебя отпустил бы.
Э б б и (в ярости). Ничего себе, отблагодарил за то, что
я женой тебе стала: к Ибену подобрел, а меня так на все
четыре стороны!
К э б о т (поспешно). Эбби! Ты же знаешь, я не это...
Э б б и (мстительно). Уж дай тебе сказать кое-что на-
счет Ибена! И куда же это он пошел? К этой мрази, к Мин!
Я не хотела его пускать. И тебя позорит, и меня позорит —
да еще в воскресенье!
К э б о т (слегка виновато). Грешник он, таким уж уро-
дился. Сердце ему похоть гложет.
Эбби (совершенно вне себя от ярости, мстительно до
исступления). И ко мне у него похоть! Можешь ты это чем-
нибудь оправить?
223


К э б о т (ошеломленно смотрит на нее и после мертвой
паузы говорит). Похоть... к тебе?
Э б б и (с вызовом). Хотел меня полюбовницей заделать,
когда ты услыхал, как мы ругаемся.
К э б о т (ошеломленно смотрит на нее, потом на лице его
появляется выражение ужасной ярости, и он рывком вскаки-
вает, причем его с ног до головы трясет). Вот как Бог свят —
я его порешу!
Э б б и (теперь она перепугана за Ибена). Нет! Нет!
К э б о т (в бешенстве). Возьму дробовик да мозги его
хилые выпущу — так, что до верхушки этих вязов долетят!
Э б б и (обхватывает его). Нет! Эфраим!
К э б о т (грубо ее отшвыривает). Ей-Богу, порешу!
Э б б и (успокаивая его). Послушай, Эфраим. Ничего та-
кого уж дурного не было, просто дурачился парнишка, он
это несурьезно — так, шутковал, дразнился...
К э б о т. Тогда чего ж ты говорила — «похоть»?
Э б б и. Видать, это сильнее вышло, чем я думала. Да я
и осерчала, потому как ферму ты ему хочешь оставить.
К э б о т (тише, но все еще мрачно и жестоко). Нну, коли
ты этим будешь довольная, то я его отсюдова кнутом про-
гоню.
Э б б и (берет его за руку). Нет! Про меня не думай! И
гнать его не надо. Это неразумно. Кто тебе тогда на ферме
пособит? В округе никого нету.
К э б о т (обдумав ее слова, одобрительно кивает). А есть
у тебя голова на плечах. (И — раздраженно.) Нну, пущай
остается.
Садится на край крыльца, она — рядом с ним. Он презрительно
бормочет:
Зря я так взъерепенился — из-за этого теленка безмозгло-
го. (Пауза.) Но дело-то вот в чем. Какой мой сын тут на
ферме останется, когда Господь меня к Себе призовет?
Симеон и Питер отправились в преисподнюю, а Ибен —
за ними вослед.
Э б б и. Останусь я.
К э б о т. Ты — всего-навсего баба.
Э б б и. Я тебе жена.
К э б о т. Жена — это не я. А сын — это я, моя кровь.
Мое пущай моему и достанется. И тогда оно все по-пре-
жнему будет моим, хоша бы я и лежал в земле. Ясно?
Э б б и (смотря на него с ненавистью). Ага. Ясно. (Она
делается очень задумчивой, лицо становится жестким, она с
хитростью изучает Кэбота.)
224


Кэб от. Старею я — дозрел, ровно плод на ветке. (И
внезапно, с принужденной уверенностью.) И все ж таки я и
таперя еще крепкий орешек — и много лет буду таким!
Клянусь Предвечным, я молодым в любой день года на
любой работе нос утру!
Эбби (вдруг). Может, Господь и нам с тобой сына даст.
К э б о т (поворачивается и взволнованно, не отрываясь,
смотрит на нее.) То бишь... сына... мне и тебе...
Эбби (улыбается, улещивая его). Ты ведь еще мужчина
хоть куда, ведь правда? Не так-то уж это невозможно, а?
Нам-то это известно. Ну чего ты так глядишь? Нешто преж-
де об этом не думал? А я так все время думала. Ага — и
молилась.
К э б о т (лицо его исполнено ликующей гордости, он гово-
рит как бы в некоем религиозном экстазе). Молилась, Эбби?
О сыне? О нашем?
Эбби. Ага. (С угрюмой решимостью.) Я сына хочу —
теперь.
К э б о т (взбудораженно сжимает ей руки). Это будет мне
благословение Господне, Эбби, благословение Господа
Всемогущего — мне — на старости лет — одинокому! Тог-
да, Эбби, ничего не будет, что бы я для тебя ни сделал!
Только попроси — все, чего пожелаешь!
Эбби (перебивая). А ферму тогда мне оставишь — мне
и ему?
К э б о т (неистово). Да, говорю тебе, все сделаю, что ни
попроси! Честное благородное! Чтоб мне вечно в аду го-
реть, коли не сделаю!
Опускается на колени и заставляет ее тоже стать на колени.
Помолись Господу сызнова, Эбби! Нынче — день суббот-
ний! А я — с тобой! Молитва — хорошо, а две — лучше! «И
вспомнил Бог о Рахили и услышал ее Бог, и отверз утробу
ея!» И вспомнил Бог про Эбби! Молись, Эбби! Молись, и
пущай Он услышит!
Бормоча, он склоняет голову. Она притворяется молящейся, но при этом
бросает на него взгляд, полный презрения и торжества.
СЦЕНА ВТОРАЯ
Около восьми вечера. Видны обе спальни на верхнем этаже. В комнате
слева И бен сидит на краю своей кровати. Из-за жары он снял с себя
все, кроме исподней рубахи и штанов. Он бос. Сидит он лицом к публи-
ке, опустив подбородок на ладони, и подавленно размышляет с выраже-
нием отчаяния на лице.
8 Зак.3704
225


В другой комнате Кэбот и Эбби сидят рядом на краю кровати, ста-
рой, под балдахином, с периной. Оба в ночных рубахах. Он все еще в
странном взволнованном состоянии, в которое был ввергнут мыслью о
сыне.
Обе спальни тускло освещены мигающими сальными свечами.
Кэбот. Ферме надобно сына.
Эбби. Мне надобно сына.
Кэбот. Ага. Иногда ты — это ферма, а иногда фер-
ма — это ты. Потому-то я, бобыль, к тебе и льнул. (Пауза.
Он кулаком ударяет себя по колену.) Мне и ферме надобно
произвести сына!
Эбби. Давай-ка лучше спи. А то все у тебя путается.
К э б о т (с нетерпеливым жестом). И ничего подобного.
Голова у меня ясная, как стеклышко. Ты меня толком не
понимаешь, вот в чем дело. (Безнадежно уставился в пол.)
У себя Ибен встает и взволнованно ходит взад и вперед по комнате.
Эбби это слышит. Глаза ее сосредоточенно, внимательно обращены к
стене, разделяющей спальни. Ибен останавливается и пристально смот-
рит. Их жаркие взоры как будто встречаются, пройдя сквозь стену. Он
бессознательно протягивает к ней руки, она привстает. Затем он очнул-
ся, вполголоса обругал себя и бросился ничком на кровать: сжатые кула-
ки — над головой, лицо — в подушке. Эбби слегка вздохнула, ее на-
пряжение спадает, но глаза по-прежнему прикованы к стене. Она со
всем доступным ей вниманием вслушивается, не шевельнулся ли Ибен.
Кэбот (внезапно поднимает голову, смотрит на нее и
презрительно говорит). Да и поймет ли меня вопче кто-
нибудь, хоша мужеского, хоша женского полу? (Качает го-
ловой.) Нет. Сдается мне, так и не поймут.
Оборачивается. Эбби смотрит на стену. Затем, видимо, не в силах оста-
вить свои мысли невысказанными, он, не глядя на жену, протягивает
руку и стискивает ей колено. Она резко дергается, смотрит на него, ви-
дит, что он за нею не следит, и опять сосредотачивается на стене,
не обращая внимания на его слова.
Слухай, Эбби. Когда я сюда заявился полсотни с гаком лет
назад, мне было всего двадцать, и таких сильных да вынос-
ливых ты, почитай, и не видала: в десять раз сильней Ибе-
на и в пятьдесят — выносливей. А земля тут была — сплошь
камни! Когда я купил ее, все надсмехались. Потому как не
знали то, что знал я. Уж коли ты пшеницу заставишь расти
на камнях, стало быть, Бог в тебе жив. А у их кишка тонка.
Они полагали, будто Бог — Он легкий. Смеялись. Ну, так
больше не смеются. Иные померли тут. Иные подались на
Запад и померли там. И все в земле, потому как за легким
Богом шли. А Бог — он не легкий. И заделался я жестким.
Обо мне то и знай сказывали, что я, дескать, жесткий, ров-
но бы жестким быть — грех, так что в конце концов я им
226


возьми да скажи: нну, тогда я, разрази меня гром, и впрямь
жестким буду — и поглядим, как это вам по вкусу придет-
ся! (Внезапно.) Но единожды и я слабости поддался. На
третий год, как тут поселился. Не выдержал, ослабел, в
отчаянье впал — до того много было камней. А тут подо-
бралась компания — на Запад идти. Ну, и я с ними. Идем,
идем. И пришли на широкие луга, на равнины, а земля
черная, богатая — золото, да и только. И ни камушка. Все
оченно даже легко. Знай паши да сей, а там кури себе трубку
да гляди, как зеленя всходят. Я бы мог богачом заделаться,
да чтой-то у меня внутрях борется со мной да борется, — а
глас Господен и рек: «Это Мне всего ничего. Ты домой
возвертайся!» Испужался я да дернул назад, а надел да уро-
жай так там и оставил — владей, кто хочет! Ага. Так-таки и
бросил то, что мне по праву принадлежало! Бог — Он труд-
ный, жесткий, а не легкий! Бог — Он в камнях! На сем
камне Я создам Церковь Мою — из камней, и буду в них!
Вот что Он Петру сказал! (Тяжело вздыхает. Пауза.) Кам-
ни. Я их подбирал да стены из них делал. Все годы жизни
моей можешь по этим камням прочитать: что ни день, то и
камень, лазал я по холмам, то вверх, то вниз, огораживал
поля мои и то, что вырастил на них из ничего, по воле
Господней, яко слуга десницы Его. Нелегко это было. Тяж-
кое было послушание, и жестким Он меня ради этого со-
творил. (Пауза.) А одиночество мое росло да росло. И же-
нился я. Родила жена Симеона да Питера. Хорошая была.
Работала усердно. Двадцать лет мы женаты были. И ни
чуточки она меня не понимала. Подмогой мне была, а в
чем, так ей было и невдомек. И завсегда я одиноким оста-
вался. Померла. После этого я какое-то время перестал
унывать. (Пауза.) Я и счет годам потерял. Недосуг было их
считать, на кой такая дурость? Сим и Питер помогали. Фер-
ма росла. И все — мое! Как, бывало, об этом подумаю, то и
одиночества не чуйствую. (Пауза.). Только думать об од-
ном и том же денно и нощно нельзя. И я сызнова женил-
ся — на матери Ибена. Ейные родные со мной в суде тяга-
лись насчет моих правое на ферму — на мою ферму! Роди-
ла она Ибена. Красивая была — да мягкая. Жесткой быть
старалась. Не могла. И меня она совсем не понимала, и
вопче ничего не понимала. Одиноко с ней было, тоскли-
вее, чем в аду. Прожили мы шестнадцать лет с чем-то, и
померла она. (Пауза) Я с ребятами жил. А они меня ох как
ненавидели, потому как я жесткий. А я их ненавидел, по-
тому как они слабые. И ферму они хотели заиметь, а что
это значит — не понимали. Было это мне горше полыни,
227


вот я и озлился. Это меня и состарило — что они мое по-
желали. И вот нынешней весной был мне зов — глас Гос-
пода в пустыне моей, в одиночестве моем: идти, искать и
найти! (Со странной страстностью поворачивается к ней.)
Искал я и нашел — тебя! Ты — мой нарцисс Саронский!
Глаза твои...
Она повернула к нему ничего не выражающее лицо, глаза, полные не-
приязни. Какой-то миг он пристально смотрит на нее, затем резко спра-
шивает:
Тебе из моих слов что-нибудь понятно сделалось?
Эбби (растерянно). Может, и сделалось.
К э б о т (отталкивает ее от себя, говорит гневно). Ни-
чего ты из моих слов не понимаешь — и во веки веков не
поймешь. (Тоном холодной угрозы.) Коли ты во искупление
не родишь мне сына...
Эбби (обиженно). Я ведь молилась?
К э б о т (с горечью). Так еще помолись — чтобы пони-
мать!
Э б б и (с затаенной угрозой). Будет у тебя от меня сын,
обещаю.
К э б о т. Это как же ты можешь обещать?
Эбби. А я, может, ясновидящая. Может, я будущее
предвидеть могу. (Странно улыбается.)
К э б о т. А пожалуй, можешь. Порой меня от тебя дрожь
пробирает. (Содрогается.) Холодно тут. Неуютно. Какие-
то твари по углам тычутся. (Натягивает штаны, заправляя
в них ночную рубашку, а затем сапоги.)
Эбби (удивленно). Ты куда?
К э б о т (странным тоном). Туда, где спокой, где теп-
ло, — в коровник. (С горечью.) С коровами-то поговорить
можно. Они меня понимают. И меня, и ферму понимают.
Я у них спокой найду. (Поворачивается к двери.)
Э б б и (с некоторым испугом). Тебе неможется?
К э б о т. Зрею. Зрею, ровно плод на ветке.
Поворачивается и уходит, сапоги его грохочут на лестнице. Ибен рыв-
ком садится, прислушивается. Эбби слышит его движения и опять, не
отрываясь, смотрит на стену. Кэбот выходит наружу из-за угла, стано-
вится у ворот и, моргая, смотрит в небо. Мучительно воздымает руки.
Кэбот. Боже Всемогущий, воззови из тьмы!
Прислушивается, как бы в ожидании ответа. Затем руки его быстро опус-
каются, Кэбот качает головой и медленно, тяжелой походкой удаляется
в сторону коровника. Ибен и Эбби пристально смотрят друг на друга
сквозь стену. Ибен тяжело вздыхает, Эбби ему вторит. Оба страшно не-
рвничают, им не по себе. Наконец, Эбби встает, прижимается ухом к
стене и слушает. Он как будто видит каждое ее движение и решительно
застывает на месте. Эбби, словно влекомая некоей силой, твердо выхо-
228


лит из спальни. Его взгляд следует за нею. Затем, пока дверь его спальни
тихо открывается, он отворачивается и ждет в неподвижном напряже-
нии. Секунду Эбби стоит, смотря ему прямо в глаза, со взором, горящим
от вожделения. Затем с легким вскриком подбегает к нему, обхватывает
ему шею, после чего откидывает ему голову назад и осыпает поцелуями.
Сначала он тупо ей подчиняется, затем сам обхватывает ее шею и воз-
вращает ее поцелуи, но наконец, внезапно вспомнив о своей ненависти,
вскакивает на ноги и отшвыривает ее от себя. Они стоят неподвиж-
но, задыхаясь, подобные животным.
Эбби (наконец мучительно заговорила). Зря ты это, Ибен,
зря — я бы счастье тебе дала!
Ибен (грубо). Не хочу я счастья — от тебя!
Эбби (беспомощно). Хочешь, Ибен! Хочешь! Чего ты
неправду говоришь?
Ибен (злобно). Ненадобна ты мне, говорю тебе! Видеть
я тебя не могу!
Э б б и (с неуверенным, встревоженным смешком). Нну, я
тебя, как-никак, целовала, а ты меня — в ответ, и губы у
тебя горели, уж об этом-то не спорь! (С напором.) Ежели
тебе все равно, то почему ты меня целовал в ответ, почему
у тебя губы горели?
Ибен (утирая губы). Это мне было ровно отрава. (Из-
девательски.) Когда я тебя целовал в ответ, то, может, о
другой думал.
Эбби (исступленно). О Мин?
Ибен. Может, и о ней.
Эбби (испытывая муки). Ты к ней ходил? Вправду хо-
дил? А я-то думала, что, может, и нет. Это ты поэтому
меня сейчас отпихнул?
И б е н (с презрительной ухмылкой). А коли так?
Э б б и (в ярости). Поганый же ты кобель, Ибен Кэбот!
Ибен (угрожающе). Но-но, со мной так разговаривать
нельзя!
Эбби (с пронзительным смехом). Ах, вот оно как! Или
ты решил, будто я в тебя влюбившись — в такого-то хлю-
пика! Держи карман! Ты мне только для одного нужен — и
я этого добьюсь, потому я сильнее тебя!
Ибен (враждебно). Я и знал, что тебе одно лишь и
надобно — все тут слопать!
Эбби (дразня). Может, и так!
И б е н (в ярости). Пошла вон из моей комнаты!
Эбби. Это моя комната, а ты — всего-навсего батрак!
Ибен (угрожающе). Пошла вон, покудова живая!
Эбби (с полной уверенностью). Ничуточки я не испу-
жалась. Ты ведь меня хочешь, правда? Да-да, хочешь! А
сынок твоего-то папаши то, что хочет, не убьет! Ишь, гла-
229


за-то у тебя какие! В них похоть, они по мне горят-сгора-
ют! А губы? Трясутся, хотят меня целовать, а зубы — ку-
сать!
Теперь он за нею наблюдает, во власти жутких чар. Она разражает-
ся сумасшедшим, торжествующим смехом.
Дом этот я своим сделаю! В ём одна лишь комната покуда
не моя, да этой ночью и она моею станет. Пойду-ка зажгу
в ей свет. (Насмешливо ему кланяется.) Не соизволите ли
вы за мной поухаживать в лучшей гостиной, мистер Кэ-
бот?
И б е н (крайне растерянный, уставился на нее, говорит
тупо). Не смей! Гостиную не отпирали с тех пор, как ма-
маня померла! Там ейный гроб стоял! Не смей...
Но глаза ее до того жгуче впились в его глаза, что воля его как будто
оказалась испепеленной ее волей. Он беспомощен, его качнуло в ее сто-
рону.
Э б б и (держит его взгляд на приколе своего и вкладыва-
ет в слова всю свою волю, пока пятится к двери). Жду тебя
вскорости, Ибен.
Эбби уходит. Какое-то время Ибен смотрит ей вслед, двигаясь к двери. В
окне гостиной загорается свет.
Ибен (бормочет). В гостиной? (Это, видимо, вызывает
определенные ассоциации, потому что он возвращается, на-
девает белую рубашку, воротничок, автоматически завязы-
вает наполовину галстук, берет шляпу, стоит босой, расте-
рянно оглядываясь по сторонам, и недоуменно бормочет.)
Маманя! Да где же ты?
И медленно направляется к двери.
СЦЕНА ТРЕТЬЯ
Через несколько минут. Открывается гостиная, мрачная, гнетущая ком-
ната, подобная склепу, в котором хоронят заживо. Эбби сидит на краю
набитого конским волосом дивана. Она зажгла все свечи, и комната пред-
стает во всем своем законсервированном уродстве. С Эбби произошла
перемена. Теперь она охвачена ужасом, готова убежать.
Дверь отворяется, входит Ибен. На его лице написана смятенная одер-
жимость. Он стоит уставясь на нее, босой, с безвольно повисшими рука-
ми, и держит шляпу.
Эбби (после паузы, с нервной, «светской» учтивостью).
Ты не присядешь?
Ибен (тупо). Ага.
Автоматически, аккуратно кладет шляпу на пол возле двери и напряжен-
но садится рядом с Эбби на край дивана. Оба неподвижны и смот-
рят прямо перед собой глазами, полными страха.
230


Э б б и. Когда я сюда вошла — впотьмах — тут вроде
что-то было.
И б е н (просто). Мать моя.
Э б б и. Я и сейчас чувствую... что-то.
И б е н. Это мать моя.
Э б б и. Попервоначалу я перепужалась. Так и подмыва-
ло закричать да убечь. А теперь ты пришел и оно вроде бы
ко мне помягчело, подобрело. (Обращаясь в пустоту —
странно.) Спасибо.
И б е н. Мать завсегда меня любила.
Э б б и. Может, понимает, что я тебя люблю. Может,
потому и подобрела.
И б е н (тупо). Не знаю. Я бы думал, что она тебя нена-
видеть будет.
Э б б и (уверенно). Нет. Чую, ненависти ко мне больше
нету.
И б е н. Ненавидеть за то, что ты место ейное заняла —
тут, в ейном доме, сидишь в гостиной, где гроб ейный сто-
ял... (Внезапно останавливается, в отупении уставясь перед
собой.)
Э б б и. Ты чего, Ибен?
И б е н (шепотом). Маманя вроде бы не хочет, чтобы я
тебе напоминал.
Э б б и (взволнованно). Чуяла я, Ибен! Она ко мне доб-
рая! У ей ко мне вовсе нету недоброхотства за то, о чем я
знать не знала и поправить не могла!
Ибен. У мамани к нему недоброхотство.
Э б б и. Нну, и у всех нас тоже.
Ибен. Ага. (С жаром.) А уж у меня-то еще какое!
Э б б и (берет его за руку и похлопывает по ней). Нну,
нну... Ты об нем не думай, не серчай. Ты о матушке своей
подумай, потому как она к нам добрая. Расскажи мне про
матушку, Ибен.
И б е н. Да нечего особо рассказывать. Добрая она была.
Хорошая была.
Э б б и (одной рукой обнимает его за плечи, чего он как
будто не замечает — страстно). Я с тобой буду хорошая да
добрая!
Ибен. Иногда она пела.
Э б б и. Я тебе петь буду!
Ибен. Это ейный дом. Это ейная ферма.
Э б б и. Это мой дом! Это моя ферма!
Ибен. Он у ей все оттягал. Она была мягкая, слабая.
Он ее не ценил.
231


Э б б и. И меня не ценит!
И б е н. Он жестокостью своей ее убил.
Э б б и. И меня убивает!
И б е н. Она померла. (Пауза.) Иногда она мне пела. (Раз-
ражается рыданиями.)
Э б б и (обнимает его обеими руками — с буйной страс-
тью). Я тебе петь буду! Я за тебя помру! (Несмотря на ее
всепоглощающее вожделение к нему, в ее поведении и голосе
сквозит искренняя материнская любовь — ужасающая смесь
похоти и материнской любви.) Ты не плачь, Ибен! Я тебе
заместо матери буду! Чем она была для тебя, я стану! Дай,
я тебя поцелую, Ибен!
Поворачивает его голову к себе. Растерянный, он притворно сопротив-
ляется. Она нежна.
Да ты не пужайся! Я тебя по-чистому поцелую, Ибен —
совсем как мать, а ты меня как мой сын, мой мальчик,
когда перед сном прощаешься! Поцелуй меня, Ибен.
Они сдержанно целуются. Внезапно ее обуревает бешеная страсть. Она
похотливо целует его — снова и снова, — а он обхватывает ее и возвра-
щает ей поцелуи. Внезапно, как в спальне, он бешено вырывается и
вскакивает. Он весь дрожит, обуянный странным ужасом, Эбби со сви-
_ репой мольбой протягивает к нему руки.
Нет, Ибен, не бросай меня! Да ты нешто не видишь, до
чего этого мало — любить тебя по-материнскому, — нешто
не видишь, что кроме этого должно быть больше, куда как
больше, во сто раз больше — чтобы я была счастливая,
чтобы ты был счастливый?
И б е н (к той, чье присутствие ощущает). Маманя! Ма-
маня! Чего тебе? Что ты хочешь мне сказать?
Эбби. Хочет сказать, чтобы ты меня любил. Она знает,
что я тебя люблю, что я буду к тебе добрая. Ты это нешто
не чуешь? Не понимаешь? Она велит мне любить тебя,
Ибен!
Ибен. Ага. Я чую... может, она... только... невдомек
мне, почему... когда ты все, что ей принадлежит, себе заб-
рала... тут, у ей в доме... в гостиной, где гроб...
Эбби (яростно). Она знает, что я тебя люблю!
Ибен (лицо его внезапно озаряется свирепой, торжеству-
ющей улыбкой во весь рот). Ясно! Ясно, почему. Это она
ему в отместку, чтобы ей в гробу спокойно лежать!
Эбби (исступленно). Всем нам Бог отомстит! Да нам-
то плевать! Я люблю тебя, Ибен, Бог ведает, люблю! (Про-
стирает к нему руки.)
Ибен (бросается на колени у дивана, хватает ее, давая
232


полную волю своей дотоле подавляемой страсти). И я тебя
люблю, Эбби! Таперя и сказать можно! Как ты приехала, я
кажный час помирал — до того желал тебя! Люблю тебя!
Их губы сближаются в поцелуе, яростном до боли.
СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ
У дома. Только что рассвело. Парадная дверь справа отворяется, из нее
выходит И бе н и, обогнув угол, идет к воротам. Он как будто изменил-
ся. На нем рабочая одежда. На лице у него — смелое, уверенное выраже-
ние, он улыбается про себя с явным удовлетворением. Когда он прибли-
жается к воротам, окно гостиной отворяется, ставни распахиваются, и
Эбби высовывает голову наружу. Волосы ее в беспорядке разметались
по плечам, лицо раскраснелось, она смотрит на Ибена томными,
нежными глазами и ласково зовет.
Эбби. Ибен!
Он оборачивается, она игриво говорит:
Поцелуй еще разок, покуда не ушел. Я весь день по тебе
скучать буду.
И б е н. А я — по тебе, уж будь благонадежна!
Подходит к ней. Они целуются несколько раз. Он со смехом высвобож-
дается.
Ну, вот. Не будет ли? Не то для другого разу не останется.
Э б б и. Да я их тебе мильён припасла! (С легким волне-
нием.) А ты меня и вправду любишь, Ибен?
Ибен (подчеркивая каждое слово). Ты мне по душе боль-
ше, чем любая другая, кого знал! Как перед Богом!
Эбби. По душе — это не любовь.
Ибен. Нну, стало быть, люблю. Таперя ты довольная?
Эбби. Ага, довольная. (Улыбается ему с обожанием.)
Ибен. А мне так пора в коровник. Старый хрыч, не
ровен час, чего подумает да и подползет.
Эбби (с уверенным смешком). И пускай. Уж я-то его
завсегда вокруг пальца обведу. А тут я ставни затворять не
буду, впущу солнце да воздух. Полно уж этой комнате мер-
твой быть. Теперь она моей комнатой будет.
Ибен (хмурится). Ага.
Эбби (поспешно). Мы ведь ночью-то ее нашей сдела-
ли, правда? Мы ее оживили — любовью нашей.
Пауза.
И б е н (со странным выражением глаз). Маманя в моги-
лу возвернулась. Таперя может спать.
233


Э б б и. Да почиет в мире! (Затем, с нежным упреком.)
Не след бы тебе о печальном говорить — этим-то утром.
И б е н. Да это само собой в голову пришло.
Э б б и. И не надо.
Он не отвечает. Она зевает.
Нну, пойду соснуть малость. Скажу старикану, что немо-
жется мне. Пускай сам поснедать готовит.
И б е н. А он — вон, из коровника идет. Ты лучше в
порядок себя приведи да ступай наверх.
Э б б и. Ага. Ну, прощай пока. Не забывай.
Посылает ему воздушный поцелуй. Он ухмыляется, затем распрямляет
плечи и уверенно ждет отца. Слева медленно входит Кэбот, с неопре-
деленным выражением лица смотря в небо.
И б е н (весело). С добрым утречком, папаня. Днем да
звезды считаешь?
Кэбот. Хорошо, правда?
И б е н (оглядываясь по сторонам как собственник). Да,
ферма куда как хороша.
Кэбот. Я про небо.
Ибен("с ухмылкой). А тебе откудова знать? Твои-то глаза
так далеко не видят. (Это его забавляет, он хлопает себя по
бедру и смеется.) Хо-хо! Вот это сказанул!
Кэбот (с угрюмым сарказмом). Ишь, какой бойкий! Где
же это ты нализаться успел?
И б е н (добродушно). Ничего не нализаться. Просто жить
хорошо. (Внезапно протягивает руки и очень серьезно гово-
рит.) Мы с тобой квиты. Давай руки друг другу пожмем.
Кэбот (подозрительно). Да чтой-то с тобой?
И б е н. Нну, тогда не надобно. Может, оно и к лучше-
му. (Секундная пауза.) Что со мной? (Странно.) Ты нешто
не слышал, как она проходила — обратно в могилу шла?
Кэбот (тупо). Кто?
И б е н. Маманя. Таперя она может отдыхать, спать спо-
койно. Она с тобой квиты.
Кэбот (сбит с толку). Это я отдыхал. Хорошо поспал —
с коровами. Уж они-то спать мастерицы. И меня учат.
И б е н (внезапно опять повеселел). Молодцы коровы! Нну,
тебе лучше приниматься за работу.
Кэбот (ему по-мрачному забавно). Командовать мной
вздумал, теленок ты этакий?
И б е н (смеется). Ага. Командовать. Ха-ха-ха! Погля-
дим, как тебе это покажется. Ха-ха-ха! А я в этом курятни-
ке первый петух. Ха-ха-ха!
Кэбот (презрительно смотрит ему вслед). С придурью.
234


Весь в мамашу. Тик в тик. (С отвращением плюет.) Так
дураком на свет и уродился! (И вскользь.) Нну, а я так ого-
лодал. (Идет к двери дома.)
Занавес
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
СЦЕНА ПЕРВАЯ
Вечером в конце весны следующего года. Видны кухня и обе спальни
наверху. Спальни тускло освещены: в каждой горит сальная свеча. И б е н
сидит у себя на краю кровати, упершись подбородком в кулаки, на лице
его написаны усилия, с какими он пытается понять свои противоречи-
вые эмоции. Громкий смех и музыка танцев в кухне раздражают и отвле-
кают его. Он злобно смотрит в пол.
В соседней комнате возле двуспальной кровати стоит колыбель.
В кухне все празднично. Ради большего простора танцующим плиту уб-
рали. Стулья, к которым добавили деревянные скамьи, придвинуты к
стенам. На них сидят, плотно притиснувшись друг к другу, фермеры с
женами и молодежь обоего пола с соседних ферм. Они громко бол-
тают и смеются. Видимо, они втихомолку чем-то забавляются. Они то и
дело перемигиваются, подталкивают друг друга локтями и многозначи-
тельно кивают в сторону Кэбота, а он, охваченный исступленным ли-
кованием, подстегиваемым обильными возлияниями, стоит у задней двери,
где находится бочонок виски, и угощает всех мужчин. На первом плане,
в левом углу, деля внимание гостей с мужем, в качалке сидит Эбби,
плечи ее укутаны шалью. Она очень бледна, лицо ее похудело, осуну-
лось, глаза в нетерпении прикованы к двери на заднем плане, как будто
она кого-то ждет.
Сидящий в правом углу на заднем плане скрипач настраивает инстру-
мент. Это долговязый молодой малый с длинным, безвольным лицом.
Его бледные глаза постоянно моргают, он смотрит по сторонам с лука-
вой улыбкой, полной жадной злобы.
Эбби (внезапно обращается к девушке справа от себя).
А где Ибен?
Девушка (презрительно смеривает ее взглядом). Не
знаю, миссис Кэбот. Я Ибена сто лет не видала. (Многозна-
чительно.) Как вы приехали, он, почитай, все время дома
сидит.
Эбби (неопределенно). Я ему заместо матери.
Девушка. Ага. Так и я слыхала.
Поворачивается и сплетничает с матерью, сидящей рядом. Эбби по-
ворачивается налево, к крупному, полному мужчине, чье раскраснев-
шееся лицо и выкаченные глаза показывают, сколько он «дерябнул».
Эбби. Вы Ибена не видали?
Мужчина. Нет, не видал. (И, подмигивая, добавляет.)
Уж коли вы не видали, то кто же видал!
235


Э б б и. Он лучший танцор в округе. Должен прийти и
танцевать.
Мужчина (подмигивая). Может, он делает, что обя-
зан, и ребенчишку убаюкивает. Это ведь мальчик?
Эбби (неопределенно кивая). Ага. Две недели назад ро-
дился, хорошенький — прямо картинка.
Мужчина. Все они такие — для ихних мамаш. (Шеп-
нет, подтолкнув ее локтем и гнусно ухмыляясь.) Слышь-ка,
Эбби, коли Ибен тебе надоест, ты про меня попомни. Ста-
ло быть, не забывай! (Секунду смотрит на ее лицо, видит,
что Эбби ничего не поняла, и с отвращением бурчит.) Нну —
пойти еще дерябнуть.
Переходит к Кэботу, который ведет со старым фермером громкий
спор о коровах. Все трое пьют.
Эбби (на этот раз ни к кому определенному не обраща-
ясь). И что это Ибен делает?
Ее реплика передается по цепочке с похохатываниями и хихиканьями,
пока не доходит до скрипача. Он уставился на Эбби своими моргающи-
ми глазами.
Скрипач.А я-то уж наверняка знаю, что Ибен дела-
ет! В церкви благодарственную молитву возносит.
Все предвкушающе хихикают.
Один из мужч и н. За что?
Опять хихиканье.
Скрипач. За то, что у его (замолкает ровно настоль-
ко, насколько нужно) братец родился!
Взрыв хохота. Все переводят глаза с Эбби на Кэбота. Эбби ничего не
замечает, взор ее прикован к двери. Хотя Кэбот и не расслышал слов,
смех раздражает его, и он выступает вперед, сердито смотря по сто-
ронам.
Кэбот. Чевой-то вы ржете да ржете, ровно табун ка-
кой? Чего не танцуете, черт вас дери? Я вас позвал танце-
вать, кушать, пить да веселиться, а вы знай сидите да ку-
дахчете, ровно мокрые курицы с типуном! Выпивку мою
вы глохтали, пищу мою хряпали, ровно свиньи, так ведь?
Тогда пляшите для меня — нешто не можете? Оно будет по
справедливости, так ведь?
По собравшимся прокатывается ропот, но они, по всей очевидности, до
такой степени его боятся, что не решаются выражать недовольство
открыто.
Кэбот (со свирепым ликованием). К черту Ибена! На-
крылся таперя Ибен! У меня таперя новый сын! (Его на-
строение меняется с пьяной внезапностью.) Одначе над ним
236


нечего надсмехаться — всем говорю! Он — моя кровь, хоша
и дурында. Он лучше всех вас будет! За день он почти та-
кую же работу сделает, что и я — где уж вам, никудышни-
кам!
С к р и п а ч. Да он и по ночам славно работает!
Взрыв хохота.
К э б о т. Смейтесь, дурачье, смейтесь! А ты, скрипач,
все ж таки правильно сказал. Он, коли надобно, и днем и
ночью работать горазд — вроде меня!
Старый фермер (из-за бочонка, за которым пьяно
раскачивался взад и вперед — с огромной простотой). Таких,
как ты, мало, Эфраим: в семьдесят шесть и сына произвел.
Вот уж богатырь, так богатырь! Мне-то всего-навсего ше-
стьдесят восемь, а я ничего такого не могу.
Взрыв хохота, к которому Кэбот оглушительно присоединяется.
К э б о т (хлопая его по спине). Жалко мне тебя, Хай. Я и
думать не мог, что ты такой вьюнош и такой слабый!
Старый фермер. Ая так думать не мог, Эфраим,
что ты такой сильный.
Снова смех.
Кэбот (внезапно мрачнеет). Я сильный, чертовски силь-
ный, никто и не думает, до чего сильный. (Поворачивается
к скрипачу.) А ну, валяй, наяривай, черт тебя дери! Пущай
пляшут! Ты что здесь — для красоты? Нетто у нас не праз-
дник? Так смажь локоть салом и сыпь!
Скрипач (хватает стакан с виски, поднесенный ста-
рым фермером, и залпом выпивает). Поехали!
Играет «Озерную владычицу». Четверо парней и четверо девиц становят-
ся в два ряда и танцуют кадриль. Скрипач командует, выкрикивая в такт
музыке названия разных фигур, и прослаивает команды веселыми реп-
ликами, обращенными к танцорам по отдельности. Сидящие по стенам
в унисон хлопают в ладоши и притопывают. Особенно старается Кэбот.
Одна лишь Эбби ко всему безразлична и неподвижно смотрит на дверь,
словно сидит одна в тихой комнате.
Скрипач. Дамы — направо! Верно, Джим! Обними-
ка ее по-медвежьему! Ейная мамаша не глядит!
Смех.
Меняйтесь дамами! Тебе, Эсси, видать по душе, ежели на-
супротив тебя — Руб? Ишь, гляньте-ка, до чего раскрасне-
лась! Нну, жизнь коротка, и любовь, как я слыхал, тоже.
Смех.
Кэбот (возбужденно, топая ногой). Валяйте, девчонки!
Валяйте, мальчонки! Валяйте, девчонки!
237


С к р и п а ч. Да уж, Эфраим, таких могутных в семьде-
сят шесть лет я, почитай, и не встречал. Ежели бы вдоба-
вок и видеть мог, как следовает!
Сдерживаемый смех. Скрипач не позволяет Кэботу ответить и орет:
Променад! Ты, Сара, шествуешь, ровно в церкви новобрач-
ная к алтарю! Нну, покудова живешь, то завсегда надеешь-
ся, как я слыхал. Дамы — налево! Господи Боже мой, глянь-
те-ка, что Джонни Кук откалывает! Немного же силенок у
него останется к завтраму, когда мотыжить придется!
Смех.
К э б о т. Валяйте! Наддайте! (И внезапно, более не в си-
лах сдерживаться, прыгает между танцующими, расшвыри-
вает их по сторонам, дико размахивает руками.) Не ноги у
вас, а копыта! А ну, с дороги! Дайте место! Ужо я вам пока-
жу, как плясать следовает! А у вас кишка тонка!
Грубо отталкивает танцоров. Они отходят к стенам, бормочут, смотрят с
обиженным видом.
Скрипач (издевательски). Валяй, Эфраим! Валяй!
Играет «Пропил деньжата», с каждым куплетом увеличивая темп, и на-
конец — с сумасшедшей быстротой, с такой, на какую только способен.
Сначала Кэбот пляшет очень хорошо, с огромной энергией. Затем имп-
ровизирует, выделывает невероятно гротескные коленца, подпрыгивает
и щелкает в воздухе каблуками, движется по кругу, согнувшись пополам
в подражание индейской боевой пляске, и как можно выше задирает
ноги. Он — как обезьяна на поводу. И все время перемежает свои
выходки выкриками и презрительными замечаниями.
Кэбот. Ух ты! Вот оно как плясать следовает! Ух ты!
Видали? А мне так семьдесят шесть! И всё твердый, ровно
железо! И завсегда впереди молодых! Гляньте-ка на меня!
Пригласил бы вас к себе на день рождения, когда мне сто
лет стукнет, да только все вы к тому времени перемрете!
Кровь у вас не красная, а розовая! А в жилах текет грязная
водица! Я во всей округе — один-единственный настоя-
щий мужчина! Ух ты! Видали? Я индеец! Я индейцев на
Западе убивал, когда вас еще на свете не было — и скальпы
с их сымал! У меня на спине шрам от стрелы — могу пока-
зать! Все племя за мной гналось. А я от их утек — это со
стрелой в спине! Нну, уж я с ими и поквитался! Десять
очей за око — вот мое правило было. Ух ты! Видали? Да я
потолок могу сшибить! Ух ты!
Скрипач (перестает играть — изнеможенно). Госпо-
ди Боже мой, будет с меня. Силен ты, ровно черт.
Кэбот (в восторге). И тебя заездил? Нну, играл ты
лихо. А ну-ка, тяпни.
238


Наливает виски себе и скрипачу. Они пьют. Прочие молча следят за
Кэботом холодными, враждебными глазами. Мертвая пауза. Скрипач от-
дыхает. Кэбот облокачивается о бочонок, задыхается, в замешательстве
смотрит по сторонам. В верхней комнате Ибен встает, уходит на цыпоч-
ках в дверь на заднем плане и тотчас появляется во второй спальне. Он
бесшумно, даже испуганно приближается к колыбели и стоит, смотря на
младенца. У его лица неопределенное выражение, поскольку чувства его
перепутаны, однако в нем виден намек на нежность, на открытие, кото-
рое очень его заинтересовало. В тот самый миг, когда он подошел к
колыбели, Эбби словно что-то учуяла. Она расслабленно встает и подхо-
дит к Кэботу.
Эбби. Пойду к маленькому.
К э б о т (с искренним участием). А лестницу ты осилишь?
Может, пособить тебе, Эбби?
Эбби. Не надо. Осилю. Скоро опять спущусь.
Кэбот. Только смотри, не уставай! Помни: ты ему на-
добная — сыну ты нашему надобная!
Широко, нежно улыбается и похлопывает ее по спине. Она увертывается.
Эбби (тупо). Не трожь. Я пойду... наверх.
Эбби уходит. Кэбот смотрит ей вслед. По кухне прокатывается шепот.
Кэбот оборачивается. Шепот прекращается. Он утирает лоб, по которо-
му ручьями стекает пот. Он задыхается.
Кэбот. Пойти воздуху свежего глотнуть. А то голова
чуток закружилась. А ну, скрипач, валяй! Танцуйте, все
танцуйте! Кому охота выпить, пущай выпьет. Веселитесь.
Я сейчас возвернусь.
Кэбот уходит, затворяя за собой дверь.
Скрипач (саркастически). Из-за нас не торопись!
Сдерживаемый смех. Он передразнивает Эбби:
А где Ибен?
Снова смех.
Женщина (громко). А что в этом доме приключи-
лось — яснее ясного!
Эбби появляется наверху в дверях спальни и останавливается, с изумле-
нием и обожанием смотря на Ибена, который ее не видит.
Мужчина. Тсс! Может, он у дверей подслушивает.
На него похоже.
Их голоса понижаются до напряженного шепота. Их лица сосредоточе-
ны от сплетен. Кэбот сошел с крыльца, облокотился о ворота и, моргая,
смотрит в небо. Эбби молча идет по комнате. Ибен ее замеча-
ет, лишь когда она подходит совсем близко к нему.
Ибен (вздрагивает). Эбби!
Эбби. Тсс!
239


Пылко его обнимает. Они целуются, затем вместе склоняются над колы-
белью.
Хорошенький, правда? Вылитый ты!
И б е н (доволен). Да ну? А я так не вижу.
Э б б и. В точности ты!
И б е н (хмурится). Это мне совсем не по нраву. Опять
надобно что-то ему уступать. Всю жизнь только это и де-
лаю. Скоро вовсе невмоготу станет!
Э б б и (прижимая палец к его губам). Да ведь мы делаем
все, что можем. Придется ждать. Должно же что-нибудь
случиться. {Обнимает его.) Пора мне вниз.
И б е н. А я так вопче из дому пойду. Не могу я это
переносить — скрипку да смех.
Э б б и. Ты не унывай. Я люблю тебя, Ибен. Поцелуй
меня.
Он целует ее. Они застывают в объятиях друг друга.
Кэбот (у ворот, в смятении). Даже музыка не может
это «что-то» прогнать. Так и чуешь, как оно с вязов падает,
по крыше взбирается, вниз по трубе сползает, по углам
тычется. Нету мира в домах, нету спокою, коли с людьми
живешь. Это «что-то» завсегда с тобой. (С глубоким вздо-
хом.) Пойду-ка я в коровник да малость отдохну.
Кэбот устало направляется к коровнику.
Скрипач (настраивая скрипку). А ну-ка, отпразднуем
то, что старую вонючку обдурили! Таперя-то, когда он ушед-
ши, мы и вправду можем повеселиться.
Играет «Индюшку в соломе». Теперь веселятся от души. Молодежь вста-
ет танцевать.
СЦЕНА ВТОРАЯ
Через полчаса, снаружи. Ибен стоит у ворот и смотрит в небо, на лице
его выражение немой боли, ошеломленной самой собой. Вперив глаза в
небо, из коровника усталой походкой возвращается Кэбот. Он видит
Ибена, и его настроение тотчас меняется. Взволнованный, он жестоко и
торжествующе ухмыляется, подходит к Ибену и хлопает его по спине. Из
дома доносятся вой скрипки, топот, голоса, смех.
Кэбот. Так вот ты где!
Ибен (испуган, затем мгновение смотрит на него с не-
навистью и тупо произносит). Ага.
К э б о т (с насмешкой его оглядывает). А чего ж ты не на
танцах? Там все про тебя спрашивают.
Ибен. И пущай спрашивают!
Кэбот. Там красивых девиц уйма.
240


И б е н. И черт с ними!
К э б о т. Тебе следовало бы вскорости на одной из них
жениться.
И б е н. Ни на ком я не женюсь. *
К э б о т. Ты бы тогда часть фермы в приданое получил.
И б е н (глумливо улыбается). Это вроде тебя? Нет уж, я
не из таковских.
К э б о т (задет за живое). Врешь! Это родня твоей ма-
маши метила мою ферму оттягать.
И б е н. Другие так не говорят. (После паузы, с вызовом.)
Да у меня и так есть ферма!
К э б о т (с пренебрежением). Это где же?
И б е н (топает ногой). Тут!
К э б о т (откидывает голову и грубо хохочет). Хо-хо! Ста-
ло быть, тут? Ну и сказанул!
И б е н (сдерживается — угрюмо). Вот увидишь!
К э б о т (пристально, подозрительно смотрит на сына,
пытаясь его понять, после паузы говорит с презрительной
уверенностью). Ага. Увижу. И ты увидишь. Да коли кто и
слепой, так ты — слепой, ровно крот в норе!
Ибен внезапно смеется: одно отрывистое «Ха!»
Ну, что «ха»?
Ибен, не отвечая, отворачивается. Кэбот рассердился.
Боже Всемогущий, и дурында же ты! Ничего-то у тебя в
черепушке нету, ровно в пустом бочонке!
Ибен как буд то не слышит. Гнев Кэбота растет.
Твоя ферма! Боже Всемогущий! Кабы ты не ослом уродил-
ся, ты бы понял, что ничегошеньки на ней твоего нету —
ни камушка, ни щепочки — особливо после того, как он
родился. Ферма — евоная, уж это я тебе говорю, его, после
моей смерти — а я так до ста лет проживу, просто-напрос-
то, чтобы всех вас обдурить, — а он тогда вырастет, почти
в твоих годах будет!
Ибен опять издает сардоническое «ха!», от чего Кэбот впадает в ярость.
Сызнова «ха»? Полагаешь, будто как-нибудь все обстряпа-
ешь? Нну: ферма и к ей отойдет, к Эбби — а уж ты ее
вокруг пальца не обведешь, она твои штучки-дрючки по-
нимает и верх над тобой возьмет — она сама ферму заи-
меть хочет — она тебя пужалась, поведала мне, как ты ме-
тил с ей шуры-муры завести, чтобы на свою сторону ее
перетянуть... ты... рехнулся ты, дурак ты этакий! (Угрожа-
юще поднимает кулаки.)
241


И б е н (становится против него, задыхаясь от ярости).
Врешь, вонючка ты старая! Ничего такого Эбби не говори-
ла!
К э б о т (торжеВпвуя при виде того, как потрясен Ибен).
Говорила. А я ей на это, что башку тебе размозжу и мозги
твои на верхушках этих вот вязов развешаю, а она говорит:
нет, в этом смысла нету — кто же заместо его на ферме
тебе станет пособлять? А там и говорит, что мол нам с
тобой надобно сына завести — знаю, говорит, что мы на
это способные, а я ей говорю, что коли сын у нас и впрямь
родится, то получай все, что душе твоей угодно. А она го-
ворит: хочу, чтобы ничего ты Ибену не оставил, пущай
ферма целиком будет моей, когда помрешь! (Сужасающим
злорадством.) А так ведь оно и вышло, правда? И ферма
таперя ей достанется! А тебе так только пыль на дороге! Ха!
Нну, кто таперя говорит «ха»?
Ибен (слушал, окаменев от горя и ярости — и вдруг
разражается исступленным, прерывистым смехом). Ха-ха-
ха! Так вот, стало быть, в чем ее изворот — так я сперва на
ее и думал — что ей бы только все пожрать и меня заодно!
(Совершенно вне себя.) Убью ее!
Он метнулся к крыльцу, но Кэбот, более проворный, загородил ему до-
рогу.
К э б о т. Не смей!
Ибен. С дороги!
Пытается отшвырнуть Кэбота в сторону. Они схватываются, и тотчас
начинается борьба не на жизнь, а на смерть. Ибен не в силах совладать с
концентрированной силой старика. Тот одной рукой хватает Ибена за
горло и притискивает к каменной стене. Одновременно на крыльцо вы-
ходит Эбби. Она бросается к ним с придушенным криком.
Эбби. Ибен! Эфраим! (Дергает Кэбота за руку, кото-
рой тот душит Ибена.) Пусти, Эфраим! Ты его задушишь!
Кэбот отнимает руку и швыряет Ибена вбок. Тот, задыхаясь, растягива-
ется во весь рост на траве. Эбби с криком опускается возле него, пытаясь
положить его голову себе на колени, но он ее отталкивает. Кэбот смот-
рит на них сверху вниз со свирепым торжеством.
К э б о т. Да ты, Эбби, не пужайся, я его убивать не хо-
тел. Не стоит из-за его на виселицу идти — черта с два!
(Все с большим и большим торжеством.) Семьдесят шесть, а
ему и тридцати нету — и гляди-ка, до чего дошел, когда
подумал, будто с отцом легко справиться! Нет, как перед
Богом, не легко! А того, что наверху, выращу так, чтобы на
меня похожий был! (Поворачивается, собираясь их оста-
вить.) А я так в дом пойду — петь, плясать да веселиться!
242


(Всходит на крыльцо, затем оборачивается, осклабляясь до
ушей.) Полагаю, у него на это кишка тонка, но коли, Эбби,
он тебе дерзить учнет, так ты только кликни. Я мигом при-
бегу и, клянусь Отцом Предвечным, перегну его через ко-
лено да задам розгачей! Ха-ха-ха!
Смеясь, Кэбот входит в дом. Через мгновение изнутри доносится
его громкое «Ух ты!»
Эбби (нежно). Ибен. Больно тебе?
И б е н (задыхаясь). А иди ты... к черту.
Эбби (не веря своим ушам). Да это я, Ибен — Эбби.
Нешто не узнал?
Ибен (смотрит на нее горящими от ненависти глаза-
ми). Ага... Узнал — таперя! (И внезапно сламывается, тихо
рыдая.)
Эбби (перепугана). Ибен... да что с тобой... чего это ты
на меня глядишь, ровно бы ненавидишь меня?
Ибен (бешено, рыдая и задыхаясь). И ненавижу! Курва
ты поганая, лиса продувная!
Эбби (в ужасе отшатывается). Ибен! Да ты сам не
знаешь, что говоришь!
Ибен (с трудом встает на ноги и, следуя за нею, гово-
рит тоном обвинителя). Ты вся — сплошная лжа! Ни сло-
вечка правды я от тебя не слыхал ни днем, ни ночью с той
поры, как мы впервой... А ты все талдычила, будто лю-
бишь меня...
Эбби (неистово). И вправду люблю!
Берет его за руку, но он ее руку отбрасывает.
Ибен (не желая ничего слушать). Обдурила ты меня!
Подло, паскудно обдурила — этого и добивалась! Все это
время ты только и делала, что шельмовскую, сволочную
игру свою со мной играла — склоняла меня с тобой пере-
спать, а ему так сказать, будто сын — евоный, да уломала
его ферму тебе оставить, а я пущай пыль дорожную жру,
коли ты ему сына родишь! (Смотрит на нее взором, испол-
ненным смятения и муки.) В тебе, видать, нечистый сидит!
Не по-человеческому такой гадиной быть!
Эбби (ошеломлена, тупо говорит). Это он тебе сказал?..
Ибен. Нешто неправда? Таперя всякая твоя лжа зряш-
ной будет.
Эбби (умоляюще). Ибен, послушай — ты должен по-
слушать... это давно случилось, когда промеж нас с тобой
ничего еще не было... ты мной гнушался, к Мин идти хо-
тел — а я тебя уже любила... и этакое сказала тебе в отместку!
243


И б е н (не слушает, говорит мучительно и страстно).
Издохнуть бы тебе! Да и мне с тобой вместе, прежде чем до
этого дошло! (В бешенстве.) Но и я тебе той же монетой
отплачу! Помолюсь, чтобы маманя возвернулась мне посо-
бить да на тебя с им наложила бы проклятье!
Э б б и (надломленно). Не надо, Ибен! Не надо! (Плача,
бросается перед ним на колени.) Я тебе дурного не желала!
Ты уж прости меня, ладно?
Ибен (как будто не слышит ее — свирепо). Ужо я со
старой вонючкой разделаюсь — да и с тобой! Я ему всю
правду поведаю насчет сыночка, из-за которого он гоголем
ходит! А потом оставлю вас тут жизнь друг другу отрав-
лять — и маманя станет к вам по ночам из могилы прихо-
дить, а я так отправлюсь к Симу и Питеру в Калифор-
нию — за золотом!
Э б б и (в ужасе). Да ты нешто... бросишь меня? Нет, ты
это не можешь!
Ибен (со свирепой решимостью). Говорю тебе, что от-
правлюсь, а как разбогатею, то возвернусь и учну с им су-
диться за ферму, что он у меня оттягал, а вас обоих по
миру пущу — побирайтесь да дрыхните в лесу — с сыноч-
ном вашим вместе — и околевайте с голодухи!
Э б б и (содрогаясь, кротко). Он ведь и твой сын, Ибен.
Ибен (в мучениях). Вовсе бы ему на свет не родиться!
Помереть бы ему сей минут! Глаза бы мои его не видели!
Это он — когда ты его родила, чтобы все у меня отнять, —
это он все переменил!
Э б б и (мягко). А ты верил, что я тебя люблю — прежде,
чем он родился?
Ибен. Ага — осел безмозглый!
Э б б и. А больше не веришь?
Ибен. Кому — врунье, воровке? Ха!
Э б б и (содрогается, затем кротко говорит). А раньше
ты и вправду меня любил?
Ибен (сломленно). Ага — а ты меня морочила!
Э б б и. И теперь ты меня не любишь!
Ибен (бешено). Говорю тебе — ненавижу!
Э б б и. И ты вправду на Запад собираешься, а меня ос-
тавишь — всё потому, что он родился?
Ибен. Утром уйду — или пущай меня гром разразит!
Э б б и (после паузы, с жутким холодным напряжением).
Ежели он такое мне сделал, когда родился, — любовь твою
убил — тебя у меня отнял — тебя, радость мою единствен-
ную — что рай, эта радость мне была — краше рая, — тогда
и я его ненавижу, хотя ему и мать!
244


И б е н (с горечью). Враки! Ты его любишь! Он тебе фер-
му добудет! (Сломленно.) Да не только в ферме дело — по
крайности, сейчас, — а в том, что ты меня обманывала —
вызвала к тебе любовь — врала, будто меня и сама лю-
бишь — лишь бы сын твой ферму у меня отнял!
Э б б и (в исступлении). Не отымет! Скорее убью его! Я и
вправду тебя люблю! Я докажу...
И б е н (резко). Еще врать — пустое дело. Слов твоих
уши мои больше не слышат! (Отворачивается.) Больше не
увидимся. Прощевай!
Э б б и (бледная от страданий). И ты не поцелуешь
меня — хотя бы разик — после всей-то нашей любви?
И б е н (жестким голосом). Ни за что! Я вопче забыть
хочу, что хоша раз тебя видел!
Эбби. Ибен! Ты не должен... погоди малость... хочу
тебе сказать...
Ибен. Пойду внутрь и напьюсь. И попляшу.
Эбби (вцепившись ему в руку — со страстной настойчи-
востью). Кабы я только могла... кабы он промеж нас не
стал... доказать бы тебе, что ничего у тебя отымать я не
хотела... чтобы все меж нами стало по-прежнему, опять мы
друг друга любили бы, целовались бы, счастливыми были
бы, как до его... кабы я доказала — ты бы сызнова меня
полюбил, правда? Ты бы меня больше не оставлял, правда?
Ибен (растроган). Видать, что так. (Затем стряхивает
ее руку со своей и говорит с горькой улыбкой.) Но ты ведь не
Господь Бог!
Эбби (ликуя). Помни, ты обещал! (И — по-странному
напряженно.) Может, я хоть одно смогу разделать, что Бог
сделал!
Ибен (всматривается). Тронулась ты, что ли? (И, на-
правляясь к двери, говорит.) Пойти поплясать.
Эбби (напряженно кричит ему вслед). Я тебе докажу!
Докажу, что люблю тебя пуще...
Ибен входит внутрь, как будто не слыша ее. Она стоит как вкопанная
и смотрит ему вслед. Затем с отчаянием договаривает:
...пуще всего на свете!
СЦЕНА ТРЕТЬЯ
Утро, вот-вот рассветет. Видны кухня и спальня Кэбота. В кухне, уткнув
подбородок в ладони сидит Ибен, его осунувшееся лицо ничего не
выражает. Рядом с ним на полу стоит его ковровый саквояж. В спальне,
тускло освещенной ворванью в маленьком светильнике, спит К э б о т.
245


Э б б и нагнулась над колыбелью и вслушивается, лицо ее исполнено
ужасом, но угадывается в нем также смесь отчаяния и торжества. Вне-
запно она не выдерживает и рыдает, как будто собираясь упасть на коле-
ни возле колыбели, но старик беспокойно ворочается и стонет во сне,
поэтому она сдерживается, отходит, съежившись, от колыбели с жестом,
выражающим ужас, быстро пятится к двери и уходит. Через мгновение
она появляется в кухне и, подбежав к Ибену, бурно обнимает и целует
его. Он напрягается, остается безучастным и холодным и смотрит прямо
перед собой.
Э б б и (истерично). Я это сделала, Ибен! Говорила ведь,
что сделаю! А теперь доказала, что люблю тебя... пуще все-
го прочего... так что больше ты во мне сумлеваться не бу-
дешь!
Ибен (тупо). Таперя уже всё зазря.
Э б б и (исступленно). Нет, не говори! Поцелуй меня,
Ибен, ну же! После того, что я сделала, мне надо, чтобы ты
меня поцеловал! И сказал бы, что любишь!
Ибен (целует ее без малейших эмоций, говорит тупо).
Это на прощанье. Я скоро поеду.
Э б б и. Нет! Нет! Не поедешь — не сейчас!
Ибен (прерывая ход мыслей). Подумал я и решил ниче-
го отцу не говорить. Пущай маманя с им расправляется.
Коли ему сказать, старой вонючке достанет лютости на
мальце это выместить. (В его голосе вопреки его желанию,
проскальзывает чувство.) А ему-то я ничего худого не же-
лаю. Он вовсе ни в чем не виноватый. (И добавляет с неко-
ей странной гордостью.) Да еще на меня похожий! И, как
Бог свят, он мой! А когда-нибудь я возвернусь и...
Э б б и (настолько погружена в свои мысли, что не слуша-
ла его.) И теперь уезжать — никакого толку... все теперь
по-прежнему... никаких нам больше нету помех — после
того, что я сделала.
Ибен (настороженный чем-то в ее голосе, смотрит на
нее с некоторым испугом). Ты вроде бы рехнулась, Эбби.
Что ж ты это сделала?
Эбби. Я... я его убила, Ибен.
Ибен (ошеломлен). Убила?
Эбби (тупо). Ага.
Ибен (приходит в себя, говорит яростно). И поделом!
Однако надобно позаботиться, чтобы подумали, будто он,
вонючка старая, сам себя по пьяной лавочке ухайдакал.
Все покажут, до чего он надрался.
Эбби (исступленно). Нет! Нет! Не его! (Безумно смеет-
ся.) Но ведь мне надо было это сделать! Лучше бы мне его
убить. Чего ж ты это не сказал мне?
246


И б е н (потрясен). Лучше бы? То бишь как?
Э б б и. Я не его.
И б е н (его лицо становится жутким). Неужто... неужто
мальца!
Э б б и (тупо). Ага.
И б е н (падает на колени, словно громом пораженный,
голос его дрожит от ужаса). О Боже Всемогущий! Всемо-
гущий Боже! Маманя, как же ты ее не удержала?
Э б б и (просто). Да она к себе в могилу воротилась в ту
ночь, когда мы первый раз... помнишь? Я ее с тех пор и не
чуяла.
Пауза. Ибен прячет лицо в ладонях и весь дрожит, как в лихорадке. Она
тупо продолжает:
Я на личике у его подушку оставила. Он сам себя убил.
Дышать перестал.
Ибен (к его горю примешивается гнев). Он был на меня
похожий. Он был мой, черт бы тебя взял!
Э б б и (медленно и прерывисто). Я не хотела. Я сама себя
за это ненавидела. Я его любила. Он такой был хорошень-
кий — точка в точку ты. Но тебя я пуще любила — а ты
уезжать собрался... далеко-далеко, где я больше тебя не
увижу, больше тебя не поцелую, больше ко мне ты не при-
жмешься... а ты сказал, что его ненавидишь, помереть ему
желаешь... сказал, что кабы не он, то все у нас по-прежне-
му было бы.
Ибен (не в силах это выносить, яростно вскакивает и
угрожает ей, его пальцы дергаются, как бы добираясь до ее
горла). Врешь! Никогда я не говорил... и в помышлении не
было, чтобы ты... да и я бы скорее сам себе голову отрезал,
чем хоть пальчику его больно сделал!
Э б б и (жалостно, опускаясь на колени). Ибен, не гляди
на меня так... не надо ненавидеть меня... это после того,
что я для тебя сделала... для нас... чтобы нам сызнова быть
счастливыми...
Ибен (теперь он разъярен). Заткнись, не то пришибу!
Вижу я таперя твой изворот — не впервой эта подлость:
убивство решила на меня свалить!
Э б б и (стонет, зажимая себе уши). Не надо, Ибен! Не
надо! (Обхватывает ему ноги.)
Ибен (внезапно охваченный ужасом, отшатывается от
нее). Не трожь меня, отрава ты этакая! Кйк же ты это мог-
ла... ребеночка, бедняжечку, убить... Ты, видать, нечисто-
му душу заложила. (С внезапной яростью.) Ха! Ясно мне,
почему ты это сделала! Я вракам твоим не поверю — хоте-
247


ла ты напоследок сызнова меня обобрать... последнее от-
нять, что у меня еще оставалось... долю мою в ём — нет,
его всего... видела ты, что он на меня похожий... знала, что
он весь — мой... и вынести это не могла! Уж я тебя знаю!
Ты за то его убила, что он — мой! (Все это почти лишило
его рассудка. Он метнулся мимо нее к двери, затем повернул-
ся и, тряся в ее сторону кулаками, буйно кричит.) Но тапе-
ря-то я тебе отомщу! Шерифа позову! А там запою «Я еду в
Калифорнию!» — и поеду — к золоту — к Золотым Воро-
там — к золотому солнцу — к золотым россыпям на Запа-
де! (Последние фразы он то бессвязно говорит, то выстаны-
вает — и вдруг резко останавливается.) Пойду к шерифу —
пущай тебя заарестует! Пущай тебя прочь от меня уволокут
да под замок посадят! Видеть тебя не могу! Хоша ты убиви-
ца да мошенница, а меня к тебе все ж таки тянет! Шерифу
тебя выдам!
Ибен поворачивается, выбегает наружу, огибает угол, задыхаясь и рыдая,
и пускается бегом по дороге, причем его заносит.
Э б б и (с трудом встает на ноги, бежит к двери и кри-
чит ему вслед). Я люблю тебя, Ибен! Люблю! (Обессиленно
становится в дверях и качается из стороны в сторону —
вот-вот упадет.) Делай что угодно — только люби меня
по-прежнему! (Обмякает и падает без чувств.)
СЦЕНА ЧЕТВЕРТАЯ
Обстановка третьей сцены. Видны кухня и спальня Кэбота. Прошло около
часа. Рассвело. Небо сверкает в рассветных лучах. Э б б и сидит за сто-
лом в кухне, ослабевшая, изнеможенная, голова склонилась на руки,
лица не видно. К э б о т спит наверху, но вдруг просыпается. Смотрит в
окно, с удивлением и раздражением фыркает, затем откидывает одеяло и
одевается. Не оглядываясь, он заговариваете Эбби, которая, как он пред-
полагает, лежит рядом.
К э б о т. Гром и молния, Эбби! Так допоздна я полсот-
ни лет не спал. Солнце, почитай, совсем взошло. Это, ви-
дать, от пляски да от выпивки. Видать, старею. Надеюсь,
Ибен уже работает. А ты-то могла бы побеспокоиться да и
разбудить меня. (Поворачивается, видит, что ее нет, удив-
лен.) Нну — где же это она? Полагаю, стряпает. (Подходит
на цыпочках к колыбели, смотрит в нее и гордо говорит.) С
добрым утречком, сынок. Ишь, красавчик. Прямо картин-
ка. И спит крепко. Другие-то почти всю ночь напролет
орут.
Тихо выходит из спальни, через несколько мгновений появляется в кух-
не и видит Эбби.
Так вот ты где! Что-нибудь сготовила?
248


Э б б и (не шевелясь). Нет.
К э б о т (подходит к ней и говорит почти сочувствуя).
Неможется тебе?
Э б б и. Нет.
Он похлопывает ее по плечу. Она содрогается.
К э б о т. Лучше поди приляжь. (Полушутливо.) А то вско-
рости сыну понадобишься. Наверно, он голодный, как волк,
проснется, до того крепко спит.
Э б б и (содрогается, затем говорит мертвенным голосом).
Не проснется.
К э б о т (шутливо). Нынче утром он весь в меня. Я так
долго не спал...
Э б б и. Он помер.
К э б о т (растерянно уставился на нее). Что...
Э б б и. Я его убила.
Кэбот (в ужасе отступает от нее). Рехнулась ты...
или пьяная... или...
Э б б и (рывком поднимает голову, поворачивается к нему,
исступленно кричит). Говорю тебе, убила! Задушила. Еже-
ли не веришь, ступай погляди!
Кэбот в оцепенении смотрит на нее, затем опрометью выбегает из кух-
ни; слышен его топот на лестнице, он врывается в спальню и подбегает
к колыбели. Эбби совершенно безжизненно возвращается в прежнюю
позу. Кэбот кладет руку на тельце в колыбели. Испуг на его лице сменя-
ется ужасом.
Кэбот (содрогаясь, отшатывается). Боже Всемогущий!
Боже Всемогущий!
Спотыкаясь, идет к двери, возвращается в кухню, все еще ошеломлен-
ный подходит к Эбби и хрипло спрашивает:
Ты это почему? Почему?
Поскольку Эбби не отвечает, он грубо хватает ее за плечо и трясет.
Я тебя спрашиваю, почему ты это сделала! Уж лучше ска-
зывай, не то...
Эбби свирепо толкает его — так, что он, шатаясь, отлетает назад.
Эбби (вскакивает на ноги и говорит с дикой яростью и
ненавистью). Не смей меня трогать! Какие такие у тебя
права меня про него спрашивать? Не твой это сын! Дума-
ешь, родила бы я сына от тебя? Скорей померла бы! Ви-
деть мне тебя противно и завсегда было противно! Будь у
меня хоть капля ума, я бы не его — тебя бы убила! Ненави-
жу тебя! А люблю Ибена. С самого начала. И сын-то он
Ибена — мой да Ибена, а не твой!
Кэбот (стоит в оцепенении; после паузы говорит оту-
пело, с трудом подыскивая слова). Так вот оно что было...
249


что я чуял... вот что по углам тыкалось... а тем временем ты
врала... не давалась мне... говорила, будто уже затяжелела...
(Погружается в гнетущее молчание — затем говорит со
странным чувством.) Помер, так оно и есть. Я ему сердце
пощупал. Бедненький! (Смигивает единственную слезу и ру-
кавом утирает нос.)
Эбби (истерично). Не надо! Не надо!
К э б о т (со страшным усилием, напряженно распрямля-
ется, превращает лицо в каменную маску и говорит сквозь
зубы). Я должен быть, ровно камень, ровно скала Завета!
{Пауза. Он полностью овладевает собой и резко говорит.)
Коли он от Ибена — туда ему и дорога! А может, я так все
время и держал в подозрении. Чуял я: тут где-то есть что-
то супротив естества — до того одиноко в доме заделалось,
то-то меня все в коровник тянуло, к зверям сельным... Ага.
Надо быть, я и впрямь учуял... что-то. Нет, меня вы не
надули, хоша бы не совсем... Старый я воробей... Зрею,
ровно плод на ветке... (Понимает, что заболтался, и смот-
рит на Эбби с жестокой ухмылкой.) Стало быть, ты хотела
скорей меня убить, а не его — так? Нну, а я так до ста лет
доживу! И полюбуюсь, как тебя вешать будут! Я тебя пре-
доставлю на суд Божий и человеческий! Пойду таперя за
шерифом. (Направляется к двери.)
Эбби (тупо). Ни к чему. Ибен за ним пошел.
К э б о т (поражен). Ибен — к шерифу?
Эбби. Ага.
К э б о т. Про тебя докладать?
Эбби. Ага.
К э б о т (обдумав это, говорит после паузы жестким го-
лосом). Ну, спасибо, что от хлопот меня избавил. Пойду
работать. (Направляется к двери, затем поворачивается и
говорит голосом, исполненным странным чувством.) Он моим
сыном должон был быть, Эбби. Меня ты должна была лю-
бить. Я — мужчина. Кабы ты меня любила, никакому ше-
рифу я бы на тебя не донес, что бы ты ни сделала, хоша
живьем меня жарь!
Эбби (выгораживая Ибена). Стало быть, есть у него
повод пойти донести, а какой — ты не знаешь.
К э б о т (сухо). Ради тебя надеюсь, что есть.
Кэбот выходит наружу, останавливается у ворот и смотрит в небо. Его
самоконтроль слабеет. На какое-то мгновение он делается старым, уста-
лым. Он в отчаянии бормочет:
Боже Всемогущий, таким-то одиноким я, почитай, вовек
не бывал!
250


Слышит, что кто-то бежит, и моментально вновь становится самим со-
бой. Вбегает И б е н , в изнеможении, задыхаясь, глаза у него дикие, сумас-
шедшие. Он входит в ворота, пошатываясь. Кэбот хватает его за
плечо. Ибен непонимающе смотрит на него.
Сказал шерифу?
Ибен. Ага.
Кэбот толкает его так, что он кубарем летит на землю.
Кэбот (с испепеляющим презрением). Молодец! Весь в
мамашу!
Направляется к коровнику, скрипуче смеясь. Ибен с трудом встал
па ноги. Внезапно Кэбот оборачивается и говорит с мрачной угрозой:
А когда шериф ее заберет, проваливай с фермы — не то,
как перед Богом, придется ему сюда сызнова прийти и меня
тоже за убивство заарестовать!
Кэбот уходит. Ибен как будто его не слышал. Он вбегает в дом и появ-
ляется в кухне. Эбби смотрит на него и вскрикивает — страдальчески и
радостно. Ибен, спотыкаясь, подходит к ней и, прерывисто рыдая, бро-
сается на колени.
Ибен. Прости!
Эбби (счастливо). Я тебя люблю!
Целует его и прижимает его голову к груди.
И б е н. Я тебя люблю! Прости!
Эбби (в экстазе). Ты это так сказал — и за это я тебе
все грехи адовы прощу!
Целует его в голову и прижимает ее к себе — свирепо, страстно, сознавая
что он принадлежит ей.
Ибен. Но я ведь сказал шерифу. Он за тобой собира-
ется!
Эбби. Все вижу — теперь!
Ибен. Я его разбудил. Рассказал. Он говорит: погоди,
дай одеться. Я жду. И стал о тебе думать. Думать, до чего
тебя люблю. Больно сделалось, ровно у меня в голове да в
груди что-то разрывается. И как заплачу! Вдруг понял, что
всё люблю тебя и завсегда любить буду!
Эбби (гладя его по голове). Ты ведь мой мальчик, прав-
да?
Ибен. И побег я назад. Как припущу через поля
да скрозь лес. Думал, может, успеешь ты убечь — со
мной — и...
Эбби (качая головой). Я должна кару принять, за грех
мой расплатиться.
Ибен. Тогда и я с тобой.
Эбби. Ты-то ничего не сделал.
251


И б е н. Я тебя на это навел. Я ему смерти желал! Я все
одно как толкнул тебя на это!
Э б б и. Нет. Одна я!
И б е н. Я такой же виноватый, как и ты! Он был дитё
нашего греха.
Э б б и (поднимает голову, как бы бросая вызов Богу). В
этом грехе я не каюсь! За это я Бога о прощении не молю!
Ибен. Ия — но одно потянуло другое, и ты убивство
совершила и совершила ради меня — стало быть, я тоже
убивец, и шерифу то же скажу, а коли выгораживать меня
учнешь, скажу, что мы вместе это задумали — и все мне
поверят, потому как они во всем, что мы делали, неладное
видят, и подумают они, что все это оченно даже может
быть. Да, по сути, оно так и есть. Я и помогал тебе — в
некотором роде.
Э б б и (сидит голова к голове с ним и рыдает). Нет! Не
хочу, чтобы ты муки терпел!
Ибен. Должон я за мою долю греха уплатить! Коли я
тебя брошу да на Запад отправлюсь, то горшие муки тер-
петь буду, о тебе денно и нощно думать стану: я-то на сво-
боде, а ты... (Понижая голос.) Или: я живой, а ты мертвая.
(Пауза.) Все хочу с тобой поделить, Эбби, тюрьму, или
смерть, или ад, что тебе угодно. (Смотрит ей в глаза и
принужденно улыбается дрожащими губами.) Коли я все с
тобой поделю, то по крайности одиноким не буду.
Эбби (слабо). Ибен! Я тебе не позволю! Не могу позво-
лить!
Ибен (целуя ее — нежно). Ничего ты поделать не мо-
жешь. Уж на сей раз моя взяла!
Эбби (заставляя себя улыбаться, с обожанием говорит).
Ну, нет! Это моя взяла — ежели ты со мной!
Ибен (слышит снаружи шаги). Тсс! Слушай! Пришли
за нами!
Эбби. Нет, это он. Не давай ему повод с тобой под-
раться, Ибен. И ни слова ему не отвечай, что бы он ни
говорил. И я молчать буду.
Это и в самом деле Кэ бот. Он идет из коровника, страшно взволнован-
ный, шагает в дом, а там и в кухню. Ибен стоит на коленях возле Эбби,
они, обнимая друг друга, неподвижно смотрят перед собой. Кэбот уста-
вился на них, лицо его жестко. Долгая пауза.
Кэбот (мстительно). Ну что за чудо-парочка — голуб-
ки-убивцы! Вздернуть бы вас на одном суку да оставить бы
вас качаться там на ветру да гнить в упреждение старым
дурням вроде меня — пущай одинокость свою в одиночку
252


и переносят, а молодые дурни вроде тебя пущай похоть
свою обуздывают. (Пауза. Лицо его опять становится
взволнованным, глаза сверкают, он выглядит не совсем нор-
мальным.) Не работается нынче. Интересу нету. К черту
ферму. Я ее бросаю! Коров и прочую скотину на волю вы-
пустил. В лес их прогнал — пущай там свободными будут!
Их освободил и сам себя освобождаю! Нынче уйду отсюдо-
ва. Дом да коровник подожгу да полюбуюсь, как они сго-
рят, и пущай твоя мамаша на пепелище маячит, а поля я
возверну Господу Богу, дабы ничто человечье их не косну-
лось! А сам подамся в Калифорнию, к Симеону с Пите-
ром — истинные они мне сыны, хоша и дураки набитые —
и уж Кэботы вместе разыщут копи соломоновы! (И вдруг
откалывает сумасшедшее коленце.) Ух ты! Как это они пели?
«Ох, Калифорния! То-то благодать!» (Поет, затем опуска-
ется на колени у половицы, под которой были спрятаны день-
ги.) И сяду на самый что ни есть лучший клиппер, какой
найду! Деньги у меня есть! Жаль, не знал ты, где они были
спрятанные, не то бы уворовал. (Поднял половицу. Взгляд
его застывает, он шарит под полом, по-прежнему неподвижно
смотря перед собой. Мертвая пауза. Он медленно поворачи-
вается и плюхается на пол, принимая сидячее положение,
глаза его подобны глазам дохлой рыбы, лицо болезненно по-
зеленело, словно во время приступа тошноты. Он несколько
раз глотает с усилием слюну — и наконец заставляет себя
слабо улыбнуться.) Стало быть, все ж таки уворовал!
И б е н (бесстрастно). Я их отдал Симу и Питеру за их-
нюю долю в ферме, оплатить дорогу в Калифорнию.
К э б о т (сардонически). Ха! (Понемногу приходит в себя.
Медленно поднимается на ноги, говорит странно.) Думаю,
Бог им деньги эти дал, а не ты! Бог, Он жесткий, а не
легкий! Может, золото на Западе и легкое, да только не
Божье оно. И не для меня оно. И внемлю я глас Его: велит
Он мне сызнова жестким быть и на ферме оставаться. И
зрю я десницу Его — это она послала Ибена обворовать
меня. И чую, что нахожусь в длани Его и персты Его на-
правляют меня. (Пауза, после которой он печально бормо-
чет.) А уж одиноко будет пуще, нежели когда-нибудь преж-
де, и старею я, Господи — зрею, ровно плод на ветке...
(Напрягается.) Нну — чего тебе надобно? Бог-то и Сам
одинокий, правда? Бог, Он жесткий да одинокий!
Пауза. По дороге слева идут шериф и еще двое. Они подкрадываются
к двери. Шериф стучит в дверь рукояткой револьвера.
Шериф. Именем закона, отворите!
253


Кэботы вздрагивают.
К э б о т. Пришли. (Направляется к двери.) Входи, Джим!
Трое входят. Кэбот встречает их в дверях.
Минуточку, Джим. Они тут, совсем безопасные.
Шериф кивает. Он и его помощники стали в дверях.
И б е н (неожиданно). Я утром соврал, Джим. Я ей по-
могал. Бери и меня.
Э б б и (надломленно). Нет!
Кэбот. Берите обоих. (Выходит вперед и смотрит на
Ибена — вопреки себе, с известным восхищением.) А ты мо-
лодец — не ожидал! Нну, пойду скотину соберу. Проще-
вайте.
И б е н. Прощевай.
Э б б и. Прощай.
Кэбот поворачивается и шагает мимо пришедших, выходит наружу —
плечи распрямлены, лицо каменное — и с угрюмой горделивостью сле-
дует к коровнику. Тем временем шериф с помощниками входят в кухню.
Шериф (смущенно). Нну — пожалуй, пора.
Э б б и. Погодите. (Поворачивается к Ибену.) Я люблю
тебя, Ибен.
И б е н. Я люблю тебе, Эбби.
Целуются. Трое улыбаются и смущенно переминаются с ноги на ногу.
Они выходят наружу с шерифом и помощниками вслед и рука об руку
направляются к воротам. Ибен останавливается и показывает на небо.
Солнце восходит. Красиво, правда?
Эбби. Ага.
На какое-то мгновение они застывают и одержимо, даже молитвенно
смотрят ввысь.
Шериф (завистливо оглянувшись на ферму, обращается
к помощнику). А ферма-то — красота, что и говорить. Мне
бы ее!
Занавес


ОТ ПЕРЕВОДЧИКА
В свое время Ф.М. Достоевский выразил неодобрение тем пи-
сателям, у которых «купец или солдат в романе говорят эссенци-
ями, т.е. как ни один купец и ни один солдат не говорит в натуре.
| ...]у типиста-художника он говорит характерностями сплошь[...]».
(«Дневник писателя», 1873).
Почти все пьесы Юджина О'Нила написаны именно «эссен-
циями», причем сделано это сознательно, демонстративно, утри-
рованно и с бесспорной долей эпатажа.
И все русские переводы эти «эссенции» сглаживают, все они
чрезмерно «залитературены».
Я поставил себе очень трудную, но увлекательную задачу: в
отличие от предшественников, передать «эссенции» оригинала
средствами русского просторечия. В оригинале текст реплик не
содержит ни одной фразы, которая не нарушала бы эле-
ментарных норм литературного языка, хотя лексика персонажей
и дифференцирована: старый Кэбот нередко употребляет библе-
измы, Эбби — единственная горожанка среди действующих
лиц — пусть из захолустного городишки, но все же горожанка! —
поэтому и речь у нее несколько грамотнее, чем у всех остальных.
И каким-то чудом в корявых, грубых фразах персонажей налицо
явственно ощутимый поэтический субстрат — насколько мне уда-
лось это воспроизвести, судить не мне...
Как бы там ни было, но, кажется, в переводе нет ни одной
литературно грамотной фразы. Зато нет в нем и ни одного ру-
сизма, то есть речения, порожденного русской историей или
русским национальным бытом. (Вот несколько примеров. «Обо-
драть липку» — русизм, ибо липку обдирают для плетения лап-
тей. «Знай, сверчок, свой шесток!» — русизм, ибо шесток — атри-
бут именно русской печи. «Бабки» в значении «деньги» — ру-
сизм, ибо в англоязычных странах игра в бабки неизвестна.)
Впрочем, такой подход к передаче просторечия давно пере-
стал быть редкостью, первые же его образцы — блистательные! —
появились более тридцати лет назад: относящиеся к жанру юмо-
ристической фантастики рассказы Г. Каттнера о семействе гро-
тескных мутантов Хогбенов в виртуозном переводе Н.М. Евдо-
кимовой.
Как сказал великий знаток русского языка Сергей Владими-
рович Петров (излагаю его мысль своими словами), пусть лучше
в переводе французский крестьянин говорит, как тамбовский му-
255


жик, чем как профессор филологии, причем не в домашней об-
становке!
Но прежде всего дело, конечно, «в чувстве соразмерности и
сообразности».
Несколько слов о переводе заглавия. Давно внедрившийся в
сознание нашего читателя и зрителя вариант «Любовь под вяза-
ми» явно не годится: можно подумать, будто главное в пьесе —
именно любовь Ибена и Эбби. (Вероятно, когда эту роль играла
Алиса Георгиевна Коонен, так оно и было!) Однако существи-
тельное desire, стоящее в английском заглавии, значит совсем
другое. Среди восьми его значений, приведенных в англо-рус-
ском словаре В. К. Мюллера, читаем: «(сильное) желание; страсть,
вожделение; предмет желания; мечта». Четвертое и пятое значе-
ния из приведенных здесь для данного контекста не подходят;
более уместным было бы «вожделение» или «страсть», ибо имеет-
ся в виду не только взаимное чувство Ибена и Эбби, которое
превращается в любовь лишь к финалу пьесы, а до того может
быть названо именно вожделением, даже похотью, но и вожделе-
ние, страсть всех персонажей к земле, к наживе, к золоту... Пос-
ледние годы пьеса эта шла у нас в разных театрах, озаглавленная
«Страсти под вязами» и даже просто «Под вязами». Первое из
этих заглавий вызывает возражения, ибо порождает ассоциации,
во-первых, с крестными муками Иисуса Христа, во-вторых, с рас-
сказом Горького «Страсти-мордасти»; второе остроумно, и все
же в стипль-чезе барьер не взят, а обойден стороной! Как же
быть? Страсть, вожделение, влечение... Как можно сказать ина-
че? Некто испытал вожделение... Некто взалкал... Ага, алчность!
«Алчность под вязами»? Не звучит... Но ведь есть и более «высо-
кий», патетический и при этом как будто более просторечный
синоним — «алчба». «Алчба под вязами» — видимо, то, что надо!
Компактно, четко... Именно этот вариант я и выбрал. Feci, quod
potui, faciant meliora potentes*.
Впрочем, это относится к переводу не только заглавия, но и
всей пьесы.
В. Рогов
*Я сделал все, что мог, кто может, пусть сделает лучше (лат.).


РЕЧЬ ПО СЛУЧАЮ ВРУЧЕНИЯ
НОБЕЛЕВСКОЙ ПРЕМИИ
Во-первых, я хочу выразить Вам глубокое сожаление в
связи с тем, что обстоятельства не позволили мне посетить
Швецию во время этих празднеств и, присутствуя на бан-
кете, высказать Вам лично мою благодарную признатель-
ность.
Трудно облечь в соответствующие слова глубокую бла-
годарность, которую я испытываю за ту величайшую честь,
какой когда-либо могло удостоиться мое творчество и о
какой только можно мечтать — присуждение Нобелевской
премии. Эта величайшая из почестей тем более приятна
для меня, что, по моему глубокому убеждению, тем самым
честь оказана не только моему творчеству, но и творчеству
всех моих американских собратьев, — что Нобелевская пре-
мия — символ признания в Европе зрелости американско-
го театра. Поскольку, в силу счастливого стечения време-
ни и обстоятельств, — это просто наиболее широко извес-
тные примеры того, что создали американские драматурги
за годы, истекшие после мировой войны, — того, что в
конечном счете сделало современную американскую дра-
му в ее лучших проявлениях достижением, которым аме-
риканцы могут по праву гордиться, достойным наконец
заявить о кровных узах, связывающих ее с современной
драмой Европы, несомненно, изначальным источником
нашего вдохновения.
Мысль об изначальном источнике подводит меня к ве-
личайшему для меня счастью, какое даровано мне данной
ситуацией и которое состоит в том, что она предоставляет
мне возможность с гордостью и благодарностью признать
перед Вами и народом Швеции, чем мое творчество обяза-
но величайшему гению из всех современных драматургов,
вашему Августу Стриндбергу. Именно чтение его пьес, когда
я впервые начал писать еще зимой 1913 — 1914 гг., боль-
© Перевод. М. Коренева, 1998.
9 Зак.3704 257


ше, чем что-либо иное, впервые показало мне, чем может
стать современная драма, и впервые вдохновило меня, про-
будив у меня самого желание писать для театра. Если есть
в моем творчестве что-то неподвластное времени, оно вос-
ходит к этому изначальному данному им импульсу, с тех
пор продолжавшему вдохновлять меня все эти годы, — к
тому полученному мною тогда стремлению следовать по
стопам гения с той же целеустремленностью и будучи на-
столько достойным его, насколько это мог бы позволить
мой талант.
Для вас, в Швеции, не будет, конечно, новостью, что
мое творчество во многом обязано влиянию Стриндберга.
Это влияние ясно ощутимо в немалом числе моих пьес и
без труда заметно каждому. Не будет это также новостью
ни для кого из тех, кто когда-либо был знаком со мной,
так как я сам всегда это подчеркивал. Я никогда не при-
надлежал к тем, кто так неуверен и сомневается в собствен-
ном своем вкладе, что им кажется, будто они не могут по-
зволить себе признать, что на них кто-то когда-то оказал
влияние, чтобы у них тогда не обнаружилось отсутствие
всякой оригинальности.
Нет, я слишком горжусь тем, что я в долгу у Стриндбер-
га, я слишком счастлив, что у меня есть возможность от-
крыто объявить об этом его народу. Для меня он, как в
своей области и Ницше, остается Мастером, все так же и
по сей день более современным, чем любой из нас, все так
же нашим лидером. И я с гордостью рисую в воображении,
что его дух, размышляя о Нобелевской премии по литера-
туре нынешнего года, быть может, улыбнется с некоторым
удовлетворением и сочтет, что последователь не так уж
недостоин Мастера.


О'НИЛ И АМЕРИКАНСКАЯ ДРАМА
Творчество Юджина О'Нила — одна из самых ярких страниц
в богатой истории американской литературы двадцатого столе-
тия. Современник Драйзера и Фроста, Скотта Фицджеральда и
Эрнеста Хемингуэя, Уильяма Фолкнера и Томаса Стернса Элио-
та, Уоллеса Стивенса и Томаса Вулфа, Каммингса и Дос Пассоса,
он своими произведениями бесстрашно пролагал новые пути в
искусстве, помогая отечественной литературе освобождаться от
мертвого груза окостеневших форм, непригодных для воплоще-
ния художественного сознания эпохи, мешающих постижению
истины.
Особенно велика роль О'Нила в развитии американской дра-
мы. Если проза и поэзия обосновались на американских берегах
еще во времена первых поселенцев, достигнув необычайного рас-
цвета в середине XIX в. в творчестве блестящей плеяды писате-
лей, таких, как Вашингтон Ирвинг, Эдгар По, Генри Дэвид Торо,
Натаниэль Готорн, Герман Мелвилл, а немного позже — Уолт
Уитмен и Марк Твен, американская драма как вид национально-
го искусства отсутствовала вообще вплоть до XX в. Своим рожде-
нием она обязана одному человеку — Юджину О'Нилу.
Сын известного актера ирландского происхождения, О'Нил
(1888 — 1953), навсегда сохранивший верность своим ирланд-
ским корням, с детства был прекрасно знаком с американским
театром. То, что он там видел, вызывало у него глубокое неприя-
тие, столь резкое, что это долго мешало будущему великому дра-
матургу осознать свое истинное призвание. На протяжении сто-
летия в Америке существовал лишь коммерческий театр, откро-
венно ставивший своей целью обеспечение прочного кассового
успеха и развлечение непритязательного зрителя, угождение вку-
сам которого прежде всего и определяло направление и характер
его деятельности. В открытом противостоянии этому театру, пре-
небрегавшему ценностями искусства, не дававшему простора твор-
ческой мысли, и предстояло утвердиться американской драме.
Поставив перед собой высшие духовные цели, О'Нил проти-
вопоставил общепринятому в то время представлению о театре
как развлечении идею театра-Храма, чье истинное предназначе-
ние — служить красоте и истине, утверждая высокие идеалы и
©М. Коренева, 1998.
259


несокрушимость человеческого духа. «Я имею в виду театр, —
писал он в пору творческой зрелости, — возвратившийся к свое-
му истинному и единственно исполненному значимости пред-
назначению — Храму, где религия поэтической интерпретации и
символического прославления жизни обращена к людям, осла-
бевшим духом в иссушающей душу повседневной борьбе за су-
ществование, в которой они маски среди масок жизни!»
Едва ли представления О'Нила о театре в начале его творче-
ского пути отличались подобной четкостью. Однако он безуслов-
но понимал, что служение искусству, которое стало для него це-
лью всей жизни, коренным образом расходится с ценностями
коммерческого театра. Ответом начинающего драматурга был в
этой ситуации тотальный бунт, направленный против как идей-
ной, так и художественной немощи коммерческого театра, упря-
мо державшегося за обветшалые эстетические каноны, насаждав-
шего рутину и заведомо предпочитавшего ремесленные поделки
творческим исканиям.
Отказавшись идти торным путем, проложенным его предше-
ственниками, сговорчивыми служителями театральной кассы,
О'Нил изначально избрал путь смелого художественного экспе-
римента и с непреклонностью следовал им на протяжении всей
творческой жизни. Он знал на этом пути высочайшие взлеты,
признанные впоследствии как величайшие и по сей день дости-
жения американской драмы, и жестокие поражения, но ни со-
блазны успеха, ни горечь провалов не заставили его поступиться
своими идеалами, пойти на компромисс с силами, враждебными
искусству.
Эксперимент О'Нила начался с его обращения к действитель-
ности, которая именно благодаря его усилиям впервые предстала
на американских подмостках в своей неприкрашенной наготе,
которая завсегдатаям театральных развлечений казалась оскор-
бительно грубой. Эксперимент, таким образом, оказался в твор-
честве О'Нила накрепко связан с реализмом, определившим не
только своеобразие его художественного почерка, но и всей аме-
риканской драмы.
Разумеется, первые пьесы О'Нила — это лишь робкие попыт-
ки воплощения его нового понимания взаимоотношений сцены
и действительности. Но уже во второй половине 10-х гг. нашего
века он создает цикл одноактных морских пьес, в которых ощу-
тимо чувствуются предвестия многообещающего расцвета его ге-
ния. Круг представленных в них явлений действительности, ха-
рактер персонажей, структура действия — все дышит неподдель-
ной новизной. Запечатленные без прикрас повседневные тяготы
морской жизни, полной неожиданных опасностей и изнуритель-
ного труда, беззлобное балагурство и соленые шутки матросов,
крутые нравы и жесткие выяснения отношений, грозящие мгно-
венно перерасти в кровавые стычки, примитивность желаний и
вызывающая грубость манер стали мерой художественного нова-
260


торства О'Нила, сумевшего вдохнуть в свои первые пьесы под-
линное дыхание жизни. Новаторским было и отношение драма-
турга к его «низким» персонажам, которым до него на американ-
ской сцене сопутствовал ореол отвращения, презрения или на-
смешки. Глядя в лицо «низкой» действительности, О'Нил стре-
мился в каждом из своих героев видеть прежде всего человека.
Такое понимание придавало глубокую человеческую содержатель-
ность его произведениям. Хотя эти пьесы были поставлены не-
большой полупрофессиональной труппой, не в сезон и вдали от
театральной столицы Америки, событие это имело столь исклю-
чительное значение, что премьеру первой из них, «Курс на вос-
ток, в Кардифф» (1916), 28 августа 1916 г. принято считать датой
рождения американской драмы.
Духовное формирование О'Нила происходило под заметным
влиянием различных по направлению художников, мыслителей,
общественных деятелей. Среди них были Бодлер и Джозеф Кон-
рад, Ницше и Оскар Уайльд. По собственному признанию дра-
матурга, знакомство с произведениями Достоевского и Стринд-
берга породило у него желание попробовать силы в самостоя-
тельном творчестве. На художественный опыт этих писателей
О'Нил неоднократно ссылался впоследствии, выразив, в частно-
сти, свою глубокую признательность шведскому классику в сво-
ей Нобелевской речи. В то же время сближение О'Нила в середи-
не 10-х годов с леворадикальными кругами, в том числе с Джо-
ном Ридом, проявлявшим тогда большой интерес к театру, спо-
собствовало укреплению антибуржуазных настроений драматур-
га, склонявшегося к анархизму. Отойдя впоследствии от этого
политического движения, О'Нил на всю жизнь сохранил резко
негативное отношение к буржуазному обществу, поставившему
во главу угла накопительство и частный интерес, подавляющему
высшие устремления человеческого духа. Художественное иссле-
дование национального бытия, каким стали его пьесы, вскрыло
глубинную связь между жизненными потрясениями его героев и
мощными катаклизмами современного ему общества. Прозрев
социальную природу изображаемых им конфликтов, О'Нил воз-
высил американскую драматургию до философского обобщения,
осмыслив проблему отчуждения личности как коренной вопрос
современности.
Социальный радикализм позволил О'Нилу поставить в центр
пьесы изгоев американского общества и американской сцены, о
чем уже говорилось в связи с циклом морских пьес. В то же вре-
мя в них уже начало пробиваться трагическое видение мира, оп-
ределившее характер и направление его творческих устремлений.
Первым опытом создания современной трагедии стала первая
многоактная пьеса О'Нила «За горизонтом» (1920), где впервые
проявляется один из ведущих мотивов его творчества — невоз-
можность реализации духовного потенциала личности в стоящем
на ложных основаниях обществе. Представленная в ней история
261


двух братьев, влюбленных в одну девушку, дает не только убеди-
тельные психологические портреты, но и поднимает важные соци-
альные вопросы. Избранник Рут — Роберт, поэт в душе, мечтаю-
щий о морских странствиях, остается на ферме. Хозяйство при-
ходит в упадок, и героя ждет разорение, нищета, разочарование и
смерть. Не лучше складывается и судьба отвергнутого ею Энд-
рю — влюбленный в ферму и в землю, он отправляется в дальние
края, где тоже не находит счастья.
Ныне отчетливо видны слабости и просчеты этой ранней о'ни-
ловской пьесы с ее громоздким сюжетом и склонным к схематиз-
му противопоставлением взаимоисключающих начал. Однако в
свое время она поражала свежестью замысла, невиданной на аме-
риканской сцене глубиной разработки характеров, бескомпро-
миссностью описания социальных условий, оригинальностью ав-
торской мысли и художественным новаторством, связанным с
утверждением реалистических принципов. Этим и объясняется
присуждение О'Нил у первой в истории американской драмы
Пулитцеровской премии, которой он впоследствии был удостоен
еще трижды.
Выступив поборником реализма, О'Нил не воспринимал его
как нечто чуждое эксперименту, чему дают немало подтвержде-
ний его пьесы 20-х гг., в которых тонкость психологического
письма соединяется с активным использованием форм условно-
го театра, прежде всего экспрессионистской драмы. При этом
характерно довольно четкое разграничение сфер проявления тех
и других тенденций в пределах художественной структуры: в об-
рисовке характера предпочтение неизменно отдается реалисти-
ческому методу, тогда как в построении действия нередко ис-
пользуются экспрессионистские приемы, обостряющие динами-
ку действия, повышающие накал драматизма. К числу таких пьес
принадлежат «Император Джонс» (пост. 1920, публ. 1921), «Кос-
матая обезьяна» (1921, пост., публ. 1922), «Всем детям божьим
даны крылья» (1923, пост., публ. 1924), «Великий Бог Браун» (1925,
пост, публ. 1926), «Странная интерлюдия» (1927, пост., публ. 1928)
и др.
Поиски средств художественной выразительности, которыми
отмечено творчество О'Нила 20-х годов, не заслоняли для него
значимости насущных проблем современного бытия. Эстетиче-
ские задачи не исключали внимания к социальным аспектам дей-
ствительности. Так, в «Императоре Джонсе» на американской
сцене впервые была представлена трагедия американского негра.
Бежавший на затерянный в океане остров после убийства при-
ятеля бывший проводник пульмановского вагона, Джонс, объя-
вил себя императором, но оказался жестоким и алчным тираном.
Опасаясь бунта и справедливого возмездия туземцев, он вновь
пытается спастись бегством, но гибнет в лесу, став жертвой соб-
ственных страхов. Истоки трагедии изображаются не как порож-
дение характера героя — они зримо связаны с исторической судь-
262


бой его народа, на протяжении двух веков томившегося в раб-
стве, отмена которого не дала ему подлинной свободы, не уничто-
жила бесправия и угнетения. Введение эпизодов, не имеющих
непосредственного отношения к самому Джонсу: продажи рабов
на невольничьем рынке, сцены с шаманом в африканских деб-
рях — призвано высветить прошлое афро-американцев, сохранен-
ный их коллективной памятью исторический опыт, подчеркнуть
насильственность отторжения негра от родных корней, ту неспра-
ведливость, что изначально заложена в отношениях белой и чер-
ной расы. Этой же теме посвящена пьеса «Всем детям божьим
даны крылья», где драматург приблизил ее к современности и,
развернув действие в большом городе, усилил ее социальное зву-
чание.
Глубокого трагизма исполнена и пьеса «Косматая обезьяна»,
где непримиримый конфликт труда и капитала претворен в дра-
му сознания героя, Янка. В отличие от привычного изображения
рабочего как забитого, затравленного существа, О'Нил наделяет
протагониста, кочегара океанского лайнера, горделивым созна-
нием творца. Пребывание в низу социальной лестницы нимало
не смущает Янка — он чувствует себя хозяином вселенной, при-
водящим своим трудом в движение весь мир. Подлинные влады-
ки мира для него — не владельцы несметных капиталов, бледные
тени, неспособные к созиданию, а такие люди, как он. Посте-
пенно Янк приходит к пониманию, что отношения классов в аме-
риканском обществе извращены: подлинное превосходство рабо-
чего отменено господством денежного мешка. Пережив душев-
ную ломку, Янк, низвергнутый с высот своего сознания в ад аме-
риканской действительности, стремится разделаться не просто с
капиталистом, но с самим капитализмом. Но он не встречает по-
нимания среди участников социалистического движения, разъ-
едаемого бюрократизмом, вырождающегося в доктринерскую го-
ворильню и глубоко безразличного к судьбе рабочего человека.
Одинокий бунт героя обречен на поражение. В отчаянии Янк
ищет выхода в единстве с природой, но и руссоистская теория
терпит крах. В объятиях гориллы его ждет не встреча с родствен-
ной душой, а смерть. Трагическое выступает здесь как мера про-
исходящей под давлением общества непоправимой деформации
сознания героя, приводящей его к гибели.
Творческая эволюция писателя показывает, что О'Нил стре-
мился к созданию «всеобщей трагедии», где трагический исход —
удел всех действующих лиц. Важной вехой на этом пути стало
создание пьесы «Алчба под вязами» (1924), одного из высших
достижений трагического гения О'Нила. Конфликт пьесы, дей-
ствие которой происходит в середине прошлого века, многопла-
нов и соединяет в себе любовную драму героев с их беспощадной
борьбой, порождаемой собственническим инстинктом. Она пре-
вращает Эфраима Кэбота, его сыновей и их молодую мачеху Эбби
в злейших врагов, заставляя их настолько забыть свою человече-
скую сущность, что, подчиняясь во всем голому расчету, они и
263


самих себя перестают воспринимать как людей: они лишь бес-
чувственные пешки в сложной игре.
Попранная героями пьесы человеческая природа жестоко мстит
за себя, приводя действие к трагической развязке: чтобы доказать
возлюбленному, что ее любовь не запятнана низкой корыстью,
Эбби в порыве отчаяния убивает новорожденного, дитя их люб-
ви, сделавшее ее владелицей фермы. Ее ждет смертная казнь.
Решение Ибена, поначалу отшатнувшегося от нее, разделить ее
участь, рожденное осознанием собственной причастности к пре-
ступлению Эбби, поднимает «Алчбу под вязами» на трагическую
высоту, сближая ее с античной трагедией рока, которая, по соб-
ственному признанию драматурга, оказала большое влияние на
его художественное мышление.
Американская критика тех лет нередко упрекала драматурга
за чрезмерное сгущение красок, за неоправданную трагичность в
изображении американской жизни, обвиняя его в беспросветном
пессимизме. Возражая ревнителям идеи американской исключи-
тельности, О'Нил писал: «Предположим, однажды мы внутрен-
ним взором вдруг ясно увидим истинную ценность нашего по-
бедно шествующего под звуки литавр материализма; увидим его
цену — и его результат — в категориях вечных истин! Какая это
будет колоссальная, стопроцентная американская трагедия... Тра-
гедия не свойственна нашей почве? Да как же — мы сами траге-
дия, ужаснейшая из всех написанных и ненаписанных!»
За «Алчбой под вязами» последовали уже упоминавшиеся пьесы
«Великий Бог Браун», где расщепление сознания героев переда-
но с помощью маски, которую они принуждены носить, чтобы
скрыть свою истинную сущность; «Странная интерлюдия», где
внутренний разлад утратившего гармонию и цельность современ-
ного человека претворяется посредством соединения диалога с
«потоком сознания»; и оставшаяся недооцененной философская
притча, написанная в форме восточной сказки «Марко-милли-
онщик» (1925, публ. 1927, пост. 1928). Обратившись к истории
Марко Поло, первого европейца, побывавшего в Китае и Монго-
лии, О'Нил развивает излюбленную тему проклятия стяжатель-
ства, тяготеющего не только над героем, но и над всем Западом,
который в погоне за материальным богатством предал высшие
идеалы, утратив дух и собственное счастье.
Менее удачными оказались попытки воплощения современ-
ной трагедии в пьесах, созданных на рубеже 20 — 30-х годов:
«Динамо» (1929), где духовной опустошенности обывателей про-
тивопоставлены поиски нового бога, олицетворением которого
выступает для героя динамо-машина, и «До скончания дней»
(1934), герой которой пытается преодолеть мучительную разор-
ванность сознания, наложив на себя узду религии. Монументаль-
ностью замысла отмечена пьеса «Лазарь смеялся» (1926, публ.
1927, пост. 1928), где трагизм бытия, по мысли драматурга, меч-
тавшего пригласить на роль главного героя Ф.И. Шаляпина, дол-
264


жен был преодолеваться смехом — смехом человека, победивше-
го страх смерти.
30-е годы О'Нил открыл трилогией «Траур к лицу Электре»
(1931). Сохраняя канву классического мифа о падении дома Ат-
реев, он рисует крушение могущественного ново-английского
клана Мэннонов, которых пуританская этика и дух индивидуа-
лизма лишили способности любить. Кристина-Клитемнестра уби-
вает вернувшегося с Гражданской войны мужа, Эзру Мэннона.
Их дети, Орин и Лавиния, мстят за отца убийством ее любовника
и сообщника, Адама Бранта. Кристина, для которой жизнь поте-
ряла смысл, кончает с собой. Считая себя виновным в смерти
матери, кончает жизнь самоубийством и Орин. Один за другим
герои этой монументальной трилогии пытаются преодолеть тяго-
теющую над ними власть прошлого, но вопреки своей воле все
больше становятся его пленниками. Разорвать узы родового про-
клятия удается лишь Лавинии. Вступая в единоборство с судь-
бой, которое сулит ей неизбежную гибель, она с ясным сознани-
ем нравственного долга входит в опустевший родной дом, прика-
зывая наглухо заколотить его. Лавиния отказалась от надежды на
личное счастье, связав свою жизнь с другим, и родовое проклятье
умрет вместе с ней. Трагический финал трилогии знаменует, та-
ким образом, нравственную победу героини. Победу, выношен-
ную в глубинах человеческого сердца, которое единственное, по
мысли автора, могло стать залогом благостных перемен. Высо-
чайшее художественное мастерство драматурга, грандиозность за-
мысла, глубина раскрытия конфликта, великолепно вылеплен-
ные характеры — позволяют отнести «Траур к лицу Электре» к
числу вершинных творений О'Нила.
Драматург бесспорно находился в это время в расцвете твор-
ческих сил. Его пьесы совершали триумфальное шествие по все-
му миру. Отрадно, что они не просто стали известны в нашей
стране, но и нашли в лице Александра Таирова и руководимого
им Камерного театра достойного интерпретатора, сумевшего про-
никнуть в дух авторского замысла и донести его до советского
зрителя. Тем более что О'Нил, видевший эти спектакли с вели-
кой Алисой Коонен в главной роли во время парижских гастро-
лей театра, не колеблясь, назвал их лучшими из всех, какие ему
доводилось видеть.
В 1936 г. О'Нилу была присуждена Нобелевская премия. Во-
обще не любивший никаких публичных выступлений, драматург
был в это время болен, и премия вручалась ему в больнице. На-
писанная по этому случаю небольшая речь была данью восхище-
ния Стриндбергом, чье творчество служило ему вдохновляющим
примером.
Находясь на вершине славы, О'Нил неожиданно замолчал на
долгие годы. При жизни он лишь дважды нарушил свое «великое
молчание». Поставленная в 1946 г. философская притча «Прода-
вец льда грядет» (оконч. 1939, публ. 1946), впоследствии при-
265


знанная одним из шедевров О'Нила, фактически не имела успе-
ха. Грандиозность ее замысла раскрывается не сразу. Замедлен-
ная экспозиция вводит в атмосферу убогого салуна, завсегдатаи
которого — «бывшие люди» — представляют собой гротескный
слепок с великого американского общества. Сила воздействия
пьесы, в основу которой были положены воспоминания драма-
турга о временах собственной юности, определяется глубиной раз-
работки темы иллюзии, которая выступает единственной опорой
личности в ее конфликте с действительностью, безусловно, сви-
детельствуя о безграничном разочаровании О'Нила в окружаю-
щем мире, в перспективах прогресса.
Не имела успеха и поставленная в 1947 г. «Луна для пасынков
судьбы» (оконч. 1943 — 1944, публ. 1952). Эти неудачи как бы
подтверждали справедливость оценок американской критики,
взявшей в то время по отношению к драматургу сугубо негатив-
ный тон.
Переоценка наследия О'Нила и его роли в судьбах отечествен-
ного театра началась во второй половине 50-х гг., когда была впер-
вые осуществлена постановка «Долгого путешествия в ночь»
(оконч. 1940, публ. 1956), хотя, согласно воле автора, пьеса долж-
на была предстать перед взором публики не ранее чем через 25
лет после его смерти. В эту написанную на автобиографическом
материале пьесу О'Нил вложил всю страсть и боль своего сердца.
Долгий путь исканий привел драматурга к заветной цели — он
создал «стопроцентную американскую трагедию», которая по праву
признана вершиной его творчества и «величайшей американской
пьесой».
Как видно из сказанного, годы «великого молчания» О'Нила,
когда ему приходилось бороться с тяжелыми физическими неду-
гами, не были бесплодны. Помимо уже названных пьес он упор-
но работал над грандиозным замыслом гигантского цикла исто-
рических драм, в котором через судьбы одного большого клана
прослеживалась бы судьба всей страны на протяжении двух сто-
летий. Поразившая О'Нила болезнь не позволила ему довести
эту работу до конца. Не желая выносить на суд потомства произ-
ведения, не отвечавшие его представлениям о художественном
совершенстве, драматург уничтожил рукописи. Из всего цикла
уцелела лишь «Душа поэта» (1940, пост., публ. 1957), черновые
варианты пьесы «Дворцы побогаче», поставленной в 1962 г. в
сценической обработке шведского режиссера Карла Гиерова, и
«Штиль у тропика Козерога» (публ. 1982) в виде развернутого
сценария. Впоследствии в архивах были обнаружены наброски
еще трех пьес.
Параллельно с этим О'Нил вел работу над циклом одноакт-
ных пьес, написанных на современном материале, от которого
сохранилась лишь пьеса «Хьюи» (пост. 1958, публ. 1959), где ве-
дущим мотивом является неизбывное одиночество человека, за-
терянного в пустыне современного города.
266


Творчество Юджина О'Нила, оставившего богатейшее худо-
жественное наследие, сохраняет свое непреходящее значение как
для американского театра и драмы, так и для мировой драматур-
гии. Став родоначальником этого вида искусства в США, он по-
ложил конец безраздельному господству коммерческого театра.
Он открыл перед американской драмой целые россыпи типично
американских тем и конфликтов. Столкнувшись с неразвитостью
драматургических традиций, он подарил отечественной драме
огромное многообразие стилевых и жанровых форм, поставив ее
вровень с романом и поэзией, переживавшими в те годы небыва-
лый подъем, и вывел американскую драму на мировую арену.
Достойное развитие получили заложенные О'Нилом традиции в
творчестве Артура Миллера, Теннесси Уильямса, Эдварда Олби,
Сэма Шепарда, что свидетельствовало о преемственности худо-
жественных идей, восходящих к великому основоположнику аме-
риканской драмы.
М. Коренева


сэмюэль
БЕККЕТ
(1906 - 1989)
Ирландский драматург,
Нобелевский лауреат
1969 года
В ОЖИДАНИИ ГОДО
Трагикомедия в двух действиях
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Эстрагон.
Владимир.
Поццо.
Лакки.
Мальчик.
ДЕЙСТВИЕ I
Проселочная дорога. Дерево. Вечер.
Эстрагон сидит на кочке и старается снять с ноги башмак. Пыхтя,
тащит его обеими руками. В изнеможении опускает руки, делает пере-
дышку, снова принимается тащить. Все повторяется сначала. Входит
Владимир.
Эстрагон (снова опуская руки). Ничего не поделаешь.
Владимир (приближается к нему мелкими, деревян-
ными шажками, широко расставляя ноги). Я начинаю скло-
няться к тому же мнению. Всю жизнь я пытался не подда-
ваться этому, говорил себе, будь рассудителен, Владимир,
268


ты же ведь еще не все испробовал. И снова прилагал уси-
лия. (Задумывается, вспоминая о своих усилиях. Эстрагону.)
Так, значит, ты опять тут.
Эстрагон. Ты так думаешь?
Владимир. Я рад, что ты вернулся. Я думал, ты со-
всем ушел.
Эстрагон. Я тоже.
Владимир. Наконец-то мы опять вместе. Как бы нам
отпраздновать это. (Размышляет.) Подымись-ка, я тебя
обниму.
Эстрагон (враздражении). Погоди, погоди.
Владимир (обидевшись, холодным тоном). Разрешите
осведомиться, где их сиятельство изволили провести ночь?
Эстрагон. В овраге.
Владимир (в изумлении). В овраге! Где это?
Эстрагон (без жеста). Там.
Владимир. И тебя не били?
Эстрагон. Не били? Конечно, били.
Владимир. Все т&же?
Эстрагон. Те же? Почем я знаю.
Владимир. Как я только подумаю об этом... все эти
годы... во что бы ты превратился... без меня... (Убежденно.)
Ничего от тебя не осталось бы — кучка костей, вот чем ты
был бы сейчас, можно не сомневаться.
Эстрагон (задетый). Ну и что?
Владимир (горестно). Это не под силу одному чело-
веку. (Пауза. Бодрым тоном.) А с другой стороны, гово-
ришь себе: что толку падать духом теперь. Надо было ду-
мать об этом раньше, когда мир был юн, в девяностые годы.
Эстрагон. Хватит тебе чепуху молоть, помоги-ка мне
снять это дерьмо.
Владимир. Мы бы с тобой, взявшись за руки, прыг-
нули бы с Эйфелевой башни, одни из первых. Мы тогда
еще были порядочными людьми. А теперь уже поздно. Нас
даже теперь и не пустили бы наверх.
Эстрагон силится стащить с ноги башмак.
Что ты делаешь?
Эстрагон. Башмак снимаю, тебе что, никогда не при-
ходилось этого делать?
Владимир. Башмаки снимают каждый день, мне уже
надоело тебе твердить это. Почему ты меня не слушаешь?
Эстрагон (жалобно). Помоги мне!
Владимир. А что, больно?
Эстрагон. Больно? Он спрашивает, больно ли мне!
269


Владимир (возмущенно). Можно подумать, один ты
на свете страдаешь. Я в счет не иду. Хотел бы я поглядеть
на тебя на моем месте. Вот бы ты запел.
Эстрагон.А тебе что, больно?
Владимир. Больно?! Он спрашивает, больно ли мне!
(Наклоняется.) Никогда нельзя пренебрегать мелочами.
Эстрагон. Ну что я тебе могу сказать, всегда ведь
откладываешь до последней минуты.
Владимир (мечтательно). До последней минуты. (За-
думывается.) Хорошо будет, да не скоро сбудется, кто это
сказал?
Эстрагон. Что же ты, не можешь мне помочь?
Владимир. Мне иногда кажется: вот оно подходит.
И тогда чувствуешь себя как-то чудно. (Снимает шляпу,
заглядывает внутрь, шарит в ней рукой, встряхивает ее, на-
девает снова.) Ну, как бы это сказать... Испытываешь об-
легчение и в то же время... (подыскивает слово) ужас. (С
пафосом.) У-жас! (Снова снимает шляпу, заглядывает внутрь.)
Странно. (Постукивает по тулье, словно выбивая что-то
застрявшее в шляпе, снова заглядывает внутрь, надевает.)
Ничего не поделаешь.
Эстрагон с невероятным усилием наконец стаскивает башмак. Загляды-
вает внутрь, щупает рукой, переворачивает его подошвой вверх, трясет,
водит глазами по земле, смотрит, не выпало ли что-нибудь, ничего
не находит, снова щупает рукой внутри, тупо уставившись прямо перед
собой.
Владимир. Ну что?
Эстрагон. Ничего.
Владимир. Ну-ка покажи.
Эстрагон. Нечего показывать.
Владимир. Попробуй-ка опять надеть.
Эстрагон (тщательно осмотрев ногу). Пусть немнож-
ко проветрится.
Владимир. Вот это вам весь человек: обрушивается
на свои башмаки, когда виновата нога. (Опять снимает
шляпу, заглядывает внутрь, проводит внутри рукой, встря-
хивает ее, постукивает по ней, дует в нее, снова надевает.)
Меня это просто начинает пугать.
Молчание. Владимир погружен в раздумье. Эстрагон болтает ногой, ше-
веля пальцами, чтобы они отошли на воздухе.
Один из разбойников был спасен. (Пауза.) В общем, при-
личный процент. (Пауза.) Гого!
Эстрагон. Что?
Владимир. А что, если нам раскаяться?
Эстрагон. В чем?
270


Владимир. Ну... (задумывается) что там вдаваться в
подробности, нам это не понадобится.
Эстрагон. В том, что мы на свет родились?
Владимир разражается хохотом, но тут же с перекошенным лицом
подавляет смех, схватившись рукой за низ живота.
Владимир. Не смеешь даже и смеяться.
Эстрагон. Ужасное лишенье.
Владимир. Только улыбаться. (Внезапно улыбка рас-
тягивает его рот до ушей, застывает на несколько секунд и
так otce внезапно исчезает.) Это не одно и то же. Ничего не
поделаешь (пауза), Того.
Эстрагон (раздраженно). Ну, что еще?
Владимир. Ты читал Священное писание?
Эстрагон. Священное... (Думает.) Заглядывал ког-
да-то.
Владимир. В школе, без Бога?
Эстрагон. Уж не знаю, была ли она с Богом или без.
Владимир. А Евангелие ты помнишь?
Эстрагон. Я помню карты Святой земли. Цветные,
очень красивые. Мертвое море было бледно-голубое. Смот-
ришь и пить хочется. И я говорил: вот куда мы поедем в
наш медовый месяц. Будем плавать. Будем счастливы.
Владимир. Тебе бы поэтом быть.
Эстрагон. Я и был. (Показывает на свои лохмотья.)
Разве это не видно. (Молчание.)
Владимир. Так, о чем это я говорил... Как твоя нога?
Эстрагон. Пухнет на глазах.
В л а д и м и р. Ах да, об этих двух разбойниках. Ты по-
мнишь эту историю?
Эстрагон. Нет.
Владимир. Хочешь, я тебе расскажу?
Эстрагон. Нет.
Владимир. Скорей время пройдет. (Пауза.) Два вора
были распяты вместе со Спасителем.
Эстрагон. С кем?
Владимир. Со Спасителем. Два разбойника. Один,
как рассказывают, был спасен, а другой... (подыскивает сло-
во, противоположное по смыслу слову «спасен») проклят...
Эстрагон. От чего спасен?
Владимир. От ада.
Эстрагон. Я пойду. (Не двигается.)
Владимир. Но вот... (Пауза.) Как же это так выхо-
дит, что... Надеюсь, я тебе не надоедаю.
Эстрагон. Я не слушаю.
Владимир. Как же это так выходит, что из четырех
271


евангелистов только один рассказывает про это. Ведь они
все четверо были тут же или где-то поблизости. И только
один рассказывает о том, что один разбойник был спасен.
(Пауза.) Ну, слушай, Гого, ты мог бы все-таки хоть что-то
сказать!
Эстрагон. Я слушаю.
Владимир. Один из четырех. А из остальных троих
двое совсем ничего не говорят о разбойниках, а третий го-
ворит, что они оба поносили его.
Эстрагон. Кого?
Владимир. Что?
Эстрагон. О чем это ты? (Пауза.) Поносили кого?
Владимир. Спасителя.
Эстрагон. Почему?
Владимир. Потому что он их не спас.
Эстрагон. От ада?
Владимир. Да нет же! От смерти.
Эстрагон. Мне показалось, ты говорил, от ада.
Владимир. От смерти, от смерти.
Эстрагон. Ну и что же?
Владимир. Тогда, значит, оба они обречены на адс-
кие муки.
Эстрагон. Ну, а почему бы и нет.
Владимир. Но другой-то апостол говорит, что один
разбойник был спасен.
Эстрагон. Ну и что? Просто они по-разному на это
смотрят, и все тут.
Владимир. Но ведь они все четверо были там. И толь-
ко один говорит о спасенном разбойнике. Почему же ве-
рить ему, а не другим?
Эстрагон. А кто ему верит?
Владимир. Все. Только эту версию все и знают.
Эстрагон. Глупые твари люди — сущие обезьяны.
Он с усилием подымается, идет хромая к левой кулисе, останавливает-
ся, смотрит вдаль, затенив глаза рукой, поворачивается, идет через всю
сцену к правой кулисе, смотрит вдаль. Владимир следит за ним глаза-
ми, потом идет, поднимает его башмак, заглядывает в него, поспешно
бросает.
Владимир. Тьфу! (Плюет.)
Эстрагон возвращается на середину сцены, останавливается спиной к
зрительному залу.
Эстрагон. Прелестное место. (Поворачивается, под-
ходит к рампе, смотрит.) Восхитительный вид. (Поворачи-
вается к Владимиру.) Давай уйдем.
Владимир. Мы не можем.
272


Эстрагон. Почему?
Владимир. Мы ждем Годо.
Эстрагон. Да, правда. (Пауза.) А ты уверен, что это
здесь?
Владимир. Что?
Эстрагон. Нам его ждать надо.
Владимир. Он сказал, около дерева. (Смотрит на
дерево.) Ты где-нибудь еще видишь деревья?
Эстрагон. Что это за дерево?
Владимир. Не знаю. Ива, похоже.
Эстрагон. А где же листья?
Владимир. Оно, верно, засохло.
Эстрагон. Не плачет больше.
Владимир. Или, может, не то время года.
Эстрагон. По-моему, это кустарник.
Владимир. Куст.
Эстрагон. Кустарник.
Владимир. Ну, что ты, собственно, хочешь сказать?
Что мы не на то место пришли?
Эстрагон. Он должен бы уже быть здесь.
В л а д и м и р. Он не сказал наверняка, что придет.
Эстрагон. А если он не придет?
Владимир. Мы придем завтра.
Эстрагон. И послезавтра.
Владимир. Возможно.
Эстрагон. И так далее.
Владимир. Это значит...
Эстрагон. Пока он не придет.
Владимир. Ты безжалостен.
Эстрагон. Мы уже приходили вчера?
Владимир. Ну нет, ты ошибаешься.
Эстрагон. А что мы делали вчера?
Владимир. Что мы делали вчера?
Эстрагон. Да.
Владимир. Ну, знаешь... (Рассердившись.) С тобой свя-
жешься, ни в чем нельзя быть уверенным.
Эстрагон. По-моему, мы вчера были здесь.
Владимир (озираясь). Ты узнаешь это место?
Эстрагон. Я этого не говорил.
Владимир. Так что же?
Эстрагон. Одно другому не мешает.
Владимир. Но все-таки... это дерево... (Поворачива-
ясь к публике.) Это болото.
Эстрагон. Ты уверен, что это сегодня вечером?
Владимир. Что?
Эстрагон. Мы должны ждать.
273


Владимир. Он сказал, в субботу. (Пауза.) Кажется.
Эстрагон. Кажется.
Владимир. Я, наверно, записал. (Шарит в карманах,
битком набитых всяким хламом).
Эстрагон (коварно). Но в какую субботу? И суббота
ли сегодня? А разве не воскресенье? (Пауза.) Или поне-
дельник? (Пауза.) Или пятница?
Владимир (дико озирается по сторонам, как если бы
число и день были вписаны где-то в пейзаже). Это невозможно!
Эстрагон. Или четверг?
Владимир. Что же делать?
Эстрагон. Если он приходил вчера и не застал нас,
можешь быть уверен, что сегодня он уж не придет.
В л а д и м и р. Но ты говоришь, что мы вчера были здесь.
Эстрагон. Может быть, я ошибаюсь. (Пауза.) Давай
помолчим немножко.
Владимир (упавшим голосом). Хорошо.
Эстрагон садится на кочку. Владимир лихорадочно шагает взад и вперед,
время от времени останавливается, смотрит вдаль, Эстрагон засыпает.
(Остановившись около Эстрагона.) Го го!.. Гого!.. Гого!..
Эстрагон внезапно просыпается.
Эстрагон (возвращенный к действительности, снова
осознает весь ужас своего положения). Я спал. (Укоризнен-
но.) Почему ты никогда не дашь мне поспать?
Владимир. Я чувствовал себя так одиноко.
Эстрагон. Я видел сон.
Владимир. Не рассказывай!
Эстрагон. Мне снилось, что...
Владимир. Не рассказывай!
Эстрагон (широким жестом, как бы показывая на весь
мир). Тебе этого хватает? (Пауза.) Нехорошо с твоей сторо-
ны, Диди. Кому же я могу рассказать мои тайные кошма-
ры, если не тебе?
Владимир. Пусть они остаются тайными. Ты зна-
ешь, что я этого не переношу.
Эстрагон (холодно). Я иной раз задаю себе вопрос,
не лучше ли нам было бы расстаться.
Владимир. Ты далеко не ушел бы.
Эстрагон. Это было бы ужасно досадно. (Пауза.) Ведь
правда, Диди, это было бы ужасно досадно? (Пауза.) Осо-
бенно когда представишь себе красоту дороги (пауза) и
доброту путников. (Пауза. Вкрадчиво.) Не правда ли, Диди?
Владимир. Успокойся.
Эстрагон (страстно). Спокойствие... спокойствие...
(Мечтательно.) Англичане говорят calm. Они никогда не
274


теряют calm. (Пауза.) Ты знаешь анекдот про англичани-
на в борделе?
Владимир. Да.
Эстрагон. Расскажи.
Владимир. Отстань.
Эстрагон. Один англичанин выпил лишнее и отпра-
вился в бордель. Бандерша спрашивает его, хочет он блон-
динку, брюнетку или рыжую. Рассказывай дальше.
Владимир. Отстань.
Владимир поспешно уходит. Эстрагон поднимается, идет за ним до ку-
лисы, останавливается, глядит ему вслед. Мимика и жесты у Эстрагона
как у зрителя, поощряющего боксера. Владимир возвращается, проходит
мимо Эстрагона. Идет по сцене, опустив голову. Эстрагон делает шаг к
нему, останавливается.
Эстрагон (мягко). Ты хотел мне что-то сказать? (Вла-
димир не отвечает, Эстрагон делает еще шаг.) Ты что-то
собирался сказать? (Молчание. Еще шаг.) Диди!
Владимир (не поворачиваясь). Ничего я не хотел тебе
сказать.
Эстрагон (делая еще шаг). Ты сердишься? (Молчание.
Еще шаг.) Прости меня. (Молчание. Еще шаг. Кладет ему
руку на плечо.) Ну, полно, Диди. (Молчание.) Дай руку! (Вла-
димир поворачивается.) Поцелуй меня.
Владимир смягчается. Они целуются. Эстрагон отшатывается.
От тебя несет чесноком.
Владимир. Это хорошо для почек.
Молчание. Эстрагон внимательно смотрит на дерево.
Ну, что мы теперь будем делать?
Эстрагон. Ждать.
Владимир. Ну, а пока ждем?
Эстрагон. А что, если нам повеситься.
Владимир что-то шепчет Эстрагону. Эстрагон в сильном возбуждении.
Владимир. Ну это же само собой вытекает. А там,
где оно упало, вырастают мандрагоры. Поэтому-то они так
и кричат, когда их срывают. Ты этого не знал?
Эстрагон. Давай повесимся сейчас же.
Владимир. На суку? (Подходит к дереву, смотрит на
него.) Боюсь, не выдержит.
Эстрагон. Можно попробовать.
Владимир. Ну, попробуй.
Эстрагон. Я после тебя.
Владимир. Нет, ты первый.
Эстрагон. Почему я?
Владимир. Ты легче меня.
Эстрагон. Вот именно.


Владимир. Не понимаю.
Эстрагон. Ну, постарайся, подумай.
Владимир старается, думает.
Владимир (категорически). Не понимаю.
Эстрагон. Сейчас я тебе объясню... (Думает.) Ну сук...
сук. (Раздраженно.) Ну, пошевели мозгами!
Владимир. Я только на тебя и надеюсь.
Эстрагон (силится выразить свою мысль). Гого лег-
кий — сук не сломается. Гого умер. Диди тяжелый — сук
сломается. Диди — один. (Пауза.) Между тем как... (По-
дыскивает выражение.)
Владимир. Я об этом не подумал.
Эстрагон (находит, как сказать). Кто может много,
тот и мало может.
Владимир. Но разве я тяжелее тебя?
Эстрагон. Ты сам это сказал. Я не знаю. Шансы —
половина на половину. Или почти.
Владимир. Так что же нам делать?
Эстрагон. Давай ничего не будем делал». Оно спокойнее.
Владимир. Подождем, посмотрим, что он нам скажет.
Эстрагон. Кто?
Владимир. Годо.
Эстрагон. Верно.
Владимир. Подождем, пока не выясним, каково наше
положение.
Эстрагон. А с другой стороны, оно, может, лучше
ковать железо, пока горячо.
Владимир. Любопытно послушать, что он нам такое
предложит. Это нас ни к чему не обязывает.
Эстрагон. А что мы, собственно, у него просили?
Владимир. Разве ты не был там?
Эстрагон. Я пропустил мимо ушей.
Владимир. Ну, ничего такого определенного.
Эстрагон. Просто такая мольба?
Владимир. Вот именно.
Эстрагон. Туманная просьба.
Владимир. Пожалуй.
Эстрагон. А что он ответил?
Владимир. Что он посмотрит.
Эстрагон. Что он ничего не может обещать?
Владимир. Что ему надо подумать.
Эстрагон. На свежую голову.
Владимир. Посоветоваться со своими домашними.
Эстрагон. С друзьями.
Владимир. С уполномоченными.
Эстрагон. С корреспондентами.
276


Владимир. С приходными книгами.
Эстрагон. С текущим счетом.
Владимир. Прежде чем что-нибудь решить.
Эстрагон. Это естественно.
Владимир. Не правда ли?
Эстрагон. Так мне кажется.
Владимир. Мне тоже.
Пауза.
Эстрагон (в беспокойстве). А мы?
Владимир. Как ты сказал?
Эстрагон. Я говорю — а мы?
Владимир. Не понимаю.
Эстрагон. В качестве кого мы сюда входим?
Владимир. Мы, входим?
Эстрагон. Не торопись, подумай.
Владимир. Мы входим? На коленях, ползком.
Эстрагон. Как, уже до этого дошло?
Владимир. Ваша милость имеет предъявить какие-
то требования?
Эстрагон. У нас нет никаких прав?
Владимир смеется, внезапно подавляет смех так же, как прежде, — улыбка
до ушей.
Владимир. Ты меня смешишь, если бы мне не было
запрещено, я бы расхохотался.
Эстрагон. Мы потеряли наши права.
Владимир (отчеканивая). Мы их разбазарили.
Молчание. Стоят неподвижно, повесив головы, подогнув колени, руки
болтаются.
Эстрагон (беспомощно). Мы не связаны? (Пауза.) А?
Владимир (поднимаяруку). Слышишь?..
Слушают, застыв в неестественно напряженных позах.
Эстрагон. Ничего не слышу.
Владимир. Тесс!
Слушают. Эстрагон: потеряв равновесие, чуть не падает. Хватается
за руку Владимира, тот шатается. Слушают, навалившись друг на друга и
уставившись друг другу в глаза.
Я тоже.
Вздыхают с облегчением. Расслабленные, отшатываются друг от друга и
расходятся.
Эстрагон. Ты меня напугал.
Владимир. Я думал, это он.
Эстрагон. Кто?
Владимир. Годо.
277


Эстрагон. Пфа! Ветер в камышах.
Владимир. Я ясно слышал крики.
Эстрагон. А чего бы ему кричать?
Владимир. На свою лошадь.
Молчание.
Эстрагон. Давай уйдем.
Владимир. Куда? (Пауза.) Может быть, сегодня ве-
чером ляжем спать у него, тепло, сухо, на соломе, с наби-
тым животом. Стоит подождать. Разве нет?
Эстрагон. Не всю же ночь.
Владимир. Сейчас еще день.
Молчание.
Эстрагон. Есть хочется.
Владимир. Хочешь морковку?
Эстрагон. Ничего другого нет?
Владимир. Кажется, у меня есть несколько реп.
Эстрагон. Давай морковь.
Владимир шарит в карманах, вытаскивает репу, дает Эстрагону.
Спасибо. (Откусывает, жалобно.) Это репа!
Владимир. Ах, прости! Я был уверен, что это мор-
ковь. (Снова роется в карманах, находит только репу.) Все
репы. (Продолжает рыться.) Ты, должно быть, съел после-
днюю. (Роется.) Подожди, нашел. (Достает, наконец, мор-
ковь и дает Эстрагону.) Вот, дорогой мой.
Эстрагон вытирает ее об рукав и начинает есть.
Давай-ка обратно репу.
Эстрагон отдает ему репу.
Не съедай всю сразу, больше нету.
Эстрагон (жуя). Я тебя о чем-то спросил.
Владимир. А!
Эстрагон. Ты мне ответил?
Владимир. Вкусная морковка?
Эстрагон. Сладкая.
Владимир. Вот и хорошо, вот и хорошо. (Пауза.) А
что ты хотел узнать?
Эстрагон. Забыл. (Жует.) Этакая досада. (Смотрит
с удовлетворением на морковь, вертит ее в пальцах.) Чудес-
ная морковка. (Задумчиво посасывая конец.) А, подожди,
вспомнил. (Откусывая кусок моркови.)
Владимир. Ну, что же?
Эстрагон (с полным ртом, рассеянно). Мы не связаны?
Владимир. Ничего не слышу.
Эстрагон (прожевывает и глотает). Я спрашиваю
тебя, мы не связаны?
278


Владимир. Связаны?
Эстрагон. Свя-за-ны.
Владимир. Как связаны?
Эстрагон. По рукам и по ногам?
Владимир. Но с кем? И кем?
Эстрагон. С твоим стариком.
Владимир. С Годо? Связаны с Годо? Чего это тебе в
голову пришло? Ничего подобного. (Пауза.) Пока еще нет.
Эстрагон. Его зовут Годо?
Владимир. По-моему, да.
Эстрагон. Подумать только! (Поднимает остаток мор-
кови за ботву и крутит ее перед глазами.) Вот странно, чем
дальше ешь ее, тем она хуже.
Владимир. Ау меня наоборот.
Эстрагон. То есть как это?
Владимир. Я вхожу во вкус по мере того, как ем.
Эстрагон (после долгого размышления). Это значит на-
оборот?
Владимир. Зависит от темперамента.
Эстрагон. От характера.
Владимир. С этим ничего не поделаешь.
Эстрагон. Сколько ни выходи из себя.
Владимир. Останешься, какой есть.
Эстрагон. Как ни вертись.
Владимир. Нутро не меняется.
Эстрагон. Ничего не поделаешь. (Протягивает ог-
рызок моркови Владимиру.) Хочешь доесть?
Где-то совсем близко раздается ужасный крик. Эстрагон роняет мор-
ковь. Оба застывают на месте, потом бросаются к кулисам. Эстрагон на
полдороге останавливается, бежит обратно, поднимает морковь, сует в
карман, бросается к Владимиру, который ждет его, но опять останав-
ливается, возвращается обратно, поднимает башмак и снова бежит
к Владимиру. Прижавшись друг к другу, втянув головы в плечи, прячась
от грозящей опасности, они стоят и ждут.
Входят Поццо и Лакки. Поццо погоняет Лакки, у того накинута на
шею веревка, так что сначала появляется только Лакки на длинной ве-
ревке, и, только когда он доходит до середины сцены, из-за кулисы по-
казывается Поццо. Лакки тащит тяжелый чемодан, складной стул, кор-
зинку со съестными припасами и пальто на руке. Поццо держит кнут.
П о ц ц о (за кулисой). Быстрей пошевеливайся!
Щелкает кнут. Показывается Поццо. Они проходят через всю сцену.
Лакки, пройдя мимо Владимира и Эстрагона, скрывается за кулисой.
Поццо, увидев Владимира и Эстрагона, останавливается. Веревка натя-
гивается. Поццо грубо дергает ее.
Назад!
279


Слышно, как Лакки со всей своей кладью грохается наземь. Владимир и
Эстрагон, повернувшись к нему, смотрят, раздираемые желанием бро-
ситься ему на помощь и страхом ввязаться во что-то, что их не касается.
Владимир делает шаг к Лакки, Эстрагон удерживает его за рукав.
Владимир. Пусти меня!
Эстрагон. Не суйся не в свое дело.
П о ц ц о. Берегитесь! Он злой.
Эстрагон и Владимир смотрят на него.
С чужими.
Эстрагон. Это он?
Владимир. Кто?
Эстрагон (стараясь вспомнить имя). Да ну, этот...
Владимир. Годо?
Эстрагон. Да.
П о ц ц о. Разрешите представиться: Поццо.
Владимир. Да нет.
Эстрагон. Он сказал: Годо.
Владимир. Да нет же!
Эстрагон (робко к Поццо). Вы, месье, не месье Годо?
Поццо (громовым голосом). Я — Поццо!
Молчание.
Это имя вам ничего не говорит?
Молчание.
Я вас спрашиваю, это имя вам ничего не говорит?
Владимир и Эстрагон вопросительно переглядываются.
Эстрагон (делая вид, что старается вспомнить). Боц-
цо... Боццо.
Владимиру таким же видом). Поццо...
Поццо. Пппоцццо!
Эстрагон. Ах! Поццо... да, да... Поццо....
Владимир. Поццо или Боццо?
Эстрагон. Поццо... нет... я что-то не припомню...
Владимир (подлаживаясь). Я когда-то был знаком с
семьей Гоццо. У мамаши была бородавка...
Поццо грозно приближается к ним.
Эстрагон (поспешно). Мы не здешние, месье.
Поццо. Как-никак, вы все же человеческие существа.
(Надевает очки.) Насколько я могу видеть (снимает очки),
той же породы, что и я. (Разражается громовым хохотом.)
Той же породы, что и Поццо! По образу и подобию Бо-
жию!
Владимир. Видите ли...
Поццо (резко). Кто такой Годо?
280


Эстрагон. Годо?
Поццо. Вы приняли меня за Годо?
Владимир. О нет, месье, нет, ни на одну секунду.
Поццо. Кто это?
Владимир. Это... просто, ну так, один знакомый...
Эстрагон. Да ничего подобного! Мы его почти не знаем...
Владимир. Да, верно, не очень хорошо знаем, но
все-таки...
Эстрагон. Я лично даже не узнал бы его, если бы
мне пришлось встретиться с ним.
Поццо. Вы приняли меня за него.
Эстрагон (пятясь от Поццо). Это потому что... ну,
вы понимаете... темнота... усталость... напряженное ожи-
дание, ну, я готов признаться... на секунду... мне показалось.
Поццо. Ожидание? Значит, вы его ждали?
Владимир. Ну, видите ли...
Поццо. Здесь? У меня в поместье?
Владимир. Мы ничего дурного не собирались делать.
Эстрагон. У нас были добрые намерения.
Поццо. Дорога для всех открыта.
Владимир. Вот мы так себе и говорили.
Поццо. Это бесстыдство, но это так.
Эстрагон. Ничего с этим не поделаешь.
Поццо (с великодушным жестом). Не будем больше
говорить об этом. (Дергает веревку.) Встать! (Пауза.) Как
свалится, так тут же и засыпает. (Дергает веревку.) Вста-
вай, скотина!
Слышно, как Лакки поднимается и собирает вещи. Поццо дергает
веревку.
Назад!
Показывается, пятясь задом, Лакки.
Стой!
Лакки останавливается.
Повернись!
Лакки поворачивается. Поццо приветливо к Владимиру и Эстрагону.
Друзья мои, я рад, что встретился с вами. (Видя недоверчи-
вое выражение обоих.) Да, да, искренне рад. (Дергает верев-
ку.) Ближе!
Лакки приближается.
Стой!
Лакки останавливается. К Владимиру и Эстрагону.
Да... дорога кажется длинной, когда бредешь один-одине-
шенек в течение... (смотрит на часы) в течение... (считает
281


про себя) шести часов; да, совершенно верно... шесть часов
подряд, и ни одной живой души. (КЛакки.) Пальто!
Дакки опускает на землю чемодан, подходит, подает пальто, пятится,
поднимает чемодан.
Держи вот это!
Поццо протягивает ему кнут. Дакки подходит и, так как обе руки у него
заняты, берет кнут в зубы и снова пятится. Поццо начинает надевать
пальто, останавливается.
Пальто!
Дакки ставит все вещи на землю, подходит, помогает Поццо надеть пальто,
пятится, поднимает вещи.
В воздухе уже холод чувствуется.
Застегивает пальто, наклоняется, осматривает себя: выпрямляется.
Кнут!
Дакки подходит, нагибается, Поццо выдергивает у него кнут изо рта.
Дакки пятится.
Видите ли, друзья мои, я не могу долго обходиться без
общества себе подобных (надевает очки, окидывает взгля-
дом обоих себе подобных), даже когда сходство только при-
близительно. (Снимает очки. КЛакки.) Стул!
Дакки ставит на землю чемодан и корзинку, подходит, расставляет склад-
ной стул, пятится на свое место, поднимает чемодан и корзинку. Поццо
смотрит на стул.
Ближе!
Дакки опять ставит чемодан и корзинку, подходит, переставляет стул,
пятится, поднимает чемодан и корзинку. Поццо садится, упирается кну-
товищем в грудь Дакки, толкает его.
Назад!
Дакки пятится.
Еще!
Дакки пятится еще.
Стой!
Дакки останавливается. К Владимиру и Эстрагону.
И потому, с вашего позволения, я здесь побуду немножко
с вами, прежде чем двинуться дальше! (КЛакки.) Корзин-
ку!
Дакки подходит, подает корзинку, пятится на прежнее место.
Свежий воздух подстегивает аппетит. (Открывает корзин-
ку, достает кусок цыпленка, ломоть хлеба и бутылку вина. К
Лакки.) Корзинку!
Дакки подходит, берет корзинку, пятится, застывает на месте.
Дальше!
282


Лакки пятится.
Хватит.
Лакки останавливается.
Воняет от него. (Отпивает изрядную порцию из бутылки.)
За ваше здоровье. (Ставит бутьшку наземь, принимается за
еду.)
Молчание. Эстрагон и Владимир, понемножку осмелев, ходят вокруг
Лакки, разглядывают его с ног до головы. Поццо с жадностью пожирает
цыпленка, обсасывая каждую косточку, прежде чем бросить ее. Лакки
медленно оседает, но как только корзинка и чемодан касается земли,
он вздрагивает, выпрямляется, затем снова начинает оседать. Ритм дви-
жения как у человека, спящего стоя.
Эстрагон. Что это с ним?
Владимир. Устал, должно быть.
Эстрагон. Почему он не положит свои вещи?
Владимир. Откуда я знаю!
Подходят к нему совсем близко.
Осторожней!
Эстрагон. Заговорить с ним?
Владимир. Смотри-ка. (Показывая.) Шея.
Эстрагон (смотрит на шею). Ничего не вижу.
Владимир. Встань на мое место.
Эстрагон становится на место Владимира.
Эстрагон. Да, действительно!
Владимир. До крови содрано.
Эстрагон. Это веревка.
Владимир. Натирает.
Эстрагон. А как же, конечно.
Владимир. Тут же узел.
Эстрагон. Это опасно.
Снова разглядывают его со всех сторон, задерживаются на лице.
Владимир. А он недурен собой.
Эстрагон (пожимает плечами, с гримасой). Ты нахо-
дишь?
Владимир. Немножко расслабленный.
Эстрагон. Видишь, слюна у него.
Владимир. От натуги.
Эстрагон. Смотри, пена.
Владимир. Может быть, он идиот?
Эстрагон. Кретин.
Владимир (приглядывается). Кажется, у него зоб.
Эстрагон (так же). Наверное нельзя сказать.
Владимир. Он задыхается.
Эстрагон. Естественно.
283


Владимир. А глаза-то какие!
Эстрагон. А что в них такого?
Владимир. Выпирают из орбит.
Эстрагон. По-моему, он вот-вот подохнет.
Владимир. Ну, это как сказать. (Пауза.) Спроси его
что-нибудь!
Эстрагон. Стоит ли?
Владимир. А чем ты рискуешь?
Эстрагон (робко). Месье...
Владимир. Погромче.
Эстрагон (громче). Месье...
П о ц ц о. Оставьте его в покое.
Они поворачиваются к Поццо, который кончил есть и вытирает рот тыль-
ной стороной руки.
Разве вы не видите, что ему отдохнуть хочется. Корзинку!
Чиркает спичкой и подносит к трубке. Дакки увидел брошенные кури-
ные косточки и смотрит на них с жадностью. Он стоит, не двигаясь с
места. Поццо в сердцах бросает спичку и дергает веревку.
Корзинку, свинья!
Лакки чуть не падает, приходит в себя, подходит к Поццо, берет корзин-
ку, ставит в нее бутылку и возвращается на прежнее место. Эстрагон
жадно уставился на кости. Поццо чиркает еще раз спичкой и зажигает
трубку.
Ну, чего от него можно ждать? Не его это работа. (Затяги-
вается, пускает дым, садится поудобней, вытягивает ноги.)
Ах! Вот теперь хорошо.
Эстрагон (робко). Месье.
Поццо. Что, любезный?
Эстрагон. М... м... Вы не будете больше... вамм... вам
не нужны больше эти кости, месье?
Владимир (возмущенно). Не мог подождать?
Поццо. Да нет, нет, почему же не спросить. Нужны
ли мне эти косточки? (Ворочает их кнутовищем.) Нет, мне
лично они больше не нужны.
Эстрагон делает шаг.
Но...
Эстрагон останавливается.
Но в принципе кости достаются носильщику. Следователь-
но, у него и надо спросить.
Эстрагон поворачивается к Лакки, мнется нерешительно.
Ну, спросите, спросите у него, не бойтесь, он вам скажет.
Эстрагон подходит к Лакки, останавливается перед ним.
Эстрагон. Месье... извините... месье.
284


Лакки никак не реагирует. Поццо щелкает кнутом. Лакки поднимает
голову.
Поццо. С тобой говорят, свинья. Отвечай. (Эстраго-
ну.) Спросите, спросите еще.
Эстрагон. Извините, месье, эти кости, они вам нуж-
ны?
Лакки долго смотрит на Эстрагона.
Поццо (в восторге). Месье!
Лакки опускает голову.
Отвечай! Хочешь ты эти кости или нет?
Лакки молчит. Эстрагону.
Они ваши.
Эстрагон бросается к костям, хватает их и начинает грызть.
Однако это странно. Это с ним впервые, до сих пор он
никогда не отказывался от костей! (Посматривает с беспо-
койством на Лакки.) Недоставало еще, чтобы он выкинул
штуку, свалился больной, на мою голову. (Дымит труб-
кой.)
Владимир (взорвавшись). Это позор!
Молчание. Эстрагон, остолбенев, перестает глодать, водит глазами, смот-
рит по очереди то на Поццо, то на Владимира. Поццо совершенно спо-
коен. Владимир все больше и больше смущается.
Поццо (Владимиру). Вы имеете в виду нечто опреде-
ленное?
Владимир (с отчаянной решимостью, бессвязно и за-
пинаясь). Обращаться так... с человеком... (Показывает на
Лакки.) Я считаю это... для человеческого существа... нет...
это позор!
Эстрагон (не желая отставать). Срам! (Снова при-
нимается глодать кости.)
Поццо. Вы взыскательны. (Владимиру.) Сколько вам
лет, не сочтите за нескромность? (Молчание.) Шестьдесят?
Семьдесят? (Эстрагону.) Ну сколько ему может быть лет?
Эстрагон. Спросите его.
П о ц ц о. Я нескромен. (Выбивает трубку о кнут, вста-
ет.) Мне пора. Спасибо за компанию. (Раздумывает.) Или,
может быть, выкурить еще трубочку. Что вы на это скажете?
Они не говорят ничего.
О! Я слабый курильщик, совсем слабый, не в моих при-
вычках курить две трубки подряд, это (прикладывает руку к
сердцу) вызывает у меня сердцебиение.
Пауза.
285


Никотин — он всасывается, несмотря на все предосторож-
ности. (Вздыхает.) Ну, что поделаешь.
Молчание.
Но вы, может быть, не курите? Нет? Да? В конце концов
это неважно.
Молчание.
Но как же я сяду — так, чтобы это было непринужденно,
теперь, когда я уже поднялся? Чтобы не показалось, будто
я... как бы это сказать... будто я ослабел. (Владимиру.) Про-
стите, вы что-то сказали?
Молчание.
Может быть, вы ничего не говорили?
Молчание.
Это не имеет значения. Посмотрим... (Задумывается.)
Эстрагон. Ах! Вот так-то лучше! (Сует кости в кар-
маны.)
Владимир. Идем.
Эстрагон. Уже?
П о ц ц о. Одну минутку. (Дергает веревку.) Стул! (По-
казывает кнутом.)
Лакки переставляет стул.
Еще! Довольно! (Он снова усаживается.)
Лакки пятится, возвращается на прежнее место, поднимает чемодан и
корзинку.
Ну вот, я снова сижу. (Начинает набивать трубку.)
Владимир. Идем.
П о ц ц о. Надеюсь, я вас не гоню? Побудьте еще не-
множко, вы об этом не пожалеете.
Эстрагон (чуя подачку). Мы не спешим.
П о ц ц о (раскурив трубку). Вторая всегда уже не то (вы-
нимает трубку изо рта), не то, что первая, я хочу сказать.
(Снова берет трубку в рот.) Но все-таки приятно.
Владимир. Я ухожу.
П о ц ц о. Он больше не может выносить моего присут-
ствия, я, конечно, не такой уж добряк, но разве это причи-
на? Подумайте хорошенько, не поступайте опрометчиво.
Допустим, вы сейчас уйдете, сейчас, пока еще день, пото-
му что, несмотря ни на что, сейчас еще день.
Все трое смотрят на небо.
Хорошо. Что же в таком случае будет? (Вынимает трубку
изо рта, разглядывает.) Потухла. (Зажигает трубку, пуска-
ет дым.) Будет... в таком случае (пускает дым), что будет в
286


гаком случае с вашей встречей с этим Годе, Годо, Годен...
ну, вы понимаете, о ком я говорю... с тем, от кого зависит
ваше будущее...
Молчание.
По крайней мере ближайшее будущее?
Эстрагон. Он прав.
Владимир. Откуда вы это узнали?
П о ц ц о. Ну, вот он и заговорил со мной! Еще немнож-
ко, и мы скоро станем друзьями.
Эстрагон. Почему он не положит свою поклажу?
П о ц ц о. Я тоже буду счастлив познакомиться с ним.
Чем больше я встречаю людей, тем я счастливее. С самым
ничтожным существом что-то познаешь, обогащаешься,
больше ценишь свое благополучие. И даже вы (с присталь-
ным вниманием смотрит на одного, затем на другого, чтобы
дать им почувствовать, что он обоих имеет в виду), даже
вы, кто знает, может быть, и вы дали мне что-то.
Эстрагон. Почему он не положит свою поклажу?
П о ц ц о. Но я был бы удивлен этим.
Владимир. К вам обращаются с вопросом!
П о ц ц о (обрадованный). С вопросом? Кто? С каким?
Молчание.
Только что, минуту назад, вы говорили со мной, дрожа от
страха, называли меня «месье». А теперь вы мне задаете
вопросы. Это добром не кончится.
Владимир (Эстрагону). Мне кажется, он тебя слушает.
Эстрагон (снова ходит вокруг Лакки). Что?
Владимир. Ты можешь его теперь спросить. Он на-
сторожился.
Эстрагон. Что спросить?
Владимир. Почему он не положит свою поклажу.
Эстрагон. Я уже давно себя спрашиваю.
В л а д и м и р. Да ты его спроси.
П о ц ц о (тревожно и внимательно следит за этими реп-
ликами, боясь, как бы не замялся вопрос к нему). Вы спраши-
ваете меня, почему он не положит свою поклажу, как вы
это называете?
Владимир. Вот именно.
П о ц ц о (Эстрагону). Вы согласны, это действительно
так?
Эстрагон (продолжая кружить вокруг Лакки). Он со-
пит, как тюлень.
Поццо. Я вам сейчас отвечу. (Эстрагону.) Но постой-
те спокойно, умоляю вас, вы действуете мне на нервы.
287


Владимир. Поди сюда.
Эстрагон. Что такое?
Владимир. Он сейчас будет говорить.
Неподвижно, прижавшись друг к другу, они ждут.
П о ц ц о. Прекрасно. Все здесь? Все на меня смотрят?
Поццо бросает взгляд на Лакки, дергает веревку. Лакки поднимает
голову.
Смотри на меня, свинья.
Лакки смотрит на него.
Прекрасно. (Прячет трубку в карман, достает маленький
пульверизатор, опрыскивает себе горло, сует пульверизатор
в карман, отхаркивает, плюет, снова достает пульвериза-
тор, снова опрыскивает горло, опять прячет пульверизатор в
карман.) Я готов. Все меня слушают? (Смотрит на Лакки,
дергает веревку.) Подойди ближе!
Лакки подходит.
Довольно!
Лакки останавливается.
Все приготовились? (Обводит взглядом всех троих, Лакки
последним, дергает веревку.) Ну?
Лакки поднимает голову.
Я не люблю говорить в пустоту. Так. Посмотрим. (Разду-
мывает.)
Эстрагон. Я ухожу.
Поццо. О чем, собственно, вы меня спрашивали?
Владимир. Почему он...
Поццо (гневно). Не перебивайте меня! (Пауза. Несколь-
ко спокойнее.) Если мы все будем говорить одновременно,
мы никогда ни до чего не договоримся. (Пауза.) О чем это
я говорил? (Пауза. Громче.) О чем это я говорил?
Владимир мимикой и жестом изображает человека, несущего тяжелую
ношу. Поццо смотрит на него, не понимая.
Эстрагон (с усилием). Поклажу! (Показывает паль-
цем на Лакки.) Почему? Всегда держать. (Подгибает коле-
ни, изображает выбившегося из сил, задыхающегося челове-
ка.) Никогда не положить. (Выпрямляется, с облегчением
раскинув руки.) Почему?
Поццо. Ага, да. Надо мне было сказать об этом рань-
ше. Почему он не держится налегке? Попробуем разоб-
раться в этом. Имеет ли он на это право? Да. Следователь-
но, он этого не хочет. Вот мы и разобрались. А почему он
этого не хочет? (Пауза.) Я вам сейчас это скажу, господа.
288


Владимир. Внимание.
П о ц ц о. Это чтобы произвести на меня впечатление,
чтобы я его у себя оставил.
Эстрагон. Что?
П о ц ц о. Может быть, я недостаточно ясно выразился.
Он старается меня разжалобить, чтобы я отказался от мыс-
ли расстаться с ним. Нет, это не совсем так.
Владимир. Вы хотите от него отделаться?
П о ц ц о. Он хочет меня провести, но это ему не удастся.
Владимир. Вы хотите от него отделаться?
П о ц ц о. Он воображает, что, если я увижу, какой он
хороший носильщик, меня прельстит оставить его в этом
качестве и на будущее.
Эстрагон. А вы этого больше не хотите?
П о ц ц о. А на самом деле он носит, как свинья. Это
совсем не его дело.
Владимир. Вы хотите от него отделаться?
П о ц ц о. Он воображает, что, если я увижу, какой он
неутомимый, я раскаюсь в моем решении. Вот весь его
жалкий расчет! Как будто у мне мало чернорабочих!
Все трое смотрят на Лакки.
Атлас, сын Юпитера!
Молчание.
Ну вот. Я думаю, я ответил на ваш вопрос. У вас имеются
еще? (Возится с пульверизатором.)
Владимир. Вы хотите от него избавиться?
П о ц ц о. Заметьте, что я мог бы быть на его месте, а он
на моем. Если бы случай не повернул по-другому. Каждо-
му свое.
Владимир. Вы хотите от него избавиться?
П о ц ц о. Как вы сказали?
Владимир. Вы хотите от него избавиться?
П о ц ц о. Совершенно верно. Но вместо того, чтобы выг-
нать его, как я мог бы сделать, я хочу сказать, вместо того,
чтобы вышвырнуть его за дверь пинком в зад, я по своей
доброте веду его на ярмарку св. Спаса, где, я надеюсь, мне
за него кое-что дадут. Сказать по правде, это такие твари,
что их прогнать невозможно. Самое лучшее было бы их
прикончить.
Лакки плачет.
Эстрагон. Он плачет.
П о ц ц о. У старых собак и то больше достоинства. (Про-
тягивает Эстрагону свой носовой платок) Утешьте его, раз
уж вы его так жалеете.
10 Зак.3704
289


Эстрагон не решается.
Вытрите ему глаза, он почувствует себя не таким брошен-
ным.
Эстрагон все еще не решается.
Владимир. Дай, я это сделаю.
Эстрагон не хочет отдавать платок. Они выдергивают его друг у друга,
как дети.
Поццо. Поторопитесь, а то он скоро перестанет пла-
кать.
Эстрагон подходит к Лакки и поднимает руку, собираясь вытереть ему
глаза. Лакки изо всех сил лягает его ногой в голень. Эстрагон роняет
платок, отшатывается; вопя от боли, ковыляет по сцене.
Платок.
Лакки ставит наземь чемодан и корзинку, поднимает платок, подхо-
дит, подает его Поццо, пятится на прежнее место, поднимает чемодан и
корзинку.
Эстрагон. Свинья! Скотина! (Засучивает штанину.)
Он меня искалечил!
П о ц ц о. Я вам говорил, что он не любит чужих.
Владимир (Эстрагону). Покажи.
Эстрагон показывает ему ногу.
Владимир (негодующе к Поццо). У него кровь идет.
Поццо. Это хороший признак.
Эстрагон (размахивая раненой ногой). Я теперь не смо-
гу ходить.
Владимир (с нежностью). Я тебя понесу.
Пауза.
В случае необходимости.
П о ц ц о. Он перестал плакать. (Эстрагону). Вы в неко-
тором роде заменили его. (Задумчиво.) Слезы людские —
величина постоянная. Стоит кому-то заплакать, как дру-
гой где-нибудь перестает. Так же и со смехом. (Смеется.)
Не будем говорить плохо о нашем времени, оно не более
несчастно, чем все предшествующие.
Молчание.
И хорошо тоже не будем говорить.
Молчание.
Не будем о нем говорить вовсе.
Молчание.
Население, правда, прибавилось.
Владимир. Попробуй походи.
Эстрагон идет прихрамывая, останавливается перед Лакки, плюет на него,
потом идет и садится на ту кочку, где он сидел при поднятии занавеса.
290


П о ц ц о. А знаете, кто научил меня всем этим прекрас-
ным вещам? (Пауза. Показывает пальцем на Лакки.) Он!
Владимир (глядя на небо). Когда же, наконец, насту-
пит ночь?
Поццо. Если бы не он, все мои мысли и чувства каса-
лись бы только низменных вещей, связанных с моим ре-
меслом — ну, неважно!.. Красота, фация, истина чистой
воды, я знал, что все это мне недоступно. И тогда я взял
себе битыша.
Владимир (невольно оторвавшись от созерцания неба).
Битыша?
Поццо. Это было почти шестьдесят лет назад (смот-
рит на часы), да, почти шестьдесят. (Гордо приосанивает-
ся.) А разве мне столько дашь?
Владимир смотрит на Лакки.
Ведь я по сравнению с ним совсем молодой человек. (Мол-
чание. К Лакки.) Шляпу!
Лакки ставит корзинку, снимает шляпу. Густая седая шевелюра, длин-
ные пряди свисают на лицо. Он зажимает шляпу под мышкой и подни-
мает корзинку.
А теперь смотрите. (Поццо снимает шляпу. Он совершенно
лысый. Надевает шляпу.) Видели?
Владимир. А что это такое — битыш?
Поццо. Вы не от мира сего. В каком вы веке живете?
Когда-то люди держали шутов. Теперь держат битышей.
Те, кто может себе это позволить.
Владимир. И теперь вы его выгоняете? Такого ста-
рого верного слугу!
Эстрагон. Дерьмо!
Поццо все больше и больше волнуется.
Владимир. После того, как вы высосали из него са-
мую суть, вы вышвыриваете его, как... (подыскивает слово)
как кожуру банана. Признайтесь, что это...
Поццо (со стоном, хватается за голову). Я не могу
больше... не в силах выносить... что он со мной делает... вы
не представляете себе... это ужасно... он должен уйти. (Раз-
махивая руками.) Я с ума схожу... (Обессилев, роняет голову
на руки.) Я не могу больше... не могу...
Молчание. Все смотрят на Поццо. Лакки дрожит.
Владимир. Он больше не может.
Эстрагон. Это ужасно.
Владимир. Он сходит с ума.
Эстрагон. Это омерзительно.
291


Владимир (к Лакки). Как вы смеете? Как вам не
стыдно! Такой хороший хозяин! И так его мучить! После
стольких лет! Вот уж действительно!
Поццо (рыдая). Раньше он был такой хороший... он
помогал мне... развлекал меня... он был моим ангелом-хра-
нителем... а теперь... он меня убивает...
Эстрагон (Владимиру). Он хочет его заменить кем-
нибудь?
Владимир. Что?
Эстрагон. Я что-то не понял, хочет он кого-нибудь
взять на его место или нет?
Владимир. Не думаю.
Эстрагон. Надо его спросить.
Поццо (успокоившись). Я, господа, не знаю, что со мной
случилось. Прошу вас, извините меня. Забудьте все это.
(Заметно овладевая собой.) Я уже не совсем помню, что я
такое говорил, но вы можете быть уверены, что во всем
этом не было ни слова правды. (Выпрямляется, бьет себя в
грудь.) Да разве я похож на человека, который позволит
себя мучить, это я-то? Нет, правда! (Шарит в карманах.)
Куда это я девал свою трубку?
Владимир. Чудесный вечер.
Эстрагон. Незабываемый.
Владимир. И он еще не кончился.
Эстрагон. По-видимому, нет.
Владимир. Он только-только начался.
Эстрагон. Это ужасно.
Владимир. Мы точно на представлении.
Эстрагон. В цирке.
Владимир. В мюзик-холле.
Эстрагон. В цирке.
Поццо. Куда же я мог сунуть свою трубку?
Эстрагон. Вот балда, потерял свою пыхтелку. (Гром-
ко смеется.)
Владимир. Я сейчас приду. (Направляется к кулисе.)
Эстрагон. В конце коридора, налево.
Владимир. Смотри, чтоб не заняли мое место. (Ухо-
дит.)
П о ц ц о. Я потерял свой чубук.
Эстрагон (надрываясь от хохота). Ой, просто умо-
рит со смеху!
Поццо (поднимает голову). Вы случайно не видели...
(Замечает отсутствие Владимира. Огорчен.) Ах, он ушел!
Не простившись со мной! Ну, как же он мог так посту-
пить? Неужели он не мог подождать!
292


Эстрагон. А если бы его разорвало?
П о ц ц о. О! (Пауза.) Ну, тогда конечно...
Эстрагон. Подите-ка сюда.
П о ц ц о. Зачем?
Эстрагон. Увидите.
П о ц ц о. Вы хотите, чтобы я поднялся?
Эстрагон. Идите, идите скорей!
Поццо встает и подходит к Эстрагону.
Эстрагон. Смотрите!
Поццо. О-го!
Эстрагон. Уже все кончилось.
Входит Владимир, мрачный; отпихивает с дороги Лакки, швыряет
ногой складной стул; взволнованно шагает взад и вперед.
Поццо. Он недоволен?
Эстрагон (Владимиру). Ты пропустил самое интерес-
ное. Жаль.
Владимир останавливается, поднимает и ставит складной стул, продол-
жает прохаживаться более спокойно.
Поццо. Он затихает. (Обводит сцену взглядом.) И все
затихает кругом. Нисходит великий покой. Слушайте. (Под-
нимает руки.) Пан спит.
Владимир (останавливается). Ну, когда-нибудь стем-
неет, наконец?
Все трое смотрят на небо.
Поццо. Вы не думаете уйти до темноты?
Эстрагон. Дело в том... Вы понимаете.
Поццо. Но это же так естественно... совершенно ес-
тественно... Я сам на вашем месте, будь у меня назначена
встреча с этим Годен... Годе... Годо... ну, вы понимаете,
кого я имею в виду, я бы ждал до поздней ночи, прежде
чем решиться уйти. (Смотрит на складной стул.) Мне бы
очень хотелось сесть, только я не знаю, как к этому при-
ступить.
Эстрагон. Может быть, я могу помочь?
Поццо. Может быть, если вы попросите меня.
Эстрагон. Что?
Поццо. Если вы попросите меня сесть.
Эстрагон. Это вам поможет?
Поццо. Мне кажется, да.
Эстрагон. Ну,так, пожалуйста. Садитесь, месье, про-
шу вас.
Поццо. Нет, нет, не беспокойтесь, пожалуйста. (Пау-
за. Понижая голос.) Попросите еще.
Эстрагон. Ну что вы, зачем же стоять, вы так про-
студиться можете.
293


П о ц ц о. Вы так думаете?
Эстрагон. Наверняка.
П о ц ц о. Пожалуй, вы правы. (Садится.) Спасибо, до-
рогой мой. Ну вот, я сел. (Смотрит на часы.) Но мне уже
пора уходить, если я хочу поспеть вовремя.
Владимир. Время остановилось.
П о ц ц о (прикладывая часы к уху). Не верьте этому, ме-
сье, не думайте этого. (Кладет часы обратно в карман.) Все,
что хотите, но только не это.
Эстрагон (к Поццо). Он сегодня все видит в черном
свете.
Поццо. Кроме небосвода. (Смеется, довольный своей
остротой.) Надо набраться терпения. Но я понимаю те-
перь, вы не из здешних мест, вы не знаете, что такое наши
сумерки... Рассказать вам?
Молчание. Эстрагон и Владимир снова исследуют: один — свой башмак,
другой — свою шляпу. У Лакки шляпа упала, и он этого не замечает.
Мне хочется доставить вам удовольствие. (Достает пульве-
ризатор и прыскает на себя.) Прошу немножко внимания.
Эстрагон и Владимир по-прежнему заняты каждый своим. Лакки напо-
ловину спит. Поццо щелкает кнутом, но звук получается очень слабый.
Что такое случилось с этим кнутом? (Встает и щелкает
посильнее, в конце концов — с успехом.)
Лакки вздрагивает. Из рук Эстрагона и Владимира падают башмак и
шляпа. Поццо швыряет кнут.
Никуда он больше не годится, этот кнут. (Смотрит на сво-
их слушателей.) О чем это я говорил?
Владимир. Идем.
Эстрагон. Но зачем вы стоите, вы можете так подце-
пить простуду.
Поццо. Это верно. (Садится. Эстрагону.) Как вас зо-
вут?
Эстрагон. Катулл.
П о ц ц о (не расслышав). Ах да... ночь... (Поднимает го-
лову.) Но будьте же немножко повнимательней, иначе мы
с вами так ни до чего не дойдем. (Смотрит на небо.) Смот-
рите.
Все смотрят на небо, кроме Лакки, который опять наполовину спит.
Поццо, заметив это, дергает веревку.
Будешь ты смотреть на небо, свинья?
Лакки поднимает голову.
Хорошо, ДОВОЛЬНО.
Все опускают головы.
294


Что в нем такого необыкновенного? В смысле неба. Оно
бледное, светлое, как всякое небо в этот час дня.
Пауза.
В этих широтах.
Пауза.
В хорошую погоду. (Приподнято-лирическим тоном.) Час
назад (смотрит на часы, переходит на обычный тон) или
около часу (снова лирическим тоном), после того как оно
(поколебавшись, будничным тоном), ну, скажем, с десяти утра
(приподнято) неустанно изливало на нас потоки красного
и белого света, оно начало утрачивать свою лучезарность,
бледнеть (плавно помахивает обеими руками, постепенно
опуская их), бледнеть не переставая, еще немножко, еще
немножко, до тех пор, пока (драматическая пауза. Всеобъ-
емлющим жестом широко раскидывает руки) фьюить! Все
кончено! Оно застывает неподвижно!
Молчание.
Но (наставительно поднимая руку)... но за этим покровом
тишины и спокойствия (поднимает глаза к небу, то же де-
лают и другие, кроме Лакки) мчится ночь (вибрирующим го-
лосом), и она вот-вот обрушится на нас (щелкает пальца-
ми) — гоп! Вот так!
Вдохновение покидает его.
В ту минуту, когда мы меньше всего будем ее ждать. (Мол-
чание. Мрачно.) Вот как оно происходит на этой потаскухе-
земле.
Долгое молчание.
Эстрагон. Поскольку об этом знаешь.
Владимир. Можно набраться терпения.
Эстрагон. Знаешь, чего тебе ждать.
Владимир. Нечего и беспокоиться.
Эстрагон. Надо только ждать.
Владимир. Мы к этому привыкли. (Поднимает с земли
свою иыяпу, смотрит внутрь, встряхивает, надевает ее.)
П о ц ц о. Ну как у меня получилось?
Эстрагон и Владимир смотрят на него не понимая.
Хорошо? Ничего? Сносно? Так себе? Никуда не годно?
Владимир (до него первого дошло). О! Очень хорошо,
очень, очень хорошо.
П о ц ц о (Эстрагону). А вы, месье?
Эстрагон (с иностранным акцентом). О! Очен карош,
очен, очен карош.
295


Поццо^с чувством). Спасибо, господа! (Пауза.) Я так
нуждаюсь в поддержке. (Задумывается.) Я немножко сдал
к концу. Вы не заметили?
Владимир. Ну, может быть, так, немножко, чуть-чуть.
Эстрагон. Я думал, вы это нарочно.
П о ц ц о. Дело в том, что у меня память неважная.
Молчание.
Эстрагон. Пока что ничего не происходит.
П о ц ц о (огорченно). Вы скучаете?
Эстрагон. Есть малость.
П о ц ц о (Владимиру). А вы, месье?
Владимир. Да, бывало иной раз повеселей.
Молчание. Поццо явно борется с собой.
П о ц ц о. Господа, вы отнеслись ко мне... (подыскивает
слово) достодолжно.
Эстрагон. Да нет!
Владимир. Что вы!
Поццо. Да, да, вы были со мной корректны. Поэтому
я спрашиваю себя, не могу ли я, в свою очередь, сделать
что-нибудь для этих добрых людей, которые так скучают.
Эстрагон. Даже и двадцать франков нам бы сейчас
очень пригодились.
Владимир. Мы не нищие.
Поццо. Что я могу для них сделать, спрашиваю я себя,
чтобы им не было так скучно. Я отдал им кости, рассказал
им о том о сем, объяснил им про сумерки. Это, так ска-
зать, само собой. Не буду на этом останавливаться. Но до-
статочно ли этого, вот что меня мучает, достаточно ли это-
го?
Эстрагон. Даже сто су.
Владимир (Эстрагону негодующе). Довольно!
Поццо. Довольно ли этого? Безусловно. Но я велико-
душен. Такая у меня натура. Сегодня. Тем хуже для меня.
(Дергает веревку.)
Лакки смотрит на него.
Потому что я, конечно, буду страдать, можно не сомне-
ваться. (Не вставая, нагибается, поднимает кнут.) Чего вам
больше хочется? Чтобы он потанцевал, спел, почитал или
чтобы он думал...
Эстрагон. Кто он?
Поццо. Кто! Вы-то умеете думать, вы оба?
Владимир. Он думает?
Поццо. Разумеется. Вслух. Он даже когда-то очень не-
дурно думал, я мог его слушать часами. А теперь... (Содро-
296


гается.) Ну что ж, тем хуже для меня. Так вы, значит, хо-
тите, чтобы он что-нибудь подумал.
Эстрагон. Мне приятней было бы, чтобы он потан-
цевал, это было бы веселей.
Поццо. Не обязательно.
Эстрагон. Ну, правда, Диди, разве это не веселей?
Владимир. Мне очень хочется послушать, как он ду-
мает.
Эстрагон. Может быть, он мог бы сначала потанце-
вать, а потом подумать? Если это для него не слишком?
Владимир (к Поццо). А можно так?
Поццо. Ну, конечно, нет ничего легче. К тому же это
обычный порядок. (Короткий смешок.)
Владимир. Ну, тогда пусть он станцует.
Молчание.
Поццо(/с Лакки). Ты слышишь?
Эстрагон. Он никогда не отказывается?
Поццо. Я вам сейчас все это объясню. (К Лакки.)
Танцуй, гадина!
Лакки опускает на землю чемодан и корзину, выходит вперед, повора-
чивается к Поццо. Эстрагон встает, чтобы лучше видеть. Лакки танцует.
Останавливается.
Эстрагон. И это все?
Поццо. Еще!
Лакки повторяет те же движения. Останавливается.
Эстрагон. Подумаешь! Так и я могу. (Имитирует Лак-
ки, чуть не падает.) Только немножко потренироваться.
Владимир. Он устал.
Поццо. Когда-то он плясал фарандолу, альме, кад-
риль, жигу, фанданго и даже экосез. Он прыгал от радости.
А теперь это все, на что он способен. И знаете, как он это
называет?
Эстрагон. Предсмертные муки козла отпущения.
Владимир. Закупорка кишок.
Поццо. Тенета. Ему кажется, что он запутался в тене-
тах.
Владимир (с ухватками эстета изворачиваясь всем
телом). А что-то в этом есть...
Лакки намеревается вернуться к своей поклаже.
Поццо (как лошади). Тпррруу!
Лакки застывает на месте.
Эстрагон. Он никогда не отказывается.
297


П о ц ц о. Сейчас я вам объясню. (Шарит у себя в карма-
нах.) Подождите. (Шарит.) Куда же я девал мою грушу?
(Шарит.) Да что же это такое!.. (Поднимает голову, вид со-
вершенно ошеломленный. Умирающим голосом.) Я потерял мой
пульверизатор.
Эстрагон (умирающим голосом). Левое легкое у меня
чуть дышит. (Тихонько покаиыивает. Громовым голосом.) Но
правое легкое у меня в полном порядке.
П о ц ц о (обыкновенным голосом). Тем хуже, ну, как-ни-
будь обойдусь. Что это я говорил? (Размышляет.) Погоди-
те. (Размышляет.) Да что же это! (Поднимает голову.) По-
могите же мне.
Эстрагон. Сейчас, сейчас вспомню...
Владимир. Я тоже.
П о ц ц о. Погодите!
Все трое одновременно снимают шляпы, прикладывают руки ко лбу,
сосредоточиваются. Долгое молчание.
Эстрагон (торжествующе). Ага!
Владимир. Он вспомнил.
П о ц ц о (нетерпеливо). Ну?
Эстрагон. Почему он не положит свою поклажу?
Владимир. Да нет!
П о ц ц о. Вы уверены?
Владимир. Ну, ведь вы нам уже сказали.
П о ц ц о. Я сказал?
Эстрагон. Он сказал?
Владимир. К тому же он ее уже положил.
Эстрагон (бросив взгляд в сторону Лакки). Правда.
Ну и что из этого?
Владимир. Ну, раз уж он ее положил, не может быть,
чтобы мы спрашивали, почему он ее не кладет.
П о ц ц о. Трезвое рассуждение.
Эстрагон. А почему он ее положил?
П о ц ц о. Вот именно.
Владимир. Чтобы плясать.
Эстрагон. Верно.
П о ц ц о. Верно.
Молчание.
Эстрагон. Ничего не происходит. Никто не прихо-
дит, никто не уходит, ужасно.
Владимир (к Поццо). Скажите ему, чтобы он думал.
П о ц ц о. Дайте ему его шляпу.
Владимир. Его шляпу?
Поццо. Он не может думать без шляпы.
298


Владимир (Эстрагону). Дай ему его шляпу.
Эстрагон. Я! После того, что он со мной сделал! Ни
за что.
Владимир. Я сейчас дам. (Не двигается.)
Эстрагон. Пусть сам пойдет и поднимет ее.
Поццо. Лучше, если ее кто-нибудь даст ему.
Владимир. Я сейчас дам.
Поднимает шляпу и, держась на расстоянии, протягивает ее Лакки. Лак-
ки не двигается.
Поццо. Ее надо надеть на него.
Эстрагон (Поццо). Скажите, чтобы он ее взял.
Поццо. Лучше надеть на него.
Владимир. Сейчас я надену.
Осторожно обходит Лакки кругом, тихонько подкрадывается сзади,
надевает ему на голову шляпу и тотчас же отступает. Лакки не двигается.
Эстрагон. Чего же он ждет?
Поццо. Отойдите.
Эстрагон и Владимир отходят подальше. Поццо дергает веревку. Лакки
смотрит на него.
Думай, свинья.
Пауза. Лакки начинает танцевать.
Стой!
Лакки останавливается.
Сюда!
Лакки идет к Поццо.
Стой!
Лакки останавливается.
Думай!
Пауза.
Лакки. С другой стороны, что касается...
Поццо. Стой!
Лакки замолкает.
Назад!
Лакки отступает назад.
Довольно!
Лакки останавливается.
Повернись!
Лакки поворачивается к публике.
Думай!
Лакки (монотонно бубнит). Дано существование Бога
личного такое какое каким оно представлено в недавних
299


общественных работах Ресфедера Ватманна в качествека-
честве седобородого всмысмысле вне времени без протя-
жения которой с высот своей божьей апатии божьей афа-
зии божьей атаксии любит нас всех исключая кого то пока
неизвестно но время покажет и терпит подобно небесной
Миранде с тем кто в геенне за что неизвестно но время
покажет муки в геенне где жар и горенье коль скоро про-
длится сей огненный жар а кто ж усомнится займется по-
жар в небосводе и в ад обратится небесная синь где пока
еще тишь иногда и покой и покой и покой не всегда иног-
да тем не менее всем дорогой но не будем пока предварять
и коль скоро с другой стороны в результате трудов неокон-
ченных не будем пока предварять трудов неоконченных но
однако увенчанных лаврами Акакаакакадемии Антропопо-
попометрии в Берне на Брессе Тестю и Дуранда доказано
точно с возможным просчетом присущим расчетам людс-
ким в результате трудов неоконченных Тестю и Дуранда
ныне доказано казано казано что исходя исходя исходя
впрочем не будем пока предварять что почему пока неиз-
вестно словом в итоге усилий общественных Ресфедера
Ватманна в силу того что труды и усилия Пэкнелл и Харк-
нелла остались неокончены по неизвестным причинам нео-
кончены Тестю и Дуранда остались неокончены словом в
противность обратному мнению что человек в Брессе Тес-
тю и Дуранда то есть человек несмотря ни на что в двух
словах рост потребленья плюс отправленья чахнет и со-
хнет совместно одновременно кстати сказать по неизвест-
ным причинам тем более что несмотря на подъем и разви-
тие спорта как теннис бег и футбол летний спорт водный
спорт конный спорт постулат предикат мотогонки катанье
на льду на асфальте прыжки и полет и пинг-понг зимний
спорт летний спорт и осенний осенний и теннис на сене
на пене на глине и хоккей на воде на земле в атмосфере
дибазол и фосфат заменители словом короче сказать поче-
му неизвестно вновь повторяю совокупно совместно хире-
ет хиреет несмотря повторяю на теннис полеты на теннис
на гольф с девяти до восемнадцати лунок на теннис на
льду почему в двух словах неизвестно на Сене-Уазе на
Марне на Марне на Сене на Сене-Уазе везде совокупно
совместно хиреет хиреет на Марне на Сене то есть словом
потери со смерти Вольтера чистой потери на душу два
дюйма пять литров примерно с походом в общем и сред-
нем на душу берем округляя в Ламанше раздев догола по-
чему неизвестно а впрочем неважно и словом короче факт
налицо и важней между прочим с другой стороны несом-
зоо


ненно важнее что в свете что в свете заброшенных опытов
в свете Штейнвега и Петерманна гораздо в значительной
мере важнее что в свете Штейнвега и Петерманна то есть
следственно в свете заброшенных опытов в горах и доли-
нах и на побережье морей и озер и плавучего пламени воз-
дух один и земля то есть воздух земля когда холод наступит
великий и тьма воздух земля юдолью камней в холод вели-
кий станут станут увы в начале седьмого столетья их эры
земля атмосфера море земля юдолью камней и в бездон-
ных глубинах в холод великий на море на суше в эфире
словом короче сказать невзирая на теннис факт налицо
наконец и увы несомненно впрочем не будем пока предва-
рять почему неизвестно вновь повторяю юдолью камней
совокупно совместно череп хиреет хиреет хиреет везде не-
взирая на теннис на бороду пламя на слезы увы и покой и
покой и покой камней голубых невзирая на теннис и че-
реп и череп и череп в Ламанше в покое трудов неокончен-
ных...
Свалка. Последние вопли Лакки.
Теннис!.. И камни — увы!.. Неоконченных!..
П о ц ц о. Шляпу его!
Владимир срывает с Лакки шляпу. Лакки умолкает и падает. Долгое мол-
чание. Запыхавшиеся победители стараются отдышаться.
Эстрагон. Я отомщен.
Владимир рассматривает шляпу Лакки, заглядывает внутрь.
П о ц ц о. Дайте сюда! (Вырывает шляпу из рук Владими-
ра, швыряет ее наземь, топчет ее). Больше он у меня не
будет думать.
Владимир. А он сможет ходить?
П о ц ц о. Не ходить, так ползать! (Дает ему пинок но-
гой.) Вставай, свинья!
Эстрагон. Может, он помер.
Владимир. Вы его убьете!
П о ц ц о. Вставай! Падаль! (Дергает веревку. Эстрагону
и Владимиру.) Помогите же мне.
Владимир. А как?
П о ц ц о. Поднимите его.
Эстрагон и Владимир поднимают Лакки на ноги, поддерживают его се-
кунду-другую, затем отпускают. Он падает.
Эстрагон. Он это нарочно.
П о ц ц о. Надо его подержать.
Пауза.
Ну, поднимайте, поднимайте же.
301


Эстрагон. Ну его к черту!
Владимир. Ну, давай попробуем еще разок.
Эстрагон. Нет, за кого он нас принимает?
Они поднимают Лакки и держат его.
П о ц ц о. Не отпускайте его.
Эстрагон и Владимир шатаются.
Не двигайтесь!
Поццо идет, берет чемодан и корзинку и подходит с ними к Лакки.
Держите его покрепче!
Поццо вкладывает ручку чемодана в руку Лакки; Лакки тотчас же выпус-
кает чемодан.
Не отпускайте его!
Он опять пытается заставить Лакки держать чемодан. Мало-помалу при-
вычное для Лакки ощущение чемодана заставляет его обхватить пальца-
ми ручку, и он постепенно приходит в себя.
Держите, держите его! (Повторяет то же с корзинкой.) Ну
вот, теперь вы можете его отпустить.
Эстрагон и Владимир отходят от Лакки, тот шатается, чуть не падает,
оседает, но удерживается на ногах, с чемоданом и корзинкой в руках.
Поццо отступает, щелкает кнутом.
Вперед!
Лакки двигается.
Назад!
Лакки пятится.
Повернись!
Лакки поворачивается.
Ну вот, в порядке, теперь он пойдет. (Поворачивается к
Эстрагону и Владимиру.) Спасибо, господа, позвольте мне
(шарит в карманах) пожелать вам... (шарит), пожелать вам...
Но куда же я девал свои часы? (Шарит.) Нет, в самом деле.
(Расстроенный, поднимает голову.) Настоящая луковица с
двойной крышкой! С секундной стрелкой, господа. Мне
подарил их мой дед. (Шарит.) Может быть, они упали.
Ищет на земле. Владимир и Эстрагон тоже ищут. Поццо подбрасывает
ногой остатки шляпы.
Ну что же это такое!
Владимир. Может быть, они у вас в поясном кар-
машке?
Поццо. Погодите. (Согнувшись вдвое, старается при-
ложить ухо к животу, слушает.) Ничего не слышу. (Дела-
ет им знак приблизиться.) А ну-ка посмотрите.
302


Эстрагон и Владимир подходят, нагибаются оба к самому его животу.
Пауза.
Уж, наверно, слышно было бы, как они тикают.
Владимир. Тише!
Все, нагнувшись, слушают.
Эстрагон. Я что-то слышу!
Поццо. Где?
Владимир. Это сердце.
Поццо (огорченно). А, черт!
Владимир. Тише!
Слушают.
Эстрагон. Может, они остановились? (Выпрямляет-
ся.)
Поццо. От кого это из вас так скверно пахнет?
Эстрагон. У него изо рта воняет, а у меня от ног.
П о ц ц о. Я ухожу.
Эстрагон. А как же ваши часики?
П о ц ц о. Я их, должно быть, оставил в замке.
Эстрагон. Так, значит, прощайте.
Поццо. Прощайте.
Владимир. Прощайте.
Эстрагон. Прощайте.
Молчание. Никто не двигается.
Владимир. Прощайте.
Поццо. Прощайте.
Эстрагон. Прощайте.
Молчание.
Поццо. И спасибо.
Владимир. Спасибо вам.
П о ц ц о. Не за что.
Эстрагон. Ну, как же.
П о ц ц о. Да нет же.
Владимир. Ну, как же.
Эстрагон. Да нет же.
Молчание.
П о ц ц о. Я, кажется, не в состоянии (колеблется) уйти.
Эстрагон. Такова жизнь.
Поццо поворачивается, идет от Лакки к кулисе, постепенно отпуская
веревку.
Владимир. Вы в обратную сторону идете.
Поццо. Мне надо размахнуться, с разбегу взять. (От-
пустив веревку до конца, он за кулисой останавливается, по-
ворачивается, кричит.) Прочь с дороги!
зоз


Эстрагон и Владимир отступают в глубину сцены, смотрят на Поццо.
Щелкает кнут.
Но!
Лакки не двигается.
Эстрагон. Но!
Владимир. Но!
Щелкает кнут. Лакки трогается с места.
Поццо. Живей!
Поццо выходит из-за кулисы, проходит через сцену следом за Лакки.
Владимир и Эстрагон снимают шляпы, машут руками. Лакки скрывается
за кулисой. Поццо подгоняет его кнутом и веревкой.
Но! Но!
Прежде чем, в свою очередь, окончательно скрыться за кулисой, Поццо
останавливается и поворачивается. Веревка натягивается. Слышно, как
Лакки падает.
Стул!
Владимир берет складной стул и приносит его Поццо, тот швыряет его
Лакки.
Прощайте!
Владимир 1 (махаяруками). Прощайте,
Эстрагон / прощайте!
Поццо. Встань! Свинья!
Слышно, как Лакки поднимается.
Но, пошел! Прощайте! Скорей! Свинья! Но-о! Прощайте!
Молчание.
Владимир. Вот как-то и время прошло.
Эстрагон. Оно бы и так прошло.
Владимир. Да. Но не так быстро.
Пауза.
Эстрагон.А что мы теперь будем делать?
Владимир. Не знаю.
Эстрагон. Давай уйдем.
Владимир. Нельзя.
Эстрагон. Почему?
Владимир. Мы ждем Годо.
Эстрагон. Да, правда.
Пауза.
Владимир. Они здорово изменились.
Эстрагон. Кто?
Владимир. Эти двое.
Эстрагон. Да, верно, давай немножко поговорим.
Владимир. Ты не находишь, что они сильно изме-
нились?
304


Эстрагон. Очень может быть. Только нам с тобой
никак это не удается.
Владимир. Может быть. Так оно и есть. Ты же их
видел?
Эстрагон. Допустим, что да. Но я их не знаю.
Владимир. Да нет, ты их знаешь.
Эстрагон. Нет, не знаю.
Владимир. Я тебе говорю, мы их знаем. Ты все за-
бываешь. (Пауза. Сам с собой.) Если только это не те же...
Эстрагон. Тогда почему же они нас не узнали?
Владимир. Это ровно ничего не значит. Я тоже де-
лал вид, будто я их не знаю. (Пауза.) И потом, нас с тобой
никто никогда не узнает.
Эстрагон. Оставим это. Нам нужно... Ой!
Владимир не двигается.
Ой!
Владимир (сам с собой). Если только это не те же
самые.
Эстрагон. Диди! Теперь уже другую ногу! (Идет, при-
храмывая, к тому месту, где он сидел при поднятии занаве-
са.)
Голос из-за кулисы. Месье!
Эстрагон (останавливается. Оба смотрят в ту сто-
рону, откуда раздался голос). Ну вот, опять начинается.
Владимир. Подойди сюда, дитя мое.
Входит мальчик, очень робко. Останавливается.
Мальчик. Месье Альбер?
Владимир. Я месье Альбер.
Эстрагон. Что тебе надо?
Владимир. Поди сюда.
Мальчик не двигается.
Эстрагон (повелительно). Поди сюда, тебе говорят.
Мальчик боязливо делает несколько шагов, останавливается.
Владимир. В чем дело?
Мальчик. Месье Годо... (Замолкает.)
Владимир. Ясно. (Пауза.) Подойди сюда.
Мальчик не двигается.
Эстрагон (повелительно, повысив голос). Тебе гово-
рят, подойди!
Мальчик робко делает шаг, другой, останавливается.
Почему ты так поздно явился?
Владимир. Ты с поручением от месье Годо?
305


Мальчик. Да, месье.
Владимир. Так говори же.
Эстрагон. Почему ты пришел так поздно?
Мальчик переводит глаза с одного на другого, не знает, кому отвечать.
Владимир (Эстрагону). Оставь его в покое.
Эстрагон (Владимиру). Отстань от меня. (Подходя к
мальчику.) Ты знаешь, который сейчас час?
Мальчик (отступая). Я не виноват, месье.
Эстрагон. А кто же виноват, я, что ли?
Мальчик. Я боялся, месье. (Пауза.)
Эстрагон. Боялся? Чего? Нас? Отвечай.
Владимир. Я понимаю, это они его напугали.
Эстрагон. Сколько времени ты здесь?
Мальчик. Несколько минут, месье.
Владимир. Ты испугался кнута?
Мальчик. Да, месье.
Владимир. Криков?
Мальчик. Да, месье.
Владимир. Двоих мужчин?
Мальчик. Да, месье.
Владимир. Ты их знаешь?
Мальчик. Нет, месье.
В л а д и м и р. Ты здешний?
Мальчик. Да, месье.
Эстрагон. Все это вранье! (Хватает мальчика за руку
выше локтя, трясет его.) Говори правду!
Мальчик (дрожа). Но это правда, месье.
Владимир. Оставь ты его в покое! Что тебя разбира-
ет?
Эстрагон отпускает мальчика, отходит, закрывает лицо руками. Влади-
мир и мальчик смотрят на него. Эстрагон опускает руки, открывает ис-
каженное лицо.
Что с тобой?
Эстрагон. Я несчастен.
Владимир. Будет тебе врать! С каких это пор?
Эстрагон. Забыл.
Владимир. Что только не проделывает с нами па-
мять!
Эстрагон пытается что-то сказать, потом, раздумав, идет, прихрамывая,
через сцену, садится и начинает разуваться.
Так что же?
Мальчик. Месье Годо.
Владимир (перебивает его). Я тебя уже как-то видел,
не правда ли?
306


Мальчик. Не знаю, месье.
Владимир. Ты меня не знаешь?
Мальчик. Нет, месье.
Владимир. Ты не приходил сюда вчера?
Мальчик. Нет, месье.
Владимир. Ты первый раз здесь?
Мальчик. Да, месье.
Молчание.
Владимир. Сказать можно все.
Пауза.
Ну, так что же дальше?
Мальчик (выпаливает). Месье Годо велел мне ска-
зать вам, что он не придет сегодня вечером, но непремен-
но придет завтра.
Владимир. Это все?
Мальчик. Да, месье.
Владимир. Ты работаешь у месье Годо?
Мальчик. Да, месье.
Владимир. Что ты делаешь?
Мальчик. За козами хожу.
Владимир. Он хорошо с тобой обращается?
Мальчик. Да, месье.
Владимир. Он тебя не бьет?
Мальчик. Нет, месье, меня он не бьет.
Владимир. А кого же он бьет?
Мальчик. Он бьет моего брата, месье.
Владимир. А, у тебя, значит, брат есть?
Мальчик. Да, месье.
Владимир. Что он делает?
Мальчик. Он пасет овец, месье.
Владимир. А почему же тебя он не бьет?
Мальчик. Не знаю, месье.
Владимир. Он тебя кормит досыта?
Мальчик мнется.
Он тебя хорошо кормит?
Мальчик. Очень хорошо, месье.
Владимир. Ты себя не считаешь несчастным?
Мальчик мнется.
Ты СЛЫШИШЬ?
Мальчик. Да, месье.
Владимир. Ну, так как же?
Мальчик. Не знаю, месье.
Владимир. Ты не знаешь, несчастный ты или нет?
307


Мальчик. Нет, месье.
Владимир. Это как я. (Пауза.) А спишь ты где?
Мальчик. На чердаке, месье.
Владимир. С братом?
Мальчик. Да, месье.
Владимир. На сене?
Мальчик. Да, месье.
Пауза.
Владимир. Ну хорошо, можешь идти.
Мальчик. Что мне сказать месье Годо, месье?
Владимир. Скажи ему... (Колеблется) Скажи ему, что
ты нас видел. (Пауза.) Ты же нас видел, правда?
Мальчик. Да, месье. (Пятится, топчется на месте,
поворачивается и убегает.)
Внезапно начинает темнеть. Сразу наступает ночь. В глубине, на гори-
зонте, выплывает месяц, поднимается выше и застывает на небе, озаряя
сцену бледным серебряным светом.
Владимир. Наконец-то!
Эстрагон поднимается и идет к Владимиру с башмаками в руках. Он
ставит их на край сцены. Останавливается перед рампой, выпрямляется
и смотрит на месяц.
Что ты делаешь?
Эстрагон. То же, что и ты: смотрю на бледницу.
Владимир. Я спрашиваю, что ты делаешь со своими
башмаками?
Эстрагон.Я их оставляю здесь. (Пауза.) Другой ког-
да-нибудь сюда придет... такой, такой, как я, а ноги чуть
поменьше... они ему доставят радость.
Владимир. Но ты же не можешь ходить босой?
Эстрагон. Иисус ходил.
Владимир. Иисус! При чем тут Иисус? Не будешь
же ты сравнивать себя с Иисусом?
Эстрагон. Всю свою жизнь я сравнивал себя с ним.
Владимир. Но ведь там было жарко! Там хорошо
было.
Эстрагон. Да. И распинали быстро.
Молчание.
Владимир. Нам здесь больше нечего делать.
Эстрагон. И нигде.
Владимир. Послушай, Того, не надо так. Завтра все
будет лучше.
Эстрагон. Откуда ты это взял?
Владимир. Ты разве не слышал, что сказал мальчик?
308


Эстрагон. Нет.
Владимир. Он сказал, что Годо непременно придет
завтра. (Пауза.) Это тебе ничего не говорит?
Эстрагон. Значит, нам надо только подождать его
здесь.
Владимир. Ты с ума сошел! Надо где-нибудь укрыть-
ся. (Берет Эстрагона под руку.) Идем. (Тащит его.)
Эстрагон сначала поддается, потом упирается. Они останавливаются.
Эстрагон (глядя на дерево). Жалко, у нас нет верев-
ки.
Владимир. Идем. Холодно становится. (Тащит его.)
Снова разыгрывается та же сцена.
Эстрагон. Напомни мне захватить завтра веревку.
Владимир. Хорошо. Идем. (Тащит его.)
Та же сцена.
Эстрагон. Сколько времени мы с тобой вот так, все-
гда вместе?
Владимир. Не знаю. Лет пятьдесят, пожалуй.
Эстрагон. Ты помнишь тот день, когда я бросился в
Рону?
Владимир. Когда мы на сборе винограда работали.
Эстрагон. Ты меня вытащил.
Владимир. Все это давно погребено и забыто.
Эстрагон. Моя одежда сохла на солнце.
Владимир. Брось об этом думать. Идем.
Повторяется прежняя сцена.
Эстрагон. Подожди.
В л а д и м и р. Я озяб.
Эстрагон. Я думаю, не лучше ли нам было бы по-
рознь, так, чтобы каждый сам по себе. (Пауза.) Мы не со-
зданы, чтобы идти одной дорогой.
Владимир (беззлобно). Нельзя поручиться.
Эстрагон. Нет, ни за что нельзя поручиться.
Владимир. И теперь еще не поздно расстаться, если
ты думаешь, что так будет лучше.
Эстрагон. Теперь уж не стоит.
Молчание.
Владимир. Да, правда, теперь уж не стоит.
Молчание.
Эстрагон. Так, значит, идем.
Владимир. Идем.
Не двигаются.
309


ДЕЙСТВИЕ II
На другой день. Тот же час. То же место. Башмаки Эстрагона, задниками
друг к другу, носками врозь у самой рампы. Шляпа Лакки на том же
месте. Дерево покрыто листвой. Быстро входит Владимир. Останав-
ливается, долго смотрит на дерево. Внезапно сорвавшись с места, начи-
нает быстро шагать по сцене туда и сюда. Затем снова останавливается
перед башмаками, поднимает один башмак, разглядывает его, нюхает,
бережно ставит на место. Снова начинает метаться туда и сюда. Останав-
ливается у правой кулисы, долго смотрит вдаль, затемнив глаза рукой.
Снова начинает ходить. Останавливается у левой кулисы, жестикуля-
ция та же. Снова мечется. Внезапно останавливается, складывает руки
на груди и, откинув голову, начинает петь во всю глотку.
Владимир. У кюре была...
Так как он начал очень низко, он останавливается, откашливается
и начинает снова тоном выше.
У кюре была собака
Он ее любил
Она съела кусок мяса
Он ее убил.
И в землю закопал
И надпись написал
И надпись написал
Чтоб всякий прочитал
Что...
Останавливается и, передохнув, начинает снова.
У кюре была собака
Он ее любил
Она съела кусок мяса
Он ее убил.
И в землю закопал
И надпись написал...
Опять передышка, как прежде.
И в землю закопал
И надпись написал...
Опять то же. Понижает голос.
И в землю закопал...
Умолкает. Стоит не двигаясь, затем снова начинает лихорадочно ме-
таться по сцене, снова останавливается перед деревом, мечется взад и
вперед, останавливается перед башмаками, снова мечется по сцене, под-
бегает к левой кулисе, смотрит вдаль; подбегает к правой кулисе, смот-
рит вдаль. В это время слева из-за кулисы появляется Эстрагон: бо-
сой, опустив голову, он медленно проходит по сцене. Владимир обора-
чивается и видит его.
Владимир. Опять ты!
Эстрагон останавливается, но не поднимает головы. Владимир идет
к нему.
Дай я тебя поцелую.
310


Эстрагон. Не трогай меня!
Владимир застывает на месте, огорченный. Молчание.
Владимир. Ты хочешь, чтобы я ушел? (Пауза.) Гого!
(Пауза. Владимир внимательно разглядывает его.) Тебя били?
(Пауза.) Гого!
Эстрагон по-прежнему молчит, опустив голову.
Где ты провел ночь? (Молчание. Владимир подходит к нему).
Эстрагон. Не трогай меня! Не спрашивай ничего.
Побудь со мной.
Владимир. Разве я когда-нибудь от тебя уходил?
Эстрагон. Ты предоставил мне уйти.
Владимир. Посмотри на меня. (Эстрагон не двига-
ется. Владимир повелительно.) Посмотри на меня, говорят
тебе!
Эстрагон поднимает голову. Они долго смотрят друг на друга, отступая,
приближаясь, склоняя голову набок, словно перед каким-нибудь произ-
ведением искусства, с дрожью устремляясь все больше и больше один к
другому, и вдруг крепко обнимаются и похлопывают друг друга по спи-
не. Разжимают объятия, и Эстрагон, потеряв опору, чуть не падает.
Эстрагон. Какой день!
Владимир. Кто тебя отдубасил? Расскажи.
Эстрагон. Вот и еще день долой.
Владимир. Не совсем еще.
Эстрагон. Для меня, что бы ни случилось, он уже
кончился. (Пауза.) Ты тут пел, я слышал.
Владимир. Верно, я помню.
Эстрагон. Это меня доконало. Я подумал: вот он один,
он думает, что я исчез навсегда, и он поет.
Владимир. Настроение ведь не по заказу бывает. Я
сегодня весь день чувствовал себя на редкость в форме.
(Пауза.) За всю ночь ни разу не встал.
Эстрагон (грустно). Вот видишь, тебе лучше, когда
меня нет около тебя.
Владимир. Мне тебя недоставало, и в то же время я
был доволен. Любопытно, правда?
Эстрагон (возмущенно). Доволен?
Владимир (подумав). Может быть, это не то слово.
Эстрагон. А теперь?
Владимир (поразмыслив). Теперь... (Радостно.) Ты
опять здесь... (Равнодушно.) Мы опять здесь... (Грустно.) Я
опять здесь.
Эстрагон. Вот видишь, тебе не так хорошо, когда я
тут. Я тоже чувствую себя лучше один.
Владимир (задетый). Тогда зачем же мы сходимся?
Эстрагон. Не знаю.
311


Владимир. Ая знаю. Потому что ты не умеешь за-
щищаться. Я бы не допустил, чтобы тебя избили.
Эстрагон. Ты ничего не мог бы сделать.
Владимир. Почему?
Эстрагон. Их было десять человек.
Владимир. Нет, я хочу сказать, что я не дал бы тебе
подвергнуться тому, чтобы тебя избили.
Эстрагон. Я ничего такого не делал.
Владимир. Так почему же они тебя избили?
Эстрагон. Не знаю.
Владимир. Ах нет, Того, есть вещи, которые прохо-
дят мимо тебя, ты их не замечаешь, а я замечаю. Ты сам
должен это чувствовать.
Эстрагон. Я тебе говорю, что я ничего не делал.
Владимир. Очень может быть, что и так. Но есть,
знаешь, манера держаться, вот эта манера держаться и есть
главное, если хочешь уцелеть. Но не будем больше об этом
говорить. Ты здесь, и я очень доволен.
Эстрагон. Их было десять.
Владимир. Ты тоже в глубине души, должно быть,
очень доволен, ну, признайся.
Эстрагон. Доволен — чем?
Владимир. Что ты опять со мной.
Эстрагон. Ты думаешь?
Владимир. Скажи, что да, даже если это и не так.
Эстрагон. Что я должен сказать?
Владимир. Скажи: я доволен.
Эстрагон. Я доволен.
Владимир. Я тоже.
Эстрагон. Я тоже.
Владимир. Мы довольны.
Эстрагон. Мы довольны. (Молчание.) Что нам теперь
делать, раз мы довольны?
Владимир. Ждать Годо.
Эстрагон. Верно.
Молчание.
Владимир. Здесь кое-что изменилось со вчерашнего
дня.
Эстрагон. А если он не придет?
Владимир (с минуту смотрит не понимая). Тогда ре-
шим, как быть. (Пауза.) Я тебе говорю, что здесь кое-что
изменилось со вчерашнего дня.
Эстрагон. Все сочится.
Владимир. Посмотри на дерево.
Эстрагон. Всякая гниль и та на глазах меняется.
312


Владимир. Я говорю, дерево, посмотри на дерево.
Эстрагон смотрит на дерево.
Эстрагон. А его здесь не было вчера?
Владимир. Ну, конечно, было. А ты не помнишь?
Мы чуть было не повесились на нем. (Задумывается.) Да,
еще немножко (медленно и раздельно выговаривает каждое
слово), и мы бы с тобой повесились. Но ты не захотел. Ты
не помнишь?
Эстрагон. Тебе все это приснилось.
Владимир. Ну как может быть, что ты это уже за-
был?
Владимир. Вот я такой. Я или забываю тут же, или
никогда не забываю.
Владимир. А Поццо и Дакки ты тоже забыл?
Эстрагон. Поццо и Дакки?
Владимир. Он все забыл!
Эстрагон. Я помню какого-то полоумного, который
пнул меня ногой. А потом разыгрывал из себя шута.
Владимир. Это был Дакки.
Эстрагон. Это я помню. Но когда это было?
Владимир. А того, кто его погонял, ты тоже помнишь?
Эстрагон. Он дал мне кости.
Владимир. Это был Поццо!
Эстрагон. И ты говоришь, что все это было вчера?
Владимир. Ну да, конечно.
Эстрагон. И вот здесь, на этом месте?
Владимир. Ну да, а то где же! Ты что, не узнаешь?
Эстрагон (внезапно разъяряясь). Узнаешь?! Что тут уз-
навать? Всю жизнь я барахтался в грязи! И ты хочешь, что-
бы я в ней различал какие-то пейзажи. (Оглядывается вок-
руг.) Посмотри на эту мерзость! Никуда я отсюда не дви-
гался.
Владимир. Успокойся, успокойся.
Эстрагон. Так отвяжись от меня со своими пейзажа-
ми! Поговорим лучше о земляных червях.
Владимир. Но все-таки ты же не станешь говорить,
что это (широкий жест) хоть сколько-нибудь похоже на
Воклюзы! Как-никак, все-таки большая разница.
Эстрагон. Воклюзы! Кто тебе говорит о Воклюзах?
Владимир. Но ты же там был, в Воклюзах?
Эстрагон. Никогда я не был в Воклюзах! Все свое
дерьмовое существование я проторчал здесь, в этих Дерь-
молюзах.
Владимир. Ая могу голову дать на отсечение, что
313


мы с тобой вместе были в Воклюзах. И работали на сборе
винограда у этого, как его — Боннели в Русильоне.
Эстрагон (несколько спокойнее). Возможно. Я ничего
не заметил.
Владимир. Но там же все красное!
Эстрагон (вне себя). Ничего я не заметил, говорю
тебе!
Молчание. Владимир глубоко вздыхает.
Владимир. Трудный ты человек, Гого.
Эстрагон. Нам лучше было бы расстаться.
Владимир. Ты это всегда говоришь. И все-таки вся-
кий раз возвращаешься.
Молчание.
Эстрагон. Самое лучшее было бы убить меня, как
того, другого.
Владимир. Кого другого? (Пауза.) Кого другого?
Эстрагон. Как миллиарды других.
Владимир (наставительно). Каждому человеку по-
сильный крест, пока он не умрет. (Подумав.) И все о нем
забудут.
Эстрагон. А пока постараемся разговаривать спокой-
но, раз мы не способны молчать.
Владимир. Да, правда, мы с тобой неистощимы.
Эстрагон. Это чтобы не думать.
Владимир. У нас найдется оправдание.
Эстрагон. Это чтобы не слышать.
Владимир. Найдутся причины.
Эстрагон. Все мертвые голоса.
Владимир. Они как шум крыльев.
Эстрагон. Листьев.
Владимир. Песка.
Эстрагон. Листьев.
Молчание.
Владимир. Они все говорят сразу.
Эстрагон. Каждый про себя.
Молчание.
Владимир. Они скорее шепчут.
Эстрагон. Ропщут.
Владимир. Шелестят.
Эстрагон. Ропщут.
Молчание.
Владимир. Что они говорят?
Эстрагон. Они говорят о своей жизни.
314


Владимир. Им мало того, что они ее прожили.
Эстрагон. Им этого недостаточно.
Молчание.
Владимир. Они как шум перьев.
Эстрагон. Листьев.
Владимир. Пепла.
Эстрагон. Листьев.
Долгое молчание.
Владимир. Ну, скажи что-нибудь!
Эстрагон. Я ищу.
Долгое молчание.
Владимир (тоскливо). Говори все равно что!
Эстрагон. Что мы теперь будем делать?
Владимир. Ждать Годо.
Э с.т р а г о н. Это верно.
Молчание.
Владимир. Как это тяжко!
Эстрагон. Что, если бы ты спел?
Владимир. Нет, нет! (Раздумывает.) Лучше всего на-
чать сначала.
Эстрагон. Это действительно не так трудно.
Владимир. Самое трудное — начать.
Эстрагон. Можно начать с чего угодно.
Владимир. Да, но надо решиться.
Эстрагон. Это верно.
Молчание.
Владимир. Помоги мне!
Эстрагон. Я пытаюсь.
Молчание.
Владимир. Когда пытаешься, тогда слышишь.
Эстрагон. Это правда.
Владимир. А это мешает найти.
Эстрагон. Вот именно.
Владимир. Это мешает думать.
Эстрагон. И все равно думаешь.
Владимир. Ах, нет, это невозможно.
Эстрагон. Вот, вот, давай будем пререкаться друг с
другом.
Владимир. Невозможно.
Эстрагон. Ты думаешь?
Владимир. Нам уже не грозит опасность думать ког-
да-нибудь.
Эстрагон. Тогда на что же мы жалуемся?
315


Владимир. Думать — это не самое худшее.
Эстрагон. Конечно, конечно, но то-то же и есть.
Владимир. Как то-то же?
Эстрагон. А вот так: давай задавать друг другу воп-
росы.
Владимир. Что ты хочешь этим сказать, то-то же и
есть?
Эстрагон. По меньшей мере то-то же.
Владимир. По-видимому.
Эстрагон. Так вот? Если считать, что нам повезло?
Владимир. Ужасно это, когда думаешь.
Эстрагон. Но разве это с нами когда-нибудь случа-
лось?
Владимир. Откуда все эти трупы?
Эстрагон. Эти скелеты?
Владимир. Вот именно.
Эстрагон. Ясно.
Владимир. Должно быть, мы немножко думали.
Эстрагон. В самом начале.
Владимир. Груды трупов.
Эстрагон. Надо только не смотреть.
Владимир. Невольно приковывает взгляд.
Эстрагон. Правда.
Владимир. Как ни вертись.
Эстрагон. Как?
Владимир. Как ни вертись.
Эстрагон. Нам следовало бы не задумываясь обра-
титься к природе.
Владимир. Мы пробовали.
Эстрагон. Верно.
Владимир. Нет, это не самое худшее, конечно.
Эстрагон. Что именно?
Владимир. Что мы думали.
Эстрагон. По-видимому.
Владимир. Но можно было бы и без этого обойтись.
Эстрагон. Ну что поделаешь...
Владимир. Да, знаю, знаю.
Молчание.
Эстрагон. В общем, прошлись рысцой.
Владимир. Да, но теперь нам придется поискать что-
нибудь другое
Эстрагон. Посмотрим.
Владимир. Посмотрим.
Эстрагон. Посмотрим.
Размышляют.
316


Владимир. Что я такое говорил? С этого можно и
начать.
Эстрагон. Когда?
Владимир. В самом начале.
Эстрагон. В начале чего?
Владимир. Ну, вечером. Я говорил... говорил.
Эстрагон. Ну, знаешь, ты слишком многого от меня
хочешь.
Владимир. Подожди... мы с тобой расцеловались...
мы были довольны... довольны... а теперь, что мы делаем,
когда мы довольны... мы ждем... погоди... сейчас вспом-
ню... мы ждем... мы довольны... мы ждем... погоди... вот
сейчас... ах да, дерево!
Эстрагон. Дерево?
Владимир. Ты не помнишь?
Эстрагон. Я устал.
Владимир. Посмотри на него.
Эстрагон смотрит на дерево.
Эстрагон. Не вижу ничего.
Владимир. Но ведь вчера вечером оно было совсем
черное, голое! А сегодня оно покрылось листьями.
Эстрагон. Листьями?
Владимир. За одну ночь.
Эстрагон. Должно быть, весна наступила.
Владимир. За одну ночь!
Эстрагон. Я тебе говорю, что мы здесь вчера вече-
ром не были. Все это твои кошмары.
В л а д и м и р. А где же мы, по-твоему, были вчера ве-
чером?
Эстрагон. Не знаю. Где-то еще. В другом загоне. Пу-
стоты хватает.
Владимир (уверенный в своей правоте). Хорошо. Мы
вчера здесь вечером не были. А что же мы делали вчера
вечером?
Эстрагон. Что мы делали?
Владимир. Постарайся вспомнить.
Эстрагон. Ну... мы, должно быть, с тобой болтали...
Владимир (сдерживаясь). О чем?
Эстрагон. Ну... о том о сем... так, о всяких пустяках.
(Уверенно.) Вот теперь я вспомнил, вчера вечером мы с то-
бой болтали о всяких пустяках. Вот уже полвека как это
тянется.
Владимир. Ты не припоминаешь никаких происше-
ствий, никаких обстоятельств?
Эстрагон (устало). Не мучай меня, Диди.
317


Владимир. Солнце? Луну? Ты этого не помнишь?
Эстрагон. Ну, они, наверно, были на месте, как все-
гда.
Владимир. Ты не заметил ничего необычного?
Эстрагон. Увы!
Владимир. А Поццо? А Дакки?
Эстрагон. Поццо?
Владимир. Кости.
Эстрагон. Они были как рыбий хребет.
Владимир. Это Поццо их тебе дал.
Эстрагон. Не знаю.
Владимир. И пинок ногой.
Эстрагон. Пинок? Верно, меня кто-то пнул ногой.
Владимир. Это Дакки тебя пнул.
Эстрагон. И это все было вчера?
Владимир. Покажи твою лодыжку!
Эстрагон. Какую?
Владимир. Обе. Засучи штанину.
Эстрагон, стоя на одной ноге, протягивает другую Владимиру и чуть не
падает. Владимир берет его за ногу. Эстрагон шатается.
Засучи штанину.
Эстрагон (пошатываясь). Я не могу.
Владимир засучивает ему штанину, осматривает ногу, отпускает ее. Эст-
рагон чуть не падает.
Владимир. Другую.
Эстрагон протягивает ту же ногу.
Другую, тебе говорят.
То же повторяется с другой ногой.
Вот рана, уже загноилась.
Эстрагон. Ну и что?
Владимир. Где твои башмаки?
Э с т р а г о н. Я их, должно быть, бросил.
Владимир. Когда?
Эстрагон. Не знаю.
Владимир. Почему?
Эстрагон. Не помню.
Владимир. Да нет, я спрашиваю тебя, почему ты их
бросил?
Эстрагон. Мне больно в них было.
Владимир (показывая на башмаки). Вот они.
Эстрагон смотрит на башмаки.
На том же месте, где ты их вчера оставил.
Эстрагон подходит к башмакам, наклоняется, разглядывает их вблизи.
318


Эстрагон. Это не мои.
Владимир. Не твои!
Эстрагон. Мои были черные. А эти желтые.
Владимир. Ты уверен, что твои были черные?
Эстрагон. Ну, можно сказать, они были серые.
Владимир. А эти желтые? Ну-ка покажи.
Эстрагон (поднимает один башмак). Пожалуй, ско-
рей зеленоватые.
Владимир (подходя). Покажи.
Эстрагон протягивает башмак. Владимир смотрит и в негодовании швы-
ряет его.
Ну, знаешь.
Эстрагон. Ты видишь, все это чертовы...
Владимир. Я вижу, что это такое. Да, да, я вижу, что
здесь произошло.
Эстрагон. Все это...
Владимир. Чего проще... Какой-то тип был здесь,
взял твои башмаки и оставил свои.
Эстрагон. Почему?
Владимир. Ему свои были тесны, он взял твои.
Эстрагон. Но мои были очень тесные.
Владимир. Тебе. Но не ему.
Эстрагон. Я устал. (Пауза.) Давай уйдем.
Владимир. Мы не можем уйти.
Эстрагон. Почему?
Владимир. Мы ждем Годо.
Эстрагон. Да, верно. (Пауза.) Так как же быть?
Владимир. Ничего не поделаешь.
Эстрагон. Но я больше не могу.
Владимир. Хочешь редиску?
Эстрагон. Это все, что есть?
Владимир. Есть редиска и репа.
Эстрагон. А моркови нет?
Владимир. Нет. И ты слишком налегаешь на мор-
ковь.
Эстрагон. Ну, тогда дай мне редиску.
Владимир шарит в карманах, находит только репу, наконец достает одну
редиску и дает ее Эстрагону, тот разглядывает ее и фыркает.
Она черная.
Владимир. Это редиска.
Эстрагон. Ты же знаешь, я люблю только розовые.
Владимир. Значит, ты не хочешь?
Эстрагон. Я люблю только розовые!
Владимир. Ну так давай обратно.
Эстрагон отдает редиску.
319


Эстрагон. Пойду поищу морковь.
Не двигается с места.
Владимир. Теперь это уже не так важно.
Эстрагон. Еще не совсем.
Молчание.
Владимир. А что, если тебе их попробовать?
Эстрагон. Я уже все пробовал.
Владимир. Я имею в виду башмаки.
Э с т р а г о н. Ты думаешь?
Владимир. Это поможет провести время.
Эстрагон колеблется.
Уверяю тебя, все-таки какое-то отвлечение.
Эстрагон. Облегчение.
Владимир. Развлечение.
Эстрагон. Облегчение.
Владимир. Ну, примерь.
Э с т р а г о н. Ты мне поможешь?
Владимир. Конечно.
Эстрагон. А мы ведь не так плохо справляемся, а,
Диди, вдвоем, вместе?
Владимир. Ну да, да. Давай же, сначала левую ногу.
Эстрагон. Всегда что-нибудь да находится, правда,
Диди, чтоб создалось впечатление, будто мы существуем?
Владимир (нетерпеливо). Да, да, мы с тобой чародеи.
Но не надо позволять себе отвлекаться от того, что мы
решили, а то мы забудем. (Поднимает баишак.) Ну, давай
ногу.
Эстрагон подходит к нему, поднимает ногу.
Другую, свинья!
Эстрагон поднимает другую ногу.
Выше!
Ухватившись друг за друга, они, шатаясь, движутся по сцене. В конце
концов Владимиру удается надеть Эстрагону на ногу башмак.
Попробуй пройтись.
Эстрагон делает несколько шагов.
Ну, как?
Эстрагон. Он мне как раз.
Владимир (достает из кармана бечевку). Сейчас мы
его зашнуруем.
Эстрагон (яростно). Нет, нет, никаких шнурков, ни-
каких шнурков!
Владимир. Ты пожалеешь. Давай попробуем другой.
320


Повторяется та же сцена.
Ну как?
Эстрагон. И этот как раз.
Владимир. Они тебе не жмут?
Эстрагон (делает несколько грузных шагов). Пока нет.
Владимир. Тогда ты можешь в них остаться.
Эстрагон. Они слишком велики.
Владимир. Может, ты когда-нибудь обзаведешься
носками?
Эстрагон. Верно.
Владимир. Так, значит, ты в них остаешься?
Эстрагон. Хватит говорить о башмаках.
Владимир. Да, но...
Эстрагон. Хватит!
Молчание.
Пожалуй, я все-таки сяду. (Ищет глазами, где бы сесть,
затем идет и садится на ту же конку, где он сидел в начале
первого действия.)
Владимир. Вот тут ты сидел вчера вечером.
Молчание.
Эстрагон. Если бы я только мог уснуть.
Владимир. Вчера вечером ты спал.
Эстрагон. Попробую. (Садится, уткнувшись головой
в колени.)
Владимир. Погоди! (Подходит к Эстрагону, садится
рядом и поет во весь голос.) Баю-бай, баю-бай.
Эстрагон (подняв голову). Не так громко.
Владимир (потише). Баю-бай, баю-бай, баю-бай, баю-
бай...
Эстрагон засыпает. Владимир снимает с себя куртку и накидывает ее на
плечи Эстрагона, затем начинает ходить взад и вперед, размахивая ру-
ками, чтобы согреться. Эстрагон внезапно просыпается, вскакивает с бе-
зумным видом. Владимир подбегает к нему, обнимает его.
Ну, полно, полно... Я здесь... Не бойся.
Эстрагон. А-ах!
Владимир. Ну вот, все, все прошло...
Эстрагон. Я падал.
Владимир. Все прошло. Не думай, не надо.
Эстрагон. Я был на вершине.
Владимир. Нет, нет, не говори ничего. Давай похо-
дим немножко. (Берет Эстрагона под руку и ходит с ним
взад и вперед до тех пор, пока Эстрагон не отказывается
двигаться.)
Эстрагон. Хватит! Я устал.
11 Зак.3704
321


Владимир. Ты цредпочитаешь сидеть, прилипнув к
месту, и ничего не делать?
Эстрагон. Да.
Владимир. Как хочешь. (Отпускает Эстрагона, сни-
мает с него свою куртку и надевает ее.)
Эстрагон. Давай уйдем.
Владимир. Нам нельзя уйти.
Эстрагон. Почему?
Владимир. Мы ждем Годо.
Эстрагон. Да, правда.
Владимир снова начинает ходить взад и вперед.
Ты не можешь посидеть спокойно?
Владимир. Мне холодно.
Эстрагон. Мы слишком рано пришли.
Владимир. Как всегда, перед наступлением темноты.
Эстрагон. Но темнота не наступает.
Владимир. Она наступит сразу, как вчера.
Эстрагон. И потом будет ночь.
Владимир. И мы сможем уйти.
Эстрагон. И потом будет еще день. (Пауза.) Что де-
лать, что делать?
Владимир^ негодовании останавливаясь). Ты когда-
нибудь перестанешь ныть? Ты просто меня из себя выво-
дишь своим нытьем.
Эстрагон. Я ухожу.
Владимир (увидев итяпу Лакки). Смотри-ка!
Эстрагон. Прощай.
Владимир. Шляпа Лакки! (Подходит). Ведь я здесь
уже целый час, и я ее не видел. (Очень довольный.) Это
замечательно.
Э с т р а г о н. Ты больше меня не увидишь.
Владимир. Значит, я не ошибся местом. Теперь мы
можем быть спокойны. (Поднимает шляпу Лакки, разгля-
дывает, расправляет ее.) Была, по-видимому, прекрасная
шляпа. (Надевает ее вместо своей, которую он протягивает
Эстрагону.) На.
Эстрагон. Что?
Владимир. На, возьми.
Эстрагон берет шляпу Владимира. Владимир обеими руками поправляет
на себе шляпу Лакки. Эстрагон надевает шляпу Владимира, а свою про-
тягивает Владимиру. Владимир берет шляпу Эстрагона. Эстрагон обеими
руками поправляет на себе шляпу Владимира. Владимир надевает шляпу
Эстрагона, а шляпу Лакки протягивает Эстрагону. Эстрагон берет шляпу
Лакки. Владимир обеими руками поправляет на себе шляпу Эстрагона.
Эстрагон надевает шляпу Лакки, протягивает Владимиру его шляпу. Вла-
димир берет свою шляпу, протягивает Эстрагону его шляпу. Эстрагон
берет свою шляпу. Владимир поправляет на себе свою шляпу. Эстрагон
322


надевает свою шляпу, протягивает Владимиру шляпу Лакки. Владимир
берет шляпу Лакки. Эстрагон поправляет на себе свою шляпу. Владимир
надевает шляпу Лакки, а свою протягивает Эстрагону. Эстрагон берег
шляпу Владимира, Владимир поправляет на себе шляпу Лакки. Эстрагон
протягивает Владимиру его шляпу, тот берет и протягивает ее Эстрагону,
тот берет и протягивает ее Владимиру, тот берет и бросает се. Все это
происходит в очень быстром темпе...
Идет мне?
Эстрагон. Не знаю.
Владимир. Нет, ну как я в ней выгляжу? (Кокетливо
поворачивает голову направо, налево, позирует наподобие
манекена.)
Эстрагон. Ужасно.
Владимир. Не хуже, чем обычно?
Эстрагон. Точь-в-точь так же.
Владимир. Тогда, значит, я могу в ней остаться. Моя
меня давила. (Пауза.) Как это говорят? (Пауза.) У меня от
нее свербило.
Эстрагон. Я ухожу.
Владимир. Ты больше не хочешь играть?
Эстрагон. Играть, во что?
Владимир. Мы можем поиграть в Поццо и Лакки.
Эстрагон. Не знаю таких.
Владимир. Я буду Лакки, а ты будешь Поццо.
Владимир изображает Лакки, согнувшегося, с поклажей в руках. Эстра-
гон смотрит на него с изумлением.
Ну, давай же.
Эстрагон. Что я должен делать?
Владимир. Ругай меня!
Эстрагон. Болван!
Владимир. Покрепче!
Эстрагон. Гонококк! Спирохета!
Владимир, согнувшись в три погибели, делает несколько шагов вперед,
потом пятится.
Владимир. Вели мне думать.
Эстрагон. Как?
Владимир. Скажи: «Думай, свинья!»
Эстрагон. Думай, свинья!
Молчание.
Владимир. Я не могу.
Эстрагон. Довольно!
Владимир. Вели мне плясать.
Эстрагон. Я ухожу.
Владимир. Танцуй, скотина. (Изгибаясь, топчется на
месте.)
323


Эстрагон поспешно уходит.
Не могу! (Он поднимает голову, видит, что Эстрагона нет,
вопит.) Гого!
Молчание. Владимир мечется, как безумный, по сцене. Эстрагон вхо-
дит, запыхавшись, подбегает к Владимиру.
Наконец-то ты тут!
Эстрагон (задыхаясь). Я проклят.
Владимир. Где ты был? Я думал, что ты ушел навсегда.
Эстрагон. Они идут.
Владимир. Кто?
Эстрагон. Не знаю.
Владимир. Сколько их?
- Эстрагон. Не знаю.
Владимир (торжествующе). Это Годо! Наконец-то!
(Бросается обнимать Эстрагона.) Гого! Это Годо! Мы спа-
сены! Идем ему навстречу! Идем!
Тащит Эстрагона к кулисе. Эстрагон вырывается, бежит в другой конец
сцены, исчезает за кулисой.
Гого! Вернись!
Молчание. Владимир бежит к кулисе, из-за которой перед этим появил-
ся Эстрагон, смотрит вдаль. Эстрагон быстро выходит из-за другой
кулисы, подбегает к Владимиру, тот оборачивается.
Ты здесь!
Эстрагон. Я погиб!
В л а д и м и р. Ты далеко был?
Эстрагон. Оттуда тоже идут!
Владимир. Мы окружены!
Эстрагон, не помня себя, бросается в глубь сцены, натыкается на деко-
рации, падает.
Болван! Там же нет выхода. {Владимир поднимает его, ее-
дет к рампе. Показывает на зрительный зал.) Вон там нет
ни души. Беги туда. Живо! (Толкает его к краю сцены, в
зрительный зал. Эстрагон в ужасе отшатывается.) Не хо-
чешь? (Смотрит в зрительный зал.) Я тебя понимаю. Пого-
ди, я подумаю. (Размышляет.) Тебе остается только одно —
исчезнуть.
Эстрагон. Куда?
Владимир. За дерево.
Эстрагон колеблется.
Скорей! За дерево!
Эстрагон бежит и прячется за дерево, но все равно остается на виду.
Не шевелись!
Эстрагон выходит из-за дерева.
324


Решительно никакой пользы нам с тобой от этого дерева.
Эстрагон (более спокойно). Я потерял голову. (При-
стыженно опускает голову.) Прости! (Гордо поднимает го-
лову.) Больше этого не будет. Теперь ты увидишь. Скажи
мне, что надо делать.
Владимир. Делать нечего.
Эстрагон. Ты становись туда. (Тащит Владимира к
левой кулисе, ставит его поперек дороги спиной к сцене.) Вот
так, не шевелись и гляди в оба. (Бежит к другой кулисе.)
Владимир смотрит на него через плечо. Эстрагон останавливается, смот-
рит вдаль, оборачивается. Оба смотрят друг на друга через плечо.
Спиной к спине, как в добрые старые времена!
С минуту продолжают смотреть друг на друга, затем снова зорко глядят
по сторонам. Долгое молчание.
Ты не видишь, никто не идет?
Владимир (поворачивает голову). Что?
Эстрагон (громче). Ты не видишь, никто не идет?
Владимир. Нет.
Эстрагон. Я тоже никого не вижу.
Снова озирают окрестность. Долгое молчание.
Владимир. Ты, наверно, ошибся.
Эстрагон (оборачиваясь). Что?
Владимир (громче). Ты, наверно, ошибся.
Эстрагон. Не кричи.
Снова озирают окрестность. Долгое молчание.
Владимир л (оборачиваясь одновременно). Разве...
Эстрагон J v r r '
Владимир. Ax, прости!
Эстрагон. Я слушаю.
Владимир. Нет, нет!
Эстрагон. Да говори же!
Владимир. Я тебя перебил.
Эстрагон. Напротив.
Гневно уставившись друг на друга.
Владимир. Ну чего ты церемонишься.
Эстрагон. Да будет тебе упрямиться.
Владимир (резко). Договаривай, я тебе говорю.
Эстрагон (так же). Договаривай ты.
Владимир. Идиот!
Эстрагон. Вот, вот, давай ругаться.
Обмениваются ругательствами. Молчание.
Ну теперь давай помиримся.
Владимир. Гого!
325


Эстрагон. Диди!
Владимир. Дай руку!
Эстрагон. На.
Владимир. Приди в мои объятия!
Эстрагон. В объятия?
Владимир (раскинувруки). Вот сюда!
Эстрагон. Иду.
Обнимаются. Молчание.
Владимир. Как время летит, когда забавляешься.
Молчание.
Эстрагон. Что мы теперь будем делать?
Владимир. Пока ждем.
Эстрагон. Пока ждем.
Молчание.
Владимир.А не проделать ли нам наши упражнения?
Эстрагон. Наши движения.
Владимир. Сгибания.
Эстрагон. Распускания.
Владимир. Приседания.
Эстрагон. Распускания.
Владимир. Чтобы согреться.
Эстрагон. Чтобы успокоиться.
Владимир. Ну начинаем.
Владимир начинает прыгать с одной ноги на другую. Эстрагон тоже.
Эстрагон (останавливаясь). Хватит, я устал.
Владимир (останавливаясь). Мы не в форме. Ну, да-
вай все-таки несколько вздохов.
Эстрагон. Мне надоело вздыхать.
Владимир. Ты прав. (Пауза.) Ну давай для равнове-
сия сделаем дерево.
Эстрагон. Дерево?
Владимир, пошатываясь на одной ноге, изображает дерево.
Владимир (останавливаясь). Твоя очередь.
Эстрагон изображает дерево, шатается.
Эстрагон. Ты думаешь, Бог видит меня?
Владимир. Надо закрыть глаза.
Эстрагон закрывает глаза, шатается еще сильнее.
Эстрагон (останавливается, кричит во всю глотку,
потрясая кулаками). Господи, сжалься надо мной!
Владимир (обиженно). А надо мной?
Эстрагон (продолжает кричать). Надо мной! Надо
мной! Сжалься! Надо мной!
326


Входят Поццо и Лакки. Поццо ослеп. Лакки с поклажей, на верев-
ке, как в первом действии, но веревка много короче, чтобы Поццо было
удобнее следовать за Лакки. На Лакки новая шляпа. При виде Владими-
ра и Эстрагона он останавливается. Поццо продолжает идти и наты-
кается на него. Владимир и Эстрагон отступают.
Поццо (цепляясь за Лакки, который от лишней тяже-
сти едва удерживается на ногах). Что такое? Кто это кри-
чит?
Лакки падает, роняет свою поклажу и увлекает за собой Поццо. Так,
растянувшись, они лежат неподвижно среди разбросанных вещей.
Эстрагон. Это Годо?
Владимир. Как раз вовремя. (Направляется к этой
куче, за ним следует Эстрагон.) Наконец, подкрепление.
Поццо. Помогите!
Эстрагон. Это Годо?
Владимир. Мы уже начали сдавать. Но теперь мы
продержимся до конца вечера.
Поццо. Помогите!
Эстрагон. Ты слышишь его?
Владимир. Нам теперь не придется ждать одним тем-
ноты, ждать Годо, ждать еще... ждать. Весь вечер мы боро-
лись, предоставленные самим себе. Теперь это кончено.
Завтра почти настало.
Поццо. Помогите!
Владимир. Уже и время бежит совсем по-другому.
Солнце зайдет, встанет луна, и мы уйдем... отсюда.
Поццо. Сжальтесь!
Владимир. Бедный Поццо!
Эстрагон. Я знал, что это он.
Владимир. Кто?
Эстрагон. Годо.
Владимир. Но это не Годо.
Эстрагон. Не Годо?
Владимир. Это не Годо.
Эстрагон. Кто же это?
Владимир. Это Поццо.
Поццо. Это я! Я! Поднимите меня.
В л а д и м и р. Он не может подняться.
Эстрагон. Давай уйдем.
Владимир. Мы не можем уйти.
Эстрагон. Почему?
Владимир. Мы ждем Годо.
Эстрагон. Да, правда.
Владимир. Может, у него найдутся еще кости для тебя.
Эстрагон. Кости?
Владимир. Куриные. Ты что, не помнишь?
327


Эстрагон. Это был он?
Владимир. Да.
Эстрагон. Спроси его.
Владимир. Может, ему сначала помочь?
Эстрагон. Что помочь?
Владимир. Встать.
Э с т р а г о н. Он не может встать?
Владимир. Он хочет встать!
Эстрагон. Так пусть встает.
В л а д и м и р. Он не может.
Эстрагон. А что с ним такое?
Владимир. Не знаю.
Поццо корчится, стонет, бьет кулаками по земле.
Эстрагон. А что, если у него сначала попросить кость?
А если он откажет, так и оставим его здесь.
Владимир. Ты хочешь сказать, что он в нашей власти?
Эстрагон. Да.
Владимир. И что следует поставить ему условия,
прежде чем оказать услугу.
Эстрагон. Да.
Владимир. Это, пожалуй, неглупо. Но тут одно страш-
но.
Эстрагон. Что?
Владимир. Как бы Дакки не разбушевался. Тогда нам
не поздоровится.
Эстрагон. Дакки?
Владимир. Ведь это он тебя вчера двинул.
Эстрагон. Я тебе говорю, что их было десять.
Владимир. Да нет, раньше, тот, который тебя пнул
ногой.
Эстрагон. Он здесь?
Владимир. Ну, посмотри. (Показываетрукой.) Сей-
час он недвижим. Но он может в любую минуту прийти в
буйство.
Эстрагон. А что, если бы мы с тобой проучили его
хорошенько?
Владимир. Ты хочешь сказать, что мы можем на-
пасть на них, пока он спит?
Эстрагон. Да.
Владимир. Это идея. Но только сможем ли мы? И
он правда спит? (Пауза.) Нет, лучше воспользоваться тем,
что Поццо зовет на помощь, и помочь ему в надежде, что
он нас отблагодарит.
Эстрагон. Он уже ничего не просит.
Владимир. Потому что он потерял надежду.
328


Эстрагон. Возможно. Но...
Владимир. Что мы теряем время на пустые разгово-
ры. (Пауза. Раздраженно.) Давай сделаем что-то, посколь-
ку представился случай. Не каждый день мы кому-то нуж-
ны. И не то, чтобы на самом деле мы лично кому-то пона-
добились. Другие на нашем месте показали бы себя хуже, а
может быть, даже и лучше. Этот крик о помощи, который
мы только что слышали, взывает ко всему человечеству.
Но здесь, на этом месте, в данный момент, человечество —
это мы, нравится нам это или не нравится. Так воспользу-
емся же этим, пока не поздно. Будем хоть раз в жизни
достойными представителями подлой породы, с которой
связал нас злой рок. Что ты на это скажешь?
Эстрагон не говорит ничего.
Правда, когда мы, сложив руки, взвешиваем за и против,
мы также поддерживаем честь себе подобных. Тигр без
малейшего раздумья бросается на помощь своим сороди-
чам. Или бежит и скрывается в глубине чащи. Но вопрос
не в этом. Что мы здесь делаем, вот о чем мы должны себя
спросить. И счастье наше, что мы знаем ответ. Да, в этой
огромной неразберихе ясно одно: мы ждем, когда придет
Годо.
Эстрагон. Это правда.
Владимир. Или когда наступит ночь. (Пауза.) Мы
выполняем уговор, точка, все. Мы не святые, но мы вы-
полняем уговор. Многие ли могут сказать то же про себя?
Эстрагон. Миллионы.
Владимир. Ты думаешь?
Эстрагон. Не знаю.
Владимир. Может статься.
П о ц ц о. Помогите!
Владимир. Но, конечно, в этих условиях время тя-
нется долго и вынуждает нас заполнить его действиями,
которые, так сказать, на первый взгляд могут показаться
разумными... пока не вошли в привычку. Ты скажешь мне,
что это для того, чтобы помешать затемниться нашему
рассудку. Но разве он уже не блуждает давно в неизбывной
тьме бездонных глубин, вот о чем я спрашиваю себя иной
раз. Ты следишь за моим рассуждением?
Эстрагон. Все мы родимся сумасшедшими. Некото-
рые такими и остаются.
П о ц ц о. Помогите! Я заплачу вам.
Эстрагон. Сколько?
П о ц ц о. Сто франков.
Эстрагон. Этого недостаточно.
329


Владимир. Я не стал бы так далеко заходить.
Эстрагон. Ты считаешь, что этого достаточно?
Владимир. Нет, я говорю, я не стал бы утверждать,
что у меня чего-то не хватало в голове, когда я появился на
свет. Но вопрос не в этом.
Поццо. Двести.
Владимир. Мы ждем. Мы скучаем. (Поднимает руку.)
Нет, не спорь, мы умираем от скуки, этого нельзя отри-
цать. Прекрасно. Нам подворачивается развлечение, и что
же мы делаем? Мы даем ему сгинуть. Ну, давай, двигайся,
за работу! (Идет к Поццо, останавливается.) Миг — и все
исчезнет, и мы снова окажемся одни среди ничего. (Заду-
мывается.)
Поццо. Двести!
Владимир. Мы идем. (Пытается поднять Поццо. Ему
не удается, он снова силится, спотыкается и падает, пыта-
ется подняться и не может.)
Эстрагон. Что с вами со всеми?
Владимир. Помоги!
Эстрагон. Я ухожу.
Владимир. Не покидай меня! Они меня убьют!
Поццо. Где я?
Владимир. Гого!
Поццо. Ко мне!
Владимир. Помоги мне!
Эстрагон. Я ухожу.
Владимир. Помоги мне сначала. Потом уйдем вместе.
Эстрагон. Ты обещаешь?
Владимир. Клянусь тебе!
Эстрагон. И мы больше сюда никогда не вернемся?
Владимир. Никогда.
Эстрагон. Мы уедем в Пиренеи.
Владимир. Куда хочешь.
Поццо. Триста! Четыреста!
Эстрагон. Мне всегда хотелось походить в Пиренеях.
В л а д и м и р. Ты походишь.
Эстрагон (отшатываясь). Кто это рыгнул?
Владимир. Это Поццо.
Поццо. Это я! Я! Сжальтесь!
Эстрагон. Это омерзительно.
Владимир. Скорей! Скорей! Дай мне руку!
Эстрагон. Я ухожу. (Пауза. Громче.) Я ухожу.
Владимир. В конце концов надо полагать, я так или
иначе поднимусь сам. (Пытается подняться, падает.) Рано
или поздно.
330


Эстрагон. Что с тобой?
Владимир. Пошел к черту.
Эстрагон. Ты остаешься здесь?
Владимир. В настоящий момент — да.
Эстрагон. Но поднимись же все-таки, ты просту-
дишься.
Владимир. Не беспокойся обо мне.
Эстрагон. Послушай, Диди, не упрямься. (Протяги-
вает Владимиру руку, и тот мгновенно хватается за нее.)
Ну, вставай.
Владимир. Тяни.
Эстрагон тянет его за руку, шатается и падает. Долгое молчание.
П о ц ц о. Ко мне!
Владимир. Мы здесь.
П о ц ц о. Кто вы?
Владимир. Мы люди.
Молчание.
Эстрагон. А хорошо на земле!
Владимир. Ты можешь подняться?
Эстрагон. Не знаю.
Владимир. Попробуй.
Эстрагон. Не сейчас, не сейчас.
Молчание.
П о ц ц о. Что тут такое случилось?
Владимир (яростно). Да замолчишь ли ты, наконец!
Вот холера. Ведь только о себе думает.
Эстрагон. А что, если попробовать уснуть?
Владимир. Ты слышал его? Ему, видите ли, хочется
знать, что случилось!
Эстрагон. Оставь его. Спи.
Молчание.
П о ц ц о. Сжальтесь! Сжальтесь!
Эстрагон (вздрагивая). Что это? Что такое?
Владимир. Ты спал.
Эстрагон. Да, кажется.
Владимир. Это опять все та же скотина Поццо!
Эстрагон. Скажи, чтобы он перестал. Стукни его хо-
рошенько.
Владимир (бьет Поццо). Ты перестанешь, наконец!
Замолчишь ты когда-нибудь! Гадина!
Поццо отбивается, вопит от боли и ползком пытается убраться подаль-
ше, время от времени он останавливается, водит руками по воздуху, как
это делают слепые, и зовет Лакки. Владимир, приподнявшись на локте,
следит за ним глазами.
331


Убрался наконец.
Поццо валится наземь. Молчание.
Он свалился.
Эстрагон. Что мы теперь будем делать?
Владимир. Может быть, я смогу доползти до него.
Эстрагон. Не оставляй меня.
Владимир. Или я могу ему покричать.
Эстрагон. Да, покричи.
Владимир. Поццо!
Молчание.
Поццо!
Молчание.
Не отвечает.
Эстрагон. Давай вместе.
Эстрагон | поццо! Поццо!
Владимир/
Владимир. Он пошевелился.
Э с т р а г о н. А ты уверен, что его зовут Поццо?
Владимир (встревоженный). Месье Поццо! Вернись.
Мы больше тебя не тронем.
Молчание.
Эстрагон. А что, если его каким-нибудь другим име-
нем позвать?
Владимир. Я боюсь, может быть, он при смерти.
Эстрагон. Вот было бы забавно.
Владимир. Что было бы забавно?
Эстрагон. Попробовать разные имена, одно, другое,
и время скорей прошло бы. В конце концов попали бы на
настоящее.
Владимир. Я же тебе говорю, что его зовут Поццо.
Эстрагон. А вот мы сейчас посмотрим. (Думает.)
Авель! Авель!
Поццо. Ко мне!
Эстрагон. Вот видишь.
Владимир. Мне, знаешь, уже надоел этот припев.
Эстрагон. А другого, может быть, зовут Каин. (Кри-
чит.) Каин! Каин!
Поццо. Ко мне!
Эстрагон. Да тут весь род человеческий!
Молчание.
Посмотри-ка на это облачко.
Владимир (поднимает глаза). Где?
Эстрагон. Да вон там, в зените.
332


Владимир. Ну и что? (Пауза.) Что в нем такого нео-
быкновенного?
Молчание.
Эстрагон. Перейдем теперь к чему-нибудь другому,
а, как ты думаешь?
Владимир. Я только что хотел тебе это предложить.
Эстрагон. Но к чему?
Владимир. А вот!
Молчание.
Эстрагон. А что, если для начала подняться.
Владимир. Давай попробуем.
Встают.
Эстрагон. Не так уж трудно.
Владимир. Захотеть — это все.
Эстрагон. А теперь что?
Поццо. Помогите!
Эстрагон. Давай уйдем.
Владимир. Мы не можем уйти.
Эстрагон. Почему?
Владимир. Мы ждем Годо.
Эстрагон. Да, правда. (Пауза.) А что же делать?
Поццо. Помогите!
Владимир.А может, помочь ему?
Эстрагон. А что он хочет?
Владимир. Он хочет встать.
Эстрагон. Почему же он не встает?
Владимир. Он хочет, чтобы мы помогли ему встать.
Эстрагон. Так почему же мы этого не делаем? Чего
мы ждем?
Они помогают Поццо подняться и отходят от него. Он снова падает.
Владимир. Его надо поддержать.
Они снова поднимают его. Поццо стоит между ними, едва держась на
ногах, обхватив их руками за шеи.
Ему надо привыкнуть стоять на ногах. (К Поццо.) Ну как,
лучше теперь?
Поццо. Кто вы такие?
Владимир. Вы нас не узнаете?
П о ц ц о. Я слепой.
Молчание.
Эстрагон. Может быть, он видит будущее?
Владимир (к Поццо). С каких пор?
Поццо. У меня было превосходное зрение... но, ска-
жите, вы друзья?
333


Эстрагон (громко смеясь). Он спрашивает, друзья ли
мы с тобой!
Владимир. Нет, он хочет знать, друзья ли мы ему?
Эстрагон. Так как же?
Владимир. Мы доказали ему это тем, что помогли ему.
Эстрагон. Вот именно! Стали бы мы помогать ему,
если бы не были его друзьями?
Владимир. Может быть, стали бы.
Эстрагон. Безусловно.
Владимир. Знаешь, не будем препираться из-за этого.
П о ц ц о. Вы не разбойники?
Эстрагон. Разбойники! Разве мы похожи на разбой-
ников?
Владимир. Ну, послушай! Ведь он же слепой.
Эстрагон. Да, правда, черт возьми. (Пауза.) Он так
говорит.
П о ц ц о. Не покидайте меня!
Владимир. Об этом и речи нет.
Эстрагон. В данный момент.
П о ц ц о. Который сейчас час?
Владимир (поглядывая на небо). Семь часов... восемь.
Эстрагон. Зависит от того, какое время года.
П о ц ц о. Сейчас вечер?
Молчание. Владимир и Эстрагон смотрят на заход солнца.
Эстрагон. Похоже, как будто оно опять поднимается.
Владимир. Этого не может быть.
Эстрагон. А если это восход?
Владимир. Не говори глупостей. Ведь здесь запад.
Эстрагон. Откуда ты знаешь?
П о ц ц о (страдальческим голосом). Сейчас вечер?
Владимир. И к тому же оно не двигалось.
Эстрагон. Я тебе говорю, что оно поднимается.
П о ц ц о. Почему вы мне не отвечаете?
Эстрагон. Потому что мы не хотим попасть впросак.
Владимир (успокаивающе). Сейчас вечер, месье, уже
наступил вечер. Мой приятель пытается меня в этом разу-
верить, и должен сознаться, что была минута, когда я сильно
заколебался. Но не зря же я прожил этот долгий день и
могу вас уверить, что он уже подходит к концу своего ре-
пертуара. (Пауза.) Ну, а, помимо этого, как вы себя чув-
ствуете сейчас?
Эстрагон. Сколько же времени мы вынуждены бу-
дем таскать его вот так?
334


Они слегка отпускают его, но тут же подхватывают, видя, что он падает.
Мы ведь не кариатиды.
Владимир. Если я не ослышался, вы говорили, что у
вас когда-то было очень хорошее зрение?
П о ц ц о. Да, очень хорошее.
Молчание.
Эстрагон (сраздражением). Шевелитесь! Шевелитесь!
Владимир. Оставь его в покое. Разве ты не видишь,
что он погрузился в воспоминания о своем счастье. (Пау-
за.) Метопа preteritorum bonorum* — это, должно быть,
тягостно.
Эстрагон. Нам это не дано знать.
Владимир. И это случилось с вами внезапно?
П о ц ц о. Можно сказать, превосходное.
Владимир. Я спрашиваю, как это с вами случилось,
внезапно?
П о ц ц о. В один прекрасный день я проснулся слепой,
как рок. (Пауза) Я спрашиваю себя иногда, может быть, я
все еще сплю.
Владимир. Когда же это?
П о ц ц о. Не знаю.
Владимир. Но ведь еще только вчера...
П о ц ц о. Не спрашивайте меня. Слепые не имеют по-
нятия о времени. (Пауза.) И то, что связано со временем,
они тоже не видят.
Владимир. Скажите! А я думал, как раз наоборот.
Эстрагон. Я ухожу.
П о ц ц о. Где мы находимся?
Владимир. Не знаю.
П о ц ц о. Эта местность называется не Ла-Планш?
Владимир. Не могу сказать.
П о ц ц о. На что это похоже?
Владимир (окидывая взглядом сцену). Это нельзя опи-
сать. Ни на что не похоже. Тут ничего нет. Одно дерево.
П о ц ц о. Тогда, значит, это не Ла-Планш.
Эстрагон (согнувшись). Ты называешь это развлече-
нием?
П о ц ц о. Где мой слуга?
Владимир. Он тут.
П о ц ц о. Почему он не отзывается, когда я его зову?
Владимир. Не знаю. Похоже, он спит. А может быть,
он умер.
*Память о прошедшем счастье (лат.).
335


П о ц ц о. А что же, в сущности, произошло?
Эстрагон. В сущности!
Владимир. Вы оба упали.
П о ц ц о. Подите посмотрите, не расшибся ли он.
Владимир. Но мы не можем вас оставить.
П о ц ц о. Вам нет надобности идти вдвоем.
Владимир (Эстрагону). Поди ты.
П о ц ц о. Да, да, пусть ваш приятель пойдет. От него
так скверно пахнет.
Владимир. Поди разбуди его.
Эстрагон. После того, что он со мной сделал! Ни-
когда в жизни.
Владимир. А, так ты, значит, вспомнил наконец, что
он с тобой что-то сделал?
Эстрагон. Ничего я не вспомнил. Это ты мне сказал.
Владимир. Да, правда. (К Поццо.) Мой друг боится.
П о ц ц о. Бояться нечего.
Владимир (Эстрагону). А, кстати, эти люди, кото-
рых ты видел, куда они прошли?
Эстрагон. Не знаю.
Владимир. Может быть, они где-нибудь притаились
и подкарауливают нас?
Эстрагон. Вот именно.
Владимир. А может быть, они просто остановились?
Эстрагон. Вот именно.
Владимир. Отдохнуть.
Эстрагон. Подкрепиться.
Владимир. Может быть, они повернули назад?
Эстрагон. Вот именно.
Владимир. Может быть, тебе это привиделось?
Эстрагон. Померещилось.
Владимир. Представилось.
Эстрагон. Померещилось.
Поццо. Чего же он ждет?
Владимир (Эстрагону). Чего ты ждешь?
Эстрагон. Я жду Годо.
Владимира/с Поццо). Я вам сказал, что мой друг бо-
ится. Вчера ваш слуга напал на него, а ведь он хотел только
вытереть ему слезы.
Поццо. Ах, но с этими людьми никогда не надо жан-
тильничать. Они этого не выносят.
Владимир. А что он, в сущности, должен сделать?
Поццо. Ну, пусть сначала потянет за веревку, соблю-
дая, естественно, некоторую осторожность, чтобы его не
336


задушить. Обычно он от этого приходит в себя. А если нет,
пусть он его пнет ногой в рожу да ь низ живота покрепче.
Владимир (Эстрагону). Ты видишь, тебе нечего бо-
яться. Это для тебя даже случай отомстить.
Эстрагон. А оели он будет защищаться?
П о ц ц о. Нет, нет, он никогда не защищается.
Владимир. Я брошусь тебе на помощь.
Эстрагон. Не своди с меня глаз! (Идет к Дакки.)
Владимир. Посмотри сначала, жив ли он. Нет нуж-
ды его бить, если он мертвый.
Эстрагон (наклонившись над Дакки). Он дышит.
Владимир. Тогда валяй!
Эстрагон, внезапно озверев, с воплем колошматит Лакки ногой. Но, уши-
бив ногу, он отходит, прихрамывая и стеная, Лакки приходит в себя.
Эстрагон (остановившись на одной ноге). Ах, скоти-
на! (СадитНся и пытается разуться. Вскоре, оставив эти по-
пытки, он опускает голову на колени и прикрывает ее рука-
ми.)
П о ц ц о. Что там еще такое случилось?
Владимир. Мой друг ушибся.
П о ц ц о. А Лакки?
Владимир. Так это действительно он?
П о ц ц о. Что?
Владимир. Это действительно Лакки?
П о ц ц о. Не понимаю.
Владимир. А вы, вы — Поццо?
Поццо. Конечно, я — Поццо.
Владимир. Вы те самые, что были вчера?
Поццо. Вчера?
Владимир. Мы же виделись вчера?
Молчание.
Вы не помните?
П о ц ц о. Я не помню, чтобы я с кем-то встречался вче-
ра. Но завтра я не буду помнить, что с кем-либо встречался
сегодня. Не рассчитывайте от меня что-то узнать. И по-
том, довольно об этом! Встать!
Владимир. Вы его вели на ярмарку св. Спаса, чтобы
продать. Вы с нами разговорились. Он танцевал. Он думал.
Вы хорошо видели.
Поццо. Пусть так, если вы на этом настаиваете. Пус-
тите меня, пожалуйста.
Владимир отступает.
Встать.
Владимир. Он встает.
337


Лакки поднимается, собирает вещи.
Поццо. Хорошо делает.
Владимир. Куда вы направляетесь?
П о ц ц о. Я этим не интересуюсь.
Владимир. Как вы изменились!
Лакки, нагруженный поклажей, становится перед Поццо.
Поццо. Кнут!
Лакки опускает на землю поклажу, ищет кнут, находит и подает его
Поццо, снова берет поклажу.
Веревку!
Лакки опускает поклажу, вкладывает конец веревки в руку Поццо, сно-
ва берет поклажу.
Владимир. А что у вас в чемодане?
Поццо. Песок. (Дергает веревку.) Вперед!
Лакки трогается с места. Поццо следует за ним.
Владимир. Минутку!
Поццо останавливается. Веревка натягивается. Лакки падает, выпустив
из рук всю поклажу. Поццо чуть не падает, но вовремя выпускает верев-
ку и, шатаясь, удерживается на ногах. Владимир поддерживает его.
Поццо. Что происходит?
Владимир. Он упал.
Поццо. Скорей заставьте его подняться, пока он не
заснул.
Владимир. Вы не упадете, если я вас отпущу?
Поццо. Не думаю.
Владимир дает Лакки пинка ногой.
Владимир. Встань! Свинья!
Лакки поднимается, собирает вещи.
Он поднялся.
Поццо {протягивая руку). Веревку!
Лакки опускает поклажу, вкладывает конец веревки в руку Поццо, снова
берет поклажу.
Владимир. Подождите уезжать.
П о ц ц о. Я уезжаю.
Владимир. А что вы делаете, когда вы падаете вдали
от всякой помощи?
Поццо. Мы ждем, когда появится возможность под-
няться. Потом уезжаем.
Владимир. Прежде чем уехать, велите ему спеть.
Поццо. Кому?
Владимир. Лакки.
Поццо. Спеть?
338


Владимир. Да. Или подумать. Или прочесть что-ни-
будь.
П о ц ц о. Но он же немой.
Владимир. Немой!
П о ц ц о. Абсолютно! Он даже не может стонать.
Владимир. Немой! Но с каких же пор?
П о ц ц о (внезапно впадая в ярость). Вы когда-нибудь
перестанете донимать меня этими вашими приставаниями
со временем? Это же бессмысленно! Когда! Когда! В ка-
кой-то день — вам этого мало? — в какой-то день, такой
же, как все другие, у него отнялся язык, в какой-то день я
ослеп, в какой-то день мы оглохнем, в какой-то день мы
появились на свет, в какой-то день мы умрем, в тот же
день, в тот же миг, — вам этого мало? (Более хладнокровно.)
Вот так рожают, распластанные на могиле, блеснет день на
мгновение, и снова ночь. (Дергает веревку.) Вперед!
Они удаляются. Владимир провожает их глазами до конца сцены, смот-
рит им вслед, когда они исчезают. Издали доносится грохот, мимика
Владимира дает понять, что они снова упали. Молчание. Владимир под-
ходит к спящему Эстрагону, смотрит на него секунду, затем будит его.
Эстрагон (дикие жесты, бессвязный лепет, наконец
он просыпается). Почему ты никогда не даешь мне поспать?
Владимир. Я чувствовал себя одиноким.
Эстрагон. Мне снилось, будто я счастлив...
Владимир. Это как-то помогло скоротать время.
Эстрагон. Мне снилось, будто...
Владимир. Замолчи! (Пауза.) Интересно, он в самом
деле слепой?
Эстрагон. Кто?
Владимир. Разве настоящий слепой скажет, что у
него нет представления о времени?
Эстрагон. Кто это?
Владимир. Поццо.
Эстрагон. Он слепой?
Владимир. Так он нам сказал.
Эстрагон. Ну и что из этого?
Владимир. Мне казалось, что он нас видит.
Эстрагон. Тебе это померещилось. (Пауза.) Давай уй-
дем. Ах, нам нельзя уйти. (Пауза.) Ты уверен, что это не он
был?
Владимир. Кто?
Эстрагон. Годо.
Владимир. Да, но кто?
Эстрагон. Поццо.
Владимир. Да нет! Нет! (Пауза.) Нет!
339


Эстрагон. Пожалуй, я все-таки встану. (С трудом под-
нимается.) Ой!
Владимир. Яуж не знаю, что и думать.
Эстрагон. Ноги мои! (Снова садится, пытается снять
баиилаки.) Помоги мне!
Владимир. Спал ли я в то время, как другие страда-
ли? Сплю ли я в настоящий момент? Что я скажу о сегод-
няшнем дне завтра, когда мне будет казаться, что я про-
снулся? Что в этом месте я с моим другом Эстрагоном ждал
Годо, пока не настала ночь? Что Поццо проходил здесь со
своим носильщиком, что он разговаривал с нами? Несом-
ненно. Но что во всем этом будет правдой?
Эстрагон после безуспешных попыток стащить с ног башмаки снова
задремал. Владимир смотрит на него.
Он ничего не будет знать. Он будет рассказывать о том,
как его избили, и я ему дам морковь. (Пауза.) Распластан-
ные на могиле в муках производят на свет. А в яме могиль-
щик уже тихонько ворочает своим заступом. Время — на
то, чтобы состариться. Воздух насыщен нашими воплями.
(Слушает.) Но привычка — это великий глушитель. (Смот-
рит на Эстрагона.) Вот так же и на меня кто-то другой
смотрит и думает: он спит, он не знает, пусть себе спит.
(Пауза.) Я не могу больше. (Пауза.) Что это я такое гово-
рил? (Расхаживает в волнении туда, сюда, наконец оста-
навливается у левой кулисы, смотрит вдаль. Справа входит
мальчик, тот же, что накануне. Он останавливается.)
Молчание.
Мальчик. Месье...
Владимир оборачивается.
Месье Альбер...
Владимир. Ну вот, опять все сначала. (Пауза. Маль-
чику.) Ты меня не узнаешь?
Мальчик. Нет, месье.
Владимир. Это ты вчера приходил?
Мальчик. Нет, месье.
Владимир. Ты первый раз приходишь?
Мальчик. Да, месье.
Молчание.
В л а д и м и р. Ты от месье Годо?
Мальчик. Да, месье.
Владимир. Он сегодня не придет?
Мальчик. Нет, месье.
Владимир. Но он придет завтра?
340


Мальчик. Да, месье.
Владимир. Наверняка.
Мальчик. Да, месье.
Молчание.
Владимир. Ты кого-нибудь встретил?
Мальчик. Нет, месье.
Владимир. Двух других (запинается) мужчин.
Мальчик. Я никого не видел, месье.
Молчание.
Владимир. Что он делает, месье Годо? (Пауза.) Ты
слышишь?
Мальчик. Да, месье.
Владимир. Ну, так что же?
Мальчик. Он ничего не делает, месье.
Молчание.
Владимир. А как поживает твой брат?
Мальчик. Он болен, месье.
Владимир. Может быть, это он приходил вчера?
Мальчик. Не знаю, месье.
Молчание.
Владимир. Он с бородой, месье Годо?
Мальчик. Да, месье.
Владимир. Светлой или... (колеблется) черной?
Мальчик (нерешительно). По-моему, она у него се-
дая, месье.
Молчание.
Владимир. Боже мой!
Молчание.
Мальчик. Что мне сказать месье Годо, месье?
Владимир. Ты ему скажешь... (Прерывает сам себя и
начинает снова.) Ты ему скажешь, что ты меня видел и
что... (задумывается) что ты меня видел.
Пауза. Владимир делает шаг к мальчику, мальчик пятится, Влади-
мир останавливается, мальчик останавливается.
Скажи, ты твердо знаешь, что ты меня видел, завтра ты не
скажешь мне, что ты меня никогда не видел?
Молчание. Внезапно Владимир прыжком бросается к мальчику, маль-
чик исчезает мгновенно, как стрела. Молчание. Солнце закатывается,
всходит луна. Владимир стоит неподвижно. Эстрагон просыпается, снима-
ет башмаки, встает с башмаками в руках, ставит их перед рампой,
подходит к Владимиру, смотрит на него.
Эстрагон. Что с тобой?
341


Владимир
Эстрагон.
Владимир
Эстрагон.
Владимир
Эстрагон.
Владимир
Эстраго н.
Владимир
Эстрагон.
Влади мир
Эстрагон.
Влади мир
Эстрагон.
Владимир
Эстрагон.
Влади мир
Эстрагон.
. Ничего.
Я, знаешь, ухожу.
. Я тоже.
Молчание.
Я долго спал?
. Не знаю.
Молчание.
Куда мы пойдем?
. Недалеко.
Нет, нет, давай уйдем подальше отсюда!
. Нельзя.
Почему?
. Завтра надо опять сюда прийти.
Зачем?
. Ждать Годо.
Да, правда. (Пауза.) Он не пришел?
. Нет.
А сейчас уже поздно?
. Да, уже ночь.
А что, если махнуть на него рукой? (Пау-
за.) Махнуть на него рукой.
Владимир. Он нас накажет. (Молчание. Смотрит на
дерево.) Одно только дерево живет.
Эстрагон (смотрит на дерево). Что это такое?
Владимир. Это дерево.
Эстрагон. Да, но какое?
Владимир. Не знаю. Ива.
Эстрагон. А ну-ка, посмотрим. (Тащит Владимира к
дереву. Оба застывают перед ним. Молчание.) А что, если
повеситься?
Владимир. А на чем?
Эстрагон. У тебя нет веревки?
Владимир. Нет.
Эстрагон. Тогда не выйдет.
Владимир. Давай уйдем.
Эстрагон. Погоди, у меня есть пояс.
Владимир. Это слишком коротко.
Эстрагон. Ты меня дернешь за ноги.
Владимир. А за мои кто дернет?
Эстрагон. Да, правда.
Владимир. Давай-ка все-таки посмотрим.
Эстрагон развязывает веревку, на которой держатся его штаны. Они ему
слишком широки и спускаются на щиколотки. Оба смотрят на веревку.
В крайнем случае может сойти. А крепкая она?
342


Эстрагон. Сейчас посмотрим. Держи.
Эстрагон и Владимир берутся за концы веревки и тянут. Веревка рвется,
оба чуть не падают.
Владимир. Никуда не годится.
Молчание.
Эстрагон. Ты говоришь, надо завтра вернуться?
Владимир. Да.
Эстрагон. Тогда мы и принесем хорошую веревку.
Владимир. Верно.
Молчание.
Эстрагон. Диди!
Владимир. Да.
Эстрагон. Я больше не могу.
Владимир. Это так говорится.
Эстрагон. А что, если нам расстаться? Может быть,
оно будет лучше?
Владимир. Мы завтра повесимся. (Пауза.) Если толь-
ко Годо не придет.
Эстрагон. А если он придет?
Владимир. Тогда мы спасены. (Снимает шляпу — это
шляпа Лакки, — заглядывает внутрь, проводит рукой, тря-
сет ее, снова надевает.)
Эстрагон. Так, значит, идем?
Владимир. Натяни штаны.
Эстрагон. Что?
Владимир. Натяни штаны.
Эстрагон. Стянуть штаны?
Владимир. Натяни штаны!
Эстрагон. Да, верно. (Натягиваетштаны. Молчание.)
Владимир. Так, значит, идем.
Эстрагон. Идем.
Не двигаются.
Занавес


ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МИР БЕККЕТА
Сэмюэль Беккет — один из создателей художественной все-
ленной XX в. В его отмеченном неповторимым своеобразием твор-
честве с необычайной полнотой воплотилось сознание современ-
ного человека. Сознание, рожденное эпохой мировых катастроф,
которым, как показал трагический опыт столетия, бессильна про-
тивостоять как отдельная личность, так и все человечество в це-
лом. Признанный после присуждения ему в 1969 г. Нобелевской
премии одним из современных классиков, Беккет продолжает
оставаться в центре внимания критиков и исследователей, по-
рождая бесконечное многообразие истолкований. Разброс кри-
тических мнений, часто прямо противоположного толка, свиде-
тельствует не только о сложности художественного мира Беккета,
но и о его неисчерпаемой бесконечности, противящейся одно-
значному прочтению.
Беккет (1906 — 1989) родился в Ирландии, в небольшом го-
родке Фоксрок, неподалеку от Дублина, где прошли его детство и
юность. В юношеские годы у него проявился интерес к театру и
литературе, изучением которой он занялся, поступив в Тринити-
колледж. Основным его предметом была здесь французская ли-
тература. В эти же годы он серьезно увлекся и философией, са-
мостоятельное изучение которой он продолжил затем в Париже.
Увлечения, которыми отмечен период духовного формирования
Беккета, не просто нашли отражение в его первых сочинениях,
носящих литературно-критический характер. Они стали основой
его миропонимания, того художественного видения, которое не-
изменно устремлено к онтологическим вопросам, к максимально
универсалистской трактовке бытия. Оно интересует писателя в
сугубо метафизическом аспекте, а его интерпретация созвучна
тем направлениям в философии XX в., в которых прослеживает-
ся связь с идеями Кьеркегора. Особенно близко его мировоспри-
ятие философии Мартина Хайдеггера. Сформулированные пос-
ледним идеи «заброшенности-в-мир», «подлинного» и «непод-
линного» существования, «существования-в-направленности-к-
смерти» и т.д. претворились у Беккета в художественный образ
бытия, который, однако, было бы чудовищным упрощением рас-
сматривать как простую иллюстрацию теорий Хайдеггера. Речь
может идти лишь о том, что в его произведениях нашли выраже-
© М. Коренева, 1998.
344


ние определенные грани человеческого сознания, в области фи-
лософии теоретически осмысленные Хайдеггером.
К художественному творчеству Беккет обратился в начале
30-х гг., выпустив в 1934 г. свой первый сборник рассказов. И он,
и последовавший за ним роман «Мэрфи» (1938) не вызвали осо-
бого интереса у публики и критики. Духовная атмосфера, сло-
жившаяся в Ирландии, казалась Беккету несовместимой с зада-
чами подлинного творчества в силу косности, жесткого диктата
церкви, враждебности современным веяниям в литературе и ис-
кусстве, неприятия эксперимента, а в целом — глухого провин-
циализма, узости мышления и воинственно-националистической
ориентации. В такой ситуации он, подобно многим выдающимся
собратьям по перу, принимает решение навсегда покинуть роди-
ну и переезжает в Париж, признанную столицу европейской ху-
дожественной жизни. Начавшаяся вскоре вторая мировая война
по-своему направляет жизненный путь Беккета. Он становится
участником французского Сопротивления. Бежав из Парижа после
провала группы, Беккет находит тайное убежище в Руссильоне,
где в обстановке вынужденного полного бездействия, терзаемый
неопределенностью и страхом, порождающими огромное психо-
логическое напряжение, вновь обращается к творчеству.
Настроения, владевшие писателем в эти годы, пережитый им
трагический опыт как в личном, так и в историческом плане, во
многом определили дальнейшую творческую эволюцию Беккета.
Мир для него — мир, бесконечно враждебный человеку, бессиль-
ному перед машиной организованного тотального насилия, стре-
мящегося к полной аннигиляции личности. Абсолютная беспо-
мощность человека перед лицом неподвластных ему могуществен-
ных сил, подчинивших себе все стороны объективного бытия, в
наиболее законченном и обобщенном виде воплощена в феноме-
не смерти в ее реальном и символическом значении. Символ об-
реченности человека — смерть олицетворяет абсурдность бытия,
ту бессмысленность земного существования, которая не преодо-
лима никаким человеческим усилием, которая само это усилие,
даже самого героического характера, лишает смысла, обращает в
пустой жест, в смехотворную риторическую фигуру, лишь затем-
няющую подлинный смысл текста бытия. Конечность земного
существования фатально заключает в себе, по мысли Беккета,
как отпадение от абсолюта вследствие непоправимой ущербнос-
ти человеческой смертной природы, так и непреодолимое одино-
чество человека, обреченного на своем земном пути лишь на стра-
дания, которых никто и ничто не в силах облегчить и единствен-
ным итогом которых может быть лишь неизбежное жизненное
крушение.
Это определило и направление художественных поисков Бек-
кета, творческая эволюция которого говорит о неизменном нара-
стании обобщения в художественном претворении материала.
Судьба человека, заброшенного во враждебный мир, предстает в
345


синтетическом образе, максимально лишенном конкретности, ко-
торая связана с индивидуальностью и не отвечает эстетическим и
философским установкам писателя.
От произведений 30-х годов, еще вписывающихся в традици-
онную форму «истории жизни», Беккет с середины следующего
десятилетия переходит к созданию произведений, основой кото-
рых становится отдельное, вырванное из широкого контекста
бытия мгновение. Неким таинственным образом оно сопрягает-
ся с бесчисленным множеством других мгновений, теряющихся
в бесконечной дали прошлого и даже ведущих в неизвестность
будущего, но не образующих вместе той единственной череды
внешних и внутренних событий, в которой воплощается уникаль-
ная человеческая судьба. В ней не выделяется ничего примеча-
тельного или значимого, за исключением двух вечных констант:
рождения и смерти.
Отказавшись от двух главнейших компонентов повествова-
ния — сюжета и характера, — Беккет ставит героя-рассказчика
перед необходимостью довести повествование до конца в рома-
нах «Моллой» (1947, публ. 1951), «Мэлоун умирает» (1951, публ.
1956), «Безымянный» (1953, публ. 1958). Все они были написаны
по-французски и составили вместе трилогию, объединенную па-
радоксальностью принципов повествования, делающих, казалось
бы, невозможным решение художественной задачи ввиду изъя-
тия из их художественной структуры ее важнейших компонен-
тов. Но художественный мир Беккета и есть царство парадокса.
Объединяет повествование во всех книгах трилогии символ
дороги, возникающий в обрывочных воспоминаниях героя, ко-
торый не имеет представления ни о цели, заставившей его пус-
титься в путь, ни о месте назначения. Он постоянно сбивается с
дороги, избирает не то направление, возвращается назад, оста-
навливается, кружит на месте, петляет, и вместе с ним кружит и
петляет повествование. Дорога жизни, которая для Беккета есть
не что иное, как дорога к смерти, выступает в его творчестве как
такой же всеобъемлющий символ мира, каким был для Шекспи-
ра театр.
В то же время дорога предстает и символом самопознания,
однако она способна открыть познающему лишь всю тщету его
усилий, ибо каждый шаг открывает человеку множащееся число
вероятностей, в которое может быть облечен смысл его опыта, не
приближая при этом к истине. Воплощенная в слове, эта множе-
ственность превращается в неудержимый поток слов, вулкани-
ческое словоизвержение, призванное каждое мгновение служить
говорящему знаком того, что его земной путь еще не завершен.
Конкретный смысл отдельного слова в такой структуре повество-
вания теряет значение, связь между ними становится эфемер-
ной, взрывая внутреннюю логику, открывая широкий простор
для комической стихии, в том числе и гротеска. Повествование в
целом движется не развитием действия, а сменой сцепляемых по
346


принципу случайности словесных конгломератов, умопостиже-
ние которых возвращает в сферу логики целостного произведе-
ния как воплощения миропонимания художника.
Дорога — это место действия и пьесы Беккета «В ожидании
Годо» (1953), пожалуй, одного из ключевых произведений не толь-
ко в творчестве писателя, но и во всей литературе XX в. Именно
эта пьеса, написанная по-французски и, подобно вышеназван-
ным романам, лишь через несколько лет выпущенная в английс-
ком варианте, принесла Беккету громкую славу. Писатель, чьи
произведения упорно отвергались издательствами и театрами, стал
мировой знаменитостью.
В пьесе два главных персонажа — Владимир и Эстрагон, бро-
дяги, с неизменными дырами в башмаках, пустыми карманами и
пустыми желудками. Начало действия застает их на дороге, в пу-
стынном месте, неприютность которого подчеркнута одиноко сто-
ящим голым деревом. Дорога — символ движения — воплощена
здесь остановкой, а действие, соответственно, — также своей про-
тивоположностью, статикой. Очевидно, что в этом мире царит
перевернутая логика, но смысл ее не в том, чтобы поставить пе-
ред зрителем неразрешимую загадку, а в том, чтобы раскрыть
истинную суть бытия.
Владимир и Эстрагон — вечные путники, но до самого фина-
ла так и остается непроясненным, откуда они пришли, куда на-
правляются, потому что дорога, которой бредут два этих незадач-
ливых человека — это дорога жизни, по отношению к которой
конкретные пункты — всего лишь случайность. И смысл движе-
ния, в которое они втянуты, заключен не в перемещении в про-
странстве, в обрисовке которого закономерно отсутствуют спе-
цифические черты. Это движение во времени, изъятое из систе-
мы географических координат. За время, протекающее между
встречами героев в I и II актах, на дереве распускаются листочки,
но автор вновь дает предельно универсальную трактовку време-
ни. Для него важен не срок (месяцы, годы), а лишь само движе-
ние времени. Листья на дереве — знак того, что прошло время.
Конечные точки этого движения заданы человеку его бренной
природой: от бесконечного небытия во временное бытие, т.е.
жизнь, которая завершается необратимым возвратом в небытие.
Но универсальный смысл происходящего недоступен героям.
Точно так же лишены они и представления о реальном течении
времени, замыкаясь лишь в ближайших границах самой зыбкой
из его категорий, настоящего. Для Владимира и Эстрагона реаль-
но существуют лишь «вчера» и «завтра».
Бессилие человека изменить заданный ход времени символи-
зируется в пьесе «В ожидании Годо», как и в других произведе-
ниях Беккета, человеческой немощью, всякого рода недугами,
старостью, телесным одряхлением, затрудняющим движение, вы-
растающим в непреодолимое препятствие, которое впоследствии
приводит в таких пьесах, как «Эндшпиль» (1957), «Счастливые
347


дни» (1961) или «Комедия» (1964, название ее английского вари-
анта может переводиться как «Игра» или «Пьеса»), к полной ос-
тановке физического действия или неподвижности.
В изображении Беккета физические страдания человеческого
естества носят явный физиологический оттенок, восходящий к
традиционной христианской трактовке плоти как неизбывно по-
рочной и греховной. В характеристике телесного начала у Бекке-
та отсутствует идея «греховности» в сугубо религиозном смысле,
тем не менее главная роль отводится тем проявлениям челове-
ческой природы, которые неизменно воспринимаются как низ-
менные, в том числе и подлежащие речевым табу. В пьесе «В
ожидании Годо» к числу таких низовых образов, многократно и с
большим остроумием обыгрываемых, принадлежат драные и все
же жмущие ноги башмаки, причиняющие герою страдания и об-
рекающие его на неподвижность. В разработке этого мотива про-
является, в частности, виртуозное использование Беккетом тра-
диций и приемов низовой культуры, в том числе мюзик-холла и
цирковой клоунады. При этом писателю удается перевести «игру»
в метафизический план, представив злосчастные башмаки воп-
лощением кошмара бытия. Подобная двойственность определяет
и жанровую природу пьесы как трагикомедии, в которой коми-
ческое и трагическое начала слиты в неразрывном единстве.
В трагикомическом ключе представлена и вторая пара персо-
нажей: Дакки и Поццо. В I акте изможденный и жалкий Дакки,
нагруженный сверх сил, «тянет» в постромках и под ударами хлы-
ста цветущего Поццо. Их появление, откровенно поданное Бек-
кетом как вставной эпизод, можно воспринимать как не лишен-
ное сатирических обертонов изображение социальных отноше-
ний. Однако появление этой пары во II акте с той разницей, что
Поццо ослеп и совсем одряхлел, показывает, что автор мыслил
их скорее как воплощение непредсказуемых превратностей судь-
бы.
Широкое обращение к низовой культуре, присущее творче-
ству Беккета в целом, подчеркивает его универсальность как ли-
тературно-художественного явления еще в одном, необычайно
важном плане. Подобно таким величайшим гениям, как Шекс-
пир или Рабле, он соединяет в своих произведениях тенденции и
черты высокой и низовой культуры, рождая новое качество, пре-
творенное в совершенную форму.
Не удивительно, что оценки его творений бывают столь раз-
норечивы. По свидетельству видного французского критика Мо-
риса Надо, «один видит... юмористический шедевр, другой — эпос
катастрофы». Сказано это было по поводу романа «Моллой», но
в сущности эти слова можно отнести к любому из произведений
Беккета. Недаром, пытаясь определить своеобразие художествен-
ного мира этого писателя, Жан Ануй облек свою мысль в блестя-
щий афоризм: «Мюзик-холльный скетч по «Мыслям» Паскаля в
исполнении клоунов Фрателлини».
348


За бессмысленной, как порой кажется, игрой и клоунадой не-
вольных беккетовских шутов прорисовываются очертания мучи-
тельной тайны бытия. Символически она воплощена в пьесе в
загадочной фигуре Годо, который, так ни разу и не появившись в
пьесе, становится ее смысловым центром. Изо дня в день — или
из года в год — не важно, важно лишь, что так будет до самого
конца их жизни, он назначает Владимиру и Эстрагону явиться на
это место «завтра». И они приходят, и ждут, неизвестно зачем и
чего. И даже — неизвестно кого, потому что герои никогда не
видели Годо и готовы принять за него любого прохожего. Дело
осложняется появлением ложных вестников, которые, перенося
встречу на «завтра», не приближают несчастных к постижению
тайны.
Нередко фигура Годо, благодаря созвучию его имени с анг-
лийским словом «бог», толкуется как воплощение Бога, а сама
пьеса отождествляется с мистериальным действом, в котором Вла-
димир и Эстрагон предстают как ипостаси разбойников, казнен-
ных одновременно с распятием Христа, что подкрепляется име-
ющимися в тексте аллюзиями. Многозначность, заложенная в
структуру пьесы, не исключает подобной трактовки, хотя она и
не представляется единственно возможной. Следует лишь напом-
нить, что мир произведений Беккета — это мир, где, по словам
Ницше, «Бог умер». Сам писатель, как уже говорилось, предпо-
читал обобщение любой конкретной идее. Его универсум отвеча-
ет на вопросы его бессильных перед жизнью героев, одновремен-
но смешных и трагических в своей слабости и слепоте, косми-
ческим безмолвием.
За пьесой «В ожидании Годо» последовали новые произведе-
ния Беккета как в драматической, так и в прозаической форме,
неизменно свидетельствовавшие о непреклонном стремлении пи-
сателя к обновлению художественного языка, выводившем его за
грань привычного, доступного и возможного.
Эта творческая одержимость Беккета получила международ-
ное признание. В 1969 г. ему была присуждена Нобелевская пре-
мия. Отличавшийся в жизни необычайной, почти болезненной
скромностью, Беккет остался верен себе. Предчувствуя прибли-
жение неизбежной рекламной суеты и газетной шумихи, он скрыл-
ся от вездесущих репортеров в крошечной, отрезанной от мира
арабской деревушке на севере Африки и даже не прибыл на тор-
жественную церемонию вручения премии, не оставив и соответ-
ствующей речи. В искусстве он искал не славы, а возможности
творить.
М. Коренева


ВОЛЕ ШОЙИНКА
(Род. в 1934 г.)
Нигерийский драматург,
Нобелевский лауреат
1986 года
СМЕРТЬ И КОНЮШИЙ КОРОЛЯ
Пьеса
Посвящается
моему дорогому отцу
Айоделе,
еще недавно танцевавшему,
но уже ушедшему к предкам.
АВТОРСКОЕ ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ
Сюжетной основой для этой пьесы послужило действи-
тельное происшествие, случившееся в 1946 году на юго-
западе Нигерии, в древнем йорубском городке Ойо, когда
скрестившиеся жизненные пути Олори Элесина, его сына
и регионального инспектора из колониальной админист-
рации — Нигерия была тогда британской колонией — при-
вели к трагическому исходу, описанному в пьесе. Я изме-
нил некоторые подробности, последовательность событий
и, разумеется, характеры персонажей, а действие пьесы —
из чисто драматургических соображений — перенес на два
350


или три года в прошлое, чтобы оно разворачивалось во
иремя войны.
Документальный отчет об этом происшествии до сих
пор хранится в архиве Британской колониальной админи-
страции, а сами события уже породили превосходную пье-
су на языке йоруба, созданную нигерийским писателем Дью-
ро Ладипо, и прескверный фильм, снятый одной из запад-
ногерманских телевизионных компаний.
Порочность многих произведений на африканскую тему
заключается, как правило, в том, что их создатели бездум-
но пользуются пресловутым шаблоном «столкновения куль-
тур», который, даже если отвлечься от его заштампованно
неверного понимания, всегда опирается на равноправность
исконной и привнесенной культур, хотя сталкиваются они
на африканской почве. (Ярчайший пример подобного не-
понимания продемонстрировал недавно автор рекламного
сообщения о публикации моего романа «Сезон беззако-
ния» в американском издательстве, широковещательно ляп-
нувший, что «это произведение повествует о противобор-
стве старых ценностей и новых тенденций, о столкнове-
нии западных воззрений и африканских традиций».) Имен-
но такие нелепицы и побудили меня призвать потенциаль-
ного постановщика моей пьесы выявить ее глубинную сущ-
ность — предсмертное пресуществление или надгробную
драму, — а не только внешнюю, упрощенную и бросающу-
юся в глаза сюжетную схему.
Другая облегченная версия, от которой мне хотелось бы
предостеречь постановщика, — это упор на то, что регио-
нальный инспектор оказывается жертвой безысходно жес-
токого выбора. Я намеренно избегал диалогов и сцен, спо-
собных подтолкнуть постановщика к подобному прочте-
нию пьесы. Правильно срежиссированная постановка дол-
жна поведать зрителю о другом, ибо колониальный режим —
лишь внешнее обрамление, сюжетный катализатор разыг-
равшейся драмы. Внутренний смысл случившегося откры-
вается во взаимоотношениях человека, Элесина, с миром
традиционного йорубского мышления, населенным живы-
ми, мертвыми и еще не рожденными, который связуется в
единое целое последним шагом живущего: развоплощени-
ем или мистериальным переходом. Пьеса «Смерть и коню-
ший короля» может быть всеобъемлеюще осмыслена толь-
ко с помощью реквиема, изливающегося из бездонной пу-
чины перехода.
В. Ш.


ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Величатель.
Э л е с и н , конюший короля.
Олунде, его старший сын.
Ийалоджа, «мать-хранительница» рынка.
Саймон Пилкингс, региональный инспектор.
Джейн Пилкингс, его жена.
Амуса, сержант полиции.
Джозеф, слуга Пилкингсов.
Невеста.
Его королевское высочество наследный принц.
Наместник губернатора.
Адъютант.
Барабанщики, женщины, девушки , участники бала.
Пьеса должна идти без антрактов. Что-нибудь вроде сценического по-
воротного круга — весьма удобное приспособление для быстрой смены
декораций.
I
Проход между торговыми рядами на рынке перед закрытием. Циновки
свернуты, прилавки почти опустели. Три или четыре женщины расхо-
дятся с покупками в плетеных корзинах по домам. На прилавке киоска
для продажи тканей все рулоны уже убраны, и только несколько образ-
цов свалены в беспорядке на большой поднос. К проходу приближается
Элесин-оба*, сопровождаемый свитой барабанщиков и вели-
ч а те л ей. Он необычайно энергичен, и все его движения, когда он го-
ворит, поет или танцует, словно бы одаряют присутствующих бьющей в
нем через край жизненной силой.
Величатель. О Элесин! Элесин-оба! Куда столь стре-
мительно спешит петушок, обгоняя свой собственный
хвост?
Элесин (смеясь и слегка замедляя шаг). Туда, где ему
не нужны украшения.
Величатель. Слышите? Слышите, люди? Вот как ус-
троен наш мир! Когда человек торопится обвенчаться с но-
вой невестой, он решительно забывает о верной матери
его прежних детей.
Элесин. Конь, почуявший запах конюшни, — разве
не натягивает он поводья? Рынок — щедрая обитель моего
духа, но женщины уже расходятся по домам. День, омра-
ченный кознями Эсу**, сменяют сумерки, начиная наш
* Господин, вождь. — Здесь и далее прим. перев.
'■* Эсу (или эшу) — божество, олицетворяющее зло и хаос.
352


праздник. Дневное пиршество кануло в прошлое, и я уже
отказался от всех моих женщин.
Величатель. Мы знаем. И все же суетливая спешка,
которую можно простить петушку, не к лицу мужчине, и
сегодня — особенно. Женщины накроют тебя алари*, но
помни: поспешливый петушок постигает, кто его истин-
ный друг, лишь в беде: под порывами холодного зимнего
ветра.
Элесин. Олохун-ийо!
Величатель. А ты уверен, что встретишь друга, по-
добного мне, когда уйдешь из этого мира?
Элесин. Олохун-ийо!
Величатель. Я далек от мысли уничижать жителей
иного мира, но судьба дана человеку с рождения, и ему не
под силу ее изменить. Я не могу с уверенностью сказать,
что мой отец уже ждет тебя там, и не ведаю, кто способен
воспеть нынешние события с такою силой, которая пре-
возможет глухоту предков. Но сам я готов к уходу, о Эле-
син, и если ты скажешь: «Олохун-ийо, мне понадобится в
пути твоя помощь», я не замедлю последовать за тобой.
Элесин. Хватит, не подражай ревнивой жене. Оста-
вайся со мной — но лишь в этом мире. А я оставлю в
наследство живым свою незапятнанную честь и славу, по-
этому проводи меня, пожалуйста, до порога, и да усладят
оставшихся на земле твои медоточивые уста очевидца.
Величатель. Твое имя, о Элесин, уподобится ягоде,
которую кладет под язык ребенок, чтобы вся его пища сде-
лалась сладкой. И мир не откажется от этой сладости.
Элесин. Смотри же! Рынок — мой уютный насест, и
я чувствую себя любимым птенцом, о котором заботится
множество матерей. Или монархом во дворце любви.
Величатель. Женщины готовы баловать свое чадо,
однако не забывай, что женская нежность исподволь ос-
лабляет беспечного человека.
Элесин. Сегодня ночью я крепко усну, положив го-
лову им на колени. А вечером они поддержат мой танец,
провожая меня из этого мира. Мне хочется ощутить при
последнем вдохе — до встречи с нашими великими пред-
ками — запах индиго, пота и плоти, которым пропитаны
женские одеяния.
Величатель. При наших предках течение жизни не
выбивалось из привычного русла.
Элесин. Ибо так было угодно богам.
* Дорогая тканая материя яркой расцветки.
12 Зак.3704
353


Величатель. При них бушевали кровопролитные вой-
ны, малые и большие, но наш путь не менялся; при них
злодействовали работорговцы — белые люди — и увозили
в рабство самых добрых, могучих, мудрых наших сороди-
чей, но наш путь не менялся; при них воздвигались и ру-
шились города, люди переправлялись через горы и реки в
надежде найти безопасное место... но, Элесин-оба, слы-
шишь ли ты меня?
Э л е с и н. Я слышу твой голос, Олохун-ийо.
Величатель. Наш путь всегда оставался прежним.
Элесин. Ибо так было угодно богам.
Величатель. У речной улитки — единственный дом;
и у черепахи — единственный дом; у души человеческой —
единственная обитель, а у духа нации единственная защи-
та — ее неизменный от века путь. Так, если наш мир свер-
нет с пути и будет ввержен в каменистую бездну, где мы
сможем найти пристанище?
Элесин. Наш путь не менялся при наших предках,
наш мир не свернет с пути и при мне.
Величатель. Петух без перьев — птенец, а не птица.
Элесин. Как и птица НЕ-Я без собственного гнезда.
Величатель (утрачивая свой лирико-эпический тон).
Мне тяжело сомневаться в твоих словах, но есть ли на све-
те такая птица?
Элесин. Как? Ты хочешь меня убедить, что она ни-
когда не являлась к тебе?
Величатель (с улыбкой). Загадки Элесина не просто
орехи, об которые отгадчики ломают зубы: Элесин высы-
пает орехи в костер, предоставляя людям вытаскивать их
оттуда.
Элесин. Ая уверен, Олохун-ийо, что птица НЕ-Я на-
ведывалась к тебе. Может, ты прятался от нее на чердак,
передав через слуг, что тебя нет дома?
Элесин начинает короткий, слегка шутовской танец. Появляется
барабанщик и подбирает к его танцу ритм барабанной дроби. Танцуя,
Элесин приближается к рынку и одновременно рассказывает в стихах
о птице НЕ-Я; чтобы ярче изобразить своих героев, он, прирожден-
ный сказитель, то и дело искусно меняет голос, а его жизнера-
достная насмешливость окончательно покоряет слушателей. Пока
он говорит, появляются еще несколько женщин,и среди них —
Ийалоджа.
Кто верит в смерть?
Ее сипатую свирель
Все слышали в последнем хриплом стоне
Подрубленной арабы. И однако —
354


— Не я! — кричит крестьянин, спешно бросив
Свой урожай
И взявши ноги в руки.
— Не я, — бормочет доблестный охотник, —
Но ведь темнеет, а ночная лампа
Того гляди загаснет в небесах
Из-за нехватки масла. Лучше я
Вернусь домой, а поохочусь утром...
Вот дурень! — проклинает он себя. —
Накаркал, и погасла в небе лампа!.. —
Не знает он теперь, куда податься:
Вперед, чтоб отыскать немного листьев
Для этуту*, а может быть, обратно,
По направленью к дому, к очагу,
Где у огня светло и безопасно...
Короче, он стоит, как изваянье,
Уже дней десять все на том же месте.
— Не я, — скулит от страха куртизанка,
Чуть приоткрывши рот — едва ли робо**
Туда войдет грошовый. Разодевшись
Для ублаженья Сборщика налогов,
Она шлет вестника к нему: «Скажи, мол,
Меня вдруг одолел недуг, хотя,
Надеюсь, месячный, а не смертельный».
А почему рыдает ученик,
Чуть не разбивший лбом костяшки пальцев
Учителю? Тот гневно возопил:
— О сын ехидны и гнилого праха,
Как смеешь ты цитировать Коран,
Но доверять языческим приметам? —
А сам удрал домой и, проорав:
— Не я! — призвал на помощь амулеты.
А то еще жил-был служитель Ифы***
С руками как у резчика: в них сила
И чуткость уживались. Но однажды
* Обряд, задабривающий злые силы, или целительная волшба.
** Пища, запеченная в форме небольших шариков из предваритель-
но истолченных семян арбуза (считается лакомством).
*** Ифа — один из богов и система ворожбы; у системы этой множе-
ство служителей — оракулов и богов, а главный из них — Орунмила.
355


Они — я видел сам — дрожали, будто
Беспомощные крылья у цыпленка.
Он бросил на доску для ворожбы
Отполированную временем опеле*,
А посетитель, попросивший предсказанья,
Возьми да и спроси его: — Не ты ли
Призвал тот вечер, что сломал арабу?
— Не я! — вскричал он. — Где уж мне? Я даже
И ветра не слыхал; оглох, наверно,
От старости. Прощай. — Он запер дверь,
Заделал протекающую крышу
И не решился Ифу вопрошать
Еще раз в тот же день, хотя... Постойте!..
Ведь воплощенную премудрость Ифы
Взял на себя Осаньин**. Я не знал,
Что в небе кружит коршун и что Ифа —
Птенец в гнезде у Матери-наседки.
Да, не забыть бы, кстати, о вечернем
Посланце плодовитой пальмы — он,
Присев за нужным делом у дороги
В священной роще, с ужасом кряхтел:
— Не я! Ведь это гадкий Элегбара***
Загнал меня сюда!.. — Нет, вы представьте,
Как он в тоске бормочет заклинанья,
Прося прощенья у небес за то,
Чего не собирался делать;
И если кто-нибудь увидит близ дороги
Бутыль из тыквы с пальмовым вином,
А рядом скрюченного человека,
Вокруг которого клубится
Туман тревожных заклинаний,
Пусть знает, что я спас от страха
Поля, жилье и винаря.
Величатель. Когда ты был с нами, мы не ведали
страха — и дома, у очага, и в поле, и на дороге, и даже в
лесу мы не ведали страха.
Элесин
Нет, страх теперь гнездится и в лесу.
— Не я! — уже рычат в своих берлогах
* Бусы (наподобие четок), используемые для ворожбы служителя-
ми Ифы.
** Бог врачевания, почитаемый целителями и прорицателями; от-
носится к системе Ифа.
*** Одно из имен Эсу, бога зла и хаоса.
356


Лесные звери. И гиена, и виверра
Ворчат «Не я», а крохотная птаха,
Которую застигла Смерть в гнезде,
Хотя она слыхала вещий шепот
Лесной листвы о приближенье Смерти,
Считает, что ее зовут Не-Я.
Не-Я уже давно по миру бродит,
И вот сегодня утром я услышал,
Как этот возглас прозвучал в небесных
Чертогах. Вы подумайте, друзья!
Бессмертные и те обречены
На веки вечные
Страшиться Смерти.
И йалоджа
А ты, муж многих, что нам скажешь?
Элеси н
Что ж мне сказать?
Когда лесная птаха,
Зовущая себя Не-Я, пугливо
Присела отдохнуть ко мне на крышу,
Я убедил ее найти себе гнездо
В другом лесу. И, улетев, она
Не будет петь живущим, ибо вы
Прекрасно знаете, кто я.
Beличатель
Утес, где гаснут, словно свечи,
Убийственные стрелы молний.
Бесстрашный пешеход, который
С улыбкою идет навстречу
Смертельно ядовитой кобре.
Элесин
Я, господин своей судьбы,
Уйду, когда мой час настанет,
По суживающейся тропке,
Отполированной стопами
Моих отцов.
Женщины
Уже? Так скоро?
Элесин
Лесная буря направляет,
Когда желает и куда
Ей хочется, гигантов леса. Дружба
Зовет нас в путь, когда уходит друг.
Женщины
Ничто тебя не остановит?
357


Элесин
Решительно ничто. А вы не знали?
Я связан воедино с властелином
И все решил заранее. Мой рот
Не скажет, что не хочет пить до дна
Он эту чашу. Я его заставлю.
Мы не всегда пьем сладкое вино,
И я не раз довольствовался малым,
Но неизменно вместе с властелином
Моим и вашим... Впрочем, чаще
Нам подавали бронзовые чаши
С такими сочными кусками мяса,
Что наши зубы хищно тосковали
Хоть по какой-нибудь работе. Мы с владыкой
Делили все, и я еще не ведал,
А он уж видел по моим глазам,
Чего мне хочется, — и тут же все являлось.
Женщины
Тебе принадлежал весь город, вся страна.
Элеси н
Нам, а не мне. Мой властелин и я —
Мы возвели столь прочный замок дружбы,
Что даже время — все сжирающий термит —
И лютая, все разъедающая зависть,
Как ни пытались, не могли его разрушить.
Величател ь
Так это ты в ненастный день однажды
Увидел из окна, как мимо дома
Хромает бог удачи в грязном,
Промокшем до последней вши рванье,
И пожелал ему счастливой жизни?
Он предсказал, что это пожеланье
Преобразится в счастье для тебя,
И предсказание сбылось. Я знаю,
Ты вскоре обнаружил у дороги
Сосуд из тыквы, полный чести, и, решив,
Что он наполнен пальмовым вином,
До капли осушил его.
Ведь так?
Элеси н
Мы смертны все. Но тот, кто пережил
Честь, уважение и дружбу, хуже трупа.
Седой старик, облизывая жадно
Свою тарелку, должен твердо знать,
358


Что уваженья младших он лишится,
Жизнь — это честь. И вместе с честью
Мы — даже вживе — расстаемся с жизнью.
Женщины. Мы знаем, Элесин, ты — воплощение че-
сти.
Э л е с и н. А ну, довольно! Прекратите!
Женщины (на мгновение умолкнув). В чем дело? Из-
за чего он разгневался? Разве мы сказали ему что-нибудь
оскорбительное?
Элесин. Хватит, я сказал! Мне надоели эти излияния.
Я достаточно их наслушался.
Ийалоджа. Мы, должно быть, взяли неверный тон.
(Выступив из толпы женщин немного вперед.) Элесин-оба!
Не спеши обвинять нас, мы просим прощения.
Э л е с и н. Я глубоко оскорблен!
Ийалоджа. Мы темные люди, Элесин. Прости нас.
Прости и просвети, как любящий отец.
Элесин. Ив такой день!..
Ийалоджа. Не надо гневаться, Элесин. Нам понят-
но, что, оскорбив тебя, мы оскорбили богов. Хуже того —
мы оскорбили небеса. О всеобщий отец, прости нас и про-
свети!
Она опускается перед Элесином на колени. Остальные женщины тоже.
Эл ее и н
Даже подернутый пеленою слез,
Глаз остается зрячим. Стыдитесь!
Даже храбрейший из нас, вознесясь
Мыслями ввысь, опускается на колени.
А вы принялись меня унижать,
Едва заметив мое смиренье!
Ийалоджа. О конюший короля! Я совсем сбита с тол-
ку!
Величатель. Даже строжайший из отцов смягчает-
ся, увидев раскаяние провинившегося ребенка. Когда вре-
мени мало, людям не до загадок. Плечи женщин, собрав-
шихся здесь, не вынесут бремени тяжкой вины, если ты не
простишь их невольное прегрешение. Просвети их про-
стыми словами, о Элесин, чтобы свет раскаяния воссиял в
их душах.
Эл еси н
Слова и слова! «Мы поняли, Элесин,
Что ты — воплощение чести». Но разве
Только словами чествуют человека?
Я уже целых полчаса среди вас,
А на мне до сих пор мое старое одеяние!
359


Элесин заразительно хохочет, и женщины радостно бросаются к своим
киоскам в рыночных торговых рядах, чтобы принести ему роскошные
ткани.
Одна из женщин. Боги милостивы. Чем полней
раскаяние, тем верней виновный получает прощение. Наши
слова претворились в дела, так пусть твое сердце оконча-
тельно нас простит.
Элесин
Вы, дающие нам и жизнь и блаженство, —
Можете ли вы не быть прощены,
Даже смертельно меня оскорбив?
Ийалоджа (танцуя вокруг него, поет)
Он простил нас! Он простил нас!
Небеса мрачнеют гневно,
Если уходящий к предкам
Проклинает мир живых.
Женщины
Поначалу мы боялись,
Что он может ввергнуть мир наш
В бездну.
И йалоджа
Мы его оденем
В алари — ткань чистой чести,
В саниан* — ткань доброй дружбы,
В туфли из змеиной кожи.
Женщины
Поначалу мы боялись,
Что он может ввергнуть мир наш
В бездну.
Beличател ь
Разве уходящий
Должен чтить желанья мира?
Нет, он сам небрежным жестом
Изменяет мир живых.
Женщины
Поначалу мы боялись,
Что он может ввергнуть мир наш
В бездну.
Величатель
А сосуд из тыквы,
Найденный вблизи дороги,
Ты выбрасывать не должен —
Только речка точно знает, что она таит на дне!
* Саниан (или саньян) — дорогая тканая материя.
360


Элесин теперь великолепно и богато разодет; его кушак из алари — ярко-
красного цвета. Вокруг Элесина танцуют женщины. Внезапно его вни-
мание привлекает что-то невидимое зрителю.
Элеси Н
Мир, который я знаю, прекрасен.
Женщины
Мы знаем, что ты и оставишь его таким!
Элесин
Мир, который я знаю, прекрасен
И медоносен, как щедрый улей, —
Даже в мечтах, в сновиденьях богов
Едва ли встречается большее изобилие.
Женщины
Мы знаем — ты сохранишь изобилие мира!
Элеси н
Для этого я появился на свет.
Пчельник и муравейник не путешествуют. Мы
Не видим огромное чрево земли —
Как дитя не видит беременную им мать, —
Но кто не знает, что она его родила?..
Нас единит бесконечная пуповина
Друг с другом и нашим всеобщим началом,
Так что, если я заплутаюсь в дороге,
Пуповина — моя путеводная нить —
Снова укажет мне верный путь.
Женщины
Поэтому ты и держишь в руках наш мир!
Прелестная юная девушка, привлекшая внимание Элесина еще до того,
как ее увидели зрители, подходит к рынку той же дорогой, по которой
шел Элесин.
Элесин
Не держу, а ласково обнимаю. Меня
Радует стародавний обряд расставанья,
Введенный нашими праотцами... Если
Мы еще не расстались навеки, если
Вы не бесплотные призраки, если
Я еще не отправился к предкам, если
Этого не случилось, пока я спал...
Скажите, я все еще с вами, на рынке,
Который я знаю с юности, или
Меня обманывают глаза и чувства?
Величатель. Элесин-оба, о чем ты спрашиваешь?
Почему твой взгляд застыл и остекленел, как у крысы, уви-
девшей дух отца, отраженный в холодных глазах змеи? Ты
361


стоишь меж нами, на той самой земле, по которой в мла-
денчестве учился ходить. И говорю с тобой я, Олохун-ийо,
а вовсе не мой отец в небесах.
Элесин
Не может быть. Ведь я всю жизнь
Ни в чем не получал отказа.
Да, я, конюший короля,
Ел все, что мне хотелось, и ласкал
Кого хотел. Мой высший титул
Давал мне право и возможность
Преображать мои желанья в наслажденье,
И если б кто-нибудь решил
Упрятать женщину красивую в дупло
Тысячелетнего ироко*,
Мое чутье на красоту
Остановило бы меня
У этого припрятанного клада,
Случись мне оказаться в том лесу.
Величатель. Никто не оспаривает твоей славы, о
Элесин. Твоя воистину змеиная мудрость и умение прони-
кать в чуть заметные щели приводили к тому, что даже
мужья, которых ты обманывал, восхищались тобой. А зас-
тигнутый с сестрою твоей же невесты, ты без малейшего
смущения объяснял, что просто по-родственному обнял
свояченицу. Ты — охотник, убивающий дичь из любого
положения любым оружием. Воин, который никогда не
хнычет: как же я буду сражаться голый? — храбрец и в
голом, и в разодетом виде. Оке**, прячущийся в густой
чащобе, — твоя жертва бывает мгновенно побеждена еще
до того, как ты на нее напал. Мудрец, который в ответ на
слова: «Жеребец не ест траву под собой», говорит: «Но он
любит на ней лежать».
Женщины. Воистину так! Воистину так!
Величатель. Однако и это еще не все. Вы видели
гусениц, поедающих листья, и жучков, питающихся пло-
дами колы? Гусеницам листья и стол, и дом, а кола жучку
и панцирь, и пища. Так трудно ли догадаться, что делает
Элесин, когда добирается до женской постели, прикинув-
шись любящим женщин клопом?
Элесин
Довольно! Хватит! Вы превосходно знаете,
Как мне жилось. Но если вы говорите,
Что я еще здесь, на той самой земле,
* Долголетнее, достигающее больших размеров дерево с необычай-
но твердой древесиной.
** Бог гор.
362


Которая породила все наши песни,
То кто та богиня, чьи зубы напоминают
Жемчужины на дне священной реки?
Кто она, Ийалоджа? Я увидел ее, когда
Она подходила к твоему киоску.
Вроде бы я знаю всех твоих дочерей,
Но тут даже Огун*, возделывая поле
Или выковывая золотую подкову,
Не смог бы создать — вырастить или выковать —
Такие воистину совершенные формы.
Ее одеяние не смогло от меня укрыть
Такую нежно-волнующую фигуру,
По сравнению с которой океанские волны
И степные холмы — неприглядные скалы.
Ее глаза — как...
И й ал оджа
Элесин-оба!..
Элесин
Так где, вы сказали, я нахожусь?
И йалоджа
Среди живых.
Элеси н
А эта звезда,
Ослепительно осветившая столь знакомый
Мне рынок, —
Кто она?
И й алоджа
Невеста, завтрашняя жена...
Э л е с и н (раздраженно)
Зачем ты мне это говоришь, Ийалоджа?
Ийалоджа молчит. Женщины неловко переминаются с ноги на ногу.
Ийалоджа. Не затем, чтоб тебя оскорбить, поверь.
Сегодня твой день, и весь мир — твой. Но любой уходя-
щий — и особенно навеки — должен подумать, как о нем
вспомнят.
Элесин
Кто ж не желает, чтоб о нем вспоминали?
Память — прореха в кольчуге Смерти,
Гибельная для ее всевластия. Мне
Хочется, чтобы люди вспоминали меня
С благодарностью. Путник, отбывающий навсегда,
Должен уходить налегке, не забыв
Оставить людям
То, что им нужно.
* Бог железа, покровитель воинов и земледельцев.
363


Женщины (с облегчением)
О Элесин-оба! Ты воплощенная честь!
Элесин
А тогда почему вы не чествуете меня?
Почему не одариваете ложем чести?
Ийалоджа. Все лучшее принадлежит сегодня тебе.
Но мы тебя знаем как человека чести. Ты не из тех, кто
вылизывает тарелку, забывая оставить хоть немного детям.
Разве ты сам нам об этом не говорил? Я верю, тебе не
захочется разрушить счастье других ради минутного удо-
вольствия.
Элесин
Кто говорит об удовольствии, Ийалоджа?
Удовольствия приедаются. Наши поступки
Должны быть осмысленны. Вспомни! —
У подорожника
Родительский стебель засыхает и отмирает,
Лишь дав начало новым побегам.
Я просто хочу уподобиться подорожнику.
Женщины. Объясни нам, о чем он говорит, Ийалод-
жа. Его язык, как у наших предков, слишком глубок и сло-
жен для понимания.
И йалоджа
Я не решаюсь понять тебя, Элесин.
Элесин
Вы, провожающие в последний путь
Человека, который решился на переход,
Должны решиться уважить его
Последнее желание — тем более, что оно
Затмевает мне разум. Отдайте мне должное —
Честь и почет. Я стою у порога,
За которым нет желаний и сожалений.
Я хочу уйти за порог налегке,
Оставив семя в чудесной почве,
Выбранной мною
При уходе
Во тьму.
Ийалоджа (обернувшись к женщинам)
Голос, который мы с вами слышим,
Уже озвучился могуществом предков,
Я не могу ему отказать.
Первая женщина
Но как, Ийалоджа...
И йалоджа
Нам не дано выбирать.
364


Вторая женщина
Она же невеста твоего сына! Скажи ему...
Ийалоджа. Желание моего сына — мое желание. Я
просила ее родителей согласиться на этот брак... но утраты
юных восполнит жизнь. А кто восполнит горечь утраты
тому, кто стоит у последнего перехода и вправе надеяться,
что для него этот день будет отмечен сладостными дарами?
Вы говорите — скажи ему, Ийалоджа. Вам хочется, чтобы
я обременила его рассудок памятью о несбывшейся перед
уходом надежде? Вы просите его — предстателя за всех
нас — не оставить наш мир на произвол злых сил и хотите,
чтоб я отказала ему, омрачив его дух кощунством неблаго-
дарности?
Третья женщина
Не каждый отважится заслужить проклятие
Тяжело оскорбленного в своих чувствах мужа!
И йалоджа
Проклятие уходящего гораздо страшней.
Голос человека, подступившего к переходу,
Звучит повелительней, чем голос крови,
И не услышать его — смертельное святотатство.
Элеси н
Что говорят мои матери? Неужели
Они омрачат мой уход в неизвестность?
Ийалоджа. Сама земля требует удовлетворить его пос-
леднюю просьбу. Подорожник не должен отмереть всуе.
Так пусть же семя, ненужное путнику, укоренится в земле,
которую он покинет. Твой дом, о Элесин, звенит, как ко-
локол, голосами твоих неисчислимых детей — да оставишь
ты семя в плодоносном лоне, щедро дарующем человеку
жизнь, да не пропадут твои последние силы, но вспашут ту
почву, из которой ты вышел.
Величател ь
О Ийалоджа, мать многих детей
На великом рынке земного мира,
Как преобразила тебя твоя мудрость!
Ийалоджа (широко и умиротворенно улыбаясь). Эле-
син, я уверена, что здесь, на рынке, стоя вплотную к бла-
женству бессмертных, ты обернешься и с последним вздо-
хом окинешь благодарным взглядом ту плоть, которая да-
ровала тебе блаженство смертных — мгновенное, но, быть
может, равное вечности. Твой взгляд никогда не знал пре-
сыщения. И твой последний выбор великолепен. (Женщи-
нам.) Передайте невесте благословенную весть —- желание
уходящего — и подготовьте ее.
Несколько женщин отправляются выполнять поручение Ийалоджи.
365


Э л е с и н. А сначала твой взор был сумрачен.
Ийалоджа. Но недолго. Тот, кто стоит у ворот пере-
хода, вправе ждать особой заботливости. И подумай — мой
ум трепещет при этой мысли, — какой результат принесет
ваш союз! Это будет житель нашего мира не от нашего
мира. Небывалый ребенок! Будущий наследник бывшего
времени. Неведомая юдоль еще не рожденных в союзе с
вневременным бытием праотцев обернется дивным дети-
щем перехода, отвергающим безвозвратное развоплощение
человека... Элесин!
Э л е с и н. Да?
Ийалоджа. Ты слышал, что я сказала?
Элесин. Слышал.
Ийалоджа. Живым надо есть и пить. Когда ты ока-
жешься в безвременье перехода, сделай так, чтобы пища в
их ртах не стала пометом всеядных свиней, а роса, когда
им забрезжит рассвет, не обернулась жгучим прахом золы.
Элесин. Это недостойные тебя мысли, Ийалоджа.
Ийалоджа. Есть орехи авусы нетрудно — гораздо труд-
ней утолить потом жажду.
Элесин
Если горечь пресыщенности мучает человека,
Соленый источник покажется ему сладким.
Ийалоджа. Никто не знает, брошен ли муравейник,
или муравьи погрузились в спячку, ибо, когда они покида-
ют свое жилище, оно остается таким же, как было; ласточ-
ка не проклевывает дыры в гнезде, когда ей приходит пора
улетать. Когда человек прощается с жизнью, на земле по-
прежнему остаются люди, и крыши должны защищать их
от ливней, а стены — от холодного ветра зимой.
Э л е с и н. Я отвергаю твои упреки.
Ийалоджа. Тебе захотелось уйти налегке, и сегодня
твои желания священны. Но тот, кто засеял чужое поле,
рискует пожать лишь хлопоты и проклятия.
Элесин. Увы, тебе не понять меня, Ийалоджа.
Ийалоджа. Я и не претендую на понимание, Эле-
син. Пора подготовить твой брачный чертог и саван, в ко-
торый завернут тебя поутру.
Элесин (злобно). Мстительность не украшает женщи-
ну, Ийалоджа! (Обуздав себя.) Это воистину великая честь —
саван, вытканный твоими руками. Однако пообещай, что
именно невеста обмоет мое тело и закроет мне веки, при-
сыпав их горстью нашей земли.
Ийалоджа. Готовься, Элесин, я ухожу.
366


Она встает, и в это мгновение показываются женщины с невестой.
Лицо Элесина озаряется нетерпеливой радостью. К нему возвращается
его обычная самоуверенность, и, весело встряхивая длинными рукавами
агбады, он идет навстречу женщинам. Невеста встает перед Ийалоджей
на колени, и сцена погружается в темноту.
II
Коттедж регионального инспектора. Впереди, на авансцене, открытая
веранда; чуть в глубине — распахнутые окна гостиной; слышны звуки
танго, и в одном из окон виден патефон. По гостиной, то появляясь в
проемах широких окон, то исчезая за стеной, кружится под музыку танцу-
ющая пара — это региональный инспектор Саймон Пилкингс и
его жена Д ж е й н; на обоих — это сразу бросается в глаза — маскарадные
костюмы. Минуту или две они танцуют в одиночестве, но вскоре на
веранду поднимается абориген-полицейский из корпуса Нацио-
нальной полиции; он заглядывает в окно гостиной и ошеломленно за-
мирает. На лице у него явственно проступает ужас. Как бы не веря себе,
он слепо подается вперед, опрокидывает цветочный горшок. Шум при-
влекает внимание танцующих. Они останавливаются.
Пилкингс. Похоже, кто-то пришел.
Джейн. Подожди, милый, я сниму пластинку.
Пилкингс (приближаясь к двери, ведущей на веранду).
Я слышал, как что-то грохнулось.
Полицейский пугливо пятится, нижняя челюсть у него безвольно
повисла.
А, это ты, Амуса? Мог бы просто постучать, вместо того
чтобы крушить цветочные горшки.
Амуса (мучительно заикаясь и указывая трясущимся
пальцем на одеяние Пилкингса). М-м-миста Пилкин!.. М-м-
миста Пилкин!..
Пилкингс. В чем дело, Амуса?
Джейн (появляясь на пороге веранды). Кто там, милый?
Ах, Амуса...
Пилкингс. Да, это Амуса. Только он явно не в себе.
Амуса (его взгляд прикован теперь к миссис Пилкингс).
И вы... в-вы тоже, г-госпожа?..
Пилкингс. Да что с тобой, парень? Какого черта?
Джейн. Его ошарашил твой костюм. Наш маскарад-
ный наряд.
Пилкингс. Фу ты, дьявольщина, я же совсем забыл!
Он сдвигает вверх маску, открывая лицо. Его жена делает то же самое.
Д ж е й н. В нем потрясена впечатлительная душа языч-
ника, да поможет ему Господь.
Пилкингс. Глупости, дорогая, он мусульманин. Ус-
367


покойся, Амуса, неужели на тебя действует вся эта чепуха?
Мне всегда казалось, что ты правоверный мусульманин.
Амуса. Миста Пилкин, ради аллаха, сэр, вам нельзя в
этой одежде, она из царства мертвых, а не для живых!
Пилкингс. Эх, Амуса, Амуса, ну какой же ты му-
сульманин? А я-то распинался недавно в клубе: Амуса, го-
ворю, он, слава Богу, не верит всем этим мумбам-юмбам.
И вот те на!
Амуса. Миста Пилкин, ради аллаха, сэр, снимите ее!
Она не может служить живому смертному, как вы, это не-
хорошо!
Пилкингс. Ая вот ее надел, и мне хорошо. Больше
того, Амуса, мы заключили пари, что получим с Джейн на
маскараде первый приз. Давай-ка, парень, возьми себя в
руки и скажи наконец, зачем ты пришел.
А м у с а. Я не могу докладывать вам про это дело, сэр,
когда вы в такой одежде. Мне... я не пригоден, сэр.
Пилкингс. Что за дурацкое представление, Амуса?
Джейн. Он вовсе не представляется, Саймон. Ты, по-
жалуйста, поделикатнее с ним.
Пилкингс. Поделикатнее, чтоб его... Послушай, Аму-
са, тебе не кажется, что твоя милая шутка немного затяну-
лась? Приди в себя, Амуса! Ты же офицер королевской
полиции! Я приказываю тебе немедленно доложить мне по
всей форме, зачем ты пришел, — а иначе тебя ждет дис-
циплинарное взыскание.
Амуса. Так это же дело о смерти, сэр! Я не могу гово-
рить о смерти человеку в одеянии смерти! Кто решится
говорить о правительстве человеку в униформе полиции?
Ради аллаха, сэр, давайте я сейчас уйду, а потом вернусь...
Пилкингс (рявкает). А ну прекратить!
Амуса вскидывает взгляд к потолку и умолкает.
Джейн. Ох, Амуса, ну можно ли бояться одежды? Ты
же прекрасно знаешь, что ее конфисковали у эгунгунцев,
которые учиняли в городе беспорядки. Ты ведь сам уча-
ствовал в аресте главных служителей этого культа — и если
их джу-джу не покарали тебя тогда, разве они способны
отомстить тебе сейчас? А ты вон даже смотреть на нас бо-
ишься!
Амуса (по-прежнему глядя в потолок). Госпожа, я аре-
стовал зачинщиков беспорядка, но эгунгун не прогневил.
Нет-нет, госпожа, эгунгун, он на меня гневаться не захо-
чет, я его не трогал. От меня ему оскорблений не было.
Зачинщиков я арестовал, но эгунгун не оскорбил.
368


Пилкингс. Это безнадежно, Джейн. Мы только по-
теряем время и опоздаем на бал. Когда они вот так упрут-
ся, их не переупрямишь. Им все наши слова — что об стенку
горох. Запиши свой рапорт, Амуса, — или с чем ты ко мне
явился? — в этот блокнот и катись. Собирайся, Джейн, а
то мы, не дай Бог, еще сильней уязвим его впечатлитель-
ную языческую душу.
Амуса дожидается их ухода во внутренние комнаты, потом склоняется
над блокнотом и что-то старательно пишет. Барабанный бой, донося-
щийся из города, становится громче. Амуса прислушивается, потом де-
лает движение, словно собираясь позвать Пилкингса, но не зовет. Допи-
сывает свой рапорт и уходит. Вскоре на веранде опять появляется Пил-
кингс; он берет блокнот и читает.
Пилкингс. Джейн!
Джейн (из спальни). Минуточку, милый, я уже почти
готова.
Пилкингс. Да я не о том, а ты вот лучше послушай!
Джейн. Так о чем ты, милый?
Пилкингс. О рапорте Амусы. Слушай. «Имею честь
доложить, что, согласно моим сведениям, влиятельный
вождь по фамилии Элесин-оба собирается учинить смерть
сегодня вечером на основании местного обычая. Вследствие
вышеизложенного покушения на уголовное преступление
жду дальнейших приказаний в полицейском участке. Сер-
жант Амуса».
Пока Пилкингс читает, Джейн выходит на веранду.
Джейн. Я не с слышалась? У него сказано «учинить
смерть»?
Пилкингс. Он наверняка имеет в виду убийство.
Джейн. Ритуальное убийство?
Пилкингс. По-видимому, так. Вот ведь жизнь — тебе
кажется, что ты уже напрочь искоренил все их варварские
штучки, а они непременно проявятся где-нибудь снова.
Джейн. Значит, мы не сможем пойти сегодня на бал?
Пилкингс. Бог даст, сможем. Я прикажу его аресто-
вать. Его и всех, кто хоть как-то замешан в этом деле. А
впрочем, тут, скорей всего, и дела-то никакого нет. Про-
сто слухи.
Джейн. Ты уверен? Ведь, по твоим словам, Амуса ни-
когда не приносит ложных слухов.
Пилкингс. Оно, конечно, так. Да только откуда мы
знаем, чем его напугали именно сегодня? Ты же видела,
как он себя вел.
Джейн (рассмеявшись). Однако согласись, что в его по-
ведении была своеобразная логика. (Понизив голос.) «Я не
369


могу говорить о смерти человеку в одеянии смерти». (По-
смеиваясь.) А ты не можешь появиться в полицейском уча-
стке, когда на тебе такой наряд.
Пилкингс. Я пошлю туда Джозефа с моими инст-
рукциями. Вот ведь незадача, черт бы их всех побрал!
Д ж е й н. А тебе не кажется, что ты должен сам погово-
рить с этим человеком, Саймон?
Пилкингс. Так ты, значит, не хочешь идти на бал?
Д ж е й н. Ну зачем же так нервничать, милый? Мне про-
сто хочется, чтоб ты поступил разумно. Разве справедливо
посадить человека под арест — причем не просто человека,
а уважаемого вождя — на основании... как это у вас гово-
рится?., ага, вот: на основании неподтвержденных данных
сержанта полиции?
Пилкингс. Ну, это-то мы сейчас уладим. Джозеф!
Д ж о з е ф fws внутренних комнат). Да, хозяин?
Пилкингс. Ты, безусловно, права, я действительно
разнервничался. Возможно, из-за этих дьявольских бара-
банов. Слышишь — стучат, проклятые, и стучат.
Джейн. Да-да, я и то уж думала, когда ж ты обратишь
на них внимание. Тебе кажется, что они как-то связаны с
этим делом?
Пилкингс. Откуда я знаю? У них неизменно нахо-
дится объяснение, когда им взбредает в голову учинить шум
и гам. (Раздумчиво.) И все же...
Джейн. Что «все же», милый?
Пилкингс. Сегодня их барабаны звучат как-то нео-
бычно. Я никогда здесь раньше не слышал такого барабан-
ного боя. Он вызывает у меня странную тревогу.
Д ж е й н. А разве не вся их дикая барабанная трескотня
звучит одинаково?
Пилкингс. Перестань ехидничать, Джейн. Может,
именно сегодня нам будет не до шуток.
Джейн. Прости, милый.
Встает и, обняв егоза шею, целует. Вошедший было слуга поспешно
отступает за порог и стучит в дверь.
Пилкингс (чуть раздраженно). Входи, Джозеф, не ва-
ляй дурака. И где это ты, интересно, набрался таких носо-
рожьих понятий о тактичности? Да входи же, тебе говорят!
Джозеф. Что прикажете, сэр?
Пилкингс. Скажи, Джозеф, ты христианин или нет?
Джозеф. Христианин, сэр.
Пилкингс. И мой наряд тебя не тревожит?
Джозеф. Нет, сэр, он лишен магической силы.
370


Пилкингс. Слава Богу, нашелся хоть один здраво-
мыслящий человек! А теперь скажи, Джозеф, — скажи че-
стно, как подобает истинному христианину, — что должно
случиться сегодня вечером в городе?
Джозеф. Сегодня вечером, сэр? Вы говорите про вож-
дя, который собирается себя убить?
Пилкингс. Что-что?
Джейн. Как это так — себя убить?
Пилкингс. Ты хочешь сказать, что в городе произой-
дет убийство?
Джозеф. Нет, хозяин. Никто никого не собирается
убивать. Просто этот вождь сегодня умрет.
Пилкингс. Да почему, Джозеф?
Джозеф. Таков уж здешний обычай и закон. В про-
шлом месяце умер король. Сегодня его будут хоронить. Но
до похорон Элесин должен умереть, чтобы сопровождать
его на небеса.
Пилкингс. Ох и надоели же мне вечные хлопоты с
этим вождем!
Джозеф. Он конюший короля.
Пилкингс (уныло). Я знаю.
Джейн. Саймон, в чем дело?
Пилкингс. Ну разумеется, кто же, кроме него!
Джейн. О ком ты говоришь?
Пилкингс. Неужели забыла? Это тот самый вождь, с
которым у меня была стычка три или четыре года назад. Я
помог его сыну уехать в Англию, чтобы он поступил там в
медицинский колледж. А его отец лез из кожи вон, чтобы
мне помешать.
Джейн. Да-да, теперь я припоминаю. Это был очень
чувствительный юноша. Как же его звали?
Пилкингс. Олунде. Я, кстати, так и не ответил на
его последнее письмо. А этот старый язычник хотел удер-
жать своего сына возле себя ради выполнения каких-то их
традиционно-семейных обычаев. Мне, признаться, было
невдомек, о чем он хлопочет. Я, можно сказать, вызволил
его сына из-под строгого домашнего ареста и тайком пере-
правил на корабль. Очень смышленый паренек, на ред-
кость смышленый.
Д ж е й н. А мне он казался чересчур чувствительным —
вроде тех юношей, которые жуют поэтическую жвачку из
розовых лепестков где-нибудь в мансардах лондонского
Блумсбери.
Пилкингс. Я уверен — из него получится превос-
371


ходный врач. Он твердо решил этого добиться. И пока ему
нужна моя помощь, он может на нее рассчитывать.
Джейн (помолчав). Послушай, Саймон...
Пилкингс. Да?
Джейн. Он ведь старший сын, верно?
Пилкингс. Вот уж не знаю. Да и как их всех распоз-
наешь у этого старого козла?
Д ж е й н. А ты знаешь, Джозеф?
Джозеф. Конечно, мэм. Он старший сын. Поэтому-
то Элесин и клял хозяина на все корки.
Д ж е й н (со смешком). В самом деле, Саймон? Он дей-
ствительно клял тебя на все корки?
Пилкингс. По его проклятиям мне бы уже давно пора
отправиться к праотцам.
Д ж о з е ф. Не беспокойтесь, мэм, ведь хозяин — белый
человек. И хороший христианин. Джу-джу черного чело-
века не могут ему повредить.
Джейн. Значит, раз он старший сын, его ждала судьба
Элесина при новом короле? Это ведь семейная традиция,
правильно, Джозеф?
Джозеф. Да, мэм. И если б Элесин умер до смерти
короля, его сыну выпала бы доля отца.
Джейн. Теперь мне понятно, почему этот вождь так
яростно противился отъезду мальчика в Лондон.
Пилкингс. И это лишний раз убеждает меня, что я
правильно поступил.
Джейн. Интересно, сам-то он знал?
Пилкингс. Кто — сам? Ты про Олунде?
Джейн. Да, про него. Вот, наверно, почему он так
стремился уехать. Я тоже на его месте постаралась бы уд-
рать — чтоб не угодить в капкан этого кошмарного обычая.
Пилкингс (как бы размышляя вслух). Н-нет, мне ка-
жется, он не знал. Или по крайней мере не показывал виду.
Про него было трудно сказать что-нибудь наверняка. Он,
видишь ли, в отличие от большинства своих сородичей был
очень скрытный. И почти никогда не раскрывался, даже
передо мной.
Д ж е й н. А разве все они тут не скрытные?
Пилкингс. Аборигены-то? Бог с тобой, дорогая! Ты
еще и моргнуть не успеешь, а они уже выболтают тебе все
свои семейные тайны. Да вот на днях...
Джейн. Но послушай, Саймон, разве они открывают
нам что-нибудь по-настоящему для них важное? Что-ни-
будь сокровенное из своей жизни? Вот, к примеру, этот их
372


обычай — ведь мы даже не подозревали, что он еще суще-
ствует.
Пилкингс. Д-да, тут ты, пожалуй, права. Скользкие,
хитрые ублюдки...
Джозеф (угрюмо). Я могу идти, хозяин? Мне нужно
убраться в кухне.
Пилкингс. Иди, Джозеф, иди. И забудь, что я тебя звал.
Джозеф уходит.
Джейн. Саймон, ты должен поосторожней выбирать
выражения. Для них здесь, понимаешь ли, «ублюдок» не
пустое бранное слово.
Пилкингс. С каких это пор ты стала этнографом,
хотел бы я знать?
Джейн. У меня нет претензий на какие-нибудь серь-
езные знания, Саймон. Я просто слышу иногда, как руга-
ются слуги. Вот почему мне стало известно, что это слово
считается у них тяжким оскорблением, а не пустопорож-
ней бранью.
Пилкингс. И действительно — в их пластичных,
мягко говоря, семьях не может быть внебрачных детей.
Называй свальное сожительство семьей — и никаких тебе
ублюдков.
Джейн (пожав плечами). Считай, если хочешь, так.
Неловкое молчание. Отдаленный барабанный бой становится все гром-
че. Внезапно Джейн обеспокоенно вскакивает.
Послушай, Саймон, ты и правда думаешь, что их барабан-
ная свистопляска связана с этим ритуалом?
Пилкингс. А давай-ка расспросим нашего христи-
аннейшего умника. Джозеф! Можно тебя на минутку, Джо-
зеф?
Дверь открывается, и снова входит Джозеф.
С чего это они весь вечер барабанят?
Д ж о з е ф. Я не знаю, хозяин.
Пилкингс. Как так не знаешь? Тебя же окрестили
всего два года назад. Только не уверяй меня, что вся эта
чушь со святой водой вытравила из твоей головы родовую
память.
Джозеф (гневно, потрясенный). Хозяин!
Джейн. Ну вот, опять.
Пилкингс. Что — опять?
Джейн. Ладно, неважно. Скажи мне, пожалуйста, Джо-
зеф, связан этот барабанный бой с чьей-нибудь смертью
или убийством?
373


Д ж о з е ф. Я же сказал, мэм, — не знаю. Он возвещает
и смерть почитаемого вождя, и его свадьбу. Вот почему я
не могу ответить на ваш вопрос.
Пилкингс. Ну хорошо, ступай на кухню, незамени-
мый помощник.
Джозеф. Слушаюсь, хозяин. (Уходит.)
Джейн. Саймон...
Пилкингс. Я знаю, что я Саймон. Только нет у меня
сейчас настроения выслушивать твои проповеди.
Д ж е й н. От моих проповедей ты, конечно, можешь от-
махиваться, но у тебя нет права обесценивать проповеди
миссионеров, которые трудились тут раньше. Когда они
обращали здешних людей, те чистосердечно, без всяких
сомнений принимали христианство. И, говоря при нашем
Джозефе, что крещение святой водой — чушь, ты оскорб-
ляешь его так же глубоко, как оскорбляет католика поно-
шение Девы Марии. Завтра он заявит нам об уходе, вот
помяни мое слово.
Пилкингс. Ну а теперь уж ты несешь явную чушь.
(Орет.) Ну а если это всего лишь свадьба? Ты представля-
ешь себе, каким я окажусь идиотом, если начну приставать
к уважаемому вождю, когда у него медовый месяц?! (Снова
начинает злобно мерить шагами веранду, но вскоре останав-
ливается.) Ну откуда мне знать, чем тут занимаются вожди
в медовый месяц? (Берет блокнот и торопливо что-то пи-
шет.) Джозеф! Джозеф! Джозеф!!!
Джозеф появляется, сумрачный и молчаливый, только после тре-
тьего окрика.
Ты что — не слышал, как я тебя зову? Тебе что — трудно
отозваться?
Д ж о з е ф. Я не слышал, хозяин.
Пилкингс. Не слышал? А почему ж тогда явился?
Джозеф (упрямо). Я не слышал, хозяин.
Пилкингс (с трудом сдерживаясь). Ладно, мы пого-
ворим об этом завтра утром. А сейчас передай мою записку
сержанту Амусе — только непременно ему самому! Он в
полицейском участке. Садись на велосипед и жми туда что
есть духу. Я жду тебя обратно через двадцать минут. Ты
меня понял? Через двадцать минут!
Джозеф. Понял, хозяин.
Пилкингс. И послушай, Джозеф...
Джозеф. Да, хозяин?
Пилкингс (цедит сквозь стиснутые зубы). Забудь мои
слова про святую воду. Крещение святой водой вовсе не
чушь. Это я спорол чушь.
374


Джозеф. Понятно, хозяин. (Уходит.)
Джейн (выглядывая из-за двери). Он откликнулся?
Пилкингс. Кто?
Джейн. Джозеф. Ты ведь его звал?
Пилкингс. В конце концов откликнулся.
Джейн. Чушь? Да я на что угодно готова с тобой по-
спорить, что к завтрашнему утру мы лишимся слуги! Ты
видел его лицо?
Пилкингс. Меня гораздо больше беспокоит, лишимся
ли мы к завтрашнему утру одного из их вождей. Господи
Иисусе! Ты только послушай эти чертовы барабаны! (Ша-
гает из угла в угол по веранде, явно не зная, как поступить.)
Джейн (встав со стула, на котором она сидела во время
их разговора). Я пойду переоденусь и приготовлю ужин.
Пилкингс. Это еще зачем?
Джейн. Затем, что нам не удастся пойти сегодня на
бал.
Пилкингс. Вздор! Это будет первый приятный вечер
в Европейском клубе за целый год, и пусть меня повесят,
если мы его пропустим. Да и бал сегодня намечается со-
всем особый. Такое происходит отнюдь не каждый день!
Д ж е й н. Ты ведь и сам понимаешь, Саймон, что смерть
вождя необходимо предотвратить. А поскольку предотвра-
тить ее под силу только тебе, ты и должен это сделать.
Пилкингс. Ничего я никому не должен! Пусть хоть
все здешние вожди бросаются в пропасть или травятся из-
за какого-нибудь своего варварского обычая, я и пальцем
не шевельну. Вот если б намечалось ритуальное убийство,
тут мне по долгу службы пришлось бы вмешаться. Да и не
могу я уследить за всеми потенциальными самоубийцами
нашей провинции. Что же до этого вождя, то он меня очень
порадует, если избавит мир от своего присутствия.
Джейн (рассмеявшись). Ты думаешь, я не знаю тебя,
Саймон? Думаешь, не понимаю, что ты обязательно это
уладишь — когда вдоволь наворчишься? А чем ты так рас-
строен? Что у вас тут произошло?
Пилкингс. Да ничего особенного. Просто я перед
ним извинился. Сказал, что святая вода вовсе не чушь.
Джейн. В самом деле? И как он это воспринял?
Пилкингс. А мне-то какое дело, гори он адским ог-
нем! Я, видишь ли, вдруг представил себе нашего препо-
добнейшего Макферлейна, который строчит очередное
письмо губернатору о моих кощунственных высказывани-
ях при его прихожанах.
375


Д ж е й н. О, я думаю, он давно махнул на тебя рукой.
Пилкингс. Сомневаюсь, дорогая. И кроме того, я
хотел быть уверенным, что Джозеф не «потеряет» мою за-
писку по дороге в участок. Этот христианствующий осто-
лоп вполне способен покарать меня таким образом за мое
богохульство.
Джейн. Если ты уже отбрюзжался, пойдем, я тебя по-
кормлю.
Пилкингс. Не выдумывай, дорогая. Мы пойдем на бал.
Джейн. Саймон...
Пилкингс. Успокойся и надевай свой маскарадный
костюм. Я послал Амусе приказ взять этого человека под
стражу.
Джейн. Да ведь никакой стражи в нашем полицейс-
ком участке нет! Друзья или приспешники мигом его осво-
бодят.
Пилкингс. Вот и видно, что я гораздо предусмотри-
тельней тебя. Амусе приказано привести вождя сюда. Мой
кабинет надежней полицейского участка, и арестованный
просидит у нас, под охраной Амусы, до нашего возвраще-
ния. Никто из его приспешников не посмеет вломиться в
мой дом.
Джейн. Прекрасная мысль! Я сейчас переоденусь.
Пилкингс. Послушай...
Джейн. Да, милый?
Пилкингс. У меня есть для тебя сюрприз. Я было
хотел, чтоб ты узнала об этом прямо на бале, но...
Джейн. О чем ты, милый?
Пилкингс. Наследный принц, как тебе известно, ре-
шил посетить наши колонии. Его корабль ошвартовался в
столичном порту только сегодня, но он уже прибыл сюда,
к нам, и его принял у себя в Резиденции наместник губер-
натора. Так что он почтит своим присутствием сегодняш-
ний бал.
Джейн. Не может быть!
Пилкингс. Может, дорогая. Его попросили вручить
призы, и он согласился. По-моему, лучшего председателя
Клуба, чем старина Энглтон, у нас еще не было. На диво
проворный малый!
Джейн. Потрясающе!
Пилкингс. Все другие провинции сойдут с ума от
зависти.
Джейн. Интересно, в каком костюме он придет.
Пилкингс. Едва ли ему удастся найти что-нибудь
376


оригинальней рыцарского облачения с гербом на груди.
Так или эдак, а наши костюмы наверняка окажутся занят-
ней.
Джейн. Значит, нам повезло вдвойне. Если мы полу-
чим первый приз. Мне ведь к тому же не придется забо-
титься о перчатках. Они предусмотрены в наших нарядах.
Пилкингс (рассмеявшись). Эх, мне бы твои женские
заботы, дорогая! Однако переодевайся, и пойдем.
Джейн (срывается с места). Я мигом! (Внезапно приос-
тановившись.) Теперь понятно, из-за чего ты так взбудора-
жен. Мне было очень странно, почему это тебе вдруг изме-
нила твоя обычная находчивость... а дело, оказывается, вот
в чем.
Пилкингс (заметно повеселев). Умолкни, женщина,
и поторопись.
Джейн. Слушаюсь, господин!
Пилкингс начинает насвистывать мелодию танго, под которое они не-
давно танцевали, и даже делает несколько па. Свет постепенно меркнет.
III
Внезапно возникший и стремительно усиливающийся гул взволнован-
ных женских голосов. Сцена освещается, и зрители видят задрапирован-
ный дорогой материей киоск для продажи тканей. Ведущий к нему про-
ход и ступени перед дверью выложены бархатом. На сцене появляются
женщины, неохотно отступающие к этому киоску перед сержантом
Амусой и двумя констеблями; констебли обеими руками дер-
жат за концы свои полицейские дубинки, оттесняя ими женщин к засте-
ленному бархатом проходу. Однако там, где начинается выложенная бар-
хатом дорожка, женщины сбиваются в плотную группу и больше не от-
ступают. Они язвительно ругают всех трех полицейских, причем каждая
произносит лишь две или три реплики.
А м у с а. Я последний раз вам говорю — освободите до-
рогу! Мы при исполнении долга.
Первая женщина. При исполнении, евнух, при-
служивающий белым? Истинный долг выполняется там,
куда ты рвешься, бесполое отродье, но тебе этот долг по-
нять не дано.
Вторая женщина (цепко ухватившись за дубинку кон-
стебля). Этим ты нас не обманешь, холуй! Нас испугает
лишь длинный... нож, которого у тебя ни за что не най-
дешь, сколько ты нам про него ни толкуй!
Она резко нагибается, словно бы для того, чтобы заглянуть под брючину
мешковато сидящих на полицейском форменных шорт. Ошалевший
полицейский машинально сжимает колени. Женщины оглушительно
хохочут.
377


Третья женщина. Неужели там у него ничегошень-
ки нет?
Вторая женщина. Да висит кое-что. Ты видела ко-
локольчик, которым белые зовут своих слуг?..
А м у с а (с трудом сохраняя чувство собственного досто-
инства). Надеюсь, вы знаете, что совать палки в колеса
машины общественного порядка строго воспрещается? Я
приказываю вам очистить дорогу!
Первая женщина. А ты ее прокладывал, эту дорогу?
Четвертая женщина. Ведь ты полицейский, я пра-
вильно понимаю? Так тебе надо знать, как именуется на
суде насильственное вторжение в чужие владения. Или (ука-
зывая на застеленные бархатом ступени к входу в киоск) ты
думаешь, что такая дорога проложена для выродка вроде
тебя?
Вторая женщина. А ну катись к своему белому гос-
подину и скажи, что мы ждем здесь его самого.
А м у с а. Если я уйду, то приду обратно с подкреплени-
ем. С вооруженным подкреплением, учтите!
Третья женщина. Ага, теперь-то мне стало понят-
но. Белые отрезают их мужское вооружение, чтоб они мог-
ли натянуть свои шорты.
Пятая женщина. Ну и нахал! Он явился сюда, что-
бы показать нам, женщинам, свою силу, а мужское оружие
прихватить позабыл.
А м у с а (рычит, перекрывая женский хохот). Я после-
дний раз вам приказываю — немедленно очистите дорогу!
Четвертая женщина. Дорогу куда?
А м у с а. Туда, к киоску. Я знаю, он там.
Пятая женщина. Про кого ты толкуешь?
А м у с а. Про вождя, который называет себя Элесин-оба.
Шестая женщина. Глупец! Не он так себя называ-
ет—в нем говорит родовая память. Так же, как она гово-
рила в его отце и будет говорить в сыновьях и внуках. Что
бы ни творили тут белые люди.
Седьмая женщина. Вспомни, разве не один оке-
ан омывает земли белых и черных? Иди и скажи своему
белому господину, что, куда бы он ни спровадил нашего
сына, тот возвратится, когда придет время, — океан при-
несет его к родным берегам.
А м у с а. Правительство приказало прекратить это без-
законное безобразие.
Первая женщина. А кто прекратит его? Может
быть, ты? Сегодня ночью наш муж и отец покажет, что он
неподвластен законам, которыми нас опутали белые.
378


А м у с а. А я говорю, что никто ничего не докажет —
хоть сегодня, хоть когда угодно. Это безграмотно и пре-
ступно — показывать, что кто-нибудь неподвластен.
Ийалоджа (выходя из киоска в сопровождении юных
девушек, прислуживавших невесте). В чем дело, Амуса? По-
чему ты решился нарушить спокойствие людей?
Амуса. Мадам Ийалоджа, мне сам аллах помог вас тут
встретить. Вы меня знаете. Я не люблю учинять людям
беспокойство, но долг есть долг. Мне нужно арестовать
Элесина за преступные намерения. Скажите этим женщи-
нам, чтоб они не мешали мне выполнять мой долг.
Ийалоджа. Выполнять долг, Амуса? А по какому же
праву ты сам пытаешься помешать вождю, когда ОН вы-
полняет свой естественный долг?
"Амуса. Что еще за естественный долг, мадам Ийалод-
жа?
Ийалоджа. Тебе непонятно, какой естественный долг
выполняет мужчина наедине с новобрачной?
Амуса (сбитый с толку, удивленно смотрит на окру-
живших его женщин и дверь киоска). Мадам Ийалоджа, не
путайте меня, причем тут свадьба?
Ийалоджа. Амуса, у тебя ведь тоже есть жены. Что
бы он над тобою ни учинил, твой белый хозяин, ты еще,
говорят, нуждаешься в женах. А если они уже тебе не нуж-
ны, он-то женат. Вот и спроси его, раз уж ты сам успел
позабыть, чем завершается у мужчины свадьба.
Амуса. Здесь никакая не свадьба.
Ийалоджа. И спроси заодно, что бы он сделал, если
б ему помешала полиция выполнить в свадебную ночь свой
долг.
Амуса. Мадам Ийалоджа, я еще раз вам говорю, здесь
никакая не свадьба!
Ийалоджа. Тебе хочется заглянуть в их брачную
спальню? Хочется увидеть собственными глазами, как не-
веста становится женщиной и женой?
Амуса. Мадам...
Вторая женщина. Похоже, его жены все еще ждут,
когда он поймет, как становятся мужем.
Амуса. ...Ийалоджа, скажите этим женщинам, чтоб они
прекратили оскорблять меня при исполнении долга. Пусть
только попробуют еще раз...
Первая девушка (протиснувшись вперед). И что же
ты сделаешь?
Вторая девушка. Да он просто спятил! Ты разго-
379


вариваешь с нашими матерями — тебе понятно, прислуж-
ник белых? Тут перед тобой не безграмотные крестьяне,
которых ты можешь унижать и запугивать! Как он посмел
явиться сюда?
Третья девушка. Ну и мерзавец! Ну и наглец!
Четвертая девушка. Вы обращались с ним черес-
чур уважительно. А теперь пора уже ему показать, каково
приходится обнаглевшим хамам, когда они оскорбляют хра-
нительниц рынка.
Девушки (в один голос). Пусть и хозяевам своим за-
кажет соваться на рынок, когда наши матери этого не хо-
тят!
Пятая девушка. Ты понял нас, шут в накрахмален-
ном хаки?
Ийалоджа. Девочки!..
Девушки. Нет уж, позволь, Ийалоджа, мы его на-
учим уважать матерей. Свою он забыл, так мы ему напом-
ним, как подобает разговаривать с матерью.
Словно по команде, неожиданно и ловко, девушки выхватывают у кон-
стеблей дубинки и окружают их плотным кольцом.
Шестая девушка. Ну, что вы нам сделаете? Мы
отняли у вас дубинки. Что вы нам сделаете? Ну скажите —
что?
Так же внезапно и ловко срывают с полицейских шапки.
Седьмая девушка. Попробуйте, суньтесь! Мы со-
рвали с вас шапки. Ну, и что вы сделаете, прислужники
белых? Разве хозяева вас не учили, что надо снимать перед
дамами шапки?
Ийалоджа. Это свадебная ночь. Ночь радости для
людей. Мир и покой...
Первая девушка. Да только не для него! Зачем он
сюда, незваный, явился?
Восьмая девушка. Во дворец наместника он без
приглашения не пойдет!
Вторая девушка. Даже на кухню, где прислужни-
ки белых пожирают объедки с хозяйских столов.
Девушки (по очереди и подражая англичанам). Ба, гос-
пода, это мистер Амуса! Но позвольте, разве вам выслали
приглашение?
Разыгрывают шутовской спектакль, имитируя англичан. Женщины по-
ощряют их одобрительным хихиканьем.
— Не откажите в любезности, предъявите ваше пригла-
шение.
— Кто вы? Мне кажется, вас не представили.
380


— Будьте любезны, назовите ваше имя.
— Прошу прощения, я не расслышал.
— Извините, можно мне взять вашу шляпу?
— Если желаете. И позвольте вашу. (Обмениваются шап-
ками полицейских.)
— Вы очень любезны.
— Ваш покорный слуга!
— Присядьте, пожалуйста.
— После вас.
— О нет!
— Я очень прошу вас.
— Премного вам благодарен.
— Как вам здесь нравится?
— Вы про аборигенов?
— Они дружелюбны?
— Скорее, покладисты.
— Чуть-чуть диковаты?
— О да, чуть-чуть.
— Немного опасны?
— Боюсь, вы правы.
— Но вы справляетесь?
— В общем справляюсь. Мне помогает мой мул Амуса.
— Вы хотели сказать — осел, не правда ли?
— Нет, все же мул. Он обходится без вязки.
— Лоялен?
— Предан, как дрессированный пес.
— Отдаст за вас жизнь?
— Без малейших колебаний.
— О, понимаю. Это крайне удобно. У меня такой был.
Я доверял ему бесконечно.
— Но вообще-то они порядочные лгуны.
— О, безусловно. Я не видел аборигена, способного вы-
молвить хоть словечко правды.
— Вы не находите, что здесь душновато?
— Вполне терпимо для этой поры.
— Но возможен и дождь, не правда ли, старина?
— В этом году дожди запоздали.
— Здесь все запоздалое.
— Ха-ха-ха!
— Ха-ха-ха!
— В Африке меня убивает влажность.
— А в Англии убивало виски, не так ли?
— Вы дьявольски остроумны. Ха-ха-ха!
— Ха-ха-ха!
— Какую фору вы даете мне, старина?
—- А скачки здесь есть?
381


— И поле для гольфа.
— Мне положительно нравится этот край.
— А наш Европейский клуб — лишь для избранных.
— Честь Британии превыше всего.
— Мы не посрамим британское знамя.
— Служить своей родине — великая радость.
— Позвольте налить вам.
— Сделайте милость.
— Почту за честь. А где же официант? (Внезапно выкри-
кивает.) Сержант Амуса!
А м у с а (вытягиваясь по стойке «смирно»). Слушаю, сэр!
Первая девушка. Уведите своих людей!
Женщины истошно хохочут.
Амуса (сообразив, что он одурачен, впадает в неисто-
вую ярость из-за «потери лица»). Я последний раз предуп-
реждаю вас!..
Вторая девушка. Так он еще смеет грозить, этот
евнух? Пора сорвать его хаки со... чресел!
Девушки медленно сжимают кольцо.
Ийалоджа. Девочки, я прошу вас...
Амуса (угрожающе приосанившись). Первая из женщин,
которая меня тронет...
Ийалоджа. Девочки!..
Третья девушка. Пусть улепетывает отсюда. Здесь
наши матери, и мы не желаем, чтобы устроенный их рука-
ми праздник был опоганен этими подъедал ами, которым
белые швыряют свои отбросы.
Ийалоджа (Амусе и констеблям). Вы слышали? Вам
лучше уйти.
Девушки. Мы ждем!
Амуса (начиная отступать). Я сделал вам последнее
предупреждение, так потом не отнекивайтесь, что не слы-
шали...
Девушки. Мы ждем!
Четвертая девушка. И прежде, чем ты нам объя-
вишь «Акт об охране общественного спокойствия», у тебя
и минутки спокойной не будет.
Амуса (констеблям). Отступаем. (Пятится все поспеш-
ней.)
Женщины радостно вздымают руки вверх и хлопают в ладоши.
Первая женщина. Девочки, неужто вас научили
этому в школе?
Вторая женщина. А я-то, глупая, не пускала туда
Апинке!
382


Третья женщина. А слышали? Ну просто белые,
да и все тут!
Четвертая женщина. Аи голоса, и тон, и слова...
Удивительно! Вот, бывают же чудеса на земле!
Ийалоджа. Наши мудрые предки сложили присло-
вье: «Неважно, что старший с годами слабеет: его наслед-
ник силен и бесстрашен».
Пятая женщина. Ав следующий раз, если белый
человек посмеет сунуться к нам на рынок, я напущу на
него Вуаролу. (Начиная ликующий танец и запевая песню.)
Кто вопрошает, где наш защитник?
Пусть помолчит!
У нас есть защитник:
Наследник — вот наш славный защитник!
Остальные женщины тоже начинают танцевать; некоторые из них берут
девушек на закорки и танцуют с ними, как если бы те были их малолет-
ними детьми. Другие женщины танцуют вокруг них. Танец становится
всеобщим. Появляется Элесин в наброшенном на голое тело покры-
вале. В руках у него — атласная простыня, словно бы укутывающая ка-
кой-то хрупкий предмет.
Элесин (радостно возглашает). О матери наших пре-
красных невест!
Танцующие женщины останавливаются и замирают: их взгляды прико-
ваны к атласной простыне. Ийалоджа приближается к Элесину и бе-
режно забирает его ношу.
Да-да, возьми ее! Здесь не просто кровь девственной де-
вушки, бывшей невесты, — это символ слияния поколе-
ний: награда стоящему у последнего перехода и дар уходя-
щего будущей жизни. Все подготовлено. Слушайте! Слу-
шайте!
В отдалении слышится негромкая и размеренная барабанная дробь.
Да! Приближается заветное время. Любимый пес короля —
в пути. Любимый конь собирается в путь. Мои братья вож-
ди ничего не забыли — все подготовлено к последнему
переходу.
Вслушивается. Между тем на пороге киоска появляется новобрачная:
она застенчиво замирает в проеме двери. Элесин обращает к ней взор и
взволнованные слова.
Наш брак, о жена, пока что не завершен; он завершится
лишь после того, как путник, посеявший в твоем лоне
жизнь, упокоится прахом во чреве земли, чтобы весной
молодые побеги скрыли ресницами шелковистой травы
черную пропасть последнего перехода. Это мгновение все
завершит, а пока твой удел — оставаться со мной. Мои
383


верные барабанщики, послужите мне напоследок! Я сам
избрал для прощания это место — сердце жизни, звеня-
щий улей, который хранит в своих малых пределах все при-
меты большого мира. Здесь я познал любовь и радость —
гораздо острей, чем в своем дворце. Приедаются самые
отборные яства, но тут, на рынке, мне не грозит пресыще-
ние: слишком короток срок наслаждений. Слушайте пос-
ледние удары сердец коня и пса, отбывающих с королем, —
вскоре их понесут королевские слуги на своих плечах в
плетеных корзинах по главной артерии города к рынку: я
передал им, что жду их здесь.
Все прислушиваются к барабанному бою. Глаза Элесина затуманивают-
ся; он проводит по ним ладонью, словно для того, чтобы снять с них
пелену, мешающую ему видеть женщин и девушек; на губах у него появ-
ляется слабая улыбка.
Все идет хорошо: мой дух в нетерпении. Когда орел, рею-
щий над землею, чувствует, как крепчает попутный ветер,
что он может подумать, кроме: прекрасно, ибо чем быст-
рее, тем лучше? Однако повремени немного, мой дух. Не-
много повремени: мне надо дождаться, когда прибудет конь
короля. Друзья, удел верховного коня — носить на своей
спине человека, и только сегодня, единожды в жизни, чер-
ный скакун, а верней, его сердце пустится в путь на плечах
человека. Я видел это необычайное зрелище, когда уходил
с королем мой отец. Быть может, сегодня — в последний
раз — мне снова выпадет это увидеть. И если конь на пле-
чах человека прибудет сюда хоть немного раньше, чем я
услышу, как ритуальные барабаны пробили в лесу мой пос-
ледний час, конь передаст от меня алафину*, что я готов
уйти вслед за ним. А если мой час настанет чуть раньше —
что ж, тогда все сложится превосходно, и дух моего земно-
го владыки отправится к предкам вместе с моим. (Слушая
барабанную дробь, он впадает в транс; его взгляд обшарива-
ет небо, но оно скрыто туманной дымкой. Все дальнейшее он
говорит как бы немного задыхаясь.) Луна насытилась; ее
полное чрево ревностно освещает небо и землю; но все-
таки мне не видно узких ворот, открывающих путь к пос-
леднему переходу. О друзья мои, проводите меня — я дол-
жен уйти, не чувствуя одиночества, шагая быстро, легко и
упруго, как юноша с легким пушком на лице, но твердо и
мерно, как зрелый воин. Матери, укажите мне путь к во-
ротам — ведь вы делили со мною кров, — направьте мой
танец к последнему переходу.
* Король, властелин.
384


Движения Элесина приобретают характер танца; он движется вперед,
рассекая толпу женщин, которые предупредительно уступают ему доро-
гу. Ясно слышен барабанный бой. Танец Элесина исполнен замедлен-
ной, царственной плавности; каждое его движение кажется внушитель-
ным и завершенным. Женщины тоже принимаются танцевать; их танце-
вальные па повторяют Элесиновы, однако выглядят более легкими
и грациозными. Женщины поют погребальную песнь, заглушаемую реп-
ликами Элесина и Величателя.
Beличател ь
Элесин-алафин, ты слышишь меня?
Элесин
Стараюсь, мой друг, стараюсь.
Beличатель
Элесин-алафин, ты слышишь мой зов?
Элесин
Стараюсь, король, стараюсь.
Beличател ь
Быть может, память твоя нема?
Быть может, я должен ее разбудить,
Щекоча травинкой былого?
Элесин
Нет, моя память не спит, но что
Хочешь ты мне поведать?
Beличател ь
Лишь то, что сказано однажды, лишь
То, что когда-то сказал нам всем
Уходящий отец праотцев.
Элеси н
Это укоренилось в моей душе,
Как семя в земле, и дожди утверждают,
Что настала пора собирать урожай.
Beличател ь
Клянись, что если ты не пойдешь за мной,
То пошлешь моего коня, чтобы я
Добрался на нем до ворот.
Элесин
Мое посланье доставят тебе,
Когда мое сердце перестанет стучать.
Beличател ь
Клянись, что если ты не пойдешь за мной,
То пошлешь мне пса, ибо я не могу
Слишком долго ждать у ворот.
Эл есин
Пес не отважится уйти далеко
От рук, всю жизнь кормивших его,
13 Зак.3704
385


И скинувший всадника конь не пойдет
Искать другого. Элесин-алафин
Не доверит животным напутственные слова!
Величатель
Если ты не дойдешь, то мой верный пес
Найдет для меня затерянный путь.
Элесин
Перекресток семи дорог смутит
Лишь слабого чужака. А конюшие короля
Мужают в сердце страны.
В елич ател ь
Я знаю людские слабости, и тебя
Может опутать семейный кушак,
Как тяжкая цепь, или недруги короля
Скуют эту цепь, чтобы нас разлучить...
Элесин
Скуют? О нет, достославный король,
Ибо мой темно-пурпурный кушак
Из алари вовсе не цепь. Ты видал
Слона на цепи? Он не стал бы ходить
На привязи даже у могучего короля!
Велич атель
И все же ты не развеял мой страх:
Мое новое обиталище непроглядно черно —
Пронижет ли черную тьму твой взгляд?
Эле с и н
Какой бы тьмой ни накрыла нас ночь,
Разве мы не найдем дорогу домой?
В ел ич ател ь
Что ж, теперь я почти убежден —
Чудо свершается. Царственный слон
Не вызовет слов «Я увидел в ночи
Зыбкую тень». О владыке лесов
Говорят лишь со страхом благоговения:
Слон.
Э л е с и н (словно бы цепенея)
Темно. Я не чувствую тяготенья земли.
Странные голоса направляют мой путь.
В елич ател ь
Река никогда не бывает столь глубока,
Чтоб рыбы не видели неба. И тьма
Чернейшей ночи не может сбить
Белесого от проказы человека с пути.
Ребенок найдет дорогу домой.
386


Ряженый скроется за густою листвой
На исходе дня, не умножив зла.
Оцепенение Элесина усиливается; его движения замедляются, будто
у засыпающего.
И йалоджа
Воину уготована смерть на войне,
Купцу — на рынке, пловцу — в реке,
Ленивец от праздности примет смерть,
Сеча затупит булатный меч,
Красавца сгубит его красота,
И только Элесин уйдет к праотцам,
Возжаждав смерти: лишь конюшему короля
Удастся уйти на исходе дня
По собственной воле и не умножив зла —
На исходе дня, не умножив зла.
Величатель. Как я смогу рассказать об увиденном?
Конюший опережает и пса, и коня, — как я смогу расска-
зать об увиденном? Он говорит, что пес короля рискует
сбиться с правильного пути, почуяв запахи небесных су-
ществ, вот почему конюший владыки должен первым уйти
в небеса, — как я смогу рассказать об услышанном? Он
говорит, что конь короля рискует сбиться с верной дороги,
беспомощно охромев среди валунов, которые не встреча-
лись ему на земле, вот почему конюший владыки должен
раньше уйти в небеса. Он обещает не замешкаться при ухо-
де, а это главное на проводах короля, — о, как я смогу
рассказать об услышанном? Но слышишь ли ты слова мои,
Элесин, слышишь ли ты, о верный конюший?
Судя по движениям Элесина, можно предположить, что он ощущает,
откуда звучит обращенная к нему речь Величателя; однако он продолжа-
ет сомнамбулически танцевать, все глубже впадая в транс.
Элесин-алафин, ты утратил плоть. Барабаны еще звучат,
но ты уже далеко. Посмотри, Элесин, луна еще не в зени-
те, но те, кто думает иначе, чем мы, могут уходить — зачем
они нам? И все же, Элесин, почему ты спешишь, словно
утративший терпение жених, чтоб Олохун-ийо остался
один?
Элесин в глубоком трансе; он уже не ощущает, где он и что творится
вокруг.
Неужто басовитые голоса гбеду — королевских барабанов —
совсем тебя оглушили, как топот слонов на торной тропе?
Королевские барабаны глушат все звуки — значит, мой голос
тебе не слышен, значит, он бесполезно шуршит во тьме,
будто гонимый ветром листок? Значит, ты уже не чувству-
ешь свою плоть, ибо развоплощение началось, и земля,
387


которую я насыпал в твои сандалии, чтоб ты задержался у
нас подольше, рассыпалась прахом и не удерживает тебя?
Значит, барабаны иного мира сплетают свой голос с наши-
ми гбеду, встретившись в сокровенной роще осугбо*? Зна-
чит, их голос, неслышимый людям, грохочет вокруг тебя,
словно грозный гром, вторя шагам наших славных предков
и сотрясая купол небес? Значит, тьма уже накрыла тебя?
Так видишь ли ты отсвет сияния, которое озаряет конец
перехода, — сияния, запретного для оставшихся на земле?
Значит, оно уже высветило тех, чьи голоса мы столь часто
слышим, чьи прикосновения иногда ощущаем и чьею муд-
ростью разрешаем недоумения, когда наиболее мудрые из
людей бессильно бормочут «это необъяснимо»? Элесин-
алафин, поверь мне, я знаю, отчего у тебя пересохли губы,
отяжелели руки и задубели ноги, как дубеет и усыхает паль-
мовое масло от дыхания харматтана. О, я призвал бы тебя
обратно, если б не знал, что слон неостановим — разве его
удержишь за хвост? — когда он решил удалиться в джунг-
ли. Солнце, спускающееся вечером к морю, не станет слу-
шать просьбы крестьян, если им понадобится, чтоб оно
задержалось. Там, где река вливается в океан, чтобы отве-
дать соленой воды, нам неведомо, кому молиться — Оло-
хуну или богине реки. Стрела никогда не возвращается к
лучнику, и ребенок не может вернуться в чрево, из которо-
го он появился на свет. Элесин-оба, ты меня слышишь?
Твои глаза отражают небо — значит ли это, что ты уже
видишь Хозяина жизни, о достославный вождь? Ты уже
встретился с моим отцом? Передай же ему от меня поклон
и скажи, что я был с тобой до конца. Слышишь ли ты мой
голос, о Элесин, сможешь ли вспомнить Олохуна-ийо, даже
если музыка иного мира превзойдет мастерство земных му-
зыкантов? Узнают ли тебя в том мире, о Элесин? Оценят
ли по заслугам? Полюбят ли и поймут ли, что безупречная
честь — вот твое истинное одеяние, Элесин? Если же этого
там не случится, если предназначенный тебе в пищу ямс
будут отрезать крохоборским ножом и выберут маленький
сосуд для вина, возвращайся к нам, о доблестный Элесин, —
мы встретим тебя с почтением и любовью. Если бы мир
был ничуть не больше, чем желания земного Олохуна-ийо,
мы не отпустили бы тебя...
* Тайный культ, наделяющий его служителей пророческим даром
благодаря их общению с предками; священная роща, где встречаются
служители этого культа.
388


Голос Величателя пресекается. Элесин продолжает сомнамбулический
танец. Погребальная дробь королевских барабанов заглушает все осталь-
ные звуки. Танец Элесина не теряет своей плавности, однако его движе-
ния тяжко замедленны. Свет постепенно меркнет.
IV
Бал-маскарад. Широкая галерея, опоясывающая просторный зал двор-
ца, уходит вправо и влево за кулисы. Претенциозная обстановка отда-
ленного, но стратегически весьма важного пограничного региона Коло-
ниальной империи. Пары в маскарадных костюмах, выстроившись вдоль
стен, смотрят туда, откуда должен пожаловать почетный гость. На зад-
нем плане — полицейский духовой оркестр, составленный из музыкан-
тов-аборигенов, но с белым дирижером. Почетный гость вот-вот должен
прийти. За несколько минут до его прихода оркестр, часто сбиваясь,
начинает играть «Правь, Британия». Наконец появляется наследный
принц и его свита. Когда он проходит мимо дожидавшихся его появ-
ления пар, мужчины и женщины склоняются в почтительном реверансе.
На принце и людях из его свиты — европейские одеяния семнадцатого
века. Наместник губернатора и его партнерша — они следу-
ют за свитой принца — в таких же костюмах. Когда принц приближается
к возвышению на заднем плане, где сидят оркестранты, музыка обрыва-
ется. Принц приветствует всех присутствующих общим поклоном. Ор-
кестр начинает играть «Венский вальс», и принц открывает бал. За ним,
строго соблюдая должностную иерархию, принимаются вальсировать
остальные пары. Игра оркестра далека от совершенства.
Через несколько минут принц опять появляется на авансцене, и намес-
тник отводит его в сторону, а потом начинает представлять ему танцую-
щих гостей — однако далеко не всех — и порой торопливо проталкива-
ется между танцующими, чтобы отвести избранных счастливцев к прин-
цу. Многие всячески стараются быть узнанными, делая вид, что этому
мешают их маскарадные костюмы. Вскоре принцу представляют Пил-
кингса и его жену. Принц явно поражен их одеянием, и они де-
монстрируют различные приспособления — кнопки, крючки, застеж-
ки, — которые им понадобились, чтобы превратить ритуальные афри-
канские одежды в маскарадные костюмы, а потом опускают на лица
маски, показывая, как в полном облачении выглядят участники шествия
эгунгун, и не только имитируют танец этого шествия, но даже сопро-
вождают его, на манер туземцев, гортанными криками, причем увлек-
шийся до самозабвения Пилкингс мешает другим парам вальсировать, а
Джейн пытается умерить его неистовый пыл. Всем нравится наряд Пил-
кингсов, и принц, чтобы выразить свое восхищение, начинает аплоди-
ровать; свита, а потом и остальные гости вторят ему.
В это мгновение появляется ливрейный лакей с письмом на под-
носе; наместник почти машинально берет его, вскрывает и читает. Не-
сколько раз деликатно кашлянув, он привлекает внимание Пилкингсов
и отводит их в сторону. Принц галантно подает руку партнерше намест-
ника, и прекратившиеся было танцы возобновляются. По пути на гале-
рею наместник подзывает своего адъютанта и дает ему какое-то поруче-
ние, а когда они выбираются из толчеи вальсирующих пар, предлагает
Пилкингсу прочитать доставленное лакеем письмо.
389


Наместник. Я увидел на конверте пометку «срочно»
и позволил себе вскрыть его, потому что вы очень заинте-
ресовали вашим нарядом его высочество, и мне не хоте-
лось вам мешать, пока я не уверюсь, что письмо действи-
тельно срочное.
Пилкингс. Да-да, сэр, я понимаю.
Наместник. А происшествие и правда чрезвычай-
ное? Что хоть случилось?
Пилкингс. Речь идет об одном их странном обычае.
Похоже, что, когда умирает король, один из вождей дол-
жен совершить самоубийство.
Наместник. Король? Вы говорите о короле, кото-
рый умер примерно месяц назад?
Пилкингс. Да, сэр.
Наместник. Так его еще не похоронили?
Пилкингс. У них это всегда делается отнюдь не сра-
зу. Предпохоронные обряды длятся около месяца, сэр. И,
кажется, сегодня они должны завершиться.
Наместник. Но при чем тут женщины с рынка? Из-
за чего они буйствуют? Мы ведь отменили разозливший их
налог, разве нет?
Пилкингс. Я пока не уверен, что они по-настояще-
му разбушевались. Сержант Амуса склонен иногда к пре-
увеличениям.
Наместник. Он явно чем-то очень встревожен. Это
видно даже по причудливой грамматике в его письме. А
где он сам? Я приказал адъютанту привести его ко мне.
Пилкингс. Ваш адъютант едва ли сможет его найти,
сэр. Я сам за ним схожу.
Наместник. Нет-нет, оставайтесь здесь. Давайте по-
просим вашу жену найти их. Вы не откажетесь, миссис
Пилкингс?
Джейн. О, ваше превосходительство, конечно, нет.
(Уходит.)
Наместник. Вам следовало предупредить меня, Пил-
кингс. Представляете себе, какие могли обрушиться на нас
неприятности, если бы при его высочестве в городе нача-
лись беспорядки?
Пилкингс. Да я и сам ничего об этом не знал до
сегодняшнего вечера, сэр.
Наместник. Нужно держать нос по ветру, Пилкингс,
да-да, нужно постоянно держать нос по ветру. Если б та-
кие случаи ускользали от нашего внимания, что произош-
ло бы с империей? Подумайте, Пилкингс! Что бы мы сей-
час делали?
390


Пилкингс^ сторону). Спали бы, я думаю, как ни в
чем не бывало у себя дома.
Наместник. Что вы сказали, Пилкингс?
Пилкингс. Больше это не повторится, сэр.
Наместник. Это не должно повториться. Ни в коем
случае не должно. Однако где же ваш растреклятый сер-
жант? Мне необходимо как можно скорее вернуться к его
высочеству и придумать, почему я так поспешно и невежли-
во скрылся. Что мне, по-вашему, ему сказать?
Пилкингс. Может быть, правду, сэр?
Наместник. Правду, Пилкингс? Да вы с ума сошли!
Нет, нет и нет! Хорош бы я был, если б сказал ему, что в
двух милях от него взбунтовались аборигены! Нашу коло-
нию считают вполне спокойной в империи его величества,
Пилкингс.
Пилкингс. Вы, безусловно, правы, сэр.
Наместник. Ага, вот и они. А впрочем, нет... Так
это вы зачинщики бунта?
Пилкингс. Это полицейские из Национального кор-
пуса, сэр.
Наместник. О, прошу прощения, господа. Но вид у
вас... они одеты по форме, Пилкингс? Я-то считал, что им
полагаются яркие пояса. Если память мне не изменяет, я
сам их рекомендовал в первые годы моей службы здесь.
Аборигенов привлекает цветастая одежда. Я, помнится,
писал об этом в своем докладе. Однако к делу, господа, к
делу. Доложите нам, что у вас происходит.
Пилкингс (подступив почты вплотную к Амусе, сквозь
зубы). И забудь про свои дурацкие предрассудки, а не то я
посажу тебя на гауптвахту и буду целый месяц кормить
свининой!
Наместник. Это еще что? При чем тут свинина?
Пилкингс. Я просто приказал ему докладывать по-
короче, сэр. Вам ведь нужно как можно скорее понять, в
чем дело, не так ли?
Наместник. О да, вы совершенно правы. Доклады-
вай, парень. А кстати, разве им не полагаются по форме
яркие фески? С такими, знаете ли, цветными кисточками?
Пилкингс. Сэр, я думаю, что, если мы выслушаем
доклад до конца, Амуса, вероятно, расскажет, как они по-
теряли фески.
Наместник. Ах да, вполне вероятно, вполне вероят-
но. Можно даже, пожалуй, доложить об их потерях его вы-
сочеству — потеряли, дескать, шапки при подавлении бун-
391


та. (Ухмыльнувшись.) Так не забудьте прислать мне поутру
рапорт, Пилкингс. Не забудете, голубчик?
Пилкингс. Нет, сэр.
Наместник. И что бы там ни было, держите пальцы
на пульсе событий, а нос по ветру. Глядите в оба и держите
нос по ветру, Пилкингс. Ясно? (Уходит по направлению к
залу.)
Пилкингс (ему вслед). Слушаюсь, сэр.
Адъютант. Я вам нужен, сэр?
Пилкингс. Нет, Боб, спасибо. Я думаю, нужды его
высочества гораздо важнее наших.
Адъютант. У нас есть воинское подразделение из сто-
лицы, сэр. Охрана его высочества.
Пилкингс. Вряд ли нам понадобятся солдаты... но
все же спасибо, Боб, я буду иметь это в виду. И вот еще
что — вы не могли бы послать ординарца за моим плащом?
Адъютант. Конечно, сэр. (Уходит.)
Пилкингс. Ну, сержант...
А м у с а. С-сэр... (Пытается заговорить, но сразу же умол-
кает. И упорно смотрит в потолок.)
Пилкингс. Прекрати, Амуса!
А м у с а. Я не могу против смерти, сэр, когда стою пе-
ред смертью! Это одеяние... в нем сила мертвых, сэр!
Пилкингс. Ладно, придется мне самому... На сегод-
ня ты свободен, Амуса. Явишься ко мне завтра утром.
Джейн. Мне пойти с тобой?
Пилкингс. Да нет, зачем? Я вернусь попозже, если
смогу. А если не смогу, скажи Бобу, чтоб он проводил тебя
до дома.
Джейн. Ты поосторожней, Саймон. Не руби сплеча.
Пилкингс. Все будет в порядке, дорогая. (Констеб-
лям.) Вы двое пойдете со мной.
Едва он делает первый шаг, во дворце наместника начинают бить часы.
Пилкингс взглядывает на свои и, приостановившись, с немым страхом
смотрит на жену. Ей в голову пришла та же мысль, что и ему. Пилкингс
как бы с трудом проглатывает застрявший в горле ком. Ординарец при-
носит его плащ, и он снова обретает дар речи.
Значит, день кончился — пробило полночь. А я и не знал,
что уже так поздно.
Джейн. Но ведь они... ведь у них... едва ли они опре-
деляют время по часам, как мы. У них, наверно, другие
приметы — луна... солнце... что-нибудь в этом роде.
Пилкингс. Я... я не знаю.
392


Внезапно он срывается с места и убегает. Констебли бегут вслед за ним.
Амуса, глядя в потолок, дожидается, когда затихнут их шаги, и, не опус-
кая взгляда, прощается с Джейн.
А м у с а. До свидания, мэм.
Джейн. Послушай... (После паузы.) Послушай, Аму-
са...
Амуса, словно бы не слыша, быстро уходит.
Бедный Саймон...
На галерею поднимается молодой негр в обычном европейском кос-
тюме. Он пытается рассмотреть, что делается в зале.
КТО Туг?
О л у н д е (выходя на свет). Я не хотел вас напугать, ма-
дам. Мне нужно найти регионального инспектора.
Джейн. Подожди-ка... Да мы ведь, кажется, знакомы!
Ты Олунде, юноша, которого...
О л у н д е. Миссис Пилкингс? Как удачно, что я вас тут
встретил. Мне надо разыскать вашего мужа.
Джейн. Олунде! Дай-ка я на тебя посмотрю! Ты заме-
чательно выглядишь — импозантно, но вполне солидно.
Когда ж ты вернулся? Саймон ничего мне не говорил... Да,
Олунде, ты великолепно выглядишь. Ну просто велико-
лепно!
Олунде. А вы... вы тоже прекрасно выглядите, мис-
сис Пилкингс... Хотя в этом одеянии вас нелегко узнать.
Джейн. Ох уж это одеяние! Оно принесло нам массу
хлопот... и весьма неприятных, надо сказать, хлопот. Тебя-
то оно, надеюсь, не шокирует?
О л у н д е. О нет, миссис Пилкингс, не беспокойтесь. А
вам не жарко в таком облачении?
Джейн. Да, признаться, жарковато, но у меня была
веская причина...
Олунде. Какая причина, миссис Пилкингс?
Джейн. Ну, все это. Бал-маскарад. Приезд его высо-
чества...
Олунде (спокойно). И по этой причине вы решили
осквернить одеяние наших предков?
Джейн. Значит, тебя все же шокирует мой костюм?
Мне очень жаль.
О л у н д е. О нет, миссис Пилкингс, ничуть. Я ведь про-
вел у вас на родине четыре года. И понял, что ваши сооте-
чественники презирают все им непонятное.
Джейн. Значит, англичане вызвали у тебя враждебные
чувства? Это грустно, Олунде. Мне очень жаль.
393


Неловкая пауза.
Так ты осуждаешь нас?
О л у н д е. Вы неправильно истолковали мои слова, мис-
сис Пилкингс. Меня даже восхищают некоторые черты
характера англичан — к примеру, их самоотверженность и
храбрость на этой войне.
Джейн. Да, ведь идет война. Здесь, правда, это почти
незаметно. Время от времени у нас объявляют воздушную
тревогу и проверяют светомаскировку — чтобы напомнить
нам о бдительности. Ну, и порой в столичный порт захо-
дят морские транспорты под охраной военных кораблей.
Хотя нет, и у нас иногда случаются опасные происше-
ствия — вроде недавней гибели корабля.
О л у н д е. Здесь? Его подорвал противник?
Джейн. Нет, Олунде, война все же не подступает к
нам так близко. Корабль взорвали по приказу капитана. Я,
признаться, не поняла как следует — зачем, хотя Саймон и
пытался мне объяснить. Корабль пришлось взорвать, по-
тому что он стал опасным для других кораблей. И даже для
города. Для сотен прибрежных жителей.
Олунде. Может быть, он был загружен боеприпасами
и на борту начался пожар? Или смертоносным газом, с
которым проводились тут какие-нибудь опыты...
Джейн. Да, что-то в этом роде. Капитан погиб вместе
с кораблем. По собственной воле. Как объяснил мне Сай-
мон, кто-то должен был остаться на корабле, чтобы под-
жечь запальный шнур.
О л у н д е. А шнур подлинней они не могли найти?
Джейн (пожав плечами). Я мало что в этом понимаю,
Олунде. Вроде бы у них не было иной возможности спасти
людей. Капитан сам принял решение и сам же его выпол-
нил.
Олунде. Меня это не удивляет. Мне приходилось
встречаться с англичанами, похожими на этого капитана...
Джейн. А впрочем, что ж это я? Рассказываю тебе в
день твоего возвращения столь мрачные новости. Да и но-
вости-то у меня бог знает какие замшелые. По меньшей
мере шестимесячной давности.
Олунде. Ну, не такие уж они замшелые и мрачные.
Скорее наоборот — вдохновляющие и жизнеутверждающие.
Д ж е й н. То есть как? О чем ты говоришь?
Олунде. О самоотверженности капитана, который по-
жертвовал своей жизнью...
Джейн. Что за чушь? Нельзя сознательно отказывать-
ся от жизни.
394


О л у н д е. Даже ради спасения сотен людей?
Джейн. Ну, обычно ведь невозможно все заранее
учесть. А если опасность была преувеличена?
О л у н д е. Он, видимо, решил, что не вправе рисковать
жизнью других... Но у меня к вам просьба, миссис Пил-
кингс, — вы не могли бы позвать вашего мужа? Мне надо
с ним поговорить.
Джейн. Вот как? (Ей вдруг приходит в голову, что по-
явление Олунде — очень важное событие при создавшихся об-
стоятельствах.) Да он, понимаешь ли... в городе не совсем
спокойно, и его вызвали туда прямо с бала... А ты-то когда
вернулся? Саймон знает, что ты здесь?
Олунде (чрезвычайно серьезно). Мне нужна ваша по-
мощь, миссис Пилкингс. Я всегда замечал, что вы понима-
ете нас немного лучше, чем ваш муж. Пожалуйста, миссис
Пилкингс, разыщите его, а когда разыщете, помогите мне
с ним объясниться.
Джейн. Я... мне что-то не совсем понятно, Олунде.
Ты уже виделся с моим мужем?
О л у н д е. Я заходил к вам, и ваш слуга сказал мне, что
вы здесь. (Усмехнувшись.) Он даже объяснил, как вас уз-
нать.
Джейн. Значит, ты наверняка уже слышал, что Сай-
мон пытается тебе помочь.
Олунде. Помочь? Мне?
Джейн. Тебе и твоим сородичам. Притом он даже не
подозревает, что ты вернулся. Мы как раз сегодня вечером
сетовали, что до тебя четыре тысячи миль. Но скажи, ка-
ким образом ты здесь очутился?
О л у н д е. Я получил телеграмму.
Джейн. Телеграмму? От кого? Саймон только сегодня
вечером узнал, что происходит с твоим отцом.
Олунде. Мне прислал телеграмму один из моих род-
ственников. Недели три назад. Но он даже не упоминал о
моем отце. Он просто известил меня, что умер король. Ну,
и я понял, что время не ждет.
Джейн. Слава богу, хоть тебя-то не коснулась эта не-
рвотрепка! Саймон непременно все уладит.
Олунде. Об этом я и должен с ним поговорить. Он
хлопочет впустую. Четыре года назад он очень мне помог,
и я не хочу, чтоб мои сородичи возненавидели его. Он
ничего не добьется — кроме их ненависти.
Джейн (не веря своим ушам). Ты... ты тоже, Олунде?..
Олунде. Миссис Пилкингс, я вернулся домой, чтобы
395


похоронить отца. Как только пришла телеграмма, я начал
собираться. Ну, и мне, можно сказать, чертовски повезло.
Мы шли в одном караване с принцем под защитой коро-
левского конвоя.
Джейн. А тебе не кажется, что твой отец тоже имеет
право на защиту?
Олунде. Ох, миссис Пилкингс, ну как бы мне вам
получше все объяснить? Он прекрасно защищен. Его по-
ступок просто немыслим без надежнейшей, всеобъемлю-
щей защиты. А вы... что вы можете предложить ему взамен
безмятежной совести и умиротворенного рассудка, неза-
пятнанной чести и почитания сородичей? Что вы подума-
ли бы о вашем принце, если б он отказался сейчас, не
желая рисковать жизнью, от посещения колоний — увиль-
нул бы от участия в демонстрации британской мощи под
королевским флагом?
Джейн. Понятно. Значит, ты изучал в Лондоне не толь-
ко медицину.
Олунде. Вот вам одна из характернейших ошибок ан-
гличан. Вы считаете, что здравому смыслу можно научить-
ся только у вас.
Джейн. Подожди, Олунде, не торопись. Ты научился
спорить, с этим я согласна, но твои суждения вовсе не
кажутся мне здравыми. Как бы ловко ты ни вел разговор, а
речь-то все равно идет о варварском обычае. Я бы даже
сказала — о дикарском. Умирает король, и верховный вождь
должен быть похоронен вместе с ним. Ну не дичь ли это,
посуди сам?
Олунде (указав рукой на принца, который опять при-
близился к авансцене). А это? Как назвать подобное дей-
ствие, когда мир сотрясают корчи остервенелой войны?
Джейн. Терапией в британском стиле. Попыткой со-
хранить разум, когда весь мир сошел с ума.
Олунде. Или, скажем, балом во время чумы, театра-
лизованным безумием. Но вообще-то меня это не интере-
сует. Белые умеют выживать — вот что я в конце концов
понял. По естественным — и природным, и логическим —
законам они должны бы истребить друг друга в этой вой-
не, должны уничтожить свою пресловутую цивилизацию и
вернуться к варварству, которое они приписывают чер-
ным, — так мне сначала казалось. Но потом я осознал, что
умение выжить — вот ваше высочайшее искусство. Будьте,
однако, немного скромней — предоставьте другим выжи-
вать по-своему.
396


Джейн. Например, с помощью ритуальных само-
убийств?
О л у н д е. А чем ритуальное самоубийство хуже массо-
вого? Ну скажите, миссис Пилкингс, как вы назовете то,
что делают наши молодые люди на этой войне по приказу
их генералов? Надо, правда, признать, что у вас процветает
еще одно высокое искусство — искусство подбирать опре-
деления, которые ничего не определяют.
Джейн. Разговорился! Могучие легкие да окольные
речи — вот все, что нужно таким, как ты.
О л у н д е. Такие, как я, не называют по крайней мере
черное белым. В ваших кинохрониках и радиопередачах
страшные, гибельные поражения постоянно именуют стра-
тегическими победами. А я ведь не только слушал радио-
передачи и смотрел кинохроники — нас всех посылали на
практику в госпитали. Через госпитальные палаты, кото-
рые я обслуживал, проходили сотни и сотни раненых. Я
разговаривал с ними. Мне случалось долгими вечерами
сидеть у их коек и слушать кошмарную правду об этой
войне. Теперь-то я знаю, как делается история.
Джейн. Ну, во время такой войны, для поднятия бое-
вого духа...
Олунде. Чудовищные, непостижимые уму бедствия
следует называть блистательными достижениями? А впро-
чем, я говорю даже не об этом. Как вы назовете ликующие
вопли под окнами у людей, которые оплакивают своих близ-
ких? Разве это не святотатство?
Джейн (помолчав). Да, теперь я, кажется, понимаю, в
чем дело. Мы выбрали неудачное время, и тебе пришлось
увидеть отнюдь не самые лучшие черты нашего мира.
Олунде. Я говорю не только о войне. Мне удалось
посмотреть на ваш мир, на ваших людей и в мирное время.
И я не нашел ничего — решительно ничего! — что давало
бы вам право судить и осуждать другие народы, с иными,
чем у вас, обычаями и законами.
Джейн (после секундного колебания). Ты говоришь о
проблеме... цветных? Да, я знаю, расисты у нас встречают-
ся.
Олунде. О, все отнюдь не так просто, миссис Пил-
кингс! Ведь по-вашему получается, что, когда я приехал в
Англию, у меня ничего не было за душой.
Джейн. Да, в этом ты, пожалуй, прав. Саймон и я, мы
только сегодня вдруг поняли, что нам было неизвестно, с
чем ты уехал.
О л у н д е. А мне, думаете, было известно? Я и сам осоз-
нал это только там, у вас, и буду благодарен за мое откры-
397


тие вашей стране до последнего вздоха. Но теперь уж из
меня мое открытие не вытравишь!
Джейн. Олунде, у меня есть к тебе одна очень важная
просьба. Пообещай мне, что ты никогда не откажешься от
своего призвания — призвания врача. Мы с мужем счита-
ем, что из тебя получится замечательный врач — благоже-
лательный, умелый, участливый. Дай мне слово, что ты не
откажешься от своего дела.
Олунде (искренне удивленный). Разумеется, не отка-
жусь. Что за странная идея? Я непременно вернусь в Анг-
лию, чтобы завершить мою практику. Сразу же после по-
хорон отца.
Джейн. О Господи!..
Олунде. Миссис Пилкингс! Давайте выйдем отсюда.
Тут из-за этой музыки мы ничего не услышим. (Увлекает
Джейн с галереи на лужайку перед дворцом наместника.)
Джейн (спускаясь по лесенке). О чем ты?
Олунде. О барабанах. Их говор меняется. Слушайте!
Звучит отдаленная, но более громкая, чем раньше, барабанная дробь. Ее
ритм учащается, отдельные удары почти сливаются в монолитный гул —
и вдруг наступает тишина; а потом, после паузы, раздаются редкие, словно
бой глухого колокола, удары.
Ну вот. Все кончено.
Джейн. Так он...
Олунде. Да, миссис Пилкингс, мой отец умер. Его
воля всегда напоминала мне гранитную скалу; у меня нет
никаких сомнений — он мертв.
Джейн (срываясь на истошный крик). Бесчувственный
носорог! Бездушный чурбан! Ты объявляешь о смерти отца,
как циничный хирург над телом... над трупом бездомного
бродяги! Дикарь! Все вы тут дикари!
Адъютант (выскочив из дверей танцевального зала и
спустившись на лужайку). Миссис Пилкингс! Миссис Пил-
кингс!
Джейн обессиленно всхлипывает.
Что с вами, миссис Пилкингс?
Олунде. Не беспокойтесь, она сейчас придет в себя.
(Поворачивается, чтобы уйти.)
Адъютант. А тебе что здесь надо? Кто ты такой?
Олунде. Вы правы — мне ничего здесь не надо. (Со-
бирается уйти.)
Адъютант. Ты что — оглох? Тебя спрашивают, кто
ты такой!
Олунде. Мне, извините, некогда.
398


Адъютант. Некогда, вонючий ниггер? А ну отвечай!
О л у н д е (не останавливаясь). Я тороплюсь на похоро-
ны...
Адъютант. Я тебе сейчас устрою похороны! Стража!
Джейн. Не надо! Пожалуйста, не надо! Со мной все в
порядке. Ради Бога, не делайте глупостей, Боб! Он друг
семьи.
Адъютант. Друг не друг, а должен отвечать, когда
его спрашивают. Ишь ведь — понадевали европейские ко-
стюмы, да и возомнили о себе черт-те что!
О л у н д е. Я могу идти?
Джейн. Нет-нет, не уходи! Мне надо поговорить с то-
бой. И прости меня за мои дурацкие слова.
О л у н д е. О, не беспокойтесь, миссис Пилкингс. Но я
и правда тороплюсь. У меня не было возможности пови-
даться с отцом — наследнику и преемнику королевского
конюшего это запрещено после смерти короля. А теперь...
теперь мне хочется прикоснуться к его телу, пока оно не
остыло.
Джейн. Ты успеешь. Я обещаю, что не задержу тебя
надолго. Но мне будет очень тяжело, если ты уйдешь пря-
мо сейчас. Извините, Боб, нам надо поговорить.
Адъютант. Вы уверены, что вам не нужна моя по-
мощь?
Джейн. Уверена, Боб, конечно, уверена. Я услышала
неприятное известие, но теперь вполне оправилась. Со мной
все в порядке, Боб.
Адъютант, чуть помедлив, неохотно уходит.
О л у н д е. Мне надо торопиться.
Джейн. Пожалуйста, Олунде, я скоро тебя отпущу. Дело
в том... ты видел, что здесь происходит с людьми. Адъю-
тант наместника хотел мне помочь — и вот что из этого
получилось... Я не в силах возвратиться сейчас на бал, но,
если я останусь тут одна, кто-нибудь непременно явится
меня утешать. Пожалуйста, поговори со мной немного, и я
тебя отпущу. Мне просто необходимо прийти в себя.
Олунде. О чем же вы хотите поговорить?
Джейн. Ну... вот, к примеру, о твоем спокойствии —
как ты его объяснишь? Это же неестественно. Я не могу
этого понять. А хотелось бы.
О л у н д е. Да вы сами все объяснили. Вероятно, я уже
закален моей врачебной практикой. Мне слишком часто
приходилось видеть смерть. Многие раненые умерли у меня
на руках.
Джейн. Нет. Это не объяснение. Я чувствую, что твоя
399


выдержка объясняется именно тем, чего мы не можем по-
нять в твоих сородичах. Попытайся, пожалуйста, мне объяс-
нить.
Олунде. Тут все взаимосвязано, миссис Пилкингс.
Отец умер для меня почти месяц назад. В тот момент, ког-
да мне сообщили о смерти короля. Я уже сжился со своей
утратой, и возвещенный барабанами уход ничего, в сущ-
ности, не изменил. На борту корабля я думал только об
обрядах, которые мой долг повелевает мне совершить над
телом ушедшего. Я перебирал в памяти все то, чему учил
меня с детства отец. Ведь, соверши я какую-нибудь ошиб-
ку, под угрозу будет поставлено благоденствие моих соро-
дичей.
Джейн. Но отец отрекся от тебя. Когда ты исчез, он
публично объявил, что сына у него больше нет.
О л у н д е. Я уже говорил вам, что он отличался непрек-
лонной волей. А непреклонность — родная сестра упрям-
ства. Однако у нас не так-то просто отречься от сына. Даже
если б я умер до его ухода, то был бы похоронен как стар-
ший сын вождя. Ну вот, миссис Пилкингс, а теперь мне
пора.
Джейн. Спасибо, Олунде. Я уже почти успокоилась.
И понимаю, что не должна больше отрывать тебя от ис-
полнения сыновнего долга.
О л у н д е. До свидания, миссис Пилкингс.
Д ж е й н. До свидания, Олунде, я рада, что ты вернулся
домой.
Она протягивает ему руку, и, когда он пожимает ее, на дорожке, веду-
щей к дворцу, слышится шум шагов, а через несколько секунд — всхли-
пывание плачущей женщины.
Пилкингс (пока еще невидимый). Сторожите их здесь,
я скоро вернусь. (Выходит на лужайку и сразу же замечает
Олунде, но обращается к жене.) Слава Богу, что ты еще
здесь!
Д ж е й н. А в чем дело, Саймон? Что случилось?
Пилкингс. Потом, Джейн, потом. Боб здесь?
Джейн. По-моему, здесь. Ему некуда было деться.
Пилкингс. Постарайся вызвать его, но так, чтоб никто
не заметил. Скажи ему, что он срочно мне нужен.
Джейн. Конечно, Саймон. А ты помнишь?..
Пилкингс. Помню, дорогая, помню. Я его сразу уз-
нал. Вызови поскорее Боба!
Джейн торопливо уходит. Пилкингс поворачивается к Олунде.
Сначала-то мне почудилось, что у меня начались галлюци-
нации...
400


О л у н д е. Мистер Пилкингс, я понимаю — вы хотели
выполнить свой долг и действовали из самых лучших по-
буждений. Но если б вам это удалось, вы стали бы винов-
ником великих бедствий.
Пилкингс (несколько раз открывает рот и силится
что-то сказать, но произносит в конце концов нечто совер-
шенно невразумительное). Мне?.. Я?.. Для кого?..
О л у н д е. Для нашего народа.
Пилкингс (вздыхает). Вот как? Хм...
О л у н д е. Но сейчас мне надо идти. Я должен увидеть
его, пока он не остыл.
Пилкингс. Так-так... Оно конечно... Естественно...
А я, стало быть, решил — допсиховался, голубчик, до гал-
люцинаций. У меня ведь сомнений никаких не было, что
ты сидишь себе, слава Богу, в Лондоне...
О л у н д е. Я добрался на почтовом корабле. В караване
принца.
Пилкингс. Вот, значит, как... Ну да... Понятно...
О л у н д е. Я вижу, все это не легко вам далось. Но вы
себя не ругайте — никто из чужаков ничего тут не смог бы
понять, а тем более — изменить.
Пилкингс. Д-да... Только тебе-то, понимаешь ли,
придется подождать. Там стоят вооруженные полицейские,
которым приказано никого не пропускать. Так что ты по-
дожди, а я... я дам тебе сопровождающего.
О л у н д е. Большое спасибо. Но это меня надолго не
задержит?
Пилкингс. Да нет. Я пошлю Боба и еще кое-кого,
чтоб они провели тебя через полицейский кордон по пути...
по пути на место происшествия. А вот, кстати, Боб. Изви-
ни, я на минутку.
Адъютант. Что-нибудь непредвиденное, сэр?
Пилкингс (отводит его в сторону). Послушайте, Боб,
вы помните тот подвал во дворце — под крылом, которое
сейчас пустует, — где раньше держали рабов до отправки
на побережье?
Адъютант. Конечно, сэр. Там у нас ненужная ме-
бель.
Пилкингс. А решетчатые ворота сохранились?
Адъютант. Конечно, сэр. Что им сделается?
Пилкингс. Ну так принеси ключи от замка на этих
воротах. Я потом тебе все объясню. И сегодня ночью нуж-
но усилить охрану дворца.
Адъютант. Я понимаю, сэр. Подразделение из сто-
лицы...
14 Зак.3704
401


Пилкингс. Только не ставьте солдат возле ворот. Рас-
средоточьте их у подножия холма, подальше от дворца,
чтобы здесь, если им придется действовать, ничего не было
слышно.
Адъютант. Понятно, сэр.
Пилкингс. Незачем тревожить его высочество.
А д ъ ю т а н т. Вы думаете, бунтовщики попытаются про-
рваться к дворцу?
Пилкингс. Едва ли, но риск все-таки есть. Они, на-
деюсь, думают, что арестованного доставили ко мне до-
мой — такой у меня был сначала план, — и, возможно, уже
вломились в дом. Сюда-то мы пришли тайно и не по глав-
ной дороге, так что опасаться практически нечего — по
крайней мере до рассвета. Но из дворца никого нельзя вы-
пускать — я говорю про аборигенов. Они, конечно, вскоре
учуют что-то неладное и молчать, если им удастся выб-
раться отсюда, не станут.
Адъютант. Все понятно, сэр.
Пилкингс. Я сам отведу арестанта в подвал. И до
рассвета с ним будут сидеть двое полицейских. Прямо в
камере.
Адъютант. Все ясно, сэр. (По-военному отдает честь
и, торопливо, но четко печатая шаг, уходит.)
Пилкингс. Джейн, Боб вернется через несколько ми-
нут с вооруженной охраной. Займи, пожалуйста, до его при-
хода Олунде. (Предостерегающим взглядом дает ей понять,
чтоб она ни о чем не расспрашивала.)
Олунде. Мистер Пилкингс...
Пилкингс. Мне жаль задерживать тебя, старина, но
у нас тут сегодня не совсем спокойно. Это связано с делом
твоего отца. И как раз когда здесь гостит его высочество. Я
отвечаю за его безопасность, так что тебе придется выпол-
нять мои распоряжения. Надеюсь, это ясно? (Быстро ухо-
дит.)
Олунде. Что случилось? Я понимаю, ему не удалось
предотвратить смерть моего отца, но из-за этого не мог
подняться такой переполох.
Д ж е й н. Я и сама ничего не знаю, Олунде. Может, наше
вмешательство вызвало бунт?
О л у н д е. Да нет. Если бы вмешательство оказалось ус-
пешным, тогда другое дело. Тут, видимо, вклинились ка-
кие-то побочные обстоятельства. Вы не слышали — мо-
жет, были раздоры среди вождей?
Джейн. По-моему, не было.
Э л е с и н (в его пронзительных, почти звериных воплях с
402


трудом угадывается голос гордого вождя). Убери руки! Тебе
мало, что ты покрыл меня позором? Не смей ко мне при-
касаться, белесый насильник!
Олунде застывает на месте. Джейн, которая поняла наконец, в чем дело,
пытается его увести.
Джейн. Пойдем в дом, Олунде. Здесь что-то стало
слишком прохладно.
Пилкингс (которого пока не видно). Тащите его!
Элесин. Верни мне имя, которое ты отнял у меня,
белесый стервятник!
Пилкингс. Тащите его! Живо! Да заткните ему глот-
ку, чтобы он не всполошил тут всех гостей!
Джейн. О Господи!.. Пойдем в дом, Олунде. Прошу
тебя!
Олунде не двигается с места.
Элесин. Убери руки, белесая гни...
Слышен шум борьбы. Вопль Элесина обрывается — видимо, ему заткну-
ли кляпом рот.
Олунде (едва слышно). Это голос отца.
Джейн. Боже мой, Олунде, и зачем только ты вернул-
ся домой?
Шум бешеной потасовки и потом — тяжкий топот бегущего человека.
Пилкингс. Держите его, кретины!
Сразу после выкрика Пилкингса показывается Элесин в наручниках,
а следом за ним — д в а констебля и сам Пил кин гс. Элесин выбе-
гает на лужайку перед дворцом и, увидев неподвижного, словно извая-
ние, сына, замирает. Взгляд Олунде направлен вдаль, поверх головы отца.
Констебли бросаются к Элесину, но их останавливают истерические вос-
клицания Джейн.
Джейн. Не трогайте его! Саймон, скажи им!
Пилкингс. Ладно, не трогайте его. (Пожимает пле-
чами.) Может, так оно и вправду будет лучше. Может, он
успокоится.
Несколько секунд все стоят молча и неподвижно. Потом Элесин делает
несколько шагов вперед, как бы не веря, что перед ним его сын.
Элесин. Олунде? (Недоверчиво всматривается.) Олунде!
(Медленно оседает у ног сына.) О сын мой, да не ослепит
тебя вид твоего отца!
Олунде (нарушив свою мертвенную недвижимость —
впервые с тех пор, как он услышал голос отца, — опускает
голову и смотрит на скорчившегося возле его ног человека). У
меня нет отца, пожиратель объедков.
Он медленно уходит; Элесин, высвеченный лучами постепенно гасну-
щих прожекторов, обессилен но всхлипывает, уткнувшись лицом в землю.
403


Почти во всю сцену — широкие решетчатые ворота подвальной камеры,
куда заперли Э л е с и н а. На его руках — массивные металлические брас-
леты, скованные тяжелой цепью; стоя лицом к воротам, он держится за
ржавые прутья. Снаружи, у ворот, молча сидит на земле его бывшая
невеста; она опустила голову, и взгляд ее устремлен вниз. Внутри каме-
ры, чуть позади Элесина, стоят два констебля, напряженно следящие за
каждым его движением. Бесшумно появляется Пилкингс — на этот
раз в униформе офицера полиции; сначала, незамеченный, он молча
смотрит на Элесина, а потом, нарочито кашлянув, подходит к воротам и,
по-прежнему молча, опирается плечом у края сцены на прутья ворот —
в профиль к зрителям и Элесину. Он явно пытается постичь настро-
ение узника.
Пилкингс (немного помолчав). Я вижу, тебя заворо-
жила луна.
Э л е с и н (тоже не сразу). Да, белесый призрак, твоя
бледнолицая сестра приковала к себе все мои помыслы.
Пилкингс. Чудесная ночь.
Э л е с и н. Тебе так кажется?
Пилкингс. Свет луны на листве, мирная ночная ти-
шина...
Э л е с и н. Она не мирная, инспектор.
Пилкингс. Не мирная? А по-моему, ты ошибаешь-
ся, вождь. Прислушайся — тишина...
Э л е с и н. По-твоему, тишина всегда означает мир?
Пилкингс. Почти всегда. Бывают, конечно, исклю-
чения...
Э л е с и н. В этой ночи нет мира, белесый призрак! На
земле нет мира. Ты навеки его разрушил. Этой ночью ник-
то не спит.
Пилкингс. Что ж, цена, по-моему, сходная — одна
бессонная ночь за спасение человеческой жизни.
Э л е с и н. Ты не спас мне жизнь, инспектор. Ты ее по-
губил.
Пилкингс. Пока человек жив...
Э л е с и н. Погубил, инспектор, — и не только мою, но
многих и многих людей. События этой ночи не завершатся
к рассвету... и к началу будущего года... и к началу следую-
щего... Если б я желал тебе добра, то посоветовал бы как
можно скорее убраться отсюда, чтоб не видеть всех бед-
ствий, которые ты обрушил на нашу землю.
Пилкингс. Я сделал только то, чего требовал от меня
мой долг. Мне не в чем раскаиваться.
Э л е с и н. Раскаяние никогда не приходит сразу.
Две или три минуты молчания.
404


Ты ждешь рассвета, белый человек. Я мысленно слышу,
как ты говоришь себе: скоро настанет утро, и опасность
сойдет на нет. Главное — не дать ему умереть до рассвета.
Тебе не все понятно, но ты решил: то, что должно случить-
ся, должно случиться нынешней ночью. А я еще больше
успокою твой рассудок, ибо важна не вся нынешняя ночь,
а только одно мгновение в ночи, и оно уже миновало. Луна
была для меня путеводной звездой. Она указала бы мне,
если б ты не вмешался, то мгновение, ради которого столь
благословенно текла моя жизнь. Я не знал заранее, когда
наступит это мгновение, и стоял тут, уповая на свое чу-
тье, — но тщетно. Взгляд одного человека не способен уло-
вить то, что открывается лишь духу старейшин в священ-
ной роще осугбо, и глашатаи с помощью барабанов-гбеду
возвестили мне из священной рощи, что скоро наступит
сокровенное мгновение. Я услышал их и отринул все мыс-
ли о земной жизни. Мгновение приближалось, луна уже
почти достигла ворот, открывающих доступ к жилищу бо-
гов... и тут явился ты, прислужник белого короля — разно-
счик проказы, — чтобы осквернить насилием выбранное
мною место для ухода...
Пилкингс. Мне жаль, что так получилось, вождь, но
каждый из нас выполнял свой долг.
Э л е с и н. У меня уже нет сил, чтобы проклинать тебя,
белый. Ты украл моего первенца и отправил его за океан,
чтобы переделать на свой лад. Видимо, в голове у тебя дав-
но роились зревшие замыслы, и кража моего сына была
лишь первым шагом на этом пути — так мне порою кажет-
ся теперь. Тот, кого судьба назначила моим преемником,
отправлен за океан. Я — твоими усилиями — лишен воз-
можности вовремя завершить свой земной путь. Да, ты на-
верняка измыслил все это заранее, чтобы сбить наш мир с
пути и порвать пуповину, которая связывала нас с нашим
великим прошлым — изначальным происхождением.
Пилкингс. Ты ведь и сам не веришь этим словам,
вождь. А я, если даже у меня и был замысел изменить тво-
его сына, не сумел добиться своего.
Э л е с и н. Ты добился своего в главном, белесый при-
зрак. Мы знаем — крыша прикрывает неструганые стро-
пила, и одежда скрывает изъяны тела. Но нам не удалось
вовремя понять, что белая кожа скроет от нас наше буду-
щее — смертельную западню, уготованную нам врагами.
Наш мир вытеснен из привычного русла, а его обитатели
попали в бездонную западню. Их поглотила бездна.
405


Пилкингс. Твой сын смотрит на жизнь совсем не
так мрачно.
Э л е с и н. Не бредишь ли ты, белый человек? Разве не
при тебе увенчал я себя позором? Разве не видел ты, как
наша жизнь выхлестнулась из берегов — хлынула вспять —
и отец припал к стопам сына, моля о прощении?
Пилкингс. Тут просто полнейшая неожиданность
была всему причиной. Я говорил с твоим сыном, и он го-
тов отрезать себе язык за вырвавшиеся у него слова — он
сам мне так сказал, если хочешь знать.
Э л е с и н. Ты ошибаешься, белый. Его слова утешили
меня. Презрение сына отчасти искупило мой позор, на
который я обрек себя с твоей помощью, белесый призрак.
Ты помешал мне выполнить мой долг, но теперь я знаю —
у меня есть истинный сын. Когда-то я усомнился в нем из-
за его стремлений войти в круг людей, которых я считал —
и по праву — нашими врагами. Но сегодня мои сомнения
развеялись. Я понял — человек должен знать тайны своих
врагов. Сын отомстит за мой позор, о белесый. Его дух
окажется более могучим, чем твой.
Пилкингс. Едва ли стоит продолжать этот бесплод-
ный разговор. Если ты не хочешь услышать мои утеше-
ния...
Э л е с и н. Нет, белый человек, не хочу!
Пилкингс. Что ж, вольному воля. Но все-таки знай —
твой сын надеется тебя утешить. Он просит прощения.
Когда я сказал ему, что нельзя презирать отца, он ответил:
«У меня нет права судить его, а значит, я не могу его пре-
зирать». Он хочет прийти к тебе — попрощаться и попро-
сить благословения.
Э л е с и н. Попрощаться? Так он возвращается в страну
белых?
Пилкингс. А тебе не кажется, что сейчас это самый
разумный для него поступок? Я посоветовал ему покинуть
ваш мир еще до рассвета, и он согласился, что так будет
лучше всего.
Э л е с и н. Наверно. Да если б я и думал по-другому, у
меня все равно не было бы права дать ему отеческий совет.
Я утратил эту честь — быть отцом своего сына.
Пилкингс. И однако он почитает тебя. Иначе зачем
бы ему твое благословение?
Э л е с и н. Увы, белый. Даже скакун жалеет прах, кото-
рый он попирает подковами своих копыт. Когда хотел прий-
ти ко мне Олунде?
Пилкингс. Он решил подождать, когда в городе ста-
нет поспокойней, — я убедил его, что это необходимо.
406


Э л е с и н. Да, белый, я верю, что он послушался твоего
совета. Ты постоянно советуешь нам, как надо жить, толь-
ко вот неведомо мне, какие боги дали тебе право быть на-
шим советчиком.
Пилкингс (хочет что-то сказать, однако молча по-
ворачивается, чтобы уйти, и — останавливается; потом,
преодолев колебания, все же спрашивает). Можно мне за-
дать тебе напоследок один вопрос?
Э л е с и н. Я слушаю, белый.
Пилкингс. Мне хотелось бы, чтоб ты чистосердечно
сказал — разве мудрость твоего народа не таит в себе мно-
жество противоречий?
Э л е с и н. Спроси яснее, белый.
Пилкингс. Я достаточно долго живу среди вас и за-
помнил пару-другую ваших пословиц. Одна из них при-
шла мне в голову сегодня вечером на рынке, когда я убе-
дился, что тебя подстрекают к самоубийству те самые люди,
которые любят повторять: «Старик угрюмо приближается
к смерти, а ты его нагружаешь приветами предкам, хотя
ему и без этого тяжко тащиться», — и вот тут-то я оконча-
тельно решился.
Недолгая пауза; Элесин набирает в грудь воздуха, собираясь что-то ска-
зать, но не успевает: тишину взламывает торопливая дробь каблуков о
гравийную дорожку.
Джейн (за сценой). Саймон! Саймон!
Пилкингс. Что за... (Убегает навстречу Джейн.)
Элесин взглядывает на свою жену и несколько секунд молчит, а потом
начинает говорить.
Элесин. О моя юная жена, ты слышала, что сказал этот
белый? Я знаю — твое сердце плачет, хотя уста молчат.
Сначала я проклинал белого человека, потом — наших бо-
гов, которые оставили меня без поддержки. А сейчас мне
кажется, что я должен проклясть тебя, ибо ты исподволь,
тайно лишила меня воли. Но проклятия — странный дар
для человека, желающего отрешиться от вражды с миром и
его обитателями, которых он сбил с пути. О юная мать, я
познал многих и многих женщин, но ты была мне нужна
не только для утоления плотской жажды. Ты словно сама
бездна, которую я наполнил землею и засеял, прежде чем
уйти. Ты была прощальным даром живых уходящему, и,
быть может, твоя пылкая юность осветила для меня мир,
который я покидал, новым светом, отняв у меня силу и
решимость уйти. Да, я должен признаться тебе, что не толь-
ко насилие белого, который ворвался к нам, когда этот
407


мир уже терял для меня очертания, но и моя жажда задер-
жаться возле тебя приковали мои ноги к земле у края ис-
тинной бездны, разделяющей обиталища смертных и веч-
но сущих. Быть может, я пересилил бы желание задержаться
рядом с тобой, мне уже казалось, что я преодолел его, но
тут вмешался белый, и бледная немощь парализовала меня.
Слышны голоса приближающихся Пилкингсов — Саймона и Джейн.
Джейн. Саймон, ты должен ее впустить!
Пилкингс. А тебе не надоело вмешиваться в мои дела?
Пилкингсы появляются перед решетчатыми воротами; на Джейн —
халат; Саймон по-прежнему в полицейской форме; он то и дело взгля-
дывает на записку, которую держит в руках.
Джейн. Господи, да меня же заставили вмешаться! Я
спала... верней, пыталась уснуть, когда слуга принес мне
эту записку. Разве я виновата, что даже во дворце намест-
ника нельзя спокойно поспать?
Пилкингс. Он принес бы ее и к нам домой, так что
дворец наместника тут ни при чем. Дело в тебе самой — он
понадеялся на твою хваленую сердечность.
Джейн. Ох, ну будь же ты справедливым, Саймон! Он
хочет тебе помочь. Ты забыл о его хорошем отношении к
тебе — он просто решил отплатить добром за добро.
Пилкингс. Не нужна мне его помощь! Мне нужно,
чтоб они оставили Элесина в покое — хотя бы до утра.
Джейн. Ему можно верить, Саймон. Он дал слово,
что все обойдется мирно.
Пилкингс. Вот-вот! Я не люблю, когда мне угрожа-
ют.
Джейн. Угрожают? (Берет у Пилкингса записку,) Тут
нет никакой угрозы.
Пилкингс. Нет, есть. Скрытая, но есть. «Единствен-
ный способ избежать завтра утром восстания...» Ну и на-
глец!
Д ж е й н. Я уверена, что это не угроза.
Пилкингс. Угроза не угроза, а словечко подобрано
весьма умело. Восстание! Я не удивлюсь, если он связался
в Англии с леваками или анархистами. Он очень мягко
стелет — не для того ли, чтобы меня усыпить? Вот ведь
черт, и надо ж было принцу приехать к нам именно сей-
час!
Джейн. Да, но чем ты, собственно, рискуешь, Сай-
мон? Так или иначе, а восстание — или, скажем, бунт —
тебе сейчас, при его высочестве, совсем ни к чему.
Пилкингс (приближаясь к воротам). Ладно, посмот-
рим, что скажет он сам. Послушай... э... вождь Элесин,
408


тебя хочет увидеть одна женщина. Она тебе не родствен-
ница, так что я не обязан допускать ее к тебе. Но она при-
несла записку от твоего сына — он просит, чтоб я пустил
ее; а ты-то хочешь увидеться с ней?
Э л е с и н. Я понимаю, про кого ты говоришь. Значит,
она узнала, куда меня упрятали. Да и неудивительно —
мой позор так смердит, что мне даже при всем желании
трудно было бы спрятаться, ищейки тут не нужно.
Пилкингс. Если тебе незачем с ней встречаться, то
скажи — мы ее быстренько отсюда выпроводим.
Э л е с и н. Мне все равно, пусть придет. Я уже свыкся
со своим позором — к чему его скрывать?
Пилкингс. Ладно, я сейчас ее приведу. (Уходит.)
Джейн (сначала колеблется, но потом подступает по-
чти вплотную к решетчатым воротам). Поверьте, Элесин,
муж хотел сделать — да и сделал — как лучше.
Э л е с и н (со странной пристальностью разглядывает ее,
будто стараясь понять, кто она такая). Ты жена регио-
нального инспектора?
Джейн. Да, Элесин. Меня зовут Джейн.
Элесин. Вон видишь? — сидит моя жена. Она мол-
чит. Мой разговор — с твоим мужем.
Пилкингс (подходя к воротам с Ийалоджей). Вот твоя
посетительница. Но ты должен дать мне честное слово, что
не наговоришь глупостей.
Элесин. Честное? Ты сказал, что хочешь услышать от
меня слово чести, белый?
Пилкингс. Да, вождь. Тебя называют человеком че-
сти. Вот и дай мне честное слово ничего не брать у нее,
если она попытается что-нибудь передать тебе.
Элесин. Ты же наверняка обыскал ее — обыскал так,
как никогда не решился бы обыскивать свою мать. Да и
тут, в камере, стоят за моей спиной два твоих змееныша,
которые угрожающе выпучивают все четыре глаза, даже если
мне только хочется почесаться.
Пилкингс. Нуая сяду на это бревно и буду следить
за тобой в оба глаза, даже если тебе захочется моргнуть. И
все-таки я требую, чтобы ты дал мне честное слово ничего
не брать у нее.
Элесин. Моей честью распоряжаешься теперь ты. Она
заперта у тебя в ящике письменного стола, где лежит твой
рапорт о сегодняшних событиях. А честь всего нашего на-
рода перечеркнута строчками тех предательских договоров,
которыми твои хозяева связали по рукам и ногам наших
бесхитростных людей.
409


Пилкингс. Что ж, тебе видней, вождь. Я не хотел
придерживаться буквы закона, но, раз ты ударился в поли-
тику, мне придется строго выполнять инструкции. (Прово-
дит на земле черту концом веточки, которую он держит в
руках.) Мадам, вы должны стоять за этой линией и не при-
ближаться к воротам. Стража!
Констебли вытягиваются по стойке «смирно».
Если посетительница переступит эту черту, дайте мне знать
свистком. Пойдем, Джейн.
Пилкингсы уходят.
Ийалоджа. Как отважно чванится перед голубем уж,
похвалившийся выйти на битву с орлом!
Э л е с и н. Мне не нужна твоя жалость, Ийалоджа. Я
знаю — у тебя есть какое-то известие для меня, иначе ты
не пришла бы сюда. Даже если это проклятия моих соро-
дичей, я готов их выслушать.
Ийалоджа. Ты храбр с прислужником белого коро-
ля, который помог тебе укрыться от смерти. Вернувшись,
я расскажу твоим собратьям вождям, как искусно ты сра-
жаешься с ним — на словах.
Э л е с и н. У тебя есть все основания презирать меня,
Ийалоджа.
Ийалоджа (гневно). Элесин, я предупреждала тебя:
тот, кто засеял чужое поле, рискует пожать лишь хлопоты
и проклятия! Как ты посмел притвориться отцом, не по-
смев отправиться потом к праотцам? Кто тебя научил столь
дерзостному притворству?
Невеста горестно всхлипывает, и, заметив ее, Ийалоджа еще презритель-
ней обращается к Элесину.
Пустобрех-подорожник чванится пустоцветом, скрывая
свою бесполую сущность, и мерзостно оскверняет плодо-
родное лоно — да как ты решился на такое кощунство?
Элесин. Моя воля предала меня. Мои амулеты, мои
предрешения, даже мой голос и мои заклинания не помог-
ли мне, когда я должен был собрать все свои силы для
последнего перехода. Ты видела, Ийалоджа. Ты видела, как
я пытался одолеть прислужников чужака, чья тень прегра-
дила мне путь к небесным воротам, ввергнув меня в слепя-
щую тьму, где я мгновенно заплутался, как беспомощный
щенок. Мои чувства онемели, когда у меня на запястьях
сомкнулись железные скрепы. Я не сумел спастись.
Ийалоджа. Ты предал нас всех, а не только себя. Мы
тебе предлагали щедрые трапезы, достойные жителей ино-
го мира, но ты предпочел земные объедки. Мы тебе гово-
410


рили: ты великий охотник, львиная доля добычи — тебе;
но ты скулил: я лишь пес охотника, меня привлекают от-
бросы и потроха. Мы ждали тебя из джунглей с добычей —
буйволом на плечах, — но ты утверждал, что тебе по плечу
убить лишь сверчка. Мы хотели, чтоб ты, раньше всех ос-
тальных, получал свою чашу искристого вина, которое вы-
манивает из лесу духов, жаждущих урвать свою порцию до
рассвета; мы готовили тебе столь хмельные напитки, что
они свалили бы даже слона, но ты пьянел, лакая опивки,
выдохшиеся за ночь на пиршеских столах. Мы думали, что
тебе омывает ноги чистая, словно честь, предутренняя роса,
но ты топтался в блевотине кошек, сожравших отравлен-
ных своим калом мышей, —- у тебя хватало сил и решимо-
сти лишь на драку за гнойные помои мира.
Э л е с и н. Хватит, о хватит, Ийалоджа!
Ийалоджа. Мы считали, что ты наш верховный вождь,
что тебе видней, куда нам идти, — и куда ты привел нас,
трусливый шакал? Только шакал хватает кусок, не поду-
мав, сумеет ли он его проглотить!
Элесин. Хватит, о хватит! Мой позор — тяжкое бремя.
Ийалоджа. Нет, мое бремя тяжелей твоего.
Элесин. Оно уже почти раздавило меня.
Ийалоджа. Ты достоин жалости, но у меня ее нет.
Э л е с и н. Я не молю о жалости. Мне нужно лишь по-
нимание. Ибо я и сам не понимаю себя. Ты была свиде-
тельницей моего поражения. Больше того — ты положила
ему начало. Не с твоей ли помощью я вновь привязал себя
к земной жизни, не ты ли помогла мне завязать роковой
узел земной любви?
Ийалоджа. Вспомни — я предостерегала тебя. Если
нас предупредили о наводнении, мы можем утонуть лишь
по собственной воле.
Элесин. Эх, Ийалоджа, разве помогают нам предос-
тережения, когда мы ощущаем на ладони живительную
влажную плоть земли? Разве помогают нам предостереже-
ния, когда нас жжет жажда, изначально заложенная в сер-
дце человека? Однако даже и жажда, искушающая нас ра-
стянуть миг наслаждения, может быть преодолена. А вот
если вражье вмешательство растлевает волю надеждой, раз-
рушая решения рассудка, — о, тогда человек способен пре-
дать самого себя, способен святотатственно измыслить, что
козни врагов, извращающих его мир, направлялись веле-
ниями богов. Я знаю — именно эта кощунственная мысль
истощила мои силы и сделала меня жалкой игрушкой в
руках чужестранцев, одержимых враждою к нашим обыча-
411


ям. Я вновь и вновь повторял заклинания, но мой язык
бренчал, как никчемная погремушка. Я перебирал пальца-
ми свои заветные амулеты, но влажная земля на моих ла-
донях гасила искры, которые должны были сжечь путы,
привязывающие меня к земной жизни. Мою волю растоп-
тали, растерли, словно плевок, подошвы враждебных нам
чужаков — а все потому, что вмешательство чужестранцев
святотатственно представилось мне помощью богов.
Ийалоджа. Надеюсь, оправдания облегчат твою со-
весть. Крыса, отринувшая закон своей жизни, прибегает
на рынок и горестно причитает: «Я погибаю, спасите
меня», — подобают ли такие причитания тому, кто при-
жизненно носит одеяние предков? «Меня преследует зверь,
помогите!» — этих ли воплей мы ждем от охотника?
Э л е с и н. Да облегчатся мои страдания прощением, о
котором я молю мир!
Ийалоджа. Но я-то пришла к тебе с тяжким бреме-
нем. Оно приближается, оно почти у ворот, бдительно ох-
раняемых вражьей стражей, которая — отныне и до твоей
кончины — будет делиться с тобою объедками. А ты, кого
мы еще недавно звали Элесин-оба — знаток подорожни-
ка, — скажи мне, отцовский ли отмирает стебель, чтоб дать
расцвести сыновним побегам, или теперь твоя новая муд-
рость утверждает, что все происходит наоборот?
Э л е с и н. О чем ты толкуешь мне, Ийалоджа?
Ийалоджа. Я не толкую, а задаю вопрос. Какие по-
беги должны отмереть — старые ради новых или наоборот?
Э л е с и н. Старые ради новых.
Ийалоджа. Ага. Значит, у тебя прежние взгляды? Но
есть приметы, что они изменились и течение нашей жизни
повернуто вспять. Так хочешь ли ты, одряхлевший бол-
тун — бывший конюший, вождь и мужчина, — узнать, к
чему ты приговорен богами?
В волнении она переступает линию, начерченную Пилкингсом, и воздух
взрезают пронзительные трели полицейских свистков. Оба констебля
бросаются вперед и ухватывают Элесина под руки. Ийалоджа изумленно
замирает. Через несколько секунд вбегает Пилкингс, а за ним —
Джейн.
Пилкингс. В чем дело? Что они натворили?
Один из констеблей. Она переступила черту.
Э л е с и н (надломленно). Оставьте ее в покое. Она сде-
лала это без злого умысла.
Ийалоджа. О Элесин, посмотри, что с тобою ста-
лось! Раньше ты молча — лишь мимолетным взглядом —
412


мог усмирить вонючих козлов, которых изводит похотная
чесотка. И даже самый отчаянный наглец едва ли осме-
лился бы тебя хватать, если б к тебе приблизилась женщи-
на. Позорное зрелище. Ты мне жалок, Элесин!
Пилкингс. Я думаю, тебе лучше уйти. По-моему, твой
визит отнюдь не успокаивает его. И уж я позабочусь, что-
бы больше тебя к нему не пускали. А впрочем, мы все
равно переведем его поутру в другое место, так что не пы-
тайся сюда проникнуть.
Ийалоджа. Мы предвидели это. И тяжкое бремя, ко-
торое мы несем, почти у ворот, охраняемых твоими служа-
ками, белый.
Пилкингс. О чем ты говоришь?
Ийалоджа. Разве тебя не предупредил наш сын? Тогда
спроси у этого, за решеткой, ему уже, наверно, понятно, в
чем дело. Надеюсь, он позабыл не все свои клятвы.
Пилкингс. Тебе понятно?
Элесин. Ступай к воротам, белесый призрак. И что
бы ты ни обнаружил там, прикажи принести сюда.
Ийалоджа. Нет, еще рано. Наше тяжкое бремя легло
на слабые плечи женщин. Но как бы медленно они ни
несли его, тебе за ним не угнаться, Элесин. Ибо ты слиш-
ком труслив для этого.
Пилкингс. Ну а теперь-то про что она говорит? У
меня нет времени разгадывать ваши загадки.
Элесин. Скоро узнаешь, белый, скоро узнаешь. При-
кажи своим стражникам открыть ворота.
Пилкингс (недоверчиво). Нет уж, сначала я сам схо-
жу к воротам и посмотрю, что там делается, собственными
глазами.
Ийалоджа. Увидишь. (Страстно.) А этого, что си-
дит в подвале, даже тяжелые решетчатые ворота не отгоро-
дят от нашего бремени. Скажи мне, белый, если б вашему
принцу, который, мы знаем, приехал сюда, выпало уме-
реть на нашей земле, разве вы допустили бы, чтоб его дух —
неприкаянный, одинокий — томился без погребения? У
вас ведь тоже есть обряды для мертвых — так стали бы вы
совершать их у нас, если мы нелюди, по вашим понятиям?
Пилкингс. Похоронные обряды у нас, конечно, есть.
Но мы не заставляем приближенных короля кончать жизнь
самоубийством, чтобы составить ему компанию.
Ийалоджа. Белый, я не ищу твоего понимания. (Ука-
зывает рукой на Элесина.) Знай — лишь его шакалье непо-
413


нимание заставило меня повстречаться с тобой. Но он, если
хочешь, тебе объяснит — ему это ведомо, он рожден не
вчера, — какими навеки непоправимыми бедами может
обернуться для наших людей гнев короля, который ушел,
чтобы предстательствовать за нас перед предками, а теперь
ждет и знает, что предан. Королевские барабаны возвести-
ли о том, что ворота в святилище праотцев приоткрывают-
ся, но, как предсказал нам разум, захлопнутся, пока пре-
зренный и трусливый прислужник — бывший верховный
вождь и конюший — с сальными от гнилых объедков губа-
ми будет выдирать отяжелевшие ноги из блевотины и дерь-
ма, в которые он залез. Да, его трусость обрекла короля на
блуждания в бездонной пучине зла — бок о бок с лютыми
врагами жизни.
Пилкингс. Так-так. Но послушай...
Ийалоджа. Мы просим очень немногого, белый. Раз-
реши, чтобы тот, таящийся за решеткой, послал королю
напутственные слова — их передаст надежный посыль-
ный, — и больше нам от него ничего не нужно.
Вбегает адъютант.
Пилкингс. Что случилось, Боб?
Адъютант. Сэр, у подножия холма собрались несколь-
ко человек, главным образом женщины, и они поют ка-
кие-то унылые песни.
Пилкингс (резко повернувшись к Ийалодже). Если твои
люди задумали что-нибудь опасное...
Джейн. Саймон! О них-то, наверно, и говорит в своей
записке Олунде.
Пилкингс. Он прекрасно знает, черт бы его подрал,
что я не могу допустить сюда толпу аборигенов! У меня же
дьявольски трудное положение, я ведь ему объяснил. Нет,
видимо, настало время выпроводить его из города. Боб,
прикажите двум или трем солдатам съездить за ним на ма-
шине. Кажется, чем скорее он распрощается с отцом и сги-
нет отсюда, тем будет лучше.
Ийалоджа. Не трудись, белый, и не трать слов. Если
ты говоришь об отце заключенного, который еще недавно
был его сыном, — короче, если у вас речь об Олунде, — то
он дожидается, когда его впустят, чтобы попрощаться и
отбыть навсегда. А женщины просятся сюда вместе с ним,
ибо они несут на плечах это бремя.
Пилкингс в нерешительности.
414


Адъютант. Так что приказать охране, сэр? Мы легко
можем задержать их у подножия холма.
Пилкингс. А как они выглядят?
Адъютант. Вполне мирно, сэр. Их совсем немного.
Пилкингс. А мужчины среди них есть?
Адъютант. Всего двое или трое, сэр.
Джейн. Послушай, Саймон, я готова поручиться за
Олунде. Он не стал бы нам врать.
Пилкингс. Пусть бы только попробовал!.. Ладно, Боб,
впустите их. Только предупредите, чтобы они вели себя
смирно. И поторопите Олунде. Да скажите ему, чтобы он
прихватил свой багаж. Я не отпущу его обратно в город.
Адъютант. Слушаюсь, сэр.
Пилкингс (Ийалодже). Надеюсь, ты понимаешь, что
тебе придется отвечать, если они начнут здесь какую-ни-
будь заваруху? Я приказал своим людям стрелять без пре-
дупреждения при малейшей опасности.
И й а л о д ж а. Ты хочешь смертью предотвратить смерть?
Мудрость белых бездонна и безгранична! Однако отринь
свои страхи, белый. Мы не разбудим вашего принца. А
нашего никому не дано разбудить. Нам ничего от тебя не
нужно — только разреши тому, за решеткой, выполнить
долг пред его отцом, которого он недавно называл своим
сыном, и мы покинем твои владения, чтоб воздать после-
дние почести королю.
Джейн. Она наверняка говорит правду, Саймон.
Пилкингс. Похоже на то.
Э л е с и н. Не бойся, белесый. Я передам напутствие ко-
ролю, и твоим тревогам придет конец.
Ийалоджа. Олунде мог бы это сделать и сам. Вожди
облекли его почетным правом передать напутствие королю
от себя, но он сказал, что, пока ты жив, напутствие следует
произнести тебе.
Э л е с и н. Даже из смрадной бездны, куда ввержен мой
дух, я радуюсь, что эту малость оставили для меня!
Появляются несколько женщин, глухо поющих погребальную
песнь; они раскачиваются из стороны в сторону, как бы подчеркивая
ритмизованную мелодию. На плечах у них большой продолговатый свер-
ток, похожий на рулон ткани, обернутый покрывалом. Они кладут его на
землю — там, где стояла Ийалоджа, — а сами обступают свою бывшую
ношу полукольцом. Рядом со свертком, в центре образованного женщи-
нами полукруга, становятся Величатель и Барабанщик; однако
Барабанщик не барабанит, а едва слышно вторит погребальному плачу.
Пилкингс (увидев сверток). А это еще что?
415


Ийалоджа. Бремя, которое легло нам на плечи из-за
твоих безумных поступков, белый. Но мы пришли сюда не
для мщения, успокойся.
Пилкингс. Я спрашиваю, что это такое?!
Э л е с и н. Белый, тебе придется выпустить меня. Мне
надо выполнить мой последний долг.
Пилкингс. Ну уж нет!
Э л е с и н. Перед тобой — посыльный короля. Выпусти
меня, чтобы я сделал то, что должен.
Пилкингс. Ты сделаешь то, что должен, из-за ре-
шетки — или вообще ничего не сделаешь. Я и то уж черес-
чур много вам разрешил.
Э л е с и н. Человек, зажигающий свечу у вас в церкви,
возносит молитвы вашему богу шепотом и преклонив лицо
свое к пламени свечи. Разве не так, белый? Голос моляще-
гося не гремит на всю церковь. Мои слова — не для чужих
ушей. Их не следует слышать даже людям, которые при-
несли сюда наше тяжкое бремя. Я должен произнести свое
напутствие шепотом — как шептал его мне на ухо отец, —
я не могу доверить мои последние слова ветру, чтобы он
разгласил их на весь мир.
Джейн. Саймон!..
Пилкингс. Не вмешивайся, Джейн! Прошу тебя.
Ийалоджа. Любимый конь и пес короля готовы со-
провождать его — их жизнь завершилась. Они проплыли
на плечах у мужчин по главным артериям нашей земли,
чтобы везде звучали молитвы за короля. Но конюший из-
брал иную судьбу — ему не под силу сопровождать власте-
лина. Мы просим очень немногого, белый: пусть он ска-
жет напутственные слова — от сердца к сердцу — истинно-
му посыльному, который не устрашился сопровождать ко-
роля. Неужели так трудно выполнить нашу просьбу?
Пилкингс отворачивается, отвергая дальнейшие переговоры.
Элесин-оба, ты видишь, несчастный, — даже чужаки от-
вергают тебя. (Подает знак Величателю.)
Величатель. Элесин-оба, этот почетный титул ты
слышишь сегодня в последний раз. Помнишь, я говорил
тебе, Элесин-оба: «Клянись, что если ты не пойдешь за
мной, то пошлешь мне вслед моего коня»?
Элесин молчит.
Что? Я не слышу твоего голоса, Элесин. Вспомни, я гово-
рил: «Если ты не пойдешь, то шепни напутствие моему
коню». Элесин, может, ты проглотил язык? Меня захлес-
416


тнула черная тишина — может, она глушит твои слова?
Помнишь, я говорил: «Если путь будет труден, если ты
встретишь неодолимые горы, мой черный скакун доставит
тебя ко мне»?
Элесин молчит.
Элесин-оба, некогда твой язык легко заглушал барабан-
ную дробь. Я тебе говорил: «Если ты заблудишься, мой
любимый пес проторит мне тропу. Быть может, память моя
слабеет, но я все же помню, что ты мне ответил: «Я уже
нашел тропу, алафин!»
Погребальная песнь звучит то громче, то тише.
Ты помнишь мои слова: «Если недруги короля задержат
тебя, скажи моему коню, что тебя опутала тяжелая цепь, —
ибо я не могу слишком много ждать»?
Погребальная песнь звучит то громче, то тише.
Перед тобою посыльный короля — его ничто не задержит
в пути, — передай же ему напутственные слова, чтобы мой
дух не томился без спутника. Перед тобой голова и сердце
доблестного посыльного, любимца богов — шепни ему в
ухо слово напутствия. Если бы ты не промедлил у порога,
конь не опередил бы всадника в пути. Если бы ты не про-
медлил у порога, пес не бросил бы своего господина. Если
бы твоя воля не утратила твердости, ты разрубил бы — по
знаку барабанов — цепи, которыми опутала тебя жизнь, ты
не обернулся бы собственной тенью у ворот в небо и на
празднестве предков. Охотник на буйволов, убивший свер-
чка, скажи, что тебе осталось в жизни? Когда не хватает
летучих мышей, их заменит жертвенный голубь. Шепни
напутствие голубю, Элесин, ибо от тебя осталась лишь тень.
Элесин. И все же я не могу протиснуться сквозь ре-
шетку. Снимите покрывало. Мое напутствие прозвучит в
молчании — от сердца к сердцу.
Ийалоджа (выступает вперед и снимает покрывало).
Вот посланец, заменивший тебя, — взгляни на достойного
спутника короля!
Под покрывалом — завернутое в циновку тело Олунде; когда Ийалоджа
снимает покрывало, видны его ступни и голова.
Его деянье спасло от бесчестья весь наш народ, о бывший
конюший. Он пожертвовал жизнью, чтоб спасти нашу честь.
Сын стал отцом, а отец — тенью.
Величатель. Элесин, мы вручили тебе нашу жизнь,
и ты едва не вверг ее в пропасть. Когда чужаки — прислуж-
417


ники зла — сбивали наш мир с естественного пути, ты
сидел сложа руки и беспомощно бормотал, что один чело-
век слишком слаб для борьбы, а мы, как слепцы, брели в
неизвестность. Твой сын не дал нам ослепнуть навек, взяв
на себя твое бремя, Элесин. Куда приведет нас эта дрога,
знают лишь боги, но мы понимаем: когда молодой, пол-
ный сил росток отдает свои соки одряхлевшему стеблю,
течение жизни обращается вспять. Наш мир по воле враж-
дебных нам чужаков качается на краю каменистой пропа-
сти.
Элесин стоит совершенно неподвижно, крепко обхватив прутья решет-
чатых ворот; его взгляд прикован к лицу сына. Тяжкое молчание; все
замерли, будто парализованные, даже Пилкингс, повернувший голову к
Элесину. Внезапно Элесин стремительным движением оборачивает цепь
от наручников вокруг шеи и молниеносно затягивает ее, словно петлю.
Констебли бросаются вперед, чтобы помешать ему, но успевают лишь
поддержать и осторожно опустить на землю уже обмякшее, безжизнен-
ное тело. Пилкингс, метнувшийся к замку на воротах, отпирает его, под-
скакивает к Элесину, отмыкает браслеты наручников и, приподняв его,
пытается посадить, но безуспешно: Элесин мертв. Женщины негромко
поют погребальную песнь, не обращая внимания на случившееся.
Ийалоджа. Ради чего ты себя утруждаешь? Никто —
даже тот, ушедший вслед за тобой, — не скажет тебе за это
спасибо. Ему наконец удалось уйти — но он непроститель-
но долго медлил. За пиршественным столом на праздне-
стве предков уготовано место сыну, а не отцу — отец обре-
чен довольствоваться костями, которые будет швырять ему
сын. Переход загажен навозом коня — опоздавший прибу-
дет на праздник предков по уши вымазанный конским дерь-
мом.
Пилкингс (устало и невнятно). Ну что — ты доби-
лась, чего хотела?
Ийалоджа. Нет, это ты получил, что хотел, это ты
играешь чужими жизнями и даже присвоил одеяние мерт-
вых, забыв, что со Смертью шутить нельзя, а трупный яд
всасывается в поры и его бессмысленно потом отмывать,
ибо Смерть не прощает шутовских маскарадов. Боги тре-
бовали усыхающий стебель, но ты послал им юный росток,
чтобы насытить свое тщеславие. Насыщайся, твой пир удал-
ся вдвойне! (Яростным окриком, похожим на охлест кнута,
резко останавливает Пилкингса, который хотел бы закрыть
Элесину стекленеющие глаза.) Отойди от него! Он погряз в
долгах, но твои подачки ему не нужны! С каких это пор
торопливые чужаки принимаются красоваться траурными
одеждами до начала надгробного плача родичей? (Обора-
418


нивается к невесте, которая ни разу до сих пор не шевельну-
лась.) Дочь моя...
Юная женщина подымается, берет горсть земли, неспешно входит в ка-
меру, закрывает Элесину глаза, присыпает веки землей и так же неспеш-
но возвращается на свое прежнее место.
А теперь позабудь о мертвых, больше того — позабудь о
живых. Обрати все помыслы свои к нерожденному.
Ийалоджа уходит, сопровождаемая невестой. Погребальная песнь стано-
вится громче, и женщины продолжают раскачиваться из стороны в сто-
рону.
Затемнение


ВМЕСТЕ С ДРЕВНИМИ БОГАМИ -
НА СОВРЕМЕННЫЙ ОЛИМП
В очерке жизни знаменитого человека даты его рождения и
смерти определяют не только тот временной отрезок, в который
было совершено то, что и сделало его знаменитым. Эти границы
позволяют включить его деятельность в тот культурно-истори-
ческий контекст, без которого невозможно понять человека, ос-
новные особенности его творчества. По счастью, в данном случае
говорить о второй дате еще рано — Воле Шойинка полон твор-
ческих сил, которых с избытком хватает и на работу над пьесами,
и на общественную деятельность. Но вот первая дата представля-
ет в данном случае особый интерес, и вот почему.
Нигерийский драматург, поэт, прозаик, режиссер и актер ро-
дился 13 июля 1934 г. в городе Абеокута, который расположен на
самом юго-западе огромной западноафриканской страны. В те,
теперь уже далекие, времена Нигерия была британской колонией
и в политико-административном отношении делилась на три ча-
сти: Север, населенный народностью хауса, Восток, где рассели-
лись энергичные и предприимчивые игбо, и Запад, где с незапа-
мятных времен была родина народа иоруба, к одному из племен
которого и принадлежит Шойинка. Это в наши дни Африка вошла
в сферу интересов политиков, экономистов, историков, — а в
тридцатые годы она была своего рода «затерянным миром», о
котором достоверные сведения могли сообщить разве что чинов-
ники колониальной администрации да редкие специалисты, изу-
чавшие традиционные культуры.
Народ, который дал Африке талантливого драматурга, давно
привлекал внимание археологов и искусствоведов. Иоруба всегда
играли заметную роль в истории Западной Африки, они создали
уникальную культуру Ифе — центр всемирно известных скульп-
тур из терракоты и бронзы, построили самые большие в Тропи-
ческой Африке города. Отмечают, что в современной культуре
латиноамериканских стран, например Бразилии и Кубы, чувству-
ется сильное иорубское влияние. Материальная и духовная куль-
тура иоруба настолько своеобразна, что породила в головах очень
серьезных исследователей немало догадок о ее происхождении —
гипотез оригинальных, а иногда и просто фантастических. Так,
© Вл. Вавилов, 1998.
420


говорилось, что иоруба ведут свое происхождение от выходцев из
Ханаана, потомков Нимврода, изгнанных из Аравии. Известный
немецкий этнограф Лео Фробениус находил в их культуре следы
мифической Атлантиды, а современный иорубский исследова-
тель Д. Лукас считает, что его народ происходит из Древнего Егип-
та. Все это очень интересно, но не выходит за границы догадок и
предположений. Но есть факт, который нас не может не заинте-
ресовать, коль скоро речь идет о современной культуре иоруба. А
факт этот парадоксальный: в то время, когда появился на свет
будущий лауреат Нобелевской премии по литературе, никакой
литературы в точном значении этого слова в Нигерии не было!
Подчеркнем — литературы, какая столетиями существовала в Ев-
ропе, т.е. роман, повесть, драма, лирика. Ни иоруба, создавшие
высокоразвитую цивилизацию, ни другие народы Африки к югу
от Сахары не выработали на протяжении своей долгой истории
тех жанров, которые являются привычными для многих и многих
поколений европейцев и американцев. На протяжении столетий
африканцы создавали устную повествовательную традицию, воб-
равшую в себя исторические предания, перемешанные с вымыс-
лом, сказочный эпос, отличающийся у народа иоруба исключи-
тельной причудливостью образов, охотничьи и обрядовые песни,
и т.п. (Одну из таких фольклорных книг, написанных иорубским
литератором Фагунвой, Воле Шойинка мастерски перевел на ан-
глийский язык под названием «Лес тысячи демонов».) Скажем к
слову, что первое произведение, возвестившее о зарождении со-
временной нигерийской литературы, было написано в 1952 г.
человеком, которого можно назвать скорее традиционным ска-
зителем — Амосом Тутуолой, тоже иоруба, искусно соединив-
шим в приключенческую повесть мифопоэтические и сказочные
сюжеты.
Так что же — творчество Воле Шойинки возникло на пустом
месте? В некотором смысле — да. Конечно, придирчивые лите-
ратуроведы припомнят факты, делающие это «да» не безогово-
рочным. Так, в начале века в британской колонии Золотой Берег
(теперь Гана) было написано произведение, которое можно ус-
ловно назвать романом; в сороковые годы там же была опубли-
кована дидактическая повесть. В нигерийских газетах время от
времени публиковались очерки на бытовые темы, в тридцатые —
пятидесятые годы получила некоторое развитие публицистичес-
кая поэзия, в которой смутно звучали лозунги будущей антико-
лониальной борьбы. Все это интересные факты, — но только для
историка литературы. Но для человека, избравшего путь в лите-
ратуре, они как бы не существуют. Для него первостепенное зна-
чение имеет литературная традиция, на которую можно опереть-
ся и в русле которой идет развитие его дарования. Традиция и
индивидуальный талант — вот движущие силы литературного про-
цесса, и это мнение известного американского поэта Т. Элиота
никем не оспаривается. Воле Шойинка, как и многие начинаю-
421


щие африканские литераторы, был вынужден обратиться к опыту
чужой, европейской литературы, которую он начал изучать в
Ибаданском университете, куда поступил в 1952 г. В этом уни-
верситете учились в разное время люди, впоследствии ставшие
основоположниками нигерийской литературы: Чинуа Ачебе, Кри-
стофер Окигбо, Джон Пеппер Кларк. Литературные пристрастия
Шойинки в это время еще не определились, он только готовился
к долгому пути в искусстве и в 1954 г., завершив курс обучения,
переехал в Англию, где поступил в университет в Лидсе, на фа-
культет английского языка и литературы. Именно в Лидсе начи-
нается его серьезное увлечение театром. Молодой нигериец пе-
речитал множество книг, так или иначе связанных с историей
театра, мастерством режиссера и актера, познакомился с произ-
ведениями крупнейших драматургов прошлого и настоящего.
Увлечение театром было так велико, что уже через год после окон-
чания университета, в 1958 году, Воле написал сразу две пьесы,
одна из которых «Лев и Жемчужина» была тогда же поставлена в
одном из театров Лондона, а через год в Нигерии, в Ибаданском
университете — и в обоих случаях была принята зрителями с об-
надеживающей благожелательностью. В 1960 г. драматург вер-
нулся на родину, где сразу же с присущей ему энергией и делови-
тостью включился в творческую деятельность тогда еще немно-
гочисленных театральных коллективов Нигерии, которая в то
время стояла на пороге независимости.
Что представляла собой в тот период молодая художественная
словесность этой страны? Уже появились первые ростки совре-
менной литературы, среди них роман Чинуа Ачебе «И пришло
разрушение», ставший к настоящему времени классикой запад-
ноафриканской прозы и переведенный на многие языки. Пробо-
вали свои силы в поэзии талантливые Джон Пеппер Кларк и
Кристофер Окигбо. С 1958 г. издавались два литературных жур-
нала: студенческий «Хорн» при Ибаданском университете и при
активном участии крупного немецкого литературоведа У. Байера
«Черный Орфей», сыгравший заметную роль в развитии запад-
ноафриканской словесности. Театральная жизнь страны к тому
времени еще не вышла из младенческого состояния. В миссио-
нерских школах, через которые прошли практически все афри-
канцы, получившие хоть какое-либо образование, учащихся зна-
комили с такими произведениями, которые ясно и просто доно-
сили до сознания основы христианской этики. Так, во всех бри-
танских колониях дети знали или, во всяком случае, слышали о
романе английского проповедника XVII века Джона Баньяна «Путь
паломника», но не знали, кто такой Бернард Шоу. В миссионер-
ских школах поощрялась художественно-театральная самодеятель-
ность: ставились пьески на библейские и евангельские сюжеты.
Театральное искусство двигалось вперед силами студентов уни-
верситетов и колледжей, опиравшихся не столько на традиции
европейской драматургии, сколько на обрядовое действо, совер-
422


шаемое по случаю знаменательного дня: аллегорический сюжет,
песнопения-импровизации и непременные танцы.
Читателю, быть может, будет интересно узнать, что в некото-
рых городах Восточной Нигерии в 40-е годы зародилась своеоб-
разная простонародная литература, предназначенная для тех сло-
ев населения, которые худо-бедно приобщились к чтению, но до
«серьезной» литературы не доросли. В России такая литература
существовала до начала нашего века, в Нигерии существует и
процветает до сих пор, давая выход на литературное поприще и
честолюбивым начинающим литераторам, и ремесленникам-по-
денщикам. Среди пьес, которые составляют почти половину этой
печатной продукции, особым успехом пользуются нравоучитель-
ные, где персонажи, четко разделенные на хороших и плохих,
попадая подчас в ситуации самые невероятные, доносят до до-
верчивого читателя (или зрителя) свой поучительный опыт, об-
леченный в мысли типа «Жизнь трудна, деньги трудны, но мно-
гие женщины этого не понимают» (дословное название одной
популярной пьесы).
Пьеса Шойинки «Лев и Жемчужина» во многом напоминает
комедии нигерийских «книжных базаров», хотя ее художествен-
ный уровень заметно выше. Жемчужина — это простодушная де-
ревенская красавица, получившая такое завидное прозвище пос-
ле того, как ее фотография, случайно сделанная туристом-евро-
пейцем, была опубликована в нигерийском журнале. Она стано-
вится местной знаменитостью, к ней сватаются деревенский ста-
рейшина (местный «лев») и школьный учитель. Европейский зри-
тель увидел в пьесе только комическое противоборство соперни-
ков, африканский — нечто большее. Для него это противостоя-
ние — борьба «старого» и «нового», тема чрезвычайно актуальная
и для простонародной словесности, и для самых серьезных рома-
нов. Старое, т.е. патриархальный уклад жизни с его консерватиз-
мом, отступает неохотно и во многих случаях еще цепко держит
человека в своих объятиях. Старейшина на словах за прогресс, на
деле — уговаривает местного инженера-строителя провести до-
рогу подальше от деревни, без нее спокойнее. Молодой учитель,
получивший европейское образование, излишне самоуверен, он
персонаж комический, хотя временами вдруг выпадает из этой
роли и, например, уговаривает многочисленную прислугу при
дворе старейшины «создать профсоюз работников дворцовой об-
слуги». Вождь подкупом и лестью склоняет молодую красавицу
выйти за него замуж, учитель остается со своими передовыми
идеями. Это заметный разрыв с трактовкой этой темы в просто-
народной литературе, там «новое» всегда побеждает. Шойинка
своей пьесой как бы говорит: не так все просто. Эта же мысль
выражена в мрачноватой по колориту пьесе «Обитатели болот»,
постановка которой была осуществлена в студенческом театре
Лондонского университета.
1960 год был для миллионов нигерийцев временем радостных
423


надежд и ожиданий: на 1 октября было намечено провозглаше-
ние независимости этой британской колонии. Резко активизиро-
валась деятельность политических партий, обострилось соперни-
чество кандидатов в будущий парламент. Воле Шойинка, вернув-
шийся из Англии, сразу же включился в бурную жизнь страны —
написал пьесу на злобу дня «Испытания брата Иеронима», кото-
рую предназначил для созданной им тогда же театральной труп-
пы «Маски — 1960». Брат Иероним — пройдоха, бродячий про-
поведник, с выгодой для себя дурачащий свою легковерную па-
ству, и особенно тех, кто в бурные дни ставит далеко идущие
политические цели. «Меня не покидает чувство, — говорит он, —
что я хозяин магазина, в котором полно покупателей». «Покупа-
тели», т.е. его доверчивые клиенты, никогда не уходят от «проро-
ка» разочарованными, — и в этом секрет его популярности. «Од-
ному я говорю, что он станет старостой в своей деревне — это
надежное предсказание. Такое же надежное, как пообещать, что
другой доживет до восьмидесяти лет. Если мое предсказание не
сбудется — он-то ведь этого уже не узнает!» Образ брата Иерони-
ма — остросатирический, и эта маска, конечно же, скрывает не
уличного проповедника, каких много в африканских городах, но
новый социальный тип, который появился на стыке историчес-
ких эпох в жизни Нигерии и впоследствии стал одной из самых
заметных фигур нового времени. В статье, опубликованной в жур-
нале «Транзишн», с которым впоследствии на много лет будет
связана редакторская деятельность Шойинки, он так и называет
политиков — «новые пророки», явно вкладывая в это понятие
смысл, связанный с образом брата Иеронима.
Чтобы не возвращаться к теме политики и политиков, ска-
жем, что у Шойинки всегда были очень непростые взаимоотно-
шения с этой областью общественной жизни. При всей своей
увлеченности театром и литературой Шойинка всегда занимает
активную гражданскую позицию и нередко вносит политику в
свои произведения, а произведения делает активным инструмен-
том общественно-политической жизни. Достаточно упомянуть его
пьесу «Урожай Конги» (1967), острый политический гротеск, ко-
торый, несомненно, был одной из причин, приведших к аресту
драматурга и его двухлетнему тюремному заключению — он был
обвинен в «антиправительственной деятельности». Обо всем этом
писатель рассказал в своих «тюремных заметках», опубликован-
ных в Лондоне в 1972 г. под названием «Человек умер», предпос-
лав им в качестве эпиграфа выдержку из Нобелевской речи
А. Солженицына, где говорится о том, что мировой литературе
под силу помочь человечеству «верно узнать самого себя вопреки
тому, что внушается пристрастными людьми и партиями». Годом
раньше он написал пьесу «Безумцы и специалисты», в которой
дал остросатирическую картину деградации человеческих отно-
шений в обществе, атмосфера которого насквозь пропитана враж-
дой, подозрительностью и политическим интриганством.
424


Вернемся в 1960 год, в атмосферу предпраздничных ожида-
ний и приготовлений к грядущему знаменательному дню. Много
тогда говорилось о мрачном колониальном прошлом, еще боль-
ше—о светлом будущем. Молодой драматург тоже сказал свое
слово — написал по случаю Дня независимости пьесу «Танец леса»,
которой поразил, восхитил и, главное, озадачил многих зрите-
лей. Шойинка преподнес не праздничный подарок, приятный и
приличествующий случаю, а произведение очень острое и насто-
раживающее своими совсем непраздничными предостережения-
ми. Драматург тоже говорит о прошлом и настоящем, точнее — о
двуединстве прошлого и настоящего, — но что он говорит!
В некоем государстве происходит Празднество Поколений. Со-
временные живые люди обратились к Лесным Духам с просьбой
вызвать из небытия давно умерших предков, и те явились. Про-
стым смертным представляется, что это тени героического про-
шлого, но в горестных исповедях пришельцев, в их воспомина-
ниях воскрешается совсем другая картина. В середине пьесы дей-
ствие опрокидывается в далекое прошлое, и бесплотные тени
превращаются в социальные типы того исторического времени.
На сцене — дворец властителя Мата Карибу — и вместо герои-
ческого прошлого зритель видит хитросплетение интриг, непра-
ведный суд, лесть, ложь и жестокость. Так, один из военачальни-
ков говорит властителю, что «война бесчеловечна», и сразу же
навлекает на себя гнев тирана и скорую расправу. Убивают и его
жену, ждущую ребенка, интриги и клевета губят многих невин-
ных людей. Зритель видит, что жившие «сто поколений назад»
отличались от них, современных, разве что внешне — суть же
человеческих взаимоотношений была такая же. Даже скульптор
Демоке, выдающийся мастер, тоже не безгрешен — он в слепом
гневе погубил своего ученика. Образ Демоке занимает в пьесе
особое положение — и не только в этой пьесе. Для Шойинки
скульптор, художник, вообще создатель духовных ценностей —
фигура знаковая, это одно из главных действующих лиц в созда-
нии нового общества. Эта современная мистерия звучит как пре-
достережение: не идеализируйте прошлое, не благодушествуйте в
отношении будущего.
Можно спорить — лучшая это пьеса Шойинки или нет. Но
вот что несомненно: «Танец леса» — это зеркало, в котором в
полный pot i отразился Шойинка — драматург. Парадоксальность
замысла, причудливость образов, нередко доходящая до гротеска,
люди и боги, свободно общающиеся в едином мифологическом
пространстве, вневременные категории бытия и злободневность
политического вопроса, мягкий юмор и едкая сатира — вот ос-
новные черты драматургии этого темпераментного, а порой и не-
истового человека. Его пьесы выносят на сцену ту фольклорно-
мифологическую стихию, в которой до сих пор живут миллионы
африканцев. Миф для африканца — это не забавный осколок
прошлых веков, не сказка, которую рассказывают детям евро-
425


пейцы: миф — это то мировоззренческое пространство, в кото-
ром боги и духи предков соседствуют с простыми смертными,
поучая их, предостерегая или наказывая. И ритуал — это способ
общения с богами, когда приходит время просить у них совета
или отвести от себя их гнев. Элементы мифа составляют струк-
турную основу многих пьес Шойинки, а сгущенно-напряженная
атмосфера, достигнув кульминации, разряжается в ритуальном
танце и грохоте барабанов, сложные ритмы которых означают
искупление вины одних персонажей, раскаяние других и неми-
нуемость наказания тех, кто нарушал законы божие и человечес-
кие.
Действие пьесы «Смерть и конюший короля», которая пред-
лагается вниманию читателя, происходит в Нигерии начала со-
роковых годов, когда были еще очень сильны стародавние обы-
чаи и обряды. Один из таких обычаев — добровольный уход из
мира слуги после смерти своего господина, — чтобы сопровож-
дать его и в загробной жизни. Колониальный администратор
пытается предотвратить ритуальное самоубийство Элесина, ко-
ролевского конюшего, — но оно все же происходит, пусть и без
соответствующего случаю обряда. Кто-то увидит все, что проис-
ходит в пьесе, глазами английского колониального чиновника —
и по-своему будет прав. Но драматург видит в Элесине не жертву
древнего и жестокого обычая, но прежде всего сильную личность,
человека, для которого долг чести, как он его понимает, превыше
всего (ведь он сформировался в системе совершенно иных эти-
ческих норм). Наконец, Шойинка видит в нем бунтаря, для ко-
торого запрет, налагаемый чужеземцем, только дополнительный
стимул к совершению того, что завещано обычаем. Человек, це-
ною своей жизни искупающий чужую или свою вину (как в пье-
сах «Сильные духом», «Танец леса» и других), и бунтарь, отстаи-
вающий — в одиночку — свои права или честь всей общины, —
вот любимые герои Шойинки, чей бунтарский дух проявляется и
в творчестве, и в полемике о судьбах африканской литературы, и
в актах гражданского неповиновения.
Быть может, неистовая натура Воле Шойинки еще полнее про-
явилась в его стихах. Мифологическая стихия разгулялась в них в
полную силу, так что даже сам поэт нередко оказывается вовле-
ченным в ее силовое поле: он общается с Огуном, грозным богом
иоруба, черпает силу из энергии лесов, рек и молний. Его сти-
хи — не лирические зарисовки состояний природы, в них всегда
зримо или незримо присутствует человек, оглушенный громами
и молниями современной цивилизации, то равный своим меха-
ническим богам, то раздавленный ими, то торжествующий, то
растерянный.
Шойинка написал два романа: «Интерпретаторы» (1965) и
«Время беззакония» (1973). Как правило, люди с поэтическим
складом дарования, обращаясь к прозе, больших успехов не дос-
тигают. Воле Шойинка в данном случае не исключение...
426


16 ноября 1986 года Воле Шойинке, первому из писателей
Африки, была присуждена Нобелевская премия по литературе
«за создание широкой культурной панорамы и поэтическое изоб-
ражение драмы жизни»*. По этому случаю один из шведских жур-
налистов написал в «Дагенс Нюхетер»: «Шойинка, подобно ги-
гантской скульптуре, поддерживающей портал, держит на своих
плечах негро-африканскую литературу... У него много трудно со-
четающихся друг с другом качеств, что делает его типичным пред-
ставителем культуры современной Африки. Ему одинаково хоро-
шо знакомы как архаическая рутина деревенской жизни и свя-
щенные ритуалы, так и академические перебранки по поводу дол-
жностей в университетах. Обостренное восприятие помогает ему
описать радость человека, кожей ощущающего благословенный
дождь, необходимый людям и земле; он — непримиримый кри-
тик коррупции, политической диктатуры и образа жизни бюрок-
ратического высшего класса». Примем — при всей его избитос-
ти — сравнение журналиста со скульптурой, держащей на плечах
африканскую литературу. Уточним только: в настоящее время ее
держат на своих плечах многие очень значительные писатели.
Шойинка, очевидно, самый замечательный среди них, вместе с
ними создавший прозу, поэзию и драму, которых в годы его мо-
лодости в Нигерии не было.
Вл. Вавилов
* Свою Нобелевскую лекцию лауреат посвятил южноафриканскому
борцу против апартеида Нельсону Манделе.


ДАРИО ФО
(Род. в 1926 г.)
Итальянский драматург,
Нобелевский лауреат
1997 года
СВОБОДНАЯ ПАРА*
COPPIA APERTA, QUASI SPALANCATA
Одноактная пьеса
ПЕРСОНАЖИ:
Антония (жена).
Мужчина (муж).
Профессор (любовник).
Обыкновенная квартира семьи со средним достатком: диван с брошен-
ной на него юбкой, светильники, кресла; перед диваном низкий
стол длиной около двух метров, магнитофон, стулья и т.д.
На просцениуме оконный проем. В левой передней кулисе прислонен к
стене невидимый для публики ортопедический костыль.
В начале действия на сцене полная темнота.
Мужчина. Ну, не дури, Антония... Выходи, слышишь?
Что там происходит? Ну, может быть, может быть, ты и
права, а я виноват, только выходи... Ну, пожалуйста... от-
крой дверь! И мы поговорим! Зачем из всего делать траге-
* Пьеса написана в соавторстве с Франком Раме.
© Из сборника «Le commedie di Dario FO e Franca RAME», том IX,
© 1989 Giulio Einaudi Editore S.P.A, Torino
© Перевод на русский H.A. Живаго, 1998.
428


дию, Боже мой? Неужели мы с тобой не договоримся как
разумные люди? (Глядит в замочную скважину.) Что ты де-
лаешь? Дура ненормальная, вот ты кто!
Антония. Дура ненормальная, которая заперлась в
ванной, — это я. А этот, который орет за дверью и умоляет
меня не дурить, — мой муж...
Мужчина (так, словно женщина находится в ванной
комнате). Антония, выходи оттуда, умоляю.
Антония. Ая тут принимаю коктейль из таблеток:
седуксен, тазепам, люминал, веронал, элениум, реланиум
и восемнадцать опталидоновых свечей... кусочками... все
внутрь... все — перорально, через рот.
Мужчина. Антония, скажи что-нибудь.
Антония. Муж вызвал скорую... Значит, скоро при-
едут... Дверь будут ломать...
Мужчина. Сейчас приедет скорая помощь. Дверь сло-
мают. О, Господи! Третий раз за месяц!
Антония. Когда откачивают, хуже всего — промыва-
ние желудка... эта резиновая кишка в глотку... И голова
неделю, как чугунная... И домашним неловко — отводят
глаза, уговаривают сходить к психоанали... аналисту... ана-
литику... Куда ж деться — пошла. Так этот хрен собачий с
трубкой в зубах вылупился на меня филином и сидел би-
тый час молча, потом как брякнет: «Поплачьте, синьора,
поплачьте!»
Мужчина. Антония, ну хоть что-нибудь скажи! Хоть
прохрипи! Я хоть пойму, как ты там! А то сейчас уйду и
все, и ты меня больше не увидишь! (Подглядывает в замоч-
ную скважину.)
Антония. Честно говоря, я уже не первый раз соби-
раюсь на тот свет.
Мужчина. Не глотай желтые таблетки! Это мои таб-
летки от астмы!
Антония. В прошлый раз хотела броситься из окна...
Он ухватил меня прямо на лету...
Женщина подбегает к установленному на просцениуме окну и взбирает-
ся на подоконник. Мужчина хватает ее за щиколотку.
Полный свет.
Мужчина. Ну, пожалуйста, слезь! Ты, конечно, пра-
ва, я — ублюдок, но клянусь, это больше не повторится...
Антония. Ой, какое мне дело до тебя, до твоих по-
хождений, до твоих безмозглых девок!
Мужчина. Ага, а с мозгами, значит, были бы в самый
раз, да? Слезай... Поговорим... на полу.
Антония. Нет! Плевать! Брошусь вниз!
429


Мужчина. Нет!
Антония. Да!
Мужчина. Я тебе кости сломаю!
Антония. Пусти!
Мужчина. Сломаю!
Антония (испускает страшный вопль). А-а-а-а! (Обер-
нувшись к публике.) И ведь сломал, ногу мне сломал, идиот!
(Спускается с подоконника, муж подает ей костыль.) Це-
лый месяц в гипсе! В гипсе, зато — живая! И все пристают:
«На лыжах, что ли, каталась?» Вот люди! (Ковыляя, добира-
ется до стола или какого-нибудь еще предмета мебели, ос-
тавляет костыль и достает из ящика пистолет.) А в другой
раз хотела застрелиться из пистолета...
Мужчина. Стой, стой, дура, погоди! Я же его не ре-
гистрировал! Хочешь, чтоб меня посадили?
Антония (к публике, словно не имея отношения к про-
исходящему на сцене). Причина моего желания умереть была
все та же: он меня больше не любил, он меня больше не
хотел! И трагедия начиналась всякий раз, когда я обнару-
живала у своего мужа очередной роман. (Приставляет пи-
столет себе к виску.)
Мужчина (пытаясь выхватить у нее пистолет). Да
пойми же ты, с другими женщинами у меня только секс, и
все!
Антония (вырываясь). А со мной... даже секса нету!
Мужчина. С тобой другое дело... Я к тебе с глубоким
уважением...
Антония (прекратив сопротивляться). А-а, ну если с
уважением!.. Ведь у мужчины с женщиной что главное?
Уважение, да. Пошел ты в жопу!
Мужчина. О-о-о!
Антония (к публике). В такие минуты я действитель-
но становилась пошлой... Но это его пошлость, пошлость
моего мужа заставляет меня срываться. Ну, разве можно
столько времени не спать... со мной...
Мужчина. Неужели приятно все выставлять напоказ?
Антония. Ах, ему, видите ли, неприятно! (Кпублике.)
Я сначала думала: ну, болен, ну, переутомился... (Собира-
ется пройти по просцениуму перед окном, муж: ее останавли-
вает.)
Мужчина (испуганно). Осторожно! Полетишь с пято-
го этажа, тут же нет ничего под окном!
Антония. С ума сошел? Тут сцена...
Мужчина. Сцена кончается вот здесь.
Антония. Я играю роль, показываю людям свою
430


жизнь — это одно. Но когда я перестаю играть, то и окна
твоего больше нет. Где хочу, там и хожу. И не перебивай
меня! Я с людьми разговариваю. (К публике.) Да, так вот, я
боялась, он переутомился... И вдруг узнаю, что у него на-
пряженная сексуальная жизнь. С другими женщинами, ес-
тественно. И когда в отчаянии я спрашивала (с убитым
видом обращаясь к мужу)! «Почему ты меня больше не хо-
чешь? Почему ты не ложишься со мной?» (К публике.) —
он уклонялся от ответа.
Мужчина. Кто, я уклонялся?
Антония. Ты, ты. (К публике.) Даже сваливал все на
политику.
Мужчина (усаживается на подоконник, свесив ноги за
окно). Я?
Антония (в испуге). Осторожно! Упадешь!
Мужчина. Я играю роль...
Антония. Нет уж, дудки! Ты — действительно на пя-
том этаже!
Муж слезает с подоконника.
(К публике.) ...Сваливал все на политику... Представляете
себе... Темная ночь... Мы в постели... «Почему ты меня не
хочешь?» — «Пойми, дорогая, не могу... Волнуюсь... В стра-
не развал. Инфляция...»
Мужчина. Ну и что? Инфляция — не моя выдумка,
это — факт нашей жизни. Разве не правда, что после краха
многих политических движений мы все почувствовали себя
обманутыми, когда под ногами — пустота? А вокруг? Без-
ответственность, цинизм!
Антония. Браво! Один разочаровался в политике и
поэтому бросает семью, детей, ударяется в экологию, ста-
новится зеленым фанатиком. Другой бросает службу, от-
крывает диетический ресторан. Третий бросает жену, от-
крывает бардак... для собственного пользования! А вино-
вата во всем политика!
Мужчина. Да, согласен, это глупая альтернатива. Я
похож на коллекционера постельных похождений... Но, че-
стное слово, с тобой все по-другому... (Приблизившись к
эюене, с большой любовью обнимает ее.) Ты единственная
женщина, без которой я не могу обойтись, самая родная в
целом свете... мой надежный приют... Ты у меня, как ма-
мочка!
Антония (с остервенелым воплем). Мамочка! Я так и
знала! Мамочка! В звании меня повысил! Ну, спасибо!
Жены — они вроде государственных бюрократов. Когда бю-
рократ больше не нужен, ему дают повышение, выбирают
431


в президенты какой-нибудь дурацкой конторы. Так и я:
«почетная мамаша»! Нет, дорогой! Предпочитаю опустить-
ся до уличной девки, которую швыряют на койку и вуль-
гарно используют. А я тебе не теплая подстилка с мягкой
титькой! Мамочка. Сам не соображаешь, как это пошло и
оскорбительно! Я что, по-твоему, старая туфля, которую
можно вышвырнуть в сортир? Мамочка!.. Да у меня будут
любые мужики, каких я только захочу!
Муж ехидно ухмыляется.
И нечего тут ухмыляться с самоуверенным видом! Я дока-
жу... Вот открою бордель прямо напротив твоей работы.
Муж снова ухмыляется.
Буду гулять по панели взад-вперед, с плакатом: «Продает-
ся чисто вымытая и надушенная жена инженера Мамбрет-
ти. Скидка профсоюзным членам».
Мужчина. Что-что, а это ты умеешь! Оплевать мои
самые лучшие чувства, которыми я с тобой откровенно де-
люсь... Хочу быть искренним... поговорить... (Произнося все
это, приближается к Антонии, берет ее за руку, пытается
завладеть пистолетом.)
Антония. Ну, так поговори! Объясни, растолкуй мне,
что у тебя за чесотка — прыгать подряд на всех баб.
СПИДа на тебя нету! Да отцепись ты от револьвера... Не
бойся, не застрелюсь!
Мужчина. Честное слово?
Антония. Честное слово, не буду стреляться... Расхо-
телось.
Муж отпускает ее.
Передумала... Я тебя застрелю! (Прицеливается в него из
пистолета.)
Мужчина. Ты эти шутки брось!
Антония. А я и не шучу! (Стреляет из пистолета
почти в мужа.)
Мужчина^ ужасе). Обалдела, что ли?! В меня стре-
лять! А если попадешь? Я же играю роль!
Антония. Молчать! Руки вверх, лицом к стене! Сей-
час я поговорю с ними (указывая на публику) пару минут, а
потом шлепну тебя. Стоять, не двигаться. (К публике, не
сводя дула с мужа.) Но в один прекрасный день мой муж
перешел в контрнаступление.
Мужчина (с поднятыми руками). А ты сама хоть что-
нибудь сделала, чтобы избежать нашего развала? Когда я
не выдержал и в поисках настоящего чувства вырвался за
432


пределы семейного круга... искал стимулов, страсти, при-
ключений, ты хоть попыталась понять меня?
Антония. Но, любимый... чего ж ты сразу не объяс-
нил, что нуждаешься в чувствах?.. Зачем искать их «за пре-
делами семейного круга»?.. Вот я тебе сейчас покажу «се-
мейный круп>... с чувствами... Всажу пулю!.. Даже знаю
куда... (Прицеливается в пах мужу, тот соответственно ре-
агирует. К публике.) Так вот, мой муж перешел в контрна-
ступление... И я наслушалась... «Мы должны больше об-
щаться друг с другом... Культура спасет наш брак...» —
поносил ханжество, проклинал мещанскую мораль...
Мужчина. Да! Потому что супружеская верность не
для цивилизованных людей! Потому что все эти разговоры
о дружных, любящих, неразлучных супругах преследуют су-
губо материальную выгоду в семье, утверждают господство
мужчины. (Приближается к ней.) Пойми, наконец, что я
прекрасно могу иметь связь с другой женщиной и в то же
время поддерживать с тобой дружеские отношения... пи-
тать к тебе любовь, нежность и, главным образом, уваже-
ние!
А н т о н и я. Ты все это сам придумал или насмотрелся
передачи «Советы молодым супругам»? За три секунды двад-
цать восемь избитых и затасканных истин. Дружба... Ува-
жение... Расскажи своей бабушке. Я хочу, чтобы мой муж-
чина любил меня, чтобы хватал меня безжалостно, швырял
в постель и чтобы потом я вылезала оттуда на карачках вот
с таким синяком под глазом! Уважение, дружба! Надоело!
Свободный брак — не для меня. Хватит! Больше не могу!
Не могу, чтобы мой муж одновременно был еще чьим-то
женихом... Я этого не вынесу при моем характере... Я ведь
по натуре собственница, потому что — «рак». Да, да, люби-
мый, я — «рак»!.. Созвездие, прямо скажем, дерьмовое.
Представляю себе: звонят в дверь, я открываю: «Кто там?
Мой муж. А эта миленькая особа кто ж такая?» «Знакомь-
ся, солнышко, моя жена... моя невеста». «Хорошенькая.
Ты в каком классе, девочка? Ну, проходите, ужин готов...
Вот ваша спальня... то есть наша... то есть... ты не волнуй-
ся, я уйду... я буду спать в другой комнате на диване, под-
жаь коленки до подбородка. Так что можете и пыхтеть и
визжать... За меня не волнуйтесь. Я уши ваткой заткну»...
Ты этого хотел? Не выйдет! Твой свободный брак — чушь
собачья. Уже многие обожглись...
Мужчина. Ну и что? Другие пускай обжигаются, на-
бивают шишки, а мы должны окунуться в него с головой.
Стать свободной супружеской парой!
15 Зак.3704
433


Антония. Свободной парой? (Наставляет на него пи-
столет.) Да я убью тебя! Вон из дома! (К публике.) И в
конце концов он меня убедил: чтобы спасти наш брак, нашу
дружбу, нашу интимность, необходимо сделать обществен-
ным достоянием нашу постель! (Садится на подоконник и
кладет на него пистолет; муле садится за столик и читает
газету.) Но как быть с детьми?.. «Дети поймут...» — гово-
рил он... и что самое удивительное, именно Роберто, мой
двадцатисемилетний сын, подбил меня попробовать: мол
«хватит, мама, так больше нельзя, вы перережете друг дру-
га. Ты, мама, совсем превратилась в папин довесок, а ведь
должна сама распоряжаться своей жизнью, тебе нужна не-
зависимость! Папа гуляет по женщинам, ну и ты тоже —
нет, не ради мести, а потому что так будет справедливо,
разумно, по-человечески — заведи себе другого мужчину...»
«Роберто, сынок, что ты такое говоришь?!» «Брось, мама,
небось, не святая. Найди себе другого... симпатичного,
моложе папы... из левых... лучше всего демократа. Опреде-
лись раз и навсегда. Попробуй, мама! Я помогу тебе, мама!»
И он так говорил «мама-мама», что я не устояла и решила
попробовать. (Спускается с подоконника и выходит на про-
сцениум.) Первое правило... кстати, женщины в этом зале,
записывайте за мной... мало ли что... вдруг мой личный
опыт вам пригодится... Итак, первое правило: прочь из дома!
Я так и сделала: после многолетних унижений и отчаяний
вырвалась наконец из долины слез и нашла себе другой
дом — вот этот. Собрала все платья, которые носила в суп-
ружеской жизни, и вышвырнула к черту! Помчалась по
магазинам закупать новый гардероб. (Идет в ванную и про-
должает говорить оттуда.) Накупила каких-то широчен-
ных штанов, немыслимых юбок... Сделала прическу торч-
ком, как у панков, как реклама шариковых ручек! Намаза-
лась фиолетовым гримом! И была омерзительна! (Возвра-
щается на сцену; теперь на ней только свитер, черные чулки
и веселой расцветки шерстяные гетры.) А походка... Да, да...
СаКш знаете, во что мы превращаемся, если «он» больше
не любит! В унылых, подавленных тетех! Рыдаем, сутулим-
ся! Я, например, напрочь забыла, что у меня есть бедра... А
оказывается — есть! Брошенная, покинутая, но — с бедра-
ми!.. Я просто ими не пользовалась... не поигрывала... А
волочилась, как сушеная вобла, спотыкаясь на каждом шагу!
Вот так (демонстрируя походку, ковыляет, с сильным накло-
ном тела вперед): ну вылитый верблюд с артритом! И глаза
в землю... Уж не знаю, что я там искала... Какой-нибудь
медяк на счастье... А там — ничего! Одно дерьмо собачье!
434


Сколько же дерьма из них вываливается! Ужас! Мой сын
не отходил от меня, следил за моими превращениями и
был очень доволен: «Молодец, мама... все отлично... гарде-
роб сменила, прическу сменила... но жирок еще есть, а ты,
мама, должна быть аппетитной». Я ему: «Ага. Небось не
индюшка!» А он меня — на хлеб и воду. Как я голодала!
Что там индийские йоги — смех один. А бег! Бег трусцой!
Разрази Господь того, кто выдумал бегать трусцой! И я
носилась, как сумасшедшая, утром и вечером... в парке...
голодная, как пес... Знаете, до чего докатилась? Воровала
еду у маленьких детей на скамейках! Оказывается, сладкие
орешки — такая вкуснотища! Наконец, похудела. Является
мой сын. Я — вся в надежде услышать похвалу... А он:
«Ну-ка, мама, повернись...» Поворачиваюсь. «Мама, у тебя
отвисли ягодицы и больше не подтянутся. Ой, не подтя-
нутся, мама». Знайте, девушки: после тридцати восьми яго-
дицы отвисают безнадежно! «Сынок... Что же мне теперь
делать с ягодицами?!» «Ходи на цыпочках, мама». И вот я
целый день... С утра до вечера... Как воздушная фея... Надо
же бедра подобрать! Специальное упражнение под назва-
нием «лягушка». Не смейтесь, женщины... Я посмотрю,
какая походка будет у вас завтра на улице... А всякие про-
гибания и растяжки! У меня даже условный рефлекс по-
явился. Как свободная секунда, сразу раз-раз-раз! В мага-
зин приду — полкило сыру свешайте. И пока вешают —
раз-раз! «Синьора, где вы?» «Тут я, тут: ягодицы подби-
раю». И он, колбасник мой, тоже беспокоится, расспра-
шивает... «Синьора, как у вас с ягодицами?» «Сегодня луч-
ше, спасибо...» В общем, похудела, подобралась, подтяну-
лась, но увы... так никого и не нашла. А почему — сама не
знаю. Выходит, не нравилась никому! Никто меня и не
замечал вовсе! Смотрели, как сквозь стекло! Бывают такие
черные полосы! У вас тоже, да?.. Ну, хоть бы кто-нибудь —
никого! Мой сын и говорит: «Так у тебя точно никого не
будет... Чего ты вся напрягаешься изнутри? Ты успокойся,
мама, стань мягче, общительней, не бойся знакомиться.
Вот пойдешь на вечеринку с друзьями — старайся поймать
чей-нибудь взгляд». И я вечерами напролет так и сидела за
своей тарелкой. (Демонстрирует неотрывный взгляд на кого-
то.) И все без толку. Наоборот, тот, на кого я глядела,
пугался. «Ну, чего уставилась? Спятила, что ли?» «Ой, нет,
я так, ничего...» Хоть ложись да помирай. Черная полоса,
но такая черная. Потом я обнаружила, что кое-кому нрав-
люсь: мужчинам в возрасте от восьмидесяти до девяноста
четырех. Все старики у нас в квартале пускали слюни в
435


мою сторону. И еще мальчонки, совсем молоденькие, как
мой сын —• лет по двадцать семь. Эти-то что во мне иска-
ли? Вторую мамочку с эдиповым комплексом? Ну уж нет!
Прямо кошмар какой-то! И лишь один раз у меня возник
роман... тот еще роман! Со школьным товарищем моего
сына... Он буквально с первого класса не вылезал из наше-
го дома: делал уроки, полдничал. Потом в университет
пошел — и по-прежнему у нас... Уж защитился, диплом
получил, а все приходит полдничать... И вот однажды си-
дит он у меня на кухне, я стою к нему спиной, делаю ему
бутерброд... И прямо там, на кухне, — а она у меня ма-
ленькая, тесная, — я вдруг почувствовала! Вдруг ощутила!
Но такое! «Зов джунглей»!! Матерь Божья! Оборачиваюсь —
вижу этого мальчика: хорошенький, ну просто загляденье
какой красивый!! А он смотрит на меня печально... своим
синим глазом... Нет, у него два глаза... это я так говорю:
синим глазом, а у него оба глаза на месте. И взгляд!.. Сил
нет! Я сама не своя, с бутербродом к нему, как к магниту...
А он вместе с бутербродом берет мою руку... Я говорю: «Ты
что?» Но руки не отнимаю. Он откусывает кусок и с пол-
ным ртом заявляет: «Я тебя люблю». Я ему: «Ты что?» А
сама рада! «Я люблю тебя, люблю, люблю... с первого клас-
са». «Чего ж ты раньше молчал?» Нет, конечно, я так не
говорила. Это я сейчас придумала, чтобы вы посмеялись.
На самом деле я закатила ему сцену! «Как ты смеешь! Ты
понимаешь, что говоришь? Я тебе в матери гожусь! Бес-
стыжий! Убирайся вон из моего дома! Наелся бутербродов,
хватит!» Выгнала бедного парня... Он едва не умер с горя!
Но не сдался... Звонил без передышки и был влюблен, как
сумасшедший!.. Плакал навзрыд... Сердце мое разрывалось
на части! Что прикажете делать? Слушать, как убивается
несчастный мальчик? В конце концов, я ведь тоже мать!
Не выдержала. В один прекрасный день сказала ему: «Все.
Хватит реветь». И назначила свидание... в довольно тихом,
безлюдном месте... Сказала: «Увидимся завтра в три у клад-
бища»... Да... Там есть уютный бар... куда я каждый раз
захожу после похорон... Ночь напролет не спала, потому
что любовь не признает возраста. Добралась до этого бара;
сердце — как молоток. А он уже там, ждет, улыбается во
весь рот... честное слово, я никогда не видела у человека
столько зубов. Крокодил, да и только. Хотела съязвить: мол
«Укуси меня, укуси»... Но промолчала. Сажусь, подходит
официант: «Чего угодно, синьора... Вам и вашему сыну?»
Я чуть сквозь землю не провалилась. Чего им нужно? Веч-
436


но лезут выяснять родственные связи. «Мне коньяк, а ему
газированной воды и соску». Сказала, что плохо себя чув-
ствую, и ушла домой.
Мужчина. В общем, погуляла!
Антония (по-прежнему к публике). Мой муж хотел сде-
лать из нас свободную пару. И когда я ему, что называется,
дала добро: «Иди, свободный пар, гуляй на свободе, сно-
шайся с кем хочешь». Вы бы его видели!
Мужчина (к публике). Да! Ее слова о свободе бук-
вально ошеломили меня. Жгучее чувство вины в ту же се-
кунду пропало... Я был свободен!
Антония (к публике). Свободен! Только что не летал
от счастья! Мне — в петлю лезть, а его распирало от лю-
бовных авантюр. Еще и делился со мной по секрету...
М у ж ч и н а. Ну знаешь... Сама то и дело клянчила: «Рас-
скажи да расскажи». Вот я и делился.
Антония (мужу). Значит, я — мазохистка! (Вновь к
публике.) В то время у него была связь — почти серьезная,
почти настоящая связь — с девушкой лет двадцати семи.
Умная, без предрассудков... как бы это сказать... Интел -
лектуалка из левых... демократка. Представили себе, да?
Мужчина. А почему с таким презрением?
Антония (мужу). Как можно издеваться над интел-
лектуалками? Напротив, мне оказали честь... Я повышала
свой культурный уровень! (К публике.) Ей ужасно нрави-
лось, как я готовлю... И ела она, будь здоров, уплетала за
обе щеки, трескала, наворачивала! Как едят интеллектуал-
ки, не ест больше никто!
М у ж ч и н а. А ты злая!
Антония (мужу). Да, я злая... У меня вся голова рога-
ми заросла! Хоть злой побыть немного! (К публике.) Она
его любила, но не как я, а по-своему, без собственниче-
ства. У нее самой одновременно был роман с другим муж-
чиной, который, в свою очередь, жил с другой женщиной,
а та — другая женщина, была замужем за другим мужчи-
ной, у которого, в свою очередь... Словом, бесконечная
цепь свободных пар! Целая морока! А мой одновременно
крутил шашни со школьницей... очень милая девчушка,
сладкоежка... вечно с мороженым, даже зимой... Она ходи-
ла в школу, а он (с трудом сдерживая смех) помогал ей
делать уроки.
Мужчина (к публике). Ой, ну это же было вроде игры;
мы с этой девочкой просто играли!
Антония (к публике). Ага, играли. В прятки, под одея-
437


лом: ку-ку! три-четыре-пять, я иду искать! Сам же и рас-
сказывал.
Мужчина. Знаешь, за что я люблю ее? За то, что су-
масшедшая, непредсказуемая, за то, что капризничает, хо-
хочет, плачет, плюется мороженым. С ней я чувствую себя
сразу и мальчишкой и отцом...
Антония. Отец-одиночка!
Мужчина. Очень остроумно...
Антония (/с публике). Я ему стала твердить: «Смотри,
чтобы только не забеременела». А он: «Я-то смотрю, а вот
когда она идет с другими, я же не могу стоять рядом про-
верять...» Она, дескать, возражает... (Мужу.) Что, скажешь —
не так?
Мужчина. Все так. Хотя последние слова — это твоя
очередная острота.
Антония (к публике). И вот однажды мой муж прихо-
дит ко мне и стыдливо говорит...
Мужчина. Слушай, тут по женской части... Сводила
бы ты Пьерину...
Антония (к публике). А Пьерина — та самая девочка с
мороженым...
Мужчина. ...к гинекологу, пусть ей поставит спираль...
может, уговоришь ее... тебя она послушается...
Антония (мужу, уступая). Что ж... Делать нечего...
Буду Пьерине заботливой мамой... Отведу ее к гинекологу,
скажу: «Господин гинеколог, поставьте спираль невесте
моего мужа». Главное, чтобы доктор тоже любил посме-
яться, как мы с тобой.
Оба весело смеются секунду-другую; внезапно Антония прекращает смех.
Да я эту спираль тебе воткну! Будешь писать фейерверком!
(Изображает рукой вертушку фейерверка.)
Мужчина (к публике). Вот, вот как она все воспри-
нимает! Вот вам — свободная, демократическая семья. И
это еще цветочки! (Жене) Расскажи, расскажи, что ты от-
мочила!
Антония (к публике). Ну, с выдумкой у меня все в
порядке... Я как раз открывала консервы... Помидоры очи-
щенные в собственном соку. Большая железная банка на
пять килограммов. И всю эту банку с помидорами надела
ему на голову, аж до подбородка. (Весело смеется.) Так
живописно! Прямо средневековый рыцарь в доспехах пе-
ред турниром. А на банке — этикетка помидорной фирмы,
как будто эта фирма — спонсор турнира... Он, конечно,
ничего не видит, не соображает... Тогда я схватила его руку
438


и сунула ее в тостер, где поджаривался хлеб! (Хохочет.) Ха-
ха-ха!..
Мужчина (к публике). До сих пор на руке шрамы. А
была, как жареный бифштекс. Я потом неделю ходил с
салатными листьями в кулаке... Чтоб не очень заметно... А
крики, оскорбления — я же говорю: свободная, демокра-
тическая семья!
Антония (мужу). А ты чего хотел? (К публике.) Я и
так добилась огромного прогресса в своем развитии... зна-
чительно продвинулась в сторону свободной любви. Но тре-
бовать, чтобы я, законная жена, кормила с ложечки его
сопливых любовниц! (Мужу.) Должно же быть, наконец,
чувство меры, какое-то уважение! (К публике.) Не пойму,
что с ним стряслось. Раньше он был совсем другой... Он
был мужчина... То есть нет, я ничего такого не хочу ска-
зать... Но раньше он был мужчина как мужчина... Нор-
мальный! А теперь — прямо осатанел! Будто скипидаром
смазали! Только и делает, что ищет, ищет, высматривает!
Рыскает по улицам, в дождь, в снег... Все одно! (Показыва-
ет, как ее муж озирается по сторонам, напряженно вгляды-
ваясь.) Утром, днем, вечером... То же самое! И шастает вот
так. (Изображает его походку.) Агент КГБ! (Снова изобра-
жает его походку.) Это он попки ищет, понимаете? По-
почки высматривает!
Мужчина (Антонии). Ну, знаешь! Хватит! Прекрати!
Ради восторженных аплодисментов двух-трех фанатичек,
которые всеми потрохами ненавидят мужчин, ты готова
меня линчевать!
Антония. Ладно... Переборщила маленько... Из люб-
ви к парадоксам...
Мужчина. Ничего себе парадокс! Осмеяла, понима-
ешь, опозорила. Кто я теперь? Охотник за попками! Клас-
сический сексуальный террорист, неспособный даже на ма-
лейшее чувство... Дескать, одно на уме! Хотя со многими
из них я общаюсь просто ради общения, а не обязательно в
постели!
Антония. Здрасьте! Сам же вечно твердил: «Секс и
только секс!»
Мужчина. Естественно! Если я тебе скажу, что глав-
ное между нами — чувство, ты вообще остервенеешь! (Ухо-
дит.)
Антония. Это правда. Ну переспал с кем-то — еще
полбеды. Вот если у них чувство — тогда действительно
невмоготу... Я пыталась ему объяснить, что у меня внутри
какой-то глупый барьер (надевает юбку), что я не могу завес-
439


ти себе одновременно другого мужчину, «домашнего же-
ниха»... Пыталась объяснить, но он будто не слышал и уго-
варивал меня добродушно и искренне, как старый друг.
Мужчина (выходит на сцену, встает за спиной Анто-
нии и говорит с преувеличенным переживанием, словно в пло-
хом кино). Если ты вдруг поняла, что я — не твой мужчина,
начни новую жизнь. Найди себе настоящего мужа, ведь ты
его заслуживаешь, ты — необыкновенная женщина!
Антония (к публике). Заграничное кино! (Мужу.) Нет,
нет, прошу тебя... Это невозможно... Если я больше не
нужна тебе — что ж, уходи... Пусть я останусь здесь... одна
в доме... Так спокойнее.
Мужчина (к публике). Потом начинала рыдать и рва-
лась покончить с жизнью!
Женщина снова залезает на подоконник, прихватив пистолет.
Стой! Что еще ты придумала? Ну, пошевели мозгами, не
сходи с ума! (В попытке удержать женщину, тянет ее за
юбку, которая от этого сползает к ногам.)
Антония. А-а, хочу умереть в юбке! (Мужу.) Я хочу
умереть! Не могу больше! (Рыдая.) Прости, что доставляю
тебе столько волнений... Ты ни при чем... Я устала... Сил
моих больше нет... Жизнь... политики... соседи... Я больше
не могу... Брошусь из окна... брошусь... И одновременно
застрелюсь!
Мужчина. Антония, одумайся! Попробуй взглянуть
на вещи со стороны... Веди себя, наконец, как нормаль-
ный человек! (Уходит со сцены.)
Антония (слезая с подоконника, к публике). И настал
день, когда наконец-то Антония повела себя, как нормаль-
ный человек. (Сняв юбку, бросает ее на диван; разговаривая,
делает гимнастические упражнения.) Я переехала в эту квар-
тиру. Я нашла себе работу. Это очень много значит — иметь
работу... Целый день среди людей. И слезы больше не те-
кут... Независимость... Свобода! Утром выхожу из дома,
сажусь в красивый автобус и еду. А уж люди в автобусе!
Толкаются, ругаются, трогают сзади, крадут кошельки! Но
видеть рано поутру множество сердитых людей — сплош-
ное блаженство и поддержка! Я перестала чувствовать себя
одинокой страдалицей в этом мире. Но зато вечером... Ве-
чером — хоть ложись да помирай. Телевизор, телевизор,
реклама!.. Тогда я сказала сама себе: «Все! Хватит! Хочу
жить!» В тот же вечер вышла из дома и отправилась добро-
вольной помощницей в наш районный наркологический
440


центр... Не сахар, конечно, но я сознавала себя полезной.
От моего мужа,
На сцене появляется муж в плаще и длинном белом шарфе из шелка,
который, несмотря на свои бесконечные амуры, регулярно
заходил ко мне дважды в день... подкрепиться... не усколь-
знула моя внутренняя свобода, раскованность. «С кем ты
встречаешься? С кем познакомилась?»
Мужчина. Меня прежде всего удивило то, что ты пе-
рестала интересоваться моими... проблемами...
Антония (к публике). Зато он вдруг стал интересо-
ваться моими: «Куда это ты собралась? С кем у тебя встре-
ча?»
Мужчина (к публике). А она все отрицала и не при-
знавалась!
Антония (мужу). Не то чтобы отрицала, скорее, ук-
лонялась от ответа так же, как ты вначале... (К публике.)
Просто не хотелось говорить, оно и понятно: муж есть муж.
Но однажды набралась духу и заявила ему: «Знаешь, доро-
гой, я, кажется, нашла своего мужчину!»
Мужчина. Вот, значит, как! И кто же он?
Антония (к публике). ...спросил мой муж и задергал-
ся, аж дыхание у него перехватило!
Мужчина (раздраженно жене). Задергаешься тут! Оша-
рашила меня прямо в лоб, и живот надулся...
Антония (к публике вполголоса). Да, забыла вам ска-
зать... У моего мужа очень странная болезнь — называется
«нервная аэрофагия». Стоит ему разволноваться, у него
надувается живот, — я и в день нашей свадьбы ужасно бо-
ялась! — ...надуется живот, и в тишине... потому что после
его припадков обычно повисает такая неприятная тиши-
на... И в тишине: пук!., пук!..
Мужчина(со злостью швыряет на диван плащ, но шарф
остается у него на плечах). Ну, давай, давай прослушаем
этот забавный номер в стереофонической записи! (Поет.)
Пук, пук, пук, пу-у-ук!
Антония (мужу). Остряк! Давай лучше сыграем для
них всю сцену. Ты помнишь?
Мужчина. Да, мы играли в карты... Я сдавал.
Усаживаются за низкий стол; муж нервно тасует карты.
Антония. Первая реплика у меня. Там было так: «Зна-
ешь, дорогой, я, кажется, нашла своего мужчину».
Мужчина. А-а! Приятно слышать... Честное слово,
очень рад за тебя! (На нервной почве у него из рук выпадают
441


карты.) Своего мужчину! Наконец-то! И кто же он? Чем
занимается? (Подбирает карты.)
Антония. Ни за что не угадаешь... Во-первых, он не
из нашего круга.
Мужчина. Ах, не из нашего? Тем лучше.
Антония. Он профессор... физик.
Мужчина (с плохо скрытым презрением). Преподает,
что ли? И то дело!
Антония. А вот этого не надо! Потому что он заведует
кафедрой в пизанском университете.
Мужчина. Доцент, значит? Подумать только!
Антония. И кроме того, ведет научную работу в Евр-
атоме — это центр европейских атомных исследований.
Мужчина. Атомных? (Роняет карты, собирает и сда-
ет.) Ну и деятель... Небось, заставил тебя подписать воз-
звание в поддержку атомных электростанций.
Антония. Вовсе нет. Он против атомных электростан-
ций во всем мире. От них, говорит, большая опасность. И
заявляет политический протест. А веселый! С ума сойти!
Еще я узнала невероятную вещь: его выдвинули на Нобе-
левскую премию... Крыто!
Мужчина. Любовник моей жены — без пяти минут
Нобелевский лауреат!.. Мозги, стало быть, варят!
Антония. Я, честно говоря, не разбираюсь... Да уж
наверное, варят... Он такой — ходячие мозги.
Мужчина. Хорошо, когда в семье гений. Большая
честь!
Антония. От этой чести нижняя губа у него отвисла
на три сантиметра — нервный паралич — и висела так три
дня.
Мужчина^ большом смущении). Прости за нескром-
ный вопрос... Вы уже были... вместе?.. Я хочу сказать... У
вас уже что-то было?
Антония (к публике). Мой лишенный предрассудков,
раскованный муж, «свободный пар», задал этот вопрос, и у
него снова началось: пук... пук...
Мужчина (раздраженно). Ну хватит подробностей! От-
вечай!
Антония. Я бы тебе ответила — «да». Но на самом
деле — нет!
Мужчина (с нескрываемым удовлетворением). Ника-
кой любви? Почему? Что-нибудь не так?
Антония. Да нет, вроде все так... У меня и желание
есть, только я не готова. Он все прекрасно понял...
Мужчина. Понял? Что понял?
442


Антония. Что я не готова. Он сказал: «Эурения...»
Мужчина (с издевкой). Эурения? Разве ты уже не Ан-
тония?
Антония. Нет, я еще Антония, пока... Но он зовет
меня Эурения... Есть такая частица плутония... Он же фи-
зик... Он не станет называть меня «рыбкой», как какой-
нибудь водопроводчик.
Мужчина. А водопроводчики называют тебя рыбкой?!
Антония. Да нет же! Я к тому, что он не говорит
банальностей, как ты... Как я... «Эурения, наши чувства
друг к другу слишком глубоки, чтобы ими бросаться... Нам
с тобой нужен размах, нам нужен полет».
Мужчина (подавленно). Значит, у вас серьезно с этим,
атомным...
Антония. Выходит, серьезно. А что? По-твоему, луч-
ше хиханьки да хаханьки?
Мужчина (спокойно и рассудительно). Ну почему? Я
же сам тебе советовал... сам учил, как поступать. Я тоже
просвещенный человек с понятием, демократ... (Потеряв
самообладание, испускает чудовищный вопль.) А-а-а-а! Я —
ублюдок! Смотри: вспотел весь! Типичный козел с одной
извилиной!
Антония. Видишь ли... Свободная супружеская пара
имеет свои неудобства: она должна быть открыта лишь с
той стороны, где мужчина! (С трудом сдерживает смех.)
Потому что если «свободную пару» открыть с обеих сто-
рон, будет страшный сквозняк! (От души хохочет.)
Мужчина. То-то и оно. Все меня устраивает, пока я
сам тебя унижаю, оскорбляю, использую и выбрасываю.
Но ты никому не должна достаться! И если какой-нибудь
мерзавец заметит, что твоя жена, хоть ее и выбросили, еще
вполне привлекательна, положит на нее глаз и станет ис-
кать ее любви, тут можно вообще свихнуться! А если еще
окажется, что у него награды и премии, что он весел и
остроумен, к тому же большой демократ...
А н т о н и я. Да не убивайся ты...
Мужчина. О, Господи! Не хватало только, чтобы он
играл на гитаре и пел в стиле «рок»!
Антония (после паузы, ошеломленно). Как, ты его зна-
ешь?
Мужчина. Кого знаю?
Антония. Альдо, профессора... Ты шпионил за мной!
Мужчина. Шпионил? Чего ты болтаешь?
Антония. Откуда же тебе известно, что он играет на
гитаре и поет «рок»?
443


Мужчина (потрясенный). А что... Он играет на гитаре
и поет «рок»?
Антония. Ну да. Кто тебе сказал?
Мужчина. Никто. Я сам это сказал, случайно... на-
угад... И выходит, попал в точку? Но, черт подери! Атом-
ный физик — поет! А мне медведь на ухо наступил! (С
иронией.) Однако... Атомный физик, в солидном возрасте,
и подражает Майклу Джексону...
Антония. Что значит — в возрасте? Ему тридцать во-
семь... На десять лет моложе тебя. И никакому Джексону
он не подражает. У него свой собственный стиль... На ро-
яле играет, как ангел, а голосом изображает трубу... И на
гитаре может... и бесподобно имитирует американскую речь
(напевает, подражая Армстронгу). Ай-ю-ша-ну-дан-олд-
герл-ай-май-дринк...
Мужчина. Ах, вот как? Американскую речь имити-
рует... Доцент, значит... Профессор... Компьютер... Атом-
ная частица... Эта-бета!..
Антония. И музыку сочиняет...
Мужчина. Ая как раз хотел спросить: может, он еще
и музыку сочиняет? А он как раз сочиняет!
Антония. Да. Музыку и слова... У него есть очень
известные песни. (Смущаясь.) Одну посвятил мне. Ой, ка-
кая песня!.. Я бы спела, но петь мужу песню, которую со-
чинил в мою честь любовник... Ни за что! Мы лучше по-
другому сделаем. (Включает магнитофон.) Песня — ши-
карная! Вот послушай!..
Мужской голос поет:
Не успел набрать я до конца
Номер моего желания,
Как ослеп от твоего лица —
Ты возникла на моем экране.
Мои глаза тебя увидели
Посреди постели.
И все мои предохранители —
Oh, yes!
К черту полетели!
Мужчина. Хорошая песня. Похоже, ее не профессор
написал, а телефонный мастер...
Антония (довольная). Ха-ха-ха! Это потому, что но-
мер... и предохранители. Ты прав. Мне и в голову не при-
ходило. Я ему обязательно скажу, когда увижу!
Мужчина (напряженно). А ты его когда увидишь?
Антония. Скоро уже, за обедом.
Мужчина. За обедом? Уже? (Нервно грызет ногти.)
444


Антония. Ага. Мы с ним вместе проводим выходные.
Так что извини, дорогой, у меня всего час на одевание.
(Уходит в ванную.)
Мужчина. Вот это да! Но если он тебе так жутко до-
рог, если тебе с ним так хорошо, чего ж ты не уйдешь к
нему насовсем?
Антония(ш ванной). Нет, нет, только не это... Снова
связать свою жизнь с мужчиной? Никогда больше не по-
вторю такой глупости.
Мужчина. Даже если... Я к слову... Даже если я сам
тебе посоветую?
Антония. Никогда! Слишком много мучений. (Выг-
лядывает из ванной наполовину одетая.) А ты чего нервни-
чаешь? Целый час ногти грызешь. Гляди, полпальца от-
грыз, родной ты мой... Выпей водочки, полегчает... (Воз-
вращается в ванную.)
Мужчина. Гадость.
Антония (из ванной). Что, водка — гадость?
Мужчина. Нет, водка — хорошая. Гадость — это я
про самого себя. (Наливает себе водки.) Сам ведь хотел...
Сам предложил тебе жить открытой, свободной парой. Те-
перь поздно. Не могу же я теперь требовать, чтобы ты по-
шла на попятную, потому что мне, видите ли, не нравится.
Распоряжаться собственной жизнью — твое священное
право! (Про себя.) Боже, какую чушь я несу! (Обращаясь к
Антонии.) Но ведь тебя всегда тошнило от рок-музыки! Ты
же говорила, что эта музыка — для дебилов и психопатов.
При первых же звуках — «бум-бам-дрынь-дум-дам-падам-
бум»! — у тебя сводило живот! Разве не так?
Антония (выходит из ванной почти одетая. Причесы-
вается. Волосы — торчком, с начесом). Конечно. И ничего
удивительного. Обычная глупость: встречала в штыки все
новое и непонятное... Я была точь-в-точь, как моя бабуш-
ка.
Мужчина. А теперь тебе нравится рок, потому что
модно... Потому что он греет кровь, молодит и потому что
его любит профессор. Новое увлечение — постмодернизм!
Скажи честно: это он тебя перевоспитал?
Антония. Ну, ясное дело: раз женщина меняется к
лучшему, преображается, то обязательно благодаря муж-
чине, очередному Пигмалиону... Что за примитивные по-
нятия.
Звонит телефон.
Мужчина. Если кто-нибудь из моих женщин, скажи,
что меня нет, я ушел.
445


Антония. Почему?
Мужчина. Так... Не хочу разговаривать.
Антония. Он отказывается от гарема! (Снимает труб-
ку.) Алло! (С восторгом.) Привет!.. Здравствуй!.. Боже мой,
что случилось? Как ты меня напугал! Я уж думала — опоз-
дала... (Мужу, прикрыв рукой трубку.) Это он!
Мужчина. Кто — он?
Антония. Да пошел ты! (В трубку.) Да, почти гото-
ва... (Испуганно.) Сам придешь? Сюда, ко мне домой? Ког-
да?.. Через полчаса?.. (В замешательстве.) Нет, я одна... в
полном одиночестве... Скажу. (Совсем смутившись.) Очень...
Выпивающий в это время муж фыркает, разбрызгивая вокруг себя водку.
Хорошо, скажу от начала до конца. (Прячется от взоров
мужа под низкий стол.) Я тебя очень люблю! Пока!.. Пока!..
(Сладким голосом.) Пока!.. (Швыряет трубку на аппарат.)
Мог бы и не глазеть на меня, черт подери! На нервы дей-
ствует! Минотавр какой-то!
Мужчина. А зачем врать, что ты одна? Трудно было
сказать, что я тоже дома?
Антония. Нет... Да мне не хотелось.
Мужчина. Ах, вот оно что! Наш компьютер, оказы-
вается, ревнивый!
Антония. Ревнивый! Не болтай ерунду! Допивай свою
водку и уходи.
Мужчина. Уходить? Это еще зачем?
Антония (натягивая на себя юбку). А ты не слышал?
Сейчас придет ОН!
Мужчина (запальчиво). Как? Поменялись роли? Те-
перь муж должен убегать, чтобы его не застал любовник?
Значит, он действительно ревнует ко мне!
Антония. Ничего он не ревнует. Просто я не хочу,
чтобы вы встречались.
Мужчина. Антония, я понимаю... Ты боишься пока-
зать мне его. Ведь тогда я увижу, что он совсем не такой
«феномен», каким ты его обрисовала. Может, я в нем во-
обще разочаруюсь: «И это все? (Опускает руку, как бы по-
казывая рост низенького человечка.) Я-то думал»...
Антония. Ты руку-то подними, он не карлик! И, по
правде говоря, я боюсь, как бы он сам в тебе не разочаро-
вался.
Мужчина (ошарашенно). Что, что?
Антония. Ты пойми правильно... Я в моем возрасте
нахожу молодого мужчину, который влюбляется в меня как
сумасшедший! Ученый, атомник! Пять международных
446


премий! Преподает в колумбийском университете, в нью-
йоркском университете. Не стану же я говорить ему, без
пяти минут Нобелевскому лауреату... дескать мой муж,
инженер Мамбретти. Я изобразила ему твой портрет... ну,
может, не слишком близко к оригиналу... Сказала, что ты
у меня суперумный, суперостроумный, супердобрый...
Мужчина. А я, значит, по-твоему, не...
Антония. Ты?
Муж раздраженно поворачивается к ней спиной, идет к столу, наливает
себе большую рюмку водки, пьет.
Не надо, мой дорогой... В тебе тоже много хорошего... Я
тебя все равно люблю такого... Когда замуж шла, была еще
глупой девчонкой, ничего не замечала... А теперь я другая.
И кто знает меня теперешнюю, диву дается, как могла та-
кая женщина, как я, прожить столько лет с таким мужчи-
ной, как ты!
Муж снова «фыркает», забрызгивая водкой изо рта все вокруг.
Не брызгайся! Снова, что ли, гладить! (Уходит в ванную.)
Мужчина (потрясенный). Ты понимаешь, как ты меня
оскорбила?
Антония (из ванной). Лучше ты пойми, дорогой...
М у ж ч и н а. Да кто ты такая?
Антония (выходя из ванной с парой сапог в руках). Я —
другая женщина!
Мужчина (не в силах сдержать ярость). Да, другая,
потому что свихнулась! А свихнулась, потому что твои дру-
зья теперь — снобы, рок-гитаристы и всякое дерьмо! Дерь-
мо в шоколаде! ДЕРЬМОООО!
Антония (к публике). Как тонко! Настоящий лорд.
(Мужу.) Я знала, что ты закатишь скандальную сцену, мой
дорогой открытый пар! Хотя в таких шарфиках сцен не
закатывают. Ты выглядишь — просто смешно. Смешно...
(С трудом сдерживая смех.) Как поп на Пасху...
Мужчина. Ну все! Хватит! Мое терпение лопнуло! Я
убью тебя! Задушу!
Мужчина бросается на Антонию и своим белым длинным шарфом пы-
тается задушить ее. В схватке оба валятся на пол. Вдруг муж в испуге
замирает.
Боже мой, что я наделал?!
Антония (в испуге). С ума, что ли, сошел? Убивать
меня в моем доме!
Мужчина. Вот! Вот, что ты наделала!!!
Антония. Я?!
М у ж ч и н а. Ты во всем виновата!
447


Антония. Как же!
Мужчина. Ты меня сама подстрекала...
Антония. Я?!
Мужчина. Да, ты! Ведь я хотел тебя убить, понима-
ешь? (У него заметно дрожат ноги.)
Антония. Мне тоже показалось!
Мужчина. Сплошные унижения, оскорбления, под-
стрекательство... До ручки меня довела!
Антония. Какое подстрекательство? Что я такого ска-
зала? Ну, сказала, что в этом шарфе ты похож на попа.
Обязательно убивать? А если б сказала, что похож на епис-
копа? Смотри, коленки дрожат. Перестань трястись! И жи-
вот надувается прямо на глазах... Будь умником: сходи в
ванную, облегчись и отправляйся домой. (Высказавшись,
натягивает сапоги, перепутав в сумятице левый с правым.)
Мужчина^ярости). Прекрати!
Антония. Ну, если ванная вызывает такое огорчение,
то облегчайся прямо здесь. В конце концов, это обыкно-
венный воздух! (Указывая на публику.) Их жалко, они с то-
бой еще не знакомы!.. (С трудом ковыляет к проигрывате-
лю.) Давай поставлю что-нибудь медленное, чтобы ты по-
лучше расслабился.
Мужчина. Ну, хватит! Мерзавка!
А н т о н и я. О, Господи... Что со мной... Я чем-то забо-
лела? Меня как будто наизнанку вывернули. (Заметив, что
перепутала сапоги, мгновенно стягивает их и надевает как
следует.) Видал, это все из-за тебя!.. А я, значит, мерзавка,
потому что терпеть не могу трагедий... Хочешь, честно? Я
чуть не умерла от страха. У тебя были глаза... Такие глаза!..
Как у папы римского, когда ему докладывают о противоза-
чаточных средствах...
Мужчина. Еще бы, я чуть не задохнулся от мысли,
что ты меня бросишь... Антония, я люблю тебя! (Хочет ее
обнять.)
Антония. Ты что... Мне пора уходить... Пусти...
Мужчина. Пожалуйста, разденься... Давай поцелуем-
ся...
Антония (стараясь освободиться от объятий мужа).
Пусти, у меня свидание.
Мужчина. Я хочу любви, сейчас, здесь... Я сам тебя
раздену... (Стягивает с нее юбку, сапоги и, подталкивая,
принуждает жену лечь на стол, не заметив телефона, кото-
рый оказывается прямо под спиной Антонии.)
448


Антония (вопит, задыхаясь от поцелуев мужа, кото-
рый навалился на нее). Телефон!.. Телефон!..
Мужчина (сняв трубку). Алло!.. (Жене.) Никто не от-
вечает... (Вновь набрасывается на жену, которая успела вско-
чить на ноги.) Ты должна доказать мне...
Антония. Что доказать?
Оба опять вплотную приблизились друг к другу.
Мужчина. Что я для тебя еще что-то значу!
Антония (крепко обняв его). Я поняла... Это самолю-
бие. Ты хочешь достойно помириться.
Пока Антония говорит, муж, буквально прилипнув к ней, уже уверен-
ный в своей победе, расстегивает брюки, которые спадают к ботинкам.
Да, я тебя люблю! Ты один такой, единственный! Самый
большой на свете... Мудак!
Мужчина (отпрянув от Антонии). Совсем, что ли, спя-
тила?! (Берет себя в руки и для солидности застегивает свой
пиджак, не понимая, что остался в трусах.)
Антония. Вот правильно. Застегни пиджачок... А те-
перь посмотри на себя: герой-любовник без штанов... Тьфу,
срам!
Мужчина (стыдливо одевается). Но я люблю тебя! В
конце концов, что я такого сделал? Попросил немного
любви!..
Антония (к публике). Всего-то!.. Сколько лет тебе уже
вообще наплевать, живу я на свете или нет... кто я — блон-
динка, брюнетка, живая, мертвая... А теперь, когда появился
атомный профессор, — атомная угроза! — тебе вдруг пона-
добилась моя любовь, срочно, прямо здесь, на столе, чтоб
телефон под ребра... (Кпублике.) И он талдычит о свобод-
ной паре! (Мужу.) А ведь я поняла: ты хочешь вернуть
свое — то, что принадлежит тебе по закону! Ты готов одол-
жить меня кому-нибудь на время, если вздумается, но не
отдать! И если б мог, ты бы выжег мне на заднице раска-
ленным тавром клеймо со своими инициалами, как коро-
ве — частная собственность! (Вновь надевает на себя юбку и
сапоги.)
М у ж ч и н а. Эк куда хватила! Точь-в-точь феминистка
допотопного образца... Одеваешься? Значит, не хочешь?
Значит — все? Кончен бал! (Безапелляционно.) Так. Анто-
ния, можно узнать, что с тобой происходит?
Антония. Откуда я знаю, что со мной происходит!
Мужчина. Ты какая-то не такая... Даже не знаю...
Совсем чужая какая-то. Из другого мира, что ли... Но я
449


люблю тебя, как прежде. (Смягчаясь.) Приди в себя. Где
ты? Где Антония, которая кричала, ругалась, хотела бро-
ситься из окна, стреляла в меня и не попала? Я люблю ее
такую!.. Приди в себя, Антония! Приди в себя!
Антония. «Приди в себя, Антония! Снова страдай,
мучайся... В понедельник стреляйся, в четверг бросайся из
окна, в пятницу вешайся, но суббота и воскресенье — вы-
ходные: в субботу и воскресенье я иду по женщинам. Так
что обрети свое потерянное «я», Антония!» Господи, какая
пошлость! Какое убожество и примитив! «Антония, обрети
свое Я!» Не могу выйти из дома, потому что потеряла свое
Я! Кто взял мое Я? Вот оно здесь лежало, у телефона... Не
пойму, куда оно делось?.. «Синьора, вы не видели тут по-
близости мое Я?» «Как же, припоминаю. Оно ехало на ве-
лосипеде с эдиповым комплексом на раме!»
Мужчина. Нет, вы только послушайте! Какой язык,
какие красочные обороты, сколько иронии! И она еще злит-
ся, когда я говорю, что ее воспитывал профессор.
Антония. Так, мой дорогой, все. Полчаса прошло.
Уходи! Освобожусь — сама позвоню.
Муж направляется к выходу из квартиры.
Нет, нет... Пройди через заднюю дверь в кухне. Я же ска-
зала: вам незачем встречаться.
Мужчина (обиженно). Ах, вот как! Выбрасываешь меня
через кухню. Я, значит, уже не муж, а мальчик из колбас-
ной лавки!
Антония. Ладно, если ты такой обидчивый, делай как
знаешь, только проваливай быстрее.
Мужчина. Нет.
Антония. Что значит — нет?
Мужчина. Я передумал. Я его дождусь и посмотрю
ему в глаза!
Антония. Ты же обещал...
Мужчина. Ничего я тебе не обещал! Имею полное
право познакомиться с любовником моей жены. Я загляну
ему в глаза, и если твой рок-артист поморщится в ответ и
забренчит на гитаре, я ему эту гитару на голову надену!
Антония. В последний раз очень серьезно прошу тебя:
уйди и не порти мне жизнь.
Мужчина. Не уйду!
Антония (очень серьезно, с разочарованием и сдержан-
ной яростью). Я так и знала. Я знала... Ты в конце концов
уломал меня, заставил согласиться на эту гадость — жить
свободной парой. И я чуть не умерла в буквальном смыс-
450


ле, чуть не загремела в сумасшедший дом... И чтобы не
сдохнуть от тоски, от унижения и одиночества, пошла ис-
кать себе другого мужчину. Я нашла его. Я его люблю, он
любит меня. И вдруг теперь ты хочешь все испортить, хо-
чешь явиться перед ним в своем истинном облике — жал-
ким, грубым, вульгарным... И вдобавок разбить гитару об
его голову! Лучше так прямо и скажи: никакое светлое бу-
дущее мне не светит. Мое дело — сидеть здесь и вилять
хвостом при твоем появлении... Но ты ошибся.. Я тебя об-
дурю... Я покончу с собой... Газ! Я открою газ... (Бросается
к кухне.)
Мужчина (удерживая ее). Стой, не надо! Побереги
газ. Я сам уйду... Освобожу тебя от досадной необходимо-
сти знакомить... Освобожу навсегда!
Антония. Ты покончишь с собой?
Мужчина (хватая пистолет). Когда ты ломала коме-
дию, он всякий раз оказывался незаряжен, но сейчас я его
сам заряжу. (Заряжает пистолет.)
А н т о н и я. Ты покончишь с собой?
Мужчина. Конечно. Вот — полный магазин патро-
нов.
Антония. Само собой, ты же целиться не умеешь.
Тебе же надо раз шесть стрельнуть, пока в сердце попа-
дешь... (К публике.) Неужели я, когда пыталась застрелить-
ся, выглядела так же смешно, как он? (Мужу.) Дай сюда и
не сходи с ума. (Хочет разоружить его.)
Мужчина. Пусти! Я застрелюсь!
Антония. Дай пистолет!
Мужчина. Пусти меня!
Антония. Правда? Ты не хочешь, чтобы я тебя удер-
живала?
Мужчина. Не хочу!
Антония. Что ж, стреляйся. Умри. Только умри по-
настоящему. Не позориться же перед людьми. (Указывает
на публику.) Они же деньги платили... Вот ты умрешь, а
мне завтра другого актера приглашать... Стреляйся, стре-
ляйся. (Прекращая шутить.) Ну, хватит! Дай сюда писто-
лет... Все! (Пытается завладеть пистолетом, в схватке раз-
дается выстрел.) Идиот! Ты выстрелил!
М у ж ч и н а. Я, это... Это ничего... Я не попал...
Антония. Хорошенькое «не попал»... Прямо в ногу!
Мужчина. Честное слово, я не хотел! (Протягивает
ей костыль.)
Антония (к публике). Что-что, а костыль в этом доме
451


всегда найдется! (Мужу.) Горе ты мое, горе! Ты ни на что
не способен! Застрелиться, и то не можешь самостоятель-
но, без жены! (Садится и стягивает сапог с раненой ноги.)
М у ж ч и н а. Ты права: я — неудачник.
Антония. Слушай, неудачник, тут кровь. Сбегай в
ванную, принеси что-нибудь.
Мужчина. Да, да, сейчас принесу... Это ничего, Ан-
тония, там всего-то чуть-чуть задело. Ничего! (Скрывается
в ванной и тут же возвращается, держа в руках одну из
гетр, которые раньше были на Антонии. Принимается обма-
тывать гетрой ногу жены.)
Слышен шум воды, льющейся в ванну. Муж возится с гетрой.
Антония. Конечно, ничего: нога-то моя. Была бы его
нога... Шесть машин скорой помощи, восемь докторов,
любимая мама... (В изумлении замечает обмотанную вокруг
своей ноги гетру.) Боже мой! Уму непостижимо! Грязные
шерстяные гетры — на огнестрельную рану! Просто нет
слов! Об инфекции только мечтать приходится! Это ты
пустил воду в ванной?
Мужчина. Да, я.
Антония. Если невтерпеж помыться, чего бы тебе до-
мой не пойти?
Мужчина (с драматизмом). Дома один душ, ванны
нету, а под душем не получится.
Антония. Что еще за ребусы? (Срываясь на ярость). А
ну, убирайся вон, костылем убью! (Швыряет в него кос-
тыль.)
Мужчина. Я вам особенных хлопот не доставлю, вот
увидишь. Придет твой компьютер —- вдвоем вытащите меня
из ванны. (Уходит в ванную, по пути начав раздеваться.)
Антония. А чего это мы вдвоем должны вытаскивать
тебя из ванны?
Мужчина (выглянув из ванной, уже раздетый до по-
яса). Одна ты с моим трупом не справишься: труп — штука
тяжелая! (Скрывается в ванной.)
Антония (с притворным отчаянием). О-о-о-о-о! Ка-
кое несчастье! Какая беда! Какая драма! Мой муж, в моей
розовой купальной шапочке с цветочками, кончает жизнь
самоубийством в моей ванне! (Меняя тон.) Так вот: чтобы
утопиться в моей малюсенькой ванне, нужна сила воли,
которой у тебя и в помине нет. Ну сам подумай: зажать
нос, окунуть голову в воду и захлебнуться — требует ог-
ромной твердости духа! Ты с твоим характером никогда
этого не сделаешь!
452


Мужчина (высовываясь из ванной с электрофеном в
руке). А ты не волнуйся, пугливых нет. Я сяду в ванну,
возьму в руки электрический фен, включенный в сеть на
двести двадцать, останется только вот этим рычажком щел-
кнуть — щелк! — БУУУУМ! — треск, огонь и меня нет!
Антония. Насмотрелся американских фильмов по те-
левизору...
Мужчина. Ая не нуждаюсь в фильмах, атомных про-
фессорах и вообще в чужих мыслях. У меня есть свои соб-
ственные мысли!
Антония. Дурак ты, и мысли у тебя дурацкие!
Мужчина. Так. Извини, мне пора готовиться. (Воз-
вращается в ванную, закрывает за собой дверь.) Раздеться
еще надо.
Антония. Голым, что ли, окочуриться решил? (Под-
ходит к двери ванной.)
Мужчина^ш ванной). Конечно. У меня свой стиль! Я
же не полезу в ванну в брюках и пиджаке!
Антония (стучится в дверь ванной). Ну ладно, я, мо-
жет, чего-нибудь не то сделала, может, обидела тебя. Лад-
но. Выходи! Поговорим, как разумные люди. Выходи! (Гля-
дит в замочную скважину.)
Мужчина. Нет, дорогая, поздно... И не подглядывай
в замочную скважину! Это неприлично!
Антония (продолжая подглядывать в замочную сква-
жину). Ненормальный, ненормальный... Он воткнул вилку
фена в розетку! Остановись!
Мужчина. Ничего. Поймешь, как унижать меня и
оскорблять! (Кричит в отчаянии.) Смерти хочу! (Меняя тон.)
Бр-р-р-р! Какая вода холодная! Почему в этом доме вечно
отключен нагреватель?
Антония. Не надо! Перестань! Это все неправда! Я
все сама выдумала. Нет никакого профессора, его в приро-
де не существует!
Мужчина (высовываясь из ванной). Ты выдумала Эту-
бету? А как же телефон звонил? Тоже сама — голосом на-
чирикала? (Выходит из ванной, кое-как завернутый в поло-
тенце, держа в руке фен, которым время от времени тычет
в жену.)
Антония. Нет, кто-то чужой позвонил, ошибся но-
мером и повесил трубку. А я дальше говорила, притворя-
лась, будто на том конце — профессор.
Мужчина. Поздравляю, вот актриса! Но ты напрасно
тянешь время. Ни с места! И не приближайся ко мне —
453


хуже будет! Знаю я вас! Придет профессор, вы оба навали-
тесь на меня, свяжете.
Антония хочет отобрать у него фен, но муж отступает, целясь в нее из
фена, словно из пистолета.
Антония (с серьезной озабоченностью). Прошу тебя,
не стреляйся из фена. Давай лучше позвоним в универси-
тет, ты скажешь: «Позовите профессора с гитарой, любов-
ника моей жены». Вот смеху будет. (В телефонную трубку.)
Але, девушка, дайте, пожалуйста, университет в Пизе!
Муж, нажав на рычаг телефона, разъединяет линию.
Что, уже позвонить нельзя?
Мужчина. Та-а-ак. Значит, все придумала? А я, зна-
чит, дурак, по-твоему, поверил?
Антония. Ой, мамочки, как же ты меня напугал-то!
Знаешь что, давай торжественно поклянемся друг другу:
больше никаких самоубийств в нашем доме. Теперь успо-
коился? Да, да, я всю эту историю сама выдумала, чтобы
ты, наконец, понял, каково мне было страдать и мучить-
ся... А ты и поверил, как дурачок. Но все будет хорошо, и
ты начнешь новую жизнь, герой моего романа. Новую
жизнь!
Мужчина. Сама ты дура — поверила в сказку о моем
самоубийстве.
Антония. Как, это была сказка?
Мужчина. Видишь выключатель на счетчике? Он по-
вернут. Я отключил свет во всем доме. Неужто ради удо-
вольствия разыграть сцену я совершил бы самосожжение,
как буддийский монах? Да будет свет! (Щелкает выключа-
телем.)
Антония. Значит, ты все придумал?!
Мужчина. Да. И большое тебе спасибо, ты меня здо-
рово повеселила! Как в той песенке-то поется? (Куражась,
напевает.) «Не успел набрать я до конца номер моего же-
лания...»
Антония. Подлый негодяй! Снова обманул! Ну ты у
меня попляшешь! (К публике.) А я-то все пыталась вну-
шить ему, что никакого профессора не существует. Подо-
нок, мерзавец!!
Мужчина. Ну, хватит, Эурения, хватит. (Развязно хо-
хочет, продолжая напевать.)
Звонят в дверь.
Пойди открой, а то я размяк от хохота... (Продолжает из-
454


девательски петь в то время, как Антония идет открывать
дверь.)
Появляется мужчина лет сорока — профессор.
Профессор. Извини, я немного опоздал...
Антония и профессор обнимаются.
Мужчина. Кто такой?
Профессор. А это — твой муж? Мне показалось,
или он действительно пел мою песню?
Мужчина (оторопело). Я извиняюсь, вы кто?
Антония. Но, дорогой мой, кто же еще — профес-
сор, конечно, рок-гитарист!
Мужчина. Он? А-а-а-а-а!!! Эта-бета! Компьютер! Зна-
чит, он есть, он существует! Существует! (Схватив фен, сломя
голову бросается в ванную комнату и скрывается в ней.)
Слышен всплеск воды, раздается треск, видна яркая вспышка.
Антония. Нет! Не-е-е-ет!!! Не надо!!!
Затемнение. Музыка


САМЫЙ ПОПУЛЯРНЫЙ ДРАМАТУРГ ИТАЛИИ
Блистательный актер, известный режиссер, самый популяр-
ный из ныне живущих драматургов Италии, Дарио Фо уже более
сорока лет притягивает к себе внимание критиков и поклонни-
ков театра, всегда переполняющих залы на его спектаклях. Дарио
Фо называют паяцем. По мощи воздействия на аудиторию срав-
нивают с Савонаролой. Пьесы Фо давно и много идут на сценах
театров всех континентов.
Известие о присуждении в 1997 г. Дарио Фо Нобелевской пре-
мии раскололо общественное мнение Италии и как все, что име-
ет отношение к Фо, вызвало бурю — восторгов, с одной стороны,
и негодования, с другой. Большими и доброжелательными ре-
портажами, посвященными Фо, сразу откликнулись газеты де-
мократической и левой ориентации. Буржуазная консервативная
пресса казалась обескураженной. И неудивительно: ненавидимый
и презираемый ими шут был столь возвеличен в глазах всего мира.
И хотя Дарио Фо не является членом коммунистической партии
(из нее он вышел много лет тому назад), его жена в связи с при-
суждением премии произнесла фразу, которую затем напечатали
многие газеты: «Бог есть, и он — коммунист!»
Жизнь Дарио Фо в искусстве — это непрерывная борьба. Не-
зависимая, смелая гражданская позиция Фо, его острые пьесы-
фарсы, откровенная критика буржуазного общества, правящего
класса и отдельных лиц, стоящих у власти, — все это всегда вы-
зывало сопротивление и ответные действия его врагов. Всеми воз-
можными средствами Дарио Фо стремились запугать и заставить
замолчать. Его травили в газетах, арестовывали, ему запрещали
играть спектакли, срывали их, подвергали нападениям на ули-
цах, похищали его жену... В течение многих лет ему был запре-
щен въезд в США. Дарио Фо вынужден был пройти через 47
судебных процессов. Однако все репрессивные меры оказались
тщетными. По словам одного из влиятельных итальянских кри-
тиков, Фо «всегда имел ту честность, которая заставляет человека
открыто заявлять о своей позиции». Он остался верен себе, сво-
им товарищам и своему искусству.
Дарио Фо — один из самых ярких и талантливых представите-
лей «политического театра», который в 60-е и 70-е годы пережи-
вал в странах Запада свой расцвет. Все его творчество проникну-
то пафосом защиты человека в буржуазном обществе. Искусство
Фо демократично и оптимистично по своей природе. Он верит в
то, что мир может и должен быть изменен, а также верит в вели-
кую преобразующую силу искусства.
©М. Скорнякова, 1998.
456


Театр Дарио Фо существует в нерасторжимом единстве автора
и исполнителя, и только в этом единстве его возможно рассмат-
ривать и воспринимать. Он сам пишет, играет и ставит свои ко-
медии, а также является художником своих спектаклей. Им на-
писано около семидесяти пьес для театра. Одни представляют
собой пьесы-митинги в стилистике агитпропа (главным образом
о борьбе пролетариата с капиталом). Другие являются собствен-
но комедиями с вымышленным и занимательным сюжетом. К
наиболее известным его произведениям, которые чаще других ис-
полняются театрами мира, относятся «Архангелы не играют во
флиппер» (в русском переводе «Не играйте с Архангелами»), «Иза-
белла, три каравеллы и болтун», «Седьмая заповедь», «Случайная
смерть анархиста», «Мистерия-буфф», «Платить не надо, платить
не надо», «Свободная пара» и др.
Дарио Фо родился в 1926 году на севере Италии, в провинции
Варезе, неподалеку от швейцарской границы. Он был сыном же-
лезнодорожника и крестьянки. Идеалы антифашизма, которыми
жило семейство Феличе Фо, активного участника Сопротивле-
ния, секретаря местного отделения социалистической партии,
оказали сильнейшее воздействие на формирование мировоззре-
ния будущего актера и драматурга. Вспоминая те годы, Дарио Фо
всегда подчеркивал это. «В жизни моей и в работе, — говорит
он, — я стремился использовать опыт разных людей, которые меня
окружали, а также все то, что я сам видел и пережил».
Среди приальпийских озер, где прошли детские и юношеские
годы Дарио Фо, издавна существовала местная традиция теат-
ральной культуры, уходящая корнями в далекое прошлое, — ис-
кусство народных сказителей или рассказчиков (fabulatori). Они
бродили по городам и деревням, показывая на площадях свои
спектакли — рассказывая свои странные истории, полные гро-
тескного смешения фантастического и реального, гипербол и па-
радоксов. В их рассказах рождался совсем особый мир, в котором
все было наоборот: священники исповедовались у детей, мужья
слушались жен, а крестьяне наказывали колотушками своих хо-
зяев. Часто в рассказах затрагивались и подлинные события из
жизни того или иного селения. Рассказывали они на свой лад и
различные сюжеты из Священного писания. Рассказ всегда велся
от первого лица так, как если бы исполнитель лично присутство-
вал при описываемых событиях.
Таким народным сказителем был и дед Фо со стороны мате-
ри — человек, одаренный острым умом и яркой фантазией. Ис-
кусство сказителей, как считает сам Фо, оказало решающее воз-
действие на его творчество. Артистизм сказителей, своеобразие
их театра, в котором большое значение придавалось жесту и ми-
мике, их способность легко переходить от образа к образу, одно-
временно быть несколькими персонажами, увлечь и заставить со-
переживать — все это через много лет найдет продолжение в те-
атре Дарио Фо, в его легендарной «Мистерии-буфф».
В ранние годы Дарио страстно увлекался рисованием и леп-
кой. Желание стать художником для мальчика из рабочей среды
было необычным и по тем временам почти несбыточным. Но
мать всегда поддерживала сына во всех его увлечениях: она обо-
457


жала его, считала, что он одарен редким талантом и ради него
семья должна идти на жертвы. Сразу после войны Фо становится
студентом факультета сценографии миланской Академии Брера
и начинает изучать архитектуру в Политехническом институте.
Он много читает, занимается самообразованием, знакомится с
крупнейшими деятелями итальянской культуры того времени, с
художниками-неореалистами. «Я убежден, — вспоминал впослед-
ствии Фо, — что если бы я не пережил то неповторимое время, то
стал бы совсем другим человеком».
Конец 40-х и начало 50-х годов в Италии — время расцвета
варьете. Свои первые шаги в театре Дарио Фо делает именно в
этом жанре. Известный итальянский актер Франко Паренти пред-
ложил ему участвовать в представлении «Семь дней в Милане».
И Дарио Фо сразу обратил на себя внимание театральной крити-
ки. После успеха спектакля он круто меняет свою жизнь: прини-
мает решение покинуть университет, отказывается от намерения
стать архитектором и целиком посвящает себя театру. Вскоре в
Милане начинает выступать эстрадный театр «Паренти — Фо —
Дурано».
Росту популярности Дарио Фо способствовала и его работа на
радио (начиная с 1952 года), где он выступал с небольшими ав-
торскими монологами-импровизациями. По содержанию и сти-
лю это было очень похоже на то, что делали сказители в родных
для него местах итальянского Севера. Опыт работы на радио был
очень полезен молодому начинающему актеру, который в ту пору
еще только вырабатывал свою манеру. «Тогда я еще совсем не
умел играть по написанному тексту, — говорит Фо. — Я предва-
рительно набрасывал что-то вроде сценария и почти все испол-
нял на диалекте».
Начальный период творчества Дарио Фо — годы учения —
завершается его пьесой «Пальцем в глаз», сыгранной театром «Па-
ренти — Фо — Дурано».
Комедия «Пальцем в глаз» — первая серьезная работа Дарио
Фо в театре. С первых же мгновений спектакль поразил публику
и был воспринят как вызов, как антиварьете. Оформление его
было очень простым, все было сосредоточено на игре актеров и
на тексте, содержавшем острую сатиру на буржуазное общество и
правящую партию христианских демократов. Спектакль имел ог-
лушительный успех и шел три месяца подряд при постоянном
аншлаге.
В период работы над спектаклем Дарио Фо познакомился с
французским мимом и режиссером Жаном Лекоком, который по-
святил его в некоторые тайны своего актерского мастерства. После
работы с Лекоком Дарио Фо — не просто «актер стихийного да-
рования», а настоящий профессионал, овладевший техникой, ко-
торая с тех пор будет совершенствоваться всю жизнь. В 1968 году,
когда Фо полностью посвятил себя политическому театру, он ра-
зошелся со своим учителем во взглядах на искусство. Полемизи-
руя с Лекоком, Фо утверждал, что комизм не может быть конеч-
ной целью, что истинно народный комический театр должен со-
держать элементы социальной сатиры.
В 1954 году происходит важное событие в жизни Фо: он зна-
458


комится с Франкой Раме, очень красивой молодой актрисой, ко-
торая вскоре становится его женой. Их союз длится уже более
сорока лет. Они были коллегами, товарищами по борьбе, едино-
мышленниками всегда, даже в самые трудные времена гонений и
преследований. Нежное романтическое чувство к своей жене
Дарио Фо пронес через всю жизнь. Узнав о решении Нобелевс-
кого комитета, Дарио Фо сказал: «Половина премии принадле-
жит Франке. И не только потому, что все эти годы она морально
поддерживала меня. С другой женщиной я не смог бы сделать все
то, что я сделал. А в профессиональном отношении она — неза-
менима».
Франка Раме происходит из семьи потомственных бродячих
актеров. В архиве этой семьи хранилось большое собрание ста-
ринных текстов и сценариев, которыми пользовались еще коме-
дианты театра масок. Этот уникальный материал Дарио Фо впос-
ледствии широко использовал, создавая свои комедии.
1959 год стал поворотным в творческой деятельности Дарио
Фо. Он создает комедию, с которой, по существу, начинается его
большая драматургия. Одновременно он открывает и свой театр,
который официально стал называться «Театр Дарио Фо — Фран-
ка Раме». Ядром новой труппы стала семья Фо, а ее первым акте-
ром, главой, драматургом, режиссером и сценографом — Дарио
Фо. Новый театр дебютировал трехактной пьесой «Архангелы не
играют во флиппер». Спектакль стал событием сезона.
«Если бы Дарио Фо не обладал в высшей степени освобожда-
ющим безумием, он бы стал проповедником и моралистом, —
писал театральный журнал «Сипарио». — На наше счастье (и на
свое) он проповедует, будучи паяцем. Фарс является для него
инструментом исправления нравов». Первый вариант пьесы был
еще похож на сценарий. Текст пьесы со всеми теперь известны-
ми репликами и ремарками появился много позже, после репе-
тиций, публичных прогонов и целой серии спектаклей.
Толчком к созданию этой комедии, как, впрочем, и других
пьес тех лет, послужили поразившие Дарио Фо материалы хро-
ники, в которых проявились, по его словам, «противоречия и
парадоксы государства христианских демократов». Ядро сюжета
составляет ошибка, совершенная чиновниками муниципалитета,
суть которой в том, что человек был зарегистрирован как собака.
Это становится источником множества парадоксальных ситуаций
и сатиры на бюрократическое государство. В фарсовой форме, в
гротесковом ключе Фо показывает современный мир, его абсур-
дность и косность. Персонажи пьесы — современные люди, сю-
жет построен по законам детективного жанра, но все здесь про-
низано живой связью с итальянской народной комедией.
Постепенно в процессе работы над новыми пьесами и новы-
ми спектаклями складывались характерные для Дарио Фо осо-
бенности, рождался его театр, его эстетика. Искусство итальянс-
кого мастера глубоко связано с национальной традицией — ко-
медией дель арте. Большую роль в его театре играет импровиза-
ция. Однако импровизируется не весь текст. Большая часть по-
вторяется из спектакля в спектакль без изменений, особенно те
места, которым автор придает первостепенное значение. Фо ши-
459


роко использует диалекты (главным образом северные диалекты
Ломбардии, Венето и долины реки По). Как и комики театра
масок, на сцене Дарио Фо часто прибегает и к грамло (gram-
melot) — звукоподражательному языку, когда понятными быва-
ют лишь редкие слова, но общий смысл становится ясен при по-
мощи мимики и жестов. Фо обычно ориентируется на знакомую
зрителям тематику, умеет привлечь и заинтересовать малоподго-
товленную аудиторию. Важнейшие особенности его театра —
фарсовое начало, отказ от психологизма, соединение реальности
и фантастики, гротесковость, буффонада, высокий ритм, исполь-
зование музыки и песен. В полной мере оценить пьесы Фо мож-
но только на сцене.
Одной из лучших, наиболее законченных и совершенных его
комедий, которая чаще других исполняется в театрах разных стран,
является «Случайная смерть анархиста» — яркое, сценичное, ис-
крящееся юмором произведение. По форме и жанру — это фарс,
стремительный, острый, блистательно разработанный. По содер-
жанию — своеобразное расследование загадочной смерти некое-
го Пинелли, «случайно выпавшего» из окна полицейского участ-
ка при невыясненных обстоятельствах. Расследование проводит
неожиданно появляющийся в полиции странный человек — то
ли судья, то ли полицейский, то ли актер, то ли сумасшедший.
Эта роль, которую в своем театре играет сам Фо, рассчитана на
актера высочайшего класса, виртуозно владеющего мастерством
мгновенного перевоплощения. Вместе с тем это произведение и
о власти искусства над людьми, одной из излюбленных тем теат-
ра Фо. Прямо или косвенно она звучит во многих, если не во
всех, его комедиях.
Среди всего созданного Дарио Фо в театре самым оригиналь-
ным, необычным и самым лучшим его сочинением (по едино-
душному мнению критиков) считается «Мистерия-буфф». Пьеса
состоит из отдельных сцен на известные, наиболее популярные
сюжеты Евангелия. Помимо историй из Нового завета сюда вклю-
чены и другие сцены: «Рождение комедианта», «Рождение крес-
тьянина», «Моралите слепого и хромого», «Бонифаций VIII» и
другие, взятые из средневековых хроник Италии и других евро-
пейских стран. Название, данное Фо своему самому знаменито-
му творению, точно такое же, как и у известной пьесы Владими-
ра Маяковского, его любимого поэта. Название указывает на об-
щность литературно-художественного приема: «Мистерия-буфф»
Маяковского — пародия на Библию, «Мистерия-буфф» Дарио
Фо — пародия на Евангелия.
Создавая свою «Мистерию», Фо опирался не на каноничес-
кие, а на апокрифические Евангелия. Он относится к Писанию
как к национальному фольклору, берет из него хорошо извест-
ные и понятные всем сюжеты и дает им свою интерпретацию.
«Изучая средневековые тексты, — говорит Фо, — я не мог не
заметить, что в них Христос превращается в народного героя,
противостоящего сильным мира сего и служителям церкви... В
апокрифических Евангелиях рождается образ иного Христа, бо-
лее человечного, всегда защищающего слабых, несущего в себе
языческую радость жизни, любовь к праздникам, к красоте, и
460


вместе с тем исполненного гнева к ханжам-священникам и ари-
стократии... То был Христос, рожденный великой культурной тра-
дицией народа...» Народное евангелие или евангелие от Фо, как
можно было бы назвать это его произведение, — становится гро-
тескной притчей о борьбе народа за освобождение.
В пьесе очень много персонажей, но все роли, по замыслу
автора, должны исполняться одним актером. «Мистерия-буфф»
Дарио Фо — моноспектакль. Сам Фо — непревзойденный испол-
нитель этой уникальной комедии.
Впервые Фо показал «Мистерию-буфф» в 1969 году. С тех пор
содержание пьесы необычайно расширилось: чтобы исполнить
ее всю, нужен не один вечер. Пьеса имеет открытую структуру,
она может принять и принимает новые сюжеты, новые сцены,
при этом структура ее не нарушается, а остается устойчивой.
Подвижность формы с ориентацией на современность сохраняет
жизнь произведению Фо уже много лет. Собственно игровой
сюжет легко и свободно переходит в прямое общение с залом.
Сам Фо во время исполнения по ходу спектакля объясняет, что
он намеревается показать или уже показал, заводит разговор о
проблемах современной политики и использует малейший по-
вод, чтобы завязать с залом беседу «от себя». Обладая высшей
актерской свободой и тонким чувством зала, Фо импровизирует
и порой неожиданно даже для своих коллег вводит в спектакль
новые, незапланированные ранее сцены. Не существует двух оди-
наковых спектаклей по «Мистерии-буфф», да и опубликованные
варианты пьесы отличаются один от другого. От спектакля к спек-
таклю менялась аудитория Фо, менялся с годами сам автор, ме-
нялся и мир за стенами театра. Так, среди персонажей этой пье-
сы в разное время побывали (наряду с собственно персонажами
комедии), вероятно, все ведущие политики Италии и всего мира
последних трех десятилетий.
Пьесы Дарио Фо очень много ставятся за пределами Италии:
согласно статистике, каждый день в мире играется до 400 спек-
таклей по его комедиям. У себя на родине, как это было в свое
время и с Эдуардо Де Филиппо, другим столь же популярным
актером-автором, свои пьесы исполняет прежде всего сам Фо.
Последние годы Дарио Фо много работает в соавторстве с
женой. Франка Раме и раньше участвовала в создании некоторых
произведений Фо (например, «Народная война в Чили», 1973 г.).
Пьесы о положении женщины в современном мире особенно при-
влекают ее внимание. Главная тема Франки Раме как актрисы,
автора и общественного деятеля — борьба за освобождение жен-
щины, освобождение от власти предрассудков, царящих в обще-
стве, от власти мужа в семье, борьба за право женщины на бунт
против унизительных условий существования, за право самой
распоряжаться своей судьбой. Этой теме посвящена и предлагае-
мая вниманию читателей одноактная пьеса-фарс «Свободная
пара».
М. Скорнякова


СОДЕРЖАНИЕ
ХОСЕ ЭЧЕГАРАЙ-и-ЭЙСАГИРРЕ
Великий Галеотто. Драма в трех действиях с прологом.
Перевод с испанского Л. Хавкиной под редакцией
Н. Малиновской 5
Л. Бурмистрова. Алгебра и гармония 56
ГЕРХАРТ ГАУПТМАН
Перед заходом солнца. Драма в пяти действиях.
Перевод с немецкого М. Левиной 61
Примечания 144
А. Гугнин. Трагедия гуманистического сознания 148
ХАСИНТО БЕНАВЕНТЕ-и-МАРТИНЕС
Игра интересов. Кукольная комедия в трех действиях.
Перевод с испанского П. О. Морозова под редакцией
И. Малиновской 152
Н. Малиновская. У истоков «мыльной оперы» 193
ЮДЖИН О'НИЛ
Алчба под вязами. Пьеса в трех частях.
Перевод с английского В. Рогова 198
От переводчика 255
Речь по случаю вручения Нобелевской премии.
Перевод М. Кореневой 257
М. Коренева. О'Нил и американская драма 259
СЭМЮЭЛЬ БЕККЕТ
В ожидании Годо. Трагикомедия в двух действиях.
Перевод с французского М. Богословской 268
М. Коренева. Художественный мир Беккета 344
ВОЛЕ ШОЙИНКА
Смерть и конюший короля. Пьеса.
Перевод с английского А. Кистяковского 350
Вл. Вавилов. Вместе с древними богами —
на современный Олимп 420
ДАРИО ФО
Свободная пара. Одноактная пьеса.
Перевод с итальянского Николая Живаго 428
М. Скорнякова. Самый популярный драматург Италии 456


Д 72 Драматурги — лауреаты Нобелевской премии.
Сборник. Пер. с разн. яз. / Сост. О. Жданко. Худож.
А. Музанов. М.: Панорама, 1998. —464 с. (Библиотека
«Лауреаты Нобелевской премии»).
ISBN 5-85220-555-9
В настоящий том включены лучшие, наиболее интересные и популярные пьесы семи
драматургов из Германии, Ирландии, Испании, Италии, Нигерии и США.
Открывается сборник пьесой испанца Хосе Эчегарая, Нобелевского лауреата 1904 г.,
и завершается пьесой итальянца Дарио Фо, получившего Нобелевскую премию в 1997 г.
Переводы пьес X. Эчегарая «Великий Галеотто» и X. Бенавенте «Игра интересов»,
сделанные в дореволюционное время, даются в новой редакции. В сборник включен
новый перевод пьесы Ю.О'Нила «Алчба под вязами».
Публикация пьес сопровождается статьями о творчестве их авторов.
ББК 84(0)-6


Лауреаты Нобелевской премии
Драматурги — лауреаты Нобелевской премии
СБОРНИК
Редактор О. Жданко
Художественный редактор О. Казакова
Технический редактор Л. Никитина
Корректоры И. Нагибина, И. Саможенкова
Компьютерный набор и верстка:
Н Богомолова (руководитель), Е. Козлова,
О. Кулагина, Е. Оленева
ЛР № 010208 от 06.03.97 г. Подп. в печ. 04.11.98 г.
Формат 84 х 108/32. Бумага офсетная. Гарнитура Тайме. Печать офсетная
Усл. печ. л. 24,36. Уч.-изд. л. 28,25. Изд. № 044500599. Тираж 5000 экз.
Заказ 3704
Издательство «ПАНОРАМА». 123557, Москва, Б. Тишинский пер., 38
Отпечатано с готовых диапозитивов
в полиграфической фирме «КРАСНЫЙ ПРОЛЕТАРИЙ»
103473, Москва, Краснопролетарская, 16